/
Author: Амфитеатров А.В.
Tags: художественная литература словесность собраніе сочиненій русская словесность
Year: 1914
Text
*
*
*
*
*
*
*
*
*
♦
*
*
*
*
*
*
*
♦
*
♦
*
*
*
*
*
*
*
♦
*
♦
*
♦
*
*
*
*
*
♦
*
♦
*
**************************
А. В. Амфитеатровъ
Отраженія
С.-Петербургъ
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе*
Забалканскій проспектъ, соб. д. № 75
*
*
♦
*
*
*
♦
*
*
*
♦
*
*
*
*
*
*
*
♦
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
♦
*
*
*
*
*
♦
*
*
*
*************************** *
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе".
(^•Петербургъ, Забалканскій просп.» собств. домъ № 75.
„Всемірная Библіотека11.
Собранія сочиненій извѣстныхъ русскихъ
и иностранныхъ писателей.
Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.
Съ портретомъ автора.
Въ 25 томахъ. Цѣна каждаго тома і р. 50 к.,
въ изящн. коленк. переплетѣ 2 р.
Содержаніе.
Г. Б Княжна: 1 I. Чортужка и Гвжѣ.
Ч. (. Ваъ терема ва ид».
„ И. Жаръ-цвѣтъ. Ч. I. КвмморИская
Ьмѣяь. Ч. - Древо жала.
„ іи. Отравленная совѣсть. Въ стра-
нѣ любви.
й 1Т. Бабы и дамы: Дтмвія новости.
Риригь ргйвокъ. Побѣгъ Лвш
Басовоі. Фармаадвы. Меблированная
Ьрмегь. Острожки оикі Млека
Окрутой. Ведлл Ріаіѵп. Семеіетно
Чеитм. Бъ омутѣ. Мамка. Кельнерша.
Питерскія ѣовтрабаивста. Курортіи»
мухъ. Ва прѣ. Мета. Двѣниит»
миря.
„ Г. Звѣрь іп Иши, т. I. Даядстія яря
смерти.
„ VI. Звѣрь ш йціи, т. II. Золотое пяти-
лѣтіе.
„ VII. Звѣрь вп Йодли, т. III. Цеярь-
артяетъ.
„ ѴШ. Звѣрь юъ Іешы, т. IV. Попспія
лепии.
„ а. Дождя отшумѣвшаго капли:
Вефтяямя неожиданности. Баку в хъ
ММ». Ювиа. Бланка будущаго. Бъ
івв воііы. Честь в месть. Судъ в
хвль. Дрри. Желѣзаодорожниі
рзйі. Іридііеко иоиряие. Іп
ваіеркпутшъ страницъ. Сѣрая жихнь.
. X. Миѳы жизни: Горяьи псьма.
Ітиіл. Руси Гкраиі.
Т.XI—пь Восьмидесятники:ч. і.п-рушеи-
вмя вода. Ч. І. Крагъ жваии.
„ ІШ. Марья Лусьева. О НИѢ съ вро-
стптупН. Птячкя вѣвчія. Катенька.
Ил. старыхъ дѣтъ.
„ II'*. Славные мертвецы: Герцевъ,
Вакуіиъ, Мяхаіясияіі), Чеховъ, Чу-
провъ я др.
„ IX. Мутные дни: Ч. 1. Вилкіі авек-
іотъ. Еодьвови я Бодіиммки. На-
рочш живъ. Беревка вовѣлвлваго.
Между гроймъ в идыйдыв, 0 руе-
спгь Гхуоарпмнвыхъ Думахъ. „Есо
раввеи. СергѣІ іадрееип Муромцевъ,
в. I. Идти. Гадява. „Конь (дѣд-
виІ“. „Морская волѣмъ“. Отвѣтъ
ввтатедьвввѣ. Ч. !. Пвеъмо • Воль-
скомъ опросѣ. Ч. 1 ВеамБ народъ
в осо пѣвцы: АвдреІ Бѣлиі. Го-
діовоялщва. Вопя сиз. Ч. 4. В. Г.
Королевы.
„ ХП. ДлѣіадцатиІ гш.
„ XVII. Закатъ стараго вѣка.
„ XVIII. Дьяволъ.
„ XIX. Квягввя Еаетя. Дсп Жуввъ въ
Веаволѣ. Два иеа въ ідаг*р міомъ
огіраніл кля о темъ скрввѣдл дверь.
Эввдемія. Хвхрса диь-Сарто.
„ XX. Бомерклуваія дали.
„ XXI. Скдоншиия яви.
п XIII. Бластвтелв думь.
„ НІИ. Русскія виав.
„ XXIV. Улыбы юпоств.
л XXV. Отражевія.
Кішоп іздаяи Т-ва .Ицосв^цевіе" высыдаетса по тргбовааію Оезплатяо.
Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.
Всемірная Библіотека.
Собранія сочиненій извѣстныхъ
русскихъ и иностранныхъ писателей.
Русскіе писатели:
Аксаковъ, С. Т., подъ редакціей А. Г. Горнфем9а;
Андреевъ, Л. Н., со вступительной статьей проф. М. А. РсДсхера;
Ан—скій, С. А., подъ наблюденіемъ автора;
Амфитеатровъ, А. В., подъ наблюденіемъ автора.
Айзманъ, Д. Я., подъ наблюденіемъ автора;
Гоголь, Н. В., подъ редакціей В. В. Каллаша;
Добролюбовъ, Н. А., подъ редакціей В, П. Кранихфвмда;
Достоевскій, Ѳ. М., съ многочисл. приложеніями;
ЗлатовратскІЙ, Н. Н., подъ наблюденіемъ автора;
Кольцовъ, А. В., подъ редакціей Арс. Не. Веденская;
Крыловъ, И. А., подъ редакціей В. В. Каллаша;
Лазаревскій, Б. А., подъ наблюденіемъ автора;
Левитовъ, А. И., со вступ. статьей А. А. Измайлова;
Лермонтовъ, М. Ю., подъ ред. Арс. Ш. Введенскаю;
Максимовъ, С. В., со вступ. статьей И. В. Быкова;
Мачтетъ, Г. А., подъ редакціей Д. П. Симчввскаво;
Муйжель, В. В., подъ наблюденіемъ автора;
Невѣжинъ, П. М., подъ наблюденіемъ автора;
Никитинъ, И. С., подъ ред. А. Г. Фомина, со вступительной статьей
Ю. И. Айхенвальда;
Немировичъ-Данченко, Вас. И., подъ наблюденіемъ автора;
Олигеръ, Н. Ф., подъ наблюденіемъ автора;
Осиповичъ, Н. М., подъ наблюденіемъ автора;
Островскій, А. Н., подъ ред. М. И. Писарева;
Помяловскій, Н. Г., съ біогрзф. очеркомъ Я. А. Влаговпщенокам;
Потѣхинъ, А. А., подъ наблюденіемъ автора;
Пушкинъ, А. С., подъ редакціей Я О. Морозова и В. В. Калдаэда;
Соловьевъ, Н. Я., съ портретомъ автора;
Танъ, В. Г., йодъ наблюденіемъ автора;
Толстой, Л. Н., подъ редакціей А. Л1. Хирвякова;
Шапнръ, Ольга, подъ наблюденіемъ автора.
С.-Петербургъ.
Типо-литографія Акціон. О-ва .Самообразованіе',
Забалканскій просп., д. № 75.
Собраніе сочиненій
,А.В.АМФИтТРОВА.
Отраженія.
С.-Петербургъ.
Книгоиздательское Товарищество .Просвѣщеніе1,
Забалканскій просп., соб. д. № 75.
Бумага безь примѣси древесной массы*
2007085066
Содержаніе.
Стр.
Русскій литераторъ и римскій императоръ . 3
Гульельмо Ферреро и его критики............ 51
Кто были палачи Христовы.................. 121
Французская барышня....................... 135
Внѣшность Гамлета......................... 159
Фунтъ мяса................................ 177
Русскій Шекспиръ.......................... 189
Октавъ Мирбо.............................. 203
Ното Заріепз...............................221
Ѵіез іта&іпаігез.......................... 237
Электрическій Эдипъ....................... 251
Форумъ.................................... 259
Аѳинскіе дни.............................. 269
Землетрясеніе............................. 315
Стальено.................................. 371
А. В. Амфитеатровъ XXV.
Русскій литераторъ и рим-
скій императоръ.
А. В. Амфитеатровъ. XXV.
1
Русскій литераторъ и римскій импе-
раторъ.
Историческіе романы г. Мережковскаго имѣли
очень большой успѣхъ не только въ Россіи, но и въ
Западной Европѣ. Будетъ даже правильнѣе ска-
зать, что высокую оцѣнку они себѣ нашли сперва
въ Европѣ, а уже потомъ въ Россіи. Успѣхъ г. Ме-
режковскаго отнюдь не можетъ быть отнесенъ къ
разряду случайныхъ и незаслуженныхъ. Романистъ
взялъ темами чрезвычайно интересныя эпохи, ге-
роями чрезвычайно интересныхъ дѣятелей, подо-
шелъ къ нимъ не наобумъ, пробѣжавъ на скорую
руку и затѣмъ переложивъ въ разговоры двѣ-три
попавшіяся подъ руку популярныя монографіи. На-
противъ, работы г. Мережковскаго являютъ слѣды
упорнаго и вдумчиваго изученія вѣковъ, его зани-
мающихъ, близкаго знакомства съ ихъ литерату-
рою и съ ея изслѣдователями и комментаторами.
Качества — далеко не обыкновенныя для русскаго
историческаго романа. Въ области его уже лѣтъ
двадцать не являлось произведенія, преслѣдующаго
иныя цѣли, какъ болѣе или менѣе искусно и зани-
мательно разсказать публикѣ нѣсколько анекдо-
товъ, вычитанныхъ авторомъ въ какихъ-либо ста-
ринныхъ мемуарахъ. Послѣ «Пугачевцевъ» гр. Са-
1*
4*
Отраженія.
ліаса, слишкомъ бѣдно оцѣненныхъ русскою крити-
кою и публикою изъ-за хронологической близости
этого талантливаго романа къ геніальной громадѣ
«Войны и мира», совершенно похоронившей въ
своей густой тѣни случайнаго и много слабѣйшаго
сосѣда,-— едва ли не одинъ «Мировичъ» Данилев-
скаго нѣсколько возвысился надъ уровнемъ тѣхъ
скороспѣлыхъ и легкомысленныхъ спекуляцій на
неразборчивый вкусъ и научную беззаботность чи-
тателя, какими наводняется русскій книжный ры-
нокъ, подъ титулами историческихъ романовъ. Отъ
фабрикаціи этого доходнаго, хотя и сомнительнаго,
товара не остереглись, къ сожалѣнію, даже тѣ, кто,
какъ два поименованные выше писателя, могли бы
съ успѣхомъ разрабатывать почву историческаго
романа серьезно и полезно. Извѣстны злыя, но
справедливыя слова, сказанныя о всемъ этомъ лже-
историческомъ хламѣ однимъ изъ замѣчательнѣй-
шихъ русскихъ ученыхъ, М. М. Ковалевскимъ: —
Всѣ русскіе Вальтеръ-Скотты очень плохо знаютъ
исторію; исключеніе представляетъ графъ Саліасъ:
онъ... совсѣмъ не знаетъ исторіи!
При такихъ условіяхъ романъ, написанный на-
учно, долженъ былъ заинтересовать и удивить пу-
блику весьма большимъ впечатлѣніемъ. Отношеніе
критики къ г. Мережковскому должно быть совер-
шенно иное, чѣмъ къ «русскимъ Вальтеръ-Скот-
тамъ».
Настоящая статья посвящена обзору только
перваго изъ романовъ г. Мережковскаго — «Смерть
боговъ» (Юліанъ Отступникъ). Романъ изъ антич-
ной жизни — великая рѣдкость въ русской лите-
ратурѣ, почти небывалая. Если не считать весьма
слабыхъ, хотя и весьма громоздкихъ, попытокъ къ
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
5
такому роману княжны Людмилы Шаховской, то
г. Мережковскаго надо признать едва ли не первымъ
піонеромъ въ новой области русскаго слова. Един-
ственнымъ законнымъ предшественникомъ г. Ме-
режковскаго на избранномъ имъ поприщѣ прихо-
дится считать того, кто положилъ начало чуть ли
не всѣмъ русскимъ литературнымъ поприщамъ —
Пушкина. Его знаменитый отрывокъ «Цезарь пу-
тешествовалъ», несмотря на свою краткость, ды-
шитъ такимъ глубокимъ проникновеніемъ въ жизнь
и мысль Рима въ первый вѣкъ имперіи, что, пере-
веденный искуснымъ стилистомъ на латинскій
языкъ, могъ бы легко быть выданъ за вновь откры-
тый фрагментъ Петронія или Сенеки.
Говоря о романѣ г. Мережковскаго, конечно, не
должно забывать, что, помимо его собственнаго
смысла и значенія, авторъ предлагаетъ еще счи-
таться съ нимъ, какъ съ частью трилогіи, которой
первое дѣйствіе имѣетъ сценою Римскую имперію
въ четвертомъ вѣкѣ по Р. X., второе — Италію въ
эпоху Возрожденія, а третью г. Мережковскій обѣ-
щаетъ посвятить Россіи въ царствованіе Петра Ве-
ликаго. Первая часть — «Смерть боговъ» —
имѣетъ цѣлью изобразить послѣднюю и рѣшитель-
ную борьбу за власть надъ міромъ, подъятую, во
имя Христово, церковною этическою дисциплиною
противъ жизненной, реальной красоты и ея мудро-
сти, воплощенныхъ въ древней Элладѣ, то-есть въ
олимпійскихъ божествахъ и въ религіозной поэзіи
и философіи, именемъ ихъ съ міромъ говорившихъ.
Этика и дисциплина церкви торжествуютъ: против-
никъ ихъ, возстановитель олимпійскаго культа,
Юліанъ Отступникъ побѣжденъ и умерщвленъ; ста-
рая религія разлагается вмѣстѣ съ нимъ, — боги
6
Отраженія.
умерли. Вторая часть, — «Воскресшіе боги», — цен-
тральною фигурою которой поставленъ Леонардо-
да-Винчи, — даетъ картину міра, затосковавшаго
по древнимъ богамъ: по красотѣ и мудрости реаль-
ной жизни. Церковная этика и дисциплина всту-
паютъ съ пробудившимися языческими вѣяніями въ
новый бой. Но, хотя онѣ все еще властвуютъ и
побѣждаютъ явно, дѣйствуя старыми средствами
вдохновенныхъ экстазовъ и грубой фанатической
силы (Савонарола), однако втайнѣ и фактически
онѣ уже побѣждены, потому что сущность враждеб-
ныхъ имъ началъ обнаружила — уже самимъ вос-
кресеніемъ своимъ — равную имъ, безсмертную
мощь и непреходящую необходимость свою для че-
ловѣчества. Обѣ враждующія стороны вѣчны и
неизбѣжно существуютъ рядомъ. Психологическая
разница историческихъ эпохъ — только въ коле-
баніи равновѣсія «Христа» (идеала красоты въ
духѣ) и «Діониса» (идеала красоты въ матеріи) и въ
размѣщеніи міровыхъ явленій и событій, отражаю-
щихъ въ себѣ ихъ борьбу. Въ эпоху Юліана по-
бѣждаетъ Христова этика и дисциплина, но міръ
темнѣетъ и дичаетъ, теряя чувство жизнерадости,
вмѣстѣ съ искусствомъ и бытовымъ укладомъ, воз-
никшими во имя и сообразно идеямъ земнорожден-
ныхъ, плотскихъ божествъ (Діонисъ). Люди не-
счастны, люди мятутся и страдаюгь, потому что въ
царствѣ вѣчныхъ идей слишкомъ тяжко и рѣши-
тельно нарушено равновѣсіе: разрушеніе Олимпа
образовало въ мірѣ, цивилизованномъ во славу его,
мучительную пустоту, взывающую, чтобы ее напол-
нили. Отвѣтъ текущей жизни на призывъ этотъ
не медлитъ. Олимпійская религія, умирая, въ по-
слѣдніе дни свои, очистилась въ неоплатонизмѣ отъ
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
7
большинства своихъ грѣховъ и, на смертномъ одрѣ
своемъ, дышитъ почти евангельскою чистотою и
кротостью. Торжествующая именемъ Христа цер-
ковь обратно, силою безсознательнаго или полу-
сознательнаго зараженія отъ трупа старой вѣры,
должна принять огромное и опасное наслѣдство ея
обряда, обычая (Амвросій Медіоланскій), прину-
ждена допустить въ свое богословіе и приспособлять
къ себѣ ея философскія идеи и системы (Климентъ
Александрійскій въ его «Стромата»). Христіан-
ство Христа и Евангелія оказалось Европѣ не подъ
силу и уступило первенство христіанству Констан-
тина и Никейскаго символа вѣры. При этихъ усло-
віяхъ, коварное наслѣдство, сданное побѣдоносной
церкви старымъ, побѣжденнымъ культомъ, не рас-
точилось, не заглохло, но поднимаетъ голову, мно-
жится, растетъ, возвращаетъ себѣ давно утрачен-
ныя симпатіи, снова становится способнымъ къ
борьбѣ и побѣдѣ. И вотъ, теченіе вѣковъ приво-
дитъ къ возрожденію — къ историческому мо-
менту, когда отъ христіанства въ христіанствѣ
остается только названіе, и «воскресшіе боги»
вновь завладѣваютъ міромъ, хотя, на этотъ разъ, и
іпсо&пйо или въ демоническихъ маскахъ. Они
царятъ во всѣхъ отрасляхъ жизни и дѣятельности
разочарованной въ вѣрѣ Европы. Предъ ихъ обая-
ніемъ равно преклонились вершины общества и по-
донки его. Ватиканъ, въ лицѣ веселыхъ папъ,
какъ Александръ Борджіа, Левъ Медичи, подаетъ
руку Брокену, съ шабашами вѣдьмъ, воскресив-
шими Діонисовы неистовыя празднества. Царство
плоти и внѣшней формы громко и властно провоз-
глашаетъ свои права на законность и даже житей-
ское первенство всѣхъ своихъ потребностей. Уче-
8
Отраженія.
ные уничтожаютъ списки церковныхъ пѣснопѣній,
чтобы подъ ихъ строками найти слѣды гимновъ
Вакху и Кипридѣ. Художники пишутъ мадоннъ
съ куртизанокъ. Кардиналы не читаютъ апостола
Павла изъ-за презрѣнія къ его дурному греческому
языку и ходатайствуютъ о канонизаціи Платона и
Виргилія. Государственные люди отбрасываютъ въ
сторону византійское лицемѣріе и ханжество и
откровенно проповѣдуютъ политику жестокой
эгоистической силы, которою создавались вели-
кія античныя государства (Макіавелли и Цезарь
Борджіа). Но языческая реакція опять нарушаетъ
равновѣсіе міровой души, осуждая ее на новыя му-
чительныя колебанія между униженною и обезцвѣ-
ченною дисциплиною Христа и соблазнами пышно
воскресшаго Олимпа-дьявола. Избранныя натуры,
лучшіе люди общества, тяжело болѣютъ двойствен-
ностью идеаловъ. Одни, фактически отдавшись
Діонису, не перестаютъ тосковать объ утрачен-
номъ Христѣ. Другіе, жаждущіе и алчущіе Христа,
изнемогаютъ въ тайныхъ искушеніяхъ неудовле-
творенной любви къ Діонису. Въ «Смерти бо-
говъ» носителемъ такого трагическаго духовнаго
раздвоенія является самъ Юліанъ: явный врагъ
Христовъ, влекомый, однако, къ Іисусу всѣми тай-
ными симпатіями чистой души своей. Въ «Вос-
кресшихъ богахъ» — художникъ Джіованни Бель-
траффіо, — ревностный, страдальчески жадный
къ вѣрѣ христіанинъ, который, тѣмъ не менѣе, уми-
раетъ отъ объятій прекрасной женщины-суккубы,
знаменующей собою Діонисово начало жизни. Сча-
стье человѣческое возможно, такимъ образомъ,
только тогда, когда враждебныя начала прими-
рятся, прекратятъ сліяніемъ своимъ дуалистиче-
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
9
скій расколъ человѣческаго духа и установятъ
вѣчное равновѣсіе — взаимопониманіе и взаимо-
дѣйствіе Христа и Олимпа, Добраго Пастыря и Діо-
ниса. Возможность примирительнаго момента не
отрицалась нѣкоторыми христіанскими учителями,
напримѣръ, Оригеномъ, — онъ вѣрилъ, что и дья-
волъ нѣкогда спасется во Христѣ покаяніемъ, —
и проповѣдывалась гностическими сектами. Къ
символу вѣры самой крайней изъ послѣднихъ,
офитовъ, и направляетъ г. Мережковскій движеніе
своей трилогіи во второй ея части, устами нѣкоей
Моны Кассандры, полувѣдьмы, полубогини, жрицы
Діонисовой. Излагаемая ею космогоническая тео-
рія цѣликомъ выписана г. Мережковскимъ изъ по-
лемики противъ гностическихъ ересей Иринея
Ліонскаго. Въ ожиданіи, покуда свершатся вре-
мена примиренія, пути къ нему изыскиваютъ, уси-
ліями положительныхъ знаній, мудрецы-скептики,
въ родѣ жреца-медика Орибазія въ «Смерти бо-
говъ» и самого Леонардо-да-Винчи во второй части
трилогіи. Ихъ предчувствуютъ и пророчатъ про-
зорливые и вдохновенные умы: волхвъ Максимъ,
наставникъ Юліана, и Леонардо-да-Винчи. По-
слѣдній, въ концѣ романа, ему посвященнаго, начи-
наетъ, по волѣ автора, перерабатываться изъ мы-
слителя-матеріалиста въ какого-то пророка-кудес-
ника. О нихъ бредятъ вѣщія сивиллы, въ родѣ
Моны Кассандры или Арсинои, — ея прототипа въ
первомъ романѣ. Придетъ нѣкто, «неумолимый и
страшный, какъ Митра-Діонисъ въ славѣ и силѣ
своей, милосердный и кроткій, какъ Іисусъ Гали-
леянинъ». Этимъ гностическимъ идеаломъ заклю-
чается первая часть трилогіи, а конецъ второй
символически повторяетъ то же пророчество въ
10
Отраженія.
описаніи картины Леонардо-да-Винчи «Іоаннъ
Предтеча», столь таинственно и прозрачно соеди-
нившей въ себѣ языческую прелесть съ христіан-
скими эмблемами, что зрители ея теряются въ сму-
щеніи: чей предъ ними Предтеча — Христовъ или
антихристовъ?
Итакъ, оба романа обрываются на загадкахъ.
Отвѣты на нихъ авторъ дастъ, вѣроятно,' въ
третьей части трилогіи — въ «Антихристѣ». Ко-
нечно, изъ всѣхъ трехъ она, какъ отвѣтная, обѣ-
щаетъ быть самою интересною для читателя и
трудною для автора. Послѣднее обстоятельство
усугубляется еще и тѣмъ условіемъ, что въ герои
романа-развязки г. Мережковскимъ предназначены
Петръ Великій и царевичъ Алексѣй. Какъ подве-
детъ авторъ трилогіи развитіе своей идеи къ
тому, чтобы царь-антихристъ русскихъ расколь-
никовъ отвѣтилъ, въ качествѣ антихриста же, на
мечты древнихъ неоплатониковъ и гностиковъ, ка-
кимъ выводомъ разрѣшитъ онъ этическую дилемму
Возрожденія, — все это, надо признаться, и жгуче
любопытно, и до выхода въ свѣтъ романа, — не-
разрѣшимо-загадочно \
Покуда это литературное событіе находится
только въ ожиданіи, и при томъ довольно долгомъ,
было бы преждевременно подвергать «Смерть бо-
говъ» разбору, какъ составную часть трилогіи;
многія странности и шероховатости романа легко
могутъ сгладиться, получить логическое объясне-
ніе и проникнуться смысломъ, когда явятся намъ
не сами по себѣ, но служебными членами общей и
1 Никакого отвЬта г. Мережковскій въ .Петрѣ и Алексѣѣ", во-
преки своимъ обѣщаніямъ и читательскимъ ожиданіямъ — увы! — ие
Далъ... 1907.
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
11
цѣльной системы доказательствъ. И теперь уже,
кто возьмется за «Воскресшихъ боговъ» безъ
предварительной подготовки къ нимъ «Смертью
боговъ», тому многія страницы покажутся совер-
шенно ненужными, почти безсмысленными, на-
прасно задерживающими дѣйствіе, между тѣмъ
какъ читатель, ознакомленный со «Смертью бо-
говъ», найдетъ ихъ въ высшей степени важными,
интересными, полными глубокаго смысла. Въ
«Смерти боговъ» подобныхъ недоразумѣній мень-
ше, но и въ ней есть темныя мѣста, ключъ къ ко-
торымъ даютъ уже только «Воскресшіе боги». Въ
виду этихъ соображеній, позволяю себѣ еще разъ
напомнить, что я не преслѣдую въ обозрѣніи
«Смерти боговъ» никакихъ иныхъ цѣлей, кромѣ
изслѣдованія пріемовъ, которыми пользовался
г. Мережковскій, извлекая изъ источниковъ и
группируя богатѣйшій историко-литературный ма-
теріалъ, сохраненный намъ древностью и усердно
комментированный наукою послѣднихъ двухъ сто-
лѣтій.
Пользоваться историческими памятниками ро-
манистъ, какъ показала практика, можетъ двояко.
Одни, получивъ должную начитанность по избран-
ной эпохѣ, затѣмъ откладываютъ въ сторону ме-
муары, лѣтописи и комментаріи и становятся само-
стоятельными распорядителями пріобрѣтеннаго ихъ
памятью богатства. Послѣднее служитъ имъ лишь
справочнымъ пособіемъ, камертономъ настроеній,
позволяющимъ этимъ счастливымъ и рѣдкимъ из-
бранникамъ художественно вообразить эпоху въ
людяхъ ея, съ такою силою и вѣрностью, словно
они сами жили тогда и пишутъ не историческій, но
бытовой романъ о своихъ современникахъ. Въ
12
Отраженія.
образцы этого высшаго и единственно вѣрнаго спо-
соба художественно-историческаго творчества мо-
гутъ быть взяты «Капитанская дочка» Пушкина,
«Саламбо» Флобера, «Война и миръ» Толстого. У
всѣхъ трехъ названныхъ художниковъ мало про-
износится на сценѣ историческихъ заѣзженныхъ
фразъ, дѣйствіе не начинено легендарными и лѣто-
писными подробностями, его будто бы или въ са-
момъ дѣлѣ сопровождавшими, великіе дѣятели
эпохъ не прицѣплены къ ходу романа непремѣн-
ными узами во всѣхъ своихъ словахъ и поступ-
кахъ, точно они для того только и жили, и дѣйство-
вали, чтобы о нихъ былъ написанъ именно этотъ
романъ. Но зато вѣяніе исторической правды ды-
шитъ въ ихъ произведеніяхъ съ такою убѣдитель-
ностью, что намъ не нужно историческихъ именъ,
кличекъ и цитатъ, чтобы признать дѣйствующія
лица принадлежащими къ даннымъ эпохамъ и отъ
нихъ неотъемлемыми. Въ «Войнѣ и мирѣ» исто-
рическія фигуры — не только Наполеонъ, Куту-
зовъ, Сперанскій, но и безвѣстный капитанъ Ту-
шинъ въ Шенграбенскомъ бою, и солдатъ Лаза-
ревъ на Тильзитскомъ смотру, и каждый москов-
скій старичекъ въ Англійскомъ клубѣ, и каждый
лакей въ барскихъ дворняхъ. Пушкинъ взялъ
Пугачева внѣ главнѣйшихъ и знаменитѣйшихъ
дѣлъ его бунта, но развѣ одной сцены между Хло-
пушею и Бѣлобородовымъ, одной поѣздки Пугачева
съ Гриневымъ въ кибиткѣ не оказалось доста-
точно, чтобы «русскій бунтъ — безсмысленный и
безпощадный», по этимъ краткимъ намекамъ,
всталъ предъ очами читателя во всю свою гроз-
ную величину? Флоберу отъ дѣйствующихъ лицъ
ею романа исторія сохранила почти одни имена
Русскій литераторъ и римскій императоръ. 13
да сухую схему хода событій: только художествен-
ный геній могъ предвидѣть въ ней и, силою твор-
ческаго воображенія, развитаго знаніемъ, воскре-
сить изъ нея драму ливійца Мато и прекрасной до-
чери Гамилькара.
Другой способъ, діаметрально противополож-
ный первому и гораздо чаще употребляемый, со-
стоитъ въ томъ, чтобы интересъ произведенія сво-
дить не къ развитію характеровъ дѣйствующихъ
лицъ, не къ проявленію въ тѣхъ или другихъ исто-
рическихъ рамкахъ вѣчныхъ человѣческихъ идей
и страстей, но къ историческимъ декораціямъ, къ
«обстановкѣ». Забота — не о внутреннемъ до-
стоинствѣ драмы, но о томъ, чтобы она разыгра-
лась на сценѣ, убранной правдиво, «детально», рос-
кошно; чтобы любопытство къ искусству декора-
тора и режиссера могло выкупить въ авторѣ сла-
баго художника-психолога, заслонить и извинить
даже самые шаблонные пріемы въ развитіи дѣй-
ствія, даже самую поверхностную и. жиденькую
идейную основу. Весьма часто подобныя произве-
денія пишутся авторами, гораздо болѣе прославлен-
ными научно-литературною, нежели беллетристи-
ческою дѣятельностью, и, не имѣя претензій на ху-
дожественное значеніе, служатъ простой и полез-
ной цѣли — легко и быстро популяризировать
археологическія свѣдѣнія (Эберсъ, Экштейнъ, Бек-
керъ) или теологическія идеи (Фарраръ). Романы
Эберса производили сильное впечатлѣніе, пока
издавались со всѣми примѣчаніями къ нимъ: про-
читавъ «Уарду» или «Дочь египетскаго царя», ка-
ждый, весьма нескучно и безъ малѣйшаго умствен-
наго напряженія, получалъ подробныя отчетливыя
свѣдѣнія по бытовому укладу древней страны фа-
14
Отраженія.
раоновъ. Но, явясь въ свѣтъ безъ научнаго во-
оруженія, романы Эберса сразу потеряли почти все
свое достоинство, такъ какъ художественнымъ да-
рованіемъ Эберсъ не блещетъ, далеко не мастеръ
развивать дѣйствіе, и, вообще, какъ беллетристъ,
это писатель, которымъ управляетъ его сюжетъ,
а не онъ сюжетомъ управляетъ.
Разумѣется, оба способа авторскаго отношенія
къ историческому роману встрѣчаются довольно
рѣдко въ чистомъ своемъ видѣ, и, обыкновенно,
историческій романъ стоитъ на переходныхъ ме-
жду двумя способами ступеняхъ, ближе къ первому
или къ второму, смотря по таланту, направленію и
цѣлямъ автора. Немногіе имѣютъ терпѣніе по-
ступать, какъ Вальтеръ-Скоттъ, выдѣлявшій ар-
хеологическія справки по темамъ своихъ романовъ
въ особыя длинныя предисловія, или, какъ Левъ
Толстой, перебивающій дѣйствіе «Войны и мира»
огромными главами разсужденій, должныхъ разъ-
яснять философію романа. Надо сказать при томъ,
что такая авторская добросовѣстность по большей
части дурно вознаграждается: и предисловія Валь-
теръ-Скотта, и философскія главы «Войны и мира»
рѣдко кѣмъ прочитаны и приняты къ руководству.
Г-нъ Мережковскій симпатіями и намѣреніями свои-
ми тянетъ несомнѣнно къ первому способу, къ худо-
жественному. Но ему довольно часто приходится
измѣнять себѣ. Особенно рѣзко замѣтны эти не-
вольныя измѣны во множествѣ народныхъ сценъ,
которыми г. Мережковскій украсилъ свой романъ
съ большимъ усердіемъ. Къ сожалѣнію, нельзя
сказать, чтобы этотъ обычай и благодарный пріемъ
художественнаго реализма очень удавался г. Ме-
режковскому. Его талантъ и мысль — слишкомъ
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
15
кабинетные аристократы; ему не хватаетъ знанія,
чутья и пониманія толпы. Онъ хорошо предста-
вляетъ себѣ толпу теоретически, въ идеѣ, но без-
силенъ нарисовать толпу въ практическомъ, реаль-
номъ дѣйствіи. Чувство и дѣятельность стадности
очень трудно поддаются литературной передачѣ:
за исключеніемъ Льва Толстого, толпа мало пра-
вдоподобна почти у всѣхъ беллетристовъ девятна-
дцатаго вѣка, хотя многіе изъ нихъ сдѣлали зна-
чительную долю своей славы именно народными
сценами (Диккенсъ, Гюго въ «Несчастныхъ», Зола).
Чтобы постичь и выразить душу толпы, надо умѣть
сильно приглушить въ себѣ индивидуальное само-
чувствіе. Г-нъ Мережковскій — замкнутый психо-
логъ-субъективистъ, одиночка, особнякъ. Толпѣ
онъ чужой и пишетъ ее, какъ нѣчто чужое, внѣш-
нее, — холодно и даже не безъ враждебной брез-
гливости. Звучать унисономъ съ толпою онъ не хо-
четъ и не можетъ. Вотъ почему, взамѣнъ толпы,
въ его народныхъ сценахъ мы видимъ только очень
много движущихся и говорящихъ фигуръ. Его на-
родъ не внушаетъ ужаса въ гнѣвѣ и печали и не
захватываетъ весельемъ, когда г. Мережковскій
показываетъ его ликующимъ. Въ первыхъ главахъ
романа есть интересно задуманная сцена ниспро-
верженія кумира Деметры въ Эфесѣ, гдѣ грубость
и фанатизмъ суевѣрной толпы искусно противопо-
ставлены мистической мудрости и индифферентизму
къ внѣшнимъ формамъ религіи, въ лицѣ великаго
неоплатоника Ямвлиха. Но интересный замыселъ
не оправданъ исполненіемъ. Загроможденная мно-
жествомъ условно грозныхъ, позирующихъ, по-
добно оперному хору, фигуръ, сцена, иными мнимо
реалистическими подробностями своими, вызы-
16
Отраженія.
ваетъ не лестную для автора улыбку. Въ томъ
числѣ и самый патетическій моментъ сцены, когда
какой-то разъяренный пустынникъ топчетъ но-
гами голую грудь статуи, приговаривая:
— Вотъ тебѣ, гнусная, вотъ тебѣ, голая, вотъ
тебѣ, блудница!
Г-нъ Мережковскій, какъ писатель умный и чут-
кій, втайнѣ и самъ, повидимому, чувствуетъ, что
его толпа мертва и искусственна, и, за неимѣніемъ
живой воды для нея въ нѣдрахъ своего таланта,
пытается сдѣлать ее интересною, если не одуше-
вленною, средствами палліативными, заимствован-
ными изъ способа писать историческіе романы за
номеромъ вторымъ. Вы ни на минуту не вѣрите
г. Мережковскому, чтобы толпа эфесская, алексан-
дрійская, антіохійская, да и какая бы то ни было
толпа могла такъ натянуто двигаться; съ такою
дѣланною жеманностью, такимъ глуповато-дѣт-
скимъ языкомъ выражаться, такъ театрально кри-
чать, радоваться и плакать; вы все время сознаете
себя зрителемъ представленія, а не свидѣтелемъ
дѣйствительной жизни. Но, съ другой стороны,
вамъ пріятно видѣть, что г. Мережковскій умѣлъ
выбрать свои декораціи съ большимъ вкусомъ и
знаніемъ дѣла, разставилъ ихъ умѣстно, изящно,
искусно; вамъ пріятно слышать, что если группы
его хористовъ не умѣютъ выразить своихъ чувствъ
и настроеній собственнымъ умомъ и языкомъ, то,
по крайней мѣрѣ, въ ней то и дѣло раздаются го-
лоса, доказывающіе своими репликами, что обла-
датели ихъ читывали и Амміана Марцеллина, и
Либанія, и Зосима, и отцовъ церкви, и самого
Юліана, и Тиллемона, и Гиббона, и т. д.
Иногда пріятность встрѣчать на страницахъ
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
17
«Смерти боговъ» старыхъ литературныхъ знако-
мыхъ предлагается г. Мережковскимъ читателю въ
размѣрахъ даже нѣсколько преувеличенныхъ.
Такъ, на страницахъ 241—246 г. Мережков-
скій изображаетъ бурную народную сцену въ Ан-
тіохіи: возбужденная толпа слушаетъ обличитель-
ную проповѣдь пустынника Памвы противъ Юліана
и язычниковъ. Проповѣдь великолѣпна по фана-
тическому тону, по энергіи ненависти, ее одуше-
вляющей. Вотъ два отрывка, свидѣтельствующихъ
о достоинствѣ эпизода:
«Не останется камня на камнѣ. Все пройдетъ,
все погибнетъ. Вспыхнетъ огонь и пожретъ міръ.
Небеса съ шумомъ совьются, какъ обугленный сви-
токъ. Се — страшный судъ Христовъ, необъят-
ное зрѣлище. Куда обращу мои взоры? Чѣмъ по-
любуюсь? Не тѣмъ ли, какъ Афродита, богиня
любви, съ маленькимъ сыномъ Эросомъ, трепе-
щетъ въ наготѣ своей передъ лицомъ Распятаго?
Какъ Зевсъ, съ потухшими громами, и всѣ олим-
пійскіе боги бѣгутъ отъ громовъ Всевышняго? Тор-
жествуйте, мученики! Веселитесь, гонимые! Гдѣ
ваши судьи — римскіе начальники, проконсулы?
Вотъ охвачены они пламенемъ сильнѣе того, на
которомъ жгли христіанъ. Философы, гордившіеся
суетною мудростью, покраснѣютъ отъ стыда пе-
редъ учениками своими, пылая въ гееннѣ, и уже не
помогутъ имъ ни силлогизмы Аристотеля, ни дока-
зательства Платона! Завопятъ трагическіе актеры,
какъ не вопили ни въ одной трагедіи Софокла и
Эсхила! Запрыгаютъ канатные плясуны на адскомъ
огнѣ съ еще невиданнымъ проворствомъ! Тогда
мы, люди грубые и невѣжественные, содрогнемся
отъ радости и скажемъ сильнымъ, разумнымъ и
А. В. Амфитеатровъ. XXV. 2
18
Отраженія.
гордымъ: вотъ, смотрите, Осмѣянный, вотъ Распя-
тый, Сынъ плотника и поденщицы, вотъ Царь
Іудеи, покрытый багряницею, вѣнчанный терніемъ.
Вотъ Нарушитель субботы, Самарянинъ, одержи-
мый бѣсомъ. Вотъ, Кого связали вы въ преторіи,
Кому плевали въ лицо, Кого напоили желчью и
уксусомъ. И услышимъ въ отвѣтъ вопль и скрежетъ
зубовный, и посмѣемся, и насытимъ сердце наше ве-
селіемъ. — Ей, гряди, Господи Іисусе!» (стр. 242).
«Чѣмъ вы грозите намъ, глупые? Что вы мо-
жете? Довольно намъ одной темной ночи, двухъ,
трехъ факеловъ, чтобы отомстить. Вы боитесь
аламановъ и персовъ; мы страшнѣе персовъ и ала-
мановъ. Мы — всюду, — мы — среди васъ, без-
численные, неуловимые! Нѣтъ у насъ границъ,
нѣтъ отечества, мы признаемъ одну республику —
вселенную! Мы — вчерашніе, и уже наполняемъ
міръ, — ваши города, крѣпости, острова, муници-
піи, совѣты, лагери, трибы, декуріи, дворцы, сенатъ,
форумъ, — только храмы еще оставляемъ вамъ!
О, какъ истребили бы мы васъ, если бы только не
наше смиреніе, не наше милосердіе, если бы мы не
хотѣли лучше быть убиваемы, чѣмъ убивать. Не
надо намъ ни меча, ни огня: такъ много насъ, что
стоитъ лишь всѣмъ сразу удалиться — и вы по-
гибли, города ваши опустѣютъ, вы ужаснетесь
своему одиночеству — молчанію міра; остановится
всякая жизнь, пораженная смертью. Помните же:
Римская имперія сохраняется только нашимъ хри-
стіанскимъ терпѣніемъ!» (стр. 244).
Это истинный языкъ фанатической вѣры, рас-
паленной аскетизмомъ до изувѣрства, до жажды
мученичества. Но г. Мережковскій менѣе всего
повиненъ въ творчествѣ приведенныхъ текстовъ.
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
19
Его Памва не сказалъ ни единаго слова отъ себя.
Вся проповѣдь — дословный переводъ изъ Тертул-
ліана. Первый отрывокъ — изъ тридцатой главы
трактата «О зрѣлищахъ», второй — изъ 37-й
главы «Апологіи». Тертулліанъ писатель большого
таланта и пламеннаго темперамента, его гнѣвное
и рѣзкое краснорѣчіе пригодно для устъ фанатика
въ минуту опасности для вѣры. Но авторъ не за-
мѣтилъ, что наивнымъ пріемомъ заимствованія онъ
убилъ всю серьезность положенія, имъ описаннаго.
Трагедія превращается въ комедію, а старый хри-
стіанскій герой въ комика. Потому что страсть,
неспособная — даже въ моменты величайшаго и
искреннѣйшаго своего напряженія — заговорить
иначе, какъ чужими словами, затверженными изъ
книжки наизусть, вызываетъ не сочувствіе, но
улыбку. Такимъ образомъ эпизодъ, необычайно
патетическій для читателя, незнакомаго съ древ-
нею христіанскою литературою, становится прямо
нелѣпымъ и карикатурнымъ для всѣхъ, когда-либо
заглядывавшихъ въ творенія отцовъ и учителей
церкви или даже только въ Ренана, Гастона Буасье,
Обэ, пользующихся у насъ въ Россіи весьма широ-
кою популярностью. Хорошъ ревнитель вѣры,
если, столкнувшись съ гонителемъ въ 362 году по
Р. X., онъ не находитъ противъ врага иной рѣчи,
кромѣ архаическихъ цитатъ изъ полемическихъ
статей, писанныхъ одна въ 203, другая въ 217 го-
дахъ! И это еще въ присутствіи императора Юліа-
на, — страшнаго и искуснаго полемиста, котораго
христіанскіе диспутанты опасались именно потому,
что онъ ихъ литературу и діалектику изучилъ въ
такомъ же совершенствѣ, какъ платоническую
философію и мистику Ямвлиха. Если бы при
2*
20
Отраженія.
Юліанѣ какой-нибудь галилейскій вожакъ взду-
малъ ораторствовать словами Памвы г. Мережков-
скаго, императоръ, — человѣкъ насмѣшливый и
остроумный, — врядъ ли удостоилъ бы его мучени-
ческаго вѣнца. Онъ просто уличилъ бы крикуна
въ литературномъ плагіатѣ, прибавивъ развѣ, что
логика, очень сильная для эпохи Северовъ, никуда
не годится черезъ полтораста лѣтъ, въ государствѣ
двувѣрномъ, обращенная противъ вѣротерпимаго
Флавія. Да и на христіанскую толпу, хотя г. Ме-
режковскій рисуетъ ее состоящею изъ грубой и
безобразной черни, такъ откровенно заимствован-
ное краснорѣчіе Памвы не могло произвести хоро-
шаго впечатлѣнія. Толпа любитъ, чтобы съ нею
«глаголали духомъ», по личному пророческому во-
сторгу, по божественному осѣненію. А были же
и въ ней свои начетчики, должные понять, что
Памва не своимъ вдохновеніемъ говоритъ, но безъ
запинокъ декламируетъ старую заученную рѣчь.
Впрочемъ, долгъ платежомъ красенъ. Если
христіанинъ Памва занимаетъ доводы у Тертул-
ліана, то и язычникъ Юліанъ не лучше отвѣчаетъ
ему, восклицая къ жаждущимъ мученичества, къ
«мухамъ, летящимъ на медъ»:
Несчастные, если жизнь вамъ надоѣла,
развѣ трудно найти пропасти и веревки?
Восклицанію этому въ эпоху Юліана было уже
много за 200 лѣтъ: оно раздалось впервые еще во
время Троянова гоненія изъ устъ азійскаго про-
консула, впослѣдствіи императора Антонина Пія.
Такимъ образомъ, романомъ г. Мережковскаго
устаиовляется любопытный фактъ, что въ четвер-
томъ вѣкѣ нашей эры въ Римской имперіи ни языч-
ники, ни христіане не умѣли выражать своихъ мыс-
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
21
лей собственными словами и, въ обмѣнѣ рѣчей,
пробавлялись исключительно литературными цита-
тами, накопленными въ прошлыя столѣтія.
Подобныхъ несообразностей г. Мережковскій
могъ бы легко избѣжать, снабдивъ текстъ примѣ-
чаніями, что рѣчь Памвы взята имъ изъ Тертул-
ліана, слова Юліана — изъ посланія того же ав-
тора къ Скапулѣ, это изъ такого-то автора, то
изъ другого. Такъ именно и поступили бы Эберсъ,
Фарраръ, Данъ, Беккеръ, — любой изъ европей-
скихъ романистовъ, не столько претендующихъ
на художественность, сколько желающихъ дать въ
общедоступной формѣ возможно полную компиля-
цію изъ литературныхъ и бытовыхъ памятниковъ
эпохи. Но, какъ уже сказано, претензія г. Мереж-
ковскаго много выше и значительнѣе. Тѣмъ менѣе
удобно, что онъ не нашелъ нужнымъ посвятить
читателей, не спеціалистовъ, въ различіе того, гдѣ
они имѣютъ дѣло съ творчествомъ его, г. Мереж-
ковскаго, или гдѣ онъ поручаетъ вести свой романъ
краснорѣчію и таланту древнихъ авторовъ.
Не стѣсняясь на этотъ счетъ съ писателями
христіанскими, г. Мережковскій столь же усердно
и искусно заставляетъ работать на своей нивѣ ла-
тинскихъ классиковъ.
Двадцатипятилѣтнее господство мнимо-класси-
ческой учебной системы, по программѣ гр. Д. А. Тол-
стого, водворило въ русскомъ обществѣ столь
глубокое невѣжество по части греческой и римской
литературъ, что теперь въ области ихъ не только
такой знающій писатель, какъ авторъ «Смерти бо-
говъ», но и любой грубый заимствователь можетъ
дѣйствовать смѣлою рукою, безъ страха скораго
обличенія. Съ особеннымъ усердіемъ углубился
22
Отраженія.
г. Мережковскій въ золотоносный рудникъ Петро-
нія. Шестая глава первой части «Смерти боговъ»
изображаетъ скитанія переодѣтаго цезаря Галла
по Селевкіи Сирійской. Картина порта и рынка,
какъ и всѣ декораціи г. Мережковскаго, написана
живо и легко. Эпизодъ, какъ цезарь, влюбляясь
въ танцовщицу, увлекаетъ ее въ храмъ Пріапа, а
тамъ нападаютъ на нихъ священные гуси, и драка
съ ними вызываетъ огромный уличный скандалъ,
очень удаченъ и дышитъ древностью. Но «Сати-
риконъ» разсказываетъ этотъ эпизодъ еще забав-
нѣе и несравненно талантливѣе. У Петронія взялъ
г. Мережковскій для той же главы фигуру стараго
плясуна и его пѣсенку:
Нис, Ішс сопѵепНе пипс
Зраіоіосіпассіі!
Ресіет кчкШе,
Сигаит асісіііе. (Стр. 40.)
Г-нъ Мережковскій называетъ пѣсенку «модною»
для описываемой эпохи. Дѣйствіе происходитъ въ
354-мъ году по Р. X. Авторъ «Сатирикона», откуда
выписана пѣсенка, умеръ въ 66-мъ году. 354—66—
288. Вотъ совершенно исключительный образецъ
моды, продолжавшейся, если вѣрить г. Мережков-
скому, чуть не триста лѣтъ!
Вообще, при склонности ргепсіге зоп Ьіеп, ои
іі !е ігоиѵе, авторъ «Смерти боговъ» имѣетъ сла-
бость забывать затѣмъ объ источникахъ, его обла-
годѣтельствовавшихъ. Такъ, характеристика офи-
цера Анатолія, Ыазё въ античномъ вкусѣ, сдѣлана
по чертамъ Аннея Серена, которому Сенека по-
святилъ извѣстный трактатъ свой «Эе ігапдиіІІИаіе
апіті». Описывая въ шестой главѣ второй части
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
23
соборъ, на которомъ Юліанъ предательски свелъ
епископовъ всѣхъ христіанскихъ сектъ, съ цѣлью
компрометировать ихъ взаимными раздорами,
г. Мережковскій сообщаетъ: «Даже ничтожнѣйшая
церковь, затерянная въ отдаленнѣйшихъ пусты-
няхъ Африки, — рогаціане, и тѣ увѣряли, будто бы
Христосъ, придя на землю, найдетъ истинное пони-
маніе Евангелія только у нихъ, въ нѣсколькихъ се-
леньяхъ Мавританіи Кесарійской — и нигдѣ болѣе
въ мірѣ». Врядъ ли помѣшало бы впечатлѣнію
сцены и цѣльности разсказа маленькое подстроч-
ное примѣчаніе, что эти строки дословно переве-
дены г. Мережковскимъ изъ 21-й главы второго
тома Гиббоновой «Нізіогу оі Ніе сіесііпе апсі Таіі
оі Ійе Котап Етріге».
Въ этой сценѣ, чрезвычайно важной для основ-
ной идеи романа, компиляторская необходимость
показать на соборѣ какъ можно болѣе сектъ въ
столкновеніи между собою заставила г. Мережков-
скаго слишкомъ загромоздить мѣсто дѣйствія анек-
дотическимъ матеріаломъ объ ересяхъ, извлечен-
нымъ изъ твореній Тертулліана, Иринея Ліонскаго,
Епифанія, Евсевія Памфила. Врядъ ли, однако,
исторически умѣстно такое чрезмѣрное загромо-
жденіе. Сомнительно, чтобы многія изъ гностиче-
скихъ сектъ, порожденныхъ вторымъ столѣтіемъ
и упоминаемыхъ Иринеемъ, дожили до второй по-
ловины четвертаго вѣка и могли имѣть своихъ
представителей на соборѣ Юліана. Робертсонъ
отказываетъ въ такой возможности даже каини-
тамъ и офитамъ, снабдившимъ символомъ вѣры
героиню г. Мережковскаго, таинственную Арси-
ною-Кассандру.
Романъ не строго научное изслѣдованіе. Какія
24
Отраженія.
бы серьезныя цѣли онъ ни преслѣдовалъ, все-таки
онъ прежде всего долженъ быть занимательнымъ
и легко читаемымъ, ибо неизмѣнно и неопровер-
жимо старое правило, что въ беллетристикѣ всѣ
роды хороши, кромѣ скучнаго. Повинуясь роко-
вой обязанности быть занимательнымъ, г. Мереж-
ковскій, понятно, не могъ удѣлить много времени
и вниманія догмѣ представленныхъ имъ ересей, но,
взамѣнъ, усердно выписалъ чуть не всѣ пикантные
о нихъ анекдоты, порожденные церковною полеми-
кою. Конечно, изъ такого смѣшенія былей и не-
былицъ, не комментированныхъ догматически,
вышла картина самой хаотической чепухи, пре-
взошедшей ожиданія даже Юліановы. Однако, по-
зволительно сомнѣваться, чтобы въ теченіе одного
засѣданія одного собора могли приключиться гур-
томъ и оптомъ всѣ еретическіе анекдоты, нако-
пившіеся за три вѣка христіанской исторіи. Да и
странно предполагать также, чтобы люди пылкой и
убѣжденной вѣры, какими г. Мережковскій реко-
мендуетъ всѣхъ участниковъ собора безъ разли-
чія толковъ, сходились только для устройства и
взаимообмѣна анекдотовъ. Диспуты соборовъ
стояли на почвѣ преимущественно догматической,
и, конечно, уже ея одной, безъ коллекціи анекдо-
товъ, достаточно, чтобы довести споръ восторжен-
ныхъ фанатиковъ-южанъ до лютаго ожесточенія.
Ради опернаго эффекта выпустить Юліана, какъ
іепоге бі іогха, въ концѣ сцены собора, г. Мереж-
ковскій удалилъ его на эту главу за кулисы, пре-
пп (5ге°гпивагп наблюдателя. Онъ
появляется — какимъ-то Іоанномъ Лейденскимъ
передъ бунтовщиками-анабаптистами — лишь вь
финалѣ: держитъ грозно-насмѣшливую рѣчь къ
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
25
подравшимся сектантамъ, его принимаютъ за дья-
вола, общее смятеніе, — словомъ, «зігеНо е іиПі»:
героическій актъ заключенъ громовыми аккордами
хора и оркестра. Историческій Юліанъ велъ себя
много проще: когда ему приходила злая фантазія
стравить между собою ненавистныхъ галилеянъ,
онъ лукаво бралъ на себя предсѣдательскую роль
на ихъ состязаніяхъ и потомъ притворялся или,
дѣйсгвительно, изнемогалъ отъ ихъ анти-философ-
ской бурности.
— Да выслушайте же меня, — взывалъ омъ,
сквозь смѣхъ и досаду, къ своимъ бушующимъ под-
даннымъ, — право, меня слушали даже франки и
аллеманы.
Описывая Миланскій соборъ (аріанско-право-
славный), г. Мережковскій кончаетъ сцену опять-
таки опернымъ появленіемъ св. Иларія Пиктавій-
скаго, епископа города Пуатье, съ громовымъ обли-
ченіемъ коварствъ и жестокостей императора-аріа-
нина, Констанція, сына Константинова. Обличеніе
это дѣйствительно находится цѣликомъ въ творе-
ніяхъ Иларія и, слѣдовательно, умѣстно въ его
устахъ. Но памфлетъ, откуда вырвана цитата,
былъ написанъ Иларіемъ въ 360-мъ году (къ тому
же не опубликованъ при жизни Констанція) и, слѣ-
довательно, никакъ не могъ быть провозглашенъ
дословно на соборѣ, бывшемъ въ 355-мъ году.
Тѣмъ болѣе, что иные историки (Фарраръ) отри-
цаютъ самое присутствіе Иларія на Миланскомъ со-
борѣ.
Въ томъ видѣ, какъ рисуетъ современныхъ
Юліану христіанъ г. Мережковскій, — даже и при
менѣе дробномъ дѣленіи ихъ, — Юліану было бы
очень легко справиться съ ними. Полемику про-
26
Отраженія.
тивъ Юліана авторъ «Смерти боговъ» свелъ къ
крикливымъ дворцовымъ диспутамъ и къ безобраз-
нымъ уличнымъ сценамъ. Куда же исчезли Аѳана-
сій Александрійскій, Григорій Назіанзинъ, Василій
Кесарійскій, всѣ тѣ великія силы религіи, что по-
могли ей безвредно выйти изъ нешуточнаго боя съ
покровительствуемою мистикою неоплатонизма, съ
діалектикою Юліана и Либанія, съ чудотворствомъ
мага Максима? По роману г. Мережковскаго, полу-
чаешь о боѣ этомъ впечатлѣніе, какъ будто въ
Юліановъ вѣкъ все разумное, сильное, свѣтлое ро-
ждалось изъ языческой реакціи, — тогда какъ по-
борниками христіанства остались люди мрака, не-
вѣжды, суевѣры, потворщики дурнымъ народнымъ
страстямъ, — и что лишь такихъ людей оно въ это
время производило. Выше было говорено, что
г. Мережковскій пользовался статьей Тертулліана
«О зрѣлищахъ». Слѣдовательно, онъ изучалъ эту
статью. И вотъ почему особенно непонятно, ка-
кими судьбами, въ послѣднихъ главахъ его романа,
христіанство оказалось вдругъ явно покровитель-
ствующимъ играмъ цирка и гладіаторскимъ боямъ?
Изъ того противоположенія, что философъ Юліанъ
былъ неохотникъ до зрѣлищъ, а ограниченный
преемникъ его, веселый офицеръ Іовіанъ, любилъ
ихъ, — отнюдь нельзя выводить софистическаго
обобщенія, будто христіанскія правительства Рим-
ской имперіи потворствовали кровожаднымъ на-
роднымъ забавамъ больше правительствъ стараго
культа. Христіанство разрушило много великаго,
созданнаго вѣками античной культуры, но дико
было бы отрицать, что оно внесло много суще-
ственныхъ поправокъ въ практическую обществен-
ную этику. Именно съ ужасами амфитеатраль-
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
27
ныхъ зрѣлищъ христіанскіе учители боролись без-
устанно съ первыхъ же дней проповѣди апостоль-
ской вплоть до самаго того дня, когда монахъ Те-
лемакъ пожертвовалъ своею жизнью, чтобы защи-
тить гладіатора на аренѣ. Толпа растерзала Теле-
мака, но смерть великодушнаго мученика, кото-
раго Гиббонъ язвительно называетъ «единствен-
нымъ монахомъ, пожертвовавшимъ собою за дѣло
человѣколюбія», дала партіи христіанъ-гумани-
стовъ опору и поводъ настоять на уничтоженіи
гладіаторства, о чемъ уже ранѣе умолялъ импера-
тора Гонорія христіанскій же поэтъ Пруденцій.
Г. Мережковскій, для усиленія контраста между
философскимъ благоразуміемъ послѣднихъ языч-
никовъ и пошлостью торжествующей христіанской
черни, вводитъ даже сцену соперничества, — во
вкусахъ антіохійцевъ, ликующихъ о смерти Юліа-
на, — проповѣди христіанскаго ритора Ѳеодорита
съ медвѣдицами цирка, которымъ онъ даетъ, извле-
ченныя изъ хроники Амміана Марцеллина, клички
медвѣдицъ-людоѣдокъ, принадлежавшихъ впослѣд-
ствіи императору Валентиніану: Золотая Мушка и
Невинность. Вообще, торжество Антіохіи по по-
воду гибели Юліана описано г. Мережковскимъ въ
краскахъ ужъ слишкомъ заразительнаго и свирѣ-
паго единодушія. Вопреки увѣреніямъ романиста,
Іовіанъ отнюдь не возбудилъ въ своихъ поддан-
ныхъ сильнаго энтузіазма. Государство было удру-
чено его позорнымъ миромъ съ персами. Возвра-
тясь въ Антіохію изъ персидскаго похода, Іовіанъ
не захотѣлъ оставаться въ ней дольше шести не-
дѣль, кратчайшаго срока, въ который могла хоть
сколько-нибудь отдохнуть измученная трудами
армія: такъ огорчали его насмѣшки и пасквили
28
Отраженія.
антіохійцевъ. Что имперія потеряла въ лицѣ
Юліана талантливаго и твердаго правителя, — этого
не отрицали и христіане, напримѣръ, Пруденцій.
Съ авторомъ историческаго романа, имѣющимъ
право на широкое пользованіе вымысломъ, нельзя
считаться слишкомъ строго въ пониманіи имъ сво-
ихъ героевъ. Тѣмъ не менѣе, нельзя не замѣтить,
что, въ стараніяхъ сдѣлать фигуру Юліана какъ
можно болѣе трагическою, г. Мережковскій набро-
салъ на нее едва ли умѣстную тѣнь какого-то мрач-
наго безсилія, сѣрой, сѣверной скуки. Не слиш-
комъ ли преувеличиваетъ онъ нравственное одино-
чество Юліана? Не поддался ли онъ въ данномъ слу-
чаѣ вліянію тѣхъ самыхъ монаховъ-памфлети-
стовь, которыхъ такъ не любитъ? Имъ было вы-
годно увѣрять потомство, что Юліанъ не имѣлъ
искреннихъ единомышленниковъ и произвелъ свою
религіозную реформу-реакцію чуть ли не исключи-
тельно единоличною волею и единоличными уси-
ліями. Но намъ это не можетъ представляться
вѣроятнымъ. Число сторонниковъ стараго культа
даже въ арміи, наиболѣе христіанской обществен-
ной группѣ имперіи, превышало численность кре-
щеныхъ приверженцевъ новой религіи. По счету
Гиббона, правда, тенденціозно преувеличенному, въ
годъ опубликованія Константиномъ и Лициніемъ
Миланскаго эдикта, количество язычниковъ въ на-
селеніи имперіи все еще подавляюще господство-
вало надъ количествомъ христіанъ. Не слѣдуетъ
забывать, что, если бы Юліанъ ые отрекся отъ
Христа, при вступленіи на престолъ, то онъ былъ
бы первымъ римскимъ имнераторомъ-христіани-
номъ, съ дѣтства получившимъ крещеніе: вѣдь и
Константинъ и Констанцій прожили свой вѣкъ
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
29
оглашенными, а крестились только уже на смерт-
номъ одрѣ, іп зіаіи пюгііз. Обыкновенно эта от-
срочка священнаго, очищающаго отъ грѣховъ, та-
инства до смертнаго одра объясняется суевѣрнымъ
расчетомъ: нагрѣшивъ въ полное удовольствіе въ
теченіе жизни по праву язычника, затѣмъ сразу
смыть всю нравственную нечисть въ крестильной
купели и явиться на тотъ свѣтъ, прямо въ христіан-
скій рай, съ совѣстью бѣлѣе снѣга. Извѣстна язы-
ческая легенда, что Константинъ обратился за ду-
ховною помощью къ христіанамъ потому, что
жрецы всѣхъ мистическихъ орденовъ язычества
отказались отъ него, какъ человѣка, запятнаннаго
слишкомъ тяжкими преступленіями, семейными и
политическими. Но къ психологическому мотиву
слѣдуетъ прибавить и другой, вытекающій изъ при-
чинъ и соображеній государственныхъ: страхъ
рѣзкаго и окончательнаго разрыва съ государ-
ственною религіею, извѣчнымъ символомъ и опло-
томъ римской республики. Миланскій эдиктъ не
былъ актомъ христіанскаго торжества и перевѣса
надъ язычествомъ ... Онъ только объявлялъ вѣро-
терпимость, «какъ всѣмъ другимъ, такъ и христіа-
намъ», «и христіанамъ, и всѣмъ». Римъ никогда
не препятствовалъ своимъ гражданамъ исповѣды-
вать какую угодно религію лично, въ домашнемъ
своемъ обиходѣ, подъ условіемъ, что культъ этотъ
не будетъ выражаться въ дѣйствіяхъ, противорѣ-
чащихъ уголовному закону, и, — главное, — что
ради частной, домашней религіи не будетъ сдѣлано
отказа или уклоненія отъ религіи государственной.
Послѣдняя же, какъ извѣстно, ничего отъ поклон-
никовъ своихъ не требовала — ни искренней вѣры,
ни сердечной преданности — ничего, кромѣ внѣш-
30
Отраженія.
нихъ обрядовъ, символика которыхъ предполага-
лась выразительницею и хранительницею обще-
гражданской связи, «генія имперіи». Формально
отбывъ эти обряды, римлянинъ затѣмъ становился
воленъ поклоняться Изидѣ, Митрѣ, Сирійской бо-
гинѣ, — какому угодно чужестранному божеству:
гоненія противъ христіанъ и іудеевъ имѣли источ-
никомъ не нетерпимость римскаго закона, но не-
примиримость ихъ духовныхъ религій съ условно-
стью римскаго религіозно-политическаго обряда,
которую всѣ остальные культы покорно принимали
и чрезъ то получали въ имперіи гостепріимство, а
многіе даже и покровительство. Первый гражда-
нинъ имперіи — императоръ — пользовался со
стороны государственнаго культа тою же терпи-
мостью къ его личнымъ убѣжденіямъ. Религіозный
строй имперіи не колебался отъ того, что Неронъ
въ частной жизни своей былъ грубымъ атеистомъ,
что Поппею похоронили по іудейскому обряду, что
въ божницѣ Александра Севера находились изобра-
женія Авраама, Христа и Аполлонія Тіанскаго.
Римъ не стѣснялъ свободы совѣсти ни своего гра-
жданина, ни своего государя, какъ скоро ими бы-
вали исполнены церковно-государственные обряды,
въ свидѣтельство того, что они крѣпко хранятъ
нравственную и гражданскую связь свою съ сово-
купностью римскаго «сената и народа». Если
могли вѣровать по-своему Неронъ, Маркъ Аврелій,
Александръ Северъ, Авреліанъ, почему бы Римъ не
позволилъ имѣть свою личную религію и Констан-
тину Флавію? Но общественный культъ онъ, хри-
стіанинъ, долженъ былъ тоже признавать и испо-
вѣдывать такъ же публично, какъ и Неронъ —
атеистъ, и Маркъ Аврелій — философъ, и Але-
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
31
ксандръ Северъ — эклектикъ. И онъ признавалъ
и исповѣдывалъ: этотъ государь предсѣдательство-
валъ на Никейскомъ соборѣ, но оставался некре-
щенымъ до смертнаго недуга; построилъ соборъ
святыхъ апостоловъ, но носилъ титулъ ропШех
тахігпиз и чеканилъ монету съ фигурами Марса,
Геркулеса, Аполлона; онъ создалъ православіе, —
и онъ же согласился на апоѳеозъ отца своего Кон-
станція Хлора. Такою же двойственностью рели-
гіи отличался его сынъ Констанцій, хотя былъ не
только христіаниномъ, но даже фанатикомъ аріе-
вой ереси. Онъ гналъ язычниковъ сіе ]иге суровыми
указами, которые сіе Тасіо почти не исполнялись,
ибо власть оказалась безсильною призвать къ по-
корности доброю волею, а вооружаться противъ
несогласныхъ силою еще не дерзала. Констанцій,
въ аріанскомъ христіанствѣ своемъ, расправлялся
гораздо рѣшительнѣе съ христіанами другихъ
сектъ и толковъ, въ томъ числѣ и съ православ-
ными, чѣмъ съ язычниками, которыхъ онъ ненави-
дѣлъ, но связи съ ними порвать все же не смѣлъ.
Въ лицѣ Константина и Костанція религія государя
сперва эмансипируется огъ религіи государства,
потомъ пытается замѣнить ее и стать на ея мѣсто,
но рѣшительныхъ шаговъ въ этомъ опасномъ на-
правленіи сдѣлать еще не смѣетъ. Юліанъ, послѣ
произведеннаго имъ государственнаго переворота,
явилъ себя предъ новыми своими подданными языч-
никомъ съ откровенностью, которой поспѣшность,
рѣзкость и смѣлость доказываютъ прежде всего,
что она не была слишкомъ опасна. Быть можетъ,
христіане его арміи и не поняли сразу, куда гнетъ
въ вѣрѣ ихъ новый государь. Обрядовая внѣш-
ность не могла очень грубо поразить и ошеломить
32
Отраженія.
ихъ: они привыкли уже въ предшествовавшія цар-
ствованія къ тому, чтобы императоры — христіане
но вѣрѣ и симпатіямъ правленія — давали нрав-
ственную взятку языческой половинѣ своихъ под-
данныхъ соблюденіемъ древнихъ обрядовъ и рели-
гіозныхъ титуловъ. Что видимость языческихъ
наклонностей Юліана смущала имперію весьма
мало, доказываетъ уже та легкость, съ какою онъ
взялъ престолъ, и преданность ему войскъ,—хотя,
какъ сказано, армія числила въ составѣ своемъ
христіанъ едва ли многимъ меньше, чѣмъ язычни-
кбвъ. Испугали и ожесточили противъ Юліана
христіанскій міръ уже послѣдующія деклараціи и
манифестаціи прямодушнаго императора, наглядно
убѣждавшія, что онъ двоевѣромъ не будетъ, что
старый культъ для него не только государственная,
но и личная религія, и пропаганду ея онъ намѣренъ
энергично проводить въ жизнь. Послѣ Юліана три
христіанскіе государя продолжаютъ носить титу-
лы и считаться номинальными исполнителями ре-
лигіозныхъ обязанностей, которыя отступникъ
принималъ на себя фактически и серьезно и тор-
жественно выполнялъ. Возвращаясь къ избранію
въ императоры преемника Юліанова, Іовіана, не-
сомнѣнно знаменующему важную побѣду христіан-
ской военно-дворцовой партіи надъ языческою,
все-таки будетъ осторожнѣе не преувеличивать
значенія этого событія. Не должно забывать, что
престолъ достался Іовіану лишь потому, что отъ
предложенія занять его отказался Саллюстій -
язычникъ и правая рука Юліана. Отказъ Саллю-
стія очень изумилъ всѣхъ, потому что государ-
ственнаго мужа этого равно уважали и христіане,
и язычники, и выборъ его въ главу государства
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
33
былъ сдѣланъ съ рѣдкимъ единодушіемъ. Отсюда
ясно, что Іовіанъ попалъ въ императоры не по-
тому, что былъ христіанинъ, но — хотя былъ
христіанинъ. Манифестъ о широкой вѣротерпи-
мости, вскорѣ выпущенный Іовіаномъ съ цѣлью
успокоить смущенныхъ язычниковъ и оградить
права ихъ культа отъ христіанскаго фанатизма,
подтверждаетъ высказанное мнѣніе: Іовіанъ санк-
ціонировалъ своему народу хартію двоевѣрія. Не
этотъ ли либеральный актъ и сталъ причиною его
скоропостижной и таинственной смерти?
Пресловутый анекдотъ о плачевномъ праздникѣ
Аполлона въ Антіохіи, когда Юліанъ, вмѣсто ты-
сячъ вѣрующихъ, нашелъ предъ кумиромъ боже-
ства лишь чахлаго гуся, далеко еще не свидѣтель-
ство оброшенности старой религіи на всемъ про-
странствѣ имперіи. Во-первыхъ, Антіохія была го-
родомъ древне и изъ ряду вонъ христіанскимъ, —
и по ней судить о религіозномъ настроеніи не
только всего государства, но даже азіатскаго Вос-
тока было бы очень ошибочно. Во-вторыхъ, кра-
сиво и таинственно разсказывая о запустѣніи зна-
менитаго капища, г. Мережковскій забылъ, что въ
запустѣніи этомъ первоначально повинно не тор-
жество христіанской пропаганды, но капризъ импе-
ратора Адріана, который нѣкогда запечаталъ глав-
ную святыню храма: пророческій источникъ. По-
слѣ того храмъ Дафнійской рощи мало-по-малу,
конечно, долженъ былъ испытать судьбу всякаго
монастыря какой угодно религіи, лишеннаго доход-
ной статьи: онъ оскудѣлъ, братія его разошлась,
зданія обветшали безъ ремонта, и, къ эпохѣ хри-
стіанской побѣды, онъ не имѣлъ уже важнаго зна-
ченія въ глазахъ язычниковъ, забывшихъ о его
А. В. Амфитеатровъ. XXV. 3
34
Отраженія.
древнемъ величіи. Это подтверждается, между про-
чимъ, и тою легкостью, съ какою, при цезарѣ
Галлѣ, земли храма были захвачены христіанами.
За истинно священныя и высокочтимыя мѣста своей
религіи люди старой вѣры умѣли горячо стоять
даже въ эпохи, много позднѣйшія и опаснѣйшія
для нихъ, чѣмъ время Галла и Констанція. Доста-
точно напомнить жестокую борьбу за храмъ Се-
раписа въ Александріи при Ѳеодосіи, убійство епис-
копа Марцелла, разрушавшаго храмы въ Апамеѣ,
защиту Элевзинскихъ таинствъ Либаніемъ или по-
лемику Симмаха съ Амвросіемъ за статую Побѣды
въ римскомъ сенатѣ. Ничего подобнаго не случи-
лось при обращеніи погоста при храмѣ Аполлона
Дафнійскаго въ христіанское кладбище. Имъ рас-
порядились, какъ будто онъ былъ гез пиіііиз. Юліа-
нова реакція дала толчокъ вспомнить и возстано-
вить забытое, — Юліанъ же, кстати, открылъ
источникъ, запрещенный Адріаномъ, — и тогда въ
Антіохіи разыгрались извѣстные безпорядки изъ-
за предъявленнаго къ христіанамъ требованія —
убрать съ принадлежащей храму земли могилу и
мощи св. мученика Вавилы.
Если бы Юліанъ, изнывая нравственнымъ оди-
ночествомъ, такъ нищенски гонялся за религіоз-
ными единомышленниками, какъ думаетъ г. Мереж-
ковскій, то ему стоило бы лишь поскорѣе и подруж-
нѣе сойтись съ старымъ консервативнымъ цен-
тромъ имперіи, съ Римомъ, откуда Константинъ
бѣжалъ въ свой новорожденный Константинополь
по тому же реформаторскому инстинкту, чтб за-
ставилъ нашего Петра промѣнять Москву на Пе-
тербургъ: новое вино не удержалось бы въ старыхъ
мѣхахъ. Но Юліанъ не заискивалъ у старой сто-
Рі'ССКІЙ ЛИТЕРАТОРЪ И РИМСКІЙ ИМПЕРАТОРЪ.
35
лицы (что, однако, дѣлалъ даже Констанцій), а рим-
ляне изъ Рима, хотя и въ огромномъ большинствѣ
служители стараго культа, съ своей стороны, так-
же отнеслись къ нему и къ его реакціонной работѣ
холодно. Для нихъ Юліанъ явился не столпомъ,
должнымъ укрѣпить, расшатанное многовѣріемъ,
зданіе нетребовательной государственной религіи,
но лишь еще новымъ раскольникомъ-эллиномъ, меч-
тающимъ о новомъ и совершенно чуждомъ рим-
скому характеру и строю сектантствѣ. Однако,
проекты Юліана приводились въ исполненіе и безъ
поддержки Рима, и при томъ очень быстрою и смѣ-
лою рукой: значитъ, Юліану было на кого опе-
реться и на востокѣ, какъ въ идеѣ, такъ и въ силѣ;
значитъ, многіе элементы государства отозвались
на призывъ его съ энтузіазмомъ, готовымъ на со-
знательную и усердную помощь. Даже въ Азіи,
гдѣ христіанство, несомнѣнно, было сильнѣе ста-
рой вѣры, вѣсть о гибели Юліана была принята да-
леко не съ такимъ единодушнымъ восторгомъ,
какъ увѣряетъ г. Мережковскій. Въ Каррахъ вѣст-
никъ о смерти Юліана былъ побитъ камнями.
Армія, глубоко огорченная потерей царственнаго
вождя, требовала для Юліана торжественнаго по-
гребенія на Марсовомъ полѣ, въ Римѣ, близъ праха
древнихъ цезарей, какъ равнаго съ равными. Бле-
стящій умъ вѣка, софистъ Либаній, котораго, къ
слову сказать, г. Мережковскій, ради все того же
чувствительнаго подчеркиванія Юліанова идейнаго
одиночества, изобразилъ вульгарнымъ дворцовымъ
педантомъ, напыщеннымъ лизоблюдомъ, — этотъ
Либаній, получивъ извѣстіе, что Юліана нѣтъ бо-
лѣе на свѣтѣ, огорчился — именно за гибель съ
нимъ его идеи — такъ остро и сильно, что подумы-
3*
36
Отраженія.
валъ о самоубійствѣ. Впослѣдствіи онъ безстрашно
защищалъ и прославлялъ память своего друга-импе-
ратора предъ его христіанскими преемниками, во-
преки ненависти къ Юліану господствующей цер-
кви-побѣдительницы. Изъ людей стараго культа
около Юліана стоялъ превосходный и серьезный
Саллюстій, впослѣдствіи дважды избранный импера-
торомъ (по смерти Юліана и по смерти Іовіана) и
дважды отъ принятія сана отказавшійся. Родство
и близость съ Юліаномъ не помѣшали, но помогли
узурпатору Прокопію, при Валентиніанѣ, захва-
тить Константинополь и явиться серьезнымъ и
опаснымъ соперникомъ законной выборной власти.
Язычество этихъ дней блещетъ такими сановни-
ками, какъ Претекстатъ, Симмахъ, Флавіанъ, та-
кими философами, риторами, учеными, какъ Ѳеми-
стій, Зосимъ, Амміанъ Марцелинъ, Ификлесъ и
т. д. Въ товариществѣ ихъ никакой мудрецъ не
могъ чувствовать себя одинокимъ и брошен-
нымъ. Вообще г. Мережковскій напрасно поддался
тенденціи представить язычество четвертаго вѣка
ужъ совершенно безсильнымъ и умирающимъ.
Даже послѣ грозныхъ указовъ и гоненій Ѳеодосія,
оно еще являло весьма недвусмысленные признаки
живучести и готовности къ борьбѣ и возрожденію/
Узурпаторъ Евгеній возвратилъ въ римскій сенатъ
статую Побѣды, вынесенную Граціаномъ, и от-
крыто покровительствовалъ старымъ богамъ, хотя
самъ былъ христіаниномъ. При осадѣ Рима Алари-
хомъ расположеніе къ старому, обиженному куль-
ту выросло настолько, что даже самъ епископъ
римскій, папа Иннокентій, поколебался, не обра-
титься ли за помощью противъ врага, христіанина
по вѣрѣ, къ таинствамъ этрусскихъ заклинателей
Русскій литера тоіъ и римскій императоръ.
37
молніи? Убійство Стилихона мотивировалось тѣмъ,
что онъ будто бы собирался, свергнувъ Гонорія,
отдать имперію своему сыну и возстановить слу-
женіе древнимъ богамъ. Узурпаторъ Атталъ также
имѣлъ еще возможность опереться на языческую
партію. Наиболѣе сильные умы аристократіи, свѣт-
ской власти, ученой и литературной профессіи
(Клавдіанъ, Рутилій Нуманціанъ) принадлежали къ
партіи старой вѣры — кто открытымъ поклонені-
емъ, кто симпатіями и либеральною вѣротерпимо-
стью. Гастонъ Буассье хорошо замѣтилъ, что,
строго говоря, даже въ проигранной Симмахомъ
защитѣ дѣла о статуѣ Побѣды старый культъ от-
стаивалъ не равенство свое съ новымъ, но свои
предъ нимъ привилегіи, что и доказывалъ талант-
ливый адвокатъ христіанскихъ домогательствъ,
св. Амвросій Медіоланскій. Извѣстно, что за ста-
тую Побѣды ратовало огромное большинство се-
ната, но императоръ Граціанъ, не считаясь съ пра-
вами коллегіи, рѣшилъ вопросъ въ пользу христіан-
скаго меньшинства. Нельзя упускать изъ вида и
тотъ фактъ, что изъ самихъ противниковъ языче-
ства, великихъ отцовъ и учителей церкви, многіе,—
хотя родились уже въ государствѣ христіан-
скомъ, — росли, получали воспитаніе, начинали и
несли общественную службу язычниками. Иларій
Пиктавійскій принялъ крещеніе уже въ зрѣлыхъ
годахъ. Августинъ — 33-хъ лѣтъ, послѣ долгаго
профессорства и манихейскихъ увлеченій; неиз-
вѣстно, былъ ли христіаниномъ Авзоній Бордос-
скій, наставникъ св. Павлина изъ Нолы; самъ по-
слѣдній, если даже принялъ крещеніе въ раннихъ
лѣтахъ, то весьма долго оставался совершенно хо-
лоднымъ и безразличнымъ къ вѣрѣ, ведя образъ
38
Отраженія.
жизни свѣтскій, что, по тогдашнимъ бытовымъ
условіямъ, можно смѣло замѣнить словомъ «язы-
ческій». Если такихъ запоздалыхъ вѣрующихъ
можно найти даже въ числѣ первостепенныхъ зна-
менитостей и столповъ церкви, тѣмъ вѣроятнѣе
изрядная численность ихъ въ среднихъ и заднихъ
рядахъ интеллигентнаго общества Юліановой эпо-
хи. Языческая наука была необходимостью. Свя-
тые Василій Великій и Григорій Назіанзинъ слуша-
ютъ лекціи въ Аѳинскомъ университетѣ, который,
до самаго закрытія своего Юстиніаномъ, сохранялъ
вѣрность Платону и принципамъ академіи. Указъ
Юліана, отстранявшій христіанъ отъ каѳедръ
языческой литературы, былъ принятъ съ ужасомъ
и отчаяніемъ, какъ приговоръ, обрекающій юноше-
ство и общество христіанскія на круглое невѣже-
ство.
Весьма замѣтное охлажденіе къ христіанству
въ свѣтскихъ кругахъ общества въ концѣ четвер-
таго вѣка, быть можетъ, объясняется отчасти от-
вратительною взаимоборьбою сектъ и толковъ,
возмущавшею своими ужасами не только такихъ
эллиновъ, какъ Юліанъ, смѣшившею своими скан-
далами не только такихъ римлянъ, какъ Претек-
статъ, но и многіе чисто-христіанскіе умы. Отча-
сти же и тою очевидностью, что церковь, укрѣпля-
ясь единствомъ своимъ съ правящими государями,
совершенно разлагала послѣдніе жалкіе остатки и
символы исконнаго конституціоннаго склада, окон-
чательно уводила политическую силу изъ коллегі-
альныхъ учрежденій сѣдой древности въ дворцовые
кабинеты деспотовъ, своихъ покровителей, и, —
замѣтно для многихъ, — уже пыталась стать силь-
нѣе даже этихъ своихъ союзниковъ, земныхъ вла-
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
39
дыкъ, признавшихъ владыку небеснаго. Уже на-
чиналъ созидаться фундаментъ той мистической
власти, которою впослѣдствіи на цѣлое тысячелѣ-
тіе придавило Западную Европу папство. Едва
былъ опубликованъ миланскій эдиктъ, а уже епис-
копъ Леонтій говоритъ со своимъ покровителемъ
Константиномъ языкомъ, достойнымъ Г ильде-
брандта. Аѳанасій Александрійскій, Амвросій Ме-
діоланскій и др., одною рукою строя зданіе деспо-
тическаго абсолютизма, другою гнутъ его къ сво-
имъ ногамъ. Великій Ѳеодосій предъ Амвросіемъ
въ Миланѣ стоитъ Генриха предь Григоріемъ въ
Каноссѣ. Нашествія варваровъ, только-что обра-
щенныхъ въ христіанство, спасли молодую церковь
отъ усобицы за государственное преобладаніе, ко-
торая неминуемо должна была бы иначе разго-
рѣться между нею и такими, напримѣръ, непоклон-
ными, безразличными религіозно, честолюбивыми'
головами, какъ хотя бы тотъ же Стилихонъ. Вар-
вары-разрушители не уважили въ Римѣ ничего, но
склонились предъ его церковью и іерархіею: они
подняли и спасли престижъ церковный, расшатан-
ный ересями и нетерпимостью соборовъ, они за-
лили своими волнами послѣднія руины язычества и,
покончивъ съ античнымъ Римомъ, избавили церковь
отъ живучихъ, враждебныхъ ей воспоминаній, отъ
возможности постоянныхъ угрозъ ей и абсолютиз-
му старыми преданіями Нумы и Августа, именами
Цицерона, Брута, Катона. Подъ напоромъ готовъ
рухнуло все, кромѣ церкви: она осталась единствен-
нымъ оплотомъ и авторитетомъ, и, когда оглядѣ-
лась послѣ перваго страха, сумѣла понять свое по-
ложеніе и рѣшительно воспользоваться его выго-
дами. Церковь прекрасно сознавала огромность
40
Отраженій.
услугъ, оказанныхъ ей нечаянными сѣверными со-
юзниками, и, вопреки всѣмъ бѣдамъ, какія Италія
потерпѣла отъ нашествій готовъ, не относилась къ
варварамъ съ ненавистью. Даже у такого римскаго
патріота, какъ Августинъ, вырвалась фраза, что
«не бѣда, если готы немного пощипали Италію».
Поэтъ Сальвіанъ создалъ такую же апологію вар-
варовъ въ наставленіе Риму христіанскому, какою
нѣкогда Тацитъ поразилъ Римъ языческій. Исто-
рикъ Орозій утѣшаетъ современниковъ, что, если
Римъ пострадалъ и униженъ, то, въ отплату, «Ко-
тапіа» (сила римскаго генія, римское начало) рас-
пространяется отнынѣ, силою вѣры, по всему
свѣту.
Одинокій, непонятый, разочарованный, Юліанъ
вышелъ въ романѣ г. Мережковскаго типомъ фа-
натика-психопата, поглощеннаго одною несбыточ-
ною мечтою, рѣзко и рѣшительно отвергнувшагося
отъ дѣйствительности, ему неугодной. Онъ упорно
желаетъ жить въ мірѣ призраковъ, люди ему про-
тивны, онъ людямъ — даже самымъ близкимъ —
кажется сумасшедшимъ. «Смерть боговъ» рисуетъ
намъ Юліана либо въ состояніи буйнаго, демониче-
скаго подъема силъ (военныя сцены), либо въ уны-
лой, созерцательной мечтательности, либо злоб-
нымъ, но безсильнымъ гамлетикомъ декадентскаго
пошиба, съ крайне неясною формулировкою идеа-
ловъ и стремленій. Поэтому, несмотря на усердныя
и весьма похвальныя старанія изъяснить отступни-
чество Юліана сильною и глубокою идеею, г. Ме-
режковскій не сумѣлъ возвысить своего героя надъ
уровнемъ капризнаго самодура, съ самымъ тем-
нымъ представленіемъ, чего, собственно, его нога
хочетъ. Не все же Юліанъ нылъ о гибели боговъ,
Русскій литераторъ и римскій имперлтоіъ.
41
искалъ привидѣній или дѣвицъ, похожихъ на при-
видѣнія, ломалъ голову надъ тайнами неоплатони-
ческихъ софистовъ. Онъ былъ великолѣпнымъ и
воинственнымъ солдатомъ, — въ этой роли, впро-
чемъ, г. Мережковскій показалъ его довольно по-
дробно. Но романистъ отказалъ читателю въ ха-
рактеристикѣ Юліана-судьи, ІОліана-законодателя,
Юліана-литератора, Юліана-цезаря, романтически
мечтающаго воскресить старую полу-республикан-
скую конституцію, подъ эгидою философа-госу-
даря, во вкусѣ Марка Аврелія. Человѣкъ, занятый
до того, что ему коротокъ былъ день, не освѣщенъ
ни съ одной стороны своей кипучей дѣятельности,
и такимъ образомъ, когда г. Мережковскій гово-
ритъ о его умѣ и талантахъ, читателю, не подго-
товленному къ сюжету романа исторически,
остается вѣрить г. Мережковскому на слово: въ по-
ступкахъ же и рѣчахъ Юліана, какъ героя «Смерти
боговъ», ума и таланта очень мало. Крайне гру-
бымъ и неудачнымъ эффектомъ надо признать
сцену кощунственнаго изнасилованія Юліаномъ
собственной жены своей, Елены, въ ея молельнѣ.
Зачѣмъ понадобился г. Мережковскому этотъ скан-
далъ, — необъяснимо. Онъ совершенно не въ ха-
рактерѣ историческаго Юліана, всегда воздерж-
наго, почти аскета въ половомъ отношеніи. Изъ
Елены г. Мережковскій сдѣлалъ замужнюю дѣв-
ственницу, Христову невѣсту, хотя извѣстно, что
она умерла отъ выкидыша, — и при томъ не пер-
ваго. Нѣтъ рѣшительно никакихъ историческихъ
основаній подозрѣвать между Юліаномъ и его весь-
ма немолодою супругою (дочь Константина Вели-
каго, сестра Констанція) нелѣпыхъ отношеній, при-
писанныхъ имъ г. Мережковскимъ. Юліана неосно-
42
Отраженія.
вательно обвиняли, будто онъ отравилъ свою
жену, — на чтд, покуда живъ былъ Констанцій,
ему не было никакого расчета, потому что Елена
являлась его заступницею предъ подозрительнымъ
братомъ, а, когда Констанцій умеръ, то Елена была
уже въ могилѣ. Но любовныхъ покушеній на ста-
рыхъ монахинь даже иноки-памфлетисты Юліану
не навязывали. По смерти Елены, Юліанъ хорошо
относился къ ея памяти и не торопился вступить во
второй бракъ.
Изъ всѣхъ, оставленныхъ г. Мережковскимъ въ
тѣни, качествъ Юліана особенно жаль, что прене-
брежена литературная характеристика императора.
Знакомство съ сатирическимъ блескомъ автора
«Цезарей» и «Ненавистника бороды» легко уяснило
бы читателю все, что въ натурѣ Юліана было свѣт-
лаго и привлекательнаго, почему къ нему привязы-
вались такіе крупные люди, какъ Саллюстій и Ли-
баній, почему послѣдній могъ остаться до могилы
вѣрнымъ его памяти, написалъ ему панегирикъ,
какъ полубогу, и считалъ своимъ правомъ и дол-
гомъ требовать мести за него отъ христіанскихъ и,
слѣдовательно, принципіально враждебныхъ ему
императоровъ-преемниковъ, даже шестнадцать
лѣтъ спустя послѣ его смерти. Юліанъ, будучи
неоплатоникомъ, жрецомъ, гадателемъ, филосо-
фомъ-сектантомъ, отнюдь не былъ какимъ-то язы-
ческимъ кающимся, неизмѣнно скорбнымъ о духѣ
своемъ, полнымъ сомнѣній, сокрушеній, отчаянія
и желанія повергнуть въ такое же уныніе своихъ
ближнихъ. Въ полемикахъ своихъ, сильное влія-
ніе которыхъ на умы признаетъ, съ большою гнѣв-
ностью, и христіанская литература, онъ ловко и
весело владѣетъ оружіемъ бойкой ироніи, остритъ,
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
43
каламбуритъ, — фельетонистъ въ немъ то и дѣло
беретъ верхъ надъ философомъ и теологомъ. Мон-
тескье находилъ Юліана лучшимъ греческимъ сати-
рикомъ — и нельзя не сознаться, что, при всей
отвѣтственности такъ сильно выраженнаго мнѣнія,
достоинства «Цезарей» и «Мизопогона» его почти
оправдываютъ. Веселая насмѣшливость, склон-
ность къ юмору отличала Юліана еще въ универ-
ситетѣ. Григорій Назіанзи’нъ, въ своей гнѣвной
характеристикѣ Юліана-студента, съ негодованіемъ
упоминаетъ объ его ироническихъ улыбкахъ и
оскорбительной смѣшливости.
Кстати о смѣхѣ. Едва ли не всѣ авторы, когда-
либо посвящавшіе перо свое беллетристическому
изображенію борьбы христіанства съ язычествомъ,
останавливались почти исключительно на мрачной
свирѣпости, которая была ея конечнымъ орудіемъ.
Но мало кому приходило въ голову освѣтить и вы-
двинуть впередъ болѣе достойныя и свѣтлыя сред-
ства борьбы, — въ томъ числѣ и сатирическій эле-
ментъ ея, хотя, въ дѣйствительности, онъ для ска-
занной борьбы оказалъ важныя и вліятельныя
услуги. Не говоря уже о томъ, какъ щедро раз-
сыпали стрѣлы ироніи язычники противъ христіанъ
(Цельзъ, Фронтонъ, Порфирій, Лукіанъ, Юліанъ
и пр.), пора бы указать, что и христіане не были
въ битвахъ словъ безотвѣтными овцами и умѣли
не оставаться у язычниковъ въ долгу. Ихъ поле-
мисты не все испускали вопли апокалипсическихъ
угрозъ, но, еще съ Ермія Философа, еще съ рѣз-
каго Тертулліана, — отлично умѣли и высмѣять
врага, и на острое слово отвѣтить еще острѣй-
шимъ. Юліанова реакція привлекла къ защитѣ
новой вѣры сильные и образованные литературные
44
Отраженія.
таланты Василія Кесарійскаго, Григорія Назіанзина
и имъ подобныхъ. Старые аѳинскіе студенты, хотя
уже и въ рясахъ, полемизировали съ былымъ това-
рищемъ на равной ногѣ. Не только на бумагѣ, но
и устно враги разбросали множество удачныхъ
крылатыхъ словъ, жестоко уязвлявшихъ против-
ную сторону своею быстрою и ѣдкою находчиво-
стью. Г. Мережковскій воспользовался нѣсколь-
кими изъ этихъ язвительно брошенныхъ тоіз, но,
по обыкновенію своему, придалъ имъ мрачный от-
тѣнокъ зловѣщихъ угрозъ, что отняло у нихъ ту
ѣдкую колкость, которая и составляла ихъ силу,
дѣлая ихъ любезными живой, остроумной, смѣшли-
вой южной улицѣ. Смѣхъ во всѣ вѣка былъ са-
мымъ жестокимъ и ненавистнымъ врагомъ деспо-
тизма, и опасная вражда его никогда не избывалась
ни тюрьмами, ни ссылками: сатира переживаетъ и
стѣны тюремъ, и смерть изгнанниковъ. Умнѣйшіе
государи деспотическаго типа или поставленные въ
необходимость нѣкоторыхъ деспотическихъ дѣй-
ствій, — Юліанъ, Фридрихъ Великій, Екатери-
на II, — понимали, что смѣхъ побѣждается только
смѣхомъ же, и, владѣя литературными дарованіями
и остроуміемъ, не брезговали лично отвѣчать на
памфлеты своей оппозиціи. Злой, язвительно хохо-
чущій, обмѣнъ полемическихъ остротъ между хри-
стіанами и Юліаномъ г. Мережковскій превратилъ
въ заунывныя проклятія заговора, въ набатъ мя-
тежа, противъ которыхъ Юліану, конечно, при-
шлось бы отвѣчать уже не сатирами, но слѣд-
ствіемъ судебнымъ, арестами, посылкою войскъ.
И, въ то же время, страннымъ образомъ, г. Ме-
режковскій почти ни слова не уронилъ о тай-
номъ христіанскомъ заговорѣ, несомнѣнно жерт-
Русскій литераторъ и римскій императоръ.
45
вою котораго палъ Юліанъ на персидскомъ по-
ходѣ.
Мистическія наклонности и привязанности
Юліана обрисованы г. Мережковскимъ съ большою
подробностью. Къ сожалѣнію, эта литературная
тропа ужъ черезчуръ исхожена, и автору «Смерти
боговъ» не удалось превзойти своихъ предшествен-
никовъ ни оригинальностью пониманія древнихъ
таинствъ, ни художественностью картинъ. Все
перепѣвы того же, что еще дѣды наши слышали отъ
Бульвера въ «Послѣднемъ днѣ Помпеи». Нѣсколько
дѣть тому назадъ знаменитый польскій писатель
Болеславъ Прусъ (Александръ Гловацкій) выпу-
стилъ въ свѣтъ романъ «Фараонъ» — вещь, въ
высшей степени замѣчательную по соціальной идеѣ,
въ нее вложенной (Болеславъ Прусъ народникъ),
художественную по формѣ и добросовѣстную по
исторической подготовкѣ автора. Въ Россіи ее
мало знаютъ потому, что ея появленіе близко со-
впало съ громаднымъ успѣхомъ блестящаго и эф-
фектнаго, хотя и крайне поверхностнаго, «Оно
ѵабіз» Сенкевича и утонуло въ славѣ его. Между
мистическими сценами «Фараона» и «Смерти бо-
говъ» поразительное сходство. Равнымъ обра-
зомъ, скептикъ жрецъ Орибазій, съ его строго ма-
теріалистическимъ взглядомъ на природу, точно
зашелъ въ романъ г. Мережковскаго въ гости изъ
романа Пруса.
Въ погонѣ за мистическимъ элементомъ, авторъ
«Смерти боговъ» сдѣлалъ изъ волхва Максима су-
щество почти сверхъестественное. Послѣ того, какъ
Юліанъ, его волею и обольщеніемъ, произвелъ ре-
лигіозную реформу, — г. Мережковскій выводитъ
Максима на сцену уже прямо какимъ-то привидѣ-
46
Отраженія.
ніемъ, «живущимъ въ гробахъ и бесѣдующимъ съ
мертвыми». Онъ — одинъ изъ предтечъ Антихри-
ста, котораго обѣщаетъ міру въ томъ же видѣ и
духѣ, какъ Арсиноя-Кассандра. «Вотъ онъ явится,
какъ молнія изъ тучи, смертоносный и всеозаряю-
щій. Онъ будетъ страшенъ и безстрашенъ. Въ
немъ сольются добро и зло, смиреніе и гордость,
какъ свѣтъ и тѣнь сливаются въ утреннихъ сумер-
кахъ. И люди благословятъ его не только за ми-
лосердіе, но и за безпощадность: въ ней будетъ
сила и красота сверхчеловѣческая». Самъ Ма-
ксимъ — «свѣтъ отъ свѣта его, духъ отъ духа
его ... надежда, предвѣстникъ ... безыменный .. ..>
Ранѣе онъ приходилъ въ міръ Орфеемъ и Пиѳаго-
ромъ. Словомъ, такой же таинственный прообразъ
Антихриста, какъ загадочный библейскій Мельхи-
седекъ считается въ церкви прообразомъ Христа.
Все это весьма эффектно, и Максимъ Эфесскій, ко-
нечно, былъ способенъ морочить довѣрчивые умы и
не такими еще фокусами и розсказнями. Но на-
прасно г. Мережковскій, послѣ столь пышныхъ де-
кламацій, увелъ его въ подземный мракъ. Максимъ
еще пожилъ на свѣтѣ и очень хорошо пожилъ.
Онъ занималъ при Юліанѣ высокія должности, а
послѣ Юліана попалъ подъ судъ за взятки и казно-
крадство. Едва не потерялъ головы, но откупился,
и дѣло стоило ему лишь небольшой пени. Рѣши-
тельно непонятно, что заставило г. Мережковскаго
влюбиться въ эту болѣе чѣмъ сомнительную фи-
гуру и расписывать ее красками неземного вели-
чія, — въ то время, какъ истинно порядочные со-
трудники Юліана, въ родѣ Либанія, Ѳемистія, или
оставлены въ тѣни, или даже забрызганы черными
пятнами. Вообще, какъ показываютъ многіе при-
Русскій литераторъ и римскій императоръ. 47
мѣры, приведенные и въ настоящей статьѣ, г. Ме-
режковскій въ счетахъ своихъ съ историческими
фактами черезчуръ, даже для романиста, склоненъ
подчинять ихъ удобному, но не всегда мудрому пра-
вилу: понимать не какъ написано, а — «какъ хочу,
такъ и понимаю». Нельзя сказать, чтобы усердіе
въ правилѣ этомъ содѣйствовало достоинствамъ
романа, а также довѣрію къ нему и къ его тенден-
ціи. Простой и ясный разсказъ объ эпохѣ Юліана,
критически очищенный отъ панегирическихъ во-
сторговъ Либанія и отъ полемическихъ рѣзкостей
отцовъ церкви, гораздо легче и тверже привелъ бы
къ тѣмъ же возвышеннымъ цѣлямъ, которыя на-
мѣтилъ себѣ авторъ трилогіи. При всѣхъ своихъ
промахахъ и недоразумѣніяхъ, «Смерть боговъ» —
все же очень сильная и талантливая проповѣдь вѣ-
ротерпимости и пантеизма на гностическій ладъ —
пантеизма, слитаго съ христіанскими формами,
озареннаго союзомъ съ евангельскою моралью.
Гульельмо Ферреро и его
критики.
А. В. Амфитеатровъ. XXV.
4
т
' I.
Имя Гульельмо Ферреро въ Россіи извѣстно
почти что только по наслышкѣ. Громадный исто-
рическій трудъ его, хотя переведенъ на русскій
языкъ, но еще не вышелъ въ свѣтъ и ждетъ изда-
нія. Поэтому для русскаго читателя, хотя бы и
слыхавшаго о Ферреро, онъ остается со славою по-
литическаго дѣятеля, виднаго члена итальянской
Соціалистической партіи и весьма яркаго публици-
ста-соціолога. Вотъ какъ характеризуетъ его въ
послѣднемъ качествѣ Анджело де-Губернатисъ:
«Лишь немногимъ итальянскимъ писателямъ ти-
тулъ «публициста» усвоенъ болѣе по праву, чѣмъ
этому мощному литератору, великому двигателю
современныхъ идей, обладающему умомъ въ выс-
шей степени оригинальнымъ, хотя и легко увле-
кающимся къ парадоксамъ; иногда онъ раздража-
етъ читателя натяжками своего слога, а также ка-
призами непремѣнно плыть противъ теченія, нис-
провергать предразсудки, разрушать кумиры. Онъ
слишкомъ восторгается расами сѣвера и мало вѣ-
ритъ въ будущность латинскихъ народовъ. Его
послѣдній трудъ — три тома «Величія и упадка
Рима» (Губернатисъ писалъ эти строки въ 1905 го-
ду) — историческій шаржъ (зіс!). Но онъ заста-
вляетъ думать, онъ волнуетъ наше національное
самосознаніе; онъ каленымъ желѣзомъ прижига-
4*
52
Отраженія.
отъ наши язвы, угрожающія сдѣлаться хронически-
ми и выродиться въ гангрену. Можно не одобрять
тенденцій г. Ферреро, не слѣдовать имъ, но его
обширныя познанія, талантъ н искренность заста-
вляютъ насъ слушать его со вниманіемъ. Его
идеи — самыя передовыя въ наукѣ вѣка, и изла-
гаетъ. онъ ихъ блестящимъ слогомъ, который врѣ-
заетъ въ память глубокія впечатлѣнія». Надо за-
мѣтить, что отзывъ этотъ принадлежитъ перу и
политическаго, и научнаго противника Ферреро,
историка старой прагматической школы. Какъ со-
ціологъ, Ферреро примыкалъ къ туринской школѣ
тестя своего, Чезаре Ломброзо, и является товари-
щемъ Энрико Ферри, Сципіона Сигеле, Бьянки,
Вентури, Ничефоро и др. Его совмѣстныя съ нѣ-
которыми изъ названныхъ авторовъ работы пере-
ведены на русскій языкъ и имѣли большой успѣхъ.
Въ особенности — «Ьа боппа беііпциепіе, Іа ргозб-
Іиіа е Іа сіоппа погтаіе» (Преступница, проститут-
ка и нормальная женщина), общій трудъ Ферреро
и Ломброзо. Съ Сигеле и Бьянки онъ написалъ
«Міръ уголовщины» (Мопсіо сгітіпаіе), съ однимъ
Сигеле — «Уголовную хронику Италіи» (Ье Сго-
пісііе сгітіпаіе Паііапе). Роль Ломброзо въ раз-
витіи таланта Ферреро была огромна. «Я признаю
его первымъ изъ учителей моихъ, — заявилъ Фер-
реро какъ въ туринскомъ своемъ рефератѣ-некро-
логѣ о Ломброзо, такъ и въ рѣчи «Роль Рима въ
современной культурѣ», произнесенной, такъ ска-
зать, «съ высоты Капитолійскаго холма», — по-
тому что одинъ онъ, изъ всѣхъ живыхъ, препо-
далъ мнѣ собственнымъ примѣромъ, какъ надо
возстановлять и слагать живое единство изъ мерт-
выхъ и разсѣянныхъ фрагментовъ». Какъ журна-
Гульельмо Ферреро и его критики.
53
листъ, Ферреро въ теченіе девяностыхъ годовъ
прошлаго столѣтія работалъ, что называется, не
покладая рукъ по всевозможнымъ вопросамъ и от-
раслямъ общественной и политической жизни.
Разнообразіе его занятій лучше всего выяснится
спискомъ главнѣйшихъ его сочиненій за этотъ пе-
ріодъ, вышедшихъ отдѣльнымъ изданіемъ.
1891: Университетская реформа.
1893: Символы въ отношеніи къ исторіи и фи-
лософіи права, къ психологіи и къ соціо-
логіи.
1895: Реакція.
Психологическіе законы символизма.
Криспи и итальянскій кризисъ.
1896: Первобытная мораль и атавизмъ престу-
пленія.
1897: Молодая Европа: этюды и очерки путе-
шествія по сѣвернымъ европейскимъ
странамъ.
1898: Милитаризмъ.
И такъ далѣе.
Сосчитать мелкія статьи и замѣтки, разбросан-
ныя Ферреро по газетамъ и журналамъ, было бы
не легкою задачею. Онъ отличается необыкновен-
но быстрою производительностью: я полагаю, что
ежегодно вноситъ онъ или, по крайней мѣрѣ, вно-
силъ въ итальянскую печать не менѣе 50—60 ли-
стовъ.
Вся эта огромная, живая и вліятельная дѣятель-
ность, накопившая широкое и разностороннее об-
разованіе, служила Ферреро не болѣе какъ под-
готовкою къ настоящему его призванію историка.
Въ 1904—1905 гг. появились первые три тома его
54
Отраженія.
«Величія и упадка Рима» и вызвали великій вос-
торгъ въ публикѣ и великій скандалъ въ критикѣ.
Педанты-гелертеры ошалѣли отъ дерзости «диле-
танта», который вдругъ взялъ, да и вышелъ на тро-
пу, протоптанную столь великими мужами, какъ
Друманъ, Моммсенъ (въ Италіи это германское имя
пріемлется и уважается, какъ свое), и порожденная
ими школа. И — мало того, что вышелъ, но еще
и пошелъ-то по тропѣ безъ особаго благоговѣнія
къ авторитету предшественниковъ, смѣло ихъ про-
вѣряя, критикуя и многое исправляя. Гелертер-
скія антипатіи не помѣшали колоссальному успѣху
Ферреро, а скорѣе содѣйствовали. Четвертый и
пятый томы «Величія и упадка» были привѣтство-
ваны въ Италіи взрывомъ восторга. А тѣмъ време-
немъ сочиненіе было переведено на французскій
языкъ, — и вотъ «дилетантъ» Ферреро удостоился
рѣдкой для не-француза чести: приглашенъ былъ
въ Сорбонну прочитать курсъ исторіи Римской им-
періи. Блестящія лекціи его положительно сдѣла-
ли эпоху въ парижской факультетской жизни, и
имя Ферреро изъ итальянскаго стало европей-
скимъ, — а послѣ американскихъ его путешествій
и конференцій — міровымъ. Въ тѣни его совер-
шенно завялъ, поблекъ и забылся другой крупный
итальянскій историкъ-однофамилецъ, туринскій
профессоръ Эрмано Ферреро, отличающійся, одна-
ко, и огромными, систематическими знаніями (мо-
жетъ быть, болѣе глубокими, чѣмъ у Гульельмо), и
прекрасною манерою изложенія. По словамъ
усерднаго панегириста Г. Ферреро, римскаго учи-
теля исторіи, Коррадо Барбагалло, 20 000 экзем-
пляровъ «Величія и упадка» разошлось во Франціи
и столько же въ Италіи и Германіи. «А явилась
ГУЛЬЕЛЬМО ФеРРЕРО И ЕГО критики.
55
эта работа, — говоритъ Барбагалло, — въ такое
время, когда литературнымъ произведеніямъ италь-
янскихъ историческихъ тружениковъ не удава-
лось — не говорю уже, перевалить за Альпы, но
даже просто — найти себѣ читателей».
За всѣмъ этимъ бѣшенымъ, но въ огромной
долѣ совершенно заслуженнымъ успѣхомъ, репу-
тація Гульельмо Ферреро — вопреки тріумфу и
чуть не вѣнчанію его а Іа Таззо 21 апрѣля 1910 го-
да въ римскомъ Капитоліи — даже до сихъ поръ
нѣсколько двойственна. Мы слышали голосъ ста-
раго Губернатиса, который, въ любезнѣйшихъ вы-
раженіяхъ, но все-таки предупреждаетъ, что «Ве-
личіе и упадокъ Рима» — не научное сочиненіе, но
шаржъ. Парижскіе педанты сравнивали невѣроят-
ный успѣхъ Ферреро съ тѣмъ, какъ 300 лѣтъ до
Р. X., въ городѣ Абдерѣ, прославленномъ глупостью
своихъ гражданъ, населеніе влюбилось въ какого-
то трагическаго актера, и приписывали стремленіе
парижанъ на лекціи Ферреро массовой психопатіи.
Но это голоса враговъ. Однако, и поклонникамъ
Ферреро не разъ случалось ловить себя на сомнѣ-
ніяхъ:
— Кто онъ? Историкъ или историческій рома-
нистъ?
Или, сказать грубѣе, — формулируетъ Барба-
галло:
— Живетъ ли въ немъ душа историка, вырази-
тельница психическаго коллектива нашей совре-
менности, или мы, съ наивностью простаковъ, обо-
готворили перо шарлатана?
Въ отвѣтъ на это рѣзкое недоумѣніе Барбагал-
ло выпустилъ теперь книгу свою о Ферреро и его
критикахъ. Коррадо Барбагалло — демократъ и
56
Отраженія.
матеріалистъ, съ большимъ вліяніемъ на своихъ
товарищей — преподавателей средней школы,
одинъ изъ организаторовъ III ихъ національнаго
конгресса (1905), самъ серьезный историкъ и ав-
торъ многихъ, достойныхъ вниманія, трудовъ:
«Реі таіегіаіізто зіогісо» (За историческій матеріа-
лизмъ), 1898 г.; «Политическія отношенія между
Римомъ и Египтомъ» (1901), «Конецъ древней
Греціи» (1905) и т. д. Онъ перевелъ на итальян-
скій языкъ классическій трудъ профессора Белоха
«Народонаселеніе греко-римскаго міра» (1905).
Только что вышло въ свѣтъ большое его сочине-
ніе: «Государство и общественное образованіе
въ Римской имперіи» (1911). Словомъ, это —
человѣкъ настоящаго историческаго знанія и, зна-
читъ, для Ферреро во всякомъ случаѣ не по-
творщикъ. Тѣмъ любопытнѣе его критическій
судъ.
Въ виду малаго знакомства русскихъ читателей
съ исторіей Ферреро, я сперва, въ видѣ фундамента
для дальнѣйшихъ замѣчаній, изложу кратко и сжа-
то, пользуясь конспектами Барбагалло и самимъ
Ферреро, эволюцію римской исторіи, какъ Ферреро
ее понимаетъ и изображаетъ. Это будетъ, мо-
жетъ быть, немножко сухо и скучно, такъ какъ
мѣсто не позволяетъ мнѣ расцвѣтить конспектъ
прагматическими примѣрами-эпизодами, такъ бла-
годарно обильными у самого Ферреро. Но прошу
читателя претерпѣть, ибо, не пройдя этого испы-
танія, не прослѣдивъ со вниманіемъ хода пяти то-
мовъ, болѣе двухъ тысячъ страницъ, излагаемыхъ
здѣсь только на десяти, невозможно говорить о
Ферреро и въ качествѣ ученаго, и въ качествѣ пи-
сателя, какъ невозможно вышить рисунокъ безъ
Гульельмо Ферреро и его критики.
57
канвы. А затѣмъ я предложу обзоръ соціальныхъ
' взглядовъ Ферреро, литературной манеры, науч-
ныхъ пріемовъ и нанесенныхъ ему, по всѣмъ
этимъ пунктамъ, критическихъ ударовъ.
II.
Соціальная исторія республиканскаго міра на-
чалась въ относительномъ равновѣсіи между домо-
хозяйственнымъ устройствомъ и дисциплиною са-
мой прочной аристократической конституціи, ка-
кую только могъ выработать древній міръ. Осно-
вою экономической жизни была земля, и большин-
ство римскихъ гражданъ составляли мужики, мел-
кіе землевладѣльцы. Политическая власть была въ
рукахъ міроѣдовъ: фамилій наибольшаго зажитка,
извѣстныхъ удалью на войнѣ, смышленостью въ
управленіи общиною и обученіи милиціонеровъ,
преданностью религіозному культу и національ-
нымъ традиціямъ. Но они не жили врозь съ осталь-
нымъ населеніемъ и, когда надо было, бросали тогу
и мечъ, чтобы приняться за мотыку и плугъ. Та-
ковъ былъ народъ римскій, когда онъ завоевалъ
Италійскій полуостровъ. Экономическія послѣд-
ствія завоеванія оказались гораздо важнѣе полити-
ческихъ. «Государство возымѣло весьма крупные
доходы, и вся Италія покрылась сѣтью громадныхъ
домэновъ, состоявшихъ изъ полей и лѣсовъ. Изъ
нихъ государство часть роздало внаймы и раздари-
ло, а остатокъ приберегло для будущихъ нуждъ.
Множество фамилій патриціанскихъ и плебейскихъ
обогатилось, скупая земли и рабовъ и обрабатывая
58
Отраженія.
по всей Италіи обширные участки подъ зерно, ви-
ноградъ, оливу, посредствомъ рабовъ, состоявшихъ
подъ надзоромъ приказчика, тоже изъ рабовъ, въ
помощь которому, на страду жатвы или сбора ви-
нограда, нанимались поденно свободные работники
изъ ближайшаго города... Кромѣ того, прихлы-
нули драгоцѣнные металлы, въ особенности сере-
бро. Награбили его въ войнахъ столько, что въ
269 или 268 г. до Р. X. Римъ началъ чеканить се-
ребряную монету. Это обстоятельство ввело рим-
лянъ въ оборотъ міровой торговли и сблизило ;ихъ,
чрезъ участившійся обмѣнъ, съ южно-итальянски-
ми колоніями, а въ нихъ съ тонкостями греческой
цивилизаціи. Потому что вѣдь драгоцѣнные ме-
таллы, — до которыхъ равно жадны всѣ народы,
какъ цивилизованные, такъ и варварскіе, за то, что
они красивы, какъ украшеніе, и удобны, чтобы но-
сить ихъ и прятать, — были въ античномъ мірѣ
постояннымъ предметомъ обмѣна и торговли и
факторомъ сближенія между народами разной
культуры. А тѣмъ временемъ семьи маленькихъ
собственниковъ множились на своихъ колоніаль-
ныхъ территоріяхъ и жили въ большомъ доволь-
ствѣ».
Еще важнѣе были результаты первой Пуниче-
ской войны.
«Стало необходимо содержать и кормить боль-
шія арміи на дальнихъ разстояніяхъ, строить фло-
ты. Но сенатъ римскій съ малымъ числомъ маги-
стратуръ, разсчитанныхъ, при ихъ учрежденіи, на
удовлетвореніе нуждъ небольшого города, не могъ
управляться съ общественными подрядами столь
широкаго размаха. Пришлось зачастую сдавать
эти подряды частнымъ предпринимателямъ. И
Гульельмо Ферреро и его критики.
59
вотъ, очень скоро, въ промежуткѣ двухъ Пуниче-
скихъ войнъ, образовался классъ публикановъ, или
подрядчиковъ, поставщиковъ, откупщиковъ, кото-
рый, въ этомъ земледѣльческомъ обществѣ, дол-
женъ былъ явиться первымъ проводникомъ ком-
мерческаго духа и роскоши. По завоеваніи Сици-
ліи торговля этого острова, съ громаднымъ экспор-
томъ зерна и оливковаго масла, перешла отъ кар-
ѳагенянъ къ римскимъ и италійскимъ купцамъ ...
Римская аристократія, которая раньше не хотѣла
иного владѣнія, кромѣ земельнаго, стала подра-
жать карѳагенской купеческой знати, ею побѣ-
жденной, и тоже ударилась въ спекуляціи, стала
заводить маленькія флотиліи, оперировать по си-
цилійскому экспорту, жить въ роскоши. Стро-
гость нравовъ начала слабѣть, семейная дисципли-
на распускаться; рѣже созывался домашній судъ;
сыновья, благодаря ресиііит сазігепзе *), почув-
ствовали себя болѣе независимыми отъ отцовъ;
женщины менѣе подчинялись авторитету родителей
и опекуновъ; знать небрежничала своими обязан-
ностями по отношенію къ среднему классу; грече-
ская культура охватила тѣсный кругъ самыхъ
важныхъ фамилій; усовершенствовались языкъ и
литература».
Подъ страшнымъ громомъ второй Пунической
войны, которую испытывалъ Римъ цѣлыхъ 18 лѣтъ,
съ такимъ лютымъ ожесточеніемъ, «Римъ поза-
1 Такъ называлось частное, личное имущество, накопленное сы-
новьями фамилій въ военное время изъ жалованья либо добычи, или
унаслѣдованное ими на полѣ битвы отъ павшихъ друзей, или подарен-
ное родителями и родственниками для нуждъ военной службы. Искон-
ный обычай считалъ такое имущество выведеннымъ изъ ноль власти
раіег Гагпіііаз, но закономъ это утверждено только въ императорскую
эпоху.
60
Отраженія.
былъ большую часть своихъ консервативныхъ суе-
вѣрій. Онъ расточилъ всѣ свои сбереженія, об-
щественныя и частныя, накопленныя въ чудовищ-
ныхъ грабежахъ Сициліи и Карѳагена; увеличилъ
военныя поставки, а, слѣдовательно, расширилъ
поле для великолѣпныхъ аферъ; выучился смотрѣть
сквозь пальцы на несоблюденіе многихъ политиче-
скихъ традицій и, въ томъ числѣ, напримѣръ, даже
такихъ законовъ, какъ о длительности и порядкѣ
магистратуръ. Древняя домовитая мудрость усту-
пила новому духу юношеской отваги, образцомъ
которой явился П. Сципіонъ... Блестящими ре-
зультатами были: пріобрѣтеніе Испаніи и всей
остальной Сициліи; конфискація части богатой
Кампанской территоріи и Леонтинскихъ земель;
окончательное ослабленіе тѣхъ народовъ Италіи,
которые оставались еще не латинизованными;
120 000 фунтовъ серебра, привезенныхъ Сципіо-
номъ изъ Африки, и коінірибуція въ 10 000 талан-
товъ серебромъ, разсроченная Карѳагену на
50 лѣтъ по 200 талантовъ въ годъ».
Съ этой войны для Рима и древней Италіи на-
чинается, воистину, новая исторія, которую Фер-
реро опредѣляетъ меркантильною эрою. Нарожда-
ется новое общество и мало-по-малу замѣняетъ
старое: военно-земледѣльческую аристократію.
Новымъ теченіямъ не удается укрѣпиться и вос-
торжествовать сразу. Однако, они сдѣлались на-
столько явными, что вызвали оппозицію. Во глазѣ
ея сталъ самъ побѣдитель при Замѣ. Онъ умѣлъ
подавлять честолюбивыя стремленія къ завоева-
ніямъ и имперіализму, которыя далеко ушли, въ не-
прерывномъ своемъ ростѣ, за промежутокъ между
первою и второю Карѳагенскими войнами. Этой
Гульельмо Ферреро и его критики.
61
оппозиціи Римъ обязанъ новою политикою дипло-
матическихъ вмѣшательствъ, а также малыхъ
войнъ и аннексій, которая господствуетъ по 149
годъ. Но подобные предохранительные клапаны
только умягчали, а не парализовали эффекты пред-
шествующихъ завоеваній и новыхъ войнъ Рима.
Филиппъ Македонскій и Антіохъ Сирійскій купили
миръ цѣною чудовищныхъ контрибуцій; страшныя
суммы доставилъ захватъ Греціи и Азіи; войны въ
равнинѣ По, въ Испаніи, въ Лигуріи, принесли во
множествѣ золото, серебро, рабовъ, земли. И
вотъ, такимъ образомъ, выросли въ Италіи богат-
ства, какъ общественное, такъ и частныя. Сол-
даты возвращались на родину, обремененные завид-
ными сбереженіями; генералы — милліонерами. Въ
страны, обѣдненныя войною, начинаетъ проникать
свирѣпое италійское ростовщичество. Разбогатѣв-
шее государство принимается за большія обще-
ственныя сооруженія. Открываютъ Эмиліеву и
Кассіеву дороги. 174-й годъ можно считать эрою
роста общественныхъ работъ въ Римѣ и провин-
ціяхъ. Все множатся военныя поставки, откуп-
ныя статьи и откупщики. Въ половинѣ II вѣка
до Р. X. историкъ Полибій находитъ въ Римѣ та-
кое несмѣтное число предпринимателей и малень-
кихъ предпринимательскихъ товариществъ, что
кажется, будто всѣ римскіе граждане бросились въ
аферы этого рода.
Высшее и среднее общество повышаетъ тонъ
своего быта. Всѣ усиленно стараются стать на по-
вышенный культурный уровень и окружить себя
возможно большимъ комфортомъ, какъ матеріаль-
нымъ, такъ и духовнымъ. Въ Римъ и итальянскіе
города проникаютъ религіи и товары Востока.
62
Отраженія.
Слагается классъ образованнаго купечества. Сы-
новья многихъ землевладѣльцевъ продаютъ поля
своихъ отцовъ и покупаютъ грузовыя барки. От-
крываютъ факторіи и порты въ Делосѣ, Родосѣ и
въ другихъ гаваняхъ Средиземнаго моря. Растетъ
торговля рабами, — и, при томъ, уже не для земле-
дѣлія, но для работъ и службъ общественныхъ, для
военныхъ подрядовъ, для команды коммерческихъ
судовъ, для домашнихъ услугъ, для мануфактуръ,
для публичныхъ игръ. «Общество перерождается
подъ взаимодѣйствіемъ самыхъ могущественныхъ
революціонныхъ силъ, во всѣ времена измѣняв-
шихъ ликъ міра: новыхъ потребностей и новыхъ
идей. Расширеніе государства по ту сторону моря,
ростъ богатствъ, болѣе частое соприкосновеніе съ
утонченною цивилизаціей эллинизированнаго Вос-
тока создаютъ во всѣхъ общественныхъ классахъ
новыя поколѣнія, жадныя до легкихъ барышей,
охваченныя жаждою болѣе широкой и пріятной
жизни, ищущія большей культуры и уже далеко не
сговорчивыя». (Вота пеііа сиііига тобегпа).
Аристократія, владыка государства, начинаетъ
чувствовать отклики столькихъ новшествъ въ соб-
ственныхъ своихъ нѣдрахъ. «Много старыхъ со-
стояній исчезло въ потокѣ новой расточительности
и много новыхъ состояній вынырнуло на поверх-
ность; аристократія или бѣднѣетъ, или развращает-
ся, или надменно замыкается въ брезгливую тоску
по невозвратности добрыхъ старыхъ временъ, или
теряетъ національную физіономію («Вота п. с. т.).
Изъ нея выходитъ новое поколѣніе политика-
новъ — молодыхъ, надменныхъ, честолюбивыхъ,
безцеремонно подчиняющихъ государственную
жизнь буйнымъ страстямъ своимъ. Одни выста-
Гульельмо Ферреро и его критики.
63
вляютъ свои кандидатуры на государственныя долж-
ности, не выжидая законнаго возраста; другіе об-
ращаютъ магистратуру въ средство наживы; третьи
нарушаютъ святыню международнаго права и под-
купностью, взятками, грабежомъ мучатъ столько
же государства восточныхъ союзниковъ, сколько
вольные греческіе города. «Вся римская аристо-
кратическая олигархія устремляется обогащаться
за счетъ провинцій и при дворахъ чужеземныхъ
государей; тѣ, которыхъ не хватаетъ на то, чтобы
завоевать себѣ власть въ своемъ государствѣ, шан-
тажируютъ царства и княжества, трепещущія
предъ тѣнью Рима. Дворы восточныхъ царьковъ,
равно какъ великолѣпный дворъ Птолемеевъ въ
Александріи, полны всадниками и голодными сена-
торами, которые вытягиваютъ деньги либо льсти-
выми обѣщаніями, либо угрозами» (Вота п. с. т.).
Это общественно-политическое направленіе
развивается все быстрѣе по мѣрѣ того, какъ бѣгутъ
годы, а событія ихъ подгоняютъ. Новое общество
еще не умѣетъ пользоваться миромъ и не понима-
етъ его выгодъ. Оно нуждается въ войнѣ, видя въ
ней главную свою кормилицу. Всякій мирный пе-
рерывъ, — напримѣръ, двадцать спокойныхъ лѣтъ
послѣ войны съ Персеемъ, развиваетъ въ Римѣ
рѣзкій экономическій кризисъ. Но въ то же время
это общество перестаетъ годиться для веденія по-
бѣдоносныхъ войнъ. Генералы и. государственные
люди — чуть не сплошь продажны. «Золото раз-
вращаетъ все, а тѣ сферы, которыя нельзя купить
золотомъ, губитъ сила, еще худшая, — разочаро-
ваніе, угрюмый пессимизмъ, отравляющій умы на-
столько, что нѣтъ такого предмета, который бы не
былъ для нихъ, или, по крайней мѣрѣ, не предста-
64
Отраженія.
влялся бы имъ — съ червоточиной (Ьасаіо)» (Кота
п. с. т.). Армія начинаетъ распускаться: ради вы-
борныхъ интересовъ консулы легко освобождаютъ
гражданъ отъ воинской повинности, богачи избѣ-
гаютъ военной службы, солдаты стараются пере-
нести въ лагери всю обстановку и комфортъ город-
ской жизни. Въ Римѣ то и дѣло вспыхиваютъ
грозные протесты обездоленныхъ, которые перено-
сягъ на своей шкурѣ всѣ бѣдствія войны и не чув-
ствуютъ ни одной изъ ея выгодъ, противъ тѣхъ,
кто требуетъ войны, во что бы то ни стало. Но
единственное чувство, которое въ народѣ уже не
угасаетъ болѣе, — это желаніе жить все болѣе съ
комфортомъ и умножать свои удовольствія. А для
такой цѣли война въ настоящее время лучшее сред-
ство, — единственное, въ самомъ дѣлѣ дѣйстви-
тельное. Пусть оно возбуждаетъ проклятія нена-
висти и недовольства. Но только оно въ разнооб-
разномъ своемъ грабительствѣ способно удовле-
творить новыя потребности и растущую жадность.
Но эта экономическая революція не ограничи-
лась Римомъ и Лаціумомъ. Римъ только малень-
кое, хотя бы и съ особенно напряженнымъ отра-
женіемъ, зеркало Италіи. Торговцы, ростовщики,
откупщики, предприниматели, пустившіе корни въ
завоеванныхъ странахъ, попадаютъ туда не толь-
ко изъ Рима, но и изъ многихъ другихъ город-
скихъ общинъ Италіи. Новая греческая культура
разлилась повсюду. И повсюду же — если умень-
шилось число землевладѣльцевъ, то выросла пло-
щадь уцѣлѣвшихъ деревенскихъ участковъ. Въ
каждой деревушкѣ нищета или жадность заставили
часть населенія покинуть землю, и крестьяне, за-
бывъ о родныхъ мѣстахъ, устремились къ источнику
Гульельмо Ферреро и его критики.
65
золота, въ Римъ, либо въ отхожіе промыслы, раз-
бросавшіе ихъ по всѣмъ путямъ міра. Въ семьяхъ,
переселившихся въ Римъ изъ муниципій, колоній,
латинскихъ городовъ, уже родятся младенцы, долж-
ные вырасти въ будущихъ финансистовъ и сенато-
ровъ, которымъ предстоитъ сыграть политическія
роли въ первыхъ годахъ послѣдняго столѣтія рес-
публики. Италія варваровъ, основъ, сабиновъ,
этрусковъ, латинская, умбрская, галльская высту-
паетъ съ каждымъ днемъ все больше на первый
планъ, придавая государству, съ точки зрѣнія со-
ціальной и политической, видъ повсемѣстнаго одно-
образія: видъ страны, въ которой число землепаш-
ныхъ участковъ сократилось, но земледѣліе вы-
играло въ интенсивности; въ которой много, слиш-
комъ много народа разорилось, но нѣкоторые зна-
чительно обогатились; въ которой орудуетъ новое
сословіе капиталистовъ крупныхъ и среднихъ; въ
которой, наконецъ, старая земельная аристократія
потеряла — сама — достоинство и добрые нравы,
а, со стороны другихъ, уваженіе и престижъ, завѣ-
щанные преданіемъ.
Въ теченіе этого рокового процесса дѣлались
нѣкоторыя попытки возврата къ прошлому. Габо-
на обоихъ Гракховъ съ опредѣленностью ставила
эту цѣль: возстановить разрушенную Италію мел-
кихъ собственниковъ. Оба были ослѣплены при-
вычною иллюзіей —* вѣрою въ возможность осу-
ществлять соціальныя обновленія путями полити-
ческой опеки.
Но исторія отомстила за себя, горько посмѣяв-
шись надъ насильственными попытками людей. Пе-
ремѣщенія собственности, предложенныя Т. Грак-
хомъ, произвели страшное замѣшательство во
А. В. Амфитеатровъ. XXV.
66
Отраженія.
всемъ сельскомъ хозяйствѣ Италіи, что вдобавокъ
разразилось въ то самое время, когда начинали
сказываться первые плоды интенсивной культуры. ,
Такъ же точно окруженъ и увлеченъ былъ неожи-
данностями Кай Гракхъ. Въ усиліяхъ переломить
власть дѣйствительности, онъ, чтобы успѣть въ
своихъ намѣреніяхъ, въ высшей степени консерва-
тивныхъ, долженъ былъ опираться на «передовой»
классъ всадниковъ, чистѣйшихъ представителей
новыхъ меркантильныхъ интересовъ, и придалъ
ему новое значеніе, политическое и экономиче-
ское. И вотъ такъ же точно и онъ далъ наи-
большій толчокъ той самой революціи, которую
хотѣлъ онъ предупредить надежнымъ противовѣ-
сомъ.
Въ концѣ II вѣка до Р. X. были въ Римѣ три
политическія партіи. Партія старой земельной
аристократіи; оскудѣвшая людьми, состояніями,
значеніемъ, она, однако, еще хозяйничала въ пра-
вительствѣ и смотрѣла съ равнымъ недоброжела-
тельствомъ и на простонародье, которое она пре-
зирала, и на денежную аристократію, которой она
завидовала. Партія новой плутократической ари-
стократіи; она, довольная своими богатствами и
по уши погруженная въ свои прибыльныя дѣла,
уступала магистратуру — на охотника, кому угод-
но, только бы за нею осталась монополія трибуна-
ловъ. Этою жалкою санкціей законъ какъ бы
гарантировалъ ей свободу грабительства. Третья,
наконецъ, партія — народная, состояла изъ недо-
вольныхъ, безземельныхъ и малоземельныхъ, не-
удачниковъ, выброшенныхъ въ пролетаріатъ едва
ли не изъ всѣхъ общественныхъ классовъ. Какъ
водится, эти люди гораздо больше уповали на лю-
Гульельмо Ферреро и его критики.
67
безности политикановъ и на милости правитель-
ства, чѣмъ на собственныя силы и собственный
трудъ, и ожесточенно оспаривали у исторической
аристократіи площадь магистратуры. Между фи-
нансистами и простонародьемъ шевелился проме-
жуточный классъ собственниковъ и капиталистовъ
средней руки, мелкихъ ростовщиковъ. Онъ въ по-
литикѣ не держался никакой опредѣленной партіи,
но опять-таки, какъ водится, былъ самымъ много-
численнымъ и во всѣхъ крупныхъ политическихъ
кризисахъ оказывался послѣднею рѣшающею ин-
станціей.
Надъ головами этого общества разражаются въ
началѣ I вѣка два великихъ урагана: война Союз-
ническая и война съ Митридатомъ. Первая — воз-
станіе земледѣльческой Италіи, возмущенной,
озлобленной, обезумленной разорительнымъ кри-
зисомъ, къ безднѣ котораго полуостровъ неуклон-
но стремился уже около ста лѣтъ. Другая — мя-
тежъ части государства, наиболѣе чисто выпотро-
шенной, противъ римскихъ финансистовъ и прави-
тельства, какъ ихъ соучастника. Съ тою и дру-
гою опасностью справились. Но человѣкъ мину-
ты, — «страшный человѣкъ» — Сулла спасаетъ
государство, преобразуя войско героическимъ сред-
ствомъ неимовѣрныхъ денежныхъ раздачъ и уза-
коненныхъ грабежей, а потомъ, возстановляя, сви-
рѣпымъ терроромъ, при помощи этого войска, гру-
бую дисциплину внутри самого государства (Кота
п. с. т.). Этотъ усерднѣйшій рыцарь итальянскихъ
плутократовъ на Востокѣ и истребитель италій-
скихъ дружинъ на Западѣ, навязываетъ Риму и
Италіи форму правительства, которая, по своей
тенденціи, должна была отодвинуть общество къ
5»
68
Отраженій.
самымъ отдаленнымъ учрежденіямъ земледѣльче-
ской эры.
Натурально, едва Сулла умеръ, какъ его консти-
туція распалась въ кусочки подъ напоромъ новыхъ
силъ. Сдержать ихъ никакъ не могла воля зако-
нодателя, — напротивъ, онъ, самъ того не подо-
зрѣвая, еще разнуздалъ ихъ и пришпорилъ. Въ
самомъ дѣлѣ, вѣдь спаситель государства одержалъ
для Рима не только политическую побѣду, но и
открылъ обильнѣйшее поле дѣйствій къ матеріаль-
ной поправкѣ Италіи. Ее опустошили и обезлюди-
ли войны Союзническая и Восточная. Но это ра-
зореніе помогло до извѣстной степени возстано-
вить равновѣсіе между богатствомъ и нуждою.
Число конкуррентовъ въ борьбѣ за существованіе
сократилось, и во многихъ фамиліяхъ, при возвра-
щеніи мира, уцѣлѣвшіе оказались богаче прежняго.
Было вынесено на бѣлый свѣтъ и пущено въ обра-
щеніе много сокровищъ, прежде таившихся въ хра-
махъ. Скидка съ долговыхъ обязательствъ, де-
кретированная въ 86 г., сняла съ многихъ вотчинъ
наиболѣе неудобоносимыя кредитныя бремена. Бо-
лѣе того: «Сулла взялъ военноплѣнными въ Азіи и
продалъ италійцамъ большое число рабовъ; кон-
фисковалъ въ Греціи обширныя земли, принадле-
жавшія городамъ и храмамъ, и отдалъ ихъ въ арен-
ду италійскимъ капиталистамъ; положилъ въ каз-
ну остатки азіатскаго грабежа, 15 000 фунтовъ зо-
лота и 115 000 фунтовъ серебра, что и сейчасъ
составило бы около 8 милліоновъ рублей, а тогда
стоило много больше. Если бы возможно было под-
считать суммы, которыя онъ расточилъ солдатамъ
въ Азіи и которыя они принесли съ собою въ Ита-
лію, суммы, истраченныя имъ въ Италіи на под-
Гульельмо Ферреро и его критики.
69
купъ солдатъ демократической арміи, суммы, ко-
торыя онъ самъ прикарманилъ или раздарилъ сво-
имъ друзьямъ, то, быть можетъ, итогъ показалъ
бы цифру вчетверо, а то и впятеро большую. Кро-
мѣ того, города Азіи должны были заплатить Сул-
лѣ еще 20 000 талантовъ и недоимки по откупу де-
сятины за пять лѣтъ. Эта контрибуція, подавляю-
щая для страны, разоренной революціей и войною,
принудила города и частныя лица искать кредита
на огромныя суммы у единственныхъ капитали-
стовъ эпохи — капиталистовъ италійскихъ.
Поэтому, немного лѣтъ спустя по смерти Сул-
лы, мы видимъ Италію опять заселенною массами
рабовъ, привезенныхъ изъ-за моря. Очутившись
въ услуженіи новыхъ фамилій, болѣе всего распо-
ложенныхъ жить спокойно, расходуя въ свое удо-
вольствіе то, что удалось имъ припрятать отъ ре-
волюціи или прикарманить въ ея замѣшатель-
ствахъ, эти рабы являются учителями искусства,
наукъ, литературы, промышленности, сельскаго хо-
зяйства. Отсюда опять нарастаетъ любовь къ рос-
коши и удовольствіямъ. Поэтому капиталисты,
использовавъ Азію, опять возвращаются искать ба-
рышей въ интенсивной культурѣ италійскихъ зе-
мель и скотоводствъ и достигаютъ въ этихъ обла-
стяхъ всѣхъ тѣхъ успѣховъ, которые затѣмъ ис-
числитъ и опишетъ Варронъ въ своей книгѣ о зем-
ледѣліи. «Впервые Италія пробуетъ соперничать
съ Греціей въ производствѣ вина и оливковаго ма-
сла, и родина зернового хлѣба впервые усыновля-
етъ виноградъ и маслину». (Сгапбегяа е. сі. I, 151).
Естественно, что этой соціальной перестройкѣ со-
отвѣтствуетъ перестройка общественныхъ теченій.
Вся Италія по уши ушла въ свои счастливыя эконо-
70
Отраженія.
мическія предпріятія. Довольная, что нашла сред-
ства самостоятельно создать свое собственное бла-
госостояніе, она теряетъ свое революціонное и
противоримское настроеніе, подражаетъ среднему
классу Рима и крупнымъ его капиталистамъ и до-
пускаетъ отравить себя политическимъ скептициз-
момъ, который, двадцать лѣтъ назадъ, былъ бы
принятъ, какъ оскорбленіе гражданскаго достоин-
ства. Она становится пылкою охранительницею
внутренняго мира; ревнивая къ собственности и
благосостоянію, такъ трудно пріобрѣтеннымъ, она,
эгоистическая и индифферентная, теперь, если отъ
чего отмахивается съ ужасомъ, такъ это — отъ
новыхъ аграрныхъ законовъ и новыхъ льготъ по
долговымъ обязательствамъ. Катилина и Цезарь
(въ первомъ періодѣ своей политической карьеры)
потерпѣли на этомъ опытѣ жестокую неудачу.
Лишь одного недостаетъ Италіи и одного она хо-
четъ: правительства болѣе покладистаго и менѣе
церемоннаго въ вопросахъ внѣшней политики, пра-
вительства благоразумнаго разбоя, которое, когда
надо, принимало бы подъ свое покровительство
большія колоніальныя авантюры, а, когда въ тако-
выхъ нѣтъ надобности, надежно страховало бы
миръ внѣшній и внутренній.
Изъ такого-то общественнаго настроенія вы-
шли умѣренно-демократическія правительства 70
и 59 г.г. и идея завоеванія Востока, начатая, по
ироніи судьбы, консерваторомъ Лукулломъ, но за-
вершенная, какъ того требовала логика, наиболѣе
типическимъ представителемъ новыхъ вѣяній, Пом-
пеемъ. Отсюда вышли энтузіасты, часто прежде-
временные и неудобные, политики большихъ аван-
тюръ, руководимыхъ Крассомъ и Цезаремъ, и та
Гульельмо Ферреро и его критики.
71
упрямая привязанность къ принципату Августа, ко-
торая потомъ, во мнѣніи людей поверхностныхъ,
прослыла просто политическою низостью.
Но это политическое затишье большинства на-
селенія, обратившагося къ болѣе прикладнымъ за-
нятіямъ, является также наиболѣе подходящею
почвою для расцвѣта буйныхъ и хищныхъ группъ
политическаго меньшинства, которое, въ то время,
какъ Италія трудится и идетъ впередъ, повернетъ
руль государственнаго корабля. Измѣнчивыя въ
своихъ сближеніяхъ и союзахъ, неуловимо-скольз-
кія, какъ песчинки въ горсти, онѣ, группы эти, плы-
вутъ, смѣшивая въ кучу и союзниковъ, и враговъ,
какъ будто вразрѣзъ тѣмъ самымъ интересамъ,
которые, однако, онѣ затѣмъ сами же, мало-по-
малу, должны будутъ взять подъ свое покровитель-
ство, чтобы ихъ опорою удержаться у власти.
Въ этихъ группахъ меньшинства — самая упор-
ная, если не самая многочисленная, — представи-
тели старой земельной аристократіи. Это — на-
сильники, тѣмъ болѣе навязчивые, чѣмъ слабѣе
они силами и бѣднѣе надеждами. Болѣе сильная
числомъ и предпріимчивостью, но зато и болѣе
хаотическая и многообразная группа — та, что въ
половинѣ I столѣтія до Р. X. положила конецъ
тріумвирату Цезаря, Помпея и Красса. Но, въ из-
вѣстный моментъ, эта партія распадается въ кус-
ки — и съ такою рѣшительностью, какъ раньше и
не видано. Огромное лѣвое крыло ея цѣликомъ
отпадаетъ прочь, и разражается вторая граждан-
ская война.
Диктатура Цезаря — первая попытка дать го-
сударству сильное правительство, которое, по воз-
можности, не требовало бы помощи отъ историче-
72
Отраженіи.
ской аристократіи, этой вѣковой хранительницы
величайшихъ государственныхъ традицій, но, на-
боровъ, опиралось бы на единоличную власть и на
космополитическую бюрократію. Престижъ, не-
обходимый, чтобы провести столь революціонное
новшество, Цезарь разсчитывалъ добыть въ новомъ
военномъ предпріятіи — въ завоеваніи баснослов-
ныхъ богатствъ Персіи. Эта кампанія должна была
принести ему ореолъ сторицею выросшаго автори-
тета, а Италіи — достаточное количество золота,
рабовъ и богатствъ, чтобы исцѣлить всѣ язвы ея
экономіи.
Но «Иды марта» — коалиціонный заговоръ ста-
ринной аристократіи, праваго крыла цезаріанцевъ
и всѣхъ недовольныхъ новымъ порядкомъ вещей —
рѣзко оборвали эту затѣю въ самомъ началѣ.
Однако, магическій жезлъ, которымъ Цезарь на-
дѣялся исцѣлить бѣдствія государства, не забытъ.
Его подобралъ одинъ изъ генераловъ Цезаря, Ан-
тоній. Едва освободившись изъ хлопотъ воинствен-
ной смуты, въ которую запутала его смерть Цеза-
ря, онъ тоже схватился за идею завоеванія Персіи.
Для этой цѣли, только для этой цѣли, — утвержда-
етъ Ферреро, — онъ изобрѣтаетъ тотъ странный
союзъ съ Египтомъ, котораго романтическимъ вы-
раженіемъ стали, Дитя условной исторіографіи, лю-
бовныя приключенія Антонія съ Клеопатрою. Еги-
петъ долженъ былъ снабдить Италію, опустошен-
ную и снова разоренную двумя гражданскими вой-
нами, капиталомъ для завоевательной экспедиціи.
Послѣдней Риму и Италіи, мало сказать, недоста-
вало: они нуждались въ ней больше, чѣмъ когда-
либо. Если бы эта экспедиція удалась, она сдѣлала
бы Антонія вторымъ Цезаремъ. Но воздушные
Гульельмо Ферреро и его критики.
73
замки опять разлетаются дымомъ. За несчаст-
ною персидскою экспедиціей 36 года слѣдуетъ бит-
ва при Акціумѣ (31), и самоубійство Антонія уно-
ситъ изъ міра единственнаго наслѣдника Цезаревой
политики.
По смерти Антонія бремя власти падаетъ на
плечи Октавіана — наименѣе смѣлаго, авторитет-
наго и воинственнаго изъ всѣхъ тріумвировъ.
Этотъ человѣкъ менѣе всего цезаріанецъ. Однако,
ему удается успокоить борьбу партій. Стараясь
быть какъ бы обратною стороною медалей Цезаря
и Антонія, онъ ничего не ищетъ, не подталкиваетъ
событій къ результатамъ, къ которымъ движетъ
ихъ природный импульсъ, не мечтаетъ о громкихъ
завоеваніяхъ, не устраиваетъ политическихъ пе-
реворотовъ. Человѣкъ наименьшихъ посягновеній,
какого только знала исторія Рима, Августъ —
вѣчный урокъ міру и исторіографамъ, что въ поли-
тической жизни побѣждаетъ только тотъ, кто не
думаетъ о побѣдѣ.
Старинная римская аристократія слишкомъ
оскудѣла людьми и пала въ общественномъ мнѣ-
ніи, чтобы удалось ей стать во главѣ правительства
и придать власти должный престижъ. Но она —
единственное сословіе, сохранившее, если не дѣй-
ствительную способность, то, по крайней мѣрѣ,
традиціи государственной власти, и, въ то же вре-
мя, она еще достаточно сильна, чтобы вредить и
вставлять палки въ колеса тѣмъ, кто осмѣлился
бы стать ей на смѣну. Августъ старается воскре-
сить ея доблесть, а, тѣмъ самымъ временемъ, со-
бытія принимаютъ оборотъ, заставляющій самихъ
аристократовъ признать, что недурно было бы по-
ставить надъ собою регуляторъ умѣренной высшей
74
Отраженія.
власти. Средняя буржуазія требуетъ Августа къ
единовластію, такъ какъ, имѣя уже кое какія сбе-
реженія, она нуждается въ защитѣ не только отъ
наглости старой аристократіи, но и отъ смутъ но-
вой демагогіи, и отъ большихъ и маленькихъ поли-
тиканскихъ фракцій, которыя все бурлятъ, и того
и жди со дня на день, что вотъ-вотъ они захватятъ
правительство. Простонародье видитъ въ Августѣ
бога, сошедшаго съ небесъ, потому что онъ миро-
творецъ, щедрый распредѣлитель общественной
благотворительности, начинатель широкихъ обще-
ственныхъ работъ. Провинціалы обожаютъ въ
немъ мягкаго и корректнаго правителя и админи-
стратора.
Между тѣмъ Италія возвысилась въ экономиче-
скомъ прогрессѣ своемъ до такого могущества, что
внутреннихъ продуктовъ и богатствъ стало ей до-
статочно, чтобы жить самостоятельно и освобо-
дить себя отъ вѣчныхъ заботъ и хлопотъ на Восто-
кѣ. А Востокъ, не потрясаемый болѣе нападенія-
ми, политическими смутами, жестокими грабежами
губернаторовъ, начинаетъ мало-по-малу воскре-
сать. Снова открываются его мануфактуры, ма-
стерскія, рынки, снова украшаются его города.
Подъ сѣнью желаннаго мира, между Востокомъ и
Западомъ возобновляется усиленный обмѣнъ про-
дуктовъ и культуры, въ которыхъ нуждаются и
тотъ и другой. Италія, какъ срединная страна и по-
тому всеобщая маклерша, даетъ своей буржуазіи
случай взять изъ этого разливаннаго моря лучшее,
что можетъ она выбрать по части удовольствій и
богатствъ. «Подъ сѣнью мира варварскій Западъ
научается отъ Рима обрабатывать землю, расчи-
щать лѣса, рыть пруды, организовать рѣчное судо-
Гульельмо Ферреро и его критики.
75
ходство, говорить и писать, хотя бы и скверно, по-
латыни. Онъ цивилизуется и начинаетъ покупать
товары древнихъ городовъ Востока. По мѣрѣ то-
го, какъ открываются новые рынки Запада, Вос-
токъ опять отпираетъ свои, когда-то безчисленныя,
ремесленныя и промышленныя заведенія и огром-
ные магазины своихъ дѣятельныхъ купцовъ, снова
выдвигая свою исконную торговлю на пути міра,
расширеннаго римскимъ мечомъ. Общеніе и со-
прикосновеніе съ молодымъ западнымъ варвар-
ствомъ снова молодитъ старыя восточныя ци-
вилизаціи (Египетъ, Сирію, Малую Азію). А
въ серединѣ остается Италія, благопріятно рас-
положенная, чтобы владычествовать надъ этою
вкругъ-средиземною имперіей, въ которой За-
падъ, новичокъ безъ исторіи, уравновѣшива-
етъ Востокъ, обремененный исторіей, и молодая
Галлія, изумительно развившаяся въ первый же
вѣкъ по ея завоеваніи, становится противовѣсомъ
древнему, вновь процвѣтающему, Египту. Средизем-
ное море уподобляется спокойному рынку, на ко-
торомъ, подъ охраною римской силы, разсматри-
ваютъ другъ друга, встрѣчаются и торгуютъ, безъ
всякихъ прежнихъ замѣшательствъ, Европа, Азія
и Африка» (Кота п. с. т.). И міръ воображаетъ,
что всѣмъ этимъ онъ обязанъ Августу, и расточа-
етъ ему почести сверхчеловѣческія. Онъ — это
воплощеніе посредственности, смышленой лишь на-
столько, чтобы предоставлять событія ихъ есте-
ственному ходу, этотъ случайный счастливецъ, су-
нутый судьбою въ круговоротъ событій въ тотъ
самый моментъ, когда созрѣли ихъ результаты, —
онъ признанъ чудотворцемъ третьяго историческа-
го періода античнаго Рима, и имя его записано въ
76
Отраженія.
списокъ боговъ на возобновленномъ Римскомъ
Олимпѣ. «Никогда не пойметъ исторіи Рима, —
говоритъ Ферреро (Рота п. с. т.), — тотъ, кто
не хочетъ понять, что фамилія Юліевъ-Клавдіевъ
была, даже противъ воли, вынуждена взять и при-
мѣнять власть, которая мало-по-малу сдѣлалась
монархическою, — равнымъ образомъ, какъ рим-
ская знать была вынуждена основать имперію, ко-
торой она страшилась». Фраза смѣлая, потому
что число « не понимающихъ» необходимости это-
го процесса весьма значительно, — и самъ Ферре-
ро, хотя сдѣлалъ очень много усилій къ разъясне-
нію и часто съ блестящими результатами, — все
же не заставилъ міръ «понимать» его до конца и
безъ существенныхъ возраженій.
III.
Изъ этой краткой схемы пяти томовъ исторіи
Ферреро ясно вытекаетъ основная идея его труда.
Онъ ищетъ въ римской исторіи ея внутреннюю,
житейскую, общеловѣческую логику. Онъ отри-
цаетъ мертвый механизмъ внѣшнихъ причинъ,
подъ давленіемъ которыхъ факты накопляются въ
той или другой эпохѣ, «точно булыжники на склонѣ
горы». Нѣтъ, онъ узнаетъ въ фактахъ внутрен-
нюю жизнь и разыскиваетъ имъ присущіе внутрен-
ніе, житейскіе и жизненные, импульсы, которые
именно и выталкиваютъ ихъ на историческую сце-
ну. И синтезъ фактовъ выражается для Ферреро
въ основномъ положеніи, что «завоевательное рас-
пространеніе Рима и его частныя обстоятельства
Гульельмо Ферреро и его критики.
77
были въ одно и то же время и причиною, и слѣд-
ствіемъ происходившей въ Римѣ и Италіи эконо-
мической революціи, посредствомъ которой древ-
нее крестьянско-аристократическое общество пер-
выхъ вѣковъ республики преобразовалось въ новое
общество, съ перевѣсомъ меркантильно-демокра-
тической буржуазіи. Въ свою очередь, эта буржу-
азія, сложенная изъ ростовщиковъ, откупщиковъ,
средней руки помѣщиковъ, — все хозяева рабовъ,
принесшихъ искусства и промышленность болѣе
утонченныхъ цивилизацій, — и она теперь также
выставила новые широкіе запросы отъ жизни, удо-
влетворять которые должна была не миромъ, но
войною. Война ее бодритъ, укрѣпляетъ, кормитъ
и, въ то же самое время, дѣлаетъ болѣе алчною и
требовательною».
Поэтому — для Ферреро — Италія въ вѣкѣ Це-
заря или Августа совсѣмъ не край банкротства и
запустѣнія. Напротивъ: въ то время, какъ рушат-
ся древнія учрежденія, страна, тѣмъ не менѣе,
успѣшно прогрессируетъ въ отношеніяхъ эконо-
мическомъ и интеллектуальномъ. Земледѣліе и
промышленность усовершенствовались, культура
развилась, богатства выросли. Единственно, чего
не могло еще найти это общество — это своего
окончательнаго и рѣшительнаго политическаго ви-
да. Поэтому политическая жизнь была адъ адомъ.
Среди разнообразныхъ тому причинъ — главная,
что средній классъ общества, обогащаясь торго-
влей, оставлялъ государство, какъ во всѣ вѣка, въ
рукахъ политиканствующихъ шаекъ. Стремленіе
къ внутреннему равновѣсію страны породило кон-
ституцію новаго режима, во главѣ котораго сталъ
не старинный тиранъ, пришедшій защищать ме-
78
Отраженія.
чомъ своимъ бѣдняковъ отъ богачей-насильниковъ
и захватчиковъ латифундій, но президентъ буржу-
азной республики, поставленный удовлетворять на-
строенія и опекать интересы новаго средняго клас-
са-побѣдителя» (ВагЬа§а11о, 107—108).
Въ одной журнальной статьѣ своей Ферреро
самъ характеризовалъ свой историческій методъ
въ такихъ выраженіяхъ:
— Задумавъ писать о «Величіи и упадкѣ Ри-
ма», я положилъ себѣ, въ числѣ другихъ цѣлей, за-
дачу показать на фактахъ, что пора уже перестать
сводить исторію къ простой техникѣ литературна-
го толкованія документовъ, въ которой упражняет-
ся небольшое число спеціалистовъ, ко взаимному
удовольствію и подъ контролемъ другъ друга. До-
вольно ужъ распылять великія историческія про-
блемы въ безконечное количество маленькихъ спе-
ціальныхъ изысканій все по одной политической
исторіи, благо, что къ ней примѣнять пріемы этой
техники и менѣе трудно, и не такъ опасно. Ко-
нечно, исторія должна опираться на твердую и на-
дежную технику документальнаго толкованія. Но
послѣдняя должна служить ей лишь орудіемъ и
вспомогательною опорою къ множеству наукъ,
призванныхъ участвовать въ ея творчествѣ: отъ
политической экономіи до этнографіи, отъ психіа-
тріи до стратегіи и статистики. Она — только
средство артистически изслѣдовать и описывать
всю интеллектуальную аристократію современной
цивилизаціи... И, въ самомъ дѣлѣ: почему это —
въ наше время, — когда духъ человѣческій, тре-
вожимый столькими темными проблемами настоя-
щаго и будущаго, такъ энергически стремится по-
стигнуть хоть нѣкоторые изъ загадочныхъ зако-
Гульельмо Ферреро и его критики.
79
новъ, управляющихъ жизнью народовъ и госу-
дарствъ, когда прилагается столько любви и стара-
ній къ тому, чтобы прослѣдить до дна всякій исто-
рическій опытъ, завѣщанный намъ прошлымъ, —
почему это исторія должна оставаться замкнутою
въ темныхъ и молчаливыхъ гробикахъ филологи-
ческихъ бюллетеней, архивовъ классическихъ на-
укъ и академическихъ отчетовъ? Провести исто-
рію сквозь условія жизни; возстановить въ ней су-
щественный элементъ культуры, какъ была она въ
древности; возвратить ей союзъ и помощь искус-
ства и философіи, въ дружной семьѣ которыхъ
исторія всегда жила, какъ своя, въ наиболѣе бле-
стящіе вѣка нашей цивилизаціи, — вотъ предпріятіе
и достойное, и возможное. Стоитъ лишь захотѣть
примѣнять къ изслѣдованію широкихъ историче-
скихъ проблемъ также и методы изысканій, до-
стойные значительности предмета».
Тѣ же самые взгляды Ферреро заявилъ и въ ка-
питолійской рѣчи своей (Кота п. с. т.), и въ пре-
дисловіи къ первому тому своей исторіи, да и въ са-
момъ текстѣ послѣдней они часто врываются въ
его разсказъ, перебивая изложеніе фактовъ. Оста-
лась ли эта программа на словахъ или оправдана
дѣломъ?
Изобразительной силы въ произведеніи Ферре-
ро не могъ охулить огуломъ ни одинъ изъ его кри-
тиковъ. Всѣ признаютъ единогласно, что лица,
эпохи, обстоятельства, индивидуальныя фигуры,
толпа, — въ книгахъ его, — какъ живыя. Никто
не отрицаетъ и того, что онъ мастеръ вдумываться
въ ходъ событій и всегда старается дать себѣ въ
нихъ точный отчетъ; что, имѣя дѣло съ обрывоч-
ными пережитками прошлаго, онъ умѣетъ найти
80
Отраженія.
и ввести въ ихъ хаосъ утерянные элементы, такъ
что всѣ вмѣстѣ образуютъ затѣмъ картину движе-
нія стройнаго и удобопонятнаго. Смѣло, но вни-
мательно и вѣско изслѣдуетъ онъ характеры,
страсти, проекты, расчеты, успѣхи, неудачи, всѣ
безконечные мотивы, которыми движется великій
и безпорядочный спектакль — то комедія, то тра-
гедія — римской исторіи, какъ и исторіи всего че-
ловѣчества. Барбагалло, быть можетъ, слишкомъ
усердно подчеркиваетъ, въ доказательство высо-
кихъ достоинствъ Ферреро, его повсемѣстный
успѣхъ. Кто-то уже возразилъ ему, что Конанъ
Дойлю или Сенкевичу съ «Оио ѵабіз» везло еще
больше. Но даже самые суровые критики, какъ
Н. йе Іа ѴіІІе бе Мігтопі или С. бе Бапсііз, не могли
не признать, что книги Ферреро вызвали во Фран-
ціи, Германіи и Италіи замѣтное оживленіе мысли
и объединили ученыхъ и большую публику интерес-
нымъ обмѣномъ мнѣній. Равнымъ образомъ, Фер-
реро нашелъ уже послѣдователей въ западной нау-
кѣ: такъ, напримѣръ, его вліяніе несомнѣнно от-
разилось на работѣ Нейіапб’а — «Римская респу-
блика» (Кэмбриджъ, 1909). У насъ въ Россіи —
на талантливыхъ работахъ Р. Ю. Виппера. Та-
кимъ образомъ, — говоритъ Барбагалло, — «ди
летанту» исторіи дано было совершить чудо, ко-
торое въ теченіе сорока лѣтъ упорно не давалось
нашимъ историкаліъ-профессіоналамъ». Дѣйстви-
тельно, въ Италіи, трудъ Ферреро упалъ на пора-
зительно опустѣлое мѣсто, ибо въ теченіе добрыхъ
пятидесяти лѣтъ итальянская исторіографія влек-
лась почти исключительно путемъ компилятив-
нымъ и подражательнымъ вслѣдъ за мощнымъ
творчествомъ германской науки, либо, въ немно-
Гульельмо Феррего и его критики.
81
гихъ своихъ самостоятельныхъ работахъ, накопля-
ла археологическій матеріалъ для будущаго строи-
теля. Именно роль строителя-то, пришедшаго на
готовый матеріалъ, и взялъ на себя Ферреро.
Эта манера не начинать своего изслѣдованія съ
азовъ и охотно пользоваться для своихъ цѣлей го-
товымъ обработаннымъ матеріаломъ стала цен-
тромъ нападокъ на Ферреро со стороны враждеб-
ной критики. Его обвиняли въ слабой технической
подготовкѣ къ работѣ, имъ предпринятой, — глав-
нымъ образомъ (Де ла Виль Мирмонъ) въ томъ,
что онъ плохой филологъ. Барбагалло, защищая
Ферреро, указываетъ, что, хотя къ филологиче-
скому изученію Ферреро, дѣйствительно, пришелъ
поздно, однако истратилъ на него ровно столько
же времени, сколько Т. Моммсенъ: 15 лѣтъ. Воз-
раженіе довольно слабое, такъ какъ дѣло не въ
томъ, чтобы учиться, но чтобы выучиться. А не
только для спеціалиста, но и для обыкновеннаго
любителя историческаго чтенія не трудно замѣтить,
что Ферреро, — конечно, блестящій филологъ въ
сравненіи съ общею массою классически образо-
ваннаго обывательства, но до Моммсена или до та-
кой силы филологическаго метода въ исторіи, какъ,
напримѣръ, Германъ Шиллеръ, этому филологу-
самоучкѣ далеко, какъ до небесной звѣзды. Но
Ферреро и не имѣетъ претензій на глубину фило-
логическихъ откровеній, такъ какъ не въ нихъ для
него помѣшается центръ тяжести историческаго
труда. Барбагалло усердно, однако, нельзя ска-
зать, чтобы удачно, защищаетъ его отъ множества
второстепенныхъ придирокъ на этой почвѣ, но
большую часть защиты строитъ на авторитетѣ ци-
татъ и ссылокъ, заимствованныхъ у германскихъ
А. В. Амфитеатровъ. XXV- 6
82
Отраженія.
(преимущественно) историковъ, которые предше-
ствовали Ферреро въ его утвержденіяхъ. Швабе,
Тейфель, Шанце, Петеръ, Корнеманнъ, Ине, Дру-
манъ, Моммсенъ и др. ставятся вокругъ мнѣній
Ферреро, какъ иконы научныхъ угодниковъ, долж-
ныя отгонять отъ него всякое неуважительное и
лукавое посягательство врага и супостата. Но по-
добною системою защиты, конечно, доказывается
отнюдь не филологическая сила Ферреро, а только
то, что и безъ доказательствъ у него ясно: его ма-
нера читать истинно-научныя сочиненія съ довѣрі-
емъ къ добросовѣстности автора, а потому, когда
здравый смыслъ и логика общей начитанности под-
сказываютъ ему полное согласіе съ тѣмъ или дру-
гимъ читаемымъ взглядомъ, безбоязненно прини-
мать изъ вторыхъ рукъ сужденія, которыя читае-
мый авторъ получилъ изъ первыхъ. Ферреро, въ
этомъ отношеніи, держится мнѣнія Фюстель де
Куланжа: «Если исторія есть наука, то надо, чтобы
она шла впередъ тѣмъ же путемъ, какъ всѣ науки,
подъ страхомъ, что иначе она никогда не пойдетъ
впередъ. Математикъ, физикъ, натуралистъ очень
остерегаются изгонять изъ памяти результаты дѣя-
тельности своихъ предшественниковъ; напротивъ,
они берутъ эти результаты исходными пунктами
для собственныхъ изысканій. Было бы сумасше-
ствіемъ со стороны химика взять за правило — от-
вергать всѣ законы, открытые раньше его, и допу-
скать ихъ не прежде, чѣмъ онъ провѣритъ ихъ
точность собственнымъ опытомъ». (Р. Сиігаисі.
Ризіеі сіе Соиіап^ез. Р. 1896). Даже изъ того
лукаваго и легко поддающагося готовымъ опровер-
женіямъ списка «маленькихъ ошибокъ Ферреро»,
который составилъ самъ Барбагалло, совершенно
Гульельмо Ферреро и его критики.
83
очевидно, что способность Ферреро полагаться на
открытіе искренняго предшественника заходитъ
гораздо дальше вѣры въ историческія аксіомы, —
изъ рукъ честнаго авторитета онъ весьма охотно
приметъ и готовое рѣшеніе теоремы. Какъ фило-
логъ, онъ добросовѣстно сдѣлалъ то, что могъ и
что позволилъ ему сдѣлать уровень его классиче-
скихъ познаній: онъ прочиталъ всѣ свои источни-
ки, отъ доски до доски, литературно изучилъ ихъ
и критически обсудилъ. Блестящимъ образцомъ
такого критическаго усвоенія является у него кар-
тина промежутка между смертью Цезаря и смертью
Цицерона, построенная на тщательнѣйшемъ изу-
ченіи главнаго документа эпохи, Цицероновой пе-
реписки. Каковы бы ни были филологическіе грѣ-
хи Ферреро, но нельзя не сознаться, что нѣтъ ху-
да безъ добра: отсутствіе филологическаго, такъ
сказать, аппетита помогло ему избѣгнуть опасно-
сти, изсушившей многихъ историковъ, — филоло-
говъ чистой воды, которые «познавали источники
по фрагментамъ, но никогда не изучали ихъ въ
ихъ органической и разъясненной полнотѣ» (Бар-
багалло). Даже въ Германіи, классической стра-
нѣ филологіи, поднимаются голоса противъ фило-
логическаго засилья надъ исторіей: Е. Мейеръ,
П. Пельманъ. «Я считаю теоретически ошибоч-
нымъ и чрезвычайно вреднымъ, — говоритъ пер-
вый изъ нихъ, — что во многихъ нашихъ универ-
ситетахъ преподаваніе древней исторіи не введено
въ историческіе семинаріи и не связано съ препо-
даваніемъ исторіи ближайшихъ временъ, а, наобо-
ротъ, объединено съ классической филологіей въ
такъ называемыхъ «Институтахъ изученія древ-
ности» (Археологическіе институты).». Если бы
6*
84
Отраженія.
Ферреро просидѣлъ въ подобномъ институтѣ нѣ-
сколько лѣтъ хотя бы для вида, посѣщая какой-
либо филологическій или археологическій семина-
рій, то патентованными учеными было бы прощено
ему много лыка, которое нынѣ усердно ставится
ему въ строку. Но Ферреро какъ разъ этого-то
и не сдѣлалъ. Натуралистъ по образованію, соціо-
логъ по предшествующей работѣ, онъ много путе-
шествовалъ, видѣлъ и изучалъ расы, племена, стра-
ны, общества на разныхъ ступеняхъ цивилизаціи,
изслѣдовалъ всевозможныя политическія состоянія
и учрежденія, былъ мастеръ наблюдать нразы, вчи-
тывался въ исторію народовъ, анализировалъ ихъ
гражданскій строй, изслѣдовалъ тайны ихъ пре-
успѣянія или ихъ упадка, и, наконецъ, — о, ужасъ
изъ ужасовъ для человѣка науки! — прежде, чѣмъ
явиться историкомъ, онъ былъ даже журнали-
стомъ! .. Этого послѣдняго «позора» ему, несчаст-
ному, мужи дипломированной науки, въ особенно-
сти, никакъ ни простить, ни забыть не могутъ.
IV.
Нѣтъ никакого сомнѣнія, что если историкъ не
зарывается въ свою науку прямо со школьной
скамьи, то пробитая имъ профессіональная жизнь
должна наложить свою печать на его историческіе
труды и намѣтить ихъ отправныя точки. Истори-
ческій критерій Ѳукидида обусловленъ его полити-
ческимъ опытомъ, равно какъ въ Н. Макіавелли и
Ф. Гвиччардини сказывается дипломатическій на-
выкъ пословъ и секретарей Флорентійской респу-
Гульельмо Ферреро и его критики.
85
блики, въ Гиббонѣ и Т. Боклѣ замѣтны дѣловики
коммерческаго воспитанія, въ Моммсенѣ—юристъ.
Пребываніе въ соціалистической партіи и практика
политическаго журнализма, естественно, оставили
неизгладимый слѣдъ на исторіографѣ Ферреро и
стали, какъ выражается Барбагалло, «наиповели-
тельнйпгимъ коэффиціентомъ» (соеИісіепіе ргіп-
сіраііззіто) его историческихъ размышленій и вьь
водовъ. Въ этомъ отношеніи, — сказалъ бы я, —
онъ очень напоминаетъ, тиіаііз шиіапсііз, нашихъ
старинныхъ историковъ-литераторовъ, Карамзина
и Н. Полевого, съ тѣмъ ограниченіемъ, конечно,
что онъ гораздо ученѣе и глубже второго и не такъ
замѣтно старается забыть свое критико-публици-
стическое прошлое и быть величественнымъ и безъ
улыбки важнымъ, какъ первый. Съ Карамзинымъ
сводитъ Ферреро и внѣшнее сходство: давно уже
ни одинъ итальянскій литераторъ не писалъ та-
кихъ длинныхъ и стройныхъ періодовъ. Ими, съ
замѣтною нарочностью, щеголяетъ Ферреро, равно
какъ и мастерствомъ нанизыванія рѣдко употре-
бительныхъ словъ или звонкихъ составныхъ нео-
логизмовъ, ловко слагаемыхъ изъ удачнаго соче-
танія разнозначущихъ корней и весьма тонкаго
распоряженія приставками. Это придаетъ цвѣти-
стому слогу Ферреро, пожалуй, нѣкоторую вычур-
ность, на что, какъ мы видѣли, и гнѣваются стари-
ки-пуристы, въ родѣ А. Губернатиса. Нѣтъ никако-
го сомнѣнія, что синтаксисъ Ферреро умышленно
латинизованъ, и какъ Титъ Ливій, такъ, въ осо-
бенности, Цицеронъ, котораго онъ читалъ съ та-
кимъ усердіемъ, наложили на его эффектные, по-
чти ораторскіе, обороты замѣтную печать.
Наибольшая выгода, какую историкъ можетъ
86
Отраженія.
извлечь отъ познанія своей современности, Состо-
итъ въ возможности сблизить ее съ историческимъ
своимъ изученіемъ и изъ этого сближенія выяснить
внутренній механизмъ, какъ прошлаго — настоя-
щимъ, такъ настоящаго — прошлымъ. Каждый
вѣкъ, каждая страна, по мѣрѣ разражающихся въ
ихъ средѣ конфликтовъ, въ наглядности борющих-
ся силъ, открываютъ новую частицу вѣчной тайны
жизни народовъ. И историкъ, живущій среди на-
стоящаго, каждый день поучается отъ него чему-
либо новому, чего онъ уже не долженъ забывать,
когда примется за испытаніе и воспроизведеніе
прошлаго. Каждый вѣкъ, каждая страна имѣетъ
свои историческіе типы. Слагать ихъ въ объясня-
ющія фигуры и комбинаціи — опять-таки, по вы-
бору, изъ прошлаго ли къ настоящему, изъ настоя-
щаго ли въ прошлое — право и могучее орудіе
историка, воплощающія его замыселъ, помогающія
ему осуществить свою идейную цѣль. Для Боссюэ-
та проблема всемірной исторіи — подготовка міра
къ торжеству христіанства. Для Мишле проблемы
исторіи французской революціи разрѣшились въ
достопамятные дни демократической іюльской ре-
волюціи, когда онъ, по собственнымъ словамъ,
«ощутилъ въ душѣ своей великій свѣтъ и угадалъ
Францію». Для Макіавелли главная проблема рим-
ской исторіи — созданіе единаго военнаго государ-
ства. Для историковъ всѣхъ революціонныхъ
эпохъ она — завоеваніе свободы. Каждый исто-
рикъ, какъ бы объективно онъ ни творилъ, однако,
выбираетъ свои типы и свои темы непремѣнно по
субъективному намѣренію и влеченію. И это очень
хорошо! — восклицаетъ Барбагалло, какъ эхо
Ферреро. «Любопытство безъ внутренняго инте-
Гульельмо Ферреро и его критики.
87
реса, заранѣе предполагающее подкладку безраз-
личія и скептицизма, не бываетъ душою великихъ
предпріятій. Когда оно не обострено болѣе жи-
вою страстью, оно быстро удовлетворяется и ми-
рится на результатахъ, ранѣе накопленныхъ. Исто-
рикъ, одаренный нѣкоторою иниціативою, присту-
пая къ историческому труду, непремѣнно ищетъ
въ сопоставленіи фактовъ повѣрки предвзятыхъ
идей ... и каждый выбираетъ площадь, на которой,
онъ надѣется, опытъ его будетъ полнѣе и рѣши-
тельнѣе» (Буше-Леклеркъ въ предисловіи къ Дрой-
зеновой «Исторіи эллинизма»).
Такъ, для романтика Ламартина французская
революція [выражается «Исторіей жирондистовъ»;
для соціалиста Л. Блана — исторіей якобинцевъ;
библейскій духъ Т. Карлейля ищетъ въ ней гроз-
ныхъ проявленій божественной справедливости; для
консерватора И. Тэна эта революція — массовое
безуміе, огуломъ достойное обвиненія и кары.
Такъ, въ государствахъ національнаго объедине-
нія, въ которыхъ монархическая конституція вы-
нуждена была бороться съ областнымъ феодализ-
момъ и притязаніями родовой аристократіи, эпи-
ческіе моменты Греціи и Рима обернулись въ пред-
ставленіи историковъ моментами созиданія импе-
рій эллинистической и римской. Изъ этого замы-
сла вышли «Исторія эллинизма» Дройзена и «Рим-
ская исторія» Т. Моммсена. Пятый томъ этого
второго труда, заключающій мастерскую апологію
управленія провинціями при императорахъ, обя-
занъ своимъ происхожденіемъ не столько редакціи
«Свода латинскихъ надписей» (Согриз іпзсгірііо-
пит Іабпагит), сколько судьбамъ Прусской монар-
хіи послѣ 1848 года.
88
Отраженія.
Человѣкъ, взявшійся писать римскую исторію
въ началѣ XX столѣтія, долженъ былъ, внимая зву-
камъ своего вѣка, подойти къ ней съ другой сто-
роны и обличить въ ней скрытую энергію иныхъ
силъ. Вѣкъ широкой промышленности, великихъ
экономическихъ конфликтовъ, роста надменной и
властной буржуазіи, какой до сихъ поръ еще не
видывалъ міръ, долженъ былъ указать историку,
имѣющему уши слышать, и достаточно ума, чтобы
понимать, новый матеріалъ для обмѣнной повѣрки
этихъ историческихъ явленій и возможность со-
здать на ея основаніи новую доктрину. Накоплен-
ный концомъ XIX вѣка опытъ живой дѣйствитель-
ности, разоблаченный мало-по-малу отъ окутывав-
шихъ ее идеологическихъ покрововъ, долженъ
былъ проявиться въ методахъ исторической кон-
цепціи. Это повело къ поискамъ новыхъ глубинъ
въ нѣдрахъ римской исторіи. Открытіями въ нихъ
быстро разрушилась призрачная связь между мно-
гими мнимо-причинами и мнимо-слѣдствіями, еще
недавно воображавшаяся единою и непремѣнною.
Именно такова роль исторіи Ферреро. Изъ
конспекта, выше приведеннаго, мы видимъ ея твер-
до опредѣленную критическую идею. Народы не
хозяева собственныхъ судебъ своихъ. Онѣ слага-
ются не такъ, какъ подсказываютъ велѣнія разума,
либо воля отдѣльныхъ лицъ или даже коллекти-
вовъ, но — какъ заставляетъ необходимость жить
и работать для жизни. Матеріальныя нужды обу-
словливаютъ напряженіе къ труду и къ накопле-
нію богатствъ, а послѣднее, въ свою очередь, наро-
щаетъ новыя формы и размѣры нуждъ. Таковъ
безконечный кругъ, который описываетъ судьба
государствъ. Для того, чтобы возстановить исто-
Гульельмо Ферреро и его критики.
89
рію народа, нужно — въ гораздо большей мѣрѣ,
чѣмъ изслѣдовать таланты его генераловъ и зако-
нодателей, — знать его экономическія условія.
«Лучше, — замѣчаетъ одинъ изъ критиковъ Фер-
реро, французъ ЕеѵаіІІапі, — оставить безъ внима-
нія стратегическую сторону той или другой войны,
чѣмъ колебанія государственнаго баланса, потому
что сраженіе, если иногда все рѣшаетъ, зато ни-
когда ничего не объясняетъ, а длительность тяже-
лыхъ налоговъ производитъ жестокую нужду и со-
перничество классовъ, изъ которыхъ косвенно
истекаютъ война и миръ. Однимъ словомъ, эко-
номическая исторія — ключъ къ исторіи полити-
ческой».
Методъ писать исторію, сидя, такъ сказать, на
мосту между прошлымъ и настоящимъ, долженъ
былъ неминуемо увлечь Ферреро на путь «истори-
ческихъ параллелей». За злоупотребленіе ими его
немало упрекаютъ, но Барбагалло и тутъ окру-
жаетъ его цѣлымъ арсеналомъ, предшествовав-
шихъ ему на пути этомъ, авторитетовъ: Макіа-
велли, Ренанъ, Нибуръ, Моммсенъ, Мейеръ и даже
старый Вико.
— Мы видимъ въ исторіи, — говоритъ Барба-
галло, — учрежденія и вопросы, которые никогда
не мѣняются и вѣчно возвращаются, измѣнивъ
только имена и частныя проявленія: племена, роды,
особи, войска, войны, договоры, монархіи, револю-
ціи, религіи. Государства гигантски вырастаютъ
въ завоеваніяхъ и погибаютъ жертвами собствен-
наго величія. Страны, съ перемѣною экономиче-
скаго режима, перемѣняютъ и режимъ жизни поли-
тическій. Аристократіи исчезаютъ въ пропастяхъ
охлократіи. Охлократіи кончаются самодержаві-
90
Отраженія.
емъ. Великія эпохи высокой цивилизаціи, развитыя,
снабженныя всѣми благами и радостями жизни,
однако, вдругъ сотрясаются фантастическими ви-
хрями мистицизма. Идеалы, долго и упорно пре-
слѣдуемые, въ самый моментъ ихъ тріумфа, чудо-
вищно падаютъ и опошляются. Непрерывна борь-
ба богатыхъ съ бѣдными, аграріевъ съ промышлен-
никами, миролюбиваго обывательства съ имперіа-
листами. Вѣчно лопаются, какъ мыльные пузыри,
химеры идеологовъ. Вѣчно повторна суета реакцій,
торжествующихъ на одинъ часъ ...
«Историкъ общихъ явленій, — говоритъ зна-
менитый итальянскій критикъ, историкъ и фило-
софъ, Бенедетто Кроче, — есть въ то же время
историкъ-спеціалистъ. Дѣло въ томъ, что его под-
готовка должна быть значительно отличною отъ
той, которая нужна историку отдѣльныхъ фак-
товъ. Онъ долженъ знать множество вещей, ко-
торыхъ нельзя найти въ источникахъ и моногра-
фіяхъ, а множество вещей, которыя въ нихъ имѣ-
ются, можетъ откинуть. Напримѣръ, тому, кто
хочетъ написать исторію Италіи въ періодѣ об-
щинъ, необходимо придется изучить современную
Россію или современную Японію, чтобы понять
обычный порядокъ нарожденія и развитія промы-
шленнаго и коммерческаго движенія, а также и ны-
нѣшнюю Абиссинію, чтобы имѣть предъ собою жи-
вой примѣръ феодальной организаціи, которую об-
щины разрушили».
Параллелизмъ находитъ себѣ въ современной
наукѣ энергичныхъ защитниковъ въ такихъ круп-
ныхъ ученыхъ, какъ англичанинъ \Ѵ. Сиппіп&Ііат,
французы Ьап^іоіз и Беі^поЬоз и одинъ изъ значи-
тельнѣйшихъ историковъ классической древности,
Гульельмо <Герреро и его критики.
91
нѣмецъ Р. Пёльманъ. Во избѣжаніе длиннотъ, не
буду приводить умныя и сильныя цитаты изъ нихъ,
пространно выбранныя Коррадо Барбагалло. Уче-
никъ поименованнаго выше Б. Кроче, А. Саг^іиіо
особенно рѣзко выразилъ свою ненависть къ той
«внѣшней эрудиціи, которая обыкновенно называ-
ется исторіей, но вся цѣликомъ есть не иное что,
какъ болтовня о покойникахъ, по милости кото-
рой мы всегда возвращались къ сомнѣніямъ, дыша-
ли ли Периклъ и Августъ воздухомъ точно такъ
же, какъ мы. Эрудиція, то-есть нагроможденіе
«фактовъ», сама по себѣ, есть не иное что, какъ
безформенный, необходимо грубый, безпорядочный
матеріалъ: дѣло историка влить въ нее жизнь —
свою жизнь, нашу жизнь» ...
Въ области римской исторіи, отличительный
характеръ которой состоитъ въ совершенной за-
конченности всѣхъ политическихъ фазисовъ, со-
блазнъ къ параллелизму тѣмъ сильнѣе и натураль-
нѣе, что уже давно поддались ему, по инстинкту
идейныхъ аналогій, не только наука и литература,
но и образованное общество, и жизнь государствъ,
слагавшихся въ эпоху и послѣ Возрожденія. «Въ
XVII и XVIII вѣкахъ античный Римъ — образецъ
для монархій, слагающихся въ Европѣ. Въ XVIII и
XIX вѣкахъ античный Римъ — исторіей республики,
пылкимъ культомъ Брута и скандальнымъ рома-
номъ Юліо-Клавдіанской династіи, который раз-
сказали намъ Тацитъ и Светоній, — разжигаетъ къ
борьбѣ съ самодержавною монархіей. Римъ же
послѣ французской революціи доставляетъ монар-
хіи, въ качествѣ аргументовъ и средствъ убѣжде-
нія, цезаріанскія аналогіи Друмана, Дюрюи, Момм-
сена, съ восхваленіями императорской администра-
92
Отраженія.
ціи. Можно смѣло утверждать, что нѣкоторыя изъ
наиболѣе знаменитыхъ исторій Рима, написанныхъ
въ XIX столѣтіи, явились на свѣтъ отголосками
конфликта между началами республиканскимъ и
монархическимъ». (Кота п. с. т.).
Стоя на почвѣ параллелей, Ферреро, говоря о
Лукуллѣ, видитъ предъ собою Наполеона. Избира-
тельная вербовка простонародья Клодіемъ въ 57 г.
до Р. X. напоминаетъ Ферреро подобныя же, кото-
рыя Таттапу Наіі организуетъ среди космополи-
тической черни современнаго Ныо-Іорка, и Цезарь
для него «до извѣстной степени» Ьо$8 («заправи-
ла») этой Таттапу Наіі античнаго міра. Завоева-
ніе Галліи для Ферреро — колоніальная экспедиція,
такая же, какія бываютъ и въ наше время, но та-
ково оно только по характеру своему и экономи'-
ческимъ послѣдствіямъ. Политическимъ же кри-
зисомъ, который оно произвело въ нѣдрахъ націи,
его совершившей, оно скорѣе похоже на Русско-
Японскую войну и на войны французской Револю-
ціи и Первой Имперіи. Италія перваго вѣка до
Р. X. сближается съ Франціей и Англіей вѣка XIX —
не по интенсивности или особому характеру про-
мышленнаго возрастанія, но въ силу быстрыхъ по-
литическихъ измѣненій въ зависимости отъ про-
гресса своей буржуазіи. По тѣмъ же причинамъ
она походитъ на сѣверную Италію и Германію по-
слѣ 1848 года, на Соединенные Штаты послѣ войны
съ южанами, — на величины, въ другихъ отноше-
ніяхъ, совершенно различныя. Въ Суллѣ Фер-
реро открываетъ Вашингтона, по сходству искрен-
няго республиканизма, съ которымъ оба поспѣ-
шили снять съ себя власть, при первой же къ тому
возможности, — но во всемъ остальномъ Сулла,
Гульельмо Ферреро и его критики.
93
конечно, самая рѣзкая противоположность Вашинг-
тону. Гигантская же національно-полицейская ра-
бота его скорѣе можетъ вызвать въ памяти по-
литическую фигуру Наполеона I.
Такимъ образомъ, какъ мы видѣли, паралле-
лизмъ Ферреро не есть механическая система ото-
ждествленія разныхъ фактовъ по внѣшнему
сходству. Многогранность сравненія и напомина-
ній исключаетъ этотъ фальшивый пріемъ. Это
просто счастливая попытка помочь разъясненію
неизвѣстнаго или мало извѣстнаго посредствомъ
извѣстнаго. Разъясненіе и освѣщеніе взгляда, осо-
быхъ условій прошедшаго времени или спеціальна-
го образа дѣйствій какого-либо античнаго дѣяте-
ля — взглядомъ, условіями, спеціальнымъ обра-
зомъ дѣйствій временъ и людей болѣе новыхъ или
болѣе извѣстныхъ (ВагЬа^аІІо). «Люди, знакомые
съ латинской литературой, — говоритъ Ферреро
рго бото $иа, — знаютъ, что я ни въ коемъ слу-
чаѣ не «модернировалъ» римской исторіи; больше
того, я возвратился къ древности, снова ставъ на
ту точку зрѣнія, съ которой разсматривалъ дѣянія
Титъ Ливій и которая, собственно говоря, не ему
принадлежитъ, потому что она обща множеству
другихъ античныхъ писателей. Я только очистилъ
ее согласно современнымъ требованіямъ морали и
политики и старался укрѣпить ее болѣе зрѣлымъ
оплотомъ цивилизаціи, постарѣвшей на 20 столѣ-
тій. Да, вся эта моя исторія Рима, принятая су-
домъ критики, какъ страшно революціонная, по-
коится въ видѣ зародыша въ короткомъ предисло-
віи, которое Титъ Ливій предпослалъ своему вели-
кому произведенію, оплакивая простоту и чистоту
древнихъ нравовъ, испорченныхъ «развратомъ»,
94
Отраженія.
мало-по-малу вторгнувшимся въ Римъ». (Кота
п. с. т.). Анализируя трехсоставное понятіе рим-
скаго «разврата» (соггигіопе), — жадность (аѵагі-
Ііа), честолюбіе, «арривизмъ» (атпЬіііо) и іихигіа
(роскошь), — Ферреро истолковываетъ ихъ ха-
рактеръ аналогіями изъ современной американо-
европейской цивилизаціи. «Я нашелъ въ этой исто-
ріи нашъ вѣкъ, маленькими кусочками, въ разбивку
разбросанными тамъ и сямъ: то—въ борьбѣ партій
нынѣшней Франціи, то въ ходячихъ предсказаніяхъ
о роковомъ будущемъ Англіи и судьбахъ ея обез-
силенной аристократіи, то въ столкновеніяхъ ме-
жду пуританскими традиціями и бурною капита-
листическою цивилизаціей, которыми кипитъ Аме-
рика, то, наконецъ, даже въ нѣкоторыхъ дѣй-
ствующихъ политическихъ лицахъ» (Кота п. с. т.).
«Хотя, — шутливо прибавляетъ Ферреро, — я не
захожу такъ далеко, какъ нѣкій остроумный ано-
нимъ, который, переводя на испанскій языкъ отры-
вокъ изъ исторіи Августа и подставивъ на мѣсто
имени перваго ргіпсерз’а Римской республики имя
генерала Рока, сочинилъ, въ видѣ римской мозаи-
ки, прекурьезный портретъ бывшаго президента
республики Аргентинской (1880—1886)». Лѣтъ
восемнадцать назадъ въ Германіи имѣла громад-
ный памфлетическій успѣхъ подобная же книга
историка Квидде подъ названіемъ «Калигула», на-
писанная въ видѣ серьезнаго научнаго труда «по
источникамъ», но такъ ловко, что читатель со-
вершенно забывалъ о Калигулѣ, а почему-то все
думалъ о ни разу не названномъ германскомъ Виль-
гельмѣ II; много раньше (1847) знаменитый ав-
торъ «Жизни Іисуса» Д. Штраусъ въ брошюрѣ
«Романтикъ па тронѣ Цезарей» такимъ же обра-
Гульельмо Ферреро и его критики.
95
зомъ изобразилъ Фридриха Вильгельма IV подъ
видомъ императора Юліана.
V.
Другое вѣское обвиненіе противъ Ферреро, вы-
двинутое французомъ Бенье (Везпіег) и, въ значи-
тельной долѣ, истекающее изъ предыдущаго, — что
онъ ведетъ философію исторіи на опасный путь
«фатализма». А итальянецъ Цоттоли (А. 2оі(о1і)
бросилъ ему упрекъ въ «чудовищной банальности»:
— Исторіи, наукѣ фактовъ духовныхъ, инди-
видуальныхъ и самобытныхъ (іпбебисіЬііе), вы пред-
посылаете презумпцію, законную только для на-
укъ, изслѣдующихъ безличную природу, презумп-
цію, по которой мысль человѣческая, какъ будто,
не имѣетъ иныхъ способовъ понимать вещи за
исключеніемъ сопоставленія.
Тотъ же Бенье ставитъ Ферреро на видъ, что—
«въ концѣ римской республики нельзя усматривать
только эпилогъ преобразованій, которыя римское
завоеваніе внесло въ матеріальный бытъ Италіи;
надо отличать въ немъ также катастрофу, вызван-
ную неудовлетворительностью стараго правитель-
ственнаго механизма предъ лицомъ новыхъ задачъ,
которыя Римъ долженъ былъ выдвинуть».
Гаэтано Де-Санктисъ отрицаетъ экономиче-
ское происхожденіе Союзнической войны: она,
дескать, имѣла предназначеніе ((ипгіопе) опредѣ-
лить — «римское ли государство должно было объ-
итальяниться и воспрянуть или Италія должна была
романизоваться и пойти по пути упадка».
96
Отраженія.
Наконецъ, Р. Думикъ поучаетъ, что римскій
имперіализмъ былъ совсѣмъ не плодомъ экономи-
ческой необходимости, но «мечтою славы, упова-
ніемъ мистической вѣры въ великій жребій вѣчна-
го города: вотъ, что сдѣлало римлянъ хозяевами
міра»!
Такимъ образомъ, всѣ они выдвигаютъ на пер-
вый планъ «великія событія» или «великихъ лю-
дей» — индивидуальные и психологическіе факто-
ры, безъ которыхъ для нихъ не дѣлается исторіи.
Матеріалистическая концепція Ферреро ведетъ
читателя въ противоположную сторону. Полити-
ческая жизнь — призракъ. Заговоръ, возстаніе,
реакція, изданіе законовъ, отмѣна ихъ — все это,
въ послѣднемъ анализѣ, оказывается, — въ невѣ-
домости для тѣхъ, кто всѣмъ этимъ заправля-
етъ, — подчинено двигателямъ, не зависящимъ отъ
воли политиковъ и законодателей. Такъ какъ
подъ ихъ логическою работою скрывается меха-
низмъ, безчувственный и животный, движущій
исторіей согласно своимъ потребностямъ, то аги-
тація человѣческая оказывается битвою, которая
не можетъ быть ни серьезною, ни побѣдоносною,
если она ведется противъ тихаго, но неодолимаго
давленія тѣхъ тайныхъ и всемогущихъ силъ. По-
этому мы часто видимъ, какъ падаютъ остроумнѣй-
шіе и тончайшіе политическіе планы — иногда да-
же раньше, чѣмъ погибъ человѣкъ или вы-
мерло поколѣніе, которое ставило ихъ идеа-
ломъ. Или же политическіе планы разрѣша-
ются эпилогомъ, совсѣмъ неожиданнымъ для
ихъ авторовъ, — либо вызываютъ непред-
видѣнные попятные толки (гірегсивзіопі), нѣ-
что въ родѣ ружейной отдачи, происходящіе
Гульельмо Ферреро и его критики.
97
изъ интерференціи силъ и постороннихъ эле-
ментовъ, оставшихся непознанными и непостижи-
мыми для разума тѣхъ, кто вырабатывалъ эти пла-
ны. Если политическое достиженіе переживаетъ
своихъ творцовъ, то въ столь безконечно-малой
долѣ, что она самимъ измыслителямъ достигнутой
цѣли кажется упадкомъ, униженіемъ идеи. Самый
геніальный изъ такихъ нарочныхъ плановъ улету-
чивается при первомъ дуновеніи дѣйствительности.
Хуже того. Въ то время, какъ одинъ человѣкъ
или немногіе люди годами работаютъ во имя идеа-
ла ближней или отдаленной исполнимости, на ряду
съ ихъ одинокимъ меньшинствомъ работаютъ сот-
ни тысячъ людей, волнуемыхъ и понукаемыхъ мо-
тивами сего самаго дня. И эти люди дня ткутъ ве-
ликую ткань жизни, направляя нити ея совсѣмъ от-
ли іо отъ тѣхъ, кто ихъ пробудилъ, при всемъ
со стороны ихъ добромъ желаніи къ по-
знанію; съ другой — стихійно волнуютъ поли-
тическую матерію, въ нѣдрахъ которой намѣ-
ревались работать эти методики-интеллигенты.
Какую роль можетъ имѣть, при такой концеп-
ціи, дѣятельность и творчество такъ называемыхъ
великихъ людей'— и какова имъ цѣна? Великій
политикъ въ состояніи хорошо угадать роковой
ходъ событій (Соиѵегпег с’езі ргёѵоіг — Екатери-
ны Второй); онъ въ состояніи проницательно ви-
дѣть силы, волнующія его эпоху, и благополучную
гавань или скалы, къ которымъ онѣ ее направля-
ютъ; въ состояніи остроумно изобрѣтать мудрые
планы соціальной дисциплины. Но, если онъ не по-
коряется скромной роли слушателя и толкователя
голоса повседневныхъ, повсечасныхъ потребностей;
если онъ не удовлетворяется тѣмъ, чтобы, про-
А. В. Амфитеатровъ. XXV. 7
98
Отраженія.
зрѣвъ сквозь поверхностную видимость, угадать
въ глубинѣ истинное движеніе современности и
плыть по незримому теченію вѣка; если онъ во-
оружается задачею созидать нарочное, произволь-
ное, личное, — то онъ и его творчество будутъ то
и дѣло опрокидываться и тонуть. Торжествуетъ
надъ обстоятельствами или, по крайней мѣрѣ, ка-
жется, будто торжествуетъ, не тотъ, кто строитъ
планы или ихъ осуществляетъ, но тотъ, кто изслѣ-
дуетъ осложненіе каждаго дня, кто не насилуетъ
обстоятельствъ, но примѣняется къ нимъ, больше
того: кто настолько погруженъ въ эту работу при-
способленія, что у него не остается времени спе-
кулировать на будущее. Политическій человѣкъ
можетъ творить, подъ условіемъ, что онъ не ока-
жется ни Цезаремъ, ни Наполеономъ, а развѣ что
будетъ Августомъ. То-есть — подъ условіемъ, что
онъ не сдѣлаетъ ни одной попытки въ иномъ на-
правленіи, кромѣ того, которое опредѣляютъ об-
стоятельства минуты. Болѣе того, въ эпохахъ
Римской имперіи, политически-творческое начало
работало особенно успѣшно и, дѣйствительно, ра-
ботало на будущее — преимущественно въ правле-
нія государей, совершенно неспособныхъ къ лично-
му творчеству: напримѣръ, въ теченіе 14 лѣтъ
принципата слабоумнаго Клавдія.
Критикамъ, находившимъ теорію Ферреро фа-
талистическою и ведущею къ политическому оп-
портунизму, Барбагалло, къ сожалѣнію, отвѣчаетъ
только восклицаніями «благороднаго негодованія»
да ссылкою на авторитетъ Фюстель де Куланжа,
который однажды рѣзко выразился о манерѣ кри-
тиковъ, подъ предлогомъ обсужденія авторовъ, на-
вязывать публикѣ собственное предвзятое мнѣніе.
Гульельмо Ферреро и его критики.
99
Но, въ сущности, идеи Ферреро далеко не являются
новостью. Отношенія между соціальными силами
и воздѣйствіемъ индивидуальнаго творчества из-
слѣдуются и обсуждаются въ Европѣ почти уже
полстолѣтія. Ферреро только примкнулъ къ по-
бѣдоносному теченію, ознаменованному въ Герма-
ніи именемъ Лампрехта, во Франціи — именами:
Бурдо, Тэна, Фюстель де Куланжа, Лакомба, Моно.
Но онъ далеко не такъ прямолинейно послѣдова-
теленъ, какъ Лампрехтъ или Фюстель де Куланжъ,
гипнотически сосредоточенные на механизмѣ
массъ, проходящіе, не глядя, мимо роли индивидуу-
ма. Ферреро не только умѣетъ различать инди-
видуальное воздѣйствіе на исторію, но даже надо
прямо сказать: индивидуальныя характеристики —
одна изъ сильнѣйшихъ сторонъ его труда. Но къ
историческому человѣку онъ подходитъ въ такомъ
же родѣ, какъ нашъ Л. Н. Толстой. Онъ не зна-
етъ ни героевъ, ни типовъ, ни категорій: люди —
только люди. Его Цезарь, Помпей, Цицеронъ,
Брутъ, Антоній, Августъ, — какъ у Толстого Ку-
тузовъ, Наполеонъ, Сперанскій, — совсѣмъ не по-
хожи на тѣ «клише» историческаго шаблона, либо
преднамѣренной полемики, которыя рисуютъ ихъ
то стальными великанами, то грязными людишка-
ми (напр., у Моммсена — Цицеронъ). Это — обык-
новенные люди, со всѣмъ дурнымъ и хорошимъ,
что есть въ человѣкѣ, и только «по человѣчеству»
ихъ можно и должно судить. Кутузовъ на воен
номъ совѣтѣ въ Филяхъ, денщикъ Лаврушка —
предъ лицомъ Наполеона, — эти толстовскія фи-
гуры, почти сатирически передающія слабосиліе ин-
дивидуальнаго разума и воли предъ таинственно-
громаднымъ лицомъ, инстинктивно, по-своему, жи-
7*
100
Отраженія.
вущихъ и движущихся массъ, — вполнѣ во вкусѣ
и тонѣ Гульельмо Ферреро. Что Толстой, какъ
художникъ, сильно вліялъ на него, трудно сомнѣ-
ваться. Быть можетъ, отсюда-то и истекаетъ та,
упрекаемая многими, яркость и вольная прозорли-
вость художественной интуиціи, за которую кри-
тики Ферреро, съ язвительнымъ разжалованіемъ
изъ «историковъ», зовутъ его «историческимъ ро-
манистомъ».
Художественная сила характеристикъ придаетъ
изложенію Ферреро убѣдительность и завлекатель-
ность необыкновенную. Въ этомъ отношеніи онъ
часто поднимается на уровень Маколея и нашего
Ключевскаго. Говоря объ его «историческихъ па-
раллеляхъ», я помянулъ уже, что онъ приравнива-
етъ Лукулла къ Наполеону, и теперь, полагаю, бу-
детъ нелишнимъ показать на этомъ примѣрѣ мане-
ру, какъ онъ строитъ свои сравненія.
«Лукуллъ засталъ внѣшнюю политику Римской
республики приблизительно въ тѣхъ условіяхъ, въ
какихъ Наполеонъ засталъ внѣшнюю политику
Европы въ концѣ XVIII вѣка. То-есть: запутанная
традиціями дипломатической волокиты, парализуе-
мая нерѣшительностью, она боялась собственной
тѣни своей и робко отступала предъ каждымъ
мало-мальски серьезнымъ препятствіемъ, такъ
какъ привыкла затягивать всѣ вопросы, вмѣсто
того, чтобы ихъ разрѣшать. Вмѣсто того, чтобы
двигаться, она только показывала видъ, будто дви-
жется, переступая съ ноги на ногу на одномъ мѣ-
стѣ. Вмѣсто того, чтобы дѣйствовать, она интри-
говала и тянула время, полная священнаго благого-
вѣнія ко всему, что ранѣе заведено, и обуреваемая
ужасомъ, когда предстояло посягнуть на устано-
Гульельмо Ферреро и его критики.
101
вленный порядокъ вещей ... Лукуллъ перевернулъ
ее вверхъ дномъ по всѣмъ пунктамъ. Въ великихъ
трудностяхъ восточной политики онъ подставилъ,
какъ орудіе разрѣшенія, — на мѣсто диплома-
тіи, — войну. Безконечныя и мудрыя интриги пе-
реговоровъ онъ замѣнилъ неожиданными ударами
своихъ быстрыхъ кампаній, своихъ набѣговъ и бле-
стящихъ побѣдъ. На мѣсто тонкихъ компромис-
совъ выдвинулъ грубый нахрапъ, — и сдѣлался хо
зяиномъ положенія на Востокѣ, ослѣпивъ и запу-
гавъ всѣ государства рядомъ дерзкихъ войнъ. Эта
политика имѣла большой успѣхъ, потому что она
возстановила равновѣсіе между старой политикой
сената и слишкомъ измѣнившимися обстоятель-
ствами. И она немедленно нашла подражателей.
Вскорѣ — Помпей и Цезарь явятся учениками Лу-
кулла: они сожнутъ ниву, которую онъ посѣ-
ялъ» ...
Лукуллъ, вообще, поразилъ умъ Ферерро и
сталъ фаворитомъ его артистическаго воображенія.
За это историческое пристрастіе, опять-таки, при-
шлось ему выслушать много упрековъ отъ крити-
ки, объявившей «фокусомъ и профанаціей» такую,
напримѣръ, поэтическую картину, которою Фер-
реро заключилъ, какъ послѣднимъ аккордомъ сим-
фоніи, первый томъ своего труда:
«Посреди всего этого безобразія, одинъ Лу-
куллъ, самый странный человѣкъ римской исторіи,
одинъ онъ могъ уже, — изъ обширныхъ и роскош-
ныхъ садовъ Пинчіо, съ холма, на которомъ нынѣ
открывается бельведеръ виллы Медичи, — могъ,
между философскими бесѣдами съ мудрецами Гре-
ціи, мирно созерцать Римъ, разстилавшійся у ногъ
его, подобно огромному морю, волнуемому то при-
102
Отраженія.
ЛИВОМЪ и отливомъ, то бурями. Онъ покинулъ это
море навсегда; онъ жилъ въ атмосферѣ свѣта и
покоя. И его одного возлюбила Эвѳаназія, богиня
спокойной смерти. Этотъ странный геній, этотъ
счастливый отшельникъ приближался къ вечеру
своего земного дня, исполнивъ великое историческое
предназначеніе, и — въ то время, какъ подготовля-
лась трагическая катастрофа новаго имперіализма,
который, однако, онъ же создалъ, — ему одному,
изъ всѣхъ великановъ вѣка, суждено было мирно
уснуть въ объятіяхъ молчаливой богини».
Гнать изъ исторіи поэзію и лиризмъ способны
только сухари и педанты, въ родѣ Шварца, нѣмец-
каго критика Ферреро. По его мнѣнію, «древняя
исторія есть не иное что, — и ничѣмъ инымъ она
быть не можетъ, — какъ интерпретація остатковъ
древности, до насъ дошедшихъ». Остальное все
для Шварца отъ лукаваго: дилетантство! Этимъ су-
ровымъ судомъ педантически зачеркивается не
только почти вся историческая литература Фран-
ціи, такъ много мѣста удѣляющая поэтической
образности (Мишле, Ренанъ, Тэнъ, Тьерри), но
переводится въ разрядъ «дилетантовъ» даже и
самъ Моммсенъ, дающій поэтическимъ порывамъ,
когда они проникали ьъ его строгое вдохновеніе,
полную волю съ совершеннымъ сознаніемъ своего
на то авторскаго права. Но нельзя не признать,
что Ферреро нѣсколько злоупотребляетъ этимъ
правомъ, да еще, какъ южанинъ, ужъ очень онъ
большой охотникъ «говорить красиво». Въ ре-
зультатѣ, много страницъ въ его исторіи заполне-
но чисто внѣшними эффектами игры образовъ и
слога, что иногда утомляетъ, какъ пряность, — не-
вольно хочется сказать ему: довольно уже поэзіи,
Гульельмо Ферреро и его критики.
103
говорите о дѣлѣ и проще! При томъ, нельзя не при-
знать также, что инстинктъ художественнаго та-
ланта, сознающаго свою силу въ характеристикѣ,
увлекаетъ Ферреро на этотъ путь чаще, чѣмъ оно
согласуется съ его скептическимъ взглядомъ на
роль личности въ исторіи. Этотъ убѣжденный мас-
совикъ заполняетъ свои картины такимъ множе-
ствомъ индивидуально выписанныхъ фигуръ, что
невольно приходишь къ выводу: борьба въ немъ
художника съ теоретикомъ еще далеко не конче-
на, — и стоитъ ему отвлечься и забыться, какъ
художникъ уже побѣждаетъ.
Затѣмъ, есть у Ферреро, въ характеристикахъ
его, одна, несомнѣнно отрицательная, черта. При
очень искренней манерѣ говорить, онъ далеко не
всегда говоритъ искренно по существу и частенько
вдохновляется качествомъ, которое отмѣтилъ за
нимъ Де-Губернатисъ: желаніемъ, во что бы то ни
стало, идти противъ установившагося мнѣнія. Такъ,
второй томъ его труда («Юлій Цезарь») значитель-
но испорченъ предвзятой идеей — прежде всего,
«не слушаться» Моммсена. Предвзятость эта дав-
но уже обратила на себя вниманіе критиковъ, и,
хотя Барбагалло упорно пытается защищать Фер-
реро и въ этомъ случаѣ, доказывая, что, напро-
тивъ, Ферреро даже заимствовалъ у Моммсена
много идей, — однако, защита его тутъ падаетъ
довольно безсильно. Въ томъ-то и дѣло, что за-
висимость движенія идей Ферреро отъ идей Момм-
сена очень чувствуется, и онъ самъ ее сознаетъ,
конечно, но и — ненавидитъ же онъ эту зависи-
мость! И, ненавидя, все время пробуетъ отъ нея из-
бавиться ея же собственнымъ матеріаломъ, діалек-
тически повертывая старые авторитетные силло-
104
Отраженія.
гизмы такъ, чтобы довертѣться до лазейки, позво-
ляющей сказать свое «нѣтъ» тамъ, гдѣ у Моммсе-
на стоитъ «да», — и обратно. Разумѣется, такая
счастливая возможность въ столь крѣпкомъ науч-
номъ зданіи, какъ Моммсенова «Римская исторія»,
открывается далеко не всегда, и тогда Ферреро,
при всей его остроумной изобрѣтательности, не
остается ничего больше, какъ, подобно усмиренно-
му вассалу, признать свою зависимость отъ стара-
го важнаго короля и примкнуть къ его рѣшенію.
Но удрать изъ-подъ Моммсенова вліянія у Ферре-
ро — постоянная тенденція, даже когда Моммсенъ
говоритъ несомнѣнную правду, по логическому вы-
воду, ясному, какъ дважды два четыре. Эта нароч-
ность отрицанія, порою, удачнаго, въ цѣломъ про-
изводитъ впечатлѣніе поверхностнаго каприза, не-
множко даже какъ бы мальчишества. Тѣмъ бо-
лѣе, что работать-то самостоятельно Ферреро при-
ходится на Моммсеновомъ же матеріалѣ, принимая
изъ него, какъ я говорилъ выше, не только аксіо-
мы, но и надежныя теоремы. Я вспомнилъ эти
трагикомическія отношенія Ферреро къ Моммсену,
когда недавно читалъ предисловіе къ «Русской
исторіи древнѣйшихъ временъ» М. Н. Покровска-
го, Н. М. Никольскаго и В. Н. Сторожева. Не безъ
отчаянія заявляютъ они, что «мы не стремимся ни
къ какимъ историческимъ открытіямъ, ни въ об-
ласти фактовъ, ни въ дѣлѣ освѣщенія отдѣльныхъ,
спеціальныхъ научныхъ проблемъ»; тѣмъ не ме-
нѣе, «если мы собираемся брать цѣликомъ у дру-
гихъ, у изслѣдователей первоисточниковъ, ихъ ма-
теріалъ и отказываемся заранѣе отъ всякихъ пре-
тензій на оригинальность, это не значитъ, что мы
осуждаемъ себя на роль простыхъ компиляторовъ,
Гульельмо Ферреро и его критики.
105
мы не можемъ быть ими: намъ нечего компилиро-
вать» : ибо, — и это самое рѣшительное мѣсто тра-
гикомедіи, — «трудность нашего положенія въ томъ
и состоитъ, что матеріалъ, собранный историками-
идеалистами, намъ приходится обрабатывать съ
матеріалистической точки зрѣнія». Дѣйствитель-
но, это фокусъ большой трудности, чтобы не ска-
зать: невозможности. Ферреро не такъ откровен-
но обнаружилъ свои карты, какъ наши прямодуш-
ные соотечественники. Поэтому, быть можетъ,
ему и удалось, все-таки, показать свой искомый
фокусъ, тогда какъ россіяне весьма обремизились
на немъ и остались безъ трехъ.
VI.
Въ задачу моего очерка не входитъ обзоръ пу-
блицистической дѣятельности Г. Ферреро. Я на-
мѣревался только познакомить читателей съ
его историческими взглядами и художествен-
ной манерой. Но онъ принадлежитъ къ
числу тѣхъ общественно-живыхъ людей, за кото-
рыми публицистика слѣдуетъ, «какъ тѣнь иль вѣр-
ная жена», и, что бы они ни дѣлали, о чемъ бы они
ни писали, она присасывается къ ихъ мысли, рѣчи,
водитъ ихъ перомъ. Изъ схемы пятитомнаго тру-
да Ферреро ясно, что, при его страсти къ истори-
ческимъ параллелямъ, вторженіямъ публицистиче-
ской мысли открывается широкое поле. «Мою исто-
рію считаютъ революціонной», — самъ отмѣтилъ
онъ въ капитолійской рѣчи своей.
Объ этой рѣчи, когда она только что была про-
106
Отраженія.
изнесена, я далъ въ русскихъ газетахъ от-
зывъ, болѣе, чѣмъ неблагосклонный, по по-
воду нѣсколькихъ вечернихъ газетъ, печа-
тавшихъ ее по стенограммамъ, какъ великое
событіе дня. Въ настоящее время рѣчь вышла от-
дѣльнымъ изданіемъ, и — были ли тенденціозно
подтасованы газетные отчеты, или, для печати,
Ферреро переработалъ ее, обтесавъ и округливъ
многіе острые углы, но сейчасъ я не рѣшусь повто-
рить многіе изъ упрековъ, вылившихся на бумагу
прямо послѣ того, какъ рѣчь эта меня огорчила
своимъ непосредственнымъ и непріятнымъ впе-
чатлѣніемъ.
Шероховатостей въ ней и сейчасъ предостаточ-
но. Ферреро принадлежитъ къ тому крылу италь-
янскихъ соціалистовъ, которое, лѣтъ семь-восемь
тому назадъ, имѣя лидеромъ Энрико Ферри, а пар-
тійнымъ органомъ газету «Аѵапіі», почиталось лѣ-
вымъ и боевымъ. Въ соблазнахъ парламентариз-
ма, оно быстро поправѣло и пошло по дорожкѣ
атЬіііопіз — терминъ римскаго честолюбія, кото-
рый самъ Ферреро прекрасно переводитъ современ-
нымъ словомъ «арривизмъ». Энрико Ферри уже
мѣтилъ на министерскій постъ. Но, впутанный
нѣкоторыми недобросовѣстными пріятелями въ не-
красивыя исторіи, хотя самъ онъ не былъ виноватъ
въ нихъ ни сномъ, ни духомъ, онъ долженъ былъ
пренепріятно расплатиться за свою вѣру въ людей
и довѣрчивость къ дружбѣ и поѣхалъ пережидать
политическій недугъ упавшаго престижа въ Аме-
рику. Она дала ему за рядъ рефератовъ хорошія
деньги, и это Ферри такъ понравилось, что онъ
сталъ посѣщать открытое Эльдорадо очень часто.
А за нимъ потянулись и другіе его товарищи-пар-
Гульельмо Ферреро и его критики.
107
ламентаристы, стоявшіе на «министерской линіи»,
въ числѣ ихъ и Гульельмо Ферреро: самый талант-
ливый и блестящій изъ всѣхъ. Его англо-франко-
американское путешествіе было тріумфальнымъ
шествіемъ, эхо котораго усердно передавалось въ
Италію, и, задолго до его возвращенія, Римъ и Ми-
ланъ твердили, что, когда Гульельмо Ферреро вер-
нется, то произойдетъ, въ его лицѣ, примиреніе со-
ціалистовъ-парламентаристовъ съ правительствомъ
Савойскаго дома, и Ферреро будетъ министромъ
народнаго просвѣщенія. Послѣдняя половина про-
рочества не сбылась, но первая — почти сбылась:
послѣ паденія кабинета Луццати, нынѣшній соціа-
листическій лидеръ Биссолати получилъ предложе-
ніе войти въ кабинетъ. Въ теченіе прошлаго и те-
кущаго годовъ много шума было изъ-за любезной
встрѣчи короля съ Энрико Ферри, изъ-за депутаціи
рабочей группы къ королю и т. д. Королевское пра-
вительство все это время безспорно заискивало у
соціалистовъ. Съ своей стороны и соціалисты за-
ступились за короля при одной безтактнѣйшей вы-
ходкѣ анархической печати, подхваченной париж
скою прессою, и выдали ему, такъ сказать, атте-
статъ сравнительной благонадежности слѣва. А
начались всѣ эти умильные компромиссы, — по
крайней мѣрѣ, начали явно обнаруживаться и под-
черкиваться, — съ рѣчи Гульельмо Ферреро. День
«рожденія Рима», 21 апрѣля 1910 г., далъ поводъ
чествовать, изъ дальнихъ странствій возвратив-
шагося, историка-тріумфатора на Капитоліи, въ
неслыханно торжественной обстановкѣ, въ присут-
ствіи многозначительно ласковаго короля. Вик-
торъ Эмануилъ III — человѣкъ, вообще, очень лю-
безный, мягкій и дружелюбный, впечатлительный и
108
Отраженія.
неглупый. Отъ рѣчи Ферреро онъ пришелъ въ вос-
торгъ, разсыпалъ апплодисменты и рукопожатія и
въ то же время былъ достаточно деликатенъ, что-
бы не царапнуть гордаго и самостоятельнаго уче-
наго, безмолвно приглашаемаго къ компромиссу,
какимъ-либо безтактнымъ пожалованіемъ или по-
кровительствомъ. Партійный компромиссъ, висѣв-
шій въ воздухѣ, не могъ не отразиться на рѣчи
Ферреро. Собирался онъ въ министры, нѣтъ ли,
но множество двусмысленныхъ и несвойствен-
ныхъ ему мѣстъ въ рѣчи было принято за
косвенный «экзаменъ на министра». Но, и
къ своему, и къ итальянскаго общества бла-
гополучію, Ферреро оказался гораздо умнѣе
и благороднѣе, чѣмъ разсчитывала и сплет-
ничала праздно-болтающая и политиканствующая
толпа. Письмо (или авторизованное интервью? —
забылъ!), напечатанное имъ по этому поводу, было
насмѣшливо, рѣзко, и дышало истинно-демократи-
ческимъ духомъ, отрицавшимъ сліяніе съ монархи-
ческой демагогіей, въ какихъ бы побѣдныхъ и
властныхъ формахъ она въ современности ни вы-
ражалась, какія бы ласковыя и умильныя личины
на себя ни принимала.
Кто освѣдомился отъ Губернатиса, что Ферре-
ро поклонникъ сѣверныхъ расъ и скептикъ по ча-
сти будущности расы латинской, — тотъ могъ бы,
послѣ капитолійской рѣчи автора «Величія и па-
денія Рима», почесть стараго Губернатиса злѣй-
шимъ клеветникомъ. Рѣчь эта — восторженный
гимнъ историческаго націонализма, стягивающаго
къ семи римскимъ холмамъ разгадки судебъ всего
цивилизованнаго міра, ибо «Римъ есть его син-
тезъ». Исходя изъ этого тона, Ферреро, — нату-
Гульельмо Ферреро и его критики.
109
радистъ, — пропѣлъ настоящій диѳирамбъ... клас-
сической системѣ образованія, объявилъ опалу
аналитическому методу историческаго изслѣдова-
нія, строго осудилъ матеріалистическую исключи-
тельность въ развитіи вѣка, а, подъ конецъ, ока-
зался такимъ рьянымъ патріотомъ, что даже за-
явилъ себя вѣрующимъ во всѣ излюбленныя націо-
нальныя легенды античнаго Рима, включительно до
Ромула...
На эти парадоксальныя фразы и ринулась тогда
печать, какъ на яркія публицистическія пятна, рас-
цвѣтившія ровную научную окраску рѣчи. Въ от-
дѣльномъ изданіи они не такъ рѣзко подчеркнуты,
и искусная логическая мотивировка, къ нимъ под-
водящая, частью уничтожаетъ, частью смягчаетъ
угловатую рѣзкость неожиданныхъ парадоксовъ.
Но Ромула-то римлянамъ Ферреро, все-таки, по
добротѣ своей, подарилъ и, хотя вопросъ о класси-
ческомъ образованіи окружилъ множествомъ ого-
ворокъ, однако, совершенно прозрачно указалъ,
что оно должно быть орудіемъ созданія той господ-
ствующей интеллигенціи, той аристократіи про-
гресса, безъ которой общество, матеріалистически
образованное, не можетъ, дескать, ни сорганизо-
ваться, ни управиться.
— Возможно ли, — восклицаетъ онъ, послѣ
вѣжливо-ироническаго, хотя и глубокаго, поклона
въ сторону практицизма и положительнаго зна-
нія, — возможно ли вообразить, что прогрессъ ме-
ханики и химіи, въ одинъ прекрасный день, сдѣла-
етъ излишними въ мірѣ государственныхъ людей,
общественныхъ администраторовъ, дипломатовъ,
юристовъ, военныхъ, воспитателей, артистовъ, ли-
тераторовъ, философовъ, служителей религіозныхъ
110
Отраженія.
культовъ? Отвѣтъ уже вплетенъ въ самый вопросъ,
такъ какъ очевидно, что людямъ, на ступеняхъ
какой бы то ни было цивилизаціи, не довольно го-
сподствовать надъ природою, а нужно также умѣ-
ніе вліять на умы себѣ подобныхъ. Но въ отвѣтѣ
на этотъ вопросъ разрѣшена уже, по крайней мѣ-
рѣ, въ основѣ, проблема классическаго образова-
нія. Не физика и естественныя науки, но только
литература, исторія и философія могутъ дать шко-
лу, подготовку, дисциплину для той части всякаго
гражданскаго общества, которой обязанность ору-
довать не матеріей физическаго міра, но пси-
хикою себѣ подобныхъ, не извлекать пользу
изъ силъ природы, но упорядочивать отношенія
людей между собою. И, отсюда, невозможно
вообразить нашу цивилизацію лишенною своего
образованія литературнаго, историческаго и фило-
логическаго, какъ невозможно вообразить, чтобы
жило существо, у котораго ампутированъ жизнен-
ный органъ. .
Всѣ эти соображенія (для Россіи старая пѣсня,
использованная классиками еще въ концѣ шести-
десятыхъ годовъ) приводятъ Ферреро къ мечтѣ о
воскрешеніи латинской рѣчи, .какъ международна-
го языка Стараго и Новаго свѣта. Подъ ея исто-
рическимъ воздѣйствіемъ, — въ цивилизаціи бу-
дущаго, «въ той грезѣ о Космополисѣ, который,
однако, не можетъ быть башнею Вавилонскою,
центромъ смѣшенія языковъ», — долженъ наро-
диться языкъ общаго сліянія народовъ, и элементы
къ нему дастъ языкъ Рима. Ибо, — увѣряетъ
Ферреро, — собственно говоря, только двѣ исторіи
читаются всюду и интересуютъ всѣ народы, а, слѣ-
довательно, и вліяютъ на все человѣчество: исторія
Гульельмо Ферреро и его критики.*
111
Рима и исторія Великой Французской революціи.
Языкъ обѣихъ — римскаго происхожденія.
При всей рьяности, обнаруженной Ферреро при
защитѣ классической системы образованія, врядъ
ли остались бы имъ довольны наши Зенгеры, Швар-
цы и Кассо. Потому что — надо сказать правду:
при той широкой и красивой гуманитарной про-
граммѣ, какъ нарисовалъ возможности классиче-
скаго преподаванія Ферреро, едва ли у кого под-
нимется языкъ и перо возражать ему — съ точки
зрѣнія теоретическаго идеала. Поскольку послѣд-
ній осуществимъ практически — это другой во-
просъ. На современную же классическую школу
Ферреро обрушился съ открытымъ и рѣзкимъ не-
годованіемъ. Сюда-то и относится его знамени-
тая и возбудившая недоумѣніе выходка — противъ
аналитическаго метода, какъ поняла печать, —
противъ неправильнаго и узкаго, педантическаго
пользованія аналитическимъ методомъ, какъ яв-
ствуетъ изъ его подлинной рѣчи.
«Анализъ, если онъ не есть орудіе непосред-
ственной подготовки къ синтезу, — въ области
римской исторіи, какъ и во всякой другой исто-
ріи, — является методомъ, не по назначенію пере-
несеннымъ изъ области естественныхъ наукъ на
явленія, того не дозволяющія; въ области же рим-
ской исторіи такой голый анализъ прямо-таки ван-
дализмъ и кощунство, продолженіе разрушенія
Рима въ послѣднихъ остаткахъ его обширнаго ду-
ховнаго царства ... Новый классицизмъ, родившій-
ся —• къ счастью, не въ Италіи — между ХѴП и
XVIII вѣкомъ, изъ вырожденія стараго гуманизма,
только и дѣлалъ, что старался отвязаться отъ ис-
кусства и философіи, въ семьѣ которыхъ исторія
112
Отраженія.
всегда жила въ самые блестящіе вѣка нашей циви-
лизаціи; и, наконецъ, онъ всецѣло бросился въ
объятія «науки» или, вѣрнѣе, воображалъ, будто
бросился, ибо, вмѣсто науки, обнялъ тѣнь. По-
слѣдствія такой ошибки въ настоящее время об-
щеизвѣстны. Въ школахъ аналитическій методъ,
доведенный до крайности, нанесъ смертельный
ударъ латинскому языку, полуживому уже сто
лѣтъ назадъ, подмѣнивъ старинное гуманистическое
преподаваніе сухимъ филологическимъ анализомъ,
заставившимъ новыя поколѣнія бросить съ отвра-
щеніемъ прекраснѣйшія книги римской литерату-
ры .. . Въ исторіи аналитическое желаніе «знать
слишкомъ много и съ черезчуръ полной опредѣ-
ленностью» нерѣдко затемняло то, что было ясно,
по здравому смыслу, хотя бы даже и съ пробѣлами.
И, наконецъ, принудивъ исторію отказаться отъ
художества, аналитическое засилье загнало ее въ
узкій, спеціальный уголъ, раззнакомивъ ее съ об-
ществомъ образованныхъ классовъ и тѣмъ отнявъ
у послѣднихъ источникъ наиболѣе могуществен-
ныхъ интеллектуальныхъ стимуловъ, какіе только
имѣла аристократія ума, единственная достойная
править, во всѣ славныя эпохи нашей цивилизаціи,
отъ Ѳукидида до Полибія, отъ Тита Ливія до Фран-
ческо Гвиччардини.» (Кота п. с. т.).
VII.
Если мы подойдемъ къ научно-литературному
творчеству Гульельмо Ферреро съ презумпціей при-
дирчиваго изысканія по мелочамъ, расчленяя его
Гульельмо Ферреро н его критики.
113
органическое строеніе кусокъ за кускомъ и о ка-
ждомъ давая заключеніе въ отдѣльности, то весьма
можетъ быть, что обвинительный актъ противъ него
сложится и обширно, и непріятно. Ученый педан-
тизмъ, приглашенный къ свидѣтельству, покажетъ:
— Ферреро — ребенокъ въ филологіи, неис-
правимый фантазеръ въ произвольныхъ гипоте-
захъ, Ферреро способенъ дѣлать грубѣйшія хроно-
логическія ошибки, Ферреро — капризный спор-
щикъ и принципіальный, но зачастую совершенно
произвольный и напрасный колебатель положеній
и репутацій, утвержденныхъ непреложными авто-
ритетами. Тенденціозный исполнитель односторон-
няго матеріалистическаго замысла, онъ гнетъ и
подчиняетъ факты, какъ рекрутовъ подъ мѣрку;
онъ лукавъ, когда искренничаетъ, онъ, увѣряя,
будто составляетъ исторію, пишетъ романъ, пере-
довую статью, фельетонъ, даже памфлетъ. Исто-
рія его — революціонная популяризація тезисовъ
историческаго матеріализма, очень хитро расцвѣ-
ченная ловкимъ краснорѣчіемъ пропагандиста, но
не трудъ научнаго безстрастнаго изученія и про-
никновенія. Онъ много знаетъ, но поздно сталъ
учиться, много думаетъ, но поздно задумался.
Очень часто, когда Ферреро разсказываетъ фактъ,
его разсказъ производитъ столь свѣже-радост-
ное впечатлѣніе, будто и самъ Ферреро только что
узналъ фактъ этотъ и поспѣшилъ его прилѣпить,
какъ кстати подвернувшуюся новость, въ видѣ
удачной иллюстраціи къ той или другой проводи-
мой имъ чисто публицистической идеѣ. Ферреро—
не историкъ, а публицистъ.
Фанатикъ-публицистъ, прямолинейный пурита-
нинъ передового полка, наоборотъ, покажетъ:
А. В. Амфитеатровъ. XXV, 8
114
Отраженія.
— Ферреро—слишкомъ художественная натура
и слишкомъ «испорченъ» привычкою къ научному
безпристрастію и самостоятельности взглядовъ,
чтобы быть нашимъ братомъ, партійнымъ публи-
цистомъ. Подъ видомъ логическихъ выводовъ,
онъ часто подноситъ намъ коробящія ухо недоумѣ-
нія и неожиданности. Правда, на латинской почвѣ
и среди латинской цивилизаціи, — онѣ звучатъ не
такъ оскорбительно, но, напримѣръ, если бы про-
изнесъ тѣ же самыя слова современный русскій
ученый, то его за нихъ только лѣнивый не кусалъ
бы; въ лучшемъ исходѣ ославили бы его индифе-
рентистомъ, а въ концѣ концовъ, пожалуй, запи-
сали бы въ черносотенцы. Ферреро вѣруетъ въ не-
премѣнность выдѣленной изъ народа интеллиген-
ціи, какъ аристократіи мысли, и, самъ до мозга
костей интеллигентъ и умственный аристократъ,
рекомендуетъ къ воспитанію юношества систему,
должную создавать новыя умственно-аристократи-
ческія поколѣнія, а, слѣдовательно, поддерживать
въ обществѣ кастовое начало. Къ враждебнымъ
явленіямъ, какъ имперіализмъ, абсолютизмъ, бур-
жуазное засилье, онъ подходитъ черезчуръ объек-
тивно — безъ «благородной злобы», безъ порыва
къ полемической дракѣ; лишь съ спокойнымъ лю-
бопытствомъ натуралиста или политическаго кол-
лекціонера, для котораго «всѣ блохи равны: всѣ
черненькія и всѣ прыгаютъ». Глубокій поли-
тическій скептицизмъ его подрываетъ вѣру
рѣшительно во всѣ историческія формы госу-
дарства. Весьма часто онъ безпощадною ру-
кою разрушаетъ демократическій кумиръ (Грак-
хи) или безжалостно чернитъ цѣлый демокра-
тическій періодъ, при чемъ даже — къ еще
Гульельмо Ферреро и его критики.
115
большему разочарованію — ничуть не боится
тутъ же рядомъ отмыть отъ старыхъ чер-
ныхъ красокъ аристократическую репутацію ка-
кого-либо лица, движенія или цѣлаго историческаго
періода. Его сочувствіе римскому плебсу сдер-
жанно и условно. Жаркій проповѣдникъ вѣры въ
едино-мощную соціальную лабораторію массъ, онъ
не умѣетъ, а, пожалуй, и не хочетъ устраниться
отъ любопытства къ единицѣ, а, можетъ быть, ино-
гда и отъ тайнаго культа единицы. Художествен-
ное воображеніе и страсть къ красивому слишкомъ
сильно владѣютъ его сердцемъ и мыслью. Часто
слышно, что желѣзный соціальный законъ свой
Ферреро признаетъ, скрѣпя сердце, и провозгла-
шаетъ черезъ силу.
Обвинители и защитники Ферреро, выслушавъ
свидѣтелей, сказали, какъ выше записано, много и
могли бы сказать еще больше — и все сказанное
было бы, до извѣстной степени, и правдою, и ошиб-
кою. Но, по выслушаніи сторонъ, предсѣдатель-
ское резюме должно было бы отпустить присяж-
ныхъ въ камеру совѣщанія приблизительно съ та-
кимъ напутствіемъ:
— Помните, что этотъ человѣкъ, котораго
историки зовутъ публицистомъ, а публицисты —
художникомъ, создалъ вещь, въ которой чудесно
слились въ органическую связь всѣ три, приписы-
ваемыя ему, начала: историческое, публицистиче-
ское и художественное. Помните, что органиче-
ская связь эта, на фонѣ которой вамъ указываютъ
подобныя кляксамъ черныя пятна фатализма, оп-
портунизма, аристократизма, имѣетъ огромное
протяженіе и — на всемъ пространствѣ своемъ — вся
насквозь пропитана истинно-демократическимъ ду-
8*
116
Отраженія.
хамъ. Революціонная не громкими словами, но
глубокимъ соціальнымъ проникновеніемъ и прав-
дою о механизмѣ общества и моторахъ его снизу,
исторія Ферреро представляетъ собою демократиче-
скую цѣльность и стройность красоты, рѣдко видан-
ной, и убѣдительности, рѣдко слыханной. Помните,
что, поровнявъ передъ судомъ своихъ вдумчивыхъ
изслѣдованій сцену римской исторіи, онъ не только
выдвинулъ къ рампѣ ея демократическіе элементы,
но и однажды навсегда разрушилъ ея демагогическіе
обманы и призраки, которыхъ искушенію поддава-
лись даже Моммсены, Друманы, Шиллеры, Дройзе-
ны. Помните, что этотъ, влюбленный въ своихъ
героевъ, художникъ-романтикъ ни разу не измѣ-
нилъ, въ влюбленностяхъ своихъ, логикѣ происхо-
жденія героя, какъ историческаго результата, изъ
движенія и развитія массы; что никто лучше его не
умѣлъ изобразить историческое превращеніе мас-
совой потребности и, накопленной черезъ нее, воли
коллектива въ индивидуальную силу, которая долж-
на быть ихъ выразителемъ, либо контръ-вырази-
телемъ, — что, въ существѣ, одно и то же, только
съ двухъ разныхъ сторонъ. Помните, что этотъ об-
виняемый въ аристократическихъ ересяхъ соціа-
листъ снялъ всѣ вѣнцы не только съ кумировъ, но
и съ идей, которыми люди выходили въ кумиры;
что онъ всѣхъ героевъ опростилъ въ людей. Но въ
то же время слово «человѣкъ» вырастаетъ подъ
его перомъ такъ огромно, широко и собирательно-
многозначительно, что хочется писать его съ про-
писной буквы: «Человѣкъ». Онъ умѣлъ угадать об-
щее въ массѣ, умѣлъ открыть и заставилъ говорить
душу міра — волю массы. Когда онъ ошибается
въ толкованіи латинскаго текста или хронологиче-
іульельмо Ферреро и его критики.
117
ской цифрѣ, онъ безспорно очень виноватъ. Но
все же, право, не болѣе тѣхъ безчисленныхъ «вели-
кихъ» историковъ, которые очень хорошо читали
стертыя буквы надписей и могли изо дня въ день
наизусть цитировать Газіі сопзиіагез, но, какъ
дѣти, ошибались въ толкованіи духа и смысла всей
латинской расы, закрывали глаза на жизнь девя-
носта девяти сотыхъ ея, и, въ самоувѣренномъ пе-
дантизмѣ, приводили къ одному политическому
знаменателю результатъ римскихъ вѣковъ, само-
довольно группируя ихъ послѣдовательность по
произвольнымъ категоріямъ, придуманнымъ въ ка-
бинетномъ умозрѣніи.
Ферреро часто, говоря о ходѣ событій, логиче-
ски вытекающихъ изъ соотношенія массовыхъ
нуждъ съ средствами ихъ удовлетворенія, пускаетъ
въ ходъ красивую метафору ткацкаго станка, со-
прягающаго въ матерію, поперекъ, наискось и да-
же противоположно бѣгущія, нити. Это уподобле-
ніе напоминаетъ знаменитый символъ Гетева «Ду-
ха земли» въ «Фаустѣ»:
Іп ЬѵЬепзЛиіЬеп, іт Тііаіепзіигт
\Ѵа1Г ісН аиі ипё аЪ,
\ѴеЬе Ьіп ипсі Ііег.
ОсЬигІ ипй СгаЬ,
Еіп ехѵі^ез Меег,
Еіп хѵесіізеіпсі \ѴеЬеп,
Еіп §1ііІіеп(і ЕеЬсп,
8о зсііаГГ ісіі ат заизепдеп ѴѴеЬзіиШ сіег 2еП.
Опсі хѵігке йег ОоШіеіі ІеЬепсіі^ез Кіеіс!1.
1 Въ бурѣ дѣяній, въ волнахъ бытіи,
Я подымаюсь,
Я опускаюсь....
Смерть и рожденье —
Вѣчное море;
Жизнь и движенье
Въ вѣчномъ просторѣ....
Такъ на станкѣ проходящихъ вѣковъ
Тку я живую одежду боговъ.
118
Отраженія.
По всей вѣроятности, изъ этого вѣчнаго симво-
ла и заимствовалъ Ферреро свою метафору. И онъ
имѣлъ полное нравственное право воспользовать-
ся ею, какъ своею. Потому что еще никто другой
изъ историковъ-матеріалистовъ нашего времени не
умѣлъ передать гулкій процессъ массовой работы
народа на ткацкомъ станкѣ времени съ большею
разносторонностью мысли и знанія, глубиною вдум-
чивыхъ изслѣдованій и остроуміемъ повѣрокъ, ло-
гическою правдоподобностью, силою слова и худо-
жествомъ образовъ. Въ передачу Ферреро врыва-
ется достаточное количество невѣрно взятыхъ нотъ
и коробящихъ ухо диссонансовъ, но, какъ бы ни на-
коплялся ихъ скрипъ и гулъ, онъ безсиленъ заглу-
шить ровный механическій шумъ основного процес-
са. Нѣтъ въ книгѣ Ферреро страницы, съ которой не
слышенъ былъ бы намъ онъ — этотъ торжествен-
но-простой процессъ, созидающій «живую ризу
божества» — великаго собирательнаго божества,
имя коему Человѣчество. И, если даже правда, что
изъ главъ этого историка вѣковъ всегда смотритъ
публицистъ минуты, не забывайте вѣщихъ словъ
одного изъ его великихъ предшественниковъ: «До
1848 года публицистика шла на поводу у исторіи;
послѣ 1848 года исторія пошла на поводу у публи-
цистики; въ XX вѣкѣ публицистъ будетъ цѣниться
и вліять, поскольку онъ знаетъ исторію, а исто-
рикъ, поскольку его знаніе и трудъ дадутъ матері-
алъ и фундаментъ для публицистики».
1911.
Кто были палачи Христовы?
Кто были палачи Христовы?
— Не иди въ солдаты. Солдатъ — воинъ, а
воины Христа мучили!
Эту аскетическую формулу неоднократно по-
вторяли въ Европѣ средневѣковые мистики. За-
тѣмъ — диссиденты реформаціи. Въ Россіи ее при-
няли съ одобреніемъ многіе старообрядческіе толки
и новѣйшіе сектанты, какъ мистики, такъ и раціо-
налисты.
Формула эта непріятно звучала въ ушахъ воен-
наго сословія, всегда имѣвшаго претензіи на званіе
«христолюбиваго», защитниковъ вѣры Христовой,
гроба Господня, креста Христова и т. д. И вотъ въ
томъ вѣкѣ, когда военное сословіе рѣшительно
сложилось въ Европѣ въ постоянныя регулярныя
формы, въ ХѴП, появились попытки снять съ воен-
ныхъ клеймо многовѣковаго обвиненія, доказать,
что воины (тііііез), которые мучили Христа, со-
всѣмъ не были солдатами римской арміи, а, слѣдо-
вательно, и сословными предками всѣхъ европей-
скихъ армій.
Первымъ защитникомъ армейской репутаціи
выступилъ ученый итальянскій юристъ Панчироли
(1608 г.). Онъ высказалъ мнѣніе, что мучителями
Христа были агенты спеціальной полицейской ко-
горты, находившейся въ распоряженіи Пилата,
122
Отраженія.
какъ губернатора второклассной провинціи. Сто
лѣтъ спустя (1719) богословъ Гіацинтъ Серри по-
вторяетъ и утверждаетъ взглядъ, который въ тече-
ніе вѣка сдѣлался общепринятымъ и ходячимъ, что
бичевали и распинали Христа государственные
рабы, зегѵі риЫісі. Тѣ же мнѣнія поддерживали
впослѣдствіи Дирксенъ, Бетманъ Хольвегъ, Жакъ
Г одефруа.
Наоборотъ, цѣлый рядъ экзегетовъ — Ватабль,
Бароній, Гроцій, Домъ Кальметъ — до Штраусса
включительно — не сомнѣвается въ буквальномъ
евангельскомъ показаніи, что палачами Іисуса
были тіікез, обыкновенные армейскіе солдаты.
Однако, съ изученіемъ правовыхъ и бытовыхъ па-
мятниковъ античнаго Рима, обращеніе солдатъ дѣй-
ствующей арміи въ палачей, исполнителей казни,
вознаграждаемыхъ за трудъ одеждами казненнаго,
становилось все болѣе и болѣе неправдоподобнымъ
и — внѣ военныхъ обычаевъ императорскаго Рима.
Французскій ученый, членъ института, Эдмондъ
Ле-Бланъ, авторъ классическаго труда «Гонители и
мученики въ первыхъ вѣкахъ нашей эры» (1893 г.)
остановился на этомъ вопросѣ, столь щепетиль-
номъ для религіозной совѣсти христолюбивыхъ
воинствъ, со вниманіемъ истаго француза, въ гла-
захъ котораго армія должна быть солнцемъ
безъ пятенъ
Большой мастеръ историко-филологической
критики, Э. Ле-Бланъ провѣрилъ евангельскій раз-
сказъ по текстамъ, касающимся казней въ хри-
стіанской и языческой литературѣ въ теченіе пяти
1 Существуетъ по тому же вопросу еще болѣе ранній француз-
скій трудъ: ^ан4еі, 8опі се дез зоідаіз, диі опі сгисіііё Лезиз-Сгізі?...
Мётоіге зиг іа соііогіе ди ргёіеиг дапз Іез ргоѵіпсез готаіпез. Рагіз 1870.
Но я не могъ ея добыть, а Ле-Бланъ ея не упоминаетъ.
Кто выли палачи Христовы?
123
вѣковъ — за сто лѣтъ до Р. X. и 400 лѣтъ по Р. X.
Исходною точкою изслѣдованія послужила ему
фраза Блаженнаго Августина: «Аррагііогез роіезіа-
ііз Ьога зехіа сгпсИіхегипі» — «государственные
приспѣшники распяли его въ часъ шестой».
Что такое аррагіііо, оИісіит, тіпізіегіит рим-
скаго администратора? Мы встрѣчаемъ точное
опредѣленіе въ рѣчахъ Цицерона противъ Берреса.
Это — совокупность людей, которыхъ начальнику
провинціи разрѣшалось держать при себѣ или ко-
торые командировались въ его административное
распоряженіе. Здѣсь — канцелярія губернатора
(зсгіЬае), здѣсь — полицейское управленіе (ликто-
ры и вольнонаемные служители — ассепзі), здѣсь —
ргаесо, аукціонистъ и бирючъ, смѣсь судебнаго при-
става съ живыми «Полицейскими Вѣдомостями».
Эта чиновническая группа опиралась на спеціаль-
ную военную силу (шапиз аппаіа), которая не имѣ-
ла ничего общаго съ арміей, но формировалась изъ
государственныхъ рабовъ (зегѵі ѵепегіі, зегѵі ри-
Ыісі). Такъ какъ аресты, приводъ въ судъ, пытка
и казнь, выбиваніе недоимокъ, взиманіе штрафовъ
приводились въ исполненіе этими служителями, то
названіе цѣлаго — аррагііогез, приспѣшники, кле-
вреты, опричники, — особенно энергично усвои-
лось низшей частью аррагіііопіз. Словомъ, арра-
гііог Цицерона — эта жандармская команда, воору-
женная полиція, — не войско, но, подобная войску,
боевая сила администраціи противъ гражданства.
Въ томъ же значеніи являются аррагііогез у Цезаря,
Тита Ливія, Діона Кассія, Лактанція, Амміана Мар-
целлина, въ Кодексѣ Ѳеодосія. Какъ въ первомъ
вѣкѣ до Р. X., такъ и въ IV вѣкѣ по Р. X., испол-
нительными органами по судебнымъ приговорамъ и
124
Отраженія.
административному воздѣйствію въ дѣлахъ гра-
жданскихъ и уголовныхъ являлись аррагііогез раз-
ныхъ степеней, опредѣляемыхъ множествомъ сино-
нимовъ, которыми излишне загромождать вниманіе
читателя.
Такъ было всегда и вездѣ, на всемъ протяженіи
римскаго государства. Нѣтъ никакого сомнѣнія,
что — и въ Іудеѣ. Для маленькой, второстепенной
провинціи не мѣнять же было Риму своихъ вѣко-
выхъ обычаевъ, не сочинять же новыя спеціально
карательныя учрежденія. Тѣмъ болѣе, что, въ об-
щемъ, появленіе Христа предъ Пилатомъ, по еван-
гельскому разсказу, строго согласуется съ процес-
суальнымъ порядкомъ римской провинціальной ад-
министраціи. Губернаторъ, — съ судебной точки
зрѣнія, ргаезез, предсѣдатель трибуналовъ своей
провинціи. Онъ одинъ имѣетъ : право по-
становлять смертные приговоры. Меньшія власти
на то не уполномочены. Поэтому, губернаторъ —
ргае$е$ періодически объѣзжаетъ свою провинцію,
изъ города въ городъ, для разбирательства нако-
пившихся дѣлъ: своего рода — выѣздныя сессіи
окружнаго суда. Онѣ носили названіе Еогигп или
Сопѵепіиз іогепзіз.
Резиденціей римскихъ намѣстниковъ въ Пале-
стинѣ была Кесарія. Пилатъ, находясь въ Іеруса-
лимѣ на выѣздной сессіи, что называется, «чиститъ
мѣстную тюрьму» цѣлымъ рядомъ приговоровъ:
Варавва, два разбойника, — евангелистъ Маркъ
свидѣтельствуетъ, что были и другіе. Саддукейское
священство, — въ ускоренномъ порядкѣ производ-
ства, — представляетъ на конфирмацію Пилата
смертную казнь Іисуса. Затѣмъ, все послѣдую-
щее — смертный приговоръ, объявленный рго Ігі-
Кто были палачи Христовы?
125
Ьипаіі, предварительное крестной казни бичеваніе,
отказъ прокуратора измѣнить текстъ надписи, со-
кращенно выразившей суть постановленнаго приго-
вора, обращеніе Іосифа Аримаѳейскаго именно къ
Пилату съ просьбою о выдачѣ тѣла Іисусова —
стоитъ въ строгомъ согласіи съ историческими дан-
ными о римскомъ уголовномъ процессѣ въ послѣд-
ніе годы республики и при имперіи. Такъ что ті-
Іііез, воины, замѣшавшіеся въ описаніе страстей
Христовыхъ, представляютъ въ ней, съ процессу-
альной точки зрѣнія, единственное недоумѣнное
пятно.
На протяженіи сказанныхъ пяти вѣковъ римской
исторіи, мы ни разу не видимъ въ литературѣ сол-
дата или офицера исполнителемъ смертной казни.
Исключеніями изъ правила были, конечно, военно-
дисциплинарныя преступленія, гдѣ виновный поги-
балъ жертвою спеціальнаго корпоративнаго суда,
въ рядахъ и отъ руки своихъ товарищей, какъ оно
и теперь практикуется.
Многочисленныя казни перваго императорскаго
вѣка, разсказанныя Тацитомъ и Светоніемъ, —
правда, имѣютъ, обыкновенно, въ качествѣ пала-
чей, центуріона съ солдатами. Но это — не казни
по судебному приговору, но обыкновенныя полити-
ческія убійства, кровавые акты контръ-революціи,
совершаемые преторіанскимъ конвоемъ Тиберія,
Калигулы, Нерона, Домиціана и пр. по ихъ личному
довѣрію и приказанію. Это — эпилогъ граждан-
ской войны, сраженіе съ безоружными, истребленіе
побѣжденныхъ — безразличное: гдѣ угодно, какъ
угодно, кѣмъ угодно. Цѣль оправдываетъ средства
и не стѣсняется ихъ выборомъ и легализаціей. Слу-
чайность и разнообразіе подобныхъ смертей у Та-
126
Отраженія.
цита и Светонія поразительно. Убиваютъ въ са-
дахъ, въ баняхъ, за обѣдомъ, — душатъ, рубятъ,
бьютъ дубинами, открываютъ жилы, — центуріоны,
рабы, актеры, врачи. Лишь бы убитъ былъ имя
рекъ, а прочее — какъ, гдѣ, чѣмъ и кѣмъ — по-
славшему убійцъ не интересно. Между тѣмъ еще
Сенека цитируетъ юридическое положеніе Кассія
Севера, что даже въ казни раба законъ опредѣ-
ляетъ все: способъ, мѣсто, исполнителя экзекуціи.
То же самое положеніе повторяютъ Квинтиліанъ,
Блаженный Августинъ, житіе св. бирса. О томъ,
что бичеванія производиіись спеціально ликторами,
т. е. полицейскою властью, мы имѣемъ цѣлый рядъ
свидѣтельствъ, начиная Цицерономъ, Титомъ Ли-
віемъ, Сенекою-отцомъ, кончая Кассіодоромъ,
Дрепаніемъ, св. Іеронимомъ. Иногда званіе «лик-
торъ» замѣняется синонимами (зрісиіаіог), но по-
лицейская спеціализація его остается неизмѣнною.
Цѣлый рядъ писателей перваго вѣка указываетъ
мѣстожительство ликторовъ и палачей-спеціали-
стовъ въ мрачномъ римскомъ кварталѣ Субуррѣ.
Словомъ, характерныя черты римской казни: опре-
дѣленное мѣсто, опредѣленный способъ, опредѣлен-
ный палачъ-спеціалистъ. Казнь, совершенная въ
иномъ порядкѣ, почиталась беззаконіемъ, принима-
лась съ негодованіемъ. Проконсулъ А. Бэбій былъ
судимъ и обвиненъ именно за то, что въ одномъ
случаѣ принудилъ солдатъ своихъ исполнять пала-
ческую обязанность. Убійца Калигулы, Кассій
Хереа, увлекъ своихъ товарищей въ заговоръ
рѣчью, въ которой доказывалъ, что тиранъ оскор-
бляетъ и позоритъ армію, заставляя солдатъ му-
чить и убивать непріятныхъ ему людей: это —
дѣло палачей, а не солдатъ. Такимъ образомъ,
Кто были плллчи Христовы?
127
всѣ подобныя казни чрезъ солдатъ, хотя и много-
численныя въ римской исторіи, относятся къ тому
же разряду безнаказанныхъ, — ибо предписанныхъ
представителями высшей государственной власти,—
преступленій, какъ, напримѣръ, — удачно сравни-
ваетъ Ле-Бланъ — въ XVII вѣкѣ убійство герцога
Гиза гвардейцами Генриха III. Или, у насъ на
Руси, — задушеніе митрополита Филиппа Малютою
Скуратовымъ и тому подобные подвиги опричины
Ивана Грознаго, убійство царевича Алексѣя Петро-
вича въ Петропавловской и Іоанна Антоновича въ
Шлиссельбургской крѣпостяхъ. Публичными и
гласными подобныя казни никогда не бывали. Къ
маленькимъ провинціальнымъ дѣламъ, какъ про-
цессъ Іисуса, ни ихъ практика, ни ихъ аналогія
совершенно не примѣнимы.
Защитники мнѣнія, что евангельскіе воины
страстей Господнихъ — армейцы, ссылаются, на-
чиная съ Гроція и Баронія, на три текста: на фразу
Сенеки изъ трактата «О гнѣвѣ», на отрывокъ изъ
Тертулліанова «Вѣнца воинскаго» и на одинъ за-
конъ въ Дигестахъ. Но въ первыхъ двухъ случа-
яхъ рѣчь идетъ о военно-дисциплинарныхъ экзе-
куціяхъ, а въ третьемъ Ле-Бланъ основательно ви-
дитъ простое заимствованіе названія полицейскаго
чина изъ военной іерархіи. «Наименованія полиціи
заимствованы изъ армейской организаціи», гово-
ритъ одинъ античный комментаторъ Цицерона. То
же самое смѣшеніе чино-именованія и теперь не
рѣдко происходитъ. Городовой, околоточный,
участковый приставъ, полицеймейстеръ, градона-
чальникъ — не солдаты и не офицеры, но лишь
вооруженные гражданскіе чиновники въ мундирахъ
военнаго покроя. Однако, въ общежитіи и даже
128
Отраженія.
въ литературѣ, вы постоянно можете встрѣтить:
полицейскій солдатъ, полицейскій офицеръ, поли-
цейскій поручикъ (у Гоголя) и т. д. Въ старину
была полицейская власть — «капитанъ-исправ-
никъ». Военно звучащее выраженіе — «полицей-
скіе нижніе чины» — и теперь офиціально. Сло-
вомъ, какъ въ наши времена, такъ и въ Римѣ члены
не военныхъ, но на военный ладъ устроенныхъ, по-
лицейскихъ корпорацій предпочитали именоваться
не по существу и профессіи, которыя, какъ и те-
перь, почитались унизительными, но — по мундиру.
Тертулліанъ, на кого ссылался Бароній, самъ былъ
сынъ такого фиктивнаго центуріона — сепіигіо
ргосопзиіагіз, центуріона проконсульской команды,
т. е. по-русски будетъ — жандармскаго ротмистра,
что ли. Только такого же типа центуріонъ и ко-
манда могли присутствовать и при арестѣ, и при
распятіи Іисуса.
Остается спросить: а не было ли смѣшенія обо-
ихъ «видовъ оружія»? не передавали ли иногда рим-
ская юстиція и администрація функцій своихъ рим-
ской милиціи? На это имѣются прямые и доказа-
тельные «нѣтъ». Раздѣленіе же боевого воинства
армейскаго, легіонеровъ, отъ мирнаго воинства по-
лицейскаго, аррагііогез, ясно сказывается въ
одномъ эпизодѣ «Метаморфозъ» Апулея. Мужикъ
поколотилъ легіонера. Раздраженные товарищи
послѣдняго хотятъ мстить, но не смѣютъ войти въ
домъ, гдѣ спрятался обидчикъ, ибо право непри-
косновенности жилища можетъ быть нарушено
только магистратомъ. Солдаты, значитъ, понима-
ютъ себя частными лицами и боятся превысить свои
права. Они приглашаютъ полицейскаго, обвиня-
ютъ мужика въ кражѣ, и тогда только произво-
Кто были плллчи Христовы?
129
дится обыскъ. Но — опять-таки — не легіоне-
рами, но лишь въ присутствіи легіонеровъ: обыски-
ваетъ же полиція, — ликторы и команда ихъ, арра-
гііогез.
Воинъ, въ древности, — благороднѣйшее званіе,
сопряженное съ многими привилегіями. Извѣстенъ
анекдотъ объ Юліи Цезарѣ, какъ онъ, чтобы за-
дѣть самолюбіе солдатъ своихъ, началъ свою рѣчь
къ нимъ обращеніемъ: «граждане!». Воины, кото-
рые считали оскорбительнымъ для себя понижені-
емъ быть даже гражданами, никакъ не могли быть
членами полиціи, потому что не только общество,
но и государство относилось къ этому институту
съ большимъ отвращеніемъ. Мы знаемъ, что и въ
наши дни разстояніе между офицеромъ гвардіи или
арміи и офицеромъ жандармеріи или мундирнымъ
чиновникомъ полиціи огромно. Офицеръ двухъ
первыхъ категорій рѣдко мѣняетъ свой мундиръ на
жандармскій или полицейскій по доброй волѣ или
по «призванію», но обыкновенно бываетъ выну-
жденъ къ этому тяжкому шагу какою-либо грѣш-
ною ошибкою въ карьерѣ, крайнею бѣдностью,
либо ужъ безмѣрною жадностью до выгодъ и пре-
успѣяній полицейской службы. Повидимому, въ
античномъ мірѣ разстояніе между двумя вѣдом-
ствами было еще больше. Въ то самое время, какъ
исключеніе изъ военной повинности считалось ве-
личайшимъ безчестіемъ, императоръ Константинъ,
безъ церемоніи, характеризовалъ свою полицію не-
удобопереводимою кличкою Гаех оНісіогит. Авлъ
Геллій разсказываетъ преданіе, что брутты, за из-
мѣнническое присоединеніе свое къ Ганнибалу,
были впослѣдствіи лишены союзническаго права, —
армія отказалась принять ихъ подъ свои знамена.
А. В. Амфитеатровъ. XXV. 9
130
Отраженія.
Тогда изъ нихъ организованы были полицейскія
бригады, отданныя въ распоряженіе магистратовъ.
Нѣкоторые эпитеты, неразрывно сопряженные съ
полицейскою службою, со временемъ приняли въ
латинскомъ языкѣ Западной Имперіи и въ грече-
скомъ Восточной самыя оскорбительныя значенія.
Напримѣръ, соѣоНаІіз, — т. е. принадлежащій къ
полицейской бригадѣ, стало обозначать просто —
«сволочь».
Что въ казни Іисуса принимали участіе совсѣмъ
не солдаты, но именно соЬогіаІез, состоящіе въ по-
лицейскомъ распоряженіи прокуратора, очень хо-
рошо показываетъ почти одновременная евангель-
ской легендѣ исторія еврейскаго погрома въ Але-
ксандріи (38 г. поР. X.), поддержаннаго египетскимъ
префектомъ, Авиліемъ Флаккомъ. Казни и муче-
нія, претерпѣнныя въ этомъ случаѣ іудеями, напо-
минаютъ — черезъ фальсификацію внѣшней закон-
ности — процессъ и казнь Іисуса. Но вся эта экзе-
куція прошла безъ участія арміи. Авилій Флаккъ
не былъ удовлетворенъ ни погромомъ, ни казнями.
«Мало ему было, — пишетъ Филонъ, — онъ хо-
тѣлъ было еще новою клеветою поднять на насъ
армію». Клевета состояла въ томъ, что евреи-де
готовятъ вооруженное возстаніе и имѣютъ въ сво-
ихъ кварталахъ склады оружія. Въ доказательство
Авилій Флаккъ устроилъ жестокій обыскъ въ
еврейскихъ домахъ, но — опять-таки — своими же
полицейскими средствами, чрезъ довѣреннаго цен-
туріона и жандарма.
Итакъ, многовѣковое огорченіе военнаго со-
словія — «христолюбиваго воинства», — что на
предковъ его ложится преступною тѣнью участіе
въ казни Іисуса, можно считать совершенно разъ-
Кто БЫЛИ палачи Христовы?
131
ясненнымъ и неосновательнымъ. Римская армія не
могла имѣть никакого отношенія къ процессу осно-
вателя христіанской религіи, разбиравшемуся въ
обыкновенномъ порядкѣ и, въ свое время, незамѣт-
ному, какъ горчичное зерно, изъ котораго впо-
слѣдствіи должно было вырасти громадное дерево.
Гордая и самостоятельная римская армія презри-
тельно чуждалась палаческихъ ролей и гнушалась
экзекуціями. Іисусъ претерпѣлъ арестъ, пытку би-
чеваніемъ и крестныя муки не отъ солдатъ, но отъ
соЬогіаІез, аррагііогез, то-есть — по современнымъ
нашимъ понятіямъ — отъ пилатовой полиціи (арра-
гіііо) и жандармеріи (тапиз агтаіа). «Военное ми-
нистерство» Рима было совершенно не при чемъ и
не могло даже знать о процессѣ: крестъ Іисуса воз-
двигся исключительно по рѣшенію административ-
наго суда — порядкомъ, усердіемъ и людьми то-
гдашняго, такъ сказать, «министерства внутрен-
нихъ дѣлъ».
Французская барышня.
Французская барышня.
Талантливый, хотя порою черезчуръ парадо-
ксальный, литературный отшельникъ Реми де-Гу р-
монъ, равно извѣстный теперь, какъ поэтъ, рома-
нистъ, философъ, а всего удачнѣе и глубже — какъ
критикъ, посвятилъ одну изъ удачнѣйшихъ статей
своего превосходнаго сборника «Ье СІіетіп сіе
Ѵеіоигз» изслѣдованію типа современной француз-
ской «барышни», то-есть молодой дѣвушки въ обра-
зованныхъ и зажиточныхъ классахъ общества, со-
зданныхъ и охраняемыхъ буржуазною культурою
минувшаго вѣка. Фактическимъ источникомъ и
фундаментомъ этому блестящему этюду, не лишен-
ному недостатковъ слишкомъ широкаго сатириче-
скаго обобщенія, но въ цѣломъ полному правды и
тонкаго, инстинктивнаго чутья, послужилъ солид-
ный томъ Оливье де-Тревиля: «Наши дѣвушки въ
собственныхъ признаніяхъ» (Ьез Зеипез Ріііез
реіпіез раг еПез-іпётез). Пользуясь матеріаломъ
двухъ тысячъ шести опросовъ Тревиля, котораго
онъ остроумно называетъ «Донъ-Жуаномъ анке-
ты», Реми де-Гурмонъ написалъ весьма неутѣши-
тельную картину французскаго «женскаго не-
строенія» въ томъ раннемъ и подготовительномъ,
коренномъ фазисѣ его, что обусловленъ вліяніями
школы, домашняго воспитанія и литературы.
136
Отраженія.
По вѣрному историческому наблюденію Реми
де-Гурмона, французская «барышня» («Іа )еипе
ііііе» — въ кавычкахъ) — типъ сравнительно не-
давній: ему едва минуло сто лѣтъ. До революціи
«барышень» не было. Были дѣвчонки, отроковицы
(ГіІІеПез), жившія на дѣтскомъ положеніи до насту-
пленія половой зрѣлости. И были молодыя дамы,
вышедшія замужъ четырнадцати, пятнадцати лѣтъ.
Того промежуточнаго, внѣ-замужняго состоянія,
которое выражаетъ собою слово «барышня» и ко-
торое часто тянется десять и болѣе лѣтъ, — со-
стоянія, такъ сказать, «длящейся невѣсты», —
XVI11 вѣкъ не зналъ. Конечно, и тогда не всѣ дѣв-
ственницы рано находили жениховъ, и многія по-
долгу ожидали замужества. Но, по литературѣ и
историческимъ памятникамъ стараго режима, очень
замѣтно, что между такою, «засидѣвшеюся въ дѣв-
кахъ», особенно лѣтъ 18—30 и молодою замужнею
дамою въ до-революціонномъ обществѣ не было той
глубокой разницы быта и нравовъ, какую выро-
стилъ XIX вѣкъ. Лишенная по какой-либо при-
чинѣ брачныхъ узъ, взрослая дѣвушка пользова-
лась довольно широкою свободою внѣ ихъ, и «дѣ-
вичьи грѣшки», въ эпоху регентства и Людо-
вика XV, не возбуждали ни общественнаго изумле-
нія, ни, тѣмъ болѣе, негодованія. Донъ-Жуанъ
XVIII вѣка — побѣдитель, по преимуществу, дѣ-
вичьихъ сердецъ, соблазнитель и погубитель дѣву-
шекъ брачнаго возраста. Реми де-Гурмонъ спра-
ведливо замѣчаетъ, что въ нашъ вѣкъ пресловутый
Казанова покорялъ бы только замужнихъ дамъ,
ищущихъ приключеній адюльтера, развеселыхъ
вдовицъ, да продажныхъ женщинъ: современная
французская барышня ограждена отъ подобныхъ
Французская барышня.
137
господъ надежной стѣной личной и общественной
морали. Сто лѣтъ назадъ было иначе. Въ допол-
неніе къ хвастливымъ анекдотамъ Казановы, КезШ
сіе Іа Вгеіоппе оставилъ намъ характеристику той
же легкой доступности для дѣвушекъ среднихъ
классовъ общества. Ьасіоз — для барышень при-
дворной аристократіи. Паденіе дѣвушки разсма-
тривалось XVIП вѣкомъ, какъ неизбѣжная уступка
непобѣдимой природѣ.
риоі! шашап, ѵоиз п’ёііех раз за^е!
— ІЧоп ѵгаітепі; еі сіе тез арраз
Зеиіе а диіпге апз і’арргіз Гиза&е,
Саг Іа пиіі іе пе сіогтаіз раз.
СотЬіеп ]’е ге^геНе
Моп Ьгаз зі сіоди,
Ма іатЬе Ьіеп Гаііе,
Еі Іе іетрз регсіи!
Уклониться отъ рокового закона почитали воз-
можнымъ лишь компромиссомъ ранняго брака, то-
есть — не давая женщинѣ времени быть «барыш-
нею», переводя ее прямо отъ куколъ въ объятія за-
коннаго супруга.
Машап, цие Іиі сііі Іа ГагпіІІе?
— Кіеп, таіз ип тагі ріиз зепзё?
Еиі ри соппаііге а Іа содиіііе
С}ие Гоеи ёіаіі сіе]а саззё.
СотЬіеп ]‘е ге^геііе
Моп Ьгаз зі сіоби,
Ма )‘атЬе Ьіеп Гаііе,
Еі Іе іетрз репіи!
Въ психологіи раннихъ браковъ стараго режима
явственно опредѣляются два рѣшающихъ мотива:
со стороны родителей — желаніе поскорѣе отдѣ-
латься отъ обузы опекать добродѣтель дочери, со
стороны жениховъ — желаніе обезпечить продле,-
138
Отраженія.
ніе своего рода двумя-тремя первыми дѣтьми несо-
мнѣнно законнаго происхожденія. Къ двадцати
двумъ или тремъ годамъ роль замужней женщины,
какъ производительницы рода, уже кончалась, и
охладѣвшіе супруги начинали жить каждый своею
личною жизнью. Женщинѣ XVIII вѣка не оста-
вляли права выбирать мужа, — зато она впослѣд-
ствіи выбирала себѣ любовника. На долю супруже-
ства доставалась пассивная чувственность только
что не малолѣтней самки, на долю внѣбрачной
связи — сознательная страсть созрѣвшей жен-
щины, въ самомъ счастливомъ и разумномъ воз-
растѣ, когда прелесть красиваго чувства любви го-
воритъ въ человѣкѣ гораздо громче грубой половой
потребности. Отсюда истекали единовременно и
поразительная легкость нравовъ старинной фран-
цузской семьи, и та изящная, то рыцарская, то па-
стушеская, сантиментальность, въ которую эта
легкость нравовъ облекалась.
За сто лѣтъ, отдѣляющихъ насъ отъ тѣхъ вре-
менъ, не только бытовыя условія, но и самое чув-
ство стыда у французской женщины измѣнили свой
характеръ очень рѣзкою и глубокою эволюціей.
Люди лѣтъ пятидесяти-шестидесяти помнятъ еще,
изъ своихъ юношескихъ дней, величественныхъ
старухъ, которыя родились въ двухъ послѣднихъ
десятилѣтіяхъ XVIII в. или въ первомъ десятилѣтіи
вѣка XIX и выходили замужъ по пятнадцатому,
шестнадцатому году. Они вспоминали дѣтство,
вспоминали впечатлѣнія супружества, но воспоми-
наній о дѣвической юности, воспоминаній «барыш-
ни», у нихъ не было. Не было у старухъ и того
особаго спеціальнаго стыда, который характери-
зуетъ и наполняетъ переходный добрачный воз-
Французская барышня.
139
растъ современной женщины условною добродѣ-
телью житейскаго невѣдѣнія. Онѣ хорошо пони-
мали стыдъ того или другого дѣтскаго порока, чут-
ко воспринимали мотивы, вызывающіе стыдъ у за-
мужней женщины, но тотъ слѣпой «стыдъ знать
стыдное», что нынѣ почитается величайшимъ до-
стоинствомъ хорошо воспитанной «барышни»,
оставался имъ чуждъ и незнакомъ: этимъ бабуш-
камъ казались смѣшными, жалкими кривляками два-
цатилѣтнія внучки, цѣломудренно краснѣвшія отъ
безцеремонныхъ анекдотовъ и откровенностей бе-
ранжеровскихъ старушекъ, съ ихъ допотопно на-
ивною манерою называть всѣ вещи своими именами.
Сотте ѵоиз, татап, Гаиі-іі Гаіге?
— Еіі! тез реШз-епІапіз, роигциоі,
Риапсі і’аі іаіі сотте та ^гапсГтёге,
№ Іегіег-ѵоиз раз сотте тоі?
СотЬіеп ]‘е ге^геИе
Моп Ьгаз зі сіосіи,
Ма ]атЬе Ьіеп іаііе,
Еі 1е Іетрз регсіи!
Итакъ, типъ «барышни», исторически — пре-
жде всего, результатъ позднихъ браковъ, введен-
ныхъ въ необходимость измѣнившимися экономи-
ческими условіями французскаго быта послѣ рево-
люціи. Его вызвала къ жизни ликвидація наслѣд-
ственной дворянской собственности, упрочило и вы-
ростило торжество благопріобрѣтенныхъ буржуаз-
ныхъ капиталовъ. Нарожденіе типа можно опре-
дѣлить хронологически съ большою точностью. Въ
1798 году Демутье издаетъ книгу для дѣвицъ —
«Письма къ Эмиліи о миѳологіи», въ 1809 году вы-
ходятъ въ свѣтъ «Сказки для моей дочери»
Буйльи. Между этими двумя произведеніями, обра-
щенными, на разстояніи всего одиннадцати лѣтъ,
140
Отраженія.
къ одному и тому же возрасту — непроходимая
нравственная пропасть. Демутье говоритъ еще съ
молодою дѣвушкою стараго режима — юнымъ су-
ществомъ, предназначеннымъ волею всемогущей
природы къ восторгамъ любви и жизнерадости.
Книгу Демутье нельзя дать въ руки современной
«барышнѣ»: ея лукавое, веселое, животное, почти
языческое міросозерцаніе — школа сантименталь-
наго сладострастія, — можетъ быть, пригодная, въ
своемъ родѣ, для женскаго поколѣнія, переходив-
шаго непосредственно изъ дѣтской комнаты въ су-
пружескую спальню, но совсѣмъ неудобная для по-
колѣнія, которому, въ ожиданіи брака, надо цѣло-
мудренно заглушать въ себѣ голосъ инстинкта въ
теченіе трехъ, пяти, семи, десяти и болѣе лѣтъ.
Буйльи, Жанлисъ и прочіе авторы для юношества
въ первую четверть XIX в. направляютъ всю свою
дѣятельность, чтобы притупить инстинктъ въ его
прямыхъ, натуральныхъ требованіяхъ, съ подмѣ-
номъ ихъ идеалистическими суррогатами эѳирной
мечтательности, красивой сантиментальности, от-
влеченныхъ порывовъ въ неизвѣстное, съ суровымъ
противодѣйствіемъ имъ обновленными мотивами,
заимствованными изъ прописей, забвенной было
аскетической морали: покорность Провидѣнію,
скромность, послушаніе, чувство долга и пр. Та-
кимъ образомъ, дата рожденія «барышни» падаетъ
для Франціи, а, слѣдовательно, и для всѣхъ европей-
скихъ странъ, отражавшихъ ея культурную эволю-
цію, на первое десятилѣтіе XIX вѣка. У насъ, рус-
скихъ, въ это время Наташѣ Ростовой было 7—9
лѣтъ, Татьяна Ларина только что родилась, буду-
щія жены декабристовъ — «Русскія женщины» —
едва умѣли лепетать и ходили пѣшкомъ подъ столъ,
Французская барышня.
141
а Лермонтовскія Вѣра и княжна Мэри еще не за-
чинались. Сопоставляя съ этими литературными
образами первыхъ русскихъ «барышень» Софью
изъ «Горе отъ ума», которая значительно старше
ихъ всѣхъ, нельзя не убѣдиться и по роднымъ при-
мѣрамъ, что хронологія Реми де-Гурмона построе-
на остроумно и основательно: Татьяна, «Руссскія
женщины», — это уже будущій XIX вѣкъ, воспи-
танницы Буйльи, тогда какъ «дочь! Софья Пав-
ловна, срамница!» — вся еще въ прошломъ восем-
надцатомъ, — ученица Демутье \
Во французскую жизнь и литературу «барышня»
вошла, какъ вездѣсущій символъ показной цен-
зуры нравовъ. Книга для барышень, — язвитъ
Реми де-Гурмонъ, — важный предметъ торговли,
ежегодно поощряемый къ производству академіей
и нѣкоторыми другими благотворительными обще-
ствами. Ради барышень переводятся безвкусно-
добродѣтельные ханжескіе романы чопорныхъ
англійскихъ лэди. Ради барышень классическая
антологія противоестественно превращена въ руко-
водство добрыхъ нравовъ. Ради барышень преслѣ-
довали судебнымъ порядкомъ автора «Мадамъ Бо-
вари» (Г. Флобера), и услужливая критика замал-
чивала талантливыхъ беллетристовъ, не слишкомъ
щепетильныхъ по части морали. Ради барышень
не былъ допущенъ въ число «безсмертныхъ» ака-
демиковъ Эмиль Зола. Ради барышень правитель-
ственные театры изгнали со своихъ сценъ Шекспи-
ра. Ради барышень исторія сочинила изъ подлѣй-
1 Одна изъ первыхъ русскихъ .барышень** — Вѣра въ .Войнѣ и
мирѣ". Л. II. Толстой прекрасно понялъ и враждебную борьбу, съ
которою молодое поколѣніе доЛжно было принять этотъ новый типъ,
и источникъ его нарожденія. .Мадамъ Жанлисъ! мадамъ Жанлисъ!*'
дразнятъ Вѣру остальныя дѣти графа Ильи Ростова.
142
Отраженія.
шаго вѣка Людовика XIV героическую эпоху добро-
дѣтели и рыцарскаго достоинства. Ради бары-
шень — тысяча условныхъ лжей науки, искусства
и литературы, въ которой умерла искренность
слова такъ же, какъ въ жизни умерла откровен-
ность темперамента, прямота чувствъ, ясный языкъ
страстей.
Теченія реалистической литературы, начиная съ
Теофиля Готье, Флобера въ романѣ, съ Бодлэра въ
поэзіи, представляютъ собою какъ бы мужской
бунтъ противъ тиранической опеки «барышни»
надъ мыслью вѣка. До извѣстной степени, именно
бунтомъ вызываются крайности натурализма, ко-
торыя ввела въ моду французская беллетристика
послѣ второй имперіи, усердствуя въ нихъ съ пре-
увеличенною настойчивостью и часто, надо сказать
правду, безъ особой въ томъ необходимости.
Это — крайности возстанія, крайности людей,
мстительно разсвирѣпѣвшихъ на первопричины
своего рабства. Реалисты, натуралисты созна-
тельно и гнѣвно зачеркнули для себя семейную пу-
блику, гдѣ «барышня» — центръ, идолъ, конечная
цѣль, термометръ и барометръ домашняго культа
и строя. Они пишутъ только для мужчинъ и для
тѣхъ, сравнительно очень немногихъ, француз-
скихъ женщинъ, которыхъ идейная эмансипація
вѣка успѣла поставить на точку мужского міросо-
зерцанія. Отсюда тѣ капризныя бравады талант-
ливаго Зола, едва ли не геніальнаго Гюи де-Мопа-
сана и др., что, при всемъ совершенствѣ ихъ твор-
чества, все-таки, вотъ уже слишкомъ сорокъ лѣтъ,
держатъ французскую «настоящую литературу» въ
зыбкой пограничности съ литературою «непристой-
ной». Вѣкъ идеалистическихъ лицемѣріи вырабо-
Французская барышня.
143
талъ предразсудокъ, что «знать все» — привилегія
однихъ мужчинъ, и вотъ — литература, открываю-
щая «все», тоже становится исключительно муж-
скимъ достояніемъ, запретнымъ въ силу обычая (по
крайней мѣрѣ, офиціально!) для женскаго пола.
Типъ «барышни» и брачныя метаморфозы, разви-
вающіяся на подготовительной почвѣ этого типа, —
злѣйшіе враги и тормозы прогресса французской
литературы. Въ буржуазныхъ семьяхъ авторы дѣ-
лятся на такихъ, чьи книги «можно забыть на
столѣ въ гостиной» рядомъ съ цвѣтами, альбомами,
бездѣлушками, и на такихъ, чью книгу оставить на
столь добропорядочномъ и благонравномъ столѣ —
чуть не уголовное преступленіе. Одинъ австріецъ
французскаго воспитанія, путешествуя со мною по
Далматинскому побережью, усердно пряталъ отъ
моей жены книги, взятыя имъ въ дорогу. Я думалъ
что это потайная и, очевидно, стыдная литера-
тура — по меныпей мѣрѣ, какіе-нибудь забубен-
ные томы съ задворковъ порнографическаго изда-
тельства Оффенштадта или ему подобныхъ спеку-
лянтовъ, и удивлялся охотѣ нашего умнаго и да-
ровитаго спутника засорять свои мозги такою дре-
беденью. Каково же было мое изумленіе, когда за-
претныя книги оказались романами Флобера, съ
«Саламбо» во главѣ, «Кои^е еі №оіг» Стендаля и
«Мабетоізеііе Маиріп» Теофиля Готье! У рус-
скихъ дамъ этотъ эпизодъ вызоветъ презритель-
ныя, а можетъ быть, и не совсѣмъ довѣрчивыя
улыбки, но — да! невѣроятно, а оно такъ: Стен-
даль, Флоберъ, Теофиль Готье, Бодлэръ, Зола, Гюи
де-Мопасанъ, Октавъ Мигрбо и пр. заперты въ
индексѣ ІіЬгогит ргоЬіЬйогит, въ незримомъ, но
всѣмъ извѣстномъ каталогѣ книгъ, которыя «не-
144
Отраженія.
льзя забывать въ гостиной» и о которыхъ еще бо-
лѣе нельзя спросить французскую барышню: читали
ли вы?
Цензурою постояннаго соображенія: годится ли
для барышень? — объясняются низкій уровень и
бѣдность выбора семейнаго чтенія во Франціи. «На-
стоящую литературу» добропорядочный буржуа не
пускаетъ въ домъ, потому что ее неудобно забы-
вать въ гостиной, а литература для барышень не
нужна взрослымъ людямъ, ибо скучна выше всякаго
терпѣнія, лишена правдоподобія и здраваго смысла.
Французская провинціальная семья перестала чи-
тать,— говоритъ Реми де-Гурмонъ, — потому что
г. Онэ глупъ, а г. Поль Аданъ не имѣетъ нрав-
ственности. Идеалы провинціи: ахъ, если бы къ
генію Бальзака да чистоту Фенелона! Русскому
читателю эти трагикомическія вожделѣнія напо-
минаютъ мечты Агаѳьи Тихоновны о женихахъ:
вотъ кабы къ носу Подколесина да фигура Яични-
цы! Однако, подобныхъ желаній и разсужденій не
чужды даже самыя передовыя семьи Франціи: я ду-
маю, — уязвляетъ мимоходомъ Реми де-Гур-
монъ, — даже до семьи г. Жореса включительно *!
Что же читаетъ французская барышня? Изъ
133 молодыхъ образованныхъ дѣвушекъ, опрошен-
ныхъ Реми де-Гурмономъ о любимомъ ихъ авторѣ,
объявили таковымъ: Расина — 19, Корнеля — 17,
Боссюэта — 11, Севинье — 10, Мольера — 9, Ла-
мартина — 8, Шатобріана — 7, Буало — 6, Лафон-
тена — 5, Гюго — 4, Фенелона — 3, Мэнте-
нонъ — 3, Малерба — 3, Ронсара — 2, Сталь — 2,
1 Увы, настолько включительно, что со времени перваго напеча-
танія этой статьи бѣдному Жоресу пришлось пережить жестокую се-
мейную драму, возникшую именно на этой почвѣ... Дочь его — ба-
рышня католическаго воспитанія — ушла^въ монастырь. 1914.
Французская барышня.
145
Жюля Верна — 2, Мюссе — 2, Ростана — 2. По
одному указаны: Вальтеръ Скоттъ, Эжени де Ге-
ренъ, т-те Сегюръ, Перро, Андерсенъ, Мишле,
Монтэнь, Зинаида Флеріо, Толстой, Бюффонъ,
Додэ, Сарсэ, Б. де-Сенъ-Пьеръ, Гонкуры, Жуанвиль,
Коппе, Паскаль, Карлъ Орлеанскій, — и одинъ
изъ новѣйшихъ поэтовъ, «недавно умершій», кото-
раго Реми де-Гурмонъ не называетъ, но, судя по
намекамъ, вѣроятно, Поль Верлэнъ.
Не трудно видѣть изъ этого списка, что литера-
турныя привязанности юныхъ французскихъ чита-
тельницъ сложились не по самостоятельному вы-
бору, и подавляющее большинство ихъ — школь-
наго происхожденія. Самое значительное число
поклонницъ неожиданно оказывается у авторовъ
XVII вѣка, усердно изучаемыхъ въ классахъ сло-
весности; гораздо меньше симпатій на сторонѣ ро- е
мантиковъ (Ламартинъ. Гюго, Мюссе), которыхъ
школьная программа допускаетъ въ классы, но
безъ особаго покровительства; самый плачевный
недостатокъ почитательницъ — у авторовъ
послѣ 1850 гола, категорически отрицаемыхъ
пуританскою критикою среднихъ учебныхъ заве-
деній.
Вторая, ярко замѣтная особенность списка —
строго выдержанный націонализмъ симпатій: пол-
ное отсутствіе иностранныхъ именъ. За исключе-
ніемъ сказочника Анлепсена и ѵже полѵсказочника
Вальтера Скотта, только одному Льву Толстому
удалось проникнуть въ очарованный кругъ 133 дѣ-
вичьихъ міросозепцаній, спящихъ въ глубокой род-
ной стапинѣ! Намъ, русскимъ, съ нашею междуна-
родною энпиклопедичностью, при огромной жаждѣ
нашихъ дѣвушекъ къ чтенію, подобная узкость
А ,В. Амфитеатровъ. XXV. 10
146
Отраженія.
вкуса такъ же мало понятна, какъ и его порази-
тельная архаичность. Вообразите себѣ русскую
дѣвушку интеллигентнаго круга, откровенно при-
знающуюся, что она незнакома съ Шекспиромъ,
Шиллеромъ, Байрономъ, Гейне, Диккенсомъ, Сер-
вантесомъ, Викторомъ Гюго, Гюи де-Мопасаномъ,
Мицкевичемъ! Вообразите себѣ, что она за-
являетъ, будто «не любитъ» Чехова, Льва Толстого,
Максима Горькаго, Тургенева, Достоевскаго и лишь
съ грѣхомъ пополамъ допускаетъ Пушкина и Лер-
монтова, но зато упивается одами Державина, бас-
нями Хемницера, повѣстями Карамзина и балладами
Жуковскаго! Между тѣмъ, во французской парал-
лели, результаты опроса Реми де-Гурмона именно
таковы, и никого во Франціи это, — казалось бы,
очень плачевное — показаніе не удивляетъ, очень
е немногихъ смущаетъ, а возмущаетъ уже совсѣмъ
мало кого. Самъ Реми де-Гурмонъ, напримѣръ,
лишь успѣваетъ высказать мимоходомъ сожалѣніе,
что французская дѣвушка не знакомится съ клас-
сическими литературами античнаго міра, да награ-
ждаетъ отечество совѣтомъ: «женщина не должна
быть ретроградкою, — довольно, если она консер-
вативна»! Такъ что и онъ къ французской про-
граммѣ женскаго чтенія относится, хотя и отрица-
тельно, однако, безъ остраго негодованія и даже,
пожалуй, безъ негодованія вовсе.
При націоналистической и архаической окраскѣ
своего чтенія, французская барышня, понятно,
должна оставаться очень вдалекѣ отъ соціальныхъ
идей своего вѣка. Возобновимъ сравненіе: часто
ли можно встрѣтить въ русской интеллигенціи дѣ-
вушку, которой чужды имена Бѣлинскаго, Добро-
любова, Чернышевскаго, Герцена, Салтыкова, Ми-
Французская барышня.
147
хайловскаго, Владиміра Соловьева? Марксистокъ
и народницъ у насъ было не меньше, чѣмъ маркси-
стовъ и народниковъ; «идеалистокъ» чуть ли не
больше, чѣмъ идеалистовъ. Во Франціи — ничего
подобнаго. Изъ 133 барышень ни одна не обмол-
вилась именами не только какихъ-либо новыхъ свѣ-
тилъ соціальной философіи, въ родѣ Фулье или по-
койнаго Гюйо, но весьма очевидно, что для собе-
сѣдницъ Реми де-Гурмона «е существуютъ ни Пру-
донъ, ни Фурье, ни Огюстъ Контъ, ни даже Воль-
теръ и Руссо и энциклопедисты XVIII вѣка. Ихъ
философскія симпатіи умираютъ съ Боссюэтомъ и
Фенелономъ, чтобы воскреснуть въ Шатобріанѣ.
Вѣкъ деизма — для нихъ мертвая точка прошлаго.
А въ XX столѣтіи онѣ ухитряются жить, не зная
и не нуждаясь знать Дарвина, Шопенгауэра, Карла
Маркса, Спенсера, Ницше ...
При всемъ отвратительномъ направленіи школь-
ной науки, создающей литературное невѣжество
французской барышни, нельзя не отдать справедли-
вости этой школѣ въ томъ отношеніи, что ея
нравы, методы и люди обладаютъ тайною привле-
кать къ ней любовь и слѣпое довѣріе питомицъ.
Ея умственная и нравственная дисциплина воспри-
нимается съ пассивною готовностью, достойною
лучшаго примѣненія, чѣмъ указываютъ педагоги,
отставшіе отъ вѣка на добрыхъ двѣсти лѣтъ и,
тѣмъ не менѣе, по какому-то чудесному мастер-
ству, умѣющіе и охранять свой авторитетъ и навя-
зывать юнымъ мозгамъ свои допотопные вкусы.
Мы знаемъ слишкомъ хорошо, что въ русской шко-
лѣ лучшее средство сдѣлать автора ненавистнымъ
для учениковъ, это — обратить его въ предметъ
класснаго чтенія. Прекрасный трудъ г. Петрищева
10*
148
Отраженія.
«Замѣтки учителя» даетъ прелюбопытныя иллю-
страціи къ этому глубоко-прискорбному, но не-
опровержимому положенію. Всѣ авторы, которыхъ
каѳедра рекомендуетъ, какъ образцовыхъ предста-
вителей истинной литературы, презираются на пар-
тахъ, какъ не литература вовсе. Литература же
начинается для партъ съ тѣхъ, на кого каѳедра
налагаетъ свое отлученіе. Такимъ образомъ, внѣ
литературы остались Ломоносовъ, Державинъ, Фон-
визинъ, Крыловъ, Карамзинъ, Жуковскій. Г. Пе-
трищевъ высказываетъ даже сожалѣніе — не без-
основательное, хотя на первый взглядъ оно и ка-
жется парадоксальнымъ: зачѣмъ школа включила
въ свои программы Пушкина, Лермонтова и Гоголя?
По его словамъ, даже и къ этимъ свѣтлымъ име-
намъ русскій школьникъ сталъ относиться теперь
несравненно холоднѣе, чѣмъ раньше, когда читалъ
«Демона» и «Онѣгина» контрабандою. Гаснетъ
обаяніе, вянетъ довѣріе къ геніямъ, увѣнчаннымъ
въ Капитоліи русской офиціальной программы!
Литература для русскаго школьника — Чеховъ,
Горькій, Короленко, Успенскій, Гаршинъ, Надсонъ,
Салтыковъ, Некрасовъ, Успенскій Чернышевскій,
Левъ Толстой, Тургеневъ, Бѣлинскій, Добролюбовъ:
«отреченные» писатели, которыхъ школа или не
хочетъ знать вовсе, или принимаетъ, скрѣпя сердце,
съ подозрительнымъ долгимъ искусомъ и безжа-
лостными ограниченіями. Не то у французовъ.
Несостоятельная образованіемъ, ихъ школа — со-
вершенство воспитательнаго гипноза. Вкусы и вну-
шенія своихъ классовъ словесности француженка
уноситъ въ жизнь очень надолго, если не навсегда.
Реми де-Гурмонъ собралъ любопытную коллекцію
критическихъ мнѣній, высказанныхъ француз-
ФРАНЦУЗСКАЯ ВАРЫШНЯ.
149
скими барышнями и молодыми дамами. Они пора-
жаютъ однообразіемъ мысли, общимъ шаблономъ
симпатій и антипатій, — всѣ сужденія, какъ на под-
боръ, старомодны и выражены въ ходячихъ, явно
внушенныхъ, фразахъ, лишенныхъ субъективной
окраски, затрепанныхъ, какъ старый праздничный
флагъ, и рѣшительно ничего не говорящихъ ни уму,
ни сердцу современнаго человѣка. Умы, затянутые
въ схемы Корнеля, Расина, Боссюэта, Шатобріана,
какъ таліи въ корсетъ, какъ нога китаянки въ
дѣтскій башмачекъ! И, какъ китаянка гордится
ножкою, изуродованною въ дѣтскомъ башмачкѣ,
такъ француженка гордится своимъ образованіемъ
въ ржавыхъ псевдо-классическихъ и романтиче-
скихъ оковахъ. Головы, работающія внѣ освящен-
ныхъ благословеніемъ школы схемъ, ей кажутся
столь же распущенными, непристойными и не долж-
ными быть, какъ талія безъ корсета! Францу-
женка полна подозрѣніемъ и ненавистью къ лите-
ратурнымъ новшествамъ:
— Прекрасное никогда не старится, — побѣдо-
носно увѣряютъ эти фанатическія старовѣрки, —
зачѣмъ же пытаться обновлять?
Самостоятельное критическое сужденіе — боль-
шая рѣдкость у французской женщины. Одна изъ
собесѣдницъ Реми де-Гурмона высказала о брать-
яхъ Гонкурахъ мнѣніе очень умное, ясно, хорошо
и полно формулированное, но — въ устахъ русской
курсистки, даже не изъ очень бойкихъ, оно рѣши-
тельно никому не показалось бы ни оригинальнымъ,
ни выдающимся. Скорѣе, напротивъ, сказали бы:
ну еще бы иначе! экую Америку открыла! А Реми
де-Гурмонъ до того изумленъ и обрадованъ своею
рѣдкостною находкою, что торжественно воскли-
150
Отраженія.
цаетъ по адресу столь счастливаго и исключитель-
наго «урода въ семьѣ»:
— Вамъ слѣдовало бы открыть для нашихъ учи-
телей курсы добросовѣстности и здраваго смысла!
Нѣтъ сомнѣнія, что въ нѣкоторыхъ, быть мо-
жетъ, даже многихъ случаяхъ, отвѣты, полученные
Реми де-Гурмономъ, грѣшатъ лицемѣріемъ, по же-
ланію барышень выставить себя въ наиболѣе краси-
вомъ, приличномъ, серьезномъ свѣтѣ. Но тогда
еще болѣе характерно то обстоятельство, что лице-
мѣріе принуждено играть свою кокетливую комедію
именно въ такомъ странномъ направленіи! По-
нятно невинное притворство иной русской ба-
рышни, авторитетно толкующей о Марксѣ или Вла-
димірѣ Соловьевѣ, хотя она и въ глаза не виды-
вала ни «Капитала», ни «Оправданія Добра», но
кому въ голову придетъ щеголять, въ свидѣтель-
ство своей литературности, цитатами изъ Канте-
мира, Сумарокова, Новикова? Такъ что даже слу-
чаи лицемѣрныхъ отвѣтовъ подтверждаютъ все то
же любопытное наблюденіе: только литература, ре-
комендованная школою, признается французскими
барышнями за хорошую и достойную ихъ вниманія,
только въ знаніи такой литературы имъ не стыдно
сознаться; что осталось внѣ школы, — значитъ,
запретно, неприлично, нехорошо ...
Въ послѣдніе годы выдвинулся изъ рядовъ фран-
цузскаго журнализма фельетонистъ, пишущій подъ
псевдонимомъ Вилли (ХѴіІІу). Къ сожалѣнію, вы-
двинулся ненадолго, такъ какъ успѣлъ уже и раз-
мѣняться въ порнографа очень мутной воды. Но
первыя его повѣсти о «Клодинѣ», какъ обличи-
тельныя разоблаченія быта французской женской
школы, были талантливы и мѣтко попали въ цѣль:
Французская барышня.
151
недаромъ же имя Сіаисііпе стало въ Парижѣ нари-
цательнымъ для пансіонерокъ-подростковъ, нака-
нунѣ окончанія курса въ среднемъ учебномъ заве-
деніи! Вилли вывелъ на свѣжую воду множество
грѣшковъ и учащаго, и учащагося женскаго поко-
лѣнія, въ особенности ярко подчеркнувъ недостатки
той сантиментальной аффектаціи, того институт-
скаго «обожанія», которыя во французской жен-
ской школѣ замѣняютъ товарищество и слишкомъ
часто перерождаются въ самыя некрасивыя страсти
и пороки ... иногда на всю жизнь! Десятки фран-
цузскихъ художниковъ слова, наблюдателей жизни,
намекали публикѣ, что такъ называемая «лезбій-
ская любовь», — къ сожалѣнію, слишкомъ частый
и чуть не національный порокъ французской жен-
щины зажиточныхъ классовъ, — обыкновенно вы-
носится изъ монастырскихъ школъ и закрытыхъ
пансіоновъ. Вилли — того же мнѣнія. Но ни
этотъ бойкій обличитель, ни его безчисленные по-
дражатели почти не касаются вопроса о запрет-
номъ чтеніи, тогда какъ у описателей тайнъ рус-
ской школы онъ всегда и обязательно выступаетъ
на первый планъ. Если героини Вилли читаютъ что-
нибудь тайно отъ начальства, это, навѣрное, какая-
нибудь изъ ряду вонъ скабрезная книга, въ знаком-
ствѣ съ которою и мужчинѣ-то не слишкомъ при-
лично сознаваться. Запретнаго чтенія для само-
развитія нѣтъ. Французская школьница не пря-
четъ подъ тюфякъ Ренана или Прудона, какъ рус-
ская — Писарева и Герцена, и не читаетъ ихъ во-
ровски по ночамъ, при трепетномъ свѣтѣ припа-
сеннаго огарка. Фабрикацію своей мысли и своего
вкуса француженка, не только номинально, но и
дѣйствительно, предоставляетъ, какъ нѣкую моно-
152
Отражены.
полію, школѣ — съ непоколебимымъ убѣжденіемъ,
что учебныя программы дадутъ ей именно тѣ
знанія, какія надо, и аккуратно столько знаній,
сколько надо. Самой, значитъ, заботиться не о
чемъ, кромѣ успѣшной сдачи экзаменовъ: ими
школа провѣряетъ свою паству, а государство и
нація — школу.
Пассивность воспріятія, воспитанная дрессиров-
кою на «хорошій вкусъ», выростаетъ во француз-
ской женщинѣ до суевѣрій изумительныхъ. Знако-
мыя барышни и дамы Реми де-Гурмона чистосер-
дечно сознаются въ полной неспособности одолѣть
болѣе десяти страницъ братьевъ Гонкуровъ; другимъ
Шекспиръ кажется страшнымъ и темнымъ, въ родѣ
дремучаго лѣса, куда лучше и не вступать, чтобы
не заблудиться; третьи совершенно глухи къ кра-
сотамъ Верлэна, тогда какъ необыкновенно чутко
и тонко разбираются въ самыхъ сокровенныхъ глу-
бинахъ и оттѣнкахъ Расина и Корнеля ... Расинъ!
Корнель! О!.. И всѣ декламируютъ:
— Робпеие! Аз іи би соеиг?
Единственная фраза, которая, — по ядовитому
мнѣнію Реми де-Гурмона, — дожила бы до нашихъ
дней изъ всего Корнеля, не будь на свѣтѣ француз-
скихъ барышень и ихъ тетрадокъ для упражненій
по словесности, — такъ какъ ее спасли бы игроки
въ вистъ и червонная (соеиг) карточная масть...
Сила можетъ навязать молодымъ умамъ ненуж-
ное знаніе, но не въ состояніи заставить молодые
умы любить ненужное знаніе. Лучшій историче-
скій примѣръ — наша пресловутая классическая
система, пропитавшая нѣсколько русскихъ поколѣ-
ній ненавистью и недовѣріемъ именно къ тѣмъ
мертвымъ наукамъ, формальною гимнастикою по
Французская барышня.
153
лѣстницамъ и трапеціямъ которыхъ обусловливался
для нихъ аттестатъ зрѣлости. Если ненужное,
мертвое знаніе, пріобрѣтаемое молодыми францу-
женками въ школахъ, не возбуждаетъ къ себѣ не-
нависти, но, напротивъ, хранится съ уваженіемъ и
любовью на многіе годы, то виною тому, во-пер-
выхъ, разумѣется, какъ уже сказано, искусные ме-
тоды, нравы и люди французскаго преподаванія; а
во-вторыхъ и въ-главныхъ, — полагаетъ Реми де-
Гурмонъ, — тайное сочувствіе юныхъ женскихъ
сердецъ къ красивому идеализму той старомодной
литературы, которою питаетъ ихъ школа. Фран-
цуженка едва ли не больше всѣхъ другихъ женщинъ
Европы обладаетъ способностью и склонностью
замкнуться всею полнотою жизни въ чувство люб-
ви. Предъ ея глазами — всегда идеалъ матери се-
мейства, созданнаго любовью. Она — жена и лю-
бовница, по преимуществу. Не удивительно по-
этому, что она такъ много слышитъ въ Корнелѣ,
когда онъ говоритъ съ нею устами Химены, такъ
много видитъ въ Расинѣ, когда онъ показываетъ ей,
какъ нѣжныя тѣни старшихъ подругъ, Ифигенію и
Беренику. Оливье де-Тревиль упросилъ нѣсколько
десятковъ барышень написать, какъ онѣ вообра-
жаютъ свой житейскій идеалъ. Изъ этого громад-
наго матеріала Реми де-Гурмонъ выбираетъ нрав-
ственныя качества, на которыя предъявляется
больше запросовъ и притязаній. Въ первой оче-
реди — по 31 разу — оказываются: доброта, по-
слушаніе, преданность, милосердіе, любовная нѣж-
ность, чувствительность. Затѣмъ — по 30 разъ —
заявлены: хорошее воспитаніе, почтительность,
скромность, мягкость, простота. Въ третьемъ
классѣ (по 19 разъ): любезность, грація, маленькое
154
Отраженія.
кокетство. Противъ религіи не высказалась ни
одна дѣвушка, но только 14 выдвинули религіоз-
ность на первый планъ жизни, къ тому же съ ого-
воркою, что онѣ ищутъ религіи просвѣщенной и
благочестія, прочно обоснованнаго. Почти столько
же (13) партизанокъ у широкаго образованія, при
чемъ 7 тоже оговорились: но безъ педантизма!
Претензій на энергію, силу воли, смѣлость, рѣши-
тельность, самолюбіе, гордость высказано, сравни-
тельно, немного: къ первому классу симпатій этотъ
относится лишь какъ 13:31. Серьезный образъ
мыслей и возвышенные порывы понадобились 13.
Развязность и веселость — 11. Хорошо постичь
домашнее хозяйство желаютъ 8. Способности къ
наукѣ, критическій даръ, пытливость ума ставятъ
выше всего 7. Любопытно, что съ тѣхъ поръ, какъ
музыка ушла отъ простой звуковой иллюстраціи
вѣчной любовной поэмы къ программамъ болѣе
отвлеченнаго содержанія и часто даже философской
окраски, симпатіи къ ней французской барышни
значительно понизились. Мечту быть великою му-
зыкальною артисткою выразили Оливье де-Тре-
вилю только двѣ барышни, тогда какъ честолю-
біе отличиться въ живописи оказалось у четы-
рехъ, а въ поэзіи — у шестерыхъ. Къ совершен-
ству въ спортѣ вожделѣли двѣ, но также и двѣ
сдѣлали къ своимъ показаніямъ приписку: не надо
спорта!
— Въ этихъ признаніяхъ, — приводитъ спи-
сокъ де-Тревиля къ одному знаменателю Реми
де-Гурмонъ, — такъ мало «революціи», что мож-
но вообразить себя въ вѣкѣ королевы Амеліи
или въ тѣ времена, когда королева Берта пряжу
пряла!
Французская барышня.
155
Сказать по-нашему: при царѣ Горохѣ!
Любить и быть любимою — весь смыслъ жизни
для французской женщины буржуазнаго строя. Она
обожаетъ житейскій комфортъ, но жажда богат-
ства въ ней очень невелика, и пріобрѣтательный
инстинктъ умолкаетъ, какъ скоро она видитъ сво-
иХъ любимыхъ близкихъ обезпеченными на без-
бѣдное существованіе, на возможность жить, что на-
зывается, не хуже людей: еп Ьопз Ьоиг&еоіз. Октавъ
Мирбо очень умно и тонко поставилъ въ своей
пьесѣ «Ьез аИаігез зопі Іез аИаігез» рядомъ съ
ненасытнымъ хищникомъ-милліонеромъ, Изидоромъ
Леша, фигуру его жены, которую въ ужасъ приво-
дитъ почти машинальное наростаніе ихъ несмѣт-
ныхъ богатствъ — замки, земли, кредитныя побѣ-
ды .. .* Во французѣ-мужчинѣ вѣчно живъ темпе-
раментъ воина: за упраздненіемъ «великихъ Кон-
де», Тюренней, Неевъ, Наполеоновъ, этотъ темпе-
раментъ, приспособляясь къ духу времени, бро-
саетъ Леша и Саккаровъ въ бггржевыя кампаніи, съ
битвами, хоть и безъ холоднаго и огнестрѣльнаго
оружія, но тоже на жизнь и смерть, со всѣми ужа-
сами и отвѣтственностями человѣческой взаимоне-
нависти. Если живъ, хоть и перерядился на но-
вый ладъ, исконный французскій боецъ — истин-
ный галльскій пѣтухъ — весельчакъ, любезникъ,
драчунъ и каналья, то нѣтъ мудренаго сохраниться
въ неприкосновенности и женѣ этого забіяки, Іа
Ьеііе сііаіеіаіпе — прекрасной, немножко игривой,
но, въ концѣ концовъ, все-таки очень цѣломудрен-
ной блюстительницѣ средневѣковаго замка, и не-
вѣстѣ, которая пряла въ башнѣ на золотой прялкѣ
серебряныя нитки, въ влюбленномъ ожиданіи своего
рыцаря: «Иль на щитѣ иль со щитомъ вернусь къ
156
Отраженія
тебѣ изъ Палестины»!.. Тѣмъ болѣе, что къ на-
илучшему консервированію сихъ антиковъ и обще-
ство, и школа приложили, какъ мы видѣли, замѣча-
тельно дружныя усилія.
1905.
Внѣшность Гамлета.
Внѣшность Гамлета.
(Отвѣтъ актеру.)
Возрастъ Гамлета указанъ въ трагедіи совер-
шенно опредѣленно: ему тридцать лѣтъ. Вспо-
мните:
ПЕРВЫЙ МОГИЛЬЩИКЪ. Изъ всѣхъ дней въ
году я поступилъ въ могильщики въ тотъ день,
когда покойный король Гамлетъ побѣдилъ Фор-
тинбраса.
ГАМЛЕТЪ. А давно это?
ПЕРВЫЙ МОГИЛЬЩИКЪ. Будто вы не знаете?
Всякій дуракъ это знаетъ. Въ тотъ же день ро-
дился Гамлетъ, что сошелъ съ ума и отправленъ
въ Англію... Вотъ уже тридцать лѣтъ, какъ я
здѣсь могильщикомъ.
И — ниже — монологъ-воспоминаніе о «бѣд-
номъ Іорикѣ», котораго «черепъ 23 года проле-
жалъ въ землѣ». Отчетливость разсказа свидѣ-
тельствуетъ, что Гамлетъ, ко времени смерти
Іорика, былъ мальчикомъ уже достаточно созна-
тельнымъ, чтобы не только хорошо запомнить ста-
раго шута, но даже и оцѣнитъ его «безконечный
юморъ и дивную фантазію». И, въ то же время,
еще настолько маленькимъ, что Іорикъ «тысячу
разъ носилъ его на плечахъ». То и другое хорошо
160
Отраженія.
ладитъ съ семью годами, возрастомъ, когда сѣвер-
ные народы германскаго ч славянскаго корня совер-
шали надъ мальчиками обрядъ пострига и посаже-
нія на коня, знаменуя тѣмъ нѣчто въ родѣ пер-
ваго совершеннолѣтія: конецъ младенчества, на-
чало отрочества — перерожденіе ребенка въ воин-
скаго ученика.
О наружности Гамлета текстъ трагедіи даетъ
мало указаній.
1. Изъ монолога Тѣни отца слѣдуетъ, что у
Гамлета — вьющіяся кудри:
Я началъ бы разсказъ, который душу
Твою легчайшимъ раздавилъ бы словомъ.
И каждый волосъ вьющихся кудрей
Поставилъ бы на головѣ отдѣльно,
Какъ иглы на сердитомъ дикобразѣ.
Затѣмъ — 2. Знаменитыя слова королевы
Гертруды:
— Онъ слишкомъ толстъ и у него одышка.
И, пожалуй, къ тому же, — 3. Слова самого
Гамлета въ діалогѣ съ Озрикомъ:
ОЗРИКЪ. Довольно холодно, принцъ.
ГАМЛЕТЪ. Однакожъ мнѣ какъ будто ужасно
жарко и душно, или, можетъ быть, мое сложеніе!..
Пропускаю вопросъ о бородѣ, такъ какъ для
русскаго Гамлета онъ не важенъ; въ лучшихъ рус-
скихъ переводахъ Гамлета борода его исчезла.
Но П. П. Гнѣдичъ, режиссеръ Александринскаго
театра, торжественно заявилъ въ печати, что —
на основаніи подлиннаго текста — никогда не до-
Внѣшность Гамлета.
161
пустить ни одного Гамлета выйти на сцену безбо-
родымъ, по силѣ стиховъ:
Кто вырветъ клокъ на бородѣ моей
И броситъ мнѣ въ лицо ?
Къ сожалѣнію, ужменя нѣтъ подъ рукою англій-
скаго «Гамлета». Въ русскомъ переводѣ тексту,
который обязываетъ Гамлета быть безбородымъ,
соотвѣтствуютъ стихи:
Я трусъ! Хто назоветъ меня негоднымъ?
Кто черепъ раскроитъ? Кто прикоснется
До моего лица? Кто скажетъ мнѣ: ты лжецъ?
Кто оскорбитъ меня рукой иль словомъ?
Въ эпоху первыхъ и лучшихъ переводовъ «Гам-
лета», борода въ дворянско-николаевской Россіи
была не въ чести и — понятное дѣло — что ее для
принца датскаго, съ легкимъ сердцемъ, подвергли
купюрѣ. Однако, Генри Ирвингъ, великій педантъ
театральной археологіи, тоже игралъ Гамлета без-
бородымъ. За исключеніемъ Мунэ-Сюлли, я не
помню ни одного извѣстнаго европейскаго Гамлета
съ бородой.
Если не большинство, то великое множество
актеровъ играетъ Гамлета блондиномъ, подчерки-
вая тѣмъ его сѣверный типъ. Врядъ ли это обя-
зательно и даже характерно для датчанина. Въ
Швеціи, Норвегіи, Даніи темные волосы едва ли не
чаще бѣлокурыхъ, и сочетаніе темныхъ волосъ съ
голубыми глазами и яркою бѣлизною кожи —
наиболѣе типическая скандинавская красота. Отецъ
Гамлета («Что за красота! Чело Юпитера и кудри
Аполлона, и Марса взоръ, на страхъ врагамъ го-
рящій» ... и т. д.) былъ чернобородый.
А. В. Амфитеатровъ. XXV. 11
162
Отраженія.
ГАМЛЕТЪ. И цвѣтъ волосъ на бородѣ сѣдой?
ГОРАЦІО. Да, черный съ просѣдью, какъ былъ
при жизни.
Стихи:
Онъ похожъ на Гамлета-монарха,
Какъ я на Геркулеса,—
часто приводились въ свидѣтельство, что Гам-
летъ — человѣкъ слабаго сложенія, хрупкій, жен-
ственный. Въ дѣйствительности,, сравненіе это ни-
чего подобнаго не говоритъ, ибо, въ сопоставленіи
съ Геркулесомъ, всякій нормальный человѣкъ, будь
онъ хоть косая сажень въ плечахъ, покажется
тщедушнымъ и физически ничтожнымъ. Напро-
тивъ, текстъ трагедіи неоднократно даетъ понять,
что Гамлетъ — тѣломъ силенъ и ловокъ. «Уносить
тѣло Полонія». «Сильный корсаръ вздумалъ за
нами поохотиться ... и намъ пришлось поневолѣ
быть храбрыми. Во время схватки я взошелъ на
корсарскій фрегатъ...» Въ поединкѣ съ Лаэр-
томъ Гамлетъ выбираетъ болѣе тяжелую шпагу.
Лаэрть — первый фехтовальщикъ въ Европѣ, и
похвалы ему
Ядъ зависти у Гамлета развили,
И онъ желалъ, чтобъ только ты скорѣе
Пріѣхалъ къ намъ, чтобы съ тобой сразиться.
«Закладъ о вашей силѣ и ловкости предложимъ
мы», — говоритъ король. Вся картина поединка,
какъ и раньше борьба съ Лаэртомъ на могилѣ
Офеліи, свидѣтельствуетъ большую физическую
энергію — рѣзкій контрастъ волевой слабости
принца.
Внѣшность Гамлета.
163
Костюмъ Гамлета сталъ традиціей,- которую,
по-моему, пора бы молодымъ актерамъ нарушить,
если не разрушить. Трауръ Гамлета на сценѣ не-
измѣненъ съ перваго явленія до послѣдняго.
Безуміе принца оттѣняется черезъ безпорядокъ въ
костюмѣ лишь нѣкоторыми (послѣдователями
Эдмунда Кина), согласно разсказу Офеліи:
Плащъ на немъ разорванъ,
На головѣ нѣтъ шляпы, и чулки
Развязаны и спущены до пятокъ.
Другіе справедливо разсуждаютъ, что, хотя
дѣло давнее, но все же, при какомъ бы то ни было
дворѣ, наслѣднаго принца не оставятъ долго гулять
въ разорванномъ плащѣ и въ чулкахъ, спущенныхъ
до пятокъ, и не удѣляютъ этомъ подробностямъ
вниманія.
Я думаю, что быть Гамлету всѣ пять актовъ
трагедіи въ одномъ и томъ же костюмѣ — изрядная
безсмыслица. Не говоря объ извѣстной фразѣ:
«Такъ пусть же самъ Сатана ходитъ въ траурѣ;
я же надѣну соболью мантію», — которая инымъ
исполнителямъ (Дависону) давала поводъ (по-
моему, натянутый и очень неудачный) немедленно и
пышно переодѣться, — въ текстѣ «Гамлета» есть
нѣсколько прямыхъ указаній къ перемѣнѣ ко-
стюма. Во-первыхъ — «морозъ ужасный, — вѣ-
теръ такъ и рѣжетъ» (передъ сценою съ Тѣнью
отца). Принцъ, гуляющій по террасѣ въ датскую
зимнюю ночь въ томъ же одѣяніи, какъ только что
видѣли мы его въ тронной залѣ, — фигура траги-
комической закаленности, оставшаяся внѣ темпе-
ратуры и прочихъ атмосферныхъ вліяній. Во-
вторыхъ — въ пятомъ актѣ. Гамлетъ возвратился
11*
164
Отраженія.
въ Данію, ограбленный пиратами. Онъ пишетъ ко-
ролю: «Великомощный, знайте, что я нагой выса-
женъ на берега вашихъ владѣній». Нагой, конечно,
не буквально, но — начисто ограбленный, лишив-
шійся имущества, которое было съ нимъ въ путе-
шествіи. Дрался съ пиратами, сцѣпившись съ раз-
бойничьимъ кораблемъ на абордажъ, онъ, конечно,
не въ бархатной курткѣ, беретѣ и ножномъ трико,
а въ латахъ, шлемѣ, наколѣнникахъ. Въ остат-
кахъ ли боевого доспѣха, снабженный ли, при по-
средствѣ Гораціо, какою-либо иною одеждою, но
на кладбище Гамлетъ уже не долженъ являться въ
траурѣ первыхъ дѣйствій: неоткуда взяться назадъ
этому безсмѣнному мундиру сыновней скорби и не-
зачѣмъ. Вѣдь сцена на кладбищѣ такъ быстро
слѣдуетъ за встрѣчею возвратившагося Гамлета съ
Гораціо, что принцъ не успѣлъ еще разсказать
своему другу о заговорѣ короля съ Розенкранцомъ
и Гильденштерномъ, жертвою которыхъ онъ чуть
было не сдѣлался въ англійскомъ путешествіи.
Значить, онъ либо въ дорожной одеждѣ, либо въ
той, какъ переодѣлъ его Гораціо. Повѣсть о за-
іюворѣ Шекспиръ отсрочилъ на одну сцену, и по-
слѣдняя — также послѣдняя и въ трагедіи. Изъ
Англіи Гамлетъ возвращается уже рѣшившимся че-
ловѣкомъ не словъ, но дѣйствія, и ребяческія само-
утѣшенія протестомъ вызывающей внѣшности, въ
родѣ подчеркнутаго траура, врядъ ли нужны ему
теперь при новомъ настроеніи, зрѣломъ и твер-
домъ. Онъ пересталъ «дразнить» короля, потому
что скоро убьетъ его, и очень вѣжливъ со своею
обреченною жертвой. Въ сценѣ передъ поедин-
комъ, Гамлетъ — прежде всего, типическій ари-
стократъ, вельможа, датскій принцъ. Извиняясь
Внѣшность Гамлета.
165
передъ Лаэртомъ въ присутствіи двора, онъ дважды
ссылается на мнѣніе этого двора о своемъ «безум-
ствѣ», которое характеризуетъ рѣзкими чертами.
Онъ стыдится или дѣлаетъ видъ, что стыдится
своего недуга, и раскаивается или притворяется, что
раскаивается, въ преступленіи, совершенномъ въ
помраченіи ума:
Всему двору извѣстно
И до тебя дошли, конечно, слухи,
Что тяжкою страдаю я болѣзнью.
Поступокъ мой, такъ грубо оскорбившій
Твою природу, сердце, чувство чести —
Онъ былъ, я объявляю здѣсь, — безумство.
Лаэртъ Гамлета оскорбилъ? О нѣтъ!
Когда Гамлетъ, раздвоенный въ душѣ
И самъ не свой, Лаэрта оскорбляетъ —
Не Гамлетъ то, не онъ нанесъ обиду -
Его безуміе. А если такъ,
То онъ и самъ обиженъ глубоко:
Безумство — врагъ несчастному Гамлету.
Вотъ цѣлый дворъ: предъ нимъ я отрицаю
Злой умыселъ...
Человѣкъ, такъ подчеркнуто говорящій, столь
показно переживающій іпіегѵаііит Іисісіит своего
помѣшательства, конечно, прежде всего позабо-
тился бы уничтожить въ себѣ всѣ внѣшніе слѣды
припадковъ, о которыхъ онъ самъ вспоминаетъ съ
тяжелымъ чувствомъ и которые принесли такъ
много горя другимъ. Внутри себя Гамлетъ —
прежній, лишь укрѣпившійся волею Гамлетъ, но
внѣшняя оригинальность для него уже неумѣстна.
«Выздоровѣвшій больной», онъ долженъ стре-
миться теперь къ тому, чтобы не напоминать
о своей болѣзни — не выдѣляться, по возможности,
быть — какъ всѣ: придворнымъ —• среди двора.
166
Отраженія.
Озриковъ и Полоніевъ можно одинаково прези-
рать, но одно дѣло — издѣваться надъ Полоніемъ,
играя роль сумасшедшаго,, которому, съ безумныхъ
глазъ, всякая дерзость благополучно сойдетъ да-
ромъ, и другое дѣло — острить надъ Озрикомъ,
находясь въ здравомъ умѣ и твердой памяти и по-
тому въ необходимости облекать презрѣніе въ без-
отвѣтственную форму, достаточно вѣжливую, что-
бы не задѣть «чести» и «дворянской амбиціи». Въ
мнѣніи Гамлета, на ушко вѣрному Гораціо,
Озрикъ — «стрекоза» и «сорока». Но вѣдь къ
суду коллектива такихъ именно «стрекозъ» и «со-
рокъ» Гамлетъ сейчасъ будетъ апеллировать въ
своемъ дѣлѣ чести. Съ волками жить — по-волчыі
выть, и, кто хочетъ получить отъ Озриковъ при-
знаніе овоей порядочности, не станетъ дразнить
ихъ своимъ умышленнымъ контрастомъ съ поря-
дочностью самихъ Озриковъ. Если бы мнѣ при-
шлось играть Гамлета, то — для послѣдней
сцены — я вспомнилъ бы о «собольей мантіи»
третьяго дѣйствія и., вообще, позаботился бы быть
одѣтымъ близко къ модамъ и тону двора, въ жизнь
котораго вторгается съ новымъ праздникомъ (фех-
товальное состязаніе Гамлета и Лаэрта) новая
трагедія (гибель всѣхъ главныхъ героевъ пьесы, за
исключеніемъ Гораціо). Считали вы когда-нибудь,
что изъ 22 лицъ афиши «Гамлета» — одинъ по-
койникъ и восемь умираютъ въ теченіе дѣйствія:
Полоній, Офелія, Королева, Король, Лаэртъ, Гам-
летъ, Розенкранцъ и Гильденштернъ? Уцѣлѣла
только мелочь, о судьбахъ которой Шекспиръ не
нашелъ нужнымъ разсказать. — Данія достается
талантливому чужеземцу Фортинбрасу, а въ ней
самой, среди Озриковъ, единственнымъ пережит-
Внѣшность Гамлета.
167
комъ человѣческаго достоинства остается, по завѣ-
щанію «милаго принца», Гораціо — философъ и
адвокатъ-л ѣтоі іисецъ.
Объ эпохѣ. Стилизовать «Гамлета» въ эпоху
глухого скандинавскаго средневѣковья (Ирвингъ)
значитъ поставить на сцену хронику Саксона
Грамматика, изъ которой взятъ сюжетъ «Гам-
лета», но не трагедію Шекспира. Я не говорю уже
о мелкихъ анахронизмахъ, которые никакъ нельзя
примирить со стилизаціей сѣверной темы примѣ-
нительно къ эпохѣ X—ХН вѣковъ (хотя бы пу-
шечный салютъ при тостахъ короля, образова-
тельныя поѣздки молодежи въ Парижъ и Виттен-
бергъ, рапирный бой и пр.). Но весь тонъ, вся
сложность трагедіи показываютъ ясно, что Возро-
жденіе уже пережито, гуманизмъ торжествуетъ, по
всей линіи идей: предъ нами, безъ всякихъ сче-
товъ съ хронологіей баснословнаго сюжета, на-
глядный XVI вѣкъ. Самая борьба Гамлета, дохо-
дящая до сомнѣній, не предпочесть ли тяжкимъ
обязанностямъ убійства по кроеомщенію выходъ
самоубійства, — выразительный знакъ, что старое
родовое міросозерцаніе уже погибло, потеряло
свою прямую линію, уступивъ мѣсто тонкому са-
моотчету по человѣчности, гибкой индивидуальной
отвѣтственности передъ свободной совѣстью. «Гам-
летъ» — протестантская пьеса. Она еще считается
съ духами и Сатаною, но религія въ ней уже разсу-
дочная: лишена католической повелительности и
энергіи. Отсутствіе въ «Гамлетѣ» духовнаго
лица, — кромѣ священника съ двумя репликами,
который, вдобавокъ, подвергается упрекамъ Лаэрта
за то, что погребаетъ Офелію, какъ самоубійцу,
лишь по сокращенному обряду, — необычайно ха-
168
Отраженія
рактерно. Особенно, когда сопоставить его съ
важнымъ и огромно широкимъ мѣстомъ и отвѣт-
ственными историческими ролями аристократиче-
скаго духовенства въ хроникахъ Шекспира. Ре-
лигія въ «Гамлетѣ» — уже типа этическаго по пре-
имуществу, а не догматически-жреческаго. Когда
Офеліи надо выбранить брата, за учительные со-
вѣты его, лицемѣромъ, она зоветъ его — «по-
помъ». Не даромъ молодежь въ «Гамлетѣ» бре
дитъ Виттенбергомъ — гнѣздомъ реформаціи, гдѣ
Мартинъ Лютеръ собственноручно дрался съ като-
лическимъ чортомъ и побѣдилъ, обливъ нечистаго
чернилами. Кстати отмѣтить: виттенбергскій уни-
верситетъ, въ которомъ получаетъ образованіе
Гораціо и куда думаетъ отправиться самъ Гамлетъ,
былъ основанъ въ 1502 году, — слѣдовательно, онъ
старше трагедіи только на 100 лѣтъ, и скептиче-
скіе монологи Гамлета (1602) отдѣлены отъ зна-
менитыхъ тезисовъ Лютера (1517) всего 85 годами.
Болѣе того: «Гамлетъ» настолько новая пьеса но-
ваго XVI вѣка (она явилась, собственно говоря, въ
первые годы ХѴП-го, но писалъ-то ее Шекспиръ въ
послѣднемъ десятилѣтіи XVI, да и самъ онъ весь,
конечно, ХѴІ-го, а не ХѴП-го вѣка человѣкъ, какъ
Левъ Толстой—человѣкъ ХІХ-го, а не ХХ-го вѣка),
что ея дѣйствіе разыгрывается во дворцѣ, вы
строенномъ всего за 25 лѣтъ назадъ отъ перваго
печатнаго изданія трагедіи (Кронборгъ въ Эльси-
норѣ — сооруженіе семидесятыхъ годовъ XVI вѣка).
Средневѣковыхъ пережитковъ въ текстѣ «Гам-
лета» сравнительно немного. Рѣзко типичны въ
этомъ отношеніи завоевательные поединки покой-
наго отца Гамлета. Старый король рисуется въ
нихъ еще чертами легендарнаго викинга. Но объ
Внѣшность Гамлета.
169
этомъ только говорятъ и говорятъ немного. Во
всякомъ случаѣ, это — прошлое. За то въ обста-
новкѣ дикаго средневѣковья будутъ звучать гру-
быми диссонансами скептическія фразы Монтэня
(1533—1592), философіей котораго Шекспиръ по-
заимствовался широко, — литературно-критиче-
скія сцены съ образованными актерами-гумани-
стами, для которыхъ «Сенека не слишкомъ печа-
ленъ и Плавтъ не слишкомъ смѣшонъ», — практи-
ческая мораль Полонія и Лаэрта, въ нравоученіяхъ
къ Офеліи и Рейнальдо, которая рисуетъ намъ
дворъ и свѣтъ почти уже того культурно-испор-
ченнаго типа, что у Брантома. Разница лишь по-
стольку, поскольку англійская аристократія Шекс-
пира была «провинціальное» французской Бран-
тома. Гамлетъ остритъ во вкусѣ Маргариты Валуа
и занимаетъ дамъ пакостными двусмысленностями,
какъ Генрихъ Наваррскій.
Вотъ — тѣ немногія внѣшнія соображенія о
роли Гамлета, что я могу предложить вамъ лично
отъ себя въ отвѣтъ на вашъ вопросъ, строго оста-
ваясь на почвѣ текста трагедіи. Цитаты мои,
какъ вы, конечно, замѣтили, сдѣланы по Кроне-
бергу. Какъ ни устарѣлъ переводъ Кронеберга
(1840), онъ — единственный, который не слиш-
комъ рѣжетъ ухо и не лишенъ нѣкоторой силы и,
мѣстами, большого поэтическаго подъема. У рус-
скихъ актеровъ, со временъ Ленскаго, появилась
система сводныхъ текстовъ изъ разныхъ перево-
довъ «Гамлета», съ Кронебергомъ въ основѣ. При
хорошемъ знаніи актеромъ англійскаго языка, эти
редакціонные своды имѣютъ смыслъ. Но, при
отсутствіи сказаннаго условія, мало ли какихъ не-
лѣпицъ и искаженій можно надергать въ текстъ,
170
Отраженія.
хотя си і, напримѣръ, изъ поверхностно гладкаго
литературною рѣчью и потому соблазнительнаго
для актера, но воистину чудовищнаго, Гнѣдича.
Суррогатомъ англійская текста можетъ, пожалуй,
служить добросовѣстнѣйшій, вдумчивый, старатель-
ный переводъ К. Р. Оттуда можно почерпнуть
много удачныхъ стиховъ и дѣльныхъ толкованій
къ темнымъ стихамъ, но, какъ цѣлое, переводъ
К. Р. страшно тяжелъ для сцены какою-то прѣсною
безцвѣтною вялостью. Это — точный, но скуч-
ный «Гамлетъ»: полная противоположность «Гам-
лету» Полевого, который былъ романтически за-
нимателенъ, но не точенъ, и «Гамлету» Гнѣдича,
который и не точенъ, и, въ буржуазной вульгар-
ности своей, недостаточно занимателенъ, чтобы
искупить свою неточность. Перевода Аверкіева я
не знаю. О переводѣ Загуляева еще Минаевъ
острилъ: «Самойловъ доканалъ игрой, а Загуляевъ
переводомъ». Затѣмъ остаются: архаическій Врон-
ченко, Маклаковъі, Месковскій и — очень достой-
ный вниманія — Соколовскій. Допотопные — не
въ счетъ. Очень полезенъ, какъ параллельный
толкователь темныхъ мѣстъ, прозаическій пере-
водъ Кетчера. Вообще-то, въ самый текстъ взять
съ него нечего: старъ и неуклюжъ. Каншина и
Данилевскаго (оба — также въ прозѣ, при чемъ
второй сдѣланъ съ нѣмецкаго перевода, по Шле-
гелю) не случалось читать.
Колоссальную литературу о Гамлетѣ — зна-
чительную даже на русскомъ языкѣ — укажетъ
вамъ «Шекспиръ въ русской литературѣ», добро-
совѣстный библіографическій очеркъ В. Бахтина
въ превосходномъ иллюстрированномъ изданіи
Шекспира, подъ редакціей С. А. Венгерова (1904
Внѣшность Гамлета.
171
Спб. Брокгаузъ и Ефронъ). Но, разумѣется, все,
безъ исключенія, помѣщенное въ этомъ огромномъ
спискѣ, можетъ служить для актера только совѣ-
щательнымъ пособіемъ, но отнюдь не руковод-
ствомъ. Ключа къ внутреннему міру Гамлета
актеръ долженъ искать не въ книгахъ, а въ са-
момъ себѣ — въ своихъ методахъ и привычкахъ
мыслить и чувствовать, созерцая громадно несу-
щуюся жизнь. Если актеръ не сознаетъ въ себЬ
мыслителя, или, по крайней мѣрѣ, не ищетъ въ
себѣ мыслителя, онъ лишь даромъ потеряетъ время
надъ изученіемъ комментаторовъ «Гамлета». Книги
могутъ дать ему только внѣшность прошлыхъ
правдъ и предшествовавшихъ догадокъ: эволюцію
творческихъ опытовъ за триста лѣтъ великой за-
гадки. Это все хорошо знать, многое изъ этого
надо знать, а кое-что необходимо знать, но твор-
чество будущаго достигается не этимъ. Ни Гер-
винусъ, ни Колеръ, ни Маудсли, ни Бѣлинскій, ни
Гете, ни Тургеневъ, ни Гончаровъ, ни Паульсенъ
не укажутъ вамъ, какъ превратить Гамлета въ
сценическую объективность, а только научать —
какъ сыграть Гамлета по Бѣлинскому, Тургеневу,
Колеру и пр. Это бываеть иногда очень интересно,
какъ хорошая копія, лучшая сквернаго ориги-
нала, но все же это, въ концѣ концовъ, только
школьная работа, подготовительное рисованіе
съ моделей. Творчество начинается только то-
гда, когда вырывается наружу внутренній Гам-
летъ, живущій въ нѣдрахъ каждаго актер-
скаго таланта, — большого ли, маленькаго ли,
только бы чистой воды. И тутъ руководства не-
возможны. Талантъ, какъ завоеватель, возьметъ
изъ сокровищъ, накопленныхъ исторіей, только
172
Отраженія.
то, что ему кстати, а остальное отброситъ, какъ
соръ.
Внутренній мі|гь Гамлета — великое поле для
субъективнаго воспріятія, въ которомъ никто ху-
дожнику не указчикъ, и со всякимъ онъ будетъ
спорщикъ, и всякій будетъ спорщикомъ съ нимъ.
Трудность этой страшной роли состоитъ именно
въ томъ, что ея исполнитель не можетъ разсчиты-
вать на привычное единое общее пониманіе «типа»
всѣмъ зрительнымъ заломъ, которое родитъ и оди-
наковыя общія настроенія. Почти каждый зритель
приходитъ въ театръ со своимъ собственнымъ
Гамлетомъ въ головѣ, и передъ актеромъ ока-
зывается такая чудовищная пестрота художествен-
наго спроса, что нечего и думать объединить его
общимъ отвѣтомъ. Не было, нѣтъ и врядъ ли бу-
дутъ исполнители Гамлета — такіе, чтобы вся
публика разошлась удовлетворенною. Не было,
нѣтъ и врядъ ли будутъ исполнители Гамлета —
такіе, чтобы хоть малая часть публики не была
ими удовлетворена, въ какомъ-либо моментѣ не
нашла бы въ нихъ совпаденія со своимъ внутрен-
нимъ Гамлетомъ. Великаны-трагики, какъ Эрне-
сто Росси, Томазо Сальвини, Зонненталь, Пос-
сартъ, Барнай и др., захватываютъ большую часть
внемлющей толпы, провинціальный тратить Не-
счастливцевъ — меньшую, но, по существу, предъ
ролью Гамлета они всѣ равны: цѣликомъ не дается
ни одному. И обратно: за тѣ части роли, которыя
не даются имъ, Росси, Сальвини, Поссарты, Барнай
и прочіе трагическіе силачи проклинаются своими
недовольными зрителями съ не меньшею энергіей,
чѣмъ трагикъ Несчастливцевъ — своими. Э. Росси
(въ первый пріѣздъ), Т. Сальвини, Э. Поссарть,
Внѣшность Гамлета.
173
А. П. Ленскій были въ «Гамлетѣ» ненавистны
старымъ мочаловцамъ, и страстные люди, какъ
Юрьевъ, А. Ѳ. Писемскій и даже вѣжливѣйшій изъ
вѣжливыхъ И. С. Тургеневъ, не стѣснялись выра-
жаться объ ихъ Гамлетахъ такимъ злобнымъ язы-
комъ, какого Геннадій Демьяновичъ Несчастлив-
цевъ отъ публики города Калинова, навѣрное, не
слыхивалъ.
Страстное дѣло — Гамлетъ, и ревнива къ нему
жаждущая толпа. Свой Гамлетъ радостно востор-
гаетъ, чужой оскорбляетъ. Когда актеръ обѣ-
щаетъ намъ Гамлета, онъ обѣщаетъ чудо. И ка-
ждому въ толпѣ хочется, чтобы чудо совершилось
непремѣнно въ его приходѣ. И когда чудо въ ка-
комъ-нибудь приходѣ совершается, остальные при-
ходы впадаютъ въ неистовство огорченія, зачѣмъ
оно не такое, какъ ждали, и явилось не тамъ, гдѣ
хотѣлось. И ругаются. А счастливый приходъ
ликуетъ.
Фунтъ мяса.
Фунтъ мяса.
А. Р. Кугель и шекспирологъ Кремлевъ возоб-
новили старый юридическій споръ о неустоечномъ
фунтѣ мяса въ «Венеціанскомъ купцѣ», въ про-
цессѣ между Шейлокомъ и Антоніо. А. Н. Крем-
левъ отстаиваетъ юридическое совершенство рѣ-
чей Порціи и сенатскаго приговора, ею продикто-
ваннаго:
— По этой распискѣ ты имѣешь право взять
лишь мяса фунтъ; въ ней именно «фунтъ мяса» на-
писано; но права не даетъ она тебѣ ни на одну
кровинку.
А. Р. Кугель понимаетъ мотивы человѣчности,
продиктовавшіе обходъ закона, и отдаетъ имъ
справедливость, но резонно указываетъ наивную
правовую грубость пріема, пущеннаго въ ходъ
«адвокатомъ Бальтазаромъ», то-есть переодѣтою
Порціей. Въ самомъ дѣлѣ: если истцу присужда-
ется право, то присуждаются и всѣ естественныя
подробности и послѣдствія права. Разъ сенатъ ве-
неціанскій разрѣшаетъ Шейлоку рѣзать ножомъ
живое человѣческое тѣло, то возраженіе о неиз-
бѣжномъ пролитіи при этой операціи крови па-
даетъ, какъ величайшая іпеіееапііа іигіз. Это все
равно, какъ разрѣшить бы продажу льда, но съ
тѣмъ, чтобы онъ не былъ влажнымъ. Порція спасла
А. В. Амфитеатровъ. XXV. 12
178
Отраженія.
Антоніо ошеломляющимъ адвокатскимъ фортелемъ
неожиданности, во вкусѣ пресловутаго А. В. Лох-
вицкаго, но не логикою права, какъ доказываетъ
А. Н. Кремлевъ.
«Еще большая іпеіе^апба ргіз — второе рѣше-
ніе Порціи: конфискація имущества, которой под-
вергается Шейлокъ, потому что «республики за-
конъ постановляетъ, что если иностранецъ посяг-
нетъ на жизнь кого-нибудь изъ гражданъ прямо
иль косвенно и это предъ судомъ докажется, то
часть имѣнія его идетъ тому, кому онъ угрожалъ
погибелью; другую же половину беретъ казна рес-
публики себѣ».
А. Н. Кремлевъ, въ отвѣтъ на недоумѣніе Ку-
геля, «какъ же вдругъ судебное домогательство
Шейлока стало покушеніемъ на жизнь», отвѣ-
чаетъ:
— По ходу пьесы ясно, что сначала... не умѣ-
ютъ усматривать въ «домогательствѣ Шейлока»
покушенія на жизнь, но когда онъ отказывается
получить сумму, въ десять разъ большую, и тре-
буетъ непремѣнно неустойки, для всѣхъ становится
очевиднымъ, что покушеніе на жизнь совершено ...
ибо только на судѣ Шейлоку была предложена уде-
сятеренная сумма, и онъ отъ нея отказался.
Сдѣлка Шейлока и Антоніо по современнымъ
понятіямъ принадлежитъ къ категоріи «завѣдомо
безнравственныхъ по существу», то-есть лишен-
ныхъ правового характера и не подлежащихъ су-
дебной защитѣ, — наоборотъ, караемыхъ зако-
номъ, какъ преступленія противъ общежитія. Пять-
десятъ лѣтъ спустя послѣ того, какъ Шекспиръ на-
писалъ «Венеціанскаго купца», даже въ полудикой
московской Руси, суровое уложеніе царя Алексѣя
Фунтъ мяса.
179
Михайловича угрожаетъ кнутомъ и Сибирью тѣмъ
свободнымъ людямъ, которые, очутись въ задол-
женности въ родѣ венеціанца Антоніо, запрода-
дутся въ кабалу. Такимъ образомъ, въ правовомъ
сознаніи XVII вѣка понятіе о безнравственной
сдѣлкѣ уже совершенно ясно, и кара за нее двух-
сторонняя: поражаетъ и кредитора, и должника.
Венеціанскій судъ, который Шекспиръ изобража-
етъ совершенно растерявшимся предъ искомъ Шей-
лока, могъ бы прямо отвергнуть домогательство
ростовщика, какъ недѣйствительное по безнрав-
ственности, и, въ такомъ случаѣ, пожалуй, и впрямь
квалифицировать его, какъ «косвенное покушеніе
иностранца на жизнь гражданина». Антоніо под-
вергся бы церковной эпитиміи за косвенное поку-
шеніе на самоубійство, а Шейлокъ понесъ бы ту
кару, которую безправно навлекъ на него ученикъ
Белларіо, но — уже не по адвокатскому фортелю,
а по распространенію смысла закона.
Но, однажды принявъ процессъ къ разбиратель-
ству, безъ протеста противъ источника, изъ кото-
раго онъ возникъ, опредѣливъ характеръ докумен-
та правовымъ и признавъ дѣйствительность сдѣлки,
судъ тѣмъ самымъ заключаетъ право Шейлока въ
законный кругъ своей компетенціи, а, слѣдова-
тельно, и не можетъ болѣе почитать его ни амо-
ральнымъ, ни преступнымъ. А. Н. Кремлевъ гово-
ритъ, что покушеніе Шейлока становится ясными
только тогда, когда ростовщикъ отказывается отъ
уплаты ему неустойки деньгами вдесятеро. Нѣтъ.
Если покушеніе Шейлока юридически не ясно для
суда до процесса, то этотъ моментъ не дѣлаетъ его
яснѣе. Отказъ Шейлока свидѣтельствуетъ для юри-
ста лишь нежеланіе замѣнить вещную неустойку
12*
180
Отраженія.
денежнымъ эквивалентомъ. Въ любомъ процессѣ,
возникающемъ изъ обязательства по сохранной
распискѣ, повторяется та же самая исторія: кре-
диторъ ищетъ не только стоимость договорной
вещи, но и самую вещь, — напримѣръ, билеты го-
сударственнаго займа, акціи, облигаціи опредѣлен-
ныхъ въ распискѣ серій и Не мало бан-
кирскихъ домовъ крахнуло и банкировъ сѣло на
скамью подсудимыхъ за злоупотребленіе имен-
ными вкладами довѣрителей, несмотря на свою
готовность удовлетворить послѣднихъ денежно
полнымъ рублемъ. Нѣтъ, если покушеніе Шей-
лока на Антоніо не опредѣляется для суда самимъ
текстомъ кроваваго векселя до процесса, то
отказъ тяжущейся стороны отъ денежной сдѣлки
на мировую во время процесса рѣшительно ничего
сюда не прибавляетъ.
По обилію юридическихъ терминовъ и право-
выхъ указаній, разбросанныхъ по сочиненіямъ
Шекспира, чуть ли не создалось убѣжденіе, что
Шекспиръ самъ принадлежалъ къ сословію юри-
стовъ; а сторонники Бэконовой гипотезы видятъ
въ этихъ указаніяхъ и терминахъ одно изъ дока-
зательствъ, что честь созданія шекспировскихъ
драмъ принадлежитъ не какому-то полуобразован-
ному актеру Шекспиру, но великому во всѣхъ от-
расляхъ знанія — и юристу, и натуръ-философу —
лорду-канцлеру Бэкону Веруламскому. Чтобы раз-
рушить всѣ эти предположенія, достаточно разо-
брать именно процессъ Шейлока. Колеръ правъ,
находя, что рѣшеніе Порціи — совершенно закон-
ное возмездіе Шейлоку за попраніе имъ, во имя на-
ціонально-религіозной ненависти, великой правды
чувствъ общечеловѣческихъ, за обращеніе меча
Фунтъ мяса.
181
закона въ формальное оружіе человѣконенавист-
ничества. Если бы процессъ Антоніо разбирался су-
домъ совѣсти, напримѣръ, судомъ присяжныхъ, то,
разумѣется, Шейлокъ проигралъ бы его, «во имя
высшей правды», какъ молитъ Бассаніо, а Антоніо
ушелъ бы домой цѣлый и невредимый, даже безъ
мошенничества Порціи. Но процессъ Шейлока и
Антоніо — гражданскій, формальный; жидъ «тре-
буетъ уплаты по векселю». И вотъ тутъ-то и на-
чинается путаница очень наивная, которую Шекс-
пиръ, разумѣется, не допустилъ бы, во имя пра-
вдоподобія, во имя реалистическихъ началъ, кото-
рыхъ онъ былъ праотцемъ, будь онъ, какъ выду-
мываютъ, законникомъ. Онъ признаетъ за Шей-
локомъ право на фунтъ мяса Антоніо, но грозитъ
жиду смертью, если тотъ прольетъ хоть каплю
крови купца или вырѣжетъ изъ его тѣла хоть на
сотую золотника больше или меньше фунта. Къ
счастью для Антоніо, евреи тогда еще не занима-
лись адвокатурою. Иначе любой изъ нихъ, даже
самый недогадливый, доказалъ бы суду ясно, какъ
день, что г-жа Порція говоритъ пустяки, ибо:
1) право на вещь включаетъ въ себѣ и право поль-
зованія всѣмъ, что, истекая изъ самой природы
этой вещи, неразрывно связано съ осуществленіемъ
права на нее; кровь есть необходимая принадлеж-
ность живого тѣла, и такимъ образомъ — фор-
мальное право пролить ее и зарѣзать Антоніо
остается за Шейлокомъ; 2) меньше фунта Шей-
локъ могъ вырѣзать, по тому же формальному
праву, безъ всякихъ дурныхъ для себя послѣдствій:
уменьшить размѣры неустойки зависитъ отъ воли
истца; 3) права на возмѣщеніе неустойки денеж-
нымъ эквивалентомъ онъ ни въ какомъ случаѣ не
182
Отраженіи.
могъ лишиться; 4) судъ, разъ допустивъ процессъ
Шейлока съ Аінтоніо къ разсмотрѣнію и санкціо-
нировавъ такимъ образомъ сдѣлку ихъ, какъ за-
конную, не могъ уже подвергать жида преслѣдова-
нію за легализированное покушеніе на жизнь долж-
ника, — поп Ьіз іп ісіет! Къ счастью для Антоніо,
повторяю, еврейскіе присяжные повѣренные въ ве-
неціанскую судебную палату къ судоговоренію не
допускались, и потому Шейлокъ ушелъ домой раз-
битый вдребезги, а Антоніо сохранилъ свое «пре-
краснѣйшее тѣло» въ цѣлости. Но — опять-таки
не съ поэтической, но съ юридической точки зрѣ-
нія — онъ могъ бы сохранить его и безъ предвари-
тельнаго судоговоренія: контрактъ Шейлока и Ан-
тоніо — совсѣмъ неправдоподобный договоръ, и
нотаріусъ, его засвидѣтельствовавшій, вѣроятно,
былъ немедленно лишенъ права держать нотаріаль-
ную контору и хорошо еще, если не попалъ подъ
судъ за мошенническую сдѣлку. Надо удивляться,
что Антоніо, когда Шейлокъ подалъ на него ко
взысканію, не расхохотался ему въ лицо: взыскать
по векселю ничего было нельзя, — онъ — дутый,
и судъ не могъ принять этого документа во вни-
маніе. Онъ недѣйствителенъ, подобно завѣщаніямъ
самоубійцы. И вотъ когда — при вчиненіи дѣла —
дѣйствительно, можно было арестовать Шейлока за
покушеніе на жизнь венеціанскаго гражданина,—
кстати, по средневѣковому толкованію, принадле-
жавшую не самому гражданину этому, но респуб-
ликѣ, коей онъ, ея подданный, былъ какъ бы соб-
ственностью, — и осудить ростовщика со всѣми
тому непріятными послѣдствіями. Это моп, бы
растолковать Антоніо любой христіанскій адвокатъ.
Но, должно быть, и ихъ въ венеціанскую судебную
Фунтъ мяса.
183
палату не допускали, если только это были не пе-
реодѣтыя женщины ...
Чтобы Шекспиръ «всегда стоялъ выше націо-
нальныхъ предразсудковъ», — слишкомъ смѣлое
утвержденіе А. Н. Кремлева. Еврейскій вопросъ
для Шекспира въ «Венеціанскомъ купцѣ» — дѣло,
пожалуй, до извѣстной степени, отвлеченное, тео-
ретическое, ибо чужое. Въ Англіи Шекспира евреи
не были ни сильны, ни замѣтны, и мѣстное недо-
брожелательство къ нимъ могло горѣть развѣ лишь
по заразамъ антисемитической наслышки съ кон-
тинента. Изъ Англіи еврейство было изгнано въ
XIV вѣкѣ, а законъ, возвратившій евреямъ право
жительства въ Соединенномъ Королевствѣ, вышелъ
значительно позже «Венеціанскаго купца». Такъ
что Шейлокъ — сильная, но все-таки «публици-
стическая» концепція не англійскаго непосредствен-
наго наблюденія надъ еврействомъ, а слуховъ, ли-
тературы и отраженій ходячаго взгляда на еврей-
ство, сложившагося въ Европѣ по ту сторону Ла-
манша, со всѣми общими мѣстами и предразсуд-
ками недавняго средневѣковья. Геніальный психо-
логъ умѣлъ разобрать, сквозь общія мѣста и пред-
разсудки, другую сторону еврейской души, почему
Шейлокъ и вышелъ у него живымъ человѣкомъ, а
не чудовищемъ, какъ у Марло въ «Мальтійскомъ
жидѣ». Но, чтобы Шекспиръ стоялъ выше націо-
нальныхъ предразсудковъ и общихъ мѣстъ то-
гдашняго антисемитизма, не знаю, откуда А. Н.
Кремлевъ усматриваетъ. Имъ дано въ характерѣ
Шейлока слишкомъ много мѣста и черезчуръ много
говорить въ этомъ смыслѣ «на свою голову» за-
ставилъ его великій поэтъ.
Публицистическій характеръ роли Шейлока
184
Отраженія.
создалъ эволюцію ея исполненія, въ высшей сте-
пени выразительную исторически. Первое испол-
неніе Шейлока — другомъ и товарищемъ Шекспира
Бербэджемъ — ярко юдофобское. Традиція дер-
жится затѣмъ почти двѣсти лѣтъ и падаетъ только
въ вѣкѣ Лессинга — для Германіи, съ француз-
скою революціею, съ началомъ еврейскаго порав-
ненія въ Европѣ, съ проникновеніемъ евреевъ-пи-
сателей и евреевъ-актеровъ въ первые ряды ху-
дожниковъ-руководителей общественнаго мнѣнія и
вкуса — для остальныхъ цивилизованныхъ странъ.
Гейне и Кинъ извлекли изъ-подъ анахроническаго
матеріала Шекспира и Бербэджа новаго Шейлока,
провѣреннаго міровоззрѣніемъ XIX вѣка, «пра-
вами человѣка» и либерализмомъ третьяго сосло-
вія, и этотъ новый Шейлокъ, выросшій на развали-
нахъ средневѣковаго памфлета, превратился въ
протестующую противъ нихъ апологію (Дависонъ,
Левинскій, Барнай, Зонненталь, Поссартъ — по-
слѣдніе два въ особенности).
Играть Шейлока объективно — трудно, потому
что онъ не объективно написанъ, и актеръ неми-
нуемо присужденъ либо, подчиняясь автору, поле-
мизировать съ еврействомъ, либо, полемизируя съ
авторомъ, извлекать изъ «Венеціанскаго купца»
художественною экзэгезою апологію еврейства. И
такъ какъ публицистика — дѣло страстное, тем-
пераментное, то лишь такіе Шейлоки и хороши,
то-есть интересны и увлекательны на сценѣ, кото-
рые вносятъ въ роль огонь субъективныхъ симпа-
тій и антипатій, заставляя публику страстно чув-
ствовать и быстро думать и половину зрительнаго
зала ихъ ненавидѣть, половину — обожать. Вели-
кіе итальянскіе трагики XIX вѣка, — Томмазо
Фунтъ мяса.
185
Сальвини и Эрнесто Росси, —• играя Шейлока въ
строгой выдержкѣ объективнаго реализма, при
всемъ мощномъ совершенствѣ своей техники, при
всемъ несравненномъ превосходствѣ своихъ глубо-
кихъ дарованій, рѣшительно уступали первенство
успѣха и захвата публики названнымъ нѣмцамъ,
игравшимъ Шейлока, такъ сказать, по-адвокатски:
защищая родную кровь. До чего прекрасенъ и ве-
ликъ былъ Поссартъ въ обличительной сценѣ на
мосту Ріальто, — это я — умирать буду, не
забуду. Изъ актеровъ-прокуроровъ Шейлока
А. Р. Кугель напоминаетъ Гаазе. Не совсѣмъ точно,
что онъ игралъ Шейлока въ Бербэджевой традиціи.
Шейлокъ Гаазе не былъ свирѣпымъ злодѣемъ тра-
гическаго размаха, принципіальнымъ людоѣдомъ,
какъ сохранились указанія объ игрѣ Бербэджа.
Гаазе дѣлалъ его просто противнымъ, тривіаль-
нымъ ростовщикомъ изъ гамбургскаго гетто, съ
почти фарсовымъ акцентомъ жаргона. Въ старой
театральной Россіи, «рыбаковской», Шейлока
играли героически и, — въ соотвѣтствіи настрое-
нію общества, къ евреямъ, даже въ лучшемъ слу-
чаѣ, тогда равнодушнаго, — антисемитически. Я
мальчикомъ еще засталъ на сценѣ русскихъ Бер-
бэджей: свирѣпое было зрѣлище. Помню нѣкоего
Борскаго въ Москвѣ, на Солянкѣ, въ общедоступ-
номъ театрѣ Танѣева. Очень талантливый по-сво-
ему былъ актеръ. Когда онъ, бывало, ножъ то-
читъ — дьяволъ-дьяволомъ, а у насъ, мальчишекъ,
за гривенникъ утренника на галеркѣ, всѣ поджил-
ки истрясутся. Переворотъ въ традиціи совершилъ,
если не ошибаюсь, Ивановъ-Козельскій. По край-
ней мѣрѣ, болѣе ранняго имени, связаннаго съ че-
ловѣческимъ изображеніемъ Шейлока, не припо-
186
Отраженія.
мню. Вильде въ Маломъ театрѣ былъ отвратитель-
но скверенъ. Всѣ, безъ исключенія, русскіе Шей-
локи, которыхъ случалось мнѣ видѣть, — Ивановъ-
Козельскій, В. Н. Давыдовъ, г. Дарскій, М. В. Даль-
скій, — были чрезвычайно слабы и, въ лучшемъ
случаѣ, не самостоятельны. Названныя имена сви-
дѣтельствуютъ, что зависитъ это не отъ недостат-
ка въ талантахъ, но, по моему мнѣнію, исключи-
тельно отъ неумѣмія или отсутствія смѣлости
играть роль, какъ она того требуетъ, то-есть
публицистически. Въ Шейлокѣ надо быть либо го-
рячимъ, либо холоднымъ, страстнымъ другомъ или
ярымъ врагомъ, а русскій исполнитель — ни то,
ни се: теплый. Самъ не знаетъ, гдѣ онъ. Такъ —
гдѣ-то правѣе кадетовъ и лѣвѣе октябристовъ. И
вы неизмѣнно чувствуете, что ему — все равно, а
это скучно.
Что касается до отсутствія въ Шекспирѣ «пред-
разсудковъ націонализма», то уже однѣхъ хро-
никъ Шекспира достаточно, чтобы разубѣдить
насъ въ утвержденіи А. Н. Кремлева. Онѣ напи-
саны типическимъ Джономъ Буллемъ, англичани-
номъ-французоѣдомъ. Поэтическій образъ Жанны
д’Аркъ, казалось бы, долженъ былъ смягчить про-
зорливое воображеніе разгнѣваннаго галлофоба и
увлечь его къ творчеству объективной красоты, по-
нятной по обще-человѣчеству. Но для Шекспира
Жанна — только француженка и врагъ Англіи, а,
слѣдовательно, — вѣдьма, мерзавка и публичная
дѣвка.
Русскій Шекспиръ.
Русскій Шекспиръ.
Выходъ въ свѣтъ пятитомнаго собранія сочине-
ній Шекспира, въ переводѣ многочисленныхъ рус-
скихъ поэтовъ и литераторовъ, съ комментаріями
многочисленныхъ русскихъ ученыхъ, подъ общею
редакціей С. А. Венгерова, въ роскошномъ иллю-
стрированномъ изданіи Брокгауза и Ефрона, ока-
зался въ свое время (1903 г.) событіемъ замѣча-
тельнымъ и вліятельнымъ, а въ шекспиризмѣ рус-
скомъ, несомнѣнно, сдѣлалъ эпоху. Трудъ колос-
сальный. Одно внѣшнее описаніе этой громадной
работы, съ перечнемъ сотрудниковъ и содержимаго
матеріала, заняло бы мѣсто, гораздо большее, чѣмъ
эта моя критическая замѣтка. Я сейчасъ хочу
остановиться на иллюстраціонной части изданія,
въ высшей степени добросовѣстной и подробной,
драгоцѣнной для тѣхъ реалистическихъ постано-
вокъ, что стали задачею современной сцены. Бла-
годаря множеству рисунковъ, читатель воскре-
шаетъ въ воображеніи своемъ и подлинныя мѣста,
и эпоху дѣйствій въ Шекспировыхъ твореніяхъ, и
подлинныхъ его историческихъ героевъ, и то по-
слѣдованіе, въ какомъ герои эти понимались и
изображались на сценѣ и въ живописи въ разные
періоды шекспиризма, отъ псевдоклассическихъ
пудреныхъ париковъ до нашего времени. Конечно,
190
Отраженія.
совершенства на свѣтѣ не бываетъ никогда и
нигдѣ:
И безсмертный Ахнллъ раненъ въ пятку Парисомъ,
И Дюма Александръ уродился метисомъ, —
жаловался когда-то Гейнрихъ Гейне. Несовершен-
ство иллюстраціонной части обновленнаго Шекс-
пира, на мой взглядъ, проявляется нѣкоторою какъ
бы принципіальною ея архаичностью. Вторая по-
ловина XIX вѣка, когда Шекспиръ получилъ реали-
стическое воплощеніе на европейскихъ сценахъ и
въ живописи и ваяніи, представлена въ изданіи го-
раздо слабѣе и XVIII вѣка, и школы театральнаго
романтизма. Русская сцена пренебрежена въ этомъ
отношеніи совершенно: даже изъ романтическаго
ея періода данъ лишь пестро-раскрашенный (и по-
тому нѣсколько сомнительный) Каратыгинъ въ
роли Гамлета. О Каратыгинѣ-Гамлетѣ нѣтъ вос-
поминаній въ русской публикѣ, а воспоминанія
критики по Бѣлинскому не изъ лестныхъ, и пор-
третъ, — если только Каратыгинъ здѣсь, дѣйстви-
тельно, представленъ въ роли Гамлета точно, по-
ражаетъ своею нелѣпостью. Между тѣмъ, о Моча-
ловѣ, по преданію Бѣлинскаго, неразрывно связан-
номъ въ памяти каждаго русскаго образованнаго
человѣка съ трагическимъ образомъ Гамлета,
нѣтъ ни намека, — а напомнить его было бы такъ
легко, помѣстивъ хотя бы снимокъ съ извѣстной
картины Неврева «Мочаловъ, читающій «Быть или
не быть» предъ купцами въ «Британіи»». Фигуры
Милославскаго, Рыбакова, Самойлова, А. П. Лен-
скаго въ роляхъ шекспирова репертуара тоже ска
зали бы русской публикѣ гораздо больше, чѣмъ
черезчуръ уже усердно представленные Макреди,
Русскій Шекспиръ
191
Бутсъ и т. п., о которыхъ девять десятыхъ изт,
русскихъ читателей и не слыхивали. Странно не
найти въ пяти томахъ ни одного образа изъ шекс-
пировской галлереи М. Н. Ермоловой (Офелія, Имо-
гена, леди Анна, леди Макбетъ, Изабелла, коро-
лева Екатерина), послѣ Мочалова болѣе, чѣмъ кто-
либо, поработавшей для Шекспира на русской
сценѣ — тѣмъ болѣе, что отведено весьма почет-
ное мѣсто Саррѣ Бернаръ въ костюмѣ Гамлета,
хотя передача ею этой роли — не болѣе, какъ
рекламный курьезъ. Было бы гораздо любопытнѣе
показать ту же Сарру Бернаръ Клеопатрою, для
контраста съ имѣющимся портретомъ Элеоноры
Дузэ. Слишкомъ много вниманія фижмамъ и роб-
ронамъ, высокимъ чулкамъ и башмакамъ съ стра-
зовыми пряжками. Нѣкоторые изъ этихъ рисун-
ковъ нужны, какъ, напр., Бринкманъ — первый
нѣмецкій Гамлетъ, портреты Гаррика, Кэмбля, Ки-
на (но Шейлока-отца, а не Гамлета-сына), Сид-
донсъ; большинство — чрезмѣрная роскошь, от-
тягивающая вниманіе отъ болѣе полезнаго и цѣ-
лесообразнаго. Чтобы интересоваться изображе-
ніемъ автора въ роли, надо имѣть хоть какое-ни-
будь понятіе — реальное, историческое, легендар-
ное. Какой-нибудь Мэклинъ, какая-нибудь Аб-
бингтонъ — совершенно мертвыя имена: «Что имъ
русская Гекуба, и что они Гекубѣ?». Если завести
ихъ портреты, то надо и растолковать, что они за
актеры были.
Вообще въ русскомъ Шекспирѣ львиная доля
вниманія удѣлена артистической Англіи. Между
тѣмъ англійское воспроизведеніе Шекспира Россіи
очень чуждо. Шекспиръ пришелъ къ намъ сперва
чрезъ Дюсиса, затѣмъ чрезъ нѣмецкихъ романти-
192
Отраженія.
ковъ, затѣмъ чрезъ итальянскихъ трагиковъ-реа-
листовъ. Англійскаго трагика Россія ни одного не
видала, кромѣ экзотическаго Айра Ольриджа со-
рокъ лѣтъ тому назадъ, — актера-мулата, исклю-
чительнаго по своимъ расовымъ даннымъ, съ ан-
глійскимъ театромъ связаннаго, собственно говоря,
только языкомъ. Знаменитый сэръ Генри Ир-
вингъ — живой полумиѳъ даже для завзятыхъ рус-
скихъ театраловъ. Нашъ Шекспиръ — и литера-
турно и театрально — прошелъ черезъ нѣмецкій
и итальянскій фильтры: онъ — Шекспиръ Шлегеля
и Тика, Росси и Сальвини... Опять-таки, къ со-
жалѣнію, редакція изданія Брокгауза и Ефрона
воспользовалась художественными слѣдами этихъ
фильтровъ съ большою скупопстью. Нѣтъ ни одного
портрета Сальвини. Росси есть въ слабомъ гримѣ
Гамлета и въ Лирѣ, но отсутствуетъ геніально во-
площенный имъ Макбетъ; не трудно было бы найти
и молодой портретъ его въ Ромео, роль котораго
умерла вмѣстѣ съ покойнымъ Эрнесто или, вѣр-
нѣе сказать, въ тотъ моментъ, когда старость и
тучность заставили великаго трагика разстаться съ
граціознымъ образомъ веронскаго любовника. Изъ
нѣмцевъ-трагиковъ нѣтъ никого, кромѣ Барная —
ни даже Эрнста Поссарта, хотя художественные
гримы послѣдняго зарисованы, какъ образцовые,
Эб. Грютцнеромъ. Въ особенности, его Шейлокъ
и Ричардъ III были бы нужны въ такомъ дѣльномъ
художественномъ руководствѣ, которое имѣетъ
всѣ шансы стать настольнымъ въ каждомъ рус-
скомъ театрѣ, въ каждомъ артистическомъ
обществѣ, въ редакціи каждаго изданія, интере-
сующагося вопросами искусства. На рисункѣ
Грютцнера къ «Укрощенію строптивой» у Петруч-
Русскій Шекспиръ.
193
чіо, къ слову замѣтить, тоже лицо Поссарта. Да-
висонъ, Зонненталь, Левинскій, Гаазе, Фани, Воль-
теръ, Клара Циглеръ, Адель Зандрокъ, Девріентъ,
Миттервурцеръ были бы много ближе къ намъ,
чѣмъ какой-либо допотопный Мэклиінъ и, вообще,
старинные англичане, воспроизводимые со ста-
рыхъ, потертыхъ литографій и, особенно, дагер-
ротиповъ, передававшихъ оригиналы дурно и дере-
вянно.
Я понимаю обиліе портретовъ Кэмбля, воспро-
изведенныхъ съ картинъ и гравюръ, слѣдователь-
но, передающихъ двойную психологическую ра-
боту — и артиста, и художника-портретиста. Но
кому нужны безобразія старинной фотографіи?
Фотографія начала полезно служить театральному
дѣлу всего лѣтъ двадцать, если не меньше, когда
стала моментальною. Фотографіи сценическихъ
дѣятелей шестидесятыхъ годовъ почти всегда ка-
рикатуры: не люди, а манекены.
Тотъ же самый упрекъ въ архаизмѣ можно от-
нести и къ групповымъ рисункамъ изданія. От-
жившія условности живописи XVIII -вѣка, пестря-
щія томы Шекспира, рѣдко кому нужны, а вотъ
инсценаріи Ирвинга, Виг&ШеаІег въ Вѣнѣ, Поссарта
въ Мюнхенѣ, Станиславскаго въ Москвѣ замѣнили
бы ихъ съ большею пользою, да и съ большею кра-
сотою. Отрывки Ирвинговой постановки «Макбе-
та» и «Генриха VIII», данные въ изданіи, — на-
глядное тому подтвержденіе. Съ 1888 года, когда
Ирвингъ исторически ставилъ «Макбета», онъ
воскресилъ такъ же точно и «Гамлета», и «Какъ
вамъ это понравится» и т. д. Постановки эти по-
являлись даже и въ «ТІіе СгарЬіс». «Зимняя сказ-
ка», «Цимбелинъ» и «Сонъ въ лѣтнюю ночь» ко-
А. В. Амфитеатровъ. XXV.
13
194
Отраженія.
гда-то волшебно ставились въ московскомъ Ма-
ломъ театрѣ, «Отелло» и «Венеціанскій купецъ» —
у Станиславскаго. Французовъ можно бы и со-
всѣмъ исключить — кромѣ Мунэ-Сюлли: они все-
гда калѣчили Шекспира пошлыми передѣлками,
что и по сейчасъ не стѣсняется продѣлывать зна-
менитый Коклэнъ съ «Укрощеніемъ строптивой».
Русская живопись представлена величествен-
нымъ «Лиромъ въ безуміи» И. Е. Рѣпина, «Ромео
и Джульеттою» К. А. Маковскаго, его же «Офе-
ліей» и «Офеліей» Литовченко. Скудное пользова-
ніе это ложится виною, конечно, не на издателей,
но на лѣнивый интересъ русскихъ живописцевъ къ
шекспировымъ сюжетамъ. И, въ самомъ дѣлѣ,
много ли есть чего прибавить къ названнымъ про-
изведеніямъ? Мнѣ что-то и не вспоминается ни-
чего яркаго ... Совершенно деревянные «Ромео и
Джульетта» Венига, нѣсколько рисуінковъ Зичи.
Міръ Шекспира еще за тридевять земель отъ рус-
скаго искусства, и — какой-то богатырь доска-
четъ къ этому тридесятому царству и его намъ
вдохновеніями своими откроетъ?
О каждомъ изъ предисловій къ пьесамъ Шек-
спира, включенныхъ въ новое изданіе, можно было
бы написать отдѣльную статью. Наибольшимъ
блескомъ, содержательностью и глубиною эруди-
ціи, какъ и слѣдовало ожидать, отличаются всту-
пленія къ «Королю Лиру» маститаго шекспироло-
га Н. И. Стороженко, къ «Юлію Цезарю», «Анто-
нію и Клеопатрѣ» и «Периклу» — Ѳ. Зѣлинскаго,
къ «Отелло» — Л. Полонскаго, къ «Коріолану» —
В. Д. Спасовича. Прекрасный по полнотѣ данныхъ,
при большой сжатости, біографическій очеркъ о
Шекспирѣ далъ главный редакторъ изданія
Русскій Шекспиръ.
195
С. А. Венгеровъ. Тщательный сводъ русскей шекс-
пирологіи сдѣлалъ для изданія Н. Н. Бахтинъ: по-
разительная кропотливость! — Я, напримѣръ, на-
брелъ въ его спискахъ на такія свои статьи, о су-
ществованіи которыхъ и самъ давно забылъ. Ду-
маю, однако, что для второго изданія Шекспира, а
оно фирмѣ Брокгаузъ и Ефронъ, несомнѣнно, ско-
ро понадобится, г. Бахтину надо будетъ пополнить
свой реестръ данными газетной литературы, те-
перь, по редакціонной оговоркѣ, — сознательно
оставленной составителемъ безъ вниманія, за
слишкомъ широкимъ объемомъ работы. И я даже
скажу, что провинціальныя газеты дадутъ въ этомъ
отношеніи едва ли не больше важнаго матеріала,
чѣмъ столичныя. Потому что сенсаціонныя га-
строли трагиковъ-шекспиристовъ всегда очень бла-
готворно поднимали духъ и тонъ, тоскующей въ
невольномъ безтемьи, провинціальной печати, и
таланты ея устремлялись на разработку шекспиро-
выхъ темъ съ усердіемъ и любовью, какія мудрено
встрѣтить въ сравнительно избалованной обиліемъ
злобы дня столичной печати. Такъ, первый пріѣздъ
Эрнесто Росси въ Тифлись создалъ въ закавказ-
ской прессѣ цѣлую литературу о Шекспирѣ. Въ
Харьковѣ такой же подъемъ интереса къ Шек-
спиру вызвалъ Сальвини (статьи Говорухи-Отро-
ка). Не должны быть забыты блестящія статьи
одесскаго Барона Икса (С. Т. Герцо-Виноград-
скаго), П. А. Андреевскаго въ кіевской «Зарѣ».
Кромѣ того, не лишне было бы заглянуть въ теа-
тральныя изданія, эфемерно возникавшія и умирав-
шія въ послѣднія два десятилѣтія XIX вѣка. Тамъ
бывали случайныя статьи несомнѣнной цѣнности.
Вообще, пропустить безъ вниманія газетную лите-
13*
196
Отраженія.
ратуру о Шекспирѣ значитъ не замѣтить множе-
ства людей, жившихъ почти исключительно теа-
трально-литературнымъ интересомъ и, потому, го-
ворившихъ на вѣку своемъ о Шекспирѣ больше,
чѣмъ кто-либо другой въ Россіи. Такъ, напр., въ
спискахъ г. Бахтина мнѣ ни разу не попались име-
на московскихъ театральныхъ критиковъ, — по-
койныхъ Ракшанина, Кичеева, Преображенскаго
и т. п., — что и понятно, «ибо они никогда не раз-
ставались съ газетными столбцами мѣстной печа-
ти, а между тѣмъ, люди эти имѣли и большую
публику, и сильное вліяніе. Кстати сказать, не
худо бы включить въ изданіе хотя бы краткій
очеркъ русскихъ шекспировскихъ кружковъ, въ
особенности извѣстнаго въ семидесятыхъ и восьми-
десятыхъ годахъ, московскаго, которымъ руково-
дили покойные С. А. Юрьевъ и Л. И. Поливановъ;
кружокъ этотъ имѣлъ очень крупное, развиваю-
щее вліяніе на молодежь, и его постановки «Лира»,
«Гамлета» до сихъ поръ не забыты. Юрьевъ —
хотя писалъ онъ мало — фигура, безъ которой въ
исторіи русской шекспирологіи обойтись такъ же
трудно, какъ безъ Н. И. Стороженко и даже, мо-
жетъ быть, безъ В. Г. Бѣлинскаго.
Высказавъ эти спѣшныя первыя пожеланія хо-
рошему — быть еще лучшимъ, возвращаюсь на
первое. По-моему, издать Шекспира въ томъ видѣ,
какъ имѣемъ мы его теперь, — прямо обществен-
ная заслуга. Не имѣя подъ руками хорошаго ан-
глійскаго изданія, я не беру на себя смѣлости су-
дить о достоинствѣ новыхъ переводовъ, включен-
ныхъ на мѣсто всѣмъ привычныхъ въ старомъ
«Гербелѣ». Нѣкоторые изъ нихъ, судя по фами-
ліямъ переводчиковъ, врядъ ли сдѣланы съ англій-
Русскій Шекспиръ.
197
скаго текста, — вѣроятно, помогали нѣмецкіе клю-
чи, пополняемые литературнымъ талантомъ и
чутьемъ авторовъ, а главное, умѣлою и опытною
редакціей г. Венгерова. Старые друзья-переводчи-
ки — Кронебергъ, Дружининъ, Сатинъ, Григорь-
евъ, Вейнбергъ — не уступили своего художествен-
наго первенства новымъ и остались заслуженно на
привычныхъ постахъ при главныхъ пьесахъ Шек-
спира. Переводная часть Шекспира, какъ и всѣхъ
европейскихъ классиковъ, еще ждетъ въ будущемъ
многихъ открытій и улучшеній. Таланты- перевод-
чики, какъ Жуковскій — для нѣмецкихъ и англій-
скихъ романтиковъ, какъ И. Введенскій — для
Диккенса, какъ Марко-Вовчокъ — для Андерсена,
какъ Бальмонтъ, какъ у нѣмцевъ Боденштедтъ и,
современный сѣятель цвѣтовъ россійской поэзіи
на германскія клумбы, Ф. Ф. Фидлеръ, — чрезвы-
чайно рѣдки. Въ этомъ отношеніи Шекспиръ на
Руси растетъ и измѣняется, отъ изданія къ изда-
нію, уже сорокъ лѣтъ (если не ошибаюсь, первое
изданіе «Шекспира въ переводѣ русскихъ писате-
лей» Гербеля и Некрасова вышло въ 1863 году), и
будетъ расти и измѣняться, стремясь къ совершен-
ству, еще десятки лѣтъ, покуда у общества оста-
нется потребность въ Шекспирѣ... Но — съ
чѣмъ мы впервые, изъ всѣхъ русскихъ изданій,
встрѣчаемся въ изданіи Брокгауза и Ефрона, подъ
редакціей С. А. Венгерова, это .— съ систематиче-
скимъ сводомъ знаній о Шекспирѣ, съ русскою
наукою о Шекспирѣ. Гг. Аничковъ, Бойль, Венге-
ровъ, Венгерова, Веселовскій, Дашкевичъ, Зѣлин-
скій, Спасовичъ, Морозовъ, Радловъ, Миллеръ,
Горнфельдъ, Полонскій, Стороженко и др. свели
прочныя схемы каждой пьесы великаго англійскаго
198
Отраженія.
художника, а единство талантливой редакціи дало
общую схему его творчества, съ которою отнынѣ
необходимо будетъ считаться всѣмъ будущимъ рус-
скимъ шекспирологамъ, какъ съ нѣкимъ фунда-
ментомъ и совопросниюомъ ихъ знанія. Почти ме-
лочное вниманіе добросовѣстныхъ комментаторовъ
къ тексту не оставляетъ читателю времени и по-
водовъ для историческихъ и археологическихъ не-
доумѣній. Рисунки, предлагаемые, по-моему, даже
слишкомъ щедро, освѣщаютъ настроеніями своими
чуть ли не каждую страницу. А — что бы ни го-
ворили педанты, важная вещь во время и къ мѣсту
данная иллюстрація, и правъ былъ Базаровъ, ко-
гда говорилъ Одинцовой, что взглядъ на удачный
рисунокъ мѣстности можетъ замѣнить ему геоло-
гическій трактатъ. Шекспиръ предметно входитъ
въ ваше воображеніе, отдается въ анализъ вашему
разсудку — живой, яркій, красочный, со всѣми
своими великими прелестями, со всѣми своими
великими безобразіями, объясненный и въ вѣкѣ,
и въ вѣчности, и въ умершемъ, и въ умираю-
щемъ, и въ безсмертномъ. Что касается чисто
практической, прикладной пользы изданія, могу
ишь повторить: при своей сравнительной деше-
визнѣ, оно должно стать настольнымъ въ каждомъ
театрѣ, театральной школѣ, на драматическихъ
курсахъ и т. д. — Нѣтъ источниковъ! Откуда же
намъ взять правду? — обычная обманно-извини-
тельная уловка театральнаго невѣжества и лѣни-
вой рутины. Теперь, что касается Шекспира, улов-
ка эта рушилась. Заплативъ двадцать рублей, вся-
кій, хотя бы и самый захудалый театралъ, получа-
етъ не только возможность ставить Шекспира
«какъ слѣдуетъ», но и право выбора изъ типовъ
Русскій Шекспиръ.
199
постановки—отъ рисунковъ Смирка до Джильбер-
та и Коневки, отъ Фердинанда Пилота до Бэйама
Шоу и Мадокса Броуна, отъ Каратыгина до Ир-
винга. Даны типы, данъ для каждой пьесы соиіеиг
Іосаіе, даны археологическія указанія — данъ,
стало быть, весь планъ постановки, такъ что ан-
трепренерамъ или сосьетэ остается лишь платить
за полотно, краски для декорацій и за искуснаго
режиссера, который бы вдохновилъ актеровъ поль-
зоваться доставшимся въ ихъ руки матеріаломъ.
Для театральнаго русскаго дѣла изданіе Брокгауза
и Ефрона — кладъ драгоцѣнный. Для людей, ищу-
щихъ самообразованія, для читающаго и поэтиче-
ски настроеннаго юношества — также. Для ин-
теллигентовъ, не владѣющихъ англійскимъ и нѣ-
мецкимъ языками, превосходный и разносторон-
ній справочникъ по Шекспиру, первая русская «Эн-
циклопедія шекспирологіи». Для всякой мало-маль-
ски порядочной библіотеки — необходимое и пло-
дотворное украшеніе.
Октавъ Мирбо.
Октавъ Мирбо.
Чѣмъ больше я читаю Октава Мирбо, тѣмъ
больше люблю этого писателя. Франція нашла въ
немъ, наконецъ, человѣка, котораго слишкомъ
недоставало въ ея богатой литературѣ, между тѣмъ
какъ именно такой-то человѣкъ ея литературѣ
больше всѣхъ теперь нуженъ. Франція нашла сво-
его Салтыкова — сатирическій бичъ, неумолимо
разящій, любящій ненавистью, ненавидящій лю-
бовью. Подобно Салтыкову, Октавъ Мирбо весь
боленъ жгучимъ стыдомъ за общество, въ которое
брошенъ онъ задыхаться, и стыдъ свой облегчаетъ
такимъ же гнѣвнымъ ревомъ острой боли, какъ
нашъ великій сатирикъ. Онъ вопитъ именно, какъ
человѣкъ задыхающійся... Въ старое время по-
пулярны были стихи Василія Курочкина:
Душить тебя благородная злоба,
Злобу свою понесешь ты до гроба...
Вотъ именно этою-то благородною злобою, ко-
торая душитъ, и полонъ Октавъ Мирбо, и, конеч-
но, понесетъ онъ ее до гроба, потому что — отъ
книги къ книгѣ — не гаснетъ она въ немъ, а все
грознѣе и ярче разгорается. Мирбо-беллетристъ, —
довольно вычурный и претенціозный продолжатель
великаго, несравненнаго Гюи де-Мопасана, — ухо-
204
Отраженія.
дить все далѣе и далѣе на задній планъ. Мирбо —
самобытный и гнѣвный сатирикъ, растетъ все гро-
маднѣе. Публицистическая сила Октава Мирбо по-
разительна. Иногда даже досадно, что онъ не мо-
жетъ отдѣлаться отъ старой литературной тради-
ціи — размѣнивать овой сатирическій огонь на
«художество». Такъ, одна изъ самыхъ блестя-
щихъ и глубокихъ его импровизацій объ инстинктѣ
жестокости, присущей современнымъ цивилиза-
ціямъ, — прямо вдохновенное какое-то предисло-
віе къ роману «Ье іагсііп сіез зирріісез». И, читая
романъ, часто приходится жалѣть, зачѣмъ Мирбо
не ограничился предисловіемъ, въ которомъ онъ
публицистически великъ, тогда какъ романъ, не-
смотря на множество краснорѣчивыхъ и еще болѣе
пикантныхъ страницъ, вышелъ не болѣе какъ
искусною фабрикаціей умнаго и смѣлаго человѣка,
который отлично знаетъ, какъ потрафить на вкусы
публики. Если Мирбо суждено написать художе-
ственный романъ, то этотъ романъ еще впереди, въ
запасѣ іна старость, и Мирбо придетъ къ нему такъ
же, какъ Салтыковъ пришелъ къ созданію «Го-
сподъ Головлевыхъ»: анализъ сатиры поднялся на
высоту, послѣ которой возможно уже синтетиче-
ское наблюденіе жизни. Стремленіе у Мирбо къ
роману страстное. Но романистовъ въ странѣ
Стендаля, Бальзака, Флобера, Зола, Гонкуровъ,
Додэ, Гюи де-Мопасана — урожай всегда достаточ-
ный, а вотъ сатириковъ маловато. У всѣхъ на-
званныхъ есть сатирическія тенденціи, какъ неиз-
мѣнно имѣются онѣ у нашихъ Толстого, Турге-
нева, Достоевскаго, Писемскаго. Но всѣ эти люди,
какъ и Толстой, Тургеневъ, Достоевскій, Писем-
скій, даже когда отдавались сатирѣ, создавали все-
Октлвъ Мирбо.
205
таки романъ. Наоборотъ, Салтыковъ и всякій пи-
сатель его темперамента, даже захотѣвъ написать
романъ, не могутъ не задавить его общественною
сатирою. Это именно случилось и съ Мирбо въ его
геніальномъ романѣ-памфлетѣ «Ье іоигпаі сГипе
Тетте бе сІіатЬге»: обличительныя картины такъ
ярки, что ужасъ къ изображаемому авторомъ об-
ществу заслоняетъ охоту искать въ немъ начала об-
щечеловѣческія. У Гюи де-Мопасана, чей ученикъ
и преемникъ Октавъ Мирбо, и у Толстого,
которому онъ поклоняется, — наоборотъ, обще-
человѣческое всегда подавляетъ глубиною впе-
чатлѣнія бщественныя, пессимизмъ вѣчнаго пара-
лизуетъ пессимизмъ преходящаго. Вотъ почему
«Анна Каренина» и «ІІпе Ѵіе» — романы съ
сатирическими страницами, а «Ье ригпаі сГипе
Теппте бе сІіатЬге» — сатира, занявшая форму у
романа.
Третьяго дня я читалъ «Рагсез е( МогаШёз»
Октава Мирбо, вчера смотрѣлъ «Ьез АИаігез зопі
Іез аИаігез» съ Коклэномъ старшимъ, а сегодня хо-
чется поговорить о французскомъ Салтыковѣ. Изъ
числа пьесокъ, вошедшихъ въ составъ «Рагсез е(
МогаІПёз», одну — «Ье рогіеіеиіііе» Мирбо пере-
дѣлалъ для сцены изъ собственнаго разсказа —
одного изъ эпизодовъ' «Ьез ѵіп^і еі ЬиИ ]оигз сГип
Кеигазіёпіцие». Я не знаю, каково она разыгры-
вается на сценѣ, но въ чтеніи она представляется
мнѣ образцовою гражданскою сатирою въ лицахъ,
то-есть единственнымъ видомъ комедіи, ікоторый,
собственно говоря, заслуживаетъ этого имени и
которымъ стоитъ заниматься театрамъ, если они
желаютъ имѣть общественное значеніе. Комиссаръ
Гекторъ — одинъ изъ наиболѣе ядовитыхъ плев-
206
Отраженія.
ковъ, пущенныхъ Октавомъ Мирбо въ буржуазный
строй современной Франціи, — достоинъ занять
почетное мѣсто въ ряду геніальныхъ гиперболъ
Аристофана! У Мирбо фигуры почти всегда гипер-
боличны, но его гиперболы пропорціональны и есте-
ственны. Онъ беретъ житейскую вошь подъ ми-
кроскопъ и увеличенное изображеніе перено-
ситъ на экранъ кинематографа: любуйтесь этою
прелестью во всѣхъ ея граціозныхъ подробностяхъ!
И, заливаясь мрачнымъ, трагическимъ смѣхомъ,
будто спрашиваетъ смущеннаго читателя:
— Что? нравится душка? нравится? а? нра-
вится? А вѣдь это на тебѣ живетъ, тебя ѣстъ...
Ха-ха-ха! Будьте вы оба прокляты: и насѣкомое
гнусное, взбѣсившееся отъ жирныхъ кормовъ, и
ты, который его трусливо кормишь, вмѣсто того,
чтобы раздавить!
Душить тебя благородная злоба,
Злобу свою понесешь ты до гроба...
Какъ чисто публицистическая сатира, на пер-
вомъ мѣстѣ въ сборникѣ «Рагсез еі МогаІИёз»
должна быть поставлена, однако, пьеса «ГЕрісіё-
тіе». Это — сцена засѣданія провинціальной
думы па поводу эпидеміи въ портовомъ городѣ.
Мрутъ, какъ мухи, солдаты и народъ, — буржуа
уперлись, не даютъ кредитовъ на перестройку ка-
зармъ и водопровода, распространяющихъ заразу.
Но вотъ, подаютъ мэру пакетъ: умеръ, жертвою
эпидеміи, буржуа!!!. О, ужасъ! ужасъ!! ужасъ!!!
Картина сразу мѣняется: медаль перевернулась!
Разъ микробы столь наглы, что пожираютъ не
только «сволочь», но осмѣливаются посягать даже
на «отцовъ города», — война имъ! жестокая, без-
Октлвъ Мирбо.
207
пощадная война! Перестроимъ весь городъ, про-
ведемъ бульвары, разобьемъ сады, скверы, проспек-
ты, раскинемъ фонтаны ключевой воды.
— Если ея не найдется въ нашихъ пластахъ —
займемъ ее въ дѣвственныхъ нѣдрахъ горъ! —
предлагаетъ городской врачъ Трицепсъ.
ВСЪ. Да! да!
ДОКТОРЪ ТРИЦЕПСЪ. Въ Швейцаріи!
ЧЛЕНЪ ОППОЗИЦІИ. Съ Карпатъ!
ДОКТОРЪ ТРИЦЕПСЪ. Съ Кавказа!
ВСЪ. Да!.. Да!..
Полчаса назадъ всѣ эти почтенные господа вся-
чески старались выгородить изъ обвиненія нѣкоего
Изидора Теофраста Барбару, собрата своего, обли-
ченнаго въ продажѣ недоброкачественнаго мяса.
Полчаса назадъ почтенный докторъ Трицепсъ бо-
жился, что «Барбару страдаетъ не за гнилую говя-
дину, но за передовое направленіе», полчаса назадъ
онъ восклицалъ:
— Не признаю принципіально вреда отъ гнили!
Если гниль хороша въ бекасѣ, почему возводить ее
въ преступленіе у быка?! Это идіотство! Всѣ гнили
должны быть равны предъ закономъ!!!
Теперь докторъ Трицепсъ оретъ, что Барбару —
негодяй! отравитель! убійца!
ЧЛЕНЪ БОЛЬШИНСТВА. Хуже: онъ соціа-
листъ! .. Онъ — японецъ!
ВСЪ. Долой Барбару! Смерть Барбару!
На оздоровленіе города вотируются милліоны.
Начали съ десяти, — догнали до ста!
МЭРЪ. А если не хватитъ ста милліоновъ ...
мы вотируемъ еще!
ВСЪ. Да! да! Сто милліоновъ!
208
Отраженія.
ОЧЕНЬ СТАРЫЙ СОВѢТНИКЪ. Но гдѣ мы
найдемъ всѣ эти милліоны?
МЭРЪ (съ презрѣніемъ). Мы найдемъ ихъ, су-
дарь мой, въ нашемъ патріотизмѣ!
ВСЪ. Браво! Браво!
МЭРЪ. Въ нашемъ героизмѣ!
ДОКТОРЪ ТРИЦЕПСЪ. Въ нашей твердой
волѣ... въ нашей религіи...
ВСЪ. Да! Да!
И занавѣсъ падаетъ, подъ общій вопль:
— Баллотировать! Баллотировать!.. Аи зсги-
ііп, тез атіз... Аи зсгиііп!
Эта небольшая одноактная вещь распадается на
двѣ половины. Первая — до извѣстія о смерти
буржуа — помимо своего значенія публицистиче-
скаго, настолько художественна, какъ бытовая
картина, что достойна занять мѣсто рядомъ съ
тѣмъ, безсмертнымъ въ русской литературѣ, засѣ-
даніемъ, которое начинается словами:
— Я пригласилъ васъ, господа, чтобы сообщить
вамъ пренепріятное извѣстіе: — къ намъ ѣдетъ
ревизоръ!
Весь тонъ, вся манера — Гоголя. Но Мирбо не
художникъ-юмористъ, а публицистъ и сатирикъ, —
поэтому комической реальности ему мало. Во вто-
рой части, «благородная злоба» его закусываетъ
удила и, очертя голову, бросается на арену тѣхъ
убійственныхъ карикатуръ и свирѣпыхъ гиперболъ,
въ которыхъ у Мирбо положительно нѣтъ сопер-
никовъ въ современныхъ литературахъ, а въ не-
давнемъ прошломъ — онъ приближается къ Сал-
тыкову, какъ родной братъ! Панегирики въ честь
«усопшаго буржуа» — столь злобныя пародіи, что
подъ ними не отказались бы подписать имена свои
Октавъ Мирбо.
209
ни Вольтеръ, ни старикъ Раблэ, авторъ безсмерт-
ной рѣчи о похищенныхъ парижскихъ колоколахъ,
съ блистательной аргументаціей, что:
— Отпіз сіосйа сІосйаЬіІіз іп сіосйегіо сіо-
сйапбо сІосЬапз сіосііаііѵо сіосііаге а&й сіосйа-
Ьііііег сіосііапіез ... На, На, с’езі рагіё сеіа!
Въ рѣчахъ этихъ Мирбо топчетъ ненавистныхъ
своихъ буржуа съ такимъ же лютымъ презрѣ-
ніемъ, какъ Салтыковъ — мягкотѣлаго обывателя
въ «Современной идилліи», въ «Письмахъ къ те-
тенькѣ», въ «Убѣжищѣ Монрепо». Говоря выра-
женіемъ именно Салтыкова, — «Эпидемія» есть
сплошная оплеуха, данная съ тѣмъ, чтобы полу-
чившій оплеуху хоть немного задумался: а никакъ
я... свинья?!
Безподобно высмѣиваетъ Мирбо ту подлую игру
громкими фразами, что сдѣлалась второю натурою
французскаго буржуа, и куда хочешь ихъ, эти
условныя фразы, туда и поворотишь. До .какой бѣ-
шеной злобы должно довести писателя пустословіе
эгоистическихъ самооправданій зажравшагося мѣ-
щанства, чтобы онъ выносилъ въ душѣ своей эту
восхитительную пародію, —• когда почтенное со-
браніе приходитъ къ убѣжденію, что охранять сол-
датъ отъ эпидеміи — непатріотично?
ЧЛЕНЪ ОППОЗИЦІИ. Въ настоящее «время, ко-
гда Франція не ведетъ больше войнъ, эпидеміи —
это школы, необходимыя и превосходныя школы
героизма. Если не будетъ эпидемій, господа, —
гдѣ же теперь солдатамъ учиться презрѣнію къ
смерти и самопожертвованію во благо отечества?
ГОЛОСА. Вѣрно! Браво!
ЧЛЕНЪ ОППОЗИЦІИ (пожимая плечами, про-
должаетъ). Чѣмъ воспитаютъ они въ себѣ эту до-
А. В. Амфитеатровъ. XXV. 14
210
Отраженія.
блесть: мужество?.. Согласиться на требованія
префекта — значитъ благословить солдатъ на тру-
сость!
ЧЛЕНЪ БОЛЬШИНСТВА. Подорвать престижъ
арміи!
ЧЛЕНЪ ОППОЗИЦІИ. Нанести ущербъ націо-
нальной чести!.. Убить патріотизмъ!..
ОЧЕНЬ СТАРЫЙ СОВѢТНИКЪ (дрожащимъ
голосомъ). Тифозная горячка есть учрежденіе на-
ціональное ... Не будемъ посягать на древніе фран-
цузскіе институты!
ДОКТОРЪ ТРИЦЕПСЪ. Не дадимъ иностран-
цамъ печальнаго зрѣлища французской арміи, от-
ступающей предъ какими-то тамъ микробами ...
Французская армія — это синонимъ Аустерлица и
Маренго!!!
Я думаю, что «Эпидемія» Октава Мирбо должна
много терять на сценѣ, — развѣ, что поставятъ ее
съ такимъ же вниманіемъ къ каждому слову авто-
ра, какъ московскій Художественный театръ ло-
витъ своими постановками авторскія настроенія и
окружающій ихъ пейзажъ. Либо — театръ Ан-
туана въ Парижѣ, поразительно и совершенно
исключительно отъ всѣхъ извѣстныхъ мнѣ сценъ
Европы схватившій тайну сценической публици-
стики, обращенія театра въ газету. Пьесы Бріэ —
эти передовыя статьи въ діалогахъ, — несносны
всюду, кромѣ театра Антуанъ, но въ этомъ театрѣ
онѣ грандіозны, онѣ потрясаютъ ... Автору-публи-
цисту нуженъ актеръ-публицистъ, что, несомнѣнно,
есть у Коклэна, и въ этомъ его сила, напримѣръ,
въ роли Изидора Леша («Ьез аИаігез зопі !ез
аИаігез»). Онъ въ совершенствѣ уловилъ и пре-
подноситъ публикѣ всѣ оттѣнки фразъ и слове-
Октавъ Мирбо.
211
чекъ, которыми Мирбо хочетъ оскорбить буржуа-
зію въ этомъ ужасномъ ея портретѣ. Пошлость,
подлость, бездушіе, денежное язычество Леша вы-
ступаютъ у него съ такою живостью и общностью,
что типъ получаетъ чуть не расовое значеніе.
Правду говоря, я ждалъ отъ Коклэна большей силы
и художественности въ индивидуальномъ, такъ ска-
зать, развитіи роли. Какъ личность, Леша можно
сыграть, пожалуй, интереснѣе и глубже Коклэна, —
напомню, напримѣръ, родственный Леша типъ въ
«Дѣльцахъ» Чайковскаго, возведенный въ перлъ со-
зданія Варламовымъ, или, ягодку того же поля, лы-
саго адвоката, созданнаго московскимъ Ленскимъ
въ «Ирининской юбщинѣ». Ленскій, съ его глубо-
кимъ и яркимъ темпераментомъ, несомнѣнно, былъ
бы интереснѣе Коклэна во всѣхъ драматическихъ
эпизодахъ роли, для которыхъ у французскаго ар-
тиста не хватаетъ искренности и силы. Словомъ,
Леша въ дѣйствіи — Коклэномъ далеко не исчер-
панъ. Но зато Леша въ словѣ, Леша — обличи-
тельная передовая статья, Леша — оплеуха, со-
здаются имъ въ совершенствѣ несравненномъ и для
русскихъ исполнителей -врядъ ли достижимомъ:
для этого надо вырасти среди западныхъ буржуа,
пропитаться ихъ атмосферой съ дѣтства. Кюклэнъ
не даетъ потеряться ни одному изъ безчисленныхъ
публицистическихъ тоіз, вложенныхъ въ его уста
Октавомъ Мирбо. И безъ умѣнья понять и бросить
въ публику эти язвительныя тоіз вообще не сто-
итъ и браться играть роли Мирбо: для чисто ху-
дожественной работы, для, какъ говорится у насъ
въ Россіи, «искусства для искусства» онѣ не ма-
теріалъ. Вѣдь это — какія фигуры. Полицейскій
комиссаръ, ищущій шекспировскихъ настроеній.
14*
212
Отраженія.
Докторъ, трактующій о «іерархическомъ духѣ»
эпидемій. Любовники, пресыщенные до того, что у
нихъ не сохранилось ни одной интересной общей
мысли, и нечего имъ сказать другъ другу, и увяли
общія чувства, и единственное, что остается —
цѣловаться, хоть насильно, покуда не разогрѣется
ослабѣвшая и, собственно, уже не нужная обоимъ,
такъ ужъ только болѣе по обычаю и отъ скуки
практикуемая, чувственность. «Ьез Атапіз» Мир-
бо — злобнѣйшая пародія на всѣ любовныя сцени-
ческія ргоѵегЬез, коими утѣшаются чувствитель-
ныя буржуазки, — даже до пролитія крошечныхъ
слезъ умиленія.
1’аіте Іез Ьапсз сіе ріегге,
Ее зоіг, аи (опсі (іез Ьоіз...
Ну, вотъ Мирбо и показалъ намъ эти «Іез Ьапсз
бе ріегге» въ натуральную ихъ величину и при на-
стоящемъ освѣщеніи ... При всемъ неудержимомъ
хохотѣ, съ какимъ воспринимаешь это море амур-
наго пустословія, на душѣ нехорошо, грустно: ужъ
очень правдивъ Мирбо, ужъ очень мѣтко и осно-
вательно снимаетъ онъ своею мрачною рукою по-
этическія вуали съ тѣхъ самыхъ пошлостей любви,
которыя клеймилъ въ «Крейцеровой сонатѣ» Левъ
Толстой. «Ьез Атапіз» — смѣшная штука, но все
время вспоминаются русскому читателю тѣ ссоры,
переходящія въ объятія, что возникали между су-
пругами Позднышевыми, когда исчезъ изъ любви
ихъ всякій смыслъ человѣческій и уцѣлѣла только
механическая привычка ласкаться да вкусное
«джерси» т-те Позднышевой. Вспоминаются еще
ближе тѣ «Индюшки», «Куколки», «Ангелочки»,
«Бонапартистки» и соотвѣтственные имъ пустого-
Октавъ Мирбо.
213
ловые «те$8Іеиг8» изъ коллекціи «игрушечнаго
дѣла людишекъ», которыми такъ презрительно от-
дѣлывался отъ россійскихъ «сытыхъ людей съ
жиру» Михаилъ Евграфовичъ Салтыковъ.
Какъ бы для довершенія родственнаго сходства
съ нашимъ сатирикомъ, Октавъ Мирбо въ безумно
веселомъ и гиперболическомъ фарсѣ «Интервью»
создалъ типъ французскаго Подхалимова, въ своемъ
родѣ не уступающій нашему русскому, хотя собе-
сѣдникомъ французскаго Подхалимова является не
великолѣпный графъ Твердоонто, но кабатчикъ
Шапюзо, обвиняемый въ томъ, что проломилъ
женѣ своей голову бутылкою черносмородиновки.
— Почему черносмородиновки? •— пытаетъ
свою жертву интервыошникъ. — Почему не Кю-
расао или другого ликера? Чѣмъ объяснить ваше
пристрастіе швырять въ жену бутылками именно
черносмородиновки? Къ какой категоріи невропа-
товъ вы принадлежите? Мистикъ? сифилитикъ?
алкоголикъ? садистъ? наслѣдственный бродяга? по-
трошитель? декадентъ? нищій?
ШАПЮЗО. Да оставьте же вы меня въ покоѣ’
Я виноторговецъ, шинкарь, кабатчикъ ... Вотъ!
ИНТЕРВЬЮЕРЪ. Шапюзо! Знаете ли вы зна-
менитаго доктора Чезаре Ломброзо? Геніальнѣй-
шій человѣкъ, Шапюзо! Необыкновенный ученый!
Стрррашный ученый! Онъ открылъ, что всѣ ге-
ніальные люди были скоты и убійцы!
ШАПЮЗО. Такъ, такъ ...
И Мирбо, ловко перескочивъ къ Ломброзо, нѣ-
сколькими ударами обращаетъ въ шутовство не-
удачную обмолвку итальянскаго ученаго о неврозѣ
бѣдности. Въ своей свирѣпой пародіи Мирбо, съ
обычною ловкостью, воспользовался тою дозою
214
Отраженія.
шарлатанства, которою Ломброзо, къ сожалѣнію,
охотникъ приправлять свои кропотливыя и дѣль-
ныя, хотя фанатически одностороннія работы.
Мирбо заставляетъ Ломброзо изслѣдовать десять
нищихъ, которыхъ онъ, въ интересахъ науки, «по-
ставилъ въ условія самой крайней нужды». У всѣхъ
этихъ нищихъ развиваются различныя болѣзни —
очень серьезныя, но еще не имѣющія въ себѣ ни-
чего достаточно характернаго, специфическаго ...
сказать однимъ словомъ, адекватнаго. Понимаете,
Шапюзо!
ШАПЮЗО. Валяйте;, валяйте... не стѣсняй-
тесь!
ИНТЕРВЬЮЕРЪ. Опредѣляющій признакъ вы-
разился въ рядѣ черноватыхъ пятенъ, которыя по-
являлись послѣдовательно въ мозгу... и на всемъ
аппаратѣ церебро-спинальномъ ...
ШАПЮЗО (живо). Что? Какъ?
ИНТЕРВЬЮЕРЪ (рубить). Це-реб-ро-спи-наль-
номъ.
ШАПЮЗО. А! Такъ...
ИНТЕРВЬЮЕРЪ. Никогда еще знаменитый уче-
ный не наблюдалъ такихъ пятенъ въ мозгу боль-
ныхъ богатыхъ или даже только зажиточныхъ ...
Слышите?
ШАПЮЗО. Слышу, слышу!
ИНТЕРВЬЮЕРЪ. Отсюда онъ заключилъ, и
уже безъ дальнѣйшихъ сомнѣній, что причина
этого пораженія невропатическаго и психическаго,
настоящая причина — это бѣдность.
Затѣмъ Ломброзо, у Мирбо, разсадивъ испы-
туемыхъ «больныхъ бѣдностью» по камерамъ, лѣ-
читъ ихъ отъ бѣдности усиленнымъ питаніемъ,
іодистыми втираніями по черепу, душами, съ твер-
Октавъ Мирно.
215
дымъ рѣшеніемъ продолжать сію теорію впредь до
излѣченія... я хочу сказать: пока бѣдные не раз-
богатѣютъ ... Понимаете?
ШАПЮЗО (съ отчаянными жестами). О, моя
голова! Господи! Бѣдная моя голова!
ИНТЕРВЬЮЕРЪ. Оставьте въ покоѣ вашу го-
лову, Шапюзо ... Докторъ Сокке, мосье Дей-
блеръ 1 и я... мы позаботимся о вашей головѣ —
потомъ...
ШАПЮЗО. Мосье Дейблеръ?!
ИНТЕРВЬЮЕРЪ. Нѣтъ, вы слушайте, что слу-
чилось послѣ семи недѣль такой діэты ... Одинъ
изъ этихъ нищихъ получилъ наслѣдство въ двѣсти
тысячъ франковъ! ..
ШАПЮЗО. Ахъ!
ИНТЕРВЬЮЕРЪ. Другой выигралъ здоровый
кушъ по Панамской облигаціи.
ШАПЮЗО. Чортъ возьми! чортъ возьми!
ИНТЕРВЬЮЕРЪ. Третій ... въ одной изъ мно-
гочисленныхъ лотерей газеты «Моиѵегпепі» (два
милліона читателей!), — онъ выигралъ... публич-
ный домъ 'въ стилѣ модернъ!
ШАПЮЗО. Счастливчикъ!
ИНТЕРВЬЮЕРЪ. Съ четвертымъ еще лучше.
Обманувъ своихъ сторожей, онъ удралъ на улицу...
попалъ подъ автомобиль, обѣ ноги пополамъ...
что принесло ему въ возмѣщеніе инвалидности
кругленькую сумму въ шестьдесятъ тысячъ фран-
ковъ.
ШАПЮЗО. Не угодно ли?!
ИНТЕРВЬЮЕРЪ. Остальные померли... Лом-
брозо взялъ ихъ съ слишкомъ застарѣлою бо-
лѣзнью.
‘ Дейблеръ — парижскій палачъ.
216
Отраженія.
ШАПЮЗО. Это все правда?
ИНТЕРВЬЮЕРЪ. Наипраедѣйшая.
ШАПЮЗО. Изумительно!
ИНТЕРВЬЮЕРЪ. Нѣть, это научно... Ну
и ... дайте мнѣ еіце кружку пива!
Кружка пива, безконечно повторяемая, играетъ
въ интервью совершенно ту же роль, что въ сви-
даніи Подхалимова и графа Твердоонто — послѣд-
нее прибѣжище «нашего собственнаго корреспон-
дента» — графинъ съ англійскою горькою...
Курьезнѣе всего, что пытаемый интервьюеромъ
Шапюзо оказывается совсѣмъ не тѣмъ Шапюзо,
который нуженъ. Онъ — Сііаригоі бе Мопітагіге, а
Шапюзо съ черносмородиновкою — СЬарихоі бе
Моп(гои§е ... Интервьюеръ ошибся кварталомъ —
по діаметру, черезъ весь Парижъ!
— Но это все равно, — заявляетъ онъ. Мон-
мартръ, Монружъ... это совершенно безынте-
ресно.
Фактъ скандала Шапюзо напечатанъ въ газетѣ,
и Шапюзо долженъ отвѣчать!
— Гдѣ ваша жена?
—• Но я не женатъ!
•— Не женаты, а проломили женѣ голову бу-
тылкою черносмородиновки? Будьте, по крайней
мѣрѣ, логичны въ вашемъ запирательствѣ!
— О, чортъ возьми!
— Позовите вашу жену. Я ее допрошу.
— О! О!
— Я пощупаю ея психологію!
— Свинья!
— Я доберусь до источниковъ ея наслѣдствен-
ности!
— Грязная тварь!
Октавъ Мирбо.
217
Наглотавшійся пива, интервьюеръ сыплетъ во-
просами одинъ наглѣе другого. Шапюзо молчитъ,
какъ рыба.
— А, вотъ что! Обструкція молчанія ... Пред-
умышленное оскорбленіе печати ... Ну, пеняйте на
себя! Мы вамъ зададимъ жару, господинъ Шапюзо,
мы вамъ зададимъ ... Еще кружку ... послѣд-
нюю ... Ухожу, чтобы разспросить вашихъ сосѣ-
дей ... и сосѣдей вашихъ сосѣдей, потому что со-
сѣди нашихъ сосѣдей — это наши сосѣди, не пра-
вда ли?
— Г осподинъ! Г осподинъ!
— Нѣтъ, нѣтъ... Пеняйте на себя. Слиш-
комъ поздно...
— Но вы задолжали мнѣ за двѣнадцать кру-
жекъ!
— Пресса не должаетъ никогда!!! Ьа ргевзе пе
боіі іатаів гіеп!!!
Интервьюеръ уходитъ, опрокинувъ стойку съ
посудою. Остолбенѣлый Шапюзо ползаетъ среди
битыхъ черепковъ:
— Мот бе Оіеи!.. пот бе пот... бе пот бе
Оіеи!..
Ломброзо Октавъ Мирбо посвятилъ, все-таки,
довольно длинную пародію. Но я особенно люблю
его, когда онъ, подобно Салтыкову, поражаетъ ка-
кую-либо свою литературную антипатію корот-
кимъ фарсомъ, двумя-тремя мѣткими словами, на-
мекомъ во-время. Мирбо, напримѣръ, чувствуетъ
глубочайшее отвращеніе къ Полю Бурже, въ чемъ
я отъ всей души ему сочувствую. И — вспомните,
какъ въ «Ье іоигпаі б’ипе Тетте бе СІіатЬге» онъ
отдѣілалъ этого кушеточнаго психолога въ коро-
тенькой сценѣ, когда горничная заинтересовалась од-
218
Отраженія.
нимъ загадочнымъ явленіемъ своей «половой па-
мяти».
— Я, — пишетъ горничная, — воспользовалась
тѣмъ, что у моихъ господъ бываетъ знаменитый
романистъ Поль Бурже, и разсказала ему все, прося
объясненія... Великій человѣкъ переспросилъ:
— Это съ кѣмъ же было?
— Съ одною моею подругою... бѣдная дѣ-
вушка!
— А, дитя мое! въ такомъ случаѣ, я не могу
быть ничѣмъ вамъ полезенъ: я понимаю психоло-
гію, только начиная со ста тысячъ франковъ годо-
вого дохода!
Это, — какъ говорилъ кто-то у Горбунова, •—
что называется, «во всю щеку румянца лица!»
И сколько такихъ молніеносныхъ ударовъ ми-
моходомъ у этого мрачнаго, трепещущаго негодо-
ваніемъ противъ поддѣлокъ жизни, Октава Мирбо!..
Душить его благородная злоба,
Злобу свою понесетъ онъ до гроба!..
1904.
Ното Заріепз.
Ното 8аріепз.
Г. Пшибышевскій для значительной части рус-
ской и польской молодежи» — имя очень большое
и авторитетное. Это не удивительно, потому что
онъ несомнѣнно талантливъ и умѣетъ хорошо и
красиво говорить слова громкія и страстныя, стоя
въ позахъ эффектныхъ и грозно- романтическихъ.
«Ното Заріепз», по отзывамъ поклонниковъ
г. Пшибышевскаго, есть какъ бы его евангеліе жи-
зни, а герой его, пресловутый Фалькъ, — ге-
ніальный сверхчеловѣкъ, идеалъ къ достиженію,
предложенный слабымъ смертнымъ: могій вмѣ-
стити да вмѣститъ... Съ другой стороны, у
г. Пшибышевскаго имѣются антагонисты, утвер-
ждающіе, будто «Ното 8аріеп5» — произведеніе
глубоко безнравственное, а Фалькъ — просто мер-
завецъ, одержимый сатиріазисомъ въ острой фор-
мѣ и насилующій женщинъ при всякомъ удобномъ
къ тому случаѣ. Авторъ же — человѣкъ дурной
морали, ибо очень доволенъ своимъ героемъ и пы-
тается его поступки гнусные оправдать своими рѣ-
чами искусными.
Я долженъ сознаться искренно, что не могу
раздѣлить ни перваго взгляда, ни второго. О
г. Фалькѣ, требующемъ серьезнаго вниманія, по-
тому что подражать ему нравится многимъ, я ска-
222
Отраженія.
жу два слова ниже. А покуда — о безнравствен-
ности романа. Это послѣднее обвиненіе — совер-
шеннѣйшая клевета. Напротивъ, мое конечное
впечатлѣніе — что г. Пшибышевскому удалось со-
здать,— хотя бы и нечаянно,—одинъ изъ самыхъ
высоконравственныхъ образцовъ дидактической
беллетристики. И настолько въ совершенствѣ, что
«Ното Заріепз» слѣдовало бы включить въ библіо-
теки обществъ трезвости и продавать на ларяхъ
вмѣстѣ съ поучительными брошюрами о «Первомъ
Винокурѣ» и — «Сердце пьяницы есть жилище са-
таны». Оставимъ ницшеанцамъ доказывать, что
«Ното Заріепз» есть евангеліе сверхчеловѣчества,
оставимъ пуристамъ-старовѣраМъ вопіять, что
«Ното Заріепз» есть апоѳеозъ бездѣльничества и
обнаглѣвшаго въ лѣни свинства. И въ ту, и въ
другую сторону можно построить много болѣе или
менѣе убѣдительныхъ силлогизмовъ. Но не будемъ
состязаться о спорномъ, остановимся на несомнѣн-
номъ: оснуемся на предлагаемой романомъ почвѣ
осязательной, твердой и практической, станемъ на
точку здраваго смысла. Тогда, равно отрѣшившись
отъ миражей сверхчеловѣчества и отъ миражей
торжествующаго свинства, мы сразу увидимъ, скры-
тую авторомъ въ символическихъ цвѣтахъ красно-
рѣчія, прикладную цѣль романа. «Ното Заріепз»
г. Станислава Пшибышевскаго есть произведеніе
антиалкоголическое и преслѣдуетъ совершенно тѣ
же задачи и по тому же воспитательному методу,
какъ спартанскіе педагоги показывали юношеству
пьяныхъ илотовъ:
*— Другъ мой! удивляйся, но не подражай!
Можетъ показаться легкомысленнымъ и само-
надѣяннымъ мое обѣщаніе отдѣлаться отъ сложной
Номо 8АРІЕП5.
223
натуры Фалька «двумя словами ниже». Но дѣло
въ томъ, что г. Фалькъ поставленъ авторомъ въ
романѣ такъ странно, что не можетъ быть харак-
теризованъ ни въ качествѣ сложной, ни въ каче-
ствѣ простой натуры. Всякая характеристика
Фалька по роману «Нотпо Заріепз» незаконна и
подлежитъ опротестованію. Несправедливо судить
Фалька въ совершаемыхъ имъ дѣяніяхъ и произ-
носимыхъ словахъ, ибо на 416 страницахъ романа
онъ ни разу не является читателю въ состояніи пол-
ной вмѣняемости. Вся жизнь его въ романѣ раз-
лагается на три фазиса: или онъ напивается, или
онъ пьянъ, или, протрезвись, страдаетъ тяжелымъ
похмѣльемъ и желаетъ повторно напиться. Какое
же право имѣемъ мы составлять психологическія
заключенія о г. Фалькѣ, никогда не видавъ его въ
своемъ видѣ? Единственное вполнѣ логическое за-
ключеніе, которое -читатель можетъ сдѣлать о
Фалькѣ, по даннымъ Пшибышевскаго, съ полнымъ
основаніемъ, это — что Фалькъ «мужчина пью-
щій» (вотъ они и пришли «два слова ниже»!). А
эта характеристика естественно отнимаетъ у Фаль-
ка его индивидуальность и отвѣтственность за
оную, потому что — кому же неизвѣстно, что
«сердце пьяницы есть жилище сатаны», а въ до-
махъ своихъ сатана распоряжается по шаблонамъ,
весьма общимъ и хорошо изученнымъ — не толь-
ко психіатрами, но даже батюшками, лѣчащими
отъ запоя.
Дабы не остаться голословнымъ, прошу позво-
ленія сдѣлать точный подсчетъ горячимъ напит-
камъ, поглощеннымъ г. Фалькомъ на 416 страни-
цахъ романа. Запилъ онъ на
Стр. 11. Чего ты хочешь? Пива? водки? По-
224
Отраженія.
стой — мысль! У меня есть превосходное токай-
ское.
Стр. 13. За здоровье твоей невѣсты! Осуши-
ли бутылку...
КВ. Въ токайскомъ 16 проц. алкоголя!
Стр. 15. Вы всегда пьете коньякъ. Налить
вамъ? Вѣдь у васъ, говорятъ, обычай пить конь-
якъ литрами ...
ИВ. Въ Коньякѣ, самомъ скверномъ, 60 проц.
алкоголя!
Стр. 16. Фалькъ занимаетъ даму, которой
только-что представленъ, повѣстью, какъ «мы
пропьянствовали цѣлую ночь».
Стр. 17. Фалькъ констатируетъ фактъ, что —
«публика даже не можетъ представить себѣ, какъ
это (всенощное пьянство) часто случается съ жре-
цами искусства».
Стр. 20. «А не отправиться ли намъ, Микита,
въ ресторанъ «Зеленаго Соловья»?
Стр. 21. Фалькъ въ сомнѣніи: влюбленъ онъ
въ Изу или просто много выпилъ?
Стр. 21—31. Пивопитіе въ «Зеленомъ Со-
ловьѣ» съ четырьмя отмѣченными авторомъ чо-
каньями.
ЫВ. Въ пивѣ отъ 8—12 проц. алкоголя!
Стр. 31—45. Нервное разстройство, половое
раздраженіе и влеченіе къ Янинѣ; затѣмъ — реак-
ція, путаница въ мысляхъ, глупые анекдоты ...
Опытные питухи увѣряютъ, что именно таковы
послѣдствія смѣшенія напитковъ, а Фалькъ, начавъ
свой день токайскимъ, кончилъ пивомъ.
Стр. 45—51. Фалькъ не участвуетъ, и гдѣ и
сколько пьетъ, — поэтому, — неизвѣстно.
Стр. 53. Фалькъ пьетъ пиво. И, такъ какъ
Номо &ЛРІЕП8.
225
дѣйствіе происходитъ на танцовальномъ вечерѣ,
то, конечно, не одинъ стаканъ — до
Стр. 63, когда онъ сидитъ съ Изою въ ресто-
ранѣ и пьетъ бургундское на трехъ страницахъ!
ЫВ. Въ бургундскихъ винахъ 16 проц. алко-
голя!
Стр. 67—76. Фалькъ блуждаетъ по городу и
бредитъ, потому что «ничего не ѣлъ, только пилъ
и пилъ» ... Сомнѣнія Фалька, вовсе онъ пьянъ
или еще нѣкоторая искра живая въ немъ теплится,
разрѣшаются тѣмъ, что на стр. 76 его выводятъ
изъ кафе «за неприличное поведеніе».
Стр. 76—90. Фалька нѣтъ. Антрактъ, чтобы
проспаться и вытрезвиться.
Стр. 90—96. Фалькъ и Иза пьютъ вино въ ре-
сторанѣ. Марка неизвѣстна. Отмѣтки автора:
«жадно выпилъ», «жадно выпилъ». Трогательное
воспоминаніе Фалька, какъ однажды онъ напоилъ
жениха знакомой дѣвушки.
Стр. 96—105. Фалькъ съ Микитою въ ресто-
ранѣ. Микита «дуетъ» абсентъ; что вливаетъ въ
себя Фалькъ — не указано, но затѣмъ онъ опять
блуждаетъ по городу, не отдавая себѣ отчета, «гдѣ
онъ собственно находится».
Стр. 106. «Онъ выпилъ бы пива».
Стр. 107. Онъ выпилъ пива.
Стр. 111. Опять потребность освѣдомиться,
«гдѣ онъ собственно находится и не сошелъ ли онъ
съ ума».
Стр. 112—122. Фалька нѣтъ.
Стр. 122. Фалькъ даже во снѣ видитъ, что они
пьютъ съ Микитою!
Стр. 127—133. Фалька нѣтъ. О причинахъ
смотри ниже, стр. 149.
Л. В. Амфитеатровъ. XXV.
15
226
Отраженія.
Стр. 142. Подали вино. Марка опять неизвѣст-
на, но Фалькъ «выпилъ всю бутылку» уже къ —
Стр. 148. !!!...
Стр. 149. Фалькъ объясняетъ Маритъ, что
вчера былъ пьянъ до безчувствія и не помнитъ, что
говорилъ.
Стр. 150—164. Фалька мутитъ со вчерашняго,
и — о чемъ бы онъ ни начиналъ говорить, все свер-
нетъ на какой-нибудь пьяный скандалъ: исторія о
пьяномъ въ гробу, исторія объ истребленіи пор-
тера ^В. 15 проц. алкоголя!), «какъ умѣемъ пить
только мы, европейцы!».
Стр. 165. «Послушай, мама, есть у тебя
коньякъ?» ... Мать разсудительно напоминаетъ
Фальку о скотницѣ, которая допилась до бѣлой
горячки ... Фалькъ, смѣясь, «выпилъ стаканъ
коньяку», чего, конечно, совершенно достаточно
для галлюцинацій наяву, которыя затѣмъ мучать
его до —
Стр. 174. На этой же страницѣ онъ опять вы-
пилъ коньяку, сталъ сладострастно мечтать о Ма-
ритъ, «пилъ и становился все сантиментальнѣе».
Стр. 175—176. Забылъ, какъ зовутъ его жену!!!
Стр. 177. Заснулъ, сидя за коньякомъ.
Стр. 188—199. Фалька нѣтъ.
Стр. 200. Отецъ Маритъ сожалѣетъ, что
Фалькъ «эти дни страшно пьетъ. Будетъ жаль,
если онъ погубитъ себя этимъ пьянствомъ».
Стр. 201—219. Обѣдъ у ландрата, послѣ кото-
раго (обѣда) «Фалькъ былъ немного возбужденъ»
и находился подъ давленіемъ «напряженной чув-
ственной атмосферы» ... Поцѣлуи съ Маритъ ...
Стр. 224—229. Чувственный бредъ того же
вечера.
Номо Заріепя.
227
Стр. 230. «Не выпить ли еще стаканчикъ пун-
ша у Флаума?»
Стр. 231—237. Пьянство на цѣлую ночь! «Пи-
ли очень много».
Стр. 238. «Маритъ, нѣтъ ли у васъ чего-ни-
будь выпить?»
Стр. 239—249. Напился, обезчестилъ Маритъ,
шлялся подъ бурею ...
Стр. 250. «Жадно выпилъ большой стаканъ
коньяку».
Стр. 251. «Налей мнѣ еще коньяку!»
Стр. 251—260. Фалька нѣтъ.
Стр. 261. «Тебѣ нельзя пить такъ много грога,
Эрикъ!»
Стр. 262. «Такъ хорошо сидѣть и пить одинъ
стаканъ за другимъ ...»
Довольно продолжительный антрактъ въ спирт-
ныхъ напиткахъ, вызываемый присутствіемъ анар-
хиста Черскаго, который, повидимому, человѣкъ
серьезный и «не потребляетъ...» Но уже на —
Стр. 288. «Налилъ себѣ большой стаканъ
коньяку и выпилъ его залпомъ».
Стр. 290. «Позвольте мнѣ освѣжить свое горло
коньякомъ!»
Стр. 292. «Снова выпилъ полный стаканъ».
Стр. 293. «Можетъ быть, стаканъ коньяку?»
Стр. 295. «Неужели вы серьезно не хотите
коньяку?»
Стр. 296. «Не выношу людей, которые не
пьютъ!»
Стр. 296—300. Бредъ послѣ коньяку.
Стр. 306—314. Фалька нѣтъ.
Затѣмъ, какъ опредѣляетъ г. Пшибышевскій,
для Фалька начинается «Мальстремъ» — водово-
15*
228
Отраженія.
[ютъ «безстыднаго мозга...» «Мальстремъ» —
это слова искусныя, которыя призываются покры-
вать факты гнусные: въ общежитіи состояніе Фаль-
ка называется гораздо проще, — по-русски — бѣ-
лою горячкою, а по-латыни >— беіігіит (гетепз.
Сознавая себя полубезумнымъ, Фалькъ, все-таки,
на —
Стр. 338. Пьетъ пиво.
Стр. 342. «Принеси бутылку коньяку!» .
Стр. 343. «Мы предавались ужасному распут-
ству и много пили».
Стр. 346. «Мы сидѣли совсѣмъ тихо и пили».
Стр. 351. «Фалькъ заказалъ вина».
Стр. 357. «У него ежеминутно темнѣло въ гла-
захъ, и онъ каждый разъ хватался за стаканъ съ
виномъ».
Стр. 378—379. Пьютъ вино съ Изой ...
Всѣхъ страницъ въ романѣ, повторяю, 416...
Заріепб заі! Пропьянствовавъ 380 страницъ, му-
дрено дѣйствовать трезво на остальныхъ 36!
Если прибавить къ этому, что Фальку всего
26 лѣтъ, то, я полагаю, читателю будетъ вполнѣ
ясно, почему я отказываюсь видѣть въ Фалькѣ
«характеръ», обреченный восторгамъ ли, поноше-
нію ли. Въ такіе молодые годы и при такомъ
страшномъ количествѣ поглощаемаго алкоголя, мо-
гутъ ли быть рѣчи о вмѣняемости поступковъ
Фалька? Предъ нами просто спившійся съ круга
мальчикъ, у котораго непробудное пьянство отни-
маетъ способность владѣть своими мыслями, своею
волею, своими нервами, своею половою системою...
Состояніе Фалька патологическое и опредѣляется
очень точно «алкоголическою неврастеніей», кото-
рой результатами весьма часто бываютъ именно
Номо 8аі>!ЕП$.
229
тѣ «необъяснимые» капризы и бѣшеные порывы
скоро преходящаго полового неистовства, въ ка-
кихъ проводитъ свое «поэтическое», но пьяное су-
ществованіе г. Фалькъ.
Состояніе этихъ порывовъ и капризовъ описано
г. Пшибышевскимъ съ большимъ талантомъ и зна-
ніемъ дѣла, такъ что впечатлѣніе получается по-
трясающее: пьяный илотъ выростаетъ огромнымъ
призракомъ, и сквозь покровы его тѣла испуган-
ный читатель ясно видитъ страшно раздутую пе-
чень (есть такая картинка для народа — «Внутрен-
ности пьяницы!») и бычье, пивное сердце, которое
есть жилище сатаны.
Откровенно говоря, я не совсѣмъ вѣрю въ
амурныя преступленія г. Фалька. По тремъ при-
чинамъ:
Первая: на страницѣ 155 — онъ самъ предупре-
ждаетъ:
— Вы не должны придавать значенія абсолют-
но ничему, что я говорю въ пьяномъ видѣ; тогда
именно я имѣю обыкновеніе сочинять.
Существуетъ такой спеціальный типъ пьяницъ
съ половымъ бредомъ самообвиненія. Вдругъ чело-
вѣкъ ни съ того, ни съ сего сплететъ вамъ коснѣю-
щимъ языкомъ, что онъ изнасиловалъ малолѣтнюю
нищую, живетъ съ родною сестрою, обольстилъ
невѣсту друга, у котораго былъ шаферомъ... А
по точномъ изслѣдованіи оказывается, что мало-
лѣтней нищей лѣтъ 35, и совсѣмъ она не нищая,
а собственная экономка разсказчика на ежемѣсяч-
номъ его иждивеніи и съ ключами по хозяйству, на-
силовать которую для него — все равно, что ло-
миться въ открытую дверь своей квартиры; что се-
стеръ у разсказчика никогда не бывало, а это у
230
Отраженія.
персидскаго царя Камбиза была сестра, въ кото-
рую тотъ, дѣйствительно, влюбился, тоже съ боль-
шого перепоя; и что, наконецъ, мнимая невѣста
друга іаіі Іа посе только въ спеціальномъ париж-
скомъ смыслѣ слова, ибо спокойно жительствуетъ
въ «пансіонѣ безъ древнихъ языковъ» ... Любо-
пытно, что психіатры, какъ Крафтъ-Эбингъ, видятъ
въ этой самюобвиняющей болтовнѣ результаты ...
слабой половой дѣятельности пьющихъ людей!
Фантазія пополняетъ ихъ жизнь воображаемыми
пороками, на которые неспособно тѣло. Сильно
сомнѣваюсь я, не того ли же фантастическаго про-
исхожденія криминальныя побѣды Фалька? Есть
одна маленькая физіологическая черточка, кото-
рая укрѣпляетъ мой скептицизмъ, и это — при-
чина вторая.
Мужчины, пьющіе коньякъ и пиво въ столь не-
ограниченномъ количествѣ, какъ уничтожаетъ ихъ
Фалькъ, обыкновенно въ самомъ скоромъ време-
ни пропитываются спиртнымъ запахомъ настолько,
что дамѣ, которая сама не дура выпить, какъ Иза,
они, — пожалуй, еще куда ни шло, — могутъ быть
иногда не противны. Но къ дѣвицамъ, столь чи-
стымъ и благоуханнымъ, какъ Маритъ, имъ лучше
не приближаться: «винищемъ отшибаетъ!». Ба-
рышни рѣдко любятъ, чтобы въ лицо имъ дышали
перегорѣлымъ спиртомъ.
Причина третья.
Съ Фалькомъ ли было все, что о немъ разска-
зывается? Дѣло въ томъ, что у Фалька, какъ у
многихъ образованныхъ пьяницъ, сильно обостре-
на литературная память. Поэтому онъ постоянно
видитъ себя въ позиціяхъ разныхъ героевъ старой
беллетристики, хотя г. Пшибышевскій и забываетъ
Номо 8АРІЕП8.
231
назвать ихъ по имени. Особенно богато начитался
Фалькъ «Бѣсовъ», «Преступленія и наказанія» и
«Братьевъ Карамазовыхъ»... Ставрогинская дуэль,
знаменитая подпись самоубійцы-Кириллова «ип сі-
іоуеп созтороіііе, ип сііоуеп сіи топбе епбег», ожи-
даніе Верховенскимъ, какъ застрѣлится Кирил-
ловъ, діалоги Раскольникова съ Свидригайловымъ,
Ивана Карамазова съ чортомъ, сцена Раскольни-
кова, когда внезапно вырастаетъ передъ нимъ при-
шедшій просить прощенія обличитель-мѣщанинъ,
Смердяковщина и пр. — продѣлываются Фалькомъ
и сопутствующими ему Гродскими, Черскими, Не-
знакомцами съ замѣчательно добросовѣстною на-
читанностью, съ почти рабскою точностью. Иногда
кажется, будто читаешь не оригинальный романъ
г-на Пшибышевскаго, но просто изложенный корот-
кими, обрывистыми фразами стенографическій сот-
репсііит трехъ знаменитыхъ романовъ Достоев-
скагр. Впрочемъ, это роковое и невыгодное для ав-
тора сходство выступаетъ ярко только въ третьей
части (Мальстремъ). Ею, судя по предисловію,
г. Пшибышевскій остался самъ недоволенъ и со-
кратилъ ее для польскаго изданія противъ перво-
начальнаго нѣмецкаго оригинала.
Но, будучи послушнымъ подражателемъ Досто-
евскаго въ анализѣ психическихъ аномалій, Ста-
ниславъ Пшибышевскій упустилъ изъ виду, что ка-
ждая изъ аномалій, изображенныхъ Достоевскимъ,
имѣетъ естественный интересъ общественной за-
гадки, происхожденіе которой долженъ найти чи-
татель по даннымъ и намекамъ автора, въ самой
природѣ больного и окружающей его средѣ. Ано-
маліи же Фалька проявляются въ печальномъ и
искусственномъ состояніи, дающемъ, уже само по
232
Отраженія.
себѣ, полнѣйшую ихъ физическую разгадку. Ге-
рои Достоевскаго — люди больной, но трезвой мыс-
ли, отравленной жизнью. Фалькъ — человѣкъ жи-
зни, больной пьянствомъ, органически» «отравлен-
ной алкоголемъ», какъ говоритъ Актеръ въ «На
днѣ» Горькаго. Не «организмъ», но «органонъ»
веселаго Сатина. «Нолю Заріепз» — патологиче-
скій этюдъ изъ нравовъ лѣчебницы для алкоголи-
ковъ. Продолживъ нѣсколько черты рисунка, на-
смѣшливая рука карикатуриста или пародиста, въ
самомъ дѣлѣ, можетъ очень легко превратить ро-
манъ Пшибышевскаго въ нравоученіе о жилищѣ са-
таны. Въ одномъ мѣстѣ самъ Пшибышевскій под-
черкиваетъ саркастическій смыслъ заголовка «Но-
гпо Заріепз», что и естественно: какъ художникъ
по натурѣ, авторъ не можетъ не замѣчать фальши
въ романтическомъ ореолѣ, какимъ онъ окружилъ
было эксцессы своего героя, и не понимать истин-
наго ихъ происхожденія. «Ното Заріепз» — клич-
ка ироническая. Положительнымъ же заголов-
комъ, обстоятельно выражающимъ содержаніе и
смыслъ этого произведенія, могъ бы явиться такой
титулъ, во вкусѣ англійскихъ сатирическихъ ро-
мановъ XVIII вѣка:
Жизнь и похожденія по пьяному дѣлу дворя-
нина Эрика Фалька,
съ присовокупленіемъ точнѣйшаго прейсъ-куранта
поглощенныхъ имъ напитковъ, съ описаніемъ всѣхъ
его излишествъ и скандаловъ и,
наконецъ,
печальнаго умственнаго разслабленія подъ вліяніемъ
алкоголя.
Номо Заріепз.
233
Таковъ психологическій капиталъ романа. Что
касается приписываемаго ему общественнаго зна-
ченія, то — какую же общественную идею можно
построить на почвѣ столь ярко и опредѣленно вы-
раженнаго патологическаго состоянія? Единствен-
нымъ общественнымъ указаніемъ, которое фигура
Фалька даетъ читателю, становится вполнѣ спра-
ведливая рекомендація, принятая, какъ девизъ, всѣ-
ми обществами трезвости:
— Братіе, не упивайтесь виномъ, въ немъ бо
есть блудъ!
Но это воззваніе много раньше г. Пшибышев-
скаго уже обратилъ къ обществу апостолъ Па-
велъ. И гораздо короче и выразительнѣе!
Ѵіез іта&іпаігез.
Ѵіез іта§іпаіге8.
Въ безсонную ночь взялъ я съ полки первую
книгу, какая подъ руку попала, развернулъ, тоже
гдѣ попало, и началъ читать съ первой открыв-
шейся строки:
«Полуляховъ учился недолго въ школѣ, но на-
стоящее воспитаніе получилъ въ публичномъ
домѣ».
Книга была — «Сахалинъ» В. М. Дорошевича.
Полуляховъ — герой знаменитаго въ свое время
преступленія, убійца семьи Арцимовичей, въ г. Лу-
ганскѣ. Тутъ же портретъ Полуляхюва приложенъ.
Красивый, привлекательный молодой человѣкъ.
Я вполнѣ увѣренъ, что не читалъ «Сахалина»
уже года четыре, и Полуляхова забылъ совершен-
но. Между тѣмъ, угрюмая начальная фраза его ха-
рактеристики прозвучала въ моей памяти свѣжо
до (Недоумѣнія, словно я ее только сегодня или
вчера видѣлъ или слышалъ. Гдѣ же?
Вспомнилъ. Въ фельетонѣ «Руси». Г. Макси-
миліанъ Волошинъ писалъ о поэтѣ Валеріи Брю-
совѣ и оповѣщалъ почтеннѣйшую публику:
— Дѣтство Валерія Брюсова прошло у дверей
публичнаго дома.
И такъ радостно оповѣщалъ, словно онъ тѣмъ
г. Валерію Брюсову, по меньшей мѣрѣ, Бѣлаго
238
Отраженія.
Орла жаловалъ. Дальше сообщалось съ немень-
шимъ упоеніемъ, что, вырастая у дверей публич-
наго дома, г. Валерій Брюсовъ не умѣетъ смотрѣть
на женщину иначе, какъ на проститутку, и что,
въ глуби вѣковъ и въ отдаленіи странъ, онъ, по
женской части, кромѣ проституціи, ничего не хо-
четъ или не можетъ видѣть. Сіи черты изъ жизни
г. Валерія Брюсова повергли меня въ новое смуще-
ніе: какъ разъ то же саімое сообщаетъ В. М. До-
рошевичъ и о Полуляховѣ. Унылая параллельность
прецедентовъ внушала невольное опасеніе за даль-
нѣйшія открытія г. Максимиліана Волошина: ну-
ка, вдругъ, и въ чертахъ жизни г. Валерія Брю-
сова отыщется какая-нибудь семья Арцимовичей?
Увѣрялъ же самъ г. Брюсовъ когда-то, — и даже
стихотворно, — будто у К. Д. Бальмонта — «ка-
торжника взглядъ». Но, къ душевному облегченію
читателя, г. Волошинъ никакой кровавой уголов-
щины на г. Валерія Брюсова, покуда, не взвелъ, а
только произвелъ героя своего въ всесвѣтные за-
воеватели и императоры. Почти изъ Гаршина:
— По указу императора Петра Перваго, объ-
являю ревизію сему сумасшедшему дому ...
Не знаю, какъ откровенія г. Максимиліана Во-
лошина нравятся самому г. Валерію Брюсову, но
«вообще» полагаю, что тріумфаторомъ изъ-за эта-
кихъ похвалъ человѣку почувствовать себя му-
дрено. Валерій Брюсовъ — величина опредѣлив-
шаяся и солидная: не молоденькій начинающій, не
мальчишка, балующійся отъ нечего дѣлать риѳмо-
ваннымъ сквернословіемъ и рѣшительно никому не
нужнымъ хвастовствомъ, какъ евреи говорятъ,
«схватить Бога за бороду». Періодъ декадент-
скихъ дурачествъ, творившихся роиг ёраіег 1е Ьоиг-
Ѵ1Е5 ІМА^ІПАІГЕЗ.
239
&еоіз, остался въ творчествѣ Валерія Брюсова на-
столько далеко позади, что, переиздавая стихи
своей молодости, онъ, какъ пишетъ г. Волошинъ,
выметаетъ добрую треть ихъ безпощадною метлою
придирчивой авто-редакціи. Я не принадлежу къ
страстнымъ поклонникамъ поэтическаго дарованія
г. Валерія Брюсова: оть застылой красоты его, мо-
жетъ быть, и «бронзовыхъ», но холодныхъ, трудно
сдѣланныхъ, стиховъ слишкомъ пахнетъ масломъ
лампы. Бальмонтъ, при всей своей хаотичности,
говоритъ мнѣ много больше и теплѣе. Но нѣтъ
никакого сомнѣнія, что въ Брюоовѣ мы имѣемъ
дѣло съ крупнымъ и яркимъ литературнымъ ха-
рактеромъ, сломавшимъ, въ любви къ искусству,
тысячи естественныхъ преградъ между собою и
публикою, заставившимъ іи научившимъ слушать
себя, «разсудку вопреки, наперекоръ стихіямъ», и
наложившимъ властную печать на стихотворство
своей эпохи. Какъ выразитель и катехизаторъ
школы, онъ самый представительный и самый от-
вѣтственный поэтъ русскаго декаданса. Въ Брюсо-
вѣ нельзя не уважать человѣка очень умнаго, въ
высшей степени трудолюбиваго, образованнаго, на-
читаннаго, съ развитымъ художественнымъ вку-
сомъ, можетъ быть, нѣсколько узкимъ, но строго
послѣдовательнымъ и вооруженнымъ доказатель-
ствами. Съ Брюсовымъ легко, а во множествѣ слу-
чаевъ и должно не соглашаться, но очень трудно
съ Брюсовымъ не считаться и совершенно без-
смысленно Брюсова «не признавать». Политиче-
ская неподвижность Валерія Брюсова, его способ-
ность вмѣщаться въ дряхлыя славянофильскія рам-
ки, его циническія примиренія съ царствами силы,
его оторванность отъ соціальныхъ вопросовъ и
240
Отраженія.
лишь книжное къ нимъ любопытство — для меня
лично, напримѣръ, — не симпатичны, часто вра-
ждебны. Но, когда я читаю Брюсова, я заранѣе
увѣренъ, что не прочту ни одной строки, съ вѣтра
надутой, что человѣкъ такъ и думалъ, какъ пи-
салъ, а сѣлъ писать послѣ долгой умственной ра-
боты, въ которой трудилась не одна «своя» голова,
но еще и много головъ позвано было на свѣтъ изъ
шкафовъ библіотечныхъ. Брюсовъ — фигура на-
стояще-литературная и настояще-интеллигентская.
Даже слишкомъ интеллигентская, старомодно-ин-
теллигентская по нынѣшнимъ малограмотнымъ
временамъ. И потому-то вчужѣ обидно видѣть его
въ полуляховской машкерѣ, которую, въ любезно
блаженномъ невѣдѣніи своемъ, предложилъ ему
г. Максимиліанъ Волошинъ своею странною
статьею.
Покуда я писалъ все это, пришла «Русь» съ
отвѣтнымъ письмомъ г. Валерія Брюсова. Онъ,
дѣйствительно, не восторгнулся, но, повидимому,
серьезно обидѣлся, — да и правъ! — легендами
г. Максимиліана Волошина и отчиталъ своего не-
удачнаго воспѣвателя жестоко. Слабыя возраженія
г. Максимиліана Волошина, что онъ, дескать, пи-
шетъ не критику, но ѵіез іта^іпаігев, и потому
воленъ изображать каждаго писателя такимъ, какъ
тотъ ему «субъективно» представляется — или
ужъ очень наивны, или ужъ очень увертливы. Не
говоря о томъ, что не существуетъ болѣе фальши-
ваго и нелѣпаго типа литературы, чѣмъ искаженіе
исторіи посредствомъ ѵіез іта^іпаігез, и взрос-
лымъ, какъ Пушкинъ говорилъ, «мужикамъ лѣтъ
30» и выше, заниматься подобными благоглупостя-
ми, пожалуй, ужъ и стыдненько, — г. Максими-
ѴіЕ8 І.МЛ&ІПАІГЕ8.
241
ліанъ Волошинъ напрасно ссылается на Марселя
Швоба, какъ на образецъ свой. Ѵіез іта&іпаігез
Марселя Швоба — историческая фантастика: рядъ
характеровъ, взятыхъ изъ лѣтописей и мемуаровъ
давно прошедшихъ временъ, обработанныхъ въ
беллетристической манерѣ и умышленно написан-
ныхъ съ подмѣною вѣдѣнія фантазіей, — такъ,
какъ если бы авторъ не зналъ о герояхъ своихъ
ничего, кромѣ ихъ имени и смутныхъ отрывковъ
ихъ легенды. Большой талантъ и серьезное исто-
рическое знаніе, прорывающееся въ изящныхъ
поддѣлкахъ Марселя Швоба, спасаютъ интересъ
его труда и придаютъ ему литературное значеніе.
Но сочинять апокрифы о живыхъ лицахъ? Изви-
ните, какими красивыми словами и цитатами ни
облекайте вы это «рукомесло», но въ концѣ-то
концовъ оно сведется просто-напросто къ лите-
ратурной сплетнѣ. Г. Максимиліанъ Волошинъ,
конечно, неспособенъ посвятить себя этому мило-
му занятію сознательно, но безсознательно наго-
ворилъ же онъ о г. Валеріи Брюсовѣ небылицъ и
непристойностей, противъ которыхъ тотъ выну-
жденъ энергически протестовать. А найдутся теп-
лые ребята — пустятся сочинять ѵіез іта^іпаігез
и съ совершенною сознательностью, и съ скандаль-
нымъ разсчетомъ. Если о поэтѣ дозволительно
сообщать, какъ фактъ, воображаемую небылицу,
что его дѣтство прошло въ публичномъ домѣ и
каждая женщина для него »— проститутка, то по-
чему же завтра не написать о какой-нибудь
поэтессѣ: она развратна съ семилѣтняго воз-
раста и занимается тайною проституціей? А
вонъ этотъ беллетристъ отравилъ родного дядю
и сожительствуетъ съ бабушкою, а вонъ тотъ
А. В. Амфитеатровъ. XXV. 16
242
Отраженія.
критикъ убійца и растлитель малолѣтнихъ.
Васъ одернуть:
— Послушайте, ну, что вы врете? Вѣдь это
же клевета, никогда ничего подобнаго не было ...
Марья Ивановна — почтенная мать семейства. Ба-
бушка Ивана Ивановича умерла десять лѣтъ тому
назадъ, а дядя вчера былъ у него въ гостяхъ и
игралъ въ винтъ. Сидоръ же Сидоровичъ — не то
что убивать и насиловать, — плачетъ, когда из-
возчикъ хлещетъ клячу свою ...
А вы отвѣтите съ безмятежностью:
— Я и не утверждаю, чтобы что-либо подоб-
ное было въ объективной дѣйствительности. Но
таково мое субъективное представленіе о Марьѣ
Ивановнѣ, Сидорѣ Сидоровичѣ и Иванѣ Иванови-
чѣ. Это ихъ ѵіев іта&іпаігев.
У Чехова есть разсказъ «Первый Любовникъ»:
тамъ Евгеній Алексѣевичъ Поджаровъ все разска-
зывалъ, да разсказывалъ ѵіез іта&іпаігев о знако-
мыхъ барышняхъ, да и наткнулся, наконецъ, на
«тульскаго дядю», и нехорошо вышло. И въ жизни
реальной ѵіез іта^іпаігез всегда нехорошо конча-
ются. Какой же резонъ наполнять ими литературу?
Вѣдь «тульскіе дяди» и въ литературѣ водятся. Не
думаю, чтобы г. Максимиліанъ Волошинъ чувство-
валъ себя очень ловко, читая брюсовскую отповѣдь.
Всѣ эта искусственныя «субъективности» и
выдуманныя лже-искренности — скверная мода
богемы парижскихъ модернистовъ, изнывающихъ
въ погонѣ за Іа §1огіоіе и, чтобы добиться крика
о себѣ, готовыхъ, въ самомъ дѣлѣ, хоть въ палачи
пойти: лишь бы публика заговорила. Въ Парижѣ
ѵіез іта&іпаігез — не Швобовы, а въ родѣ тѣхъ,
что преподноситъ г. Максимиліанъ Волошинъ,
ѴіЕЗ ІМЛ^ІПАІГЕЗ.
243
подъ именемъ «Ликовъ Творчества», — откровен-
ная кружковая реклама., афишный «бумъ», само-
оклеветаініе Ивановъ Ивановичей Марьями Иванов-
нами и обратно, по взаимному товарищескому со-
глашенію, опять-таки роиг ёраіег 1е Ьоиг^еоіз...
Парижскій книжный рынокъ очень труденъ, бур-
жуа любитъ острыя ощущенія, и прочитать стихи
Ласенера для него много любопытнѣе, чѣмъ стихи
Маллармэ. Отсюда проистекла и накопилась та
«ласенеризація» литературныхъ біографій и ле-
гендъ, которой съ такой добродушною дѣлови-
тостью предаются нѣкоторые парижскіе кружки
модернистовъ и поддерживающая ихъ часть «мо-
лодой» критики (этакъ лѣтъ отъ 40 до 50 и выше).
У насъ, россіянъ, при пересадкѣ парижскаго мо-
дернизма на петербургское болото, наивный и, по
существу, довольно противный рыночный пріемъ
этотъ былъ съ благоговѣніемъ понятъ всерьезъ.
И, какъ водится, парижская мода взята была на
Руси нотою выше. Вѣдь мы же не можемъ не хва-
тить черезъ бортъ. И — пошла писать губернія!
Нашли, что необыкновенно лестно обзывать другъ
друга сатирами, фавнами, центаврами, каторжни-
ками, воспитанниками публичныхъ домовъ, грѣш-
никами по Оскару Уайльду, грѣшниками по Сафо.
Загуляли такіе «лики творчества», что и въ мас-
ляничное заговѣнье взглянуть страшно. Сплелись
такія ѵіез іта&іпаіге$, что дѣйствительность, имъ
соотвѣтствующая, .— мы только что слышали, —
аукается имъ съ Сахалина! Человѣкъ разсказыва-
етъ біографію Полуляхова, а увѣряетъ: предъ ва-
ми — Валерій Брюсовъ, и самъ убѣжденъ, что
польстилъ. «Ласенеризація» слѣпитъ глаза на-
столько, что съ, дѣйствительно, очень умнымъ и
16
244
Отраженія.
образованнымъ разговорщикомъ-эстетомъ, эф
фектнымъ острякомъ, но посредственнымъ рома-
нистомъ и совсѣмъ уже слабымъ драматургомъ,
Оскаромъ Уайльдомъ, въ Россіи нѣсколько лѣтъ
подъ рядъ носились, какъ съ боіюмъ-вдохновите-
лемъ и геніемъ первой величины. Только теперь, съ
прошлаго 1907 пода, журналистика осмѣлѣла до
критическаго къ нему отношенія. Раньше между
Оскаромъ Уайльдомъ и критикою непоколебимою
стѣною стояло романтически увеличительное сте-
кло Рэдингской тюрьмы.
Въ старинной «Монастыркѣ» Погорѣльскаго двѣ
захолустныя дѣвицы «французскаго воспитанія»
ищутъ грибовъ, и Любочка спрашиваетъ Вѣрочку:
— Фуа, Фу а, ке се ля?
А Вѣрочка отвѣчаетъ:
— Ахъ, Амуръ, се подосиновикъ!
Откровенно говоря, когда нырнешь въ глубь но-
вѣйшей «стилизованной» литературы, только и
слышишь теперь вокругъ себя, какъ Фуа съ Аму-
ромъ, на чистѣйшемъ французско-нижегородскомъ
нарѣчіи, стараются извернуться, чтобы у петер-
бургскихъ Пяти Угловъ было точь въ течь, какъ
«у насъ на Монмартрѣ», и чтобы московская Вши-
вая горка стала «двѣ капли воды — Монпарнасъ».
Но, какъ водится, даже и тутъ, въ подражаніи-то
французско-нижегородскомъ, все начинается съ
конца. Сперва словятъ собаку и отрубятъ ей по-
напрасну хвостъ, а потомъ уже вспомнятъ: ахъ,
чортъ возьми! да вѣдь — для безхвостой соба-
ки — у насъ еще нѣть Алкивіада !... И, въ кон-
цѣ концовъ, собакъ безхвостыхъ — бѣгаетъ
сколько угодно, Алкивіадовъ же къ нимъ хоть га-
зетными объявленіями вызывай: «Ищутъ Алкивіа-
ѴіЕ5 ІМАДІПАІГЕК.
245
да, въ стихахъ и прозѣ, средне-порочныхъ нра-
вовъ, но возможно трезваго поведенія. Безъ ат-
тестатовъ не являться и своихъ собакъ не приво-
дить. Знакомому съ правописаніемъ дано будетъ
предпочтеніе». На безалкивіадіи стараются назна-
чать въ Алкивіады даже насильно, какъ попробо-
валъ г. Волошинъ опредѣлить г. Брюсова, но, —
мы видѣли, — кандидатъ забрыкался. Да и есть
отъ чего! Что за охота умному человѣку застрять
между французско-нижегородскими Фуа и Аму-
ромъ, — пусть ихъ спорятъ себѣ о «се подосино-
викахъ»!
Вопія и стеная противу «мѣщанства», когда
только Максимиліаны Волошины и прочіе тридца-
тилѣтніе младенцы діонисовы догадаются, нако-
нецъ, и уразумѣютъ, что на свѣтѣ нѣтъ, вотъ
именно, ничего болѣе пошлаго и мѣщанскаго, какъ
ихъ трафаретное оригинальничанье безъ ориги-
нальности, наивно перебалтывающее дѣтскимъ
языкомъ старые-старые монмартрскіе и монпар-
насскіе рецепты, како «огорошивать мѣщанъ»? И
пошло оно, да и безплодно. Увы! Мѣщанства рус-
скаго давнымъ-давно уже ничѣмъ нельзя огоро-
шить. Въ странѣ, гдѣ АѴаЪгЬеіІ послѣдовательно
находится въ рукахъ С. Ю. Витте, П. Н. Дурново
и П. А. Столыпина, какое ОісЫипд удивитъ обыва-
тельство? Теофиль Готье когда-то на всю Европу
прогремѣлъ тѣмъ ужаснымъ обстоятельствомъ, что
на какой-то парадный спектакль явился, къ ужасу
мѣщанъ, въ принципіально красномъ жилетѣ.
Сейчасъ, я такъ полагаю, г. Максимиліанъ Воло-
шинъ — хоть принципіальныя юбки надѣнь, вмѣсто
мѣщанскихъ штановъ, и то никому до того дѣла
не будетъ: штаны — такъ штаны, юбка — такъ
246
Отраженія.
юбка... эка. невидаль! Потому что, когда чуть
не половина интеллигенціи одѣта въ арестантскіе
халаты, то другую половину уже никакимъ экст-
реннымъ костюмомъ не озадачишь. Мысль рус-
ская сейчасъ переживаетъ что-то въ родѣ На-
полеонова отступленія изъ Москвы къ Березинѣ.
Трещатъ морозы, люди гибнутъ, а изъ у цѣлѣй-
шихъ — никому никто не интересенъ, чѣмъ онъ
грѣется. Кто въ бабьей душегрѣйкѣ, кто въ чинов-
ничьей шинели, кто въ поповской парчевой ризѣ,
кто въ дворницкомъ тулупѣ, кто въ персидскомъ
архалукѣ. Все равно!
Въ злоупотребленіяхъ «субъективнымъ» вы-
мысломъ, который примѣняетъ къ критикѣ и ре-
комендуетъ г. Максимиліанъ Волошинъ, есть еще
одна очень печальная сторона. Ѵіез іта&іпаігез
вредятъ жертвѣ своей не только въ настоящемъ,
но и въ далекомъ будущемъ. Англійскіе мѣщане
сочинили для Байрона такую пакостную ѵіе іта-
§іпаіге, что настоящаго Байрона надо теперь от-
капывать изъ-подъ наслоеній ея, словно какой-ни-
будь ассирійскій идолъ. У французовъ темныя ле-
генды густо клубятся вокругъ образовъ Альфреда
де Мюссе, Бодлэра, Верлэна. У насъ полумиѳы —
Пушкинъ, который и умеръ-то оттого, что компа-
нія великосвѣтскихъ мѣщанъ «субъективно вооб-
разила» его семейную жизнь и сплетнями довела
до дуэли, Лермонтовъ, Некрасовъ. Ѵіе$ іта^іпаігез
очень прочны, — точно кровавыя пятна на мра-
морѣ. Бываетъ, что въ десятилѣтіяхъ дочиста
стирается все творчество писателя, и самое имя
его едва живетъ еще, но въ анекдотическихъ клоа-
кахъ мѣщанской памяти продолжаютъ звучать
скабрезныя «черты изъ жизни»: картежникъ,
ѴіЕ8 ІМА§1ПЛ1ГЕ8.
247
пьяница, опіофагъ, держалъ гаремъ и т. д. А когда
историкъ приближается къ легендамъ этимъ съ
серьезнымъ изслѣдованіемъ, почти всегда оказы-
вается, что никогда ничего подобнаго не было, но
пьянствомъ, картежничествомъ, гаремомъ репута-
цію покойника обременили современные ему люби-
тели «субъективнаго воображенія». Все — для «ин-
тересности», все — для удовольствія той великой
Липочки Большовой, что зовется мѣщанскою пуб-
ликой. Помните, какъ Липочка Большова, не до-
вольствуясь громыханіемъ офицерскихъ шпоръ,
сожалѣла еще:
— И зачѣмъ это они, когда танцуютъ, саблю
отвязываютъ? Сами не понимаютъ, какъ блеснуть
очаровательнѣе!
И вотъ, потрафляя на Липочкины вкусы, субъ-
ективные вообразители, сочиняющіе писательскіе
ѵіез іта^іпаігез, заставляютъ своихъ героевъ, такъ
сказать, танцевать при саблѣ. Эксцентричности
хочешь? Ласенеризаціи? На жъ тебѣ — острогъ!
публичный домъ! Содомъ и Гоморра! Съ родною
сестрою живетъ! Въ семи душахъ повинился! Ли-
почка Большова содрогается въ сладострастномъ
ужасѣ и говоритъ:
— Батюшки 1... Надо почитать ... Да не-
ужто въ семи?
— Честное слово!
Такъ-то и оказывается вотъ, что, хотя выхо-
дятъ россійскія ѵіез іта&іпаігез изъ среды, мѣщан-
ство будто бы ненавидящей, но — повторяю —
дѣлаютъ онѣ воистину мѣщанское дѣло и безсо-
знательно потрафляютъ, аккуратъ и въ точку, на
самыя низменныя и, что ни есть, мѣщанскія любо
пытства сплетничающей праздности.
Электрическій Эдипъ.
Электрическій Эдипъ.
Судя по отзывамъ большинства газетъ, поѣзд-
ка по Россіи труппы Макса Рейнгардта съ «Царемъ
Эдипомъ» не имѣла большого успѣха.
Не могу судить о томъ, чего не видалъ. Но чи-
талъ я приспособленіе «Эдипа» для современной
сцены Гуго фонъ Гофмансталемъ — въ переводѣ
съ нѣмецкаго Т. Л. Щепкиной-Куперникъ, имя ко-
торой, конечно, ручается за изящество передачи
и близость къ оригиналу.
И — нехорошо это. Или, можетъ быть, и хо-
рошо для кого-нибудь, кто любитъ, чтобы эффек-
ты громоздились Оссою на Пеліонъ, — только это
не Софоклъ.
Къ сожалѣнію, у меня не было подъ рукою Со-
фокла въ подлинникѣ, когда я читалъ передѣлку
Гуго фонъ Гофмансталя. Но достаточно свѣрить
параллельно даже суховатый (хотя добросовѣст-
ный) переводъ г. Мережковскаго, чтобы чувство-
вать глубокую, непримиримую разницу между Со-
фокломъ эллинскимъ и Софокломъ неврастениче-
ской нео-романтики, котораго сочинилъ Гуго
фонъ Гофмансталь и развозитъ по Европѣ Максъ
Рейнгардтъ.
«Эдипъ» Софокла — весь естественность и про-
стота, высочайшій реализмъ житейскаго изображе-
252
Отраженія.
нія. Онъ великою правдою своею побѣждаетъ да-
же совершенную неестественность сказочнаго кон-
фликта, дающаго содержаніе трагедіи, и дѣлаетъ
для насъ понятною и близкою психологію дѣйству-
ющихъ лицъ, двѣ слишкомъ тысячи лѣтъ спустя
послѣ того, какъ впервые стихи «Эдипа» косну-
лись слуха аѳинянъ, почти въ той же мѣрѣ, что
и для нихъ, давнихъ и нашей культурѣ чуждыхъ.
Гуго фонъ Гофмансталь внесъ въ «Эдипа» искус-
ственность, дѣланность, эффектерство, витіева-
тость ... Включительно — это у Софокла-то! —
до католическаго сравненія, которыми блещетъ уже
первая страница:
«Всѣ глаза устремлены на запертыя двери; всѣ
уста повторяютъ, какъ литанію: «Эдипъ, спаси
насъ! Помоги намъ, царь!».
Вообще ремарки Гофмансталя — нѣчто столь вы-
соко «романтическое», что, въ простомъ человѣче-
скомъ строѣ греческой трагедіи были бы смѣшны,
если бы не были грустны. Напримѣръ:
«Эдипъ въ бѣшеномъ нетерпѣніи обращаетъ
свое лицо то къ одному, то къ другому, едва ожи-
дая отвѣтовъ, которые онъ знаетъ напередъ. Какъ
будто въ демонической жадности (!), онъ ударь
судьбы всаживаетъ въ себя, какъ мечъ (!!!).»
Это — Софоклъ? А не Пшибышевскій? Не
Габріэль д’Аннунціо? Не Семъ Бенелли? Или нашъ
Сергѣевъ-Ценскій въ своей «Смерти»? Или даже
г. Ал. Вознесенскій въ «Хохотѣ»?
Не видавши Рейнгардтовой постановки, не могу,
опять-таки, судить объ удачѣ аренальныхъ спек-
таклей, т. е. превращенія цирка въ театръ.
Когда-то давно я видѣлъ опытъ постановки
того же самаго «Эдипа» въ развалинахъ древне-
Электрическій Элинъ.
253
римскаго театра въ Оранжѣ, подъ яркою полною
луною ... Это было изумительно красиво, но это
не было спектаклемъ: былъ призракъ спектакля.
И бѣлыя тѣни артистовъ были призраками акте-
ровъ, и удивительный голосъ еще не стараго Муиэ-
Сюлли звучалъ, какъ вопль изъ страшнаго снови-
дѣнія, и зеленою маскою изъ луннаго кошмара
мелькало его ужасное лицо ...
Это былъ ночной призракъ древняго театра, но
все-таки не древній театрь. Вся простота средствъ
древней трагической и комической сцены объясня-
ется дневнымъ свѣтомъ, которому подчинены были
спектакли, — дневнымъ свѣтомъ открытаго неба
или чуть парализованнымъ посредствомъ ѵеіит’а
(тента). Съ этимъ ровнымъ свѣтомъ, побѣдоносно
безстрастнымъ, не зависящимъ отъ режиссерской
воли, нечего было дѣлать, кромѣ того, чтобы, сред-
ствами пластики и голоса, актеры передали массѣ
зрителей психологію дѣйствующихь лицъ и заста-
вили ее задуматься надъ философіей пьесы. Вы-
дѣляй силу творческой личности, художникъ, по-
бѣждай канву автора самимъ собою, — стихійныя
силы тебѣ не помощницы. Скорѣе враги.
Въ настоящее время стихіи, побѣжденныя чело-
вѣкомъ, въ зрѣлищномъ искусствѣ подобны бѣ-
самъ во власти волшебника: онѣ помогаютъ ему мо-
гущественно, но и владычествуютъ надъ нимъ такъ
прочно и рѣшительно, что никакъ ему ихъ отъ себя
не избыть. Таковъ договоръ.
Вотъ и Гофмансталь заставилъ Софокла заклю-
чить подробнѣйшій контрактъ съ режиссеромъ и
электротехникомъ, гораздо болѣе выгодный для
сихъ послѣднихъ, чѣмъ для Софокла.
«Эдипъ» Гофмансталя —• точно канонерка, за
254
Отраженія.
которою неумолимо гонится непріятельскій прожек-
торъ. Куда онъ, туда и неотвязный лучъ. Соб-
ственно говоря, Гофмансталь могъ бы опредѣлить
свою работу не «приспособленіемъ Эдипа къ совре-
менной сценѣ», а распредѣленіемъ по тексту Эдипа
средствъ электрическаго освѣщенія.
«Въ небѣ собрались темныя тучи, и только
сковзь нихъ одинъ яркій лучъ солнца — уже стоя-
щаго низко — падаетъ на дворецъ ...»
Настоящее солнце, съ которымъ имѣлъ дѣло
Софоклъ, къ такому эффекту не принудишь, —
ну, а театральное, электрическое, — сколько угод-
но. Оно покладистое. Куда велятъ, туда и будетъ
свѣтить.
«Ворота отворяются; оттуда вырывается свѣтъ.
Старцы отходятъ назадъ, въ темноту. Эдипъ и
Креонъ стоятъ другъ противъ друга, глаза вь
глаза».
«Іокаста стоитъ съ Эдипомъ у воротъ. Изну-
три падаетъ на нихъ свѣтъ факеловъ.
«Іокаста выходитъ изъ дома въ облаченіи цар-
ственной жрицы. Съ ней три дѣвушки ... Каждая
изъ нихъ несетъ въ золотой чашѣ безшумно пы-
лающее голубое пламя. Старцы отступаютъ въ тем-
ноту. Царица, озаренная свѣтомъ голубыхъ огонь-
ковъ, идетъ къ рощѣ».
«Эдипъ, въ страстномъ нетерпѣніи, хватаетъ
лѣвой рукой вѣстника за руку, правой — пастуха
и сводитъ ихъ совсѣмъ близко, подъ яркимъ свѣ-
томъ факеловъ».
Что называлось, лѣтъ 25 тому назадъ, въ жи-
вописи — «необходимое свѣтовое пятно ...» И,
ради торжества этихъ свѣтовыхъ пятенъ, то и дѣло
загоняется «въ темноту» такая важная основная
Электрическій Эдипъ.
255
сила античной трагедіи, какъ Хоръ. Погнавшись за
тѣмъ, чтобы Эдипъ и Іокаста всегда сверкали предъ
зрителемъ, будто на экранѣ кинематографа или
волшебнаго фонаря, г. Гофмансталь не пожалѣлъ
низвести значеніе Хора къ «голосу изъ оврага».
А, если свѣтовое пятно не дается, то Гофман-
сталь не прочь даже привлечь его къ отвѣтствен-
ности, чтобы не отлынивало отъ работы, — за ши
воротъ. Буквально:
«Эдипъ схватываетъ за шиворотъ и вѣстника и
пастуха и приближаетъ ихъ головы одну къ дру-
гой, въ яркомъ свѣтѣ факела, который онъ раньше
приблизилъ, дернувъ за руку факелоносца...»
Хорошъ трагическій эффектъ, въ которомъ
актеру предлагается твердо памятовать, что онъ за-
ранѣе долженъ обезпечить себѣ освѣщеніе, дер-
нувъ за руку, спеціально за тѣмъ приведеннаго, фа-
келоносца. Ну, а вдругъ актеръ-то страстный, ис-
кренній? Заиграется, да и не дернетъ, поведетъ
сцену по-иному? Что тогда? Или не смѣетъ? Су-
бординація прежде и послѣ всего? Покойный Эрне-
сто Росси разсказывалъ мнѣ однажды, въ какое
отчаяніе привелъ онъ мейнингенскую режиссуру,
когда, играя «Коріолана», вдругъ, въ порывѣ вдох-
новенія, инстинктивно перемѣнилъ на спектаклѣ
мѣсто, условленное на репетиціяхъ, и повелъ сцену
съ народомъ не на правой сторонѣ, а на лѣвой.
— А всего-то любопытнѣе, другъ мой, — го-
ворилъ, улыбаясь, старикъ, — что, кромѣ Кронека
и помощниковъ его, рѣшительно никто этого не
замѣтилъ, потому что и статисты увлеклись и бро-
сились за мною на лѣвую сторону еще, пожалуй,
дружнѣе и энергичнѣе, чѣмъ вышколены были бро-
саться на правую ...
256
Отраженія.
Вся эта игра свѣтомъ, подчиняющая вдохнове-
ніе актера и геній автора расчетливой механикѣ
внѣшнихъ средствъ, можетъ быть очень эффектна
и красива въ постановкѣ, но искусственность и на-
рочіность ея эффектовъ и красивостей слишкомъ
очевидны для зрителя съ воспитаннымъ вкусомъ. А,
гдѣ громко кричатъ навстрѣчу впечатлѣнію искус-
ственность и нарочность, тамъ нѣтъ ни реальности,
ни вѣры въ реальность. А, разъ классическая тра-
гедія нарушена въ своей реальности, что же отъ нея
останется? Схема, декламація и позы, по которымъ
прыгаютъ разноцвѣтные зайчики электрическихъ
огней?
Смотрѣть на нихъ, вѣроятно, очень любопытно,
но превращеніемъ «Эдипа» во внѣшнее зрѣлище
Гофмансталь убилъ его, какъ трагедію.
Ужъ какая тутъ трагедія, если «свѣтаетъ» ак-
куратъ въ моментъ, когда актеръ нуждается въ
полной рампѣ, чтобы показать публикѣ мимику
истерзаннаго лица своего ... Знатокъ смотритъ,
щелкаетъ языкомъ и говоритъ:
— Ловко! Словно въ балетѣ ... Эйнъ, цвей,
дрей!
У Рейнгардта, при колоссальныхъ орудіяхъ и
средствахъ постановки, это, можетъ быть, и не
такъ, но во второстепенныхъ театрахъ-подража-
теляхъ, приспособляющихся и примѣняющихся, бу-
детъ, навѣрно, такъ ... И это очень жаль ... Со-
фоклова слова никогда не замѣнитъ Гофмансталево
электрическое зрѣлище. Тѣмъ болѣе, что — ужъ
коли на то пошло — электричества-то въ кинема-
тографѣ еще больше ...
Форумъ.
А. В. Амфитеатровъ. XXV.
17
Форумъ.
Вчера я бродилъ по Форуму, въ компаніи очень
милаго и ученаго англичанина, обуяннаго интере-
сомъ къ императорскому Риму, почти въ той же
степени, какъ я. Для людей, давно не бывавшихъ
въ Римѣ, Рого Котапо перемѣнилъ свою физіоно-
мію до неузнаваемости. Подъ покровительствомъ
Гвидо Бачелли, умный, опытный, ученый, изобрѣ-
тательный Бони изрылъ Форумъ, какъ кротъ, и
изъ-подъ земли, слой за слоемъ, встало, за послѣд-
ніе четыре года, столько исторіи, что я вполнѣ по-
нимаю Модестова, завидовавшаго, зачѣмъ нѣтъ у
насъ русской академіи въ Римѣ, какъ имѣютъ
нѣмцы, французы, испанцы.
— Да, — сказалъ спутникъ мой, англича-
нинъ, — Бачелли и Бони — конечно, благодѣтели
археологовъ, историковъ, туристовъ и поэтовъ. Но
я не люблю, когда что-нибудь запаздываетъ. А эти
раскопки запоздали, почти на столѣтіе. Имъ надо
было начаться восемьдесятъ три года назадъ. По-
думайте, что имѣли бы мы въ литературѣ, если бы
«могилу Ромула», «фонтанъ Югурты», «храмъ Авгу-
ста», «Бапіа Магіа Апііса» видѣлъ лордъ Байронъ!..
А онъ могъ видѣть, и раскопки могли начаться при
немъ, раскопки еп егоз, какъ вы знаете...
— Совсѣмъ не знаю, —. перебилъ я его съ уди-
17*
260
Отраженія.
вленіемъ. — Большія научныя раскопки на Рого
Котапо въ^оху лорда Байрона? Я знаю исторію
Форума, и Ораціо Марукки у меня всегда на столѣ...
О чемъ вы говорите?
Англичанинъ уставился на меня съ небольшимъ
удивленіемъ.
»— Сразу видно, что вы русскій, — возразилъ
онъ, нельзя сказать, чтобы очень лестнымъ то-
номъ.
— При чемъ это — что я русскій?
— При томъ, что вы, русскіе, очень хорошо
знаете чужое прошлое и біографіи всѣхъ замѣча-
тельныхъ людей, но не знаете исторіи «русскихъ
идей» и пренебрегаете ею ... Организація правиль
ныхъ раскопокъ на Рого Ротапо — русская идея.
Неужели вы не вспоминаете?
— Впервые слышу.
— Вы, можеть быть, не знаете, что и лѣстница
въ Капитолій построена по проекту русскаго архи-
тектора?
•— То-есть — построена ли, нѣтъ ли, это подъ
сомнѣніемъ, но, что русскій архитекторъ Баженовъ
одержалъ побѣду на конкурсѣ проектовъ этой лѣст-
ницы, знаю ... Баженовъ былъ геній архитектуры.
Не будь онъ русскимъ, его имя было бы извѣстно
всемірно, какъ имя Браманте.
— Ваше «не будь онъ русскимь» — прелестно!
И тѣмъ прелестнѣе, что искренно ... Побѣда Ба-
женова на конкурсѣ — историческій фактъ, а вы
говорите: можетъ быть, лѣстница его, а, можетъ
быть, и не его... Повѣрьте, что если бы какой-
нибудь Смитъ или Джонсонъ не только побѣдилъ,
но лишь участвовалъ бы въ этомъ конкурсѣ, то
всѣ путеводители по Риму уже кричали бы въ одинъ
Фоеум ь.
261
голосъ, что лѣстница — его!.. А вы, русскіе, сами
же первые готовы въ своемъ усомниться... И
имени Баженова нѣтъ ни у Бедекера, ни у Тре-
веса!.. Курьезный вы народъ!
— Ну, милый Мальтенъ, оставимъ въ покоѣ
нашъ національный характеръ, тѣмъ болѣе, что я
отлично знаю, что вы-то сами любите въ насъ, рус-
скихъ, именно то, за что сейчасъ бранитесь: скеп-
тическій духъ и равнодушіе къ предкамъ, спасав-
шимъ Римъ ... Лучше разскажите мнѣ о Рого
Ротапо: какое отношеніе имѣетъ онъ къ Россіи?
Джонъ Мальтенъ отвѣчалъ:
— Очень курьезное. Исторія поучительна, и
какъ все русское, полна и величія, и фарса.
— Оставимъ въ покоѣ все русское ... Разска-
зывайте безъ предисловій!
— Вамъ, конечно, .извѣстно имя Демидова?
— Санъ-Донато? Еще бы!
— Въ двадцатыхъ годахъ прошлаго столѣтія
этотъ русскій богачъ жилъ въ Римѣ. Палаццо Рус-
поли до сихъ поръ связано съ его памятью. Чело-
вѣкъ онъ быль щедрый, симпатичный, широкій фи-
лантропъ. Римъ епо обожалъ. Онъ платилъ Риму
взаимностью. Его завѣтнымъ желаніемъ было —
оставить Риму по себѣ добрую, осязательную, вѣч-
ную память. И вотъ онъ нашелъ для того идею,
въ полномъ смыслѣ слова вдохновенную и полную
величія: снять весь земляной пластъ, который въ то
время покрывалъ Сатро Ѵассіпо, то-есть Форумъ,
отъ Капитолія до Арки Тита. Правительство папы
Пія VII благосклонно согласилось на эту жертву, —
тѣмъ болѣе, что Демидовъ думалъ пользоваться
трудомъ каторжниковъ, недостатка въ которыхъ
при папскомъ режимѣ не было, платя имъ по два-
262
Отраженія.
дцать пять сантимовъ въ день. Тогда деньги были
дороже и поденщина эта казалась высокою — осо-
бенно, за каторжный трудъ, подневольный ... Кро-
мѣ того, Демидовъ законтрактовалъ огромныя арте-
ли мужиковъ изъ Абруццъ, платя имъ уже по пять-
десятъ сантимовь въ день... Весь расходъ раз-
считанъ былъ на двѣсти тысячъ франковъ, включая
сюда предварительную работу, которую тогда счи-
тали необходимою: отводной каналъ, чтобы устра-
нять дождевыя воды, мимо арки Лапиз СиасігИопз,
въ Сіоаса Махіта... Кто же могъ подозрѣвать
восемьдесятъ лѣтъ назадъ, что на двѣ сажени внизъ
лежитъ цѣлая система стоковъ римской эпохи, ра-
ботоспособныхъ до сихъ поръ, и что XX вѣкъ от-
кроетъ античныя канализаціонныя жилы посильнѣе
этой пресловутой Сіоаса тахіта ...
— Не будемъ отвлекаться восторгами къ куль-
турѣ античнаго Рима ... Мы оба знаемъ, что, если
Бони завтра откопаетъ электрическій фонарь, то
и это насъ съ вами не слишкомъ много удивитъ.
Но вы правы: идея Демидова была грандіозна, и
надо лишь удивляться, почему она такъ прочно за-
быта ... И какъ дешево! Теперь, съ вздорожавшимъ
трудомъ, раскопки обходятся въ десять, даже два-
дцать разъ дороже ...
— Весь Римъ зналъ о проектѣ Демидова и, по-
нятно, былъ въ восторгѣ... И вдругъ — все по-
шло на смарку.
— Почему?
— По милости святого Ангела, святого Льва,
французскаго ругательства и первой четверти часа
въ ночь съ четверга на пятницу.
— Не понимаю!
— Говорю же вамъ: гдѣ русскіе, тамъ грандіоз-
Форумъ.
263
ное и фарсъ должны нераздѣлимо переплетаться
между собою. Этотъ Демидовъ выписалъ изъ Фран-
ціи труппу актеровъ, и они, въ его палаццо Русполи,
повторяли весь водевильный репертуаръ театра
Сутпазе. Однажды на спектаклѣ присутствовалъ
кардиналъ-викарій топзі^поге сіеііа Сеп^а, намѣст-
никъ папы Пія VII въ званіи епископа римскаго. За-
глянувъ въ афишу, кардиналъ увидалъ, что одно
изъ дѣйствующихъ лицъ носитъ фамилію Заіпі-
Апде (святой Ангелъ). Кардиналъ поморщился.
Святой Ангелъ оказался въ пьесѣ не весьма святого
поведенія, да еще, въ заключеніе, и обругался:
— Рагсііеи!
Кардиналъ совсѣмъ нахмурился.
Папа Пій VII умеръ, и преемникомъ его былъ
избранъ кардиналъ Аннибале-делла-Дженга, подъ
именемъ Льва XII. Одною изъ первыхъ мѣръ его
было нарядить строжайшій полицейскій надзоръ за
Демидовымъ и его театромъ. Какъ на зло, въ од-
номъ изъ водевилей оказалось дѣйствующее лицо —
Заіпі-Ьёоп. Скандалъ и запрещеніе ставить воде-
виль! .. Демидовъ оскорбился. А тутъ — новая
бѣда: въ одинъ изъ четверговъ спектакль затянулся
и перешелъ за полночь на четверть часа ... Этого
было достаточно, чтобы на завтра же папская по-
лиція, работавшая со всѣми пріемами и традиціями
старинной доминиканской инквизиціи, обвинила Де-
мидова ни больше, ни меньше, какъ... въ поруга-
ніи имени Іисусова: онъ де осмѣлился не прекра-
тить спектакль, когда уже начался день, въ кото-
рый Спаситель испустилъ духъ Свой на крестѣ!
— Значитъ, это была страстная пятница?
— О, нѣтъ, совсѣмъ обыкновенная. Озлоблен-
ный несносными придирками, Демидовъ махнулъ
264
Отраженія.
рукою на Римъ и переѣхалъ на житье во Флорен-
цію, которой благодѣтельствовалъ до конца дней
своихъ. А тысячи римскихъ бѣдняковъ, жившихъ
на его счетъ, лишились куска хлѣба ... Вотъ, ка-
кія послѣдствія, восемьдесятъ лѣтъ назадъ, могли
повлечь такіе пустяки, какъ имя Сенъ-Леонъ и
лишняя четверть часа въ ночь съ четверга на пят-
ницу!.. Вы улыбаетесь?
— Я насчетъ восьмидесяти лѣтъ.
— А что?
— Разсказъ за разсказъ, анекдотъ за анек-
дотъ, фактъ за фактъ. Въ 1901 году въ петербург-
скомъ Александринскомъ театрѣ шла пьеса «Сим-
фонія» М. И. Чайковскаго, — брата композитора,
которому вашъ Оксфордскій университетъ поднесъ
докторскую степень йопогіз саиза. Въ театрѣ при-
сутствовалъ министръ внутреннихъ дѣлъ, покой-
ный Д. С. Сипягинъ... Пьеса старая, уже лѣтъ
десять треплется по сценамъ... Ню почему-то
именно въ этотъ разъ вниманіе министра было при-
влечено фамиліей его предшественника Горемыкина,
часто — повторявшеюся на сценѣ... Вдобавокъ,
оказалось, что фамилію носитъ субъектъ не изъ
важныхъ ... На завтра же завѣдующій репертуа-
ромъ театра получилъ отношеніе: или снять пьесу
со сцены, или переименовать имѣющееся въ ней
дѣйствующее лицо съ министерскою фамиліей такъ,
чтобы оно о бывшемъ министрѣ прозвищемъ сво-
имъ отнюдь не напоминало.
— И?
— Переименовали... Теперь это дѣйствующее
лицо называется въ афишахъ Горѣловымъ.
— Вы смѣетесь?
— Ничуть. Въ русскихъ газетахъ 1901 года
Форумъ.
265
былъ коротко отмѣченъ странный фактъ внезап-
наго переименованія, а покойная «Россія» пустила
двѣ злыя статьи...
— А публика? А авторъ?
Я пожалъ плечами... Англичанинъ поту-
пился ... То-то! Есть еще порохъ въ русской по-
роховницѣ: западный рекордъ былъ побитъ.
Аѳинскіе дни.
Аѳинскіе дни.
(1894-1901.)
1.
Прохладный берегъ Коринѳскаго залива, съ его
чудными горными ущельями по правую сторону же-
лѣзнодорожнаго полотна, съ его бархатными пе-
сочными зріа^еіе подъ лѣнивымъ, прозрачно-сереб-
ристымъ прибоемъ — по лѣвую руку, съ его сѣ-
дыми маслинами, зелеными виноградниками и даже
не рощами, а цѣлыми дубравами пламенныхъ оле-
андровъ, съ его Парнасомъ, Киллене, Геликономъ,
Киѳерономъ, встающими, подобно далекимъ гиган-
тамъ-призракамъ, тамъ, въ кудрявыхъ облакахъ,
за шумящимъ ласковымъ моремъ, — прохладный
берегъ Коринѳскаго залива остался позади. Мы
переползли уже и ту узенькую голубую полоску,
что, подъ громкимъ именемъ Новаго канала, не-
удачно поправляетъ съ 1893 года ошибку природы,
раздѣлившей заливы Коринѳскій и Саронскій хол-
мистымъ перешейкомъ. Положимъ, онъ такой
узенькій, что и впрямь — точно напрашивается,
чтобы его перекопали. Создать изъ Истма европей-
скій Суэцъ хотѣли еще римскіе императоры, —
на истмійскую попытку Нерона дошла до насъ рѣз-
кая сатира, ошибочно приписываемая Лукіану.
270
Отраженія.
Осуществила эти великолѣпныя затѣи греческая
компанія, которая, принявъ въ 1889 году предвари-
тельныя работы отъ французовъ, копавшихся тутъ
съ 1881 года, сдѣлала каналъ, очень быстро, но —
какъ дѣлаютъ луну въ Гамбургѣ: то-есть — пре-
скверно. Пассажирскіе рейсы Австрійскаго Ллойда,
Флоріо и Рубатино, главнѣйшихъ греческихъ паро-
ходствъ, избѣгаютъ канала, предпочитая терять
сутки на обходъ вокругъ Пелопонеса, съ заходомъ
въ его гавани. Военныя суда проходятъ по каналу
съ большимъ рискомъ — имъ тѣсню такъ, что едва
протиснуться. Нашъ «Кубанецъ», канонерская
лодка средиземной эскадры, совсѣмъ не гигантъ,
а — когда онъ проходилъ каналомъ, офицеры тро-
сточками доставали съ бортовъ его стѣнную обли-
цовку.
Итакъ — коротенькій пелепонесскій рай кон-
чился: мы вступили въ аттическое чистилище. Пыль-
наго, закопченнаго, чернаго, какъ муринь, тащитъ
меня пыльный, закопченный, черный курьерскій
поѣздъ изъ Патраса по сѣрымъ каменнымъ гру-
дамъ — безплоднымъ и безотраднымъ грудамъ хол-
мовъ Аттггки. На ихъ маковкахъ и скатахъ такъ
же сѣро, безплодно и безотрадно рисуются сожжен-
ные солнцемъ, изъѣденные летучими песками, на-
сквозь пропыленные форты, сторожевые домики,
сигнальныя будки, сложенныя изъ дикаго камня.
Тяжелыя, унылыя мѣста — какая-то пещь огнен-
ная, говорящая воображенію скорѣе о кровожадной
и палящей пасти финикійскаго Молоха, чѣмъ о пре-
красныхъ, граціозныхъ, вѣчно юныхъ и веселыхъ
божествахъ Гезіода и Гомера, въ чье древнее цар-
ство мы въѣзжаемъ, къ чьей священной столицѣ
быстро приближаетъ насъ каждый оборотъ колесъ
Аѳинскіе дни.
271
шумнаго, огромнаго поѣзда. Даже морская синева,
безконечно вьющаяся вдоль полотна, не смягчаетъ
пейзажа. Море сверкаетъ такъ же металлически,
такъ же остро и безжалостно, какъ раскаленное
небо. Зевсъ и Посейдонъ здѣсь наглядно показы-
ваютъ, что они родные братья, схожіе между собою,
какъ близнецы, оба великолѣпные и могуществен-
ные, оба и- очаровательные, и страшные своею жгу-
чею, слѣпящею, губительною красотою. Право,
глядя на синія полосы Саровскаго залива, Элевзин-
ской бухты, Фалера и Саламина, почти не вѣрится,
чтобы въ нихъ жила та же ласковая прохлада, что
дышитъ въ другихъ средиземныхъ водахъ, хотя бы
въ томъ же Іоническомъ морѣ, въ томъ же Коринѳ-
скомъ заливѣ, съ которыми мы только что раз-
стались. Отъ этихъ — будто эмальированныхъ —
волнъ того и ждешь, наоборотъ, что вотъ-вотъ онѣ
закипятъ, и красивыя пестрыя рыбы, и черные, мор-
дастые дельфины высунутъ надъ дымящеюся поверх-
ностью свои горемычныя головы и замечутся въ
тоскѣ, безсильно ловя ртами воздухъ — этотъ
ужасный, удушливый воздухъ, накаленный отвѣс-
ными лучами солнца до 40° Реомюра, отравленный
противнымъ запахомъ глубоко прогрѣтыхъ извест-
ковыхъ скалъ и прянымъ ароматомъ какой-то ку-
стистой желтоцвѣтной травки, по нимъ ползущей.
Вагонъ, — мерзѣйшій въ мірѣ вагонъ мерзѣй-
шей въ мірѣ, лишь въ Греціи могущей быть терпи-
мою, желѣзной дороги, — стоналъ и кряхтѣлъ,
точно и ему было мочи нѣтъ жарко, и онъ считалъ
долгомъ предупредить насъ: голубчики, сейчасъ
растаю! Пассажиры внутри тоже стонали и крях-
тѣли въ тактъ болѣзненному реву его старыхъ,
шаткихъ колесъ. А я, задыхаясь отъ зноя, нагло-
272
Отраженія.
тавшись пыли въ такомъ количествѣ, что начиналъ
уже чувствовать себя чѣмъ-то въ родѣ пирога съ
известковымъ фаршемъ, припоминалъ — съ сра-
вненіемъ далеко не въ пользу настоящаго — пер-
вое свое прибытіе въ Аѳины въ іюнѣ 1894 г.
О, то путешествіе было «совсѣмъ изъ другой
оперы!» Изъ чудной, обаятельной, высоко поэтиче-
ской оперы ... Я шелъ тогда моремъ, изъ Констан-
тинополя, черезъ Смирну, съ пароходомъ «Чиха-
човъ».
Мы плыли отъ Смирны въ серебряную ночь по
серебряному морю. Нигдѣ, никогда, ни прежде, ни
послѣ не случалось мнѣ видѣть болѣе мощнаго и
болѣе красиваго теченія, какъ на Эгейскомъ морѣ
въ это іюньское полнолуніе. Долго бродили мы съ
молодымъ казанскимъ профессоромъ, археологомъ
А—ловымъ, по палубѣ «Чихачова», перетряхивая
смирнскія впечатлѣнія, — настоящее и старину, лю-
дей и искусство. На душѣ было хорошо — «тепло
и свято»: доброе и возвышенное настроеніе, какое
дается человѣку только созерцаніемъ великихъ
красотъ природы, только обаяніемъ могучихъ ласкъ
южнаго моря и южнаго неба. Собесѣдника моего,
наконецъ, сморило сномъ, а я еще добрый часъ
сновалъ по пароходу, слушалъ богатырское пыхтѣ-
ніе машины и глядѣлъ, какъ жемчужная пѣна, вы-
соко поднятая нашимъ быстрымъ ходомъ, разби-
вается на волнахъ серебромъ и чернью; какъ все
свѣтлое море сверкаетъ, зыблется и блещетъ, —
точно на днѣ, въ чертогахъ стараго Посейдона,
идетъ веселый пиръ, свадебная гульба глубокой хо-
лодной Ѳетиды и пламеннаго Геліоса, ночного гостя
морей. Качаются лампады, пылающія сверканіемъ
не жгучаго огня, машутъ фосфорическими факела-
Аѳинскіе дни.
273
ми пляшущія нереиды, и тысячами дрожащихъ от-
свѣтовъ зажглись янтарь и хрусталь подводнаго
дворца... Мелкіе острова съ именами и безъ
именъ спали надъ моремъ, какъ неподвижные чер-
ные киты. Иногда мы шли такъ близко къ берегу,
что ясно были слышны пѣсни греческихъ рыбаковъ,
самыхъ гнусавыхъ пѣвцовъ въ мірѣ. Вотъ ужъ гдѣ
именно — «охота смертная да участь горькая!»
Пѣть греческій народъ любитъ до страсти, но
поетъ — сплошь и заурядъ — замѣчательно сквер-
но: козлиные голоса, носовой тембръ и полное от-
сутствіе слуха. Ни одной мелодіи не передадутъ
точно, — все бродятъ гдѣ-то вокругъ да около.
Въ этомъ отношеніи — рекордъ фальши могутъ
перебить у нихъ развѣ англичане и англичанки,
изучающіе пѣніе у миланскихъ шаезігі бі сапіо.
Тѣмъ не менѣе греки большіе любители хоровой
гармоніи, и я часто замѣчалъ: соберется компанія
и пѣсенъ пѣть не поетъ, а раздѣлитъ по голосамъ
какой-нибудь аккордъ и гудитъ епо безъ словъ,
мѣняя напряженіе звука отъ Гогіе къ ріапо, отъ
ріапо къ Іоііе. Точно шмели жужжатъ! Надоѣстъ
одна тональность, — модулируютъ въ другую, и
опять жужжать. И опять-таки два-три шмеля и
тутъ неизбѣжно и безбожно фальшатъ и гудятъ въ
сосѣднихъ тонахъ съ упорствомь, способнымъ до-
вести до отчаянія самаго терпѣливаго профессора
5оИ姧і. Престранная вокальная забава, не практи-
куемая, кажется, ни однимъ европейскимъ наро-
домъ, кромѣ чудаковъ эллиновъ.
Но въ чудной, прозрачной синевѣ теплой ночи,
сквозь которую мы плыли, даже и греческая пѣсня
звучала поэтично, полная какой-то невысказанной
тоски, какого-то затаеннаго призыва. Мнѣ вспо-
А. В. Амфитеатровъ. XXV. 18
274
Отраженія.
мнился изящный мотивъ «Греческой ночи» Щер-
бины и прелестная мелодія, подобранная къ этому
стихотворенію покойнымъ Г. О. Каргановымъ:
На раздольи небесъ ярко свѣтиіъ луна,
И листы серебрятся оливъ,
Дикой воли полна,
Заходила волна,
Серебромъ убирая заливъ...
Эта тихая ночь и тепла и свѣтла,
И огонь разливаетъ въ крови...
Я мастику зажгла,
Я цвѣтовъ нарвала, —
Поспѣшай на свиданье любви.
Эта ночь пролети«ъ, и затихнетъ волна...
При сіяньи безстрастнаго дня
Буду я холодна...
Ты тогда не узнаешь меня!
Рѣдко удается поэтамъ такъ типически-кра-
сиво и вѣрно нарисовать нѣсколькими стихами пей-
зажъ и выразить его настроеніе, какъ посчастли-
вилось Щербинѣ: сказались эллинское чутье, эллин-
ская кровь, эллинская душа поэта. А, впрочемъ,
Тургеневъ эллинство Щербины отрицалъ и въ весь-
ма извѣстной злой эпиграммѣ язвительно утвер-
ждалъ, что Щербина былъ «грекъ нѣжинскій, но не
милетскій».
Мы вошли въ Пирей съ разсвѣтомъ, когда небо
было бирюзовое съ зеленью, море цвѣта &гіз регіе,
а темно-лиловый хребетъ Гимета чуть просвѣчи-
валъ сквозь туманъ, склоняясь надъ долиной, точ-
но сонный щетинистый кабанъ надъ бахчей. Ло-
дочники окружили пароходъ и полѣзли на абор-
дажъ. Причалить было трудно. Лодки швыряло мо-
ремъ, а съ парохода долго не спускали трапа. На-
конецъ, спустили. Греки, — было ихъ хоть и не
Аѳинскіе дни.
275
десять Ксенофонтовыхъ тысячъ, однако не меньше,
чѣмъ спартанцевъ при Ѳермопилахъ, — ринулись
вверхъ по лѣстницамъ. Проклятія и увѣщанія на-
шего капитана не лѣзть безъ толка и не дѣлать
давки пропали даромъ. Изругавшись по-гречески,
по-итальянски, по-англійски, по-турецки, по-фран-
цузски и по-русски, капитанъ впалъ въ недоумѣніе,
какой еще языкъ остался ему, кромѣ эсперанто и
волапюка, обезсилѣлъ, махнулъ рукою и отошелъ
отъ сходней. Но тутъ — откуда ни взялся наход-
чивый матросикъ и мигомъ прекратилъ суетню, упо-
требивъ для этого средство простое, но выразитель-
ное. Онь всталъ на трапѣ и, когда какая-нибудь
греческая голова поднималась по лѣсенкѣ въ уро-
вень съ его ногою, матросикъ молча и невозмутимо
тыкалъ своимъ сапожищемъ прямо въ физіономію
потомка ѳермопильскихъ героевъ. Послѣ чего по-
томокъ, — хотя и ругаясь, и крича, какъ варваръ
въ полѣ, — стремительно отступалъ и заставлялъ
отступать, напиравшихъ снизу, заднихъ. Они ку-
баремъ катились въ лодки, выли, грозились кула-
ками, проклинали «Панагію» и дерзновеннаго ма-
троса, и своихъ злополучныхъ сосѣдей-гребцовъ.
— Посмотрите, — указалъ я на эту сцену од-
ному изъ своихъ спутниковъ, казанскому профес-
сору-канонисту Б., — до чего можетъ выродиться
народъ...
— Изъ чего вы это заключаете?
— Да какъ же? матросъ — ни за что, ни про
что, за здорово живешь — тычетъ грека сапогомъ
въ «хрюкало», и тотъ — ничего, принимаетъ тыч-
ки, какъ должное...
— Я понимаю, чѣмъ вы возмущаетесь, но не по-
нимаю: почему вы думаете, будто греки выродились?
18*
276
Отраженія.
— Вотъ тебѣ разъ! А Мильтіадъ, Аристидъ,
Периклъ и кто бишь тамъ еще?
— Рѣшительно ничего не доказываютъ. ..
— Однако ихъ сапогами въ физіономію не ты-
кали?
— А вы думаете — это потому, что они были
очень щепетильны на этотъ счетъ?
— Какъ же иначе?
— А просто потому, что тогда не было ни этихъ
безобразныхъ сапоговъ, ни безцеремонныхъ рус-
скихъ матросовъ, охочихъ тыкать ими въ греческія
физіономіи... Грекъ же, какъ исторически про-
слѣдить можно, никогда за тычкомъ не гнался и не
находилъ для себя безчестія въ изувѣченіи своей
физіономіи... Вспомните Ѳемистоклово: «Бей, но
выслушай!». А Діогенъ, когда ему, съ позволенія
сказать, набили морду, только вывѣсилъ у себя на
груди дощечку съ именемъ автора своихъ синя-
ковъ: такой-то ілоім. Позорно было, стало быть,
обижать, а не быть обиженнымъ. Это у Шопен-
гауэра вѣрно замѣчено: античный міръ признавалъ
безчестіе активное, а не пассивное, какъ призна-
ются въ наши дни; честь человѣка опредѣлялась
тѣмъ, что онъ самъ дѣлалъ, а не тѣмъ, что съ
нимъ другіе дѣлали. Оттого у нихъ этой глупости
нашей не было — дуэли.
—* И скверныхъ болѣзней, — подхватилъ кто-
то. — Шопенгауэръ вѣдь такъ и опредѣляетъ: міръ
античный отличался отъ современнаго общества,
главнымъ образомъ, тѣмъ, что не дрался на дуэ-
ляхъ и не болѣлъ сифилисомъ...
— Ну, — скептически возразилъ профес-
соръ, — что касается послѣдняго, — на этотъ
счетъ бабушка еще надвое говорила! Антіохъ Епи-
Аѳинскіе дни.
277
фанъ меня смущаетъ... И Сулла тоже... Сквер-
но умерь Епифанъ!
Перебрались <на берегъ. Таможня легкая, •—
только для формы. Изъ Пирея въ Аѳины можно
ѣхать по желѣзной дорогѣ, но я предпочелъ фаэ-
тонъ, мечтая полюбоваться мѣстностью... УвыІ
любоваться рѣшительно нечѣмъ. Волшебная сказка
морского пейзажа умерла, едва мы покинули при-
стань и набережную. Впереди клубилась бѣлою пы-
лью известковая дорога, известковый налетъ ле-
жалъ на тощихъ маслинахъ, гладь и плоскость сѣ-
рѣли направо и налѣво — до самыхъ горъ, чернѣю-
щихъ на горизонтѣ.
Я много видалъ портовыхъ городковъ, но отвра-
тительнѣе Пирея, — по первому впечатлѣнію, —
кажется, не видывалъ; только нѣкоторые кварталы
Ливорно, да гнилыя, протухшія керосиномъ тру-
щобы Спалато могутъ соперничать съ этимъ горо-
домъ-вертепомъ. Грязь, вонь, растрепанные страш
ные люди, съ пьяными лицами и наглыми глазами,
кабакъ на каждомъ шагу,—отъ улицъ пахнетъ раз-
вратомъ и грубымъ пьянствомъ. Женщинъ не ви-
дать; но мой вожатый-итальянецъ клялся мнѣ, что
двѣ трети домовъ, которые мы минуемъ, заняты
явными и тайными проститутками, питающимися
крохами отъ кутежа захожихъ моряковъ. Впро-
чемъ, быть можетъ, Пирей показался мнѣ такимъ
сквернымъ и по контрасту сь только что оставлен-
ною свѣжестью моря и щеголеватою опрятностью
«Чихачова». Посѣтивъ его потомъ, семь лѣтъ спу-
стя, уже съ суши, я нашелъ городъ гораздо опрят-
нѣе: хорошая набережная, много красивыхъ обще-
ственныхъ зданій, церквей, богатые магазины —
многіе даже съ русскими вывѣсками. Удивительно,
278
Отраженія.
для кого они существуютъ. Моряковъ, конечно, въ
Пиреѣ видимо-невидимо, но они на мѣстѣ совсѣмъ
не щедры и предпочитаютъ растрясать свои денеж-
ки въ Аѳинахъ.
— Пуговицу купить надо, — и то въ Аѳины
ѣдемъ! Все-таки, — предлогъ!
— Вы такъ любите Аѳины?
— Э! что тамъ любить? Но — все же столица,
жизнь есть хоть какая-нибудь, не то, что въ этой
пирейской лужѣ.
Ѣдемъ больше часа.
Пейзажъ Аттики — самый жалкій изъ горныхъ
пейзажей юга, вопреки своей всемірной славѣ, раз-
дутой историческими иллюзіями и, еще болѣе, ар-
хитектурными впечатлѣніями, такъ какъ останки
древняго зодчества — здѣсь вторая натура и много
лучшая первой. Человѣкъ въ Аттикѣ работалъ для
красоты ея усерднѣе и искуснѣе, чѣмъ природа.
Безъ Парѳенона, Эрехтейона, Тезеума, колоннъ
Зевсова храма, сѣрыя, обожженныя солнцемъ груды
аттическихъ скалъ были бы безобразны и безсмыс-
ленны,—такъ же безсмысленны, какъ безсмысленъ
сейчасъ, напримѣръ, холмъ Ареопага. Торчитъ онъ,
рядомъ съ красавцемъ Акрополемъ, какъ гигант-
ская шишковатая лысина, и священною высотою,
гдѣ Орестъ защищалъ свои права противъ мститель-
ныхъ Эринній, гдѣ апостолъ Павелъ проповѣдывалъ
мужамъ аѳинянамъ «Бога невѣдомаго», современ-
ные греки кощунственно дополняютъ недостатокъ
въ городѣ Ііеих б'аівапсе. Гнуснѣе и смраднѣе ска-
товъ Ареопага ничего нельзя себѣ представить. А
Пниксъ? Смотрѣлъ я на него, и никакъ не могъ
настроить свое воображеніе, чтобы видѣть его пол-
нымъ народа, вотирующимъ изгнаніе Аристида, вни-
Аѳинскіе дни.
279
мающимъ Демосѳену или Эсхину. Я только думалъ:
стоило ради такой пустыни запоминать, что
склоняется неправильно и въ родительномъ имѣетъ
лѵхѵдд, за незнаніе чего покойный «грекъ» мой,
Киндлеръ, поставилъ мнѣ однажды предлинную еди-
ницу. И *— глядя на современный Пниксъ — ужъ
такъ было мнѣ досадно на эту старую единицу и
жаль старыхъ волненій, изъ-за нея когда-то пере-
житыхъ.
Солнце жжетъ невыносимо. Дѣлаемъ стоянку у
какой-то жалкой таверны.
— Дайте вина!
Попробовалъ, — и плюнулъ. Богъ знаетъ что:
не то скипидаръ, не то керосинъ, съ примѣсью
толченаго сургуча.
— Я вина просилъ, а не сусла! Этимъ не людей
поить, а сороконожекъ морить.
Проводникъ-итальянецъ ухмыляется.
— Это вино!
— Вино? Что же въ такомъ случаѣ называется
у васъ столярнымъ лакомъ?
— Это — рицинатъ. Чтобы вино не портилось,
здѣсь кладутъ въ него особенную смолу... ну, оно
и не портится, но принимаетъ вкусъ и запахъ этой
смолы ... Всѣ иностранцы плюются, когда попро-
буютъ его въ первый разъ. Но потомъ иные такъ
привыкаютъ, что имъ начинаетъ казаться уже
страннымъ и невкуснымъ чистое вино, не рицини-
рованное.
Притерпѣться, конечно, ко всему можно. Одинъ
семинаристъ, экзаменуемый митрополитомъ Фила-
ретомъ, утверждалъ, будто человѣкъ въ состояніи
привыкнуть даже падать внизъ головою съ коло-
кольни Ивана Великаго. Однако — надо пола-
280
Отраженія.
гать — я пробылъ въ Греціи слишкомъ мало вре-
мени, чтобы привыкнуть къ рициновой отравѣ, ибо
и сейчасъ еще склоненъ думать, что, какъ ни экс-
центрична и ни опасна привычка сваливаться съ ко-
локольни, но все-таки она, должно быть, дается
легче и даже, пожалуй, по результатамъ пріятнѣе.
Кажется, въ настоящее время, этотъ способъ порчи
вина, подъ предлогомъ его сбереженія, начинаетъ
уже, слава Богу, вымирать и выходить изъ упо-
требленія. По крайней мѣрѣ, во второе мое путе-
шествіе по Греціи, я уже не встрѣчалъ рициниро-
ваннаго вина ни въ одномъ, сколько-нибудь при-
стойномъ отелѣ или ресторанѣ. А въ первое —
рицинаты подавались всюду, гдѣ я ни обѣдалъ. Миръ
праху рицинатовъ! Не будемъ поминать покойни-
ковъ лихомъ, но добромъ — правду говоря — не
за что.
Вообще, какъ мнѣ говорили, да и по опыту
столовыхъ винъ можно было замѣтить, винодѣліе
въ Греціи, особенно въ Пелопонесѣ, быстро разви-
вается, переходя отъ первобытныхъ, чуть не Ное-
выхъ жомовъ къ болѣе усовершенствованнымъ,
французскимъ способамъ и хозяйства, и производ-
ства. Только бы филлоксера не разбойничала, а
то греки своими винами еще поторгуютъ и покор-
мятся. Къ сожалѣнію, большинство хорошихъ ви-
ноградниковъ или скуплено, или заарендовано ино-
странцами — нѣмцами изъ Австріи по преимуще-
ству. Такъ, напримѣръ, патрасское винодѣліе —
всецѣло въ рукахъ двухъ австрійскихъ фирмъ —
Гамбургера и Фельса. Въ Аѳинахъ сборное мѣсто
европейцевъ-винопійцъ — тоже нѣмецкая \Ѵеіп-
зіиЬе, приличный, скромный и дешевый уголокъ въ
улицѣ Побѣды (Міке). Лѣтомъ 1894 года тамъ ка-
Аѳинскіе дни.
281
ждый вечеръ часамъ къ десяти собиралась почти
вся мужская половина русской колоніи въ Аѳи-
нахъ, уничтожая, за мирной бесѣдой, неопьяняю-
щее бѣлое вино, похожее на рейнвейнъ вкусомъ и
на квасъ крѣпостью... Не удивляйтесь, что я
такъ долго и внимательно останавливаюсь, въ сво-
емъ очеркѣ, на, такъ сказать, «винномъ вопросѣ»:
это — не по пристрастію къ «пьяному дѣлу», а
потому, что найти порядочное вино для туриста
въ Аѳинахъ и, особенно, лѣтомъ, — дѣйствитель-
но, задача неизбѣжная и первой важности. Съ
питьемъ здѣсь бѣда. Диву даешься, какъ въ іюнь-
скія жары аѳиняне не спиваются съ круга. Вода
въ греческой столицѣ очень недурная, даже и въ
водопроводѣ общественномъ, не говоря уже о той
хрустальной влагѣ, что каждое утро развозятъ пс
Аѳинамъ, въ глиняныхъ амфорахъ, мужики изъ
горныхъ деревень, ютящихся на Гиметѣ. Горы Ат-
тики богаты источниками великолѣпной питьевой
воды. Пресловутая «неро Кэсаріанисъ», столь по-
пулярная между туристами, благодаря рекоменда-
ціямъ Бедекера, ничуть не лучше другихъ, и, кто
ожидаетъ отъ нея какого-либо особеннаго вкуса,
чудесъ свѣжести и прозрачности, при пробѣ бы-
ваетъ горько разочарованъ. Вода какъ вода. Мно-
го лучше, конечно, чѣмъ изъ невскаго фильтра,
но, напримѣръ, до неаполитанской Ациа Бегіпа —
ей далеко. Но, какъ вода ни будь хороша, она не
утоляетъ жажды надолго, развѣ что пить ее походя
бочками, покуда самого тебя не раздуетъ въ бочку
и не потребуется набить обручи на бока, дабы
чрево не лопнуло. Извѣстно, что нѣчто въ этомъ
родѣ и приключилось съ героемъ Марка Твэна,
имѣвшимъ неосторожность стать членомъ обще-
282
Отраженія.
ства трезвости. Лимонады, ееіаіі и егапііе — па-
гота, по-здѣшнему, — вскорѣ пріѣдаются до от-
вращенія, потому что греческія кафе грязны, не-
брежны и не умѣютъ превращать ледъ и снѣгъ въ
тѣ вкусные шедевры, которыми такъ справедливо
гордятся Неаполь и Мадридъ. Отравлять себя со-
лями разныхъ Гиспоблеровъ, Аполлинарисовь и
прочихъ привозныхъ минералокъ и не полезно, и
безумно дорого. Да и что за охота превращать себя
ихъ газами въ воздушный шаръ, готовый взлетѣть
при первомъ дуновеніи здѣшняго несноснаго и не-
угомоннаго вѣтра? Пиво — на югѣ вездѣ мер-
зость, а въ Аѳинахъ — нарочитая. И не по кли-
мату оно, — тяжело, дурѣешь отъ него какъ-то.
И, надо полагать, кукельвану въ него пивовары не
жалѣютъ: съ одной-двухъ кружекъ — головная
боль на цѣлый день. Остается, значитъ, и реко-
мендуется мѣстными жителями, одно: выбрать себѣ
по вкусу и пить циалішп заііз кислое бѣлое вино
со льдомъ — мѣстное, дешевенькое пойло, благо-
даря испаринѣ, исчезающее изъ организма такъ
быстро, что не успѣваешь хмѣлѣть. Сосешь эту
влагу, буквально, «бутылками и пребольшими...
нѣтъ, бочками сороковыми!» — и ничего.
II.
Первое впечатлѣніе Аѳины, откуда въ нихъ ни
въѣзжать, производятъ очень хорошее. Сразу,
отовсюду, попадаешь въ центръ столицы. Городъ
малъ, но въ показной своей части изященъ, какъ
бонбоньерка. Его можно пройти изъ конца въ ко-
Аѳинскіе дни.
283
нецъ въ какіе-нибудь полчаса, но зато въ эти пол-
часа вы почто не видите некрасивыхъ зданій. Гре-
ки умѣютъ цѣнить свою древнюю архитектуру, и
вѣянія красотъ ея замѣтны и въ современной. Мо-
тивы Парѳенона и Эрехтейона гораздо чаще отра-
жаются на улицахъ Аѳинъ, чѣмъ, напримѣръ, мо-
тивы Помпей на улицахъ Неаполя, не говоря уже
о Римѣ, на архитектуру котораго его древніе па-
мятники не имѣютъ рѣшительно никакого вліянія.
Зданія современныхъ Аѳинъ свѣтлы, легки, воз-
душны, они стремятся летѣть вслѣдъ прозрачнымъ
формамъ античныхъ руинъ на Акрополѣ, Тезеева
храма, Адріанова портика и т. д. Поэтому, когда
не душно, когда пыльные вихри не терзаютъ вамъ
лицо и не слѣпятъ глаза, прогулка черезъ Аѳины
увлекательна. Національный или, какъ его здѣсь
называютъ, Центральный музей, политехническая
школа, рядъ частныхъ, похожихъ на виллы, до-
мовъ улицы Патиссіа, площадь Согласія, съ ея скве-
ромъ, обставленнымъ эффектными общественными
сооруженіями, банками и присутственными мѣста-
ми, длинная улица Стадіона, университетъ, акаде-
мія, зданіе народнаго собранія, площадь Конститу-
ціи съ королевскимъ дворцомъ, блестящіе мага-
зины улицы Гермеса, великолѣпный каѳедральный
соборъ — всѣ это прелести новыхъ Аѳинъ лежать
на одной неразрывной линіи, слагаясь въ эффект-
ную декорацію весьма благоустроеннаго города.
Но за декораціями скрываются, какъ обыкновенно,
весьма несуразныя, изношенныя подпорки, и, въ
дѣйствительности, Аѳины совсѣмъ не благоустроен-
ный городъ. Вонючіе дворы, кривые закоулки, ту-
пики, загрязненныя площадки замѣщаютъ собою
пространства между широкими и красивыми ули-
284
Отраженія.
цами. Стоитъ свернуть съ торговыхъ улицъ Гер-
меса, Минервы, Эола въ переулокъ, чтобы очу-
титься чуть не въ эпохѣ Перикла, при чемъ пере-
улки засорены, какъ будто по нимъ сейчасъ толь-
ко прошелъ со всею своей пьяной компаніей без-
путный Алкивіадъ и перебилъ, переломалъ, пере-
швырялъ всѣ, попавшіеся подъ руку, гермы. База-
ры грязны. Вонь, — мочи нѣтъ! Акрополь и его
развалины содержатся въ порядкѣ; но нельзя ска-
зать того же про другія руины, напримѣръ, про
башню Вѣтровъ и римскій рынокъ при ней. Это
мѣсто глубоко погрязло въ мерзости запустѣнія:
валяются какія-то тряпки, бабьи башмаки, сложе-
на солома, оселъ пасется... Пришелъ я сюда
какъ-то разъ послѣ грозы: болото болотомъ! Уро-
чище это лежитъ какъ разъ у подошвы Акрополя,
подъ крутымъ обрывомъ,.— и чего, чего только не
нанесло съ выооты въ эти портики, внезапно обра-
щенные въ цистерны. Тропинка отъ башни Вѣ-
тровъ къ сѣверной части Акрополя заставляетъ
сомнѣваться, существуетъ ли въ Аѳинахъ ассени-
заціонное общество. Впрочемъ, съ этой стороны
къ Акрополю поднимаются только ужъ черезчуръ
самостоятельные въ своемъ любопытствѣ путеше-
ственники, не признающіе Кука, привычные обхо-
диться безъ гидовъ. Есть дорога показная, оги-
бающая почти весь холмъ, прекрасно шоссирован-
ная; по ней можно доѣхать въ парномъ фаэтонѣ
до самыхъ воротъ крѣпости. Словомъ, какъ все
въ Аѳинахъ: съ лица красиво, изящно, по-европей-
ски; а съ изнанки несносная грязь, грязь средне-
вѣковая... нѣтъ, даже хуже: византійская. То
есть — самая грязная изъ всѣхъ грязей, какъ исто-
рическихъ, такъ, вѣроятно, и доисторическихъ.
Аѳинскіе дни.
285
Дважды погостивъ въ Аѳинахъ, я дважды увезъ
изъ нихъ впечатлѣнія большой «мизеріи». Мѣщан-
скій городишко, построенный на кладбищѣ вели-
кихъ людей, при чемъ плиты съ гробницъ безъ це-
ремоніи были обращены въ фундаменты и стѣны
коровниковъ, лабазовъ и кладовыхъ. Казалось бы,
трудно вообразить расу, болѣе нелѣпую и выродив-
шуюся, чѣмъ нищее и безпутное населеніе Неаполя,
но — сравнительно съ аѳинянами — это прелест-
нѣйшіе люди. Неаполитанцы мило-плутоваты, ве-
селы, музыкальны, они знаютъ наизусть каждый
уголокъ своего края, для нихъ — не мертвые зву-
ки имена великихъ людей, его прославившихъ, изъ
ихъ среды до сихъ поръ выходятъ талантливѣйшіе
артисты, художники, писатели, ораторы Италіи.
Аѳинянинъ—какой-то захудалый приказчикъ,—при-
томъ придавленный отсутствіемъ денегъ, только о
деньгахъ думающій, только деньги считающій. Пой-
дите на главныя улицы Аѳинъ — Гер.месову, Эоло-
ву, Стадіона — въ кафе, на гулянья, въ театры: вы
не слышите разговоровъ ни объ искусствѣ, ни о
литературѣ, ни даже о политикѣ, — вокругъ васъ
все считаетъ деньги, деньги и деньги. Считаетъ въ
своемъ карманѣ, считаетъ въ карманѣ сосѣда.
«Хримата», — эти жалкія тряпки драхмы, кото-
рыхъ даютъ вамъ по двѣ за европейскій франкъ,
которыя рвутъ пополамъ, чтобы превратить деся-
тидрахмовый билетъ въ пятидрахмовый, — един-
ственный богъ, царящій нынѣ въ древнихъ владѣ-
ніяхъ Аѳины-Паллады. Ужъ и божокъ! Пошелъ
я въ аптеку, — расплачиваюсь, — проклятыя, во-
нючія, грязныя драхмы слиплись, не разлѣпишь.
Хочу ихъ, какъ водится по россійскому обычаю и
какъ Алексѣй Толстой или Владиміръ Соловьевъ,
286
Отраженія.
подъ псевдонимомъ Алексѣя Толстого, выразился,
«отслюнить», — аптекарь даже руками на меня
замахалъ:
— Что вы дѣлаете? Хотите заразиться какою-
нибудь болѣзнью? Вѣдь наши мерзѣйшія деньги —
это злѣйшій ядъ, пастбище всевозможныхъ ми-
кробовъ. Ну, видано ли въ какой-либо другой стра-
нѣ безобразіе, подобное этимъ отвратительнымъ
тряпкамъ? Италія пробовала догнать насъ, выпу-
пустивъ свои бумажки по лирѣ, по двѣ — сущія
почтовыя марки — и все-таки не могла перещего-
лять: дала слишкомъ хорошую, плотную бумагу,
которая не позволяетъ деньгамъ превращаться въ
навозъ черезъ мѣсяцъ обращенія.
Аптекарь оказался веселымъ малымъ, бывшимъ
депутатомъ, знающимъ политиканомъ, но совсѣмъ
не шовинистомъ, скорѣе отрицателемъ.
— Удивительная наша страна! — иронизиро-
валъ онъ. — Мегаломанія — наша общая болѣзнь.
Вмѣсто денегъ у насъ — гнилыя бумажонки и ник-
кель... Этотъ превосходный симптоматическій ник-
кель... Гдѣ заболѣлъ никкель, дѣло плохо, тамъ
пахнетъ крахомъ либо цѣлыхъ сословій, либо всего
государства. А у насъ нѣтъ ничего кромѣ никкеля.
Никкелевая валюта. Ха-ха-ха! У васъ золотая, а
у насъ никкелевая. И вотъ еще эти тряпки, въ
которыхъ мало пользы, но много микробовъ. Но
при этомъ мы всѣ — мегаломаны. Неисправимые!
И — стоитъ хорошо уродиться нашей коринкѣ,
стоитъ нашему курсу, благодаря урожаю, подняться
настолько, что за одинъ наполеонъ »мы имѣемъ
храбрость предлагать не 33 драхмы, а только 32
съ половиною, — какъ у насъ уже начинаетъ кру-
житься голоіва отъ несбыточныхъ историческихъ
Аѳинскіе дни.
287
мечтаній. Мы уже беремъ Константинополь, воз-
становляемъ византійскую монархію, грозимъ цѣ-
лому міру... Величія — хоть отбавляй! И все это,
конечно, до... неурожая коринки или паденія
цѣнъ на нее и пониженія курса на два, на три де-
сятка лептъ.
— А тогда?
— Тогда мы вѣшаемъ носы на квинту и начи-
наемъ проклинать Россію.
— За что же?
— За все. За то, что она — главный нашъ
кориночный рынокъ; за то, что она не беретъ Кон-
стантинополя и не даритъ его намъ; за то, что
она предала насъ въ послѣднюю нашу войну съ
турками.
— Какъ предала? Развѣ васъ обнадеживали
помощью? Развѣ вамъ была обѣщана какая-ни-
будь поддержка?
Собесѣдникъ мой засмѣялся.
— Рѣшительно никакой. Напротивъ, усиленно
совѣтовали намъ: не суйтесь. Но это-то мы и на-
зываемъ «предала». Для кого же секретъ, что
нашъ расчетъ былъ: мы начнемъ, а когда уди-
вимъ весь міръ своимъ геройствомъ, но турки ста-
нутъ насъ одолѣвать — русскіе и французы при-
дутъ и докончатъ кампанію. Все это, конечно, мы
рѣшили сами, безъ спроса ихъ, будущихъ-то за-
вершителей войны. Что же спрашивать? Поми-
луйте! Они должны поступать такъ, какъ мы хо-
тимъ. Это — ихъ историческая обязанность, это—
воскресеніе двадцатыхъ годовъ! Давайте намъ но-
вый Наваринъ, пошлите къ намъ умирать за насъ
новаго Байрона! Ну... никакой Байронъ къ намъ,
конечно, не поѣхалъ, а пріѣхалъ-было русскій кор-
288
Отраженія.
респондентъ г. П., да и тотъ поспѣшилъ уѣхать:
очень ужъ звѣрскими глазами смотрѣли тогда на
каждаго русскаго наши шовинисты, злились, что
Наварина намъ не дарятъ, и въ злости готовы были
сами раздѣлать подъ Наваринъ любого русскаго
подданнаго. Расколотили насъ турки въ лучшемъ
видѣ, и — если бы только расколотили! Если бы
война эта не имѣла другихъ послѣдствій, кромѣ
траура по героямъ и матеріальныхъ жертвъ...
Послѣ дней печали наступаютъ дни радости, разо-
ренные люди, перетерпѣвъ бѣду, часто дѣлаются
милліонерами. Но эта роковая война имѣла еще
тотъ ужасный для насъ результатъ, что мы въ не-
удачахъ ея потеряли духъ народный, живившій
насъ въ теченіе ста лѣтъ, а турки, наоборотъ, его
въ себѣ воскресили.
— Вы повторяете мысль, которую я неодно-
кратно слышалъ уже въ Македоніи.
Собесѣдникъ мой прервалъ меня съ комиче-
скимъ ужасомъ:
— Брр! Вотъ еще словцо, отъ котораго въ
Греціи каждаго благоразумнаго человѣка морозъ
подираетъ по кожѣ!.. Впрочемъ, благоразумныхъ
людей у нась — штукъ шесть на все государство.
Такъ что, если они и померзнутъ, то не велика
бѣда. Македонія! Вѣдь это для насъ — изъ магни-
товъ магнитъ! Если она не будетъ наша, цѣликомъ
и безраздѣльно наша, мы объявимъ узурпаціей вся-
кій раздѣлъ ея, какой бы ни рѣшила Европа. По-
вашему, гдѣ стоятъ Призренъ и Приштина?
— Вь Старой Сербіи.
— А по-нашему, — въ Эпирѣ. И, если вы возь-
мете сегодняшній „ДОвоЛо/од", гдѣ редакторъ из-
лагаетъ свое іпіегѵіехѵ съ вами, то, — быть мо-
Аѳинскіе дни.
289
жегъ, къ полному удивленію своему,— узнаете, что
вы путешествовали по Эпиру. И вотъ эти-то Эпи-
ры и Македоніи — для нашего брата, обывателя, не-
шовиниста — истинно ужасны, какъ символъ бу-
дущей непремѣнной драки.
Въ оба раза, что я посѣтилъ Аѳины, я ѣхалъ въ
этотъ городъ не для трудовъ, а по трудахъ — за-
тѣмъ, чтобы на свободѣ отъ разговоровъ газет-
ныхъ и политическихъ, которыми бывали перепол-
нены предварительныя поѣздки мои въ Турцію и
славянскія земли, никого не видѣть и разобраться
въ пестромъ хаосѣ накопленныхъ впечатлѣній. Не
тутъ-тэ было. Аѳинскіе журналисты — бойкій на-
родъ, и ужъ Богь ихъ знаетъ, какимъ способомъ,
но они ухитряются раскрывать всякое «инкогнито
проклятое». Въ 1894 году — едва пріѣхалъ я, на
другой же день получилъ визитъ отъ капитана Г.,
который заявилъ мнѣ, что тогдашній министръ-
президентъ, ныінѣ уже покойный, Трикулисъ,
узнавъ изъ газетъ о моемъ пріѣздѣ, поручилъ ему,
какъ человѣку, говорящему по-русски, взять мое
пребываніе въ Аѳинахъ подъ свою любезную опеку,
показать достопримѣчательности, дать всѣ нужныя
объясненія и т. д. Это было очень любезно, хотя и
совершенно напрасно и неожиданно. А затѣмъ на-
чались интервью — тѣмъ болѣе для меня плачев-
ныя, что интервьюеры не знали никакого европей-
скаго языка, кромѣ новогреческаго, и приходилось
говорить черезъ переводчика-капитала; а онъ, хоть
былъ гораздъ и на своемь языкѣ, и по-русски, но
не далъ ему Богъ таланта къ толмачеству, и, пе-
реводя, онъ то и дѣло нестерпимо путалъ. Капи-
танъ — воспитанникъ пресловутаго пансіона юж-
ныхъ славянъ въ Николаевѣ, служиль нѣкоторое
А. В. Амфитеатровъ. XXV. 19
290
Отраженія.
время въ русской арміи, а въ греческую службу
перешелъ — какъ любилъ онъ выражаться и повто-
рялъ чуть не каждыя три минуты — «движимый
чувствомъ патріотизма», послѣ русско-турецкой
войны за освобожденіе славянъ. Хотя уже давно
изъ Россіи, капитанъ Г., дѣйствительно, хорошо
владѣетъ языкомъ и даже чуть ли не корреспон-
дировалъ во время оно въ русскія газеты. Онъ —
природный македонецъ и, въ этомъ качествѣ, не-
навидитъ болгаръ до ярости: черта, сколько я могъ
замѣтить, общая всему греческому воинству, но у
грековъ изъ Македоніи выступающая съ особенною
рѣзкостью. Кромѣ вѣковой племенной распри,
тутъ играетъ не малую роль и современная поли-
тическая боязінь. Что рано или поздно грекамъ
придется столкнуться съ болгарами изъ-за Маке-
доніи, въ этомъ не сомнѣваются ни въ Аѳинахъ, ни
въ Софіи. Въ какомъ отдаленномъ будущемъ это
случится — другой вопросъ; но когда-нибудь слу-
чится. Предчувствуя столкновеніе, греки, при
всемъ своемъ шовинизмѣ и хвастливости, втайнѣ
не могутъ не опасаться за его исходъ. Какъ ни
огромна бываетъ энергія шовинистическаго ослѣ-
пленія, въ душѣ у самаго яраго шовиниста все же
теплится искра здраваго смысла, подсказывающая
ему необходимость націи въ состояніи упадка от-
ступить въ тѣнь предъ прогрессомъ націи моло-
дой, сильной, бодрой, растущей. За болгарами —
будущее, у грековъ — хорошо только прошед-
шее.
— Вы, русскіе, выростили змѣю, — вырвалось
въ разговорѣ со мною у весьма высокопоставлен-
наго эллина, — и змѣя эта •перекусаетъ всѣхъ
насъ, чтобы потомъ обратить жало на васъ.
Аѳинскіе дни.
291
Старый русскій морякъ средиземной эскадры
говорилъ мнѣ:
— Богъ ихъ знаетъ, этихъ грековъ. Въ от-
дѣльности — молодцы, воины хоть куда. Въ той
же самой турецкой войнѣ, которую они проигра-
ли, можно найти эпизоды, когда офицеры и неболь
шія части войскъ совершали подвиги, достойные
старинныхъ Леонидовъ и Эпаминондовъ. Но масса
бѣжала предъ турками, какъ стадо барановъ. Отъ
нихъ, что называется, только пухъ летѣлъ.
Болгарскій военный характеръ — совсѣмъ об-
ратнаго свойства. Индивидуальное личное молоде-
чество — рѣдкость у болгарина. Одинокій болга-
ринъ легко теряется предъ опасностью и пассивно
ей подчиняется. Лучшее свидѣтельство тому —
хотя бы убійство Стамбулова, который позволилъ
изрубить себя безъ сопротивленія, хотя былъ от-
лично вооруженъ, да и у спутниковъ его были ре-
вольверы1. Но соединенные въ массу болгары —
львы. У нихъ та же способность «наваливаться ку-
чею», что и въ нашей арміи, которой традиціями
они воспитаны и живутъ.
— Глупѣе войны, чѣмъ между турками и гре-
ками, я и придумать не могу, — говорилъ мнѣ тотъ
же морякъ. — Ну, а братушки наши, хоть и малъ
золотникъ, доставятъ когда-нибудь Стамбулу боль
шія непріятности.
— Вы находите ихъ способными противостоять
великолѣпной турецкой арміи?
— Видите ли: вѣдь на турокъ — секретъ надо
знать. Они блистательные воины, изумительные
1 В. Ѳ. Машковъ разсказывалъ мнѣ, какъ безоружный албанецъ
выдернулъ у болгарина каваса изъ-за пояса револьверъ н застрѣлилъ
бѣднягу изъ его же собственнаго оружія (1903).
19*
292
Отраженія.
солдаты. Никакою храбростью ихъ не удивишь, го-
товностью умирать въ бою не испугаешь. Но му-
жества пассиввнаго, такъ сказать, они не понима-
ютъ. Имъ любы дикія атаки, имъ, пожалуй, свой-
ственна стойкость предъ нападающимъ врагомъ,
но — какъ, напримѣръ, можетъ армія, окруженная
непріятелемъ, бездѣятельно стоять въ снѣгахь, го-
лодная, холодная, босая, безъ крова, вымерзая цѣ-
лыми ротами, но не сдаваясь — это свыше ихъ
разума, не по терпѣнію ихъ, это имъ кажется по-
чти сверхъестественнымъ, это ихъ путаетъ. Никто
не билъ турокъ больше, чѣмь русскіе. И били мы
ихъ не столько страшными атаками съ потрясаю-
щими криками «ура!», сколько этою роковою при-
вычкою безтрепетно встрѣчать смерть, въ какомъ
бы тяжкомъ видѣ ни пришла она къ солдату. Уме-
реть въ эффектной позѣ, героемъ на полѣ битвы—
солдату не шутка, это не только обязанность его,
это — его награда. А вотъ ты, страдая дизенте-
ріей, въ траншеѣ полежи, да, въ госпиталь не по-
просясь, такъ подъ ружьемъ и умри, когда тебя
совсѣмъ уже скрючитъ, — на это немногія воен-
ныя силы способны. У насъ способность такой вы-
носливости доходитъ почти до чудесныхъ размѣ-
ровъ. А — по сходству — думаю, что должна она
быть и у болгаръ. Вѣдь это — лицо въ лицо наши
батальоны, наша «михрютка», наша «святая сѣ-
рая скотинка»... Нѣтъ, съ ними не шути! Они,
можетъ быть, тоже не одинъ разъ покажутъ тур-
камъ спины, но ихъ не раздав.ішь, какъ грековъ,
однимъ натискомъ низама: съ ними придется по-
возиться и поплакать. Пассивное мужество всегда
грубѣе активнаго, а безстрашіе массы всегда силь-
нѣе самаго удалаго геройства и молодечества. Гре-
Аѳинскіе дни.
293
ки — очень часто великолѣпные храбрецы, пали-
кары. У нихъ вѣдь тоже и Миссолунги были, и все
такое. Но, какъ солдаты, какъ армія, они никуда
не годны. Они — герои по мелочамъ, въ розницу,
враздробь. Они хороши въ бандѣ, но не въ арміи.
Это — все равно, какъ взять ихъ на морѣ. Кто
лучшіе лодочники? Греки. А флотъ ихъ — курамъ
на смѣхъ, хотя и дорого стоитъ. Во время войны
флоты греческій и турецкій заботились объ од-
номъ — какъ бы имъ не встрѣтиться, что имъ и
удавалось блистательно: — море-то вѣдь широко!
Отъ турокъ удирали! А ужъ турки — знаете, не-
бось — каковы моряки. Анекдотическіе. Фактъ,
какъ они посылали своего адмирала въ Мальту съ
фрегатомъ, въ исторію вошелъ. Поплылъ адмиралъ
вь Мальту, плавалъ-плавалъ, плавалъ-плавалъ и ...
назадъ къ Константинополю приплылъ... — Что
же?! откуда? зачѣмъ? какъ же Мальта-то?.. А
онъ отвѣчаетъ: — Я искалъ вашу Мальту двѣ не-
дѣли и не нашелъ. Очевидно, это ошибка на картѣ.
Никакой Мальты въ природѣ не существуетъ. Йокъ
Мальта!.. Скажите-ка, попробуйте, турецкому мо-
ряку «йокь Мальта», — онъ вамъ глаза выцара-
паетъ.
Сравнивая между собою воинственность и вы-
правку балканскихъ армій, я, право, не знаю, какъ
поставить въ относительной таблицѣ ихъ болгар-
скаго солдата — первымъ или вторымъ. Турецкіе
аскеры, которыхъ я неоднократно видѣлъ въ пол-
номъ блескѣ на церемоніи Селамлика вь Констан-
тинополѣ, оставляю?ь чрезвычайно эффектное впе-
чатлѣніе. Народъ рослый, красивый, здоровый, сы-
тый, нарядный. Они отлично обучены. Ихъ движе-
ніями можно залюбоваться. Въ турецкомъ солдатѣ
294
Отраженія
бы сразу видите члена стройной арміи, воинствен-
наго цѣлаго, которое стоитъ государству огром-
ныхъ, если не денегъ, то долговъ и неусыпныхъ
заботъ. По внѣшней эффектности, военные Тур-
ціи — безспорно самые блестящіе въ ряду военныхъ
балканскихъ государствъ. Но врядъ ли у турокъ
ужъ не слишкомъ много показнаго блеска. При
томъ, командуютъ ими, если не иностранцы и ре-
негаты, то зачастую, ужъ слишкомъ невѣжествен-
ные, первобытные начальники. Въ началѣ царство-
ванія Абдулъ-Гамида волновались софты. Султанъ,
въ одну трагическую ночь, велѣлъ перерѣзать ихъ
сходку. Организаторомъ этой бойни былъ унтеръ-
офицеръ, простой, грубый, безграмотный солдатъ.
Абдулъ-Гамидъ сдѣлалъ его полковникомъ и про-
велъ по лѣстницѣ высшихъ чиновъ быстрѣе, чѣмъ
проходилъ ее Фрицъ при дворѣ принцессы Героль-
штейнской, — совершенно дикій и глупый рѣзака
управлялъ частями войскъ, генералъ-губернатор-
ствовалъ въ лучшихъ вилайетахъ1. Такія нелѣпыя
капризныя карьеры часты въ Стамбулѣ.
— Ими Богъ наказываетъ турокъ и благосло-
вляетъ насъ! —смѣясь, говорилъ мнѣ молодой
сербъ-дипломатъ.
— Почему?
— А потому, что эти карьеры неучей-фавори-
товъ, бездарныхъ, случайныхъ людей являются
злѣйшею язвою для турецкой арміи, которая иначе
была бы страшною силою. Турецкій солдатъ — со-
кровище; у него немного соперниковъ въ Европѣ.
Но солдатъ этотъ находится въ рукахъ офицерства
невѣжественнаго, бездарнаго, устарѣлаго, отниг
« См. въ моей книгѣ .Страна Раздора“ статью „Повелитель пра-
вовѣрныхъ1*.
Аѳинскіе дни.
295
мающаго у ввѣренныхъ ему частей половину вѣса
и значенія, какъ боевой силы. При томъ, офицер-
ство страшно бѣдно. Жалованье ему государство
платитъ дурно, трудно.
— До майора (бимбаши) служить еще куда ни
шло, можно, — признаются сами военные, — а за-
тѣмъ уже одинъ мундиръ разоритъ.
Большинство великолѣпныхъ, раззолоченныхъ
воиновъ, мелькающихъ по Перѣ и Галатѣ, — жи-
выя иллюстраціи къ ходячей русской поговоркѣ:
«на брюхѣ шелкъ, а въ брюхѣ щелкъ!». Весь въ
мишурѣ, а дома ѣстъ сухіе бобы, либо хлѣбъ съ
краснымъ перцемъ. Въ провинціи жизнь военныхъ
легче, но въ Константинополѣ она — тяжелая и
унизительная голодовка.
Одинъ важный славянскій дѣятель получилъ отъ
султана орденъ — Османіэ. Спрашиваетъ другого
болѣе опытнаго: дадутъ ли ему только бератъ на
орденъ, а самый орденъ надо будетъ купить, или
же дадуть и самый знакъ?
— Конечно, знакъ, — отвѣчаетъ спрошен-
ный. — И очень красивый знакъ. Султанъ на эти
вещи очень щедръ. Вамъ вся эта исторія обойдется
лишь въ двѣ-три лиры на чай офицеру, который при-
везетъ вамъ бератъ.
— На чай ... офицеру?!
— Ну, да. Здѣсь такъ водится.
— А онъ мнѣ... топо... не швырнетъ денегъ
въ лицо?
— Напротивъ! разсыплется въ благодар-
ностяхъ. Вѣдь они же — несчастные, имъ жить
нечѣмъ. Этакій внезапный бакшишъ — для воен-
наго горемыки — прямо кладъ, американское на-
296
Отраженія.
слѣдство. Его, собственно говоря, затѣмъ и по-
сылаютъ, чтобы бѣднягѣ перепала малая толика.
Во время греческой войны, турецкія войска без-
жалостно грабили Ѳессалію.
•— Только грабить-то тамъ нечего было! — съ
наивно-откровенною грустью говорятъ офицеры:—
ничего не поправились: какими нищими пошли, та-
кими и назадъ пришли. Проклятая служба! И вое-
вать-то намъ судьба — только съ нищими.
Хорошо живется въ турецкихъ войскахъ лишь
командирамъ частей да офицерамь-иностранцамъ.
Зато и не любятъ же ихъ здѣсь! — развѣ лишь
для нѣмцевъ дѣлается теперь маленькое исключе-
ніе, да и то временное и скрѣпя сердце.
Въ болгарской арміи, наоборотъ, показаного ни-
чего нѣтъ; она бѣдна, сѣра; мундиришки стары и
вытерты; нѣтъ и слѣда опереточной щеголеватости
румынъ, грековъ и итальянцевъ. Зато въ ней про-
глядываетъ русское воспитаніе, и есть стремленіе
крѣпко держаться за русскіе традиціи и образцы.
Стремленіе — сознательное: вѣдь, благодаря имен-
но этимъ традиціямъ и образцамъ, болгарскіе маль-
чики-офицеры русской выучки, съ молодымъ, чуть
не отъ сохи взятымъ войскомъ, побили при Слив-
ницѣ сербовъ. Сербы народъ-красавецъ, молодцы
на подборъ, одинъ къ одному, изъ каждаго серба
выйдетъ полтора болгарина; но военнаго энтузіаз-
ма, надо полагать, маловато вь ихъ національномъ
характерѣ. Они здраво разсуждаютъ, что освобо-
дились отъ турокъ они для того, чтобы мирно пасти
овецъ и снимать съ земли урожаи, а не для того,
чтобы рѣзаться съ сосѣдями. Поэтому изъ нихъ
вышли неважные солдаты, при Сливницѣ они бѣ-
жали, какъ зайцы ... Правда, что при Сливницѣ
Аѳинскіе дни.
297
сербская армія, какъ говорятъ, дралась неохотно,
черезъ силу побѣждая свое отвращеніе къ брато-
убійственной войнѣ. Генералы боялись приказы-
вать, не будучи увѣрены, послушаются ли ихь сол-
даты, — король Миланъ не смѣлъ воззвать къ на-
роду, чувствуя, что народъ — за радикальную пар-
тію, которую онъ гналъ.
— Если бы Миланъ имѣлъ умъ и мужество при-
звать насъ къ власти и опереться, чрезъ насъ, на
силу народныхъ массъ, — развѣ Сербіи пришлось
бы переживать позоръ Сливницы?
Эту фразу я не разъ слыхалъ отъ сербскихъ
политикановъ-радикаловъ. Но политика — поли-
тикою, а дисциплина — дисциплиною. Можно не
сочувствовать войнѣ и противодѣйствовать ей —
до открытаго поля; но, разъ дѣло дошло до битвь
и сраженій, тутъ уже не до политики, тутъ уже ин-
стинктъ охраненія крови своей собственной и
братьевъ своихъ долженъ разбудить въ хорошо ор-
ганизованной арміи всѣ силы дисциплины, которую
она успѣла впитать. И этой-то спасительной дис-
циплины, какъ военной, такъ и политической — у
бѣдныхъ сербовъ въ роковую болгарскую войну со-
вершенно не оказалось.
Внѣшній видъ греческихъ воякъ внушаетъ весь-
ма мало довѣрія къ ихъ доброкачественности на
полѣ сраженія. Стрѣлки, какъ въ Италіи, лучшая
часть арміи; несмотря на свои юбки и красные кол-
паки, они не вызываютъ улыбки; это — солдаты,
а не театральные ряженые. Зато представители
другихъ видовъ оружія, и особенно офицерство, въ
своихъ парусиновыхъ пиджакахъ съ форменнымъ
погономь, — совсѣмъ телеграфисты съ захолуст-
ныхъ станцій.
298
Отраженія.
Греческій офицеръ полонъ самодовольства и
важности необыкновенной. Если бы Липочка Боль-
шова попала въ Аѳины, то-то была бы счастлива:
нигдѣ въ мірѣ, кажется, нѣтъ офицеровъ, болѣе
усердствующихъ «блеснуть поочаровательнѣй». Од-
ною саблищею, отпущенною влачиться чуть не на
аршинъ сзади своего обладателя, греческій офи-
церъ гремитъ «иду на вы» цѣлому кварталу...
А хвастовства-то! а донжуанскаго и брокер-
скаго лганья-то! а забіячества-то съ мирными гра-
жданами! Самое заурядное въ мѣстныхъ газетахъ
извѣстіе, что недовольные чѣмъ-либо греческіе
офицеры разнесли вдребезги редакцію того или дру-
гого органа. Помню, въ 1894 году такой военный
подвигъ въ мирное время — совершенно въ духѣ
аѳинскаго рыцарства — уничтожилъ редакцію га-
зеты «Акрополь». Это штурмованіе редакцій —
спеціально греческое удальство. Турокъ не разнесъ
бы, потому что газетъ не читаетъ, а если и чи-
таетъ, то слишкомъ презираетъ печатное слово,
чтобы ради его обидъ выходить изъ кейфа и ло-
мать стулья. Болгаринъ разнесетъ — но лишь въ
томъ случаѣ, если военный министръ дастъ на то
прямое или 'косвенное разрѣшеніе. Иначе — стру-
ситъ. Румынъ будетъ ругаться, но не разнесетъ,
ибо, вь своемъ недавнемъ просвѣщеніи, онъ очень
стыдится старинныхъ боярскихъ замашекъ къ фи-
зическому насилію и трепещетъ, какъ бы евро-
пейцы не приняли его за варвара. А грекъ — этотъ
разнесетъ и еще совершенно серьезно приметъ
овой разносъ за героическій подвигъ! Старый фран-
цузъ-инженеръ, сь которымъ я встрѣтился на пу-
ти изъ Аѳинъ въ Патрасъ, человѣкъ желчный,
страшно истрепанный жизнью, язвительный и по-
Аѳинскіе дни.
299
литически разочарованный, находилъ большое
сходство между крикунами греческой арміи и эми-
грантами-военными польскаго повстанья; онъ
зналъ, въ свое время, очень многихъ въ Парижѣ
и вь Константинополѣ. Какъ-то недавно я упомя-
нулъ объ этомъ сходствѣ въ разговорѣ съ извѣст-
нымъ боевымъ генераломъ1. Генералъ согласился
только наполовину.
— Вѣрно-съ! Вѣрно! Вашъ французъ пра-
вильно подмѣтилъ... Но только вотъ какая раз-
ница: у поляковъ мало способности къ общей воен-
ной организаціи, у нихъ все вмѣстѣ не клеилось и
не ладилось, но храбрости и талантливости отдѣль-
ныхъ лицъ нельзя отрицать ... Поляки — рыцари.
Греки же и въ семъ отношеніи пока не проявили
себя ничѣмъ блистательнымъ. А репутація у нихъ—
не похвалишь.
— А паликары? А возрожденіе Эллады, Бай-
ронъ и клефтическія пѣсни?
— Позвольте-съ: клефть сейчасъ въ Греціи са-
мое ругательное слово; клефтъ, значитъ, воръ —
не благородный, романтическій бандитъ, въ родѣ
какого-нибудь Фра-Діавола: это у нихъ называется
«листисъ» 2 — а просто жуликъ. Ежели семидесяти
лѣтъ было достаточно, чтобы обратить благород-
нѣйшее слово языка въ позорнѣйшее, то, стало
быть, и понятіе, которое имъ выражалось, уничто-
жилось и испошлѣло; стало быть, клефтовъ-пали-
каровъ нѣть въ народѣ, а клефты-жулики разве-
1 М. И. Драгомировымъ.
3 .Листисъ" - званіе настолько почетное, что въ 1895году одинъ
изъ депутатовъ аѳинскаго народнаго собранія, обличенный въ сноше-
ніяхъ съ атаманомъ горныхъ разбойниковъ, публично оправдывался,
что пріятель его — не какой-нибудь мелкій проходимецъ, но знаме-
нитый (листисъ)...
300
О1РАЖЕНІЯ.
лись въ количествѣ, не дѣлающемъ чести націи. Да,
наконецъ, всѣ эти паликары, гайдуки и т. п. ничуть
не доказываютъ военныхъ способностей народа.
Отъ сербскихъ богаі ырей-гайдуковъ насъ отдѣ-
ляетъ меньшій промежутокъ времени, чѣмъ отъ
греческихь паликаровъ. Однако изъ сербовъ вы-
шли неважные солдаты. Также и съ греками. Пока
они были разбойниками, они были молодцы, но, пе-
ревернутые въ солдаты, они чрезвычайно плохи...
И всегда такъ выходитъ, что хорошій разбойникъ—
сквернѣйшій солдатъ. Ибо храбрость разбойника
и храбрость солдата — двѣ разныя вещи и разныя
отъ нихъ требованія. Это все равно — что наши
кавказскіе джигиты. Ужъ удалѣе ихъ быть нельзя,
звѣри въ полѣ... Переверните ихъ въ регулярное
воинство, и половину ихъ достоинствъ надо сбро-
сить со счетовъ. Лучшіе въ мірѣ солдаты тѣ,
которые, не щеголяя мужествомъ личнымъ, отдѣль-
нымъ, способны къ настойчивому и устойчивому
мужеству массовому: французы, нѣмцы, турки, а
ьъ особенности — русскіе. Если же судить сол-
датъ по индивидуальной храбрости, такъ, пожалуй,
испанцы весь міръ бы уже побѣдили: неустрашимый
народъ, а между тѣмъ, сь точки зрѣнія армей-
ской — грошъ ему цѣна!
III.
Такимъ'образомъ, современный эллинскій воинъ
(въ Греціи слова «грекъ» не любятъ, — вѣроятно,
потому, что въ парижскомъ жаргонѣ ^гесцие стало
синонимомъ проходимца, шуллера, — и надо гово-
Аѳинскіе дни.
301
рить «эллинъ») весьма далеко ушелъ оть мощнаго
и внушительнаго гоплита, о которомъ мы читали у
Ксенофонта. Въ аѳинскомъ національномъ музеѣ
этотъ, знакомый каждому гимназисту, гоплитъ,
какъ живой, смотритъ со стѣны, — въ похоронной
стелѣ Аристіона. Наслѣдники Аристіона имѣли бла-
горазуміе заказать художнику Аристоклесу его
рельефный портретъ, въ полномъ доспѣхѣ тяжело-
вооруженнаго воина, и этоть портретъ Аристіона
обезсмертилъ. Вѣка пройдутъ, а онъ все будетъ
показывать художникамъ и ученымъ археоло-
гамъ, — какого фасона были настоящіе кнэмиды
(наколѣнники) аѳинской гвардіи VI вѣка до Р. X.,—
тѣ самые кнэмиды, за ошибки въ склоненіи кото-
рыхъ получали мы въ годы школьнаго дѣтства на-
шего нещадныя единицы и двойки. Въ длинной со-
лидной фигурѣ Аристіона много «англійской склад-
ки»; въ наше время такіе сухощавые, но здоровен-
ные люди встрѣчаются едва ли не исключительно
между британскими джентльменами, воспитанными
на гимнастикѣ, гребномъ спортѣ и игрѣ въ мячъ.
Продолговатые мускулы рукъ и ногъ Аристіона
привели бы въ завистливый восторгъ членовъ лю-
бого атлетикъ-клуба. Увы! современнымъ атле-
тамъ пивной соблазнъ и женолюбіе никогда не до-
зволятъ дойти до идеально безжирныхъ мышцъ
греческаго гоплита. Это не мускулы на показъ —
безобразныя, толстыя шишки твердаго мяса, ка-
кими щеголяютъ Фоссы, Сандорфы и иные, имена
же ихъ Ты, Господи, вѣси. Въ Аристіонѣ пора-
жаетъ строгое распредѣленіе силы по всему тѣлу:
въ этомъ человѣкѣ не было ни одного слабаго мѣ-
ста. Онъ весь — готовая напречься мышца. Гля-
дишь на Аристіона и начинаешь понимать, почему
302
Отраженія.
Киръ Младшій находилъ выгоднымъ платить гре-
ческимъ наемникамъ дарейки чуть не гарнцами и
четвериками: масса, сплоченная изъ такихъ людей,
должна быть почти неодолима. Леонидъ и его три-
ста воиновъ при Ѳермопилахъ не удивляютъ меня
болѣе. Не удивляютъ и баснословные переходы,
прославленные Анабазиоомъ: Аристіонъ трениро-
ванъ на страшную выносливость и энергію въ дви-
женіи — въ бою ли, въ ходьбѣ ли. Онъ — долго-
ногій, какъ англичане-альпинисты, которые, ни
спѣшно, ни медленно, уходятъ своимъ ровнымъ
шагомъ по шести съ половиною верстъ въ часъ и
пятидесятиверстный дневной переходъ считаютъ
самымъ обычнымъ дѣломъ, совершая его безъ ма-
лѣйшей усталости. На мой взглядъ, въ Аристіонѣ
и съ лица много англійскаго: такой холодный, со-
средоточенный, порядочный человѣкъ; надо пола-
гать, онъ былъ очень вѣжливъ, очень молчаливъ и
очень внимателенъ къ разговорамъ другихъ; уча-
ствуя въ излюбленныхъ аѳинянами спорахъ, о.тъ
говорилъ мало; зато, когда онъ начиналъ гово-
рить, всѣ смолкали, чтобы прислушаться къ его
вѣскому и солидному мнѣнію. Слову Аристіона вѣ-
рили больше, чѣмъ самому вѣрному векселю, са-
мой крѣпкой присягѣ; онъ былъ великій охотникъ
держать пари и, проигравъ, платилъ добытыя по-
томъ и кровью дарейки, не поморщившись. Ба-
рельефъ удивительно хорошо сохранился, какъ,
впрочемъ, и большинство скульптуръ центральнаго
музея; директоръ и описатель его г. Кавадіасъ —
великій мастеръ по возстановленію древностей. Это
совсѣмъ гномъ какой-то. За семь лѣтъ, что мы не
видались, онъ даже не постарѣлъ: вылился разъ
навсегда въ форму, предопредѣленную ему судьбою,
Аѳинскіе дни.
303
да такъ и засохъ въ ней, не мѣняясь. И, попреж-
нему, онъ днюеть и ночуетъ въ кладовыхъ музея,
заваленныхъ обломками, мраморнымъ мусоромъ,
мучительно разглядывая: отъ какого именно лица
отбиты вотъ этотъ носъ, вонъ то ухо? придется
или нѣтъ мраморный мизинецъ къ найденной не-
подалеку отъ него ступнѣ? а ступня — въ свою
очередь — кому принадлежитъ? Какъ обозначить
ее въ каталогѣ? Судя по ременному переплету —
нога Гермеса, но, съ другой стороны, вѣдь и Апол-
лонъ не всегда ходилъ босикомъ? Вотъ и разби-
райся! Нелегка жизнь археологическая.
И даже вотъ какъ не легка.
Въ другомъ аѳинскомъ музеѣ древностей, Акро-
польскомъ, имѣется обломокъ конной группы: мо-
гучая лошадиная шея, переднія ноги и полморды.
На конѣ сидѣлъ нѣкто, отъ кого остались двѣ пре-
красныя ноги въ башмакахъ и начало спины, при-
крытое пестрой рубахой. Статуя была раскрашена.
Гиды выдаютъ эту группу за «раненую амазонку»;
такъ рекомендуетъ ее и офиціальный каталогъ. Но,
когда я выразилъ свое восхищеніе этими ногами
нашимъ русскимъ археологамъ, съѣхавшимся со
мною въ Аѳинахъ, они заявили мнѣ, что ноги,
конечно, очень красивы, но — почему онѣ ноги
амазонки — это загадка составителей ката-
лога.
— Кто же это, если не амазонка?
— Это — жандармъ.
— Какъ жандармъ?
— Ну, да, конный полицейскій — какъ у насъ
жандармы. Вы замѣтили, какъ раскрашена рубаха
на статуѣ? Это персидскій узоръ. А извѣстно,
что конные городовые въ Аѳинахъ носили уяи-
304
Отраженія.
форму персидскаго образца... И потомъ, на ней
штиблеты по щиколотокъ, — мужскіе, полицейскіе.
Не во гнѣвъ нашимъ молодымъ ученымъ, —
я все-таки примыкаю къ г. Кавадіусу и стою за
амазонку противъ коннаго городового. Пестрая
рубашка и штиблеты, конечно, аргументы сильные;
однако, пеструю рубашку могла надѣть и амазонка.
Но съ какой стати будутъ у жандарма такія кра-
сиво-энергичныя ноги, полныя упругой силы, напо-
минающей гибкую несокрушимость толедскаго
клинка, — ноги закаленной на пуантахъ танцов-
щицы или цирковой вольтижерки? Такъ вотъ и
судите по этому примѣру, какъ широко качается
маятникъ археологическихъ гипотезъ: отъ Пенте-
зилеи — къ вахмистру, отъ фантастическихъ
дѣвъ-воительницъ, служительницъ цѣломудренной
Діаны, къ самому прозаическому «осади назадъ!».
Не совсѣмъ рѣшено, что именно представляютъ
собою въ томъ же Акропольскомъ музеѣ камен-
ныя женщины восьмиугольной залы, которую гиды
называютъ «павильономъ Аѳины». Предполагалось,
будто заключенныя здѣсь изображенія, хотя разно-
лицыя, но схожія между собою по типу, — ку-
миры Аѳины, сдѣланные, хотя приблизительно и въ
одно время, но разными художниками. Субъекти-
визмъ послѣднихъ внесъ-де легкія измѣненія въ об-
щеизвѣстный ликъ богини, отовсюду глядящій на
васъ въ умершей столицѣ Аттики, и, правду ска-
зать, въ койцѣ концовъ, весьма надоѣдающій. Дру-
гое предположеніе, будто эти статуи — портреты
жрицъ акропольской богини, кажется мнѣ гораздо
болѣе вѣроятнымъ. Тогда объясняется и родовое
сходство, и видовое несходство между собою этихъ
красивыхъ, но нельзя сказать, чтобы очень осмые-
Аѳинскіе дни.
305
ленныхъ лицъ. Что это не кумиры, но портреты,
доказываетъ еще и отсутствіе въ нѣкоторыхъ ли-
цахъ того цѣломудреннаго, строгаго и сильнаго, ча-
сто почти жестокаго выраженія, какимъ отлича-
ются идеализированныя голова и фигура Паллады.
Позволю себѣ напомнить здѣсь прекрасное объ-
ясненіе типа этой богини, сдѣланное покойнымъ
Буслаевымъ:
«Въ типѣ Паллады греческое ваяніе умѣло
стройно сочетать древнюю суровость съ идеаль-
нымъ величіемъ по требованію позднѣйшаго, цвѣ-
тущаго періода искусства. Прекрасныя, но не рос-
кошныя формы этой богини не только не оста-
вляютъ ничего желать совершеннѣйшаго, но даже
передъ прочими богинями сообщаютъ ей взамѣнъ
роскоши необыкновенно ясное успокоеніе, давая
чувствовать каждому, что хотя она и отказалась
отъ нѣжныхъ удовольствій жизни, однако не на-
несла тѣмъ оскорбленія своей природѣ, уже отъ са-
маго рожденія къ нимъ мало склонной. Формы
тѣла, въ которыхъ особенно раскрывается полнота
и нѣга женской природы, у Аѳины значительно со-
кращены; руки же и ноги, а также и изгибъ спины
можно бы назвать мужскимъ, если бы съ силою и
легкостью не соединяли онѣ дѣвичьей нѣжности и
граціи въ движеніяхъ. Чувствуешь, что сама Аѳина
столько мужественна, что ей уже трудно, невоз-
можно предаться мужчинѣ. Но не будь въ ней твер-
дой рѣшимости оставаться неприступною, несмотря
на врожденную ея непреклонность, въ типѣ ея не
могло бы быть ни ясности духа, ни самоувѣрен-
ности въ собственной силѣ — качествъ, которыя
человѣкъ снискиваетъ для своего духовнаго ве-
личія свободнымъ избраніемъ и твердою волею.
А. В. Амфитеатровъ. XXV. 20
306
Отраженія.
Добровольно отказывая себѣ въ радостяхъ жизни
(а были онѣ, по понятію грека, болѣе чувственныя),
она становится строгою не только для другихъ, но
и къ самой себѣ. Если природное расположеніе
ваятель обозначилъ въ формахъ всего тѣла, то ра-
зумную побѣду души надъ увлеченіями могъ выра-
зить только въ лицѣ. Ясное и продолговатое чело
ея легко спускается къ тонкому очертанію носа;
строгое выраженіе устъ и ланитъ (Іогѵа бепіз) до-
вершается мало округленнымъ подбородкомъ. Не-
широко раскрытыми и внизъ опущенными глазами
обозначались не застѣнчивость и стыдливость
неопытной дѣвушки, а разумное сознаніе въ
превосходствѣ дѣвственной чистоты и обраще-
ніе глубокой и самодовольной натуры внутрь
себя самой».
Вотъ этого-то, Буслаевымъ вѣрно замѣченнаго
въ доисторической прародительницѣ феминизма и
нарочито подчеркнутаго, «цѣломудрія для цѣло-
мудрія» — и не хватаетъ женскимъ статуямъ вось-
миугольной залы Акропольскаго музея, несмотря
на ихъ внѣшнее сходство съ богинею. Это не от-
влеченныя понятія, воплощенныя въ мраморѣ, но
женщины отъ міра сего, а нѣкоторыя изъ нихъ
даже чувственныя женщины. Это кокетливыя
актрисы, наряженныя богинею, фигурантки изъ
процессіи великихъ Панаѳиней — но ни въ какомъ
случаѣ не сама богиня. Съ нею сближаютъ ихъ
лишь торжественное одѣяніе да черты лица. Очень
можетъ быть, что жрицы Аѳины служили моделями
для ея статуй, подвергаясь при этомъ тому же
процессу типической идеализаціи и одухотворенія,
какимъ впослѣдствіи Рафаэль Санціо превратилъ
въ Мадонну, въ «чистѣйшей прелести чистѣйшій
Аѳинскіе дни.
307
образецъ», свою сладострастную и сантименталь-
ную Форнарину.
Несомнѣнно, что отъ великолѣпныхъ, но все-
таки грубоватыхъ мраморныхъ жрицъ Акрополь-
скаго музея до изящной парѳенонской Аѳины Фи-
дія, о которой даютъ намъ понятіе драгоцѣнныя
статуэтки Центральнаго музея, Паллада-Аѳина про-
шла длинный путь послѣдовательнаго художествен-
наго усовершенствованія. Статуи жрицъ относятся
къ VI вѣку до Р. X.; ихъ находили въ слоѣ мра-
морнаго мусора, обязаннаго своимъ происхожде-
ніемъ неистовствамъ персидскаго нашествія. Онѣ
были раскрашены въ зеленый, красный и голубой
цвѣта: зеленый лучше другихъ сохранился; края
гиматіевъ и хитоновъ были обведены красною и зе-
леною каемкой, какъ бы тесьмой; по матеріямъ,
вытканнымъ узорами, разбросаны украшенія: паль-
мочки, розочки, крестики. Нагія части тѣла были
сѣраго цвѣта, а волосы — рыжіе. Глаза тоже были
выкрашены, а у одной (сохранились и теперь) сдѣ-
ланы были изъ горнаго хрусталя. Эффектъ ориги-
нальный и, въ своемъ родѣ, несравненный: когда
по статуѣ скользитъ солнечный лучъ, лицо ея осмыс-
ливается, благодаря этому сверкающему взору, ста-
новится совсѣмъ живымъ, полнымъ какого-то
удальства, насмѣшливаго, плутоватаго кокетства.
У всѣхъ — странная, точно кружевная прическа,
длинными и тонкими плетеными косами, сбѣгающая
черезъ ухо на обнаженныя плечи и грудь. Фигуры
скованы однообразнымъ жестомъ; одна рука под-
держиваетъ хитонъ, другая повѣшена вдоль бедра.
Лица еще не совсѣмъ освободились отъ застылыхъ
улыбокъ, напоминающихъ азіатскія и египетскія
божества. Но за всѣмъ тѣмъ, въ таинственныхъ дѣ-
20*
308
Отраженія.
вахъ уже есть грація, уже въ фигурѣ много воз-
духа, въ тѣлѣ есть порывъ къ мощному движенію,
а въ лицѣ — попытка выразить характеръ, вопло-
тить мысль ... просвѣтить тѣло духомъ.
Необычайно любопытно слѣдить за этимъ худо-
жественно-историческимъ процессомъ. Централь-
ный и Акропольскій музеи даютъ къ тому значи-
тельныя удобства. Особенно — Центральный, гдѣ
всѣ предметы распредѣлены въ строго послѣдова-
тельномъ хронологическомъ* порядкѣ. Совершен-
ствомъ систематизаціи аѳинскій Центральный му-
зей оставляетъ далеко за собой не только
наши, но даже итальянскія собранія мраморовъ.
Тамъ — руководящая идея системы преслѣ-
дуетъ цѣль ошеломить туриста богатствомъ собран-
ныхъ сокровищъ, показавъ ихъ съ лицевой сто-
роны. Все, что не знаменито и не красиво, въ
итальянскихъ музеяхъ скромно задвигается въ тем-
ные уголки, какъ бы оно ни было важно въ науч-
номъ и культурномъ отношеніи. Итальянскіе му-
зеи разсчитаны, прежде всего, на зрѣлище, а аѳин-
скіе — на изученіе. Центральный музей откры-
ваетъ свои коллекціи остатками культа доистори-
ческаго. Солонъ былъ мальчишкою, когда первый
номеръ музея — обрубокъ съ женскимъ лицомъ
египетскаго типа, носящій названіе Артемиды и
Артемидѣ же посвященный какой-то Никандрой съ
острова Наксоса, считалъ себѣ уже цѣлое столѣ-
тіе. Эту полустатую, полуглыбу нашли въ Делосѣ.
Вокругъ нея — куда ни обернись — огромные, вы-
тянутые во фронтъ, съ руками по швамъ атлеты —
Аполлоны Тенейскій, Орхоменскій и такъ далѣе,
также еще окованные цѣпями египетскихъ тради-
цій: преувеличенныя сѣрыя тѣла безъ обозначенія
Аѳинскіе дни.
309
мускуловъ, выраженіе блаженнаго безстрастія на
продолговатомъ овалѣ толстаго лица, и странная
улыбка, полная какого-то загадочнаго безсмыслія,
какой-то чреватой таинственными намѣреніями глу-
пости. Точно эти придурковатые сѣрые парни, при
всей своей тупости, — себѣ на умѣ и, втихомолку,
про себя, знаютъ кое-что такое, что и не грезилось
взирающимъ на нихъ людямъ. Глядя на этихъ бо-
жественныхъ оболтусовъ, я невольно вспомнилъ
стихотвореніе г. Соллогуба, рекомендующее:
Пусть смѣются дѣти,
Боги и глупцы...
— потому что въ улыбающихся полукамняхъ, по-
луистуканахъ архаическихъ Аполлоновъ есть что-то
именно и дѣтское, и дурацкое, и сверхчеловѣче-
ское, и мистическое. Словно распутные и глумливые
юродивые какіе-то. Выраженіе это играетъ еще
и на лицахъ акропольскихъ жрицъ, но тамъ оно —
уже умирающее, а здѣсь господствующее и торже-
ствующее. Аполлоны — начало, а акропольскія жри-
цы — конецъ дофидіевской скульптуры. Архаиче-
скій Аполлонъ — идолъ, близкій къ обращенію, но
еще далеко не обращенный въ статую; а акрополь-
скія жрицы — уже статуи, готовыя обратиться въ
божества; мраморныя куколки, изъ которыхъ не
нынче-завтра вырвется, какъ бабочка, высокая ре-
лигіозная идея.
IV.
Виновникомъ нарожденія скульптурныхъ идеа-
ловъ, творцомъ божества въ мраморѣ, слоновой ко-
310
Отраженія.
сти и драгоцѣнномъ металлѣ явился Фидій. Из-
вѣстно, что отъ работъ Фидія потомству подлин-
наго не досталось ничего или почти ничего, и намъ
приходится принимать почти что на вѣру и на
слово древнихъ репутацію этого великаго мастера,
опредѣлившаго собою одинъ изъ главнѣйшихъ ру-
бежей въ исторіи духовной культуры человѣчества,
много вѣковъ потомъ подчиненнаго религіозному,
философскому и художественному вліянію Эллады.
Лишь въ 1859 году статуэтка въ четверть человѣ-
ческаго роста, найденная на Пниксѣ, дала истинное
понятіе о фидіевой Аѳинѣ Парѳенона. Статуэтка эта
вмѣстѣ съ другою, открытою въ 1880 году въ Аѳи-
нахъ на площади Варвакіонъ, хранится, какъ я уже
упомянулъ, въ Центральномъ музеѣ, подъ стекломъ,
окруженная вниманіемъ, доходящимъ до культа.
Фидіево изображеніе богини Парѳенона слишкомъ
общеизвѣстно, чтобы надо было дѣлать его опи-
саніе, — тѣмъ болѣе, что идею его превосходно
уяснилъ Буслаевъ въ приведенной уже мною вы-
пискѣ. Скажу лишь, что необычайная жизненность
статуэтокъ, ихъ благородная простота, въ соеди-
неніи съ тонкимъ, но чуждымъ всякой манерности
изяществомъ внимательной работы, быстро захва-
тываютъ вниманіе зрителя и заставляютъ его по-
долгу стоять предъ витринами, гдѣ хранятся эти
маленькія чудеса. Человѣку, съ сильнымъ и привыч-
нымъ къ зрѣлищу памятниковъ древняго искусства
воображеніемъ, ничего не стоитъ представить себѣ
эти маленькія статуэтки въ огромныхъ размѣрахъ,
возсозданныхъ Фидіемъ изъ слоновой кости и «дѣв-
ственнаго золота». Ихъ драгоцѣнный мраморъ, за-
горѣвшій подъ аттическимъ небомъ до прозрачной,
горячей, самосвѣтящейся желтизны янтаря, — пред-
Аѳинскіе дни.
311
ставляется живымъ тѣломъ, заключающимъ въ
себѣ сознательно-высокую, божественную душу,
тѣломъ, полнымъ величественнаго, свободнаго дви-
женія, одинаково привычнымъ къ землѣ и къ воз-
душному полету, тѣломъ, которое не говоритъ
только потому, что не хочетъ говорить. Вы на-
чинаете понимать, почему у древнихъ такъ широко
развилась идея оракуловъ, краснорѣчивыхъ куми-
ровъ-чудотворцевъ. Аѳина-Паллада Фидія невольно
вызываетъ васъ на эту идею. Она — живая, она
должна говорить. Это «не слѣпокь, не бездушный
трупъ» богини, но сама богиня, которая прежде об-
лекала землю голубымъ небеснымъ сводомъ, а по-
томъ, воплощенная въ золотѣ и слоновой кости,
сошла въ Аттику, подарила ей маслину, стала ея
совѣтницей въ мирѣ, щитомъ на войнѣ, путеводи-
тельницей странниковъ и мореходовъ, покрови-
тельницей труда, домашняго очага и семейнаго со-
гласія; олицетвореніемъ всей практической жизни
великаго эллинскаго племени. Разнообразіе куль-
та Аѳины-Паллады такъ пестро, что его смѣло
можно сравнивать съ разнообразіемъ католиче-
скаго культа Мадонны въ южныхъ земляхъ — въ
Испаніи, въ Сициліи, въ Корсикѣ, въ Провансѣ.
Между величавой вооруженной Палладой Фидія и
кроткою хрупкою дѣвушкою въ шлемѣ, которая,
на одномъ барельефѣ, проходитъ, опираясь на копье,
мимо придорожнаго столба, какъ объясняютъ одни,
и извлекаетъ ударомъ , копья маслину, какъ объ-
ясняютъ другіе, — огромная нравственная разница.
Ничуть не меньше, чѣмъ между грозною Иоіге Сате
бе Іа НаТпе, которой молятся мужики въ Провансѣ
передъ тѣмъ, какъ идутъ на вендетту, и трогатель-
нымъ образомъ Матери всѣхъ скорбящихъ.
312
Отраженія.
Я остерегусь вдаваться въ описаніе слишкомъ
популярныхъ и много разъ аписаінныхъ памятни-
ковъ аѳинскихъ музеевъ, въ родѣ Гермеса Андрос-
скаго — лучшей статуи Національнаго музея, вы-
шедшей изъ школы Праксителя, чьему Гермесу
Олимпійскому она представляетъ прямое и близкое
подражаніе. Въ македонскую и римскую эпохи эту
статую повторяли въ безчисленныхъ копіяхъ и ви-
доизмѣненіяхъ; образцы ихъ, выкопанные въ Эгіо-
нѣ и Аталантѣ, также имѣются въ аѳинской кол-
лекціи мраморовъ. Коснусь лишь мимоходомъ Ве-
неры, типа Ѵепиз Сепеігіх, изъ святилища Эскулапа
въ Эпидаврѣ. Это, конечно, самая царственная, са-
мая цѣломудренная и самая одѣтая изъ всѣхъ Ве-
неръ въ свѣтѣ. Кто привыкъ сопоставлять съ име-
немъ Венеры сладострастные образы нагихъ статуй
Флоренціи, Капитолія, неаполитанскаго Мизео №-
хіопаіе, — того аѳинская Венера изумитъ: почти
то же самое лицо, но до неузнаваемости измѣнен-
ное серьезною нѣжностью выраженія. Эта Ве-
нера — царица души, а не тѣла. Венера — любя-
щая жена, неразлучная въ горѣ и радости, а не
Венера — любовница. Очаровательныя женскія го-
ловки эпохи Праксителя, а можетъ быть, и его ра-
боты, о чемъ даютъ соблазнъ предполагать волни-
стая мягкость линій и желтоватый тонъ мрамора,
предшествуютъ этой статуѣ. Это — обломки Ве-
неръ и Гигій изъ аѳинскаго храма Эскулапа. Труд-
но разобрать, которая Венера, которая Гигія. Типъ
головокъ отражается въ головѣ значительно позд-
нѣйшей Венеры Эпидаврской, о которой я только
что говорилъ, но въ нихъ больше женственной нерв-
ности, ихъ изящный наклонъ въ груди кокетливъ
и въ то же время не лишенъ какого-тс сантимен-
Аѳинскіе дни.
313
тализма, и грустнаго, и влекущаго. Мы видимъ
здѣсь предшественницъ Венеры Милосской, Меди-
цейской, ватиканской Анадіомены, неаполитанской
Каллипиги; съ Милосскою — сходство всего за-
мѣтнѣе.
Вообще аѳинскіе мраморы зрителю, хорошо
ознакомленному съ наиболѣе прославленными па-
мятниками классической древности, часто предста-
вляются какъ бы этюдами, изъ которыхъ случайно,
а иногда, можетъ быть, и по преднамѣренному ху-
дожественному замыслу и изученію, вышли обще-
извѣстные впослѣдствіи скульптурные типы Греціи
и Рима. Трудно, напримѣръ, думать, чтобы голова
Эскулапа, найденнаго въ Пиреѣ и отнесеннаго по
несомнѣннымъ признакамъ къ греческой эпохѣ, не
была извѣстна авторамъ группы Лаокоона: эта
безглазая голова разительно схожа съ головой Лао-
коона, именно, какъ первоначальный черновой
этюдъ съ законченнымъ художественнымъ произве-
деніемъ. Уснувшая на скалѣ Вакханка — произве-
деніе римской эпохи — грубоватое подобіе знаме-
нитыхъ гермафродитовъ Флоренціи, Рима, Неаполя
и петербургскаго Эрмитажа. Однако, несмотря на
грубоватость, Вакханка лучше своихъ прототиповъ
или, наоборотъ, подражаній: не знаю, она имъ пред-
шествовала, или они ей. Лучше потому именно,
что скульптору не было надобности создать «лжи-
вый, но прекрасный» образъ, соединяющій съ муж-
скою ловкостью и мускулатурой женское сложеніе,
женскую грацію, женскія формы, женское выраже-
ніе лица, женски-кокетливыя позы. Художнику
предстояла болѣе легкая задача — изобразить лишь
сильную и полную жизни женщину, брошенную
«божественнымъ» опьянѣніемъ въ честь Вакха на
314
Отраженія.
скалу какъ разъ въ той позѣ, въ какой спятъ гер-
мафродиты классической скульптуры.
Странную находку представляетъ собою одинъ
мраморный бюстъ уже римской эпохи. Каталогъ
опредѣляетъ его, какъ портретъ невѣдомаго побѣ-
дителя на олимпійскихъ играхъ. Его семитическія
черты такъ выдѣляются своимъ несоотвѣтствіемъ
съ окружающими его античными типами, что пройти
мимо, не замѣтивъ его, нельзя. А замѣтивъ и вгля-
дѣвшись, вы долго стоите въ изумленіи: предъ вами
Христосъ. Черта въ черту, линія въ линію, съ тѣмъ
же самымъ страдающимъ выраженіемъ кроткихъ
очей на нестрадающемъ лицѣ, съ тою же самою
загадкою возвышенной тайны на челѣ, съ тѣмъ
же самымъ любвеобильнымъ складомъ устъ, съ
тѣми же самыми волнами волосъ, падающихъ на
плечи, и съ такою же короткою курчавою бород-
кою, какъ изображали Христа художники Возро-
жденія. У него даже посадка головы, даже подъемъ
глазъ напоминаютъ Христа Корреджіо и Гвидо
Рени. Даже увѣчье бюста — у него отколото лѣ-
вое крыло носа, отъ переносья до самыхъ ноз-
дрей, — не мѣшаетъ этому подобію, которому су-
ждено остаться непостижимою историческою за-
гадкой. Профессоръ А—ловъ, спеціалистъ по ис-
кусству первыхъ вѣковъ христіанства, написавшій
цѣлое научное изслѣдованіе о первобытныхъ изоб-
раженіяхъ Христа, — былъ совсѣмъ озадаченъ
этою головою. Во-первыхъ, она завѣдомо дохристі-
анской эпохи. Во-вторыхъ, если допустить даже
натяжку, что она создана розі СЬгізІит паіит, въ
ней все-таки нѣтъ ничего общаго ни съ Христомъ
фресокъ въ катакомбахъ Рима, ни съ Христомъ
равеннскихъ мозаикъ. Христоподобный незнако-
Аѳинскіе дни.
315
мецъ аѳинскаго музея прямо смотритъ изъ языче-
ской древности въ XVI вѣкъ... Кто же это? Апол-
лоній Тіанскій, что ли? Язычество пыталось сбли-
зить его черты съ чертами Спасителя, подобно
тому, какъ пыталось біографію этого чудотворца-
пиѳагорейца обратить въ противовѣсъ Евангелію.
Вѣроятнѣе же всего, что сходство совершенно слу-
чайно. Сходства, вѣдь, бываютъ очень странныя.
Въ томъ же самомъ Національномъ аѳинскомъ му-
зеѣ, одинъ изъ тридцати трехъ косметовъ (началь-
никовъ гимназій) — живое повтореніе Ив. Серг.
Тургенева, включительно до жирныхъ морщинъ на
лбу и пряди волосъ, падающей съ виска къ глазу.
А посмотрите въ Ватиканѣ знаменитаго мрамор-
наго Тритона съ весломъ. Развѣ это не точка въ
точку Ѳедоръ Ивановичъ Шаляпинъ, когда онъ раз-
мечетъ свои вихры для торжественнаго концерта?
Совсѣмъ какъ въ фантастической повѣсти Рай-
дера Гаггарда «81іе», гдѣ двѣ тысячи лѣтъ тому
назадъ умерщвленный грекъ возрождается, волосъ
въ волосъ, голосъ въ голосъ, въ молодомъ кра-
савцѣ-англичанинѣ, и послѣдній обязанъ, на осно-
ваніи этого родственнаго сходства, испытать с&-
мыя разнообразныя приключенія въ таинственной
африканской странѣ, которою правитъ безсмертная
волшебница и красавица «ВІіе», когда-то влюблен-
ная въ предка юноши.
Сходство образовъ древняго искусства съ обра-
зами искусства эпохи Возрожденія особенно часто
наблюдается, когда бродишь между саркофагами,
занимающими лучшія залы Центральнаго музея.
Все это — результаты новѣйшихъ раскопокъ, а
между тѣмъ можно подумать, что Тиціанъ и Ве-
ронезе прекрасно знали красивыхъ и сильныхъ лю-
316
Отраженія.
дей, изъ чьего быта семейныя сцены передаютъ
намъ надгробные барельефы... Гордый и спокой-
ный овалъ лица и прямой взглядъ величественной
Цереры Тиціана въ генуэзскомъ Раіахго Эигагго,
чувственно-наивное личико его же неаполитанской
Данаи, не то слишкомъ наслаждающейся, не то
немножко страдающей, были въ древнихъ Аѳинахъ
заурядными: изъ десяти покойницъ на нихъ непре-
мѣнно походятъ двѣ-три. Семейныя сцены — а
чаще всего прощанье умирающихъ съ семьею —
преобладающій сюжетъ барельефовъ. Благодаря
этому, блуждая по заламъ саркофаговъ, вы какъ
бы перелистываете альбомъ аѳинскихъ модъ за
нѣсколько сотъ лѣтъ. Это цѣлая исторія одежды,
оружія, причесокъ, даже манеръ. Постановка фи-
гуръ позднѣйшей эпохи типически разнится отъ
постановки эпохъ болѣе раннихъ. Это доказыва-
етъ, что и въ жизни оригиналы, позирующихъ на
барельефахъ, лицъ уже измѣнили пластикѣ стари-
ны для пластики новой: фатъ Фидиппидъ побѣдилъ
старомоднаго Стрепсіада; древне-эллинскіе пріемы
устарѣли и вышли изъ употребленія — подобно
тому, какъ хорошій тонъ XVIII вѣка былъ бы
весьма смѣшнымъ тономъ въ современномъ обще-
ствѣ. За исключеніемъ фамильныхъ сценокъ, над-
гробныя стелы весьма интересны для любителей
фантастическихъ причудъ во вкусѣ Жака Калло.
Крылатые львы пожираютъ быковъ, ревущихъ съ
глазами и ноздрями, расширенными ужасомъ предъ
сверхъестественнымъ врагомъ. Не то сирены, не
то гарпіи — женщины съ птичьими ногами и .хво-
стомъ, но чешуйчатыми бедрами — съ загадочною
злобою переглядываются между собою черезъ го-
ловы статуй. Юный геній мчится во весь опоръ
Аѳинскіе дни.
317
верхомъ на полу-конѣ, полу-пѣтухѣ, гиппалектріо-
нѣ Аристофана. Медузы, грифоны, стоголовый Ти-
фонъ, сторукій Бріарей, эхидны, химеры, сфинксы,
эмпузы и прочая нечисть классической Вальпур-
гіевой ночи извиваются и корчатся по карнизамъ
саркофаговъ. Изъ миѳологическихъ сюжетовъ и
здѣсь, какъ повсюду, наіиболѣе излюблены аллего-
рическіе: похищеніе Прозерпины, травля калидон-
скаго вепря и смерть Мелеагра и т. п. Большимъ
почетомъ ученыхъ наблюдателей пользуется ба-
рельефъ изъ Элевзиса, изображающій двухъ моло-
дыхъ женщинъ и мальчика между ними: это —
Деметра, Персефона и Триптолемъ, три фигуры
Элевзинскихъ таинствъ, соединенныя здѣсь въ
загадочномъ назначеніи. Но интересъ барельефа
не въ этой загадкѣ (не рѣшено даже, какая изъ
женскихъ фигуръ Деметра, какая Персефона), а въ
древности барельефа и, несмотря на древность, въ
его художественномъ совершенствѣ. Это — работа
неизвѣстныхъ художниковъ V вѣка, весьма удачно
называемыхъ въ каталогѣ г. Кавадіаса «прерафаэ-
литами классическаго искусства» ...
Въ самомъ дѣлѣ, въ строгой, добросовѣстной
работѣ этой, въ ея идеализированныхъ, но не уда-
ленныхъ отъ природы, фигурахъ уже предчувству-
ются, уже сквозятъ, готовыя осуществиться, со-
вершенства скульптурнаго будущаго: и мягко изо-
гнутыя волнистыя линіи фигуръ Праксителя, и свѣт-
лая сила Лизиппа, и внимательная наблюдатель-
ность Агазіаса Эфесскаго, удивительнаго скульп-
тора, который въ своихъ борцахъ и атлетахъ чи-
талъ современникамъ блестящія лекціи анатоміи.
Одна изъ такихъ окаменѣвшихъ лекцій — сильно
изломанная фигура воина, отражающаго нападеніе,
318
Отраженія.
украшаетъ Національный музей. Она напоми-
наетъ знаменитаго гладіатора Боргезе въ Луврѣ.
Мускулы ноги, отставленной съ энергическимъ вы-
вертомъ назадъ и упертой ступнею въ землю —
поражаютъ своею силою, объясненною художни-
комъ съ совершенно научною подробностью. Это—
единовременно и совершеннѣйшій анатомическій
этюдъ, и высокое художественное произведеніе. Я
не видалъ мраморныхъ работь Паоло Трубецкого,
но — по его гипсамъ и бронзѣ — думаю, что, изъ
скульпторовъ-современниковъ, вотъ онъ бы могъ
такъ работать.
Одна англійская дама похвалила доктора Са-
муила Джонсона за то, что онъ не включилъ въ свой
знаменитый словарь ни одного неприличнаго слова.
і— А вы, стало быть, ихъ подыскивали? — рѣз-
ко отвѣтилъ прославленный грубіянъ.
Я боюсь, что подвергнусь одинаковому упреку
съ этой горемычной лэди, отмѣтивъ въ аѳинскихъ
мраморахъ полное отсутствіе соблазнительныхъ
сюжетовъ, какими отличается художественная
коллекція, напримѣръ, неаполитанскаго Мизео
Иагіопаіе — одинаково въ мраморахъ и бронзѣ
Фарнезе, и въ помпейскихъ фрескахъ. Это тѣмъ
страннѣе, что греки далеко не были ненавистника-
ми нескромнаго — напротивъ. Ихъ остроуміе на-
чинается Аристофаномъ и кончается Лукіаномъ
Самосатскимъ: писатель отнюдь не для дѣвицъ
школьнаго возраста! Какъ бы то ни было, —
странный, но несомнѣнный фактъ: въ Аттикѣ,
этой родинѣ статуй, «одѣтой въ мраморъ наготы»,
и въ то же время родины людей, для которыхъ
воздухъ составлялъ, дѣйствительно, чуть не един-
ственное одѣяніе («грекамъ, говоритъ Плиній, свой-
Аѳинскіе дни.
319
ственно ничего не прикрывать»), фигуры скульп-
турныя раздѣты менѣе, чѣмъ въ какой-либо дру-
гой странѣ Европы. Правда, одежды ихъ весьма лег-
ки, а даже часто совершенно прозрачны; правда,
благодаря ихъ первобытному покрою изъ цѣлыхъ
кусковъ еле схваченной складками матеріи, тѣло
сквозитъ въ многочисленныя щели и прорѣхи.
Тѣмъ не менѣе, писіИёз въ томъ заигрывающемъ
смыслѣ, какъ понимаетъ ихъ современное искус-
ство, унаслѣдовавъ это представленіе не отъ гре-
ковъ, но отъ римлянъ эпохи цезаризма и угождав-
шихъ имъ «греченковъ» (§гаеси!і), надо полагать,
не слишкомъ нравились аѳинскому народу. Грекъ
любилъ грѣшить словомъ, не оставляющимъ слѣда,
но остерегался грѣшить зрѣніемъ, проникающимъ въ
священную для эллина сферу искусства. Иначе, какъ
ни жестоко ограбленъ Парѳенонъ лордомъ Эль-
джиномъ и другими цивилизованными варварами,—
все-таки хоть что-нибудь да осталось бы въ та-
комъ родѣ. Нагота греческихъ статуй пріобрѣ-
таетъ чувственный оттѣнокъ лишь въ позднѣйшія
эпохи. Книдская Венера Праксителя, дошедшая до
нашего времени лишь въ изображеніяхъ на моне-
тахъ, да въ описаніяхъ Лукіана и Плинія, была по-
слѣднимъ словомъ простодушной греческой эсте-
тики, которая здраво и трезво глядѣла прямо въ
глаза и любви, и красотѣ, не конфузясь за ихъ
грѣховность и не имѣя надобности прикрывать по-
слѣднюю лицемѣріемъ. То была эстетика есте-
ственныхъ идеаловъ. Эстетика первороднаго грѣ-
ха, еще не понявшаго своей грѣховности и просто-
душно наслаждавшагося собою, не думая о близ-
кой необходимости прикрываться поясомъ изъ
листьевъ. Въ Книдской Афродитѣ она высказалась
320
Отраженія.
до конца и съ тѣхъ поръ пошла на убыль. Въ раз-
дѣтой Книдской Венерѣ было такъ же мало кокет-
ства, стремленія къ соблазну, заигрыванью красо-
той, какъ и въ одѣтой Венерѣ Центральнаго му-
зея, описанной мною выше. Это была прекраснѣй-
шая душа, которой выразителемъ являлось пре-
краснѣйшее тѣло. Но время пошло впередъ, —
и красота тѣла стала преувеличиваться въ ущербъ
равновѣсію съ красотою духа. Явилась Афродита
Клеомена (Медицейская) — ближайшее изъ всѣхъ
подражаніе Афродитѣ Книдской, но уже съ дру-
гимъ выраженіемъ и лица, и позы. «Книдская Аф-
родита, возвышенная въ олимпійскомъ величіи, и
не думаетъ о красотѣ своей и, будучи вся обна-
жена, забываетъ прикрыть свои прелести, а толь-
ко, подчиняясь простодушной граціи, невольно
опускаетъ руку. Афродита Клеоменова уже сама
знаетъ всю цѣну своей роскошной натуры, и за-
стѣнчиво заслоняясь, чѣмъ болѣе думаетъ скрыть-
ся, тѣмъ сильнѣе тревожитъ воображеніе прибли-
жающагося. Тотъ уже лукавитъ, кто утаиваетъ.
Итальянскіе художники давно разгадали это лука-
вое, грѣшное выраженіе. Мазагго на фрескѣ Ма-
ла беі Сагтіпе, во Флоренціи, а за нимъ Рафаэль,
въ ватиканскихъ ложахъ, такую же позу дали
первой женѣ, когда она, соблазнительная въ своей
роскошной красотѣ, уже согрѣшила». Этотъ пере-
ливъ отъ чистоты къ чувственности объясняется
въ двухъ одинаковыхъ Венерахъ тѣмъ, что тво-
рецъ оригинала, Пракситель, еще вѣрилъ, что онъ
ваяетъ божество, снисшедшее до вида женщины,
а творецъ имитаціи, Клеоменъ, стремился уже из-
ваять женщину, возвышенную до обожествленія.
Пракситель былъ представителемъ эпохи, когда
Аѳинскіе дни.
321
миѳологія еще сводила небо на землю, а миѳологія
Клеомена стремится уже возвести землю на небо.
Венера Книдская, такимъ образомъ, — красота,
оцѣломудренная религіознымъ культомъ, тогда
какъ красота Венеры Медицейской уже отгоняетъ
религіозную идею на дальній планъ, возбуждая по-
клоненіе, хотя еще возвышеннаго, но все-таки со-
вершенно земного характера. Венера Праксителя
точно вырвалась изъ того таинственнаго царства
идей, которое видѣлъ предъ собою духовными оча-
ми Платонъ, которое пытался увидѣть Гёте, когда
создавалъ во второй части «Фауста» загадку сво-
ихъ «матерей» и вызывалъ изъ ихъ таинственнаго
общества величавый призракъ Елены Спартан-
ской ... Венера Медицейская — существо высоко-
одаренное и одухотворенное, она соединяетъ въ
себѣ все, чѣмъ можетъ быть прекрасенъ человѣкъ,
но сверхъестественнаго, надземнаго въ ней ничего
нѣтъ: «не называй ее небесной и у земли не от-
нимай».
До какой степени могуче религіозное цѣлому-
дріе древней греческой скульптуры статуй-куми-
ровъ, превосходнымъ нагляднымъ примѣромъ слу-
житъ барельефъ, посвященный одному изъ самыхъ
щекотливыхъ на взглядъ нашей художественной
этики сюжетовъ. Это архаическая Леда. Уже ма-
ловѣрное искусство римской эпохи бралось за ис-
торію Леды лишь съ цѣлью создать красивый
этюдъ женскаго тѣла, а еще чаще — просто пор-
нографическую группу. Такой характеръ имѣютъ
помпейскія фрески въ Мизео Иагіопаіе, изящная
античная статуэтка венеціанскаго археологиче-
скаго музея вь Раіагго Оисаіе, даже огромная Леда
первой галлереи скульптуръ въ флорентійскомъ
А. В. Амфитеатровъ. XXV. 21
322
Отраженія.
Раіагго сіе&іі ІЖіггі. Въ эпоху Возрожденія худож-
ники съ любовью возвратились къ Ледѣ. Ипполитъ
Тэнъ, въ своихъ «Чтеніяхъ объ искусствѣ», сдѣлалъ
мастерское сопоставленіе трехъ знаменитыхъ
Ледъ: Леонардо да Винчи, Микель-Анджело и Кор-
реджіо, — три разныхъ художника, три разныхъ
Леды, три разныхъ идеи. Ни одна изъ этихъ Ледъ
не имѣетъ внѣшняго сходства съ древнимъ барелье-
фомъ, но Леда Леонардо да Винчи, изъ всѣхъ трехъ
художниковъ наиболѣе близкаго къ античному мі-
росозерцанію, пожалуй, не лишена чего-то общаго
съ этимъ барельефомъ въ настроеніи, которое
такъ хорошо угадалъ и выразилъ Тэнъ. «Тайна
первобытныхъ временъ, — говоритъ онъ, — глу-
бокое родство между человѣкомъ и животнымъ,
смутное языческо-философское чутье единой и все-
мірной жизни, нигдѣ не выразились съ такою ма-
стерскою изысканностью и не обнаружили такъ
вѣщей догадки столь проницательнаго и вдумчи-
ваго вмѣстѣ генія». Къ Ледѣ барельефа эти стро-
ки относятся въ еще большей степени, чѣмъ къ
Ледѣ Леонардо да Винчи. Оно и естественно; вѣдь
до Леды, какъ личности, послѣднему не было ни-
какого дѣла, и его Леда была лишь «догадкою про-
ницательнаго и вдумчиваго генія» о символѣ миѳа.
Творцу же барельефа не о чемъ было «догадывать-
ся»: онъ вѣрилъ въ самый миѳъ и воспроизвелъ
его не какъ символъ, но какъ не подлежащій со-
мнѣнію фактъ, тайна котораго покоится въ лонѣ
Зевеса. Неестественное для людей естественно для
боговъ. И художникъ передаетъ съ патріархальною
наивностью простую супружески-любовную сцену
изъ закулисной жизни Олимпа. Леда барельефа
простодушна, какъ -ея художникъ, больше того:
Аѳинскіе дни.
323
простовата; она холодна; ея профиль не озаренъ
сочувственной улыбкой; ея нѣсколько согбенная
фигура выражаетъ равнодушную покорность и
только. Уже барельефъ Леды съ лебедемъ можетъ
дать хорошее понятіе о томъ, какими воздушны-
ми выходили въ тяжеломъ мраморѣ легкіе въ дѣй-
ствительности предметы: перья, пухъ лебедя, по-
лупрозрачное покрывало, скользящее съ колѣнъ Ле-
ды. Но, — что касается воздушныхъ драпиро-
вокъ, — еще болѣе замѣчателенъ другой баре-
льефъ: «Побѣда» — къ сожалѣнію, обезглавлен-
ная фанатиками-турками; такъ какъ Коранъ вос-
прещаетъ изображенія лица человѣческаго, то му-
сульманскія орды, гдѣ ни проникалъ ихъ опусто-
шительный путь, всегда и всюду оставляли по себѣ
самые жалкіе слѣды на памятникахъ искусства:
разбитыя статуи, обрубленныя головы на барелье-
фахъ, замазанныя или соскобленныя лица на фре-
скахъ. «Побѣда» эта — какой-то живой водопадъ
складокъ матеріи, настолько легкой и прозрачной,
что, кажется, она затѣмъ лишь и надѣта, чтобы
ярче оттѣнить линіи и рельефы прекраснаго строй-
наго тѣла. Наша туристская компанія прозвала эту
прозрачную даму — танцовщицей зегрепііпе; въ
самомъ дѣлѣ — подбитое вѣтеркомъ одѣяніе сход-
ственно съ развевающимися балахонами нѣкогда
знаменитой Иды Фуллеръ, сшитыми только-что не
изъ папиросной бумаги. Эта, если только позво-
лено будетъ такъ выразиться, «сквозность» мрамо-
ра въ аѳинскомъ барельефѣ едва ли еще не болѣе
совершенна, чѣмъ въ знаменитой флорентійской
группѣ Ніобы: вспомните дѣвочку, которая, въ
ужасѣ, бросается отъ стрѣлы Аполлона подъ за-
щиту матери, и рубашка ея, смоченная потомъ
21*
324
Отраженія.
усталости и страха, прилипла къ дѣтскимъ пле-
чикамъ ...
V.
Прошу читателя простить, что я долго задер-
жалъ его вниманіе на старыхъ Аѳинахъ и ихъ ис-
кусствѣ. Но старыя Аѳины куда интереснѣе но-
выхъ, и ихъ мраморное населеніе много привлека-
тельнѣй населенія изъ мяса и костей. За рѣдкими
исключеніями, разумѣется. Съ народомъ освоиться
я, конечно, не могъ, не зная ново-греческаго язы-
ка. Разные самоучители, проглатываемые на ско-
рую руку, «Русскій въ Греціи», этимологія и спра-
вочникъ Бедекера — плохая помощь. Не разъ при-
нимался я проклинать свое гимназическое образо-
ваніе, съ его архаическимъ греческимъ языкомъ
по Эразму, такъ какъ часто убѣждался, что люди,
изучавшіе греческій языкъ съ произношеніемъ по
Рейхлину, принятымъ въ семинаріяхъ, довольно
свободно понимаютъ новогреческую рѣчь. Слѣдо-
вательно, недѣли черезъ двѣ практики могутъ и
свободно говорить по-гречески, •— подобно тому,
какъ человѣкъ, хорошо знающій церковно-славян-
скій языкъ, свободно выучится въ двѣ недѣли гово-
рить по-болгарски. Въ новогреческомъ языкѣ для
русскаго семинарской выучки представятъ затруд-
неніе только согласныя беііа и №еІа, законы про-
изношенія которыхъ рѣшительно неуловимы для
иностранца. Говорятъ, будто ихъ надо произно-
сить, какъ англійское №. Но почему же, однако,
въ такомъ случаѣ не могутъ справиться съ ними
Аѳинскіе дни.
325
англичане? Я много разъ убѣждался, что почтен-
ныхъ британцевъ, пытающихся перейти на эллин-
скую рѣчь, греки понимаютъ такъ же худо, какъ
и всѣхъ другихъ европейцевъ, если еще не хуже.
А между тѣмъ, безъ новогреческаго языка въ Гре-
ціи туристу очень худо. По-французски говорятъ
здѣсь мало, по-нѣмецки совсѣмъ <не говорятъ, ан-
глійскій языкъ — жаргонъ отелей. Съ употреби-
тельнѣйшимъ изъ иностранныхъ языковъ — съ
итальянскимъ — вы разстаетесь вмѣстѣ съ голу-
бою лентою Коринѳскаго залива. Въ Патрасѣ и
на Іоническихъ островахъ итальянскій языкъ
столько же свой, какъ греческій. Но за Корин-
ѳомъ, — ни звука итальянскаго. Даже кондук-
тора желѣзнодорожные безгласны. Одна надежда—
на гидовъ да такъ называемыхъ курьеровъ. Про-
мыселъ послѣднихъ — совершенно особый отъ
обычнаго проводничества. Кромѣ Греціи, врядъ ли
онъ сохранился въ такомъ видѣ гдѣ-либо еще въ
Европѣ. Путешествуя съ курьеромъ, вы платите
ему 20—25 франковъ золотомъ въ сутки, — и
затѣмъ не знаете уже ровно никакихъ заботъ и
расходовъ въ своемъ странствіи. По контракту,—
если угодно письменному, — курьеръ обязуется
помѣщать васъ, кормить, поить, возить на свой
счетъ: онъ долженъ даже имѣть при себѣ склад-
ную кровать и спальныя принадлежности — на слу-
чай, если бы вамъ пришлось заночевать подъ от-
крытымъ небомъ. Конечно, теоретическія удоб-
ства этихъ контрактовъ требуютъ значительной
поправки на практикѣ — и, прежде всего, въ рас-
ходной смѣтѣ. Вмѣсто чаемыхъ 20—25 франковъ
вы все-таки истратите 35—40. Но тѣмъ не менѣе,
путешествіе съ курьеромъ и экономнѣе, чѣмъ если
326
Отраженіи.
вы Ѣдете одни, и больше знакомитъ васъ съ стра-
ною, черезъ которую ѣдете.
Итакъ,—народъ мнѣ пришлось наблюдать, какъ
живую картину, не болѣе. Что касается аристокра-
тіи и Іа Ьаиіе соттегсе, я въ оба раза попадалъ
въ Аѳины въ глухую пору лѣтняго затишья: знать
разъѣзжалась по островамъ и горнымъ дачамъ.
Въ послѣдній пріѣздъ нѣсколько познакомилъ меня
съ бытомъ аѳинскаго общества русскій диплома-
тическій представитель •— уважаемый А. А. Смир-
новъ: онъ — самъ литераторъ, талантливый поэтъ
фето-майковской школы, авторъ «Склирены», ин-
тересной исторической повѣсти изъ поздней ви-
зантійской эпохи. Въ 1894 году я попалъ подъ лю-
безную опеку покойнаго министра-президента
Трикуписа, бывъ принятъ въ домѣ его съ такою
сердечною теплотой, что мнѣ стало почти совѣст-
но за свою антипатію къ городу, гдѣ живутъ та-
кіе милые люди. Трикуписъ былъ не женатъ; до-
момъ его заправляла сестра — пожилая дѣвица,
лѣтъ сорока пяти, весьма популярная въ Аѳинахъ.
Когда аѳинянинъ изъ порядочнаго общества назы-
валъ ш-Пе ЗорЬіе, всякій уже зналъ, о какой имен-
но лі-Пе Зоркіе идетъ рѣчь: къ другимъ Софіямъ
надо прибавлять фамилію, а Софія, понятная и безъ
фамиліи, была въ то время въ Аѳинахъ одна т-11е
Трикуписъ. М-Пе Зоркіе, какъ и братъ ея, были
англійскаго воспитанія;’ и домъ былъ поставленъ
ею на англійскій ладъ. Да и сама она представля-
лась мнѣ оригинальною фигуркою изъ англійскаго
романа. У Вильки Колннза, у Брэддокъ и Генри
Удъ встрѣчаются такія кроткія старыя дѣвушки,
которыя пожертвовали своимъ личнымъ счастьемъ
для счастья чужого и, въ жертвѣ этой, безропотно
Аѳинскіе дни.
327
состарили свою молодость и красоту. М-Пе Зоркіе
не вышла замужъ исключительно ради того, что-
бы всегда быть около своего брата и помогать ему
въ его патріотической дѣятельности, а братъ не
женился потому, что считалъ непосильнымъ соеди-
нить въ себѣ одновременно и страстнаго политиче-
скаго борца, и хорошаго семьянина; и — въ вы-
борѣ между семьею и политикой •— отдалъ пред-
почтеніе послѣдней. Это былъ человѣкъ умный,
вдумчивый, симпатичный, — съ сильно развитою
логикою мысли и послѣдовательностью въ чувствѣ.
Мнѣ онъ очень нравился, какъ собесѣдникъ и какъ
«историческая фигура». Даже враги Трикуписа
уважали его честный патріотизмъ, которому онъ
посвятилъ всю свою дѣятельность и отдалъ значи-
тельную долю состоянія. Для отдыха послѣ поли-
тическихъ бурь т-Пе Зоркіе устроила брату домъ,
какъ утолокъ рая. Въ ужасные іюльскіе дни
Аѳинъ, когда вдобавокъ къ сорокаградусной жарѣ
по улицамъ носится сирокко, засыпая городъ рас-
каленною пылью, домъ Трикуписа являлся для меня
оазисомъ въ пустынѣ. Со своимъ огромнымъ ро-
стомъ я не зналъ, гдѣ стать, гдѣ сѣсть въ этихъ
маленькихъ комнатахъ, обращенныхъ въ садъ. Ме-
бель тонетъ въ зелени и цвѣтахъ; изъ-за гіацин-
товъ, розъ и левкоевъ выглядываютъ статуэтки,
портреты и миніатюрная фигурка женщины, съ
старомодными буклями вдоль желтаго лица и въ
черномъ, старомодномъ шелковомъ платьѣ, съ
длиннѣйшимъ трэномъ. Старомодная дама — это
т-Пе Зоркіе; она усаживаетъ васъ на какія-то по-
тайныя, запутанныя зеленью кресла, при чемъ
розы бьютъ васъ по лицу, пальма щекочетъ за-
тылокъ, лиліи тянутся на рукава, — и вы не замѣ-
328
Отраженія.
чаете, какъ бѣжитъ время, слушая непрерывный
потокъ рѣчей вашей собесѣдницы, остроумныхъ,
живыхъ, полныхъ глубокаго знанія дѣла, на пре-
краснѣйшемъ французскомъ языкѣ, освѣщенномъ
вспышками эффектныхъ то!$... М-Пе Зоркіе
увлекается своею рѣчью, ея черные глазки вспы-
хиваютъ огонькомъ, она молодѣетъ на два де-
сятка лѣтъ и въ оживленіи своемъ становится по-
чти прекрасною. Политическое вліяніе этой до-
машней феи, вдохновительницы замѣчательнѣй-
шаго изъ государственныхъ людей Греціи, было
огромно. Каждый шагъ ея брата былъ обусловленъ
предварительнымъ совѣщаніемъ съ т-11е Зоркіе,
какъ съ новою домашнею нимфой Эгеріей и, при
томъ, самымъ добросовѣстнымъ и наиболѣе освѣ-
домленнымъ агентомъ.
Благодаря любезности именно Трикуписа и его
сестры, мнѣ впервые удалось испытать не совсѣмъ
обыкновенное наслажденіе — побродить часъ-дру-
гой между развалинъ Акрополя въ лунную ночь.
Въ дневное время Акрополь открытъ для всѣхъ,
но вечеромъ его запираютъ, и, чтобы войти,
требуется спеціальное разрѣшеніе. Мнѣ сопут-
ствовали капитанъ Г., о которомь я говорилъ
уже, и одинъ профессоръ-археологъ изъ Юрьева,
любезно взявшій на себя скучную обязанность по-
мочь намъ возстановить въ своемъ воображеніи
Парѳенонъ и Эрехтейонъ такими, какъ были они,
пока на Акрополѣ не хозяйничали ни турки, ни
варваръ, худшій, чѣмъ всѣ турки, лордъ Эльджинъ.
Великолѣпна сатира, которою высѣкъ этого разру-
шителя Байронъ, но — когда вы видите слѣды его
безобразій — сатира вамъ кажется слабою: еще
бы его; разбойника! вмѣсто прутьевъ — скорпіо-
Аѳинскіе дни.
329
нами! риосі поп (есегипі ЬагЬагі, Іесегипі ВагЬегіпі,
но Эльджинъ перещеголялъ и варваровъ, и Барбе-
рини. Этотъ убійца Акрополя — виновникъ того,
что аѳинскимъ Кремлемъ въ настоящее время мож-
но искренно любоваться лишь по ночамъ, въ часы,
когда великіе призраки встаютъ изъ могилъ, и
самъ онъ весь оживаетъ, какъ тѣнь великихъ архи-
тектуръ прошлаго. Днемъ я поднимался къ Акро-
полю много разъ, но у меня не захватывало духъ
отъ грандіозности зрѣлища, какъ было со мной,
когда я впервые очутился между эпическихъ разва-
линъ римскаго форума и даже — на сравнительно
ничтожномъ форумѣ Помпей. Изящество грече-
скихъ построекъ было такъ тонко, такъ математиь
чески строго разсчитано на гармонію цѣлаго и де-
талей, что разрушеніе фризовъ и мраморной об-
шивки унесло съ собою и девять десятыхъ востор-
говъ, которые должны были возбуждать эти зданія.
Чтобы возносить зрителя къ небу, ласковому, си-
нему, они должны быть такими же яркими, какъ
оно, должны сверкать лощеною пестротою мрамо-
ровъ. А теперь они сѣры и дряхлы: пепельный мо-
гильный оттѣнокъ жметъ къ землѣ ихъ фасады,
дѣлаетъ приземистыми стройныя колонны порти-
ковъ, выдаетъ первобытную толщину обрубковъ,
изъ которыхъ вызваны къ вѣчному бытію громады
Пропилеевъ. Аѳинскія развалины совершенно дру-
гого типа, чѣмъ развалины римскія: тамъ величіе
грозное, могучее: Колизей, подземелья и фундамен-
ты Палатина, памятники Аппіевой дороги. Это —
не строенія, но первозданныя скалы: въ нихъ, точ-
но въ зеркалѣ, отразилась вся львиная мощь и
властность народа, заковавшаго въ цѣпи половину
земного шара. Въ Римѣ много тяжеловѣснаго, жут-
330
Отраженія.
каго, навѣки внушительнаго: Римъ грозитъ и изъ-
за могилы! Въ Аѳинахъ нѣтъ ничего подобнаго:
развалины Акрополя легки, какъ игрушки, сравни-
тельно съ Колизеемъ, Базиликой Константина, тер-
мами Каракаллы.
Ихъ прозрачная, какъ рѣшетка, стройка зоветъ
человѣка къ возвышенной радости, къ восторжен-
ному подъему духа... а между тѣмъ — по причи-
намъ грабежей византійско-христіанскихъ, грабе-
жей турецкихъ, грабежей Эльджиновыхъ, — ни ра-
дости, ни подъема духа не только не получается,
но, наоборотъ, дѣлается даже жалковато. Одинъ
разъ я видѣлъ въ Италіи, какъ старая актриса, ко-
гда-то знаменитость, играла Джульетту; ничто не
могло быть печальнѣе ея увядшаго лица и мертвен-
ныхъ глазъ, ея кокетство наводило ужасъ, ея го-
лосъ скрипѣлъ и обрывался, было скучно и против-
но, всѣ зѣвали, но не было ни шиканья, ни ирони-
ческихъ улыбокъ. Зрители чувствовали, что передъ
ними — руина высокаго таланта и высокохудоже-
ственнаго исполненія: замыселъ не устарѣлъ, а фор-
мы одряхлѣли и стали въ такой карикатурный кон-
трастъ съ замысломъ, что становилось и смѣшно,
и больно. Или — видали вы, какъ семидесятилѣтній
Сальвини пытается играть юношу Ингомара? Что
можетъ быть печальнѣе этого древняго лица, по-
крытаго морщинами, которыхъ не въ силахъ за-
красить никакія бѣлила, — гюдъ бѣлокурымъ па-
ричкомъ, подъ розовымъ вѣночкомъ? Вотъ таково
и впечатлѣніе отъ Акрополя — днемъ.
Но когда на Аѳины наплыветъ изъ-за Гимета
синяя ночь, Акрополь воскресаетъ. Лишь три силы
властны придать старому зданію очарованіе про-
зрачной новизны: даль, луна и электричество. Са-
Аѳинскіе дни.
331 .
мая сильная изъ нихъ — луна. Зданіе Акрополя —
трупы, съ которыхъ содрана лишь кожа, а формы
ихъ прекрасно сохранились. Ночью, когда всѣ
кошки сѣры, вы не замѣчаете ободраннаго, мусор-
наго вида памятниковъ. Колонны, между которыми
зелеными полосами падаетъ на мраморныя плиты
лунный свѣтъ, стройнѣютъ и вытягиваются. Таин-
ственныя красавицы-каріатиды Эрехтейона теряютъ
свою угрюмость и выглядятъ такими легкими, будто
онѣ ожили и расправляютъ члены, затекшіе отъ не-
подвижнаго дневного стоянія подъ тяжелымъ ар-
хитравомъ. Все бѣлѣетъ. Стоишь на ступеняхъ
Парѳенона — и молчишь въ священномъ восторгѣ...
На горизонтѣ золотымъ щитомъ блещетъ недале-
кое море, на которомъ Ѳемистоклъ и Эврибіадъ
разбили флотъ царя Ксеркса. Направо — подъ об-
рывомъ — огоньки города, облагороженнаго луною.
Днемъ, если смотрѣть на Аѳины съ Акрополя, какая
это противная, пыльная, сѣрая куча плоскихъ кро-
вель!.. точно сгрудилось щитами безчисленное стадо
колоссальныхъ черепахъ!.. А ночью — прелесть.
Тихо на Акрополѣ удивительно. Тишь пустыни, сми-
ряющая, убаюкивающая, навѣвающая грезы. Эта
тишь, въ заговорѣ съ луннымъ свѣтомъ и сверкаю-
щимъ щитомъ золотого моря, прямо гипнотизируетъ
васъ... Такъ и хочется видѣть, какъ по широкимъ
ступенямъ Пропилеевъ, труднымъ для шага современ-
наго человѣка, быстрою летучею походкой горца,
обращеннаго гимнастикой въ атлета, поднимается
Периклъ, окруженный толпою друзей. Мы только что
расфантазировались было на эту соблазнительную
тему, какъ вожатый-профессоръ осадилъ насъ.
— Позвольте васъ спросить, что бы они здѣсь
дѣлали въ такую пору?
,332
Отраженія
— Да вѣдь это же Акрополь...
— Ну, да, Акрополь. Священное мѣсто, пере-
полненное храмами, которые тщательно и бережно
охранялись, къ которымъ приближаться надо было
съ благоговѣніемъ, — и шляться между ними въ
ночное время, ради прогулки, было для аѳинянина
такъ же неестественно, какъ неестественно для на-
шего брата ломиться ночью въ Исаакіевскій со-
боръ ...
Вообще, профессоръ оказался человѣкомъ, чре-
ватымъ классическими разочарованіями. Капи-
танъ Г. — патріотъ своего отечества, готовый пе-
рервать горло всякому, кто скажетъ, что онъ не
происходитъ по прямой линіи отъ Мильтіада,— ки-
пѣлъ негодованіемъ, когда профессоръ, вооружась
россійскимъ скептицизмомъ пополамъ съ герман-
скою невозмутимостью, принимался послѣдователь-
но опровергать ходячія представленія о статуѣ
Аѳины-Воительницы.
— Шеломъ ея, видите ли, былъ виденъ морехо-
дамъ отъ мыса Суніона, — ворчалъ онъ. — Грече-
скія басни! Еще Лукіанъ сказалъ: «если бы изгнать
изъ Греціи всѣ сказки и легенды, то проводники
умерли бы съ голода, такъ какъ чужеземцы не хо-
тятъ слушать правды и даромъ». Не только шелома
не было видно, но и конца копья, — развѣ что гре-
ческіе мореходы имѣли способность видѣть сквозь
камень и известку...
—• Почему это? почему? — свирѣпѣлъ капитанъ.
— Потому что между ихъ глазами и статуей
приходились вонь эти торы, — хладнокровно про-
должалъ профессоръ, — а, надѣюсь, вы не пред-
полагаете, чтобы можно было воздвигнуть статую-
чудовище выше этихъ громадъ?
Аѳинскіе дни.
333
— Можно! — упорствовалъ капитанъ.
—• Да помилуйте, если бы аѳиняне въ теченіе
всей своей исторіи не тратили своихъ государствен-
ныхъ доходовъ ни на что другое кромѣ уплаты за
матеріалы для такой статуи, такъ и то у нихъ не
хватило бы денегъ... А ужъ работа — не въ
счетъ! И при томъ они были народъ со вкусомъ:
неужели они стали бы уродовать такимъ непропор-
ціональнымъ чудовищемъ свой великолѣпный Акро-
поль? Довольно уже онъ изуродованъ пьедеста-
ломъ Агриппы... Вы посмотрите только: какимъ
честолюбивымъ дуракомъ надо быть, чтобы постро-
ить эту неуклюжую громадину, поставить на ней
самого себя въ видѣ такого же огромнаго золоче-
наго болвана и всѣмъ этимъ разстроить гармонію
красивѣйшаго въ мірѣ зданія Пропилеевъ?! Этакій
купеческій вкусъ: хоть не складно, да зато здо-
рово, •— знай нашихъ!
Пришли на «бельведеръ». Капитанъ Г., вдох-
новленный видомъ Аѳинъ, вскочилъ на какой-то
жертвенникъ, обтесанный въ видѣ колонны, выхва-
тилъ саблю и замеръ въ воинственной позѣ.
— Что это за колонна? — спрашиваю я.
— А Богъ ее знаетъ! — желчно возражаетъ
профессоръ. — Это — новое. Развѣ не видите, ка-
кое безобразіе?
— Зачѣмъ же они ее здѣсь взгромоздили такъ
некстати?
— Надо полагать, для охотниковъ рисоваться.
Капитанъ разсердился и слѣзъ наземь...
Акрополь — единственное мѣсто въ Аѳинахъ,
гдѣ древность не профанирована сосѣдствомъ самой
пошлой повседневщины. Тезейонъ, гимназій Адріа-
334
Отраженія.
на, агора, Стоа Аттала слишкомъ затерялись ме-
жду рынковъ, балагановъ, казармъ и вонючихъ же-
лѣзнодорожныхъ станцій. Сравнительно съ рим-
скими развалинами, аѳинскія имѣютъ одно важное
преимущество: вамъ не отравляютъ существованія
своимъ приставаніемъ и невѣжественною болтовнею
проводники. Они здѣсь не навязчивы и очень деше-
вы. Сверхсмѣтныхъ уплатъ и поборовъ не водится.
Въ запустѣлой «Башнѣ Вѣтровъ» поднесутъ вамъ
какой-то желтый курослѣпъ, именуемый «цвѣткомъ
Эола», у входа въ Пропилеи заставятъ васъ выпить
стаканъ воды изъ Акропольскаго ключа, на все это
въ совокупности вы истратите полъ-драхмы, —
вотъ и все. Зато Римъ, Неаполь, Верона гораздо
почтительнѣе къ своимъ руинамъ, чѣмъ Аѳины.
Какъ-то ночью отправился я въ развалины храма
Зевса Олимпійскаго. Отъ этого храма-колосса, ко-
торый Филостратъ называлъ великой «побѣдой надъ
временемъ», осталось всего тринадцать колоннъ,
еще соединенныхъ архитравомъ, легко лежащимъ
на ихъ капителяхъ, подобныхъ цвѣточнымъ корзи-
намъ. Одна изъ колоннъ опрокинута ураганомъ
1852 года. Сѣлъ я на нее и принялся смотрѣть на
костры, что вспыхивали далеко, далеко въ горномъ
ущельи, звѣздочками-маяками для пѣшеходовъ.
Это старый обычай Эллады... еще «Орестейя»
Эсхилова начинается разсказомъ о немъ ... Такъ,
вѣроятно, вспыхивали эти огоньки и въ ночи, со-
временныя Пизистрату, первостроителю храма, гдѣ
я сижу и поэтизирую ... И вдругъ — въ этотъ мо-
ментъ, когда, казалось, вотъ-вотъ почва дрогнетъ
подъ ногами, и старый храмъ возникнетъ изъ пра-
ха, и заблестятъ надо мною изъ темной целлы дра-
гоцѣнные камни очей царя боговъ, — грянули не-
Аѳинскіе дни.
335
стройные звуки контрабаса, скрипки, флейты и ба-
рабана... Слушаю и ушамъ не вѣрю:
— Господи! Да вѣдь это — «Стрѣлокъ!»
Я хочу вамъ разсказать,
Разсказать,
Разсказать,
Какъ дѣвицы шли гулять,
Шли гулять...
Да!
Его у насъ въ Россіи уже и мужики забыли,
считаютъ «моветономъ», а вотъ привелъ Богъ снова
имъ насладиться... въ Аѳинахъ, на ступеняхъ хра-
ма Зевса Олимпійскаго!.. Развалины справа и
слѣва стиснуты кафе-шантанамй, безчисленно раз-
сѣянными по сосѣдству, столики какого-то кабачка
разбросаны между самыми колоннами: при мнѣ ра-
зыгрался скандалъ между пьяницей и обсчитанной
проституткой... До такого олимпійскаго позо-
рища и Оффенбахъ не додумывался! А у Зевса не
осталось ни громовъ, ни молніеноснаго орла, чтобы
наказать наивныхъ осквернителей своей святыни.
Во второй пріѣздъ, къ счастью, я уже не засталъ
этой мерзости. Неурожаи коринки вычистили у
грековъ карманы такъ ловко, что садики и кафе-
шантаны въ столицѣ Аттики умерли естественною
смертью, — и гробница отца боговъ покоится те-
перь среди площади — хотя и нищей, но, по край-
ней мѣрѣ, нравственно чистоплотной.
«Стрѣлку» въ Аѳинахъ удивляться нечего. По
столицѣ Греціи шатается множество шарманщиковъ
съ удивительно старыми и хриплыми шарманками;
звуками ихъ смутился бы самъ Ноздревъ. Все по-
держанные инструменты, купленные изъ третьихъ-
четвертыхъ рукъ въ Россіи, черезъ Одессу. Въ вось-
336
Отраженія.
мидесятыхъ годахъ, одно время по русскимъ горо-
дамъ было великое полицейское гоненіе на шар-
манку, — и она бѣжала въ Грецію, славянскія зе-
мли, на Анатолійскій берегъ. Репертуаръ нашихъ
бабушекъ: «Куда ты, ангелъ мой, стремишься», «Со-
ловей», «На зарѣ ты ее не буди» ... Это ужасно
смѣшно слушать: точно, вдругъ, подъ классическое
небо, въ самый центръ классическихъ руинъ вка-
тывается, звеня и дребезжа, самодѣльный рыдванъ
захолустной русской помѣщицы, а въ немъ крях-
титъ и стонетъ измаянная скверною дорогою Ко-
робочка!
Театры не работали, соблюдая лѣтнія вакаціи, а
въ лѣтнихъ театрахъ шли какія-то ужасно патріо-
тическія драмы съ пѣніемъ, въ родѣ «Василія Болга-
робойцы». Поютъ скверно, играютъ того хуже. За-
шелъ въ циркъ. Боже! у насъ такой мерзости и въ
Кременчугѣ не стерпѣли бы. Какія-то 'инвалидныя
дамы скачутъ на клячахъ, современныхъ Буцефалу
Александра Македонскаго. У каждой женщины въ
глазахъ — мечта о богадѣльнѣ. У каждой лошади:
— Да когда же меня продадутъ цыганамъ на
маханину?
Невзыскательны на развлеченія аѳиняне, нѣко-
гда самые строгіе въ мірѣ судьи искусства и спорта.
Однимъ изъ самыхъ пріятныхъ аѳинскихъ вос-
поминаній осталась для меня воскресная поѣздка
въ Фалеръ, на гулянье у моря. Весело было летѣть
туда на быстрой паровой конкѣ, хотя вагоны были
переполнены настолько, что приходилось уже не
стоять, а висѣть въ воздухѣ, кое-какъ уцѣпившись
ногами за подножку. Я было захватилъ себѣ ска-
меечку, но нахлынула цѣлая стая дамъ, и я усту-
пилъ одной изъ нихъ свое мѣсто.
Аѳинскіе дни.
337
— Что вы сдѣлали? — вознегодовалъ капи-
танъ Г. — Съ какой стати вы отдали ей мѣсто?
— Дама... — объяснилъ я съ нѣкоторымъ не-
доумѣніемъ.
— Какая она, къ чорту, дама! Горничная ка
кая-нибудь или модистка. Всѣ онѣ такія разряжен
ныя по праздникамъ...
— Ахъ, вы! — упрекнулъ я его, — а еще демо-
кратъ!
— Да что же въ самомъ дѣлѣ? Горничной мѣ-
сто уступать! Ну, ужъ, если сдѣлали глупость, такъ
ухаживайте за ней, по крайней мѣрѣ.
— Позвольте спросить: какъ?
— Заговорите съ нею...
— На какомъ языкѣ?
— Да, вѣдь вы не знаете по-эллински, — дога-
дался капитанъ, — ну. въ такомъ случаѣ, конечно,
вамъ трудно, — закончилъ онъ глубокомысленно. —
А то вотъ что — толкайте ее ногами: пойметъ! —
обрадовался онъ.
Но къ столь спеціально-греческому методу по-
бѣды надъ сердцами я не рѣшился прибѣгнуть.
Аѳинянки, въ общемъ, не слишкомъ красивы и
изящны, хотя изрѣдка попадаются изумительныя
красавицы. Послѣ великолѣпныхъ левантинокъ
Константинополя и Смирны, женщинъ Іоническихъ
острововъ и — всѣхъ ихъ величіемъ своимъ затме-
вающихъ — черногорокъ, онѣ кажутся дурнушками
весьма мѣщанскаго типа: такихъ лицъ, покрытыхъ
платочками по чернымъ волосамъ, множество въ
русскихъ городахъ, которые встарь были порубеж-
ными, — въ Курскѣ, Путивлѣ, Новгородѣ-Сѣвер-
скомъ. Аѳинянка или (весьма часто) приземистая
толстенькая кубышка, съ глазками, похожими на
А. В. Амфитеатровъ. XXV. 22
338
Отраженія.
коринки, или (довольно рѣдко) худая и высокая
женщина-змѣя, матовой блѣдности, съ огромными
чашеподобными глазами, въ которыхъ свѣтится ли-
хорадочная тоска не то болѣзненной страсти, не то
болѣзненной усталости, съ красными губами вам-
пира, съ таліей осы, гибкою, какъ пружина. и.
«Коринѳская невѣста» Гёте и гречанки Байрона бы-
ли, конечно, изъ этого типа. Какія-то не то бе-
зумно влюбленныя, не то въ конецъ затрепанныя
маляріею. Въ первомъ типѣ — поэзіи немного.
Нравы Аѳинъ очень строги. Открытой прости-
туціи почти нѣтъ, а существующая связана по ру-
камъ и ногамъ суровымъ надзоромъ полиціи. Тѣмъ
не менѣе, по вечерамъ, на улицѣ Стадіона, на пло-
щади Конституціи, — стало быть, въ самыхъ по-
казныхъ пунктахъ города, женское приставанье,
все-таки, не рѣдкость. И — что особенно печаль-
но — все дѣвчонки лѣтъ двѣнадцати, тринадцати.
Полиція, вѣроятно, задарена и смотритъ на нихъ
сквозь пальцы ...
Вагонъ трамвая мчится въ Фалеръ вдоль синяго
моря, переполненнаго у береговъ человѣческими тѣ-
лами. Это — аѳиняне. Въ безводныхъ, пыльныхъ,
жаркихъ Аѳинахъ они грязнятся цѣлую недѣлю,
чтобы въ воскресенье омыться въ водахъ Фалера.
Это — въ родѣ русской бани по субботамъ. Аѳин-
скіе купцы средняго разбора и ремесленники вы-
ѣзжаютъ по воскресеньямъ въ Фалеръ, съ утра, съ
семьями, на собственныхъ повозкахъ или верхомъ
на коняхъ, на ослахъ, съ запасомъ провизіи и вина
и остаются тамъ до поздней ночи. Это заслужен-
ный воскресный отдыхъ. Іюльскіе жары въ Аѳи-
нахъ ужасны. Городъ стоитъ въ котлѣ, загоро-
женный отъ освѣжающаго дыханія моря, и съ утра
Аѳинскіе дни.
339
накаляется, какъ мѣдный Молохъ. Даже тифлисцы
не могутъ вообразить себѣ ничего подобнаго: у
нихъ все-таки есть хоть какая-нибудь тяга съ
горъ. Здѣсь — никакой. Гиметъ — самъ печка
печкою. Сплошное накаливаніе: хочешь, варись,
хочешь, жарься, — совсѣмъ духовая печь. Каждое
утро у меня — человѣка, привычнаго выносить ка-
кую угодно жару, если она влажная: въ Сициліи,
напримѣръ, я ничуть не страдалъ, хотя термометръ
показывалъ градусы много выше, чѣмъ въ Аѳи-
нахъ, — каждое утро у меня шла кровь носомъ, и
греки находили, что это прекрасно.
— Значитъ, привыкаете къ нашему климату.
Не правда ли, потомъ у васъ цѣлый день голова
легкая?
— Легкая-то — легкая, а все жъ лучше бы безъ
этого...
— Нѣтъ, иностранцамъ эти кровопусканія по-
лезны. А то у насъ въ эту пору заѣзжему чело-
вѣку опасно: того гляди, хватитъ ударъ... Зато
весною и осенью — рай. И зима хорошая.
Писать, работать лѣтомъ въ Аѳинахъ нѣтъ ни-
какой возможности: гнетъ раскаленнаго воздуха
удушаетъ всякую мысль. Дышать возможно только
во время проливныхъ дождей, которыми раза по
два въ день угощали насъ страшныя, величествен-
ныя, но безплодныя горныя грозы. Безплодныя по-
тому, что — гремитъ-гремитъ, дождитъ-дождитъ:
думаешь, что почву до девонскихъ пластовъ про-
мочило, — анъ, едва выглянуло солнце, черезъ пол-
часа опять пыль смерчами, опять у всѣхъ встрѣч-
ныхъ — видъ больныхъ, безнадежно задушенныхъ
астмою. При такихъ условіяхъ особенно понятно,
что въ воскресенье прибрежные Фалерскіе луга и
22*
340
Отраженія.
пески представляютъ картину отчасти цыганскаго
табора, отчасти ярмарочнаго съѣзда: повозки, за-
дранныя къ небу дышла, пасущіеся кони и ослы,
палатки, трапезующія семьи... Очень весело:
много шума, пѣсенъ, звуковъ волынки и гитары.
Въ самой гавани Фалера толкотня невообрази-
мая. Толпа шумна и пестра; яркіе цвѣта преобла-
даютъ, хотя національныхъ костюмовъ совсѣмъ не
видно; все — желтыя, зеленыя, полосатыя платья.
Причудливую яркость ихъ дѣлаетъ еще болѣе рѣз-
кою румяный отблескъ вечерней зари. Темно-виш-
невое солнце тонетъ въ аломъ морѣ, небо надъ нимъ
чуть не до зенита сверкаетъ разнообразнѣйшими
тонами краснаго и золотого цвѣтовъ... Только
двѣ краски, но сколько переходовъ, переливовъ,
полутоновъ, оттѣнковъ, контрастовъ! Чтобы бо-
роться съ художественнымъ могуществомъ и богат-
ствомъ заходящаго въ Эгейское море солнца, слиш-
комъ бѣденъ обычный красочный запасъ современ-
ной палитры. Даже испанцы — самые смѣлые, по-
чти дерзкіе въ передачѣ свѣтовыхъ эффектовъ ху-
дожники нашего вѣка, даже Прадилла, Галлегасъ,
Виллегасъ, Барбуго — и тѣ въ смущеніи опустили
бы кисти, безсильные бороться съ величіемъ этой
лучезарной бездны. Древніе любили сравнивать не-
бо съ опрокинутымъ кубкомъ. Мнѣ вспомнилось
это уподобленіе въ гавани Фалера: дѣйствительно,
точно кубокъ опрокинулся и съ краевъ его сбѣ-
гаетъ на землю море краснаго вина, прозрачнаго
и блещущаго вина олимпійцевъ.
Сумерекъ почти нѣтъ. Едва солнце спрята-
лось, падаетъ ночь — съ золотымъ крупомъ луны,
съ изумрудными звѣздами въ темно-синемъ небѣ,
съ серебряными гребнями набѣгающихъ на берегъ
Аѳинскіе дни.
341
волнъ. Въ глубинѣ моря, куда уходитъ огромная,
деревянная эстрада, служащая показнымъ центромъ
гулянья, — волненія никакого. Это — только у
берега громыхаетъ пѣнистый прибой: шумно топо-
чутъ водяные кони Посейдона. Мѣсяцъ успѣлъ уже
превратить море въ свѣтло-синее, съ чешуйчатымъ
золотымъ столбомъ поперекъ отъ берега до гори-
зонта. Берегъ засвѣтился огоньками. Рестораны,
палатки полишинелей, циркъ, передвижной кафе-
шантанъ торгуютъ, не успѣвая удовлетворять по-
требителей, — толкотня, крикъ, частыя ссоры ...
впрочемъ, скромныя, греческія ссоры: съ прокля-
тіями всѣхъ родныхъ противника, съ загвоздками
по адресу всѣхъ святыхъ, даже съ дракою, но не
далѣе. Если бы грузину, андалузцу или сициліанцу
сказать хоть десятую долю оскорбленій, какими
угощаютъ другъ друга греки, давно бы засверкали
ножи. А грекъ слушаетъ, глотаетъ и только, въ
отвѣтъ, самъ шире раскрываетъ горло и громче
ругаетъ «Панагію» своего недруга. Накричатся,
осипнутъ и разойдутсся.
Мы усѣлись уничтожать устрицъ — довольно
большихъ и жирныхъ — у самаго моря, на мок-
ромъ пескѣ; волна, стукаясь о берегъ, то и дѣло
подмачивала намъ подошвы разбѣгающейся пѣ-
ной ... Ручная лисица, которая весь вечеръ не-
вѣроятно юрко даже не вертѣлась, а какъ-то сколь-
зила подъ ногами гуляющихъ, подбѣжала къ намъ
и, усѣвшись на заднія лапы, внимательнно слѣдила
за скорлупами, когда мы швыряли ихъ въ море. Она
была такъ мала и такъ мила со своимъ пушистымъ
хвостомъ, длиною почти равнымъ стройному тѣль-
цу, что я понялъ непостижимаго спартанскаго маль-
чика, котораго всѣ хрестоматіи ставятъ юношеству
342 Отраженія.
въ примѣръ физической выносливости. Вы, ко-
нечно, помните, какъ этотъ мальчикъ изловилъ ли-
сенка и, спрятавъ подъ одежду, принесъ въ классъ,
какъ лисенокъ изгрызъ ему животъ, какъ маль-
чикъ, несмотря на то, глазомъ не мигнулъ и отвѣ-
чалъ урокъ, пока нестерпимыя боли не заставили
его лишиться чувствъ... Нетрудно до страсти при-
вязаться къ такому хорошенькому и веселому звѣ-
ренку ...
Землетрясеніе.
Землетрясеніе.
Я странникъ и скиталецъ по призванію. Быть
прикованнымъ къ одному и тому же мѣсту земного
шара круглый годъ для меня немыслимо и невыно-
симо. Человѣкъ грѣшный, я, конечно, по смерти
своей не разсчитываю попасть въ рай; но, если по-
паду, паче чаянія, полагаю, что никакія золотыя яб-
локи на серебряныхъ яблоняхъ, никакіе райскіе
напѣвы не утѣшатъ меня въ моей посмертной осѣд-
лости. И, конечно, я не утерплю, найду какую-
нибудь лазейку, чтобы хоть однимъ глазкомъ взгля-
нуть на чистилище, или, время отъ времени, дѣ-
лать тайныя прогулки въ адъ, къ друзьямъ грѣш-
никамъ, пекомыхъ на желѣзныхъ сковородахъ.
Скитаюсь я, преимущественно, по странамъ юж-
нымъ, гдѣ синее небо надъ синимъ моремъ, по вул-
канической почвѣ, которой мало трехъ отдушинъ
Этны, Везувія и Стромболи, оставленныхъ евро-
пейскимъ континентомъ подземному огню, и кото-
рая, поэтому, нѣтъ-нѣтъ да и развернется подъ
ногами населяющаго ее жительства, вспученная из-
верженіемъ опнедышащей горы или могучими уда-
рами землетрясенія. Въ моихъ скитаньяхъ, какъ
поетъ маркизъ изъ «Корневильскихъ Колоколовъ»,
было много страданья и испытанья. Кромѣ желѣз-
нодорожнаго крушенія, пережиты всѣ бѣдствія
346
Отраженія.
странническаго авантюризма. Въ томъ счетѣ че-
тыре землетрясенія, а въ ихъ числѣ страшная кон-
стантинопольская катастрофа, въ іюлѣ 1894 года.
Я попалъ вь Константинополь изъ Болгаріи, вскорѣ
послѣ паденія покойнаго Стамбулова. Къ событію
этому тогда были прикованы взоры всей Европы, и
переворотъ въ природѣ Балканскаго полуострова
прошелъ какъ-то мало замѣченнымъ, за переворо-
тамъ въ его политикѣ. Разумѣется, однако, не для
жителей Стамбула, пережившихъ ужасные дни: зе-
млетрясеніе вырвало изъ среды константинополь-
скаго населенія свыше 2 000 жертвъ.
Когда я возвратился въ Россію, меня постоянно
спрашивали въ обществѣ:
— Ахъ, вы видѣли константинопольское земле-
трясеніе?! Ахъ, какъ это интересно! Ахъ, разска-
жите, пожалуйста, какъ это бываетъ землетря-
сеніе?
Обыкновенно я отвѣчалъ:
— Очень просто, піасіате или табетоізеііе М.
(ибо спрашиваютъ, по преимуществу, дамы, — ужъ
такъ сложилось россійское общество, что женщины
въ немь больше интересуются сильными ощуще-
ніями, чѣмъ мужчины), очень просто. Земля начи-
наетъ трястись, а дома — падать.
Признаю полную неудовлетворительность та-
кого отвѣта. Признаю, что онъ очень напоминаетъ
отвѣтъ артиллерійскаго офицера, который на во-
просъ барышни:
— Какъ дѣлаютъ пушки? — объяснилъ кратко,
но выразительно:
— Берутъ дыру-съ и обливаютъ ее мѣдью.
Но трудно было отвѣчать иначе по первымъ
безотчетнымъ впечатлѣніямъ. Разсказывать и опи-
Землетрясеніе.
347
сывать явленія природы легче всего сравненіями.
Но землетрясеніе рѣшительно не съ чѣмъ сравнить;
это явленіе единственное въ своемъ родѣ и само-
довлѣющее. Чтобы имѣть о немъ понятіе, надо его
испытать, чего, впрочемъ, не совѣтую никому, кро-
мѣ самоубійцъ, и не желаю даже самому заклятому
своему врагу; а сверхъ того, смѣю увѣрить, что,
испытавъ одно землетрясеніе, вы, если случится
вамъ пережить другое, испытаете отъ него совер-
шенно новыя впечатлѣнія, и само оно покажется
вамъ явленіемъ совершенно новымъ. Ко всему мож-
но привыкнуть, говорятъ умные люди. Человѣкъ
притерпѣлся къ самымъ пестрымъ и разнообраз-
нымъ бѣдствіямъ. Уже одинъ фактъ существованія
пожарныхъ командъ, громоотводовъ, плаватель-
ныхъ аппаратовъ доказываетъ, что онъ притер-
пѣлся къ бѣдствіямъ отъ огня, воды, электричества
и выработалъ привычку борьбы съ ними. А нѣкій
анекдотическій семинаристъ утверждалъ даже, буд-
то возможно выработать привычку падать внизъ
головою съ Исаакіевскаго собора. Но къ земле-
трясеніямъ не привыкаютъ. До константинополь-
скаго я пережилъ землетрясенія въ Тифлисѣ и въ
Генуѣ: послѣднее было непосредственнымъ отголо-
скомъ подземной грозы, обратившей въ прахъ Мен-
тону и Ниццу. И что же? Когда землетрясеніе под-
ступило къ Константинополю, я не узналъ его сра-
зу, и двѣ-три секунды колебался: что это? старый
знакомый, обоготворенный греками и наслѣдникомъ
ихъ пантеистическаго язычества Гёте, Еыбцбд вто-
рой части «Фауста» или что-то еще не пережитое,
какой-то новый, еще не испытанный ужасъ?
Окрестности Неаполя, гдѣ бурленіе Везувія часто
колеблетъ почву, должны бы, казалось, за двух-
348
Отраженія.
тысячелѣтнюю исторію свою, выработать какой-
нибудь тобиз ѵіѵепбі со старымъ вулканомъ, искон-
нымъ ихъ губителемъ и благодѣтелемъ вмѣстѣ. Но
я имѣлъ удовольствіе присутствовать при изверже-
ніи Везувія и убѣдился, что неаполитанцы свыклись
со всѣми шалостями огнедышащей горы, — съ по-
токами лавы, пламенемъ, пепломъ, раскаленными
камнями; одно, къ чему никакъ не могутъ они прі-
учить свое жизнелюбивое нутро, что всякій разъ
поражаетъ ихъ, пережившихъ на вѣку своемъ де-
сятки легкихъ землетрясеній, такимъ же безпомощ-
нымъ ужасомъ, какъ и нашего брата, переживаю-
щаго землетрясеніе впервые, — это шатаніе почвы
подъ ногами, дрожь земляныхъ стѣнокъ великаго
парового котла Европы. Нельзя привыкнуть! Зе-
млетрясенія капризно-разнообразны въ своихъ раз-
рушительныхъ приступахъ. Однообразны только
въ результатахъ: прахъ домовъ и трупы людей.
Я сказалъ: землетрясеніе подступило. Лучше
сказать: подобралось и набѣжало. Оно подкрады-
вается, какъ звѣрь къ добычѣ, какъ киргизскій
воръ къ стаду барановъ. Мнѣ кажется, что нѣко-
торое подобіе смятенія, охватывающаго города, по-
раженные землетрясеніемъ, испытывали средневѣ-
ковыя степныя села при внезапныхъ, какъ молнія,
нападеніяхъ половцевъ, печенѣговъ и татаръ. Ве-
черѣетъ. Небо чисто и прекрасно. Степь лоснится
ковылемъ, нѣжась подъ послѣдними лучами уходя-
щаго за курганы солнца. На десятки верстъ кру-
гомъ шепчутся подъ тихимъ вѣтромъ камыши.
Село спокойно; въ хатахъ зажигаются огоньки,
семьи готовятся вечерять, пѣсня слышна — тягучая
и широкая, пѣсня вольнаго степного человѣка...
Но вотъ всѣ, сколько ни есть народа въ селѣ, ра-
Землетрясеніе.
349
зомъ, съ недоумѣніемъ поднимаютъ головы: въ
сельскую тишь хлынулъ потокъ смутнаго шума —
дробный и быстрый топотъ тысячи коней, вихремъ
вылетѣвшихъ изъ глубины камышей, гдѣ лежала
весь день насторожѣ никѣмъ незамѣченная и не-
жданная засада вражьей силы. Никто еще не
успѣлъ разрѣшить: что это за гулъ? откуда? а онь
уже выросъ въ бурю; онъ уже на дворѣ. Гиканье
полулюдей, полузвѣрей оглушаетъ мирно сидящихъ
за ужиномъ. Крыши пылаютъ надъ ихъ головами;
падаютъ подрубленные столбы хлѣвовъ и коновя-
зей, скотина реветь тоскливо и жалостно; съ цер-
кви гудитъ запоздалый набатъ... Обезумѣвшій
селянинъ бѣжитъ, куда глаза глядятъ, спотыкаясь
о трупы своихъ родичей, о тѣла обомлѣвшихъ жен-
щинъ, и попадаетъ на арканъ прежде, чѣмъ разбе-
ретъ, что за бѣда стряслась надъ нимъ? Кто эти
звѣрообразные желтолицые не то люди, не то черти
въ мохнатыхъ шапкахъ, съ разбойничьими гла-
зами, съ криками людоѣдовъ?.. Людская буря про-
носится мимо. Какой-либо, счастливымъ случаемъ
уцѣлѣвшій, малецъ, чуя возвращенную степи ти-
шину, выползаетъ изъ погребицы на свѣтъ Божій
и растерянно, ровно ничего не понимая, смотритъ
на груду углей, въ которую превратилось его роди-
мое село. Какъ же, молъ, такъ? Было село, а оста-
лась зола... Ни тятьки... ни мамки... Десятокъ
холодныхъ, залитыхъ кровью труповъ... Вотъ
настроеніе человѣка, «видѣвшаго» хорошее земле-
трясеніе.
Хотите еще сравненіе? Мнѣ сообщилъ его мой
другъ англичанинъ, г. Мальтенъ, такой же, какъ я,
всесвѣтный бродяга: единственный человѣкъ, кому
я завидую: куда только ни заносила его... нелег-
350
Отраженія.
кая, скажутъ профаны; счастливая судьба, — съ за-
вистью вздохнемъ мы, спортсмэны скитальчества
подъ чужими небесами. Мальтенъ — человѣкъ рѣд-
каго, поразительнаго хладнокровія; я самъ, смѣю
похвалиться, не изъ теряющихся, но этотъ англи-
чанинъ не разъ изумлялъ меня; онъ — воплощеніе
присутствія духа, мужества нравственнаго и физи-
ческаго. Въ день константинопольскаго землетря-
сенія я встрѣтилъ его въ саду Аих реіііз сѣатрз.
Кругомъ выли, кричали, рыдали, проклинали, валя-
лись въ обморокѣ, корчились въ истерическихъ
конвульсіяхъ сотни женщинъ; я видѣлъ мужчинъ
офицеровъ, — а, конечно, никто не скажетъ, что
турецкіе офицеры трусы, — синихъ съ лица, какъ
сукно ихъ мундира. Но турки, по крайней мѣрѣ,
держались и старались держаться прилично. Ихъ,
по восточному ихъ фатализму, ничѣмъ не удивишь:
кизметъ! — и все тутъ. И, хотя отъ этого кизмета
приходится очень скверно, турка идетъ въ его пасть
съ такимъ видомъ, будто все обстоитъ совершенно
благополучно, и ничего лучшаго онъ и не ожидалъ.
Греки же, армяне и итальянцы, даже пожилые люди
съ полусѣдыми бородами, хныкали какъ бабы,
катались въ отчаяніи по землѣ, прислушиваясь къ
ея замирающему трепету, звали поповъ и ждали
свѣтопреставленія. Мнѣ никогда не забыть одного
еврея: онъ спрятался подъ садовую скамейку, ут-
кнувъ лицо въ землю, какъ страусъ, задралъ каф-
танъ на голову и такъ лежалъ, а ноги его выбивали
судорожную дробь по дорожкѣ. Два знакомыхъ
болгарина — атташе дипломатическаго агентства,
бѣгутъ безъ шляпъ; лица буро-оливковыя; у обоихъ
зубъ на зубъ не попадаетъ... принимаются, напе-
рерывъ, безпорядочно разсказывать мнѣ, какъ они
Землетрясеніе.
351
шли въ ресторанъ, и вдругъ дома въ переулкѣ на-
клонились надъ ними, какъ быки, готовые стук-
нуться рогами, и совсѣмъ было собрались рухнуть
на злополучныхъ братушекъ... но вторымъ уда-
ромъ улицу снова выпрямило. И вотъ, среди тако-
го-то стада ошалѣвшихъ людей, я нечаянно на-
ткнулся на Мальтена: онъ сидѣлъ у столика подъ
террасою садоваго ресторана и громко стучалъ,
подзывая слугу; послѣдній выслушалъ его приказа-
нія съ помутившимися, полусознательными глазами
и скрылся. Но такова сила служебной привычки и
хладнокровнаго внушенія! Немедленно возвратился
и поставилъ передъ Мальтеномъ графинчикъ конья-
ку, стаканъ воды и тарелки съ бисквитами. А за-
тѣмъ выпучилъ глаза на страннаго гостя, видимо
удивляясь и на него, да и на себя: какъ, молъ, это
угораздило его заказать, а меня — послушаться
и исполнить?
— Что это вы дѣлаете?! — укоризненно замѣ-
тилъ я англичанину, здороваясь съ нимъ.
— А что? — удивленно возразилъ онъ, отпра-
вляя въ ротъ рюмку.
— Да какъ-то неловко... Кругомъ такой
хаосъ отчаянія, а вы коньякъ пьете?
— Развѣ вышелъ законъ, воспрещающій пить
коньякъ во время землетрясенія?
— Нѣтъ, но...
— И развѣ землетрясеніе прекратится оттого,
что я, Джонъ Мальтенъ, эсквайръ, не буду пить
коньякъ?.. Лучше садитесь-ка со мной и выпейте
сами: судя по вашему усталому виду, это будетъ не
лишнее.
Хладнокровіе Мальтена сперва показалось мнѣ,
по русской сантиментальности, чуть не безсерде-
352
Отраженія.
чіемъ. Какъ это, молъ, видѣть бѣдствіе и не рас-
чувствоваться? Но что же узналъ я впослѣдствіи?
Этотъ богатырь, въ моментъ землетрясенія, нахо-
дился въ Стамбулѣ, на томъ самомъ старомъ ба-
зарѣ, гдѣ камня на камнѣ не осталось, и, съ опас-
ностью для собственной жизни, вытащивъ изъ-подъ
развалинъ нѣсколькихъ турецкихъ ребятишекъ, на
своихъ рукахъ перетаскалъ ихъ, одного за дру-
гимъ, къ баркамъ Золотого Рога... Да, послѣ та-
кихъ подвиговъ человѣкъ имѣетъ, пожалуй, право
пить коньякъ даже во время землетрясенія.
Такъ вотъ этотъ Мальтенъ разсказалъ мнѣ слѣ-
дующее приключеніе. Его двоюродный братъ,
унтеръ-офицеръ индійской арміи, въ одно прекрас-
ное воскресенье отправился изъ Калькутты на за-
городную ферму, въ гости къ пріятелю. На фермѣ
онъ засталъ праздникъ; къ вечеру было пьяно все—
господа и слуги, англичане и -индусы, люди и слоны.
Кузенъ Мальтена — человѣкъ, склонный къ поэти-
ческимъ настроеніямъ, даже стихи пишетъ. Чуть
ли не ради поэтическихъ впечатлѣній и угораздило
его попасть именно въ индійскую армію. Отдалясь
отъ пьянаго общества, онъ одиноко стоялъ у ко-
лючей растительной -изгороди, смотрѣлъ на закатъ
солнца и, какъ очень хорошо помнитъ, обдумывалъ
письмо въ Ливерпуль, къ своей невѣстѣ. Именно
на полусловѣ: «... ваша фантазія не въ силахъ
вообразить, дорогая миссъ Флоренса, неисчислимыя
богатства индійской флоры и фау...», онъ слы-
шитъ позади себя тяжкіе и частые удары. Точно
какой-нибудь исполинъ сверхъестественной вели-
чины и силы, Антей, Атласъ, съ размаху вбиваетъ
въ землю одну за другой длинныя сваи. Не успѣлъ
мечтатель обернуться, какъ его схватило сзади
Землетрясеніе.
353
что-то необыкновенно крѣпкое, могучее, эластиче-
ское, подбросило высоко въ воздухъ и, помотавъ
нѣсколько секундъ, какъ маятникъ, съ силою
швырнуло въ иглистые кусты алоэ — полумертваго,
не столько отъ боли, сколько отъ ужаса непони-
манія и незнанія, самаго опаснаго и могуществен-
наго изъ ужасовъ: его описали въ древности Го-
меръ и Гезіодъ, а въ наши дни со словъ Тургене-
ва — Гюи де-Мопасанъ. Бѣднягу съ трудомъ при-
вели въ чувство. Разгадка происшествія оказалась
очень простою: одинъ изъ рабочихъ слоновъ фер-
мера добрался до кувшиновъ съ пальмовымъ ви-
номъ, опустошилъ ихъ, опьянѣлъ и пришелъ въ
ярость. Мундиръ унтеръ-офицера привлекъ внима-
ніе хмѣльнаго скота своей яркостью, и кузенъ
Мальтена сталъ его жертвой... Такого разнооб-
разія индійской фауны не только миссъ Флоренса,
но и самъ горемычный женихъ ея, конечно, не могъ
себѣ ранѣе вообразить!.. Ощущеніе нежданно-не-
гаданно схваченнаго слономъ солдата, въ ту ми-
нуту, когда онъ не только не думалъ о какомъ-ни-
будь слонѣ опредѣленномъ, но, вѣроятно, позабылъ
и самую «идею слона», вѣроятно, было близко къ
ощущеніямъ человѣка въ первый моментъ земле-
трясенія.
Былъ ясный и жаркій полдень. Мы, пансіонеры
Нбіеі бе Егапсе, въ Перѣ, только-что сѣли завтра-
кать. Рядомъ со мною сидѣлъ также русскій —
адвокатъ изъ Петербурга, весьма оригинальный го-
сподинъ: спиритъ, мистикъ и... спеціалистъ по бра-
коразводнымъ дѣламъ. Четыре часа спустя, я дол-
женъ былъ разстаться съ Константинополемъ и
ѣхать моремъ въ Пирей. Вещи мои были уже увя-
заны. Мы разсчитывали весело посидѣть за завтра-
А. В. Амфитеатровъ. XXV. 23
354
Отраженія.
комъ на прощанье и устроить хорошую отвальную.
Хозяинъ гостиницы, милѣйшій Негг Егапкі, луч-
шій изъ венгерцевъ, какихъ посылалъ мнѣ Богъ на-
встрѣчу, притащилъ по обыкновенію новый, только-
что полученный съ почты номеръ «Иеие Ргеіе Рге$-
зе» и принялся политиканствовать. Этому человѣ-
ку не гостиницу бы содержать, а первымъ ми-
нистромъ бытъ, либо, по крайней мѣрѣ, президент-
ствовать въ какой-нибудь маленькой завалящей рес-
публикѣ. И вдругъ началось...
— Что это? — поразился мой сосѣдъ, прислу-
шиваясь къ трепету пола, внезапно задрожавшаго
подъ нашими ногами.
— Вѣроятно, пушки ѣдутъ, — спокойно воз-
разилъ ему одинъ изъ пансіонеровъ, французскій
соттіз-ѵ’оуа&еиг.
Но трепетъ перешелъ въ размахи.
Я узналъ стараго знакомаго, всталъ и сказалъ
по-итальянски:
— Господа, бѣгите на улицу... Здѣсь нельзя
оставаться... Это не пушки, это землетрясеніе.
Залъ опустѣлъ мгновенно.
Я никакъ не могу сдѣлать привычки къ земле-
трясеніямъ, но у меня есть нѣкоторая опытность,
какъ ихъ переносить и какія мѣры надо принимать,
чтобы отъ нихъ не то, что не погибнуть — ужъ
если судьба пропасть, такъ пропадешь всенепре-
мѣнно! — а все же передъ погибелью хоть немно-
го побарахтаться. И вотъ я остался одинъ въ го-
товомъ разрушиться домѣ, съ яснымъ, холоднымъ
и отчетливымъ сознаніемъ въ умѣ, что переживаю
сильное землетрясеніе, и что землетрясеніе это,
по всей вѣроятности, смерть.
Слово «трястись», казалось бы, слово довольно
Землетрясеніе.
355
опредѣленное: «трясется» значитъ «быстро коле-
блется вертикально, сверху внизъ». Но для земле-
трясенія такого опредѣленія мало. Землетрясеніе
является трясеніемъ только въ первой своей атакѣ,
когда подземный ударъ приближается, но еще не
разразился. Вы чувствуете подъ ногами дрожь; отъ
нея начинаютъ дребезжать стекла въ окнахъ, под-
прыгиваетъ посуда на столѣ. Только-что вы по-
думали, что, вѣроятно, по улицѣ провозятъ тяже-
лую кладь, или тянется артиллерійскій обозъ, толь-
ко-что собрались обругать архитекторовъ и хо-
зяевъ, зачѣмъ строятъ такіе шаткіе дома, — какъ
васъ оглушаетъ неистовый стихійный вопль раз-
свирѣпѣвшей матери-земли ... Да! вопль, рыкъ, по-
жалуй, стонъ, но непремѣнно звукъ, связанный съ
понятіемъ о живомъ существѣ. Это не стукъ, не
грохотъ, не громъ, не ревъ морской бури, не пушеч-
ный залпъ, не рокотъ горнаго обвала, но живой го-
лосъ, пугающій васъ прежде всего именно своей
жизненностью. Болѣе всего онъ походитъ на крикъ
огромной толпы •— злобный или радостный, все
равно: когда кричатъ десятки тысячъ, разница те-
ряется; толкаясь въ толпѣ подъ Ходынкою, во вре-
мя знаменитой катастрофы 1896 г., я думалъ, что
слышу «ура», а это вопили въ десяти сагженяхъ
отъ меня попавшіе въ давку люди. Помню еще:
смотрѣлъ я звѣринецъ, съ великолѣпнымъ подбо-
ромъ медвѣдей. Ихъ было штукъ шесть. Вдругъ
они изъ-за чего-то перегрызлись и мгновенно на-
полнили досчатый балаганъ звѣринца свирѣпымъ
рыкомъ. Это былъ, пожалуй, изъ всѣхъ звуковъ
наиболѣе похожій на вопль землетрясенія. Жизнен-
ность этого вопля такова, что, когда я услышалъ
его впервые въ Тифлисѣ, я подумалъ сперва, что
23*
356
Отраженія.
на улицѣ разыгрывается какая-нибудь армянская
манифестація. Я былъ занятъ, писалъ что-то...
вдругъ—ррр ... Изумленный, вскакиваю отъ сто-
ла, и первымъ моимъ словомъ было: это что еще
за безобразіе?! Но въ ту же минуту на голову мнѣ
посыпалась штукатурка, заставившая понять, что
дѣло идетъ не о безобразіи, а о несчастьи.
Разъ вы услыхали страшный голосъ земли, васъ
уже не трясетъ, но шатаетъ; колебанія происхо-
дятъ не сверху внизъ, а изъ стороны въ сторону,
продольными взмахами слѣва направо, справа на-
лѣво. Сравнить это опять-таки не съ чѣмъ. Нѣ-
которые пробуютъ сравнить съ качкой при хоро-
шемъ штормѣ. Нѣтъ, это не то. Мнѣ случалось
выносить сильныя качки. Не говоря уже о томъ,
что онѣ не возбуждали во мнѣ никакого ужаса, а
были только любопытны, самое ощущеніе нетвер-
дости пола подъ ногами — иное. Какъ бы ни были
сильны размѣры качки, она все-таки качели, раз-
махъ вверхъ, стремительное паденіе внизъ. И это
совершенно регулярно: секунда на взлетъ, секунда
на нырокъ. У васъ захватываетъ духъ, вамъ труд-
но стоять на ногахъ, но вы не теряете головы: вы
очень хорошо понимаете, что съ вами дѣлается, и
за какую веревку вамъ надо ухватиться, чтобы не
полетѣть кубаремъ по палубѣ. Когда же землетря-
сеніе .начинаетъ шатать дома, у васъ въ головѣ на-
чинается страшный сумбуръ; этого избѣжать не
можетъ самый хладнокровный человѣкъ. Дѣло въ
томъ, что тутъ нѣтъ послѣдовательныхъ нырковъ
и взлетовъ, порядокъ которыхъ можно и должно
сознавать и къ которымъ можно приготовиться. А
просто такъ: васъ, положимъ, неожиданно опро-
кинуло спиною на стѣну; пребольно ударившись о
Землетрясеніе.
357
нее, вы, однако, рады, что нашли, хоть со вредомъ
для собственныхъ костей, точку опоры. Но едва
обрадовались, вы уже не стоите, а сидите на полу,
онъ же изъ ровнаго сталъ круто покатымъ; стѣна
изъ-подъ вашей спины ушла, и вы едва догоняете
ее своимъ затылкомъ. Въ то же время вы видите,
какъ на васъ надвигается противоположная стѣна
со всѣми ея картинами и канделябрами; они пля-
шутъ на своихъ гвоздяхъ, готовые сорваться. Вы
закрываете глаза въ сознаніи, что еще мгновеніе —
и вы покойникъ, но васъ перешвыриваетъ въ уголъ,
совсѣмъ вами неожиданный. Вы бросаетесь прочь
изъ угла, потому что чувствуете, какъ его стороны
стремятся одна къ другой, какъ онъ изъ прямого
готовъ сдѣлаться острымъ, сдавивъ ваше тѣло на
всѣ градусы своего сокращенія. Съ невѣроятнымъ
усиліемъ держаться на ногахъ, въ счастливый проме-
жутокъ страшной тряски, вы выскакиваете на лѣст-
ницу и не отдаете себѣ отчета: что это? никакъ
я уже внизу? когда же Богъ помогъ? Видите поза-
ди себя пляшущія ступени, рухнувшій карнизъ, об-
ломанныя перила... Все это переживается, чув-
ствуется, думается, исполняется въ срокъ нѣсколь-
кихъ секундъ.
Въ Тифлисѣ, гдѣ былъ мой первый дебютъ по
землетрясеніямъ, меня учили: если за-
стигнетъ васъ въ домѣ, надо немедленно стать въ
дверяхъ или на подоконникѣ: окна и двери якобы
разрушаются послѣдними изъ составныхъ частей
дома. Можетъ быть, это и такъ, но самая хорошая
теорія весьма часто оказывается трудно приложи-
мою на практикѣ. Я только-что, повинуясь тиф-
лисскому совѣту, выбралъ себѣ пунктъ спасенія въ
выходныхъ дверяхъ, какъ вдругъ, на счастье свое,
358
Отраженія.
взглянулъ вверхъ и увидалъ, что надъ головою
моею дрожатъ готовыя обрушиться ступени и пе-
рила парадной лѣстницы. Я забылъ всякую теорію,
отложилъ въ сторону всѣ спасательныя затѣи, кро-
мѣ быстроты своихъ ногъ, и въ два прыжка очу-
тился на улицѣ.
Шатанія земли замерли; остался только легкій
трепетъ. Переулокъ гудѣлъ стонами и воплями;
бѣжали мужчины безъ шляпъ, безъ сюртуковъ, раз-
терзанныя женщины, — кто въ чемъ попало. Кон-
стантинопольскія дамы дома не стѣсняются туале-
томъ; измученныя жарою, онѣ по цѣлымъ днямъ
валяются въ своихъ темныхъ спальняхъ, при чемъ,
разумѣется, заботятся объ одномъ — какъ можно
болѣе облегчить себя отъ одежды. Такъ какъ зе-
млетрясеніе приключилось немного позже полдня,
поистинѣ палящаго, то легко представить, въ ка-
кихъ наивныхъ костюмахъ застало оно и выгнало
на улицу злополучныхъ красавицъ Перы и Галаты.
Въ саду Аих реіііз сЬатрз, куда сбѣжалось спа-
саться общество Перы, самыми приличными дамами
оказались горничныя, продавщицы изъ лавочекъ,
магазиновъ, кельнерши пивныхъ, то-есть женщи-
ны служащія, обязанныя съ ранняго утра быть одѣ-
тыми. Что же касается барынь ... право, мудрено
придумать художника, который бы рискнулъ утѣ-
шить публику точнымъ изображеніемъ ихъ группы
въ первыя минуты по землетрясеніи. Наконецъ, на-
шлись рѣшительные люди, сжалились надъ конфу-
зомъ бѣдняжекъ: вошли въ еще трепещущіе и го-
товые рухнуть при слѣдующемъ подземномъ ударѣ
дома, набрали пледовъ, платковъ, манто, первыхъ,
какіе подъ руку попались, и прикрыли горемычныхъ
«Евъ паневолѣ».
Землетрясеніе.
359
Горничную нашего отеля угораздило свалиться
мнѣ на руки въ глубочайшемъ обморокѣ, и мнѣ,
попавъ въ рыцари, тоже поневолѣ, пришлось уди-
рать изъ узкаго и опаснаго переулка, спасая не толь-
ко свою собственную особу, но и волоча добрыхъ
пять пудовъ безчувственнаго тѣла. Это, конечно,
значительно задерживало мою рысь, и ни одинъ
галерный каторжникъ, я думаю, не проклиналъ
свою тачку сильнѣе, чѣмъ я свою толстомясую но-
шу. Съ завистью поглядывалъ я на спины моихъ
товарищей по отелю, въ особенности на спины на-
шего хозяина и> отельной прислуги, улепетывавъ
шихъ налегкѣ съ быстротою скаковыхъ лошадей.
Вотъ, когда я практически понялъ значеніе ганди-
капа нашихъ спортсмэновъ. Наконецъ, дотащился
и я до сада и сложилъ на землю свой грузъ.. *
боюсь, что съ меньшею бережливостью, чѣмъ тре-
бовало того истинно-христіанское милосердіе: по
крайней мѣрѣ, толстомясая дѣвица что-то ужъ
слишкомъ скоро пришла въ чувство и стала водить
вокругъ себя дикими глазами, ощупывая себя: жи-
ва, молъ, я, или уже на томъ свѣтѣ? Кругомъ —
дикое отчаяніе, во всѣхъ его градусахъ, отъ обмо-
роковъ до истерическаго хохота, отъ колѣнопре-
клоненій и молитвъ до проклятій и богохульства;
дѣти, къ удивленію, вели себя лучше взрослыхъ.
Словно — въ морской качкѣ. Дѣти очень рѣдко
страдаютъ отъ морской болѣзни и часто, когда весь
пароходъ уже обращенъ волею Нептуна въ юдоль
стенаній, рвоты и проклятій, ребята, какъ ни въ
чемъ не бывало, рѣзвятся на ютѣ. Встрѣча съ
Мальтеномъ послужила мнѣ твердой точкой опоры
въ круговоротѣ искаженныхъ лицъ и горестныхъ
звуковъ и спасла отъ возможности заразиться па-
360
Отраженія.
никою, подавляюще царившей надъ садомъ. Кромѣ
Мальтена, велъ себя довольно спокойно петербург-
скій адвокатъ. Но его спокойствіе было какое-то
жуткое, фаталистическое. Онъ стоялъ безъ шля-
пы, борода его вѣяла по вѣтру, глаза горѣли ми-
стическимъ огнемъ. Я окликнулъ его. Онъ вздрог-
нулъ.
— Какъ знать? — пробормоталъ онъ, сжимая
мою руку, въ отвѣтъ на свои мысли, — можетъ
быть, это за меня.
— Что «за васъ»?
— Страдаетъ Константинополь.
Я дико взглянулъ на него:
— Никакъ, компатріотъ сошелъ съ ума отъ
страха?
У него въ глазахъ стояли слезы.
— Другъ мой, я великій грѣшникъ. Я разру-
шилъ тысячу шестьсотъ браковъ. Можетъ быть,
Богъ караетъ Стамбулъ именно за то, что я здѣсь...
за мое богомерзкое присутствіе...
— Ну, — возразилъ я бракоразводчику, — вы
ужъ слишкомъ самонадѣянный грѣшникъ. Земле-
трясенія вь Царьградѣ не было четыреста лѣтъ, и—
успокойтесь — за этотъ срокъ здѣсь совершались
дѣянія не вашимъ чета. Если городъ не провалился
сквозь землю послѣ разныхъ Махмудовъ, Сели-
мовъ, Солимановъ, и какъ, бишь, ихъ тамъ еще,
то логика Немезиды не позволитъ ему провалиться
только потому, что его надумалъ посѣтить русскій
бракоразводчикъ съ хорошею практикою...
Мало-пскмалу народъ успокоился. Истериче-
скаго визга и безчувственныхъ тѣлъ стало меньше.
И почти тотчасъ же изъ-за плечъ трагедіи стали
выглядывать комедія и водевиль. Дѣйствительность
Землетрясеніе.
361
иной разъ создаетъ курьезныя нечаянности, какихъ
не придумать самому бойкому юмористу. Послѣ
землетрясенія прошло уже часа полтора. Одна да-
ма, левантинка, среднихъ лѣтъ и замѣчательной
красоты, прекрасно одѣтая, сидѣла близъ нашего
столика; она продолжала плакать въ три ручья и
закрывать лицо руками. Мы съ Мальтеномъ стали
ее успокаивать, говоря, что отъ перваго землетря-
сенія, слава Богу, уцѣлѣли, стало быть, плакать
уже не о чемь; а второго удара врядъ ли можно
ждать раньше полуночи. Почему мы такъ храбро
ручались за добропорядочное поведеніе землетря-
сенія, — рѣшительно не понимаю, но Мальтень
диктовалъ программу дальнѣйшаго дня съ такою
самоувѣренностью, точно онъ, по меньшей мѣрѣ,
начальникъ отдѣленія въ небесной канцеляріи. Да-
ма не унималась. Видя, что у нея нервы расходи-
лись не на шутку, я предложилъ ей стаканъ вина
или рюмку коньяку. Она съ жадностью схватилась
за коньякъ, но, вижу, не проглотила его, а держитъ
во рту. Послѣ нѣсколькихъ минутъ удивленнаго
молчанія съ нашей стороны, красавица выплюнула
коньякъ и заговорила:
— Вотъ теперь немножко легче. Представьте
себѣ, какой со мной ужасный случай! Вѣдь я вовсе
не отъ землетрясенія плачу. Я живу на дачѣ на
островѣ Халкисъ. Простудилась купаясь, схватила
зубную боль. Четыре дня мучилась, на пятый не
вытерпѣла, пріѣхала въ Перу къ дантисту, и ка-
кова же моя несчастная звѣзда! Осмотрѣлъ онъ
мой зубъ, растревожилъ, десну мнѣ исцарапалъ, го-
воритъ, что надо вырвать. Боль невыносимая. Ну,
рвите! Только-что онъ наложилъ ключъ на зубъ,
какъ вдругъ это землетрясеніе. Онъ взвизгиваетъ
362
Отраженія.
не своимъ голосомъ, бросаетъ ключъ и меня и ле-
титъ стрѣлою вонъ изъ кабинета. Я, забывъ на
минуту боль, вслѣдъ за нимъ. Мы кубаремъ скаты-
ваемся, обгоняя другъ друга по лѣстницѣ, изъ чет-
вертаго этажа, и вотъ я здѣсь. Пока не оправилась
отъ страха, зубы не болѣли. Сейчасъ первое впе-
чатлѣніе прошло, и вы вообразить не можете, какъ
я страдаю. Ужъ лучше бы опять землетрясеніе.
Экономка нашего отеля бродила между по-
стояльцами въ полномъ отчаяніи.
— Ну, что я теперь буду дѣлать, чѣмъ стану
васъ кормить? Въ нашей кухнѣ потолокъ обру-
шился прямо надъ плитою, и весь завтракъ уничто-
женъ.
— Но вы, табате Ьоиізе, обѣщали намъ, ме-
жду прочимъ, устрицъ, — перебилъ я ее. —
Устрицъ не ставятъ на плиту. Слѣдовательно, ихъ
не раздавило, и мы ихъ съѣдимъ.
— Ахъ, топзіеиг, ихъ-то первыми и прихлоп-
нуло. И ихъ мнѣ особенно жаль. Вѣдь это были
первыя по разрѣшеніи торговать ими. Всѣми при-
знано, что устрицы хорошее противохолерное сред-
ство, однако, въ прошломъ году одинъ паша ухи-
трился умереть отъ холеры, заболѣвъ ею прямо
послѣ ужина съ устрицами. И вотъ уже цѣлый годъ
онѣ были контрабандою и были такъ дороги, что
и не подступайся. А я ихъ такъ любила! Вчера,
наконецъ, полиція сняла запрещеніе. Я накупила
превосходнѣйшихъ устрицъ; нашъ Юсупъ вскрылъ
ихъ, положилъ на блюдо, я разинула ротъ, чтобы
проглотить первую ... <но ... стукъ! грохотъ! съ
полки летятъ кастрюли и горшки! Блюдо съ устри-
цами — вдребезги. Я не понимаю, какъ очутилась
въ саду.
Землетрясеніе.
363
Глядя съ высоты садика Аих реіііз сЬагорз на
Стамбулъ, — наиболѣе пострадавшую часть Царь-
града, что за Золотымъ Рогомъ, — я никакъ не
могъ сообразить сразу: чего не хватаетъ какъ буд-
то его великолѣпной, оригинальной, не имѣющей
себѣ подобія по захвату зрителя панорамѣ? Что-
то было, что-то исчезло, и теперь этого чего-то
ужасно недостаетъ; а чего именно, не догадаешься.
Мальтенъ тоже щурился, видимо недоумѣвая. На-
конецъ, мы оба переглянулись, сразу догадались и
сразу оба расхохотались надъ своею долгою недо-
гадливостью. Землетрясеніе срѣзало множество ми-
наретовъ и, если можно такъ выразиться, «окургу-
зило» великолѣпныя мечети Стамбула. Стрѣлки ихъ
исчезли съ горизонта, и отсутствіе ихъ совершенно
измѣнило пейзажъ — не въ пользу его красоты.
Минареты надѣлали много бѣды. Длинные и тонкіе,
они падали на далекое разстояніе: рухнетъ — и
точно каменной плетью хлестнетъ толпу нищихъ,
всегда спящихъ близъ мечетей. Вѣсти изъ Стам-
була приходили ужасныя. Число жертвъ, — сперва,
по слухамъ, незначительное, — все росло и росло.
Больше всего погибло людей на Старомъ Базарѣ
Стамбула: онъ съ тѣхъ поръ такъ и остался не
возстановленнымъ; обрушенные своды его лежатъ
во прахѣ... мѣсто запустѣнія и проклятія! При-
шла вѣсть, что и на проливѣ, и въ Мраморномъ мо-
рѣ тоже неблагополучно. Центръ землетрясенія
былъ въ Бруссѣ, въ шести часахъ отъ Константино-
поля. Пострадали Принцевы острова. Халкисъ, от-
куда пріѣхала лѣчить свои зубы наша трагикомиче-
ская левантинка, былъ разрушенъ до основанія ...
Городъ понемножку одѣвался въ трауръ... Четыре
часа спустя, я оставилъ Константинополь. Паро-
364
Отраженія.
ходъ «Чихачовъ» медленно прошелъ въ искажен-
ныхъ, израненныхъ землетрясеніемъ берегахъ,
оставляя за собою восемьсотъ тысячъ человѣкъ на-
селенія унылаго, въ мрачномъ и безнадежномъ ужа-
сѣ, ждущаго повторенія своей бѣды ... Какъ из-
вѣстно, оно не замедлило: черезъ сутки съ полови-
ною Константинополь снова былъ потрясенъ, хотя
и съ меньшею силою... И ужъ какъ же искрен-
но воскликнулъ я, читая телеграмму объ этомъ въ
далекихъ Аѳинахъ:
— Слава Богу, что во время убрался!
На дняхъ, сидя въ Павловскѣ, «на музыкѣ», я
видѣлъ издали своего товарища по несчастьямъ кон-
стантинопольскимъ — бракоразводнаго адвоката.
Я указалъ его пріятелю-литератору; оказалось,
что тотъ его прекрасно знаетъ.
— Вы не встрѣчались съ нимъ съ тѣхъ поръ?—
спросилъ онъ меня.
— Нѣтъ, а что?
— Стало быть, не знаете, какъ на него подѣй-
ствовала константинопольская катастрофа. Со-
всѣмъ другой человѣкъ сталъ!
— Да ну?
— Честное слово: практику свою бросилъ, на-
божный такой сдѣлался. Ну, ее! — говоритъ, —
вы, господа, насчетъ Страшнаго Суда всѣ довольно
легкомысленны, и «не вѣете ни дня, ни часа, въ
онь же» — это не про васъ писано. А вотъ, какъ
я этотъ самый страшный судъ уже видѣлъ и вне-
запность его на своей шкурѣ испыталъ, то *и могу
понимать. Сказываютъ: кто на морѣ не бывалъ,
тотъ Богу не маливался. Нѣтъ, ты на землѣ по-
трясись, — тутъ вотъ, дѣйствительно, выучишься
молиться!
Землетрясеніе.
365
Вѣроятно, адвокатъ — не единственная заблуд-
шая овца, обращенная константинопольскимъ зе-
млетрясеніемъ на путь истинный, и недаромъ «Все-
вышній граду Константина землетрясенье посы-
лалъ». Смертный страхъ, что и говорить — лучшій
изъ миссіонеровъ, лучшее лѣкарство противъ ате-
изма. Онъ снимаетъ невѣріе, какъ рукой. Но, съ
другой стороны, даже я — путешественникъ, при-
вычный къ короткой памяти и легкомыслію
южанъ, — удивился, какъ быстро, послѣ ката-
строфы, мѣстные греки, евреи, итальянцы вошли
въ повседневный обиходъ своей лихорадочной жи-
зни — полуторговой, полубезпутной. Надъ Стам-
буломъ еще крутились облака пыли отъ расшатан-
ныхъ домовъ, лавокъ и минаретовъ, а, насупро-
тивъ, черезъ Золотой Рогъ, уже кипѣлъ котелъ
авантюризма, называемый коммерческимъ днемъ
Перы и Галаты. Муллы въ мечетяхь, священники въ
православныхъ церквахъ, ксендзы въ костелахъ,
раввины въ синагогахъ толковали своимъ паствамъ,
что землетрясеніе — наказаніе Константинополю
за его нечестіе, подобное нечестію Ниневіи. А
едва я взошелъ на палубу «Чихачова», отку-
да-то вынырнулъ предо мною молодой грекъ
и, озираясь, чтобы не поймалъ его кто-либо
изъ пароходнаго начальства, предложилъ мнѣ изъ-
подъ полы купить альбомъ картинъ гнуснѣйшаго
содержанія.
— Ты христіанинъ? — спросилъ его провожав-
шій меня Мальтенъ.
— Еще бы! —съ гордостью возразилъ онъ.
— А гдѣ ты живешь?
— Тамъ!
Онъ махнулъ рукою въ сторону Стамбула.
366
Отраженія.
— Ты былъ сегодня на Старомъ Базарѣ? Ка-
жется, я тебя видѣлъ.
— Во время землетрясенія? Какъ же! О, Боже
мой! Я едва остался живъ!.. Купите картины, го-
спода: такихъ, кромѣ какъ въ Константинополѣ,
вы нигдѣ не достанете! Все съ натуры; вѣрьте
мнѣ — все съ натуры.
Мальтенъ долго смотрѣлъ на малаго, молча, и
потомъ обратился ко мнѣ:
— Нельзя сказать, чтобы небесная кара про-
извела на этого парня особенно воспитательное
впечатлѣніе.
Я расхохотался, а онъ невозмутимо продол-
жалъ, обращаясь къ парню:
— Любезнѣйшій, тебѣ удалось улепетнуть се-
годня изъ ада земного, но отъ ада загробнаго тебѣ
не уйти, какъ отъ висѣлицы, — въ этомъ ужъ будь
спокоенъ: я тебѣ порукою.
— Э, господинъ англичанинъ, — беззаботно
возразилъ малый. — Я тоже человѣкъ и хочу ѣсть.
А, чтобы ѣсть, надо торговать. А Богъ, вѣрно, не
взыщетъ съ меня, бѣдняка, за то, что мнѣ прихо-
дится торговать этою дрянью; чѣмъ я виноватъ,
если господа иностранцы, кромѣ подобныхъ кар-
тинъ, ничего не покупаютъ?
— Негодяй знаетъ логику, какъ дьяволъ! По-
мните: іи поп сгебевіі, сЬе апсіі іо Іо^ісо вопо! —
задумчиво обратился ко мнѣ Мальтенъ.
Я невольно вспомнилъ почти однородную сцену
изъ Вольтерова «Кандида».
Во время лиссабонскаго землетрясенія, среди
ужаса, смерти и развалинъ, Кандидъ и Панглосъ
ищутъ сопровождающаго ихъ матроса. А тотъ
тѣмъ временемъ, не только равнодушный къ ужас-
Землетрясеніе.
367
ной катастрофѣ, но даже находя, что она ему очень
на руку, — ограбилъ разрушенный домъ, разбилъ
кабакъ, напился, какъ стелька, и на послѣдній свой
золотой купилъ себѣ любовь первой встрѣчной по-
гибшей женщины.
• — Другъ мой, — говорилъ ему Панглосъ, —
поступая столь безобразно, не находите ли вы, что
оскорбляете Высшій Разумъ?
— Поди прочь! — зарычалъ матросъ, — я,
братъ, родился въ Батавіи, трижды плавалъ въ Япо-
нію, трижды отрекался тамъ отъ Христа и попи-
ралъ ногами Распятіе — нашель ты кого пугать
своимъ Высшимъ Разумомъ!
Теріоки.
2-го августа 1897 г.
Стальено
А В. Амфитеатровъ. XXV.
24
Стальено.
У Джозуэ Кардуччи въ его «Кіте Ыиоѵе» есть
интересный сонетъ «Ога е Зетрге», что въ дан-
номъ случаѣ, примѣняясь жъ смыслу стихотворенія,
можно перевести словами: «эпоха и вѣчность»,
«временное и вѣчное», что-нибудь въ такомъ родѣ.
Мнѣ попался на глаза этотъ сонетъ въ тотъ же
день, какъ я осматривалъ дорогой, но плохой ге-
нуэзскій монументъ Джузеппе Мадзияи, съ аллего-
ріями его пьедестала — Ь’агіопе и іі репвіего ... И
монументъ показался мнѣ мраморною попыткою
отвѣта на сонетъ, а сонетъ — изъясненіемъ мону-
мента. Эпоха и вѣ'чность... развѣ это не то же
самое, что дѣятельность и мысль, превращенныя въ
мѣры времени? Кардуччи занялся вопросомъ объ
«ога е ветрге» итальянскаго объединенія, олице-
творенныхъ его доблестнѣйшимъ бойцомъ, съ одной
стороны, и его наиболѣе убѣжденнымъ мыслите-
лемъ-агитаторомъ — съ другой.
Ога — е Іа тпапо іі діоѵіпе піггагдо
ВіопИо соп зіаѵіПапіі оссЬі рог^еа,
Е соте зи Іа ргесіа ип ІеорагсІо
11 5цо репзіего а Гаѵѵепіг соггеа.
Е зетрге—; соп Іа тап Лзо Іо з^иагдо
Е’аизіего ^епоѵезе а Іиі гепдеа:
Е зи’І Іитиііо егоісо іі §а§1іаг<іо
Еите йізсезе де Геіегпа ідеа.
24*
372
Отраженія.
№ Гаег ё’аИо ѵізіоп зегепо
8иопа іі ѵегЬо сіі Гесіе, е зі с1іИоп(1е
ОНге і ге^пі сіі шогіе е ёі іогіипа.
Ога — ёітапёа рег Іо сіеі 8іа§1іепо,
8ешрге — Саргега іп шегго а’1 шаг гізропёе:
Огапёе зи’І РапІІіеоп ѵі^ііа Іа Іипа.
«Эпоха: юноша съ сверкающими глазами, бѣло-
курый уроженецъ Ниццы напрягъ свою десницу.
Какъ леопардъ на добычу, устремилась мысль его
въ будущее.
«Вѣчность: суровый генуэзецъ присоединилъ къ
этой доблестной рукѣ зоркую проницательность.
Въ героическомъ движеніи заигралъ лучъ вѣчной
идеи.
«Въ сферѣ неземныхъ видѣній ясно звучитъ за-
вѣтъ вѣры, и звукъ разливается равно по царству
мертвыхъ и по царству будущаго.
«Какъ родилась эпоха, спроси у неба надъ
Стальено, а на вопросъ о вѣчности — отвѣчаетъ
Капрера посреди моря: смотри, какъ блещетъ луна
надъ Пантеономъ!»
Это — апоѳеозъ трехъ могилъ, трехъ угасшихъ
объединителей Италіи: «мысли» — Мадзини, «дѣй-
ствія» — Гарибальди и «результата» — Виктора
Эммануила, этого джентльмэна между королями и
короля между джентльмэнами.
«Мысль» — Джузеппе Мадзини — покоится въ
Стальено, на знаменитомъ генуэзскомъ Сітйего
Мопитепіаіе, въ колоссальной гранитной пещерѣ-
мавзолеѣ, похожей на врата въ храмъ Сераписа.
Надъ пещерою, вопреки итальянской охотѣ къ хва-
лебному многоглаголанію и многописанію, ни эпи-
тафіи, ни перечисленія подвиговъ покойнаго, ни сти-
ховъ, ни ламентацій. Два слова — «Сіизерре Мах-
СтАЛЬЕІІО.
373
гіпі» — и только... Тапіо потіпі пиііит раг еіо-
ёіит! Эта удивительная циклопической простотой
и массивностью постройка — счастливое вдохнове-
ніе скульптора-архмтектора Дж. В. Грасса, погре-
беннаго тутъ же, въ двухъ шагахъ, почти у ногъ
своего учителя, Мадзини... У Грассо славное лицо
честнаго и простодушнаго человѣка.
У «вратъ обители», гдѣ покоится мумія «свя-
того свободы», «апостола итальянскаго объедине-
нія», какъ щедро надѣляютъ Мадзини эпитетами
энтузіасты его памяти, помѣстилась могила матери
знаменитаго агитатора, съ ея скульптурнымъ изо-
браженіемъ на крышѣ саркофага. Опять-таки про-
сто и хорошо: старушка точно послѣ обѣда отдох-
нуть прилегла на лежанку, да такъ во снѣ безбо-
лѣзненно, непостыдно и мирно и жизнь свою скон-
чала. На гробницѣ короткая надпись: Магіа Маг-
гіпі — шабге беП’езиІе — 9 а^озіо 1852.
Могила Мадзини не забыта Италіей, да врядъ
ли и когда-нибудь зарастетъ къ ней народная тропа.
Офиціальное празднество памяти агитатора — го-
довщина его смерти 10-го марта. Муниція Генуи,
лигурійскія демократическія общества, клубы и ас-
соціаціи главнѣйшихъ городовъ Италіи высылаютъ
въ этотъ день своихъ депутатовъ на холмы Сталье-
но. Циклопическая гробница тонетъ въ цвѣтахъ
и лавровыхъ вѣнкахъ, читаются стихи, произносят-
ся рѣчи ... Но и въ обычное время у рѣшетки, от-
дѣляющей прахъ Мадзини отй живого міра, вы почти
всегда встрѣтите какого-нибудь благоговѣйнаго пи-
лигрима — студента или рабочаго. Рабочаго — ча-
ще всего. Стоитъ пилигримъ подъ кипарисомъ,
опершись локтями на рѣшетку, и сумрачнымъ взгля-
домъ измѣряетъ темную глубину гробницы, словно
374
Отраженія.
пытая: какіе еще недосказанные завѣты унесъ
съ собою въ могилу великій человѣкъ?
Вблизи Мадзини спитъ драматургъ Джіако-
метти — по итальянскому пристрастію къ націо-
нальнымъ знаменитостямъ: геній, по общеевропей-
скому суду: талантъ, весьма не высоко поднимав-
шійся надъ уровнемъ золотой посредственности.
Джіакометти создали великіе актеры, которыхъ
Богъ посылалъ ему, — надо полагать, за честность
направленія и благія намѣренія его творчества. Съ
легкой руки Росси и Сальвини, «Семья преступ-
ника» (Ьа тогіе сіѵііе) обошла сцены всего міра, а
у насъ въ Россіи привилась особенно прочно. Джіа-
кометти оказалъ русскому искусству еще одну
услугу: его «Юдиѳь», превосходно олицетворенная
Аделаидою Ристори, дала Сѣрову мысль написать
оперу на тотъ же сюжетъ, — все же лучшую оперу
изъ всего сѣровскаго репертуара.
Генуэзцы, гордясь своимъ кладбищемъ, назы-
ваютъ его единственнымъ въ свѣтѣ. Миланское
Сатро запіо грандіозно, но — генуэзское оста-
вляетъ его позади. Да и разная красота у нихъ
обоихъ. Миланское кладбище разбито на плоско-
сти; генуэзскій Некрополисъ—Стальено рядами лег-
кихъ галлерей летитъ къ небу по грядамъ зеленыхъ
холмовъ, увѣнчанныхъ водопроводами. Въ милан-
скомъ кладбищѣ человѣку приходилось скрашивать
скудную природу; здѣсь — возвышаться до при-
роды. Поэтому у миланцевъ больше стремленія къ
декоративности, у генуэзцевъ — къ скульптурѣ
для скульптуры. Въ Стальено нѣтъ исполинскихъ
гипсовъ и цементовъ или хотя и мраморовъ, но
грубо обтесанныхъ въ расчетѣ исключительно на
перспективный эффектъ, какими прикрыты аристо-
Стальено.
375
критическіе склепы Милана. Сотни мраморныхъ и
бронзовыхъ статуй, превращающихъ каждый изъ
портиковъ Стальено въ музей милліонной цѣнно-
сти, — рѣдко выходятъ за норму обычнаго чело-
вѣческаго роста. Для бѣглаго осмотра кладбища —
не цѣликомъ, а лишь замѣчательнѣйшихъ его ча-
стей — надо употребить часа три-четыре. Время,
совершенно достаточное, чтобы не только насы-
титься, но пресытиться впечатлѣніями, — тѣмъ
болѣе, при условіи, что впечатлѣнія не выходятъ
дзъ рамокъ одной и той же категоріи: вѣдь мы —
какъ бы ни были очаровательны и занятны виды
Стальено — все-таки въ юдоли слезъ и стена-
ній... Но соперничество итальянскихъ художни-
ковъ, съ начала сороковыхъ годовъ дѣлающее
вклады на эту вѣковѣчную выставку ваятельнаго
искусства, не даетъ утомиться ни зрѣнію, ни вни-
манію.
Кто хочетъ прослѣдить ходъ итальянской
скульптуры за послѣднія піггьдесятъ лѣтъ, тому
Стальено — лучшій учитель. Тузы и звѣзды, ге-
нералы отъ мрамора и бронзы — всѣ здѣсь: Коста,
Паэрніо, Варни, Джакоббе, Рота, Саккоманно, Де-
барьери, Вилла, Чеваско, Фабіани, Сарокки, Та-
бакки, Сканци, Морено, Каппурро, Оренго, Бенет-
ти — и... всѣхъ не перечтешь: имя имъ легіонъ.
Санто Варни — генуэзецъ. Его сограждане но-
сятся съ именемъ маститаго скульптора, какъ кура
съ яйцомъ. Послѣ Паэрніо, не такъ давно скон-
чавшагося Николо Барабино (могучаго художника,
талантливаго положительно на всѣ руки: онъ и
портретистъ, и жанристъ, и историкъ, и скульп-
торъ, и архитекторъ; проектъ Некрополя, приня-
ный Генуей въ 1838 году — также плодъ творче-
376
Отраженія.
ства Барабино) Генуя перенесла овой симпатіи на
Санто Варни и пребываетъ ему вѣрною, несмотря
ни на то, что солнце это далеко не безъ пятенъ,
ни на его болѣе талантливыхъ конкурентовъ. Го-
ворятъ, будто отъ трудовъ праведныхъ не нажи-
вешь палатъ каменныхъ. Варни давно уже нажилъ.
Его палаццина на Ѵіа П&о Еозсоіо — одна изъ до-
стопримѣчательностей Генуи. Если гидъ хорошо
знаетъ свой городъ и достаточно пронырливъ, что-
бы получить позволеніе осмотрѣть мастерскую, онъ
непремѣнно тащитъ туриста любоваться Раіаггіпа
Ѵагпі. Почтенный профессоръ — плодовитъ, какъ
кроликъ; своимъ работамъ онъ счетъ потерялъ; па-
лаццина заставлена моделями. Варни счастливый
коллекціонеръ; у него — богатѣйшій музей древ-
ностей: камеи, керамика, хрусталь, — рѣдкостная
археологическая библіотека.
Правду сказать, отъ царя лигурійской скульп-
туры я не слишкомъ въ восторгѣ. Оіі тіпогез, со-
стоящіе подъ державой этого Юпитера, бьютъ сво-
его властелина на каждомъ шагу. Скульптуры Вар-
ни — межеумки: отъ классицизма ушли, романтиз-
ма понюхали, хотѣли на реалистическіе вкусы но-
визны потрафить, но не потрафили, да такъ и за-
блудились между тремя направленіями, точно поше-
хонецъ между трехъ сосенъ. У Варни есть въ ра-
ботѣ какая-то сѣрота, расплывчатость; точно все
вуалью подернуто, а подъ вуалью чувствуется аля-
поватая лѣпка, одутловатыя формы, нескладныя
туловища.
На мой взглядъ, истинный премьеръ скульптур-
наго Некрополиса — Санто Саккоманно \ Это —
1 Въ то время онъ былъ молодъ и подавалъ надежды. Ничего изъ
него не вышло кромѣ покладистаго монументальныхъ дѣлъ мастера...
Кажется, живъ и сейчасъ и еше работаетъ. 1914.
Стальено.
377
сильный и изящный лирикъ ваяній. Его отличитель-
ныя особенности: глубина мысли, простота, почти
наивность средствъ ея выполненія и рѣдкостно-
цѣльная выразительность результатовъ. Его «Вре-
мя» (монументъ фамиліи г১іо) и «Сонъ» (мону-
ментъ Карло Эрба) — лучшія украшенія нижней
галлереи Некрополиса. Оба произведенія, хотя ме-
жду фигурами ихъ нѣтъ ничего общаго, разсчи-
таны на совершенно одинаковый первый эффектъ:
рѣзкое бѣлое пятно въ черной мраморной нишѣ.
«Сонъ» — прелестная и изящными складками за-
драпированная женская статуя. Молодая красавица
съ благородными и спокойными чертами правильнаго
лица спитъ сидя; она слегка подалась въ глубь ниши,
въ тѣнь ... Поза нетвердая; красавица спитъ чут-
ко: окликните ее, — она очнется и откроетъ свои
бѣлыя мраморныя очи. Правда, рукою она чуть
держитъ три маковыя головки на короткихъ стеб-
ляхъ: вотъ-вотъ покачнется во снѣ и разроняетъ
цвѣты по колѣнямъ, стройно обрисованнымъ лег-
кою одеждой. Говорятъ, при лунномъ свѣтѣ эта
статуя совсѣмъ явленіе не отъ міра сего. Охотно
вѣрю, — лунный свѣтъ вообще смягчаетъ и обла
гораживаетъ очертанія зданій и фигуръ, а такъ
какъ «Сонъ» Саккоманно уже и самъ по себѣ по-
лонъ вкуса и благородства, то, слѣдовательно, мра-
моръ превращается въ призракъ увлекательной
обаятельности \.
«Время» — огромный крылатый старикъ съ
1 Въ „Жаръ Цвѣтѣ" моемъ есть глава, посвященная впечатлѣнію
эгоЙ статуи... О, молодость! Какъ малымъ ты довольствуешься! На
дняхъ посѣтилъ я опять кладбище Стальено, котораго давно не видалъ
и, просто, въ ужасъ пришелъ отъ мѣщанства этой коллекціи испор*
ченнаго мрамора... Работы, которыя мнѣ такъ въ юности нравились,
еще лучше другихъ, пожалуй, но, все-таки, -- ахъ, какая это посред-
ственность!.. 1914.
378
Отраженія.
бородою по поясъ; если это Сатурнъ, онъ позабылъ
гдѣ-то свою традиціонную косу и взамѣнъ раздо-
былся новымъ атрибутомъ •— черепомъ, брошен-
нымъ у ногъ фигуры. Сидитъ старикъ и думаетъ:
все суета суетъ и всяческая суета. Сколько васъ
народилось и сложило въ землю свои кости, сколь-
ко народится еще и тоже кости сложитъ... Онъ
стихійно могучъ, но не безстрастенъ, какъ стихія:
скорѣе лишь разочарованно-вдумчивъ; это — пре-
старѣлый Соломонъ, которому мудрость отростила
крылья. Мускулистыя голыя руки старика и что-
то въ торсѣ невольно напоминаютъ знаменитаго
«Моисея» Микель-Анджело, величаво царящаго надъ
римскимъ 5ап Ріеіго іп Ѵіпсиііз. Другой старикъ,
извлеченный изъ бѣлой, какъ сахаръ, мраморной
глыбы рѣзцомъ того же Саккоманно, посаженъ на
гробницѣ Місоіо Мащцпі. Это — полунагая фигура
аскета въ скалистой пустынѣ: длинный и сухой
скелетъ, еле обтянутый кожей, тощія руки, какъ
плети, грубая, костлявая нога. Выраженіе лица —
глубокое и покорное уныніе безпомощнаго старче-
ства. Это — пессимистъ, Шопенгауэръ пустыни.
У ногъ старика — яма: онъ подталкиваетъ въ яму
глыбу земли... Подпись: «ТиИі сопѵе§поп циі
іГо§пі раезе», т. е. «здѣсь сойдутся всѣ со всего
міра» — русское «всѣ тамъ будемъ» ... Земля еси
и въ землю отыдеши!
Эта натуралистическая статуя начинаетъ нра-
виться лишь при внимательномъ обзорѣ ея техни-
ческихъ совершенствъ: по старику-аскету хоть
анатомію изучай, — никакого кадавера не надо!
Гораздо сильнѣй дѣйствуетъ на зрителя первымъ
впечатлѣніемъ «Іезекіиль» извѣстнаго Сарокки.
Іезекіилями кладбище богато: «Іезекіиль» Джакоб-
Стлльено.
379
бе, «Іезекіиль» Рота... Статуя Сарокки, возвы-
шающаяся надъ саркофагомъ Фиголи, лучшая изъ
трехъ. «Іезекіиль» Джакоббе — шаблонная проро-
ческая фигура. Полунагой «Іезекіиль» Рота через-
чуръ по балетному балансируетъ на своемъ узень-
комъ пьедесталѣ и, точно мельница, размахался
длиннѣйшими руками, а наклонъ фигуры заста-
вляетъ опасаться, что вотъ-вотъ юркій старичокъ
прыгнетъ съ вершины саркофага вамъ на плечи.
«Іезекіиль» Сарокки проченъ и внушителенъ. Луч-
шее въ немъ — лицо пророка. Фигура задрапиро-
вана, пожалуй, нѣсколько тяжеловато, широкими
восточными одеждами; но тяжеловатость — тяже-
ловатостью, а сила и движенія въ ней все-таки мо-
гучи. Вы чувствуете въ Іезекіилѣ существо, дѣйстви-
тельно исполненное сверхъестественнаго экстаза.
Это — мужъ воли Божіей; одинъ изъ тѣхъ, къ
кому — говоря словами Майкова — «Божій духъ
по всей вселенной летитъ, какъ нѣкій ураганъ» ...
Онъ весь поглощенъ своимъ величавымъ изступле-
ніемъ; онъ видитъ тайны неописуемыя, слышитъ
слова, несказуемыя человѣческимъ языкомъ. Свя-
щенный восторгъ и ужасъ шевелятъ его волосы...
И вы вмѣстѣ съ нимъ слышите грозный зовъ:
«О5за агіба аікіііе ѵегЬшп Вотіпіі». И васъ уже не
удивляетъ, что мертвые встаютъ изъ гробовъ на
зовъ Іезекіиля: такъ и быть должно! нельзя ослу-
шаться роковыхъ велѣній, вдохновляющихъ этого
громоноснаго мужа...
Когда вы идете отъ Сна Саккоманно вверхъ по
нижней галлереѣ Некрополиса, вы издали видите
картезіанскаго монаха, углубленнаго въ чтеніе треб-
ника у одной изъ боковыхъ могилъ... И только
почти уже натолкнувшись на монаха, вы не безъ
380
Отраженія.
изумленія замѣчаете, что приняли за живого кар-
тезіанца мраморную статую, поставленную скульп-
торомъ Рота на стражѣ гробницы братьевъ Серра.
Совершенство работы и оригинальное освѣщеніе
косыми лучами, падающими на фигуру сверху, изъ
щели между огромнымъ саркофагомъ и портикомъ
галлереи, одинаково содѣйствуютъ такому оптиче-
скому обману. Въ талантѣ Рота есть нѣчто грубо-
ватое, если посравнить съ изысканностью другихъ
итальянцевъ, но здоровое, жизненное1. Мужскія
фигуры удаются ему много лучше женскихъ. Его
«Святой Георгій», попирающій дракона въ замѣча-
тельной своей архитектурой (во вкусѣ Сіпциесепіо)
нишѣ Равциаіе Равіогіпо, — одна изъ самыхъ за-
мѣтныхъ работъ кладбища. Это — сама энергія,
сила, осмысленная, просвѣщенная, одухотворенная
и потому благородная и благодѣтельная. Женскія
фигуры — все ангелы, плачущія дѣвы, да уле-
тающія на небо души — выходятъ у Рота не-
красиво, червеобразными: узкія и длинныя, и —
вдобавокъ — еще цѣлая спираль облаковъ подъ
ногами!
Улетающія души выдумка, при всей своей чув-
ствительности, довольно комическая. Особенно на
памятникахъ, къ которымъ приложили руки скульп-
торы-новаторы. Вотъ — монументъ какого-то бан-
кира. Внизу банкировъ сынъ въ модной жакеткѣ
и съ круглою шляпой въ заложенной за спину рукѣ
рыдаетъ на груди уходящаго въ вѣчность папаши...
а папашина душа виляетъ уже надъ ними лоску-
томъ мраморнаго савана... Точно какой-нибудь
1 Тоже размѣнялъ крупныя надежды на ремесло и превратился
въ шаблоннаго монуменпинка... У Рота были, все-таки, счастливыя
удачи. Его монументъ Гарибальди (конная статуя) въ Сьсннѣ грубъ,
но полонъ движенія и энергіи. 1914.
Стальено.
381
рисовальщикъ изъ «Лоигпаі Атизапі» сочинилъ про-
ектъ этой смѣхотворной скульптуры!
Некрополикъ расположенъ въ очаровательной
мѣстности — въ очаровательной даже теперь, когда
Бизанью, омывающая подошву холма, только под-
разумѣвается1. Лѣтнія жары изсушили рѣку до по-
слѣдней капельки, а осенніе дожди и снѣга горныхъ
вершинъ не открыли еще сезона наводненій, когда
Бизаньо шумитъ полою водой, какъ Терекъ или
Арагва. Выходы галлерей упираются въ зеленыя
стѣны горъ, поросшихъ кудрявыми кустарниками,
какъ голова негра — курчавыми завитками. Вер-
шины оплетены сѣрымъ кружевомъ водопроводовъ;
бѣлыя иглы башенъ мелькаютъ тамъ и сямъ, то
вырываясь изъ зеленой кустарниковой глубины, то
врѣзываясь въ царственную синеву неба ... Ярко ...
Зной и блескъ... Хорошо здѣсь красою вѣчною
сіяетъ равнодушная природа. Только — почему она
«равнодушная»? Не наклеветалъ ли на природу вели-
кій поэтъ? Она — теплая и участливая; съ ободря-
ющей лаской смотритъ она на Некрополисъ огром-
ными призрачными очами и — тихо утѣшаетъ:
— Смерть страшна; неизвѣстность ужасна...
И все-таки не бойся умирать, человѣкъ! Посмотри,
какъ я прекрасна. А ты — часть моя. Ты — мой,
и всегда моимъ останешься; живой или мертвый, —
ты во мнѣ. Что вышло изъ земли, опять въ нее
уйдетъ. Что ушло въ землю, опять изъ нея вый-
детъ. Такова моя жизнь. Такова жизнь и твоя —
и этихъ кипарисовъ, пальмъ и буковъ, что шумятъ
надъ твоею головою, вскормленные прахомъ тво-
ихъ предшественниковъ на землѣ!
1 Писано 22 года тому назадъ. Сейчасъ поганѣе фабричнаго пред-
мѣстья вокругъ Стальенскаго кладбища трудно что-либо вообразить.
1914.
А. В. Амфитеатровъ XXV.
24а
I .< '
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе*1.
С.-Петербургъ, Забалканскій просп.» собств. домъ № 75.
----О
„Всемірная Библіотека".
Собранія сочиненій извѣстныхъ русскихъ и иностран-
ныхъ писателей въ области изящной литературы.
Собраніе сочиненій
А. И. ЛЕВИТОВА.
Съ портретомъ автора и вступит. статьей А. А. Измайлова.
8 томовъ по 1 руб., въ изящн. перепл. по 1 р. 50 к.
Допускается разсрочка платежа.
Содержаніе.
Т. I. А. И. Левитовъ. Ирвпю-бІографвческІІ
очеркъ А. А. НамаЯдовл Тваы і
свсвы сельскоі врмаркв. (Ярмартчвші
сцсвы.) Сдадкохьтіе. (Нл.раккамвъ
уѣшаго старсхіда.) Цѣлоидьичмха.
(Изъ дорехвыхъ воспоыввавіЯ.) Стеввіж
іороіа во чью. Желѣлвек« водворю а
»го обвтаидв. Ваив’иЪ Іраетои ди.
„ II. Нхкевскіе ввжіо и воы икахъ. Стрѣл-
ки а стрѣльба. Воівбмое, во малое ео-
кивіе. Перстъ ВаеюЯ. Наеувротввъ.
Стевіи дорога івемъ. Носкоккм таіва.
Грачевка. Аркадски сем (Яство вдв во-
вая камелія п е-іі.
„ III Гасврава. (НіроаоЯ судъ.) Глвчаш кар-
па ка — ргіячъа учітедя. кхзжекіень-
ки. (Дурочка.) Крымъ. Норваа кухарка.
Сссѣдв. Мм фа мадія. Савіхввкъ Шкур-
амъ. Горбутъ. Воск;еежН іуакц ве-
врооборкмый богатырь Флораіскіі ада
риагдіа ,.Времеави. Яоівз. Дв-ряпка.
„ ІТ. Нхкѵвскіа „комиты саобиью**. Пме-
паы сельскаго личка. Нравы мхкоа-
сквхъ дѣаггіиіыхъ удвцъ. Стеввыо
выселка. Самоваръ Нсаіа Оомвча. Жс-
ввтиіа іортаого Еіаіа Iаркой в и во-
слѣдствія.
Т. V. ЗДуика Ніи іи. Газета въ селѣ. Вѣр-
вое средство отъ рхмреаіа. Зааваои.
ПраивічниЯ совъ. Старое бромо. Граф-
икъ. ШоссеІвыІ девь. Яковъ Петро-
ввп Сыроѣгъ.
п П. Новыя кодоколъ. ДеровевскіЯ случдЯ,
Счастлиые дюдв. Дмь у адвоката.
АдркаиІ етодъ. С-зіпхіьвмі варо.гъ.
Хяропіа восіомввиіі.
„ ПІ. ІетеНургскіІ случая. Ьрочввкъ Іарту-
Т ; удвчаыа картавы. Іие
ЧВЫ'Ьсіа^ктиІ. Дерсвпскіа кар-
4НМ^аорлвд ойпаіа. Фовармка.
Ф^ы а триы о мхмвекаі хкзвв.
ч П1І. Скязи а вр-иа. Сельскоо уч«піе. Ио-
сковскіА арофараведъ. АховскіЯ восадъ.
ДіввчІІ грішгь. Не къ рукѣ. Есидвыл.
„Юная вееяа ру-скаго народничества съ сто пылкими надеждами,ран
кили разочаумакія.чи и въ результатѣ — скорбь до конца дней своихъ,
і ъ минуту искренности, вызванной всероссійскимъ х.келсмъ, рождаютсл
мысли одна другой краше, одна другой выше, идеальнѣе... Это—Левитовъ.
„Да, читайте Левитова. Это бы.іъ крупный талантъ, жизнь Кото-
раго, къ сожалѣнію, оборвалась на полнужи-*. („Саратовскій Листа къ*.)
.. в:о произведенія, исполненныя безпощаднаго реализма, въ то же
время окутаны дымкой истинно поэтическаго .лиризма, трогательны и
незабываемы, какъ незабываемо воспѣтое имъ „горе селъ, деревень и про-
селочныхъ дорогъ*. („Соврем. Слово*.)
Каталоги высылаются по требованію безплатно.
ЦѢНА 1 Р. 50 К.
Обращаемъ внима-
ніе подписчиковъ на
изготовленные нами
изящные
переплеты
для нашего изда-
нія классиковъ.
По желанію, подпис-
чики могутъ полу-
чать дальнѣйшіетомы
уже переплетенными,
чѣмъ ими будутъ
сбережены издерж-
ки, которыя должны
бы впослѣдствіи по-
требоваться на вы-
писку и отдѣльную
пересылку крышекъ
и на вплетеніе въ
нихъ книгъ.
Цѣна переплетен-
наго тома на 50 коп,
дороже цѣны книги.
Цѣна крышки от-
дѣльно — 40 коп.
Товарищество
„Просвѣщеніе"
Типо-лит. Акц. О-ва „Само-
образованіе". С.-Петербургъ,
Забалканскій пр., д. № 75.
200708
066