/
Author: Амфитеатров А.В.
Tags: художественная литература словесность собраніе сочиненій русская словесность
Year: 1916
Text
8
еатровъ
с
|С
К
к
Г
I
к
*
к
е
:•
к
і
к
V
е
>
с
:•
с
:
:
Ь
ь
Привѣты
Петроградъ
Книгоиздательское Т-во яПросвѣщеніе*,
Забалканскій проспектъ, соб. д. № 75
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе”.
Петроградъ, Забалканскій простъ, собств домъ № 75.
О • - ~а)
„Всемірная Библіотека*1.
Собранія сочиненій извѣстныхъ русскихъ и
иностранныхъ писателей.
Собраніе сочиненій
Виктора Гюго.
Съ портретомъ автора и вступительной статьей
прив.-доц. П. С. Когана.
Содержаніе.
Т. I—II. Человѣкъ, который смѣется. Ц. 2 р. 50 к.
» III. Девяносто-третій годъ. Ц. 1 р. 50 к.
. IV—V. Соборъ Парижской Богоматери. Ц. 2 р. 50 к.
, VI—VII. Труженики моря. Ц. 2 р. 50 к.
, ѴШ—XII. Несчастные.
Двадцать одинъ день неврастеника.
Октава Мирбо.
Подъ редакціей и съ критико-біограф. очеркомъ
прив.-доц. П. С. Когана.
Цѣна 1 р. 25 к.
Каталоги высылаются по требованію безплатно.
Цривѣты.
7
Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.
Томъ ХХХѴП.
Привѣты.
III
Петроградъ.
Типо-литографія Акціон. О-ва .Самообразованіе",
Забалканскій просп., д. К? 75.
Н. В. Лдофитеатровъ.
Привѣты
ИМПЕРАТОРСКІЯ
московагійирухяпцовскін
МУЗЕИ
Петроградъ.
Книгоиздательское Товарищество .Просвѣщеніе",
Забалканскій пр., с. д. № 75.
Бумага безъ примѣси древесной массы.
Оглавленіе.
________ Стр.
Грозная тѣнь............................... 3
Діалогъ................................... 25
Приложеніе. Письмо къ редактору .Оіогпаіе
(Гііаііа-................................ 50
Эпилептикъ на аэропланѣ. (Надсмертное.) . . 57 •
Измайловъ, Крестовскій и Помяловскій ... 95
Фальшивая „Русалка".......................119
Обь одномъ завѣщаніи......................135
К. Д. Бальмонгь...........................145
I. „Пѣсни мстителя"...................145
II. „Жаръ-Птица".......................151
III. „Бѣлыя Зарницы"...................167
Приложеніе. На зарѣ декаданса .... 174
I. Бальмонтъ, какъ переводчикъ Кальдерона. 174
II. .Книга раздумій- ................177
111. .Сѣверные цвѣты*.................183
IV. .Альма-...........................188
Тэффинъ^р^хъ...............................199 *
Памятникъ Пушкину..........................213
Опальная. книга...................• . . . . 231
Д. В. Григоровичъ..........................241
С.Л. Елпатьевскій..........................247
Танъ.......................................257
Осипъ Дымовъ...............................277
О Сашѣ Черномъ............................. 287*
Василій Князевъ. („Двуногіе безъ перьевъ".) 303
Кое что о смѣхѣ............................317
Приложеніе. О смѣхѣ................328
Человѣкъ, котораго жаль.......................335
А. В. Амфитеатровъ XXXVII
Привѣты
л. В. Амфитеатровъ. XXXVII.
1
Грозная тѣнь.
Простите, — боюсь, что окажусь обманщикомъ
и не сдержу обѣщанія.
Получивъ телепрамму «Русскаго Слова» съ
предложеніемъ наткать о М. Е. Салтыковѣ, я взял-
ся за работу съ энтузіазмомъ человѣка, имѣвшаго
счастье дождаться случая, когда онъ въ состояніи
исполнить давно сознаваемый и лелѣемый мечтою
нравственный долгъ.
Исполненіе этого долга казалось мнѣ не только
желаннымъ, но и легкимъ. Помилуйте! Мнѣ ли мо-
жетъ быть трудно написать о Салтыковѣ — люби-
момъ изъ любимыхъ, настольномъ моемъ авторѣ,
котораго я, отъ юныхъ лѣтъ моихъ, читаю и пе-
речитываю, запоминаю, цитирую, которымъ напи-
танъ и дышу съ тѣхъ поръ, какъ сталъ писать — да
не только, что для печати, а и для себя-то самого?
Мнѣ ли, знающему «Современную Идиллію», «Го-
сподъ Головлевыхъ», «За рубежомъ», «Исторію
одного города», «Господъ Ташкентцевъ» и пр.
чуть не наизусть, съ готовностью почти безоши-
бочно цитировать ихъ на память? Мнѣ ли, имѣю-
щему скромную претензію причислять себя къ Салты-
ковской школѣ, обязанному Салтыкову языкомъ и
всѣмъ строемъ своей фельетонной «манеры», де-
1*
4
Привѣты.
сятки разъ получавшему печатные и редакторскіе
упреки за свой «салтыковскій фанатизмъ», за то,
что образы салтыковскаго литературнаго наслѣд-
ства слишкомъ сроднились съ моею памятью и какъ
бы гонятся за каждою моею публицистическою
строкою?
Я выросъ въ семьѣ и обществѣ, которыя на
Щедрина только что не молились, въ которыхъ ме-
жду собою говорили щедринскимъ языкомъ, въ ко-
торыхъ короткая цитата изъ Щедрина часто стано-
вилась формулою сложныхъ житейскихъ отноше-
ній, характеристикъ, опредѣленій, въ которыхъ
дѣйствующія лица Щедрина принимались почти
какъ живые знакомые, а живые знакомые зачастую
групировались по щедринскимъ категоріямъ. Ще-
дринцы были мои родители, щедринцы до мозга
костей были всѣ мои дяди и тетки, Чупровы, кото-
рымъ я обязанъ своимъ развитіемъ, щедринцы то-
варищи по университету и любимые профессора,
щедринцы товарищи по началу литературной дѣя-
тельности и любимые старшіе писатели ...
Казалось бы, достаточная подготовка. Сядь и
пиши, — мысли и впечатлѣнія, накопленныя три-
дцатью пятью годами «щедрижтва», должны сами
брызнуть фонтаномъ ...
Но по мѣрѣ того, какъ я думалъ и пробовалъ
писать то, что я хочу и долженъ сказать о Салты-
ковѣ, если ужъ рѣшаюсь безпокоить его святую
тѣнь, я, съ каждою минутою размышленія, съ ка-
ждымъ штрихомъ карандаша по бумагѣ, видѣлъ все
яснѣе и яснѣе, убѣждался все тверже и тверже, что
безсиленъ разрѣшить эту задачу въ предѣлахъ га-
зетной статьи «на случай», какъ бы ни щедро было
отведено для нея мѣсто. Едва ли не впервые въ
Грозная тѣнь.
5
жизни я стою передъ памятью великаго мертвеца,
охваченный такою сложною бурею мыслей о немъ,
что признаюсь съ совершенною откровенностью:
я не чувствую себя въ состояніи быстро справиться
съ этимъ наплывомъ и, что называется технически,
«овладѣть темою» ... Ужъ слишкомъ много зна-
чилъ для меня этотъ нашъ Илья-богатырь, —
слишкомъ густо наслоилось чисто субъективное къ
нему отношеніе, чтобы я смѣлъ приступить къ
оцѣнкѣ его въ краткой объективной схемѣ, имя
которой —• «взглядъ и нѣчто».
Больше того: съ волненіемъ признаюсь, что,
вотъ, оказывается, — не могу взглянуть на Салты-
кова, какъ на «очередную тему» ... Потому что
для нашего брата, стараго восьмидесятника, это та-
кая «тема», на которой — и самъ не замѣтишь,
какъ перо задрожитъ въ твоей рукѣ, и не въ чер-
нила — въ кровавыя слезы ты макать его будешь.
И вывернешь ты предъ читателемъ, безъ всякой
для него надобности, все грѣшное нутро свое, об-
нажишь душу, какъ младенца, коего ведутъ сѣчь,
и долго, долго будешь затѣмъ сотрясаться въ горь-
кихъ рыданіяхъ покаяннаго самоотчета ... И ...
и — попробуй, хвались потомъ, суровый славянинъ,
что ты слезъ не проливалъ!
Не «тема» для насъ, восьмидесятниковъ, тѣнь
Салтыкова, но — «исповѣданіе». Великій символъ
всего хорошаго, сильнаго и свѣтлаго, чѣмъ благо-
словило насъ общество, предшествовавшее намъ,
чтобы мы шли въ жизнь и жизнь творили. Великій
экзаменъ: «что ты былъ и что сталъ и что есть у
тебя?» Великое наказаніе всего темнаго и жалкаго,
чѣмъ облипли мы, въ долгамъ и еще длящемся раз-
ложеніи общества тридцатилѣтнею реакціей. Ве-
6
Привѣты.
лисій возродитель, который тысячамъ «изъ насъ
явился опорою и источникомъ оздоровляющей мы-
ели, какъ скоро «душѣ настало пробужденье» ...
Великій, требовательный и — безпощадный. Во-
истину, тотъ евангельскій господинъ, который,
отъѣзжая, вручилъ рабамъ своимъ кому пять та-
лантовъ, кому три, кому одинъ, а, возвратясь,
строго спрашиваетъ, кто изъ нихъ что на достав-
шееся ему пріобрѣлъ... И — увы намъ! — чаще
всего слышитъ:
— Вѣдяхъ тя, яко жестокъ еои человѣкъ, и
убоявся, шедъ скрыхъ талантъ твой въ земли: се,
имаши твоя!
И это еще сравнительно лучшій исходъ. Чело-
вѣкъ ничего не пріобрѣлъ на данный ему талантъ,
но хоть данный-то сберегъ. А бываетъ и того
хуже. И свой данный талантъ смертью умертвитъ,
да и чужіе по сосѣдству отравитъ мертвымъ
духомъ ... Какъ тогда? Какъ взглянетъ, что ска-
жетъ грозная тѣнь?
Съ годъ тому назадъ попалась мнѣ въ руки
угрюмая и противная книга. Въ ней одинъ изъ
почти однолѣтковъ моихъ, человѣкъ, по-моему,
давно уже анормальный, оплевывая едва ли не всѣ
свѣтлыя силы, открывшія русскому обществу путь
къ сознательному прогрессу, самоопредѣленію въ
народахъ и гражданской свободѣ, не преминулъ
плюнуть и на могилу Салтыкова. Даже, пожалуй,
свирѣпѣе іи обильнѣе, чѣмъ на прочія могилы.
Но — странное дѣло! Искренности по злобѣ въ
плевкѣ было — сколько угодно, а искренности по
убѣжденію — нѣтъ ни звука, ни ползвука. И
вотъ, вѣдь, знаешь: искренне ненавидитъ человѣкъ
и искренне плюнуть было бы для него не то, что
Грозная тѣнь.
7
облегченіемъ тамъ или наслажденіемъ, а, можетъ
быть, даже спасеніемъ, — анъ, нѣтъ! не можетъ!
не выходитъ!.. Самъ плюетъ, а самъ языкъ во рту
щупаетъ: не отвалился ли за клевету? .. Не отва-
лился? Ну, и хорошо. Слава долготерпѣнію
твоему, Господи! Валяй, стало быть, дальше, по-
куда терпитъ бумага! .. И валяетъ, но — черезъ
силу, безъ настоящаго свободнаго разгона и форса.
Плюетъ, а вѣры въ овой плевокъ такъ вотъ нѣтъ и
нѣтъ, но — развѣ лишь одна шебаршащая наглость,
утѣшающая себя усиліемъ преодолѣть трусость и
укоръ совѣсти:
— Хоть рыло въ крови, а наша взяла.
Многократно наблюдалъ я это въ поругателяхъ
памяти Салтыкова. Ихъ вѣдь много бывало. Ни
на чью могилу не собирались гіены и шакалы съ
большимъ усердіемъ разрыть ее до костей и пола-
комиться косточками. И ни на чьей могилѣ гіеінья
злобная трусость не поджимала хвоста съ болѣе
нагляднымъ безсиліемъ. Почему?
Почему гіена, великолѣпнѣйше способная
осквернить прахъ Бѣлинскаго, Добролюбова, Чер-
нышевскаго, Некрасова, Тургенева, Герцена — безъ
запиночки, — только хвостикомъ виль-виль-виль
отъ удовольствія, что ловко напакостила, надъ пра-
хомъ Салтыкова разражается злобнымъ воемъ, въ
которомъ слова-то ругаются, а въ звукѣ ихъ слы-
шится:
— Оби-ини-едѢли!.. караулъ!..
«Вотъ загадка тебѣ! Мудрый Эдипъ, раз-
рѣши!» ...
Въ исторіи русской культуры вообще, а лите-
ратуры въ особенности, много строгихъ тѣней, подъ
незримымъ взоромъ которыхъ покаянно опуска-
8
Привѣты.
ются очи грѣшниковъ невольныхъ и полувольныхъ
и начинаютъ блудливо косить и бѣгать по сторо-
намъ глазки грѣховодниковъ, сознательныхъ, но
охочихъ, подобно анекдотической одесской дѣвицѣ,
соединять пріобрѣтеніе капитала съ сохраненіемъ
невинности. Но съ громаднымъ большинствомъ
этихъ строгихъ тѣней, почти что со всѣми, и грѣш-
нику, и даже грѣховоднику возможно, а съ нѣкото-
рыми и очень легко «столковаться». Отчасти на
почвѣ покладистаго аргумента «понять — про-
стить», столь счастливо (изобрѣтеннаго Викторамъ
Гюго — человѣкомъ, который, къ слову сказать, ни-
когда никому ничего не прощалъ. Отчасти на почвѣ
фамильярной привычки къ этимъ тѣнямъ, которыя,
чрезъ неумѣренно частое общественное призываніе
ихъ, низведены, въ воображеніи грѣшниковъ, почти
что на степень огородныхъ пугалъ. Какой-нибудь
робкій вороненокъ-подлетокъ, можетъ быть, еще и
шарахнется отъ традиціоннаго пугала — «сдуру».
Но старая, продувная ворона не только съ рѣши-
тельностью садится на самое пугало и за панибрата
постукиваетъ его клювомъ, но даже старается увѣ-
рить и себя и вселенную, будто пугало для того и
сдѣлано, чтобы она, ворона, на немъ отдыхала,
будто это — ея пугало. Мало того: ворона часто
проникается къ своему пугалу сантиментальною
нѣжностью и со слезами умиленія объясняется ему
въ любви, цитируя изъ него «избранныя мѣста» —
въ свою воронью пользу. Посмотрите, напримѣръ,
что сейчасъ продѣлываетъ всякое воронье отродье
съ бѣднымъ Пушкинымъ. Казалось бы, ужъ кому-
кому, какъ не ему, величайшему рыцарю свобод-
наго духа и слова, быть защищеннымъ, уже по са-
мой природѣ существа своего, отъ вороньихъ пося-
Грозная тѣнь.
9
гательствъ лжетолкованій и ласкъ? Тѣмъ болѣе въ
эпоху, когда растетъ и множится «пушкиніанство»,
и «пушкинскій культъ» сдѣлался однимъ изъ лю-
бимыхъ притворствъ общества. Однако — ахъ,
какіе палачи мысли и слова дерзаютъ клятися и ро-
титися именемъ Пушкина! Какіе бирюлечныхъ
игръ мастера и гешефтмахеры празднолюбія вы-
ставляютъ его щитомъ для своихъ переливаній изъ
пустого въ порожнее («искусство для искусства»)!
Какіе отвратительные бреды насилія, злобы, пора-
бощающихъ обмановъ и ненависти къ людямъ хра-
бро опираются на искусно вывернутыя и подтасо-
ванныя цитаты пушкинскаго слова! Одна трибуна
россійской Государственной Думы — то-то ли пуш-
кинскихъ перловъ разсыпала. Вѣдь, даже преслову-
тый г. Пуришкѳвичъ — и тотъ фехтовалъ злопо-
лучнымъ Александромъ Сергѣевичемъ, когда потре-
бовалось ему доказательство благопотребности
дать «жидамъ», вмѣсто терпимыхъ ими бичей,
скорпіоны... И развѣ такъ съ однимъ Пушкинымъ?
Нѣтъ, ужъ именно — могли бы примѣнить къ себѣ
старыя тѣни, славныя тѣни, строгія тѣни:
Отъ лихихъ гостей
Нѣтъ намъ обороны,
На глазахъ у насъ
Черныя вороны.
На глазахъ у насъ,
Затмевая звѣзды,
Галокъ стая вьетъ
Поганыя гнѣзда...
Многія славныя, учительныя тѣни настолько об-
виты «погаными гнѣздами», что появленіе ихъ вы-
зываетъ,въ грѣшникахъ уже не столько угрызенія
покаянной совѣсти, сколько недоумѣніе. А грѣхо-
10
Привѣты.
водникамъ даже подаетъ удобный случай къ хихи-
канію:
— Сами хороши!
Людямъ общественнаго грѣха, сознательнаго и
потому безпокойнаго, понимающаго свою мер-
зость и ищущаго себѣ оправданій доказательствами
своей цѣлесообразной резонности, тѣнь Салтыкова
потому и ненавистна, по преимуществу рѣшительно
передъ всѣми другими тѣнями, что съ нею — «такъ
нельзя». Это совершенно нерастяжимая тѣнь. Ее
никакъ нельзя «приспособить», съ нею невозможно
столковаться по душамъ, а тѣмъ паче войти съ нею
въ фамильярность до амикошонства, до попытки
свилъ на ней «поганое гнѣздо» и возликовать:
— Нашъ еси, брате Исакіе, воспляши съ нами!..
Когда я вижу въ реакціонной печати какую-ни-
будь храбрую цитату изъ Салтыкова, мнѣ всегда
вспоминается очень извѣстный анекдотъ объ
одномъ изъ русскихъ архіереевъ, кажется, Инно-
кентіи Борисовѣ (Т аврическомъ). Г убернаторъ
изъ остроумствующихъ нѣмцевъ, съ которымъ
этотъ владыка былъ въ контрахъ, на торжествен-
номъ обѣдѣ, отлично зная, что русскимъ монахамъ
воспрещается мясоястіе, указываетъ архіерею на
блюдо съ ветчиною и приглашаетъ:
— Ваше преосвященство! пожалуйста! какъ
это тамъ у васъ: пріимите, ядите ...
А его преосвященство — очень спокойно:
— Продолжайте, ваше превосходительство,
продолжайте ...
А продолжать-то пришлось бы:
— Сіе есть тѣло мое ...
Губернаторъ умолкъ, чувствуя себя не столько
остроумцемъ, сколько большимъ дуракомъ.
Грозная тѣнь.
11
Каждый русскій охранитель, реакціонеръ... ну,
да что считать! какъ розу ты ни назови, она все
розой пахнетъ! — когда его охватываетъ легко-
мысленная мечта «попользоваться Щедринымъ»,
какъ союзникомъ для полемическихъ цѣлей, неиз-
бѣжно попадаетъ въ трагикомическое положеніе
этого губернатора и даже, пожалуй, «хуже іубер-
наторскаго» ...
— Какъ выразился Щедринъ... Какъ ска-
залъ Салтыковъ...
А читатель, знающій, что именно сказалъ Сал-
тыковъ и какъ выразился Щедринъ, уже улыбается
въ злорадномъ ожиданіи:
— Ну-ка, ну-ка ... продолжай, продолжай ...
на свою голову... ахъ, ты дурень ... не нашего
Бога бя!
Потому что далыне-то, въ строго логическомъ
іи безпощадномъ развитіи салтыковскапо образа,
обязательно слѣдуетъ, для остроумствующаго на
шаромыжку реакціонера, такое оглушительное «тѣ-
ло мое», что злополучному цитатору остается
только, почесывая въ затылкѣ, жалостно возсто-
нать:
— Однако!
Съ приличнымъ случаю нравоученіемъ:
— Не чортъ тебя толкалъ, самъ въ бѣду по-
палъ!
Сказалъ и повторяю: едва ли не со всякою стро-
гою тѣнью можно столковаться, по истеченіи из-
вѣстныхъ сроковъ давности. Сейчасъ, напримѣръ,
справа начинаютъ понемножку столковываться съ
Тургеневымъ... казалось бы, предпріятіе невоз-
можное и безнадежное, однако, опыты на лицо!
Только, — не съ Салтыковымъ... И, — знаете ли
12
Привѣты.
почему? Потому что эта тѣнь,—ужъ очень безъ за-
проса. Когда съ нею начинаютъ идейно торговать-
ся грѣшники и грѣховодники, къ которымъ она яв-
ляется въ страшномъ образѣ Стыда за расплатою
по совѣсти, ей не съ чего сбавить, если бы она даже
хотѣла. Пушкину, Толстому, Бѣлинскому, Добро-
любову, Чернышевскому, Достоевскому грѣховод-
никъ въ состояніи сказать и даже довольно смѣло:
— Такъ-то оно такъ, и, конечно, теа сиіра,
теа тахіта сиіра! А, все-таки, по человѣчеству,—
почтенные, уступите... ну, хоть самую малень-
кую сбавочку! на бѣдность души!
Но предъ Салтыковымъ грѣховодникъ молчитъ.
Не потому, чтобы Салтыковъ волновалъ его со-
вѣсть геніальнѣе всѣхъ другихъ. А потому, что —
какъ бы ни малы были въ грѣховодникѣ остатки
совѣсти, — онъ всѣми ея лохмотьями сознаетъ:
— Ну, этому уступить не откуда! Настоящаго
требуетъ: въ самый обрѣзъ... и меньше чего, —
нельзя!
А платить-то, — все-таки, нечѣмъ! Ахъ и
увы!.. Какъ же, послѣ того, не возненавидѣть
подобнаго человѣка до асровомщенія? Какъ же
хоть не полаять на него пастью, безсильною ку-
саться, хотя и знаетъ грѣховодникъ, что лай его
на вѣтеръ, и на каждое:
— Гавъ, гавъ, гавъ!
Сознаніе отвѣчаетъ.ему укорительною риѳмою:
— Правъ, правъ, правъ!..
Такъ-то вотъ. Нѣтъ въ русской литературѣ
тѣни болѣе требовательной по системѣ и неотступ-
ности нравственнаго взыска и, наоборотъ, менѣе
требовательной по его суммѣ. Когда она, суровая,
сѣроглазая, сѣдобородая, входитъ въ одиночество
Грозная тѣнь.
13
русскаго интеллигента и уставляетъ на него без-
молвно испытующій взглядъ, бѣдный интеллигентъ
чувствуетъ себя неловко, какъ въ присутствіи кре-
дитора, которому никакъ нельзя сказать, что де-
негъ нѣтъ. Потому что не повѣритъ: не за тыся-
чами рублей онъ пришелъ, не за сотнями, не за де-
сятками, даже не за рублями, а — за семиткою. И:
— Ежели ты даже семитки не хочешь уплатить,
а «жилишь», то по какому же праву ты носишь
хорошее платье и притворяешься «господиномъ»?
Сними штаны, окунись въ сажу съ масломъ и сту-
пай въ бушмены ... «Я укралъ, — это добро, у
меня украли, — это зло» ... Какъ разъ по Сенькѣ
шапка!
Другіе нравственные кредиторы русскаго грѣхо-
водника считаютъ на немъ больше, за то они по-
кладистые. Ихъ ничего, можно пригласить, какъ
въ Москвѣ говорятъ, «чайку попить» и, — не без-
результатно. На каждаго изъ нихъ есть свое
«слово», которое они же грѣховоднику и открыли.
Придетъ къ грѣховоднику Тургеневъ, изящный,
среброкудрый, съ меланхолическимъ упрекомъ въ
полныхъ скорбью «кающагося дворянина» очахъ...
А грѣховодникъ, — ему навстрѣчу:
— Иванъ Сергѣевичъ! дорогой! милый! Да не-
ужели я своего ничтожества не понимаю? Да развѣ
я своего безсилія не чувствую? Эхъ, да не герои
мы, не герои, — вотъ въ чемъ штука-то, золотой
мой Иванъ Сергѣевичъ! Лишніе люди мы, — вотъ
кто, чортъ насъ дери и съ предками, и съ потом-
ками!.. Болгариномъ бы, что ли, родиться. А
то Чулкатурны, Михаиловичи... Рррррр-у-у-удины!!!
Иванъ Сергѣевичъ оконфузится и отстанетъ...
Сбавочка!
14
Привѣты.
Слышно безголосое сипѣніе другой строгой
тѣни:
Героемъ можешь ты не быть,
Но гражданиномъ быть обязанъ...
— Николай Алексѣевичъ! Кормилецъ! Кому
напоминаете? Развѣ я забылъ? Повѣрьте, — вотъ
даже еще: «Въ эту ночь я хотѣлъ бы рыдать на
могилѣ далекой, гдѣ лежитъ моя бѣдная мать» ...
Эхъ, Николай Алексѣевичъ, ужъ какіе граждане
«рыцари на часъ»!.. Скажите спасибо, что и на
часъ-то насъ хватаетъ... Душевный мой! Про-
стите, не сердитесь! Вы должны понять! Вѣдь, въ
карточки-то вы тоже поигрывали.
Отстанетъ и Некрасовъ ... Сбавочка, да уже
и не безъ фамильярности.
— А вы что пристали, Ѳедоръ Михайловичъ?
Отъ васъ подобной придирчивости я даже не ожи-
далъ! Кажется, въ качествѣ оберъ-сердцевѣда,
вамъ натура моя должна быть извѣстна больше,
чѣмъ кому-либо другому. Карамазовъ $ит сі пііііі
сагатазоѵісі а те аііепит еззе риіо! Какія же съ
Карамазова требованія? Качаете головою? Да я
вамъ, ежели угодно слушать, разскажу такой анек-
дотъ въ этомъ смыслѣ, что ужъ именно затѣмъ —
только стать на колѣни на распутьѣ да кланяться,
какъ Раскольниковъ: прости, народъ православ-
ный! Не желаете? Уходите? Адье-съ!
И сбавочка, и совершенная фамильярность, и
попытка взгромоздить на «главу» строгой тѣни во-
ронье гнѣздо.
— А вы, Левъ Николаевичъ, извините меня, но
на старости лѣтъ немножко ... хи-хи-хи ... того.
Земно кланяюсь великому писателю земли русской,
но не всѣмъ же класть печки, шить сапоги и про-
Грозная тѣнь.
15
повѣдывать непротивленіе. Религіозный анархизмъ
вашъ этотъ ... претіитъ-съ! Да къ тому же вы от-
лучены отъ церкви <и умерли въ нераскаяніи... Съ
чѣмъ и имѣю честь ...
Тутъ уже даже не сбавочка, а прямо-таки лик-
видація. Ворона на главѣ мало, что гнѣздо вьетъ,
а еще и «зѣваетъ»:
— Анаѳема!..
Зѣваетъ на всѣ четыре стороны свѣта:
— Бѣлинскій? Недоучка! Безъ своихъ мнѣ-
ній! Съ чужого голоса! Въ Бога не вѣровалъ!
Письмо Го-голю написалъ!
— Герценъ? Врагъ Россіи! Западникъ! Добро-
любовъ? Чернышевскій? Семинаристы, нигили-
сты ... Владиміръ Соловьевъ? Іезуитъ ... Над-
сонъ? Жидъ ... Гаршинъ? Полоумный! .. На-
родники? Пьяницы, пьяницы, пьяницы!..
Но вотъ грѣховодникъ стоить предъ тѣнью, ко-
торую храбро увѣряетъ:
— Съ меня вамъ, Михаилъ Евграфовичъ, взять
нечего. Я отъ Тургенева «имѣю аттестатъ, что я
«лишній человѣкъ».
А тѣнь ему:
— Совсѣмъ ты не лишній человѣкъ, а просто
«дикій помѣщикъ», оставшійся безъ «Монрепо».
Остригся бы ты, да рожу умылъ бы, а то, вѣдь, уже
шампиньоны на тебѣ разводить можно.
— И рыцарства съ меня не спрашивайте. Могу
быть только «рыцаремъ на часъ» ...
— И на полминуты не спрошу. Куда тебѣ въ
рыцари! Ты попробуй хоть не хрюкать «торже-
ствующею свиньею» ... Баярдъ!
— А ежели вы, Михаилъ Евграфовичъ, насчетъ
этики, такъ, вѣдь, я — Карамазовъ.
16
Привѣты.
— Фамилія звонкая, но въ старину подобные
господа именовались просто «похабниками» и «от-
вратными лицами», съ оставленіемъ въ званіи «яв-
наго прелюбодѣя» ...
Нежеланіе грѣховодника класть печки и шить
сапопи Михаилъ Евграфовичъ даже одобряетъ:
— Правильно! Не обязаны. Мужикъ двухъ ге-
нераловъ даже на необитаемомъ островѣ прокор-
милъ — и васъ прокормитъ. Іёнъ достанетъ! Дер-
зайте, молодой человѣкъ! Вы, батюшка, осуждаете
непротивленіе злу? Резонъ. Однако, ужели стре-
мленія къ попранію зла и учрежденію блага доста-
точно, чтобы ваше преподобіе оскверняло свой
языкъ и перо священноябедничествомъ? Ненави-
дите нигилистовъ? Да полно, настолько ли, чтобы
вамъ, профессору, опредѣляться въ «ташкентцы
дѣйствія»? Патріотъ своего отечества? Умили-
тельно! А не срыли ли вы, ваше превосходитель-
ство, горы на ровномъ мѣстѣ? А не ставили ли вы,
господинъ коммерціи совѣтникъ, на войска сапоги
съ бумажными подметками? Администраторъ?
Превосходно! Но есть ли у васъ, ваше сіятельство,
за душою хоть одна здравая идейка, кромѣ раз-
веденія племенныхъ поросятъ въ количествѣ, до-
статочномъ, чтобы покрыть ими весь земной шаръ?
Литературное покаяніе (русскаго грѣховодни-
ка — процессъ, въ которомъ душевное сокруше-
ніе смѣшано съ кокетствомъ:
— Я — Оіцѣгинъ!.. Я — Печоринъ! .. Я —
Рудинъ!.. Я «рыцарь на часъ»!.. Я — Обло-
мовъ! Я — Раскольниковъ! Я — Ставрогинъ! ..
Я — Карамазовъ!.. Я — Свидригайловъ!..
Говоря по совершенной совѣсти, всѣ эти имена,
взятыя, такъ сказать, въ удѣльномъ вѣсѣ своемъ,
Грозная тѣнь.
17
не весьма удовлетворяютъ понятію о великолѣп-
номъ совершенствѣ человѣческаго существа. Но
ихъ «интересность» настолько могущественна, что
романтическая прелесть подобныхъ «я» плѣняетъ
многихъ принимать на себя ихъ подобіе и, съ свое-
образною гордостью, заявлять о томъ пгЬі еі огЬі
словами и поступками. Но мыслимо ли встрѣтить
грѣховодника, который такъ вотъ и захватитъ о
себѣ съ подобнымъ же упоеніемъ:
— Я — Іудушка Головлевъ!
— Кшепшицюльскій!
— Иванъ Ивановичъ Очищенный.
— Адвокатъ Балалайкинъ.
— Разуваевъ.
— Колупаевъ.
— Генералъ-майоръ Бритый.
— Графъ Твердоонто.
Напротивъ, мы знаемъ и видимъ живые примѣ-
ры: когда Порфирію Владимировичу Головлеву, мож-
но сказать, вся вселенная вопіетъ съ показаніемъ
перстами:
— Іудушка! Іудушка! Іудушка!
Порфирій Владимировичъ даже и тутъ старает-
ся, хоть и съ бѣлыми губами, сдѣлать видъ, будто
не слышитъ и не понимаетъ. Не принимаетъ на
свой счетъ. Потому, что, если Іудушка дойдетъ до
точнаго сознанія, что онъ — Іудушка, то что же
ему останется, какъ не пойти и удавиться на пер-
вой ближайшей осинѣ? Ибо, когда сѣроглазая,
сѣдобородая тѣнь обращаетъ на Іудушку обличи-
тельный перстъ свой:
— Ты — Іудушка!
Это — отмѣтка жуткая, потому что отсюда
уже некуда податься, мы на крайней ступени че-
А. В. Амфитеатровъ. XXXVII. 2
18
Привѣты*
ловѣческаго паденія. Мармеладовъ — и тотъ
счастливѣе Іудушки, потому что когда онъ жалу-
ется, что ему некуда пойти, — это неправда: ему
еще очень есть, куда поити, и — даже кабацкимъ
пьяницею — онъ находитъ внимательнаго и добро-
желательнаго охотника на «разговоръ приватный».
Но вотъ Іудушкѣ, — этому именно некуда пойти,
ибо вокругъ него — имъ же созданное умертвіе,
имъ же отравленная пустота. Онъ — какой-то
переносный, дрянной упасъ, къ которому:
И птица не летитъ,
И звѣрь не идетъ. Лишь вихорь черный
На древо смерти набѣжитъ
И мчится прочь, уже тлетворный...
Въ такой радостной позиціи, разъ она сознана,
именно либо на осину, либо закоснѣй. Противъ
осины протестуетъ инстинктъ самосохраненія. А
чтобы закоснѣть, — ахъ, сколько искусственнаго
самозабвенія, непониманія, глядя-невидѣнія, слыша-
неслышанія долженъ напустить на себя даже Іудуш-
ка, покуда набьетъ онъ себѣ на душѣ непроницае-
мую, броненосную мозоль! Какими мутными, за-
копченными очками приходится ему ограждать
блудныя очи свои отъ яркости обличительной дѣй-
ствительности, чтобы умалять и блѣднить страш-
ные призраки дня, стонамъ которыхъ своимъ сто-
номъ откликаются сердца всѣхъ, кто... не Іудуш-
ки! Какимъ звѣринымъ крикомъ надо ему кри-
чать, чтобы заглушить хоть въ собственныхъ-то
своихъ ушахъ покойный, увѣренный, ровный го-
лосъ, которымъ мѣрно повторяетъ ему сѣроглазая,
сѣдобородая тѣнь:
— Іудушка ты былъ, Іудушка есщ Іудушкою
сойдешь въ мать сыру-землю. Пойди на кладбище
Грозная тѣнь.
19
и замерзни... освободи отъ себя человѣчество,
кровопивецъ!
Есть у грозной тѣни Салтыкова еще одна осо-
бенность, органически отличающая ее отъ боль-
шинства другихъ строгихъ тѣней. Это — ея ис-
ключительная простота и, если позволите такъ вы-
разиться, домашность. Ни при жизни, ни по смер-
ти фигура Салтыкова не имѣла и не пріобрѣла въ
воображеніи читателя того монументально-миѳо-
логическаго величія, которымъ — и изъ живыхъ-то
писателей — многіе превращаются какъ бы въ соб-
ственныя свои статуи, воздвигнутыя по обществен-
ной подпискѣ, а ужъ посмертная слава обдѣлыва-
етъ по этому образу и подобію почти всѣхъ, о
комъ помнитъ. На что сверхживые и простые лю-
ди были Пушкинъ, Бѣлинскій, Герценъ, Некра-
совъ, — всѣ четверо — категорическое отрицаніе
оракульской статуйности, — однако, замогильный
миѳъ уже заковалъ и ихъ образы въ монументаль-
ную условность, и человѣческое въ нихъ таетъ съ
каждымъ годомъ, замѣняясь ликами «идейныхъ по-
лубоговъ».
Съ Салтыковымъ этого нѣтъ, и не знаю, мо-
жетъ ли быть. Черезъ двадцать пять лѣтъ послѣ
кончины онъ тотъ же, что и былъ живой. Интим-
ный и простой пріятель рускаго интеллигента, его
рѣзко-правдивый собесѣдникъ и безцеремонный
критикъ, безжалостно «одергивающій», неумолимо
логическій и насмѣшливый, «Глумовъ» каждаго изъ
насъ, — нашъ воплощенный «здравый смыслъ».
Сила, безъ которой жизнь — не жизнь, а нудная
маета и нарочное «представленіе», но которую рѣ-
шительно никто не стремится обожествлять и чтить
особенными идоложертвенными служеніями. А
2*
20
Привѣты.
многіе даже склонны ее «мальтретировать». Го-
ворю это даже не въ упрекъ общественной небла-
годарности, а лишь констатирую фактъ, настоль-
ко обычный, прочный и привычный, что какъ бы
пріобрѣтшій права естественности. Поэтому Сал-
тыковъ— не надъ нами, въ горнихъ сферахъ, какъ
многіе и многіе, а всегда съ нами, гдѣ-то здѣсь,
посреди насъ. И я думаю, что если бы мы взду-
мали всепочтительнѣйше убрать его въ литера-
турное святилище, на идольское мѣсто, и онъ
бы почувствовалъ, — то-то уперся бы и оса-
дилъ бы:
— Не сотвори себѣ кумира... забыли? Чего
вы вокругъ меня разскакались? Я вамъ не Ваалъ и
не золотой телецъ!1
Въ этой неразрывной спайкѣ съ другимъ чита-
телемъ таятся громадная сила и совершенно исклю-
чительное обаяніе Салтыкова. Ни одинъ великій
писатель до него на Руси не былъ своему читателю
настолько товарищъ, человѣкъ съ человѣкомъ,
такъ интимно вровень, безъ божественнаго глагола
и обусловленнаго имъ оттѣнка превосходства и по-
требности въ кумирослуженіи. Возвышеніе чело-
вѣка на идольскій пьедесталъ было Салтыкову про-
сто органически противно, какъ самое глупое уни-
женіе человѣческаго достоинства, — одинаково и
возвышающихъ, и возвышаемаго. Весь земной,
даже земляной, онъ желалъ быть отъ міра сего и
съ міромъ симъ. Раньше его шелъ по тому же
пути другой великій таіантъ, можетъ быть, вели-
чайшій изъ всѣхъ талантовъ реалистической шко-
лы, схожій съ Салтыковымъ безпощадною правдою
1 Вспомните отвѣтную телеграмму „ежемѣсячно обѣдающимъ ли-
тераторамъ* отъ „ежедневно обѣдающаго Щедрина*.
Грозная гыіь.
21
письма и несравненною народною сочностью язы-
ка, — А. Ѳ. Писемскій. Но онъ слишкомъ рано
утопилъ свою силу и авторитетъ въ «Взбаламучен-
номъ морѣ» и уже не сумѣлъ всплыть со дна. По-
слѣ Салтыкова моральная демократизація литера-
турнаго величія стала какъ бы непремѣннымъ за-
кономъ. Она развернулась полнымъ и прекрас-
нымъ цвѣтомъ въ прямомъ продолжателѣ Салты-
кова, хотя и на другихъ путяхъ, — Ант. Павл.
Чеховѣ. А въ XX вѣкѣ, распространившись об-
щимъ правиломъ, дошла даже до злоупотребленій
и пересола. Отсутствіе позъ само стало позою, и
усердствующіе въ немъ «лакеи безлакейства», ко-
торыхъ когда-то предсказывалъ Тургеневъ въ
«Стихотвореніяхъ въ прозѣ», низвели свой новый
культъ къ искусственному шутовству и самоиздѣ-
вательству на забаву публики, о которыхъ газеты
въ свое время писали, писали, писали едва ли не
ежедневно...
Когда русскій грѣховодникъ не въ состояніи
столковаться со строгою тѣнью литературнаго ав-
торитета до сбавочки этическихъ требованій, у
него, прижатаго непріятнымъ самоотчетомъ въ
безвыходный уголъ, остается, въ видѣ послѣдняго
ресурса, лукавое хныканіе:
— Великіе люди суть великіе люди, — къ нимъ
великія и требованія. А мы — люди маленькіе;
ну, значитъ, по одежкѣ протягідаай ножки. Боль-
шимъ кораблямъ большое и плаваніе, а мы, вѣдь,
лодочки, лодочки ...
Тѣни Пушкина, Гоголя, Тургенева, Достоевска-
го, Толстого, Герцена, Бѣлинскаго, быть можетъ,
нашли бы въ подобномъ хныканіи долю правды и,
слѣдовательно, поводъ къ снисхожденію.
22
Привъты.
Но сѣроглазый, сѣдобородый Салтыковъ безце-
ремонно хрипитъ вперебигвъ съ кашлемъ:
— Какой вздоръ вы мелете! Прямо изъ всту-
пительной лекціи Морошкина о Петрѣ Великомъ.
«Но великій человѣкъ не пріобщился нашимъ сла-
бостямъ и пр., и пр.». И, прежде всего, позвольте
вамъ замѣтить, что я — совсѣмъ не «великій че-
ловѣкъ», а просто «надворный совѣтникъ Н. Щед-
ринъ». Стало быть, если я говорю вамъ, что нашн
поступки предосудительны, то они предосудитель-
ны отнюдь не съ высшихъ какихъ-нибудь точекъ
зрѣнія, на которыхъ вы воображаете себѣ какую-
то обособленную психологію «великихъ людей».
Нѣтъ, къ вамъ, сударь мой, не предъявляется ни-
какихъ демоническихъ опросовъ, а только спросъ
обывательскаго общежитія въ не совершенно ди-
кой странѣ. Сквернавцемъ вы изволите быть съ
обыкновеннѣйшей и вполнѣ будничной точки зрѣ-
нія надворнаго совѣтника Н. Щедрина, вашего доб-
раго знакомаго, который живетъ съ вами общимъ
бытомъ, тянетъ одну и ту же служебную лямку,
ходитъ къ вамъ въ гости, играетъ съ вами въ кар-
ты, ухаживаетъ за вашими дамами. Словомъ,
онъ — плоть отъ плоти вашей и кость отъ костей
вашихъ... Единственное его отличіе отъ васъ,
что онъ уменъ, честенъ и гадливо чувствуетъ ту
пошлость, въ которой вы купаетесь съ самоусла-
жденіемъ, даже не замѣчая текущей по васъ зло-
вонной грязи, и въ которой вы, наконецъ, задох-
нетесь и срамно поколѣете, если не спохватитесь
выбраться изъ хлѣва на чистый воздухъ!..
Не газетный спѣшный набросокъ, не фельетонъ,
не статью хотѣлось бы мнѣ написать о М. Е. Сал-
тыковѣ, а книгу. Большую, благоговѣйную книгу
Грозная тѣнь.
23
стараго восьмидесятника, чувствующаго всею глу-
биною души, всѣмъ сознаніемъ мысли, всѣмъ жа-
ромъ сердца, что онъ говоритъ о самомъ люби-
момъ и воистину органическомъ двигателѣ обще-
ства своей молодости, о самомъ учительномъ, са-
момъ вліятельномъ, самомъ полезномъ творче-
скомъ образѣ своей литературной школы ...
Много хорошаго и мудраго народа перемерло
за четверть вѣка, отдѣляющую насъ отъ смерти
Салтыкова, много талантовъ и умовъ погасло, лег-
ло въ гробы дѣятелей и свѣточей науки, литера-
туры, искусства ... Безвозвратное безвозвратно,
но, озирая литературное кладбище этихъ 25-ти
лѣтъ, я долженъ признаться: если бы мнѣ дано
было совершить чудо и вернуть къ жизни нѣсколь-
кихъ мертвецовъ, я, безъ раздумья, воскликнулъ
бы первыми:
— Салтыкова и Чехова!
Потому, что Чеховъ ушелъ отъ насъ на полу-
словѣ, не договоривъ себя. Что онъ долженъ былъ
сказать еще, — догадкою не взять, а дослушать
его Россіи необходимо. Сила чеховская неразря-
женнымъ электричествомъ осталась гдѣ-то въ про-
странствѣ и таинственно томитъ насъ. А секрета
къ ней Антонъ Павловичъ никому не передалъ, и
преемники ищутъ ея, — да нѣтъ, не такъ-то легко,
не находятъ ...
Потому, что противъ того сумбура, которымъ
сейчасъ кипятъ литературная и политическая Русь,
семья, общество, судъ, религія, наука, воспитаніе,
народъ, государственная самозащита, національное
самосознаніе, — все, что опредѣляетъ страну, —
нѣтъ въ прошломъ, даже изъ величайшихъ писате-
лей, ни одного, который былъ бы сейчасъ больше
24 Привѣты.
ко времени, нужнѣе и полезнѣе грознаго Салты-
кова, съ его суровою къ намъ любовью, съ его лю-
бя наказующимъ бичомъ.
Но могилы нѣмы, люди въ нихъ мертвы. Ста-
рому богатырю не встать, а молодыхъ что-то не
видать и не слыхать ... Будемъ уповать хоть на
то, что они еще подъ столъ во весь ростъ прохо-
дятъ, либо даже только колышатся въ колыбель-
кахъ ...
Діалогъ.
Бесѣдуютъ
1. Матеріализованный призракъ Михаила Але-
ксандровича Бакунина.
2. Вызвавшій его спиритъ, любознательный гос-
подинъ изъ фантастовъ-реалмстовъ, съ эстетиче-
скими наклонностями въ родѣ... ну, хоть
графа Валерія Гичовскаго, въ моемъ «Жаръ-
Цвѣтѣ».
Валеріи. Позвольте, многоуважаемый Михаилъ
Александровичъ, прежде всего, поблагодарить васъ
за ваше любезное появленіе, затѣмъ поздравить
васъ, отъ всей души и съ наилучшими пожеланіями,
съ вашимъ столѣтнимъ юбилеемъ и, наконецъ,
предложить вамъ нѣсколько вопросовъ, отвѣтами
на которые вы очень меня обяжете...
Призракъ М. А. Бакунина. Благодарить не за
что; это наша покойницкая обязанность — яв-
ляться, когда насъ приглашаетъ сильный медіумъ.
И радъ бы не явиться, да нельзя: служба. Поздра-
влять не съ чѣмъ, потому что я лежу въ могилѣ
какъ разъ въ ту эпоху, когда былъ бы особенно
полезенъ на землѣ. Что касается наилучшихъ по-
желаній, — чего наилучшаго можно пожелать по-
койнику? Развѣ, чтобы его оставили въ покоѣ. А
вопросы предлагайте; если смогу, — отвѣчу.
26
Привиты.
Я свободенъ до двухъ часовъ ночи. Сейчасъ...
(Опускаетъ руку въ жилетный карманъ, не на-
ходитъ въ ономъ часовъ и слегка конфузится.)
Тьфу, чортъ! Дома забылъ.,.. Скажите, пожа-
луйста, который часъ?
Валерій. Пять минутъ перваго... Не ищите
вашихъ часовъ такъ усердно. Кто знакомъ съ ва-
шей біографіей, хорошо знаетъ, что вы ихъ всегда
«забывали дома». Этотъ полезный инструментъ
никакъ не могъ улежать у васъ въ карманѣ. По
всей вѣроятности, по пути сюда, вы встрѣтились съ
тѣнью какого-либо бѣднаго товарища, тоже спѣ-
шившею матеріализоваться, и ...
М. А. Бакунинъ. И, вмѣсто праздныхъ гипо-
тезъ, я прошу васъ предлагать вопросы. Время
не ждетъ.
Валерій. Будь по-вашему. Итакъ, для начала
не разъясните ли вы мнѣ одинъ эпизодъ вашей біо-
графіи. Правда ли, что во время дрезденскаго воз-
станія вы совѣтовали выставить на валы «Сикстин-
скую Мадонну» и прочія сокровища дрезденскихъ
музеевъ?
М. А. Бакунинъ. Откровенно говоря, я не со-
всѣмъ увѣренъ, что совѣтовалъ. Это время моей
жизни окружено такою массою апокрифическихъ
сказаній, что, очень можетъ быть, и это — апо-
крифъ. Но все равно. Апокрифъ ли, нѣтъ ли, —
я готовъ отвѣчать, какъ за фактъ.
Валерій. Итакъ, примемъ, что совѣтовали. За-
чѣмъ?
М. А. Бакунинъ. Ясно, зачѣмъ. Чтобы коро-
левскія войска не стрѣляли по валамъ.
Валерій. Не представляется ли вамъ эта на-
дежда нѣсколько наивною?
Діалогъ.
27
М. А. Бакунинъ. Какъ вамъ сказать? Есть не-
множко. Однако, и да, и нѣтъ.
Валерій. Неужели вы хоть одну минуту серьез-
но вѣрили, будто осаждающія войска настолько
культурны, что отступятъ передъ подобною эсте-
тическою сдержкою?
М. Д. Бакунинъ. Слышу въ вашемъ голосѣ на-
смѣшливое удивленіе. Однако, я могъ бы вамъ от-
вѣтить: «да, вѣрилъ», безъ всякой боязни пока-
заться смѣшнымъ. Вспомните, что дѣло было въ
1848 году, что я — старый шеллингіанецъ, потомъ
гегеліаяецъ, другъ Бѣлинскаго и Рихарда Вагнера,
человѣкъ, далеко не чуждый эстетической религіи,
европеецъ и западникъ съ головы до ногъ, хотя и
возился въ то время съ братьями-слаівянамм и ссо-
рился изъ-за нихъ съ Карломъ Марксомъ. Вспо-
мните, что въ каждой религіи, которую я исповѣ-
дывалъ и проповѣдывалъ, я всегда доходилъ до
крайней точки, на которой она терпѣла крушеніе,
потому что я развивалъ ее своими повѣрками до
абсурда. Вспомните, что моя неумолимо-прямоли-
нейная логическая послѣдовательность, когда мнѣ
было тридцать лѣтъ, заставила Бѣлинскаго напи-
сать «Бородинскую годовщину», а когда мнѣ было
шестьдесятъ лѣтъ, заставила Карла Маркса исклю-
чить меня изъ Интернаціонала. Почему же вы
удивляетесь, что, исповѣдуя религію искусства, я
могъ вѣрить въ способность искусства творить чу-
деса? Или, что, будучи энтузіастомъ западныхъ
культурныхъ началъ, я вѣрилъ въ ихъ власть оста-
новить оружіе людей, ими вскормленныхъ и
воспитанныхъ, передъ ихъ высшими проявленіями,
выставленными на гибель?
Валерій. Значитъ, вѣрили?
28
Привиты.
М. А. Бакунинъ. Я оказалъ: я могъ бы вѣрить,
я имѣлъ бы право вѣрить. И если бы это произо-
шло нѣсколькими годами раньше, то и вѣрилъ бы.
Но въ это время я былъ уже далекъ отъ эстетиче-
ской религіи и не могъ вѣрить въ ея чудеса, равно
какъ и въ эстетическое прекраснодушіе нѣмецкихъ
фендриковъ и фельдфебелей.
Валерій. Въ такомъ случаѣ, правы тѣ, кто об-
виняетъ васъ за этотъ совѣтъ не въ наивности, но
въ вандализмѣ.
М. А. Бакунинъ. Это меня мало трогаетъ.
Валерій. Какъ? Да знаете ли вы, что вашъ
дрезденскій вандализмъ — едва ли не самое чер-
ное пятно на вашей исторической репутаціи? По-
зоръ вашъ увѣковѣченъ въ каждомъ Бедекерѣ!
Въ Германіи вы найдете сотни тысячъ людей, ко-
торые не знаютъ о васъ рѣшительно ничего боль-
ше, но назовите при нихъ Бакунина, и они въ
одинъ голосъ воскликнутъ: «А! Это тотъ ужас-
ный злодѣй, который хотѣлъ поставить нашу дрез-
денскую Мадонну подъ ядра!».
М. А. Бакунинъ. Они могли бы для точности
прибавить: «Подъ наши, нѣмецкія, ядра» ... Ка-
кое лицемѣріе во всѣхъ этихъ легендахъ возму-
щеннаго эстетизма! То, что вы сказали, еще разъ
убѣждаетъ меня, что эти господа знали другъ дру-
га лучше, чѣмъ я ихъ, и, если бы я выставилъ Ма-
донну, — она, дѣйствительно, была бы разстрѣ-
ляна.
Валерій. Но неужели вы сомнѣвались?
М. А. Бакунинъ. Немножко, — да.
Валерій. Даже утративъ эстетическую рели-
гію?
М. А. Бакунинъ. Даже.
Діалогъ.
29
Валеріи. Послушайте, Михаилъ Александро-
вичъ. Вы — богатырь, закаленный въ бояхъ, и
ьамъ ли не знать, что въ дракѣ волосъ не счи-
таютъ?
М. А. Бакунинъ. Эта пословица родилась въ
странѣ косматыхъ и лохматыхъ людей, которые
не боятся лысѣть, и нѣсколько полысѣть имъ даже
не худо. А то чесать, — гребни ломаются, и на
головахъ образуются колтуны. Тамъ же, гдѣ на-
родъ, вкусивъ цивилизаціи, склоненъ къ нѣкото-
рой плѣшивости, волосы очень на счету, такъ что
ихъ оберегаютъ и въ дракѣ. А нѣмцы — доволь-
но-таки жидковолосый народъ. Почему вы не хо-
тите допустить, что, ставя дрезденскія сокровища
подъ ядра, я надѣялся именно на то, что въ буду-
щей дракѣ волосы будутъ приняты въ счетъ?
Валерій. То-есть?
М. А. Бакунинъ. То-есть предлагалъ нѣмцамъ
защищающимся пугнуть нѣмцевъ нападающихъ
тѣмъ, что мы, молъ, во имя свободы не остано-
вимся передъ крайнимъ самопожертвованіемъ и го-
товы лишиться- даже самаго цѣннаго, чѣмъ обла-
даемъ. Такъ сказать, сожжемъ свою Москву: бе-
рите насъ на головешкахъ. А нѣмцамъ нападаю-
щимъ рекомендовалъ принять въ расчетъ сумму
убытковъ, наносимыхъ ихъ нападеніемъ собствен-
ному отечеству, которое изъ цвѣтущаго города об-
ратится въ безотрадную пустыню. Вѣдь, помимо
эстетическихъ соображеній и упованій на религію
искусства, извѣстно ли вамъ, что представляютъ
для Дрездена его галлереи въ чисто-матеріальномъ
отношеніи? Это — его жизнь.
Валерій. Лишняя причина бережно обходиться
съ ними.
30
Привѣты.
М. А. Бакунинъ. До случая, когда голосъ сво-
боды требуетъ отъ народа, чтобы онъ поставилъ на
карту даже свою жизнь.
Валеріи. Дрезденцы не сдѣлали этой страшной
ставки.
М. А Бакунинъ. Да, они тогда оказались не-
достойными свободы и не получили ея.
Валеріи. Вы, кажется, и сейчасъ готовы упрек-
нуть ихъ за то, что они предпочли Мадонну?
М. А. Бакунинъ. Не по головкѣ же ихъ гла-
дить. Хвалить не за что.
Валеріи. А я такъ очень радъ, что эти милые
саксонскіе колбасники не послушали васъ! Ужасъ
беретъ, когда вообразишь, чѣмъ вы рисковали!
М. А. Бакунинъ. Главнымъ образомъ, старымъ
крашенымъ холстомъ.
Валерій. Что-о?
М. А. Бакунинъ (повторяетъ). Главнымъ обра-
зомъ, старымъ крашенымъ холстомъ.
Валерій (разводитъ руками). Ну ... знаете ...
Ну ... знаете...
М. А. Бакунинъ (улыбается). Успокойтесь. Я
не хуже васъ понимаю прелесть Рафаэля, очарова-
ніе Тиціана, роскошь Рубенса, величіе Ммкель-
Анджело... И не меньше васъ желалъ бы ихъ
сохранить, поскольку то возможно. Когда недав-
но къ намъ на тотъ свѣтъ дошла вѣсть объ исчез-
новеніи «Джіоконды», я былъ очень огорченъ, увѣ-
ряю васъ. Просто какъ-будто потерялъ родную ...
Нѣть, больше. Родственникъ-то я, откровенно го-
воря, былъ не весьма пылкій. А вообще вы не смо-
трите на меня, что я такой громадный, толстый,
волосатый, шумный малый. По существу своему,
я не только отзывчивъ на эстетическіе соблазны и
Діалогъ.
31
всякую тамъ романтику, но даже сантименталенъ.
Липу-то въ «Рудинѣ» помните, къ которой Леж-
невъ ходилъ на свиданія? Вѣдь, это обо мнѣ. Да
что! Я вамъ больше скажу. Мало того, что я сан-
тименталенъ: въ натурѣ моей, при столь муже-
ственной-™ наружности, очень много прямо-таки
женственнаго. Люди, которые имѣли претензію
меня понимать и, до извѣстной степени, въ самомъ
дѣлѣ понимали, — Александръ Ивановичъ Герценъ,
Николай Платоновичъ Огаревъ, — когда сердились
на мои «неловкости», бранили меня «Большою Ли-
зою», а Сергѣй Геннадіевичъ Нечаевъ даже про-
звалъ «Матреною» ... Такъ что мягкой воспріим-
чивости и эстетической впечатлительности во мнѣ
отъ природы не меньше, чѣмъ хотя бы въ двухъ
первыхъ названныхъ друзьяхъ моихъ. А въ томъ,
что я по эстетической части былъ хорошо образо-
ванъ, вы, я надѣюсь, не сомнѣваетесь. Такъ что
то, что я вамъ сказалъ сейчасъ о крашеномъ хол-
стѣ, — не болѣе, какъ нигилистическая фраза изъ
репертуара «мыслящихъ реалистовъ», съ которыми
я дружилъ въ шестидесятыхъ годахъ. Она, пожа-
луй, слишкомъ груба: звучитъ безжалостно сухо
и узко, — иконоборческая, такъ сказать, фраза.
Однако, не находите ли вы, что на днѣ ея, все-таки,
таится нѣкоторая доля правды, и бываютъ момен-
ты и въ жизни, и въ исторіи, когда эта правда сти-
хійно всплываетъ наверхъ и становится ужасно
убѣдительною и побѣдительною?
Валерій. Ужъ не знаю, въ чемъ тутъ можетъ
быть правда.
М. А. Бакунинъ. Въ томъ что нѣтъ такого
прошлаго, сохраненіе котораго заслуживало бы
большей заботы, чѣмъ потребности настоящаго и
32
Привѣты.
надежды будущаго. Въ томъ, что прошлое сохра-
няется, въ самомъ лучшемъ для него случаѣ, по-
скольку то возможно, а не во что бы то ни стало.
Валерій. Ну, почтенный призракъ, при всемъ
къ вамъ уваженіи, скажу, какъ Гораціо: «Для того,
чтобы открыть подобную метину, не стоило поды-
маться изъ гроба».
М. А. Бакунинъ. Однако, вы ея не знали или
не придаете ей должнаго значенія... (Съ улыб-
кой). Скажите, извѣстно ли вамъ, что въ дрез-
денской революціи участвовалъ вмѣстѣ со мною
Рихардъ Вагнеръ?
Валерій. Очень знаю. Эти дни героическій
эпизодъ его біографіи.
М. А. Бакунинъ. Да? Вы находите? Очень
радъ. Но, вѣдь, если бы дѣло дошло до серьезнаго
боя, ему, Рихарду Вагнеру, тоже пришлось бы сто-
ять на баррикадахъ, подъ пулями и ядрами, какъ
простому повстанцу?
Валерій. Конечно. Да по нему и стрѣляли,
когда онъ сидѣлъ на Крестовой башнѣ.
/И. Д. Бакунинъ. И тогда какая-нибудь шаль-
ная пуля изъ штурмовыхъ колоннъ, — и, можетъ
быть... прощай навѣки творецъ «Тангейзера» и
«Лоэнгрина»! И міръ не получилъ бы ни «Кольца
Нибелунговъ», ни «Тристана и Изольды», ни «Мей-
стерзингеровъ», ни «Парсифаля» ... Признаете вы
эту возможность?
Валерій. Само собою разумѣется, что же тутъ
невозможнаго? Пули, когда летятъ, не разбира-
ютъ, въ кого, — въ генія или идіота... Чему же,
однако, вы смѣетесь беззубымъ ртомъ, о громад-
нѣйшее изъ привидѣній?
М. А. Бакунинъ. Логической послѣдовательности,
Діалогъ.
33
которая ставить мнѣ въ вину простой слухъ,
что я рисковалъ погубить нѣсколько старыхъ кар-
тинъ, а оставляетъ безъ вниманія фактъ, что тамъ
же, въ тѣхъ же условіяхъ и по тѣмъ же причи-
намъ, рисковалъ погибнуть величайшій геній но-
ваго искусства. И ужъ, конечно, не я сталъ бы
его уговаривать, чтобы онъ ушелъ изъ-подъ вы-
стрѣловъ ...
Валеріи. А, вѣдь, и въ самомъ дѣлѣ! Странно!
До сихъ поръ мнѣ не приходило это въ голову.
М. А. Бакунинъ. Согласитесь, что потеря Ваг-
нера для девятнадцатаіо и двадцатаго вѣковъ, въ
которыхъ вы живете, была бы болѣе тяжкою утра-
тою, чѣмъ исчезновеніе изъ міра дюжины-другой
старыхъ картинъ, не исключая изъ ихъ числа даже
«Сикстинской Мадонны». Онѣ прекрасны, но онѣ
сдѣлали свое дѣло въ исторіи, отслужили свою
культурную службу іи висятъ на стѣнахъ велико-
лѣпными, но бездѣятельными и почти уже безпо-
лезными инвалидами, — символами отжившаго
творчества, вдохновленнаго отжившими идеями,
упраздненными идеалами. Какъ вы ни усердствуйте
въ эстетизмѣ, а, вѣдь, если вы не насквозь пропи-
таны христіанскимъ... Нѣтъ, что я! Мало: като-
лическимъ міросозерцаніемъ, то даже и «Сикстин-
ская Мадонна» для васъ — не болѣе, какъ чрезвы-
чайно красивый гіероглифъ, для истиннаго уразу-
мѣнія котораго вамъ необходима историческая и
археологическая подготовка. То-есть изученіе
царства мертвыхъ, невоскресимыхъ дѣйствій, став-
шихъ невозможными и немыслимыми нравовъ,
угасшихъ, ненужныхъ, вывѣтренныхъ идей. Те-
перь представьте себѣ гибель 37-лѣтаяго Вагнера.
Изъ міра исчезаетъ геніальный реформаторъ, вы-
А. В. Амфитеатровъ. ХХХѴП. 3
34
Привѣты.
работанный культурною эволюціей для того, чтобы
переродить обветшавшее искусство, найти для него
особый языкъ, если не открыть, то утвердить и
узаконить «мышленіе звукомъ» и его философію.
Погасает> могучая органическая сила дѣйственнаго
прогресса, вооруженная не только новыми идеями
и средствами, но и такою исключительною прозор-
ливостью въ грядущія дали, что современность,
оказавшись не въ силахъ гнаться за ея полетомъ,
прозвала ея творчество «музыкою будущаго» ...
Валеріи. Вагнеристомъ вы, очевидно, стали
уже на томъ свѣтѣ. При жизни вы, кажется, не
шли дальше Бетховена и Шуберта?
М. А. Бакунинъ. Помилуйте, до того ли мнѣ
въ жизни моей было, чтобы разбирать, который
композиторъ лучше, который хуже? Вы забываете,
что я былъ, прежде всего, революціонеръ, да еще
даже и «не только русскій революціонеръ, какъ
Герценъ и Огаревъ, а революціонеръ-интернаціона-
листъ». Эстетическими анализами и синтезами
заниматься хорошо, когда на покоѣ и ргосиі пе§о-
НІ8, вотъ какъ теперь. А когда сегодня вы на бар-
рикадахъ, завтра васъ держатъ въ какомъ-нибудь
Ольмюцѣ на цѣпи, либо маринуютъ въ шлиссель-
бургскихъ и петропавловскихъ казематахъ, либо
надо вамъ удирать изъ Сибири черезъ Японію и
Америку, либо вы везете вооруженный отрядъ на
помощь польскому возстанію, либо васъ самого
вывозятъ въ сѣнѣ изъ Болоньи, либо могуществен-
ный врагъ употребляегъ всѣ усилія, чтобы компро-
метировать всю дѣятельность вашей жизни, и врага
этого зовутъ не болѣе, не менѣе, какъ Карломъ
Марксомъ, — тутъ, знаете, не до оцѣнки Вагне-
ровъ съ Бетховенами ... Вообще же я благоговѣлъ
Діалогъ.
35
передъ музыкой. Именно Вагнеръ могъ бы сооб-
щить вамъ, что въ часы упадка духа, доходя до
отвращенія къ современной цивилизаціи, я мечталъ
о томъ, чтобы самому сдѣлаться музыкантомъ.
Вѣдь, роль музыки въ хаосѣ современности та же,
что роль христіанства въ хаосѣ античной языче-
ской культуры: созданіе въ мірѣ семъ царства не
отъ міра сего, показаніе вѣчнаго во временномъ,
попытка въ міръ явленій, съ его ламповымъ свѣ-
томъ, вдвинуть кусокъ міра существенныхъ идей,
сіяющаго яркимъ, солнечнымъ днемъ 1... Неза-
долго до дрезденской революціи я слушалъ, какъ
Вагнеръ дирижировалъ девятою симфоніей, и ска-
залъ ему: «Если бы въ ожидаемомъ великомъ по-
жарѣ предстояло погибнуть всей музыкѣ, — мы
должны были бы съ опасностью жизни соединиться,
чтобы отстоять эту симфонію» ... Изъ этого при-
знанія вы можете заключить, понималъ ли я Ваг-
нера и долженъ ли былъ дорожить имъ. Но сей-
часъ я привелъ вамъ примѣръ Вагнера только для
того, чтобы указать вамъ курьезное противорѣчіе,
не сходя даже съ той эстетической точки зрѣнія,
на которой вы утвердились.
Валерій, Противорѣчіе не такъ ужъ велико.
Извините, но въ вашемъ противоположеніи я чую
запахъ софизма. Вагнеръ былъ живой человѣкъ,
слѣдовательно, существо, одаренное личною свобо-
дою воли, между тѣмъ какъ ...
М. А. Бакунинъ. Перестаньте, пожалуйста! Я
не ожидалъ отъ васъ возраженій изъ метафизи-
ческаго катехизиса. Что такое эта пресловутая
«личная свобода воли»? Ея не существуетъ. Это
лукавая исходная точка, на которой строятся тео-
‘ См. ОІазепарр. ѴѴа^пег. ЕпсукІорЗШе. Вакипіп.
3*
36
Привѣты.
логическіе софизмы іи путаница метафизической
идеологіи. Есть одна свобода, которая должна
быть искома и понимаема въ самомъ широкомъ и
полномъ значеніи, какъ цѣль историческаго разви-
тія человѣчества, — свобода общества, слагаемаго
изъ свободныхъ въ отношеніи другъ друга людей.
«Все богатство умственнаго, нравственнаго и
матеріальнаго развитія человѣка, а также и кажу-
щаяся его самодѣятельность, — все это — про-
дуктъ общественной жизни. Все въ жизни лю-
дей, — интересы ихъ, стремленія, нужды, бредни и
даже глупости, а также насилія, неправды и всѣ по-
ступки, которые, повидимому, кажутся произволь-
ными, представляютъ собою только послѣдствія ро-
ковыхъ силъ общественной жизни. Люди не мо-
гутъ допускать идеи взаимной независимости точ-
но такъ же, какъ и отрицать взаимодѣйствія и со-
отношенія явленій внѣшней природы» ...
Валеріи. Я знакомъ съ вашей теоріей свободы,
но какое отношеніе имѣетъ она къ Вагнеру и
«Сикстинской Мадоннѣ» подъ ядрами пруссаковъ?
М. А. Бакунинъ. То отношеніе, что въ данномъ
случаѣ оба эти явленія, Вагнера ли, Сикстин-
ской ли Мадонны, различныя субъективно, суть
совершенно одинаковы съ объективной точки зрѣ-
нія, т. е. не волевыя, а вещныя ... Разница лишь
въ сознательности движущихъ актовъ, изъ кото-
рыхъ одинъ будетъ прямой, а другой — передаточ-
ный. Если человѣкъ, носящій въ головѣ образы
«Валькирій» и «Парсифаля», доведенъ, въ каче-
ствѣ «продукта общественной жизни», до сознанія
необходимости пожертвовать «Валькиріями» и
«Парсифалемъ» во имя общественной обязанности
стать подъ ружье противъ наступающаго врага, —
Діалогъ.
37
почему я, другой продуктъ общественной жизни,
не могу быть доведенъ до рѣшенія пожертвовать,
во имя той же общественной самозащиты, «Сик-
стинской Мадонной»?
Валерій. Да, прежде всего, потому, что Ваг-
неръ себѣ принадлежалъ и имѣлъ право собою рас-
порядиться, а «Сикстинская Мадонна» вамъ не
принадлежала ни какъ вещь, ни какъ историче-
ская идея.
М. А. Бакунинъ. Какъ вещь, она принадлежала
народу, который владѣлъ городомъ, и которымъ я
командовалъ. Что касается исторической идеи ...
Валерій. Она-то, согласитесь, выходитъ за пре-
дѣлы дрезденской городской черты, не правда ли?
М. А. Бакунинъ. Вотъ поэтому я и не пожер-
твовалъ ею, а только предлагалъ пожертвовать, —
предлагалъ тому обществу, которому она принад-
лежала, какъ его духовное сокровище и истори-
ческая гордость...
Валерій. И общество отвергло.
М. А. Бакунинъ. Да, потому что не доросло до
истиннаго порыва къ свободѣ и не видѣло передъ
собою такой жестокой необходимости въ самоза-
щитѣ, чтобы погасить въ себѣ капиталистическій
расчетъ, спрятавшійся подъ эстетическую маску...
Валерій. Слова ваши язвительны, но психоло-
гическое движеніе общества, отвергшаго вашъ со-
вѣтъ, представляется мнѣ много выше и чище,
чѣмъ вы хотите его изобразилъ.
М. А. Бакунинъ. Не знаю. Сомнѣваюсь.
Валерій. Согласитесь, что это былъ знамена-
тельный побѣдный праздникъ эстетизма?
М. А. Бакунинъ. По-моему, наоборотъ, совер-
шенный его нравственный провалъ. Я оказался, —
38
Привѣты.
передъ мѣщанами, изливавшими эстетическое не-
годованіе, — какимъ-то не въ пору попавшимъ
Мефистофелемъ, который думалъ испытать и со-
блазнить Фауста, а, вмѣсто него, натолкнулся, въ
мантіи доктора-метафизика, на господина, знаю-
щаго свѣтъ и публику гораздо опытнѣе самаго
завзятаго скептика изъ господъ чертей. Настрое-
ніе было поразительно фальшивое и совершенно
однородное, что со стороны защитниковъ Дрезде-
на, что со стороны нападающихъ. Одни притворно
совѣщались, не забаррикадироваться ли произведе-
ніями искусствъ, <и не вѣрили, что подобныя барри-
кады могутъ отвратить отъ нихъ хоть одну пулю.
Другіе притворно возмущались брошеннымъ имъ
святотатственнымъ вызовомъ стрѣлять по удиви-
тельнымъ произведеніямъ искусства, но, тѣмъ не
менѣе, всѣ готовились стрѣлять, и ни одно ружье
не было опущено дуломъ внизъ. И я долженъ ска-
зать по совѣсти: будь они прокляты, но поступили
правильно.
Валеріи. Не понимаю. Вы, въ самомъ дѣлѣ,
вандалъ какой-то послѣ этого.
М. А. Бакунинъ. Между тѣмъ, очень просто.
Оставимъ въ сторонѣ Вапнера съ его геніемъ, такъ
некстати оказавшагося въ котлѣ революціи. Бис-
маркъ когда-то сказалъ, что для него весь Восточ-
ный вопросъ не стоить костей одного померан-
скаго гренадера. Я же осмѣливаюсь утверждать,
что жизнь каждаго повстанца, хотя бы онъ былъ
самымъ жалкимъ существомъ въ Дрезденѣ, была
тогда важнѣе всѣхъ чудесъ искусства, собранныхъ
въ этомъ городѣ. И для насъ, товарищей, и для
тѣхъ, кто грозилъ намъ штурмомъ. Представьте
себѣ, что нѣсколько даже не какихъ-нибудь из-
Діалогъ.
39
бранныхъ молодцовъ, которыми завладѣть /инте-
ресно, а, наоборотъ, завѣдомыхъ яищихъ-калѣкъ
изъ Еитреп-ргоіеіагіаі’а открыли огонь изъ-за
«Сикстинской Мадонны», и никакъ нельзя ихъ до-
быть оттуда добромъ, — ни выманить, ни выбить.
Понятно, въ концѣ концовъ, въ картину Рафаэля
преспокойно полетѣли бы залпы, и государство не
испытало бы ни малѣйшаго угрызенія совѣсти отъ
соображенія, что оно уничтожаетъ великое произ-
веденіе генія ради того лишь, чтобы уничтожить
нѣсколькихъ враговъ, которые, можетъ быть, са-
мые ничтожные и бездарные люди въ мірѣ.
Валерій. Отвратительно и ужасно.
М. А. Бакунинъ. Что именно? То ли, что кар-
тина Рафаэля должна погибнуть, потому что за
нею укрылась банда несдающихся нищихъ, или что
нищіе должны погибнуть, несмотря на то, что вы-
ставили своею защитою картину Рафаэля?
Валерій. И то, и другое.
М. Д. Бакунинъ. Я вижу, что ваше эстетиче-
ское негодованіе какъ бы помутилось въ своей чи-
стотѣ, раздвоилось и поколебалось. Да, батюшка,
тутъ порогъ, у котораго эстетическое міросозер-
цаніе всегда терпитъ аварію, потому что на порогѣ
этомъ горитъ кровавыми буквами неизгладимая
надпись: «Ното ге$ $асга езЬ> — положеніе, ко-
торымъ начинается цивилизація и рождается об-
щество. Если его огненныя буквы однажды
погаснутъ, то міръ, въ нѣсколько дней, если
не часовъ, погрузится въ звѣриный хаосъ. Въ
«то звѣрское и животное состояніе, которое со-
ставляетъ его начальную природу или исходный
пунктъ его послѣдующаго развитія, и отъ кото-
раго отказаться могли заставить человѣка только
40
Привиты.
содѣйствіе общественнаго разума и коллективный
трудъ», въ тысячелѣтнихъ накопленіяхъ жизнен-
ной гармоніи, слагаемой борьбою за существова-
ніе...
Валерій. Все это вѣрно, но какимъ же обра-
зомъ проявляетъ торжество положенія, что Гіото
гез засга езі, солдатъ, стрѣляющій въ картину Ра-
фаэля для того, чтобы убить спрятавшагося за нею
нищаго повстанца?
М. А. Бакунинъ. Идея можетъ проявляться по-
ложительно и отрицательно, въ плюсѣ культуры
и минусѣ культуры. Знаете латинскій филологи-
ческій каламбуръ: Іисиз а поп Іисепбо, — роща по-
тому называется мѣстомъ свѣта, что свѣта въ ней
нѣть. Такъ и солдатъ, стрѣляющій въ картину
Рафаэля, чтобы убить спрятаннаго за нею чело-
вѣка, доказываетъ тѣмъ самымъ, что, сравнитель-
но съ цѣнностью человѣческой жизни, цѣнность
даже Рафаэлевой картины ничтожна. Что разъ
онъ принялъ на себя преступное дѣло истребить
человѣка, то всякій антиэстетическій вандализмъ,
которымъ будетъ сопровождаться это истребле-
ніе, — не болѣе, какъ третьестепенный придатокъ
къ факту, совершенно поглощаемый общею сум-
мой и сутью главнаго преступленія и едва принима-
емый въ расчетъ при его совершеніи. И такъ въ
обѣихъ сторонахъ преступленія: и въ активѣ, и въ
пассивѣ, и въ нападеніи, и въ самозащитѣ. Прочи-
тайте у Іосифа Флавія о штуірмѣ римлянами Іеру-
салимскаго храма. Эстетическій восторі'ъ вну-
шаетъ Титу сохранить красивѣйшее зданіе въ
мірѣ; онъ повелѣваетъ щадить храмъ. Но въ
храмѣ началась рѣзня. Она въ нѣсколько минутъ
обезцѣнила жизнь человѣческую настолько, что,
Діалогъ.
41
среди изступленнаго истребленія геі засгае циае
кото езі, совершенно забылись характеръ мѣста
этой бойни, его красоты, приказы вождя, дисци-
плина, утратилось представленіе безмѣрно богатой
добычи, которую обѣщалъ храмъ, если бы его
взяли неприкосновеннымъ. Въ зрѣлищѣ погасаю-
щихъ жизней становится праздно и смѣшно забо-
титься о сохраненіи бездушныхъ предметовъ. И
вотъ, безвѣстный солдатъ, «какъ бы въ божествен-
номъ вдохновеніи», хватаетъ головню и швыряетъ
въ окно храма, уже совершенно равнодушный къ
тому, что онъ уничтожаетъ вѣковое чудо искус-
ства, таящіяся въ немъ святыни и цѣнности на мил-
ліоны сестерціевъ. Пропадай все это, лишь бы ему
изжарить защитниковъ. Это — нападеніе. А за-
щита тѣмъ временемъ безжалостно ломаетъ зна-
менитую золотую крышу и орнаменты величай-
шихъ мастеровъ минувшаго вѣка, чтобы оскол-
ками метать въ римлянъ ...
Валерій. Вы берете слишкомъ крайній при-
мѣръ, въ которомъ все дѣйствіе свершается въ
вихрѣ потемнѣннаго сознанія. На сценѣ — массы,
обезумленныя инстинктомъ убійства и инстинк-
томъ самосохраненія...
М. А. Бакунинъ. Помилуйте, да другихъ войнъ
и не бываетъ. Война, которая ведется съ сохра-
неніемъ эстетическаго компромисса, еще не война,
а развѣ игра въ живые шахматы или, въ крайнемъ
случаѣ, гладіаторскій бой въ широкихъ размѣ-
рахъ. Вонъ какъ мои добрые дрезденцы воевали:
съ расчетцемъ, въ обрѣзъ. Когда я настаивалъ на
необходимости взорвать ратушу, они спрятали отъ
меня порохъ... Но воспользовались случаемъ сжечь
старый театръ, который, все равно, былъ осужденъ
42
Привѣты.
на сломъ за безобразіе и опасность въ пожарномъ
отношеніи \
Валерій. Сознайтесь, однако, что, значитъ, и
вамъ «война» въ Дрезденѣ представлялась не со-
вершенно серьезною, если вы хоть сколько-нибудь
надѣялись на «эстетическій компромиссъ» ...
М. А. Бакунинъ. Охотно признаюсь и даже
подписуюсь въ томъ, что добрые дрезденцы явили
больше меня практическаго смысла и знанія чело-
вѣческой натуры. И именно тѣмъ, что я-то, по
славянской непосредственное™, ®ъ «эстетическій
компромиссъ» хоть немножко, хоть втайнѣ, вѣ-
рилъ; а они, жестоковыйные германцы, лучше меня
сознавали, каждый, можетъ быть, анализируя са-
мого себя, что нѣтъ, это дудки! Кто идетъ, въ са-
момъ дѣлѣ, разстрѣливать живыхъ людей, тотъ
еще менѣе задумается разстрѣлять Рафаэлеву Ма-
донну! .............................................
. А если вамъ не нравятся примѣры крайніе
и массовые, — хорошо — попробуемъ стать на по-
зицію гипотетическую, съ нѣкоторымъ къ ней пре-
дисловіемъ. Вы, конечно, сознаете пограничное™
эстетизма съ эгоизмомъ, вообще съ возве-
1 Рихардъ Вагнеръ разсказываетъ объ этомъ пожарѣ; .Театръ
подожгли изъ стратегическихъ соображеній. Отсюда можно было вы-
вести нравоученіе, что такія соображенія играютъ въ жизни гораздо
большую роль, чЬмъ мотивы эстетическаго харакгера. Этихъ послѣд-
нихъ оказывалось всегда недостаточно, чтобы снести отвратительное
зданіе, обезображивающее элегантный Цвингеръ. Когда пламя достигло
желѣзныхъ кровель близлежащихъ галлерей Цвингера и онѣ словно
задвигались въ его голубоватыхъ волнахъ, зрители стали высказывать
опасеніе, какъ бы не пострадали естественно-научныя коллекціи. Дру-
гіе думали, что пламя угрожаетъ оружейной палатѣ съ ея старинными
рыцарскими доспѣхами; при этомъ одинъ нгь гражданъ нашель, что
жалѣть нечего, пусть сгоритъ эти дворянскія чучела. Однако, пожаръ
локализовали, повидимому, изъ уваженія къ искусству, такъ какъ на
дѣлѣ онь особыхъ убытковъ причинить не могъ*. По всей вѣроят-
ности, отсюда и выросла знаменитая легенда о бакунинскомъ совѣтѣ
относительно .Сикстинской Мадонны*.
Діалогъ.
43
личеніемъ индивидуальнаго «я» за счетъ при-
ниженія массъ. Путь свой эти реакціонныя тече-
нія свершаютъ по руслу романтической аристокра-
тизаціи наиболѣе капиталистической части обще-
ства, противопоставляемой, гдѣ явно, гдѣ тайно,
движущимъ силамъ общественнаго прогресса —
демократическому правленію и коллективизму. Въ
вѣкѣ, въ которомъ вы живете, капиталистическій
буржуазный строй, достигнувъ почти царственнаго
могущества, развиваетъ эстето-эротическіе культы
съ такою безудержностью, до такихъ наглыхъ пре-
сыщеній, которымъ могутъ позавидовать и упадоч-
ники Римской имперіи, и дворянчики Регентства.
Развращенный холодно-жестокій эстетизмъ, пре-
вратившись въ религію самообожанія, сдѣлался
едва ли не господствующимъ символомъ вѣка. За-
раза его льется широко, власть его соблазнительна
и обаятельна, безобразія эстетической испорченно-
сти безчисленны, эгоизмъ, оправдываемый мнимою
религіей красоты, упорно зоветъ человѣчество къ
идеаламъ Сезострисовъ, Асаргадоновъ, къ роман-
тизму чуть ли не допотопныхъ примитивовъ, пла-
вающему въ крови, задыхающемуся въ звѣриной
чувственности. И, тѣмъ не менѣе, какъ ни запу-
тана современная мысль въ романтическихъ про-
тиворѣчіяхъ, какъ ніи отравлена она пессимисти-
ческою лѣнивостью и апатіей, сколько ни одурма-
нена она искусственною и лукавою реабилитаціей
теологическаго и метафизическаго м іровоззрѣнія,
сколько ни затемнена туманомъ эстетическихъ
фразъ, стремящихся приковать человѣческую куль-
туру къ подножію возстановленныхъ кумировъ и
творимыхъ вокругъ нихъ легендъ, — нѣтъ, ничего
изъ того не выходитъ и не выйдетъ: исторія не
44
Привѣты.
пятится. Инстинктъ сознанія общественной свя-
тости человѣка по силѣ того, что онъ человѣкъ,
апітаі восіаіе, остается немеркнущимъ солнцемъ
культуры. Его лучи расточаютъ наплывающіе изъ
древнихъ ночныхъ безднъ туманы — обманы ари
стократической миѳологіи — и безпощадно сожи-
гаютъ ядовитые цвѣты «сверхчеловѣчества», кото-
рые по ночамъ, во мракѣ реакціи, насаждаютъ
весьма разнообразные Клингсоры, влекущіе чело-
вѣчество обратно къ рабству у разрушенныхъ дуа-
листическихъ системъ ... Напрасная работа, въ
родѣ витья веревокъ изъ песка. Мертвыхъ съ по-
госта не носятъ. Дуализму не воскреснуть и не
отравить собою новыхъ поколѣній. Ядъ его, ко-
торый мучительно кипѣлъ еще и въ нашихъ жи-
лахъ, выродился и выдыхается съ каждымъ днемъ.
Сейчасъ Европа вообще и Россія въ частности пе-
реживаютъ тяжкое, упадочное время. Вѣкъ изму-
ченъ и боленъ. Люди одичали, ожесточились, жи-
вутъ въ сомнѣніи и отчаяніи, въ суевѣріяхъ испуга
и лжи. И все-таки, силою выросшей общественно-
сти, даже этотъ упадочный человѣкъ гораздо луч-
ше того, чѣмъ онъ кажется, а еще чаще хочетъ
казаться, испорченный антиобщественнымъ наслѣ-
діемъ теологовъ и метафизиковъ, вѣками выѣдав-
шихъ изъ человѣчества идею истинной свободы.
Странный, хотя и логическій контрастъ. «Наши
противники, идеалисты богословія и метафизики,
принимаютъ свободу за исходный принципъ и осно-
ву своихъ теорій только затѣмъ, чтобы придти къ
заключенію о необходимости рабства людей. Мы
же, матер'алисты въ теоріи, стремимся на прак-
тикѣ создать и упрочить раціональный и высокій
идеализмъ. Наши враги, теологи и трансцеяден-
Діалогъ.
45
талъные (идеалисты, доходятъ до логики, по кото-
рой всякое развитіе есть отрицаніе исходнаго
принципа» ...
Валеріи. Какъ страстно и ярко изобразили вы
этотъ контрастъ!
М. А. Бакунинъ. Борьба въ его сферѣ напол-
нила -всю мою жизнь. Я побывалъ на обѣихъ его
сторонахъ и оба его берега полилъ кровью своего
сердца. Если вы знакомы съ моей біографіей, то
должны знать: «Я не ученый, не философъ, я даже
не писатель по ремеслу. Писалъ я немного во всю
свою жизнь и брался за перо всегда поневолѣ, въ
такомъ лишь случаѣ, когда какая-либо страстно
продуманная мысль заставляла меня побѣждать
инстинктивное отвращеніе къ выставкѣ передъ пу-
бликой своего имени. Но я — страстный искатель
истины и заклятый врагъ зловредныхъ фикцій, —
тѣхъ фикцій, которыми хаосъ привилегій и лич-
наго интереса, во всеоружіи злоупотребленій и
злоумышленій религіозныхъ, метафизическихъ, по-
литическихъ, экономическихъ іи соціальныхъ, про-
шедшаго и настоящаго, пользуется еще и нынѣ для
того, чтобы держать человѣчество въ рабствѣ и не-
вѣжествѣ». Тьма рабства и невѣжества до сихъ
поръ еще густа и грозна, но она таетъ съ каждымъ
днемъ, потому что растетъ въ мірѣ сила знанія,
раздвигается область критики, множится въ чело-
вѣчествѣ любовь къ человѣку, какъ творцу чело-
вѣчества, развивается сознаніе солидарности ка-
ждаго съ каждымъ и могущественно ширятся пути
свободы, — той — безусловной — моей свободы —
«свободы каждаго».
Валеріи. Въ Россіи эти пути столь умножены
и расширены, что я предлагаю вамъ на этой точкѣ
46
Привѣты.
остановиться — пес ріиз икга! «Остальное — мол-
чаніе!» А то знаю васъ. Вы и сами не замѣтите,
какъ преступите статью 129 и 1034, и еще
какую-нибудь того хуже... Вамъ-то, по покой-
ницкому вашему положенію, ничего, а, вѣдь, из-
дателю придется платить штрафъ чистыми денеж-
ками ...
/И. А. Бакунинъ. Пути ширятся. Не въ
умозрѣніи, а въ фактѣ люди полетѣли въ
небо ...
Валерій. Вотъ-вотъ, объ авіаціи — это гораздо
безопаснѣе и лучше. Тема передовая, а, между
тѣмъ, благонадежная настолько, что ею у насъ
центрально и даже, въ нѣкоторомъ родѣ, моно-
польно занимается «Вечернее Время» ... Однако,
Михаилъ Александровичъ, долженъ возразить
вамъ, что вы опять противорѣчите себѣ. Именно
въ авіаціи-то сейчасъ ваша ге$ засга терпитъ
страшныя опустошенія. Каждый день человѣческія
жертвы, ужасныя, душу потрясающія. Сложить
всѣхъ, кто погибъ и пострадалъ, — получится та-
кая ли гекатомба ...
М. А. Бакунинъ. Что вы предпочли бы? Чтобы
человѣчество утратило пріобрѣтеніе авіаціи, отка
залось отъ ея идеи и осталось, какъ выразился
вашъ поэтъ, при формулѣ: «Рожденный ползать
летать не можетъ»?
Валерій. Что вы! Никогда! Какъ можно!.. Я
хотѣлъ именно указать вамъ, что существуютъ же
въ ходѣ культуры моменты и положенія, въ кото-
рыхъ соображеніе о священности человѣка отхо-
дитъ на задній планъ, и совсѣмъ не въ томъ не-
похвальномъ порядкѣ, какой вы только что нари-
совали.
Діалогъ.
47
М. А. Бакунинъ, Кому вы это говорите? Чело-
вѣку, который всю жизнь свою простоялъ на по-
добныхъ позиціяхъ, всю жизнь искалъ случая при-
нести священность своей личности въ жертву свя-
щенности человѣчества!
Валеріи. Я слишкомъ хорошо знаю это, Миха-
илъ Александровичъ, и потому-то именно не со-
всѣмъ ясно улавливаю границу, которую вы кла-
дете между охраненіемъ личности и потребности
въ герояхъ...
М. А. Бакунинъ. Вотъ вы опять употребили
слово, котораго я не люблю и не признаю. Что
такое герой? Бросьте это. Карлейлевщина! Нѣть
породы героевъ, потому что въ каждомъ есть искра
того, что опошлено ходячимъ именемъ героизма, и
чему настоящее названіе — высокое напряженіе
способности служить человѣческой общественно-
сти. И такъ какъ общественность есть мать и
главная причина всѣхъ человѣческихъ способно-
стей, кромѣ чисто-животныхъ, то отъ нея же за-
висятъ и сумма героизма въ ней, и наличность ге-
роевъ и героическихъ дѣлъ ...
Валеріи. Михаилъ Александровичъ! Михаилъ
Александровичъ! Пожалуйста, не сворачивайте въ
эту сторону. Опять вы договоритесь!..
М. А. Бакунинъ. Вы же сами начали. А я хо-
тѣлъ только указать, что въ число тѣхъ силъ, ко-
торыя отодвигаютъ понятіе о человѣкѣ, какъ гез
засга, на задній планъ .и требуютъ его себѣ въ
жертву, эстетизмъ не входитъ и входить не мо-
жетъ, — не въ силѣ и не въ правѣ входить. Если
же иные и пытаются его ввести въ число такихъ
причинъ, то дѣлаютъ это они искусственно, по су-
ществу неискренно и непрочно. Это — законъ
48
Привѣты.
всѣхъ реакціонныхъ стремленій: будучи попятными
противъ естественнаго движенія, они всегда искус-
ственны, отравлены тайнымъ сомнѣніемъ въ себѣ и
непрочны. И вотъ, именно эстетизмъ-то въ осо-
бенности, въ архаическихъ своихъ заповѣдяхъ и
пристрастіяхъ, въ этомъ отношеніи не выдержива-
етъ даже очень поверхностныхъ испытаній. Дрез-
денцы мнѣ не повѣрили, что королевскія войска не
станутъ стрѣлять въ «Сикстинскую Мадонну», и
были правы. Королевскія войска шли раздавить
насъ, хотя бы рада этого надо было уничтожить
«Сикстинскую Мадонну», и, по-своему, тоже были
правы. Мы на рѣшительномъ «испытаніи оказались
важнѣе «Сикстинской Мадонны». И, какъ я уже
говорилъ вамъ, совсѣмъ не потому, что между
нами были особенные, большіе люди, хотя между
нами находились Рихардъ Вагнеръ, энергическій
Гейбнеръ, да стоилъ же чего-нибудь и я, много-
грѣшный. А потому, что мы были люди, только
люди; самый драгоцѣнный живой капиталъ, кото-
рый есть въ подлунномъ мірѣ, и въ сравненіи съ
которымъ всѣ остальные капиталы — весьма ма-
лыя величины, а въ извѣстные моменты даже и
нули. Знаете ли? Терситъ у Гомера, — «презри-
тельный Терситъ», — очень скверная, поганая,
можно сказать, фигура. А все же онъ — чело-
вѣкъ, и, покуда онъ живой человѣкъ, онъ тоже гез
засга, и гораздо болѣе засга, чѣмъ Аполлонъ Бель-
ведерскій, Венера Милосская и всѣ тому подобные
великіе памятники мраморной красоты. И по-
ставьте вы современнаго, самаго, что ни есть, раз-
эстета,—разумѣется, находящагося въ здравомъ умѣ
и трезвой памяти, — въ условія непремѣннаго выбо-
ра: умертвить презрительнаго Терсита на алтарѣ
Діалогъ.
49
предъ Венерою Милосскою или разбить въ куски
Венеру. Смѣю васъ увѣрить: разлетится въ дре-
безги Венера, а презрительный Терситъ останется
живъ и невредимъ, хотя и обруганъ безмѣрно:
— Вотъ, молъ, изъ-за тебя, гадёнка, какого
сокровища лишился міръ!
А. В. Амфитеатровъ. XXXVII.
4
Приложеніе
Письмо
къ г. Бергамини, главному редактору римской газеты
„Оіогпаіе сГИаІіа*4.
3 декабря
20 ноября
1914 г.
Третьяго дня по итальянскимъ газетамъ прошло вол-
нующее извѣстіе о большомъ смущеніи русскаго главнаго
штаба предъ тѣмъ обстоятельствомъ, что австрійцы, въ
ожиданіи осады Кракова, превратили колокольни старин-
ныхъ храмовъ этого чуднаго города въ батареи пушекь и
пулеметовъ, имѣющихъ цѣлью обстрѣливать аэропланы.
Ясное дѣло, что, если Краковъ подвергнется бомбардировкѣ,
то русскимъ придется стрѣлять по этимъ возвышеннымъ
батареямъ въ первую очередь, нанося вмѣстѣ съ тѣмъ
жестокій вредъ, а, можетъ быть, и совершенное разрушеніе
драгоцѣннымъ ис»орическимъ монументамъ, на которыхъ
онѣ помѣшены. А отсюда еще болѣе ясное дѣло, что рус-
ская армія очутилась лицомъ къ лицу съ австрійскою про-
вокаціей — волею-неволею, повторить и какъ бы оправ-
дать разрушеніе нѣмцами Реймскаго собора, такъ ужас-
нувшее и опечалившее весь цивилизованный міръ.
Провокація эта — дѣло не непредвидѣнное не только
въ русской, но и въ итальянской печати. Еще два или
Рег і іезогі (Гагіе а Сгасоѵіа.
Сепііііявіто відног Вігсііоге,
1 Ь’аііго іегі согае рег I ^іогпаН Наіі ші Іа етохіопапіо поііхіа <1еІ
&гап іигЬатепЮ сЬе аѵеѵа соірію Іо Зіаіо тадоіогѳ гияао реі ГаНо
сЬо уіі аизігіасі, пеіі’аііеза аііі’авзесііо <11 Сгасоѵіа, аѵеѵап шиіаіо і
Діалогъ. Приложеніе.
51
полтора мѣсяца тому назадъ извѣстный и уважаемый писа-
тель ІІ^о О]’еііі обращался къ вождямъ русской арміи съ
патетическимъ совѣтомъ избѣгнуть постыднаго подражанія
нѣмцамъ и пощадить Краковъ, этотъ городъ-музей тысяче-
лѣтней польской исторіи. Смѣю завѣрить, что совѣтъ этотъ
звучитъ въ унисонъ съ искреннимъ желаніемъ всего рус-
скаго общества. Не только наши лучшіе, а прямо-таки всѣ
сколько-нибудь интеллигентные люди подпишутся подъ нимъ
обѣими руками. И телеграммы о затрудненіяхъ русскаго
генеральнаго штаба предъ поставленною ему провокаціей
австрійцевъ свидѣтельствуютъ, что желанія русскаго обще-
ства услышаны и раздѣляются силами, отъ которыхъ нынѣ
зависятъ судьбы краковскихъ сокровищъ. Русская армія,
сатрапіИ сІе^И апіісііі іѳтріі (II диеяіа тегаѵі^Ііоза сІІіА іп Гогіехго
соііосапсіоѵі Ъаііегіѳ <іі саппопі о Л тііга^ііаігісі рег Нгаге ви^ІІ аего-
ріапі. Е’ еѵісіепіо сЬе во Сгасоѵіа яагй зоііоровіа ді ЬотЬапіатспЮ, I
гивві ьагаппо совігоііі а Гаг Гиосо зи дпезіе еіеѵаіе Ьаііогіо іп ргіто
1ио&о, (іаппездрапгіо ртаѵетопіо е Гогнапсо йізігивдепйо йоі іиііо і
ргохіові топитепіі віогісі: ей ё апсог рій еѵійѳто сію Гезегсііо гизво.
(II ГгопЮ аііа ргоѵосахіопе аизігіаса, зі ІгоѵегА іп сопсііхіопе йа йоѵег
гіроіого, ѵоіепю о поіѳпіе. о іп сопзе^иѳпха ^іизііПсаго іп сѳгіо то (іо
Іа (іізігигіопо іейезса йеііа саПейгаІо ііі Неітв; Гаііо сію Ііа іпоггійііо
е гаіігізіаЮ іиііо И топсіо сіѵііе.
Е іаіе ргоѵоса/.Іопе поп ё віипіа Ітргеѵізіа поп яоіо пеііа віатра
гизза, та пеапсЬѳ іп диеііа ііаііапа. Іп воп сЬе сіие тезі о росо гаепо,
сііе Ріііизігѳ всііііоге ііаііапо 0]е<іі гіѵоі^еѵа аі сарі (Іе^іі ѳзег-
сііі гивзі іі сопзі^ііо йі поп ітііагѳ Іа ѵегкодпоза ^езіа сіеі іейезсііі о
(И гізрагтіагѳ Сгасоѵіа, тіііѳпагіа сііЮ-тивео йеііа зіогіа роіасса.
Е? тіо агсіепіѳ йезійегіо аззісигаге сііе циезіо сопяі^Ііо ігоѵа есо зіп-
сѳго ой ипапіте сопзепзо іп іиііа Іа зосіоіё гимна. Хоп яоіо і позігі
ті^ііогі, та іиііі сНѳ аЬЬіапо ипа диаІсЬѳ сиИига Іо Лгтегаппо а йае
тапі. Е і іеіекгатті сію с’ іпГогшапо йѳІГ ітЬагаг/.о (ІеІІо 8іаіо тар-
КІоге гиззо йіпапгі аііа ргоѵосагіопе (іе^іі аивігідсі іѳзіітопіапо сЪе і
(Іезісіегі йѳііа зосіеій гивза вопо віаіі исіііі о ѵеп^опо сопйіпіві йаііо
Гогхе (Іи сиі о га (іірѳікіопо 1 (іевііпі йеі іезогі сгасоѵіапі. Ь'езегсііо
гивзо сііе ѵа рег гізіаЪіІігѳ Іа Роіоиіа аиіопота. сЬе епігапйо іп Ьео-
роіі соп(|иівіаіа ріе^а &И зіепйігйі йаѵапіі аі топитепіо (II МііхкіеѵіісЬ,
зі піиоѵо ѵегво Сгасоѵіа соп Іа віпсега іпіепгіопе йі гівреііаге Іо зио
сове васгѳ, (Іі сопвогѵаго іиііѳ 1е зио Ьеііегхо. Ога зі ргезепіа Іа цио-
вііопе: 1е загА циезіо сопсеззо?
Е' еѵійепіѳ сію ^Іі аивігіасі поп воіо поп ѵо^Иопо сопсейегдііоіо,
та іпѵѳсе ргоѵосапо Гевогсііо гивзо рѳгсЬё Гассіа іі сопігагіо. Коп зі
рио (ІиЪііаге сію, рег циапіо зіапо Гогіі і тоііѵі (іі сопзійегагіопѳ геіі-
Кіоза, зіогіса, агіівііса, кИ івііпіі (іі сопзегѵагіопе рагі&по реІГиото
апсію рій Гогіе; осі ё ітровяіЬіІо циіпііі ѳзі^егѳ (Іаріі иотіпі, о зоргаііиі-
іо (Іа зоійаіі, сію евзі рог^апо итіітепю Іа Іого Ггопіе о зі зиісійіпо
зоІЮ 1ѳ тііга^ііаігісі диап Іо диѳзіе Гассіапо Гиосо поп <1ігё зоіо йаі
сатрапШ (Іі Сгасоѵіа, та риге йаііѳ ііпезіго сіеі Сатрісіояііо ѳ йѳі
4*
52
Привѣты.
идущая возстановить автономную Польшу, русская армія,
которая, входя во взятый Львовъ, преклонила знамена
предъ памятникомъ Мицкевича, движется къ Кракову съ
искреннимъ намѣреніемъ сохранить его красоты и святыни.
Теперь вопросъ: будетъ ли ей это позволено?
Ясно, что австрійцы не только не хотятъ ей это позво-
лить, но даже насильственно вызываютъ ее на противное.
Трудно спорить съ тѣмъ, что, какъ бы ни сильны были
мотивы религіознаго, историческаго, эстетическаго ува-
женія, мотивы самосохраненія говорятъ въ человѣкѣ еще
сильнѣе. Невозможно требовать отъ людей, чтобы они по-
корно и самоубійственно подставляли свои лбы пулеметамъ,
хотя бы послѣдніе палили не только съ краковскихъ коло-
Ьоиѵге, сіоі Ѵаіісапо е <1е11а Сіаііегіа <1е^1і ШіІіхі, бѳі бгйпе 6о\ѵОІЬѳ
р <1е1 ВгііІ8Іі Мизеиш, есс. ѳсс. йигапіе Іѳ гіѵоіигіопѳ (И Гігежіа
пеі 1819 іі Гашозо апагсііісо гиззо Вакипіп ргорозе аі (ІІГѳпзогі ііеііл
сіШі (Н розагѳ виі Ъазііопі Іа Мадоппа ѲІаІіпа <1оІ КаГГаеІІо е<1
аіігі іезогі <1е11а (іаііегіа <11 Вгезйа соп Г іп&епио тоііѵо: зіссоше рИ
езегсііі ргиззіапі аззаіііогі зопо зоііо іі сошашіо <11 репіо соІІа, созі
еззі поп озсгаппо Гаг Гиосо зиііе тегаѵі^ііѳ сі’агіе. Ма і Ьгаѵі Ьог^Ьезі
<)і Ьаззопіа сопоясеѵапо Іа паіига <1ѳі Іого сотраігіоіі то^Ііо йеІГідѳа-
Іізіа гиззо о (іесііпагопо Іа зиа „ЪагЬага-1 ргорозіа соп кгапНѳ яра-
ѵепіо. Е аѵеѵапо га^іопо. Ьй <1оѵс іо таззѳ зі зіегтіпапо гесіргоса-
тепіе, тиіашіо «Ііосіпе (Іі ті^Ііаіа (Гиотіпі іп топіакпѳ (іі сате зап*
Киіпоіепіа, Іо зрігИо езіѳіісо зі тѳііе а іасеге, о ііпроіѳпіе согге ѵіа
рег поп регігѳ зоііо іі тагіеііо Гаіаіѳ (Іеі (іезііпі пйіііагі. Кісопіаіѳѵі
деІГ I Іі п(іѳ (іі Отего: Іа Ьеііа (Іѳа 4і Ьеііегга о (Гатогѳ, ітпііескіаіа
пеііа Іо На ассапііа, поп ігоѵд ртахіа ргеззо іі ІНотосІе іпГигіаіо. Ье
Іапсіе сЬе поп зі аЬЬаззапо сіаѵапіі аііа ЬоІІе/./.а ѵіѵепіе зі аЬЬаязегаппо
(іаѵапіі аііа Ъеііѳхха (іеі тагті, сіеі Ьгопхі о <1е11е іеіе?
Рег чпаікіо ЪагЬага (іітозігіпо Іа Киззіа віі аиіогеѵоіі ргоГеяяогі
іссісясЫ ад еяетріо (іі Озхѵаій (аітепо гісоніпязѳ циезіі, іп чиаІНй (іі
сЬітісо, I! МеіиіеІееГГ), ё ип Гаііо сЬѳ і (іиесепіо аппі ске Іа Ііиззіа Га
Іе §иегге ѳигороо, ііаі зиоі езѳгсііі поп Ги таі тапотозза пісипа соза
засга. аісип іезого <іі агіе е <іі зсіепга. Кеі ѵоі^еге (II чиезіі (іие зе-
соіі і гизві зопо зіаіі а Всч-Ііпо зоНо ЕІізпЬеиа, а Мііапо соп ЯиѵогоГГ,
а Рагі^і соп Аіеззапгіго I. Сію ті зі іиіііскі аітепо ип ^гапйе топи
тепіо іп Еигора, (ііяігіШо <1аі гиззі, аітепо ип циасіго о ипа зіаіиа ѵе-
пиіа пеі позігі тизѳі соте гіяиНаЮ «Іі зассЬе^іо тііііаге е поп <ІІ сот-
рга опезіа! уиезіа позіга зирегіогііЛ, (іі сиі Іе позіге соііѳ/.іопі агіі-
зіісЬо роззопо іпог&о^ііге апШатѳпіе. Іѳ іппаіга, поі воіо зорка чиеііѳ
іесіеяеііо, та апсііѳ зорга іе Ггапсезі ѳ Іѳ іп^Іозі сію Ііаппо арргоііНаЮ
Ілгкатопіе деііе ѵШогіѳ (іеіІо агті. ЗоІіапЮ сепіо аппі Га Іа роіепіе
ѵоіопіа (іеПТтрегаіогс Аіозяапсіго I заіѵё Рпгі^і, ргеза сіавгН «Не 41,
(імі зассііе^іо (іеі ргиззіапі, соп кгапгіѳ (Іізріасеге <11 чиезіі иІНті.
О г а (іигапіе циезіі сепіи аппі Іа сиИигп гизза ё аікіаіа вѳтрге аѵапіі,
е поп іпдіеіго: сіи тріе, пои ё іі сазо <1і іетегѳ ипа (Іізігихіопе созсіепіе
ѳ ргюгсііпаіа (іі Сгасоѵіа. „Хоп аЬЬіато Ъгисіаіа іи Іого Ѵагзпѵіа!-
Діалогъ. Приложеніе.
53
коленъ, но даже изъ оконъ Капитолія, Лувра, Ватикана,
Галлереи Уффици, Сгйпе Ое\ѵб1Ье, Британскаго музея и т. д.
Во время дрезденской революціи 1849 года знаменитый
русскій анархистъ Бакунинъ предложилъ защитникамъ го-
рода поставить на окна Сикстинскую Мадонну Рафаэля
Санціо и другія сокровища Дрезденской галлереи, съ наив-
нымъ мотивомъ: такъ какъ нападающія прусскія войска
стоятъ подъ командою людей культурныхъ, то они не рѣ-
шатся стрѣлять по чудесамъ искусства. Но добрые сак-
сонскіе буржуа знали натуру своихъ соотечественниковъ
лучше, чѣмъ русскій идеалистъ, и отклонили его „ варвар-
ское- предложеніе съ большимъ испугомъ. И были правы.
Тамъ, гдѣ массы взаимно истребляютъ другъ друга, пре-
зоЦоІІпей ог^окНоэптепіе И рій кгатіе роеіа гиззо, Аіѳязашіго Рияск-
кіп, апске пеІГероса (еггіЬіІтепІѳ овіііе аі роіасскі. циапііо Іо Хаг гиз-
во сіотаѵа зап^иіпозатспіе Іа роіепіе гіѵоіигіопѳ. Тапіэ теио Ьгисіѳ-
гѳто Сгасоѵіа, ога скѳ діі езегсііі гиззі рогіапо аіітѵегзо Іа Роіопіа
Ъапсііѳге атіскеѵоіі, е Іа рагоіа (і’опоге <1ѳ1 сотапсіапіе іи саро'рго-
теііѳ (И гізіаЪІИге Гаиіопотіи сіеііп Роіопіа.
Ма Гга чиеііа тіпассіа аШѵа — рег созі сііго — а Сгасоѵіа, ске
сопііопе іи зё Іа ргоѵоса/Лопе аизігіаса скѳ аппа сіі сапоопІ е (Іі тііга-
^ііаігісі Іе скіеве е і топитепіі апііскі, е Іа тіпассіа раязіѵа, ске
сопиепо іп зё Іа (ІіГеяа песеззагіа (ІеІГезегсііо гиззо, е’ ё апске ипа
іегга Гогха, аЪЪазІап/.а ргапйе е сарасе <1і зрс^поге ишѳ е ііие Іе ті-
пассіѳ. 9иезіа Гогха зопо і роіасскі зіеззі а сиі — о а певзипо (Іі
рій! — аррагііепе Іе&аітопіе Іа сіи А. Апгі, циаіиіо І’&о Оцеігі риЬЪІісо
іі зио ирреііо, іо ѵоіеѵо зсгіѵеге ске чиеяіо егі<іо <Іоѵѳ еззеге іпсіігіхха-
іо поп аі гиззі зоіі, та апске ѳ Гогзѳ тоНо (іі рій п^Іі зіеззі роіасскі.
11 Іого (ІігіНо тогаіе е Іе^аіё ё <1і ѳзі^ѳге ске &1і аизігіасі поп тиііпо
Іа Іого сарііаіе зіогіса іп сатро сіі Ьаиа^Ііа, аііігашіоіе Іа істреяіа
йеІГаззаІіо гиззо. Е’аГГаг іого <1і теііегѳ іі Іоіо ѵеіо, 11 Іого зіогісо
„піе рог\ѵа1ат“ аі іепіаііѵо іейеясо (Іі (ЙГепйегзі ііаііа ргеззіопе
зіаѵа рег техго деі тигі (11 ипа сША зіаѵа, Іігапдоіо асіііоззо цп репо-
зо аззесііо о ип ЬотЬдгсІатепіо ГгаігісісІп. Сгасоѵіа сіізагтаіа — сарі-
іаіе (іеііа Роіопіа расіііса — ё Гйогі о^пі регісоіо тіШагѳ. Еа Ііизвіа
поп ^иеггевдіа соп Іа Роіопіа, а сиі еяза рогіа ипИІсахіопѳ е іікегій,
та соі тііііагізто (есіезсо ске Іа зсіііассіа зоііо іі саіса^по. 8ѳ іе
агті о і зегѵі <іі циезю тііііагіято зі сегсапо гіраго е зозіе^по діеіго
Іе росепіі ГогІіПісахіопі йеііа засги сІНА роінсса загй циезіа соіра гиз-
за? Ьа позіга сгедепга зіаѵа 6 ске 11 Гиітіпе сасіа дій (ІаІ сіеіо рег
соіріге II (ііаѵоіо е поп Іо гізрагті петтепо чиаіиіо циезіі зі пазсопйа
іп Іиоко насго. I гиззі сегсапо соп іиііо іі сиоге <1І гізрагтіагѳ а Сга-
соѵіа і соірі (Іеііа д.егга, скѳ і Іеііезскі сегсапо (іі аШгагѳ сопіго <іі
Іѳі. Е1 соіпрііо (Іеі роіасскі (іі гізоіѵегсі ццезіо ргоЫета.
Соп (ІізіІпіі заіиіі,
АЕЕ88А1ЧОЯО АМПТЕАТКОГГ.
Кота, 3 (іісеткгѳ 1914.
54
Привѣты
вращая десятки тысячъ людей въ горы кроваваго мяса,
эстетическій стимулъ безсильно умолкаетъ и бѣжитъ прочь,
чтобы не погибнуть подъ роковымъ молотомъ военныхъ
судебъ. Вспомните Иліаду Гомера: прекрасная богиня
красоты и любви, замѣшавшись въ ожесточенную схватку,
не нашла себѣ пощады у разсвирѣпѣвшаго Діомеда.
Копья, не опускающіяся предъ живою красотою, опу-
стятся ли предъ красотами мраморовъ, бронзы и живопис-
ныхъ полотенъ?
Какими бы полуварварами ни выставляли насъ поч-
тенные нѣмецкіе профессора, въ родѣ г. Оствальда (хоть бы
этотъ господинъ, въ качествѣ химика, о Менделѣевѣ-то
вспомнилъ!), но за двѣсти лѣтъ, въ теченіе которыхъ Россія
ведетъ европейскія войны, огь ея войскъ не пострадала
ни одна святыня, ни одна сокровищница искусства и науки.
За этотъ срокъ русскіе побывали въ Берлинѣ при Елиза-
ветѣ, въ Миланѣ съ Суворовымъ, въ Парижѣ съ Але-
ксандромъ I. Пусть мнѣ укажутъ хоть одинъ великій мону-
ментъ въ Европѣ, разрушенный русскими, хоть одну кар-
тину или статую, очутившуюся въ нашихъ музеяхъ въ ре-
зультатѣ военнаго грабежа, а не путемъ честной покупки.
Это преимущество, которымъ наши художественныя кол-
лекціи могутъ смѣло гордиться, возвышаетъ ихъ не только
надъ нѣмецкими, но даже надъ французскими и англій-
скими, широко использовавшими . военныя побѣды своихъ
народовъ. Сто лѣтъ тому назадъ только могущественная
воля императора Александра I спасла взятый союзниками
Парижъ отъ ограбленія пруссаками, къ великому неудо-
вольствію сихъ послѣднихъ. Полагаю, что въ теченіе ста
лѣтъ русская культура шла впередъ, а не назадъ, — слѣдо-
вательно, опасаться за сознательное и активное разрушеніе
Кракова русскими нечего. „Мы не сожгли Варшаву ихъ!*
съ гордостью подчеркнулъ величайшій русскій поэтъ, Але-
ксандръ Пушкинъ, даже въ страшно враждебную эпоху,
когда Николай 1 кроваво укрощалъ могущественную рево-
люцію. Тѣмъ болѣе не сожжемъ мы Кракова, когда рус-
скія войска несутъ по Польшѣ дружескія знамена и честное
слово главнокомандующаго возстановить автономію Польши.
Но между тою активною угрозою Кракову, которую
заключаетъ въ себѣ австрійская провокація, вооружающая
пушками и пулеметами античныя церкви и монументы, и
между пассивною угрозою, которую заключаетъ въ себѣ
Діалогъ. Приложеніе. 55
необходимая самозащита отъ нихъ русской арміи, есть еще
третья сила, достаточно сильная и способн я, чтобы пога-
сить обѣ угрозы. Это сами поляки, которымъ — и больше
никому! — законно принадлежитъ великій городъ. Еще
когда ІІ^о О]еШ опубликовалъ свое воззваніе, я хоіѣлъ
написать, что вопль этотъ долженъ быть обращенъ не къ
однимъ русскимъ, но также, и въ гораздо большей мѣрѣ,
къ самимъ полякамъ Ихъ законное право требовать, чтобы
австрійцы не обращали ихъ историч- скую столицу въ поле
сраженія, притягивая ъ ней грозу русскаго наступленія. Ихъ
дѣло наложить свое .ѵеіо’, свое исконное .піё рохѵѵаіапг
на попытку нѣмцевъ отстояться отъ славян каго напора за
стѣн .ми славянскаго города, навлекая на него тяжкую осаду
и братоубійственную бомбардировку. Разоруженный Кра-
ковъ—столица мирной П льши —внѣ всякой военной опас-
ности. Россія воюетъ не съ Польшею, которой она несетъ
объединеніе и свободу, а съ нѣмецкимъ милитаризмомъ,
который давитъ ее подъ пятою. Если орудія и слуги этого
милитаризма найдутъ себѣ оплотъ и поддержку за мощ-
ными укрѣпленіями польскаго святого города, — русская ли
это вина? Наше славянское повѣрье — что молнія падаетъ
съ неба, чтобы поражать дьявола, и не щадитъ его, даже
когда онъ прячется въ свяюе мѣсто. Русскіе всею душою
хотятъ избавить Краковъ отъ военныхъ несчасіій, которыя
стремятся навлечь на него нѣмцы. Дѣло поляковъ облег-
чить намъ эту задачу.
Эпилептикъ на аэропланѣ
(„Надсмертное“)«
Если человѣкъ, повидимому, ду-
шевно-здоровый и не обнаруживающій
никогда признаковъ помѣшательства,
внезапно совершаетъ преступленіе, не
объяснимое ни увлеченіемъ страстью,
ни токсическимъ вліяніемъ алкоголя
или какого-либо другого вещества,
возбуждающаго нервную систему, то
можно утверждать, почти не боясь
ошибиться, что этотъ человѣкъ —эпи-
лептикъ и что убійство совершено
имъ или въ полномъ приступѣ (^гапііе
аНацне) эпилепсіи, или, что бываетъ
чаще, — въ неполномъ эпилептическомъ
приступѣ (ѵегііке сотіііаі).
(Труссо. Лекція о нерзныхъ бо-
лѣзняхъ.)
Встрѣчаются эпилептики, у кото-
рыхъ умственныя способности ка-
жутся вполнѣ, или почти вполнѣ, со-
хранившимися и во всякомъ случаѣ,
совершенно удовлетворяютъ извѣст-
нымъ профессіональнымъ и обществен-
нымъ требованіямъ; иногда такіе эпи-
лептики, какъ члены общества поль-
зуются даже лестною для нихъ попу-
лярностью.
(Крафтъ Эбингъ. Судебная
психопатологія.)
«Надсмертное» — послѣдній разсказъ Леонида
Андреева — я, не обинуясь, назову литературнымъ
событіемъ, едва ли не значительнѣйшимъ ивъ
всего, что русское художественное слово дало сво-
ему читателю за послѣднія пять (по крайней мѣрѣ!)
лѣтъ, и, быть можетъ, прекраснѣйшимъ изъ всего,
что до сихъ поръ создалъ Леонидъ Андреевъ.
58
Привѣты.
Разсказъ написанъ на самую трудную и глубо-
кую тему, каікою только можетъ задаться худож-
никънпсихологъ. Тема эта — эвтаназія — блажен-
ство смерти, истекающее не изъ недовольства ску-
достью жизни, а, наоборотъ, изъ ея переполненія
богатствомъ прекраснѣйшаго внутренняго содер-
жанія. Герой Леонида Андреева, офицеръ-летчикъ,
но имени Юрій Михайловичъ Пушкаревъ, человѣкъ
молодой, очень хорошій и спокойно-счастливый,
любимый и любящій, внезапно погибаетъ въ по-
летѣ, предпринятомъ, чтобы установить рекордъ
на высоту. Погибаетъ, какъ будто, сознательно,
потому что страстно влюбился въ «надсмертную»
красоту неба — и:
— На землю я больше не вернусь!
Именно этою фразою прикрывается въ «Над-
смертномъ» смерть Пушкарева, какъ низменное
слово, которое здѣсь не къ мѣсту, потому что не
выражаетъ, для автора, ни идеи, ни процесса проис-
шествія, которое правильнѣе всего было бы опре-
дѣлить вознесеніемъ. Жизнь Пушкарева, въ роко-
вомъ его полетѣ, расширилась безпредѣльно и на-
питалась такимъ могуществомъ самодовлѣющаго
восторга, что идея смерти, со всѣми ея страхами,
скорбями, болями, всѣмъ земнымъ, погасла въ
экстатическомъ напряженіи организма. И тогда
освобожденная мысль вольнаго человѣка, въ нѣ-
сколько мгновеній, созрѣла до великой «надсмерт-
ной» мудрости, до великой, міръ объемлющей и
наполняющей, любви, любви всепредметной и без-
предметной, любви въ пространство, любви для
любви. Процессъ этого экстатическаго созрѣва-
нія человѣка въ какое-то полуангельское существо
переданъ Л. Н. Андреевымъ съ изумительною си-
Эпилептикъ на аэропланѣ.
59
лою и стремительностью движенія, съ восхити-
тельною красотою и яркостью красокъ. И при-
бавлю: съ безукоризненною правдивостью каждаго
образа, глубокою продуманностью каждаго слова.
Выдержка мастерская, далеко не всегда свойствен-
ная Л. Н. Андрееву, особенно, въ обработкѣ темы,
которая такъ зыбко скользитъ по границѣ между
реальнымъ и мистическимъ. Долженъ сознаться,
что, когда я дочитывалъ «Надсмертное», предъ
глазами моими, вмѣстѣ съ восторженно гибнущимъ
летчикомъ, закружился тотъ вихрь блаженно-из-
ступленныхъ ликовъ, что вѣчно мчится вкругъ ку-
пола собора се. Владимира въ Кіевѣ: васнецовская
«Радость праведныхъ о Господѣ».
И серафимовъ тьмы кипятъ
Въ блистающей пучинѣ!..
Очень можетъ быть, что экстатическая звон-
кость и высокіе тона «Надсмертнаго» откроютъ
широкія врата къ мистическому толкованію этой
вещи, хотя, на мой взглядъ, въ ней нѣтъ ничего
мистическаго, и тѣмъ-то она и прекрасна, что
такъ естественна и проста. Очень можетъ быть,
что и самъ знаменитый авторъ «Надсмертнаго» не
имѣлъ въ виду того простого и естественнаго раз-
рѣшенія темы, которое проистекло изъ-подъ его
безсознательно правдиваго пера, и предпочелъ бы
изъясненіе мистическое, которое вывело бы над-
смертное слѣдствіе изъ наджизненныхъ причинъ.
Любитъ Л. Н. Андреевъ пофилософствовать, до-
колѣ умъ вскружится, доходя своимъ умомъ до
сотворенія ума, отвѣчая на важные вопросы о томъ,
что было бы, если бы ничего не было, а, пожалуй,
и о томъ — если бы слонъ родился изъ яйца, то
60
Привѣты.
возможно ли было бы прошибить скорлупу изъ
пушки? Пессимистическая кмѳомокіевщина, въ ко-
торой чуть не десять лѣтъ копошился авторъ
«Анатэмы», «Черныхъ масокъ», «Океана», заста-
вляла всѣхъ, кто искренно любитъ дарованіе
Л. Н. Андреева, браться за каждое новое его про-
изведеніе не безъ тоскливой опаски:
— Какъ-то еще выкрутитъ и изломаетъ этотъ
чудакъ богатый свой природный талантъ? Ка-
кую скорчитъ гримасу и въ какую вывернется
позу? Какія новыя Америки вторично откроетъ?
Какой громогласной деклараціей оповѣститъ о
нихъ игЬі еі огЬі — очень хладнокровно по суще-
ству, но съ грохотомъ Мейерберова оркестра и
выраженіями «въ духѣ царя Камбиза», которыя
умилили бы храбраго капитана Пистоля, но при-
водятъ въ отчаяніе всякаго, кому дороги здравый
смыслъ, художественная правда и созданный для
нихъ и взрощенный ими талантъ Леонида Андреева.
Бывали жуткіе моменты, когда не только каза-
лось, но очевиднымъ становилось, что реалистиче-
ская основа, образующая существо андреевскаго
таланта, но такъ жестоко Андреевымъ пренебре-
гаемая, не выдержитъ грубой нарочной ломки въ
лихорадочномъ производствѣ, спѣшащемъ «по ли-
ніи наименьшаго сопротивленія и наибольшаго рас-
пространенія» навстрѣчу модамъ малокультурнаго
вѣка. Съ каждою ноівою мелодрамою отходили
отъ Андреева сила, правда и красота, три свѣточа,
которыми такъ ярко озарили Русь его первые раз-
сказы; которыхъ обаяніемъ такъ заслуженно сло-
жилась неслыханно-громкая слава Леонида Андрее-
ва и самъ онъ, съ страшною быстротою, выросъ
въ «властителя думъ»; -которыхъ строгою честно-
Эпилептикъ на аэропланъ.
61
стью опредѣлилось почетное и неотъемлемое мѣ-
сто Леонида Андреева въ исторіи литературы, какъ
наиболѣе чуткаго выразителя русской души на пе-
реломѣ отъ XIX вѣка къ ХХ-му.
Рѣдко всплывали надъ бушующимъ моремъ теа-
тральщины, киѳомокіевщины и декламирующаго
словоизвитія островки-перлы, являвшіе, что былой
Андреевъ еще живъ и даже силенъ попрежнему,
какъ во дни «Большого шлема» и «Жили-были». И
любопытное дѣло: когда всплывали подобные сча-
стливые островки, они утѣшали только нашего
брагга, читателя изъ писателей, любящаго литера-
туру не по судейской должности, а просто за то,
что она — свое кровное дѣло, литература. Про-
фессіональная критика островки эти либо замал-
чивала, либо принимала враждебно. Такъ, очень
мало замѣченнымъ и совсѣмъ ужъ не оцѣненнымъ
прошелъ «Сынъ человѣческій» — одинъ изъ самыхъ
значительныхъ разсказовъ Л. Н. Андреева, глубо-
кій содержаніемъ и блистательно выполненный по
формѣ. Однако, разсказъ этотъ пришелся какъ-то
не ко времени и не угодилъ никому. Мистикамъ —
потому, что они почуяли въ немъ еретическій за-
пахъ матеріализма. Матеріалистамъ — потому, что
они близоруко приняли «Сына человѣческаго» за
продолженіе все того же богобо»рческаго, т. е. «ми-
стическаго съ другой стороны», бунта, которымъ
Л. Н. Андреевъ достаточно утомилъ русское вни-
маніе и не мало навредилъ русскому самосознанію
въ «Анатомѣ», «Черныхъ маскахъ», «Тьмѣ» и пр.
Еще болѣе странная судьба постигла другое произ-
веденіе Л. Н. Андреева, которое, правда, никакъ
нельзя назвать не замѣченнымъ, но, зато, въ ки-
пѣвшей вокругъ него полемикѣ, его не руітилъ
62
Привѣты.
только лѣнивый. Я говорю объ «Екатеринѣ Ива-
новнѣ».
Къ глубокому моему сожалѣнію, я слишкомъ
поздно, всего нѣсколько недѣль тому назадъ, озна-
комился съ этою замѣчательною пьесою. Читалъ
и только поражался, до какой степени она не по-
хожа на то, — почта все, — что о ней писалось,
какъ дурно и невнимательно она прочитана, какъ
много она оклеветана, какъ глубоко не понята.
Читалъ и, отъ страницы къ страницѣ, -исполнялся
радостнымъ впечатлѣніемъ:
— Какъ? Это ославлено одними — символиче-
скимъ скандаломъ, другими — порнографическимъ
вызовомъ общественной морали, третьими — по-
щечиной русской женщинѣ — и прочія тамъ гром-
кія словеса? Но, вѣдь, это же прекрасно, это же
настоящая жизнь, бытъ нынѣшняго дня, живая
дѣйствительность. Вѣдь я ихъ вижу, ихъ за руку
держу, рисую съ ними, на фортепіано играю, за
городъ ѣду. Клевета? Ложь? Да я, живя за триде-
вять земель, слѣдя за Россіей только по письмамъ
и газетамъ, и то готовъ подтвердить каждую стра-
ницу «Екатерины Ивановны» бытовымъ «человѣ^-
ческимъ документомъ», который промажетъ ея
краски еще глубже, сдѣлаетъ ихъ еще болѣе рѣз-
кими и протестующими. Но какъ умѣло, красиво,
благородно распорядился Андреевъ своимъ матеріа-
ломъ именно вотъ въ этомъ-то отношеніи: какъ
умно и искусно избѣжалъ онъ анекдотовъ, какъ
глубоко и дѣльно создалъ духовное обобщеніе и
наполнилъ его образными типами! Можетъ ли дра-
матургъ сказать въ глаза обществу горькую правду
свою съ большею простотою, прямотою, честно-
стью и, въ то же время, съ болѣе изящною выдерж-
Эпилептикъ на аэропланъ.
63
кою слова? Безъ смягчающихъ и заигрывающихъ
экивоковъ, безъ грубыхъ, нарочно подчеркнутыхъ,
преувеличеній: просто, всю правду, какъ умный че-
ловѣкъ большой души ее узналъ, прочувствовалъ
и нашелся оказать людямъ, отъ которыхъ онъ
ждетъ серьезнаго вниманія и отношенія къ во-
просу?! «Екатерина Ивановна» — оскорбленіе рус-
ской женщины?! Напротивъ, это борьба за жен-
щину! И еще какая! Л. Н. Андреевъ, со свойствен-
ною ему смѣлостью и рѣшительностью, схватился
за обоюдоострое оружіе, которое пустить въ ходъ
для защиты женщины въ состояніи, какъ разъ и
именно, только безграничное къ ней уваженіе. На-
столько глубокое, сознательное и дѣятельное, что
оно уже не въ состояніи даже вообразить на этой
почвѣ — между собою и женщиною — возможно-
сти недоумѣній, недомолвокъ, секретовъ, обиня-
ковъ, вообще, всякаго двусмысленнаго «лживства,
лукавства и вѣж дивства». Въ противоположность
большинству современныхъ русскихъ беллетри-
стовъ, Л. Андреевъ, вообще, женщину хорошо зна-
етъ и понимаетъ. Женщина у него бываетъ вы-
думанною, только когда онъ хочетъ ее выдумать
и нарочно заставляетъ ее «вящше изломиться» въ
какомъ-либо трагическомъ матчишѣ (Люба въ
«Тьмѣ»). Внѣ этихъ безнужныхъ упражненій, жен-
щина А ндреева всегда настоящая и прелестно-пра-
вдивая. Ее видишь, ей вѣришь. И, можетъ быть,
нигдѣ, какъ въ «Екатеринѣ Ивановнѣ», не вырази-
лось это знаніе и пониманіе женщины Л. Андрее-
вымъ въ большей полнотѣ и съ большею глубиною
и, при томъ, согрѣтое свѣтомъ такой хорошей,
участливой любви. Я считаю «Екатерину Ива-
новну» одною изъ самыхъ рыцарственныхъ пьесъ
64
Привѣты.
русскаго театра и не думаю, чтобы трибуналъ рус-
ской женской аудиторіи вынесъ героинѣ Андреева
обвинительный вердиктъ, какъ развратной клевет-
ницѣ на свой полъ «и нравы вѣка — тотъ суровый
вердиктъ, что гремѣлъ, визжалъ, пищалъ, плевался,
задыхался злобою на всѣ лады въ самыхъ разнооб-
разныхъ углахъ общества и печати. Швырять кам-
нями въ эту глубоко несчастную женщину, столько
хорошей природы отравившую въ себѣ мужскимъ
нашимъ ядомъ, вполнѣ естественно освиставшимъ
ее московскимъ мѣщанамъчмужевластникамъ. Сіи
благоденствующіе семьяне струсили грознаго зрѣ-
лища, какъ въ семьѣ взбунтовалась ихъ вѣчная
раба — самымъ опаснымъ бунтомъ, который эти
господа могутъ себѣ вообразить владѣльческимъ
своимъ инстинктомъ. Отсюда и пошли вопли, будто
Андреевъ отнимаетъ у женщины женственность,
принижаетъ баз Ехѵі^-Ѵ/еіЫісГіе, которое, какъ из-
вѣстно, хіейі ипз Іііпап. Понимаю, что привычка
слѣдовать внушенію своего сильнаго пола повлекла
къ протесту, въ качествѣ представительницъ
оскорбленной женственности, многихъ почтенныхъ
буржуазокъ, возопившихъ противъ Андреева и
устно и печатно еще громче своихъ благовѣрныхъ.
Но какимъ образомъ въ хвостѣ этихъ лицемѣр-
но-іоскорбленныхъ мѣщанъ очутилась довольно
значительная часть серьезной печати*, этого —
грѣшенъ — не понимаю и не надѣюсь понять.
Публицистическія цѣли, облеченныя въ суровый
реализмъ безпощадной «Екатерины Ивановны»,
чужды новому произведенію Л. Андреева, этому
«Надсмертному», съ котораго пошла у насъ объ
Андреевѣ рѣчь.
Кажется, никогда еще изъ устъ русскаго архи-
Эпилептикъ на аэропланъ. 65
пессимиста не звучали рѣчи, болѣе жизнерадост-
ныя по тону, болѣе сердечныя по мыслямъ, болѣе
ласковыя по словамъ. Поддаваясь ихъ обаятель-
ному гипнозу, право, едва ускользаешь отъ со-
блазна принять милаго офицера-летчижа, котораго
такъ нѣжно возлюбилъ Л. Андреевъ и котораго
онъ такъ прелестно написалъ, за — въ самомъ
дѣлѣ — «положительный типъ». Соблазну такой
ошибки много содѣйствуетъ то условіе, что
Л. Н. Андреевъ — по очень ли находчивому расчету,
по вѣрному ли инстинкту памятливаго художни-
ка — взялъ для «Надсмертпаго» совершенно новую
манеру письма. Стиль и пріемы «Надсмертнаго»
живо напоминаютъ покойнаго Л. Н. Толстого, и
именно тогда, когда Левъ Николаевичъ писалъ фи-
гуру или картину, нѣжно близкую его сердцу, ко-
гда онъ творилъ положительные образы и слагалъ
ихъ въ типы-уроки. За исключеніемъ двухъ-трехъ
реторическихъ эпитетовъ, «Надсмертное», въ своей
скупой на слова, прямолинейной простотѣ, будто
продиктовано тѣнью Толстого. Никто еще не при-
ближался къ великому писателю земли русской на
такое короткое разстояніе, не говорилъ съ болѣе
родственною ему, величавою ясностью, каждое сло-
во неотразимо кладущею вглубь читательскаго вни-
манія, будто налагая на мозгъ спокойную, довѣч-
ную печать. Не вѣрьте на слово, прочтите сами.
Воть начало разсказа:
„День полета начался при счастливыхъ предзнаменова
ніяхъ. Ихъ было два: лучъ ранняго солнца, проникшій
въ темную комнату, гдѣ спалъ съ женой Юрій Михайло-
вичъ, и необыкновенно свѣтлый, полный таинственныхъ и
радостныхъ намековъ, волнующій сонъ, который приснился
ему передъ самымъ пробужденіемъ-.
А. В. Амфитеатровъ. XXXVII.
5
66
Привѣты.
Какъ Толстой, сразу взялъ тему за рога, сразу
далъ въ шести строкахъ шесть образовъ, сразу
сдѣлалъ того, кого назвалъ, знакомымъ и нуж-
нымъ, сразу началъ ею характеристику, сразу бро-
силъ первыя пятна обстановки, которая должна
поплыть вокругъ дѣйствующихъ лицъ, подобно дви-
жущейся декораціи... А вотъ, въ подробности, тѣ
два счастливыя предзнаменованія, которыя очаро-
вали Юрія Михайловича: ею сонъ и солнечный
лучъ...
„Вечеромъ, передъ сномъ, Юрій Михайловичъ нѣжно
и тихо погулялъ съ женой по окраиннымъ темнымъ и зе-
ленымъ улицамъ маленькаго городка, гдѣ они временно
жили; и уже въ половинѣ одиннадцатаго, когда въ домѣ
еще возились, легъ въ постель и сразу уснулъ. Онъ слы-
шалъ смутно, какъ черезъ часъ или полтора часа пришла
жена, раздѣлась тихо и легла, даже не скрипнувъ кро-
ватью; потомъ долго или коротко спустя, что-то ши-
рокое заходило надъ головою и спокойнымъ, изъ края въ
край переливающимся, гуломъ раздвинуло предѣлъ
узкаго, темнаго, комнатнаго сна. Вдругъ задышалось глу-
боко и сладко: какъ будто слѣдило дыханіе за переливами
грома въ высотѣ и шло за нимъ изъ края въ край; и
стало казаться въ долгой грезѣ, что онъ — не человѣкъ
спящій, а сама морская волна, которая, то падая, то подни-
маясь, дыша ровно и глубоко, вольно катится по безбреж-
ному простору. И вдругъ открылся тотъ радостный смыслъ,
что есть въ бѣгѣ волны по безбрежному простору, когда,
то падая, то поднимаясь, идетъ она въ голубую безпре-
дѣльность. И уже долго онъ былъ волной, и уже разга-
далъ всѣ таинственные смыслы жизни, когда зашумѣлъ
частый дождь по крышѣ и тихимъ плескомъ окропилъ
грудь, поцѣловалъ сомкнутыя уста, приникъ тепло къ гла-
замъ и принесъ кроткое забвеніе. А потомъ, долго или
коротко спустя, — уже птицы звенѣли за окномъ, — при-
видѣлся и тотъ радостный, волнующій сонъ, который уже
третій разъ въ жизни посѣщалъ его и былъ каждый разъ
счастливымъ предзнаменованіемъ.
Эпилептикъ на аэропланъ.
67
Будто проснулся онъ на разсвѣтѣ въ темной комнатѣ,
гдѣ спалъ почему-то одинъ, безъ жены; и хотя жены не
было и комната была незнакомая, но была она въ то ж(
время своей, настоящей, той, въ которой онъ всегда жилъ
и живетъ. Проснулся онъ будто отъ тревожнаго и страш-
наго сна, съ темнымъ взглядомъ и стѣсненной грудью;
было тяжело и печально. Тогда поднялся онъ и вышелъ
въ сосѣднюю комнату, гдѣ было уже свѣтлѣе, такъ какъ
только на одной сторонѣ ставни были закрыты, а на другой
уже пробивался въ окна мягкій, розовый, спокойный свѣіъ.
.Какъ хорошо и спокойно: всѣ спятъ- — подумалъ онъ,
успокаиваясь; и тутъ внезапно — такъ всегда было въ
этомъ чудесномъ снѣ — внезапно вспомнилъ, что кромѣ
этихъ хорошихъ комнатъ у него есть другія, прекраснѣйшія,
въ которыхъ онъ почему-то давно не былъ, даже совсѣмъ
забылъ о нихъ. Съ радостнымъ ожиданіемъ онъ открылъ
очень высокую, бѣлую дверь и тихо, босыми ногами, всту-
пилъ на гладкій и теплый полъ забытыхъ прекрасныхъ
комнатъ. Ихъ было много, и онѣ были тѣхъ огромныхъ
и торжественныхъ размѣровъ, какими бываютъ комнаты и
залы только во дворцѣ: и всюду, во всѣхъ углахъ, стоялъ
тотъ же неяркій, но спокойный и радостный розово-ут-
ренній свѣтъ. .Какъ хорошо! И какъ я могъ забыть!" —
думалъ онъ, тихо скользя впередъ, въ тишину и высь
все новыхъ и прекраснѣйшихъ залъ, полныхъ свѣта и
умиленной радости; и такъ дошелъ онъ до двери, за ко-
торой послышались голоса. Онъ осторожно заглянулъ и
увидѣлъ, что сидятъ на полу два маляра, что-то дѣлаютъ
и тихонько поютъ.
Тутъ Юрій Михайловичъ проснулся, но еще съ ми-
нуту, радостно и глубоко волнуясь, не могъ понять, гдѣ
кончается сонъ и начинается настоящее. На ночь окна въ
ихъ спальнѣ закрывались ставнями, и теперь прямо въ
глаза ему что-то ослѣпительно-ярко блистало; онъ отодви-
нулъ голову и увидѣлъ острый и прямой лучъ, идущій
огъ круглаго отверстія въ ставнѣ, гдѣ вывалился сучекъ,
увидѣлъ круглое пятно на подушкѣ и розовый сумракъ,
наполняющій комнату. Потомъ увидѣлъ сбоку отъ себ:?
темное пятно волосъ, голую руку, услышалъ тихое дыханіе —
и сразу все вспомнилъ и все понялъ: и что сегодня ему
летѣть, и что это милое, что такъ тихо * дышитъ, есть его
5*
68
Привиты.
жена, и что іюльское солнце, поднявшись, стоитъ противъ
оконъ и, вѣроятно, весь міръ заливаетъ свѣтомъ. Попро-
бовалъ себя, не страшно ли ему летѣть, но, вмѣсто обыч-
наго, крѣпко сдерживаемаго страха, было глубокое и ра-
достное волненіе: какъ будто ждетъ его сегодня необыкно-
венное и великое счастье. „Сегодня я полечу!* — впервыз
со всей чистотой восторга, радости неомрачаемой, поду-
малъ онъ о небесномъ великомъ просторѣ, предчувствіями
котораго всю ночь жила его душа*.
И еще, чтобы покончить съ этою стороною
разсказа, дамъ примѣръ необычайной удачи
Л. Н. Андреева въ достиженіи глубины толстовскихъ
характеристикъ и горячаго толстовскаго портрет-
наго колорита. Молодая красавица-жена раз-
сказываетъ своему спокойному, умному мужу (лет-
чику) взволновавшій ее страшный сонъ:
„Въ это солнечное утро Юрій Михайловичъ былъ
пріятно молчаливъ и ясень по обыкновенію, развѣ только
особеннымъ свѣтомъ глазъ выдавалъ свое радостное, все
растущее волненіе; и какъ всегда это случалось, его ви-
димое и ровное спокойствіе передалось женѣ, Татьянѣ
Алексѣевнѣ, ровнымъ свѣтомъ зажгло и ея красивые,
черные, слишкомъ блестящіе глаза, немного, по-азіатски,
приподнятые къ вискамъ. Еще только недавно она была
полна ночного ужаса, ужасныхъ предчувствій и видѣній, а
теперь, наливая мужу чай и поглядывая черезъ открытое
окно на синее праздничное небо, она никакъ не могла ни
понять, ни вспомнить, что страшнаго было въ этой сіяющей,
обращенной кверху, знакомой глубинѣ. „Глупости, нелѣпые
сны* — думала она, передавая стаканъ и съ любовью
глядя, чтобы не обжечь, на смуглые, твердые, никогда не
дрожащіе Пальцы мужа; и вдругъ засмѣялась, сперва ве-
село, потомъ даже сердито немного.
— Ты, Юра, просто обманщикъ, гипнотизеръ!.. Когда
я съ тобой, мнѣ кажется тогда, что ничего не можетъ слу-
читься, а вѣдь это же неправда, вѣдь всегда что-нибудь
можетъ случиться! Развѣ можно быть такой спокойной,
какъ я сейчасъ, вѣдь это же неправда, а дѣлаешь это ты.
Я вовсе не хочу быть спокойной, это просто глупо.
Эпилептикъ на аэропланѣ.
69
И уже стараясь взволновать себя, вернуться къ по-
теряннымъ ощущеніямъ страха и безпокойства, она стала
припоминать и разск азывать, немного сочиняя, свои темные
сны, но страхъ не возвращался, и чѣмъ глубже было спо-
койное вниманіе Юрія Михайловича, тѣмъ явно несооб-
разнѣе, просто глупѣе становились убѣдительные сны.
— Нѣтъ, Юра, іы сегодня еще хуже, чѣмъ всегда!
Но еще не отзвучали неласковыя слова, какъ всю ее
залило чувствомъ совсѣмъ необыкновеннаго, остраго, почти
мучительнаго счастья. Покраснѣвъ до самыхъ плечъ, бѣ-
лѣвшихъ въ вырѣзѣ платья, она закрыла лицо руками и
склонилась къ столу — ни взглянуть, ни слова промолвить
она не могла бы теперь ни за что въ міръ. А сердце би-
лось все сильнѣе и томительнѣе въ ожиданіи перваго
слова, которое произнесетъ онъ, и это будетъ невыносимо:
первое слово! Но онъ, необыкновенный, какъ ея счастье,
не сказалъ ничего и только осторожнымъ и тихимъ поцѣ-
луемъ прикоснулся къ ея снова побѣлѣвшей шеѣ“.
Это, конечно, Левъ Толстой — и Толстой са-
маго мощнаго, самаго красиваго своего періода, са-
маго высокаго подъема, Толстой «Анны Карениной».
Я уже говорилъ выше, что, по всей вѣроятно-
сти, «Надсмертное» будетъ встрѣчено попытками
мистическихъ объясненій. Такъ какъ монистиче-
ское міровоззрѣніе не пользуется большими симпа-
тіями Леонида Андреева .и раздѣлить человѣческое
существо на два начала онъ всегда не прочь, то за-
ключеніемъ своего разсказа онъ какъ будто даетъ
мистическому толкованію всѣ козыри въ руки:
.На землю онъ больше не вернулся. То, что, крутясь,
низверглось съ высоты и тяжестью раздробленныхъ костей
и мяса вдавилось въ землю, уже не было ни онъ, ни че-
ловѣкъ, ни кто. Тяготѣніе земное, мертвый законъ тяжести
сдернулъ его съ неба, сорвалъ и бросилъ оземь, но то,
что упало, свернулось маленькимъ комочкомъ, разбилось,
легло тихо и мертвенно плоско — то ѵже не было Юріемъ
Михайловичемъ Пушкаревымъ.
На землю онъ больше не вернулся-.
70
Привѣты.
Итакъ, на землю рухнулъ «мѣшокъ съ ко-
стями», а самъ Юрій Михайловичъ улетѣлъ въ не-
беса. И именно «въ небеса», потому что противъ
отождествленія «неба» съ «воздушнымъ простран-
ствомъ» Л. Н. Андреевъ протестуетъ уже въ са-
момъ началѣ разсказа:
„На небѣ не видѣлось ни единаго облака, и тамъ,
гдѣ грохоталъ ночью громъ и откуда падалъ дождь на
землю, теперь раскидывалась ясная и бездонная синева.
По книгамъ это называлось воздухомъ, атмосферой, но по
чувству человѣческому это было и вѣчно оставалось не-
бомъ — извѣчною цѣлью всѣхъ стремленій, всѣхъ поисковъ
и надеждъ. „Всякій человѣкъ боится смерти, и кто захо
гЬлъ бы летѣть, если бы это было только воздухомъ ка-
кимъ то?• — подумалъ Юрій Михайловичъ, не отводя
глазъ отъ бездонной, таинственной сіяющей синевы".
Опять козырь въ масть мистической комменти-
ровкѣ. И въ самомъ дѣлѣ. Если человѣкъ, изо-
бражаемый, какъ «положительный топъ», созна-
тельно отказывается отъ земли, чтобы улетѣть въ
небо; если этотъ человѣкъ достигаетъ своей цѣли,
т. е. долетаетъ до такого неба, которое не есть
«только воздухъ», а нѣчто другое, гораздо болѣе
деликатное и соблазнительное для человѣческихъ
стремленій; если, -наконецъ, долетѣвъ до намѣчен-
наго блаженнаго предѣла, человѣкъ раздѣлился на-
двое и тяжелую тѣлесную половину свою сбросилъ
на землю, а легкою духовною воспарилъ въ горнія;
если все это такъ, то, конечно, Л. Н. Андреевъ раз-
сказалъ намъ чудо, хотя бы и въ современной об-
становкѣ авіаціи. А имѣя дѣло съ чудомъ, мы либо
должны отвергнуть его цѣликомъ, либо должны
принять его въ порядкѣ мистическаго міровоззрѣ-
нія, объяснимымъ лишь мистическими же причи-
нами. Матеріалистическому толкованію тогда здѣсь
Эпилептикъ на аэропланъ.
71
дѣлать нечего, и оно должно отступить со стыдомъ
и конфузомъ, предоставивъ заклятымъ врагамъ
своимъ, мистикамъ, самое безпокойное побѣдное
торжество.
Но, на великое счастье матеріалистовъ, Л. Н.
Андреевъ, при всѣхъ своихъ мистическихъ склон-
ностяхъ, прежде всего, художникъ-реалистъ, вооб-
ще, по натурѣ, и часто даже себѣ на зло, а ужъ
въ особенности—въ «Надсмертномъ». Въ качествѣ
художника-реалиста, правдиво наблюдающаго и
правдиво воспроизводящаго свои наблюденія, Л. Н.
снабдилъ своего героя такими выразительными при-
знаками психофизіологической категоріи, что всѣ
вышеисчисленныя «если» ими критически парали-
зуются, а для чудеснаго состоянія Юрія Михайло-
вича Пушкарева соівсѣмъ не требуется какихъ-либо
мистическихъ допущеній. Человѣкъ этотъ не
только не раздѣлилъ себя на тѣло и духъ, какъ
намекаетъ авторъ, но, напротивъ, до самой пе-
чальной гибели своей находился во власти тѣла го-
раздо больше, чѣмъ кто-либо изъ покинутыхъ имъ
на землѣ. Больше, чѣмъ «сумасшедшая отъ любви,
гордости и счастья женщина», Татьяна Алексѣевна,
красивая жена летчика. Больше даже, чѣмъ не-
удачникъ-авіаторъ Рымба, «рыхлый, слабый, ба-
бьяго складу», который «каждый разъ, поднима-
ясь, испытывалъ невыносимый страхъ». Потому
что каждый изъ этихъ людей, оставшихся на зе-
млѣ, описанъ Л. Н. Андреевымъ, какъ человѣкъ
здоровый, а летчика своего онъ отправилъ въ небо
подъ гнетомъ жесточайшаго изъ всѣхъ соматиче-
скихъ недуговъ, которые мучать человѣчество: въ
припадкѣ эпилепсіи. Сознательно это сдѣлалъ
Л. Н. Андреевъ или безсознательно, я не берусь
72
Привѣты.
рѣшать, но анализъ разсказа легко докажетъ, что,
въ лицѣ Юрія Михайловича Пушкарева, мы имѣемъ
казусъ скрытой эпилепсіи (ерііерзіа Іагѵаіа) — та-
кой типическій, что» почти классическій.
Для этой цѣли я прошу обратить вниманіе:
I. На подробности сна, описаніе котораго при-
ведено выше.
1) «Привидѣлся тотъ радостный, волнующій
сонъ, который уже третій разъ въ жизни посѣщалъ
его и былъ каждый разъ счастливымъ предзнамено-
ваніемъ».
2) «Проснулся онъ (во снѣ; это — сонъ во
снѣ) будто отъ тревожнаго и страшнаго сна, съ
темнымъ взглядомъ и стѣсненной грудью; было тя-
жело и печально. Тогда поднялся онъ и вышелъ въ
сосѣднюю комнату, гдѣ было уже свѣтлѣе» и т. д.
Слѣдуютъ видѣнія свѣтлыя и успокоительныя: розо-
вый свѣтъ, бѣлая дверь, залы, полныя свѣта и уми-
ленной радости ...
Съ этими свѣтовыми снами сопоставимъ:
II. Огненныя галлюцинаціи, которыя дважды
овладѣваютъ Пушкаревымъ въ полетѣ на аэропланѣ.
„Чтобы сильнѣе почувствовать свою волю, Юрій Ми-
хайловичъ закрылъ глаза: на мгновеніе, какъ въ зеркалѣ,
онъ увидѣлъ свое поблѣднѣвшее свѣтящееся лицо; и
дальше ему почудилось, что отъ головы его стелются на-
задъ свѣтлыя ленты лучей, отвѣваются назадъ и вѣютъ
перья блестящаго шлема: будто стоить онъ на колесницѣ,
крѣпко зажавъ въ окаменѣвшей рукѣ стальныя вожжи, и
уносятъ его ввысь огненные небесные кони. И
дальше показалось ему, что онъ вовсе и не человѣкъ, а
сгустокъ яростнаго огня, несущійся въ пространствѣ:
отлет ютъ назадъ искры и пламя, и свѣтится по небу
горящій слѣдъ звѣзды, вуаль голубая. Такъ долженъ
летѣть онъ вверхъ — странная человѣческая звѣзда, отъ
земли уносящаяся въ небо*.
Эпилептикъ на аэропланъ.
73
„Онъ сіялъ звѣздою, сгусткомъ яростнаго огня,
несущимся вь пространствѣ, отпѣвающимъ назадъ искры
и голубое пламя. Вдругъ ему почудилось, что волосы
его горятъ огненными прядями, волнуясь, стекаютъ
внизъ къ землѣ".
Все содержаніе -приведенныхъ выписокъ сво-
дится къ тѣмъ предвѣстникамъ припадка эпилепсіи
(въ скрытомъ состояніи, какъ и въ явномъ), кото-
рые извѣстны въ наукѣ о нервныхъ болѣзняхъ
подъ названіемъ аига іпіеііесіиаііз. Этимъ эпите-
томъ предвѣстникъ отличается отъ другихъ формъ
эпилептической ауры (вѣтерка), выражаемыхъ раз-
ными болѣзненными приступами къ внѣшнимъ или
внутреннимъ органамъ тѣла, тогда какъ аура ин-
теллектуальная работаеть всегда только въ сферѣ
психическихъ явленій. Работа ея обнаруживается
весьма разнообразными измѣненіями въ настроеніи
больного. Они, однако, 1) у каждаго эпилептика
бываютъ повторными, обыкновенно, тождественны-
ми до совершенной точности или же, по крайней
мѣрѣ, крайне близко похожими одинъ на другой;
2) подраздѣляются, во всей своей массѣ, на двѣ
•рѣзко противоположныя категоріи, изъ которыхъ
одну можно назвать пессимистическою, а другую
оптимистическою. «Такъ, напримѣръ, — говоритъ
Труссо, — нѣкоторые эпилептики становятся угрю-
мыми, капризными, сварливыми, раздражительными,
часто въ теченіе нѣсколькихъ часовъ до припадка;
другіе жалуются на медленность соображенія, на
ослабленіе памяти, тупость мыслей, на родъ отупѣ-
нія, или физической или моральной потери силъ,
что, какъ для окружающихъ, такъ и для нихъ са-
михъ служитъ вѣрнымъ признакомъ приближающа-
гося припадка. Другіе, напротивъ того, необыкно-
74
Привѣты.
венно веселы, у нихъ ощущеніе физическаго и нрав-
ственнаго благосостоянія, чрезвычайное довѣріе къ
своимъ силамъ; иногда даже они становятся говор-
ливы безъ умолку, что иногда даже дохо-
дитъ до маніакальнаго возбужденія или до насиль-
ственныхъ поступковъ.» Къ этому необходимо
прибавить, что оптемистическая аура рѣже, чѣмъ
пессимистическая, но, тѣмъ не менѣе, не составля-
етъ исключительна/го явленія. Особенно у насъ въ
Россіи, да и вообще среди славянъ, часты благо-
душные эпилептики, оставившіе широкій слѣдъ и
въ церковной исторіи, и въ изящной литературѣ.
Говоря объ эпилепсіи, хотя бы и въ предѣлахъ
самой строгой научности, сейчасъ почти что невоз-
можно обойтись безъ упоминанія о Ѳ. М. Достоев-
скомъ. Онъ, какъ «извѣстно, самъ былъ эпилепти-
комъ и оставилъ рядъ поразительно вѣрныхъ опи-
саній падучей болѣзни, какъ въ припадкахъ, такъ
и въ предвѣстіи интеллектуальной ауры. Его соб-
ственная аура (оіптимистическая) описана имъ въ
«Бѣсахъ», отъ имени Кириллова.
Есть секунды, ихъ всего приходитъ пять или шесть,
и вы вдругъ чувствуете присутствіе вѣчной гармоніи, со-
вершенно достигнутой. Это не земное, я не про то, что
оно небесное, а про то, что человѣкъ въ земномъ видѣ не
можетъ перенести. Надо перемѣниться физически или уме-
реть. Это чувство ясное и неоспоримое. Какъ будто
вдругъ ощущаете всю природу и вдругъ говорите: да, это
правда, Богъ, когда міръ создавалъ, то въ концѣ каждаго
дня созданія говоритъ: „да, это правда, это хорошо". Это.,
это не умиленіе, а только такъ, радость. Вы не прощаете
ничего, потому что прощать уже нечего. Вы не то что
любите, а тутъ выше любви. Всего страшнѣе, что такъ
ужасно ясно и такая радость. Если болѣе пяти секундъ —
то душа не выдержитъ и должна исчезнуть. Въ эти пять
секундъ я проживаю жизнь и за нихъ отдамъ всю свою
Эпилептикъ на аэропланѣ.
75
жизнь, потому что стоитъ. Чтобы выдержать десять се-
кундъ, надо перемѣниться физически".
По словамъ казанскаго профессора Н. М. По-
пова, онъ, въ своей практикѣ, однажды наблюдалъ
совершенно такой же случай ауры. Крафтъ Эбингъ
говоритъ: «Омраченіе сознанія при этой клиниче-
ской разновидности эпилептическаго бреда боль-
шею частью не бываетъ настолько глубокимъ,
чтобы больной не былъ въ состояніи припомнить
себѣ впослѣдствіи, по крайней мѣрѣ въ общихъ
чертахъ, содержаніе своихъ грезъ.»
Провѣримъ по этимъ научнымъ даннымъ пси-
хологическое состояніе Юрія Михайловича Пушка-
рева въ моментъ его полета.
„Только кратчайшее мгновеніе прошло, какъ отдѣ-
лился Юрій Михайловичъ отъ земли, а уже находится онъ
въ мірѣ иномъ, въ иной стихіи, легкой и безграничной,
какъ сама мечта; и съ ужасающей силой, почти съ
болью, снова почувствовалъ онъ то волнующее
счастье, что, какъ жидкость золотая и прозрачная, всю
ночь и весь день переливалось въ его душѣ и
въ его тѣлѣ. Даже дыханіе захватило отъ
счастья и слезы подступили къ глазамъ: съ той, съ дру-
гой, съ невидимой стороны глазъ, гдѣ слезы знаются
только самимъ человѣкомъ. Что же такое милое я вижу? —
подумалъ онъ, — что же такое милое я чувствую? —
такое милое, такое милое?"
И затѣмъ:
,— Вогь и сбылся мой счастливый сонъ, вотъ уже я
и въ святомъ жилищѣ моемъ, хожу среди моихъ высокихъ
залъ, и нѣтъ со мною никого, только свѣтъ одинъ. Но
что же милое я вижу? Я одинъ вѣдь. Но что же такое
милое я чувствую? — такое милое, такое, такое. Счастье
мое, моя душа, мое счастье. Я люблю тебя ужасно.
И снова, съ ужасающей силой, трижды съ
силой, съ болью открытой крови и текущихъ
76
Привѣты.
слезъ почувствовалось волнующее счастье, тре-
петъ блаженнѣйшихъ предчувствій, блаженство рокового. “
И еще:
,И вдругъ понялъ онъ. что это есть прямая дорога
изъ одной безконечности въ другую, увидѣлъ ясно, что
такъ и влетитъ онъ, стремящійся, изъ этой вѣчности въ
другую, гдѣ широко открытыми стоятъ и ждутъ его вы-
сокія двери его святого тайнаго жилища. „И какъ же
я могу вернуться на землю? — пѣла его душа въ
блаженномъ забытьи: — я вижу милое, такое
милое, такое. Счастье мое, моя душа, мое
счастье. Я люблю тебя ужасно".
Такимъ образомъ, Юрій Михайловичъ Пушка-
ревъ — почти что дословно — оказывается какъ
бы Кирилловымъ, посаженнымъ на аэропланъ. Сход-
ство ихъ проявится еще выразительнѣе, если мы
вспомнимъ изъ «Бѣсовъ» знаменитый разговоръ
Кириллова съ Ставрогинымъ:
,— Вы, кажется, очень счастливы, Кирилловъ?
— Да, очень счастливъ, — отвѣтилъ тотъ, какъ бы давая
самый обыкновенный отвѣтъ.
— Но вы такъ недавно еще огорчились, сердились
на Липу тина?
— Г-мъ, я теперь не браню. Я еще не зналъ тогда,
что былъ счастливъ. Видали вы листъ, съ дерева листъ?
— Видалъ.
— Я видѣлъ недавно желтый, немного зеленаго, съ
краевъ подгнилъ. Вѣтромъ носило. Когда мнѣ было де-
сять лѣтъ, я зимой закрывалъ глаза нарочно и предста-
влялъ листъ зеленый, яркій съ жилками, и солнце
блеститъ Я открывалъ глаза и не вѣрилъ, потому что
очень хорошо, и опять закрывалъ.
— Это что же, аллегорія?
— Н-нѣіъ... зачѣмъ ? Я не аллегорію, я просто листъ,
одинъ листъ. Листъ хорошъ. Все хорошо.
— Все?
— Все. Человѣкъ несчастливъ потому, что не знаетъ,
что онъ счастливъ, только потому. Это все, все. Кто
Эпилептикъ на аэропланѣ.
77
узнаетъ, тотчасъ станетъ счастливъ, сію минуту. Всѣмъ
тѣмъ хорошо, кто знаетъ, что все хорошо. Если бъ они
знали, что имъ хорошо, то имъ было бы хорошо, но пока
не знаютъ, что имъ хорошо, то имъ будетъ нехорошо.
— Когда же вы узнали, что вы такъ счастливы?
— На прошлой недѣлѣ во вторникъ, пѣтъ, въ среду,
потому что уже была среда ночью.
— По какому же поводу?
— Не помню, такъ: ходилъ по комнатѣ... все равно.
Я часы остановилъ, было тридцать семь минутъ третьяго*.
Нѣтъ сомнѣнія, что основная идея «Надсмерт-
наго» цѣликомъ принадлежитъ Кириллову:
— .Жизнь есть, а смерти нѣтъ совсѣмъ.
— Вы стали вѣровать въ будущую вѣчную жизнь?
— Нѣтъ, не въ будущую вѣчную, а въ здѣшнюю
вѣчную. Есть минуты, вы доходите до минуты, и время
вдругъ останавливается и будетъ вѣчно... Когда весь че-
ловѣкъ счастья достигнетъ, то время больше не будетъ,
потому что но надо*.
Почти дословный перифразъ этой мысли имѣется
и въ «Надсмертномъ», правда, вложенной авторомъ
въ голову не Пушкарева, а его жены, Татьяны Але-
ксѣевны. Но это въ данномъ случаѣ не дѣлаетъ
разницы, такъ какъ авторъ связалъ мужа и жену
общностью настроенія, воистину, въ плоть едину
и, собственно говоря, затѣмъ только и выводитъ
Татьяну Алексѣевну на сцену, чтобы разъяснить
ею Юрія Михайловича.
«Что бы пи дѣлалось . .вокругъ, чувство необыкновен-
наго счастья не оставляло Татьяну Алексѣевну, укрѣпилось
твердо, стало чувствомъ самой жизни; и что бы ни случи-
лось теперь, упади Юрій Михайловичъ на самыхъ ея гла-
захъ, увидь она его трупъ, — и тутъ бы она не повѣрила
въ смерть, ни въ печаль, ни въ роковое одиночество
свое. Утвержденіемъ вѣчной ; жизни и отрица-
ніемъ смерти было счастье; и не бываетъ счастье
другимъ*.
78
Привѣты.
Душевная разница между мужемъ и женою
опредѣляется въ этотъ день только степенями со-
става, да еще тѣмъ условіемъ, что Татьянѣ Але-
ксѣевнѣ для «мучительнаго счастья» достаточно
любви къ своему прекраонаму мужу, да глубокой
въ него вѣры, а «ужасающее счастье» Юрія Михай-
ловича, если не родится, то вырастаетъ, изъ воз-
бужденія полетомъ.
Роль кирилловскаго «зеленаго листа», осіяннаго
солнцемъ, въ «Надсмертномъ» передана подлин-
ному солнечному лучу и вызванному имъ солнеч-
НОіМу сну, съ свѣтлыми видѣніями, которыя Труссо
и Фольре разсматривали бы клиническимъ наблю-
деніемъ:
«Предвѣстники состоятъ въ галлюцинаціяхъ, ви-
доизмѣняющихся у различныхъ паціентовъ, возвра-
щающихся у одного и того же паціента съ удиви-
тельною однообразностью. Такъ, одна молодая па-
ціентка разсказывала мнѣ, что въ началѣ припадка
она слышитъ голоса и звуки, удивительно гармо-
ничные и мелодичные.
Другіе паціенты слышатъ звуки колоколовъ,
или голосъ, произносящій опредѣленнымъ тономъ
одно и то же слово. Другіе постоянно слышатъ
особенный запахъ или видятъ привидѣнія, пламя,
огненные круги, красные или пурпуровые, предметы
кажутся имъ необыкновенно блестящими и краси-
выми и образуютъ магическое зрѣлище. Эти стран-
ныя и чрезвычайно измѣнчивыя ощущенія похо-
дятъ на тѣ явленія, какія наступаютъ у людей, на-
ходящихся подъ вліяніемъ гашиша».
Равнымъ образомъ, та необыкновенная точ-
ность, съ которою Кирилловъ опредѣляетъ време-
немъ начало своего «счастья», т. е. первый рѣши-
Эпилептикъ на аэропланъ.
79
тельный приступъ интеллектуальной ауры, въ ея
оптимистической формѣ, вполнѣ согласуется съ та-
кою же точностью временнаго опредѣленія у Пуш-
карева:
«При первыхъ кругахъ Юрій Михайловичъ еще
смотрѣлъ внизъ. Но на пятомъ кругу вмѣсто того,
чтобы платно очерчивать поворотъ, сдѣлалъ пря-
мую и рѣшительно вынеся за предѣлы аэро-
дрома».
Это — послѣднее сознаніе времени въ гасну-
щемъ умѣ. Дальше для эпилептика, какъ обѣщалъ
ангелъ въ «Апокалипсисѣ», «времени больше не бу-
детъ». (Бѣсы). И, подобно тому, какъ строго от-
четливый во времени Кирилловъ, вмѣстѣ съ тѣмъ,
не можетъ вспомнить обстоятельства, при кото-
рыхъ взяла его аура, т. е. прямого къ ней повода,
точно такъ и для Пушкарева, едва кончилъ онъ
свой роковой пятый кругъ, началось его ужасаю-
щее счастье, со слезами съ невидимой стороны
глазъ (какая удивительная мѣткость и красота
образовъ!), и съ глубокимъ недоумѣніемъ, что это
дѣлается, какое это волненіе, откуда оно взялось.
«Что же такое милое я вижу? — подумалъ онъ: —
что же такое милое я чуівсгвую? такое милое, та-
кое милое».
Мнѣ хотѣлось бы быть хорошо понятымъ,
безъ недоразумѣній. Проводя параллели Кирил-
лова и Пушкарева, я совсѣмъ не хочу сказать ими,
что Андреевъ заимствовалъ своего Пушкарева у
Достоевскаго -или даже хотя бы только подражалъ
Достоевскому. Объ этомъ не можетъ быть и рѣчи.
Суть у Андреева своя. Что же касается Достоев-
скаго и его эпилептиковъ, я лишь пользуюсь ими,
какъ классическими примѣрами, чтобы на нихъ,
80
Привѣты
какъ на пробирномъ камнѣ, выявить однородное съ
ними золото, — глубокую правду, точную реаль-
ность андреевскихъ наблюденій. Важно именно то,
что, идя особо и самостоятельно своимъ собствен-
нымъ путемъ, съ новыми людьми, въ новой обста-
новкѣ, Андреевъ, тѣмъ не менѣе, пришелъ къ точ-
нѣйшему совпаденію съ Достоевскимъ и, такимъ
образомъ, произвелъ какъ бы художественную по-
вѣрку и ему, и себѣ саімому. И, пожалуй, не только
художественную, но и научную, такъ какъ един-
ство источниковъ, порождающихъ философію эпи-
лептическаго оптимизма, оказывается, установлено
Андреевымъ и Достоевскимъ, идущими къ этой
цѣли съ разныхъ сторонъ, съ одинаково примѣча-
тельною гвердостью. Нельзя не замѣтить, однако,
что работа молодого писателя была много легче
работы стараго въ техническомъ отношеніи. Лео-
ниду Андрееву новая и любопытнѣйшая, еще не
тронутая большою литературой, обстановка авіа-
ціи, которой Достоевскій, прикованный къ землѣ,
не зналъ, много помогаетъ въ образномъ, реали-
стическомъ, а, слѣдовательно, и болѣе ясномъ и вы-
разительномъ развитіи тѣхъ сложныхъ идей, ко-
торыя его великій предшественникъ еще осужденъ
былъ обрабатывать медленнымъ тяжеловѣснымъ
орудіемъ резонерскаго діалога.
Испытаемъ теперь разницу между состояніемъ
Кириллова и Пушкарева.
Первая изъ нихъ — въ продолжительности
ауры. Кирилловъ, которому угрожаетъ падучая
въ формѣ §гапб таі, полагаетъ на свою блаженную
ауру срокъ пяти секундъ и думаетъ, что десяти
секундъ человѣкъ уже не въ состояніи выдержать,
для этого ему надо физически переродиться. Герой
Эпилептикъ на аэропланъ.
81
«Надомертнаго», одержимый скрытою падучею, уже
трижды приходившею къ нему во снѣ и при томъ
въ формѣ реШ таі, живетъ, въ возбужденіи бла-
женной ауры, нѣсколько часовъ, начиная съ раз-
будившаго его солнечнаго луча, до паденія съ аэро-
плана. Это вполнѣ согласно съ клиническими по-
казаніями объ эпилептикахъ въ состояніи пріят-
наго бреда. Въ нѣкоторыхъ случаяхъ бредъ про-
должается только нѣсколько часовъ, но онъ длится
иногда 12—15 дней. (Труссо). Выше было ука-
зано, что въ длящемся обаяніи оптимистическою
аурою эпилептики или необыкновенно веселы, — у
нихъ ощущеніе физическаго и нравственнаго бла-
госостоянія, чрезвычайное довѣріе къ своимъ си-
ламъ. Это какъ разъ случай Юрія Михайловича
Пушкарева. Или становятся говорливы безъ умол-
ку, что иногда доходятъ до маніакальнаго возбу-
жденія: классическій случай князя - Мышкина въ
«Идіотѣ» Достоевскаго, когда онъ, на вечерѣ у
Епанчиныхъ, договорится до падучей.
Имя князя Мышкина приводитъ насъ къ другой
разницѣ между Пушкаревымъ и Кирилловымъ. По-
слѣдняго Достоевскій снабдилъ ІіаЬйив’омъ, сразу
заставляющимъ подозрѣвать въ немъ нервнаго
больного: «Это былъ еще молодой человѣкъ, лѣтъ
около двадцати семи, прилично одѣтый, стройный
и сухощавый брюнетъ, съ блѣднымъ, нѣсколько
грязноватаго оттѣнка лицамъ и съ черными гла-
зами безъ блеску. Онъ казался нѣсколько задум-
чивымъ и разсѣяннымъ, говорилъ отрывисто и
какъ-то странно переставлялъ слова и пу-
тался, если приходилось составить фразу по-
длиннѣе».
Наоборотъ, Юрій Михайловичъ — какъ будто
А В Амфитеатровъ. XXXVII. 6
82
Привѣты.
«положительный тПпъ», образецъ физическаго здо-
ровья и нравственнаго равновѣсія.
.Былъ у Юрія Михайловича одинъ несомнѣнный даръ:
онъ умѣлъ молчать легко и пріятно, и это дѣлало разго-
воръ съ нимъ всегда интереснымъ и значительнымъ. Пря-
мыхъ, опредѣленныхъ и въ своей опредѣленное!и всегда
немного рѣзкихъ „да" и „нѣтъ" онъ не любилъ въ разго-
ворѣ и замѣнялъ ихъ спокойной и ласковой улыбкой, свое
мнѣніе высказывалъ осторожно и нехотя и больше предпо-
читалъ слушать другихъ. Казалось бы, что при этомъ ка-
чествѣ своемъ онъ долженъ былъ представляться товари-
щамъ загадочной натурой, человѣкомъ скрытнымъ, ушед-
шимъ въ свои сокровенныя переживанія, а выходило по-
чему-то наоборотъ: всѣ въ полку, кончая молоденькими,
только-что произведенными подпоручиками, были убѣ-
ждены, что знаютъ его насквозь, знаютъ гораздо лучше,
чѣмъ самихъ себя".
Онъ не только самъ спокоенъ и ясенъ. Онъ
своимъ присутствіемъ успокаиваетъ и раз ъясняетъ
другихъ, мятущихся, волнующихся и затемнѣн-
ныхъ... Казалось бы, какъ можетъ такой чело-
вѣкъ быть эпилептикомъ? Да, совершенно такъ
же, какъ историческіе эпилептики, Юлій Цезарь,
Магометъ, Кромвель, Наполеонъ, успокаивали сво-
имъ присутствіемъ массы, имъ покорныя и вѣрныя.
Или, — чтобы не ходить за примѣрами такъ вы-
соко, — какъ успокаиваетъ вокругъ себя мяту-
щуюся, злобную, развинченную толпу всевозмож-
ныхъ неврастениковъ и психопатовъ князь Мыш-
кинъ въ «Идіотѣ», либо еще болѣе явственный об-
разецъ эпилептика спокойнаго и успокоительнаго,
Алеша Карамазовъ, схожій съ Юріемъ Михайлови-
чемъ во множествѣ примѣтъ:
.Много молчитъ и много про себя разсуждаетъ.
Даръ возбуждать къ себѣ особенную любовь онъ заклю-
чалъ въ себѣ, такъ сказать, въ самой природѣ, безыскус-
Эпилептикъ на аэропланѣ.
83
ственно и непосредственно. То же самое было съ нимъ и
въ школѣ, и, однакоже, казалось бы, онъ именно былъ
изъ такихъ дѣтей, ко горы л возбуждаютъ къ себѣ недовѣріе
товарищей, иногда насмѣшки, а, пожалуй, и ненависть.
Онъ, напримѣръ, задумывался и какъ бы отьедипялся
Онъ съ самаго дѣтства любилъ уходить въ уголъ и книжки
читать, и, однакоже, и товарищи его до того полюбили, что
рѣшительно можно было назвать его всеобщимъ любим-
цемъ во все время пребыванія его въ школѣ. Онъ рѣдко
бывалъ рѣзвъ, даже рѣдко веселъ, но всѣ, взглянувъ на
него, тотчасъ видѣли, что это вовсе не отъ какой-нибудь
въ немъ угрюмости, что, напротивъ, онъ ровенъ и
ясенъ.
Можетъ быть, кто изъ читателей подумаетъ, что мо-
лодой человѣкъ былъ болѣзненная, экстазная, бѣдно раз-
витая натура, блѣдный мечтатель, чахлый и испитой чело-
вѣкъ. Напротивъ, Алеша быль въ то же время статный,
краснощекій, со свѣтлымъ взоромъ, пышащій здоровьемъ
девятнадцатилѣтній подростокъ Онъ былъ въ то время
даже очень красивъ собою, строенъ, средне-высокаго роста,
темнорусъ, съ правильнымъ, хотя нѣсколько удлиненнымъ
оваломъ лица, съ блестящими темносѣрыми, широко разста-
вленными глазами, весьма задумчивый и, повидимому, весьма
спокойный*.
Если читатель потрудится сопоставить приве-
денные типы эпилептиковъ Достоевскаго съ сло-
вами Труссо или Крафта Эбинга, который въ нихъ
ссылается на Зандера, поставленными въ видѣ эпи-
графовъ въ началѣ этой статьи, то, быть можетъ,
онъ согласится со мною, что рѣдкій даръ молча-
ливаго спокойствія, которымъ андреевскій Пушка-
ревъ такъ прекрасно вліялъ на своихъ товарищей-
летчмковъ, свидѣтельствуетъ въ данномъ случаѣ
совсѣмъ не о богатырскомъ здоровьѣ и уравновѣ-
шенномъ умѣ, а о здоровый, тайно потрясенномъ,
б сознаніи медлительномъ, о расшатанной и за-
трудненной работѣ мозга въ воспріятіи идей и не
редачѣ ихъ органамъ рѣчи. Очень можетъ быть,
6*
84
Привѣты.
что это мнимое спокойствіе есть не что иное, какъ
слабый параличъ воли, легкій столбнякъ, начало
зіирог’а, — одно изъ тѣхъ болѣзненныхъ явленій,
которыя наука называетъ эпилептическими экви-
валентами, потому что они, въ совокупности своей,
суть какъ бы эпилепсія въ розницу: владѣютъ
больнымъ, покуда падучая не приходитъ къ нему
открытымъ припадкомъ, и исчезаютъ, какъ скоро
она ударила и стала бурно повторяться. При же-
ланіи довести анализъ даже до третьестепенныхъ
мелочей, можно съ успѣхомъ отмѣтить здѣсь тоть
внимательный и нѣсколько странный взглядъ, ко-
торымъ Пушкаревъ простился съ женою передъ
роковымъ своимъ полетомъ. Мы много знаемъ
про этотъ особенный взглядъ отъ Достоевскаго.
„Глаза его были большіе, голубые и красивые; только во
взглядѣ ихъ было что-то тихое, но тяжелое, что-то полное
того страннаго выраженія, по которому нѣкоторые уга-
дываютъ съ перваго взгляда въ субъектѣ падучую бо-
лѣзнь". (Князь Мышкинъ.)
„Его главное поразило то, что фигура, несмотря на
крикъ и на бѣшеный наскокъ его, даже не двинулась, не
шевельнулась ни однимъ своимъ членомъ — точно ока-
менѣвшая или восковая. Блѣдность лица ея была неесте-
ственная, черные глаза совсѣмъ неподвижны и глядѣли въ
какую-то точку въ пространствѣ". (Кирилловъ въ мо-
ментъ самоубійства.)
„Все молчалъ. Рѣдко бывало заговоритъ. Если бъ
въ то время кому-нибудь вздумалось спросить, глядя на
него: чѣмъ этотъ парень интересуется и что всего чаще
у него на умѣ, то, право, невозможно было бы рѣшить, на
него глядя. А между тѣмъ онъ иногда въ домѣ же, или
хоть на дворѣ или на улицѣ, случалось, останавливался, за-
думывался и стоялъ такъ по десятку даже минутъ. Фи-
зіономистъ, вглядѣвшись въ него, сказалъ бы, что тутъ
ни думы, пи мысли нѣтъ, а такъ, какое-то созерцаніе".
(Смердяковъ).
Эпилептикъ на аэропланъ.
85
Смердяковское эпилептическое созерцаніе До-
стоевскій, какъ «извѣстно, разъяснилъ картиною
Крамского именно подъ названіемъ «Созер-
цатель».
„Изображенъ лѣсъ зимой, и въ лѣсу, на дорогѣ, въ
оборванномъ кафтанишкѣ и лаптишкахъ стоитъ одинъ-оди-
нешенекъ, въ глубочайшемъ уединеніи забредшій мужи-
чонка, стоить и какъ бы задумался, но онъ не думаетъ, а
что-то „созерцаетъ*. Если бы его толкнуть, онь вздрог-
нулъ бы и посмотрѣлъ на васъ, точно проснувшись, но ни-
чего не понимая. Правда, сейчасъ бы и очнулся, а спро-
сили бы его, о чемъ онъ это стоялъ и думалъ, то навѣр-
ное бы ничего не припомнилъ, но зато навѣрно бы затаилъ
въ себѣ то впечатлѣніе, подъ которымъ находился во время
своего созерцанія. Впечатлѣнія же эти ему дороги и онъ
навѣрно ихъ копитъ, непримѣтно и даже не сознавая—для
чего и зачѣмъ, конечно, тоже не знаетъ: можеть, вдругъ,
накопивъ впечатлѣній за многіе годы, броситъ все и
уйдетъ въ Іерусалимъ, скитаться и спасаться, а
можетъ, и село родное вдругъспалитъ, аможетъ
быть, случится и то и другое вмѣстѣ*.
Замѣчательно вѣрное наблюденіе Достоевскаго
о связи эпилептическаго созерцательства съ
скитальчествомъ дословно принимается наукою.
«Подъ вліяніемъ этого умственнаго состоянія, та-
кіе паціенты внезапно прекращаютъ свои занятія
или остаівляютъ свой домъ и отправляются шатать-
ся по улицамъ и по полямъ. Это импульсивное
стремленіе шататься бываетъ почти постоянно при
этомъ умственномъ состояніи и заслуживаетъ осо-
беннаго вниманія». (Еаігеі). Это то, что во фран-
цузской психіатрической литературѣ называется
ерііерзіе ргосигзіѵе. Классическій примѣръ подоб-
наго рода описываетъ Ье&гапсі сіи ЗаиІІе. Его боль-
ной купецъ, потерявъ сознаніе, уѣхалъ въ Мар-
сель, сѣлъ на пароходъ и очнулся только черезъ
86
Привѣты.
двѣ недѣли на Бомбейскомъ рейдѣ. «У одного изъ
моихъ больныхъ, — пишетъ казамскій психіатръ,
профессоръ Н. М. Поповъ, — никогда не имѣв-
шаго судорожныхъ припадковъ, время отъ времени
вдругъ затемнялось сознаніе и такое состояніе
длилось отъ нѣсколькихъ часовъ до нѣсколькихъ
дней. Однажды въ подобномъ припадкѣ онъ
ушелъ изъ Петербурга въ Москву и очнулся только
вблизи этого города, не сохранивъ никакого вос-
поминанія, что съ нимъ происходило въ теченіе
трехъ сутокъ; позднѣе, впрочемъ, ему удалось при-
помнить, что онъ куда-то заходилъ и гдѣ-то за-
втракалъ.» У Крафта Эбинга подобныхъ проис-
шествій раоказаны десятки. Двадцатый вѣкъ при-
бавилъ къ средствамъ эпилептическаго бродяжни-
чества авіацію, и Л. И. Андреевъ уже успѣлъ тон-
::о угадать и мастерски разсказать воистину тра-
гическую возможность пилота съ потемнѣннымъ
сознаніемъ, въ безотчетномъ самоубійствѣ взвив-
шагося на «седьмое небо» ...
Казалось бы, противорѣчить эпилептическому
состоянію та отчетливость, съ которою Пушка-
ревъ управляетъ движеніемъ своей машины:
.Онъ н его крылатая машина были одно, и руки его
были такими же твердыми и какъ будто не тѣлесными, какъ
и дерево рулевого колеса, на которомъ онѣ лежали, съ ко-
торыми соединились въ желѣзномъ союзѣ единой напра-
вляющей воли. Онъ хотѣлъ летѣть вправо — и вправо
летѣла машина; хотѣлъ онъ влѣво, внизъ или вверхъ —
и влѣво, внизъ или вверхъ летѣла машина; и онъ даже не
могъ бы сказать, какъ это дѣлается имъ: просто дѣлалось
такъ, какъ онъ хотѣлъ".
Но вотъ въ томъ-то и дѣло, что «онъ даже не
могъ бы сказать, какъ это дѣлается имъ». Труссо
сообщаетъ поразительные случаи профессіональ-
Эпилептикъ НА АЭРОПЛАНѢ.
87
йаі'о самообладанія эпилептиковъ, автоматически
продолжающихъ привычную имъ работу въ то
время, какъ припадкомъ отнято у нихъ всякое
самочувствіе и самосознаніе. Въ томъ числѣ онъ
разсказываетъ о молодомъ любителѣ музыки, под-
верженномъ эпилептическому головокруженію, у
котораго припадокъ является иногда во время игры
на скрипкѣ.
«Странно сказать, — говоритъ Труссо, — па-
ціентъ продолжаетъ играть во время припадка, и
хотя совершенно не сознаетъ окружающаго, не
слышитъ и не видитъ тѣхъ, которымъ онъ акком-
панируетъ, но продолжаетъ играть въ тактъ.
Можно подумать, что какъ будто бы его воля на-
столько могущественна, что можетъ управлять
движеніями его рукъ въ теченіе даннаго, хотя и
весьма короткаго, времени и какъ будто бы эти
движенія руководятъ памятью, такъ что паціентъ
безошибочно исполняетъ музыкальную фразу, про-
чтенную имъ въ то мгновеніе, когда его душевныя
способности омрачились».
Другой случай Труссо еще тѣснѣе приближаетъ
насъ къ пониманію Пушка-рева:
«Архитекторъ, живущій въ Парижѣ и долгое
время страдающій эпилепсіею, не боится всходить
на высокія строющіяся зданія и, однакожъ, онъ
вполнѣ знаетъ, что у него являлись часто при-
падки, когда онъ проходилъ по узкимъ доскамъ на
значительной высотѣ. Съ нимъ никогда не слу-
чалось непріятнаго происшествія, хотя во время
припадка онъ быстро бѣжитъ по перекладинамъ,
произнося свое имя громкимъ, отрывистымъ голо-
сомъ. Спустя четверть минуты, онъ снова прини-
мается за занятія и даетъ приказанія работай-
88
Привѣты.
камъ, но онъ не знаетъ о странномъ своемъ по-
ступкѣ, если не сказать ему о немъ».
«Произнося свое имя громкимъ голосомъ». Ча-
стое обращеніе инстинктивнаго, безсознательнаго
вниманія эпилептиковъ, во время припадковъ,
внутрь самихъ больныхъ, выражено въ разсказѣ
Андреева съ большимъ правдоподобіемъ и остро-
уміемъ. Начиная съ этихъ прелестныхъ слезъ,
подступающихъ къ глазамъ «съ той, съ другой, съ
невидимой стороны глазъ, гдѣ слезы знаются толь-
ко самимъ человѣкомъ», и кончая экстатическимъ
предсмертнымъ монологомъ — мыслью Пушка-
рева:
„Моя радость поетъ о томъ, что я былъ маленькій маль-
чикъ и мама звала меня Юрой, Юрочкой. Были у меня
отецъ и мама, и оба умерли; потомъ много было еще чего-то
прекраснаго, какъ печаль: кого-то я люблю ужасно. Милое
дитя мое, дорогой мой мальчикъ, душа моя. Я буду под-
ниматься все выше. Тѣло мое отлетитъ отъ меня и упа-
детъ, а я пойду выше, дорогой мой мальчикъ, любимое
дитя мое, — и пойду выше. Я иду. Волнуется моя душа,
стремится изъ тѣла, стремится къ горнему и дальнему по-
лету — я иду выше и безъ конца. Волнуется моя душа —
о дорогой мой мальчикъ, о дитя мое любимое, волнуется,
волнуется моя душа“.
«Я тебя люблю ужасно». Этими словами Пуш-
каревъ простился съ женою. Они фиксировались
въ затемнѣнномъ и медленно работающемъ созна-
ніи эпилептика послѣднимъ сильнымъ впечатлѣ-
ніемъ реальнаго чувства <и ворочаются въ немъ,
какъ колесо, свершающее свой кругъ, автомати-
чески вспыхивая на тѣхъ же самыхъ точкахъ, гдѣ
зажглись. И, когда сознаніе потемнѣло уже на-
столько, что утратило самую идею жены («ми-
лая — подумалъ онъ нѣжно и дрогнулъ серд-
Эпилептикъ на аэропланѣ.
89
цемъ: — милая, я люблю тебя ужасно! Такъ по-
думалъ онъ, а въ слѣдующее мгновенье забылъ —
совсѣмъ и навсегда забылъ, забылъ о любимой»),—
фиксированныя слова продолжали свою автомати-
ческую бѣготню, хотя и утратили свою цѣль и по-
бѣжали, уже лишенныя реальнаго смысла, въ пу-
стое пространство. Л. Н. Андреевъ выражаетъ это
красивыми словами:
«Иному предалось его сердце и въ суровой нѣж-
ности своей на иную встало стражу».
И мы узнаемъ, что на нѣжной стражѣ этой:
«Онъ уже дивно забылъ про себя, кто онъ и какъ
попалъ онъ въ воздухъ, сталъ звѣздою, сгусткомъ
яростнаго огня, несущимся въ пространствѣ, отпѣ-
вающимъ назадъ искры и голубое пламя. Вдругъ
ему почудилось, что волосы его горятъ огненными
прядями, волнуясь, стекаютъ внизъ къ землѣ». «И
какъ же я могу вернуться на землю, — пѣла его
душа въ блаженномъ забытьи, — я вижу милое, —
такое милое, такое. Счастье мое, моя душа, мое
счастье. Я люблю тебя ужасно».
Шесть разъ добѣгаетъ автоматическая мысль
человѣка, забывшаго, что онъ человѣкъ, до роко-
выхъ словъ «суровой нѣжности» и шесть разъ вос-
крешаетъ оно въ Пушкаревѣ ту автоматическую
радость безразличнаго волненія, которою у такихъ
больныхъ поддерживается зіаіиз ерііеріісиз, сли-
вающій припадокъ съ припадкомъ.
.Далеко, совсѣмъ далеко, какъ послѣдній звукъ спѣтой
пѣсни для уходящаго, неясное слово земной любви, —
вспомнилось милое лицо, профиль черныхъ рѣсницъ, ма-
тово-розовая щека, томящаяся неслышнымъ крикомъ нѣж-
ности: вспомнилось, какъ спала она тихо — возлѣ, какъ
дышала тихо — совсѣмъ возлѣ; и какъ будто нашлось
объясненіе восторгу и любви. Милая, — подумалъ онъ
90
Привѣты.
нѣжно и дрогнулъ сердцемъ, — милая, я люблю тебя
ужасно. Такъ подумалъ онъ, а въ слѣдующее мгновеніе
забылъ — совсѣмъ и навсегда забылъ, забылъ о люби-
мой*.
На прощанье съ великолѣпнымъ разсказомъ
Л. Н. Андреева приходится, ради нѣсколькихъ за-
ключительныхъ словъ, еще разъ вызвать тѣнь
Достоевскаго:
„Князь Мышкинъ задумался между прочимъ о томъ, что
въ эпилептическомъ состояніи его была одна степень почти
предъ самымъ припадкомъ (если только припадокъ прихо-
дилъ наяву), когда вдругъ, среди грусти, душевнаго мрака,
давленія, мгновеніями какъ бы воспламенялся его мозгъ, и
съ необыкновеннымъ порывомъ напрягались разомъ всѣ
жизненныя силы его. Ощущеніе жизни, самосознаніе почти
удесятерялись въ эти мгновенія, продолжавшіяся какъ
молнія. Умъ, сердце озарялись необыкновеннымъ свѣтомъ;
всѣ волненія, всѣ сомнѣнія его, всѣ безпокойства какъ бы
умиротворялись разомъ, разрѣшались въ какое-то высшее
спокойствіе, полное разума и окончательной причины. Но
эти моменты, эти проблески были еще только предчув-
ствіями той окончательной секунды (никогда не болѣе се-
кунды), съ которой начинался самый припадокъ. Эта се-
кунда была, конечно, невыносима. Раздумывая объ этомъ
мгновеніи впослѣдствіи, уже въ здоровомъ состояніи, онъ
часто говорилъ себѣ: что вѣдь всѣ эти молніи и проблески
высшаго самоощущенія и самосознанія, а стало быть и „выс
шаго бытія4, не что иное, какъ болѣзнь, какъ нарушеніе
нормальнаго состоянія, а если такъ, то это вовсе не высшее
бытіе, а напротивъ, должно быть причислено къ самому
низшему. И, однакоже, онъ все-таки дошелъ, наконецъ,
до чрезвычайно парадоксальнаго вывода: „что же въ томъ,
что это болѣзнь?", рѣшилъ онъ наконецъ, „какое до того
дѣло, что это напряженіе ненормальное, если самый резуль-
татъ, если минута ощущенія оказывается въ высшей сте-
пени гармоніей, красотой, дасть неслыханное и негаданное
дотолѣ чувство полноты, мѣры, примиренія и встревожен-
наго молитвеннаго слитія съ самымъ высшимъ синтезомъ
жизни?" Эти туманныя выраженія казались ему самому
очень понятными, хотя еще слишкомъ слабыми. Въ томъ
ЭіІИЛЕПГИКЪ НА АЭРОПЛАНЪ.
91
же, что это дѣйствительно „красота и молитва*, что это
дѣйствительно „высшій синтезъ жизни-, въ этомь сомнѣ-
ваться не могъ, да и сомнѣній не могъ допустить. Вѣдь
не видѣнія же какія-нибудь снились ему въ этотъ моментъ,
какъ отъ хашиша, опіума или вина, унижающія разсудокъ
и искажающія душу, ненормальныя и несуществующія.
Объ этомъ онъ здраво могъ судить по окончаніи болѣз-
неннаго состоянія. Мгновенія эти были именно однимъ
только необыкновеннымъ усиліемъ самосознанія, — если бы
надо было выразить это состояніе однимъ словомъ, — са-
мосознанія и въ то же время ощущенія въ высшей степени
непосредственнаго. Если въ ту секунду, то-есть въ самый
послѣдній сознательный моментъ передъ припадкомъ, ему
случалось успѣвать ясно и сознательно сказать себѣ: „Да,
за этотъ моментъ можно отдать всю жизнь-, то, конечно,
этотъ моментъ самъ по себѣ и стоилъ всей жизни-.
Эта мышкинская точка зрѣнія идеализируется
въ «Надсмертномъ» почти до апоѳеоза, и въ этомъ
состоитъ, пожалуй, отрицательная сторона разска-
за, который иными неуравновѣшенными умами съ
наклонностью къ потемнѣнію сознанія можетъ
быть понятъ, какъ, въ самомъ дѣлѣ, властный при-
зывъ къ восторженному сбрасыванію тѣла съ души
для горняго и дальняго полета, то-есть, попросту
говоря, къ экстатическому самоубійству. Это одна
изъ причинъ, — и даже главнѣйшая, — по которой
мнѣ хотѣлось выяснить съ особенною подроб-
ностью патологическую подкладку «Надсмерт-
наго». Влюбленности въ романтическую краси-
вость психозовъ и нервныя аномаліи слишкомъ
много гуляетъ сейчасъ и «на свинцовыхъ подош-
вахъ земли», іи нельзя сказать, чтобы обществу
было отъ нея много радости. Неужели еще она
заселить и воздухъ, чтобы валиться съ неба из-
увѣченными трупами? Пушкаревъ не здоровый
счастливецъ, избравшій благую часть, а несчастный
92
Привѣты.
больной, уничтоженный нервнымъ недугомъ. Его
безумно-радостный полетъ — не актъ гордой воли,
но безвольная жертва эпилептической галлюцина-
ціи. Разсыпавъ на нее все богатство своихъ кра-
сокъ, Андреевъ, конечно, написалъ эпилепсію такъ,
что ... хочется быть эпилептикомъ! Достоевскій
чувствомъ раздѣлялъ соблазнъ этого заблужде-
нія — «моментъ стоитъ всей жизни», но — разу-
момъ — не забываетъ прибавить, что — «яркимъ
послѣдствіемъ этихъ высочайшихъ минутъ стояли
отупѣніе, душевный мракъ, идіотизмъ». Андреевъ
такой оговорки не сдѣлалъ, — хотя она была бы
не лишнею. Быть можетъ, зависить эта разница
отъ того, что для Достоевскаго эпилепсія была лич-
ною мучительницею, и «высочайшія минуты» сво-
имъ опаснымъ обманомъ не заслоняли отъ него
творимыхъ ею ужасныхъ искаженій самосознанія,
дьяволъ эпилепсіи не могъ спрятаться отъ него подъ
ангельскую маску, которую онъ иногда такъ лов-
ко надѣваетъ. Наоборотъ, для здороваго Андрее-
ва, описывающаго оптимистическую ауру вчужѣ, по-
стороннему наблюденію, хотя бы и проникновен-
ному, ея фантастическая красота эстетически по-
нятна и прелестна, а черную глубь реакціи послѣ
нея онъ вообразить или не можетъ, или не хо-
четь. Словомъ, у Достоевскаго на этомъ мѣстѣ
болѣло, а у Андреева не болитъ. Но громадная
сила реалистическаго творчества, которую на
этотъ разъ высокоталантливый писатель развер-
нулъ въ ширь необъятную, позволяетъ легко вне-
сти въ пониманіе «Надсмертнаго» тѣ коррективы,
которые отклонятъ отъ этой чудной вещи вѣяніе
экстатической тенденціи и сохранятъ ее, просто,
художественной — до геніальности правдивой —
Эпилептикъ на аэропланъ.
93
картиной одного изъ серьезнѣйшихъ и лукавѣй-
шихъ нервныхъ страданій, которымъ подвержена
человѣческая природа. Недугъ этотъ выпустилъ
свои стальные когти изъ бархатной перчатки въ
наиболѣе необычной и опасной обстановкѣ, какую
только могло изобрѣсти воображеніе поэта — ре-
алиста по средствамъ, фантаста по влеченію. Об-
становка эта задумана и изображена кистью ху-
дожника, прочувствовавшаго ее экстазомъ искрен-
няго вдохновенія.
О мелкихъ недостаткахъ разсказа не хочется
говорить. Это все равно, что, видя яблоню, увѣ-
шанную прекрасными плодами, непремѣнно вы-
искивать: а которое тутъ между яблоками — чер-
вивое? Съ чѣмъ въ разсказѣ Андреева писатель
моей школы и взглядовъ не можетъ органически
согласиться и противъ чего онъ долженъ спорить,
въ какую бы красоту оно ни облеклось, — это
указано и изъяснено. А затѣмъ — «Надсмерт-
ное» — слишкомъ большая вещь для того, чтобы
•испытывать ее мелочными придирками. Человѣкъ
дерзнулъ взять тему Достоевскаго и обработалъ
ее какъ Толстой. Чего больше искать и требо-
вать? И еще жалуются, будто русская художе-
ственная литература въ упадкѣ. Да, вотъ, одного
такого «Надсмертнаго» достаточно, чтобы поднять
ее и озарить новымъ, освящающимъ свѣтомъ.
Измайловъ, Крестовскій и Помяловскій.
«Рѣшеніе третейскаго суда по дѣлу В. В. Кре-
стовскаго и А. А. Измайлова» признало почтен-
наго критика «Русскаго Слова» писавшимъ свою из-
вѣстную статью о «Петербургскихъ трущобахъ»
(«Быль, а не легенда», «Р. С.» 1913, № 246 отъ
23 окт.) съ «совершенною недостаточностью осно-
ваній для сдѣланныхъ въ концѣ ея категориче-
скихъ выводовъ». То-есть, — для обвиненія по-
койнаго романиста В. В. Крестовскаго въ присвое-
ніи исчезнувшаго рукописнаго романа Н. Г. Помя-
ловскаго «Братъ -и сестра» и включеніи его въ
свой собственный романъ, знаменитыя «Петербург-
скія трущобы». Не знаю, насколько рѣшеніемъ
этимъ удовлетворенъ обвинитель, сынъ В. В. Кре-
стовскаго, но, ознакомившись съ мотивировкою
рѣшенія, можно съ увѣренностью сказать, что она
не кончаетъ съ старою печальною легендою.
Желая сказать нѣсколько словъ по ея поводу,
я долженъ начать съ заявленія, что я лично не
вѣрю въ плагіатъ, совершенный В. В. Крестовскимъ
въ той формѣ, какъ представляетъ ее себѣ А. А.
Измайловъ. То-есть въ чуть не дословное заим-
ствованіе части романа, развѣ лишь съ измѣнен-
ными именами дѣйствующихъ лицъ. А съ другой
96
Привѣты.
стороны, не вижу причинъ не вѣрить въ утвер-
ждаемое многими существованіе между Крестов-
скимъ и Помяловскимъ какихъ-то, невѣдомо по-
гасшихъ, отношеній, которыя положили на иныя
страницы «Петербургскихъ трущобъ» замѣтный
отпечатокъ «помяловщины». Болѣе умѣренный и
шире раопространенный варіантъ обвинительной
легенды сводился именно къ тому, что Кре-
стовскій, тѣмъ или инымъ путемъ, унаслѣдовалъ
записи и замѣтки Помяловскаго о петербургскомъ
трущобномъ мірѣ и обработалъ ихъ, какъ сырой
матеріалъ, для соотвѣтственныхъ сценъ своего ро-
мана. Разница въ пользу Крестовскаго, — ко-
нечно, — огромная. Въ этой формѣ обвинитель-
ную легенду я помню съ пятаго класса гимназіи,
когда впервые осчастливилъ себя прочтеніемъ «Пе-
тербургскихъ трущобъ» и былъ просвѣщенъ стар-
шими товарищами, что никогда бы Крестовскому
не написать подобнаго романа, если бы не мате-
ріалы Помяловскаго. Значитъ, гудѣла молва, если
ее слыхали даже замученные Ходобаемъ толстовскіе
гимназисты! Впослѣдствіи, очень интересуясь пре-
даніемъ, я разспрашивалъ о немъ едва ли не всѣхъ
литераторовъ шестидесятыхъ годовъ, съ которыми
сближала меня жизнь. Слышанныя отъ нихъ мнѣ-
нія сводились къ двумъ категоріямъ. Одни безус-
ловно утверждали фактъ полученія и использова-
нія Крестовоюимъ документовъ Помяловскаго. Дру-
гіе говорили, что — нѣтъ, кажется, вздоръ, долж-
но быть, вздоръ, но, впрочемъ, подъ присягу, что
вздоръ, они не пошли бы. Изъ послѣдней кате-
горіи могу для примѣра назвать А. С. Суворина,
который, со свойственною ему выразительностью,
резюмировалъ:
Измайловъ, Крестовскій и Помяловскій.
97
— Собственно говоря, чортъ ихъ знаетъ!
Изъ первой мнѣ всего ярче вспоминается
Н. А. Александровъ, издатель когда-то популярнаго
«Художественнаго Журнала», очень извѣстный пе-
тербуржецъ-шестидесятникъ, вращавшійся нѣкогда
въ кружкахъ «Современника», «Искры» -и т. д.
Давно потерявъ его изъ вида, не знаю, живъ ли
еще этотъ древній человѣкъ или уже отошелъ
къ праотцамъ. Второе вѣроятнѣе, ибо годовъ ему,
и двѣнадцать лѣтъ тому назадъ, было что-то
много. Но носилъ іихъ Н. А. съ бодростью и ни-
сколько не удивилъ бы друзей свстхъ, если бы до-
жилъ до вѣка Маѳусаилова. Александровъ былъ
неистощимымъ кладеземъ литературнаго анекдота
шестидесятыхъ годовъ, очень хорошо зналъ многія
закулисныя стороны драмы Н. П. Чернышевскаго
и т. п. Откровенно говоря, часто, при его разска-
захъ, напримѣръ, о Чернышевскомъ, скептика-слу-
шателя охватывало сомнѣніе головы изъ «Май-
ской ночи».
— А не врешь ли ты, панъ писарь?
Однако, вотъ, сейчасъ, когда и политическая,
и личная біографія Чернышевскаго получаетъ яс-
ное иі подробное освѣщеніе разработкою архив-
ныхъ документовъ, весьма часто я вижу, что панъ
писарь не вралъ и, дѣйствительно, зналъ многое,
сокровенное отъ прочихъ смертныхъ. Онъ «пла-
гіатъ» Крестовскаго утверждалъ, — можно ска-
зать, — съ пѣною у рта и съ такими бытовыми
чертами, точно ходилъ тогда за Крестовскимъ и
Помяловскимъ въ шапкѣ-невидимкѣ. Насколько
основательна эта яростная увѣренность, опять-та-
ки особый вопросъ. Но суть-то въ томъ, что —
вотъ — людей, которые здѣсь кричали да, я зналъ
А, В. Амфитеатровъ. ХХХѴП, 7
98
Привѣты.
много, людей, которые говорили и да, и нѣтъ, либо
ни да, ни нѣтъ, еще больше; такихъ, которые рѣ-
шительно сказали бы нѣтъ, не припомню. По
крайней мѣрѣ, изъ тѣхъ, кто, въ самомъ дѣлѣ,
могъ сколько-нибудь знать дѣло и высказать о
немъ что-либо посолмднѣе голословнаго личнаго
мнѣнія (напримѣръ, Н. А. Лейкинъ, С. В. Макси-
мовъ, В. Г. Авсѣенко, Д. Л. Мордовцевъ).
Скажу болѣе того. Перечитавъ статью А. А.
Измайлова, я нашелъ въ ней такія строки:
«Литературные товарищи Крестовскаго засы-
пали газеты письмами въ редакцію. Шубинскій,
Бергъ, художникъ Микѣшинъ, стенографъ Мар-
куза, работавшій у Крестовскаго, Михневичъ и
кое-кто еще заявили, что это — нелѣпая кле-
вета».
Лѣсковъ удостовѣрилъ, что не разъ вмѣстѣ съ
Микѣшинымъ самъ сопровождалъ Крестовскаго въ
«Ерши», былъ свидѣтелемъ, какъ онъ купилъ у
какого-то оборванца объемистую тетрадь воров-
скихъ словъ, и т. д. Лѣсковъ намекнулъ, а Мих-
невичъ пояснилъ, что въ происхожденіи сплетни
всего болѣе повиненъ покойный Минаевъ, пустив-
шій ее въ оборотъ по личной къ Крестовскому
непріязни».
Анализируя иныя изъ упоминаемыхъ А. А. Из-
майловымъ писемъ, я смѣю думать, что едва ли не
всѣ они были внушены скорѣе симпатіей къ доб-
рому товарищу (Крестовскій былъ очень милый и
порядочный человѣкъ) и желаніемъ стереть съ его
памяти грѣхъ легкомысленной молодости, чѣмъ
искреннимъ убѣжденіемъ въ томъ, что весь этотъ
дымъ безъ огня. С. Н. Шубинскій, покойный ре-
дакторъ «Историческаго Вѣстника», былъ большой
Измайловъ, Крестовскій и Помяловскій. 99
джентльменъ и очень строго относился къ своимъ
обязанностямъ по журналу. Можно съ увѣрен-
ностью сказать, что каждая строчка въ «Истор.
Вѣсти.» выходила столько же за его отвѣтствен-
ностью, какъ самого автора. Онъ былъ очень осто-
роженъ. Я лично могу засвидѣтельствовать случай,
какъ въ 1897 году, получивъ сенсаціонные ме-
муары о Некрасовѣ, онъ, промучившись три мѣ-
сяца сомнѣніями, заперъ ихъ въ архивъ: не рѣ-
шился печатать, погрому что въ нихъ оставались
кое-какія черточки, недоступныя провѣркѣ. Лич-
ное добродушіе и довѣріе могло подвинуть такого
литератора къ письму въ защиту товарища. Но
профессіональная добросовѣстность редактора-объ-
ективиста не позволяла Шубинскому идти дальше
исполненнаго долга службы. И, въ результатѣ,
никакой другой журналъ не выставилъ обвиненія
противъ В. В. Крестовскаго съ такою рѣзкостью,
какъ именно «Ист. Вѣстникъ» въ майской книж-
кѣ за 1907 годъ.
«Къ намъ въ редакцію «Листка» въ скорости
посту-пилъ еще новый сотрудникъ, грубоватый се-
минаристъ, говорившій на о, Парвовъ.
Федоръ Федоровичъ Парковъ,
Врагъ монаховъ и поповъ.
Такъ онъ самъ себя рекомендовалъ. Служилъ
онъ, помнится, въ сыскномъ отдѣленіи, что не по-
мѣшало ему помѣстить у Стасюлевича въ «Вѣст-
никѣ Европы» одинъ или даже два талантливыхъ
очерка изъ крестьянскаго быта.
Парвовъ разсказывалъ, какъ онъ знакомилъ
автора «Петербургскихъ трущобъ» съ петербург-
скимъ трущобнымъ міромъ.
7*
100
Привѣты.
— Помяловскій создалъ тему «Петербургскихъ
трущобъ», — говоритъ онъ. — Ну, этотъ бы на-
писалъ нѣчто истинно драматическое, а Крестов-
скій нацарапалъ 101 фельетонъ. Поверхностно.
Мелодрама у него и все французитина, а не солид-
ная работа.
Сужденіе было очень мѣткое. Покойный Пар-
вовъ былъ неглупый человѣкъ и съ литературнымъ
талантомъ. Богъ его знаетъ, зачѣмъ онъ попалъ
въ сыскное отдѣленіе. Такъ-то часто у насъ, на
Руси, способные люди попадаютъ не въ свою ко-
лею!»
Воспоминаніе это принадлежитъ О. О. Окрей-
цу, писателю изъ охранительнаго лагеря и, слѣдо-
вательно, нисколько не заинтересованному въ ума-
леніи памяти В. В. Крестовскаго, съ которымъ
г. Окрейцъ былъ въ шестидесятыхъ годахъ друженъ
и котораго поминаетъ въ друпихъ мѣстахъ своихъ
мемуаровъ отнюдь не лихомъ. Шубинскій напе-
чаталъ эта строки безъ всякаго редакціоннаго при-
мѣчанія, вопреки своему обыкновенію сопрово-
ждать таковыми свѣдѣнія, печатаемыя на пра-
вахъ документа, но почитаемыя сомнительными.
Такимъ образомъ, несмотря на защиту Крестов-
скаго С. Н. Шубинскимъ, послѣдняго также нельзя
считать человѣкомъ, сказавшимъ о загадкѣ «Пе-
тербургскихъ трущобъ» категорическое «нѣтъ».
Да, если мы внимательно вчитаемся въ его письмо,
оно и ровно ничего не скажетъ намъ, кромѣ того,
что Крестовскій тоже бродилъ по притонамъ за
наблюденіями и диктовалъ свой романъ г. Маркузе.
Ни личныя наблюденія Крестовскаго, ни то, что
онъ надъ своимъ романомъ работалъ, никто, ка-
жется, и не отрицалъ въ печати. Если писателю
Измайловъ, Крестовскій и Помяловскій. Ю1
достается въ руки «человѣческій документъ», спо-
собный перевоплотиться въ художественное про-
изведеніе, — понятное дѣло, не сырьемъ же писа-
тель -возьметъ его въ свое произведеніе, а придастъ
ему обработку, которая наложитъ на использован-
ный матеріалъ авторскую печать. Какія бы чу-
жія записки и замѣтки Крестовскій ни имѣлъ -въ
своихъ ру/кахъ, для того, чтобы связать ихъ въ
беллетристическую стройность и вплести въ канву
громаднаго романа, онъ долженъ былъ употре-
бить громадную работу. Можно лишь удивляться,
что онъ потратилъ только полрода на диктовку
«Пет. трущобъ». Самая краткость срока наво-
дитъ на мысль о томъ, что трудъ его былъ зна-
чительно облегченъ хорошимъ конспектомъ. Итакъ,
я охотно вѣрю, что весь романъ «отъ первой до
послѣдней строки принадлежитъ Крестовскому» \
но не могу повѣрить, чтобы Крестовскій былъ
первоавторомъ многихъ мѣстъ своего романа.
Вѣрю, потому что въ этомъ я расхожусь съ
А. А. Измайловымъ,—печать Крестовскаго ясно ле-
житъ на всемъ романѣ. А не могу повѣрить по-
тому, что печать эта наложена очень поверхност-
но, такъ сказать, облицовочно, и подъ нею про-
зрачно сквозитъ подслой письма совсѣмъ другой
манеры, гораздо болѣе сильной, рѣзкой и глубо-
кой. Сплетеніе этихъ двухъ манеръ — облицо-
вочной Крестовскаго и чьей-то основной, — на-
столько явственно, что я даже не позволилъ бы
себѣ сказать, что Крестовскій здѣсь «заимству-
етъ». Нѣтъ, напротивъ, онъ старается не заим-
ствовать, онъ употребляетъ всѣ усилія, чтобы быть
’ Эта фраза дословно повторяется у Лѣскова и у Путилина.
102
Привѣты.
самимъ собою и затушевать своею творческою лич-
ностью того, нижняго-то, творца первоисточника,
ставшаго для него конспектомъ. Но — ничего не
подѣлаешь: нижній сильнѣе и — то и дѣло, сквозь
мишуру Крестовскаго, сквозить какое-то таин-
ственное, грубое, страшно правдивое тѣло ... Мол-
ва говоритъ, что это — Помяловскій. Противъ
нея мы имѣемъ какъ будто рѣшительное показа-
ніе извѣстнаго сыщика Путилина:
«Я знавалъ его тоже хорошо и отлично знаю,
что онъ не собирался даже извлекать изъ своихъ
трущобныхъ похожденій какой-либо литературной
пользы».
Но, вѣдь это же завѣдомая неправда, которую
обличаютъ и сохранившаяся программа «Брата и
сестры» и уцѣлѣвшія отъ этого романа бытовыя
сцены. Прибавить къ этому надо, что слова Пу-
тилина мы знаемъ не отъ него лично, а въ пере-
дачѣ М. Шевлякова, самаго безпечнаго анекдотиста,
котораго когда-либо рождала россійская земля. Въ
книжкахъ и статейкахъ его весьма часто встрѣ-
чаются разсказы, серьезно сообщаемые имъ за
факты, тогда какъ, въ дѣйствительности, это про-
сто анекдоты восьмидесятыхъ и девяностыхъ го-
довъ, импровизированные Шумахеромъ, Барыко-
вымъ, Дорошевичемъ, Тихоновымъ, Вейнбергомъ,
Терпмгоревымъ, мною и др. Но, если бы даже сло-
ва Путилина были повторены Шевляковымъ съ со-
вершенною точностью, повторяю: они ровно ни-
чего не доказываютъ и дѣла нисколько не объяс-
няютъ. Ими Путилинъ лишь подтверждаетъ то,
противъ чего ни съ нимъ, ни съ другими защит-
никами Крестовскаго никто и не спорилъ. Кре-
стовскій «вмѣстѣ со мной присутствовалъ на обла-
Измайловъ, Крестовскій и Помяловскій.
103
вахъ въ различныхъ притонахъ; при немъ, нароч-
но при немъ, я допрашивалъ въ своемъ кабинетѣ
многихъ преступниковъ и бродягъ, которые по-
пали потомъ въ его романъ». Лѣсковъ, кромѣ по-
добнаго же разсказа о томъ, какъ онъ однажды
былъ съ Крестовскимъ въ Малинникѣ, — въ видѣ
доказательства, что «Петербургскія трущобы» отъ
первой до послѣдней главы написаны Крестов-
скимъ», — приводитъ фактъ, — какъ на глазахъ
его Крестовскій растерялъ часть рукописи «Петерб.
трущобъ» и потомъ долженъ былъ написать ее
снова ... Въ чемъ тутъ доказательство. — хоть
убей, не вижу ... Лѣсковъ, какъ всегда, когда онъ
брался защищать кого-нибудь, лукавъ и говоритъ
свое «нѣть» съ усмѣшкой, изъ которой можно вы-
тянуть столько «да», сколько будетъ охоты ... Къ
сожалѣнію, я не знакомъ съ тѣмъ, что писалъ Мих-
невичъ. Остается Ф. Н. Бергъ. Его показаніе не
даетъ даже и тѣхъ ссылокъ на личное участіе въ
наблюденіяхъ Крестовскаго, которыя даютъ Шу-
бинскій, Путилинъ, Микѣшинъ и — въ видѣ раз-
сказа объ единичномъ случаѣ — двусмысленный
Лѣсковъ. Бергъ просто негодуетъ на подозрѣніе
и проситъ повѣрить ему, Бергу, на честное слово,
что оно невѣроятно.
«Трудно даже предположить, что такой авторъ,
какъ Крестовскій, воспользовался чужимъ трудомъ
и многочисленныя его изданія подписывалъ бы сво-
имъ именемъ».
Сказано очень сильно и благородно, но бѣда
въ томъ, что Ф. Н. Бергъ, въ качествѣ судьи о
такомъ смутномъ дѣлѣ, какъ заимствованіе авто-
ромъ у автора, врядъ ли компетентенъ. Онъ самъ
былъ, какъ разъ въ годъ печатанія «Петербург-
104 Привѣты.
скихъ трущобъ» (1864), обличенъ «Книжнымъ
Вѣстникомъ» и «Искрою» въ томъ же грѣхѣ, отъ
котораго онъ съ негодованіемъ отстаиваетъ Кре-
стовскаго:
«Ф. Бергъ выдумалъ наилегчайшій способъ пе-
реводить иноземныхъ поэтовъ. Во избѣжаніе
лишняго труда онъ взялъ у покойнаго Мея цѣлый
печатный листъ его перевода гейневскаго Фицли-
пуцли, для разнообразія приставилъ къ началу нѣ-
сколько стишковъ собственной сшивки, да и вы-
далъ его за свой новый переводъ. Въ этомъ онъ
былъ уличенъ «Книжнымъ Вѣстникомъ».
О, Бергъ Ѳита!
Гдѣ жъ красота
Твоихъ стиховъ?
Ужель твой стихъ
Навѣки стихъ
И былъ таковъ,
И ты готовъ
Рядъ чуждыхъ строфъ
Брать за сбои?
То клевета...
О, Бергъ Ѳита!
Не утаи!
(„Искра”, 1864, № 39.)
А, нѣсколько номеровъ спустя, Минаевъ (Тем-
ный человѣкъ) еще разъ допекаетъ Берга въ па-
родическомъ переложеніи «Слова о полку Иго-
ревѣ» :
Восклицаетъ Бергъ Ѳита:
Ахъ ты, буй-туръ Всеволодъ!
Аль въ насъ нынче силы нѣть?
Аль съ тобой я не молодъ?
Встань же съ балалайкою,
Пой стихотворенія,
Мной давно ужъ собраны
Измайловъ, Крестовскій и Помяловскій
105
Всѣ мои творенія,
Майковымъ исправлены,
Меемъ Львомъ дополнены,
Тютчевымъ навѣяны.
Теперь объ участіи въ этой легендѣ Минаева.
Прежде всего, надо указать, что Минаевъ умеръ
шестью подами раньше Крестовскаго, а валить на
него «выдумку» о Крестовскомъ стали только по
смерти послѣдняго. Это похоже на то, что Лѣ-
сковъ нашелъ удобнаго «козла отпущенія» въ по-
койникѣ, котораго онъ искренно ненавидѣлъ по
старымъ счетамъ за «Некуда». Я лично Минаева
зналъ очень мало и случайно, ибо онъ былъ старъ
и петербуржецъ, а я мальчишка и москвичъ, но,
все-таки, зналъ. Помню массу его эпиграммъ и
злыхъ отзывовъ о современникахъ, но о Крестов-
скомъ не приходилось слышать отъ него ни еди-
наго слова. А, казалось бы, какъ разъ въ вось-
мидесятыхъ-то годахъ Крестовскій и шумѣлъ. Ра-
ботая надъ характеристикой Минаева для «Забы-
таго смѣха», я тщательно, но напрасно искалъ въ
матеріалахъ о неімъ какихъ-либо указаній по это-
му поводу. Зато въ «Искрѣ» 1866 года (№ 7)
нашелъ принадлежащее Минаеву (Литературное
Домино) прямое обвиненіе Крестовскаго, за «Петер-
бургскія трущобы», въ плагіатѣ, но не у Помялов-
скаго, а у Эженя Сю.
«Авторъ «Петербургскихъ трущобъ» истощилъ,
повидимому, овою фантазію на описаніе торговли
дѣтыми, производимой жидами, на изображеніе пе-
тербургскихъ нищихъ, покупающихъ ребятъ за
25 р. и т. п. Теперь г. Крестовскій беретъ изъ
«Парижскихъ тайнъ» новыя лица и, перерядивъ ихъ
по мѣрѣ (возможное™, переселяетъ изъ Парижа въ
106 Привѣты.
Петербургскія трущобы. Графъ Каллашъ есть
принцъ Родольфъ, обратившійся въ фальшиваго
монетчика, докторъ Катцель, его сообщникъ, на-
поминаетъ шарлатана Полидора изъ «Парижскихъ
тайнъ». Самый разсказъ г. Крестовскаго прини-
маетъ колоритъ болѣе яркій, чѣмъ «Парижскія
тайны», подобно тому, какъ цвѣтъ суздальскаго
ситца ярче и разводы крупнѣе, нежели у француз-
скаго ситца. Возьмемъ, напр., слѣдующее описа-
ніе графа Каллаша».
Слѣдуетъ выписка изъ романа ...
Если Д. Д. Минаевъ былъ способенъ на такіе
прямые и рѣшительные печатные выпады, какъ
этотъ или вышеприведенный противъ Берга, то я
не понимаю, зачѣмъ бы ему еще могла понадобить-
ся забытая устная клевета о Помяловскомъ? Из-
вѣстно, что стухъ этотъ во время печатанія «Пе-
тербургскихъ трущобъ» былъ уже распространенъ.
Если бы Минаевъ былъ его источникомъ или хо-
тѣлъ бы доѣзжать имъ Крестовскаго, кто мѣшалъ
ему пустить въ ходъ это страшное оружіе на стра
ницахъ «Искры», которая вела противъ «Петер-
бургскихъ трущобъ» безпощадную кампанію, изъ
номера въ номеръ, почти два года, съ конца
1864 года до половины 1866? Между прочимъ, цен-
тральнымъ пунктомъ обвиненія выставлялась сла-
бость фактическаго наблюденія въ романѣ Кре^-
стовскаго или Гишпанскаго, какъ звалъ его злой
журналъ (за извѣстныя /испанскія стихотворенія).
Увѣряли, что большой свѣтъ онъ пишетъ съ раз-
сказовъ лакеевъ, свѣтскихъ женщинъ изучаетъ въ
танцклассѣ Ефремова, а арестантскій бытъ —
изъ квартиры тюремнаго смотрителя. При такомъ
жестокомъ настроеніи «Искры» легенда о Помялов-
Измайловъ, Крестовскій и Помяловскій.
107
скомъ была бы для ея присяжныхъ истязателей —
воистину — кладъ кладомъ. Однако, «Искра»
глухо молчитъ. Потому что, — не къ этой же
легендѣ относятся четыре странные стиха въ
«Предвѣщаніяхъ на новый годъ» В. С. Курочкина:
Воровъ не будетъ. Полонъ злобы
(Хоть самъ изъ книжекъ утаилъ),
Ихъ всѣхъ къ Краевскому въ „Трущобы"1
Загналъ Гишпанскій алгвазилъ.
(„Искра*, 1864, № 50.)
Скорѣе этотъ намекъ относится опять-уаки къ
подражательности В. В. Крестовскаго романамъ
Эженя Сю, на которую впослѣдствіи ополчился Ми-
наевъ ... Или къ манерѣ Крестовскаго вводить въ
«Петербургскія трущобы» дѣйствующія лица изъ
романовъ другихъ писателей. Таковъ, напримѣръ,
являющійся въ двухъ главахъ, откупщикъ Эма-
нуилъ Захаровичъ Галкинъ, взятый именемъ, от-
чествомъ и фамиліей изъ «Взбаламученнаго моря»
Писемскаго, который въ фигурѣ этой написалъ
очень грубую карикатуру на откупщика Уткина.
«Искра» тоже безжалостно травила его, съ лег-
кой руки Петра Ис. Вейнберга, подъ именемъ
«Ицки Гусина» ...
Третейскій судъ попрекаетъ А. А. Измайлова
отсутствіемъ отвѣтовъ на «кардинальные вопросы».
Оставляя въ сторонѣ третій вопросъ, обусловлен-
ный матеріаломъ, добытымъ самимъ А. А. Измай-
ловымъ, остановлюсь на первыхъ двухъ: 1) Были
ли знакомы Крестовскій и Помяловскій? 2) Видѣлъ
ли Благовѣщенскій хотя что-нибудь изъ той части
романа, гдѣ должна была изображаться трущоб-
1 А. А. Краевскій — издатель „Отечественныхъ Записокъ*, въ
которыхъ печатались „Пет. трущобы".
108
Привѣты
ная жизнь? Этотъ второй вопросъ звучитъ фор-
мальною придиркою. Что представляютъ сохра-
нившіеся и изданные именно Благовѣщенскимъ от-
рывки изъ «Брата и сестры» — «Захудалый родъ»,
«Пѣвучій», «Пріятели пѣвчаго» <и дальнѣйшіе очер-
ки «большой квартиры», — какъ не фотографиче-
скія картины трущобной жизни?
Относительно перваго вопроса, я думаю, воз-
моженъ только одинъ отвѣтъ: Крестовскій не могъ
не быть знакомымъ съ Помяловскимъ.
Основанія:
1. Малолюдность и сословная концентрація
тогдашняго петербургскаго литературнаго міра.
Другъ друга лично знали почти всѣ, не исключая
писателей, принадлежащихъ къ разнымъ лагерямъ.
А Помяловскій и Крестовскій были даже въ одномъ
и томъ же: оба лѣвые радикалы.
2. Сотрудничество въ однихъ и тѣхъ же жур-
налахъ.
3. Совмѣстное участіе въ широко практико-
вавшихся тогда литературныхъ вечерахъ.
4. Безпредѣльная общительность В. В. Крестов-
скаго. О Помяловскомъ его біографъ Благовѣ-
щенскій также разсказываетъ, что онъ «завелъ
обширный кругъ знакомства, всѣ редакціи напере-
рывъ приглашали его къ себѣ, пришлось ему по-
бывать, даже въ великосвѣтскихъ салонахъ. «Сре-
ди безчисленныхъ знакомыхъ и въ бывшемъ Шах-
матномъ клубѣ Помяловскій проловѣдывалъ идею
обширнаго литературнаго труда, и въ головѣ его
возникало множество проектовъ по этому поводу.
Между прочимъ онъ настаивалъ на томъ, чтобы
организовать общество писателей-тружениковъ для
изслѣдованія разныхъ сторонъ нашего обще-
Измайловъ, Крестовскій и Помяловскій.
109
ственнаго быта. «Такъ, говорилъ онъ, я, напри-
мѣръ, возьму на свою долю всѣхъ петербургскихъ
нищихъ, буду изучать ихъ бытъ, привычки,
языкъ, побужденія къ ремеслу и все это описывать
въ точныхъ картинахъ; другой возьметъ, поло-
жимъ, мелочныя лавочки, для такихъ же изуче-
ній; третій — пожарную команду, и т. д.».
5. Трактирная жизнь литературной компаніи,
объ участіи въ которой и Помяловскаго и Крестов-
скаго пишутъ ихъ біографы и множество мемуари-
стовъ.
6. Одновременныя трущобныя изысканія, о ко-
торыхъ говоритъ и Путилинъ, утверждая, впро-
чемъ, что Помяловскій скитался въ этихъ мѣстахъ,
чтобы пьянствовать, а не для наблюденій. Онъ-де,
Путилинъ, можетъ утвердительно сказать, что то-
гда онъ не могъ уже писать, а въ особенности же
такой большой вещи, потому что какъ разъ въ то
время предался въ сильнѣйшей степени своей пагуб-
ной страсти. Насколько нелѣпо это увѣреніе зна-
менитаго сыщика, лучше всего доказываютъ хро-
нологическія даты сочиненій Помяловскаго. «Братъ
и сестра» писались лѣтомъ 1862 года на Охтѣ,
осенью 1862 года имъ написанъ «Чебановъ», лѣ-
томъ 1863 — «Бѣгуны и спасенные бурсы», на-
чаты «Порѣчане», и «Переходное время бурсы».
Послѣ того Помяловскій принялся за отдѣлку
«Брата и сестры». Въ сентябрѣ онъ заболѣлъ и
въ больницѣ обдумывалъ романъ «Гражданскій
бракъ». Въ больницѣ тосковалъ, что лежитъ праз-
дно, тогда какъ надо кончать «Порѣчанъ» и при-
ниматься за «Гражданскій бракъ». Вопросъ: ко-
гда же было это время, въ которое Помяловскій,
будто бы, представлялъ собою такую развалину,
по
Привѣты.
что «не могъ уже писать, а тѣмъ болѣе большой
вещи»? Напротивъ, онъ только что дошелъ въ
своей творческой эволюціи до той точки, на кото-
рой создаются большія вещи. Отрывки изъ «Брага
и сестры» — по силѣ красокъ, увѣренности ри-
сунка и глубокой логической обдуманности и цѣле-
сообразности плана — убѣдительно говорятъ о
томъ, что Помяловскій стоялъ въ предверіи луч-
шаго своего произведенія. Да и, наконецъ, именно
какъ «разъ къ этому періоду творчества Помялов-
скаго относится то великолѣпное сгебо художе-
ственно-публицистическаго реализма, которымъ
смѣло закончилъ Крестовскій свое извѣстное пре-
дисловіе къ «Петербургскимъ трущобамъ», съ
ссылкою на «уважаемаго писателя» \
Третейскій судъ не призналъ психологическихъ
и филологическихъ соображеній А. А. Измайлова
полными и убѣдительными. Откровенно говоря,
это рѣшеніе, съ послѣдующими указаніями, можно
отнести рѣшительно ко всякой газетной статьѣ, по
любому спорному вопросу, если она не предста-
вляетъ свода общеизвѣстныхъ и безусловно уста-
новленныхъ фактовъ. Въ данномъ же случаѣ,
само собою разумѣется, что предъ Измайловымъ
была острая тема, которая, если за нее взяться
по-настоящему, требуетъ не газетной статьи, а
большого изслѣдованія, магистерской диссерта-
ціи. Повторяю: «Петербургскія трущобы» — па-
лимпсестъ. Смыть съ него Крестовскаго и про-
читать таящійся подъ нимъ перво-текстъ — за-
въ одномъ изъ XX „Ист Вѣсти." за 1914 годъ, уже і ослѣ на-
печатанія эюй статьи (въ .КІевкой Мысли"), я встрѣтилъ категори-
ческое утвержденіе г. Фирсова (Рускина), что Крестовскій и Помялов-
скій оылн не только знакомы, но даже на „ты". Къ сожалѣнію, у меня
нѣтъ подъ руками этой книжки для точной ссылки.
Измайловъ, Кресювскій и Помяловскій.
111
дача, непосильная краткому и схематическому
фельетону. Однако, и здѣсь есть пунктъ, на
которомъ мнѣ хотѣлось бы остановиться, ибо
точки зрѣнія на него представляются мнѣ со-
мнительными, какъ у А. А. Измайлова, такъ
и у третейскихъ судей. А. А. Измайловъ
указывалъ на «превосходную фигуру Ѳомушки
блаженнаго, съ его безукоризненной славянской
рѣчью, обладаніе которой, понятное у Помялов-
скаго, совершенно, по мнѣнію г. Измайлова, необъ-
яснимо и невѣроятно у В. Крестовскаго».
Третейскій судъ разбиваетъ соображенія кри-
тика о тотъ фактъ, что весь свой большой цер-
ковно-славянскій разсказъ о старцѣ и врачѣ Ѳо-
мушка дословно повторяетъ вслѣдъ за Евграфомъ
Степановичемъ, лицомъ изъ ранняго разсказа Кре-
стовскаго «Не первый и не послѣдній», относяща-
гося къ 1860 году.
У А. А. Измайлова этотъ пунктъ обвиненія
слабъ потому, что — какъ А. А. угодно, а въ цер-
ковно-славянскомъ языкѣ Ѳомушки нѣть ровно
ничего хорошаго: грубая анекдотическая поддѣлка
изъ того разряда, который Л. Н. Толстой называлъ
«ерническимъ». Если ужъ на то пошло, то именно
Помяловскій, съ его семинарскимъ научнымъ зна-
ніемъ и опытомъ церковно-славянскаго языка, не
могъ бы вложить подобной рѣчи въ уста юроди-
ваго. На всемъ протяженіи «Бурсы» Помяловскому
ни разу не понадобился пріемъ подобной дешевой
утрировки. Череванинъ въ «Молотовѣ» также об-
ходится безъ нея. Ѳомушка, превосходно заду-
манный, испорченъ жестокимъ пересоломъ именно
въ барской анекдотической церковнославянщинѣ,
которой мы не найдемъ ни у Помяловскаго, ни у
112
Привѣты.
Левитова, ни у Успенскаго, ни даже у Преображен-
скаго («Изъ кулька въ рогожу») и Забытаго. Это
хорошо для застольной болтовни о духовенствѣ,
подъ веселую руку, но въ художественномъ произ-
веденіи — праздный и условный трафаретъ.
Обращаюсь къ мнѣнію третейскаго суда. Что
Крестовскій дважды прибѣгъ къ одному и тому же
разсказу, это — правда. Что разсказъ этогь не
Помяловскаго — несомнѣнно. Но что же, опять-
таки, доказывается этимъ? Вѣдь, онъ же и не Кре-
стовскаго. Это общеизвѣстный нравоучительный
анекдотъ ХѴШ вѣка, который существуетъ и въ
прозѣ, и въ стихахъ, и у церковныхъ, и у старо-
вѣровъ. Мнѣ онъ съ дѣтства въ ушахъ навязъ. Я
думаю, что не найдется ни одной старой тетрадки
съ благочестивыми выписками, въ которой бы его
не было. И, при томъ, не во гнѣвъ будь сказано
гг. судьямъ, что же въ этомъ анекдотѣ церковно-
славянскаго? Еще первыя пять строкъ, по крайней
мѣрѣ, представляютъ собою опытъ подражать рѣчи
человѣка, не знающаго церковно-славянскаго языка
и съ грѣхомъ пополамъ бредущаго въ его звукахъ
безъ заботы объ этимологіи и синтаксисѣ. Но все
дальнѣйшее поученіе врача даже и о томъ не забо-
тится. Это. — просто — образчикъ невѣжествен-
наго духовнаго красноглаголанія XVIII вѣка, высо-
копарно ломающаго языкъ подъ славянщину, чтобы
звучало болѣе торжественно и похоже на нѣчто
«отъ Писанія». Попадающіяся на двѣнадцати стро-
кахъ однажды «зѣло» и однажды «убо» всажены
въ текстъ грамотеемъ исключительно ради соиіеиг
Іосаіе и столько же мало дѣлаютъ анекдотъ сла-
вянскимъ, какъ вотъ эти два французскихъ слова
дѣлаютъ мои строки французскими.
Измайловъ, Крестовскій и Помяловскій.
113
Въ психологическихъ соображеніяхъ А. А. Из-
майлова не затронута одна, очень важная черта
дѣла. Это — необычайное опозданіе съ гласнымъ
его разбирательствомъ. Обвиненіе виситъ надъ
Крестовскимъ 50 лѣтъ. Изъ нихъ 31 годъ онъ
былъ въ живыхъ и, очень хорошо зная о существо-
ваніи обвиненія, не позаботился снять его съ себя
ни прижизненно, ни посмертно. Между тѣмъ, В. В.
былъ человѣкъ, хотя безграничнаго добродушія, но
очень щекотливый -въ вопросахъ чести. Когда онъ
чувствовалъ свой гоноръ задѣтымъ, онъ не боялся
даже, очертя голову, «лѣзть на скандалъ» (извѣст-
ная исторія съ прис. пов. Соколовскимъ). А на эту,
казалось бы, наиболѣе обидную для него молву, онъ
отвѣчалъ молчаніемъ и только, какъ справедливо
отмѣтилъ А. А. Измайловъ, очень не любилъ, когда
съ нимъ говорили о «Петерб. трущ.». Объясненіе
такой нелюбви только тѣмъ, что, поступивъ въ
уланы, В. В. Крестовскій какъ бы сжегъ все, чему
поклонялся, совершенно неудовлетворительно. Во-
енный мундиръ не разлучилъ Крестовскаго съ лите-
ратурою. Напротивъ, въ мундирѣ-то онъ и сдѣ-
лался профессіональнымъ романистомъ. Что ка-
сается старыхъ связей, то опять-таки, разойдясь
съ крайнею лѣвою 60-хъ годовъ, онъ, однако, до
самой смерти своей оставался въ дружбѣ не только
съ «отставными либералами шестидесятыхъ го-
довъ», передвинувшимися направо, но и съ сверст-
никами своими, сохранившими вѣрность либераль-
ному лагерю: Василіемъ Ив. Немировичемъ-Дан-
ченко, В. О. Михневичемъ, съ Лѣсковымъ, кото-
рый передвинулся справа налѣво, и др. Какъ бы то
ни было, что бы то ни было, «Петерб. трущ.» —
самый большой литературный успѣхъ Крестов-
А. В. Амфитеатровъ. ХХХѴП. 8
114
Привѣты.
скаго. Онѣ создали его фигуру для русской пу-
блики и опредѣлили ему въ исторіи родной куль-
туры мѣсто, котораго у него не отниметъ ни
врагъ, ни другъ, часто бывающій хуже врага. Сло-
вомъ, проявлять неблагодарность къ «Петербург.
Трущ.» В. В. Крестовскому какъ будто не за что.
Гораздо вѣроятнѣе предположить, что въ памяти
и самосознаніи его «Пет. трущ.», дѣйствительно,
сочетались съ какимъ-либо поступкомъ, въ кото-
ромъ онъ, какъ человѣкъ очень порядочный и со-
вѣстливый, себя обвинялъ, а снять съ себя его тя-
жесть откровеннымъ честнымъ разъясненіемъ не
находилъ въ себѣ духа — по ложному стыду. То-
есть: собственно говоря, А. А. Измайловъ стоитъ
на весьма вѣроятной дорогѣ, только напрасно онъ
бросилъ преждевременное и рѣзкое слово «пла-
гіатъ». «Плагіата» тугъ не было, но очень могло
быть преемство темы, отчасти канвы и, главное, бы-
товыхъ замѣтокъ и записей. Крестовскій могъ
получить ихъ отъ Помяловскаго совсѣмъ не въ
томъ непристойномъ порядкѣ, какъ повѣствуетъ
легенда, а, просто, въ видѣ пріятельской услуги то-
варищу, работающему на почвѣ однородныхъ из-
слѣдованій. Такая передача — совершенно въ
духѣ Помяловскаго, съ его стремленіемъ къ общин-
ному литературному труду. Что касается Кре-
стовскаго, онъ имѣлъ право, нисколько не конфу-
зясь, принять такую услугу, потому что въ ней
нѣтъ ничего необыкновеннаго. Кому же изъ насъ
не случалось получать темы и матеріалъ къ нимъ
отъ товарищей? кому не случалось давать темы и
матеріалъ товарищамъ? Крестовскій Ьопа іібе
взялъ матеріалъ Помяловскаго и Ьопа йбе его ис-
пользовалъ самостоятельною обработкою. Внима-
Измайловъ, Крестовскій и Помяловскій.
115
тельно перечитавъ и «Петербургскія трущобы», и
всего Помяловскаго, я пришелъ къ твердому убѣ-
жденію, что Помяловскаго, какъ автора, въ романѣ
Крестовскаго нѣтъ нигдѣ, но Помяловскій, какъ по-
ставщикъ человѣческаго документа, очень возмо-
женъ, почти всюду, гдѣ усматриваетъ его А. А. Из-
майловъ. И, во всякомъ случаѣ, если не онъ, то
кто-то очень похожій, одного съ нимъ типа, одной
школы, одного направленія, тяжеловѣсно сквозитъ
подъ легковѣсными строками «палимпсеста». И —
чѣмъ искать новаго таинственнаго «кого-то», по-
чему не предположить именно Помяловскаго, кото-
рому этимъ кѣмъ-то быть такъ естественно? Очень
можетъ быть, что, травя «Пет. трущ.», «Искра»
потому и оставляла въ покоѣ отношенія Крестов-
скаго къ Помяловскому, что еще не видѣла въ ис-
пользованіи первымъ маіеріаловъ второго ничего
предосудительнаго. Молва переродилась «и приняла
злую окраску уже впослѣдствіи, съ отдаленіемъ
отъ событія.
Какъ и почему допустилъ Крестовскій вырасти
оскорбительной молвѣ?
А такъ и потому, что, когда она начала ра-
сти, онъ былъ еще «мальчишка». 26-лѣтняя
знаменитость, онъ имѣлъ черезчуръ ранній
большой успѣхъ, былъ легкомысленъ, самолю-
бивъ и, въ тѣ годы, по всѣмъ воспомина-
ніямъ, большой фатъ и «яколка». «Я сдѣ-
лалъ ...» — звучитъ увлекательно и гордо. Что я
не все самъ сдѣлалъ, заявлять менѣе пріятно, да и
какъ будто обязанности нѣтъ, разъ того никто не
требуетъ. Очень можетъ быть, что онъ просто-
душно почіггалъ себя вполнѣ расплатившимся нрав*
ственно съ своимъ покойнымъ негласнымъ сотруд-
8*
116
Привѣты.
никомъ, воздавъ ему дань почтенія въ своемъ пре-
дисловіи и тѣмъ поставивъ «Петербургскія тру-
щобы» подъ благословеніе его тѣни. Словомъ, за-
явить объ участіи Помяловскаго своевременно онъ
не нашелъ нужнымъ и полагалъ, что имѣетъ на то
право, да формально и имѣлъ его. Какъ изъ ты-
сячи кроликовъ нельзя сдѣлать лошади, такъ и на-
броски Помяловскаго, сколько бы ихъ ни было, не
сложились бы въ романъ, если бы Крестовскій не
воспользовался ими для романа. Неловкая сторона
умолчанія отъ Крестовскаго, въ шумѣ успѣха и мо-
лодой заносчивости, ускользала. Тѣмъ легче, что
онъ, дѣйствительно, на нѣкоторое время такъ
увлекся военною службою, что совершенно отсталъ
отъ литературы и литераторовъ и даже, если вѣрить
свидѣтельству г. Окрейца, стыдился быть и слыть
писателемъ. Съ окрѣпшею молвою о плагіатѣ онъ
встрѣтился уже въ зрѣломъ возрастѣ, въ чинахъ,
среди хорошей карьеры. И — можетъ быть, просто
пренебрегъ слухами, а, можетъ быть, какъ чело-
вѣкъ, уже потертый опытомъ, понялъ, что они
укрѣпились давностью настолько прочно, что про-
стымъ отрицаніемъ своей вины и личнымъ объясне-
ніемъ, какъ было дѣло, тутъ уже не поможешь.
Придется стать въ положеніе подсудимаго, искать
благопріятныхъ свидѣтелей и доказательныхъ доку-
ментовъ, — словомъ, заварить сложную и громкую
кашу литературнаго скандала. Эта перспектива,
въ его видномъ служебномъ положеніи, никакъ не
могла ему улыбаться. Да и гордость, конечно, мѣшала.
Поэтому онъ предпочелъ молчать — довольный
уже тѣмъ, что молва плыветъ лишь устно, не пе-
реходя въ газетную гласность. Быть можетъ,
если бы онъ чувствовалъ себя совсѣмъ безукориз-
Измайловъ, Крестовскій и Помяловскій. Ц7
неннымъ, онъ предпринялъ бы какое-нибудь рѣши-
тельное (выступленіе. Но литераторское самосо-
знаніе подсказывало, — именно потому, что Кре-
стовскій былъ человѣкъ порядочный, — что, хотя
онъ поступилъ совсѣмъ не такъ худо, какъ увѣ-
ряетъ молва, однако, можно было поступить лучше.
Молчаніе это, конечно, было большою ошибкою
писателя: за ложный стыдъ расплатилась его па-
мять. Онъ одинъ могъ защитить себя и обѣлить
или указать правильные пути къ тому. Защиту,
предпринятую его друзьями, мы видѣли: это — не
отвѣты по существу дѣла, а отписки. Говоря не
о томъ, что предлагаетъ .вопросъ, онѣ оставляютъ
основной пунктъ обвиненія въ лучшемъ случаѣ —
подъ голословными отрицаніями «по внутреннему
убѣжденію» (Микѣшинъ, Бергъ), въ среднемъ сіу-
чаѣ — подъ зыбкими отрицаніями двусмысленнымъ
анекдотомъ (Лѣсковъ), въ худшемъ случаѣ — окру-
жаютъ дѣло такимъ враньемъ, что оно становится
еще болѣе подозрительнымъ (Шевляковъ-Пути-
линъ) ... За 19 лѣтъ, отдѣляющихъ насъ отъ кон-
чины В. В., молва откликалась въ печати неодно-
кратно. Покойная писательница М. В. Крестовская
(дочь В. В. отъ перваго брака), равно какъ вдова,
Евдокія Степановна Крестовская, съ дѣтьми, до
сихъ поръ, продолжали тактику покойнаго писа-
теля и оставляли безъ опроверженія даже такія ка-
тегорическія указанія, какъ цитированное мною
мѣсто изъ воспоминаній г. Окрейца. Почему именно
статья А. А. Измайлова заставила сына В. В. Кре-
стовскаго измѣнить тактику молчанія на болѣе
Активную — не знаю. Но, во всякомъ случаѣ, ли-
тературные изслѣдователи — въ интересахъ исти-
ны — должны радоваться, что одна изъ темныхъ и
118
Привѣты.
недвижныхъ загадокъ въ ихъ области какъ будто
зашевелилась и, хотя очень медленно и невѣрнымъ,
черепашьимъ шагомъ, поползла къ свѣту. Можетъ
быть, какъ-нибудь и когда-нибудь, и въ самомъ
дѣлѣ, освѣтится.
Фальшивая „Русалка".
(1899.)
А. С. Суворинъ издалъ книгу о. поддѣлкѣ «Ру-
салки» Пушкина. Вышло цѣлое «дѣло», — и весь-
ма курьезное «дѣло». Курьезное и вмѣстѣ съ тѣмъ
печальное, потому что поэтическое безвкусіе и
критическое недомысліе, противъ которыхъ вою-
етъ А. С. Суворинъ, поистинѣ, могутъ удручить
душу всякому, кто знаетъ и любитъ не только рус-
скую словесность, но и русскій языкъ, ее создав-
шій. Въ послѣднее время, много пишутъ о порчѣ
русскаго языка, — винятъ въ ней газеты, школы.
Въ газетномъ языкѣ много нескладицы, иностран-
щины, хотя немногочисленные защитники газетъ
противъ извѣстнаго нападенія на нихъ академика
А. Ѳ. Кони справедливо указывали, что разными
«бисировать», «тренировать» и т. п. пестрятъ, по
преимуществу, репортерскіе столбцы ежедневной
печати, которые никто литературою не почитаетъ
и у которыхъ слогомъ никто не заимствуется.
Года полтора тому вышло у меня такое приключе-
ніе. Одинъ полякъ, радѣтель славянской чистоты
своего родного языка, доставилъ мнѣ толстую те-
традь съ образцами чрезмѣрнаго засоренія поль-
ской рѣчи латинскими и германскими привносами.
120
Привѣты.
Я написалъ о томъ «Листки», при чемъ, ожидая
съ польской стороны возраженія: а лучше ли у
васъ-то, русскихъ? — постарался не употребить
въ своей статьѣ ни одного корня не-русскаго. Но
хитрость моя не удалась: какъ разъ на оборотѣ га-
зетнаго листа, на изнанкѣ, такъ сказать, моей
статьи, «Кгар, все равно, наудилъ множество бар-
баризмовъ изъ замѣтокъ злободневной хроники.
Разбирая нѣкоторые отдѣлы послѣдней, я, сказать
откровенно, ничуть не горюю, что русскій языкъ
не выдѣляетъ для нихъ терминологіи изъ нѣдръ
собственнаго корнесловія. На что намъ нужны свои
слова для «финиша», «трэка», «гандикапа» и т. п.?
Они вошли въ русскій обиходъ наносною полосою,
вмѣстѣ съ наноснымъ спортомъ, и пройдутъ вмѣ-
стѣ съ модою на него. Если бы кто-нибудь за-
нялся спортовымъ и театральнымъ жаргономъ, по-
лучились бы любопытные результаты: можно фило-
логически опредѣлить, какой спорть — естествен-
ный русскій, какой привитой искусственно съ чу-
жой стороны. Скаковой языкъ — сплошь ино-
странный, бѣговой — со столѣтнею слишкомъ дав-
ностью его на Руси — уже гораздо чище. Самый
же чистый языкъ, гдѣ иностранщина — почти все-
гда ненужное злоупотребленіе, — охотничій, что
и понятно, такъ какъ охота, во всѣхъ ея видахъ,
излюбленная и старинная забава русскаго человѣка.
Собственно говоря, вводить новые иностранные
корни въ оборотъ русскаго языка была бы не ве-
лика бѣда, если бы вводы такіе совершались только
чрезъ людей, хорошо знающихъ русскій языкъ,
проникнутыхъ духомъ его, а потому понимающихъ,
что можно и даже изрѣдка должно заимствовать,
безъ опасности покоробить русское ухо, чего —
Фальшивая .Русалка".
121
нельзя. Но, къ сожалѣнію, количество такихъ лю-
дей въ образованныхъ русскихъ классахъ, вслѣд-
ствіе дурного, не народнаго воспитанія, получае-
маго нами съ семидесятыхъ годовъ, все меньше и
меньше. Главное оскудѣніе современной литера-
турной рѣчи, быть можетъ, даже не въ томъ, что
въ нее вторглась сотня-другая барбаризмовъ или,
какъ наивно каламбурилъ одинъ московскій редак-
торъ, «барбарисовыхъ словъ», но въ послѣдова-
тельномъ выцвѣтаніи ея самой, въ обѣднѣніи сло-
вами собственнаго производства, въ потерѣ способ-
ности пользоваться богатствами народнаго говора
и т. п. Мало общаясь съ народомъ и поздно начи-
ная знакомиться съ русскими классиками, мы,
буквально, разучиваемся или, вѣрнѣе сказать, не
научаемся родному языку. Мнѣ часто случается
недоумѣвать, когда петербуржцы, лѣтъ 22—28, не
понимають весьма обиходныхъ реченій стараго ли-
тературнаго языка и считаютъ ихъ за мѣстные
провинціализмы. Для Писемскаго, Печерскаго, Лѣс-
кова — хоть особый нарочный словарь составляй.
Яркая, образная рѣчь съ коренными, народными
выраженіями и оборотами считается, многими даже
какъ бы не совсѣмъ пристойною, хотя бы и не за-
ключала въ себѣ неудобныхъ къ оглашенію «кры-
латыхъ словъ». Что такое забвеніе природной рѣчи
возможно въ юномъ поколѣніи, легко постижимо:
наша милая средняя школа, съ ея отношеніемъ
3 уроковъ отечественнаго языка къ 13 урокамъ
иноземныхъ, и не то еще обѣщаетъ! Но странно,
что оно сказывается и въ людяхъ уже не молодого
вѣка, каковъ, напр., академикъ Ѳ. Е. Коршъ, про-
тивъ котораго направлена большая часть книги
А. С. Суворина.
122
Привѣты.
Прямо удивительно читать, о чемъ г. Суворину
пришлось спорить и что защищать отъ своего про-
тивника. Г. Коршу стало почему-то желательно
всенепремѣнно доказать, что пошлая, лубочная под-
дѣлка г. Зуевымъ конца «Русалки» — произведе-
ніе самого Пушкина. Цѣли своей г. Коршъ дости-
гаетъ весьма своеобычнымъ способомъ. Не находя
въ зуевской «Русалкѣ» красотъ, достаточно убѣ-
дительныхъ, чтобы читатель призналъ ихъ за пуш-
кинскія, г. Коршъ сталъ доказывать принадлеж-
ность Пушкину зуевскихъ виршей отъ противнаго:
ничего, что зуевскіе стихи плохи, нескладны, —
Пушкинъ тоже писалъ иногда плохіе, нескладные и
темные по смыслу стихи. Какіе же — это? съ
изумленіемъ старается припомнить читатель. А
вотъ, побѣдоносно отвѣчаетъ г. Коршъ:
Въ странѣ, гдѣ мельницъ рядъ крылатый
Оградой мощной обступилъ
Бендеръ пустынные раскаты...
. — Ну?!
— Вотъ вамъ три стиха «не только темныхъ,
но прямо непрнятныхъ».
— Что же тутъ непонятнаго?
— А вотъ слово «.раскаты». Читатель его не
обязанъ знать
— Почему?!
— Оно — фортификаціонное выраженіе.
— Но, вѣдь, его всѣ знаютъ и понимаютъ?
— Нѣтъ, не имѣютъ права знать и понимать,
если не учились фортификаціи!
— Но если мы понимаемъ?
— Не по закону понимаете! Злоупотребляете
даромъ разумѣнія!
Фальшивая .Русалка*. 123
Ей Богу, пріемы смѣхотворной логики г. Корша
въ войнѣ противъ бендерскихъ раскатовъ въ при-
веденномъ діа.югѣ весьма не много преувеличены.
Г. Суворинъ имѣлъ любезность сдѣлать г. Коршу
уступку относительно злополучныхъ раскатовъ,
сдержанно оговоривъ это выраженіе, какъ не
«общеизвѣстное», но «извѣстное всѣмъ, кто учил-
ся русской исторіи». И посмотрите, какимъ пре-
зрѣніемъ обдаетъ его за неосторожную учтивость
величественный академикъ: «всѣмъ, кто учился
русской исторіи! ха-ха-ха! ужъ лучше бы онъ ска-
залъ, какъ Иванъ Ивановичъ Перерепенко: всяко-
му, даже не учившемуся въ семинаріи! Почему это
слово раскатъ есть необходимая принадлежность
всякаго учебника русской исторіи?». Надменный
хохотъ г. Корша, повидимому, даже смутилъ было
на мгновеніе г. Суворина: какъ, молъ, это я осмѣ-
лился злоупотребить даромъ разумѣнія настолько,
что знаю и понимаю слово, котораго не знаетъ и
не понимаетъ академикъ Коршъ? Въ оправданіе,
г. Суворинъ сослался на «раскаты» у Костомарова,
въ лѣтописяхъ \ но, потомъ, какъ спохва-
тился: да въ чемъ же я оправдываюсь? въ томъ,
что знаю русскій языкъ! предъ кѣмъ? предъ чело-
вѣкомъ, который гордъ тѣмъ, что въ русскомъ
языкѣ не все смыслитъ! — и раскаталъ г. Корша
по бендерскимъ раскатамъ въ пухъ и прахъ.
«Мельницъ рядъ крылатый» тоже неясенъ для
г. Корша:
— Какія же это Бендеры, если вокругъ —
мельницы? — разсуждаетъ онъ. — Мельницъ много
1 Могъ бы сослаться и гораздо ближе на гр. А. К. Толстого:
.Прочь! Твое въ раскатахъ мѣсто!"
(.Посадникъ".)
124
Привѣты.
въ Голландіи. Это — голландскій пейзажъ, а не
бессарабскій!
И, подобно тому, какъ никто, не учившійся
фортификаціи, не имѣетъ права понимать «раска-
та», создается монополія голландскихъ мельницъ,—
прочія г. Коршъ отметаетъ.
Есть анекдотъ. Въ министерствѣ иностранныхъ
дѣлъ былъ старый, заслуженный курьеръ, чуть
еще не горчаковскихъ временъ. Звонокъ — изъ
канцеляріи. Курьеръ идетъ на зовъ.
— Вотъ эти пакеты, — небрежно командуетъ
ему какой-то дипломатическій юнецъ, — надо от-
править по посольствамъ ...
Курьеръ сѣдлаетъ носъ пенснэ и читаетъ:
— Послу французскому ... послу германско-
му... посланнику голландскому... Это какому же-съ?!
— Какъ — какому? Голландскому посланнику,
который отъ Голландіи...
— А-а-а!
Курьеръ сердито возвратилъ юнцу пакетъ и
нравоучительно прибавилъ:
— Голландскіе, сударь, бываютъ сыры да сель-
ди, а посланники бываютъ нидерландскіе!
Теперь коллекція спеціально голландскихъ пред-
метовъ обогатилась, благодаря г. Коршу, еще мель-
ницами!
А, кстати: въ «Русалкѣ» Пушкина дѣйствіе
происходитъ на мельницѣ... неужели тоже на
голландской? Или водяныя мельницы, не въ при-
мѣръ крылатымъ, дозволяется имѣть и другимъ
краямъ подлуннаго міра?
Зато, воюющій съ бендерскими мельницами,
рыцарь безсмыслицы находитъ возможными для
Пушкина такія прелести изъ зуевской записи:
Фальшивая „Русалка*.
125
Русалочка. Мама! Мамй! Злой дѣдка оби-
жаетъ ...
Боже мой! у насъ на Руси, еще до Петра, даже
русалки матерей «мамй» звали, а насъ все корятъ
необразованностью ... Куда же еще-то отсюда?
Развѣ — чтобы Русалочка кричала: Маманъ! Ма-
манъ! Злой гранъ-перъ насъ оффанзъ! — а дочь
Мельника отвѣчала бы ей: Ахъ, кель пассажъ! ка-
кой репримандъ неожиданный!
Княгиня у Зуева разсказываетъ удивительно не-
складный сонъ, въ коемъ она видѣла, будто снова
вѣнчалась съ княземъ и «въ ноги намъ не акса-
митъ, а зеркало, какъ ледъ холодное, постлали
предъ налоемъ», а потомъ у невѣсты съ женихомъ
погасли свѣчи, «а тамъ, внизу, на зеркалѣ за-
жглися». Эта зеркальная постилка, на которой от-
разились свѣчи, столь не «Русью пахнетъ», что
даже самъ г. Коршъ находитъ нужнымъ поправить
второй стихъ на — «И подо мною, въ зеркалѣ
зажглись». «Ну, если подъ нею, зажглись свѣчи,
то странно, какъ она могла это увидать», сомнѣ-
вается г. Суворинъ. Не только «какъ увидать»,
а странно — какъ княгиня не заорала благимъ ма-
томъ и не проснулась въ ту же минуту, ни жива,
ни мертва: зажечь подъ человѣкомъ двѣ свѣчи —
штука нестерпимая. Стамбуловъ пыталъ такимъ
способомъ Тюфекчіева. Г. Коршъ находитъ пуш-
кинскимъ стихъ: «румяная, какъ утро на зарѣ»,
о которомъ правильно замѣчаетъ въ своей, вообще,
весьма основательной критикѣ Зуевскаго подлога
г. Буренинъ: «это все равно, что утро на утрѣ».
Князь въ зуевской записи совершаетъ множество
несвойственныхъ поступковъ: крадетъ у мельничи-
хи румянецъ, покрываетъ его позоромъ и даже,
126
Привѣты.
въ результатѣ сихъ уголовныхъ преступленій, «за-
чинаетъ» дочь, хотя — мудро замѣчаетъ по этому
поводу г. Коршъ — обыкновенно, «зачинаетъ, соб-
ственно, женщина». Что вѣрно, то вѣрно. Однако,
поддержу г. Корша: бываютъ и исключенія. Такъ,—
одинъ семинаристъ увѣрялъ, что это — новше-
ство, практикуемое всего 1900 лѣтъ, а въ ветхо-
завѣтныя времена рожали мужчины.
— Почему?
— Потому что сказано: «Авраамъ родилъ
Исаака, Исаакъ родилъ Іакова, Іаковъ родилъ Іуду
и братьевъ его».
Словомъ, нѣтъ нелѣпости, безграмотности, на
которую г. Коршъ, въ упорномъ желаніи найти ко-
нецъ «Русалки», не считалъ бы способнымъ А. С.
Пушкина. Любопытно, что у Зуева и еще яви-
лись защитники. Одинъ приводитъ Зуевскій «хоръ
русалокъ, чтобы спросить скептиковъ: — если
это хореи не пушкинскіе, то чьи же?». На ве-
ликую бѣду побѣдоноснаго критика, въ Зуевскомъ
хорѣ русалокъ:
Огоньки зажглись, блуждаютъ...
Вѣтерокъ пахнулъ свѣжѣй;
Соловьи зарю встрѣчаютъ
Пѣснью страстною своей.
Предъ разсвѣтными лучами
Намъ привольнѣе играть,
Пѣну гребнемъ надъ волнами,
Пылью радужной взбивать... —
лишь послѣдніе пять стиховъ могутъ быть названы
болѣе или менѣе правильными хореями, хотя и
мало звучными, первые же три, вслѣдствіе накопле-
нія въ нихъ короткихъ слоговъ, скорѣе — какая-
то помѣсь анапеста съ ямбомъ. Сравните съ этими
Фальшивая .Русалка".
127
хореями «по предварительному условію» настоящіе
пушкинскіе хореи, твердые, звонкіе, ясные:
Любо намъ порой ночною
Дно рѣчное покидать и т. д.
А критикъ можетъ утѣшать себя тѣмъ, что —
касательно стихосложенія — онъ, какъ двѣ каіпли
воды, похожъ на Евгенія Онѣгина: «не могъ онъ
ямба отъ хорея, какъ мы ни бились, отличить».
Впрочемъ, въ Зуевскомъ хорѣ русалокъ есть
одинъ несомнѣнно пушкинскій стихъ:
Говоръ листьевъ, птичекъ пѣнье,
Шумы разные земли,..
Напечатанный петитомъ прѣсный стихъ о птич-
кахъ и листьяхъ — зуевскій, но напечатанный кур-
сивомъ— пушкинскій. Къ хору русалокъ въ четвер-
той сценѣ драмы Пушкина есть, зачеркнутый авто-
ромъ, варіантъ:
Слушать ухомъ ненасытнымъ
Шумы разные земли.
Варіантъ этотъ даже печатался въ примѣча-
ніяхъ къ старымъ изданіямъ Пушкина, — напр.,
помнится, въ исаковскомъ, подъ редакціей Геннади.
Къ сожалѣнію, я не могу сдѣлать справки, такъ
какъ пишу эти строки въ деревнѣ. Пушкинъ на-
шелъ стихи неудачными и, со свойственною ему
взыскательностью недовольнаго собою художника,
вычеркнулъ ихъ изъ четвертой сцены «Русалки».
Зачѣмъ бы ему понадобилось ненужное для четвер-
той въ сцену восьмую? Точно — пороху не хва-
тило, и Пушкинъ послалъ за резервами. У Зуева
же «шумы разные земли» появились весьма понят-
нымъ путемъ. Какъ обстоятельно доказываетъ
г. Суворинъ, зуевская запись поддѣлана подъ Пуш-
128
Привѣты.
кина по окончаніямъ «Русалки», которыя пытались
сдѣлать въ 1866 г. инженеръ Штукенбергъ, а въ
1877 г. г. И. О. П. (можетъ быть, сюда нужно
присовокупить и либретто оперы «Русалка»?), а —
правдоподобія ради — сдобрена, такъ сказать, пуш-
кинизмами, заимствованными изъ настоящей «Ру-
салки». Мало извѣстные варіанты, для такого сдаб-
риванія, прямо кладъ. — Какъ? вы говорите, что
моя «Русалка» поддѣлана? Ну, а откуда же въ
ней взялись несомнѣнно пушкинскіе стихи? —
Гдѣ? — А вотъ, напримѣръ, «шумы разные зе-
мли»!.. Вѣдь, рукописи свидѣтельствуютъ, что
поэтъ хотѣлъ его употребить въ дѣло ... — Но
не употребилъ, а вычеркнулъ!
— Да, вѣдь, я и не выдаю свою «Русалку» за
оконченную Пушкинскую вещь: можетъ быть, онъ
и тутъ бы вычеркнулъ «шумы» въ послѣдней ре-
дакціи!
Очень курьезно среди заимствованій Зуева у
самого Пушкина мѣсто, гдѣ Русалочка пересказы-
ваетъ какою-то рубленою прозою великолѣпные
стихи первой сцены — тѣ самые стихи, въ кото-
рыхъ дочь Мельника хотѣла сказать: — «не по-
мню: что?» У Зуева она не только отлично по-
мнитъ, что хотѣла сказать, но и дочь научила от-
рапортовать князю все въ подробности:
Припомни: говорила
Прощаясь мать: .Нельзя, чтобы навѣкъ
Разстались вы: что шутку шутишь; что
Ребенокъ твой подъ сердцемъ шевельнулся*1...
Это — вмѣсто:
Постой: тебѣ сказать должна я
Не помню, что...
— Припомни!
Фальшивая .Русалка".
129
— Для тебя
Я все готова... Нѣтъ, не то... Постой...
Нельзя, чтобы навѣки, въ самомъ дѣлѣ,
Ты могъ меня покинуть... Все не то...
Да, вспомнила: сегодня у меня
Ребенокъ твой подъ сердцемъ шевельнулся.
Г. Коршъ, давая вѣру подобнымъ пересказамъ,
кажется, воображаетъ, что Пушкинъ — одинъ изъ
современныхъ горе-драматурговъ; у нихъ цѣлыя
пьесы проходятъ въ томъ, что одно дѣйствующее
лицо что-нибудь скажетъ, а другое — въ слѣдую-
щемъ актѣ — объ этомъ разскажетъ. Это — дѣт-
скій пріемъ, свидѣтельствующій о творческомъ без-
силіи, — слово, которое никогда не приближалось
и не приблизится туда, гдѣ звучитъ имя Пушкина.
Лучшіе наши актеры и актрисы (между ними,
напр., Ермолова, Ѳедотова) говорятъ, что Пушкина
страшно тяжело играть потому, что онъ необычай-
но быстръ въ дѣйствіи и сжатъ въ словахъ — въ
его лаконической трагедіи некогда разойтись ак-
теру: не успѣлъ «войти въ роль», какъ уже всѣ
слова сказаны. И этакого-то могучаго психолога,
который довольствовался двумя-стами стиховъ
тамъ, гдѣ настроеній и дѣйствія довольно на хоро-
шіе два акта (что и доказано при переработкѣ
«Русалки» въ оперное либретто, съ сохраненіемъ
пушкинскаго текста), — хотятъ превратить въ
скучнаго размазывателя изъ драматическихъ за-
кройщиковъ. Какъ дѣйствуютъ на зрителя подоб-
ныя повторенія, — о томъ позволю себѣ разска-
зать смѣшной театральный случай. Въ трагедіи
Гуцкова «Уріэль Акоста» есть сцена, гдѣ братъ
Уріэля, Рувимъ, уговариваетъ, готоваго покаяться,
героя не отрекаться отъ своихъ убѣжденій. На од-
номъ . спектаклѣ, полуактерскомъ, полулюбитель-
А. В. Амфитеатровъ. XXXVII. 9
130
Привѣты.
скомъ, этого Рувима игралъ литераторъ, весьма,
въ настоящее время, извѣстный, большой охот-
никъ до мистификацій. Акоста чѣмъ-то его оби-
дѣлъ, — «и затаилась жажда мщенія въ душѣ
озлобленной его». Въ концѣ акта, слѣдующемъ за
сценою Рувима и Уріэля, всегда производитъ фу-
роръ знаменитый монологъ послѣдняго:
Спадите, груды камней,
Съ моей груди! На волю мой языкъ
И т. д., до знаменитыхъ словъ Галилея: —
«А все-таки она вертится!» ... Мстительный Ру-
вимъ, въ своей сценѣ съ Уріэлемъ, взялъ, да и
присвоилъ себѣ этотъ монологъ. Зачиталъ во все-
услышаніе:
Не отрекайся, братъ! Ты имъ скажи:
Спадите, груды камней, съ моей груди!
Ты имъ скажи: я вѣрую въ Тебя,
Богъ-Адонай, Богъ, топчущій, какъ
глину, своихъ враговъ!
Ты имъ скажи: а все-таки она вертится!
Публика слушала съ недоумѣніемъ, знающіе
текстъ трагедіи улыбались. Но, когда, затѣмъ, зло-
получный Акоста во второй разъ завылъ слово въ
слово, внушенные ему братомъ, стихи про груду
камней, про глину, про Бога-Адоная, въ залѣ под-
нялся неудержимый хохотъ, пришлось опустить за-
навѣсъ. Повтореніе Русалочкою въ восьмой сценѣ
словъ матери изъ первой сцены — того же харак-
тера.
Удивительная вещь! Почему въ пушкинской
'< Русалкѣ» стихи:
Иль вывѣдать мои ты мысли хочешь,
Или со мной пустую шутку шутишь?
Фальшивая „Русалка**.
131
производятъ трагическое впечатлѣніе, а то же са-
мое «шутку шутишь» въ зуевской поддѣлкѣ вы-
зываетъ совсѣмъ не-трагическое воспоминаніе о
купцѣ изъ «Семейной картинки» Островскаго:
«нѣтъ-съ, это я такъ, для ради скуки, шутку
шучу-съ». Какой же таинственный секретъ былъ
у Пушкина облагородить прикосновеніемъ своего
генія самое грубое, заурядное выраженіе! И какъ
грубы и заурядны получаются стихи у тѣхъ, кто,
воображая выстроить подобное пушкинскому зда-
ніе собственной работы, для того возитъ, кладетъ
и цементируетъ кирпичи съ подлинной пушкинской
стройки!
Въ виду общей бездарности Зуевскаго подлога,
меня заинтересовало: откуда набрался Зуевъ очень
сильныхъ и красивыхъ эпитетовъ, которые, правда,
рѣдко, но все же попадаются между пошлостями
«безотказныхъ красавцевъ», «истомныхъ, слад-
кихъ, прежнихъ поцѣлуевъ», «вѣковыхъ прощаній»
и т. п. Такъ, напримѣръ, въ вышеприведенныхъ
стихахъ Русалочки есть великолѣпный образъ
«вольной русалки», достойный Пушкина... Но,
когда изъ статьи А. К. я ознакомился съ біогра-
фіей Зуева, человѣка, на стихахъ и поэзіи полу-
помѣшаннаго, то мнѣ стала ясна исторія этихъ
мѣткихъ и прелестныхъ эпитетовъ: они навѣяны
другими поэтами. «Вольная русалка» едва ли не
Мея эпитетъ:
И, на хохотъ бури, побросавши прялки,
Вынырнули со дна вольныя русалки.
Зачѣмъ Зуеву понадобилось поддѣлать «Ру-
салку», весьма доказательно выясняетъ то же са-
мое письмо г. А. К.: Зуевъ былъ метроманъ, ме-
9*
132
Привѣты.
чтавшій себя Пушкину равнымъ, но, не дерзая вы-
ступить на открытую борьбу съ великаномъ поэзіи,
попробовалъ выдать свои стихи за пушкинскіе, въ
надеждѣ разъяснить со временемъ это недоразумѣ-
ніе и всѣхъ удивить своимъ талантомъ. Штука
нерѣдкая. Чаттертонъ — одинъ изъ величайшихъ
поэтовъ Англіи — такъ какъ собственнымъ сти-
хамъ его не везло, сталъ поддѣлывать яко бы ста-
ринныя баллады и произвелъ фуроръ, который, од-
нако, кончился чуть ли не въ уголовномъ судѣ.
О поддѣлкѣ Оссіановыхъ басенъ существуетъ цѣ-
лая литература. Нѣкоторые стихи Некрасова долго
считались за переводы изъ Ларры, испанскаго по-
эта. Самъ Пушкинъ притворился, будто бы «Ску-
пой Рыцарь» и «Пиръ во время чумы» — не ори-
гинальныя пьесы, но переводы. Странно: многіе,
даже великіе поэты, какъ будто конфузились сво-
его стихотворства, особенно, если посягали на труд-
ные психологическіе сюжеты, и старались хоть
часть возможной отвѣтственности свалить на ино-
земнаго или подставного автора. На Пушкина съ
Некрасовымъ, впрочемъ, вліяли цензурныя притѣ-
сненія. Послѣдній, довольно комическій, подлогъ
стиховъ былъ совершенъ въ Италіи, съ «Розіита»
Лоренцо Стекетти. Ни одна лира любви не имѣла
такого успѣха въ Европѣ послѣ «ВисЬ бег Ьіебег»
Гейне! Итальянская критика зашумѣла о новомъ
великомъ поэтѣ, о Стекетти появилось множество
статей въ иностранной литературѣ, и только со-
жалѣли объ одномъ: что такой ослѣпительный та-
лантъ «не расцвѣлъ и отцвѣлъ въ утрѣ пасмур-
ныхъ дней», умеръ двадцати лѣтъ съ небольшимъ.
Чуть было памятника Стекетти не поставили въ
Болоньѣ. Но тутъ уже забрало за живое настоя-
Фальшивая .Русалка".
133
іцаго автора стиховъ, писанныхъ отъ имени Ло-
ренцо Стекетти, — болонскаго профессора Олинто
Гверрини.
Я не хочу дѣлиться съ мертвецомъ
Любовію, ему принадлежащей! —
воскликнулъ онъ и принесъ чистосердечное покая-
ніе. Никакого поэта Стекетти на свѣтѣ не было, а
стихи писалъ Гверрини. Солидный пятидесятилѣтній
профессоръ, тяжеловѣсный болонскій буржуа, на-
ходилъ, что сочинять вирши амурно-страдательнаго
содержанія ему «не по чину», но, стыдясь своей
слабости, вмѣстѣ съ тѣмъ, не въ состояніи былъ
удержаться отъ искушеній авторской славы. Онъ
напечаталъ «Розіита» въ Болоньѣ, подъ именемъ
своего бывшаго слушателя, студента, а отъ себя
прибавилъ его фантастическую біографію и крити-
ческое предисловіе, при чемъ наклепалъ на покой-
наго Богъ знаетъ что. Расчетъ удался вполнѣ, и
Стекетти-Гверрини сталъ сразу знаменитостью, не
извѣдавъ тернистой тропы издѣвательствъ, пародій,
злобной критики. Я знаю нѣсколькихъ заслужен-
ныхъ литераторовъ, которые пишутъ стихи поти-
хоньку и печатаютъ ихъ, черезъ вѣрныя руки,
подъ псевдонимомъ, и ни за что не признаются въ
своемъ «баловствѣ», какъ вы ихъ ни уличайте.
Что стихоманія часто возвышается до стремленія
къ равенству съ Пушкинымъ или даже побѣды надъ
нимъ, — явленіе весьма обыкновенное. Я имѣлъ
удовольствіе быть знакомымъ съ двумя поэтессами,
которыя кончили «Евгенія Онѣгина», — одна жила
въ Москвѣ, а другая въ Нижегородской губерніи,
и обѣихъ я вспомнить не могу безъ морозныхъ
мурашекъ на кожѣ: вслухъ читали, безжалостныя!
да наизусть, и стиховъ тысячи по двѣ подъ рядъ!
134
Привѣты.
Насколько основателенъ страхъ поэтовъ, пря-
чущихъ свои начинанія подъ чужимъ именемъ, во
избѣжаніе «почтоваго ящика»? А вотъ — на-
сколько. Въ началѣ восьмидесятыхъ годовъ я дер-
жалъ пари съ товарищами, что въ нѣкоторыхъ
еженедѣльныхъ изданіяхъ того времени не узнаютъ
и не только забракуютъ, но и высмѣютъ стихи
знаменитѣйшихъ нашихъ поэтовъ, если они не бу-
дутъ подписаны ихъ именами, а Сидоровымъ, Ива-
новымъ, Петровымъ еіс. Мы выбрали нѣсколько,
не слишкомъ извѣстныхъ, стихотвореній Мея, Тол-
стого, Фета, Полонскаго и разослали по адресамъ.
Лишь одинъ журналъ отвѣтилъ въ почтовомъ ящи-
кѣ, что «шутка слишкомъ прозрачна, охота вамъ
марки тратить»; два ограничились простымъ увѣ-
домленіемъ: «не будетъ напечатано»; а одинъ —
онъ и посейчасъ издается, хотя подъ другою редак-
ціей 1 — напечаталъ:
— Вы пишете: •
И на чешуйчатой соснѣ
Свой знакъ съ заклятьемъ вырубаегь...
— Ха-ха-ха! Отъ этакихъ стиховъ, дѣйстви-
тельно, не только человѣку, но и соснѣ можно че-
шуею покрыться!
А стихи-то были Алексѣя Толстого: «Какъ се-
лянинъ во дни невзгодъ» и т. д.
' .Шутъ-.
Объ одномъ завѣщаніи.
А. А. Столыпинъ, со словъ покойнаго Апухтина,
увѣряетъ, будто знаменитое стихотвореніе Н. А.
Добролюбова — «Пускай умру, печали мало» — въ
дѣйствительности написано Некрасовымъ, и Некра-
совъ лично признавался въ томъ Апухтину ... Не
позволяю себѣ сомнѣваться въ томъ, что Апухтинъ
дѣйствительно говорилъ это А. А. Столыпину. Но
еще менѣе сомнѣваюсь въ томъ, что Апухтину Не-
красовъ никогда ни въ чемъ подобномъ не призна-
вался.
Что Апухтинъ былъ изрядный болтунъ и до-
вольно легкомысленный мистификаторъ, не безъ-
извѣстно. Къ числу его мистификацій, конечно,
надо отнести и это сообщеніе. Въ барскихъ круж-
кахъ, гдѣ въ литературѣ видятъ лишь изящное ба-
ловство, подобныя «мистификаціи сочинительства»
обыкновенны. Особенно, что касается стихотво-
реній сатирическихъ и шуточныхъ. А. А. Столы-
пину это можетъ быть извѣстно лучше, чѣмъ кому-
либо. Его баллада «Панъ Зноско» долгое время
ходила по рукамъ, приписываемая Владимиру Со-
ловьеву. Покойный Величко даже напечаталъ ее
за соловьевскую въ своихъ воспоминаніяхъ. А то
вотъ еще. Однажды огласилъ я стихотвореніе
136
Привъты
В. С. Соловьева — «Затеплю я свою лампаду» —
которое самъ онъ прочиталъ мнѣ (у М. А. Загуляе-.
ва), какъ свое и направленное противъ В. В. Роза-
нова. А затѣмъ получилъ я отъ кін. С. Н. Трубец-
кого письмо, въ которомъ онъ сообщалъ, что я
введенъ въ ошибку, — стихотвореніе принадле-
житъ не В. С. Соловьеву, а ему, кн. Трубецкому,
и направлено не на Розанова, а на Побѣдоносцева...
Такъ какъ ни В. С. Соловьеву, ни С. Н. Трубецкому
не было ни малѣйшаго интереса и смысла приписы-
вать себѣ чужіе стихи, то — я думаю — они оба были
правы. Стихи, по всей вѣроятности, сложились,
какъ коллективный экспромптъ, кружковымъ твор-
чествомъ. Поэтому каждый изъ участниковъ
имѣлъ резонъ и право считать ихъ своими. При-
писываніе же Соловьеву чужихъ стиховъ распро-
странилось не только на современныхъ ему поэ-
товъ, но и на покойниковъ. Такъ его долгое время
считали авторомъ знаменитой «Баллады о камер-
герѣ Деларю». Я, кажется, былъ первымъ, печатью
усомнившимся въ принадлежности Владимиру Сер-
гѣевичу этого стихотворенія, которое теперь пре-
спокойно печатается въ собраніи сочиненій графа
А. К. Толстого... Масса юмористическихъ сти-
ховъ послѣдняго слыла до послѣдняго времени за
произведенія другихъ поэтовъ. И, наоборотъ, па-
мять А. К. Толстого неповинно расплачивается за
очень плохую поэму «О томъ, какъ царь Ахреянъ
ходилъ Богу жаловаться», въ дѣйствительности
принадлежащую перу поэтессы Барыковой. Кру-
жокъ некрасовскаго «Современника», конечно,
тоже не былъ совершенно свободенъ отъ подоб-
ныхъ забавъ. «Свистокъ» въ «Современникѣ» все-
гда сочинялся послѣ обѣда, за кофеемъ. Тутъ же
Объ одномъ завѣщаніи.
137
импровизировались стихотворенія: Добролюбовымъ,
Панаевымъ и Некрасовымъ; въ «Свисткѣ» прини-
малъ участіе и Курочкинъ». (Головачева). Возра-
женіе, которое теперь ставятъ А. А. Столыпину нѣ-
которыя газеты: что стихи Н. А. Добролюбова, для
перваго изданія, редактированы Чернышевскимъ, а
онъ не могъ бы напечатать некрасовскіе стихи за
добролюбовскіе, — не весьма убѣдительно. Въ пер-
вомъ собраніи сочиненій Добролюбова есть завѣ-
домо -некрасовскіе стихи — «Посланіе изъ Петер-
бурга въ Москву», — давно уже разъясненные.
Прецедентъ этотъ, конечно, въ руку А. А. Столы-
пину. Если попали къ Добролюбову одни некра-
совскіе стихи, то почему не попасть и другимъ?
Но:
1) Одно дѣло — мистификація легкими сти-
хами, писанными шутки ради, которыхъ авторъ,
можетъ быть, даже слегка конфузится, какъ не
серьезнаго дѣла, мало согласующагося съ его со-
лидной репутаціей. А другое дѣло — сочинить и
пустить въ общественный оборотъ литературное
завѣщаніе могучаго писателя, выражающее съ пол-
нотою и ясностью всю цѣльность его облика, всю
его психологію, всю его общественность. Не го-
воря уже о томъ, что такого рода мистификація
была бы «подлогомъ завѣщанія», совершенно недо-
стойнымъ благородныхъ людей, которымъ припи-
салъ ее Апухтинъ, она, просто-таки, невозможна,
ибо неисполнима. Стихотвореніе Добролюбова до
такой степени субъективно, что — для того, чтобы
его написать отъ имени Добролюбова, Некрасовъ
долженъ былъ бы перестать быть Некрасовымъ и
переродиться въ Добролюбова. Между тѣмъ, врядъ
ли кто въ русской поэзіи менѣе Некрасова спосо-
138
Привиты.
бенъ былъ къ подобному перерожденію. Онъ со-
вершенно не умѣлъ надѣть чужую маску такъ,
чтобы не быть узнаннымъ. Къ кому бы изъ своихъ
предшественниковъ, русскихъ ли, иностранныхъ ли,
ни прикоснулся Николай Алексѣевичъ, поэтъ не-
медленно самъ становился Некрасовымъ. Шиллеръ,
Пушкинъ, Лермонтовъ, Гейне — у Некрасова —
всегда и всѣ — Некрасовы. И, когда онъ писалъ
о Добролюбовѣ, то писалъ не по-добролюбовски, а
по-некрасовски. Со всѣмъ своимъ характернымъ
реалистическимъ романтизмомъ: языкомъ чело-
вѣка сороковыхъ годовъ, обращеннаго по разуму
въ шестидесятую вѣру, а чувствомъ и манерою
оставшагося въ лермонтовской школѣ ...
Ты схороненъ въ морозы трескучіе,
Жадный червь не коснулся тебя,
На лицо, черезъ щели гробовыя,
Проступить не успѣла вода.
Ты лежишь, какъ сейчасъ похороненный,
Только словно длиннѣй и бѣлѣй
Пальцы рукъ, на груди твоей сложенныхъ,
Да сквозь землю проникнувшимъ инеемъ
Убѣлилъ твои кудри морозъ,
Да слѣды наложили чуть видные
Поцѣлуи суровой зимы
На уста твои плотно сомкнутый
И на впалыя очи твои...
2) Откуда А. А. Столыпинъ почерпнулъ утвер-
жденіе, будто Добролюбовъ не владѣлъ стихомъ?!
Откровенно говоря, отъ такого образованнаго
писателя, какъ А. А. Столыпинъ, слышать подобное
болѣе, чѣмъ удивительно. Потому что — какъ
разъ наоборотъ: въ лицѣ Добролюбова русскій
стихъ потерялъ одного изъ самыхъ блестящихъ и
Объ одномъ завѣщаніи. 139
торъ, Добролюбовъ былъ достойнымъ соперникомъ
В. С. Курочкина и самого Некрасова въ его сати-
рическихъ и юмористическихъ вещахъ. Полагаю,
что А. А. Столыпину извѣстны имена Конрада Ли-
ліеншваігера, Аполлона Капелькина и Якова Хама.
Полагаю также, что А. А. Столыпинъ отнюдь не
почитаетъ эти псевдонимы Н. А. Добролюбова за
подлинныхъ сотрудниковъ «Свистка». Но, въ та-
комъ случаѣ, какъ же могъ онъ обмолвиться обви-
неніемъ поэта, фехтовавшаго стихомъ не хуже,
чѣмъ Казанова — шпагой, будто ему не давались
стихи?
3) Некрасовскій налетъ, который, конечно, за-
мѣтенъ на завѣщаніи Добролюбова, свидѣтель-
ствуетъ лишь о томъ, что молодой поэтъ, скончав-
шійся на 24-мъ году, не вышелъ еще въ своей ли-
рикѣ изъ подражательныхъ формъ. Вѣдь и другое
завѣщаніе Добролюбова — «Милый другъ, я уми-
раю» — по формѣ, подражательно. Пусть хоро-
шій поэтъ-переводчикъ, — ну, Ф. Ф. Фидлеръ, на-
примѣръ — переведетъ его на нѣмецкій языкъ: по-
лучится типическое гейневское стихотвореніе изъ
«ѣаяагиз» или посмертнаго наслѣдія германскаго
поэта. Изучая поэзію шестидесятыхъ годовъ, я
пришелъ къ убѣжденію, что ни одинъ изъ тогдаш-
нихъ молодыхъ стихотворцевъ не ушелъ отъ влія-
нія трехъ великихъ поэтовъ; Беранже, Гейне и Не-
красова, а многіе рождались изъ комбинаціи этихъ
трехъ вліяній. (См. мой сборникъ «Забытый
Смѣхъ»). Конечно, Добролюбовъ, въ лирикѣ
своей, и гейневецъ, и некрасовецъ. Но заключать
отсюда, что «Пускай умру» написано, за Добро-
любова, Некрасовымъ, столько же не основательно
и странно, какъ если бы Апухтинъ объявилъ, что
140
Привъты.
«Милый друі'Ъ, я умираю» тоже, собственно говоря,
не написано Добролюбовымъ, а похищено для него
злодѣемъ Чернышевскимъ изъ Гейнева архива.
4) Самъ Апухтинъ, конечно, былъ слишкомъ
добродушенъ и порядоченъ, чтобы ни съ того, ни
съ сего выдумать и взвести небылицу на Добролю-
бова, Некрасова и Чернышевскаго. Но Добролю-
бовъ умиралъ, окруженный жестокою и мститель-
ною ненавистью какъ разъ тѣхъ литературныхъ
круговъ, въ которыхъ Апухтинъ былъ своимъ че-
ловѣкомъ. «Воспоминанія А. Я. Головачевой» (Па-
наевой) рисуютъ въ самомъ неприглядномъ видѣ
литературную бурю, которою сопровождался от-
казъ Некрасова и Панаева подчиниться ультима-
туму Тургенева: или я, или Добролюбовъ. Голова<-
чева, какъ извѣстно, свирѣпо нападаетъ на Турге-
нева іи обвиняетъ его во всевозможныхъ интригахъ
и даже, просто-таки, гнусностяхъ. Это, конечно,
преувеличенія пристрастной женщины. Тургеневъ
не могъ быть виноватъ до такой степени, какъ жи-
вописуетъ Головачева. Уже потому, что роль его,
по воспоминаніямъ Головачевой, мало, что некра-
сива, а еще и ужасно глупа и даже хамовата. А
Тургеневъ былъ человѣкъ не только громаднаго
таланта, но и большого и тонкаго ума и чрезвы-
чайно благовоспитанный. Такіе люди, выйдя изъ
себя, могутъ мстить очень зло, но — не оружіемъ
кумушекъ и лакеевъ. Навести Герцена на тему
«Ѵегу Оап&егоиз» (противъ Добролюбова и Черны-
шевскаго) — это еще такъ. Но мараться въ мел-
кой сплетнѣ литературнаго болота — фи! Турге-
невъ былъ слишкомъ большой баринъ ... нѣтъ!
даже бояринъ!.. Зато онъ «былъ постоянно окру-
женъ множествомъ литературныхъ приживальщи-
Объ одномъ завѣщаніи.
141
ковъ» — самымъ вреднымъ видомъ изъ всѣхъ при-
живальщиковъ вообще. Эта жалкая среда въ то
время выдѣлила изъ себя много ріиз гоуаіізіев цие
Іе гоі тёте, раздѣлывавшихъ Некрасова, Добролю-
бова, Чернышевскаго и Панаева соп атоге. Голо-
вачева пишетъ: «клевета преслѣдовала Добролю-
бова до могилы; но сплетни, распускавшіяся его ли-
тературными врагами, были такъ нелѣпы и пошлы,
что не заслуживаютъ упоминаній». А насколько
онѣ, тѣмъ не менѣе, волновали и угнетали редакцію
«Современника», свидѣтельствуетъ неудовольствіе,
почти испугъ той же Головачевой, когда Чернышев-
скій сдѣлалъ ей непрошенный драгоцѣнный сюр-
призъ. «Когда былъ отпечатанъ первый томъ и Ч.
принесъ его мнѣ, я съ изумленіемъ увидѣла, что
изданіе посвящено мнѣ. Если бы я знала заранѣе
о намѣреніи Ч., то, разумѣется, попросила бы его
не дѣлать этого, чтобы не подавать повода къ но-
вымъ сплетнямъ, которыми я была сыта по горло».
Изъ среды подобныхъ сплетенъ, несомнѣнно, вьіг
ползла и та, которую повторилъ, съ чьихъ-либо
словъ, Апухтинъ, а теперь, со словъ его, припо-
мнилъ А. А. Столыпинъ. Тѣмъ, что Апухтинъ,
будто бы, «самъ слышалъ отъ Некрасова», фактъ
нисколько не утверждается. Мы знаемъ, что 2 ян-
варя 1862 года стихотвореніе читалось Чернышев-
скимъ публично, какъ стихотвореніе Добролюбова.
Читалось оно — совсѣмъ не одно, а въ заключеніе
цѣлаго цикла посмертныхъ стиховъ Николая Але-
ксандровича (26-мъ номеромъ, кромѣ 20 перевод-
ныхъ изъ Гейне). Значитъ, Добролюбовъ былъ
представленъ, какъ поэтъ, цѣликомъ. И даже вотъ
что Чернышевскій сказалъ тогда публикѣ: «многія
пьесы напечатаны нами съ черновыхъ листковъ,
142
Привѣты.
ожидавшихъ переработки и обдѣлки. Можетъ
быть, мы лучше сдѣлали бы, если бъ исключили
пьесы, слишкомъ не совершенныя по формѣ: впе-
чатлѣніе было бы цѣльнѣе, но зато ускользнули бы
отъ читателя нѣкоторыя черты, характеризующія
личность покойнаго. А мы именно желали бы дать
читателю возможность какъ можно ближе узнать
эту личность, послѣ чего она уже сама собою за-
печатлѣлась бы въ его сердцѣ». (См. Полное собр.
соч. Н. Г. Чернышевскаго, т. IX, 42—49). Мало
того: въ томъ же самомъ своемъ рефератѣ Черны-
шевскій читалъ стихи Некрасова о Добролюбовѣ,
нисколько не боясь быть обличеннымъ сходствомъ
манеры двухъ поэтовъ. И самъ Некрасовъ тоже
читалъ свои стихи. Это вотъ фактъ, это истори-
ческій документъ. А изъ того, что болѣе или ме-
нѣе извѣстный поэтъ-саизеиг, услыхавъ ходячую
сплетню, не только подхватилъ ее, но однажды,
увлекшись, разсказалъ въ видѣ «личнаго анекдо-
та», — не истекаетъ ровно никакого заключенія,
кромѣ того, что иногда и поэтамъ свойственно
быть Репетиловыми. Если, конечно, А. А. Столы-
пинъ ручается за оглашенный имъ фактъ. На-
сколько послѣдній трудно поддается провѣркѣ, ясно
уже изъ того, что
Добролюбовъ умеръ въ 1861.
Некрасовъ умеръ въ 1877.
Чернышевскій умеръ въ 1889.
Апухтинъ умеръ въ 189? (Не помню,
а негдѣ справиться).
А. А. Столыпинъ пишетъ въ 1914.
То-есть лѣтъ черезъ двадцать послѣ того, какъ
онъ могъ слышать отъ Апухтина, а Апухтинъ го-
Объ одномъ завъщлніи.
143
сорилъ, значитъ, лѣтъ черезъ 20 послѣ того, какъ
онъ могъ слышать отъ Некрасова, и лѣтъ черезъ
14 послѣ того, какъ послѣдній якобы произвелъ,
по наущенію Чернышевскаго, свой благожелатель-
ный «подлогъ завѣщанія» ... Кал<ія же тутъ по-
вѣрки! Языки свободны, а документовъ нѣтъ.
м ' ,Ш» / ІП.ГИЛ ..ГМСШДО )
Г<ІІЯѴ>П>Т Лдош 0& ІІ>Х>С|ОР «ГЫі .іГТН^Н*. ,<ПШ(|П.
.1- <ГТ*1' II (КГ О6ЦИ9Н <гтс атвшиі см₽ <!>Н
мг.<шенедп кф/ж йіньи^ 4л*іогі И
П ‘Л і:»/<Жи ’ІІГИ ІНШЭ Д .1ро:илииіп*н МІнедЦЛН ПИ
, ..(гган ип мірюі 1 икі) і / к;К.' ?<И.г
К. Д. Бальмонтъ.
I.
„Пѣсни Мстителя".
К. Бальмонтъ издалъ въ Парижѣ отдѣльною
книжкою «Пѣсни Мстителя». Эти стихотворенія
Бальмонта выражаютъ собою любопытнѣйшій и,
для меня, самый симпатичный періодъ его творче-
ства, когда талантливаго поэта что называется,
«зазрила совѣсть» оставаться жрецомъ чистаго
искусства, художникомъ-созерцателемъ, безстраст-
нымъ въ пламени битвъ, наряднымъ бѣлоручкою
среди облитыхъ кровью и закопченныхъ порохомъ
бойцовъ. Бальмонтъ мужественно отбросилъ цвѣ-
ты и лавры, заслуженные прежнимъ сладкимъ гу-
сельнымъ перезвономъ, въ которомъ у него нѣтъ
соперниковъ, и потянулся обѣими руками къ тер-
новому вѣнцу революціоннаго поэта, вѣщуна и про-
рока русскаго освободительнаго движенія. Благо-
родная рѣшимость Бальмонта стоила ему дорого.
Не говоря уже о томъ, что мощныя откровенности,
брошенныя поэтомъ въ лицо русской реакціи, сдѣ-
лали невозможнымъ для Бальмонта пребываніе въ
отечественныхъ «предѣлахъ досягаемости», — отъ
А В. Амфитеатровъ. XXXVII. 10
146
Пгивѣты.
него отшатнулся длинный рядъ былыхъ поклонни-
ковъ, сотрудниковъ и литературныхъ друзей.
Эстеты возмущаются, какъ, дескать, Бальмонту не
жаль самодовлѣющія сокровища своего таланта
отдавать теперь на цѣли служебныя, утилизируя
священныя средства вѣчной поэзіи для интересовъ
временной человѣчности. Этими былыми друзьями
была поднята на Бальмонта своеобразная литера-
турная травля, очень ясно показавшая, насколько
живымъ укоромъ не въ бровь, а прямо въ глазъ,
врѣзалось благородное «отступничество» К. Д. Баль-
монта въ эту эгоистически-буржуазную, праздную,
сытую среду утонченныхъ переливаній изъ пустого
въ порожнее, которую представляетъ собою рус-
ское, уже успѣвшее одряхлѣть и вычурно застыть
въ придирчивую, парнасскую академичность, дека-
дентство. Глотая пріятельскія нападки съ рѣдкимъ
хладнокровіемъ, Бальмонтъ шелъ своею новою до-
рогою съ тою красивою, убѣжденною твердостью,
которая такъ свойственна ему, когда его охватываетъ
порывами и наплывами своими полюбившаяся свѣт-
лая идея. Лишь одинъ разъ отозвался поэтъ на
незаслуженную брань, сыпавшуюся на него изъ ла-
геря «ликующихъ, праэдноболтающихъ», — ото-
звался, на имя Валерія Брюсова, жестокою и спо-
койною характеристикою того, что въ лагерѣ
этомъ творится.
Слѣпцы.
Одинъ слѣпецъ ведетъ другого,
И, въ безобразіи своемъ,
Кривымъ путемъ,
Глупецъ глупца,
Слѣпецъ слѣпца,
Впередъ уводитъ безъ конца.
Ты понимаешь это слово?
К. Д. Бальмонтъ.
147
Поднявъ глаза, раскрывши рты,
Поднявъ глаза свои слѣпые,
Наощупь въ царствѣ темноты,
Кроты, кроты,
Они ползутъ, скрипятъ, — ихъ выи
Надменны, — полны срамоты
Ихъ неуклюжія движенья, —
Они — одно, они, — сцѣпленье,
Уродство самоослѣпленья.
Убогость эту понялъ ты?
Наконецъ, не мало ударовъ претерпѣла соціа-
листическая эволюція музы К. Д. Бальмонта и изъ
третьяго стана, ничего общаго съ двумя первыми
не имѣющаго, — какъ разъ изъ того стана, куда
она направилась съ распростертыми объятіями. На
крайней лѣвой встрѣтили гражданскую поэзію
Бальмонта, на первыхъ порамъ, съ тѣмъ типиче-
скимъ русскимъ недовѣріемъ, которое, какъ ушатъ
холодной воды, залило не одинъ уже костеръ хо-
рошаго политическаго чувства, способный, въ дру-
гихъ условіяхъ, разгорѣться въ большое и полез-
ное пламя. Обвиняли Бальмонта въ неискренно-
сти, въ погонѣ за революціонною модою, въ попу-
лярничаньѣ. Думаю, что изъ всѣхъ нападокъ, эти
были для Бальмонта саімыя тяжелыя и ужасныя.
Нѣтъ ничего обиднѣе, какъ нести на алтарь поко-
рившей тебя идеи открытое сердце, а въ отвѣтъ
своей искренней жертвѣ получать, прямо въ откры-
тое-то сердце, плевки отъ не въ мѣру ревнивыхъ
жрецовъ и стражей той же самой идеи. Но убѣ-
жденный, искренній, самосознательный Бальмонтъ
и это мытарство прошелъ съ мужествомъ завоева-
теля, неуклонно идущаго къ намѣченной возвы-
шенной цѣли. И скажу съ полною откровен-
ностью: наблюдалъ я Бальмонта въ Парижѣ почти
10*
148
Привѣты.
два года, то-есть именно срокъ, когда онъ «попу-
лярничалъ», и рѣдко видалъ я писателя, болѣе рав-
нодушно и смѣло относившагося къ риску времен-
но потерять всякую популярность у публики, чѣмъ
являлъ этотъ «популярничающій» поэтъ — между
жестоко вращавшимися жерновами трехъ враждеб-
ныхъ ему отношеній... Давно любя и цѣня
огромный поэтическій талантъ Бальмонта, за по-
слѣдніе два пода, я, съ глубокимъ уваженіемъ и съ
убѣжденною настойчивостью, могу отмѣтить новыя
симпатичныя черты, прорѣзавшія его творчество,
какъ лучи мягкаго бѣлаго свѣта: отреченіе отъ
надменнаго авторскаго эгоизма, сознательное за-
кланіе своего наряднаго «я» на жертвенникѣ гра-
жданственности .
Такъ родились вышедшія нынѣ въ Парижѣ
«Пѣсни Мстителя», съ эпиграфомъ: «Гнѣвъ — шо-
рохъ листьевъ древесныхъ, онъ нашептываетъ, онъ
рукоплещетъ, онъ сочетаетъ, единитъ. Майя».
Изъ пятидесяти стихотвореній, наполняющихъ
маленькій сборникъ, разумѣется, не всѣ одинаково
захватываютъ и увлекаютъ читателя. Но боль-
шинство написано будто не чернилами, а кровью
и пламенемъ. Иногда талантъ какъ будто устаетъ
отъ напряженнаго вопля своего, и тогда лишь пре-
зрительно ворчитъ умными и красивыми придуман-
ностями. Нѣкоторыя стихотворенія сразу врѣзы-
ваются въ память и навсегда останутся на почет-
номъ мѣстѣ въ исторіи полемической поэзіи, не-
избѣжной въ каждомъ революціонномъ періодѣ.
Не говоря уже о прямыхъ выпадахъ поэта, — на-
стоящихъ ударахъ толедской шпаги, — вызван-
ныхъ ужасами 9-го января, карательными экспе-
диціями и т. д., великолѣпны его мистическія образ-
К. Д. Бальмонтъ.
149
ности -— «Руда», «Вѣстники», «Волчье время»,
«Крылья», «Летучія мыши», «Пряжа-Пламя», «Двѣ-
надцатый часъ» — слагающія какъ бы апокалип-
сисъ русской освободительной борьбы. Кстати,
опять о «популярничаньи» Бальмонта: хорошъ
«льстецъ революціи», способный говорить съ нею
столь смѣлымъ обличительнымъ языкомъ, какъ
звучитъ стихъ въ «Позабытыхъ строкахъ» и въ
суровомъ запросѣ «Гдѣ месть?». Однажды К. Д. Баль-
монтъ имѣлъ гражданское мужество прочитать это
послѣднее стихотвореніе—рѣзкій упрекъ партійной
дезорганизаціи — предъ аудиторіей эмигрантовъ,
сплошь состоявшею изъ теоретиковъ, которымъ
каждое слово Бальмонта приходилось какъ рас-
каленное желѣзо къ живой ранѣ. Человѣкъ со-
знательно шелъ прямо подъ свистки и не боялся
свистковъ. Таково-то Бальмонтъ «популярни-
чаетъ»! И вотъ это-то драгоцѣнное мужество го-
ворить свое слово вслухъ, строго и точно, такъ,
какъ оно созналось и выносилось въ душѣ, симпа-
тично влечетъ къ Бальмонту и заставляетъ вѣрить,
что не поверхностно щекочущія эмоціи минуты, но
глубоко выстраданное чувство диктуетъ ему
страстные завѣты его «Преступнаго слова».
Кто будетъ говорить о словѣ примиренья,
Покуда въ тюрьмахъ есть сходящіе съ ума,
Тотъ долженъ самъ узнать весь ужасъ заключенья,
Понять, что вотъ, кругомъ, тюрьма.
Почувствовать, что умъ, въ тебѣ горѣвшій гордо,
Сталъ робко ищущимъ усладъ хоть въ безднѣ сна,
Что стерлась музыка, ло крайнаго аккорда:
Стѣна, стѣна и тишина!
Кто будетъ говорить о словѣ примиренья,
Тотъ предаетъ себя и предаетъ другихъ,
И я ему въ лицо, какъ яркое презрѣнье,
Бросаю хлещущій мой стихъ.
150
Привѣты.
А то двойственное и, такъ сказать, междусту яв-
ное положеніе, на которое обреченъ интеллигентъ
въ рабочемъ станѣ соціалъ-демократіи и кото-
рымъ, въ частности, съ язвительностью упрекали
именно Бальмонта недоброжелатели его соціали-
стической эволюціи. — Бальмонтъ самъ понялъ и
почувствовалъ лучше, чѣмъ кто-либо другой. Онъ
сумѣлъ возразить на эти сомнѣнія съ превосход-
ною полнотою и силою. Въ 1905 году заставило
говорить о себѣ стихотвореніе Бальмонта «Къ ра-
бочему» :
” Рабочій, странно мнѣ съ тобою говорить: —
По виду я — другой. О, вѣрь мнѣ, лишь по виду. .
И і. д.
Вотъ этому-то лишь «по виду» соціалъ-демо-
кратическая критика, въ то время, не весьма по-
вѣрила и, не безъ ехидства, экзаменовала Баль-
монта:
— Что вамъ рабочая Гекуба и что вы рабочей
Гекубѣ?
Теперь Бальмонтъ блистательно разъясняетъ
свою причастность къ рабочей Гекубѣ пророче-
ствомъ: «Быть можетъ».
Быть'можетъ, мы разны не только по виду,
Быть можетъ, и вовсе другой.
Не знаю. Но знаю, что счелъ я своей незабвенной —
обиду
Твою,
И ее пропою.
И этой обидой мы связаны вмѣстѣ,
Какъ голосомъ тайны, для насъ дорогой.
И этой обидой, и жаждою месги
Мы вмѣстѣ, мы вмѣстѣ, къ пустынѣ морской.
Число нашихъ лодокъ огромно, несчетно,
И мы ударяемъ весломъ,
К. Д. Бальмонтъ.
151
И въ разныхъ ладьяхъ мы плывемъ быстролетно,
Но кончится путь — на прибрежьи одномъ.
И въ часъ, какъ на берегъ пристанемъ мы ровно,
Быть можетъ, тебѣ не припомнюся — я,
Но сладко мнѣ знать, что побѣдно и грозно
Промчится крылатая стая твоя.
Нельзя лучше выразить ту общую роль, кото-
рая выпадаетъ и единственно остается интеллиген-
ціи въ неустанно движущемся впередъ соціальномъ
обновленіи Европы, — нельзя полнѣе и искреннѣе
высказать индивидуальную готовность свою къ
отреченію отъ стараго міра. Бальмонтъ — про-
рокъ, понявшій, что смиренность служенія есть ве-
личіе ожиданія. Когда я читаю его стихи, я чув-
ствую предъ собою, и въ дурномъ, и въ хорошемъ,
«гражданина грядущихъ поколѣній» ... О мно-
гихъ ли изъ его хулителей повернется языкъ ска-
зать то же самое, мысль — осмѣлится тому же
издалека повѣрить?
II.
„Жаръ-Птица".
Новая русская поэзія считаетъ въ числѣ своихъ
не весьма великихъ и рѣдко признаваемыхъ за-
слугъ — воскрешеніе миѳа. Миѳологическія те-
ченія въ ней, дѣйствительно, настойчивы и выра-
жены довольно ярко. Замѣчательнѣйшимъ памят-
никомъ ихъ воздвиглась книга К. Д. Бальмонта —
«Жаръ-Птица», странно двойственная, прекрасная
и нелѣпая, захватывающая и безцѣльная, поэтиче-
ская и безплодная. Первое впечатлѣніе: восторгъ.
152
Привѣты.
второе: чему же это я, однако, обрадовался? Что это
и зачѣмъ это сдѣлано? Третье: ахъ, на что было
огородъ городить? ахъ, на что было капусту садить?
Въ южно-русскихъ степяхъ, на курганахъ
стоятъ каменныя бабы. Онѣ грандіозны, грубы,
смѣшны и страшны. Декоративное впечатлѣніе
ихъ мощно и величественно. И когда вы смотрите
на нихъ, то, при всемъ ихъ безобразйі, чувствуете
къ нимъ уваженіе, потому что ихъ булыжными
громадами говоритъ съ вами, черезъ вѣка вѣковъ,
какая-то доисторическая дѣйствительность, вопло-
щенная въ доисторическое искусство.
Но представьте себѣ, что вотъ пришли вы въ
мастерскую къ В. А. Беклемишеву, Аронсону,
Гинцбургу, Бернштаму.
— Что работаете?
И Беклемишевъ, Аронсонъ, Гинцбургъ, Берн-
штамъ отвѣчаютъ:
— Вырубаю каменную бабу.
— Зачѣмъ?
— Для постановки на курганѣ въ Херсонской
губерніи.
Дико?
Вотъ то же самое общее и заключительное впе-
чатлѣніе остается и по прочтеніи «Жаръ-Птицы».
Сидитъ въ мастерской своей талантливѣйшій
скульпторъ, во всеоружіи вѣками развитой тех-
ники, передоівой человѣкъ въ своемъ искусствѣ, и
рубитъ зачѣмъ-то изъ драгоцѣннѣйшаго мрамора
одну за другою каменную бабу. И мало, что но-
выхъ бабъ дѣлаетъ, но еще и старыхъ, подержан-
ныхъ принимаетъ въ починку, кладетъ заплаты и
штопаетъ трещины, вывѣтренныя вѣками. И все
это — даже не по археологическому интересу, на-
К. Д. Бальмонтъ.
153
противъ, съ нѣкоторымъ пренебреженіемъ къ
археологической правдѣ. Бальмонтъ въ «Жаръ-
Птицѣ» работаетъ совсѣмъ не такъ, какъ, напри-
мѣръ, Рерихъ, которому дорого именно строгое и
стильное археологическое возсозданіе быта чело-
вѣковъ, современныхъ мамонтамъ и пещернымъ
медвѣдямъ. Бальмонтъ влюбился въ самую идею
каменной бабы, нашелъ ее почему-то необходимой
для XX вѣка и тянетъ ее, какъ современницу, въ
новую жизнь разговаривать вровняхъ съ новыми
людьми, по новому одѣтую и съ новыми мыслями
въ стародавней головѣ, съ новыми словами въ вет-
хихъ устахъ. Ну, и получается изъ этого смѣ-
шенія временъ чудище обло и озорно — столь про-
тивоестественнаго образа и подобія, что, какъ Лѣ-
сковъ говаривалъ, «ужъ и не разберешь, на какомъ
оно иждивеніи».
«Жаръ-Птица» открывается отдѣломъ «Ворож-
ба», содержащимъ стихотворныя переложенія кол-
довскихъ заговоровъ, выработанныхъ суевѣріемъ
великорусскаго крестьянства. Позвольте, хоть оно
и не очень весело, привести одинъ изъ этихъ заго-
воровъ въ сахаровскомъ оригиналѣ, по которому
К. Д. Бальмонтъ сочиняетъ свои стихотворныя ре-
ставраціи, и затѣмъ, для сравненія, ту гюэмку или
балладу, что вышла изъ заговора у К. Д. Бальмон-
та. Одного примѣра будетъ совершенно достаточно,
такъ какъ всѣ остальные заговоры использованы
К. Д. Бальмонтомъ совершенно въ той же манерѣ.
«Заговоръ охотника на постановныхъ клітяхъ для
зайцевъ».
«Встаю я, рабъ такой-то, засвѣтло, умываюсь
«ни бѣло, ни черно, утираюсь ни сухо, ни мокро.
154
Привѣты.
«Иду я изъ дверей въ двери, изъ воротъ въ вороты,
«въ чисто поле, къ лѣсу дремучему, а изъ лѣса
«дремучаго бѣгутъ ко мнѣ /навстрѣчу двадцать са-
«танаиловъ, двадцать дьявоиловъ, двадцать лѣ-
«цгихъ, двадцать полікановъ — всѣ пѣшіе, всѣ кон-
«ные, всѣ черные, всѣ бѣлые, всѣ высокіе, всѣ низ-
«кіе, всѣ страшные, всѣ робкіе: стали предо мною
«тѣ сатанаилы, тѣ дьявоилы, тѣ лѣшіе, тѣ полка-
«ны, — стали на »мою услугу и подмогу. Подите
«вы, сатанаилы, дьявоилы, лѣшіе и полканы — въ
«такой-то островъ, пригоните русаковъ и бѣля-
«ковъ на мои «лѣвы поставные: сумеречные, ве-
«черніе, ночные, утренніе и полуденные. Приго-
«ните, остановите и въ моихъ клѣтяхъ при-
мкните».
Такова первобытная каменная баба. А вотъ —
та же самая каменная баба, переодѣтая К. Д. Баль-
монтомъ.
„Заговоръ охотника".
„Засвѣтло всталъ я,
„Лицо умывалъ я,
„И въ двери иду изъ дверей,
„Изъ воротъ я иду въ ворота,
„Въ чисто поле, къ дремучему лѣсу
гдѣ между вѣтвей
„Днемъ темнота.
„А изъ лѣсу дремучаго, темнаго,
„Изъ лѣсу огромнаго,
„Двадцать бѣгутъ ко мнѣ дьяволовъ,
сатанаиловъ лѣсныхъ,
„И двадцать иныхъ,
„Пѣшіе, конные, черные, бѣлые,
„Низкіе,
„Близкіе,
„Страшные видомъ, а сами несмѣлые,
„Сатанаилы и дьяволы, стали они предо мной,
„На опушкѣ лѣсной,
К. Д. Бальмонтъ
155
„Сатанаилы и лѣшіе, дьяволы странные,
„Низкіе, близкіе, темные,
„Плоско-огромные,
„И вы безъименные,
„Видомъ иные,
„На островъ идите,
„Звѣрей мнѣ гните,
„Въ мои западни поставныя,
„Ночныя, вечернія, утреннія,
„И полуденныя, и полуночныя,
„Идите, тоните,
„Остановите,
„Въ моихъ западняхъ примкните.
Совершенно непостижимо, зачѣмъ К. Д. Баль-
монту понадобилось это переодѣваніе.
Народную тему стоить использовать, когда она
въ состояніи дать толчокъ къ лучшему новому во-
площенію большой идеи, которая смутно трепе-
щетъ въ темнотѣ того или другого творенія народ-
наго. Илья Муромецъ, Садко Богатый Гость, Вась-
ка Буслаевъ, Микула Селяниновичъ и пр. десятки
разъ находили себѣ художественныя перевоплоще-
нія, нужныя для идеи религіозной, этической, со-
ціальной и т. д. Алексѣй Толстой, Мей, Суриковъ
и т. д. налѣпили огромное множество такихъ пере-
воплощеній народной былины. Бальмонтъ — так-
же. За исключеніемъ Васьки Буслаева, кажется,
всѣ легендарныя фигуры русскаго эпоса имъ исполь-
зованы, при чемъ стараніе создать для нихъ идейный
комментарій достигаетъ иногда дидактичности. Его
«Микула Селяниновичъ» и нѣсколько балладъ объ
Ильѣ Муромцѣ — прямой плодъ эсъ-эрскаго взгля-
да на крестьянство, хотя самъ К. Д. Бальмонтъ,
по убѣжденіямъ и дружбамъ своимъ, стоитъ ближе
къ соціалъ-демократамъ. Это было бы очень инте-
ресно въ томъ случаѣ, если бы К. Д. Бальмонтъ
156
IІРИ въты.
воспользовался народнымъ образомъ лишь какъ
вдохновителемъ къ творчеству, а самое творче-
ство предоставилъ бы всецѣло себѣ, если бы онъ
бралъ тему въ народѣ, лады въ народѣ, но симфо-
нію писалъ бы свою собственную. Словомъ, тво-
рилъ бы, какъ Пушкинъ въ «Пѣсни о вѣщемъ Оле-
гѣ» или Лермонтовъ въ «Пѣснѣ о купцѣ Калашни-
ковѣ», какъ пишетъ русскую музыку Римскій-Кор-
саковъ, а Малявинъ — русскихъ бабъ. Но К. Баль-
монтъ одержимъ непреодолимымъ стремленіемъ
пользоваться, въ варіаціяхъ своихъ, также и на-
роднымъ матеріаломъ и кропотливо чинитъ ком-
ментирующими инкрустаціями потрескавшихся ка-
менныхъ бабъ, забывая, что онѣ именно только
тѣмъ и хороши, что почетныя трещины свидѣтель-
ствуютъ, насколько давно эти глыбы стоятъ оче-
видицами міра сего. Бальмонту хочется не совре-
менность найти въ древнемъ сказѣ, но древній
сказъ навязать современности, — съ тѣми компро-
миссами, безъ которыхъ не въ состояніи обойтись
никакое модернированье, какими бы добрыми мо-
тивами оно ни вдохновлялось. Какъ фельетонистъ,
я не разъ испытывалъ, что, если вы хотите раз-
смѣшить публику за счетъ какого-нибудь совре-
меннаго дѣятеля, нѣтъ къ тому вѣрнѣе средства,
какъ заговорить о немъ слогомъ лѣтописи, были-
ны, церковнославянщиною. Къ сожалѣнію, методъ
этотъ не теряетъ комическаго начала и въ примѣ-
неніи къ современнымъ идеямъ. Стеньку Разина
очень легко принять за соціалистическій символъ
русской старины, но нельзя излагать Эрфуртскую
программу языкомъ, -которымъ говорилъ Стенька
Разинъ. Бальмонтъ совершенно упустилъ изъ виду
изложенныя соображенія, и не удивительно, что ча-
К. Д. Бальмонтъ.
157
сто бываетъ смѣшонъ тамъ, гдѣ намѣревался быть
аильнымъ или трогательнымъ.
При томъ, — ну, какую идею возможно отко-
пать въ «Заговорѣ охотника?» Ту, что о благо-
временіи и чортъ на потребу? Но развѣ у Баль-
монта эта глубокая и необходимая XX вѣку мысль
выражена сильнѣе и полнѣе, чѣмъ у Сахарова? Увы
и увы! — нѣтъ. Если «поэтъ мыслитъ образами’»,
то, нельзя не сознаться, сахаровскій заговоръ го-
раздо богаче образами, чѣмъ заговоръ Бальмонта.
Умываюсь не какъ-нибудь, а «ни бѣло, ни черно»,
утираюсь: «ни сухо, ни мокро»—образъ. «Всѣ вы-
сокіе, всѣ низкіе» — естественное противоположеніе
и, слѣдовательно, образъ. «Полканы» — образъ.
«Клѣвы», «клѣти» сильнѣе и народнѣе прозаиче-
скихъ «западней». У Бальмонта же — вмѣсто
образовъ — ненужныя и растянутыя объясненія
эпитетовъ, общеизвѣстныхъ и понятныхъ каждо-
му русскому. Если комментировать распростране-
ніями «дремучій лѣсъ», то придется, по равнопра-
вію, комментировать и бѣлый день, и черную ночь.
Образное противоположеніе «высокихъ — низ-
кимъ» Бальмонтъ обращаетъ въ простой перезвонъ
случайныхъ риѳмъ «низкій — близкій». Вводить
прозаически-паспортную характеристику чертей
примѣтами въ прилагательныхъ, не только блѣд-
ныхъ, но даже составныхъ («плоско-огромные»),
что совершенно противно духу русскаго народнаго
языка. Словомъ, въ Бальмснтовомъ заговорѣ на-
родности ни капли нѣтъ, одна искусственность,
сплошное «интеллигентство». Но, разъ это — ин-
теллигентство, то на какой предметъ интеллигент-
ству понадобилась въ XX вѣкѣ стихотворная стати-
стика дьявоиловъ, сатанаиловъ и пр., къ тому же
158
Привѣты.
столь небрежно произведенная? И, какъ вспо-
мнишь, что уже и Сахаровъ-то, самъ по себѣ, ис-
точникъ весьма сомнительный, потому что десят-
ки разъ обличенный въ поддѣлкахъ и мистифика-
ціяхъ. Поддѣлка стихами поддѣлки въ прозѣ. За-
чѣмъ? Тайна сія велика есть. А такихъ поддѣ-
локъ у Бальмонта много, много. Онъ истратилъ
на нихъ даже въ одной «Жаръ-Птицѣ» не менѣе
двухсотъ дней своей жизни. И добро бы ужъ хоть
поддѣлы валъ-то какія-нибудь «тіары царя Сайта-
ферна». А то фальсифицируетъ каменныхъ бабъ.
Стоитъ терять трудъ и время! Поддѣлываетъ заго-
воры, даже съ мистической точки зрѣнія, безсмыс-
ленно, такъ какъ, по народному убѣжденію, стоитъ
измѣнить лишь одно слово въ текстѣ, и заговоръ
уже теряетъ свою силу и ровно никуда не годится.
Сорокъ лѣтъ тому назадъ вышла въ Москвѣ
научная работа, надѣлавшая много шума въ уче-
номъ мірѣ и даже проникшая въ широкую публи-
ку, что, въ тѣ времена, для труда спеціальнаго бы-
ло совсѣмъ необыкновеннымъ счастьемъ. Работа
эта — три тома А. Н. Афанасьева: «Поэтическія
воззрѣнія славянъ на природу» — была издана
знаменитымъ московскимъ меценатомъ К. Т. Сол-
датенковымъ («Козьма Солдатенковъ — Козьма
Медичисъ», воспѣвалъ его поэтъ Алмазовъ), бы-
стро исчезла изъ продажи, сдѣлалась библіографи-
ческою рѣдкостью и пришла въ забвеніе. Тѣмъ
болѣе, что и стихійная школа, которую, по слѣ-
дамъ братьевъ Гриммовъ, хотѣлъ утвердить Афа-
насьевъ въ славянской миѳологіи, уже потерпѣла
научное крушеніе. Толстые томы «Поэтическихъ
воззрѣній» теперь интересны — лишь какъ про-
странная галлерея талантливо разсказанныхъ и
К. Д. Бальмонтъ.
159
остроумно, хотя съ предвзятыми натяжками, ис-
толкованныхъ миѳовъ, легендъ, повѣрій, сказокъ,
притчъ, прибаутокъ, пѣсенъ — кладовая фолькло-
ра, равной которой по богатству «немного во все-
мірной литературѣ, а въ русской и вовсе ничего
нѣтъ. Я не былъ бы «восьмидесятникомъ», если
бы, въ свое время, не отдалъ дани изученію фольк-
лора, не дилетантствовалъ бы по сравнительной
миѳологіи и сравнительному языковѣдѣнію, не пи-
салъ бы диссертаціи о «Русаліяхъ» и т. п. \ Это
было научное «повѣтріе своего рода. Сейчасъ опять
запахло имъ въ воздухѣ. Вмѣстѣ съ тѣмъ и «По-
этическія воззрѣнія» въ послѣднее время какъ буд-
то опять входятъ въ моду. Декаденты нашли ихъ
музей подходящимъ полемъ для своей работы, и,
конечно, имъ стихійное толкованіе миѳа должно
говорить гораздо больше, чѣмъ логическій матеріа-
лизмъ хотя бы Тэйлора или Макса Мюллера, ко-
торые заслонили Гриммовъ и Афанасьева отъ чи-
тателя семидесятыхъ — девяностыхъ годовъ про-
шлаго вѣка. На «Жаръ-Птицѣ» Бальмонта отпе-
чатокъ «Поэтическихъ воззрѣній» лежитъ рѣзко
и глубоко. Настолько, что иногда стихи его мож-
но считать переложеніемъ афанасьевскаго прозаи-
ческаго комментарія въ размѣръ и риѳмы, и книга
принимаетъ на этихъ страницахъ характеръ тѣхъ
стихотворныхъ диссертацій въ стихахъ, что такъ
любило XVIII столѣтіе:
Неправо о стеклѣ тѣ думаютъ, Шуваловъ,
Которые стекло чтутъ ниже минераловъ...
Это, надо отдать справедливость г. Бальмон-
ту, — прескучная часть его книги, и недаромъ мнѣ
1 См. мое .Старое въ новомъ", 3-е изданіе- 1907 года.
160
Привѣты.
пришли на память ломоносовскіе (стихи: 'именно
ломоносовщиною какою-то вѣетъ отъ этихъ про-
тяженно-сложенныхъ пересказовъ ученой прозы ...
уныло — уныло! Чувствуется въ работѣ этой что-
то насильственное, кабинетное, чуждое вдохнове-
ній, которыми такъ дорого и прекрасно творче-
ство Бальмонта, слышенъ «запахъ лампы», сказы-
вается то, что самъ Ломоносовъ обругалъ однажды
«бѣднымъ риѳмичествомъ». Преимущественно по-
страдали отъ риѳмическаго натягиванія стиха на
стихъ тѣ произведенія, въ которыхъ Бальмонтъ
имѣлъ предъ собою, какъ каніву, пространный и
подробный текстъ; Причины я изложилъ выше, го-
воря объ идейныхъ былинахъ. Чтобы сдѣлать изъ
народной основы нѣчто какъ бы новое, поэтъ при-
бѣгаетъ къ самому ужасному для фольклориста
способу распихиванія между текстомъ произволь-
ныхъ эпитетовъ, между стихами —вставныхъ при-
думанныхъ распространеній, — словомъ масло ма-
слитъ масломъ по тому же образцу, какъ мы ви-
дѣли въ «Заговорѣ охотника», но еще усерднѣе и,
слѣдовательно, съ еще болѣе плачевными результа-
тами. Сочинительствомъ подъ народъ въ старину
занимались, ради научныхъ мистификацій, Вяче-
славъ Ганка, Чаттертонъ, Макферсонъ, у насъ Са-
харовъ, Срезневскій, авторъ геніальной баллады о
Самко Мушкетѣ, которую лѣтъ тридцать считали
настоящею народною украинскою думкою. Но всѣ
эти авторы обладали колоссальнымъ знаніемъ на-
роднаго языка, были напитаны его духомъ, чувство-
вали себя, какъ дома, въ его словарѣ и свободно
распоряжались его грамматикой. За К. Д. Баль-
монтомъ нѣть ни одного изъ этихъ достоинствъ,
и его искусственныя былины лишь усердно разба-
К. Д. Бальмонтъ.
161
вляютъ стаканъ съ народнымъ виномъ водою ин-
теллигентскаго умничанья. До тѣхъ поръ, что не
только вкуса», но и цвѣтъ-то вина уже исчезъ въ
стаканѣ, — авторъ же, не замѣчая, все еще зоветъ
эту блѣдно-розовую жижу виномъ и увѣряегъ, буд-
то въ рукахъ его улетѣвшая Жаръ-Птица оставила
«свирѣль славянина». Какъ характерно, что, даже
въ разгаръ эпохи русскаго романтизма, настоящій
человѣка* изъ народа и поэтъ его, А. В. Кольцовъ,
прошелъ стороною мимо древне-былиннаго твор-
чества и не приложилъ своихъ рукъ къ реставра-
ціи каменныхъ бабъ. Попытка его въ этома» напра-
вленіи («Изъ лѣсовъ могучихъ сѣверныхъ») искус-
ственна и неудачна. А какимъ языкомъ говорилъ
бы новый народный эпосъ, если бы онъ былъ ну-
женъ, показалъ тотъ же Кольцовъ: «Лѣсъ» —
вотъ типическая народная былина XIX вѣка. Те-
перь, конечно, народъ уже и отъ этото языка
ушелъ — и новыя былины его выльются въ иную
рѣчь. Но даже и этотъ, почти уже столѣтній
языкъ, — послушайте, насколько онъ сильнѣе,
изящнѣе, проще мнимой старины К. Д. Бальмонта.
Въ интеллигентскомъ своемъ усердіи, г. Бальмонтъ
расправляется съ народной поэзіей совершенно по
тому же рецету, какъ въ сороковыхъ годахъ ста-
рался въ томъ же направленіи романтикъ-сла-
вянофилъ Минаевъ, отецъ извѣстнаго поэта-са-
тиража, авторъ весьма звучной, но обезсмысленной
варіаціями въ стилѣ модернъ передѣлки «Слова о
полку Игоревѣ». На простую и ясную правду под-
линника онъ лѣпитъ выкрутасы, завитки, розетки
изо всѣхъ ему извѣстныхъ стилей поэтической
архитектуры. Мей записалъ когда-то и, вѣроятно,
выправилъ народную былину «Отчего перевелись
А. В. Амфитеатровъ. XXXVII. И
162
Привѣты.
витязи на святой Руси», поразительно сильную
именно лаконизмомъ своимъ, величавую, грозную,
простую. Витязи похвалились, что справятся даже
съ «силою нездѣшнею». Явились два неизвѣстныхъ
воина и вызвали витязей на бой. Налетѣлъ на
нихъ Алеша Поповичъ младъ, хватилъ мечомъ, —
стало воиновъ четверо. Налетѣлъ Добрыня Ники-
тичъ, ударилъ, — стало враговъ восьмеро и т. д.
Бросились въ бой всѣ витязи.
А сила все растетъ, да растетъ,
Все на витязей съ боемъ идетъ...
Измаялись витязи въ бою, испугались и броси-
лись бѣжать въ горы ...
Какъ подбѣжитъ который къ горѣ.
Такъ и окаменѣетъ,
Какъ подбѣжитъ который къ горѣ,
Такъ и окаменѣетъ.
Такъ-то и перевелись витязи на святой Руси.
Посмотрите же, во что превращаетъ этотъ про-
стодушный и сильный лаконизмъ искренне суевѣр-
наго мужичьяго шопота интеллигентское красно-
рѣчіе К. Д. Бальмонта.
А безвѣстная рать все растетъ и растетъ,
Все на бьющихся витязей съ боемъ идетъ.
Испугались бойцы тутъ могучіе,
Побѣжали къ горамъ,
Побѣжали къ пещерамъ, къ ущельямъ, гдѣ чащи дремучія.
Подбѣжитъ одинъ витязь къ горѣ — и останется тамъ,
Каменѣетъ.
Подбѣгаетъ другой — и, какъ камень, причтется къ камнямъ,
Третій, всѣ, — подбѣжитъ, изумленный нѣмѣетъ.
Сь этихъ поръ на Руси уже болѣе витязей нѣтъ,
Съ этихъ поръ въ сумракъ горъ углубиться не всякій по-
смѣетъ,
Страненъ глыбъ ихъ узоръ, и таинственный свѣтъ
Надъ провалами часто бѣлѣетъ.
К. Д. Бальмонтъ
163
Совсѣмъ другое, несравненно болѣе отрадное,
впечатлѣніе вызываетъ «Жаръ-Птица» въ тѣхъ
своихъ, къ сожалѣнію, немногихъ стихотвореніяхъ,
гдѣ народная тема далась г. Бальмонту не подроб-
нымъ конспектомъ, а короткимъ анекдотомъ, ко-
торымъ онъ овладѣваетъ совершенно самостоя-
тельно и, увлеченный скрытыми въ сюжетѣ драма-
тическими перспективами, даетъ полную волю сво-
ему богатому и звучному таланту, безъ претензій
на народность и стихійное глубокомысліе. То-есть
попросту пишетъ балладу или поэму, идетъ по пу-
ти Пушкина, Мея, Алексѣя Толстою. Правда, рав-
носильной «Бѣсамъ» или «Утопленнику» пьесы
Бальмонту вызвать изъ народной фантастики -не
удалось, но онъ, какъ талантъ первоклассный, очень
часто идетъ впереди не только всегда театральнаго
Алексѣя Толстого, но и гораздо болѣе искренняго
и чуткаго бытовика Мея. Въ «Злыхъ чарахъ» есть
у Бальмонта, полное мистическаго трепета, стихо-
твореніе «Тетенька ивъ деревни», именно будто Ме-
емъ написанное, авторомъ «Хозяина» и «Руса-
локъ». Но Меемъ, окрѣпшимъ въ дарованіи, вы-
свѣтлившимъ блескъ стиха, обрѣтшимъ красивую
тайну стихійнаго пандемонизма, которой бытовое
міросозерцаніе прежде не давало свободы, по реали-
стическому своему (характеру. Предѣльная линія бы-
товой фантастики, какую могъ указать и предчув-
ствовать полетъ Мея, — «Снѣгурочка» Островска-
го. Превосходно и глубоко разсказано Бальмон-
томъ «Навожденіе» — Владимірское преданіе о
томъ, какъ супружеская любовь побѣдила мате-
ринское проклятіе и вызволила молодца изъ ка-
балы у водяныхъ чертей. Очень хороша вся эпи-
ческая часть въ «Тайнѣ сына и матери» (легенда
11*
164
Привѣты.
о кровосмѣсителѣ), къ сожалѣнію, испорченной
прицѣпленными къ ней моральными послѣсловіями.
Еще сильнѣе въ «Злыхъ чарахъ» Бальмонта увле-
кательная «Заклинательница грезъ» и поэма-моно-
логъ «Подмѣнишь» — несомнѣнно одно изъ луч-
шихъ стихотвореній русской мистики. Таковы
тамъ же «Притча о великанѣ», «Лихо одногла-
зое» — отголоски тѣхъ остроумныхъ и глубокихъ
намековъ, которые Бальмонтъ въ своихъ загра-
ничныхъ «Пѣсняхъ Мстителя» умѣлъ такъ ловко
извлечь изъ миѳологическихъ аллегорій и мета-
форъ и примѣнить, какъ урокъ, къ современной
политической дѣйствительности. Словомъ, Баль-
монтъ великолѣпенъ всюду, гдѣ онъ—чистый Баль-
монтъ: «поэтъ милостію Божіей», страстный, чут-
кій, вѣщій, во всеоружіи своей капризной, не
знающей удержа, фантазіи, своего наивнаго, не
признающаго путъ и традицій, стиха. Тамъ, гдѣ
Бальмонту есть возможность говорить только свои
сердечныя слова, онъ восхитительно прекрасенъ.
Тамъ, гдѣ всѣ нужныя слова — и безъ него — дав-
но уже сказаны, онъ утомительно скученъ, какъ
пѣвецъ старыхъ погудокъ на новый ладъ, ломящій-
ся въ открытыя двери, пытающійся умудрить про-
стое и ясное.
Бальмонту въ рѣдкой степени свойственно чу-
тье къ природѣ, какое-то особое вѣщее проник-
новеніе въ ея потайныя, завѣтныя глубины. Поэто-
му его описанія полны мистической образности, со-
вершенно исключительной въ лѣтописяхъ русской
художественной поэзіи. Пантеистическія настрое-
нія Тютчева и Фета остаются здѣсь, можетъ быть,
и вровень, но особо, въ сторонѣ. А стихійные про-
образы быта у талантливаго Мея, либо былинныя
К. Д. Бальмонтъ.
165
декораціи Алексѣя Толстого значительно отста-
ютъ и скромно плетутся сзади Бальмонтовыхъ кар-
тинъ, какъ младшіе богатыри въ хвостѣ за конемъ
старшаго богатыря, названнаго брата. Когда Баль-
монтъ говоритъ о природѣ, его слово обращается
въ краску, болѣе могущественную, чѣмъ матеріаль-
ныя краски живописнаго пейзажа. Глаза не въ
силахъ воспріять ту изобразительность, которою
обогащаетъ онъ ухо. Бальмонтъ обращаетъ слухъ
въ зрѣніе. У него нѣтъ соперниковъ въ передачѣ
незримыхъ силъ и звуковъ въ природѣ. Для него—
Радуга — звукъ,
Воплотившійся въ пламенный цвѣтъ.
Уже не раізъ обращался поэтъ къ слуховой те-
мѣ «вѣтеръ» и создавалъ шедевры. Въ «Жаръ-Пти-
цѣ» Бальмонтъ еще разъ использовалъ любимую
тему въ виртуозной пьесѣ «Стрибоговы внуки»,
изображающей степную грозу, соперничество гро-
ма -и вѣтра. За исключеніемъ одного неудачнаго,
смѣшного стиха о Перунѣ, который «не сдержав-
ши, выпустилъ гнѣвности», это длинное стихотво-
реніе — совершенство звуковой -и ритмической
изобразительности. Раздраженные насмѣшками
вѣтровъ, громы, въ рокотахъ и грохотахъ, пока-
зали свою силу — охватили пожаромъ сухую
степь...
Но стрибоговы внуки,
Выманивъ тайну, вметнувъ ее въ пыль,
Рдяный качая горящій ковыль,
Съ свистомъ, съ шипѣньемъ змѣинымъ, хохочущимъ.
Струй но рокочущимъ,
Дальше уносятся, дальше уносятся, слѣдомъ
клубится лишь пыль.
«Ленъ», «Капля крови», «Морское чудо», «До-
мовой», «Лѣсъ», «Водная панна», «Марья Морев-
166
Привѣты.
на» — цѣлое ожерелье драгоцѣнныхъ камней, цвѣт-
ною яркою игрою своею свидѣтельствующихъ о
глубокомъ единеніи Бальмонта со стихійностями,
которыхъ зеркаломъ хочетъ быть стихъ его.
К. Д. Бальмонтъ — самая крупная и единствен-
но настоящая, оригинальная и непоколебимая сила
современной русской поэзіи. Помимо природныхъ
даровъ красоты, я не могу не цѣнить его творче-
ства съ точки зрѣнія жреческихъ трудовъ, кото-
рыми сжигаетъ онъ всю жизнь свою, какъ жертву
предъ искусствомъ. Это — вдохновенный труже-
никъ: большая рѣдкость въ художествѣ. Онъ со-
единилъ въ себѣ вдохновенное избранничество Мо-
царта со всѣмъ хорошимъ, что можно заимство-
вать отъ Сальери. Талантъ и образованіе, вдох-
новеніе и усидчивость слились въ Бальмонтѣ са-
мымъ завиднымъ и необыкновеннымъ сочетаніемъ.
Плодовитость союза ихъ красива, (почтенна и по-
лезна. Кромѣ того, «Пѣснями Мстителя» и мно-
гими другими стихотвореніями Бальмонтъ дока-
залъ свою гражданскую отзывчивость, способность
и благородную готовность быть Тиртеемъ въ «ста-
нѣ погибающихъ за великое дѣло любви». Всѣ эти
данныя внушаютъ къ литературной личности поэта
глубокія симпатіи. И, именно въ силу симпатій,
радостно привѣтствующихъ каждый новый шатъ
.Бальмонта впередъ, ужасно непріятно, когда та-
лантъ его безплодно и безцѣльно топчется на од-
номъ и томъ же мѣстѣ, между дряхлыхъ разва-
линъ, обманывая себя фальшивыми и ненужными
задачами. Талантъ поэта — собственность человѣ-
чества, не надо умалять эту собственность, дан-
ную поэту лишь въ пожизненное владѣніе. Баль-
монтъ долженъ былъ Бальмонтомъ. Совсѣмъ не
К. Д. Бальмонтъ.
167
зачѣмъ ему скрывать свое лицо въ старыя, изно-
шенныя хари и маски и одѣваться въ чужое платье
а Іа раузап. Тѣмъ болѣе, что и самъ Бальмонтъ
знаетъ, что изъ маскарада этого не выйдетъ ниче-
го путнаго. Онъ — человѣкъ, что называется, на-
турный и ряженымъ быть не умѣетъ и не можетъ.
Полно, тѣнь прочтенной книги!
Отойди-ка къ сторонѣ!
— отвѣчаетъ на его славянскія любезности «Ис-
полинъ Пашни». И совершенно правъ: все ново-
явленное славянство Бальмонта и былинное пере-
ливаніе изъ пустого въ порожнее — именно и бук-
вально только тѣнь прочтенной книги. И, конечно,
тѣнь мелькнетъ и пройдетъ, а солнце огромнаго
таланта останется, чтобы свѣтить и грѣть. Но —
что за охота таланту, да еще такому крупному,
тратить свою энергію и время на показываніе фи-
гурныхъ тѣней? Время — жизнь. У сорокалѣтня-
го человѣка не такъ много ея впереди, чтобы мож-
но было разбрасывать ее, какъ горохъ, по дорогѣ.
Когда молодость осталась позади, борьбою н твор-
чествомъ надо торопиться. Нашлось бы время окон-
чить начатыя статуи, а починкою каменныхъ бабъ
забавляться некогда и не стбитъ.
III.
„Бѣлыя Зарницы".
Какую прелестную книгу опять издалъ Баль-
монтъ! «Бѣлыя Зарницы» — какъ бы второй томъ
168
Привѣты.
его же «Горныхъ Вершинъ», этого совершенства
эстетической критики, этой вдумчивой и глубокой
прозы, льющейся какъ стихи и, то и дѣло, въ сти-
хи переходящей. Статьи «Бѣлыхъ Зарницъ» по-
священы характеристикамъ Гете, Уота Уитмана,
Метерлинка, отзвукамъ русской народной поэзіи
и «славянской душѣ текущаго мгновенія». Послѣд-
няя статья — самая замѣчательная во всей книгѣ,
какъ по странности тона, такъ и по глубинѣ мы-
сли, по красотѣ образовь, по вѣщей прозорливости
цѣлей. Давно уже въ поэзіи К. Д. Бальмонта зву-
чатъ мелодіи и аккорды, поющіе объ единеніи сла-
вянъ. Иногда эти звуки возбуждали въ слушате-
ляхъ недоумѣніе. Мы — россійскіе «всечеловѣ-
ки» — многими печальными опытами предубѣ-
ждены противъ заключенія идеала, мечты, мысли
и пѣсни въ рамки національности расы. Поэтому
статья Бальмонта, пропитанная горемъ и гнѣвомъ
славянской души, сейчасъ особенно кстати, какъ
поэтическій комментарій къ его работамъ, въ по-
слѣдніе годы обращавшимся съ предпочтеніемъ
всѣмъ другимъ темамъ, съ почти болѣзненною ка-
кою-то страстностью, вглубь русскаго и польскаго
народнаго эпоса, въ омуты старо-славянскихъ суе-
вѣрій, символовъ, чарованій, волшебства. Мои чита-
тели знаютъ, что я не поклонникъ этого увлеченія,
точнѣе будетъ сказать, этого отвлеченія въ люби-
момъ мною талантѣ К. Д. Бальмонта. Но настоя-
щая статья его открываетъ намъ причину, мисти-
чески создавшую это стремленіе его духа. И при-
чина настолько глубока, ярка и симпатична, такъ
убѣжденно, страстно и опредѣленно формулирова-
на, что, даже въ предубѣжденіи, невольно сдаешь-
ся и преклоняешься предъ нею, и начинаешь ждать
К. Д. Бальмонтъ.
169
отъ нея большихъ и красивыхъ послѣдствій. Ко-
нечно, русская мелодія Бальмонта, ищущая всесла-
вянской гармоніи, — не славянофильство», не «пан-
славизмъ», какъ мы привыкли ихъ наблюдать и
понимать. Грѣшно и помиінать-то вольное имя
Бальмонта на ряду съ плотинами мысли и свободы,
въ которыя обратились славянскія политическія и
расовыя упованія, въ московской ихъ перелицовкѣ
и въ петербургскомъ бюрократическомъ вырожде-
ніи. Тутъ нѣтъ ничего общаго не только съ акса-
ковщиною, изъ которой, прилѣпясь съ бока, вы-
росла впослѣдствіи побѣдоносцевщина, но даже и съ
тѣмъ трогательнымъ поколѣніемъ полунѣмецкихъ
идеалистовъ, наивно мечтавшихъ о славянахъ по
Гегелю, что гордилось прекрасными, почти святы-
ми именами бр. Кирѣевскихъ и К. С. Аксакова.
Славянизмъ К. Д. Бальмонта — демократиче-
ская пѣсня расоваго страданія, сознавшаго свою
самобытность, сосредоточеннаго въ себѣ и вызрѣ-
вающаго въ месть. Онъ зародился въ тоскѣ поэ-
та-эмигранта по любимой далекой родинѣ и окрѣпъ
подъ залпами «московскаго декабря», которые онъ
пережилъ, какъ очевидецъ. Мессіанизмъ, который
Мицкевичъ считалъ жребіемъ польскаго народа,
Бальмонтъ распространяетъ на все славянство. Все
славянство страдаетъ — не только извнѣ, какъ
увѣряли старинные славянолюбцы, но внутри себя.
Все славянство чаетъ искупленія отъ боли самимъ
собою и все славянство найдетъ его — бурно про-
снувшимся братскимъ геніемъ всего славянства. Ве-
ликіе поэты-романтики Польши — Мицкевичъ,
Красинскій, Словацкій — своими воплями противъ
внѣшняго московскаго угнетенія оказались, пол-
вѣка спустя, нужными, какъ родные, москвичу во
170
Привѣты.
внутренней россійской бурѣ. Славянскія вдохнове-
нія Бальмонта рождены этими «флейтами изъ че-
ловѣческихъ костей»: такъ символизируетъ о<нъ—
трагически и мѣтко — мучительную и грозную
музыку великихъ польскихъ поэтовъ. Духи «Дзя-
довъ» окружили Бальмонта и шепчутъ ему въ уши
слова своей ненависти, «Ангелли» вдохновляетъ
его эпиграфомъ, рука «Иридіона» указываетъ ему
пути его. И это не случайность историческаго пре-
емства, не простое сходство настроеній, порожден-
ныхъ отсвѣтами одинаковыхъ революціонныхъ мол-
ній. Бальмонтъ умѣлъ понять и доказать органи-
ческую связь психологіи двухъ народностей, кото-
рую исторически заслонилъ проклятый «споръ
славянъ между собой», и которая такъ наглядно,
такъ осязательно обнажается въ мысли, языкѣ,
пѣсни и стонѣ обоихъ народовъ, когда полны до
краевъ чаши страданій, и время взываетъ къ по-
этамъ:
— Ту шіісхузг? Зріеѵѵа] і рггекііпа]:!..
«Съ дѣтскихъ дней до русскаго слуха доходи-
ли вкрадчивые звуки польской рѣчи, замирали, сла-
бѣли, снова доходили, скоро возникнутъ вкрадчи-
во и властно, вкрадчиво, но властно. Братъ и Се-
стра были долго въ разлукѣ. Они должны соеди-
ниться. Разлука создаетъ ложныя мысли, ложныя
чувства, ложныя продольности пространства и фан-
тазіи. Все это гибнетъ отъ блеска лучей. Братъ
и Сестра устремятся другъ къ другу въ первый же
мигъ свободы.
Польская рѣчь — энергія ключа, который взры-
ваетъ горы. Русскій языкъ — разлитіе степей, раз-
вернутость вольныхъ равнинъ. Гордая бронзовая
музыка согласныхъ — влажная протяжная мелодія
К. Д. Бальмонтъ.
171
гласныхъ — два языка, Польскій и Русскій — два
великихъ теченія славянской рѣчи.
Когда звучитъ вдали Польская рѣчь, Русскій
слухъ жадно прислушивается: «Вѣдь это мой род-
ной языкъ? Вѣдь это говорятъ по-русски? Нѣтъ,
постой. Что-то есть еще. Я понимаю и не пони-
маю. Въ простое вмѣшалось таинственное. Не го-
ворилъ ли я самъ такъ когда-то, давно-давно? Мы
были вмѣстѣ — потомъ я ушелъ».
О, въ этой встрѣчѣ есть странная прелесть —
грустная пѣснь разлуки и свиданья.
Польскій языкъ учитъ русскую рѣчь силѣ: онъ
есть энергія. Тамъ, гдѣ они совпадаютъ, они оди-
наково сильны, или соперничаютъ съ -вѣчной по-
бѣдой и безъ пораженія, будучи оба содружно кра-
сивы. Тамъ, гдѣ они разошлись, въ протяжныхъ
звукахъ русской рѣчи слышится мягкость серебра,
въ судорожно-сжатыхъ порывахъ польской рѣчи
слышатся вскрики желѣза и бронзы. Русскій ска-
жетъ: «Вѣтеръ». Полякъ молвитъ: «\Міа(г». Рус-
скій промолвитъ: «Ничего». Полякъ бросить:
«ІЧіс».
Намъ, русскимъ, нуженъ польскій языкъ, ибо
онъ учитъ силѣ. Быстротѣ.
Русскимъ нужна польская душа. Ибо польскія
судьбы велики и печальны, красивы и безумны. Онѣ
учатъ разбѣгу морского вала, безстрастію замы-
сла, твердости въ самомъ паденіи — за паденьемъ
до дна есть возстаніе изъ мертвыхъ».
Нельзя съ большимъ изяществомъ, остроуміемъ
и лаконизмомъ разграничить и объединить род-
ственность польскаго и русскаго начала, чѣмъ сдѣ-
лалъ это всегда образный, всегда поэтическій Баль-
монтъ. Лирическій лаконизмъ проникновенной его
172
Привѣты.
прозы — вообще, единственное въ литературѣ рус-
ской и совершенно новое въ ней явленіе. Порази-
тельнымъ образцомъ его является статья «Избран-
никъ земли», посвященная памяти Гете. Право,
не знаю,, какъ классифицировать, къ какому «ро-
ду» словесности отнести ее. Это — критическая
характеристика, возвысившаяся до самодовлѣющей
поэзіи. Это — критическая поэма, рапсодія, эпо-
пея. Девять страничекъ музыкальной прозы сла-
гаютъ своими поющими звуками полубожествен-
ный образъ Гете съ полностью, какой не даетъ
вамъ ни одно многотомное изслѣдованіе, — хотя
бы написанное даже и не педантомъ, но просто —
литераторомъ, въ груди котораго не дрожатъ тѣ
жизни силы, что такъ свойственны Бальмонту и
такъ роднятъ его съ «типическимъ совершен-
ствомъ» самого Гете. Такъ можетъ писать только
поэтъ о поэтѣ.
Творцу «Фауста» издавна везло на удачныя ха-
рактеристики въ русской литературѣ: начиная зна-
менитыми стиками Баратынскаго, — продолжая
блестящимъ этюдомъ Шахова, — и кончая харак-
теристикою Бальмонта, наиболѣе яркою, глубокою,
выразительною и необходимою изъ всѣхъ трехъ.
Нѣсколько рѣзкихъ стиховъ и строкъ уже ус-
пѣли поставить между «Бѣлыми Зарницами» и рус-
скимъ читателемъ угрюмую, цензурную преграду.
Надолго ли, — кто ее знаетъ! Съ горечью прихо-
дится сказать, что такимъ образомъ осуждается
на невольную подпольность одна изъ лучшихъ, ум-
нѣйшихъ и .полезнѣйшихъ книгъ, порожденныхъ
первымъ десятилѣтіемъ русскаго XX вѣка. Очень
жаль. Конечно, что написано перомъ, того не вы-
рубишь топоромъ, и благородная настойчивость ав-
К. Д. Бальмонтъ.
173
тора говорить то, что онъ сказать хочетъ, не ина-
че, какъ строгою полностью, заслуживаетъ глубо-
чайшаго уваженія и похвалы. Но читатели, я пола-
гаю, предпочли бы, чтобы ужъ пусть лучше кое-
гдѣ въ текстѣ чернѣли бы выразительные символы
завязаннаго рта — цензурныя точки, но чтобы воз-
вышенное цѣлое «Бѣлыхъ Зарницъ» спасено было
цѣною ихъ и отдано въ достояніе большой публи-
ки. «Бѣлыя Зарницы» — одинъ изъ прекраснѣй-
шихъ подъемовъ, на какіе только способенъ Баль-
монтъ, этотъ, — говоря его языкомъ, — талантъ
молнійныхъ зигзаговъ. Его «Флейты изъ человѣ-
ческихъ костей» оплакали наше прошлое, стонутъ
інѣвами нашей современности и зовутъ насъ,
сквозь тучи, къ зорямъ будущаго. Онѣ подобны
тому колоколу свободы, что когда-то гудѣлъ о
себѣ: ѵіѵоз ѵосо, тогіиоз ріап^о, Тиі&ига Тгап^о...
Пѣсня — кличъ могучаго поэта, сознавшаго въ се-
бѣ бойца-гражданина! Слыша вѣщій звонъ ея
сквозь шумы и хохоты нашего сквернаго, пошлаго,
предательски-трусливаго времени, бодрѣешь и мо-
лодѣешь душою. Разсудку вопреки, наперекоръ
стихіямъ, воскрешаешь въ себѣ разбитую вѣру въ
жизнь и силу поэзіи. Той поэзіи, которую Тео-
филь Ленартовичъ звалъ «матерью, вѣрою и прав-
дою народовъ». Той поэзіи, которая пролетаетъ
надъ міромъ, какъ:
Косііапка сіисііа, сіяіе\ѵіса зіопса,
2 тіесгет і \ѵ гЬгоі 1іагІо\ѵпе]!
Приложеніе
На зарѣ декаданса-
(1899- 1901.)
1.
Бальмонтъ, какъ переводчикъ Кальдерона.
Есть на Руси весьма странный писатель, по имени
г. Бальмонтъ. Въ современной отечественной литературѣ
онъ играетъ роль какъ бы двуликаго Януса. Одно лицо
г. Бальмонта озарено свѣтомъ ума, таланта, трудолюбивыхъ
и почтенныхъ вдохновеній. Другое лицо — маска плуто-
ватаго дурачка, полу-шарлатана, полу-юродиваго. Этимъ
непріятнымъ и ненужнымъ лицомъ г. Бальмонтъ обращается
къ публикѣ, когда считаетъ нужнымъ морочить ее разною
декадентскою отсебятиною, съ риѳмами, звонящими, какъ
колокола подъ рукою сумасшедшаго пономаря, съ „чампа-
ками, цвѣтущими въ столѣтіе разъ*, со „скорпіонами* и
прочими гадами. Умное лицо г. Бальмонта публика съ
удовольствіемъ видитъ всякій разъ, какъ молодой стихо-
творецъ предлагаетъ ей переводы европейскихъ классиковъ,
на которые онъ большой мастеръ, какъ искусникъ стиха и
человѣкъ съ хорошимъ вкусомъ и умѣніемъ выбора.
Теперь г. Бальмонтъ взялся за Кальдерона. Намѣреніе
перевести полностью величайшаго драматурга испанской
литературы очень важно; исполненіемъ его г. Бальмонтъ
уничтожитъ весьма значительный пробѣлъ въ русской сло-
весности, вообще замѣчательно бѣдно ознакомленной съ
поэзіей романскихъ народовъ. Что касается Кальдерона,
мы — послѣ старыхъ-старыхъ переводовъ Костарева (.Врачъ
своей чести*, .Жизнь есть сонъ") — кажется, знакомы съ
К. Д. Бальмонтъ. Приложеніе.
175
нимъ лишь по трагедіи „Донъ Фернандо, стойкій принцъ",
переведенной для покойнаго „Артиста" С. А. Юрьевымъ и
Арбенинымъ — однако, не съ испанскаго подлинника, по
„Саломейскому алькаду" и по „Сильвіо", весьма нелѣпой
фантазіи г. Мережковскаго на темы философской драмы
„Жизнь есть сонъ". Между тѣмъ, знакомство съ Кальде-
рономъ для литературно-образованнаго человѣка нашихъ
дней врядъ ли менѣе настоятельная необходимость, чѣмъ
знакомство съ Шекспиромъ, съ которымъ онъ стоитъ едва ли
не вровень, или съ Гёте, Шиллеромъ, Викторомъ Гюго,
которыхъ оиъ сильнѣе и глубже.
Огромный драматическій матеріалъ, завѣщанный Каль-
дерономъ потомству, г. Бальмонтъ дѣлитъ на шесть кате-
горій: 1) комедіи плаща и шпаги, то-есть фарсы, состоящіе
изъ забавныхъ цпі рго цио, 2) бытовыя драмы, развиваю-
щія идею мести, 3) драмы ревности, 4) религіозныя драмы,
5) философскія драмы, 6) церковныя мистеріи. Для пер-
ваго выпуска переводчикъ предлагаетъ намъ драму изъ
четвертой категоріи, религіозной, — „Чистилище св. Па-
трика" (Е1 Риг^аіогіо бе зап Раігісіо). Драма эта — исторія
надшей души, приходящей обратно къ утерянному свѣту
божественныхъ истинъ путемъ цѣлаго ряда мучительныхъ
испытаній. Ея герой — Людовико Эніо — появляется на
сценѣ съ именемъ дьявола на устахъ и ведеть себя настоя-
щимъ дьяволомъ во плоти по поступкамъ. Это, если бу-
детъ понятно такъ выразиться, „Донъ-Жуанъ преступленія",
сгорающій такою же ненасытною жаждою исчерпать до дна
идеалъ порока, какъ Донъ-Жуанъ — найти въ женщинѣ
идеалъ любви и наслажденія. Кругъ дикихъ злодѣйствъ,
совершаемыхъ этимъ человѣкомъ, все расширяется и рас-
ширяется съ каждою страницею драмы. Нагроможденіе
чудовищностей превратило бы Эніо въ скучнаго изверга
балаганной мелодрамы, если бы геній Кальдерона не умѣлъ
показать читателю въ самой черной ночи этой ужасной
души свѣтлыхъ звѣздочекъ, которыя даютъ понять, что
озвѣрѣвшій человѣкъ еще не вовсе пропалъ, что онъ смутно
и глухо страдаетъ и мучится по самомъ себѣ, самъ не по-
нимая своей тревоги, своихъ стремленій: чѣмъ недово-
ленъ онъ? куда его тянетъ? „Долго противился совѣстью
Господу звѣрь-человѣкъ", заглушая воспоминанія о каждомъ
преступленіи новымъ, еще страшнѣйшимъ. Но вотъ — какъ
176
Привѣты.
разъ, когда онъ замышляетъ умертвить своего злѣйшаго
врага, явлистся ему нѣкто неизвѣстный, въ черномъ плащѣ.
Присутствіе его почему-то сразу повергаетъ Людовико въ
суевѣрный страхъ... — Кто ты? — Или за мною и узнаешь.
Людовико слѣдуетъ за незнакомцемъ, какъ Гамлетъ за
тѣнью отца, пытается поразить его шпагою, но оружіе
скользитъ въ воздухѣ... Въ бѣшенствѣ, онъ срываетъ съ
незнакомца плащъ и видитъ скелетъ. — О, ужасъ! кто ты?
Не узнаешь? Я точный образъ твой.
Я — Людовико Эніо.
Пораженный видѣніемъ своего двойника въ этомъ
образѣ смерти, Людовико переломилъ свою жизнь столь же
рѣшительнымъ и тяжкимъ покаяніемъ, сколько рѣшительны
и тяжкн были его грѣхи. Сердце и таинственный голосъ
влекутъ его въ чистилище св. Патрика въ ужасную таин-
ственную пещеру, гдѣ, твердый въ раскаяніи человѣкъ,
вытерпѣвъ заживо демонскія искушенія и муки въ теченіе
сутокъ, можетъ купить цѣною страданій искупленіе грѣ-
ховъ... „Прошли вѣка!- восклицаетъ Эніо, выходя, по
истеченіи сутокъ, изъ пещеры чистилища. Разсказомъ Эніо
о католическомъ адѣ и раѣ, видѣнія которыхъ имѣлъ онъ
въ пещерѣ, заключается драма, при чемъ герой, окончивъ
роль свою, наивно перечисляетъ источники, по которымъ
Кальдеронъ разработалъ легенду о св. Патрикѣ:
Да завершится здѣсь повѣствованье,
Исторія событья, о которомъ
Свидѣтельствуетъ ясно Діонисій
Картезіанецъ, Генрихъ Сальтаренскій,
Матеусъ, и Ранульфъ, и Гейстербахъ,
Момбрнціо, Марко Моруло, Рото
и т. д., и т. д.
Геніальная сила, съ какою развивается характеръ Лю-
довико Эніо, очевидно, завлекала многихъ позднѣйшихъ по-
этовъ, пытавшихся драматизировать легенду о Донъ-Жуанѣ,
въ подражаніе Кальдерону Легенда о Донъ-Жуанѣ —
какъ бы смягченная часть, одна изъ подробностей легенды
о Людовико Эніо.
Чтобъ обезчестить дѣвушку одну,
Я умертвилъ отца ея, и я же,
Когда одинъ достойный рыцарь спалъ
Съ своей женой, убилъ его въ альковѣ;
К. Д. Бальмонтъ. Приложеніе.
177
Я честь его омылъ его же кровью
И превратилъ постель его въ подмостки
Зловѣщіе, гдѣ братскою четой
Прошлись убійство съ прелюбодѣяньемъ.
При такихъ признаніяхъ Людовико Эніо, кто не вспо-
мнитъ моцартова Донъ-Жуана, пронзающаго мечомъ Коман-
дора, отца донны Анны? или пушкинскаго, обнимающаго
Лауру надъ трупомъ убитаго Донъ-Карлоса?.. Легенда,
что Донъ-Жуанъ образумился, встрѣтивъ на улицѣ ске-
летъ, сказавшій ему: я твое будущее, — также входитъ въ
эпопею о севильскомъ обольстителѣ, ііо другому варіанту,
онъ, спѣша ночью на свиданіе, увидалъ пышную погре-
бальную процессію и, самъ не зная почему, пошелъ за нею.—
Кого хоронятъ?—спросилъ онъ одного изъ монаховъ.—Донъ-
Жуана ди Теноріо... И процессія исчезла. Донъ-Жуанъ
упалъ въ обморокъ, а, очнувшись, постригся въ монахи. Есть
въ „Чистилищѣ" и веселый ^гасіозо Паулинъ — эмбріонъ Ле-
порелло, пополамъ съ опернымъ Мазетто изъ поэмы Да-Понтс;
есть и Церлина-Люсія; а принцесса Полонія возвышенно-
духовнымъ образомъ своимъ весьма близко напоминаетъ
дивную женственность, сіаз Ехѵі^-хѵеіЫісІіе, воплощенное
Алексѣемъ Толстымъ въ доннѣ Аннѣ своего „Донъ-Жуана".
Г. Бальмонту можно сказать искреннее спасибо за пере-
водъ „Чистилища", — тѣмъ болѣе, что переводъ сдѣланъ
гладко, свободно, безъ темныхъ и неуклюжихъ мѣстъ, за-
трудняющихъ пониманіе, и довольно красивымъ стихомъ.
Странно, что г. Бальмонтъ, до смѣшного отчеканивающій
вычурный благовѣстъ своихъ собственныхъ стиховъ, го-
раздо небрежнѣе въ переводахъ. Взять хотя бы чудовищ-
ный Іііаіпз въ вышеприведенномъ стихѣ: „Я умертвилъ
отца ея, и я же"... „Ия, ия, ия" —такъ могли вопіять,
забредя на Парнасъ, незабвенные сѣрые ослики Крыловской
басни, но отнюдь не девять поэтическихъ сестеръ, во главѣ
съ Аполлономъ-Музагетомъ.
II.
„Книга раздумій".
Я окруженъ огнемъ кольцеобразнымъ,
Онъ близится, я къ смерти присужденъ, —
За то, что я родился безобразнымъ,
За то, что я — зловѣщій скорпіонъ.
Д. В. Амфитеатровъ. XXXVII. 12
178
Привѣты.
Столь странную автобіографію напечаталъ К. Д. Баль-
монтъ въ тощей стихотворной брошюркѣ, титулъ которой —
.Книга раздумій*. Книгу эту раздумывали четверо: гг. Баль-
монтъ, Валерій Брюсовъ, Модестъ Дурновъ и Ив. Конев-
ской. Раздумали 82 страницы, по 20Ѵ2 страницъ на каждаго.
Впрочемъ, кажется, гг. Бальмонтъ и Ив. Коневской разду-
мали больше, а гг. Валерій Брюсовъ и Модестъ Дурновъ —
меньше. Я беру среднее число. Взять его тѣмъ легче,
что всѣ четверо поэтовъ раздумываютъ такъ похоже другъ
на друга, что весьма трудно различить, гдѣ кончаетъ раз-
думывать г. Бальмонтъ и начинаетъ Валерій Брюсовъ, гдѣ
свершился мысленный путь г. Модеста Дурнова и началась
поэтическая тропа г. Ив. Коневского.
Во главѣ изданія стоитъ, какъ мы видѣли, .зловѣщій
скорпіонъ*. Штука жуткая. Другой участникъ .Книги
раздумій" объявляетъ себя .родичемъ священныхъ гадовъ*.
Еще жутче. Вотъ ужъ, воистину, — каковъ попъ, таковъ
и приходъ!
Есть книги, читая которыя все время хочется, чтобы
тебя ущипнулъ кто-нибудь — конечно, не для удовольствія
быть щипаемымъ, но изъ потребности провѣрить свое са-
мочувствіе: наяву ты или тебя душитъ дикій, глупый кош-
маръ?
Признаюсь, сейчасъ, позднею ночью, одинъ въ своемъ
кабинетѣ, за письменнымъ столомъ, я очень сожалѣю, что
близъ меня нѣтъ друга, который бы могъ меня ущипнуть,
потому что — ей Богу же, я не увѣренъ, въ самомъ ли
дѣлѣ выписываю нижеслѣдующіе стихи, или они — только
призракъ мысли, безпорядочно несущейся по инерціи, въ
умѣ уже спящемъ, послѣ хорошаго ужина, съ хорошимъ
краснымъ виномъ.
Гдѣ тѣ колѣна съ соколинымъ окомъ,
Которымъ проницалась даль небесъ?
Они носились въ пламени глубокомъ
Степей, какъ бѣсъ.
Колѣно съ соколинымъ глазомъ на ономъ — это
страшно, должно быть. Я никогда не видалъ колѣнъ,
зрячихъ соколиными глазами, и не подозрѣвалъ возмож-
ности ихъ существованія. Но у меня была волшебная
книжка XVIII столѣтія .Открытыя тайны древнихъ маги-
ковъ", гдѣ имѣлся таковой рецептъ Альберта Великаго
К. Д. Бальмонтъ. Приложеніе.
179
трусамъ для пріобрѣтенія храбрости: „излови живого льва,
изыми у него глаза и, изсушивъ, носи оные на ягоди-
цахъ, — тогда супротивъ тебя не устоитъ ни одинъ храб-
рецъ въ мірѣ*. Когда я впервые прочелъ этотъ волшебный
рецептъ, недоумѣніе мое равнялось тому, что испытываю я,
читая четыре стиха о колѣнахъ вь „Книгѣ раздумій*, и
мнѣ кажется: между стихами и рецептомъ есть что-то род-
ственное. Пара колѣнъ, съ соколиными глазами, прони-
цающими небесную даль, несется во образѣ и подобіи бѣса,
черезъ степи, объятыя пламенемъ... Какой ДантовскіЙ
образъ! Нѣтъ, мало: апокалипсическій! Эги глазастыя ко-
лѣни — родныя сестры (или братья? — колѣно, вѣдь,
средняго рода) пресловутымъ колесамъ съ ободьями изъ
глазъ... Крутится огненный вихрь... Два колѣна, съ ми-
гающими на нихъ соколиными глазами, въ ужасѣ стучать
другъ о дружку... О! это великолѣпнѣе, — виноватъ: по-
декадентски, надо выразиться — „запредѣльнѣе*, чѣмъ даже
вихревая пляска Паоло и Франчески да-Римини!.. Пара
колѣнъ! Пар-р-ра колѣнъ!
А, впрочемъ, не колѣна, но колѣна, ибо таково скло-
неніе оныхъ авторами „Книги раздумій*:
Въ башнѣ сѣдой — сводъ золотой,
Полъ малахитовыхъ плитъ.
Въ башнѣ пустой рыцарь стальной
Въ каменной нишѣ стоитъ.
Солнце уйдетъ; мѣсяцъ всплыветъ;
Чья-то встревожится тгьнь —
Молитъ, зоветъ... недостаетъ
Страшныхъ, желѣзныхъ колѣнъ.
Въ башнѣ сѣдой, полночью злой,
Грубо растоптанъ был ь стыдъ (?!),
Ночью глухой, въ башнѣ пустой,
Средь малахитовыхъ плитъ.
Алой зарей, мракъ голубой
Согнанъ съ пунцовыхъ вершинъ.
Рыцарь стальной, алой зарей,
Въ башнѣ зажженъ, какъ рубинъ.
Я не знаю, является ли по ночамъ грубо растоптанный
Стыдъ автору этой странной фантазіи, какъ укорительно
являлся онъ Глумову въ „Современной идилліи* Щедрина,
но если и является порою, то, повидимому, безъ особенно
12*
180
Привѣты.
осязательныхъ результатовъ. Компаніи .Книги раздумій"
не страшно глядѣть въ глаза не только растоптанному
Стыду, но и чудищамъ болѣе серьезной комплекціи:
И смотрятъ киты изъ волнистаго лона
Тѣмъ взоромь нѣмымъ на меня,
Съ которымъ встрѣчался преступный Іона,
Что въ чревѣ томился три дня.
Какимъ образомъ преступный Іона могъ встрѣтиться
съ нѣмымъ взоромъ кита, въ тѣ три дня, что томился въ
его чревѣ, авторами .Книги раздумій" не уясняется.
Очевидно — либо тутъ какая-нибудь символическая алле-
горія, либо рѣчь идетъ о, такъ называемомъ, второмъ или
внутреннемъ зрѣніи, свойственномъ, говорятъ, многимъ
животнымъ, какъ-то: собакамъ, воронамъ, ласточкамъ, а
въ числѣ ихъ, можеіъ быть, и китамъ...
Вся .Книга раздумій" великолѣпна, глубокомысленна
и таинственна, но истинные перлы великолѣпія, глубоко-
мыслія и таинственности, все-таки, сосредоточены на пер-
выхъ ея страницахъ, гдѣ раздумываетъ самъ К. Д. Баль-
монтъ ...
Три бога есть: Гаома, Веретрагна
И Тистрія, Гаома — богъ Безсмертья,
Могучій Веретрагна — богъ Побѣды,
И Тистрія — молніеносныхъ Бурь.
Но выше ихъ есть богъ — Агурамазда.
Это не заговоръ отъ лихоманки и не экзерсисъ для
лѣчащихся отъ косноязычія, — это стихи г. Бальмонта.
Помню я экзаменъ богословія въ московскомъ уни-
верситетѣ. Экзаменаторъ—знаменитый Н. А. Сергіевскій,
нынѣ уже покойный, — угодникъ съ лика и мудрецъ
умомъ, остроумный, скорый и рѣзкій на крылатое слово.
Вызываетъ:
— Господинъ Аз....скій!
Выходитъ красавецъ-юноша, щеголь, молодецъ — ли-
цеистъ Цесаревича Николая (Катковскій). Въ универси-
тетѣ этихъ франтовъ терпѣть не могли и студенты, и про-
фессора, но они, находясь подъ покровительствомъ всемо-
гущаго своего директора, на университетскія требованія и
въ усъ не дули. Шалопайничали всѣ вообще, а этотъ
былъ уже изъ шалопаевъ шалопаемъ. Курса — ни въ
зубъ толкнуть. Однако, не робѣетъ, беретъ билетъ.
— О чемъ у васъ?
К. Д. Бальмонтъ. Приложеніе.
181
— Ученіе о Святой Троицѣ.
— Изложите.
Лицеистъ откашливается, выставляетъ ножку впередъ и,
безмятежно вперивъ очи въ потолокъ, храбро восклицаетъ:
— Какъ извѣстно, существуютъ три бога...
— Что-о-о?! — прерываетъ Сергіевскій, изумленно
приподнимаясь со стула.
А лицеистъ — еще развязнѣе:
— Существуютъ, то-есть, иначе говоря, есть три бога...
Сергіевскій посмотрѣлъ на него и спрашиваетъ со
спокойствіемъ:
— Вы серьезно въ этомъ увѣрены?
Лицеистъ съ шикомъ улыбнулся:
— Помилуйте, господинъ профессоръ!
Сергіевскій вздохнулъ, взялъ перо, макнулъ въ чер-
нильницу.
— Въ такомъ случаѣ, я покажу вамъ четвертаго!
И вытянулъ противъ фамиліи Аз....скаго длинную-
предлинную единицу. Ужъ не знаю, былъ ли то Гаома,
Веретрагна, Тистрія или самъ Агурамазда, только изъ-за
этого кола Аз....скій на курсѣ на второй годъ засѣлъ.
Г. Бальмонтъ хорошо владѣетъ стихомъ, знаетъ нѣ-
сколько языковъ, отлично переводитъ, съ красотою, смыс-
ломъ и чутьемъ. Что за охота ему, при такихь серьезныхъ
данныхъ, кривляться фигляромъ предъ толпою зѣвакъ, —
постичь трудно. Онъ слишкомъ много и слишкомъ хорошо
переводилъ хорошихъ, настоящихъ поэтовъ, чтобы не по-
нимать, что самъ онъ пишетъ лишь звонко гудящую рит-
момъ и риѳмами чепуху, — и, все-таки... нѣтъ, это, право,
болѣзненное что-то! — такъ вотъ и тянетъ его перекувыр-
нуться въ стихахъ своихъ, — одѣтому въ черное траурное
трико, точно на играхъ похоронной тризны, — и потомъ
хитро улыбнуться читателю:
— Что? не ожидалъ? правда, глупо? Это — ничего:
я еще глупѣе могу! Хочешь слышать про „красный цвѣтъ
небесъ, которыя не красны*? Хочешь, — я тебѣ солгу
про мой духъ, который „вампиромъ сатану поетъ и сла-
витъ*? Я могу, я „до безпредѣльности* могу... Я и Ва-
лерій Брюсовъ: „Двое мы — я знаю!*
Г. Валерій Брюсовъ декадентствуетъ давно. Еще жи-
вучи въ Москвѣ, случилось мнѣ писать въ „одну петер-
182
Привѣты.
бургскую газету" о какой-то его книжкѣ, при чемъ я об-
винялъ не столько молодежь, которая декадентствуетъ,
сколько родителей, которые, давъ дѣтямъ глупое воспитаніе
въ нашей русской, ничего ни уму, ни сердцу не дающей
школѣ, затѣмъ и дома ничѣмъ занять и развить ихъ не
умѣютъ, такъ что парни начинаютъ бѣситься съ жиру и —
въ скоромъ времени — либо спиваются съ круга, либо,
какъ Брюсовъ, впадаютъ въ графоманію и ей подобные
пороки. Въ скоромъ времени, я получилъ анонимное
письмо отъ родителя какого-то поэта-декадента, въ кото-
ромъ бѣдный старикъ горячо доказывалъ мнѣ мою непра-
воту, ссылаясь на себя самого: „вотъ, говорить, я, напри-
мѣръ, и воспиталъ сына надлежаще, и страхъ Божій, и
стыдъ людской внушалъ ему денно и нощно, и къ дѣлу
его опредѣлилъ, а онъ все при своей белибердѣ состоитъ,
и кромѣ нея знать больше ничего не хочетъ. Такъ что
не все вините отцовъ, родятся и такіе оболтусы, что, какъ
ты его ни поверни, декадентъ выйдетъ". Тому уже лѣтъ
пять-шесть, — и вотъ вновь встрѣчаюсь я съ поэзіей
г. Валерія Брюсова.
Демоны пыли
На шкапахъ притаились, какъ звѣри.
Глаза закрыли,
Но едва распахнутся двери,
Они дрожатъ,
Дико глядятъ;
Взметнутся, качнутся демоны пыли.
Я вспоминаю старое грустное письмо и начинаю ду-
мать, что анонимный корреспондентъ мой былъ правъ, а
я, изъ-за брюсовскихъ стиховъ, напрасно обвинялъ отцовъ
въ риѳмаческомъ распутствѣ дѣтей... Именно, — какъ ни
поверни, все декадентъ выйдетъ! И какое усердіе, какое
постоянство — юродствовать шесть лѣтъ, — поза на позѣ,
гримаса на гримасѣ!
О смерти люди говорятъ — и тутъ кривляются, ищутъ
малеванныхъ декорацій и вычурныхъ жестовъ, „обстано-
вочку" желаютъ устроить. Одному подавай бутафорскую
луну, другому — какую-то сЬрую птичку, а третій мрачно вос-
клицаетъ:
Я гибну. Пусть. Я вызовъ шлю судьбѣ,
Я смерть нашелъ въ самомъ себѣ,
Я гибну скорпіономъ — гордымъ вольнымъ!
Ну, гибнешь, — такъ и гибни... Адье, скорпіонъ!
К. Д. Бальмонтъ. Приложеніе.
183
III.
„Сѣверные цвѣтыи.
Московское издательское товарищество «Скорпіонъ*
выпустило въ свѣгь сборникъ «Сѣверные Цвѣты*. По
мнѣнію московскаго издательскаго общества «Скорпіонъ-,
сборникъ этотъ «возобновляетъ послѣ сем и десятилѣтняго
перерыва" одноименный альманахъ, который нѣкогда на-
полняла своими шедеврами «пушкинская плеяда". Изда-
тельство .Скорпіонъ", заимствуя у дельвпго-пушкинскихъ
«Сѣверныхъ Цвѣтовъ" имя ихъ, надѣется сохранить и .пре-
данія" альманаха. Таковыя «Скорпіонъ" полагаетъ прежде
всего въ томъ, чтобы «стать внѣ существующихъ литера-
турныхъ партій" и «принимать въ свой сборникъ все, гдѣ
есть поэзія, къ какой бы школѣ ни принадлежалъ ихъ ав-
торъ". То-есть составлять стихотворный и беллетристи-
ческій винегретъ изъ остатковъ всякихъ печатныхъ ку-
шаній, кѣмъ бы, на какой бы кухнѣ, какими бы руками и
въ какихъ бы цѣляхъ они ни были изготовлены. При
чемъ, — «за вкусъ не берусь, а горячо будетъ!"
Пушкинъ — литературное божество Россіи. Не пріемли
имени Господа Бога твоего всуе! — учитъ насъ заповѣдь.
Пушкинымъ клянутся и божатся у насъ понапрасну, къ со-
жалѣнію, очень часто, но, признаюсь, еще никогда не слу-
чалось мнѣ встрѣчать болѣе безцеремоннаго, безпардоннаго
и безтолковаго злоупотребленія именемъ Пушкина, болѣе
безшабашной оргіи суесловія, линуемой подъ сѣнью пуш-
кинскаго авторитета. Подлинно, пушкинскаго во всѣхъ
„Сѣверныхъ Цвѣтахъ" новѣйшей формаціи имѣется только
записка великаго поэта, адресованная къ нѣкоему Муханову
и гласящая буквально лишь нижеслѣдующее:
«Милый мой Мухановъ, когда же свидимся мы, чтобы
ѣхать къ дядѣ? Заѣзжай къ Яру, я тамъ буду обѣдать и
оставлю записку. А. П.".
Документъ весьма лестный для московскаго .Яра", но
нельзя сказать, чтобы многосодержательный и поэтическій.
Въ настоящіе «Скверные Цвѣты", выходившіе до семиде-
сятилѣтняго перерыва, о которомъ съ такою комическою
напыщенностью возвѣщаетъ .Скорпіонъ", Пушкинъ писалъ
куда лучше и интереснѣе.
Затѣмъ альманахъ лже-продолжателей Дельвига и Пуш-
184
Привѣты.
кина наполненъ сплошь декадентщиною всякаго рода — от-
кровенною, на чистоту, или прикрытою историческими мас-
ками. Декадентщиною—.мохнатою и голою", если позво-
лено будетъ выразиться слогомъ г-жи 3. Гиппіусъ, которая,
тоже, вѣроятно, для поддержанія .пушкинскихъ традицій",
помѣстила въ скорпіоновыхъ .Сѣверныхъ Цвѣтахъ" какой-
то горячечный бредъ о русалкахъ, озаглавленный .Святая
кровь". Идея этой обширной мистеріи — что душу живую
и вѣчную питаетъ только пролитая за нее кровь. За чело-
вѣчество пролилась кровь Христова, — вотъ души человѣ-
ческія и стали безсмертныя. А раньше воплощенія Христа?
неужели не были? Г-жа Гиппіусъ сдѣлала совершенно но-
вое теолого-психологическое открытіе, что у праотцевъ на-
шихъ, патріарховъ еіс. безсмертной души не было, а былъ —
какъ у русалокъ и, по мнѣнію старыхъ нянекъ, у кошекъ —
особаго вида паръ. Жаль стариковъ — Адама, Моисея,
Гомера, Сократа, Давида-царя и пр., но дѣлать нечего!
Г-жа Гиппіусъ лучше знаетъ. За русалокъ Христосъ крови
не проливалъ,—поэтому, чтобы обрѣсти душу живу, г-жа Гип-
піусъ рекомендуетъ имъ рецептъ очень простой и удо-
боисполнимый, хотя и весьма предвидѣнный уложеніемъ о
наказаніяхъ. Стоить, видите ли, русалкѣ прирѣзать какого-
нибудь святого человѣка, — и кровь его искупитъ при-
родную грѣховность русалки, и она станетъ какъ всѣ кре-
щеные люди. Хорошо, что русалки водятся въ Россіи, бла-
годаря вырубанію лѣсовъ и обмелѣнію рѣкъ, не въ слиш-
комъ большомъ количествѣ, а, за отсутствіемъ долго и
тщетно ожидаемаго всеобщаго обученія, не знаютъ грамоты
и не могутъ прочитать .Сѣверныхъ Цвѣтовъ". Иначе —
у насъ не осталось бы и тѣхъ скудныхъ семи праведни-
ковъ, безъ которыхъ, по вѣрованію народному, городъ не
стоитъ: всѣхъ бы перерѣзали русалки. И, оставшись безъ
праведныхъ молитвъ, провалились бы мы, горемычные, вь
тартарары, а на нашемъ мѣстѣ водворились бы искупленныя
убійствами русалки. И въ департаментахъ сидѣли бы русалки,
и газеты издавали бы русалки, и на биржѣ играли бы ру-
салки, и даже въ .Скорпіонѣ", вмѣсто ерунды г жи Гиппіусъ,
печаталась бы просто русалочья ерунда. Можетъ быть, при
такомъ неожиданномъ переворотѣ дѣла и обстоятельства рос-
сійскія шли бы даже лучше, чѣмъ сейчасъ, но — за родъ
человѣческій обидно, роду-то человѣческому каково!
К. Д. Бальмонтъ. Приложеніе.
185
Итакъ, г-жа 3. Гиппіусъ думаетъ поддержать пушкин-
скія традиціи, приравнивая убійство неповинныхъ людей къ
кровавой жертвѣ святого самоотверженія на Голгоѳѣ. Другіе
коллеги ея по «Скорпіону* продолжаютъ Пушкина спосо-
бами, хотя и столь же нелѣпыми, но менѣе философиче-
скими. Такъ, напр., г. Фофановъ, пріобщившись къ лику
декадентовъ, старается воскресить изящество формъ пуш-
кинской поэзіи звучнымъ стихотвореніемъ «Грѣшница*.
Я такъ разстроена, я такъ разслаблена...
Ночь вся полна ароматной мечтой;
Смотритъ въ окно моя бѣлая яблоня,
Съ вѣтромъ цѣлуясь дрожащей листвой...
«Разслаблена* и «яблоня* — конечно, пушкинскія риѳмы.
Съ удовольствіемъ вижу, что г. Фофановъ со дня на день
преуспѣваетъ въ «глаголѣ боговъ* и становится смѣлъ въ
созвучіяхъ, какъ и подобаетъ истинному поэту. Льщу себя
надеждою встрѣтить въ слѣдующихъ стихахъ его еще болѣе
громкія и гармоничныя риѳмы, запасъ коихъ въ русскомъ
языкѣ, какъ извѣстно, неистощимъ. Напримѣръ: «медвѣдя*
и «дядя*, «пуговица* и «Богородица*, «подсвѣчникъ* и
«разносчикъ", «дуга* и «колокольчикъ*.
Г. Бальмонтъ... Но о г. Бальмонтѣ прекрасный крити-
ческій отзывъ даетъ въ тѣхъ же самыхъ скорпіоновых ь
„Сѣверныхъ Цвѣтахъ*, изъ-за гроба, князь А. И. Урусовъ,
почитаемый много лѣтъ чуть не угодникомъ-покровителемъ
декадентства. Онъ пишетъ: „Бальмонтъ прислалъ „Горящія
зданія". Первое впечатлѣніе — крайне неблагопріятное.
Мапіа ^гапбіоза, кровожадныя гримасы. Эпиграфомъ слѣ-
довало бы поставить: „Изумлю міръ злодѣйствомъ, и упо-
койнички въ гробу спасибо скажутъ, что умерли*. Его ,(а-
сиііё шаіігеззе*, — искусство оттѣнковъ, —замѣнило какое-то
гоготанье. Книга производитъ впечатлѣніе психіатриче-
скаго документа... Ну, а Добролюбовъ съ Брюсовымъ,
это ужъ — на чистоту! изъ клиники душевно-больныхъ*.
Аттестація болѣе справедливая, чѣмъ поощрительная. Читая
чепуху г. Валерія Брюсова и Добролюбова, по крайней мѣрѣ,
не испытываешь того чувства жалости къ погибающему,
если не таланту, то литературному дарованьицу, которое
заставляетъ переживать „гоготанье* г. Бальмонта. Валерій
Брюсовъ и, въ особенности, Добролюбовъ — субъекты
безнадежные. Отъ нихъ нечего было ждать раньше — не-
186
Привѣты.
чего ждать и впредь. Но г. Бальмонтъ — человѣкъ обра-
зованный, знающій много языковъ, знакомый поэтому съ
нѣсколькими литературами, о которыхъ русскій читатель
знаетъ, въ большинствѣ случаевъ, только по наслышкѣ,
отличный переводчикъ съ бойкимъ стихомъ и хорошимъ
вкусомъ. И при такихъ-то условіяхъ, тратить время, спо-
собности, нервы на „гоготанье" совершенно безсмыслен-
ныхъ искусственно-звонкихъ, манерныхъ созвучій, на мни-
мо-поэтическое гримасничанье, на водевильно-трагическія
попытки удивить міръ злодѣйствомъ и перепугать въ гро-
бахъ упокойниковъ?! Если бы г. Бальмонтъ не страдалъ
маніей величія, онъ легко могъ бы занять въ русской по-
эзіи мѣсто, вакантное въ ней почти полвѣка, вакантное со
дней Жуковскаго: почетное мѣсто переводчика-подража-
теля, чьи переводы и подражанія часто выходятъ болѣе
красивыми и выразительными, чѣмъ даже ихъ оригиналы.
Подъ вліяніемъ чужихъ настроеній, г. Бальмонтъ всегда
уменъ, изященъ, силенъ. Вѣдь и въ „Сѣверныхъ Цвѣтахъ"
есть принадлежащій ему „Гимнъ Огню", представляющій
собою торжество, такъ сказать, подражательной мозаики:
это — немножко монологъ изъ индійской философской
драмы, немножко — Эсхиловъ хоръ, немножко — „Пѣсня
о колоколѣ", а въ общемъ, очень интересно, захватываетъ.
Но когда г. Бальмонтъ только самъ г. Бальмонтъ, онъ не
стихи пишетъ, а именно, дико „гогочетъ" риѳмами, не об-
разами мыслить, а корчитъ порнографическія гримасы и,
притворяясь, будто воспѣваетъ красоту, толкуетъ о гряз-
ныхъ, извращенныхъ клубничныхъ страстишкахъ, перехо-
дящихъ въ кровавыя вожделѣнія мазохизма и садизма.
Словомъ, чужимъ умомъ г. Бальмонтъ всегда очень богатъ,
ну, а насчеть собственнаго — не взыщите.
Объ остальныхъ участникахъ „Сѣверныхъ Цвѣтовъ",
занесенныхъ приговоромъ кн. А. И. Урусова въ рубрику
душевно-больныхъ, можно говорить уже оптомъ, а не въ
розницу, ибо безумія ихъ, хотя и разновидны, но одно-
родны. Это все — стихотворствующіе Поприщины, кото-
рыхъ огорченія собственнымъ своимъ скудоуміемъ довели,
чрезъ мечты о недостижимомъ величіи, до ібёе йхе, что
они — Фердинанды восьмые. И вотъ — одинъ „цвѣтетъ
ночными мечтами бездыханной вселенской души", другой
мнитъ себя „мрачнымъ демономъ, забытымъ въ безднахъ
К. Д. Бальмонтъ Приложеніе.
187
горъ свѣтлыми богами*, третья причитаетъ объ ужасныхъ
галлюцинаціяхъ, наполняющихъ ея бѣдную больную голову :
Мертвой красавицы губы открытыя
— Слышится въ сердцѣ: прости! —
Вазы этрусскія, вазы разбитыя,
Сказка о Млечномъ пути.
Страшныя рыбы на береги отлогій
Вышли въ полуночный часъ.
Катится по небу мѣсяцъ двурогій,
Катится внизъ — и погасъ...
Чортъ знаетъ, что такое! Это ужъ даже пародіи не
поддается, потому что, само по себѣ, диче и неуклюжѣе
самой дерзкой и парадоксальной пародіи. Никто изъ людей
здравомыслящихъ не посмѣетъ даже на смѣхъ написать...
хотя бы ерунды о страшныхъ рыбахъ, путешествующихъ
по сухимъ берегамъ, — ерунды, предпагаемой скорпіоно-
выми вдохновеніями съ полнымъ поприщинскимъ убѣжде-
ніемъ и совершенно всерьезъ.
Таковы — „Сѣверные Цвѣты*, якобы воскресшіе „послѣ
семидесятилѣтняго перерыва*.
Таковы — современные охотники наслѣдовать поэти-
ческій тронъ Пушкина и жертвенникъ его традицій.
Таковъ „Скорпіонъ*.
Кстати, объ этой странной фирмѣ. Почему Скор-
піонъ? зачѣмъ Скорпіонъ? Что въ сей гадинѣ лестнаго для
себя зритъ декадентское издательство, избравшее скорпіона
своею эмблемою?
— Кушай, на здоровье, кушай, батюшка, Скорпіонъ
Мардарьичъ! — говорила встарь городничему купчиха въ
„1 оря чемъ Сердцѣ “ Островскаго. А тотъ съ негодованіемь
возражалъ:
— Господи ты Боже мой! Баба ты глупая! Да какой
же я Скорпіонъ? Это ты — скорпіонъ, а я Се-ра-пі-онъ!
Такъ вотъ видите: даже у городничихъ скорпіоны не
въ почетѣ были, даже городничій скорпіономъ быть себѣ
въ позоръ ставилъ, а сейчасъ скорпіонами рядятся господа
поэты... Странный вкусъ!
Изъ писателей не декадентскаго толка къ компаніи „Сѣ-
верныхъ Цвѣтовъ* примкнули Антонъ Чеховъ и г. Роза-
новъ. Первый — очевидно, лишь чтобы отвязаться — далъ
„Скорпіону* разсказъ столь невѣроятный, и въ то же время
непристойный по темѣ и небрежный по письму, что даже
188
Привиты.
странно видѣть подъ нимъ подпись Антона Чехова. Второй
разродился кучею афоризмовъ, изъ которыхъ и краткостью,
и выразительностью талантливо выдѣляется авторское са-
моопредѣленіе г. Розанова: „Я бездаренъ". Говорятъ, что
начало самопознанія есть начало мудрости. Судя по от-
кровенному афоризму, г. Розановъ весьма скоро будетъ
премудръ, какъ змій и... незлобивъ, какъ голубь. Ибо
покаяніе его почти стоитъ знаменитаго „Мпііег, ісЬ Ып сіитт!"*,
которое твердилъ Ницше, когда постигло его сумасшествіе.
Въ остальныхъ афоризмахъ г. Розановъ, по обыкновенію,
пускается въ сладенькія елейныя импровизаціи о вредѣ
дѣвственности, кровосмѣшеніи, о влеченіи къ своему полу,
объ обрѣзаніи и т. д. Странный писатель! Все-то онъ
о Писаніи, да по Писанію, а въ концѣ-то концовъ, подъ бла-
гочестивою маскою, все-то онъ объ одномъ и томъ же,
о „скоромненькомъ“, о скверненькомъ. Когда я учился въ
гимназіи, одного изъ моихъ товарищей, — по странной
случайности, однофамильца г. Розанова, — исключили за то,
что онъ приносилъ въ классъ Библію и вычитывалъ намъ,
младшимъ, изъ нея вслухъ, — смакуя, съ комментаріями —
непристойныя исторіи объ Іудѣ и Ѳамари, дочеряхъ Лота,
и т. п., за каковымъ прелестнымъ занятіемъ и засталъ его
однажды директоръ. Насъ всѣхъ — въ карцеръ, а Роза-
нова вонъ. Если бы я не зналъ, что тотъ Розановъ уже
давно умеръ, а пишущій г. Розановъ много старше меня
и годами, и школою, я, право, думалъ бы, что онъ — тотъ
самый... Такое сходство въ духѣ, темахъ и манерѣ ихъ
разработки.
IV.
„А л ь м а“.
Бываютъ, хотя, къ сожалѣнію, и рѣдко, литературныя
произведенія, предъ дикостью которыхъ равно теряются и
ищущій художественности эстетикъ, и жаждущій міровой
мысли идеалистъ, и холодный, положительный скептикъ-
отрицатель. Читаетъ Фаустъ и, испуганно схватясь за го-
лову, шепчетъ:
„\Ѵеіі шіг! ісіі ѵѵегсіе зсііоп ѵеггііскі"!
А Мефистофель, читая по другому экземпляру, подда-
киваетъ изъ угла:
К. Д. Бальмонтъ. Приложеніе.
189
.Мпп іап&і тпіг ап Газі зеІЬзі сіег КорГ хи 8СІі\ѵапкеп\
Вчера я имѣлъ несчастье убить день на изученіе именно
такой рѣдкостно, на всѣ вкусы, нелѣпой .трагедіи", подпи-
санной, къ сожалѣнію, именемъ весьма извѣстнымъ, мно-
гими любимымъ и для многихъ почтеннымъ. Я говорю
объ .Альмѣ" г. Н. Минскаго... Милостивые государи!
Произошло великое событіе: г. Н. Минскій убилъ наповалъ
ерунду, чепуху, околесицу, белиберду и прочія реченія,
употребляемыя въ языкѣ русскомъ для обозначенія нелѣ-
постей, ибо, предсказываю, недалекъ тотъ день, когда,
слушая чьи-либо небылицы въ лицахъ, вы будете воскли-
цать не:
— Какую ты, братецъ, ерунду мелешь!
Но:
— Какую ты, однако, прости Господи, альму плетешь!
Къ сожалѣнію, я не обладаю талантомъ пародиста,
чтобы перелиновать .Альму", сочиненную г. Минскимъ, въ
достойную ея уродства карикатуру. Тутъ нужны или бу-
ренинская свирѣпость, или громовый хохотъ Дорошевича...
Я лишь изложу читателямъ эту прелесть, чего, впрочемъ,
уже достаточно будетъ, чтобы стали понятными ея очаро-
ванія и красоты.
Жили да были гдѣ-то, должно быть, въ Петербургѣ
(а, можетъ быть, и на лунѣ, что даже вѣроятнѣе) двѣ сестры
Альма и Вета (ЫВ. Просятъ не смѣшивать съ Альфой и
Бетой), двѣ дѣвы неземныя. Альма въ одинъ прекрасный день
отравилась. При поднятіи занавѣса или, по г. Минскому,
.занавѣси", она, т. е. Альма, лежитъ на диванѣ, лицомъ
къ зрителямъ, спящая, съ компрессомъ на головѣ. Лѣчитъ
Альму психіатръ Стрижъ: фамилія, свидѣтельствующая о
наблюдательности г. Минскаго, — у русскихъ психіатровъ
часты птичьи фамиліи, напр., Чижъ, Чечоттъ. Но, не
въ примѣръ своимъ знаменитымъ собратьямъ. Стрижъ
чести россійской психіатріи не дѣлаетъ, и, говоря откро-
венно, читая пьесу, я не разъ недоумѣвалъ: почему этого
Стрижа пригласили лѣчить больную героиню трагедіи, тогда
какъ самому Стрижу давнымъ бы давно надо было нахо-
диться на попеченіи Чижа или Чечотта? Пьеса начинается
большою паузою, во время которой Стрижъ читаетъ днев-
никъ отравившейся Альмы и... дѣлаетъ себѣ подкожное
впрыскиваніе: онъ морфинистъ. Дневникъ Альмы прнво-
190
Привѣты.
дитъ его въ странную радость: Альма — ненормальна! Ея
нельзя ни посадить въ лѣчебницу, ни отдать подъ опеку,
но она—этакій восторгъ!—эротоманка! Она живетъ куль-
томъ любви, по .любви больной и призрачной, любви, ко-
торая пуще всего боится удовлетворенія, счастія, ласки*.
Она вращается въ .развратномъ цѣломудріи или цѣло-
мудренномъ развратѣ*. Борьба за равноправность кажется
ей безуміемъ, потому что .мужчины — врачи и адвокаты —
ведутъ некрасивую и грубую жизнь; исключеніе состав-
ляютъ любящіе на то время, пока они любять; и вотъ —
наше призваніе — зажигать любовь, освѣщать, очищать
жизнь любовью*. Довольствоваться любовью одного че-
ловѣка Альмѣ .такъ же странно, какъ довольствоваться
исцѣленіемъ одного больного*. Всѣхъ, кого судьба при-
ведетъ къ ней, она хочетъ .любовью исцѣлить отъ уродства
жизни*.. Но мужчины — такіе чудаки: каждый изъ нихъ
хочетъ, чтобы его любовь стала единственной. .И я лгу
и притворяюсь, но развѣ жрецы всѣхъ временъ не лгали?
Ложь, это — галоши, вь которыхъ я перехожу въ бродъ
черезъ ихъ безсиліе*. Бродя въ галошахъ лжи по муж-
скому безсилію. Альма набрала съ рукъ влюбленныхъ въ
нее людей цѣлую уйму обручальныхъ колецъ, сдѣлала изъ
нихъ цѣпочку для медальона и горда этимъ: .сколько я
этой цѣпью задушила уродства, сколько убила зѣвающихъ
вечеровъ, тоскливыхъ ссоръ, случайныхъ примиреній, сон-
ныхъ, тепло-сѣроватыхъ (!) ласкъ*. Бракъ — безобразіе,
физическая любовь — ужасъ. Надо продѣлывать все въ
любви, только... не до конца. Признанія на этотъ счетъ
.святой и чистой* Альмы нѣкоему художнику Бодаевскому,
онъ же Ландышъ, поистинѣ прелестны, но, къ сожалѣнію,
на газетныхъ страницахъ не особенно удобо-повторимы.
При этомъ, эта восхитительно-демоническая <1еті-ѵіег§е дѣй-
ствительно ухитрилась остаться чистою физически. Оче-
видно, мужское безсиліе окружавшихъ ее влюбленныхъ,
по которому Альма ходила въ галошахъ, было безгранично
велико.
А, впрочемъ, одинъ достопочтенный, хотя и анекдо-
тическій, о. діаконъ увѣрялъ, будто подобное же .дѣло
было въ Одестѣ*, съ весьма уважительными похвалами
барышнѣ, которая — .и невинность сохранила, и капиталъ
пріобрѣла*.
К. Д. Бальмонтъ. Приложеніе. 191
Но вотъ въ одинъ высокоторжественный моментъ Альму
„охватила темная сила*, то-есть, говоря проще, ее потя-
нуло замужъ, а если не замужъ, то, вообще, именно, къ
физической любви. Проснувшійся инстинктъ толкаетъ ее
къ нѣкоему Сухонину, здоровенному и красивому дѣтинѣ,
къ тому же съ милліонами. Что Альма продѣлываетъ съ
этимъ Духонинымъ подъ видомъ идеалистическаго флирта,
сохрани отъ такихъ шутокъ, Боже, и помилуй всякаго че-
ловѣка съ сердцемъ и кровью, а не парнымъ молокомъ въ
жилахъ Но Сухонинъ, какъ и всѣ влюбленные въ Альму,
тоже не прочь, чтобы по нему разгуливали въ галошахъ
лжи. Наконецъ, Альма рѣшилась-было отдаться волѣ „темной
силы*, т. е. выйти замужъ, но вдругъ вспомнила: а какъ же
Ландышъ? Я, допустивъ .оскверненіе быть женою и бе-
зобразіе быть матерью-, убью его мечту, которую сама
создала: онъ потеряетъ вѣру въ красоту! Нѣтъ, ужъ я
лучше отравлюсь!.. И отравилась. Но, предварительно,—
такъ какъ платоническія любви Альмы влекли ее не къ од-
ному Ландышу, а равнымъ образомъ вожделѣнія .темной
силы* тянули ее не къ одному Сухонину, но ко всѣмъ
мужчинамъ болѣе или менѣе изряднаго тѣлосложенія, —
написала всѣмъ своимъ ухаживателямъ по предсмертному
письму: „умираю, потому что люблю васъ*. Когда на
сцену начинаютъ собираться чудаки, снабженные этимъ
оригинальнымъ пропускнымъ билетомъ на входъ въ Аль-
минъ рай, получается весьма курьезная парабола психопа-
товъ.
Альма хороша, но и Вета недурна въ своемъ родѣ.
Та все о любви, а эта — все о красотѣ. Не хочу слы-
шать некрасиваго. Не хочу видѣть некрасиваго! Ахъ,
жизнь груба! Ахъ, свобода умереть прекрасна! Вета по-
является на сценѣ, съ протестомъ на устахъ, что надъ
Альмою произведено насиліе, что напрасно заставили ее
вернуться къ жизни .съ помощью рвотнаго*. Сама Вета,
пока сестра была при смерти, занималась гораздо болѣе
полезнымъ и цѣлесообразнымъ дѣломъ, чѣмъ давать рвотное:
,я глядѣла на коверъ, который былъ усѣянъ лепестками*.
Альма находитъ, что Вета умно поступила.
ВЕТА. А докторъ, представь себѣ, увѣренъ, что это
онъ рвотнымъ приманилъ твою душу, и что теперь ты
рвотному обязана жизнью.
192
Привѣты.
АЛЬМА. Докторъ долженъ такъ думать, потому что
дѣйствіе рвотнаго ему извѣстно, а меня онъ не знаетъ.
Снисходительно и премудро! Краса и эротоманіакальный
бредъ Альмы дѣйствуютъ на Стрижа обаятельно. Онъ уже
влюбленъ въ дѣвицу, дѣйствіе которой сильнѣе рвотнаго.
Онъ пять лѣтъ женатъ, и жена его, говоря слогомъ г. Мин-
скаго, „тоже врачь“. Объясняясь въ любви, г. Стрижъ
говоритъ и дѣйствуетъ столь странно, что въ читателѣ
просыпаются самыя горестныя подозрѣнія касательно участи
паціентовъ лѣчебницы, ввѣренной благопопеченію этого
господина. „Загляни кто-нибудь ко мнѣ въ лѣчебницу,
узнай, что я говорю, что дѣлаю**... — самъ намекаетъ онъ.
Ему жизнь тяжела, потому что, видите ли, очень ужъ онъ
спокойно и счастливо обставленъ въ жизни, а ему надо
„возбужденія- и страданія. Нравственный мазохистъ этакій!
По-русски, это называется съ жиру бѣситься. И далеко
не всегда это столь поэтично, какъ въ лермонтовскомъ
„Парусѣ": „а онъ, мятежный, ищетъ бури, какъ будто въ
буряхъ есть покой"! Я зналъ хозяйку постоялаго двора,
которая, страдая такимъ же пресыщеніемъ благополучною
жизнью, какъ и г. Стрижъ, тосковала, когда ее блохи не
кусали. Такъ что — мазохисты бываютъ разные: овому
дано искать бури, а овому — блохъ! И надо сознаться,
Альма съ товарищами своихъ причудъ гораздо ближе къ
блохамъ, чѣмъ къ бурямъ. Томленія „отяжелѣвшаго"
Стрижа — для Альмы — пустая болѣзнь. „Одинъ, два
пріема чистаго страданія, такого, какое я умѣю готовить", —
и дѣло въ шляпѣ: Стрижъ будетъ здоровъ. Онъ въ во-
сторгѣ, — „о, какое счастье! сердцу уже больно!" Но
Альма порцію блохъ... то бишь, страданій только пропи-
сала, а приготовить ее (діѵісіе, піізсе, Гас!) уже не въ си-
лахъ, ибо: „я уже не чиста, какъ прежде, я во власти
„темной силы"... Докторъ: „Въ кои-то вѣки я пожелалъ
чего-то необычайнаго, и вотъ пришелъ въ ту минуту, когда
побѣждаетъ половой инстинктъ"...
Другой психопатъ изъ свиты Альмы, „теоретикъ ея
безумій", художникъ Ландышъ Будаевскій, тоже остав-
ленный при пиковомъ интересѣ внезапнымъ вожделѣніемъ
Альмы къ Сухонину, оказывается повиненъ предъ вожде-
лѣющею дѣвою въ томъ, что разбудилъ въ ней „темную силу",
говоря проще, сажалъ Альму къ себѣ на колѣни и носилъ
К. Д. Бальмонтъ. Приложеніе. 193
ей какія-то книги, отъ которыхъ „грязные образы остава-
лись,* если не въ душѣ, то въ воображеніи, какъ рисунки (?)
ночныхъ гулякъ на стѣнахъ домовъ-. Ландышъ могъ бы
замѣтить барышнѣ, что но ночамъ на стѣнахъ домовъ, за
темнотой, никто никакихъ рисунковъ не дѣлаетъ, да и
вообще о стѣнной литературѣ столь прелестной дѣвицѣ
лучше не распространяться. Но, вмѣсто того, онъ ну
скается въ преважное покаяніе, что онъ не могъ иначе,
такъ какъ долженъ былъ „осквернить свою любовь-, а то
ужъ очень велика она и мучительна, не въ подъемъ. „Лю-
бовь жаждетъ оскверненія, какъ отдыха-. „Сатиръ пре-
слѣдуетъ нимфу, потому что въ ея позорѣ его искупленіе".
Но ни Стрижъ, ни Ландышъ-сатиръ не догнали нимфы,
потому что они изрядно глупы, но все-таки, „какъ всѣ,
умѣютъ бороться и проявлять свою волю-. Альмѣ же
нуженъ настоящій дуракъ, абсолютный, круглый, что на-
зывается — безвольный и безсмысленный. И, когда при-
ходитъ, наконецъ, г. Сухонинъ, тотъ самый, кто подвелъ
Альму подъ власть „темной силы" и превратилъ для нея
солнце въ „свѣтлящагося червяка" (ИВ. Хорошій новый
глаголъ: я свѣтляюсь, ты свѣтляешься, онъ, она свѣт-
ляется...), — мы видимъ, что Альма не дала промашки
въ выборѣ: предъ нами дуракъ образцовый — хоть на
выставку дураковъ его посылай! — махровый, колоратурный,
фюритурный, безпримѣсный. Онъ снова достаетъ для
своей невѣсты тотъ ядъ, которымъ Альма уже однажды
отравилась, потому что она На всякій случай желаетъ имѣть
свободу выбора — жить или умереть. Затѣмъ, честнымъ
циркомъ да за свадебку. Отвергнутый Ландышъ, тѣмъ
временемъ, лежитъ въ комнатѣ Веты на кровати, „сгорб-
ленный, потный" и плачетъ. Вета „даже дотронулась до
его руки, сказала, что стыдно плакать, потому что нѣтъ
страданій. Онъ очень удивился и впалъ въ столбнякъ"...
— Что ты на меня глаза-то выпучилъ? — говоритъ въ „Баль-
заминовѣ* Устрашимову Матрена. — Выпучишь! — отвѣ-
чаетъ Устрашимовъ. Такъ и здѣсь: удивишься и впадешь!..
Альма, въ отвѣтъ на извѣстіе о вспотѣвшемъ Ландышѣ,
читаетъ Ветѣ лекцію о пяти стихіяхъ души. Должно быть,
это очень мудро, потому что нелѣпо до сверхъестествен-
ности. „Ужъ подлинно Бибрусъ боговъ языкомъ пѣлъ, —
изъ смертныхъ бо его никто не разумѣлъ!*
А. В. Амфитеатровъ. XXXVII.
13
194
Привѣты.
„...ВЕТА. Что нужно сдѣлать, чтобы быть свободной?
АЛЬМА. Нужно не бороться. Нужно воплотиться (?)
и побѣдить. Я опускаюсь, чтобы подняться. Я ощупью
иду къ большому свѣту.
ВЕТА. Ты бы это сказала Ландышу. Онъ, можетъ быть,
пересталъ бы плакать “.
Но, сколь ни много психопатъ г. Будасвскій, а даже
и этотъ потный Ландышъ понимаетъ, что Альма идетъ
вовсе не къ большому свѣту какому-то, а просто идетъ
замужъ. Онъ молилъ Альму:
— Позвольте мнѣ быть свидѣтелемъ вашего паденія?
И Альма, даже не подумавъ спросить жениха своего,
г. Сухонина, согласенъ ли сей послѣдній принять благо-
склонное участіе въ живой картинѣ, желательной потному
Ландышу, величественно разрѣшаетъ:
— Хорошо, оставайтесь. Вы будете меня видѣть, когда
хотите.
Затѣмъ, Альмѣ предстоитъ новый подвигъ. До сихъ
поръ она пряталась отъ свѣта дневного,—его вульгарные
лучи замѣняло ей поэтическое мерцанье лампы. Но теперь,
когда она становится „какъ всѣ“, „эта комната больше не
храмъ, а ея портретъ — не образъ" и — о ужасъ! о пре-
дѣлъ самоотверженія! — Альма поднимаетъ сторы на ок-
нахъ!!! О Юдиѳь! о Іаиль! о Жанна д’Аркъ сверхчело-
вѣчества!
И вотъ, Альма, Вета и Будаевскій становятся у окна
и, перебрасываясь куцыми фразами а Іа Метерлинкъ, ве-
дутъ слѣдующее глубокомысленное тріо:
„...ВЕТА. Какой густой снѣгъ.
АЛЬМА. И чуть коснувшись земли, хлопья исчезаютъ,
превращаются въ грязь.
БУДАЕВСКІЙ. Вдали они образуютъ сплошную дро-
жащую сѣть. И на сѣромъ, мелькающемъ фонѣ отдѣльные
хлопья, большіе и бѣлые, летятъ во всѣ стороны.
ВЕТА. Многіе летятъ кверху, какъ будго хотятъ вер-
нуться на небо.
АЛЬМА. Но ихъ собственная тяжесть увлечетъ ихъ
на землю.
ВЕТА. На мокрую черную землю.
БУДАЕВСКІЙ. Идетъ война между небомъ и землей.
ВЕТА. Всѣ облака превратились въ снѣгъ.
К. Д. Бальмонтъ. Приложеніе.
195
БУДАЕВСК1Й. Всѣ звѣзды превратились въ снѣжинки
и упали съ неба.
АЛЬМА. И земля побѣждаетъ, земля сильнѣе неба.
БУДАЕВСК1Й. Но гдѣ-то горныя вершины покрыты
встающимъ снѣгомъ.
АЛЬМА. Горныя вершины далеки отъ земли.
ВЕТА. На горныхъ вершинахъ не течетъ вода.
АЛЬМА. Лучи солнца скользятъ мимо горныхъ вер-
шинъ.
ВЕТА. До горныхъ вершинъ не доходитъ вѣтеръ съ
моря.
АЛЬМА. Горныя вершины купаются въ эѳирѣ.
ВЕТА. Иной пѣвецъ подчасъ хрипнетъ!
АЛЬМА. Щелкни кобылу въ носъ, — она махнетъ
хвостомъ!
БУДАЕВСКІЙ. Заткни фонтанъ, дай отдохнуть и фон-
тану !•
И такъ далѣе, и такъ далѣе — до истощенія всего
запаса афоризмовъ Козьмы Пруткова!
Этимъ кончается актъ. Я не поведу читателя далѣе,
такъ какъ „идеи-, собственно говоря, всѣ изложены въ
первомъ актѣ, представляющемъ собою меланхолическую
стадію помѣшательства дѣйствующихъ лицъ, — во вто-
ромъ и третьемъ они осуществляютъ свои идеи, переходя
въ стадію дѣйствія буйную. Потный Ландышъ, прими-
рясь со своею участью, влюбляется въ Вету, женится на
ней и, вмѣстѣ съ супругою, посвящаетъ себя культу кра-
соты. •Рисуетъ Ландышъ все Альму, Альму, Альму...
..Въ живописи содержаніе ничего не значитъ... Я рѣшилъ
писать картины безъ всякаго содержанія"... Альма и
Веіа въ восторгѣ. Первая еще усомнилась было: почему
въ лицахъ, написанныхъ потнымъ Ландышемъ, отсутствуетъ
всякая мысль? Но Вета, какъ еще болѣе правовѣрная
эстетка, строго замѣчаетъ: „Нѣтъ, Альма, на этихъ лицахъ
не должно быть выраженія. Есть же такая глубина, куда
выраженіе не доходитъ-.
Покуда Ландышъ пишетъ безсмысленныя и безымен-
ныя лица, Стрижъ изобрѣлъ новую нервную болѣзнь,
аэтію — неспособность образовать привычки. Аэтія —
смертный приговоръ человѣчеству, это — свобода, это —
анархія душевная, конецъ любви и дружбы, обществен-
13*
\
196
Привѣты.
ности и семьи. Будущее принадлежитъ силѣ отталкиванія,
одиночеству, индивидуализму, жестокости... Брр! страшно!
И упокойники въ гробахъ спасибо скажутъ, что померли!..
Хорошо еще, что докторъ Стрижъ не забываетъ прибавить
къ своей исповѣди, что самъ-то онъ уже давнымъ-давно
боленъ этою аэтіею, а, можегь быть, чѣмъ-нибудь и похуже.
Что касается самой героини г. Минскаго, — если док-
торъ Стрижъ, въ первомъ дѣйствіи, отрицалъ возможность
посадить Альму въ лѣчебницу и взять подъ опеку, то теперь
къ тому представляется не только полная возможность, но
даже необходимость. Альма устроила какой-то удивитель-
ный дѣтскій пріютъ, куда матери отдаютъ дѣтей, отказы-
ваясь отъ всѣхъ правъ на своего ребенка, — „иначе мы
не принимаемъ*. Но этого мало: „Вы не повѣрите, на
какія хитрости мы поднимались, чтобы скрыть отъ себя
происхожденіе дѣтей. Мы мѣняли сидѣлокъ, сами въ тем-
нотѣ переносили дѣтей изъ одной кроватки въ другую,
изъ комнаты въ комнату — и таки достигли своего: они
вырастутъ ничьи*... Очень интересно: въ какомъ три-
девятомъ царствѣ, не нашемъ государствѣ былъ разрѣшенъ
столь странный пріютъ, и какъ учредительницы ухитрялись
обходить вопросъ о метрическихъ свидѣтельствахъ? Затѣя
эта устроена, чтобы побѣдить вредный для человѣчества
„инстинктъ материнства*. Въ походѣ на злокачественный
инстинктъ, Альма и свою собственную дочь, едва та роди-
лась, сбыла въ свой пріютъ, а оттуда взяла первую по-
павшуюся дѣвочку, скрывъ свой поступокъ отъ мужа.
Мужъ привязался къ ребенку, думая, что ласкаетъ • свою
дочь. Дѣвочка умираетъ отъ скарлатины, Сухонинъ въ
отчаяніи. Но Альма открываетъ ему тайну... — Такъ
гдѣ же моя дочь? — А вотъ этого ни ты, ни я никогда
не узнаемъ... Какъ ни феноменально глупъ и тряпиченъ
супругъ Альмы, даже и онъ не выдерживаетъ столь вы-
сокой марки безумнаго шутовства и разстается съ Альмою.
Она, вмѣстѣ съ женою доктора Стрижа, которая, какъ въ
средѣ сверхчеловѣковъ всегда бываетъ, полюбила Альму
за. то, что та отняла у нея любимаго мужа, идетъ „искать
людей, настолько отверженныхъ и несчастныхъ, что наша
свобода не будетъ пугать ихъ*. Это общество сверх чело-
вѣчины нашли въ больницѣ для прокаженныхъ. Здѣсь
Альма не столь лѣчитъ, сколь, попрежнему, кривляется и
К. Д. Блльмонтъ Приложеніе.
197
юродствуетъ, въ противномъ самолюбованіи, да разсказы-
ваетъ прокаженнымъ диазі-философическія сказки о смерти...
На Свѣтлый праздникъ Альма похристосовалась съ боль-
ными, что, со свойственною простотою рѣчи, описываетъ
сестрѣ въ слѣдующихъ выраженіяхъ: .Поздравь меня, я
примирилась съ темною силою. Я пожалѣла ее и обняла,
какъ сестру, я поцѣловала смерть и возвѣстила ей о во
скресеніи". Понятное дѣло, заразилась проказою. Бета и
піасіапіе Стрижъ въ ужасѣ — не отъ того, что Альма
умретъ, а отъ того — что она собирается жить обезобра-
женною. .Альма и безобразіе, — этотъ союзъ долженъ
быть порванъ скорѣе*. Альму отравляютъ во имя красоты,
которой впечатлѣнія она не должна нарушать, дабы испол-
нить свою земную миссію... Альма умираетъ, завѣщая
тасіапіе Стрижъ новую заповѣдь для жизни будущихъ по-
колѣній:
.О Соня, молю тебя, не унижайся до любви къ чело-
вѣку, кто бы онъ ни былъ. Люби безличное, безсодержа-
тельное, нечеловѣческое. Пойми, когда-то любили потому,
что считалось нужнымъ ненавидѣть. Теперь не стало
враговъ, некого больше ненавидѣть, и любовь должна уме-
реть. Любовь къ тому, что умираетъ*.
Это .сверхчеловѣческое* завѣщаніе уже даже не пошло,
а просто гадко! То-есть, вѣрнѣе сказать, было бы гадко,
если бы оно было написано всерьезъ. Но я полагаю,
что все это, употребляя выраженіе самого же г. Минскаго,
.разговорныя мысли*. И даже не г. Минскаго мысли, а
съ вѣтру, безпорядочно нахватанныя у современныхъ
.сверхчеловѣковъ*. Тутъ — гримаса изъ Ницше, тамъ —
поза изъ Метерлинка, жестъ изъ Д’Аннунціо. Потомъ за-
чѣмъ-то — карикатура на Толстого: между дѣйствующими
лицами имѣется и Акимъ изъ .Власти тьмы*, — только, въ
отличіе отъ толстовскаго Акима, пьяница, что-то какъ будто
изъ Рескина, что-то изъ Ибсена...
Жаль, все-таки, — не Альмы и Беты, конечно, съ ихъ
самопоклоннымъ юродствомъ, но автора ихъ, г. Минскаго,
въ концѣ семидесятыхъ годовъ одного изъ многообѣщав-
шихъ поэтовъ житейской, наглядной правды, нынѣ раз-
мѣнявшаго свой талантъ на кликушество, — даже не истери-
ческое, потому что мнимый энтузіазмъ .Альмы* холоденъ,
какъ ледъ. Эта трагедія — претенціозная побрякушка,
198 Привѣты.
сработанная въ расчетѣ .удивить міръ злодѣйствомъ*
самаго безпардоннаго оригинальничанья. Сработанная не
искренію, по-шарлатански, хотя и довольно ловкимъ фаль-
сификаторомъ. Вникаешь въ это .подъ-орѣхъ" философіи
и вѣрить не хочешь! Неужели наальмилъ столь наглое из-
дѣвательство надъ лучшими завѣтами нашего обществен-
наго склада, до материнства и чадолюбія включительно,
тотъ самый Минскій, который, проповѣдуя любовь и само-
пожертвованія, сулилъ намъ скорую, свѣтлую зарю?..
Вѣдь мы его .Не смущайся, недремлющій другъ* наи-
зусть заучивали! И вотъ — неугодно ли! Человѣкъ, от-
страняя старое, вѣчно живое .возлюби ближняго, какъ
самого себя", торжественно ставитъ на мѣсто этой дивной
заповѣди — .не унижайся до любви къ человѣку!" Пре-
клоняетъ колѣни предъ капризною бабенкой, у которой отъ
сытости, какъ Успенскій сказалъ, .пупки лопаются*, и лѣ-
зетъ въ голову всякая блажь, такими же сытыми до лоп-
нутія пупковъ барами принимаемая за откровеніе. Еще бы!
Вѣдь программа .Альмы" — это сагіе Ыапсііе на всякое
самоугожденіе, самоугобженіе, лѣнивое бездѣльничество и
озорное пакостничество, упражняемое надъ самыми близ-
кими къ сверхчеловѣкамъ лицами... Красота! красота!
красота!.. И откуда только у насъ на Руси развелось
столько взаимовосхищенныхъ красавицъ и красавцевъ?
Тэффинъ грѣхъ.
Въ недавніе пушкинскіе дни талантливая поэ-
тесса-фельетонистка, г-жа Тэффи, имѣла несчастье
смѣшать «Птичку» Пушкина съ «Птичкою» Ту-
манскаго въ очень чувствительномъ разсказѣ о
томъ, какъ «Птичка» Туманскаго, будто бы, вы-
учила ее обожать Пушкина. Впечатлѣніе получи-
лось, конечно, весьма комическое, но ужаснаго и
позорнаго въ ошибкѣ г-жи Тэффи ничего нѣтъ, —
но всякомъ случаѣ, нѣтъ настолько, чтобы набро-
ситься на нее съ такимъ злораднымъ остервенѣ-
ніемъ, какъ постарались братья-писатели.
Нѣтъ ничего удивительнаго, если у слишкомъ
много пищущаго и въ бойкой столичной жизни ки-
пящаго, а потому врядъ ли много читающаго и въ
особенности перечитывающаго старыхъ классиковъ
автора смѣшались въ памяти два стихотворенія на
одинаковую тему, въ одномъ и томъ же размѣрѣ,
одной и той же эпохи. Кстати сказать: и -порица-
тели г-жи Тэффи, какъ и сама она, забыли ту пуш-
кинскую «Птичку», съ которою она смѣшала
«Птичку» Туманскаго. Всѣ говорили о томъ кусоч-
кѣ изъ «Цыганъ», который печатается въ хресто-
матіяхъ подъ названіемъ «Птички Божіей». Между
тѣмъ смутное воспоминаніе, толкнувшее г-жу Тэф-
200
Привѣты.
фи въ непріятность смѣшать Пушкина съ Туман-
скимъ, несомнѣнно подбиралось къ другой
«Птичкѣ»:
Въ чужбинѣ свято наблюдаю
Родной обычай старины:
На волю птичку выпускаю
При свѣтломъ праздникѣ весны.
Я сталъ доступенъ утѣшенью:
За что на Бога мнѣ роптать,
Когда хоть одному творенью
Я могъ свободу даровать?
Близость темы, ритма, тона и настроенія, съ
стихотвореніемъ Ту майскаго, болѣе популярнымъ
благодаря своей хрестоматичности, очевидна. Съ
кѣмъ не бывало подобныхъ ошибокъ и обмолвокъ?
По этой части современная литература обладаетъ
такимъ оберъ-спеціалистомъ, какъ В. В. Роза-
новъ, — усерднѣйшій, но и злополучнѣйшій цита-
торъ, который, кажется, въ жизнь свою не при-
велъ ни одной цитаты правильно и не приписалъ
ее тому автору, у котораго въ дѣйствительности
взята. Однако, на В. В. Розанова никогда никто
и въ половину такъ сердито не взъѣдался по всей
совокупности грѣховъ его, какъ теперь досталось
г-жѣ Тэффи за первый ея грѣхъ. Слишкомъ стро-
го! Вѣдь никто же изъ нападающихъ, конечно,
не вѣритъ серьезно, чтобы г-жа Тэффи была незна-
кома съ поэзіей Пушкина. Тутъ скорѣе есть дру-
гая печальная сторона: очевидно, г-жѣ Тэффи не-
когда перечитывать не только Пушкина, но даже
и собственные фельетоны передъ отправкою ихъ
въ печать. Потому что ошибиться, заблудясь ме-
жду Пушкинымъ и Туманскимъ, это — допусти-
мое дѣло. Но какъ положить подобную ошибку
въ основу довольно большого фельетона, возвра-
Тэффинъ ГРѢХЪ.
201
щаться нѣсколько разъ къ ея лейть-мотиву и на-
конецъ обратить ее въ эффектный финальный ак-
кордъ? Все это возможнымъ становится, лишь ко-
гда пишется, не подумавши, а печатается, не про-
вѣривши. Когда человѣкъ не столько пишетъ,
сколько «валяетъ». Видѣть г-жу Тэффи въ сонмѣ
валяющихъ тѣмъ болѣе жаль, что и самый харак-
теръ таланта ея—отнюдь не для валятельной прак-
тики. Ея письмо тонкое, интимное, детальное. Гру-
бый размашистый мазокъ, который создаетъ эф-
фектъ декораціи, превратилъ бы миніатюру пер-
вымъ же прикосновеніемъ, — да что, прикоснове-
ніемъ! — однимъ брызгомъ съ кисти, — въ гряз-
ное пятно.
Я очень люблю читать Тэффи. Въ современ-
ной русской юмористикѣ ея фигура несомнѣнно са-
мая изящная. Но именно потому ни на комъ изъ
безчисленныхъ русскихъ юмористовъ не замѣтны
такъ пятна распустешества, какъ — если распу-
скаетъ свое дарованіе нарядная и изящная Тэффи.
«Есть люди, которымъ чистое бѣлье даже непри-
лично-съ», говорилъ Липутинъ въ «Бѣсахъ». Это,
къ сожалѣнію, справедливо и для литературы, осо-
бенно юмористической. Мотіпа зипі осііоза, но сей-
часъ весьма обильно расплодился циническій типъ
юмориста-неряхи, который, съ отказомъ отъ сво-
его неряшества въ языкѣ и пріемахъ, едва ли не
потерялъ бы и соль своихъ выходокъ, и смѣхъ не-
разборчиваго читателя изъ породы мичмановъ Пѣ-
туховыхъ, готовыхъ гоготать даже на показанный
палецъ. Сейчасъ русская юмористика попятила
свои идеалы и вкусы далеко за Гоголя: она возвра-
щается къ «Опасному Сосѣду» В. Л. Пушкина, къ
«Елисею» Майкова. Но г-жа Тэффи принадлежитъ
202
Пгипѣты.
какъ разъ къ обратному типу. Ея поэтическій
юморъ только тогда и дѣйствителенъ, когда онъ
съ головы до ногъ одѣтъ по всѣмъ требованіямъ
хорошаго европейскаго тона. И, если она, увле-
каясь хулиганствующей модою, пробуеть быть раз-
машистою, это бросается въ глаза, какъ грязный
носовой платокъ, повязанный вмѣсто галстуха гос-
темъ на великосвѣтскомъ балу. Другому и не то
сошло бы, — еще смѣшнѣе! — ау нея — глаза
рѣжетъ, коробитъ. Дѣло г-жи Тэффи — салонный,
сдержанно улыбающійся, лирическій юморъ. Ни
ухаремъ-купцомъ съ гостинодворскимъ зубоскаль-
ствомъ, ни хулиганомъ съ остроуміемъ изъ испра-
вительнаго пріюта, ни «Буяновымъ, моимъ сосѣ-
домъ» — ей не бывать, и, когда она пробуетъ ими
притвориться, становится не симпатична. Юморъ
ея — изящный туалетъ, который нельзя надѣть,
какъ попало: требуетъ, чтобы его хорошо примѣ-
ряли, приладили и — прежде, чѣмъ въ люди вый-
ти, — нѣсколько разъ пристально зі внимательно
оглядѣли бы его въ зеркалѣ. Когда г-жа Тэффи
выступаетъ во всеоружіи такой внимательной про-
вѣрки, это — она сама, и тогда ее сопровожда-
етъ заслуженный успѣхъ. Наоборотъ, въ «неглиже
съ отвагой». Тэффи — словно не Тэффи, а обмѣ-
нокъ: скучно празднословящая резонерка, натяну-
тыя остроты которой напоминаютъ о капотѣ съ
обтрепаннымъ подоломъ и о пуговицахъ, индѣ ви-
сящихъ на одной ниточкѣ, индѣ вовсе отлетѣв-
шихъ. Г-жа Тэффи рождена быть въ литературѣ
барыней, дамой. Въ фигурахъ котильона она —
красота, по «танецъ апашей» у нея, хоть ты что,
не вытанцовывается. Есть такое выразительное
русское слово — «халда». Ну, такъ вотъ этой са-
Тэффинъ ГРЪХЬ.
203
мой «халды» въ литературной натурѣ г-жи Тэф-
фи нѣтъ даже на кончикъ ногтя. Казалось бы, и
великолѣпное дѣло! Но г-жу Тэффи этотъ орга-
ническій пробѣлъ, повидимому, огорчаетъ, такъ
какъ въ нашъ вѣкъ модно, что называется з'епса-
паіііег. И вотъ отсутствіе распустешества есте-
ственнаго г-жа Тэффи, нѣтъ-нѣтъ, да и попробу-
етъ подмѣнить распустешествомъ искусственнымъ.
Къ сожалѣнію, многописаніе г-жи Тэффи, съ обра-
щеніемъ юмора въ постоянное газетное ремесло,
весьма способствуетъ такому подмѣнному процес-
су. Потому что, когда время •— деньги и ремесло
торопить, то, конечно, распуститься и скорѣе, и
легче, чѣмъ подобраться и нарядиться. Чрезъ это,
творчество ея часто идетъ не куда его манитъ та-
ла нтъ, но по пути, приближающему обязательную
цѣль въ возможно кратчайшій срокъ и съ наимень-
шею затратою энергіи.
Однимъ изъ промаховъ вотъ этого-то ремес-
леннаго распустешества на спѣхъ явился и фелье-
тонъ «Мой первый Пушкинъ», доставившій г-жѣ
Тэффи столько непріятностей. Читая этотъ фелье-
тонъ за тридевять земель, я, по старому опыту и
«нюху», былъ увѣренъ, что скандалъ изъ него по-
стараются сдѣлать, и не безъ интереса ожидалъ —
совсѣмъ не того, какъ и кто изобличитъ г-жу Тэф-
фи, но какъ ловко она обратитъ свое курьезное
приключеніе въ смѣхъ и, признавшись въ ошибкѣ,
остроумно отшутится, обезоруживъ привязавших-
ся къ ней обличителей. Но каково же было мое
огорченіе, когда г-жа Тэффи, вмѣсто того, взяла
да и... разсердилась! А, разсердившись, дѣйстви-
тельно, наговорила вещей, которыя врядъ ли слѣ-
довало ей говорить. Тѣмъ болѣе, что врядъ ли
204
Привѣты.
искренно она ихъ наговорила, потому что непохо-
же на ея литературный обликъ такъ думать и го-
ворить.
Защищаясь (подумаешь, есть, въ самомъ дѣлѣ,
отъ чего всерьезъ защищаться!), г-жа Тэффи
разсказываетъ анекдотъ о благотворительномъ ве-
черѣ въ какомъ-то провинціальномъ клубѣ. «Одинъ
изъ устроителей придумалъ очень интересный, по
его мнѣнію, выходъ съ остроуміемъ на литератур-
ную тему.
Онъ вышелъ на эстраду и возгласилъ:
— Господа! Я сейчасъ прочту вамъ «Пѣснь о
вѣщемъ Олегѣ». Лучшее изъ стихотвореній покой-
наго поэта Некрасова. Итакъ, я начинаю:
У Казбека съ Шатъ-горою...
Соплеменныхъ горъ
У Казбека съ Шагъ-горою...
Половина публики отнеслась къ декламаціи
совершенно равнодушно. Нѣсколько человѣкъ за-
смѣялось, но вдругъ поднялась въ четвертомъ ряду
«мрачная фигура» учителя городской школы, съ
протестомъ противъ чтенія лермонтовскаго «Спо-
ра» подъ титуломъ «Пѣсни о вѣщемъ Олегѣ» и
принадлежности послѣдней Некрасову. Публика
приняла сторону мрачной фигуры и, не внимая объ-
сненіямъ молодого человѣка, что «это юмористи-
ческая вещь», потребовала «деньги обратно».
— «Да, вѣдь, это же ужасно весело! — съ не-
передаваемой тоской воскликнулъ чтецъ и, воз-
дѣвъ руки, какъ статуя Ніобеи, слѣзъ съ эстрады».
— О, гдѣ онѣ теперь, эти воздѣтыя руки? Я бы
пожала ихъ, каждую по очереди! — такъ •воскли-
цаетъ г-жа Тэффи. Сходства между ея положе-
Тэффинъ грѣхъ.
205
ніемъ въ фельетонѣ «Мой первый Пушкинъ» и вы-
ступленіемъ этого неудачнаго юмориста не было
ни малѣйшаго, пока г-жу Тэффи укоряли только
въ обмолвкѣ. Но нельзя отрицать, къ сожалѣнію,
что плачевное сходство превращается въ тожде-
ство, коль скоро г-жа Тэффи настаиваетъ на томъ,
будто путаница двухъ «Птичекъ» устроена ею не
по нечаянной ошибкѣ, но преднамѣренно. Неуже-
ли г-жа Тэффи не видитъ, что юмористъ, которому
она сочувственно пожимаетъ руки, поплатился, —
и нельзя сказать, чтобы незаслуженно, — за не-
удачный опытъ болѣе, чѣмъ невысокаго художе-
ства? Что она сама приравниваетъ свою мисти-
фикацію къ жалкой попыткѣ разбудить большою и
безцѣльною пошлостью безсмысленный, такъ назы-
ваемый нутряной, смѣхъ -- физіологическій смѣхъ
Емели-дурачка и мичмана Пѣтухова? Когда «юмо-
рисгь» шутуетъ въ расчетѣ на подобный смѣхъ,
онъ всегда оказывается въ опасности громко шлеп-
нуться въ лужу, потому что колѣнца безсодержа-
тельнаго смѣхотворства забавляютъ, хотя бы даже
и очень низменную, толпу — только покуда не
оскорбляютъ ея такта, ея чувства, ея самосознанія.
Это одинаково и на интеллигентскихъ верхахъ, и
на «днѣ». «Красится рыжій котъ въ зеленую
краску!» — и бѣшено хохочутъ арестанты вокругъ
Зазубрины. Но когда глупый смѣхъ озарился че-
ловѣческимъ сознаніемъ, что рыжій котъ отъ зе-
леной краски ни за что, ни про что издохнуть дол-
женъ, — каждому изъ хохотавшихъ стало очень
стыдно и скверно, и, обозлившись сами на себя за
смѣхъ свой, люди сорвали сердце на томъ шутѣ,
который имъ устроилъ этотъ неразборчивый
балаганъ. Увы! разница между двумя неудачни-
206
При въ гы.
ками-шутами, — Зазубриною, красившимъ рыжаго
кота въ зеленую краску, и молодымъ человѣкомъ,
которому за что-то жметъ руку г-жа Тэффи, —
отнюдь не въ качествѣ юмора и достоинствѣ эмо-
цій, на которые оба разсчитывали. Ничто съ та-
кою легкостью не уклоняется въ «ложный шагъ»,
какъ нутряной смѣхъ, и вотъ почему профессія его
возбудителей представляется или величайшею
отвѣтственностью, какую можетъ принять на себя
литературное дарованіе, или величайшею безприн-
ципностью, какою оно можетъ себя развратить.
Первый случай — лучшій, второй — худшій, но,
собственно, только о нихъ, крайнихъ случаяхъ, и
стоитъ говорить. Потому что, посрединѣ-то ме-
жду ними, праздно и ненужно, хотя и многочис-
ленно, болтается нѣчто уже такое непроходимо-
дурацкое, о чемъ хочется сказать даже не гого-
лево: «чему смѣетесь? надъ собою смѣетесь!» —
а просто: — Чортъ васъ знаетъ, съ чего у васъ
селезенка играетъ, сударь вы мой!.. Были на
Руси встарь дыромолы, а теперь пошли — дыро-
смѣхи. Что хуже, право, ужъ и не знаю. Смо-
тритъ блаженъ мужъ въ дыру и «ржетъ». Чему? —
Гы-гы-гы! Помилуйте! Да какъ же? Дыра! ..
Особый ©идъ веселаго идіотизма, получившаго на
лютомъ нашемъ безвременьи довольно широкія
литературныя права.
Г-жа Тэффи справедливо говоритъ, что «нѣтъ
ничего досаднѣе для юмориста, какъ объяснить
свой собственный анекдотъ». Это первый признакъ,
что анекдотъ не вышелъ, поскользнулся и пока-
тался къ «ложному шагу». Обыкновенная причин-
ность «ложнаго шага» хорошо изложена въ одной
старой русской сказкѣ:
Тэффинь ГРѢХЪ.
207
То же бы ты слово
Да не такъ бы молвилъ!
Напрасно привѣтствовать свадьбу словами: «ка-
нунъ да ладанъ!» — и любезно желать: «носить
вамъ не переносить, таскать вамъ не перета-
скать!» — при видѣ похоронъ. Матчишъ веселый
танецъ, но рискованно упражняться въ немъ въ
церкви во время панихиды: выведутъ и протоколъ
составятъ, нехорошо. Это настолько общеизвѣст-
но -и легко заранѣе предвидѣть, что, какъ ни ста-
рается г-жа Тэффи увѣрить въ преднамѣренности
своего «трюка», не рождается во мнѣ противъ нея
вѣра эта. Клеплетъ на себя г-жа Тэффи! Не изъ
тѣхъ она головъ, которыя не знаютъ разницы ме-
жду матчишемъ и панихидэю! Неспособна она, въ
видѣ нарочнаго «трюка», показать публикѣ языкъ,
когда поюгь «вѣчную память»! Сорвалось съ
пера и осталось безъ поправки... только и
всего!..
Зачѣмъ г-жа Тэффи на себя клеплетъ? А за-
чѣмъ одна милая русская женщина, поспоривъ съ
мужемъ о томъ, что «стрижено, а не брито», по-
зволила утопить себя, но не отреклась отъ словъ
своихъ, и, даже опускаясь ко дну, еще высунула
руку надъ водою и дѣлала пальцами, какъ ножни-
цами, стригущіе знаки?. . Ну, какъ такой извѣст-
ной остроумицѣ признаться во всеуслышаніе, что
она. извините за выраженіе, «ляпнула»? Да ни за
что! Лучше она, — вывертываясь на всѣ 77 увер-
токъ, которыя русской женщинѣ въ голову прихо-
дятъ, пока она съ печи летитъ, -— лучше она не-
вѣсть что взведетъ на себя отъ горячаго сердца.
Если я заблуждаюсь и г-жа Тэффи не ошибку
невиннѣйшую сдѣлала, а въ самомъ дѣлѣ пустила
208
Привѣты.
въ ходъ преднамѣренную мистификацію, одно ска-
жу: напрасно она такъ поступила. Не такое сей-
часъ время и не въ такой утонченной газетѣ она
пишетъ, чтобы устраивать капризныя мистифика-
ціи и предлагать кокетливыя шарады на пушкин-
скихъ поминкахъ. Г-жа Тэффи очень гнѣвно
остритъ надъ «милыми товарищами», которымъ
она доставила «можетъ быть, единственный въ
жизни случай заявить, что и они вкусили отъ хре-
стоматіи»; очень смѣшно разсказываетъ о ка-
комъ-то литераторѣ, который, осуждая ее за
«Птичку» Туманскаго, самъ прочиталъ ей, какъ
пушкинскіе, два стиха изъ той же «Птички». Все
это такъ, но вотъ бѣда: невѣжество, подозрѣвае-
мое г-жею Тэффи за ея «милыми товарищами» и
явленное предъ нею однимъ изъ нихъ, показы-
ваетъ, какъ низокъ уровень литературной освѣ-
домленности въ русскомъ обществѣ, для котораго
пишетъ г-жа Тэффи и въ которомъ ея «милые то-
варищи» предполагаются, все-таки, однимъ изъ
верхнихъ культурныхъ слоевъ. Если мистифика-
ція г-жи Тэффи не была понята даже здѣсь, тѣмъ
менѣе она могла быть понята въ читательской глу-
бинѣ, въ которую пошелъ, черезъ распространен-
ное «Русское Слово», неудачный фельетонъ. И не-
удивительно, если тамъ онъ былъ встрѣченъ недо-
вольствомъ такихъ же «мрачныхъ фигуръ», какъ
та, которая отказалась принять «Споръ» за «Пѣс-
ню о вѣщемъ Олегѣ». Ибо тамъ, гдѣ знаніе ново
и зыбко, шутокъ надъ нимъ не любятъ. И не лю-
бятъ резонно — потому что онѣ оскорбляютъ че-
ловѣка въ томъ, что онъ только что не легко
усвоилъ и полюбилъ. Надъ педантизмомъ и лож-
нымъ знаніемъ русскій человѣкъ самъ большой
Тэффинъ пЧхъ.
209
мастеръ смѣяться: оть XVII вѣка дошелъ до насъ
діалогъ, какъ пьяница посрамилъ «филозофа». Но
ненужнаго себѣ знанія русскій человѣкъ, въ концѣ
концовъ, и не пріемлетъ, хоть колъ ему на головѣ
теши. И заставятъ выучить, а онъ вытрясетъ изъ
юловы и забудетъ. Блистательный примѣръ —
нелѣпая фельдфебельско-классическая система на-
шихъ среднихъ учебныхъ заведеній. Образованіе
же, которое онъ практическимъ инстинктомъ ло-
витъ, какъ родное себѣ, русскій человѣкъ ува-
жаетъ, въ смѣхъ не обращаетъ и не любитъ, что-
бы его на этой стезѣ «путали». Что насъ, рус-
скихъ, «путать»! И безъ того, сами по себѣ, отъ
природы не очень-то систематичны. Вы разби-
раться людямъ помогайте, а путать-то ихъ охот-
никамъ — числа нѣтъ. Г-жа Тэффи насмѣшливо
извиняетъ свою мистификацію тѣмъ, что «была
очень высокаго мнѣнія о литературномъ образова-
ніи своихъ читателей: развѣ это не высшая га-
лантность съ моей стороны?» Вотъ одна изъ
тѣхъ нарочныхъ, чужихъ фразъ, которыя, въ
устахъ г-жи Тэффи, коробятъ именно, какъ за-
мызганный подолъ у бальнаго платья. Чѣмъ ви-
новатъ читатель г-жи Тэффи, что ей пришелъ ка-
призъ построить изъ него дурака? За что же еще
надъ нимъ издѣваться-то? Что за аристократни-
чанье? Развѣ затѣмъ доходитъ человѣкъ до гла-
голя, чтобы смотрѣть свысока на тѣхъ, кто еще
твердитъ азъ, буки, вѣди?
Повторяю: нѣтъ бѣды не только отъ того, что
Пушкина и Туманскаго сама г-жа Тэффи нечаянно
смѣшала, но и оть того, что своею ошибкою вну-
шила смѣшать ихъ своей колоссальной аудиторіи.
Но вотъ, когда г-жа Тэффи извиняетъ себя тѣмъ,
А В Амфитеатромъ, ХХХѴП. 14
210
Привѣты.
что «я писала юмористическій фельетонъ, а не
лекцію по исторіи литературы», — невольно
является возраженіе: зачѣмъ же было писать его
настолько темно, что теперь г-жѣ Тэффи потреб-
ны, въ самомъ дѣлѣ, чуть не лекціи о томъ, по-
чему надо было написать именно такъ, какъ она
написала, а «иначе не было бы смѣшно». То, что
смѣшно, не требуетъ доказательствъ, что надо
смѣяться, да и совсѣмъ не собиралась г-жа
Тэффи смѣшить въ «Первомъ Пушкинѣ», — на-
противъ, она хотѣла быть трогательною, и ей
удалось бы быть трогательною, если бы не злопо-
лучная обмолвка. Ложный стыдъ сознаться въ
промахѣ хорошаго лирическаго порыва гонитъ та-
лантливую женщину къ настоящему стыду мутнаго
зубоскальства — надъ чѣмъ? А она и сама не
знаетъ. Въ концѣ концовъ, чуть ли не оказы-
вается главною жертвою сатиры г-жи Тэффи ка-
кой-то глупый коцдитеръ ...
Литературнаго смѣха сейчасъ въ Россіи —
хоть огбавляй, но когда ищешь, на что онъ напра-
вленъ, гдѣ практическія цѣли этого смѣха, — увы
и ахъ! — рѣдко слышенъ иной отвѣтъ, кромѣ:
— Такъ-съ, ничего-съ, своему смѣху смѣ-
емся ...
И начинаешь понимать, почему смѣху — могу-
чему орудію свѣта, благая сила котораго именно у
насъ въ Россіи испытана особенно мѣтко и резуль-
татно, — почему смѣху этому въ наши дни начи-
наютъ посылать желчныя проклятія, какъ началу
темному и застойному, уже не какія-нибудь «мрач-
ныя фигуры», но прирожденные рыцари смѣха, на-
примѣръ, талантливѣйшій Саша Черный ...
Рыцарь смѣха прекрасенъ, когда онъ въ то же
ІЭФФИНЪ ГРѢХЪ.
21 1
время рыцарь духа. Смѣхъ прекрасенъ, когда онъ
озаряетъ движеніе общественности, когда ясна его
культурная цѣль, когда свѣтлою стрѣлою летитъ
онъ въ мракъ, убиваетъ и ранитъ его чудовищъ.
Талантъ къ такому хорошему смѣху есть у г-жи
Тэффи, неоднократно мы его отъ нея слышали и
хотѣлось бы чаще и чаще слышать. Что же ка-
сается смѣха безпредметнаго, смѣха для смѣха,
нутряного смѣха, едва ли не правду сказалъ со-
временный поэтъ, что его беззаботность миновала
для людей,—«пусть смѣются боги, дѣти и глупцы!»
Г-жа Тэффи врядъ ли числитъ себя въ сонмѣ бо-
гинь, давно вышла изъ дѣтской и очень умна. Слѣ-
довательно, «скворцомъ свистать, сорокой пры-
гать» на потѣху всероссійскаго мичмана Пѣтухова
съ компаніей ей не къ лицу и «не вмѣстно».
14”
Памятникъ Пушкину.
(Петербургскій діалогъ.)
(1899.)
ОНЪ. Что? подписка? Нѣтъ, братъ! дудки! Я
не подпишу на памятникъ Пушкину ни одной ко-
пейки!
Я. Твоя воля.
ОНЪ. Хоть на веревкѣ меня тащи!
Я. Ну, зачѣмъ же? На веревкѣ тебя никто та-
щить не станетъ... Даже и упрашивать не бу-
демъ; захотѣлъ, — подписалъ; не захотѣлъ, —
какъ угодно. Была бы честь предложена ...
ОНЪ. Съ этими подписками въ Петербургѣ
просто разоришься!
Я. Но вѣдь участвовать ни въ одной изъ нихъ
не обязательно. Если боишься разориться, зачѣмъ
же участвуешь?
ОНЪ. Да вѣдь неловко ... тотъ подписалъ,
этотъ подписалъ, — ну, какъ же не подписать са-
мому? На людяхъ и смерть красна, говорятъ. Но
все же подписка подпискѣ рознь. Памятникъ Пуш-
кину — это, воля твоя ...
Я. Позволь. Вѣдь ты уже отказалъ. Слѣдова-
тельно, не къ чему больше и разговаривать объ
этомъ.
214
Привѣты.
ОНЪ. Да, но я хочу тебѣ мотивировать...
Я. Другъ мой! если, собирая подписку, выслу-
шивать всѣ мотивировки, почему кто не хочетъ
дать своего рубля, повѣрь мнѣ — ни денегъ ты не
соберешь, ни времени не убережешь.
ОНЪ. Вотъ видишь: ты сейчасъ о рублѣ. А
дѣло совсѣмъ не въ томъ. Ты знаешь: я человѣкъ
болѣе, чѣмъ состоятельный. Что мнѣ стоитъ бро-
сить десять, двадцать пять ... ну, даже сто рублей!
Я. Такъ «брось» ихъ.
ОНЪ. Не хочу принципіально.
Я. Повторяю: не хочешь, — какъ хочешь.
ОНЪ. Добро бы на что путное, общеполезное,
а то — на памятникъ! ..
Я. А вѣдь тебѣ непремѣнно хочется — ну, вотъ
во что бы то ни стало! — продолжать этотъ раз-
говоръ ... не такъ ли?
ОНЪ. Но — если я чувствую, что ты считаешь
меня неправымъ?
Я. А что тебѣ за дѣло до моего мнѣнія? У
меня одни убѣжденія, у тебя другія. Вѣдь самъ-то
ты считаешь себя правымъ?
ОНЪ. О, конечно.
Я. Тогда — зачѣмъ же оправдываться предъ
другими? Будь «самъ свой высшій судъ».
ОНЪ. Я хотѣлъ не оправдываться, а, напро-
тивъ, напасть на тебя, на Суворина \ на всѣхъ,
кто это дѣло затѣялъ.
Я. Вотъ какъ. За что же?
ОНЪ. За то, что оно — не ко времени.
Я. Какъ? Развѣ ты не знаешь, что 26 мая
исполняется столѣтіе со дня рожденія Пушкина?
Алексѣя Алексѣевича.
Памятникъ Пушкину.
215
ОНЪ. Я совсѣмъ не о томъ говорю. По-моему,
совершенно неудобно тратить деньги на устрой-
ство какихъ-то мѣдныхъ или мраморныхъ истука-
новъ, когда въ половинѣ Россіи — недородъ, люди
голодаютъ... Знаешь, я не могу хладнокровно
читать газеты, разговаривать спокойно объ этомъ
не въ состояніи ... Вотъ и сейчасъ нервы расхо-
дились ... Фу, чортъ!.. Человѣкъ, дай мнѣ чашку
кофе и рюмку Япе сііагпра^пе...
ЧЕЛОВЪКЪ. Обыкновеннаго прикажете?
ОНЪ. Стану я отравляться вашею бурдою! По-
дай — 1811 года... Такъ вотъ я говорю: не-
ловко, мой другъ. Сейчасъ не до монументовъ.
Я. Скажи: ты много пожертвовалъ на голодаю-
щихъ?
ОНЪ. М-м-м ... какъ тебѣ сказать? То-есть—
видишь ли ... какъ-то все не напоминаютъ, а самъ
забываешь ... Но я непремѣнно пожертвую. Чему
же ты улыбаешься?
Я. Будущему времени.
ОНЪ. Полагаю, — ты не сомнѣваешься, что,
если я обѣщаю ...
Я. О, ничуть не сомнѣваюсь. Но ты такъ су-
рово подчеркнулъ мнѣ необходимость собирать, на
недородъ, а не на Пушкина, что я думалъ — ты
уже пожертвовалъ, а не еще пожертвуешь. И —
замѣчательное дѣло! — ты у меня не первый и не
послѣдній примѣръ. Какъ человѣкъ начнетъ по-
прекать тебя недородомъ, — всегда почему-то ока-
зывается, что онъ ... «еще пожертвуетъ».
ОНЪ. Да вѣдь жизнь-то у насъ тормошная.
Адъ какой-то, вымощенный благими намѣреніями.
Туда, сюда, — глядь, заметался ... дня какъ не
бывало ... ахъ, батюшки! забылъ! ну, до завтра! ..
216
Привѣты.
А тамъ - - до послѣзавтра, а тамъ — на будущей
недѣлѣ ...
Я. А тамъ — и вовсе изъ головы вонъ.
ОНЪ. Случается и такъ.
Я. И — въ концѣ концовъ: на Пушкина не
далъ потому, что недородъ, а на недородъ не далъ
потому, что забылъ. Посочувствовало нуждѣ на-
родной достаточно, а убытка отъ того никакого. И
гражданская скорбь удовлетвореніе получила, и
деньги въ карманѣ цѣлы остались. «И невинность
сохранилъ, и капиталъ пріобрѣлъ».
ОНЪ. Смѣйся! смѣйся!
Я. Да ничего тутъ смѣшного нѣтъ: напротивъ,
много жалкаго. Хочешь, я сообщу тебѣ одно лю-
бопытное наблюденіе?
ОНЪ. А именно?
Я. А вотъ: пробѣжалъ я на-дняхъ списокъ
лицъ, подписавшихся на памятникъ Пушкину, и
убѣдился, что почти всѣ фамиліи я встрѣчалъ и
въ опискахъ жертвователей на помощь недород-
нымъ губерніямъ. Убѣжденъ, что и среди аноним-
ныхъ подписчиковъ большинство таково же, —
то-есть, что они на недородъ уже пожертвовали,
а не еще пожертвуютъ.
ОНЪ. Фу! опять ты съ этимъ будущимъ вре-
менемъ!
Я. Да ужъ очень оно, другъ мой, типично.
ОНЪ. Ты, кажется, заставишь меня сейчасъ же
заѣхать въ Красный Крестъ и внести, сколько
тамъ прилично ...
Я. Ну, вотъ видишь, — хоть ты на Пушкина
ничего не пожертвовалъ, а одно доброе дѣло моя
подписка уже сдѣлала. Памятникъ Пушкину ты
не признаешь общественной потребностью, — но
Памятникъ Пушкину.
217
онъ далъ толчокъ твоей памяти, и ты вспомнилъ,
что есть другая общественная потребность, кото-
рую ты признаешь, жертвовать на которую счи-
таешь себя обязаннымъ, но обязанности этой не
выполнилъ.
ОНЪ. Непремѣнно внесу, сегодня же ... Вотъ
только дѣла у меня пропасть... не успѣю, пожалуй.
Я. Это и съ посыльнымъ можно.
ОНЪ. Человѣкъ!
Я. Хочешь позвать посыльнаго?
ОНЪ. Я? нѣтъ, я вспомнилъ: вѣдь это почти
рядомъ со мною; завтра утромъ, какъ поѣду въ
министерство, самъ завезу... Человѣкъ, еще
чашку кофе и рюмку коньяку. Чѣмъ же ты, од-
нако, свое наблюденіе объясняешь?
Я. Тѣмъ, что есть много русскихъ людей, ко-
торые потребностей своего отечества не сортиру-
ютъ — это, дескать, отечество требуетъ основа-
тельно, а безъ этого, — мнѣ такъ желательно ду-
мать, — оно и обойдется! — но, заслышавъ голосъ
потребности, сердцемъ чувствуютъ ея справедли-
вость и немедленно на нее откликаются. Нуждается
отечество въ хлѣбѣ тѣлесномъ, — они жертвуютъ
на недородъ. Надо поставить памятникъ величай-
шему сѣятелю хлѣба духовнаго, — они жертвуютъ
на Пушкина. Русское дѣло аукается, а русское
чувство откликается.
ОНЪ. Я тоже русскій — однако, желаю сохра-
нить право сортировки. И, по-моему, пока не прой-
детъ народная бѣда, до тѣхъ поръ намъ не до от-
влеченностей и не до чествованія знаменитостей.
Я. Значитъ, и на «отвлеченностяхъ», и на зна-
менитостяхъ надо поставить крестъ на вѣки вѣчные.
ОНЪ. Отчего же?
218
ІІРИВЪТЫ.
Я. Оттого, что отечество наше громадное, а
народная бѣда — понятіе разнообразное и, такъ
сказать, кочевое. Такого момента, чтобы все го-
сударство Россійское — «отъ финскихъ хладныхъ
скалъ до «пламенной Колхиды, отъ потрясеннаго
Кремля до стѣнъ недвижнаго Китая» — обрѣталось
въ абсолютномъ благополучіи, быть не можетъ.
Если останавливать всѣ иныя культурныя движенія,
всѣ другіе общественные позывы, кромѣ благотво-
рительныхъ откликовъ на бѣдствія минуты, то мы
осуждены вѣчно топтаться на одномъ мѣстѣ, въ ве-
ликодушномъ, но безсильномъ состраданіи. Сча-
стливая Аркадія осталась позади насъ, гдѣ-то во
тьмѣ вѣковъ. Сегодня у насъ здѣсь — голодовка,
завтра тамъ — какая-нибудь эпидемія, послѣзавтра
гдѣ-нибудь — скотскій падежъ, дальше — навод-
неніе какое-нибудь и т. д. Представь себѣ обще-
ство, которое изъ года въ годъ жило бы исключи-
тельно подъ гнетомъ идей о голодовкѣ, эпидеміяхъ,
скотскомъ падежѣ, наводненіяхъ, пожарахъ и въ
суровой обязанности трудиться только на заплаты
послѣ этихъ бѣдствій. Я сильно опасаюсь, что та-
кое общество, сколь ни благородно было бы его
самоотверженное поведеніе, вело бы распостылую
жизнь, и что чрезмѣрность животолюбія весьма
скоро принесла бы намъ самую плачевную отста-
лость и одичаніе. Всѣхъ бѣдствій не переждешь.
Бѣдствія — бѣдствіями, а прогрессъ долженъ идти
своею дорогою. Ему не скажешь: постой, любез-
ный другъ! сядемъ-ка съ тобою и посидимъ на ка-
мешкѣ, пока въ Тульской губерніи не прекратится
голодъ, а на Памирской границѣ не сняты будутъ
чумные кордоны. Въ XIX столѣтіи Россія пережила
десятокъ войнъ, едва ли не столько же голодо-
Памятникъ Пушкину.
219
вокъ крупныхъ, не считая малыхъ, помѣстныхъ,
нѣсколько грозныхъ налетовъ холеры и т. п. Если
бы общество заковывалось, какъ желаешь ты, на
время народныхъ бѣдствій въ исключительную дѣя-
тельность страха предъ ними, то мы не только не
воздвигли бы монументовъ Пушкину, Лермонтову,
Чайковскому, Глинкѣ и другимъ, но не имѣли бы ни
Пушкина, ни Лермонтова, ни Чайковскаго, ни Глин-
ки, ни Рѣпина, ни Савиной — никого. Имѣли бы
трепетное стадо, вѣчно дрожащее за свою жизнь и
за свой кормъ. А имѣть великихъ мыслителей, ху-
дожниковъ, поэтовъ, артистовъ, «сѣятелей разум-
наго, добраго, вѣчнаго» было бы некогда.
ОНЪ. Тирада въ защиту Бельведерскаго ку-
мира противъ печного горшка?
Я. О, нѣтъ. Зачѣмъ защищать то, что само
себя защищаетъ? Да и печной горшокъ — вещь
прекрасная и необходимая.
ОНЪ. И, по-моему, покуда не обезпеченъ печ-
ной горшокъ всѣмъ и каждому, до тѣхъ норъ надо
погодить съ кумиромъ — Бельведерскимъ ли, Пуш-
кинскимъ ли ...
Я. Позволь мнѣ въ отвѣтъ на эту сентенцію
прочитать тебѣ одно стихотвореніе очень крупнаго
русскаго поэта, написанное въ годину самарскаго
голода.
ОНЪ. Валяй! .. Только что же мы разговари-
ваемъ въ сухомятку? Человѣкъ, дай намъ бутылку
Мопороіе ... Ну, я слушаю.
Я. Вотъ оно.
Мы всѣ блюстители огня на аітарѣ,
Вверху стоящіе, что городъ на горѣ,
Дабы всѣмъ виденъ былъ; мы — соль земли,
мы — свѣтъ, —
220
Привѣты.
Когда голодныя толпы въ годину бѣдъ
Изъ темныхъ доловъ къ намъ о хлѣбѣ вопіютъ, —
О, мы прокормимъ ихъ, весь этотъ темный людъ,
Чтобы не умереть ему, не голодать —
Намъ есть что дать!
Но... если бъ умеръ въ немъ живущій идеалъ,
И жгучимъ голодомъ духовнымъ онъ взалкалъ,
И вдругъ о помощи возопіялъ бы къ намъ,
Своимъ учителямъ, пророкамъ и вождямъ,
Мы всѣ — хранители огня на алтарѣ,
Вверх)г стоящіе, что городъ на горѣ,
Дабы всѣмъ виденъ былъ и въ ту свѣтилъ бы тьму,—
Что дали бъ мы ему?
ОНЪ. Ну, да... это Майковъ. Что же ты хо-
чешь сказать этими стихами?
Я. Только — что надо блюсти идеалъ, живущій
въ народѣ, ибо онъ — вѣчная сила, которой уга-
саніе для націи то же, что для земли охлажденіе
солнца: смерть. А такъ какъ никто изъ русскихъ
мыслителей не является болѣе законченнымъ и пре-
краснымъ воплощеніемъ національнаго идеала,
чѣмъ Пушкинъ, то надо намъ, съ особенною рев-
ностью и благоговѣніемъ, блюсти имя, завѣты и
славу Пушкина.
ОНЪ. Позволь! Ты меня не понимаешь. Я со-
всѣмъ не противъ чествованія Пушкина, какъ ты,
кажется, думаешь. Я самъ большой поклонникъ
его поэзіи и вполнѣ понимаю ея значеніе. Я знаю,
что Пушкинъ — человѣкъ великій, отецъ нашей
національной мысли, единственный нашъ поэтъ, —
«народный», въ полномъ смыслѣ этого слова. Но
я не понимаю, почему ты такъ крѣпко стоишь на
томъ, чтобы ему воздвигли памятникъ? Мнѣ ка-
жется, гораздо полезнѣе было бы употребитъ 50
или 100,000, которыя на это дѣло потребуются, на
Памятникъ Пушкину.
221
какую-нибудь образовательную или благотворитель-
ную цѣль... ну, и, конечно, освятить ее именемъ
Пушкина.
Я. Проще сказать: сдѣлать для самихъ себя то,
что въ данный моментъ всего намъ нужнѣе, а за-
тѣмъ прицѣпить къ этому дѣлу имя Пушкина и
увѣрять, что это мы ради него сдѣлали. Но, другъ
мой, подобныхъ чествованій предстоитъ видимо-не-
видимо. Русское общество извлечетъ изъ пушкин-
скаго юбилея безконечно много пользы не только
нравственной, но и матеріальной. Воздвигнутся
пушкинскимъ именемъ богадѣльни, школы, народ-
ные дома, читальни, библіотеки, больницы, пріюты,
учредятся стипендіи, благотворительные вклады,
кассы взаимопомощи и пр., и пр. Издадутся десят-
ки тысячъ томовъ сочиненій Пушкина, біографій
Пушкина, статей и стиховъ, о Пушкинѣ, десятки
тысячъ портретовъ Пушкина. Оборотъ всего это-
го — милліонный. Пятьдесятъ, сто тысячъ, о кото-
рыхъ ты сожалѣешь, исчезаютъ въ немъ, какъ кру-
пица. Между тѣмъ цѣною ихъ затраты мы прі-
обрѣтаемъ для пушкинскаго празднества элементъ,
который придаетъ ему огромную нравственную
силу.
ОНЪ. То-есть?
Я. До сихъ поръ Пушкинскія торжества, гото-
вясь свершиться всероссійски, какъ-то дробятся и
носятъ характеръ помѣстный; у нихъ какъ бы
нѣть центра. Михайловскому помѣшаетъ сдѣлаться
такимъ центромъ его захолустность. Всенародно
воздвигнутый памятникъ Пушкину въ столицѣ Руси,
на ряду съ величайшими ея политическими дѣяте-
лями, централизуетъ пушкинскую идею, дастъ ей
государственную санкцію, поставить ее — въ мѣд-
222
Пнівбты
номъ образѣ поэта — на вѣчный, всѣмъ наглядный
и осязательный пьедесталъ. Затѣмъ ...
ОНЪ. Развѣ ты находишь, что учрежденія
«Пушкинскаго отдѣленія» при Академіи Наукъ
мало для, какъ ты выражаешься, «государственной
санкціи пушкинской идеи»?
Я. Мало — для общеизвѣстности, для популяр-
ности санкціи. Вотъ ты — въ нѣкоторомъ родѣ,
интеллигентъ...
ОНЪ. Полагаю, что даже не въ нѣкоторомъ
родѣ, а вообще.
Я. Ну, хорошо, пусть даже вообще. Скажи же
мнѣ, о интеллигентъ вообще! Вотъ ты толкуешь
о Пушкинскомъ отдѣленіи Академіи Наукъ. Ну, а
до этого предложенія С. Ю. Витте, часто ли слу-
чалось тебѣ обращаться мыслью къ Академіи Наукъ
и — даже, въ настоящую минуту — помнишь ли
ты, сколько въ ней вообще-то отдѣленій и какія
они, помимо Пушкинскаго?
ОНЪ. Правду тебѣ сказать, — не ясно.
Я. Вотъ видишь! А масса — не то, что «не
ясно», но и вовсе не знаетъ. Эта великолѣпная
мысль сохранитъ пушкинскій культъ въ средѣ из-
бранныхъ, въ средѣ «блюстителей огня на алтарѣ»...
Масса же весьма скоро забудетъ о Пушкинскомъ
отдѣленіи Академіи Наукъ.
ОНЪ. Извини, я перебью тебя. Ну, а что ты
скажешь о предложеніи воздвигнуть Пушкину па-
мятникъ, такъ сказать, нерукотворный — дать его
сочиненія въ руки каждому грамотному человѣку
въ Россіи?
Я. Удивительно симпатичное и грандіозное былэ
бы предпріятіе.
ОНЪ. Ага! А ты — о памятникѣ!
Плмяіннкь Пушкину.
223
Я. Нѣтъ, я и о сочиненіяхъ, и объ отдѣле-
ніяхъ, и о пріобрѣтеніяхъ земель, но я же и о
памятникѣ, — но памятникѣ прежде, чѣмъ о всемъ
другомъ.
ОНЪ. Вотъ этого-то «прежде» я и не понимаю.
Почему?
Я. Потому что Пушкинъ работалъ на насъ
много лѣтъ — пора обществу русскому отвѣтить
на вѣщій трудъ его открытою и гласною призна-
тельностью, забывающею о всякихъ прикладныхъ
пользахъ, а памятующею только подвигъ великаго
человѣка.
ОНЪ. Ты полагаешь, что много народа раздѣ-
ляютъ эту потребность и откликнутся на нее?
Я. Не только полагаю, но твердо увѣренъ. Идея
еще не огласилась какъ слѣдуетъ, она еще въ
частной иниціативѣ, ею занимается съ настойчи-
вою энергіей, покуда лишь одна газета, а откликъ
уже пошелъ по Руси... Прочти хотя бы вотъ это
письмо. Я получилъ его изъ Мценска.
М. г. Не откажите принять посильную лепту
моего ограниченнаго заработка на предполагаемый
въ Петербургѣ памятникъ А. С. Пушкину, славѣ и
гордости нашей дорогой отчизны.
Понимаю, какъ ничтожны прилагаемые 5 руб-
лей для требующейся суммы, потому крайне стѣс-
няюсь и высылать ихъ, но не хотѣлось отказать
себѣ въ отрадномъ сознаніи, что хоть одна какая-
нибудь каменная плитка къ подножію памятника
великому русскому человѣку будетъ пріобрѣтена на
мою трудовую копейку.
Съ почтеніемъ М №
29-го января 1899 г.
224
Привѣты.
Видишь: человѣку не блеснуть своимъ пожер-
твованіемъ хочется, — онъ даже имя и фамилію
скрылъ не только въ письмѣ, но и на денежномъ
пакетѣ ... а нужно ему, чтобы хоть плитку поло-
жить къ монументу генія, которому онъ обязанъ
своимъ просвѣщеніемъ. Вотъ такіе-то скромные
анонимы — лучшіе показатели, что нравственная
потребность почтить «Пушкина для Пушкина» на-
зрѣла.
ОНЪ. Гмъ... пишетъ, что крайне стѣсняется,
трудовыя деньги, — однако, цѣлыхъ пять рублей ...
странно!
Я. И представь себѣ: я почему-то увѣренъ, что
этотъ КИ и на недородъ успѣлъ пожертвовать.
ОНЪ. Да не поддразнивай! Сказалъ же, что
завтра внесу. А какъ ты думаешь? Рублей два-
дцати пяти будетъ довольно?
Я. Мнѣ кажется, дѣло тутъ не въ суммѣ, а въ
позывѣ... Если тебя, при стотысячномъ состояніи
и крупномъ доходѣ, не тянетъ дать на голодаю-
щихъ больше двадцати пяти рублей, то и дай хоть
двадцать пять рублей: всякое даяніе благо и всякъ
даръ совершенъ.
ОНЪ. Да ужъ очень меня съ бенефисами задер-
гали въ послѣднее время, ложи кусаются... да и
на подарки внесъ малую толику.
Я. Ахъ, ты въ театрахъ-то, все-таки, продол-
жаешь бывать?
ОНЪ. Какъ же иначе-то? Каждый вечеръ!
Я. И ни одного бенефиса не пропускаешь?
ОНЪ. ЫоЫе$$е оЫі§е! А что?
Я. Да такъ. Ты столь краснорѣчиво говорилъ
о недородѣ, что я было вообразилъ уже, что ты и
театръ забросилъ, печалуясь о голодѣ ... Ну, а
Памятникъ Пушкину.
225
куда ходишь-то, — попрежнему, въ первый рядъ
или сталъ посѣщать галерку, а разницу отклады-
ваешь на голодающихъ?
ОНЪ. Но вѣдь есть же условія ... ІМоЫеззе
оЫі&е! — говорятъ тебѣ.
Я. Да и поЫеззе тутъ ни при чемъ, а просто —
привычка. Вѣдь не станешь же ты увѣрять меня,
что болѣешь совѣстью, сидя въ первомъ ряду: ахъ,
зачѣмъ я заплатилъ за мѣсто десять рублей, когда
они пригодились бы въ Орловской губерніи! —
когда ты берешь билетъ, ты объ этомъ не по-
мнишь, — и кресло во время спектакля ничуть не
горитъ подъ тобою. Ты привыкъ каждый вечеръ
сидѣть въ театрѣ въ первомъ ряду и будешь сидѣть,
хотя бы недородъ отозвался голодомъ не только
въ Орловскихъ или Тульскихъ палестинахъ, но въ
самомъ Петербургѣ. Это удовольствіе обходится
тебѣ рублей триста въ мѣсяцъ, и они тебѣ ничуть
не тяжелы, потому что на себя ты привыкъ расхо-
довать. А жертвовать ты не привыкъ, и потому
тебѣ уже двадцать пять рублей кажутся очень
крупною суммою... А между тѣмъ... вотъ,
кстати, подаютъ тебѣ счетъ... сколько?
ОНЪ. Двадцать семь рублей съ копѣйками ...
Однако! А все этотъ коньякъ 1811 года...
Я. Такъ ты бы пилъ друтой, подешевле? а?
ОНЪ. Но если я привыкъ?!
Я. Стало быть, опять — кресла перваго ряда?
МоЫевзе оЫі&е?
ОНЪ. Да что же подѣлаешь? Жизнь есть сум-
ма привычекъ.
Я. Ты отвѣчаешь мнѣ совершенно, какъ
А. В. Амфитеатровъ. XXXVII.
15
226
Привиты.
ОНЪ. Да, да, я знаю этого барина. Не говоря
худого слова, ужасная свинья. Но согласись: по
своему онъ правъ. Изъ привычки трудно вы-
биться. И, разъ мы рабы самихъ себя, то, хотя бы
и стыдно, но — что же дѣлать? дѣлать-то что?
Я. Я такъ полагаю — привыкни жить не толь-
ко въ себя, но и въ общество, чего мы, русскіе,
правду сказать, почти не умѣемъ. Тутъ дѣло не о
пожертвованіяхъ. Самое слово «пожертвованіе»
подразумѣваетъ, что человѣкъ лишаетъ себя чего-
нибудь въ пользу чужой нужды, общественнаго или
государственнаго предпріятія. А здѣсь никакого и
лишенія-то не предвидится. Тебѣ рѣшительно все
равно — дать ли двадцать пять рублей, пятьдесятъ
ли, сто, на недородъ ли, на Пушкина ли ... Но
ты, вообще, не привыкъ давать на что-нибудь, внѣ
заведеннаго круга жизни, и вотъ — на Пушкина
ты принципіально не даешь, а на недородъ прин-
ципіально даешь, но фактически дать забываешь.
И, чтобы напомнить тебѣ, что не мѣшало бы вне-
сти на недородъ 25 рублей, понадобилось предва-
рительно съѣсть и выпить на 27 рублей, капать
гражданскія слезы въ Мопороіе и успокаивать
нервную дрожь гражданской скорби коньякомъ
1811 года. И ты не первый и не послѣдній, — всѣ
такъ, всѣ не привыкли. Вѣдь взять этотъ чисто
русскій «интеллигентный» вопросъ: зачѣмъ памят-
никъ Пушкину? Въ ушахъ нѣмца, француза, ита-
льянца, англичанина необычайно дико прозвучалъ
бы вопросъ: зачѣмъ памятникъ Шиллеру, Гюго,
Данте, Шекспиру? Небось, поляки, собирая на па-
мятникъ Мицкевичу, знали, зачѣмъ нуженъ памят-
никъ великому національному писателю, и такъ
приналегли на сборъ, что собрали въ двѣ-три не-
Памятникъ Пушкину.
227
дѣли 240,000, да — продолжайся подписка — со-
брали бы и милліонъ. На Западѣ люди лучше по-
нимаютъ, что общество живетъ не только своимъ
настоящимъ, но и исторіей своей, а, чтобы исто-
рическіе идеалы не терялись и не блѣднѣли, имъ
нужны символы. Повѣрь мнѣ, что десятки мону-
ментовъ Гарибальди, разбросанныхъ по Италіи, го-
раздо прочнѣе держатъ идею ея единства, чѣмъ
парламентъ въ Римѣ; и статуя Джордано Бруно на
Сатро сіеі Ріогі — на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ его
сожгли когда-то, — гораздо болѣе знаменательный
знакъ паденія папства, чѣмъ вся антиклерикальная
полемика ...
ОНЪ. Ты говоришь о политическихъ дѣяте-
ляхъ.
Я. Я говорю о силахъ, которыя воплотили въ
себѣ геній своего народа. Представь себѣ любопыт-
наго иностранца, желающаго ознакомиться съ мо-
нументальнымъ Петербургомъ — столицею Россіи.
Кто скачетъ на мѣдномъ конѣ, у Невы, надъ не-
рукотворною скалою? Петръ Великій — создатель
Россіи, какъ европейскаго государства. Кто эга
величественная женщина, на колоколоподобномъ
пьедесталѣ, окруженная «стаей славной орловъ» —
мощныхъ бронзовыхъ фигуръ, въ парикахъ, каф-
танахъ, при шпагахъ, въ башмакахъ съ бантами?
Екатерина II, основательница русскаго династиче-
скаго преемства. Крестоносный ангелъ подъемлется
прекраснымъ призракомъ на высокой гранитной ко -
лоннѣ-монолитѣ. Это памятникъ великаго мо-
мента, когда Россія впервые явила себя одною,
цѣльною страною-народомъ и всею массою отра-
зила отъ себя вражеское нашествіе «дванадесяти
языкъ». Обходя Петербургъ, иностранецъ убѣдится,
15*
228
Приваты.
что на улицахъ его символизирована въ мраморѣ
и бронзѣ вся русская исторія за двѣсти лѣтъ, всѣ
начала, ее сложившія. Онъ найдетъ символы ди-
настіи, народности, самодержавія, православія, вой-
ска — всѣхъ самобытныхъ силъ нашего отечества.
Вижу, скажетъ онъ, что вы нація культурная, го-
сударство стройное и могуче обоснованное. Теперь
скажите мнѣ: кто является въ исторіи вашей вы-
разителемъ самобытной русской мысли? Кто счи-
тается главнымъ носителемъ русскаго народнаго
идеала? — Это нѣкій Александръ Сергѣевичъ Пуш-
кинъ. — Покажите же мнѣ его монументъ! —
Видите ли: за этимъ надо прокатиться въ Мо-
скву ... — Какъ? Петербургъ не имѣетъ мону-
мента величайшему мыслителю «петербургскаго
періода» русской исторіи? Вѣдь я слыхалъ даже,
что Пушкину присвоено названіе «лучшаго рус-
скаго человѣка» ... — Монументъ-то, собственно
говоря, есть, но лучше вамъ не смотрѣть его. —
Почему это? — Да потому, что лучшему русскому
человѣку мы воздвигли въ Пушкинскомъ скверѣ
худшую русскую статую... — Очень странно! —
Зато мы устроили много пушкинскихъ благотво-
рительныхъ учрежденій... — Это вы для себя
должны были сдѣлать! — Мы распространили сочи-
ненія Пушкина въ десяткахъ тысячъ экземпля-
ровъ. — Это вы для народа должны были сдѣ-
лать ... А что же вы сдѣлали для вашего Пуш-
кина? — Мы отслужили по немъ панихиду и послѣ
нея пообѣдали съ рѣчами... — И только? —
Только. — Странно! Чествуя своихъ великихъ лю-
дей, мы, европейцы, тоже учреждаемъ школы, боль-
ницы и пр. — и, говоря откровенно, не чета ва-
шимъ, тоже распространяемъ ихъ сочиненія, да не
Памятникъ Пушкину.
229
въ десяткахъ, а въ сотняхъ тысячахъ экземпля-
ровъ; но мы считаемъ, что эти виды чествованія —
намъ подарокъ отъ великихъ людей; а самихъ ве-
ликихъ людей мы благодаримъ монументами... —
Да, видите ли, и мы чуть-чуть не поставили мону-
мента, но дѣло нѣсколько затормозилось. — По-
чему же? — По самой простой причинѣ: потому
что Иванъ Ивановичъ привыкъ пить коньякъ
1811 года и не переноситъ даже рюмки коньяку
года 1830, Сидоръ Сидоровичъ привыкъ сидѣть въ
первомъ ряду и ни за что не согласенъ просидѣть
хоть одинъ вечеръ во второмъ, а Карпъ Карпо-
вичъ — какъ вижу я сейчасъ твой расчетъ съ та-
тарами, другъ мой! — привыкъ бросать по три
рубля на чай человѣку, служившему ему счетомъ
пять минутъ и имѣющему капиталъ, по всей вѣ-
роятности, не меньше, чѣмъ у самого Карла Кар-
повича ... А, впрочемъ, послѣдней морали, другъ
мой, не внимай! А то я на-дняхъ морализировалъ
такимъ образомъ передъ Адріаномъ Адріанови-
чемъ — и доморализировался: онъ и на недородъ
не подписалъ, и на Пушкина не пожертвовалъ, а —
что много людямъ на чай даетъ — въ этомъ убѣ-
дился ... и, вмѣсто обычнаго рубля, отсыпалъ дву-
гривенный.
;Кѵ; .і.сіп Ййг ‘Ѵ-'і » іго
-
Опальная книга.
Хота, 31 октября (13 ноября) 1904.
Вчера и сегодня я перечитывалъ старую рус-
скую книгу, подобную эхо въ пословицѣ русской:
книгу, о которой всякій слышитъ, но никто ея не
видитъ. Ей исполнился 41 годъ. Авторъ ея умеръ
пятнадцать лѣтъ тому назадъ — физически, и со-
рокъ лѣтъ — граждански. Книга запрещена къ
обращенію въ Россіи, какъ все, сопряженное съ
именемъ ея автора. Имя это — Н. Г. Чернышев-
скій. Книга — «Что дѣлать?».
Я не читалъ «Что дѣлать?» съ гимназическихъ
временъ, когда всѣ мы, семиклассники, глотали
страницы романа залпомъ безъ критики, съ благо-
говѣніемъ слѣпымъ принимая ѵегЬа та&ізігі, оза-
ренныя тройнымъ ореоломъ — большой талантли-
вой мысли, сильной соціальной проповѣди и ... пра-
вительственнаго запрещенія! Послѣдній ореолъ,
какъ водится, вліялъ всего властнѣе и настойчивѣе.
Прошли года, «прежніе мальчишки ходятъ борода-
ты», народились новыя государства, а въ новыхъ
государствахъ новые порядки, перестроились обще-
сгвенные классы, отношенія половъ и сословій, а
«Что дѣлать?» все запрещено, и, чтобы познако-
миться съ нимъ, русскій человѣкъ долженъ или
232
Привѣты.
очутиться за границею, или имѣть связи съ книж-
ною контрабандою.
Странно читать «Что дѣлать?» въ первомъ де-
сятилѣтіи XX вѣка, и странно, главнымъ образомъ,
потому, что не можешь отдѣлаться отъ укоренив-
шейся памяти, что читаешь книгу «запрещенную».
Предубѣжденный умъ, усваивая страницу за стра-
ницею, необычайно богатыя сильными и глубокими
публицистическими мыслями при необычайно сла-
бомъ и искусственномъ развитіи блѣднаго дѣйствія,
малонпо-малу повергается въ совершеннѣйшее уди-
вленіе. Эта книга запрещена? Въ 1904 году? Но
за что же? Есть ли въ ней хоть одинъ мотивъ,
который не пользовался бы правомъ полнаго гра-
жданства въ современной публицистикѣ и белле-
тристикѣ? Есть ли въ ней хоть одинъ эпизодъ,
который смутилъ бы подозрѣніями даже самаго
лютаго современнаго цензора? Можно держать
пари, что если бы завтра въ цензуру поступилъ
совершенно тождественный романъ, — конечно, не
подъ страшнымъ названіемъ «Что дѣлать?», но,
положимъ, хоть «Какъ быть?» съ Варварою Яко-
влевною вмѣсто Вѣры Павловны, съ Репейнико-
вымъ вмѣсто Лопухова, съ Санкировымъ вмѣсто
Кирсанова, то любой цензоръ, не задумавшись, под-
писалъ бы его къ выпуску, врядъ ли вычеркнувъ
изъ него хотя бы строчку ... Надо еще удивляться,
какъ ни единому Матвѣеву и Гейнце не пришла въ
голову счастливая мысль столь выгодной пробы
пера! Плагіатамъ въ послѣдніе годы подвергались
въ Россіи многія литературныя произведенія, хотя
меньшаго достоинства, но большей извѣстности,
чѣмъ «Что дѣлать?», о которомъ только всякій
слышитъ, но никто его не видитъ.
Опальная книга.
233
Что сохранилось теперь запретнаго въ «Что
дѣлать?». Послѣ шестидесятыхъ годовъ русскіе
умы прошли столь сложную и широкую эволюцію
идей, что соціальный рай сна Вѣры Павловны
остался у насъ далеко позади, и пресловутая ма-
стерская ея теперь возбуждаетъ мысль вовсе не о
перестройкѣ общественной и не о переворотѣ го-
сударственномъ, но лишь объ артеляхъ «батька»
Левитскаго. Если взять къ сравненію даже лите-
ратуру однородныхъ съ «Что дѣлать?» публици-
стическихъ романовъ, то, конечно, надежды и ме-
чты Вѣры Павловны совершенно блѣднѣютъ предъ
соціальными утопіями Беллами, Безантъ, Уэльса и
Зола въ «Бе Тгаѵаіі», однако, эти авторы, слава
Богу, имѣютъ вполнѣ свободное обращеніе, и ни-
когда о стѣсненіи ихъ вопроса не возбуждалось,
и никого они на пути превратныхъ мечтаній и дѣя-
ній не направили. Центръ романа — рабочая ассо-
ціація, женская артель. Какое ужасное, подума-
ешь, новшество, какая угроза для эпохи, когда
женскія артели организуются совершенно открыто
и съ разрѣшенія начальства въ каждомъ большомъ
городѣ; когда изъ созданія мужскихъ рабочихъ ар-
телей въ новыхъ отрасляхъ труда г. Левитскій сдѣ-
лалъ себѣ почтенную и полезную спеціальность;
когда въ пользѣ рабочихъ ассоціацій само госу-
дарство убѣдилось настолько, что еще очень не-
давно, — и при такомъ суровомъ и подозритель-
номъ министрѣ, какъ В. К. Плеве, — старалось
организовать рабочіе союзы подъ контролемъ сво-
ихъ чиновниковъ; когда, наконецъ, страшное въ
шестидесятыхъ годахъ слово «соціализмъ», кото-
рымъ запугивалъ сонъ Вѣры Павловны подозри-
тельные умы своей эпохи, потеряло столько метал-
234
Привѣты.
ла и жупела, что можетъ съ успѣхомъ сочетаться
даже съ эпитетомъ «государственный», — и та си-
стема политическая, которая извѣстна подъ назва-
ніемъ «государственнаго соціализма», не встрѣчала
антипатіи въ русскомъ финансовомъ управленіи въ
теченіе болѣе десяти лѣть, а въ сосѣдней съ нами
и нынѣ дружественной намъ Германіи является од-
ною изъ опоръ и надеждъ существующаго порядка?!
Россія пережила уже періодъ «марксизма», —
что можетъ удивить и смутить ее въ романѣ, от-
разившемъ идеи Милля? Россія пережила хожденіе
въ народъ, опрощеніе, толстовскія колоніи, ♦— что
новаго скажетъ ей общежитіе Вѣры Павловны?
Для шестидесятыхъ годовъ образовательные уроки
мастерицамъ-артельщицамъ казались опасною по-
литическою затѣею. Гдѣ же въ хорошемъ, боль-
шомъ промышленномъ предпріятіи нѣтъ теперь та-
кихъ уроковъ? Больше того: тамъ, гдѣ ихъ нѣтъ,
ихъ возникновенію покровительствуетъ государ-
ство. При С. Ю. Витте министерство финансовъ
усердно развивало ростъ образовательныхъ школъ
и курсовъ при фабрично-промышленныхъ заведе-
ніяхъ, и враждебная и напрасная попытка противъ
этого развитія со стороны покойнаго В. К. Плеве
оказалась однимъ изъ наиболѣе непопулярныхъ
шаговъ этого плачевнаго государственнаго дѣя-
теля.
Если даже, понатужившись, стать на цензурную
точку зрѣнія, отрицающую возможность совершен-
ной свободы печати, требующую сокрытія отъ пуб-
лики тѣхъ или иныхъ авторскихъ мыслей, то, даже
и съ этой узкой точки зрѣнія, допустимо и цѣле-
сообразно лишь временное запрещеніе книги, а ни-
какъ не вѣчное. Нѣтъ ни основанія, ни смысла дер-
Оплльнля КНИГА.
235
жать подъ цензурнымъ спудомъ идею, которая уже
пережита обществомъ. Между тѣмъ, русскій цен-
зурный запретъ — именно вѣчный. Во «всесослов-
ной» Россіи, созданной освобожденіемъ крестьянъ,
нельзя ни за какія деньги найти Радищева, потому
что запрета съ «Путешествія» не сняла и столѣт-
няя давность! Книга XVIII вѣка — вредная для
людей вѣка XX! Подумать только! Сто слиш-
комъ лѣтъ тому назадъ Екатерина говорила, что
Радищевъ хуже Пугачева, потому что «хвалитъ
Франклина» ... Но теперь Франклинъ, какъ обра-
зецъ гражданской порядочности, вошелъ даже въ
хрестоматіи для начальныхъ школъ, и анекдоты
изъ жизни его разсказываются въ книжкахъ, вы-
даваемыхъ малюткамъ въ награду за хорошее по-
веденіе. А Радищевъ, чья главная вина оказалась
въ томъ, что онъ «хвалитъ Франклина», все-таки,
остался и остается запрещенъ. На обложкѣ за-
граничнаго изданія «Что дѣлать?» я вижу цѣлый
рядъ заглавій, которыхъ запрещеніе для печати въ
Россіи длится только историческимъ недоразумѣ-
ніемъ. Таковы мемуары о расколѣ, о декабристахъ.
Изъ этихъ послѣднихъ одни почему-то допускаются
въ Россіи, другіе — нѣтъ. И отнюдь нельзя ска-
зать, что эти другіе рѣже первыхъ. Что, вообще-
то, можетъ быть опаснаго въ оглашеніи историче-
скихъ документовъ почти столѣтней давности? А
затѣмъ — Россія прочитала Розена, Волконскаго,
Лорера ... Если даже разсматривать записки де-
кабристовъ, какъ нѣкій контагіозный ядъ, то по-
слѣдовательность требуетъ признанія, что сія оспа
русскому обществу уже привита, а, слѣдовательно,
оно можетъ, безъ всякаго риска заболѣть, читать и
Трубецкого, и Якушкина, и всѣхъ. Ибо Волконскій,
236
Привьты.
самый сильный и глубокій изъ всѣхъ мемуаристовъ
14 декабря, знакомъ Россіи уже четыре года, и за-
писки его расходятся — изданіе за изданіемъ.
Запрещенная книга всегда рождаетъ легенды.
«Что дѣлать?» многимъ, не читавшимъ романа, во-
ображается, какъ школа безнравственности, апо-
ѳеозъ коммуны съ свободными браками и тому по-
добными небылицами, полемически изображаемыми
въ романахъ Стебницкаго, Крестовскаго, Марке-
вича, въ разсказахъ Жителя и иныхъ изъ легіона.
Эта легенда — самая крупная клевета на память
Чернышевскаго. Романъ его поражаетъ даже пре-
дупрежденнаго читателя цѣломудріемъ автора, рѣ-
шительно не имѣющаго ни вообразить, ни изобра-
зить ни страсти, ни чувственности. Пресловутыя
«свободныя отношенія» въ «Что дѣлать?» строятся
настолько наивно, настолько еще въ рамкахъ бур-
жуазнаго общества, въ борьбѣ съ которымъ они
слагаются, что и съ «гражданскимъ бракомъ»-то,
въ точномъ смыслѣ слова, читатель Чернышевскаго
не встрѣчается. Герои романа возлагаютъ на себя
вѣнцы свадебные даже съ преувеличенною готов-
ностью, которой уже далеко не такъ много въ
«свободныхъ отношеніяхъ» нашего вѣка. Надо
сказать правду: знаменитое фиктивное самоубій-
ство Лопухова — съ цѣлью очистить своею гра-
жданскою смертью дорогу къ законному браку
Вѣры Павловны съ Кирсановымъ — производитъ
на современнаго читателя очень дикое впечатлѣ-
ніе... Только тѣмъ, казалось, и живутъ люди,
что шагаютъ черезъ всякія условности жизни, а
вдругь — такой ежедневной исторіи, какъ разлю-
бивъ, дружески разойтись и дать свободу другъ
другу для новой любви, — этого просто не оси-
Опальная книга.
237
лили, понадобился фортель! Въ своей эпохѣ Лопу-
ховъ, Кирсановъ и Вѣра Павловна производили,
должно быть, впечатлѣніе очень большой обще-
ственной смѣлости, но въ 1904 году ихъ брачныя
авантюры заставляютъ улыбаться, какъ анахро-
низмъ, обогнанный жизнью на много-много верстъ.
Гражданскій бракъ уже пользуется въ русской ин-
теллигенціи признаніемъ общественнымъ, и вонъ —
даже «Московскія Вѣдомости» заговорили, что не
.лучше ли дать ему и признаніе государственное,
чѣмъ обращать церковный бракъ въ игрушку по-
бѣдоносныхъ житейскихъ компромиссовъ. Траги-
комедіи, безъ которыхъ не могли устроиться Вѣра
Павловна, Лопуховъ и Кирсановъ, дышатъ для насъ
почти такою же стариною, какъ злополучія какой-
нибудь загоскинской четы, несчастной потому, что
имѣла либерализмъ — вступить въ законный бракъ
безъ дозволенія родителей!
«Что дѣлать?» — романъ, едва ли не единствен-
ный въ нашей литературѣ, пытавшійся пересадить
на русскую почву пріемы и тонъ Теккерея, съ его
сатирическими комментаріями къ дѣйствію и сло-
вамъ героевъ, съ его философскими отступленіями,
со всею публицистикою его манеры. Головной ра-
боты, какъ и у Теккерея, у Чернышевскаго много
больше, чѣмъ непосредственнаго, художественнаго
воспріятія и творчества, — наблюдательности и
умѣнія схватить жизнь у него, конечно, несравнен-
но менѣе, чѣмъ у Теккерея, талантливаго иногда
до геніальности. Интересны въ романѣ Чернышев-
скаго только самъ авторъ и тѣ лица, которыя,
собственно говоря, не люди, а ходячія, пылкія, пуб-
лицистическія идеи: Вѣра Павловна, Лопуховъ, Кир-
сановъ, — въ особенности, Рахметовъ. Все, что
238
Привѣты.
доставлено съ боку, «для дѣйствія», — манекены:
великолѣпная «камелія» Жюли, полублагородный
гвардеецъ Сержъ, «дама въ траурѣ», семья Быо-
монтовъ... И, насколько умѣетъ быть «прилич-
нымъ» Теккерей, нынѣ благополучно перешедшій
въ руки гимназистокъ и институтокъ средняго воз-
раста безъ всякаго вреда для ихъ благонравія, на-
столько же, если еще не больше, «приличенъ» Чер-
нышевскій. Поколѣніе, воспитанное реалистическою
литературою послѣднихъ тридцати лѣтъ, не говоря
уже о вліяніи французскихъ натуралистовъ, съ изу-
мленіемъ будетъ искать: откуда могло взяться
предъявляемое къ роману Чернышевскаго обвине-
ніе въ безнравственности? Его любовныя сцены на-
писаны съ такою воздержностью, словно Черны-
шевскій, въ качествѣ человѣка кабинетнаго, поня-
тія не имѣлъ, какъ онѣ разыгрываются въ дѣйстви-
тельности. Вѣра Павловна, въ которой Чернышев-
скій старался подчеркнуть страстный половой тем-
пераментъ, вызываетъ улыбку у читателей Гюи-де-
Мопасана, «Крейцеровой сонаты», Антона Чехова,
Максима Горькаго, Октава Мирбо. Идея, довольно
часто, но весьма невинно цѣлуется съ другими идея-
ми, но женщины нѣтъ, и все, слѣдуемое по распи-
санію, происходитъ въ ужасно безтѣлесномъ от-
влеченіи. Нѣтъ, ужъ чѣмъ-чѣмъ другимъ, а игрою
на плотское озлобленіе читателя Чернышевскій не
погрѣшилъ. И, если бы «Что дѣлать?» было раз-
рѣшено къ обращенію въ Россіи, романъ можно
было бы дать смѣло въ руки именно тѣмъ же гим-
назисткамъ и институткамъ, въ чьихъ рукахъ те-
перь остались Диккенсъ и Теккерей, — безъ ма-
лѣйшаго страха, что мозги ихъ засорятся чувствен-
ными образами, фантазія отравится картинами,
Опальная книга.
239
столь соблазнительными для переходнаго возраста...
Романъ Кирсанова съ «падшею» Крюковою? Боже
мой! Какъ далеко отъ насъ 1863 годъ! Съ тѣхъ
поръ мы узнали и Соню Мармеладову, и Надежду
Николаевну, и Катюшу Маслову, и Мальву ... Эпи-
зоды Крюковой въ «Что дѣлать?» — не болѣе,
какъ симпатичный дѣтскій лепетъ; «взрослыя сло-
ва» о проституціи были еще впереди ...
Повторяю: въ настоящее время, на «Что дѣ-
лать?» горятъ три ореола. Самый заманчивый изъ
нихъ — третій: напрасное, отжившее свой вѣкъ,
запрещеніе, объявляющее романъ опаснымъ, «рево-
люціоннымъ», тогда какъ всѣ опасности отъ него,
если и были, давно уже миновали и пережиты, а
«революціи» ею время провело въ жизнь и узако-
нило ей. Этотъ третій ореолъ давно пора снять
съ «Что дѣлать?» И тогда старая, заслуженная,
почтенная книга эта займетъ по праву при-
надлежащее ей почетное мѣсто въ библіотекахъ
русскихъ классиковъ, — мѣсто труда, необходи-
маго для полноты культурной коллекціи, очень
цѣннаго, какъ историческій документъ, любопыт-
нѣйшаго, какъ плодъ высоко образованнаго ума,
поразительно систематическаго и убѣжденнаго въ
непогрѣшимости своихъ системъ, — труда, кото-
рый никогда не забудется въ исторіи русской лите-
ратуры и не потеряетъ значенія для изслѣдователей
русскихъ бытовыхъ движеній, но — уже мертваго
для грядущихъ поколѣній. Жизнь или видимость
жизни придаетъ этой книгѣ только ея безцѣльно
длящееся страданіе: мученичество запрета.
Логики въ запрещеніи «Что дѣлать?» такъ же
мало, какъ — если бы сейчасъ изъять изъ обраще-
нія «Недоросля» или «Горе отъ ума». Поздно бо-
240
Привѣты.
яться, что романъ Чернышевскаго, ставъ извѣстенъ
Россіи, передѣлаетъ русскую жизнь: она — жизнь
эта — давно передѣлалась сама, и теперь не «Что
дѣлать?» впереди ея, но она впереди «Что дѣ-
лать?» ... Идеалами Вѣры Павловны, Кирсанова и
Лопухова не насытить въ наше время ни учени-
ковъ Г. И. Успенскаго и Н. К. Михайловскаго, ни
учениковъ Л. Н. Толстого, ни учениковъ марксиз-
ма, ни учениковъ Ницше, ни учениковъ Максима
Горькаго, ни учениковъ гг. Бердяева, Булгакова,
Новгородцева. И боюсь я даже: если бы вдругъ слу-
чилось героямъ Чернышевскаго ожить и войти въ
жизнь нашу во всей неприкосновенности своихъ
старомодныхъ фигуръ, — не привлекли ли бы они
къ себѣ, вмѣсто благоговѣнія, тѣхъ улыбокъ, смѣ-
шанныхъ изъ насмѣшки и симпатіи, какими скеп-
тическій XX вѣкъ, въ нарастаніи новыхъ и новыхъ
сословій, вообще, угощаетъ «либераловъ третьяго
сословія» и «буржуа революціи»? .. Вѣдь отъ идеа-
ловъ буржуазной-то утопіи во всемъ романѣ ушелъ,
въ концѣ концовъ, только одинъ Рахметовъ, а къ
нему и самъ Чернышевскій относится смутно —
съ восхищеніемъ, но не безъ сомнѣній и страха...
И правъ, потому что въ концѣ восьмидеся-
тыхъ годовъ Рахметовъ, навѣрное, пахалъ землю
рядомъ съ Львомъ Николаевичемъ Толстымъ, а къ
XX вѣку — запилъ, смѣнилъ сапоги на опорки и
легъ философствовать въ костылевскую ночлежку
на нары рядомъ съ Константиномъ Сатинымъ ...
Д. В. Григоровичъ.
(1900.)
Я получилъ письмо съ укоромъ, что я ничего
не сказалъ до сихъ поръ о смерти Д. В. Григоро-
вича. Случилось это потому, что мнѣ хотѣлось за-
ставить заговорить о Григоровичѣ на страницахъ
«Россіи»... самого Григоровича. Дѣло въ томъ,
что, много лѣтъ тому назадъ, по поводу фелье-
тона моего въ «Новомъ Времени» о московскомъ
памятникѣ Царю-Освободителю, Дмитрій Василье-
вичъ прислалъ мнѣ весьма обширное письмо, въ
которомъ выяснялъ свою роль въ освободитель-
номъ движеніи, завершившемся великимъ днемъ
19-го февраля. Вызвано было письмо тѣмъ, что,
перечисляя литературныхъ дѣятелей, способство-
вавшихъ разрушенію крѣпостного права, я пропу-
стилъ имя Григоровича, — прямо покаюсь: поза-
былъ вставить его за спѣшною корректурою, сне-
брежничалъ и сразсѣянничалъ. Но чуткій и внима-
тельный старикъ, читая фельетонъ въ далекой
Ниццѣ, замѣтилъ мой грѣшокъ и не замедлилъ по-
ставить его мнѣ на видъ. Онъ такъ и писалъ:
«Чувствую, что вы просто забыли обо мнѣ, потому
что не могу думать, чтобы вы хотѣли огорчить
меня и умышленно промолчали, какъ замалчиваютъ
А. В. Амфитеатровъ. XXXVII. 16
242
Привъты.
другіе» ... И затѣмъ слѣдовала цѣлая литератур-
ная исповѣдь, горячая, страстная, глубокая, — быть
можетъ, лучшая изъ всего, что написалъ Григоро-
вичъ, а если не изъ всего, что написалъ, то изъ
всего, что напечаталъ.
Двѣ недѣли рылся я въ хаосѣ своихъ бумагъ,
разсчитывая найти это письмо, но, найдя, вижу,
что надо подождать съ его печатаніемъ: слишкомъ
много живыхъ еще лицъ отразилось, какъ въ зер-
калѣ, въ 16 его страницахъ, слишкомъ много по-
чти что злободневныхъ характеристикъ... И ка-
кихъ характеристикъ! Кто зналъ Дмитрія Василье-
вича, тотъ не забудетъ его разговора: что ни сло-
во, то — клинокъ толедскій, блестящій, гибкій въ
дугу, мечущій искры, холодный, какъ ледъ, и про-
калывающій насквозь всякаго, противъ кого онъ
направленъ. Это была изумительнѣйшая смѣсь рѣд-
каго добродушія и самаго пестраго злоязычія, ве-
личайшей терпимости, снисходительности, участ-
ливости — и язвительнѣйшаго обличенія, посыпан-
ная брилліантовою пылью остротъ, каламбуровъ,
сарказмовъ... Кто Григоровича только читалъ,
совершенно не имѣетъ понятія объ этомъ слож-
номъ человѣкѣ: онъ былъ разговорщикъ больше,
чѣмъ писатель. Но письма онъ писалъ такъ же,
какъ разговаривалъ, — и сейчасъ, когда пр^едъ
глазами моими лежатъ листки, испещренные его
довольно твердыми и размашистыми каракулями,
я невольно улыбаюсь, пробѣгая нѣкоторыя стро-
ки ... Онъ пишетъ, какъ говоритъ, — и мнѣ ка-
жется: вотъ-вотъ вырастетъ около письменнаго
стола его длинная фигура, съ изящнымъ оваломъ
лица, подъ сѣдинами, а Іа Тургеневъ, устремится
на меня внимательный взоръ полупотухшихъ и все-
Д. В. Григоровичъ.
243
таки умныхъ и глубокихъ южныхъ глазъ, и послы-
шится быстрый, какъ бы захлебывающійся, него-
дующій шопотъ:
— Душа моя! душа моя! Вѣдь это же невоз-
можно, душа моя, что они дѣлаютъ... эти тамъ
господа!..
— Да какіе господа, Дмитріи Васильевичъ? кто
что невозможно дѣлаетъ?
— Ну, министры наши, душа моя. А, впрочемъ,
позвольте — я разскажу вамъ по этому случаю,
что приключилось со мною въ 1854 году...
Боже мой! Что это былъ за блестящій раз-
сказчикъ! Соловей Будиміровичъ, который, когда
пѣлъ, то разинувшимъ отъ изумленія рты Заба-
вамъ Путятишнамъ начинало мечтаться, что
На небѣ мѣсяцъ — и въ теремѣ мѣсяцъ,
На небѣ звѣзды — и въ теремѣ звѣзды...
Я познакомился съ Д. В. Григоровичемъ лѣтъ
пять-шесть тому назадъ, встрѣтясь съ нимъ у
А. С. Суворина, а ближе сошелся на Нижегородской
всероссійской выставкѣ 1896 года, на которой онъ
завѣдывалъ художественно-промышленнымъ отдѣ-
ломъ. Это было несчастливое для Григоровича
время. Понятіе о художественной промышленности
едва ли не имъ и введено въ русскій культурный
обиходъ, а популяризація и, такъ сказать, внѣ-
древніе на Руси понятія этого, несомнѣнно, уже
всецѣло его заслуга. На всероссійской Нижегород-
ской выставкѣ эта любимая дочь его воображенія,
художественная промышленность, впервые пред-
стала предъ всею Русью кандидаткою на экзаменъ
зрѣлости... и провалилась торжественно. Д. В.
Григоровичъ въ провалѣ этомъ не былъ виноватъ
16*
244
Привѣты.
ни душою, ни тѣломъ; его просто подвела халат-
ность русскихъ экспонентовъ, на которыхъ акку-
ратность и уваженіе къ его авторитету онъ слиш-
комъ наивно понадѣялся, и изъ которыхъ многіе
вели себя по отношенію къ знаменитому старцу
прямо-таки, извините за выраженіе, по-свински ...
Особенно, помню, волновали Григоровича безобраз-
ное ломанье и чуть не диктаторскія претензіи од-
ной фортепіанной фабрики.
Лѣто на выставкѣ, несомнѣнно, сильно укоро-
тило вѣкъ Д. В. Григоровича. Онъ изнервничался
въ Нижнемъ-Новгородѣ, хандрилъ, болѣлъ, у него
раздуло лицо и носъ, онъ маялся инфлюэнцей,
какъ почти всѣ, обрекшіе себя на ежедневное то-
птанье по выставочной площади — нездоровому и
загрязненному болоту, замаскированному утрамбо-
ванными дорожками, декоративными растеніями и
эффектными зданіями. Да коробила его аристокра-
тическую натуру и та безшабашная оргія, въ ка-
кую слагалась вокругъ него выставочная жизнь ...
Вѣдь тогда всѣ — и паче всѣхъ Божіе петербург-
скіе тузы и двигатели — словно съ цѣпи сорвались,
шла жизнь-бредъ, жизнь-кошмаръ, мѣтко обруган-
ная одною дамою-писательницею, — «нижегород-
скимъ обалдѣніемъ».
— Душа моя! душа моя! — шепталъ мнѣ Гри-
горовичъ на пресловутой верандѣ «Эрмитажа», —
бѣгите отсюда, бѣгите, покуда цѣлы ... Вамъ ста-
рикъ говоритъ! Вы молоды, у васъ вся жизнь впе-
реди, а въ этой безднѣ можно оставить все, все... и
дарованіе, и умъ, и доброе имя... бѣгите, душа моя!
Я не послушался и... хотя и не столь трагич-
ныхъ послѣдствій стоило мнѣ это непослушаніе, а
все же — дорого обошлось!
Д. В. Григоровичъ.
245
Я какъ-то писалъ о г. Стулли, какъ образцѣ
того, что литературное счастье есть глюкъ,
а несчастье унглюкъ, въ доказательство вто-
рой половины поговорки. Григоровичъ — бли-
стательнѣйшее оправданіе первой половины. Онъ
прожилъ свою долгую и интересную жизнь,
какъ истинный Воппіа&зкіпсі. Ему везло все-
гда и во всемъ. — быть можетъ, именно
потому, что онъ очень хорошо зналъ истин-
ную свою цѣну и настоящія свои силы, и ни-
когда не старался прыгнуть выше головы или за-
браться на пьедесталъ, пріуготовленный для та-
ланта сильнѣе и ярче его. Григоровичъ — не Тур-
геневъ, не Достоевскій, не Салтыковъ, но имя его
и дѣятельность его неразрывно связаны съ этими
великими именами и съ дѣятельностью этихъ ве-
ликихъ людей, и, вспоминая о нихъ, нельзя не вспо-
мнить обязательно и о немъ, какъ равномъ среди
равныхъ. Развѣ это не счастье? Онъ былъ удач-
никомъ въ каждомъ дѣлѣ, за какое брался, и при
этомъ — любимымъ человѣкомъ всего Петербурга,
отъ великокняжескихъ дворцовъ до крохотныхъ
квартирокъ съ однимъ ходомъ, гдѣ ютится мелкій
писательскій людъ, среди котораго Григоровичъ не
разъ находилъ и выносилъ изъ мрака неизвѣстно-
сти блестящіе таланты ... Дмитрій Васильевичъ
былъ человѣкъ злого остроумія, охотникъ прон-
зить ближняго своего краснымъ словцомъ, но онъ
былъ совершенно чуждъ грѣха литературной зави-
сти, и появленіе каждаго новаго таланта на Руси
было для него истиннымъ праздникомъ. Этотъ че-
ловѣкъ началъ свою литературную карьеру тѣмъ,
что открылъ Достоевскаго, а кончилъ тѣмъ, что
благословилъ первые шаги Чехова.
246
Привѣты.
— Знаете вы, что такое Григоровичъ? — ска-
зала мнѣ однажды дама, общая наша знакомая.
— Кто — знаю, а что — нѣтъ.
— Это — олицетвореніе франко-русскаго со-
юза или, вѣрнѣе, тѣхъ результатовъ, которые отъ
него должны получиться. У него славянская нѣж-
ность, вдумчивость, широкія двери въ душу, ши-
рокій русскій кругозоръ, — и французская энер-
гія, страстность, романская практичность ума, трез-
вость и цѣлесообразность мысли. Онъ думаетъ
много и широко, какъ русскій, напитанъ знаніями,
какъ русскій, уважаетъ чужую мысль и чужое зна-
ніе, какъ русскій, радъ всегда учиться, какъ рус-
скій. Но систематизируетъ онъ знаніе, мысли,
науку — и свои, и чужія — какъ европеецъ, и
по-европейски примѣняетъ ихъ къ жизни своей и
дѣятельности. Это одинъ изъ немногихъ русскихъ
людей, вполнѣ понявшихъ, что такое истинная ци-
вилизація, и олицетворившихъ собою идеалъ ея для
другихъ.
С. Я. Елпатьевскій.
(1904.)
Съ поразительною быстротою увяло въ изящ-
ной словесности нашей старое, тургеневское пись-
мо, съ его щегольскою и иногда нѣсколько жеман-
ною мягкостью и тщательностью хорошей аква-
рели. Съ такою цѣльностью увяло, что, когда
встрѣчаешься съ его образчиками, то — среди ча-
сто почти топорныхъ, стихійно-неуклюжихъ и
властныхъ громадъ рѣчи Льва Толстого, среди бо-
лѣзненно-чуткой и пестрой красочности Чехова,
среди размашистыхъ воплей Максима Горькаго —
они даже возбуждаютъ недоумѣніе: откуда вдругъ
вынырнулъ такой пережитокъ? И, лишь вгляды-
ваясь въ него, какъ въ своего рода изящный ан-
тикъ, вы, мало-по-малу, подчиняетесь его старо-
модной красотѣ и начинаете внимательно слушать
его деликатныя слова, предлагаемыя вамъ съ осто-
рожностью и вѣжливымъ выборомъ въ настойчи-
вомъ, но учтивомъ тонѣ необычайно хорошо вос-
питаннаго собесѣдника. Изъ «корифеевъ» литера-
турныхъ едва ли не послѣднимъ яркимъ представи-
телемъ такого тонко-іхудожественнаго письма
остается В. Г. Короленко, — при всей самостоя-
тельности своего глубокаго и умнаго, искренностью
248
Привѣты.
пропитаннаго таланта, несомнѣнно тургеневскій
ученикъ «и преемникъ тургеневскихъ акварельныхъ
традицій, равно какъ и тургеневскаго «уваженія
къ формѣ». Тургеневская манера исключаетъ воз-
можность быстраго творчества, а, слѣдовательно,
и быстрой отзывчивости на жизнь, которая не
ждетъ художника, а несется впередъ, какъ буря,
и кричитъ ему: догоняй меня, если можешь! Ду-
маю, что именно тѣмъ и надо объяснить почти
полный отказъ В. Г. Короленка отъ беллетристи-
ческой дѣятельности и переходъ его въ публици-
стику: высокоталантливый мастеръ понялъ, что въ
привычной и свойственной его дарованію манерѣ
письма онъ слишкомъ рѣдко въ состояніи будетъ
говорить съ публикою вб-время, осужденъ слиш-
комъ опаздывать къ ея законнымъ запросамъ за-
конченными художественными воплощеніями своихъ
думъ. А человѣкъ онъ огромной чуткости и глу-
бокаго вниманія къ жизни, и смотритъ онъ на нее
окомъ не барина и не буржуа, но дѣятельнаго и
охочаго къ труду рабочаго. И вотъ, самоотвержен-
ный писатель зачеркнулъ свой художественный та-
лантъ, какъ роскошь не по времени, и взялся за
суровую, черную работу публициста, —
Онъ, умѣя побѣждать,
Сѣлъ букварь учить —
Все затѣмъ, чтобы опять
Родинѣ служить!
Изъ современныхъ писателей, болѣе или менѣе
читаемыхъ и любимыхъ публикою, хотя и не стоя-
щихъ въ первомъ ряду ея литературнаго иконо-
стаса, особенно близокъ къ В. Г. Короленку
г. С. Елпатьевскій — авторъ весьма многочислен-
ныхъ разсказовъ, изданныхъ нынѣ въ трехъ то-
С. я. Елпатьевскій.
249
махъ фирмою «Знаніе». Художественное дарованіе
г. Елпатьевскаго — не изъ крупныхъ, но настоя-
щее: полное грустной наблюдательности и тихаго,
истинно-русскаго лиризма, съ робкими улыбками
вмѣсто смѣха, съ глазами, полными слезъ, вмѣ-
сто плача, безъ страстныхъ вспышекъ и подъ-
емовъ, зато — съ всевыносящею энергіей терпѣнія
и ожиданія. Г. Елпатьевскій — одинъ изъ тѣхъ
грустно, но неуклонно вѣрующихъ оптимистовъ,
которые, какъ чеховская Соня въ «Дядѣ Ванѣ»,
даже законопаченные въ мурью, не теряютъ на-
дежды, что увидятъ небо въ алмазныхъ лучахъ и
услышатъ ангельскій гимнъ. Этою благородною
настойчивостью вѣры въ человѣка пропитаны всѣ
страницы книгъ г. Елпатьевскаго — равно и худо-
жественныя, и обличительныя. И стойкая убѣжден-
ность автора невольно покоряетъ читателя, —
тѣмъ болѣе, что г. Елпатьевскій правдивъ въ ска-
заніяхъ своихъ столько же, какъ и учитель его,
В. Г. Короленко, и дѣйствительность онъ видитъ
и рисуетъ безъ малѣйшихъ тенденціозныхъ при-
красъ «во имя идеи».
Наиболѣе сильная сторона въ дарованіи г. Ел-
патьевскаго — бытоописательная, наислабѣйшая —
сатирическая. «Миша» (типъ дворянскаго оскудѣ-
нія ноздревскаго пошиба) и «Спирька» (метамор-
фоза уличнаго живодера-прохвоста въ буржуа-
охранителя) слишкомъ ярко использованы въ лите-
ратурѣ нашей Салтыковымъ и Атавою, и наброски
о нихъ г. Елпатьевскаго, при всемъ его желаніи
быть злымъ и язвительнымъ, оставляютъ по
сравненію, впечатлѣніе довольно бѣдное. Клеймо,
намѣченное обличителемъ въ физіономіи Мишъ и
Спирекъ, стукнуло по мѣднымъ лбамъ ихъ слабо*-
250
Привѣты.
вато, — не такое они на себя принимали, и все-
таки отъ нихъ, какъ горохъ отъ стѣны, отска-
кивало! Когда же г. Елпатьевскій не облекается
въ сатирическіе доспѣхи, а просто, съ практиче-
скою наблюдательностью и послѣдовательностью
врача, каковъ онъ по профессіи, излагаетъ, шагъ
за шагомъ, симптомъ за симптомомъ, текущую
предъ глазами его или протекшую жизнь, — тогда
и сатира, и трагедія жизни нарастаютъ подъ пе-
ромъ его сами собою, простою наглядностью фак-
товъ, какъ у несравненнаго нашего А. П. Чехова,
хотя, разумѣется, далеко не съ тою лѣпкою ясно-
стью, подробностью и глубиною. Такъ потрясаютъ
живою правдою и фактовъ, и настроеній всѣ, безъ
исключенія, сибирскія картины г. Елпатьевскаго,
очерки Нижегородской ярмарки и томъ «Разска-
зовъ о прошломъ». Послѣднее произведеніе — про-
стая, иногда даже суховатая по тону лѣтопись о
жизни захолустнаго сельскаго духовенства въ ше-
стидесятыхъ годахъ и въ началѣ семидесятыхъ, —
на культурномъ переломѣ русской провинціи.
Томъ этотъ долго сохранитъ серьезное значеніе
для изслѣдователей исторіи русскаго быта, какъ въ
высшей степени подробный и безпристрастный об-
зоръ общественной группы и эпохи, оставшихся
было почти безъ художественнаго освѣщенія. Ме-
жду «Бурсою» Помяловскаго до оживленія интереса
къ духовенству, въ восьмидесятыхъ годахъ, пре-
красными повѣстями И. Н. Потапенка — лежитъ
провалъ, на днѣ котораго немного путнаго усмо-
тришь : типы тенденціозно-отрицательные, типы
тенденціозно-положительные, подмигивающее юрод-
ство лѣсковщины, не то издѣвающейся, не то свя-
тошествующей, О. Забытый, все — внѣшнее, по-
С. Я. ЕлплтьевскіЛ.
251
верхносгное, скользящее, безъ заботы о проникно-
веніи внутрь. Полубеллетристическіе мемуары г. Ел-
патьевскаго заполнили провалъ этотъ въ значи-
тельной мѣрѣ. Его духовенство — люди, вышедшіе
изъ той бурсы, что описана Помяловскимъ, но пе-
реработанные — кто къ добру, кто къ худу —
условіями глухой деревни, еще съ лучиною въ
свѣтцѣ, омужиченные сохою, полемъ, дремучими
лѣсами, непроходимыми болотами. Среда ихъ —
деревня, какой теперь уже нѣтъ нигдѣ въ Европей-
ской Россіи, кромѣ развѣ иныхъ уголковъ Новго-
родской губерніи, да Солевычегодскихъ и Устьсы-
сольскихъ окраинъ: деревня еще даже не Глѣба
Успенскаго, а левитовская ... Прекрасно, умно,
искусно изображаетъ г. Елпатьевскій, какъ — од-
нажды — вдругъ треснула вѣковая темнота, и по-
плылъ въ нее сквозь щель культурный свѣтъ: на-
чалось-то съ керосиновой лампы, налитой «шандо-
риномъ», а кончилось для поповичей — универси-
тетомъ, для поповенъ женскими курсами. Эпопея
о керосиновой лампѣ, сыгравшей въ своемъ родѣ
роль новаго Прометеева огня, принадлежитъ къ са-
мымъ блестящимъ и остроумнымъ повѣствованіямъ
г. Елпатьевскаго. Читая эту часть его книги, я
живо припомнилъ тысячу мелкихъ подробностей,
уже исчезнувшихъ было изъ памяти, о раннемъ
дѣтствѣ своемъ, протекавшемъ въ тѣ же годы въ
уѣздныхъ городкахъ глухой великорусской губер-
ніи, и хотя мы, стало быть, жили на нѣсколько
культурныхъ ступеней выше, а сходство, все-таки,
разительное.
Тою же добросовѣстною правдивостью дышитъ,
какъ сказалъ я выше, Сибирь г. Елпатьевскаго, съ
великолѣпными типами «чалдоновъ», - къ нимъ
252
Привъты.
авторъ питаетъ вполнѣ заслуженное уваженіе, но
нѣжность, пожалуй, ужъ даже чрезмѣрную, — съ
угрюмыми отрицательными фигурами уголовныхъ
ссыльныхъ изъ интеллигенціи («Жиганы», «Уголов-
ные дворяне», «Маскарадъ въ Тайгинскѣ»). Въ по-
слѣднемъ разсказѣ г. Елпатьевскій, съ обычнымъ
безпристрастіемъ описавъ изрядное безобразіе тай-
гинскихъ увеселеній, почему-то нашелъ нужнымъ
сдѣлать примѣчаніе: «Къ слову сказать, я не помню
скандаловъ въ сибирскихъ клубахъ, какіе сплошь
и рядомъ бываютъ въ нашихъ провинціальныхъ
клубахъ. Думаю, значительную роль въ этомъ слу-
чаѣ играетъ чувство собственнаго достоинства, го-
раздо болѣе развитое въ Сибири, чѣмъ у насъ въ
Россіи». Описанія другихъ авторовъ и еще болѣе
неумолимый обличитель — газетная хроника, даже
при мѣстныхъ цензурныхъ условіяхъ Сибири —
противъ г. Елпатьевскаго. А, впрочемъ, и на этотъ
счетъ, — большая или меньшая скандальность си-
бирскихъ «общественныхъ собраній» (нѣкоторыя
изъ нихъ даже и «Путеводителями» рекомендуется
семейнымъ не посѣщать) — пожалуй, дѣйствитель-
но, зависитъ по преимуществу отъ того, много ли
въ городѣ «навозныхъ» и какую они играютъ роль.
Потому что чалдонское дѣло — мертво лить, а
«навознаго» — легко напиваться и буянилъ. На
меня изъ всѣхъ сибирскихъ очерковъ г. Елпатьев-
скаго наибольшее впечатлѣніе произвели четыре
странички «Абаканской степи», написанныя съ
огнемъ и правдоподобіемъ настоящей поэзіи, кото-
рую пойметъ и оцѣнитъ всякій, кто хоть мелькомъ
видѣлъ унылыя раздолья Абакана и Верхняго
Енисея:
«Все могилы, могилы ... Отъ Саянскихъ горъ
С. я. Елпатьевскій.
253
что полукругомъ обошли широкую степь, до тем-
ныхъ лѣсовъ, обнявшихъ ее съ сѣвера, на сотни
верстъ нескончаемою вереницей тянутся десятки
могильниковъ... Кто ты, безыменный, трижды
мертвый народъ? Какъ ты жилъ, о чемъ думалъ,
во что вѣрилъ, гдѣ потомки твои? .. Могилы мол-
чатъ, люди забыли. Тиха и мертва Абаканская
степь ... Тихо и пусто кругомъ. Все могилы, мо-
гилы» ...
Теперь много беллетристовъ-врачей, начиная съ
Ант. П. Чехова, — за нимъ вотъ г. Елпатьевскій,
Вересаевъ. Прекрасное и высоко-человѣчное тече-
ніе плыветъ съ ними въ литературу. Врачи тѣла,
стоящіе всегда съ глаза на глазъ съ недужнымъ,
перепуганнымъ страхами смерти человѣкомъ, они
вносятъ въ свои художественныя картины всю тай-
ную отраву состраданія, какою терзаютъ ихъ зрѣ-
лища тяжелой профессіи, всю горечь, кипящую вну-
три врача, покуда онъ, съ безстрастнымъ или даже
веселымъ лицомъ выслушиваетъ грудь безповорот-
но обреченнаго на смерть, чахоточнаго больного.
Ужасные вопли о безсиліи медицины, вырвавшіеся
послѣ ядовитыхъ зрѣлищъ этихъ изъ груди г. Ве-
ресаева, еще такъ недавно потрясли всю читающую
Россію. Г. Елпатьевскій *— врачъ, вѣрующій въ
свою науку, напрягающій всю энергію, чтобы при-
носить ею должную пользу. И — тѣмъ-то тяже-
лѣе для него столкновенія съ неизлѣчимо угасаю-
щими существованіями, которыя любитъ онъ опи-
сывать, и тѣмъ искреннѣе и страстнѣе звучитъ въ
подобныхъ разсказахъ его выстраданный тонъ ...
Чахоточная тунгузка въ разсказѣ «Въ Турухан-
скомъ краю» — самый яркій и неизгладимый изъ
памяти читателя образъ между всѣми, навѣянными
254
Привѣты.
г. Елпатьевскому его врачебною практикою. Здѣсь
скромный и сдержанный голосъ автора звучитъ си-
лою Толстого, скорбною поэзіей Чехова. Эти че-
тыре странички достойны занять мѣсто рядомъ съ
«Тремя смертями» ...
Есть въ критикѣ русской — чуть ли не самой
отсталой, старозавѣтной и консервативной кропо-
туньѣ, изъ всѣхъ брюзжалокъ и «недотёпъ» рус-
скаго интеллигентнаго быта — постоянная, упря-
мая, предвзятая тенденція объявлять современную
русскую литературу въ упадкѣ, художество слова
чуть не на краю гибели. Какая это, въ концѣ кон-
цовъ, большая и слѣпая ложь. Если даже оставить
въ покоѣ Л. Н. Толстого, какъ покончившаго свою
литературную дѣятельность,—онъ, говорятъ, не же-
лаетъ, чтобы его послѣдніе труды печатались при
его жизни, — въ какое время, послѣ тургеневской
плеяды «людей сороковыхъ годовъ», Россія пере-
живала сочетаніе въ одномъ литературномъ созвѣ-
здіи болѣе яркихъ и счастливыхъ дарованій, чѣмъ
теперь, когда во главѣ ея стоятъ Короленко, Че-
ховъ и Максимъ Горькій, когда процвѣтаютъ пре-
красные таланты Леонида Андреева и Вересаева,
когда и во второмъ ряду «любимцевъ публики» ра-
ботаютъ и развиваются такія дарованія, какъ у
гг. Елпатьевскаго, Куприна, Чирикова, Бунина, Юш-
кевича? И вѣдь я считалъ только представителей
одной литературной группы, исчерпалъ одно «на-
правленіе», съ центромъ въ одномъ кружкѣ. А
Фофановъ, а Бальмонтъ? а юморъ Дорошевича? а
Мережковскій? Сравните-ка этотъ быстрый и раз-
носторонній приливъ молодого творчества съ вось-
мидесятыми годами, въ которыхъ —'одинокою, пе-
чальною звѣздою «Краснаго цвѣтка» — сіялъ бо-
С. Я. Елпатьевскій.
255
лЬзненный талантъ Гаршина, а, кромѣ его и Над-
сона, правду сказать, почти не къ кому было и по-
даться: старое старилось и умирало, а молодое еще
росло, подъ столъ пѣшкомъ ходило. Нѣтъ, порохъ
въ пороховницахъ новаго литературнаго вѣка очень
есть!
Танъ.
(1901.)
I.
Въ послѣднее время много говорятъ о г. Танѣ.
Прозы его я не читалъ, кромѣ отрывка, помѣщен-
наго въ критической статьѣ о г. Танѣ въ «Рус-
скомъ Богатствѣ». Отрывокъ эффектенъ по вир-
туозной описательности, но «Русское Богатство»
право: чего-то ему не хватаетъ. Какъ въ русскихъ
сказкахъ дѣется. Изъ кусочковъ изрубленнаго бо-
гатыря Товарищъ составляетъ цѣльный трупъ. Во-
ронъ приноситъ изъ-за тридевять земель, тридеся-
таго царства двѣ склянки съ «цѣлющею» водою.
Брызнулъ товарищъ мертвою водою, и кусочки
срослись въ исполинское, на диво красивое тѣло.
Остается брызнуть живою, — и дѣло въ шляпѣ:
встанетъ богатырь всѣмъ на диво, красота-красо-
тою, лучше прежняго. Но ... хвать-похвать, анъ
воронъ-то надулъ: по разсѣянности наполнилъ обѣ
склянки изъ мертваго источника, а про живую воду
позабылъ. Такъ и остается лежать богатырь кра-
сивымъ образчикомъ мертвой силы, бездушнаго ве-
личія. Судя по статьѣ «Русскаго Богатства»,
г. Танъ описываетъ тотъ же бытъ крайняго сибир-
А. В. Амфитеатровъ. ХХХѴ1Г 17
258
Привѣты.
скаго сѣвера, что съ такимъ несравненнымъ бле-
скомъ изображаетъ Сѣрошевскій. Вотъ у кого
истинно богатый запасъ склянокъ съ живою водою.
Онъ мертвою даже и не кропитъ. Поэтому возсо-
зданные имъ люди не всегда успѣваютъ сложиться
въ красивыя, стройныя формы, иной выходитъ
хромъ, другой горбатъ, зато всѣ они — живые, за
десятерыхъ живые. И это огромное достоинство
превышаетъ и выкупаетъ всѣ остальные ихъ недо-
статки, ибо, какъ говоритъ одинъ еврей у Лессинга,
живой заяцъ лучше мертваго льва.
Но зная изъ прозы г. Тана только маленькій
отрывокъ, я, понятное дѣло, все вышесказанное
только къ отрывку и отношу безъ всякихъ обоб-
щеній: на нихъ не имѣю ни права, ни возможно-
сти. Зато мнѣ прислана изъ редакціи — въ ярко-
красной обложкѣ — книжка стиховъ г. Тана, по-
зволяющая судить о немъ, какъ о поэтѣ.
Есть у меня пріятель, блестящій версифика-
торъ, со стихомъ, звонкимъ, какъ колоколъ, яр-
кимъ и острымъ, какъ отточенная сталь. Риѳмо-
вать онъ можетъ по востребованію, когда угодно
и сколько угодно, въ любомъ размѣрѣ, на любую
тему, лирически, эпически, драматически, сатириче-
ски, и во всѣхъ прочихъ видахъ піитики, числи-
мыхъ теоріей словесности. Кое-что, болѣе удачное,
онъ записываетъ для себя, но врядъ ли напечаталъ
въ своей, уже не молодой, жизни, хотя пятокъ сти-
хотвореній.
—• Отчего ты, Иванъ Ларіоновичъ, скупишься?—
часто говорю я ему, — давай мнѣ свою тетрадку,
будемъ печатать: и славу стяжаешь, и деньги прі-
обрѣтешь.
— Другъ мой, — обычно отвѣчаетъ онъ, —
Тлнъ.
259
деньги для меня — тлѣнъ, ибо я человѣкъ богатый.
А слава — ничто, въ сравненіи съ спокойствіемъ
души, которое я утрачу, сдѣлавшись признаннымъ
поотомъ.
— Критики боишься?
— Нѣтъ, самого себя боюсь: возьмешь вдругъ,
да и возмечтаешь о себѣ, будто и впрямь поэтъ.. .
— Что же? твои стихи всегда красивы, изящны,
сильно сказаны. Десятки мнящихъ себя присяж-
ными поэтами печатаютъ вещи гораздо слабѣе
твоихъ.
— Тому-то я и удивляюсь: зачѣмъ они печата-
ютъ свои плохіе стихи, когда на свѣтѣ есть чужіе
хорошіе?
— Такъ выбери самое лучшее, что ты сочинилъ,
и только это напечатай.
— У меня нѣтъ ничего лучшаго, все плохо.
— Ну, ужъ это униженіе паче гордости! Про-
сти меня, но я кое-какой вкусъ къ поэзіи имѣю ...
— А, если имѣешь, то долженъ разобрать, что
всѣ мои стихи — гробы повапленные и кимвалы
бряцающіе. Одна техника, разсудочное склеиваніе
стопъ и риѳмъ, безъ всякаго вдохновенія. А, глав-
ное, они даже и не свои.
— Вотъ ужъ послѣднее-то ты на себя и вовсе
клеплешь!
— Разумѣется, я не присваиваю себѣ чужихъ
стиховъ, какъ пресловутый Матвѣевъ. Но я не ду-
маю, чтобы можно было считать своимъ стихотво-
реніе, въ которомъ идея взята у Гейне, настроеніе
у Лермонтова, размѣръ выбранъ изъ Некрасова, а
эпитеты нахватаны у Толстого. Между тѣмъ, всѣ
мои стихи и огромное большинство печатаемыхъ
современными поэтами — именно таковы. Но дру-
17*
260
Привѣты.
гіе того, по крайней мѣрѣ, не сознаютъ, — слѣдо-
вательно, имъ простительно печататься. Я же со-
знаю, и мнѣ, значитъ, печататься не простительно.
Вообще, мое мнѣніе, — что всѣ хорошіе стихи на
русскомъ языкѣ уже напечатаны, а плохимъ не за-
чѣмъ и печататься.
Читая книжку г. Тана, я, признаюсь, заподо-
зрѣлъ было Ивана Ларіоновича: ужъ не хитрилъ ли
онъ со мною, не онъ ли это поэтизируетъ подъ
псевдонимомъ г. Тана? Столь схоже ихъ творче-
ство, опредѣленное автокритикою Ивана Ларіоно-
вича, надо сознаться, строго, но справедливо.
Г. Танъ, какъ и Иванъ Ларіоновичъ, человѣкъ
умный и образованный. Поэтому, когда въ немъ за-
рождается жажда риѳмоплетства, онъ не стихо-
творствуетъ наобумъ, какъ молодые мечтатели,
страдающіе, кромѣ раздраженія мысли плѣнной, еще
глубочайшимъ невѣжествомъ и безвкусіемъ. Нѣтъ,—
онъ и размѣръ выберетъ подходящій къ заданному
себѣ настроенію, и образнымъ быть постарается
(«поэтъ мыслитъ образами» — требуетъ вѣдь ак-
сіома Бѣлинскаго), и объ эпитетахъ позаботится, и
о томъ, чтобы риѳмы глагольныя по слуху не слиш-
комъ били. Вооружась такимъ образомъ всѣмъ по-
казнымъ поэтическимъ арсеналомъ, онъ становится
въ позу, открываетъ вѣщія уста и ... декламируетъ,
декламируетъ, декламируетъ безъ конца. Иногда въ
потокѣ декламаціи вспыхиваютъ какъ будто ис-
корки настоящей поэзіи. Напримѣръ:
Въ пустынѣ, гдѣ царствуетъ холодъ и вьюга,
Гдѣ землю не грѣетъ весна,
Плакучая ива, изгнанница юга,
Стоитъ безъ пріюта одна.
Нарядъ ея пестрый метели умчали
Тлнъ.
261
И кудри сорвали съ чела,
И бѣлая риза холодной печали
На тонкія вѣтви легла.
Стоитъ опа грустно и голову клонитъ
Къ безжизненной, мерзлой землѣ
И только порою чуть слышно застонетъ,
Тоскуя о лѣтнемъ теплѣ.
Совсѣмъ недурно, не правда ли? Извинимъ
г. Тану нѣкоторыя неточности: почему ива изгнан-
ница юга? Она свободно растетъ и въ весьма сѣ-
верныхъ широтахъ. Почему ея блѣдная, бѣлесая зе-
лень названа пестрымъ нарядомъ? Почему она «безъ
пріюта»? Какой пріютъ нуженъ свободнорастущей
ивѣ! Эти маленькія непріятности не должны мѣ-
шать большому удовольствію: стихотвореніе все-
таки хоть куда — и содержательно, и красиво, и съ
настроеніемъ. Но Иванъ Ларіоновичъ правъ: хоро-
шіе стихи всѣ раньше написаны, и, какъ ни мило
пропѣлъ г. Танъ свои варіаціи объ ивѣ, Лермонтовъ
еще раньше пѣлъ — какъ разъ въ томъ же раз-
мѣрѣ — о соснѣ:
На сѣверѣ дикомъ стоитъ одиноко
На голой вершинѣ сосна
И дремлетъ, качаясь, и снѣгомъ сыпучимъ
Одѣта, какъ ризой, она.
Даже и риза, какъ видите, поэтически перешита
съ сосны на иву... Очень красиво и энергично вы-
разилъ г. Танъ свое негодованіе «Разбойникамъ
пера», по поводу пушкинскихъ празднествъ. Са-
тира эта была напечатана въ «Спб. Вѣдомостяхъ»
чуть ли не въ самый день пресловутаго «Комаров-
скаго» обѣда и, по интересу минуты, произвела впе-
чатлѣніе. Сказано сильно, лучше трудно сказать,
но иному наивно-разсѣянному легко можетъ придти
въ голову вопросъ:
262
Приваты.
— А помнится, тутъ должны быть еще прекрас-
ные стихи:
И вы не смоете всей вашей черной кровью
Поэта праведную кровь...
— Что вы! что вы! Вѣдь это вы изъ Лермон-
това, «На смерть Пушкина».
— Ну, да, конечно, изъ Лермонтова... я по-
тому и спрашиваю.
— Но вы не Лермонтова читаете, а Тана!
— Ахъ, Тана... Ну, тогда, конечно, другое
дѣло.
Вотъ ода М. Е. Салтыкову. Она весьма почтенна
по направленію, хотя и черезчуръ — «передовая
статья въ стихахъ». О такой лирикѣ Гейне гово-
рилъ: «впрочемъ, все это я мотъ бы очень хорошо
изложить и порядочною прозою». Но заключитель-
ные стихи посвященія о дѣятельныхъ потомкахъ
лѣнивой и робкой современности эффектны:
И торопясь впередъ, чтобъ съ бою взять успѣхъ,
Окинутъ насъ прощальнымъ взглядомъ
И бросятъ намъ въ глаза неумолимый смѣхъ —
Твой прежній смѣхъ, текущій ядомъ.
— Превосходно!
— А все-таки, — снова возвышаетъ голосъ на-
ивно-разсѣянный читатель, — мнѣ прежній варіанта,
гораздо больше нравился.
— Какой прежній варіантъ?
— Гдѣ было про «горькую насмѣшку обману-
таго сына надъ промотавшимся отцомъ», и гдѣ
поэтъ хотѣлъ «бросить вамъ въ лицо желѣзный
стихъ, облитый горечью и злостью».
— Послушайте! вы невозможны! Это — опять
Лермонтовскіе стихи, при томъ изъ двухъ разныхъ
пьесъ...
Тлнъ
263
— Ну, да, Лермонтова.
— А мы читаемъ Тана.
— Ахъ, Тана ...
Словомъ, между Лермонтовымъ и г. Таномъ
установилась какъ бы такая же странная ассоціа-
ція вдохновеній, какъ въ «Запискахъ сумасшед-
шаго» между Испаніей и Китаемъ. «Напишите Ис-
панія и выйдетъ Китай!» — рекомендовалъ Попри-
щинъ. А тутъ — подписываетъ стихи г. Танъ, а
читать подпись надо: «Лермонтовъ».
Но вотъ уже стихи безъ всякой «лермонтов-
щины» :
Надъ юнымъ, прекраснымъ лицомъ
Волосъ темнорусыя пряди
Легли заплетеннымъ вѣнцомъ
И выбились кольцами сзади...
Опять премило, если примириться съ вульгар-
нымъ «сзади». Оно некрасиво и напоминаетъ из-
вѣстную глупую игру, гдѣ участники обязаны раз-
сказать или прочитать что-нибудь, перебивая рѣчь,
черезъ каждыя два слова, чередованіемъ «спереди»
и «сзади»: мой дядя спереди пошелъ гулять сзади,
увидѣлъ знакомаго спереди, поклонился ему сзади
и т. д. Чепуха получается ужасная. Но, въ общемъ,
женская головка, нарисованная г. Таномъ, прехо-
рошенькая, и даже наивно-разсѣянный читатель до-
воленъ:
— Вотъ тоже, — восторгается онъ, — у По-
лонскаго есть стихи, въ родѣ этихъ:
Заплетя свои темныя косы вѣнцомъ,
Ты напомнила мнѣ полудѣтскимъ лицомъ
Все то счастье и т. д. и т. д.
— Ахъ!!! .
Словомъ: «кажинный разъ на эфтомъ мѣстѣ!»,
264 Привѣты.
какъ говорилъ горбуновскій ямщикъ, вываливая сѣ-
дока въ лужу.
Нѣтъ, правъ, рѣшительно правъ мой Иванъ Ла-
ріоновичъ: всѣ хорошіе стихи до насъ написаны!
— А вотъ г. Танъ, помнится, написалъ однажды
изумительно сильную элегію: «Когда для смертнаго
угаснетъ шумный день» ... Замѣчательно!
— Вы снова путаете, голубчикъ: это элегія
Пушкина, а г. Танъ написалъ другую: «Когда
умолкнетъ день назойливо крикливый», гдѣ, впро-
чемъ, тѣхъ же щей да, пожиже влей!
Вотъ и еще:
Во мракѣ я пою, средь непробудной ночи...
Кто слышитъ голосъ мой, кто есть вблизи живой?
Развѣй нѣмую ночь, могилы сумракъ душный!
Владычица небесъ, взойди, заря, взойди!..
И по темѣ, и по настроенію, и по манерѣ по-
втореній и усиленій, и даже по размѣру, г. Танъ
перепѣваетъ извѣстнѣйшую нѣмецкую «Серенаду на
Везувіи», неоднократно переведенную и на русскій
языкъ:
Я — бѣдный перепелъ надъ бурнымъ океаномъ...
Онъ бьется и кричитъ, кругомъ нѣмая тьма...
.... Ждать долго ли разсвѣта?
О, Боже, Боже мой! какъ эта ночь длинна!
И такъ далѣе. Если ошибся въ чемъ, испра-
вляйте Бога для, а не кляните: цитирую безъ справ-
ки, на память:
И — такъ-то почти въ каждомъ стихотвореніи
г. Тана, — по всей вѣроятности, даже и безъ его
сознательной вины, — приходится раскланиваться
со старыми милыми знакомыми — съ Пушкинымъ,
Тлнъ.
265
Лермонтовымъ, Полонскимъ, Некрасовымъ... Встрѣ-
чи пріятныя, но нѣсколько неожиданныя.
Когда г. Танъ отряхаетъ съ себя слой облѣпив-
шей его поэтической начитанности, остается са-
мимъ собою, исчезаетъ и миражъ его поэзіи. Оста-
ется малютка въ панцирѣ великана, вопіющій весь-
ма слабымъ голосомъ, съ весьма болѣзненною нату-
гою, весьма огромныя и звонкія слова. Убѣжденія
честныя, мысли свѣтлыя, слова благородныя, но —
«все это, впрочемъ, я могъ бы очень хорошо изло-
жить и порядочною прозою». Передовицы въ сти-
хахъ, полныхъ риѳмованной реторики, натянутыхъ,
вычурно измышленныхъ образовъ и эпитетовъ, но
весьма звонкія и лишь весьма рѣдко выбивающіяся
изъ правильныхъ формъ. Такими холодными, искус-
ственными вдохновеніями восхищалъ когда-то не-
взыскательную публику Бенедиктовъ, который въ
юности воспѣвалъ «Матильду съ плотнымъ усѣ-
стомъ», а въ годы преклонные занялся либераль-
ными обличеніями, излагая ихъ тѣмъ же хлесткимъ,
вычурно бряцающимъ языкомъ. Г. Танъ заставля-
етъ декламировать Ледовитый океанъ:
Солнце съѣсть мой саванъ снѣжный,
Вытканный зимой;
Буйныхъ вѣтровъ сонмъ мятежный
Гробъ разрушитъ мой...
Слухъ у г. Тана напрягается, какъ лукъ; предъ
нимъ «прыгаютъ въ пламени сіяющіе взгляды»;
«разнузданный адъ справляетъ ликующій, шумный
обрядъ» и т. п. Іудеи въ «Ѵае ѵісііз» молятъ Бога
отомстить ихъ поработителямъ:
Довольно! Не медли! Обрушь свой ударъ
Раскатомъ грозы всемогущей!
266
Привѣты.
Ихъ гордую славу развѣй, какъ угаръ,
Разбей произволъ вопіющій!
И солнце затми имъ нерадостной тьмой,
И сдѣлай имъ землю подземной тюрьмой,
Всю жизнь нестерпимою казнью!
Дыханье ихъ сдѣлай палящей чумой,
И дерзкую смѣлость боязнью!
Развѣ весь этотъ «и трескъ, и блескъ, и ни-
чего» — не самая голая бенедиктовщина? При
томъ же талмудическая мудрость гласитъ: Богъ
Израиля премудръ и милосердъ, и любящіе Его не
должны докучать Ему мольбами безсмысленными. А
молить, чтобы земля сдѣлалась подземною, весьма
безсмысленно, ибо никакое всемогущество сей на-
смѣшки надъ логикою осуществить не въ состоя-
ніи, — это все равно, что покрыть козырнаго туза.
Когда г. Танъ желаетъ быть не громоноснымъ
трибуномъ, но ласковымъ и сантиментальнымъ
идилликомъ, онъ достигаетъ, надо ему отдать спра-
ведливость, весьма значительныхъ высотъ конфект-
ной приторности:
Что за ночи!
Тщетно очи
Ищутъ тьмы въ привычный часъ.
Отблескъ алый
Запоздалый
До разсвѣта не угасъ.
Что за ночи!
Спать пѣтъ мочи...
— Откуда это?! — невольно вопрошаютъ не
только уста читательскія, но и ноги, безмолвно
принимаясь семенить, въ кандансъ хореямъ г. Тана,
какими-то кадрильными па.
— Какъ откуда? . . Неужели не помните?
Танъ.
267
Ахъ, Анета,
Что же это?
Я усталъ такъ долго ждать.
Вотъ вы сѣли
На качели...
Лайте, дайте покачать!
Изъ «Андрея Степаныча Буки» — вотъ от-
ку да-съ!
Отсутствіе поэтическаго вкуса и чувства мѣры
сказывается у г. Тана въ длиннотахъ его лирики.
Онъ не умѣетъ во время остановиться и все жуетъ,
жуетъ, жуетъ тему, нанизывая стихъ за стихомъ,
риѳму за риѳмой. 12 стиховъ, хотя и по Лермон-
тову, объ ивѣ все-таки миленькіе, но г. Тану пона-
добилось расхолодить впечатлѣніе, прибавивъ еще
12, одинъ другого скучнѣе, — вялыхъ, реторич-
ныхъ. Слѣдующее стихотвореніе г. Тана не мо-
жетъ не понравиться самому придирчивому кри-
тику:
Не вѣрьте безумнымъ напѣвамъ моимъ,
Не вѣрьте безумнымъ напѣвамъ!
Строптиваго сердца твореньямъ больнымъ,
Проникнутымъ местью и гнѣвомъ!..
Звенятъ мои пѣсни, какъ яростный громъ,
Исполнены буйной угрозы,
А слезы готовы пролиться дождемъ,
Незримыя, тайныя слезы.
Не слушайте рѣзкихъ и злобныхъ рѣчей,
Не слушайте криковъ жестокихъ!
Тоска родила ихъ во мракѣ ночей,
Безсонныхъ ночей, одинокихъ.
Страданье мнѣ рѣчи точило, какъ ножъ,
Острило слова мнѣ, какъ жало;
Смертельной обиды безмолвная дрожь
Проклятья, какъ молотъ, ковала.
Текутъ они дико, какъ пламя, какъ адъ,
Чужда имъ граница и мѣра.
268
Привѣты.
А въ сердцѣ таится невѣдомый кладъ —
Живая и теплая вѣра.
И пѣсни готовы омыться въ крови,
Упиться враждою мятежной,
А въ сердцѣ таится святыня любви,
Стыдливой, наивной и нѣжной.
Кажется, все и ясно сказано? Читатель понялъ
разладъ въ душѣ поэта между кроткою природою
ея и трагическимъ негодованіемъ, внушеннымъ ей
несправедливо претерпѣннымъ насиліемъ, — понялъ
и тронутъ. Но г. Танъ, какъ истинный риторъ,
боится остаться неяснымъ и, вотъ, губитъ краси-
вые искренніе стихи, продолжая ихъ еще на шесть
резонерскихъ куплетовъ, напыщенныхъ и высоко-
парныхъ, безъ искорки вдохновенія живого чувства.
Недурныя мѣста попадаются у г. Тана во мно-
гихъ стихотвореніяхъ; но цѣлаго стихотворенія,
вполнѣ выдержаннаго, мы не можемъ указать ни
одного. То какой-нибудь нелѣпый тротъ испортитъ
картину, то странное изображеніе ослабитъ мысль,
то сравненіе какое-нибудь затемнить дѣло, то без-
человѣчныя фразы нарушаютъ впечатлѣніе. И это
прилагается не только къ созданіямъ собственной
музы г. Тана, но даже къ его переводамъ, кото-
рыхъ помѣщено въ новой книжкѣ его до двѣна-
дцати ...
— Всего только — шесть! — поправляетъ на-
ивно разсѣянный читатель. — Послушайте, однако:
откуда это вы? Что-то въ этомъ родѣ я читалъ.. .
— Это — слово въ слово, что Добролюбовъ го-
ворилъ о Бенедиктовѣ: г. Танъ можетъ смотрѣться
въ старую статью его, какъ въ зеркало.
— А все-таки онъ — ничего, этотъ Танъ. По
крайней мѣрѣ, хоть не декадентъ!
Тлнъ.
269
— О, да, несомнѣнно. «У него, надобно отдать
ему справедливость, есть много мыслей, изложен-
ныхъ очень звучно и весьма поучительныхъ». Но...
читали вы «Тысячу душъ»?
— Да.
— Помните, что редакторъ написалъ Калипо-
вичу, возвращая ему романъ?
— Нѣтъ, не помню.
— «Въ умѣ и образованности, судя по вашему
произведенію, отказать вамъ невозможно, въ та-
лантѣ же должно, а для художественнаго произве-
денія талантъ-то и нуженъ». Для поэзіи же —
наипаче.
И.
По нѣкоторымъ условіямъ русской интеллигент-
ной жизни и дѣятельности, въ нашей литературѣ
за послѣдніе годы замѣтно усилилась этнографиче-
ская струя. Просматривая книжки журналовъ и
сборниковъ новыхъ беллетристовъ, въ очень рѣд-
кихъ изъ нихъ не нахожу я бытовыхъ картинъ
дальняго Сѣвера или глухой Сибири: отъ полуночи
свѣтъ! На новомъ литературномъ поколѣніи рус-
скомъ играютъ лучи сѣвернаго сіянія, «сполоховъ»,
какъ говорятъ поморы, — лучи яркіе, холодные,
невеселые. Во главѣ поколѣнія сполоховъ стоятъ
два писателя, очень любимыхъ читающею публикою,
хотя и далеко не равныхъ по художественной силѣ:
В. Сѣрошевскій и Танъ. Первый — одинъ изъ силь-
нѣйшихъ поэтовъ-природописателей даже въ рус-
ской литературѣ, вообще богатой по этой части.
Второй — умный и наблюдательный человѣкъ,
дѣльнаго знанія, слабый художественнымъ чутьемъ
и тепломъ, но ловко усвоившій внѣшнюю технику
270
Прііііьты.
беллетристическаго письма, при томъ съ послѣдова-
ніемъ успѣшной и модной школѣ: умѣлый писатель
съ трескомъ, блескомъ, съ крикомъ въ колоритѣ,
съ большимъ, почти щегольскимъ изученіемъ сво-
ихъ обстановокъ и тізе-еп-зсёпе, словомъ, велико-
лѣпный режиссеръ при плохихъ Актерахъ. Однажды
я цѣлый день читалъ «Чукотскіе разсказы» г. Тана
(третій томъ) и, при всемъ бытовомъ ихъ интересѣ,
не могъ ни на минуту разстаться съ впечатлѣніемъ,
что я — не въ жизни, но въ уголкѣ этнографиче-
скаго музея, гдѣ, среди прекрасныхъ имитацій снѣ-
гамъ и льдамъ, среди добросовѣстнѣйшіе собранной
и научно растолкованной обстановки чукотскаго
«полога», стоятъ въ неизмѣнно застылыхъ позахъ
манекены инородцевъ, исполненные тоже въ своемъ
родѣ образцово, но — неподвижные, мертвые, без-
душные. Сказочные люди, взбрызнутые уже мер-
твою водою, но вотъ — живой-то воды на нихъ не-
достало! Какъ писатель умный и далеко не лишен-
ный дара критической самопровѣрки, г. Танъ чув-
ствуетъ, что онъ не богатъ живою водою, и ста-
рается возмѣстить ея отсутствіе въ дѣйствіи уси-
ленною механическою суетнею людей и животныхъ,
въ описаніяхъ — сильными словами и эпитетами, въ
психологическомъ изображеніи — разсчетливою
приподнятостью, умышленно грубыми, ярко бью-
щими въ глаза, мазками. Въ общемъ, очень зани-
мательно, хотя и однообразно, а, такъ какъ г. Танъ
въ совершенствѣ изучилъ бытъ, о которомъ пи-
шетъ, то и полезно, и поучительно. А, все-таки,
прочитавъ его семь разсказовъ о чукчахъ, я чув-
ствовалъ, что съ еще большими удовольствіемъ и
пользою прочиталъ бы, имъ же, г. Таномъ, написан-
ное, научное изслѣдованіе бытовыхъ и экономиче-
Танъ.
271
скихъ условій Нижне-Колымскаго края. У Сѣро-
шевскаго — наоборотъ: именно то и сильно, въ
чемъ художникъ и поэтъ выбиваются изъ-подъ эт-
нографа и публициста.
Большой недостатокъ разсказовъ г. Тана — ихъ
непомѣрная растянутость. И недостатокъ неот-
вратимый, потому что, если устранить его, то вмѣ-
стѣ съ нимъ исчезнетъ и главное достоинство: эт-
нографическія подробности, краски мѣстнаго коло-
рита. Первобытная жизнь чукчей такъ бѣдна и
скудна содержаніемъ, что «беллетристическимъ сю-
жетомъ» въ ней является для г. Тана неизмѣнно
какой-либо случайный трагическій анекдотъ, ко-
торый можетъ занять культурнаго читателя лишь
въ очень тщательной и эффектной режиссерской
постановкѣ. Такимъ образомъ, разсказъ, какъ
три семьи чукчей перерѣзали одна другую, до по-
слѣдняго человѣка, изъ-за нѣсколькихъ листовъ
табаку, разсказъ, способный бы потрясти читателя
въ лаконической передачѣ Короленка или того же
Сѣрошевскаго, страницахъ на десяти, расползается
у г. Тана на восемь печатныхъ листовъ, наполнен-
ныхъ длинными-длинными сценами шаманства,
охоты и столь подробнаго убійства, что съ неволь-
нымъ недовѣріемъ хочется спросить у автора:
— Развѣ вы были когда-нибудь убиты, что съ
такою точностью и увѣренностью изображаете
чувства зарѣзаннаго?
Этотъ фантастическій цна$і-натурализмъ рас-
точается г. Таномъ безъ мѣры — почти съ та-
кими же злоупотребленіями, но съ гораздо мень-
шимъ одушевленіемъ, какъ впадаетъ въ подобные
промахи вѣчно кипучій Вас. Нв. Немировичъ-Дан-
ченко. Желаніе чувствовать детально и тонко и не-
272
1ІРИВѢТЫ.
редавать свои ощущенія пестрымъ множествомъ
образныхъ штриховъ заставляетъ г. Тана громо-
здить кучи громозвучныхъ словъ, разсудочное по-
строеніе которыхъ выдается постоянными а рагіе
книжнаго, прозаическаго тонаг нечаянными прыж-
ками изъ «штиля высокаго» въ «штиль низкій».
Г. Тану хочется, чтобы у него въ природѣ все оли-
цетворялось и жило, какъ у Киплинга, но онъ ли-
шенъ поэтической наивности, которою реально
воображается пантеистически одухотворенная, ска-
зочно населенная природа. И вотъ, наградивъ сѣ-
верную вьюгу только что не разумомъ, зубами,
и пр., красиво написавъ бѣлые языки снѣговъ,
г. Танъ тутъ же толкуетъ о «субстанціи» этой
вьюги, смѣшавшей свои «элементы», и обмолвли-
вается фразами почти бюрократическаго языка,
въ родѣ: «Но на ровной груди ледяныхъ полей не
было ничего пригоднаго для сокрушительной дѣя-
тельности вѣтра».
За всѣмъ тѣмъ, г. Танъ, все-таки, принадле-
житъ къ числу любопытнѣйшихъ писателей на-
шего времени. Онъ завлекаетъ читателя потому,
что мало извѣданные края, гдѣ помѣщается театръ
его драмъ, очень загадочны и интересны, а знаетъ
онъ ихъ, повторяю, изумительно хорошо и раз-
сказываетъ о нихъ съ строгою добросовѣстностью
и любовью къ своему предмету. Шаманство, пьян-
ство, смѣнные браки, охоты, оленеводство, игры,
пиршество, домовый укладъ чукчей изображены
г. Таномъ съ такою дѣловитостью и, въ то же
время, съ такою увлекательною простотою раз-
сказа, и краснорѣчиваго, и общедоступнаго, что,
закрывая его книгу, вы — точно сами только что
побывали на Чукотскомъ носу, грызли оленину съ
Танъ.
273
какимъ-нибудь Эттыгиномъ и шаманили съ муж-
чиною-женщиною Тылювіей.
Это послѣднее любопытнѣйшее психо-физіоло-
гическое явленіе: раздвоеніе личности нѣкоторыхъ
шамановъ, воображающихъ себя женщинами, но-
сящихъ женское платье, правящихъ женскія ра-
боты и даже выходящихъ замужъ, — освѣщено
г. Таномъ очень искусно и подробно, насколько
позволяла щекотливость предмета. Такимъ обра-
зомъ, тотъ духовный «урнингизмъ», законность
котораго признавали греческіе философы, а въ
XIX вѣкѣ громогласно проповѣдывалъ (и въ концѣ
концовъ попалъ въ домъ сумасшедшихъ) саксон-
скій сановникъ Ульриксъ, пользуется на крайнемъ
Сѣверѣ правомъ полнаго признанія и даже почи-
тается какъ бы символомъ высшаго одаренія.
Весь шаманскій спиритизмъ, какъ разсказы-
ваетъ его явленія, въ качествѣ очевидца, г. Танъ,
удивительнѣйшая и интереснѣйшая штука, и ха-
рактерна та глубочайшая убѣжденность, съ какою
отдаютъ себя во власть «вольныхъ голосовъ» всѣ
эти Тылювіи, Нуваты и имъ подобные. Въ высшей
степени важенъ психологическій моментъ пере-
лома, когда нормально живущаго дикаря вдругъ,
словно таинственнымъ наитіемъ какимъ-то, бро-
саетъ въ шаманство. Г. Танъ удачно изобразилъ
этотъ странный процессъ въ разсказѣ «На Камен-
номъ мысу» фигурою молодого Нувата, чукотскаго
Гамлета. Тылювія — перепѣвъ Нувата. Типы
чукчъ, вообще, очень однообразны и въ каждомъ
разсказѣ г. Тана повторяются почти дословно.
Ярко украшаютъ книгу г. Тана подлинные чу-
котскіе разсказы, записанные авторомъ, о столк-
новеніяхъ русскихъ съ американскими промыш-
А. В. Амфитеатровъ ХХХѴП. 18
274
Привѣты.
ленниками, о старинной побѣдѣ чукчей надъ гроз-
нымъ Якунинымъ (русскимъ маіоромъ Павлуц-
кимъ, въ 1747 году), сказки, легенды. Выразитель-
ный лаконизмъ, дикій паѳосъ и наивный юморъ
сказаній этихъ безподобны ... Вотъ, напримѣръ,
какъ отозвались чукчи на попытки американцевъ
• покупать живыхъ оленей для акклиматизаціи на
своемъ берегу, — попытки очень имъ непріятныя,
такъ какъ чукчи испугались, не потерять бы, чрезъ
конкуренцію американскаго оленеводства, эски-
мосскаго мѣнового рынка.
«Пошелъ Или (американецъ) по морю и вышелъ
на открытую воду. Встрѣтилъ его Маньо (русскій
начальникъ), посланный Солнечнымъ Владыкою
(Царемъ) на большомъ суднѣ съ тремя стоячими
деревьями. Или пьянъ, говоритъ:
— Я начальникъ, я силачъ, я великій, я пья-
ница!
— Ага! — говоритъ Маньо, — приди же ко
мнѣ въ гости!
Какъ только пришелъ, связалъ ему руки и
ноги, повѣсилъ на мачтѣ внизъ головой.
Говоритъ Маньо: —Ты богачъ, ты начальникъ,
ты пьяница? .. А что?
Или только головою крутитъ: — Ухъ!
Говоритъ Маньо: — Ты завелъ стадо?
— Завелъ!
— Зачѣмъ же ты завелъ стадо? Какъ ты прі-
обрѣлъ его?
Говоритъ Или: — Отчасти, конечно, я купилъ
его.
— Ага!.. Чѣмъ же ты купилъ его?
Говоритъ Или: — Частью ружьями.
— А еще чѣмъ?
Тлнъ.
275
— Также сердитой водой!
— А еще чѣмъ?
— Иныхъ, по правдѣ, взялъ грабежомъ.
— Ага! — говоритъ Маньо. — Зачѣмъ же ты
завелъ стадо?
— Хотѣлъ продавать пыжики островитянамъ...
— Скорѣе уходи на свою землю! Не нужно
тебя. Оставь здѣсь оленей! Если Творящій со-
здалъ тебя безъ стада, зачѣмъ противишься, творя
оскорбленіе жителямъ этой страны? Уйди скорѣе
домой! Если снова придешь, будешь убитъ до
смерти» ...
Слѣдуетъ бой, завершаемый побѣдою русскаго
надъ американцемъ ...
Но — каковъ бытъ, гдѣ человѣкъ, желая по-
хвалить себя, рекомендуется:
— Я — пьяница?!
Ужасными, отвратительными картинами ри-
суетъ г. Танъ спиртовое неистовство, добивающее
обреченный гибели чукотскій народъ, вмѣстѣ съ
оспою и сифилисомъ. Край холода, нужды, бо-
лѣзней, безобразія, край вырожденія, край прини-
жающій! Бытъ мѣстныхъ русскихъ г. Таномъ за-
тронутъ лишь слегка въ двухъ разсказахъ («Праз-
дникъ» и «Русская Чукча»), но и того достаточно,
чтобы видѣть, какъ голодная борьба съ дикою сѣ-
верною природою придавила, попятила и выродила
высшую «культурную расу».
— Нельзя ли мнѣ въ чукчи? — проситъ рус-
скій Олька, колымскій мѣщанинъ, трепещущій,
что голодное мѣщанское общество сожретъ ею
бѣдное оленье стадо.
Удивительная судьба россійскаго человѣка! Въ
Европейской Россіи, чтобы быть благополучнымъ,
18*
276
Привиты.
ему приходится, по знаменитому, еще ермолов-
скому рецепту, просить производства въ нѣмцы;
на дальнемъ Сѣверѣ, — чтобы не умереть съ го-
лода, — искать перечисленія въ чукчи!.. О пол-
номъ вырожденіи русскаго населенія въ бассейнѣ
нижней Лены, съ Янами и Колымомъ, ходитъ
много мрачныхъ разсказовъ. Очерки г. Тана вы-
разительно подчеркиваютъ ихъ справедливость.
Осипъ Дымовъ.
Русскій беллетристическій рынокъ чрезвычайно
расширился въ послѣднее десятилѣтіе, особенно во
второй его половинѣ. Спросъ на изящную литера-
туру росъ гораздо быстрѣе, чѣмъ ея оригинальное
предложеніе. При томъ, исходя изъ глубинъ де-
мократическихъ, слѣдовательно, небогатыхъ, но-
вый спросъ требовалъ книги дешевой, а оригиналь-
ное предложеніе всегда и всюду сравнительно до-
рого, потому что обременено авторскимъ гонора-
ромъ. Переводную беллетристику можно было
издавать вдвое, втрое дешевле. При отсутствіи
у насъ до недавняго , времени литературной
конвенціи, авторъ не получалъ ни гроша, пе-
реводчикъ грошъ, книга стоила издателю по-
чти только то, во что обходится бумага и
печать, да газетная реклама, — расходы, и для
оригинальнаго товара необходимы е. П оэтому
книжный рынокъ оказался заваленъ переводами.
Образовались даже цѣлыя фирмы, которыя спе-
ціально занялись «сближеніемъ западныхъ литера-
туръ съ русскимъ читателемъ», то-есть, проще го-
воря, продажею безгонорарной беллетристики. Какъ
примѣръ подобныхъ фирмъ, можетъ быть указано
московское издательство В. М. Саблина. Ононелуч-
278
Привѣты.
ше и не хуже другихъ, но захватъ его былъ шире, а
потому и типичность ярче. Конкуренція вызвала
на этомъ рынкѣ страшный спѣхъ, а спѣхъ и эко-
номія расходовъ породили ^гудовиіцную безграмот-
ность. Въ оригинальномъ произведеніи языкъ, ко-
торымъ (выражается переводная ярмарка, оказался
бы скуднымъ и «неудобнымъ къ помѣщенію» даже
для скромнѣйшихъ требованій самаго захудалаго
и захолустнаго печатнаго листка. Въ переводахъ
же такого первобытнаго словаря и синтаксиса ока-
зывается совершенно достаточно для передачи ху-
дожественныхъ произведеній, иногда даже класси-
ческихъ. Въ критикѣ какъ будто условлено эту
переводную малограмотность почему-то щадить и
не замѣчать.
Переводный рынокъ нашъ нѣсколько подобенъ
рынку готоваго платья и, согласно этому второму
рынку, тоже направляется рынками Германіи и
Австріи: Мюнхеномъ, Вѣною и Берлиномъ. Ходъ
обывательской моды изъ Европы въ Россію — все-
гда одинъ и тотъ же: Парижъ изобрѣтаеть нѣчто;
Берлинъ, Мюнхенъ, Вѣна, усвоивъ, приспособля-
ютъ этотъ сіегпіег сгі бе Рагіз къ мѣстному кли-
мату и вкусу своего средняго покупателя; а затѣмъ
въ Москвѣ и Петербургѣ какой-нибудь Мандль,
получивъ вѣнскія картинки, кроитъ по нимъ, тоже
съ мѣстнымъ приспособленіемъ, русскую матерію
и отдаетъ сшивать русскимъ кустарямъ. Полу-
чается нѣчто, нельзя сказать, чтобы красивое и
прочное, но неуклюжесть извиняется ради новости
фасона, а непрочность возмѣщается дешевизною
и быстрою смѣною моды, которая не позволяетъ
обывателю, щеголю «подъ Европу», долго носить
одинъ и тотъ же костюмъ. На переводномъ рын-
Осипъ Дымовъ.
279
кѣ — то же самое. Вѣна, Мюнхенъ, Берлинъ оди-
наково уязвлены страстью рагізіегеп. Страсть эта,
въ соединеніи съ радостью, что былъ на свѣтѣ нѣ-
мецкій полякъ Фр. Ницше, который эффектно
бросилъ въ обывательскій обиходъ множество
хлесткихъ афоризмовъ, лукаво предоставивъ не-
навистному для него мѣщанству принимать ихъ за
философское міровоззрѣніе, — страсть эта поро-
дила литературу поверхностнаго индивидуализма,
« литературу-мод ернъ». Представители ея весьма
мало популярны у себя на родинѣ и еще меньше въ
остальной Европѣ: вѣдь ей-то, за ознакомленіе съ
ихъ талантами, приходится платить, въ силу ме-
ждународной конвенціи, чистыя денежки! Зато у
насъ, благодаря даровому ввозу и дешевому ку-
старному перешиванію фасоновъ, получали они
быструю и широкую извѣстность, которая, правда,
столь же быстро снашивалась и должна была усту-
пать успѣхъ и мѣсто «послѣднему привозу свѣжихъ
образцовъ», но о которой, все-таки, они и мечтать
не смѣли въ собственномъ своемъ отечествѣ. Точ-
но такъ же, какъ всякій изношенный фасонъ,
шумная «заграничная» извѣстность, отслуживъ
свой короткій срокъ, исчезала изъ памяти рынка
и впадала въ совершенное забвеніе. Если исклю-
чить Шницлера, — онъ, дѣйствительно, талант-
ливъ и потому, можетъ быть, съ нимъ на русскомъ
рынкѣ было меньше дѣлъ, чѣмъ съ другими звѣ-
здами германско-австрійскаго «модерна», — то ни
одно изъ свѣтилъ послѣдняго не удержалось на го-
ризонтѣ русской славы своей болѣе года. А за-
тѣмъ, вмѣсто восхищенія, начинало — именно,
опять-таки, какъ старомодный фасонъ, — вызы-
вать насмѣшки и даже отвращеніе. Попробуйте-
280
Привѣты.
ка сейчасъ предложить г. Саблину полное собра-
ніе сочиненій Фр. Ведекинда, которое раньше онъ.
что называется, оторвалъ бы съ руками. «Но улыб-
кой роковою русскій витязь отвѣчалъ» ...
Какое отношеніе имѣетъ все вышесказанное къ
книгѣ г. О. Дымова? А вотъ какое. Кромѣ людей,
одѣвающихся въ магазинахъ готоваго платья и,
стало быть, себя подгоняющихъ подъ обязательный
модный фасонъ, имѣется въ обывательщинѣ мно-
жество людей съ требованіями повыше. Они, хотя
гонятся за модою, однако, желаютъ, чтобы не они
къ фасону были подогнаны, но фасонъ къ нимъ, а
потому заказываютъ платье свое, по мѣркѣ, боль-
шимъ,, среднимъ и малымъ портнымъ. Такъ какъ
послѣдніе шыоть также по заграничнымъ сезон-
нымъ картинкамъ, то обязаны потрафлять, чтобы,
Боже сохрани, не отстать отъ моднаго журнала.
Такимъ русскимъ портнымъ по заграничнымъ кар-
тинкамъ на русскомъ беллетристическомъ рынкѣ
соотвѣтствуютъ тЬ писатели модерна, которые ни
переводны, ни оригинальны, а застряли гдѣ-то по-
срединѣ. Всѣ ихъ пріемы, тонъ, манера, — пере-
водные, а фабулы, имена, среда, обстановка —
какъ будто и русскіе. Писатели эти, имя же имъ
сейчасъ легіонъ, тоже бываютъ большіе, средніе и
малые. Г.. О. Дымовъ принадлежитъ къ ихъ числу
и, кажется, считается въ большихъ.
Мы думаемъ, что даже въ самыхъ большихъ,
потому что вѣнско-мюнхенскій шикъ г. О. Дымова
не подлежитъ сомнѣнію. Если г. О. Дымовъ бы-
ваетъ неуклюжа», то лишь, когда желаетъ блистать
парижаниномъ, Мопассаномъ или Октавомъ Мирбо
этакимъ. Но это ужъ роковая неудача — столько
же камень преткновенія, сколько и предметъ во-
Осипъ Дымовъ.
281
жделѣнія — всѣхъ представителей вѣнскаго шика.
Если на этомъ камнѣ самъ Шницлеръ иногда спо-
тыкается, то г. Дымову и Богъ велѣлъ. Зато, изо-
бражая литературнаго вѣнца, онъ щеголяетъ та-
кимъ молодцомъ, чтоь право, любая Мицци, встрѣ-
тивъ его на Рингштрассе, навѣрно, подумала бы:
— Этотъ господинъ пріѣхалъ въ Вѣну не да-
лѣе, какъ изъ Граца или Брюнна.
Г. О. Дымовъ, несомнѣнно, даровитъ. Но, къ
сожалѣнію, его дарованіе вывихнуто въ погоняхъ
подражательности до почти полной уже невозмож-
ности говорить съ читателемъ попросту, безъ ко-
кетливыхъ ужимокъ, гримасокъ и заученныхъ
позъ. Кто въ жизни не знавалъ барышень, имѣю-
щихъ успѣхъ тѣмъ, что необыкновенно мило и
наивно изображаютъ собою «дѣточку»? Въ
16—18 лѣтъ у многихъ выходитъ очаровательно.
Но когда барышнѣ стукнуло годковъ тридцать, и
приходится ей, для старой неизмѣнной роли «дѣ-
точки», и личико бѣлить, и щечки румянить, и,
все-таки, сквозь протиранія сквозятъ гусиныя
лапки у глазъ, и не вяжется ребячій лепетъ съ хо-
лоднымъ, разочарованнымъ, сухимъ взглядомъ
опытной и усталой, блекнущей въ послѣднемъ
ожиданіи жениха, старой дѣвы, — нерадостное это
зрѣлище! Такъ, вотъ, заигрался въ «дѣточку» до
слишкомъ позднихъ лѣтъ и г. О. Дымовъ. И, что-
бы выдержать привычный тонъ, такъ же выну-
жденъ теперь гримироваться и штукатуриться.
Иногда сквозь слой грима прорывается нѣчто хо-
рошее, свое, такое, что невольно говоришь себѣ:
— Есть, вѣдь, у него какой-то живой богъ
внутри, дышитъ, — ахъ, если бы только эту верх-
нюю штукатурку снять!
282
Привѣты.
Но дыханіе задушеннаго внутренняго бога —
моментъ, а кокетство нарумяненной и набѣленной
наивности тянется часами. И особенно нехорошо
оно тамъ, гдѣ настоящая наивность творчества
такъ насущно нужна, что, если ея нѣтъ, то не
стоитъ безъ нея и приступать къ творчеству: все
равно, ничего не выйдетъ. Такъ случилось съ
большою повѣстью г. О. Дымова «Власъ». Хотѣлъ
г. О. Дымовъ написать дѣтство геніальнаго ребен-
ка, прирожденнаго индивидуалиста и эстета, мы-
слящаго образами, сверхчеловѣка чуть не съ пе-
ленокъ, а, по всему тому, и трагически одинокаго
среди «непониманія» близкими ему людьми. Но не
такъ-то легко продумать и воплотить не только
новаго Николеньку Иртеньева изъ «Дѣтства и От-
рочества», но даже и «просто Долгорукова» изъ
«Подростка». Если бы г. Дымовъ подошелъ къ
дѣтству «Власа» съ искреннею простотою воспо-
минанія (кто же не субъективенъ хоть нѣсколько,
когда пишетъ дѣтство?), его таланту, обладаю-
щему мяпкою кистью и иногда способному къ за-
душевнымъ лирическимъ нотамъ, вѣроятно, Пуща-
лось бы создать рядъ красивыхъ живыхъ сценъ
изъ дѣтской жизни, психологически наблюдатель-
ныхъ, а, слѣдовательно, и полныхъ самодовлѣю-
щаго значенія и интереса. Но г. Дымовъ слишкомъ
испорченъ работою, предназначенною быть «не
хуже Шницлера», «аккуратъ Ведекиндъ», «какъ
есть Альтепбергъ» и т. д. Онъ не столько пи-
шетъ, сколько то сему, то оному «носъ утира-
етъ». И въ «Власѣ» онъ взялся за кисть съ эф-
фектною манерою мастера, который за тѣмъ и къ
полотну сталъ: «а вотъ погодите, я вамъ покажу,
какъ создаются шедевры ивъ дѣтской жизни!».
Осипъ Дымовъ.
283
Сразу же загримасничалъ самъ, да и дѣтскую ро-
жицу «Власа» своего растянулъ въ безконечную
гримасу. И вышло не хорошо. Интересно дитя въ
литературѣ, когда оно — показатель поколѣнія,
психологическій типъ: Сережа Багровъ, Николень-
ка Иртеньевъ, Николай Негоревъ, марковскій «бар-
чукъ», «мой современніжъ», Давидъ Копперфильдъ
и т. п. А чего же показатель, какой же типъ этотъ
исключительно злой, эгоистичный, всѣмъ дѣлаю-
щій пакости, одержимый болѣзненною самовлю-
бленностью, мстительный мальчикъ, изъ котораго
вырастаетъ злой, эгоистическій, проведшій первый
меридіанъ черезъ свою особу господинъ, добиваю-
щій весьма гадкими словами полумертвую мать
свою — въ то утро, когда вѣшаютъ ея любимаго
сына, а его старшаго брата? Читали мы про та-
кое же себялюбивое дѣтство въ «Николаѣ Негоре-
вѣ» Кущевскаго. Но тамъ оно было началомъ
злой и горькой сатиры, а вѣдь г. Дымовъ на сво-
его «Власа» совсѣмъ не сатирически смотри тъ, но
весьма даже его обожаетъ, стараясь, чтобы чита-
тель проникся къ нему симпатіей и жалостью. За
что? Изъ ребенка-невролата выросъ невропатъ-
юноша. Фактъ логическій, мѣсто его въ класси-
фикаціи жизни извѣстно. Но далыпе-то что же?
Кто виноватъ, что такъ случилось? Наслѣдствен-
ность? воспитаніе? среда? Показалъ намъ Дымовъ
почву, изъ которой поднялся ростокъ этого невро-
за, и общество, въ которомъ разросся онъ? Нѣть.
Кромѣ Власа, г. Дымова никто не интересуетъ на-
столько, чтобы онъ потрудился дать фигуры вмѣ-
сто зыбкихъ и блѣдныхъ пятенъ. Если бы кого-
то не увозили въ Сибирь, а кого-то не вѣшали, мы
не знали бы даже, въ какой странѣ происходить
284
Привѣты.
дѣйствіе: до того безличенъ «переводный» фонъ
повѣсти. Повидимому, «Власъ» растетъ гдѣ-то въ
сѣверо-западномъ или юго-западномъ краю. Уже
это «или», которое лоневолѣ приходится сказать,
выразительно! Юго-западный край — сцена дѣт-
ства въ «Запискахъ моего современника» В. Г. Ко-
роленка. Посмотрите-ка, какая тамъ пестрая и
красочная, разнообразная для всѣхъ слоевъ и расъ
смѣшаннаго населенія, характерная жизнь. У Ды-
мова — даже семья «Власа» загадочна. Кто эти
люди? русскіе? поляки? евреи? нѣмцы? Все мо-
жетъ быть, какъ можетъ и не быть. Все не на зе-
млѣ стоитъ, а виситъ въ воздухѣ. Носятся без-
красочные воздушные люди и говорятъ безкрасоч-
нымъ переводнымъ языкомъ. И во всемъ этомъ
чувствуется умышленность,, условная нарочность,
напрасно насилующая свободу таланта, который,
нѣтъ-нѣтъ, да и прорвется иногда, непосредствен-
но вспыхнувъ огонькомъ реальной, самостоятель-
ной правды (напримѣръ, какъ сестра Оля малень-
каго Вадима слюною вымыла; встрѣча съ вольно-
опредѣляющимся 3. предъ его самоубійствомъ).
Но г. Дымовъ самъ уже себѣ не вѣритъ, что онъ
въ состояніи быть естественнымъ, и зажимаетъ
своей правдѣ ротъ, а на мѣсто ея подсовываетъ
читателю какую-либо новую, жеманно картавую,
«дѣточкину» штучку.
Г-нъ О. Дымовъ писатель съ юморомъ. Эту пре-
красную сторону своего таланта онъ глушитъ без-
божно, но юморъ, какъ шило, въ мѣшкѣ не ута-
ишь: проткнетъ отверстіе въ сѣрой дерюгѣ и за-
блеститъ. Если юморъ почти изгнанъ изъ «Вла-
са», зато онъ ярко свѣтитъ въ маленькихъ разска-
захъ той же книжки. «Елена Шумская» читается
Осипъ Дымовъ.
285
съ любопытствомъ, несмотря даже на то, что бу-
дитъ память о Чеховѣ, изъ «Попрыгуньи» котораго
родился и самъ г. «Осипъ Дымовъ». Чеховъ не
разъ касался параллельныхъ темъ («Приданое»,
«Іонычъ»), и въ такомъ же періодическомъ нара-
станіи будничной трагедіи о напрасно истраченной,
праздно увядшей, безлюбовной дѣвичьей жизни.
Сильный и мрачный отблескъ Мопассана — «Зуб-
ной врачъ». Хорошенькая поэма въ прозѣ —
«Слава» ... Все проблески прекрасной возможно-
сти. И, послѣ каждаго, все болѣе хочется, все ис-
креннѣе ждется, чтобы возможность разгорѣлась
въ осуществленіе. Когда г. Осипъ Дымовъ пой-
метъ, что жизнь не есть смѣна эффектно надуман-
ныхъ позъ, а писательство — не акробатическая
пляска по канату; когда мысль его освѣтится лю-
бовною жаждою живого человѣческаго творчества,
и пошлетъ онъ талантъ свой въ широкій міръ, да
служитъ міру, — онъ пожалѣетъ, что истратилъ
такъ много времени на литературный дэндизмъ,
къ которому сейчасъ трагикомически сводится его
писательская личность, и на примѣрку чужихъ
фасоновъ, въ которую сейчасъ размѣнивается его
литературная способность. Приходитъ ко всякому
писателю пора, когда его мучительно охватываетъ
жажда явиться не «совершеннымъ Шницлеромъ»,
не «точь-въ-точь Альтенбергомъ», не «совсѣмъ
Ведекиндомъ» — кто тамъ еще? — но самимъ
собою! Да не въ гордомъ, оторванномъ отъ міра,
сверхчеловѣческомъ красованіи, но — единымъ
отъ родимой среды, работникомъ на нее и полез-
нымъ ей. Нѣтъ таланта, настолько безпечнаго,
чтобы когда-нибудь не потрясъ его этотъ вѣщій
зовъ. Но многихъ онъ окликаетъ слишкомъ позд-
286 Привѣты.
но, когда дарованіе изношено и растрачено, и во-
ля, ослабленная потворствомъ жизни, окутанная
массою привычекъ, уже безсильна перейти въ дѣй-
ствіе. Жертвъ подобнаго опозданія видимъ мы
сейчасъ много среди тѣхъ «полумолодыхъ» лите-
раторовъ, у которыхъ истекшее десятилѣтіе
юность-то отняло, истрепать-то ихъ истрепало, а
большими ихъ не вырастило; и застряли они теперь
въ плачевной позиціи «маленькихъ собачекъ — до
старости щенковъ» ... Искренно желаю, чтобы
г. О. Дымовъ не оказался въ этомъ напрасномъ
сонмѣ. Ибо человѣкъ въ немъ чувствуется — да-
же въ пустяковыхъ мелочахъ — умный и — даже
въ подражательности — даровитый.
О Сашѣ Черномъ.
Съ огромнымъ и глубокимъ, рѣдкимъ насла-
жденіемъ прочиталъ я сборникъ «Сатиръ» Саши
Чернаго. Въ этой умной и сильной книжкѣ пре-
красно все, кромѣ, пожалуй, заглавія. Оно сужи-
ваетъ характеръ и значеніе поэзіи Саши Чернаго.
Сатиру мы привыкли тѣсно связывать съ публици-
стикой. Теоретически привычка эта неправильна,
но правда практики, въ вѣкахъ, побѣдила теорію.
Нѣтъ въ исторіи литературы такого сатирика, при
имени котораго въ умѣ не вставало бы представле-
ніе не столько о поэмѣ, сколько о стихотворству-
ющемъ риторЬ-публицисгѣ. Между тѣмъ, Саша
Черный совсѣмъ не риторъ, но, прежде всего, имен-
но поэтъ. Отличительная, основная черта поэти-
ческаго характера — мышленіе образами — ска-
зывается въ его творчествѣ съ энергіей преоблада-
ющей, съ рельефностью поразительной. Скажу да-
же больше того: слабѣйшую часть сборника со-
ставляютъ стихотворенія на случай, обрабатываю-
щія злобу политическаго дня, и эпиграммы. До
такой степени въ формаціи вдохновеній Саши Чер-
наго публицистика является наноснымъ слоемъ,
чуждымъ интересомъ, постороннимъ впечатлѣні-
емъ. Здѣсь Сашѣ Черному, если не обязательно
288
Привѣты.
приходится, то часто случается насиловать свой
талантъ выдумкою, искусственнымъ нанизывані-
емъ «смѣшного» на общую нитку заданной пред-
взятости. Петроній, Стернъ, Гоголь, Гейне (имѣю-
щій на молодого поэта самое большое вліяніе), Бе-
ранже, Некрасовъ, какъ лирико-юмористы, ближе
дарованію Саши Чернаго, чѣмъ сатирики чистой
воды: Ювеналъ, Свифтъ, Берне, Барбье, Салты-
ковъ, Сухово-Кобылинъ. У послѣднихъ онъ вы-
учился сатирической смѣлости безцеремонно круп-
наго слова, перенялъ боевые удары жесткими ги-
перболами, съ первыми онъ — родственникъ по
духу. И уже одно то обстоятельство, что послѣ
книжки Саши Чернаго приходятъ въ голову вос-
поминанія о такихъ славныхъ мертвецахъ прошла-
го смѣха, свидѣтельствуетъ, какое чудесное обѣ-
щаніе имѣемъ мы въ молодомъ поэтѣ.
Не знаю, будетъ ли выполнено это обѣщаніе,
и совсѣмъ не собираюсь слагать въ честь Саши
Чернаго диѳирамбы авансомъ, но его короткое
прошлое и наличное настоящее, выражаемое книж-
кою «Сатиръ», позволяетъ сказать съ полною
увѣренностью и опредѣленностью, что такого ори-
гинальнаго, смѣлаго, свободнаго, буйнаго лирика-
юмориста, такой мрачно-язвительной, комически
унылой, смѣшно-свирѣпой стихотворной маски не
появлялось на россійскомъ Парнасѣ со временъ
почти что незапамятныхъ. Свободою стиха Саша
Черный напоминаетъ блестящихъ поэтовъ «Искры»:
Курочкина, Жулева, молодого Вейнберга, юнаго
Буренина. Жулевъ — Скорбный Поэтъ — былъ
бы ему больше всѣхъ сродни, какъ самый демокра-
тическій изъ нихъ по настроенію и самый звонкій
ритмомъ и риѳмами.
О Сашѣ Черномъ.
289
Товарищъ, не ропщи,
Хоть мы съ тобой иззябли
И лишь пустыя щи
Бдимъ, какъ мизсрабли!..
На-дняхъ, вотъ, богача,
Отъ преизбытка пищи,
При помощи врача,
Стащили па кладбище.
Какой былъ крикъ и вой, —
Пересказать нѣтъ средства! —
Ну, точно на Сѣнной
Изъ-за его наслѣдства.
Придеіъ пора и намъ,
Но мы съ тобой, дружище,
Отправимся къ отцамъ,
Безъ шуму на кладбище.
Потащатъ насъ съ двора
На скорбной колесницѣ —
Адіо! — фельдшера
Обуховской больницы!
Этому стихотворенію Скорбнаго Поэта пятьде-
сятъ лѣтъ, но оно не прозвучало бы въ сборникѣ
Саши Чернаго диссонансомъ ни содержанія, ни
формы. Но Жулевъ — забытый авторъ «Страш-
наго флейтиста», «Трагедіи въ Лѣтнемъ саду»,
«Пѣсни о каретѣ», «Витязя и дамы» и множества
другихъ остроумныхъ петербургскихъ шаржей, да-
леко менѣе забытыхъ, чѣмъ ихъ авторъ, потому
что масса бойкихъ стиховъ и куплетовъ вошла въ
обиходную цитату, въ уличную пѣсню, даже про-
никла въ народъ, — но Жулевъ имѣлъ музу ве-
селѣе и здоровѣе, чѣмъ досталась Сашѣ Черному.
Жулевъ принадлежалъ къ первому демократиче-
скому поколѣнію интеллигенціи, нахлынувшему изъ
провинціи бѣдовать въ Петербургъ. Здоровая за-
правка деревенскими хлѣбами еще бѣжала въ его
крови, и не только кровь, но и, какъ говорится,
’А. В. Амфитеатровъ. XXXVII. 19
290
Привиты.
селезенка играла. Латинскій кварталъ стараго Пе-
тербурга имѣлъ жизнерадостные запасы хохочущей
способности іаіге Ьоппез гпіпез аи таиѵаіз іеи, ко-
ихъ поздно «искать въ переутомленномъ Латин-
скомъ кварталѣ Петербурга новаго, рекомендую-
щемъ обитателя своего хотя бы такимъ прелест-
нымъ портретомъ:
Кожа облупилась, складочки и складки,
Изъ зрачковъ сочится скука многихъ лѣтъ.
Кто ты, худосочный, жиденькій и гадкій?
Я?! О, нѣтъ, не надо, ради Бога, пѣгъ!
Злобно содрогаюсь въ спазмѣ эстетизма
И иду къ корзинѣ складывать багажъ:
Бѣлая жилетка, Бальмонтъ, шипръ и клизма,
Желтые ботинки, Брюсовъ и бандажъ ..
Гризетка Жулева («Что за скверная дѣвчон-
ка») и дѣвица «Совершенно веселой пѣсни» Саши
Чернаго — одно лицо, но перекосившееся, въ
смѣнѣ поколѣній, отъ водевиля къ загулу съ исте-
рикой, отъ канкана у Ефремова или Марцинкевича
къ сіапзе тасаЬге.
Думай, думай — не поможетъ.
Сорокъ бѣдъ — одинъ отвѣтъ.
Изъ больницы на рогожѣ
Стащатъ чорту на обѣдъ,
А пока,
Ха-ха-ха,
Не толкайся подъ бока!
Саша Черный пишетъ послѣ Достоевскаго съ
карамазовщиною, послѣ нищшеанства россійскаго,
послѣ непротивленнаго прекраснодушія толстов-
скаго, послѣ двадцатилѣтней эволюціи декаданса,
послѣ разочарованій и распаденій марксизма, по-
слѣ крушенія революціонной мечты, подъ вѣяніемъ
душнаго сирокко тяжкой реакціи. Всѣ эти влія-
О Слшъ Черномъ.
291
нія отложились на его дарованіи неизгладимыми
пережитками и придаютъ его творчеству слож-
ность и острую ѣдкость, не знакомыя веселому Жу-
леву съ товарищами. Тотъ и не мечталъ о нихъ,
да и не могъ мечтать. Шестидесятые годы — рас-
цвѣтъ матеріалистическаго фанатизма, эпоха боль-
шой прямолинейной вѣры, убѣжденной въ своей
побѣдной непогрѣшимости и потому, — за предѣ-
лами прямыхъ общественныхъ битвъ, гдѣ она сви-
стала свирѣпою сатирою, — смѣявшейся довольно
добродушно: какъ надъ глупостями маленькихъ
съ взрослаго высока. Стихотворенія Саши Чернаго
часто хватаютъ современность въ глубину психо-
логическими штрихами, которые и не снились по-
этамъ «Искры», а, если бы приснились, еще Богъ
вѣсть, не стали ли бы они отъ штриховъ этихъ
чураться, — дескать, «лира, чистая лира»! Надо
вспомнить и принять въ соображеніе, что «лиры»-
то мы, даже въ восьмидесятыхъ годахъ еще, сты-
дились, какъ порока, взрослыхъ людей недостой-
наго. Посмотрите-ка «почтовые ящики» въ юмо-
ристическихъ журналахъ того времени: сколько
попрековъ «лирою». приходилось получать отъ ре-
дакторовъ намъ, тогдашнимъ дебютантамъ!
Это лирическое превосходство современнаго
юмориста надъ прошлыми особенно ярко сказы-
вается, когда имъ, дѣтямъ двухъ разныхъ вѣковъ,
случается встрѣтиться въ темѣ. Вотъ, напримѣръ,
«Городская сказка» Саши Чернаго о филологѣ I
Ѳаддеѣ Семеновичѣ Смяткинѣ, который влю-
бился въ
Дѣву съ душою бездонной,
Какъ первая скрипка оркестра, —
Недаромъ прозвали мадонной
Медички шестого семестра.
19*
292
Привѣты.
Она совершенно однородна и по настроенію, и
по сюжету съ весьма извѣстнымъ стихотвореніемъ
покойнаго Вейнберга (Гейне изъ Тамбова): «Я лю-
билъ ее такъ страстно, такъ высоко-поэтично» —
включительно до трагическаго финала:
И шепталъ я: „дѣва рая,
Докторъ, докторъ медицины!“
Стихотвореніе Вейнберга считается, какъ
юмористическое, образцовымъ, не разъ попадало
въ хрестоматію (Гербеля и др.), но нельзя не со-
знаться, что «Ѳаддей Семеновичъ Смяткинъ» со-
вершенно раздавилъ его своею сильною, жестокою
и неотразимою образностью. Разочарованія одно-
родны, но Вейнбергъ отразилъ въ своемъ разоча-
рованіи, еще недавняго тогда, притворщика-зубо-
скала барона Брамбеуса, а въ разочарованіи Саши
Чернаго отразилась не только печальная улыбка
Антона Чехова, но даже и какъ будто мелькаетъ
сквозь нее гримаса Достоевскаго. Этотъ, вѣдь,
тоже умѣлъ иногда быть смѣшнымъ! Да еще какъ!
Другой примѣръ. Пастель Саши Чернаго «По-
шлость» и «Житейская пошлость» въ «Дамѣ прі-
ятной во всѣхъ отношеніяхъ», сатирической по-
эмѣ В. Курочкина на 1865-й годъ, — бабушка и
внучка. Но опять-таки старый ученикъ Беранже
и Барбье затмевается молодою энергіей поэта, об-
вѣяннаго могучимъ духомъ Бодлэра. «Пош-
лость» — одинъ изъ самыхъ рѣзкихъ, по общему
тону и безцеремонности образовъ, ямбовъ Саши
Чернаго, — настолько, что самъ онъ будто сму-
тился немножко и запросилъ читательскаго сни-
схожденія:
Портретъ готовъ. Карандаши бросая,
Прошу за грубость мнѣ не дѣлать сценъ:
О Саіііъ Черномъ.
293
Когда свинью рисуютъ у сарая —
На полотнѣ не выйдетъ ВеІІе Неіёпе.
Напрасно. Изъ всѣхъ россійскихъ бытописа-
телей-Петроніевъ, Саша Черный болѣе, чѣмъ кто-
либо другой, имѣетъ право приложить къ себѣ ха-
рактеристику Юста Липсія: «аисіог ригіззітае іт-
ригИаііз». Онъ имѣетъ право написать какую угод-
но непристойность, потому что она будетъ обла-
горожена его искренностью и непосредственно-
стью. Вырвется, какъ необходимость, изъ реализ-
ма, диктующаго вѣрный и точный образъ для дѣй-
ствительно наблюденной мерзости, а не изъ мечта-
тельной само-щекотки отрицательными, но нра-
вящимися автору призраками, плачевный примѣръ
которой мы видимъ, напримѣръ, въ «Мертвой зы-
би» О. Миртова, не изъ сладостнаго купанія въ
житейскихъ грязяхъ. Саша Черный — антиподъ
В. В. Розанова. Саша Черный пишетъ только о
грязи — выходитъ хрустально чисто, г. Розановъ
пишетъ только о возвышенно чистомъ — выхо-
дитъ грязно.
Одно изъ стихотвореній Саши Чернаго снабже-
но эпиграфомъ изъ «Проклятія звѣря» г. Л. Ан-
дреева и представляетъ къ тому произведенію до-
вольно язвительный комментарій. Но, въ сущно-
сти, вся книжка Саши Чернаго — своеобразное
«Проклятіе звѣря», проклятіе жизни, раздавлен-
ной городомъ, городу, ее раздавившему, — прокля-
тіе Петербургу.
Добро, строитель чудотворный!
Ужо тебѣ!
посулилъ когда-то «Мѣдному Всаднику» несча-
стный, обезумленный петербургскимъ наводнені-
294
Привѣты.
емъ, Евгеній, потомокъ предковъ, блиставшихъ на
страницахъ Карамзина, но — «самъ онъ жало-
ваньемъ жилъ и регистраторомъ служилъ». («Ро-
дословная моего героя»).
Правнукъ его, петербургскій интеллигентъ Са-
ша Черный, допѣваетъ мрачную пѣсню предка:
Петръ Великій, Петръ Великій!
Ты одинъ виновнѣй всѣхъ:
Для чего на сѣверъ дикій
Понесло тебя на грѣхъ?
Восемь мѣсяцевъ зима, вмѣсто финиковъ —
морошка,
Холодъ, слизь, дожди и тьма — такъ и тянеіъ
изъ окошка
Брякнуть внизъ о мостовую одичалой головой...
Гдѣ наше — близкое, милое, кровное?
Гдѣ наше — свое безконечное, любовное?
Гучковы, Дума, слякоть, тьма, морошка...
Мой близкій! Васъ не тянетъ изъ окошка
Объ мостовую брякнуть шалой головой?
Вѣдь тянетъ, правда?
И этого страшнаго поэта иные провозглашаютъ
смѣшнымъ забавникомъ? Да, онъ смѣшонъ и за-
бавенъ, какъ Павелъ Ивановичъ — «Вѣчный мужъ»,
какъ Ѳома Опискинъ и жертвы его въ «Селѣ Сте-
панчиковѣ», какъ остроты Ѳедора Петровича Ка-
рамазова, какъ г-жа Хохлакова въ діалогѣ съ
Митею Карамазовымъ ... Только смѣху этому не
обрадуешься и, чѣмъ видѣть передъ собою жизнь,
полную обѣщаніями забавъ подобныхъ, — пожа-
луй, — въ самомъ дѣлѣ, начнешь изъ окошка по-
глядывать съ вожделѣніемъ на панель. Смѣхъ оска-
леннаго черепа, пируэты скелетовъ на кладбищѣ.
Вопль разложенія физическаго и моральнаго, зубов-
ный скрежетъ кровныхъ обмановъ напрасной жизни:
О Слшъ Черномъ.
295
Были яркія рѣчи и смѣлые жесты,
И неполныхъ желаній шальной хороводъ.
Я женихъ непришедшей прекрасной невѣсты,
Я больной, утомленный уродъ...
Когда-то г-жа Гиппіусъ, талантливая и чуткая
женщина, устами псевдонима Антона Крайняго,
враждебно обмолвилась, тѣмъ болѣе вѣрнымъ, что
наивнымъ, предостереженіемъ буржуазному дека-
дансу, коего она была пророчицею: не брать слиш-
комъ всерьезъ Антона Чехова, какъ пассивнаго
эстетическаго страдальца, послѣдняго пѣвца раз-
лагающихся мелочей, — иначе, въ побѣдительномъ
пессимизмѣ своемъ, онъ покажется читателю ве-
ликъ и страшенъ 1. Смѣхъ и пѣсня — старые
экраны между жизнью и страхомъ жизни, и Саі-
^епИшпог — веселое приспособленіе идеи о висѣ-
лицѣ къ инстинкту самосохраненія, который ви-
сѣлицу отрицаетъ. Стихи Саши Чернаго — въ
этой категоріи. У нихъ могутъ быть два читателя
съ двумя разными манерами чтенія и двумя разны-
ми впечатлѣніями. Читатель, барахтающійся въ
жизни, успѣвая лишь фотографировать рознич-
нымъ сознаніемъ ея текущія минуты, невольно хо-
хочетъ въ тактъ уморительнымъ кривляніямъ ихъ
мѣткаго кинематографа. Читатель, нашедшій въ
жизни дорогу обобщеній, обогатившійся какимъ-
либо, хотя бы условнымъ, синтезомъ міровоззрѣ-
нія, закроетъ эту книжку, какъ безпощадную
скептическую повѣрку, со словомъ:
— Страшно!
...О домъ сумасшедшихъ, огромный и грязный!
Къ оконнымъ глазницамъ припалъ человѣкъ:
1 Смотри во второмъ изданіи моихъ „Кургановъ".
296
Приоъты.
Онъ видитъ безформенный мракъ безобразный. —
И... это навѣкъ!
Я слегка измѣнилъ послѣдній стихъ, чтобы со-
хранить идею Саніи Чернаго, не удлиняя распол-
зающуюся цитату двумя дальнѣйшими стихами,
неудачными, какъ нравоучительный комментарій.
Большая молодость Саши Чернаго часто сказыва-
ется боязнью за свою понятность — боязнью та-
ланта, неопытнаго въ впечатлѣніи, которое онъ
производитъ. Онъ все опасается, что читатель не
пойметъ его поэтическаго образа, и на этотъ пла-
чевный случай старается, сказавши для избранныхъ,
затѣмъ растолковать сказанное во всеобщее упо-
требленіе. Эти человѣколюбивыя старанія иногда
порождаютъ повторенія и длинноты, общія мѣста,
которыя изъ дальнѣйшихъ изданій книги своей
поэтъ, — я увѣренъ, — выбросилъ за совершен-
ною ихъ ненадобностью. Вообще изъ сотни сти-
хотвореній, вошедшихъ въ сборникъ Саши Черна-
го, авторъ могъ бы смѣло одною четвертью по-
жертвовать, высыпавъ ихъ, какъ балластъ, задер-
живающій быстрый подъемъ воздушнаго корабля.
Что же это? Плохія, что ли, стихотворенія? Нѣтъ,
не то, чтобы плохія, а такъ, только, — что назы-
вается, на редакціонномъ жаргонѣ «читабельныя»:
прочесть ихъ можно безъ обиды за истраченное
время, но въ умѣ они не застреваютъ, и могъ бы
ихъ написать и другой кто-нибудь, а не Саша Чер-
ный. Хроническій журнальный способъ публика-
ціи, которому подчинилась его поэзія, неминуемо
накладываетъ на нее характеръ нѣкоторой спѣш-
ности и ремесленныхъ компромиссовъ. Тѣмъ су-
ровѣе долженъ быть, въ качествѣ авто-критика,
поэтъ къ отдѣльному изданію своихъ стиховъ.
О Слшъ Черномъ.
297
Все, что онъ печаталъ въ журналахъ, предъ экза-
меномъ отдѣльнаго изданія, — не болѣе, какъ
корректура къ авторской правкѣ, а то иногда и
черновая рукопись.
Какъ я уже сказалъ, Саша Черный могъ бы
безъ ущерба для сборника забыть въ архивѣ жур-
нальныхъ страницъ нѣкоторыя стихотворенія на
злобы политическаго дня: онѣ растаяли, а стихи,
къ сожалѣнію, были не настолько сильны, чтобы
дать имъ жизнь вѣчную, какъ, напримѣръ, нѣко-
гда дали жизнь вѣчную диспуту Погодина и Косто-
марова о происхожденіи Руси свистящія пародіи
Конрада Лиліеншвагера. Но и въ этомъ отдѣлѣ
Сашею Чернымъ брошено нѣсколько сатириче-
скихъ перловъ, которые навѣрно переживутъ тѣхъ,
которымъ они преподносятся: «Невольное 'призна-
ніе» (Гессенъ и Милюковъ), «Анархистъ», «Балла-
да». Грубѣе юморъ баллады «По мытарствамъ» (о
Меньшиковѣ), зато выруганъ пресловутый авторъ
«Писемъ къ ближнимъ» столь крѣпко и липко, что
врядъ ли даже ему, много стрѣлянному, вдругорядь
такъ получать приходилось.
Чтобы дать понятіе о способности поэта къ
«невинному» юмору, достаточно было бы, изъ от-
дѣла «Провинція», одной прелестнѣйшей «Первой
любви» и, изъ отдѣла «Лирическія сатиры», бле-
стящей, гейневской шалости «Пѣснь Пѣсней». По-
тому что глубокая и умная сердечная «идиллія»
«Жизнь» въ первомъ отдѣлѣ и острое вступленіе
«Подъ сурдинку» во второмъ уже отлично нашли
бы себѣ мѣсто въ отдѣлѣ «Бытъ». Остальное въ
названныхъ отдѣлахъ можно характеризовать,
какъ «лицейскія стихотворенія», которыя будутъ
когда-нибудь умѣстны и полезны въ «Полномъ
298
Пгивьты.
собраніи сочиненій» Саши Чернаго, но сейчасъ чи-
татель легко обошелся бы и безъ нихъ. Головою
ниже своего обычнаго поэтическаго роста Саша
Черный также въ «Посланіяхъ» (впрочемъ, цѣли-
комъ хорошо «Второе посланіе» и первая поло-
вина третьяго) и остальныхъ своихъ Кеізе&есіі-
сМе. . Послѣ Гейне подобныя ироническія пасто-
рали стоитъ дѣлать или ужъ ярче яркаго, или ...
ихъ вовсе не стоитъ дѣлать.
Обращаюсь къ формальной сторонѣ поэзіи Са-
ши Чернаго — къ стихотворству, къ ритму и риѳ-
мѣ. Долженъ сознаться, что я совсѣмъ не поклон-
никъ такъ называемаго свободнаго стиха, отри-
цающаго плавную мелодію метрики, и хлесткихъ
приблизительныхъ созвучій, вводимыхъ вмѣсто со-
вершенной гармоніи риѳмъ. За послѣднія десять-
пятнадцать лѣтъ русская риѳма чудовищно попя-
тилась назадъ. Она уже за Пушкинымъ и даже за
Жуковскимъ. Вмѣсто того, чтобы расширять объ-
емъ и полнозвучіе риѳмы, поэзія новыхъ, невѣро-
ятно много и спѣшно пишущихъ, поэтовъ, обык-
новенно, довольствуется такимъ слабымъ и отда-
леннымъ намекомъ на риѳму, который, до насъ,
удовлетворялъ публику развѣ одъ державинскихъ.
Главныя и обычныя причины тому — страшная по-
спѣшность творчества, слабое знаніе русскаго язы-
ка, выносимое изъ средняго образованія, а потому
незначительность синонимическаго и симфониче-
скаго словаря, а потому лѣнь къ обработкѣ стиха
въ музыкальную точность и къ «заостренію его»,
какъ Пушкинъ говорилъ, летучею, мѣткою риѳ-
мою. Ни въ комъ всѣ эти недостатки новой рус-
ской поэзіи не сказываются больше, чѣмъ въ за-
конномъ главѣ ея, объединителѣ въ то же время и
О Сашъ Черномъ.
299
всѣхъ ея достоинствъ, высокоталантливомъ Баль-
монтѣ. Онъ, вѣчно спѣшный («жить торопится и
чувствовать спѣшитъ»), способенъ цѣлыми стра-
ницами сочетать построчно несносные мнимые нео-
логизмы, въ которыхъ онъ прилагательныя обра-
щаетъ въ существительныя посредствомъ обобща-
ющихъ суффиксовъ, создавая этимъ соромъ на
глубокомъ морѣ поэзіи своей отмели и перекаты
безвкуснѣйшей прозы. Не вполнѣ свободенъ отъ
указанныхъ ущербовъ и Саша Черный, — кромѣ
главнаго: прѣсныхъ качественныхъ неологизмовъ
у него нѣтъ, за исключеніемъ двухъ-трехъ нароч-
ныхъ мѣстъ, гдѣ онъ надъ ними съ отвращеніемъ
смѣется («НедоразумѢніе»). Немногіе, но все же
наличные пробѣлы и неловкости риѳмъ бросаются
въ глаза читателю Саши Чернаго тѣмъ замѣт-
нѣе, что вообще-то его запасъ риѳмъ изумитель-
но богатъ и разнообразенъ, и пользуется онъ ими
мастерски свободно, какъ профессоръ фехтова-
нія — шпагою, и съ изящнымъ вкусомъ. Поэтому,
сдается мнѣ, ущербы надо отнести исключительно
насчетъ спѣха, выпускающаго стихотвореніе въ
печать безъ окончательной отдѣлки. Иногда это
очевидно. Если, напримѣръ, у поэта уже звучатъ
въ головѣ, въ сцѣпленіи образовъ, скажемъ, «не-
вѣста» и «мѣсто», то такому ловкому ювелиру
стиха, какъ Саша Черный, никогда не трудно по-
вернуть свою фразу такъ, чтобы падежныя формы
«невѣсты» и «мѣста» дали созвучіе полное, безъ
детонаціи двухъ флексій, колющей чувствительное
ухо. Когда Саша Черный, преодолѣвая съ вели-
чайшею легкостью величайшія трудности риѳмы
(«Стилизованный Оселъ»), позабываетъ подобные
простые мелочи и пустяки, само собою разумѣется,
300
Привѣты
что это говоритъ лишь о томъ, что мысль слиш-
комъ быстро пишется на бумагу, рукопись слиш-
комъ скоро поступаетъ въ наборъ, а корректура
читается слишкомъ бѣгло и со скупостью срока на
авторскую правку.
Созвучныя сочетанія у Саши Чернаго необык-
новенно находчивы, смѣлы, неожиданны, а потому,
зачастую, побѣдоносно смѣшны. Когда Саша Чер-
ный «съ добродушіемъ вѣдьмы встрѣчаетъ поэта
въ передней, то даже самый суровый Сальери
стиха, въ родѣ покойнаго Майкова, что ли, мо-
жетъ быть, пожметъ плечами, но раньше невольно
улыбнется, потому что странное созвучіе само
слишкомъ заразительно улыбается. «Смяткинъ» и
«пятки», конечно, не риѳмуютъ, но — не угодно
ли, попробуйте-ка придраться къ унылому комиз-
му такой вотъ созвучности:
Пришелъ къ мадоннѣ филологъ,
Ѳаддей Семеновичъ Смяткинъ,
Разсказъ мой будетъ недологъ:
Филологъ влюбился по пятки.
Ьісепііа роеііса проскальзываетъ у Саши Чер-
наго и глотается его читателемъ съ легкостью,
какъ мало у кого изъ русскихъ поэтовъ. Онъ ве-
ликолѣпно знаетъ русскій разговорный языкъ и
пользуется имъ въ стихѣ съ вольностью и гибко-
стью прозаической рѣчи.
Улыбка словъ, блестяще скачущій ритмъ и по-
рывистые темпы съѣдаютъ неточности созвучій,
которыя позволяетъ себѣ Саша Черный звуковыми
обманами, иногда почти чудотворными. Въ стре-
мительной «аріи для безголосыхъ» — «Стилизо-
ванный Оселъ» — пародіи, написанной противъ
О Сашъ Черномъ.
301
мелкихъ декадентиковъ, есть, напримѣръ, такіе
быстрые стихи:
Ахъ, словесные, тонкіе — звонкіе фокусы-покусы!
Заклюю, забрыкаю, за локоть себя укушу!
Кто не понялъ — невѣжда! Къ нечистому! накося —
выкуси!
Презираю толпу. Попишу? Попишу, попишу...
Я долженъ сознаться, что, обладая довольно
чуткимъ слухомъ къ риѳмѣ, — въ которой я къ
тому же старовѣръ, — я, все-таки, ошеломленный
этимъ звуковымъ натискомъ, не сразу замѣтилъ
тайну эффектнаго диссонанса, которымъ Саша
Черный такъ хорошо подчеркнулъ сумятицу и тол-
котню, льющихся бѣшенымъ темпомъ, оскорби-
тельныхъ стиховъ. И этотъ «фокусъ-покусъ» уда-
ется поэту много разъ, — почти неизмѣнно. По
крайней мѣрѣ, я не вспоминаю, чтобы Саша Чер-
ный сорвался гдѣ-либо на немъ, кромѣ «Обстано-
вочки» — одного изъ лучшихъ и сильнѣйшихъ
стихотвореній сборника, но, къ сожалѣнію, нѣ-
сколько испорченнаго неудачною риѳмовкою «руб-
ля» съ «убылью». Этой натяжки русское ухо ни-
какъ уже принять не можетъ.
Хотѣлъ бы еще говорить, да и есть еще что, и
надо говорить о хорошемъ, нужномъ, своевремен-
номъ талантѣ Саши Чернаго, но — авось, не въ
послѣдній разъ встрѣтились. Это молодое дарова-
ніе — цѣликомъ все еще впереди. Оно само себя
ищетъ и отсюда всѣ его плюсы и минусы, всѣ яр^
кости его искренности, всѣ гримаски и ужимки
его кокетства. Какъ онъ себя найдетъ, во что
опредѣлится, — время скажетъ. Задатки средствъ
прекрасны и огромны. Вопросъ теперь: есть ли у
поэта — къ чему примѣнить его прекрасныя и
302 Привѣты.
огромныя средства? есть ли у него самого — что
сказать печальному вѣку, разложеніе котораго
онъ высмѣиваетъ? Удовлетворительный отвѣтъ на
этотъ вопросъ не столько читается словами,
сколько слышится и чувствуется въ общемъ бла-
городствѣ тона пѣсенъ Саши Чернаго, въ юноше-
скомъ азартѣ, въ смѣлой прямотѣ, съ которою онъ
кошку называетъ кошкой, дурака дуракомъ и мер-
завца мерзавцемъ. Все показываетъ, все говоритъ
за то, что — наконецъ-то! — на Руси подраста-
етъ и крѣпнетъ новый «рыцарь духа», воинствен-
ный, мужественный и сильный ...
Пора. Надъ Россіей такъ много тучъ, что если
ужъ не разряжается мракъ ихъ грозою, то пусть
хоть ночныя зарницы сохранятъ намъ память и
мысль о молніяхъ грозъ!
Василій Князевъ.
(„Двуногіе дезъ перьевъ".)
Г. Василій Князевъ, поэтъ-юмористъ и изслѣ-
дователь новой фабричной и деревенской пѣсни-
частушки, собралъ свои стихи въ томикъ подъ на-
званіемъ «Двуногіе безъ перьевъ». Это очень хо-
рошая книга: яркая, честная, живая и — сколько
посильно въ предѣлахъ досягаемости, смѣлая. Зна-
читъ, своевременная и полезная. Дышитъ отъ нея
бодрою молодостью, совсѣмъ не слѣпою на окру-
жающее горе и зло, а, напротивъ, чрезвычайно къ
нимъ чуткою и на нихъ отзывчивою, но не уны-
вающею, оптимистическою, полною вѣры въ себя
и надежды въ борьбѣ завоевать право свое,
Слава тѣмъ, кто бодръ и веселъ,
Кто, подъ бременемъ невзгодъ,
Носъ на квинту не повѣсилъ,
А — живетъ.
Эти четыре стиха — какъ бы исповѣданіе вѣ-
ры г. В. Князева. Они замыкаютъ собою довольно
длинное стихотвореніе «Въ защиту веселаго смѣ-
ха», съ эпиграфомъ, взятымъ, конечно, полемиче-
ски изъ много нашумѣвшей когда-то «Тьмы» Лео-
нида Андреева:
304
Привѣты.
— Какое имѣешь ты право быть хорошимъ,
когда я плохая?
В. Князевъ отвѣчаетъ стихами, будто пля-
шущими польку подъ аккомпанементъ гармоники:
Господинъ
Сковородинъ,
Критикъ, нытикъ, риѳмомазъ,
Просимъ васъ, молимъ васъ:
Не грызите,
Не грозите
Водопадомъ кислыхъ фразъ.'
Наша шлюпка-душегубка
Слишкомъ хрупка и нѣжна,
А близъ ада водопада
Потонуть она должна.
Ну, смягчитесь!., ну, не надо...
Боже мой! Боже мой!
Пощадите, —
Не губите,
Не травите сулемой;
Мы смѣемся, мы хохочемъ,
Вѣчно жаждемъ жить и жить,
Но... увы! —
Гласъ молвы:
.Черезчуръ шумите вы!
Почему бъ вамъ, между прочимъ,
Не похныкать, не поныть?"
Свѣсить губы
И сквозь зубы
Слюни-нюни разводить?
Эта вульгарно-пѣвучая и, какъ въ старину го-
ворили, «дансантная» словесная полька чрезвычай-
но типична для стихотворной манеры В. Князева.
Каждому «опредѣлившемуся» поэту полагается по
штату своя муза. Не знаю, есть ли уже она у
Князева, но увѣренъ, что «музка» у него, навѣр-
ное, имѣется, и — преозорная. Типическая улич-
Василій Князевъ.
305
ная дѣвчонка, шалунья, прыгунья, чередующая чут-
кую чувствительность съ раскатистымъ смѣхомъ,
безудержнымъ и безцеремоннымъ, органически не-
способная къ лицемѣрію и, наоборотъ, даже че-
резчуръ способная наговорить самыхъ непріятныхъ
откровенностей въ глаза человѣку или обществу,
къ которому прыткая музка потеряла уваженіе.
Это — темпераментъ музки, но у нея замѣтенъ
уже и характеръ, къ ней уже предъявляетъ свои
запросы пытливый и серьезно направленный умъ.
Веселая одаренность вооружила ее безшабашнымъ
юморомъ, но она сознаетъ силу этого оружія, хо-
четъ относиться къ нему свято, съ благоговѣйнымъ
сознаніемъ отвѣтственности и рѣшительною ру-
кою отграничиваетъ себя отъ пустопорожняго го-
гота, потрафляющаго на вкусъ Гоголева мичмана
Пѣтухова.
Животный смѣхъ, столь милый намъ вначалѣ,
Пріѣлся, потерявъ пикантность новизны,
И тщетно въ немъ искать застрочныхъ нотъ печали,
Духовной цѣнности, идейной бѣлизны!
Веселый, грубый смѣхъ. Смѣхъ клоуна... Какъ
странно!
Но развѣ нуженъ намъ такой... дешевый смѣхъ?..
О, если бъ онъ звучалъ подъ крышей балагана!
О, если бы онъ тамъ жалъ бѣшеный успѣхъ!..
Но онъ звучитъ — средь насъ!.. Талантливо бле-
стяще
Надъ потнымъ зеркаломъ гнилыхъ болотъ скользя,
Въ то время, какъ —вся Русь блуждаетъ въ гиблой
чащѣ
И хочется кричать: „Такъ больше жить—нельзя!"
Тонко догадливая и добродушно насмѣшливая
музка Князева чутко понимаетъ, насквозь видитъ
и презлыми уколами высмѣиваетъ своихъ сверст-
Д. В. Амфитеатровъ. ХХХѴН. 20
306
Привѣты.
никовъ и однолѣтковъ. Можно ли болѣе коротко
и типически-ясно разсказать, въ юмористической
формѣ, исторію своего поколѣнія, чѣмъ удалось
В. Князеву въ его «Вѣхахъ»?
1904 годъ: Почему моему недоступно уму то, что по-
нялъ мой другъ Купоросовъ? Ахъ, зачѣмъ я брож>' и
блужу почему въ темныхъ дебряхъ проклятыхъ вопро-
совъ?! .
... Осѣнившись крестомъ, подъ какимъ-то кустомъ я
прилегъ и дрожу тихомолкомъ: адскій страхъ на умѣ!—въ
этой чортовой тьмѣ каждый пень представляется волкомъ!
1905 годъ: Я сердце свое Надѣ тревожное отдамъ, а
жизнь — на баррикады неистовымъ врагамъ!’!!
1906 годъ: Забудь меня, мой другъ, забудь до новой
встрѣчи... Пусть время совершитъ спасительный свой
бѣгъ, пусть выйдетъ со щитомъ изъ безпощадной сѣчи —
эсдекъ.
Забудь меня, мой другъ. Поникнувъ, вянутъ розы, съ
минутой каждою растетъ и крѣпнетъ тьма. Гдѣ пѣли со-
ловьи, теперь — трещатъ морозы, метель безумствуетъ, а
на носу — зи ма!
1907 годъ: Проклятіе тебѣ, родимое болото, гдѣ низкая
толпа, плодяся для чего-то, влачитъ убогіе и сѣренькіе
дни! гдѣ гасятъ вѣчный страхъ и вѣчная забота души и
разума свободные огни!
1908 годъ: Тра-та-та, тра-та-та! Вышла кошка за
кота!.. Красота!.. сколько силы, сколько чувства!... ну,
а краски? а чутье?... Къ чорту старое нытье! Распи-
наюсь для искусства:
Ты тали, Таля? Ты, Таля, та ли, съ которой вмѣстѣ
мы лепетали?...
Разъ Тарасъ сто разъ: .стара съ!" — гнѣвно молвилъ
о супругѣ.
1909 годъ: Вы, кажется, попали не туда? Я — мирный
гражданинъ и другъ разумной власти. Чтобъ поощрять
разнузданныя страсти, помочь преступникамъ подпиской?..,
Н и когда!
Прошу о выходѣ!
Василій Князевъ.
307
1910 годъ: Князь Пожарскій молвилъ слово: сядемъ,
братцы, на коней и Москву иотѣшимъ снова ратной удалью
своей!.. Эй, наглецъ, долой съ дороги! Ближе къ стѣнкѣ,
пѣшеходъ! Уноси скорѣе ноги: Русь идетъ!!
Глубокимъ разочарованіемъ въ интеллигенцію
подарили В. Князева 1907 и, въ особенности,
1908 годы, когда, послѣ проигранной революціи, зна-
чительная часть литературы превратилась въ пьяную
оргію нравственныхъ банкротовъ, а не менѣе
крупная часть публицистическаго политиканства
на трибунахъ и газетныхъ листахъ впала въ столь
двусмысленное косноязычіе, что ужъ лучше было
бы вовсе онѣмѣть... И, внимая этому двусмы-
сленному косноязычію, пророчески отвѣчалъ ему
молодой поэтъ тоскливо-язвительными стихами:
Мы были вождями въ тѣ бурные дни,
А преданнымъ войскомъ — они.
Съ могучею вѣрой: побѣда близка! —
Бросали мывъ сѣчу войска...
Прошли, отшумѣли тѣ бурные дни.
Мы — пали, но... гдѣ же они?..
Ахъ, горестна участь несчастныхъ людей,
Въ бою потерявшихъ вождей!
Друзья, я —теряюсь... друзья, я — смущенъ...
О, Боже, какое нахальство!...
Войска — уцѣлѣли, но... ими смѣщенъ
Весь корпусъ былого начальства!
Я, было, толкнулся (ужасный моментъ!)
Въ ихъ лагерь, окопанный рвами...
— Эй, кто тамъ? Что нужно?... — Я — Интелли-
гентъ.
— Ну?! — Прибылъ командовать вами.
— Да?.. Вотъ какъ?! — въ отвѣть мнѣ загрохали
рвы,
— Да?.. Вотъ какъ?! —хихикнуло эхо...
И около часу служилъ я — увы! —
Мишенью для грубаго смѣха...
Финалъ?. .. Былъ ужасенъ нежданный финалъ! —
20*
308
Привѣты.
(Нѣтъ пъ мірѣ печалькѣ? были!),—
Я плакалъ, я рвался, взывалъ, проклиналъ,
Но... въ лагерь меня — не пустили!
Мы были вождями въ тѣ бурные дни,
А преданнымъ войскомъ — они...
Юмористическое начало въ дарованіи Князева,—
по крайней мѣрѣ, покуда — сильнѣе сатириче-
скаго, и бытовые образы, имъ подсказываемые,
всего лучше удаются поэту, да, повидимому, и все-
го ему дороже и любовнѣе. Великолѣпно изучивъ
частушку, пропитавшись ея тономъ, В. Князевъ
одинаково свой человѣкъ что на городской ули-
цѣ, что на деревенской, и, какъ никто другой,
схватываетъ, будто стихотворнымъ кодакомъ ка-
кимъ-то, лица, фигуры, картины новаго народнаго
поколѣнія и его новыхъ настроеній. Деревня по-
чти всегда удается В. Князеву, но нѣкоторые сним-
ки вышли съ такою совершенною, безупречною за-
конченностью, что ихъ можно принять не за на-
писанныя, а — какъ записанныя: настолько при-
ближаются они къ настоящему народному творче-
ству. Вотъ — напримѣръ, — князевскій портретъ-
типъ волнующаго современныхъ публицистовъ де-
ревенскаго парня-хулигана:
Ай, у Катеньки
Губки сладеньки
Ай, для Катеньки у тятеньки
Построенъ теремокъ,
Ходитъ къ Катенькѣ усатенькій,
Пригожій паренекъ.
Хоть и маленькій,
Да — удаленькій:
Двѣ перчатки, двѣ свинчатки,
Мѣдна гиря, вострой ножъ,
Разойдется — развернется, —
Въ каку хочешь драку гожъ!
Василій Князевъ.
309
А вотъ — топикъ уже изъ городской уличной,
петербургской категоріи. Не нужно и заглавія*
весь — налицо, цѣльный, рельефный, понятный;
«весь — какъ намалеванъ!»
Съ конки на конку,
Кубаремъ вдогонку,
Соколомъ въ трамвай,
За крамольнымъ пледомъ.
Слѣдомъ, слѣдомъ, слѣдомъ
Дуй! — не унывай!
Линія?. . иль Рота?...
Изъ воротъ въ ворота,
Съ лошади на трамъ,
Шарикомъ на конку,
Кубаремъ вдогонку,
Гончей по слѣдамъ.
Острымъ глазомъ
Въ пять кармановъ разомъ.
„Это что за грузъ?...
Смотритъ хмуро-косо,
Самъ — длинноволосый...
Бомба иль арбузъ?...*
Прочь, сомнѣнье!
Мигъ на размышленье
И, движеньемъ лапь,
За убогой, ворогь
(Поротъ-перепоротъ)
Мышку— цапъ-царапъ!
Поразительно легкій, звонкою свободною стру-
ей льющійся, непринужденно разговорный стихъ
В. Князева замѣчателенъ своею «русскостью».
Все время слышишь, какъ глубоко и естественно
чувствуетъ В. Князевъ духъ и средства своего род-
ного языка, какъ просто и по-хозяйски пользует-
ся онъ богатствомъ русской рѣчи, инстинктивно
гнеть ее, куда хочетъ, и, на какую бы смѣлость
ритма и риѳмы ни дерзнулъ, все выходитъ хорошо,
310
Привѣты.
къ мѣсту, кстати. Наиболѣе выразительными для
этой русской гибкости стихотвореніями въ сбор-
никѣ В. Князева являются, по моему, «Ночь подъ
Новый годъ», «Медички и лягушки» и «Декабрь-
ская вакханалія». Первое, пожалуй, лучше всѣхъ,
но оно длинно, чтобы привести его здѣсь, а дро-
бить это смѣшное путешествіе пьянаго интеллиген-
та-пѣшехода по Петербургу въ новогоднюю ночь —
мнѣ не хочется: грѣшно! А изъ остальныхъ
двухъ — право, не знаю, которое выбрать, — «оба
лучше». Возьму, пожалуй, какъ чисто юмористи-
ческое, безъ примѣси сатиры, очень злой въ «Де-
кабрьской вакханаліи», — «Медичекъ и лягушку».
Четыре медички.
Птички-невелички
Розовыя личики,
Хохотушки,
Хохлушки,
Умѣло,
Съ сезнан емъ важности дѣла,
Волхвуютъ надъ трупомъ лягушки.
.Лягушка — животное
Болотное,
Живетъ и прыгаетъ,
Ногами дрыгаетъ.
Мечетъ икру
Въ жару,
А, можетъ быть, и въ иную погоду*.
.Лягушка — животное
Земноводное,
На ощупь — холодное,
Склизкое.
Лягушку тиская,
Получаешь ощущеніе
Отвращенія.
Бр!.. И вспоминать-то непріятно!*
.Четыре лапки,
Вялы, какъ тряпки,
Василій Князевъ.
311
Но съ тонкими
Перепонками.
Лицо тупое, безъ носа,
Босо,
А ротъ — какъ отверсііе почтоваго ящика"
Четыре медички,
Птички-невелички,
Сіяющія личики,
Хохотушки,
Хохлушки,
Умѣло,
Съ сознаніемъ важности дѣла,
Волхвуютъ надъ трупомъ лягушки...
Бѣдная Квакушка!
Это — почти тонъ «раешника». Но — какъ
умѣло примѣненный, какъ искусно очищенный отъ
грубости и неуклюжести, какъ законно и есте-
ственно введенный въ литературу.
Изъ нѣсколькихъ стихотвореній Князева ясно,
что его сильно тянулъ къ себѣ образъ Беранже
Это вполнѣ естественно, потому, что В. Князевъ,
по свободѣ стиха и по демократически богемно-
му тону своей «музки», прямой и законный по-
томокъ русскихъ беранжеровцевъ-поэтовъ «Искры»
шестидесятыхъ годовъ, В. С. Курочкина и,
пожалуй, еще больше Г. Н. Жулева (Скорбнаго
Поэта). Вотъ уже во второмъ современномъ по-
этѣ-юмористѣ приходится мнѣ отмѣчать это пре-
красное преемство. Первымъ былъ Саша Черный.
Но въ Князевѣ оно, пожалуй, сказывается сі
большею прямолинейностью, потому что онъ боль-
ше публицистъ, чѣмъ Саша Черный, и меньше его
поэтъ. Въ Сашѣ Черномъ, въ послѣдніе годы, ши-
роко и чутко расходилась лирическая волна, под-
нялся гейневскій элементъ, который, можетъ быть,
въ концѣ концовъ и окончательно опредѣлитъ это
312
Привѣты.
го прелестнаго поэта. Вѣдь въ основѣ натуры
Саши Чернаго, несмотря на множество разбросан-
ныхъ имъ рѣзкихъ стиховъ, не стѣснявшихся въ
грубыхъ, иногда даже нарочно и насильственно
тривіальныхъ, лежитъ грубокая нѣжность. Бго
иронія почти всегда — сумеречная полуулыбка,
его сліяніе съ природою — тихая и немного гру-
стная нѣга. Князевъ, наоборотъ, поэтъ почти
безъ полутоновъ, у него — либо свѣтъ, либо тѣнь.
Онъ не улыбчивъ, а смѣшливъ и хохотливъ, либо
раздражителенъ и ругателенъ. Тамъ, гдѣ Саша
Черный ограничится презрительною усмѣшкою или
гримасою отвращенія, Князевъ уже ненавидитъ и
свирѣпствуетъ. Изъ этой разницы — естествен-
ный результатъ: Саша Черный всегда — психиче-
ски глубже, тоньше, изящнѣе Князева, знаетъ тай-
ну болѣе мягкихъ, красивыхъ, обволакивающихъ
вниманіе, образовъ и словъ. В. Князевъ шумнѣе,
яснѣе, проще. На протяженіи каждаго даннаго
стихотворенія — онъ всегда весь — какъ бы въ
одной плоскости, безъ умѣнія перемѣститься въ
другую, на что пребольшой мастеръ Саша Черный,
сложнѣе и разнообразнѣе чувствующій и больше
виртуозъ. Въ туше Саши Чернаго много интим-
ной, почти женственной красивости. Князевъ —
мужчина мажорный и нѣсколько колотитъ по кла-
вишамъ, даже не прочь иной разъ просто-таки
«побарабанить», наслаждаясь тѣмъ, что выходить
громко... И — повторяю — прямолинеенъ до
уподобленія волку, котораго онъ воспѣлъ въ не-
большомъ циклѣ «Волчьи пѣсни». Народъ гово-
ритъ, что у волка «стычныя кости», и поэтому
онъ не можетъ обернуться одною головою: если
надо обернуться, чтобы отгрызнуться отъ собакъ,
Василій Князевъ.
313
то долженъ всѣмъ тѣломъ. Вотъ такая бросаю
щаяся безоглядность есть и у Князева въ его сти-
хотворныхъ наскокахъ, бѣгущихъ прямикомъ или
дѣлающихъ острые зигзаги, но совершенно не
знающихъ дути и волнистыхъ линій. Это иногда
вноситъ въ ею стихи суховатость, жестокость,
безсознательное резонерство... Но, на ряду съ
тѣмъ, — когда онъ надѣваетъ на себя маску резо-
нера, въ нарочитомъ проворствѣ, и хохочетъ изъ-
подъ нея своимъ молодымъ, заливнымъ смѣ-
хомъ, — тутъ, быть можетъ, онъ всего веселѣе ...
Мотя н Тетя.
Говорила Моіѣ тетя:
„Брось романы,
Въ нихъ — обманы.
Жизнь черна, Моія!"
Отвѣчала Мотя тетѣ:
„Врете!"
Говорила Мотѣ тетя:
„На болтъ двери!
Люди — звѣри,
Злѣе змѣй и тигровъ, Мотя!"
Отвѣчала Мотя тетѣ:
„Врете!".
Померла старушка-тетя,
Мотя — въ Питеръ полетѣла
И... влеіѣла!
Вотъ, какъ скверно, другъ мой Мотя,
Говорить старушкѣ тетѣ:
„Врете!".
, Или — два стиха, достойные, чтобы подъ ними
подписался самъ покойный господинъ директоръ
пробирной палатки, великій русскій поэтъ и един-
ственный истинно великій, самобытный русскій фи-
лософъ, Козьма Прутковъ:
Коль скоро человѣкъ сталъ неподвижнымъ трупомъ,
Его ужъ не прельстишь мерлушковымъ тулупомъ.
314
Привѣты.
Чего можно искренно пожелать Василію Князеву,
это — отдѣлаться отъ необходимости ремесленно
натягивать вирши къ разнымъ глупымъ рисункамъ,
которые почему-то слывутъ юмористическими, хотя
врядъ ли кто-либо когда-либо улыбнулся на
нихъ ... развѣ что показывали ихъ Гуинплэну изъ
«Ь’Ьотте циі гіЬ>. Да и вообще отъ обязательной
повинности и стихотворнаго зубоскальства безъ
веселья въ душѣ. Яркая талантливость иногда вы-
возитъ В. Князева и изъ такихъ ухабовъ. (На-
примѣръ, въ «Страшной рождественской исто-
ріи».) Но, если, напримѣръ, «Храбраго рыцаря
Де-ля-Рю» еще сколько-нибудь стоитъ сохранить,
пожалуй, хоть «на образецъ», то «Стараго Джоша»,
«Толстаго Памбо», «Неотомщенные рога» и т. п.
В. Князевъ могъ смѣло позабыть подъ картинками,
для которыхъ они писаны, «гонорарія ради».
Во многихъ стихахъ Василія Князева ярко ска-
зывается большая трезвость ума — не только
отчетливое самосознаніе, но и автокритика, не
склонная къ самообманамъ (напр., «На святой»).
Способность — драгоцѣнная для литературнаго
дара. Вообще, если Василія Князева не съѣстъ
мелочная работа по газетамъ и журнальчикамъ,
утомляющая, притупляющая, опошляющая систе-
матическимъ размѣниваніемъ золотого таланта на
двугривенные очередного гонорара и — ради
того — механическимъ обращеніемъ естественнаго
смѣха въ застылую гримасу улыбающейся маски,—
то въ этомъ молодомъ стихотворцѣ можно при-
вѣтствовать новую надежду русскаго юмора и са-
тиры ... А ужъ какъ нужны такія — хотя бы —
надежды-то нашему угрюмому и тяжеловѣсному
отечеству! А то, право, безъ острыхъ сатириче-
Василій Князевъ. 315
скихъ локтей, которые толкали бы его, сонное,
подъ бока, оно, съ года на годъ, все больше и
больше застываетъ въ стихійномъ символѣ того
Вавилы Утробина, котораго такъ мѣтко очертилъ
В. Князевъ:
Взвила Утробинъ
Тюленю подобенъ:
Инертная глыба,
Нѣмая, какъ рыба.
Усядется рядомъ,
Окинетъ васъ .взглядомъ.
„Што... мать-то... здорова?-
И .. больше ни слова!
Кое-что о смѣхѣ.
Пришелъ номеръ «Сатирикона», линялый, скуч-
ный, глупый, и — на послѣдней страницѣ — объ-
ясненіе: редакція поссорилась съ издателемъ и
ушла въ полномъ составѣ, а номеръ выпускать
было надо ... Ну, и, какъ есть на подобный слу-
чай профессіональная поговорка у насъ, журнали-
стовъ, пришлось номеръ составлять Миколѣ Чудо-
творцу.
Какой водевиль или драму скрываетъ это про-
исшествіе, увидимъ, покажутъ обстоятельства ...
А жалко!
Небрежно и нервно велся «Сатириконъ» въ по-
слѣднее время, навьючивая на себя иной разъ со-
всѣмъ ненужные грѣхи, которыхъ ничего не стои-
ло бы избѣжать при большемъ вниманіи и уваженіи
къ своему дѣлу со стороны редакціи, слишкомъ
быстро избалованной большимъ и легкимъ успѣ-
хомъ ... А, все-таки, жалко... Ибо — уже со-
здалась литературная «фирма». А это — не мало.
Да еще и сатирическая ... А это — ужъ совсѣмъ
рѣдкость.
Въ первомъ десятилѣтіи XX вѣка русское обще-
ство рванулось было къ сатирѣ, — отрадное явленіе,
постоянно сопровождающее эпохи пробужденія
318
Привѣты.
страны отъ гражданской спячки, и вѣрный знакъ,
что пробужденіе это совершается во время. Но
порывъ оказался безплоднымъ и безсильнымъ.
Освободительное движеніе быстро было смято, а
контръ-революціонные годы не замедлили уложить
пробудившуюся было сатиру опять на подушку без-
срочнаго сна. Нѣкоторую же привычку къ са-
тирѣ, пріобрѣтенную обществомъ, предписано было
удовлетворять суррогатомъ такъ называемаго без-
обиднаго юмора. Послѣдній, въ роли поставщика
забавностей на хохотъ мичмана Пѣтухова и Ива-
нушки-дурачка, чувствуетъ себя сейчасъ весьма
недурно: и публика его любитъ, и полиція одобря-
етъ, такъ что ласковому теляти остается только,
ведя себя умненько, двухъ матокъ сосать. Что
касается той смѣхотворной трагедіи или того уны-
лаго водевиля, что въ современной Россіи назы-
вается «свободою печати», то, въ доказательство
ея существованія, безобидному юмору предоста-
влено свободно гарцовать по широкой области пор-
нографіи, съ просторомъ, котораго литературы
странъ, имѣющихъ настоящую свободу печати, —
надо сознаться, — не имѣютъ или, если и имѣютъ,
то гарцованіемъ въ немъ брезгаютъ. Такимъ обра-
зомъ, сейчасъ дѣльный, общественно-политическій
смѣхъ опять убитъ въ странѣ. Въ ошейникѣ
(помните «столыпинскій галстукъ» — удачное вы-
раженіе г. Родичеза, которое было бы еще удач-
нѣе, если бы г. Родичевъ, вслѣдъ затѣмъ, въ немъ
не извинился) — въ ошейникѣ — естественное
дѣло не до смѣха. Многочисленные сатирическіе
журналы, возникшіе было въ 1905—1906 годахъ,
погибли, какъ обыденки. Изъ послѣдующихъ опы-
товъ создать сатирическій журналъ ни одинъ не
Кое-что о смѣхъ.
319
удался. Иногда, какъ въ «Сатириконѣ», сходились
люди несомнѣнно яркаго остроумія и крупныхъ
литературныхъ дарованій, но оказывалось неиз-
мѣнно, что имъ нечего сказать читателю, потому
что они сами не знаютъ, во что они вѣрятъ, на
что надѣются, за что они готовы положить животъ
свой, чего имъ держаться. «Что же ты любишь,
дитя маловѣрное, гдѣ же твой идолъ стоитъ?»
Способность отрицанія была, но не было зиждущей
вѣры, той новой вѣры, изъ которой должно исхо-
дить отрицаніе старой. И, въ концѣ концовъ, дѣло
сводилось, мало-ло-малу, къ болѣе или менѣе
откровенному «жеманфишизму», какъ выдумалъ
на свою голову словцо покойный циникъ К. А.
Скальковскій, то-есть — и въ тактикѣ, и въ прак-
тикѣ, — ко всеобъемлющему девизу:
— Плюнь на все и береги свое здоровье.
Въ эти невыгодные для русской сатиры дни
невольно обращаешься съ мыслью къ воспомина-
ніямъ о прошлыхъ ея дняхъ, которые были ея по-
бѣднымъ праздникомъ, когда она была весела и
грозна, зла и сильна, талантлива и цѣлесообразна.
Когда ея отрицаніе, воистину, «строило разруше-
ніемъ». Когда ея политическая мысль и темпера-
ментъ поставили русское общество подъ свою по-
велительную ферулу, и страхъ стать жертвою са-
тиры перевоспитывалъ самыя дикія и упрямыя сто-
роны русскаго общественнаго организма на новый
ладъ, обтесывая русскую новь въ культуру и гра-
жданственность. Въ эпоху великихъ реформъ, въ
пятидесятые и шестидесятые годы XIX вѣка, сати-
ра — все. Собственно говоря, каждый видный пи-
сатель — поэтъ ли, публицистъ ли, беллетристъ
ли, — даже иные, ученые, — невольно отдавалъ
320
Привѣты.
дань сатирѣ, не говоря уже о тѣхъ литера-
торахъ, которые ей себя спеціально посвящали
и тогда, за это, громко славились, а теперь,
за это же, совершенно забыты. Извѣстно,
что, изъ всѣхъ родовъ литературы, сатириче-
скій — самый неблагодарный въ смыслѣ долго-
вѣчности. Такъ вотъ и изъ литературы ше-
стидесятыхъ годовъ, мы, пятьдесятъ лѣтъ спу-
стя, сохранили въ памяти лишь весьма не-
значительное количество произведеній и именъ,
въ то время громкихъ и вліятельныхъ. По закону
о недолговѣчности сатиры, разумѣется, чѣмъ бо-
лѣе сатирическое произведеніе было, дѣйстви-
тельно, сатирическимъ, тѣмъ скорѣе оно обречено
было утонуть въ Летѣ, вмѣстѣ съ временемъ, ко-
торое оно исправляло своимъ бичомъ. Даже ге-
ніальный М. Е. Салтыковъ не совсѣмъ ушелъ отъ
этой участи, и цѣлый рядъ его произведеній, быть
можетъ, именно самыхъ видныхъ, съ точки зрѣнія
историка культуры, въ смыслѣ временныхъ прак-
тическихъ толчковъ, нужныхъ для тогдашняго
темпа цивилизаціи, частью вовсе затмился, частью
потускнѣлъ въ памяти потомства и выцвѣлъ въ
непонятность. Что же касается «меньшихъ бо-
говъ», не только завяли и смолкли ихъ произве-
денія, которыя, пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ,
были у всѣхъ на устахъ, но и самыя имена ихъ
стерлись съ русской памяти, словно ихъ никогда
и не было.
Забвеніе не только несправедливое, но и вред-
ное. Я не могу объяснить его ни чѣмъ другимъ,
какъ развѣ тѣмъ обстоятельствомъ, что между са-
тирою шестидесятыхъ годовъ и нашимъ временемъ
легла почти сорокалѣтняя полоса совершенно
Кое-что о смъхѣ.
321
праздной рыночной юмористики, безсодержатель-
ной, по условіямъ тяжелой цензуры, даже когда въ
ней работали люди талантливые. Въ теченіе своего
сорокалѣтняго изгнанія въ пустыню, юмористиче-
скій родъ литературы пришелъ, во мнѣніи обще-
ства, въ совершенное презрѣніе, и самое имя
поэта-юмориста, еще недавно почетное, стало воз-
буждать отношеніе, менѣе всего уважительное,
какъ человѣка, занимающагося чѣмъ-то въ родѣ
публичной игры въ бирюльки или, того еще хуже,
болѣе или менѣе неприличнаго шутовства ... Ста-
ринная гражданская заслуга «Искры» забылась, за
давностью лѣтъ, а все, что сорокъ лѣтъ затѣмъ
росло на почвѣ юмора и подъ гнетомъ неумолимой
къ сатирическому творчеству цензуры, ни уважать,
ни помнить было не за что... Конечно, нѣтъ
правила безъ исключенія, чтобы не обидѣть боль-
шинства, остающагося въ печальномъ правилѣ.
По мѣрѣ того, какъ старая гражданская сати-
ра задыхалась въ цензурныхъ когтяхъ, переро-
ждаясь, противъ воли, но неизбѣжно, въ Иванъ-
дураковъ смѣхъ и въ порнографическую ухмылку,
падала не только внутренняя сторона русской юмо-
ристики, — погибали ея прежнія щегольскія фор-
мы. Въ особенности, это оказывалось въ сатирѣ
стихотворной. Уже въ концѣ семидесятыхъ го-
довъ русскій сатирическій стихъ почувствовалъ
старость; въ восьмидесятыхъ онъ, съ года на годъ,
изнашивается, опошляется, становится тяжелымъ,
однообразнымъ, теряетъ смѣлость ритма; за девя-
ностые годы не насчитать и одной сотни хорошихъ
сатирическихъ стихотвореній, а то, что недурно,
обыкновенно принадлежитъ либо доживающимъ вѣкъ
свой людямъ шестидесятыхъ годовъ, либо вѣрнымъ
А. В. Амфитеатровъ. ХХХѴП. 21
322
Привѣты.
ученикамъ изъ ихъ школы. Къ началу XX вѣка
этотъ изношенный стихъ дошелъ до такого пол-
наго банкротства, что новое поколѣніе поэтовъ
вовсе отъ него отказалось и предпочло лучше по-
срамлять всѣ законы просодіи, чѣмъ танцовать на
такомъ старомъ, гниломъ канатѣ, какъ обветша-
лый стихъ сороковыхъ годовъ, доползшій къ гра-
ницѣ двухъ вѣковъ съ совершенно ложною репу-
таціей «пушкинскаго».
Въ этой просодической революціи была своя хо-
рошая сторона, которая мало-по-малу уже начи-
наетъ выдвигаться и выглядывать изъ-за безобраз-
ныхъ нагроможденій, навороченныхъ протестомъ
новаго противъ стараго на первыхъ его сердитыхъ
порахъ: «пусть дитя будетъ чучело, да лишь бы не
въ тебя, старый чортъ!». Но — вмѣстѣ съ тѣмъ
трудно отрицать и то обстоятельство, что вотъ
уже лѣтъ пятнадцать, какъ русская поэзія уподо-
билась сатанѣ (въ поэмѣ А. К. Толстого), который,
потерявъ архангельскій овой видъ, лишился вовсе
вида. Стихъ обрѣлъ кое-какія новости ритма, но
сталъ спотыкливымъ, утратилъ мелодію, а зача-
стую и вовсе пересталъ быть стихомъ; риѳма, от-
казавшись отъ требовательной отточки, огрубѣла
и возвратилась далеко назадъ за пушкинскія вре-
мена, — къ тѣмъ призракамъ созвучій, которыми
довольствовали невзыскательное ухо русскаго
XVIII вѣка Ломоносовъ и Державинъ.
Я познакомился со стихами г. Клюева, о кото-
ромъ недавно было столько шума въ печати. Сей-
часъ шумъ этотъ, кажется, прекратился, молодого
поэта уже поругиваютъ, да и то съ зловѣщей лѣн-
цой . .. словомъ, поэтическая Лета ждетъ въ волны
свои новаго покойника. Жаль. Поторопились,
Кое-что о смѣхѣ.
323
какъ всегда у насъ, съ большимъ шумомъ о Клю-
евѣ, торопятся и съ похоронами. Русская публика
и выдѣляемая ею критика — истинная герцогиня
Герольштейнская, которой одинаково легко какъ
произвести полюбившагося ей рядового Фрица въ
фельдмаршалы, такъ и разжаловать его обратно —
изъ фельдмаршала въ рядовые. Между тѣмъ, въ
порядкѣ правильнаго производства, Фрицъ-Клюевъ,
можетъ быть, не достигъ бы фельдмаршальскаго
чина, но, конечно, не застрялъ бы въ рядовыхъ.
Это талантливый юноша, слишкомъ скоро пред-
ставленный критикою къ обязанности творить въ
утѣшеніе общества, «самородные шедевры». Отъ
человѣка, обманувшись его красивыми начинанія-
ми, потребовали, чтобы онъ былъ чуть не Пуш-
кинъ, въ то время, какъ онъ, бѣдняга, едва приго-
товился выбраться изъ рамокъ Слѣпушкина ...
Былъ такой поэтъ изъ крестьянъ въ 20—30-хъ
годахъ XIX вѣка. Отъ -него ждали чудесъ, какъ
отъ самородка, и не дождались именно потому, что
ужъ очень ждали, а Слѣпушкинъ поторопился
ожиданія оправдать и понаписать отъ усердія
чортъ знаетъ какой дряни. Торопится и г. Клю-
евъ, — и съ тѣми же плачевными результатами.
Ждутъ, а онъ удовлетворить не можетъ, безси-
ленъ. Ну, ему стыдно, тревожно, онъ волнуется,
напрягается, дуется горою и, съ трескомъ и гро-
момъ, родитъ, вмѣсто чаемой поэзіи, реториче-
скую мышь. А въ безсиліи его, несомнѣнно,
имѣетъ причинную роль — отчасти — и техниче-
ская его бѣдность. Послѣ «Сосенъ перезвона» за-
кричали о музыкѣ клюевскаго стиха. А, между
тѣмъ, именно музыка-то и была въ этой книгѣ,
полной темперамента и дѣйствительно препріятной
21*
324
Привѣты
въ рѣдкостной свѣжести духа своего и содержа-
нія, — именно музыка-то и была слаба и говорила
о диллетантствѣ автора. А диллетантизмъ, какія
бы ни окружали его кажущіяся удачи, всегда бѣ-
денъ и всегда онъ — «отъ печки». Со стихомъ
и риѳмою Клюева — «не растанцуешься». Нищій
можетъ притвориться богачомъ на день, на два, а
потомъ онъ — банкротъ. Это пустяки, что
огаіогез йипі, роеіае пазсипіиг. Иазсипіиг-то, паз-
сипіиг, а безъ Тіегі имъ тоже нельзя. Литература,
имѣвшая Майкова и имѣющая Брюсова, не можетъ
оставить старую пословицу безъ этой оговорки ...
И дѣло совсѣмъ не въ томъ, чтобы «провѣрять
алгеброй гармонію», какъ сдѣлалъ, напр., Андрей
Бѣлый въ статьяхъ о поэзіи въ толстѣйшемъ сво-
емъ «Символизмѣ». Мы знаемъ, что гармоніи
стиха божественныя тайны нельзя угадать по кни-
гамъ мудрецовъ. Но и нельзя угадать тайнъ сти-
ха, уходя вдаль отъ строго ритмическаго строя,
какъ, облегчая себѣ творчество, уходитъ все даль-
ше и дальше русская поэзія. Не зная нотъ, можно
очень мило играть на фортепіано по слуху и даже
слегка вообоажать себя композиторомъ, извлекая
изъ клавишей несложныя красивенькія импровиза-
ціи. Кто не слыхалъ такихъ піанистовъ, кто не
говорилъ имъ съ искренностью: батюшка! да не-
ужели вы не учитесь? Вѣдь въ васъ сидитъ Чай-
ковскій Рубинштейнъ!.. Но это слуховой
обманъ, иллюзія: изъ Яншиныхъ и Шиловскихъ (а
это еще высшія марки диллетантизма) Чайковскаго
не сдѣлаешь по тому же правилу, но которому
изъ тысячи кроликовъ нельзя сложить одной ло-
шади. Можно очень мило бренчать и сочинять,
но такимъ способомъ нельзя сдѣлаться ни Мусорг-
Кое-что о смѣхѣ.
325
скимъ, ни Вагнеромъ, ни Рихардомъ Штраусомъ,
ни — зіі ѵепіа ѵегЬо — Жакомъ Оффенбахомъ,
который въ гармоніи могъ заткнуть за поясъ де-
сятокъ весьма прославленныхъ «серьезныхъ» ком-
позиторовъ и написалъ такую прелесть, какъ
«Сказки Гофмана» и «Пѣснь Фортуніо». То же
самое и въ области стиха. Кто только не пишетъ
теперь «стихами», а, въ дѣйствительности, набе-
рется ли на всю Россію дюжина поэтовъ, которые
понимаютъ, чувствуютъ, сознаютъ, что такое
стихъ, умѣютъ его «чеканить, какъ монету» (Не-
красовъ) и «заострять риѳмою» (Пушкинъ)?..
Говорятъ, это второстепенное, «не суть важно».
Нѣтъ, ошибаетесь, суть важно. Вонъ, новый да-
ровитый кувыркатель, безпардонный мистифика-
торъ россійскаго читающаго обывательства, г. Игорь
Сѣверянинъ знаетъ, про себя, хитрецъ, что весьма
«суть важно». Не читалъ я его книгъ, но доста-
точно и отрывковъ изъ его стиховъ въ рецен-
зіяхъ, которыя его ругаютъ, чтобы видѣть, что ду-
рачится и безобразничаетъ, въ костюмѣ поэтиче-
скаго клоуна, человѣкъ большого таланта, весьма
себѣ на умѣ и во всеоружіи стихотворной техники.
Игорь Сѣверянинъ и въ ритмѣ, и въ риѳмѣ пла-
ваетъ, какъ рыба въ водѣ, и, шутя, бьетъ рекорды
всѣхъ затрудненій. Путемъ шутовства? Да. Но
вѣдь и на шутовство нужно дарованіе, и — чѣмъ
шутовство дерзче и наглѣе — тѣмъ болѣе оно
отвѣтственно, тѣмъ труднѣе выкупать ему свои
претензіи. Дурацкая шапка съ бубенчиками тоже,
въ своемъ родѣ, «оЫі&е», обязываетъ. «Всякъ
спляшетъ, да не такъ, какъ скоморохъ». Охотни-
ковъ дурачиться много, но — чтобы дурачиться,
какъ і’. Игорь Сѣверянинъ, надо имѣть не только
326
1ІРІІВЪТЫ.
особыя къ тому способности, но и особыя, весьма
богатыя, исполнительныя средства. Именно по ре-
цензіямъ видно, какъ ловко подчеркиваетъ онъ
въ своихъ кувыркающихся стихахъ какъ разъ то,
что ему надо, чтобы публика схватила и запомни-
ла. Всѣ критики — словно сговорились, бросаются
на одни и тѣ же, возмущающіе ихъ, видимо нароч-
ные, стихи: значитъ, — просто — ловятся на одну
и ту же удочку, закинутую ловкою, смѣлою и
опытною рукою ... И удочка дѣйствуетъ. Публи-
ка ругается, плюется, а смѣется и — запоми-
наетъ ... А это — большой шансъ, громадный ...
Его имѣютъ весьма немногіе изъ современныхъ
стихотворцевъ, а, если совсѣмъ правду говорить,
то не знаю, имѣетъ ли кто-нибудь. Русскій поэтъ
сталъ сейчасъ ужаснымъ книжникомъ, какъ тво-
рецъ, и поклонникъ у нею, въ отплату, сталъ то-
же книжникъ: читаетъ и размышляетъ, крити-
куетъ и измѣряетъ, но — не знаетъ поэта на-
изусть и не хочетъ знать... Говорятъ, что
это — результатъ большою глубокомыслія и
серьезнѣйшаго философскаго содержанія новой по-
эзіи сравнительно со старою. Можетъ быть, но
поэтъ, кото-раю только читаютъ, а не помнятъ и
не нуждаются помнить, никогда не будетъ власти-
телемъ и выразителемъ думъ своей эпохи.
А, что касается клоунства ... эхъ, господа! ко-
гда нѣтъ Салывини, Росси, Ермоловой, Поссарта,
Художественнаго театра, — обвините ли вы зри-
теля, если онъ, вмѣсто тою, чтобы зѣвать, созер-
цая третьестепенныхъ актеровъ, ломающихъ Шек-
спира, — отправится со спокойною совѣстью въ
циркъ смотрѣть первокласснаго въ своемъ родѣ и
дѣйствительно преталантливаго Анатолія Дурова?..
Кое-чго О СМѢХѢ. 327
И — виноватъ ли обыватель, что россійскій мо-
дернъ довелъ россійскую поэзію до такого предѣла,
что онъ, обыватель, уже не безъ пріятности почи-
тываетъ даже стихотворныя рекламы о коньякѣ
Шустова? Такъ — еще бы Игорю Сѣверянину не
обрадоваться!.. Презанимательный кавалеръ, и
быть въ его балаганчикѣ — полнымъ сборамъ!..
Реггапо.
1913 VI. 11.
Приложеніе.
О смѣхѣ.
(1901.)
Получилъ я, послѣ долгаго перерыва, „Россію* и на-
шелъ въ ней унылыя ламентаціи г. Вл. Точникова о томъ,
что на Руси у насъ умираетъ смѣхъ, и попытку г. Л. Е. Обо-
ленскаго, принципіально насчетъ умиранія смѣха съ г. Точ-
никовымъ согласнаго, объяснить, почему смѣхъ сталъ уми-
рать на Руси.
Замѣтки г. Оболенскаго я касаться не собираюсь, такъ
какъ, по моему, рано опредѣлять, почему что случилось,
покуда не опредѣлено, случилось ли это самое что. Я
думаю, что г. Оболенскій слишкомъ поспѣшно согласился
съ г. Точниковымъ въ положеніи его объ умертвіи рус-
скаго смѣха, потому что — правду сказать — крайне за-
труднительно усмотрѣть въ дѣйствительности русской
жизни, литературы, искусства причины и поводы, которые
заставили бы раздѣлять пессимистическія мнѣнія г. Точ-
никова.
Г. Точниковъ жалуется на упадокъ русской карика-
туры, ставя въ образецъ ей пышнымъ цвѣтомъ расцвѣта-
ющую западную, при чемъ ссылается на блестящія работы
г. Карандаша. Ссылка — нельзя сказать, чтобы удачная,
такъ какъ — словно нарочно — г. Карандашъ — человѣкъ
лишь полуфранцузскаго происхожденія, съ русскою кровью
въ жилахъ, русскаго (даже московскаго) воспитанія и чуть
ли до сихъ поръ не русскій подданный. Его фамилія —
Нуаре, онъ сынъ знаменитаго въ свое время фехтовали-
Кое-что о смѣхѣ Приложеніе.
329
тика Я. И. Пуаре и родной братъ весьма извѣстной драма-
тической артистки М. Я. Пуаре. Такъ что талантъ его —
скорѣе продуктъ нашего за границу экспорта, чѣмъ ино-
страннаго къ намъ импорта. И, конечно, въ свидѣтели
противъ неспособности нашей къ смѣху онъ, какъ нами,
русскими, воспитанный, совершенно не годится.
Затѣмъ, не говоря уже о томъ, что крупные карика-
туристы, въ родѣ Карандаша или давно умершаго СІіапГа,
въ любой европейской странѣ являются тоже по одному
на четверть вѣка, — г. Точииковъ совершенно упустилъ
изъ вида, что таланты нашей карикатуры, какъ бы они пи
были сильны и увлекательны, всегда висятъ въ воздухѣ,
совершенно лишенные той почвы подъ ногами, опорою на
которую сильны ихъ западные собратья: возможности сво-
бодно эксплоатнровать темы текущей политики и острыхъ
соціальныхъ вопросовъ, назрѣвающихъ въ государствѣ.
Нашей карикатурѣ загражденъ путь къ сатирѣ полити-
ческой и общественной. Доступна ей, да и то лишь съ
грѣхомъ пополамъ, только область самой невинной жанро-
вой юмористики, скудная и однообразная. Не слишкомъ-то
весело художнику изображать весь вѣкъ свой шаблонныя
фигуры злыхъ тещъ, невѣрныхъ женъ, рогатыхъ мужей,
пшюттовъ, плутоватыхъ евреевъ, долгоносыхъ армянъ и
пр., и пр. Немудрено, что не смѣется надъ шаблонными
карикатурами въ юмористическихъ журналахъ нашихъ
даже и ихъ непритязательный читатель.
Но изъ того, что у насъ, вмѣсто „Рипсѣ" и „Кіасісіега-
(Іаізсіі* (къ слову замѣтить, смѣхъ второго вѣдь тоже ко
ввозу въ Россію воспрещается), имѣются только иБудиль-
никъ*, „Стрекоза*, „Осколки", еще вовсе не слѣдуетъ,
будто русская карикатура умерла, и что вогь-де на осно-
ваніи этого рокового симптома, — братіе, давайте плакать
о гибели русскаго смѣха. Карикатура лишь вытѣснена изъ
своего законнаго мѣстожительства на страницахъ періоди-
ческой печати, — въ томъ не ея вина. Умирать же она и
не думала. Вытѣсненная изъ сферы политико-обществен-
ной, она вошла въ сферу бытовую; разлученная съ жур-
наломъ, она стала блистать на художественныхъ выстав-
кахъ. Странно вздыхать объ упадкѣ русскаго смѣха и
русской карикатуры какъ разъ въ то время, когда въ об-
ласти ихъ расцвѣли такіе превосходные таланты, какъ
330
Привѣты.
г. Щербовъ (ОкІ ЛисІ^е), предъ чьими уморительно-смѣш-
ными рисунками на акварельныхъ выставкахъ часами стоятъ
толпы гомерически хохочущей публики, какъ г. Афанасьевъ,
авторъ курьезныхъ иллюстрацій къ „Коньку-Горбунку-,
и т. д. Краски ихъ не только стоятъ нѣкогда прославлен-
ныхъ карандашей Степанова, Іевлева, Неваховича и т. д.,
но и значительно опережаютъ ихъ н въ совершенствѣ труда,
и въ достигаемой ими экспрессіи смѣха.
То же самое, думаю я, и въ литературѣ. Мнѣ было
нѣсколько удивительно прочитать жалобу г. Точникова, что
смѣха у насъ не стало или не стаётъ, именно на страни-
цахъ „Россіи*, значительную долю общественнаго вниманія
къ которымъ надо приписать какъ разъ тому обстоятельству,
что въ газетѣ этой часто, сильно и мѣтко раздается язви-
тельный, заразительно увлекательный хохотъ В. М. Доро-
шевича, карающій язвы русскаго нестроенія. Такого юмо-
риста, конечно, нѣтъ въ современной Франціи, ссылки на
которую дѣлаетъ г. Точниковъ въ укоръ русскимъ. Въ
Англіи имѣется Джеромъ К. Джеромъ, но вѣдь тоже онъ —
одинъ. Въ Америкѣ — Маркъ Твэнъ. Но вѣдь это уже
человѣкъ вымирающаго поколѣнія. А на смѣну-то ему кто?
Стоктонъ? Анстэй? Слабо все это, чрезвычайно слабо,
сравнительно съ старыми образцами.
Если, въ числѣ образцовъ стараго русскаго смѣха,
г. Точниковъ находитъ возможнымъ помянуть мучительныя
страницы, якобы — смѣшныхъ, но въ сущности злобно-
трагическихъ разсказовъ Достоевскаго, то, конечно, совре-
менный юморъ, выражаемый, напр., разсказами Чехова (въ
первомъ его періодѣ творчества), въ гораздо большей мѣрѣ
заслуживаетъ признанія и сочувствія. Кто не читалъ
„Винта*, кто не видалъ на сценѣ .Медвѣдя* и .Предло-
женія", — тотъ далеко еще не истратилъ запасовъ искрен-
няго и веселаго, чистаго смѣха, отпущеннаго ему приро-
дою на расходъ, при появленіи его на свѣтъ изъ утробы
матери.
Смѣхъ на сценѣ? Но сцена наша такъ же обезличена,
какъ и карикатура. Восьмидесятые годы даже Островскаго
свели къ пустымъ, мертворожденнымъ темамъ, размѣняли
смѣхъ его на мелкую монету — часто даже фальшивую.
И, однако, и въ самый тягостный періодъ этого безликаго,
но не великаго десятилѣтія русскій смѣхъ успѣлъ поро-
Кое-что о смѣхъ. Приложеніе.
331
лить такую блистательную пьесу-молнію, какъ .Плоды Про-
свѣщенія- Л. Н. Толстого. Смѣхъ на сценѣ? Господа! У
насъ только-что умеръ Горбуновъ, у насъ благополучно
здравствуетъ и дѣйствуетъ Варламовъ... это ли свидѣтели
отрицательной растушовки смѣха, схода его на нѣтъ?
Если бы нашелся охотникъ написать исторію русскаго
идейнаго смѣха, какъ орудія прогресса общественной жизни,
литературы, искусства, мы увидали бы, что, со временъ
Кашемировыхъ, ни одно поколѣніе русское не обходилось
безъ сильнаго и выразительнаго представителя этого бодря-
щаго начала, безъ котораго и жизнь не красна. Родивъ,
въ сто пятьдесятъ лѣтъ срока, Фонвизина, Крылова, Гри-
боѣдова, Гоголя, Островскаго, Щедрина — великановъ глу-
боко-содержательнаго литературнаго смѣха, родивъ Павла
Федорова и Перова для живописи, Щепкина, Мартынова,
Шумскаго, Садовскаго еіс. для сцены, Россія дѣйствительно
могла бы, пожалуй, и устать смѣяіься, — тѣмъ болѣе, что
между огромными величинами этими, какъ мелкія горы
между заоблачными снѣжными вершинами, размѣстились
во множествѣ біі івіпогез юмористики и сатиры. О живу-
щихъ я не говорю въ перечнѣ этомъ, ибо канонизируетъ
ихъ, если понадобится, со временемъ посмертная исторія, а
обычай литературный велитъ ихъ считать, покуда живутъ,
въ хвостѣ даже сравнительно съ прошлыми біі шіпогез.
Но обычай — одно, а сознаніе дѣла въ сути его — дру-
гое... Слышать въ литературѣ нашей, въ живописи, въ
другихъ искусствахъ здоровый и смѣлый смѣхъ совсѣмъ
не диво. А вотъ — что есть еще мощныя и крѣпкія на-
туры, способныя встрѣчать смѣхомъ невзгоды и неудачи,
какими общественный строй нашъ окружилъ культурную
мысль и дѣятельность, — этому, при современныхъ усло-
віяхъ, дѣйствительно, стоитъ подивиться и... позавидовать
Не то странно, что русскій смѣхъ сталъ звучать какъ
будто жиже и тише, а странно то — какъ онъ еще зву-
читъ! Русскій человѣкъ сдуру смѣяться не любитъ. Мич-
манъ Пѣтуховъ, прославленный Гоголемъ, даже приглупо-
ватаго Жевакина смущалъ безпредметною смѣшливостью:
что, молъ, за человѣкъ такой? покажи ему палецъ, — онъ
и смѣется. Русскому человѣку для смѣха нуженъ достой-
ный предметъ. Ну, а таковыхъ ему отпущено въ распо-
ряженіе весьма немного. Такъ немного, что даже самому
332
Привьты.
веселому и рѣзвому перу на Руси, если оно не желаетъ
состязаться въ легкомысліи своихъ хохотовъ съ мичманомъ
Пѣтуховымъ, то и дѣло приходится супить брови и нахох-
ливаться съ видомъ самымъ безутѣшнымъ.
Напрасно называютъ смѣхъ вѣчно юнымъ. Все ста-
рѣетъ на свѣтѣ. Старѣетъ и смѣхъ. Чтобы вызвать же-
лательное впечатлѣніе, чтобы заразить публику своею си-
лою, онъ долженъ раздаваться къ мѣсту и во время. .Мерт-
выя души- — геніальная поэма, но даже въ ней дѣти наши
уже читаютъ безъ улыбки многія строки, которыя заста-
вляли насъ смѣяться до слезъ. У Щедрина уже сейчасъ
непонятны многія когда-то боевыя страницы. А изъ мень-
шихъ величинъ сатиры и юмористики возьмите хоть Сен-
ковскаго, человѣка въ свое время прославляемаго за пер-
ваго остроумца русской литературы: много ли въ статьяхъ
его одолѣете вы безъ зѣвоты? Смѣхъ долженъ звучать
одновременно съ явленіемъ, достойнымъ смѣха, — только
тогда онъ живучъ и осмысленъ. Ну, а нельзя сказать,
чтобы русскія литературныя стремленія къ подобному со-
звучію смѣха съ текущею дѣйствительностью встрѣчали
особенное сочувствіе и поощреніе въ сферахъ, литератур-
ныя дѣла вѣдающихъ.
Не такъ ужъ давно мы видѣли въ Петербургѣ пре-
восходный, по глубокой трагичности своей, образецъ того,
какъ рѣзкій закатистый смѣхъ высокоталантливаго драма-
турга, будучи придушенъ театральною цензурою въ тече-
ніе 33 лѣтъ, выдохся, потерялъ всякое значеніе, вызвалъ
въ публикѣ недоумѣніе и недовольство. Я говорю о
.Смерти Тарелкина- А. В. Сухово-Кобылина. Будь ко-
медія эта, бичующая дореформенные русскіе нравы, поста-
влена на сцену въ шестидесятыхъ годахъ, когда она напи-
сана, — театръ развалился бы отъ рукоплесканій ѣдкому
протесту, ею содержимому. А сейчасъ она показалась ди-
костью, балаганнымъ фарсомъ. Общество ушло отъ доре-
форменныхъ нравовъ, ушло и отъ смѣха надъ ними.
И сколько такихъ задавленныхъ твореній, сколько ни
за что, ни про что придушенныхъ талантовъ смѣха!.. И
вотъ гдѣ только надо искать объясненія тому, что русскій
смѣхъ не раздается съ тою свободою, силою и веселостью,
какъ привыкли мы слышать отъ его старинныхъ корифеевъ.
А отнюдь не въ причинахъ этнологическихъ, которыя —
Кое-что о смьхъ. Приложеніе. 333
прайда, ради умышленнаго парадокса — ставитъ на видъ
г. Точниковъ. Японки, съ которыми путаются русскіе офи-
церы, тутъ рѣшительно ни при чемъ. Во-первыхъ, японцы
народъ веселый, и врядъ ли примѣсь крови ихъ способна
отравить жизнь нашу скукою. Во-вторыхъ, офицеры пу-
таются съ японками въ Японіи, и, слѣдовательно, резуль-
таты ихъ амуровъ, буде таковые получаются, въ Японіи же
остаются. А въ-третьихъ — что Японія? Далеко Японія!
Не отъ Японіи скучно, а скучно оттого, что у насъ-то —
Китаемъ Китай.
• 'I 74 ? •’
Человѣкъ, котораго жаль.
«Русское Слово» любезно прислало мнѣ книж-
ки стиховъ поэта, пишущаго подъ псевдонимомъ
Игоря Сѣверянина, съ предложеніемъ высказаться
объ этомъ новомъ и, кажется, весьма многошум-
номъ явленіи россійскаго Парнаса.
Къ сожалѣнію, просмотрѣвъ присланныя книж-
ки, вижу, что я въ состояніи судить въ полной мѣ-
рѣ лишь о весьма /незначительной части ихъ со-
держанія, а болѣе или менѣе, — о части, хотя об-
ширнѣйшей сравнительно съ первою, но, все же,
слишкомъ малой въ общей суммѣ страницъ. О
громадномъ же большинствѣ произведеній г. Игоря
Сѣверянина признаю себя совсѣмъ неспособнымъ
судить, — по той простой причинѣ, что не зна-
комъ съ языкомъ, на которомъ они написаны.
Словаря и грамматики языка этого книгоизда-
тельство, выпускающее сборники стиховъ г. Игоря
Сѣверянина, къ сожалѣнію, не догадалось прило-
жить къ изящнымъ своимъ томикамъ. Это боль-
шая ошибка. Когда Гоголь обнародовалъ «Вечера
на хуторѣ близъ Диканьки», онъ, имѣя въ виду
удобство читателей, приложилъ къ книжкѣ словарь
встрѣчающихся въ ней малороссійскихъ реченій.
Между тѣмъ, малороссійское нарѣчіе гораздо бли-
336
Привѣты.
же къ русскому языку, чѣмъ то, на которомъ, по
большей части, пишетъ г. Игорь Сѣверянинъ, ино-
гда предаваясь этому загадочному діалекту цѣли-
комъ, иногда дѣлясь между нимъ и русскою рѣчью.
Объ этой третьей части я ограничусь лишь за-
мѣчаніемъ, что, судя по смѣшенію въ языкѣ ея
латинскихъ корней съ славянскими суффиксами и
флексіями, языкъ этотъ близокъ къ румынскому.
Приблмзиггельно такимъ нарѣчіемъ изъясняются
музыканты румынскихъ оркестровъ послѣ того,
какъ проиграютъ сезона два-три въ русскихъ ре-
сторанахъ и увеселительныхъ садахъ. Филологи-
ческая догадка моя о румынскомъ происхожденіи
языка г. Игоря Сѣверянина находитъ себѣ под-
твержденіе въ довольно частомъ упоминаніи по-
этомъ о румынской націи, — и именно въ ресто-
ранной ея разновидности. Напримѣръ:
То клубникой, то бананомъ
Пахнетъ крэмовый жасминъ,
Пышно-приторнымъ дурманомъ
Возсоздавъ оркестръ румынъ.
И, — черезъ двѣ страницы, — опять:
А иголки шартреза? а шампанскаго кегли?
А стеклярусъ на окнахъ? а цвѣты? а румыны? 1
1 Иногда, впрочемъ, кромѣ языка румынскаго, г. Игорь Сѣверянинъ
прибѣгаетъ къ помощи и другихъ нарѣчій. Такъ, напр., въ .Увер-
тюрѣ" къ отдѣлу .Кольо принцессы":
Колье принцессы — аккорды лиры,
Вѣнки созвѣздій и ленты л ь е,
А мы, эстеты, мы — ювелиры,
Мы ювелиры такихъ колье.
Яспо, что .лье" во второмъ стихѣ — третье лицо единственнаго
числа настоящаго времени отъ глагола .лить", спрягаемаго па мало-
россійскомъ нарѣчіи.. Смыслъ стиховъ таковъ: .Колье принцессы
лье аккорды лиры, вѣнки созвѣздій и ленты-... Правда, одинъ не-
доброжелатель г. Игоря Сѣверянина увѣрялъ меня, будто .лье“
здѣсь = французскому Ііеи, но сіе невѣроятно уже потому, что Ііеи
Человѣкъ, котораго жаль. 337
Мнѣ тѣмъ болѣе прискорбно не понимать
г. Игоря Сѣверянина въ значительнѣйшей долѣ его
творчества, что въ той долѣ, которая мнѣ совер-
шенно понятна, его поэзія мнѣ очень нравится.
Это ли, напримѣръ, не прелесть?
Быть можетъ, оттого, что ты не молода,
Но какъ-то трогательно-больно моложава,
Быть можетъ, оттого я такъ хочу всегда
Съ тобою вмѣстѣ быть; когда смѣясь лукаво,
Раскроешь широко влекущіе глаза
И блѣдное лицо подставишь подъ лобзанья,
И чувствую, что ты — вся нѣга, вся гроза,
Что молодость вся, страсть; и чувства безъ названья
Сжимаютъ сердце мнѣ плѣнительной тоской,
И потерять тебя, — боязнь моя безмѣрна...
И ты, меня понявъ, въ тревогѣ, головой
Прекрасною своей вдругъ поникаешь нервно,
И вотъ, другая ты: вся — осень, вся — покой...
(„Громокипящій Кубокъ/ Въ очарованіи.)
Или:
Въ паркѣ плакала дѣвочка: „посмотрп-ка ты, папочка,
У хорошенькой ласточки переломлена лапочка, —
Я возьму птицу бѣдную и въ платочекъ укутаю-...
И отецъ призадумался, потрясенный минутою,
И простилъ всѣ грядущіе и капризы, и шалости
Милой маленькой дочери, зарыдавшей отъ жалости.
(За исключеніемъ двухъ словъ, пригнанныхъ
для риѳмы, «потрясенный минутою», — которыя
расхолаживаютъ впечатлѣніе своею газетною про-
заичностью).
Такихъ вещицъ въ двухъ книжкахъ г. Игоря
Сѣверянина, — «Громокипящій Кубокъ» и «Зла-
произносится по-русски „ль6“. И тогда — для того, чтобы стихи со-
хранили созвучіе — пришлось бы читать иа концѣ четвертаго стиха
не „колье-, а „колье-, что составляетъ большую разницу. „Колье
принцессы- — это давай Богъ каждому, но „кольё принцессы* — это
ужъ изъ тургеневскаго Пигасова...
А. В. Амфитеатровъ. XXXVII. 22
338
Привѣты.
толира» (что, по^руски, должно обозначать, вѣ-
роятно, «Золотую Лиру»), наберется около дю-
жины: «Все по-старому», «Викторія Регія», «Га-
зэлла», «Эхо», «Обѣ вы мнѣ жены», «Мосіигпе»,
«Только мигъ», «Солнце землю цѣловало», «Пре-
людія» («Лунныя тѣни»), «Звѣзды», «Ничего не го-
воря», «А если нѣтъ», «Градъ»... Все это чрез-
вычайно, какъ говорится, «мило»: пѣвуче, моло-
до, свѣжо, искренно, часто — страстно. Подку-
паетъ простотою и нѣжностью, показываетъ въ
авторѣ способность къ изяществу стиха и риѳмы,
большую гибкость, яркую звучность ... Правда,
всѣ безъ исключенія стихи эти безусловно подра-
жательны и «навѣяны», при чемъ въ выборѣ об-
разцовъ г. Игорь Сѣверянинъ переливается на ты-
сячи ладовъ, отъ Лермонтова до Бальмонта, но въ
молодомъ поэтѣ не такой ужъ это большой
грѣхъ. Лермонтовъ подражалъ Байрону, почему
же г. Игорю Сѣверянину не подражать Лермон-
тову? Люди скромные находятъ даже, что хоро-
шая копія лучше плохого оригинала... И нельзя
не сознаться, что правило это, какъ нельзя болѣе,
оправдывается г. Игоремъ Сѣверяниномъ. Покуда,
онъ весь — талантливый перепѣвъ слышаннаго-
читаннаго. Въ области перепѣва, онъ не только
силенъ, но даже прямо-таки поражаетъ растяжи-
мостью своей способности примѣняться къ чу-
жимъ мелодіямъ, — часто до полнаго съ ними
сліянія. Способность эту онъ начинаетъ прояв-
лять уже съ заглавія первой своей книжки «Гро-
мокипящій кубокъ», которое взялъ взаймы у Тют-
чева, и послѣдовательно продолжаетъ до послѣд-
ней страницы второй ... II ргепбе зоп Ьіеп си іі
1е ігоиѵе — и, при этомъ, надо отдать ему сира-
Человѣкъ, котораго жаль.
339
ведливость, добродушно невзыскателенъ къ источ-
никамъ. Такъ, напримѣръ, первая же страница
первой книжки поетъ и воркуетъ читателю:
Тебѣ одной всѣ пылкія желанья,
Души моей и счастья, и покой,
Всѣ радости, восторги, упованья,
Тебѣ одной...
Ахъ, нѣтъ, виноватъ: это — какъ разъ не
г. Игоря Сѣверянина сочиненіе. У него не совсѣмъ
такъ:
Очамъ твоей души — молитвы и печали,
Моя болѣзнь, мой страхъ, плачъ совѣсти моей,
И все, что здѣсь въ концѣ, и все, что здѣсь въ началѣ, —
Очамъ души твоей...
Не правда ли, мило? Читая, искренно сожа-
лѣлъ я, что давно безмолвствуетъ Я. Пригожій
и умеръ Саша Давыдовъ... Какую бы первый му-
зыку написалъ къ этимъ стишкамъ, а второй какъ
бы исполнилъ ее «со слезою» подъ гитару ... И
сколько бы чувствительныхъ барышень потомъ
трогательно звенѣло ее фальшивыми голосенками
въ домикахъ, гдѣ на окнахъ цвѣтутъ герани, а
къ потолкамъ привѣшены клѣточки съ канарей-
ками ...
Любимыми образцами г. Игоря Сѣверянина, ко-
имъ онъ подражаетъ уже совершенно сознательно
и убѣжденно и о томъ многократно заявляетъ, —
Фофановъ и Мирра Лохвицкая. Долженъ при-
знаться, что вполнѣ раздѣляю вкусъ г. Игоря Сѣ-
верянина, — особенно, что касается Мирры Лох-
вицкой, поэтессы, иногда возвышавшейся (въ ли-
рикѣ) почти до геніальности ... Фофанова я мень-
ше знаю. Г. Игорь Сѣверянинъ посвятилъ ему
22*
340
Привиты.
много стиховъ, изъ которыхъ многіе хороши и,
если не всегда складны, то подкупаютъ искрен-
ностью. Что касается Лохвицкой, г. Игорь Сѣве-
рянинъ такъ прямо и восклицаетъ:
— Я и Мирра!
Соединеніе это кажется мнѣ немножко слиш-
комъ храбрымъ и преждевременнымъ. Мирра
Лохвицкая, велика ли она, мала ли, но вся была
прежде всего — именно оригинальна и задушев-
но, пламенно смѣла. Хотя жизнь ея была корот-
кая, она успѣла сказать нѣсколько своихъ словъ
и внесла ими въ копилку русской литературы нѣ-
сколько своихъ мыслей. Ими потомъ, вотъ уже
цѣлое десятилѣтіе, пробавляются разные господа
поэты, отъ нихъ же первый и, къ чести его, на-
иболѣе откровенный, г. Игорь Сѣверянинъ. Въ
этомъ категорическая разница Мирры Лохвицкой
съ г. Игоремъ Сѣверяниномъ, талантливымъ под-
ражателемъ, у котораго именно какъ разъ своихъ-
то словъ и нѣть. На 1264-131 страницахъ сти-
ховъ ему не удалось ни однажды выразить мысль,
создать образъ, вызвать къ жизни форму, кото-
рыхъ не знали бы прежніе поэты и не прибѣгали
бы къ нимъ съ гораздо большимъ искусствомъ и
удачею. Поэтому, когда г. Игорь Сѣверянинъ свя-
зываетъ себя въ чету съ «Миррой», это произво-
дитъ впечатлѣніе такой же неудачной претензіи,
какъ, если бы... ну, хоть Подолинскій, что ли
сказалъ:
— Я и Пушкинъ.
Или милѣйшій человѣкъ, покойникъ Ліодоръ
Ивановичъ Пальминъ:
— Я и Гейне.
Конечно, въ измѣненныхъ пропорціяхъ, пото-
Человѣкъ, котораго жаль.
341
му что Мирра Лохвицкая, — конечно, — не Пуш-
кинъ и не Гейне... Но она, — все же, — ихъ
породы, а порода г. Игоря Сѣверянина еще совер-
шенно не опредѣлилась. Мирра Лохвицкая, —
уже явленіе демоническое, а г. Игорь Сѣверя-
нинъ — еще явленіе обывательское. И — въ
очень большой степени. Говорю, конечно, о по-
родѣ поэтической, потому что дворянскую свою
родословную г. Игорь Сѣверянинъ намъ сообщаетъ
съ предупредительностью именно истиннаго обы-
вателя:
Извѣстно ль тѣмъ, кто, вмѣсто нарда,
Кадитъ мнѣ гарный дымъ бревна,
Что въ жилахъ сѣвернаго барда
Струится кровь Карамзина?
И вовсе жребій мой не горекъ...
Я вѣрю, доблестный мой дѣдъ,
Что я — въ поэзіи историкъ,
А ты — въ исторіи поэтъ!
Увы! демонъ подражательности, владѣющій
г. Игоремъ Сѣверяниномъ, лишилъ его оригиналь-
ности даже въ родословной. Ибо, — кому же не
извѣстно, что на святой Руси уже полъ-вѣка ліетъ
чернила другой знаменитый писатель, который,
можно сказать, уши прожужжалъ своему отече-
ству вотъ этимъ же самымъ хвастовствомъ, что
онъ — «внукъ Карамзина»... И писатель
этотъ — князь Владиміръ Петровичъ Мещерскій!..
Тапіо потіпі пиііит раг еіо^іит!.. Н-да... Вну-
камъ-то хорошо хвастать, а вотъ, — каково дѣду!
Продолжая обозрѣніе тяготѣющаго надъ г. Иго-
ремъ Сѣверяниномъ подражательнаго фатума, на-
хожу въ «Златолирѣ» его, такъ сказать, граждан-
скую исповѣдь:
342
Привѣты.
Я славлю восторженно Христа и Антихриста.
Голубку и ястреба, рейхстагъ и Бастилію.
Кокотку и схимника, порывность и сонъ..
Охвагь поэтической компетенціи безспорно
широкій, однако опять-таки не побившій былыхъ
рекордовъ. Уже пятьдесятъ четыре года тому на-
задъ, Русь ознакомилась съ великимъ поэтомъ,
носившимъ скромное имя Якова Хама, который
На все отозвался: — ни слабо, ни рѣзко —
Воспѣвъ Гарибальди, воспѣлъ и Франческо 1...
Предупрежденный въ «направленіи» Яковомъ
Хамомъ, въ этической проповѣди г. Игорь Сѣверя-
нинъ является открывать Америку послѣ «Санина»
и, по крайней мѣрѣ, тысячъ десяти русскихъ ниц-
шеанцевъ, включая въ число послѣднихъ и г. Ана-
толія Каменскаго, рекордъ котораго г. Игорь Сѣ-
верянинъ тщетно пытается побить въ своей «Ка-
тастрофѣ» ... Далеко кулику до Петрова дня! То,
для чего поэту понадобилось желѣзнодорожное
крушеніе съ остановкою въ 18 часовъ, герои г. Ка-
менскаго обработывали въ 5 минутъ, на ходу
поѣзда!
Г. Игорь Сѣверянинъ не чуждъ горестнаго со-
знанія насмѣшекъ преслѣдующаго его рока и бо-
рется съ своимъ злымъ демономъ на всѣхъ, такъ
сказать, платформахъ поэтическаго творчества.
Не имѣя оригинальныхъ идей, онъ пытается взять
реваншъ, по крайней мѣрѣ, на оригинальной фор-
мѣ, вертя оную сякъ и такъ. Этими полезными
1 Яковъ Хамъ имѣлъ нѣкоторое сходство съ г. Игоремъ СЬверя-
виномъ и въ томъ отношеніи, что, подобно тому, какъ г. Игорь Сѣве-
рянинъ творитъ стихи свои на румынскомъ нарѣчіи и потомъ уже по-
сильно переводитъ ихъ на русское, такъ и Яковъ Хамъ изливалъ свои
вдохновенія на австрійскомъ языкѣ (румынскому даже пограничномъ),
а переводилъ ихъ для россіяне И. Л. Добролюбовъ.
Человѣкъ, котораго жаль.
343
техініііческими упражненіяміі онъ, дѣйствіи* ельно,
развилъ въ себѣ ловкость, которую, если бы дѣло
шло не о поэтѣ, можно было бы опредѣлить акро-
батическою. Такъ, на стр. 45 «Златолиры», онъ
обрушиваетъ на читателя замѣчательный фокусъ,
въ видѣ на рѣдкость богатаго подбора однозвуч-
ной мужской риѳмы:
Дуракъ.
Жилъ да былъ въ селѣ ,Гуляйномъ“ дьякъ-дуракъ,
Глоткой — прямо первый сортъ, башкою — бракъ.
Разъ объѣлся пирогами, — да въ баракъ,
А поправился, купилъ потертый фракъ,
Да съ Ѳеклушею вступить желаетъ въ бракъ.
Али ты, дуракъ, своей свободѣ врагъ?
А зачѣмъ, дуракъ, ночной бываетъ мракъ?
А зачѣмъ, дуракъ, у лѣса есть оврагъ?
Али съѣстъ тебя, дуракъ, въ оврагѣ ракъ?
Вотъ-то дурень, дуралей-то! вотъ дуракъ!
Не стихарь тебѣ носить бы, а чепракъ!
Ну, не все ль равно, что свекла, что буракъ?
Коли трусъ, такъ не задумывалъ бы вракъ,
А молился бы угодникамъ у ракъ,
Да поигрывалъ съ помѣщикомъ въ трикъ-тракъ,
Попивая вмѣстѣ ромъ или аракъ!
Однако, къ сожалѣнію, и эта замысловатая
жонгліировка «ракомъ» и «дуракомъ» изобрѣтена
не г. Игоремъ Сѣверяниномъ. Бертольдомъ Швар-
цемъ этого пороха былъ В. П. Буренинъ, слиш-
комъ тридцать лѣтъ тому назадъ превесело раз-
сказавшій публикѣ ужасную «Ирландскую Балладу»:
Проснулся въ полночь Макъ Д’Урракъ,
Проснулся блѣденъ и смущенъ,
Ему во снѣ приснился ракъ:
Что значитъ этотъ страшный сонъ?
Привсталъ на ложѣ Макъ Д’Урракъ,
Дрожитъ онъ, дыбомъ волоса;
344
Привѣты.
Кругомъ его лишь ночи мракъ,
Съ нимъ рядомъ спитъ Эдифь-краса,
,Эдифь! — воскликнулъ Макъ Д’Урракъ,
Склонясь къ супругѣ молодой,—
Вставай! вставай! мнѣ снился ракъ,
Мнѣ снился ракъ во тьмѣ ночной!.. “
На мигъ Эдифь открыла зракъ
И молвить, внявъ рѣчамъ его:
, И сонъ твой глупъ, и ты дуракъ*—
И все... и больше ничего!
И въ тьмѣ полночной Макъ Д’Урракъ,
Эдифи внявши злой упрекъ,
Поправилъ свой ночной колпакъ
И вновь до утра спать залегъ.
При томъ... перечитавъ сейчасъ балладу
г. Игоря Сѣіверяінина о дьякѣ, дуракѣ и ракѣ, я съ
удивленіемъ замѣтилъ, что, покуда я ее переписы-
валъ, она удлинилась на шесть стиховъ, кото-
рыхъ нѣтъ въ книгѣ ... Откуда взялся этотъ при-
ростъ? Очевидно, это — машинальный резуль-
татъ безсознательнаго творчества, пробужденна-
го даже во мнѣ, который менѣе всего поэтъ, лег-
костью и бойкостью риѳмъ г. Игоря Сѣверянина...
Подумайте, что же, на моемъ мѣстѣ, совершилъ
бы мастеръ, спеціально преданный дѣлу «риѳми-
чества», либо даже не мастеръ, а просто счастли-
вецъ, снабженный хорошимъ словаремъ риѳмъ?
Вѣдь, только выдержала бы поясница, а то подоб-
ный спеціалистъ можетъ этакъ риѳмовать съ утра
до вечера, а, если не впадетъ въ сонную одурь, то
и съ вечера до утра ... Сколько бумаги можно
унавозить этимъ почтеннымъ способомъ — даже
невообразимо! Говоря слогомъ г. Игоря Сѣверяни-
на, аѵів аих тѣ, кого пугаютъ слишкомъ быстрые
успѣхи финляндской промышленности.
По всей вѣроятности, именно отчаяніемъ про-
Человѣкъ, котораго жаль.
345
явить оригинальность въ творчествѣ на языкѣ рус-
скомъ объясняется обращеніе г. Игоря Сѣверянина
къ румынскому нарѣчію, которое ему, повидимому,
болѣе знакомо.
Душа твоя, золя,
Ажуритъ розофлеръ.
Гондола ты, Мнньоля,
А я — твой гондольеръ.
Что сіе обозначаетъ, какъ уже сказано, судить
не берусь. Но звучитъ нисколько не хуже эспе-
ранто. Можетъ быть, это оно самое и есть? Сти-
хотворенія г. Игоря Сѣверянина, написанныя на не-
вѣдомомъ языкѣ, дѣлятся на рондели, поэзы, дис-
соны, интуитты, героизы, вирелэ, коккеты, миньо-
неты, хабанеры, коктебли и пр. Съ любопыт-
ствомъ ознакомившись съ этими новыми поэти-
ческими категоріями, я, однако, не могъ найти въ
нихъ разницы съ обыкновеннѣйшими элегіями, по-
сланіями, балладами и прочими родами и видами
поэзіи, къ которымъ пріучилъ насъ добрый ста-
рикъ Стоюнинъ. Развѣ лишь что въ большинствѣ
«поэзъ» ужъ очень хромаетъ размѣръ, и изъ
рукъ вонъ плохи риѳмы. Говорю, конечно, опять
лишь о риѳмахъ, принадлежащихъ русскому язы-
ку. Какъ-то: «Врубель» и «убыль»; онъ же, «Вру-
бель», и «рубль»; «видѣлъ» и «гибель»; «Арагва»
и «нагло»; «поносили» и «безсилье»; «близокъ» и
«одалисокъ»; «признаться» и «Надсонъ»; «обувь»
и «холоповъ»; «тосты» и «звѣзды», «пихтъ» и «вы-
ходъ» ; «конусъ» и «соусъ» ...
Въ румынскомъ произношеніи все это, можетъ
быть, и созвучно, но русскому уху нѣсколько чуж-
до. Если эти не столько риѳмы, сколько оскор-
бленія слуха дѣйствіемъ, рождены поэтомъ не въ
346
Привѣты.
результатѣ жнпшктическаго недоразумѣнія, а по
предварительному умыслу, все въ той же погонѣ
за рекордомъ оригинальности, то приходится пре-
дупредить г. Игоря Сѣверянина, что онъ и тутъ
опоздалъ. Давно уже сриѳмованы не только «.пу-
говица» и «Богородица», «медвѣдя» и «дядя», но
даже «дуга» и «колокольчикъ». И изобрѣтатели
этихъ риѳмъ были настолько скромны, что даже
не потребовали производства за то въ геніи и ко-
роли, а предпочли окончить жизнь въ безвѣстно-
сти и забвеніи ...
Риѳмами румынскими г. Игорь Сѣверянинъ
владѣетъ, вѣроятно, мастерски. Предполагаю по-
тому, что очень часто, —• вѣрнѣе даже будетъ
сказать: постоянно, — поэтъ, затрудняясь поды-
скать къ русскому слову русскую же риѳму, смѣло
замѣняетъ ее риѳмою румынскою, и всегда съ пол-
ною удачею. Напримѣръ:
Невыразимо грустно, невыразимо больно
Въ поѣздѣ удаляться, милое потерявъ...
Росно зачѣмъ въ деревьяхъ? Въ небѣ зачѣмъ фіольно?
Надо ли было въ поѣздъ? Можетъ быть, я не правъ?
Или:
Ей, вѣроятно, двадцать три.
Зыбка въ ея глазахъ ф і о л ь.
Въ лучахъ оранжевой зари
Улыбку искривляетъ боль.
Несомнѣнно, что русскія «боль» и «больно» съ
румынскими «фіоль» -и «фіольно» риѳмуютъ безпо-
добно. Если же какой-либо суровый критикъ вос-
протестуетъ противъ самаго принципа русско-ру-
мынскаго риѳмованія, — протестовалъ же чудакъ
Чацкій противъ «смѣшенья языковъ французскаго
Человѣкъ, котораго жаль.
347
съ (нижегородскимъ»! — я совѣтую г. Игорю Сѣ-
верянину отвѣтить придирѣ:
— Развѣ я первый! Еще 125 лѣть назадъ
Княжнинъ риѳмовалъ:
Мое, — ахъ! — сердце, какъ сури,
Попавшись вамъ въ любезный кажъ,
Кричитъ: мадамъ, не умори,
Амуръ меня приводитъ въ ражъ...
— Какъ? — перебиваетъ читатель. — Вы хо-
тите увѣрить меня, что г. Игорь Сѣверянинъ даже
и тутъ не оригиналенъ?
Увы! Да! И мало того, что этотъ проклятый
Княжнинъ (подѣломъ засѣкъ его Шешковскій!)
предупредилъ г. Игоря Сѣверянина. Онъ еще
имѣлъ наглость вложить куплетъ съ русско-фран-
цузскими риѳмами въ уста... переряженнаго ла-
кея, который волочится за провинціалкою, разы-
грывая роль свѣтскаго человѣка!
Приближаясь изъ тьмы вѣковъ къ временамъ
болѣе цивилизованнымъ, встрѣчаемъ Мятлева съ
«Сенсаціями мадамъ Курдюковой». А въ 1859 году
редакціонная газета «Сѣверная Пчела» напеча-
тала на языкѣ, тоже въ родѣ румынскаго, даже
цѣлую статейку:
Утръ-томбная сенсація.
Наивна и питезна физіономія антецедентной женераціи.
Экспрессія ея пассивно-экспектативныхъ тенденцій — апатія.
Магическою энергіею журнальныхъ литераторовъ все те-
перь переформировалось и восфламировалось. Арена интел-
лектуальной реакціи открыта. Реформа съ принципами абсо-
лютными, прогрессъ къ цивилизаціи эффективной, гармонія
въ теоретическихъ и практическихъ комбинаціяхъ, въ регу-
лировательныхъ и спекулятивныхъ операціяхъ,—вотъ атри-
буты эпохи продуктивнѣйшей и съ идеями солидными.
И т. д., и т. д.
348
Привѣты.
Статейка эта такъ понравилась В. С. Куроч-
кину, что онъ переложилъ ее въ стихіи:
Что за абсурдныя инвенціи
Антецедентной женераціи?
И обскурантныя тенденціи,
И утръ-томбныя сенсаціи!
Контанпорейнаго движенія,
Безъ консеквентнаго вниманія,
Традиціонныя гоненія...
И, если прибавить сюда Г. Н. Жулева:
Пріятель, не ропщи:
Хоть мы съ тобой иззябли
И лишь пустыя щи
Ѣдимъ, какъ мизерабли,..
Либо, — еще того прытче:
— О, ди фрау, слава, деньги ль—
Все твое, мейнъ енгель:
Будь моей лишь послѣ бала...
,Гутъ!“ — она сказала.
Восхищенный этимъ „гутомъ“,
Я, въ восторгѣ лютомъ,
Прыгать сталъ во время соло
На аршинъ отъ пола!..
— Но вѣдь это же все на смѣхъ. А вѣдь
г. Игорь Сѣверянинъ ...
Тоже на смѣхъ, милый читатель. Тоже на
смѣхъ. По крайней <мѣрѣ, хотѣлось бы, чтобы
было на смѣхъ. Потому что, въ противномъ слу-
чаѣ, было бы ужъ очень жаль г. Игоря Сѣверяни-
на... Такъ жаль, какъ давно не было случая жа-
лѣть начинающаго писателя.
Разумѣется, на смѣхъ! Развѣ можетъ чело-
вѣкъ, хоть сколько-нибудь талантливый и способ-
ный хоть къ нѣкоторому самосознанію, серьезна
писать о себѣ:
Человѣкъ, котораго жаль.
349
Я, геній, Игорь-Сѣверянинъ,
Своей побѣдой упоенъ:
Я повсеградно оэкраненъ!
Я повсесердно утвержденъ!..
И объявляетъ себя «королемъ», «государемъ»,
«Наполеономъ», «Дантомъ», «президентнымъ ца-
ремъ» какой-то «Марсельезіи», и пр., и пр.
Я не хочу останавливаться на этой сторонѣ
стихотворстаа г. Игоря Сѣверянина. Во-первыхъ,
ею уже многіе занимались въ печати, говоря ав-
тору слова горькія и, въ большинствѣ, заслужен-
ныя. Во-вторыхъ, выпуская эти свои пошлости,
г. Игорь Сѣверянинъ хотя виновенъ, но заслужи-
ваетъ снисхожденія. А заслуживаетъ потому, что
опять-таки и тутъ не онъ первый.
Раньше его цѣлымъ рядомъ поэтовъ и прозаи-
ковъ русская публика пріучилась видѣть въ поэтѣ,
прежде всего, шута гороховаго, на котораго на-
чинаютъ смотрѣть только съ того момента, когда
онъ «отмочилъ колѣно», котораго начинаютъ слу-
шать, только когда онъ, будто въ гонгъ, ударитъ
ничему неподобною чепухою ...
На такомъ конькѣ выѣхали къ «извѣстности»
десятки господъ изъ категоріи, которую г. Игорь
Сѣверянинъ энергически обзываетъ «обнаглѣвшая
бездарь». И выѣздъ этотъ сдѣлался настолько
привычнымъ, а публика униженіемъ поэтовъ, обра-
тившихся въ шутовъ, настолько избаловалась, что
вотъ, когда, наконецъ, появился поэтъ не изъ «без-
дари», а съ проблескомъ таланта, то и онъ, —
увы! — чтобы быть замѣченнымъ и «вкусить лав-
ра», долженъ пройти черезъ шутовскій стажъ.
Покажи, милый человѣкъ, прежде всего, какъ ты
кувыркаешься, а тамъ, молъ, посмотримъ... И,
350
Привѣты.
такъ какъ г. Игорь Сѣверянинъ — человѣкъ да-
ровитый и изобрѣтательный, то, совершенно есте-
ственно, онъ, усердствуя въ показаніяхъ, какъ онъ
ловокъ кувыркаться на всѣ лады, да еще сгоряча
и заигравшись, перенагліилъ всю «обнаглѣвшую
бездарь», которую онъ самъ же справедливо пре-
зираетъ и надъ которой гнѣвно смѣется ... От-
сюда іи 'всѣ его «поприщинскія» выходки и выкри-
ки Фердинанда VIII, столь снисходительнаго, что
онъ даже не требуетъ «знаковъ вѣрнопо-дданниче-
ства». Цѣли своей г. Игорь Сѣверянинъ достигъ...
Вниманіе на него обращено, и даже очень обра-
щено. Поэтому маска угождающей вѣку пошло-
сти ему больше не нужна... И обществу хотѣ-
лось бы видѣть, а г. Игорю Сѣверянину пора бы
показать:
— Что же подъ маскою?
Покуда объ этомъ могутъ быть только догад-
ки, а онѣ разнообразны и двусмысленны. Мы еще
не слышали изъ-подъ маски Игоря Сѣверянина
словъ оригинальныхъ, но знаемъ, что слова заим-
ствованныя онъ выбираетъ хорошо, а произносить
умѣетъ красиво: съ чувствомъ, съ темперамен-
томъ, даже съ огнемъ. Мы съ удовольствіемъ
слышали его декламирующимъ изъ Лермонтова,
Фофанова, Лохвицкой, Бальмонта. Подобно Не-
счастливцеву въ «Лѣсѣ», онъ часто «говоритъ и
думаетъ, какъ Шиллеръ». Конечно, человѣкъ, го-
ворящій и думающій, хотя бы и изъ тетрадки, но
какъ Шиллеръ, предпочтителенъ человѣку, гово-
рящему и думающему, хотя и вполнѣ самостоя-
тельно, но какъ подъячій. Однако, нельзя скрыть
пламенной истины, что изъ-подъ маски г. Игоря
Сѣверянина раздаются не все шиллеровокіе звуки,
Человѣкъ, котораго жаль.
351
а очень часто вдругъ икнетъ или рыгнетъ кто-то,
именно въ родѣ пьянаго подъячаго:
Ты набухла ребенкомъ! ты — весенняя почка!
У меня вскорѣ будетъ златокудрая дочка.
Отчего же боишься ты познать материнство?
Плюй на всѣ осужденья, какъ на подлое свинство!
Вотъ тебѣ и Шиллеръ! Скорѣе, не капитанъ
ли Лебядкинъ, — тотъ самый, который въ «Бѣ-
сахъ» приглашалъ:
Ретроградка иль жоржъ-зандка,
Все равно, теперь ликуй:
Ты съ приданымъ, гувернантка,
Плюй на все и торжествуй!
Маски опасны. Онѣ прилипаютъ къ лицам'ц
и, когда настанетъ время снять ихъ, инымъ быва-
етъ больно, а у иныхъ онѣ оставляютъ на лицахъ
нехорошій слѣдъ. «Златолира» — въ этомъ смыс-
лѣ — очень плачевный показатель. Въ «Громо-
кипящемъ кубкѣ» прорывы «Шиллера» часты и
звонки. «Златолира» — почти сплошное кувыр-
канье на потѣху «ликующихъ, праздно болтаю-
щихъ». И, что всего печальнѣе, г. Игорь Сѣверя-
нинъ, среди холоднаго мѣщанскаго распутства, въ
міру котораго онъ поетъ и которое воспѣваетъ,
повидимому, чувствуетъ себя, какъ дома, и очень
хорошо... Компанія, положимъ, большая и теп-
лая ... Какъ говорили въ старину, «со звукомъ»,
а нынѣ это, кажется, замѣнено опредѣленіемъ
«прасоловская»... Но зачѣмъ же тогда оби-
жаться, что въ нашей странѣ четверть вѣка «цен
трить» (вѣроятно, стоитъ въ центрѣ общественнаго
вниманія) Надсонъ, а г. Игорь Сѣверянинъ чувству-
етъ себя «въ сторонѣ»? Можеть ли быть иначе?
Надсонъ — поэтъ небольшой величины, и эго
352
Привѣты.
невѣрно, что онъ «центритъ» четверть вѣка. Онъ
никогда не былъ ни дирижеромъ, ни первою скрип-
кою русскаго поэтическаго© оркестра, никогда не
пріобрѣталъ значенія «властителя думъ». Но
онъ — поэтъ, котораго общество любило и ува-
жало, любитъ и уважаетъ, когда-нибудь, можетъ
быть, перестанетъ любить, но уважалъ никогда
не перестанетъ... Потому что, какъ ты его ни
поверни, весь онъ — «рыцарь духа». Чистымъ,
свѣтлымъ, самоотверженнымъ человѣколюбцемъ во-
шелъ онъ въ міръ, да послужитъ міру, собирая въ
свою чашу кровныя слезы угрюмаго вѣка. Величіе
Надсона создалъ не «талантъ» его, довольно бѣдно
вооруженный образами, звуками и силою формы.
Нѣтъ. Это необычайная красота свѣтло страдаю-
щаго рыцаря духа отразилась въ каждомъ стихо-
твореніи его, и съ такою яркостью и цѣльностью,
что юноша, совсѣмъ не щедро одаренный вдохно-
веніемъ, сложился не только въ поэта, но въ
поэта глубокаго и оригинальнаго. Въ поэта, ко-
торый умѣлъ говорить обществу «забытыя слова»
по-своему, неслыханному; въ поэта, который сво-
имъ духовнымъ изяществомъ оправдывалъ и ис-
купалъ нашу мрачную эпоху и, не будучи и пре-
тензій не имѣя быть великимъ, сыгралъ въ долгой
и широкой культурной русской полосѣ великую
роль ... Надсонъ — чудесное, органическое явле-
ніе новой русской образованности, какъ бы фо-
кусъ, собравшій въ себѣ лучшіе лучи ея внутрен-
ней красоты, и—этимъ пассивнымъ соединеніемъ—
могущественное и незабвенное ... Ну ... и ... мо-
жете ли вообразить Надсона говорящимъ любимой
женщинѣ:
— Ты набухла ребенкомъ?
Человѣкъ, котораго жаль.
353
Можете ли вообразить Надсона расписываю-
щимся въ одинаковой симпатіи къ рейхстагу и Ба-
стиліи, къ ястребу и голубкѣ? ..
Можете ли вообразить Надсона, для котораго
желѣзнодорожное крушеніе — только предлогъ
«среди прелестнѣйшихъ долинъ сыграть любви пан-
томимъ»?
Вотъ то-то и есть, что нѣтъ. А общество-
то, — оно, вѣдь, требовательный взяточникъ. Его
отношеніе къ поэту всегда построено на сіо иі сіез.
Нѣтъ ничего легче, какъ получить отъ него ту
слаіву, которую правильнѣе назвать пресловутостью.
Даже при совершенной его избалованности колѣн-
цами кандидатовъ въ любимцы публики, примѣръ
г. Игоря Сѣверянина — достаточно явственное по-
казаніе, какъ мало требуется труда и матеріала
для подобныхъ достиженій. Но, — увы! — не
только «центрить», но даже просто имѣть какое-
либо значеніе въ культурѣ своей эпохи съ такимъ
арсеналомъ нельзя. Ибо дѣлу время, а потѣхѣ
часъ, и въ серьезные моменты своей жизни обще-
ство безжалостно къ тѣмъ, кто, покуда длился
часъ потѣхи, воображалъ, будто это-то и есть са-
мое дѣло... Въ эти времена общество экзаме-
нуетъ своего любимца: обнаружь свой духовный
капиталъ, — чѣмъ ты можешь служить мнѣ, если
ты сынъ мой, членъ мой? И вотъ у бѣдняка-то
Надсона этого капитала на черные дни общества
оказалось достаточно, и впрямь, на четверть вѣка,
даже до нашего времени. А богачи изъ его пре-
емниковъ по лирѣ, между которыми были, конеч-
но, многіе значительнѣе Надсона удѣльнымъ вѣ-
сомъ дарованій, поголовно — банкротъ, банкротъ
и банкротъ ...
А. В. Амфитеатровъ. XXXVII. 23
354
Привьты.
Кто-нибудь изъ ригористовъ, пожалуй, най-
детъ, что я потерю по поводу г. Игоря Сѣверянина
больше и, въ концѣ концовъ, серьезнѣе, чѣмъ за-
служиваетъ эта пестрая эфемерида поэтическаго
дня ... Мало ли, молъ, мы ихъ перевидали), сего-
дня — «опредѣлителей эпохъ», завтра — «трех-
недѣльныхъ удальцовъ» ... Считать, — цифирю
не хватитъ ... То-то вотъ и есть, что очень жаль
было бы, если бы г. Игорь Сѣверянинъ оказался
такою же непрочною обыденкою, какъ и всѣ «по-
дававшіе надежды» въ послѣреволюціонный періодъ
русской поэзіи, который, не обинуясь, назову би-
рюлечнымъ ... Произведенія знаменитостей, имъ
выдававшихся, прочитывалъ я въ великомъ мно-
жествѣ. И рѣшительно ни одна не затронула меня
за живое до потребности, вотъ, поговорить о ней
подробно и «по душамъ» ... Ну, возникъ; <ну, вы-
тянулъ такую бирюльку, которой, до тебя, другіе
бирюлечники не вытягивали; ну, прославился; ну,
а новыхъ бирюлекъ, — тянешь-потянешь, вытя-
нуть не можешь; ну, а другой бирюлечникъ тебя
перебирюлилъ; ну, кувыркнулся ты съ полуверш-
коваго пьедестала, іи забыли о тебѣ, а тотъ, пере-
бирюлившій, возсіялъ для того, чтобы, три недѣли
спустя, въ томъ же порядкѣ, брякнуться въ Лету,
гдѣ ты уже барахтаешься... Ну, и туда вамъ
обоимъ и дорога, по совѣсти говоря... Г. Игорю
Сѣверянину, при всемъ безобразьи маски, въ ко-
торой онъ шутуетъ, я именно, по совѣсти говоря,
не посланъ бы подобнаго напутствія ... Подъ нале-
томъ скандала, чающаго пресловутости іи востор-
гающагося ею, теплится какая-то искра какъ будто
настоящаго дарованія. Въ душной и опертой атмо-
сферѣ, въ которой эта искра тлѣетъ сейчасъ, она
Человѣкъ, котораго жаль.
355
ііочадитъ-почадить тмнами во славу буржуазнаго
распутства и угаснетъ, задушенная испареніями
того самаіго зажравшагося архи-мѣщанства, на по-
шломъ бытѣ котораго сейчасъ сосредоточиваются
творческіе восторги поэта. Но если искрѣ удастся
вырваться изъ своей коктебельно-кокоточной га-
силыни, мінѣ кажется, что она очень и очень въ со-
стояніи вспыхінуть радостнымъ пожаромъ, какого
мы не видали ... да, пожалуй, что не видали имен-
но съ года «Горящихъ зданій» К. Д. Бальмонта...
Послѣднимъ стихотвореніемъ въ «Златолирѣ»
помѣщенъ сонетъ, посвященный авторомъ како-
му-то г. Георгію Иванову.
Я помню васъ. Вы нѣжный и простой.
И вы — эстетъ съ презрительнымъ лорнетомъ.
На вашъ сонетъ отвѣтствую сонетомъ,
Струя въ него кларета грезъ отстой...
Я говорю мгновенію: .Постой!"
И, приказавъ яснѣй свѣтить планетамъ,
Дружу съ убого-милымъ кабинетомъ:
Я упоенъ страданья красотой...
Я въ солнцѣ угасаю, — я живу
По вечерамъ: брожу я на Неву,—
Тамъ ждетъ грезэра дѣвственная дама,
Она — креолка древняго Днѣпра,—
Вѣрна тому, чьего ребенка мама...
И нервничаютъ броско два пера...
Котивъ читать книжки г. Игоря Сѣверянина,
задумался я о немъ, и какъ-то невольно думы мои
вылились тоже сонетомъ, такъ сказать, параллель-
нымъ и съ тѣмъ же расположеніемъ приблизи-
тельно тѣхъ же риѳмъ:
Читаю васъ: вы нѣжный и простой,
И вы — кривляка пошлый по примѣтамъ.
За вашъ сонетъ хлестну и васъ сонетомъ:
Вѣдь вы — талантъ, а не балбесъ пустой!
23*
356 Привѣты.
Довольно пѣть кларетный вамъ отстой,
Коверкая родной языкъ при этомъ.
Хотите быть не фатомъ, а поэтомъ?
Очиститесь страданья красотой!
Француза, какъ комми на рандеву,
Вѣнка вамъ не дождаться на главу:
Жалка притворнаго юродства драма
И взрослымъ быть дѣтинушкѣ пора.
Какъ жаль, что васъ, дитей, не сѣкла мама
За шалости небрежнаго пера!
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе".
Петроградъ, Забалканскій проси., собств. домъ № 75.
' хх ' "
„Всемірная Библіотека".
Собранія сочиненій извѣстныхъ русскихъ
и иностранныхъ писателей.
----------------
Собраніе сочиненій
Л. Н. АНДРЕЕВА.
Съ чортр. автора и вступит. статьей проф. М. А. Рейснера.
13 тт. по 1р. 25 к., въ изящн. коленк. перепл. по 1 р. 75 к.
Содержаніе:
Томъ I. Вступительная статья М. А. Рейснера. Случай. Осенняя сля-
коть. Тиранія мелочей и преступность индивидуальности. О рос-
сійскомъ интеллигентѣ. Сфинксъ современности. Люди тѣневой сто*
роны. Въ переплетѣ изъ ослиной кожи. Всероссійское нранье.
Въ кругу. Инфлуэнтики, неврастеники и алкоголики. Шалости про-
гресса. Свободный полетъ. Убійца. Когда мы. живые, ѣдимь поро-
сенка. Убогая Русь. Безумство храбрыхъ. Безумецъ. Продолженіе.
Московское лѣто наступаетъ. Русскій человѣкъ и желѣзная дорога.
Русскій человѣкъ и знаменитость Русскій человѣкъ въ театрѣ
Татьянинъ день. На югѣ. Волга и Кама. Мой герой. Весна. Лѣто.
Онъ умеръ, бѣдный Экстемпоралій. Ф. И. Шаляпинъ. Нѣсколько
словъ о Художественномъ театрѣ. .Три сестры". Когда мы, мерт
вые, пробуждаемся. Диссонансъ. Дикая утка. Если жизнь не
удается тебѣ, то удастся смерть О читателѣ. О писателѣ.
Томъ II. Бергамотъ и Гараська. Защита (исторія одного дня). Изъ
жизни штабсъ-капитана Каблукова. Молодежь. Первый гонораръ.
Петька на дачѣ. Валя. Мелькомъ. Ангелочекъ. Большой шлемь.
Ложь. Праздникъ. Разсказъ о Сергѣѣ Петровичѣ. Прекрасная
жизнь для воскресшихъ. Молчаніе. Въ темную даль.
Томъ ІП. Смѣхъ. Гостинецъ. Жили-были. )Кусака. Книга. Стѣна.
Набатъ. Въ подвалѣ. Бездна. Веснои^юродъ. Мысль. Ориги-
нальный человѣкъ. Иностранецъ.
Томъ IV. Вт туманѣ. Предстояла кражйРЧІарссльеза. Весеннія обѣ-
щанія. На станціи. Бенъ-Товнп». Жизнь Василія Ѳнвейскаго.
Нѣтъ прощенія. На рѣкѣ. Другъ.
Томъ V. Воръ. Призраки. Красный Смѣхъ. Губернаторъ. Такъ было. У окна.
Томъ VI. Савва. Къ звѣздамъ.
Томъ VII. Елеазаръ. Жизнь Человѣка. Іуда Искаріотъ. Проклятіе звѣря.
Томъ VIII. Разсказъ о семи повѣшенныхъ. Мои записки. Христіане.
Томъ IX. Царь Голодъ. Тьма. Великанъ. Сынъ человѣческій. Изъ
разсказа, который никогда не будетъ оконченъ.
Томъ X. Черныя маски. Дни нашей жизни. Любовь къ ближнему.
Томъ XI. Анатэма. Анфиса.
Томъ XII. Саибеапіиз. Искренній смѣхъ. День гнѣва. Разсказъ
змѣи о томъ, какъ у нея появились ядовитые зубы. Смерть Гулли-
вера. Покой. Ипатовъ. Цвѣтокъ подъ ногою.
Томъ XIII. Океанъ. Сказочки не совсѣмъ для дѣтей. Онъ. .Честь*.
Иванъ Ивановичъ.
Кашогь изданій Т-ва .Просвѣщеніе" высылается по требованію безплатно
л / ІУ X____—
Книгоиздатѳльокоѳ Т-во „Просвѣщеніе".
Петроградъ, Забалканскій просп., собств. домъ № 75.
^-.— ^7----- - --.д..-.., =
Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.
Съ портретомъ автора.
Цѣна каждаго тома і р. 50 к., въ изящн. коленх.
переплетѣ 2 р.
Содержаніе.
т. !.
„ И-
п га.
_ ІѴ’
п V.
„ ТС-
я ѵш.
„ X.
и I.
„хі-хп.
4 хш.
Княжна: Ч. I. Чортушп и Гижѣ.
Ч. I. Ііп терема вл во ію.
Жаръ-цвѣтъ. Ч. I. Киммерійская
болѣзнь. Ч. 2. Д>е>’ хини.
Отравленная совѣсть. Въ
странѣ любви.
Бабы и дамы: Домашнія ионостн.
Рагрыиъ. Роевокъ. Побѣгъ Лавы
Басовой. Фармазоны. Мебляроивии
Кармелъ. Острожная сижка. Кіева
Окрутой. ІІеллл Раялцева. Семейство
Чеичв. Въ омутѣ. Мами. Кельнсрпа.
Питерскія кевтрабаилсткя. Курорт-
ный мужъ. На мрі. Мочтз. Двѣ-
надцати января.
Звѣрь язь Огивы, т. 1. Двжастія
ира смерти.
Звѣрь взъ беадлы, т. II. Золотое
пятвлѣтіе.
Звѣрь ніъ бідхлы т. Ш. Цезаръ-
артметъ.
Звѣрь изъ бездны, т. IV Погасши
легенды.
Дождя отшумѣвшаго капли:
Пефтяаыя лмжиданяосп. Баку пі>цъ
водою. Юные. Влакыкл будущаго.
Въ дня всйаы. Честь п месть. Судъ я
живяь. Друвьа. Ж&аѣзіеіо|Ал;«ый
разбой. Аркадійоко? всогармжв. Ивъ
вачерккутыхъ строижиъ.Сѣ^я жвань.
Миѳы жизни: Горныя нвсьма.
Ит;лія. Русь. Украина.
Восьмидесятники: ч. 1. Ра.гру-
шецныл воля. Ч. 2. Крахъ жязпп.
Марья Лусьева. о борьбѣ съ
яроститупіей. ІІтнчкя пѣвчія. Ка-
теяькъ Ивъ старыхъ дѣлъ.
Славные мертвецы: Герцыъ,
Т. ІГ.
П XVI.
п ХѴП.
„ XVIII.
„ XIX.
„ XX.
„ XXI.
„ XXII.
„ ІХШ.
„ ХХІГ.
„ ххг.
„ ХХѴѢ
иѵп.
„ ххпи.
„ XXII.
г XII.
„ ІХІІ.
тг XXXII.
„ шш.
„ XXXIV.
И ХХІГ.
Бзяуѵявъ, Мяхвідомкій, Чеховъ,
Чупровъ др.
Мутные дни: Ч. 1. Іоляяій
алгкхѵгь. Больиовы и Ноххалюавны.
Нірочни жвалъ. 'Пореви воиѣшев-
иго. Между гробѵмъ я волыболью.
О русежихъ Государственныхъ Ду-
махъ. „Всо раввои. Сергѣй іядрео-
вачъ Муромцевъ. 0. Н. ІІлевако.
Гвдвва. „Конь блѣдный1*. „Морссза
болѣзнь". Отвѣть чггпсльппѣ.
Ч. 2. Письмо О ВОЛЬСКОМЪ вопросѣ.
Ч. 3. Новый капотъ н ею пѣвцы:
Андрей Бѣлый. Родіововгина. Повал
сила. Ч. 4. В. Г. Короленко.
Двѣнадцатый годъ.
Зайть стараго пѣи.
Дьяволъ.
Княгиня Настя. Донъ Жуанъ въ
Неаполѣ. Два часа въ Ілагородиомъ
собранія пли о чемъ скрипѣла дверь.
Эпидемія. Андреа дель-Сарто.
Померкнувпія дали.
Склоненныя ивы.
Властители думъ.
Русскія боля.
Улыбка юности.
Отрвмяія.
Дрогнувная почь.
Воотевъ . якъ.
Рпомы посьмгдееятігни.
„Мандрагора".
Викторія Пзи.вві.
Благадеистиеиііио житіе.
♦ркп*. __________
Арменія Г Римъ.
Тайпы боговъ. >*
Свѣтъ и ск.іа. ,
Каталогъ изданій Т-ві „Просвѣщеніе" высылаетса по требованію Оезилатао.
Типо-дит. Акц. О-ва „Самообразованіе", 1І-дъ, Забалканскій пр., № 75.