/
Author: Амфитеатров А.В.
Tags: художественная литература словесность собраніе сочиненій русская словесность
Year: 1913
Text
* * 4^* *
^г* * */* ******* *
В. Амфитеатровъ
*
4
4
4
*
*
->
*
X
41
*
->
4
4
41
*
*
4
•М
*
•М
*
И
4
4
4
4
4
-X
4
*
*
4
*********
С.-Петерб]
Книгоиздательское Т-во
Забалканскій
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе".
С.-Петербургъ, Забалканскій просп., собств. домъ № 75.
С/--....... -- --
„Всемірная Библіотека".
Собранія сочиненій извѣстныхъ русскихъ
и иностранныхъ писателей.
—-------
Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.
Съ портретомъ автора.
Въ 25 томахъ. Цѣна каждаго тома і р 5°
въ изящн. коленк. переплетѣ 2 р.
Содержаніе.
т. I. Княжна: 1 I. Чертушка м
Ч. !. Пзъ терема и волю.
„ И. Жаръ-цвѣтъ. Ч. I. Киммерійская
болѣзнь. Ч. 2. Древо жизнн.
„ III. Отравленная совѣсть. Въ стра-
нѣ любви.
„ IV. Бабы и дамы: Домашнія новости.
Разрылъ. Ребенокъ. Побѣгъ Лозы
Басовой. Фармазоны. Меблпровсиизя
Карменъ. Острожная сказы. Клена
Окрутой. Нелли Раипцсва. Семей едва
Ченчп. Въ омутѣ. Мамка. Кельнерша.
Питерскія коитрабав«истки. КурортаыЯ
мухъ. На зарѣ. Мечта. Двѣнадцати
января.
„ V. Звѣрь изъ бездны, т. I. Династія при
смерти.
„ VI. Звѣрь изъ бездны, т. Г. Золотое пяти-
лѣтіе.
„ VI. Звѣрь изъ бездны, т. II. Пезарь-
артиеть.
п ѴШ. Звѣрь изъ бездны, т. IV. Погасшія
легенды (печатается).
„ И. Дождя отшумѣвшаго капли:
Нефтяныя нсожіідаиностн. Баку подъ
* во,:ою. Юные. Владыки будущаго. Къ
дни войны. Честь и месть. Судъ и
зквзиь. Друзья. Желѣзнодорожный
разбой. Аркадійскоі» пожарище. Пзъ
зачеркнутыхъ стравилъ. Сѣрая жизнь.
„ X. Миѳы жизни: Горныя письма.
Ит.лія. Русь. Украина.
Т. XI—XII. Восьмидесятники: Ч. і. Рарушоп-
ныя воли. Ч. !. Крахъ жизни.
„ XIII. Марья Лусьева. О борьбѣ съ вро-
ституціей. Птички пѣвчія. Катейьы.
Изъ старыхъ дѣлъ.
„ Хіѵ. Славные мертвецы: горцевъ,
Бакунинъ, Михайловскій, Чеховъ, Чу-
провъ и др.
„ XV. Мутные дни: Ч. 1. Великій анек-
дотъ. Большовы и Подхалюаяііы. На-
рочная жизнь. Веревка повѣшеннаго.
Между гробомъ и колыбелью. О рус-
скихъ Государственныхъ Думахъ. „Все
равно". Сергѣй Андреевичъ Муромцевъ.
Ѳ. Н. Плсвако. Гадина. „Конь блѣд-
ный". „Морская болѣзнь". Отвѣтъ
читательницѣ. Ч. 2. Письмо о поль-
скомъ вопросѣ. Ч. 3. Новый народъ
в его пѣвцы: Андрей Бѣлый. Ро-
діонов щи па. Новая сила. Ч. 4. В. Г.
Короленко.
„ XVI. Двѣнадцатый годъ.
„ XVII. Закатъ стараго вѣка.
„ XVIII. Дьяволъ.
„ XIX. Княгиня Настя. Донъ Жуанъ въ
Неаполѣ. Два часа въ благородномъ
еобравін или о чемъ скрипѣла дверь.
Эпидемія. Андреа дель-Сарто.
„ XX. Померкнувшія дали.
„ XXI. гкдонгпи я ивы.
„ XXII. Изъ аз пн спой книжки литератора.
„ XXIII. Русскія были.
„ XXIV. Улыбки юности.
„ XXV. Дрогнувшая ночь.
Каталогъ нзданіа Т-ва „Просвѣщеніе** высылается по требованію безплатно
Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.
Всемірная Библіотека.
Собранія сочиненій извѣстныхъ ’
русскихъ и иностранныхъ писателей.
Русскіе писатели:
Аксаковъ, С. Т., подъ редакціей А. Г. Горнфельда,
Андреевъ, Л. Н., со вступительной статьей проф. М. А. Рвйснера;
Ан—скій, С. А., подъ наблюденіемъ автора;
Амфитеатровъ, А. В., подъ наблюденіемъ автора;
Айзманъ, Д. Я., подъ наблюденіемъ автора;
Гоголь, Н. В., подъ редакціей В. В. Каллаша;
Добролюбовъ, Н. А., подъ редакціей В. П. Кранихфвльда;
Достоевскій, Ѳ. М., съ многочисл. приложеніями;
ЗлатовратскІй, Н. Н., подъ наблюденіемъ автора;
Кольцовъ, А. В., подъ редакціей Арс. Ив. Введенскаго;
Крыловъ, И. А., подъ редакціей В. В. Каллаша;
Лазаревскій, Б. А., подъ наблюденіемъ автора;
Левитовъ, А. И., со вступ. статьей А. А. Измайлова;
Лермонтовъ, М. Ю., подъ ред. Арс. Ив. Введенскаго;
Максимовъ, С. В., со вступ. статьей Л. В. Быкова;.
Мачтетъ, Г. А., подъ редакціей Д. II. Сильчевскаго;
Муйжель, В. В., подъ наблюденіемъ автора;
Невѣжынъ, П. М., подъ наблюденіемъ автора;
Никитинъ, И. С., подъ ред. А. Г. Фо.кнна, со вступительной статьей
Ю. И. Айхенвальда;
Немировичъ-Данченко, Вас. И., подъ наблюденіемъ автора;
Олигеръ, Н. Ф., подъ наблюденіемъ автора;
Осиповичъ, Н. М., подъ наблюденіемъ автора;
Островскій, А. Н., подъ ред. Л. И. Писарева;
Помяловскій, Н. Г., съ біограф. очеркомъ Я. А. Благовѣщенскаго;
Потѣхинъ, А. А., подъ наблюденіемъ автора;
Пушкинъ, А. С., подъ редакціей П. О. Морозова и В. В. Каллаша;
Соловьевъ, Н. Я., съ портретомъ автора;
Танъ, В. Г., йодъ наблюденіемъ автора;
Толстой, Л. Н., подъ редакціей А. М. Хирьякова;
Шапиръ, Ольга, подъ наблюденіемъ автора.
С.-Петербургъ.
Типо-литографія Акціон. О-ва .Самообразованіе",
Забалканскій просп., д. № 75.
Собраніе сочиненій
А. В АМФИТЕАТРОВА'
. Томъ двадцать первый.
СКЛОНЕННЫЯ ИВЫ.
...Надъ начнемъ могильнымъ
Склоняются грустныя ивы...
Іартмахъ — Плещеевъ — Чайковскій,
С.-Петербургъ.
Книгоиздательское Товарищество .Просвѣщеніе-,
Забалканскій проси., соб. д. 75.
бумага безъ примѣси древесной массы.
Содержаніе.
------- Стр.
Отъ автора ..................................... VII
О Коммиссаржевской................................ 3
Александръ Павловичъ Ленскій..................... 30
Александръ Николаевичъ Реджіо ................... 59
Рашель........................................... 86
Николай Петровичъ Рощинъ-Инсаровъ............... 107
Пухомъ земля...
1. Ларошъ...........................• . . 121
2. П. И. Бларамбергь...................... 131
3. Васильевъ и Никольскій................. 135
4. А. Г. Меньшикова....................... 139
5. Модестъ Ивановичъ Писаревъ............. 141
6. Яковлевъ-Востоковъ..................... 150
7. Лагартихо.............................. 153
Сухово Кобылинъ................................. 158
В. П. Далматовъ............................... 179
А. И. Косоротовъ.............................. 228
П. И. Кичеевъ................................. 245
Н. О. Ракшанинъ.............................. 256
Яша Рубинштейнъ................................. 269
Пути русскаго искусства. (Извлеченіе.).......... 285
Отъ автора.
Въ настоящій томъ вошла небольшая часть много-
численныхъ театральныхъ портретовъ и характери-
стикъ, набросанныхъ мною въ разное время, по лич-
нымъ впечатлѣніямъ, въ память отшедшихъ въ вѣч-
ность дѣятелей сцены и литературныхъ ея друзей.
Очерковъ оказалось гораздо больше, чѣмъ я предпо-
лагалъ, — настолько больше, что съ нѣкоторыми изъ
нихъ я рѣшилъ обождать и не включать ихъ въ это
изданіе, такъ какъ они даютъ полный матеріалъ для
монографическихъ брошюръ, какою, напримѣръ, я
считаю себя обязаннымъ предъ памятью покойнаго
друга моего Эрнесто Росси. Томъ этотъ, такимъ
образомъ, объединяетъ некрологическую часть ма-
теріала, разбросаннаго ранѣе по сборникамъ „ Курганы “
(1906 и 1909), „Литературный альбомъ" (1904 и
1906) и „Маски Мельпомены" (1910), и нѣсколько
статей, написанныхъ послѣ этого послѣдняго срока.
Статья „Пути русскаго искусства", хотя и отступающая
отъ остальною плана книги, кажется мнѣ умѣстною
въ ней, какъ руководящее и символическое послѣ-
словіе, влагающее общую мысль въ разновременныя
воспоминанія. Смолоду я горячо любилъ театръ,
относился къ нему пылко и искренно — и любя, и
ненавидя, но никогда равнодушно. Думаю, что со-
хранить молодую правду о недавнемъ прошломъ
VIII
ОТЪ АВТОРА.
искусства будетъ не лишнимъ дѣломъ. Для арти-
стовъ и театраловъ — шансъ повѣрки, для историковъ
театра — лѣтописный матеріалъ. Хорошій актеръ
достоинъ памяти столько же, какъ всякій другой ху-
дожникъ и часто въ гораздо большей мѣрѣ. А между
тѣмъ, даже о самыхъ великихъ артистахъ сцены люди
помнятъ буквально, „покуда колоколъ звонитъ и
вдова плачетъ", что, какъ извѣстно, продолжается
недолго.
Александръ Амфитеатровъ.
Реггапо. 1913. V. 18.
Склоненныя ивы.
А. В. Амфитеатрову. XXI,
I
О Коммиссаржевской.
> У \ I.
Къ сожалѣнію, я не могу написать воспомина-
ній о В. Ѳ. Коммиссаржевской, потому что мало ес
зналъ. Главные шумы ея театральной славы нача-
лись уже послѣ меня, — я потерялъ русскій театръ
изъ вида въ концѣ 1901 года, слѣдовательно, В. Ѳ.
знаю только какъ артистку императорскихъ теа-
тровъ, чтб далеко не въ состояніи цѣликомъ опре-
дѣлить ея артистическую величину. Изъ послѣдую-
щаго періода ея дѣятельности, въ самостоятельной
творческой работѣ и антрепризѣ, я видѣлъ В. Ѳ.
только въ «Дѣтяхъ солнца» въ Пассажномъ театрѣ,
при короткомъ наѣздѣ моемъ въ Петербургъ въ
1905 году: вообще, послѣдній русскій спектакль,
который я видѣлъ, потому онъ мнѣ хорошо запо-
мнился. Играли скверно, за исключеніемъ, конеч-
но, самой Коммиссаржевской и Уралова, ролью Че-
пурнаго сдѣлавшаго себѣ столичное имя. Вѣра
Ѳедоровна превосходно читала великолѣпные сти-
хи, освѣщающіе порядкомъ-таки нудную и скучную
роль ея, и была изумительно сильна въ истериче-
скихъ финалахъ, которыми изобилуетъ эта то-
скливая пьеса. Но, въ общемъ, замѣтно было, что
4
Склоненныя ивы.
играетъ она безъ любви и нѣсколько недоумѣва-
етъ предъ тѣмъ, что играетъ, — работаетъ честно
и взвинчиваетъ себя, какъ можетъ, но чувствуетъ,
что это — «не то», ну, и выходитъ «не то».
Вотъ что, пожалуй, интересно будетъ вспо-
мнить. Какъ извѣстно, некрологъ В. Ѳ. Коммис-
саржевской удивилъ многихъ возрастною датой.
Она родилась въ 1863 году,—значитъ, умерла около
47 лѣтъ. Этою датою былъ и я удивленъ, такъ
какъ считалъ Вѣру Ѳедоровну годахъ въ 43—44-хъ,
не болѣе. Моложавость же ея дѣлала то, что и за
эти-то годы случалось, при жизни артистки, спо-
рить со многими, даже близко ее знавшими, на-
примѣръ, еще недавно, съ С. И. Горѣловымъ. И
на этихъ-то годахъ я рѣшался настаивать только
потому, что имѣлъ въ памяти одно раннее высту-
пленіе Вѣры Ѳедоровны, о которомъ сейчасъ
кажется, всѣ позабыли. Это было въ Москвѣ, въ
Пушкинскомъ театрѣ. Полулюбительскій спек-
такль, въ которомъ участвовали юноша Стани-
славскій и молодая барышня, готовившаяся къ
оперной карьерѣ, В. Ѳ. Коммиссаржевская. Весь
составъ спектакля не помню, но, между прочимъ,
шла сцена изъ «Каменнаго гостя» Пушкина, Вѣра
Ѳедоровна играла Лауру и пѣла вставные испанскіе
романсы: «Я здѣсь, Инезилья» Даргомыжскаго и
другой какой-то. Дату этого спектакля устано-
вить очень легко: онъ вышелъ страшно траурнымъ,
такъ какъ въ этотъ самый день умеръ въ Москвѣ
А. Ѳ. Писемскій, и въ фойэ былъ наскоро поста-
вленъ бюстъ его, увѣнчанный лаврами и окутан-
ный флеромъ. Значитъ, 21-го января 1881 года.
29 лѣтъ тому назадъ.
Лаурою Вѣру Ѳедоровну я, конечно, не помню,
О Коммиссаржевской.
5
но, вообще-то, пѣла она прелестно, и, если бы въ
русской оперѣ пользовался успѣхомъ тотъ родъ
лирической музыки, которому посвящена париж-
ская Орега Сотіцие, Вѣра Ѳедоровна сдѣлала бы не
меньше въ карьерѣ оперной, чѣмъ въ драматиче-
ской, и, по всей вѣроятности, мы имѣли бы Шаля-
пина-женщину раньше, чѣмъ пришелъ Шаляпинъ-
мужчина.
Кто слыхалъ Вѣру Ѳедоровну, какъ исполни-
тельницу романсовъ, или вспомнитъ ее въ Ларисѣ
Огудаловой, согласится, что это такъ. У нея были
отъ природы всѣ достоинства, создавшія громкую
славу Олениной Д’Альгеймъ, да еще очарователь-
нѣйшій по тембру голосъ и поэтическая наруж-
ность: два дара, которыхъ высокоталантливой про-
пагандисткѣ Мусоргскаго, къ сожалѣнію, не до-
стаетъ.
Какъ ни громадна роль, сыгранная Вѣрой Ѳедо-
ровной въ русскомъ искусствѣ, можно смѣло и съ
большою грустью сказать, что эта богатѣйшая
женская натура и могла бы, и должна была бы сдѣ-
лать гораздо больше, и не ея въ томъ вина, если
не сдѣлала. Виновато позднее вступленіе ея на
сцену, куда она пришла, какъ въ убѣжище отъ тя-
желой жизни, надломленною тридцатилѣтнею жен-
щиною, — значитъ, оставивъ въ частномъ быту
лучшія силы молодости, красоты, энергіи, темпера-
мента. Это былъ человѣкъ уже сломанный:
«острою сѣкирой раненая береза» ... Несчастнѣй-
шая неудачница-женщина превратилась въ сча-
стливѣйшую удачницу-актрису и создала цѣлую
эпоху въ искусствѣ. Но — вообразите себѣ Вѣру
Ѳедоровну, не истратившею лучшихъ лѣтъ и силъ
жизни въ несчастномъ бракѣ, вообразите ее въ
6
Склоненныя ивы.
нормальномъ развитіи артистическаго призванія,
какъ Савину, Ермолову, Ѳедотову, Дузэ,—съ шест-
надцати-семнадцати лѣтъ!.. Вѣдь это такая сти-
хійная возможность, что о ней жутко подумать!
взглянуть — шапка валится!
— Громада! — сказалъ о Коммиссаржевской
покойный Рощинъ-Инсаровъ, родственный ей та-
лантомъ, да и судьбою: тоже поздній дебютантъ,
тоже рано взятый у искусства преждевременною
смертью.
Я не былъ поклонникомъ Вѣры Ѳедоровны въ
девяностыхъ годахъ. Талантъ ея, несомнѣнный и
сильный, однако, утомлялъ меня, всегдашняго иска-
теля бодрыхъ нотъ, минорнымъ однообразіемъ, че-
ховскимъ звономъ надорванной струны. Что ар-
тистка большая, этого только слѣпой и глухой
могъ не видѣть и не слышать: достаточно было уже
одной Ларисы въ «Безприданницѣ», для которой
она сдѣлала гораздо больше, чѣмъ самъ Остров-
скій, въ которой она создала первую ибсеновскую
роль гораздо раньше, чѣмъ пришелъ на русскую
сцену и овладѣлъ ею самъ Ибсенъ. Ни Ѳедотова,
ни Ермолова, ни Савина не угадали, что такое Ла-
риса, какъ и Островскій не понималъ глубины, ко-
торую создалъ. Если бы Коммиссаржевская ниче-
го, кромѣ Ларисы Огудаловой, не сыграла, то и то-
гда ея имя осталось бы незабвеннымъ въ русскомъ
искусствѣ, ибо роль эта была, въ ея исполненіи, не
только великимъ артистическимъ откровеніемъ, но
и знаменіемъ общественнаго настроенія. Коммис-
саржевская играла Ларису не талантомъ даже, но
кровью сердца своего и поднялась въ ней на такую
высоту скорби, которая доступна только крыльямъ
генія. Женщина, загубленная россійскою паратов-
О Коммиссаржевской.
7
щиною, геніально отомстила за себя — выплакала
горе свое и всѣхъ безчисленныхъ Ларисъ рус-
скихъ ... Лариса Коммиссаржевской — это Гам-
летъ Мочалова, Любимъ Торцовъ Садовскаго, Ка-
терина Стрепетовой, Орлеанская дѣва Ермоловой:
роль историческая, ибо исторію творящая.
Но сознавать артистку большою и любить ее —
два дѣла разныя. Поэтому, отдавая полную спра-
ведливость многообѣщающимъ даннымъ Вѣры Ѳе-
доровны, я очень ясно чувствовалъ въ то же время,
что она — «не моя артистка», и частенько нахо-
дилъ ее скучною, преувеличенно скорбящею, зло-
употребляющею красивымъ звономъ вѣчной печа-
ли въ удивительномъ своемъ голосѣ. При томъ, и
видать-то ее приходилось все въ Александринскомъ
театрѣ, противнѣйшемъ и условнѣйшемъ учрежде-
ніи, которое я всегда искреннѣйше терпѣть не
могъ. Едва войдешь въ него, онъ уже вселяетъ
предубѣжденіе, что будетъ казенно и скучно, —
одинаково, неизмѣнно, самодовольно; слѣва почти-
тельно, справа снисходительно; игра отвратитель-
ная, заслуженная, пенсіонерская; у этого — Вла-
димиръ, у той — медаль на орденской лентѣ...
патентованные, жалованные... ну, какая же ра-
дость воспринимать этакое, будто бы «свободное
художество»?.. Несомнѣнно, что бывали моменты
на Александринской сценѣ, когда В. Ѳ. Коммис-
саржевская казалась, воистину, «бѣлою голубкой въ
стаѣ черныхъ вороновъ» — единственнымъ жи-
вымъ человѣкомъ среди большихъ, но омертвѣлыхъ
талантовъ, среди великолѣпныхъ чиновницъ и чи-
новниковъ сценической игры. Но это были момен-
ты. А, въ общемъ, чувствовался человѣкъ не въ
своей тарелкѣ и не на своемъ мѣстѣ, воющій съ
8
Склоненныя ивы.
волками по-волчьи, но, такъ какъ онъ — не при-
родный волкъ, а пришлый и довольно поздно при-
шлый, то — куда же ему до настоящихъ-то вол-
ковъ! .. При томъ, и ерунду же приходилось Вѣрѣ
Ѳедоровнѣ играть въ тѣ плачевныя времена! Когда
начинала Ермолова, ей тоже пришлось переиграть
массу глупыхъ ролей, но былъ еще обязателенъ
для драматурга нѣкоторый общественный смыслъ и
гражданскій огонекъ: было, за что хоть зацѣпить-
ся темпераменту актрисы ... Коммиссаржевской
суждено было начать рядомъ, воистину, трясин-
ныхъ ролей. Неврастеническою тиною чуть не де-
сять лѣтъ ее пичкали.
Удивительно еще, какъ выдержала эта хруп-
кая, болѣзненная женщина, вся истерзанная хирур-
гическими операціями, — и не сломала и не вы-
вихнула таланта своего на глупыхъ истерическихъ
эффектахъ, которые — подмѣтивъ, что «Коммис-
саржевская можетъ» — безпощадно подсовывали
ей александринскіе поставщики!
Впослѣдствіи въ своемъ гастрольномъ реперту-
арѣ Вѣра Ѳедоровна изъ репертуара Александрин-
ки не оставила ничего, кромѣ ролей классиче-
скихъ — «Безприданницы», «Норы», «Чайки» и —
надо къ нимъ добавить далеко не классическую, но
эффектную «Волшебную сказку» Потапенки.
Я видѣлъ всѣ боевые, рѣшительные- спектакли
Коммиссаржевской за 1896—1901 годы: «Нору»,
«Волшебную сказку», «Борцы», «Накипь», «Иді-
отъ» ... О послѣднемъ спектаклѣ недавно вспо-
мнилъ Дорошевичъ, слагая хвалебную пѣснь юби-
ляршѣ Савиной. Дѣйствительно, послѣдняя, въ
знаменитой сценѣ объясненія между Настасьей Фи-
липповной (она) и Аглаей (Коммиссаржевская), со-
О Коммиссаржевской.
9
брала всѣ средства своего громаднаго таланта и
разбила молодую соперницу на голову. Но даже са-
мые пылкіе поклонники Марьи Гавриловны сознава-
лись: побѣдила Пирровой побѣдой. Какъ актриса,
Коммиссаржевская оказалась безгранично слабѣе
въ средствахъ, техникѣ, темпераментѣ; какъ на-
тура, — гораздо глубже, нужнѣе, цѣлесообразнѣе
во времени, въ способности откликаться струннымъ
эхомъ страждущему духу эпохи. Когда Алексан-
дринскій театръ ставилъ чеховскую «Чайку», чув-
ствовалъ ли онъ, что въ этотъ роковой вечеръ онъ
самъ умираетъ морально, и — изъ всего букета
исполнителей — останется живою, и будетъ отнынѣ
жить, и будетъ жизнь искусства за собою вести —
только одна, менѣе всѣхъ ихняя и совсѣмъ не ко
двору имъ пришедшая, — сама «Чайка» — В. Ѳ.
Коммиссаржевская? ..
Вполнѣ я оцѣнилъ Коммиссаржевскую и понялъ
ея высшее значеніе послѣ того, какъ очень долго ея
не видалъ, и, тѣмъ не .менѣе, приходилось чуть ли
не каждый день о ней съ кѣмъ-нибудь разговари-
вать. Хорошіе люди унесли эту актрису съ собою
въ Сибирь и эмиграцію, какъ часть родины, — и
нельзя не подчеркнуть этого: изъ всего русскаго
артистическаго міра, чрезвычайно богатаго круп-
ными силами, только ее одну унесли, да коллективъ
московскаго Художественнаго театра. И то, когда
и гдѣ о ней говорили, и то, какъ говорили, необык-
новенно ясно выставляло на первый планъ то об-
стоятельство, что этотъ грустный, надломленный,
осенній цвѣтокъ поздняго таланта дорогъ всѣмъ,
какъ необычайно вѣрный современный символъ
измаянной русской дѣйствительности... Въ стонѣ
этой цвѣтущей души звучали стоны, которыми лю-
10
Склоненныя ивы.
тыя безвременья наши всю необъятную русскую
степь-страдалицу тосковать научили:
— Добрый человѣкъ,
Были мы цвѣтами,
Покосили насъ
Острыми косами.
Раскидали насъ
Посрединѣ луга,
Раскидали врозь,
Далѣ другъ отъ друга.
Отъ лихихъ гостей
Нѣтъ намъ обороны,
На главахъ у насъ,
Черныя вороны.
На главахъ у насъ,
Затмевая звѣзды,
Галокъ стая вьетъ
Поганыя гнѣзда...
Поэтесса беззвѣздной ночи — мученица во-
роньяго засилья — напрасная чаятельница свѣтло-
окаго орла-освободителя и мстителя ... Такъ жила
Русь — такъ играла Коммиссаржевская. Какъ же
было ее не любить? Какъ же было не обожать ее,
маленькую Русь-страдалицу, большой Руси, раски-
нувшейся отъ Владивостока... вы думаете: я ска-
жу, — до Вержболова или границы? Нѣтъ: до Па-
рижа, Лондона, Лигурійскаго берега, потому что
полмилліона русскихъ изгоевъ, выброшенныхъ за
рубежъ отечества въ Европу, не должны быть за-
быты въ хорѣ погребальной скорби, и плачъ ихъ по
Коммиссаржевской былъ всеобщій, тяжелый, горь-
кій плачъ... «У счастливаго недруги мрутъ, у не-
счастнаго другъ умираетъ!»
Великолѣпная русская актриса, М. Г. Савина,
избрала девизомъ своимъ красивую фразу: «Сце-
О Коммиссаржевской.
11
на — моя жизнь». Это сильно уже тѣмъ, что от-
кровенно и правдиво. Женщина не побоялась гор-
до и ясно указать порогъ, на которомъ кончаются
ея посягновенія, жертвенникъ, передъ которымъ
сгораетъ ея существо, во славу совершенно опредѣ-
леннаго, самодовлѣющаго бога, воля коего для
нея — всепоглощающій абсолютъ. Эта опредѣлен-
ность и послѣдовательность міровоззрѣнія, ограни-
ченнаго спеціальнымъ искусствомъ, страшная твор-
ческая сила. Громадный артистическій авторитетъ
М. Г. Савиной, созданный мощнымъ сорокалѣтнимъ
напряженіемъ такой силы, — наиболѣе вырази-
тельное, тому свидѣтельство. В. Ѳ. Коммиссаржев-
ская принадлежала совсѣмъ къ другому типу арти-
стокъ. Сцену и искусство она любила страстно,
но врядъ ли согласилась бы подписаться подъ са-
винскимъ девизомъ, потому что — поздняя актри-
са — она понимала и чувствовала театръ силою
отнюдь не самодовлѣющею, но служебною, и очень
догадывалась о такихъ солнцахъ, при которыхъ
свѣтъ театральныхъ рампъ уже тускнѣетъ и ста-
новится ненужнымъ. Когда я прочиталъ, что Вѣра
Ѳедоровна умирала, разочарованная въ театраль-
номъ искусствѣ, — я этому охотно повѣрилъ. Эта
великая актриса могла бы, однако, и не быть ак-
трисой. Она была актрисой потому, что громад-
ный наслѣдственный талантъ указалъ ей сцену,
какъ ея природное средство къ подвигу жизни:
— Идти въ міръ и служить міру!
Средство, но не цѣль. Средства могли быть
другія и многія. Но цѣль —• одна. Именно:
— Идти въ міръ и служить міру.
Она это и дѣлала. Служила. Не искусству, но
міру чрезъ искусство.
12
Склоненныя ивы.
Я знаю, что кто-либо изъ фанатиковъ
оптическаго обмана, именуемаго «искусствомъ
для искусства», прочитавъ эти строки, восклик-
нетъ:
— Такъ нельзя! Вы превращаете въ сцениче-
скую утилитаристку и служебницу ту художницу,
которая больше всѣхъ актрисъ русскихъ работала
для самодовлѣющаго искусства, основала совер-
шенно оторванный отъ жизни, ирреальный театръ
для театра, отдала ему свой капиталъ, свой та-
лантъ, свою славу, не останавливалась ни предъ
какими жертвами, пошла въ ученицы къ г. Мейер-
хольду и пр., и пр.
Я отвѣчу:
— Не будьте близоруки и не поддавайтесь оп-
тическому обману, а лучше обратите вниманіе на
ту рѣшительную, почти самоубійственную рѣз-
кость, съ которою Коммиссаржевская зачеркивала
періоды своихъ короткихъ очарованій, — и какъ
ихъ много было, этихъ періодовъ! Это женщина
великаго исканія и безконечныхъ пробъ... Въ ней
жила неясная, словъ себѣ не находившая, но боль-
шая учительная идея, глубокій философскій ин-
стинктъ. Ея тайная сила искала себѣ воплощенія
и бросалась отъ формы къ формѣ, съ презрѣніемъ
разбивая каждую испробованную форму, какъ ско-
ро она оказывалась безсильною вмѣстить то зага-
дочное пламя, которое Коммиссаржевская такъ бо-
гато въ себѣ чувствовала, но опредѣлить харак-
теръ его не успѣла и выразить его полностью не
смогла. Періодъ мистическій, періодъ граждански-
революціонный, періодъ нео-романтизма, «искус-
ства для искусства», стилизаціи и пр. Въ каждое
средство она, какъ возовая лошадь, впрягалась и
О Коммиссаржевской.
13
везла, везла, везла, покуда въ одинъ печальный
день не убѣждалась, что возъ ея нагруженъ не со-
кровищами, но пузырями. Тогда она, безъ жало-
сти къ потраченнымъ силамъ, опрокидывала ста-
рый возъ въ канаву и искала новаго, въ который
бы запречься ... Эта женщина понимала обще-
ственную роль актрисы. Она хотѣла быть дѣятель-
но полезною обществу и толкать его впередъ. Ча-
сто она не знала, куда и какъ, но тогда ввѣрялась
инстинкту или людямъ, бравшимся ею руководить,
говоря, что они-то, гдѣ «впередъ», знаютъ. Ин-
стинктъ иногда обманывалъ, люди иногда оказыва-
лись шарлатанами и самозванцами, но въ самыхъ
ошибкахъ и промахахъ своихъ Коммиссаржевская
прекрасна и трогательна, потому что ея заблужде-
нія происходили изъ чистой души и прекрасныхъ
намѣреній, ея метанія, неловкости, непослѣдова-
тельности истекали изъ пламенныхъ усердій дѣя-
тельнѣйшей любви къ человѣчеству. Какая актри-
са не любитъ успѣха? Несомнѣнно, любила его и
Коммиссаржевская. Но посмотрите, — какъ ге-
ройски жертвовала она своимъ успѣхомъ, какъ без-
жалостно рисковала имъ, какъ безцеремонно зако-
вывала въ новыя цѣпи свой талантъ, коль скоро
озаряла ее новая идея и новая надежда, и откры-
вались предъ нею возможности и перспективы но-
выхъ, не пробованныхъ еще, путей. Я назвалъ вы-
ше Коммиссаржевскую «маленькой Русью»». Въ
этомъ качествѣ ей далеко не чуждъ былъ и вели-
кій двигатель большой Руси — «авось». Въ без-
звѣздной ночи, подъ торжествующимъ галочьимъ
гомономъ, шла она, свѣтло-туманная, на авось къ
неяснымъ, чуть брезжущимъ разсвѣтамъ. И авось
за авосемъ ей измѣняли, и новые авоси подъ руку
14
Склоненныя ивы.
ей совались, и за каждый авось хваталась она съ
самоотверженнымъ энтузіазмомъ, и, покуда авось
владѣлъ ея умомъ и воображеніемъ, ей для авося
ничего не было жаль... Одинъ изъ величайшихъ
ея авосей — американское путешествіе. Доста-
точно было бы Вѣрѣ Ѳедоровнѣ явиться въ Нью-
Іоркъ съ репертуаромъ, приспособленнымъ къ по-
требностямъ тамошней русской колоніи, чтобы воз-
вратиться съ большими деньгами, съ громовою сла-
вою, въ безсчетныхъ лаврахъ. Но въ это время
ею безраздѣльно владѣлъ авось «новаго театра»,
и она предпочла провалить свою поѣздку, но
не измѣнила еще неизношенному авосю. Когда
же износила его, то порвала съ нимъ въ одинъ
день!..
Всѣ Коммиссаржевскія разнообразно талантли-
вы, и обиліе талантовъ обрекаетъ ихъ на долгое
исканіе самихъ себя. Ни одна изъ нихъ не нашла
своей дороги рано, въ первой юности. Это и недо-
статокъ ихъ, и огромное достоинство. Онѣ —
позднія дебютантки, но, зато, на дебютъ свой при-
ходятъ уже какъ вызрѣвшія — въ темнотѣ и ти-
шинѣ неизвѣстной — художницы. Въ ихъ искус-
ствѣ не чувствуется веселаго дыханія свѣжей полу-
дѣтской юности, но, зато, никто лучше ихъ не въ
состояніи разсказать о молодости грустную сказ-
ку, какъ ей хочется жить и не во что жить, —
«аль у дѣвицы крылья связаны, аль пути ей всѣ
заказаны?»
Прекрасное и многострадальное существо поте-
ряла Россія. Я не раздѣляю покаянной истерики
многихъ, рыдавшихъ въ некрологахъ и рѣчахъ:
это мы тебя не уберегли! мы тебя погубили! отпу-
стили! Ну — какъ бы это «мы», сколько бы сіе
О_Коммиссаржевской.
15
«мы» ни было коллективно, берегли Вѣру Ѳедоров-
ну? Въ Александринкѣ, что ли, ее консервируя?
Такъ за что же живого человѣка въ могильномъ-то
склепѣ морить? Это, пожалуй, не лучше для духа,
чѣмъ оспа для тѣла. И какъ бы это «мы» не от-
пустили Вѣру Ѳедоровну? Сами же пишете на вѣн-
кахъ: «Вольной чайкѣ» ... Развѣ чайку въ клѣткѣ
держать можно, хотя бы самой великолѣпной и
благоустроенной? Въ зоологическихъ садахъ имѣ-
ются крытые бассейны для водяной птицы, въ томъ
числѣ и для чаекъ, но — тѣ чайки уже лишь полу-
чайки: онѣ не вольныя... Можете вы себѣ пред-
ставить Вѣру Ѳедоровну счастливою безъ воли —
летѣть, куда влечетъ ее очередной «авось» огром-
ной души? Я не могу.
Нѣтъ, у русскаго современнаго общества и безъ
того достаточно грѣховъ, чтобы взводить на него
еще не существующіе. Передъ Коммиссаржевскою
общество ничѣмъ не виновато, а — тою безпри-
мѣрною любовью, которую обнаружилъ всероссій-
скій, повсемѣстный, всесословный, всевозрастный
взрывъ горя общественнаго надъ свѣжимъ ея гро-
бомъ, оно даже показало себя съ такой симпатич-
ной и необыкновенной стороны, что, откровенно
сказать, даже и ожидать было трудно. За холеру
Чайковскаго, за ломовика, раздавившаго Кюри, за
оспу Коммиссаржевской общества отвѣтственны
быть не могутъ, — это стихійныя несчастья... А
вотъ какое только теля у пана Бога съѣло это зло-
получное общество, — коллективный Макаръ все-
россійскій, — что валятся на него, злополучнаго,
всѣ-то шишки?
Зачѣмъ жива собака, кошка, крыса,
А ты мертва... Корделія! Корделія!..
16
Склоненныя ивы.
Ушло существо, которое любило и которое лю-
били. Любили, потому что оно любило. Было ей
имя Вѣра — и великая вѣра жила въ ней, и живая
любовная вѣра ее зато окружала. Была Вѣра и
трепетала въ Вѣрѣ идея. Смутная? Пусть. Зато
неугомонная, страстная, ищущая. Недосказанная?
Пусть. Зато — какъ сновидѣніе золотого вѣка...
«Честь безумцу, который навѣетъ человѣчеству
сонъ золотой!» Вѣра Ѳедоровна хотѣла быть и бы-
ла именно такой великодушною безумицею. Не-
престаннымъ метеоромъ металась она по Россіи,
навѣвая золотые сны на грустные города безнадеж-
ной провинціи, и была неистощима въ разнообразіи
сновъ: когда изсякалъ одинъ бодрящій источникъ,
открывала другой, — и всѣ цѣликомъ, ничего не
оставляя себѣ, дарила русскому міру ... Русская
интеллигенція — страждущая, тоскующая, безсиль-
ная, безвольная, безнадежная, самооплеванная и
оплеванная чужимъ усердіемъ, — потеряла въ Ком-
миссаржевской одну изъ немногихъ добрыхъ фей
своихъ и едва ли не самую могучую. Завѣщала ли
прекрасная фея кому-нибудь свою спасительную,
живящую силу? Гдѣ, въ чьей рукѣ блеснетъ но-
вымъ солнцемъ ея чудотворный магическій жезлъ?
Сказать по правдѣ, — лучше пройти молчані-
емъ вопросы эти... Въ сомнѣніяхъ покачиваются
головы...
Талантовъ въ Россіи много, актрисъ хорошихъ
было, есть и можетъ быть предостаточно. Были
любимицы публики и будутъ... Но Коммиссаржев-
ской нѣтъ.
Повторится ли?
Врядъ ли скоро. Не то время. Боюсь, что
нѣтъ. Время не то!
О Коммиссаржевской.
17
II.
Нѣтъ худа безъ добра, и все къ лучшему въ
этомъ лучшемъ изъ міровъ. Угасла свѣтлая жизнь,
одинъ изъ прекраснѣйшихъ огоньковъ въ русской
ночи, но даже самою смертью своею Коммисар-
жевская еще разъ сослужила русскому обществу
великую службу, освѣтивъ послѣднею вспышкою
своею, что оно такое — это удивительное обще-
ство, и есть ли въ немъ что-либо общее, способно
ли оно къ общности.
Скажу безъ всякаго преувеличенія, что, за
весьма долгій срокъ, что.я изъ-за границы слѣжу
за печатью русской, впервые объединила ее и про-
шла по ней облагораживающая волна искренней
скорби, — непосредственно, безъ заднихъ цѣлей и
соображеній, тянущихъ перо къ красивой фразѣ и
понукающихъ уста къ декламаціи.
О Коммиссаржевской просто «взвыли» — и это
очень хорошо. Въ шумѣ и трескѣ болтовни о силь-
ныхъ чувствахъ и сильныхъ ощущеніяхъ, въ кото-
рую размѣнялись за послѣднія пять лѣтъ недавніе
экстазы русскаго общества, — право же, каза-
лось, — люди разучились понимать прямоту горя,
наглядность потерь, живой ужасъ крушеній и ра-
зочарованій. Притупленные нервы отвѣчали толь-
ко впечатлѣніямъ вымысла, выверта, фразы и позы.
До того, что глаза стали совершенно спокойно
скользить въ газетахъ по реальнымъ цифрамъ,
хотя бы, смертныхъ казней и увлажняться лишь,
когда намъ о смертныхъ казняхъ разсказываетъ
поэтъ или беллетристъ, который никогда, конечно,
страха смертной казни не переживалъ и самой
смертной казни не видалъ, а только воображаетъ
А. В. Амфитеатровъ. XXI. 2
-18
Склоненныя ивы.
ее, какъ бы она должна была происходить по его—
отъ себя — фантастическому представленію. Вы-
думку подай! Хотимъ выдумки!
Тѣнь театральнаго, не настоящаго лежала въ
эти дни рѣшительно на всѣхъ коллективныхъ про-
явленіяхъ русской — хотѣлъ сказать — души, да
невѣрно: именно души-то и не было. Великая все-
россійская комедія, называемая Государственною
Думою, этотъ политическій пирогъ съ притвор-
ствомъ, загнутый на четыре угла, выучила нашу
родину примѣромъ своимъ покуда лишь одной нау-
кѣ: «дѣлать видъ». Жизни нѣтъ, но — «дѣлай
видъ, что живешь»; кругомъ Азія Азіей, но «дѣлай
видъ», что Европа; никто ни справа, ни слѣва ни
на волосъ не вѣритъ, будто Дума есть не то, что
парламентъ, но хоть тѣнь парламента,, однако,
поЫеззе оЫі&е: «дѣлай видъ» — и принимай фран-
цузскихъ парламентаріевъ, — рагез іпіег рагез!...
Боже мой! До чего смѣшны и жалки были русскія
газеты во время этой трагикомической депутаціи.
Не нужно даже и Щедрина, чтобы потомство хо-
хотало надъ этими днями. Достаточно репортер-
скихъ отчетовъ. .
«Дѣланіе вида» стало не только привычкою рус-
скою, но, силою податливости нашей, вырабаты-
.вается во вторую натуру. Слово, выражающее мысль
съ уступочкою, въ компромиссѣ, и долженствую-
щее подмѣнить собою дѣло, господствуетъ съ си-
лою, никогда ранѣе неслыханной. Это даже не ли-
цемѣріе, а что-то хуже. Это рабство, которое фор-
дыбачитъ, что оно само съ усами, опасливо погля-
дывая, не спускается ли съ лѣстницы баринъ въ
халатѣ и съ чубукомъ, грозно зажатымъ въ кулакѣ.
Рабы бываютъ счастливы только во снѣ или когда
О Коммиссаржевской.
19
разсказываютъ сны свои. Ну, вотъ, въ сихъ прі-
ятныхъ занятіяхъ и пребываемъ... Сновъ, сновъ,—
а наяву халатъ, кулакъ и чубукъ. Жалко это —
и совѣстно — и душу раздираетъ, — но и злость,
наконецъ, беретъ — и отвратительно! Не жизнь,
а «людская» 1...
Когда я прочелъ въ газетахъ, что лѣвая пресса
отказывается отъ участія въ куцомъ съѣздѣ, при-
глашающемъ ее «сдѣлать видъ», будто въ Россіи
есть свобода печати, — я чуть не началъ глаза
себѣ протирать:
— Да неужели удержались отъ соблазна пока-
зать, что у насъ все — какъ въ Европахъ? Неуже-
ли осилили приманку закабалиться лишній разъ?
Неужели отстояли себя отъ искушенія увязнуть въ
тинѣ новаго самообмана?
Двѣнадцать лѣтъ тому назадъ, когда еще суще-
ствовалъ Союзъ писателей, покойный начальникъ
главнаго управленія по дѣламъ печати М. П. Со-
ловьевъ говорилъ съ однимъ русскимъ литерато-
ромъ, стоявшимъ на виду, объ организаціи подоб-
наго же съѣзда, то-есть «безъ обсужденія право-
вого положенія печати», и указывалъ, по тогдаш-
нему времени и въ его устахъ, даже либерально:
— Согласитесь, что у васъ достаточно профес-
сіональныхъ вопросовъ и безъ этого. Напримѣръ,
издательскія отношенія. Мы вамъ предоставимъ
самимъ разобраться въ этомъ вопросѣ вполнѣ...
— А что намъ изъ этого, ваше превосходи-
тельство?
— Развѣ издатели васъ не эксплоатируютъ?
— Эксплоатируютъ.
— Ну, вотъ, и обсудите мѣры общей обороны!
— Ваше превосходительство, — сказалъ лите-
2*
20
Склоненныя ивы.
раторъ, — вы дайте намъ обсудить, какъ отъ васъ
обороняться. А — если потомъ мой издатель взду-
маетъ меня эксплоатировать, такъ зачѣмъ же мнѣ
общія мѣры? Я его тогда и въ одиночку въ бараній
рогъ согну и узломъ завяжу.
Потому что, какъ ни прискорбны обстоятель-
ства и отношенія русскаго издательскаго рынка, не
писателями и не издателями они созданы. И —
громить издателя, въ то время, какъ отлично со-
знаешь, что онъ — продуктъ и орудіе литератур-
наго безправія, отданнаго ему на поруки, что
онъ — рѣшительно не можетъ быть инымъ при не-
поколебимыхъ условіяхъ тяготѣющихъ надъ пе-
чатью произволовъ, что онъ ихъ воспитанникъ, уче-
никъ, вскормленникъ и потому тѣлохранитель, —
равносильно дѣянію того школяра, который, когда
надоѣло ему быть битымъ отъ учителя палкою,
изрубилъ и сжегъ въ печи палку... А учитель вы-
рубилъ дубину! И, тѣмъ не менѣе, престарѣлый
Г. К. Градовскій уговариваетъ «сдѣлать видъ». И
«Современный Міръ» вздыхаетъ, что представленіе
не удается ... Ничего не подѣлаешь! Любитъ рус-
скій «господинъ» въ любительскихъ спектакляхъ
участвовать и запустить за банкетомъ (вѣдь не
обошлось бы безъ банкета-то!) спичъ — ну, подъ
Жореса не подъ Жореса, а все-таки, въ нѣкото-
ромъ родѣ, около Клемансо.
Вотъ уже съ годъ, какъ наглядность эта, что
сутей нѣтъ, а только «виды дѣлаютъ», привела ме-
ня къ тому, что — именно тогда, когда хочется
писать публицистически, рука не поднимается пи-
сать:
— Для чего? кому надо? Правда, да — чортъ
ли въ томъ, что правда? Ишь, человѣки обрадова-
О Коммиссаржевской.
21
лись, что «правда-то, можетъ, обухъ для тебя» и,
подобно Настѣ, поклялись жизнь видѣть не иначе,
какъ во образѣ Гастоши въ лаковыхъ сапогахъ,
который, однако, завтра будетъ уже не Гастоша,
но Рауль... И, когда пишешь не то, что хочешь,
но то, что можешь, не то, что считаешь необходи-
мымъ, но то, что допустимо къ выходу безъ риска
штрафомъ или конфискаціей, не принимаешь ли
ты тѣмъ самымъ участія въ томъ, что тебѣ по су-
ществу такъ противно? Не «дѣлаешь ли ты также
вида» и не отдаешь ли любимую идею свою этому
«дѣланію вида» въ жертву не въ жертву, но въ из-
рядную-таки проституцію?
И — кого изъ братьевъ-журналистовъ ни чи-
таю, сквозитъ мнѣ, по чутью стараго литератора,
между строками, красивыми и умѣлыми, тотъ же
драматическій скептицизмъ:
— Не то, молъ, я дѣло дѣлаю, не то «ситуа-
цію» изыскиваю.
Благороднѣйше негодуетъ человѣкъ, что подле-
цы интенданты воруютъ, и господину Гарину рабо-
ты много, а изъ-подъ строкъ выступаетъ, какъ по
транспаранту, лѣниво сквозящая мыслишка:
— Ну, и воруютъ... отчего жъ имъ не воро-
вать? на то они и интенданты ... двѣсти лѣтъ во-
ровали и двѣсти лѣтъ будутъ воровать... тебѣ-то
что?
— Госпожа Штейнъ ... вотъ пройдоха-то!..
конечно, язва общества ... гангрена ... сановные
старички ... Однако, съ Артаксеркса начиная, бы-
ло, и чортъ ихъ знаетъ, когда кончится... И сло-
ва-то ругательныя на этотъ счетъ всѣ изъѣзди-
лись, потому что тоже съ Артаксеркса въ употре-
бленіи треплются: еще Мардохей Амана ими изо-
22
Склоненныя ивы.
бличалъ ... Ох-охъ-охъ! Излаять, конечно, излаю,
а, въ сущности, наплевать ... тебѣ-то что?
— Тарновская ... Ну, авантюристка, ну, уби-
ла ... эка штука рѣдкая, подумаешь!.. Отчего же
такой не убить? Очень просто!.. Воспишемъ, не-
годуя ... ситуація благодарная ... Но, по существу,
тебѣ-то что?
Если обратить вниманіе, какъ вспыхиваютъ и
проходятъ сейчасъ злобы дня, безслѣдныя и уже
къ вечеру своему ненужныя, какъ изношенныя въ
дырье тряпки, какъ выжатые лимоны, то скепти-
цизмъ газетный получаетъ полное оправданіе.
Вотъ, — мнѣ 48-й годъ. Однако, въ памяти
моей дошли къ сроку этому — и не какъ уголов-
ные анекдоты, но какъ общественные величины и
показатели, — историческіе символы, такъ ска-
зать, — дѣло Митрофаніи, Коммерческаго банка,
Прасковьи Качки, червонныхъ валетовъ, Гулакъ-
Артемовской и пр., не говоря уже о процессахъ по-
литическихъ ... Значитъ, зачѣмъ-то это было
нужно, нельзя было выбросить этого изъ головы.
Безъ нихъ не рисовалась эпоха. А также — не
стояло рядомъ съ этимъ общественныхъ показате-
лей, сравнительно съ которыми это было бы ту-
скло, второй сортъ, и — сейчасъ поблестѣло, че-
резъ часъ можно будетъ выбросить въ соръ. А —
ну-ка, кто сейчасъ интересуется еще хотя бы дѣ-
ломъ Гилевича? Кому оно нужно? Жизнь и злобы
ея смѣняются, какъ на кинематографической
лентѣ:
Отъ сихъ до сихъ — Гилевичъ — и ... крышка!
Отъ сихъ до сихъ — «Анатэма» — и... капутъ!
Отъ сихъ до сихъ — интенданты!..
Бурцевъ!
О Коммиссаржевской. 23
«ПродугольІ»
Госпожа Штейнъ! • • . .
Тарковская! • • • - • • •
И — бухъ, бухъ, бухъ, бухъ въ Лету! Словно
лягушки съ берега! А жизнь идетъ мимо, ничему
не научаясь, но все забывая... И чуткій человѣкъ,
ловящій ее перомъ своимъ, проникаетъ очень хо-
рошо, что работаетъ онъ не на суть жизни, но
лишь на минуту, оную обволакивающую, а въ слѣ-
дующую минуту будетъ уже другое, старую минуту
стирающее. И отдаетъ онъ, по долгу службы и
присяги, настоящей минутѣ то, чего она требу-
етъ, —' входитъ въ ситуацію, — но,- «дѣлая видъ»,
конфузливо попрекаетъ себя (вѣдь, всякій талантъ
наединѣ съ самимъ собою искрененъ!):
— Тебѣ-то что? ..
— Да... какъ же ... все-таки ... Собственно
говоря, конечно, ничего...
— То-то и есть... А горячишься! Тебѣ-то
что?
Изъ многочисленныхъ статей о госпожѣ Штейнъ
я только одну серію прочиталъ съ искреннимъ удо-
вольствіемъ, чувствуя въ нихъ и глубокую правду,
и мастерство профессіональное, и то, что пишуще-
му автору не — «тебѣ-то что?», но онъ въ самомъ
дѣлѣ вцѣпился въ госпожу Штейнъ съ настоящимъ
общественнымъ интересомъ. Это — статьи Доро-
шевича въ «Русскомъ Словѣ». Но, при всемъ ихъ
внѣшнемъ блескѣ и внутренней глубинѣ, не-
вольно ищешь подъ ними даты не 1910, но 1899 го-
да. До такой степени возвращаетъ- ихъ тонъ, ма-
нера и убѣжденное сознаніе своей практической
надобности туда назадъ — за переломъ 1905 го-
ла '— къ публицистикѣ случая, въ которой, въ са-
24
Склоненныя ивы.
момъ дѣлѣ, кардинальнымъ вопросомъ и обще-
ственнымъ опредѣлителемъ могло стать дѣло Скит-
скихъ, либо Александра Тальма... И — вотъ —
слѣдя за мастерскою психологическою разработ-
кою Дорошевичемъ уголовнаго матеріала, все вре-
мя чувствуешь, что тебя гораздо болѣе интере-
суетъ талантъ блестящаго автора, чѣмъ обществен-
ныя физіономіи его героевъ, которые, какъ ни вер-
ти ихъ, — въ пессимистическую ли, въ оптимисти-
ческую ли лупу на нихъ смотри, — все-таки, уже
не «знаменія времени», а только «анекдотъ», и не
ими строится общество, и не ими опредѣляется
исторія. Читая «Бремя госпожи Штейнъ» Доро-
шевича, ни разу не встрѣчаешься съ «дѣланіемъ
вида», — все искренность, ни разу не хочется
спросить:
— Тебѣ-то что?
Великолѣпный слѣдователь и блестящій раз-
сказчикъ съ убѣжденіемъ дѣлаютъ свое дѣло и да-
ютъ о немъ отчетъ. Въ этомъ громадное достоин-
ство выдающейся статьи. Но часто приходитъ въ
голову мысль:
— Охота же!..
И въ этомъ — ея недостатокъ. Она убѣжда-
етъ, что авторъ самъ внимательно заинтересовал-
ся, но не убѣждаетъ, что общественный интересъ
стоилъ громадной и красивой работы, которую онъ
къ дѣлу приложилъ. И въ томъ-то и штука, что
«Время госпожи Штейнъ», сколь ни подло намъ
живется, все-таки, для насъ никакъ не время го-
спожи Штейнъ. И резюме-то всей исторіи — въ
концѣ только уголовный романъ съ приключенія-
ми: романъ объ умной полукокоткѣ, которая во-
дила за носъ дюжину властныхъ бюрократовъ и
О Коммиссаржевской.
25
богатыхъ буржуа ... «Ну, и пусть водила. На то
сіи носы и устроены. Тебѣ-то что?» ... — Уголов-
ныхъ романовъ могутъ быть во времени десятки и
все-таки не они время опредѣляютъ. Современная
Франція — довольно гнусная Франція, но развѣ
она — Франція мадамъ Эмбэръ и Стенель?..
... Смерть Коммиссаржевской ворвалась въ
царство газетной декламаціи и позы такимъ не-
ожиданнымъ ужасомъ, будто по душному подвалу
свѣжій вѣтеръ морского шторма прошелъ, —
перепугалъ, страшно взволновалъ, потрясъ, но и
свѣжимъ воздухомъ далъ вздохнуть... Въ ро-
манѣ Лѣскова мать, передовая аристократка, —
крикливая фразерка — напутствуетъ сына на
какой-то либеральный подвигъ весьма пошлыми
общими мѣстами изъ тогдашняго «бѣлаго» ко-
декса московскихъ «жирондистовъ» со Вшивой
Горки. Но — когда онъ ушелъ, мать распустила
губы и заревѣла ...
— Что съ вами?
А она — хлюпая, какъ простая русская баба,
и уже безъ всякихъ фразъ — всего-то въ два про-
стыхъ слова:
— Жалко Оничку!
Дружный взрывъ искренней печали, охватившій
печать русскую, съ давно неслыханною силою, —
этотъ долгій по сроку, но короткій по выраженіямъ
(я не читалъ ни одной «длинной» статьи о Коммис-
саржевской) надгробный вой, въ которомъ то и дѣ-
ло различаешь голоса, давно отвыкшіе отъ какой
бы то ни было впечатлительности, — явленіе со-
вершенно исключительное. Этого даже послѣ смер-
26
Склоненныя ивы.
ти Чехова не было. Никто не разсуждаетъ, не
умствуетъ, не успѣлъ задрапироваться, въ краси-
вую скорбь и залюбоваться на свою, на сосѣдскую
скорбь, а, просто, именно — всѣ распустили губы,
залились слезами и, безъ всякой красоты, но по-
человѣчески хлюпаютъ и ревутъ:
— Жалко Вѣрочку!..
И, точно, жалко. Такъ жалко, что ужъ лучше
объ этомъ, покуда, и не разговаривать.
Жалко — и спасибо: на долго ли, на корот-
ко ли, а немножко очистила отравленный воздухъ,
провѣтрила дурманное царство, — высвѣжила!
«Бывало все ... да! всякое бывало!»
Исторія фанатическаго поруганія покойной Вѣ-
ры Коммиссаржевской правыми листками имѣетъ
печальный историческій прецедентъ —< ровно за
50 лѣтъ назадъ.
Умеръ Александръ Евстафьевичъ Мартыновъ.
Прахъ его изъ Одессы былъ перевезенъ въ Петер-
бургъ. Похороны великаго артиста были обста-
влены такою выдающеюся торжественностью, что,
пожалуй, приняли даже характеръ политическій.
Во всякомъ случаѣ, это — одно изъ первыхъ въ
русской интеллигенціи «выступленій на улицу».
Похороны Мартынова — знаменитое «шапки до-
лой!» — до извѣстной степени, эра не только въ
русскомъ театрѣ, но и въ русской общественности.
Дѣло, однако,- не обошлось безъ протестовъ.
Сперва заворчала «Иллюстрація» Зотова. За-
тѣмъ какой-то москвичъ Кузнецовъ взволновался:
— Велика почесть оказывается таланту публич-
наго шута и смѣхотворна театральныхъ подмост-
О Коммиссаржевской.
27
ковъ. Приличнѣе было бы такъ почтить память
великаго полководца или служителя слова истины.
Великое негодованіе среди недовольныхъ воз-
буждало то обстоятельство, что прахъ Мартынова
былъ перевезенъ изъ Одессы въ Петербургъ на сред-
ства, собранныя по общественной подпискѣ.
— Я знаю многихъ, — жалуется Кузнецовъ,—
которые давали единственно отъ совѣсти, чтобы
не прослыть между товарищами какимъ-нибудь
аскептикомъ.
Разрозненные голоса всѣхъ подобныхъ «аскеп-
тиковъ» совокупилъ въ букетъ и преподнесъ пу-
бликѣ, какъ не весьма благоуханную цѣльность,
пресловутый В. И. Аскоченскій, редакторъ не ме-
нѣе пресловутой «Домашней Бесѣды». Выписывая
весь ходъ погребальной процессіи, онъ издѣвался
надъ общимъ сочувствіемъ публики къ памяти лю-
бимаго художника. Особенно взбѣсили Аскочен-
скаго слова въ фельетонѣ «Спб. Вѣдомостей»:
— Здѣсь, вблизи тѣхъ зданій, въ которыхъ на-
чалась и выросла слава артиста, была пропѣта ему
вѣчная память.
Аскоченскій восклицаетъ, возражая:
— Что жъ? Ничего! Вѣдь и театръ тоже
храмъ ... Таліи и Мельпомены!
— Мнѣ нечаянно привелось, — продолжаетъ
Аскоченскій, — столкнуться съ этимъ тріумфатор-
скимъ шествіемъ. Когда процессія удалилась,
шедшая рядомъ со мной какая-то старуха, пере-
крестясь, сказала со вздохомъ: «Батюшка мой! ка-
ково же теперь душенькѣ-то! А что, родной» —
продолжала она, обращаясь ко мнѣ: — «передъ
с.пертью-то исповідывался онъ и пріобщался? —
«Не знаю, голубушка, не читалъ что-то». — «О,
28
Склоненныя ивы.
охъ, охъ, охъ!» — говорила старуха, качая голо-
вою и уходя отъ меня.
Курочкинъ отвѣчалъ на эту грязную выходку
стихами:
Толпою на погостъ Смоленскій
Остатки генія везли,
А на тріумфъ тоіъ Аскоченскій
Глядѣлъ со злобою вдали,
Духъ мракобѣсья, духъ застоя
И въ оный часъ его смутилъ,
И онъ, въ проулкѣ темномъ стоя,
Торговкѣ-бабѣ говорилъ:
— Смотри! — онъ рекъ: вотъ царство бѣса!
Но погоди, года пройдутъ,
И окаянный прахъ прогресса
Въ могилу также отнесутъ!
Прошла толпа. Порою слабо
Гулъ дальній вѣтеръ доносилъ,
Но все съ лоткомъ стояла баба,
Все Аскоченскій говорилъ.
Инцидентъ совпадаетъ тождественно съ исте-
рическимъ скандаломъ, которымъ россійская пра-
вая пытается осквернить могилу прекрасной, пре-
ждевременно погибшей Вѣры Ѳедоровны, — до во-
проса объ исповѣди включительно. Но нельзя не
отдать справедливость: тонъ русскихъ «аскепти-
ковъ» въ 1860 году былъ куда же приличнѣе и
смирнѣе гама и воя, поднятаго «аскептиками» ны-
нѣшними. Оно и резонъ. Если бы ракъ, не пере-
ставая, ползъ 50 лѣтъ, — то-то бы — куда бы
только! — онъ назадъ ушелъ!
Разница во взглядѣ на актера у насъ и за гра-
ницей. Когда умерла Коммиссаржевская, я далъ
ея некрологъ и характеристику большой итальян-
О Коммиссаржевской.
29
ской газетѣ, въ которой работаю. Не напечатали.
— Почему?
— Да кому же это интересно?
— Замѣчательная артистка.
— Ну, и пусть ее.
Вокругъ могилы Коммиссаржевской разыгрался
церковно-политическій скандалъ. Я далъ замѣтку
той же газетѣ. Спѣшно напечатали и просили
еще...
Нѣтъ, ужъ если быть актеромъ, все-таки,
только въ Россіи!
Александръ Павловичъ Ленскій.
I.
Скончался великій артистъ, выбылъ изъ міра
огромный талантъ, которому, быть можетъ, толь-
ко печальныя условія русскаго искусства не дали
вырасти или, вѣрнѣе будетъ сказать, развернуться
въ генія.
Для меня, проведшаго свою гимназическую и
университетскую, артистическую и литературную
молодость въ Москвѣ, имя Александра Павловича
Ленскаго, — хотя лично съ нимъ я былъ едва зна-
комъ, — все равно, что родное. Телеграмма о
смерти Ленскаго, — слишкомъ ранней, потому что
далеко не исчерпаны были ни талантъ, ни жизнь!—
ударила больно въ сердце, какъ вѣсть о кончинѣ
близкаго родного.
Много на вѣку своемъ зналъ я сценическихъ
талантовъ — огромныхъ, большихъ, среднихъ, ма-
ленькихъ. Думаю, что, каковъ бы ни былъ ихъ
размѣръ, общее дѣленіе ихъ — то же, что у метал-
ловъ. Есть металлы благородные и металлы обык-
новенные, поддѣльные. Такъ и таланты. Артистъ
можетъ имѣть огромный талантъ, могучій темпе-
раментъ, блистательную технику, но во всемъ
этомъ, — ни капли или очень мало благородства.
Александръ Павловичъ Ленскій. 31
Чтобы не дразнить живыхъ и дѣйствующихъ, возь-
му въ примѣръ поколѣніе отошедшее: Андреевъ-
Бурлакъ, Ивановъ-Козельскій, Стрепетова, Писа-
ревъ и др. И, наоборотъ, даже самый маленькій
талантъ можетъ быть насквозь прогрѣтъ благо-
родствомъ, свѣтиться имъ въ каждомъ своемъ сло-
вѣ, жестѣ, тонѣ, взглядѣ, даже непроизвольно и
нисколько о томъ не заботясь: это — его натура.
Въ примѣръ такого актера — съ малымъ природ-
нымъ талантомъ, но образцово и дѣльно благород-
нымъ — приведу хотя бы К. С. Станиславскаго.
Когда же очень большой талантъ сопрягается въ
артистѣ съ счастливымъ самоцвѣтомъ благород-
ства, то вырастаютъ гиганты искусства въ родѣ по-
койнаго Эрнесто Росси, Элеоноры Дузэ.или нашей
несравненной Ермоловой — величайшей трагиче-
ской актрисы, которую родилъ XIX вѣкъ.
Талантомъ, сотканнымъ изъ благородства, во-
шелъ на сцену А. П. Ленскій, прожилъ на ней по-
чти сорокъ лѣтъ и сошелъ въ могилу, преждевре-
менно приведенный къ гробу людьми, готовыми въ
искусствѣ торговать чѣмъ угодно, кромѣ благород-
ства, — не по уваженію къ оному (о, напротивъ!),
а потому, что такого товара въ своей лавочкѣ они
не держатъ (себѣ дороже!) и даже не знаютъ, ка-
кой онъ бываетъ и гдѣ водится. Послѣдніе два го-
да жизни своей Ленскій провелъ жертвою медлен-
наго убійства, нравственнаго и .физическаго, и по-
слѣдними словами его было завѣщаніе Ермоловой и
Южину: . .. . ... ..... ...
. • • — Когда я умру, увезите меня подальше отъ
этихъ людей!............
Ленскій явился на сцену московскаго Малаго
.театра,, въ то время, дѣйствительно,, образцоваго и
32
Склоненныя ивы.
лучшаго въ Россіи, счастливцемъ, пришедшимъ
необычайно кстати и во время. Труппа была исто-
рически превосходна. Шумскій, Самаринъ, Медвѣ-
девъ, Акимова, Никифоровъ, Екатерина Васильева
кончали свои славные дни. Никулина и Ѳедотова
были молоды, въ цвѣтѣ силъ и славы. Ермолова и
Садовскіе второго поколѣнія, Михаилъ Провычъ и
Ольга Осиповна, только что начинали. Въ этомъ
блистательномъ созвѣздіи замѣчался одинъ про-
бѣлъ: театръ не имѣлъ не только хорошаго, но
хотя бы даже порядочнаго актера-любовника на
сильныя драматическія роли. «За неимѣніемъ гер-
бовой, писали на простой» и довольствовались ар-
тистами-суррогатами. Лицедѣйствовалъ бездарнѣй-
шій и уже пожилой Вильде, изъ породы актеровъ
карьеристовъ, любимецъ конторы и режиссеровъ.
Игралъ Рѣшимовъ. Впослѣдствіи онъ, счастливо
перемѣнивъ амплуа, оказался едва ли не самымъ
изящнымъ, тонкимъ и веселымъ «фатомъ» въ исто-
ріи русской сцены, но — противно даже вспомнить,
насколько онъ былъ скученъ и древесенъ во всѣхъ
роляхъ, требующихъ лирики и темперамента. Еще
былъ какой-то Васильевъ: образованный, но со-
всѣмъ уже дубовый полу-актеръ, полу-любитель. И
вотъ —• на такое-то пустое мѣсто вдругъ является
А. П. Ленскій: красавецъ съ громадными голубыми
глазами, полными свѣта внимательной и теплой мыс-
ли,— весь изъ таланта и темперамента, умница,
образованный художникъ съ головы до ногъ, ин-
теллигентъ въ совершенномъ и лучшемъ смыслѣ
слова, съ европейскими вкусами и взглядами на ис-
кусство, съ убѣжденною школою романтическаго
реализма, съ мечтами о классическомъ репертуарѣ,
о Шекспирѣ, о Пушкинѣ, о поворотѣ къ традиці-
Александръ Павловичъ Ленскій.
33
ямъ Мочалова по Бѣлинскому. Пускай слыву я
старовѣромъ, но мое глубокое и опытное убѣжде-
ніе: какой ни создавайте художественный ан-
самбль, какими чудесами актерской, режиссерской
и декоративной техники ни одѣвайте сцену, но
безъ молодого, сильнаго актера и такой же актри-
сы въ центрѣ труппы и репертуара самый луч-
шій театръ, все же, — лишь прекрасное мертвое
тѣло, чающее, чтобы его вспрыснули живою водою.
Изъ этого правила не исключеніе даже Москов-
скій Художественный театръ, хотя бе ]иге вся
система его направлена къ тому, чтобы артистиче-
ская личность поглощалась артистическимъ ансам-
блемъ и растворялась въ немъ, какъ сахаръ въ
горячемъ чаю. И, однако, появленіе въ труппѣ та-
лантливаго Качалова — несомнѣнно, своего рода
эра для театра этого, открывшая ему цѣлый рядъ
репертуарныхъ возможностей, прежде недоступ-
ныхъ. Напротивъ, Малый театръ приходилъ въ
упадокъ по мѣрѣ того, какъ преждевременно со-
старѣвшійся Ленскій и начавшій стариться Южинъ
не нашли себѣ молодыхъ замѣстителей, и сцена
вотъ уже доброе десятилѣтіе, если не больше, руко-
водится не юнымъ самостоятельнымъ творче-
ствомъ, а только памятью славныхъ традицій.
Трудно изобразить, какими восторгами москов-
ская публика окружила Ленскаго съ первыхъ ша-
говъ его на Малой сценѣ. Словно пришелъ и за-
блисталъ солнечный богъ какой-то! Бенефисы Лен-
скаго стали воистину праздниками театральны
ми, — событіями, въ которыхъ какъ бы подводился
итогъ и выражался смыслъ всего сезона. Насколь-
ко великъ былъ общественный интересъ къ Лен-
скому, лучше всего показываетъ обстоятельство, что
А. В. Амфитеатровъ.! XXI. 3
34
Склоненныя ивы.
бенефисы свои онъ справлялъ не въ Маломъ, но
въ Большомъ театрѣ: такую перекочевку, впослѣд-
ствіи, приходилось устраивать лишь для юбилей-
ныхъ спектаклей М. Н. Ермоловой.
Въ первый же свой бенефисъ Ленскій возобно-
вилъ «Гамлета», давнымъ-давно исчезнувшаго съ
московской образцовой сцены, за отсутствіемъ
смѣльчака, способнаго взять заглавную роль въ на-
слѣдіе отъ тѣни Мочалова. Благодаря Бѣлинско-
му, Мочаловъ до сихъ поръ выростаетъ сравни-
тельнымъ призракомъ рядомъ рѣшительно съ ка-
ждымъ русскимъ Гамлетомъ, а ужъ въ особенно-
сти — съ Гамлетомъ московскимъ. По смерти Мо-
чалова и Гамлетъ умеръ въ Москвѣ. Попытки пя-
тидесятыхъ и шестидесятыхъ годовъ оживить его
принимались очень враждебно. Когда-то, въ моло-
дости, подъ вліяніемъ Поссарта и Росси, я предпри-
нялъ было изслѣдованіе о сценическомъ воплоще-
ніи Шекспировскихъ ролей: сводную работу, имѣв-
шую цѣлью собрать въ кодексъ указанія художе-
ственной критики и традиціи, накопленныя знаме-
нитыми шекспировскими актерами отъ Бербэджа
до нашихъ временъ. Началъ я съ Гамлета и, со-
бирая матеріалъ, долженъ былъ прочитать множе-
ство рецензій и статей о «преемникахъ Мочалова».
Между ними Москва видѣла такихъ большихъ ак-
теровъ, какъ И. В. Самаринъ и Н. К. Милославскій,
и, тѣмъ не менѣе, критика, хотя и сдавленная стро-
гою тогда цензурою Императорскихъ театровъ, не-
сомнѣнно свидѣтельствуетъ о полномъ ихъ худо-
жественномъ провалѣ. Покойный С. А. Юрьевъ
говорилъ мнѣ уже въ восьмидесятыхъ годахъ, что
послѣ Мочалова онъ не видалъ ни одного русскаго
Гамлета, сколько-нибудь удовлетворительнаго, а
Александръ Павловичъ Ленскій.
35
изъ иностранныхъ старый эстетикъ, съ грѣхомъ
пополамъ, мирился только съ Людвигомъ Барна-
емъ. Эрнесто Росси, въ первый свой пріѣздъ въ
Россію, имѣлъ въ Москвѣ бѣшеный успѣхъ во
всѣхъ роляхъ, кромѣ «Гамлета». О послѣднемъ
же люди сороковыхъ годовъ, державшіе въ семиде-
сятыхъ годахъ власть и тонъ эстетической крити-
ки, оставили самые презрительные отзывы. Про-
читайте, напримѣръ, письма Писемскаго къ Тур-
геневу. Конечно, «Гамлетъ» Росси въ послѣдніе
годы его жизни возвышался надъ «Гамлетомъ» то-
го же Росси не только семидесятыхъ, но даже вось-
мидесятыхъ годовъ, какъ небо отъ земли. Но все
же — надо правду сказать: и первый его «Гамлетъ»
былъ далеко не такъ пустъ и слабъ, какъ ворчали
ст.арики, обзывавшіе Росси «балетнымъ плясу-
номъ», «итальянскимъ Каратыгинымъ» и т. д. Онъ
тогда только не отдѣлался еще отъ чрезвычайной
эффектности, которая свойственна всѣмъ роман-
скимъ исполнителямъ Гамлета, но которую рус-
ское реалистическое чутье искони, съ мочалов-
скихъ именно временъ, признало несогласною съ
философскимъ характеромъ этой удивительной
роли — царицы ролей! Говорю все это для того,
чтобы наглядно показать, какъ высоко въ мнѣніи
публики стоялъ Шекспиръ вообще и «Гамлетъ» въ
особенности. Кто сейчасъ не берется за Шекспи-
ра? Кто не играетъ «Гамлета»? Не боги горшки
обжигаютъ! Но въ семидесятыхъ годахъ выступить
въ «Гамлетѣ» для русскаго актера въ столицахъ
значило именно заявить: считаю, что я — талантъ
семи пядей во лбу, и приглашаю почтеннѣйшую пу-
блику въ томъ удостовѣриться! Это — кандидату-
ра въ театральные боги, своего рода экзаменъ
3*
36
Склоненныя ивы.
на докторскую степень. И къ тѣмъ, чья кандида-
тура оказывалась съ провальцемъ, кто придирчи-
ваго экзамена не выдерживалъ, публика и критика
относились безжалостно. Вотъ недавно кіевскіе
актеры протестовали противъ грубости непріятнаго
имъ рецензента. Почитали бы они въ «Искрѣ» ше-
стидесятыхъ годовъ пародіи Минаева и другихъ на
«Гамлета» въ исполненіи знаменитаго В. В. Самой-
лова! При одномъ слухѣ, будто геніальный ко-
микъ, но — комикъ! — Павелъ Васильевъ соби-
рается взять на бенефисъ роль Гамлета, петербург-
ская пресса забушевала, словно готово было совер-
шиться святотатство, и Павелъ Васильевъ былъ
осыпанъ грубѣйшими насмѣшками въ стихахъ и
прозѣ.
Словомъ, какъ ни была влюблена въ Ленскаго
Москва, но даже въ немъ намѣреніе ставить «Гам-
лета» было принято за немалую дерзость. Я былъ
на этомъ шумномъ спектаклѣ и очень хорошо его
помню. Роль — на первыхъ порахъ — Ленскому
не слишкомъ-то удалась: онъ перенѣжничалъ въ
«Гамлетѣ», сдѣлалъ его слишкомъ дѣточкою, почти
женственнымъ, какимъ-то кокетливымъ. Кари-
катуристы потомъ изображали, будто тѣнь отъ
Ленскаго-Гамлета ложится на землю силуэтомъ
молодой дамы въ тогдашней модной шляпѣ съ
страусовыми перьями. Спектакль, вообще, былъ
не изъ удачныхъ. Кромѣ Шумскаго, изумительна-
го тонкаго Полонія, никто не оказался на высотѣ
Шекспира. Ѳедотова-Офелія жеманничала, коро-
лева — покойная С. В. Яблочкина — была ужасна.
Труппа, двадцать лѣтъ работавшая на репертуарѣ
Островскаго, отвыкла отъ костюма и романтиче-
скаго тона, и потому дворъ датскій былъ сплошь
Александръ Павловичъ Ленскій.
37
смѣшонъ. Были и курьезы. Въ сценѣ поединка
Ленскій уронилъ рапиру раньше, чѣмъ слѣдовало
по роли, и настолько растерялся, что, позабывъ о
своемъ санѣ принца, бросился ловить ее. Она ка-
тается по полу на шарикѣ своемъ и круглой руко-
яткѣ, а онъ за нею прыгаетъ по сценѣ, какъ чер-
ная стрекоза. И, въ то же самое время, изъ дирек-
торской ложи чей-то пьяный голосъ взываетъ къ
злополучному артисту лестное приглашеніе:
— Катай на кулачки!
Авторомъ столь изящнаго вопля оказался, очень
извѣстный въ свое время, публицистъ-доносчикъ,
Ѳ. В. Ливановъ, авторъ пресловутаго четырехтом-
наго памфлета «Раскольники и острожники».
Несмотря на всѣ отрицательныя условія спек-
такля, Ленскій имѣлъ громадный успѣхъ, и бене-
фисный «Гамлетъ» его открылъ для Малаго театра
новую эру: ледъ, наросшій между труппою и Шекс-
пиромъ, былъ сломанъ, и репертуаръ начинаетъ
освѣжаться вѣчно-юнымъ дыханіемъ романтизма.
Не малое вліяніе тутъ имѣло то обстоятельство,
что новой практикѣ этой подготовлена была хоро-
шая теоретическая почва: С. А. Юрьевъ, Н. И. Сто-
роженко, еще молодой Веселовскій, Л. И. Полива-
новъ — вотъ тогдашніе законодатели эстетиче-
скихъ вкусовъ и руководители требованій москов-
ской публики. «Гамлетъ» Ленскаго, «Овечій источ-
никъ» Ермоловой были ступенями, перешагнувъ
которыя, Малый театръ возстановилъ старинную
связь свою съ университетскою интеллигенціей и
ея прессою. Въ Москвѣ была «профессорская» пе-
чать, «профессорская» адвокатура, сталъ — мало-
по-малу, но на долгій срокъ — «профессорскимъ»
и театръ. Шекспиръ, Шиллеръ, Лопе-де-Вега,
38
Склоненныя ивы.
Кальдеронъ и, съ приходомъ Южина, Викторъ Гю-
го становятся постоянными гостями московской
сцены. Ленскій создаетъ послѣдовательно Гамле-
та, Ричарда III, Отелло (игралъ, кажется, только
въ провинціальныхъ гастроляхъ), Бенедикта, Пет-
руччіо и, съ каждою шекспировскою ролью, идетъ
впередъ въ общемъ пониманіи Шекспира, а съ ка-
ждымъ годомъ идетъ впередъ въ пониманіи и раз-
работкѣ каждой своей шекспировской роли. Послѣ
бенефиса 1876 года я увидалъ Ленскаго въ Гамлетѣ
только семь лѣтъ спустя, въ 1882 году, и едва вѣ-
рилъ себѣ, что уже видѣлъ его Гамлетомъ раньше:,
такъ глубоко была переработана роль. Я видѣлъ
всѣхъ знаменитыхъ европейскихъ трагиковъ за
тридцатилѣтіе 1878—1908 г., кромѣ Ирвинга. Не
боюсь положительно утверждать, что — за исклю-
ченіемъ Эрнесто Росси въ послѣдніе годы жизни,
когда старикъ, по физическимъ даннымъ, уже не
могъ играть Гамлета и, собственно говоря, лишь
читалъ его въ костюмѣ, но толкованіе читкою до-
велъ до безпримѣрно геніальныхъ откровеній, —
Гамлетъ Ленскаго восьмидесятыхъ годовъ былъ
наиболѣе стройнымъ, глубокимъ, цѣльно задуман-
нымъ и выполненнымъ поэтическимъ образомъ.
А глазное — безконечно привлекательнымъ и
симпатично-изящнымъ. Рѣшительно ни въ одномъ
изъ Гамлетовъ благородство страдальческихъ со-
мнѣній принца датскаго не обозначалось съ такою
простотою, всечеловѣческою ясностью, какъ въ
Ленскомъ. Его поэтическій Гамлетъ тянулъ къ
себѣ молодежь, какъ магнитъ. Воистину, «чело-
вѣкъ онъ былъ!» — и вспоминая Ленскаго-Гамле-
та, я сейчасъ какъ-то особенно ярко понимаю и со-
гласно принимаю — много-много лѣтъ спустя при-
Александръ Павловичъ Ленскій.
39
шедшую къ намъ — истину Горькаго, что «чело-
вѣкъ — это звучитъ гордо»!..
Талантъ воплощать собою благородство чело-
вѣческой породы, откликаться собою на лучшія
красоты человѣческаго духа помогалъ молодому
Ленскому возводить въ перлъ созданія даже ро-
мантическія схемы героевъ мелодрамы. Такъ, въ
одинъ изъ своихъ бенефисовъ, онъ поставилъ, къ
большому негодованію педантовъ, «Испанскаго дво-
рянина», и я живо помню волненія и слезы театра,
когда Донъ Сезаръ-де-Базанъ восклицаетъ, бросая
шпагу свою:
— Пусть гибнетъ все, кромѣ моей чести и сча-
стья женщины!
А какъ рыцарски-велнколѣпенъ, очаровательно-
силенъ и страстенъ былъ онъ въ «Орлеанской Дѣ-
вѣ», играя прекраснаго Дюнуа: сііеѵаііег запа реиг
еі запа гергосГіе!
Полный просторъ этимъ свойствамъ таланта
Ленскаго открылся въ «Уріэлѣ Акостѣ». Эта пре-
восходная пьеса именно Ленскимъ и введена въ
русскій репертуаръ послѣ немалой борьбы съ дра-
матическою цензурою. Вотъ-то былъ безумный
успѣхъ! вотъ всеобщее увлеченіе! Ленскій — пер-
вый русскій Уріэль Акоста — положилъ неизгла-
димую печать своего примѣра на всѣхъ послѣдую-
щихъ. Я не видалъ ни одного русскаго Акосты, въ
которомъ Ленскій не отражался бы, если не пря-
мымъ подражаніемъ, то отблескомъ преданія, ино-
гда уже искаженнаго и неправдоподобнаго, но все
изъ того же источника заимствованнаго, черезъ
третьи, четвертыя, а, можетъ быть, и десятыя руки.
Съ чисто реалистической точки зрѣнія, Ленскому
въ Акостѣ можно было поставить развѣ лишь
40
Склоненныя ивы.
одинъ упрекъ: онъ совершенно забывалъ, что Урі-
эль — еврей, и обращалъ Акосту въ обще-человѣ-
ческій символъ бойца-мыслителя, философа-нова-
тора, оставляя въ сторонѣ расовыя черты его обли-
ка и темперамента. Но опять-таки повторяю то
же, что о Гамлетѣ: по цѣльности всего впечатлѣ-
нія, Акоста-Ленскій остается покуда не превзой-
денъ никѣмъ. А если разбирать знаменитыя бое-
выя мѣста роли, то лишь однажды впослѣдствіи
сцена отреченія и буря въ синагогѣ потрясли меня
съ такою силою, что память о Ленскомъ поблѣд-
нѣла и уже навсегда заслонилась болѣе яркимъ
образомъ. Это — четвертый актъ «Уріэля Ако-
сты» въ исполненіи Эрнста Поссарта, именно тѣмъ-
то и могучемъ, что этотъ великій возсоздатель ти-
повъ историческаго еврейства (Шейлокъ, Натанъ
Мудрый, рабби Зихель) и въ Акостѣ умѣлъ облечь
глубокую человѣчность общей идеи въ плоть и
кровь расовой конкретности. Ленскій въ «Акостѣ»
былъ героемъ-космополитомъ, идейнымъ проте-
стантомъ во имя общей свободы совѣсти, «рыца-
ремъ духа», такъ сказать, по міровой совокупно-
сти. Эрнсъ Поссартъ, — къ слову замѣтить, очень
слабый въ первыхъ трехъ актахъ «Уріэля Ако-
сты», — въ четвертомъ давалъ все, что и Ленскій,
плюсъ еще расу, охватывая замыселъ Гуцкова и
образъ Акосты съ полностью непобѣдимою. Его
Акоста былъ воплощеніемъ бунта мысли въ новой
Европѣ — бунта, который, силою еврейскихъ
умовъ, поплылъ изъ семнадцатаго вѣка въ девят-
надцатый и двадцатый, съ отправною точкою —
отъ Баруха Спинозы, съ путевыми вѣхами Берне,
Гейне, Лассаля, Маркса, къ далекимъ соціалистиче-
скимъ берегамъ!
Александръ Павловичъ Ленскій.
41
Поразительная добросовѣстность, съ которою
Ленскій шлифовалъ свой талантъ, довела его до
мнительности. Будучи небольшого роста, онъ, ко-
гда четвертый десятокъ лѣтъ принесъ ему, свой-
ственную этому возрасту, тучность, вообразилъ
себя погибшимъ для молодыхъ ролей и слишкомъ
рано самъ себя состарилъ въ репертуарѣ. Очень
можетъ быть, что на него въ этомъ отношеніи по-
вліяли два года, проведенные имъ въ петербургской
Александринкѣ. Здѣсь онъ имѣлъ успѣхъ слабый
и пришелся не ко двору. Иначе и быть не могло.
Не ко двору оказывалось въ этомъ отвратитель-
номъ, именно ужъ «казенномъ», театрѣ, искони
развращенномъ службою взамѣнъ служенія, вся-
кое самостоятельное дарованіе и вдохновеніе, вся-
кое творчество, чуждое рутины, всякая яркая ин-
дивидуальность, несогласная укорачиваться на Про-
крустовомъ ложѣ традиціонно служилаго актер-
ства-чиновничества: въ послушаніи у развитыхъ
имъ гадкихъ закулисныхъ нравовъ и воспитанныхъ
имъ пошлыхъ вкусовъ буржуазной обывательщи-
ны, которая еще Бѣлинскаго въ ужасъ приводила,
а съ тѣхъ поръ стала не лучше, но хуже. Этотъ
театръ торжествующей золотой середины убилъ
Свободина, разбилъ жизнь и карьеру Стрепетовой,
растопталъ и выбросилъ за ненадобностью Горева,
отказался отъ Коммиссаржевской, обезсмыслилъ
Писарева, оскорбилъ Шувалова и былъ холоднѣе
льда къ А. П. Ленскому. Послѣдній былъ слиш-
комъ уменъ и чутокъ, чтобы не понять, что оста-
ваться ему въ Александринкѣ значило бы потерять
свою оригинальность и размѣнять талантъ въ ту
же небрежную пустопорожность, въ то же неува-
женіе къ себѣ самому и къ своему дѣлу, которыми,
42
Склоненныя ивы.
точно казеннымъ лакомъ всеобщимъ, смазывают-
ся едва ли не всѣ свѣтила этого удивительнаго
учрежденія, какъ скоро прослужатъ въ немъ свя-
тому искусству годковъ пять или шесть. Ленскій
бѣжалъ изъ Александринскаго театра вд-время и
навсегда.
Можно установить почти общимъ правиломъ,
что большинство истинныхъ трагиковъ очень хо-
рошо играютъ комическія роли (Гаррикъ, Фреде-
рикъ Лемэтръ, Эрнесто Росси, оба Сальвини,
Эрнстъ Поссартъ, Іосифъ Левинскій, Людвигъ Бар-
най, Самойловъ, Милославскій) и — очень рѣдко
бываетъ наоборотъ. Въ талантѣ А. П. Ленскаго
эта сторона — способность къ юмору — была
очень сильна. Смолоду она помогала ему блистать
въ такихъ брильянтовыхъ роляхъ, какъ, напри-
мѣръ, Бенедиктъ въ «Много шума изъ ничего»: это
созданіе Ленскаго я, не обинуясь, назову геніаль-
нымъ. Ленскаго въ Бенедиктѣ не заслонили отъ
вспоминающихъ глазъ моихъ ни великолѣпный
Барнай, ни изящный и симпатичный «молодой»
Сальвини, которому сейчасъ — увы! — уже подъ
60 лѣтъ! Бенедиктъ А. П. Ленскаго былъ едва ли
не самымъ свѣтлымъ и радостнымъ воплощеніемъ
веселой, здоровой, остроумной молодости, какое
только воспоминается мнѣ изъ сценическихъ
моихъ впечатлѣній. Его знаменитая пауза —
въ сценѣ въ саду, когда онъ подслушалъ
сплетню о любви къ нему Беатриче — незаб-
венна. Стоитъ предъ вами красивый молодой
человѣкъ, улыбается, молча крутитъ усы, и —
кто его знаетъ, что въ немъ такое есть, но —
и симпатиченъ онъ вамъ безконечно, и, чуть
взглянули вы на него, уже умираете со смѣху!
Александръ Павловичъ Ленскій.
43
А онъ стоитъ себѣ, да стоитъ, безъ гримасъ, безъ
жестовъ, и — ужъ когда отъ хохота вамъ больше
совсѣмъ не въ моготу — отпускаетъ душу на по-
каяніе, начинаетъ монологъ свой ... Это — самая
длинная комическая пауза, которой я былъ свидѣ-
телемъ. Самая длинная трагическая пауза: Эрне-
сто Росси — предъ монологомъ «Скупого Рыцаря»,
а, за нимъ, Поссартъ, при первомъ выходѣ въ глу-
пѣйшей «Эіе ТосЬіег сіез Неггп РаЬгісіиз» («Отъ
судьбы не уйдешь»).
Громадный и долгій успѣхъ Ленскаго въ роляхъ,
напитанныхъ юморомъ, длинный рядъ комическихъ
типовъ, блистательно имъ созданныхъ, вводитъ
многихъ въ оптическій обманъ — видѣть въ немъ
спеціально комедійнаго актера, который смоло-
ду — сбитый съ толку своими внѣшними данны-
ми — только понапрасну потерялъ время на ро-
ляхъ )еипе ргетіег и, потомъ, трагическихъ. За-
бываютъ при этомъ два обстоятельства. Первое —
что Ленскій, въ свой до-комедійный періодъ, успѣлъ
вызвать, какъ я уже указывалъ, поворотъ въ на-
правленіи главнаго русскаго театра-законодателя и
создать въ немъ своеобразную и совершенно ори-
гинальную школу романтическаго реализма, рабо-
тавшую добрыя двадцать лѣтъ: Горевъ, Южинъ,
Рыбаковъ, Падаринъ, Ильинскій (|), Багровъ и др.
И, что, наоборотъ, въ комедійной своей дѣятель-
ности Ленскій, при всемъ блескѣ ея, никогда не
шелъ дальше эпизода, разработаннаго художе-
ствено, иногда геніально (профессоръ въ «Плодахъ
Просвѣщенія», лысый адвокатъ въ «Ирининской
Общинѣ», купецъ Кочевниковъ въ «Золотѣ»),
но — только эпизода. Въ большихъ же комиче-
скихъ созданіяхъ ему не везло. Фальстафъ его
44
Склоненныя ивы.
былъ вялъ и скученъ, а Тартюфъ совсѣмъ плохъ.
Гоголя онъ, кажется, даже не игралъ. Онъ былъ
«знаменитый Фамусовъ», но, быть можетъ, это —
единственная роль, гдѣ Ленскій совершенно отка-
зывался отъ самостоятельнаго творчества и, храня
традицію, какъ нѣкій священный огонь, игралъ не
столько Фамусова, сколько И. В. Самарина въ Фа-
мусовѣ. Теперь, вѣроятно, кто-нибудь будетъ
играть Ленскаго въ Фамусовѣ. Да и понятно: от-
куда же нынѣшнему молодому поколѣнію актеровъ
взять образцы къ «стилизаціи» давно вымершаго,
барскаго, екатерининскимъ крѣпостничествомъ вы-
кормленнаго и даже въ александровскій вѣкъ — къ
появленію комедіи — уже стараго, типа? Хорошо
еще, что преданіе довело живой портретъ Фамусо-
ва, какимъ былъ Самаринъ, почти до восьмидеся-
тыхъ годовъ. Затѣмъ естественная судьба его —
какъ всякой исторической картины: блѣднѣть и вы-
цвѣтать, въ копіяхъ отъ поколѣнія къ поко-
лѣнію.
Въ области же драмы и трагедіи А. П. Ленскій
оставался творцомъ большого размаха не только
въ зрѣлыхъ годахъ, но и въ болѣзненной, прежде-
временной своей старости. Достаточно напомнить
кардинала Вольсея, созданнаго имъ въ «Генрихѣ
VIII», или, какъ писали мнѣ въ прошломъ году, фи-
гуру епископа Никласа въ Ибсеновыхъ «Претен-
дентахъ на корону». Здѣсь Ленскій, говорятъ, —
какъ бы спѣвъ свою лебединую пѣсню, — былъ
истинно великъ, до мистическаго ужаса глубокъ и
страшенъ. Да и комедійныя свои созданія онъ ча-
сто драматизировалъ, наполнялъ ихъ трепетомъ
чисто трагическаго темперамента, подходилъ къ
ихъ психологіи со стороны отвѣтственностей гроз-
Александръ Павловичъ Ленскій.
45
ныхъ, чрезъ глубины темныя и страшныя. Такъ
именно освѣтилъ онъ Данилу Демурина въ «Цѣнѣ
жизни» Владимира Немировича-Данченко. Діалогъ
съ женою — чтеніе загробнаго письма влюбленнаго
самоубійцы — въ исполненіи Ленскаго и Ермоло-
вой звучалъ настоящею трагедіей, послѣ которой я
уже не въ состояніи былъ примириться ни съ од-
нимъ Демуринымъ и ни съ одною Демуриною: все—
словно «Фрейшицъ, разыгранный перстами роб-
кихъ ученицъ», рядомъ съ бетховенскимъ «мар-
шемъ на смерть героя» въ исполненіи оркестра
Малера или Никиша ...
Какъ о режиссерѣ и преподавателѣ, я ничего
не могу сказать о Ленскомъ: къ этимъ занятіямъ
онъ обратился во второй половинѣ девяностыхъ
годовъ, когда я уже разстался съ Москвою. От-
кровенно скажу, что когда я узналъ о предполагав-
шейся режиссурѣ Ленскаго, то тогда же писалъ об-
щему другу нашему, князю А. И. Сумбатову, что
не жду отъ проекта этого ничего хорошаго. Ни
для театра, потому что онъ обставленъ бюрокра-
тическою пущею, одолѣть которую не подъ силу
будетъ Ленскому съ его нервностью, слабымъ и
пылкимъ характеромъ и темпераментомъ мечта-
тельнаго идеалиста. Ни для самого Александра
Павловича, потому что бюрократическая пуща эта
изведетъ его — переутомитъ и измучитъ... Но —
что она даже убьетъ его, — превзошло ожиданія!
Признаюсь: все же думалъ о ней лучше и такъ да-
леко въ отрицаніи не шелъ!
Именно ужъ правдою и дѣломъ прозвучало за-
вѣщаніе Александра Павловича:
— Увезите меня поскорѣе подальше отъ этихъ
людей!..
46
Склоненныя ивы.
п.
Великій очарователь.
Театральные и музыкальные артисты счастли-
вѣе другихъ художниковъ въ томъ отношеніи, что
слава и успѣхъ вкушаются ими при жизни, на ряду
съ самымъ процессомъ творчества, въ наглядности
и непосредственности публичнаго тріумфа, почти
недоступнаго представителямъ прочихъ отраслей
искусствъ. Но, зато, счастливцы музыки и сцены
несчастнѣе остальныхъ своихъ собратій тѣмъ свой-
ствомъ искусствъ своихъ, что они живутъ только
въ настоящемъ. Прошлое ихъ быстро блѣднѣетъ
и либо забывается вовсе, либо становится фанта-
стическимъ преданіемъ, мало кому нужнымъ. Бу-
дущаго у нихъ нѣтъ, потому что творчество арти-
ста — сочетаніе звука и жеста — умираетъ вмѣ-
стѣ съ нимъ. Умеръ актеръ — умерли и дѣло, и
личность его. Не знаю, помогутъ ли этому горю
граммофонъ и кинематографъ, но покуда оно об-
стоитъ такъ. Поэтому, когда умираетъ большой
артистъ-исполнитель, особенно полезно закрѣпить
въ памяти своей и чужой все, что сопряжено съ его
именемъ: освѣжить и продлить впечатлѣнія, иначе
они осуждены угаснуть, не ставъ историческими.
Если вы послѣдите за некрологами 1908 года,
го васъ поразитъ усердіе, съ какимъ смерть ра-
ботала въ двухъ полосахъ общества, словно за-
крывая счеты прошлаго, чтобы расчистить мѣсто и
кредитъ для будущаго. Шла усиленная ликвидація
послѣднихъ остатковъ поколѣнія сороковыхъ го-
довъ. Какъ дряхлые дубы, повалились восьмидесяти-
Александръ Павловичъ Ленскій.
47
лѣтніе старики: Жемчужниковъ, Вейнбергь, худож-
никъ Реджіо, Потѣхинъ. И — параллельно — ра-
ботало значительное погашеніе поколѣнія шести-
десятниковъ: А. И. Чупровъ, профессоръ Остро-
умовъ, мой отецъ, профессоръ Крюковъ, Н. А. Рим-
скій-Корсаковъ, беллетристъ Бажинъ, А. П. Лен-
скій и др. Именно потому и обратилъ я вниманіе
на эту ликвидаціонную централизацію въ работѣ
смерти, что ужъ очень рѣшительно и быстро при-
нялась она прибирать шестидесятниковъ. Напри-
мѣръ: изъ интеллигенціи московскаго происхожде-
нія повымерли цѣлые кружки, около которыхъ
ютилась и развивалась моя ранняя молодость, и, въ
томъ числѣ, мнѣ суждено было лишиться ближай-
шихъ мнѣ людей: отца и дяди, А. И. Чупрова. Есть
общественное учрежденіе, на которомъ трагиче-
скій процессъ ликвидаціи шестидесятниковъ ска-
зывается съ особенно печальною наглядностью.
Это — редакція «Русскихъ Вѣдомостей»: основные
пайщики ихъ почти всѣ повымерли за послѣдніе
два-три года. И еще одно замѣчательное обобще-
ніе: значительное число шестидесятниковъ умира-
етъ почти внезапно, въ сердечныхъ припадкахъ
грудной жабы. Такъ скончались Чупровъ, Римскій-
Корсаковъ, мой отецъ, А. П. Ленскій. Смерть про-
фессіонально переутомленныхъ людей, поломка
разочарованнаго и разбитаго сердца!
Молодость для каждаго человѣка обращается
со временемъ въ туманъ, среди котораго сіяютъ
блестящія звѣзды и носятся свѣтящіеся призраки.
Когда я оглядываюсь въ туманъ своей молодости,
то изъ свѣтящихся призраковъ — фигура А. П.
Ленскаго выдѣляется огнемъ яркимъ и прекрас-
нымъ. Да, это былъ великій очарователь нашей
48
Склоненныя ивы.
юности! Когда я писалъ «Восьмидесятниковъ, то
не раз^ удивлялся, какъ часто, говоря о романти-
ческихъ настроеніяхъ современной мнѣ молодежи,
приходилось встрѣчаться воспоминаніемъ съ изящ-
нымъ образомъ Ленскаго. Даже за дамами ухажи-
вая и сердца дѣвическія покоряя, юные восьмиде-
сятники дѣйствовали, такъ сказать, по Ленскому,
стараясь пріобрѣсти его грустный взглядъ и слегка
нахмуренную бровь — «совсѣмъ, какъ у Ленскаго
въ «Гамлетѣ»! Съ Ленскаго взялъ одну подроб-
ность объ Антонѣ Арсеньевѣ, какъ онъ, послѣ
шумнаго успѣха у женщинъ, «вдругъ — какъ отрѣ-
зало! — заперся въ своемъ кабинетѣ, обтянулъ
стѣны чернымъ сукномъ, положилъ на письменный
столъ черепъ и принялся изучать литературу о
скопчествѣ». Въ жизни А. П. Ленскаго былъ та-
кой періодъ глубокаго и остраго разочарованія въ
бытіи своемъ со всѣми земными радостями, и о
томъ много говорили въ Москвѣ. Молодежь и да-
мы — съ глубокимъ сочувствіемъ, съ воспоминані-
ями и комментаріями по Байрону и Мюссе. Муж-
чины — съ ревнивою злобою:
— Рисуется! Интересничаетъ!
Москва вообще не умѣетъ жить безъ артисти-
ческой диктатуры. Какъ повелось это съ Моча-
лова, такъ и теперь ведется. Отъ Мочалова — къ
Щепкину, отъ Щепкина — къ Прову Садовскому,
отъ Прова Садовскаго — къ Николаю Рубинштей-
ну и А. П. Ленскому, отъ нихъ — къ Ермоловой и
П. А. Хохлову, потомъ къ Станиславскому и
такъ — до Шаляпина, включительно. Все это —
люди, которыхъ настоящій москвичъ, ихъ совре-
менникъ, даже и по фамиліямъ-то рѣдко звалъ и
зоветъ. Они для него въ сороковыхъ годахъ —
Александръ Павловичъ Ленскій.
49
Павелъ Степановичъ, въ пятидесятыхъ — Михайло
Семеновичъ, въ шестидесятыхъ — Провъ Михай-
ловичъ, въ семидесятыхъ — Николай Григорьевичъ,
Александръ «Палычъ», потомъ — Марья Нико-
лаевна, Павелъ Акинфіевичъ, Константинъ Сергѣе-
вичъ, Ѳедоръ Ивановичъ ...
Артистическіе любимцы и диктаторы Москвы
рѣдко ограничивали кругъ вліянія только областью
своего искусства. Память Мочалова тѣсно связана
съ памятью Бѣлинскаго, память Щепкина — съ
Герценомъ и кружкомъ западниковъ, Провъ Са-
довскій настолько тѣсно сросся съ московскимъ
либеральнымъ славянофильствомъ, что сталъ какъ
бы символомъ его, и Аполлонъ Григорьевъ даже
стихи декламировалъ:
Силой Тертія (Филиппова) и Прова
Мы все дѣло Петрово
Вверхъ дномъ перевернемъ!..
Безъ Николая Рубинштейна не обходилось ни
одно общественное начинаніе въ Москвѣ семиде-
сятыхъ годовъ. И такъ далѣе — опять-таки до
Ѳ. И. Шаляпина, въ славѣ котораго имѣетъ не ма-
лое значеніе его, можно сказать, офиціальный ти-
тулъ — «другъ Максима Горькаго».
Въ этомъ отношеніи А. 11. Ленскій былъ несо-
мнѣннымъ исключеніемъ изъ правила. Цѣликомъ
человѣкъ искусства, онъ жилъ въ трехъ художе-
ствахъ, ему доступныхъ: театрѣ, живописи,
скульптурѣ, — настолько замкнуто, что его очень
рѣдко можно было встрѣтить въ обществѣ. На пу-
бличныхъ концертахъ хорошей музыки, которою
въ восьмидесятыхъ годахъ Москва была богата, на
художественныхъ выставкахъ, Ленскій старался
В. АЛАмфитеатровъ. XXI. 4
50
Склоненныя ивы.
остаться незамѣтнымъ въ толпѣ, спрятаться отъ
общественнаго любопытства и вниманія. На этотъ
счетъ, онъ и Ермолова — какъ братъ и сестра.
Оба, внѣ сцены, держались — слыли и были — не-
навистниками всякой самовыставки, рекламы лич-
ностью, вторженія славы въ частный свой бытъ и
обиходъ. Оба — монахи отъ искусства!
Молодой Ленскій пережилъ шумный періодъ
Зіигт ипс! Эгапе’а. Были и кутежи, и любви, и
буршество и ребяческія эксцентричности. Но да-
же и тогда — ничего показного, требующаго: ахъ!
посмотрите на меня, какой я геніальный и какъ вы-
дѣляюсь изъ среды обыкновенныхъ смертныхъ!
Ленскій былъ и жилъ Алкивіадомъ, но ему не было
надобности покупать собакъ и рубить имъ хвосты,
чтобы не переставали говорить о немъ Аѳины на
Москвѣ-рѣкѣ. Ленскій — чѣмъ казался, тѣмъ въ
ту минуту и былъ. И потому публика ему вѣрила
даже въ невѣроятномъ. Когда Сарра Бернаръ за-
казала себѣ постель въ видѣ гроба, «вся Европа»
единодушно разсмѣялась: какая рекламная коме-
дія! Когда Ленскій превратилъ свой кабинетъ въ
келью трапписта, «вся Москва» искренно опаса-
лась: не ушелъ бы въ монахи?!
Вокругъ Ленскаго вились легенды. Онъ безум-
но нравился женщинамъ. О первой женѣ его раз-
сказывали, что она — ужъ не помню — то ли убѣ-
жала ради него изъ монастыря, то ли пошла въ
монастырь, потому что онъ ее разлюбилъ. Сплет-
ничали, будто одинъ изъ товарищей Ленскаго по
сценѣ, человѣкъ не весьма чистоплотной нрав-
ственности, получилъ отъ нѣкоторой московской
милліонерши трехъэтажный домъ въ подарокъ
только за то, что ухитрился познакомить ее съ
Александръ Павловичъ Ленскій.
51
Ленскимъ, который отъ этой чести упорно укло-
нялся и отказывался.
Это, можетъ быть, и миѳы. Но не былъ ми-
ѳомъ Ленскій — Паратовъ въ «Безприданницѣ»
Островскаго, Ленскій — Пропорьевъ въ «Цѣпяхъ»,
Ленскій — Бенедиктъ, Ленскій — Донъ Жуанъ
Мольера, Ленскій — Донъ Сезаръ-де-Базанъ, Лен-
скій — Гамлетъ ... Каждое изъ этихъ явленій Мо-
сква, въ примѣненіи къ своему масштабу, могла
смѣло характеризовать, какъ нѣкогда Гейнрихъ
Гейне прозвалъ Франца Листа:
— Главная женская болѣзнь нашего вре-
мени!
Сейчасъ «Безприданница» — вся въ Ларисѣ
Огудаловой. Коммиссаржевская воскресила эту
пьесу, сдѣлавъ для нея своимъ — здѣсь, дѣйстви-
тельно, до генія возвысившимся, — проникновені-
емъ гораздо болѣе, чѣмъ самъ Островскій. Если
бы онъ видѣлъ Коммисаржевскую въ Ларисѣ, то,
вѣроятно, своимъ глазамъ не повѣрилъ бы, что ему
удалось написать, въ какую Ибсенову глубину не-
чаянно забрести. Не то было при первыхъ поста-
новкахъ «Безприданницы». Тогда время Ларисы
не пришло еще, не было ни ницшеанскихъ настрое-
ній, ни Дузэ, ни Ибсена — трехъ элементовъ, изъ
осколковъ которыхъ сложилась Коммиссаржев-
ская. Поэтому — ни геніальная Ермолова, ни
гибко талантливая Савина не пошли въ Ларисѣ
дальше реалистическаго эпизода — глубже тяже-
лой исторіи о дворянской дочери, заблудившейся въ
выборѣ между мизернымъ обывательскимъ суще-
ствованіемъ и рисковымъ тяготѣніемъ пасть въ ко-
котки. Нынѣшняя Лариса, — съ легкой руки Ком-
миссаржевской, — родная сестра «Норы» Ибсена,
4*
52
Склоненныя ивы.
прежняя была сестрою «Иветты» Гюи де-Мопасана,
а, пожалуй, и племянницею Маргариты Готье. По-
этому роль Паратова, отошедшая теперь какъ бы
на второй планъ, прежде выдвигалась впередъ съ
болѣе яркою требовательностью, и первый испол-
нитель и создатель ея, А. П. Ленскій, превращалъ
своего «человѣка съ большими усами и малыми
способностями» въ образъ истинно, какъ теперь
сказали бы, сверхчеловѣческій. На сценѣ являлся
человѣкъ, котораго, дѣйствительно, «нельзя не
послушать», въ которомъ «нельзя не быть увѣрен-
ной», въ сравненіи съ которымъ «даже хорошій,
честный человѣкъ теряетъ все», о которомъ «не
намъ судить», чьего «одного взгляда довольно»,
чтобы сентиментальная дѣвушка пошла за нимъ —
куда прикажетъ: за Волгу, такъ за Волгу, въ по-
стель, такъ въ постель! Очарователь и поработи-
тель, любовный авантюристъ въ золотыхъ цѣпяхъ,
баринъ съ головы до ногъ, романтикъ, сентимен-
тальный и безжалостный, топчущій живыхъ людей,
какъ мостовую, и — «въ глазахъ, какъ на небѣ,
свѣтло!» ... Для меня почти несомнѣнно, что князь
А. И. Сумбатовъ, въ знаменитой, до сихъ поръ не
исчезнувшей изъ репертуара, мелодрамѣ своей
«Цѣпи», когда писалъ Пропорьева, — великолѣп-
наго свѣтскаго негодяя въ маскѣ рыцарскаго бла-
городства, хорька, загримированнаго «львомъ съ
сѣдой гривою», — вдохновлялся воспоминаніемъ о
Ленскомъ-Паратовѣ. Ужъ и игралъ .же Ленскій
этого Пропорьева! Недаромъ «Пропорьевъ» одно
время сдѣлался въ Москвѣ именемъ нарицатель-
нымъ — для всѣхъ «великихъ ловцовъ передъ Го-
сподомъ» по женской части, какъ называлъ Турге-
невъ отца своего, россійскаго Донъ-Жуана, предка
Александръ Павловичъ Ленскій.
53
Паратовыхъ и Пропорьевыхъ, такъ красиво изо-
браженнаго въ «Первой любви».
Шекспировскія романтическія роли Ленскаго я
только что разбиралъ въ другой статьѣ, посвящен-
ной памяти этого превосходнаго артиста, и мнѣ не
хочется повторяться. Видалъ я въ нихъ Ленскаго
прекраснымъ, видалъ и плохимъ. У Ленскаго такъ
много заслугъ предъ искусствомъ и публикою, что
онъ не нуждается въ замалчиваніи своихъ прома-
ховъ и неудачъ. Онъ, напримѣръ, прямо-таки про-
валилъ Самозванца въ «Борисѣ Годуновѣ», далеко
не важно игралъ Чацкаго, былъ плохой «Тар-
тюфъ», очень посредственный Филиппъ въ «Донъ-
Карлосѣ» и — ужъ, чтобы докончить этотъ сино-
дикъ, надо прибавить, что — удивительное дѣ-
ло! — ему совсѣмъ не дался Ракитинъ, при первой
постановкѣ тургеневскаго «Мѣсяца въ деревнѣ»
(въ бенефисъ Ѳедотовой). Романтикъ Ракитинъ,
который будто написанъ для романтика Ленскаго,
который — самъ Ленскій! Но никогда — ни въ пре-
красныхъ созданіяхъ, ни въ неудачныхъ — не за-
помню я, чтобы Ленскому измѣнилъ художествен-
ный тактъ, чтобы отходили отъ него очарованіе и
благородство, которыя были и ангелами-храните-
лями, и демонами-искусителями его прекраснаго
таланта.
А. П. Ленскій не былъ актеромъ ровнымъ, все-
гда расположеннымъ къ творчеству съ одинаковою
готовностью, энергіей, а, слѣдовательно, и устой-
чивою проникновенностью вдохновеній. Онъ, въ
этомъ отношеніи, былъ типически русскій актеръ,
то-есть — несмотря на всю свою блистательную
школу, все-таки, въ существѣ-то, «нутряной»: по-
томокъ Мочалова, совершенно неспособный быть
54
Склоненныя ивы.
постоянною машиною размѣреннаго темперамента,
какъ французы, въ родѣ Коклэна или Мунэ-Сюлли,
или нѣмцы, въ родѣ Левинскаго и Поссарта. Съ го-
дами, когда къ Ленскому подкралась преждевре-
менная старость, спектакли съ участіемъ Ленскаго
начали дѣлиться на двѣ категоріи: когда Але-
ксандръ Павловичъ въ духѣ и хочетъ играть, и ко-
гда Александръ Павловичъ изволитъ хандрить и
играть ему не хочется. Тогда онъ бродилъ по сце-
нѣ, какъ сердитая тѣнь, бормоталъ роль себѣ подъ
носъ и даже великолѣпными глазами своими не
сверкалъ на публику. Цѣлой роли, конечно, такъ
скучно и угрюмо выдержать не могъ, и, въ концѣ-
концовъ, вспыхивалъ-таки огнемъ въ какой-нибудь
фразѣ, — театръ разражался рукоплесканіями, —
и Ленскій «находилъ себя» ... Когда Ѳедотова, по-
слѣ долгихъ странствій по Россіи, возвратилась въ
Малый театръ (осенью 1897 г.), Ленскій — для
перваго ея выхода въ «Цѣпяхъ» — долженъ былъ
тряхнуть стариною и сыграть Пропорьева. И
вотъ — охватила его та мнительность, которая
чуть не съ тридцапятилѣтняго возраста начала от-
странять его отъ молодыхъ и любовныхъ ролей:
что онъ толстый, что онъ старый, что публика ему
не вѣритъ, что онъ публикѣ смѣшонъ. И — не за-
хотѣлось Александру Павловичу играть! И про-
велъ онъ Пропорьева — сііеі б’оеиѵге свой — такъ,
что любому провинціальному ]еипе ргетіег’у за
конфузъ стало бы. И только въ третьемъ актѣ,
въ сценѣ съ Ниною Александровною, на одно мгно-
веніе, старый левъ тряхнулъ гривою ... Такихъ
спектаклей, по. мѣрѣ того, какъ Ленскій старѣлъ
и обзаводился грудною жабою, а, вмѣстѣ съ нею,
и мрачнымъ настроеніемъ духа, накоплялось мно-
Александръ Павловичъ Ленскій.
55
го. Очень часто люди, наѣзжіе въ Москву, люби-
тели искусства, которымъ я изъ Петербурга, изъ
ссыльной провинціальной глуши, изъ-за границы
рекомендовалъ непремѣнно посмотрѣть Ленскаго,
какъ одну изъ величайшихъ достопримѣчательно-
стей образцовой русской сцены, возвращались ра-
зочарованные:
— Ничего особеннаго... Онъ просто скученъ,
вашъ Ленскій!
И — рядомъ съ ними — другіе, счастливо по-
павъ въ удачный спектакль той же самой роли,
уносили изъ театра впечатлѣнія захватывающія,
восторги потрясающіе, памятные на всю жизнь:
— Ты, Моцартъ, богъ — и самъ того не зна-
ешь.
Впрочемъ, виноватъ. Именно этого о Ленскомъ
нельзя было сказать, что онъ самъ себя не зналъ.
Слишкомъ зналъ — до подозрительности, до мни-
тельности, какъ я уже сказалъ выше. Онъ на-
столько понималъ мѣру участія въ первомъ успѣхѣ
своемъ чисто внѣшняго и темпераментнаго «сііаг-
те’а» очаровательной молодости, что, едва перева-
лилъ за тридцать лѣтъ и почувствовалъ располо-
женіе къ полнотѣ, подумалъ, что теперь ему —
какъ драматическому любовнику — конецъ, и
сталъ приготовлять для себя отступленіе на пожи-
лыя комическія и характерныя роли, охотно
игралъ старнковъ-резонеровъ и т. д. Изъ Чацкаго
обратился въ Фамусова, изъ Бенедикта въ Леонато,
изъ Гамлета въ Фальстафа. Это — въ томъ воз-
растѣ, когда западно-европейскій артистъ считаетъ
себя въ періодѣ даже еще не второй, а развѣ на
склонѣ первой молодости! Ленскій умеръ 61 года,
уже лѣтъ двадцать не сыгравъ ни одной моло-
56
Склоненныя2ивы.
дой роли, а Мунэ-Сюлли, въ 68 лѣтъ, играетъ Эр-
нани, Зонненталь въ 70 — Гамлета!
Возрастная добросовѣстность и боязнь пока-
заться смѣшною фигурою были развиты въ Лен-
скомъ до преувеличенія. Въ 1897 году я ставилъ
въ Маломъ театрѣ свои драматическія сцены «По-
лоцкое разореніе» 1 и очень хотѣлъ, чтобы Лен-
скій принялъ роль Владимира Краснаго Солнышка.
Онъ отвѣчалъ буквально:
— Что вы! что вы! Владимиръ — молодой бо-
гатырь, куда же мнѣ, старому карапузу!
И А. И. Южинъ, который зналъ Ленскаго, какъ
свои пять пальцевъ, посовѣтовалъ мнѣ:
— Не настаивайте. Конечно, Владимиръ —
прямая роль Ленскаго. Но онъ уже вбилъ себѣ въ
голову, что не годится для нея ростомъ и фигурою.
Значитъ, на сценѣ сконфузится, и роль у него не
выйдетъ.
Такъ и игралъ Владимира не Ленскій, но рос-
лый, хотя тоже уже не слишкомъ молодой, Рыба-
ковъ, который и имѣлъ въ этой роли отличный
успѣхъ.
Въ роляхъ не-романтическаго порядка, не тре-
бующихъ добавочной растраты темперамента на
позу и декламацію, довольствующихся налично-
стью теплаго юмора, Ленскій оставался неизмѣнно
прекрасенъ даже въ самыя упадочныя времена свои.
Создать полный юмора эпизодъ стало для него
какъ бы художественнымъ отдыхомъ. Эпизоды
эти пришлось бы считать десятками. Они неизмѣн-
но являлись въ числѣ главныхъ козырей, которыми
брали свою публику кн. А. И. Сумбатовъ и Вл. Ив.
1 Си. мой сборникъ «Пять пьесъ**.
Александръ Павловичъ Ленскій.
57
Немировичъ-Данченко. Въ каждой пьесѣ ихъ —
непремѣнно выдѣляется какая-либо фигура, разсчи-
танная на глубокій и тонкій юморъ А. II. Ленскаго:
Кочевниковъ — въ «Золотѣ», Столбцовъ — въ
«Новомъ Дѣлѣ», генералъ — въ «Закатѣ», лысый
адвокатъ — въ «Ирининской Общинѣ» и т. д. Въ
классической русской комедіи Ленскій оставилъ
два образа — незабвенные и врядъ ли превосходи-
мые по художественной полности реалистическаго
воплощенія: судью Лыняева въ «Волкахъ и Овцахъ»
и профессора въ «Плодахъ Просвѣщенія». Въ по-
слѣдней роли онъ имѣлъ лишь одного соперника —
А. П. Яковлева, — увы! тоже покойнаго! Этотъ
замѣчательный артистъ, котораго театръ Корша
обратилъ въ ремесленника, создавалъ изъ профес-
сора фигуру не менѣе интересную, чѣмъ Ленскій,
но совершенно въ другомъ родѣ — своеобразную и
оригинальную: самодовольно-ограниченный автори-
тетъ мрачнаго темперамента, съ подозрительною,
полицейскою оглядкою на каждаго слушающаго, —
не смѣлъ бы кто-нибудь усомниться въ истинахъ,
имъ вѣщаемыхъ, не засмѣялся бы кто надъ его
жречествомъ.
И, тѣмъ не менѣе, вотъ — мое глубокое убѣ-
жденіе, вынесенное изъ наблюденія слишкомъ 20
лѣтъ, потому что узналъ я Ленскаго, будучи юн-
цомъ-подросткомъ, а въ послѣдній разъ аплоди-
ровалъ ему — сорокалѣтнимъ человѣкомъ, съ сѣ-
диною въ головѣ. Всѣ эти эпизодическіе шедевры,
въ лѣпкѣ которыхъ онъ провелъ послѣднія два-
дцать лѣтъ своей жизни, были все-таки не болѣе
какъ размѣнными суррогатами настоящей дѣятель-
ности, которая стала — или онъ вообразилъ, буд-
то стала, — для него невозможною. Онъ тратилъ
58
Склоненныя ивы.
на великолѣпнѣйшія ювелирныя издѣлія избытокъ
таланта, основу котораго не могъ или не рѣшался
уже прилагать, къ дѣлу. Въ основѣ же таланта
Ленскій имѣлъ, — не сравнивая размѣры дарова-
нія! — много общаго съ Эрнесто Росси: какъ онъ,
началъ съ любовнаго очаровательства, въ качествѣ
увлекательнаго ]еипе ргетіег, и темпераментъ лю-
бовника понесъ далеко за предѣлы срока, который
позволяли ему физическія средства, а, главнымъ
образомъ, собственное мнительное сознаніе. Тра-
гическія и драматическія коллизіи любви навсегда
остались лучшими пѣснями стараго очарователя,
наперекоръ ему самому. И потому, когда выпада-
ла Ленскому такая исключительная счастливая
роль, что позволяла ему сочетать съ старымъ тѣ-
ломъ темпераментъ былого любовника, онъ какъ
бы воскресалъ и умѣлъ быть безконечно трога-
тельнымъ и почти великимъ. Образцами подоб-
ныхъ ролей Ленскаго я укажу Данилу Демурина въ
«Цѣнѣ Жизни» Немировича-Данченка и графа де-
Ризооръ въ пьесѣ Сарду, идущей на русскихъ сце-
нахъ подъ тѣмъ же заглавіемъ. Вообще, «Раігіе!»
Сарду, въ первой московской постановкѣ ея, съ
Ленскимъ-Ризооромъ, Ермоловою-Долоресъ, Южи-
нымъ-Карлоо, Рыбаковымъ-Альбою, Горевымъ-
Тремуйлемъ и т. д. шла настолько блистательно,
что врядъ ли могли сравняться съ нею, въ смыслѣ
художественной силы, и парижская, и вѣнская по-
становки. Довольно шаблонную и условную фран-
цузскую мелодраму труппа Малаго театра обрати-
ла въ полную глубокаго смысла и психологической
правды шекспировскую трагедію.
Александръ Николаевичъ Реджіо.
I.
1887-й годъ. Веселое было время, молодое бы-
ло время!
Двадцатипятилѣтній, полный кипящихъ силъ и
счастливыхъ надеждъ, пріѣхалъ я въ Тифлисъ —
служить въ мѣстной оперѣ, въ качествѣ, конечно,
не перваго, но и не послѣдняго же, чортъ возьми,
баритона! Самонадѣянности и самовлюбленности—
сколько угодно, хоть отбавляй, и, правду сказать,
очень не лишнее — было бы убавить. Бодрости и
веселья — непочатый уголъ. Голосище у меня
былъ огромный и красиваго тембра. Школы, не-
смотря на почти пятилѣтній курсъ у знаменитой
московской Александровой-Кочетовой, а, можетъ
быть, именно, ей благодаря, — никакой. Натура
вывозила, да наслѣдственная, отъ предковъ лекто-
ровъ и проповѣдниковъ, способность къ деклама-
ціи, ясная, русская дикція. Теперь, на порогѣ ста-
рости, мнѣ, — толстому, грузному, тяжеловѣсно-
му, полу сѣдому, •— обидно даже смотрѣть на пор-
треты того времени: словно другой человѣкъ! Пре-
красивый былъ мальчикъ, не въ похвальбу себѣ
60
Склоненныя ивы.
будь сказано! Но и пресмѣшной, потому что былъ
длиненъ и тонокъ, какъ громоотводъ, имѣлъ ужас-
но много рукъ и ногъ, которыя не зналъ, куда дѣ-
вать, и былъ уже тогда близорукъ, какъ филинъ.
Проклятый недостатокъ этотъ мучилъ меня ужас-
но. Я, по слѣпотѣ своей, вѣчно попадалъ въ не-
лѣпыя положенія и въ жизни, и, въ особенности,
на сценѣ. Помню: изображалъ я въ оперѣ «Карменъ»
Эскамильо, а Хозе — талантливый Супруненко.
Онъ и посейчасъ поетъ еще. Во мнѣ — ростомъ
безъ малаго три аршина, а въ немъ — приблизи-
тельно половина. Я обиліемъ сценическаго тем-
перамента, увы, никогда не блисталъ и актеръ
былъ аховый. А онъ, смолоду, весь былъ — ко-
мокъ нервовъ, страстный, запальчивый. Въ сценѣ
поединка Супруненко бросился на меня, какъ
тигръ, и ... великолѣпнѣйшимъ образомъ проле-
тѣлъ у меня подъ рукою, даже не зацѣпившись!
Публика, конечно, расхохоталась. А мы — два
бойца, внезапно очутившіеся въ безвредной пози-
ціи спинами другъ къ другу, — стояли въ недоумѣ-
ніи и въ большомъ негодованіи одинъ противъ дру-
гого. Ну, и затѣмъ уже все пошло вверхъ дномъ,
словно въ поѣздѣ, соскочившемъ съ рельсовъ. При-
бѣжала Карменъ, нахлынули цыгане, и я — расте-
рявшійся и слѣпой — въ массѣ ихъ, потерялъ мое-
го Хозе! Безпомощно брожу унылымъ взоромъ по
лицамъ. И, наконецъ, грозно уставившись на ка-
кого-то, ни въ чемъ неповиннаго, хориста, вопію
къ нему съ большимъ конфузомъ и безъ всякой
увѣренности, съ кѣмъ, собственно, я имѣю дѣло:
— До свиданья, солдатъ,
Но помни, что не конченъ
Еще расчетъ со мной....
Александръ Николаевичъ Реджіо.
61
— Да не къ нему! сюда! сюда! чортъ вы! сю-
да! — шипитъ мнѣ откуда-то отчаянный Супру-
ненко.
Ура! Обрѣлъ! Допѣваю:
— О милой мы поспоримъ
Еще не разъ съ тобой,
Тебя я буду ждать....
И, погубивъ сцену, ухожу съ погибшей сцены,
тая въ душѣ отчаяніе и муку. Актъ кончается,
какъ извѣстно, фразою торреадора, которую
Эскамильо поетъ въ горахъ — издали — за сце-
ною ... Не понадѣявшись на себя во вступленіи,
такъ какъ сцена въ старомъ тифлисскомъ театрѣ
была страшно глухая, и оркестра въ задней кули-
сѣ не было слышно, я еще раньше просилъ нашего
режиссера И. Е. Питоева дать мнѣ тонъ вступле-
нія. Онъ, по ошибкѣ, далъ тономъ выше. Полу-
чилась чепуха нелѣпѣйшая.. Охъ, и освистали же
меня тогда!
Горько бываетъ въ театрѣ провалившемуся ар-
тисту: «друзья мои и искренніе мои далече мене
сташа»! Гдѣ дамы, за которыми я вчера ухажи-
валъ? Гдѣ дамы, которыя вчера за мною ухажива-
ли? Сижу въ уборной, одинъ-одинешенекъ, сты-
жусь и горюю. Супруненко за стѣною ругается,
съ упоминаніемъ всѣхъ чертей, — и правъ. 'Пря-
нишниковъ вошелъ ко мнѣ, какъ начальство, сталъ
меня разносить, ну, тутъ ужъ я его облаялъ: не
лѣзьте къ человѣку, когда онъ разстроенъ, и не
суйтесь, куда васъ не спрашиваютъ! Милѣйшій ма-
эстро Прибикъ забѣжалъ, только руками всплес-
нулъ;
—• Амфочка, что ви тамъ напѣль?!..
62
Склоненныя ивы.
И скрылся...
И вотъ, въ эту-то мрачную минуту, влѣзаетъ
ко мнѣ въ уборную длинный, черный, слегка со-
гбенный, не то Донъ-Кихотъ, не то Мефистофель,
съ палочкою въ рукѣ, — Александръ Николаевичъ
Реджіо.
— Душа моя, мы съ вами не видались еще се-
годня. Зашелъ вамъ руку пожать. Какъ пожи-
ваете?
— Ахъ, Александръ Николаевичъ, что ужъ
тамъ!.. глаза бы мои на свѣтъ не глядѣли.
— Почему это? Ахъ, это — что у васъ тамъ
какая-то нота не вышла, и вы что-то на сценѣ на-
путали? Душа моя! Да развѣ можно придавать это-
му столько значенія? развѣ можно приходить въ
отчаяніе? Вамъ сколько лѣтъ?
— Двадцать пять.
— Ну, а мнѣ — шестьдесятъ пять. Я жизнь-то
получше васъ знаю.
Какъ ни былъ я огорченъ, но цифра меня по-
разила: тогда Реджіо никакъ нельзя было дать на
видъ больше 45 лѣтъ.
— Вамъ шестьдесятъ пять лѣтъ?
— Да, душа моя.
— Да вы, Александръ Николаевичъ, послѣ
этого, графъ Монтекристо какой-то?!
— А! Душа моя, не одно это сходство между
нами, не одно. Вы вотъ въ отчаяніе пришли, что
вамъ немножко публика пошикала... .
— Хорошо «немножко»! Весь залъ змѣями за-
шипѣлъ! Какъ я теперь карьеру продолжать буду?
Я въ этомъ городѣ конченный человѣкъ.
—• Пустяки, душа моя. Я въ искусствѣ — ста-
рикъ-старикъ. И вотъ вамъ — мое опытное
Александръ Николаевичъ Реджіо.
63
наблюденіе. Каждому молодому артисту необхо-
димо пожертвовать однимъ сезономъ, въ которомъ
онъ не будетъ имѣть успѣха, и однимъ городомъ,
который этотъ неуспѣшный сезонъ его запомнитъ
навсегда, и ужъ тамъ ему лучше потомъ и не пѣть.
Ну, вотъ у васъ стряслась такая бѣда въ Тифли-
сѣ... Мало ли еще городовъ въ Россіи?!
— Да! А газеты? А между артистами какая
молва пойдетъ?
— Ахъ, повѣрьте мнѣ, все это не такъ страш-
но, какъ кажется по первому впечатлѣнію!
— Позоръ-то не страшенъ?
— Да въ чемъ позоръ? какой позоръ? Если бы
вы что нечестное сдѣлали, вотъ это — позоръ! А
то — эка невидаль. Не ту ноту взялъ! Ну, въ дру-
гой разъ возьмете ту, — вотъ и все!.. Развѣ ноты
бываютъ честныя и нечестныя? Удачныя и неудач-
ныя бываютъ, а честныхъ и нечестныхъ нѣтъ!
это — ерунда! Позоръ. Шутите вы, по молодости
лѣтъ, такими большими словами, душа моя! Вы
вотъ меня съ графомъ Монтекристо сравнили.
Такъ вспомните: графъ Монтекристо тоже позоръ
зналъ... да какой! Вы его и вообразить себѣ
даже не въ состояніи!.. Это не то, что пять-шесть
какихъ-нибудь «кинто» надъ вами посмѣются за-
втра, разсказывая за бурдюкомъ кахетинскаго свои
театральныя впечатлѣнія! Бываетъ позоръ, когда
все — семья, честь, имя — рушится, государство
тебя шельмуетъ, общество отъ тебя отворачивает-
ся!.. И что же? Жизнь все исцѣляетъ, время все
смываетъ ... Оглядывается такой человѣкъ на-
задъ: еще находитъ, что такъ и надо было, хоро-
шую науку претерпѣлъ, въ котлѣ заново перева-
рился и молодцомъ воскресъ! Стало быть, все къ
64
Склоненныя ивы.
лучшему въ этомъ лучшемъ изъ міровъ!.. Да!
Вотъ какъ бываетъ! А вы, изъ-за театральной не-
удачи, носъ вѣшаете!.. Въ двадцать пять лѣтъ?!..
Да почемъ вы знаете: можетъ быть, театръ-то
для васъ — еще только проба жизни? можетъ
быть, вы въ немъ — случайный гость и, года два-
три спустя, а то и раньше, онъ вамъ самъ такъ
опостылитъ, что вы ни за что въ немъ по доброй
волѣ не останетесь? Вы — университетскій, это въ
театральной средѣ рѣдкость. Вы, вонъ, я слышалъ,
уже литературой занимались ... Вамъ ли, душа
моя, отъ неудачи раскисать? Жизнь-то вамъ съ
семи концовъ открыта: съ которой стороны захо-
тѣлъ, съ той къ ней и подходи.
Такъ и разговорилъ, и расшевелилъ меня ста-
рикъ добрѣйшій. А тутъ еще подоспѣла М. М.
Лубковская и, со свойственною ей стремительною
добротою, принялась утѣшать меня, увѣряя, что
все происшедшее — совершенный пустякъ и трынъ-
трава, со всякимъ бываетъ, и — сегодня не вышло,
такъ завтра выйдетъ!
— Взгляните на меня, — безтрепетно выдумы-
вала она на себя, — меня въ прошломъ сезонѣ въ
Полтавѣ за Тамару гакъ освистали, что я въ обмо-
рокъ упала, а — видите: ничего, — жива, пою, и
публика меня любитъ, и товарищи ко мнѣ хо-
роши! ..
Я очень хорошо зналъ, что ни въ какой Пол-
тавѣ, ни въ какомъ сезонѣ и ни за какую Тамару
Марью Мечиславовну никогда никто не освисты-
валъ, и понималъ, что она безбожно клевещетъ на
себя, чтобы меня ободрить. Но — великое дѣло —
доброе слово ко времени и къ мѣсту! Благодаря
М. М. Лубковской и А. Н. Реджіо, я возвратилъ
Александръ Николаевичъ Реджіо.
65
себѣ присутствіе духа и маленькій дуэтъ съ Кар-
менъ (Е. А. Бичуриной) въ 4-мъ актѣ пропѣлъ уже
прилично.
Послѣ этого спектакля я надолго заболѣлъ ан-
гиною, не могъ пѣть недѣли двѣ. Когда началъ
выходить, то, первымъ дѣломъ, отправился къ
М. М. Ипполитову-Иванову, съ которымъ, какъ и
съ супругою его, В. М. Зарудною-Ивановой, былъ
въ то время въ большой дружбѣ. Въ разговорѣ
передаю, какъ помогъ мнѣ и отправилъ меня Реджіо.
— Да-ну? — удивился М. М. Ипполитовъ-Ива-
новъ, — знаете, Амфина, должно быть, онъ васъ
ужъ очень возжалѣлъ и полюбилъ. А то онъ тер-
пѣть не можетъ, даже когда другіе намекаютъ на
это, не только что — самому говорить.
— На что — «на это»? — тоже удивился я.
— Да развѣ вы не знаете этой исторіи? Это
цѣлый романъ.
Тутъ только я узналъ, что нашъ кротчайшій,
милѣйшій, добрѣйшій, изящнѣйшій, остроумнѣй-
шій А. Н. Реджіо — дѣйствительно, въ своемъ родѣ,
графъ Монтекристо: участникъ знаменитаго Солн-
цевскаго или «дворянскаго» процесса о фабрика-
ціи фальшивыхъ серій государственнаго банка, быв-
шій каторжникъ и переселенецъ; что, отбывъ на-
казаніе, онъ много лѣуъ прожилъ за границею до-
бровольнымъ изгоемъ, объитальянился, смѣнилъ
свое родовое имя Беклемишева на итальянскую фа-
милію Реджіо и, возвратясь на старости лѣтъ въ
Россію, началъ на шестомъ десяткѣ лѣтъ новую
трудовую жизнь, будто второй разъ родился.
Приключенія Реджіо, то-есть, вѣрнѣе сказать,
преступленіе и процессъ, въ которомъ онъ погибъ,
изображены покойнымъ Данилевскимъ въ романѣ
А. В. Амфитеатровъ. XXI. 5
66
Склоненныя ивы.
«Новыя мѣста». Но, подъ какою фамиліей выве-
денъ тамъ Александръ Николаевичъ — не помню, а
сочиненій Данилевскаго, чтобы справиться, не имѣю
подъ рукою. О степени участія Александра Нико-
лаевича въ предпріятіяхъ Солнцева говорили разно.
Но всѣ въ одинъ голосъ подтверждали, что онъ
былъ скорѣе жертвою, чѣмъ преступникомъ. По-
мню, между прочимъ, такую версію: будто Солн-
цевъ держалъ съ Александромъ Николаевичемъ па-
ри, что ему ни за что не удастся срисовать и пе-
ревести на литографическій камень сторублевый
государственный билетъ или серію, — не помню хо-
рошо, что именно; Александръ Николаевичъ, за-
тронутый за живое въ художническомъ самолю-
біи своемъ, пари принялъ и работу исполнилъ вели-
колѣпно. Солнцевъ въ восторгѣ обнимаетъ его и
проситъ:
— Подари мнѣ камень на память.
Александръ Николаевичъ, не подозрѣвая въ
пріятелѣ преступника, охотно соглашается:
— Пожалуйста, сдѣлай одолженіе, возьми ...
Солнцевъ же предательски обманулъ довѣрчи-
ваго друга и воспользовался камнемъ для печата-
нія фальшивыхъ денегъ.
Исторія эта мало вѣроятна, вообще. Для меня
же, въ частности, еще потому, что А. Н. Реджіо
былъ замѣчательный, по своему времени, декора-
торъ, но рисовальщикъ — далеко не сильный. Такъ
что на такую тонкую и кропотливую работу, какъ
точное воспроизведеніе государственнаго кредит-
наго билета, отъ руки, онъ даже врядъ ли былъ
способенъ. Вѣрнѣе, что онъ — шикарный свѣт-
скій человѣкъ, лихой гусаръ, добрый товарищъ,
«испанскій дворянинъ», — будучи втянутъ въ тай-
Александръ Николаевичъ Реджіо.
67
ну чужого преступленія, затѣмъ почелъ уже имен-
но «не товарищескимъ» уклоняться отъ предпрія-
тія, въ которомъ увязъ цвѣтъ харьковскаго дво-
рянства шестидесятыхъ годовъ и которое, такимъ
образомъ, стало какъ бы сословнымъ. Въ доброе
старое время — скопомъ, во имя товарищества и
чести дворянской — великолѣпно обыгрывали сто-
роннихъ простаковъ навѣрняка и продѣлывали са-
мыя безобразныя и нечестныя, на современный
взглядъ, штуки. Смотри, напримѣръ, похожденія
симбирскаго губернатора, такъ эпически разска-
занныя въ художественныхъ воспоминаніяхъ Гон-
чарова. Ну, вотъ, скопомъ, коллективно попробо-
вали пощипать, во имя товарищества и на круго-
вой порукѣ мѣстнаго дворянства, также и государ-
ственные доходы. И — какъ водится: «идѣже твоя
голова, ту, княже, и наши головы лягутъ». Куда
приложилъ руку предводитель дворянства Солн-
цевъ, почему не приложить руку и Беклемишеву?
МоЫе$$е оЫі^е!..
Ушелъ въ Сибирь преступникомъ блестящій ка-
валеръ, разнообразный диллетантъ, аристократъ,
кажется, крѣпостникъ, немножко мистикъ. Воз-
вратился художникъ-труженикъ, демократъ и ІіЬге
репвеиг въ самомъ широкомъ и хорошемъ смыслѣ
слова.
Сперва о труженичествѣ. Наша тифлисская
труппа была молодая: чуть не всѣ — со школьной
скамьи. Кто — дѣлалъ первый сезонъ свой, кто —
второй, третій. Прибикъ чуть ли не третій годъ
всего считалъ, какъ прибылъ изъ Праги въ Рос-
сію. Какимъ онъ языкомъ говорилъ, сіе перомъ
неописуемо и уму невообразимо! Ипполитовъ-Ива-
новъ директорствовалъ въ музыкальномъ училищѣ
5*
68
Склоненныя ивы.
27 лѣтъ отроду. Начинали карьеру многіе и мно-
гіе, сдѣлавшіе потомъ себѣ имя: изъ дебютантокъ
того сезона до сихъ поръ поютъ контральто Звя-
гина, драматическія сопрано Ольгина (Іозефовичъ)
и Дворецъ. В. М. Зарудная и М. М. Лубковская,
приглашенная «спасать сезонъ» послѣ жестокаго
провала нѣкой Стефаницъ, только что входили въ
извѣстность, какъ уже «примадонны». Сло-
вомъ, въ женскомъ персоналѣ — все сплошь было
молодо-зелено. А въ мужскомъ — двѣ крайности:
либо очень заслуженные и уже пожилые: Лодій,
Прянишниковъ, Буховецкій, — либо тоже моло-
дежь: Молчановскій, покойный Левицкій, Пуза-
новъ, я. Средину занималъ М. Е. Медвѣдевъ, уже
тогда извѣстный и блестящій теноръ. Но настоя-
щее время его расцвѣта и славы пришли сезономъ
или двумя позже — съ «Отелло и «Пиковою да-
мою».
Итакъ, театръ дышалъ атмосферою юности и
силы. Но, право же, самымъ юнымъ и сильнымъ
изъ насъ былъ шестидесятипятилѣтній А. Н. Ред-
жіо! Сколько этотъ человѣкъ двигался, работалъ,
суетился, кипѣлъ — просто невѣроятно!
Онъ былъ — словно домовой театральный.
Снуя сверху внизъ, снизу вверхъ по лѣстницамъ,
сейчасъ на колосникахъ, черезъ минуту — въ тра-,
пѣ подъ сценою, весь въ художественномъ огнѣ,
всегда въ духѣ, съ градомъ остротъ на устахъ, съ
шуткою, пропитывающею все дѣло, какъ внутрен-
ній свѣтъ какой-то, онъ производилъ впечатлѣ-
ніе большой внутренней силы, цѣльной и неразмѣ-
ненной, глубокой, избранной натуры. И впечатлѣ-
ніе не блѣднѣло при ближайшемъ знакомствѣ, а,
напротивъ, — какъ рисунокъ на текинскихъ ко-
Александръ Николаевичъ Реджіо.
69
врахъ — дѣлалось тѣмъ ярче, выступало съ тѣмъ
большею опредѣленностью, чѣмъ больше длилось,
чѣмъ шире раскрывался и позволялъ заглянуть въ
себя этотъ удивительный старикъ. Въ «Сумер-
кахъ божковъ» я написалъ съ Реджіо фигуру ста-
раго декоратора Поджіо и теперь, когда онъ умеръ,
жалѣю, что лишь мелькомъ коснулся ея: ужъ
очень онъ былъ содержательный и интересный! О
декоративныхъ работахъ Реджіо я не стану рас-
пространяться. По нынѣшнему времени, онъ, по-
жалуй, уже устарѣлъ, какъ академическій роман-
тикъ. Но многія его работы пріятно вспоминают-
ся мнѣ, какъ высоко-художественныя, даже и те-
перь, 22 года спустя. Напримѣръ, соборъ въ по-
слѣднемъ актѣ «Корделіи», декораціи «Чародѣйки»,
«Мазепы» и друг.
Симпатіей, которую возымѣлъ ко мнѣ Реджіо,
я былъ обязанъ, кажется, исключительно своему
университетскому диплому, дѣйствительно, еще
рѣдкому въ тогдашней театральной средѣ вообще,
оперной — въ особенности. Реджіо много читалъ и
любилъ поговорить съ «образованнымъ человѣ-
комъ», а говорилъ не только хорошо, — блестяще.
Фейерверкъ красивыхъ мыслей и яркихъ словъ!
Человѣкъ хорошаго французскаго воспитанія скво-
зилъ изъ-подъ его демократической оболочки въ
каждомъ словѣ, въ каждомъ жестѣ. А. Н. Реджіо,
словно нарочно, дожилъ до XX вѣка, чтобы мы
успѣли зарисовать и запомнить съ натуры, каковы
были, какъ говорили, ходили, держались, спорили
современники — если не Онѣгина и Чацкаго, то
Печорина и лермонтовскаго Сашки, выученники и
воспитанники аббатовъ, разогнанныхъ изъ Франціи
великою революціей, и республиканцевъ, распугай-
70
Склоненныя ивы.
ныхъ реставраціей Бурбоновъ. И по образу мыс-
лей, и по манерамъ, онъ былъ — какъ бы «послѣд-
ній вольтеріанецъ». Зарабатывалъ онъ не мало
денегъ, но жилъ демократически и не весьма лю-
билъ, чтобы у него бывали. Это — почти общая
черта сибирскихъ поворотниковъ, которые много
думали и надумали о себѣ въ ссыльномъ досугѣ, а,
возвратясь на волю и родину, «перемѣнили участь»
всѣмъ существомъ своимъ — для новаго быта, но-
ваго труда, новаго общества, новаго мышленія.
Искусство свое Реджіо понималъ тонко и лю-
билъ страстно. Открыть красивый свѣтовой эф-
фектъ, новый декоративный мотивъ, — было для
него счастьемъ. Онъ восхищался и радовался, какъ
ребенокъ, когда волненіе моря и движеніе тучъ
стало воспроизводиться, вмѣсто стариннаго коле-
банія раскрашенныхъ полотенъ солдатскими спи-
нами или кулаками, посредствомъ волшебнаго фо-
наря. А когда что-нибудь въ декоративномъ
отношеніи не выходило, огорчался тоже, какъ ре-
бенокъ. Кажется, Ипполитовъ-Ивановъ сострилъ
о немъ:
— Александръ Николаевичъ вполнѣ увѣренъ,
что въ оперѣ поютъ только его декораціи, а все
остальное не важно.
Я однажды ужасно его разобидѣлъ. Шелъ «Ма-
зепа», опера, вообще, для меня роковая, потому
что я въ ней вѣчно оказывался жертвою какихъ-то
глупѣйшихъ, именно фатальныхъ, случайностей.
Однажды, по разсѣянности, Марію усадилъ къ се-
бѣ на колѣни аккуратъ за двадцать тактовъ рань-
ше, чѣмъ условились. Въ другой разъ Лодій, пѣв-
шій Андрея, выскочилъ на меня, бѣднаго Мазепу,
съ смѣшной обмолвкою:
Александръ Николаевичъ Реджіо.
71
— Ты? ты — Земапа? воронъ хищный?
Я фыркнулъ и потомъ едва былъ въ состояніи
умертвить его изъ пистолета. А въ третій разъ —
я обидѣлъ А. Н. Реджіо и опять вышелъ у меня ка-
муфлетъ съ Супруненко. Рѣшительно, мы съ
этимъ милымъ человѣкомъ приносили другъ другу
какое-то невольное, взаимное несчастье!
А. Н. Реджіо, при помощи волшебнаго фонаря,
устроилъ для послѣдняго акта «Мазепы» такую
очаровательную «степь при лунѣ», что и въ настоя-
щей степи красивѣе ночи не увидишь. И всѣхъ
исполнителей умолялъ объ одномъ — не стано-
виться такъ, чтобы тѣни падали на задній зана-
вѣсъ. Теперь молъ — синяя безпредѣльность, а
тогда будетъ глупая синяя стѣна. На генеральной
репетиціи всѣ эту просьбу помнили. Мѣста были
тщательно размѣчены. Все обошлось превосходно.
Мазепа и Орликъ пріѣзжаютъ въ «степь при
лунѣ» верхомъ, удирая отъ пораженія въ Полтав-
ской битвѣ. Если я что ненавижу, такъ это —
ѣздить верхомъ. Въ юности всѣ мои наѣздниче-
скія попытки кончались, обыкновенно, тѣмъ, что
лошадь меня сбрасывала черезъ голову. А была
одна такая подлая, что — сброситъ, да, покуда я
лежу, она же еще меня съ участіемъ обнюхива-
етъ! .. Поэтому я запросился у начальства: нельзя
ли изобразить Мазепу съ разжалованіемъ изъ ка-
валеріи въ инфантерію?.. Питоевъ моимъ резо-
намъ внялъ было. Но Орликъ — Пузановъ (впо-
слѣдствіи Волгинъ) — лихой наѣздникъ — заупря-
мился. — Что, молъ, за бѣгство пѣшедраломъ? И
какіе же мы будемъ казаки, если не на лоша-
дяхъ? .. Да и правъ былъ; вѣдь, даже и въ орке-
стрѣ-то у Чайковскаго слышна бѣшеная конская
72
Склоненныя ивы.
скачка... Условились мы такъ, что выѣдемъ на
сцену, обмѣняемся, сидя верхомъ,' нашими фраза-
ми, а затѣмъ Орликъ сходитъ съ коня, держитъ
моего коня подъ уздцы, я, симъ обезпеченный, то-
же схожу съ коня, и онъ уводитъ обоихъ коней
за кулисы. Но — ГЬотше ргорозе, Эіеи бізрозе!..
Выѣхали мы молодцами — хоть куда. И вотъ:
Я.
— Стой, Орликъ! Дай вздохнуть конямъ.
Здѣсь отдохнемъ.
Пузановъ.
— Пожалуй, отдохнемъ, панъ гетманъ!
Увы! Ретивый конь пана гетмана рѣшительно
не пожелалъ отдыхать и, въ то самое время, какъ
Пузановъ слѣзалъ съ своего коня, мой чортовъ
буцефалъ превесело повезъ мою безпомощную
вельможность черезъ всю сцену за кулисы! И тщет-
но я дергалъ его и говорилъ ему: тпру! Проклятая
скотина остановилась только тогда, когда упер-
лась въ стѣну. Тутъ меня, раба Божія, сволокли
съ сѣдла, безъ большого уваженія къ моему гет-
манскому сану, и свирѣпый Мазепа смирненько
вернулся на сцену на своихъ, на двоихъ, чувствуя
себя ничуть не лучше, чѣмъ настоящій Мазепа
послѣ того, какъ промчался сотню верстъ, обва-
лянный въ дегтѣ и пуху, привязанный къ хребту
дикой лошади. Только что овладѣлъ собою, —
гляжу: въ первой кулисѣ, у свѣтовой машины, А. Н.
Реджіо пляшетъ какую-то каннибальскую пляску
и, съ отчаяніемъ въ лицѣ, дѣлаетъ странные знаки!
Ничего не понимаю. Наконецъ, слышу шипѣніе:
— Рога!.. рога!!.. отойдите же!. .рога!!!
Александръ Николаевичъ Реджіо.
73
Оглядываюсь... о, ужасъ! Я попалъ въ запрет-
ную свѣтовую полосу! И — мало, что волшебный
фонарь пустилъ меня черною тѣнью на всю заднѣ-
провскую степь, но я еще учредилъ надъ Украйною
полное лунное затменіе, а перья моей гетманской
шапки отразились надъ луною, какъ придѣланные
къ ней два черные, бѣсовскіе рога!.. Ну, — конеч-
но тутъ ужъ я совершенно потерялся! Я былъ въ
этотъ вечеръ очень въ голосѣ и пѣлъ, говорятъ,
хорошо, но — что пѣлъ, какъ, ни одного звука не
помню, голосъ звучалъ машинально, по инстинкту!
Наконецъ, вижу предъ собою разъяреннаго Ан-
дрея, т. е. Супруненко, съ поднятою саблею. Хо-
четъ меня, Мазепу, убить! Я долженъ застрѣлить
его изъ пистолета. Спускаю курокъ, — нѣтъ вы-
стрѣла! спускаю другой, — нѣтъ выстрѣла! Бута-
форъ позабылъ надѣть пистоны! На случай такой
оплошности, въ театральномъ дѣлѣ довольно ча-
стой, или простой осѣчки, помощникъ режиссера
имѣетъ при себѣ заряженный пистолетъ, изъ ко-
тораго немедленно производитъ выстрѣлъ за ку-
лисами. Съ ужасомъ слышу, что и запаснаго вы-
стрѣла нѣтъ... А оркестръ летитъ впередъ, а Су-
пруненко стоитъ предо мною, сверкаетъ глазами и
нетерпѣливо ждетъ смерти, которая — дудки!
на-ка, выкуси! — не приходитъ!
Слышу.
— Убивайте же, чортъ побери!
— Да — если не стрѣляетъ?
— Убивайте, а то я со сцены уйду!
Тогда я бросаю безполезный пистолетъ наземь,
выхватываю саблю, рублю ... Супруненко падаетъ.
Но въ тотъ самый моментъ, какъ сабля моя ка-
сается головы его, Питоевъ, за кулисами, оглуши-
74
Склоненныя ивы.
тельно палитъ изъ найденнаго, наконецъ, режис-
серскаго пистолета!.. Въ залѣ еще болѣе оглуши-
тельный взрывъ хохота! Еще бы! Пистолетъ стрѣ-
лять не хочетъ, а сабля палитъ за оба ствола!..
А. Н. Реджіо отъ полнаго затменія рогатой лу-
ны былъ въ совершенномъ отчаяніи и даже дулся
на меня нѣсколько дней. Но потомъ смѣнилъ
гнѣвъ на милость и больше всѣхъ острилъ и хохо-
талъ надъ злополучіями этого несчастнаго вечера.
Въ хорошей дружбѣ и въ частыхъ разговорахъ
объ искусствѣ прожили мы отлично весь сезонъ.
И онъ, да сынъ его, В. А. Беклемишевъ, скульп-
торъ, впослѣдствіи ректоръ с.-петербургской Импе-
раторской Академіи художествъ, оказались един-
ственными театральными друзьями, которые не по-
лѣнились встать раннимъ заревымъ утромъ, чтобы
проводить меня по Военно-Грузинской дорогѣ, ко-
гда — окончивъ сезонъ — я уѣзжалъ изъ Тиф-
лиса.
НОТАБЕНЕ.
Прежде, чѣмъ продолжать свой очеркъ о Ред-
жіо, хочу сдѣлать двѣ замѣтки къ первой поло-
винѣ.
Со временемъ я окончательно убѣдился, что
версія разсказа о степени участія Александра Ни-
колаевича въ дѣлѣ Солнцева, выше приведенная
мною, миѳична. Подобный случай, съ фальшивою
бумажкою, нарисованною на пари для коварнаго
пріятеля, дѣйствительно, былъ въ русской уголов-
ной практикѣ, но не при Александрѣ Второмъ, а въ
концѣ царствованія Александра Перваго. Реджіо-
Беклемишевъ тогда еще подъ столъ пѣшкомъ хо-
дилъ. Фамилія несчастнаго, невинно пострадавша-
Александръ Николаевичъ Реджіо.
75
го за предательскую шутку товарища, Сумаро-
ковъ. Онъ былъ потомокъ знаменитаго піиты Су-
марокова и тоже поэтъ.
Роясь въ «пыли вѣковъ», нашелъ я въ «Искрѣ»
1865 года (№ 40) карикатуру, относящуюся, по-
видимому, къ Солнцевскому дѣлу. Два господина:
столичный житель — юноша нигилистическаго об-
раза и подобія, съ косматою гривою изъ-подъ на-
хлобученной фуражки, и провинціальный житель—
солидный, выфранченный, выглаженный, сытый ба
ринъ типа щедринскихъ предводителей дворянства.
Подпись:
Столичный житель. Я, право, удивля-
юсь, сколько у васъ въ провинціи людей умныхъ,
образованныхъ, богатыхъ и никто ничего не дѣ-
лаетъ.
Провинціальный житель. Какъ ниче-
го... даже серіи дѣлаютъ I
Столичный житель. О-го-го!
Рисунокъ — Я. Я. Громова — очень хорошъ.
II.
Минуло 20 лѣтъ. Осенью 1906 года, въ Па-
рижѣ, въ редакціи «Краснаго Знамени», говорятъ
мнѣ:
— Беклемишевъ васъ спрашиваетъ.
— Какой Беклемишевъ?
— Александръ Николаевичъ. Говоритъ, что не
по дѣлу, а такъ — давно васъ знаетъ.
Я такъ далекъ былъ мыслью отъ временъ тиф-
лисскихъ и, откровенно сказать, до того былъ увѣ-
ренъ, что Реджіо давно въ могилѣ, — вѣдь мы раз-
стались, когда ему было за 65 лѣтъ! — что даже и
76
Склоненныя ивы.
не подумалъ о немъ. Рѣшилъ, что, значитъ, въ
Парижъ нагрянулъ, наконецъ, другой Александръ
Николаевичъ Беклемишевъ, большой пріятель мой
во дни театральной молодости, впослѣдствіи из-
вѣстный сперва оперный, потомъ опереточный ар-
тистъ. Онъ пѣлъ подъ фамиліей Форесто и одно
время былъ очень въ ходу и даже въ модѣ, а, мо-
жетъ быть, въ модѣ еще и сейчасъ. Я очень обра-
довался. Съ Сашей Форесто связано у меня без-
конечно много веселыхъ воспоминаній ...
Сны беззаботные,
Сны мимолетные
Сняіся лишь разъ.
Но въ эмиграціи пріучаешься къ осторожности.
Вспоминаю, что только на-дняхъ предупреждалъ
меня синдикалистъ Лагардель, — съ нимъ мы тогда
жили еще въ наилучшихъ отношеніяхъ, — о ка-
комъ-то вновь появившемся подозрительномъ рус-
скомъ, который втирается къ болѣе или менѣе из-
вѣстнымъ эмигрантамъ, пользуясь своею громкою
фамиліей... ну, а фамилію-то Лагардель, какъ
французъ, запомнить не осилилъ. Не птица ли въ
этомъ родѣ?
Спрашиваю:
— А какой онъ, этотъ Беклемишевъ? Моихъ
лѣтъ?
— Ну, нѣтъ. Будетъ постарше.
Саша Беклемишевъ-Форесто старше меня лѣтъ
на пять: должно быть, онъ.
— Одѣтъ хорошо?
— Франтомъ!
Онъ.
— Не лысоватъ онъ ... нѣсколько?
Александръ Николаевичъ Реджіо.
77
— Нѣтъ, но усы и борода — крашеные.
Соображаю: Саша Форесто, съ юныхъ лѣтъ
утративъ Аполлоновы кудри, вѣчно колебался, не
обзавестись ли ему парикомъ, а усы у него теперь,
должны быть, какъ и у меня, уже сѣдые. Обыкно-
венному смертному — не бѣда, но артистъ, дам-
скихъ сердецъ побѣдитель, не выдержитъ характе-
ра — выкраситъ ... Онъ...
— Веселый?
— Ужасно веселый. Сидитъ въ пріемной и
всѣхъ смѣшитъ.
Онъ, онъ, онъ!
Выхожу. Встаетъ навстрѣчу мнѣ съ дивана
высокій, старый человѣкъ, одѣтый съ тѣмъ тща-
тельнымъ, немножко жеманнымъ даже, изяще-
ствомъ, которое выдѣляетъ въ толпѣ стариковъ,
получившихъ воспитаніе ранѣе шестидесятыхъ го-
довъ.
— Узнаете?
— Реджіо!
Чуть я не крикнулъ:
«Да какъ же вы, милый человѣкъ, еще живы?
По какому такому полному праву?».
— Александръ Николаевичъ. Васъ ли я вижу?
Какими судьбами? Съ неба упали?
— Ужъ и съ неба. Просто, сейчасъ изъ Ниц-
цы пріѣхалъ, прямо съ поѣзда — къ вамъ. Совер-
шаю круговую поѣздку по Европѣ.
— Кто-нибудь сопровождаетъ васъ?
— Зачѣмъ? Я одинъ. Что? — думаете: старъ?
— Гляжу я на васъ, Александръ Николаевичъ,
и глазамъ своимъ не вѣрю: какъ будто вы тотъ же,
что и въ Тифлисѣ ...
— Да? Ну, это — первое впечатлѣніе. Потомъ
7 8 Склоненныя ивы.
разглядите. Сдалъ, сильно сдалъ. Читать безъ
очковъ трудно... Да, вѣдь, правду говоря, и не
мудрено: мнѣ восемьдесятъ пять лѣтъ.
Хохочетъ.
— Сынъ тоже меня стращалъ: ну, куда ты
ѣдешь? въ твои ли годы путешествовать? растря-
сетъ тебя, по крайней мѣрѣ, возьми съ собою ко-
го-нибудь ... Покорно благодарю. Нянькѣ на по-
печеніе отдаться? младенцемъ себя чувствовать?
Ни за что ... Если что случится, у меня въ карма-
нѣ паспортъ, визитныя карточки съ адресами, за-
писочками, куда послать телеграмы. А добрые лю-
ди — вездѣ есть. И въ Европѣ — образцовый по-
рядокъ. Пропасть человѣку не дадутъ. Ахъ, ми-
лый мой, люблю я, люблю Европу. Европейская
культура — моя послѣдняя любовь.
И разсказываетъ, что путешествіе свое онъ по-
лучилъ въ подарокъ отъ дѣтей.
— Они спорили, что мнѣ подарить. Я говорю:
голубчики, да подарите мнѣ круговой билетъ по
Европѣ. Объѣду послѣдній разъ Италію, Францію,
Германію, — прощусь... и — конецъ. «Пришед-
ше на западъ солнца, видѣвше свѣтъ вечерній» ...
Хоть бы умереть-то съ надеждою, что у насъ сколь-
ко-нибудь похоже на Европу станетъ. Вы вѣ-
рите? а?
— Въ нашемъ положеніи, Александръ Нико-
лаевичъ, если эту вѣру потерять, то надо взять
крючокъ, веревку и повѣситься.
— Ну, я отъ подобной операціи избавленъ воз-
растомъ. Не сегодня, завтра курносая меня и такъ
цапнетъ.
— Ой, Александръ Николаевичъ. Такой вы
молодчина. Зачѣмъ же грустныя мысли?
Александръ Николаевичъ Реджіо.
79
— Какъ — грустныя? Что вы? Я, голубчикъ,
къ этому вопросу отношусь трезво. Въ физіоло-
гію вѣрую. Благодарю свой организмъ, что дока-
тился я къ годамъ моимъ колесомъ крѣпкимъ, а
не однимъ битымъ обручемъ безъ спицъ. А за-
тѣмъ — не Маѳусаиловъ же вѣкъ жить, пора и
честь знать... И то чей-нибудь чужой вѣкъ живу,
кого-нибудь бездолю. «Совершилъ въ предѣлѣ
земномъ все земное» — со спокойствіемъ въ землю
отойду, а, какъ въ землю превращусь, того вѣдь
уже не почувствую. Вопросы «быть или не быть»
мучительны въ тридцать лѣтъ, а на девятомъ де-
сяткѣ очень хорошо понимаешь, что — не быть,
и ничуть того не ужасаешься. Да я же и, вообще,
не трусъ. Старый вольтеріанецъ.
Повелъ я его завтракать. Увидалъ Александръ
Николаевичъ дамъ, пріободрился, — кавалеръ хоть
куда. Сразу видать, что когда-то гусарскій мен-
тикъ носилъ и щеголялъ при свѣтлой сабли по-
лосѣ.
Думаю: старый человѣкъ, навѣрное, соблюдаетъ
какой-нибудь режимъ особенный.
— Александръ Николаевичъ! Вы мясо кушаете?
— Ъмъ. Я все ѣмъ.
— А вина вамъ налить можно?
— Пью. Охотно пью.
И все время говоритъ, хохочетъ, остритъ —
безъ умолка.
Удивительный у очень старыхъ, но сохранив-
шихъ силы, умныхъ людей взглядъ бываетъ. Слов-
но сразу — и на васъ, и внутрь себя, — усвояющій
впечатлѣніе и провѣряющій воспоминаніемъ: когда,
молъ, и гдѣ я уже видѣлъ нѣчто подобное? Взглядъ
существа, которое изумить нельзя: слишкомъ
80
Склоненныя ивы.
огромный психологическій опытъ накопленъ, —
чуть настоящее откликнется, прошлое уже аукает-
ся. Говорятъ, что у Льва Толстого теперь взглядъ
пріобрѣлъ силу психическаго проникновенія, чуть
не сверхъестественную. Очень возможно, хотя,
когда я зналъ Льва Толстого, этого старческаго об-
щенія съ вѣчною повторностью явленій въ его
острыхъ глазахъ еще не было. Но вѣдь я Льва Тол-
стого не видалъ съ 1896 года: это — двѣнадцать
лѣтъ. Должно быть, это — даръ восьмого десятка
лѣтъ жизни, приходящій годамъ къ семидесяти пя-
ти, вмѣстѣ со спокойною увѣренностью Бенъ
Акибы:
— Бывало все... да, всякое бывало.
Въ числѣ завтракающихъ, былъ съ нами моло-
дой человѣкъ, очень симпатичный и красивый паре-
некъ, еврей. Когда мы остались вдвоемъ съ Ред-
жіо, А. Н. наклонился ко мнѣ съ тихимъ вопро-
сомъ:
— Душа моя, этотъ вашъ кудрявый въ полномъ
разумѣ?
— Совершенно, Александръ Николаевичъ. Ко-
нечно, неврастеникъ ... кто теперь не неврасте-
никъ въ молодой эмиграціи? Да и почему вы? Раз-
вѣ онъ сказалъ что-нибудь неловкое? велъ себя не-
прилично?
— О, нѣтъ, нисколько ... напротивъ. Пре-
красный юноша ... Только, мнѣ кажется, онъ, —
извините, — наканунѣ запоя.
— Но онъ почти не пьетъ, Александръ Нико-
лаевичъ. Стаканъ пива или вина, да и то лишь въ
компаніи.. . При томъ, еврей. Вы знаете, какъ
рѣдко въ еврействѣ пьющіе люди.
— Потому-то — ужъ если еврей пьетъ, то чер-
Александръ Николаевичъ Реджіо.
81
ты эти въ немъ особенно краснорѣчивы и вырази-
тельны ... Вы знаете, душа моя, въ тысяча восемь-
сотъ пятьдесятъ первомъ году былъ у меня това-
рищъ ...
И пошелъ припоминать годы и несчастныхъ,
одержимыхъ алкоголизмомъ, которыхъ онъ зна-
валъ. Припоминалъ, какъ всегда, красиво, ярко,
красочно. Но главная-то штука не въ томъ, — а
вѣдь паренекъ-то нашъ, сутокъ двое спустя, дѣй-
ствительно, запилъ, да еще какъ жестоко.
— Неужели вы, Александръ Николаевичъ, про-
должаете писать декораціи?
— Нѣтъ, душа моя, бросилъ. Уже два года.
Руки ослабѣли, глаза устаютъ.
— Не скучно?
— Нѣтъ. Изжито, душа моя. Очень я лю-
билъ искусство, но и для него поработалъ довольно.
Вотъ — проѣхаться по любимымъ мѣстамъ, вспо-
мнить любимыя статуи, картины, — это хорошо, я
радъ. И посмотрѣть, что новаго сдѣлано. Много
дѣлаютъ, интересно. Но — работать самому,
творить, душа моя? какое творчество подъ девяно-
сто лѣтъ? Субъективность потерялъ.
— Да, ужъ очень вы народъ обманываете, Але-
ксандръ Николаевичъ ... Никому невѣроятны ваши
чуть не девяносто лѣтъ.
— Да, мысли свѣжія, слова свѣжія, владѣю со-
бою, не развалина. Это правда, душа моя, что я
въ состояніи вести себя, какъ дай Богъ всякому
просто пожилому человѣку, даже лѣтъ на тридцать
меня моложе, — такъ же работать, говорить, ѣсть,
спорить. Но — видите ли, въ чемъ разница: на
короткое время. Вотъ, напримѣръ, мнѣ хочется
посидѣть у васъ еще, но я сейчасъ, все-таки, вста-
А. В. Амфитеатровъ. XXI. 6
82
Склоненныя ивы.
ну и уйду. Потому что уже чувствую, какъ под-
плываетъ ко мнѣ усталость. А осовѣвшій ста-
рикъ — компанія и зрѣлище непріятныя.
Дѣйствительно, нѣсколько минутъ спустя, сталъ
прощаться.
— Наше стариковское дѣло — самосозерцаніе.
Смотри внутрь себя. Сиди, вспоминай, думай. Ве-
ликое, душа моя, дѣло, чтобы обезпечить себѣ
возможность спокойствія старческаго. Вашъ Меч-
никовъ правъ: когда организмъ честно износилъ
себя въ правильномъ житейскомъ треніи, то слѣ-
дить за его угасаніемъ ничуть не болѣзненно и
не страшно. Чувствуешь въ себѣ мѣрное таяніе
свѣчи ... Очень любопытно.
— Мечниковъ увѣряетъ, будто бы даже прі-
ятно.
— Ну, это если нравится, предоставляю ему на-
слаждаться. «Евѳаназія» — наслажденіе естествен-
ною смертью — осталась гдѣ-то въ аредовыхъ вѣ-
кахъ. Не вернется. Нѣтъ. Жизнь любопытнѣе
смерти. Особенно для человѣка, какъ я, твердо
знающаго, что смерть — совершенный конецъ, и
дальше не будетъ ничего. Я прожилъ чуть не сто
лѣтъ, но съ удовольствіемъ жилъ бы еще столько
же. Лишь бы сколько-нибудь силъ сохранить, что-
бы никому въ тягость не быть ... Ну-съ, руку
вашу.
— До свиданія, Александръ Николаевичъ,
огромное спасибо, что не забыли, навѣстили.
— Нѣтъ, душа моя, уже не до свиданія, а про-
щайте ... давайте, расцѣлуемся. Больше мы ни-
когда не увидимся. Вамъ — нельзя въ Россію, а
мнѣ въ Европѣ въ другой разъ уже не быть ... по-
мру. Прощайте..,
Александръ Николаевичъ Реджіо.
83
— Эхъ, Александръ Николаевичъ, опять.
— Да, вѣдь, знаете — каждому возрасту —
своя идея. Молодой — о женѣ печется, старикъ —
о могилѣ ... Вы портретъ мой хотѣли имѣть ...
Пришлю вамъ изъ Россіи.
— А не проводить васъ? Вѣдь, мы живемъ, соб-
ственно говоря, не въ Парижѣ, а за Парижемъ, —
и далеко, и легко ошибиться трамваемъ.
— Душа моя, да — хотите, я вамъ отсюда до
2аіпі-8и1рісе наизусть всѣ улицы и переулки на-
зову, по которымъ идти надо? Навѣрное, лучше
васъ знаю.
— О, это-то внѣ сомнѣнія. Я, какъ былъ, такъ
и остался близорукимъ пошехонцемъ, способнымъ
заблудиться въ трехъ соснахъ.
Такъ и ушелъ — длинный, черный, въ цилин-
дрѣ. Право, у меня такое чувство было, точно —
вотъ — приходилъ ко мнѣ въ гости Девятнадцатый
Вѣкъ, посидѣлъ, потолковалъ и, по бою часовъ, от-
правился назадъ въ свою могилу.
— Какой непріятный господинъ этотъ, кото-
рый былъ у васъ... — сказала мнѣ одна изъ на-
шихъ редакціонныхъ дамъ, француженка родомъ.
— Непріятный? Александръ Николаевичъ Ред-
жіо? Что вы?
— Онъ страшный.
— Чѣмъ же это онъ васъ такъ напугалъ? Ка-
жется, любезнѣе быть нельзя? ..
— Да... Но только онъ глядитъ, точно клас-
сифицируетъ: женщина обыкновенная, Гешіпа ѵиі-
еагів, родъ такой-то, видъ такой-то... на дюжи-
ну — тринадцать ... оцѣнка — грошъ. Такъ мо-
гутъ глядѣть только боги или черти.
Я вспомнилъ Мефистофеля:
6*
84
Склоненныя ивы.
8іе ШЫі, бз88 ісіі ^апг зісііег еіп Оепіе.
ѴіеІІеісЫ \ѵоЫ &зг сіег ТеиГеІ Ьіп.
А добрѣйшій Александръ Николаевичъ еще и
съ лица — усами, эспаньолкою, носомъ — смахи-
валъ-таки немножко на Мефистофеля.
Изъ Россіи Александръ Николаевичъ прислалъ
мнѣ очень хорошій портретъ свой, съ французскою
надписью:
Вапз се топбе
Ой Геггеиг зЬопсІе,
Мез раз 8оп( сіс§а&ё8
Ви ѵіеих таіііоі сіез ргё)и&ё8.
1906 года 5 ноября, Одесса.
Портретъ работы фотографа Бѣлоцерковскаго
и очень хорошъ. Только А. Н. Беклемишевъ на
немъ — бѣлый, какъ лунь. Очевидно, возвратясь
изъ-за границы, старикъ, въ самомъ дѣлѣ, началъ
готовиться къ смерти, и ему стало уже не до того,
чтобы бодрить свою наружность и молодить сѣ-
дины.
О трагедіи жизни своей онъ въ этотъ разъ не
поминалъ ни словомъ, и я не наводилъ его на раз-
говоръ. Чувствовалось, что, и въ этомъ больномъ
своемъ мѣстѣ, онъ уже выше субъективнаго вос-
поминанія: уже спокойный классификаторъ огром-
ной житейской коллекціи. Вотъ здѣсь — свадьба,
а здѣсь — острогъ, тамъ — чудная декоративная
работа, а тамъ Солнцевское дѣло... Все сравня-
лось и стало по своимъ номерамъ. Все — экспо-
наты историческаго музея:
— Бывало все ... да ... всякое бывало.
Но можетъ быть, и ошибся я въ своемъ впечат-
лѣніи. По крайней мѣрѣ, стихъ на портретѣ —
Александръ Николаевичъ Реджіо.
85
ясный намекъ, что девяностолѣтній философъ уми-
ралъ, все-таки, считая свою жизнь испорченною, и
хорошо зналъ и помнилъ, чтб ее испортило.
Я не знаю, какъ умеръ Реджіо, спокойно или
тяжело. Но полнота жизни совершена была имъ
настолько цѣльно, что— я хорошо помню — при-
нялъ извѣстіе о смерти этого человѣка, котораго
уважалъ, любилъ, уважаю, люблю и всегда ува-
жать и любить буду, безъ всякаго волненія и го-
речи. Перестало биться сердце, угасла догорѣвшая
свѣча.
Оіе 2еіі хѵігсі Негг, дег Огеіз Ыег Ііе^і іт Запд.
Оіе ѴЛіг зіеііі зіііі... 8іе зскіѵеі^і, ѵіе МіііегпасМ.
□ег 2еі§ег ЙІИ... Ег ЙІИ, ез ізі ѵоІІЬгасІіІ!
И только.
Грустная улыбка въ воспоминаніяхъ, и въ умѣ,
яснѣе и выразительнѣе, чѣмъ когда-либо, ползеть
старый необходимый силлогизмъ:
Всѣ люди смертны, Кай — человѣкъ, слѣдо-
вательно, Кай смертенъ.
Покойной ночи, старый, добрый Кай!..
Покойной вѣчной ночи.
Рашель.
Интереснѣйшая книга о Рашели выпущена въ
свѣтъ Гекторомъ Флейшманомъ. Она даетъ со-
вершенно новые и неизвѣстные публикѣ матеріалы
о великой артисткѣ. Правда, въ нихъ гораздо бо-
лѣе говорится о Рашели — человѣкѣ и женщинѣ,
на что указываетъ и самое заглавіе — РасЬеІ іп-
ііте; правда, что воскрешенный образъ оказывает-
ся далеко не столь красивъ, сколько обѣщаетъ па-
мять великаго таланта. Но зато томъ Флейшмана
чрезвычайно интересенъ, какъ живой человѣческій
документъ, тщательно и правдиво изслѣдованный и
освѣщенный.
Родители Рашели, Феликсы, какъ извѣстно, бы-
ли бродячіе евреи, торговавшіе мелкимъ товаромъ.
Когда мать Рашели была беременна будущею ве-
ликою актрисою, и пришло время родовъ, скиталь-
ческая профессія случайно завела семью Фелик-
совъ въ Мумфъ (Швейцарія). Здѣсь имъ посча-
стливилось напасть на хозяина гостиницы «Золо-
тое солнце», оказавшагося достаточно добросер-
дечнымъ, чтобы, вопреки тогдашнимъ суровымъ
законамъ противъ евреевъ, не только впустить ихъ
къ себѣ, но и позволить бѣдной женщинѣ разрѣ-
шиться отъ бремени въ его гостиницѣ. Въ та-
Рашель.
87
кихъ-то обстоятельствахъ, въ концѣ февраля
1821 года родилась знаменитая Рашель. Скитанія
семьи Феликсъ продолжались еще нѣсколько лѣтъ,
и къ тому времени, какъ они осѣли сперва въ Ліо-
нѣ, затѣмъ въ Парижѣ, семья состояла уже изъ
семи человѣкъ. Двумъ старшимъ, Саррѣ и Элизѣ
(Рашели), пришлось прирабатывать пѣніемъ и тан-
цами на улицахъ. Однажды на Элизу обратилъ
вниманіе композиторъ Шоронъ, случайно вслу-
шавшійся въ ея пѣніе. Онъ взялъ ее въ свою му-
зыкальную школу. Однако, въ скоромъ времени
онъ убѣдился, что, хотя Рашель дѣйствительно
талантъ, но призваніе ея — не пѣніе, а какое-то
другое, и помѣстилъ ее въ консерваторію. Здѣсь
она, впрочемъ, пробыла очень недолго и 24 января
1837 года была уже приглашена въ театръ Сутпа-
зе. Когда она явилась туда, въ сопровожденіи сво-
ихъ родителей, директоръ Пуарсонъ спросилъ ее,
сколько она желаетъ получить. Отвѣчалъ за нее
отецъ — ломанымъ языкомъ, съ ужаснѣйшимъ ак-
центомъ.
— Мы желаемъ двѣ тысячи франковъ, какъ
одну копейку.
Такъ, въ «Сказкѣ о рыбакѣ и рыбкѣ» жадная
старуха, по наивности и невѣжеству, начала свои
вымогательства съ робкой просьбы всего лишь о
новомъ корытѣ. Скромность требованія разсмѣ-
шила и подкупила Пуарсона. Подписали кон-
трактъ не на двѣ, а на три тысячи — первый годъ,
четыре — второй, пять — третій, шесть — чет-
вертый, съ ежегоднымъ мѣсячнымъ отпускомъ и
неустойкою въ восемьдесятъ тысячъ франковъ.
Выступленіе Рашель въ Сутпазе сопровождалось,
однако, малымъ успѣхомъ. Было очевидно, что
88
Склоненныя ивы.
комедія — не ея дѣло. Пуарсонъ сообразилъ это
и менѣе, чѣмъ черезъ годъ, далъ ей дебютъ въ
Сотёбіе Ггап^аізе. Это было 12 іюня 1838 года въ
«Гораціяхъ».
Въ это время Рашель занималась со знамени-
тымъ Самсономъ, истинно-культурнымъ арти-
стомъ и прекраснымъ человѣкомъ, относившимся
къ ней съ исключительнымъ участіемъ и давшимъ
ей гораздо болѣе, нежели сценическую науку. Онъ
и его жена до извѣстной степени вырвали ее изъ
ужасной уличной обстановки, которою4» она была
окружена дома. Семья Рашели — чудовищная
смѣсь цыганщины и ростовщичества. Надо уди-
вляться, какъ еврейскіе драматурги, хотя бы Юш-
кевичъ, не обратятъ вниманія на столь исключи-
тельно богатый драматическій сюжетъ, какъ рас-
цвѣтъ огромнаго трагическаго таланта на такой
отравленной и болѣзненной почвѣ. Самсоны, —
тоже еврейскаго происхожденія, — ввели Рашель
въ семью свою, занялись ея воспитаніемъ, образо-
ваніемъ, а главное, обучили ее французскому язы-
ку. Все это у нея въ высшей степени хромало.
Рашель смолоду была совершенно безграмотна, а
по-французски умѣла только «произносить», то-
есть обладала удивительнымъ слухомъ, помогав-
шимъ ей въ совершенствѣ схватывать акцентъ рѣ-
чи. Этотъ талантъ, къ слову сказать, въ совер-
шенствѣ развитъ у нашего Шаляпина, который на
любомъ языкѣ, едва прислушавшись къ нему, уже
говоритъ, какъ на родномъ, — только не взыщите
на грамматикѣ! Уже послѣ своего тріумфа въ Со-
тёбіе Ргапсаізе Рашель рекомендовалъ Жюлл
Жанену столь чудовищно вульгарною фразою, что
фельетонистъ, чтобы не подчеркнуть ея безгра-
Рашель.
89
мотности, нашелъ нужнымъ отвѣчать ей въ духѣ
того же трущобнаго синтаксиса. Нѣсколько лѣтъ
спустя, графъ Моле благодарилъ Рашель:
— Мадамъ, вы спасли французскій языкъ.
— Вотъ повезло-тоі — отвѣчала Рашель, —
вѣдь я ему никогда не училась ...
Послѣ первыхъ же ея дебютовъ, отецъ Рашели
явился въ дирекцію Сотёбіе Ргап^аіве съ требова-
ніемъ вмѣсто 4,000 фр. — 40,000 годовыхъ. На всѣ
доводы и уговоры Самсона Феликсъ возражалъ
стоя твердо на своемъ:
— Разъ у моей дочери талантъ, я долженъ
имѣть съ нея доходъ.
Требовалъ онъ такъ увѣренно на томъ основа-
ніи, что контрактъ, заключенный съ самою Ра-
шелью, былъ недѣйствителенъ, въ виду ея несовер-
шеннолѣтія. Самсонъ, въ гнѣвѣ, вытолкалъ ста-
рика за дверь. Исторія огласилась. На завтра Ра-
шель была демонстративно освистана партеромъ.
Тѣмъ не менѣе, дирекціи пришлось пойти на уступ-
ки. Рашели дали 20,000 фр. въ годъ. Старикъ
Феликсъ, однако, донесъ свою обиду на Самсона —
черезъ восемнадцать лѣтъ — вплоть до могилы
дочери и, какъ мы увидимъ, сумѣлъ-таки ото-
мстить впослѣдствіи. Это былъ кроткаго сердца
старичокъ! Ровно черезъ годъ онъ явился въ ди-
рекцію съ требованіемъ уже 60,000 фр. Послѣ
упорной борьбы, Сотёбіе пошла на 60,000 фр. и
трехмѣсячный ежегодный отпускъ. Къ счастью
для театра, «несовершеннолѣтіе» Рашели окончи-
лось. Иначе, кто знаетъ, до какихъ цифръ до-
шелъ бы Феликсъ. Теперь же онъ успокоился, по-
селился на дачѣ въ Монморанси и предался до-
вольно странному занятію: сажалъ въ землю
90
Склоненныя ивы.
палочки и ожидалъ, что онѣ переродятся въ...
змѣй!
Нельзя, однако, не замѣтить, что болѣзненная
жадность старика Феликса имѣла и основаніе, и
значительное оправданіе въ дѣйствительно выдаю-
щейся полезности Рашели для кассъ театра. За
второе полугодіе 1838 года сто спектаклей Фран-
цузской Комедіи принесли почти полмилліона фран-
ковъ. Правда, Рашель участвовала только въ 48,
но роль ея въ доходѣ театра выясняется ростомъ
сборовъ. Въ день ея перваго дебюта, 12 іюня
1838 г., «Гораціи» дали всего 753 фр.; 10 ноября
того же года сбора было 6,124 фр.; 3 іюля «Ан-
дромаха» — 373 фр.; 13 ноября — 6,434 фр. и
т. д. И все это не скачками, а въ постепенномъ
нарастаніи. Эти высокія цифры затѣмъ уже не
мѣнялись за всю восемнадцатилѣтнюю сцениче-
скую карьеру Рашели, независимо отъ того, луч-
ше или хуже она играла.
Какова же она была собою, эта знаменитая
Рашель? Маленькій, черненькій, некрасивый замо-
рышъ, съ огромнымъ рахитическимъ лбомъ, слиш-
комъ тяжелымъ для худенькаго личика и хрупкой
фигурки. «Она некрасива, но нравится», гово-
рилъ о ней Жюль Жаненъ. Впослѣдствіи она прі-
обрѣла изящество, красоту жеста, но главною при-
тягательною ея силою съ самаго начала карьеры
были глаза. Лихорадочные, усталые, страстные,
они таили въ себѣ пламя эпической расы, кото-
рая ее породила, дышали настойчивымъ стремлені-
емъ вырваться изъ узостей повседневной жизни и
покорить ее своему генію.
Весь секретъ ея, все возроставшаго съ голово-
кружительною быстротою, успѣха заключался въ
Рашель.
91
томъ, что она сумѣла вдохнуть новую индивиду-
альную жизнь въ старыя, традиціями установлен-
ныя, формы. На классическомъ репертуарѣ яви-
лась актриса чисто романтическаго типа. Роман-
тики ее не любили и считали, за репертуаръ, сво-
имъ врагомъ, но это былъ оптическій обманъ. Она,
сама того не понимая, была — ихъ. Въ торже-
ственную, величавую, холодную трагедію она вду-
нула современную, трепещущую, свою душу, пол-
ную патетизма и рыданія. Парики и котурны она
озарила лучомъ романтическаго солнца, объектив-
ную риторику большихъ старыхъ словъ наполнила
трепетомъ личности. И индивидуализмъ исполне-
нія вознесъ ее сразу на высоты, съ которыхъ она
затѣмъ уже не сходила всю свою жизнь. Въ этомъ
отношеніи успѣхъ и обаяніе Рашели, тиіаііз ти-
Іапбіз, повторила впослѣдствіи, до извѣстной сте-
пени, наша Коммиссаржевская, актриса нео-роман-
тизма, умѣвшая наложить печать свою даже на
Островскаго.
Мы видѣли, какъ позаботился отецъ объ упро-
ченіи театральнаго положенія Рашели. Имѣя
60,000 фр. въ годъ, при трехмѣсячномъ отпускѣ,
она все-таки оставалась недовольною, и хотя де-
негъ больше не просила, но зато непрестанно тре-
бовала отдыха, доводя тѣмъ своихъ директоровъ
до полнаго отчаянія и даже до отставки (Бюлоза).
Въ то же самое время свои свободные мѣсяцы
она, вмѣсто отдыховъ, эксплоатируетъ самымъ
безжалостнымъ образомъ, въ ненасытномъ стре-
мленіи къ наживѣ. Она совершаетъ поѣздки въ
Англію, въ Америку, въ Россію, по всей Франціи,
играетъ ежедневно, не щадя ни силъ, ни здоровья,
отдыхая лишь... въ сезонѣ, на который лежитъ
92
Склоненныя ивы.
въ карманѣ у нея несокрушимый контрактъ. Все-
го этого ей мало. Она облагаетъ Французскую
Комедію не только данью, но еще и повинностями,
взимаетъ не только прямые налоги, но и косвен-
ные. Она нѣжная дочь и сестра. Всѣ заботы ея
сводятся къ устройству благополучія своихъ. Она
пристраиваетъ послѣдовательно всѣхъ сестеръ и
брата на сценѣ Сотёбіе Ргап^аізе. Изъ этого ни-
чего не выходитъ, кромѣ непроизводительнаго рас-
хода для дирекціи, такъ какъ всѣ бездарны, но от-
казать ей не смѣютъ. Въ театрѣ она дѣйствуетъ
какъ завоевательница и при малѣйшемъ сопроти-
вленіи грозитъ отставкою. Такъ было въ 1845, въ
1848 и въ 1849 гг. Постоянно осаждаемая требо-
ваніями родныхъ, она беззастѣнчиво эксплоати-
руетъ дирекцію, не имѣя иначе возможности удо-
влетворить аппетиты семьи. Да и сама она крайне
жадна. Ея милліоны были скоплены буквально по
грошамъ. Въ одномъ письмѣ къ матери она, ни-
сколько не стѣсняясь, хвалится, напримѣръ, какъ,
во время артистическаго путешествія, въ дорогой
варшавской гостиницѣ, она избѣжала большого рас-
хода на пропитаніе труппы. Потребовавъ карточ-
ку и увидавъ высокія цѣны, она закатила нервный
припадокъ, продлившійся до поздней ночи. Всѣ
возились съ нею, забывъ и думать о ѣдѣ, а
утромъ — когда же? до ѣды ли? Надо чуть свѣтъ
уѣзжать. Когда Рашель убѣдилась въ безталан-
ности брата своего Рафаэля, она сдѣлала его сво-
имъ импрессаріо и не ошиблась: этотъ талантъ раз-
вернулся въ немъ широко. Малый оказался про-
дѣлистый, и, на ряду съ умѣніемъ хорошо поста-
вить дѣло и доставить себѣ и сестрѣ огромные ба-
рыши, проявилъ умѣніе и охоту приторговывать и
Рашель.
93
по мелочамъ, карточками, записочками сестры и
т. д. А злые языки увѣряли —и, къ сожалѣнію, не
бездоказательно — что и еще кое-чѣмъ!
Въ 1848 году Рашель переѣхала въ выстроен-
ный для нея поклонниками отель на улицѣ Трю-
донъ, отдѣланный съ необычайною роскошью. Об-
становка обошлась въ 300,000 фр. За два года
передъ тѣмъ она купила для себя виллу, обошед-
шуюся ей съ отдѣлкою въ 80,000 франковъ слиш-
комъ. Курьезно, что въ своемъ роскошномъ оте-
лѣ она не спала въ спальнѣ, отдѣланной поистинѣ
съ царскимъ великолѣпіемъ, а ютилась въ крошеч-
ной комнаткѣ рядомъ, на узенькой, бѣдной кро-
вати.
Э. де-Мирекуръ, между прочимъ, разсказы-
ваетъ слѣдующій анекдотъ о Рашели. Прекрасно
владѣвшая гитарою, Рашель однажды увидала у сво-
ей пріятельницы г-жи С. старую, почернѣвшую отъ
грязи гитару и выпросила ее въ подарокъ. Та от-
дала съ удовольствіемъ. Въ то время любовни-
комъ и покровителемъ Рашели былъ графъ Валев-
скій, сынъ Наполеона Перваго и извѣстной поль-
ской патріотки графини Валевской; Рашель имѣла
отъ него двухъ сыновей, изъ которыхъ старшій
Валевскимъ былъ даже признанъ. Въ одинъ изъ
своихъ визитовъ графъ былъ крайне удивленъ,
увидавъ дрянную старую гитару, красующуюся на
стѣнѣ среди самыхъ великолѣпныхъ вещей и игру-
шекъ. На его вопросъ, Рашель, съ сентименталь-
нымъ видомъ, отвѣчала, что это та самая гитара,
съ которою онѣ съ сестрою бродили по улицамъ
Парижа. Валевскій пришелъ въ восхищеніе и
сталъ умолять Рашель отдать гитару ему. Рашель
отказала: не отдамъ ни даже за пятьдесятъ тысячъ
94
Склоненныя ивы.
франковъ! Валевскій настаивалъ и, наконецъ, убѣ-
дилъ ее обмѣнять гитару на брилліантовый браслетъ
и рубиновую ривьеру. Историческая гитара была
унесена съ гордостью и восторгомъ, какъ святыня,
и графъ съ друзьями долго не могли достаточно
налюбоваться этимъ сокровищемъ. Какъ вдругъ
въ одинъ несчастный день, заходитъ къ Валевско-
му г-жа С., видитъ гитару... и все разъяснилось!
Курьезнѣе всего, что въ спискѣ вещей Рашели,
распроданныхъ послѣ ея смерти, опять значилась
старая гитара, съ которою она пѣла на улицахъ.
Богъ знаетъ, сколько гитаръ спустила она такимъ
манеромъ. Онѣ росли у нея, какъ въ музеяхъ рѣд-
костей черепа Карла Великаго: это — черепъ Кар-
ла Великаго, когда онъ былъ еще маленькимъ, а
это — его черепъ, когда онъ сталъ великимъ.
Не мало мѣста отведено въ книгѣ Флейшмана
многочисленнымъ романамъ Рашели. Замѣчатель-
но пестрая коллекція: докторъ, Альфредъ де-Мюс-
се, принцъ де-Жуанвиль, графъ Валевскій, Але-
ксандръ Дюма, Артюръ Бертранъ, принцъ Жеромъ
Наполеонъ и др. Это любовники гласные. Во всѣхъ
этихъ романахъ чувства ни на грошъ. Либо —
деньги, либо — карьера, либо — вдругъ разыграет-
ся честолюбіе. Связи съ Наполеонидами дѣлаютъ
Рашель бонапартисткою. Она мечтаетъ, что сынъ
ея отъ Валевскаго будетъ «достоинъ своего проис-
хожденія», и такъ грубо льститъ президенту Луи
Наполеону, будущему императору, что даже полу-
чаетъ отъ него недовольное замѣчаніе. Куда же
изливалось страстное любовное чувство, несомнѣн-
но кипѣвшее въ этой женщинѣ? Повидимому, оно
доставалось тѣмъ многочисленнымъ, но темнымъ,
«имени вѣкамъ не передавшимъ», которыхъ
Рашель.
95
Флейшманъ отмѣчаетъ, какъ «іпсоппиз». Онъ
приводитъ, между прочимъ, слѣдующій эпизодъ,
свидѣтельствующій о томъ, что въ Рашели острое
женское увлеченіе способно было пересилить ар-
тистку. Пишетъ очевидецъ:
— Шло первое представленіе «Клеопатры»
г-жи Жирарденъ. Когда поднялся занавѣсъ на
второй актъ, Рашель, которой по пьесѣ должно
было лежать на ложѣ въ безпокойствѣ и мукахъ,
обратила глаза въ публику, — увидала въ ложѣ
какого-то молодого человѣка и радостно его при-
вѣтствовала. А тотъ съ такимъ же чувствомъ от-
вѣчалъ ей. Послѣ этого страннаго пролога она
стала играть Клеопатру.
Явныя связи ея хвастливы и грубы. Извѣстно
начало ея романа съ принцемъ Жуанвильскимъ.
Принцъ, едва познакомившись, пишетъ ей: «Ой?
Оиапб? СотЬіеп? ..» Рашель отвѣчала съ тѣмъ же
лаконизмомъ: «СЬег іоі, се зоіг, гіеп...» На-
чало было безкорыстно, но, въ концѣ-то кон-
цовъ, это «гіеп» принцу, что называется, сокомъ
вышло!
Въ февралѣ 1848 года сборы Сотёбіе Ргап^аізе,
въ силу грозныхъ событій, значительно пали. И
вотъ Рашель начинаетъ исполнять въ концѣ ка-
ждаго спектакля Марсельезу. Успѣхъ неслыхан-
ный. Это было воплощенное торжество революціи.
Блѣдная, съ горящими глазами, обвитая знаменемъ,
она была — сама Немезида. Тридцать семь разъ
исполнила она Марсельезу и тридцать семь разъ ее
привѣтствовали съ бурнымъ единодушіемъ, не раз-
бираясь въ сущности этой демонстраціи, плѣнен-
ные лишь красотою жеста. Воспоминаніе о спек-
такляхъ этихъ, какъ «Рашель пѣла своимъ гробо
96
Склоненныя ивы.
вымъ голосомъ Марсельезу», «кутаясь въ склад-
кахъ схваченнаго ею знамени», сохранилъ И. С.
Тургеневъ въ разсказѣ своемъ «Человѣкъ въ сѣ-
рыхъ очкахъ». Практическій отецъ Рашели тоже
плѣнился ея исполненіемъ — по-своему! — и рѣ-
шилъ использовать этотъ новый успѣхъ. Онъ
обратился къ министру внутреннихъ дѣлъ Ледрю-
Роллену съ предложеніемъ возложить на дочь его
политическую миссію: пропагандировать республи-
канскую идею необыкновеннымъ исполненіемъ
Марсельезы, которымъ Рашель такъ потрясаетъ
парижанъ, также и въ провинціальныхъ городахь
Франціи. О кассѣ старый Феликсъ скромно умал-
чивалъ. Въ результатѣ, директора провинціаль-
ныхъ театровъ получили отъ министерства вну-
треннихъ дѣлъ циркуляръ, въ которомъ имъ реко-
мендовалось способствовать всячески успѣху ан-
трепризы Рафаэля Феликса (брата Рашели) въ виду
благотворнаго дѣйствія Марсельезы въ исполненіи
Рашели на умы и сердца гражданъ и благородной
жертвы, ею принесенной на алтарь отечества.
Жертва, по циркуляру, заключалась въ томъ, что
Рашель отклонила выгоднѣйшія предложенія ино-
странныхъ антрепренеровъ, желая послужить на
пользу отечеству. И говорить нечего, какъ ис-
пользовалъ старый Феликсъ этотъ повелительный
циркуляръ. Условія, которыя онъ диктовалъ ди-
ректорамъ, были воистину чудовищныя. Кожу
дралъ и еще требовалъ, чтобы спасибо говорили.
Изъ этой поѣздки Рашель вернулась совершен-
но измученною. Въ двадцать три дня она сыграла
двадцать три спектакля. Это — въ то самое вре-
мя, какъ въ Сотёбіе она едва соглашалась играть
однажды въ недѣлю. Черезъ недѣлю по возвраще-
Рашель.
97
ніи, она подала въ отставку, разсердившись на не-
точное выполненіе своихъ поистинѣ тираническихъ
условій. Ея мнимые уходы и возвращенія были
притчею во языцѣхъ парижской прессы и любимою
темою карикатуристовъ, какъ въ восьмидесятыхъ
русскихъ годахъ отставка Савиной, а въ девяно-
стыхъ Давыдова.
Въ маѣ 1849 года, передъ отъѣздомъ своимъ
въ турнэ, Рашель приняла участіе въ прощальномъ
спектаклѣ знаменитой Жоржъ, впавшей въ то вре-
мя въ полную нищету. Ей было тогда шестьдесятъ
два года. Любопытная поправка къ «Войнѣ и Ми-
ру» Л. Н. Толстого, гдѣ г-жа Жоржъ изображается
толстою пожилою женщиною уже въ 1810 году.
Старая актриса, когда-то любовница великаго На-
полеона, одна изъ первыхъ художницъ нарождав-
шагося романтизма, пережила всѣхъ своихъ сверст-
ницъ, опустилась, обнищала, и вотъ что писала она
Виктору Гюго:
«Я въ нищетѣ. Я собралась съ духомъ и от-
правилась къ Рашели, чтобы просить ея участія въ
моемъ бенефисѣ. Она меня не приняла и выслала
сказать, чтобы я изложила ей свою просьбу пись-
менно. Ну, нѣтъ, до этого я еще не дошла. Я та-
кая же королева театра, какъ и она, я была такою
же потаскушкою, какъ и она, и кто знаетъ, мо-
жетъ быть, когда-нибудь и она будетъ такою же
нищею, какъ я. Просить у нея милости я не же-
лаю. Кто знаетъ, быть можетъ, и она, въ свою
очередь, нарвется на талантливую дѣвчонку, кото-
рая сядетъ ей на голову. Мнѣ нечего ѣсть. Я
должна своему швейцару десять франковъ. У меня
пропали въ закладѣ брилліанты, подарокъ Импера-
тора. Я играю — чортъ знаетъ гдѣ, мнѣ нечѣмъ за-
А. В. Амфитеатровъ. XXI. 7
98
Склоненныя ивы.
платить за извозчика. Но писать Рашели я не
стану, — лучше ужъ прямо въ воду!»
Наконецъ, при помощи общаго добраго генія,
Сансона, дѣло кое-какъ устроилось. Рашель со-
гласилась играть въ «Ифигеніи въ Авлидѣ» вмѣстѣ
съ Жоржъ и, кромѣ того, еще въ одноактной ко-
медіи. Въ антрактѣ должна была пѣть Віардо.
Этотъ достопамятный спектакль оказался, дѣй-
ствительно, событіемъ, но событіемъ въ высшей
степени скандальнымъ. Публика горячо встрѣтила
свою прежнюю любимицу Жоржъ. Этотъ пріемъ
воодушевилъ старую львицу, и она, рванувъ тем-
пераментомъ, буквально задавила свою соперницу.
Та, удрученная неожиданною силою, блескомъ, ог-
немъ и, въ то же время, величавостью старой
актрисы, боролась изо всѣхъ силъ, но чувствовала
ясно, что побѣда остается за Жоржъ. Публика
не переставала въ теченіе двухъ актовъ от-
мѣчать единодушнымъ восторгомъ каждую сце-
ну Жоржъ. Когда начался третій актъ, друзья
Рашели пришли въ отчаяніе и позволили се-
бѣ величайшую безтактность: при выходѣ
Жоржъ раздалось нѣсколько свистковъ. Тутъ
ужъ публика взбѣсилась, и разыгрался фор-
менный скандалъ: свистки, аплодисменты, во-
пли, дождь цвѣтовъ, все смѣшалось. Выходъ Ра-
шели вызвалъ бурю негодованія: свистъ и ревъ до-
казали ей полный провалъ. Она не только не вы-
шла на вызовы по окончаніи «Ифигеніи», но и отка-
залась играть обѣщанную комедію. Публика, обо-
зленная, сдѣлала видъ, что относится къ этому со-
вершенно равнодушно. Анонсъ, что взамѣнъ ко-
медіи г-жа Віардо споетъ еще арію сверхъ про-
граммы, былъ встрѣченъ такими восторженными
Рашель.
99
аплодисментами, какъ будто публика искренно ра-
довапась замѣнѣ. Этотъ грозный спектакль надо
считать переломомъ въ карьерѣ Рашели и какъ бы
первымъ ей предостереженіемъ. Солнце прошло
зенитъ и поползло къ закату. Счастье еще ве-
зетъ, но оно уже не молодое и начинаетъ измѣ-
нять.
На другой же день, раздраженная и испуганная,
Рашель покинула Парижъ и отправилась въ турнэ
по Франціи, которое продолжалось три мѣсяца. Въ
теченіе этого времени она сыграла семьдесятъ че-
тыре спектакля!
Въ 1852 году, въ іюлѣ мѣсяцѣ, во время одного
изъ своихъ турнэ, въ Потсдамѣ она была пред-
ставлена императору Николаю I. Рашель, кажет-
ся, очень мечтала покорить сердце императора.
Передъ представленіемъ ему она волновалась, какъ
дѣвочка, и все разспрашивала дамъ прусскаго дво-
ра, помогавшихъ ей переодѣться изъ экстрава-
гантнаго туалета, въ которомъ она пріѣхала было
во дворецъ, въ туалетъ придворный:
— Правда ли, что онъ необыкновенный краса-
вецъ? Правда ли, что онъ покоряетъ всѣхъ жен-
щинъ своею любезностью?
Царь осыпалъ Рашель подарками, а что важ-
нѣе, пригласилъ ее пріѣхать на слѣдующую зиму
въ Россію.
По возвращеніи въ Парижъ, вчерашняя испол-
нительница Марсельезы приняла участіе въ спек-
таклѣ-^аіа въ честь уже почти торжествующей,
близкой Имперіи. Цѣны на это представленіе бы-
ли безумныя: лордъ Грей заплатилъ за кресло
450 фр. По окончаніи трагедіи, артистка вышла
на авансцену и, обратившись къ президентской ло-
7*
100
Склоненныя ивы.
жѣ, прочла стихотвореніе Арсена Гуссэ на тему
«Имперія — это миръ!» Теперь Луи Наполеонъ
выслушалъ лесть благосклонно, и рука Рашели
украсилась жалованнымъ браслетомъ.
Ея поѣздка въ Петербургъ приняла характеръ
дипломатическаго событія: столько шума подняли
газеты и уличная молва. 8 ноября Рашель уже вы-
ступила въ Петербургѣ, на Александринской сце-
нѣ, въ «Федрѣ». Она должна была получить
400,000 франковъ за шесть мѣсяцевъ лично и
100,000 фр. на труппу. 18 ноября ею было уже ото-
слано отцу 80,000 фр., 13 декабря 200,000 фр. По-
дарки сыпались дождемъ. Отъ самого царя она по-
лучила кольцо съ изумрудомъ и 12-ю брилліантами
и брошь съ опаловымъ подвѣскомъ и сорока- пятью
брилліантами. Остального и не перечесть: кубки,
серебряныя кастрюли, чаши, несессеры и т. д. О
правѣ жительства въ столицахъ, изъ-за котораго
въ Петербургѣ недавно не могъ быть Георгъ Бран-
десъ, эту маленькую еврейку, — надо думать, —
тогдашніе квартальные не очень-то смѣли спраши-
вать. Маленькая еврейка была какъ бы гостьею
самого императора и была вхожа въ Зимній дво-
рецъ. А между тѣмъ, Николай I былъ суровый ан-
тисемитъ! Вниманіе императрицы къ великой ак-
трисѣ было такъ велико, что, когда Рашель охрип-
ла, ей была прислана отъ царицы дойная ослица.
Когда ее, наконецъ, пригласили во дворецъ къ обѣ-
ду, даже Рашель совсѣмъ смутилась: «Какъ! — го-
ворила она, — меня? Меня? дочь Феликсовъ?!»
Однако, вышла и непріятность. Рафаэль Фе-
ликсъ отдалъ распоряженіе, чтобы въ ложи не
впускали болѣе пяти человѣкъ. Было нѣсколько
непріятныхъ столкновеній. Отголосокъ скандала
Рашель.
101
дошелъ до императора. Онъ пропустилъ нѣсколь-
ко спектаклей. При ближайшемъ его появленіи
за кулисами, обезпокоенная Рашель спросила:
— Почему Ваше Величество не желаете болѣе
видѣть меня?
Николай отвѣчалъ:
— Я очень желаю, но я привыкъ бывать въ
театрѣ съ моею семьею. Семья у меня большая, а
вы отдали распоряженіе, чтобы въ ложу больше
пяти человѣкъ не пускать.
Эта злая насмѣшка привела Рашель въ бѣшен-
ство, и она поторопилась образумить своего братца.
Въ Москвѣ тотъ же дождь рублей и подарковъ.
Кромѣ того, Москва ухитрилась перещеголять Пе-
тербургъ, поднеся артисткѣ туфли, сшитыя изъ
андреевской ленты.
Шумъ всѣхъ этихъ тріумфовъ доходилъ, разу-
мѣется, и до Парижа и вызывалъ у однихъ журна-
листовъ восторженныя статьи, у другихъ карика-
туры и юмористическія стихотворенія. Между
прочимъ, одно, — довольно забавную передѣлку
«Мальбруга», — стоитъ привести:
Рашель въ Россію ѣдетъ,
Миронтонъ, миронтонъ, миронтэнь,
Рашель въ Россію ѣдетъ,
Вернется ли назадъ?
Она вернется къ Пасхѣ,
Миронтонъ. миронтонъ, миронтэнь,
Она вернется къ Пасхѣ
Иль къ Троицыну дню.
Вотъ Троица проходитъ,
Миронтонъ и пр.,
Вотъ Троица проходитъ,
Рашели нѣтъ, какъ нѣтъ.
Гуссэ на башню лѣзетъ,
Миронтонъ и пр.,
102
Склоненныя ивы.
Ажъ — выше ужъ нельзя.
Онъ видитъ почтальона,
Миронтонъ и пр.,
Онъ видитъ почтальона,
„Изъ Питера письмо!“
— Ахъ, почтальонъ любезный,
Миронтонъ и пр.,
Ахъ, почтальонъ любезный!
А съ марками ль оно?
— Увы, Арсенъ прекрасный!
Миронтонъ и пр.,
Увы, Арсенъ прекрасный!
Вамъ натянули носъ.
Снимите фракъ вашъ свѣтлый,
Миронтонъ и пр.,
Снимите фракъ вашъ свѣтлый
И бархатный жилетъ!
Рашель — съ ангажементомъ
Миронтонъ и пр.,
Рашель — сь ангажементомъ.
На много, много дней.
Я видѣлъ, какъ на небо,
Миронтонъ и пр.,
Я видѣлъ, какъ на небо
Богиню вознесли
Четыре офицера,
Миронтонъ и пр.,
Четыре офицера
И пятый — генералъ!
Одинъ тащилъ хламиду,
Миронтонъ и пр.,
Одинъ тащилъ хламиду,
Другой же — прядь волосъ.
А третій несъ котурны,
Миронтонъ и пр.,
А третій несъ котурны,
Четвертый — самъ себя!
Пока Рашель играла,
Миронтонъ и пр.,
Пока Рашель играла,
Царь отъ восторга пѣлъ.
Рашель.
103
А послѣ представленья,
Миронтонъ и пр.,
А послѣ представленья,
Всѣ въ гости къ ней пошли.
Слупила полмильона,
Миронтонъ и пр.,
Слупила полмильона,
А бенефисъ — не въ счетъ!..
О прочемъ умолчу я,
Миронтонъ и пр.,
О прочемъ умолчу я...
И мѣста больше нѣтъ!
Русскія гастроли — послѣдняя улыбка театраль-
наго счастья Рашели. 30 мая она вернулась въ Па-
рижъ и выступила въ «Федрѣ», но, послѣ немно-
гихъ представленій, собралась въ Америку: роко-
вая поѣздка, которая стоила ей и карьеры и
жизни. Впрочемъ, она была не совсѣмъ добро-
вольная.
Къ этому времени надъ головою Рашели собра-
лась новая гроза. За три года передъ тѣмъ Легувэ
прочелъ ей свою трагедію «Медея». Сотёбіе при-
няла ее съ поправками. Сперва Рашели пьеса не
понравилась, но затѣмъ она согласилась играть ее.
Годъ спустя, послѣ первой же репетиціи, Рашель
сперва сказалась больною, а затѣмъ уѣхала въ
Россію. Весною, по возвращеніи своемъ, Рашель
начала было снова репетировать, но въ это время
умирала ея сестра, и Рашель, подъ предлогомъ ухо-
да за больной, уклонилась отъ непріятной ей роли.
Осенью Рашель отказалась окончательно играть
«Медею». Легувэ возбудилъ процессъ противъ Ра-
шели и Сотёбіе Ргап^аізе и выигралъ. Ему при-
судили 12,000 фр. Но онъ на этомъ не успокоил-
ся и рѣшилъ отомстить. Въ 1856 году въ Парижѣ
104
Склоненныя ивы.
гастролировала великая итальянская трагическая
актриса, молодая красавица Аделаида Ристори.
Каждый спектакль сопровождался бѣшенымъ успѣ-
хомъ, а Александръ Дюма, мстительно припоминая
старыя свои неудачи у Рашели, занятой тогда Ва-
левскимъ, неуклонно проводилъ въ своихъ стать-
яхъ параллель между двумя артистками и пригла-
шалъ Рашель придти въ театръ и поучиться у Рис-
тори. Онъ затѣвалъ даже какой-то спектакль-
поединокъ, въ которомъ обѣ актрисы сыграли бы
лучшія свои роли — и пусть публика судитъ, кто
выше. Ристори шла на этотъ — довольно-таки
пошлый — вызовъ. Рашель сробѣла и отказалась.
На этомъ построилъ свое мщеніе Легувэ. Онъ
предложилъ Ристори свою трагедію, та согласилась
и сыграла ее съ такимъ неслыханнымъ успѣхомъ,
что отголоски его дошли даже до нашего времени.
Медея Ристори — одна изъ прекраснѣйшихъ, сти-
хійныхъ, можно сказать, легендъ театра, и, благо-
даря толчку, ею данному, ничтожная по существу
пьеса Легувэ прожила пятьдесятъ лѣтъ и до сихъ
поръ является иногда на театрахъ. Объ этой но-
вой побѣдѣ соперницы Рашель узнала лишь по воз-
вращеніи своемъ изъ Америки.
Американское путешествіе оказалось для нея
такимъ же роковымъ, какъ недавно для бѣдной
нашей Коммиссаржевской. Рашель вернулась от-
туда безъ чаемыхъ долларовъ и потерявъ здо-
ровье. Незнаніе американскою публикою фран-
цузскаго языка, ея равнодушіе къ псевдо-класси-
ческому репертуару, а, главное, безумныя цѣны,
назначенныя Рафаэлемъ Феликсомъ, погубили дѣ-
ло. Рашель путешествовала, сопровождаемая клич-
кою «европейской піявки». Въ Филадельфіи она
Рлшель.
105
слегла. Турнэ было прервано, какъ за отсутстві-
емъ сборовъ, такъ и потому, что у великой актри-
сы опредѣлилась чахотка. Да и кромѣ того, — ты-
сячи мелкихъ пустяковъ, всесильныхъ, когда чело-
вѣку не везетъ, становились между предпріятіемъ и
сборами. То въ Филадельфіи сгоряча ошибутся,
назначатъ первую гастроль въ пятницу, и театръ
пустуетъ, потому что все еврейство сидитъ дома,
справляетъ шабашъ. То въ Чарльстоунѣ — въ ве-
черъ спектакля — вспыхиваетъ въ предмѣстьѣ
грандіозный пожаръ, и вся публика устремляется
туда, забывъ и думать о театрѣ. Рашель лично
понесла убытка 148,107 фр. Больную отправили
въ Египетъ. Вотъ что писала она оттуда директо-
ру Сотёбіе Егап^аізе, другу своему и, до извѣстной
степени, протеже — Арсену Гуссэ:
«Дорогой Гуссэ!
«Помните, какъ мы разговаривали съ вами о
моей карьерѣ, «карьерѣ мраморовъ» ... да, мрамо-
ровъ надмогильныхъ! Я прожила свой вѣкъ, потому
что была лакома на жизнь.
«Въ нѣсколько лѣтъ съѣла я дни и ночи, су-
жденныя мнѣ: ну, и пусть, — я не буду восклицать
подобно вашимъ кающимся: грѣшница я, грѣшни-
ца, грѣшница!
«У подножія пирамидъ я созерцаю двадцать вѣ-
ковъ, поглощенныхъ песками. Ахъ, другъ мой,
какъ очевидна мнѣ здѣсь бренность трагическаго
таланта. Я воображала себя равною пирамидамъ;
теперь поняла, что я лишь тѣнь проходящая...
прошедшая. Я бѣжала сюда въ погонѣ за жизнью,
но вокругъ меня — здѣсь — вижу — только
смерть, одна лишь смерть» ...
Рашель умерла 4 января 1858 гола тридцати
106
Склоненныя ивы.
восьми лѣтъ. Умирала уже не актриса, а добрая
буржуазная еврейка, окруженная обычаемъ семьи
и ритуаломъ синагоги.
Надъ могилой ея произнесены были прекрасныя
рѣчи. Не было только одной... отъ Сотёбіе
Ргап^аізеІ Говорить долженъ былъ Сансонъ. Но
старый папаша Феликсъ нашелъ моментъ удоб-
нымъ, чтобы свести давніе счеты. Онъ не забылъ
лѣстницу, съ которой былъ вытолканъ, и воспро-
тивился принять Сансона депутатомъ отъ сосьете.
Такимъ образомъ, рѣшительнымъ движеніемъ онъ
устранилъ отъ могилы дочери и Сотёбіе Ргап^аізе,
храмъ ея славы, и самого Сансона, человѣка, кото-
рый открылъ талантъ Рашели, берегъ и лелѣялъ
этотъ талантъ, развилъ его, образовалъ и сдѣлалъ
для него, разумѣется, больше, нежели, именно какъ
говорится, могъ сдѣлать родной отецъ.
Послѣ смерти Рашели все ея имущество было
продано съ публичнаго торга въ томъ соображе-
ніи, что деньги легче раздѣлить, нежели вещи. А
сестра ея Сарра поспѣшила продать и письма Ра-
шели, несмотря на то, что среди нихъ были такія,
которыя продавать не слѣдовало бы, а ужъ тѣмъ
болѣе такъ торопливо. Эта торговля письмами,
не выждавшими историческаго срока, имѣла много
очень скверныхъ послѣдствій и для памяти самой
Рашели, и для нѣкоторыхъ ея корреспондентовъ.
Любовныя письма Мюссе, Александра Дюма и др.
продавались въ первыя встрѣчныя руки по 50 фран-
ковъ. Безъ жалости и разбора выносились на ули-
цу, за десять, даже за пять франковъ, интимности
литературныхъ и театральныхъ кулисъ.
Николай Петровичъ Рощинъ-Инсаровъ.
Безвременно — отъ роковой пули ревниваго,
оскорбленнаго мужа — угасла жизнь одного изъ
талантливѣйшихъ представителей русской сце-
ны — Н. П. Рощина-Инсарова. Петербургъ его
зналъ мало, но для провинціи и для Москвы это
имя — родное и огромное. Москва, въ отношеніи
сценическихъ репутацій, консервативнѣе Петер-
бурга. Здѣсь артистъ легко дѣлается любимцемъ
города, центромъ общественнаго вниманія, еще не
будучи заштемпелеванъ тавромъ казенной сцены.
Въ Москвѣ артистъ, который еще не увѣнчанъ Ма-
лою сценою, все какъ будто недодѣланъ, все — по-
луартистъ. Будь онъ хоть семи пядей во лбу, а
передъ актеромъ Малаго театра ему приходится
сторониться, и если онъ, сторонясь, не выказыва-
етъ особаго почтенія и усердія, москвичъ широко
открываетъ глаза \
— Какъ же, молъ, такъ? Вотъ ты, братецъ, и
талантъ, а невѣжа: мѣста своего не знаешь. Вѣдь
предъ тобою не кто-нибудь, а Михаилъ Провычъ,
Осипъ Андреевичъ, Александръ Палычъ ...
1 Писано въ 1898 году. Теперь Московскій Художественный
театръ все это измѣнилъ. (1905.)
108
Склоненныя ивы.
— Да позвольте, — азартно возражаетъ зна-
менитость изъ частнаго театра, — чѣмъ же я хуже
ихъ?!
— Не хуже, а... всякъ сверчокъ знай свой
шестокъ!
— Кажется, мое дарованіе всѣмъ извѣстно.
— Дарованія твоего у тебя никто и не отнима-
етъ, но... не токмо, что актеръ отъ актера, но и
звѣзда отъ звѣзды разнствуетъ въ славѣ своей.
— Да что вы мнѣ разсказываете? Я вашихъ
Провычей и Андреичей — когда гастролирую въ
провинціи — вотъ какъ крою: безъ остатка!
— Ха-ха-ха!
— Что же тутъ смѣшного?
— Да если ты небылицы въ лицахъ разсказы-
ваешь?
— Хотите, — рецензіи представлю? Отчеты о
сборахъ?
— Ха-ха-ха! Небось, больше успѣха имѣлъ?
— Больше.
— Хе-хе-хе! и денегъ больше заработалъ?
— Больше.
— Ну, и гораздъ же ты, парень, врать! Хоть
бы глазомъ моргнулъ!
— Послушайте...
— Нечего мнѣ слушать. Ты лучше вотъ что
скажи: коли ты такой актеръ прекрасный, отчего
же тебя въ Малый театръ не зовутъ?
Петербургъ освоился съ тѣмъ, что серьезная
артистическая величина, крупное дарованіе, эф-
фектная женщина и т. д. могутъ ютиться и разви-
ваться и не подъ Александринскимъ порталомъ;
для Москвы параллельная мысль о Маломъ те-
атрѣ — художественная ересь. Если, напримѣръ.
Николай Петровичъ Рощинъ-Инсаровъ.
109
сравнить интересъ петербургскаго общества къ
именамъ г-жи Яворской, г. Орленева, г. Михайлова,
В. П. Далматова, — и интересъ москвичей къ име-
намъ соотвѣтственныхъ названныхъ артистиче-
скихъ величинъ на частныхъ сценахъ, то вся вы-
года положенія окажется на сторонѣ петербург-
скихъ артистовъ. Быть можетъ, потому-то Пе-
тербургъ въ послѣдніе годы и сталъ городомъ гораз-
до болѣе театральнымъ, чѣмъ Москва, въ смыслѣ
обилія и организаціи въ немъ проживающихъ ар-
тистовъ. Озирая мысленно петербургскій артисти-
ческій горизонтъ, я сейчасъ могу насчитать десят-
ка полтора провинціальныхъ звѣздъ, уже погас-
шихъ или погасающихъ, не у дѣлъ находящихся
или при маленькихъ дѣлахъ, но съ громкими име-
нами, способными, по старой памяти, служить, если
не приманкою, то украшеніемъ любой афиши. Въ
Москвѣ — не припомню ни одной. Очевидно, имъ
тамъ нечего дѣлать, и онѣ перекочевываютъ, въ
концѣ карьеры, на почетный покой къ невскимъ
водамъ.
Исключеній изъ московскаго правила малаго
уваженія къ представителямъ частныхъ сценъ я
припоминаю весьма немного. Ужъ на что любим-
цемъ публики былъ В. Н. Андреевъ-Бурлакъ, —
актеръ геніальный, — а и тому только что
не пеняли, когда онъ неудачно дебютировалъ въ
Маломъ театрѣ.
— Вотъ видишь, Василій Николаевичъ, что
значитъ соваться въ воду, не спросись броду!..
Это тебѣ не Казань и не Коршъ! Тутъ, друже,
тра-ди-ці-и! .. Голымъ талантомъ немного возь-
мешь.
Къ числу исключеній столь рѣдкостнаго свой-
по
Склоненныя ивы.
ства, безспорно, надо отнести, однако, покойнаго
Н. П. Рощина-Инсарова. Наѣзжалъ онъ въ Москву
или, вѣрнѣе сказать, подъ Москву лѣтомъ, га-
стролировалъ гдѣ попало, въ Богородскомъ, въ
Кусковѣ, Царицынѣ, конкурируя съ премьерами
казенныхъ сценъ, и, дѣйствительно, въ большин-
ствѣ случаевъ, «крылъ ихъ безъ остатка». Это
былъ божокъ публики — особенно дамской. И
можно смѣло утверждать, что завиднымъ успѣ-
хомъ своимъ покойный Николай Петровичъ ника-
кимъ инымъ стороннимъ ухищреніямъ, кромѣ
огромнаго таланта, искры Божьей, неугасимо го-
рѣвшей въ душѣ его, обязанъ не былъ. Говорятъ,
въ ранней юности онъ былъ очень красивъ собою.
Но я помню Н. П. Рощица еще любителемъ въ мо-
сковскомъ Нѣмчиновскомъ театрѣ: даже чуть ли
не пришлось намъ съ нимъ участвовать вмѣстѣ въ
какой-то благотворительной затѣѣ, — и уже тогда
въ наружности Рощина было больше данныхъ про-
тивъ сцены, чѣмъ за сцену. Длинное, нѣсколько,
что называется, лошадиное лицо Рощина не отли-
чалось подвижностью. «Ахъ, сколько у тебя че-
люстей!» — подтрунивалъ надъ Рощинымъ одинъ
нашъ общій пріятель, маленькій актеръ, нынѣ уже
умершій. Челюстей было, дѣйствительно, много
и — вдобавокъ — зубы въ нихъ сидѣли черные,
какъ уголь. Со зломъ этимъ, отпущеннымъ ему
природою, разстаться и замѣнить его благомъ, фа-
брикуемымъ дантистами, Рощинъ не рѣшался
очень долгіе годы. Лѣтомъ 1897 года встрѣтилъ я
въ поѣздѣ знакомаго кіевлянина.
— Что новаго у васъ въ Кіевѣ?
— Рощинъ-Инсаровъ франтомъ сдѣлался.
— Да ну?!
Николай Петровичъ Рощинъ-Инсаровъ.
111
— Зубы себѣ вставилъ и пересталъ носить вѣ-
ковѣчныя сѣрыя панталоны!
Скупостью на зубы и на туалетъ Рощина-Инса-
рова часто дразнили, хотя дѣло тутъ зависѣло, ра-
зумѣется, не отъ скупости, а — въ первомъ слу-
чаѣ — отъ боязни физической боли, во второмъ
же, я полагаю, просто отъ бѣдности Рощина-Инса-
рова. Да, какъ ни странно звучитъ это слово, а
надо его употребить. Одинъ изъ лучшихъ акте-
ровъ въ Россіи, человѣкъ, получавшій едва ли не
высшій окладъ, какой когда-либо платился муж-
чинѣ на частной сценѣ, Рощинъ-Инсаровъ былъ
бѣденъ. Онъ зарабатывалъ, я думаю, тысячъ два-
дцать въ годъ, работая почти безъ отдыха, не зная
перерывовъ, и никогда у него не было ни гроша въ
карманѣ.
Помню, встрѣтились мы за границею, въ Агра-
мѣ, и затѣмъ сдѣлали вмѣстѣ путь до Буда-Пешта.
Дорогою разговорились о казенной сценѣ.
—< Отчего вы, Николай Петровичъ, не перейде-
те? Попробовали бы?
— Не стоитъ.
— Неужели вы боитесь, что не возьмутъ?
— Нѣтъ, взять-то, конечно, возьмутъ, и раз-
говоры о томъ были неоднократно ...
— Еще бы не взять! Молодого артиста съ та-
кимъ разнообразіемъ амплуа, съ такою закончен-
ностью ролей, нѣтъ ни въ Александринкѣ, ни въ
Маломъ...
— Мнѣ не стоитъ.
— Но вѣдь, обыкновенно, всѣ рвутся на ка-
зенную сцену?
— Рвутся, кому покой нуженъ, кому положе-
нія почетнаго хочется, и кому надо денегъ меньше,
112
Склоненныя ивы.
чѣмъ мнѣ. Что мнѣ дастъ Императорская сцена?
Тамъ нѣтъ мужского оклада больше 8,000 рублей,
да и его сразу не положатъ — сперва, поди-ка,
послужи. Кіевъ и Одесса даютъ мнѣ тысячъ двѣ-
надцать и все-таки я, чѣмъ отдыхать послѣ сезона,
вынужденъ мыкаться по гастролямъ, потому что
безъ нихъ мнѣ дышать нечѣмъ. Вѣрите ли: въ пер-
вый разъ за всю свою карьеру я позволилъ себѣ
проѣхать за границу, на мѣсяцъ... ну, и глупость
сдѣлалъ.
— Что такъ? ч
— Средствъ не хватило.
Что не замедлило обнаружиться. Надо сказать,
что въ Аграмъ Рощинъ попалъ совершенно слу-
чайно — по разсѣянности. Дешевизны ради, онъ
взялъ круговой билетъ, съ которымъ, по слабому
знанію нѣмецкаго языка и полному незнанію языка
венгерскаго: кто его знаетъ?! — онъ трижды по-
падалъ на неподходящія линіи и поѣзда.
— Чортъ знаетъ, что такое! — негодовалъ
онъ, — сяду въ вагонъ, везутъ куда-то ... Ревизія
билетовъ; приходитъ кострюльщикъ, бормочетъ
что-то, мотаетъ головой: цурюкъ! — и опять ве-
зутъ въ Аграмъ ... А за цурюкъ — пожалуйте де-
нежки. Кажется, съ прибавками этими, я не до-
ѣду до Россіи.
Стали считать: дѣйствительно, только-только
въ обрѣзъ добраться отъ Буда-Пешта до границы
по третьему классу, при условіи строжайшаго су-
хояденія. Гдѣ тонко, тамъ и рвется. Когда прі-
ѣхали въ Буда-Пештъ, оказалось, что Рощинъ
опять перепуталъ поѣзда, и багажъ его заслали въ
Офенъ, откуда доставить вещи лошадью стоитъ
флориновъ 5—6 ... а, главное, пока трегеръ приве-
Николай Петровичъ Рощинь-Инсаровь.
113
зетъ вещи, поѣздъ уйдетъ — и изволь сидѣть цѣ-
лый день лишній въ чужомъ городѣ. А это денегъ
стоитъ, ибо нельзя же быть двадцать четыре часа,
«не пимши — не ѣмши».
— Господи! ну, что вы прикажете дѣлать съ
этимъ человѣкомъ?! — восклицала сопровождав-
шая Рощина-Инсарова дама. Это — впрочемъ,
плеоназмъ: «сопровождавшая Рощина-Инсарова
дама» ... когда же его дама не сопровождала?
Я предложилъ Николаю Петровичу занять де-
негъ у меня, но онъ пожелалъ сперва узнать,
сколько у меня съ собою, и когда увидалъ, что я
возвращаюсь тоже довольно налегкѣ, наотрѣзъ
отказался «стѣснять» меня:
— А вдругъ какая-нибудь случайность въ до-
рогѣ? заболѣете, Боже сохрани, или другое что-
нибудь? Нѣтъ, я ужъ лучше въ Буда-Пештѣ задер-
жусь, а въ Одессу пошлю телеграмму — пусть Со-
ловцовъ выручаетъ.
Въ странномъ, на первый взглядъ, повседнев-
номъ безденежьѣ Рощина отчасти, конечно, по-
винна была безалаберность его характера и обра-
за жизни, но только отчасти. При томъ же добръ
и щедръ онъ бывалъ, при деньгахъ, прямо до расто-
чительности, чѣмъ многіе пользовались. Главнымъ
образомъ обирали его кредиторы его юности. Ро-
щинъ-Инсаровъ (Пашенный) 1 принадлежалъ къ
хорошей дворянской семьѣ, имѣлъ когда-то пре-
красное состояніе и, до сцены, состоялъ въ воен-
ной службѣ — въ сумскихъ гусарахъ. Состояніе
1 Весьма многіе были увѣрены, что фамилія Рощина-Инсарова —
иностранная: Пашино. Происхожденіе этого миѳа разъяснилъ мнѣ
письмомъ одинъ изъ товарищей покойнаго по Николаевскому кавале»
рійскому училищу. (См. ниже.)
А. В. Амфитеатровъ. XXI. 8
114
Склоненныя ивы.
онъ, что называется, ухнулъ, — зато долгами об-
завелся на всю жизнь, уплачивая ихъ съ полною
добросовѣстностью цѣлыя пятнадцать лѣтъ. Мож-
но съ увѣренностью сказать, что Рощинъ-Инса-
ровъ почти не работалъ на самого себя; его трудъ
былъ достояніемъ его кредиторовъ. Его вѣчно
кто-нибудь держалъ за горло. Онъ получалъ мѣ-
сячное жалованье, раздавалъ его съ рукъ на руки,
а самъ отправлялся закладывать бенефисный порт-
сигаръ, даръ «отъ восторженной публики», чтобы
возстановить свой кредитъ въ табачномъ магази-
нѣ. «Въ училищѣ, — пишетъ г. Т., — покойнаго
Николая Петровича всѣ товарищи очень любили.
Это былъ красавецъ въ полномъ смыслѣ слова:
хорошій ростъ, прекрасно сложенъ, стройный, съ
удивительнымъ цвѣтомъ лица. Онъ считался от-
личнымъ ѣздокомъ. За ѣзду и видную наружность
его не разъ посылали, во время разводовъ въ Ми-
хайловскомъ манежѣ при императорѣ Алексан-
дрѣ II, въ качествѣ ординарца отъ эскадрона къ
Государю. Послѣдній годъ пребыванія въ училищѣ
онъ числился въ ординарческой смѣнѣ. Со вре-
менъ Лермонтова, въ школѣ, въ наши годы, свято
хранились лермонтовскія традиціи; поэтому, какъ
въ эпоху Лермонтова, который самъ слылъ въ
школѣ подъ прозваніемъ «Маёшки», принято было
давать клички любимымъ товарищамъ. Клички
эти такъ прививались, что весьма часто настоящая
фамилія воспитанника оставалась лишь въ обра-
щеніи съ начальствомъ; изъ товарищескаго оби-
хода она совершенно исчезала. Покойному Нико-
лаю Петровичу, за красоту и изящество, дана была
кличка «маркизъ Пашинб». Еще въ училищѣ
Николай Петровичъ былъ страстнымъ театраломъ.
Николай Петровичъ Рощинъ-Инсаровъ.
115
Не разъ онъ, безъ вѣдома начальства, участвовалъ
въ любительскихъ публичныхъ спектакляхъ и не
разъ отсиживалъ за это подъ арестомъ. Отличи-
тельною чертою характера «маркиза Пашинд», въ
школьные годы, было полное презрѣніе къ день-
гамъ и дѣтское отношеніе къ нимъ, при широкой,
русской натурѣ, соединенной съ рѣдкою добротою
и ребяческою довѣрчивостью. Когда у него бывали
деньги, онъ раздавалъ ихъ направо и налѣво, шу-
тя, точно у него были милліоны». Его всѣ люби-
ли, — женщины въ особенности. Да и нельзя было
его не любить. Его мягкая, нѣжная натура всегда
находила откликъ въ женскомъ сердцѣ. Къ нему
замѣчательно подходила характеристика изъ пье-
сы «Блуждающіе огни»: по натурѣ, Рощинъ-Инса-
ровъ, какъ Максъ Холминъ, «самъ былъ похожъ
на женщину». И даже актерская среда его не из-
мѣнила.
Такъ вертѣлся онъ круглый годъ. Другой, въ
такихъ обстоятельствахъ, впалъ бы въ уныніе, не
безъ основанія почитая всю жизнь свою отравлен-
ною. Но Рощина-Инсарова выручала ровная ве-
селость, какая-то фаталистическая безпечность ха-
рактера. Въ немъ было много «Испанскаго дворя-
нина» — джентльмена, который и въ дырявомъ
плащѣ достоинство свое явитъ и потому дыряваго
плаща за бѣдствіе отнюдь не считаетъ. «И въ ру-
бищѣ почтенна добродѣтель!», какъ говоритъ Теля-
тевъ, котораго Н. П. Рощинъ, къ слову сказать,
игралъ прекрасно и... какъ говорятъ, очень по-
хоже на себя самого.
Эта черта достоинства, благородства натуры
была, быть можетъ, самымъ сильнымъ изъ магни-
товъ, которыми Рощинъ-Инсаровъ привлекалъ пу-
8*
116
Склоненныя ивы.
блику. Выходитъ на сцену человѣкъ, съ дурнымъ,
хриплымъ голосомъ, — но пробылъ онъ на сценѣ
пять-шесть минутъ, и театръ весь — уже подъ его
обаяніемъ.
Одна великая русская актриса говорила мнѣ:
— Не люблю я НИ, — она назвала фамилію из-
вѣстнаго столичнаго ]еипе ргетіег.
— За что? развѣ не талантливъ?
— Нѣтъ, очень способный, только ...
— И гардеробъ у него превосходный, и манеры
онъ усвоилъ изящныя.
— Правда.
— Что же вы имѣете противъ него?
— Да всякій разъ, какъ онъ играетъ графа или
князя какого-нибудь, — мнѣ все кажется, что са-
поги-то у него лаковые, а вотъ — лопни сапогъ, и
полѣзетъ изъ дыры солдатская онучка...
Вотъ этой-то неподходящей подкладки къ ла-
ковому сапогу и не чувствовалось никогда у Рощи-
на-Инсарова, что, увы! не о многихъ русскихъ
Іеипез ргетіегз сказать возможно. Подобно зна-
менитому Милославскому и впослѣдствіи Киселев-
скому, Рощинъ-Инсаровъ слылъ и, дѣйствительно,
былъ «бариномъ» на сценѣ. Пока онъ игралъ лю-
бовниковъ, черта эта, по преимущественному оби-
лію въ репертуарѣ восьмидесятыхъ годовъ такъ
называемыхъ рубашечныхъ ролей, сказывалась съ
меньшею яркостью, чѣмъ впослѣдствіи, когда Ни-
колай Петровичъ сталъ понемногу переходить на
роли резонеровъ. И — странный контрастъ! Ко-
гда онъ былъ любовникомъ, — онъ покорялъ слу-
шателей богатымъ запасомъ того яркаго, искрен-
няго увлеченія, что актеры обобщаютъ подъ терми-
номъ «нутра». Уже въ позднѣйшее время, въ Кіе-
Николай Петровичъ Рощинъ-Инсаровъ.
117
вѣ, у Соловцова, первый спектакль пресловутой
«Второй молодости» не былъ конченъ, благодаря
слишкомъ сильной игрѣ Виталія — Рощина: въ
сценѣ прощанія его съ матерью (г-жа Глѣбова) въ
залѣ раздались истерическіе крики и голоса: «до-
вольно!», т. е. повторилось то же самое, что на
первомъ представленіи «Татьяны Рѣпиной» въ
Москвѣ вызвала могучая игра М. Н. Ермоловой. Но
«нутру» своему — этой альфѣ и омегѣ вдохнове-
нія иныхъ артистовъ — Рощинъ-Инсаровъ никогда
не довѣрялся. «Наблюдая Рощина-Инсарова въ те-
ченіе многихъ лѣтъ, — пишетъ одинъ кіевскій кри-
тикъ, — я не могъ не замѣтить, что при безалабер-
ной жизни и частыхъ увлеченіяхъ, столь свойствен-
ныхъ, впрочемъ, молодости, артистъ все же всегда
серьезно относился къ искусству, и замѣчалъ я это
не только по тѣмъ громаднымъ успѣхамъ, которые
онъ дѣлалъ на сценѣ, но и въ исполненіи одной и
той же роли: съ каждымъ разомъ роль выдвигалась
имъ рельефнѣе и яснымъ становилось, что, испол-
няя извѣстную роль, онъ все продолжаетъ ее изу-
чать, старается найти въ ней новые перлы, которые
раньше не были имъ замѣчены». Въ результатѣ
такой упрямой работы надъ собою, былой артистъ
«нутра по преимуществу» создалъ изъ себя, шагъ
за шагомъ, наиболѣе тонкаго деталиста, какого
удалось мнѣ видѣть на русской сценѣ восьмидеся-
тыхъ и девяностыхъ годовъ. Чѣмъ остроумнѣе,
изящнѣе была роль, тѣмъ лучше игралъ ее Ро-
щинъ-Инсаровъ, тѣмъ глубже врывался онъ въ ея
матеріалъ и тѣмъ старательнѣе шлифовалъ ее. Роль
графа Траста въ «Чести» онъ игралъ ничуть не
слабѣе ея знаменитаго создателя, Эрнста Поссарта.
Характеры отрицательные онъ воспроизводилъ уди-
118
Склоненныя Ивы.
вительно интересно — именно съ какимъ-то суро
вымъ «холодомъ вдохновенья». Злой, властный,
безсердечный человѣкъ всегда либо противенъ, ли-
бо карикатуренъ и скученъ на сценѣ. Рощинъ-
Инсаровъ, своею благородною манерою, умѣлъ при-
давать отрицательнымъ типамъ интересъ, смыслъ,
правдоподобіе; между прочимъ, онъ превосходно
игралъ царя Бориса — того самаго Бориса, коего
петербургская публика видѣла на Александринской
сценѣ, но... «рукопись сѣю читала, а игры по он-
ной не одобрила». М. В. Дальскій разсказывалъ
мнѣ, что Рощинъ, встрѣтясь съ нимъ въ Одессѣ, по
цѣлымъ ночамъ анализировалъ передъ нимъ роль
«Царя Бориса». Это былъ работникъ, какихъ ма-
ло, — представитель не только таланта, но и бла-
гоговѣйнаго къ нему отношенія. Добился ли онъ
трудомъ своимъ побѣды надъ толпою? Уже одно то
обстоятельство, что смерть Рощина-Инсарова яви-
лась для двухъ городовъ, гдѣ онъ чаще всего игралъ
(Одессы и Кіева), общественнымъ, всенароднымъ го-
ремъ, представляется мнѣ достаточнымъ отвѣтомъ.
Я драматургъ очень немного и не знаю процес-
са, какъ пишутъ для сцены другіе авторы. Когда
мнѣ случалось обдумывать характеръ того или дру-
гого дѣйствующаго лица, въ памяти моей немедлен-
но воображалось и лицо того акіера или актрисы,
мнѣ извѣстныхъ, которыхъ мнѣ хотѣлось бы ко-
гда-нибудь посмотрѣть въ этой будущей роли, по-
тому что она сходится съ ихъ артистическою инди-
видуальностью. Затѣявъ «Отравленную совѣсть»,
я все мечталъ увидать когда-нибудь въ роли Реви-
занова именно покойнаго Н. П. Рощина-Инсарова
(хотя петербургскій исполнитель г. Бравичъ былъ
въ ней очень хорошъ). Дѣйствительно, какъ пере-
Николай Петровичъ Рощинъ-Инсаровъ.
119
давали мнѣ очевидцы, Рощинъ-Инсаровъ игралъ эту
роль блистательно, и въ его некрологахъ она от-
мѣчена.
Жаль, глубоко и искренно жаль эту огромную
силу, такъ рано отнятую у русскаго искусства не-
лѣпою любовною исторіей. «У счастливаго недру-
ги мрутъ — у несчастнаго другъ умираетъ». Рус-
ская сцена въ послѣдніе годы теряетъ одну силу за
другою: Чужбиновъ, Киселевскій, Самойловъ-Ми-
чуринъ, Рощинъ-Инсаровъ — все это некрологи
одного года, на самыхъ короткихъ промежуткахъ.
И все смерти какія-то внезапныя, какія-то «напрас-
ныя», какъ выражается народъ русскій. Но смерть
Рощина-Инсарова, по трагизму своему, страшнѣе
всѣхъ: это — финалъ «Каменнаго Гостя», пожатіе
десницы командора...
Оставь меня, пусти, пусти мнѣ руку!..
Я гибну—кончено... о, донна-Анна!..
А, впрочемъ, Рощинъ-Инсаровъ долженъ былъ
кончить какъ-нибудь въ этомъ родѣ, не могъ кон-
чить иначе. Распространяться на эту тему не-
удобно, но — развѣ — подъ револьверомъ безум-
наго Малова — въ первый разъ ставилъ онъ на
карту всего себя, и карьеру, и имя, и самую жизнь
свою, ради увлеченія женщиной? При всемъ его
добродушіи, легкомысліи, поверхностномъ взглядѣ
на жизнь, въ немъ было что-то фатальное. Онъ
напоминалъ барича XVIII вѣка, который со спо-
койнымъ духомъ выпивалъ изъ отпущеннаго ему
судьбою бокала всю ]оіе бе ѵіѵге, а затѣмъ, столь
же спокойно и улыбаясь, падалъ сердцемъ на шпагу
бреттера или умиралъ подъ ножомъ оскорбленнаго
мужа.
120
Склоненныя ивы.
Умеръ Рощинъ твердо, съ характеромъ, съ вы-
держкою своего природнаго добродушія и безпеч-
наго фатализма. Онъ былъ убитъ не наповалъ;
пуля засѣла въ затылкѣ, и артистъ долго мучился.
Пока не потерялъ сознанія, онъ просилъ окружаю-
щихъ ходатайствовать за его убійцу.
Странное совпаденіе! Какъ-то разъ, возвра-
тясь изъ Италіи, я привезъ нѣсколько снимковъ съ
знаменитой картины Гроссо, тогда еще новинки, —
«Послѣднее свиданіе»; Донъ-Жуанъ въ гробу, окру-
женный женщинами, которыхъ онъ любилъ и бро-
силъ, — осколки знаменитыхъ тіііе е іге, остав-
шіеся вѣрными своему рыцарю. Одинъ снимокъ я
подарилъ Рощину-Инсарову, съ надписью изъ
Кузьмы Пруткова: «Другъ мой! удивляйся, но не
подражай!» Онъ взглянулъ на картину, сдѣлалъ
гримасу и говоритъ: «охота вамъ везти изъ-за три-
девяти земель такіе ужасы!» ... Теперь и его уло-
жили въ гробъ, — много на Руси женскихъ сердецъ
сжимается тоскою по легкомысленномъ, но увлека-
тельномъ другѣ мимолетнаго прошлаго ...
Пухомъ земля!..
Ларошъ.
Кота 25 (12) октября 1904 г.
Получилъ сегодня извѣстіе о смерти Германа
Августовича Лароша. Человѣкъ онъ былъ уже не-
молодой, разрушенный, слѣдовательно, ничего не-
ожиданнаго и необычайнаго въ извѣстіи этомъ
нѣтъ и не могло быть, однако, оно подѣйствовало
на меня какъ-то особенно скверно, точно всегда
неправая смерть была на этотъ разъ особенно не-
права. Раздумывая, вижу, что громадное чувство
неудовлетворенности родится не столько изъ зрѣ-
лища смерти, сколько изъ сознанія, что ушла изъ
жизни, мало оплодотворивъ ее, огромная сила, ко-
торая, входя въ жизнь, поражала своимъ блескомъ
и разнообразіемъ .и обѣщала дѣятельность изъ
ряда вонъ плодотворную, — широкую, могучую,
дѣятельность на вѣка.
— Да, въ нашемъ московскомъ кружкѣ было
много способныхъ людей, но Ларошъ былъ самый
талантливый!
Эти слова, сказанныя въ 1891 году Петромъ
122
Склоненныя нвы.
Ильичемъ Чайковскимъ, остались мнѣ памятными
навсегда. Въ свое время аттестація казалась стран-
ною. Кружокъ, о которомъ шла рѣчь, имѣлъ во
главѣ покойнаго Николая Рубинштейна, къ нему
принадлежали Лаубъ, Кадмина, не говоря уже о са-
момъ Петрѣ Ильичѣ. Что и кто былъ, въ сосѣд-
ствѣ такихъ великолѣпныхъ талантовъ, авторъ
какихъ-то отрывковъ изъ какой-то «Кармоэи-
ны» — не то музыкантъ, не то литераторъ, не то
ученый, не то диллетантъ? Однако, впослѣдствіи
не одинъ членъ бывшей рубинштейновой плеяды
повторялъ мнѣ ту же аттестацію Чайковскаго, ко-
торой я, по всѣмъ извѣстной добротѣ Петра
Ильича и склонности его къ восторгамъ предъ чу-
жими дарованіями, въ свое время не очень-то по-
вѣрилъ ...
— Было между нами много способныхъ людей,
но Ларошъ былъ самый талантливый!
И затѣмъ слѣдовало роковое «но»:
— Но и самый лѣнивый!
Онъ принадлежалъ къ числу людей, въ кото-
рыхъ лѣнь неизбѣжна, потому что она родится отъ
«избалованности обиліемъ способностей». Я по-
знакомился съ Ларошемъ, когда онъ былъ уже
старый, преждевременно одряхлѣлъ, и сбивчивая
рѣчь его часто переходила въ бормотанье, свидѣ-
тельствуя, что «задерживающіе центры» рабо-
таютъ не слишкомъ-то исправно. То была уже
развалина таланта, руина, но руина грандіозная!
Въ немъ чувствовался не только музыкантъ, ху-
дожникъ, литераторъ, — сказывался энциклопе-
дистъ, ораторъ широчайшаго знанія, разнообраз-
нѣйшихъ интересовъ, глубокаго и оригинальнаго
мышленія, быстраго, причудливаго и молніеноснаго
Пухомъ земля!..
123
въ капризахъ своихъ, остроумія. Онъ былъ до мозга
костей художникъ и до мозга костей журналистъ.
Въ исторіи русской музыкальной критики онъ
займетъ, несомнѣнно, одно изъ видныхъ мѣстъ по
фундаментальному значенію въ развитіи искус-
ства, и едва ли не первое — по литературному изя-
ществу, по красотѣ рѣчи, классически выразитель-
ной въ изложеніяхъ, убійственно иронической въ
полемикѣ. Я обожалъ полемическіе пріемы Ла-
роша, совершенно исключительные на русской
критической аренѣ, гдѣ бой на дубинахъ искони
процвѣтаетъ успѣшнѣе фехтованія на шпагахъ.
А Ларошъ былъ именно фехтовальщикъ сло-
вомъ — красивый, изящный, ловкій, смѣлый фех-
товальщикъ старой французской школы, необы-
чайно благовоспитанный и безконечно учтивый къ
своимъ противникамъ, которыхъ онъ закалывалъ
на смерть. Читая иныя полемическія статьи его,
право, переносишься въ эпоху эффектныхъ дуэлей
при Людовикѣ ХІП и Ришелье, когда побѣдитель,
снимая шляпу, говорилъ низкимъ поклономъ ле-
жащему врагу:
— Тысяча извиненій, графъ, но, если я не оши-
баюсь, я имѣлъ честь проколоть вамъ легкое?
А графъ лепеталъ помертвѣлыми устами:
— Вы не ошиблись, маркизъ: я имѣю удоволь-
ствіе быть вами убитымъ ...
Какъ и во всѣхъ отрасляхъ своей капризной
дѣятельности, Ларошъ небрежничалъ и въ кри-
тикѣ, и, если бы не его классическая работа о
Глинкѣ, онъ остался бы и въ этой области такимъ
же отрывочнымъ, фрагментарнымъ призракомъ,
какъ въ музыкѣ. Писалъ онъ рѣдко, съ причуд-
ливымъ и своевольнымъ выборомъ темъ, какъ
124
Склоненныя ивы.
истинно вольный художникъ, не желающій счи-
таться ни съ вкусами, ни съ модными интересами
толпы. Поэтому, съ точки зрѣнія злободневности,
онъ былъ сотрудникомъ и желаннымъ и ужаснымъ
для редакціи, гдѣ работалъ. У всѣхъ на устахъ
какое-либо новое сенсаціонное явленіе музыкаль-
наго міра, — Ларошъ послушалъ, нашелъ, что
явленію — грошъ цѣна, сострилъ о немъ во все-
услышаніе какимъ-нибудь каламбуромъ и — не
пишетъ ни строки, вопреки всѣмъ редакціоннымъ
просьбамъ и воплямъ:
— Отзовитесь же хоть какъ-нибудь, Германъ
Августовичъ! Хвалить, бранить — ваше дѣло, но
нельзя же оставлять совсѣмъ безъ вниманія:
въ городѣ сенсація, а мы молчимъ, словно и не
знаемъ...
Но Германъ Августовичъ отвиливаетъ, либо
пишетъ строки, столь безразличныя и двусмыслен-
ныя, что лучше не печатать: все оказывается
какъ-то ужъ очень прекрасно и ужъ очень никуда
не годно, звучитъ какъ-то чрезмѣрно вѣжливо
и... невыносимо оскорбительно. И, въ то же
время, вдругъ принесетъ статью строкъ въ тысячу
о томъ, что гдѣ-то и кто-то прекрасно игралъ Мо-
царта въ присутствіи двадцати слушателей ...
Статья — совершенство въ своемъ родѣ, прелесть,
не напечатать ее — грѣхъ смертный, а напеча-
тать — значитъ завалить ею номеръ такъ, что
для текущихъ интересовъ жизни не останется и
тѣснаго угла. Хватается за голову бѣдный редак-
торъ:
— Германъ Августовичъ! Бога вы не боитесь:
ну, куда, куда, куда я всуну такого длиннаго
чорта?
Пухомъ земля!..
125
А Германъ Августовичъ смотритъ изумленными
глазами и, хоть убей, не понимаетъ, какъ это
можно такъ мало интересоваться Моцартомъ,
чтобы не выгнать для него изъ номера Бюлова,
Джіолитти и Делькассе ...
Познакомился я съ Ларошемъ очень поздно, но
первое мое воспоминаніе о немъ, напротивъ, очень
раннее и весьма курьезное. Настолько раннее,
что я не могу сейчасъ даже утверждать съ отчет-
ливостью, самъ ли былъ свидѣтелемъ того, что
хочу разсказать, или только слышалъ тогда же
отъ очевидцевъ. Шла въ Большомъ московскомъ
театрѣ репетиція къ первому 'Представленію «Евге-
нія ОнѢпина». Исполнители — ученики консерва-
торіи. Въ извѣстномъ дуэтѣ предъ дуэлью —
«Враги, давно ли другъ отъ друга васъ жажда
крови отвела?» — баритона Гилева и тенора Мед-
вѣдева режиссеръ Самаринъ поставилъ на проти-
воположныхъ концахъ длиннѣйшей московской
рампы спинами другъ къ другу, такъ что баритонъ
не слышитъ тенора, теноръ — баритона. Николаю
Рубинштейну этотъ сценическій реализмъ кажется
опаснымъ музыкально и ужасно не нравится.
Петръ Ильичъ Чайковскій настаиваетъ, находя та-
кую сценировку необходимою по драматической
ситуаціи. Пѣвцы начинаютъ дуэтъ и, не слыша
другъ друга, конечно, врутъ.
— Снова! — гнуситъ Рубинштейнъ.
Поютъ и врутъ.
— Снова!!
— Снова!!!
Стукъ палочкою все свирѣпѣе, носовые тоны
голоса все грознѣе.
— Снова!
126
Склоненныя ивы.
Наконецъ, послѣ новой неудачи, Николай Гри-
горьевичъ обращается къ Чайковскому:
— Петруша, ты видишь, что это неисполнимо!
Но обыкновенно покладистый и уступчивый
Петръ Ильичъ на этотъ разъ заупрямился.
— Да нѣтъ же: я докажу тебѣ, что воз-
можно ...
И вотъ, онъ и Германъ Августовичъ Ларошъ,
обладавшій не только замѣчательнымъ, но и такъ
называемымъ «абсолютнымъ» музыкальнымъ слу-
хомъ, поднимаются на сцену, становятся на мѣста
Онѣгина и Ленскаго и затягиваютъ ужасными,
«композиторскими» голосами:
— Враги, дав ...
— Враги, давно ли другъ отъ др ...
Страшный стукъ капельмейстерской палочки и
болѣе, чѣмъ когда-либо, носовой, торжествующій
окрикъ Николая Рубинштейна:
— Довольно!.. Уже наврали оба!.. Профес-
сора! .. Композиторы!..
Послѣ такой рѣшительной пробы Петръ
Ильичъ, — при всеобщемъ хохотѣ и самъ, ко-
нечно, хохоча первый, — сдался, и пѣвцамъ были
назначены болѣе удобныя мѣста.
Какъ множество талантливыхъ людей, бойкихъ
и смѣлыхъ на перѣ и въ разговорѣ небольшимъ
интимнымъ кружкомъ, Ларошъ отличался невѣ-
роятною, почти фантастическою застѣнчивостью
предъ публикою, болѣлъ народобоязнью въ бук-
вальномъ смыслѣ этого слова. Странная трусость
эта помѣшала ему развить таланты капельмей-
стера и публичнаго лектора, которыми онъ уди-
влялъ знатоковъ въ тѣ рѣдкіе случаи, когда ему
удавалось побѣдить себя и выступить на эстрадѣ.
Пухомъ земля!..
127
Въ восьмидесятыхъ годахъ съ лекціями его въ Мо-
сквѣ постоянно выходили курьезнѣйшія исторіи.
Одну пришлось отмѣнить, при полномъ залѣ, по-
тому что лекторъ совсѣмъ на нее не пріѣхалъ.
Онъ говорилъ, будто позабылъ, другіе увѣряли, что
испугался и спрятался. На другую пріѣхалъ чуть
не часомъ позже, за что и былъ встрѣченъ публи-
кою недружелюбно, но — черезъ четверть час
совершенно покорилъ залъ обоимъ блестящимъ
краснорѣчіемъ. Былъ и такой случай: пріѣхалъ
онъ къ лекціи вовремя, но, заглянувъ въ залъ,
увидалъ множество народа, ужаснулся и пустился
было, по-подколесински, на утекъ. Насилу его
удержали и заставили читать. Онъ вышелъ на
эстраду бѣлый, какъ мѣлъ, извинился, что «очень
отвыкъ и боленъ», помямлилъ что-то нѣсколько
минутъ, сорвался со стула, пробормоталъ:
— Нѣтъ, извините ... рѣшительно не могу ...
ничего не могу!
И убѣжалъ, къ полному недоумѣнію публики.
А и читать-то долженъ былъ не новость какую-
нибудь трудную, но извлеченіе изъ старой знаме-
нитой работы своей о Глинкѣ.
Бываютъ странныя, чуть не геніально одарен-
ныя, натуры, у которыхъ, однако, періодъ Біипп ипб
йгапе’а затягивается на всю жизнь. Къ нимъ при-
надлежалъ и Ларошъ. Глядя на него, я не разъ
думалъ, что — вотъ предо мною послѣдній моги-
канъ того безпорядочно-красиваго романтизма,
который въ русскомъ искусствѣ достигъ, высшихъ
предѣльныхъ точекъ своего развитія въ полубоже-
ственныхъ фигурахъ Глинки и Брюлова. Глинку
же такъ страстно любилъ Ларошъ и такъ много
писалъ о немъ, стараясь связать генезисъ основ-
128
Склоненныя ивы.
ного генія нашей національной музыки съ класси-
ческими преданіями западнаго искусства! Я до
сихъ поръ не забылъ (хотя читалъ Ботъ знаетъ
какъ давно) блестящаго доказательства Ларошемъ,
что хоръ головы въ «Русланѣ» развился изъ одной
фразы Глюка въ «Альцестѣ», пройдя, какъ эволю-
ціонные фазисы, черезъ Моцарта въ речитативахъ
Командора изъ «Донъ-Жуана» и чрезъ Герольда во
фразахъ Мраморной невѣсты изъ «Цампы». И
Глинка, и Брюловъ были «классики романтизма»—
фанатическіе, строгіе классики въ преданіяхъ и
наукѣ своего искусства и, въ высшей степени, «бо-
гема» въ личной жизни. Таковъ былъ и Ларошъ.
Онъ весь свой вѣкъ прожилъ цыганомъ, и превра-
тить въ благополучно умѣреннаго буржуа не могли
бы его никакіе милліоны и никакія силы въ мірѣ.
Онъ вѣчно нуждался въ заработкѣ — и не рабо-
талъ. Вѣчно нуждался въ деньгахъ — и, получивъ
крупный кушъ, вечеромъ оставался съ мечта-
тельнымъ выраженіемъ въ умныхъ глазахъ и безъ
грошика въ карманѣ, потому что «аржаны» уплы-
вали куда-то...
Натура гордая, аристократическая, царственно
поэтическая, онъ капризно и свысока мѣнялъ свои
спеціальности, занимаясь каждою, покуда она его
забавляла, какъ геніальная проба пера: а вотъ, молъ,
я и это могу лучше, чѣмъ всѣ, — и это, если за -
хочу, и это, и это... Онъ, когда желалъ того,
являлся блестящимъ музыкальнымъ педагогомъ и
двигалъ впередъ учениковъ своихъ съ быстротою
почти чудотворною. Но одному изъ лучшихъ, и
въ настоящее время весьма извѣстному, компози-
тору написалъ послѣ трехмѣсячныхъ системати-
ческихъ занятій:
Пухомъ земля!..
129
— Пощадите меня, — уроки мнѣ такъ наску-
чили, что я боюсь, какъ бы намъ не подраться!
А другого характеризовалъ мнѣ въ 1900 году:
— Чудный парень, аккуратный, усердный па-
ренъ ... но глупъ, какъ пробка, и бездаренъ, какъ
червякъ на пробкѣ! Изъ него выйдетъ отличный
капельмейстеръ для плохой оперы, а, можетъ быть,
и заслуженный профессоръ ...
Никогда не могъ я говорить съ Ларошемъ безъ
глубокаго сожалѣнія, зачѣмъ узналъ его такъ
поздно. Въ мое время онъ производилъ впечатлѣ-
ніе какой-то пролетѣвшей бури, послѣ которой
остались на небѣ разорванныя облака, и прекрас-
ныя, и безобразныя въ то же время... Я пригла-
силъ его работать въ «Россіи». Статьи его имѣли
успѣхъ огромный, хотя часто надо было въ отчая-
ніе придти:
— Да позвольте! Что же дѣлаетъ Ларошъ?
Началъ писать о «Карменъ», а пишетъ о миссъ
Безантъ и объ отношеніи теософіи къ женскому
вопросу...
Въ капризной хаотичности его послѣднихъ пи-
саній было что-то трогательное и увлекательное.
Мысли струились изъ него безпорядочныя и глу-
бокія, какъ у короля Лира въ степную ночь
подъ бурею. Помню одну статью Лароша, —
странную до того, что я, сколько она ни нравилась
лично мнѣ, не рѣшился поставить въ номеръ за
свой страхъ, и позвалъ В. М. Дорошевича на со-
вѣтъ, а тотъ, прочитавъ гранки, сказалъ мнѣ мѣт-
кою цитатою изъ «Гамлета».
— Знаете, дико, но надо печатать... Это,
можетъ быть, безуміе, но ’— систематическое!
Нельзя было читать Лароша равнодушно: отъ
А. В. Амфитеатровъ. XXI 9
130
Склоненныя ивы.
него душа горѣла и умъ расширялся. Можно было
не только не соглашаться съ нимъ, можно было
имъ возмущаться, но онъ будилъ мысль, заста-
влялъ ее шевелиться, двигаться впередъ и, ссорясь
съ вами, училъ васъ больше, чѣмъ тѣ, кого вы
согласны изучать въ подобострастномъ согласіи ...
Этотъ поклонникъ Моцарта, одаренный юморомъ
Гейне, стоялъ въ русскомъ культурномъ обществѣ
такъ одиноко, оригинально, своеобразно, пожалуй,
нѣсколько старомодно, такъ своенравно и внѣ сче-
товъ съ вѣяніями вѣка, что многія, простыя, ша-
блону обреченныя души, искренно не любили и по-
баивались его. Они угадывали въ Ларошѣ, чутьемъ
мѣщанки невинной Гретхенъ, ужъ слишкомъ яркое
и чуждое имъ, враждебное, начало: «ѵіеІІеісМ еіп
Сепіе, гебо аисЬ еіп ТеиГеі!»... (Ср. выше «Реджіо»)
Задатки генія — всѣ были у этого человѣка. Если
онъ истратилъ вѣкъ свой геніемъ безъ портфеля и
умеръ почти такъ же безплодно, какъ прототипъ
всѣхъ русскихъ «геніевъ» и широкихъ натуръ,
Дмитрій Николаевичъ Рудинъ, — онъ ли, полно,
тому причиною? его ли въ томъ вина?
Есть русская поговорка:
— Рябина ягода нѣжная, и не со всякимъ но-
сомъ можно клевать ее!
Было поколѣніе, когда русскіе носы не годились
для клеванія нѣжной рябины, и пропадало этой по-
лезной ягоды видимо-невидимо ... Пропадали Му-
соргскіе, Николаи Рубинштейны, Апухтины ...
Пропалъ и Ларошъ.
Пропалъ — для себя, но, конечно, не для тѣхъ,
кто его зналъ и понималъ. Смѣю сказать лично о
себѣ, что, при всей случайности, поверхностности
и кратковременности нашихъ взаимоотношеній,
Пухомъ земля!..
131
оригинальный образъ Германа Августовича врѣ-
зался въ память мою неизгладимо, и каждый разъ,
когда мнѣ нуженъ примѣръ человѣка вдохновен-
наго и геніально-одареннаго, его сѣдая голова, тон-
кій взглядъ, иронически улыбающіяся губы вста-
ютъ въ воображеніи моемъ въ одну изъ первыхъ
очередей.
П. И. Бларамбергъ.
Ужасно грустно видѣть, какъ сходитъ въ мо-
гилу поколѣніе, которое самъ, входя въ дѣятель-
ную жизнь, засталъ еще мощнымъ и молодымъ.
Я познакомился съ П. И. Бларамбергомъ двадцать
пять лѣтъ назадъ, въ студенческіе мои годы, ко-
гда широкая глотка и увлеченіе Корсовымъ уси-
ленно тянули меня отъ римскаго права и полити-
ческой экономіи къ опернымъ соблазнамъ, и спѣть
какого-нибудь Амонасро, Невера или Демона ка-
залось цѣлью существованія нивѣсть какъ высо-
кою, чуть не верхомъ блаженства. Бларамбергъ
въ то время еще былъ больше композиторомъ,
чѣмъ журналистомъ. Онъ самъ надъ собою под-
смѣивался иногда, что музыканты считаютъ его
писателемъ, а писатели музыкантамъ. Обаятель-
ный онъ былъ человѣкъ, со всею прелестью южна-
го темперамента, введеннаго въ рамки превосход-
наго воспитанія, со всѣмъ блескомъ и мягкостью
разносторонне образованнаго и изящно вырабо-
таннаго русскаго интеллекта. На зло безгранич-
ному добродушію и незлобивой кротости Павла
9*
132
Склоненныя ивы.
Ивановича, природа снабдила его красивымъ тон-
кимъ лицомъ опернаго Мефистофеля: при первомъ
взглядѣ демоническій профиль обманывалъ, а по
второму невольно заставлялъ улыбаться и симпа-
тически тянулъ васъ къ этому человѣку, — на-
столько умягчали его чудесные, мягкіе глаза и
нѣжный складъ рта. Если іне ошибаюсь, въ то
время Павелъ Ивановичъ еще не написалъ ни
одной оперы, но уже писалъ «Тушинцевъ». Быть
можетъ, готовился и «Скоморохъ», впослѣдствіи
поставленный въ ученическомъ спектаклѣ филар-
моническаго училища. Помню въ одномъ кон-
цертѣ пѣсни изъ «Воеводы», пѣтыя М. К. Черно-
воіо-Бларамбергъ. Удивительная вещь, право! Не-
смотря на несомнѣнный творческій талантъ, не-
смотря на глубокія музыкальныя знанія, Бларам-
бергъ провелъ свою артистическую жизнь несо-
мнѣннымъ же неудачникомъ. Скромность ли тому
препятствовала чрезмѣрная, двойственность ли
дѣятельности, — газета была ему дорога столь же,
какъ музыка, — но въ то время, какъ Бларамбергъ
оставался въ тѣни и творчество его едва доходило
до публики, добрый десятокъ его музыкальныхъ
сверстниковъ и однолѣтковъ сдѣлалъ шумныя и
видныя карьеры, хотя весьма немногіе изъ нихъ
были достойны развязать ремень его сапога. Я
упомянулъ сейчасъ о газетѣ. Когда подумаешь,
что въ рукахъ Бларамберга находилась самая мо-
гущественная и нравственно вліятельная газета
восьмидесятыхъ и девятидесятыхъ годовъ («Рус-
скія Вѣдомости»), невольно преклоняешься предъ
тою самоотверженною честностью, съ которою
покойный Павелъ Ивановичъ раздѣлялъ въ себѣ
музыкальнаго художника и публициста. Въ Пе-
Пухомъ земля!..
133
тербургѣ мы видамъ удивительные образцы компо-
зиторскихъ благополучій, 'возникшихъ для совер-
шеннѣйшихъ бездарностей, исключительно на
почвѣ прикосновенности такихъ преуспѣвающихъ
господъ къ большимъ и вліятельнымъ газетамъ.
Бларамбергъ, одинъ изъ хозяевъ «Русскихъ Вѣ-
домостей», никогда не воспользовался собствен-
нымъ своимъ органомъ хотя бы для строки
рекламной, не говоря уже о полемикѣ съ вра-
гами своими, которыхъ у покойнаго Павла Ива-
новича, по смирности его и по злости сопер-
нической, было яко песку морского, хотя и
совершенно безпричинныхъ со стороны личныхъ
отношеній. Скажу больше того: своимъ влія-
ніемъ въ газетѣ Павелъ Ивановичъ никогда не
злоупотреблялъ не только для себя самого,
но и для близкихъ ему людей, чтб гораздо
труднѣе. Его супруга, М. К. Чѳрнова-Бларам-
бергъ, — чрезвычайно талантливая женщина,
игравшая замѣчательную роль во многихъ момен-
тахъ русскаго оппозиціоннаго движенія, въ моло-
дости была артистка. Сперва пѣла въ оперѣ, по-
томъ перешла на драматическую сцену и долго
служила въ московскомъ Маломъ театрѣ. Думаю,
что ни о комъ изъ артистокъ «Русскія Вѣдомости»
не писали въ своемъ театральномъ отдѣлѣ такъ
мало, какъ о супругѣ одного изъ вліятельнѣйшихъ
своихъ премьеровъ. Этотъ пуританизмъ дѣлаетъ
честь обоимъ супругамъ; но и злоупотребляли же
имъ практическіе люди! Сколько мерзостей дѣ-
лали Бларамбергу разные аферисты, состоящіе при
искусствѣ, исключительно въ сознаніи, что Бла-
рамбергъ «не станетъ отвѣчать» — сочтетъ ниже
себя пользоваться противъ нихъ могучимъ ору-
134
Склоненныя ивы.
діемъ, даннымъ ему въ руки. Исторія постановки
оперъ Бларамберга на сцену — это артистическій
мартирологъ! «Тушинцы» ходили по цензурнымъ
и закулиснымъ мытарствамъ болѣе десяти лѣтъ.
«Марію Бургундскую» преслѣдовали не только
люди, но и судьба. По странному совпаденію, нѣ-
сколько спектаклей этой оперы ознаменовались
несчастіями. Однажды — умеръ суфлеръ въ будкѣ,
въ другой разъ — лопнулъ театральный занавѣсъ,
потомъ — Корсовъ вывихнулъ ногу, и, наконецъ,
какъ разъ во время представленія «Маріи Бургунд-
ской» почти рядомъ съ Большимъ театромъ обру-
шился колоссальный пятиэтажный домъ — ка-
жется — Торлецкаго: несчастіе съ человѣческими
жертвами, о которомъ въ овое время много гово-
рили и писали. Опера исчезла со сцены какъ-то
незамѣтно. А сколько въ ней было интереснаго
и хорошаго!
Потеря Бларамберга — великое горе для рус-
скаго журнальнаго и художественнаго міра, въ
особенности для московскаго. Павелъ Ивано-
вичъ — одинъ изъ тѣхъ скромныхъ избранниковъ,
цѣну которыхъ люди познаютъ — «только трупъ
его увидя». Погасла одна изъ самыхъ чистыхъ,
свѣтлыхъ и искреннихъ жизней во всей нашей ли-
беральной интеллигенціи. Перестало биться серд-
це, напитанное идеалистическимъ доброжелатель-
ствомъ и вѣрою въ будущее, въ мѣрѣ, рѣдкой
даже для того оптимистическаго поколѣнія, къ
которому по возрасту принадлежалъ Бларам-
бергъ.
Не знаю, каковы были послѣдніе годы Бларам-
берга. Въ послѣдній разъ я встрѣтилъ его
въ 1897 году: десять лѣтъ!.. Кажется, усталый
Пухомъ земля!..
135
и болѣющій, онъ уже склонялся къ отходу на по-
кой, — быть можетъ, не понимая, что
Иные люди въ міръ пришли,
Иные взгляды и понятья
Они съ собою принесли...
Спокойно, тихо, съ честью и достоинствомъ
отодвинулся онъ — лучшій цвѣтокъ старой оппо-
зиціи — предъ новымъ наплывомъ... Судьба по-
баловала Бларамберга хоть тѣмъ, что дала ему
умереть подъ южнымъ солнцемъ, которое онъ
такъ страстно любилъ. Въ Ниццѣ догорѣлъ этотъ
прекрасный талантъ, этотъ свѣтлый и радостный
умъ, умилительное воспоминаніе о которомъ со-
хранятъ до конца жизни всѣ тѣ, кто имѣлъ сча-
стіе хоть однажды съ мягкими лучами его сопри-
коснуться.
Васильевъ и Никольскій.
Нашъ «дѣдушка русской оперы» — Владимиръ
Ивановичъ Васильевъ, когда-то знаменитый басъ,
уже восемнадцать лѣтъ тому назадъ разставшійся
съ Маріинскою сценою, которой украшеніемъ онъ
былъ въ теченіе цѣлой четверти вѣка, съ 1858 по
1882 годъ.
Людямъ «дѣйствующаго поколѣнія» имя Ва-
сильева I говоритъ мало: я, напримѣръ, хотя и
слышалъ его, уже на закатѣ его карьеры, разъ
или два, но едва помню. Молодежь о Васильевѣ I
не имѣетъ понятія. Но люди лѣтъ за пятьдесятъ
и ближе къ шестидесяти, при этомъ имени, расплы-
136
Склоненныя нивы.
ваются въ улыбку, щелкаютъ языками и пригова-
риваютъ:
- — Вотъ это былъ голосъ! Такихъ теперь уже
не бываетъ.
Если не ошибаюсь, я слышалъ Васильева Свѣ-
тозаромъ въ «Русланѣ». (Повторяю: впечатлѣніе
стерлось. Смутно вспоминается лишь волна ши-
рокаго густого звука, дрожащая, какъ будто отъ
собственной своей мощи, да богатырская фигура.
Послѣдняя, впрочемъ, пожалуй, запомнилась
уже изъ позднѣйшей встрѣчи.
Однажды въ Большомъ московскомъ театрѣ,
сижу я въ креслахъ, слушаю «Фауста». Рядомъ
со мною — Бурцевъ, молодой пѣвецъ-басъ, уче-
никъ Александровой-Кочетовой, извѣстный всей
Москвѣ своимъ феноменальнымъ голосомъ. Ме-
фистофель, — кажется, Уэтамъ, — великолѣпно
спѣлъ «Заклинаніе цвѣтовъ», широко открывъ сіо
въ послѣдней фразѣ речитатива.
— Браво! — сказалъ среди всеобщей тишины
Бурцевъ — тоже на сіо, октавою ниже.
Кругомъ оглянулись на него и — увидавъ, кто
рычитъ — засмѣялись.
— Браво! — спокойно раздалось вдругъ по-
зади насъ, точно подземное эхо, новое громовое
сіо, только... еще октавою ниже!
Тутъ ужъ, кажется, и самъ Уэтамъ на сценѣ
расхохотался: такъ неожиданно и могуче раскати-
лось это великолѣпное рыканіе.
Испустилъ высокій, сѣдобородый старикъ, съ
апостольскимъ лицомъ. Въ ризахъ и въ митрѣ
онъ былъ бы великолѣпенъ. Черный, длинный сюр-
тукъ къ нему не шелъ.
— Вотъ такъ протодьяконъ! — съ восторжен-
Пухомъ земля!..
137
нымъ изумленіемъ сказалъ Бурцевъ, — кто бы
это такой?
Оказалось: Владимиръ Ивановичъ Васильевъ,
проѣздомъ куда-то въ провинцію попавшій въ мо-
сковскій театръ. Это было уже нѣсколько лѣтъ
спустя послѣ того, какъ онъ оставилъ казенную
сцену.
И цѣлый антрактъ затѣмъ въ буфетѣ проси-
дѣли вмѣстѣ — басъ, кончившій карьеру, съ ба-
сомъ начинающимъ, разговаривая другъ съ дру-
гомъ на такихъ глубокихъ нотахъ, что крутомъ
толпа собралась, точно два ласковые тигра рычатъ,
хорошо поѣвъ и собираясь отойти въ объятія Мор-
фея. Подойдя къ этой оригинальной группѣ, я
услыхалъ густой, столбомъ прущій, опытный афо-
ризмъ старика Васильева юному Бурцеву:
— Очень-то горячиться будешь, — такъ и
кишка лопнетъ.
Когда они успѣли спѣться и сойтись на ты, —
Богъ ихъ знаетъ. Любопытно, что Васильевъ какъ
бы предсказалъ бѣднягѣ Бурцеву его будущность.
Чрезмѣрная нервность помѣшала ему не только
сдѣлать, но даже и начать артистическую
карьеру, — у него быстро развился порокъ сердца,
каждый выходъ предъ публику стоилъ ему при-
падка, и, даже не доживъ до тридцати лѣтъ, онъ
въ одно печальное утро умеръ отъ нервнаго удара.
Съ Васильевымъ уходитъ въ вѣчность старая
оперная формація, которая, паче всѣхъ заповѣдей,
вѣровала въ мудрую теорію Россини, что для пѣвца
нуженъ только «голосъ, голосъ и голосъ». Въ
прошломъ году умеръ Никольскій, давній теноръ,
теперь Васильевъ, давній басъ. Все это — такъ
сказать — старшее «богатырство кіевское» лири-
138
Склоненныя ивы.
ческой сцены, Ильи Муромцы и Алеши Поповичи.
«Поповичи», впрочемъ, и въ самомъ дѣлѣ, безъ
всякихъ метафоръ и аллегорій. Старая опера была
тѣсно связана съ старою семинаріей. Бурса, гдѣ
великовозрастно прозябали Гороблагодатскіе и Бе-
нелявдовы, такъ великолѣпно изображенная Помя-
ловскимъ, была главною поставщицею на вокальное
искусство, выдѣляя изъ себя восхитительные, по-
родистые, вѣками наслѣдственной привычки къ пѣ-
нію созданные, голоса. Поповичъ для русской
оперы шестидесятыхъ, семидесятыхъ и даже на-
чала восьмидесятыхъ годовъ — такой же корень
дѣла, какъ въ наше время еврей, безъ котораго
безсильны обойтись даже труппы императорскихъ
театровъ. Вѣдь и у самого пѣвца бурсы, Помялов-
скаго, былъ превосходный Ьаззо сапіапіе, при нѣ-
которой обработкѣ, какъ пишутъ мемуаристы,
тоже годный въ любую оперу.
Большинство этихъ Алешъ Поповичей было
плохо по части манеръ, не слишкомъ развито
умомъ и не блистало образованіемъ. О наивно-
стяхъ, напримѣръ, Никольскаго до сихъ поръ ле-
генды ходятъ. Но — странное дѣло: умѣлъ же
этотъ курьезный, презиравшій сцену и уважавшій
лишь красоту своего тенора, человѣкъ преумно
покинуть театръ, въ полномъ расцвѣтѣ голоса, не
ожидая, пока спадетъ его небесный звукъ, сдѣлавъ
его смѣшнымъ и досаднымъ публикѣ. Сумѣлъ по-
ступить такъ и Васильевъ — человѣкъ, тоже
обучавшійся на мѣдныя деньги, но съ несомнѣн-
нымъ запасомъ природнаго русскаго ума, крѣпкаго
здраваго смысла. Умирая, Никольскій, этотъ не-
учъ <и дикарь Никольскій, чуть ли не все свое со-
стояніе завѣщалъ разнымъ образовательно-благо-
Пухомъ земля!..
139
творительнымъ учрежденіямъ, опять-таки преумно
распорядившись — что куда, соотвѣтственно дѣй-
ствительнымъ нуждамъ дѣла. У Васильева въ про-
шломъ тоже осталась огромная общественная за-
слуга: онъ — одинъ изъ главныхъ виновниковъ
учрежденія при императорскихъ театрахъ ссудо-
сберегательной кассы артистовъ, благодѣянія ко-
торой для нуждъ персонала неисчислимы ... Нѣтъ!
видно, у этихъ чудаковъ-бурсаковъ шуба была
овечья, да душа человѣчья! «А это-то и есть самое
главное», какъ говорилъ Андресенъ.
А. Г. Меньшикова.
Вотъ тоже была богатырь-пѣвица. Въ бѣд-
номъ репертуарѣ старой русской оперы ей было
тѣсно, а для «заграницы» она была ужъ очень ти-
пически-русская. Доживи она до торжества вагне-
ровскаго репертуара, искусство обогатилось бы но-
вою мировою знаменитостью. Но во времена Мень-
шиковой Вагнеръ даже и въ Германіи-то почитался
величиною спорною, творцомъ «музыки будущаго».
Анекдотовъ о Меньшиковой можно написать
цѣлую книгу. Я много слыхалъ о ней отъ ея со-
служивицы по Императорской сценѣ, покойной
А. Д. Александровой-Кочетовой, тоже изъ вымер-
шей породы богатырей-пѣвицъ. Она, между про-
чимъ, разсказывала мнѣ, что въ «Жизни за Царя»
Меньшикова пользовалась вторымъ актомъ, во
время котораго Антонида не занята, чтобы по-
140
Склоненныя ивы.
ужинать въ свое удовольствіе — съ чувствомъ,
толкомъ и разстановкою. Любимымъ ея ку-
шаньемъ былъ жареный гусь. И вотъ, истребивъ
эту птичку и запивъ ее, чтобы было ей на чемъ
плавать, бутылками двумя-тремя квасу или кис-
лыхъ щей, Александра Григорьевна, какъ ни въ
чемъ не бывало, выходила заливаться гаммами
квартета и романсомъ: «Не о томъ скорблю по-
друженьки» ... Другая бы не вздохнула! Да и
не только другая, — пожалуй, и другой.
Александрова-Кочетова, женщина аристократи-
ческаго воспитанія, проведшая молодость при дворѣ
великой княгини Елены Павловны, не безъ ужаса
повѣствовала, что Меньшикова изучала Антониду.
«по кабакамъ».
— Бывало, — говоритъ, — подговорю себѣ въ
компанію изъ мужчинъ нашихъ, кто не больно въ
глаза бросается, накину на себя платочекъ, да —
въ низокъ. Поиграемъ вечерокъ пѣсни съ бабами,
посидимъ, поговоримъ по душамъ, — анъ, я всего,
что мнѣ надо, насмотрѣлась. Все пойму и все пе-
рейму.
И, дѣйствительно, Меньшикова, даже въ пожи-
лыхъ годахъ, была единственная Антонида «не ба-
рышня». Съ уходомъ Меньшиковой, съ вымира-
ніемъ или прекращеніемъ карьеры пѣвицъ, кото-
рыя ей подражали, кислосладкая роль Антониды,
слабѣйшая даже въ нелѣпѣйшемъ изъ нелѣпыхъ
либретто барона Розена, потеряла всякій смыслъ.
Богатырское сложеніе и тѣлесное могущество
А. Г. Меньшиковой соотвѣтствовали ея пылкому и
рѣшительному характеру. Наступить себѣ на ногу
она не позволяла!
Концертируетъ А. Г. съ мужемъ (кажется,
Пухомъ земля!..
141
Лавровымъ по фамиліи) въ Ростовѣ-на-Дону. По-
лицеймейстеръ почему-то не подписываетъ афиши.
Александра Григорьевна немедленно облекается въ
парадъ, водружаетъ на перси свои жалованную
брошь съ осыпаннымъ алмазами портретомъ Импе-
ратора Александра II и мчится въ полицейское
управленіе.
И вотъ — историческій діалогъ:
МЕНЬШИКОВА. Кто здѣсь полицеймейстеръ?
— Я полицеймейстеръ.
МЕНЬШИКОВА. Вы?
— Я.
МЕНЬШИКОВА (указывая перстомъ на брошь
свою). Это — кто?!
Безмолвіе.
МЕНЬШИКОВА. То-то!
Повернулась и ушла.
Афиша была немедленно подписана.
Модестъ Ивановичъ Писаревъ.
Съ большимъ сожалѣніемъ узналъ я изъ рус-
скихъ газетъ о кончинѣ Модеста Ивановича Пи-
сарева. Въ лицѣ этого артиста русскій театръ по-
терялъ одного изъ самыхъ благородныхъ и обра-
зованныхъ своихъ людей. Какъ актеръ, Писаревъ
принадлежалъ больше прошлому, чѣмъ настоя-
щему, — и даже довольно давнему, но очень хоро-
шему прошлому. Въ половинѣ октября 1876 года
А. Ѳ. Писемскій писалъ изъ Москвы въ 'Парижъ
142
Склоненныя ивы.
И. С. Тургеневу: «Касательно новостей литератур-
ныхъ, вы,, вѣроятно, сами видите, что ихъ совсѣмъ
нѣтъ; въ театральномъ мірѣ тоже, кромѣ развѣ,
что въ Артистическій Кружокъ приглашенъ про-
винціальный драматическій актеръ Писаревъ, мо-
лодой еще человѣкъ, обладающій прекрасною на-
ружностью и довольно сильнымъ внутреннимъ
огнемъ». Заслужить столь лестное благословеніе
въ карьеру отъ Писемскаго для артиста семидеся-
тыхъ годовъ была не шутка: знаменитый писатель
самъ былъ актеръ первоклассный и критикъ очень
требовательный: рядомъ съ письмомъ о Писаревѣ,
можно видѣть письмо его, также къ Тургеневу, про-
тивъ Росси, гдѣ бѣдный старый Эрнесто раздѣланъ
въ пухъ и прахъ. Писаревъ долженъ былъ понра-
виться Писемскому, потому что въ свои лучшіе
годы онъ съ глубокою искренностью и большимъ
талантомъ несъ на сценѣ знамя того самаго реали-
стическаго, прямого взгляда въ упоръ на текущую
жизнь, котораго наиболѣе твердыми и сильными
выразителями въ русской литературѣ были именно
Писемскій и Островскій. Два эти писателя — ли-
тературные отцы и сценическіе воспитатели очень
сильной и долгой бытовой школы русскаго театра,
которая въ свое время была передовою въ драма-
тическомъ искусствѣ и имѣла глубокое обществен-
ное значеніе. Школа эта стояла подъ вліяніемъ
московскаго Малаго театра, съ наслѣдственными
традиціями Щепкина, съ еще живыми тогда Про-
вомъ Садовскимъ, Шумскимъ, Васильевыми, Сама-
ринымъ, но, развиваясь въ провинціи, пріобрѣла
нѣсколько иную окраску и еще болѣе подчеркнутое
демократическое направленіе. Вылившись изъ
«Грозы» съ «Лучемъ свѣта въ темномъ царствѣ»
Пухомъ земля!..
143
и изъ «Горькой судьбины», она развивалась парал-
лельно художественной школѣ передвижниковъ,
звучала аккордами тѣхъ же тенденцій и испытала,
послѣдовательно, совершенно ту же судьбу. Верха
своей славы и вліянія она достигла въ 1879—85 го-
дахъ, когда г-жѣ Бренко удалось, наконецъ, на-
рушить монополію казенныхъ театровъ въ столи-
цахъ устройствомъ, чуть не контрабанднымъ
сперва, частнаго Пушкинскаго театра въ Москвѣ.
Здѣсь явился глазамъ публики ансамбль артистиче-
скихъ силъ, ранѣе невиданный, неслыханный, а
впослѣдствіи врядъ ли уже и возможный: Писаревъ,
Андреевъ-Бурлакъ, Ивановъ-Козельскій, Кирѣевъ,
совсѣмъ еще молодой, но уже очень любимый въ
роляхъ фатовъ, Далматовъ, Свободенъ и др. И въ
репертуарѣ, и въ пріемахъ исполненія этихъ людей
звучалъ яркій народническій протестъ семидеся-
тыхъ годовъ, что нравилось очень и заставляло
уважать театръ, какъ очагъ политическаго огонь-
ка. Наиболѣе мощными явленіями школы были:
молодая П. А. Стрепетова, комикъ В. Н. Андреевъ-
Бурлакъ и — особнякомъ отъ нихъ, въ москов-
скомъ Маломъ театрѣ, — молодая М. Н. Ермолова
и чета Садовскихъ. Образованный, серьезно мыс-
лящій, страстно преданный искусству, Писаревъ за-
нималъ въ этомъ сценическомъ движеніи очень по-
четное и видное мѣсто. Между нимъ и Андреевымъ-
Бурлакомъ было что-то въ родѣ артистическаго
братства: гдѣ одинъ, тамъ и другой — Геннадій Не-
счастливцевъ-Писаревъ и Аркашка Счастливцевъ-
Бурлакъ, какъ двѣ стороны одной и той же медали,
трагическая и комическая, одна тяжело плачетъ,
другая злобно смѣется. Въ то время Писаревъ уже
оазошелся съ Стрепетовою, но я помню грандіоз-
144
Склоненныя ивы.
ный спектакль «Горькой судьбины», гдѣ она была
Елизавета, онъ — Ананій, Бурлакъ — бурмистръ
и Ивановъ-Козельскій — Чегловъ. Писаревъ не
былъ трагикомъ по существу, трагическаго темпе-
рамента горѣло въ немъ не много, и къ трагиче-
скимъ ролямъ направили его чисто внѣшнія сча-
стливыя условія природы — огромная статная фи-
гура, прекрасное лицо съ глубокими синими гла-
зами и рѣдкая красота басоваго голоса, чуть не съ
колокольными какими-то звуками. Думалъ и ра-
боталъ надъ ролями этотъ человѣкъ очень много,
читалъ массу, понималъ тонко и изящно, но, тѣмъ
не менѣе, въ трагическомъ репертуарѣ никогда не
умѣлъ пойти дальше очень добросовѣстнаго выпол-
ненія традиціонныхъ позъ и жестовъ и ревущей де-
кламаціи. Въ Шиллерѣ и Шекспирѣ Писаревъ
былъ грубъ и тяжелъ и очень скоро долженъ былъ
уступить весь этотъ репертуаръ нервному «ну-
тряку» Иванову-Козельскому. Но онъ совершенно
преображался и становился сильнымъ, какъ Антей,
едва талантъ его соприкасался съ родною дѣйстви-
тельностью, съ душою и бытомъ русскаго человѣка
изъ народа или демократической интеллигенціи.
Его Островскій и Писемскій незабвенны, для ста-
рыхъ и лучшихъ пьесъ Шпажинскаго и Соловьева
Писаревъ былъ опорнымъ столпомъ. Я помню пер-
вую постановку «Кручины», гдѣ онъ игралъ Ревя-
кина, а Андреевъ-Бурлакъ — Недыхляева; первую
постановку «Іудушки»., съ Іудушкою-Бурлакомъ и
Писаревымъ — Степаномъ Головлевымъ ... Но
сЬеТ сГоеиѵге’омъ ихъ союза все-таки оставались
Несчастливцевъ и Счастливцевъ въ «Лѣсѣ» Остров-
скаго.
Андреевъ-Бурлакъ, когда напивался очень
Пухомъ земля!..
145
пьянъ, отпускалъ иногда — особенно въ послѣдніе
годы жизни — фразы въ родѣ:
— Мой другъ Модестъ Ивановичъ вдвое больше
меня ростомъ и вдвое меньше талантомъ!
Это надменное исчисленіе было несправедливо,
потому что крупный талантъ Писарева доказанъ
десятками превосходныхъ созданій, обнаружив-
шихъ силу первоклассную. Но, съ другой стороны,
нельзя отрицать, что талантъ Писарева былъ, такъ
сказать, хоровой: чтобы расцвѣсти, онъ нуждался
въ вдохновеніи благопріятною средою и, очутив-
шись въ таковой, не только самъ становился пре-
красенъ, но и эту самую среду, его вдохновляющую,
украшалъ и направлялъ къ лучшему. Поэтому,
самые блестящіе годы Писарева выразились въ вза-
имодѣйствіи его — сперва со Стрепетовою, по-
томъ съ Андреевымъ-Бурлакомъ. Но и обратно,
надо сказать полную правду, что также и лучшее
время этихъ артистовъ должно отнести къ тѣмъ
періодамъ, когда и буйный талантъ Стрепетовой, и
стихійный, но безпорядочный талантъ Андреева-
Бурлака имѣли какъ бы идейный регуляторъ въ
общеніи съ спокойнымъ, трезвымъ дарованіемъ, съ
красиво отзывчивымъ темпераментомъ и образо-
ваннымъ внимательнымъ умомъ Писарева. Изъ
всѣхъ троихъ онъ одинъ не былъ голымъ «нутромъ»
и имѣлъ «школу», развитую привычкою къ систе-
матической мысли и дѣльнымъ чтеніемъ. Званіе
артиста драматическаго Писаревъ ставилъ очень
высоко и, съ самоотчетностью истинно культур-
наго человѣка, старался поднять свое искусство на
высокій пьедесталъ общественной цѣлесообразно-
сти, съ котораго какъ разъ восьмидесятые годы
театръ свергли, обративъ его либо въ гимнастику
А. В. Амфитеатровъ. XXI, 10
146
Склоненныя ивы.
самодовлѣющихъ капризовъ случайной мысли, либо
просто въ балаганъ нутряного смѣха и мелодрама-
тическихъ схемъ. Поэтому Писарева очень ува-
жала молодежь, цѣня въ немъ «актера съ напра-
вленіемъ» — человѣка университетскаго, читаю-
щаго, передового, хорошаго либерала-народника се-
мидесятыхъ годовъ. Писаревъ, что не малая рѣд-
кость для русскаго актера, владѣлъ богатымъ да-
ромъ и еще большимъ искусствомъ выразительнаго
чтенія. Декламація его была въ модѣ на студенче-
скихъ и интеллигентныхъ вечерахъ, и я живо вспо-
минаю время въ Москвѣ, когда успѣхъ Писарева
въ этомъ отношеніи почти равнялся тріумфамъ
М. Н. Ермоловой. Читалъ онъ по преимуществу
Некрасова и Никитина...
Мыкать горе, вѣкъ трудиться
Нищимъ умереть...
Вотъ гдѣ надобно учиться
Вѣрить да терпѣть! —
это, почти хрестоматическое, стихотвореніе было
его конькомъ, и я, двадцать лѣтъ спустя, помню и
лицо, и звукъ голоса Писарева: значитъ, хорошо
и сильно выражалъ свою мысль человѣкъ! Другимъ
сЬеТ б’оеиѵге’омъ декламаціи Писарева былъ ники-
тинскій «Хозяинъ», съ знаменитою пѣснью о со-
колѣ, прикованномъ на старомъ курганѣ:
Сидитъ онъ ужъ тысячу лѣтъ,
А воли все нѣтъ ему, нѣтъ!...
Распадъ дѣла Бренко и скорое вырожденіе
«стараго» Корша въ театръ развлеченій для сред-
ней буржуазіи покончили съ актерами-народни-
ками, съ передвижниками драмы. Большинство
ихъ, выйдя изъ провинціи, въ провинцію и возвра-
Пухомъ земля!..
147
тилось — прозябать и умирать: Андреевъ-Бурлакъ
первый открылъ серію трагическихъ, преждевре-
менныхъ «умертвій», потомъ спился, сошелъ съ
ума и умеръ Ивановъ-Козельскій, Солонинъ...
Петербургъ привлекъ къ себѣ на Алексан-
дринскую сцену четыре крупныя силы — Стрепе-
тову, Свободина Писарева и Далматова.
Планетный характеръ таланта М. И. Писарева
требовалъ непремѣнно какого-нибудь солнца, ко-
торое сообщало бы ему свой свѣтъ. Въ чиновничьей
средѣ савинско-крыловскаго Александринскаго те-
атра онъ не обрѣлъ тѣхъ властныхъ вдохновеній,
въ общеніи съ которыми привыкъ находиться и
творить свои образы. Александринскій театръ
изломалъ и отравилъ Стрепетову, разрушилъ Го-
рева, Ленскій спасся отъ его деморализующей атмо-
сферы только бѣгствомъ обратно въ Москву, Дал-
матовъ тоже уходилъ изъ этого милаго учрежде-
нія въ бѣга лѣтъ на пять, Свободинъ умеръ на
сценѣ отъ разрыва сердца, Шуваловъ ушелъ обез-
славленный и тоже умеръ ... Разлагающее влія-
ніе бюрократической сцены не могло пройти безъ
слѣда и для М. И. Писарева съ его мягкимъ, пассив-
нымъ характеромъ, такъ податливымъ отражать
окружающую среду. Онъ завялъ и зачахъ въ Але-
ксандринкѣ, какъ дубокъ, пересаженный въ теп-
лицу. Когда я увидалъ Писарева въ Петербургѣ
въ 1896 году, послѣ десятилѣтняго промежутка, я
глазамъ и ушамъ своимъ едва повѣрилъ: неужели
предо мною бывшій властитель нашихъ молодыхъ
думъ? До такой степени онъ постарѣлъ, вылинялъ
и обезцвѣтился. Отъ прежняго Писарева остался
только большой ростъ и очень умное чтеніе, да и
то уже ослабѣвшимъ и потускнѣвшимъ, какимъ-то
10*
148
Склоненныя ивы.
опустошеннымъ будто, голосомъ, и вялое, безъ бы-
лыхъ воодушевленій и порывовъ, — со всѣмъ при-
личіемъ и добросовѣстностью исправно несомой,
но ничуть не вдохновляющей, службы «по департа-
менту сценическаго искусства». Александринская
муштра наложила свою принадлежащую мѣрку
даже на старыя роли Писарева; напримѣръ, нельзя
не сознаться, что онъ, когда-то лучшій Несчастлив-
цевъ въ Россіи, сдѣлался очень плохимъ Несча-
стливцевымъ къ концу девяностыхъ годовъ. По-
жалуй, уже и физическихъ средствъ ему для бога-
тырской роли этой не хватало, но, главное, онъ
утратилъ ту правду и простоту житейскую, кото-
рою когда-то звучали его неподражаемо виртуоз-
ные дуэты съ Андреевымъ-Бурлакомъ. Алексан-
дринскій театръ покорилъ себѣ добродушнаго ве-
ликана, снялъ съ него всѣ печати былой оригиналь-
ности и облекъ его въ общеустановленный мундиръ
мертвыхъ условностей своего безличнаго тона.
Играть неумно или неискусно Писаревъ, конечно,
не могъ уже органически, потому что онъ былъ
уменъ, и большой мастеръ своего дѣла — отлич-
ный теоретикъ и опытный техникъ сцены. Но та-
лантъ и темпераментъ вспыхивали въ немъ уже
лишь для маленькихъ эпизодическихъ ролей, гдѣ
онъ оставался «самъ по себѣ», въ сторонѣ отъ
ансамбля, либо — когда счастливый случай посы-
лалъ ему въ партнеры актера-сверстника, това-
рища былыхъ традицій — съ психологическою за-
кваскою вглубь, — чужого, внѣшней и показной,
насквозь пустой Александринской школѣ. Такъ
Писаревъ былъ великолѣпенъ, когда я видѣлъ его
въ послѣдній разъ (въ 1901 году), пустынникомъ
Левкіемъ въ «Царѣ Борисѣ», съ Горевымъ. Публика
Пухомъ земля!..
149
петербургская очень уважала Писарева, но въ лю-
бимцахъ ея онъ не числился, хотя большинство ея
любимцевъ, надо говорить откровенно, недостойны
развязать ремень сапога его. На него въ Петербургѣ
смотрѣли скорѣе какъ на почтенный пережи-
токъ какого-то хорошаго, но, къ сожалѣнію, уже
чужого прошлаго, чѣмъ на фигуру дѣйствитель-
ности!, и, кажется, больше цѣнили въ немъ то, о
чемъ знали, слышали и предполагали, чѣмъ то, что
отъ него на сценѣ видѣли. Да, въ Писаревѣ, старо-
модномъ интеллигентѣ-народникѣ изъ «кающихся
дворянъ», — и не было ни капли тѣхъ крикливыхъ,
наянлмвыхъ-льстивыхъ толпѣ элементовъ, кото-
рыми, «яко гробы повапленные», создавались теа-
тральные любимцы и, въ особенности, любимицы въ
столицѣ девяностыхъ годовъ. Модестъ Ивановичъ
былъ человѣкъ рѣдкой скромности, тихой, замкну-
той жизни, серьезнаго, кабинетнаго труда. Онъ
въ жизнь свою не сдѣлалъ ни одного шага на-
встрѣчу рекламѣ, не замѣшался въ какую-либо
театральную интригу, не искалъ побѣды надъ
искусствомъ сомнительными обходами и сред-
ствами внѣ искусства. Онъ жилъ и умеръ, какъ
достойнѣйшій художникъ, честнѣйшій и отличнѣй-
шій человѣкъ, благороднѣйшій товарищъ. Чистая,
хрустальная память его останется навсегда однимъ
изъ лучшихъ и весьма рѣдкихъ украшеній въ лѣ-
тописи русскаго искусства.
150
Склоненныя ивы.
Яковлевъ-Востоковъ.
Обѣщалъ этотъ человѣкъ страшно много. Въ
1898 году онъ завоевалъ вниманіе Петербурга
ролью Расплюева, сыгранной на частной сценѣ. Его
александрияскіе дебюты весною 1899 года отозва-
лись не малою сенсаціей и въ публикѣ, и въ печати.
Я и сейчасъ вижу его предъ собою Недыхляевымъ
съ простынею, слышу его недыхляевское «мо-о-ло-
дой человѣкъ», вижу жестъ и лицо:
— МышьІІ!...
Недыхляевыхъ я перевидалъ великое множе-
ство, начиная съ незабвеннаго В. Н. Андреева-Бур-
лака, перваго создателя этой роли, но самое силь-
ное впечатлѣніе, заслонившее не потускнѣвшія
прежнія, оставилъ Яковлевъ-Востоковъ. У него
была въ талантѣ какая-то особая оригинальная
искра, одаренная способностью выжигать изъ роли
мелодраматическій мусоръ, выводя наружу настоя-
щее скрытое золото житейскаго типа.
Еще роль, въ которой остался мнѣ памятенъ
Яковлевъ-Востоковъ, — Аркашка Счастливцевъ
въ «Лѣсѣ». Традиціи, передающіяся съ семидеся-
тыхъ годовъ, сдѣлали эту фигуру излюбленно-шу-
товскою, а ужъ въ Петербургѣ нарочито. Сколько
разъ ни видалъ я «Лѣсъ» на александринской
сценѣ — при выходѣ Аркашки мнѣ всегда каза-
лось, что я въ циркѣ и предъ радостно гогочущею
публикою ходитъ на рукахъ «рыжій». Зналъ я
изумительно веселыхъ и виртуозныхъ Аркашекъ
(іуі. П. Садовскій, Бурлакъ), но ни одного, кто объ-
яснилъ бы публикѣ, что, видя предъ собою столь
милое общественное явленіе, какъ Счастливцевъ,
Пухомъ земля!..
151
ликовать и веселиться ей совсѣмъ не о чемъ. Яков-
левъ-Востоковъ, не подходя къ Аркашкѣ фигурою,
да и вообще грубоватый въ иныхъ сценахъ, умѣлъ,
однако, достигнуть именно такого многозначитель-
наго результата. Кто изъ насъ, театраловъ, съ
дѣтства не хохоталъ надъ путешествіемъ Аркашки
въ Архангельскъ?
— Въ большой коверъ закатывали. При-
везутъ на станцію, раскатываютъ, а въ повозку са-
диться, опять закатаютъ.
— Тепло?
— Ничего, доѣхалъ-съ; а много больше три-
дцати градусовъ было. Зимняя дорога-то. Двиной,
между береговъ-то тяга; вѣтеръ-то съ сѣвера
встрѣчу...
Когда Яковлевъ-Востоковъ произнесъ эти сло-
ва, даже на исторически смѣшливомъ александрин-
скомъ райкѣ публика притихла, а по залу прошелъ
тотъ рѣдкій полушопотъ, полугулъ, который есть
высшая награда артиста, потому что онъ знаме-
нуетъ, что театръ услыхалъ новое слово, озада-
ченъ и доволенъ. А я сидѣлъ и думалъ, — ужасно
стыдно и досадно думалъ:
— Да что же тутъ смѣшного, въ самомъ дѣлѣ,
что человѣка везли въ коврѣ по тридцати-градус-
ному морозу? Это позорно, возмутительно, а не
смѣшно. Зачѣмъ же я, двадцать пять лѣтъ, что
смотрю на сценѣ «Лѣсъ», позволялъ себѣ смѣяться
въ этомъ мѣстѣ? Какъ не противно буфонить
въ немъ актерамъ, которые заставляютъ насъ
здѣсь смѣяться? Какъ могъ Островскій разрѣ-
шить имъ установить такую безнравственную «тра-
дицію»?
Только у Яковлева-Востокова выходило яв-
152
Склоненныя Ивы.
ственно и доказательно, что, если такой «бывшій
человѣкъ» останется наединѣ съ самимъ собою да
невзначай заглянетъ въ самого себя, то первою же
мыслью его будетъ именно:
— А не удавиться ли мнѣ?
И опять «веселое» мѣсто это вызвало, сверхъ
обыкновенія, не хохотъ, а жалость... И, когда
Аркашка ровнымъ и безпечнымъ голосомъ разска-
зывалъ, какъ трагикъ Бичевкинъ его головою дверь
въ уборную прошибъ, я почувствовалъ въ горлѣ
слезную судорогу ... Удивительно сильно и ори-
гинально игралъ человѣкъ, прямо-таки — обще-
ственно и человѣчески растолковалъ Аркадія Сча-
стливцева.
Потомъ Яковлевъ-Востоковъ, принятый въ
александринскую труппу вопреки сильному заку-
лисному противодѣйствію, былъ въ оной труппѣ,
какъ водится, «замаринованъ». Чортъ знаетъ,
что съ нимъ дѣлали «авторитеты»! Я былъ свидѣ-
телемъ, какъ на одномъ изъ дебютныхъ спек-
таклей артиста «авторитетъ» преспокойно отхва-
тилъ у суфлера и присвоилъ себѣ начало діалога въ
послѣднемъ актѣ «Борцовъ» (дебютантъ игралъ
Дилигентова). Пока театрами управлялъ дирек-
торъ, принявшій Яковлева-Востокова съ дебютовъ
въ труппу, была надежда, что новому комику да-
дутъ ходъ. Но дирекція вскорѣ перемѣнилась, и
Яковлева-Востокова совсѣмъ смяли — особенно,
послѣ того, какъ ему удалось создать совершенно
эпическую фигуру царя Берендѣя въ «Снѣгурочкѣ»,
послѣ полнѣйшаго въ ней фіаско «авторитета»
сцены. Другой александринскій подвигъ Яковлева-
Востокова, но уже страдательный и не вознагра-
жденный особою признательностью, спасеніе глу-
Пухомъ земля!..
153
пѣйшей роли редактора-письмоносца въ Ѳедоров-
скомъ «Буреломѣ» ... Въ скукѣ невольнаго без-
дѣйствія талантъ тосковалъ, изнывалъ, дичалъ и
опускался. Вѣчная судьба оригинальнаго дарованія
въ тискахъ нашей «образцовой» сцены и ея «тра-
дицій»! Не вздыхайте по Александринскому теа-
тру, молодые актеры, а бойтесь его, какъ огня!
Я отъ души сказалъ: — Слава Богу! — узнавъ,
что Яковлева-Востокова на Александринской сценѣ
больше нѣтъ. Таланты растутъ на свободѣ, а не
въ темницахъ. Какъ бы роскошны эти послѣднія
ни были, онѣ — морильни... Но и провинція —
не рай! Опустимъ завѣсу на то, какъ погибалъ въ
ней талантъ, одаренный всѣми природными дан-
ными къ великому развитію ...
Разсказывали мнѣ, что ужъ очень хорошо
Яковлевъ-Востоковъ игралъ — передъ смертью —
Актера въ «На днѣ». Читая пьесу Горькаго и рас-
предѣляя мысленно роли ея между своими сцени-
ческими любимцами, я именно Яковлева-Востокова
воображалъ себѣ Актеромъ, какъ Дальскаго — Са-
тинымъ ... А для Барона я только вздыхалъ, что
незабвенный Н. П. Рощинъ-Инсаровъ не дожилъ ...
Такъ вотъ и слышу, какъ бы онъ спросилъ:
— Дальше?!..
Лагартихо.
Рафаэлито Лагартихо былъ послѣднимъ въ ди-
настіи Лагартихо — торреадоровъ, въ теченіе по-
чти ста лѣтъ удивлявшихъ своею отвагою и лов-
154
Склоненныя ивы.
костью испанскую публику. Фигура недюжинная
и — въ качествѣ героя психологическаго рома-
на— кладъ для писателя. Освѣтить раздвоеніе, въ
которомъ проходила жизнь этого торреадора, за-
дача благодарная и красивая, хотя не изъ легкихъ.
Странный былъ человѣкъ. Когда онъ выхо-
дилъ на арену въ блескѣ живописнаго костюма, въ
шумѣ привѣтствій за прошлыя и предстоящія ми-
нуты острыхъ переживаній, въ ореолѣ историче-
скаго имени «Лагартихо», свято передаваемаго изъ
рода въ родъ, его неизмѣнная разочарованная
улыбка смущала многихъ. Она шла въ разрѣзъ
всему празднеству, и только громадный зарядъ
энтузіазма въ толпѣ и предвзятость кроваваго на-
слажденія спасали отъ того, чтобы эта улыбка не
сказала публикѣ болѣе, чѣмъ слѣдуетъ. Ее чув-
ствовали лишь немногіе, и этимъ немногимъ дѣла-
лось не по себѣ. Хотѣлось проникнуть въ ея за-
гадку, потому что сказывалось ею нѣчто непоказ-
ное, болѣе глубокое, подъ этою красивою, создан-
ною для арены, фигурою, за этими серьезными, не-
улыбающимися глазами. И былъ ли бой Лагартихо
его торжествомъ, въ классически безукоризненныхъ
по красотѣ, ловкости и безстрашію пріемахъ, или
же проваливался онъ, какъ самый неумѣлый и не-
опытный новичокъ, подъ свистъ и ревъ возмущен-
ной толпы, — все та же улыбка! — печальная и
далекая-далекая отъ всего окружающаго.
Жестокое развлеченіе отнимаетъ у слугъ сво-
ихъ душевную мягкость: торреадоръ не можетъ и
не долженъ знать жалости. Безконечное крово-
пролитіе, а, главное, закулисное соперничество, ка-
кого даже театры не знаютъ, постоянно подогрѣ-
ваемое окружающими, выковываютъ поколѣніями
Пухомъ земля! ..
155
желѣзныя сердца, не знающія состраданія, участія
и даже чувства дружбы. А Лагартихо зналъ эти
чувства и, наоборотъ, не имѣлъ понятія, какъ это
можно ненавидѣть соперника. Постоянно под-
стрекаемый и разжигаемый окружающими, шелъ
онъ «поддержать славное имя предковъ своихъ»,
но шелъ, какъ автоматъ, сгибался подъ тяжестью
вздѣтой на него судьбою «шапки торреадора».
«Выйти изъ сословія» — страшныя слова для
торреадоровъ, а для Лагартихо, потомка славныхъ,
и невыполнимыя. Когда онъ родился, для всѣхъ
было несомнѣнно, что ему предстоитъ счастливая
доля носителя традицій. Его дѣтство и юность
пролетѣли, какъ мигъ, подъ единодушныя свѣтлыя
сказки о будущихъ успѣхахъ, богатствѣ и завид-
ной долѣ. И, дѣйствительно, сколько завидовали
этому счастливчику, сыну торреадора, названному
Рафаэлитомъ, маленькимъ Рафаэлемъ, въ честь
знаменитаго бездѣтнаго дяди своего Рафаэля Мо-
лино Лагартихо, гремѣвшаго славою своею не
только по всей Испаніи, но буквально за тридевять
земель. Даже Василій Ивановичъ Немировичъ-
Данченко о немъ русскія баллады сочинялъ, о дядѣ
этомъ. «Подъ рогами у быка умираетъ Лагар-
тихо». Такъ вотъ этотъ самый. И вотъ Ра-
фаэлито — торреадоръ. Все сдѣлалось такъ легко
и просто. Вѣдь онъ — потомокъ славныхъ. Ему
не приходится, какъ какому-нибудь безродному
выскочкѣ, создавать себѣ положеніе безумными
выходками. Онъ долженъ лишь поддержать родо-
вую честь. Всѣ знаютъ, съ кѣмъ имѣютъ дѣло,
знаютъ, что Лагартихо не можетъ не быть слав-
нымъ торреадоромъ. И вдругъ — ужасный мигъ
пробужденія къ дѣйствительности. Заговоренный,
156
Склоненныя ивы.
запѣтый, зачарованный мальчикъ очнулся и почув-
ствовалъ, что, по какой-то необъяснимой игрѣ
природы, въ немъ течетъ другая кровь, что сердце
его — не сердце торреадора, что все въ его про-
фессіональномъ быту ему не нужно и противно —
вся эта кровь, шумъ озвѣрѣлой толпы, блескъ ко-
стюма, черезчуръ яркія женскія губы, со звѣри-
ными между ними зубами, слишкомъ возбужденные
глаза. Претитъ эта откровенность инстинкта ему,
кроткому, нѣжному выродку, мечтающему о ти-
хой семейной жизни.
Нужно было его видѣть передъ выходомъ, во
время одѣванія. Трагическая маска. Блескъ
солнца, шумъ толпы дѣйствовали на него, по ата-
визму, — маска исчезала, но оставалась блѣдная,
странная улыбка, такъ и не сходившая все время
съ лица.
Онъ былъ беззавѣтно смѣлъ и мужественъ, но
и эта смѣлость, если всмотрѣться хорошенько,
была автоматическая — живая механика тяжелаго
долга, который онъ несъ съ достоинствомъ, ни-
когда не жалуясь, а лишь тихо мечтая: если бы
этого не было!
Когда однажды товарищи подняли его, уже
больного чахоткою, съ постели, доказавъ ему не-
обходимость поддержать свое имя противъ его
вѣчнаго соперника (человѣка, котораго, между
тѣмъ, онъ нѣжно любилъ, но которому судьба про-
тивопоставила его соперникомъ съ юныхъ лѣтъ,
чуть не съ младенчества!), — онъ пошелъ безъ
разсужденій, подъ давленіемъ «долга» и рока. Со-
перникъ вскорѣ былъ раненъ, Лагартихо остался
одинъ съ пятью быками и, когда, самъ раненый въ
бедро, упалъ, истекая кровью, то нашелъ въ себѣ
Пухомъ земля!.
1 57
и силу, и красоту жеста — отстранить бросив-
шихся на помощь бандерильеровъ, — поднялся са-
мостоятельно и молодецки убилъ послѣдняго быка.
Когда его затѣмъ упрекали за то, что онъ не
обратился за врачебною помощью и, такимъ обра-
зомъ, потерялъ слишкомъ много крови, онъ ска-
залъ:
— Не могу же я допустить, чтобы говорили,
будто я испугался тычка рогомъ.
Онъ былъ женатъ на прелестной женщинѣ —
дочери, сестрѣ и, быть можетъ, матери торреадо-
ровъ, если отцовская наслѣдственность не загово-
ритъ въ ихъ крови открытымъ сопротивленіемъ.
Если бы отецъ былъ живъ, конечно, дѣтямъ нико-
гда не бывать бы торреадорами. Но Лагартихо
умеръ, такъ и не успѣвъ осуществить мечты
своей — уйти въ тихую, семейную жизнь. Такъ
что — какъ знать? — можетъ быть, династія еще
и не прекратилась!
Сухово-Кобылинъ
Почти всѣ газеты перепечатали бесѣду сотруд-
ника одной московской газеты съ гр. Саліасомъ о
покойномъ Сухово-Кобылинѣ. Въ числѣ многихъ
странныхъ литературныхъ взглядовъ, приписан-
ныхъ графомъ автору «Свадьбы Кречинскаго», осо-
бенно курьезно указаніе, будто Сухово-Кобылинъ
«подсмѣивался надъ Гоголемъ».
Тутъ что-то не такъ. Либо интервьюеръ напу-
талъ, либо графъ Саліасъ позабылъ. Свое уваже-
ніе къ Гоголю Сухово-Кобылинъ выразилъ печатно,
въ посвященіи Николаю Дмитріевичу Шепелеву
«Смерти Тарелкина»:
«Любезный другъ!
«Не вмѣстѣ ли съ тобою еще юношами жили мы
на высотахъ Альбано, въ памятной намъ Ьосапба
Ешіііапа и зачитывались Гоголемъ до упаду?»
И т. д.
Это писано въ 1869 году, когда Сухово-Кобы-
лину было много за сорокъ лѣтъ, и, слѣдовательно,
литературные вкусы его вполнѣ опредѣлились.
Если бы Гоголь былъ симпатиченъ Сухово-Кобы-
лину только въ молодости, А. В. не вспоминалъ бы
объ увлеченіи имъ съ удовольствіемъ въ годахъ
Сухово-Кобылинъ.
159
пожилыхъ. Не вѣрится, чтобы, старикомъ, созда-
тель Кречинскаго и Расплюева могъ смѣяться надъ
литературнымъ отцомъ своимъ, создателемъ Хле-
стакова и Сквозника-Дмухановскаго.
Многія газеты упорно прославляютъ въ Сухово-
Кобылинѣ только автора «Свадьбы Кречинскаго»,
отказывая въ крупномъ литературномъ значеніи
остальнымъ двумъ частямъ трилогіи — «Дѣлу» и
«Смерти Тарелкина» («Веселые Расплюевскіе дни»),
Я позволю себѣ остаться по этому суду при очень
особомъ мнѣніи. Нѣтъ въ исторіи русскаго театра
и литературы вящшей трагедіи, чѣмъ судьба этихъ
двухъ, уничтоженныхъ изморомъ, пьесъ, которыя
были писаны для дѣдовъ, а смотрѣть и судить ихъ
пришлось только внукамъ.
Напрасно называютъ смѣхъ вѣчно юнымъ. Все
старѣетъ на свѣтѣ. Старѣетъ и смѣхъ, — особенно,
сатирическій. Чтобы потрясти публику своею
властью, заразить ее своею ѣдкою веселостью, онъ
долженъ раздаваться одновременно съ явленіемъ,
противъ котораго направленъ. Сатирическій
памфлетъ ,—. одинаково, какъ панегирикъ, — уми-
раетъ литературно вмѣстѣ съ людьми, коихъ онъ
касался, со смертью своего вѣка, съ крушеніемъ
его жизневоззрѣнія. Вѣроятно, римляне очень
много смѣялись, читая Ювенала; для насъ его са-
тиры — историко-бытовой матеріалъ, интереснѣй-
шій, но неспособный вызвать на лицѣ читателя
хотя бы одну улыбку. Петроній и Марціалъ во
многомъ смѣшны до сихъ поръ, но они не столько
сатирики, сколько юмористы. Юморъ живучѣе
сатиры, хотя выдыхается и онъ. «Мертвыя души»—
геніальная поэма, но отцамъ нашимъ она дарила
больше смѣха, чѣмъ намъ; дѣти наши только улы-
160
Скло НЕННЫЯ ивы.
баются во многихъ мѣстахъ, которыя заставляли
насъ заливаться хохотомъ; а дѣти дѣтей нашихъ,
на тѣхъ же страницахъ, пожалуй, уже и улыбаться
не будутъ. И это — не по холодности къ класси-
ческой литературѣ, чѣмъ довольно часто, но на-
прасно упрекаютъ молодое поколѣніе. Нѣтъ: это
умираетъ крѣпостническая Россія, которою ро-
ждены «Мертвыя души», таетъ въ памяти поколѣ-
ній идея ихъ эпохи. Для нашихъ дѣдовъ и отцовъ
«Мертвыя души» имѣли, помимо огромныхъ худо-
жественныхъ достоинствъ книги, острый интересъ
пережитой современности; для насъ — близкаго
воспоминанія, полученнаго отъ живыхъ свидѣте-
лей изъ первыхъ рукъ; для нашихъ дѣтей — пре-
данія, за злую соль котораго ручаются, со словъ
дѣдовъ, отцы; для внуковъ — преданія, которое
надо провѣрять и комментировать по книгамъ.
Юморъ вѣченъ, но обстановка, но орудія его про-
явленія — временны. Люди XX вѣка уйдутъ исто-
рически уже слишкомъ далеко отъ самой идеи за-
коннаго торга людьми, чтобы оцѣнить по достоин-
ству списокъ купленныхъ мужиковъ, провѣряемый
Чичиковымъ, сцены въ палатѣ и т. п. И, быть мо-
жетъ, даже будутъ нѣсколько недоумѣвать, точно
ли Чичиковъ, скупавшій мертвыя души., былъ очень
безнравственнымъ явленіемъ въ странномъ мірѣ
Платоновыхъ, Бетрищевыхъ, Тентетниковыхъ, Ко-
станжогло, чья нравственность отличалась отъ без-
нравственности только тѣмъ, что они владѣли
душами живыми. Умретъ духъ эпохи, — умретъ
и смѣхъ ея. Какъ ни старался Александринскій
театръ интересно возобновить «Ябеду» Капниста
и «Недоросля» Фонвизина, получились самые зѣ-
вотные въ мірѣ спектакли.
Сухово-Кобылинъ.
161
«Дѣло» и, въ особенности, «Смерть Тарел-
кина», — такъ что о послѣдней по преимуществу
я и буду говорить, — явились предъ публикою по-
чти полвѣка спустя послѣ реформъ Александра
Второго, нанесшихъ смертельный ударъ нравамъ,
которые комедіи Сѵхово-Кобылина изображаютъ.
Срокъ огромный. Формы переродились до неузна-
ваемости. Суть во многомъ, быть можетъ, и та
же, но формы не тѣ. Рѣзкій реализмъ Сѵхово-
Кобылина показался шаржемъ всей публикѣ въ
возрастѣ отъ пятнадцати до пятидесяти лѣтъ; что
шаржа нѣтъ, говорили только старики много за
пятьдесятъ годовъ, да глухіе, изъ медвѣжьихъ
угловъ наѣзжіе провинціалы, отъ коихъ не ото-
шли еше ни частный приставъ Антіохъ Елпидифо-
ровичъ Охъ, ни квартальный Иванъ Антоновичъ
Расплюевъ, ни Качала съ Шаталою. Жалъ: что
воскреснуть къ жизни «Смерть Тапелкина» захо-
тѣла именно въ нашемъ, показномъ Европѣ, Пе-
тербургѣ. Въ одной изъ южныхъ газетъ мельк-
нуло дѣльное замѣчаніе, что, быть можетъ, петер-
буржцы и не провалили бы «Смепти Тапелкина»
послѣ того, какъ предъ глазами ихъ прошло дѣло
кронштадтскаго полипеймейстепа Шафпова. Въ
Сибири, гдѣ заря реформъ едва разгорается,
«Смерть Тапелкина», за исключеніемъ, можетъ
быть, двухъ-трехъ фарсовъ, — самая желанная,
реальная и современная пьеса. Я увѣренъ, что
антпепренепъ, который повезетъ «Смепть Таоел-
кина» въ хорошемъ исполненіи по сибирскимъ го-
родамъ. -— и. чѣмъ глѵше городъ, тѣмъ лѵчше. —
вернется въ Россію съ богатымъ заработкомъ. Го-
ворятъ, что, когда въ Таганрогѣ впепвые ставили
«Ревизора», и городничій началъ загинать сло-
А. В. Амфитеатровъ. XXI. И
162
Склоненныя ивы.
вечки купчишкѣ Абдулину, вся публика оберну-
лась. какъ одинъ человѣкъ, на тогдашняго мѣст-
наго градоправителя и вопіяла, тыча перстами:
— Иванъ Ивановичъ! Это вы! вы! вы! ..
А онъ въ отвѣтъ высунулъ языкъ и тоже драз-
нился:
— Врете! Не я, не я, не я! Сосѣдъ, сосѣдъ,
сосѣдъ!
Подобныя же сцены вызвали бы въ театрахъ
сибирской глуши Охъ, Расплюевъ, Качала съ Ша-
талою, свидѣтельскій допросъ, административная
распорядительность по погребенію Тарелкина!
Вѣдь засѣдательскій-то режимъ тамъ только еще
отходитъ въ вѣчность.
По мнѣнію самого Сухово-Кобылина, «Смерть
Тарелкина» — лучшая изъ его пьесъ; еще недавно
писалъ о томъ въ интересныхъ воспоминаніяхъ
своихъ о покойномъ драматургѣ сотрудникъ
«Одесскихъ Новостей», г. Александръ Ергольскій.
Быть можетъ, въ мнѣніи этомъ есть частица ро-
дительскаго пристрастія къ дѣтищу съ незадав-
шеюся судьбою. Но, — кто читалъ «Смерть Та-
релкина» со вниманіемъ, способнымъ отличить
суть пьесы отъ двухъ-трехъ неудачныхъ фарсовъ,
ее портящихъ и компрометирующихъ, — тотъ не
можетъ не сознаться, что, по силѣ негодованія, ка-
кимъ дышитъ здѣсь сатира СуховоЖобылина,
«Смерть Тарелкина» рѣзче и язвительнѣе не толь-
ко «Свадьбы Кречинскаго», но, пожалуй, и- всего,
чтд до сихъ поръ произвела русская обличительная
драматургія. «Я тебя не буду подвергать тѣлес-
ному наказанію, или пыткою пытать — что запре-
щено закономъ, а вотъ ты у меня, любезный, по-
ѣшь селедки!» говоритъ купцамъ Сквозникъ-Дму-
Сухово-Кобылинъ.
163
хановскій. Намекъ этотъ, какъ отжившій свой
вѣкъ, современная публика пропускаетъ мимо
ушей; онъ проходитъ незамѣтнымъ, для многихъ
непонятнымъ. А, между тѣмъ, онъ говоритъ объ
ужаснѣйшемъ полицейскомъ злоупотребленіи доб-
раго стараго времени, о пыткѣ жаждою. Сухово-
Кобылинъ имѣлъ смѣлость вывести на сцену весь
слѣдственный арсеналъ дореформеннаго застѣнка-
квартала: пытка полотенцемъ, пытка бойломъ го-
родовыхъ, пытка темною, пытка жаждою — про-
ходятъ предъ возмущеннымъ зрителемъ въ рядѣ
быстрыхъ, грубыхъ картинъ. Геніальна уже самая
основная мысль автора — сдѣлать центромъ ко-
медіи, въ роли судебнаго слѣдователя, незабвеннаго
Ивана Антоновича Расплюева. Расплюевъ, кото-
рому Кречинскій говорилъ: «гончая ты собака,
Расплюевъ, а чутья у тебя нѣтъ!» — слѣдователь!
Расплюевъ, который, при полицейскомъ опросѣ,
оказывался «безъ фамиліи», — самъ полицейскій!
Шулеръ, съ тремя трепками на день, въ охраните-
ляхъ закона у общества! И — въ какихъ охра-
нителяхъ!
ОХЪ. Да ты знаешь ли еще, какую слѣдова-
тель власть имѣетъ?
РАСПЛЮЕВЪ (нѣсколько будто пріунывъ).
Нѣтъ, не знаю я, какую слѣдователь еще власть
имѣетъ.
ОХЪ (внушительно и рѣдко). Слѣдователь мо-
жетъ всякаго, кто онъ ни будь, взять и посадить
въ секретъ.
РАСПЛЮЕВЪ (начинаетъ перебирать плечами).
Здрррравствуй, милая, хорошая моя, чернобровая,
похожа на меня! Ура!., все наше!.. Всякаго
теперь могу взять и посадить въ секретъ... По-
11*
164
Склоненныя ивы.
нимаю ... Понимаю! Вотъ что, Антіохъ Елпи-
дифорычъ, такую бы я задалъ имъ переборку...
ОХЪ. И зададимъ.
РАСПЛЮЕВЪ. По первому разу купца Попу-
гайчикова за воротъ и туда! Ужъ очень у меня
на этого Попугайчикова руки чешутся: потому
подлецъ, всякую совѣсть потерялъ: и въ усъ не
дуетъ. Вы ему приказывать изволите, а онъ
смѣется. Нѣтъ, говоритъ, шалишь; прошло ваше
время! А въ чемъ же, Антіохъ Елпидифорычъ,
наше время прошло?
ОХЪ (подстегивая шпагу). Врешь, купецъ
Попугайчиковъ, не прошло еще наше время! (Рас-
плюевъ подаетъ ему треуголку, оба выходятъ въ
необычайномъ духѣ).
Этотъ блестящій финалъ второго дѣйствія, ко-
нечно, стоитъ знаменитаго:
— Понялъ, Михайло Васильевичъ, понялъ! —
когда Расплюевъ «Свадьбы Кречинокаго» убѣгаетъ
выманивать у Лидочки Муромской брилліантовую
булавку.
Вообще, весь прежній характеръ Расплюева, съ
его нервною податливостью на эмоціи страха и
восторга, съ его потребностью услуживать и наг-
личать, бить и быть битымъ, съ его легкомысліемъ
и легковѣріемъ, съ его пассивною готовностью на
любую мерзость, выдержанъ въ новыхъ условіяхъ
«Смерти Тарелкина» превосходно. Попрежнему
онъ — не человѣкъ, а желудокъ, при томъ «желу-
докъ особой конструкціи: не то, что волкъ, а вол-
канъ, то-есть три волка». Попрежнему — рабъ,
знающій только волю господина своего. Слушался
Кречинскаго — и шелъ воровать. Теперь въ пове-
лителяхъ ѵ него частный приставъ Охъ, и —
Сухово-Кобылинъ.
165
— Вы мнѣ вотъ скажите, что вонъ его пре-
восходительство оберъ-полицеймейстеръ на па-
нели милостыню проситъ, — вѣдь я повѣрю.
Взять, молъ, егоі — Я такъ за воротъ и сгребу.
ОХЪ (машетъ руками). Обера-тоі Что ты,
что ты...
РАСПЛЮЕВЪ. Не могу. Нравъ такой.
Разница между Расплюеівымъ «Свадьбы Кречин-
скаго» и Расплюевымъ «Смерти Тарелкина» — въ
основномъ настроеніи. Расплюевъ переживаетъ
«веселые расплюевскіе дни», да такіе, что его, къ
изумленію Оха, даже «выше водки подняло». Про-
хвостъ, который всю жизнь «дрожалъ полицей-
скихъ петличекъ», перерождается:
— Теперь меня дрожать будутъ!.. раболѣп-
ствовать будутъ!
Пять минутъ тому назадъ, онъ даже не зналъ,
что за штука такая слѣдственная власть; едва
узналъ, сразу и прежде всего оріентировался въ
программѣ, какъ можно ею злоупотребить. Слу-
чайное, фантастическое дѣло Тарелкина-Копылова
уходитъ какъ бы на задній планъ. Штука-то бу-
детъ не въ немъ, не въ самомъ «оборотнѣ», а въ
свидѣтеляхъ. Арестантъ, въ рукахъ полицейскаго
слѣдствія, долженъ явиться насосомъ, чрезъ кото-
рый, создавая «прикосновенности», моЖно выжать
соки изъ любаго ближняго своего. Расплюевъ —
хозяинъ только одного уголовнаго дѣла, не вели-
кая, казалось бы, птица, но онъ не даромъ ли-
куетъ: онъ «понялъ».
РАСПЛЮЕВЪ. Все наше! Всю Россію потребуемъ!
ОХЪ (весело смѣется и машетъ руками). Что
ты, что ты!
РАСПЛЮЕВЪ. Я-а-а теперь такого мнѣнія, что
166
Склоненныя ивы.
все наше отечество это цѣлая стая волковъ, змѣй
и зайцевъ, которые вдругъ оборотились въ людей, и
я всякаго подозрѣваю; а потому слѣдуетъ постано-
вить правиломъ: — всякаго подвергать аресту.
ОХЪ. Еще бы!
РАСПЛЮЕВЪ. Да-съ. Правительству вкатить
предложеніе: такъ, молъ, и такъ, учинить въ оте-
чествѣ нашемъ повѣрку всѣхъ лицъ: кто они та-
ковы? откуда?.. Вотъ такъ пошла бы ловля!..
Съ однихъ купцовъ что можно взять!..
Какъ извѣстно, сатира семидесятыхъ годовъ, въ
лицѣ М. Е. Салтыкова, представляла Ивана Антоно-
вича Расплюева, въ дальнѣйшемъ теченіи живота
его, всенепремѣнно вольнонаемнымъ редакторомъ
охранительнаго органа печати. Нельзя не согла-
ситься, что въ только что приведенномъ отрывкѣ
«Смерти Тарелкина» почтенный другъ Оха и Кре-
чинскаго говорилъ уже совершенно языкомъ «пре-
емниковъ Каткова».
Расплюевъ не хвастаетъ, вопя свое «все наше».
Онъ сразу являетъ себя человѣкомъ дѣйствія. Третье
дѣйствіе — сплошной мартирологъ свидѣтелей. На
очереди — ненавистный купецъ Попугайчиковъ.
РАСПЛЮЕВЪ. Вы подсудимаго знали?
ПОПУГАЙЧИКОВЪ. Помилуйте, къ чему намъ
знать?
РАСПЛЮЕВЪ. Какъ же вамъ не знать?
ПОПУГАЙЧИКОВЪ. Почемъ же намъ знать?
РАСПЛЮЕВЪ. Вы должны знать.
ПОПУГАЙЧИКОВЪ. Что дѣлать, не зналъ.
РАСПЛЮЕВЪ (помолчавъ). Вѣдь мы, батюшка,
не отстанемъ.
ПОПУГАЙЧИКОВЪ. Какъ угодно.
РАСПЛЮЕВЪ (Оху). Прикажете продолжать?
Сухово-Кобылинъ.
167
ОХЪ. Продолжать.
РАСПЛЮЕВЪ (хлопнувъ по столу всею пятер-
ней). Да вы знаете ли, какое дѣло слѣдуемъ, а?
Оборотень, вуіадалакъ, улырь и мцырь! — взять! —
сидитъ въ кандалахъ — и показываетъ!!.. (опять
хлопаетъ). Такъ что же вы тутъ говорите?!
(Попугайчиковъ, посмотрѣвъ искоса на Расплюева,
вынимаетъ бумажку и подаетъ Оху.)
Это — сцена гоголевская, изъ лучшихъ гого-
левскихъ сценъ. Человѣкъ не зналъ подсудимаго,
не зналъ, по какому дѣлу его спрашиваютъ, — ни-
чего не зналъ и не знаетъ. Въ объясненіе ему ло-
почутъ какую-то чепуху, свирѣпо прихлопывая въ
тактъ оной пятернею, — къ чепухѣ этой купецъ
Попугайчиковъ ни съ которой стороны ни быть,
ни чувствовать себя прикосновеннымъ не мо-
жетъ — и, тѣмъ не менѣе, едва услыхалъ онъ ее,
какъ, «посмотрѣвъ искоса на Расплюева», вынулъ
бумажку ... Потому что въ ухо ему звякнуло:
«сидитъ въ кандалахъ и показываетъ». Кто по-
казываетъ? что? — не все ли равно? Кандаль-
никъ показываетъ, — такъ что же тутъ говорить?
И гордый купецъ Попугайчиковъ смиряется, пони-
мая, что съ такимъ козыремъ въ рукавѣ Рас-
плюевъ и Охъ отъ него, дѣйствительно, не отста-
нутъ. Съ него вымогаютъ сто рублей.
ПОПУГАЙЧИКОВЪ. За что такая обида?
ОХЪ. Какая же обида? Обиды нѣтъ. Оби-
да — произволъ; а тутъ какой же чортъ произ-
волъ, когда моя необходимость.
Опять афоризмъ, въ своемъ родѣ классическій.
И такихъ разсыпано по комедіи неисчислимое мно-
жество.
168
Склоненныя ивы.
Купецъ Попугайчиковъ очень хорошо для себя
сдѣлалъ, что, хотя и дорою, но откупился. Строп-
тивостью съ Охомъ и Расплюевымъ «въ петлич-
кахъ» ничего не возьмешь. Они всесильны и не-
уязвимы. Вонъ — заносчивый помѣщикъ Иван-
кинъ, у котораго «чортъ знаетъ гдѣ, чортъ знаетъ
сколько душъ», запротестовалъ было, а Качала съ
Шаталою уже и несутъ его въ темную, и тщетно
вопитъ онъ, болтая ногами по воздуху:
— Я протестую ... я адресъ!.. У подножія
престола ... я у подножія ...
Голосъ его замолкаетъ въ коридорѣ, а возвра-
щается онъ изъ темной , на сцену тише воды, , ниже
травы: должно быть, сладко тамъ, если однимъ на-
поминаніемъ о темной можно потомъ вынудить у
него совершенно дикую и беззаконную подписку о
невыѣздѣ. Вообразимъ себѣ, что Иванкинъ, выйдя
изъ квартала, побѣжалъ бы жаловаться. У Оха и
сему яду приготовлено уже противоядіе:
— Пиши постановленіе, знаешь — тамъ — по
формѣ, сбивчивость рѣчей ... нѣчто, тяготящее
душу, и прочее.....
Да къ тому же взбалмошный помѣщикъ, въ со-
вершенной наивности своей, успѣлъ проболтаться,
что покупалъ у Силы Копылова дѣвокъ — «цѣлую
этакую дѣвку... за двадцать пять рублей!» — а
оно запрещено закономъ, хотя Иванъ Антоновичъ
и завидуетъ:
— Дешево! я бы самъ далъ!
И интересуется, гдѣ такія дѣвки продаются.
Стало быть, навертывается новая питательная
уголовщинка, и Иванкинъ опять въ полицейскихъ
лапахъ ... Нѣтъ: всесильны и неуязвимы!
И барахтаются сколько-нибудь противъ этого
Сухово-Кобылинъ.
169
неуязвимаго всемогущества только неопытные
люди привилегированнаго и полупривилегирован-
наго сословія, люди съ мечтами о своемъ правѣ,
Муромскіе, Нелькины, Чванкины, Попугайчико-
вы. Простецы же, тѣ свой предѣлъ знаютъ: какъ
цитируетъ въ «Дѣлѣ» Иванъ Сидоровъ, — «и пре-
дастъ тя соперникъ судіи, и предастъ тя судія
слузѣ, не изыдеши оттуда, дондеже не отдаси по-
слѣдній кодрантъ». Для нихъ слова «отвѣчать»,
«полиція», «городовой» и т. п. имѣютъ столь опре-
дѣленное, непоколебимое роковое значеніе, что
пессимистическая вѣра въ ихъ неотвратимость
даже какъ-то ихъ успокаиваетъ.
РАСПЛЮЕВЪ (Оху). Въ показаніяхъ сбилась,
съ преступникомъ въ сожительствѣ, не прикажете
ли подвергнуть аресту?
ОХЪ. Ничего, подвергнуть.
. ЛЮДМИЛА. Ахъ, отцы мои, благодѣтели, что
вы, побойтесь Бога: у меня дѣти есть, ихъ кормить
надо.
ОХЪ. И, милая, — ихъ сосѣдка накормитъ.
ЛЮДМИЛА. Сосѣдка? Да у меня сосѣдка та-
кая стервотинка, что она ихъ нарочно уморитъ.
ОХЪ. Не уморитъ; а уморитъ, такъ отвѣчать
будетъ. Мы никому не спустимъ.
ЛЮДМИЛА. Ну, развѣ что отвѣчать-то буцетъ.
Берутъ подъ арестъ дворника Пахомова.
ПАХОМОВЪ. Помилуйте, сударь, кто же бу-
детъ улицу месть?
ОХЪ. А у тебя есть жена?
ПАХОМОВЪ. Какъ жены не быть; жена есть.
ОХЪ. Ну, жена и вымететъ.
ПАХОМОВЪ. Гдѣ жъ ей месть, — она не вы-
мететъ.
170
Склоненныя ивы.
ОХЪ. А городовой придетъ, да палку возь-
метъ, вотъ она и вымететъ.
ПАХОМОВЪ. Ну, развѣ городовой палку возь-
метъ ...
Вотъ что называется твердо опредѣленнымъ
міровоззрѣніемъ!.. Заботы житейскія волнуютъ
простецкіе умы Людмилъ и Пахомовыхъ вопросами
только до вратъ полицейской инстанціи. Разъ
они уперлись во врата эти, дальше уже всѣ тревол-
ненія мысли излишни: предначертанія судебъ чело-
вѣческихъ исполнятся — сосѣдка отвѣчать будетъ,
дворничиха отвѣдаетъ палки: чего же, молъ, еще
больше желать?
А въ томъ, что отвѣчать и быть битымъ пал-
кою есть суть жизни обывательской и предѣлъ ея
благоустройства, простецкіе умы даже и не сомнѣ-
ваются.
— Знаешь ли ты, что такое генералъ? — оретг
Варравинъ на Маврушу.
МАВРУША. Не знаю, батюшка, ваша милость.
ВАРРАВИНЪ. Генералъ, значитъ, что я могу
тебя взять и въ ступѣ истолочь.
МАВРУША. Слушаю, батюшка, ваша милость.
Въ одномъ изъ разсказовъ Лѣскова, чинов-
никъ возвратилъ огромную ораву бѣжавшихъ отъ
переселенія мужиковъ и перепоролъ вожаковъ, не
имѣя на то никакого права, — только чаруя ихъ
гипнозомъ пряжки за тридцатилѣтнюю безупреч-
ную службу...
— Только съ пряжкою! — восклицаетъ онъ
въ расплюевскомъ восторгѣ. — А имѣй-ка я хоть
маленькій орденишко... Да съ орденомъ-то я
полъ-Россіи выпорю, и никто мнѣ словечка не пик-
нетъ ...
Сухово-Кобылинъ.
171
Щедринскій «ташкентецъ дѣйствія» такъ и рас-
поряжался. И если пострадалъ, то только по-
тому, что самъ усомнился въ своемъ полномочіи
и сконфузился ...
Это — времена отшедшія, но бывшія. Слава
Богу, что они1 прошли, но -исторія о нихъ не за-
была. «Смерть Тарелкина» — зеркало ихъ. И
мнѣ кажется, что, когда мы нападаемъ на грубость
и сатирическія «преувеличенія» комедіи Сухово-
Кобылина, мы слишкомъ льстимъ отжитому вре-
мени и напрасно унижаемъ достоинства сатириче-
скаго зеркала, его отразившаго. Великій же Го-
голь училъ насъ, что «на зеркало неча пенять,
коли рожа крива». Этою же мѣркою надо мѣрить
и его литературнаго сына и наслѣдника...
Однимъ изъ вѣскихъ возраженій моей апологіи
Сухово-Кобылина является такое разсужденіе:
— Вы говорите, что комедіи его производятъ
на насъ впечатлѣніе, менѣе острое, чѣмъ заслужи-
ваютъ ихъ достоинства, потому, что умерли люди,
отжилъ строй, осмѣянный «Дѣломъ» и «Смертью
Тарелкина». Ну, а «Ревизоръ»? Бытъ, среди ко-
тораго развивается его дѣйствіе, еще болѣе давній
покойникъ, а, между тѣмъ, каждое представленіе
«Ревизора» — вечеръ неудержимыхъ восторговъ
и смѣха.
На это я осажу вотъ что.
Во-первыхъ, Сухово-Кобылинъ, хотя и спосо-
бенъ бывалъ иной разъ подниматься на гоголев-
скія высоты, все же, не Гоголь. Во-Вторыхъ, онъ
менѣе юмористъ, чѣмъ Гоголь, и болѣе Гоголя тен-
денціозный сатирикъ, а соль сатирическая, какъ
говорилъ я, выдыхается скорѣе юмористической.
Близкій къ Гоголю свойствами таланта, въ за-
172
Склоненныя ивы.
дачахъ творчества Сухово-Кобылинъ тѣснѣе при-
мыкаетъ къ Салтыкову-Щедрину. «Смерть Та-
релкина» — «Губернскіе Очерки» для сцены. Сал-
тыковъ — едва ли не самый мощный не только
русскій, но и европейскій сатирикъ XIX вѣка. Но
нельзя не сознаться, что даже и у него многія стра-
ницы уже становятся темны. Мнѣ не разъ дѣла-
лось обидно за моего излюбленнаго писателя, когда
какой-нибудь юнецъ лѣтъ двадцати, двадцати
двухъ провозглашалъ съ дерзостью:
— Должно быть, очень хорошо, — только я
ничего не понялъ.
Или:
— Въ этомъ Эзоповомъ языкѣ чортъ ногу сло-
митъ. Изволь выискивать- между строкъ, что онъ
хотѣлъ сказать ...
Но въ концѣ-то концовъ, юнецъ — для себя —
правъ: онъ не переживалъ семидесятыхъ и восьми-
десятыхъ годовъ жизнью сознательною, а время
откровенной и подробной исторіи для нихъ еще не
наступило. Если не измѣнятся цензурныя условія
русской печати и историческое освѣщеніе эпохи
Салтыкова останется на нѣсколько десятковъ лѣтъ
канцелярскою тайною литературы и науки, пре-
стижъ имени великаго сатирика неминуемо упа-
детъ на нѣкоторое время (какъ то было съ Некра-
совымъ), и многія «забытыя слова» его окажутся
въ самомъ дѣлѣ забытыми. Потому что, какъ истин-
ный сатирикъ, какъ идеальнѣйшій писатель-гра-
жданинъ, Салтыковъ самоотверженно уложилъ
всего себя въ свою современность, очень мало ду-
мая о потомствѣ. Онъ работалъ для живого, те-
кущаго дѣла — «музыки будущаго» въ его стро-
кахъ нѣтъ. Быть можетъ, никогда сатирическій
Сухово-Кобылинъ.
173
геній Салтыкова не возвышался до такой презри-
тельной высоты, до такого остраго гнѣва, какъ въ
«Пошехонскихъ разсказахъ» и въ предисловіи къ
нимъ. Но когда «Пошехонскіе разсказы» читаетъ
человѣкъ, не знающій, при какихъ условіяхъ и за-
чѣмъ раздался этотъ хохотъ отчаянія изъ устъ ли-
тератора съ зажатымъ ртомъ, онъ не только не
восхитится знаменитою сатирою, но, пожалуй, еше
вознегодуетъ: — что, молъ, за порнографія такая?
съ какой стати? въ чемъ тутъ тайный смыслъ и
мораль? .. Ау насъ, людей, которымъ сейчасъ
отъ сорока до пятидесяти и выше лѣтъ, этою
«порнографіей» душа надрывалась, и съ языка про-
клятія рвались...
Когда сатирика относятъ на кладбище, онъ на-
чинаетъ умирать и литературно, съ великолѣпными
памятниками, вѣнками, часовнями, храмами на
страницахъ исторіи, но съ превращеніемъ въ мико-
логическую фигуру — для публики. Авторъ этой
статьи однажды, опыта ради, опросилъ нѣсколь-
кихъ россійскихъ интеллигентовъ о Свифтѣ и за-
писалъ отвѣты. Оказалось, что изъ семнадпати
читалъ Свифта одинъ (спеціалистъ по исторіи
европейской литепатѵпы). двое довольно обстоя-
тельно знали его біографію, трое помнили, что онъ
сатирикъ, пои чемъ двое изъ этихъ троихъ смѣ-
шивали его со Степномъ, пятеро не знали о
Свифтѣ вовсе, а шестеро лучше бы не знали, по-
тому что считали его ткателемъ для дѣтей
— Свифтъ? Ну, еше бы! Гулливеръ! Много
смѣялись въ дѣтствѣ: превеселая штѵка!
Когда сатирическое имя сдается въ дѣтскую,
оно уже кончено для комнатъ, гдѣ живутъ взрос-
лые, за исключеніемъ развѣ рабочаго кабинета, въ
174
Склоненныя ивы.
которомъ оно иногда еще хранится, въ родѣ рѣд-
кой окаменѣлости, какъ историческій матеріалъ.
Для кого «сатирикъ» Иванъ Андреевичъ Крыловъ?
Онъ даже уже и не «литераторъ», и не «писатель»,
а просто — «дѣдушка». Многимъ ли памятно,
что «Робинзонъ» Дэфо — совсѣмъ не дѣтская
книга?
Для сатиры сценической, роль роковой дѣтской
играютъ спектакли для народа и для юношества.
Какъ скоро комедія удостоилась включенія въ ихъ
нравоучительный репертуаръ, это — наивѣрнѣй-
шій признакъ, что жизнь ушла отъ нея въ своихъ
семимильныхъ сапогахъ на огромную дистанцію, и
внутренній смыслъ комедіи лежитъ на смертномъ
одрѣ, а прикладной поросъ травою забвенія. На
кладбищѣ этомъ лежатъ «Недоросль», «Брига-
диръ», «Женитьба», «Бѣдность не порокъ»,
«Свадьба Кречинскаго». «Горе отъ ума» спасаетъ
отъ кладбища Чацкій, чьи святыя недовольства
русскій девятнадцатый вѣкъ не успѣлъ погасить,
но обличительная часть комедіи окаменѣла до зѣ-
вотной скуки, которую разгоняютъ только частыя
молніи остротъ, превратившихся въ любимыя по-
словицы, — и недаромъ же на современныхъ рус-
скихъ сценахъ нѣтъ уже ни одного хорошаго Фа-
мусова.
Третье условіе къ невыгодѣ Сухово-Кобы-
лина, — что комедіи его, появляясь на сценѣ съ
опозданіемъ на нѣсколько десятковъ лѣтъ, не по-
лучали и уже получить не могутъ того живитель-
наго, сохраняющаго и бодрящаго пьесу, начала, ко-
торое я назову традиціей смѣха, преемствомъ его
изъ поколѣнія въ поколѣніе. «Ревизоръ», за-
смѣявшись во-время, умно и сознательно разсмѣ-
Сухово-Кобылинъ.
175
шилъ свою публику, для которой онъ былъ живою
современностью, и знаменитый смѣхъ этотъ, какъ
нѣкая язвительно-веселая легенда, пошелъ перека-
тами отъ отцовъ къ дѣтямъ. Театръ любитъ
пріятное воспоминаніе, его впечатлѣнія консерва-
тивны. Какая бы архи-вагнеріанская публика ни
слушала оперу «Фаустъ», а «На землѣ весь родъ
людской» и хоръ старичковъ будутъ повторены.
Дѣды наши смѣялись, и мы смѣемся, когда Сквоз-
никъ-Дмухановскій жалуется, что проклятый куп-
чишка Абдулинъ не прислалъ городничему новой
шпаги, хотя и городничихъ уже полвѣка нѣтъ
въ Россіи, и для купчишекъ Абдулиныхъ шпажная
повинность — анахронизмъ весьма архаическій.
А не разсмѣяться нельзя, — какъ, встрѣтивъ въ
толпѣ лицо очень хорошаго, стараго знакомаго,
непремѣнно обрадуешься и весело улыбнешься ему.
Потому что купчишка Абдулинъ — впечатлѣніе
наслѣдственное, а не благопріобрѣтенное. Онъ
смѣхотворно отрекомендованъ намъ отцами въ
семьѣ и школѣ, онъ старый пріятель, свой чело-
вѣкъ. Впечатлѣніе тридцатыхъ годовъ слабѣю-
щимъ, но непрерывнымъ эхомъ катится до XX сто-
лѣтія, и, можетъ быть, у него хватитъ силы
аукаться съ публикою еще лѣтъ на пятьдесятъ.
Но, опять-таки для того, чтобы создалось такое
перекатное эхо, чтобы могла сложиться и окрѣп-
нуть живительная традиція смѣха, самый смѣхъ
долженъ прогремѣть во-время. Расплюевъ «Свадь-
бы Кречинскаго» успѣлъ застать на сценѣ свою
публику и смѣхъ надъ нимъ живетъ въ пятидесяти-
лѣтней традиціи. Подобно Репетилову, Расплюевъ
сталъ живымъ сборникомъ пословицъ-остротъ.
«Пудель, на что вѣрная собака, а и тотъ сбѣжитъ»,
176
Склоненныя ивы.
«Ударь разъ, ударь два, но нельзя же до безчув-
ствія», «Могу сказать, была игра», «Рыло есть
вещь первая», «Магъ и волшебникъ», «Мальчишка
и щенокъ» — все это друзья нашихъ дѣдовъ,
друзья нашихъ отловъ, наши друзья ...
— Куда ты? Въ театръ? — спрашиваете вы
сына. — Что даютъ?
— «Свадьбу Кречинскаго».
— Ага!.. «Англичане! Ненавижу я, сударь
мой, эту націю»... — невольно улыбаетесь вы,
потому что изъ двухъ словъ: «Свадьба Кречин-
скаго» успѣлъ уже кивнуть вамъ старый знакомый.
Ступай, блатъ, ступай: кланяйся Михайлѣ Василь-
евичу съ Иваномъ Антоновичемъ ..;
И сынъ вашъ, когда встрѣтится въ театрѣ съ
знаменитыми «англичанами'», и вольно, и невольно
поддастся гипнозу наслѣдственнаго смѣха и при-
метъ Михайла Васильевича и Ивана Антоновича въ
умъ свой и душу свою, какъ исконныхъ семейныхъ
друзей, и постарается найти въ нихъ тѣ же зани-
мательныя черты, что веселили васъ, и, если не
всѣ, то хоть нѣкоторыя еще найдетъ и ими самъ
повеселится.
Теперь представьте себѣ такого рода исторію.
Подводятъ къ вамъ дряхлаго-предряхлаго старика и
рекомендуютъ:
— Кандидъ Касторовичъ Таоелкинъ. Дѣдушки
вашего ровесникъ. Остроумнѣйшая Личность.
Какой такой Таоелкинъ?! Никогда вы до сего-
дня о Тапелкинѣ не слыхали, ни дѣдъ, ни отецъ
вамъ о Тапелкинѣ ни слова не говорили ... Ровес-
никъ! Мало ли ихъ, ровесниковъ?!.. А Тарел-
кинъ стоитъ предъ вами и шамкаетъ претензію
быть равнымъ Расплюеву и Кречинскому, славы
Сухово-Кобылинъ.
177
коихъ онъ не успѣлъ-де стяжать лишь ло «неза*
висящимъ отъ автора обстоятельствамъ».
— Конечно, «независящія обстоятельства», -по-
добно рылу, тоже суть вещь первая, — думаете
вы. — Но равняться съ Расплюевымъ, съ Кречин-
скимъ... Ехсизез би реи!
Вы вслушиваетесь въ шамканье Тарелкина. Да!
Онъ очень язвителенъ и остроуменъ по-своему, его
афоризмы и пословицы не уступаютъ въ соли и
находчивости расплюевскимъ, но... зачѣмъ вамъ
все это? какъ онъ старъ! какъ старо все, что за-
ставляетъ его острить! Какъ оно вамъ неинте-
ресно и ненужно! Онъ говоритъ то же и такъ же,
какъ Расплюевъ и Кречинскій, но къ Расплюеву и
Кречинскому вы привыкли, а къ этому нѣтъ,.— и,
вмѣсто смѣха, вамъ, въ присутствіи шамкающаго
остроты старика, только досадно и немного про-
тивно. Да и наконецъ: довольно вамъ старыхъ
знакомыхъ изъ этой эпохи, Богъ съ ними, не до
нихъ. Васъ новое зоветъ и волнуетъ.
Если актеръ сдѣлался комикомъ, въ двадцать,
тридцать, сорокъ лѣтъ, онъ въ состояніи остаться
пріятнымъ для публики хоть до восьмидесятаго
года. Но восьмидесятилѣтній дебютантъ, какъ бы
онъ ни былъ талантливъ, не можетъ вызвать въ
зрителѣ иныхъ чувствъ, кромѣ недоумѣнія и нѣ-
котораго конфуза:
Это призракъ,
Старосвѣтскій страшный призракъ!
Комедія Сухово-Кобылина — именно комиче-
скій дебютантъ огромнаго таланта, но восьмидеся-
тилѣтній, именно старосвѣтскій страшный при-
зракъ, смѣющійся смѣхомъ острымъ, но уже без-
предметнымъ по складу и понятіямъ новаго вѣка.
А. В. Амфитеатровъ. XXI. 12
178
Склоненныя ивы.
А въ старый — кому охота дѣлать, ради дряхлаго
Тарелкина, историческія экскурсіи и справки?
Еще скажутъ мнѣ:
— Пусть такъ. Но почему, если комедіи сами
въ себѣ хороши, остались онѣ неоцѣненными кри-
тикою литературною, помимо сцены? Почему онѣ
мало извѣстны въ читающей публикѣ?
Потому что читающая публика ихъ не читала.
А не читала она ихъ потому, что Сухово-Кобылинъ
не позаботился о томъ, чтобы онѣ годились для
чтенія. Изданіе трилогіи (1869) — монстръ, а
не книга: дикая орѳографія, фантастическіе знаки
препинанія, причудливая «гегеліанская» манера на-
чинать прописною буквою всѣ существительныя
мало-мальски отвлеченныхъ понятій (Власть,
Духъ, даже Казусъ и Начальство!) — вычурные
эпиграфы, чудаческія предисловія. Отъ печатныхъ
страницъ трилогіи сперва вѣетъ курьезомъ, а по-
томъ уже талантомъ, — ну, а охотниковъ выка-
пывать талантъ изъ-подъ курьеза на Руси покуда
еще очень немного.
Это старое изданіе почти все сдѣлалось достоя-
ніемъ театральныхъ библіотекъ. Повторено оно
не было. Сухово-Кобылинъ — весь на театраль-
номъ рынкѣ, на литературный онъ почти не по-
ступалъ. Его надо литературно переиздать и про-
редактировать, — вотъ бы задача академіи, кото-
рой онъ былъ членомъ! — надо дать его въ руки
большой публикѣ: тогда и можно будетъ судить о
впечатлѣніи, которое покойный драматургъ въ со-
стояніи вызвать, внѣ сценическихъ иллюзій, какъ
правдивый бытописатель и ѣдкій сатирикъ.
В. П. Далматовъ.
I.
Съ искреннимъ горемъ узналъ я о смерти Ва-
силія Пантелеймоновича Далматова. Ушелъ въ
землю замѣчательный артистъ и превосходный,
милый человѣкъ. • Вотъ вспоминаю, нарочно вспо-
минаю: бывали ли моменты, когда Далматовъ ка-
зался мнѣ человѣкомъ съ изнанкою, которая не со-
отвѣтствуетъ эффектному лицу (слишкомъ частый
порокъ актерскаго да и вообще интеллигентнаго
міра) — и нѣтъ, не могу вспомнить ни одного та-
кого случая. А знали мы другъ друга, въ общей
сложности, почти четверть вѣка, ибо познакоми-
лись еще въ эпоху московскаго Пушкинскаго теа-
тра и «стараго Корша», когда я былъ студентомъ-
первокурсникомъ, а Далматовъ блестящимъ моло-
дымъ фатомъ, изгонявшимъ изъ памяти влюблен-
ныхъ москвичекъ тѣнь уже угасавшаго отъ ча-
хотки и вскорѣ угасшаго М. А. Рѣшимова. Въ по-
слѣдній же разъ видѣлъ я Далматова въ короткомъ
петербургскомъ антрактѣ между двумя моими ссыл-
ками, въ 1904 году. Срокъ достаточно долгій,
чтобы разглядѣть человѣка, которымъ интере-
суешься, а Далматовъ всегда интересовалъ меня
12*
180
Склоненныя ивы.
живо, — и какъ артистъ и какъ человѣкъ. Ви-
далъ я его и въ счастьѣ, и въ несчастьѣ, и на возу,
и подъ возомъ. Видалъ въ театрѣ, гремѣвшемъ
оваціями такъ, что сверху донизу, отъ райка до
партера, не оставалось ни одного рта не крича-
щаго, ни одной пары рукъ не апплодирующей, и
грохотъ и пыль столбомъ вздымались отъ топота
ногъ. Видѣлъ и тотъ трагикомическій дебютъ его
въ старомъ пассажномъ Солодовниковскомъ теа-
трикѣ (увы, уже лѣтъ 20 не существуетъ ни теа-
трика, ни пассажа!), въ роли Гамлета, когда онъ
долженъ былъ прервать монологъ «Быть или не
быть» неожиданнымъ а рагіе:
— Господа, если вы будете такъ свистать, то я
не въ состояніи буду окончить роль ... и вы ужасно
много потеряете!
И улыбнулся жизнерадостно, показавъ публикѣ
знаменитые свои далматовскіе зубы, — и публика
расхохоталась и оставила его въ покоѣ:
— Пусть Вася дурачится! На то онъ и Вася
Далматовъ!
Въ тѣ молодые годы между нимъ и публикою
держалось трагикомическое, дружеское недоразу-
мѣніе, которое порождало между ними довольно
долгую и упорную борьбу «за репертуаръ». Пуб-
лика обожала Далматова въ фатовскихъ роляхъ съ
яркимъ комическимъ резонерствомъ, а онъ этотъ
природный свой талантъ въ грошъ не ставилъ и —
сахаромъ ты его не корми, а дай поиграть ему
высокую драму, трагедію, въ особенности же
Шекспира. Говорятъ, что впослѣдствіи онъ таки сдѣ-
лалъ изъ себя настоящаго актера на трагиче-
скія роли. Я его въ нихъ не видалъ, за исключе-
ніемъ «Макбета» въ Суворинскомъ театрѣ: пе-
В. П. Далматовъ.
181
чальное представленіе, въ которомъ лэди Макбетъ
такъ отвратительно читала, вѣрнѣе, разсказывала
Шекспира по суфлеру, своими словами, что отравляла
собою весь спектакль, и я, не досидѣвъ до конца,
уѣхалъ безъ всякаго впечатлѣнія отъ другихъ
исполнителей. Но великолѣпная, благородная ма-
нера, въ которой возмужавшій, созрѣвшій Далма-
товъ выдерживалъ резонерскія роли (въ особенно-
сти эпизодическія), даютъ мнѣ полную вѣру, что
онъ успѣлъ болѣе или менѣе справиться со всѣми
смолоду врагами-друзьями своими: Макбетомъ,
Лиромъ, Гамлетомъ, Иваномъ Грознымъ и пр. и пр.,
безъ чего у насъ, какъ безъ докторскаго диспута,
трагикъ не трагикъ, и червь артистическаго само-
любія не сытъ. Вспоминаю, напр., его герцогомъ
Альбою въ «Де-Ризоорѣ». Это было очень хорошо
и сильно, а въ извѣстной сценѣ, когда Альба мо-
лится за умершую на улицѣ дѣвушку, не зная, что
это его дочь, — даже трогательно. Вообще, въ
мелодрамѣ Далматовъ чувствовалъ себя какъ рыба
въ водѣ. Одинъ изъ немногихъ русскихъ арти-
стовъ, умѣвшихъ играть мелодраму, сохранившихъ
ея старинныя «лемэтровскія» традиціи, онъ откро-
венно любилъ этотъ заброшенный родъ искусства
и охотно включалъ мелодраму въ свой гастрольный
репертуаръ.
Помню, гдѣ-то подъ Петербургомъ, въ сквер-
нѣйшей дачной обстановкѣ, видѣлъ я его на га-
строли — «Картушемъ». Игралъ онъ среди всей,
окружавшей его, скудости съ такимъ же увлече-
ніемъ, какъ на самой боевой александринской пре-
мьерѣ. И только въ сценѣ, гдѣ въ шайку Картуша
вербуются новые разбойники, не выдержало его
веселое сердце. Взглянулъ онъ на статистовъ изъ
182
Склоненныя ивы.
юныхъ хулигановъ, нанятыхъ по четвертаку за ве-
черъ и выпущенныхъ, конечно, безъ грима — все
экономіи ради! — и, укоризненно помавая главою
на приведшаго ихъ актера (онъ же помощникъ ре-
жиссера), со всею важностью произнесъ:
— Скажи, пожалуйста, гдѣ это ты досталъ та-
кихъ чахлыхъ ... м-м-м-м ... мошенниковъ?
Актеръ, услышавъ отсебятину, думалъ тоже
отшутиться:
— Ничего. Они откормятся и разовьются,
атаманъ.
— Только не въ моей шайкѣ. Молодые люди,
совѣтую вамъ раскаяться. Не слушайте этого пре-
зрѣннаго скупца, не занимайтесь несвойственнымъ
вамъ дѣломъ, постучитесь лучше въ исправитель-
ный пріютъ...
Въ зрительномъ залѣ, конечно, стало очень
весело.
Каждый большой артистъ, котораго я видѣлъ въ
жизни своей, остался въ моей памяти — прежде
всего — въ родѣ яркой цвѣтной фотографіи, не-
изгладимымъ моментальнымъ снимкомъ, который
вспыхиваетъ, какъ только называется имя, раньше
всѣхъ другихъ, связанныхъ съ нимъ, впечатлѣній и
воспоминаній, и держится, не тускнѣя, на ряду съ
ними, какъ изъ нихъ самое нужное и характерное.
Вотъ уже 30 слишкомъ лѣтъ прошло, какъ Ермо-
лова играла Лауренцію въ «Овечьемъ источникѣ»,
а первая мысль объ Ермоловой всегда освѣщаетъ
мою память именно этимъ ея образомъ. Мое вос-
поминаніе объ Эрнесто Росси начинается обяза-
тельно фигурою Макбета, вооружаемаго къ послѣд-
нему бою, о Поссартѣ — неистовымъ страдальцемъ-
обличителемъ Шейлокомъ на мосту Ріальто, о
В. П. Дллмлтовъ.
183
Сальвини — Отелло въ спальнѣ Дездемоны и т. д.
Иногда эта внутренняя фотографія чувства объясня:-
ется тѣмъ, что удалось видѣть артиста, дѣйстви-
тельно, въ высочайшемъ моментѣ его творчества,
когда онъ задавилъ душу твою своею стихіей. Та-
ковъ, изъ приведенныхъ примѣровъ, Сальвини въ
«Отелло». Но, напр., Ермолову я видѣлъ и по-
томъ десятки разъ въ роляхъ, гдѣ ея созрѣвшій
геній и мощный темпераментъ поднимались на вы-
соты, еще недостижимыя для нея въ той неопытной
молодости, когда создала она Лауренцію. Однако,
эти десятки разъ Лауренціо отъ меня не заслонили,
моя Ермолова начинается для меня, какъ музыкаль-
ная пьеса вводящею модуляціей, непремѣнно Лау-
ренціей. Я думаю, что эти снимки въ памяти фо-
тографируются въ тѣ моменты, когда артистъ
впервые разоблачилъ предъ вами истинную суть
своего таланта, когда онъ позволилъ вамъ — въ
непостижимомъ сочувствіи его творчества съ ва-
шимъ вниманіемъ — глубоко и родственно загля-
нуть въ себя, когда онъ открылся на распашку:
— Вотъ, каковъ я, какъ талантъ, — я, на-
стоящій я, всѣмъ своимъ нутромъ я. Знай и помни
меня, такимъ. Я могу быть лучше, могу быть хуже,
но это будетъ тебѣ пробнымъ камнемъ для всѣхъ
другихъ моихъ выступленій.
И отъ Далматова осталось въ моей памяти много
снимковъ, но опять-таки есть одинъ такой, кото-
рый является первымъ, — и вотъ сейчасъ вижу я
его передъ собою, и, видя, не могу не улыбаться ему
радостно и счастливо ... Ахъ, какой это былъ мо-
ментъ, когда Далматовъ явился въ дверяхъ, съ за-
кинутою головою, сахарными зубами, съ оглуши-
тельнымъ, заливнымъ хохотомъ, съ бакенбардами
184
Склоненныя ивы.
одна нѣсколько жиже другой ... НоздревъІ! — Ко-
гда Далматовъ впервые вышелъ Ноздревымъ, — онъ
еще не произнесъ ни одного слова, а залъ уже за-
гремѣлъ веселымъ бѣшенствомъ неслыханной ова-
ціи, и нѣсколько минутъ публика, буквально, не
хотѣла слушать, а только смотрѣла, умирая со
" смѣха, на удивительное воплощеніе типа. Далма-
товъ игралъ Ноздрева настолько совершенно, что
его Ноздревъ слился для меня с_ъ гоголевскимъ въ
неразрывность. Я уже не могу иначе вообразить
Ноздрева. Равнымъ образомъ никогда уже не по-
шелъ бы смотрѣть сцены изъ «Мертвыхъ душъ» съ
другимъ исполнителемъ Ноздрева, потому что рѣ-
шительно не надѣюсь увидать равнаго Далматову
и хочу на подступающую старость лѣтъ сохранить
для себя его Ноздрева цѣльнымъ безъ ослабляю-
щихъ примѣсей. Я нисколько не боюсь утверждать,
что для Ноздрева Далматовъ сдѣлалъ тогда столько
же, сколько самъ авторъ, хотя автора и зовутъ
Николаемъ Васильевичемъ Гоголемъ. Въ Ноздревѣ
Далматовъ поднялся до высоты геніальной. Тутъ
нечего было возразить: все сказалъ, какъ изъ
бронзы вылилъ! На уровнѣ Далматовскаго Ноздрева
стоящими я вспоминаю всего лишь два воплощенія
гоголевскихъ типовъ: Марью Антоновну въ «Реви-
зорѣ — Савину и Плюшкина въ «Мертвыхъ ду-
шахъ» — Шумскаго. Образъ послѣдняго спасенъ
для потомства, зарисованный покойнымъ А. П. Лен-
скимъ. Савина увѣковѣчена безчисленными фото-
графіями. Не знаю, позаботился ли сохранить себя
въ Ноздревѣ Далматовъ. Ибо былъ онъ безшаба-
шенъ и скроменъ, да, сверхъ того, мало придавалъ
значенія какъ разъ именно тѣмъ сторонамъ своего
дарованія, которыя были въ немъ истинно цѣнны ...
В. Г1 Далматовъ.
185
Говоришь ему, бывало, какъ онъ геніально сыгралъ
сегодня Ноздрева, корнета Отлетаева либо Теля
тева въ «Бѣшеныхъ деньгахъ», а онъ, пріемля это
чуть не съ недоумѣніемъ: чѣмъ же молъ тутъ вос-
торгаться? еще бы такихъ «балаболокъ» не сы-
грать? — норовитъ пригласить:
— А вотъ, братъ, я въ четвергъ Макса въ «Блу-
ждающихъ огняхъ» играю ... Это вотъ будетъ!..
Ты приходи ... Плакать будешь! ..
А за Макса этого — пустить биноклемъ въ него
мало! Именно плакать надо было, глядя и слушая,
какъ онъ въ этихъ Максахъ и Чацкихъ неистов-
ствовалъ. Обычная болѣзнь таланта: не довольно
фату и резонеру быть самимъ собою на своемъ по-
лукомическомъ, разсудочномъ амплуа, хочется ему
ударить по сердцамъ съ невѣдомою силою въ каче-
ствѣ перваго любовника! Бываютъ и обратныя са-
мопристрастія. И Росси, и Поссартъ считали себя
величайшими комиками по призванію. Росси
серьезно увѣрялъ меня, что онъ считаетъ Сюлли-
вана въ числѣ лучшихъ своихъ ролей, и его очень
огорчало, что публика этого мнѣнія рѣшительно
не раздѣляла. А когда я однажды выражалъ свои
восторги Поссарту послѣ удивительно сыграннаго
имъ «Ричарда III», великій трагикъ возразилъ со-
вершенно по-далматовски:
— Это что! Приходите завтра смотрѣть меня
въ «Чашкѣ чаю» ...
Пришелъ, и смѣю засвидѣтельствовать, что бо-
лѣе плохого и скучнаго водевильнаго актера, чѣмъ
Поссартъ, нѣту въ Европѣ.
Говорятъ, что въ старости Далматовъ велико-
лѣпно игралъ Плюшкина. Опять охотно вѣрю. Въ
его южномъ инстинктивномъ юморѣ была струна,
186
Склоненныя ивы.
отзывчивая и сочувственная Гоголю и Достоев-
скому. Недаромъ потрясалъ онъ «весь Петер-
бургъ» разсказомъ Мармепадова! Въ Хлестаковѣ
я его не ли'билъ только потому, что онъ былъ не
русскій Хлестаковъ, а будто -переводный: левантин-
скій, гасконскій, больше Тартаренъ изъ Тараскона,
чѣмъ Иванъ Александровичъ изъ Петербурга. Со-
всѣмъ ужъ не фитюлька, не франтикъ, котораго
взять да ногтемъ придавить, но весьма внушитель-
ный красавецъ-мужчина, который, въ случаѣ надоб-
ности, самъ кого угодно ногтемъ придавитъ. Но
сцену опьяненія Далматовъ велъ и вралъ изуми-
тельно. Опять-таки, не по-хлестаковски вралъ, не
какъ зарвавшійся и завравшійся сѣверянинъ, но —
въ своемъ родѣ, южномъ, столько же убѣжденно и
убѣдительно. Это было вдохновенное вранье не
фертика, но авантюриста-фантазера, враля-поэта,
съ тою скрытою маніей величія въ шальной головѣ,
которая такъ свойственна людямъ, имѣвшимъ
счастье увидѣть свѣтъ на берегахъ Средиземнаго
моря или Бискайскаго залива. Она рождаетъ Аль-
наскаровъ, Тартареновъ, а, повезетъ случай, вдругъ
ненарокомъ сочинитъ и Фернандо Кортеса какого-
нибудь, который возьметъ да всю надуманную и вы-
сказанную имъ фантастику и обернетъ въ неожи-
данную правду.
Южная кровь, сочувствіе темпераментовъ, дѣ-
лала то, что Далматовъ, не говорившій ни на ка-
комъ языкѣ, кромѣ русскаго, и — не знаю, бывав-
шій ли когда-либо во Франціи и Италіи, былъ
однимъ изъ немногихъ русскихъ актеровъ, способ-
ныхъ производить правдивое впечатлѣніе въ роляхъ
романскаго репертуара. Удивительнымъ фокусомъ
темперамента было исполненіе имъ роли Жоржа
В. П. Далматовъ.
187
Дорси въ «Гувернерѣ» Дьяченко. Знаменитѣйшій
изъ Жоржей Дорси послѣ Самойлова, создателя
роли, г. М. М. Петипа — французъ по крови — зна-
чительно облегченъ въ ней уже самымъ своимъ
происхожденіемъ. Но какъ ухитрялся давать пол-
ную иллюзію француза, едва знающаго нѣсколько
словъ по-русски, Далматовъ, который по-француз-
ски не шелъ дальше «буаръ, манже э сортиръ», мнѣ
всегда представлялось чудомъ какимъ-то. Въ свое
время я написалъ объ его Жоржѣ Дорси восторжен-
ную статью. Съ этого, собственно, и началось
между нами очень хорошее пріятельство. Жоржъ
Дорси Петипа долженъ нравиться публикѣ больше
далматовскаго, потому что онъ изящнѣе. Но Дал-
матовскій былъ правдивѣе, вѣрнѣе. Петипа кров-
ный жантильомъ-парижанинъ, почти маркизъ, про-
горѣлый эмигрантъ, спустившійся до гувернерства;
тогда какъ у Далматова больше сквозилъ случайный
удачникъ, попавшій въ педагоги-содержанцы съ
плебейскихъ низовъ, дерзкій авантюристъ-солдатъ
и опять-таки гасконецъ либо провансалецъ. «День-
га нѣтъ — Жоржъ Дорси нѣтъ!» ...1 Когда Але-
ксандринскій театръ взялся за публицистическія
пьесы Бріэ, Далматовъ единственный изъ всей
труппы, не исключая Савиной — былъ живымъ че-
ловѣкомъ, играя разныхъ пожилыхъ, резонер-
ствующихъ французовъ и понимая, что онъ дѣ-
лаетъ, зачѣмъ дѣлаетъ и какъ это надо дѣлать.
Несмотря на странную мнимо-патетическую манеру
давать свой громадный голосъ съ нарочнымъ «при-
1 Отъ Е. Н. Ѳедотовой слышалъ я, что лучшимъ Жоржемъ Дорси
изъ старыхъ исгкуінителей былъ актеръ Московскаго Малаго театра
Петровъ, далеко не крупная артистическая величина вообще-то. Бы-
ваютъ такіе странные артисты на одну роль. Любопытно, что Петровъ
этотъ тоже не говорилъ по-французски.
188
Склоненныя ивы.
вкусомъ» какого-то утрировочнаго мычанія и ры-
чанія въ носъ, которыми Далматовъ жестоко удру-
чалъ въ трагическихъ роляхъ, онъ былъ, когда хо-
тѣлъ, удивительно тонкимъ и яркимъ чтецомъ и
едва ли но послѣднимъ русскимъ представителемъ
совершенно исчезающаго стариннаго искусства про-
износитъ монологъ. Поэтому всякое публицисти-
ческое резонерство на сценѣ давалось Далматову,
какъ никому другому. Наши русскія пьесы даютъ
мало подобнаго матеріала. Во Франціи Далматову
цѣны не было бы, какъ актеру, умѣющему препод-
нести публикѣ, будто на подносѣ, и подчеркнуть
именно то, что хотѣлъ сказать авторъ-публицистъ,
въ родѣ того же Бріэ. Отсюда, конечно, и мастер-
ство Далматова играть мелодраму, всегда по суще-
ству своему дидактическую, и пьесы на тему, съ за-
ключительною моралью. Кто видалъ Далматова въ
«Друзьяхъ-пріятеляхъ», тотъ не забылъ, конечно,
да и никогда не забудетъ изящества, съ которымъ
онъ читалъ заключительную басню. Это былъ на-
стоящій сЬеі сі’оеиѵге, круглая жемчужина умнаго,
тонкаго чтенія, обдуманнаго и прочувствованнаго
въ каждомъ словѣ, съ такою усвоенностью вѣрно
намѣченныхъ саркастическихъ интонацій, что,
право, я думаю, Далматовъ уже и не могъ бы про-
читать этотъ монологъ иначе: ночью его разбуди,
онъ именно такъ прочтетъ. Въ юности я слыхалъ
великаго чтеца басенъ — И. В. Самарина. По
смерти его Далматовъ оставался едва ли не един-
ственнымъ актеромъ, напоминавшимъ, что это
искусство еще не умерло вмѣстѣ съ тѣмъ, завянув-
шимъ нынѣ родомъ поэзіи, которому ^оно было по-
священо.
Вѣнпомъ ролей Далматова считался Телятевъ.
В. П. Далматовъ.
189
Онъ не игралъ Телятева, онъ жилъ Телятевымъ.
Никто изъ исполнителей этой роли, по крайней
мѣрѣ начиная съ 80-хъ годовъ и до первыхъ го-
довъ новаго вѣка, даже и близко не подходилъ къ
Далматову-Телятеву, хотя нѣкоторые бывали въ
своемъ родѣ тоже превосходны (Рѣшимовъ, Фор-
кати, Петипа)\ Исключеніемъ являлся развѣ лишь
Е. Я. Недѣлинъ, нашедшій въ своемъ старо-поль-
скомъ шляхетскомъ юморѣ для Телятева нѣкото-
рые новые оттѣнки, не всегда, можетъ быть, гово-
рившіе о русскомъ, да еще типически московскомъ
баринѣ, зато съ удивительною выпуклостью выдѣ-
лявшіе рельефъ неунывающаго барина, такъ ска-
зать, интернаціональнаго Дона Сезара де Базанъ
XIX вѣка на полпути изъ палаццо на Толкучій ры-
нокъ. Одна изъ знаменитѣйшихъ русскихъ
актрисъ признавалась мнѣ, что не любитъ играть
Лидію Чебоксарову, если Телятева играетъ Дал-
матовъ.
— Публика все время его ждетъ, а мы, Василь-
ковъ и Лидія — оказываемся будто для того, чтобы
пріятно занять публику въ антрактахъ между его
выходами.
Живо вспоминаю первое представленіе «Кра-
савца-мужчины» у Корша, когда Далматовъ, въ
роли Окоемова, вышелъ на сцену, оправдывая за-
главіе пьесы эффектною внѣшностью своею съ та-
кою точностью, что потомъ — несмотря на общій
неуспѣхъ этой комедіи, дѣлала она чудеснѣйшіе
сборы. Театръ бывалъ откровенно набитъ почти
однѣми дамами, всѣхъ покорныхъ любви возра-
стовъ, не спускавшими глазъ съ чернобородаго,
’ Рощина-Инсарова я въ Телятевѣ не видалъ. По всѣмъ дан-
нымъ, долженъ былъ играть удивительно.
190
Склоненныя ивы.
сверкавшаго глазами и зубами, Окоемова. Зрѣ-
лище въ залѣ было интереснѣе, чѣмъ на сценѣ, ибо
совершенно точно воспроизводило въ живой правдѣ
былину о Чурилѣ Пленковичѣ:
Гдѣ дѣвушки глядятъ,
Заборы трещатъ;
Гдѣ молодушки глядятъ,
Оконницы звенятъ;
Гдѣ старушки глядятъ.
Манатьи съ себя дерутъ!..
Въ послѣдній разъ на сценѣ видѣлъ я Далматова
26 декабря 1901 года въ моей собственной
пьесѣ — сказкѣ «Оруженосецъ» (Ѵігівв апііциа),
въ которой онъ эффектно иі ралъ комическую роль
наемнаго убійцы и чудесно произносилъ маленькій
монологъ о совѣсти. Онъ много содѣйствовалъ до-
вольно неожиданному успѣху «Оруженосца», увы!
успѣху, для меня безплодному, ибо, двѣ недѣли спу-
стя, когда «Оруженосецъ» прошелъ всего четыре
или пять разъ, покойный Сипягинъ услалъ меня,
многогрѣшнаго, въ Минусинскъ, а пьеса ссыльнаго
автора, понятно, была снята съ репертуара. Болѣе
того: хотѣлъ Далматовъ, влюбленный въ удавшуюся
ему роль Уго, ставить «Оруженосца» въ своей арти-
стической великопостной поѣздкѣ, но въ первыхъ
же трехъ городахъ полицеймейстеры отказались
подписать ему афишу. Это гоненіе продолжалось
два года: достаточный срокъ, при тогдашней невоз-
можности гласнаго протеста, чтобы позабыли о ма-
ленькой одноактной пьесѣ-игрушкѣ. Ставя «Ору-
женосца», видѣлъ я, какъ хорошо и добросовѣстно
работалъ Далматовъ надъ ролями своими, да и ка-
кимъ драгоцѣннымъ, участливымъ сотрудникомъ
В П. Далматовъ.
191
былъ онъ для автора. Я, въ качествѣ режиссера,
человѣкъ довольно настойчивый и взыскательный.
Но Въ то время, подъ вліяніемъ массы газетныхъ
непріятностей, на меня напала какая-то неесте-
ственнат, глубокая апатія, и было мнѣ все равно,
какъ ставятъ пьесу, какъ репетируютъ, какъ бу-
дутъ играть. Вѣдь императорскіе играютъ, образ-
цовая сцена! Что же ихъ учить? Далматовъ вы-
ходилъ изъ себя отъ моего равнодушія, и въ концѣ-
концовъ, если пьеса была поставлена прилично, то
этимъ я обязанъ исключительно ему.
— У насъ такъ нельзя, — откровенно говорилъ
онъ. — Вонъ — тебѣ, вмѣсто Средиземнаго моря
норвежскій фіордъ повѣсили, а ты зѣваешь и мол-
чишь. Если ты самъ лѣнивъ, уполномочь меня, я
буду ругаться...
— Сдѣлай одолженіе. Мнѣ все равно.
Ужъ не знаю, ругался ли онъ (какъ-то не могу
себѣ представить вѣжливаго и рыцарственнаго Ва-
силія Пантелеймоновича ругающимся), но на слѣ-
дующей репетиціи я не узналъ ни сцены, ни испол-
нителей: настолько пьеса «пошла на лучше», по
далматовскому выраженію. «Оруженосецъ» на
Александринскомъ театрѣ имѣлъ одно благое по-
слѣдствіе: въ заглавной роли ярко выдѣлилась и съ
того времени быстро пошла впередъ къ первымъ
ролямъ молодая тогда артистка Стравинская.
Выходя объ руку съ Далматовымъ на петербург-
скіе вызовы 26 декабря 1901 года, никакъ не ду-
малъ я, что въ нѣкоторомъ родѣ торжественно про-
щаюсь и съ любимымъ мною Петербургомъ, и съ
любимымъ мною талантомъ, рядомъ стоящаго и
руку мою жмущаго, В. П. Далматова. На сценѣ мнѣ
уже не суждено было его видѣть, а въ жизни встрѣ-
Г92
Склоненныя ивы.
тились еще одинъ только разъ, какъ уже сказано
выше — въ 1904 году, въ первый день моего воз-
вращенія изъ первой ссылки, и при очень печальной
обстановкѣ: на Волковомъ кладбищѣ, у гроба та-
лантливѣйшаго поэта С. А. Сафонова... Мое по-
явленіе было совершенной неожиданностью для Дал-
матова: онъ глядѣлъ, не вѣря своимъ глазамъ...
Когда гробъ понесли изъ часовни, мы встрѣтились
и горячо обнялись ...
Но старой дружбы (въ 1897—1901 гг. мы, было,
очень сблизились) уже не возобновили.
Я вернулся изъ Сибири и Вологды слишкомъ
остро полѣвѣвшимъ для такого осторожнаго и цен-
трально общительнаго человѣка, какъ Далматовъ.
Онъ же, за это время, напротивъ, покорствуя глав-
ному центральному тяготѣнію Петербурга, обросъ
значительнымъ количествомъ друзей въ правомъ
лагерѣ. Разумѣю это опредѣленіе, конечно, въ
тогдашнемъ, а не въ нынѣшнемъ смыслѣ слова. Пра-
вый 1904 года, сравнительно съ правымъ 1912-го,
что домашній холощеный котъ предъ взбѣсившеюся
рысью. Тѣмъ не менѣе, опредѣлились мы въ ком-
паніяхъ, другъ къ другу не подходящихъ и не схо-
дящихся. Вражда между молодою «Русью», въ ко-
торой я, за тотъ короткій промежутокъ времени,
покуда Плеве терпѣлъ меня въ Петербургѣ, при-
нялъ было горячее участіе, и старымъ «Новымъ Вре-
менемъ», съ которымъ тѣсно сблизился Далматовъ,
какъ участникъ театральныхъ предпріятій А. С. Су-
ворина, тоже не содѣйствовала поддержкѣ отно-
шеній. Такъ и разошлись тихо, въ «естественномъ
порядкѣ», безъ ссоры, безъ столкновеній, никогда
не имѣвъ никакихъ личныхъ недоразумѣній и не-
пріятностей. Заочно всегда относились другъ къ
В. П. Далматовъ
193
другу очень хорошо, посылая другъ другу привѣты
и поклоны, но видѣться стало не зачѣмъ, дороги
легли врозь. И, если хотите, я и за это уважаю и
люблю Василія Пантелеймоновича. Поступилъ откро-
венно и честно, а не морочилъ меня притворствомъ
приспособляемой къ случаю дружбы. Когда Сипя-
гинъ отправилъ меня въ ссылку, нѣкій артистъ на
народныхъ инструментахъ, бывавшій у меня въ
домѣ чуть не ежедневно, какъ свой, «и другъ и
братъ», рѣшилъ, что я утопленъ навсегда и, слѣдо-
вательно, надобности во мнѣ ему больше никакой
не предвидится. Поэтому онъ очень спокойно пе-
ресталъ кланяться при встрѣчахъ съ женою моею,
которую, однако, тоже зналъ чуть ли не съ дѣт-
ства, и тоже — «голубушка», «сестренушка». Мнѣ
это было очень больно, потому что я этого способ-
наго и остроумнаго человѣка любилъ и оказалъ ему
не мало литературныхъ услугъ въ зыбкой и шаткой
его карьерѣ въ такія времена, когда ему приходи-
лось очень и очень не легко, и былъ онъ почти оди-
нокъ среди множества завистниковъ, насмѣшни-
ковъ и недоброжелателей. Но вотъ перевели меня
изъ Минусинска въ Вологду. У коварнаго друга
моего зрѣніе исправляется, и, при встрѣчахъ съ же-
ною, онъ начинаетъ милостиво прикасаться къ
шляпѣ. Еще годъ спустя я неожиданно появляюсь
въ Петербургѣ и, на одномъ литературномъ ужинѣ,
сталкиваюсь лицомъ къ лицу съ музыкальнымъ дру-
гомъ-дипломатомъ ... Очень онъ былъ озадаченъ,
бѣдняжка! Этакъ правительственная субсидія, а
этакъ возвратившійся, чортъ бы его побралъ, изъ
ссылки другъ. Да — кабы еще только другъ, а то
и сотрудникъ,, играющій замѣтную роль въ новой
крупной газетѣ, которая забираетъ силу и нужна,
А. В. Амфитеатровъ. XXI. 13
194
Склоненныя ивы.
чортъ возьми, дьявольски нужна!.. Много такихъ
встрѣчъ пережилъ я въ этомъ траги-комическомъ
ссылочномъ антрактѣ. «Благословенъ и день за-
ботъ»: хорошо корректируетъ онъ россійскій без-
шабашный оптимизмъ и душу на распашку.
Еще смолоду, глядя на Далматова, который уже
тогда великолѣпно игралъ не только молодыхъ, но
и старыхъ фатовъ («На хуторѣ» Гнѣдича), заду-
малъ я написать для него комедію, въ которой цен-
тральнымъ лицомъ былъ бы Донъ-Жуанъ не въ
отрицательномъ смыслѣ, а настоящій испанскій
Донъ-Жуанъ, маркизъ де-Маранья или ди-Теноріо,
году этакъ на 40—50 жизни. Далматова моя мысль
привела въ великій восторгъ: фигура стараго Донъ-
Жуана, освѣщеннаго съ комической стороны, — съ
трагической-то освѣщалась она неоднократно, —
обѣщала его таланту много благодарной работы.
Въ 1898 году я, по его настоянію, началъ эту вещь,
написалъ первый актъ, а два года спустя напеча-
талъ его въ покойной моей «Россіи», въ качествѣ
пробнаго шара, подъ видомъ будто бы перевода съ
итальянскаго, озаглавивъ пьесу «Привычка вторая
натура» и посвятивъ ее Василію Пантелеймоновичу.
Онъ былъ очень доволенъ и писалъ премилыя письма,
прося скорѣе кончать. Но стало не до того. Въ
«Россіи» уже наслоялись и тлѣли внутреннія неуря-
дицы и стороннія вожделѣнія, разгаръ которыхъ,
полтора года спустя, заставилъ меня оборвать это
изданіе общеизвѣстнымъ способомъ, удалившимъ
меня «въ распоряженіе генералъ-губернатора Вос-
точной Сибири». Писать испанцевъ въ Минусин-
скѣ трудно. Такъ и махнулъ было я на это дѣло
рукою и только десять лѣтъ спустя взялся опять
за старыя тетради, съ печалью думая, что всѣ, для
В. П. Далматовъ.
195
кого онѣ предполагались быть написанными, за это
время либо померли, либо одряхлѣли... И не
стоитъ этотъ разрушительный процессъ на мѣстѣ,
движется впередъ, проклятый!.. Недѣлю тому на-
задъ я поставилъ-таки точку послѣ слова «Ко-
нецъ» въ моемъ «Донъ-Жуанѣ въ Неаполѣ», кото-
рымъ когда-то мечтался мнѣ Далматовъ, а вчера
пришла газета съ траурнымъ объявленіемъ о его
смерти ... Жаль мнѣ его ужасно. Разносторонне
жаль. А больше всего, конечно, какъ свойственно
человѣку, жаль эгоистически: большой кусокъ соб-
ственной молодости уходитъ съ нимъ въ могилу,
обрывается длинная цѣпь юныхъ, свѣжихъ, радост-
ныхъ, прекрасныхъ впечатлѣній ... Да! былыя пре-
красныя впечатлѣнія умираютъ или, какъ теперь
стали выражаться, отмираютъ, а новыхъ прибы-
ваетъ мало, мало... И рѣдкое пробиваетъ себѣ
дорогу въ душу сквозь старую, сгущенную опы-
томъ, скептическую броню.
II.
В. П. Далматовъ, поразительно моложавый до
позднихъ лѣтъ, не любилъ разговоровъ о возрастѣ.
Многіе «друзья-враги» знали эту слабость и поль-
зовались ею, чтобы вышучивать В. П. Къ остро-
тамъ и шуткамъ въ кругу пріятелей Далматовъ
относился съ чрезвычайнымъ добродушіемъ. Но
если видѣлъ, что его травятъ съ злымъ намѣре-
ніемъ, умѣлъ отшутиться очень ядовито. Одна-
жды въ девяностыхъ годахъ обѣдалъ онъ у
меня съ нѣкоторымъ полулитераторомъ, полу-
художникомъ, человѣкомъ весьма и весьма пожи-
лымъ, но имѣвшимъ претензію молодиться. Этотъ
13*
196
Склоненныя ивы.
баринъ присталъ къ Далматову съ вопросцами,
въ родѣ:
—' Когда ты переходишь на роли благород-
ныхъ отцовъ? А скоро твой сорокалѣтній юби-
лей? И т. д.
Далматовъ отгрызался, пока ему не надоѣло, по-
томъ замолчалъ. Боясь, чтобы онъ не обидѣлся, я,
въ интересахъ уравненія шансовъ на обѣ стороны,
.обратился къ надоѣдливому господину:
— Что вы нападаете на Василія Пантелеймоно-
вича? Скажите-ка намъ лучше сами: въ которомъ
году вы-то родились?
Тотъ, въ быстромъ отвѣтѣ, не спохватился
убавить и назвалъ довольно-таки отдаленную
цифру.
Далматовъ улыбнулся язвительно и, выдержавъ
паузу, кроткимъ голосомъ заключилъ:
— Въ одномъ году съ моимъ отцомъ.
* * *
Въ другой разъ, въ подобномъ же случаѣ, у меня
же, за обѣдомъ же, Далматова дразнилъ его мнимо-
преклонными годами одинъ извѣстный литераторъ,
котораго возрастъ, во избѣжаніе «маститости»,
также искусно потопленъ былъ во мракѣ годовъ.
Такъ какъ оба были искренніе пріятели, то споръ
и обмѣнъ остротъ шли безъ обиды. Разговоръ пе-
решелъ на другую тему. Литераторъ начинаетъ
что-то разсказывать, ошибается, смѣшиваетъ два
факта...
— Послушайте же, — говоритъ ему басомъ
Антонъ Чеховъ, — это не такъ было. Я былъ
тамъ ... видѣлъ...
И «вноситъ поправку».
В. Г1. Далматовъ.
197
—• А, можетъ быть, — соглашается литера-
торъ. — Очевидно, я спуталъ. Очень можетъ
быть.
Пауза.
И, въ короткомъ общемъ молчаніи, вдругъ —
великолѣпный сценическій вздохъ могучей далма-
товской груди и сожалительный голосъ Василія
Пантелеймоновича:
— Совсѣмъ старикъ сталъ забываться!
* ф *
Иногда добродушнѣйшій Василій Пантелеймоно-
вичъ самъ умѣлъ очень больно уязвить въ это боль-
ное актерское мѣсто.
На 25-лѣтнемъ юбилеѣ актрисы, съ которою
Далматовъ былъ одно время въ такой сердитой
враждѣ, что даже на репетиціяхъ они условли-
вались о совмѣстныхъ сценахъ только черезъ ре-
жиссера, лились безконечныя рѣчи о ея молодости,
неувядаемомъ талантѣ и т. д. Актриса, конечно,
цвѣла.
Наконецъ, встаетъ Далматовъ и растроганнымъ
голосомъ произноситъ неожиданный спичъ, въ ко-
торомъ осыпаетъ юбиляршу прочувствованными и
вполнѣ заслуженными хвалами. Всѣ, струсившіе
было, когда В. П. взялъ слово, такъ какъ дурныя
отношенія между нимъ и юбиляршею ни для кого
не были тайною, теперь едва ушамъ своимъ вѣрятъ
и аплодируютъ въ восторгѣ:
— Ай, да Вася!
Но Вася на сей разъ перехитрилъ всѣхъ, ибо
приберегъ къ заключенію воистину парѳянскую
стрѣлу:
— Господа! — гремитъ онъ въ ораторскомъ
198
Склоненныя ивы.
экстазѣ, высоко подъемля бокалъ, — взгляните на
эту женщину, на эту старую, усталую женщину,
взгляните на это солнце русскаго искусства, измо-
жденное двадцатипятилѣтнимъ непосильнымъ сія-
ніемъ ...
И такъ далѣе, и такъ далѣе ...
П. И. Вейнбергъ, человѣкъ опыта, закаленный
во всякихъ юбилейныхъ приключеніяхъ, быстро на-
клоняется къ ближайшимъ сосѣдямъ по столу и, съ
ужасомъ и смѣхомъ, смѣшанными въ умныхъ
библейскихъ глазахъ, шепчетъ:
— Господа ... кричите ура ... скорѣе — апло-
дисменты и ура!..
Конецъ далматовской рѣчи потонулъ въ не-
стройномъ ура, премьерша благодарила съ улыбкой,
отъ которой даже розы въ вазахъ прокисли, а В. П.
сѣлъ съ безпечнымъ лицомъ, каждою жилкою вы-
ражавшимъ:
Піхі еі апітат Іеѵаѵі.
Послѣ обѣда я спрашиваю Далматова:
— Какъ это тебя угораздило?
Онъ посмотрѣлъ на меня хитро и отвѣтилъ:
— А ты натерпись отъ нея столько, сколько
я вытерпѣлъ ...
* *
*
Въ 1895 году много шумѣвшій въ свое время
коммерсантъ изъ новыхъ, Михаилъ Абрамовичъ
Морозовъ, болѣе извѣстный по Москвѣ подъ клич-
кою «Джентльменъ» (по пьесѣ кн. А. И. Сумбатова,
въ которой онъ былъ изображенъ довольно пор-
третно), пустился въ литературу и науку. Подъ
псевдонимомъ М. Юрьева онъ издалъ изслѣдованіе
о «Карлѣ V» и какія-то путевыя письма. «Карлу V»
В. П. Далматовъ.
199
предшествовало предисловіе, необыкновенно раз-
вязно излагавшее взгляды въ родѣ того, что Бѣлин-
скій, Грановскій и Кудрявцевъ не умѣли писать
по-русски. Книги Морозова, непріятныя литера-
турнымъ фатовствомъ, однако, не были бездарны.
Къ тому же, — говорила весьма опредѣленная
молва, — вышли въ свѣтъ онѣ, просмотрѣнныя ка-
кимъ-то негласнымъ сотрудникомъ изъ профессо-
ровъ университета. Отрицательною стороною было
слишкомъ очевидное битье на шумъ и скандалъ.
Играя парадоксами, авторъ добивался отнюдь не на-
учной и литературной извѣстности, а просто —
удовольствія стать на нѣсколько дней предметомъ
всеобщаго вниманія: стяжать геростратову славу.
Однако, и этотъ расчетъ не удался, такъ какъ Мо-
розовъ въ мистификаціи своей не сумѣлъ соблюсти
мѣры, и на многихъ страницахъ пародическій ха-
рактеръ его работъ сквозилъ ужъ слишкомъ грубо.
Серьезная печать и большая газетная пресса, разо-
бравшись въ намѣреніяхъ автора, скользнула по
трудамъ его весьма слабымъ вниманіемъ. За то
вцѣпился въ книги Морозова съ большою яростью,
игравшій тогда не малую роль въ московскомъ жур-
нальномъ мірѣ и, вѣроятно, посейчасъ ему памят-
ный, Н. О. Ракшанинъ. Свѣдѣній о Карлѣ V запасъ
у него врядъ ли былъ великъ, но о московскомъ
«Джентльменѣ» — громаднѣйшій! И въ резуль-
татѣ явился на свѣтъ, — кажется, въ петербург-
скихъ «Новостяхъ», а, можетъ быть, въ «Москов-
скомъ Листкѣ», — лютѣйшій фельетонъ. Въ немъ
злополучный біографъ Карла V былъ выхлестанъ
со всею рѣзкостью и запальчивостью, на какія спо-
собенъ былъ Ракшанинъ, когда тема задѣвала его
почему-либо за живое и» онъ чувствовалъ подъ со-
200
Склоненныя ивы.
бою твердую почву. Разобиженный Морозовъ тоже
не смолчалъ и сталъ по Москвѣ разсказывать, будто
Ракшанинъ началъ полемику противъ него въ
отместку за какое-то несостоявшееся предпріятіе,
которое онъ, Морозовъ, не захотѣлъ капитализи-
ровать; и будто бы, сверхъ того, Ракшанина подку-
пилъ на «травлю» покровительствующій ему однофа-
милецъ и дальній родственникъ Морозова, извѣстный
Савва Тимоѳеевичъ Морозовъ, который-де сгораетъ
отъ зависти къ талантамъ «Джентльмена» и не
можетъ ему ихъ простить. Некрасивые намеки
на все это Морозовъ позволилъ себѣ и печатно —
въ предисловіи къ своимъ путевымъ запискамъ, ка-
жется, о Египтѣ. Ракшанинъ вышелъ изъ себя и
имѣлъ на то полное право. Съ Саввою Тимофееви-
чемъ Морозовымъ, большимъ дѣльцомъ и интерес-
нѣйшимъ, кипучимъ человѣкомъ, Ракшанинъ въ
это время едва ли и знакомъ-то былъ. Ихъ сбли-
женіе началось много позже, послѣ нижегородской
всероссійской выставки. Въ одно прекрасное утро
получаю отъ Ракшанина записку съ просьбою не-
медленно пріѣхать къ нему по крайне важному
дѣлу, которое, дескать, можетъ быть рѣшено
только по совмѣстному обсужденію съ нѣсколь-
кими уважаемыми имъ лицами, — извинительная
причина, почему онъ не пріѣхалъ самъ ко мнѣ, а
проситъ пріѣхать меня къ нему. Я, конечно, сразу
догадываюсь, что у Ракшанина вышло что-нибудь
съ Михаиломъ Морозовымъ. 'Ьду, застаю его зе-
ленаго, съ бѣлыми глазами, въ бѣшенствѣ кружа-
щимся по комнатѣ, — ау окна сидитъ унылый, пре-
унылый Вася Далматовъ и пьетъ портвейнъ съ ви-
домъ Ромео, принимающаго ядъ у гроба своей воз-
любленной Джульетты.
В. П. Далматовъ.
201
Дѣло оказалось именно, какъ я предполагалъ.
Взбѣшенный намеками Морозова, Ракшанинъ взду-
малъ вызвать его на дуэль и просилъ меня и Далма-
това быть секундантами. Далматовъ, наслышанный
изъ пьесъ, что «въ этомъ друзьямъ не отказы-
ваютъ», согласился, скрѣпя сердце: этимъ и объ-
яснялся его унылый видъ. Я, выслушавъ Ракша-
нина, отказался наотрѣзъ и сталъ его уговаривать
не дѣлать вызова, — какъ по рѣшительному моему
несочувствію всякимъ дуэльнымъ затѣямъ, въ осо-
бенности на почвѣ литературнаго столкновенія,
такъ и по особой причинѣ «деликатнаго свойства».
Дѣло въ томъ, что Ракшанинъ въ ранней своей
юности, еще совсѣмъ зеленымъ птенцомъ, имѣлъ
несчастье случайно попасть въ непріятную исторію,
повлекшую за собою уголовное преслѣдованіе съ
лишеніемъ всѣхъ правъ состоянія. Искупилъ онъ
этотъ грѣхъ юности мучительно, — и ссылкою, и
потерею общественнаго положенія, и жестокими
лишеніями, — въ такой крутой мѣрѣ, что, конечно,
и самый грѣхъ-то сотой доли того не стоилъ. Но
впилась память этого несчастнаго дѣла въ Рак-
шанина и отравила ему всю его жизнь, испортила
всю его дѣятельность и карьеру, начатую, къ слову
сказать, чуть ли не пятнадцатью годами позже его
мальчишескаго «преступленія», не пустила талантъ
его на дороги, которыхъ онъ былъ достоинъ, и за-
мучила человѣка чернорабочимъ, разлагающимъ
трудомъ у разныхъ антрепренеровъ мелкой прессы.
Десятки разъ энергія и способности Ракшанина по-
могали ему оправиться, стать на ноги и взмыть
надъ жизнью. Но каждый разъ мстительная па-
мять дѣла, о которомъ всѣ давно забыли даже, въ
чемъ собственно оно заключалось, помнили только,
202
Склоненныя ивы.
что было «что-то», выползала откуда-нибудь на-
смѣшливымъ призракомъ и подрѣзывала Ракша-
нину крылья, а вмѣстѣ съ крыльями — и здоровье,
и жизнь. Погубила, разложила, даромъ замучила
и раньше времени въ могилу свела матушка-Москва
этого талантливаго и, по существу, хорошаго ду-
шевнаго человѣка.
Я предупредилъ Ракшанина:
— Вы нарветесь на новое оскорбленіе. Моро-
зовъ можетъ весьма эффектно отказаться отъ ва-
шего вызова, съ дуэльнымъ кодексомъ въ рукахъ
доказывая вашу «недуэлеспособность».
—• Въ такомъ случаѣ я его убью! — закричалъ
Ракшанинъ, — и на лицо его легли мертвенныя
тѣни. Видно было, что въ данную минуту онъ
вполнѣ на то способенъ.
—* Вотъ именно этого я и не хочу, чтобы вы
загнали себя въ такой нелѣпый уголъ, откуда одинъ
выходъ — убить человѣка ... Бросьте, Николай
Осиповичъ. Это надо устроить какъ-нибудь
иначе..
Далматовъ оживился и съ горячностью сталъ
на мою сторону. Послѣ долгихъ споровъ и угово-
ровъ согласились мы на томъ, что вызовъ на
дуэль замѣняется приглашеніемъ къ третейскому
суду, которое мы съ Далматовымъ и отвеземъ
«Джентльмену». А въ случаѣ, если бы послѣдній
отъ третейскаго суда уклонился, тогда уже съ Дал-
матовымъ посредничество съ себя слагаемъ, и Рак-
шанинъ, либо, выбравъ себѣ секундантовъ, можетъ
предложить Морозову дуэль, либо, вообще, распра-
вляться, какъ знаетъ. Очень нехотя Ракшанинъ
согласился. Морозову было послано предупреждаю-
щее письмо о предстоящемъ нашемъ къ нему ви-
В. П. Далматовъ.
203
зитѣ, а на завтра утромъ состоялся и самый визитъ.
О немъ сказать мнѣ нечего, такъ какъ, въ виду
обоюднаго согласія сторонъ на третейскій судъ,
разговоръ естественно свелся къ формальностямъ,
о которыхъ Далматовъ и уговаривался съ предста-
вителемъ М. А. Морозова, А. А. Левенсономъ. Отъ
себя могу только сказать, что «Джентльменъ» велъ
себя молодцомъ и, дѣйствительно, джентльменомъ,
съ достоинствомъ и учтивою выдержкою, не оста-
влявшими желать ничего лучшаго. Но изъ разго-
вора съ А. А. Левенсономъ, очень негодовавшимъ
на всю эту исторію и настаивавшимъ, чтобы покон-
чить дѣло безъ всякихъ судовъ, просто миромъ, я
вывелъ все-таки заключеніе, что былъ правъ, когда
отсовѣтовалъ Ракшанину вызвать обидчика на
дуэль. Драться-то «Джентльменъ», можетъ быть,
и не отказался бы, но предварительно ѣдко уязвилъ
бы врага въ его «Ахиллесову пяту». Однажды впо-
слѣдствіи я прямо спросилъ о томъ Морозова. Онъ
со смѣхомъ отвѣтилъ:
— Почему же нѣтъ? Когда на меня нападаютъ,
я долженъ защищаться, чѣмъ могу.
Не помню, осуществился ли этотъ третейскій
судъ. Кажется, нѣтъ, и примиреніе состоялось по-
слѣ простого объясненія враждующихъ сторонъ и
обмѣна взаимныхъ сожалѣній. А почему я этого
не помню, — тоже не помню. Должно быть,
уѣзжалъ куда-нибудь изъ Москвы. Помнится,
однако, что оскорбительная для Ракшанина стра-
ница была Морозовымъ изъ книги вырѣзана. Моя
и Далматова роль, во всякомъ случаѣ, кончилась
только разсказаннымъ визитомъ.
Я въ такихъ приключеніяхъ — несчастный че-
ловѣкъ, потому что мнѣ нужно выдержать напуск-
204
Склоненныя ивы.
ную серьезность, и каждое условно торжественное
слово можетъ меня разсмѣшить некстати и оскор-
бительно для другихъ участниковъ трагикомедіи.
Такъ было и теперь. Но Далматовъ сыгралъ свою
роль, какъ на сценѣ, — величественно и торже-
ственно за двоихъ. Явился онъ за мною рано
утромъ, прямо изъ французскаго романа: высокій,
длинный, хмурый, въ высокомъ матовомъ цилиндрѣ,
въ длиннѣйшемъ черномъ пальто, руки въ черныхъ
перчаткахъ: такою зловѣщею фигурою, что, право,
подъ вечеръ встрѣтить, попятишься, какъ отъ вы-
ходца съ того свѣта. Подъ пальто оказался длин-
нѣйшій и чернѣйшій рединготъ, какіе-то будто
окаменѣлые, неумолимо бѣлоснѣжные, упирающіеся
въ щеку, стоячіе воротнички, галстухъ, напоми-
нающій черныя крылья нетопыря. Вышли мы: у
подъѣзда чернобородый лихачъ, похожій на раз-
бойничьяго есаула, а конь у него — громадныхъ
размѣровъ и вороной, какъ тотъ, на которомъ са-
тана умчалъ старушку въ балладѣ Жуковскаго...
Василій Пантелеймоновичъ оглядѣлъ его съ види-
мымъ наслажденіемъ и самодовольно подмигнулъ
мнѣ глазомъ:
— Обрати вниманіе: масть-то!
— Ну?
— Черррная.
— Такъ что же?
— Ты меня обижаешь ... Неужели не про-
изводитъ впечатлѣнія? .. Ты только почувствуй, —
каково выдержанъ стиль!
Великолѣпный черный конь, управляемый раз-
бойничьимъ есауломъ, оказался, впрочемъ, разби-
тымъ на всѣ четыре ноги, и ползли мы съ Повар-
ской, изъ Борисоглѣбскаго переулка, на Смоленскій
В. П. Далматовъ.
205
бульваръ минутъ двадцать, точно «лихачъ» везъ не
сѣдоковъ, а гошки съ молокомъ. Я торопилъ, а
Далматовъ унималъ меня:
— Не надо. Пусть ѣдетъ такъ... мѣрнымъ
шагомъ. Это тоже стильно! «По улицѣ медленно
дроги ползутъ» ...
Тогда я сталъ убѣждать его: заѣдемъ въ гробо-
вую лавку и наймемъ, для стиля, двухъ факельщи-
ковъ, чтобы шли впереди съ зажженными фона-
рями. А онъ, шутя, сердился и клялся, что со мною
«служитъ въ секундантахъ» въ первый и послѣд-
ній разъ:
— Потому что ты — нигилистъ, зубоскалъ
и смѣешься надъ всѣмъ священнымъ. Ты ду-
маешь, легко это моему сердцу, что на тебѣ —
сѣрая шляпа? Вотъ и извольте съ этакими го-
сподами выдерживать стиль ...
* * *
Не было человѣка болѣе миролюбиваго и спо-
койнаго, чѣмъ Василій Пантелеймоновичъ. Не
только было трудно вывести изъ себя его самого,
но онъ, съ неисчерпаемымъ добродушіемъ своимъ,
былъ миротворецъ по призванію. Если вспыхивали
при немъ ссоры, онъ какъ-то удивительно ловко
и мягко умѣлъ и почти всегда успѣвалъ ихъ
тушить.
Поэтому не было границъ моему удивленію, ко-
гда въ одинъ прекрасный день вдругъ разносится
слухъ, будто Далматовъ побилъ одного весьма за-
носчиваго барина.
Встрѣчаю Василія Пантелеймоновича на Нев-
скомъ.
— Правда?
206
Склоненныя ивы.
Уныло, со вздохомъ отвращенія, машетъ
рукою.
— Правда.
Но изъ свидѣтельскихъ показаній слѣдовало,
что побилъ Далматовъ барина не просто, а съ пре-
хитрымъ вывертомъ. Въ моментъ ссоры между
ними былъ столъ съ чернильницей. Далматовъ
очень долго терпѣлъ надменныя и злыя приставанья
своего врага. Наконецъ, когда тотъ перешелъ всѣ
границы словесной дерзости, Далматовъ быстро
встаетъ, нечаяннымъ, будто бы, жестомъ опроки-
дываетъ чернильницу на столѣ, опирается правою
пятернею въ лужу разлитыхъ чернилъ и, затѣмъ
уже, эту же самую руку прикладываетъ къ лани-
тамъ оскорбителя...
— Это-то зачѣмъ, Вася?
— Другъ мой! Ты не знаешь, какой онъ не-
исправимый хвастунъ. Если бы я его не припеча-
талъ, онъ уже въ сосѣдней комнатѣ разска-
зывалъ бы, какъ не Далматовъ его билъ, а
онъ билъ Далматова. Ну, а такъ — кончено:
тавро! Пусть хоть до умывальника-то дойдетъ не
совравши.
* *
*
— Добродушенъ-то онъ, добродушенъ, — го-
ворилъ мнѣ про Далматова одинъ московскій,
нынѣ уже, навѣрное, сѣдовласый (если только
не облысѣлъ, какъ колѣно), смолоду бурно
казаковавшій поэтъ. — Агнецъ нравомъ, но
тѣмъ не менѣе у меня ляжка его пулею про-
стрѣлена ...
— Вася въ тебя стрѣлялъ?!
— Было.
В. П. Далматовъ.
207
— Да врешь же, Володя! Не можетъ этого
быть!
— Было.
— Да что же ты сдѣлалъ ему, что онъ долженъ
былъ въ тебя стрѣлять?
Поэтъ съ сокрушеніемъ опустилъ голову и про-
изнесъ:
— Въ Пензѣ... я у него въ кабинетѣ полицей-
скаго повѣсилъ...
— Что-о-о?
— Повѣсилъ полицейскаго ... на крюкъ ...
знаешь, отъ люстры ...
— Часъ отъ часу не легче!.. За шею?
— Ну, вотъ! Этого недоставало, чтобы за
шею! Тогда бы я на Сахалинѣ кандалами звѣ-
нѣлъ.
Дѣло было такъ. Въ 1878 году, въ гастроль-
номъ путешествіи Далматова, поэтъ, смолоду
актерствовавшій немножко, былъ распорядителемъ
или, какъ говорится въ актерствѣ, передовымъ. Съ
Далматовымъ они были друзья неразрывные и во
всѣхъ городахъ останавливались на одной квар-
тирѣ. Проказами и шалостями, на которыя поэтъ
былъ необыкновенно изобрѣтателенъ, онъ иногда
бѣсилъ даже своего многотерпѣливаго да и тоже
многошаловливаго сожителя, а въ Пензѣ довелъ
Далматова уже до отчаянія. Въ Пензѣ, по пріѣздѣ,
Далматовъ, какъ антрепренеръ и премьеръ труппы,
отправился съ визитами, а поэтъ-распорядитель
остался работать въ далматовскомъ кабинетѣ. Какъ
разъ приходитъ къ нему полицейскій приставъ съ
какими-то замѣчаніями относительно афиши и ве-
детъ себя очень дерзко. Поэтъ бранился съ нимъ,
^бранился, да вдругъ и осѣнился блестящею идеею:
208
Склоненныя ивы.
будучи человѣкомъ чудовищной силы, ухватилъ онъ
пристава, вскочилъ съ нимъ на столъ и повѣсилъ
его за кушакъ на крюкъ отъ люстры. Приставъ
ошалѣлъ отъ ужаса, а поэтъ сѣлъ къ своимъ бума-
гамъ ...
— Онъ мнѣ: «Какъ вы смѣете? Въ Сибирь
уйдете! Снимите меня сію же минуту!..» А я
ему: «Нѣтъ, врешь, повиси!» На эту сцену воз-
вращается Далматовъ. Увидѣлъ — и окаме-
нѣлъ ... А потомъ какъ схватится за голову...
«Опять твои штуки, Володька. Опять? Да что
же мнѣ дѣлать съ тобою, погубитель? Что мнѣ
дѣлать съ тобою? .. » Схватилъ, внѣ себя, ре-
вольверъ со стола... бацъ, бацъ! — У меня
пуля въ ляжкѣ... Я говорю: «Стрѣляй еще!»
Опомнился, бросилъ револьверъ ... Спустили мы
пристава, а онъ отъ стрѣльбы и раны моей такъ
струсилъ, что уже не въ претензіи, что по-
висѣлъ, только бы не влетѣть въ уголовщину
да замять скандалъ... Кровь изъ меня льетъ
ручьемъ. Револьверишко, къ счастью, былъ
Лефоше, слабый, изъ театральнаго реквизита,
но пулька эта и сейчасъ во мнѣ катается *
Перевязалъ дырку кое-чѣмъ, сѣли втроемъ
пить вишневку... Съ приставомъ пріятели послѣ
были .... ; іГ*'
Какъ ни хорошо извѣстно мнѣ, что молодость
Володи полнѣе необычайными приключеніями, чѣмъ
ресторанный садокъ рыбою, —• однако, на сей разъ
я усумнился: правда ли?!
Спросилъ послѣ Далматова. Онъ даже поблѣд-
нѣлъ при воспоминаніи.
Въ сборникѣ „Ау" разсказано было иначе, но получилъ по-
правку отъ героя событія. Ал. Амф.
В. П. Далматовъ.
209
— Еще бы не правда! Ты представить себѣ не
можешь, какъ этотъ извергъ Володька тогда меня
напугалъ...
— Со страху и стрѣлялъ?
— Да что же съ нимъ, чортомъ, было еще дѣ-
лать?!
То — старина, то — и дѣяніе!
« *
*
Между тѣмъ, не думаю, чтобы Далматовъ былъ
робкаго десятка. Я присутствовалъ при такой
сценѣ. Въ дачномъ деревянномъ театрикѣ села
Царицына (подъ Москвою) шли «Друзья-прія-
тели» съ Далматовымъ-гастролеромъ. Публика
тогда очень была напугана пожаромъ парижской
«Орега Сотіцие» и необыкновенно легко поддава-
лась паникѣ. Парижская катастрофа по всей Евро-
пѣ прокатилась отраженіями въ маленькихъ теа-
тральныхъ смятеніяхъ, возникавшихъ изъ самыхъ
разнообразныхъ тревогъ. И вотъ, въ царицын-
скомъ театрикѣ вдругъ, — должно быть, отъ сквоз-
ного вѣтра, потянувшаго со сцены, — сразу три
лампы въ керосиновой рампѣ вытянули изъ стеколъ
длинные, дымные, зловѣщіе языки. Публика вско-
чила съ мѣстъ, какъ одинъ человѣкъ, и ринулась
къ выходу. Къ счастью, у дверей было нѣсколько
студентовъ, хорошо видѣвшихъ, что никакой опас-
ности нѣтъ, и все народъ, какъ на подборъ, здоро-
венный. Удалось сдержать панику. А Далматовъ
со сцены очень хладнокровно успокаивалъ взволно-
ванную публику и, подъ дамскіе ахи и визги, наги-
баясь, вынималъ изъ рампы нашалившія лампы и га-
силъ одну за другою. Опасности, дѣйствительно,
повторяю, не было, но разглядѣть это со сцены, не
А. В. Амфитеатровъ. XXI. 14
210
Склоненныя ивы.
поддаться зрѣлищу начавшейся паники и помочь ея
успокоенію — совсѣмъ не шутка, о большомъ при-
сутствіи духа свидѣтельствуетъ.
* * *
Въ 1899 или 1900 году, не помню, Далматовъ съ
двумя товарищами, охотясь на взморьѣ, очутились
въ лодкѣ своей не то въ противномъ теченіи, не то
вѣтеръ не подпускалъ ихъ, только они долго не
могли пристать къ берегу и изрядно выбились изъ
силъ ... Петербургская молва моментально обле-
тѣла городъ и сдѣлала изъ далматовскаго приклю-
ченія цѣлое кораблекрушеніе.
Пріѣзжаетъ ко мнѣ Далматовъ:
— Разскажи, пожалуйста, Вася, что за чудеса
такія были съ тобою?
Машетъ рукою.
— Нѣтъ, мой другъ, я больше не разсказываю
объ этомъ... ни за что на свѣтѣ!
— Почему?
— Да видишь ли: когда я разсказывалъ въ пер-
вый разъ, мое приключеніе было только маленькою
непріятностью; во второй разъ оно выросло въ не-
пріятность жестокую; третьему я уже разсказы-
валъ, чувствуя, что могла быть большая опасность;
четвертому — съ мурашками по спинѣ — что она
уже была, только Богъ меня помиловалъ по высо-
кимъ моимъ добродѣтелямъ; въ пятомъ разсказѣ я
уже геройски боролся съ волнами, и меня захлесты-
валъ бурный валъ ... а къ вечеру мнѣ самому стало
до смерти страшно, — такъ отчаянно и безнадежно
я тонулъ!.. Суди же самъ, какъ оно растетъ, это
проклятое приключеніе: если я теперь еще разъ
начну разсказывать, то выйдетъ что-нибудь такое
В. П. Далматовъ.
211
ужасное, что у меня волоса встанутъ дыбомъ, а я
всю ночь не сомкну глазъ!
♦
Немного на свѣтѣ мужчинъ, которыхъ бы жен-
щины любили столько и такъ страстно, какъ Дал-
матова. Въ этомъ отношеніи онъ напоминалъ май-
ковскаго «Алкивіада» ...
Были тутъ послы, софисты,
И архонты, и артисты,
Онъ бесѣдой овладѣлъ,
Хохоталъ надъ мудрецами
И безумными глазами
На прекрасную глядѣлъ...
Отношенія Далматова къ женщинамъ — любо-
пытнѣйшее психофизіологическое явленіе. Его
обаяніе часто врывалось въ сердца, казалось бы,
совершенно неприступно блиндированныя противъ
всякаго увлеченія. Слыша объ иныхъ далматов-
скихъ романахъ, приходилось только руками раз-
водить: и ты, Брутица! Благодаря Далматову, я
повѣрилъ въ ту, мгновенно воспламеняющуюся —
очертя голову — влюбленность женщины, которую
французы опредѣляютъ словами: соир бе Тоибге.
Трижды наблюдалъ я его въ такомъ счастливомъ
моментѣ. Однажды героинею романа была моло-
дая, но уже весьма избалованная, актриса; въ дру-
гой разъ — предобродѣтельная дама изъ очень хо-
рошаго буржуазнаго общества, весьма привязанная
къ своему талантливому, умному, молодому и даже
красивому супругу; въ третій — «погибшее, но ми-
лое созданье», умное, хорошее, озлобленное, съ
большою горечью въ душѣ отъ разбитой жизни и
14*
212
Склоненныя ивы.
съ лютою ненавистью къ мужчинѣ, какъ заклятому
природному врагу... Эта послѣдняя побѣда была,
пожалуй, самою трудною, — тѣмъ не менѣе, она
была одержана при первой же встрѣчѣ, въ порядкѣ
соир бе Тоибге, оставивъ съ носомъ многочислен-
ныхъ соперниковъ Далматова, хотя были между
ними люди и гораздо моложе и богаче, и даже умнѣе
и талантливѣе, не говоря уже о степени влюбленно-
сти и готовности къ жертвамъ.
Что касается второго случая, дама эта, — даже
десять лѣтъ спустя, — говорила мнѣ съ блажен-
нымъ недоумѣніемъ:
— Не понимаю, что это со мною было...
Такъ ... будто облако наплыло ... и понесло съ
собою, понесло ...
Облако наплыло, облако сплыло, — романъ кон-
чился. Все прошло.
Но я сказалъ добродѣтельной дамѣ:
— Это хорошо, что все прошло. Но боюсь,
что если бы Васенька снова былъ здѣсь ...
Она остановила меня съ искреннимъ испугомъ
въ желающихъ глазахъ:
— Охъ, и не говорите... У меня же мужъ,
трое дѣтей ... Что жъ бы это было? .. Нѣтъ,
Богъ съ нимъ! Богъ съ нимъ! Не надо. Не хочу.
Все была правда, кромѣ послѣдняго слова.
Какъ истинный Донъ-Жуанъ, Далматовъ на се-
креты побѣдъ своихъ былъ могила! Если они ста-
новились иногда извѣстными публикѣ, то никогда
по винѣ самого Василія Пантелеймоновича, но либо
афишированныя, въ гордости страсти, самими со-
участницами, либо оглашенныя ревностью сопер-
ницъ. Но вотъ еще любопытная черта далматов-
скаго обаянія: онъ зналъ какой-то волшебный се-
В. П. Далматовъ.
213
кретъ примирять ревнующихъ женщинъ и сводить
ихъ даже въ нѣкоторое подобіе дружбы. Конечно,
не со всѣми удавалось и ему, но сколько разъ бы-
вало, что приглашаетъ:
— "Ѣдемъ вмѣстѣ ужинать? Будутъ такая-то
и такая-то ...
Смотришь на него во всѣ глаза:
— Помилуй! Да вѣдь онѣ шляпы другъ съ
дружки сорвутъ, царапать одна другую бросятся ...
— Ну, вотъ! Такія вос-пи-танныя...
И, дѣйствительно, ужинъ, сверхъ ожиданія, про-
ходитъ очень мило, прически цѣлы, тарелки и вилки
не летаютъ въ воздухѣ, и соперницы даже весьма
любезно болтаютъ между собою ... Колдунъ!
Какъ всякаго Донъ-Жуана, соир бе іоисіге, имъ
вызываемые, ставили Далматова иногда въ трагико-
мическія положенія. Одно изъ нихъ дало мнѣ въ
«Сумерки Божковъ» эпизодъ о Настенькѣ Кругли-
ковой. Только Далматову удалось разстаться со
своею неожиданною Настенькою скорѣе, легче и
проще, чѣмъ Андрею Берлогѣ.
* *
*
В. П. Далматовъ былъ охотникъ поговорить —
и публично, и въ тѣсной дружеской компаніи. Рѣд-
кій юбилей, торжественный обѣдъ по подпискѣ,
банкетъ и т. п. обходился безъ далматовской рѣчи.
Онъ даже одно время учреждалъ въ Петербургѣ
какое-то общество ораторовъ, въ которое должны
были войти членами Н. П. Карабчевскій, Г. С. Пе-
тровъ, арх. Михаилъ и еще кто-то. Изъ этой за-
тѣи ничего не вышло, кажется. Говорилъ В. П.
весьма красно и съ романтическимъ подъемомъ,
но и съ существеннымъ недостаткомъ: увлекаясь
214
.Склоненныя ивы.
красивыми фразами и просящимися на языкъ, по
мѣрѣ теченія спича, образами, онъ, мало-по-малу,
отходилъ отъ темы все дальше и дальше и, нако-
нецъ, совсѣмъ ее забывалъ. Поэтому, случалось
договариваться до выводовъ, совершенно противо-
положныхъ тому, что хотѣлъ онъ доказать. Слу-
чалось, запутывался настолько густо, что, прогово-
ривъ минутъ пятнадцать и придя въ отчаяніе пой-
мать потерянную нить, онъ вдругъ просто остана-
вливался, обводилъ общество весело-недоумѣваю-
щими глазами — и, въ отвѣтъ на его вопроситель-
ную жизнерадостную улыбку, гремѣлъ всеобщій
дружный хохотъ, который, впрочемъ, В. П. ни-
сколько не смущалъ. Удивительнымъ узоромъ та-
кой самозабвенной путаницы была его рѣчь на са-
винскомъ юбилеѣ 1899 года... Что Вася гово-
рилъ! о, что онъ говорилъ! И двѣсти человѣкъ за
столами разсмѣшилъ до упаду, и самъ подъ конецъ
расхохотался, какъ раздобрѣвшій и обрѣтшій доб-
родушіе Мефистофель.
Однажды мы съ нимъ бесѣдовали объ этой его
способности обвиваться кружевами слова до обра-
щенія ихъ въ кандалы и колодки. И разсказалъ
онъ мнѣ по этому поводу такой случай. Гдѣ-то въ
провинціи, на гастроляхъ, кажется, въ Саратовѣ,
попалъ В. П. на губернаторскій юбилейный обѣдъ.
Конечно, счелъ священнымъ долгомъ произнести
рѣчь, запутался, сказалъ что-то неудобно смѣшное,
и ораторское выступленіе его назавтра съ утра
было въ городѣ притчею во языцѣхъ. А вече-
ромъ — въ театрѣ «Женитьба Бѣлугина». Пол-
ный сборъ, въ ложахъ и въ первыхъ рядахъ всѣ
мѣстные нобели, участники вчерашняго торжества.
Далматовъ играетъ Агишина, а Бѣлугина — если не
В. П. Далматовъ.
215
ошибаюсь — Солонинъ (или Соловцевъ? Не
помню). Спектакль идетъ блистательно. Но, вотъ,
въ концѣ второго акта есть въ «Женитьбѣ Бѣлу-
гина» такое мѣсто: объявленный женихомъ Елены,
Андрей Бѣлугинъ пытается произнести, за шампан-
скимъ, маленькую рѣчь, которая выразила бы не-
вѣстѣ все его новое счастье, и — душитъ его за-
стѣнчивость, онъ не находитъ словъ ... Агишинъ
бьетъ его по плечу и, съ быстрою насмѣшкою,
вставляетъ:
— Сбился, Андрюша!
Реплика эта очень важна и для Агишина, и для
Бѣлугина, и для всей ситуаціи идущаго къ концу
акта.
Роль Агишина была изъ лучшихъ въ репертуарѣ
Далматова — изъ тѣхъ, которыя онъ игралъ воз-
душно легко, будто на конькахъ по льду сколь-
зилъ — красовался и вензеля выдѣлывалъ. О фразѣ
къ Андрюшѣ онъ передъ спектаклемъ, конечно, и
не думалъ. Но — когда она подошла по роли (а
роли свои В. П. всегда зналъ на зубокъ), артиста
вдругъ молніей пронизала несчастная мысль, что
фраза эта коварнѣйше совпадаетъ съ собственнымъ
его вчерашнимъ обѣденнымъ фіаско. И вотъ, видя
въ зрительномъ залѣ всѣхъ свидѣтелей послѣдняго,
онъ сразу весь проникся паническимъ страхомъ,
что едва произнесетъ онъ роковую фразу — те-
атръ въ отвѣтъ ему грохнетъ злораднымъ смѣ-
хомъ ... Между тѣмъ, Солонинъ все свое сказалъ,
умолкаетъ, ожидая реплики, а реплика съ языка
Далматова не ползетъ: сконфуженный, чувствуетъ
онъ, будто ему губы оловомъ спаяли ... Насилу-то
онъ преодолѣлъ себя и кое-какъ пробормоталъ,
свое:
216
Склоненныя ивы.
— Сбился, Андрюша!
Но, что хуже всего, пробормоталъ-то совсѣмъ
не фатовскимъ Агишинскимъ, но такимъ убитымъ
и виноватымъ голосомъ, что театръ, дѣйствительно,
все сразу вспомнилъ, понялъ и «грохнулъ» ...
— А тутъ еще Солонинъ ... Понятно, ему
обидно: его актъ, а этакая исторія — подъ зана-
вѣсъ ... весь эффектъ сорвалъ!.. Я ему: «сбился,
Андрюша»... А онъ мнѣ вдругъ, вмѣсто реплики:
«Не все же тебѣ одному!» ...
Въ залѣ, конечно, веселье безграничное ...
— Какъ же ты выпутался?
— Да — какъ? Просто. Посмотрѣлъ на него,
вздохнулъ съ трагедіей — «коварный другъ,' и ты
противъ меня?» ... И ничего, пошли дальше...
Послѣ занавѣса вызывали ужасно ...
Гораздо лучше, интереснѣе, живѣе, умнѣе, та-
лантливѣе была бесѣда Далматова въ тѣсныхъ
своихъ кружкахъ, товарищескихъ: два-три арти-
ста, нѣсколько литераторовъ, нѣсколько интелли-
гентовъ изъ публики, — «таланты и поклонники».
Далматовъ былъ очень живой человѣкъ, интересо-
вался рѣшительно всѣмъ общественнымъ, литера-
турнымъ, научнымъ, что текущій день, съ его встрѣ-
чами и газетами, приводилъ навстрѣчу любопыт-
ствующей мысли. И обо всемъ этомъ Далматовъ
могъ говорить не только очень красиво, но и
дѣльно, основательно. Его сейчасъ въ некрологахъ
изображаютъ какимъ-то мечтателемъ, ходившимъ
въ жизни, какъ въ грезѣ наяву. Умѣнье строить
жизнь свою, какъ эффектную сказку, забываться
въ чародѣйствѣ красныхъ вымысловъ у него, несо-
мнѣнно, было. Но онъ далеко не все мечталъ, а и
думалъ много, и даже очень практически умѣлъ
В. П. Далматовъ.
217
думать. И слушать умѣлъ, когда чего-либо не
зналъ, а узнать любопытствовалъ. Однажды, по
его просьбѣ, я цѣлую ночь разсказывалъ ему — по
поводу только что начатаго тогда мною «Звѣря изъ
бездны» — о римскомъ религіозномъ культѣ, са-
ліяхъ, братьяхъ арвалахъ, гаруспикахъ и т. д. И
онъ слушалъ, перебивая, только когда нуждался въ
поясненіи, и я чувствовалъ, что мозгъ его впиваетъ
слышимое, какъ губка влагу. Но, конечно, инте-
ресы театра и сопряженныхъ съ нимъ искусствъ
господствовали въ Далматовѣ надъ всѣми другими.
Въ этой области онъ имѣлъ большія общія знанія,
свою теорію, методъ, тонкое критическое чутье и
громадный, практически накопленный, опытъ. Един-
ственнымъ неудобствомъ его разговоровъ объ
искусствѣ было, — что садился онъ на этого
конька, обыкновенно, этаКъ часу во второмъ, а то
и въ третьемъ ночи. А ужъ единожды сѣвши, не
слѣзалъ на почву презрѣнной прозы, покуда, бы-
вало, и слушателей не замучитъ, и самъ не впадетъ
въ пріятное изнеможеніе... Я когда-то имѣлъ
славу неугомоннаго полунощника, но — передъ
Далматовымъ, даромъ что разница возраста между
нами не менѣе, какъ лѣтъ 15, даже и смолоду па-
совалъ. Всѣ къ разсвѣту вянутъ и устаютъ, а онъ
какъ будто становится даже свѣжѣе и бодрѣе...
Въ 1901 году, у меня на именинахъ, онъ говорилъ
до одиннадцатаго часа утра!!!... Гости разошлись
часу въ третьемъ, домашніе полегли спать въ чет-
вертомъ, и только я, какъ хозяинъ и виновникъ
торжества, да Л. Г. Яковлевъ, у котораго по части
ночного бдѣнія талантъ не менѣе Далматовскаго,
остались безсонною публикою неукротимаго Де-
мосѳена...
218
Склоненныя ивы.
Уѣхалъ — прямо на репетицію, «свѣжимъ, какъ
поцѣлуй младенца»! Чортъ знаетъ, откуда столько
силы и здоровья бралось!
*
Далматовъ былъ цѣльнымъ русскимъ человѣ-
комъ, ни въ какой другой странѣ и культурѣ онъ
не былъ бы мыслимъ. Онъ даже ни одного языка
иностраннаго не зналъ. Но, подъ вліяніемъ шам-
панскаго, которое онъ очень любилъ, онъ почему-
то всенепремѣнно вспоминалъ о своемъ южносла-
вянскомъ происхожденіи, разсказывалъ о родовомъ
замкѣ Лучичей, стоящемъ гдѣ-то на неприступной
скалѣ въ горахъ Далмаціи, и даже пробовалъ гово-
рить на далматскомъ (!) языкѣ, быстро импрови-
зируя его съ гораздо большимъ искусствомъ и
остроуміемъ, чѣмъ, напр., В. В. Розановъ сочинилъ
свой собственный языкъ итальянскій. Особый
романтическій юморъ, вносимый Далматовымъ въ
эту фантастику, придавалъ ей прелесть неска-
занную.
Когда родился у меня сынъ Данило, Далматовъ
пришелъ въ восхищеніе, что мальчика назвали Да-
нилою:
— Въ этомъ есть что-то наше, южное, сла-
вянское!
Пріѣхалъ смотрѣть младенца и уѣхалъ — на-
завтра въ восьмомъ часу утра, да и то лишь послѣ
моей слезной и въ буквальномъ смыслѣ слова ко-
лѣнопреклоненной мольбы:
— Не доводи меня до смертоубійства!
А передъ отъѣздомъ все требовалъ:
— Дай мнѣ бумагу, перо и чернила. Я дол-
женъ сдѣлать завѣщаніе въ пользу этого милаго
В. П. Далматовъ.
219
младенца. Я оставлю ему свой замокъ въ далмат-
скихъ горахъ.
Принять это наслѣдство было бы врядъ ли обре-
менительно! ..
Однажды говорю ему, конечно, въ шутку:
— Что ты все носишься со своей Далмаціей?
Только о твоихъ далматахъ и извѣстно, что — у
Пушкина въ «Битвѣ при Зѣницѣ Великой»:
Разбѣжались измѣнники далматы...
Онъ — съ священнымъ ужасомъ:
—’ Это Пушкинъ о далматахъ?!
— Пушкинъ.
— О насъ? о далматахъ? храбрыхъ ускокахъ
далматахъ?
— О васъ самыхъ.
Тогда онъ обращается къ большому гипсовому
бюсту Пушкина, всегда стоявшему у меня въ каби-
нетѣ, и, трагически помавая головою, произноситъ
съ горькою улыбкою:
— Вотъ какъ пишется исторія!.. Не ожи-
далъ ... Эхъ, Александръ Сергѣичъ, Александръ
Сергѣичъ!.. А еще другъ!..
Въ другой разъ застаю его у меня въ библіотекѣ
разсматривающимъ альбомъ византійскихъ древно-
стей. Показываетъ пальцемъ рисунокъ и спраши-
ваетъ:
— Видишь? Что это?
— Вижу: далматикъ.
— А что такое далматикъ?
— Одежда византійскихъ царей.
— То-то.
Надо было слышать это его «то-то»!
220
Склоненныя ивы.
Когда въ 1901 году я путешествовалъ по Адріа-
тикѣ, то и въ Зарѣ, и въ Сплѣтѣ, и въ Дубровникѣ
настигли меня отъ Василія Пантелеймоновича при
вѣтственныя открытки: «Добро пожаловать на ро-
дину Далматова.'І!»
Однажды онъ увѣрялъ меня:
— Я добрый христіанинъ, Саша, но у васъ въ
Москвѣ я становлюсь язычникомъ.
— Почему?
—• Молиться негдѣ!
— Въ Москвѣ-то?!
— Церквей нѣтъ!
— Въ Москвѣ-то?!
— Святыхъ нѣтъ!
— Въ Москвѣ-то?!
— Да — что въ нихъ? Все какіе-то незнако-
мые ... Иностранцы ... То ли дѣло Петербургъ.
Первая церковь: Исаакій ...
Пауза и самодовольный басовый звукъ въ носъ,
словно ударъ соборнаго колокола:
— Далматскій!
* ш *
Безграничная доброта, искренняя нѣжность ко
всѣмъ своимъ друзьямъ и кроткій характеръ Дал-
матова выразительно сказывались въ его неутоли-
мой и неисправимой страсти къ миротворчеству.
Въ ней онъ бывалъ и трогателенъ безконечно, и,
порою, несносенъ неразборчивою настойчивостью.
Ему главное было: жили бы его пріятели въ ладу,
хотя бы на условіяхъ худого мира, который-де
лучше доброй ссоры. Такъ, однажды, въ періодъ
«Россіи», принялся онъ мирить меня съ А. С. Су-
воринымъ, съ которымъ лично у меня и никакихъ
В. П. Далматовъ.
221
ссоръ-то и неудовольствій никогда не было и кото-
раго, какъ человѣка, превосходно ко мнѣ относив-
шагося, я всегда вспоминаю съ теплымъ чувствомъ
и большою признательностью. Но, начиная съ по-
ловины 90-хъ годовъ, между нами начала опредѣ-
ляться и назрѣвать большая разница въ политиче-
скихъ и общественныхъ взглядахъ, въ 1899 году мы
разошлись. Вотъ этого — какъ можно было ра-
зойтись двумъ долго связаннымъ добрыми отноше-
ніями людямъ, по причинамъ принципіальнымъ,
этого В. П. рѣшительно взять въ толкъ не могъ и
бомбардировалъ онъ меня то уговорами, то пись-
мами жестоко. Въ другой раз.ъ вышла такая исто-
рія. Въ минусинской ссылкѣ, когда имя мое было
запретно и печататься мнѣ было негдѣ, узналъ я,
что одинъ изъ сотрудниковъ покойной моей «Рос-
сіи», человѣкъ, которому я весьма симпатизиро-
валъ, сдѣлался редакторомъ большой провинціаль-
ной газеты. Я очень обрадовался, такъ какъ былъ
увѣренъ, что писатель этотъ придастъ своему
органу хорошее, если не весьма, то хоть умѣренно
либеральное направленіе: по тогдашнему времени и
то было недурно! Значитъ, найдется, наконецъ,
мѣсто, гдѣ я смогу работать, хоть подъ глухимъ
псевдонимомъ, потому что въ хорошемъ отношеніи
ко мнѣ редактора я не имѣлъ причинъ сомнѣваться.
Написалъ ему письмо съ предложеніемъ сотрудни-
чества. Получилъ въ отвѣтъ газету. Она первыми
своими приличными номерами не разувѣрила меня
въ томъ мнѣніи, которое я имѣлъ о новомъ редак-
торѣ. А затѣмъ пришло отъ него письмо, изъ ко-
тораго я увидѣлъ, что сотрудничество мое не сла-
дится. Причины выставлялись матеріальныя, но
между строкъ чувствовалась боязнь за молодое
222
Склоненныя ивы.
дѣло, — словомъ, я понялъ, что я буду неудо-
бенъ — просто какъ я. Ну, что же дѣлать? Не
новичекъ я былъ въ журналистикѣ, чтобы не знать,
что въ дѣлѣ, зажатомъ въ цензурные тиски, тѣмъ
болѣе провинціальные, — «скачи враже, якъ панъ
каже». Отложилъ попеченіе о сотрудничествѣ, а
за газетою, конечно, пересталъ слѣдить. Когда
живешь за 14 дней пути, интересъ сохраняется
только къ жизни родного мѣста да столицъ, боль-
шихъ культурныхъ центровъ, а что дѣлается въ
незнакомомъ второстепенномъ городѣ, въ кото-
ромъ ты никогда не былъ и физіономія его тебѣ не-
знакома, становится довольно-таки безразличнымъ.
Когда перевели меня изъ Минусинска въ Вологду,
я съ большимъ сожалѣніемъ услыхалъ, что редак-
торъ не оправдалъ ожиданій и, послѣ нѣсколькихъ
недѣль веденія газеты ни въ сѣхъ, ни въ тѣхъ,
круто повернулъ направо, и органъ его сталъ
однимъ изъ самыхъ ретроградныхъ въ Россіи. Про-
читалъ на пробу нѣсколько номеровъ: дѣйстви-
тельно, чортъ знаетъ, что пишутъ! Грингмутовщина
чистѣйшей воды. Мнѣ, конечно, оставалось только
сожалѣть о томъ, что человѣкъ, по существу не-
дурной и очень способный, пошелъ на такую до-
рогу, и радоваться, что не состоялось мое у него
сотрудничество. Вдругъ, въ одномъ изъ номеровъ
появляется мой старый фельетонъ, перепечатанный
изъ «Россіи», безъ обозначенія, что перепечатка,
просто за подписью и съ указаніемъ въ оглавленіи
газеты, что фельетонъ Амфитеатрова. Это ком-
прометирующее самоуправство очень меня взвол-
новало, и я протестовалъ въ другой газетѣ того же
города. Редакторъ первой газеты, соглашаясь, что
онъ поступилъ безправно, нашелъ нужнымъ нагово-
В. П. Дллмлтовъ.
223
рить попутно по моему адресу грубостей и инси-
нуацій, на которыя пришлось отвѣчать печатнымъ
же объясненіемъ. Такъ что возникла полемика,
продолжавшаяся, въ виду иногородности моей, не-
дѣли три. В. П. Далматовъ, къ сожалѣнію, какъ
разъ въ это время пріѣхалъ въ тотъ городъ на
гастроли. Любвеобильное сердце его, конечно, не
выдержало муки раздѣленія между двумя полемизи-
рующими журналистами, изъ которыхъ каждаго
онъ имѣлъ полное право считать своимъ пріяте-
лемъ. И вотъ уже готово: онъ вмѣшивается въ
ссору, и я получаю отъ него большое посредниче-
ское письмо, очень милое и трогательное по тону,
похвальнѣйшее по добрымъ намѣреніямъ, но наив-
нѣйшее и безтактнѣйшее по обстоятельствамъ вре-
мени. Кажется, это былъ единственный случай за
22 года хорошихъ отношеній, что мнѣ пришлось
написать В. П. довольно суровое письмо. Да и о
томъ пожалѣлъ я послѣ, потому что отвѣтилъ онъ
мнѣ такимъ ласково-сконфуженнымъ посланіемъ,
такъ хорошо и нѣжно излагалъ въ немъ свое миро-
творческое сгесіо, что просто-таки согрѣло оно
меня въ ссыльномъ одиночествѣ дружескою тепло-
тою своею. Прибавить надо, что и писать-то ко
мнѣ со стороны Далматова было не малымъ муже-
ствомъ, ибо онъ, хотя и ошибочно, искренно вѣ-
рилъ, что переписка со мною запрещена, и, слѣдо-
вательно, во имя дружбы, совершалъ открытый по-
двигъ самопожертвованія. Въ дѣйствительности,
переписка со мною никогда не была запрещена фор-
мально. Но со второго мѣсяца моей минусинской
ссылки Сипягинъ почему-то нашелъ нужнымъ по-
ставить мою корреспонденцію подъ явный полицей-
скій надзоръ, такъ что въ теченіе семи мѣсяцевъ
224
Склоненныя ивы.
затѣмъ я всѣ письма и телеграммы получалъ рас-
печатанными въ жандармскомъ управленіи подъ его
расписку и самъ долженъ былъ представлять на
просмотръ письма и телеграммы, мною отправляе-
мыя. Переписываться въ такихъ откровенныхъ
условіяхъ было, конечно, фактически невозможно.
Наконецъ, на восьмой мѣсяцъ этой унизительной и
раздражающей канители, извѣстный поэтъ, при-
сяжный повѣренный С. А. Андреевскій, спасибо ему,
подѣйствовалъ черезъ кого-то на, смѣнившаго Си-
пягина, Плеве, и послѣдній жандармскую цензуру
съ почты моей снялъ. По крайней мѣрѣ письма
стали приходить запечатанными, и я получилъ
обратно право бросать письмо прямо въ почтовый
ящикъ, не относя его предварительно къ жандарм-
скому офицеру. Но въ Россіи этого еще долго не
знали, и переписка моя возстановлялась очень ме-
дленно и трудно. Когда мы впервые встрѣтились по-
томъ съ Далматовымъ въ 1904 году на похоронахъ
Сафонова, онъ предобродушно признался:
— А я, братъ, написалъ тебѣ въ Вологду, да
потомъ и дрожалъ: что мнѣ за тебя будетъ?..
Чортъ васъ знаетъ, писателей!.. Шальной на-
родъ ... Минусински да Красноярски ... А я стра-
дай за васъ!
* * *
В. П. Далматовъ былъ человѣкъ широкой души,
отзывчивый, участливый, щедрый. Но щедрость его
была, — что кажется удивительнымъ и даже мало
вѣроятнымъ въ такомъ безшабашномъ человѣкѣ,—
чрезвычайно толковою, дѣльною, цѣлесообразною.
Я знаю нѣсколько случаевъ, когда онъ наотрѣзъ
отказывался отъ участія въ организуемой помощи
В. П. Далматовъ.
225
или отдѣлывался видимостью участія, принимая по-
слѣднее въ такихъ ничтожныхъ размѣрахъ, кото-
рые откровенно обличали его несочувствіе пред-
пріятію. И, во всѣхъ этихъ случаяхъ, помощь ока-
залась по результатамъ, дѣйствительно, или ненуж-
ною, или безплодною, попадая или на симуляцію,
или на безнадежность поворота хоть сколько-ни-
будь къ лучшему. А съ другой стороны, знаю три
факта, какъ Далматовъ, одинъ, выносилъ на пле-
чахъ своихъ, въ теченіе довольно продолжитель-
ныхъ сроковъ, нужду, въ первомъ случаѣ, обнища-
лой актерской семьи, совершенно ему посторонней,
съ паралитикомъ-отцомъ, который и товарищемъ-то
былъ ему очень мало; во второмъ случаѣ — спив-
шагося и потерявшаго работоспособность журнали-
ста; въ третьемъ — юноши съ художественнымъ
талантомъ, едва ему знакомаго даже. И какъ про-
сто, спокойно, скромно и съ какою наглядною, пря-
мою пользою, все это дѣлалось ... Живя въ боль-
шомъ городѣ, непремѣнно бываешь жертвою столь-
кихъ «коллектъ», что онѣ становятся непосиль-
ными карману и начинаютъ толкать мысли къ хму-
рому скептицизму. Но если къ филантропическому
сбору приступалъ Далматовъ, можно было смѣло
идти за нимъ: значитъ, дѣло не дутое, не каприз-
ное, безъ симуляціи и хвастовства. Самъ онъ пред-
принималъ благотворительныя «коллекты» рѣдко,
но мѣтко — и о результатахъ (а бывали крупные)
молчалъ, словно былъ въ нихъ не при чемъ. Боль-
шой охотникъ кутнуть, тароватый товарищъ, чело-
вѣкъ, что называется, компанейскій, онъ, однако,
совсѣмъ не былъ мотомъ.
Расточительности, швырянья денегъ, празднаго
прожиганія труда и жизни, не принося удовольствія
А. В. Амфитеатровъ. XXI. 15
226
Склоненныя ивы.
ни себѣ, ни людямъ, — онъ терпѣть не могъ. Въ
періодъ 1895—1897 годовъ я зарабатывалъ очень
большія деньги. Но настроеніе у меня въ то время
было ужасное, истерическое. Вспоминая его, я
часто думаю, что, незамѣтно для себя, прошелъ
сквозь серьезную нервную болѣзнь. Жизнь велъ
бурную, капризную, самовольную, безотказную.
Силы было много, работа давалась шутя, оплачива-
лась великолѣпно. Но деньги меня безпокоили,
точно ерши, зажатые въ кулакѣ, — и протекали
онѣ поэтому сквозь карманы мои, яко сквозь сѣть
рыболовную. Далматовъ, вчужѣ жалѣя меня, нѣ-
сколько разъ дѣлалъ мнѣ форменныя сцены:
— Кто ты? Вандербильдъ? Владѣтельный
принцъ? Саврасъ безъ узды? Михайло Алексѣе-
вичъ Хлудовъ? Извергъ! Самоубійца! Ты литера-
торъ, человѣкъ труда. Вѣдь каждый рубль, кото-
рый ты бросаешь, ты не изъ кармана вынимаешь —
отрываешь отъ мозга своего! Каждымъ броше-
нымъ рублемъ ты продаешь себя въ рабство! да!
понимаешь ты ѳто? въ рабство на всю жизнь...
Ты думаешь: мозгъ неистощимая штука? Нѣтъ,
милый мой, придетъ время, когда перестанетъ онъ
приносить тебѣ сто процентовъ на капиталъ! И
вотъ когда-то разглядишь ты свои золотыя цѣпи и
узнаешь, что ты рабъ... рабъ и абиссинецъ! да!..
Ну, что ты на меня уставился? какіе видишь узоры?
— Жду, Василій Пантелеймоновичъ, когда ты
покажешь мнѣ, какія сбереженія лежатъ у тебя въ
банкахъ...
Тогда онъ въ отчаяніи качалъ головою и возды-
малъ руки къ небесамъ:
— Извольте говорить съ подобными господами!
Нигилистъ! Я ему говорю: не швыряй денегъ, ни-
В. П. Далматовъ.
227
щимъ останешься, — а онъ мнѣ: покажи свои сбе-
реженія! .. Ничего изъ тебя не будетъ. Нигилистъ
и зубоскалъ.
— Да что же ты мораль-то читаешь, когда у
тебя самого гроша за душою нѣтъ?
— Я! Да развѣ я кому-нибудь примѣръ и
указъ? Я ? Кто я? Актеръ! Что тебѣ на акте-
ровъ глядѣть?. Мы бродяги ... Зевесомъ прокля-
тый народъ!.. Ты на своихъ смотри: вонъ былъ
у васъ Михневичъ ... домъ оставилъ, кассу литера-
турную осчастливилъ ... Викторъ Крыловъ: домъ
у него въ Палашовскомъ переулкѣ... доходъ отъ
жильцовъ ... махина!..
Но тутъ губы у него начинаютъ дрожать, глаза
искриться, и, переглянувшись нѣсколько разъ, хо-
хочемъ мы оба, катаясь по дивану, какъ сума-
сшедшіе.
— Ну тебя къ чорту, Александръ! Съ тобою
серьезному человѣку говорить — только время те-
рять. Будешь, ужо будешь ковылять по большимъ
дорогамъ бродягою на старости лѣтъ.
— Съ тобою подъ руку, Вася.
— Неправда! Ты ко мнѣ не примазывайся! Я,
братъ, человѣкъ всегда обезпеченный: у меня родо-
вое имущество есть.
— Это замокъ-то въ черногорскихъ горахъ?
— И вовсе не въ черногорскихъ, а въ далмат-
скихъ!
15*
А. И. Косоротовъ.
Долженъ сознаться, что, прочитавъ о самоубій-
ствѣ А. И. Косоротова, я, въ эту смутную минуту
жалости и ужаса, не испыталъ, въ сложности ощу-
щенія, только одного чувства: удивленія. Напро-
тивъ.
— Не ушелъ таки! — было первою грустною
мыслью.
Въ одномъ изъ некрологовъ я видѣлъ, что, на-
оборотъ, въ петербургской литературной средѣ
удивленіе преобладаетъ:
— Съ чего онъ? Такой веселый, любезный, жи-
знерадостный человѣкъ.
Я же всегда ждалъ, что жизнь Косоротова не
пройдетъ безъ какой-нибудь большой трагедіи, въ
которой приблизятся къ нему и кровь и смерть.
Ибо это былъ человѣкъ — одновременно —
цѣльный и неустойчивый. Человѣкъ зигзага, но въ
зигзагахъ-то его каждый изломъ былъ сама искрен-
ность, и, покуда этотъ изломъ владычествовалъ,
былъ онъ для Косоротова монархомъ абсолютнымъ,
даже деспотическимъ. И, что монархъ повелѣ-
валъ, то Косоротовъ и исполнялъ, безъ малѣйшаго
колебанія и съ совершеннѣйшимъ самоотвержені-
емъ. Если бы въ немъ была хоть капелька полити-
А. И. Носороговъ.
229
ческаго интереса и инстинкта, изъ него, въ ру-
кахъ умѣлаго вождя, могъ бы выйти прекрасный и
яркій партійный вояка-исполнитель. Но этой ноты
въ гаммѣ Косоротова, повидимому, совсѣмъ не
было.
Въ концѣ девяностыхъ годовъ Косоротовъ из-
далъ (кажется, у Суворина) повѣсть «Забитая ка-
литка» — превосходную по правдивости и очень
тонкую по чутью исповѣдь дѣтской души. Соб-
ственно говоря, это лучшее, что написалъ Косоро-
товъ и что отъ него «останется въ литературѣ».
Однако, не эта вещь дала ему извѣстность. Напро-
тивъ, она прошла едва замѣченною. Я и еще два-
три литератора — не изъ числа профессіональныхъ
критиковъ — отмѣтили ея появленіе. Профессіо-
налы безмолствовали. По поводу своей замѣтки
въ «Россіи» получилъ я отъ Косоротова письмо,
которое изумило меня пылкостью тона: маленькая
статейка совсѣмъ не стоила такой страстной бла-
годарности, — словно я невѣсть что для него сдѣ-
лалъ. Почеркъ у него былъ крупный и твердый, и
это странно противорѣчило тону словъ, который
можно было бы, вѣрнѣе всего, опредѣлить дѣт-
скимъ: и симпатиченъ безконечно, и вызываетъ
улыбку... Такъ у меня, въ заочномъ представле-
ніи, и сложился Косоротовъ «юношей въ расцвѣтѣ
лѣтъ, едва увидѣвшимъ свѣтъ».
«Новое Время» сдѣлало изъ него своего париж-
скаго корреспондента. Узнавъ о томъ, я весьма
сожалѣлъ, потому что срочная работа сенсаціон-
наго журналиста — ядъ для беллестристическаго
таланта, задатки котораго проявились въ Косоро-
товѣ такъ блестяще. Тѣмъ болѣе, что только
что, на глазахъ моихъ, произошла трагедія подоб-
230
Склоненныя ивы.
наго убійства художника хроникеромъ. Я говорю
объ А. Чермномъ (Апполонѣ Николаевичѣ Черма-
нѣ), странномъ человѣкѣ, колоссальный—безъ пре-
увеличенія—художественный талантъ котораго обѣ-
щалъ подарить русской литературѣ своего Киплин-
га. Никто въ русской литературѣ не писалъ о мо-
рѣ и морякахъ правдивѣе и красочнѣе А. Чермнаго.
Его двѣ маленькія книжки «Море и моряки» и
«Подъ рокотъ моря», давно исчезнувшія изъ обра-
щенія, полны такой глубокой, захватывающей поэ-
зіи, что ... Чермному даже не повѣрили, — онъ ли,
правда, авторъ своихъ произведеній?
— Знаете ли, — сказалъ одинъ изъ редакто-
ровъ «Новаго Времени», — сдается мнѣ, что этотъ
Черманъ есть не столько Черманъ, сколько Черп-
манъ: черпаетъ свои разсказы изъ какого-нибудь
невѣдомаго англійскаго источника. Надо его ис-
пытать.
И испытали, заставивъ написать въ редакціи
разсказъ на заданную тему. Такимъ образомъ,
родился лучшій разсказъ А. Чермнаго — похороны
дѣвочки, умершей на кораблѣ, въ Саргасскомъ мо-
рѣ. Черманъ доказалъ, что онъ не Черпманъ, а
большая надежда русскаго художественнаго слова.
Но, какъ ни странно, тутъ-то и началась его поги-
бель.
Черманъ былъ бѣднякъ. Необходимо было его
обезпечить доходнымъ трудомъ. Его и обезпечи-
ли: посадили на городскую хронику. Матеріальная
цѣль была достигнута совершенно, но были упу-
щены изъ вида два обстоятельства: что за-
вѣдующему городскою хроникою въ большой га-
зетѣ рѣшительно некогда заниматься какимъ-либо
инымъ литературнымъ трудомъ, и что, изъ всѣхъ
А. И. Косоротовъ.
231
газетныхъ отдѣловъ, этотъ — наиболѣе опасный
для человѣка съ малымъ образованіемъ и неустой-
чивою моралью. А бѣдный Черманъ, какъ самъ
рекомендовался, «получилъ воспитаніе линькомъ на
китобойной шкунѣ», — вотъ и всѣ его универси-
теты !
Въ концѣ концовъ, литераторъ сталъ въ Чер-
манѣ умирать, вытѣсняемый мало-по-малу газетчи-
комъ дѣльцовой марки. Но и для этого, опять-
таки, въ Черманѣ не было настоящаго матеріала,
и былъ онъ всегда игрушкою то одного, то другого
гешефтмахера, которымъ доставались львиныя до-
ли, а на долю Чермана — крохи и ... скандалы! ..
На этой лѣстницѣ, сходя со ступеньки на ступень-
ку, бѣдняга Черманъ самъ не замѣтилъ, какъ имя
его не только погасло для литературныхъ круговъ,
но и надолго стало въ нихъ недопустимымъ. Ко-
гда онъ свою бѣду понялъ, было поздно: талантъ
размѣнянъ, человѣкъ истраченъ, здоровье разбито,
репутація испорчена, враговъ видимо-невидимо. По-
слѣдніе годы своей преждевременно угасшей жизни
Черманъ былъ врядъ ли въ совершенно здравомъ
умѣ. Этимъ лишь можно объяснить множество
дикихъ его выходокъ, въ томъ числѣ, окончатель-
но его погубившее, нелѣпѣйшее избіеніе покойнаго
Ѳ. И. Булгакова. Когда въ 1904 году Черманъ по-
сѣтилъ меня, по возвращеніи моемъ въ Петербургъ,
я, послѣ долгаго разговора, разстался съ нимъ въ
тяжеломъ предчувствіи, что, при слѣдующей встрѣ-
чѣ, увижу этого разбитаго человѣка или провожая
.его на кладбище — въ гробу, или навѣщая его въ
кельѣ желтаго дома. То же гнетущее впечатлѣніе
производила его, оставленная мнѣ на судъ, — вы-
пускать ее въ свѣтъ или нѣтъ, — драма: вещь хао-
232
Склоненныя ивы.
тическая, дерзости неимовѣрной, кошмарная, мут-
ная, но — хоть ты что! — съ вспышками таланта,
все еще недюжиннаго и оригинальнаго. Издалъ ли
онъ ее, — не знаю. Въ печати отзывовъ о ней
мнѣ не случалось встрѣчать, но это не доказыва-
етъ, чтобы она осталась «напечатанною на пра-
вахъ рукописи». Бѣдный Черманъ доживалъ свои
послѣдніе годы литературнымъ паріей, который
хоть новаго «Фауста» напиши — никто изъ авто-
ритетовъ-профессіоналовъ его не прочтетъ и не
отмѣтитъ. Мы Оскаровъ Уайльдовъ-то въ Англіи
цѣнимъ и судьбами ихъ для Англіи возмущаемся,
а въ нѣдрахъ собственнаго отечества больше —
«куси, куси его!» Либо еще того хуже:
— Это погибшая личность. Не будемъ больше
о ней разговаривать.
И вотъ, исчезаетъ человѣкъ и талантъ, надол-
го, а то и навѣкъ заколоченный въ нѣмой гробъ
всеобщаго условнаго молчанія. Лѣскова чуть не
похоронили такимъ способомъ, — такъ о Черма-
нахъ что же и разговаривать!
Заговорилъ о Черманѣ, увлекся, а надо вернуть-
ся къ Косоротову. Къ его благополучію, газетная
работа ему не задалась. И не могла задаться. Ко-
гда въ 1903 году онъ пріѣхалъ ко мнѣ въ Вологду
приглашать меня въ проектированную тогда
«Русь», онъ очень удивилъ меня, во-первыхъ, тѣмъ,
что оказался не юношею, а господиномъ съ обшир-
ною лысиною, а, во-вторыхъ, тѣмъ, что не могъ
дать мнѣ рѣшительно никакого понятія о предпола-
гаемой общественно-политической физіономіи бу-
дущаго изданія, хотя спеціально для этого онъ
былъ присланъ. Говорилось больше о томъ, что
мѣсто покойной «Россіи» не занято, что
А.. И. Косоротовъ.
233
«Новое Время» не любятъ, но читаютъ по необхо-
димости, такъ какъ лѣвыя газеты бѣдны информа-
ціей и плохи, что «Русскія Вѣдомости» скучны
и т. д. Все это было справедливо, но не рисовало
программы. При томъ же, легко было замѣтить,
что Косоротовъ, просто-таки, политическій младе-
нецъ, да врядъ ли и желаетъ въ этой области быть
взрослымъ: нисколько это его не интересуетъ, а
весь онъ — въ искусствѣ и даже не въ искусствѣ
вообще, а въ театрѣ, поскольку художества слива-
ются въ театральномъ миражѣ.
Театръ въ Россіи, какъ во всякой странѣ съ
анормальною политическою жизнью, занимаетъ
чудовищно много мѣста во вниманіи общества. Ни-
гдѣ въ Европѣ нѣтъ ни столькихъ, ни такихъ цѣль-
ныхъ энтузіастовъ театра, какъ въ Россіи. Но
А. И. Косоротовъ, сдается мнѣ, даже и на русскомъ
театральномъ фонѣ — фигура чрезвычайной вы-
пуклости. Я отсутствовалъ изъ русскихъ столицъ
въ очень важные для нихъ годы — 1902 и 1903 —
когда хлынулъ изъ Парижа вмѣстѣ съ разными
поворотниками изъ аіеііегз Монмартра и Монпар-
насса — новый эстетизмъ, съ освобожденіемъ пло-
ти, революціей этики и т. д. Въ зигзагѣ эстетиз-
ма былъ и будущій авторъ «Весенняго потока» — и,
по обыкновенію, не лѣнивымъ рабомъ, а рьянымъ
пропагандистомъ. Но и здѣсь:
— Что вы мнѣ, Александръ Ивановичъ, все о
пьесахъ да объ актерахъ? Поговоримъ лучше о
жизни и людяхъ.
— Да развѣ театръ не жизнь? — воскликнулъ
онъ съ негодованіемъ.
И, дѣйствительно, театръ былъ для него жи-
знью: подмѣнилъ жизнь, сталъ на ея мѣсто. Въ
234
Склоненныя ивы.
быту русской интеллигенціи постоянно повторяет-
ся Андерсенова сказка о тѣни, которая не только
стала человѣкомъ, но еще и обязала прежняго
своего хозяина быть ея тѣнью. Такъ и съ теа-
тромъ на Руси, захватившимъ столько значенія,
что изъ учрежденія служебнаго онъ сталъ самодо-
влѣющимъ, и жизнь перестала въ немъ отражать-
ся, а онъ взялъ претензію и иногда, дѣйствительно,
успѣваетъ отразиться въ жизни.
Однимъ изъ такихъ театральныхъ преуспѣяній
былъ «Весенній потокъ» А. И. Косоротова, пьеса,
сдѣлавшая, въ своемъ родѣ, эру въ русскомъ эсте-
тизмѣ и подарившая его новымъ паролемъ — «кен-
тавръ», — державшимся довольно долго и вырази-
тельно ... Въ своемъ вологодскомъ свиданіи съ Ко-
соротовымъ я не могъ не замѣтить, что онъ поми-
нутно говоритъ о творческомъ синтезѣ, равно
какъ и то, что понимаетъ онъ синтезъ довольно
первобытно — въ формѣ самовластной апріорно-
сти, которая рѣшительно возноситъ право утвер-
ждать надъ правомъ доказывать и возвышать про-
цессъ воображенія надъ процессомъ наблюденія. Я
откровенно признался ему, что, въ качествѣ пози7
тивиста, привыкшаго къ методамъ логической по-
вѣрки, такого синтеза не понимаю и не пріемлю.
Онъ съ жаромъ возразилъ:
— Художникъ долженъ быть не логикомъ, а
пророкомъ.
— Но долженъ же пророкъ быть готовымъ
къ вопросу: чѣмъ ты докажешь?
— Нѣтъ, вдохновеніе должно говорить на-
столько убѣдительно, чтобы не спрашивали.
И, вглядываясь, я видѣлъ мало-по-малу, что онъ
дѣйствительно весь въ воображеніи и вдохновеніи.
А. И. Косоротовъ. 235
Во всемъ: отъ общихъ знакомыхъ, изъ словъ его
о которыхъ слишкомъ хорошо видно, что онъ вы-
велъ свое о нихъ заключеніе не изъ знакомства,
а заранѣе сочинилъ ихъ себѣ, какими они должны
быть, и потомъ уже впечатлѣнія знакомства искус-
ственно подогналъ подъ уровень своего «синтеза»;
до искусства, предъ которымъ онъ благоговѣлъ —
тоже сильнѣе въ отвлеченности, которую можно
воображать, чѣмъ въ наглядности, которую надо
наблюдать и изучать.
Я попросилъ одного вологодскаго старожила
показать Косоротову богатѣйшія и оригинальнѣй-
шія древности мѣстнаго собора, которыя А. И.,
какъ художнику, должны были, по собственнымъ
его словамъ, быть любопытны. Но оба возврати-
лись чрезвычайно скоро и, видимо, недовольные
другъ другомъ. А потомъ:
— Помилуйте, — говорилъ Косоротовъ, — онъ
совершенно не умѣетъ показывать. Никакого за-
хвата. Какіе-то углы евангелій, кресты рѣзные.
Все такое, что надо наклоняться ... Впечатлѣніе
растетъ, когда смотришь вверхъ ...
— Помилуйте, — жаловался старожилъ, —
онъ ни на что не взглянулъ толкомъ. Я объясняю
рѣзьбу шестнадцатаго вѣка, а онъ мнѣ что-то раз-
сказываетъ объ Альбрехтѣ Дюрерѣ и мозаикахъ
въ Равеннѣ.
То же самое было съ людьми. Въ короткій про-
межутокъ, что я между двумя моими Вологдами
прожилъ въ Царскомъ Селѣ, Косоротовъ бывалъ
у меня довольно часто и, право, кажется ни разу
не было, чтобы онъ не привозилъ какой-нибудь но-
вой влюбленности (не въ амурномъ смыслѣ, ко-
нечно!), свергавшей съ пьедестала влюбленность
236
Склоненныя ивы.
предыдущую, да такъ свергавшей, что отъ нея
только дребезги летѣли.
•— Вы не согласны со мною, что такой-то свя-
той человѣкъ?
— Нѣтъ, Александръ Ивановичъ, не согла-
сенъ.
— Да почему же, почему? Охъ, ужъ эта мнѣ
придирчивость русская, повѣрочный вашъ ана-
лизъ! А, между тѣмъ, вы только послушайте, ка-
кая онъ прелесть.
И начинается «творимая легенда».
А нѣсколько дней спустя:
— Вы были правы: такой-то дрянной человѣкъ.
— Позвольте, я никогда не говорилъ, что онъ
дрянной человѣкъ.
— Ну, да, мы, русскіе, всему находимъ извине-
нія, а, между тѣмъ, вы только послушайте, что мнѣ
о немъ сообщаютъ.
— Вы напрасно этому такое значеніе придаете.
Я слышалъ, знаю, тутъ очень много неяснаго. Ра-
зобрать нужно.
— Боже мой! — возмущается Косоротовъ, —
какъ вы можете такъ жить?
— Какъ — «такъ»?
— Не вѣря ни въ совершенно хорошихъ лю-
дей, ни въ совершенно дурныхъ?
Самъ онъ въ вѣрѣ этой былъ истинный «чело-
вѣкъ экстремы», какъ Герценъ характеризовалъ
Бѣлинскаго, и безпрестанно качался поэтому ме-
жду восторгомъ и отчаяніемъ, между любовью и
отвращеніемъ. И такъ какъ этотъ человѣкъ не
только говорилъ, но и дѣйствовалъ, и чувство его
было не только словомъ, но и фактомъ, то поспѣш-
ная искренность, съ которою работала его экстре-
А. И. Косоротовъ.
237
ма, неоднократно ставила его на край весьма вызы-
вающихъ положеній.
Однажды, въ только что возникшей «Руси»,
у него обострились отношенія съ частью ре-
дакціи. Пріѣзжаетъ онъ ко мнѣ въ Царское съ
большою тетрадью и говоритъ, весь пылая негодо-
ваніемъ:
— Вотъ бомба, которою я ихъ уничтожу!
Зная, что въ ссорѣ его нѣтъ принципіальныхъ
мотивовъ, а только недоразумѣніе на почвѣ лич-
ныхъ столкновеній, я долго отнѣкиваюсь слушать
«бомбу», но онъ настаиваетъ. Сдаюсь, слушаю
и — прихожу въ ужасъ.
— Вы хотите это печатать?
— Непремѣнно.
— Послушайте, можетъ быть, эта бомба и за-
цѣпитъ кого-нибудь осколкомъ, но — что она
васъ, перваго, уничтожитъ безъ остатка, въ этомъ
вы не сомнѣвайтесь.
— Почему? Развѣ я говорю неправду?
— Вы говорите довольно много правды, но —
какъ вы ее говорите! Вѣдь посмотрите: дѣлая себѣ
ни съ того, ни съ сего дюжину враговъ, вы не оста-
вили себѣ ни одного союзника.
— Я правъ, А. В.!
—' Да, въ принципѣ, вы во многомъ правы, но
сгоряча написали такихъ вещей, которыхъ дока-
зать не можете, и, въ полемикѣ, любой журна-
листъ-техникъ, который искуснѣе васъ, отдѣлаетъ
васъ на деталяхъ на обѣ корки, да такъ, что вы и
не отмоетесь.
Насилу-то, насилу я отговорилъ его печатать
свою «бомбу» и ограничиться тѣмъ, чтобы, только
въ частномъ порядкѣ, познакомить съ нею соб-
238
Склоненныя ивы.
ственника «Руси» и еще нѣсколько заинтересован-
ныхъ и сочувствующихъ лицъ.
Я думаю, что Косоротовъ не могъ лгать.
Однажды я спросилъ его:
— Почему чувствуется какъ бы нѣкоторая хо-
лодность между вами и (я назвалъ извѣстное лите-
ратурное имя)? Я знаю, что вы его большой по-
клонникъ, да и вообще вы люди другъ къ другу под-
ходящіе.
Косоротовъ вдругъ багрово покраснѣлъ даже
лысиною и отвѣчалъ:
— Видите ли, это глупѣйшая исторія. Въ Па-
рижѣ мы были въ очень хорошихъ отношеніяхъ.
Но однажды, утромъ, онъ заѣзжаетъ ко мнѣ со ска-
чекъ, страшно разстроенный, и объясняетъ, что
ему до зарѣза, немедленно, нужно двѣсти или хоть
сто франковъ, такъ какъ банки закрыты, а ему,
проигравшемуся, деньги нужны сію же минуту. А
у меня — какъ нарочно, ни гроша. Я начинаю ему
это изъяснять — и вдругъ мнѣ приходитъ въ го-
лову мысль, что онъ не повѣритъ, такъ какъ зна-
етъ, что я недавно получилъ деньги изъ Россіи, а
не знаетъ, что я ихъ уже истратилъ. И эта мысль,
что вотъ я говорю, а онъ мнѣ не вѣритъ, охватыва-
етъ меня съ такою стыдною силою, что я стано-
влюсь красенъ какъ ракъ, лицо у меня дѣлается
преступное, глаза бѣгутъ враскось, я лепечу что-то
нескладное и -— въ заключеніе сюрприза — въ со-
вершенномъ конфузѣ, выворачиваю предъ нимъ
карманы, въ доказательство, что у меня, дѣйстви-
тельно, ни франка, кромѣ единаго завалящаго На-
полеона. Вся эта моя суетня приводитъ его, мало-
по-малу, дѣйствительно, къ убѣжденію, что я вру,
и деньги у меня есть, а только я ему не вѣрю. Ну,
А. И. Косоротовъ.
239
вы знаете этого человѣка: онъ не изъ тѣхъ, чье
самолюбіе страдаетъ безнаказанно. Онъ, въ свою
очередь, покраснѣлъ, окинулъ меня взглядомъ, ко-
тораго я не забуду, круто повернулся и вышелъ.
Ну, и лопнуло ...
— Такъ вы бы послѣ выяснили, удивительный
вы человѣкъ!
— Я хотѣлъ, но — какъ только воображу эту
сцену, вы видите: у меня дѣлается «пожарное
лицо».
Напрасно думаютъ, будто знаменитаго своего •
«кентавра» Косоротовъ писалъ съ себя. Оригина-
ломъ ему послужилъ одинъ поэтъ-художникъ изъ
русскихъ парижанъ. Но когда я познакомился съ
симъ послѣднимъ въ 1905 году, то невольно раз-
смѣялся: до того мало общаго было между «кен-
тавромъ» буйствующаго «Весенняго потока» и
этимъ скромнымъ, по-русски, съ добродушною хи-
трецою, слегка и очень осторожно пробующимъ
оригинальничать, молодомъ человѣкѣ. И когда я
указалъ ему на совершенное несходство его лите-
ратурнаго портрета, онъ, улыбаясь, возразилъ:
— Что съ нимъ подѣлаешь? Онъ думаетъ, что
я такой.
Человѣкъ мечты, накопляющій ее необычайно
сильнымъ воображеніемъ, Косоротовъ былъ стра-
ненъ въ бесѣдахъ о фактахъ житейской правды.
Не то, чтобы онъ совсѣмъ не видалъ факта, какъ
умѣетъ не видѣть, напримѣръ, Бальмонтъ, но онъ
успѣвалъ вообразить фактъ раньше наблюденія и
подходилъ къ нему уже съ готовымъ представле-
ніемъ, какъ къ рѣшенной задачѣ.
Прочитавъ его «Коринѳское чудо», я былъ уди-
вленъ условностью этой, мѣстами, несомнѣнно по-
240
Склоненныя ивы.
этической вещи. Изученія древности, проникно-
венія въ эпоху IV вѣка, психологіи историческаго
перелома, — въ ней лучше и не искать. Это, про-
сто, красивыми стихами сложенное представленіе
въ родѣ «Сервиля» Мея либо разныхъ парнасскихъ
трагедій и драмъ 40-хт и 50-хъ годовъ. Между
тѣмъ, я зналъ, что Косоротовъ нарочно путеше-
ствовалъ въ Грецію — набираться настроеній. Вѣр-
нѣе было бы сказать — закрѣплять настроеніе,
которое возникло и овладѣло имъ еще въ Петер-
бургѣ. Косоротовъ и тутъ остался вѣрнымъ себѣ
воображателемъ: въ чуждую ему Грецію настоя-
щую привезъ онъ свою Грецію воображенную, и
эта оказалась могущественнѣе той.
Замѣчательны статьи Косоротова о театрѣ, пе-
чатавшіяся въ органѣ А. Р. Кугеля. Вотъ гдѣ
этотъ типическій ирреалистъ совсѣмъ не вообра-
жатель. Ряженое царство театральныхъ сновъ,
призраковъ, миража, красиво-обманныхъ словъ и
дѣйствій, для него самая настоящая реальность, за
которую ему не жаль сложить хоть буйную свою
голову. Въ дѣйствительности онъ — какъ среди
досадныхъ привидѣній, а міръ театральныхъ при-
видѣній для него — дѣйствительность. Онъ на-
писалъ объ этой «своей» дѣйствительности, во-
истину, кровью сердца — съ пламенемъ слезъ, съ
яростью...
Онъ зналъ одной лишь думы власть,
Одну, но — пламенную страсть!
Какой-нибудь споръ о значеніи въ театрѣ ак-
тера и режиссера онъ облекалъ въ огненныя сло-
ва, которыя звучали бы слишкомъ набатно даже на
митингѣ революціи, разбивающей цѣпи политиче-
скаго гнета. Если не ошибаюсь, А. Р. Кугель сооб-
А. И. Косоротовъ.
241
щалъ о какой-то трагикомедіи Косоротова, въ ко-
торой авторъ кончаетъ самоубійствомъ, потому что
теперь нужны стали пьесы съ актами на 15 ми-
нутъ, а онъ не умѣетъ писать меньше, чѣмъ на 40.
Въ этой трагикомедіи, по замѣчанію А. Р. Кугеля,
Косоротовъ какъ бы напророчилъ свою собствен-
ную судьбу. Боюсь, что А. Р. Кугель правъ, и что
Косоротовъ умеръ совсѣмъ не отъ нужды и не отъ
страха туберкулеза, но именно отъ того, что, въ
одинъ печальный день, измѣнилъ ему восторжен-
ный миражъ, среди котораго и которымъ онъ
жилъ. И понялъ онъ, что, подобно герою
своего «Коринѳскаго чуда», любилъ не живую
красавицу, а мертвеца, ламію, и ей отдалъ всю
кровь своего сердца, огонь мысли, искренность
чувствъ.
Нѣтъ ничего страшнѣе подобныхъ пробужденій
среди привычки къ миражу. Ихъ хорошо, то-есть
страшно, знаютъ курильщики опіума, которымъ
эти минуты часто стоятъ петли на шею или удара
бритвою по горлу, какъ было съ Гоголевымъ ху-
дожникомъ Пискаревымъ.' Когда радостью и прав-
дою жизни для человѣка сталъ миражъ, дѣйстви-
тельность уже нич’его не въ состояніи дать ему,
кромѣ ужаса и отвращенія, которымъ предпочти-
тельнѣе самая смерть. И, чѣмъ чаще эти пробу-
жденія, тѣмъ требовательнѣе и настойчивѣе гля-
дитъ въ глаза разочарованной жертвѣ своей этотъ
лукавый ужасъ, тѣмъ убѣдительнѣе его погребаль-
ный соблазнъ.
Въ судьбѣ Косоротова много общаго съ судь-
бою В. Ф. Коммиссаржевской, умершей приблизи-
тельно въ состояніи того же нравственнаго разгро-
ма — того же разочарованнаго отрезвленія отъ
А. В. Амфитеатровъ. XXI. 16
242
Склоненныя ивы.
тѣхъ же самыхъ миражей. Коммиссаржевская бы-
ла талантливѣе Косоротова, и сила таланта позво-
лила ей держаться за жизнь съ большею цѣпко-
стью. Но — если бы самаркандскій базаръ не
умертвилъ В. Ф. чрезъ оспенную заразу «естествен-
ною» смертью — я почти увѣренъ, что, годъ, много
два спустя, огласилась бы Россія вѣстью о ея смер-
ти насильственной, — тѣмъ или инымъ способомъ,
но отъ своей руки. Потому что такіе люди съ
сердцемъ, разбитымъ разочарованіями въ идеалѣ,
съ умомъ, отравленнымъ внезапно проснувшимся
сознаніемъ напрасности прошлаго и безцѣльности
будущаго, не могутъ жить долго, потому что пере-
стаютъ выносить... вы думаете, — свѣтъ, людей,
общество, суету жизни? — нѣтъ, это у нихъ
глубже: самихъ себя они перестаютъ выно-
сить. Въ моихъ рукахъ были интимныя письма
В. Ф. Коммиссаржевской, поражавшія муками
отчаянія, самопрезрѣнія, почти ненависти къ себѣ,
которыми терзалась эта замѣчательная жен-
щина именно въ послѣдніе годы жизни, когда имя
ея было любимымъ именемъ молодой Россіи,
своего рода мистическимъ символомъ, когда для
всѣхъ, кромѣ себя самой, стала она живымъ полу-
божествомъ.
Послѣ перваго свиданія съ жизнерадостнымъ и
веселымъ Косоротовымъ я сказалъ своимъ домаш-
нимъ, что у него — «опасные глаза». На меня воз-
стали:
— Да что ты? Онъ весь живость и энергія.
Опасными глазами я считаю всѣ, въ которыхъ
вижу зачарованность миражемъ. Ихъ веселость,
живость, энергія — сверху, отъ чарующаго мира-
жа. А сзади, за миражемъ, сидитъ и ждетъ
А. И. Косоротовъ.
243
смерть. Когда миражъ падаетъ, какъ занавѣсъ по-
слѣдняго акта сыгранной пьесы, смерть встаетъ и
говоритъ:
— Пожалуйте.
Это — послѣдній зигзагъ, послѣдній изломъ
психики миражниковъ. И, попавъ на смертную
зарубку, они безпощадны въ этомъ послѣднемъ фа-
зисѣ — въ самоуничтоженіи за самообманъ. Пыл-
кій, безалаберный, шумный «кентавръ», проповѣд-
никъ эпикурейскаго гедонизма, Косоротовъ умеръ
холодно, разсудочно, съ долгою и вдумчивою под-
готовкою къ смерти въ бесѣдахъ и письмахъ, ко-
торыхъ близорукіе люди вокругъ него не умѣли
понять и принять всерьезъ, искусно добылъ де-
негъ на похороны, распорядился своими дѣлами ...
умеръ стоикомъ.
И очень спѣшилъ умереть, потому что, вѣдь,
собственно говоря, онъ опередилъ естественную
свою кончину лишь весьма немногими днями. По-
жиралъ его недугъ, безнадежный къ излѣченію, въ
формѣ жестокой, безпощадно и быстро разруши-
тельной. Изъ трагическаго письма А. И. Косоро-
това, напечатаннаго факсимиле въ «Театрѣ и Ис-
кусствѣ», видно, что писатель испугался не смерти,
а умиранія, — того, что длящійся недугъ разбудитъ
въ немъ жажду жизни, ту простую, грубую, живот-
ную жажду жизни, инстинктъ которой природенъ
всему, что летаетъ, ходитъ, ползаетъ... Это —
послѣ разочарованія-то въ идеалѣ? Это—безъ ми-
ража-то предъ глазами, разсѣявшагося, яко паръ
и дымъ? .. Да ни за что!..
И онъ не позволилъ себѣ пережить своего раз-
рушеннаго самообмана и въ послѣдній разъ обма-
нулъ себя, заставивъ, чтобы смерть взяла его по
16*
244
Склоненныя ивы.
его волѣ, когда ему угодно, а не когда приманитъ
ее запахъ разрушенныхъ легкихъ.
И ушелъ... Не люблю я ни самоубійцъ, ни са-
моубійства, но, думая о Косоротовѣ, нельзя не при-
знать съ уваженіемъ: ушелъ молодцомъ!
Петръ Ивановичъ Кичеевъ.
Миръ его праху 1 Вотъ ужъ къ кому подой-
детъ-то, вотъ ужъ кому на памятникѣ должна быть
вновь начертана старинная эпитафія:
Былъ честенъ, цѣлый вѣкъ трудился
И умеръ голъ, какъ голъ родился.
Сколько написалъ этотъ человѣкъ оригиналь-
ныхъ стиховъ и прозы, сколько наперевелъ и пере-
дѣлалъ, — не увезти на семи возахъ. Найдется ли
когда-нибудь досужій и охочій изыскатель, чтобы
раскопать эту огромную литературную розсыпь и,
отдѣливъ изъ грудъ мусора крупинки золота, хотя
скромныя, но чистой пробы, сохранить собраніемъ
ихъ имя Кичеева въ памяткѣ русской словесности
и газетнаго дѣла?
Кичеевъ — одна изъ самыхъ характерныхъ фи-
гуръ и, — въ значительной степени, — жертвъ ли-
тературной Москвы. Человѣкъ шестидесятыхъ го-
довъ, прогрессистъ-либералъ по убѣжденіямъ онъ
какъ-то не ужился въ кругѣ той «аристократіи ли-
берализма», что давала тонъ московскому обще-
ству семидесятыхъ и восьмидесятыхъ годовъ, друж-
но ютясь около «Русскихъ Вѣдомостей», и талант-
ливыхъ профессоровъ-юристовъ мѣстнаго уни-
246
Склоненныя ивы.
верситета, переживавшаго тогда свою послѣднюю
блестящую эпоху. Группа, о которой я говорю,
представляла собою твердую и хорошо сплоченную
партію полезныхъ общественныхъ дѣятелей, съ
честными и умѣренными цѣлями, товарищески про-
вѣренную, дисциплинированную, въ вопросахъ убѣ-
жденій и дѣятельности щепетильную до педантич-
ности — иногда, можетъ быть, и чрезмѣрной. Ка-
ждый «свой» былъ въ ней на счету, каждымъ несо-
мнѣннымъ сочувственникомъ — надежно вѣрнымъ,
хотя бы и не очень талантливымъ — дорожили.
Широкая, кипучая натура Кичеева совершенно
не годилась для какой бы то ни было «партіи».
Впечатлительный и бурный человѣкъ толпы, онъ
не поддавался лагерной дисциплинѣ. Въ упрямой
независимости искреннихъ и страстныхъ порывовъ,
онъ то и дѣло способенъ былъ броситься съ обли-
ченіемъ на виноватаго «своего» въ защиту праваго
«чужого». Такіе случаи бывали — и нерѣдко.
Ему говорили:
— Вы, Петръ Ивановичъ, дѣлаете себѣ враговъ
изъ друзей.
— Какъ быть, батенька? Не молчать же мнѣ,
когда вижу невѣжество и ерунду.
— Однако, и не хлестать же по своимъ, какъ по
чужимъ. Вотъ вы осмѣяли НИ за его рѣчь. Вѣдь пря-
мо въ руку «Московскимъ Вѣдомостямъ» сыграли.
— Чѣмъ же это, позвольте спросить?
— Да ужъ теперь того и ждите, что Страстной
бульваръ разразится артиклемъ «Своя своихъ не
познаша», либо «Какъ думаютъ о г. ИИ его едино-
мышленники», либо чѣмъ-нибудь въ этомъ родѣ.
— Позвольте! Какъ по-вашему? ИЫ говорилъ
умно или глупо?
Петръ Ивановичъ Кичеевъ.
247
— Откровенно сказать: глупѣе нельзя.
— Вотъ видите. Какъ же было его не разне-
сти? Что жъ, что свой? Дураковъ, сказываютъ, и
въ алтарѣ бьютъ.
Желчныя «буйства» Кичеева, падая въ литера-
турное море тяжелыми камнями, оставляли по себѣ
широкіе и непріятно-памятные круги. За нимъ
установилась репутація писателя безтактнаго и не-
удобнаго. Считать его врагомъ и разномышленни-
комъ либераламъ было не за что, но они остерег-
лись причислить его и къ своимъ, — установились
холодныя, формальныя, недовѣрчивыя отношенія,
Кичеевъ сошелъ на-нѣтъ, незамѣтно очутился внѣ
группы и сталъ особнякомъ въ сторонѣ.
Кичеевъ былъ литераторъ съ головы до ногъ,
умѣвшій только литературу дѣлать, только лите-
ратурою жить. Одинокое положеніе, въ которомъ
онъ очутился, не легко, однако, не гибельно для
очень сильнаго таланта, для могучей, стальной
души. Напротивъ, подобныя натуры, въ одиноче-
ствѣ, весьма часто дозрѣваютъ, получая въ немъ
послѣднюю булатную закалку. Къ сожалѣнію, Ки-
чеевъ не обладалъ ни сильнымъ талантомъ, ни мощ-
нымъ духомъ. Онъ былъ просто — многосторонне
даровитый русскій человѣкъ, съ душою мягкою,
характеромъ слабымъ, — честный, гордый, смѣлый,
но болѣе способный къ пламеннымъ вспышкамъ,
чѣмъ къ твердой стойкости, снисходительный, по-
славянски уступчивый на компромиссы. Остав-
шись въ одиночествѣ, онъ растерялся. Самолюбіе
не позволило ему идти съ покаяніемъ, какъ бы за-
искивая, къ литературной группѣ, вѣжливо, но ясно
его отстранившей. Другіе московскіе литературные
лагери были Кичееву противны. Черняевскій до-
248
Склоненныя ивы.
броволецъ, боецъ за славянскую свободу, онъ, тѣмъ
не менѣе, не могъ примкнуть, — какъ образован-
ный и убѣжденный западникъ, — къ московскимъ
кваснымъ славянофиламъ. Ужъ вовсе ничего об-
щаго не имѣлъ онъ тогда съ Катковымъ. Итакъ —
одинъ! А надо жить. И возможно жить — только
литературою.
И вотъ съ Кичеевымъ случилось, что и съ мно-
гими братьями-писателями въ Москвѣ. Онъ по-
палъ въ эксплоатацію мелкаго газетнаго издатель-
ства, обильно народившагося въ Бѣлокаменной въ
началѣ восьмидесятыхъ годовъ. Въ руки «чума-
зыхъ», едва оторвавшихся отъ лубка для печат-
ныхъ аферъ «подъ настоящую литературу», гото-
выхъ рыночно расторговываться писательскимъ
трудомъ — былъ бы дешевъ, а то какого угодно ла-
геря и направленія.
— Для насъ безразлично-съ. Дѣло коммерче-
ское. Съ фанаберіями ли, безъ фанаберіевъ ли,
все единственно: имѣли бы сбытъ. Потому — по-
купатель у насъ пестрый: и на фанаберіи имѣемъ
спросъ, и супротивъ фанаберіевъ торгуемъ пре-
красно.
Бросился въ этотъ омутъ Кичеевъ, конечно,
воображая, что издательское равнодушіе и безраз-
личіе ко всему, кромѣ сбыта, дозволятъ ему сохра-
нить и проводить свои завѣтныя «фанаберіи» безъ
сдѣлокъ съ совѣстью и убѣжденіями. Чудакъ-идеа-
листъ не подумалъ о томъ, что, какъ говоритъ
Фальстафъ, — «другъ мой Гарри! въ нашемъ коро-
левствѣ есть вещество, именуемое деготь, и, по
мнѣнію многихъ ученыхъ, кто прикасается къ
дегтю, того это вещество мараетъ». Нося хорошій
сюртукъ, нельзя садиться сидѣльцемъ въ кисло-
Петръ Ивановичъ Кичеевъ.
249
щейную лавочку, потому что сукно пропитается ея
ароматами, и очень скоро придется сбросить го-
сподскую одежду съ плечъ за непригодностью и вы-
рядиться въ такую же «гуньку кабацкую», какъ
выряжены полуграмотные кулаки-хозяева. Предо-
ставивъ сотрудникамъ въ безразличное вѣдѣніе
первыя литературно-публицистическія полосы сво-
ихъ газетъ, чего только ни творили новоявленные
«редакторы-издатели» на послѣднихъ, доходно-
объявленскихъ! Одинъ откровенно шантажировалъ
всю купеческую Москву. Другой, конкурируя,
присадилъ спеціальнаго молодца — слѣдить, кто
изъ купцовъ, давая объявленія сопернику, обхо-
дитъ его органъ. И — горе виновному! Въ отдѣлѣ
«Наша почта» ближайшаго номера онъ получалъ
милый семейный сюрпризъ, въ родѣ хотя бы слѣ-
дующаго:
— Купцу Черному Коту, въ Средніе ряды. Коли
рябой да косоротый, на красавицѣ не женись.
Что-то часто супруга ваша въ Донской къ вечернѣ
ходитъ. И приказчика-блондина въ той же сто-
ронѣ не разъ видывали.
Это не преувеличеніе, не сказка, это — исто-
рія ... литературы!
Вы спросите:
— И не били за подобныя наглости?
Одного, говорятъ, даже всѣмъ купеческимъ со-
словіемъ келейно и больно высѣкли, но не помогло.
Деготь маралъ, кислощейная лавочка заражала
духомъ, — Кичеевъ оглянуться не успѣлъ, какъ,
понемногу опускаясь и размѣниваясь, перешелъ
изъ большой прессы въ малую. Здѣсь онъ, ко-
нечно, оказался самымъ образованнымъ, талантли-
вымъ, нужнымъ человѣкомъ. Имъ дорожили: на-
250
Склоненныя ивы.
стоящій литераторъ! Имъ восторгались: — Ухъ,
хлёстко пишетъ! Не попадись ему на зубъ! Собаку
съѣлъ грызться!
И въ самомъ дѣлѣ, въ пору этого перелома,
обычная страстность тона, свойственная Кичееву,
усилилась даже до какой-то лютости, до свирѣпо-
сти. Думаю, что причиною тому — горькое созна-
ніе авторомъ новой двусмысленности своего лите-
ратурнаго положенія, голосъ самочувствія, что по-
палъ, молъ, ты, Петръ Ивановичъ, къ кулакамъ въ
кабалу, въ рабство, и не выбраться тебѣ изъ лапъ
ихнихъ вовѣкъ. Кичеевъ былъ очень уменъ, про-
ницателенъ, тонокъ въ анализѣ, — вязнуть въ
самообманахъ онъ не могъ: понималъ, что его пѣ-
сенка спѣта, и, понимая, выходилъ изъ себя отъ
гнѣвнаго негодованія, что гибнетъ такъ преждевре-
менно, такъ незаслуженно. И выплакивалъ гнѣвъ,
и срывалъ злость, и размыкивалъ тоску на газет-
ныхъ столбцахъ.
Какъ адвоката, я Кичеева совсѣмъ не зналъ.
Говорятъ, онъ обладалъ способностью доводить
чухъ не до бѣшенства предсѣдательствующихъ, то-
варищей прокурора, мировыхъ судей выходками
желчнаго, грубаго, но мѣткаго остроумія. Да и въ
житейскомъ обиходѣ — рѣдко кто разсыпалъ
столько рѣзкихъ юмористическихъ экспромптовъ,
какъ Кичеевъ: не диво, что у него было не пере-
честь враговъ.
Заходитъ онъ однажды въ весьма сомнительную
московскую редакцію. Тамъ волненіе. Дѣятель-
ный сотрудникъ, журналистъ способный, но невы-
сокаго нравственнаго уровня, отказался отъ даль-
нѣйшаго участія въ газетѣ и демонстративно за-
явилъ о томъ въ органѣ-конкурентѣ.
Петръ Ивановичъ Кичеевъ.
251
Издатель рветъ на себѣ волосы.
— Осрамилъ! Погубилъ! Подписку сорвалъ!
Что дѣлать?!
Кичеевъ говоритъ:
— Очень просто — что. Напечатайте завтра
на первой страницѣ: «Уступая настойчивому
желанію лучшей части публики, насъ читаю-
щей, мы удаляемъ сотрудниковъ, доселѣ у насъ
работавшихъ. Вчера выгнали X., завтра выго-
нимъ остальныхъ, и газета станетъ вполнѣ при-
личною».
Любопытно, что издатель едва не принялъ со-
вѣта всерьезъ и мало-мало не исполнилъ. Фактъ
рисуетъ достаточно ярко, насколько презиралъ Ки-
чеевъ невѣжественное газетное ремесленничество,
среди котораго вращался, и какъ оставался ему чу-
жимъ.
Иногда рѣзкости Кичеева доставляли ему не-
пріятныя столкновенія.
— Вашу карточку! — потребовалъ у него
поэтъ, психопатствующій кривляка изъ декаден-
товъ.
— Извольте. А вашу?
Тотъ суну лея въ карманъ: хвать, — анъ, кар-
точки-то нѣтъ.
— Ничего, все равно, — невозмутимо говоритъ
Кичеевъ, — давайте, такъ и быть, хоть вашъ скорб-
ный листъ.
Варіантомъ къ этой сценѣ вышелъ извѣстный
инцидентъ, когда на Кичеева — уже совсѣмъ ста-
раго, больного, полуслѣпого, еле движущагося, ча-
хоточнаго человѣка — набросилась актриса Р.,
жена провинціальнаго трагика, дама лихого нрава
и гренадерскаго тѣлосложенія. Швырнувъ въ зло-
252
Склоненныя ивы.
получнаго журналиста тяжелымъ биноклемъ, она
возопила гордо и зычно:
— Теперь вы знаете, кто я?
Кичеевъ отвѣчалъ съ кротостью:
— Вижу, что сумасшедшая, но изъ какой боль-
ницы, извините, не припомню.
Самое столкновеніе имѣло источникомъ слѣ-
дующую кичеевскую импровизацію: мужъ мсти-
тельной дамы, актеръ Р., спросилъ Кичеева, какъ
уважаемаго и авторитетнаго театральнаго рецен-
зента, хорошо ли онъ, Р., играетъ Гамлета?
Кичеевъ сказалъ:
— Видите ли. Недавно, въ Чикаго, нѣкій ак-
теръ Смитъ тоже игралъ Гамлета — вотъ, какъ вы,
молодой другъ мой. Нѣкто Джонсонъ, зритель изъ
перваго ряда креселъ, вдругъ ни съ того, ни съ
сего — когда Смитъ читалъ «Быть или не быть» —
выстрѣлилъ въ него изъ револьвера. Къ счастью,
промахнулся. Скандалъ, судебное дѣло. При раз-
бирательствѣ судья опрашиваетъ свидѣтелей: —
скажите, какъ игралъ Гамлета мистеръ Смитъ?
Свидѣтели отвѣчаютъ: — Возмутительно, госпо-
динъ судья! нельзя гнуснѣе! Шекспиръ три раза
переворачивался въ гробу. Тогда судья оправдалъ
Джонсона, а Смиту прочелъ нравоученіе: — Не
играйте больше Гамлета, мистеръ Смитъ! не всѣ
въ Чикаго такъ плохо стрѣляютъ, какъ мистеръ
Джонсонъ.
Помню Кичеева на засѣданіи литературнаго
кружка, стремившагося учредить кассу взаимопо-
мощи. Вниманіемъ собравшихся невозможно зло-
употреблялъ одинъ, довольно именитый, говорунъ,
при чемъ въ безконечныхъ рѣчахъ его до смѣшного
наивно сквозила пресловутая цыганская тенден-
Петръ Ивановичъ Кичеевъ.
253
ція — «вкрасть сто карбованцевъ, та втічь», едва
касса откроетъ свои дѣйствія.
Засѣданіе идетъ уже къ концу. Неутомимый
ораторъ снова проситъ слова, встаетъ и возгла-
шаетъ:
— Теперь, господа, я займу ваше время ...
Кичеевъ отзывается со злостью:
— Время-то куда ни шло, а вотъ—если деньги?
На другомъ литературномъ сборищѣ сидитъ Ки-
чеевъ въ сторонкѣ, поросенка ѣстъ; съѣлъ все до-
чиста, — морщится.
— Что съ вами?
— Былъ тухлый, подлецъ.
— Что же вы въ буфетъ не отослали?
— Отсылалъ. Не приняли.
— Почему?
— Говорятъ: мы вамъ свѣжаго подавали.
— Не могъ же онъ здѣсь, за столомъ, протух-
нуть?
— Не скажите, — задумчиво возражаетъ Ки-
чеевъ, — со мною рядомъ издатель М. сидѣлъ и все
о своей любви къ намъ, сотрудникамъ, ораторство-
валъ. Я человѣкъ привычный, и то чуть съ ума не
сошелъ. А поросенку вновѣ рацеи эти слушать, —
какъ не тронуться?
Больной и неосторожный, Кичеевъ былъ муче-
никъ на всѣхъ литературныхъ обѣдахъ. Съѣстъ
что-нибудь неподходящее, — и ну умирать и
охать...
— Зачѣмъ же ѣли? — спрашиваютъ его.
*—• Для протеста!
Кичеевъ былъ страстный театралъ, а критикъ
театральный даже и пристрастный. Онъ обожалъ
родныя московскія сцены и къ гастролерамъ бывалъ
254
Склоненныя ивы.
лютъ. При томъ, поклоняться нѣсколькимъ боже-
ствамъ сразу было рѣшительно не въ его хара-
ктерѣ. Въ ноги Якову — въ ухо Сидора, въ ноги
Сидору — въ ухо Якова. Влюбится въ какой-ни-
будь талантъ и носится съ нимъ мѣсяцъ-другой,
какъ курица съ яйцомъ, обижая и унижая другихъ,
чтобы его возвеличить. Если это актриса, она
выше Ермоловой, Савиной, Дузэ; если актеръ, —
Сальвини, Росси, Поссартъ едва достойны чистить
ему сапоги. А, между тѣмъ, сцену Кичеевъ зналъ
и понималъ отлично и, вообще, театральное дѣло
смыслилъ, какъ знатокъ. Если не ошибаюсь, онъ
немножко занимался и преподаваніемъ драмати-
ческаго искусства, хотя, въ старости, что и кому
могъ онъ показать для сцены своимъ сиплымъ, мер-
твымъ голосомъ?
— Какой ты Отелло? съ которой стороны? —
нападалъ при мнѣ Кичеевъ на тоже покойнаго уже
Соловцова, великолѣпнаго бытового актера и неза-
мѣнимаго театральнаго администратора, но —
«унеси ты мое горе» въ роляхъ трагическихъ! А,
какъ нарочно, имѣлъ къ нимъ, бѣдняга, слабость
великую...
— У меня голосъ! — храбро защищался Солов-
цовъ.
— Мычать можешь? И корова, когда въ мелан-
холіи, мычитъ, — однако, столь благоразумна, что
играть Отелло не покушается.
Долго послѣ того бѣднаго Соловцова, — тогда
еще почти юношу, — дразнили «коровой въ мелан-
холіи».
Другой трагикъ, москвичъ, страстно желалъ
сыграть Отелло, но въ Москвѣ не дерзалъ, опасаясь
критики, сравненій съ иностранцами-гастролера-
Петръ Ивановичъ Кичеевъ.
255
ми, — вообще, провала. Наконецъ, пригласили его
въ гастрольную поѣздку на югъ. Отправляется
трагикъ въ Ростовъ-на-Дону и, въ первую голову,
выступаетъ тамъ именно въ «Отелло».
Встрѣчаю Кичеева. Хрипитъ:
— Слышали? наше-то сокровище? Зетъ?
— Что такое?
— Въ Ростовѣ-на-Дону!
— Гастролируетъ?
— Въ газетахъ пишутъ: даже отелился.
Но случалось Кичееву и самому нарываться на
бойкій отпоръ, — и надо ему отдать справедли-
вость: такіе случаи онъ принималъ на рѣдкость
добродушно, безъ ревнивой злобы, такъ свойствен-
ной многимъ присяжнымъ остроумцамъ.
Когда въ послѣдній разъ я видѣлся съ Киче-
евымъ, — въ Петербургѣ, на похоронахъ Я. П. По-
лонскаго, — онъ былъ желтъ, худъ, несчастенъ и
странно миренъ, не по-кичеевски тихъ. Одѣтъ въ
чуйку мѣщанскаго покроя, рѣзко выдѣлявшуюся
среди нарядной петербургской толпы. Казался чу-
жимъ, да и былъ онъ чужой: дитя старой москов-
ской богемы, прильнуть къ литературному Петер-
бургу онъ и не могъ, и не умѣлъ. Говоря съ нимъ,
я все время думалъ:
— А вѣдь это умирающій! У него уже земля на
лицо пала, — живой покойникъ ...
Однако, Петръ Ивановичъ былъ бодрѣе, чѣмъ
обличала его внѣшность: запаса физическихъ силъ
хватило еще на четыре года. Нравственныя — из-
ношенныя нервными затратами на горькую жизнь
и непосильный трудъ — угасли много раньше ...
Николай Осиповичъ Ракшанинъ.
Съ тяжелымъ и горькимъ чувствомъ увидалъ я
въ московскихъ газетахъ извѣстіе о смерти
Н. О. Ракшанина. Когда-то я хорошо зналъ по-
койнаго, хотя — вотъ уже около десяти лѣтъ,
какъ мы не видались. Въ то былое время прихо-
дилось намъ то вмѣстѣ работать, то полемизиро-
вать, то дружить и постоянно видаться, то «пре-
кращать дипломатическія сношенія». Стало быть,
всего было — и хорошаго, и дурного. Ве тогіиіз,
говорятъ, аиі Ьепе, аиі піЫІ: безъ этой цитаты со-
временные некрологи не пишутся.. Но сказать
что-либо дурное въ некрологѣ Ракшанина было бы
трудно и помимо стараго латинскаго напоминанія:
не потому, чтобы Ракшанинъ никогда не дѣлалъ
ничего дурного, — онъ былъ, конечно, далеко не
ангелъ! — но потому, что въ его натурѣ и жизни
сочилась какая-то благая, очистительная струя,
уничтожавшая это дурное съ необычайною быстро-
тою и до полнаго забвенія. Я знаю очень многихъ
людей, расходившихся съ Ракшанинымъ по винѣ
его, а не собственной, но, за малыми исключеніями,
всѣ эти люди, мѣсяца два-три спустя, какъ-то
утрачивали изъ памяти причину ссоры. Отъ инци-
дента оставалось расплывчатое, туманное воспоми-
Николай Осиповичъ Ракшанинъ.
257
наніе «вообще», а человѣкъ досадовалъ, что по-
рвалъ съ Ракшанинымъ изъ-за пустяковъ.
— Да что, собственно, у васъ вышло?
— Да — какъ вамъ сказать? Ничего особен-
наго ... Ну, поспорили, посчитались ... Ну, онъ,
конечно, наязвилъ, я взбѣсился ... Собственно
говоря, жаль: малый-то добрый и талантливый.
Да, Ракшанинъ былъ добрый и талантливый.
Этихъ двухъ качествъ у него и злѣйшій врагъ не
отниметъ. И умный. И благожелательный, совер-
шенно чуждый зависти, не знающій злопамятства.
Онъ не умѣлъ долго помнить зло, сдѣланное ему, —
за это и люди спѣшили забывать тѣ маленькія зла,
которыя случалось имъ отъ него видѣть. Ракша-
нинъ, съ сербскою кровью въ жилахъ, былъ да-
леко не лишенъ мстительныхъ наклонностей, —
напротивъ, «ока за око и зуба за зубъ» онъ при-
держивался съ убѣжденіемъ и въ публицистической
работѣ, и въ личныхъ отношеніяхъ. Но мститель-
ность его была въ родѣ ѵепбейа согзісапа: бы-
стрымъ порывомъ, послѣ котораго ссора со счетовъ
долой! Въ длящуюся тяжелую предубѣжденность
она никогда не переходила. Подражать мулу папы,
который берегъ свой ударъ обидчику семь лѣтъ,
но зато, когда ударилъ, то хорошо, было совер-
шенно не въ характерѣ покойнаго журналиста.
Другое дѣло — наброситься на врага съ тучею
обидныхъ словъ, намековъ, шутокъ, личностей,
исколоть его, исплевать, истрепать, пока душѣ не
станетъ легче, а затѣмъ — давайте, пожалуй, хоть
и мириться!.. Десятки разъ присылалъ ко мнѣ
Ракшанинъ съ рекомендательными записками лю-
дей, которые, — зналъ я, — еще вчера были съ
нимъ во враждѣ и которыхъ онъ только что рас-
А. В. Амфитеатровъ. XXI. 17
258
Склоненныя ивы.
катывалъ въ фельетонѣ по всѣмъ горамъ Арарат-
скимъ. Спросишь:
— Какъ васъ Богъ не въ пору свелъ?
— Объяснились ... Можетъ быть, и я былъ
не совсѣмъ правъ ... Въ сущности, люди, кажется,
недурные.
Онъ страстно прилѣплялся къ людямъ и сь
такою же бурностью вдругъ отлѣплялся отъ людей
Въ нашихъ семилѣтнихъ отношеніяхъ, начатыхъ
очень рѣзкою моею статьею противъ него, а съ
его стороны чуть не вызовомъ на дуэль, были пе-
ріоды, когда не проходило дня, чтобы Ракшанинъ
не побывалъ у меня хоть разъ, а то и два, — при
томъ же у него была еще страсть писать и неме-
дленно отправлять съ посыльнымъ записки о всякой
мелочи; ихъ накоплялись горы! Потомъ — вдругъ,
ни съ того, ни съ сего, будто отрѣжетъ, и мѣсяца на
три о Ракшанинѣ — ни слуху, ни духу. Только ви-
дишь издали въ театрахъ, какъ онъ слабою, блѣд-
ною, безпокойною тѣнью, сопровождаетъ въ пар-
терѣ у фойэ какукннибудь наѣзжую §гапбе
социеПе въ большущей шляпѣ и въ туалетѣ, раз-
считанномъ убить соблазномъ даже самаго непо-
датливаго и скупого антрепренера. Потомъ, словно
отбывъ гдѣ-то на чужой сторонѣ повинность нѣ-
кую, является вновь такъ же внезапно и какъ ни
въ чемъ не бывало.
— Вы, Николай Осиповичъ, были злы на меня?
— И не думалъ. За что?
— Не знаю, за что. Но вы, при встрѣчахъ на
улицѣ даже, старались не замѣчать меня.
— Богъ съ вами! Просто, я слѣпъ, какъ
кротъ.
— Нунну!
Николай Осиповичъ Ракшанинъ.
259
— Клянусь честью!
Красотою тѣлесною больной, малокровный,
близорукій Ракшанинъ, казалось бы, не блисталъ;
въ обществѣ былъ интересенъ, но въ числѣ москов-
скихъ Іап^пез Ьіеп репбиез не состоялъ и не упо-
минался, — между тѣмъ женщины по немъ съ ума
сходили... и очень красивыя, интеллигентныя жен-
щины! Вина онъ не пилъ, въ карты не игралъ, къ
роскоши не былъ пристрастенъ, ѣлъ — /мало раз-
бирая, какъ и что, и скачками не увлекался, коллек-
ціонерствомъ тоже. Такъ что онѣгинская «наука
страсти нѣжной» оставалась едва ли не единствен-
ною его житейскою слабостью и, повторяю, былъ
онъ въ ней мастеръ превеликій. Въ прошломъ
Ракшанина много романическаго. И его подводили
подъ пули, и ему случалось пули посылать. За
одинъ ракшанинскій романъ, какъ извѣстно, траги-
комически поплатился на московскихъ скачкахъ
какой-то совершенно неприкосновенный къ дѣлу,
заѣзжій мѣщанинъ: мстительный супругъ засадилъ
ему пулю въ ногу, — ненарокомъ, не попавъ въ
Николая Осиповича. Исторія эта, въ свое время,
надѣлала много шума, а злополучнаго мѣщанина
съ прострѣленною ногою представляли даже въ
«Обозрѣніяхъ». Вотъ — лучшій образецъ незло-
памятства Н. О. Ракшанина: столкновеніе обошлось
ему страшно дорого въ смыслѣ нравственнаго по-
трясенія и отравило своими послѣдствіями года пол-
тора, а то и два, и безъ того трудной, нервной, ра-
бочей жизни. Однако, въ 1898 году, проѣзжая
Москвою, я встрѣтилъ неудачнаго стрѣлятеля. Онъ
былъ изъ маленькихъ газетныхъ работниковъ и
тоже теперь покойникъ.
— Гдѣ вы работаете?
17*
260
Склоненныя ивы
Называетъ газету, которой столпомъ состоялъ
Николай Осиповичъ.
— Какъ же вы уживаетесь съ Ракшанинымъ?
— Онъ-то меня туда и помѣстилъ.
— Это очень великодушно съ его стороны.
А кто васъ помирилъ?
— Никто. Онъ саімъ пріѣхалъ. Услыхалъ
стороною, что мнѣ жрать нечего. Вѣдь послѣ того
скандала предо мною всѣ двери закрылись... А
онъ пожалѣлъ.
Повторяю: не было личной обиды и непріят-
ности, которыхъ Ракшанинъ не согласился бы за-
черкнуть во имя человѣколюбія, забыть и извинить
по мягкости душевной, даже безъ предварительной
церемоніи прощенія. Извѣстный коммерсантъ, съ
котораго написанъ сумбатовскій «Джентльменъ»,
напечаталъ въ одной книгѣ своей очень нехорошіе
и несправедливые намеки на критическую недобро-
совѣстность Ракшанина: дескать, ругаешься по-
тому, что не «дадено». Ракшанинъ написалъ
мнѣ записку и буквально заставилъ меня и
В. П. Далматова ѣхать къ купцу-писателю за
объясненіями; сперва онъ требовалъ дуэли, но мы
съ Далматовымъ рѣшительно тому воспротивились:
мальчишеская выходка оскорбленнаго авторскаго
самолюбія не стоила обмѣна пуль... да и во-
обще — чтб въ жизни его стоитъ? Тогда Ракша-
нинъ успокоился на третейскомъ судѣ, — чтд пред-
лагать мы и ѣздили. Я къ своимъ посредниче-
скимъ обязанностямъ отнесся со свойственнымъ
мнѣ въ высокоторжественныхъ случаяхъ легкомыс-
ліемъ; но величественнѣйшая фигура Василія Пан-
телеймоновича Далматова, въ длиннѣйшемъ чер-
номъ рединготѣ, въ таковыхъ же перчаткахъ и съ
Николай Осиповичъ Ракшанинъ.
261
зловѣщимъ лицомъ Гамлета, отравленнаго рапирою
Лаэрта, для меня незабвенна. Возницу онъ вы-
бралъ тоже въ какомъ-то похоронномъ стилѣ и
значительно показалъ мнѣ на лошадь:
— Обрати вниманіе I
— Ну?
— Вороная!
— Ну?
— Грозное впечатлѣніе. (См. выше «В. П. Дал-
матовъ».)
Исторію эту намъ легко удалось свести на нѣтъ,
къ обоюднымъ «сожалѣніямъ о недоразумѣніи», и
самъ же Ракшанинъ вскорѣ хохоталъ надъ нею и
потомъ остался съ предполагаемымъ противни-
комъ, если не въ близкихъ, то, во всякомъ случаѣ,
въ приличныхъ отношеніяхъ. Путешествіе же наше
съ Далматовымъ онъ просилъ меня разсказывать
десятки разъ ... Вообще, пока ему человѣкъ нра-
вился и былъ любъ, въ человѣкѣ томъ открывались
имъ всевозможныя достоинства и прелести: никто
не умѣетъ лучше васъ читать стиховъ, никто не
разскажетъ, какъ вы, смѣшного анекдота, голосъ
у васъ божественный и изъ себя вы Аполлонъ. Все
это — до періода охлажденія, когда Ракшанинъ
сжигалъ въ васъ все, чему поклонялся, съ разжа-
лованіемъ въ ничтожества, болѣе быстрымъ, чѣмъ
даже въ «Герцогинѣ Герольштейнской». А за-
тѣмъ — подойдетъ умилительный стихъ, и — опять
восторги! Страстный, порывистый темпераментъ
Ракшанина всю жизнь моталъ его отъ крайности
въ крайность, какъ нѣкій блестящій и звонкій
маятникъ. Судорожная поспѣшность крайняго рѣ-
шенія сказывалась въ немъ, какъ въ журналистѣ,
по всѣмъ вопросамъ, которые искренно волновали
262
Склоненныя ивы.
его и задѣвали за жиівое. У него есть драма «По-
рывъ», не сходившая со сцены лѣтъ десять,
благодаря какъ собственнымъ ея достоинствамъ,
такъ и художественному исполненію главной роли
Ѳ. П. Горевымъ, который постоянно включалъ
«Порывъ» въ репертуаръ своихъ гастролей. Герой
«Порыва» заявляетъ чуть не съ мѣста въ карьеръ:
— Я женатый человѣкъ, люблю чужую жену,—
поэтому я долженъ застрѣлиться!
— Въ этомъ «поэтому», — говорила мнѣ умная
старая русская артистка, — весь Ракшанинъ, со
всею своею стремительностью. Существуютъ де-
сятки возможностей вывести изъ щекотливаго по-
ложенія героя, полюбившаго отъ живой жены чу-
жую, но Николай Осиповичъ прыгъ козломъ че-
резъ все и прямо хвать за револьверъ!
Жалостливъ и отзывчивъ Ракшанинъ былъ уди-
вительно.
— Когда я при деньгахъ, я кормлю двухъ-
трехъ такихъ, какъ Аркашка!
Эта реплика Несчастливцева — наилучшая ха-
рактеристика страннопріимнаго быта на ракшанин-
ской дачѣ, подъ Клиномъ, гдѣ обиталъ онъ лѣто и
зиму, частью ради своихъ слабыхъ легкихъ, ча-
стью— чтобы не очень душили кредиторы. Бро-
шенные младенцы, покинутыя женщины, интелли-
генты безъ занятій, труженики безъ мѣстъ, а ино-
гда и просто лѣнивые лоботрясы находили у Рак-
шанина пріютъ 'мѣсяцами, жили, кормились ...
Въ послѣдніе поды Ракшанинъ, говорять, зара-
батывалъ хорошо. Въ мое съ нимъ знакомство —
еще не очень. Жить-то, конечно, можно было
бы — и даже недурно, — но прошлые долги да-
вили Николая Осиповича мертвою петлею; погашая
Николай Осиповичъ Ракшанинъ.
263
ихъ, онъ оставался безъ гроша на будущее, — при-
ходилось работать вѣчно впередъ и въ количествѣ
изумляющемъ. Редакція со средствами и участли-
вая къ своимъ сотрудникамъ, конечно, вырвала бы
талантливаго человѣка изъ мучительнаго положе-
нія раба, прикованнаго къ письменному столу кре-
дитною цѣпью. Но на такую редакцію набѣжать
Ракшанину не было счастья. Платили ему .иногда
настолько скверно, что онъ долго стыдился призна-
ваться мнѣ, работавшему въ богатѣйшей изъ пе-
тербургскихъ газетъ.
А трудъ требовался адскій, а, при неаккурат-
ности, ставилось на видъ, что молъ — конечно, вы
мужчина не безъ талантовъ, но — было бы болото,
черти будутъ.
— Когда же вырастетъ вашъ заработокъ? —
спросилъ я его послѣ тяжелаго зрѣлища одной, осо-
бенно мучительной для него, уплаты, ради которой
онъ безуспѣшно трепался по московскимъ ростов-
щикамъ и долженъ былъ оставить завѣтную много-
лѣтнюю мечту свою — поѣхать на лѣто за границу.
Онъ — совсѣмъ зеленый съ лица — только ру-
кою махнулъ.
— Никогда I
— Да нельзя же такъ обращаться съ полезнѣй-
шимъ сотрудникомъ! Дайте имъ понять!
— Со мною можно.
И, дѣйствительно, съ другими было такъ нельзя,
но съ Ракшанинымъ было можно. Я долго не по-
нималъ, въ чемъ загадка, пока онъ самъ не намек-
нулъ. Въ ранней молодости онъ имѣлъ несчастье
уголовной судимости, съ лишеніемъ правъ, іи изъ
генеральскаго сына превратился въ устьсысоль-
скаго мѣщанина (въ послѣдніе годы жизни ему, ка-
264
Склоненныя ивы.
жется, были возвращены права). Все это я зналъ
раньше, чѣмъ зналъ самого Ракшанина, но —
чего не зналъ, это — какъ пользовались прошлымъ
грѣхомъ Ракшанина иные эксплоататоры его та-
ланта. Судимость на всю жизнь прицѣпилась
ядромъ ему на ногу. -За грѣхъ мальчика жизнь
мстила соірокалѣтнему усталому человѣку! Всюду,
гдѣ ни начиналъ Ракшанинъ новый трудъ, ему при-
ходилось сперва проломить грудью стѣну злого пре-
зрительнаго предубѣжденія: не диво, что и сама грудь
эта такъ скоро сломалась. Немудрено, что, одна-
жды завоевавъ себѣ мѣсто, онъ цѣплялся за него
всѣми силами и съ ужасомъ помышлялъ о возмож-
ности, что вотъ — сорвется тутъ, и иди на новые
поиски— съ новымъ экзаменомъ, съ новыми уни-
женіями! .. И вотъ ему говорили: вмѣсто двугри-
веннаго вы должны получать гривенникъ за
строчку, — онъ бралъ! «Чики», то-есть полу-
строки, не будутъ считаться — согласенъ! Фелье-
тона мало, подай въ ту же цѣну еще двѣ статьи, —
пишетъ! Богъ наградилъ его страшною произво-
дительностью и хорошимъ слогомъ, который, къ
концу жизни Ракшанина, сдѣлался, по-моему, даже
красивѣе и благороднѣе, чѣмъ былъ. И, обрѣзы-
ваемый, усчитываемый въ «чикахъ», давимый пи-
сатель лилъ строки, лилъ, лилъ — въ мигреняхъ,
полуживой...
Я уже говорилъ, что наши отношенія начались
послѣ рѣзкой моей статьи о Ракшанинѣ; написать
ее я считалъ своимъ долгомъ и написалъ съ моло-
дою, необузданною, не разсуждающею о послѣд-
ствіяхъ, безпощадною яростью начинающаго. Да
и сильно «натравили» меня. Фельетонъ вышелъ
ужасенъ ... Много лѣтъ спустя, мы разговори-
Николай Осиповичъ Ракшанинъ.
265
лись съ Николаемъ Осиповичемъ о мемъ, и я съ
искренностью жалѣлъ, какъ жалѣю и теперь, что
ужъ очень его тогда изобидѣлъ, и тутъ же далъ
ему слово, что фельетонъ этотъ я считаю мерт-
вымъ и никогда не включу его ни въ какую свою
книжку отдѣльнаго изданія.
— А знаете ли вы, — съ печальною улыбкою
говорилъ онъ мнѣ, — о чемъ я думалъ, когда про-
читалъ вашъ фельетонъ?
— Ругали меня? Проклинали?
— Нѣтъ, я думалъ: вотъ, завтра призоветъ
меня И (онъ назвалъ одного изъ своихъ издателей)
и предложитъ мнѣ, во-первыхъ, снять свою подпись
изъ-подъ статей ... Вы, конечно, понимаете, что
это значитъ для журналиста, — даже помимо нрав-
ствегіыхъ соображеній?
— іЛ-м-м... да! Очень хорошо понимаю!
— А, во-вторыхъ, переведетъ меня съ восьми
копѣекъ на пять, и долженъ я буду жарить ему
безыменно, вмѣсто шести тысячъ строкъ, десять
тысячъ, потому что иначе мнѣ не оправдать рас-
ходовъ ... Ну, и ужасъ какой-то находилъ, по-
тому что — не губка же мокоая мозгъ, чтобы изъ
него капало, капало, капало...
Тяжкій кошмаръ давилъ Ракшанина всю жизнь,
скатываясь на него, какъ Сизифовъ камень, всякій
разъ, что онъ поднимался изъ болота на гору. Да-
вилъ и матеріально, и нравственно, отнималъ за-
служенный авторитетъ, парализовалъ вѣсъ сужде-
нія и приговоровъ... И, когда Ракшанинъ мощ-
нымъ упрямствомъ своего полусербскаго, полубѣ-
лорусскаго характера, одолѣлъ-таки проклятую
гору и занялъ въ газетномъ мірѣ надлежащее твер-
дое положеніе, когда онъ, всю жизнь свою сгорав-
266
Склоненныя ивы.
шій коллективными мечтаніями, порывами- къ това-
риществу и объединенію людей пера, но лишенный
коллегіальныхъ правъ этихъ, возвратилъ ихъ себѣ
наконецъ и принялъ одну изъ главныхъ ролей въ
организаціи праздника печати — роковой камень,
брошенный жестокою рукою врага, опять ударилъ
бѣднягу въ лицо ... А вѣдь тогда всему журналь-
ному и газетному міру было уже извѣстно, что
Николай Осиповичъ боленъ безнадежно ... били,
значитъ, умирающаго! Что же удивляться, если,
въ отвѣтъ, изъ груди затравленнаго, истерзаннаго
человѣка вырвался совсѣмъ дикій ревъ, съ почти
нецензурною бранью? Изъ человѣка печенку ру-
кою выдираютъ, — завопишь!.. И не до салон-
ныхъ тутъ выраженій!
Что говорить о талантѣ Ракшанина? Разу-
мѣется, былъ талантъ, и большой. Человѣкъ пи-
салъ въ годъ 120,000 строкъ, осмысленныхъ, кра-
сиво выраженныхъ, часто острыхъ, часто не безъ
огня и почти всегда съ темпераментомъ, слѣдилъ
за современностью шагъ за шагомъ и откликался
на нее день въ день: можно ли это безъ таланта?
Онъ и редактировалъ, и романы писалъ, и теа-
тральныя рецензіи, и злободневный фельетонъ, и
судебные отчеты, и все это прилично, гладко, по-
нятно, съ хорошими подчеркиваніями и — даже
не тою ірубленою капустою, которою стали теперь
излагать свое желаемое господа злободневные хро-
никеры, воображая, будто они пишутъ «слогомъ
Дорошевича», тогда какъ это слогъ бѣшеной со-
баки, и Дорошевичъ съ отвращеніемъ затыкаетъ
уши, когда слышитъ этотъ безграмотный, отрыви-
стый брехъ. Слогомъ Дорошевича, никто, кромѣ
его самого, не напишетъ и ста строкъ, потому что
Николай Осиповичъ Ракшанинъ.
267
труденъ онъ, слогъ Дорошевича; но слогомъ бѣ-
шеной собаки любой человѣкъ средней грамотности
заполнитъ въ полчаса самый длинный газетный
столбецъ безъ малѣйшаго напряженія фантазіи и
мысли, а, ежели имѣетъ крѣпкую поясницу, то, по-
трудивъ ее часовъ пятокъ, съ Божіею помощью
успѣшно унавозитъ и всю газету. Ракшанинъ ни-
когда не унижалъ пера своего на подобную спеку-
ляцію словомъ. Я давно не читалъ его статей, но
даже изъ маленькаго эпиграфа, выбраннаго изъ его
послѣдней статьи именно В. М. Дорошевичемъ,
вижу, что покойный остался вѣренъ традиціи
своего выработаннаго, звучнаго, выразительнаго
языка. О Ракшанинѣ никто не скажетъ, что онъ
умеръ, исписавшись. А между тѣмъ — 120,000
строкъ въ годъ! 4.800,000 буквъ! Шесть тол-
стыхъ книгъ!
И ничего не осталось# и все умретъ вмѣстѣ съ
авторомъ... что же тутъ говорить о талантѣ?
Талантъ былъ, но его уже нѣтъ: золото рубили
двадцать лѣтъ на чешуйки по гривеннику, оно
чешуею рыбьею и разсыпалось, и сгинуло. Николай
Осиповичъ Ракшанинъ — человѣкъ, размѣненный
на мелочь и заѣзженный «отъ сихъ до сихъ»...
Говоря новымъ словцомъ, «никчемный талантъ»,
какъ, увы, почти всѣ мелко-газетные публицисты.
Но даже въ рамкахъ этой унизительной ѣзды
онъ умѣлъ время отъ времени явить, если не ори-
гинальность, то умную и вдумчивую изобрѣтатель-
ность. Именно Ракшанинъ — и никто другой —
явился реформаторомъ русскаго уголовнаго ро-
мана# безъ котораго не живетъ теперь ни одна
легкая газета. Онъ первый ушелъ отъ уголовнаго
романа съ приключеніями къ уголовному роману
268
Склоненныя ивы.
съ психологіей, отъ подражаній Понсонъ дю Тер-
райлю и Всеволоду Крестовскому къ «маленькой
достоевщинѣ». Среди столичной такъ называемой
полуинтеллигенціи романы Ракшанина имѣли гро-
мадный и, по-своему, заслуженный успѣхъ.
Жилъ Николай Осиповичъ трудно, завидовать
нечему, а умеръ хорошо... давай Богъ каждому
журналисту заканчивать такъ послѣднюю стра-
ницу жизни! Человѣкъ работалъ такъ много, что
и не замѣтилъ, какъ трудъ перешелъ въ смерть.
Я узналъ о смерти Ракшанина, когда онъ былъ
уже похороненъ... Низко кланяюсь его могилѣ!
Отшедшій товарищъ! если въ душѣ твоей сохра-
нилось еще какое-нибудь невысказанное горе, въ
которомъ я остался предъ тобою виноватъ, —
прости меня! Прости и то, «еже недописахъ или
переписахъ» въ этомъ короткомъ и спѣшномъ на-
броскѣ!
Ты же—въ памяти моей —
Оставайся безъ тѣней, —
освѣщенный глубокою благодарностью за много
хорошихъ дружескихъ минутъ въ невозвратномъ
молодомъ прошломъ!
Яша Рубинштейнъ.
Г. Баянъ въ «Русскомъ Словѣ» пишетъ въ одной
изъ статей своихъ:
— Сынъ Рубинштейна не умѣлъ ни одной ноты
взять на фортепіано.
Это совершенно невѣрно. Яковъ Антоновичъ
Рубинштейнъ, скончавшійся въ 1902 году, не толь-
ко превосходно игралъ на фортепіано, но и оста-
вилъ по себѣ много прекрасныхъ композицій. Его
романсы, написанные по преимуществу на слова
Т. Л. Щепкиной-Куперникъ, настолько красивы и
интересны, что большая публика, не зная Рубин-
штейна-сына и привычная къ славѣ Рубинштейна-
отца, очень часто относила сочиненія Якова Анто-
новича за счетъ его покойнаго родителя. Изъ ро-
мансовъ Я. А. пользовались большимъ успѣхомъ
«Угасъ послѣдній лучъ несбыточной мечты, «Какъ-
то солнечный лучъ затерялся», «Золотыя акаціи»,
«Я на тебя гляжу съ улыбкой», «Прелестной бабоч-
кой была моя мечта», «О, муза, я къ тебѣ».
Всѣ эти прелестныя вещицы производили осо-
бенно глубокое впечатлѣніе въ исполненіи самого
Якова Антоновича. Онъ превосходно пѣлъ и въ
юности готовился на оперную сцену, къ которой не
допустила его только робость и артистическая не-
270
Склоненныя ивы.
увѣренность въ себѣ, мучившая его рѣшительно на
всѣхъ художественныхъ путяхъ, имъ испробован-
ныхъ. Необычайно богато одаренный способно-
стями, Яковъ Антоновичъ поражалъ скромностью
и добросовѣстнымъ отношеніемъ своимъ къ искус-
ству. Если онъ остался диллетантомъ, а не вышелъ
въ «артисты», виною тому была никакъ не небреж-
ная легкость натуры, поверхностно довольствую-
щейся дешевымъ успѣхомъ, но — вѣчная боязнь за
свои силы:
— Сумѣю ли я? Смогу ли я? Гдѣ мнѣ!
Онъ благоговѣлъ предъ памятью отца своего.
Спросишь его:
— Яша, отчего ты такъ мало и долго пишешь?
Вѣдь, вещь совсѣмъ готова, и сколько ты ни сиди
надъ нею, больше ты ни хвостика къ нотѣ ни при-
бавишь, ни убавшь ... Выпускай скорѣе!
Отвѣчаетъ со вздохомъ:
— Страшно ... Пусть полежитъ.
— Зачѣмъ?
—* А вдругъ что-нибудь не такъ?
— Да, вѣдь, ты уже показывалъ и Соловьеву, и
Ларошу...
— Все-таки, знаешь ... Фамилія моя ... Кому
другому — не страшно, а меня имя обязываетъ ...
Я — сынъ Рубинштейна.
Эта постоянная память, что онъ — сынъ Ру-
бинштейна, такъ и не выпустила Яшу ни на сцену,
ни на концертную эстраду. Жалѣть объ этомъ, по-
жалуй, не приходится. Его Ьаззо сапШе былъ
пріятнаго тембра, но небольшого объема и глухо-
ватъ. Въ большихъ залахъ должно было пропа-
дать главное чарованіе его комнатнаго пѣнія —* ка-
кая-то особая, интимная темпераментность и увле-
Яша Рубинштейнъ. 271
кательная страстность и искренность фразировки.
Когда Яша пѣлъ, самъ себѣ аккомпанируя, да былъ
въ ударѣ, невозможно было слушать его равно-
душно. Съ своею античною головою, съ профи-
лемъ римскаго цезаря, подъ великолѣпною шапкою
типическихъ рубинштейновскихъ кудрей, разгорѣв-
шись голубыми глазами и яркимъ лицомъ, онъ былъ
прекрасенъ въ творческомъ вдохновеніи. Въ ком-
натѣ я предпочиталъ Яшу рѣшительно всѣмъ пѣв-
цамъ-профессіоналамъ: настолько захватывала и
увлекала его безыскусственная глубокая, за самое
дно сердца берущая, экспрессія. Я никогда ни отъ
кого другого не слыхалъ такого дивнаго исполненія
Глинки «Въ крови горитъ огонь желанья», и Дар-
гомыжскаго «Влюбленъ я, дѣва-красота»: это было
не пѣніе, а вихрь какой-то всепобѣждающій. И не-
удивительно, что, слушая и глядя, «дама гибла»,
какъ смѣялись мы тогда, ибо былъ Яша по этой
части, — какъ Тургеневъ отца своего называлъ —
«великій ловецъ передъ Господомъ». Сколько ихъ,
дѣвицъ и дамъ всякихъ, по немъ помирало — это
ни въ сказкѣ сказать, ни перомъ описать. Преслѣ-
дованіе Яши женскимъ поломъ иногда принимало
прямо-таки комическій характеръ. Пріѣдетъ обѣ-
дать, — черезъ нѣкоторое время робкій звонокъ, и
горничная возвѣщаетъ:
— Якова Антоновича какая-то госпожа спра-
шиваетъ, не у васъ ли?
— Да вы бы сказали, что нѣтъ.
— Не хотятъ вѣрить.
Яковъ Антоновичъ съ сердцемъ бросаетъ сал-
фетку и при общемъ хохотѣ уходитъ, — совер-
шенный Неверъ изъ перваго акта «Гугенотовъ».
Осаждали его даже въ каретѣ, что, когда де-
272
Склоненныя ивы.
нежныя обстоятельства его пошатнулись и онъ ра-
зорился, было ему преубыточно. Пріѣзжаетъ
мрачный:
— Нѣтъ ли у тебя десяти рублей? [Обяза-
тельно — о деньгахъ — по-французски!] Вышли,
пожалуйста, заплатить за карету.
— Какъ это тебя угораздило наѣздить такую
уйму?!
Со страшнымъ гнѣвомъ:
— Развѣ я наѣздилъ? .. Одна тутъ ... ну, ты
ея не знаешь [это значитъ, что нав* чое
знаю, но — страусу свойственно прятать і^.юву
въ песокъ и воображать, что его никто не ви-
дитъ!] ... Сцену мнѣ дѣлала ... съ двѣнадцати
часовъ...
— Въ каретѣ-то?
— Гдѣ же еще? Съ двѣнадцати часовъ ... гдѣ
мы только не перебывали!.. и на Смоленскомъ, и у
Невской лавры!..
Человѣкъ яркій, мягкій, горячій, онъ увлекалъ
и самъ увлекался. Среди жизни страстной и шум-
ной онъ несъ сердце рѣдкой чистоты. Я никогда
не слыхалъ, чтобы онъ обмолвился хотя бы легкою
двусмысленностью въ присутствіи женщины, кото-
рую онъ уважалъ. Въ этой красивой, поэтической
натурѣ было много манящихъ и благородныхъ
чертъ Донъ-Жуана, но ни одной — Фоблаза или
Казановы.
Случалось Яшѣ и самому ломать голову на этой
дорожкѣ. И однажды, — настолько сильно,
страстно и неудачно, что въ любви своей, попавшей
не по адресу, погубилъ онъ и значительную долю
наслѣдства, доставшагося отъ отца, и едва ли не
нервныя потрясенія этого разочарованія дали пер-
Яша Рубинштейнъ.
273
вый толчокъ ужасной болѣзни, сведшей его въ
преждевременную могилу.
Зимою 1900 года стали замѣчаться въ поведеніи
Яши большія нервности и странности, но, конечно,
никто не ожидалъ, что надвигается къ этому моло-
дому красавцу и богатырю роковой недугъ прогрес-
сивнаго паралича. То слишкомъ угрюмый, то че-
резчуръ оживленный, онъ часто бывалъ, что назы-
вается, нехорошъ. Мы, его друзья, приписывали
эти неровности тяжелымъ матеріальнымъ затрудне-
ніямъ, которыя переживалъ въ это время Яковъ
Антоновичъ. Остатки родительскаго наслѣдства
уплыли у него въ какой-то попыткѣ поправить раз-
строенныя дѣла (Яша никогда не жаловался, избѣ-
галъ именъ, но кто-то здорово его облапошилъ на
углѣ или на рудѣ какой-то, — не помню). Автор-
ское право покойнаго Антона Григорьевича не да-
вало Яшѣ ничего, такъ какъ доходный «Демонъ»
принадлежалъ его сестрѣ Аннѣ Антоновнѣ (или ма-
тери Вѣрѣ Александровнѣ, не помню), а остальныя
оперы и ораторіи Рубинштейна были еще не репер-
туарны. Съ горькимъ чувствомъ вспомнилъ я бѣ-
дованіе Яшино, когда «Неронъ» сдѣлался необходи-
мымъ и ходовымъ гостемъ всѣхъ русскихъ опер-
ныхъ сценъ. Ну, что бы всего годами двумя, тремя
пораньше?! Если бы Яша родился юркимъ чело-
вѣчкомъ и поклонною головою, онъ, конечно, су-
мѣлъ бы эксплоатировать и эти артистическія- за-
лежи. Но въ его натурѣ, гордой и деликатной, Не
было ни на грошъ дѣльца и купца. Артистъ и ба-
ринъ съ головы до ногъ, Яковъ Антоновичъ рѣши-
тельно не способенъ былъ къ просьбамъ и по-
искамъ протекціи, закулиснымъ ходамъ и театраль-
ному маклачеству. Тѣмъ болѣе, когда это каса-
А. В. Амфитеатровъ. XXI. 18
274
Склоненныя ивы.
лось произведеній отца! имени Антона Рубин-
штейна! Конечно, онъ былъ совершенно правъ: не
горѣ идти къ Магомету, а Магомету къ горѣ. Яша
съ гордостью разсказывалъ, какъ Александръ III,
при посѣщеніи петербургской консерваторіи, совѣ-
товалъ Антону Григорьевичу отказаться отъ пани-
хиды-въ запретномъ тогда «Купцѣ Калашниковѣ»,
такъ какъ это единственная причина, почему
К. П. Побѣдоносцевъ противился разрѣшенію опе-
ры. «Ваше Величество! — отвѣчалъ Рубин-
штейнъ, — что написано перомъ, того не вырубишь
топоромъ!..» Яковъ Антоновичъ справедливо смо-
трѣлъ на отца своего, какъ на гору искусства, но
россійскихъ бюрократическихъ Магометовъ отъ
искусства никакая гора съ мѣста ни на вершокъ
не сдвинетъ.
И вотъ сидѣлъ сынъ, съ неприкладнымъ богат-
ствомъ отца своего, у моря и ждалъ погоды, пере-
живая обстоятельства «золотой нищеты»: въ вели-
колѣпной, но не всегда топленной и оплаченной
квартирѣ, въ шикарномъ ресторанѣ, но въ кре-
дитъ, либо на діэтѣ по необходимости, въ каретѣ,
но — съ печальною обязанностью, садясь въ нее,
придумывать, откуда родятся деньги, чтобы за ка-
рету заплатить. Надъ этою вѣчною каретою Яши
Рубинштейна много трунили и острили въ свое
время, какъ надъ чудачествомъ, аоистократни-
чаньемъ, и никто не хотѣлъ вѣрить его объясне-
ніямъ, будто онъ «ходить не можетъ», а въ саняхъ
извозчичьихъ у него сразу такъ стынутъ ноги, что
онъ весь становится самъ не свой. Я вспомнилъ
эти жалобы, когда нагналъ Яшу роковой недугъ, и
напомнилъ однажды общему нашему пріятелю,
психіатру Б. В. Томашевскому, что карета-то
Яшл Рубинштейнъ.
275
Яшина, пожалуй, была неспроста. Брониславъ Ви-
кентьевичъ согласился.
— Я, вообще, давно подозрѣвалъ, что съ нимъ
неладно.
— Что же ты молчалъ?
— А врачебная этика? Яшу другіе медики
пользовали. Звѣзды первой величины. Какое же
право имѣлъ я соваться, непрошенный? Онъ ко
мнѣ за помощью не обращался.
Когда въ апрѣлѣ 1899 года основалась газета
«Россія», — не та «съ позволенія сказать», кото-
рая нынѣ, а та, которая погасла 13 января 1902 года
въ тогдашнемъ порядкѣ запрета четырехъ мини-
стровъ, — я предложилъ Якову Антоновичу взять
въ свои руки музыкальную хронику и, вообще, по-
работать въ музыкальномъ отдѣлѣ. Взялся за это
дѣло онъ съ необычайною рьяностью. Я прямо
скажу: несмотря на то, что писатель онъ оказался
совершенно «никакой» и замѣтки его править было
работою, не легчайшею плинѳодѣланія египет-
скаго, — однако, газетѣ онъ оказался чрезвычайно
полезенъ. Во-первыхъ, развилъ множество связей
и, такимъ образомъ, пріучилъ къ молодому изданію
театральную публику и громадное свое знакомство.
Во-вторыхъ, былъ аккуратенъ въ отчетахъ до ще-
петильности. Въ-третьихъ, его мягкая снисходи-
тельность къ артистамъ и добросовѣстность впе-
чатлѣній превращали каждую его замѣтку въ
отличный редакціонный матеріалъ. Печатать то,
что Яша писалъ, было невозможно въ сыромъ видѣ,
но по его лаконическимъ замѣткамъ любой, вла-
дѣющій слогомъ, сотрудникъ могъ составить рецен-
зію, пожалуй, гораздо болѣе дѣльную и справедли-
вую, чѣмъ — если бы онъ самъ побывалъ въ театрѣ
18*
276
Склоненныя ивы.
или концертѣ, потому что музыкальнаго понима-
нія-то и глубины у Яши достало бы на всѣхъ кри-
тиковъ-профессіоналовъ петербургскихъ, да и еще
можно было бы удѣлить двумъ-тремъ изъ москов-
скихъ. Но его-то понимать надо было привыкнуть
и выучиться. Хотя образованіе свое онъ получилъ
въ Александровскомъ лицеѣ, чѣмъ весьма гордился,
но это привилегированное заведеніе, пушкинскою
тѣнью освященное, совершенно не выучило его рус-
ской рѣчи, и писалъ онъ по-русски не только дурно
и трудно, но даже съ усиліемъ и страданіемъ. Я
долго недоумѣвалъ, что сей сонъ значитъ: говоритъ
Яша, какъ всѣ добрые люди, и часто бываетъ очень
остроуменъ, а — начнетъ писать, изъ-подъ пера
его выползаютъ какія-то чудовища лапидарнаго
стиля. Однажды, въ редакторскомъ отчаяніи, я по-
казалъ замѣтку Яши Г. А. Ларошу. Онъ прочи-
талъ и говоритъ:
— Что же? Это написано на очень хорошемъ
французскомъ языкѣ.
Перевелъ, и получилась блестящая французская
замѣтка. Это открыло секретъ. Пріѣхалъ Яковъ
Антоновичъ.
— Яша! Ты, когда пишешь, на какомъ языкѣ
думаешь?
— Разумѣется, по-французски.
— Ахъ, чортъ возьми! Такъ ты бы такъ и пи-
салъ!
Французскій и нѣмецкій языкъ Яковъ Антоно-
вичъ зналъ въ совершенствѣ, итальянскій хорошо,
русскій разговорный, конечно, прекрасно, но лите-
ратурнымъ совершенно не владѣлъ.
А между тѣмъ литературою его уже, что назы-
вается, ушибло. Начиналъ онъ свое музыкальное
Яша Рубинштейнъ.
277
репортерство, какъ богатый диллетантъ, и считалъ
себя выше заработка, но затѣмъ полтораста рублей,
которые онъ сталъ получать съ «Россіи», оказались
ему очень кстати, и, если въ кассѣ газеты встрѣча-
лись замедляющія затрудненія, Яша «унывалъ».
То-есть, изъ конторы передвигался въ редакцію, са-
дился на диванъ и съ недоумѣніемъ восклицалъ:
— Ахъ, чортъ/ Это непредвидѣнная комбина-
ція... Между тѣмъ мнѣ надо заплатить за ка-
рету ...
— А гдѣ карета-то? — какъ бы и серьезно
спрашивалъ Дорошевичъ.
— Вопросъ! Конечно, у подъѣзда.
— Пустая?
— То-то вотъ и есть, что... Ну, да прощайте!
— Куда же ты?
— Надо же какъ-нибудь расплести комбинацію!
И хохочетъ величественно. Именно величе-
ственно. У этого очаровательно добродушнаго су-
щества смѣхъ былъ какой-то торжественный, —
такъ смѣялся бы ласковый полубогъ. Яша былъ
человѣкъ, полный «шарма». Онъ какъ-то напол-
нялъ собою общество, въ которомъ находился.
Между тѣмъ, онъ совсѣмъ не былъ блестящимъ
саизег’омъ или мудрецомъ какимъ-нибудь особен-
нымъ. Очаровывали въ немъ жизнерадостность
его, ровная и тихая, и великая благожелательность,
ясность хорошаго отношенія къ людямъ. Въ об-
щемъ, тяжелодумъ и совсѣмъ не острякъ, онъ ино-
гда рождалъ такое мѣткое словцо, что оно невольно
запоминалось, подхватывалось и оставалось, такъ
сказать, въ репертуарѣ города. Декламируютъ при
немъ стихи одного, тогда только входившаго въ
моду, декадента.
278
Склоненныя ивы.
— Что скажете, Яковъ Антоновичъ?
Яша съ олимпійскимъ спокойствіемъ:
— Идея есть, но смысла никакого.
Онъ же однажды опредѣлилъ:
— Что есть снѣгъ? Консервъ воды — и только!
Спрашиваютъ его объ одномъ плохомъ юмори-
стѣ съ претензіями:
— Это-то и есть вашъ петербургскій Мефи-
стофель?
Яша съ важностью:
— Не то, чтобы совсѣмъ Мефистофель, ну, а —
все-таки — Фистомефель!
Долго того потомъ Фистомефелемъ звали!
Слушаетъ одного свѣтскаго болтуна и величе-
ственно улыбается. Ободренный разсказчикъ вос-
клицаетъ:
— Да вотъ и Яковъ Антоновичъ подтвердитъ...
Вѣдь, правда, Яковъ Антоновичъ?
— 5е поп ё ѵего, ё Ьеп... соврано! — отвѣ-
чаетъ благосклонный Яша.
Покладистѣе и милѣе Яши товарища нельзя во-
образить. Изнѣженный, избалованный баричъ по
воспитанію, онъ могъ работать, какъ волъ, въ
дѣлѣ, которое ему нравилось и которое онъ счи-
талъ полезнымъ.
— Яша! для рождественскаго номера хорошо
было бы дать дѣтскую пѣсенку?
Яша садится къ фортепіано, импровизируетъ,
записываетъ, везетъ ноты къ кому-нибудь изъ
извѣстностей редактировать, самъ сочинитъ винь-
етку, самъ наблюдаетъ за печатаніемъ нотъ и лито-
графическою работою, — словомъ, до тѣхъ поръ,
покуда номеръ не выйдетъ на славу, Яша дрожитъ
надъ нимъ, не пивши, не ѣвши ... Номеръ выхо-
Яша Рубинштейнъ.
279
дитъ — Яша сіяетъ. Единственно, когда я видѣлъ
Яшу мрачнымъ, это въ трудныя минуты редакціон-
ныхъ обостреній, когда несносныя претензіи ея
офиціальнаго редактора, аііаз цензора, доводили
меня и Дорошевича до готовности бросить дѣло.
— Погоди, — утѣшалъ Яковъ Антоновичъ и
меня, и себя, — вотъ дѣла поправятся, я получу
капиталъ... Начнемъ свою газету!
И даже называлъ сумму, которую онъ сможетъ
вложить въ это предпріятіе воздушныхъ замковъ:
семьдесятъ тысячъ рублей. Откуда онъ разсчиты-
валъ получить ихъ, не знаю, но знаю, что вѣра
была твердая, и о какихъ-то дѣлахъ онъ вѣчно со-
вѣщался съ Я. М. Серебрянымъ — адвокатомъ-па-
тріархомъ, оригинальную фигуру котораго тоже
давно бы слѣдовало написать. Серебряный неодно-
кратно говорилъ мнѣ, что Яша, если только выдер-
житъ свой затяжной денежный кризисъ, то еще
можетъ быть снова, хотя и небогатымъ, но состоя-
тельнымъ человѣкомъ. Что доходы къ нему воз-
вратились бы, это ясно доказываетъ нынѣшняя
мода какъ разъ на тѣ сочиненія Антона Григорье-
вича, право на которыя было оставлено Яшѣ. А
Яша давно въ могилѣ!
Помню страшный вечеръ, который впервые
обнаружилъ близость этой преждевременной мо-
гилы. Одною изъ наиболѣе прославленныхъ худо-
жественныхъ способностей Якова Антоновича было
его цыганское пѣніе подъ гитару, въ которомъ онъ
соперничалъ съ знаменитымъ въ то время А. Д. Да-
выдовымъ. Гитарою Яша владѣлъ въ совершен-
ствѣ, какъ виртуозъ. Какъ-то вышло, что въ по-
слѣдніе годы (1898—1900), бывая у меня едва ли
не ежедневно, а то и по нѣскольку разъ на день,
280
Склоненныя ивы.
онъ часто и много пѣлъ подъ фортепіано (мимо
фортепіано онъ рѣшительно пройти не могъ, не
пробѣжавъ клавіатуры аккордами), но никогда не
пѣлъ подъ гитару. И вотъ — однажды онъ назна-
чилъ намъ такой домашній концертъ, спеціальный,
такъ сказать, цыганскій вечеръ. Собралось много
публики, по большей части, женской и, къ счастью,
сплошь своей, близко знакомой, чужихъ никого не
звали. Яковъ Антоновичъ въ тотъ день у меня обѣ-
далъ и былъ какъ-то не въ духѣ. Послѣ обѣда
жена входитъ ко мнѣ въ кабинетъ и говоритъ:
— Знаешь ли, Яша сегодня какой-то странный.
— Чѣмъ странный?
— Я не знаю, чѣмъ, но странный. Сейчасъ онъ
Н. [одной изъ знакомыхъ барышень] очень рѣзко
отвѣтилъ. Совсѣмъ на него не похоже. Съ нимъ
что-то нехорошее дѣлается, ему не по себѣ.
— Просто, разстроенъ. Ты знаешь, какъ ему
трудно сейчасъ приходится.
Взялся Яша за свою драгоцѣнную гитару и —
вотъ тутъ-то, дѣйствительно, произошло нѣчто,
отъ чего и сейчасъ, десять лѣтъ спустя, когда я
вспоминаю, морозъ деретъ по кожѣ и слезы навер-
тываются на глаза. Вмѣсто ожидаемой блестящей
игры гитара, вдругъ, запищала, завизжала, заскри-
пѣла совершенно нелѣпыми, дикими звуками. Ду-
мали: Яша дурачится, шутитъ. Нѣтъ: глядимъ, онъ
самъ въ недоумѣніи, блѣднѣетъ, краснѣетъ, всма-
тривается въ инструментъ, начинаетъ сызнова, —
опять визгъ, пискъ, скрипъ. Думаю: что онъ? вы-
пилъ лишнее? И, съ непріятнѣйшимъ ѵже испу-
гомъ, вспоминаю: нѣтъ, какъ нарочно, онъ сегодня
не пилъ за обѣдомъ ничего/ кромѣ говоровскаго
квасу. Между тѣмъ Яша приходитъ въ гнѣвъ,
Яша Рубинштейнъ.
281
какъ-то рычитъ себѣ подъ носъ, рветъ струны,
бьетъ ладонью по гитарѣ... А я и жена стоимъ
блѣдные, переглядываясь, пораженные одною общею
ужасною мыслью:
— Яша позабылъ, какъ играютъ на гитарѣ.
Значитъ...
Я подошелъ и сталъ уговаривать Яшу бросить,
не играть болѣе:
— Ты сегодня не въ ударѣ и утомленъ.
Онъ съ радостью схватился за эту мысль о пе-
реутомленіи, музыка была оставлена, жена моя за-
няла Яшу разговоромъ, и онъ успокоился. Залъ
весьма опустѣлъ, а въ сосѣдней комнатѣ, когда я
вошелъ туда, диваны и кресла были покрыты ры-
дающими женскими фигурами: всѣ поняли бо-
лѣзненное состояніе бѣднаго Яши, и всѣ опла-
кивали общаго друга и любимца общаго, обожае-
маго!
На другой день Яша пріѣхалъ ко мнѣ... изви-
няться! Ахъ, ты, несчастный! Сердце разрывалось
говорить съ нимъ, а надо было дѣлать равнодушное
лицо.
— Ну, вотъ еще! Велика важность! Ты лучше
скажи: какъ ты себя чувствуешь?
— Да ... что-то неважно, братъ ... Кажется,
въ самомъ дѣлѣ, я переутомленъ... надо отдох-
нуть.
Анормальность Яши была очевидна, но отъ
мысли о прогрессивномъ параличѣ я былъ далекъ.
Повторяю: слишкомъ ужъ великолѣпнымъ и бога-
тырскимъ созданіемъ былъ этотъ молодой и цвѣ-
тущій красавецъ.
Предполагая, что онъ, дѣйствительно, могъ
нервно переутомиться за зиму, я предложилъ ему—
282
Склоненныя ивы.
поѣхать съ нами на весну въ Новгородскую губер-
нію, въ глухой деревенскій уголъ, куда я, тоже
утомленный редакціонной работою, разсчитывалъ
забраться еще по снѣгу, съ марта. Яша принялъ
предложеніе съ радостью, которая меня очень тро-
нула. Но затѣмъ онъ — мрачнѣя день ото дня —
сталъ оттягивать свой пріѣздъ, отсрочивать и, на-
конецъ, признался:
— Не могу. Поѣхать очень хочется, но у
меня такая масса домашнихъ городскихъ при-
вычекъ, обратившихся въ потребность, что я въ
деревнѣ буду вамъ всѣмъ въ тягость, а самъ
тоже всегда буду чувствовать въ чемъ-либо недо-
статокъ.
— Ну, какъ знаешь!
— Ты не сердишься?
—• Помилуй! Съ какой стати? Я знаю одно,
что тебѣ надо отдохнуть. А — какъ отдохнуть,
этотъ выборъ человѣку самочувствіе подсказы-
ваетъ и, если есть охота слушаться, доктора пред-
писываютъ.
Яша крѣпко пожалъ мнѣ руку и сказалъ съ
особою, многозначительно подчеркнутою сердеч-
ностью:
— Повѣрь мнѣ, что такъ будетъ лучше.
Я долженъ былъ повѣрить — когда въ концѣ
лѣта, мѣсяца три или четыре спустя, получилъ
тяжкое извѣстіе, что Яковъ Антоновичъ, отправив-
шись за границу, обнаружилъ въ вагонѣ признаки
психическаго разстройства и по пріѣздѣ въ Па-
рижъ помѣщенъ въ лѣчебницу. Больше онъ
оттуда не вышелъ.
Уже изъ этого эпизода ясно видно, какой бла-
городной и деликатной души былъ этотъ человѣкъ:
Яшл Рубинштейнъ.
283
чувствуя въ себѣ психическую болѣзнь, сознавая,
что она не сегодня-завтра вырвется на волю, онъ
не рѣшился подвергать риску вспышки ея друже-
скую семью. Это была совершенно сознательная
жертва деликатности, потому что въ комфортѣ, ко-
торый я, по тогдашнимъ моимъ средствамъ, могъ
ему предоставить, въ самомъ тщательномъ уходѣ и
любовномъ вниманіи онъ не могъ сомнѣваться — и
не сомнѣвался. За лѣто я получилъ отъ него нѣ-
сколько писемъ, хотя онъ далеко не охотникъ
былъ писать. Дружески нѣжный тонъ ихъ трогалъ,
но съ тоскою безнадежности слѣдилъ я за ихъ
крупнымъ и зыбкимъ, дѣтскимъ почеркомъ; отъ
письма къ письму мѣнялись и теряли увѣренность
его черты.
Хода болѣзни Якова Антоновича я не знаю. Го-
ворили мнѣ, будто онъ никого не узнавалъ, и эта
безсознательность производила тѣмъ болѣе тяже-
лое впечатлѣніе, что въ болѣзни онъ сталъ пора-
зительно красивъ, и лицо сохранило выраженіе не
только осмысленности, но даже какой-то особо
свѣтлой и радостной одухотворенности. Усердно
продолжалъ писать замѣтки и рецензіи о небыва-
лыхъ концертахъ и спектакляхъ. И все мечталъ
увидѣть мать свою, Вѣру Александровну: всегдаш-
ній предметъ его обожанія, которое мало характе-
ризовать, какъ благоговѣйное, — оно было востор-
женное, страстное, болѣзненное. Получитъ, бы-
вало, изъ Рима отъ Вѣры Александровны какую-
нибудь записку совершенно ничтожнаго содержа-
нія — и носится съ нею, какъ съ сокровищемъ, по-
казываетъ, читаетъ:
— Обрати вниманіе, какой слогъ, сколько
остроумія... У меня удивительная мать.
284 Склоненныя ивы.
Болѣзнь Якова Антоновича длилась болѣе года.
Въ минусинской ссылкѣ нашла меня вѣсть о кон-
чинѣ его... Въ горькое время — и горько было.
Рѣдко кого я любилъ больше, чѣмъ Яшу Рубин-
штейна. «И сотворимъ ему вѣчную память!..».
Для меня онъ живъ.
Пути русскаго искусства.
(Извлеченіе.)
I.
«Золотой Пѣтушокъ» Н. А. Римскаго-Корсако-
ва — лебединая пѣсня великаго творческаго та-
ланта и первый крупный опытъ музыкальной сати-
ры въ самомъ остромъ и широкомъ смыслѣ сло-
ва — вновь выдвинулъ на сцену старый русскій
споръ: политическое ли дѣло музыка, и прилично
ли музыкантамъ волноваться общественными во-
просами и интересами настолько, чтобы подчинять
ихъ отраженіямъ жизнь и движеніе своего искус-
ства? Можно принять за несомнѣнность, что му-
зыка, какъ сила, воспринимаемая изъ пяти чувствъ
человѣческихъ всего лишь однимъ — слухомъ —
при томъ, изо всѣхъ пяти .самымъ зыбкимъ, хруп-
кимъ и менѣе всего опредѣленнымъ, — есть наи-
болѣе отвлеченное изъ свободныхъ искусствъ.
Однако, въ соединеніи со словомъ, музыка необы-
чайно легко перевоплощается въ общественную
идейность. Въ доказательство достаточно приве-
сти нехитрыя мелодіи и гармоническія формы любо-
го національнаго или классоваго гимна: «Марселье-
зу», «Варшавянку», «Киіе Вгііаппіа», «Шуми, Ма-
286
Склоненныя ивы.
рица», «Іпіегпаііпаіе». Бываетъ, что, полюбивъ
мелодію со словами, народъ или общественная
группа забываютъ потомъ слова, и музыка укоре-
няется въ ихъ политической памяти символомъ
только звуковымъ, а не словеснымъ. Таковъ —
«Гарибальдійскій маршъ» въ Италіи. Мало, кто
занетъ до конца текстъ «Марсельезы», польскихъ
революціонныхъ гимновъ. Но когда-то его знали,
онъ былъ, и онъ создалъ первое обаяніе этихъ зву-
ковъ, онъ сдѣлалъ, что они стали политическими
и засѣли въ памяти, имъ родной и близкой, какъ
волнующій, страстный намекъ и символъ. Ну, а
безъ словъ? Мыслима ли, такъ сказать, обществен-
ная выразительность звука? Возможно ли превра-
щеніе музыкальныхъ звуковъ въ соціальную или
политическую конкретность? Подлежитъ ли музы-
ка политической отвѣтственности, понимая по-
слѣднюю, конечно, не въ участковомъ смыслѣ сло-
ва, но въ морально-общественномъ? Способна ли
она, превратясь въ политическую или соціальную
служебность, послужить опредѣленнымъ полити-
ческимъ цѣлямъ и выразить собою политическую
фигуру ея творца?
Мною посвящены вопросу этому большой двух-
томный романъ «Сумерки божковъ» (2-е изданіе
книгоиздательства «Прометей») и заграничная
брошюра «Искусство и русская современность.
Въ настоящихъ своихъ наброскахъ я хочу
лишь отразить вкратцѣ историческій ходъ этого
спора.
Собственно говоря, онъ живъ только для обще-
ства и публицистики. Правительственный опытъ
давно рѣшилъ его для себя въ смыслѣ непоколе-
бимо утвердительномъ, поставивъ надъ всѣми обла-
Пути русскаго искусства.
287
стами русскаго искусства рядъ строгихъ и придир-
чивыхъ цензуръ, обязанныхъ блюсти, чтобы ника-
кое искусство никакъ не могло воспользоваться
своими средствами и способностями именно на слу-
женіе политическимъ идеямъ, правительству не-
удобнымъ. А вся исторія русскаго искусства есть,
собственно говоря, мартирологъ или приспособле-
ній творчества къ государственнымъ требованіямъ,
терпимостямъ и возможностямъ, или попытокъ по-
литической мысли проскользнуть сквозь цензуру,
хотя бы въ искалѣченномъ и маскарадномъ видѣ,
и сказать свое вѣщее слово эзоповымъ языкомъ,
эзоповыми красками, эзоповымъ рѣзцомъ, и вотъ,
теперь оказывается, даже эзоповыми мелодіей и
гармоніей, темпомъ и ритмомъ оркестра. Одинъ
изъ читателей «Сумерковъ божковъ» прислалъ
мнѣ интересное и шутливое замѣчаніе, что онъ
былъ бы счастливъ прослушать оперу «Крестьян-
ская война», которая даетъ центръ моему роману,
но сомнѣвается, чтобы подобную оперу допустила
къ представленію цензура, а, слѣдовательно, «вы,
господинъ Амфитеатровъ, прегрѣшили противъ лю-
бимаго вами реализма». Искаженія и смѣхотвор-
ныя передѣлки цензурою текста въ «Золотомъ пѣ-
тушкѣ» доказываютъ, что, къ сожалѣнію, чита-
тель мой правъ. Тамъ, гдѣ цензура столь зорко
стоитъ на политической стражѣ, фактическая
проницательность ея бываетъ воистину еще глуб-
же и тоньше, а редактирующй тактъ изящнѣе и
остроумнѣе всѣхъ, ядовито выдуманныхъ о томъ,
безчисленныхъ анекдотовъ. Не выручилъ Римска-
го-Корсакова ни сказочный колоритъ, ни пушкин-
скій авторитетъ и стихъ. Кажется, это первый
примѣръ въ исторіи искусства, что комическая опе-
288
Склоненныя ивы.
ра-сказка была провѣрена и обрѣзана съ точки
зрѣнія политической опасности.
Наша лирическая сцена была политическою съ
самой ранней зари своей. Комическія оперы Абле-
симова («Мельникъ, колдунъ, обманщикъ и
сватъ»), Лукина и Княжнина («Сбитенщикъ»), съ
музыкой Булана и Фомина, ярко внесли въ русскій
екатерининскій театръ начала народности и демо-
кратическій духъ. Съ подмостковъ «Эрмитажа»,
крѣпостная оперная пѣвица Лизанька Сандунова
высмѣивала въ сатирической импровизаціи, «при
аплодисментахъ партера и метаніи на сцену ко-
шельковъ», всемогущаго вельможу-волокиту, гра-
фа Безбородко. Сама Екатерина II пользовалась
оперною сценою для злыхъ политическихъ са-
тиръ на Потемкина и Густава, короля шведскаго.
Мощная эпопея Отечественной войны наполнила
театръ патріотическими операми. Высшимъ и
много позднѣйшимъ примѣромъ ихъ явился «Иванъ
Сусанинъ» Кавоса, прямого предшественника Глин-
ки и въ сюжетѣ, и въ сравнительной серьезности
музыки.
Въ послѣдніе годы царствованія Александра I
и при Николаѣ I окрѣпающій абсолютизмъ, рас-
пространяя цѣпкую паутину на всѣ отрасли рус-
ской жизни, не позабыло объ искусствѣ и порабо-
тило его себѣ тѣмъ усиленнымъ, казеннымъ меце-
натствомъ, которое покойный Лѣсковъ такъ хо-
рошо началъ было изображать въ своемъ романѣ
«Чортовы куклы», оставшемся недоконченнымъ по
цензурнымъ причинамъ. Очень жаль это, потому
что замыселъ Лѣскова былъ громаденъ, а эпоху и
характеры онъ зналъ великолѣпно, чему и оста-
вилъ свидѣтельство въ «Захудаломъ родѣ». Ро-
Пути русскаго искусства.
289
манъ этотъ можно считать предисловіемъ къ
«Чортовымъ кукламъ». Уже въ «Захудаломъ ро-
дѣ» начинаютъ бродить по сценѣ: Бенкендорфъ,
Орловъ и прочіе творцы солдатско-свѣтской атмо-
сферы, въ которой, по волѣ Николая, разложились
и вымерли остатки старой боярской Руси. «Чор-
товы куклы» направлены были спеціально противъ
дворцовой дисциплины искусства. Въ трагикомедіи
своего Фебуфиса Лѣсковъ собирался совмѣстить
двѣ печальнѣйшія драмы двухъ величайшихъ ху-
дожниковъ николаевскаго вѣка: разсказать, какъ
исказился и размѣнялся на мѣдную монету громад-
ный талантъ К. П. Брюллова, и бросить свѣтъ на
причины и подробности смерти А. С. Пушкина.
Царствованіе Николая I — эпоха блистательныхъ
дворцовыхъ рабовъ въ искусствѣ: эпоха живо-
писи Брюллова, драмы Кукольника, музыки Глин-
ки, — рабовъ, связанныхъ въ творчествѣ своемъ
страхомъ неумолимаго деспотизма, закупленныхъ
деньгами и милостями. Когда рабы ворчали, роп-
тали, бунтовали, какъ Пушкинъ и Лермонтовъ, ко-
гда они осмѣливались быть сами по себѣ и защи-
щали свою поэтическую самостоятельность, либо
ставили ее въ прямую оппозицію съ бытовымъ
укладомъ и нравами дворца, Бенкендорфы, Дуб-
бельты и фонъ-Фоки уничтожали роскошные, но
буйные таланты безъ всякой жалости, какъ какія-
нибудь сорныя травы. Даже, не считая ряда раз-
нообразнѣйшихъ талантовъ, истребленныхъ казня-
ми, ссылкою и тюрьмою, либо солдатчиною послѣ
декабрьскаго дѣла, николаевское царствованіе —
эпоха насильственныхъ смертей, безумія и преслѣ-
дованія всѣхъ художественныхъ и поэтическихъ
индивидуальностей, не входившихъ въ рамки казен-
А. В. Амфитеатровъ. XXI. 19
290
Склоненныя ивы.
ныхъ программъ. Грибоѣдова, оставшагося въ по-
луподозрѣніи по 14 декабря, отправили посланни-
комъ въ Тегеранъ съ совершенно сознательнымъ
предчувствіемъ, что онъ посланъ на убой къ лич-
ному своему врагу, персидскому шаху. Француз-
скій авантюристъ Дантесъ, въ результатѣ интриги,
созданной третьимъ отдѣленіемъ, пристрѣлилъ
Пушкина. Лермонтовъ выброшенъ за строптивость
на Кавказъ. Его пощадили пули черкесовъ, но вы-
стрѣлъ Мартынова, покончившій съ великимъ по-
этомъ въ дикой грозѣ между Машукомъ и Бештау,
былъ привѣтствованъ въ Петербургѣ выразитель-
нымъ некрологомъ: «Собакѣ собачья смерть». Ум-
ницу Катенина сдѣлали запойнымъ пьяницей, въ
тоскѣ деревенской ссылки. Геніальный архитек-
торъ Витбергъ, вдохновенный авторъ мистическа-
го первопроекта храма Христа Спасителя въ Мо-
сквѣ, оказался слишкомъ строптивою и непоклон-
ною головою для петербургской кордегардіи. И
самъ онъ очутился ссыльнымъ, нищимъ, опозорен-
нымъ и оклеветаннымъ старикомъ въ далекой Вят-
кѣ, а, вмѣсто Витбергова храма на Воробьевыхъ
горахъ, которому посвятилъ такія поэтическія и
пылкія строки Герценъ, Москва украсилась плачев-
но-огромною бѣлою часовнею Тона, съ гнутыми зо-
лотыми куполами, казеннаго мнимо-русскаго типа.
Лишь крайне незначительное число истинно круп-
ныхъ творческихъ умовъ и талантовъ достигало,
въ ежовыхъ рукавицахъ Николаевскаго вѣка, по-
жилого возраста. Большинство вымирало къ пя-
тидесяти годамъ или едва переваливъ за пятьде-
сятъ, а изъ большинства . большинство — много
раньше. Достаточно назвать имена Пушкина, Гри-
боѣдова, Марлинскаго, Гоголя, Бѣлинскаго, Коль-
Пути русскаго искусства.
291
цова, Лермонтова, Полежаева, Баратынскаго, А. И.
Одоевскаго, Рылѣева, Веневитинова, Станкевича,
Кирѣевскаго, Дельвига. Изъ исчисленныхъ только
одинъ Баратынскій прожилъ 44 года. Смолоду и
онъ побывалъ въ штрафныхъ солдатахъ. Недолго-
вѣчность эта выразительна не только въ случаяхъ,
гдѣ она зависѣла прямо или косвенно отъ прави-
тельственнаго гоненія, но и въ тѣхъ, гдѣ смерть
приходила по черезчуръ раннему зову естествен-
ныхъ причинъ. Тоска и нервность мучительной
неволи въ бездушномъ пространствѣ, въ царствѣ
безъ атмосферы, сокращали жизнь даровитыхъ лю-
дей, — они задыхались, какъ вольныя птицы подъ
колоколомъ воздушнаго насоса. Изъ всѣхъ на-
званныхъ писателей нѣтъ ни одного, кто не обмол-
вился бы сравненіемъ жизни съ тюрьмою. Никогда
и нигдѣ, кажется, не было написано стиховъ на те-
му «Узникъ» больше, чѣмъ въ николаевской РоС=~~~
сіи, при чемъ писали ихъ далеко не тѣ лишьЪоэты,
которые, въ самомъ дѣлѣ, физически испытали
скорби тюрьмы. Нѣтъ, — вся жизнь была тюрьма,
изъ жизни вонъ рвались люди, какъ узники изъ
тюрьмы. Въ какой черной ямѣ удушались живая
мысль и чувство русскаго общества, лучше всего
отвѣтитъ то странное обстоятельство, что даже
сибирская ссылка сохраняла человѣка долголѣтнѣе,
здоровѣе и въ большей нравственной и умственной
свѣжести, чѣмъ удушье петербургскаго двора —
дворцовой камарильи и служилой аристократіи.
Возвращенные изъ Сибири Александромъ II, де-
кабристы почти не застали въ живыхъ своихъ
сверстниковъ, ровесниковъ и друзей идейныхъ.
А въ сравненіи съ тѣми, кого застали, они
были — какъ юноши, рядомъ съ разбитымъ,
19*
292
Склоненныя ивы.
•изжившимъ себя и физически и нравственно, ста-
ричьемъ.
Пора безжалостнаго топтанія непокорныхъ та-
лантовъ, но дождей золота и почестей для талан-
товъ, умѣющихъ проституировать себя, какъ Да-
ная: желающихъ уловлять мановенія и потрафлять
на- предначертанія. Мы знаемъ исторически, что,
при Николаѣ, признанное прекраснымъ въ «сфе-
рахъ» не могло подвергаться критикѣ, а порица-
ніе и отрицаніе одобренныхъ при дворѣ красотъ
равнялось государственному преступленію. Первый
болѣе или менѣе серьезный политическій журналъ
русскій, «Телеграфъ» Полевого, былъ запрещенъ
за строгую рецензію о патріотической драмѣ Ку-
кольника: «Рука Всевышняго отечество спасла».
Самъ Полевой былъ арестованъ и отданъ подъ
надзоръ полиціи, а затѣмъ уже дрожалъ передъ
нею до конца дней своихъ, искупая минувшія дерз-
новенія фабрикаціей « Параши Сибирячки», «Дѣ-
душки русскаго флота», «Купца Иголкина» и тому
подобныхъ сценическихъ гимновъ во славу и пре-
успѣяніе квасного патріотизма. Извѣстенъ ре-
зультатъ: «Вчера графъ Александръ Христофоро-
вичъ (Бенкендорфъ) позвалъ меня (Полевого) къ
себѣ. Государь благодаритъ васъ, велѣлъ сказать
вамъ, что онъ никогда не сомнѣвался въ необык-
новенныхъ дрованіяхъ вашихъ, но не предполагалъ
въ васъ такого сценическаго искусства. Онъ про-
ситъ васъ, приказываетъ вамъ писать для театра.
Давайте мнѣ все, что вы напишете, Государь самъ
будетъ все читать». И брилліантовый перстень!
Коготокъ увязъ всей птичкѣ пропасть. Со сту-
пеньки на ступеньку, несчастный, когда-то круп-
ный Полевой опустился очень низко. Въ 1846 го-
Пути русскаго искусства.
293
ду онъ даже выдалъ третьему отдѣленію собствен-
наго сына своего, Никтополіона, бѣжавшаго за гра-
ницу съ политическою цѣлью. Юношу поймали въ
Западномъ краѣ и посадили въ крѣпость. Куколь-
никъ, Булгаринъ, Гречъ, Загоскинъ, чуть ли не по-
слѣ каждаго новаго своего произведенія, получа-
ютъ денежныя награды, пособія, ссуды, пенсіи,
брилліантовые перстни. Даже Гоголь «ввелъ чуть
ли не обязательной суммой въ свой бюджетъ по-
дачки царя и другихъ членовъ двора», и платилъ за
нихъ жестокимъ позоромъ льстивыхъ писемъ и
разсчетливаго шутовства.
За театромъ, за музыкою, за живописью, за
скульптурою — всюду чувствуется грозная фигура
Николая I, съ его неумолимою, всюду проникаю-
щею, подозрительно-придирчивою, политическою
опекою. Долго держалась легенда, что Николай
взялъ на себя цензуру сочиненій Пушкина затѣмъ,
чтобы защитить поэта отъ полицейской, свѣтской
и прихлебательско-литературной ненависти, окру-
жавшей его въ Петербургѣ. Но — открылись ар-
хивы, произведены тщательныя, внимательныя из-
слѣдованія, и минула легенда. Прежде всего, со-
всѣмъ не одинъ Пушкинъ имѣлъ царя своимъ цен-
зоромъ, но и цѣлый рядъ выдающихся литерато-
ровъ, съ сомнительнымъ для правительства на-
строеніемъ ума. Затѣмъ мнимая милость оказа-
лась цѣпью, и даже не золотою, — весьма откро-
венною цѣпью, на величайшій талантъ XIX вѣка,
дабы міровая сила его не бушевала океаномъ, а
текла бы Мойкою или Фонтанкою, не выше и не
шире того, какъ велитъ петербургскій гранитъ.
Что мелкихъ униженій, оскорбленій, придирокъ,
подозрительныхъ запросовъ принималъ Пушкинъ
294
Склоненныя ивы.
отъ жандармеріи, именно изъ-за сомнительной при-
вилегіи своей имѣть цензоромъ императора Нико-
лая, — не къ мѣсту здѣсь разсказывать. Марти-
рологъ этотъ достаточно освѣщенъ, — хотя бы въ
книгѣ Лемке о «Николаевскихъ жандармахъ». По-
этъ очутился въ тискахъ отвѣтственности, сравни-
тельно съ которою даже самый ничтожный писака
того времени могъ хвалиться, что онъ пользуется
«свободою печати». Извѣстно, что всѣ свѣдѣнія о
членахъ Царской фамиліи въ Россіи и посейчасъ
еще могутъ печататься не иначе, какъ съ разрѣ-
шенія министерства двора. Ну, такъ вотъ, и вся
мнимая свобода, которою наградила Пушкина цен-
зура Николая I, въ дѣйствительности, свелась къ
тому, что Пушкинъ очутился на положеніи хро-
ническаго свѣдѣнія объ императорской фамиліи,
которое оглашать было преступленіемъ до тѣхъ
поръ, пока чрезъ Бенкендорфа не звучало изъ цар-
скаго кабинета благосклонное: «Можно». Исто-
ріи съ московскимъ чтеніемъ «Бориса Годунова»,
стихотвореніемъ «Анчаръ» и т. п. ясно показыва-
ютъ, что поэтъ былъ изъятъ изъ вѣдѣнія общей
цензуры отнюдь не въ поощреніе себѣ, а изъ недо-
вѣрія къ слабоумію общихъ цензоровъ. Когда
Пушкинъ обращался къ послѣднимъ, хитря, будто
царская милость не лишаетъ его права печатать
свои вещи и на общемъ положеніи, установлен-
номъ для всѣхъ подданныхъ, — Бенкендорфъ билъ
тревогу, Николай гнѣвался, и Пушкинъ получалъ
оскорбительные, уничтожающіе выговоры, какъ
проштрафившійся мальчишка.
Лѣсковъ все въ тѣхъ же «Чортовыхъ куклахъ»
остроумно и тонко передаетъ, какъ Николай ду-
малъ брюлловскимъ «Послѣднимъ днемъ Помпеи»
Пути русскаго искусства.
295
послать побѣдоносный вызовъ просвѣщеннаго абсо-
лютизма революціонной романтикѣ, воплощенной
въ «Битвѣ гунновъ» Каульбаха. Николай I не-
навидѣлъ романтизмъ, какъ политическаго врага,
и охотно снисходилъ съ своего Олимпа, чтобы по-
лемизировать съ нимъ. Онъ нанималъ актеровъ
высмѣивать со сцены эксцентрическія манеры гра-
фа Самойлова; въ угоду великой княжнѣ Маріи
Николаевнѣ, принявшей на свой счетъ стихи Лер-
монтова «Первое января», Сологубъ пишетъ на по-
эта, по высочайшему заказу, пасквильную повѣсть
«Большой свѣтъ»; композитору и директору теа-
тровъ Береговскому велѣно затмить Мейербера, и
злополучный Верстовскій, едва владѣющій музы-
кальными формами дилетантъ, сочиняетъ музы-
кальныя чудовища, сперва «Пана Твардовскаго»,
потомъ «Громобоя», все русскія мины подъ «Ро-
берта Дьявола». Народническій старо-дворянскій
патріотизмъ Глинки не удовлетворилъ Николая.
Онъ былъ въ восторгѣ отъ монархическаго на-
строенія «Жизни за Царя», но остался недоволенъ,
зачѣмъ поляки убиваютъ Ивана Сусанина, тогда
какъ въ старой оперѣ Кавоса Сусанинъ не только
оставался живъ и благополученъ, но еще и пѣлъ ве-
селые куплеты:
.Пусть злодѣй страшится
И дрожитъ весь вѣкъ!
Долженъ веселиться
Добрый человѣкъ!*
Патріотическій энтузіазмъ пристегивался всю-
ду, безъ разбора, кстати или некстати: даже къ
водевилю. Не какой-нибудь «либералъ и щелко-
перъ», а почтеннѣйшій С. Т. Аксаковъ жалуется
296
Склоненныя ивьі.
въ 1828 году: «Часто даютъ «Татьяну прекрасную
на Воробьевыхъ горахъ», которая отличается осо-
бенно слѣдующими стихами:
ж3а царя, за славу, честь
Намъ слона пріятно съѣсть “.
Рецензентъ трагедіи Кукольника «Ѳедоръ Ва-
сильевичъ Басенокъ» указывалъ въ статьѣ своей,
что «правительство, во времена великаго князя Ва-
силія Васильевича Темнаго, само прибѣгало къ
средствамъ ослѣпленія и, такимъ образомъ, давало
нѣкоторый поводъ дѣйствовать наоборотъ съ то-
ликимъ же варварствомъ Шемяки въ отношеніи ве-
ликаго князя Василія». Бенкендорфъ немедленно,
по личному приказу Николая, требуетъ отъ мини-
стра двора, князя Волконскаго, какъ оберъ-цензо-
ра театральныхъ рецензій, чтобы тотъ принялъ
надлежащія мѣры къ «удержанію театральной кри-
тики въ должныхъ и ей приличныхъ размѣрахъ».
При этомъ онъ сообщилъ личный взглядъ Николая
на театральную рецензію: «Вообще, разборъ теа-
тральныхъ пьесъ долженъ относиться къ похвалѣ
или умѣренному осужденію сочиненія и игры ар-
тистовъ, а не къ исторіи». Благоволеніе къ теа-
тральной лести и строгая подозрительность къ
театральной оппозиціи, открываемой, какъ мы ви-
димъ, даже въ справкѣ исторической, относительно
нравовъ Шемяки и Василія Темнаго, превращаютъ
николаевскій театръ, несомнѣнно, въ сознатель-
ную политическую силу, построенную, если не ис-
кусно, то надежно и даже вызывающе, въ орудіе
систематической предумышленности справа, не боя-
щейся упрека за неразборчивость и нестѣсня-
мость средствъ. Шефъ жандармовъ Бенкендорфъ
Пути русскаго искусства.
297
заказывалъ актеру Каратыгину куплеты въ похва-
лу Николаю «по поводу польскаго мятежа и хо-
леры въ Москвѣ», а позже преемникъ Бенкендор-
фа, Орловъ, — стихи противъ французовъ, на
узурпацію Луи Наполеона 2 декабря 1852 года.
Когда извѣстный де-Кюстинъ нанесъ николаевско-
му режиму страшный ударъ своею знаменитою ра-
зоблачающею книгою, «Ьа Киззіе еп 1839», Гречъ
предлагаетъ Бенкендорфу, для полемики противъ
обличителя, взяться за театральныя средства. «Мы
затѣваемъ написать водевиль «Ѵоуа&е еп Киззіе» и
выставить Кюстина на посмѣяніе всему Парижу.
Содержатель театра сіе Іа Рогіе 21. Магііп берется
дать эту пьесу, но и тутъ нужно будетъ подмазать:
Парижъ хуже нашего нижняго земскаго суда, безъ
денегъ ничего не сдѣлаешь. Помогите, а я радъ
стараться, и маркиза выставить передъ всѣмъ свѣ-
томъ, какъ онъ того стоитъ. Я замышляю съ Оже
составить итальянскую оперу изъ русской исторіи
и дать привезенныя мною сюда русскія мелодіи До-
ницетти для сочиненія музыки на русскіе мотивы.
Я увѣренъ, что это произведетъ большое впечатлѣ-
ніе и очень выгодное».
Записки Глинки — драгоцѣнный матеріалъ,
чтобы почувствовать всю скользкость положенія,
какую создавала придворная опека, даже покрови-
тельству ,мому таланту. Все, подъ чѣмъ Николай
чувствовалъ стихійную силу Прометеева огня, го-
лосъ самостоятельной, убѣжденной гражданствен-
ности, внушало ему ревнивую подозрительность.
Глинка былъ музыкантъ-патріотъ, но Николаю ну-
женъ былъ музыкантъ-полицейскій. Глинка пѣлъ
голосомъ старорусской народной пѣсни, но Нико-
лаю нуженъ былъ голосъ маршевой русско-нѣмец-
298
Склоненныя ивы.
кой команды. И, въ концѣ-концовъ, Глинка бѣ-
житъ изъ Петербурга, какъ изъ плѣна, разочаро-
ванный, разбитый, — умереть на европейской сво-
бодѣ, съ своимъ оплеваннымъ и осмѣяннымъ, ни-
кому ненужнымъ, «Русланомъ».
Любопытная вещь! До чего исканіе обществен-
ной цѣлесообразности въ искусствѣ свойственно
русскому эстетическому вкусу, свидѣтельствуетъ
именно судьба «Руслана и Людмилы». При Нико-
лаѣ имъ были недовольны, какъ произведеніемъ,
не сказавшимъ обществу ничего патріотическаго,
чего ожидать давала право первая опера Глинки,
«Жизнь за Царя». Впослѣдствіи, когда великія му-
зыкальныя красоты и глубины «Руслана» были
оцѣнены, и опера эта стала вѣнцомъ и учили-
щемъ русской музыкѣ, неоднократно дѣлались
попытки навязать «Руслану» политическій смыслъ,
толкованія въ духѣ московскаго панславизма
и квасного патріотизма. Я знаю двѣ такія бро-
шюры, вышедшія въ 90-хъ годахъ. Одну напи-
салъ артистъ Михайловъ-Стоянъ, другую — ба-
ронъ Таубе.
— Цпе оеиѵге тапциёе! — презрительно гово-
ритъ о «Русланѣ» Николаевскій дворъ устами Віель-
горскаго и возлагаетъ на лоно свое, какъ истинно
великаго и русскаго композитора, жандармскаго
генерала Львова. Записки этого Львова полны глу-
бокаго интереса, какъ документъ любопытнѣйша-
го сплетенія службы музыкальной съ мотивами
жандармеріи. По приказу царя, онъ всероссійски
ревизуетъ церковную музыку, чтобы въ ней не бы-
ло «современныхъ выкрутасовъ», то-есть романти-
ческаго вліянія. Русскій Гайднъ, въ голубомъ мун-
дирѣ, не былъ бездаренъ, а скрипкою даже вла-
Пути русскаго искусства.
299
дѣлъ виртуозно, но, какъ, все-таки, дилетантъ,
оказался ниже критики въ грандіозномъ предпрія-
тіи, которое и Глинку-то, при всемъ его геніи, за-
ставило сознаться, что ему недостаетъ школы, и
поѣхать на старости лѣтъ доучиваться въ Берлинъ
къ Дену. Гусаръ Протасовъ управлялъ въ это вре-
мя русскою церковью, а жандарму Львову предпи-
сано было сочинять «Херувимскія» и «Отче нашъ»!
Кто слыхалъ церковную музыку Львова, напри-
мѣръ, его пасхальные кондаки, не можетъ не най-
ти въ ней бравыхъ отголосковъ полковой канце-
ляріи и ритмическаго треска барабановъ на гаупт-
вахтѣ. Оперы Львова, писанныя на патріотическіе
сюжеты («Староста» и др.), не имѣли никакого
успѣха. Тогда Николай, по свидѣтельству Герце-
на, вовсе запретилъ постановку новыхъ русскихъ
оперъ. Даргомыжскій, поэтому, оставался подъ
спудомъ до шестидесятыхъ годовъ. Но высшій трі-
умфъ политической опеки надъ искусствомъ пред-
ставляетъ собою изданный по повелѣнію Николая
томъ церковныхъ фасадовъ, высочайше утвер-
жденныхъ. Кто бы ни хотѣлъ строить церковь,
долженъ былъ непремѣнно выбирать одинъ изъ ка-
зенныхъ плановъ. Герценъ справедливо находилъ,
что недоставало Николаю лишь издать собраніе
высочайше утвержденныхъ мелодій. Но, собствен-
но-то говоря, попытки и къ тому дѣлались,
по крайней мѣрѣ, въ области церковной му-
зыки. Тотъ же самый А. Ѳ. Львовъ, ратуя о
единообразіи церковнаго напѣва и получивъ на то
одобреніе Государя, составилъ пѣніе для литургіи.
Какъ первенствующему и вліятельному духовному
лицу, онъ привезъ четырехъ пѣвчихъ придворной
капеллы къ Филарету и заставилъ ихъ пропѣть ли-
300
Склоненныя ивы.
тургію при немъ. Митрополитъ прослушалъ, по-
думалъ и сказалъ: «Прекрасно. Теперь прикажи-
те пропѣть одному». — «Какъ? —< сказалъ озада-
ченный Львовъ. — Одному нельзя». «А какъ же
вы хотите, — спокойно отвѣчалъ Филаретъ, —
чтобъ въ нашихъ сельскихъ церквахъ пѣли вашу
литургію, гдѣ по большей части одинъ дья-
чокъ, да и тотъ нотъ не разумѣетъ». Глинка
получалъ отъ Николая наставленія, какъ инстру-
ментовать композиціи. «Забавное письмо отъ Ка-
воса. Въ этомъ письмѣ сказано между прочимъ:
«5а Маіезіё Ь’Етрегеиг а ігоиѵё цие Гіпзігитепіа-
ііоп би сЬоеиг езі іаіЫе еі тоі ]е рагіа^е рагіайе-
тепі Горіпіоп бе 5а Маіезіё». Глинка вышелъ изъ
себя. «Саѵоз рагіа^е Горіпіоп бе 5а Ма|езіё!» — за-
писываетъ онъ въ бѣшенствѣ: — Ьгаѵо! Ьгаѵіззі-
то! — и рисуетъ на поляхъ дневника ослиную го-
лову.
Насколько удручала эта нестерпимая полити-
ческая опека даже любимыхъ баловней русской
власти, можно судить по извѣстной трагикомиче-
ской выходкѣ Брюллова. Вырвавшись за границу,
онъ передъ рубежомъ велѣлъ остановить лошадей,
раздѣлся донага и въ такомъ видѣ перешелъ гра-
ницу, бросивъ на русской сторонѣ всѣ свои старыя
вещи, а на европейской — ждали его друзья съ но-
вымъ платьемъ, какъ человѣка, возрождающагося
въ новую жизнь. Великій оперный пѣвецъ Ива-
новъ, лучшій теноръ своего времени, побѣдитель
Рубини, отказался возвратиться въ Россію на служ-
бу Императорскихъ театровъ, и имя его было вос-
прещено къ упоминанію: вычеркнуто изъ исторіи
искусства! Русское общество чуть не въ концѣ
лишь семидесятыхъ годовъ съ удивленіемъ узнало,
Пути русскаго искусства.
301
что былъ такой артистъ, увѣнчанный всеевропей-
скими лаврами и осыпанный всеевропейскими
милліонами. Глинка посѣтилъ Иванова въ од-
номъ изъ своихъ путешествій и разсказалъ о
немъ въ «Запискахъ». Художники сходили съ
ума, какъ Ѳедотовъ и Ивановъ, разлагались въ
мистицизмѣ, какъ Витбергъ, спивались съ круга,
какъ Мочаловъ, Шевченко, Брюлловъ, да и нераз-
рывный другъ его Глинка. Жизнь въ Россіи для
большого таланта была сплошнымъ самопожира-
ніемъ. Не говорю уже о подпадавшихъ подъ непо-
средственныя политическія подозрѣнія и личный
гнѣвъ императора, какъ было съ Полежаевымъ,
Шевченко и поэтомъ Соколовскимъ, авторомъ ми-
стическаго «Мірозданія». Единственною свѣтлою
надеждою всѣхъ художественныхъ мемуаровъ того
времени горитъ мечта — отряхнуть прахъ отъ
ногъ своихъ и уйти въ Европу. «Давай, улетимъ!
Мы, вольныя птицы, пора, братъ, пора! туда, гдѣ
за моремъ синѣетъ гора!» Но однихъ, какъ Пуш-
кина, двуглавый орелъ крѣпко держалъ въ ког-
тяхъ и предпочиталъ скорѣе заклевать, чѣмъ вы-
пустить изъ лапъ на волю. Ужъ какъ его отъ
Парижа-то отговаривали, чтобы, вмѣсто Сены, по-
смотрѣлъ Араксъ и Арпачай. А для другихъ, мно-
гихъ, избавленіе приходило поздно. Глинка, Брюл-
ловъ выбрались за границу лишь чтобы умереть.
Брюлловъ такъ и остался лежать въ Римѣ на Сат-
ро Бапіо! А многимъ, третьимъ, уже и Европа ни-
чего не могла сказать: слишкомъ были отравлены,
и позднее противоядіе оставалось безсильнымъ. И,
при томъ, какъ сложился въ то время даже
напутственный хоралъ художническій въ честь
скульптора Ставассера, всего чаще случалось такъ,
302
Склоненныя ивы.
что —
Николай Ивановичъ
Ѣдетъ въ городъ Римъ:
Пьяная компанія —
Вмѣстѣ съ нимъ.
И перемѣна родины становилась лишь перемѣ-
ною крѣпкихъ напитковъ. Удачи, съ благопо-
лучною и почетною старостью, въ этомъ вѣкѣ су-
ждены были лишь Львовымъ да Кукольникамъ,
умѣвшимъ укладывать свои таланты въ полицей-
скія программы, какъ въ нѣкій футляръ, аккуратъ
по мѣркѣ. Да и у Кукольника-то даже вырвался
однажды вопль надрыва ужасомъ переутомленія
безправностью: «Бѣжать отъ нихъ! Бѣжать хоть
на время, потому что обстоятельства приковали
мои ноги къ этой землѣ, на которой есть жители,
но нѣтъ еще гражданъ. Бѣдные люди! Бѣдная
Россія!» Поэзія превращалась въ провокацію и до-
носъ. Искусство понималось и поощрялось лишь
какъ школа шовинистическаго тупоумія. Прави-
тельство просвѣщеннаго абсолютизма, ненавидя
европейскую романтику, справедливо считая ее ре-
волюціонною, въ то же время, нехотя, уступало
духу времени и боролось съ нею не только запре-
тительными мѣрами, но, въ противовѣсъ, стреми-
лось создать собственныхъ Шиллеровъ и Байро-
новъ, которыхъ новыя слова работали бы на поль-
зу старыхъ самодержавныхъ устоевъ. И вотъ на-
рождаются цѣлыя литературныя группы писателей,
какъ бы съ двумя естествами, которыхъ слово при-
надлежитъ, какъ будто, XIX вѣку, а идеи застря-
ли, по крайней мѣрѣ, въ Гатчинѣ Павла І-го. Ку-
кольникъ, Ободовскій, Гедеоновъ, Н. Полевой
(какъ драматургъ), баронъ Розенъ и друг. Карлы
Пути русскаго искусства.
303
Мооры, переряженные «Ермаками», Валленштей-
ны, переодѣтые въ «князя Холмскаго», Скопины-
Шуйскіе, Ляпуновы бродятъ по сценѣ въ холод-
номъ неистовствѣ, слагая эфемерную жизнь свою
изъ сантиментальныхъ фразъ о возвышенныхъ
чувствахъ къ разнымъ добродѣтельнымъ красави-
цамъ и изъ оплаченнаго патріотическаго рева, ко-
торый создалъ славу актера Каратыгина. Живо-
пись, скульптура, архитектура, музыка, сцена при-
званы твердить обществу одно и то же: помни, что
все твое спасеніе — въ націонализмѣ и самодержа-
віи. Любимый художественный сюжетъ эпохи —
избраніе на царство Михаила Ѳеодоровича. Онъ
заполняетъ собою николаевское искусство подъ
знаменитымъ кукольниковскимъ девизомъ — «Ру-
ка Всевышняго отечество спасла». Трудно и пе-
речислить панегирическія работы для сцены и ли-
тературы, обращенныя къ этому сюжету. Знаме-
нитая фраза о двухъ «Юріяхъ Милославскихъ» въ
«Ревизорѣ» Гоголя далеко не такъ невинна и не-
лѣпа, какъ кажется, и совсѣмъ не такъ смѣшно и
странно восторженное довѣріе, съ которымъ ее
встрѣчаетъ городничиха. Если мы пересмотримъ
историческую беллетристику тридцатыхъ годовъ,
то увидимъ, что Гоголь, устами Хлестакова, съ
наивнымъ видомъ сказалъ презлую эпиграмму, ко-
торую, на его счастье, цензора приняли за фарсъ.
Все сплошь — «Юріи Милославскіе» подъ разными
именами, и совсѣмъ не мудрено рьяной чтицѣ
сбиться со счета и забыть, какого она Юрія Мило-
славскаго читала — Загоскина или «вашего сочи-
ненія». Столько же усердно разрабатывалась ле-
генда объ Иванѣ Сусанинѣ. На нее употребили
свое вдохновеніе два первоклассныхъ композитора,
304
Склоненныя ивы.
драматурги: Розенъ и Полевой, и нѣсколько второ-
степенныхъ беллетристовъ.
Я позволю себѣ остановиться на одномъ изъ
твореній этихъ — на оперѣ «Жизнь за Царя» нѣ-
сколько подробнѣе потому, что ни въ какомъ дру-
гомъ произведеніи русскаго искусства не сказа-
лось съ такою силою художественное политикан-
ство, обостренное въ Россіи, быть можетъ, больше
чѣмъ въ какой-либо другой европейской странѣ.
Политическій смыслъ «Жизни за Царя» настолько
превышаетъ ея художественное значеніе, что, при
всѣхъ своихъ музыкальныхъ красотахъ, опера
Глинки никогда не могла завоевать себѣ ни малѣй-
шаго успѣха въ демократической Европѣ, пере-
строенной революціоннымъ громомъ 1848 года. По-
литическая тенденція, пропитывающая эту востор-
женную эпопею самодержавія, оказалась равно не-
понятною и во Франціи, и въ Италіи, и въ Герма-
ніи. Всюду «Жизнь за Царя» становилась достоя-
ніемъ знатоковъ музыкальной фактуры, понимав-
шихъ въ ея авторѣ первокласснаго мастера своего
дѣла, и нигдѣ не привлекала она публики. Европа
недоумѣвала. Въ Россіи «Жизнь за Царя» искони
понималась, какъ предлогъ и вызовъ къ монархи-
ческимъ манифестаціямъ. Уже на первомъ пред-
ставленіи оперы, по разсказу самого М. И. Глин-
ки, — «въ сценѣ поляковъ, начиная отъ польскаго
до мазурки и финальнаго хора, царствовало глубо-
кое молчаніе. Я пошелъ на сцену, сильно огорчен-
ный этимъ молчаніемъ публики; и Иванъ Кавосъ,
сынъ капельмейстера, управлявшаго оркестромъ,
тщетно увѣрялъ меня, что это молчаніе происхо-
дитъ отъ того, что тутъ дѣйствуютъ поляки». Въ
1863—1864 годахъ патріоты шли дальше и усилен-
Пути русскаго искусства.
305
но освистывали весь актъ оперы, изображающій
польскій балъ. Когда умиралъ Александръ III,
охранительская буржуазія поддерживала аплодис-
ментами и крикомъ рѣшительно каждую фразу Су-
санина, Сабинина и Вани, которую было можно
такъ или иначе отнести къ царю. Я, напримѣръ,
помню, какъ въ Москвѣ былъ пущенъ слухъ, будто
Александру III, по молитвамъ отца Іоанна Крон-
штадтскаго, стало легче, и онъ на пути къ выздо-
ровленію. И вотъ — немедленно даютъ «Жизнь
за Царя». Настроеніе въ театрѣ приподнятое. Са-
бининъ разсказываетъ объ избраніи Михаила на
царство. Извѣстный речитативъ:
Это слухъ еще покуда,
А побѣда наша...
— Слухъ? — возражаетъ Сусанинъ. — Слухъ?
Да сто побѣдъ не стоятъ такого слуха!
Бѣшеные аплодисменты ... Тѣмъ не менѣе,
спектакль этотъ не былъ конченъ, ибо между
третьимъ и четвертымъ актомъ пришло извѣстіе,
что Александръ III умеръ. Впрочемъ, патріоты то-
гда успѣшно пользовались и не такими удобными
случаями для манифестаціи. Такъ, въ «Снѣгуроч-
кѣ» Римскаго-Корсакова былинный эпическій хоръ
къ фантастическому царю Берендѣю обязательно
прерывался требованіямъ гимна «Боже, Царя хра-
ни». Въ періодъ послѣ-революціонный — въ
1908—1912 годахъ «Жизнь за Царя» стала для
такъ называемыхъ монархическихъ организацій
предлогомъ для манифестацій, столь назойливо-
крикливыхъ, что, наконецъ, они надоѣли самимъ
охранителямъ, власть держащимъ, и полиція на-
чала ихъ прекращать своимъ вмѣшательствомъ
А. В. Амфитеатровъ. XXI. 20
306
Склоненныя ивы.
какъ обыкновенное нарушеніе общественной ти-
шины. То врывались на сцену, чтобы не позволить
умертвить Сусанина, то качали и носили на ру-
кахъ по театру Сабинина и т. п. Одною изъ такихъ
манифестацій, съ натуры списанной, — въ кіев-
скомъ городскомъ театрѣ, — я заключилъ второй
томъ романа моего «Сумерки божковъ», только
перенеся дѣйствіе въ другой городъ.
Итакъ, правительство русское, подъ знаменемъ
«просвѣщеннаго абсолютизма», всегда понимало
политическую силу искусства и старалось обратить
ее въ свою пользу. Что касается русскаго обще-
ства, въ которое оно вливало струи мундирнаго ху-
дожества, то общество очень хорошо понимало, съ
своей стороны, какъ и зачѣмъ его воспитываютъ, и
платило энергическимъ противодѣйствіемъ рѣши-
тельно всякому произведенію искусства, принятому
правительствомъ подъ свое крыло. Трагедіи Ку-
кольника, человѣка, собственно говоря, далеко не
обиженнаго природнымъ талантомъ, разсматрива-
лись чуть ли не единственно съ той точки зрѣнія,
что: — вотъ, молъ, привѣтствованный сферами
клевретъ, за критику котораго запрещаютъ жур-
налы и сажаютъ людей въ Петропавловскую крѣ-
пость.
«Я былъ, — разсказываетъ Герценъ, — на од-
номъ представленіи «Ляпунова» въ Москвѣ и ви-
дѣлъ, какъ Ляпуновъ засучиваетъ рукава и гово-
ритъ что-то въ родѣ: «Потѣшусь я въ польской кро-
ви». Глухой стонъ отвращенія вырвался изъ груди
всего партера; даже жандармы, квартальные и лю-
ди креселъ, на которыхъ нумера какъ-то стерты,
не нашли силъ аплодировать».
«Жизнь за Царя» Глинки была привѣтствована,
Пути русскаго искусства.
307
какъ произведеніе искусства, извѣстнымъ хвалеб-
нымъ канономъ Пушкина, Жуковскаго, Вяземска-
го и Віельгорскаго, но публика, съ самаго начала,
разобрала, сквозь прелесть оперы, ея политиче-
скую тенденціозность и объявила ее «кучерскою
музыкою». Ужасные стихи барона Розена, рус-
ско-нѣмецкаго поэта-патріота, усиливали это впе-
чатлѣніе. Кстати замѣтить. Не разъ уже, среди
любителей «Жизни за Царя», возникали проекты
спасти прекрасную музыку Глинки отъ разруши-
тельнаго дѣйствія розеновскихъ стишинъ, перело-
живъ ее на новый текстъ, и даже предлагали про-
екты. Я долженъ откровенно сказать, что считаю
всѣ подобныя попытки безполезными и навѣрное
неудачными. Наивно думать, что монархизмъ
«Жизни за Царя» заключенъ только въ жалкихъ
стихахъ Розена. Вся «Жизнь за Царя» — плодъ
монархической мысли, и въ ней не музыка допол-
няетъ слова, но слова музыку. Революціонный или
республиканскій текстъ звучалъ бы съ музыкою
«Жизни за Царя» страшно неловкимъ диссонан-
сомъ. Мечтать о приспособленіи старой музыки
къ новымъ идеямъ могутъ только люди, не сознаю-
щіе, что музыка есть такой же самостоятельный
способъ художественнаго мышленія, какъ и всякое
другое искусство, что композиторъ думаетъ зву-
ками такъ же выразительно и опредѣленно, какъ
поэтъ — словомъ.
При всей своей внѣшней красотѣ, опера Глин-
ки — памятникъ отжившаго міросозерцанія, и мѣ-
сто ей уже не въ жизни, но въ историческомъ му-
зеѣ искусства. Новой Россіи совсѣмъ не къ лицу
воспѣвать себя какими-то подкрашенными поддѣл-
ками «старыхъ погудокъ на новый ладъ». Насту-
20*
308
Склоненныя ивы.
пающія новыя времена дадутъ ей и новое искус-
ство, съ новою музыкою, новыми операми и новы-
ми Глинками, самостоятельно вдохновленными къ
творчеству вольнолюбивымъ мышленіемъ вѣка и
энтузіазмомъ къ гражданской свободѣ. Передѣ-
лывать же Глинку изъ монархиста въ человѣка но-
ваго строя такое же безнадежное предпріятіе, какъ
бы, напримѣръ, перерисовать мадоннъ Рафаэля,
созданныхъ экстазомъ католической мысли, въ
«Богинь Разума».
Оппозиція правительственнымъ вкусамъ ска-
залась въ театральныхъ партіяхъ: обожествлен-
ный Бѣлинскимъ, романтикъ Мочаловъ, несчаст-
ная Асенкова, воспѣтая Некрасовымъ, Михайло
Семеновичъ Щепкинъ, актеръ изъ крѣпост-
ныхъ людей, создавшій цѣлую династію на-
слѣдственныхъ демократовъ, — вотъ люди, ца-
рившіе надъ воображеніемъ общества, вопреки
высочайше установленному и предписанному
трагизму Василія Каратыгина, чье, несомнѣнно
сильное и многими очевидцами засвидѣтельство-
ванное, дарованіе исторически осталось какъ бы въ
тѣни, именно потому, что оно было установлено и
предписано, а, слѣдовательно, и ненавистно. Самъ
Брюлловъ, жизнь котораго Лѣсковъ хотѣлъ сдѣлать
сюжетомъ «Чортовыхъ Куколъ», оставался въ гла-
захъ передовыхъ, западническихъ группъ никола-
евскаго общества не болѣе, какъ «пухлою ничтож-
ностью»: именно этою кличкою обозвалъ его Тур-
геневъ въ «Дымѣ» устами Потугина. Примиреніе
интеллигенціи съ Брюлловымъ создалось лишь на
почвѣ открытаго бунта, какимъ, слишкомъ поздно
для себя, вспыхнулъ этотъ стихійный, но легкомыс-
ленный человѣкъ, весь сплетенный изъ таланта и
Пути русскаго искусства.
309
тщеславія, противъ золотыхъ цѣпей, наложенныхъ
на него меценатствующимъ деспотизмомъ.
Въ то самое время, какъ Николай Павловичъ
душилъ романтизмъ революціонный и пытался за-
мѣнить его романтизмомъ самодержавія, Герценъ
писалъ отъ 29-го октября 1843 года въ своемъ
дневникѣ:
«Вчера Фенелла, которую видѣлъ и прежде,
увлекла меня сильнѣе обыкновеннаго. Голандъ
очень хорошій актеръ, не имѣя голоса, онъ игрою
выкупаетъ многое. Парижане бѣсновались и съ
колѣнопреклоненіемъ заставляли пѣть Марсельезу.
Что ни говори записные музыканты, а либретто,
а самая драма, развиваемая въ оперѣ, очень важ-
ное дѣло; тогда музыка дѣйствуетъ не отвлеченно,
а захватываетъ вмѣстѣ съ драмой всего человѣка,
и дѣйствіе ея не ослаблено, а увеличено. Либретто
Жидовки, Вильгельма Телля, Фенеллы, — наши, со-
временныя. Есть мѣста въ Вильгельмѣ Теллѣ, при
которыхъ кровь кипитъ, слезы на рѣсницахъ и ме-
жду тѣмъ музыкой все это обнимается какою-то
примиряющей средой».
И оперы, обаявшія Герцена, Бѣлинскаго, Стан-
кевича, Грановскаго, были у Николая I, Бенкендор-
фа, Орлова, Дуббельта настолько опальными, что,
оставляя ихъ на сценѣ изъ стыда передъ Европою,
скрѣпя сердце, цензура «обезвреживала» ихъ псев-
донимными заголовками. Упомянутая Герценомъ
«Фенелла» — это Миіа сіі Рогіісі, «Нѣмая изъ Пор-
тачи», опера Обера, грандіозно передающая неапо-
литанскую революцію Мазаньелло. Другое офи-
ціальное названіе, присвоенное той же оперѣ, —
«Палермскіе бандиты». «Вильгельмъ Телль» былъ
превращенъ въ «Карла Смѣлаго», «Моисей» Рос-
310
Склоненныя ивы.
сини — въ «Зору», «Гугеноты» — въ «Гвельфовъ» и
Гибеллиновъ», «Пророкъ» — въ «Осаду Гента», и
даже злополучной «Жидовкѣ», передѣланной въ
драму, предложили назваться «Казнью огнемъ и
мечомъ». Обѣ стороны —. и правительство, и об-
щество — одинаково не хотѣли знать музыки для
музыки, искусства для искусства, и за нотами ис-
кали задняго смысла — высшаго, настоящаго, цѣ-
лесообразнаго.
«Философія музыки, — говоритъ Герценъ въ
«Быломъ и Думахъ», о гегеліанскомъ кружкѣ
Станкевича, — была на первомъ планѣ. Разумѣет-
ся, объ Россини не говорили, къ Моцарту были
снисходительны, хотя и находили его дѣтскимъ и
бѣднымъ, за то производили философскія слѣдствія
надъ каждымъ аккордомъ Бетховена и очень ува-
жали Шуберта, не столько, думаю, за его превос-
ходные напѣвы, сколько за то, что онъ бралъ фи-
лософскія темы для нихъ, какъ «Всемогущество
Божіе», «Атласъ». Наравнѣ съ итальянскою му-
зыкою дѣлила опалу французская литература и
вообще все французское, а по дорогѣ и все поли-
тическое. Отсюда легко понять поле, на которомъ
мы должны были непремѣнно встрѣтиться и сра-
зиться».
А вотъ слова о томъ же писателя совсѣмъ
иныхъ взглядовъ, вложенныя въ уста человѣка «от-
жившаго поколѣнія»:
«— Вамъ никакъ теперь не возбудить и не раз-
вить идеальной пластики греческой; въ мірѣ, во
всемъ человѣчествѣ нѣтъ этого представленія. Вамъ
рафаэлевскихъ мадоннъ не возвратить, какъ не
возвратить и самаго католицизма съ его дета-
лями ...
Пути русскаго искусства.
311
«— Однако музыка есть еще до сихъ поръ! —
воскликнулъ Баклановъ.
«— Какая-съ? Революціонная! — подхватилъ
Евсевій Осиповичъ, — вы слыхали аіГ агті?.. Па-
ѳосъ оперы на концѣ блеснувшихъ кинжаловъ, вотъ
и раскусите это! — заключилъ онъ, подмигнувъ
лукаво на всѣхъ гостей». (Писемскій, «Взбаламу-
ченное море».)
Николаевское искусство умерло вмѣстѣ съ Ни-
колаемъ и его военно-дворянской Россіей, разби-
той громами Севастопольской войны. Оно даже не
умерло: оно просто лопнуло, какъ мыльный пузырь.
Иные молодящіеся бодрые старички удивительно
ловко обманываютъ на счетъ своихъ лѣтъ крашен-
ными волосами, румянами, бѣлилами, пружинками
для растягиванія морщинъ, корсетомъ и тому по-
добными ухищреніями. И только гробъ обнаружи-
ваетъ ихъ почти сверхъестественную дряхлость.
Смотрите вы на такого уличнаго мертвеца и вдругъ,
съ ужасомъ и отвращеніемъ, видите: да, вѣдь
это — не свѣжій покойникъ! онъ не сейчасъ
умеръ! онъ мертвъ уже десятки лѣтъ, и десятки
лѣтъ мы мертвеца принимали за живого! Это —
общественная нежить, это своего рода нечистая си-
ла, какъ безобразный колдунъ въ Гоголевой
«Страшной Мести». Такимъ поразительно дрях-
лымъ, давнимъ, никому не нужнымъ и позабытымъ
мертвецомъ оказалось офиціальное искусство
Николая I. Лучшимъ и выразительнѣйшимъ, ка-
рающимъ свидѣтельствомъ его остается — хотя
бы — глубокій пробѣлъ въ русской портретной жи-
вописи между Брюлловымъ, послѣднимъ портрети-
стомъ большого свѣта, и Крамскимъ и Ге, первыми
портретистами русской интеллигенціи. Въ про-
312
Склоненныя ивы.
межуткѣ остались Зарянки, Винтергальтены, умѣ-
ренные и- аккуратные Молчалины отъ искусства,
достойные представители вѣка, котораго режимъ
возводилъ канцелярскую аккуратность и солдат-
скую безличность въ идеалъ государственности, въ
народности видѣлъ бунтъ, въ оригинальности —
ослушаніе, въ политической, религіозной и фило-
софской мысли — революцію.
Эпоха императора Александра II разбудила въ
русской интеллигенціи чувство народности. За
народность одинаково, хотя и съ разныхъ концовъ,
ухватились и отвлеченное міросозерцаніе славяно-
филовъ, и реалистическое міросозерцаніе западни-
ковъ. Искусство 60-хъ и 70-хъ годовъ, одинокими
и несчастными предтечами котораго были въ живо-
писи талантливый Ивановъ съ его глубоко раціона-
листическимъ «Явленіемъ Христа народу», а въ
музыкѣ — Даргомыжскій, отозвалось на обѣ сто-
роны, какъ чуткое и разумное эхо. Въ эту пору
наше искусство, съ нигилистическою смѣлостью,
отбросивъ одинаково условныя формы и русскихъ
мундирныхъ традицій, и устарѣлаго западнаго ро-
мантизма, нашло въ себѣ, однако, ту обществен-
ную цѣлесообразность, что дышала во француз-
скомъ романтизмѣ и создала гражданскіе подвиги
искусства, называемые полотнами Энгра, Делакруа,
Делароша, Курбе, или партитурами Мейербера, Га-
леви, до Берліоза включительно. Это пора знаме-
нитаго протеста 13-ти художниковъ противъ про-
граммъ академіи художества, пора возникновенія
группы передвижниковъ, пора нарожденія музы-
кальной «могучей кучки» съ Балакиревымъ и рус-
скаго музыкальнаго образованія въ двухъ консер-
ваторіяхъ съ двумя Рубинштейнами во главѣ, пора
Пути русскаго искусства.
313
комедій Островскаго и славы московскаго Малаго
театра, пора Стасова и Сѣрова, пора Перова, «Бур-
лаковъ» Рѣпина и писемъ Крамского, пора Анто-
кольскаго, пора творческихъ сомнѣній Ге. Про-
граммное творчество, пропитанное политическою
тенденціей, охватываетъ всѣ области искусства. Го-
нимая въ литературѣ и журналистикѣ, преслѣду-
емая на каѳедрѣ, революціонная мысль нашла свой
пріютъ въ краскахъ, въ мраморѣ, въ музыкаль-
ныхъ звукахъ. Надъ кучкистами смѣялись, что
они пишутъ симфоніи о томъ, какъ извозчикъ
ищетъ въ темнотѣ потерянный кнутъ, но изъ
этихъ ламентацій о потерянномъ кнутѣ выросъ ко-
лоссальный Мусоргскій, выросъ Бородинъ, выросъ
Римскій-Корсаковъ. Сколько насмѣшливаго пре-
зрѣнія возбуждала ихъ «музыка будущаго»! сколь-
ко сатирическихъ и просто ругательныхъ стрѣлъ
было обломано о Стасова, въ ту пору ихъ един-
ственнаго защитника и пророка! А музыка-то,
дѣйствительно, была для будущаго, и надо было ми-
нуть двумъ десятилѣтіямъ, прежде чѣмъ пришли
толмачи, чтобы открыть ея красоты, до тѣхъ поръ
оцѣненныя лишь рѣдкими знатоками, ушамъ всей
публики и покорить ей публику. Надо было на-
ступить эпохѣ вдохновенныхъ бродягъ, эпохѣ Ма-
ксима Горькаго, эпохѣ пролетаріата, что растетъ
и поднимается теперь, какъ Бирнамскій лѣсъ на
Донзинанъ, и жадными руками ищетъ оружія, и
мрачными глазами ищетъ вождей на конечный,
рѣшительный бой за свою свободу. Нигдѣ,
быть можетъ, съ большею наглядностью, чѣмъ
въ Россіи, не доказали музыкальныя вдохно-
венія тѣснѣйшей зависимости своей отъ поли-
тическаго склада авторовъ. «Борисъ Годуновъ»
314
Склоненныя ивы.
и «Хованщина», два главные устоя славы Му-
соргскаго, конечно, не могли быть написаны не
только блаженной памяти жандармскимъ генера-
ломъ Львовымъ, или августѣйшимъ композито-
ромъ, принцемъ Ольденбургскимъ, если бы способ-
ности ихъ, внезапнымъ чудомъ природы, и доросли
до уровня Мусоргскаго. Въ высшей степени ин-
тересенъ въ ряду нашихъ политическихъ оперъ
«Князь Игорь» Бородина, съ эпическою фигурою
половецкаго хана Кончака, которой опять-таки не
создать композитору, единомыслящему съ Павломъ
Крушеваномъ, Грингмутомъ и имъ подобными по-
жирателями инородцевъ, съ изумительными сати-
рами двухъ гудошниковъ и князя Владимира Га-
лицкаго ...
Если бъ мнѣ дождаться чести, —
На Путивлѣ княземъ сѣсти,
Я бъ не сталъ тужить,
Я бы зналъ, какъ жить!
Я бы княжество управилъ,
Я бъ казны имъ поубавилъ -
Я бы пожилъ всласть,
Показалъ бы власть...
Удивительный русскій оперный артистъ, кото-
рому новая музыка обязана десятками интереснѣй-
шихъ открытій и толкованій, Ф. И. Шаляпинъ со-
здаетъ изъ Владимира Галицкаго сатиру, полную
жизненной злости и яркости необыкновенной. Бѣ-
шеный хохотъ веселой музыки хлещетъ, какъ
бичъ — не нужно и словъ, чтобы слышать мѣтко
разсыпаемые авторомъ звонкіе удары. Вообще,
русская музыкальная сатира, открытая Даргомыж-
скимъ, продолженная и возведенная въ перлъ тво-
ренія Мусоргскимъ и Бородинымъ, только начина-
Пути русскаго искусства.
315
етъ свою карьеру въ публикѣ, благодаря той новой
вокальной школѣ, что декламаціей сблизила совре-
менную оперу съ античною трагедіей. Блестящими
русскими представителями ея являются Шаляпинъ
и Оленина д’Альгеймъ. Звуки «Семинариста»,
«Плясокъ Смерти» и, въ особенности, знаменитой
теперь въ Россіи, по милости Шаляпина, «пѣсни о
блохѣ», полны самой язвительной, пророчески обли-
чающей, въ глаза плюющей, современности.
Проповѣдники артистическаго квіэтизма, бро-
сающіе въ глаза художникамъ общественной мысли
укоры бездарностью, забываютъ, что, такимъ об-
разомъ, они зачеркиваютъ для учениковъ своихъ
ряды величайшихъ именъ своего искусства, начи-
ная съ Бетховена. Онъ — какъ законный сынъ и
прямой наслѣдникъ французской революціи, весь
вылился изъ демократическаго духа и горѣлъ свя-
тымъ пламенемъ гражданской свободы до конца
своихъ печальныхъ, нищихъ, неподкупныхъ дней.
Они зачеркиваютъ Вагнера, бойца на баррикадахъ
1848 года и автора памфлетовъ противъ Бейста, и
Листа, съ его венгерскою саблею, полученною изъ
рукъ Кошута. Они зачеркиваютъ тоскливый плачъ
Шопена — балладу с = ез, написанную на взятіе
Варшавы. Они забываютъ, что вагнеровская му-
зыка полна, почти до мистицизма возведеннымъ,
романтическимъ восторгомъ къ объединяемой то-
гда Германіи, и не хотятъ знать, какую важную
роль сыграли въ объединеніи этомъ нѣмецкія хо-
ровыя общества, гезангферейны. Возвращаясь на
русскую почву, можно съ полнымъ правомъ утвер-
ждать, что у насъ почти не было талантливой му-
зыки, старающейся скрыться въ звукахъ для зву-
ковъ отъ общественныхъ волнъ и наплыва поли-
316
Склоненныя ивы.
тическихъ интересовъ. Наиболѣе яркими пред-
ставителями музыки не отъ міра сего считаются
у насъ Чайковскій и Рубинштейнъ. Съ первымъ
я былъ знакомъ лично и могу засвидѣтельствовать,
что его общественно-политическое безразличіе
очень подлежитъ сомнѣнію. Чайковскій былъ умѣ-
ренно-либеральный монархистъ типической интел-
лигентной марки, выработанной московскими ше-
стидесятыми годами. Онъ сочинялъ коронаціон-
ныя кантаты и патріотическія увертюры, потому
что это занятіе не было противно его монархиче-
скимъ убѣжденіямъ, но мягкое свободолюбіе гру-
стящаго либерала и кающагося дворянина постоян-
но влекло его къ инымъ темамъ и типамъ. Начи-
ная еще съ «Опричника», Чайковскій постоянно
мечталъ о политическомъ колоритѣ, который такъ
легко удавался его антагонистамъ, ибо былъ плотью
и кровью могучей кучки, но ему доставался туго
и блѣдно. Наиболѣе энергическою попыткою Чай-
ковскаго къ политической характеристикѣ ока-
зался «Мазепа», гдѣ многое имъ было хорошо за-
думано, а кое-что и успѣшно достигнуто: напри-
мѣръ, фигура Орлика, сцена казни съ пьянымъ ка-
закомъ. Послѣднею завѣтною мыслью Чайков-
скаго было создать «Капитанскую Дочку», съ ши-
рокою картиною пугачевскаго бунта, разлитою въ
могучихъ волжскихъ пѣсняхъ. Что касается Ру-
бинштейна, то лучшею характеристикою этого «не
политическаго» композитора служитъ то обстоя-
тельство, что огромное большинство его оперъ за-
прещено къ исполненію въ Россіи: «Моисей»,
«Христосъ», «Суламитъ», «Купецъ Калашниковъ».
Запретъ мотивируется религіозными соображенія-
ми, но — что же болѣе политично въ современной
Пути русскаго искусства.
317
Россіи, какъ не религія? На «Купца Калашникова»
наложилъ печать запрета самъ г. Побѣдоносцевъ—
за фигуру царя Ивана — какъ онъ служитъ пани-
хиду по убіеннымъ среди пьяныхъ опричниковъ.
Сынъ Рубинштейна, покойный Яковъ Антоновичъ,
передавалъ мнѣ такую сцену. Однажды, посѣтивъ
консерваторію, Александръ III, уже при отъѣздѣ,
на крыльцѣ, подозвалъ Антона Григорьевича и
сказалъ ему своимъ густымъ голосомъ:
— Антонъ Григорьевичъ, мнѣ очень жаль, что
вашъ «Калашниковъ» все еще подъ запретомъ.
Сдѣлайте удовольствіе Константину Петровичу:
вычеркните эту вашу панихиду ...
Рубинштейнъ отступилъ съ поклономъ, упрямо
потрясая своею косматою гривою:
— Ваше величество! Что написано перомъ, то-
го не вырубишь топоромъ! ..
Единственнымъ исключеніемъ изъ духовныхъ
оперъ Рубинштейна, допущенныхъ къ представле-
нію, оказались «Маккавеи», полные, однако, столь
искреннимъ и бурнымъ энтузіазмомъ любви къ
еврейскому народу, что уже тѣмъ однимъ они по-
лучаютъ глубокій политическій смыслъ и значеніе
въ государствѣ, гдѣ евреи унижены и безправны.
Остальныя музыкальныя мистеріи Рубинштейна за-
претны, какъ штунда, какъ мистическія полотна
Боровиковскаго, на вѣсъ золота скупленныя хлы-
стами и скопцами въ тайники своихъ «кораблей»,
какъ «Святое Семейство» Верещагина, какъ «Рас-
пятіе» и, одно время, «Христосъ предъ Пилатомъ»
Н. Н. Ге.
Вспомнивъ о «Купцѣ Калашниковѣ», не могу не
указать для характеристики политическаго на-
строенія русскаго искусства, что, какъ скоро оно
318
Склоненныя ивы.
получило свободу отъ николаевской узды, оно по-
чти ни дазу не обратилось къ патріотическимъ сю-
жетамъ съ положительной точки зрѣнія. Послѣдній
изъ «Юріевъ Милославскихъ» — опера «Нижего-
родцы» Направника — написана чехомъ и, несмотря
на прекрасные свои хоры, никогда не нравилась пу-
бликѣ и не привилась ни къ одной серьезной сценѣ.
Любимою историческою эпохою русской драматиче-
ской и лирической сцены становится время Ивана
Грознаго, дающее столько простора къ протесту
противъ произвола. «Опричникъ» Чайковскаго, «Ку-
пецъ Калашниковъ» и увертюра «Иванъ Грозный»
Рубинштейна, «Псковитянка» и «Царская Невѣста»
Римскаго-Корсакова отвѣчаютъ въ музыкѣ сти-
хамъ Мея, Островскаго и Алексѣя Толстого, прозѣ
Костомарова и Михайловскаго, бронзѣ Антоколь-
скаго, краскамъ Рѣпина, дружно устремленнымъ
къ иллюстраціи кризиса старой Руси, который при-
готовилъ столько глубокихъ аналогій и нравоучи-
тельныхъ аллегорій для новой Россіи.
Тяжеловѣсная, на свинцовый молотъ похожая,
реакція восьмидесятыхъ годовъ, приплюснувшая
мозги нѣсколькихъ поколѣній толстовскою гимна-
зіей и толстовскимъ министерствомъ внутреннихъ
дѣлъ, отравила и развратила всѣ области умствен-
ной русской жизни. Не могла она безслѣдно прой-
ти и для искусства. Эта реакція была хитрѣе, ис-
куснѣе, практичнѣе и болѣе «себѣ на умѣ», чѣмъ
реакція Николая I. Восьмидесятые годы тщатель-
но гнали всякій свободолюбивый протестъ, но къ
апоѳеозамъ рабства не вынуждали. Они держа-
лись той теоріи, что — политика ли осуждающая,
политика ли восхваляющая — есть, все-таки, по-
литика: «и лучшая изъ змѣй есть, все-таки, змѣя».
Пути РУССКАГО ИСКУССТВА.
319
въ николаевскіе годы это только Дуббельтъ вну-
шалъ Булгарину, а въ восьмидесятые вся правитель-
ственная политика — и всѣмъ. Примирись, поль-
зуйся и — молчи! Системою эпохи было — убійство
политической жизни и политическаго мнѣнія.
Ихъ идеаломъ было — отучить умы отъ по-
литики, увлекая ихъ на иные пути, предпола-
гавшіеся безопасною гимнастикою мысли, обра-
щенной въ самое себя, а потому безплодно
самое себя расточающей, самое себя пожи-
рающей. Восьмидесятые и первая половина де-
вяностыхъ годовъ — плачевное время сытыхъ кей-
фовъ мысли, коварно задержанной въ своемъ раз-
витіи на бездѣльный роздыхъ и въ пыткѣ выну-
жденнаго покоя «позабывшей ближняго для даль-
няго» и для самой себя. Задачи и размѣры моей
бесѣды не позволяютъ мнѣ остановиться подробно
на отдѣльныхъ характеристикахъ этой широкой
полосы эгоистическаго застоя, отъ вліянія кото-
раго не ушла даже такая огромная умственная
сила, какъ Левъ Николаевичъ Толстой. Но не мнѣ,
автору «Восьмидесятниковъ», повторяться, распро-
страняясь обо всемъ этомъ. Для искусства,
антиполитическое настроеніе восьмидесятыхъ го-
довъ выразилось возвратомъ на давно забытыя
тропы «чистаго художества» и поразительно ши-
рокимъ развитіемъ театроманіи. Эта послѣдняя
овладѣла обществомъ съ такою стихійною силою,
что даже и само общество замѣтило ея эпидемиче-
скій характеръ и окрестило свою болѣзнь именемъ
«театральной психопатіи».
Когда вышелъ въ свѣтъ мой романъ «Сумерки
божковъ», въ центрѣ котораго поставлена фигура
геніальнаго артиста, посвятившаго себя сценѣ съ
320
Склоненныя ивы.
тѣмъ, чтобы обратить, чрезъ театральное творче-
ство, свой художественный талантъ на служеніе
общественно-политическому прогрессу, я получилъ
очень много писемъ отъ современныхъ артистовъ,
преимущественно начинающихъ, убѣдившихъ меня
въ томъ, что общественность актерства — для мо-
лодежи вопросъ очень жгучій и волнующій, и весьма
многіе ставятъ его значительно впереди и культа
«искусства для искусства», и всѣхъ самодовлѣю-
щихъ соблазновъ театральнаго успѣха.
Изъ помянутаго моего романа ясно, что я боль-
шой энтузіастъ такой художественной программы,
т. е. превращенія искусства въ освободительную
работу прогрессирующей соціальности, но также и
большой скептикъ насчетъ возможности практи-
ческаго осуществленія этой программы. Искусство,
вообще, всюду и всегда— сила, рвущаяся на сво-
боду, но, покуда, почти никогда ея не достигающая
и всегда зависимая, какъ второй результатъ, отъ
множества первыхъ причинъ. Театръ же изъ всѣхъ
отраслей искусства, хотя и наиболѣе богатъ сред-
ствами прямого воздѣйствія на общество, но, зато,
и наиболѣе сложно въ нихъ связанъ. До того, что,
когда оглядываешься на роль театра въ исторіи че-
ловѣческой гражданственности, то съ тоской и не-
доумѣніемъ ищешь, гдѣ въ роли этой граничитъ ан-
гелъ съ дьяволомъ, и, въ кругѣ ея, теряешься опре-
дѣлить: докуда движеніе театра — передовое, отку-
да оно — попятное? Ибо театръ — во мгновеніи —
совершеннѣйшее явленіе красоты, но никогда онъ
не вѣчность, не абсолютъ красоты.
Нѣтъ точнаго и обоснованнаго критерія, кото-
рый опредѣлялъ бы мѣру приближенія театра къ
постоянству вѣчной красоты. Не только критерія,
Пути русскаго искусства.
321
но даже примѣровъ къ критерію. Нѣтъ у театра ни
своей Венеры Милосской, ни Моцарта, ни Пушкина,
ни Парѳенона — ничего, создавшаго «устои». Те-
атръ, даже въ самыхъ совершенныхъ своихъ созда-
ніяхъ, зависитъ только отъ времени, хорошъ или
дуренъ только во времени, работаетъ только на
время и нуженъ только времени. Есть театры, но
нѣтъ театра. Поэтому и господами его, въ концѣ
концовъ, всегда являются не тѣ, кто внутри его ра-
ботаютъ, трудясь на него, какъ на самодовлѣющую
идею, но тѣ внѣшніе, кто, въ данный моментъ, были,
суть или будутъ хозяевами времени. Театра, какъ
вѣчнаго единства, нѣтъ, а есть только театры
эпохъ. И — чья эпоха, того и театръ. Онъ всегда
идетъ за силою и зовомъ времени. То-есть — за
идейною потребностью и Фактическою возможно-
стью ея удовлетворенія. Онъ никогда не творецъ
и всегда приспособленіе.
Такъ какъ театръ, изъ всѣхъ видовъ искусства,
самый сложный и дорогой, то, опять-таки изъ
всѣхъ видовъ искусства, онъ наиболѣе подлежитъ
вліянію капитала и опекѣ стражи капитала — госу-
дарственной власти. Нѣтъ страны на свѣтѣ, въ ко-
торой театръ не стоялъ бы подъ государственнымъ
контролемъ. И это не только номинально, но и
фактически. Воля другихъ искусствъ не можетъ
быть совершенно парализована государствомъ, если,
конечно, послѣднее не прибѣгаетъ къ вандальскимъ
актамъ: не разбиваетъ статуй, не взрываетъ зданій,
не сжигаетъ картинъ, партитуръ и драгоцѣнныхъ
музыкальныхъ инструментовъ. Государство мо-
жетъ на нѣкоторое время скрыть отъ общества
произведеніе или орудіе того или другого искусства,
но, разъ они были, оно не въ состояніи обратить
А. В. Амфитеатровъ. XXI. 21
322
Склоненныя ивы.
ихъ въ небытіе. Запретъ статуи, картины, музы-
кальнаго сочиненія — только безсильная отсрочка
впечатлѣнія. Статуя Вольтера и голландцы Эрми-
тажа простояли на чердакѣ все царствованіе Ни-
колая I, но ни Гужонъ, ни Теньерсъ не перестали
отъ того быть Гужономъ и Теньерсомъ. Но, когда
государство запрещаетъ произведеніе театра, оно
умерщвляетъ его безвозвратно, потому что произ-
веденіе театра — спектакли — суть единовременно
и художественная цѣль, и средство. Пьеса почти
геніальнаго Сухово-Кобылина, продержанная три-
дцать лѣтъ подъ запретомъ, не годилась ровно ни-
куда \
Творчество театра всегда и всюду было, есть
и — покуда видно — будетъ въ рукахъ капитала
и государства, и актеръ, какъ средство театраль-
наго творчества, всегда представляетъ собою, ѵо-
Іеп8-по1еп5, послѣдовательную собственность этихъ
силъ и покладистаго работника на ихъ заказъ. Да-
же, когда ему кажется, будто онъ воюетъ съ ними
и разрушаетъ ихъ. Сегодня «Крестьянская вой-
на» — завтра «Ахъ, потѣшь меня мечомъ!» Сего-
дня — «На днѣ», завтра — «Сонъ Услады».
Роль театра въ политической жизни народовъ
чрезвычайно двусмысленная и двусторонняя’. О
театрѣ въ исторіи можно сказать то же самое, что
сказалъ о Гумбольдтѣ король Георгъ Ганновер-
скій: Іттег бегзеіЬе — іттег РериЫікапег ипб
іттег іт Ѵоггіттег без Раіазіез! — театръ все-
гда — республиканецъ, лакействующій въ коро-
левской передней. Если мы обратимся къ исторіи
театра, то во всѣхъ странахъ Европы періоды про-
1 См. выше статью о немъ въ этомъ же томѣ.
9 Ср. въ «Звѣрь изъ бевдны" (т. ІИ), главу «Театръ и толпа-.
Пути РУССКАГО ИСКУССТВА.
323
цвѣтанія театра совпадаютъ съ періодами наибо-
лѣе лютой политической реакціи. Римскій театръ
сталъ развиваться, когда пришли къ обветшанію
старыя республиканскія формы государства, и еди-
ноличная власть, силою военщины, стала прибирать
Римъ къ рукамъ. Росцій — личный другъ Суллы,
какъ впослѣдствіи Тальма, одинъ изъ творцовъ
республиканской Сотёбіе Егапсаізе, былъ другомъ
Наполеона I. Чѣмъ крѣпче и рѣшительнѣе господ-
ствуетъ въ государствѣ единовластіе, тѣмъ больше
оказываетъ оно покровительства и поддержки те-
атру. Поэтому въ Римѣ золотымъ вѣкомъ театра
являются правленія восьми цезарей Юліева дома, во
Франціи — царствованіе Людовиковъ XIV и XV,
Наполеоновъ I и III, въ Германіи — эпоха просвѣ-
щенныхъ деспотиковъ, воспитанныхъ въ подража-
ніи версальскимъ нравамъ, въ Англіи — время Ели-
заветы и, послѣ Кромвеля, Стюартовъ, а въ Рос-
сіи -— Екатерины II и Николая I. Всѣ эти государи,
равно какъ Австрія и Италія подъ гнетомъ Меттер-
ниха имѣли и создавали прекраснѣйшіе театры, ка-
кими не можетъ похвалиться ни одно либеральное
правительство, и, подъ скипетрами ихъ, эпидемія
театральной психопатіи развилась столько же буй-
но и широко, какъ еще недавно въ наши дни. Не
надо видѣть въ этомъ систематически успѣшномъ
цвѣтѣ театра на почвѣ автократіи результатовъ
монаршаго меценатства, хотя и оно, разумѣется,
чрезвычайно важный факторъ. Съ одной стороны,
процвѣтаніе это несомнѣнно обусловливается под-
держкою власти, не жалѣющей средствъ для развле-
ченія праздно-покорной толпы, но, съ другой, так-
же неизбѣжнымъ приливомъ къ искусству талан-
товъ, устремляющихся въ театральное русло за не-
21*
324
Склоненныя ивы.
своевременностью и затруднительностью другихъ
отраслей духовной и гражданской дѣятельности.
Такъ — поколѣніе великихъ итальянскихъ акте-
ровъ XIX вѣка: Модена, Росси, Сальвини, вступило
на сценическое поприще въ сороковыхъ годахъ,
когда папство, Бурбоны и австріяки душили на
Апеннинскомъ полуостровѣ всякую свѣжую мысль,
всякое свободное слово. Щепкинъ, Мочаловъ, Мар-
тыновъ, до Шумскаго и Садовскаго включительно,
которыми кончился «золотой вѣкъ» московскаго
Малаго театра, — дѣти унылой николаевской Рос-
сіи. Нынѣшнее переполненіе русскаго театра еврей-
скими силами я безусловно приписываю не какому-
либо спеціальному пристрастію еврейской націо-
нальности къ театральной профессіи (историче-
ски, — откуда бы ему взяться!), но исключительно
ограничительнымъ мѣрамъ, закрывающимъ для
еврейства большинство другихъ путей интеллигент-
ной дѣятельности. Это — движеніе по линіи наи-
меньшаго сопротивленія. Театръ — точнѣйшее
зеркало цезаризма, котооаго онъ излюбленное,
хотя на словахъ и строптивое, дѣтище: подобно ро-
дителю своему, онъ цвѣтетъ лишь властью деспо-
тизма, а въ то же время неизмѣнно носитъ въ себѣ
начала революціи. Мечъ солдата, устрашающій
толпу, и маска актера, льстящая вкусамъ толпы, —
неразлучныя опоры самовластія. Разсматривая эпоху
Николая I, мы видѣли, что, въ пышномъ блескѣ
тогдашней сцены, симпатіи публики были отданы
не тѣмъ послушнымъ и угодливымъ артистамъ, ко-
торыхъ осыпалъ своими милостями державный ме-
ценатъ, а, напротивъ, тѣмъ, котопые имѣли репу-
тацію самостоятельныхъ, строптивыхъ, свободомы-
слящихъ, — тайныхъ друзей общества противъ
Пути русскаго искусства.
325
деспотическаго государства. Таковы были Моча-
ловъ, Асенкова, въ которой общество поклонялось
не только большому сценическому таланту, но и
дочери казненнаго Рылѣева (это не вѣрно истори-
чески, но ходила такая легенда, давшая, къ слову
сказать, сюжетъ одному преплохому, хотя и неле-
гальному, заграничному роману), Щепкинъ, Мар-
тыновъ. Похороны послѣдняго дали поводъ къ
первой уличной политической демонстраціи петер-
бургскихъ либераловъ. Тридцать три года тому
назадъ карьера юной Ермоловой опредѣлилась съ
революціоннаго монолога въ «Овечьемъ источникѣ»
Лопе-де-Веги. Такимъ образомъ, въ театрахъ реак-
ціонныхъ эпохъ публикѣ всего милѣе то, что бо-
рется съ существующимъ и дѣйствующимъ ре-
жимомъ, и отъ проникновенія въ театръ про-
тестующихъ силъ зависитъ его успѣхъ и про-
цвѣтаніе. Тѣмъ не менѣе, деспоты, которые
были поумнѣе, никогда не душили и не пре-
слѣдовали оппозицію театра и очень исправно
платили и платятъ жалованье ея представителямъ.
Они очень хорошо знаютъ, что мечи, поражающіе
тирановъ на сценахъ, сдѣланы изъ картона, и те-
атръ — никогда не судная труба революціи, а мно-
го-много, что рупоръ, чрезъ который можетъ вы-
кричаться интеллигентная фронда. Они пользуют-
ся театромъ, какъ клапаномъ для выпусканія изъ
государственной машины паровъ общественнаго
недовольства.
Тысяча девятьсотъ лѣтъ тому назадъ, въ Римѣ
передрались поклонники двухъ актеровъ. Прин-
цепсъ народа римскаго, Августъ Цезарь, приказалъ
высѣчь обоихъ артистовъ, чтобы впредь не ссори-
лись и не выносили своихъ закулисныхъ сканда-
326 . Склоненныя ивы.
ловъ на улицу, заражая ими толпу. Но одинъ изъ
актеровъ, защищаясь, сказалъ:
— Что тебѣ за дѣло, цезарь? Вѣдь это же твоя
прямая выгода, чтобы народъ, занимаясь нами, не
замѣчалъ, что дѣлаешь ты.
Когда человѣка надо отбить отъ опасной идеи,
власть искони находила, что наилучшее къ тому
средство -— загородить ее лѣсомъ театральныхъ
иллюзій. Вспомните «Гамлета»:
Розенкранцъ.
Нечаянно мы встрѣтили актеровъ,
Идя къ нему. Сказали это принцу —
И онъ какъ будто съ радостью насъ слушалъ.
Они здѣсь при дворѣ и въ этотъ вечеръ
Онъ приказалъ имъ, кажется, играть.
Полоній.
Да, правда. Мнѣ онъ поручилъ просить васъ
Послушать и взглянуть на представленье.
Король.
Отъ всей души. Я очень радъ, что Гамлетъ
Склонился къ этому — и я проту васъ
Еще сильнѣй возвысить и возжечь въ немъ
Желаніе такихъ увеселеній.
Замѣчательная по политическому цинизму за-
писка «О цензурѣ въ Россіи и книгопечатаніи вооб-
ще», составленная пресловутымъ Ѳаддеемъ Булга-
ринымъ вскорѣ послѣ 14 декабря, вполнѣ откровен-
на на этотъ счетъ:
«Съ этимъ (литературнымъ) классомъ гораз-
до легче сладить въ Россіи, нежели многіе думаютъ.
Пути_русскаго искусства.
327
Главное дѣло состоитъ въ томъ, чтобы дать дѣя-
тельность ихъ уму и обращать дѣятельность истин-
но-просвѣщенныхъ людей на предметы, избранные
самимъ же правительствомъ, а для всѣхъ вообще
имѣть какую-нибудь одну общую маловажную цѣль,
напримѣръ, театръ, который у насъ долженъ замѣ-
нить сужденіе о камерахъ и министрахъ. Весьма
замѣчательно, что съ тѣхъ поръ, какъ запрещено
писать о театрѣ и судить объ игрѣ актеровъ, моло-
дые люди перестали посѣщать театры, начали схо-
диться вмѣстѣ, толковать вкось и впрямь о поли-
тикѣ, жаловаться на правительство даже явно. Я
въ душѣ моей увѣренъ, что сія неполитическая
мѣра увлекла многихъ юношей въ бездну престу-
пленія и въ тайныя общества».
И власть согласилась съ Булгаринымъ. Въ
1828 году послѣдовало разрѣшеніе печатать теа-
тральныя рецензіи и «въ самомъ театрѣ выражать
свое удовольствіе игрою артистовъ аплодисментами
или иными знаками».
Какъ мы видимъ, булгаринская записка есть
лишь расширенное разсужденіе на тему лакониче-
скаго Тацитова анекдота, и что умѣлъ понять ум-
ный, практическій римскій Августъ, то принялъ къ
свѣдѣнію и къ руководству русскій Николай. Без-
численны факты его терпимости къ театральному
остроумію. Свидѣтельство — не только лично имъ
разрѣшенный «Ревизоръ», но и множество анекдо-
товъ въ мемуарахъ современниковъ, показываю-
щихъ, что Николай обладалъ искусствомъ іаіге
Ьоппе тіпе аи таиѵаіз ]еи даже при прямыхъ эпи-
граммахъ по собственному адресу, въ родѣ знаме-
нитой выходки Живокини насчетъ Государствен-
наго Совѣта. По Светонію, тою же терпимостью
328
Склоненныя ивы.
отличались цезари Юліо-Клавдіанской династіи,
большіе аристократы и большіе театралы. Но, при
Николаѣ же, театральныя рецензіи цензуровались
министромъ Двора, при чемъ шефъ жандармовъ
Бенкендорфъ то и дѣло передавалъ князю Волкон-
скому мнѣнія и указанія самого Государя. Такимъ
образомъ, фактически театръ былъ поставленъ
подъ прямой надзоръ жандармскаго корпуса, чего,
къ слову сказать, и требовалъ тотъ же Булгаринъ
въ той же запискѣ, указывая на безусловную необ-
ходимость подчинить цензурованіе театральныхъ
пьесъ и періодическихъ изданій министерству вну-
треннихъ дѣлъ по части высшей полиціи. «Это
потому, что театральныя пьесы и журналы, имѣя
обширный кругъ зрителей и читателей, скорѣе и
сильнѣе дѣйствуютъ на умы и общее мнѣніе. И
какъ высшей полиціи должно знать общее мнѣніе
и направлять умы по произволу правительства, то
оно же и должно имѣть въ рукахъ своихъ служа-
щія къ нему орудія».
«Тяжба» Гоголя была разрѣшена къ представле-
нію лично Дуббельтомъ, рукопись «Горе отъ ума»
была собственностью Булгарина, о «Ревизорѣ» я
упоминалъ выше.
Русскій театръ разсматривался властью искони
какъ школьникъ, которому дозволяется веселиться,
но — подъ внимательнымъ надзоромъ строгаго гу-
вернера. Все въ порядкѣ, — пряникъ; брыкнулъ въ
сторону, — розга. О томъ, какъ публика прини-
мала спектакль, докладывалось генералъ-губерна-
торамъ, а то и самому Государю. За шиканье или
свистокъ можно было очутиться въ деревенской
ссылкѣ (Катенинъ). Чрезмѣрныя оваціи танцовщи-
цѣ Тальони въ Москвѣ вызвали командировку изъ
Пути русскаго искусства.
329
Петербурга особой комиссіи — для разслѣдованія,
не кроется ли за симъ какого-либо злоумышленія?
Какъ театральная рецензія влекла за собою поли-
тическія послѣдствія, знаменитѣйшій примѣръ —
гибель «Московскаго Телеграфа», закрытаго за
статью Полевого о трагедіи Кукольника «Рука Все-
вышняго отечество спасла». Власть вмѣшивалась
даже въ техническую сторону статей о театрѣ. Со-
хранилась любопытнѣйшая переписка между мини-
стромъ двора Волконскимъ и Бенкендорфомъ, воз-
никшая изъ-за длиннотъ рецензіи на оперу «Семи-
рамида», напечатанной .въ «Сѣверной Пчелѣ».
Нѣкогда Бѣлинскій приглашалъ современную
ему интеллигенцію жить и умереть въ театрѣ. Въ
настоящее время Л. Н. Толстой объявилъ театръ
«учрежденіемъ для женщинъ, слабыхъ и боль-
ныхъ». Много времени нужно и много воды надо
утечь, чтобы переоцѣнка общественнаго института
совершила столь рѣзкую эволюцію отъ крайности
къ крайности. Толстой — ученикъ Руссо и, подоб-
но Скотту въ Англіи, Гарту въ Германіи, сходится
съ нимъ въ основномъ положеніи, котораго дер-
жался и Шиллеръ: «По своей, такъ сказать, праз-
дной сущности театръ очень мало можетъ способ-
ствовать къ тому, чтобы исправить нравы, и очень
много къ тому, чтобы ихъ испортить».
Голоса эти, возвращающіе человѣчество почти
къ столь же рѣзко отрицательному воззрѣнію на
театръ, какъ высказалось оно у первыхъ христіан-
скихъ писателей и отцовъ церкви или у англійскихъ
пуританъ ХѴП вѣка, являются естественнымъ, хотя
и весьма слабосильнымъ, отпоромъ «противъ тече-
нія». А теченіе, объявляющее театръ насущною
потребностью народа, которая должна удовлетво-
330
Склоненныя ивы.
ряться даромъ или за какіе-нибудь гроши, что вы-
ходитъ почти даромъ, несетъ насъ, опять-таки по-
пятнымъ порядкомъ, къ вѣкамъ, когда даровыя зрѣ-
лища являлись одною изъ главныхъ опоръ управле-
нія народомъ. Оставляя въ сторонѣ сужденіе за и
противъ этихъ вопросовъ въ современной обще-
ственной ихъ примѣняемости, я хочу лишь отмѣ-
тить и утвердить то обстоятельство, что театръ и
общественный или политическій пуризмъ искони и
повсемѣстно враждуютъ между собою и всегда
одними и тѣми же средствами, во имя однихъ и
тѣхъ же началъ. Театръ обычно процвѣтаетъ въ
историческія полосы народовъ, когда послѣдніе пе-
реживаютъ упадокъ своего общественнаго, полити-
ческаго и религіознаго строя. Нѣтъ гражданъ,
но — сколько угодно актеровъ. Жизнь призрачная
начинаетъ пополнять пробѣлы жизни дѣйствитель-
ной. Сочувствіе толпы, — не находящей въ средѣ
своей великаго гражданина, достойнаго поклоненія
предъ единичною личностью, безъ котораго толпа
жить не можетъ, — обращается на великаго акте-
ра, который воскрешаетъ предъ нею миражи луч-
шихъ дней и чувствъ, давно угашенныхъ въ дѣй-
ствительности. Вмѣсто жизни — сновидѣніе. Вмѣ-
сто подвига — его идея, выраженная въ позѣ, жестѣ
и фразѣ. Истины низки, но театръ даритъ намъ
возвышающіе обманы, и съ ними, конечно, легче и
пріятнѣе жить. Шиллеръ, авторъ девяти геніальныхъ
театральныхъ пьесъ, однако, находилъ, что «отъ
театровъ человѣкъ дѣлается равнодушнымъ къ дѣй-
ствительности и переноситъ истину изъ внутрен-
няго содержанія на формы и проявленія». Театръ,
безспорно, одинъ изъ главнѣйшихъ источниковъ
и двигателей той общественной поверхностности
Пути,-русскаго искусства. 331
и легкости, которыми такъ неизмѣнно Опредѣляют-
ся упадочныя полосы. Я долженъ сознаться: личный
взглядъ мой на театръ гораздо ближе къ взгляду
Толстого, чѣмъ къ взгляду Бѣлинскаго, понятному
и извинительному для печальной эпохи обществен-
наго безсилія, когда писалъ великій критикъ, но
потерявшему смыслъ для быстро умножившейся и
развившейся всесословной интеллигенціи послѣ-
реформенной Россіи. А ужъ, въ особенности, въ
нашъ вѣкъ, бродящій, какъ молодое вино, нахму-
ренный, какъ грозовая туча, — въ вѣкъ, талантли-
вѣйшій выразитель котораго воспѣлъ «безумство
храбрыхъ», какъ« мудрость жизни». Въ такое
время «умирать въ театрѣ», питаясь грезами вмѣ-
сто дѣйствительности, нащупывая идеи въ иллюзі-
яхъ, вмѣсто того, чтобы черпать ихъ и бороться
за нихъ въ жизни, — дѣло мало почтенное. Въ
глухое двадцатилѣтіе восьмидесятыхъ и девяно-
стыхъ годовъ, обезсиленная классическою школою,
молодежь валила «жить и умирать въ театрѣ».
Оглядывая, напримѣръ, ряды современной дѣй-
ствующей литературной арміи, я насчитываю де-
сятки собратьевъ, отдавшихъ кто нѣсколько лѣтъ,
кто хоть нѣсколько мѣсяцевъ своего молодого
прошлаго театру, какъ искупительную жертву Мо-
лоху, и списокъ мнѣ пришлось бы начать съ са-
мого себя. Странно сказать, но красивую одурь
этого двадцатилѣтняго очарованія театромъ, какъ
дѣятельностью, стряхнулъ съ русской молодежи
человѣкъ, написавшій самую сильную, громкую и
наиболѣе успѣшную театральную пьесу эпохи:
Максимъ Горькій. Выслушавъ вопль вдохновенна-
го литературнаго «буревѣстника», вѣкъ встрепе-
нулся и оглянулся на себя пристально ...
332
Склоненныя ивы.
Громъ ударилъ; буря стонетъ
• И снасти рветъ, и мачту клонитъ,—
Не время въ шахматы играть,
Не время пѣсни распѣвать I
Вотъ песъ — и тотъ опасность знаетъ
И бѣшено на вѣтеръ лаетъ...
і'же ль въ каютѣ отдаленной
Ты сталъ бы лирой вдохновенной,
Лѣнивецъ уши услаждать
И бури грохотъ заглушать?
Въ шестидесятыхъ и семидесятыхъ годахъ ин-
теллигентной молодежи было не до актерства. Ска-
зать тогда, что ты идешь въ актеры, значило вы-
звать со стороны дѣйствующаго поколѣнія безцере-
монный вопросъ: развѣ ты такъ плохъ, что больше
никуда не годишься? Знаю и говорю по опыту, пото-
му что смолоду, изъ-за моихъ сценическихъ увлече-
ній, потерялъ симпатіи многихъ высоко даровитыхъ
и хорошихъ, истинно любившихъ отечество, людей.
И много лѣтъ прошло, прежде чѣмъ мы обратно
прошли путь симпатій, сужденный съ юности, и со-
шлись опять. Теперь — въ первомъ десятилѣтіи
XX вѣка — какъ будто воскресло и опять сурово
гремитъ благородное требованіе:
Актеромъ можешь ты не быть,
Но гражданиномъ быть обязанъ!
Я смѣло ставлю въ этомъ некрасовскомъ дву-
стишіи «актера» вмѣсто «поэта», потому что въ
наши 1880—1900 годы актерство было совершенно
такимъ же невинно культурнымъ прибѣжищемъ
для оставленныхъ за чертою общественной самодѣ-
ятельности, молодыхъ дарованій, какъ романтиче-
ская поэзія — послѣ смерти Лермонтова и до 1856
года, когда Некрасовъ написалъ «Поэта и Гражда-
Пути русскаго искусства.
333
нина». Молодые люди сороковыхъ годовъ, отъ
безволія и безсилія жизни, «шли въ поэты», вось-
мидесятники и девятидесятники, по тѣмъ же при-
чинамъ, «шли въ актеры» *.
Повинуясь закону обращенія силы въ сторону
наименьшаго сопротивленія, продолжали они, или,
лучше сказать, снова начали уходить и въ поэты.
Правительственныя попытки воскресить, разпѵшен-
ный шестидесятыми годами, Парнассъ россійской
романической эстетики систематически провялива-
лись, включая сюда и плутоватый проектъ С. Ю.
Витте одѣвать русскихъ литераторовъ, глядя по
выслугѣ, въ академическіе мундиры. Проектъ
этотъ, какъ извѣстно, сорвался по милости Макси-
ма Горькаго. Его правительство шуйцею своею
пригласило въ храмъ офиціальной славы, а десни-
цею взяло за воротъ, чтобы отвести въ участокъ.
Чеховъ и Короленко, послѣ того, съ негодованіемъ
ушли изъ двусмысленной ловушки, которая
было ихъ захватила, и пресловутое академиче-
ское отдѣленіе изящной словесности обратилось
въ трагикомическую кунсткамеру старомодныхъ
призраковъ литературнаго безразличія. Поло-
женіе ихъ въ глазахъ общества было бы смѣшно,
если бы не было такъ грустно. На лите-
ратуру русскѵю монархизмъ долженъ былъ, на-
конецъ, съ убѣжденіемъ махнуть рукою, какъ на
силу, неисправимо политическую. Политическую
настолько въ корнѣ и существѣ своемъ, что даже
іѣ искусственные, подложные, мнимо литературные
< Боюсь, что сейчасъ, послѣ копоткаго перерыва, мы опять въ
томъ же періодѣ. А утѣшаюсь тѣмъ, что, оглядывая историческое
прошлое, убѣждаюсь, насколько всѣ эти упадочныя полосы слабы и
скоро проходяіцн.
334
Склоненныя ивы.
кружки и общества, что возникли съ правитель-
ственнаго благословенія, чтобы «грести во имя пре-
краснаго противъ теченія», на поиски «вдохнове-
ній, звуковъ сладкихъ и молитвъ», сами не замѣ-
чали, какъ превращались въ исключительно поли-
тическіе отряды реакціонной полемики. Достаточ-
но назвать пресловутое «Русское Собраніе» въ Пе-
тербургѣ. Замѣчательное это явленіе, господа, что
никто въ Россіи не вносилъ въ литературу болѣе
азартнаго и крикливаго политиканства, чѣмъ пи-
сатели, требующіе, чтобы искусство было для ис-
кусства, красота для красоты, клянущіеся преле-
стью Рафаэлевыхъ' мадоннъ, мелодіями Моцарта и
пушкинскимъ стихомъ. Маркевичъ, Катковъ,
Иванъ Аксаковъ, Крестовскій, Фетъ, Майковъ —
все это нѣжныя души, благоговѣвшія бого-
мольно передъ святынею красоты и такъ дву-
смысленно ее замолившія, что самое слово «красо-
та», одно время, стало въ напуганныхъ глазахъ пу-
блики чѣмъ-то въ родѣ казачьей нагайки и полицей-
скаго мундира. Нигдѣ не склонялось это роковое
слово усерднѣе, чѣмъ на страницахъ «Русскаго
Вѣстника» и на столбцахъ «Московскихъ Вѣдомо-
стей». Приводили къ присягѣ «красотѣ» чуть не
наравнѣ съ присягою самодержавію и православію,
и, если вы видѣли въ книжкѣ журнала восторги къ
самодовлѣющему искусству и къ генію чистой кра-
соты, то, перевернувъ нѣколько страницъ, могли
быть твердо увѣрены, что найдете приглашеніе
бить «жида» и ловить соціалиста. Разумѣется,
большинство злоупотребленій «красотою», какъ
орудіемъ реакціоннаго политиканства, надо запи-
сать въ разрядъ наглыхъ «мошенничествъ пера»,
по предварительному умыслу и давно набитому ша-
Пути русскаго искусства.
335
блону. Но были люди искренніе, которые, дѣйстви-
тельно, умѣли какъ-то дико совмѣщать въ себѣ
идеи «шопота, робкаго дыханія, трелей соловья» съ
идеями киргизъ-кайсацкаго нахрапа, жандармскаго
самодовольства, кулака, плети и тюрьмы. Стран-
нѣйшій, почти патологическій примѣръ такого со-
вмѣстительства мы видимъ въ оригинальной фигурѣ
Фета, человѣка, жестокостью общественной мысли
походившаго на первобытнаго варвара, что не мѣ-
шаетъ ему быть поэтомъ поразительной глубины
съ многоструннымъ чутьемъ къ таинствамъ панте-
изма ...
Фетъ — литературный, но, слава Богу, не поли-
тическій отецъ много шумящаго, много осмѣянна-
го, но и много поклоняемаго поэтическаго движе-
нія, что называется декадентскимъ. Долгое время
путь этого движенія, впослѣдствіи побѣдонос-
наго въ лицѣ Бальмонта и Валерія Брюсова съ то-
варищами, былъ обставленъ такими уродливыми и
крикливыми чудовищами общественнаго скандала,
что, за вычурными юродствами, ничего нельзя было
понять въ этой анархіи стихотворной мысли, ро-
нявшей на землю, вмѣстѣ съ тучами черной сажи,
брилліанты чистой воды. Очень хорошо видя, пони-
мая и, когда могъ, отмѣчая отрицательныя и пато-
логическія формы, которыя часто принимало дека-
дентство въ своей уже довольно долгой эволюціи, я,
однако, съ давняго времени стою на томъ и твержу,
что, по періоду броженія, нельзя отвергать силу и
достоинство будущаго вина. Чувство смѣлой мыс-
ли, чувство буйныхъ талантовъ, дикій 2іштп ипб
Огап§, сквозь вихри котораго пробивается къ свѣ-
ту что-то неопредѣленно большое и какъ будто но-
вое, сказывались въ декадентахъ съ первыхъ ша-
336
Склоненныя ивы.
говъ ихъ. Но патологическая скорлупа облекала
ихъ плотно и долго. Они затянули свой учениче-
скій періодъ далеко за предѣлы ученическаго воз-
раста. И это — не ихъ частная вина, но несчастье
всего поколѣнія, къ которому они принадлежатъ.
Это люди — воспитанные восьмидесятыми годами,
имъ теперь подъ сорокъ лѣтъ. Дѣти толстовской
образовательной системы и юноши въ ужасное,
развратное своею принципіальною безпринципно-
стью, царствованіе Александра III, они вступали въ
жизнь съ раздавленными, ранеными мозгами. Вось-
мидесятники поздно начинали мыслить: сперва на-
до было очнуться отъ искусственнаго невѣжества,
въ которое насъ погружала утомительная школа,
и отъ искусственнаго эгоизма, которымъ обнимала
насъ, исполненная реакціи и перепуганная реакці-
ей, жизнь. Позвольте мнѣ цитировать одинъ опти-
мистическій монологъ изъ моего романа «Восьми-
десятники», относящійся къ поколѣнію, нѣсколько
старшему, чѣмъ творцы декадентскаго движенія,
но соприкосновенному съ нимъ многими смежными
сторонами.
— Что поранено, можетъ исцѣлѣть, что приту-
плено, оттачивается. Я сказалъ тебѣ, что мы, въ
качествѣ юнаго поколѣнія, оплошали. Но юностью
жизнь не кончается. Я поколѣнія нашего не хо-
роню. Нѣтъ, не хороню. Надо ранамъ исиѣлѣть,
надо притупленному обостриться, — время нужно,
чтобы больные выздоровѣли и вынули изъ-подъ
спуда свою забитую силу. Понялъ? Мы не въ со-
стояніи выдѣлять изъ своей среды геніальныхъ юно-
шей, мы плохи, какъ молодежь, но, быть можетъ,
у насъ будетъ хорошая вторая молодость. Каждый
человѣкъ долженъ «найти себя» —♦ только съ того
Пути русскаго искусства.
337
момента начинается его сознательная роль въ об-
ществѣ, дѣльная работа и полезность. Проклятыя
мозговыя болячки не дали намъ найти себя въ два-
дцать-двадцать пять лѣтъ, — быть можетъ, наше-
му задержанному развитію суждено побѣдить свои
тормозы къ тридцати пяти годамъ или къ
сорока. И тогда мы скажемъ свое историче-
ское слово, которое есть у каждаго поколѣнія,
и оправдаетъ себя предъ человѣчествомъ заху-
далый геній нашего вѣка. Вспомни, Борисъ,
вспомни своего возлюбленнаго Некрасова: «Бы-
вали хуже времена, но не было подлѣй». И вотъ
въ эти-то времена, которыхъ подлѣе не было, мы
учились въ школѣ, которой хуже не было. Эти
времена гвоздили насъ своею подлостью по неза-
росшему темени. Ну, и ничего не подѣлаешь; надо
сперва изжить и выбросить изъ организма наслѣ-
діе подлыхъ временъ, а тогда уже и уповать, что и
мы не лыкомъ шиты. Прежнія поколѣнія, найдя
себя, потомъ до старости экзаменовались йъ вѣр-
ности юношескимъ идеаламъ, въ твердости юноше-
скихъ убѣжденій. А нашему поколѣнію, чтобы най-
ти себя, нужно будетъ забыть, что мы были моло-
ды .. . А, забывъ, говорю тебѣ: можетъ быть, и вос-
креснемъ!
Наше поколѣніе уже грѣшитъ и смердитъ и
нагрѣшитъ и насмердитъ еще больше. Но это не
оно грѣшитъ и смердитъ, потому что оно за себя
не отвѣтственно и въ себѣ не вольно. Нельзя иска-
зить мозгъ безъ того, чтобы не была искажена
жизнь. Измятые мозги — скверные путеводители:
они толкаютъ насъ на шальныя, кривыя дороги. И
тысячи будутъ ходить по кривымъ дорогамъ и ду-
мать, что онѣ — прямыя, а настоящее, прямое по-
А. В. Амфитеатровъ. XXI. 22
338
Склоненныя ивы
читать кривымъ. Я пророчествую тяжкія времена
затменія и пустоты, пророчествую мелкое насиліе,
кровь, развратъ ума и воли, житье въ собственное
брюхо, проповѣдь звѣринаго эгоизма, торжество
невѣжества, тріумфъ тщеславія, апоѳеозъ холоп-
ства, самое разностороннее и утонченное пакост-
ничество. Мы удивимъ міръ своимъ паденіемъ, и
міръ отъ насъ отворотится. И, все-таки, клянусь
тебѣ, Борисъ: стоитъ жить и есть на что питать
надежду. Ибо мозги — сверхъестественно живу-
чая штука, и въ жизни неистощимо кипитъ цѣлю-
чая вода. Исцѣлѣютъ люди, и будетъ вѣкъ про-
свѣтлѣнія — эра нашего покаянія. Великаго по-
каянія, Борисъ! Каждою душою, всѣмъ обще-
ствомъ, всею громадою... Я думаю, что нашъ
больной и спящій геній — именно геній покаянія ...
Хочу быть дерзкимъ, хочу быть смѣлымъ,
Изъ сочныхъ гроздей вѣнки свивать.
Хочу упиться роскошнымъ тѣломъ,
Хочу одежды съ тебя сорвать;
Хочу я зноя атласной груди;
Мы два желанья въ одно сольемъ.
Уйдите, боги. Уйдите, люди;
Мнѣ слахко съ нею побыть вдвоемъ!
Пусть будетъ завтра и мракъ и холодъ,
Сегодня сердце отдамъ лучу.
Я буду счастливъ: Я буду молодъ!
Я буду дерзокъ! Я такъ хочу!
Это знаменитое стихотвореніе — своего рода
символъ вѣры эгоистическаго оргіазма, въ кото-
ромъ сладострастно и капризно металась краса-
вица-муза Бальмонта и которому, каждая по-свое-
му, вторили музы другихъ декадентовъ. Но оно
осталось уже далеко позади и въ жизни, и въ твор
Пути русскаго искусства.
339
чествѣ поэта. Самолюбивый восторгъ вознесъ его,
какъ бога, на вершину Олимпа, но, очутившись на
вершинѣ, Бальмонтъ увидѣлъ слишкомъ ясно, что
возноситься и мечтать себя богомъ не стоило. На
Олимпѣ нѣтъ ни нектара, ни амброзіи, ни самодо-
вольныхъ братьевъ-боговъ. Тамъ только камни,
ледъ и одиночество. И задумался свѣтлый, солнеч-
ный богъ и вдругъ понялъ онъ, что, играя своею
волею и силою, зашелъ совсѣмъ не туда, куда зо-
ветъ своихъ избранниковъ долгъ человѣческій. А
съ земли летятъ глухіе, человѣческіе звуки. «Ка-
менщикъ» Брюсова, мрачный и зловѣщій, стро-
итъ тюрьму, которую суждено разрушить гряду-
щему поколѣнію ... Люди, лихорадочно работаю-
щіе надъ своими талантами, жадные къ накопленію
знаній жизнью и книгою, декаденты не могли за-
стыть ни въ дикомъ весельѣ чувственности, ни въ
сектантскихъ экстазахъ мистическаго эгоизма.
Праздникъ жизни кончился. Любимцы боговъ за-
тосковали въ царствѣ наслажденій, наединѣ съ
своимъ избалованнымъ «я», и уже стучатся къ зе-
млѣ, къ бунтовскому очагу Прометея, къ огнямъ
страданія и борьбы.
Кто близокъ былъ къ смерти и видѣлъ ее,
Тотъ знаетъ, что жизнь глубока и прекрасна.
О, люди, я вслушался въ сердце свое,
И знаю, что ваше несчастно...
Декадентская критика поняла и подняла изъ
забвенія «кнутомъ изсѣченную» музу Некрасо-
ва, — статья о немъ Бальмонта поистинѣ вдохно-
венна. И шепнула имъ воскресшая, мученическая
муза про новые пути, на которыхъ оргіастическій
восторгъ родится изъ жертвы за брата своего, про
22*
340 Склоненныя ивы.
новыя обязанности къ людямъ, безъ которыхъ да-
же самое пестрое и изящное забвеніе въ себѣ —
не болѣе, какъ цвѣтами украшенное свинство ... И
ноги ихъ уже касаются этихъ чистыхъ, терни-
стыхъ путей, и я хочу вѣрить: когда-нибудь ста-
нутъ и пойдутъ по нимъ твердо, хотя, можетъ
быть, и обольются кровью . . .
1906-1910.
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе".
С.-Петербургъ, Забалканскій просп., собств. домъ № 75.
О---- 1 ~^>
„Всемірная Библіотека".
Собранія сочиненій извѣстныхъ русскихъ и иностран-
ныхъ писателей въ области изящной литературы.
Собраніе сочиненій.
В. Г. ТАНА.
Съ портретомъ автора.
10 томовъ. Цѣна каждаго тома 1 руб., въ изящномъ
коленкоровомъ переплетѣ на 50 коп. дороже.
Допускается разсрочка платежа.
----------
Содержаніе:
Т 1. Колымскіе разсказы: Страна моя, страна родная. Пьяная
ночь. На каникулахъ. Рыбаки. На Красномъ Камнѣ. Елка
На растительной пищѣ. Развязка. Возвращеніе.
. II. Ьа .ундрѣ: Въ дорогѣ Восемь племенъ. На каменномъ мысу.
Кто первый пролилъ на землѣ кровь.
. III. Жертвы дракона. (Романъ изъ первобытной жизни человѣ-
чества.) Гуси (изъ очерковъ полярной охоты.) Лебеди (изъ
очерковъ полярной охоты). Въ пустынѣ. Кривоногій.
„ IV. Скитанія. Очерки и разсказы: Гремитъ вереница. Отъѣздъ.
Въ Италіи. Легенда о Счастливомъ островѣ. Въ Японіи
Золотыя утки. На сѣверѣ дальнемъ. Море бурное. Домой.
Ію манчжурской дорогѣ.
. V. Американскіе разсказы: У входа въ Новый свѣтъ. Черный
студентъ. Авдотья и Ривка Елка въ Нью Іоркѣ. Землепроходъ
Въ русской церкви въ Нью-Іоркѣ. Маскарадъ въ Гетто. Въ
театрѣ На конгрессѣ америндовъ. Агасферъ. Фантазія.
Гомельскіе силуэты. Вмѣсто предисловія. Евреи: I. Во рву.11.
Отцы и дѣти. III. Гайскій. IV. Пейсахъ НеЙкинъ. V. Дрйіь
кинъ. VI. Рѣшительные. — Русскіе: I. Старые и молодые.
II. Громилы. III. Двойственный. IV. Ожесточенные.
. VI. За океаномъ. Романъ.
, VII. Духоборы въ Канадѣ. Бѣлая Арапія. Искатели.
. VIII. На родинѣ. Клавдія Гюнихъ. Дачники въ Калакаландѣ.
Смерть Николая Петровича. Пашенькина смерть. Кирилловъ.
На родинѣ Чехова.
. IX. Передвинутыя души. По Волгѣ. Кавказъ. Кругомъ Петер-
бурга.
. X. Стихотворенія. Изъ военныхъ мотивовъ. На сѣверѣ. По-
священія. Настроенія. Въ изгнаніи (отрывки) Въ тюрьмѣ.
Передъ разсвѣтомъ (отрывки изъ дневника). Случайныя. Изъ
Маріи Конопницкой. Изъ Ады Негри. Изъ Шелли.
Каталоги высылаются по требованію безплатно.
ІІЪНА 1 Р. 50 К.
Обращаемъ внима-
ніе подписчиковъ на
изготовленные нами
изящные
переплеты
для нашего изда-
нія классиковъ.
По желанію, подпис-
чики могутъ полу-
чать дальнѣйшіетомы
уже переплетенными,
чѣмъ ими будутъ
сбережены издерж-
ки, которыя должны
бы впослѣдствіи по
требоваться на вы-
писку и отдѣльную
пересылку крышекъ
и на вплетеніе въ
нихъ книгъ.
Цѣна переплетен-
наго тома на 50 коп.
дороже цѣны книги.
Цѣна крышки от-
дѣльно — 40 коп.
Товарищество
„Просвѣщеніе*
Гипо-лит ДкіГХГЮЬхСамо-
образованіе“.С.-ііетербургъ,
Забалканкій пр., д. М 75.
2007086072