/
Author: Амфитеатровъ А.В.
Tags: художественная литература словесность собраніе сочиненій русская словесность
Year: 1914
Text
Русскія =
- быди
С.-Петербургъ
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе*
Забалканскій проспектъ, соб. д. № 75
********** * ****** ********
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе".
С.-Петербургъ, Забалканскій просп., собств. домъ № 75.
. ж, —о
„Всемірная Библіотека".
Собранія сочиненій извѣстныхъ русскихъ
и иностранныхъ писателей.
Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.
Съ портретомъ автора.
Въ 25 томахъ. Цѣна каждаго тома і р. 50 іс,
въ изящн. коленк. переплетѣ 2 р.
Содержаніе.
п.
ш.
« Г.
» П.
я ПЬ
„ тш.
„ И-
Княжна: ч. 1. Чертушка и Увжѣ.
Ч. 2. Ивъ «рмп ва воля.
Жаръ-цвѣтъ. Ч. I. Киммерійски
кліик Ч. I Древо жизни.
Отравленная совѣсть. Въ стра-
нѣ любви.
Бабы н дамы: Домапаія іпкп.
Разрывъ. Ребенокъ. Побѣгъ Лпаы
Басовой. Фармазоны. Меблвровании
Кармонъ. Ѳстрсжли сказка. Кіева
О крутой. Вели Раннцевв. Сем е 9 ство
Чончк. Въ омутѣ. Мамка. Кельнерша.
Питерскія контрабандистки. Курортные
мужъ. Ва варѣ. Мечта. Двѣнадцатое
января.
Ввѣрь вл <ады, т. Ь Ііпггіл нрв
смерти.
Ввѣрь югъ бездны, т. И Золотое ип-
лѣтіо.
Звѣрь вп бездны, т. ІИ. Цвзаръ-
артксть.
Звѣрь т бездны, т. IV. Погасшія
легенды.
Дождя отшумѣвшаго капли:
Нефтяныя неожиданности. Баку лигъ
водою. Юные. Влгфіи бдещаго. Въ
1» войны. Честь в месть. Судъ в
жнаяь. Друзья. Желѣзнодорожный
разбой. Аркадійское вожарвщо. Изъ
зачеркнутыхъ страницъ. Сѣри хіик
Миѳы жизни: Горныя иеьма.
Италія. Русь. У крапа.
Т. XI—XII. Восьмидесятники: Ч. с Разрушен-
ныя воля. Ч. 2. Крахъ жизни.
„ ІШ. Марья Лусьева. о борьбѣ съ про-
ституціей. Птички пѣвчія. Катенька.
Изъ старыхъ дѣтъ.
я Х1Т. Славные мертвецы: Герценъ,
Бакунинъ, Михайловскій, Чеховъ, Чу-
яровъ н др.
„ XV. Мутные дни: Ч. 1. Великій апок-
нотъ. Большовы и Иодхалшанпы. Іа
рочиая жизнь. Веревка псвѣшеанагѵ.
Между гробомъ и колыбелью. О рус-
скихъ Гоеунаротмииыхъ Думахъ. „Все
равно44. Сергѣй Андреевичъ Муромцевъ.
0. И. Плевако. Гадина. „Конь блѣд-
ный". „Морская болѣзнь*4. Отвѣтъ
читательницѣ. Ч. 1 Пвеьио о поль-
скомъ вопросѣ. Ч. 3. Новый народъ
я ого нѣмцы: Андрей Илы8. Ро-
діоаоалщиа. Нови сала. V 4. I Г
Королей ко.
„ ХИ. Двѣнадцатый гадъ.
„ XVII. Закатъ стараго вѣка.
„ ХѴП1. Дьямлъ.
„ ЫІ. Княгиня Настя. Догъ Жуанъ въ
Неаполѣ. Два часа въ благорокиомъ
вобранія или о чемъ скрвпѣла дверь.
Эпидемія. Андреа делъ-Сарта.
я IX. Померкяувшія далн.
„ XXI. Склоненныя ивы.
„ ХХП. Властители думъ.
„ ХХШ. Русскія были.
я XXIV. Улыбки юности.
я XXV. Отраженія.
Кмшп іздаііа Т-м ЛіосПцеИГ* высылается по требованію безыапо.
Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова
Всемірная Библіотека.
Собранія сочиненій извѣстныхъ
русскихъ и иностранныхъ писателей.
Русскіе писатели:
Аксаковъ, С. Т., подъ редакціей А. Г. Горнфельда,
Андреевъ, Л. Н., со вступительной статьей проф. 1Г. А. Рейснвра\
Аи—скій, С. А., подъ наблюденіемъ автора;
Амфитеатровъ, А. В., подъ наблюденіемъ автора;
Айзманъ, Д. Я., подъ наблюденіемъ автора;
Гоголь, Н. В., подъ редакціей В. В. Кпллаѵиа;
Добролюбовъ, Н. А., подъ редакціей В. И. Кранихфвлвда;
Достоевскій, Ѳ. М., съ многочнсл. приложеніями;
ЗлатовратскіЙ, Н. Н., подъ наблюденіемъ автора;
Кольцовъ, А. В., подъ редакціей Арс. Не. Введенскаго;
Крыловъ, И. А., подъ редакціей В. В. Каллаша;
Лазаревскій, Б. А., подъ наблюденіемъ автора;
Левитовъ, А. И., со вступ. статьей А. А. Измайлова;
Лермонтовъ, М. Ю., подъ ред. Арс. Ич. Введенскаго;
Максимовъ, С. В., со вступ. статьей П. В. Быкова;
Мачтетъ, Г. А., подъ редакціей Д. П. Сильчввскаго;
Муйжель, В. В., подъ наблюденіемъ автора;
Невѣжннъ, П. М., подъ наблюденіемъ автора;
Никитинъ, И. С., подъ ред. А. Г. Фомина, со вступительной статьей
Ю. И. Айхенвальда;
Немировичъ-Данченко, Вас. И., подъ наблюденіемъ автора;
Олигеръ, Н. Ф., подъ наблюденіемъ автора;
Осиповичъ, Н. М., подъ наблюденіемъ автора;
Островскій, А. Н., подъ ред. И. И. Писарева;
Помяловскій, Н. Г., съ біограф. очеркомъ Н, А, Благовпщвнскаго;
Потѣхинъ, А. А., подъ наблюденіемъ автора;
Пушкинъ, А. С., подъ редакціей П. О. Морозова и В. В. Каллата;
Соловьевъ, Н. Я., съ портретомъ автора;
Танъ, В. Г., йодъ наблюденіемъ автора:
Толстой, Л. Н., подъ редакціей А. М. Хирьякова;
Шаперъ, Ольга, подъ наблюденіемъ автора.
С.-Петербургъ.
Типо-литогрэфія Акціон. О-ва .Самообразованіе’,
Забалканскій просп., д. № 75.
Собраніе сочиненій
і. і’амфйтйатрова.
Томъ двадцать третій, і Л
Русскія были.
С.-Петербургъ.
Книгоиздательское Товарищество .Просвѣщеніе",
Забалканскій просп., соб. д. № 75.
Бумага безъ примѣси древесной массы
2007085069
Содержаніе.
Стр.
Зыбковское сидѣніе. Старина Стародубской
Украйны....................................... 3
Духовенство въ 1812 году................... 33
Опальная могила..............................113
Таинственная незнакомка......................135
Прабабушка интеллигенціи.....................161
Неудавшійся Гарибальди.......................191
Московскій городской голова Алексѣевъ . . . 211
Васнецовскіе богатыри........................251
Поѣздка на Валаамъ...........................267
Л. В. Амфитеатровъ. ХХШ.
Зыбковское сидѣніе.
Старина Стародубской Украйны.
(І79І-)
А. В. Амфитеатровъ. XXIII.
1
Зыбковское сидѣніе.
Нашелъ я въ бумагахъ своихъ лѣтописный доку-
ментъ XVIII вѣка подъ заглавіемъ: „Синоксарь Бого-
спасаемаго монастыря святаго Покровскаго Климов-
скаго, нареченнаго во святомъ крещеніи Новопечер-
скимъ Кіевскимъ. Списася того монастыря богодухно-
веннымъ келаремъ о страдальческихъ подвигахъ Право-
славныхъ христіянъ яже бѣ сице*.
„Синоксарь" мой—двойная и вывѣренная копія съ
подлинника, принадлежавшаго мнѣ же. Онъ достался
мнѣ въ 1896 году среди массы бумажнаго хлама, куп-
леннаго отцомъ моимъ въ Москвѣ, подъ Сухаревкою.
Такъ какъ я русской исторіей тогда не занимался и
заниматься не собирался, то, снявъ на всякій случай
двѣ копіи, отослалъ документъ въ Петербургъ С. Н.
Шубинскому, съ просьбой передать его Н. П. Шиль-
деру. Послѣдній „Синоксаря* не использовалъ. Вѣ-
роятно, онъ и теперь мирно покоится въ архивѣ
покойнаго историка.
Перечиталъ я свой „ Синоксарь“ и думаю, что
огласить его — не лишнее и для фактической, и для
бытовой исторіи русскаго старообрядчества. Подроб-
ностей гоненія, обрушившагося на стародубскія оби-
тели старой вѣры, я не нашелъ ни у Мельникова, ни
у Щапова, ни въ костомаровскомъ изложеніи Павла
1*
4
Русскія были.
Любопытнаго. О другихъ историкахъ не рѣшаюсь
говорить, такъ какъ, живя за границею, не имѣю подъ
руками библіотеки по вопросамъ раскола. Но, вспо-
миная читанное въ этой области, не нахожу въ памяти
своей слѣдовъ, схожихъ съ моимъ манускриптомъ. А
онъ, между тѣмъ, слишкомъ курьезно оригиналенъ,
чтобы человѣкъ, однажды съ нимъ ознакомленный, не
запоминалъ навсегда его наивно-эпическаго тона и воз-
мутительныхъ обстоятельствъ, сопровождавшихъ, опи-
санный въ „Синоксарѣ", разгромъ.
Мѣстности, упоминаемыя въ „Синоксарѣ", славны
въ исторіи раскола. Извѣстно, что гоненія противу
старой вѣры, послѣ анаѳемы отъ московскаго собора
1667 года, вызвали быструю и многолюдную эмигра-
цію въ Стародубскую Украйну. Когда же властныя
руки царевны Софіи и патріарха Іоакима простерлись
сюда (1685), то старообрядцы перешли литовскій
рубежъ и основали церковную общину на рѣкѣ Сожѣ,
въ маетностяхъ пана Хоецкаго или Халецкаго на чинше-
вомъ началѣ. Это—знаменитая Вѣтка, затѣмъ почти сто
лѣтъ остававшаяся центромъ и какъ бы Новымъ Іеруса-
лимомъ старообрядчества, пріемлющаго священство. Въ
1695 году нѣкій черный попъ (іеромонахъ) Ѳеодосій,
бѣжавшій на Вѣтку съ Керженца, выстроилъ и освятилъ
здѣсь церковь во имя Покрова Богородицы, замѣча-
тельную тѣмъ, что она явилась какъ бы преемствен-
нымъ обновленіемъ одноименной древней церкви въ
городѣ Калугѣ: оттуда Ѳеодосій умѣлъ добыть для
вѣтковскаго храма иконостасъ временъ Іоанна Гроз-
наго, а нѣкая старица Меланія изъ Бѣлева — антиминсъ
до-никоновскій, освященный еще патріархомъ Іосифомъ.
Церковь эта существовала до 1 апрѣля 1735 года,
когда, по указу императрицы Анны Іоанновны,
полковникъ Сытинъ „очистилъ Вѣтку", разогнавъ или
ЗыБКОВСКОЕ СИДЪНІЕ.
5
захвативъ слишкомъ 40000 человѣкъ зарубежнаго
старообрядческаго изгойства. Въ исторіи раскола эю
несчастье извѣстно подъ именемъ „первой выгонки".
Вѣтка пала, но, за счетъ ея, процвѣли общины старо-
дубской Украйны, прозябавшія сравнительно спокойно,
по льготамъ отъ Петра I, которому они оказали
услуги во время шведскаго нашествія, агитаціей про-
тивъ Мазепы. Вѣтковская Покровская церковь пере-
несена была въ стародубскую слободу Климову. Это
и есть Покровскій Климовскій монастырь, гдѣ подви-
зался и писалъ свою лѣтопись „богодухновенный
келарь", авторъ „Синоксаря".
Какъ Вѣтка была Іерусалимомъ для старообряд-
ческой поповщины, такъ Стародубье было обѣтован-
ною землею для „діаконовщины", „діаконова согласія",
въ просторѣчіи „кадильниковъ". Діаконово согласіе
слыветъ такъ отъ діакона Александра, казненнаго
при Петрѣ Великомъ, въ 1720 году, въ Нижнемъ
Новгородѣ, на Нижнемъ базарѣ. Оно—самое покла-
дистое въ поповскомъ старообрядчествѣ, въ смыслѣ
компромиссовъ съ церковнымъ православіемъ. Соб-
ственно говоря, изъ него впослѣдствіи вышло едино-
вѣріе. Семнадцать слободъ или посадовь примыкали
къ діаконовскому согласію на Стародубьи во второй
половинѣ XVIII вѣка. Въ томъ числѣ — главнѣйшія:
Климово съ Покровскимъ монастыремъ, Клинцы, Злынка
и Зыбково—нынѣ уѣздный городъ Новозыбковъ, Чер-
ниговской губерніи. Это были мѣста, святыя для
Стародубцевъ. Въ Зыбковѣ, при Рождественской
церкви, жилъ и управлялъ діаконовщиною патріарху
ея, вдохновенный попъ Патрикій. Здѣсь промелькнулъ
блестящимъ и обманнымъ метеоромъ эффектный и
загадочный Аѳиногенъ, онъ же лже-епископъ Лука,
впослѣдствіи кончившій бурный вѣкъ свой католикомъ
6
Русскія были.
и офицеромъ польской службы. Равнымъ образомъ
процвѣтала Злынка. Одно время она чуть было не
сдѣлалась резиденціей старообрядческаго архіепископа,
Рафаила Злынскаго, да онъ умеръ въ Турціи, послѣ
посвященія, не доѣхавъ до своей паствы. Отсюда
вышли знаменитые Никодимовы отвѣты. Авторъ ихъ,
энергичный и ученый Никодимъ, всю недолгую жизнь
свою посвятилъ идеѣ приведенія всѣхъ старообряд-
ческихъ согласій „во едино стадо подъ паствою еди-
наго пастыря". Онъ умеръ 12 мая 1784 года, 39 лѣтъ
отъ. роду, но Стародубье долго еще было полно духомъ
Никодимовымъ. Блистали основанныя имъ (Троицкая
пустынь) или благоустроенныя (Успенскій монастырь)
близь Злынки обители. Живы были друзья и сотруд-
ники Никодима, и, въ ихъ числѣ, знаменитый въ діа-
коновщинѣ попъ Михайло Калмыкъ. Этотъ „сосудъ
избранный, Михаилъ блаженный", обиталъ въ слободѣ
Климовой, которую, за то, современныя рукописи діа-
коновщины такъ прямо и величаютъ Новымъ Іеруса-
лимомъ: „отъята бысть благодать отъ Вѣтки и пере-
несена въ обитель Климовскую, яже есть Новый Іеру-
салимъ".
И вотъ—въ январѣ 1791 года, „въ дни губерна-
тора новгородско сѣверскаго Ильи Богдановича Биби-
кова, четверовластвующу въ Галилеѣ новомѣстному
исправнику Зелинскому, а городничему Махову четверо-
властвующу въ самомъ Новомъ ГЛѢстѣ", обрушилась
на эти богоспасаемые старообрядческіе уюты — Кли-
мовну, Зыбково и Злынку — великая бѣда. „Воста
сгоненіе на благочестивыхъ и христолюбивыхъ хри-
стіанъ, премирно обитающихъ между злочестивыми
малороссіянами, идущими голубей и зайцевъ и пію-
щими треклятое зеліе, оное зеліе — табакъ и кофей".
Виновниками гоненія были, повидимому, предатели
ЗьіБКОВСКОЕ СИДѢНІЕ
7
изъ своей же старообрядческой среды: „нѣціи отъ
братіи нашей, иже отъ насъ изыдоша, но не быша
отъ насъ". А путеводителями имъ были, дескагь,
дьяволы: „Сатана Вельзевуловичъ съ его триклятымъ
Антихристомъ Демоновичемъ". Соблазненные мало-
россійскою свободою ѣсть голубей и зайцевъ, курить
табакъ и пить кофе, друзья Сатаны Вельзевуловича и
Антихриста Демоновича разъѣзжали по новымъ город-
камъ и селеніямъ сѣверной Украйны и „наведоша на
насъ тугу и скорбь велію, яже не бѣ отъ начала
вѣка". Возникла, — „якоже между частію (чистою?) пше-
ницею возраждахуся злые плевелы", — партія, потянув-
шая къ церковному православію. „Сіи зліи развратники
совѣщаша совѣтъ не благъ, а пагубенъ, и взискаша себѣ
попа нова изъ Петербурга, по своему злонравію съ
ними единосущнаго и нераздѣльнаго, именемъ Андрея
Иванова". Злонравный Андрей Ивановъ (не охтен-
скій ли протопопъ Андрей Іоанновъ Журавлевъ, впо-
слѣдствіи авторъ „Историческаго извѣстія о расколь-
никахъ"?) изрыгалъ „презѣльнія хулы на Палестину
нашу" и хвалился „восхитити и взимати души наша и
предати я подъ власть единоипостаснаго съ ними
нѣякогось екатеринославскаго преосвященнаго Амвро-
сія 1, отъ коего де", — иронизируетъ богодухновенный
келарь, — „дадеся имъ власть наступати на змѣю, на
скоропію, и на всю силу вражію". Этотъ „окаянный"
Андрей Ивановъ назначался протоіереемъ „надъ всѣми
православными попами нашими, кои у насъ благую
часть избраша, яже не отнимется отъ нихъ". На
силу духовнаго убѣжденія и на нравственную под-
держку со стороны своихъ „плевеловъ" Андрей Ива-
’ Въ міру Серебряковъ или Серебренниковъ. Род. въ 1745 г.» умеръ
въ 1792 г.
8
Русскія были.
новъ разсчитывалъ мало, а потому, просто, „прибѣ-
же онъ съ единомышленники къ началамъ и вла-
стемъ и міродержателемъ тьмы вѣка сего", то-есть
потребовалъ, чтобы на благочиніе посадила его поли-
ція. Власти, всегда охочія пощипать тайники старой
вѣры, не заставили себя просить, и 13 января
1791 года въ Климовку нагрянули „волцы хищнія, не
щадящія стада": губернаторъ Бибиковъ „съ полчищемъ
шепотниковъ и обливанцевъ1 и со властьми ново-
мѣстными, отъ нихъ же первій есть земляной исправ-
никъ, словомъ и дѣломъ обоюдо пестрой". Стали на
квартиру у нѣкотораго благочестиваго мужа и, „при-
звавши къ себѣ первостепенныхъ мужей и женъ",
принялись ихъ увѣщевать „прельщеніемъ" и мордо-
битіемъ: „подъ истязаніемъ презѣльнимъ". Строго-
настрого запретили климовцамъ ходить въ мѣстный
дѣвическій монастырь (Казанскій) — и всѣмъ сонмомъ
отправились его упразднять. Здѣсь разруха прошла
мирно. „Преблаженная игуменья, просіявшая цѣломуд-
ріемъ и чудесами", встрѣтила нашествіе во главѣ
„сестеръ своихъ о Господѣ": „и сотвориша метаніе, и
падоша до лица земли и поднесоша отъ себя дары —
злато, Ливанъ и смирну". Со слезами и рыданіями
молили старицы, чтобы еще хоть не на долгій часъ
не отбирали у нихъ единаго сокровища, небесной
церкви Казанской. „Но не бѣ здѣ ни заступающаго,
ни обрѣтающаго, всѣ бо уклонишася, вкупѣ неклю-
чими". Безъ всякаго сопротивленія („быти нѣсть
1 Щепотниковъ, т. е. крестящихся щепотью, православнымъ сложе-
ніемъ въ три перста. Обливанцевъ, т. е. крещеныхъ не чрезъ погруженіе
въ воду, но чрезъ возліяніе ея на голову, какъ у католиковъ. Старо-
обрядцы XVIII вѣка считали обливанцевъ лишенными благодати. Они
подозрѣвали въ этой латинской ереси и православныхъ грековъ и мало-
россіянъ. Неловкая защита обряда Ѳеофаномъ Прокоповичемъ только
испортила дѣло. Вопросъ о погруженіи и обливаніи живъ въ полемикѣ
между старообрядческою и великороссійскою церковью даже до сегодня.
Зыбковское сидѣніе.
9
творяй благое нѣсть до единаго"), власти отобрали
церковные ключи и передали ихъ „окаяннымъ разврат-
никамъ". Инокини же „сотвориша плачъ велій и,
біюще перси своя, разидошася изъ монастыря по раз-
нымъ странамъ, яко овцы, лютыми звѣрями распужен-
ныя“... Стадо овчее было довольно многочисленно:
въ Казанскомъ монастырѣ считалось до 500 монахинь,
въ томъ числѣ 40 схимницъ, „всякаго званія, наиболѣе
изъ Донскихъ казачекъ и простыхъ крестьянокъ".
(„Расколъ, обличаемый своею исторіей". СПБ. 1854.
Изданіе Третьяго отдѣленія Е. И. В. канцеляріи).
Упраздненіе Казанскаго дѣвичьяго монастыря за-
няло у властей цѣлый день. На закатѣ солнечномъ
„полчище" двинулось къ другому монастырю — муж-
скому Покровскому. Здѣсь ожидали сопротивленія,
такъ какъ въ монастырѣ было до 100 чернецовъ и
50 бѣльцовъ. Поэтому монастырь оцѣпили, ко всѣмъ
входамъ и выходамъ приставили караулъ. Но игуменъ —
„прилика церковная и сосудъ оный избранный, Михаилъ
преподобный" — не разсчитывалъ на такое быстрое
нашествіе, растерялся, струсилъ и, выйдя навстрѣчу
губернатору „съ трепетомъ веліемъ", только кла-
нялся, да лепеталъ:
— Помилуй ны падшихъ!
Губернаторъ же, не слушая, вырвалъ у старца
ключи церковные и „вручи волкамъ хищнимъ, окаян-
нымъ развратникамъ", т. е. Андрею Иванову съ при-
чтомъ. А зачѣмъ — „начася озлобленія сущимъ
здѣ братіемъ": у иныхъ разграбили имущество, съ
иныхъ содрали монашеское одѣяніе („за воскриліе
растерзаху") и „многія иныя содѣяху пакости". До-
сталось отъ полчища и самому Михаилу. Этого ино-
ка авторъ „Синоксаря", — впрочемъ, подчиненный ему,
какъ келарь того же монастыря, — осыпаетъ лест-
10
Русскія были.
ными эпитетами: „святитель", „равноапостольный",
„дивный въ житіи и предивный въ ученіи его". Увѣ-
ряетъ, что Михаилъ и на свѣтъ-то явился, чтобы
оправдать писанное въ псалмахъ: „дивенъ Богъ во
святыхъ своихъ". И дѣлаетъ примѣчаніе: „Богъ
Израилевъ, сирѣчь, старозаконный". Въ виду такого
множества комплиментовъ, очевидно, что этотъ равно-
апостольный и преподобный Михаилъ — именно тотъ
вліятельный и умный Михайло Калмыкъ изъ Злынки,
который вмѣстѣ съ Никодимомъ и купцомъ Кузнецовымъ
такъ много и напрасно трудился для возрожденія из-
сякшаго старообрядческаго епископства. Человѣкъ
этотъ пользовался въ старообрядчествѣ огромнымъ
авторитетомъ. Въ такъ называемомъ „Седмитолко-
вомъ Апокалипсисѣ" — полемическомъ памфлетѣ ста-
родубской діаконовщины 80-хъ годовъ XVIII вѣка,
направленномъ противъ семи старообрядческихъ сло-
бодъ „Асіи Малороссійской", читаемъ объ этомъ Ми-
хайлѣ Калмыкѣ въ обличеніи Вѣтки: „И ангелу вѣт-
ковскія церкви напиши: . . отъята есть блаюдать твоя
и преселена во обитель Климовскую, яже есть новый
Іерусалимъ. И ты убо притецы и припади къ сосуду
моему избранному, Михаилу Блаженному, да спасешь-
ся отъ недуга своего и исцѣлѣеши".
Разгромивъ монастыри Климовскаго посада, губер-
наторъ, „во едину отъ суботъ зѣло рано", перекоче-
валъ „со всѣмъ сонмищемъ своимъ" въ Злынку. Ав-
торъ „Синоксаря", хотя и ненавидитъ малороссіянъ,
идущихъ зайцевъ и піющихъ кофей, однако, живя
между ними, привыкъ писать на малороссійскій ма-
неръ, замѣняя еры ижемъ: Злинка, Злинскій посадъ,
Зибково, Зибковскій посадъ. И здѣсь губернаторъ
собралъ „первостепенныхъ мужей", накричалъ на
нихъ, натопалъ — „устраши ихъ воплемъ веліимъ и
ЗЫБКОВСКОЕ СИДЪНІЕ.
1І
крикомъ презѣлнимъ", и, отобравъ ключи отъ „мо-
литвеннаго дому Успенскаго", т. е. Никодимова мо-
настыря, передалъ ихъ „новоявленному" попу Андрею.
А тотъ немедленно отслужилъ въ святынѣ старой вѣ-
ры благодарственный молебенъ — „по своему ново-
му Уставу, въ которомъ ереси и претыканія никакой
языкъ исповѣсть не можетъ". Съ ужасомъ и отвраще-
ніемъ смотрѣли злынскіе благочестивцы, какъ новые
попы Андреевы „кадяху безъ всякаго счету и осѣя-
нія (?) ихождаху при налояхъ, камо же хотяху". Лю-
бопытно это укореніе въ кажденіи безъ счета подъ
перомъ одного изъ діаконовцевъ, которыхъ самихъ
укоряли какъ разъ тѣмъ же самымъ суровые попов;
цы — перемазанцы, и даже народная кличка имъ
была — „кадильники" или „новокадильники" (Але-
ксандръ Б.). Волосы подымались на головахъ право-
славныхъ, когда они слушали ученіе Андреево и
пѣніе причта его: „вся бо латинъ треклятая и ще-
потничество здѣ появися!" Въ дополненіе обиды,
служилъ Андрей „съ попами малороссійскими" —
заклятыми врагами старообрядцевъ еще со времени
царя Алексѣя Михайловича, подозрѣваемыми обливан-
цами. А изъ тѣхъ малороссійскихъ поповъ „многіе
учены треклятому латинству и не почитаютъ за грѣхъ
смертный назвать самого Бога какимъ-та Деусомъ,
а родимаго отца патеромъ". Дѣйствительно, страш-
но! Огорченный лѣтописецъ, богодухновенный ке-
ларь, при зрѣлищѣ подобныхъ нечестій, невольно
вспоминаетъ „реченная Даниломъ Пророкомъ: вниде
во святилище Божіе мерзость запустѣнія и ста на
мѣстѣ святѣмъ, идѣже не подобаетъ. Иже чтетъ, да
разумѣетъ".
Не успѣли переварить обиды злынцы, какъ гря-
нула бѣда на зыбковцевъ.
12
Русскія были.
„Сѣнь беззаконная", т. е. попы и начальство, по-
жаловала къ нимъ въ понедѣльникъ, на память свя-
щенно-мученика Ермила. Помѣстившись у бургоми-
стра Ивана Козина, беззаконная сѣнь потребовала, по
обыкновенію, ключи отъ мѣстныхъ церквей Рожде
ственской и Преображенской. Но зыбковцы припитъ
вились къ приходу властей. По совѣту нѣкой про-
рочицы, бѣлицы Ананіи Зотовой, имѣвшей „открове-
ніе Божіе", причетники церковные зарыли ключи въ
погребъ („въ преисподняя страны земли"), а погребъ
„утвердиша кустодіею, сирѣчь висящимъ замкомъ".
Однако, когда „слуги ратушніе", т. е. десятскіе, и
„стражи темничніе", т. е. губернаторская полиція,
принялись за сыскъ ключей и предполагаемаго храни-
теля ихъ, богодухновеннаго попа Власія, то скоро
нашелся предатель-клирошанинъ. Онъ, „научаемый
сатаною", указалъ, гдѣ зарыты ключи. „Сокровище
некрадомое" „взяли неумовенными руками" и отнесли
къ бургомистру Козину, а тотъ сдалъ ключи губер-
натору. Случилось это во вторникъ, 14 января, „на
память преподобныхъ отецъ, иже въ Раиѳѣ потруди-
шася": церковное воспоминаніе о томъ, какъ въ на-
чалѣ IV в. (311—313) сарацины вырѣзали почти
всѣхъ отшельниковъ, подвизавшихся въ Раиѳской пу-
стынѣ — на восточномъ берегу Краснаго моря, въ
двухъ дняхъ пути отъ Синая. Совпаденіе вдохно-
вляетъ автора „Синоксаря" къ сближенію съ раиѳски-
ми страдальцами своихъ христолюбцевъ, изъ кото-
рыхъ многіе были заключены въ тюрьмы, закованы въ
кандалы и претерпѣли всяческія безчестія. „Но сія
вся начало болѣзнямъ".
Какъ мы видѣли, до сихъ поръ разгромъ старо-
вѣрческихъ святынь шелъ безпрепятственно. Люди
подчинились приказамъ губернатора съ рабскою по-
ЗыБКОВСКОЕ СИДѢНІЕ.
13
корностью. Слишкомъ ли ободрились власти пого-
ловнымъ смиреніемъ старообрядцевъ или, наоборотъ,
спокойный исходъ „гоненія" не былъ по вкусу на-
чальству, желавшему отличиться борьбою съ упор-
ствующими, — только губернаторская челядь и „сонмъ
поповскій" обнаглѣли и начали задирать старообряд-
цевъ очень вызывающе. Зыбковцы заволновались.
Правда, ключи церковные были уже въ рукахъ губер-
натора и попа Андрея, но, на этотъ разъ, символи-
ческая передача ключей не обозначала еще фактиче-
ской передачи церкви. Изъ разныхъ посадовъ сбѣ-
жался народъ и затворился въ монастырской оградѣ,
готовясь защищать свою святыню. Губернаторъ со-
бралъ свою команду, сбилъ „простого народа уѣзд-
наго безъ числа" и занялъ караулами дороги и око-
лицы зыбковскія — „устроивше ихъ на распутіяхъ и
халугахъ1".
Руководство военными дѣйствіями приняли на себя
„начальники и тысячники новомѣстскіе и ратушные",
съ городничимъ Маховымъ. Команда шла съ заря-
женными ружьями, простой народъ вооружили дреко-
ліемъ. Во главѣ воинства шествовалъ „поповскій
сонмъ велій зѣло", предводимый попомъ Андреемъ,
которому губернаторъ строжайше приказалъ „облегти
и добити церковь Христову зыбковскую и монастырь
ея". Попъ Андрей, возъярясь „аки вепрь дубравный",
повелъ ратниковъ „съ веліею гордостью". Онъ раз-
махивалъ церковными ключами и неистово ругалъ зыб-
ковцевъ — не только живыхъ, но и мертвыхъ („здѣ
1 Любопытно здѣсь употребленіе рѣдкостнаго н стариннаго слова
.халуга". Я перевожу его околицею, паскотнною, т. е. изгородью, обо-
значающею предѣлъ выгона при селеніи.
Въ .Толковой ь сяовар!»" Даля противъ .халуги" поставлены вопро-
сительные знаки сомнѣнія, обозначаетъ ли это слово .изгороду въ полѣ"
(црк. .Изыде на пути и халуги", ЛУК.) или просто .улицу?"
14
Русскія были.
лежащихъ и повсюду православныхъ") — и глумился
надъ ними, называя ихъ невѣрами и раскольниками.
„Но да обратится хула его наверхъ самого его и не-
правда его предъ ними дойдетъ. Мы же, гонимы, ху-
лимы, утѣшаемся о Господѣ нашемъ Іисусѣ Христѣ".
Окруженные воинствомъ попа Андрея и городни-
чаго Махова, старовѣры не растерялись, но рѣшили
выдержать осаду, „якоже древле церковь Соломонова
въ нашествіе латиновъ сотвори". Помолились съ
воплемъ и рыданіемъ, а затѣмъ взялись за дубины и
сдѣлали вылазку. Осаждающіе дали залпъ» но — „явися
чудо и веліе и предивное, страшное и ужасное: изыде
бо отъ алтаря церковнаго облакъ мраченъ и ста надъ
супостати и помочи ихъ оружіе и прахи (порохъ),
такъ что вмѣсто огня изыде изъ нихъ (ружей) кровь
и вода". Въ свидѣтельство чуда, авторъ „Синоксаря"
ссылается на благочестиваго священника зыбковскаго,
какъ на уважаемаго очевидца: онъ де не совретъ.
Очень можетъ быть, что, желая только пугнуть старо-
вѣровъ, губернаторъ, чтобы не тратить народа, стрѣль-
нулъ по нимъ, какъ это бывало въ иныхъ старинныхъ
бунтахъ неопаснаго характера, просто клюквою. Но —
чудо ли вывезло, клюква ли оплошала, — а старо-
вѣры поколотили таки воинство Андреево и обратили
въ бѣгство. „Супостаты... отъидоша со стыдомъ,
якоже во псалмѣхъ писано есть: сынове Ефремли на-
ляцающе и стрѣляюще луки, въ день же брани воз-
вратишася вспять".
Побѣда исполнила старовѣровъ восторгомъ и, на
радостяхъ, они такъ распѣлись и раскричались, что,
скептическій насчетъ чудесъ, губернаторъ предполо-
жилъ, будто они пьянствуютъ, и надѣялся — когда
вовсе перепьются, ударить на нихъ врасплохъ. „Но
не тако, нечестивый, не тако"! Подосланные лазут-
Зыбковское сидѣніе.
15
чини видѣли, сквозь дверцы монастырскія, „лица на-
рода божія, яко лица ангелъ бодрствующихъ и трез-
вящихся, преисполненныя лѣпоты и красоты". А надъ
толпою — новое чудо! — пылало сіяніе, подобное
тому огненному столпу, что велъ въ пустынѣ народъ
израильскій, „треклятымъ фараономъ гонимый". Ан-
дреевцы испугались столь страшнаго чуда и отсту-
пили, не солоно хлебавъ. Губернаторъ былъ очень
сконфуженъ пораженіемъ и, повидимому, струсилъ.
Молва о побѣдѣ старой вѣры быстро бѣжала по окрест-
ностямъ. Двоевѣрному населенію ихъ зыбковцы были,
конечно, ближе и милѣе Бибикова съ его Маховымъ,
попомъ Андреемъ и обоюдопестрымъ исправникомъ.
Губернаторъ испугался бунта и послалъ гонца въ Мо-
гилевъ, къ князю Долгорукому, командовавшему вой-
сками въ предѣлахъ бѣлорусскихъ, съ требованіемъ
скорой и сильной военной помощи. Посломъ Биби-
ковъ избралъ „гонца скораго и клеветника", по имени
Удалого. Хотя лѣтописецъ и ругаетъ его клеветни-
комъ, однако, надо быть, вѣсти, переданныя имъ въ
письмѣ Бибикова и изустно, были не шуточныя. Онѣ
встревожили князя Долгорукаго настолько, что тотъ
не полѣнился принять гонца, будучи въ постели — „въ
третью стражу ночи". Удалой увѣрялъ Долгорукаго,
что „всей Палестинѣ здѣшней" грозитъ нашествіе по-
бѣдоноснаго раскольничьяго бунта, что старовѣрскіе
бунтари „избрали себѣ боговъ и вождевъ чужихъ",—
обвиненіе не шуточное и не весьма невѣроятное на
зыбкой Украйнѣ конца XVIII вѣка и, „преуспѣвающе
въ похотѣхъ", устремились „на разрушеніе и на рас-
тлѣніе церквей христіанскихъ и на развратъ людей
благочестивыхъ". Удалой успѣлъ распалить князя Долго-
рукаго „на гнѣвъ и ярость противу не сотворившихъ
ему никакого зла и чревобѣсія (!)". Для экспедиціи
16
Русскія были.
противъ зыбковцевъ князь выбралъ Изюмскій легко-
конный полкъ, сформированный изъ украинскихъ ма-
лороссіянъ, „сирѣчь 1 коренныхъ шепотниковъ, отъ
нихъ же исходитъ презѣлный табачный смрадъ и все-
гдашнее куреніе дыма, якоже во Апокалипсисѣ Сед-
мотолковномъ о воехъ Антихриста Дановича писано
есть*. Авторъ „Синоксаря* почему то особенно по-
чтителенъ со всѣми чертями, которыхъ поминаетъ:
именуетъ ихъ по батюшкѣ и пишетъ съ „вичемъ*.
Антихристъ, по старообрядческой легендѣ, долженъ
родиться отъ дѣвицы-израильтянки изъ колѣна Да-
нова, — поэтому онъ и Дановичъ. Что касается „сед-
митолковнаго Апокалипсиса*, богодухновенный келарь
имѣетъ тутъ въ виду, конечно, не новозавѣтный Апо-
калипсисъ Іоанна, но, уже упомянутый однажды, ста-
рообрядческій памфлетъ. Полное заглавіе его — „Альфа
и Омега, въ седмитолковомъ Апокалипсисѣ проре-
ченная, отъ него же нѣчто на исправленіе прорекъ
сущимъ во Асіи Малороссійской*. Памфлетъ этотъ
явился на свѣтъ и распространенъ былъ въ восьми-
десятыхъ годахъ XVIII в.,—значить, почти наканунѣ со-
бытій, излагаемыхъ въ „Синоксарѣ*, и — какъ живая
злоба стародубскаго дня — былъ еще у всѣхъ въ па-
мяти. Семь церквей, обличаемыхъ этимъ Апокалипси-
сомъ, сущихъ въ Асіи Малороссійской, — слободы
Клинцы, Злынка, Климова, Зыбкая, Вѣтка, Арупецъ и
Воронокъ. Александръ Б. упоминаетъ „Апокалипсисъ
седми-толковый* въ числѣ книгъ Ѳеодосіанскаго толка.
Тутъ будетъ не лишнее остановиться на словѣ „по-
повщина*, сорвавшемся изъ-подъ пера климовскаго
лѣтописца. Подразумѣвается, конечно, не старообряд-
ческая поповщина, а государственное православіе, „ве-
Авторъ всюду пишетъ „сѣрнчь".
ЗЫБКОВСКОЕ СИДЪНІЕ.
17
ликороссійская церковьи. Но замѣчательно самое слово
это въ устахъ стародубскаго монаха-діаконовца. Въ
противность Вѣткѣ, Стародубье очень скептически от-
носилось даже и къ собственному старообрядческому
„бѣглому44 священству. Напримѣръ, въ Злынкѣ было
множество безпоповцевъ, которые зло издѣвались надъ
стараніями поповцевъ обзавестись собственнымъ свя-
щенствомъ и архіерействомъ, что лишь вызывало скан-
далы въ общинахъ старой вѣры, да жирно питало
авантюристовъ и самозванцевъ, вродѣ лже-епископовъ
Епифанія, Аѳиногена, Анфима и др. Стародубье было
страннымъ угломъ старой вѣры, какъ-то одновре
менно — и самымъ консервативнымъ по обычаю, и с4
мымъ покладистымъ на внутреннее сближеніе съ вели
короссійскимъ православіемъ. Я уже поминалъ, что,
благодаря діаконовцамъ — Никодиму, Михаилу Кал-
мыку, купцамъ Кузнецову, Бѣляеву и др. — именно
здѣсь зачался компромиссъ единовѣрія. А, между
тѣмъ, до вторженія сюда Вѣтковской культуры (послѣ
„первой выгонки*4 1735 года) малограмотные стародубцы
такъ опасались новшествъ, способныхъ ввести въ душе-
пагубную ересь, что даже службу-то правили только по
Часослову и Псалтыри, не довѣряя другимъ книгамъ.
Мельниковъ разсказываетъ, заимствуя изъ Андрея Іоан-
нова что въ слободѣ Злынкѣ сожгли однажды старопе-
чатный Октоихъ за то, что злынцамъ показался подо-
зрительнымъ первый же стихъ канона: „Колеснице-
гонителя фараона погрузи44... „Поднялся страшный
шумъ. — „Что это за книга? — кричали злынковскіе
старообрядцы. Зачѣмъ она здѣсь? Что въ ней за колеса
да фараонъ? Это по новой вѣрѣ! Это книга никоніан-
ская, еретическая! Въ печь ее да сжечь!..*4 Даже пере-
несеніе Покровской церкви съ Вѣтки въ Климовъ по-
садъ и первое сооруженіе другихъ старообрядческихъ
А. в. Амфитеатровъ. ХХШ 2
18
Русскія были.
церквей по прочимъ слободамъ были встрѣчены на
Стародубьи неблагосклонно: „Наши отцы отъ церкви
изъ Россіи ушли!*—говорили стародубскіе лѣсовики
и чуть не пожгли вѣтковцевъ. Они долго не при-
знавали вѣтковскихъ поповъ: дескать — „сами причастіе
работаютъ!" „У насъ батюшка отецъ Патрикій всегда,
бывало, стариннымъ пріобщалъ!"
— Вы дѣлайте по нашему, какъ мы велимъ, —
школили стародубцы своихъ поповъ, — вѣдь, не мы
къ вамъ, а вы къ намъ приходите.
Вообще, только вторая выгонка съ Вѣтки (въ
1764 году, генераломъ Масловымъ), послѣдуемая при-
ливомъ новой эмиграціи, опиравшейся, къ тому же, на
авторитетъ и капиталы Москвы и Волги, дала на Ста-
родубки толчекъ къ перевѣсу поповщины, а діаконов-
щина начала хирѣть и умирать. Такъ что — быть
келаремъ старообрядческаго поповскаго монастыря и
ругать „поповщину" — оно, въ данномъ случаѣ, не
столь несовмѣстимо, какъ кажется съ перваго раза...
Въ понедѣльникъ на второй недѣлѣ поста, изюмцы
оцѣпили монастырь коннымъ нарядомъ — „на конехъ,
во свѣтлостяхъ (кирасы?), мечахъ ихъ, съ брыльми
(шляпы) и оружіемъ", и потребовали сдачи. Но „бо-
голюбивый народъ", воспѣвъ крюковой ирмосъ: „Съ
нами Богъ, разумѣйте, языцы, и покоряйтеся, яко съ
нами Богъ!", — ринулся на изюмцевъ съ лубьемъ и
навелъ на нихъ великій страхъ. „Власы ихъ вздыма-
хуся, аки щетина на свиніяхъ калнихъ и огь сего
шляпы долой падоша". Изюмцы отступили и, надо
думать, довольно позорно, если даже шляпы свои те-
ряли, удирая. Богодухновенный келарь, конечно, при-
писываетъ панику изюмцевъ невидимой силѣ, но дѣло-
то въ томъ, что и видимой силы оказалось въ мона-
стырѣ гораздо больше, чѣмъ ожидали атакующіе. „Со-
ЗыБКОВСКОЕ СИДѢНІЕ.
19
дрогахуся видящи оруженна много народу въ мона-
стырѣ, безсчетное множество, невмѣстимое на землѣ,
на келіяхъ и древесяхъ гнѣздящеся". Вой, которыхъ
авторъ „Синоксаря" почитаетъ небесными, засыпали
изюмцевъ пращами (подъ этимъ громкимъ словомъ —
мы ниже увидимъ — богодухновенный келарь пони-
маетъ полѣно) и горючимъ каменіемъ, т. е. битымъ
кирпичемъ.
Потерпѣвъ пораженіе на полѣ брани, изюмцы
обратились къ прежней системѣ — донимать оса-
жденныхъ притѣсненіями, чинимыми мирному обыва-
тельству. Стали на базарѣ зыбковскомъ и „тамо хва-
таху благочестивый народъ и истязаху палицами и
другими боевыми орудіями, вопрошающе, како кто
крестится". Смѣльчаковъ, которые не робѣли „испо-
вѣсти правую вѣру и перекрестить себя старозаконнымъ
крестомъ, а не щепотью", жестоко били и ковали въ
кандалы. Домогались найти главарей и подстрекателей
сопротивленія — „кто есть въ посадѣ первый, иже
крѣпко держитъ и утверждаетъ догматы". Придира-
лись къ разнымъ лицамъ, но не находили на нихъ
свидѣтелей. Наконецъ, обрѣли парочку Іудъ: „два
лжесвидѣтеля, сего же посаду отщепенцы, Тараська и
Гараська Кореневы", заявили, что знаютъ, откуда
происходитъ зло, и, за хорошую плату, согласны со-
дѣйствовать розыску. Проходимцамъ „обѣщаны сре-
бренники вольны", и вотъ — сопутствуемые чинов-
никомъ („власть") губернатора и командою изюм-
цевъ, братья Кореневы учали „дома въ посадѣ разби-
вати и имѣніе расхищати". Первою жертвою погром-
щиковъ оказался купецъ Логинъ Наумовъ. Самого
хозяина не оказалось дома: а то бы — утверждаетъ
богодухновенный келарь — „положено было замучить
до смерти". Утѣшились въ этой невозможности, вы-
2*
20
Русскія были.
дравъ плетьми двоихъ племянниковъ Логина Наумова
и разграбивъ домъ его на три тысячи рублей „или,
чаю, больше". Базарный народъ вступился было за
Наумова, но изюмцы бросились на безоружную толпу
съ саблями на-голо, порубили кому голову, кому
руку. Пострадавшіе бѣжали въ монастырь и, принятые
тамъ „со слезами и кадиломъ", повидимому, разска-
зами своими навели на затворниковъ панику. Потому
что, вслѣдъ за ихъ приходомъ, „по отпѣтіи надъ
ними молебны и каноновъ, яже Одигитріи установлено
бѣ отцами старозаконными", осажденные теперь сами,
первые, вступаютъ въ переговоры съ осаждающими.
Собралась сходка и постановила послать раненыхъ „во
знаменіе губернатору", при слѣдующемъ письмѣ:
„Ваше Превосходительство, многомощный госпо-
динъ губернаторъ. Просимъ вашей милости не про-
гнѣваться, понеже внидоша къ намъ волцы тяжкіе, не
щадящіе стада Христова Зыбковскаго, и нѣціимъ отъ
братіи нашей остріемъ меча посѣкоше, а другіе пре-
терпѣша многія озлобленія и насилія. Того ради про-
симъ Ваше Превосходительство, да не въ гнѣвъ ми-
лости вашей будетъ, чтобы пощадить кровь христіан-
скую невинную, которая и вопіетъ ужъ объ отмщеніи
къ царю славы, иже на небесѣхъ, а ваша милость по-
старайтесь на земли, какъ бы получше да поглаже.
Яко же писано есть: поражу премудрость премудрыхъ
и разумъ разумныхъ отвергну и да не похвалится
всяка плоть предъ Господомъ".
Получивъ „сицевое посланіе", Бибиковъ, будто
бы, „умилился и почудися силѣ и сладости его" и,
съ своей стороны, отвѣчалъ благочестивому народу
тако: . .
— Я Высочайшимъ Государыни нашей именемъ
завѣряю вамъ, братія, что все ваше упрямство про-
Зыбковское сидѣніе.
21
стится вамъ безъ малѣйшаго взысканія и наказанія,
ежели разойдетеся по домамъ, а церкви отдайте.
Мягкій тонъ губернаторскаго отвѣта свидѣтель-
ствовалъ, что власти обезкуражены и не весьма на-
дѣются на силы свои. Сходка осажденныхъ поняла
это и ободрилась. „И воскликнуша всѣ единогласно:
„— Не тако, нечестивый, не тако! Но яко прахъ
разсыплетесь отъ лица земли и не востанете, нечести-
віи, на судъ, ниже грѣшницы на совѣтъ нашъ пра-
ведный. Яко вѣсть Господь пути наши праведные,
и пути ваши нечестивые погибнуть".
Какъ кричали, такъ и отписали Бибикову.
„Въ утрій день" губернаторъ сдѣлалъ еше одну
попытку разогнать старовѣровъ и овладѣть церковью.
„Полчище", подъ командою изюмскаго ротмистра и
исправника Велинскаго, подступило къ западнымъ вра-
тамъ монастырскимъ и, грозя залпомъ, требовало:
— Пустите насъ въ монастырь, а сами ступайте
по домамъ.
Но христолюбцы „и слышать того не хотѣли, во-
піюще единодушно":
— Умремъ за домъ Господень и угодниковъ его!
Похватали дреколіе и устремились на вылазку.
Ротмистръ, „видя, яко ничтоже не успѣваетъ, но паче
молва бываетъ въ людяхъ", отступилъ отъ монастыря.
Вслѣдъ ему полетѣли палицы и пращи („сирѣчь дрова
рубленныя") и „задѣша многихъ въ задняя". Солдаты,
задѣваемые въ задняя, сломали строй и, убѣгая, „на-
чата зрѣдка стрѣляти по домамъ монастырскимъ и
посадскимъ". Тотчасъ же, конечно, совершились чу-
деса. Стрѣляли, должно быть, въ самомъ дѣлѣ, клюк-
вою, потому что „многія пули и картечи пролеташа
между народомъ и запуташа во власахъ и брадахъ",
не принося вреда людямъ. „Единому же знаменитому
22
Русскія были.
мужу, именемъ Іоанну, ключарю церковному, творя-
щему при вратѣхъ церковныхъ молитву, влетѣ пуля
въ самый ротъ, во второе его реченіе „алилуйя".
И онъ, при конечномъ словѣ молитвенномъ, выплю-
нулъ ее на длань, показалъ всему народу и ввергнулъ
въ средину воевъ противныхъ, сказавъ вслухъ всѣмъ
людямъ:
— Твоя отъ твоихъ тебѣ приносите, отъ всѣхъ и
за вся!"
По увѣренію „Синоксаря", „отъ сего многіе вой
съ коньми своими падоша на земь и едва не уми-
роша". Разсказъ этотъ странно сходится съ легендами
о бояхъ Стеньки Разина, о волжскихъ разбойникахъ
Заметаевѣ, Сивомъ Беркутѣ1: они тоже ловили на
лету пули непріятельскія и бросали ихъ назадъ, по-
бивая своихъ супротивниковъ. Разница лишь въ томъ,
что Стенька Разинъ и прочіе разбойники обезсили-
вали залпы вражескіе силою чародѣйною, а отецъ клю-
чарь совершилъ тотъ же фокусъ силою молитвенной
благодати.
Одна пуля, пронизавъ всѣ стѣны монастырскія и
церковныя, ударила въ священную книгу, Сборникъ
до-Никоновой печати, и растаяла, какъ воскъ, „и ни-
чего же навреди". Въ избѣ нѣкоего Зиновія Андреева
пуля прошибла стѣну у самой божницы, ударила въ
кіотъ „ваянной мѣдный" и впилась въ икону Св. Паф-
нутія „противу самого сердечушка, отчего слышанъ
былъ стонъ на всю горницу, а изъ раны изыде кровь
и вода, и пуля оная остается въ иконѣ даже до днесь,
во свидѣтельство всѣмъ людямъ, здѣ лежащимъ и по-
всюду православнымъ".
Андреевцы были совсѣмъ сконфужены. Осажден-
1 См., напр., у Мордовцева въ .Политическихъ движеніяхъ русскаго
народа*.
ЗЫБКОВСКОЕ СИДѢНІЕ.
23
ные потеряли раненымъ только одного Св. Пафнутія,
а изюмцы, повидимому, утратили всякую охоту под-
ставлять свои „задняя" подъ увѣсистыя палицы и
пращи христолюбцевъ. Отказались отъ штурмовъ, рѣ-
шили взять затворниковъ изморомъ. Не освѣдомленные
о питательныхъ чудесахъ, происходившихъ въ нѣдрахъ
осажденнаго монастыря, андреевцы прозаически объяс-
няли энергію христолюбцевъ постоянною выпивкою:
„исполняются виномъ и того ради сильны дѣются".
Сверхъестественное происхожденіе вина эти скептики
тоже отрицали, обвиняя посадскіе и окрестные кабаки
и . шинки, будто это они доставляютъ старообрядцамъ
водку и закуску. По просьбѣ андреевцевъ, губерна-
торъ закрылъ кабаки и шинки. Богодухновенный ке-
ларь говоритъ объ этой мѣрѣ очень презрительно:
дескать, невѣжды не знали, что у насъ въ затворѣ
постоянно повторяется не только евангельское чудо
умноженія хлѣбовъ, но и чудо умноженія вина, какъ
это было въ Канѣ Галилейской, „на свадьбѣ оной
жидовской, гдѣ и Спаситель-то нашъ съ молодыхъ
дней изволилъ повеселиться во здравіе Его милости, а
намъ во спасеніе". Въ богодухновенномъ авторѣ
„Синоксаря" келарство его — близость къ кухнѣ л
погребамъ — сказывается какою-то особою сердеч-
ностью тона всякій разъ, когда рѣчь идетъ объ ѣдѣ
и питьяхъ.
— Потому что, — наивно ободряетъ онъ себя, —
и во Священномъ Писаніи речено бысть: разорю
житницы моя и большія созижду и реку душѣ
моей: яждь, пей, веселись и почивай на лѣта
многи.
Очевидно, былъ человѣкъ не только книжный и
письменный, но и выпить не дуракъ. Особенно успѣшно
достигались чудеса питательныя, когда молился о нихъ
24
Русскія были.
нѣкій попъ Кириллъ, „затворшійся вмѣстѣ съ стра-
дальцами".
Въ ряду торжествъ старой вѣры замѣшалось только
одно событіе — весьма мрачное и отвратительное,
которое, казалось бы, должно было очень огорчить
христолюбивыхъ борцовъ, но — къ удивленію чита-
теля — „Синоксарь" повѣствуетъ объ этомъ несчастьи
тономъ легкимъ и почти игривымъ. „Да сбудется пи-
саное во пророкахъ старопечатныхъ (I), еже бѣ нѣ-
когда пять дѣвъ мудрыхъ и юродивыхъ, иже изыдоша
во стрѣтеніе жениху, одначе не подъ ладъ попали".
То же сбылось и „съ нашими дѣвицами, очень не
мудрыми, да и не добро удалыми". Собравшись съ
разныхъ посадовъ по пяти и по десяти, празднично
одѣтыя, украсивши себя бѣлилами и румянами, старо-
вѣрческія красавицы устроили торжественную процес-
сію „съ приношеніями своими ко братіи Зыбковской
въ затворъ страждущій". Но — „навожденіемъ са-
мого Дьявола Демоновича приключися имъ", дѣйстви-
тельно, нѣчто демонски коварное и предательское.
Благочестивицы ошиблись тропою и, вмѣсто „пути уз-
каго и прискорбнаго, ведущаго къ монастырю стра-
дальческому, попали на путь гладкій и широкій,
идущій на конюшню изюмскую, гдѣ окаянные дра-
гуны бдѣша и быша яко враны на нырищахъ". Тра-
гическій конецъ столь опереточной ошибки понятенъ.
Враны „окружиша дѣвицъ, разведоша' ихъ по розницѣ
по всѣмъ сараямъ, избамъ и по всѣмъ затворамъ и
забраніямъ конюшней, и тамо — что сотвориша съ
ними, никакой языкъ исповѣсть не можетъ. Срамотно
бо и страшно бѣ дѣло оно, иже исполни чашу всѣхъ
мерзостей вавилонскихъ, описанныхъ въ Седмитолко-
вомъ Апокалипсисѣ". Растлѣна земля на семь локтей
гь глубину, — восклицаетъ лѣтописецъ, — на томъ
ЗЫБКОВСКОЕ СИДѢНІЕ.
25
самомъ мѣстѣ, гдѣ оныя дѣвицы „подвизашася плотію
и претерпѣша обнаженіе, растлѣніе любодѣйства, пре-
любодѣйство и самое содомство, въ Палестинѣ нашей
едва вѣдомо!" Въ утѣшеніе за все это приклю-
ченіе, въ которомъ трагедія переплетается съ анек-
дотомъ изъ Боккаччіо, богодухновенный келарь про-
рочитъ — однако, почему-то не всѣмъ, а только
нѣкоторымъ — пострадавшимъ дѣвамъ вѣнцы муче-
ническіе.
Пророчила ихъ также нѣкая провидица, „препо-
добная инокиня, авва (!) Мелетія Абакумовна, игу-
менья отъ избранныхъ затворницъ". Женщины въ
діаконовщинѣ, вообще, пользовались большимъ авто-
ритетомъ, еще по традиціи отъ великаго столпа ея,
попа Патрикія. Послѣдній, будто бы, даже разрѣшалъ
благочестивымъ старухамъ исповѣдовать и пріобщать
у себя на дому умирающихъ. „Такъ что, — увѣряетъ
офиціальный полемическій источникъ, — иногда одна
старуха посылала къ другой просить лучшаго при-
частія, которое доставалось въ наслѣдство отъ дѣдовъ.*
Очевидно^ изъ такихъ облеченныхъ благодатною
властью старицъ была и сказанная Мелетія. На эту
подвижницу старообрядчество смотрѣло съ великимъ
упованіемъ и благоговѣніемъ. „Вѣруемъ, яко велика
она есть угодница и собесѣдница всѣмъ святымъ и
самимъ ангеламъ. Неизглаголаны бо суть подвиги ея
и житіе. Псалтырь неугасимая не угаснетъ въ устахъ
ея до скончанія вѣка, поклонами обѣихъ ипостасей
выбита ею во кельи земля почти до голеней"...
Начиная съ этой характеристики, рукопись моя
объѣдена мышами и попорчена сыростью. По обрыв-
камъ етрокъ, можно догадаться, что, — питаясь скуд-
нѣе даже Іоанна Предтечи, допускавшаго себѣ въ
пищу медъ дивій, тогда какъ Мелетія довольствова-
26 Русскія были.
лась одною просвирою (изъ семи освященныхъ1) въ
недѣлю, — святая игуменья „доста себѣ велію благо-
дать прорицати и пророчествовати о вещахъ прошед-
шихъ и будущихъ". Вотъ — обрывокъ ея пророче-
ства, обращеннаго къ защитникамъ Рождественскаго
монастыря (многоточія обозначаютъ мышеядины и
провалы отъ сырости):
„Послушайте, мужіе-братіе, послушайте. Честно
вы реку, понеже вы вся искушенія демонскія добрѣ
претерпѣша и явистеся, яко злато... въ горнилѣ ис-
кушенное. Того ради скорби... прекратишася, и по-
двиги прославлятися... концѣхъземли, якоже о семъ пи-
сано... во всею землю изыде вѣщаніе ихъ и въ концы
все... ленія глаголы ихъ и найде на вы бл... съ
южныхъ странъ отъ Кіева... просія древле вѣра наша
старозаконная, искаженная же нынѣшними жильцами
шепотниками, отъ коихъ осталися невредимы одни
наши отцы святіи, но и тѣ крояхуся въ горахъ, вер-
тепахъ и въ пропастяхъ земныхъ, сирѣчь въ пеще-
рахъ. А спаслись они по старымъ книгамъ, писан-
нымъ прежде Никона патріарха, ходяще по образу
Божію и подобію, сирѣчь во брадахъ, якоже о семъ
въ Сборникѣ писано есть: на браду, браду Аароню
исходяще, на омети, сирѣчь поклоны".
Это не весьма вразумительное пророчество сбы-
лось очень счастливо для зыбковцевъ. „Во единъ бо
отъ дней, на память святыхъ угодниковъ Зосима и
Савватія, Соловецкихъ чудотворцевъ, пріидоша къ за-
твореннымъ нашимъ изюмскіе офицеры, князья да
бояре и сильно могучіе........ и поздравиша насъ ми-
лостивымъ указомъ, полученнымъ съ Кіева града отъ
намѣстника тутошняго господина Кречетникова Ми-
1 По до-Никонову ритуалу.
Зыбковское сидѣніе.
27
хайлы..... спаси Богъ его душу. Въ которомъ пове-
лѣно дать миръ народу и церкви, а намъ......... съ
нево копію съ скрѣпою самого Губернатора большою
печатью. И повелѣша итить къ нему, Губернатору,
за ключами церковными, что и сотвориша страдальцы
наши, сказа глаголанною радостью по отборнымъ мо-
литвамъ ко всѣмъ святымъ, Богу поспѣшествуюшу и
Слову утверждающу......послѣдствующими знаменьми.
Аминь".
Память Зосимы и Савватія, чудотворцевъ Соловец-
кихъ, празднуется 17 апрѣля и 27 сентября. Оче-
видно, рѣчь идетъ о первомъ праздникѣ. Въ такомъ
случаѣ зыбковцы держались въ сидѣньи своемъ три
мѣсяца и четыре дня. Конечно, это свидѣтельствуетъ,
что ихъ не слишкомъ усердно доставали. Время
стояло екатерининское, сравнительно мягкое къ ста-
рой вѣрѣ. У діаконовцевъ могли быть сильные за-
ступники и въ Кіевѣ, и въ Петербургѣ. Недаромъ же
они хвалились, что хранятъ старое благочестіе „Кіев-
скія лавры" и главный монастырь свой Покровскій
звали Новымъ Печерскимъ Кіевскимъ. Покойный Ни-
кодимъ и попъ Михайло Калмыкъ были лично из-
вѣстны такимъ вельможамъ, какъ Потемкинъ и Ру-
мянцевъ, и даже, кажется, самой Екатеринѣ. Понятно,
что, при подобныхъ условіяхъ, губернаторъ предпочи-
талъ, по мудрому совѣту малороссійской пословицы,
крутить ихъ, да не перекручивать. Къ тому же, былъ
онъ изъ рода Бибиковыхъ, тѣсно связаннаго съ Украй-
ною въ теченіе десятковъ лѣтъ, и вообще доволь-
но мягкаго, гуманнаго и миролюбиваго, на что по-
стоянно жаловались сослуживцы ихъ, въ родѣ, напри-
мѣръ, Сальдерна... Вся эта стародубская исторія ра-
зыгралась почти что въ канунъ паденія Рѣчи Поспо-
литой и въ тѣснѣйшемъ съ нею сосѣдствѣ. Совер-
28
Русскія были.
шенно не въ интересахъ Кречетникова, какъ главно-
командующаго военными силами въ Литвѣ и польской
Украйнѣ, было возбуждать недовольство въ русскомъ
населеніи подчиненнаго ему края. Тѣмъ болѣе, что
имѣлъ онъ дѣло съ непріятелемъ не робкаго десятка.
У Стародубцевъ было живо воинственное преданіе
прошлаго, какъ дѣды ихъ, партизанами, при царѣ
Петрѣ, колотили шведовъ и мазепинцевъ. И между
ними еще живы были вѣтковцы, которыхъ нѣсколько
поколѣній смѣнилось на удалецкихъ промыслахъ конт-
рабандою и просто пограничнымъ разбоемъ. Это былъ
народъ суровый, крѣпкій, воинственный. Когда ихъ
покровитель, владѣлецъ Вѣтки, панъ Халецкій поссо-
рился съ могущественнымъ магнатомъ княземъ Радзи-
вилломъ, и тотъ устроилъ „заяздъ" (набѣгъ) на земли
своего противника, русскіе старовѣры, по просьбѣ
Халецкаго, вооружились и поколотили Радзивилла въ
лучшемъ видѣ. Пугнули старовѣровъ жутко, но не
захотѣли громить до конца. Конечно, не мало „злата,
Ливана и смирны“ стоила имъ эта милость.
Діаконовщина, какъ согласіе межеумочное, сидящее
между двухъ стульевъ, была погублена, съ правитель-
ственной стороны, введеніемъ единовѣрія: осуществивъ
большинство мыслей Никодима, оно, слѣдовательно,
выпустошило духовный арсеналъ діаконовцевъ, ли-
шило смысла и необходимости ихъ обособленіе отъ
„великороссійской церкви". Тотъ самый Успенскій Ни-
кодимовъ монастырь въ Злынкѣ, что упоминался выше,
сталъ единовѣрческимъ, и тотъ самый Іоасафъ, ко-
тораго діаконовщина еще въ 1782 году прочила въ
старообрядческіе архіепископы, отъ синода былъ на-
значенъ его архимандритомъ и настоятелемъ. Изъ
стародубскихъ монастырей діаконовщины, въ чистомъ
ея видѣ, не единовѣрческомъ, долго жилъ, влача са-
ЗЫБКОВСКОЕ СИДѢНІЕ.
29
мое жалкое и бѣдное существованіе, только Малино-
островскій Рождественскій (при сліяніи рѣкъ Ипути и
.Сожи), уничтоженный въ 1849 году.
Со стороны старообрядческой, діаконовщину раз-
давило непосильное соперничество съ московскимъ
Рогожскимъ кладбищемъ — оплотомъ „перемазанцевъ",
то-есть непреклонной поповщины, которая на велико-
россійскую церковь смотрѣла, какъ на расколъ, и по-
тому требовала, чтобы переходящіе изъ новой вѣры
въ старую, какъ раскаявшіеся еретики, были подвер-
гаемы вторичному мѵропомазанію. Діаконовцы смо-
трѣли на эти подробности много мягче: прозелитовъ
своихъ они принимали „третьимъ чиномъ", то-есть
безъ мѵропомазанія, послѣ исповѣди, четвероконечный
крестъ почитали наравнѣ въ восьмиконечнымъ и т. д.
Борьба ихъ съ перемазанцами рѣзко обозначилась,
начиная съ московскаго старообрядческаго собора
1779 года, и продолжалась почти полвѣка. Побѣда
доказательствъ документальныхъ и формально-логиче-
скихъ всегда оставалась за діаконовцами, но „перема-
занцы" были сильнѣе нравственно — фанатизмомъ, и
матеріально — кулакомъ и капиталомъ. Уже на со-
борѣ 1779 года они едва не избили Никодима и Ми-
хайлу Калмыка. Послѣ побѣды діаконовцевъ на Ма-
карьевскомъ соборѣ (въ началѣ XIX вѣка) „перема-
занцы" устроили погромъ въ томъ самомъ Покров-
скомъ монастырѣ, гдѣ писалъ свой „Синоксарь" нашъ
богодухновенный келарь. То же самое повторилось въ
1815 году въ Клинцахъ. А въ 1816 году Рогожское
кладбище прислало Стародубью рѣшительный ульти-
матумъ: или признайте діаконовцевъ еретиками, или
Москва прерываетъ съ вами общеніе... Послѣднимъ
талантливымъ представителемъ діаконовщины былъ
(въ тѣхъ же годахъ) орловскій мѣщанинъ Тужилинъ,
30
Русскія были.
поэть-сатирикъ, жестоко обличавшій побѣдоносныхъ
перемазанцевъ. Послѣднимъ,—говоритъ Мельниковъ,—
„отвѣчать было нечего: ихъ дѣло было неправоВъ
дѣйствительности же, просто, побѣдители уже не удо-
стоивали отвѣчать побѣжденнымъ, потерявшимъ, съ
ненавистнымъ старообрядчеству единовѣріемъ (1800),
остатнюю почву подъ ногами. Діаконовцевъ постигла
судьба всѣхъ партій, съ черезчуръ умѣренными и раз-
судочными программами, ищущими компромиссовъ на
почвѣ „возможностей": возможности осуществились
просто временемъ, помимо ихъ, а, едва осуществи-
лись возможности, они сами стали невозможны и не-
нужны, какъ люди упраздненнаго и выпустошеннаго
міросозерцанія. Ни рыба, ни мясо — никому не въ
потребу, кромѣ всепоглощающаго времени. Оно и
пожрало діаконовцевъ. И погибе память ихъ — даже
безъ шума!
1906.
Духовенство въ 1812 г.
Духовенство въ 1812 году
Изъ всѣхъ русскихъ сословій, терпѣвшихъ сто
лѣтъ тому назадъ злое горе Отечественной войны,
духовенство явило себя наименѣе активнымъ. Дѣятель-
ность его подъ военною грозою была настолько
ничтожна, что, напримѣръ, Толстой въ „Войнѣ и
мирѣ" могъ весьма спокойно обойтись безъ духов-
наго сословія, не только не выведя на сцену ни
одного его представителя, но даже и не упоминая
о немъ, словно его совсѣмъ въ это время въ Рос-
сіи не существовало. Правда, что „Войну и миръ* пи-
салъ еще не тотъ Толстой, который бѣжалъ отъ Долго-
Хамовническаго переулка и Ясной Поляны, но Тол-
стой-аристократъ, съ весьма типическимъ сосредото-
ченіемъ наблюдательнаго интереса на жизни и психоло-
гіи собственнаго класса и весьма чуждо скользившій по
жизни и психологіи классовъ низшихъ. Правда, что
поэтому оказались у него въ романѣ не болѣе, какъ хо-
ристами и статистами, также и мужикъ, и солдатъ, и де-
мократъ-офицеръ. (См. о томъ въ моемъ „1812 годѣ* \
1 По поводу этой книги — два слова рго бото зиа. Встрѣтившая
довольно благосклонный пріемъ, работа моя о 1812 годѣ вызвала
однако, въ то же время, упреки, будто я сгущаю отрицательныя черты
эпохи, проходя безъ вниманія мимо положительныхъ. Я не заговорилъ
бы объ зтихъ упрекахъ, если бы они исходили только игъ такъ иазы
ваемыхъ „правыхъ" круговъ, гдѣ патріотическій .насъ ьозвышаюшій
обманъ* всегда цѣнится высоко, а .низкія (но поучительныя) истины"
грустной дѣйствительности проклинаются, вызываютъ гнѣвъ, злобу и
.отвращеніе". Но дважды случилось мнѣ получить упрекъ этотъ и
отъ людей, вполнѣ способныхъ смотрѣть прямо въ глаза фактамъ. По-
моему, это доказываетъ лишь одно: что, несмотря на минувшій сто-
лѣтній юбилей, общество русское еше очень слабо энаеть бытовую
нстор ю Александрова вѣка и, не отдѣлавшись отъ обаянія красивыхъ
А. В. Амфитеатровъ. XXIII. 3
34
Русскія были.
главы „Наполеонъ-Пугачевъ" и „Александрово воин-
ство"). Но, все-таки, наличность ролей мужика,
солдата и армейскаго офицера настолько настойчиво
выпирала впередъ и заявляла свои права, что великій
реалистъ не могъ ее обойти, не измѣнивъ правдѣ
художественнаго творчества, и, хотя изобразилъ уча-
стіе это далеко не въ той значительности, которой
оно заслуживало, и не въ тѣхъ бытовыхъ условіяхъ,
въ которыхъ онѣ переживались, — тѣмъ не менѣе,
роли названныхъ группъ въ великой драмѣ „Войны
и мира" наглядны, существованіе и дѣятельность
ихъ отмѣчены и характеризованы. Духовенство же
изъ „Войны и мира" словно сквозь землю прова-
лилось: нѣтъ его, да и только. Если бы не мелькомъ
обозначенный молебенъ на полѣ будущей Бородинской
битвы предъ иконою Смоленской Божьей Матери,
можно было бы подумать, что дѣйствіе происходитъ
не въ православной и богомольной Россіи, а въ го-
сударствѣ, гдѣ церковь упразднена, либо, по крайней
миражей, съ которыми разставаться такъ часто жалѣютъ даже и не
романтики, не достаточно продумало скрытую за миражами дѣйстви-
тельность. Я предвидѣлъ возможность полученныхъ упрековъ. И,
конечно, слѣдовало бы предупредить ихъ маленькимъ вступленіемъ къ
книгѣ, объяснивъ заранѣе, что, при составленіи своихъ очерковъ, я
нарочно избѣгалъ источниковъ, которыхъ политическая тенденція
.враждебна русской славѣ-, и руководствовался исключительно мате-
ріаломъ, получившимъ оффиціальное, такь сказать, признаніе и освя-
щеніе включительно до русскихъ историковъ патріотовъ. До такой
степени избѣгалъ, что, право, кажется, за исключеніемъ В. И. Семев-
скаго, даже ни одного „либеральнаго- историка не случилось мнѣ
упомянуть или цитировать. Повторяю: поступалъ я такъ преднамѣ-
ренно, хотя къ моему удобству это нисколько не служило. Если,
тѣмъ н.* менѣе, картина получалась невеселая, — какихъ еи^ доказа-
тельствъ нужно, что и дѣйствительность, съ которой она питана, была
весьма безрадостна? При всей моей отчужденности отъ большихъ рус-
скихъ библіотекъ, каждую страницу своего .1812 года" я берусь з. щи-
шать документальными данными — и, при томъ, еще рать подчеркиваю,
взятыми у писателей и мемуаристовъ отнюдь не .лѣвыхъ", а самыхъ,
что ни есть, .правыхъ". Да, въ большинствѣ слулевъ, прямыя ссылки
на нихъ указаны и въ текстѣ. Хотящій видѣть да видитъ.
Л-ч. Амфитеатровъ. 1914, 1, 31.
Духовенство въ 1812 году.
35
мѣрѣ, стала дѣломъ частнаго интереса и не имѣетъ
никакого общественнаго значенія. Не можетъ быть
сомнѣнія въ томъ, что въ такую грубую ошибку
наблюденія Толстой впасть не могь. Тѣмъ болѣе,
что религіозныя настроенія его героевъ и, въ частно-
сти, ихъ церковная богомольность занимаютъ въ ро-
манѣ довольно много мѣста: говѣніе Наташи Росто-
вой, встрѣча въ церкви Николая Ростова и княжны
Маріи и т. д. Нѣтъ, если творческій инстинктъ
Толстого обошелъ духовенство 1812 года, какъ пу-
стое мѣсто, ничего въ немъ не примѣтивъ достой-
наго типически войти въ эпопею „Войны и мира",
то это потому, что мѣсто, и въ самомъ дѣлѣ, было
порядочно таки пусто. По крайней мѣрѣ — по-
скольку могъ о немъ знать Толстой въ періодъ со-
зиданія „Войны и мира", во второй половинѣ шести-
десятыхъ головъ, когда мемуарныхъ матеріаловъ о
1812 годѣ было еще очень мало, а использованіе тѣхъ,
которые были доступны, стѣснялось цензурными
условіями. Разумѣется, если бы новый Толстой на-
чалъ писать новую „Войну и миръ" (я не разъ уже
говорилъ въ печати, что это — мало сказать: жела-
тельно, — необходимо!), — онъ не только не обо-
шелся бы, а не могъ бы, не имѣлъ бы права обой-
тись безъ фигуры священника Никифора Мурзакевича
въ горящемъ Смоленскѣ, безъ странной фигуры мо-
гилевскаго архіерея-измѣнника Варлаама Шишацкаго,
безъ не менѣе странной присяги, къ которой приво-
дить москвичей Ростопчинъ заставилъ полуживого
отъ дряхлости митрополита Платона, безь оробѣв-
шаго Августина и т. д. Все это, 50 лѣтъ тому на-
задъ или лежало въ совершенной сокровенности,
подъ спудомъ, или не могло быть использовано, вь
тогдашнихъ цензурныхъ рамкахъ, какъ матеріалъ для
3*
36
Русскія были.
художественнаго воспроизведенія. Но, и за всѣмъ тѣмъ,
послѣ полувѣковой разработки документовъ и пре-
даній 1812 года, нельзя не признать окончательно и
безповоротно: поразительно бѣдно и безцвѣтно было
участіе русскаго духовенства въ событіяхъ Отечествен-
ной войны. Если это и не вовсе пустое мѣсто, то,
во всякомъ случаѣ, пустырь, на которомъ рѣдко-
рѣдко когда мелькнетъ человѣческая фигура, достой-
ная историческаго вниманія. Считать послѣднія при-
ходится единицами.
Это обстоятельство тѣмъ болѣе странно, что
плохо оно мирится съ господствующею ролью духо-
венства въ другую лихую годину русскаго госу-
дарства, когда отечество потребовало дружныхъ па-
тріотическихъ усилій отъ всей земли: въ годину
1612 года. Тамъ и Гермогенъ, и Авраамій Пали,
цынъ, и архимандритъ Діонисій, и громадный кол-
лективный подвигъ Троицкой лавры, и, наконецъ, —
съ верховъ внизъ, — полулегендарный попъ Ерема
(онъ же Емеля) со своими „шишами*, гверильясъ въ
рясѣ, полугерой, полуразбойникъ, о которомъ мы съ
дѣтства извѣщались безсмертнымъ (хоть ты что!)
„Юріемъ Милославскимъ* и о которомъ народная
пѣсня еще въ XIX вѣкѣ не забывала — пѣла:
Ъхала свадьба, семеры сани,
Семеры сани, по семеру въ саняхъ,
Семеры пѣшками, а все съ бердышками,
Семеро верхами, и все съ мѣшками.
На встрѣчу той свадьбѣ попъ-отъ Емеля,
Попъ-отъ Емеля, крестъ на ремени,
Крестъ на ремени полуторы сажени:
„А Богъ же вамъ въ помочь, духовныя дѣти,
„Духовныя дѣти, въ чужія-то клѣти,
„Въ чужія-то клѣти, молебны пѣти.
„Добро-то берите, а душъ не губите*.
Духовенство въ 1812 году.
37
Судя по тому, что въ варіантахъ этой пѣсни
мѣняются имена: попъ Ерема, попъ Емеля, попъ Се-
менъ, — это образъ собирательный и много такого
попа было — „съ крестомъ на ремени въ полторы
сажени*... Куда же онъ, этотъ попъ удалецъ, за
два-то вѣка между двумя лихолѣтіями, исчезъ? что
его выморило изъ русской земли?
Деньгами духовенство пожертвовало довольно
крупно и передъ вторженіемъ непріятеля, и по из-
гнаніи его за предѣлы Россіи. По крайней мѣрѣ, —
крупно на первый взглядъ. Ниже будетъ объяснено,
почему требуется такая оговорка. Но жертвовали въ
казенномъ, бюрократическомъ порядкѣ — духовнымъ
вѣдомствомъ, а не духовнымъ сословіемъ. По обна-
родованіи Высочайшаго манифеста б іюля 1812 года,
„Святѣйшій Синодъ поставилъ себѣ первымъ долгомъ
пролить къ Господу Богу теплыя молитвы и сдѣ-
лалъ распоряженія о повсемѣстномъ молебствіи.
Сверхъ того, для споспѣшествованія общему дѣлу,
опредѣлено имъ было: 1). Изъ прибыльной суммы,
получаемой отъ свѣчной продажи въ церквахъ, от-
дать въ пособіе къ составленію новыхъ силъ пол-
тора милльона рублей, изъ коихъ одну половину на
Петербургское Ополченіе, а другую на Московское.
(Объ этомъ пожертвованіи см. ниже.) 2). Пригла-
сить все духовенство и мірянъ къ пожертвованію
деньгами и серебреными и золотыми вещами; при-
четниковъ, дѣтей священно и церковно-служителей,
находящихся при отцахъ, и семинаристовъ, не выше
риторическаго класса, увольнять по желанію въ
ополченіе, давая имъ отъ церкви , пособіе на
одежду и продовольствіе,'поступающимъ въ ополче-
ніе объявлять, что ежели по окончаніи войны воз-
вратятся они къ прежнимъ мѣстамъ, то ихъ служе*
38
Русскія ѣыли.
ніе не будетъ оставлено безъ уваженія, а дабы остаю-
щіяся послѣ нѣкоторыхъ изъ нихъ семейства не
терпѣли нужды въ содержаніи, то не лишать ихъ
доходовъ, слѣдующихъ на часть поступающимъ въ
Ополченіе. 3). Въ первый воскресный и празднич-
ный день, передъ начатіемъ обѣдни, обнародовать
Манифестъ чтеніемъ въ церквахъ; потомъ отправить
молебное пѣніе, совершаемое о побѣдѣ на супостаты,
и служить сей молебенъ ежедневно съ колѣнопре-
клоненіемъ. 4). Послѣ объявленія въ церквахъ Ма-
нифеста, прочесть слѣдующее возваніе Синода:
„По благодати, дару и власти, даннымъ намъ отъ
Бога и Господа нашего Іисуса Христа. Его вели-
кимъ и сильнымъ Именемъ, взываемъ ко всѣмъ бла-
говѣрнымъ чадамъ Россійской церкви.
„Съ того времени, какъ ослѣпленный мечтою
вольности народъ Французскій испровергнулъ Пре-
столъ единодержавія и алтари Христіанскіе, мстящая
рука Господня видимымъ образомъ отяготѣла сперва
надъ нимъ, а потомъ, чрезъ него и вмѣстѣ съ нимъ,
надъ тѣми народами, которые наиболѣе отступленію
его послѣдовали. За ужасами безначалія слѣдовали
ужасы угнетенія. Одна брань раждала другую и самый
миръ не приносилъ покоя. Богомъ спасаемая Церковь
и Держава Россійская доселѣ была по большей части
сострадающею зрительницей чуждыхъ бѣдствій, какъ
бы для того, чтобы тѣмъ болѣе утвердилась во
упованіи на Промыслъ, и тѣмъ съ большимъ благо-
душіемъ приготовилась срѣтить годину искушенія.
„Нынѣ сія година искушенія касается насъ, Рос-
сіяне. Властолюбивый, ненасытный, не хранящій
клятвъ, не уважающій алтарей врагъ, дыша столь же
ядовитою лестію, сколько лютою злобою, покушается
на нашу свободу, угрожаетъ домамъ нашимъ, и на
Духовенство въ 1812 году.
39
благолѣпіе храмовъ Божіихъ еще издалеча прости-
раетъ хищную руку.
„Сего ради взываемъ къ вамъ, чада церкви и
Отечества. Пріимите оружіе и щитъ, да сохраните
вѣру отцовъ нашихъ. Приносите съ благодареніемъ
Отечеству тѣ блага, которыми Отечеству обязаны.
Не щадите временнаго живота нашего для покоя
Церкви, пекущейся о вашемъ вѣчномъ животѣ и по-
коѣ. Помяните дни древняго Израиля и лѣта пред-
ковъ нашихъ, которые о имени Божіемъ съ дерзно-
веніемъ повергались въ опасности и выходили изъ
нихъ со славою.
„Взываемъ къ вамъ, мужи именитые, стяжавшіе
власть или право на особенное вниманіе своихъ со-
отечественниковъ: предшествуйте примѣромъ вашего
мужества и благородной ревности тѣмъ, которыхъ
очи обращены на васъ. Да воздвигнетъ изъ васъ
Господь новыхъ Навиновъ, одолѣвающихъ наглость
Амалика, новыхъ Судей, спасающихъ Израиля, но-
выхъ Маккавеевъ, огорчающихъ Цари многи и воз-
веселяющихъ Іакова въ дѣлахъ своихъ.
„Наипаче же взываемъ къ вамъ, Пастыри и слу-
жители алтаря. Якоже Монсей во весь день брани
съ Амаликомъ не восхотѣлъ опустить рукъ воздѣян-
ныхъ къ Богу, утвердите и вы руки ваши къ мо-
литвѣ, доколѣ не оскудѣютъ мышцы борющихся съ
нами. Внушайте сынамъ силы упованіе на Господа
силъ. Всѣхъ научите словомъ и дѣломъ, не дорожить
никакою собственностью, кромѣ Вѣры и Отечества.
И если кто изъ сыновъ Левитскихъ, еще неопредѣ-
лившихся къ служенію, возревнуетъ ревностію брани,
благословляется на сей подвигъ отъ самыя Церкви.
„Всѣмъ же и каждому, о имени Господа нашего,
заповѣдуемъ и всѣхъ умоляемъ блюстися всякаго не-
40 Русскія выли.
благочестія, своеволія и буихъ шатаній, предъ очами
нашими привлекшихъ гнѣвъ Божій на языки; пре-
бывать въ послушаніи законной отъ Бога поставлен-
ной власти; соблюдать безкорыстіе, братолюбіе, еди-
нодушіе, и тѣмъ оправдать желаніе и чаянія взы-
вающаго къ намъ, вѣрноподданнымъ своимъ, Богомъ
помазаннаго Монарха Александра.
„Церковь, увѣренная въ неправедныхъ и не Хри-
столюбивыхъ намѣреніяхъ врага, не престанетъ отъ
всея кротости своея вопіять ко Господу о вѣнцахъ
побѣдныхъ для доблестныхъ подвижниковъ, и о
благахъ нетлѣнныхъ для тѣхъ, которые душу свою
положатъ за братію свою. Да будетъ, какъ было
всегда, и утвержденіемъ и воинственнымъ знаменіемъ
Россіянъ сіе пророческое слово: о Бозѣ спасеніе и
слава!и (Михайловскій-Данилевскій):
Холодное краснорѣчіе этого воззванія консистор-
скимъ языкомъ своимъ свидѣтельствуетъ объ отсут-
ствіи какого бы то ни было одушевленія въ средѣ,
которою оно было составлено. Въ главѣ „Рыцари
1812 года* („1812 годъ*) мною было говорено о
„сынахъ левитскихъ*, еще неопредѣлившихся къ слу-
женію, которые „возревновали ревностью брани*,
т. е. о семинаристахъ и молодежи изъ духовнаго
званія, поступившихъ въ ополченіе. Мы видѣли,
что патріотизмъ тутъ игралъ малую роль: бросились
на новый путь карьеры, которую многіе и сдѣлали.
Былъ еще побудительный мотивъ къ этому патріоти-
ческому волонтерству. Въ предшествовавшія цар-
ствованія каждая война и даже только возможность
войны ставили всѣхъ безмѣстныхъ молодыхъ людей
духовнаго званія въ опасность угодить подъ красную
шапку. Павелъ I издалъ о томъ указъ на другой
же мѣсяцъ своего царствованія (въ декабрѣ 1796 года),
Духовенство въ 1812 году.
41
при чемъ надо отмѣтить: синодское воззваніе 1812 года
повторило даже нѣкоторыя выраженія этого указа,
который гласилъ: „усмотрѣвъ изъ синодскихъ вѣдо-
мостей, сколь великое число состоитъ священно- и
церковно-служительскихъ дѣтей, праздно живущихъ,
при отцахъ своихъ, и желая устроить состояніе ихъ
съ лучшею выгодою для общества, какъ и для нихъ
самихъ, его имп. величество повелѣлъ, распредѣливъ
всѣхъ годныхъ изъ нихъ на штатныя мѣста при
церквахъ и въ учители духовныхъ и городовыхъ по
губерніямъ училищъ, остальныхъ взять въ военную
службу, гдѣ они будутъ употреблены съ поль-
зою по примѣру древнихъ левитовъ, кото-
рые на защиту отечества вооружались." Не
обошлось безъ разбора церковниковъ и при имп-
Александрѣ. Въ октябрѣ 1806 года, во время войны
съ Наполеономъ, вышелъ именной указъ: „изъ ока-
завшагося по вѣдомостямъ за 1805 г., въ Синодъ
доставленнымъ, нѣкотораго числа священно- и цер-
ковно-служительскихъ дѣтей, не обучающихся въ
школахъ и живущихъ праздно при отцахъ своихъ,
какъ для государственной, такъ и для собственной
ихъ пользы учинить разборъ на основаніи прежде
бывшихъ, и тЬхъ, кои болѣе 15 лѣтъ отъ роду,
обратить всѣхъ въ воинскую службу, менѣе же
15 лѣтъ и знающихъ грамотѣ, разсмотрѣвъ, какихъ
лѣтъ удобнѣе, отослать въ военно-сиротскія отдѣ-
ленія для обученія г.хъ и пріуготовленія на унтеръ-
офицерскія мѣста". Разборь продолжался недолго;
въ слЬдующемь 1807 году, по случаю Тильзитскаго
мира, онъ былъ отмѣненъ, но впечатлѣніе его сохра-
нилось, и десятки семинаристовъ, по тѣмъ или инымъ
причинамъ отстраненныхъ отъ бездны премудрости,
нашли болѣе выгоднымъ застраховать себя оть на-
42
Русскія были.
сильственной и долгосрочной солдатчины доброволь-
нымъ зачисленіемъ въ краткосрочное и несравненно
болѣе легкое ополченіе. Что касается карьерныхъ
мотивовъ, толкавшихъ духовную молодежь въ опол-
ченцы, въ нихъ само правительство разбиралось
очень хорошо. И — хотя въ указѣ 25 іюля 1812 года
говорилось: „ежели кто изъ нихъ пожелаетъ, защи-
щая отечество, идти въ новое ополченіе, на которое
призываются всѣ сословія, таковыхъ увольнять без-
препятственно, и для одежды ихъ и на продоволь-
ствіе дѣлать пособіе изъ кошельковой суммы, остаю-
щейся за содержаніемъ церквей— однако, и теперь
это дозволеніе простиралось только на семинари-
стовъ „не выше риторическаго класса*. Юноши,
стремившіеся вырваться изъ закрѣпощенія духов-
ному сословію, сейчасъ же сумѣли приспособить
себѣ во благо и это неудачное ограниченіе. Уже
въ слѣдующемъ 1813 году правительство обратило
вниманіе на то, что ученики геминарій нарочно
исключались, не доходя до высшихъ классовъ, что-
бы тѣмъ безпрепятственнѣе можно было имъ выйти
изъ духовнаго званія для поступленія на статскую
службу; вслѣдствіе этого во всѣхъ присутствен-
ныхъ мѣстахъ дозволено было принимать на службу
только семинаристовъ, кончившихъ полный курсъ.
Что касается самаго факта стремленія духовной мо-
лодежи къ выходу изъ своего сословія, то это дви-
женіе въ эпоху Отечественной войны было уже
очень старымъ. Въ теченіе всего екатерининскаго
вѣка оно пользовалось всякимъ общественнымъ по-
водомъ, чтобы найти себѣ выходъ — изъ подряс-
ника въ сюртукъ — и иногда принимало размѣры
массовые. Такъ было послѣ учрежденія о губер-
ніяхъ (1775 г.) и открытія намѣстничествъ, когда
Духовенство въ 1812 году.
43
потребовалось громадное количество способныхъ
людей для пополненія новыхъ присутственныхъ
мѣстъ, особенно намѣстническихъ канцелярій. Въ
1779 году одна только канцелярія нижегородскаго
намѣстничества зачислила на службу 155 семина-
ристовъ. Въ 1783 году вытребовано было въ учи-
теля народныхъ школъ 142 человѣка „и при томъ
изъ самыхъ лучшихъ учениковъСъ 1786 года
началось настоящее бѣгство семинаристовъ въ меди-
цинскія училища преобразованной медицинской кол-
легіи. Дѣло иногда доходило до того, что высшіе
классы духовныхъ учебныхъ заведеній почти пустѣли,
и архіереи чувствовали „значительное затрудненіе въ
пріисканіи достойныхъ лицъ для занятія священно-
служительскихъ мѣстъ*. Поэтому, они, съ знамени-
тымъ Платономъ Левшинымъ во главѣ, старались
положить на пути увольнительнаго движенія всѣ,
зависѣвшія отъ нихъ, препятствія. По распоряже-
нію Платона всѣ ученики, переходившіе изъ рито-
рики въ философію, должны были давать подписки
въ томъ, что они желаютъ остаться въ духовномъ
званіи. Мысль о томъ, что воспитанникъ духовной
школы долженъ готовиться непремѣнно на служеніе
Церкви, для назиданія учащихся развивалась даже на
публичныхъ диспутахъ. Въ 1782 году на публичномъ
собраніи московской академіи разыгрывался диспутъ
между своими студентами о томъ, какой избрать
родъ жизни по окончаніи курса, при чемъ одинъ изъ
актеровъ, игравшій роль благовоспитаннаго студента,
по имени Добросклонина, долженъ быль доказывать
другому, игравшему роль Вѣтренникова, преимущества
духовнаго званія и предъ военнымъ, и предъ судеб-
нымъ, и всякимъ другимъ, которыми оппонентъ увле-
кался по своей вѣтренности. (Знаменскій). Но движеніе
44
Русскія были.
было настолько сильно, что, ради избавленія отъ
бездны премудрости, тѣ, кому не удавалось спастись
путемъ добрымъ, прибѣгали къ путямъ злымъ и за-
ставляли начальство исключать ихъ за нерадивость
и дурное поведеніе. Это „героическое средство"
было очень опасно для прибѣгавшихъ къ нему, такъ
какъ безмѣстный исключенникъ рисковалъ угодить
въ солдаты или быть зачисленнымъ въ податное со-
словіе. Тѣмъ не менѣе, исключенія изъ семинарій
и академій стали производиться въ огромныхъ раз-
мѣрахъ: напримѣръ въ 1793 году изъ московской
академіи исключено было 146 человѣкъ.
Новыхъ Навиновъ, одолѣвающихъ наглость Ама-
лика, Судей, спасающихъ Израиля, и Маккавеевъ,
огорчающихъ Цари многи, изъ сыновъ левитскихъ
въ 1812 г. — ни одного не вышло. Безучастіе духо-
венства къ Отечественной войнѣ — даже въ парти-
занствѣ — настолько глубоко, что въ 1902 году
г. Иванъ Орловскій, печатая въ „Истор. Вѣсти." за-
мѣтку о „Дьячкѣ партизанѣ 1812 года", считалъ
возможнымъ снабдить сообщаемый документъ такимъ
присловьемъ: „Всѣ сословія русскаго народа въ этой
войнѣ выставили немало своихъ представителей, на-
зывавшихся партизанами. Имена этихъ партизановъ,
не только главныхъ, какъ Давыдовъ, Фигнеръ, Се-
славинъ, но и такихъ, какъ гжатская „старостиха
Василиса", давно уже получили право полнаго гра-
жданства въ „русскихъ хрестоматіяхъ". До сихъ
поръ только не было извѣстно, кажется, ни одного
имени партизана изъ среды духовнаго сословія. Слу-
чайно намъ удалось найти указаніе на то, что и
духовенство не отстало отъ другихъ сословій въ на-
родной войнѣ, но также выставило изъ своей среды
партизана, именно рославльскаго дьячка Савву Кра-
Духовенство въ 1812 году.
45
стелева". Это, конечно, ошибочное утвержденіе,
такъ какъ давнымъ-давно оглашены партизанскія
дѣйствія дьячка Смирягина, дьячка Рагузина и др.
Но нельзя видѣть изъ этого, какъ мало историче-
скихъ впечатлѣній дала памяти общества жизнь ду-
ховнаго сословія подъ Наполеоновой грозой. При
томъ — взять хотя бы партизанство: дьячокъ Сми-
рягинъ, дьячокъ Крастелевъ, дьячокъ Рагузинъ, —
все низшій, крестьянствующій слой сословія, не-
посредственно задѣтый мародерами, поднявшійся на
защиту своего, пдтомъ и кровью политаго, земель-
наго участка въ однихъ условіяхъ съ смоленскимъ и
калужскммъ мужикомъ. Но, чѣмъ выше духовное
лицо стоитъ на лѣстницѣ іерархіи, тѣмъ оно въ
этотъ срокъ равнодушнѣе къ событіямъ, потрясаю-
щимъ его отечество. Прочитавъ десятки мемуаровъ,
вышедшихъ изъ-подъ священническихъ и, въ осо-
бенности, архіерейскихъ перьевъ, я, съ изумленіемъ,
долженъ признать, какъ общее правило: если въ
нихъ не звучитъ вопль, такъ сказать, шкурный
вопль личныхъ потерь, то нѣтъ никакого вопля
вовсе. Чувство подмѣнено холоднымъ семинарскимъ
риторствомъ. Патріотизмъ — отпискою, въ порядкѣ
хріи на тему о любви къ отечеству — не тому на-
глядному отечеству, которое сейчасъ вотъ, живымъ
тѣломъ своимъ страдаетъ, но къ отечеству вообще,
къ отечеству риторической задачи по Цицерону и
Боссюэту. Все время слышишь чиновниковъ въ ря-
сахъ — и никогда человѣка, русскаго, сына отече-
ства. Уйти отъ этого консисторскаго равнодушія
не умѣли даже такіе всесторонніе умники и блестя-
ще образованные, чуткіе, тонкіе люди, какъ знаме-
нитый Евгеній Болховитиновъ. Отъ его письма къ
архимандриту Парѳенію о занятіи Москвы Наполео-
46
Русскія были.
номъ дышитъ не менѣе жестокимъ морозомъ, чѣмъ
тотъ, который погубилъ Наполеоновы полчища. Ри-
торика, выражающая жалость вчужѣ прискорбному
событію, которое, однако,—не по нашему, а по чужому
вѣдомству. И, если подобное равнодушіе разстила-
лось по высшимъ слоямъ сословія, какъ общее пра-
вило, мудрено ли, что кое-гдѣ на почвѣ его вы-
росло и кое-что похуже равнодушія, и между чи-
новниками въ рясахъ нашлись такіе, которые оказа-
лись весьма способными, не измѣняя своему вѣдом-
ству, весьма спокойно принять, сообразно новымъ
обстоятельствамъ, новое надъ собою начальство.
На пути своемъ отъ Вильны къ Москвѣ наше-
ствіе Наполеона захватило епархіи: Могилевскую,
Минскую, Витебскую, Полоцкую, Смоленскую, Мо-
сковскую. Только въ первой французы застали
архіерея на своемъ посту. И что же? Архіерей
этотъ — Варлаамъ Шишацкій, архіепископъ могилев-
скій и витебскій, немедленно принимаетъ присягу на
подданство Наполеону, приводитъ къ ней городскія
власти и населеніе, его консисторія разсылаетъ при-
сяжные листы во всѣ мѣста, занятыя непріятелемъ,
за обѣднею онъ поминаетъ „великодержавнаго го-
сударя императора французовъ и короля Италіи, ве-
ликаго Наполеона, и супругу его императрицу и ко-
ролеву Марію-Луизуи. Переходъ Варлаама на сто-
рону Наполеона не только пассивный. Въ качествѣ
новаго французскаго гражданина, онъ обнаруживаетъ
весьма ретивую дѣятельность.
„При поставленіи во священники и діаконы, по-
ставляемые присягали не императору Александру, а
Наполеону. За этимъ Варлаамъ особенно слѣдилъ.
Когда до него дошелъ слухъ, будто бы могилевскій
городской Воскресенской церкви священникъ Андрей
Духовенство въ 1812 году
47
Добровольскій, 22 іюля, по совершеніи литургій и
молебствія, поминалъ государя и весь царствующій
домъ, то архіепископъ приказалъ произвести о томъ
строжайшее дознаніе. Добровольскій далъ подписку
и даже привелъ свидѣтелей, двухъ мѣщанъ, что этого
не дѣлалъ, но, согласно повелѣнію начальства, по-
миналъ Наполеона.
„Въ день именинъ Наполеона и рожденія его су-
пруги были совершены въ Могилевскомъ соборѣ и
другихъ церквахъ города торжественныя богослуже-
нія, при чемъ для наблюденія за тѣмъ, чтобы при-
казаніе архіепископа было исполнено, во всѣ церкви
были посланы его „надзиратели". Въ соборѣ въ
оба эти дня священникъ Піючевскій говорилъ про-
повѣди, сочиненныя самимъ Варлаамомъ. Въ про-
повѣди, между прочимъ, говорилось о вседѣйствую-
щемъ Промыслѣ Божіемъ съ обращеніемъ къ импе-
ратору французовъ такихъ словъ: „На комъ болѣе
дѣйствуетъ* Всевышній Промыселъ, какъ не на вели-
комъ Наполеонѣ? Предпріятія его чрезвычайны, под-
виги велики, дѣла пресловуты; событія дальновид-
ныхъ его намѣреній приводятъ въ удивленіе всю все-
ленную". (Дубровинъ.)
Такимъ образомъ приведено было къ присягѣ
Наполеону двѣ трети духовенства въ Могилевской
епархіи, а въ самомъ городѣ все поголовно безъ
исключенія. Любопытнѣе всего то, что сдѣлано это
было добровольно, безъ всякаго вызова съ фран-
цузской стороны. „Ни самъ Наполеонъ, ни мар-
шалъ Даву не имѣли ни малѣйшей надобности тре-
бовать отъ архіепископа Варлаама со всѣмъ его ду-
ховенствомъ, ни отъ католическаго даже духовен-
ства, присяги". (Ср. ниже — съ записками Климыча
о пребываніи французовъ въ московскомъ Дѣвичьемъ
48
Русскія были.
монастырѣ). По словамъ Носовича, автора руко-
писныхъ записокъ, бывшихъ въ рукахъ у Дубро-
вина, это была „продѣлка поляковъ". „Они сдѣ-
лали это для того, чтобы православные священники,
поколебленные присягою, не внушали, подобно ка-
толическимъ ксендзамъ во время войны и безнача-
лія, своимъ прихожанамъ возстать противъ помѣщи-
ковъ латинскаго исповѣданія и истребить ихъ до
конца". Въ дѣлѣ объ измѣнѣ Варлаама, возникшемъ
по выходѣ французовъ изъ предѣловъ Россіи, аген-
томъ Наполеона выставляется „здѣшній каноникъ
Маевскій, который и бискупа своего номината со-
вратилъ съ пути истиннаго и обольстилъ архіепи-
скопа Варлаама". (Письмо архіеп. Ѳеофилакта Ру-
санова къ кн. А. Н. Голицыну, отъ 2 янв. 1813 г.)
Исторія этой архіерейской измѣны тѣмъ стран-
нѣе, что главнымъ дѣйствующимъ въ ней лицомъ
явился не какой-нибудь корыстолюбивый и безприн-
ципный авантюристъ, для котораго монашескія четки
только лѣстница къ власти, деньгамъ и удоволь-
ствіямъ жизни, но 63-лѣтній архіепископъ, происхо-
жденіемъ изъ крестьянъ, суровый аскетъ, молитвен-
никъ и книжникъ, всѣми уважаемый за справедли-
вость и строгіе нравы и весьма нелюбимый по этой
причинѣ мѣстными свѣтскими властями. Болѣе того,
въ прошломъ за Варлаамомъ осталось рѣшительное
доказательство его приверженности къ Россіи, — въ
1799 году, будучи настоятелемъ Виленскаго Свято-
Духова монастыря, онъ отказался дать присягу на
вѣрность польскому королю и Рѣчи Посполитой.
(Чистовичъ). Между тѣмъ, теперь онъ, будто бы,
по уговору однажды уже помянутаго Маевскаго, под-
писалъ, вмѣстѣ съ католическимъ бискупомъ, конфе-
дерацію Польши, отъ чего воздержались и ловко
Духовенство въ 1812 году.
49
уклонились — даже изъ католическаго духовенства - •
іезуиты Полоцкой епархіи и г. Орши.
Графъ М. В. Толстой вь своихъ воспоминаніяхъ
увѣряетъ, со словъ нѣкоего Китовича,. будто Вар-
лаамъ былъ ростовщикъ, не выѣхалъ изъ Могилева
потому, что не успѣлъ собрать капиталовъ своихъ,
розданныхъ въ обороты мѣстнымъ евреямъ, а, за-
хваченный непріятелями, плѣнился „надеждою, что
будетъ, по присоединеніи Бѣлоруссіи къ новому
Польскому королевству (возстановленіе котораго ожи-
далось поляками) главнымъ архипастыремъ право-
славной церкви въ Польшѣ Другіе говорятъ, что
его, съ неизвѣстными цѣлями, задержалъ въ городѣ,
покуда уже нельзя было выѣхать, — стало быть,
подвелъ нарочно, — врагъ его, губернаторъ, графъ
Д. А. Толстой. Наконецъ, по маловѣроятному раз-
сказу Е. К. Арнольди („Русск. Ст.“ 1889), Варлаамъ
даже выѣхалъ изъ Могилева, но былъ догнанъ францу-
зами и возвращенъ въ городъ. Какъ бы то ни было,
въ концѣ концовъ все равно: суть въ томъ, что,
когда русскія власти и силы бѣжали изъ Могилева,
архіепископъ Варлаамъ Шишацкій остался въ Моги-
левѣ и оказался не только наполеоновцемь, но и
дѣятельнымъ агентомъ Наполеона. Этотъ фактъ самъ
по себѣ настолько выразителенъ, что раскрашивать
Варлаама еще нарочно черными красками, приписы-
вая ему особые личные пороки, излишне. Все, что
въ этомъ послѣднемъ родѣ взводилось на Варлаама,
слишкомъ непохоже ни на его прошлое, ни на то,
какъ отбывалъ онъ, по снятіи съ него епископскаго
сана (29 іюня 1813 года въ Черниговѣ), тяжкое свое
покаяніе въ Новгородъ-Сѣверскомъ Спасскомъ мона-
стырѣ. Онъ прожилъ еще 8 лѣтъ „простымъ мо-
нахомъ, въ тѣсной кельѣ, подъ колокольнею, въ ка-
А. В. Амфитеатровъ. XXIII. 4
50
Русскій были.
чествѣ будто бы привратника и звонаря. Тамъ онъ
горько оплакивалъ свою несчастную долю и отъ
слезъ ослѣпъ. Послѣ его смерти (1821) никто изъ
монастырской братіи не хотѣлъ жить въ этой кельѣ,
считая ее какъ будто проклятой". Все это, конечно,
не похоже ни на ростовщика, ни на простого чело-
вѣка, сохранившаго какія-либо частныя средства къ
жизни. Это— типическій монахъ-узникъ на мона-
стырскомъ покаяніи. Ужъ если искать совершенно
частныхъ причинъ тому обстоятельству, что Варла-
амъ такъ неуклюже „застрялъ" въ Могилевѣ, то го-
раздо болѣе въ характерѣ этого угрюмаго книжника-
нелюдима другая могилевская легенда, увѣряющая,
будто архіерей, влюбленный въ свою великолѣпную
библіотеку, приходилъ въ отчаяніе, что не можетъ
ее увезти, и, въ концѣ концовъ, оказался не въ си-
лахъ отъ нея уЬхать.
Вѣрнѣе всего будетъ видѣть въ поступкѣ Вар-
лаама актъ — такъ сказать — отчаянія въ отече-
ствѣ, которое онъ, какъ многіе, въ виду грозныхъ
Наполеоновыхъ полчищъ, преждевременно почелъ
безповоротно погибшимъ. На слѣдствіи онъ пока-
зывалъ, что присягнулъ съ цѣлью „спасти паству
отъ преслѣдованія, а храмы Господни отъ посрамле-
нія и разоренія". Рѣшимость эту Варлаамъ взялъ
не одною своею волею, но посовѣтовавшись съ чле-
нами консисторіи и генералъ-маіоромъ Хоментов-
скимъ. „Секретарь могилевской консисторіи Демь-
яновичъ уговаривалъ Варлаама не дѣлать этого, ука-
зывая, что Франція еще не завладѣла окончательно
Бѣлоруссіей; что, если Бѣлоруссія опять будетъ подъ
державою россійской, — говорилъ Демьяновичъ, - *
насъ тогда будутъ судить.
— Ты д\маешь, — отвѣчалъ Варлаамъ, — что
Духовенство въ 1812 году.
51
Россія будетъ благополучна?.. Пусть будетъ благо
получна; я одинъ тогда буду несчастенъ". (Дубро-
винъ.)
Если таковы были намѣренія Варлаама, то онъ
ихъ, до извѣстной степени, достигъ. Вотъ какъ
характеризуетъ состояніе его епархіи слѣдователь
по его дѣлу, членъ святѣйшаго синода архіепископъ
рязанскій Ѳеофилактъ Русановъ:
„По Могилевской епархіи наше духовенство спас-
лось отъ нарушенія вѣрности къ государю только
въ Витебской губерніи, которая составляетъ не
больше 5-й части епархіи. Причиною сего пола-
гается случившійся на то время тамъ недостатокъ въ
расположенныхъ къ революціи, каковыхъ въ Моги-
левской, къ несчастью, очень много нашлось. Мо-
гилевская епархія разорена нравственно, но физи-
чески весьма сбережена. Французы дѣйствительно
поступали въ ней, какъ въ своей землѣ. Они
также щадили по какимъ-то причинамъ и Минскую
епархію. Есть по мѣстамъ значительныя потери, но
это тамъ, гдѣ происходило сраженіе, или отъ лич-
наго поляковъ неудовольствія на какого-нибудь по-
мѣщика, какъ сбылось сіе надъ Могилевскимъ гу-
бернаторомъ (т. е. Д. А. Толстымъ), коего деревни
совершенно разграблены, однако жъ не сожжены,
за уходъ его изъ губерніи, вслѣдъ за арміею покой-
наго князя Багратіона".
„Смоленскіе жители, — прибавлялъ Ѳеофилактъ, —
удивлялись, что изъ гнѣзда измѣнниковъ (т. е. Мо-
гилева) возвратился я невредимъ. Они передъ по-
ѣздкою не совѣтовали пускаться туда безъ воору-
женныхъ проводниковъ, но я положился на власть
Божію".
Любопытно, что, за всѣмъ тѣмъ, могилевское
4*
52
Русскія были.
духовенство за свое отступничество не пострадало
сколько-либо значительно. Случилось буквально
то, что Варлаамъ себѣ напророчилъ: онъ одинъ рас-
платился за всѣхъ. Съ него сняли архіепископство
и священство и заточили его въ Новгородъ-Сѣвер-
скомъ монастырѣ, Черниговской епархіи, а „участво-
вавшихъ въ таковомъ же съ нимъ преступленіи
священнослужителей" положено было, — по Высо-
чайше утвержденному докладу Святѣйшаго Синода,
отъ 19 мая 1813 года, — лишь „привесть всѣхъ вновь
къ присягѣ на всеподданническую вѣрность закон-
ному своему государю и разрѣшивъ священнослу-
женіе, кому оное было запрещено, поручить по-
томъ очищеніе совѣсти ихъ духовнымъ ихъ отцамъ,
но такимъ, которые съ ними въ противозаконной
присягѣ не участвовали". Хотя Ѳеофилактъ увѣ-
ряетъ въ своихъ докладахъ оберъ-прокурору Св. Си-
нода князю А. Н. Голицыну, будто Варлаама „и
прежде не любили, а теперь и свѣтскіе и духовные
возстали противъ него, иные для прикрытія своего
вѣроломства, а другіе изъ чистыхъ побужденій", —
однако, повидимому, старый архіерей имѣлъ въ
Могилевѣ своихъ защитниковъ — и даже очень
дѣятельныхъ. Настолько, что Ѳеофилактъ серьезно
опасался за судьбу документовъ по процессу Вар-
лаама: „Успокойте меня, — писалъ онъ Голицыну
16 января 1813 года, — дошли ли до васъ бумаги
мои? Я отдалъ ихъ на почту съ распискою; но
послѣ узналъ, что и самъ почтмейстеръ съ своимъ
помощникомъ присягали на вѣрность Наполеону.
Взять же ихъ съ собою въ Смоленскъ не отважился,
для того, чтобъ не отбили ихъ у меня на дорогѣ
и съ самимъ мною не сдѣлали бы чего". Что ка-
сается обвинителей Варлаама, Ѳеофилактъ не скры-
Духовенство въ 1812 году.
53
ваетъ, что многіе изъ нихъ усердствуютъ изъ лич-
ныхъ цѣлей. „Въ Могилевѣ ничто такъ меня не
затрудняло, какъ упрямство преосвященнаго Вар-
лаама, котораго, для облегченія тамошней консисто-
ріи, прошу покорнѣйше ваше сіятельство, или вызвать
въ С.-Петербургъ, или перевесть въ другую какую-
нибудь епархію". Такимъ образомъ, Варлаамъ, хотя
и подслѣдственный, не былъ ни подъ арестомъ, ни
подъ запрещеніемъ, и даже имѣлъ полную возмож-
ность агитировать противъ Ѳеофилакта. Послѣдній
хвалится Голицыну (2 января) тѣмъ, что, только
внезапно нагрянувъ, удалось ему захватить въ мо-
гилевской консисторіи обличающія измѣну бумаги —
„и не мало хитростей было употреблено, чтобъ вы-
манить ихъ изъ моей канцеляріи". Отъ вызова
архіерея въ Петербургъ или перевода въ другую
епархію до предполагаемаго лишенія сана, конечно,
тоже еще далеко. Эта мягкость или нерѣшитель-
ность слѣдовательскихъ дѣйствуй объясняется слѣ-
дующими строками въ томъ же (отъ 2 января) письмѣ
Ѳеофилакта:
„По гражданской части всѣ слѣды закрыты, и
гражданскій губернаторъ графъ Толстой, зная со-
вершенно, кто былъ измѣнникомъ, поневолѣ продол-
жаетъ служить съ ними. Великій соблазнъ, ежели
по духовной только части присягавшіе на вѣрность
чудовищу, воспримутъ мзду свою, а свѣтскіе оста-
нутся въ службѣ наряду съ истинными вѣрнопод-
данными".
Значитъ, удовольствовались минимумомъ того, что
должны были и хотѣли сдѣлать, какъ максимумомъ
того, что оказались въ состояніи сдѣлать, по смут-
ному и враждебному настроенію окраины.
Примѣчательно и то, что обрядъ снятія сь Вар-
54
Русскія были.
лаама епископскаго сана рѣшено было произвести
не въ Могилевѣ, гдѣ было бы ему естественно и
внушительно быть — по мѣсту преступленія, — а
въ Черниговѣ. Очевидно, боялись какого-либо скан-
дала со стороны могилевскихъ сочувственниковъ
Варлаама. Форма позорнаго обряда была предпи-
сана свершавшему его, черниговскому архіепископу
Михаилу съ мельчайшими подробностями: „когда
архіепископъ Варлаамъ доставленъ къ нему будетъ,
въ то время по сношенію съ гражданскимъ губер-
наторомъ назнача день, собрать въ каѳедральный
соборъ монастырскихъ настоятелей и городское ду-
ховенство, а потомъ введя въ оный его, архіепи-
скопа, въ полномъ архіерейскомъ облаченіи и по-
ставя посреди церкви объявить прочтеніемъ чрезъ
консисторскаго секретаря высочайше конфирмован-
ный докладъ, а по объявленіи, снявъ съ него чрезъ
ключаря съ протодьякономъ все архіерейское обла-
ченіе съ знаками ордена св. Анны 1 ст. и возложа
приличное монаху одѣяніе, обязать подпискою, чтобы
онъ отнынѣ впредь не токмо архіереемъ, но ниже
іеромонахомъ отнюдь ни подъ какимъ видомъ ни
письменно, ни словесно не именовался и не писался
Для архіепископа Михаила Черниговскаго, быть мо-
жетъ, обрядъ этотъ былъ тоже урокомъ и испыта-
ніемъ, такъ какъ онъ былъ масонъ, и. Ростопчинъ,—
голосъ ультра-патріотической партіи Тверского двора
в. кн. Екатерины Павловны — доносилъ на него
царю даже, какъ на иллюмината-мартиниста. „Обра-
тите вниманіе, Государь, — пишетъ онъ Александру
отъ 13 ноября 1812 года, — что Черниговскій архі-
епископъ Михаилъ преданъ мартинистамъ и что они
всячески будутъ стараться, чтобъ онъ былъ назна-
ченъ на московскую каѳедру
Духовенство въ 1812 году.
55
Изъ всѣхъ загадочныхъ и зыбкихъ фигуръ, ко-
торыми исторія Отечественной войны изобилуетъ въ
гораздо большей степени, чѣмъ въ XIX вѣкѣ при-
нято было учить и предполагать, архіепископъ Вар-
лаамъ Шишацкій — едва ли не самая странная и
непонятная. Чего хотѣлъ этотъ безпричинный на-
полеоновецъ? Къ чему онъ стремился, когда остался
въ городѣ? Почему — послѣ русскихъ побѣдъ —
предчувствуя вѣрную кару со стороны русской власти,
не послѣдовалъ за отступленіемъ французской арміи?
Съ тѣхъ поръ, какъ исторія 1812 года вышла изъ
фазиса панегирическаго и перешла въ фазисъ науч-
наго изученія, случай архіепископа Варлаама не разъ
безпокоилъ любопытство историческихъ изслѣдова-
телей. Уже 30 лѣтъ тому назадъ пытался разъ-
яснить эту загадку А. Ѳ. Хойнацкій („Ист. Вѣсти.“
1881). Но, въ концѣ концовъ, она такъ и осталась
недоумѣннымъ пятномъ на фонѣ лѣтописи 1812 года.
Съ чего-то человѣкъ измѣнилъ, съ чего-то покаялся.
Чего-то искалъ и ждалъ, но не нашелъ и не до-
ждался. И, не найдя и не дождавшись, оробѣлъ,
растерялся и пропалъ. По малымъ слѣдамъ, которые
онъ оставилъ въ мемуарахъ эпохи, видно, что со-
временники этой темы не любили и придерживали
языкъ за зубами, пока она не исчезла, расплывшись
въ мутныхъ легендахъ. Въ старыхъ историческихъ
трудахъ объ эпохѣ Отечественной войны могилев-
скія измѣны тоже тщательно замалчивались. Даже
въ огромныхъ томахъ капитальной работы Шильдера
объ Александрѣ I, принадлежащей къ девяностымъ
годамъ, нѣтъ ни имени Наполеонова архіерея Вар-
лаама Шишацкаго, ни хотя бы намека на то, что
угораздило этого архипастыря натворить.
56
Русскія были.
Движеніе Наполеоновой арміи на Смоленскъ вы-
звало въ послѣднемъ панику не сразу. Пребываніе
въ городѣ государя (9 и 10 іюля), ободряющій
рескриптъ, данный имъ на имя смоленскаго еп. Ири-
нея, а главное, успокоительныя письма главнокоман-
дующаго русскою арміей ген. Барклая де Толли къ
губернатору и предводителю дворянства задержали
начавшееся было бѣгство обывателей изъ города до
3-го августа, когда Наполеонъ остановился уже на
ночлегъ въ семи верстахъ отъ Смоленска на архі-
ерейской дачѣ „Новый Дворъ*. Тогда населеніе
хлынуло изъ Смоленска потопомъ и впереди всѣхъ
бѣгущихъ оказались губернаторъ баронъ Ашъ и
епископъ Ириней. „Архіерей велѣлъ ключарю Ва-
силію Соколову везти вслѣдъ за нимъ и соборную
икону Одигитріи. Спрятавъ въ стѣнѣ собора всѣ
драгоцѣнности соборныя (золотые и серебряные со-
суды), ключарь вынесъ изъ храма св. икону и, въ
сопровожденіи множества народа, бѣжавшаго изъ
Смоленска, несъ ее при заревѣ отдаленныхъ пожа-
ровъ до села Цурикова (за 30 верстъ отъ города).
Семинарское начальство и учителя также разъѣха-
лись въ разныя стороны, не принявъ никакихъ мѣръ
къ сохраненію казеннаго имущества. Семинарская
богатая библіотека осталась выброшенною на дворѣ.
Духовенство и монашествующія лица скрылись, куда
попало (по большей части, уѣхали въ сосѣднія гу-
берніи)
Этотъ Ириней (Фальковскій), извѣстный авторъ
„Православнаго богословія* на латинскомъ языкѣ, ка-
бинетный ученый, былъ лишенъ всякаго администра-
тивнаго таланта. Человѣкъ мягкаго характера, роб-
кій, вялый, онъ, по оставленіи города, ухитрился, въ
бѣгствѣ своемъ, такъ хорошо исчезнуть, что съ того
Духовенство въ 1812 году. Ь7
времени (5 августа) до декабря духовенство не знало,
гдѣ онъ находится. Въ виду этого пришлось и по
духовному вѣдомству распорядиться Смоленскою гу-
берніей такъ же „ по-сосѣдски“, какъ по граждан-
скому: бѣжавшаго губернатора барона Аша временно
замѣнили сперва Кологривовъ изъ Твери, потомъ ка-
лужскій губернаторъ Павелъ Никитичъ Каверинъ,
а бѣжавшаго епископа Иринея — въ томъ же по-
рядкѣ — калужскій архіерей Евлампій. Только въ
первыхъ числахъ декабря, по ходатайству Каверина
черезъ петербургскаго главнокомандующаго Вязмити-
нова, синодъ разыскалъ безъ вѣсти пропавшаго Ири-
нея и потребовалъ, чтобы онъ поспѣшилъ въ свою
епархію, въ которой, тѣмъ временемъ, уже хозяйни-
чалъ энергическій духовный слѣдователь, типическій
полицейскій въ рясѣ, Ѳеофилактъ Рязанскій. Отъ
послѣдняго мы знаемъ, какъ возвращался смоленскій
пастырь къ своему разсѣянному и перепуганному
стаду. „Въ Сычевкѣ, — писалъ онъ князю Голи-
цыну 11 декабря, — услышалъ я, что преосвящен-
ный Смоленскій чрезъ Тверь проѣхалъ на г. Ржевъ,
Тверской губерніи, а отсюда пробирается на г. Бѣлый
своей паствы, который, какъ говорятъ, совершенно
уцѣлѣлъ отъ вторженія непріятельскаго. Чрезъ по-
путчика далъ я ему знать, чтобъ онъ непремѣнно
повидался со мною, и именно въ г. Вязьмѣ, объявлен-
номъ отъ Смоленскаго гражданскаго губернатора сре-
доточіемъ всѣхъ сношеній по службѣ. Впрочемъ я
не долго пробуду въ Вязьмѣ и поспѣшу въ Смо-
ленскъ. Гражданскіе чиновники не охотно собира-
ются въ Смоленскъ подъ предлогомъ, что отъ ра-
зоренія мало тамъ остается домовъ, способныхъ для
жительства. Поэтому-то и преосвященный Смолен-
скій разъѣзжаетъ по границамъ своей паствы. При
58
Русскія были.
свиданіи не оставлю поставить ему въ виду, что на-
чальникъ не долженъ находиться вдали отъ стражду-
щихъ подчиненныхъ". Но Ириней Ѳеофилакта и
гражданскаго начальства боялся, повидимому, еще
больше, чѣмъ французовъ. 16-го декабря — уже
изъ Вязьмы — Ѳеофилактъ, съ нѣкоторымъ конфу-
зомъ, сообщаетъ Голицыну: „Сегодня оба мы съ
преосвященнымь Смоленскимъ отправляемся въ Смо-
ленскъ, только разными путями: я ѣду чрезъ Ельну
на почтовыхъ, а онъ опять на Бѣлый на протяжныхъ.
Четыре дня пробыли мы въ Вязьмѣ и другъ друга
не видали. П. Н. Каверинь пытался увидѣться съ
нимъ и не допущенъ подъ предлогомъ дорожнаго
утружденія. Авось сойдусь съ нимъ въ Смоленскѣ".
Неудивительно, что когда архіереи, наконецъ, съѣха-
лись, то обозленный Ѳеофилактъ принялся за мягко-
тѣлаго Иринея вплотную, довелъ его угрозами и
придирками до нервной болѣзни и, въ концѣ кон-
цовъ, „съѣлъ": „въ іюлѣ 1813 г. преосв. Ириней
по прошенію уволенъ отъ управленія Смоленскою
епархіею и опредѣленъ на прежнее мѣсто коадъю-
тора Кіевской митрополіи".
Изъ всѣхъ приходскихъ священниковъ остались въ
городѣ только двое — спасеній священникъ о. Яковъ
Соколовъ, да священникъ Одигитріевской церкви
о. Никифоръ Адріановичъ Мурзакевичъ.
Мурзакевичъ этотъ быль человѣкъ весьма замѣ-
чательный. Полъ изъ „неученыхъ", не кончив-
шій по бѣдности семинаріи и дошедшій до свя-
щенства чрезъ псаломщичество и дьяконство, онъ
былъ ученымъ по призванію и, въ страшной бѣд-
ности, со старухою матерью и шестью дѣтьми на
рукахъ, неутомимо работалъ надъ „Исторіей города
Смоленска", ради которой самостоятельно разо-
Духовенство въ 1812 году.
59
бралъ мѣстные архивы (губернскій, городской ма-
гистратный и консисторскій) и сдѣлалъ въ нихъ
множество любопытнѣйшихъ находокъ. Если не
ошибаюсь, этому очень благопріятствовало упра-
вленіе смоленскою ..епархіей кроткаго и умнаго архі-
епископа Парѳенія, архіерея „Платонова духа" Ч Своя
братія, духовенство, „ученаго дьякона" терпѣть не
могла, а, когда архіереемъ въ Смоленскъ назначенъ
былъ епископъ Димитрій Устимовичъ (1798—1805),
Мурзакевичу пришлось совсѣмъ худо, такъ какъ уче-
ный архіерей, презирая дьякона-самоучку, закрылъ
ему доступъ къ архивамъ. Но Мурзакевичу помогла
совершенно случайная встрѣча (1801 г.) съ студен-
тами, проѣзжавшими черезъ Смоленскъ въ загранич-
ные университеты: А. И. Тургеневымъ, И. А. Дви-
губскимъ, П. С. Кайсаровымъ и Воиновымъ. Найдя
„въ убогой хижинѣ чахнувшихъ отъ недостатковъ
историка и его семейство", молодые люди растрога-
лись и поддержали Мурзакевича, выписавъ въ его
библіотеку массу историческихъ источниковъ, пріо-
брѣсти которые ранѣе не доставало у него средствъ.
Благодаря, главнымъ образомъ, Тургеневу, о. Ники-
форъ въ 1803 году закончилъ свою „Исторію Смо-
ленска". Епископъ и духовное вѣдомство сурово ее
1 Историкъ Смоленской епархіи разсказываетъ о немъ, что онъ
снисходительно сносилъ даже очень рѣзкія грубости духовныхъ лицъ,
наказанія употреблялъ самы і мягкія, большею частью только для того,
чтобы .попугать", какъ онъ выражался, не дѣлалъ никогда грозныхъ
окриковъ во время богослуженія за ошибки чтецовъ или пѣвцовъ,
окриковъ, отъ которыхъ смѣшавшійся въ службѣ еще болѣе смѣши-
вался и приходилъ въ тупикъ, а публика смущалась и приходила въ
соблазнъ; за литургіеЛ въ одной сельской церкви, въ присутствіи пре-
освященнаго, дьяконъ началъ читать не то евангеліе; испуганный свя-
щенникъ дѣлалъ ему всякіе предостерегательные знаки черезъ пре-
столъ, но преосвященный только замѣтилъ ему кротко: .Оставь его.
теперь и не время, и не мѣсто прерывать читающаго; хотя онъ и не
то читаетъ, но, все равно, святое". (Знамекск.й.)
60
Русскія были.
отвергли, но у гражданскаго начальства Мурзакевичъ
былъ счастливѣе: ген.-губ. Ст. Ст. Апраксинъ при-
казали напечатать ее въ губернской типографіи на
свой счетъ и 600 экземпляровъ подарилъ автору.
Книга Мурзакевича обратила на автора вниманіе вла-
стей и нѣсколько поправила его печальное матеріаль-
ное положеніе, но нерасположеніе къ нему духовен-
ства, конечно, только выросло еще больше на почвѣ
зависти и ревности къ неожиданному успѣху. Епи-
скопъ Димитрій такъ жестоко обидѣлся, что не за-
хотѣлъ держать при себѣ дьякономъ „сочинителя" и
сплавилъ его изъ каѳедральнаго собора священникомъ
въ Одигитріевскую церковь.
Такъ бѣдовалъ Мурзакевичъ до страшнаго 1812
года, который злополучнаго батюшку, что называется,
доконалъ. „Много горя онъ принесъ Смоленску, —
пишетъ его біографъ, Н. И. Орловскій, — а въ Смо-
ленскѣ едва ли не больше всѣхъ Мурзакевичу. За
одинъ какой-нибудь годъ (и даже меньше того), онъ
лишился шести членовъ своей семьи (матери, тетки,
жены, двухъ дочерей и воспитанницы), лишился здо-
ровья, почти всего имущества и, наконецъ, священ-
нической должности и чести. И замѣчательно, что
самыя тяжелыя испытанія были причинены ему не
врагами отечества, а своими же соотечественниками,
согражданами, сослужителями*.
Начался этотъ годъ для Мурзакевича тяжелою
утратою. Его жена, страдавшая чахоткою, слегла въ
постель и 4-го марта умерла. Всякому извѣстно, какое
это великое горе для священника — потерять жену, —
какъ ломаетъ это горе всего человѣка, превращая
несчастнаго вдовца изъ жизнерадостнаго и дѣятель-
наго человѣка — въ унылаго, преждевременно ста-
рѣющагося ипохондрика, какъ будто забытаго Богомъ
Духовенство въ 1812 роду. 61
и людьми. А у о. Никифора было 7 человѣкъ дѣ-
тей, малъ-мала меньше, и дряхлая старушка-мать.
Похоронивши жену, онъ „ впалъ въ задумчивость
и какое-то равнодушіе", — разсказываетъ его сынъ
Иванъ. „Было замѣтно, что, бывшій до того времени
трудолюбивымъ писателемъ, онъ только объ одномъ
теперь заботился, какъ бы устроить и учить своихъ
дѣтей, тогда какъ при жизни жены вся забота о до-
машнемъ благосостояніи лежала на ея попеченіи44.
А тутъ еще „собратья по сану44 не упускали случая
добавить лишнюю каплю горечи въ его и безъ того
горькую чашу. Въ самое Вербное воскресенье 1812 года
пріѣхалъ въ Смоленскъ новый архіерей Ириней,
„мужъученый, затворникъ", — по отзыву Мурзакевича.
Вскорѣ же по пріѣздѣ онъ обратилъ вниманіе на
о. Никифора; самъ писатель, онъ оцѣнилъ его „Исто-
рію Смоленска" и хотѣлъ наградить его саномъ про-
тоіерея. Но нашлись среди членовъ консисторіи лица,
представившія преосвященному, что-де Мурзакевичъ
и безъ того достаточно уже награжденъ и какъ „не-
ученый" не можетъ быть удостоенъ сана протоіерея".
Когда началось усиленное движеніе войскъ черезъ
Смоленскъ, Мурзакевичу пришлось туго. „Съѣстные
продукты вздорожали вдвое, и приходилось подумы-
вать объ экономіи въ припасахъ. 28-го іюля, въ день
Одигитріи Божіей Матери, священникъ Мурзакевичъ
уже не устраивалъ обычнаго по случаю храмового
праздника обѣда. Въ это время онъ почувствовалъ
всю тягость и безнадежность своего личнаго поло-
женія: семеро дѣтей, старушка-мать, тетка, сиротка
Софья, взятая на воспитаніе — такое большое семей-
ство, при недостаткѣ средствъ, невольно заставляло
его задумываться. Ужасъ грабежа и разоренія живо
представлялся его воображенію. Своякъ его, полко-
62
Русскія были.
вой священникъ Левицкій, взялся довезти до Вязьмы
его старшую дочь и сына, остальные всѣ остались
на его попеченіи". Отъ нерѣшительности, а, можеть
быть, и отъ безденежья, Мурзакевичъ мѣшкалъ, да
мѣшкалъ, пока вовсе не промѣшкалъ возможность
бѣгства. Его обычное горе-злосчастье съ нимъ не
разставалось. „На всякій случай онъ купилъ себѣ
лошадь, но когда началось въ городѣ смятеніе и по-
головное бѣгство жителей, ее ночью увели со двора.
Пришлось поневолѣ остаться въ Смоленскѣ".
Поведеніе о. Никифора Мурзакевича въ даль-
нѣйшихъ событіяхъ, грозно нахлынувшихъ на Смо-
ленскъ, было изъ тѣхъ, которыя слѣдовало бы опре-
дѣлять „героическими", если бы не были они такъ
просты и естественны, что столь пышное слово рѣ-
шительно оказывается не у себя дома. Велъ себя,
какъ слѣдуетъ вести человѣку, оставшемуся при
своемъ мѣстѣ и рѣшившемуся исполнять свой долгъ.
Во время боя подъ Смоленскомъ онъ, по вызову
Паскевича, на бастіонахъ исповѣдуетъ и причащаетъ
раненыхъ, ободряетъ и утѣшаетъ смущенныхъ сол-
датъ. Генералъ Паскевичъ на бастіонѣ горячо бла-
годарилъ о. Никифора и занесъ его имя въ свою
записную книжку. А тѣмъ временемъ домъ Мур-
закевича разстрѣлянъ непріятельскими ядрами. Свя-
щенникъ переходитъ „для безопасности" въ церковь,
гдѣ укрылось нѣсколько прихожанъ, и, чтобы ихъ
ободрить, „передъ образомъ Спасителя сталъ пра-
вить молебное пѣніе". „Едва кончилъ, какъ вле-
тѣла въ церковное окно бомба и лопнула; черепьями
побила стекла и стѣны, а духомъ поломало клиросы,
меня же сильно толкнуло въ алтарь, между тѣмъ
стоявшаго со мной рядомъ лѣкарскаго ученика (подо-
шедшаго исповѣдываться) ушибло доскою съ клироса"
Духовенство въ 1812 году.
63
Сынъ о. Никифора разсказываетъ, что въ этотъ
моментъ всѣ пали на землю, а они, дѣти, громко
заплакали, будучи увѣрены, что отецъ ихъ убитъ.
Когда же дымъ немного разсѣялся, они увидѣли отца,
стоявшаго въ алтарѣ въ облакахъ дыма, но цѣлаго
и невредимаго. Со слезами стали они просить отца
уходить изъ города, говоря, что больше ни минуты
не останутся въ немъ, посреди такихъ ужасовъ.
„Послѣ сего, разсказываетъ о. Никифоръ, рас-
прощавшись дь прихожанами, взявъ дѣтей, хотѣлъ
выйти изъ города, но, удерживаемый престарѣлой
матерью и совѣтомъ прихожанъ, недоумѣвалъ*. Сле-
зы дѣтей, наконецъ, осилили сыновнее чувство о. Ни-
кифора къ матери, и онъ рѣшился идти. Забравъ
съ собой кое-что изъ одежды и навьючивъ узлами
дворовую женщину свою, семья о. Никифора, ста-
раясь прикрывать головы узлами, вышла изъ дому
по направленію къ Днѣпру. Проходя мимо собора,
рѣшились зайти туда, чтобы помолиться въ послѣд-
ній, быть можетъ, разъ въ жизни.
„Съ общаго совѣта и послѣ слезныхъ просьбъ
дряхлой матери, въ виду недостатка денегъ и не-
имѣнія подводы для бѣгства, рѣшено было остаться
въ соборѣ, гдѣ, на обширныхъ хорахъ, свободно
можно было нѣкоторое время укрываться отъ не-
пріятелей. Изъ высокихъ круглыхъ оконъ собор-
ныхъ смотрѣли дѣти о. Никифора на городъ: онъ
виденъ былъ весь какъ на ладони и, словно вѣ-
тромъ, былъ весь объятъ пламенемъ*.
Оставшись такимъ образомъ бѣдовать въ Смо-
ленскѣ, о. Никифоръ, подъ пулями и ядрами, все
хлопочетъ объ одномъ, какъ бы ему уберечь цер-
ковное имущество. 6-го августа въ 8 часовъ утра
вошелъ въ Смоленскъ Наполеонъ. Прислуга Мю-
64
Русскія были.
рата стала грабить архіерейскую ризницу. Мурза-
кевичъ идетъ къ Мюрату и князю Понятовскому,
говоритъ съ послѣднимъ по-латыни и добивается
прекращенія церковнаго грабежа, назначенія караула
къ собору и церквамъ, чтобы спасти ихъ отъ маро-
дерства, а также освобожденія нѣкоторыхъ плѣн-
ныхъ. „Многіе жители, узнавъ объ этомъ, пере-
селились въ соборъ со своимъ имуществомъ и тѣсни-
лись въ немъ около двухъ недѣль, пока не полу-
ченъ былъ приказъ французскаго правительства —
расходиться по своимъ домамъ". „13-го августа
велѣно было жителямъ выходить изъ собора и распо-
лагаться по уцѣлѣвшимъ домамъ. Переселился въ
свой домъ и о. Никифоръ. Хотя нужда въ пропи-
таніи доходила до того, что не брезгали и остат-
ками отъ французскихъ боенъ, тѣмъ не менѣе о. Ни-
кифоръ съ своими сыновьями, Костей и Иваномъ,
ежедневно до самаго Успенья, ходилъ къ русскимъ
раненымъ, за городомъ, на кирпичныхъ заводахъ, и
носилъ имъ воду, овощи и яблоки. Благодаря
этому, нѣкоторые изъ нихъ выздоровѣли, а одинъ —
вахмистръ Никитинъ, остался въ Смоленскѣ и слу-
жилъ при военномъ госпиталѣ на Казанской улицѣ,
сохраняя до самой смерти горячую признательность
о. Никифору за спасеніе ему жизни. Свободному
доступу Мурзакевича повсюду способствовали, кромѣ
его священнической одежды, и его энергія, дохо-
дившая до дерзости, передъ которой отступали не-
вольно непріятели, а самое главное — благородство
его поступковъ и человѣколюбивый характеръ его
дѣйствій и хлопотъ, предъ чѣмъ не могли не
преклоняться съ уваженіемъ французы." (Орлов-
скій.)
Французы оставили для богослуженія соборъ и
Духовенство въ 1812 году.
65
три церкви. Остальныя были обращены въ госпи-
тали, тюрьмы, а то и просто конюшни. Въ городѣ
хозяйничалъ интендантъ Виллебланшъ, во главѣ
русскаго муниципалитета. Французъ употреблялъ
всѣ усилія, чтобы ввести нѣкоторый порядокъ, но
его усердіе разбивалось о совершенное бездѣйствіе
муниципалитетныхъ чиновниковъ изъ русскихъ. Я
уже говорилъ объ этомъ въ „Наполеонѣ Пугачевѣ".
За смертью соборнаго священника, о. Василія Ши-
ровскаго, о. Мурзакевичъ становится какъ бы ду-
ховнымъ главою города. Жившій „раньше въ со-
борѣ бизюковскій архимандритъ Іосифъ, дряхлый
старецъ, передалъ съ вѣдома прот. Звѣрева ключи
отъ собора о. Никифору, который упросилъ фран-
цузскихъ властей вывести изъ собора караулъ,
нарушавшій святость мѣста. Просьба энергичнаго
священника, уже извѣстнаго французскому началь-
ству по его прежнимъ сношеніямъ съ нимъ, была
уважена, и караулъ былъ удаленъ изъ собора, и къ
запертымъ на замокъ его дверямъ былъ приставленъ
одинъ часовой". Въ это время (12 октября) о. Ни-
кифору пришлось присутствовать при разстрѣляніи
извѣстнаго П. И. Энгельгардта \
Положеніе Мурзакевича было терпимо до тѣхъ
поръ, покуда французская армія находилась въ
Москвѣ. Но уже ожиданіе ея обратнаго движенія
принесло большія непріятности. Соборъ отняли, по-
тому что Наполеонъ лично облюбовалъ его подъ
хлѣбный магазинъ. Затѣмъ „кригсъ-комиссаръ Сіовъ
и интендантъ Виллебланшъ 25-го октября призвали
къ себѣ Мурзакевича и сначала совѣтовали, а по-
томъ стали и требовать, чтобы онъ встрѣтилъ На-
* Тоже весьма поблекнувшая героическая легенда 1812 года.
А. В. Амфитеатровъ. XXIII. 5
66
Русскія были.
полеона съ наличнымъ городскимъ духовенствомъ
насколько возможно торжественнѣе.
„Отказаться отъ этой тяжелой обязанности — зна-
чило навлечь на себя и на городъ кару; а принять
ее — и того хуже: это значило бы оказаться измѣн-
никомъ своему государю, уронить себя въ глазахъ
согражданъ и подвергнуться потомъ суду и стро-
гому наказанію.
„Въ концѣ концовъ, о. Никифоръ рѣшился,
рискуя всѣмъ своимъ будущимъ, встрѣтить Напо-
леона, чтобы спасти родной городъ и его храмы
отъ разоренія.
„Увѣдомивъ протопопа Звѣрева и о. Якова Соко-
лова (больше въ городѣ не было священниковъ),
онъ утромъ 27-го октября пошелъ въ соборъ, взялъ
тамъ ризы и крестъ и съ подошедшими двумя свя-
щенниками отправился къ Днѣпровскимъ воротамъ,
гдѣ уже ожидало Наполеона въ полномъ составѣ
все городское французское начальство. Продрогнувши
на холодѣ, Мурзакевичъ и его два сослуживца, съ
разрѣшенія начальства, разошлись по домамъ. Отецъ
Поликарпъ сказалъ: „Наполеона не будетъ**.
Въ этотъ день Наполеонъ, дѣйствительно, не
прибылъ въ Смоленскъ (Орловскій).
А на завтра приключилась о. Никифору случай-
ная встрѣча съ нимъ, которая впослѣдствіи дорого
обошлась злополучному попу. „28-го октября,
о. Никифоръ былъ приглашенъ къ больному мѣ-
щанину, Ивану Короткому, жившему у Днѣпровскихъ
воротъ, отслужить молебенъ. Взявъ съ собою
черствую просфору для больного, а сыну Ивану
поручивъ нести ризы, о. Никифоръ отправился въ
путь. Погода была настоящая зимняя: морозъ до-
ходилъ до 12° при сильномъ вѣтрѣ. Дорога по
Духовенство въ 1812 году.
67
улицѣ была покрыта снѣгомъ, который настолько
былъ притоптанъ проходившими солдатами, что обра-
тился въ зеркальную поверхность.
„Перейдя верхнюю базарную площадь (нынѣ
„Сѣнную"), о. Никифоръ съ трудомъ сталъ спу-
скаться съ горы мимо присутственныхъ мѣстъ къ
Троицкому монастырю. Между монастыремъ и со-
борною горою въ то время былъ „сухой ровъ",
черезъ который перекинутъ былъ мостъ.
„Не успѣлъ о. Никифоръ дойти до монастыря,
какъ къ нему подъѣхалъ французскій жандармъ и
сообщилъ, что идетъ Наполеонъ. Растерявшись отъ
неожиданности, о. Никифоръ крикнулъ сыну: „Да-
вай ризу". Кое-какъ успѣлъ онъ надѣть на себя
эпитрахиль, и въ этотъ моментъ подошелъ къ нему
военный губернаторъ Жомини, знавшій его лично,
и сказалъ по-латыни: „Ессе Мароіеоп". О. Ники-
форъ торопливо снялъ съ головы шапку и, поднявъ
глаза, увидалъ возлѣ себя самого Наполеона. Взгля-
нувъ на растерявшагося священника, стоявшаго безъ
шапки, съ эпнтрахилью на груди и съ просфорою
въ рукахъ, Наполеонъ спросилъ его: „Роре?“ — „Такъ"
отвѣчалъ о. Никифоръ по-латыни и сунулъ ему бъ
руку просфору. Наполеонъ, не глядя и не оста-
навливаясь, передалъ ее какому-то генералу и про-
слѣдовалъ дальше".
Французская армія пришла въ Смоленскъ въ
очень печальномъ состояніи, голодная, злая и тот-
часъ же начала грабить. 30-го октября польскіе
солдаты напали на Одигитріевскую церковь, разбили
дверь и стали грабить спрятанныя здѣсь церковныя
и обывательскія вещи. О. Никифоръ, услыхавъ шумъ,
прибѣжалъ сюда и сталъ отнимать ихъ. Поляки
избили его почти на смерть, порубили саблею по
5*
68
Русскія были.
головѣ, а одинъ ударилъ шпорою въ бокъ. Полу-
живой онъ былъ отнесенъ въ свой домъ, но крѣп-
кая натура вынесла эти побои, хотя была надломлена
ими. Оказалось, что „на грабежъ навелъ поляковъ
ихъ полковникъ Костенецкій, который такъ сочув-
ствовалъ невинному Энгельгардту и который самъ
же въ это самое утро посовѣтовалъ Мурзакевичу
перепрятать вещи въ другое мѣсто. Ему нужно было
только разузнать, гдѣ будутъ спрятаны эти вещи.
Къ счастію, вещи, спрятанныя раньше подъ коло-
кольню, въ томь числѣ и серебряная риза съ иконы
Одигитріи, остались цѣлы отъ грабежа*. (Орловскій.)
Въ полночь 5-го ноября французы покинули
Смоленскъ, а уже утромъ въ 7 часовъ вошли въ
него русскія войска. Три мѣсяца Смоленскъ нахо-
дился во власти непріятеля. За это время о. Ни-
кифоръ лишился двухъ дочерей и самъ послѣ пере-
несенныхъ тревогъ, и лишеній, и побоевъ, чувство-
валъ себя очень плохо. „Еще хуже было его ду-
шевное состояніе. Припоминалась встрѣча съ Напо-
леономъ, и являлось опасеніе, какъ бы не подверг-
нуться за это отвѣтственности." (Орловскій.)
Дѣйствительно, „едва начальство пришло", Мур-
закевичъ былъ обвиненъ въ государственной из-
мѣнѣ и впалъ въ руки грознаго слѣдователя, все
того же арх. Ѳеофилакта Рязанскаго (Русанова).
„19-го декабря Ѳеофилактъ пріѣхалъ въ Смо-
ленскъ, а 20-го Мурзакевичъ записалъ въ своемъ
дневникѣ:
„Потребованъ къ синодалу по доносу николаев-
скаго протопопа Алексѣя Васильева. Разсказалъ
откровенно все, со мною случившееся
— Зачѣмъ встрѣчалъ Наполеона?
Отвѣчалъ:
Духовенство въ 1812 году. 69
— Чтобы спасти храмы Божіи: первосвященникъ
Іудейскій Іоддай встрѣчалъ язычника Александра Ма-
кедонскаго, а папа Левъ Святый — Атиллу у вратъ
Рима, угрожавшаго граду разореніемъ".
Ревнителя не по разуму начальство предало уго-
ловному суду.
24-го декабря Ѳеофилактъ запретилъ священ-
нослуженіе Мурзакевичу, прот. Звѣреву и свящ.
Якову Соколову.
Въ тотъ же день Ѳеофилактъ писалъ Иринею:'
„Рекомендую вашему преосвященству отъ священ-
ника Мурзакевича немедленно отобрать объясненіе,
какія онъ имѣлъ побужденія отъ бывшаго здѣсь
французскаго правительства принять на себя пору-
ченіе касательно храненія ключей отъ собора, риз-
ницы и кладовыхъ? кромѣ принадлежащаго архіе-
рейскому дому и собору, не хранилось ли тогда въ
оныхъ и французское имущество? Въ какое имен-
но время принялъ онъ на себя оное порученіе? что
именно въ сихъ кладовыхъ теперь находится? Для
освидѣтельствованія чего безъ отлагательства упо-
требить ректора и префекта семинаріи при депутатѣ
отъ градской полиціи. Сверхъ того развѣдать: не
былъ ли священникъ Мурзакевичъ и иные, а осо-
бенно помощникъ консисторскаго секретаря, упо-
требляемы отъ помянутаго правительства и въ дру-
гія дѣла ? Самъ онъ, Мурзакевичъ, сознавался предо
мною, что съ духовными, которыхъ имянъ не упо-
мню, выходилъ навстрѣчу французскому императору
Наполеону въ церковномъ облаченіи и съ крестомъ,
и поднесъ ему просфору*.
Ѳеофилактъ судилъ, если не милостиво, то бы-
стро. Уже 17 января „подсудимымъ было офиці-
ально запрещено священнослуженіе, благословеніе
70
Русскія были.
рукою и отлучка изъ города, и взяты въ томъ под-
писки". Были бы отобраны у нихъ и ставленни-
ческія грамоты, но онѣ и безъ того сгорѣли въ смо-
ленскомъ пожарѣ. “ Дѣло же о встрѣчѣ Наполеона,
съ резолюціею Иринея и отзывомъ Ѳеофилакта, было
отправлено 23-го января 1813 года на разсмотрѣніе
Святѣйшаго Синода.
Въ началѣ іюня 1813 года послѣдовалъ указъ
Св. Синода отъ 18-го мая, которымъ всѣ распоря-
женія Ѳеофилакта по дѣлу Мурзакевича и его со-
служивцевъ были утверждены. Епископу же Ири-
нею предписывалось увѣдомить Синодъ о рѣшеніи
по этому дѣлу гражданскаго начальства.
„Между тѣмъ, дѣло было передано въ смолен-
скую уголовную палату. Ѳеофилактъ 7-го сентября
уѣхалъ въ Могилевъ, а Ириней былъ перемѣщенъ
въ Кіевъ съ званіемъ епископа Чигиринскаго и ви-
карія кіевской митрополіи".
5-го сентября 1813 года прибылъ вновь назначен-
ный въ Смоленскъ епископъ Іоасафъ (Срѣтенскій),
бывшій викарій новгородскій. „По виду суровый,
по душѣ благій", замѣчаетъ о немъ о. Никифоръ.
Правилъ онъ смоленскою епархіей до 1821 года
и оставилъ по себѣ память „юриста, практикою
усвоившаго знаніе законовъ". При немъ дѣло Мур-
закевича приняло благопріятный оборотъ.
Прежде всего, смоленская уголовная палата рѣ-
шеніемъ своимъ отъ 24 марта 1814 года оправдала
подсудимыхъ священниковъ.
„Священникъ Никифоръ Мурзакевичъ" сказано
въ постановленіи палаты, „кромѣ подносу имъ Напо-
леону «просвиры, также въ другомъ ни въ чемъ не
доказанъ, и по сдѣланному, по предписанію палаты,
смоленскимъ полицейскимъ правленіемъ изслѣдова-
Духовенство въ 1812 году.
71
нію оказалось: онъ, Мурзакевичъ, во вре-
мя нашествія въ здѣшній городъ Смо-
ленскъ непріятеля, находился при ра-
неныхъ россійскихъ офицерахъ и сол-
датахъ съ повѣшенною на шеѣ его ико-
ною Божіей Матери, и въ то же самое
время, при разломаніи непріятелемъ ар-
хіерейскаго дома и ризницы, оную изба-
вилъ отъ грабежа и оставилъ все въ цѣ-
лости. А при выгнаніи непріятеля изъ
Смоленска, когда вознамѣрились и Оди-
гитріевскую церковь также разграбить и
снять колокола, не допустилъ и до онаго,
за что былъ битъ, дранъ за волоса и
бороду.
„Въ подносѣ же вышеписанной просвиры, по-
честь можно, послѣдовало не по чему иному, какъ
изъ одной робости, и тогда, когда онъ
несъ для больного мѣщанина, по зову
коего шелъ исповѣдывать и причащать
его; за что и слѣдовало бы сдѣлать съ нимъ по
подсудности по правиламъ церковнымъ, какое-либо
положеніе здѣшней духовной консисторіи, но, вмѣ-
няя ему вышеписанное и запрещеніе священнослу-
женія и удаленіе отъ церкви съ начала производ-
ства о семъ дѣла, — также оставить свободнымъ".
До рѣшенія уголовной палаты всѣ подсудимые
оставались безъ мѣстъ и безъ содержанія. На пред-
ставленіе епископа Іоасафа послѣдовалъ 8 іюля
1814 года указъ Синода, чтобы бывшимъ подсуди-
мымъ было разрѣшено священнослуженіе, и они были
немедленно опредѣлены по церквамъ ло усмотрѣнію
Іоасафа." Такимъ образомъ, 26 іюля 1814 года
о. Никифоръ Мурзакевичъ опять оказался настоите-
72
Русскія были.
лемъ Одигитріевской церкви, по которой и свѣко-
валъ остатокъ своей печальной и трудовой жизни.
„Страданія, вынесенныя имъ за это время, оставили
на душѣ его тяжелый слѣдъ. Хотя страсть къ
книжнымъ занятіямъ и не угасла въ немъ, и, окон-
чивъ „Евангельскую исторію4*, онъ въ 1815 году при-
нялся за составленіе „Жизни апостоловъ Петра и
Павла", но прежней бодрости и ясности душевной
онъ уже навсегда лишился". Кое-какія радости при-
ходили къ нему, но всегда — отъ свѣтскихъ людей
и никогда изъ своего сословія. Ужасъ свой къ по-
слѣднему о. Никифоръ выразилъ тѣмъ,, что — „же-
лая быть независимымъ въ судьбѣ своихъ дѣтей отъ
духовныхъ собратій, онъ всѣхъ почти своихъ сыно-
вей направилъ по свѣтской службѣ"... О. Ники-
форъ Мурзакевичъ скончался 8 марта 1834 года на
62 году жизни.
Гдѣ было остальное смоленское духовенство?
Біографъ Мурзакевича отзывается о томъ весьма
опредѣленно: попряталось по угламъ. „Иначе по-
ступали многіе священники, переодѣвавшіеся въ кре-
стьянскую одежду и приходившіе въ Смоленскъ на
базаръ для покупки припасовъ. Ихъ выдавала ро-
бость и неувѣренность всѣхъ движеній, которая да-
вала поводъ французамъ заподозрѣвать въ нихъ пе-
реодѣтыхъ казаковъ и причинять имъ непріятности" ...
Духовенство Можайское и Рузское скрылось ла-
геремъ въ лѣсу около села Казанова (въ 15 верстахъ
отъ Волоколамска). „Духовенство, собравшееся въ
Казановскомъ лѣсу, на первыхъ порахъ не бѣдство-
вало, жило даже весело, такъ какъ припасовъ све-
зено было довольно, было что поѣсть и попить, а
погода стояла теплая. Бѣда настала для Казанов-
скаго лагеря, когда наступили холода: въ немъ по-
Духовенство въ 1812 году.
73
явился тифъ. Съ уходомъ непріятеля, лагерь разо-
шелся, но насельники его не спаслись отъ тифа: всѣ
потомъ переболѣли имъ, и много народу отъ того
умерло". (С. Уклоненій.)
Понятно, что здѣсь эта робость и прятки—резуль-
татъ шкурнаго страха. Но и тамъ, гдѣ его не было
и не могло быть, безучастіе духовнаго сословія къ со-
бытіямъ 1812 года поразительно. Словно данъ былъ
пароль: не мѣшаться въ войну, это дѣло свѣтское,
а не наше. До такихъ мелочей, что въ 1813 году
духовная цензура отклонила отъ себя разсмотрѣніе
присланнаго изъ Казани патріотическаго стихотво-
ренія (Котовичъ, 21). Въ высокой степени любо-
пытно и характерно то обстоятельство, что въ то
время, какъ въ свѣтскомъ обществѣ Наполеоновы
войны вызвали настроеніе романтическихъ воспоми-
наній объ аналогическихъ эпохахъ русскаго про-
шлаго (Озеровъ, Крюковскій и др.), и въ литера-
турѣ, публицистикѣ, даже въ офиціальныхъ актахъ
воскресли имена Димитрія Донского, Пожарскаго,
Минина, — духовенство не отвѣтило на это движе-
ніе. Обратите вниманіе на синодальный актъ, при-
веденный въ началѣ моей статьи. Казалось бы, какъ
въ воинственной прокламаціи, исходящей отъ главен-
ствующаго органа духовнаго сословія, не вспомнить
Авраамія Палицына, Гермогена, Діонисія, въ эпоху
Смутнаго времени, или, тѣмъ болѣе, героевъ Ма-
маева побоища, Пересвѣта и Ослябю? О нихъ,
однако, ни звука, — словно умышленно. Припо-
минаются какіе-то, ничего не говорящіе народу,
левиты, а собственные монахи-патріоты замолчаны.
Между тѣмъ, необходимость подобныхъ напоминаній
очень понималъ, напримѣръ, такой патріотъ изъ патріо-
товъ, какъ гр. Ѳ. В. Ростопчинъ. Неуклюжесть,
74
Русскія были.
съ которою онъ, какъ мы увидимъ ниже, сдѣлалъ
одно такое напоминаніе, показываетъ, что онъ не
посовѣтовался въ этомъ случаѣ съ какимъ-либо
духовнымъ лицомъ, потому что любой священникъ
могъ бы избавить его отъ допущенной имъ смѣш-
ной ошибки. То, что человѣкъ, стремившійся со-
средоточить вокругъ себя всѣ патріотическія силы
Москвы, не имѣлъ помощника и совѣтника изъ
духовенства, — это ли еще не изумительное явленіе?
Не думаю, чтобы оно было случайнымъ и не-
чаяннымъ. Скорѣе можно видѣть въ этомъ отчу-
жденіи отъ духовенства актъ недовѣрія къ церковни-
камъ со стороны вельможи, каждый вершокъ дворя-
нина котораго Наполеонъ пугалъ, главнымъ обра-
зомъ, какъ Пугачевъ, и который на всю Отечествен-
ную войну смотрѣлъ сквозь призму пугачевщины.
(См. мой очеркъ „Наполеонъ Пугачевъ".) Утвер-
дившись на этой точкѣ зрѣнія, Ростопчинъ не могъ
забыть, что въ пугачевщину громадное большинство
духовенства въ возставшихъ областяхъ приняло
сторону самозванца Въ послѣднюю четверть
1 Пугачевъ хорошо понималъ важное значеніе духовенства въ
народѣ и для привлеченія его на свою сторону сосредоточилъ на
немъ все свое вниманіе и вмѣстѣ всю жестокость мѣръ, какія обыкно-
венно употреблялъ противъ непокорныхъ. Изъ двухъ сословій, осо-
бенно пострадавшихъ среди бунта, дворянства и духовенства, трудно
сказать, которое пострадало болѣе; духовенство выставило изь своей
среды 237 мучениковъ. Но еще выше была цифра духовныхъ
лицъ, увлекшихся общимъ народнымъ движеніемъ своего
края. Правительство было сильно недовольно поведеніемъ духовенства
и побудило Св. Синодъ издать объявленіе, что каждый служитель
алтаря лишается священства и подвергается гражданскому суду „въ
самыЛ тогъ часъ", какъ пристанетъ къ бунтовщикамъ. Виновныхъ
оказалось такъ много, что, напримѣръ, въ Пензѣ гр. Па-
нинъ — у с м и р нтель пугачевщины — засталъ всѣ церкви
запертыми, потому что въ городѣ не оказывалось ни
одного священника, не подпавшаго подъ строгое рѣшеніе
Св. Синода. .Если бы духовный чинъ, писалъ онъ въ одномъ до-
несеніи императрицѣ, хотя мало инаковъ было, злодѣянія не возрасли
бы до такой степени". (Знаменскій.)
Духовенство въ 1812 году.
75
XVIII вѣка правительство держало духовенство на-
столько въ черномъ тѣлѣ, что за судьбы его на-
ходили нужнымъ вступаться, изъ человѣколюбія,
даже лютеране, въ родѣ гр. Сиверса. Знаменскій
(„Приходское духовенство въ Россіи со времени
реформы Петра") справедливо находилъ, что въ
Екатерининскій вѣкъ такое правительственное от-
ношеніе къ духовенству создавалось отнюдь не не-
брежностью, а системою. „Философскій взглядъ на
духовенство", руководившій Екатериною, высказанъ
Болтинымъ, который съ откровенностью утверждалъ,
что въ невѣжествѣ и матеріальной бѣдности рус-
скаго духовенства спасеніе Россіи отъ клерикальнаго
господства, столь гибельнаго для благосостоянія и
просвѣщенія странъ католическихъ. Отъ клерика-
лизма это циническое средство, можетъ быть, и
помогало, но оно шло въ разрѣзъ съ намѣреніемъ
создать изъ духовенства второе сословіе государ-
ства — привилегированный и образованный классъ,
плотину власти противъ безпокойныхъ движеній
„подлаго народа". Очень естественно, что, не-
смотря на пышные указы въ родѣ изданнаго въ
1767 году, духовенство, которое, по энергическому
выраженію гр. Сиверса, „умирало съ голоду", весьма
плохо облагороживалось, т. е. весьма мало расходи-
лось съ подлымъ народомъ въ общихъ интересахъ
и общихъ горестяхъ и не сближалось съ благород-
нымъ классомъ давившихъ его дворянъ и чиновни-
ковъ. Несмотря на угрозы кнутомъ и каторгой,
крестьяне не переставали подавать челобитья на по-
мѣщиковъ и послѣ 1767 года; челобитья этипопреж-
нему писались и подписывались за неграмотностью
челобитчиковъ ихъ духовными отцами и другими
членами приходскихъ принтовъ. Вслѣдствіе этого
76
Русскія были.
многія духовныя лица подпадали суду и подверга-
лись строжайшему осужденію и несчастіямъ. Въ
1781 году вышелъ новый указъ, подтверждавшій указъ
1767 года; его велѣно публиковать всѣмъ священно-
и церковно-служителямъ съ строжайшимъ запреще-
ніемъ писать и подписывать крестьянамъ ихъ жалобы
на владѣльцевъ; со всѣхъ ставленниковъ при поста-
вленіи въ церковныя должности велѣно брать въ
слышаніи и исполненіи его особыя подписки.
Участіе духовенства въ крестьянскихъ волненіяхъ
обнаружилось и въ слѣдующее царствованіе Павла
Петровича и сильно озабочивало правительство.
„По происшедшимъ въ нѣкоторыхъ губерніяхъ
ослушаніямъ крестьянъ противу своихъ помѣщиковъи
говорилось въ указѣ 1797 года, „оказалося, что многіе
изъ священниковъ и церковно-служителей, вмѣсто
того, чтобы по долгу ихъ, правилами церковными и
Регламентомъ Духовнымъ предписанному, наставлять
прихожанъ своихъ благонравію и повиновенію вла-
стямъ, надъ ними поставленнымъ, сами къ против-
ному сему подавали поводъ". Послѣ наказанія
виновныхъ прежніе указы касательно этого пред-
мета были подтверждены вновь въ 1797 и 1800 гг.
Въ концѣ Павлова и началѣ Александрова царство-
ванія правительство поняло, что указами, обращен-
ными къ нищимъ, которымъ нечего терять, много
не успѣешь, и принялось „ возвышать“ сословіе.
Начались любезности: отмѣна тѣлеснаго наказанія,
усиленіе штатныхъ окладовъ, учрежденіе наградъ и
отличій (скуфья, камилавка, митра, ордена), льготы
отъ нѣкоторыхъ сборовъ и повинностей, и — на-
конецъ, затѣя общей экономической реформы, ко-
торую должна была провести въ жизнь синодаль-
ная комиссія духовныхъ училищъ. Оборотною сто-
Духовенство въ 1812. году.
77
роною медали было систематическое разобщеніе со-
словія съ народомъ: въ 1797 году уничтожены были
приходскіе выборы членовъ клира, что, конечно,
обращало ихъ отнынѣ изъ общественно „излюблен-
ныхъ людей" въ правительственныхъ чиновниковъ
церковной службы. Правительство выиграло въ этой
послѣдней мѣрѣ, но тѣ его мѣры, которыми оно
хотѣло облагородить духовенство и улучшить его
общественное положеніе и матеріальное состояніе,
помогали очень медленно и плохо. Сословіе бѣдо-
вало попрежнему и терпѣло жесточайшія притѣсне-
нія отъ дворянства и чиновниковъ, т. е. опять-таки
отъ дворянства. Коснувшись этого неистощимаго
предмета, говоритъ историкъ „Приходскаго Духо-
венства", — мы могли бы представить множество
примѣровъ, какія тяжкія, но безнаказанныя обиды
приходилось духовенству терпѣть отъ этихъ героевъ
крѣпостного права, въ какомъ униженіи оно было
по милости ихъ даже въ очень недавнее время, при
поколѣніи, которое и теперь еще не сошло въ мо-
гилу, какъ господинъ дралъ причетниковъ, а под-
часъ и священнослужителя на конюшнѣ, трактовалъ
ихъ на ряду съ своими лакеями, въ награду дьякону
за громкое многолѣтіе давалъ полный сапогъ вина
и т. п. Въ самомъ 1812 году полковникъ Ж. за-
каталъ въ бочкѣ до смерти священника (даже не
своего приходскаго) за то, что злополучный попъ
осмѣлился, проѣзжая мимо его дома, не поклониться
ему, когда онъ сидѣлъ съ гостями на балконѣ.
Извѣстный Лоскутовъ въ Верхнеудинскѣ преспокойно
выдралъ плетьми протопопа Орлова. Вмѣшательство
свѣтскихъ властей въ церковное управленіе про-
должало быть безпредѣльнымъ. Словомъ, въ мо-
ментъ Наполеонова нашествія духовенство имѣло
78
Русскія были.
всѣ данныя, чтобы быть недовольнымъ, и первен-
ствующее сословіе, которое его тѣснило, сознавало
виноватою совѣстью, что, дѣйствительно, доволь-
нымъ оно быть не можетъ. И тѣ, кто помнилъ,
какъ недовольство духовенства отразилось въ на-
родѣ въ пору пугачевщины и крестьянскихъ без-
порядковъ при Павлѣ, естественно трусили теперь,
не оказалось бы оно крамольнымъ и при Наполеонѣ.
Этого не случилось, но, не бывъ крамольнымъ,
духовенство не явилось и усерднымъ. Оно не
пошло дальше, такъ сказать, доброжелательнаго
нейтралитета и совершенной, но пассивной лойяль-
ности. Активно же пребывало лѣнивымъ и съ
крайнею неохотою подвигалось навстрѣчу патріоти-
ческимъ требованіямъ властей, если эти требованія
выходили за предѣлъ прямыхъ обязанностей служеб-
наго круга. Въ этомъ отношеніи поведеніе духо-
венства въ Отечественную войну рѣзко отличается
не только отъ подвиговъ героическаго монашества
въ Смутное время, но даже отъ поведенія того же
самаго духовенства, за семь-восемь лѣтъ передъ
тѣмъ, передъ войною 1805 года. Тогда, возбу-
жденное слухами о предстоящихъ благопріятныхъ
для него реформахъ и нарѣзкѣ крупныхъ земель-
ныхъ участковъ, оно отблагодарило молодого импе-
ратора тѣмъ, что своею энергическою проповѣдью
сдѣлало популярною одну изъ самыхъ ненужныхъ
и несчастныхъ войнъ, которыя когда-либо вела
Россія, — „роиг 1е гоі сіе Ргиззе", — распростра-
нило въ народѣ великую ненависть къ „безбож-
нымъ французамъ“ и укрѣпило грозный миѳъ о
Наполеонѣ антихристѣ. И, когда Наполеонъ при-
шелъ въ Россію съ дванадесятью языками, миѳъ
этотъ, о которомъ онъ, быть можетъ, даже и не
Духовенство въ. 1812 году. 79
слыхалъ, можетъ быть, и умеръ, не узнавъ о
немъ, — миѳъ этотъ всталъ предъ геніальнымъ
полководцемъ, какъ врагъ, куда болѣе грозный,
чѣмъ плохіе генералы Александрова воинства. Нѣтъ
никакого сомнѣнія, что фанатическая проповѣдь
противъ безопаснаго еще для Россіи и невѣдомаго
въ ней Наполеона велась духовенствомъ совершенно
безкорыстно. Но пользы, принесенной имъ прави-
тельству, оно не могло не сознавать, а сознанная
польза говоритъ: „долгъ платежомъ красенъ".
Платежомъ же оказались только разочарованія въ
обѣщаніяхъ, которыя либо не исполнялись вовсе,
либо, исполняясь на бумагѣ, не исполнялись на
дѣлѣ, либо исполнялись съ такою вялою медлен-
ностью (напримѣръ, надѣленіе церквей землями), что
жившее и дѣйствовавшее тогда поколѣніе духовнаго
сословія уже не надѣялось дождаться ихъ реальнаго
осуществленія и привыкло смотрѣть на нихъ, какъ
на хитрую волокиту. Никакихъ крамолъ и измѣнъ
обиженное духовенство, конечно, не учиняло и не
замышляло, но не поощренный патріотизмъ также
завялъ и, въ нужную минуту, оказался ниже требо-
ваній. Виноватая совѣсть дворянскаго государства,
въ лицѣ хотя бы того же выразительнаго героя
минуты, Ростопчина, не могла этого не чувствовать
и, чувствуя и понимая, побаивалась.
И такъ было въ духовенствѣ и на низахъ, и на
верхахъ. Послѣ Бородинской битвы, когда Кутузовъ,
стоя на Поклонной горѣ, еще морочилъ Ростопчина, а
Ростопчинъ москвичей возможностью дать сраженіе
подъ Москвою, главнокомандующій арміи просилъ
главнокомандующаго столицы, „чтобы я, черезъ день,
пріѣхалъ къ нему съ архіереемъ и обѣими чудотвор-
ными иконами Богоматери, которыя онъ хотѣлъ про-
80
Русскія были.
нести передъ строемъ (войскъ); впереди должны
были идти священники, читать молитвы и кропить
воиновъ святою водою". (Ростопчинъ). Архіерей, о
которомъ говоритъ Ростопчинъ, знаменитый Авгу-
стинъ, викарій еще болѣе знаменитаго Платона (Лев-
шина). Предложеніе Кутузова и Ростопчина „при-
шлось не по вкусу владыкѣ":
„— Но куда же я пойду послѣ молебна? —
спросилъ онъ меня.
— Къ вашему экипажу, — отвѣчалъ я, — въ кото-
ромъ вы отъѣдете отъ города, ожидая исхода битвы.
— А если она начнется прежде, нежели я кончу?
Я, вѣдь, могу попасть въ эту сумятицу и меня мо-
гутъ убить.
Чтобы его успокоить, я ему высказалъ мое убѣ-
жденіе, что сраженія не будетъ; но совѣтовалъ быть
готовымъ на всякій случай".
Только что Августинъ избавился отъ угрозы
служить молебны подъ пулями, какъ постигла его
новая непріятность: Москву рѣшено оставить безъ
боя, и Ростопчинъ посылаетъ къ архіерею адъютанта
„съ повелѣніемъ отъ имени государя: уѣхать въ
ту же ночь и увезти съ собою обѣ иконы Богома-
тери. Онъ сталъ безпокоиться, какимъ образомъ
ихъ взять. Одна (икона), называемая Владимірскою,
находилась въ каѳедральномъ соборѣ; другая, Ивер-
ская, въ часовнѣ, носившей ея имя. Онъ справедливо
опасался, какъ бы оставшаяся въ Москвѣ чернь не
вздумала препятствовать отъѣзду двухъ покровитель-
ницъ Москвы и какъ бы самъ онъ не подвергся
опасности. Опасеніе это внушалось ему мѣрою,
принятою самимъ народомъ въ послѣдніе три-че-
тыре дня. Мѣра эта состояла въ высыланіи ноч-
ныхъ дозоровъ для удостовѣренія въ томъ, что не
Духовенство въ 1812 году.
81
хочетъ ли кто-нибудь унести (помянутыя) иконы.
Къ счастію, однако, никто не явился; отъѣздъ со-
вершился быстро и безъ шума; но эта же подозри-
тельность народа была причиною тому, что никакъ
не могли снять и уложить большую серебряную
люстру, висѣвшую въ соборѣ, такъ какъ для сего
потребовалось бы, по крайней мѣрѣ, дня три".
Любопытна подлинная записка Ростопчина къ
Августину :
„1-го сентября 1812 г.
Нечаянное рѣшеніе князя Кутузова оставить Мо-
скву злодѣю должно рѣшить и ваше преосвященство
отправиться немедля. — Но именемъ государя сооб-
щаю вамъ, что бъ вы Владимірскую, Иверскую и
Смоленскую Богоматерей взяли съ собою. — Народъ
ночью сего не примѣтитъ, а предлогъ, что имъ хо-
четъ молиться войско. — Путь вашъ на Владиміръ".
Совсѣмъ два заговорщика изъ мелодрамы. Все
время Ростопчинъ толковалъ о своей народности, а
когда дѣло дошло до спасенія народной святыни,
ничего лучшаго не могъ придумать, какъ — ее у на-
рода выкрасть!
Знаменитый Платонъ, въ это время, былъ полу-
трупомъ. Въ „Наполеонѣ Пугачевѣ" (>1812 годъ")
было разсказано, какъ Ростопчинъ заставилъ едва
живого старика приводить къ вторительной присягѣ
московскихъ обывателей, когда они требовали раз-
дачи оружія изъ арсенала. Вообще, Ростопчинъ съ
развалиною великаго человѣка не церемонился и до-
вольно нагло мѣшалъ его имя въ тѣ свои „разныя
маленькія средства для занятія и развлеченія умовъ
въ народѣ", которыя самъ же характеризовалъ „са-
мыми пошлыми выдумками". „Наиболѣе распро-
странилась по Россіи, среди простого народа, ска-
А. В. Амфитеатровъ. XXIII. 6
82
Русскія были.
зочка въ моемъ вкусѣ, которой въ одно утро я при-
казалъ напечатать 5 т. экземпляровъ и продавать по
грошу штуку. Въ ней я описывалъ встрѣчу митро-
полита Платона съ престарѣлымъ инокомъ, который
почтительно приблизился къ нему за благословеніемъ
и, сказавъ, что возвратился сражаться въ русскихъ
рядахъ, исчезъ въ глазахъ всѣхъ присутствовавшихъ;
оставивь по себѣ сіяющій слѣдъ. А надо замѣтить,
что св. Сергій, бывшій монахомъ въ Троицкомъ мо-
настырѣ, гдѣ и покоятся его мощи, сражался въ вой-
скахъ Дмитрія Донского противъ орды татарина
Мамая и остался побѣдителемъ". Ясно, что само-
властный Ростопчинъ распорядился авторитетомъ Пла-
тона, даже не потрудившись предварить послѣдняго,
что онъ обязанъ имѣть небывалое видѣніе, такъ
какь ученый и умный Платонъ, конечно, никогда не
согласился бы, чтобы отъ его имени распространяли
басню, будто св. Сергій сражался въ Куликовской
битвѣ: это значило сразу похоронить „видѣніе" въ
мнѣніи духовенства и благочестивцевъ, возбудить
насмѣшки старообрядцевъ и пустить въ народъ не
„средство для занятія и развлеченія умовъ", но еще
новый соблазнъ... Онъ-таки и былъ, вопреки хва-
стовству Ростопчина.
О самомъ Платонѣ Ростопчинъ говоритъ съ пре-
зрительнымъ снисхожденіемъ, какъ о человѣкѣ, со-
вершенно разрушенномъ и лишенномъ всякаго само-
стоятельнаго значенія. „Государь отправился въ
церковь и встрѣченъ былъ на паперти епископомъ
Августиномъ, викаріемъ митрополита Платона. По-
слѣдній удалился въ небольшой монастырь, постро-
енный имъ въ 60-ти верстахъ (15 лье) отъ Москвы;
онъ имѣлъ уже нѣсколько параличныхъ припадковъ,
такъ что даже очень плохо владѣлъ языкомъ. Бо-
Духовенство въ 1812 году. 83
лѣзненное состояніе это не помѣшало ему прислать,
изъ своего уединенія, икону св. Сергія, съ приложе-
ніемъ прекраснаго посланія, въ которомъ онъ пред-
сказывалъ государю славное окончаніе войны, срав-
нивая его съ пастыремъ Давидомъ, а Наполеона —
съ Голіаѳомъ. Но то были другія времена. Напо-
леонъ не принялъ бы (подобнаго) вызова и не такой
былъ человѣкъ, чтобы дать убить себя изъ пращи".
Въ воспоминаніяхъ И. М. Снѣгирева сохранилась
примѣчательная картина послѣднихъ дней этого бы-
лого умницы-человѣка, который дожилъ до того, что
самъ себѣ сталъ въ тягость. Когда семья Снѣгире-
выхъ, бѣжавъ изъ Москвы отъ Наполеонова наше-
ствія, прибыла въ Махрищскій монастырь (въ 30 вер-
стахъ отъ Троице Сергіевской Лавры), она нашла
тамъ Платона, перевезеннаго изъ Виѳаніи, по опасе-
нію, что Сергіевъ посадъ и Троицкая Лавра могутъ
быть заняты французами. Узнавъ о пріѣздѣ Снѣги-
ревыхъ, Платонъ послалъ имъ обѣдъ со своего стола.
„Батюшка, послѣ обѣда, ходилъ со мною благо-
дарить его за такое родственное участіе. Первое
его слово было: „куда дѣлся злодѣй?*. Батюшка,
думая, что это относится къ Наполеону, отвѣчалъ:
„въ Москвѣ". „Нѣтъ, нѣтъ, я спрашиваю отвоемъ
злодѣѣ-кучерѣ". Надобно сказать, что нашъ крѣ-
постной кучеръ, обокравши насъ, убѣжалъ; въ то
время уже разнеслась въ простомъ народѣ пущенная
Наполеономъ молва, ко вреду Россіи, что онъ дастъ
крѣпостнымъ волю. „А Бонапарту съ ватагою своей",
продолжалъ Платонъ съ разстановкою, „не сдобро-
вать и въ Сергіевой обители не бывать. Слышишь,
я вѣдь не велѣлъ убирать тамъ мощей и драгоцѣн-
ностей. Бонапартъ возстанетъ на святыню, а свя-
тыня противъ него. Куда ему устоять". Потомъ,
*6
84
Русскія были.
какъ бы обращаясь на самого себя, сказалъ: „Каковъ
же сталъ теперь Платонъ, хуже богадѣленнаго старика! “
Два мѣсяца спустя —11 ноября 1812 года—Пла-
тонъ умеръ. Авторитетъ этого іерарха, хотя и жилъ
старою памятью, а не новымъ дѣломъ, былъ, дѣй-
ствительно, огроменъ, судя по впечатлѣнію, которре
произвела его смерть даже въ такое, полное волне-
ній и тревогъ, время. „Почтенный старецъ! Въ
какое время онъ оставилъ свою паству! Когда Мо-
сква по Божію попущенію лишалась славы и красы
своей, тогда и пастырь ея сдѣлался безгласенъ, без-
дыханенъ, неимущъ вида, ниже доброты! Россіянинъ,
а болѣе житель разоренной столицы, оплакивая
слѣды опустошенія Москвы, прольетъ горчайшія
слезы, лишившись Московскаго пастыреначальника,
незабвеннаго для христіанъ, пользовавшихся сладост-
нымъ его ученіемъ, а болѣе для духовенства, поста-
вленнаго имъ на степень приличную священному
сану. Вѣчная ему память I* (Дневн. П. В. Побѣдо-
носцева.) Носилась упорная молва, будто, во время
пребыванія Наполеона въ Москвѣ, Александръ тайно
былъ у митрополита—для „совѣтованія" съ нимъ...
Такимъ образомъ, даже главная духовная сила
Россіи оказалась полезною лишь настолько, по-
скольку ею воспользовались помимо ея вѣдома и
воли. Неудивительно, что наглядность этого равно-
душія приводила власти въ подозрительное настрое-
ніе. Варлаамъ Шишацкій былъ одинъ, но правитель-
ство и, въ особенности, сыскной патріотизмъ тогдаш-
нихъ „истинно-русскихъ" людей воображали, будто
ихъ много, и довольно усердно ихъ разыскивали,
окружая подозрѣніями часто совершенно невинныхъ
людей. Примѣръ тому мы видѣли на арх. Михаилѣ
Черниговскомъ. % и ;
Духовенство ВЪ 1812 ГОДУ.
85
Принадлежность, по происхожденію, къ духов-
ному званію Сперанскаго, котораго дворянство, съ
в. кн. Екатериною Павловною и Ростопчинымъ во
главѣ, громко обвиняли въ наполеонизмѣ и государ-
ственной измѣнѣ, какъ бы отбросила тѣнь свою и
на сословіе, изъ котораго вышелъ этотъ государ-
ственный человѣкъ. Уже когда Сперанскій, сломлен-
ный интригою, отправленъ былъ въ ссылку и жилъ
въ Нижнемъ Новгородѣ, здѣшнія сношенія его съ
духовенствомъ не даютъ спокойно спать Ростопчину.
23 іюля 1812 года Ростопчинъ пишетъ государю:
„Не скрою отъ васъ, Государь, что Сперанскій сбли-
зился съ архіепископомъ Моисеемъ, извѣстнымъ по-
читателемъ Бонапарта и хулителемъ Вашихъ дѣйствій Ч
Сверхъ того Сперанскій, по своей извѣстности и ли-
цемѣрному образу дѣйствій, прикидываясь богомоль-
нымъ, пріобрѣлъ расположеніе жителей Нижняго.
Онъ успѣлъ ихъ убѣдить, что онъ жертва его любви
къ народу, которому онъ старался доставить свободу
и что вы имъ пожертвовали своимъ министрамъ и
1 Изъ этого доноса ясно, что архіерею достаточно было мало-
мальски быть серьезнымъ и самостоятельнымъ человѣкомъ, чтобы свѣт-
ская власть уже смотрѣла на него звѣремъ и ревниво подозрѣвала
его во всякихъ коварствахъ. Авторъ .Исторіи нижегородской іерархія*,
митр. Макарій, желая обрисовать необыкновенную прямоту и безбояз-
ненную откровенность преосв. Монсея Блнзнецова-Платонова, даже
въ то время, когда еще оиъ былъ при мнтр. Платонѣ мало вліятельнымъ
іеромонахомъ Троицкой лавры, разсказываетъ, какъ о какомъ-то осо-
бенномъ подвигѣ мужества, что однажды, когда Платонъ осматривалъ
въ лаврѣ новый колодезь и когда на снисходительное замѣчаніе митро-
полита о добромъ качествѣ воды намѣстникъ, ректоръ академіи н всѣ
окружавшіе владыку отвѣдывали и хвалили эту воду, одинъ только
Моисей осмѣлился сказать прямо,что она никуда не годится, и сверхъ
общаго ожиданія получилъ за свою прямоту великодушное одобреніе
владыки (Знаменскій). Серьезность столь смѣлаго подвига, пожалуй,
заставитъ улыбнуться людей нынѣшняго вѣка, но надо принять во вни-
маніе условія эпохи, когда властное самодурство принимало даже ни-
чтожнѣйшія противорѣчія, какъ злѣйшія оскорбленія, направленныя
къ ущербу архипастырскаго престижа. Времена эти только недавно
отошли въ область преданій. Да и совершенно ли отошли?
86
Русскія были.
дворянамъ". Лица эти, повидимому, окружены были
бдительнымъ надзоромъ. Мѣсяцъ спустя, государь
получилъ о нихъ же рапортъ отъ нижегородскаго
вице-губернатора Крюкова: „6 числа настоящаго мѣ-
сяца, въ день Преображенія Господня, когда я былъ
на Макарьевской ярмаркѣ, здѣшній преосвященный
епископъ Моисей, по случаю храмоваго праздника
въ каѳедральномъ соборѣ, давалъ обѣденный столъ,
къ коему были приглашены и нѣкоторые изъ гу-
бернскихъ чиновниковъ. Послѣ обѣдни тутъ былъ и
тайный совѣтникъ Сперанскій, обѣдать однако же
не оставался; но между закускою, онъ, занимаясь съ
преосвященнымъ обоюдными разговорами, кои до-
ведя до нынѣшнихъ военныхъ дѣйствій, говорилъ о
Наполеонѣ и объ успѣхахъ его предпріятій; къ чему
г. Сперанскій дополнилъ, что въ прошедшія кампа-
ніи въ нѣмецкихъ областяхъ, при завоеваніи ихъ,
онъ, Наполеонъ, щадилъ духовенство, оказывалъ
ему уваженіе и храмовъ не допускалъ до разграбле-
нія, но еще для сбереженія ихъ приставлялъ ка-
раулъ, что слышали бывшіе тамъ чиновники, отъ
которыхъ о томъ на сихъ дняхъ я узналъ". Спе-
ранскій, какъ большой поклонникъ генія Наполеона,
дѣйствительно, и думалъ такъ, и даже писалъ —
около того же времени, 14 сентября, къ своему
зятю, протоіерею села Черкутина, Владимірской губер-
ніи, который хотѣлъ, спасаясь отъ французовъ, прі-
ѣхать съ его матерью къ нему въ Нижній Новго-
родъ: „Не слушайте бабьихъ басенъ, будто на ду-
ховный чинъ нападаютъ — совсѣмъ нѣтъ. Какой
стыдъ бѣжать отъ пустого страху и какъ вамъ по-
слѣ къ своимъ прихожанамъ показаться!"
Но Сперанскій былъ въ этомъ случаѣ не очень-
то правъ. Во-первыхъ, встрѣтивъ въ Россіи, вмѣсто
Духовенство въ 1812 году. 87
привычной уступчивости, „варварскіе способы войны*,
французы и сами обучились варварствовать. Любо-
пытно, что постоянный поводъ къ столкновенію
между ними и духовными русскими лицами — носи-
мые послѣдними длинные волосы и борода. По
этимъ признакамъ французы упорно принимали ихъ
за переодѣтыхъ казаковъ и, въ этомъ заблужденіи,
жестоко ихъ били. Объ этомъ упоминаютъ даже
офиціальныя настоятельскія донесенія о москов-
скихъ монастыряхъ во время нашествія французовъ,
собранныя кн. А. Н. Голицынымъ въ 1817 году по
порученію государя, — и множество другихъ источ-
никовъ.
А, во-вторыхъ, оставшееся по селамъ духовенство,
на ряду съ дворянствомъ, было въ опасности отъ
революціонно настроенныхъ крестьянъ. Въ этомъ
отношеніи очень любопытенъ разсказъ, записанный
въ 1851 —1852 гг. извѣстнымъ К. Н. Леонтьевымъ
со словъ дьякона села Спасскаго-Телепнева (подъ
Вязьмою, Смоленской губерніи). „Сидѣли мы всѣ
дѣти съ батюшкой и съ матушкой поздно вечеромъ
и. собирались уже спать, какъ вдругъ слышимъ,
стучатся въ ворота.
„— Отопри, хуже убьемъ.
„Матушка перепугалась, и мы всѣ какъ обезумѣ-
ли отъ страха, а мужики ломятся. Уже не помню я,
вломились ли они или самъ батюшка имъ рѣшился
отпереть, только помню, какъ вошелъ народъ съ
топорами и ножами и всѣхъ насъ мигомъ перевяза-
ли, матушку на печкѣ оставили, насъ по лавкамъ; а
батюшку взяли за ноги, да объ перекладину, что
потолокъ поддерживаетъ, головой бьютъ. Изба на-
ша, конечно, была низенькая, простая. Вотъ они
бьютъ отца моего головой объ бревно и приговари-
88 .• Русскія были.
ваютъ: „ А гдѣ у тебя, батька, деньги спрятаны; да-
вай деньги!
„— Какія деньги! Была самая малость.
„Они все бьютъ его головой съ расчетомъ, чтобъ
сразу не убить, а узнать, гдѣ деньги. Постучатъ,
постучатъ головой и дадутъ ему отдохнуть; видятъ,
что онъ въ памяти, опять колотить.
„Мы видимъ все это и плачемъ... Однако Господь
спасъ насъ,!... Жила у насъ дѣвочка крестьянская,
сиротка лѣтъ десяти.
„Дѣвочка умная, смѣлая. Никто не замѣтилъ,
какъ она выскочила изъ избы. Она выскочила въ
ту самую минуту, какъ мужики вломились, и побѣжа-
ла къ одной сосѣдкѣ-помѣщицѣ. Эта помѣщица
была дама небогатая, только пресмѣлая, и дворовые
люди ей были преданы. Она рѣшилась никуда отъ
французовъ не ѣхать, а осталась въ своемъ имѣніи,
очень близко отъ насъ. Но такъ какъ грабежа и
грубостей отъ своего народа опасалась она больше,
чѣмъ самаго непріятеля, то и сама ходила всегда во-
оруженная и сформировала изъ слугъ своихъ неболь-
шой отрядъ тѣлохранителей, молодецъ къ молодцу.
Сиротка наша прямо къ ней и объясняетъ, что ба-
тюшку мужики убить , хотятъ. Мигомъ помѣщица
снарядилась, пріѣхала съ вооруженными людьми...
Взошли, накрыли разбойниковъ, одолѣли ихъ какъ
разъ; барыня сама скомандовала: „перевязать ихъ
такихъ, сякихъ." И къ ближайшему начальству отвели.
„Такъ Богъ спасъ намъ батюшку. Къ счастью,
барыня такъ поспѣшила, что большого вреда раз-
бойники не успѣли ему сдѣлать. Не долго поболѣлъ
онъ и рѣшился покинуть послѣ этого свое жилище,
и всей семьей собрались мы ѣхать въ Калужскую
губернію, въ Медынскій уѣздъ".
Духовенство въ 1812 году.
89
Въ оставшемся священникѣ крестьяне видѣли
какъ бы господскаго намѣстника, старателя и согля-
датая.
„Батюшка мой былъ здѣсь священникомъ, при дѣ-
душкѣ вашемъ Петрѣ Матвѣевичѣ. Дѣдушка, какъ вы
знаете, жилъ не здѣсь, въ Спасскомъ, а въ Соколовѣ.
Однако и здѣсь была господская усадьба. Какъ только,
передъ вступленіемъ непріятеля, Петръ Матвѣевичъ
уѣхалъ служить въ ополченіе, а бабушка ваша въ Ко-
стромское свое имѣніе, сейчасъ же и начали мужики
шалить: то та шутъ, то берутъ, другое ломаютъ. Батю-
шка покойный сокрушался и негодовалъ, но и самъ
опасался крестьянъ. Одинь разъ идетъ онъ и ви-
дитъ: стоитъ барская карета наружи, изъ сарая*1
вывезена, и около нея мужикъ съ топоромъ.
„— Ты что это съ топоромъ? спросилъ ба-
тюшка.
„— Вотъ хочу порубить карету, дерево на рас-
топку годится, и еще кой-что повыберу изъ нея.
„А лѣсъ близко. Нѣтъ, ужъ ему и до лѣса дойти
не хочется. Барская карета ближе!
„Стало батюшкѣ жаль господской кареты, онъ и
говоритъ мужику:
„— Образумься! Безсовѣстный ты человѣкъ! Тутъ
непріятель подходитъ, а ты христіанинъ, православ-
ный грабительствомъ занимаешься. А если вернется
благополучно Петръ Матвѣевичъ и узнаетъ, что те-
бѣ тогда будетъ?
„А мужикъ ничуть не испугался, погрозился на
батюшку топоромъ и говоритъ:
„— Ну, ты смотри, я тебя на мѣстѣ уложу тутъ.
Я и Петра Матвѣевича теперь не боюсь, пусть онъ
покажется, я и ему брюхо балахономъ рас-
пущу...
90
Русскія были.
„Вотъ какая дерзость!
„Батюшка ужаснулся и ушелъ отъ него".
И такъ разореніе отъ своихъ продолжалось.
„Входили въ домъ крестьяне и дѣлали, что хотѣли.
Была, напримѣръ, у дѣдушки вашего одна комната;
кабинетъ, что ли, не знаю; обита вся по стѣнамъ и
по потолку клеенкой на зиму для тепла. Клеенка
эта была прибита цѣльными полосами отъ пола
вверхъ черезъ потолокъ и на другую сторону внизъ
опять до самаго пола... Кругомъ около потолка не-
большимъ карнизомъ было обведено. Такъ вотъ я
самъ своими глазами видѣлъ. Знаете, дѣтство, лю-
бопытствуешь, вездѣ бѣгали съ братьями. Обломали
мужики верхній карнизъ; подрѣжуіъ снизу клеенку,
да такъ возьмутъ руками за одинъ конецъ и отдерутъ
все до другого конца безжалостно".
Безразличіе, за кого стоять, сказалось и въ ду-
ховенствѣ, оставшемся въ Москвѣ, покуда она была
занята Наполеономъ. Въ этомъ отношеніи вырази-
теленъ разсказъ очевидца, штатнаго служителя Се-
мена Климыча, записанный Н. П. Гиляровымъ-Пла-
тоновымъ и напечатанный въ „Р. Арх.“ 1864 года:
гарантированный редакціей двухъ патентованныхъ
патріотовъ, какъ Гиляровъ-Платоновъ и Бартеневъ,
да и самъ по себѣ, наивностью тона и откровенностью
подробностей, утверждающій свою правду, разсказъ
этотъ свидѣтельствуетъ, что монастырскіе штатные
служители жили съ французами, вообще, не въ худыхъ
отношеніяхъ; о казакахъ Климычъ поминаетъ куда
хуже, чѣмъ о своемъ французскомъ, постоѣ. Но вотъ
изъ этого разсказа подробность обличительная: „За
краснымъ виномъ ходили къ Щербатову отецъ про-
топопъ и я; какъ придемъ къ генералу, то часовой
трость возьметъ, и онъ пойдетъ къ генералу; а я
Духовенство въ 1812 году.
91
останусь у крыльца, покуда чаю напьется, а какъ
первый разъ ходили, то генералъ что-то написалъ и
велѣлъ мнѣ часовому, чтобъ пришпилить къ шляпѣ
моей, значитъ, чтобы никто не могъ отнять, а мука
еще велась у казначея для просвиръ, служба была
въ Соборѣ съ благовѣстомъ, служилъ отецъ прото-
попъ съ діакономъ; а пѣли монахини. Начальники
спросили, кого за обѣдней поминать, На-
полеона или Александра, то сказалъ: „Вы
поминайте своего императора. Еще вы
не совсѣмъ наши". (Ср. выше съ поведеніемъ
Даву въ Могилевѣ.) Что французы не требова-
ли отъ духовенства измѣны своимъ вѣрноподданниче-
скимъ чувствамъ, свидѣтельствуютъ многочисленныя
показанія. Въ томъ числѣ — „рапортъ кавалерій-
скаго полка архіерея Михаила Гратинскаго арміи и
флота оберъ-священнику Іоанну Семеновичу Держа-
вину отъ 5 декабря 1812 года". Пр. Гратинскій, при
поспѣшномъ отступленіи русской арміи черезъ го-
родъ Москву, оказался отсталымъ и, будучи принятъ
управляющимъ княгини Глѣбовой-Стрѣшневой, долго
скитался, вытѣсняемый пожарами, по многочисленнымъ
московскимъ домамъ этой магнатки. Въ половинѣ
сентября сталъ онъ извѣстенъ французской полиціи
и — „рѣшился я просить позволенія открыть бого-
служеніе и отъ французской полиціи получилъ оное.
Комендантъ генералъ Милліо далъ мнѣ билетъ, а для
безопаснѣйшаго священнослуженія данъ былъ и кара-
улъ, состоящій изъ двухъ солдатъ. Для богослуже-
нія избралъ я верхнюю церковь архидіакона Евпла.
Сентября 15, въ самый день коронаціи благочести-
вѣйшаго государя нашего императора Александра
Павловича, при многочисленномъ по первому удару
колоколовъ стеченіи оставшагося въ Москвѣ народа,
92
Русскія были.
началъ отправлять я богослуженіе, послѣ коего о
здравіи монарха нашего и всей его императорской
фамиліи отправлено было молебствіе съ колѣнопре-
клоненіемъ, на коемъ болѣе часа, во все то время,
когда народъ прикладывался ко кресту, пѣто много-
лѣтіе и продолжался колокольный звонъ. Вся церковь
омыта была слезами. Сами непріятели, смотря на
вѣру и ревность народа Русскаго, едва не плакали.
Въ самое короткое время, въ два дня служенія мо-
его, усерднѣйшими христіанами принесены были въ
церковь серебряные и вызолоченные сосуды, до ГО
пудовъ свѣчъ и ладана, вина, муки на просфоры и
разныя церковныя утвари довольное количество. Въ
семъ храмѣ, до возвращенія въ Москву той церкви
священника, каждый день отправляемо было мною
богослуженіе". Такимъ образомъ, побуждающими
причинами къ справкамъ, кого поминать государемъ—
Александра или Наполеона, приходится считать про-
сто служебное усердіе не по разуму да привычку
повиноваться предержащимъ властямъ, не разбирая,
кто онѣ — имѣли бы власть и силу приказывать.
Кстати отмѣтить надо, что французы — въ томъ
числѣ и самъ Наполеонъ — понимали политическое
значеніе царской ектеніи. По разсказу кн. С. М.
Голицына, записанному М. II. Полуденскимъ, „когда
при Императорѣ Наполеонѣ былъ русскимъ послан-
никомъ графъ Петр. Александр. Толстой, то однажды
Наполеонъ сказалъ ему: — Въ Москвѣ и Петер-
бургѣ есть католическія церкви, въ которыхъ по-
минаютъ Русскаго Императора, то почему не поми-
наютъ меня въ Русской ц.ркви, находящейся въ
Парижѣ? Я хочу, чтобъ за меня молились и въ Рус-
ской церкви, какъ въ католической Московской и
Петербургской молятся за Русскаго Государя. Резуль-
Духовенство въ 1812 году. 93
татъ этихъ словъ былъ тотъ, что въ Русской церкви
въ Парижѣ за большимъ выходомъ поминали послѣ
Александра Павловича и царской фамиліи — Наполе-
она".
Воспоминанія духовныхъ лицъ, оставшихся на
мѣстахъ своихъ во время непріятельскаго нашествія,
довольно многочисленны, что и естественно: какому
же классу обывательства и не писать было, какъ
наиболѣе грамотному и досужему? Но большинство
ихъ однообразно и малонаблюдательно и, чѣмъ бо-
лѣе живы и правдивы воспоминанія, тѣмъ болѣе они
субъективны и узки. Вслѣдствіе этого, въ боль-
шинствѣ случаевъ, они являются какъ бы комиче-
скимъ элементомъ въ трагедіи, рисуя нѣчто безко-
нечно жалкое, страдающее наравнѣ со всѣми, даже
иногда больше другимъ, но, тѣмъ не менѣе, нѣтъ-
нѣтъ да и вызывающее улыбідг. Таковы воспоми-
нанія московскаго священника (Успенскаго собора)
Божанова, монаховъ Донского монастыря, монахинь
Дѣвичьяго и Вознесенскаго монастырей и др. Во мно-
гихъ случаяхъ ясно слышатся у страдальцевъ этихъ
преувеличенія, а иногда и преднамѣренная ложь.
Послѣдняя вступаетъ въ свои права, по преимуществу,
тогда, когда обстоятельства французскихъ насилій
и грабежа подозрительны, и сдается, что
На волка только слава,
А ѣстъ овецъ-то Савва...
Это предположеніе утверждается только что опу-
бликованнымъ („Р. Ст.“ 1914) письмомъ старо-
обрядца Ивана Маркова, объяснявшаго одному изъ
своихъ провинціальныхъ братьевъ по вѣрѣ, какимъ
чудомъ уцѣлѣлъ отъ Наполеоновскаго нашествія Пре-
ображенскій старообрядческій богадѣльный домъ.
^Ізъ этого письма, къ слову сказать, разрушающаго
94
Русскія были.
пресловутую легенду объ „измѣнѣ" старообрядцевъ,
ибо „измѣна" эта ничуть не перешла границы того же
безразличія къ власти предержащей, которое, какъ
мы видѣли, оказывало зачастую и православное духо-
венство. Французы, конечно, не были такими глубо-
кими богословами, чтобы различать въ занятой ими
Москвѣ, какой православный — старообрядецъ, ка-
кой — никоніанецъ. Пріѣхавъ на Преображенское
кладбище, они просто освѣдомились о назначеніи
его зданій и, узнавъ, что это богоугодныя заведенія
религіозной общины, отнеслись къ нимъ съ уваже-
ніемъ и приставили караулъ охранять обитель отъ
мародеровъ. „А о вѣрѣ и исповѣданіи и согласіи
никакого ни спросу, ни истязанія не было". На
старообрядцевъ былъ доносъ, будто они скрываютъ
на Преображенскомъ кладбищѣ большіе капиталы и
съѣстные запасы. Поэтому французы подвергли
богадѣльню обыску. Убѣдившись, что доносъ былъ
ложный, „по семъ пошли въ моленную на вороты.
И тогда случилось въ самую вечерню, и смотрѣли
они на святыя иконы, и чинъ церковный съ вели-
кимъ прилежаніемъ, и главами своими зыбали. И тако
возвратились назадъ и между собою разговаривали
на своемъ языкѣ, что это добрѣ. Это шпиталь.
А отъ нашего императора приказу нѣтъ раззорять
больницы и всѣ убогія мѣста. И съ тѣмъ поѣхали
отъ насъ, а караульные остались у насъ. И прика-
зали имъ накрѣпко соблюдать наше мѣсто отъ вся-
кихъ праздношатающихся солдатъ и никого не пу-
щать. И тако они по приказу своихъ начальниковъ
и сохраняли насъ съ великимъ прилежаніемъ. А стояли
не все одни, но перемѣнялись на каждый день: то
тѣ, то другіе". Итакъ, отъ Наполеона былъ строгій
приказъ не разорять больницъ и богадѣленъ. Этимъ
Духовенство въ 1812 году.
95
объясняется, что вмѣстѣ съ Преображенскимъ бога-
дѣльнымъ домомъ были сохранены: православная ма-
тросская богадѣльня, Шереметевская и Голицынская
больницы и Лефортовскій госпиталь. Въ Екатери-
нинской Императорской, у Матросскаго моста, бога-
дѣльнѣ стоялъ такъ же, какъ и на Преображенскомъ
кладбищѣ, караулъ французскихъ войскъ. Несо
мнѣнно, такіе же караулы стояли и во всѣхъ дру-
гихъ больницахъ и богадѣльняхъ. (А. Панкра-
товъ).
Но и помимо случаевъ, когда за счетъ непрі-
ятельской репутаціи надо было выкупать свою соб-
ственную недобросовѣстность, усиленному расписы-
ванію понесенныхъ несчастій, издѣвательствъ и увѣчій,
а, соотвѣтственно, и преувеличенно крѣпкой ругани
на непріятеля, содѣйствовали двѣ прямыя и немало-
важныя причины: 1) раздача пособій потерпѣвшимъ
отъ нашествія, 2) необходимость уберечь себя отъ
подозрительнаго сыска. „Горько было отъ непріяте-
лей, — говорить въ своихъ „Запискахъ" сынъ выше-
упомянутаго 6. Никифора Мурзакевича, — но горше
пришлось терпѣть оставшимся въ городѣ жителямъ
отъ своихъ пріѣзжихъ соотечественниковъ. Въ чемъ
только несчастныхъ ни укоряли: и въ измѣнѣ, и гра-
бительствѣ, и перемѣнѣ вѣры, тогда какъ сами без-
церемонно всѣ предавались захвату оставшихся не-
пріятельскихъ обозовъ. Постои военные и всякіе
властелинскіе обременили уцѣлѣвшіе дома. Въ на-
шемъ домѣ поселился губернскій предводитель Во-
еводскій. Этотъ герой за раздачу пособій ра-
зореннымъ сначала былъ пожалованъ Владимірскимъ
крестомъ, потомъ за обнаруженное лихоимство былъ
удаленъ отъ должности. На его счетъ кто-то им-
провизировалъ:
96
Русскія выли.
.0, Господи! Ты спасъ разбойника на крестѣ,
Теперь предстоитъ другое горе:
Спаси ты крестъ на ворѣ!* 1
Возвратившіеся изъ бѣгства трусы словно хотѣли
самихъ себя оправдать или злость срывали на не-
счастныхъ, которые дважды прошли сквозь строй
двухъ великихъ армій и, въ большинствѣ, сами не
понимали, какъ они еще уцѣлѣли, остались не рас-
топтаны ни чужими, ни своими.
Разореніе духовенства было большое — тѣмъ
больше,. что, повидимому, подобно дворянскому,
могло быть двойнымъ, какъ то хорошо показываетъ
выше приведенный разсказъ, записанный К. Н. Ле-
онтьевымъ: не грабилъ непріятель, такъ грабили свои.
Помощь пострадавшему духовенству была произве-
дена изъ средствъ духовнаго же вѣдомства. „Комиссія
Духовныхъ Училищъ, — бывшая въ эту эпоху (послѣ
1806 года) центральною силою и душою синодаль-
наго управленія, — движима будучи усердіемъ къ
общему благу и состраданіемъ къ бѣдствіямъ, поне-
сеннымъ вторженіемъ врага въ предѣлы нашего оте-
чества, постановила: на исправленіе соборовъ, цер-
квей, монастырей, училищныхъ зданій и домовъ свя-
щеннр-церковно-служителей, кои разорены врагомъ
въ самой Москвѣ, въ Московской и другихъ губер-
ніяхъ, гдѣ войска его проходили, отдѣлить три
милліона пятьсотъ тысячъ рублей. Сумму
сію по внутреннему Святѣйшаго Синода по епархі-
ямъ распоряженію, предоставить въ полное и совер-
шенное его вѣдѣніе съ тѣмъ, что по назначенію его
потребное количество денегъ неукоснительно изъ
1 Впослѣдствіи въ нѣсколько, измѣненной редакціи примѣняолсь
къ пресловутому графу П. А. Клейнмихелю и многимъ козырямъ той же
колоды. • . . ‘
Духовенство въ 1812 году.
97
Комиссіи будетъ отпускаемо". На этотъ капиталъ,
распорядителемъ котораго явился Ѳеофилактъ Руса-
новъ Рязанскій, должно было возродиться духовен-
ство губерній Могилевской, Минской, Смоленской
и отчасти Калужской. На Московскую была выдѣ-
лена спеціальная ассигновка изъ того же источника —
въ 621700 р. Но на руки и Ѳеофилакту денегъ
было выдано немного (всего около 15 000 рублей),
да 5000 р. онъ имѣлъ изъ царскаго кабинета. „Вы-
данная преосвященному Ѳеофилакту сумма на пособія
оказалась такою незначительною, въ сравненіи съ
числомъ лицъ пострадавшихъ и съ ихъ неотложными
нуждами, что онъ долженъ былъ отыскивать другіе
источники пособія и при всемъ томъ вынужденъ
былъ назначить пособія въ такихъ ограниченныхъ
размѣрахъ, что Синодъ предписывалъ ему удвоивать
и утроивать назначаемыя имъ выдачи — на пропи-
таніе священно-церковно-служителей и вдовъ духов-
наго вѣдомства, на починки поврежденныхъ церквей
и монастырей, устройство или возобновленіе свя-
щеннослужительскихъ домовъ, на обсѣмененіе полей
весною, на воспособленіе монастырскимъ кресть-
янамъ и пр. Въ то же время онъ предложилъ пре-
освященному Смоленскому, по настоящему состоянію
епархіи, двойные и тройные причты упразднить и
однопричтовыя малоприходныя церкви приписать къ
другимъ ближайшимъ селамъ, а священнослужителей
оныхъ помѣщать по желанію ихъ на другія откры-
вающіяся вакансіи; и до времени удержаться отъ
рукоположенія вновь священнослужителей и опредѣ-
ленія новыхъ причетниковъ".
Иначе и быть не могло. Громадныя патріотиче-
скія пожертвованія легко было писать на бумагѣ, но
осуществить ихъ комиссія духовныхъ училищъ не
А. В. Амфитеатровъ. XXIII. 7
98 Русскія были.
имѣла средствъ. Ея капиталъ составлялся изъ цер-
ковныхъ экономическихъ суммъ и свѣчного дохода.
Первыя, до 1806 года, патріархально хранились, гдѣ
въ церквахъ, а чаще у именитыхъ прихожанъ, пре-
имущественно дворянъ-помѣщиковъ, которые при-
выкли оперировать церковными суммами, какъ своими
собственными. Поэтому указы 1806 и 1808 г.г.
(два: мартовскій и іюньскій), отстранившіе свѣтскихъ
людей отъ распоряженія церковными суммами и пред-
писавшіе духовенству сдать послѣднія, черезъ кон-
систоріи, въ кредитныя учрежденія, были встрѣчены
въ приходахъ крайне враждебно. За возвращеніе
церквамъ взятыхъ изъ нихъ денегъ духовнымъ вла-
стямъ пришлось вести съ прихожанами только что
не войну, при томъ имѣвшую слабый успѣхъ, даже
при содѣйствіи властей гражданскихъ. Достаточно
будетъ указать, для примѣра, что воронежская кон-
систорія добилась покрытія недоимки только угрозою
„до взысканія служеніе въ церквахъ запретить и
церкви запечатать*. Въ виду такого противодѣй-
ствія прихожанъ, этотъ источникъ дохода комиссіи
не давалъ ей даже х/з ожидавшихся поступленій» Въ
1811 году, „когда комиссія духовныхъ училищъ рас-
порядилась всѣ церковныя суммы, какія были доселѣ
представлены изъ разныхъ мѣстъ въ банки, слить
въ одну общую сумму и привести къ одному сроку,
оказалось, что вмѣсто слѣдовавшихъ по расчету
4-хъ милл. слишкомъ въ дѣйствительномъ сборѣ
оказалось только 1 223606 р. 50х/2 к.“ (Знаменскій) х.
1 .Собираніе недоимки продолжалось не только при имп. Але.
ксандрѣ, но и въ царствованіе Николая I. Въ 1827 г. ея числилось за
церквами 278560 р. Чтобы не потерять этой суммы по милостивому
манифесту 1826 г., комиссія выхлопотала именной указъ о прекраще-
ніи взысканія только тѣхъ церковныхъ денегъ, которыя прихожане упо-
требили на церковныя нужды, а остальныя всѣ взыскивать попрежнему.
Взысканіе это продолжалось до 1830-хъ годовъ-. (.Знаменскій).
Духовенство въ 1812 году. 99
Свѣчной сборъ, разсчитанный на 3 милліона рублей
въ годъ, также обманулъ ожиданія. 1812-й годъ,
когда народъ усиленно молился по церквамъ, далъ
тахітит свѣчной доходности: 1 211500 р. Въ
остальные годы, между 1811—1817, свѣчи давали и
того меньше. Изъ этихъ цифръ совершенно ясно,
что на бумажныя пожертвованія комиссія духовныхъ
училищъ и могла, и имѣла право быть очень щедрою,
но наличныхъ денежныхъ суммъ у нея не хватало
даже на жалкое прозябаніе ея собственнаго дѣла.
Къ 1815 году, „когда ея капиталъ долженъ былъ по
разсчету комитета возрасти до 24 949 018 р., онъ
едва могъ дойти до 15 милл. Это было формен-
нымъ банкротствомъ, въ результатѣ котораго ко-
миссія, подъ скромнымъ названіемъ своимъ скрывав-
шая полномочный комитетъ для экономической ре-
формы духовнаго сословія, принуждена была и въ
самомъ дѣлѣ завять и сузиться въ обыкновенную
комиссію по училищному дѣлу.
Въ заключеніе мнѣ остается сказать лишь нѣ-
сколько словъ о настроеніяхъ духовенства, стоявшаго
далеко отъ театра военныхъ дѣйствій. Такъ какъ
здѣсь дѣло сводилось къ слову, то, понятно, въ этой
области второе русское сословіе оказалось не только
не ниже перваго, но даже значительно выше, — въ виду
того, что духовное просвѣщеніе и краснорѣчіе по-
ставлены были на Руси въ данную эпоху почти бле-
стяще, благодаря митрополиту Платону. Образован-
нѣйшій человѣкъ и великій ораторъ, требовавшій отъ
монаха, чтобы онъ былъ мыслителемъ и поэтомъ,
Платонъ отразился, какъ въ разнообразныхъ зерка-
лахъ, въ безчисленныхъ ученикахъ своихъ, — отъ
крупныхъ силъ до малыхъ. Перепечатывая изъ щу-
кинской коллекціи документовъ 1812 года наивнѣй-
7*
100
Русскія были.
шую записку священника (московскаго Успенскаго
собора) Божанова, издатель „Русскаго Архива*
г. Бартеневъ, сдѣлалъ справедливое примѣчаніе, что
даже въ этомъ простодушнѣйшемъ человѣкѣ, кото-
рый, вдобавокъ, видимо, далеко не изъ орловъ умомъ,
живо сказался типическій ученикъ Платона: охотникъ
пофилософствовать въ самую трудную минуту жизни,
сложить стишокъ, подмѣтить картину природы и т. д.—
и все это облечь въ красивую, эффектную, истинно
риторическую форму, говорящую о переводѣ на рус-
скій языкъ изящной латинской рѣчи... Юмористъ,
поэтъ и философъ, Божановъ, разсказавъ о всѣхъ
бѣдахъ, которыхъ онъ натерпѣлся, не могъ удер-
жаться, чтобы затѣмъ не превратить разсказъ свой
въ эпическую поэму, подъ заглавіемъ:
Тоже
да
выворочено на
изнанку.
Стихи правильны, но безжизненны: типическое
семинарское упражненіе на тему по піитическимъ
примѣрамъ XVIII вѣка. Но любопытно то обстоя-
тельство, что ужасы и лишенія, въ которыхъ маялся
Божановъ, даже въ то время, какъ онъ ихъ терпѣлъ,
не отняли у него поэтическихъ настроеній... Послѣ
долгой голодовки, побоевъ, нищенства, онъ отлично
устроился было въ Рождественскомъ дѣвичьемъ мо-
настырѣ, который строго охранялся французами.
„Ибо остановившійся въ ихъ монастырѣ непріятель-
скій начальникъ столь былъ человѣколюбивъ и сни-
сходителенъ, что видя ихъ смиренную, убогую и
святую жизнь, далъ твердое и вѣрное обѣщаніе, что
онъ не допуститъ сожигать ихъ келіевъ, производить
Духовенство въ 1812 году. 101
грабежъ и чинить какое-либо оскорбленіе. Къ ве-
ликой чести достойнаго сего воина служитъ, что онъ
свято и вѣрно выполнилъ свое обѣщаніе; и сей сла-
бый, немощный и беззащитный преподобныхъ дѣвъ
ликъ во все его пребываніе въ обители ни малѣйшаго
не терпѣлъ притѣсненія“. Но родственникъ, причет-
никъ съ Данилова кладбища, уговорилъ Божанова
придти похоронить его сестру, умершую „отъ муче-
нія враговъ*. „Не согласился бы я на его предло-
женіе, ежели бы причины его вызова не были столь
важны и не касались моей должности*. Божановъ
отправился въ путь, попался въ руки французовъ,
которые заставили его носить какія-то „тягости*,
счастливо бѣжалъ отъ нихъ вбродъ черезъ Москву-
рѣку, переночевалъ у знакомаго священника, а на
другой день пошелъ-таки хоронить покойницу, къ
которой званъ. „Итакъ рано всталъ я, и чрезъ
Крымской мостъ мимо Донского монастыря пришелъ
на помянутое кладбище благополучно: ибо враги по
утрамъ предавались крѣпкому сну, и по улицамъ
очень рѣдко бродили. Здѣсь по пришествіи первѣе
исповѣдывалъ священника Василія Яковлева, потомъ
отпѣлъ по чиноположенію нашего вѣроисповѣданія
усопшую, и предалъ общей нашей матери-землѣ, ко-
торая всѣхъ насъ единаго по единому въ лоно свое
воспріять имѣетъ*. А — третьимъ дѣломъ — сѣлъ
и сочинилъ стихи:
„Друзья пріятели и родственники милы!
Ударитъ часъ — и мы не избѣжимъ могилы.
О други близкіе толь сердцу моему!
Ахъ, время ближитъ насъ къ концу всѣхъ одному.
Живите жъ правдою — щастливы всѣ вы будьте,
Сего единаго, прошу васъ — не забудьте.
Безъ вѣры въ Господа, а къ ближнимъ безъ любви,
Никто рай въ небесахъ обрѣсть себѣ не мни —
102
Русскія еылн.
Любовію одной, смиреньемъ, простотою,
Блаженство снищетъ всякъ — и вѣрою святою;
А смерти никому изъ насъ не избѣжать, —
Равно мы будемъ всѣ въ сырой землѣ лежать
До страшна того дня, какъ Богъ насъ воззоветъ
Въ дѣяніяхъ своихъ вѣрнѣйшій дать отчетъ.*
„Такъ я въ сіе ужасное время размышлялъ, взирая
на памятники и монументы, поставленные на гробахъ
умершихъ по всему кладбищу, и на убѣдительное до-
казательство, вѣрнѣйшій опытъ, усопшее тѣло пред-
лежащее моему взору".
Это литературно-умозрительное настроеніе, го-
сподствовавшее въ тогдашнемъ духовенствѣ, иногда
трогательное, иногда надоѣдливо шумливое, иногда
наивно-комическое, порождало временами большіе
курьезы. Нѣтъ никакого сомнѣнія, конечно, что не-
высокій общій уровень патріотизма въ духовномъ
сословіи не препятствовалъ множеству членовъ его
болѣть душою за страдающую родину и измышлять
для нея средства помощи. И вотъ на этой-то почвѣ
выростали цвѣтки наивности смѣхотворной. Загос-
кинъ, изобразившій въ своемъ „Рославлевѣ" семина-
риста-партизана, воюющаго съ французами по так-
тикѣ, заимствованной изъ Записокъ Юлія Цезаря о
войнѣ въ Галліи, былъ въ этой комической кари-
катурѣ совсѣмъ недалекъ отъ истины.
Шильдеръ открылъ и въ 1885 году напечаталъ
въ „Русской Старинѣ" курьезную записку, адресо-
ванную нѣкіимъ Ижевскаго оружейнаго завода про-
рока Ильинскаго собора протоіереемъ Захаріемъ Ля-
тушевичемъ неизвѣстному полководцу — повиди-
мому — графу Витгенштейну Ч Записка эта носитъ
1 Лятушевнчъ этотъ, судя по фамиліи, долженъ былъ происходить
изъ славнаго и стараго духовнаго рода, разсыпаннаго въ сѣверныхъ
губерніяхъ Россіи Въ пятидесятыхъ годахъ XVIII столѣтія славенъ
Духовенство въ 1812 году.
103
названіе! „Новый способъ разстраивать непріятеля
въ сраженіи". Воинственный протоіерей предлагаетъ
своему корреспонденту пустить въ ходъ противъ
французовъ усиленныя купоросныя и селитряныя
кислоты, какъ-то — оіеиш ѵіігіоіі еі асібиш ѵіігіоіі
гесШісаіит, ііет а^иа іогііз ргесірііаіа еі зрігііиз піігі
іитапз — еі соеі... дѣйствуютъ на тѣла разруши-
тельнымъ образомъ. Сіи жидкости мгновенно жгутъ
не только лицо и руки, даже самое одѣяніе, коснув-
шись имъ; а глазамъ — поражая, истребляютъ ихъ
и производятъ боль въ существѣ страдающемъ. По-
чему, если бъ во время сраженія, наипаче во время
преднамѣреваемой штыковой работы, когда непріятель
бываетъ не въ далекомъ отстояніи, дѣйствовать на
него сими жгучими веществами, особливо неожиданно,
то смѣло полагать можно, что при пособіи такомъ
быстрѣе и вѣрнѣе приведется онъ въ смятеніе, раз-
стройство и плѣнъ, чѣмъ одними пулями и шты-
ками".
Протоіерей полагаетъ, что поливать непріятеля
витріолемъ даже и человѣколюбиво:
„Между тѣмъ язвы отъ сихъ разрушительныхъ
веществъ, мгновенно обезоруживающихъ непріятеля,
сообразно человѣколюбивымъ чувствованіямъ, менѣе
пагубны и смертоносны, нежели отъ раздробляюща-
го металла: поелику бываютъ онѣ только на наруж-
ности, хотя, впрочемъ, боль и въ нихъ сначала ощу-
тительнѣе, чѣмъ въ ранахъ отъ пуль".
Предлагаемый способъ дѣйствія:
„Орудія, мечущія въ непріятеля сіи жгучія ве-
щества, не могутъ быть сдѣланы удобнѣе, простѣе
былъ вологодскій епископъ Серапіонъ Лятушевичъ. неугомонный строи-
тель и суровый пастырь. Провинившихся поповъ и дьяконовъ онъ
безъ церемоніи посылалъ на земляныя работы, какъ к торжныхъ, не
дѣлая исключенія даже для престарѣлыхъ.
104
Русскія БЫЛИ.
и дешевле, какъ въ видѣ заливательныхъ малыхъ
трубъ или шприцовъ — особливо шприцовъ, которые
и легки для носки, и дѣйствовать могутъ при устрой’
ствѣ саженей на семь.
„Ежели инструменты сіи, наполненные ѣдкими
жидкостями, раздать въ первыхъ рядахъ двадцатому
воину, не лишая, впрочемъ, его и свойственнаго во-
оруженія, поелику инструменты сіи, по истощеніи
своемъ, легко, наподобіе колчана, кинуть за спину
себѣ и дѣйствовать послѣ другимъ оружіемъ, то ка-
кое будетъ явленіе въ рядахъ непріятельскихъ, когда
бросятся на нихъ межъ тѣмъ со штыками, и когда,
по приближеніи къ нимъ или наипаче въ самой
схваткѣ жидкости сіи будутъ направляемы болѣе на
лице и глаза противниковъ. Вмѣсто того, чтобъ
имъ метить изъ ружей и дѣйствовать штыками, мно-
гіе изъ нихъ при чрезвычайной боли не увидятъ не
только непріятелей, но и своего оружія; и тогда
можно будетъ брать ихъ въ плѣнъ, какъ слѣпыхъ
курицъ: поелику они и бѣжать куда также не въ
состояніи; отчего выйдетъ невообразимая суматоха
между пораженными.
„Инструменты влагометательные, если дѣланы бу-
дутъ наподобіе шприцовъ, то они должны быть
хрустальные, не такъ скоро портиться отъ ѣдкихъ
жидкостей. Но не дорожа прочностью, а време-
немъ, можно отливать и оловянные, а наскоро упо-
требить и обыкновенные аптекарскіе съ небольшою
поправкою*.
Эта спринцовочная стрѣльба, для успѣха, тре-
буетъ „неизвѣстности и неожиданности со стороны
непріятелей. Почему совершенно необходимо, изго-
товляя инструменты метательные и пріучая солдатъ
или новобранцевъ дѣйствовать ими цѣльно, распу-
Духовенство въ 1812 году. 105
стить предварительно слухъ, что сіе приготовляется
для операцій лѣкарскихъ, въ каковомъ смыслѣ и
весьма прилично имъ считаться по свойству непрія-
телей, горячкою и нечистотою страдающихъ, или
можно выдавать ихъ за инструменты, поливающіе
несчастную землю, дабы не терпѣть безпокойства
отъ пыли и во время сраженія. Но какъ дѣйство-
вать и мстить сими инструментами искусства и при-
вычки большія не надобно, то можно раздать ихъ
по рядамъ двадцатому или двадцать пятому воину и
предъ самымъ сраженіемъ, чтобъ непріятель не имѣлъ
времени и случаевъ принять противъ сего какія обо-
ронительныя мѣры, которыя и могутъ состоять только
въ вощеной тафтѣ, облегающей лицо, гдѣ противу
глазъ вставляется стекло или слюда, что, однако, въ
жаркое время и въ пылу сраженія сопряжено съ
большими неудобствами и задыханіемъ; или развѣ
еще не захочетъ непріятель сблизиться на то раз-
стояніе, въ какомъ дѣйствовать можетъ сіе оружіе
Фантазія изобрѣтателя разыгрывается — онъ пред-
видитъ уже витріольную артиллерію: аМожно, ка-
жется, дѣйствовать выгодно ѣдкими жидкостями съ
батарей, когда на нихъ вблизи нападаетъ непріятель.
Но въ семъ случаѣ должно употреблять уже не
шприцы, а машины наподобіе одноручныхъ зали-
вательныхъ трубъ, въ которыя вмѣщалось бы жид-
кости фунтовъ около десяти. Сіи влагометательныя
орудія годились бы къ полезному употребленію и
при крѣпостяхъ, и на корабляхъ или вообще воен-
ныхъ судахъ; убытку значительнаго не будетъ, когда
бъ они во время свалки по выпорожненіи своемъ и
снимались, поелику оловянное легко поправить или
вновь перелить безъ потери*.
„Не зная движеній наѣздниковъ и вообще кон-
106
Русскія были.
ницы, не могу утверждать — принесутъ ли какую
выгоду розданныя нѣкоторымъ изъ нихъ влагомета-
тельныя орудія; хотя извѣстно, что ѣдкая жидкость,
спрыснувшая непріятельскую лошадь, особливо въ
глазъ, принудитъ ее сбить своего всадника, кото-
рому также можетъ достаться что-нибудь изъ влаги
на долю свою. И нельзя ли бы машины сіи при-
крѣпить къ сѣдламъ, и при томъ съ самодавящею
пружиною, которую, когда нужно, тогда бъ и спу-
стить или остановитьи.
Витріольный способъ свой о. Лятушевичъ реко-
мендуетъ держать въ строгомъ секретѣ, такъ какъ,
по его собственному соображенію, столь ужасное
средство истребленія „употребить въ дѣло должно
только въ сраженіи генеральномъ, рѣшительномъ, —
а съ несказанною выгодою, — почти однажды".
Кромѣ витріольной стрѣльбы отецъ протоіерей
Ижевскаго завода разсчитывалъ еще напугать фран-
цузовъ — фейерверками:
„Кажется мнѣ, что для ослѣпленія и смятенія не-
пріятеля не худо бы къ ружьямъ предъ штыковой
свалкою прицѣпить и обыкновенныя бумажныя трубки,
набитыя составомъ, мечущимъ, наподобіе фонтана,
огненныя искры. Трубки сіи такъ устроить, чтобъ
въ одинъ мигъ прицѣпилися къ стволу и зажглися
отъ послѣдняго выстрѣла, и тогда вдругъ кинуться
на врага вмѣстѣ съ огнемъ и штыкомъ или пикою".
Затѣи протоіерея Лятушевича тѣмъ болѣе смѣхо-
творны, чѣмъ серьезнѣе предлагаются. Но о. про-
тоіерей, какъ прожектеръ, былъ не одинокъ. Пред-
лагались и болѣе удивительные планы. Одинъ ти-
тулярный совѣтникъ „подалъ проектъ о сформиро-
ваніи легіона изъ хорошенькихъ женщинъ. „Этотъ
легіонъ", писалъ прожектеръ, „нужно будетъ поста-
Духовенство въ 1812 году.
107
вить въ головѣ боевой линіи. Французы народъ
учтивый: увидя красавицъ, они побросаютъ оружіе
и бросятся на колѣни; тутъ всю армію можно за-
брать руками “. Натурально, что такіе проекты оста-
влялись безъ вниманія; но онъ всякій пріемный день
являлся узнать, что по его проекту послѣдовало.
Однажды, вмѣсто его пришла его сестра, премилень-
кая собою, и требовала отъ статсъ-секретаря П. С.
Молчанова, чтобы онъ доложилъ о проектѣ ея брата.
П. С. поделикатился сказать ей, что братъ ея сума-
сшедшій ; онъ отдѣлался отъ нея очень остроумно.
я— Да знаете ли вы, сударыня, — сказалъ онъ
ей, — въ чемъ состоитъ проектъ вашего братца?
„— Нѣтъ, ваше превосходительство.
„— Ну, такъ я вамъ скажу, — продолжалъ онъ,—
братецъ вашъ предлагаетъ составить полкъ изъ пре-
красныхъ женщинъ. Если проектъ его утвердится,
вѣдь вы первая попадете въ рекрута...
„Сестрица захохотала, и съ тѣхъ поръ ни бра-
тецъ, ни сестрица болѣе не появлялись". (Воспом.
Н. П. Брусилова.)
Правду сказать, отнюдь не умнѣе и практичнѣе
этихъ нелѣпыхъ плановъ тотъ пресловутый воздуш-
ный шаръ-истребитель Шмидта и Леппиха, которыми
были обморочены Ростопчинъ и, черезъ него, Але-
ксандръ, и тянулась эта морока до самаго послѣд-
няго дня предъ сдачею Москвы, когда Ростопчинъ
„шарлатана Шмидта* отправилъ во Владиміръ. Впо-
слѣдствіи роиг іаіге ипе Ьоппе шіпе аи шаиѵаіз ]*еи
и главнокомандующій Москвы, и государь говорили,
будто они всегда понимали вздорность этой затѣи,
но поддерживали ее для того, чтобы дать игрушку
народной фантазіи. Но врядъ ли это такъ. Просто,
Шмидту и Леппиху больше посчастливилось съ воз-
108
Русскія были.
душнымъ шаромъ, чѣмъ ижевскому протопопу съ
витріолемъ и титулярному совѣтнику съ эскадрономъ
хорошенькихъ женщинъ. А вотъ и еще офиціаль-
ный документъ, являющій, за какія наивно дѣтскія
средства могло совершенно серьезно хвататься это
растерянное время:
.Министерство
Полиціи
Июля 12
О сборѣ и высылкѣ
сюда стрѣлковъ.
Господину Вологодскому Гражданскому
Губернатору.
Во исполненіе высочайшаго его императорскаго
величества повелѣнія, комитетъ гг. министровъ по-
ручилъ мнѣ предписать вашему пр-ву, дабы вы по
полученіи сего тотъ часъ приказали набрать изъ
обитающихъ въ вашей губерніи народовъ въ стре-
ляніи зверей. упражняющихся, до пятисотъ человѣкъ
и более, и по зборѣ съ тѣми самыми ружьями, ко-
торые они при своемъ промыслѣ употребляютъ, от-
правили ихъ на подводахъ сюда въ Санктъ Петер-
бургъ, для причисленія ихъ къ тому ополченію, ко-
торое здѣсь противъ непріятеля, въторгнувшагося въ
предѣлы Россіи составляется. Отъ попеченія вашего
зависеть будетъ исправность въ исполненіи сего вы-
сочайшаго порученія, и та поспешность съ какою
люди сіи должны быть сюда доставлены, равно какъ
и весь распорядокъ въ зборѣ оныхъ, и въ верномъ
сюда препровожденіи, чего комитетъ и ожидаетъ отъ
вашихъ стараній, и вашей опытности.
Главнокомандующій въ Санктпетербургѣ
Визмитиновъ*.
Духовенство въ 1812 году. 109
Конечно, если быть поставлену между витріоль-
ною спринцовкою протоіерея Лятушевича, бьющею
на семь саженей, или самодѣльною пищалью воло-
годскаго мужика-звѣролова, можно еще задуматься
въ выборѣ, чтд будетъ вредительнѣе для коварнаго
врага. При томъ, это — авторитетное предписаніе,
сосредоточившее въ своей побудительной силѣ всѣ
высшіе авторитеты государственной власти, тогда
какъ скромный ижевскій протопопъ не идетъ дальше
патріотической просьбы на авось, не сдѣлаютъ ли
опытъ:
„Вотъ способъ вредить непріятелю, который мнѣ
кажется новымъ и весьма дѣйствительнымъ и кото-
рый, какъ скоро мелькнулъ въ мысли моей, любовь
къ отечеству заставила меня обдумать и предложить.
„Если способъ сей не можетъ быть одобренъ,
то нижайше прошу предать все сіе огню и забве-
нію, дабы не прослыть мнѣ глупымъ затѣйщикомъ
или чтобъ кто-нибудь не могъ изъ сихъ начертаній
сдѣлать какого злоупотребленія".
1912.
Опальная могила.
Смѣло дерзаете, но не на пользу себѣ.
Прот. Аввакумъ.
Опальная могила.
По сообщенію газеты „Рѣчь", отказано старо-
обрядцамъ въ просьбѣ поставить крестъ надъ могилою
протопопа Аввакума, сожженнаго въ Пустозерскѣ
1-го или 14-го апрѣля 1681 года. Отказъ мотиви-
рованъ тѣмъ, что Аввакумъ непочтительно отзы-
вался о высшихъ властяхъ.
Въ этомъ извѣстіи много непонятнаго.
Если старообрядцы обращались съ такою прось-
бою, то — надо ли было обращаться? Не просили
ли они въ данномъ случаѣ о правѣ, которое при-
надлежитъ имъ безъ всякихъ просьбъ? Если такъ,
то не была ли ихъ просьба результатомъ не поис-
ковъ своего права, а, такъ сказать, лишь заглядкою
впередъ съ цѣлью предупредить какое-либо грубое
нарушеніе своего права, одно изъ тѣхъ злоупотреб-
леній административною силою, къ которымъ слиш-
комъ и слишкомъ пріучены люди старой вѣры?
И, если опять такъ, то отказомъ не совершено ли
новаго такого злоупотребленія и насилія надъ пра-
вами православныхъ древняго обряда?
Нѣтъ никакого сомнѣнія, что дѣло обстоитъ
именно такъ. И старообрядцы напрасно просили,
и отказано имъ безъ всякаго права и резона.
Напрасно — конечно, лишь сіе }иге, а не сіеіасіо.
Напрасно въ правѣ, а не въ осуществленіи права.
А. В. Амфитеатровъ. XXIII. 8
114 Русскія были.
Ибо въ русскомъ счастливомъ государствѣ, седьмой
Годъ освѣщенномъ закономъ о свободѣ совѣсти, сія
послѣдняя, какъ извѣстно, заключается въ томъ, что
между свободою и совѣстью просунутъ здоровенный
полицейскій кулакъ, который, по чемъ скажутъ, по тому
и бьетъ: хошь—по свободѣ, а не хошь—по совѣсти
Итакъ, просьба старообрядцевъ есть именно лишь
просьба о неподвижности полицейскаго кулака, покуда
они осуществятъ свое несомнѣнное и законное право.
Ибо нѣтъ такого закона, ни правила, ни отече-
скаго преданія, которые препятствовали бы христіа-
намъ поставить крестъ надъ могилою христіанина,
кто бы онъ ни былъ и о комъ бы какъ бы ни от-
зывался. Это во-первыхъ.
Во-вторыхъ: надъ „могилою" Аввакума искони
былъ уже крестъ. „Въ Пустозерскѣ за лѣсомъ есть
площадка: тамъ крестъ стоитъ и зовется Аввакумо-
вымъ" (П. И. Мельниковъ). „Въ память будущаго
дня своей кончины Аввакумъ еще при жизни заго-
товилъ собственными руками крестъ и приказалъ
поставить на извѣстномъ мѣстѣ". (Храмцовъ, „Цер-
ковный Вѣстникъ" 1880 г., № 35.) Правда, А. К.
Бороздинъ, авторъ интереснаго изслѣдованія о про-
топопѣ Аввакумѣ, отрицаетъ подлинность креста.
„Какъ видно изъ надписи на этомъ крестѣ, онъ со-
оруженъ какимъ-то купцомъ Протопоповымъ,
фамилія котораго, можетъ быть, и послужила осно-
ваніемъ связать происхожденіе креста съ знамени-
тымъ протопопомъ".
Въ настоящемъ столкновеніи желаній старообряд-
чества съ неожиданнымъ запретомъ совершенно не-
важно, былъ ли этотъ Аввакумовъ крестъ подлинный
или ошибочный, поставленъ ли онъ въ память про-
топопа Аввакума или купца Протопопова. Важно
Опальная могила.
115
то, что былъ крестъ, который населеніе знало и
почитало Аввакумовымъ, и стоялъ этотъ Аввакумовъ
крестъ невозбранно, и никто на него не ополчался
за такую его репутацію, хотя и Мельниковъ, и
Храмцовъ, и Бороздинъ, свидѣтельствующіе объ
Аввакумовомъ крестѣ, писали о немъ во времена,
еще не осчастливленныя закономъ о свободѣ вѣро-
исповѣданія.
Итакъ, одинъ изъ замѣчательнѣйшихъ людей
русской исторіи, „протопопъ-богатырь", какъ удачно
прозвалъ его С. М. Соловьевъ, наиболѣе яркій и
сильный свѣточъ русской религіозной мысли XVII вѣка,
характеръ высочайшаго этическаго качества, выбро-
шенъ, 230 лѣтъ спустя послѣ своей мученической
смерти, за порогъ христіанства, объявленъ недостой-
нымъ христіанской памяти и христіанскаго символа
надъ могилою.
Когда я прочиталъ это извѣстіе, странно вспо-
мнились мнѣ... Максимъ Максимычъ, русскій, пра-
вославный капитанъ, хотѣвшій поставить крестъ надъ
магометанкою Бэлою, и мусульманскій памятникъ
надъ Маріею Потоцкою въ Бахчисараѣ, на кото-
ромъ — „крестомъ осѣнена магометанская луна"...
Тамъ, гдѣ люди любятъ другъ друга, чувство стре-
мится къ объединенію не инославныхъ только, а
даже иновѣрныхъ символовъ. Разлуки, отчужденія
и запрещенія врываются лишь въ тѣ отношенія,
откуда любовь изгнана рѣшительно и безнадежно, и
мѣсто ея заняли острая ненависть, сухая, злая, мелоч-
ная вражда.
Протопопъ Аввакумъ — большая историческая
любовь русскаго народа. Не только старовѣрческой
массы. Въ ней-то онъ, дѣйствительно, народный
герой, святой, прекрасный’ мужъ прекраснѣйшей
8*
116
Русскія были.
легенды. Въ православной массѣ народной онъ,
естественно, забытъ, къ чему приняты были усердныя
церковно-административныя мѣры. Но я былъ бы
очень удивленъ, если бы мнѣ указали русскаго исто-
рика, поэта, романиста, публициста, наконецъ, просто
исторически образованнаго и начитаннаго человѣка,
хотя бы православнѣйшаго изъ православныхъ, и
монархиста изъ монархистовъ, который, изучивъ
эпоху Аввакума, отнесся бы къ „протопопу-бога-
тырю“ иначе, какь съ глубокимъ уваженіемъ, не
почтилъ бы въ немъ великаго пламени вѣры, хру-
стально-чистой души, безтрепетной стойкости убѣж-
деній. Достаточно назвать имена Соловьева, Косто-
марова, Ключевскаго, Щапова, Мельникова, Суворина,
Мордовцева, Мережковскаго, чтобы понять, какой
широкій кругъ разнообразнѣйшихъ мнѣній объеди-
няло и объединяетъ это уваженіе. На что ужъ
гнусна казенно-историческая условная наука въ рус-
скихъ среднихъ учебныхъ заведеніяхъ, однако, даже
и въ гимназіяхъ, — по крайней мѣрѣ, въ наше ста-
рое (и очень лютое, толстовское) время, — Авва-
кума не позорили и не сквернили, хотя, напримѣръ,
у насъ, въ ѴІ-й московской гимназіи, учитель исторіи
былъ такой богомольный, что даже постригся впо-
слѣдствіи въ монахи.
За что же выбрасываютъ Аввакума изъ христіан-
ства? За „ересь“? Это бы еще имѣло хоть какой-
нибудь смыслъ (конечно, только не здравый), хоть
кривую, да логику. Въ еретическихъ заблужде-
ніяхъ Аввакума не одна господствующая церковь
обвиняла, но и свои же, изъ послѣдователей извѣст-
наго діакона Ѳеодора. Какъ относился Аввакумъ
къ своему „еретичеству лучше всего будетъ харак-
теризовать словомъ одного изъ его же посланій огъ
Опальная могила.
117
1678 года, за три года до смерти на пустозерскомъ
кострѣ:
„Не по Писанію вѣрующіе еретицы суть, такоже
и прелагатаи Писанія еретицы суть... А я, грѣш-
ный, кромѣ писаннаго не хощу собою затѣвать:
какъ писано — такъ и вѣрую, идѣже что святые
написали — мнѣ такъ и добро. Иное же уже, ока-
янный, разсмѣюся: какъ-то, реку, уже сатана надо
мною не возится! Никоніане еретикомъ зовутъ,
дѣти духовные еретикомъ же зовутъ! Да тѣмъ,
реку, ты меня, бѣсъ, не отлучишь отъ любви-той
Христовой... Время имъ лаять, а мнѣ время тер-
пѣть за имя Господне, не умерше мучиться. Пускай
мучатъ душу мою и тѣло... Мнози волны и люто
потопленіе, но не боюся погрязновенія, на камени
бо стою. Аще и приражаются каменю волны, но
въ пѣны претворяются, камени же вредити не мо-
гутъ. Камень же Христосъ. И я за него держусь,
никого не боюсь, — ни царя, ни князя, ни богата,
ни сильна, ни діавола самого, но наступаю на змію
и на скорпію и на всю силу вражію*.
Однако, вотъ, выждавъ почти два съ половиною
вѣка, возобновляются попытки снять вѣрующаго
Аввакума съ камня, на которомъ онъ утвердился, и
отлучить отъ любви, на которую онъ надѣется...
За что?
По обвиненію даже не религіознаго, а свѣтскаго
характера: за то, что Аввакумъ непочтительно отзы-
вался о высшихъ властяхъ.
Строгіе судьи упустили изъ виду, что, если бы не-
почтительные отзывы о высшихъ властяхъ карались
изверженіемъ изъ христіанства, то пришлось бы поснять
кресты съ могилъ и гробовъ знаменитѣйшихъ и надеж-
нѣйшихъ іерарховъ господствующей церкви, начиная
118
Русскія были.
хотя бы Филаретомъ Московскимъ и уходя въ вѣка
до Филиппа-митрополита. Послѣдній оказалъ болѣе,
чѣмъ непочтеніе, высшей власти, въ лицѣ Ивана
Васильевича Грознаго, однако, покоится, мощами,
въ Успенскомъ соборѣ всего черезъ площадку отъ
собора Архангельскаго, гдѣ лежитъ прахъ Грознаго.
А творецъ синода, Ѳеофанъ Прокоповичъ, сочиняв-
шій эпиграммы на Анну Іоанновну, которая де
„ Курляндцу-собакѣ
Веселіе
Веліе? и
Два съ половиною вѣка спустя выставляется про-
тивъ креста на могилѣ Аввакума тотъ же резонъ,
на основаніи котораго сжегъ его на кострѣ личный
врагъ, патріархъ Іоакимъ: „за великія на царскій
домъ хулы*. Такимъ образомъ, судьи-потомки бе-
рутъ на себя странно запоздалую роль историче-
скихъ мстителей за... царя Алексѣя Михайловича!
Ужъ именно, что лучше поздно, чѣмъ никогда!
Но, прежде чѣмъ мстить Аввакуму за царя Алексѣя
Михайловича, не лучше ли было разсмотрѣть, какъ
самъ-то Алексѣй Михайловичъ относился къ этому
своему обидчику Аввакуму? Считалъ ли царь прото-
попа такимъ лютымъ врагомъ своимъ и ненавистни-
комъ, такимъ еретикомъ и отверженцемъ, съ кото-
рымъ не можетъ быть у него ни общей части, ни
примиренія?
Каждый, кто изучалъ эпоху, рѣшительно скажетъ:
— Нѣтъ.
Аввакумъ палъ жертвою духовенства, пытавша-
гося создать клерикальное государство, жертвою
„никоніанства", — не въ нынѣшнемъ широкомъ
смыслѣ слова, утвердившемся въ старообрядчествѣ.
Опальная могила.
119
а въ точномъ и узкомъ: попытки ХѴП вѣка выра-
стить, на почвѣ церковной реформы, русскій папизмъ.
Исторія этой попытки наполняетъ весь XVII вѣкъ.
Общество русское, слабо интересующееся своимъ
прошлымъ, до сихъ поръ мало ее знаетъ и цѣнитъ,
такъ какъ она потонула въ потопѣ Петровской
реформы. А между тѣмъ, затѣмъ и самому Петру-
то понадобилось сломать патріаршество и учредить
коллегіальный синодъ, чтобы разъ навсегда покон-
чить съ угрозами государственнаго двоевластія, дважды
въ теченіе одного вѣка господствовавшаго въ госу-
дарствѣ: покончить съ патріархомъ „великимъ госу-
даремъ “ и нарождавшеюся духовною аристократіей,
готовой выработать „князей церкви*, подобныхъ
тѣмъ, которыхъ вырастилъ католицизмъ на феодаль-
ной почвѣ Запада. Народный инстинктъ выдвинулъ
противъ никоніанскаго папизма то глубокое демо-
кратическое теченіе, котораго могучимъ представи-
телемъ былъ Аввакумъ, ненавистный и Никону, и
его преемникамъ. Уничтоженный царскимъ именемъ,
Аввакумъ погибъ не отъ царя, а именно отъ князей
церкви, которые держали царя въ рукахъ и кото-
рымъ Аввакумъ былъ, какъ тернъ въ глазу. Это
хорошо понималъ и въ своихъ писаніяхъ всегда от-
тѣнялъ и самъ Аввакумъ. Алексѣй Михайловичъ
занялъ очень много мѣста въ его автобіографіи, и,
въ ней, никогда ни онъ лично враждебенъ Аввакуму,
ни этотъ послѣдній — ему, вопреки всѣмъ ссылкамъ,
тюрьмамъ и невзгодамъ, наполняющимъ Аввакумово
подвижническое житіе. Во всѣхъ суровыхъ мѣрахъ
противъ Аввакума царь Алексѣй Михайловичъ уча-
ствуетъ противъ воли, какъ политикь, исполняющій
непріятнѣйшую практическую необходимость, которая
принципіально претитъ его человѣческой совѣсти.
120
Русскія были.
Когда Никонъ разгромилъ кружокъ благовѣщен-
скаго протопопа Стефана Вонифатьева, сослалъ Ивана
Неронова, разстригъ Логгина Муромскаго и т. д.,
онъ хотѣлъ такъ же распорядиться и съ Аввакумомъ,
но государь не допустилъ. Когда Аввакума привели
„остричь" въ соборную церковь, царь сошелъ съ
своего мѣста и просилъ за него патріарха. Никонъ
смилостивился. Аввакума не стригли, а лишь отпра-
вили въ сибирскую ссылку. Жутко пришлась она
протопопу, но не сломила несломнаго, а только за-
калила его къ новой будущей борьбѣ.
Возвратясь въ Москву послѣ паденія Никону,
Аввакумъ былъ принятъ царемъ съ почетомъ, какъ
страдалецъ за правую вѣру. „Царь призвалъ его,
допустилъ къ рукѣ своей и милостиво его разспра-
шивалъ: „Здорово ли живешь, протопопъ? Вотъ еще
Богъ велѣлъ видаться". Аввакумъ отвѣчалъ: „Живъ
Господь, жива душа моя, царь-государь, а впредь
что изволитъ Богъ!". „Онъ же, миленькой, разска-
зываетъ Аввакумъ, вздохнулъ, да и пошелъ куды
надобѣ ему. И иное кое-что было, да что много
говорить!" Послѣ этого свиданья царь приказалъ
поселить Аввакума въ Кремлѣ, на подворьѣ Ново-
дѣвичьяго монастыря. Отношенія царя къ прото*
попу были самыя милостивыя: „въ походы мимо
двора моего ходя, кланялся часто со мною низенько-
таки, а самъ говорить: благослови де меня и помо-
лися о мнѣ! И шапку въ ину пору мурманку,
снимаючи з головы, уронилъ ѣдучи верхомъ! А ис
кареты высунется бывало ко мнѣ“. За царемъ и
всѣ бояре ласкали Аввакума, предлагали ему мѣсто,
какое захочетъ, звали даже, по его словамъ, въ
царскіе духовники". (Бороздинъ).
Когда затѣмъ Аввакумъ подалъ царю Алексѣю
Опальная могила.
121
Михайловичу свою знаменитую челобитную о воз-
становленіи стараго благочестія („Государь нашъ
свѣтъ что ти возглаголю, яко отъ гроба возставъ
изъ дальняго заключенія, отъ радости великія обли-
вайся многими слезами, — свое ли смертоносное
житіе возвѣщу тебѣ, свѣту, или о церковномъ раз-
дорѣ реку тебѣ, свѣту?" и пр.), Алексѣй Михайло-
вичъ прислалъ къ нему боярина Родіона Стрѣшнева
съ увѣщаніемъ, чтобы онъ не агитировалъ. „И я,
разсказываетъ Аввакумъ, потѣшилъ его: царь то есть
отъ Бога учиненъ, а се добренекъ до мене, —
чаялъ либо по маленьку исправится". Несмотря на
то, что въ своей челобитной Аввакумъ вполнѣ
откровенно высказалъ все, что у него накипѣло на
сердцѣ („не прогнѣвайся, государь-свѣтъ, на меня,
что много глаголю: не тогда мнѣ говорить, какъ
издохну!"), царь сохраняетъ съ нимъ наилучшія
отношенія, обѣщаетъ ему должность справщика
(редактора) на Печатномъ Дворѣ, прислалъ ему де-
сять рублей въ подарокъ и т. д. Въ такихъ усло-
віяхъ, Аввакумъ, „промолчавъ съ полгода, паки
заворчалъ" и новою челобитною, поданною чрезъ
Ѳедора юродиваго, разсердилъ царя. Неудоволь-
ствіемъ Алексѣя Михайловича воспользовались высшія
духовныя власти, которыя въ это время на удачи
Аввакума „яко козлы пырскать стали", и выхлопо-
тали царскій указъ о высылкѣ протопопа въ
Пустозерскъ. Въ Пустозерскъ онъ не доѣхалъ, а
прожилъ Р/2 года въ Холмогорахъ и Мезени. За
это время Иванъ Нероновъ подаетъ въ защиту его
двѣ челобитныя, писанныя по личному желанію
государя. Если онѣ оказались безуспѣшными, то
исключительно по вліянію „пырскающихъ козловъ".
Одному изъ нихъ, царскому духовнику, протопопу
122
Русскія были.
Лукьяну, дьяконъ Федоръ тоже „подавалъ чело-
битную объ Аввакумѣ о свободѣ, и онъ въ глаза
бросилъ съ яростію великою". Какъ лично къ царю
относится самъ Аввакумъ въ это время, показываетъ
тонъ его челобитной, присланной изъ Холмогоръ:
„Свѣтъ государь, православный царь I Умилися къ
странству моему, помилуй изнемогшаго въ напастяхъ
и всячески уже сокрушена: болѣзнь бо чадъ моихъ
на всякъ часъ слезъ душу мою исполняетъ. И въ
Даурской странѣ у меня два сына отъ нужи умерли.
Царь государь, смилуйся 1"
Въ мартѣ 1666 года Аввакума привезли изъ
Мезени на Москву судить, а 13 мая, послѣ напрас-
ныхъ увѣщаній, — „стригли и проклинали меня, а
я сопротивно ихъ, враговъ Божіихъ, проклиналъ, —
мятежно силно въ обѣдню то было". И что же?
Когда, послѣ мятежной обѣдни, разстриженнаго и
анаѳематствованнаго протопопа повели въ тюрьму,
къ нему приближается посолъ отъ государя Де-
ментій Башмаковъ: „Протопопъ, велѣлъ тебѣ госу-
дарь сказать: не бойся ты никого, надѣйся на меня".
Раздраженный Аввакумъ отказался отъ царской по-
мощи, заявивъ, что „надежамоя Христосъ!". И все-
таки опять царь не держитъ зла на Аввакума, а
скорѣе смущенъ всѣмъ, что съ нимъ дѣлаютъ цер-
ковники. Тѣмъ болѣе, что несчастія Аввакума вы-
звали къ нему симпатію не только въ народѣ, но и
во дворцѣ. На сторону Аввакума стала царица Марья
Ильинишна и даже поссорилась съ мужемъ (было
„нестроеніе"), зачѣмъ онъ попустилъ церковникамъ
надругаться надъ Аввакумомъ. А когда бояринъ
Ртищевъ во дворцѣ позволилъ себѣ неодобрительно
отозваться объ Аввакумѣ, то былъ жестоко обо-
рванъ знаменитою боярынею Ѳеодосьею Морозовою:
Опальная могила.
123
„Не тако, дядюшка, не тако, нѣсть право твое
слово: сладкое горькимъ называешь Аввакумъ
истинный ученикъ Христовъ, понеже страждетъ нынѣ
отъ васъ за законъ Владыки своего, и сего ради
хотящимъ Богу довлѣетъ ученія его послушати".
Эти слова, произнесенныя героинею старой вѣры,
столь знакомою каждому москвичу по великолѣпному
Суриковскому полотну въ Третьяковской галлереѣ,
достаточно характеризуютъ настроеніе во дворцѣ.
Подъ давленіемъ его царь, видимо, чувствовалъ
себя очень тяжело, съ раздвоенною, колеблющеюся
совѣстью. Покуда Аввакумъ сидѣлъ въ тюрьмѣ при
Николо-Угрѣшскомъ монастырѣ, „тамо и царь при-
ходилъ, и посмотря около полатки вздыхая, а ко
мнѣ не вошелъ; и дорогу было приготовили, насы-
пали песку, да подумалъ, подумалъ, да и 'не во-
шелъ, полуголову взялъ, и съ нимъ кое што говоря
про меня, да и поехалъ домой. Кажется, и жаль
ему меня, да видитъ Богу уш-то надобно такъ".
По всей вѣроятности, уводя узника подальше отъ
этой робкой совѣсти жалостливаго царя, и перебра-
сывали Аввакума такъ часто враги его изъ тюрьмы
въ тюрьму, покуда настало для него время оконча-
тельнаго расчета предъ соборнымъ судомъ.
17-го іюля 1667 года Аввакумъ осужденъ предъ
лицомъ вселенскихъ патріарховъ (Макарія Антіохій-
скаго и Паисія Александрійскаго) и преданъ собо-
ромъ анаѳемѣ. Казалось бы, чего ужъ больше?
Конченный человѣкъ! Извѣстно благоговѣніе, кото-
рое питалъ Алексѣй Михайловичъ къ патріаршему
авторитету. Однако, нѣтъ: даже и эта соборная
анаѳема принимается царемъ до такой степени
условно и не серьезно, что 22-го августа онъ при-
сылаетъ стрѣлецкаго голову Юріл Лутохина въ Чу-
124
Русскія были.
довъ монастырь просить у находящагося тамъ Авва-
кума себѣ благословенія. Еще раньше приходили
къ Аввакуму отъ царя Башмаковъ и Артемонъ Мат-
вѣевъ и „говорили царевымъ глаголомъ: протопопъ,
вѣдаю де твое чистое и непорочное и благоподра-
жательное житіе, прошу де твоего благословенія и
съ царицею и съ чады, — помолися о насъ. Кланяю-
чись посланникъ говоритъ. И я по немъ всегда
плачю; жаль мнѣ силно его. И паки онъ же: по-
жалуй де послушай меня, соединись со вселенскими
тѣми хотя небольшимъ чѣмъ! И я говорю: аще и
умрети ми Богъ изволитъ, со отступниками не со-
единюсь! Ты, реку, мой царь, а имъ до меня какое
дѣло. Своего, реку, царя потеряли, да и тебя
проглотить сюда приволоклися! Я, реку, не сведу
рукъ съ высоты небесныя, дондеже Богъ тебя от
дастъ мнѣ“. Артемонъ Матвѣевъ, по царскому по-
велѣнію, нѣсколько разъ посѣтилъ Аввакума, убѣ-
ждая его умягчиться, при чемъ отъ имени царя го-
ворилъ „со слезами*. Все это было передъ вто-
рою ссылкою въ Пустозерскъ, которая завершилась
для Аввакума, уже при царѣ Ѳеодорѣ Алексѣевичѣ,
мученическимъ костромъ. Такъ что на этихъ при-
сылкахъ, можно сказать, кончились непосредственно-
личныя сношенія между царемъ и протопопомъ, при
чемъ, — мы видѣли, — злобы не было ни съ той,
ни съ другой стороны. Болѣе того: при жизни
Алексѣя Михайловича, врядъ ли возможно было за-
пылать и костру Аввакумову. Извѣстно, что при
немъ не былъ казненъ смертью ни одинъ первосте-
пенный представитель старинной партіи, — ихъ, съ
Аввакумомъ во главѣ, подвергли только заточенію
и ссылкамъ. Это, по условіямъ тогдашнихъ кру-
тыхъ временъ, было свидѣтельствомъ преднамѣрен-
Опальная могила.
125
ной мягкости, тѣмъ болѣе, что, по Уложенію царя
Алексѣя Михайловича, Аввакумъ съ товарищами под-
лежали именно смертной казни.
Можно прослѣдить по Житію Аввакумову, что
царь не только не обижался и не гнѣвался на пыл-
каго протопопа, но, напротивъ, былъ его заступни-
комъ. Протопопу всегда начинало быть тяжко и
худо, какъ только ссылка отстраняла его отъ царя
и изъ придворнаго вліянія бросала въ лапы какого-
нибудь даурскаго безобразника Пашкова или даль-
няго архіерея-самодура, которые, пользуясь захо-
лустною глушью своихъ медвѣжьихъ угловъ, чув-
ствовали себя въ нихъ почти безконтрольными царь-
ками. Жаловаться на нихъ въ Москву было долго
и далеко: пока челобитная дойдетъ и резолюція по
ней выйдетъ, мѣстный тиранъ успѣетъ выпить изъ
жертвы своей остальную кровь. Да и то, если вѣ-
рить Аввакуму (Бороздинъ считаетъ этотъ фактъ
выдуманнымъ), одного изъ такихъ обидчиковъ, именно
Пашкова, царь выдалъ протопопу головой, и прото-
попъ его „постригъ и посхимилъ".
Изъ всего этого ясно, что, мстя 230 лѣтъ мерт-
вому Аввакуму за его стародавнія обиды 235 лѣтъ
мертвому царю Алексѣю Михайловичу, XX вѣкъ
принимаетъ ихъ гораздо злобнѣе и острѣе, два съ
половиною столѣтія спустя, чѣмъ самъ Алексѣй Ми-
хайловичъ принималъ непосредственно и живой отъ
живого. Что касается царя Ѳеодора Алексѣевича,
при которомъ патріарху Іоакиму удалось спалить
Аввакума, то къ этому царю Аввакумъ не обращалъ
никакихъ укоризненныхъ рѣчей, а напротивъ, ви-
дѣлъ въ немъ, хотя и ошибочно, надежду для воз-
рожденія и укрѣпленія старой вѣры.
Я нисколько не стремлюсь „защищать" Авва-
126
Русскія были.
кума, — отрицать, что Аввакумъ, въ своей поле-
микѣ противъ ново-государственной церкви и ея вы-
сокихъ покровителей, бывалъ очень рѣзокъ и сы-
палъ подчасъ словечками, которыя врядъ ли най-
дешь теперь и въ академическомъ словарѣ. Но тутъ
надо же вспомнить духъ, языкъ и 'нравы времени.
Аввакумъ говорилъ и писалъ, какъ съ нимъ гово-
рили и какъ ему писали. Ненавистный Аввакуму
врагъ, патріархъ Никонъ былъ необузданно грубъ
на слово и дерзокъ на руку. Самъ „тишайшій"
царь Алексѣй Михайловичъ, — человѣкъ необычай-
ной душевной доброты, расплывчатый, ласковый,
мягкотѣлый, но очень вспыльчивый, — когда гнѣ-
вался, то не говорилъ и не писалъ, а „выражался",
не стѣсняясь ни временемъ, ни мѣстомъ. Однажды,
на торжественной заутренѣ, въ присутствіи патріарха
антіохійскаго Макарія, „чтецъ началъ чтеніе изъ
житія святого обычнымъ возгласомъ: Благослови,
отче. Царь вскочилъ съ кресла и закричалъ: „Что
ты говоришь мужикъ,... сынъ: Благослови, отче?
Тутъ патріархъ; говори: Благослови, владыко!"
А вотъ образецъ его письма къ нѣкоторому набуя-
нившему спьяна иноку Савво-Сторожевскаго мона-
стыря: „Отъ царя и великаго князя Алексѣя Михай-
ловича всея Руссіи врагу Божію и благоненавистцу
и христопродавцу и разорителю чудотворцева дому
и единомысленнику сатанину, врагу проклятому, нена-
добному шпыню и злому пронырливому злодѣю
казначею Микитѣ". Съ сыновъ ли XVII вѣка спра-
шивать хорошаго тона и деликатнаго обращенія?
Спорили люди, твердо убѣжденные, что — „вся бо
Богови грубо: не подобаетъ бо своего языка уни-
чижать, а странными языки украшатирѣчь". „Прикладъ
како пишутся куплименты" изданъ только въ
Опальная могила.
127
1712 году, а раньше руководство къ хорошему
тону черпалось изъ Селиверстова „Домостроя**, да
и того не очень-то слушались, какъ жалуются совре-
менники-иностранцы, даже и во дворцѣ.
Затѣмъ: наиболѣе рѣзкое, чго когда-либо ска-
зано Аввакумомъ по адресу царя Алексѣя, — „Посла-
ніе къ нѣкоему Іоанну** — не установлено въ
смыслѣ принадлежности Аввакуму: проф. Н. И.
Ивановскій, напримѣръ, отрицалъ, эту возможность. Въ
огромномъ же большинствѣ несомнѣнныхъ рѣчей,
обращенныхъ непосредственно къ царю Алексѣю,
Аввакумъ не только добродушенъ, но прямо-таки
скорбно-нѣженъ, какъ хорошій человѣкъ, видящій
другого хорошаго и очень имъ любимаго человѣка
въ цѣпяхъ опасной для него ошибки. Царь для него,
попросту „Михайловичъ", милый человѣкъ, зря
сошедшій, подъ дурнымъ вліяніемъ, съ того пути,
который протопопъ Аввакумъ убѣжденно считаетъ
единымъ правымъ. Даже въ позднѣйшей „Бесѣдѣ
о наятыхъ дѣятеляхъ", которую Аввакумъ писалъ
уже по смерти царя Алексѣя Михайловича, и очень
озлобленный своею долгою ссылкою и тяжкими
гоненіями, обрушенными на старую вѣру, — даже
и тамъ вотъ какъ говоритъ онъ о царѣ Алексѣѣ:
„хотя много надосадитъ никоніянинъ, да какъ съ
лестью бывало: вѣдаю твое чистое и непорочное, и
богоподражательное житье, помолись обо мнѣ, и о
женѣ, и о дѣтяхъ, и благослови насъ! — такъ мнѣ
жаль станетъ, плачю предъ Богомъ о немъ. Да
и нынѣ его жаль, — не знаю што. Завелъ его...
Никонъ-то за мысъ: а то онъ добрый человѣкъ
былъ. Знаю я ево". Главною ненавистью Авва-
кума было никоніанское духовенство: Павелъ Кру-
тицкій, Іона Ростовскій, Илларіонъ Рязанскій и др.,
128
Русскія были.
а во главѣ всѣхъ ихъ, конечно, Никонъ, да его
придворная агентша — богомольная „сваха Анна Рти-
щева со дьяволомъ". Царь Алексѣй, для Авва-
кума, — человѣкъ погубленный, зачарованный Ни-
кономъ, котораго протопопъ, не шутя, считалъ кол-
дуномъ: „умъ отнялъ у милова, какъ близь его
былъ". Въ этомъ убѣжденіи, онъ даже сочинилъ
особую молитву, просящую Бога, чтобы „премѣнилъ
отъ прелести царя Алексѣя бѣднаго отъ новаго...
Никона съ дьяволомъ и далъ бы ему очищеніе и
освященіе и душевное прозрѣніе". При такомъ
настроеніи Аввакума, естественно, что рѣзкости,
направленныя противъ царя Алексѣя, проясняются,
по преимуществу, лишь по расшифровкѣ коммента-
торами метафоръ и аналогій. Въ нихъ Аввакумъ
отводилъ душу, не желая нападать прямо на чело-
вѣка, котораго онъ любилъ, и вопросомъ, о кото-
ромъ искренно мучился. „Елико ты насъ оскорблявши
болши, и мучишь и томишь: толико мы тебя больше
любимъ, царя, и Бога молимъ до смерти твоей и
своей о тебѣ и всѣхъ клянущихъ насъ: спаси,
Господи, и обрати по истинѣ своей!"
Такъ враждовали, любя, два хорошихъ честныхъ
человѣка, изъ лучшихъ русскихъ людей ХѴП вѣка.
Умерли они оба безъ ненависти другъ къ другу. Да
если бы даже и съ ненавистью? Два съ половиною
вѣка — достаточный срокъ, чтобы исторія разобра-
лась въ давно угасшихъ страстяхъ и извлекла изъ.
подъ ихъ пепла ту правду, что ихъ воспламеняла, и
была она, конечно, какъ въ каждомъ искреннемъ
принципіальномъ разладѣ, не односторонняя, а
двусторонняя. Но и это-то предположеніе лишнее. Мы
видѣли и еще разъ повторяю: ненависти не было,
была любовь. Неуклюжая, грубоватая, но настоящая,
Опальная могила.
129
отъ жаркихъ сердецъ, любовь. И тотъ, не столько
христіанскій, сколько египетскій судъ надъ мертвымъ,
который вздумали теперь учинить, вноситъ злобу
ненужнаго отмщенія туда, гдѣ нѣтъ голоса, вопію-
щаго объ отмщеніи. И Аввакумъ, и его „Михай-
ловичъ" одинаково утонули и расплылись въ вѣч-
ности. Ну, и оставьте ихъ считаться въ вѣчности
между собою, — вы, которые вѣруете жизни въ
вѣчности и требуете вѣры въ нее отъ другихъ
Сколько бы и кто бы ни пытался измѣнить,
прошлое, — это невозможно; напротивъ, чѣмъ дальше
течетъ время, тѣмъ прозрачнѣе становится его струя,
тѣмъ рѣшительнѣе осѣдаетъ вокругъ старыхъ фактовъ,
скрывавшая ихъ, муть боевой современности, тѣмъ
ярче и рельефнѣе опредѣляются они въ своей перво-
бытной простой правдѣ. Вотъ почему изъ всѣхъ
видовъ мести едва ли не самый безнадежный — отмще-
ніе на чьей-либо исторической памяти, а изъ всѣхъ
способовъ мести безспорно ужъ самый нелѣпый — су-
дить и карать эту память, стоя на тѣхъ же узко-
партійныхъ точкахъ зрѣнія, стоя на которыхъ, засу-
дили и замучили человѣка, 230 лѣтъ тому назадъ,
его личные и церковно политическіе враги. Мерт-
вецы не могутъ измѣняться, но времена мѣняются, и,
когда люди не мѣняются въ нихъ, — это и стыдно,
и страшно видѣть. Недавно Рѣпинъ, возражая про-
тивъ Мечниковскихъ надеждъ увеличить долголѣтіе
человѣческой жизни, сказалъ сильный и образный
примѣръ:
— Вы представьте себѣ ужасъ: идете вы по
улицѣ, и вдругъ мимо насъ несутъ трехсотлѣтняго
Ивана Грознаго.
Нѣчто въ родѣ этого впечатлѣнія испытываешь и
читая извѣстіе о судѣ надъ 230-лѣтнимъ покойни-
А. В. Амфитеатровъ. XXIII. 9
130
Русскія были.
комъ. Подумаешь, не живые люди судили, а
патріархъ Іоакимъ изъ гроба всталъ.
Бѣдный Аввакумъ! Когда-то, погибая со своею
протопопицею на Байкалѣ, выслушалъ онъ отъ нея
мучительный вопросъ:
— Долго ли муки сея, протопопъ, будетъ?
„И я говорю:
— Марковна, до самыя смерти!
Она же* вздохня, отвѣщала:
— Добро, Петровичъ, ино еще побредемъ!"
Ошибся прозорливый Аввакумъ! Ненависть,
гнавшая его въ муки, не угасла со смертью, и до
сихъ поръ бредетъ онъ сквозь нее со своею вѣрною
Марковною, и, если духъ вѣка потушилъ для него
возможность пустозерскаго костра, то — мы видимъ:
далеко не уничтожилъ чувствъ и мнѣній, во имя и
по силѣ которыхъ всѣ подобные костры зажига-
лись. „Вотъ тебѣ царствіе небесное дома родилось:
Богъ благословитъ, мучься за сложеніе перстъ, не
разсуждай много!" (Аввакумъ).
Запретили поставить крестъ на могилѣ Авва-
кума. Но убѣдятъ ли этимъ хоть кого-нибудь, что
протопопъ Аввакумъ не былъ христіаниномъ и не
достоинъ этого имени въ потомствѣ? Не думаю и
не вѣрю. Больше того: не думаю и не вѣрю,
чтобы въ числѣ самихъ отказавшихъ были въ
1911 году такіе, которые бы подобно думали и
вѣрили. Совершенъ, значитъ, актъ не религіозный,
не актъ убѣжденія, а опять-таки актъ церковно-по-
литической рутины, безнужный актъ не ХХ-го вѣка,
аХѴІІ-го, — актъ, которымъ прошлое не исправляется,
настоящее омрачается еще однимъ напраснымъ
оскорбленіемъ, брошеннымъ въ лицо огромной части
русскаго народа, чтущей Аввакума своимъ святымъ,
Опальная могила.
131
а въ будущее сѣются новыя и новыя сѣмена вражды
и раздѣленія! И это въ то самое время, когда
сладкими голосами воспѣваются мечтательные гимны
о соединеніи родственныхъ церквей, и архіереи лобы-
заются съ англиканскими епископами... Вотъ ужъ
подлинно лѣвая рука не знаетъ, что дѣлаетъ пра-
вая. И — куда какъ все это нужно, искренно и
умно!..
Смотришь на все это холодными, сторонними
глазами, вчужѣ наблюдателя, по историческому
только интересу, — и то, въ недоумѣніи, диву
даешься. А каково же это должно зажигать и мучить
тѣхъ, для кого оно дѣло не случайное, не стороннее,
а свое, кровное, вѣковое? И — увы! какъ ни по-
верни этотъ странный запретъ, нельзя не сознаться,
что историческая фигура Аввакума выходитъ изъ
этого новаго гоненія только въ ореолѣ новой силы,
какъ бы смытая и подбодренная новою живою водою.
Ибо — съ мертвыми и безсильными врагами такъ
безпощадно не воюютъ. Ибо — должно быть
правду говорилъ о себѣ старикъ Аввакумъ-то:
— Пускай мучатъ душу мою и тѣло... Мнози
волны и люто потопленіе, но не боюся погрязно-
венія, на камени бо стою. Аще и приражаются
каменю волны, но въ пѣны претворяются, камни же
вредити не могутъ
1911.
9*
Таинственная незнакомка
Таинственная незнакомка.
Мнѣ достались черновыя записки неизвѣстной дамы,
игравшей, какъ читатель увидитъ, весьма странную
роль при дворѣ трехъ государей: Екатерины II, Павла I
и Александра I. Рукопись распадается на двѣ части,
русскую и французскую, и страдаетъ множествомъ по-
грѣшностей и сокращеній, разбираться въ которыхъ
довольно скучно. Здѣсь я передамъ лишь ходъ
событій, въ запискахъ излагаемыхъ, приводя въ подлин-
никѣ наиболѣе характерныя и занимательныя мѣ-
тста. Печатать цѣликомъ не имѣло бы интереса: ав-
торъ черезчуръ много умствуетъ. Какъ образчикъ
этихъ умствованій, привожу выдержки изъ длинныхъ
и разнообразныхъ предисловій къ запискамъ. Ману-
скриптъ носитъ названіе: „Сокращенная выписка изъ
тайной записки моей жизни съ 1794 по 1808 г.*.
Ниже предупрежденіе: „Читатель увидитъ и разбе-
ретъ, а, разобравъ и взвѣсивъ мои дѣла, пускай на-
именуетъ меня, какою изволитъ*. Затѣмъ слѣдуетъ
„Предисловіе* такого содержанія: „Съ ошибками со-
временниковъ моихъ не уживается и совершеннѣйшій
человѣкъ. То могу ли я оскорбляться, что предраз-
судки, оскорбленія и клеветы устремились на меня?
Но, какъ терзанія совѣсти не преслѣдуютъ меня, то
бросаю оныя, подобно тяжелому сну, и забываю ихъ.
136
Русскія были.
Зерцало истины и Правосудія, переходя изъ рукъ въ
руки, наконецъ... вовсе разбилось; и только тотъ
можетъ отыскать его обломки и, соединивъ ихъ, при-
весть въ совершенную цѣлость, кто не страшится
злодѣевъ, гордящихся своими преступленіями и своимъ
могуществомъ. Тотъ и имѣетъ твердость духа и бла-
городное презрѣніе къ бѣдствіямъ. А кто боролся съ
самыми трудными обстоятельствами, тотъ уже слабыя
свободно одолѣетъ. Пиісе еі бесогит езі рго ѵігіиіі-
Ьиз тогі“.
„Введеніе. Вопросъ. Для чего одинъ глупый, а
другой съ подлою душою человѣкъ, и оба рожден-
ные для забвенья, свѣтозарны, тогда, когда умный и
добродѣтельный человѣкъ проводитъ дни жизни своей
во тьмѣ?
Отвѣтъ.
.Для словъ, какъ для людей, есть жребій роковой;
Случай играетъ ихъ судьбой.
Онъ — ихъ судья, они — его созданье.
Захочетъ — и въ чести; велитъ — они въ изгнаньи.
Неистовый тиранъ, — но святъ его законъ*.
„Сіе значитъ, что добродѣтель, дарованія и за-
слуги, кажется, должны бы быть единственными хода-
таями, но между тѣмъ должны уступить мѣсто про-
искамъ кичливыхъ, которые только тѣмъ и занимаются,
чтобъ подлазить и уловить, которыхъ дѣло только въ
томъ и состоитъ, кто лучше умѣетъ въ милость и до-
вѣренность государя вкрасться и задружить его ра-
бовъ и, ползая, мало-по-малу, на высоту взобраться!
Кто проворнѣе и гибче, тотъ скорѣй пролѣзетъ; но
знающій цѣну своей добродѣтели удаляется и въ за-
бвеніи остается. Такъ Дворъ, наполненный происками,
есть такое смѣшеніе страстей, въ которомъ и самая
премудрость не можетъ разобрать истины. Такъ въ
Таинственная незнакомка.
137
царствованіе государя императора Александра Перваго
всенародная польза почиталась за ничто; уваженіе
особы рѣшало и похвалы, и поношенія, и сей царь,
лжами окруженный, обремененный сомнительностями
и недовѣрчивостью, по большей части, изъ нерѣши-
мости своей не выходилъ инако, какъ токмо ввер-
гаясь въ заблужденіе".
Эти общія замѣчанія даютъ автору поводъ къ до-
вольно туманному и мало интересному „сближенію"
съ частнымъ примѣромъ: своею личною судьбою,
послѣ чего, наконецъ, начинается и самая „тайная за-
писка".
Отецъ „незнакомки" скончался 31-го марта
1794 года, оставивъ дочь на 22-мъ году отъ рожде-
нія. Онъ занималъ какой-то высокій постъ при дворѣ
Екатерины II, но, кажется, именно этотъ постъ и сдѣ-
лалъ его великимъ пессимистомъ. По крайней мѣрѣ,
онъ оставилъ дочери въ высшей степени мрачное за-
вѣщаніе. Въ немъ „было мнѣ именно приказано уда-
ляться, елико возможно, отъ царскаго престола, кото-
рый изображалъ онъ мнѣ окруженнымъ густѣйшимъ
туманомъ зависти и мрачнѣйшими облаками злобы.
Таковое описаніе устрашило неопытность мою ужас-
нѣйшимъ образомъ". Во французской части руко-
писи мы находимъ явственныя указанія, что отцовское
завѣщаніе не только отвратило нашу героиню отъ
придворной жизни, но и, вообще, надолго отравило
ей жизнь своими неприглядными картинами.
„Вообразите, — говоритъ она, — дѣвушку съ ха-
рактеромъ, отъ природы и въ обыденныхъ условіяхъ
мягкимъ и покорнымъ, но, когда ею овладѣваютъ стра-
сти, — горячимъ, гордымъ и неукротимымъ. На нее,
какъ способную руководствоваться голосомъ разсудка,
всегда дѣйствовали ласкою, справедливостью, снисхо-
138
Русскія были.
дительностыо. Она никогда не имѣла понятія о не-
справедливости и, въ первый разъ, при прочтеніи на-
стоящей рукописи (т. е. завѣщанія), узнала о жесто-
кой несправедливости тѣхъ, кого она любила и ува-
жала болѣе всего. Какой переворотъ понятій?! Ка-
кой безпорядокъ чувствъ въ ея сердцѣ, въ ея головѣ,
во всемъ ея нравственномъ „я“! Вообразите все это,—
говорю я,—если возможно, потому что я лично чув-
ствую себя не въ состояніи прослѣдить все, что со
мной тогда дѣлалось. Тутъ былъ конецъ ясности и
спокойствія моей молодости. Съ этой минуты я пе-
рестала наслаждаться чистымъ счастьемъ и даже те-
перь чувствую, что воспоминанія о прелестяхъ моего
тогдашняго возраста тутъ обрываются. Деревня поте-
ряла въ моихъ глазахъ притягательную силу спокой-
ствія и сердечной простоты: она мнѣ казалась тем-
ной пустыней, она была какъ бы покрыта пеленой,
.скрывающей отъ меня всѣ прелести. Я перестала ее
любить и уговорила мою мать продать ееи1. Только
старость была въ силахъ примирить „незнакомку" съ
ея воспоминаніями. Объясненій скорби своей она не
даетъ: это какая-то семейная тайна. Во французской
же части рукописи есть странный намекъ: „Мое ро-
1 ри’оп зе Н^иге ипе регзоппе пёе аѵес ип сагасіёге доих еі досііе
дапз Іа ѵіе огдіпаіге, таіз агдепі, Не г, іпЛотріаЫе дапз Іез раззіопз; §ои-
ѵетёе раг Іа ѵоіх сіе Іа гаізоп, іои]'оигз ігаііёе аѵес сіоисеиг, ециііё, сот-
ріаізапсе циі п'аѵаіі раз тёте 1’ідёе сіе Гіпіизіісе, еі циі, роиг іа ргетіёге
Гоіз, раг Іа Іесіиге сіи тпапизсгіі еп диезііоп, у ѵоіі ипе зі іеггіЫе іпіизіісе
<іе Іа рагі ргёсізетепі <1е сеих ди’еііе сііёгіззаіі еі гезресіаіі 1е ріиз. Оиеі
гепѵегзетепі и’ісіоез! диеі дёзогдге сіе зспіітепіз! диеі Ьоиіеѵегзетепі
сіапз зоп соеиг, сіапз за іёіе, сіапз іоиі зоп ёіге тогаі! Ле діз ди’оп з’іта-
Яіпе іоиі сеіа, з’іі езі роззіЫе; саг, роиг тоі, іе те зепз Ьогз д’ёіаі сіе дётёіег,
де зиіѵге Іа тоіпдге сііозе де се диі зе раззаіі аіогз еп тоі. Ьа іиі 1е іег-
те де Іа зёгёпііё де та ]*еипеззе. Оёз се піотепі ]'е сеззаі де ]оиіг д’ип
ЬопЬеиг риг, еі |е зепз аи|оигд’Ьиі тёте дие Іе зоиѵепіг дез сЬаппез де
Гй^е дие ]’аѵаіз з’аггёіе Ій. Ьа сатра&пе регдіі а тез уеих сеі аіігаіі де
доисеиг еі де зітріісііё диі ѵа аи соеиг: еііе те зетЫаіі дёзегіе еі
зотЬге; еііе з’еіаіі сотте соиѵегіе д’ип ѵоііе диі т’еп сасііаіі іез Ьеаиіёз.
Ле п’ѵ ігоиѵаі ріиз де ^ойі еі дёіеппіпаі та тёге а Іа ѵепдге.
Таинственная незнакомка.
139
жденіе было первымъ изъ моихъ несчастій. Не знаю,
какъ перенесъ это огорченіе мой отецъ, но знаю, что
оно его всегда грызло".
Какъ бы то ни было, мемуаристка — дочь предан-
ная, любящая, благоговѣющая предъ родительскою
памятью. Скорбь ея по отцѣ обратила на нее вни-
маніе императрицы Екатерины. Она „прислала ко мнѣ
съ утѣшительнымъ увѣщеваніемъ и совѣтами чело-
вѣка, который, по разсказамъ отца моего, былъ мнѣ
довольно извѣстенъ, а именно обергофмаршала своего,
князя Барятинскаго. Сей гнусный царедворецъ, сіе
пресмыкающееся твореніе, исшедшее изъ самаго Тар-
тара, который адскіе знаки возвышенія своего носилъ
на правой своей рукѣ (?), старался съ отвратительною
для меня царедворскою любезностью, которая тогда
въ глазахъ моихъ казалась болѣе насмѣшкою, утѣ-
шить меня и склонить на царскую милость, предло-
женную мнѣ Великой Екатериной, но получилъ отъ
меня, наконецъ, слѣдующій отвѣтъ:
„Князь, я выслушала васъ до конца и не удивля-
юсь вашей эпикурейской философіи; но позвольте
мнѣ теперь вамъ откровенно сказать, что вы и всѣ
вамъ подобные, имѣвъ души помраченныя, не можете
понять грусти моей, слѣдственно — не въ состояніи
меня уразумѣть. Итакъ, оставьте печальную на про-
изволъ собственнаго ея счастья и увѣрьте ея импера-
торское величество, что, чувствуя въ полной мѣрѣ
всѣ ея ко мнѣ милости, за которыя и приношу ей
сердце, преисполненное наичувствительнѣйшей благо-
дарностью, но въ то же время, чувствуя себя и со-
вершенно неспособною жить при дворѣ, я не могу на
оное рѣшиться".
„На сіе вышесказанная особа, сдѣлавъ замѣчаніе
по своему, получила отъ меня опять слѣдующій отвѣть:
140
Русскія были.
„Повѣрьте, милостивый государь, что я всѣ ми-
лости монархини очень живо чувствую и ихъ цѣнить
умѣю, но скажу вамъ теперь рѣшительно, что только
тогда, когда сердце мое превратится въ камень, ко-
гда огонь чувства чистѣйшей добродѣтели угаснетъ
въ груди моей, подобно, какъ заря вечерняя угаса-
етъ на полунощномъ небѣ; когда, забывъ святую
истину, паду я ницъ предъ златыми кумирами чело-
вѣческихъ заблужденій, тогда... да, тогда только,
князь, буду я жить между царедворцами — жить
въ ихъ удовольствіе и быть другомъ ихъ, но теперь
мы чужды другъ другу, и горесть моя не можетъ
ихъ тронуть!“
Однако же, послѣ всѣхъ этихъ громкихъ фразъ,
незнакомку все-таки потянуло во дворецъ. Въ ней
возродилось живѣйшее желаніе „увѣриться въ сказан-
номъ мнѣ отцомъ моимъ собственнымъ моимъ опы-
томъ, приблизиться къ царедворцамъ и въ тайнѣ
разглядѣть сихъ хамелеоновъ".
„Свѣтлѣйшій князь Безбородко, бывшій тогда еще
графомъ, неизмѣнный другъ родителя моего, коему
всѣ тайны извѣстны были, умирающему другу
своему далъ обѣщаніе служить сиротѣ его вмѣсто
отца и покровителя, въ чемъ и слово свое сдержалъ.
Сей почтеннѣйшій мужъ посѣщалъ меня часто, и
однажды при свиданіи съ нимъ я сказала ему слѣ-
дующее :
„— Почтенный мой покровитель, въ моихъ съ ва-
ми бесѣдахъ я очень много нужнаго и полезнаго для
себя почерпнула, а теперь прошу васъ наставить меня
въ томъ средствѣ, чрезъ которое могу успѣть въ
желаемомъ мною, а именно — быть занятой должно-
стью, не бывъ, однако же, въ зависимости ни у ко-
го. Желать того, что однажды требовала Дашкова отъ
Таинственная незнакомка.
141
монархини своей, было бы съ моей стороны крайне
безразсудно, но между тѣмъ ужасныя возродились у
меня чувства къ пользѣ монаршей; и въ здравомъ
разсудкѣ, но свыше, кажется, благодати, чтобъ можно
было мнѣ въ ономъ успѣть. Объяснить вамъ всю об-
ширность познаній и опытность родителя моего въ
политикѣ и глубокомысліе его не нужно; оно вамъ
довольно извѣстно, и если я, по младости и неопыт-
ности моей, не имѣю ни его глубокомыслія и тонкости
ума, то имѣю, по крайней мѣрѣ, довольно достаточнаго
свѣдѣнія о нѣкоторой политической части,
состоящей въ собраніи и составленіи обще-
народныхъ мнѣній; въчемъ же я найду какое ни
на есть недоумѣніе, то, вѣрно, второй мой отецъ
позволитъ мнѣ прибѣгнуть къ его совѣтамъ.
„— Любезная моя философка (симъ именемъ на-
зывалъ меня почти всегда князь Безбородко), — ска-
залъ мнѣ сей съ почтенною и милостивою улыб-
кою, — я постараюсь, при удобномъ случаѣ, пого-
ворить о семъ съ императрицею; но я долженъ васъ
предупредить, что она на васъ въ великомъ неудо-
вольствіи, и вамъ самимъ причина сего извѣстна;
но я всевозможно постараюсь загладить вашу вину
предъ нею; возьмите нѣсколько терпѣнія, а наипаче
будьте молчаливы и не сообщайте никому вашего же-
ланія. ..
„Черезъ нѣсколько времени, по возвращеніи им-
ператрицы изъ Царскаго Села, въ сентябрѣ мѣсяцѣ
1794 года, извѣстилъ меня Безбородко, что поздра-
вляетъ меня съ желаемымъ успѣхомъ, но что ея
императорское величество повелѣла мнѣ заниматься
вышесказанной должностью въ совершенной сокровен-
ности и доставлять плодъ трудовъ моихъ къ нему,
Безбородкину, при чемъ, изволила замѣтить слѣдую-
142
Русскія были.
іцее: что я странная и удивительная молодая особа,
но что это не что иное есть, какъ послѣдствія воспи-
танія и упорства родителя моего не вручить меня г-жѣ
Фибалъ (сія Фибалъ была выписана изъ Парижа самою
императрицею для шести фрейлинъ при дворѣ, кото-
рыхъ она особенно отличала). Онъ потерялъ дочь
свою,— продолжала монархиня, — своимъ глупымъ
воспитаніемъ; что онъ теперь изъ нея сдѣлалъ, сообща
ей свои странныя правила, свое упрямство и свою
гордость! Ахъ, какъ мнѣ ее жаль! Но, графъ,
нельзя ли ее склонить войти въ супружескую связь?
Она васъ очень много любитъ и почитаетъ, вы имѣете
всю ея довѣренность; постарайтесь на сіе склонить
сію несчастную. Я имѣю для нея очень хорошаго и
выгоднаго жениха; вы его знаете, графъ, это — Гра-
бовскій (побочный сынъ короля польскаго).
„— Какъ? — вскричала я, пылающая негодова-
ніемъ, — мнѣ замужъ идти?.. Мнѣ имѣть мужа,
имѣть для себя сію лишнюю и пустую мебель?! Знаю
и чувствую, что, конечно, императрица имѣетъ при-
чину жалѣть обо мнѣ, но отнюдь не о моемъ воспи-
таніи, не о томъ, что я есть теперь, ибо я есть
теперь, благодаря Бога, дѣвица честная, какой и за-
всегда надѣюсь остаться. И скажите, второй мой
отецъ, что бы я была при дворѣ?
„Сей отвѣчалъ: „Столь же любезны, но не такъ
добродѣтельны, вы бы были лишены сей драгоцѣнной
душевной дѣвственности, которая чужда придворнымъи.
„— Такъ скажите мнѣ, о чемъ же жалѣетъ импе-
ратрица? развѣ только о томъ, что я собою не умно-
жила число развращенныхъ, которые ее окружаютъ?
Въ самомъ дѣлѣ я всенижайше благодарю ее о семъ
участіи и твердо увѣряю, что мнѣ никогда не быть за-
мужемъ ".
Таинственная незнакомка.
143
— яДля чего же такъ, милая моя философка,
развѣ вы совершенно возненавидѣли нашъ полъ? —
возразилъ почтенный мой покровитель.
„Ахъ, нѣтъ, графъ, и я надѣюсь, что вы увѣ-
рены въ моемъ къ вамъ высокопочитаніи и великой
душевной любви... Словомъ, я такъ много цѣню всѣ
ваши рѣдкія достоинства и вашу отличную добро-
дѣтель, что, если бы это только возможно было сдѣ-
лать, то я приказала бы съ васъ снять портретъ,
приказала бы всѣмъ ему молиться, какъ образу.
Но замужъ за васъ никогда не согласилась бы
идти; не для того, что вы теперь для меня слиш-
комъ стары, но для того, что зависимость для меня,
какого бы она, впрочемъ, рода ни была, слишкомъ
ужасна по правилу и характеру моимъ, и вотъ единая
причина моего отвращенія кь супружеству.
„ — Слѣдовательно, — сказалъ графъ, — импера-
трица права и со всею справедливостью осуждаетъ
данное вамъ родителемъ вашимъ, не по полу вашему,
воспитаніе. Но теперь нечего о семъ разсуждать; что
сдѣлано, того не возвратить: а извольте лучше начать
вашу новую должность и получать за оную жалованье
вмѣсто замужества".
„— Помилуйте, графъ, я никогда и не мыслила
служить изъ жалованья, а только изъ одной чести (!)
Вамъ не безызвѣстно, что родитель мой оставилъ
мнѣ 500,000 рублей, что и довольно достаточно бу-
детъ по гробъ мой.
„— Ну, философка моя, какъ вы сіе назовете,
не гордость ли это? И вамъ извѣстно, что у меня
такой суммы въ двадцать кратъ болѣе, но я, между
тѣмъ, не отказываюсь отъ жалованья, да и не смѣю
этого сдѣлать: намъ прилично получать и жалованье,
и милости отъ царей, а имъ неприлично пользоваться
144
Русскія были.
нашими милостями; и вы этимъ обижаете вашу бла-
годѣтельницу, что очень не хорошо. Итакъ, я со-
вѣтую вамъ принять отъ великой ея щедроты на-
значенныя вамъ ежегодно по 12,000 рублей жало-
ванья и сей подарокъ, который она изволила мнѣ
вручить для доставленія вамъ при слѣдующихъ
словахъ:
„Я сердечно желаю, чтобы труды но-
ваго моего слуги (или служителя) столь же
полезны и питательны были, какъ изоб-
раженныя зерна въ семъ колосѣ, однакожъ
менѣе блистательны: впрочемъ, я увѣряю
ее во всегдашнемъ моемъ царскомъ
благоволеніи и что я ее даже и нехотя
л ю б л ю“.
„Я была столь смущена и столь растрогана то-
ликими монаршими милостями, что тогда, истинно
стыдясь своему заблужденію, я совершенно оста-
лась безмолвной, и въ семъ положеніи оставилъ меня
графъ.
„Сей великій мужъ, сей всеобъемлющій геній, ко-
торый имѣлъ рѣдкій даръ читать въ человѣческомъ
сердцѣ и имъ управлять всесовершенно, очень легко
усмотрѣлъ, что происходило тогда въ моемъ, и по-
сему за нужное почелъ оставить меня въ покоѣ,
дабы могла я предаться сердечному чувству моему и
размышленіямъ моимъ.
„По отбытіи графа, удалилась я немедленно въ
свой кабинетъ, гдѣ, бросясь въ кресло и орошенная
потоками слезъ, обвиняя то себя, то опять оправ-
дывая, такъ что поперемѣнно была колеблема раз-
ными чувствованіями, и осталась въ семъ положеніи
на весь день одна, въ философическомъ уединеніи
своемъ, гдѣ я и начала размышлять о новой своей
Таинственная незнакомка.
145
должности и надежнѣйшихъ средствахъ приступить къ
ней.
„Вступила я въ оную 1794 года, октября 23 дня,
и тогда было мнѣ отъ роду 22 года и 7 мѣсяцевъ;
въ теченіе этого года успѣла я доставить ея импе-
раторскому величеству плоды трудовъ моихъ, кото-
рые были очень милостиво приняты и одобрены и за
которые получила я опять брилліантовыя серьги, из-
ображавшія грушу. Графъ спросилъ меня, какъ мнѣ
сей подарокъ нравится.
„— Онъ безподобный, — отвѣчала я,—но между
тѣмъ все, что бы я ни получила отъ монаршей щед-
роты, не можетъ иначе быть для меня, какъ драго-
цѣнною вещью! Однакожъ, первый для меня цѣннѣе,
потому что вынудилъ меня, войдя въ себя, размышлять
о томъ впечатлѣніи, которое онъ произвелъ во мнѣ,
и сознать, что я виновница огорченій столь мило-
стивѣйшей и великодушнѣйшей царицы, и вотъ почему
первый подарокъ любезнѣе.
„— Браво, браво, дочь моя! позвольте старцу
обнять васъ за сей прекрасный отвѣтъ, достойный
изящныхъ чувствъ великой вашей души.
„Описывать здѣсь всѣ тѣ отличныя милости,
коими я пользовалась отъ сей премудрой монархини,
столь многочисленныя, равномѣрно и всѣ попеченія
и благоразумныя наставленія покойнаго князя Без-
бородкина, что здѣсь упомянуть объ нихъ со-
вершенно не у мѣста, и скажу еще только, что смерть
сихъ двухъ ддя меня божественныхъ благотворите-
лей похитила съ собой и все мое благополучіе.
„По вступленіи на всероссійскій престолъ импе-
ратора Павла I, то и сей монархъ не оставилъ меня
безъ изъявленія своей ко мнѣ благосклонности и въ
знакъ оной предложилъ мнѣ мѣсто фрейлины при
А. В. Амфетиатровъ. ХХПІ. 10
146
Русскія были.
дворѣ. Здѣсь не должна я умолчать, но сказать въ
честь сего государя, что отвѣтъ, который онъ по-
лучилъ отъ меня касательно сей предлагаемой мнѣ
почести, всякаго иного вынудилъ бы наказать, но,
напротивъ того, отъ сего великодушнаго монарха за-
служилъ мнѣ похвалу. На мой отвѣтъ онъ сказалъ
слѣдующее:
„— Я въ семъ отвѣтѣ узнаю достойнаго и
почтеннаго отца ея.
„Отвѣтъ же мой былъ слѣдующій: „что я все-
нижайше благодарю его императорское величество за
оказанную мнѣ честь и милость... но чувствую въ
полной мѣрѣ и то, что я недостойна ея, да и для
сей должности совершенно не рождена и не воспита-
на, почему и не могу ее занять: что государь, кото-
рый коротко знавалъ покойнаго родителя моего,
дѣрно согласится, что сей не воспитывалъ дочь свою
для того, чтобы служить украшеніемъ двора, или
лучше сказать, его декораціями; но что я чувствую
себя въ состояніи быть полезнѣе въ обществѣ".
Послѣ сего предложилъ мнѣ сей государь въ вѣчное
мое владѣніе 800 душъ крестьянъ, и отъ тѣхъ я от-
казалась, сказавъ, что я обращаться съ крѣпостными
людьми не умѣю, сельской экономіи не понимаю и
что вообще невольниковъ не желаю у себя
имѣть. Послѣ сего второго отвѣта, не сказавъ мнѣ
болѣе ничего, прислалъ мнѣ сей монархъ 25,000 рублей
и просилъ меня ихъ принять, яко отъ долж-
ника родителя моего, у котораго занималъ вепикимъ
княземъ не малозначительныя суммы и не платя ни-
когда процентовъ. Теперь, сдѣлавшись государемъ,
онъ чувствуетъ себя обязаннымъ отдать процентныя
деньги дочери сего почтеннаго мужа. Какая деликат-
ность въ сей монаршей милости! Это точная правда,
Таинственная незнакомка.
147
что покойный родитель мой неоднократно ссудилъ
деньгами сего государя, когда онъ былъ еще вели-
кимъ княземъ и когда всѣмъ запрещено было
не дѣлать ему довѣрія даже въ пятиде-
сяти рубляхъ.
„Кратковременное царствованіе сего монарха, сего
отца народа своего, одушевленнаго искреннѣйшею
любовью къ вѣрноподаннымъ своимъ, какое чувство
проницало все бытіе его и какія рождало благія на-
мѣренія!.. Къ н есчастію, онъ ихъ выполнить не могъ, и
тѣ, которые ищутъ уязвить дѣянія сего монарха и
вмѣстѣ помрачить отравою клеветы благія его намѣ-
ренія, уподобляются сатанѣ, старающемуся чѣмъ-нибудь
запятнать непорочность ангела. Онъ, конечно, яко
человѣкъ, имѣлъ свои слабости и погрѣшности, но и
солнце не безъ пятенъ.
„Въ царствованіе сего государя я истинно упо-
доблялась невидимкѣ, то-есть, я всѣ свои дѣянія и
поступки такъ располагала, что все мнѣ можно было
знать, замѣчать, даже и предвидѣть, не бывъ сама
ни въ чемъ замѣчена, или подозрѣваема, но оставле-
на совершенно безъ дальняго вниманія, тѣмъ наипаче,
что должность моя при императрицѣ
оставалась неизвѣстною, и что только
объ ней одинъ Безбородко зналъ, отъ ко-
его я и въ началѣ царствованія Павла Перваго много
получила свѣдѣній касательно политическихъ оборо-
товъ и ненадежныхъ средствъ, предпринятыхъ симъ
государемъ для благополучнаго его царствованія.
„1806 года, блаженной памяти, государь импера-
торъ Александръ Павловичъ, однажды, увидя меня
проѣзжающей верхомъ мимо Каменнаго острова и
того дворца, въ которомъ онъ имѣлъ свое пребываніе,
.спросилъ . бывшаго тогда при немъ графа Толстого,
10*
148
Русскія были.
оберъ-гофмаршала своего: не знаетъ ли онъ, кто эта
дама и гдѣ она живетъ?
„— Не знаю, — отвѣчалъ сей, — но вижу ее
часто въ саду графа Строганова.
„— Такъ, пожалуйста, графъ, — сказалъ госу-
дарь, — узнай о ней и гдѣ она живетъ.
„На другой же день поутру, увидѣла я Толстого
проѣзжающаго верхомъ мимо того дома, въ кото-
ромъ я жила, на дачѣ графа Головина, купленной го-
сударемъ Александромъ, которая находится по ту
сторону Черной рѣчки, за Строгановскимъ садомъ.
Толстой поклонился мнѣ съ великимъ уваженіемъ,
чему я не мало удивилась, ибо, встрѣчаясь до сего
со мною, глядѣлъ онъ мнѣ только въ глаза. На
другой день проѣзжалъ онъ опять мимо моей квар-
тиры, но уже съ государемъ, который мнѣ наиблаго-
склоннѣйше поклонился. Сіе заставило меня обратить
на сію странность вниманіе свое. Что бы это зна-
чило? думала я. Знаю, что нашъ полъ заслуживаетъ
особенное монаршеское благоволеніе, но мнѣ уже 34
года, и, слѣдовательно, здѣсь что-нибудь да другое
кроется. Итакъ, рѣшилась я выждать конца сей
странности. Недѣля проходитъ, и ежедневно въ
одиннадцать часовъ, предъ обѣдомъ, государь, тогда
уже одинъ, проѣзжалъ мимо, и все то же и одно
привѣтствіе съ его стороны, такъ что всѣ сосѣди на-
чали удивляться частой ѣздѣ государя по той дачѣ,
гдѣ предъ симъ его не видали, и тому, что онъ
только съ лорнеткой своей устремлялъ взоры свои
на мои окошки. Начали уже и поговаривать и, видя
меня, хотя и прежде довольно знали и видали, но
уже тогда всѣ глядѣли на меня съ нѣкоторымъ ви-
домъ удивленія и стремились къ окнамъ своимъ, ко-
гда я мимо шла или ѣхала: точно такъ, какъ (впо-
Таинственная незнакомка.
149
слѣдствіи?) глупая калужская публика (?) уди-
влялась моему костюму. Однако жъ удивленіе
сосѣдей моихъ было для меня крайне оскорбитель-
нымъ, ибо я отнюдь не искала того, что многіе изъ
моего пола съ толикимъ стремленіемъ искали, и тогда
рѣшилась спустить сторы и не поднимать ихъ до
проѣзда государя. Это я соблюла цѣлую недѣлю, и
императоръ пересталъ ѣздить мимо моихъ оконъ, а
когда случалось ему ѣхать мимо, то не глядѣлъ на
нихъ, а обратилъ уже вниманіе свое на нѣмку, куп-
чиху Бахарахтову, которая жила, не доѣзжая мо*
ей квартиры, и лучше успѣлъ. Однажды въ іюлѣ
мѣсяцѣ, когда я сидѣла на лавкѣ въ саду Строганова
и занималась чтеніемъ Монтескье (книга, содер-
жащая разсужденія о нравахъ и законахъ, словомъ —
книга государственная), то графъ Толстой, котораго
я не подозрѣвала быть столь близко меня, стоялъ уже
нѣсколько минутъ за мною. Увидавъ его, я встала
съ своего мѣста и удалилась отъ него, показавъ ему
видъ недовольный. Въ теченіе того же мѣсяца случилась
мнѣ необходимая’ надобность по дѣлу моему прибѣг-
нуть къ правосудію монарха, почему я писала къ
нему и между прочимъ открыла я ему, сколь много
была я облагодѣтельствована августѣйшею бабкою его
и чѣмъ я при ней втайнѣ занималась. И такъ
объяснившись ему во всемъ томъ, въ чемъ только
можно было, не упустила я также тронуть нѣкоторыя
предварительныя струны, касающіяся до благоразумна-
го правленія и тѣхъ осторожностей, которыхъ оно
требуетъ. Звукъ струнъ сихъ понравился тогда се-
му монарху, что я по тому заключаю, что уже на
третій день, по тогдашнему моему прошенію, пожа-
ловалъ ко мнѣ отъ имени государя графъ Толстой съ
слѣдующимъ отвѣтомъ: что государь соизволилъ раз-
150
Русскія были.
смотрѣть мое прошеніе, по которому я непремѣнно
удовлетворена буду, но, между тѣмъ, усмотри изъ онаго
и великую мою способность быть ему стольже полез-
ной, какъ я была въ Бозѣ почивающей любезнѣйшей
бабкѣ его, то предлагаетъ мнѣ ту же самую долж-
ность и на томъ же самомъ положеніи, что, впрочемъ,
будетъ умѣть достойно изъявлять мнѣ свою монаршую
признательность. Я дала на сіе слѣдующій отвѣтъ:
„— Служить внуку столь великой монархини, ка-
кова была императрица Екатерина Вторая, и монарху,
который самъ по себѣ можетъ служить образцомъ
прочимъ европейскимъ государямъ, считаю для себя
не только величайшею честью, но и священнѣйшей
обязанностью, но, между тѣмъ, графъ, къ великому
моему сожалѣнію, должна я отъ сего счастія отка-
заться. Десять лѣтъ сряду ничѣмъ не занимаясь, какъ
одними своими частными дѣлами, и отставъ совер-
шенно отъ политическихъ занятій, то смѣю ли я
теперь приняться за нихъ, когда мнѣ должно будетъ
долго ходить во мракѣ лабиринта ихъ, ибо не най-
ду болѣе того покровителя, котораго я имѣла въ
покойномъ князѣ Безбородко и коего совѣтами была
я руководима. Тогда же была я еще молода, не зна-
ла никакой опасности и не встрѣчала никакихъ поро-
говъ, о кои могла разбиться, ибо твердо надѣялась и
на великую милость и снисходительность императрицы
Екатерины Второй. Но теперь, графъ, мнѣ тридцать
четыре года отъ рожденія моего...
„— Невозможно, — вскричалъ Толстой, какъ су-
масшедшій, вскочилъ даже со своего мѣста, пристально
глядѣлъ на меня и потомъ сказалъ: — развѣ двадцать
два а много двадцать три года; вы изволите меня ду-
рачить; кто повѣрить, чтобы тридцати-четырехлѣтняя
дѣвица могла быть столь свѣжа, нѣжна и такъ хороша?
Таинственная незнакомка.
151
„ — Благодарю васъ, графъ, за сіе притворное
изступленіе, но позвольте васъ спросить: учились ли
вы ариѳметикѣ хотя до вычитанія—десяти изъ двадцати
пяти, остается, кажется, пятнадцать; такъ кто тому по-
вѣритъ, чтобъ премудрая Екатерина могла когда-нибудь
возложить такую должность, какую я несла, на пятнад-
цатилѣтнюю дѣвицу? Но позвольте кончить нужнѣйшее
и вамъ дать запримѣтить, что женщина тридцати четы-
рехъ лѣтъ имѣетъ уже довольно степенности въ характерѣ,
чтобы о всемъ судить въ настоящемъ видѣ и, слѣдственно,
предвидѣть всѣ могущія для нея встрѣтиться разныя
неудобства и опасности. Къ тому же я должна и въ
томъ признаться, что, проживъ десять лѣтъ на свѣтѣ
только простой зрительницей и занимаясь разными
отвлеченными науками, то отъ неумѣреннаго напря-
женія умственныхъ способностей иступились онѣ у
меня такъ, что отъ сего умъ мой нынѣ находится
какъ бы въ нѣкоторомъ онѣмѣніи; почему и ни къ
чему болѣе себя способной не чувствую, какъ про-
должать дни жизни моей въ покоѣ".
Толстой не взялъ на себя пересказать этотъ отвѣтъ
государю и попросилъ собственноручнаго письма, ко-
торымъ императоръ оскорбился, какъ „отговорками,
кои показываютъ явственно мое нежеланіе быть ему
полезною, для того только, какъ онъ могъ понять изъ
моихъ словъ, что я опасаюсь вручить ему судьбу
мою. Однакоже онъ проситъ меня не обижать его
такою недовѣрчивостью, а лучше прежде испытать
его справедливость. Онъ тогда надѣется, что я оста-
нусь ею довольною и удостовѣрюсь, что я въ своемъ
мнѣніи о немъ крайне ошибалась".
„ — Да будетъ воля его святая, — отвѣчала я
графу, — я ей безмолвно повинуюсь.
„ — Итакъ, вы согласны?
152
Русскія были.
„ — Видя на то желаніе монарха моего, не .могу
иначе принять онаго, какъ за повелѣніе, противъ ко-
тораго смѣть упорствовать было бы очень неблаго-
разумно съ моей стороны, но позвольте васъ спро-
сись, кому будетъ поручено получать отъ меня для
государя надлежащія бумаги?
„ — Мнѣ, мнѣ, божество мое!
„Тутъ осталась я безмолвною и, глядя съ удивле-
ніемъ на сего дурака, думала про себя: признаться,
что сей выборъ не обѣщаетъ мнѣ ничего добраго.
„ — Чему вы удивляетесь и безмолвствуете? —
сказалъ сей Донъ-Кихотъ (?).
„ — Что въ вашихъ лѣтахъ, графъ, и бывъ семей-
нымъ человѣкомъ, вы употребляете столь неприлич-
ныя выраженія.
„ — Да развѣ вы ими обидѣлись?
„ — Признаюсь, что мало читала романовъ, почему
для меня романическій тонъ крайне не нравится.
„Тогда сей старый волокита, нахмуривъ брови,
всталъ и простился со мною очень сухо.
„Не видя у себя цѣлый мѣсяцъ сего графа, ду-
мала я, что все кончилось, и сему внутренно радова-
лась, ибо крайне не хотѣлось мнѣ заниматься госу-
дарственными дѣлами. Дѣло мое у государя
молчало, и я думала, что, вѣрно, я уже и забыта,
такъ какъ мнѣ теперь о себѣ напомнить государю?
Въ сентябрѣ мѣсяцѣ оставила я дачу, а въ ноябрѣ
рѣшилась я написать графу, чтобы, по крайней мѣрѣ,
отъ него узнать, чего мнѣ надѣяться по дѣлу своему.
Графъ далъ въ отвѣтъ, что онъ боленъ и не можетъ
ни быть у меня, ни письменно мнѣ отвѣчать, а ежели
мнѣ угодно пожаловать на завтра къ нему въ 12 ча-
совъ предъ обѣдомъ, то можетъ меня принять.- Долго
колебалась я, ѣхать ли мнѣ къ сей сатирѣ, или нѣтъ,
Таинственная незнакомка.
153
и сколько мнѣ сіе ни непріятно было, но необходи-
мость есть жестокій и всемогущій власте-
линъ! Итакъ, рѣшилась къ нему ѣхать. При входѣ
моемъ къ нему, и только что успѣла я сѣсть, первый
ёго вопросъ былъ:
„ — Что вы по сіе время дѣлали, что еще не до-
ставили ко мнѣ ни единой бумаги, занимались только
своимъ дѣломъ? Или думаете шутить съ государемъ?
„Признаюсь, что, хотя мнѣ тогда и 34 года было,
но, не обыкши къ такому привѣтствію, кровь у меня
взволновалась, и я, принявъ на себя важный видъ, съ
гордостью ему отвѣчала:
„ — А вы, милостивый государь, вы гдѣ были и
что дѣлали? Играли шута или волокитствовали?
Развѣ вамъ государемъ не приказано являться ко мнѣ
еженедѣльно и изъ собственныхъ моихъ рукъ полу-
чать всѣ бумаги? Жалѣю очень, что сдѣлала честь
моимъ посѣщеніемъ такому человѣку, который умѣетъ
только обращаться съ придворною прислугой. Про-
щайте, господинъ Кострюлькинъ! Я васъ болѣе
знать не хочу.
„Оставя сего пустого человѣка въ изумленіи, воз-
вратилась я домой и написала письмо къ государю
слѣдующаго содержанія: „Всеподданнѣйше приношу
Вашему Императорскому Величеству мою нижайшую
благодарность за оказанную мнѣ честь и довѣріе, по-
ручая мнѣ столь значительную должность, отъ кото-
рой я рѣшительно отказываюсь, если Вашему Импера-
торскому Величеству не заблагоразсудится поручить
другой особѣ, кромѣ вашего оберъ-гофмаршала, по-
лучать изъ рукъ моихъ извѣстныя Вашему Император-
скому Величеству бумаги, который, какъ я сегодня
удостовѣрилась въ прежнемъ моемъ о немъ мнѣніи,
что его понятіе не можетъ далѣе простираться его
154
Русскія были.
оберъ-гофмаршальской должности двора Вашего Импе-
раторскаго Величества". И тутъ разсказала я все, что
между нами произошло съ перваго же свиданія со
мною по сей день. Государь съ великимъ негодова-
ніемъ показалъ мое письмо Толстому и сказалъ ему:
«Что вы дѣлаете, графъ? Развѣ вы не понимаете,
кого вы передъ собою имѣете? Да кто такъ обра-
щается съ благовоспитанной дамой?и
п Спустя послѣ сего нѣсколько времени, явился ко
мнѣ Александръ Николаевичъ Голицынъ, служащій
тогда по духовной части прокуроромъ въ Святѣйшемъ
Синодѣ. Сей князь сказалъ мнѣ, что его император-
ское величество, вслѣдствіе содержанія письма моего,
соблаговолилъ назначить его вмѣсто графа Толстого
и повелѣлъ спросить меня, когда и сколько разъ въ
недѣлю являться ему, князю Голицыну, ко мнѣ.
„ — Два раза, — отвѣчала я ему, — въ среду и
въ субботу прошу васъ навѣщать меня.
„Государь повелѣлъ сему князю 1807 года, когда
поѣхалъ заграницу, всѣ имъ отъ меня получен-
ные конверты отправлять къ его импера-
торскому величеству съ особеннымъ эстча-
фетомъ. Слѣдственно, кто изъ сего не заключитъ,
что государь находилъ труды мои полезными? И
самъ князь въ разговорѣ со мною сказалъ мнѣ, что
государь крайне жалѣетъ, что я не родилась мужчи-
ною, а читая однажды одну изъ моихъ бумагъ князю,
съ восхищеніемъ сказалъ, что ничего не можетъ лучше
доказать непремѣнную пользу государству.
„Когда въ 1807 году, еще до отъѣзда государя,
въ мартѣ мѣсяцѣ кончила жизнь родительница моя,
то государь, узнавъ о семъ, прислалъ ко мнѣ нарочно
князя Голицына съ изъявленіемъ царскаго его собо-
лѣзнованія о семъ печальномъ событіи"...
Таинственная незнакомка.
155
На этомъ сообщеніи обрывается фактическая часть
рукописи, цѣликомъ изложенная •по-русски. Затѣмъ
слѣдуетъ заключеніе, наполненное фаталистическими
жалобами на судьбу и „несчастную звѣзду", и рус-
скіе стихи, довольно нескладные, безъ размѣра, не
представляющіе по содержанію своему ничего замѣ-
чательнаго.
По-французски авторъ пишетъ гораздо лучше:
красивымъ слогомъ и точнѣе выражаясь. Въ русской
части постоянно чувствуется, что мемуаристка думаетъ
по-французски и, переводя свои мысли, путается от-
части въ галлицизмахъ, отчасти въ тяжелой реторикѣ
до-Карамзинскаго книжнаго языка, чѣмъ и затемняетъ
смыслъ рѣчи.
Французская часть рукописи, отрывокъ изъ кото-
рой приведенъ выше въ переводѣ, содержитъ въ себѣ
автохарактеристику, написанную очень страстно, и
краткое описаніе, какъ росла и воспитывалась „таин-
ственная незнакомка". Пяти лѣтъ она уже умѣла
читать настолько хорошо, что ея чтеніе вслухъ до-
ставляло удовольствіе семьѣ. Семи лѣтъ она читаетъ
Плутарха, увлекается образами Агезилая, Брута, Ари-
стида.
„Царскихъ дѣтей не холятъ съ большимъ внима-
ніемъ, чѣмъ холили меня. Меня боготворили всѣ
окружающіе, но, что всего рѣже, хотя я и была лю-
бимицей въ семьѣ, однако, меня не баловали. Впро-
чемъ, могла ли я сдѣлаться злою, если предъ моими
глазами не было другихъ примѣровъ, кромѣ примѣ-
ровъ кротости, если кругомъ меня всѣ были лучшіе
и честнѣйшіе люди.
„Когда я вступила въ жизнь, главными чертами
моими были: гордое сердце и непреклонный харак-
теръ, но опытъ, годы и невзгоды смягчили мою рим-
156
Русскія были.
скую строптивость и сдѣлали меня разумнымъ чело-
вѣкомъ. Мое воспитаніе было скромно и цѣломудренно.
Меня окружали лица не только примѣрной мудрости,
но и такой сдержанности, какой давно не знаютъ
болѣе женщины всѣхъ сословій. Мужчины въ то
время никогда не говорили при женщинахъ ничего
такого, отчего бы цѣломудренная дѣвушка могла по-
краснѣть; всякій въ ту пору остерегался нарушить
уваженіе къ дѣтскому возрастуи
Жилось автору нехорошо: повидимому, ея не лю-
били; враговъ она имѣла множество; а вышеприве-
денные эпизоды съ Толстымъ и Барятинскимъ указы-
ваютъ и причину этого — сварливый характеръ, спо-
собный на вспышки изъ-за пустяковъ. Несогласная
съ женскою природою должность, которую таинствен-
ная незнакомка несла при дворѣ Екатерины II и
Александра I, все-таки, смущала ее втайнѣ и вызы-
вала къ самооправданію. Кажется, именно такой смыслъ
надо придать строкамъ слѣдующей страстной тирады,
написанной въ подражаніе и въ почти тождественное
повтореніе аналогичной тирады въ „Сопіеззіопз*
Ж. Ж. Руссо.
„Я женщина вполнѣ, какою создала ее природа.
Хорошо или дурно поступила природа,
разбивъ форму, въ которую я вылита, пре-
доставляю судить объ этомъ другимъ; что касается
меня лично, я знаю свое сердце, знаю свѣтъ и, если
я не лучше тѣхъ, кто живетъ на свѣтѣ, то, по край-
ней мѣрѣ, я не такая, какъ они.
„Греми, труба послѣдняго суда, когда тебѣ угодно!
Я предстану предъ Вышнимъ Судьей съ моею руко:
лисью въ рукахъ. Я громко скажу Ему: „Вотъ мои
дѣла, вотъ мои мысли, вотъ чѣмъ я была. Я разска-
зала одинаково откровенно и дурное, и хорошее. Я
Таинственная незнакомка. іо/
не сказала ничего дурного, не прибавила ничего въ
свою пользу. Я всегда казалась такою, какъ была.
Я открыла себя такою, какъ Ты, Духъ Вѣчный, Самъ
меня видѣлъ. Собери вокругъ меня несчетную толпу
мнѣ подобныхъ, пусть каждый изъ нихъ откроетъ свое
сердце у подножія Твоего Престола съ тою же искрен-
ностью, и пусть хоть одинъ Тебѣ скажетъ, если онъ
посмѣетъ: я былъ лучше этой женщины"“
Послѣ этой эффектной тирады унылымъ диссонан-
сомъ звучатъ искреннія строки, въ которыхъ незнаком-
ка излагаетъ свой скромный идеалъ дѣйствительности:
„Теперь я уже не мечтаю о другомъ счастьѣ, кромѣ
какъ былъ бы у меня опредѣленный доходъ, котораго
хватало бы на жизнь!
„Я такъ люблю свободу и ненавижу стѣсненія не-
удовольствія и необходимость отказывать себѣ въ нуж-
номъ ! “
1895.
1 Ле зиіз ипе Істте дапз іоиіе Іа ѵёгііё де Іа паіиге. 8і Іа паіиге
а Ьіеп ои таі (аіі де Ьгізег Іе тоиіе дапз Іедиеі еііе пГа ]еіё, с’езі се допі
Іе Іаіззе а іи§ег аих аиігез: роиг тоі іе зепз топ соеиг, іе соппаіз 1е
топде еі зі іе ие ѵаих раз тіеих дие сеих диі ГЬаЬііепі, аи тоіпз іе зиіз
аиіге. Рие Іа іготреііе ди іи&етепі дегпіег зоппе диапд еііе ѵоидга: іе
ѵіепдгаі аѵес топ тапизсгіі а Іа таіп те ргёзепіег деѵапі Іе Зоиѵегаіп
Ли^е. Ле дігаі Ьаиіетепі: ѵоііа се дие і’аі (аіі, се дие і’аі репзё, се дие
Іе (из. Л’аі діі Іе Ьіеп еі Іе таі аѵес Іа тёте ГгапсЬізе. Ле п‘аі гіеп діі де
таиѵаіз, гіеп аіоиіё де Ьоп. Ле те зиіз іоиіоигз топігёе (еііе дие ]'е Гиз.
Л’аі деѵоііё топ іпіегіеиг (еі дие іи Газ ѵи Тоі-тете, Еіге Еіегпеі. Каз-
зетЫе аиіоиг де тоі ГіппотЬгаЫе (оиіе де тез зетЫаЫез: дие сЪасип
д’еих дёсоиѵге а зоп іоиг зоп соеиг аи ріед де Топ ігйпе аѵес Іа тёте
зіпсёгііё еі ди'ип зеи! Те дізе, з'і! Гдзе: .іе Іиз теіііеиг дие сеі іе
Іетт е 1$“.
Прабабушка интеллигенціи.
I.
Софья Николаевна Багрова (то-есть Марья Нико-
лаевна Аксакова) — одно изъ замѣчательнѣйшихъ жен-
скихъ лицъ въ портретной галлереѣ русской литера-
туры. Несомнѣнно, что значительность портрета от-
части обусловливается мастерскою кистью первокласс-
наго художника, который написалъ его. Но отличи-
тельнымъ свойствомъ этого художника было совер-
шенное неумѣніе творчески лгать. Лучшій и внима-
тельнѣйшій, до Чехова, наблюдатель русской дробной
природы и мелочей текущей дѣйствительной жизни,
С. Т. Аксаковъ былъ лишенъ дара литературной вы-
думки. И что удивительно, — только литературной.
Безмѣрно восторженный и сантиментальный въ жизни,
онъ скорѣе склоненъ былъ къ идеалистическимъ пре-
увеличеніямъ, за что и бывалъ неоднократно одерги-
ваемъ, хотя бы, напримѣръ, Гоголемъ. я Самому вы-
думать человѣка, да съ нимъ и носиться “ (Достоев-
скій) было въ высшей степени свойственно Сергѣю
Тимоѳеевичу. Но, когда онъ брался за перо, стихія
чисто реалистическаго таланта его оказывалась силь-
нѣе предвзятыхъ намѣреній, и, благодаря безпощад-
ной невольной правдѣ изображенія, картины Аксакова
часто достигаютъ впечатлѣній, совершенно обратныхъ
тѣмъ, которыя разсчитывалъ вызвать умиленный авторъ,
когда садился писать. ' .
А. В. Амфитеатровъ. ХХІН
11
162
Русскія были.
Таковы всѣ, безъ изъятія, положительныя лица „Се-
мейной Хроникиѵ и „Дѣтскихъ годовъ Багрова-внука".
Я думаю, что, перечитывая свои произведенія, самъ
С. Т. Аксаковъ долженъ былъ разсматривать создан-
ную имъ галлерею предковъ не безъ изумленія и кон-
фуза. Хотѣлъ человѣкъ написать эпическую поэму, а
вышелъ историческій памфлетъ; думалъ нарисовать
бытового героя — получилось страшное пугало. И
всегда, вездѣ, все — неопровержимо ясно, доказа-
тельно, понятно, неумолимо выпукло и ярко. Обли-
ченіе — грознѣе фотографіи, потому что она допу-
скаетъ прикрасы ретуши, а когда Аксаковъ дѣлалъ
робкія попытки примирительно ретушировать портреты
свои, чудища становились, именно въ контрастѣ изви-
неній художника, еще безобразнѣе и злѣе. Когда пе-
речитываешь „Семейную Хроникуи взрослымъ чело-
вѣкомъ, начинаешь чувствовать себя въ обстановкѣ
совершенно противоестественнаго литературнаго смѣ-
шенія: идиллія — на фонѣ пошлаго шабаша полу-
звѣрей-недолюдковъ, сантиментализмъ Руссо, Стерна
и Карамзина, разыгрываемый подъ аккомпаниментъ воя,
визга и скрежетовъ, достойныхъ привидѣній изъ „Вія".
И видишь, что авторъ въ противоестественности этой
нисколько не виноватъ. Напротивъ: и радъ бы ее
скрасить, да нельзя. Такова правда. Такова жизнь.
Если хорошо вдуматься въ эту „Семейную Хронику",
то общественное изобличеніе — не обличеніе, а имен-
но изобличеніе — этой книги, сразу по выходѣ своемъ
въ свѣтъ поставленной на полки дѣтскихъ библіотекъ,
равносильно Фонвизинскому „Недорослю" и грознѣе
Щедринской „Пошехонской Старины". Въ ней нѣтъ
мрачнаго анекдота, зато вся она страшна и мрачна,
сама того не подозрѣвая, какъ роковая общность от-
шедшей эпохи жестокихъ нравовъ.
Прабабушка интеллигенціи.
163
Но главная особенность автора „Семейной Хрони-
ки “ и „Дѣтскихъ годовъ Багрова-внука" заключается въ
томъ, что онъ не только разсказчикъ о привидѣніяхъ и
бытописатель отжитаго міра, кончившаго свое суще-
ствованіе приблизительно лѣтъ за сорокъ до того,
какъ онъ взялся за перо, — нѣтъ, Аксаковъ былъ
самъ привидѣніе, самъ человѣкъ XVIII вѣка. Міровоз-
зрѣніе и привычки мысли, вынесенныя имъ изъ дѣт-
ства, властвовали надъ огромнымъ талантомъ его и въ
глубокой старости. Поэтому въ неожиданно отрица-
тельныхъ результатахъ его творчества самые любо-
пытные — тѣ, которыхъ отрицательности онъ самъ не
замѣчаетъ, и уже не только не пытается ретуширо-
вать ихъ, но, наоборотъ, съ гордостью поворачиваетъ
ихъ передъ читателемъ какъ разъ такими сторонами,
которыя заставляютъ насъ брезгливо морщиться или
насмѣшливо улыбаться. Многое, что въ то „доброе
старое время" представлялось людямъ явленіемъ пере-
довымъ, гуманнымъ, положительнымъ, намъ, сто лѣтъ
спустя, настолько странно и чуждо, что иногда съ
изумленіемъ ловишь себя на томъ, какъ сочувствіе
твое оказывается не на сторонѣ этого, по тогдашнему
передового, гуманнаго и положительнаго, а на сторонѣ
полудикаго быта, который оно разрушало.
Такими недоумѣніями сопровождается почти каждое
появленіе на сцену „Семейной Хроники" Софьи Ни-
колаевны Багровой. Аксаковъ обожалъ свою мать и
создалъ ей двумя главными книгами своими настоящій
апоѳеозъ. Но уже дѣти его въ обожествленную ба-
бушку плохо вѣрили. Иванъ Аксаковъ прямо гово-
ритъ, что „Софьи Николаевны" онъ уже не знавалъ,
а помнитъ только капризную, сердитую, съ дурнымъ
характеромъ, старуху, которая до конца жизни
презирала своего мужа, какъ совершенное ничто-
11»
164
Русскія были.
жество, и также до конца жизни безумно его рев-
новала.
Когда человѣкъ европейской культуры попадаетъ
въ дикія страны, то на ряду съ большинствомъ тузем-
цевъ, которое желаетъ пришельца убить, ограбить или
даже съѣсть, онъ почти всегда находитъ меньшинство,
которое принимаетъ его за живого бога или пророка
божія и порабощается ему слѣпо и беззавѣтно. Софья
Николаевна Зубина, то-есть Марья Николаевна Зубова,
вошла въ семью Багровыхъ, то-есть Аксаковыхъ,
именно на положеніи Ливингстона или Стэнли среди
народовъ Центральной Африки. Мужа ея, отца сво-
его, Аксаковъ изображаетъ полудикимъ недорослемъ,
котораго отъ Митрофанушки Простакова отличаетъ
только сердечная доброта и расплывчатая мягкость ха-
рактера. Уровень же образованія, вкусы, нравы, при-
вычки, мечты — тѣ же. А сама Софья Николаевна —
живая Софья изъ „Недоросля", только вышедшая не
за образованнаго офицера Милона, а этакъ, прибли-
зительно, за господина Простакова въ юности, и очу-
тившаяся, черезъ него, въ неразрывной пожизненной
связи съ роднею и средою, въ которой душа обще-
ства— Тарасъ Скотининъ, предѣлъ образованія—Враль-
манъ, Цыфиркинъ и Кутейкинъ, примѣръ женственъ
ности — г-жа Простакова, и все это — на крѣпост-
номъ фонѣ нѣсколькихъ сотъ забитыхъ Тришекъ и
одурѣвшей отъ господскаго страха деревни — Ере-
мѣевны.
Дѣдушка Степанъ Михайловичъ Багровъ — не
Скотининъ по натурѣ, но культурный его уровень —
скотининскій. При всемъ своемъ природномъ рыцар-
ствѣ, онъ дикъ, какъ тоже весьма рыцарственные ин-
дѣйцы Купера, и даже болѣе ихъ, потому что вожди
могикановъ и делаваровъ не отравлены сладостью
Прабабушка интеллигенціи.
165
крѣпостного раболѣпства, а въ жилахъ Степана Ми-
хайловича ядъ этотъ кипить постоянно и неукротимо.
Его великодушія напоминаютъ медвѣдя, который не
ѣстъ мертваго тѣла. Въ своихъ благородныхъ него-
дованіяхъ онъ свирѣпъ до такихъ отвратительныхъ
крайностей, что у внука языкъ не поворачивается —
разсказать, рука не поднимается—описать. И это —
лучшій человѣкъ „ Семейной Хроники “. Женщины
дома Багровыхъ — всѣ, не исключая бабушки Арины
Васильевны, — чудища совсѣмъ уже безъ всякихъ
смягченій, точно ихъ Фонвизинъ родилъ. Натурныя
дикарки, развращенныя всѣми мерзостями воспитанія
въ крѣпостничествѣ — съ неограниченною властью
надъ людьми и безъ тѣни образованія. Въ дружбѣ
онѣ — льстивыя рабыни, въ любви — трепещущія
самки, во враждѣ — свирѣпыя волчицы, подлыя, ме-
лочно-злобныя, предательницы, лишенныя какой бы
то ни было разборчивости въ выборѣ средствъ, толь-
ко бы насолить своимъ недругамъ. Одна изъ этихъ
госпожъ — сестра молодого Багрова — преспокой-
но уложила невѣстку свою ночевать въ спальнѣ, оби-
таемой десятками крысъ, и потомъ, когда ей выгова-
ривали за неприличіе ея поступка, только смѣялась и
возражала:
— Жаль, что крысы дорогой гостьѣ носа не от-
кусили.
На такомъ фонѣ „книжница" Софья Николаевна,
— конечно, бѣлая голубка въ стаѣ черныхъ воро-
новъ. Но, когда вчитываешься въ „Семейную Хро-
нику", то мало-по-малу теряешься въ недоумѣніи:
какими же судьбами и зачѣмъ, собственно, бѣлую го-
лубку въ стаю черныхъ вороновъ занесло? Извѣстно,
что Софья Николаевна вышла замужъ за Алексѣя
Степановича Багрова вопреки волѣ его родителей и
166
Русскія были.
своего собственнаго отца, а также — совершенно от-
кровенно — безъ всякой любви и уваженія къ про-
стоватому жениху. Аксаковъ усердно ходилъ кру-
гомъ и около психологической загадки этого неравна-
го брака, несуразностью своею, какъ видно, и его
смущавшаго, но сыновняя почтительность требовала
отъ него рѣшенія только съ высшими соображеніями
и изящными мотивами, а такую разгадку, какъ ни
верти, пригнать оказалось невозможно. Признать
же, что права была багровская „пошлость", вопіявшая
устами золовокъ и свекрови, будто „Зубиха", внучка
простого уральскаго казака и дочь купчихи, дѣвица
безъ всякаго состоянія, но съ властнѣйшимъ характеромъ
и привычкою повелѣвать, нашла себѣ истинный су-
пружескій кладъ въ красавцѣ-женихѣ, столбовомъ
дворянинѣ стариннаго рода, вѣроятномъ наслѣдникѣ
богатѣйшихъ Куролесовскихъ имѣній, смирномъ, какъ
теленокъ, и влюбленномъ, какъ котъ, — такую „низ-
кую истину" признать и поставить ее на мѣсто „насъ
возвышающаго обмана" не хватило мужества даже въ
великомъ реализмѣ С. Т. Аксакова. А, можетъ быть,
не только мужества, но и сознанія.
Для множества восторженныхъ идолопоклонниковъ
легче вообразить идеалъ свой чудовищемъ, чѣмъ —
мѣщанкою. Обидно сознавать, что кумиръ твой, при
всѣхъ своихъ прелестяхъ и совершенствахъ, представ-
ляетъ собою въ жизни, все-таки, нѣчто въ родѣ огромнаго
двуногаго муравья, который обрящилъ себѣ дойную
травяную тлю и неотрывно къ ней присосался до конца
дней своихъ. „Тяжелъ первый шагъ къ неуваженію б у-
дущаго своего супруга и къ осуществленію мысли
повелѣвать имъ по произволу" — такъ,
проговариваясь, характеризуетъ Аксаковъ отношенія
невѣсты Зубиной къ жениху Багрову. Тридцать лѣтъ
Прабабушка интеллигенціи.
167
спустя послѣ этого предумышленнаго практическаго
брака съ завѣдомымъ неуваженіемъ къ жениху, дру-
гая знаменитая русская литературная Софья предпочла
умному и талантливому Чацкому умѣреннаго и акку-
ратнаго Молчалина совершенно по тѣмъ же сообра-
женіямъ: красивый, смирный рабъ.
Было такое время на Руси, что свободу и, слѣдо-
вательно, сравнительное счастье женщинѣ съ сильнымъ
характеромъ могъ доставить въ бракѣ только „мужъ-
мальчикъ, мужъ-слуга “. Изучая общество русское
конца XVIII и начала XIX вѣка, „до француза", почти
не видишь въ немъ браковъ, отличенныхъ умствен-
нымъ и нравственнымъ равенствомъ супруговъ. Всѣ
мало-мальски выдающіяся женщины, какъ на подборъ,
либо очень несчастны замужемъ за крупными самоду-
рами, все равно — первобытными или полированны-
ми, — либо забрали подъ башмакъ „мужа-мальчика,
мужа-слугу“, который предъ дражайшею половиною
пикнуть не смѣетъ1. Съ точки зрѣнія современной
этики подобныя пары, не одухотворенныя любовью
взаимопониманія, представляются довольно цинически-
ми союзами по грубому матеріальному разсчету. Со-
единеніе развитой, умной, талантливой дѣвушки съ
мужчиною, стоящимъ на низшемъ уровнѣ интеллекта,
въ наше время разсматривается, если оно доброволь-
но, какъ рѣдкая, трудно объяснимая психологически,
а часто и начисто физіологическая аномалія любви.
Вопросъ полового подчиненія женщины подобному
союзу возмущаетъ вѣкъ, выработавшій буржуазнымъ
прогрессмъ интеллигенцію, какъ аристократію ум-
ственнаго подбора. Однако, мы знаемъ, что Софья
Николаевна, въ бракѣ, не только любила своего му-
1 См. мое .Женское Нестроеніе" (3-е изданіе).
168
Русскія были.
жа, но и безумно его ревновала. Чувства — на
нашъ взглядъ — мало согласныя съ презрѣніемъ, ко-
торое она къ нему питала. Но на рубежѣ XVIII и
XIX вѣковъ полъ, хотя не былъ такъ крикливъ, какъ
въ устахъ декадентовъ на порогѣ вѣковъ XIX и XX,
зато заявлялъ свои притязанія съ несравненно болѣе
спокойною откровенностью и твердою увѣренностью
въ своей правотѣ. Вѣдь это былъ вѣкъ Версаля и Екате-
рины. Когда одну изъ самыхъ блестящихъ женщинъ
этой эпохи спросили: зачѣмъ она избрала себѣ въ
любовники красиваго дурака? — она возразила: „Го-
спода, въ той наукѣ, единственно которая мнѣ отъ
него нужна, онъ сильнѣе всѣхъ философовъ въ мірѣ*.
А другая отвергла любовь Руссо, давъ ему на про-
щанье ласковый совѣтъ заниматься математикой и не
мечтать о женской взаимности: „Зішііаіе Іа таіетаііса
е Іазсіаіе Іа ёоппе!“
Выйдя замужъ за Алексѣя Багрова, Софья Нико-
лаевна очутилась въ отношеніяхъ, щекотливую труд-
ность которыхъ въ наши дни переживаетъ интелли-
гентъ, смущенный бѣсомъ жениться на красивой гор-
ничной или — частый бракъ южныхъ губерній — на
работницѣ съ экономіи. Любится и — совѣстно лю-
бить. Угрызенія половой совѣсти вызываютъ желаніе
развить половину свою, или, какъ говорится, поднять
ее до себя, то-есть — сдѣлать ее на себя похожею.
Обыкновенно такія попытки кончаются большимъ
крахомъ семьи — если не внѣшнимъ и явнымъ, то
внутреннимъ и тайнымъ. Зависятъ эти крушенія,
главнымъ образомъ, отъ того, что развивающая сторона
понимаетъ процессъ развитія не въ томъ, чтобы сто-
рона развиваемая воспринимала новую культуру и на-
слоила на себя черты познанія новой жизни, но въ
томъ, чтобы она отказалась отъ прежняго существа
Прабабушка интеллигенціи.
169
своего, съ корнемъ вырвала изъ себя всѣ былыя
свойства, не разбирая, дурныя они были, или хо-
рошія.
Тотъ же процессъ развиванія и такой же провалъ
его наблюдаемъ мы въ бракѣ Софьи Николаевны, по
тѣмъ же самымъ причинамъ. Она — „книжница",
онъ — натурный деревенскій человѣкъ, „не отшли-
фованный, ни къ чему не ученый". Россійскій интел-
лигентный сантиментализмъ, сто лѣтъ тому назалъ,
только и дѣлалъ, кажется, что говорилъ и писалъ о
природѣ, но — лишь въ книгѣ. И самъ-то Руссо
былъ въ высшей степени книжный человѣкъ, съ умо-
зрительнымъ представленіемъ о природѣ сквозь стекла
рабочей своей мансарды, а ужъ русскіе то ученики
его, проповѣдуя возвращеніе къ натурѣ, обязательно
воображали натуру эту чѣмъ-то въ родѣ благоустроен-
наго англійскаго, а то даже и итальянскаго сада, и
отнюдь не соглашались, что натура — это Оренбург-
ская или Уфимская губернія. Краснорѣчивая коррес-
пондентка Новикова, „уфимская Венера или Минер-
ва", Софья Николаевна прямо поражаетъ читателя
откровенною предубѣжденною ненавистью къ приро-
дѣ, ее окружающей. Въ теченіе многихъ лѣтъ,
жизнь ея — сплошная борьба съ природою, сперва
за мужа, потомъ за сына. О положительной работѣ
Софьи Николаевны по перевоспитанію своего супруга
Аксаковъ упоминаетъ раза два мелькомъ и неопредѣ-
ленными намеками. Уже эта мутность указаній сви-
дѣтельствуетъ, что ни большого старанія, ни значи-
тельныхъ успѣховъ въ этомъ направленіи явлено не
было. Да и результаты извѣстны: Алексѣй Багровъ
остался полуграмотнымъ невѣждою до конца жизни
своей. Но зато и „Семейная Хроника", и „Дѣтскіе
годы" полны разсказами о томъ, какъ Софья Нико-
170
Русскія были.
лаевна — разговоромъ, книгою, наконецъ, просто
ревнивою властностью, воспитательною тираніей цѣп-
кой жены и страстной матери — становится между
семьею своею и непосредственнымъ общеніемъ съ
природою. У этой типической перво-интеллигентки,
вышедшей изъ нѣдръ городской бюрократіи, не было
„родныхъ липъ'*, и она рѣшительно не понимала ихъ
обаянія. По пріѣздѣ въ деревню къ старикамъ Баг-
ровымъ, мужъ повелъ молодую жену показать ей лю-
бимыя мѣста свои, въ которыхъ онъ игрывалъ въ
дѣтствѣ. „ Алексѣй Степанычъ... еще непривык-
шій къ счастью быть мужемъ обожаемой
женщины, былъ какъ-то непріятно изумленъ, что
Софья Николаевна не восхищалась ни рощей, ни
островомъ, даже мало обратила на нихъ вниманіе, и...
поспѣшила заговорить съ мужемъ о его семействѣ*, то-
есть принялась бранить его сестеръ. И когда, обаян-
ный чарами природы, мужъ оказался мало вниматель-
нымъ слушателемъ, супруга устроила ему жесточайшую
сцену. А затѣмъ и пошло, и пошло. „Несмотря на
необыкновенный умъ, она не могла понять, какъ могъ
человѣкъ, страстно ее любящій, любить въ то же
время свое сырое Багрово... какъ могъ онъ загляды-
ваться на скучную степь съ глупыми куликами,
и, наконецъ, какъ онъ могъ по нѣскольку часовъ не
видать своей жены, занимаясь противной удочкой
и лещами, отъ которыхъ воняло отвратительной
сыростью... Когда Алексѣй Степанычъ спѣшилъ дѣ-
литься съ нею сладкими впечатлѣніями природы и
охоты, она почти обижалась*. Вольтеръ, опредѣляв-
шій удочку, какъ палку, къ которой съ одного
конца привязанъ червякъ, а съ другого дуракъ, былъ
бы очень доволенъ Софьей Николаевною, но Руссо
пришлось бы сконфузиться за свою послѣдовательни-
Прабабушка интеллигенціи.
171
цу. Это ужъ такая роковая судьба русской интелли-
генціи въ ея прошломъ, настоящемъ, да, вѣроятно, и
будущемъ: ея мечта принадлежитъ Руссо, ея дѣй-
ствительное желаніе принадлежитъ Вольтеру, —
и, когда въ мірокъ ея врывается живой примѣръ изъ
Руссо, мѣщанство Вольтеровой культуры ревниво
щетинится, завидѣвъ исконнаго и несовмѣстимаго
врага.
Въ „Дѣтскихъ годахъ Багрова-внука" мы застаемъ •
Софью Николаевну уже побѣдительницею. Она от-
била мужа у природы. Удитъ онъ лишь контра-
бандою, либо съ неохотнаго и рѣдкаго позволенія.
„Евсеичъ сказалъ: „Что бы вамъ, Алексѣй Степанычъ,
забраться сюда на зарѣ? Вѣдь это какой бы клевъ-то
былъ!" Отецъ отвѣчалъ съ нѣкоторою досадою: „Ну,
какъ мнѣ по утру?" — „Вотъ вы и съ ружьемъ не по*
охотились ни разу, а вѣдь въ старые годы хажи-
вали". — Отецъ молчалъ. Я очень замѣтилъ слова
Евсеича, а равно и то, что отецъ возвращался какъ-то
невеселъ". Отвязать Вольтерова дурака отъ удочки
возможно, но тогда, вѣдь, дуракъ остается съ глазу
на глазъ съ супругою, — и, при томъ, какой дуракъ!
Лишенный всѣхъ придатковъ, которые окружали хоть
сколько-нибудь поэтическимъ свѣтомъ его животную
красоту: „ничтожество"! Софья Николаевна не замѣ-
тила, какъ, лишая мужа его связей съ вѣщими силами
природы, она ограбила самое себя. Въ рощѣ съ
ружьемъ, на рѣкѣ съ удочкою, въ бесѣдѣ съ мужи-
комъ, на заимкѣ, на косьбѣ мужъ ея поэтиченъ, кра-
сивъ, толковъ, даже уменъ. А къ ней онъ приходитъ
индѣйцемъ въ сюртукѣ, неловкій, запуганный, скучный,
безтолковый. Затѣмъ: сегодня — школа, завтра —
дисциплина, послѣ-завтра — дрессировка; это запретно,
того нельзя, о семъ доложи, объ ономъ спросись, —
172
Русскія были.
это же не супружеская жизнь, а какія-то арестантскія
роты! И вотъ, сколь ни боготворитъ „мужъ-маль-
чикъ", мужъ-слуга" свою прекрасную и премудрую
повелительницу, а, въ концѣ концовъ, инстинктъ на-
чинаетъ тянуть его къ какому-нибудь, если не счастью,
то развлеченію попроще, — гдѣ сердцу есть просторъ
воли и тихаго отдыха.
Уже упомянуто, что къ старости Софья Николаевна
сдѣлалась жестоко ревнива. Недугъ этотъ, повиди-
мому, началъ развиваться въ ней очень рано. „Въ
продолженіе всего обѣда мать насмѣхалась надъ охо-
той брать грибы и особенно надъ моимъ отцомъ, ко-
торый для этой поѣздки отложилъ до завтра какое-то
нужное по хозяйству дѣло. Я подумалъ, что мать ни
за что меня не отпуститъ, и такъ, только для пробы,
спросилъ весьма нетвердымъ голосомъ: „Не позво-
лите ли вы, маменька, и мнѣ поѣхать за груздями?"
Къ удивленію моему, мать сейчасъ согласилась и вы-
разительны мъ голосомъ сказала мнѣ: „Только съ
тѣмъ, чтобъ ты въ лѣсу ни на шагъ не отставалъ отъ
отца, а то, пожалуй, какъ займутся груздями, то тебя
потеряютъ"... Отецъ нѣсколько смутился и, какъ мнѣ
показалось, даже покраснѣлъ". Секретъ позволенія —
тотъ, что въ рощу, кромѣ господъ, двинулась вся
дѣвичья, и, въ числѣ ея, бѣлая, румяная пѣсенница
Матрена. Высоконравственная и интеллигентная Софья
Николаевна, просто, приставила, въ лицѣ сына, къ
мужу сторожа, чтобы полудикій баринъ не шалилъ.
Изъ описаній Аксакова не видно, чтобы опасенія эти
имѣли какія-либо основанія, въ рощѣ не происходитъ
ничего предосудительнаго, а только поютъ превосход-
ныя русскія пѣсни, которыя приводятъ впечатлитель-
наго мальчика въ восторгъ. Онъ спрашиваетъ: „Почему
вы никогда не поете въ деревнѣ?" Матрена отвѣчаетъ:
Прабабушка интеллигенціи.
173
„Маменька ваша не любить нашихъ пѣсенъ". И — ко-
гда Сережа, возвратясь изъ лѣса, разсказалъ матери,
какъ чудно пѣли, Софья Николаевна ревниво на-
дулась.
Эта ненависть къ натурной народной пѣснѣ — на-
рядному голосу пола — необыкновенно выразительна
и типична. Инстинктъ женщины, сознавшей свой брач-
ный союзъ ошибочною аномаліей, ревниво возставалъ
противъ всѣхъ средствъ и сближеній естественнаго
полового подбора, котораго заглушенный голосъ рано
или поздно долженъ былъ заговорить въ молодомъ
Багровѣ и потянуть его, какъ равнаго къ равнымъ,
къ женщинамъ одной съ нимъ бытовой породы, оди-
наковыхъ настроеній, образовательнаго и нравствен-
наго уровня. Природа, выгнанная въ дверь, стучалась
въ окно. И вотъ мало-по-малу вся супружеская жизнь
Софьи Николаевны свелась къ одной цѣли — дер-
жать опасное окно на заперти. Она не сумѣла стать
въ жизни мужа университетомъ, такъ сдѣлалась упра-
вой благочинія. Совершенно — какъ въ жизни рус-
скаго народа интеллигентная, дипломированная бюро-
кратія! Права и правила собственницы и ревность блю-
стительницы благочинія подмѣнили и замѣстили въ бѣд-
ной „книжницѣ* естественную мораль, въ которую она
теоретически вѣровала и которую педагогически про-
повѣдывала. Замѣстили такъ вкрадчиво и властно, съ
такими логическими самообманами въ извиняющей
мотивировкѣ и съ такою полнотою, что несчастная
Софья Николаевна даже и не замѣчаетъ уже, какой
отвратительный и безнравственный поступокъ совер-
шаетъ сама она, дѣлая любимаго сына шпіономъ за от-
цомъ — да еще съ рискомъ, для мальчика въ возрастѣ
десяти лѣтъ, уже ознакомиться съ какою-либо соблаз-
нительною сценою.
174
Русскія были.
И.
Гимназическіе годы Багрова-внука, то-есть С. Т. Ак-
сакова, любопытны для потомства, какъ одна изъ
первыхъ встрѣчъ русской семьи съ казенною школою,
которою государство, послѣ тридцати пяти лѣтъ Ека-
терининской заискивающей льготы, пыталось дисци-
плинировать наиболѣе фаворитное свое сословіе, дво-
рянство, съ тѣмъ, чтобы переработать его въ постоян-
ный матеріалъ для бюрократіи, привилегированной
образовательнымъ цензомъ и прикрѣпленной къ инте-
ресамъ самодержавнаго правительства.
Нельзя не сознаться, что памятникъ встрѣчи этой,
враждебной съ перваго же момента, говоритъ не въ
пользу семьи. Въ противоположность нынѣшнимъ
временамъ, государство, по культурному уровню, стояло
выше общества. Восемнадцатый вѣкъ оставилъ намъ
въ мемуарахъ и сатирической литературѣ довольно
картинъ домашняго воспитанія. Всѣ онѣ, начиная съ
пресловутаго Митрофана Простакова, чрезвычайно пе-
чальны: невѣжественные родители, невѣжественные
педагоги, рабы-дядьки, потатчицы-няньки и полудикія
дѣти. Но дѣтство Багрова-внука протекло подъ над-
зоромъ интеллигентной матери и въ самыхъ счастли-
выхъ, казалось бы, для ребенка условіяхъ, смѣшавшихъ
прекрасныя обаянія природы съ неусыпнымъ вліяніемъ
образованнаго ума. Однако, положительное изобра-
женіе Аксакова настолько мало разнится отъ отрица-
тельныхъ карикатуръ Фонвизина и др., что можно
съ увѣренностью сказать: если бы Багровъ-внукъ не
попалъ въ казенную гимназію, то, подъ опекою чуть
не геніальной Софьи Николаевны, выросъ бы точно
такой же Митрофанъ, какъ и подъ крылышкомъ ти-
Прабабушка интеллигенціи.
175
ранки и скалдырницы, госпожи Простаковой. Да еще,
пожалуй, и хуже, потому что грубый Митрофанъ или
наивный Алексѣй Багровъ, родитель Багрова-внука,
по крайней мѣрѣ, здоровые люди: цѣльная дикость и
цѣльная непосредственность упрощенныхъ, нетребо-
вательныхъ чувствъ. Конечно, „ведя свою блаженную
жизнь подлѣ матери", Сережа меньше гонялъ голу-
бей, чѣмъ Митрофанъ Простаковъ, обучился читать
„Ипокрену или утѣхи любословія", декламировалъ роли
вѣстниковъ изъ трагедій Сумарокова, прочелъ вслухъ
для Софьи Николаевны много книгъ старше своего
возраста и, въ теченіе всего двухъ мѣсяцевъ, успѣлъ
подготовиться къ вступленію въ гимназію. Но —
физически — эти преимущества отозвались на маль-
чикѣ разстройствомъ нервной системы, а морально —
ужасомъ ко всему міру за предѣлами маминой юбки,
къ которой Сережа прицѣпился съ такой неотрыв-
ностью, что три года потребовалось только на то,
чтобы уговорами и стыженіемъ отодрать его отъ этого
благополучнаго убѣжища и перевести кое-какъ изъ
дѣтской въ классъ.
Въ первой части очерка я показалъ, какъ ревность
интеллигентной „книжницы" боролась съ природою за
власть надъ мужемъ до тѣхъ поръ, покуда не испор-
тила супружескихъ отношеній, обративъ ихъ въ робкое
мужское рабство подъ надзоромъ женской инквизиціи.
Борьба эта распространялась и на сына — даже въ
еще большей мѣрѣ и съ тираннической властностью.
Идетъ съ первыхъ дней сознанія дѣтскаго подмѣна
природы книгою, живого впечатлѣнія — литератур-
нымъ воображеніемъ, непосредственнаго чувства —
отвлеченною чувствительностью и откровенно поощря-
емою сантиментальностью. Просится мальчикъ рыбу
ловить, — мать гнѣвается на мужа: „Какъ тебѣ не
176
Русскія были.
стыдно взманить ребенка? Онъ опять взволнуется, какъ
на Демѣ". И — въ то же самое время, какъ запре-
щаетъ волноваться нормальною забавою, соприкасаю-
щею ребенка природѣ, ничуть не остерегается волно-
вать его чтеніемъ книгъ не по возрасту и разговорами,
превышающими дѣтское пониманіе. Уже на десятомъ
году жизни Сережа оказывается повѣреннымъ матери
въ области ея семейныхъ и сосѣдскихъ отношеній.
„Несмотря на мой дѣтскій возрастъ, я сдѣлался ея
другомъ, повѣреннымъ, и узналъ много такого, чего
не могъ понять, что понималъ превратно и чего мнѣ
знать не слѣдовало". Мы уже видѣли, что дружба и
довѣренность эти заходили такъ далеко, что мать
отправляла сына шпіонить за отцомъ, не волочится-ли
тотъ за дворовыми дѣвками. Поистинѣ, жалостно
слѣдить систематическую экзальтацію сантименталь-
ности, которую Софья Николаевна сдѣлала своею си-
стемою воспитанія. Все, что наплываетъ въ сына ея
изъ нѣдръ природы, встрѣчало въ ней, „книжницѣ",
бурную гнѣвную соперницу. Она посылала ночью
пугать соловьевъ, которыми заслушивался Сережа, и
попрекала его: „Ты точно помѣшанный, ты забылъ, что
у тебя есть мать!". И начинались между десятилѣтнимъ
мальчикомъ и тридцатилѣтнею „умною" женщиною сан-
тиментальныя объясненія, которыя въ общежитіи вы-
разительно и справедливо называются „сценами". „По
несчастію, мать не всегда умѣла или не всегда была
способна воздерживать горячность, крайность моихъ
увлеченій; она сама тѣмъ же страдала, и когда мои
чувства были согласны съ ея собственными чувствами,
она не охлаждала, а возбуждала меня страстными по
рывами своей души. Подстрекая другъ друга,
мы съ матерью предались пламеннымъ изліяніямъ взаим-
наго раскаянія и восторженной любви; между нами
Прабабушка интеллигенціи.
177
исчезло разстояніе лѣтъ и отношеній, мы оба изсту-
пленно плакали и громко рыдали". Одною изъ по-
добныхъ сценъ мать'И сынъ жестоко перепугали отца,
который, видя ихъ изступленныя лица, подумалъ, что
въ домѣ стряслась бѣда. „Мать молчала; но я при-
нялся съ жаромъ разсказывать все. Онъ смотрѣлъ на
меня сначала съ удивленіемъ, а потомъ съ сожалѣ-
ніемъ. Когда я кончилъ, онъ сказалъ: „Охота вамъ
мучить себя понапрасну изъ пустяковъ и разстраивать
свое здоровье. Ты еще ребенокъ, а матери это грѣхъ".
Софья Николаевна отвѣчала мужу градомъ оскорби-
тельныхъ упрековъ, изъ которыхъ Сережа вынесъ впе-
чатлѣніе, что „у моего отца мало чувства, что онъ не
умѣетъ любить такъ, какъ мы съ маменькой любимъ".
Аксаковъ признается, что несправедливость этого впе-
чатлѣнія онъ понялъ — „увы! уже въ зрѣлыхъ лѣ-
тахъ". Между тѣмъ, почти одновременно со „сце-
ною" между нимъ и матерью, Сережа былъ свидѣте-
лемъ сыновнихъ же мученій, которыя переживалъ его
„холодный" отецъ, когда смертельная болѣзнь бабушки
Арины Васильевны застала его вдали отъ родного
Багрова, въ гостяхъ у богатой самодурки-родствен-
ницы, влюбленной въ свою изящную невѣстку и по-
тому задержавшей ее съ мужемъ и дѣтьми сверхъ
обѣщаннаго срока. Переѣздъ изъ Чурасова въ Ба-
грово — одна изъ самыхъ драматическихъ главъ, на-
писанныхъ Аксаковымъ, — драматическихъ по правдѣ
разсказа, а не по волѣ автора. Онъ ясно показываетъ,
что тогда втайнѣ стоялъ на сторонѣ матери, которой
очень не хотѣлось уѣзжать отъ богатой пріятельницы
къ смертному одру нелюбимой свекрови, и поѣхала
она, только скрѣпя сердце, выполняя неотложный долгъ.
На отца же, тревожно волнующагося при безчисленныхъ
дорожныхъ препятствіяхъ, замедляющихъ путь къ уми-
А. В. Амфитеатровъ. ХХЩ. 12
178
Русскія были.
рающей матери, Сережа смотритъ лишь „съ любопыт-
ствомъ". Софья Николаевна „принуждена была его
(отца) уговаривать и успокаивать. Мать говорила
очень долго и такъ хорошо, какъ и въ книж-
кахъ не пишутъ. Между прочимъ, она сказала
ему, что безразсудно сердиться на Волгу и бурю, что
такія препятствія не зависятъ отъ воли человѣческой,
и что грѣшно роптать на нихъ, потому что ихъ по-
сылаетъ Богъ". Въ томъ же духѣ утѣшаетъ она
мужа, когда старуха, дѣйствительно, умерла, не до-
ждавшись своего первенца. Сопоставить эти два эпи-
зода чрезвычайно любопытно. Передъ зрѣлищемъ
истиннаго горя — холодное резонерство, „какъ и
въ книжкахъ не пишутъ", въ волненіяхъ выдуман-
наго страданія, въ родѣ ревности къ перепелкамъ и
соловьямъ, — сантиментальная буря возгласовъ и
слезъ.
„Подстрекая другъ друга", взрослая сантимента-
листка и маленькій сантименталистъ выростили изъ
обмѣна материнской и сыновней любви безуміе привя-
занности, которая сдѣлалась для обоихъ весьма серьез-
ною помѣхою въ жизни. Пребываніе Сережи въ гим-
назіи — это адъ материнства, и мучимаго, и муча-
щаго. Міръ „человѣковъ въ футлярѣ" тускло-жалокъ,
бездушенъ, и лишняя родительская встряска ему ни-
когда не мѣшаетъ. Поэтому въ столкновеніи матери,
воюющей за сына, съ педагогомъ наши симпатіи
почти всегда на сторонѣ матери, за весьма рѣдкими
исключеніями. Но каждая гимназія имѣетъ, во мно-
жествѣ питомцевъ своихъ, двухъ-трехъ съ нѣжными
маменьками, являющимися столь колючимъ терномъ въ
педагогическомъ вѣнцѣ, что и смѣхъ, и грѣхъ съ ними.
Не женщины, а головокруженіе, регреіииш шоЬіІе по-
дозрительно придирчивой любви и ревности, безтол-
Прабабушка интеллигенціи.
179
новаго самочьяго метанія вокругъ дѣтеныша своего,
хаосъ недовѣрчивой ненависти и оскорбительнѣйшаго
инквизиціоннаго контроля, враждебнаго до бѣшенства
всему, что воспитательно соприкасается съ ихъ ча-
душкомъ и въ чемъ онѣ не чувствуютъ самихъ себя.
Этакою вотъ маменькою, — способною довести до умо-
помѣшательства самаго хладнокровнаго директора, за-
ставить класснаго наставника выпрыгнуть изъ окна,
перевернуть вверхъ дномъ весь педагогическій совѣтъ
изъ-за перваго-же хныканія своего дѣтища, не разби-
рая никакихъ причинъ, поводовъ и резоновъ, — оказа-
лась для казанской гимназіи Софья Николаевна Ба-
грова. Война ея съ главнымъ надзирателемъ Камаше-
вымъ и отчаянныя путешествія изъ деревни на выручку
къ „преслѣдуемому" сыну всѣмъ извѣстны. Сталъ
хрестоматическимъ подвигъ ея материнской любви,
какъ она, торопясь къ Сережѣ въ Казань, не побо-
ялась перейти пѣшкомъ готовую вскрыться Каму. Все
это очень трогательно, особенно въ описаніи, кото-
рому равно давали краски и огромный литературный
талантъ, и жаркая сыновняя любовь. Но, сквозь де-
мократическую призму нашего вѣка, огромные подвиги
и тяжкіе труды Софьи Николаевны, — дѣйствительно,
огромные и тяжкіе, потому что совершались они жен-
щиною нездоровою и съ большими личными рисками, —
представляются часто совершенно безцѣльными и не-
основательно, безъ настоятельной надобности пред-
принятыми. А, слѣдовательно, не столько подвигами,
сколько властными капризами женщины, избалованной
безпрекословнымъ повиновеніемъ и привычной вести
свою житейскую линію безотказно, съ храброю и
увѣренною рѣшительностью и безапелляціоннымъ на-
тискомъ.
Встрѣтившись въ директорской пріемной, двѣ ма-
12*
180
Русскія были.
тери — дикарка Простакова и книжница Софья Ни-
колаевна — оказались бы совершенно согласными
между собою: у обѣихъ — одно отношеніе къ дѣ-
тищамъ своимъ, одна ненависть и ревность къ школѣ,
съ которою приходится подѣлиться властью надъ сы-
номъ. Простакова, съ прямолинейностью дикарки,
просто отрицаетъ „пользу наукъ". Интеллигентная
Софья Николаевна этого сдѣлать не въ состояніи и
колеситъ вокругъ гимназической дисциплины околь-
ными путями и этакъ, и такъ, стараясь надуть „пользу
наукъ", чтобы влѣзла она въ Сереженьку не въ оче-
редь со всѣми, а какъ-нибудь польготнѣе, подомаш-
нѣе. Она, съ первыхъ же шаговъ сына въ школѣ,
выучила его писать ей тайные доносы на гимназію,
подъ видомъ сантиментальныхъ писемъ съ изліяніями
чувствъ, что, при посредствѣ одного угодливаго пе-
дагога, не замедлило превратиться въ плутовство двой-
ной переписки. Честный мальчикъ своимъ умомъ до-
шелъ до пониманія некрасивости такой корреспонден-
ціи и отказался отъ нея по доброй волѣ.
Гимназію Софья Николаевна перемутила за сына
съ такимъ же совершенствомъ побѣдительной интриги,
какъ когда-то семью своего мужа, и сравнительно
успокоилась только тогда, когда успѣла создать для
Сережи совершенно обособленное положеніе подъ
ферулою и эгидою вліятельнаго педагога, пришедша-
гося ей идеями своими по мысли и по вкусу.
Между прочимъ: замѣчательно искусство этой жен-
щины найти союзъ и поддержку въ главной силѣ той
среды, куда ее заноситъ судьба. Въ семьѣ мужа ея
главная опора — свекоръ, грозный дѣдушка Степанъ
Михайловичъ, въ ней души не чаетъ всевластная
Прасковья Ивановна Куролесова, въ гимназіи она
отлично сходится съ директоромъ, врачами, вліятель-
Прабабушка интеллигенціи.
181
ны ми педагогами. Словомъ, ведетъ себя въ жизни
всегда, какъ европейскій путешественникъ среди афри-
канскаго племени: надо подружиться съ царькомъ,
задарить и всячески ублаготворить его, а затѣмъ —
на среднія и меньшія силы уже, что называется, на-
плевать.
Одинъ изъ союзниковъ, обрѣтенныхъ Софьею Ни-
колаевною въ станѣ педагогическихъ враговъ сво-
ихъ, Г. И. Карташевскій — человѣкъ одной породы
съ Софьей Николаевною, только безъ ея истерической
взвинченности и пылкости: городской умникъ-книж-
никъ, весьма порядочный и весьма надменный своею
безспорною принадлежностью къ умственной аристо-
кратіи, въ то время въ Россіи не весьма многочислен-
ной. Существо узко-разсудочное и суховатое. „Хо-
лодная наружность, вслѣдствіе взгляда на воспитаніе,
была принята за правило въ обращеніи съ молодыми
людьми". Настоящій типическій человѣкъ начала
XIX вѣка, онъ весьма напоминаетъ Сперанскаго, какъ
этого послѣдняго, проникновенно вообразилъ и написалъ
Л. Н. Толстой въ „Войнѣ и мирѣ". Разсудочность,
дѣловитость, порядочность, сдержанность, изрѣдка
аккуратное, чинное веселье со смѣхомъ чуть не по
расписанію — отъ половины пятаго до сорока пяти
минутъ, строго программное чтеніе „образцовъ", —
словомъ, идеальный бюрократъ просвѣіш нія, не слиш-
комъ крѣпостникъ, не слишкомъ гуманистъ, отнюдь
не свободомыслящій, однако, и не ханжа. При умѣ —
Сперанскій, а не будь ума, такъ и Молчалинъ, пожа-
луй. Софья Николаевна увидала въ Карташевскомъ
идеалъ человѣка, котораго ей самой достигнуть помѣ-
шали женская истеричность и деревенскій бракъ. Какъ
воспитатель, онъ сдѣлался для нея непреложнымъ ав-
торитетомъ и могущественнымъ союзникомъ въ основ-
182
Русскія были.
ной домашней войнѣ всей ея жизни — въ борьбѣ съ
первобытностью. „Мать употребила все вліяніе своей
любви на меня, чтобы я понялъ, какого человѣка
судьба послала мнѣ наставникомъ. Она видѣла въ
этомъ особенную милость Божію*. Но замѣтно, что
дѣти не особенно долюбливали этого геніальнаго педа-
гога. Они, вѣроятно, инстинктомъ чувствовали, что
онъ дѣлаетъ изъ нихъ, можетъ быть, и воспитанныхъ,
и образованныхъ, но совершеннѣйшихъ автоматовъ,
да при томъ и не безъ педантства. Это — та дрес-
сировка на раннюю разсудочность и взрослость, ко-
торой даже пятьдесятъ лѣтъ спустя послалъ проклятіе
Добролюбовъ:
Силъ молодецкихъ размахи широкіе,
Я никогда васъ не зналъ.
Съ дѣтства усвоилъ уроки глубокіе
Смиренно-мудрыхъ началъ...
Не помню этого стихотворенія дальше цѣликомъ,
и его нѣтъ въ моемъ собраніи сочиненій Добролю-
бова, старомъ 1876 года, а новаго взять въ Италіи
неоткуда. Но звучатъ въ памяти приблизительные
стихи:
Все бы возиться мнѣ съ умною книжкою,
Взрослымъ смотрѣть бы въ глаза,
Если ругнетъ кто, бывало, мальчишкою,
Такъ и прохватитъ слеза.
Кто знаетъ стихотвореніе въ точномъ текстѣ, пусть
поправитъ для себя, что невѣрно въ цитатѣ. Суть
сейчасъ не въ подробностяхъ словъ, а въ полной
идеѣ. Какъ ни расписываетъ благодарный Аксаковъ
своего ментора, постоянно прорываются показанія, что
холодный педантизмъ Карташевскаго самодовольно
граничилъ съ деспотизмомъ, утомляя и надоѣдая
Прабабушка интеллигенціи.
183
страшно. Любопытно и глубоко поучительно слѣ-
дить, какъ живая натура инстинктивно боролась за
свои права противъ напора дрессировки. Отнимутъ
удочку, — хватается за ружье; запретятъ ружье, —
бросается со страстностью на собираніе бабочекъ;
потомъ пришелъ театръ и, наконецъ, литература.
Природу опять гонятъ въ дверь, она опять влетаетъ
въ окно, а педагогъ, покуда не угомонится новая
страсть, „во всѣ эти дни почти не говорилъ со мною
и смотрѣлъ на меня то сурово, то съ обиднымъ со-
жалѣніемъ". Въ шестнадцать лѣтъ Аксаковъ начисто
поссорился со своимъ наставникомъ, и, если на сторонѣ
Телемака были формальныя вины, то Менторъ про-
явилъ черствѣйшее неумѣніе или нежеланіе овладѣть
прекрасною юношескою душою, пылкою и покаянною.
Аксаковъ прямо пишетъ, что цѣнить Карташевскаго
онъ выучился много позже — послѣ того, какъ этотъ
замороженный мудрецъ пересталъ быть его наставни-
комъ и превратился только въ совѣтчика.
И Софья Николаевна, и Карташевскій были весьма
передовые люди, и, однако, крѣпостное право, именно
во дни ихъ подвергшееся первымъ острымъ нападкамъ
либеральной мысли (Радищевъ), ничуть ихъ не смущало,
и они не передали своему питомцу болѣзненнаго отвра-
щенія . къ рабовладѣльчеству. Извѣстно эпическое
спокойствіе, съ какимъ Аксаковъ повѣствовалъ не
только о деспотическихъ чудачествахъ добраго помѣ-
щика, дѣдушки Степана Михайловича, но даже о без-
образіяхъ изверга Куролесова. Крѣпостникомъ Акса-
ковъ, перевоспитавшійся подъ вліяніемъ товарищества
со своими сыновьями, съ Константиномъ, въ особен-
ности, до старости не остался, но росъ онъ и выросъ
умѣреннымъ крѣпостникомъ, добрымъ помѣщикомъ, и
молодость не дала ему ни привычки къ негодованію’
184
Русскія были.
противъ рабства, ни публицистической потребности
въ протестѣ. Отсюда и эпическое спокойствіе его
крѣпостныхъ поэмъ. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ воспо-
минаній разсыпаны намеки, какъ приходили въ душу
будущаго „добраго помѣщика" хорошія чувства и
мысли о трудящемся на него народѣ и сожалѣнія о
нѣкоторыхъ этого послѣдняго тяготахъ. Но замѣча-
тельно, что источниками такихъ наитій и озареній
являются отнюдь не свѣтила багровской культуры —
не образованнѣйшая Софья Николаевна, не мудрецъ
Карташевскій, но либо простоватый Багровъ-отецъ,
либо полудикая тетка, либо, наконецъ, дворовые люди.
Мальчикъ попалъ впервые на косьбу и принялъ ея
зрѣлище лишь эстетически, какъ чудный спектакль. Те-
тушка сочувственно выслушала его, „однако приба-
вила: „Да оно смотрѣть точно пріятно, да косить-то
больно тяжело въ такую жару". Эти слова заставили
меня задуматься". „Важность и святость" крестьян-
скаго земельнаго труда растолковалъ Сережѣ „удовле-
творительно и подробно" отецъ. „Слова его запали
мнѣ въ сердце. Я сравнивалъ себя съ крестьянскими
мальчиками и т. д., — и мнѣ стало совѣстно, стыдно,
и рѣшился я просить отца и мать, чтобы меня заста-
вили работать". Мать осмѣяла бѣднаго Сережу: „Вы-
кинь этотъ вздоръ изъ головы". Всякое общеніе съ
народомъ встрѣчаетъ защиту со стороны отца и раз-
дражительныя нападки матери. „Нечего тебѣ дѣлать
въ толпѣ мужиковъ и не для чего слушать ихъ гру-
быя и непристойныя шутки, прибаутки и брань между
собою". Отецъ напрасно увѣрялъ, что ничего такого
не было и не бываетъ, что никто не бранился; но
что веселаго крику и шуму было много... Не могъ
я не вѣрить матери, но отцу хотѣлось больше вѣ-
рить". На крестьянскія вечорки Сережу тоже водила
Прабабушка интеллигенціи.
185
тетка, подъ строгимъ секретомъ отъ матери. Правда
въ домѣ молодыхъ Багровыхъ-Аксаковыхъ господа не
дерутся, но въ то же время виситъ въ воздухѣ дома
нѣчто гнетущее, отъ чего прилипаетъ языкъ къ гор-
тани у звонкоголосыхъ пѣсенницъ, и тяжкая гроза
эта — не дикіе захолустные Багровы, но молодая,
культурная горожанка-барыня. А вотъ и другая кар-
тинка. Нянька, выростившая Сережу, — „Параша
принялась цѣловать меня и мои руки, просить, молить,
чтобъ я ничего не сказывалъ маменькѣ, что она гово-
рила про тетушку. Она принялась плакать и гово-
рила, что теперь навѣрное сошлютъ ее въ Старое
Багрово, да и съ мужемъ, пожалуй, разлучать, если
Софья Николаевна узнаетъ объ ея глупыхъ рѣчахъ".
Между тѣмъ, глупыя рѣчи, за которыя можно ждать
отъ Софьи Николаевны столь ужасной кары, какъ
ссылка и разрушеніе семьи, охраняли интересы багров-
ской же семьи: тетка была воровка. Но дворовая
дѣвушка, по понятіямъ Софьи Николаевны, не имѣла
права разсуждать о поведеніи барышни-дворянки.
Есть въ воспоминаніяхъ другая сцена, гдѣ подобную
же горькую правду Софья Николаевна сознательно
выдаетъ сыну за клевету багровской дворни, и лишь
впослѣдствіи понялъ Сережа, что „мать напрасно об-
винила багровскую дворню", понялъ, что „въ этомъ
случаѣ дворня была выше нѣкоторыхъ своихъ господъ".
Такимъ-то образомъ время премѣняетъ панегирики
почти что въ сатиру. Художественная правда рано
или поздно мститъ за свое рабство у навязанной ей
мастеромъ тенденціи тѣмъ, что когда-нибудь оказы-
вается отличнымъ матеріаломъ доказательствъ какъ
разъ противъ того, что самъ мастеръ хотѣлъ доказать
въ свое время. Софья Николаевна Багрова и полу-
богъ ея Карташевскій останутся въ исторіи русской
186
Русскія были
культуры отнюдь не положительными героями. Они —
типическіе начинатели той великой щели между го-
родомъ и деревнею, между образованіемъ и народ-
ностью, которая впослѣдствіи погубила русскую интел-
лигенцію обособленіемъ въ книжный аристократизмъ —
почти сословнаго типа. Засыпка роковой щели, —
покаянное движеніе интеллигенціи обратно къ народу,
съ его обостреньями въ семидесятыхъ годахъ, съ его
широкою, ^массовою ликвидаціей въ объединительныхъ
демократическихъ радугахъ революціонной войны
1905—1907 гг., — началась когда-то вокругъ той
самой семьи, которую породила Софья Николаевна и
воспитывалъ Карташевскій. И не только славянофиль-
ствующему интеллигенту изъ интеллигентовъ, Констан-
тину Аксакову, суждено было всею жизнью своею
стать сплошною поправкою къ своей мнимо-геніаль-
ной бабушкѣ. Но и самъ-то „Сережа", доживъ
книжникомъ до пятидесяти лѣтъ, побывавъ и посред-
ственнымъ писателемъ „по хорошимъ образцамъ", и
цензоромъ, и театраломъ, и педагогомъ, вдругъ какъ-
то догадался на старости лѣтъ, что прожилъ вѣкъ
свой, собственно говоря, школьникомъ, а не взрослымъ
человѣкомъ. А когда, стряхнувъ съ себя обаяніе на-
слоенныхъ на немъ педантствъ, сумѣлъ поглядѣть на
свѣтъ своими глазами и заговорить своимъ собствен-
нымъ языкомъ (какую богатырскую мощь жизнеспо-
собности должна имѣть натура, чтобы одолѣть подвигъ
подобнаго перерожденія на шестомъ десяткѣ лѣтъ!),
то оказался — можетъ быть, къ собственному своему
удивленію — роднымъ и близкимъ по духу совсѣмъ
не этой матери, обожаемой имъ идолопоклоннически,
но какъ разъ тому смирному и недалекому отцу, ко-
тораго онъ, при всей своей сыновней почтительности,
привыкъ втайнѣ понимать за ничтожество. Извѣстно,
ГІРАБАБУШКа ИНТЕЛЛИГЕНЦІИ. І 37
что С. Т. Аксаковъ просилъ считать его литерато-
ромъ, только начиная съ „Бурана", написаннаго, когда
автору было уже за сорокъ лѣтъ и послѣ того, какъ
онъ насочинилъ кучу литературно-подражательнаго
хлама, который былъ, однако, ничуть не хуже вдох-
новлявшихъ его оригиналовъ. „Краски чуждыя съ
годами спадаютъ ветхой чешуей!" Омороченный дрес-
сировкою авторитетовъ, старикъ-юноша открылъ себя, —
лучше поздно, чѣмъ никогда, — именно въ томъ, что
изъ него выбивали всѣми правдами и неправдами:
въ народности и въ природѣ. Ни одинъ блудный сынъ
не обманулъ ожиданій родительскихъ горше, чѣмъ
С. Т. Аксаковъ мать свою, Марію-Софью Нико-
лаевну. Она отнимала у него ружья и удочки, — онъ
прославилъ себя именно „Записками ружейнаго охот-
ника" и „Записками объ уженіи рыбы". Она сурово
становилась между нимъ и народомъ, — и какъ разъ
весь секреть его художественной силы оказался въ
томъ богатствѣ, что далъ ему народъ: въ задушевной
простотѣ міросозерцанія, въ образномъ чутьѣ дѣй-
ствительности и въ несравненно прекрасномъ рус-
скомъ языкѣ.
Саѵі сН Ьаѵа^па,
1909, VI, 22.
Неудавшійся Гарибальди.
Неудавшійся Гариб альдйі
„То были времена чудесъ".
Русское правительство не воевало и видъ дѣлало,
будто даже очень не хочетъ воевать, зато воевало
уже и рвалось воевать русское общество. Воевать
было — въ видѣ опыта, — дозволено, хотя и безъ
офиціальнаго о томъ увѣдомленія. Отсутствіе по-
слѣдняго ставило втупикъ администрацію и приво-
дило въ отчаяніе полицію. Она слышала шумъ, отлично
знала, „по какому случаю шумъ", но рѣшительно
не понимала, что ей съ шумомъ этимъ дѣлать: что
будетъ бдльшимъ проступкомъ предъ начальствомъ —
попустительство шуму или прекращеніе онаго?
Пишущій эти строки, въ ту пору пятнадцатилѣт-
ній мальчикъ, своими глазами видѣлъ на московскомъ
Курскомъ вокзалѣ трагикомическій житейскій воде-
виль, который можно было бы назвать „Шапки до-
лой!" или „Полицеймейстеръ въ затрудненіи".
Тысячная толпа заливаетъ вокзалъ, площадь пе-
редъ вокзаломъ, желѣзнодорожное полотно.
*— Ура! ура! ура!
— Ура доблестнымъ русскимъ добровольцамъ!
— Живіо князю Милану!
— Да здравствуютъ славяне!
>— Михаилу Григорьевичу Черняеву — ура-а-а!!!
192
Русскія были.
— Ура-а-а!!!
Головы обнажаются, точно внезапнымъ вихремъ
сдуло всѣ шапки.
— Спаси, Господи, люди Твоя и благослови до-
стояніе Твое...
Гремитъ тысячеголосый хоръ, потрясая звуками
окрестную Москву на далекое пространство: однажды
я заслышалъ его отъ Красныхъ воротъ — за добрыя
полверсты отъ вокзала. Есть впечатлѣнія невырази-
мыя и незабываемыя. Съ тѣхъ поръ долго-долго не
пѣли люди на Руси массами, во всеуслышаніе, почти
тридцать лѣтъ, никакихъ ни молитвъ, ни пѣсенъ. Од-
нако, этотъ гимнъ, которымъ родина напутствовала сы-
новъ своихъ умирать за страдающихъ братьевъ на
окопы Алексинаца и высоты Дюниша, и сейчасъ ры-
даетъ въ моихъ ушахъ, точно лишь вчера я его слы-
шалъ. Изъ всѣхъ стихійныхъ силъ, какими распола-
гаетъ толпа, чтобы захватить въ свое могучее дви-
женіе личность и покорить ее своему настроенію,
звукъ — едва ли не самая властная. Въ одномъ
изъ разсказовъ Эркмана-Шатріана есть дивная кар-
тина, какъ, на площади маленькой эльзасской дере-
вушки, рота французовъ, солдатъ первой республики,
защищается противъ атаки кроатовъ, вдесятеро превос-
ходныхъ числомъ. Французы бьются геройски, но
ряды ихъ рѣдѣютъ, гибель ихъ неизбѣжна; ихъ карре
разстроено; оно колеблется, слабѣетъ, готово бѣжать
или сдаться. „Тогда" — разсказываетъ мальчикъ-сви-
дѣтель этой битвы, — „рыжій начальникъ вытеръ свою
саблю, всю красную отъ крови, поднялъ ее надъ го-
ловою и хриплымъ, страшнымъ голосомъ запѣлъ
пѣсню, отъ которой меня подралъ морозъ по кожѣ".
Вся рота подхватила напѣвъ, и — „французы точно
взбѣсились": не стало ни утомленныхъ, ни робкихъ,
Неудавшійся Гарибальди.
193
раненые забыли про свои увѣчья; рота, съ дружнымъ
ревомъ могучей пѣсни, бросается на кроатовъ и по-
слѣднимъ отчаяннымъ усиліемъ опрокидываетъ ихъ,
гонитъ предъ собою... „АПопз, епіапіз сіе Іа раігіе!
Ье ]’оиг бе ^Іоіге езі аггіѵё!"... Если бы генералы
Наполеона III могли вести свои войска на пруссаковъ
марсельезой, а не маршами изъ оперетокъ Оффен-
баха, Франція, быть можетъ, и не испытала бы Се-
дана.
Никакія массовыя впечатлѣнія, пережитыя съ того
страннаго времени, за всю — пеструю, богатую пере-
мѣнами и новыми картинами — жизнь, не могутъ за-
слонить въ моей памяти этихъ трогательно-величавыхъ
молитвъ народныхъ. Недавно, читая Апокалипсисъ,
я задумался надъ тѣмъ стихомъ его, гдѣ символиче*
скія животныя воздаютъ хвалу и славу Агнцу, и съ
голосами ихъ сливаются голоса всей природы. И мнѣ
показалось, будто когда-то — не то во снѣ, не то на-
яву — я что-то подобное слышалъ. Сталъ припоми-
нать, и воображеніе ясно воскресило въ моемъ слухѣ
эпоху славянскихъ увлеченій — гармоническій, молит-
венный вопль благоговѣйнаго, восторженнаго звЬря
тысячеголовой толпы...
Звѣрь вопилъ, стоналъ и плакалъ. Обнаженныя
головы, серьезныя лица, сверкающіе глаза, часто увла-
жненные слезами... Среди этихъ тысячъ людей, взрос-
лыхъ и малыхъ, мужчинъ и женщинъ, объединенныхъ
и возвышенныхъ общимъ чувствомъ, стоялъ Н. И. Ога-
ревъ, покойный московскій полицеймейстеръ, — кра-
савецъ-мужчина, обладавшій великолѣпными усами столь
необычайной длины, что свободно могъ завязывать
ихъ узломъ на затылкѣ. Онъ одинъ оставался въ фу-
ражкѣ, бросая вокругъ себя растерянные взгляды:
— Ну, и служба наша!—говорилъ онъ потомъ.—
А. В. Амфнтеатровк XXIII. 13
194
Русскія были.
Снять фуражку — нельзя: какъ бы то ни было — демон-
страція, самовольная, правительствомъ неразрѣшенная,—
слѣдовательно, какъ лицо офиціальное, я не имѣю
права участвовать въ ней хотя бы даже' снятіемъ фу-
ражки. А, съ другой стороны, какъ же и въ фу-
ражкѣ-то оставаться? Молитву поютъ.
— Какъ же вы, Николай Ильичъ, вышли изъ за-
трудненія ?
— Не я вышелъ, а меня вывели.
— Кто?
— Паренекъ какой-то, спасибо ему. „Чего*, —
кричитъ,— „ты, баринъ, стоишь въ шапкѣ?" Про-
сунулъ руку черезъ толпу, да — какъ ткнетъ меня ! —
фуражка-то и свалилась... Ну, а ужъ поднимать ея
я и самъ не сталъ: стало быть, молъ, судьба такая!
Теперь и предъ начальствомъ правъ, и самъ себѣ гос-
подинъ! Слава тебѣ, Господи! — и запѣлъ вслѣдъ
за другими.
Впослѣдствіи, въ Тифлисѣ, при встрѣчѣ съ П. И. Чай-
ковскимъ, я разговаривалъ съ нимъ объ его „Двѣ*
надцатомъ годѣ*, построенномъ на противопоставленіи
темы „Спаси, Господи* — для характеристики оборо-
няющейся Россіи — съ темою „Марсельезы* — для
характеристики наступающей Франціи- Я спросилъ
тогда знаменитаго композитора: не отразились ли въ
могучемъ струнномъ унисонѣ, открывающемъ его увер-
тюру, впечатлѣнія славянскихъ дней, когда молитву эту
такъ часто, мощно и красиво посылали къ небесамъ
тысячи случайныхъ хоровъ?
— Очень можетъ быть, — сказалъ Чайковскій. —
Чтобы я руководился этими впечатлѣніями сознательно,
не припомню; но, вѣдь, на творчество бываютъ и без-
сознательныя вліянія — отъ далекихъ, но сильныхъ мо-
ментовъ жизни, о которыхъ давно уже не думаешь, а
Неудавшійся Гзрибальди.
195
между тѣмъ, они продолжаютъ жить въ душѣ и не-
слышно направляютъ ея дѣятельность ... Очень мо-
жетъ быть ... Сцены, о которыхъ вы говорите, про-
изводили на меня огромное впечатлѣніе; оно не могло
пройти безслѣдно.
Въ то время Чайковскій отозвался на движеніе,
написавъ „Русско-Сербскій маршъ", совершенно за-
бытый нынѣ. Это не изъ лучшихъ произведеній
Петра Ильича.
Москва временно управляла умами. Аксаковъ гре-
мѣлъ. Пуганыя вороны, которыя, по пословицѣ, и куста
боятся, гадали на кофейной гущѣ: ушлютъ его или
не ушлютъ? Но его не усылали: время усыла при-
шло нѣсколько позже. Въ данный моментъ, Акса-
ковъ, конечно, былъ самымъ популярнымъ человѣкомъ
въ Россіи. Былъ одинъ еще популярнѣе, но — его
не было на Руси: онъ стоялъ за Дунаемъ подъ ту-
рецкими пулями и, съ неопытными, далеко не воин-
ственными новобранцами, да съ горсткою русскихъ
добровольцевъ, завоевывалъ свободу Сербіи.
Архистратигъ славянской рати,
Безукоризненный герой, —
славили тогда М. Г. Черняева ходячіе стихи. Его пор-
треты были въ каждомъ домѣ, въ каждой избѣ. За
здравіе его служили молебны общества, корпораціи,
частныя лица. Можно смѣло сказать: имя Черняева
было первымъ военнымъ именемъ, которое, послѣ Се-
вастопольской кампаніи, проникло въ народъ, стало
дорого народу, стало „народнымъ" въ полномъ смы-
слѣ этого слова. Герои Кавказа, усмирители поль-
скаго мятежа, сравнительно, безслѣдно скользнули по
народному вниманію. Одинъ Ермоловъ запомнился,
да и тотъ пережилъ свою славу и потому, едва умеръ,
13*
196
Русскія были.
былъ забытъ, не оставивъ слѣда ни въ пѣснѣ, ни
въ сказкѣ. Крестовый походъ всегда сильнѣе за-
хватываетъ душу толпы, чѣмъ просто завоеватель-
ное движеніе, — и крестовый походъ Черняева къ гро-
бамъ, задушеннаго турками, славянства всколыхнулъ
русскія сердца приливомъ давно небывалой энергіи.
Достоевскій вѣщалъ о славянствѣ съ энергіей и пла-
меннымъ краснорѣчіемъ Іезекіиля. Озза агісіа, аисіііе
ѵегЬиш Эошіпі! Онъ благословлялъ Черняева, добро-
вольцевъ и защищалъ ихъ со всею своею рыцарскою
страстностью, фанатическою отвагою противъ, уже на-
чинавшейся, внутренней реакціи въ „славянскихъ сим-
патіяхъ “, противъ поклеповъ, сплетенъ, клеветъ, гад-
кихъ слуховъ частью министерско-придворной, частью
австро-германской фабрикаціи. Добровольческое дви-
женіе было очень вскорѣ осмѣяно, унижено, заплевано.
Добровольцевъ ославили пройдохами, пьяницами, отбро-
сомъ Россіи, — кинулись, молъ, въ Бѣлградъ, потому
что стали нестерпимы въ отечествѣ. Добровольческіе
герои — не герои, а ловкіе мазурики, старающіеся,
подъ маскою геройства, обработать темныя дѣлишки.
Убили Кирѣева. Народъ толпами сходился въ соборы
служить панихиды по убіенномъ рыцарѣ, а интелли-
генція подхихикивала:
— Да неужели вывѣрите, что онъ убитъ? Просто
удралъ въ Америку: вѣдь, у него долговъ — счета
нѣту!...
Однажды я разговорился съ пріятелемъ англичани-
номъ о самоуваженіи у разныхъ народовъ Европы:
качества этого у насъ, русскихъ, — увы! столь
мало, что, пожалуй, его даже нѣтъ вовсе. Изъ всѣхъ
самооплевателей, мы, русскіе, — наиболѣе чистой
крови.
— Этого мало, — сказалъ мой пріятель. — Ви-
Неудавшійся Гарибальди.
197
дите ли: самооплеватели имѣются въ каждой націи.
Но самооплеватель-англичанинъ, нѣмецъ, французъ —
хотя плюютъ, но затѣмъ на себя не любуются. Рус-
скій же мало, что оплюетъ себя, а еще къ зеркалу
пойдетъ провѣрить: не осталось ли гдѣ, сохрани Боже,
чистенькаго мѣстечка? Да еще и въ зеркало-то плю-
нетъ... для финальнаго аккорда!...
Слава намъ! въ поганой лужѣ
Мы давно стоимъ
И — „что далѣе, то хуже!* —
Радостно твердимъ...
иронически восклицалъ поэтъ шесіндесятыхъ годовъ.
Эта радостная увѣренность, что у насъ вѣчно и не-
измѣнно примѣнимъ законъ: „чѣмъ далѣе — тѣмъ
хуже", эта болѣзненная страсть къ самооплеванію себя,
даже въ зеркалѣ, положили свое клеймо и на дѣло
Черняева.
— Ха-ха-ха! Крестовый походъ? Просто забул-
дыжная шайка людей безъ опредѣленныхъ занятій!...
Развѣ у насъ могутъ быть крестовые походы?
— Ха-ха-ха! Русскій Гарибальди? Готфридъ Буль-
онскій? Просто непризнанный геній, министръ безъ
портфеля, отставной генералъ-майоръ Черняевъ, съ
краснымъ носомъ, оставшійся не у дѣлъ и не* въ фа-
ворѣ у начальства, неудачный издатель „Русскаго
Міра" ... Развѣ у насъ могутъ быть свои Гарибальди?
Забывали только одно: что и „настоящіе" кресто-
вые походы создавались „людьми безъ опредѣленныхъ
занятій", — рыцарство потянулось въ Палестину уже
послѣ, а сытые буржуа такъ и просидѣли три вѣка
дома. Забывали также, что и „настоящій" Гарибальди,
до своей знаменитой „тысячи", былъ непризнаннымъ
геніемъ, изгнанникомъ не у дѣлъ и не въ фаворѣ не
198
Русскія были.
только у „начальства", но и у всей реакціонной
Европы. Черняевъ, побѣдитель Туркестана, приступалъ
къ освобожденію Сербіи куда съ большимъ багажемъ
военныхъ заслугъ за плечами, чѣмъ Гарибальди — къ
освобожденію Италіи. Но такъ какъ Гарибальди былъ
чужой, а Черняевъ свой, и нѣтъ пророка въ своемъ
отечествѣ, то вотъ — и на ряду съ общенароднымъ
энтузіазмомъ, сквозь „Спаси Господи" и „Маршъ Чер-
няева", то и дѣло раздавались шипящія нотки:
— А вотъ турки накостыляютъ имъ шеи... пья-
ницамъ! И по-дѣломъ: будутъ знать, какъ соваться,
куда ихъ не спрашивали!... пьяницы!
И когда, послѣ побѣдъ при Алексинацѣ, стали из-
немогать — какъ всегда, дипломатически обманутыя
и „друзьями" не поддержанныя, — сербско-русскія
силы, когда наступили грозные дни Дюниша, шипящія
нотки возвысились до оглушительнаго торжествую-
щаго іогіе, восклицая:
— Не мыли говорили? Не мы ли предостерегали?
Не мы ли предсказывали? Онъ просто авантюристъ,
вашъ хваленый Черняевъ! Онъ осрамилъ Россію на
всю Европу, съ своими пьяницами...
Не было популярности, истинно львиной популяр-
ности, по которой, когда окончилась сербская кам-
панія, стукнуло бы столько ослиныхъ копытъ, какъ
по черняевской. Въ Россіи Черняевъ былъ встрѣченъ
холоднымъ недоумѣніемъ, чуть не опалою: съ нимъ
какъ будто не знали, что дѣлать, куда дѣвать этого
отставного генерала, вдругъ ни съ того, ни съ сего,
вопреки всякому резонному порядку производства, вы-
шедшаго въ неуказанный чинъ „народнаго героя",
„русскаго Гарибальди". Въ Русско-Турецкой кампаніи
Черняевъ проходитъ, какъ блѣднѣйшая изъ блѣдныхъ
тѣней : онъ не дѣйствуетъ, а числится. Его положеніе
Неудавшійся Глривальди.
199
въ эти годы тяжело и двусмысленно: точно „народ-
ный герой" заживо погребенъ въ своемъ отечествѣ,
точно ему говорятъ:
— Ну, гдѣ вамъ въ настоящее дѣло? Это, сударь
мой, не сербскія бирюльки! Пошалили, нашумѣли, —
и довольно!... Хе-хе-хе!... Русскій Гарибальди!
Единственнымъ самоутѣшеніемъ для русскихъ воен-
ныхъ сферъ въ этомъ походѣ на неудачнаго Гари-
бальди можетъ быть развѣ то сознаніе, что, во время
Франко-Прусской войны, французское военное мини-
стерство и генеральный штабъ не лучше обошлись съ
великимъ добровольцемъ Вогезской арміи — настоя-
щимъ Гарибальди. Въ подражаніи европейскимъ ми-
нусамъ мы всегда велики.
Холодно встрѣченный въ „сферахъ", Черняевъ не
былъ утѣшенъ и обществомъ. Самая могучая по влія-
нію, партія либеральной печати — „люди шестидеся-
тыхъ годовъ", „западники" — была противъ славян-
скаго дѣла, противъ вмѣшательства въ него Россіи и
русскихъ. Успѣло уже сложиться и, къ сожалѣнію,
оправдать себя мнѣніе, что русское правительство пу-
тается въ балканской неурядицѣ не только напрасно,
но и не безкорыстно: искусственно создаетъ внѣш-
нюю военную авантюру, чтобы отодвинуть на задній
планъ и пересрочить внутреннюю бурю: обмануть
проволочкою общество, ждущее и требующее завер-
шенія реформъ Александра II. Гдѣ пахнетъ воен-
ною авантюрою, тамъ урожайно плодятся авантюристы.
И вотъ всплыли на поверхность десятки удачныхъ
и неудачныхъ искателей приключеній — „Редеди"
дѣйствительной службы, запаса и даже чистой от-
ставки. Были въ десяткахъ этихъ фигуры несчаст-
ныя, жалкія, были противныя, были просто смѣш-
ныя, комическія, но не было ни одной, достой-
200
Русскія были.
ной уваженія. Уже одного Виссаріона Комарова до-
статочно было, чтобы создать славянскую буффонаду I
А Ростиславъ Ѳадѣевъ? Воистину — „идѣже трупъ,
ту соберутся орли ! “ Интеллигенція ихъ ненавидѣла —
и имѣла на то полное нравственное право и основаніе.
Но ихъ мало кто зналъ, и расплачиваться за нихъ
своею шкурою, какъ „родоначальнику", пришлось
опять-таки Черняеву, хотя онъ былъ далеко не ихъ
поля ягода. Рѣзкое, безпощадное остроуміе Щедрина
прицѣпило къ имени Черняева ироническую кличку
„странствующаго полководца". Интеллигенція шла, въ
огромномъ большинствѣ, за этою партіей. Когда толпа
кричала Черняеву „ура", все, что считало себя выше
толпы, корчило саркастическія улыбки. Непрочна ока-
залась популярность Черняева и въ народѣ — и, на
этотъ разъ, уже не по винѣ Черняева или народа, а
просто потому, что маленькая сербская война стала
въ ближайшее сосѣдство съ великою Русско-Турецкою
войною, и впечатлѣнія первой утонули въ впечатлѣ-
ніяхъ второй безъ слѣда и памяти: славянскій ручей
исчезъ въ русскомъ морѣ. Звонкое имя Скобелева,
почти внезапно выплывшее изъ неизвѣстности и став-
шее военною надеждою не только Россіи, но и всего
славянства, заслонило Черняева своею эффектною гро-
мадою. Масса нашла себѣ новый кумиръ, сосредочила
свои идеалы и свою любовь на новомъ божкѣ. Чер-
няевъ исчезъ за Скобелевымъ, какъ звѣзда въ свѣтѣ
восходящаго солнца. Съ появленіемъ Скобелева, онъ
могъ бы сказать о себѣ трогательными словами Іоанна
Предтечи: „Ему — расти, мнѣ же умалйться". Шипка
и Зеленыя Горы затмили Алексинацъ и Дюнишъ, а
Геокъ-Тепе — далекую, полузабытую, за быстрымъ
полетомъ исторіи, средне-азіатскую кампанію Черняева,
подарившую Россіи Ташкентъ съ цѣлымъ Туркестаномъ.
Неудавшійся Гарибальди.
201
Я человѣкъ не военный, и не мнѣ проводить спеціаль-
ныя параллели между Скобелевымъ и Черняевымъ. На
гробницѣ перваго лежитъ вѣнокъ отъ военныхъ, атестую-
щій покойнаго, какъ полководца, „Суворову равнаго".
Слѣдовательно, нашему брату остается лишь молча
преклониться предъ авторитетомъ сословія, болѣе ком-
петентнаго въ данномъ случаѣ. Военнымъ тутъ и книги
въ руки. Но — при всемъ уваженіи къ памяти без-
временно погибшаго „бѣлаго генерала", — на нашъ
штатскій взглядъ, Черняевъ, къ моменту смерти своей
полузабытый, оставленный не у дѣлъ, врядъ ли усту-
палъ Скобелеву и въ талантѣ, и въ мужествѣ, и въ
практической плодотворности своей дѣятельности вождя
русскихъ ратей. Герои бываютъ разные. Исторія знаетъ
героевъ-полубоговъ, героевъ-чудаковъ, героевъ-неза-
мѣтныхъ. Скобелевъ принадлежалъ къ первому раз-
ряду. „Бѣлый генералъ", верхомъ на бѣломъ конѣ,
летящій въ пороховомъ дыму, подобно нѣкоему де-
мону войны, великолѣпенъ.
Его глаза
Сіяютъ. Ликъ его ужасенъ.
Движенья быстры. Онъ прекрасенъ.
Онъ весь — какъ Божія гроза!
Онъ поражаетъ воображеніе, покоряетъ умъ, бе-
ретъ зрителя въ плѣнъ прежде, чѣмъ тотъ опомнился
и собрался защититься отъ него анализомъ. Я зна-
валъ десятки умныхъ, образованныхъ, талантливыхъ
людей, влюбленныхъ въ Скобелева — мало сказать,
фанатически: слѣпо, дѣтски, безъ критики. Между
ними такія силы, какъ Вас. Немировичъ-Данченко, Ве-
рещагинъ. Равенъ или нѣтъ Скобелевъ Суворову, это
опять спеціально военный вопросъ, но — что онъ
былъ, дѣйствительно, и запечатлѣлся въ памяти на-
202
Русскія были.
родной героемъ именно типа суворовскаго, типа „ека-
терининскихъ орловъ", — это несомнѣнно:
Ступитъ на горы, — горы трещатъ,
Ляжетъ на море, — бездны кипятъ,
Граду коснется, — градъ упадаетъ.
Башни рукою за облакъ кидаетъ!
Скобелевъ уже при жизни сталъ фигурою эпи-
ческою.
— Когда я попробую вообразить себѣ Льва Тол-
стого, — говорилъ мнѣ одинъ русскій романистъ, ни-
когда не видавшій въ лицо великаго писателя земли
русской, — мнѣ становится жутко: мнѣ кажется, что
у него во-о-отъ какая голова...
И онъ описывалъ огромный кругъ обѣими руками.
Попробуйте вообразить Скобелева, котораго спеціаль-
ное значеніе для современнаго военнаго, пожалуй, не
меньше, чѣмъ для насъ, людей мирной мысли, зна-
ченіе графа Льва Николаевича. Онъ тоже предста-
вится вамъ человѣкомъ не въ обыкновенный ростъ, а
скорѣе конною статуею какою-то, въ родѣ монумента
Николая I на Исаакіевской площади. Человѣкъ теа-
тральнаго апозеоза. На него какъ будто свѣтитъ элек-
трическое солнце, вокругъ него пылаютъ бенгальскіе
огни, дымятъ плошки и цвѣтные фонари. Скобелевъ
умѣлъ „красиво" побѣждать и умѣлъ эффектно поль-
зоваться побѣдою. Послѣ него не осталось малень-
кихъ дѣлъ, словно каждый шагъ свой онъ дѣлалъ
подъ увеличительнымъ стекломъ. Ни маленькихъ
словъ, — онъ раскрывалъ ротъ только для громкихъ
и значительныхъ фразъ, которыя облетали всю Европу
и — если даже не дѣлали политики — то ростили
интересность вѣщателя. Онъ зналъ себѣ цѣну, — свой-
ство, необычайно рѣдкое среди русскихъ. Были слу-
чаи, когда Скобелевъ, что называется, „заносясь", цѣ-
Неудавшійся Гарибальди.
203
нилъ себя выше, чѣмъ позволяли обстоятельства, но
ниже — никогда. Гордый, мужественный, холодный и
зъ то же время вспыльчивый, эффектный красавецъ-
полководецъ, онъ навсегда останется въ русскомъ воен-
номъ пантеонѣ, какъ блистательный образецъ самосо-
знающаго таланта, полнаго буйныхъ силъ и глубокаго
къ нимъ уваженія. Скобелевъ, быть можетъ, больше
всѣхъ русскихъ военныхъ героевъ — человѣкъ съ чув-
ствомъ собственнаго достоинства.
Въ разрѣзъ съ этою блестящею, но исключитель-
ною фигурою, русскій герой, обычно, совсѣмъ не
эффектенъ. „Хотя орудія Тушина были назначены для
того, чтобы обстрѣливать лощину, онъ стрѣлялъ брандс-
кугелями по виднѣвшейся впереди деревнѣ Шенгра-
бенъ, передъ которою выдвигались большія массы фран-
цузовъ. Никто не приказывалъ Тушину, куда и чѣмъ
стрѣлять, и онъ, посовѣтовавшись со своимъ фельд-
фебелемъ Захарченкомъ, къ которому имѣлъ большое
уваженіе, рѣшилъ, что хорошо было бы зажечь де-
ревню “. Благодаря Тушину, не получившему прика-
заній, куда и чѣмъ стрѣлять, но, по вдохновенію и
инстинкту таланта, стрѣлявшему именно туда и именно
тѣмъ, куда и чѣмъ надо было, русскіе выиграли у
французовъ Шенграбенское дѣло. Тушинъ — герой.
Однако, за геройство свое, понятое лишь однимъ кня-
земъ Андреемъ Болконскимъ, онъ не только не полу-
чилъ ни славы, ни почести, но, не заступись за него
тотъ же князь Андрей, попалъ бы Тушинъ подъ же-
сточайшій начальственный выговоръ, а то и подъ судъ.
Ибо, во-первыхъ, герой этотъ — типичный русскій
герой — по скромности природной, геройства своего
отрекомендовать не въ состояніи. А во-вторыхъ —
съ виду онъ михрютка, и, начни онъ расписывать свои
подвиги, никто ему не повѣритъ даже: развѣ, молъ,
204
Русскія были.
такіе герои бываютъ? Горы подъ нимъ не трещатъ,
бездны не кипятъ, башенъ за облакъ онъ не кидаетъ,
ни подъ нимъ бѣлаго коня, ни на немъ бѣлаго съ иго-
лочки кителя...
— Солдаты говорятъ: разу мши ловчѣе! — робко
улыбается онъ въ отвѣтъ на упреки за неимѣніе ге-
ройскаго вида, доведенное даже до неношенія бот-
фортъ. И, „разумши", идетъ онъ себѣ подъ пулями
въ раскаленные пески Средней Азіи, въ снѣжныя тран-
шеи на гору св. Николая, съ одинаковымъ равноду-
шіемъ терпя голодъ, холодъ, смертную опасность,
спокойно побѣждая, безъ трепета и сожалѣнія къ себѣ
умирая, побѣжденный. Это — тотъ русскій герой, ко-
тораго, говорилъ Наполеонъ, „мало убить, а надо еще
повалить, чтобы онъ упалъ". О немъ писалъ вели-
кую правду авторъ „Войны и Мира" и „Севастополь-
скихъ разсказовъ", надъ нимъ рыдалъ умиленнымъ
плачемъ вольноопредѣляющійся Всеволодъ Гаршинъ.
Этотъ герой водится одинаково во всѣхъ слояхъ рус-
скаго воинства: много Тушиныхъ-солдатъ, Тушиныхъ-
офицеровъ, есть, только ужъ очень рѣдко, и Тушины-
генералы. Однимъ изъ послѣднихъ, — представляется
мнѣ, — былъ и покойный Михаилъ Григорьевичъ Чер-
няевъ.
Если разобрать его военную карьеру, какъ полко-
водца, она была — сплошной Шенграбенъ. Въ Средней
Азіи онъ, по вдохновенію, „безъ спроса", тоже посо-
вѣтовавшись со своими Захарченками, беретъ Чимкентъ
и, поразивъ туземцевъ почти суевѣрнымъ страхомъ
предъ своею удачею, завоевываетъ Туркестанъ. Онъ
болѣе или менѣе награжденъ Александромъ II, но по-
падаетъ на самый дурной счетъ у начальства, не же-
лавшаго простить Черняеву, что онъ стрѣлялъ не по
предписанію, но — куда и чѣмъ считалъ полезнымъ.
Неудавшійся Гарибальди.
205
Черняевъ въ отставкѣ, Черняевъ бездѣйствуетъ. Что
онъ герой, знаетъ весьма незначительное число „князей
Андреевъи. Масса же спеціалистовъ и интеллигентовъ
на него, что называется, фыркаетъ. — Черняевъ —
герой? Ха-ха-ха! Полно вамъ! не смѣшите! Ну, онъ
молодецъ, хорошій генералъ, честный служака, но —
герой?! Подумайте, какое это слово! Развѣ такіе
герои бываютъ?.. Начинается славянское движеніе,
сербская война, добровольцы, и — словно волна какая
вынесла и поставила во главѣ минуты не кого дру-
гого, а почему-то вотъ именно этого смирнаго, умнаго,
„непохожаго на героя", генерала Черняева. И имя
его оказалось странно знакомо и пріятно народу,
довѣрившему ему вести своихъ дѣтей въ бой на чуж-
бинѣ за чужой народъ, подъ личною и единственною
его, Черняева, отвѣтственностью. Да! Черняевъ былъ
однимъ изъ поразительно немногихъ русскихъ воиновъ,
которые съ гордымъ правомъ могли сказать о себѣ:
— Моя родина вѣрила мнѣ на слово!..
И опять — Шенграбенъ. Своимъ военнымъ инстинк-
томъ и русскимъ чутьемъ, Черняевъ понялъ, что, въ
моментъ кризиса на Балканскомъ полуостровѣ, надо
овладѣть сербскимъ движеніемъ не кому другому, а
именно Россіи. И—такъ какъ сама Россія не имѣетъ
еще возможности открытаго вмѣшательства, а нарывъ
броженія славянскихъ народовъ слишкомъ назрѣлъ и,
того и гляди, лопнетъ, не дождавшись такой возмож-
ности, — то надо, стало-быть, сдѣлать такъ, чтобы
дѣло осталось русскимъ, хотя бы и неофиціально, въ
русскихъ рукахъ и подъ русскимъ руководствомъ. И
вотъ отставной генералъ-майоръ Черняевъ превращается
въ странствующаго полководца Черняева. Подъ тучею
нареканій, насмѣшекъ, упрековъ, недоброжелательства
сербовъ и многихъ русскихъ, при самыхъ неблаго-
206
Русскія были.
пріятныхъ условіяхъ, онъ дерется, побѣждаетъ, побѣ-
жденъ, но добивается своего: сослужилъ онъ службу
славянамъ, а вдвое большую Россіи. Онъ воскресилъ
ея разрушенный престижъ, какъ исторической защит-
ницы балканскаго славянства, онъ вновь обратилъ къ
ней взоры, просыпающихся къ независимости, госу-
дарствъ. „Черняева, — писалъ въ 1876 г. Достоев-
скій,— даже и защитники его теперь уже считаютъ
не геніемъ, а лишь доблестнымъ и храбрымъ генера-
ломъ. Но одно уже то, что въ славянскомъ дѣлѣ
онъ сталъ во главѣ всего движенія—было уже геніаль-
нымъ прозрѣніемъ; достигать же такихъ задачъ дается
лишь геніальнымъ силамъ".
Генералъ-Тушинъ, генералъ безъ честолюбія, ска-
зывался въ Черняевѣ послѣ каждаго его крупнаго
дѣла. Послѣ Средней Азіи—не оцѣненъ, послѣ Сер-
біи— забвенъ. Но вѣдь это такова уже судьба рус-
скаго народнаго героя. Вѣдь и первый изъ нихъ, чудо
богатырей, Илья-Муромецъ, если татаровей не коло-
титъ, то больше у князя Володимера, подъ тремя
замками, въ погребу за неучтивость сидитъ, да, въ
усмиреніе сердца гнѣвнаго, книгу священную читаетъ.
Русскій народный богатырь—въ мирное время—суще-
ство ужасно громоздкое и неудобное. „Хорошъ жем-
чужокъ, да не знаешь, куда его спрятать, ни въ коробъ
не лѣзетъ, ни изъ короба не идетъ". „Сарафанъ
ты мой, сарафанъ, — усмѣхнулся Бибиковъ, когда
Екатерина просила его принять командованіе противъ
побѣдоноснаго Пугачева, — на все то ты, сарафанъ,
пригожаешься, а — не нуженъ сарафанъ — и подъ
лавкой лежишь!" Даже Скобелевъ, который былъ въ
глазахъ общества много крупнѣе и нужнѣе Черняева,
оказался, какъ выражаются поляки, „непритыкаль-
нымъ", когда взятіемъ Геокъ-Тепе покончилъ съ карье-
Неудавшійся Гарибальди.
207
рою героя и долженъ былъ обратиться въ генерала,
мирно командующаго своею частью. Онъ мечется,
какъ рыба на пескѣ, будируетъ, дружитъ съ Гамбет-
тою, говоритъ слова, на которыя не уполномоченъ и
не имѣетъ нравственнаго права, ибо за ними не стоитъ
даже тѣни силы, способной превратить ихъ въ дѣло,
носится съ идеей реванша и франко-русской дружбы,
нелѣпо пугаетъ Германію, идетъ какая-то болтовня о
болгарскомъ престолѣ, о военномъ заговорѣ на манеръ
декабристовъ, о сношеніяхъ съ революціей... Все
это, конечно, совершенная чепуха, но чепуха вырази-
тельная: на рукахъ у общества осталась фигура, ко-
торую — ну, прямо-таки некуда усадить! — ну, и
пробуютъ — садятъ ее наобумъ изъ кресла въ кресло,
не придется ли какое-нибудь. Въ концѣ концовъ,
Скобелевъ умираетъ, буквально, задохнувшись отъ
тоски бездѣйствія, — послѣ воинственной трагедіи —
фигурою изъ политическаго фарса. То же самое пе-
режилъ когда-то Ермоловъ. Трагическій типъ рус-
скаго героя не у дѣлъ великолѣпно создалъ Лѣ-
сковъ въ лицѣ генерала Перлова, цѣликомъ списаннаго
съ знаменитаго воителя Севастопольской кампаніи, Сте-
пана Александровича Хрулева. „Самъ не знаетъ, на
какой гвоздокъ себя повѣсить. Службу ему надо, да
чтобы безъ начальства, а такой еще нѣтъ. Одно бы
развѣ: послать его съ особой арміей въ центральную
Азію разыскать жидовъ, позабытыхъ въ плѣну Зоро-
вавелемъ. Это бы ему совсѣмъ по шерсти, — такъ,
вѣдь, не посылаютъ" .. Шутка Лѣскова оказалась про-
роческою, когда состоялась экспедиція въ Геокъ-Тепе,
гдѣ, именно — предполагается, — и забылъ Зоровавель
своихъ „жидовъ". По крайней мѣрѣ, есть такая исто-
рическая легенда объ исчезнувшихъ десяти колѣнахъ
израильскихъ. И, конечно, эта экспедиція тому же
208
Русскія были.
Скобелеву сберегла нѣсколько мѣсяцевъ его короткой
жизни, приспособленной къ трудамъ и опасностямъ,
угасающей безъ нихъ, какъ лампа безъ масла. Время
Александра I, Николая I, начало царствованія Але-
ксандра II имѣло для подобныхъ натуръ спасительный
клапанъ: Кавказъ съ его вѣчною, непрерываемою,
азіатскою войною. Тамъ находили свое дѣло и ду-
шевное успокоеніе старинные Хрулевы, Черняевы, Ско-
белевы: Слѣпцовъ, Зассь, Пассекъ и др. Но къ цар-
ствованію Александра III Кавказъ спалъ, усмиренный
уже третій десятокъ лѣтъ, а Средняя Азія была поко-
рена сравнительно малыми усиліями — клапанъ слиш-
комъ незначительный для такой огромной машины,
какъ русская армія. Русскому военному таланту восьми-
десятыхъ годовъ, такимъ образомъ, приходилось либо
становиться теоретикомъ, какъ Драгомировъ, Обручевъ,
Куропаткинъ, либо, если онъ былъ талантомъ дѣйствія по
преимуществу, изнывать въ безсильной тоскѣ своей не-
приложимости, какъ изнывалъ въ свое время Ермоловъ
на московскомъ насильственномъ своемъ покоѣ; какъ
изнылъ и сошелъ на нѣтъ Хрулевъ; какъ, несмотря
на свои генералъ-губернаторства, сошелъ на нѣтъ и
Черняевъ; какъ сошелъ бы, мало-по-малу, и самъ Ско-
белевъ, не возьми его съ земли довременная могила.
1898—1901.
Московскій городской голова
Алексѣевъ.
А. В. Амфитеатровъ XXIII.
14
Московскій городской голова
Алексѣевъ.
Въ чудесный мартовскій день 1893 года въѣзжаю
я во дворъ „палаццо" одного московскаго издателя.
Дворъ огромный; песокъ сверкаетъ на солнцѣ. Из1
дателевы дѣти кружатъ на велосипедахъ и кричатъ
мнѣ навстрѣчу
— Папы дома нѣтъ!
— Вотъ тебѣ разъ! Куда же онъ уѣхалъ? Самъ
назначилъ мнѣ этотъ часъ.
— И ждалъ васъ, да уѣхалъ — проситъ изви-
нить. Потому что очень любопытно: городского
голову застрѣлили.
— Что такое!
— Убили городского голову.
— Алексѣева?!
— Ну, да... одинъ у насъ городской голова.
— Быть не можетъ!
— Вотъ всѣ, кому ни скажемъ, такъ же уди-
вляются.
— Да кто же? какъ? когда? гдѣ?...
Прямо — точно обухомъ по темени!.. Я не былъ
знакомъ съ Алексѣевымъ лично, кромѣ какъ покло-
нами, но интересовался имъ больше, чѣмъ кѣмъ-либо
другимъ въ Москвѣ... И вдругъ его убили... зачѣмъ?
14*
212
Русскія были.
за что? Я поворотилъ извозчика и помчался въ думу.
Толпа народа: шумятъ, спорятъ, разводятъ руками...
Кто-то выходитъ, глаза заплаканы, говоритъ:
— Умираетъ...
Встрѣтилъ знакомыхъ репортеровъ, — разсказали,
какъ было дѣло. Ясно: застрѣленъ безъ надежды на
выздоровленіе...
Толпа хмурилась, гудѣла и недоумѣвала.
На сердцѣ у всѣхъ было нехорошо. Я отправился
на телеграфъ и по дорогѣ думалъ о покойномъ, —
потому что, хотя онъ еще дышалъ, но, несомнѣнно,
былъ уже зарегистрированъ покойнымъ, — Алексѣевѣ;
о томъ, что его убили въ мартѣ; что мѣсяцъ мйртъ —
гамый несчастливый для талантливыхъ и полезныхъ
людей, работающихъ на общественной нивѣ... „Це-
зарь! Идъ Марта берегись!"
Алексѣевъ умеръ. Умеръ, застрѣленный въ самомъ
сердцѣ Москвы, которую онъ такъ любилъ, которой
такъ много благодѣтельствовалъ, за которую такъ
долго лилъ онъ свой трудовой потъ, а потомъ и
кровь пролилъ. Умеръ — въ зданіи, имъ же соору-
женномъ; въ новой думѣ, въ центрѣ новой Москвы,
имъ начатой, имъ созидаемой. Если бы, предъ кон-
чиною, у Н. А. Алексѣева хватило силы взглянуть
изъ оконъ его смертнаго покоя на сиротѣвшую Мо-
скву, онъ могъ бы почти съ такимъ же правомъ,
какъ древній римлянинъ, воскликнуть:
— Я засталъ вашъ городъ деревяннымъ, а оста-
вляю его каменнымъ...
Алексѣевъ умеръ смертью настолько неожиданною,
нелѣпою, почти сверхъестественно дикою, что я, по-
добно большинству москвичей, долго не могъ опо-
мниться отъ впечатлѣнія ужаснаго событія — престу-
пленія или полоумной случайности, — такъ, правду
Московскій городской голова Алексѣевъ.
213
сказать, и не рѣшило намъ толкомъ слѣдствіе, и при-
ходится навсегда оставить совершившееся въ разрядѣ
просто „событій".
Умеръ въ то .самое время, когда рѣшался вопросъ,
быть или не быть ему впредь сердцемъ сердца Рос-
сіи, когда онъ готовился въ четвертый разъ стать на
выборную очередь. Выборы ждались жестокіе: на
кандидатурѣ въ гласные Н. А. Алексѣевъ прошелъ
всего пятьюдесятью четырьмя голосами. Противъ него
была сбита большая оппозиціонная партія, сильная не
настолько, быть можетъ, чтобы своротить вовсе на
прочь алексѣевское вліяніе, но все-таки способная
отравить торжество „ непогрѣшимаго “ головы своимъ
многоголосымъ протестомъ, компрометировать оцѣнку
его общественной дѣятельности обиліемъ черныхъ ша-
ровъ. Москва ждала съ глубокимъ и живымъ интере-
сомъ большой междоусобной войны на баллотировоч-
ныхъ шарахъ.
Говорили, будто гордый глава московскаго город-
ского хозяйства собирался самъ сложить съ себя свои
обязанности и, какъ острили, „удалиться въ слободу
Александровску ю “.
Вопросъ о выборѣ городского головы, такъ обо-
стренный, именно, чрезъ іо Ье ог поі іо Ье Алексѣева,
былъ упрощенъ, разрубленъ, какъ Гордіевъ узелъ,
избирателемъ, на кого никто не разсчитывалъ, о комъ
никто не думалъ, не гадалъ, чьего вмѣшательства
никто не чаялъ, — смертью.
Доктора Ротъ, Сербскій и Кожевниковъ признали
убійцу психически анормальнымъ. Публика въ первое
время плохо этому вѣрила, и — хотя фактъ анормаль-
ности Адріанова давно уже несомнѣнно доказалъ
докторъ Чечоттъ, и самъ онъ сидитъ, на положеніи
неизлѣчимаго, въ больницѣ св. Николая, — иной разъ,
214
Русскія были
какъ случается слышать въ разговорахъ, недоумѣваетъ
и теперь. Ужъ очень какъ-то чудно подтасовались
факты. Человѣкъ приходитъ убивать не куда-нибудь
въ частное мѣсто, а въ мѣсто общественной дѣятель-
ности Алексѣева, въ думу; не когда-нибудь, а за
часъ, за два до начала выборовъ, бурныхъ, сомни-
тельныхъ, спорныхъ, обостренныхъ конкуренціей пар-
тій; стрѣляетъ не въ кого-нибудь, а въ главнаго
героя этихъ выборовъ; заявляетъ, что личной
вражды къ Алексѣеву онъ не питаетъ, что ему
надо было кого-нибудь убить и онъ выбралъ Алек-
сѣева.
— Не держите меня, — говоритъ онъ полицей-
скимъ, — я, все равно, не убѣгу; я сдѣлалъ, что надо,
и не стану скрываться.
Спокойно, не безъ рисовки, раскланивается съ
публикою, смущенной и озлобленной. Совѣтуетъ не
дѣлать обыска въ его квартирѣ:
- Все равно, всѣ бумаги сожжены!
И, дѣйствительно, въ печи адріановской квартиры
находятъ массу пепла. Свидѣтели показываютъ, что
Адріановъ по цѣлымъ днямъ шатался по думскимъ
коридорамъ, какъ бы присматриваясь и пріуготовляя
мѣсто для будущаго преступленія. Въ карманѣ его
находятъ записку: „Прости, жребій палъ на тебя!"
Словомъ, всѣ признаки предумышленности на лицо.
И публика, не соображая, что предумышленность пре-
думышленности рознь, что больную, фиксированную
на нелѣпой идеѣ, волю надо различать отъ воли злой,
смущалась этими признаками и искала внѣшнихъ объ-
ясненій факту. Сперва въ убійствѣ Алексѣева видѣли
актъ выборной агитаціи; потомъ отъ этого — через-
чуръ американскаго и, слава Богу, совсѣмъ уже не
въ русскихъ нравахъ — толкованія перевели дѣло на
Московскій городской голова Алексѣевъ.
215
почву политическую: объясняли его местью за участіе
Алексѣева, въ качествѣ сословнаго представителя, въ
одномъ изъ политическихъ процессовъ недавняго про-
шлаго, когда крутой московскій голова подалъ голосъ
за смертную казнь подсудимыхъ. Потомъ прошелъ
слухъ о какой-то старой романической исторіи..
А Адріановъ тѣмъ временемъ плелъ ни съ чѣмъ не-
сообразную и ни чему неподобную чушь, ежеминутно
мѣняя показанія, прыгая мыслью отъ фразы къ фразѣ,
болтая, какъ попугай, фантастическія бредни о какомъ
то электричествѣ, магнетизмѣ. Я уже тогда высказы-
валъ мнѣніе, что, всего вѣроятнѣе, это одинъ изъ
злополучныхъ геростратиковъ, страдающихъ шапіа
^гапсііоза, на отрицательной почвѣ. „Велика Діана
Эфесская!" — стало-быть, надо сжечь ея храмъ.
Остаюсь при такомъ мнѣніи и теперь. Что вниманіе
Адріанова фиксировалось именно на Алексѣевѣ, по-
нятно. Онъ — мѣщанинъ и мелкій домовладѣлецъ.
О комъ же больше толковъ и разговоровъ могъ онъ
слышать въ своей средѣ, какъ не объ Алексѣевѣ?
И толковъ, конечно, не въ пользу послѣдняго, такъ
какъ многія изъ начинаній и улучшеній алексѣевскаго
городского хозяйства ложились на домовладѣльцевъ,
хотя временнымъ, но тугимъ гнетомъ, и интересы
частные, по теоріи „своя рубашка ближе къ тѣлу",
ожесточались, возставали за себя и грызлись зубъ за
зубъ съ интересами общественными. Алексѣевъ, город-
ской голова... эти слова обратились въ бичъ для па-
мяти полоумнаго, уже охваченнаго инстинктами а Іа
Ьёіе Ьишаіпе, уже успѣвшаго проникнуться неодоли-
мымъ тяготѣніемъ къ убійству. Беретъ онъ газету —
Алексѣевъ; сидитъ въ трактирѣ — Алексѣевъ; дома —
только и толку, что Алексѣевъ, Алексѣевъ, Алексѣевъ;
одни хвалятъ Алексѣева, другіе ругаютъ; всѣ изъ-за
216
Русскія были.
Алексѣева горячатся, никто къ нему хладнокровно не
относится. А у полоумнаго руки зудятъ:
— Коли необходимо мнѣ кого-нибудь убить,
сёмъ-ка я пришибу именно этого героя толковъ цѣлой
Москвы!
И безумный человѣкъ идетъ и безумно стрѣляетъ,
самъ не понимая, зачѣмъ... И другимъ клянется:
— Вамъ никогда не понять цѣли, ради чего я
долженъ былъ это сдѣлать...
У Винслова, Лемана, Гризингера, Крафгь-Эбинга и
другихъ судебныхъ психіатровъ вы найдете много
Адріановыхъ. Всѣ они, сперва влюбившись въ безум-
ную идею преступленія, потомъ сосредоточивали ее
на какомъ-нибудь выдающемся дѣятелѣ и уже не
могли отъ нея отвязаться, пока не удовлетворяли го-
лосу своей маніи. Это — еще съ пресловутаго мар-
шала Сіііез бе Каіз, основателя легенды о „Синей
Бородѣ*, который — въ предсмертномъ письмѣ своемъ
королю Карлу VII, — раскаиваясь въ рядѣ отврати-
тельныхъ преступленій, признавался, между прочимъ,
что покинулъ королевскій дворъ исключительно,
чтобы побѣдить мучившее его, сверхсильное искуше-
ніе убить дофина и осквернить его трупъ. Яркія
имена привлекаютъ къ себѣ нравственное зрѣніе этихъ
несчастныхъ и гипнотизируютъ ихъ точно такъ же,
какъ свѣтлые предметы гипнотизируютъ зрѣніе физи-
ческое.
Трагическая гибель Н. А. Алексѣева невольно при-
водиіъ на память гибель дѣятеля, работавшаго на
болѣе широкомъ поприщѣ, но сходнаго съ Алексѣ-
евымъ и молодостью, и энергіей, и популярностью;
такъ же, какъ Алексѣевъ, окруженнаго тысячами дру-
зей и сотнями враговъ; такъ же, какъ Алексѣевъ, пре-
терпѣвшаго нареканія за свои смѣлыя цѣли и предка-
Московскій городской голова Алексѣевъ. 217
чертанія, за упрямство и, не знающую ни устали, ни
пощады, энергію; и такъ же, какъ Алексѣевъ, неиз-
мѣнно стяжавшаго лавры, когда предначертанія и цѣли
приходили къ благополучному концу. Я говорю о
Леонѣ Гамбеттѣ. Оба были остановлены судьбою въ
своей дѣятельности на половинѣ путей, пройти кото-
рые обѣщали ихъ талантъ, общественный инстинктъ,
честолюбіе, здравый смыслъ, сулила логика фактовъ и
сумма прецедентовъ, какими избаловали они обще-
ственное вниманіе. Оба были здоровые, смѣлые, крѣп-
кіе люди съ тѣми чуткими и энергичными нервами,
что даются природою въ удѣлъ едва ли не исключи-
тельно однимъ южанамъ. Гамбетта былъ провансалецъ.
Мать Алексѣева была гречанка. И, въ заключеніе, къ
обоимъ пришла удивительно схожая по типу, скорая
и безвременная кончина. Къ обоимъ —
Какъ ярый витязь смерть нашла,
Какъ хищникъ, жертву низложила...
Свой зѣвъ разинула могила
И все житейское взяла!
Кругъ дѣятельности Н. А. Алексѣева заключенъ
быль въ границахъ московскихъ заставъ, но онъ су-
мѣлъ привлечь къ этимъ границамъ вниманіе положи-
тельно всей Россіи. Его слова, его поступки обсу-
ждались прессою и обществомъ, даже въ такихъ
уголкахъ Руси, которымъ, по отдаленности, нѣтъ, не
было, да, вѣроятно, и долго не будетъ никакого дѣла
до того, какъ живетъ Москва въ своемъ городскомъ
хозяйствѣ. И интересовались не фактами, а общимъ
характеромъ дѣятельности и направленіемъ молодого
головы, его практическою энергіей, настойчивостью и
рѣшительностью въ борьбѣ, тѣмъ обиліемъ стыла на-
стоящаго и отсутствіемъ стыда ложнаго, какими ха-
218
Русскія были.
рактеризуются только первоклассные общественные
таланты. Онъ уважалъ общественное мнѣніе и прези-
ралъ общественную болтовню. Онъ ненавидѣлъ пар-
тійность и грубо давилъ оппозицію своимъ начина-
ніямъ, но охотно давалъ свободу здравому, толко-
вому слову, когда оно преслѣдовало не праздно-от-
влеченные споры о сухихъ туманахъ, а цѣли дѣй-
ствительно практическія и насущныя.
Что, рано или поздно, энергія Н. А. Алексѣева
вырвалась бы за предѣлы его московской дѣятельно-
сти, — несомнѣнно. Это былъ первый россійскій ку-
пецъ, который проявилъ въ себѣ, вмѣстѣ съ практи*
ческой смѣтной торговаго коммерческаго человѣка,
задатки государственнаго мужа. Недаромъ же, когда
прошелъ первый слухъ объ учрежденіи министерства
торговли, московскій ѵох рориіі — ѵох Эеі называлъ
Алексѣева кандидатомъ въ главы этого „министерства
будущаго". Алексѣевъ, едва ли не первый изъ пред-
ставителей русской земщины, заставилъ заговорить о
себѣ европейскую политическую печать, вообще мало
интересующуюся и дѣятельностью, и дѣятелями на-
шего самоуправленія. Это было послѣ пресловутой
рѣчи Алексѣева къ покойному императору Александру
Александровичу, съ эффектною фразою о „крестѣ на
св. Софіи"... Въ голодный годъ Алексѣевъ вѣстни-
комъ избавленія промчался по голодающимъ губер-
ніямъ. Много труда положилъ онъ тогда — и труда
безкорыстнаго, безразсчетнаго, потому что онъ и въ
этомъ случаѣ, какъ и всегда въ своей жизни, рабо-
талъ не для наградъ. Отъ нихъ онъ даже уклонялся;
такъ — онъ гордился своимъ купеческимъ званіемъ и
не желалъ дворянства, которое получить ему было
предложено. Нѣтъ, онъ работалъ по чувству обще-
ственнаго долга и, можетъ быть, для славы, для по-
Московскій городской голова Алексѣевъ. 219
пулярности. Я въ послѣднемъ ничего дурного не
вижу. Если человѣкъ самолюбивъ, честолюбивъ, сла-
волюбивъ и добивается чести и славы не герострато-
вымъ путемъ, но средствами благородными, похваль-
ными, общеполезными, дѣятельностью, которую можно
поставить въ примѣръ всѣмъ и каждому, — въ чемъ
тутъ грѣхъ? Можно ли порицать крупнаго често-
любца за то, что онъ желаетъ слышать всероссійское
одобреніе своей блестящей дѣятельности, когда мы
такъ охотно прощаемъ мелкое честолюбіе людишекъ,
никогда ничего толковаго на своемъ вѣку не сдѣлав-
шихъ и объ одномъ лишь всю жизнь мечтавшихъ и
мечтающихъ: какъ бы, при помощи радѣющаго род-
ного человѣчка, схватить какой-нибудь орденокъ или
мѣстечко?
Смерть Алексѣева застала Москву врасплохъ.
Враги его много шумѣли о томъ, что пора сломить
Алексѣевскую гордыню, пора смѣстить его и посадить
въ головы силу, болѣе скромную, какъ личность,
болѣе умѣренную, менѣе самовластную и болѣе
склонную соблюдать до мельчайшихъ деталей букву,
а не духъ только земской конституціи. Но разго-
воры — разговорами, а на дѣлѣ кандидата въ преем-
ники Алексѣеву не только не нашлось, не только не
было кого выставить, но не было, въ первое время,
кого и предположить. Выборъ К. В. Рукавишникова,
какъ оказалось впослѣдствіи, не слишкомъ-то удачный,
былъ лишь результатомъ іаиіе бе шіеих. Предло-
женные записками, — каждый очень незначительнымъ
числомъ голосовъ, — кандидаты въ городскіе головы
всѣ, одинъ за другимъ, отъ баллотировки отказались.
Одинъ изъ кандидатовъ, И. И. Шаховской, при жизни
Алексѣева постоянный и рьяный его оппонентъ, мо-
тивировалъ свой отказъ гласно и опредѣленно. Онъ
220
Русскія были.
указалъ: нътъ никакого разсчета самолюбивому чело-
вѣку идти въ московскіе городскіе головы, если онъ
не хочетъ отдать всю свою частную жизнь обще-
ственной дѣятельности, запутать и разстроить свои
личныя дѣла ради дѣлъ городскихъ, шикарно сорить
своимъ капиталомъ тамъ, гдѣ даже ни законъ, ни со-
вѣсть не имѣли бы резона воспрепятствовать обра-
титься къ общественнымъ суммамъ, — напримѣръ, въ
случаяхъ представительства. Алексѣевъ дѣлалъ все
это на такую широкую ногу, что послѣ него, какъ
Шаховской справедливо оттѣнилъ въ своей рѣчи, было
страшно становиться на его мѣсто, высоко поднятое
имъ въ общественной молвѣ и представленное на
видъ, судъ и критику всей Россіи. Шаховской ста-
вилъ думѣ довольно характерное предложеніе, — при
всей его внѣшней странности, далеко не дикое по су-
ществу. „Пусть, — говорилъ онъ, — избиратели опре-
дѣлятъ: какого рода и какихъ размѣровъ дѣятельности
они ждутъ отъ Алексѣевскаго преемника? Продол-
жать веденіе городского хозяйства въ томъ же на-
правленіи и духѣ никто не въ состояніи; одни и хо-
тѣли бы, да не могутъ; другіе и не могутъ, и не
хотятъ. Если будущему городскому головѣ постав-
лены будутъ условія болѣе скромныя, — куда ни
шло, можно идти на рискъ баллотировки. Иначе —
какая радость?! Чуть что не такъ, не по-алексѣевски, —
и придется быть мишенью для града нареканій, на-
смѣшекъ и непріятностей. Молъ, — „нѣтъ великаго
Патрокла, живъ презрительный Терситъ". Кому же
пріятно ни съ того, ни съ сего попасть въ презри-
тельные Терситы, стяжая это званіе, можетъ быть, и
ни за что, ни про что, — исключительно по милости
сосѣдства съ Черезчуръ блестящимъ предшественни-
комъ?!" Предсказаніе это полностью сбылось на
Московскій городской голова Алексѣевъ.
221
К. В. Рукавишниковѣ: будь онъ головою до Алексѣева,
имъ бы не нахвалились; но послѣ-Алексѣевскимъ тре-
бованіямъ онъ, при всей своей несомнѣнной добросо-
вѣстности, удовлетворить не сумѣлъ.
Скептики, неохочіе имѣть въ своихъ современни-
, кахъ людей съ талантами, выдающимися выше ихъ
собственнаго уровня, возражали:
— Отчего такой переполохъ? Изъ Москвы-рѣки
воды не выпити, въ Москвѣ-городѣ людей не выбити.
Найдется человѣкъ! Богъ не безъ милости. Вѣдь
и Алексѣевъ выдвинулся ярко лишь съ тѣхъ поръ,
какъ сталъ головою. А раньше, кто его зналъ, и
кто чего путнаго отъ него ждалъ?
Въ томъ-то и дѣло, что за блестящею дѣятель-
ностью Алексѣева, какъ городского головы, позабыты
энергическіе общественные труды его молодости.
Его будущіе успѣхи напророчилъ покойный мо-
сковскій городской голова Сергѣй Михайловичъ Третья-
ковъ, — человѣкъ хорошій, но общественный дѣятель
не изъ талантливыхъ.
— Вотъ будетъ вамъ голова — Алексѣевъ! —
говорилъ онъ въ интимныхъ думскихъ кружкахъ, —
голова, какого не бывало! Не намъ чета. Дайте
только ему войти въ лѣта и въ дѣло.
Двадцати пяти лѣтъ Н. А. Алексѣевъ былъ из-
бранъ гласнымъ по московскому уѣздному земству.
Дѣятельность его въ этомъ званіи до сихъ поръ па-
мятна въ управѣ. Онъ, молодой человѣкъ, почти
юноша, буквально, отъ а до г ворочалъ уѣздными
дѣлами, облегчая трудъ тогдашняго предводителя, че-
ловѣка способнаго, но въ то время тоже слишкомъ
молодого и неопытнаго. Еще болѣе блестящею стра-
ницею, подготовительной къ „лордъ-мэрству“, исторіи
Алексѣевскихъ трудовъ была служба Николая Алексан-
222
Русскія были.
дровича на посту санитарнаго попечителя отъ города
Москвы.
Презрѣніе къ личнымъ интересамъ и строгое по-
виновеніе требованіямъ гражданскаго долга характери-
зовали первые шаги Алексѣева на общественномъ
поприщѣ въ той же мѣрѣ, какъ и его шаги послѣдніе.
Въ памяти москвичей еще жива одна исторія банко-
выхъ злоупотребленій. Я не хочу воскрешать ее въ
деталяхъ и съ именами. Ее раскрылъ Алексѣевъ, за-
интересованный въ этомъ банкѣ совсѣмъ на пустя-
ковую для него, милліонера, сумму, раскрылъ, не по-
буждаемый къ тому никакими иными мотивами, кромѣ
одного — спасти сотни людей отъ грядущаго имъ
навстрѣчу неминуемаго разоренія. Раскрывая бан-
ковскій скандалъ, онъ былъ безпощаденъ къ его ге-
роямъ и дѣйствовалъ ужъ именно по тексту присяги,
не увлекаясь ни дружбой, ни свойствомъ, ни даже
родствомъ. Не пожалѣлъ ни своихъ, ни чужихъ.
Теперь, когда Алексѣевъ — уже человѣкъ про-
шлаго, но еще не человѣкъ исторіи, можно создавать
летучія характеристики его личности и дѣятельности
по нагляднымъ отъ нихъ впечатлѣніямъ. Но крити-
чески разобраться въ нихъ, дать оцѣнку ихъ слож-
ному механизму въ состояніи только будущее, и
даже не близкое будущее. Матеріалъ, оставленный
Алексѣевымъ грядущему біографу, слишкомъ грома-
денъ по своимъ размѣрамъ и разнообразенъ по своему
качеству. Право, трудно указать отрасли общественной
дѣятельности, какихъ прямо или косвенно не затро-
нула бы его неутомимо-охочая до работы энергія.
„Красный Крестъ*, Русское музыкальное общество,
санитарное попечительство, всероссійская художествен-
но-промышленная выставка 1882 года, земство губерн-
ское съ десяткомъ комиссій, двигавшихся впередъ,
МОСКОВСКІЙ ГОРОДСКОЙ ГОЛОВА АЛЕКСѢЕВЪ.
223
чуть не исключительно благодаря Алексѣевскому
вліянію и настойчивости, — таково начало карьеры
Н. А. Алексѣева. Онъ и въ училищномъ совѣтѣ
сидитъ, и въ воинскомъ присутствіи бушуетъ, и ко-
ронаціонныя празднества организуетъ, и въ земской
управѣ оппозиціоннымъ фрондерствомъ занимается, и
Николая Рубинштейна хоронитъ, смущая публику
зажженными днемъ, на парижскій манеръ, уличными
фонарями. Въ 1885 году Алексѣевъ избранъ въ го-
родскіе головы. Онъ ревизуетъ, реформируетъ, опе-
каетъ, поддерживаетъ сиротскій судъ, который было
зачахъ въ Москвѣ, какъ ребенокъ въ англійской бо-
лѣзни, да еще ребенокъ, оставшійся чуть ли не а Іа
Іеііге безъ пищи и крова. Что сиротскій судъ былъ
въ жалкомъ — и смѣха, и грусти достойномъ — по-
ложеніи, давнымъ-давно всѣ знали, но только поки-
вали на него сожалительно головами и либо охали,
либо острили. Судъ прозябалъ, безпомощный и без-
полезный. А Алексѣевъ, съ обычной своей прямоли-
нейной простотой и быстротой, перетряхнулъ этотъ
судъ, уже готовый превратиться въ труху и рухлядь,
въ какіе-нибудь два-три мѣсяца; самъ взялъ на себя,
строго отвѣтственную и сложную по обязанностямъ,
должность первоприсутствующаго въ сиротскомъ
судѣ, — и въ душу учрежденія, дряхлаго, какъ кости
на мертвомъ полѣ, повѣяло жизнью. Десятки сиротъ
нашли себѣ управу, защиту и опору тамъ, гдѣ раньше
они находили только проволочки. Если бы не вмѣ-
шательство Алексѣева, вопросъ о психіатрической лѣ-
чебницѣ московскаго губернскаго земства до сихъ
поръ лежалъ бы еще въ пеленкахъ или, много-много,
ходилъ бы подъ столъ пѣшкомъ. Алексѣевъ въ семь
дней создалъ временную психіатрическую лѣчебницу
ца сокольницкой дачѣ Ноева и показалъ косной зем-
224
Русскія были.
ской массѣ, что значитъ по-настоящему дѣлать зем-
ское дѣло, не увлекаясь цвѣтами краснорѣчія и пар-
тійными словопреніями. Онъ былъ весь быстрота,
стремительность и натискъ, человѣкъ съ глубокою
вѣрою въ себя, въ свою звѣзду и въ свой талантъ.
Алексѣевъ воюетъ въ земствѣ за городъ, когда
возникъ роковой вопросъ о городскомъ обложеніи,
погубившій разъ навсегда доброе согласіе московскаго
города съ московской деревней. Алексѣевъ въ этомъ
дѣлѣ побѣжденъ; деревня одолѣла; но рѣдко какой-
либо побѣдитель выходилъ изъ боя съ такимъ поче-
томъ, какъ этотъ побѣжденный. Алексѣевъ въ го-
лодную пору скупаегь хлѣбъ на югѣ, раздаетъ на
сѣверѣ. Все это, по обыкновенію, быстро, практично,
цѣлесообразно, безъ дальнихъ словъ, безъ лишнихъ
фразъ. Одною изъ замЬчательныхъ способностей
Алексѣева было его умѣнье быстро примѣняться ко
всякому дѣлу, за которое приходилось ему браться.
У него сидѣлъ въ умѣ какой-то прозорливый демонъ,
приспособленный къ тому, чтобы, по первому взгляду
на вопросъ, хватать быка за рога, забираться въ
самую житейскую суть дѣла, освѣщать его такъ ново,
резонно, умно и оригинально, что сразу выяснялись
для публики многіе темные уголки на изнанкѣ во-
проса, до тѣхъ поръ остававшіеся не замѣченными.
Ни къ какому дѣлу, за которое Алексѣевъ брался,
онъ не относился равнодушно, спустя рукава. Фор-
мальное „отзвонилъ, и съ колокольни долойи было
ему совершенно чуждо. Даже на должностяхъ полу-
почетныхъ, занимаемыхъ, такъ сказать, Іюпогіз саиза,
покойный городской голова ухитрялся быть активнымъ
лицомъ. Предсѣдательствуя въ городскомъ по воин-
ской повинности присутствіи, онъ первый открываетъ
злоупотребленія, выразившіяся въ томъ, что масса
Московскій городской голова Алексѣевъ. 225
лицъ въ Москвъ уклонялась отъ воинской повинности,
опираясь на учительскія свидѣтельства.
Когда скончался Н. А. Алексѣевъ, я говорилъ
полушутя, полусерьезно, что съ нимъ, для Москвы,
въ миніатюрѣ, повторится та же исторія, какою
Екатерина Вторая характеризовала значеніе Петра
Великаго для Россіи. При каждомъ новомъ начина
ніи, Екатерина приказывала справиться въ архивахъ,
не задумывалъ ли чего-нибудь въ этомъ родѣ Петръ,
и каждый разъ оказывалось, — что да. было: заду-
мывалъ, предполагалъ и располагалъ. Такъ и съ
Алексѣевымъ. Долго еще москвичи, при каждомъ
своемъ дѣльномъ общественномъ предпріятіи, бу-
дутъ наталкиваться на имя этого человѣка, готовив-
шагося работать на общественной нивѣ десятки лѣтъ
и такъ рано скошеннаго рукою смерти. Вскорѣ по
кончинѣ Николая Александровича открывали въ
Москвѣ на знаменитомъ клиническомъ городкѣ Дѣ-
вичьяго поля „Гинекологическій институтъ". Вотъ
краткая исторія этого учрежденія. Московскій ку-
пецъ П. Г. Шелапутинъ — спеціалистъ медицинской
благотворительности. Его имя связано съ добрымъ
десяткомъ врачебныхъ учрежденій: онъ устроилъ
лѣчебницу для приходящихъ въ Покровскомъ на Фи-
ляхъ, за двадцать лѣтъ своего существованія подав-
шую помощь ста тысячамъ больныхъ, богадѣльню н
пріютъ для уродовъ, образцовые оперативные покои
при Басманной больницѣ и при больницѣ города
Алексина и т. д. Настоящимъ жертвованіемъ Ше-
лапутинъ блестяще увѣнчалъ зданіе прежнихъ сво-
ихъ филантропическихъ затѣй. Но затѣвать и жер-
твовать — одно дѣло, приводить въ исполненіе,
строить — другое.
— Естественно, — говорилъ при открытіи инсти
А. В. Амфитеатровъ. ХХІП. 15
'226
Русскія были.
тута знаменитый русскій гинекологъ, профессоръ
В. Ѳ. Снегиревъ, — явился вопросъ: гдѣ же мѣсто,
на которомъ должно выстроить это учрежденіе?
Вопросъ — очень трудный. На помощь разрѣшенію
его явился покойный городской голова Н. А. Алексѣевъ.
Въ двадцать четыре часа онъ нашелъ и разрѣшилъ
отдать городское мѣсто на Дѣвичьемъ полѣ, рядомъ
съ клиниками, для этого учрежденія. Сколько бы
столѣтій ни простояло это учрежденіе и ни прослу-
жило своему назначенію, пусть всякій помнитъ, что
безъ горячаго отношенія къ дѣлу Н. А. Алексѣева
никогда бы этой новой клиникѣ здѣсь не стоять.
Вѣчная память тебѣ, дорогой Николай Александро-
вичъ, отъ вновь возникающаго учрежденія и отъ
русскаго врача.
Предсмертныя слова Алексѣева были оглашены
печатью на всю Россію:
„Я умираю, какъ солдатъ на своемъ посту, вѣр-
ный своему долгу предъ царемъ и отечествомъ"...
Сказать громкую фразу легко, но сказать ее
многіе ли имѣютъ право, у многихъ ли рыцарей дня
за громкимъ словомъ найдется столько громкаго
дѣла, какъ у Алексѣева? — дѣла, свидѣтельствующаго
его правоту предъ отвѣтственностью, возложенною
на него довѣріемъ родины? дѣла, подкрѣпляющаго
фразу фактами? Этотъ человѣкъ такъ сроднился съ
Москвою, такъ сжился съ своимъ любимымъ город-
скимъ дѣломъ, что — и умирая — нашелъ возмож-
ность утѣшиться тѣмъ, что — „я счастливъ, умирая
на службѣ, я вѣренъ данной присягѣ служить до
Послѣдней возможности".
Больной завѣщалъ не переносить его тѣла изъ
думы въ свой фамильный домъ, къ семейному очагу.
Онъ умеръ Алексѣевымъ, гражданиномъ и предста-
Московскій городской голова Алексѣевъ.
227
вителемъ Москвы, — и гражданиномъ-представите-
лемъ ея, а не частнымъ человѣкомъ хотѣлъ про-
слѣдовать въ могилу изъ учрежденія, имъ просла-
вленнаго и возвышеннаго, изъ зданія, его настойчи-
востью воздвигнутаго. И онъ имѣлъ право на это
гордое, но справедливое желаніе. Онъ заслужилъ
величавыя похороны всею Москвою, и трупу были
оказаны почести, какъ живому тріумфатору.
Николая Александровича Москва хоронила съ
почестями, какія рѣдко выпадаютъ на долю обще-
ственныхъ дѣятелей не только у насъ въ Россіи, но
и за границей, даже во Франціи, гдѣ публика на этотъ
счетъ много отзывчивѣе нашей. Громадный бѣлый
думскій залъ позеленѣлъ подъ вѣнками, которыми
его увѣшали депутаты общественныхъ и частныхъ
учрежденій и корпорацій города Москвы. Перечи-
слять ихъ не къ чему, да и невозможно; подробные
репортерскіе отчеты о маршрутѣ и порядкѣ похорон-
ной процессіи, съ указаніемъ депутацій, занимали
въ органахъ мѣстной печати по три, по четыре
столбца мелкаго шрифта. Да и то послѣ похоронъ
оказались пропуски, требовались пополненія. Та-
кихъ похоронъ Москва не видала послѣ того пе-
чальнаго торжества, когда она всенародно перено
сила на Рязанскій вокзалъ прахъ безвременно погиб-
шаго Скобелева. Говорятъ, будто толпа похоронной
процессіи достигала до двухсотъ тысячъ человѣкъ, —
отдать долгъ усопшему явилась четвертая часть мо-
сковскаго населенія. Рѣчей на могилѣ не было про
изнесено. Да и что было говорить? Факты и мерт-
вое тѣло, готовое отойти въ землю отъ жизни и
дѣятельности, еще недѣлю тому назадъ кипучей и
многополезной, слишкомъ громко и наглядно говорили
ва себя, чтобы нужны были какіе-либо къ нимъ
15*
228
Русскія были.
комментаріи. У этой могилы надо было не разгла-
гольствовать, а просто махнуть рукой на жестокій
капризъ судьбы и молча отойти съ обидой и горемъ
въ оскорбленной душѣ. Нужны были не слова, а
слезы. И слезъ было много. И хорошихъ, искрен-
нихъ, отъ сердца идущихъ слезъ. Оплакивали Але-
ксѣева дружно и пріятели его, и враги. Недаромъ
же, во время его болѣзни, многіе изъ заклятыхъ
принципіальныхъ оппозиціонеровъ Алексѣевской „по-
литики" проводили все свое время у постели боль-
ного, съ тревогою и надеждою слѣдя за ходомъ его
рокового недуга.
Хорошо ли лѣчили Алексѣева? Не было ли воз-
можности поднять его на ноги? Конечно, хорошо.
Разумѣется, не было. Въ смыслѣ медицинской по-
мощи, для Алексѣева было сдѣлано все, что воз-
можно. У постели больного стояли Склифасовскій,
Остроумовъ, Чериновъ, Клейнъ, Клинъ.
Но отъ такой раны никто еще никогда не вы-
здоравливалъ. Такою раною, полвѣка тому назадъ,
Дантесъ отправилъ на тотъ свѣтъ Пушкина. Един-
ственное, за что, пожалуй, можно упрекнуть меди-
цинскій персоналъ Алексѣевской трагедіи, — это за
малочисленность въ немъ хирургическаго элемента.
Н. В. Склифасовскій — высокоталантливый хирургъ;
но умъ хорошо, а два — лучше, и, конечно, не при-
гласить ассистентами при роковой операціи чревосѣ-
ченія другихъ звѣздъ мѣстнаго медицинскаго міра,
Кузьмина или Снегирева, — было оплошностью.
Оіі шіпогез и въ медицинскомъ мірѣ лучшіе помощ-
ники старшимъ звѣздамъ, чѣмъ добросовѣстная, мо-
жетъ быть, но мало талантливая мелочь. Впрочемъ,
относительно самой операціи, въ медицинскомъ сонмѣ
произошло разногласіе, — надо дѣлать ее или не-
Московскій городской голова Алексѣевъ.
229
стоитъ, такъ какъ положеніе Алексѣева было, все
равно, безнадежно. Тогда Склифасовскій рѣшилъ
принять на себя отвѣтственность за дорогую для
Москвы жизнь и обратился къ супругѣ покойнаго съ
такими самоотверженными словами:
— Александра Владимировна! Какъ медикъ, я
прямо говорю вамъ, что не надѣюсь на счастливый
исходъ этой операціи. Но она — единственное,
что мы можемъ еще испробовать на „панъ или про-
палъ*. И какъ человѣкъ, какъ христіанинъ, я счи-
таю своимъ долгомъ ее сдѣлать.
Что касается Клейна, онъ категорически отказался
отъ участія въ операціи, по его мнѣнію, безполез-
ной, такъ какъ безнадежности положенія она устра-
нить не могла. Онъ даже принципіально не при-
сутствовалъ въ комнатѣ, когда больного положили
подъ ножъ, — пройти передъ загробными мытар-
ствами мытарство операціонное.
Остроумовъ былъ приглашенъ къ Н. А. Алексѣ-
еву уже послѣ операціи. Говорятъ, онъ предсказалъ
головѣ скорое выздоровленіе. Но, вѣроятно, это
былъ обычный пріемъ московскаго ѳаумзтурга —
бодрить больного до послѣдняго издыханія, чтобы,
какъ выразился однажды самъ А. А. Остроумовъ,
„онъ хоть померъ-то въ свое удовольствіе".
Я не былъ знакомъ съ Алексѣевымъ въ его част-
ной жизни и личныхъ впечатлѣній отъ него внѣ залы
засѣданій не имѣю. Слуховъ было и есть множе-
ство, но слухи всегда — или сплетни враговъ, или
безудержные диѳирамбы друзей. Что Алексѣевъ
былъ человѣкомъ очень добрымъ, за это ручается
его широкая благотворительная дѣятельность. Че-
резъ его руки русская бѣднота получила свыше
трехъ милліоновъ пожертвованій. Когда дѣло каса-
230
Русскія были.
лось благотворительности или общеполезнаго пред-
пріятія, Алексѣевъ умѣлъ обуздывать даже свое гро-
мадное самолюбіе. Ему нужны были 300,000 руб.
на психіатрическую больницу.
— Я тебѣ, голова, ихъ дамъ; только ты мнѣ въ
ноги поклонись... — говоритъ Алексѣеву самодуръ
купчина, бывшій приказчикъ отца Алексѣева.
— Изволь, кланяюсь! — отвѣчаетъ Алексѣевъ —
и поклонился.
Какъ хотите, смѣйтесь или не смѣйтесь надъ этимъ
поклономъ, а онъ, по своему, похожъ на знаменитое
„Парижъ стоитъ одной мессыкакъ сказалъ веселый
французскій король Ганріо.
Алексѣевъ стоялъ слишкомъ на виду, какъ обще-
ственный дѣятель, чтобы до общества доходило много
слуховъ о его частной и семейной жизни. Онъ на
людяхъ жилъ и въ дѣлѣ, точно въ котлѣ, кипѣлъ.
Жилъ широко, зналъ дѣлу время и потѣхѣ часъ,
слылъ виверомъ на большую ногу... Но, когда ро-
ковая пуля Адріанова поразила его, первая мысль
Алексѣева была о семьѣ, о женѣ...
Н. А. Алексѣевъ былъ человѣкомъ болѣе, чѣмъ
богатымъ — однимъ изъ крупнѣйшихъ московскихъ
капиталистовъ. Своимъ собственнымъ коммерческимъ
дѣломъ онъ распоряжался мастерски. Пріемы веденія
коммерческаго дѣла онъ отчасти переносилъ и въ
дѣла общественныя. Городъ подъ его рукою сталъ
какъ бы крупнымъ коммерсантомъ, положившимъ свои
судьбы на страхъ и рискъ Алексѣева, какъ своего
приказчика на отчетѣ, но съ полною довѣренностью
отъ хозяина. И я думаю, что капиталъ и здравое
веденіе личныхъ дѣлъ играли не послѣднюю роль въ
томъ довѣріи, съ какимъ шла за Алексѣевымъ купе-
ческая и мѣщанская масса. „Молъ, этого на кривой
Московскій городской голова Алексѣевъ.
231
не объѣдешь... Человѣкъ коммерческій, солидный,
всѣ пути и выходы знаетъ. Слово у него твердое,
на репутаціи никакой „марали“ нѣтъ, кредитъ — что
у Купеческаго банка. Стало-быть, можно ему и въ
дѣлѣ повѣрить, и деньжатами его на дѣло ссудить;
потому — ужъ эти денежки будутъ чистыя, никуда
опричь того, на что требуются, — не попадутъ*. Але-
ксѣевъ былъ не изъ тѣхъ, кто гоняется за дешевою,
но громкою и рекламною филантропіей. Онъ и въ
благотворительности быль, прежде всего, дѣлецъ и
практикъ. Безтолковаго швырянья деньгами, какъ
своими, такъ и общественными, на дѣла, скрывающіяся
подъ маскою благотворительности, онъ терпѣть не
могъ. Онъ не понималъ грошовой милостыни, кро-
хотныхъ подачекъ, которыхъ польза лишь въ томъ
одномъ, что несчастный человѣкъ продолжитъ на как&
нибудь лишнія сутки агонію своего несчастья, а за-
тѣмъ долженъ впасть въ, еще пущее прежняго, отчаяніе
предъ своею злополучной судьбой, — впасть, къ уди-
вленію и даже къ негодованію грошевыхъ филантро-
повъ: „Помилуйте! Вѣдь, только что помогли человѣку!
Чего же онъ, неблагодарный, жалуется?!"... Девизомъ
Алексѣевской филантропіи было: ужъ помогать, такъ
помогать! Такъ помогать, чтобъ человѣка сразу на
ноги поставить — „къ мѣсту его опредѣлить и счастіе
его составить". Словомъ, все, что, на здравый взглядъ
и практическую смѣтку Алексѣева, стоило помощи,
получало эту помощь въ размѣрахъ, поистинѣ, гран-
діозныхъ. Въ такихъ случаяхъ Алексѣевъ не щадилъ
своихъ собственныхъ средствъ и, кликнувъ кличъ по
городу, собиралъ громадныя суммы, съ міру по ниткѣ...
Масса, которая ему вѣрила въ словѣ и дѣлѣ, охотно
вѣрила ему и въ рубляхъ. Городу былъ нуженъ домъ
для умалишенныхъ,—и городъ оглянуться не успѣлъ,
232
Русскія были.
какъ Алексѣевъ преподнесъ ему милліонъ, точно
роемъ пчелъ съ вѣтру налетѣвшій, — возникла Канат-
чикова дача. Съ какимъ упрямствомъ и изъ какихъ
кряжей умѣлъ Алексѣевъ выбивать деньгу, свидѣ-
тельствуетъ лучше всего, только что разсказанный
мною, анекдотъ о пресловутомъ поклонѣ Алексѣева
въ ноги своему бывшему приказчику за пожертвованіе
въ 300000 рублей. Алексѣевъ — и исключительно
онъ одинъ — настойчивый виновникъ пожертвованія
750 тысячъ рублей, результатомъ котораго явился
Баевскій домъ призрѣнія. Это—все рублями, презрѣн-
нымъ металломъ; но, подъ вліяніемъ и давленіемъ
Н. А. Алексѣева, городъ получилъ еще подарокъ, ни-
какимъ презрѣннымъ металломъ не оцѣнимый: благо-
даря ему, Москва сдѣлалась центромъ русскаго искус-
ства. Онъ, какъ душеприказчикъ С. М. Третьякова,
настоялъ на томъ, чтобы, пожертвованная покойнымъ
городу, Третьяковская галлерея передана была въ го-
родское вѣ іѣніе теперь же, безъ всякихъ условныхъ
отсрочекъ и промедленій. Я лишь одинъ разъ слы-
шалъ, какъ умѣло Алексѣевъ призывалъ своимъ красно-
рѣчивымъ словомъ къ благотворительности внимающую
ему толпу. Это было послѣ страшнаго пожара на
Бабьемъ городкѣ. Хорошо говорилъ. Безъ всякихъ
вычуръ, патетическихъ возгласовъ, сантиментальныхъ
картинъ, разсчета на слезу слушателя, просто, кратко,
дѣловито, но такимъ убѣжденнымъ тономъ и про-
никнутымъ недавними тяжелыми впечатлѣніями голо-
сомъ, что каждому ясно становилось: бѣдствіе гро-
мадное; спорить о немъ нечего; Богъ помогъ не вовсе
пропасть, — стало-быть, люди должны докончить по-
мощь, указанную имъ Провидѣніемъ. А тутъ еще
личный примѣръ: „жертвую пять тысячъ цѣлковыхъ!".
Московскій купецъ довольно равнодушенъ къ обще-
Московскій городской голова Алексѣевъ.
233
ственной дѣятельности и гражданскимъ обязанностямъ,
но ревнивъ къ чести своего капитала. „Али у насъ
денегъ нѣтъ?" И тамъ, гдѣ Алексѣевъ клалъ тысячу,
его капиталистическіе ровни старались либо идти вро-
вень съ нимъ, либо перешибить его жертвенною
деньгою. А мизинные торговые люди тоже раскоше-
ливались болѣе пропорціонально состоянію, чѣмъ это
дѣлалось обыкновенно при другихъ благотворитель-
ныхъ затѣяхъ другихъ менѣе авторитетныхъ филан-
троповъ.
Ставъ во главѣ города, Алексѣевъ восемь лѣтъ,
можно сказать, буквально, съ Москвою „жизнью
одною дышалъ". Работалъ онъ совершенно безко-
рыстно,—больше того, въ огромный убытокъ своему
купеческому карману. Его единственнымъ жалованьемъ
была честь служить Москвѣ. Въ сущности говоря,
Алексѣевскіе капиталы были громадною кредитною
кассою, откуда городъ въ затруднительныхъ случаяхъ
могъ всегда черпать средства своею рукою-владыкою
безъ отдачи. Алексѣевъ любилъ представительство.
Пріѣзжаютъ французскіе моряки—банкетъ: фирма го-
рода, деньги изъ кармана Алексѣева. Вирховъ, кон-
грессисты, всякія высокоторжественныя открытія, все,
что хоть сколько-нибудь было связано съ именемъ
города, и въ чемъ городъ обязанъ былъ принять
праздничное участіе,—все это оплачивалъ Алексѣевъ.
Празднества онъ понималъ не иначе, какъ на самую
широкую и блестящую ногу. Не даромъ же, послѣ
него, московскій городской голова Рукавишниковъ,
состоятельный не менѣе Алексѣева, не выдержалъ со-
пряженныхъ съ этою должностью тратъ и, отбывъ ко-
ронацію, отказался отъ должности ; а дума, въ январѣ
1897 года, вотировала было крупный кушъ город-
скому головѣ на представительство, отъ чего, въ
234
Русскія выли.
свою очередь, отказался вновь избранный голова князь
Голицынъ. Говорятъ, будто это было у Алексѣева
популярничаньемъ, актомъ купецкаго самолюбія, ста-
рымъ „моему ндраву не препятствуй“ и „чего моя
нога хочетъи въ новой, цивилизованной версіи. Но,
вѣдь, этакъ все и вся можно объяснять, включительно
до милліоновъ, собранныхъ, какъ я изложилъ выше,
Алексѣевымъ для города. Что намъ до того, какими
мотивами созидались дома для умалишенныхъ, боль-
ницы, богадѣльни, училища, разъ они созидаются?
Лучше имѣть себялюбивые мотивы и совершать обще-
полезныя дѣла, чѣмъ, подобно раку на мели, сидѣть
безъ осязательной радости для себя и другихъ, но съ
самыми возвышенными и самоотверженно-альтруисти-
ческими началами гдѣ-то въ тайникахъ души. Вѣра
безъ дѣлъ мертва есть, но дѣла жизнеспособны и безъ
вѣры. Мы живемъ въ такое бѣдное благородствомъ
время, когда приходится считаться съ фактами на ли ю,
а не съ призраками, предположительно стоящими за
спиною этихъ фактовъ.
— Фактъ есть вещь, а мотивы — беллетристика, —
говорилъ мнѣ по этому поводу одинъ умный думецъ,
принципіальный и рьяный оппозиціонеръ Алексѣева,
въ теченіе всѣхъ восьми лѣтъ его лордъ-мэрства.
— Я Алексѣева не люблю, систему его градо-
правленія считалъ и считаю тяжелою и для большин-
ства стѣснительною. Но что онъ принесъ городу
массу пользы, — развѣ слѣпой и глухой будутъ спо-
ритъ, А затѣмъ, кому онъ этою пользою хотѣлъ сдѣ-
лать добро, себѣ или другимъ, — городу, собственно,
рѣшительно безразлично.
— Въ немъ былъ значительный процентъ Алки-
віадовщины, — говорилъ мнѣ другой оппозиціонеръ
Алексѣева. — Любилъ-таки покойникъ, чтобы о немъ
Московскій городской голова Алексѣевъ.
235
кричали, и не одной собакѣ отрубилъ на своемъ вѣку
хвостъ ради молвы. Но, вѣдь, правду сказать, кто
изъ людей, съ талантомъ вліянія на толпу, не стра-
далъ алкивіадовщиной? Алексѣевъ родился на свѣтъ
съ задатками народнаго трибуна. Онъ, какъ гово-
ритъ Пушкинъ, „въ Римѣ былъ бы Брутъ, въ Аѳи-
нахъ— Периклесъ"... У насъ изъ него вышелъ
только боевой городской голова, превосходно при-
способленный для всяческаго рода грызни, когда за
городъ, когда надо — противъ. Человѣкъ — съ ртутью
въ жилахъ вмѣсто крови, все толкающій, все будящій,
предписывающій, словомъ, полно и широко живущій.
Его пульсы бились въ тактъ съ пульсами общества,
и этой заслуги у него никто никогда не отниметъ.
Дума постановила увѣковѣчить память Алексѣева
портретомъ въ стѣнахъ думскаго зданія, имъ воздвиг-
нутаго. Его написалъ Савицкій и, къ сожалѣнію, не
очень похоже: художникъ схватилъ только внѣшнюю
щеголеватость покойнаго городского головы, не схва-
тивъ души, жившей подъ его холеною внѣшностью.
Но, каковъ бы ни былъ портретъ, онъ своего рода
монументъ, которому трогательная надпись, возвѣ-
щающая потомству о безвременной гибели „солдата,
убитаго на своемъ посту", придаетъ особенно вѣское
значеніе. Но памятниковъ по Москвѣ Алексѣеву и
безъ того не занимать стать. Онъ самъ ихъ воз-
двигъ себѣ. О немъ кричитъ каждая московская
улица въ каменномъ поясѣ Садовой. Онъ ее обпа-
гообразилъ и украсилъ. Куда ни взглянешь — ви-
дишь зданіе, тѣсно связанное съ именемъ москов-
скаго гражданскаго героя. О немъ напоминаютъ мо-
сквичу грандіозныя бойни, однѣ изъ лучшихъ, если
не лучшія въ Европѣ, городскіе ряды, и размѣрами,
и красотою далеко оставившіе за собой петербург-
236
Русскія были.
скій Гостиный дворъ и съ невѣроятной быстротою
выросшіе на мѣстѣ старыхъ, чуть не допетровскихъ
развалинъ и гнилушекъ. Онъ оставилъ Москвѣ въ
наслѣдство водопроводъ; еще годъ — и это наслѣд-
ство было бы увеличено канализаціей. Тридцать но-
выхъ городскихъ училищъ, Канатчикова дача, Баев-
скій домъ призрѣнія, новая Дума... куда ни повер-
нись, — Алексѣевъ, Алексѣевъ и Алексѣевъ. Точно
тѣнь его невидимкою летаетъ по Москвѣ, ища пріюта
въ созданіяхъ рукъ своихъ!..
Когда былъ убитъ Алексѣевъ, я за фельетоны о
его смерти попалъ, во мнѣніи многихъ, читающихъ,
но не дочитывающихъ, имѣющихъ уши слышати, но
не слышащихъ, въ разрядъ враговъ городского само-
управленія, въ поклонники и проповѣдники системы
„хозяйскаго кулакакоторымъ покойный Николай
Александровичъ- временами, дѣйствительно, сжималъ
думу такъ, что она пищала.
Нѣть, это неправда. Поклонникомъ кулака я ни-
когда не былъ. Но есть для общественнаго дѣятеля
качество еще хуже деспотической склонности къ ку-
лачной системѣ управленія: это — когда ему не хва-
таетъ этой энергической смѣлости, что города береть
и Алексѣевыхъ создаетъ, смѣлости, что можетъ вта-
щить дѣятеля порою въ превышеніе власти, въ ска-
чокъ за черту правъ и полномочій, ио зато нахо-
дитъ себѣ вѣчное и резонное оправданіе въ класси-
ческомъ „побѣдителей не судятъ*. Есть два способа
развязывать запутанные узлы: или терпѣливо сидѣть
надъ ними чуть не цѣлые дни, теряя и золотыя силы,
и золотое время на черную и мелочную работу, или,
наоборотъ, рвать и рубить ихъ съ размаху. Алексѣевъ
принадлежалъ къ людямъ послѣдняго типа. До него
московскіе вопросы напоминали зданіе, окруженное
Московскій городской голова Алексѣевъ.
237
столь сложною массою лѣсовъ, что изъ-за нихъ и
самаго зданія не видать. Идетъ день за днемъ, лѣса
все растутъ да растутъ, зданія за ними все не ви-
дать да не видать, такъ что оно чуть ли не дѣ-
лается въ представленіи публики миѳомъ. Говорятъ,
молъ, будто есть не только видимые лѣса, но и са-
мое зданіе, а — правда ли это, нѣтъ ли, выстроится
ли когда-нибудь зданіе, освободится ли отъ лѣсовъ,
будетъ ли въ состояніи красоваться безъ нихъ, — кто
его знаетъ! Около московскихъ думскихъ дѣлъ на-
липали, какъ вредный тормазъ, массы мелочей, мело-
чишекъ, привязокъ, прицѣпокъ, проволочекъ, нуж-
ныхъ и ненужныхъ формальностей и ужъ безспорно
ненужной многоглаголивой болтовни. Со смертью
Алексѣева, умѣвшаго тираннически сводить дебаты
гласныхъ къ нулевому знаменателю, мелочная система
толковъ, пересудовъ, переживаній и пережевываній
возродилась, въ лицѣ своихъ многочисленныхъ побор-
никовъ и сторонниковъ, имѣвшихъ удовольствіе уцѣ-
лѣть въ думѣ, переживъ „Алексѣевскій терроръ". У
меня долго хранилась карикатура на Алексѣевскія за-
сѣданія. Н. А. Алексѣевъ сидитъ, потрясая огром-
нымъ звонкомъ, и поминутно прерываетъ И. И. Ша-
ховского, Катилину тогдашней думской оппозиціи,
ораторствующаго въ пользу какихъ-то пріютовъ.
Шаховской. Господа гласные! Слезы вдовъ
и сиротъ ...
Алексѣевъ (звонитъ). Пожалуйста, безъ ме-
ланхоліи-съ!
Шаховской. Городъ, какъ пеликанъ, питающій
кровью своею птенцовъ своихъ...
Алексѣевъ. И безъ аллегоріи-съ!!
Шаховской. Но, господинъ голова, принципы
городского самоуправленія...
238
Русскія были.
Алексѣевъ. И безъ конституціевъ-съ... въ
особенности!!! 1
Не знаю, состоитъ ли г. Шаховской гласнымъ мо-
сковской думы въ настоящее время. При Алексѣевѣ
онъ былъ въ ней очень замѣтенъ. Въ качествѣ про-
тивника и систематическаго оппозиціонера, покойный
Алексѣевъ могъ узнать Шаховского лучше, чѣмъ
кого бы то ни было, во время борьбы за канализа-
ціонный заемъ. Тогда Шаховской остался едва ли
не послѣднимъ бойцомъ оппозиціонной арміи послѣ
того, какъ „иные погибли въ бою, другіе ему измѣ-
нили и продали шпагу свою*. Я живо помню, какъ
на послѣднемъ засѣданіи, посвященномъ этому во-
просу, Шаховской горячо говорилъ противъ отсрочки
разсмотрѣнія протеста интеллигентной оппозиціи на
конецъ засѣданія, тогда какъ обѣщано было поста-
вить этотъ вопросъ на очередь первымъ. Алексѣевъ
слушалъ Шаховского съ тѣмъ равнодушно смирен-
нымъ и нѣсколько лукавымъ видомъ, съ какимъ вы-
слушивалъ онъ всѣ вообще возраженія въ вопросахъ,
имъ давнымъ-давно предрѣшенныхъ безповоротно и
безапелляціонно. А, выслушавъ, хладнокровно ука-
залъ на законное основаніе своего поведенія и пре-
доставилъ Шаховскому, если ему угодно, занести свое
заявленіе въ протоколъ засѣданія.
Проживи Алексѣевъ еще нѣсколько лѣтъ, и мо-
сковское хозяйство, вѣроятно, было бы имъ налажено
настолько, что и впрямь могло бы идти дальше по
1 Весь этотъ діалогъ былъ выдуманъ мпою, а карикатуру рисовалъ
Чемодановъ. Не помню, почему ока не появилась въ „Будильникѣ*, для
котораго предназначалась: тогда, впрочемъ, московская цензура уничто-
жала всякій намекъ на „личное гь*. Анекдотъ же распространился и
укрѣпился въ обществѣ. До такой степени, чго впослѣдствіи мнѣ слу-
чалось въ совершенно серьезныхъ воспоминаніяхъ объ Алексѣевѣ чиіать
его, какъ передачу будто бы въ самомъ дѣлѣ бывшаго факта. 1912.
Московскій городской голова Алексѣевъ.
239
инерціи, путемъ самоуправленія, на что не было въ
состояніи ни до Алексѣева, ни при немъ, ни по немъ.
Алексѣевъ смотрѣлъ на городское управленіе, какъ на
огромное частное хозяйство, требующее безконечныхъ
практическихъ нововведеній и улучшеній. Онъ пере-
ломалъ и заново выстроилъ полъ-Москвы. Онъ умеръ
на порогѣ къ исполненію грандіозныхъ плановъ: подъ
многими изъ нихъ посейчасъ кряхтятъ его преем-
ники, потому что смерть Н. А. Алексѣева, погасивъ
его энергію, обезсилила думу. Это одна изъ печаль-
ныхъ сторонъ системъ правленія, опирающихся на
одну талантливую личность. Раньше Алексѣева Москва
имѣла уже такой опытъ съ Н. Г. Рубинштейномъ;
послѣ него ея превосходная консерваторія сразу за-
худала на цѣлыя десять лѣть. Тѣмъ не менѣе, скажу
снова: коллегія, конечно, вещь хорошая, но коллегія
коллегіи рознь, и когда рѣчь идетъ о томъ, чтобы
наладить практическое общеполезное дѣло, я, ко-
нечно, предпочту, чтобы во главѣ коллегіи стоялъ
человѣкъ энергичный, хотя бы иной разъ и само-
властный, чѣмъ безхарактерный мямля, какъ бы законо-
мѣрны ни были его дѣйствія. Кулакъ — слово страш-
ное, но... право, даже кулакъ лучше мямленья и рас-
пущенности, какими ознаменовываются въ нашемъ
отечествѣ почти всѣ общественныя дѣла и затѣи.
Какъ ни дикъ и грубъ быль Собакевичъ, а все же у
него и народъ былъ сытъ, и мебель въ кабинетѣ
стояла прочная, а у гуманнѣйшаго Манилова люди пе-
ребивались съ хлѣба на квасъ, и рядомъ съ изящ-
нымъ шандаломъ, украшеннымъ перламутровымъ щи-
томъ, ставился на столъ засаленный кухонный мѣ-
дюкъ-инвалидъ. А то былъ еще такой полковникъ
Кошкаревъ, что разорилъ и себя, и своихъ крестьянъ
единственно потому, что задался цѣлью цивилизовать
240
Русскія были.
ихъ по всѣмъ правиламъ бюрократическаго прогресса
съ „главными счетными экспедиціями", „комитетами
сельскихъ дѣлъ", „комиссіями построеній" и т. д.,
что было ненавистно покойному Николаю Александро-
вичу: онъ былъ равнодушенъ къ краснобайству, пре-
зиралъ бумагу и цѣнилъ только живое, быстро и не-
посредственно творимое дѣло. Вотъ точка зрѣнія, съ
какой Алексѣевъ былъ и остается незамѣнимымъ че-
ловѣкомъ, особенно въ думѣ своего времени, — вя-
лой, пустословной, всецѣло размѣнявшей дѣятельность
на болтовню о пустопорожнихъ общихъ мѣстахъ. До
Алексѣева московская дума изобиловала Киѳами Мо-
кіевичами; ужъ и зато спасибо Алексѣеву, что онъ
извлекъ изъ обращенія этихъ послѣднихъ, вмѣстѣ съ
ихъ утомительными разглагольствованіями. Начнетъ,
бывало, человѣкъ объ ассенизаціи, перескочитъ къ
принципамъ самоуправленія, а кончитъ недоумѣніемъ,
почему слонъ не родится изъ яйца. Именно ужъ —
и аллегорія, и меланхолія, и тощій букетъ самоневин-
нѣйшихъ дешевенькихъ „конституціевъ", съ оглядоч-
кою и кукишемъ въ карманѣ.
Какъ было мудрено и трудно уживаться съ ними,
доказываютъ, распространившіеся передъ убійствомъ
Алексѣева, слухи о нежеланіи его оставаться на посту
городского головы. Онъ ссылался именно на уста-
лость и недовольство думскою оппозиціей, — правда,
пассивною, но, безспорно, вполнѣ состоятельною до
смерти надоѣсть энергическому, умному, живому че-
ловѣку, желающему добра и процвѣтанія города.
Прежде чѣмъ онъ повертывалъ къ благу колесо го-
родского хозяйства, ему каждый разъ ухитрялись под-
сунуть между спицами нѣсколько палокъ, которыя
Алексѣеву приходилось сломать ранѣе, чѣмъ завер-
тѣть колесо. Безцѣльные, нелѣпые, тупые, близору-
Московскій городской голова Алексѣевъ.
241
кіе тормазы выплывали наружу, какъ масло сверхъ
воды, буквально при всякомъ благомъ начинаніи Але-
ксѣева : при всѣхъ его стройкахъ, сооруженіяхъ и
проектахъ, кончая оппозиціей канализаціонному го-
родскому займу. Алексѣевъ всегда выходилъ изъ
борьбы побѣдителемъ, но — сколько энергіи ему при-
ходилось истрачивать непроизводительно въ этихъ
схваткахъ. Не говорю уже о досадѣ, какую, есте-
ственно, долженъ былъ испытывать онъ, какъ чело-
вѣкъ умный, дальнозоркій и практическій, возясь съ
арміей кротовъ-метафизиковъ, которые, стоя передъ
лицомъ насущныхъ запросовъ и злободневныхъ по-
требностей, наивно бросались въ теоретическія отвле-
ченности, тонкое претенціозное умничанье и самолю-
бивые споры, съ краснорѣчіемъ ради краснорѣчія.
„Единовластіе", введенное Н. А. Алексѣевымъ въ дум-
скія дѣла, было тогда необходимо, такъ какъ надо же
было кому-нибудь дѣло дѣлать. А у насъ — либо
спали, либо переливали изъ пустого въ порожнее въ
безконечныхъ дебатахъ „не объ томъ", какъ гово-
рилъ кто-то изъ героевъ И. Ѳ. Горбунова.
Но Алексѣевскіе порядки возможны и терпимы
лишь при томъ условіи, чтобы въ ихъ формы вла-
галось и Алексѣевское содержаніе. Кулакъ можетъ
оправдывать себя лишь тѣмъ, что, разжимаясь, онъ
приноситъ пользу, благотворитъ и благодѣетъ. Мы
видѣли, что Алексѣевскій кулакъ былъ именно та-
ковъ; онъ никого не задавилъ, но многихъ осчастли-
вилъ.
Помню, какъ разыгрывалась серія Алексѣевскихъ
инцидентовъ по вопросамъ о бойняхъ и канализаціон-
номъ займѣ. Засѣданіе 19-го мая 1892 года при-
влекло массу публики. Центромъ его программы пред-
полагалось разбирательство протеста двадцати трехъ
А. В. Амфитеатровъ. XXIII. 16
242
Русскія были.
членовъ оппозиціи противъ черезчуръ произвольнаго
разрѣшенія городскимъ головою вопроса о семимил-
ліонномъ городскомъ займѣ.
Члены оппозиціи играли въ этой исторіи, при всей
благонамѣренности своихъ притязаній, довольно коми-
ческую роль. Наскучивъ безконечными и безплод-
ными преніями по канализаціонному вопросу, безре-
зультатно вращавшемуся въ области—„съ одной сто-
роны, надо признаться, но, съ другой, нельзя не со-
знаться", — городской голова, въ одинъ прекрасный
день, воспользовался отсутствіемъ въ думскомъ засѣ-
даніи членовъ оппозиціи, чтобы провести роковой
вопросъ. Въ это самое время оппозиція совѣщалась
въ трактирѣ большого Московскаго товарищества, на-
супротивъ думы, о средствахъ противодѣйствія займу,
въ частности, и Алексѣевской гордынѣ, вообще. Увы!
возвратившись въ думу, они могли спѣть, какъ Оффен-
баховскіе жандармы:
„Ыоиз аггіѵопз іоиіоигз ігор іагсі, ігор іагсі, ігор іагб“...
Канализаціонный вопросъ былъ уже раскушенъ
Н. А. Алексѣевымъ, какъ орѣхъ; ядро вынуто и
съѣдено, скорлупа брошена въ уголъ. Оппозиція
убѣдилась, что она прокушала на бутербродахъ семь
милліоновъ рублей — во-первыхъ, а во-вторыхъ, ее
стали дразнить съ тѣхъ поръ „трактирной субъ-комис-
сіей“.
Съ этого дня начались протестующія отдѣльныя
мнѣнія и заявленія гласныхъ о самоуправствѣ город-
ского головы, а также отказы отъ званія гласнаго.
Ушли изъ думы М. П. Щепкинъ, А. Н. Маклаковъ,
К. Ф. Одарченко; дума всѣхъ благодарила за прежнюю
дѣятельность, но никого не удержала. Алексѣевъ кла-
нялся, говорилъ два-три прочувствованныхъ слова на
тему „прощенья просимъ... ходите почаще, безъ васъ
Московскій городской голова Алексіевъ.
243
веселѣй*, и тѣмъ дѣло кончалось. Газеты, хотя и не
въ полномъ комплектѣ, но все-таки въ большинствѣ,
высказались за оппозицію и порицали поведеніе город-
ского головы. Но — „не страшили его громы газет-
ные, а думскіе держалъ онъ въ рукахъ"! Многихъ
изъ членовъ оппозиціи я зналъ, какъ людей умныхъ,
честныхъ, благожелательныхъ и благонамѣренныхъ;
самоуправство мнѣ принципіально антипатично, и по-
тому явился я слушать думское засѣданіе, настроен-
ный скорѣе противъ Алексѣева, чѣмъ за него, но вы-
шелъ изъ засѣданія подъ совершенно другимъ впеча-
тлѣніемъ. Не то, что Н. А. Алексѣевъ убѣдилъ меня,
какъ и всю остальную публику, въ закономѣрности
и справедливости своего поведенія. Онъ никого ни
въ чемъ не убѣждалъ; напротивъ, снялъ острый во-
просъ съ очереди, перевелъ его съ перваго мѣста на
послѣднее, такъ что многіе гласные, наскучивъ ожи-
дать преній, поразъѣхались. Потребное для „поста-
новки вопроса* число гласныхъ 90 оказалось въ не-
дочетѣ. Пришлось перенести вопросъ на слѣдующее
засѣданіе, чего предсѣдателю и хотѣлось. И. И. Ша-
ховской потребовалъ:
— Объясните мнѣ, господинъ городской голова, на
какомъ основаніи нарушили вы установленный порядокъ
засѣданія? Законъ предписываетъ точное исполненіе
предназначенной программы... Я протестую и прошу
занести мои слова въ журналъ.
На это Алексѣевъ отвѣтилъ весьма хладнокровно:
— Занести въ журналъ можно. Отчего не зане-
сти? Что же касается до объясненія, то и объяснить
можно. Порядокъ засѣданій устанавливается предсѣ-
дателемъ и есть его исключительно дѣло. Такъ я
поступалъ, поступаю и намѣренъ поступать впредь.
Объявляю засѣданіе закрытымъ.
16*
244
Русскія были.
Словомъ, человѣкъ самымъ дерзкимъ образомъ
бросилъ въ глаза почтеннѣйшей публикѣ свое „какъ
хочу, такъ и дѣлаю"! 8іс ѵоіо, зіс ]’иЬео! и подтвер-
дилъ всѣ устныя и печатныя рѣчи о немъ. И тѣмъ
не менѣе, опять скажу, публика осталась на его сто-
ронѣ, а не стала за „униженныхъ и оскорбленныхъ"
думцевъ. Почему?
Обаяніе Н. А. Алексѣева на толпу строилось
прежде всего на положеніи: „кто ясно мыслитъ —
ясно излагаетъ". Этотъ человѣкъ не мудрствовалъ
лукаво и не любилъ цвѣтовъ краснорѣчія. Онъ былъ
понятенъ массѣ, какъ никто другой въ думѣ, и про-
изводилъ впечатлѣніе человѣка, который, одинъ во
всемъ засѣданіи, всегда точно знаетъ, какого отвѣта
онъ хочетъ по тому или другому вопросу. Это при-
давало его рѣчи характеръ глубокой, даже страстной
убѣжденности. У него былъ ясный практическій умъ,
свѣтлая голова, необыкновенно приспособленная къ
тому, чтобы, отбросивъ отъ дѣла детали, загоражи-
вающія его суть, выжать изъ вопроса сокъ, какъ изъ
лимона, и въ краткой, энергической, порывистой формѣ
резюмировать положенія, пригодныя иному словоохот-
ливому оратору для двухчасовой рѣчи. Такимъ обра-
зомъ, масса все время слышала Алексѣева говорящимъ
только дѣло и привыкла думать, что онъ попусту
словъ не тратитъ. Съ подобными ораторами можно
не соглашаться, но вы никогда не оставите ихъ безъ
вниманія. Такъ какъ дѣла и вопросы, городскимъ
головою выдвигаемые были всегда полезны городу
и симпатичны въ принципѣ, то, разъ они изъ обла-
сти преній переходили въ реальное бытіе, массѣ, въ
сущности, было безразлично, соблюдались ли при
этомъ переходѣ права представителей городского само-
управленія. Она видѣла больницы, школы, лѣчебницы,
Московскій городской голова Алексѣевъ. 243
бойни, чудесныя новыя городскія зданія: это факты,
а не сны. Наглядное дѣло заслонило умозрительныя
отвлеченности. Москва знала, что безъ Алексѣева
не удовлетворила бы многихъ своихъ потребностей
еще долгіе годы и оставалась совершенно равнодушна
къ вопросу о законности большинства, разрѣшившаго,
экстренно поднятые имъ, насущные вопросы. То же
самое и съ вопросомъ канализаціи. Однажды у
Н. А. Алексѣева вырвалась фраза въ томъ смыслѣ, что
всѣ думскіе дебаты только пустая потеря времени, по-
тому что рѣшать дѣло будутъ не говоруны, а молчали-
вые гласные, давно уже составившіе свое мнѣніе, и раз-
рѣшатъ они вопросъ баллотировкой — не болѣе какъ
въ пять минутъ. Фраза опять довольно автократиче-
ская, если сообразить, что молчаливые гласные въ
большинствѣ шли за городскимъ головой и составляли
его боевую силу. Впечатлѣніе ума и талантливости
Н. А. Алексѣевъ оставлялъ въ каждомъ, кто видалъ
его во главѣ засѣданія. Онъ былъ очень эффект-
нымъ предсѣдателемъ, иногда, пожалуй, даже не-
множко театральнымъ. Онъ импонировалъ засѣданію
своей молодецкой фигурой, мужественнымъ лицомъ —
чисто московскаго, купеческаго, хотя и обкультурен
наго типа, своею нервностью, когда его отвлекали
отъ дѣла пустяками, и выдержкою, когда на сценѣ
проходили серьезныя темы. Затѣмъ, онъ былъ луч-
шимъ ораторомъ думы, хотя между ея Іап&ііез Ьіеп
репсіиез были языки, болѣе приспособленные къ исто-
ченію красивыхъ словъ, чѣмъ языкъ Н. А. Алексѣева.
Но одна вещь — Цицеронъ съ языка, другая — Демо-
сѳенъ. Когда говорилъ Цицеронъ, римскій форумъ
щелкалъ языками отъ удовольствія и восклицалъ: „Нѣтъ
въ мірѣ человѣка, который бы говорилъ лучше, чѣмъ
этотъ Маркъ Туллій!“. Когда же говорилъ Демосѳенъ,
246
Русскія были.
аѳиняне забывали выразить одобреніе краснорѣчію
Демосѳена, но кричали: „Война Филиппу!" — чтоитре-
бовалось доказать. Говоритъ кто-нибудь изъ глас-
ныхъ Цицероновъ, — молчаливое большинство частью
позѣвываетъ, частью одобряетъ: хорошій штиль, —
видно, что наукамъ обучался! Говоритъ Алексѣевъ,—
никто о іа«;оп сіе рагіег его не думаетъ, но когда онъ
кончалъ рѣчь, молчаливое большинство гуртомъ шло
къ баллотировочному ящику и клало шары за Але-
ксѣевское предложеніе.
Ораторомъ-громовержцемъ я Н. А. Алексѣева не
слыхалъ, хотя бывали случаи, когда, въ раздра-
женіи, онъ принимался „орать" на собраніе... и,
увы! не находилось никого, кто бы дернулъ его
за фалду!
Юморъ, немножко грубоватый, но ѣдкій и мѣткій,
также имѣлся въ его арсеналѣ. Помню, какъ-то разъ
рѣчь шла о холодильной машинѣ, пріобрѣтенной го-
родомъ для боенъ и уже принятой отъ Доброва и
Набгольца, исполнителей заказа. Между тѣмъ ма-
шина оказалась негодною или, какъ говорили въ за-
сѣданіи техники-спеціалисты, полугодною; она была
не дурна для сжатія воздуха, но не годилась для
охлажденія его. Говорено было на эту тему очень
много и убѣдительныхъ, и горячихъ словъ, но всѣ
эти слова не касались сути дѣла, скользили по его
поверхности.
— Позвольте, — сказалъ Алексѣевъ, — я не тех-
никъ и подробностей машиннаго дѣла не понимаю.
Да засѣданіе не для подробностей и собрано. Господа
члены технической комиссіи говорятъ, что машина
негодна?
— Полугодна.
— Значитъ, негодна. Полугодную машину мы не
Московскій городской голова Алексѣевъ. 247
заказывали. Заказывали годную. Вернуть ее Доброву
и Набгольцу.
— Они не примутъ.
— Ау насъ ихъ залогъ есть; мы изъ залога
шесть тысячъ рублей удержимъ.
— Я бы желалъ знать, зачѣмъ понадобилась эта
машина? — уязвилъ кто-то изъ техниковъ.
— Затѣмъ, что техникамъ свойственно увлекать-
ся, — нравоучительно замѣтилъ Алексѣевъ, — чего ка-
жется проще: набилъ погребъ льдомъ, — и охлаждай
телятину сколько угодно. Но у техника явилась идея
о холодильной машинѣ. Что же, опытъ интересный,
смѣта позволяла, — заказали машину. Принимаемъ.
Хороша машина? Техникъ въ восторгѣ. Онъ до-
бился исполненія своей идеи и доволенъ. Приходятъ
другіе техники съ другими идеями и говорятъ, что
машина негодна или полу годна, что, опять-таки по-
вторяю, по-моему, значитъ негодна. Въ концѣ кон-
цовъ, мы, благодаря техническимъ увлеченіямъ, прину-
ждены или пріобрѣсти новую машину, или... все-
таки набить погребъ льдомъ, когда Богъ зиму по-
шлетъ.
Н. А. Алексѣеву давало значительный перевѣсъ
надъ большинствомъ его оппонентовъ, между прочимъ,
и то обстоятельство, что онъ всегда зналъ, къ ка-
кимъ выводамъ и какими путями будутъ гнуть его
противники, строя практику по предвзятой теоріи;
они же его путей и выводовъ предвидѣть были не
въ состояніи, какъ нельзя вообще предвидѣть путей
и выводовъ человѣка, если его мысль работаетъ не
по кодексу теоретическихъ отвлеченностей, но въ под-
чиненіи живымъ запросамъ насущныхъ практическихъ
интересовъ, гибкихъ и легко измѣнчивыхъ по требо-
ванію обстоятельствъ. Алексѣевъ игралъ съ думою
248
Русскія были.
всегда навѣрняка, зная наизусть всѣ ея карты, а свою
сдачу онъ держалъ закрытою и крѣпко зажавъ ее
въ кулакѣ. Такъ игралъ и выигрывалъ. И такъ сла-
галась думская эпоха, которую одни зовутъ „золо-
тымъ вѣкомъ московскаго самоуправленіяи, а другіе,
наоборотъ, — „Алексѣевскимъ терроромъи.
1896—1901.
Васнецовскіе богатыри.
Васнецовскіе богатыри.
Подъ славнымъ городомъ, подъ Кіевомъ,
На тѣхъ на степяхъ на Цицарскіихъ,
Стояла застава богатырская:
На заставѣ атаманъ былъ Илья Муромецъ;
Подъ-атаманье былъ Добрыня Никитычъ младъ;
Есаулъ Алеша, поповскій сынъ...
Богатырская застава стоитъ, какъ живая, изваян-
ная могучею рукою Васнецова. Сказавъ „изваянная
я не ошибся словомъ: гигантскія фигуры „Богатырей"
производятъ на меня впечатлѣніе именно скульптур-
ной группы, — онѣ лѣзутъ съ полотна, выпираютъ
въ залъ... Такъ и ждешь — вотъ-вотъ загрохочутъ
тяжелыя конскія копыта, забряцаютъ кольчуги и за-
гремитъ надъ толпою зычный, звонкій окликъ:
Воръ, собака, нахвальщина!
Зачѣмъ нашу заставу проѣзжаешь?
Атаману Ильѣ Муромцу не бьешь челомъ?
Подъ-атаманью Добрынѣ Никитичу?
Есаулу Алешѣ въ казну не кладешь
На всю нашу братью наборную?
Богатырь-мужикъ, богатырь-дворянинъ и богатырь-
поповичъ — вся сила земская — заслонили Русь отъ
252
Русскія были.
кочевниковъ, напиравшихъ на нее съ юго-востока,
черезъ тѣ самыя степи Цицарскія, — то-есть кесарскія,
былыя византійскія, — гдѣ встрѣчаемъ мы Васнецов-
скихъ богатырей. Мимо нихъ къ Кіеву „лютый звѣрь
не _прорыскивалъ, быстра птица не пролетывала*.
Стоятъ они службою честною и безкорыстною. Это
удивительная черта былинъ русскихъ :— чистота по-
бужденій, увлекающихъ витязя на подвигъ, и строгая
нравственная выдержка ихъ въ теченіе самаго по-
двига. Бой богатырскій — честь, которую былины
предоставляютъ лишь витязямъ, не способнымъ увлечь-
ся ни алчностью, ни тщеславіемъ, ни женщиною,
имѣющимъ характеръ прямолинейно долбить въ одну
точку, не глядя по сторонамъ, какіе бы соблазни-
тельные узоры ни были кругомъ нихъ расписаны
страстями плотскими. Кто идетъ на бой, не отрѣ-
шась отъ соблазновъ міра сего, не имѣетъ удачи.
Такъ и теперь, когда зазрили богатыри „въ полѣ
чернизину", и оказалась чернизина эта — весьма гроз-
ною и опасною силою...
Еще что же то за богатырь ѣхалъ?
Изъ этой земли изъ Жидовскія
Проѣхалъ Жидовинъ могучъ богатырь
На эти степи Цицарскія!
Подъ именемъ Жидовской земли былина под-
разумѣваетъ, конечно, не Палестину и евреевъ, но
степное Козарское царство въ низовьяхъ Волги, съ
главнымъ становищемъ — городомъ Итилемъ. О ко-
зарахъ армянскіе историки упоминаютъ еще во II вЬ-
кѣ по Р. X. Византійцы узнали козаръ въ VII вѣкѣ,
подъ именемъ восточныхъ турокъ. VIII и IX вѣкъ—
заря русской исторіи — эпоха могущества козаръ.
Они вышли къ Черному морю и, распространяясь на
Васнецовскіе богатыри.
253
югъ, подчинили себѣ большую часть Тавриды, а на
сѣверѣ обложили данью славянскія племена. Картину
славянской самостоятельности въ эти вѣка лѣтопи-
сецъ изображаетъ такимъ распредѣленіемъ: „Брали
дань варяги изъ-за моря на чуди, славянахъ новго-
родскихъ, мери, веси, на кривичахъ, а козары брали
на полянахъ, сѣверянахъ, радимичахъ и вятичахъ".
Въ концѣ IX вѣка варяжская Русь начинаетъ оттѣ-
снять козаръ, занятыхъ борьбою съ напоромъ новаго
кочевого врага съ востока — дикаго тюркскаго пле-
мени печенѣговъ. По лѣтописи, Олегъ отнялъ у ко-
заръ дани съ сѣверянъ и радимичей, принявъ эти
племена подъ свой протекторатъ. Въ 913 и 914 го-
ду козарскій каганъ разрѣшилъ русскимъ судамъ
пройти Дономъ и Волгою для набѣга на Каспій, но
на обратномъ пути руссы б|>іли вырѣзаны мусуль-
манской и христіанской партіями населенія козарской
столицы Итиля. Святославъ отвоевалъ у козаръ вя-
тичей и отомстилъ за недавнія пораженія руссовъ
страшнымъ набѣгомъ на Донъ, Волгу, Кавказъ, раз-
грабивъ обѣ козарскія столицы — Бѣлую Вѣжу на
Дону и Итиль на Волгѣ, а также * богатѣйшій городъ
Семендеръ, лежавшій между Волгою и Дербентомъ,
близъ нынѣшняго Тарху. Описанія этого города со-
временниками свидѣтельствуютъ, что въ козарскомъ
царствѣ пользовались равноправіемъ всѣ религіи: хри-
стіанская, іудейская, мусульманская и языческіе культы.
Каганъ козарскій исповѣдывалъ іудейскую религію,
но гвардія его была мусульманская. Большинство на-
селенія держалось закона Моисеева. Отсюда и бы-
линное — Жидовинъ, земля Жидовская. Извѣстная
легенда объ испытаніи Владимиромъ трехъ религій
для выбора новой вѣры — варіантъ совершенно та-
кой же болѣе ранней легенды о козарскихъ каганахъ,
254
Русскія были.
съ тою разницею, конечно, что въ послѣдней побѣда
остается за іудейскою религіей, а въ нашемъ варіан-
тѣ — за христіанствомъ. Подъ печенѣжскимъ, а за-
тѣмъ половецкимъ напоромъ, козарское царство пало.
По разрушеніи его, козары еще долго существовали,
какъ отдѣльная, хотя уже не самостоятельная, народ-
ность, и играли значительную роль въ судьбахъ Тму-
тараканскаго княжества (на Азовскомъ морѣ) — обыч-
наго прибѣжища русскихъ „ изгоевъи въ княжескихъ
усобицахъ XI вѣка. Въ 1023 году они помогли Мсти-
славу-Богатырю разбить при Лиственѣ Ярослава съ
союзными ему варягами. Въ 1079 году измѣною
убили своего союзника Романа Святославовича и вы-
дали Византіи брата его Олега. По образу жизни,
козары были народъ полуосѣдлый: имѣли города, но
большинство народонаселенія жило въ кибиткахъ,
либо въ глиняныхъ мазанкахъ, и только у кагана
были высокія кирпичныя хоромы. Въ лѣтнее время
козары вели кочевую жизнь нынѣшнихъ степныхъ
башкиръ или киргизовъ. Такъ что тотъ „Жидовинъ,
могучъ богатырь", о которомъ поетъ легенда, есть
козарскій богатырь, выѣхавшій барантовать, искатель
приключеній, разбойникъ и рыцарь, абрекъ. Еще не-
давно закубанскія степи кишѣли подобными наѣздни-
ками, и казацкія станицы берегли отъ нихъ новую
Россію, какъ богатырскія заставы берегли старую
Русь. Въ сербскомъ языкѣ слово „жидъ" обозначаетъ
„великанъ", „богатырь". Какъ унизительная кличка
еврея, оно въ Сербіи невѣдомо. Русскій „жидъ" —
по-сербски „чифути".
На заставѣ богатырской есть кому помѣриться съ
нахвальщикомъ и помимо трехъ старшихъ богатырей:
есть Васька Долгополый, есть Гришка Боярскій сынъ,
витязи отъ купечества и знати. Но ни того, ни дру-
Васнецовскіе богатыри.
255
гого не пустилъ въ погоню за нахвальщикомъ яболь-
шой богатырь Илья Муромецъ":
Неладно, ребятушки, удумали;
Гришка рода боярскаго:
Боярскіе роды хвастливые;
На бою, дракѣ призахвастается,
Погибнетъ Гришка понапрасному.
Самъ Алеша Поповичъ отстраненъ атаманомъ отъ
поединка съ пришельцемъ, потому что
Алеша — рода поповскаго;
Поповскія руки загребущія,
Поповскіе глаза завидущіе
Увидитъ Алеша на нахвальщикѣ
Много злата, серебра;
Злату Алеша позавидуетъ,
Погибнетъ Алеша понапрасному..
И, въ концѣ-концовъ, — «положили на Добрыню
Никитича". в
Алеша Поповичъ такъ и вышелъ у Васнецова —
съ глазами завидущими, съ руками загребущими. Это
дѣтище Левонтія, стараго ростовскаго попа соборнаго,
въ былинахъ и сказкахъ русской старины славится н(*
столько силою и мужествомъ, сколько сметкою, уверт-
ливостью, ловкостью, умѣньемъ раззудить против-
ника до бѣлаго каленія — до того, что какое-нибудь
простоватое Идолище Поганое или Тугаринъ Змѣевичъ
такъ вотъ и бросится на несноснаго шпыня, очертя
голову, какъ быкъ на красный платокъ... „к въ тѣ
поры Алеша увертливъ былъ" — Идолище съ раз-
маху и грянется оземь дуракъ-дуракомъ и погиб-
нетъ отъ собственной своей силы. Алеша и надуть
врага не прочь, и сзади на него напасть, притво-
риться глухимъ, подманить къ себѣ непріятеля, а по-
256
Русскія были.
томъ, не говоря худого слова, хвать его шелепугою
по головѣ или саблею по шеѣ. Въ открытый бой
онъ „едва живъ идетъ", но напасть изъ-за угла, либо
спѣшить вершника издали стрѣлою — нѣтъ его удалѣе.
Онъ и у Васнецова уже схватился за лукъ, и все его
красивенькое, умное, притворно-скромное лицо тре-
пещетъ нетерпѣніемъ, точно онъ думаетъ про себя:
„Эхъ, право! И чего мѣшкаютъ старшіе братья?
Заспорили тоже, кому идти на нахвальщика... Пу-
стили бы меня, ужъ я бы ему, сукину сыну, подвелъ
штуку... Да, вишь, не пускаютъ, черти! Имъ бы —
все по-старому, напроломъ валить... А я бы съ Жи-
довиномъ живо управился: либо стрѣлою его ссадилъ
бы, либо прикинулся бы каликою перехожимъ, да,
покуда Жидовинъ мнѣ милостыньку творитъ, я бы и
пырь его, чѣмъ ни попадя"...
Лицо хитрое, но влекущее; глаза лицемѣрные, но
заманчивые; плутъ страшный, но прелюбопытный ма-
лый. Онъ и щеголь великій • — Алеша, и бабій
прелестникъ, и у князя въ чести, какъ лукавый совѣт-
чикъ; а между товарищами-богатырями, хотя и душа
человѣкъ, но они знаютъ: пальца въ ротъ ему не
клади, — откуситъ!.. Въ домашнемъ богатырскомъ
обиходѣ, въ терему Владимировомъ только и видишь:
либо Алеша у Добрыни жену чуть не увелъ, либо
Алеша смущаетъ Володимера на чужую жену и учитъ,
какъ извести ея мужа, либо Алеша исполняетъ ка-
кое-нибудь гнусное порученіе княгини Апраксѣевны.
У калики перехожаго Касьяна-богатыря, — этого рус-
скаго Іосифа Прекраснаго, который имѣлъ несчастье
полюбиться княгинѣ, особѣ по мужской части, во-
обще, довольно слабой, но не отвѣтилъ ей взаим-
ностью, — Алешѣ велятъ „прорѣзать суму рыта бар-
хата, запихать бы чарочку серебряную, чтобы потомъ
Васнецовскіе богатыри.
257
обвинить упрямаго красавца въ покражѣ изъ княже-
скаго терема. Алеша по внѣшности изященъ, знаетъ,
какъ надо держать себя, даже не прочь поучить дру-
гихъ манерамъ, но, — говорятъ былины, — „вѣжество
въ немъ нерожденное". Онъ любитъ, когда можно,
забыться, повластвовать, повеличаться надъ і изшими:
грубая природа сквозитъ подъ напускнымъ лоскомъ.
Князю и богатырямъ онъ льститъ, а на каликъ пере-
хожихъ оретъ, обличаетъ ихъ ворами-разбойниками,
за что и калики не постѣснились съ нимъ распра-
виться по-мужицки: „сдирали съ Алеши штаны бар-
хатны, напихали клюками... до-синя". Въ щеголева-
томъ богатырЬ Васнецова чувствуется и его „неро-
жденное вѣжество". Алеша молодецъ въ своемъ на-
рядѣ витязя, подъ доспѣхомъ, но снять съ него до-
спѣхъ да одѣть его въ подрясникъ, такъ и дьяко
нокъ изъ него выйдетъ хоть куда — ядовитый дьяко-
нокъ, изъ Лѣсковскихъ типовъ, что на своего попа
каждую недѣлю архіерею доносы пишетъ и за то за-
прещаемъ бываетъ, но все не унимается, ибо язви-
тельность его сильнѣе его самого; что, славя Христа
по приходу, при дѣлежѣ яицъ, разъ десять ихъ пе-
речтетъ, а ужъ о деньгахъ и говорить нечего: и
дьячка разуетъ, и къ просвирнѣ въ карманъ слазитъ,
не спустили ли туда какого пятака изъ общаго до-
хода. Помню, когда я впервые читалъ „Бурсу" По-
мяловскаго, мнѣ пришло въ голову, что его бога-
тыри — плуты, вскормленники бурсы, юноши страш-
ной силы и страшной безнравственности, Аксютка и
Ірзе, онъ же Сатана, — весьма и весьма древніе люди,
имѣющіе первородича еще въ былинной старинѣ. И
рыжая лошадка Алеши—немножко поповская; она
пожиже и битюка исполина, что подъ мужикомъ
Ильею, и кровнаго бѣлаго степного конька, что дво-
А. В. Амфитеатровъ. XXIII. 17
258
Русскія были.
оянинъ Добрыня Никитичъ выѣздилъ подъ „сѣдельце
черкасское*; и покормилъ ее Алеша хуже: изъ трехъ
лошадей она одна тянется къ подножному корму, —
такъ бы и сжевала молодую поросль промежъ сѣ-
дого ковыля...
Многіе находятъ, что Добрыня, изъ трехъ бога-
тырей, удался Васнецову менѣе другихъ. Дѣло въ
томъ, что богатырь, котораго мы привыкли встрѣчать
вь былинахъ съ эпитетомъ „Добрыня Никитичъ младъ",
у Васнецова — человѣкъ уже среднихъ лѣтъ, почти
готовый перейти въ разрядъ пожилыхъ. Былины
даютъ намъ довольно подробную біографію Добрыни:
три года онъ при Владимирѣ стольничалъ, три года
приворотничалъ, девять лѣтъ чашничалъ, а потомъ
влюбился въ Маринку-еретницу, которая обернула его
туромъ золотые рога и водила въ такомъ нелѣ-
помъ образѣ тоже довольно значительное время; за-
тѣмъ Владимиръ услалъ его — отъ молодой жены —
„вырубить чудь бѣлоглазую, перекрошить сорочину
долгополую, а и тѣхъ черкесовъ пятигорскіихъ, и
тѣхъ калмыковъ съ татарами, чукчи бы всѣ и алю-
торы". Занимался этою международною рѣзнею До-
брыня цѣлыхъ двѣнадцать лѣтъ. И затѣмъ уже встрѣ-
чаемъ мы его богатыремъ на степныхъ заставахъ, во
лугахъ Цицарскіихъ, либо на Сафатъ-рѣкѣ — въ мо-
ментъ Васнецовскій. При такихъ условіяхъ слово
„младъ" приложимо скорѣе къ юному, кипучему,
истинно рыцарскому сердцу Добрыни, чѣмъ къ его
годамъ, а, слѣдовательно, и къ наружности. Изъ всего
нашего богатырства, Добрыня — наиболѣе близокъ къ
западному рыцарству. Сближаютъ его съ послѣд-
нимъ и обильныя романическія его похожденія. До-
рыня — образецъ честной, мужской души, женолю-
бивой, страстной, привязчивой и довѣрчивой, а по-
Васнецовскіе богатыри.
259
тому и вѣчно обманутой, вѣчно страдающей отъ
бабьяго легкомыслія и коварства. То у Добрыни
любовница повяжется съ змѣемъ Горыничемъ, а его
самого одѣнетъ въ тура золотые рога, то жена До-
брыни идетъ отъ живого мужа замужъ за Алешу По-
повича. Всюду является онъ женскимъ защитникомъ
отъ налетнаго зла. То и дѣло приходится ему коло-
тить многоголовыхъ змѣевъ и отнимать у нихъ пре-
красныхъ плѣнницъ. Даже мать свою случилось До-
брынѣ выручить изъ подобной же бѣды. Но жен-
щины честному Добрынѣ благодарностью не платили,
а поступали съ нимъ весьма подло: Добрыня — пер-
вый россійскій страдатель изъ-за женщины. А между
тѣмъ былъ онъ молодецъ хоть куда: и богачъ, и кра-
савецъ и рода высокаго, молился по-ученому, поклоны
клалъ по-писаному, ходилъ въ посольство къ королю
литовскому и царю Батыю, не имѣлъ равнаго ни въ
борьбѣ, ни въ стрѣльбѣ и даже такъ прекрасно
игралъ въ шашки, „въ тавлеи вальящеты*, что со-
всѣмъ осрамилъ и „заперъ" царя Батыя...
Первую тавлеюшку царь ступилъ.
Другую тавлеюшку Добрыня Никитичъ младъ;
Третью тавлеюшку царь ступилъ,
Четвертую Добрыня Никитичъ младъ;
Больше царю ступить некуда;
Та игра была проиграна!
(Былина о Василіи Казимировичѣ.)
Но — явленіе обычное: при всѣхъ достоинствахъ,
ему не везло — именно, можетъ быть, потому, что
было слишкомъ много достоинствъ, а Маринкамъ-ерет-
ницамъ и княгинямъ Апраксѣевнамъ нужны были
мужчины попроще, болѣе грубой мысли и чувствен-
наго уклада, и потому-то обставлялъ и опережалъ
17*
260
Русскія были.
Добрыню Алеша Поповичъ — какъ впослѣдствіи Мол-
чаливъ обставилъ и опередилъ Чацкаго у Софьи
Павловны Фамусовой.
На Васнецовской картинѣ Добрыня уже оставилъ
позади всѣ эти личныя вспышки и страданія. Сухо-
ватое, длиннобородое лицо его — лицо дружинника,
воина при исполненіи долга. Въ немъ есть что-то
сѣверное, норманнское. Онъ похожъ на рыжеборо-
даго Тора, съ которымъ, къ слову сказать, сближаютъ
его иные миѳологи. На чудной, бѣлой лошадкѣ
своей онъ сидитъ, какъ наѣздникъ, котораго никакая
сила не сброситъ съ сѣдла; ему удобно на конѣ;
какъ дома; да ужъ и лошадка же подъ нимъ! Ма-
ленькая, сравнительно съ сосѣдомъ-исполиномъ, ко-
немъ Ильи, нервная, нетерпѣливая, она ловитъ степ-
ной вѣтеръ раздутыми ноздрями, насторожила уши,
глаза весело играютъ, копыта топотятъ по розова-
тымъ безсмертникамъ и зеленымъ елочкамъ, — такъ
бы вотъ и ринулся въ степной просторъ, скача че-
резъ ручьи и балки, взлетая на холмы и курганы...
Ей и скакать, впрочемъ, сейчасъ: не кому другому,
а Добрынѣ Никитичу — ѣхать на нахвалыцика; онъ
уже, не глядя, — именно домашнимъ, — движеніемъ
привычнаго рубаки, вынимаетъ изъ ноженъ широкій
тяжелый мечъ, а самъ, какъ степной орелъ, воззрился
въ пространство на далекую „чернизину"; и только
копье атамана, опущенное передысамою мордою Добры-
ниной лошади, — оттого она и вздернула голову съ
такою нервною дрожью, — задерживаетъ удалой
скокъ богатыря.
Атаманъ не торопится. Сиднемъ просидѣвъ въ мо-
лодости тридцать лѣтъ, онъ обучился терпѣнію и
хладнокровію.
„Погоди... погоди... дай-ка-сь поглядѣть, ка-
Васнецовскіе богатыри.
26)
кой-такой тамъ еще нахвальщикъ!“, говоритъ онъ,
всматриваясь изъ-подъ руки въ зеленый развалъ
степи, — между тѣмъ, какъ Добрыня полонъ сосре-
доточеннымъ негодованіемъ и потребностью мщенія:
Мы что на заставушкѣ устояли?
Что на заставушкѣ углядѣли?
Мимо нашу заставу богатырь уѣхалъ!
Страшную силу придалъ Васнецовъ огромному, до-
родному Ильѣ: такъ и гнетъ сверхчеловѣческій грузъ
широкую спину битюка; конь-велйканъ вмѣстѣ со
всадникомъ-великаномъ какъ бы вросли въ землю —
инда копыта въ нее погрузли. Илья — старый казакъ,
старъ-матеръ человѣкъ; страшные мускулы его жи-
ромъ подернуло; кольчуга облѣпила его торсъ и сталь-
ными перегибами лоснится на складкахъ. Этотъ ги-
гантъ — дѣйствительно „большой богатырь„стар-
шій и всего своего атаманства; онъ родился на гра-
ницѣ міра человѣческаго и стихійныхъ таинствъ, когда
только устроилась крещеная земля. Не диво ему
никакой нахвальщикъ: онъ знавалъ и Святогора-бога-
тыря, котораго „мать земля не держала и отъ него,
изъ гроба, принялъ духъ богатырскій; глушилъ и Со-
ловья-разбойника; избивалъ цѣлыя рати татаровей,
ухвативъ татарина за ноги...
А и крѣпокъ татаринъ — не ломится’
А и жиловатъ собака — не изорвется»
•Оторвалась башка татарская, —
Убила татаровей счету нѣтъ...
За нимъ — огромное прошлое подвиговъ, ничуть
не убавившихъ его грозной силы. Онъ и сейчасъ бы,
какъ при первомъ посвященіи его въ богатыри кали-
ками перехожими, — „кабы столбъ отъ неба до земли,
262
Русскія были.
такъ всю бы землю повернулъ!* Сила эта — разум-
ная, себя сознающая, а потому и не спѣшная, и не
хвас сливая. Вонъ онъ — Васнецовскій Илья: дер-
житъ руку у глаза и даже не замѣчаетъ, что на
локтѣ у него повисла на свободномъ отвѣсѣ „палица
боевая“ — „она вѣсомъ та палица девяносто пудъ*.
Добрыня-дворянинъ поскачетъ сражаться первымъ,
какъ дружинникъ княжескій, какъ представитель воен-
наго сословія. А Илья, напутствовавъ его въ дорогу,
останется спокойно на заставѣ богатырской, какъ
сила земская, до которой послѣдняя очередь дохо-
дитъ, — когда не въ мочь людямъ служилымъ упра-
виться съ одолѣніемъ вражескимъ.
Не подъ силу окажется нахвальщикъ Добрынѣ,—
тогда скажетъ Илья:
Больше некѣмъ замѣнитися:
Видно, ѣхать атаману самому! —
и, съ тѣмъ же страшнымъ спокойствіемъ свыше даро-
ванной силы, двинется, какъ туча, на своемъ воронѣ-
конѣ въ погоню за обидчикомъ. И, куда бы нахваль-
щикъ ни уѣхалъ, Илья догонитъ, потому что, въ ми-
нуты опасности общественной, его конь-тяжеловѣсъ,—
выпряженный подъ богатырское сѣдло изъ-подъ той
мужицкой сошки, которою пахалъ землю Микула Се-
ляниновичъ, носитель тяги земной, мирный крестья-
нинъ — побѣдитель странствующаго рыцаря-завоева-
теля, могучаго норманна Вольги Святославича, — „его
воронъ конь осержается... отъ земли отдѣляется...
дѣлаетъ выходы на десять верстъ, ' дѣлаетъ выскоки
на сто верстъ*. Ни къ чьему богатырству русская
былина не относится съ такою благоговѣйною лю-
бовью, какъ къ Ильѣ Муромцу: его сила — нездѣш-
няя, ею напоили его Христосъ съ двумя апостолами,
Васнецовскіе богатыри.
263
о ней „написано у святыхъ отцовъ, удумано у апо-
столовъ Илья — представитель мира на землѣ, обу-
словленнаго страшною силою, которая никого безъ
толку не трогаетъ, но которую и самое не дай Богъ
никому тронуть! — представитель земскаго духа и
единства. Первое впечатлѣніе, какъ взглянешь на Вас-
нецовскаго Илью близорукими глазами, — ой, какой
суровый! Но чѣмъ больше и долѣе вглядываешься,
тѣмъ яснѣе выступаетъ изъ-подъ строгости наружной
природная доброта и сердечность богатыря, тѣмъ
мягче и теплѣе смотрятъ его изсѣра-голубые глаза.
На васъ, изъ-подъ шишака, смотритъ мужикъ Марей
Достоевскаго, тотъ „народъ", великій терпѣніемъ и
силою любви, что стрясъ съ плечъ нашествіе татар-
ское, нашествіе польское, нашествіе дванадесяти языкъ.
Ни Шуйскій — Алеша Поповичъ, ни Ляпуновъ и Ско
пинъ — Добрыни не въ силахъ были спасти Русь
отъ гибели въ пору Смутнаго времени, когда отъ
наѣзда иноземной нахвалыцины —
Сыра мать земля всколебалася,
Изъ озеръ вода выливалася,
Подъ Добрыней конь на колѣнца палъ.
Народъ — Илья, поднятый Мининымъ, самъ спасъ
свою самостоятельность. Не легко дал:я ему подвигъ
и въ эту пору, и въ позднѣйшія лихолѣтія наши. И
Русь падала въ бою, и ея нахвалыцики сиживали на
груди у нея, съ „чинжалищемъ булатнымъ", какъ си-
дѣлъ на груди у Ильи богатырь земли Жидовскія, и
надъ нею издѣвались:
Старый ты старикъ, старый матерый!
Зачѣмъ ты ѣздишь во чисто поле?
Даже самъ павшій народъ порою терялся, сомнѣ-
ваясь въ своихъ силахъ и въ своемъ жребіи, — какъ
264
Русскія были.
опрокинутый нахвальщикомъ Илья размышлялъ въ
свой смертный часъ:
Да, не ладно у Святыхъ Отцовъ написано,
Не ладно у Апостоловъ удумано:
Написано было у Святыхъ Отцовъ
Удумано было у Апостоловъ:
Не бывать Ильѣ въ чистомъ полѣ убитому;
А теперь Илья подъ богатыремъ!
Но — „лежучи, у Ильи втрое силы прибыло*, и
справился онъ съ нахвалыцикомъ и по плеча отсѣкъ
буйну і олову... Это — нижегородское ополченіе
послѣ тушинскаго стана, Полтава послѣ Нарвы, Оте-
чественная война — послѣ Аустерлица, освобожденіе
крестьянъ — послѣ Севастополя и освободительная
народная буря послѣ трагедіи Японской войны...
898—1906.
Поѣздка на Валаамъ.
I.
Пароходъ „Александръи.
Дѣсь ристань темна; пароходъ пойдетъ, —
будетъ вѣтло, — утѣшительно напутствуетъ финнка-
горннчная мой стремительный нырокъ — ибо нельзя
же назвать псдсбнаго сальтомортале входомъ! — въ
странное помѣщеніе, именуемое на валаамскомъ „Але-
ксандрѣ" каютою I класса. Я, ощупью, валюсь на
диванчикъ и не безъ смущенія ожидаю, что вотъ сей-
часъ точно такъ же нырнетъ за мною носильщикъ и
сброситъ въ эту тьму кромѣшную мой чемоданъ, а
въ немъ будетъ пуда четыре съ походомъ. Обстоя-
тельства нѣсколько напоминаютъ игру въ „кукушку",
которою будто бы забавлялись нѣкогда пресловутые
владивостокскіе „ланцепупы". Къ потолку, на длин-
ной веревкѣ, прикрѣпляется пятифунтовая гиря. Одинъ
изъ играющихъ раскачиваетъ гирю, другіе садятся по
угламъ. Тушатъ огни. Кто-нибудь громко кричитъ:
„куку*. Тогда раскачиватель толкаетъ гирю по напра-
вленію голоса, а самъ божится на полъ. Гиря, надъ его го-
ловою, летаетъ по комнатѣ саженными размахами, — кто
ее схватитъ впотьмахъ и.удержитъ, тотъ и выигралъ...
— Но, вѣдь, этакъ она и въ лобъ можетъ по-
пасть! — возразилъ я штурману дальняго плаванія, о
томъ мнѣ впервые разсказавшему.
268
Русскія были.
Онъ съ профессіональною гордостью, отвѣтилъ:
— И попадала-съ!
— Ну, и, значитъ, — готовъ человѣкъ? на
мѣстѣ?
— Н-нѣтъ... Пьяные, вѣдь, играли... А у пьянаго
человѣка мозги, знаете, какъ-то упруже... Однако,
оно, конечно, того... ошар шиваетъ!
— А случалось, что кто-нибудь ловилъ гирю?
— Помилуйте: многіе даже зубами-съ!..
Не знаю, удалось ли бы мнѣ — по правиламъ
этого ланцепупскаго вранья — удержать мой чемо-
данъ, въ случаѣ, если бы онъ въ меня попалъ, но, къ
счастью, носильщикъ дюйма на два промахнулся. Без-
помощно водя руками, я чувствовалъ себя въ убліеткѣ
старыхъ французскихъ тюремъ или въ венеціанскихъ
ріотЬі, описанныхъ Жакомъ Казановою и Сильвіо
Пеллико. Рука всюду упирается въ стѣнку или въ
потолокъ, а жара и духота ужасны до того, что я
начинаю сомнѣваться: не посадила ли горничная
меня, вмѣсто каюты, во внутренность парового
котла?
Въ потемки доносятся звуки торжественнаго пѣ-
нія — красивые, мощные, стройные. Такъ какъ дѣло
весьма похоже на то, что я сижу въ аду, то предпо-
лагаю, что звуки несутся, черезъ стѣнку, по сосѣдству,
изъ рая, и принимаюсь искать туда лазейки... Вы-
брался! На крытой палубѣ служатъ напутственный мо-
лебенъ. Народу—видимо невидимо; все — простецы,
только ужъ ни въ какомъ случаѣ не сѣряки: день
воскресный, и толпа нарядная, пестрая, женщины ря-
бятъ во всѣ цвѣта радуги, особенно яркіе и рѣзкіе
сегодня подъ безоблачнымъ небомъ и почти отвѣс-
ными лучами палящаго солнца. Когда мы отваливаемъ,
пристань, насъ провожающая, похожа на огородъ,
Поѣздка на Валаамъ.
269
усѣянный цвѣтущимъ макомъ. Машутъ платками,’кар-
тузами...
— Домна-а-а Пантелѣевна-а, безъ меня, слышь, не
пе-е-е-ей!—гремитъ съ носовой палубы чье-то супру-
жеское завѣщаніе.
И съ пристани — визгливый отвѣтъ:
— Самъ не пей, а я не напью-у-у-у-сь!..
Хожу, вѣрнѣе сказать, толкаюсь по пароходу:
публики ѣдетъ столько, что стоятъ и сидятъ чуть
не плечомъ къ плечу. Почти всѣ — прямо на Ва-
лаамъ.
— Всегда такъ много пассажировъ ѣздитъ? —
спрашиваю уже бывалаго богомольца.
— Въ лѣтнее время, особенно коли погода хоро-
шая, да праздники совпадутъ — большое стеченіе бы-
ваетъ. Валаамъ безъ пятисотъ, шестисотъ гостей не
живетъ. А- на Петра и Павла такъ и по нѣскольку
тысячъ собирается.
— Слѣдовательно, это финляндское общество
Валаамскаго пароходства зарабатываетъ хорошія
деньги?
— А какъ же? Вы примите во вниманіе: третье-
класснаго пассажира — орда! А онъ — по два цѣл-
ковыхъ голова съ. Второй классъ тоже всегда до-
статоченъ: купечество ѣздитъ, духовенство. Ну, и
первый, съ господами, даетъ свою покрышку... Вы
каюту изволили взя ь?
— М-м-м... да, каюту, — подтверждаю я, съ
содроганіемъ припоминая свой „паровой котелъ".
— Стало-быть, рейсъ-то влетѣлъ вамъ въ пять
съ четвертакомъ... Нѣтъ, жаловаться нечего: боль-
шой процентъ имѣютъ.
— Въ такомъ случаѣ, не грѣхъ бы имъ обзаве-
стись пароходомъ получше. Вѣдь, этотъ „Александръ" —
270
Русскія были.
даже' не самоваръ, а самоварная канфорка какая-то...
Тѣсно, грязно.
Плывемъ... Боже мой! Какъ невозможно длиненъ
Петербургъ, какъ утомительны его фабричныя трубы,
вытянутыя, точно горла, подавившіяся кускомъ, его
дровяныя и кирпичныя барки! А красоты все-таки
много — конечно, для охотника искать ее — и въ
этой „испакощенной" природѣ. Хороша Нева, вся
сверкаю тая солнечными блестками по голубой синевѣ,
хороша краснорубашечная группа рабочихъ, ворочаю-
щихъ что-то на доскахъ, подъ припѣвъ „дубинушки",
хороши голые ребятишки — сотни ихъ, желтыхъ подъ
солнцемъ, точно вохрой вымазанныхъ — съ крикомъ
и гикомъ, прыгаютъ съ барокъ въ могучую Неву...
Купанье съ барки! Это ли не сласть? Какая трапе-
ція, какой трамплинъ замѣнитъ наслажденіе кувыркнуться
въ воду съ выгнутаго барочнаго пуза, карабкаться
на руль, ежеминутно предупреждать товарищей и
быть предупреждаемымъ:
— Ты, чортъ, не ныряй, а то подъ барку утя-
нетъ.
И, при всемъ томъ, — нырять, нырять, нырять...
Есть въ этомъ какой-то „безсмертья залогъ" — на
дѣтскій масштабъ, конечно. Было что-то, не то, чтобы
преступное, но какъ будто грѣховное и непозволи-
тельное, не то, что запретное, но все же не болѣе,
чѣмъ лишь съ грѣхомъ пополамъ терпимое... По
крайней мѣрѣ, бывало, мы — хотя купаться намъ
никто не запрещалъ — бѣгали на барки тайкомъ отъ
старшихъ, крадучись точно воры, и много было
восторга именно въ этой таинственности... О, дѣт-
ство! ау! гдѣ ты?
ѴогЬеі зілсі Кіпдегзріеіе
Еіпсі аііез гоіН ѵогЬеі...
ПоъЗдка на Валаамъ.
271
На пароходѣ не весело. Съ кормы я ушелъ, ибо
на „интеллигенцію “ и въ Питерѣ любоваться возможно,
даже въ преизбыткѣ, — такъ если лицезрѣть ее еще
на валаамскомъ пароходѣ, то будетъ — по польскому
выраженію — „южъ занадто". Впрочемъ, и интел-
лигенціи-то, въ буквальномъ смыслѣ слова, полтора
человѣка: юный и хорошенькій студентъ-горнякъ съ
еще болѣе юною барышнею, — влюбленные до остол-
бенѣнія. Молчатъ, держатся за руки, смотрятъ другъ
другу въ глаза и улыбаются глупо, но мило... Ни-
рвана любви, мало занимательная для постороннихъ,
но которой самъ не промѣняешь „ни на какіе мил-
ліоны и, какъ говорятъ институтки. О, юность! ау!
гдѣ ты?
На демократическомъ „носу" — народъ. Стран-
ныя лица. То — красивыя, строгія, сухія, полныя
какой-то особой выдержки, спокойной энергіи, то —
безпутныя, опухлыя рожи, съ отпечаткомъ порока, съ
блудливымъ взглядомъ исподлобья, глаза — и наг-
лые и сконфуженные... Словно избранные агнцы и
отверженныя козлища. Середины нѣтъ. Прислуши-
ваясь къ разговорамъ, понимаю, въ чемъ разгадка.
Предо мною — везущіе и везомые. Образцы рус-
скаго характера и русской запойной безхарактерно-
сти. Это — пьяницъ, запутавшихся въ Петербургѣ
безъ надежды на вытрезвленіе, везутъ подъ монастыр-
скій началъ, на Валаамъ, гдѣ ни водки, ни вина, ни
пива, ни курева не достать ни за сто рублей.
— Везутъ, — и я довольно даже благодаренъ! —
разсуждаетъ одинъ изъ злополучныхъ, размахивая ру-
ками. — Что, въ самомъ дѣлѣ, за мода? Ну, выпей
стаканъ, другой, тихо, благородно... А, вѣдь, я, ми-
лый мой господинъ мастеръ, закурилъ на шесть не-
дѣль!
272
Русскія были.
— Былъ буемши? — хриплымъ басомъ возра-
жаетъ господинъ мастеръ — мужчина лѣтъ за сорокь,
съ мрачными бровями и еще мрачнѣйшимъ красно си-
зымъ носомъ, висящимъ на усы.
— Страсть! По участкамъ — ровно бы шаръ по
билліарду — катался...
— А я тихой. Я, братъ, какъ пыо, запрусь въ
камерѣ одиночкой, сижу да молчу. Только отъ
мысли — большое огорченіе. Потому — не-христіан-
ское въ голову лѣзетъ.
— Скажите!
— Фатеру поджечь — вотъ, али самому зарѣ-
заться ...
— Это онъ васъ смущаетъ.
— Извѣстно, онъ: кому жъ другому, какъ не
ему, подлецу!? Ну, да теперь только бы до Валаама
добраться, а тамъ — ему повадки не дадутъ.
— Тамъ строго! Это вы правильно! И отъ
угодниковъ благоволеніе, и отъ монашества суро-
вость.
— Что? водки? — входитъ въ азартъ господинъ ма-
стеръ, — какъ же! такъ для тебя и припасено! А
не хочешь ли поговѣть? Безъ масла вкушая, напри-
мѣръ?
— Опять же и трудъ — великая помощь, —
вставляетъ кто-то. — Тамъ отцы-монахи нашему брату
шалберничать не даютъ. Говѣнье — говѣньемъ, а ты
и поработай. Водять тебя по скитамъ, молитвою
угобжаютъ, кормятъ въ трапезной за братскимъ сто-
ломъ, а, промежъ дѣла, — ну-ка, милый человѣкъ!
вздѣнь подрясиичекь на плечи, да вотъ тебѣ коса,
либо грабли въ руки... ступай въ монастырскіе луга,
поусердствуй обители...
— Главное, чтобы человѣкъ не скучалъ, праз-
Поѣздка на Валаамъ.
273
дности не имѣлъ, въ мысли свои уйти не могъ. По-
тому — какъ дѣла нѣтъ, такъ мысли, а какъ мысли,
тутъ и бѣсъ запойный.
— Алкоголь это называется! — авторитетно по-
ясняетъ пиджачникъ, съ блѣдно-зеленымъ лицомъ.
— Да какъ ни называй, — все бѣсъ... Нетто
упомнишь ихъ, бѣсовъ-то, по именамъ? Всѣ — отъ
лукаваго! Одного помету!..
Жутко слышать этотъ самосознающій, самоосу-
ждающій, гласный и откровенный, но безсильный спра-
виться съ собою порокъ. Здѣсь — не стѣсняются
другъ друга, всѣ маски сняты, у всѣхъ одна бѣда,
одинаковый интересъ. Каждый, наоборотъ, спѣшитъ
высказаться — въ надеждѣ, что кто-нибудь изъ его
товарищей по несчастью, боромыхъ тѣмъ же „бѣ-
сомъ", пойметъ его, раздѣлитъ горе, а можетъ быть,
и дастъ хорошій совѣтъ, какъ съ „бѣсомъ" упра-
вляться, — „средствіе", основанное на горькомъ
опытѣ.
У трубы везомый чуть не въ ноги кланяется ве-
зущему :
— Петръ Николаевичъ! Разрѣши единую... ну,
одну только единственную... выпью — и до Шлю-
зенбурга приставать не буду.
— Голубь мой, не проси, — не могу; нельзя
тебѣ, голубь; вредъ тебѣ отъ того, — ласково и
кротко отвѣчаетъ рыжій мужичннища, изъ артельщи-
ковъ, опрятный и солидный.
— Вѣдь, купилъ же ты, какъ мы на паооходъ
шли, сороковку? Вѣдь, купилъ?
— Ну, купилъ.
— Для кого купилъ? — сказывай!
— Знамое дѣло, для твоего продовольствія. Мы
не потребляемь.
А. В Амфитеатровъ. ХХІП.
18
274
Русскія были.
— Чего жъ ты въ карманѣ-то ее томишь? Ви-
дишь, у меня душа мретъ...
— Какъ пароходъ отходилъ, ты единую выпилъ?
— Ну, выпилъ.
— Теперича, стало-быть, до Шлюшина терпи.
Вредительно, голубь.
Богатырь говоритъ ласково, но ласковость эта —
желѣзная. Паціентъ его, съ тоскою, бредетъ на но-
совую палубу. Богатырь издали слѣдитъ за нимъ
глазами.
— Хорошъ у тебя, товарищъ-то! — говорятъ за-
пойному. Онъ согласно киваетъ головою, разводитъ
руками, лицо у него — восхищенно-изумленное...
— И не говори! Такой человѣкъ, такой чело-
вѣкъ... Весь Питеръ исходи, не найти другого. По-
милуйте! Мѣсто пропимши, задумалъ я теперича на
Валаамъ. Долженъ я себѣ предѣлъ положить или
нѣтъ? Объясните обязательно!
— Что и говорить! кому предѣла не надо?
— Теперича Валаамъ — мѣсто свято, говѣть тамъ
буду. Выходитъ мнѣ, стало-быть, православная не-
обходимость— у всѣхъ друзей-товарищей, кого когда
обидѣлъ, яже вѣдѣніемъ и невѣдѣніемъ, христіан-
скаго прощенія попросить. И думалъ я, братцы,
всѣёхъ своихъ друзей-сродственниковъ и свойствен-
никовъ въ одинъ день обойти, а на завтра, съ паро-
ходомъ „Петръ", на Валаамъ прослѣдовать. Но —
что бы вы полагали? Къ кому ни приду, — сейчасъ
монопольное напутствіе, потому народъ мастеровой.
И пили мы, братцы, семь дней и семь ночей, и все
я на каждое завтра на Валаамъ ѣхалъ. Тутъ вотъ
Петръ Николаевичъ себя въ благородствѣ и оказалъ.
Пришелъ, меня жалѣючи, взялъ за руку: „Пойдемъ,
говоритъ, Семенъ Иванычъ!" — „Куда?" — „На Ва-
Поѣздка на Валаамъ.
275
лаамъ!* — „Невозможно, потому съ кумой не простём-
шись!* — „Нѣтъ ужъ, пусть кума тебя заглазно про-
ститъ, а тепереча пойдемъ, а не то, съ прощаньями
твоими, ты синенькимъ огонькомъ загорѣться мо-
жешь!*... И самъ, между прочимъ, все меня тянетъ,
а лапища у него, сами обозрѣть потрудитесь, —
клещи кузнечные... Я что же? Я пошелъ!.. Пожалуйте
на пароходъ! — На „Петра*? — На „Александра41.—
Желаю, чтобы на „Петрѣ*! — Ладно! Держи би-
летъ I
— Ахъ, какъ прекрасно! Вотъ какъ прекрасно,
что вы такъ заботитесь о товарищѣ, — вздыхаютъ
двѣ мѣщанки-богомолки, умиленно глядя на богатыря.
Тотъ, потупивъ глаза, ковыряетъ палубу носкомъ
сапога и, сплюнувъ на бокъ въ Неву, заявляетъ кратко:
— Наше дѣло артельное.
— Но только, какъ скоро ты въ карманѣ соро-
ковку держишь, а товарищу рюмку дать жалѣешь, —
мѣняетъ вдругъ запойный свой диѳирамбическій тонъ,—
то, Петръ Николаевичъ, выходишь ты ужъ не прія-
тель мнѣ, но подлецъ... Дай, а то умру.
Молчаніе, — точно Петръ Николаевичъ на дру-
гой планетѣ.
— Это вы напрасно такъ, — поддерживаютъ за-
пойнаго другіе собратья но искусству, — отъ вне-
запнаго воздержанія даже вредъ можетъ произойти.
Бросать надо по малости, обрывать, сохрани Богъ...
— Дано ему по положенію, — будетъ!
— Вотъ и извольте говорить съ этакимъ ста-
туемъ. Ему говорятъ: „вредъ*, — а онъ: „будетъ!*...
Дай, а то сейчасъ помирать лягу...
— Въ Шлюшинѣ.
— Аль въ тебѣ Бога нѣтъ?
— Въ Шлюшинѣ.
18*
276
Русскія были.
Изъ толпы раздается коварный совѣтъ:
— Но почему же вы въ буфетъ не отправитесь?
Тамъ вы завсегда можете получить свое удовольствіе
и воздержать васъ никто не властенъ...
Запойный свирѣпѣетъ.
— Не учи, окажи любезность! Не глупѣе тебя!
Буфетъ! А если онъ, идолъ, у меня всѣ деньги ото-
бралъ? Девять копеекъ было—на свѣчку угодникамъ —
и тѣ въ карманъ къ себѣ спряталъ...
— На свѣчку и пойдутъ, — хладнокровно отзы-
вается богатырь.
— Петръ Николаевичъ! Человѣкъ ты или звѣрь?
— Въ Шлюшинѣ.
Возвращаясь на корму, прохожу мимо богатыря.
Глаза наши встрѣчаются, и онъ почему-то, съ вне-
запною откровенностью, извинительно говоритъ въ мою
сторону:
— Мѣдники они. Хорошій человѣкъ и мастеръ
прекрасный... Жалко-съ.
Спускаюсь въ каюту. Финика не солгала: теперь
въ ней болѣе или менѣе „вѣтло*. Адски хочется
ѣсть. Звоню. Является другая финика. Объясняюсь —
вотще: по-русски — ни ползвука; пробую по-нѣмец-
ки, — ни четверти звука. Только ласково улыбается,
показывая роть съ двумя вырванными передними зу-
дами, и повторяетъ, кивая головою:
— ІО! ю! ю!
— Карточку дайте, волкъ васъ заѣшь!
— ІО!* ю! ю!
— О, Господи! Даруй мнѣ терпѣніе!
— ІО! ю! ю!
Къ счастью, — явленіе № 2: входитъ первая
финика. Эта, оказывается, тоже по-русски не гово-
рить и мало понимаетъ, а только притворяется знающей
Поъздкл на Валаамъ.
277
по-русски, умѣя сносно произносить нѣсколько фразъ;
но, — по крайней мѣрѣ, — хоть кухонныя-то и па-
роходныя слова зазубрила отчасти. Опять-таки —
верхъ заботливости пароходнаго общества о публикѣ,
которая его кормитъ своими паломничествами: насе-
лить пароходъ прислугою, „подобной надписи над-
гробной на непонятномъ языкѣ*4! Съ тѣхъ поръ, какъ
издается въ свѣтъ словарь Ефрона и Брокгауза, въ
Россіи появилось много образованныхъ, съ разсрочкою,
людей, — одинъ всеобъемлюще образованъ до буквы
„к*, другой до буквы „р“, глядя по тому, до какого
полутома успѣли они получить словарь. Моя — спер-
ва погубительница, а потомъ спасительница — финнка
въ русской рѣчи своей напоминала этихъ господъ.
Она была прекрасно образована до слова „пиво* (вклю-
чительно), но „сельтерская вода* уже ставила ее въ
горестный тупикъ, вмѣсто „содовой* она приносила
мадеру, а на требованіе „клюквеннаго морса* сердито
отмахивалась руками, какъ бы желая сказать:
„Если вамъ угодно издѣваться надъ бѣдной
финнской дѣвушкой, то помните, что у нея есть „пук-
ни* на поясѣ и свой собственный женихъ Гансъ Пай-
каненъ въ Вильманстрандѣ...*
Кормятъ пассажировъ эти удивительныя дѣвы не
то, чтобы скверно, ибо провизія свѣжая, но... глупо
какъ-то. Есть старый анекдотъ о матросѣ, который
убилъ грубостью своихъ гастрономическихъ вкусовъ
лакомку-грека. Матросъ поймалъ какую-то изумитель-
ной прелести рыбу и несетъ ее черезъ одесскій ры-
нокъ. Грекъ увидалъ кухонное диво, привязался къ
матросу съ разговоромъ, и пошло между ними сло-
вопреніе.
Грекъ. Матросъ, а матросъ? Зачѣмъ у тебя эта
рыба?
278
Русскія были.
Матросъ. Какъ, зачѣмъ? ѣсть!
Грекъ (съ глубочайшимъ презрѣніемъ). Ты бу-
дешь ее ѣсть?!
Матросъ (съ полнѣйшимъ убѣжденіемъ). Я
буду ее ѣсть.
Грекъ. Тогда скажи, какъ ты ее приготовишь?
Матросъ. А какъ тамъ еще готовить? Положу
въ котелокъ, сварю да съѣмъ.
Такого гастрономическаго кощунства чувствитель-
ный грекъ перенести не могъ: онъ бросилъ на мат-
роса взоръ негодованія, прошепталъ: „извергъ есте-
ства!", упалъ и умеръ.
Надъ этимъ анекдотическимъ грекомъ принято смѣ-
яться, но я — хотя и не очень лакомка — понялъ его
на „Александрѣ", гдѣ, подъ псевдонимомъ ухи, пода-
ются огромнѣйшіе куски великолѣпнѣйшей рыбы, ко-
торую, однако, невозможно ѣсть, ибо сварена она
первобытнѣйшимъ образомъ, по способу перваго по-
вара Адама, въ весьма подозрительномъ котелкѣ —
судя по мутной жижѣ, замѣняющей наваръ и далеко
не благовонной. Словомъ, ничего отъ неразумныхъ
дѣвъ не добьешься, а чего добьешься, то скверно.
И лишь спиртные напитки подаются не только въ
исправности, но даже какъ бы съ экстазомъ.
Движущаяся на аскетическій Валаамъ толпа пере-
живаетъ на „Александрѣ" нѣчто въ родѣ хмельнаго за-
говѣнья. Поэтому, когда мы минули Шлиссельбургъ
и вступили въ блещущее ровною бѣлизною Ладожское
озеро, — пароходъ былъ пьянъ вдребезги.
— Володя! — слышу умиленный, но заплетающійся
лепетъ, — спо-о-оемъ концертъ... составимъ хорчикъ...
„Кая житейская сладость*, напримѣръ?1
1 Замѣчательная вещь! Я зналъ множество русскихъ запойныхъ
пьяницъ, которые, въ болѣзни своей, жить не могли безъ этой .ЖитеЙ-
Поѣздка на Валаамъ.
279
Но незримый Володя отвѣчаетъ на предложеніе
столь неопредѣленнымъ звукомъ, что каждому непре-
дубѣжденному слушателю становится совершенно ясно:
„Кая" выйдетъ у него, весьма икая.
Еще садясь на пароходъ, замѣтилъ я среди па-
ломниковъ священника — красоты замѣчательной: со-
всѣмъ золотоволосый Бальдеръ. Сейчасъ — Бальдера
хоть выжми, и куда дѣвался его величавый видъ, его
степенная осанка?! Какой-то краснорожій Бахусъ или
Фальстафъ въ подпитіи. Перезнакомился со всѣми на
пароходѣ — и уже принятъ какъ свой группою бо-
гомолокъ изъ плохонькаго купечества: что называется,
въ дамы не вышли, а изъ бабъ ушли. Богомолки
флиртируютъ и скалятъ довольно гнуснаго вида зубы;
батюшка, попавъ въ рѣдкую роль кавалера, тщится
сыграть ее съ достоинствомъ: сидитъ „по-гусарски" —
отставивъ лѣвую ногу, уперъ руку въ бедро и на-
пряженно остритъ — точно бутомъ плотину замащи-
ваетъ... Разговоръ — судя по горячности однѣхъ
и томности другихъ дамъ — идетъ „о чувствахъ".
Гвалтъ — точно на ярмаркѣ; ничего нельзя разобрать
въ женскомъ визгѣ, кромѣ батюшкина хохота да гро-
хочущихъ окриковъ:
— Диспутуете безъ требуемой основательности!
Прошу доказать ваше мнѣніе отъ логики.
— Я не равна съ вами въ учености, но только я
говорю отъ сердца.
— Сердце есть показатель субъективный, то-есть
самоличный, а я молю: докажите отъ логики!
— Что вы, батюшка, заладили? — вертляво вмѣ-
шивается замѣчательно изношенное существо какъ бы
ской сладости**... Это словно бы гимнъ русскаго алкоголическаго гамле
тизма! Всего любопытнѣе — случай, разсказанный въ моихъ .Сибир-
скихъ этюдахъ": .Разливанное море".
280
Русскія были.
еще женскаго пола, замѣтно состоящее въ этой ком-
паніи на амплуа іп^ёппе сошіцие, — логика, да ло-
гика! Мы, женщины, этихъ вашихъ словъ понять не
можемъ...
— Вотъ я съ васъ вашу противную шляпу сорву,
да въ воду брошу, — кокетничаетъ другая іп^ёпие, —
это будетъ логика?
Батюшка дико смотритъ на дуру и „медлительно
отвѣтствуетъи:
— Нѣтъ, это логика не будетъ... Логика—дру-
гое.... А вотъ пива выпить слѣдуетъ!
Двое совершенно трезвыхъ и приличныхъ масте-
ровыхъ толкуютъ о „мѣстахъ". Нѣту „мѣстовъ":
затишье.
— Выходитъ, переждать надо до осени, — тогда
мѣстамъ открытіе будетъ.
— По монастырямъ переждать разсчитываете?
— Дѣло обычное. Вы разсудите: теперича я до
Валаама два цѣлковыхъ заплатилъ, а жить буду тамъ
три недѣли..,
— На монастырскомъ, значитъ, иждивеніи?
— Да, вѣдь, они рады: не дармоѣдомъ къ нимъ
приду; кое — на сѣнокосъ, кое — дрова рубить, кое —
по своему рукомеслу подмогу, — хлѣба-то, слѣдова-
тельно, и окупятся... Послѣ того — назадъ въ Петер-
бургъ: опять два цѣлковыхъ, — анъ, весь іюль у меня въ
четырехъ цѣлковыхъ и вышелъ. Сами судите: воз-
можно ли тѣмъ себя продовольствовать въ столицѣ?
— Гдѣ ужъ! Это вы съ резономъ!
— А вы просто такъ, — поговѣть ѣдете?
— И поговѣть, а признаться вамъ сказать, глав-
ное — для здоровья посовѣтовали. Грудью страдаю:
во вздохѣ заложеніе. А, сказываютъ, климатъ тамъ
объ эту пору цѣлительный...
Поъздкл на Валаамъ.
281
— Лучше не бываетъ! Истинно — благорастворе-
ніе воздуховъ. Вотъ только при вашей болѣзни —
какъ съ работою? Справитесь ли, ежели потребуется?
— Работа — что! Не господа! Болѣзнь работѣ
не помѣха... Мнѣ первое — чтобы передохнуть на
чистомъ воздухѣ, — ну, чтобы и пища была доста-
точная.
— Господа на дачи ѣздятъ, либо наводы, а мы —
по монастырямъ. Оно, пожалуй, и получше дачи-то
выходитъ.
— Помилуйте! Какое же сравненіе? Подобной
дачи подъ Питеромъ, либо даже по Финляндской до-
рогѣ, не укупить и за тысячу рублей... А тутъ —
за четыре цѣлковыхъ — все удовольствіе... А, что
до работы... руки свои, не покупныя, — руки не въ
счетъ.
Ладога — полная, могучая, безъ одной отмели:
уровень воды на два аршина выше обычнаго — ка-
ждую минуту мѣняетъ свои нѣжные цвѣта, отливъ за
отливомъ. Лѣнивыя, легкія волны, разбѣгаясь отъ па-
рохода, дробятся въ мелкую чешуйчатую рябь, —
словно на темно-синей стали трепещутъ капельки про-
литаго масла. Время къ закату, а жара не спадаетъ.
— Вотъ это плаванье! — восторгаются бывалые
люди, — ни качки, ни тумана. Другой разъ ѣдешь
на Валаамъ, — „море" всю душу изъ тебя вымотаетъ,
да и плывешь-то — ровно въ молокѣ: въ двухъ ар-
шинахъ ничего не видать. А этакой благодати, что
сегодня Богъ послалъ, и старики не запомнятъ...
Солнце утонуло за горизонтомъ краснымъ шаромъ,
ненадолго окровавивъ невысокія облака; тьма упала
быстро и еще быстрѣе разсѣялась, перейдя въ бѣлую
ночь... Подъ бѣлымъ небомъ, по бѣлому, какъ ска-
терть, озеру-морю тихою мухою ползетъ нашъ сонный
282
Русскія были.
пароходикъ къ Коневцу... Сонъ, тишина... Святое
благоговѣніе просится въ душу...
— И говоритъ мнѣ господинъ помощникъ участ-
коваго пристава, — доносится мѣрный и печальный
голосъ отъ трубы, — „Безполезный ты человѣкъ! До-
колѣ мы отъ тебя, подлеца, страдать будемъ? Вѣдь,
городовые подметки оттоптали, тебя, изверга, въ уча-
стокъ водемши“...
II.
Коневецъ.
Полночь.
Зеленый лѣсъ спитъ — не шелохнется въ мисти-
ческомъ сіяніи бѣлой ночи, прозрачной и безтуманной.
Бойкій монастырскій конекъ мчитъ меня, въ тарахтя-
щей пролеткѣ, подъ сонными вѣтвями. Онѣ брызжутъ
свѣжею росою; бодрящимъ вѣтеркомъ тянетъ въ
лицо.
Возница — монастырскій кучеръ, старый старикъ,
съ жидковолосымъ, точно вылинялымъ затылкомъ и
съ курьезною шишкою за ухомъ. Словоохотливъ до
болтливости и разсказываетъ о коневскихъ достопри-
мѣчательностяхъ столько, что — одно изъ двухъ:
либо онъ вретъ, либо ошибается книжка о Конев-
скомъ монастырѣ, купленная мною у вратъ обители.
Но — такъ какъ книжку эту составлялъ знаменитый
архимандритъ Пименъ, человѣкъ строгой мысли и
большого литературнаго таланта, — то, естественно,
приходится вѣрить письменному его свидѣтельству, а
не устному преданію.
Пароходъ пришелъ къ Коневцу въ половинѣ двѣ-
надцатаго, съ опозданіемъ часа на три. Судя по от-
зывамъ людей бывалыхъ, — если сложить часы опо-
зданія „Александра® за всѣ рейсы, имъ совершенные,
то выйдетъ, что онъ плаваетъ еще въ прошломъ сто-
284
Русскія были.
лѣтіи, при императорѣ Павлѣ Петровичѣ, и, только
по недоразумѣнію, не видишь въ толпѣ пассажировъ па-
риковъ и гатчинскихъ косъ. Въ монастырской гостиницѣ,
куда я отправился было спать, бѣжавъ отъ духоты въ
каютѣ, оказалась духота вящшая. Спрашиваю о. го-
стинника, когда бываетъ заутреня и, слѣдовательно,
можно будетъ осмотрѣть монастырскій соборъ. Скоро:
въ три часа. Стало быть; — не до сна.
— Ужъ лучше я пойду осматривать островъ!
— Помилуйте! — любезно говорятъ монахи, —
зачѣмъ же вамъ ходить — ноги трудить? Мы вамъ
дадимъ лошадь, и вы въ какіе-нибудь полтора часа
побываете во всѣхъ интересныхъ мѣстахъ Коневца.
Интересныхъ мкстъ этихъ, собственно говоря, не
слишкомъ много: знаменитый Конь-камень, Святая
Гора съ Казанскимъ скитомъ и Святымъ колодцемъ,
скитъ Коневской Божіей Матери, — вотъ и все. Есть
еще какіе-то Родушки или Радушки — мысокъ, какъ
говорятъ, съ прелестнымъ видомъ на озеро, но туда
оказалось невозможнымъ пробраться, вслѣдствіе высо-
кой воды. Уровень Ладожскаго озера этимъ лѣтомъ
на два аршина выше обычнаго. Высокая вода стоитъ
съ мая и, повидимому, не имѣетъ ни малѣйшаго намѣ-
ренія убывать. Пароходамъ отъ этого — большое удо-
вольствіе, такъ какъ объ отмеляхъ и помину не стало:
фарватеръ всюду. Но на островахъ половодье надѣ-
лало много сюрпризовъ: здѣсь лугъ обратило въ бо-
лото, тамъ уничтожило береговую дорогу и отрѣзало
сообщеніе между двумя частями острова, такъ какъ
новой дороги проложить негдѣ: старая шла подъ ска-
лою и, когда ее замыло, отступить дальше стало не-
куда. Родушки я посмотрѣлъ уже на обратномъ пути
съ Валаама. Хорошенькое мѣстечко, куда пришлось
пробираться по морю, яко по-суху: вода — по брюхо
Поѣздка на Валаамъ.
285
лошади. Рыбачьи хижины между ракитами. Рыбаки,
одичавъ въ одиночествѣ, обрадовались свѣжему чело-
вѣку, точно я съ неба свалился, одарили меня двумя
сигами и ни за что не хотѣли взять за нихъ денегъ.
Предлагали еще маленькую щучку, рекомендуя ее,
какъ превосходное симпатическое средство противъ
желтухи.
— Ты на щучку гляди, пока она не заснетъ.
А какъ щучка заснетъ, станетъ она вся желтая, —
это, стало-быть, желтуха твоя къ ней перешла.
— Все это, братцы, хорошо, да желтухи-то у
меня нѣтъ...
— Ну, пріятеля али сродственника угостишь!...
На Святой Горѣ, кромѣ великолѣпнаго лѣса да
удивительнаго бальзамическаго воздуха, нѣтъ ничего
особенно привлекательнаго. Обыкновенный россійскій
видикъ, который кажется красивѣе другихъ, ему по-
добныхъ, только потому, что, во-первыхъ, пригото-
вился смотрѣть его, какъ достопримѣчательность, а
во-вторыхъ — если ночью всѣ кошки сѣры, то на
утренней зарѣ всѣ виды прелестны. Предъ окнами
моей петербургской квартиры высятся развалины пе-
рестраиваемаго дома, а за ними обнажился огромнѣй-
шій брандмауэръ. Трудно представить себѣ что-либо
безобразнѣе этой кирпичной уродины; днемъ она —
красная, какъ будто со стыда за себя, — можно ска-
зать, взываетъ къ человѣчеству:
„Да застройте же меня поскорѣе во имя эсте-
тики!“
Но — возвращаясь изъ типографіи или съ ужина
разсвѣтною порою — я часто наблюдалъ, что очерта-
нія и этой ненавистной дылды способны облагоро-
диться, и на ней, какъ на гигантскомъ экранѣ, кра-
сиво мѣняются тона, посылаемые изъ-за дальнихъ
286
Русскія были.
крышъ еще незримымъ солнцемъ. Такъ диво ли, что,
не бывъ на лонѣ природы цѣлый годъ, отвыкнувъ отъ
нея для „комнатной температуры0, я былъ искренно
счастливъ дышать полною грудью, смотрѣть во всѣ
глаза и слушать обоими ушами на вершинѣ лѣсистаго
холмика, носящаго на Коневцѣ громкое названіе Свя-
той Горы? Сейчасъ — послѣ скитанія по величествен-
нымъ скаламъ, дѣвственнымъ чащамъ и могучимъ во-
дамъ Валаама — и весь-то Коневецъ вспоминается
мнѣ какъ милая и симпатичная игрушка, которою
полюбовался съ удовольствіемъ, но о которой ни-
сколько не жалѣешь потомъ, когда ея ласковое впе-
чатлѣніе блѣднѣетъ и тонетъ въ массѣ новыхъ и
истинно-грандіозныхъ.
Святая Гора — родоначальница всей Коневской
обители. Здѣсь въ девяностыхъ годахъ XIV вѣка
аѳонскій монахъ, уроженецъ „Господина Великаго
Новгорода", Арсеній, нынѣ чтимый православною цер-
ковью за святого и преподобнаго, поставилъ первый
на островѣ крестъ и при немъ создалъ отшельниче-
скую келью. На Коневецъ Арсеній прибылъ случайно —
послѣ долгихъ поисковъ удобнаго мѣста для новой
обители по Волхову, Ладожскому озеру и Городец-
кой рѣкѣ, нынѣшней Вуоксѣ. То было великое время
монастырской православной колонизаціи сѣвера, кото-
рой сознательно или полусознательно посвящали себя
лучшіе умы, избранныя натуры старой Руси. Валаамъ,
откуда Арсеній попалъ на Коневецъ, былъ такимъ же
центральнымъ узломъ этой колонизаціи для сѣвера,
какъ Троицкая лавра — для средней полосы Россіи,
Кіево-Печерская — для Малороссіи и Черноморскаго
прибрежья. Въ теченіе менѣе ста лѣтъ Валаамъ высы-
лаетъ на сѣверные пустыри цѣлую дружину культуро-
носцевъ, людей замѣчательныхъ по послѣдствіямъ ихъ
Поѣздка на Валламъ/
287
дѣятельности для русскаго дѣла въ инородческихъ
дебряхъ. Съ Валаама — Савватій и Германъ Соловец-
кіе, Александръ Свирскій, Евфросинъ Синеозерскій,
Аѳанасій Сяндемскій, Адріанъ Ондрусовскій, Арсеній
Коневскій: все — люди XV вѣка, когда —
Русь сбирали и скрѣпляли
И ковали броню ей
Всѣхъ чиновъ и званій люди...
Это было благородное соревнованіе миссіонерства
не кочевого, но осѣдлаго, прочнаго, объявлявшаго на
вѣки своими мѣста, гдѣ водружало оно крестъ; мис-
сіонерства — не только религіознаго, но и политиче-
скаго, потому что Германы и Савватій, Александры и
Арсеніи несли съ собою въ сѣверный просторъ не
одно христіанство, именемъ котораго освящали они
свой подвигъ, — они несли съ собою Русь. Напрасно
объяснять ихъ соперничество въ созиданіи все новыхъ
и новыхъ монастырей исключительно жаждою уедине-
нія, отшельническимъ духомъ, не терпящимъ обще-
житія. Если бы дѣйствовала эта причина, какъ глав-
ная, то, для удовлетворенія отшельнической потреб-
ности, и Савватію съ Германомъ, и Александру
Свирскому, и всѣмъ другимъ вполнѣ хватило бы и
по сіе время одного Валаамскаго архипелага. Боль-
шинство острововъ послѣдняго до сихъ поръ пустуетъ
отъ всякаго жилья, да и на самомъ Валаамѣ можно
выстроить еще добрую дюжину пріютовъ пустынно-
жительства — безъ опасенія, что отшельникамъ одного
придется часто встрѣчаться съ отшельниками другого.
Между валаамскими старцами есть не мало такихъ,
что никогда не покидали своего острова, не бывали —
черезъ заливъ, въ часѣ разстоянія — въ скиту Пред-
течи, на Никоновыхъ островахъ и т. д. Пустыни для
288
Русскія Были.
отшельничества человѣку' искать врядъ ли надо;
когда онъ возжаждетъ отшельничества, пустыня сама
вокругъ него образуется, и незачѣмъ удаляться за
тридевять земель въ тридесятое царство: пріютомъ
можетъ явиться ближайшая скала, холмъ, роща, чему
мы и имѣемъ примѣры, напр., въ Оптиной Пустыни,
едва ли не наиболѣе чтимомъ теперь монастырѣ сред-
ней Россіи. Да русскій аскетизмъ совсѣмъ и не про-
повѣдывалъ бѣгства отъ людей и презрительной
вражды къ нимъ, которою дышатъ легенды Ѳиваиды.
Взявъ оттуда суровыя формы, онъ наполнилъ ихъ
любвеобиліемъ и участливостью. Русскій отшельникъ —
существо безконечно строгое, безпощадно взыска-
тельное къ себѣ, но глубоко отзывчивое къ горямъ,
нуждамъ и потребностямъ ближняго. Между какимъ-
нибудь Павломъ Ѳивейскимъ и хотя бы св. Сергіемъ
Радонежскимъ, аскетомъ восточнымъ и аскетомъ рус-
скимъ, — одинаково суровыми къ своей собственной
личности, непроходимая пропасть въ остальномъ,
внѣшнемъ міровоззрѣніи, — и безконечный перевѣсъ
человѣчности, душевности, готовности понимать и
прощать, разумѣется, на сторонѣ аскета русскаго.
Вотъ почему жажду подвижничества въ пустынѣ
можно считать въ числѣ вторыхъ причинъ монастыр-
скаго разселенія на Руси, но отнюдь не первою и
исключительною. Главнымъ побужденіемъ монастыр-
скихъ строителей было, конечно, — двинуть право-
славную Москву, православный Новгородъ, православ-
ный Нижній и т. д., въ угодья темнаго языческаго
инородчества.
— Вы русской вѣры? — спросилъ меня вчера
сѣдой іеромонахъ.
И если мы хорошенько подумаемъ надъ исторіей
и бытомъ нашего народа, то, конечно, убѣдимся въ
Поъздкл на Валаамъ.
289
глубокой осмысленности и правдѣ этого названія.
Наше старое православіе — именно русская вѣра,
общая съ православіемъ византійскимъ лишь строго
сохраненными формами, но незамѣтно и даже, можетъ
быть, безсознательно исправившая его славянскимъ
здравымъ смысломъ и мягкимъ прекраснодушіемъ. И
не надменный и нетерпимый византизмъ Никоновъ,
Филаретовъ и Побѣдоносцевыхъ несли паствѣ своей
Стефаны Пермскіе, Савватіи и Германы Соловецкіе,
Александры Свирскіе, но именно это умягченное и
внимательное къ грѣху міра русское православіе, что
настолько пришлось по плечу народу нашему, на-
столько сроднилось съ плотью и кровью его. что
само, въ общежитіи, переименовалось въ русскую
вѣру.
Послѣ неудачныхъ поисковъ по Ладожскому по-
бережью, Арсенія бурею принесло къ Коневцу, гдѣ
онъ былъ уже раньше, но который сперва ему не по-
нравился. Арсеній принялъ это происшествіе за ука-
заніе свыше и остался вѣковать свой вѣкъ на островѣ.
Сперва онъ жилъ одиноко на горѣ. Черезъ годъ,
когда появились у него ученики, спустился на юго
западный берегъ Коневца и тамъ — у Лахты, которая-
впослѣдствіи получила названіе Владычной, въ память
посѣщенія острова св. Евфиміемъ, архіепископомъ
новгородскимъ, — основалъ скитъ, быстро разросшійся
въ монастырь. Въ 1421 году наводненіе вытѣснило
монаховъ изъ ихі обители, послѣ четверть-вѣкового
уже въ ней пребыванія. Арсеній пламенно молится,
имѣетъ видѣніе и, вдохновленный имъ, переноситъ
монастырь съ неудачно выбранной низменности на
берегъ болѣе возвышенный, гдѣ обитель и по сей-
часъ находится. Отстроивъ монастырь заново, Арсеній
какъ бы совершилъ все сужденное ему на землѣ,
А. В. Амфитеатровъ ХХІП. 19
290
Русскія были.
сталъ хирѣть и 12-го іюня 1444 года умеръ. Онъ
былъ монахомъ 65 лѣтъ, изъ нихъ — 51 годъ на-
стоятелемъ основанной имъ Коневской обители.
Въ настоящее время темя Святой Горы вѣнчаетъ
скитъ съ церковью во имя Казанской Божьей Матери:
невзрачный бѣлый четыреугольникъ, поставленный на
краю не высокаго, но довольно крутого обрыва. При
дорогѣ — крестъ и часовня.
— Это что? — спрашиваю возницу.
— Тутъ Камзольскій погребенъ.
— Кто такой?!
— Купецъ Камзольскій благодѣтель былъ... А еще
князь какой-то...
Заглянувъ въ „описаніе" архимандрита Пимена,
вижу, что купца Камзольскаго никакого не было, а
былъ какой-то кексгольмскій купецъ, дѣйствительно,
благотворившій обители. „Князь" же — Николай
Ивановичъ Манвеловъ — пожелалъ похорониться
на Святой Горѣ, услыхавъ отъ знаменитаго
коневскаго старца, духовника Израиля, преданіе,
будто здѣсь, при дорогѣ, было любимое мѣсто от-
дохновенія преподобнаго Арсенія. Часовня — память
видѣнія Божіей Матери, бывшаго въ самомъ началѣ
Коневскаго общежитія. Арсеній уѣхалъ на Аѳонъ и
замѣшкался въ путешествіи. Въ отсутствіе его, у мо-
наховъ вышли всѣ съѣстные припасы, братія смути-
лась и едва не разбѣжалась изъ обители. Но Бого-
родица явилась въ сонномъ видѣніи нѣкоему старцу
Іоакиму, пустынножителю, обѣщая скорое возвращеніе
Арсенія и конецъ оскудѣнія. Дѣйствительно, игуменъ
не замедлилъ прибыть и привезъ съ собою множество
припасовъ. Съ тѣхъ поръ и самая гора получила на-
званіе Святой.
Подъ обрывомъ разбитъ прекрасный фруктовый и
Поъздка нл Валаамъ.
291
цвѣточный садъ, тянутся огороды. Я полюбопытство-
валъ: сами ли монахи устроили всю эту прелесть и
ходятъ за нею? Нѣтъ, держатъ на жалованьи садов-
ника-спеціалиста, прикомандировавъ къ нему на под-
могу и въ науку двухъ послушниковъ. Сѣнокосы
чудные, травы высокія, благоухающія, а возница пла-
чется, что Богъ дождей не даетъ, и весь клеверъ
пропалъ.
Подъ свѣтло-зелеными березами, стройными и ду-
шистыми, проѣзжаемъ къ Святому колодцу. Въ ку-
стахъ что-то шелеститъ, бродягъ какія-то тѣни*...
Призраки, что ли, блуждаютъ, по полуночному вре-
мени? Ну, нѣтъ. Вонъ этотъ призракъ что-то ужъ
слишкомъ по-земному обнялъ близстоящую тѣнь за
талію, а тѣнь хохочетъ совсѣмъ не замогильнымъ
смѣхомъ. Что за народъ?
— Гости, — поясняетъ возница. — Изъ Петербурга
наѣхали.
— На нашемъ пароходѣ ихъ не было...
— Они третьяго дня съ „Петромъ" пріѣхали. Ну,
гостятъ. У насъ часто загащиваются. Иные все лѣто
околачиваются, словно на дачѣ. Потому, что у насъ —
просто! Куда проще, чѣмъ на Валаамѣ. Тамъ, чуть
десять пробило, — гостиница на замокъ: ни входа, ни
выхода. А у насъ — двери настежь всю ночь: когда
пришелъ, когда ушелъ, — никому горя нѣтъ. Свобода!
Молодежи-то и любо... Молельщики тоже!
Подвигаясь далѣе, мы вспугнули еще двѣ подоб-
ныя пары, а на возвратномъ пути — уже въ матовомъ
свѣтѣ расцвѣтающаго утра — встрѣтили и влюблен-
ныхъ съ „Петра": „онъ", въ значительной сте-
пени „раскисшій", лежалъ у ногъ „ея", упершись за-
тылкомъ въ березовый пень, а „она" шаловливо сте-
гала ,»его" по лицу какимъ-то долговязымъ бѣлымъ
19»
292
Русскія были.
цвѣткомъ. Я сдѣлалъ видъ, будто смотрю въ другую
сторону и любуюсь довольно уродливою кучею бу-
релома, но молодые люди, въ остервенѣніи взаимообо-
жанія, кажется, насъ и не примѣтили.
Святой колодезь — родникъ, какъ всѣ родники.
Мѣстные жители полагаютъ чудесность его въ томъ,
что онъ — на горѣ, и, тѣмъ не менѣе, въ немъ вода
есть.
— Гдѣ болото, — тыча пальцемъ подъ гору,
восклицалъ возница, — а гдѣ колодезь, и, поди жъ
тьі, — каплетъ!
Для человѣка, зрѣвшаго истоки Терека и ручьевъ
Бѣшеной Балки, правду сказать, рѣдкость неболь-
шая. Но у меня есть житейское правило: никогда
не огорчать проводниковъ недостаткомъ восхищенія
къ показуемымъ ими достопримѣчательностямъ, недо-
вѣріемъ къ ихъ познаніямъ и поправками ихъ оши-
бокъ. Я держусь этого правила съ тѣхъ поръ, какъ
въ Ватиканѣ постыдно довелъ резонерствомъ своимъ
одного отчаянно врущаго гида до слезъ отъ злости.
«Синьоръ, — сказалъ онъ мнѣ тогда, — за что
вы меня мучите? Я вижу, что вы хорошо знаете исто-
рію и искусство и совершенно во мнѣ не нуждаетесь.
Но, въ такомъ случаѣ, зачѣмъ вы меня брали? А
такъ я не могу: вы сбиваете меня съ порядка, у меня
все путается въ головѣ, и я поневолѣ несу чушь,
надъ которою вы, понятно, еще болѣе смѣетесь...
Ахъ, сеньоръ, повѣрьте: если бъ я зналъ исторію, я
не былъ бы гидомъ, но читалъ бы лекціи въ уни-
верситетѣ!.
— Вези на Конь-Камень!
Конекъ быстро нырнулъ въ лѣсную чащу и выныр-
нулъ среди пространныхъ, уже скошенныхъ луговъ,
трепещущихъ отъ низового, еле ползущаго тумана
Поѣздка на Валаамъ.
293
какими-то сизыми тѣнями. Утро хорошо. Въ кустахъ
разсудительно, точно будя подругу — „вставать пора!
вставать пора!* — чирикаетъ пташка и другая отвѣ-
чаетъ ей капризными и жалобными нотами... Конь-
Камень, окруженный правильно распланированною и
чисто содержимою рощею, громадина для валуна, но
для скалы — камень средняго роста. Онъ кажется
исполиномъ на низменной косѣ Коневца, но на Вала-
амѣ не былъ бы даже замѣтенъ. Къ тому же, нѣ-
сколько лѣтъ назадъ, отъ него отвалился огромный
кусокъ, который оттащили, черезъ дорожку, въ ку-
сты. Нѣкогда приходилъ отъ Коня-Камня въ неисто-
вый восторгъ профессоръ С. С. Куторга. Можетъ
быть, въ Конѣ-Камнѣ и, въ самомъ дѣлѣ, есть что-
нибудь восторгающее „по наукѣ*, но красоты въ немъ
немного. Думаю, что профессоръ просто хотѣлъ быть
любезнымъ и угодить монахамъ, которые каменнымъ
чудовищемъ своимъ не нахвалятся. Но чудовище
остается чудовищемъ. Къ тому же на немъ построили
весьма неуклюжую деревянную часовню. Очарованіе
Коня-Камня создается демоническою репутаціей, окру-
жающей этотъ природный памятникъ сѣдого языче-
ства. Такъ характеризуетъ его и самое житіе препо-
добнаго Арсенія: „камень, паче бѣсовскимъ ужасомъ,
неже густымъ лѣсомъ, окруженный*. Когда святой
прибылъ на Коневецъ, въ Конѣ-Камнѣ жилъ нечистый
духъ, и людіе страны сія, „идолобѣсіемъ ослѣплен-
ные*, приносили ему въ жертву каждое лѣто по
одному коню, „дабы скотъ ихъ хранимъ былъ отъ
пакости воздушныхъ духовъ* ... Преподобный Арсе-
ній изгналъ нечистаго силою своей молитвы, и вмѣстѣ
съ тѣмъ прекратилось, разумѣется, „идолобѣсіе*...
— Хорошо. Нечистаго изгнали. Куда же онъ
дѣвался?
294
Русскія были.
— А онъ обернулся стаей воронъ и перелетѣлъ
вонъ туда, на финскій берегъ, въ Чортову Лахту...
Оттого она и Чортовой именуется!
— Тамъ и остался?
— Тамъ и остался.
— И по сейчасъ тамъ живетъ?
— Нѣтъ, теперь тамъ живетъ начальство.
— Какое начальство?
— А чиновники разные... изъ Выборга, Кекс-
гольма...
Милое преемство: сперва воронье, потомъ нечистая
сила, потомъ чиновники, отъ которыхъ даже нечистая
сила сбѣжала!.. Нечего сказать: повезло злополучной
Лахтѣ!
Конь мой, конь! Бѣжитъ песокъ,
Чую ранній вѣтерокъ...
Возница мой, чуя ранній вѣтерокъ, страшнѣйше
зѣвалъ и, какъ потомъ оказалось, надулъ меня: не
показалъ Змѣиную гору, замѣчательную тѣмъ, что,
начинаясь узкимъ, похожимъ на змѣиный хвостъ, при-
горкомъ, она, нѣсколькими извилинами, возвышается
къ широкому обрыву. Гору эту я посѣтилъ на обрат-
номъ пути съ Валаама и ничего хорошаго на ней не
обрѣлъ. Во время шведскаго разгрома, постигшаго
Коневецъ въ XVII вѣкѣ, здѣсь спасались какіе-то от-
шельники. Проводники показываютъ сомнительные
слѣды, будто бы, ихнихъ келій. На одномъ бугрѣ,
надъ гнилымъ срубомъ и землянымъ валикомъ, высится
крестъ, съ надписью, вѣщающей, что здѣсь пустынно-
жительствовалъ въ концѣ XVII и въ началѣ XVIII
вѣка инокъ Порфирій, родомъ изъ новгородскихъ
князей.
Зато кучеръ свезъ меня къ скиту во имя Казан-
Поьздка на Валаамъ.
2У5
ской Божіей Матери, къ Владычной — или, по мѣст-
ному жаргону, Лодыжной — Лахтѣ, гдѣ стоялъ
когда-то первый деревянный монастырь Арсеніевъ.
Дорога туда осталась въ памяти моей лучшимъ впе-
чатлѣніемъ, какое подарилъ мнѣ Коневецъ. И, воз-
вратясь въ монастырь, отпустивъ возницу, я все утро
затѣмъ проходилъ по этой очаровательной дорогѣ,
любуясь Ладожскимъ озеромъ, ее омывающимъ, слу-
шая его спокойные, величественные всплески, мѣрно
ударяющіе о берегъ. Это не гнѣвный прибой враж
дебныхъ волнъ на враждебную землю, — это просто
сторожевой окликъ водныхъ духовъ... „Здѣсь мы!
здѣсь мы! здѣсь мы! — внятно повторяетъ онъ, —
слышишь ли ты наше величавое присутствіе?"
Мягкая бѣлизна неба и моря, мягкія излучины не
высокаго берега, мягкій сыпучій песокъ подъ ногами,
мягкое пѣніе ладожской волны, — весь островъ мяг-
кій, нѣжный, жизнерадостный. Здѣсь именно такому
ласковому отшельнику жить и спасаться, какимъ былъ
знаменитый мѣстный Израиль: „неисчерпаемый источ-
никъ утѣшенія и привѣта", — называетъ его архи-
мандритъ Пименъ. Этотъ подвижникъ имѣлъ истинно-
всеобъемлющее широкое сердце, благословлявшее „и
въ полѣ каждую былинку, и въ небѣ каждую звѣзду “.
О, если бъ могъ всю жизнь смѣшать я,
Всю душу вмѣстѣ съ вами слить!
О, если бъ могъ въ свои объятья
Я васъ, враги, друзья и братья,
И всю природу заключить*.
Это какъ будто объ Израилѣ писано. Онъ, какъ
не кто другой, умѣлъ поддержать колеблющагося пра-
ведника и утѣшить кающагося грѣшника. Онъ не
давалъ человѣку отчаяться въ себѣ. Его Богомъ была
296
Русскія были.
всепрощающая любовь и вѣчная надежда. Всѣ ду-
ховныя дѣти, какъ монастырскія, такъ и мірскія, —
а послѣднихъ хватило бы, чтобы населить весьма по-
рядочный губернскій городъ: такъ широка была попу-
лярность Израиля! — искренно любили и уважали
его. „Въ преизбыткѣ любви“ онъ всѣмъ давалъ
своеобразныя названія. Кого назоветъ „царская жем-
чужина", кого— „сладкая ягодка", иного „многостра-
дальный", другого — „сладость церковная". Та рус-
ская нѣжность для нѣжности, то стремленіе и озорника
погладить по головкѣ, и паршивую овцу приласкать,
что такъ хорошо понималъ Достоевскій, великолѣпно
написавшій типъ русскаго старца, хотя все же его
Зосима нѣсколько приподнятъ сравнительно съ Зоси-
мами дѣйствительности, которыхъ теперь насмотрѣлся
я вживѣ въ Валаамскомъ монастырѣ, и о которыхъ,
покойныхъ, прочелъ множество біографій. Они проще,
дѣятельнѣе, яснѣе и ближе къ толпѣ, ими чаруемой,
чѣмъ Зосима Достоевскаго. Тотъ—все-таки немножко
какъ будто за стекломъ, „не тронь меня", а эти —
всѣ въ прибѣгающей къ нимъ за помощью и совѣтомъ
жизни. Есть между ними апостолы ласковыхъ и крот-
кихъ упованій: не бойся, дескать, чадо! Христосъ
все видитъ, все знаетъ, все понимаетъ — и грѣхъ
твой проститъ! Недаромъ онъ кровь свою за тебя
пролилъ! Ступай, молись, да впредь не грѣши!..
Есть грозные пророки суроваго и мучительнаго покая*
нія, у которыхъ вѣчно и на умѣ, и на языкѣ —
геенна огненная, тьма кромѣшная, плачъ и скрежетъ
зубовный, жестокій постъ, вериги, самоистязаніе, сверх-
сильная молитва. Но безучастныхъ нѣтъ. А если
бываетъ такой, то—уже по свершеніи долгаго, дол-
гаго подвига участія къ нуждамъ чужой души, когда
совершено все земное, и годы, и личное внутреннее
Поѣздка на Валаамъ.
297
самосознаніе старца требуютъ упорядоченія его соб-
ственнаго духовнаго міра, говорятъ ему: замкнись въ
себѣ и не выходи, — ты уже не человѣкъ... Въ
исторіи Валаамскаго и Коневскаго подвижничества я
нашелъ, собственно говоря, только одинъ, вполнѣ
цѣльный образецъ подобнаго аскетическаго безучастія:
это — валаамскій монахъ-пустынникъ Аѳанасій, скон-
чавшійся въ 1852 году, 80 лѣтъ отъ рожденія. Въ пу-
стынную свою келью онъ не принималъ никого, мало
съ кѣмъ говорилъ, и только по необходимой надоб-
ности, и особенно удалялся отъ бесѣды съ мірскими
людьми, говоря:
— Я за нихъ Богу отвѣта не дамъ, а за себя не-
премѣнно истязанъ буду. Господь не спроситъ: по-
чему ты другихъ не спасъ?., а—почему самъ не
спасся? Я пошелъ въ пустыню не для того, чтобы
другихъ назидать, но для того, чтобы въ ней опла-
кивать мои грѣхи!
Выйти изъ келіи — хотя бы за сборомъ топлива —
онъ почиталъ уже грѣхомъ. Какъ аскетъ совершенно
восточнаго типа, онъ имѣлъ способность застывать по
шести часовъ въ такъ называемой „умной молитвѣ*—
упражненіи, роднящемъ между собою аскетовъ не
только всѣхъ христіанскихъ вѣроисповѣданій, но и
всѣхъ религій міра, возвысившихся до идеи духовнаго
самосовершенствованія, приближенія человѣка къ боже-
ству. Умную молитву знаютъ и буддизмъ, и іудаизмъ,
и магометанство. Упражненіе это — столько же физи-
ческое, сколько нравственное, и необычайно трудно
съ той и другой стороны. При полной неподвижно-
сти тѣла надо мысленно всецѣло сосредоточиться на
идеѣ божества и на молитвѣ ему. Это — молчали-
вый экстазъ, совершенно извлекающій человѣка изъ
окружающей обстановки; міра болѣе не существуетъ;
298
Русскія были.
духъ витаетъ гдѣ-то внѣ времени и пространства.
Оторваться „умною молитвоюи отъ дѣйствительности
на нѣсколько минутъ — дѣло возможное для каждаго
вѣрующаго человѣка, особенно, если онъ склоненъ къ
восторженности и обладаетъ впечатлительными нервами.
Но выдерживать себя по шести часовъ въ сутки въ
ничѣмъ не развлекаемомъ и не смущаемомъ экстазѣ —
подвигъ, предъ которымъ робко отступали даже та-
кіе истязатели своей плоти, какимъ, напримѣръ, былъ
въ годы своего послушанія творецъ современнаго
Валаама, великій игуменъ его Дамаскинъ — одно
время товарищъ Аѳанасія по пустыни. Отрубленный
отъ міра, погруженный въ „умную молитву “, Аѳанасій
думалъ только о смерти и о загробномъ разсчетѣ за
угасающую уже жизнь. А между тѣмъ родомъ этотъ
угрюмый умъ былъ изъ тульскихъ оружейниковъ —
самаго нищаго, но самаго веселаго и безпечнаго
народа, между всѣми ремесленниками Россіи, от-
личеннаго наибольшимъ развитіемъ способности
ничуть не думать о завтрашнемъ днѣ. Одинъ изъ
монаховъ, побывавъ въ Тулѣ, сталъ разсказывать
отцу Аѳанасію о нынѣшнемъ устройствѣ этого го-
рода, о новыхъ зданіяхъ, площадяхъ, широкихъ
улицахъ.
— Братъ, — мрачно остановилъ его пустынникъ, —
скажи лучше мнѣ, много ли понадобится досокъ для
моего гроба и великъ ли холмъ земли подымется надъ
моимъ прахомъ.
Но повторяю: Аѳанасіи — какъ ни высоко ста-
витъ ихъ монашество, зрящее въ подвигѣ ихъ при-
ближеніе къ идеалу древнихъ пустынныхъ отцовъ —
все же исключеніе, а не общее правило. Аѳанасіевъ
ставятъ въ образецъ, мечтаютъ достигнуть ихъ вели-
чественнаго безстрастія, но живость славянскаго ума
Поѣздка на Валаамъ.
299
и мягкость славянскаго сердца рѣдко кому даетъ уйти
на подобную степень отчужденія.
— Ахъ, ужъ этотъ мнѣ грѣшный міръ! Погибну
я за общеніе съ нимъ и вниманіе къ его нуждамъ! —
сокрушенно говоритъ русскій подвижникъ и... въ то
же время всю жизнь проводитъ въ заботахъ и хлопотахъ
о горѣ и грѣхѣ именно этого гибельнаго міра, искупая
свою святую „вину* почти невѣроятнымъ самомучи-
тельствомъ и желѣзнымъ терпѣніемъ во всякой житей-
ской напасти. Любвеобильный Израиль, помянутый
выше, всю жизнь тяжко болѣлъ ногами; въ концѣ
жизни, онѣ у него загнили до колѣнъ, почернѣли и
высохли, „стали какъ желѣзныя*. Страданія его были
ужасны, но никто не слыхалъ, чтобы онъ стоналъ
или охалъ; „только, бывало, поморщится и всегда
благодарилъ Бога*. Жалѣвшимъ о мучительности его
недуга больной неизмѣнно отвѣчалъ стихомъ апостола
Павла:
— Недостойны страсти нынѣшняго вѣка къ хотя-
щей славѣ явитися въ насъ.
Израиль умеръ 11-го марта 1856 года, проживъ
въ Коневской обители пятьдесятъ лѣтъ. Кроткая душа
его до сихъ поръ какъ будто не отлетѣла отъ этихъ
мѣстъ. Блуждая по мхамъ и розоватому граниту
излучинъ Коневскаго скита, я ничуть не изумился бы,
если бы вдругъ раздвинулись блѣдныя, дѣвственныя
зелени подсосеннаго кустарника и ласково глянулъ
бы изъ нихъ сѣдобородый, старческій обликъ, въ кло-
букѣ, съ умными, глубоко-проницательными очами.
— Полюбуйся, молъ, полюбуйся, соколикъ, на
Божью красу моего острова... Надо природу лю-
бить : она святая, въ ней вѣчное Божество землѣ себя
оказываетъ.
А кругомъ и впрямь — чѣмъ ярче разгоралось
зоо
Русскія были.
новорожденное утро, тѣмъ роскошнѣе развертывалась
святая краса. Старое Нево — нѣжно-голубое, съ
бѣлесыми полосами, вдали — у берега трепетало все
розовое. Жемчужный прибой не стучалъ больше пря-
микомъ о берегъ, но разстилался по немъ косыми,
продольными волнами, словно ложился въ постель и
подушку себѣ примащивалъ, чтобы поудобнѣе улечься
и послаще заснуть. Прямыя высокія сосны, розовый
гранитъ, скитская церковь, далекія рыбачьи лодки въ
просторѣ озера — все опрокинулось въ воду отвѣс-
нымъ и чистымъ отраженіемъ... Чижъ весело запи-
щалъ въ кустарникѣ, хрюкнула какая-то звѣрюга,
жалостно допѣваютъ отходную минувшей ночи кусаки-
комары, укладываясь .спать подъ росистые листья,
озабоченный дятелъ бѣгаетъ по соснѣ, выбирая, гдѣ
ему застучать носомъ... Вся природа—какъ передъ
смотромъ — будто напряглась, подтянулась и ждетъ,
въ веселомъ и нервномъ возбужденіи, царственно гря-
дущаго въ нее дня. И вспыхнуло солнце, — и не
стало больше полутѣней: міръ утонулъ въ золотомъ
сіяніи... И звонко, и радостно запѣли за рощею
монастырскіе колокола.
III.
Валаамъ.
1.
Божья тишь...
День тихо меркнетъ въ заревѣ безоблачнаго за-
ката.
Свѣжій, съ крѣпкою, веселою зеленью, молодой
кленокъ смотритъ въ открытое окно моей кельи. Въ
половинѣ іюля на Валаамѣ еще весна: цвѣтетъ сирень,
калина, жимолость, жасминъ; только что сошелъ съ
лѣсныхъ полянъ ландышъ, и, на смѣну ему, заблаго-
ухала по низинамъ бѣлая и стройная лѣсная фіалка-любка.
Ароматъ, тишь, безвѣтріе и сонъ. Вечернее пра-
вило выслушано, монахи разошлись по своимъ кельямъ,
сторожъ десять разъ ударилъ въ часовой колоколъ, и
десять разъ пропѣли аккордами, вторя ему, дремучіе
лѣса и зеркальныя озера. Монастырь и гостиница
наглухо запираютъ свои двери. Ночь.
Вдыхаю полною грудью плывущій въ окно влаж-
ный и темный воздухъ, и чѣмъ таинственнѣе сгу-
щается мракъ, чѣмъ глубже тишина вокругъ, тѣмъ
пытливѣе устремляются въ ночь недремлющія очи,
тѣмъ явственнѣе слышитъ сторожкое ухо какіе то
надземные звуки, глухую гармонію сонной природы.
Здѣсь столько слышишь церковныхъ пѣснопѣній
302
Русскій были
ухо такъ свыкается съ нимъ, что они то и дѣло
просыпаются въ музыкальной памяти безсознательно,
начинаютъ звучать въ воображеніи — точно и въ
самомъ дѣлѣ гдѣ-то еще поютъ, еще славословятъ.
Гудитъ ли комариная стая, гулко встряхнетъ ли вер-
хушки деревъ внезапно налетѣвшій порывъ вѣтра, —
въ стонѣ и лиственномъ шумѣ вдругъ откликнется
глухимъ и далекимъ напѣвомъ незримая всенощ-
ная, свершаемая природою послѣ всенощной люд-
ской...
Путешественникъ по Востоку разсказывалъ мнѣ
недавно, что индійскіе брамины имѣютъ обыкновеніе
отдѣлять въ своихъ жилищахъ одну комнату, куда
предписывается имъ входить не иначе, какъ если они
чувствуютъ себя вполнѣ въ духѣ, въ свѣтломъ и
любвеобильномъ настроеніи. Комната эта убирается
коврами и мебелью по вкусу хозяина, украшается
его любимыми цвѣтами, въ ней курятся любимыя
его благовонія. Войдя въ этотъ храмъ своихъ сим-
патій, въ этотъ уголокъ личнаго спокойствія и зем-
ного счастья, браминъ остается въ немъ, покуда не
почувствуетъ въ душѣ пресыщенія и скуки. Тогда
онъ спѣшитъ уйти: священная комната не должна
оскверняться непріятными помыслами и настроеніями.
Браминъ вѣритъ, что довольный и нравственно
уравновѣшенный человѣкъ распространяетъ отъ себя
флюиды довольства и нравственнаго равновѣсія, и
что они остаются въ атмосферѣ помѣщенія, гдѣ ему
чувствовалось такъ хорошо, и, умножаясь, съ каж-
дымъ новымъ посѣщеніемъ, накопляются въ незри-
мое море благосклонныхъ токовъ, вѣчно струящихся
и могуче воздѣйствующихъ на человѣческую при-
роду. Когда подобное накопленіе свершится, бра-
минъ начинаетъ посѣщать свою психическую лабо-
Поѣздка на Валаамъ.
303
раторію уже не въ минуты радости, но, наоборотъ,
когда ему не по себѣ, когда бѣда за плечами, и
нужно утѣшеніе. И комната, напитанная ласковыми
и кроткими флюидами, мало-по малу подчиняетъ себѣ
огорченную душу, умиротворяетъ мятущееся сердце,
снимаетъ съ человѣка безразсудный гнѣвъ, водворя-
етъ въ права свои спокойную разсудительность,
мудрый и снисходительный разумъ. Нѣчто въ родѣ
какъ бы нравственной кладовой, куда ходятъ за но-
вымъ запасомъ добраго расположенія духа, когда
старый весь истраченъ въ чаду и зловоніи житей-
ской кухни Г
Эта причудливая теорія накопленія благихъ флю-
идовъ невольно припомнилась мнѣ, когда — въ пер-
вый день пребыванія на Валаамѣ — я одиноко бро-
дилъ по его садамъ и рощамъ. Здѣсь сказывается
тысячелѣтіе молитвы. Воздухъ напоенъ ею; она —
дыханіе этихъ оторванныхъ отъ міра острововъ.
Вѣрующій вы или невѣрующій, она захватываетъ васъ,
заставляетъ мечтать и грезить. Глядя на воды про-
зрачныя, на многосаженную глубину, съ опрокину-
тымъ въ нихъ недвижимымъ отраженіемъ храмовъ
и часовенъ, начинаешь понимать древне-русскія пре-
данія о „церковншахъ*, о святомъ градѣ Китежѣ,
ушедшемъ отъ Батыя неистоваго въ хрустальную
глубь лѣсного озера. Стоишь гдѣ-нибудь на дале-
кой опушкѣ, ладожская волна, переливаясь черезъ
камни, ласково шепчетъ, лижетъ твои ноги, въ бе-
реговыхъ кустахъ мелодически перекликаются звонки
коровъ, бродящихъ на вольномъ подножномъ корму,
« Это — въ родѣ того, какъ гегеліанецъ Кирѣевскій ходилъ къ
Иверской молиться ие потому, что вѣрилъ въ чудотворность иконы,
ио потому, что — „мѣсто наплаканное": незримый складъ столѣтіями
накопленной скорби, слезъ и жалобъ человѣческихъ... 1905-
304
Русскія были.
безъ пастуха и призора, взоръ тонетъ въ широко
развернутой дали голубого озера, мелкіе острова, въ
щетинѣ сосновыхъ и еловыхъ лѣсовъ, чуть дымятся
вечернимъ туманомъ — точно дышатъ, заснувъ на
волнахъ, гигантскіе киты... И тутъ-то, — черезъ
лѣса, за семь, за десять верстъ, — тихо внятный
благовѣстъ. „Пустыня внемлетъ Богу". Сѣдые клубы
надводныхъ паровъ свиваются въ темнѣющемъ про-
сторѣ хороводами бѣлыхъ ангеловъ... „Пришедше
на западъ солнца, видѣвше свѣтъ вечерній, поемъ
Отца, Сына и Святаго Духа Бога!.."
За истекшій день я испыталъ много живыхъ и
новыхъ впечатлѣній. Съ Коневца мы уѣхали отвра-
тительно. Прощальное лаканье водки и пива нача-
лось съ утра, и можно было лишь радоваться, что,
натощакъ, пьяницъ скоро развезло и большую часть —
отъ хмеля и тихой тряски парохода — сморило крѣп-
кимъ сномъ. Палуба спящая, усѣянная обезсилен-
ными, безобразными, неприлично разбросавшимися
тѣлами, противна, но хоть молчалива. Мѣдникъ,
везомый богатыремъ Петромъ Николаевичемъ на
Кіозіегкиг, ухитрился какъ-то надуть своего провод-
ника: кто его и когда угостилъ, — Богъ вѣсть;
сейчасъ онъ сидитъ на чужомъ узлѣ, краснѣе свеклы
и пьянѣе вина, и наглѣйшимъ образомъ дразнитъ
своего покровителя:
— Вотъ — выпилъ, и что ты съ меня возьмешь?
Премѣнить того тебѣ, другъ любезный, не предвижу
окончательной возможности.
Другъ любезный смотритъ на пьянчугу съ су-
мрачною гадливостью. Онъ очень хорошо и самъ
понимаетъ, что, разъ человѣкъ напился, „премѣнять"
тутъ уже нечего. Сконфуженъ и золъ на себя, что
не усмотрѣлъ онъ — страшно. Нахмурился звѣремъ
Поъздкл на Валламъ.
305
и, на всѣ наглости жалкаго человѣка, только повто-
ряетъ односложно:
— Ладно съ. Ужо-съ. Увидимъ-съ.
Проходимъ мимо низменнаго Тихвинскаго острова.
Это — какъ бы первое предостереженіе пароходу:
мы уже въ валаамскихъ водахъ, хотя до самаго Ва-
лаама еще двадцать пять верстъ. Вчерашній игривый
батюшка стоитъ у барьера съ мрачнымъ видомъ че-
ловѣка, у котораго дьявольски ломить голову съ
похмелья, и грызетъ лимонъ. Спутницы богомолки
пытаются вовлечь его въ прежнее празднословіе, но
напрасно: батюшка вступилъ на стезю благоразумія
и на соблазнъ порока даже ухомъ не ведетъ. Тепло
и свѣтло. Вдругъ, сразу, мы погружаемся въ холодъ
и какое-то матово-бѣлое сіяніе, полупрозрачное, точно
передъ глазами опустили, въ нѣсколько слоевъ кисеи,
мягкій пологъ. Это — мы вплыли въ полосу пресло-
вутаго ладожскаго тумана. Такихъ странныхъ тума-
новъ я нигдѣ еще не видалъ. Самого тумана не
видишь, но, изъ-за него, не видишь и ничего дру-
гого дальше двухъ-трехъ саженъ разстоянія. Сыро-
сти особой не чувствуешь, а уже успѣлъ продрог-
нуть до костей, и въ жилы предательски пробирается
лихорадка. Море — совершенно молочнаго цвѣта,
съ тѣми же блѣдными отливами перламутра, что иг-
раютъ, подъ солнцемъ, на кипящемъ молокѣ. Небо
льетъ прежній ясный свѣтъ, но само выцвѣло въ тонъ
моря; блѣднымъ и огромнымъ въ туманѣ призракомъ
пронеслась надъ пароходомъ молчаливая чайка. Дикая,
фантастическая бѣлизна, сквозь которую, — пыхтя,
сердясь и посылая за собою черный, низко плывущій,
придавленный сыростью къ морю, дымъ, — проходитъ
„Александръ", — гнетуще ложится на душу. Озяб-
шіе пассажиры пріумолкли, прячутся по каютамъ.
А. В. Амфитеатровъ. ХХШ. 20
306
Русскія были.
Мы — въ какой-то таинственной зимѣ, внезапно во-
рвавшейся въ знойное лѣто. Стоя на кормѣ, ослѣп-
ленный этимъ бѣлымъ холодомъ, я начинаю живо
понимать блистательную картину полярнаго тумана,
начертанную Эдгаромъ Поэ въ заключительныхъ стро-
кахъ „Путешествія Артура Гордона Пима"... Такъ и
чудится: вотъ сейчасъ распахнется бѣлый занавѣсъ,
скрывающій отъ насъ, куда мы ѣдемъ, гдѣ ѣдемъ,
откуда ѣдемъ, и протянетъ къ намъ властныя руки тотъ
мистическій бѣлый гигантъ, въ чьихъ роковыхъ объ-
ятіяхъ исчезли нѣкогда бѣдный Пимъ и Петерсъ, съ
ихъ утлою лодкою...
Занавѣсъ распахнулся. Въ прорѣху его хлынули
солнечные лучи, голубое небо, веселое, бодрящее тепло,
а, вмѣсто бѣлаго гиганта, мы увидѣли въ верстѣ-
другой предъ нами темно-зеленые боры на гордыхъ
обрывахъ Валаамскихъ скалъ. Все на пароходѣ ожило,
засуетилось. Вздохи, крестное знаменіе...
— Господи Батюшко! —шелестятъ отъ носа до
кормы старушечьи молитвы, — Царица Небесная!
„Козлища", разбуженные толчками товарищей,
вытрезвленные холодомъ только что пройденнаго ту-
мана, — въ замѣтномъ упадкѣ духа. Напрасно улы-
баются имъ быстро скользящіе мимо острова своими
позолоченными солнцемъ елями и румянымъ гранитомъ:
они тупо смотрятъ на ждущую ихъ обитель, и почти
на всѣхъ этихъ искаженныхъ и блудныхъ лицахъ я
читаю одну и ту же тоскливую мысль:
„Тутъ, братъ, ау! не разгуляешься!.."
— На манеръ узника Дрейфуса,—остритъ зеленоли-
цый „ пиджакъ", открывшій вчера въ адскомъ воин-
ствѣ новаго бѣса — Алкоголя.
Спускаюсь внизъ, укладываю свои вещи, прохожу
затѣмъ, внутренностью парохода, черезъ второй и тре-
Поѣздка на Валаамъ.
307
тій классы, мимо машины, на носовую палубу. По
пути слышу задушенные вопли и неистовое водное
чупаханье. Гляжу... Нѣтъ, ей Богу, у Петра Нико-
лаевича есть характеръ! Шуйцею онъ склонилъ сво-
его паціента подъ кранъ насоса, а десницею качаетъ
ему на голову ледяную воду. Паціентъ, съ дурного
похмелья, кашляетъ, захлебывается, трепыхается въ
рукахъ мучителя, точно рыба на пескѣ, — а тотъ,
ничто же сумняшеся, давитъ, знай, дарованными ему
отъ природы клещами, да качаетъ ведро за ведромъ,
приговаривая:
— Чистенькіе пріѣдете. И предъ людьми опрятны,
и Господу Богу милы.
Мнѣ стало смѣшно, и я поспѣшилъ наверхъ.
Мелькнули крестъ и маякъ Никонова Мыса, откипѣли
бѣлые прибои Порфирьевскаго острова и Александріи,
сверкнула сквозь сосны и ели, ее переросшія, блестя-
щая глава церкви въ Предтеченскомъ скиту. Дико и
чудно наростають предъ нами священныя дива Вала-
ама, — и вотъ, радостный, нарядный, чистенькій, бѣ-
ленькій, всплываетъ вдругъ, высунувшись изъ-за тем-
наго, щетинистаго мыса, скитъ св. Николая Чудотворца,
сіяя золотою маковкою. Онъ — точно каменный ко-
рабликъ, оснащенный соснами вмѣсто мачтъ, съ фо-
наремъ маяка на носу, съ величественнымъ гранит-
нымъ крестомъ на рулѣ. Въ немъ есть что-то плову-
чее; островокъ этотъ какъ будто стремится оторваться
отъ общей массы тяжелаго, гранитнаго Валаама и
помчаться, по волѣ вѣтра, въ широкій озерный про-
сторъ. Никольскій скитъ — стражъ стараго Нево и
вѣстникъ Валааму объ его настроеніи. Когда на озерѣ
туманъ или заходить черная буря, колоколъ Николь-
скаго скита рѣдкимъ и протяжнымъ благовѣстомъ опо-
вѣщаетъ о томъ валаамцевъ — совершенно такъ же,
20*
308
Русскія были.
какъ петербуржцевъ при наводненіи — пушка Петро-
павловской крѣпости.
„Александръ" испускаетъ жалобный свистокъ, дѣ-
лаетъ крутой поворотъ и входитъ въ Монастырскую
бухту. Я мало скитался по бѣлому свѣту, и ви-
дами удивить меня трудно. Но, когда сразу — въ
рамкѣ природной изсѣра-розовой набережной, черный
съ обѣихъ сторонъ отраженіями вѣковыхъ боровъ и
хрустально-ясный въ среднемъ теченіи — разверты-
вается предъ глазами глубокій, въ нѣдра лѣсовъ бѣ-
гущій, заливъ, съ высокимъ бѣлымъ монастыремъ,
подъ голубыми крышами, на высокой зеленой горѣ, —
у меня невольно духъ захватило, и изъ груди вырва-
лось:
— А-а-ахъ!..
Могучій, царственный видъ. Все дышитъ здѣсь
несокрушимою, неистощимою силою. И этотъ перво-
зданный гранитъ, отвѣсно обрубленный въ уровень
къ холоднымъ пучинамъ; и эти тихія на видъ, но съ
богатырскимъ теченіемъ воды — восьмидесятисажен-
ной глубины у самаго берега; и вѣковыя сосны, что
качаютъ надъ ними свои мудрыя, еще шведа памяту-
ющія головы: каждую — хоть сейчасъ руби на мачту
военнаго корабля. Весь Валаамъ — неприкосновен-
ное лѣсное царство. Дерево идетъ здѣсь на потребу
человѣка и становится стяжаніемъ топора, лишь когда
свалитъ его ладожская буря или подточитъ внутренняя
болѣзнь. Монахи свято хранятъ свои дебри. Лишь
самая необходимая и спѣшная стройка заставляетъ ихъ
умертвить одного или двухъ изъ хвойныхъ великановъ,
что сторожатъ неисчислимою ратью валаамскія стѣны.
Рубка дерева здѣсь — событіе; о немъ долго гово-
рятъ потомъ, отъ него считаютъ дни, какъ отъ ка-
лендарной примѣты. Дрова на обитель еще очень
Поѣздка на Валаамъ.
309
недавно поставляли исключительно залетные съ Нево
ураганы. Когда эти стихійные дровосѣки врываются
въ Валаамскія дубравы, въ нихъ начинаются ужасы.
Вихри истребляютъ изъ лѣса всю древесную фальшь —
все крѣпкое, здоровое снаружи, но слабое и больное
внутри. Деревьевъ съ выгнившею, трухлявою сердце-
виною много на Валаамѣ. Духовный описатель и
историкъ его говоритъ по этому поводу весьма кра-
сиво и образно: „Едва во сто лѣтъ достигаетъ на
Валаамѣ дерево естественной своей величины: пре-
одолѣвъ въ своей молодости тягости сѣверной жизни,
оно почти всегда заболѣваетъ сердцемъ, и въ старо-
сти, а нерѣдко и въ зрѣломъ возрастѣ сокрушаетъ его
сильная Ладожская буря*... Въ настоящее время, —
когда братія стала очень многолюдною, гостей пере-
бываетъ въ монастырѣ до 40000 душъ и болѣе въ
годъ, обитель обзавелась мастерскими, потребляющими
массу дровъ, и раскидалась на множество скитовъ,—
валежника на топливо уже не хватаетъ. Но монахи
купили лѣсной участокъ на финляндскомъ берегу и
вырубаютъ его на дрова, а своихъ дремучихъ дубравъ
все-таки не трогаютъ. Наѣзжающіе въ обитель для
прогулокъ финны изъ Сердоболя и Кексгольма — что
называется — зубами щелкаютъ отъ зависти.
— Намъ бы эти острова! — говорятъ они, —
Боже мой, что бы мы тутъ устроили, какую культуру
развели.. Вѣдь, милліоны въ однихъ лѣсахъ у васъ
растутъ.
Но монахи валаамскіе — не изъ тѣхъ столичныхъ
иноковъ, что гонятся за барышами и ради нихъ го-
товы на любые компромиссы съ „ міромъ«. Они твердо
держатся исконнаго валаамскаго девиза: самъ Богъ,
создавая далеко отрѣзанные отъ берега Ладожскіе
острова, предназначалъ ихъ для благочестиваго пу-
310
Русскія были.
стынножительства во имя Свое. „Промысломъ Спа-
сителя міра назначенъ ты для селенія иноковъ!“ —
вдохновенно характеризовалъ валаамскій архипелагъ
Гавріилъ, архіепископъ новгородскій, въ грамотѣ
1787 года, вводившей на Валаамѣ уставъ Саровскаго
пустынножительства. Вѣрные девизу, монахи не только
не уступаютъ міру ни пяди своей земли, но, наобо-
ротъ, стараются включить въ поясъ своихъ владѣній
и всю финскую Ладогу. Геніальный хозяинъ, игуменъ
Дамаскинъ (| 1881) — маленькій валаамскій Петръ
Великій — расширилъ монастырскую территорію по-
купкою пяти острововъ: Германова — по-фински Суска
Солма, Сергіева — Путосари, Тихвинскаго — Вошан-
наго, Мигорки и Елая. Площадь этихъ „колоній"
почти равняется самой „метрополіи" — Валааму. Прі-
обрѣсти острова у частныхъ владѣльцевъ Дамаскину,
конечно, не стоило большого труда, но финляндскія
власти оказали энергическое противодѣйствіе переходу
столь обширныхъ и выгодныхъ угодій въ руки рус-
скаго монастыря. Купчія не утверждались двѣнад-
цать лѣтъ, но Дамаскинъ и правая рука его, — впо-
слѣдствіи тоже игуменъ — Іонаѳанъ добились своего,
дѣло представлено было на Высочайшее усмотрѣніе, и
28 го августа 1878 года Императоръ Александръ II ука-
залъ — „означеннымъ островамъ быть достояніемъ
Валаамскаго монастыря въ вѣчное владѣніе". Какъ
только монахи пріобрѣли острова, такъ сейчасъ же за-
вели на нихъ и валаамскій порядокъ: все — лѣсъ,
звѣри и птицы въ лѣсу, воды и рыба въ водахъ —
стало заповѣднымъ. Въ финское время Сергіевъ и Гер-
мановъ острова были гранитными пустырями, а сей-
часъ — послѣ тридцатитрехлѣтняго монашескаго хо-
зяйства — они шумятъ бодрыми и частыми лѣсами.
Да и самъ Валаамъ —до послѣдняго и уже оконча-
Поѣздка на Валаамъ.
31)
тельнаго водворенія на немъ монаховъ, послѣ шведскаго
разоренія, при Петрѣ Великомъ — очевидно, былъ
грудою оголенныхъ, непривѣтныхъ скалъ. Гравюра
XVII вѣка, съ видомъ древняго деревяннаго монастыря,
изображаетъ Валаамъ безлѣснымъ, а строитель мона-
стыря, о. Ефремъ, — на запросъ с.-петербургской ду-
ховной консисторіи, почему валаамцы не пользуются
своимъ лѣсомъ, а гонятъ бревна и тесъ изъ Олонца,
съ Сердобольскаго и Самшинскаго поі'остовъ — далъ
въ 1763 году такой отзывъ:
— Монастырскій лѣсъ не употребляется ни въ
какое строеніе, развѣ на починку, по самой нуждѣ
выбираніемъ годныхъ бревенъ, понеже оныхъ мало
имѣется.
Хитро и упрямо развивается валаамская раститель-
ность. Изъ 3100 десятинъ монастырскаго землевла-
дѣнія — развѣ пятая доля годна къ обработкѣ, —
включая сюда и лѣсоразведеніе, —съ общехозяйствен
ной точки зрѣнія. Остальное—луда, сплошной темно-
сѣрый камень, либо поросшій мхами, брусничникомъ,
мелкимъ уродливымъ кустарникомъ, либо вовсе голый.
Луда, подъ вліяніемъ вѣтровъ, рыхлѣетъ съ поверх-
ности, разсыпается и, мало-по-малу, превращается въ
землю — красноватаго цвѣта и весьма мало плодород-
ную. Но валаамскія деревья и ей рады. Мѣстной
соснѣ, ели, березѣ только бы зацѣпиться гдѣ-нибудь
корешкомъ, а ужъ расти она будетъ. Прямо глазамъ
не вѣришь, наблюдая ихъ плутоватое корнепусканіе.
На Святомъ Острову, вблизи пещеры преп. Александра
Свирскаго, надъ дорогою „ виситъ• сосна, какъ будто
прилипшая къ огромной скалѣ сплошного гранита.
Снизу вы видите, какъ стволъ сужается въ корень,
какъ бы исчезающій въ скалѣ. Но, обходя послѣд-
нюю, убѣждаетесь, что вовсе нѣтъ: дерево отвергло
312
Русскія были.
твердую и непитательную среду предложенной ей
луды, круто перекинуло черезъ нее корень трехса-
женнымъ размахомъ, инстинктомъ нанюхало кусочекъ
суглинка, впилось въ него жадными щупальцами и
сосетъ-питается уже многія десятилѣтія.
— Видите, какъ окрутило! — восторгался монахъ,
мой проводникъ. — Теперь они другъ дружкѣ помо-
гаютъ: дерево камню, а камень дереву. Камень за-
щищаетъ дерево отъ сѣвернаго вѣтра, а дерево, свя-
завъ камень корнемъ, не позволитъ ему распластаться
и разсыпаться.
Въ Московскомъ проливѣ я видѣлъ, впрочемъ,
диво совсѣмъ обратнаго порядка: сосна расколола
корнемъ гранитную скалу; корень—толстый, корявый—
удавомъ ползетъ подъ глыбою, прижавшею его, какъ
прессъ-папье въ нѣсколько десятковъ тысячъ пудовъ.
Гранитъ подъ нимъ, гранитъ надъ нимъ.
— Какъ могло это случиться?
— Очень просто. Нашъ гранитъ несокрушимо
твердъ для заступа и молота, но морозъ и вообще
рѣзкія климатическія перемѣны производятъ въ немъ
трещины. А ужъ если треснула глыба, то ее—словно
ножомъ—такъ сверху донизу и раскроитъ.
— Что блистательно доказано пьедесталомъ москов-
скаго монумента Александру II... Далѣе?
— Трещина — можетъ быть — всего въ волосокъ,
человѣческій глазъ ея и не примѣтитъ, — ну, а растеніе,
коли Богъ забросилъ сѣмя на луду, чуетъ, что подъ
нимъ уже не цѣльный камень, а два камня, слышитъ
сквозь трещинку влагу земляную и нащупываетъ, какъ
бы къ ней пробраться. Глядь, и пустило корешокъ
въ трещинку и добралось до земли тонкою-тонкою
ниточкою.
— Это понятно, а вотъ—какъ же гранитъ его не
Поъздкл на Валаамъ.
313
задушилъ, а, напротивъ, самъ раздвинулся, чтобы дать
ему жить?
— Да, вѣдь, разъ въ камнѣ жизнь завелась, онъ
трухлявится, — стало быть, даетъ корню просторъ
ботѣть. Ну, а если корень укрѣпился да силу за-
бралъ, такъ онъ—богатырь, горами ворочаетъ: его не
сожмешь, онъ самъ вокругъ себя все разопретъ...
На чемъ держатся двѣ прелестныя березки-двой-
нячки—украшеніе Крестовой горы на Черномъ Носу—
растущія изъ каменнаго бока гигантскаго, точно чело-
вѣческими руками обтесаннаго обрыва; что не даетъ
рухнуть соснѣ-исполину, прилѣпленной именно ужъ
между небомъ и землею, надъ водами Никольскаго
островка, — ты одинъ, Господи, вѣси! Между тѣмъ,
эта послѣдняя сосна—древность валаамская. На самыхъ
давнихъ изображеніяхъ монастыря уже кудрявится ея
широкая, итальянскую пинію напоминающая, голова.
А мѣсто — какъ нарочно — самое подвѣтренное и
опасное на всемъ Валаамѣ: при переходѣ изъ озера
въ Монастырскую бухту. Тутъ то, казалось бы, и
сломаться дереву при первой же бурѣ, — а, оно, знай,
стоитъ, да зеленѣетъ все краше и краше. Видно, —
ловко обмануло враждебный гранитъ и хорошо ухва-
тилось гдѣ-то въ подземельной темнотѣ за благо-
датную, подспудную почву.
Приходъ къ валаамской пристани „Александра*
совпадаетъ съ уходомъ отъ нея „Петра*—большого,
красиваго, хотя и устарѣчой конструкціи парохода.
Поэтому — съ молебномъ выѣхавъ изъ Питера, мы
молебномъ встрѣчены и на Валаамѣ. Толпа, шумя и
толкая другъ друга пожитками, повалила на берегъ —
въ гору, къ огромному бѣлому зданію гостиницы.
Финляндская таможня на Валаамѣ уничтожена — по хо-
датайству великаго князя Владиміра Александровича —
314
Русскія были.
въ 1887 году, и островъ, съ примыкающими къ нему
монастырскими владѣніями, обращенъ въ порто-франко.
Теперь Финляндію представляютъ на островѣ лишь
два полицейскихъ, да и то одинъ изъ нихъ произве-
денъ въ свое грозное званіе изъ монастырскихъ же
лѣсныхъ объѣздчиковъ и, за двадцать два года житья
на Валаамѣ, обрусѣлъ. Онъ, вмѣстѣ съ монахами,
встрѣчаетъ публику на пристани, монотонно повторяя:
— Папиросъ брось!
— Табакъ нельзя!
— Сигаръ оставьте!
Многихъ посѣтителей валаамское табакоборство
приводитъ въ уныніе, отчаяніе и довольно комическое
негодованіе.
— Почему нельзя курить ? Почему не позволяютъ
имѣть пиво, вино, водку?
Монахамъ па это „почему нельзя?“ — собственно
говоря — возможно отвѣтить лишь только:
— Да, потому, что нельзя.
Держаніе въ обители и ея окрестностяхъ хмель-
ныхъ напитковъ воспрещается восьмою главою обще-
жительнаго устава Саровской пустыни, введеннаго на
Валаамѣ обновителемъ его, игуменомъ о. Назаріемъ
(род. 1735 —ум. 1809 г.). Соблюдается запрещеніе
это строго — настолько, что пароходы, едва подходятъ
къ Валаамскимъ берегамъ, запираютъ свои буфеты, и
капитаны просятъ пассажировъ болѣе не курить.
— Позвольте, — возражаютъ отчаянные куриль-
щики,—эта глава обязательна братіи монастырской, но
не для насъ, ихъ гостей.
— Да они звали васъ въ гости-то?
— Н-нѣтъ, конечно... Я по собственному усердію
и любопытству.
— Ну, а на собственное усердіе и любопытство
Поъедкл на Валаамъ
315
есть старинная пословица, что „въ чужой монастырь
со своимъ уставомъ не ходятъ*.
— Но если я не могу не курить?
— Не ѣздите на Валаамъ.
— Да если любопытно?
— Любопытствуйте безъ табаку!
— Богъ знаетъ, что! Это переноситъ насъ въ
шестнадцатый, семнадцатый вѣкъ, когда думали, что
табакъ выросъ изъ чрева блудницы и того еще хуже,
и рѣзали за нюханье его носы. А мы переходимъ
уже въ двадцатый вѣкъ, мы люди образованные, у
насъ непреодолимыя потребности...
— Которыя монашество, почти всѣ безъ исклю-
ченія, находитъ лишними и враждебными спасенію че-
ловѣческой души. Оно ушло отъ міра, живущаго этими
потребностями, и отвоевало себѣ уединенный уголокъ,
гдѣ само живетъ безъ нихъ. Вторженіе ихъ въ этотъ
уголокъ оно считаетъ оскверненіемъ его, оскорбле-
ніемъ святыни, соблазнительнымъ покушеніемъ на свою
совѣсть. Мы сейчасъ — незваные, непрошенные, но
радушно принимаемые гости въ чужомъ домѣ. По ка-
кому праву будемъ мы — внезапные пришельцы—дѣ-
лать въ чужомъ домѣ непріятныя хозяевамъ выходки,
издѣваться надъ строемъ, обычаемъ и свычаемъ ихъ
семьи? Вѣдь не станете же вы на вечеринкѣ въ се-
мейномъ домѣ занимать хозяйскихъ дочерей, показывая
имъ неприличныя фотографіи голландскаго или париж-
скаго производства, которыя въ холостыхъ компаніяхъ
весьма употребительны. Ну, а если такъ, — зачѣмъ
же возмущаетесь вы противъ требованій монастыр-
скаго приличія? Для валаамскаго инока, воспитаннаго
Саровскимъ уставомъ, зелье, выросшее изъ чрева блуд-
ницы, или снадобье, пущенное въ міръ на соблазнъ
людской .первымъ винокуромъ*—сатаною, ничуть не
316
Русскія были.
менѣе грѣшный и отвратительный соблазнъ, чѣмъ для
дѣвушки изъ порядочнаго общества порнографическій
рисунокъ.
— Наконецъ, это имъ же самимъ невыгодно...
Допусти они послабленія для богомольцевъ, къ нимъ
стало бы ѣздить втрое больше публики, повалила бы
интеллигенція. Сами себя лишаютъ дохода!
— Это правда, но прочитайте всю исторію Валаам-
скаго монастыря, и вы увидите, что иноки въ эту
глушь не для доходовъ заключились и о навалѣ пуб-
лики совсѣмъ не мечтаютъ. Въ прошломъ вѣкѣ, когда
на Валаамѣ имѣлись еще частныя финскія владѣнія,
на островѣ бывала ярмарка, дававшая монастырю
большіе барыши. Но вотъ что писалъ тогда же первый
описатель Валаама, академикъ Озерецковскій: „Паче
всего похвальна трезвость монаховъ, которую наблю-
даютъ очень строго, и не впускаютъ къ себѣ на
островъ ни вина, ни водки, какъ только во время
ярмарки, да и тогда не только сами напитковъ оныхъ
не употребляютъ, но еще сожалѣютъ о постороннихъ,
коимъ вино нравится, ропщутъ на привозящихъ оное,
на цѣловальниковъ, и желаютъ, чтобъ лучше не было
у нихъ ярмарки, нежели чтобъ во время оной приво-
зилось горячее вино. Ибо хотя они совсѣмъ не пьютъ,
но все-таки боятся, чтобъ кого-нибудь изъ нихъ не
соблазнилъ примѣръ пріѣзжихъ или не искусилъ
дьяволъ*. И, къ концу игуменства въ Валаамскомъ
монастырѣ о. Назарія, иноки добились своего: ярмарка
была взята у нихъ и переведена въ Сердоболь.
Я бесѣдовалъ съ нѣкоторыми монахами по поводу
суровости ихъ „нравственной таможни".
— Видите ли,—получилъ я отвѣтъ,—въ табакѣ, ко-
нечно, ничего особо преступнаго и грѣшнаго нѣтъ,
но онъ — все же слабость человѣческая. А, когда че-
Поѣздка на Валаамъ.
317
ловѣкъ допускаетъ въ себѣ одну слабость, сейчасъ
же въ двери къ нему начинаетъ стучаться и другая.
Допустимъ мы мірскихъ до куренія табаку, сейчасъ
же и винцо появится. — „Можно, отцы?"—„Уставомъ-
то воспрещено... Ну, да ужъ Богъ съ вами! Пейте 1
Что съ васъ взять? Вы люди мірскіе!.." А за вин-
цомъ, глядишь, и блудъ, и всякая пакость. И ста-
нутъ люди въ нашу благодать ѣздить — не Богу мо-
литься, но гулять и бражничать. А мы того совсѣмъ
не хотимъ: и святому мѣсту — поруганіе, да съ
мірскихъ и намъ соблазнъ нехорошій. Долго ли сбиться
съ пути? Только одинъ шагъ ступи съ дороги, а тамъ
уже и пошелъ вязнуть въ трясинѣ, пока не уйдешь
въ нее съ головою... Вотъ почему мы такъ строго
и крѣпко держимся за нашъ уставъ, не допускаемъ
ему ни малѣйшаго премѣненія, и — кто къ намъ
въ гости — долженъ жить по-нашему, а не по
своему.
Словомъ, мораль Валаама: „Коготокъ увязъ,—всей
птичкѣ пропасть!". Въ суровой, подвижнической
исторіи обители былъ короткій періодъ нравственнаго
шатанія, — въ тридцатыхъ годахъ XIX столѣтія, при
игуменѣ Веніаминѣ. Въ ряду настоятелей валаамскихъ,
Веніаминъ былъ единственнымъ чужакомъ: онъ былъ
назначенъ, вопреки исконнымъ правамъ Валаамской
братіи избирать игумена изъ своей среды, со стороны—
изъ Коневскаго монастыря. Надо полагать, на желѣз-
номъ Валаамѣ, послѣ Коневца, ему пришлось туго, и
онъ принялся было „умягчать нравы", при чемъ нару-
шилъ рядъ старинныхъ обычаевъ и порядковъ Валаама
и даже уклонился было отъ Саровскаго устава. Рядъ
обвиненій, выставленныхъ монастыремъ противъ Веніа-
мина, я читалъ въ одной рукописной хроникѣ. Про-
ступки его — съ нашей мірской точки зрѣнія — были
318
Русскія были
ничтожны: маленькія отступленія въ чинѣ богослу-
женія, къ образцамъ другихъ монастырей,—отступленія,
которыхъ, кромѣ самихъ иноковъ, пожалуй, ни одинъ
и не замѣтилъ бы, — кромѣ, развѣ что, знаменитаго
ритуалиста того времени, Андрея Николаевича Му-
равьева. Въ бытовомъ отношеніи Веніамину былъ
поставленъ въ вину лишь одинъ горькій упрекъ:
— Завелъ баню по пятницамъ, чего и въ столицѣ
нѣтъ.
Не улыбайтесь, люди, ежедневно купающіеся въ
ваннахъ, берущіе души въ патентованныхъ шкапахъ!
Баня—въ быту русскаго народа—своего рода обрядъ,
и къ ней, какъ къ обряду, и относятся: онъ долженъ
свершаться своевременно — по установленнымъ днямъ
и въ установленномъ порядкѣ. Соблюди эту своевре-
менность одинъ замѣчательный русскій историческій
человѣкъ, быть можетъ, все теченіе временъ въ на-
шемъ отечествѣ, за послѣднія триста лѣтъ, имѣло бы
совсѣмъ иное направленіе.
Всѣ князи-бояри къ обѣднѣ идутъ.
Воръ Гришка-Разстрижка въ мыльню пошелъ;
Всѣ князи-бояри отъ обѣдни пошли,
Воръ Гришка-Разстрижка изъ мыльни идетъ,—
только и врѣзалось въ память народной пѣсни изъ
всѣхъ винъ Лже-Дмитрія I, и, стало быть, сильно по-
разила негодованіемъ мыльня эта толпу, если запо-
мнилась ей на три столѣтія...
Итакъ, повторяю: проступки Веніамина мірскому
глазу представляются совершенно незначительными.
Но коготокъ увязъ, и птичка стала пропадать. Мо-
настырскій строй началъ быстро разлагаться и извнѣ,
и внутри: поколебалось послушаніе, упала нравствен-
ность. Валаамская обитель быстрыми шагами шла въ
ПоѢздка на Валаамъ.
319
разрядъ тѣхъ п шикарныхъ“ монастырей, гдѣ монахи
ходятъ въ бархатныхъ рясахъ, опрыскиваются фран-
цузскими духами и получаютъ изъ кружечнаго сбора
по 300—400 рублей въ мѣсяцъ. Но за Валаамомъ
зорко слѣдилъ благочинный его — извѣстный пропо-
вѣдникъ, умнѣйшій, высоко образованный, истинно
религіозный архимандритъ о. Игнатій .Брянчаниновъ.
По его представленію, Веніаминъ, послѣ пятилѣтняго
игуменства, былъ убранъ на покой, за неспособностью,
а на мѣсто его—взятый изъ пустынной кельи—поса-
женъ былъ на игуменское мѣсто простой, валаамскій
же монахъ, Дамаскинъ,—умница изъ умницъ. Желѣз-
ная рука Дамаскина круто повернула Валаамъ въ
русло строгаго пустынножительства и не покидала
руля сорокъ два года: съ 30 января 1839 года по
23 января 1881 года. Все, что есть хорошаго на
Валаамѣ, помимо дивной его природы, сдѣлано Да-
маскиномъ. Преемникамъ его пришлось лишь додѣлы-
вать и развивать начатое, достраивать недостроенное,
совершенствовать и украшать.
2.
— Господи Іисусе Христе, Сыне Божій, помилуй
насъ I
— Аминь.
Аминь на Валаамѣ, какъ и во всѣхъ русскихъ мо-
настыряхъ, кромѣ обычнаго своего значенія, перево-
дится еще на обиходный русскій языкъ словомъ:
— Войдите.
Молитва Іисусова и отвѣтный аминь — монастыр-
скіе пароль и лозунгъ у каждой запертой или затво-
ренной двери. Хозяинъ открываетъ ее не раньше,
чѣмъ посѣтитель прочитаетъ молитву Іисусову, посѣ-
320
Русскія были.
титель входитъ не раньше, чѣмъ услышитъ отъ хо-
зяина пригласительный аминь. Съ человѣкомъ, не же-
лающимъ соблюсти такого этикета, иной строгій въ
уставѣ инокъ, пожалуй, и говорить не станетъ. И не
только по обидѣ,, что гость не хочетъ почтить мона-
шескаго правила, но и ... по осторожности. Разъ имя
Іисуса не звучитъ изъ вашихъ устъ, — Богъ знаетъ,
кто вы такой ? Тотъ ли вы, за кого кажетесь ? Мо-
жетъ быть, вы не произносите священныхъ словъ не
по нехотѣнію или забывчивости, но потому, что не
можете, не въ силахъ произнести ихъ? Не могу сей-
часъ припомнить, о комъ именно изъ подвижниковъ
валаамскихъ разсказывали мнѣ такое приключеніе. По-
движникъ велъ отшельническую жизнь въ лѣсной
кельѣ, верстъ за пять отъ монастыря. Случилось что-
то важное. Игуменъ отправляетъ келейника передать
подвижнику о происшествіи и просить его на совѣтъ.
Келейникъ идетъ, стучитъ въ дверь кельи, входитъ,
застаетъ старца на „умной молитвѣ", кланяется и пе-
редаетъ порученіе. Старецъ — какъ статуя; молчитъ
и хоть бы шелохнулся. Келейникъ повторяетъ слова
свои разъ, другой, — та же мертвая неподвижность:
ни отвѣта, ни даже шороха, старикъ будто застылъ и
только безстрастно смотритъ на келейника въ упоръ,
какъ на пустое мѣсто. Келейнику стало страшно. Онъ
вышелъ и побѣжалъ обратно въ монастырь — раз-
сказать, что съ пустынникомъ творится что-то недоб-
рое. И, лишь подходя къ обители, онъ догадался,
что, впопыхахъ спѣшнаго порученія, забылъ произ-
нести священный валаамскій пароль. Возвратясь обрат-
но, исполняетъ обрядъ точностью и принятъ старцемъ
съ распростертыми объятіями.
— Отчего, батюшка, вы не отозвались мнѣ въ первый
мой приходъ? — съ досадою пеняетъ онъ старцу.
Поъздкл на Валаамъ.
321
— Да какъ же, сыне, ты безъ молитвы влѣзъ?
Я и подумалъ: а вдругъ ты — дьяволъ?
— Помилуйте, батюшка! Неужто вы меня въ лицо
не узнали? Да и какъ дьяволъ можетъ монахомъ при-
кинуться?
— Э, сыне! Не знаешь ты его, окаяннаго. По
первому началу, какъ я заключился въ пустыни,
нечистые ко мнѣ чуть не каждый вечеръ ходили — и
все въ образѣ монаховъ: навѣстить будто бы изъ мо-
настыря, — либо гостей пріѣзжихъ: пришли, молъ, по-
дивиться вашему подвижничеству. Ну, и соблазнъ:
празднословіе, гордость духовная... мысли дурныя...
По маломъ времени и понялъ я: а, вѣдь, это мнѣ отъ
дьявола! Это ко мнѣ призраки, а не живые люди
ходятъ. И порѣшилъ тако: отвѣчать только іѣмъ, кто
приходитъ ко мнѣ съ молитвою Іисусовой, а предъ
остальными молчать: кто ихъ разберетъ? люди они
или черти? Дьяволу не то, что монахомъ, а и святѣе
того скинуться не въ трудъ... Вонъ преподобнаго
Исаакія, угодника кіевскаго, бѣсы во образѣ ангеловъ
Христовыхъ обольстили!
— Такъ то оно такъ, — только вотъ, батюшка,
мнѣ, по осторожности вашей, приходится отломать
пѣшкомъ, вмѣсто десяти верстъ, цѣлыхъ двадцать.
— Ничего, сыне! У тебя ноги молодыя; на то и
монахъ, чтобы трудъ принимать!...
Эту экспертизу: дьяволъ вы или нѣтъ? — живя
въ монастырѣ, приходится испытывать съ утра до ве-
чера. А въ три часа ночи, по безконечнымъ кори-
дорамъ гостиницы, мчится, сломя голову, какъ весе-
лый жеребенокъ, мальчишка „будильщикъ* и, трезвоня
огромнымъ колокольчикомь, выпѣваетъ во все свое
молодое горло опять таки ту же провѣрочную мо-
литву. Это — сигналъ вставать къ заутренѣ и начало
А. В. Амфитеатровъ. XXIII. 21
322
Русскія были.
монастырскаго дня. Дальнѣйшая, неизмѣнно въ годахъ
обращающаяся, программа его такова. Вставъ въ
3 часа, инокъ слушаетъ заутреню, а въ половинѣ пя-
таго раннюю обѣдню. Въ 6 часовъ разрѣшается чай.
Въ половинѣ девятаго служится поздняя обѣдня. Въ
10 часовъ утра — обѣденная трапеза. Въ 3 часа
дня — чай. Въ половинѣ седьмого — вечерня. Въ
восемь — ужинъ въ трапезной. Въ девять — вечер-
нее правило, въ десять — сонъ опять до трехъ ча-
совъ утра. И, при вступленіи монастырскихъ сутокъ
въ каждую изъ этихъ фазъ, „ будильщики “ мечутся
мимо дверей вашихъ, самозабвенно заливаясь и звон-
кими голосами, и звонкими колокольчиками.
Валаамская гостиница — солидное бѣлое зданіе
пятидесятыхъ годовъ. Выстроилъ ее, конечно, Дамас-
кинъ. Въ ней 200 комнатъ; при четырехъ койкахъ на
комнату, а по нуждѣ и болѣе, она способна вмѣстить
до 1,000—1,200 богомольцевъ. Тѣмъ не менѣе, уже
оказывается тѣсною, и настоящій игуменъ валаамскій,
о. Гавріилъ, долженъ былъ поднять надъ двумя эта-
жами Дамаскиновой гостиницы новый третій. Приходъ
парохода вызываетъ въ гостиницѣ невообразимую
суету. Извѣстно, что изъ всего „женскаго сословія“
на земномъ шарѣ русская баба отличается нарочитою
способностью, въ одно мгновеніе ока, покрыть все
видимое пространство сундуками, узлами и подуш-
ками. Извѣстно также, что счета своимъ сундукамъ,
узламъ и подушкамъ она никогда не знаетъ и — всѣ
ли они цѣлы, растеряла ли она половину по дорогѣ —
баба, все равно, воетъ на голосъ, въ твердомъ убѣ-
жденіи а ргіогі, что ее въ пути ограбили и обмошен-
ничали. Ибо, строго говоря, — только истинно-хри-
стіанское милосердіе можетъ удержаться отъ искуше-
нія ограбить и обмошенничать странствующую рус-
Поьздка па Валаамъ.
323
скую бабу; а на пароходахъ и желѣзныхъ дорогахъ —
истинно-христіанское милосердіе товаръ рѣдкій; тамъ
больше соблюдается „одиннадцатая заповѣдь": не
зѣвай...
Когда сытый монастырскій конь поднялъ меня съ
пристани на монастырскую гору, къ гостиницѣ, входъ
въ послѣднюю былъ загражденъ чемодано-сундучно-
подушечнымъ бастіономъ до непроходимости. Изъ-за
бастіона раздавались вопли и визги, точно изъ крѣ-
пости, только что взятой отрядомъ амазонокъ. Это
богомолки требуютъ у монаховъ помѣщенія. Монахи
стоятъ въ свѣтлыхъ и широкихъ пролетахъ огромной,
въ два марша, лѣстницы, надъ которою красуется
большой образъ Богоматери, и съ холоднымъ спокой-
ствіемъ привычки отражаютъ бабій прибой. На по-
слушаніе въ гостиницѣ; конечно, ставятъ людей по-
емы шленнѣе и пообходительнѣе. Разсовать наѣзжихъ
по четверо въ номеръ не трудно, но задача ослож-
няется „дружбою, родствомъ и свойствомъ". Каждому
и каждой хочется устроиться вмѣстѣ съ своими, и всѣ
отнѣкиваются попасть въ чужую компанію. Къ тому
же, монастырь не допускаетъ сожительства мужчинъ и
женщинъ въ одной кельѣ, — такъ что, на срокъ го-
стеванья на Валаамѣ, всѣ браки временно расторгаются
сіе іасіо. Супруги не общаются ни въ ложѣ, ни въ
трапезѣ: женская столовая, на 500 душъ, помѣщается
тутъ же въ гостиницѣ, а мужчины должны питаться
въ „братской" — ходить въ самый монастырь.
„Братская трапеза" — великая школа противъ той
эгоистической, преувеличенной брезгливости, которою
мы, люди культурные и избалованные, въ значитель-
ной степени отравляемъ себѣ жизнь. Не думайте, по
слову „брезгливость", чтобы трапеза представляла со-
бою что-либо неряшливое, противное. Напротивъ:
2і*
324
Русскія были.
длинная зала, съ иконостасомъ въ глубинѣ, подъ ни-
зенькимъ потолкомъ, блещетъ чистотою. Полы, крас-
ныя скамьи, столы, вытянутые двойнымъ покоемъ или
старинною буквою „Т", старательно вымыты; нигдѣ
ни соринки, ни пятнышка. Скользнетъ въ маленькое
окошечко, по глубокому косому подоконнику, солнеч-
ный лучь, и весело заиграютъ на столахъ огромныя
жестяныя ендовы, съ привѣсными къ нимъ ковшами,
налитыя острымъ монастырскимъ квасомъ. На каждыхъ
четырехъ сотрапезниковъ полагается одна такая ен-
дова и одинъ ковшъ. Затѣмъ вся остальная посуда
состоитъ изъ одной глиняной или деревянной чашки
и деревянной же ложки на человѣка. Скатертей нѣтъ.
Если понадобится салфетка, надо выдвинуть ящикъ
въ столѣ: тамъ лежатъ продолговатые кусочки холста,
правду сказать, мало соблазнительные къ употребле-
нію. Когда вы входите въ трапезную, вы видите: въ
ожиданіи начала обѣда, и монахи, и міряне чинно си-
дятъ — спинами къ столамъ, лицами другъ къ другу.
Усѣсться за столъ, показавъ тылъ сидящимъ за дру-
гимъ столомъ, прежде, чѣмъ очередной іеромонахъ
благословитъ „яства и питіе", — неприличіе, въ ко-
торое то и дѣло впадаютъ міряне... увы, отъ нихъ
же первый былъ азъ. Міряне сидятъ за отдѣльнымъ
отъ монашества столомъ, хотя услужающіе послуш-
ники часто къ нимъ подсаживаются, не имѣя другого
мѣста. При входѣ въ братскую, трапезникъ, сѣдой,
но бодрый монахъ, опрашиваетъ мірскихъ гостей: бу-
дутъ они говѣть или нѣтъ? Если нѣтъ, сажаетъ за
общій столъ; если да, отдѣляетъ вь особую группу,
которая получаетъ тотъ же постный обѣдъ, что и всѣ,
но безъ масла. Съ нашей мірской точки зрѣнія, на
Валаамѣ всѣ дни постные: не говоря уже о мясѣ,
даже яицъ никогда не употребляется въ пищу; но че-
Поѣздка на Валаамъ.
325
тыре раза въ недѣлю — по вторникамъ, четвергамъ,
субботамъ и воскресеньямъ — разрѣшаются молочные
продукты, впрочемъ, въ самомъ ограниченномъ коли-
чествѣ. По крайней мѣрѣ, служка въ гостиницѣ, ве-
селый и бодрый малый изъ солдатъ, принося мнѣ въ
сказанные дни молочную порцію, всегда имѣлъ видъ
таинственный, точно онъ удачно провезъ нѣкую кон-
трабанду. Графинъ съ молокомъ онъ извлекалъ изъ
бездонныхъ кармановъ своего подрясника — скорѣе
бураго, чѣмъ чернаго, — и, хвастовски щелкнувъ по
посудинѣ, точно она была не съ простымъ молокомъ,
но съ нектаромъ олимпійскимъ, подмигивалъ мнѣ и
восклицалъ:
— Двойная порція!... Скупъ у насъ на скотномъ
„хозяинъ" на молоко, — охъ, скупъ!
Эти молочныя благодѣянія онъ оказывалъ мнѣ,
какъ и всѣ услуги, совершенно безкорыстно. Когда я
хотѣлъ, передъ отъѣздомъ, дать ему денегъ, — служка
руками замахалъ:
— Какъ можно?! Воспрещается!
Дѣйствительно, въ каждой гостиничной кельѣ на
стѣнкѣ виситъ таблица правилъ, обязательныхъ для
валаамскаго богомольца, и статья вторая правилъ этихъ
гласитъ: „Не оказывать никому здѣсь частныхъ бла-
готвореній, а доброхотное свое приношеніе полагать
въ общую кружку на пользу св. обители, такъ какъ,
по правиламъ общежитія, никто изъ живущихъ въ мо-
настырѣ не имѣетъ права пріобрѣтать отдѣльной соб-
ственности*. Подобныя предостереженія имѣются и въ
другихъ монастыряхъ, но во многихъ они — мертвая
буква, формальная бумажонка, безъ нужды забытая
на стѣнѣ. Валаамъ же блюдетъ обѣть нестяжанія по
правдѣ. За все свое пребываніе тамъ, я не видалъ ни
разу, чтобы монахъ или послушникъ приняли отъ бого-
326
Русскія были.
мольца деньги или подарокъ, — безъ игуменскаго
благословенія; не видалъ я и того ухаживанія за бо-
гатыми и щедрыми гостями, какимъ такъ обычно и
такъ печально профанируются столичныя и подсто-
личныя лавры. Монахи здѣшніе какъ бы говорятъ по-
сѣтителю :
„Кто ты такой, намъ рѣшительно все равно.
Ты къ намъ пришелъ, а не мы къ тебѣ. Слѣдова-
тельно, живи здѣсь, сколько хочешь, но соотвѣт-
ственно намъ. Вотъ тебѣ — на общемъ положеніи,
келья, трапеза. Святыня — предъ тобою. Живи,
питайся, молись — и намъ не мѣшай, какъ мы тебѣ
не мѣшаемъ. Мы здѣсь заняты своимъ дѣломъ. Мы
сами по себѣ, а ты самъ по себѣ*.
Есть монастыри, гдѣ — что ни шагъ, то часовня
„съ достопримечательностью*, а у часовни дежуритъ
монашекъ, на обязанности котораго лежитъ — не
пропустить богомольца, не ознакомивъ его съ „свя-
тынею* и не получивъ за то мзды. Русскій чело-
вѣкъ на святыню даетъ охотно, и, на богомольи,
было бы востребованіе, а пятаки изъ мужицкаго ко-
шеля, рубли изъ обывательскаго бумажника летятъ
невозбранительно.
— Какъ скрозь строй прошли! — даже хвастался,
помню, ѣдучи со мною изъ Сергіева посада, средней
руки купецъ и хлопалъ по колѣну сильно отощав-
шимъ портфелемъ.
Ничего подобнаго такому „скрозь строй* нѣтъ
на Валаамѣ, хотя если бы мѣстные иноки захотѣли
эксплоатировать свои достопрнмѣчательности, то могли
бы извлекать доходъ на каждой квадратной сажени
монастырскихъ владѣній. Дамаскинъ покрылъ острова
сѣтью скитовъ и часовенъ. Но въ иные скиты даже
и не проникнешь безъ особаго дозволенія. Въ
Поѣздка на Валаамъ.
327
большой скитъ Всѣхъ Святыхъ, женщины допускаются
лишь одинъ разъ въ году, на праздникъ Всѣхъ Свя-
тыхъ, въ первое воскресенье послѣ Троицына дня;
въ Предтеченскій скигь онѣ не имѣютъ доступа
вовсе, и не только въ скиту, но и на островѣ, гдѣ
онъ возвышается, не бывала женская нога. Мужчины
же посѣщаютъ „Предтечу" лишь съ особаго благо-
словенія, даваемаго игуменомъ въ рѣдкихъ случаяхъ
и со строгимъ разборомъ. Часовни, кресты и памят-
ники Валаама тоже бездоходны. Сразу видишь, что
ставили ихъ для души, а не для кармана. Прежде
всего, часовни эти, затерянныя въ хвойной глуши,
никогда не запираются и никѣмъ не охраняются.
Идешь лѣсною тропинкою, переступая чрезъ пестрые,
обомшенные валуны и гигантскіе стволы повержен-
ныхъ сосенъ и елей, — вдругъ, гдѣ-нибудь, на по-
воротѣ мелькнетъ крохотное зданьице, увѣнчанное
крестомъ, и такъ и манитъ тебя: зайди и — коли
хочешь молиться, помолись, а не хочешь, отдохни на
ступенькахъ, слушай величавый гулъ лѣса и дальній
плескъ озера, воздушный звонъ насѣкомыхъ, пѣніе
малиновки и пронзительный визгъ ястребовъ въ не-
бесныхъ кругахъ. Игуменъ Дамаскинъ, несмотря на
свое мужицкое происхожденіе и отсутствіе образо-
ванія, обладалъ рѣдкимъ художественнымъ вкусомъ.
Покойный пейзажистъ И. И. Шишкинъ, долго го-
стившій на Валаамѣ, разсказывалъ объ этомъ замѣча-
тельномъ монахѣ:
— Соберемся, бывало, мы, художники, на отъѣздъ
изъ монастыря, — Дамаскинъ сейчасъ же къ намъ въ
гости: показывайте, господа, что написали за лѣто!
Смотритъ, хвалитъ, порицаетъ. И — какъ разъ по-
хвалитъ именно тѣ этюды, которые, дѣйствительно,
удались. Критиковалъ, какъ художникъ, не какъ
328
Русскія были.
публика. А то поведетъ съ собою въ лѣсъ: вы вотъ
что нарисуйте! вотъ этотъ видъ, эту скалу, это де-
рево, это озерко... Смотришь: дѣйствительно, красота
поразительная! гдѣ только глаза были, что раньше не
написалъ?
Рѣдкую художественность вкуса Дамаскинъ обна-
ружилъ и въ размѣщеніи по Валааму священныхъ па-
мятниковъ. Онъ занялъ ими, положительно, самыя
прекрасныя, чарующія взоръ и охватывающія душу
высоты Валаама. Ширококрылое поэтическое вообра-
женіе надо было имѣть, чтобы такъ мѣтко и величаво
увѣнчать гигантскими крестами мрачные обрывы Ни-
конова мыса, Чернаго Носа, Глухого озера, Предте-
ченскаго скита; стоишь на этихъ обрывахъ, любуешься
видомъ и думаешь:
— А дай-ка я отойду влѣво или вонъ туда вправо.
Быть можетъ, оттуда еще красивѣе...
Ходишь, выбираешь разныя точки зрѣнія, — нѣтъ!
все хуже. Красивѣе всего открывается мѣстность
всегда и вездѣ именно оттуда, гдѣ водруженъ „Дамас-
киновъ крестъ". И недаромъ богомолецъ, какъ при-
детъ или приплыветъ къ такому кресту, такъ и сидитъ
у подножія его часами — въ нѣмомъ созерцаніи раз-
вернутой предъ нимъ красоты. Вѣчная природа —
предъ очами, вѣчный символъ любви въ природѣ —
надъ головою.
Иногда въ лѣсной часовенкѣ застанешь читающаго
монаха. Если вы сами не заговорите съ нимъ, онъ
не обратитъ на васъ вниманія, не повернетъ къ вамъ
головы. Это — монахъ на прогулкѣ. Между ними
не мало страстныхъ любителей природы, натуръ ху-
дожественныхъ, экстатическихъ. Гулять по лѣсу безъ
толку монахамъ не полагается. „Еще прошу васъ,
отцы святые и братіи", гласитъ одно поученіе Да-
Поѣздка на Валаамъ.
329
маскиново, „безъ благословенія въ лѣсъ съ богомоль-
цами не ходить, по пустынямъ и скитамъ ихъ не во-
дить, — соблазнъ быть можетъ и что другое въ
худую сторону можетъ быть толковано, такъ и
св. Исаакъ Свирскій говоритъ: монахъ соблазнивый
не узритъ свѣта". Да и самый уставъ валаамскій,
четырнадцатою главою своею, воспрещаетъ монахамъ
лѣсныя скитанія. Но съ тѣхъ поръ, какъ лѣсъ усѣянъ
часовнями, любители природы могутъ проводить въ
немъ часы своего досуга, безъ опасенія впасть въ
ослушаніе устава. Въ каждой часовнѣ имѣется неза-
пираемый ящикъ, и въ немъ псалтирь и требникъ.
Вмѣсто того, чтобы свершать свое келейное правило
въ стѣнахъ монастыря, монахъ-любитель природы
идетъ въ лѣсную часовню. Прочитаетъ здѣсь, что
полагается, и идетъ къ слѣдующей часовнѣ, версты
за двѣ, за три, здѣсь почитаетъ, на возвратномъ пути
опять пріостановится на первомъ, такъ сказать, мо-
литвенномъ этапѣ...
— Хорошо! — говорятъ эти энтузіасты, — лѣсъ
кругомъ шумитъ, солнышко сквозь хвою свѣтитъ, на
устахъ Божьи слова, въ умѣ Божьи мысли. Часовенка
кипарисовая, благоуханная. А тутъ и могилка рядомъ
чья-нибудь подвижническая... Николая-схимника, Се-
рафима, либо отца Антипы... Памяти-то какія! При-
мѣръ-то какой! Какъ же душѣ не играть и не воз-
носиться въ горнія?
Одинъ изъ энтузіастовъ — о. Петръ — сочинилъ,
въ благоговѣйныхъ прогулкахъ своихъ, длинное сти-
хотвореніе: „О, дивный островъ Валаамъ!* Просто-
душное и не особенно стройное по формѣ, оно ды-
шитъ страстною привязанностью къ воспѣваемому
острову, не лишено вдохновенія и дѣйствуетъ на чи-
тателя, настраивая его на настоящій валаамскій ладъ,
330
Русскія были.
въ аккордъ съ спокойнымъ величіемъ этого святого
сѣвера. И монахамъ, и богомольцамъ стихотвореніе
пришлось по сердцу. „ О, дивный островъ Валаамъ!и—
сейчасъ нѣчто въ родѣ мѣстнаго національнаго гимна.
На пароходахъ, перевозящихъ паломническія толпы
къ отдаленнымъ святынямъ Валаама, пѣвчіе — послѣ
установленныхъ на случай подобныхъ плаваній мо-
литвъ — обязательно поютъ гимнъ о. Петра. На-
пѣвъ простой, медлительный, спокойно свѣтлый.
Итакъ, обѣтъ нестяжанія исполняется Валаамомъ
еще по древней правотѣ. Въ монастырской хроникѣ
я нашелъ нѣсколько любопытныхъ и яркихъ тому
примѣровъ. Не обращаясь къ глубокой старинѣ,
возьму кое какіе образцы изъ временъ Дамаскина
(І 1881) и Іонаѳана (| 1891). Во-первыхъ — одно-
родныя, до точнаго повторенія, эпически простыя и
величавыя завѣщанія обоихъ игуменовъ: „Живя среди
васъ, по закону общежитія, я не стяжалъ никакой
собственности; поэтому не стѣсняйтесь составленіемъ
описи, исканіемъ наслѣдниковъ и храненіемъ остав-
шихся въ келіи моихъ вещей; но немедленно, по кон-
чинѣ моей, возвратите по хозяйствамъ". То-есть —
передайте въ тѣ отдѣлы монастырскаго управленія,
откуда какая вещь выдана была игумену, какъ бы въ
пожизненное пользованіе: иконы, облаченіе — въ
ризницу, книги — въ библіотеку и т. д. Здѣсь ни
у кого нѣтъ ничего своего. Дамаскинъ, въ годы
своего послушанія, былъ подъ началомъ у старца
Евфимія, строгаго аскета. Какъ послѣдній отучалъ
учениковъ своихъ отъ соблазна собственности, — ти-
пично покажетъ слѣдующій эпизодъ.
— Что это у тебя за икона въ кельѣ? — спра-
шиваетъ Евфимій Дамаскина.
— Родительское благословеніе...
Поѣздка на Валаамъ.
331
— Она у тебя лишняя. Отдай ее въ церковь.
Дамаскинъ — тогда еще послушникъ Даміанъ —
даже словомъ не возразилъ противъ суроваго требо-
ванія и, подавивъ боль сердечную, немедленно раз-
стался съ иконою — родительскимъ благословеніемъ
и послѣднимъ воспоминаніемъ мірской, внѣ-валаамской
жизни. Іонаѳанъ, въ бытность свою послушникомъ,
былъ строго наказанъ своимъ старцемъ, о. Памвою,
и Дамаскиномъ, уже игуменомъ, только за то, что
осмѣлился принять въ подарокъ отъ посторонняго
монаха просфору.
— Принимая отъ кого что-либо, мы, естественно,
испытываемъ желаніе отплатить подарокъ и, такимъ
образомъ, мало-по-малу, сами того не замѣчая, сой-
демъ съ прямого пути и пойдемъ противъ правилъ
устава общежитія. Мы не за мзду должны трудиться,
а лишь ради Бога, и не вводить другъ друга въ со-
блазнъ. Знай, что за просфору ты продалъ свою
совѣсть. Снеси же ее обратно тому, отъ кого взялъ,
и впередъ будь осторожнѣе.
Дамаскина — въ пустынькѣ его, за шесть верстъ
отъ монастыря — посѣтили богомольцы, выпросили
у него деревянныхъ ложекъ, дѣланіемъ которыхъ онъ
убивалъ скуку зимняго досуга, предлагали ему денегъ,
онъ не взялъ. По уходѣ гостей, Дамаскинъ замѣтилъ
между книгами подброшенную кЬмъ-то изъ посѣти-
телей пятирублевую бумажку. Огорченный, сму-
щенный, разстроенный, онъ тотчасъ же заперъ свою
келью и зашагалъ, за шесть верстъ, въ монастырскую
гостиницу, здѣсь разыскалъ своихъ недавнихъ гостей
и — къ крайне неловкому изумленію ихъ — поло-
жилъ предъ ними на столъ злосчастную бумажку.
— Нехорошо, господа, такъ искушать монаховъ!—
сказалъ онъ.
332
Русскія были.
— Но, батюшка, мы отъ чистаго сердца, по
усердію...
— Какое въ деньгахъ усердіе? Нехорошо!
И, поспѣшно выйдя изъ кельи, отправился обратно
въ пустынь. Таковъ же остался Дамаскинъ и на игу-
менствѣ.
— Батюшка, — говоритъ ему одинъ изъ послуш-
никовъ, — позвольте мнѣ съѣздить въ Петербургъ —
за получкою долга.
— Какого долга?
— Да порядочнаго: въ полтораста рублей. По-
лучу ихъ и сейчасъ же назадъ пріѣду.
— А зачѣмъ они тебѣ, полтораста рублей-то?
— Я хотѣлъ бы отдать ихъ монастырю.
Дамаскинъ отказалъ рѣшительно.
— Вотъ что, братъ, — сказалъ онъ. — Если бы
ты обѣщалъ привезти въ обитель не только полто-
раста, но полтораста тысячъ рублей, и то я не со-
вѣтую тебѣ ѣхать. Душа твоя, которую ты пове-
зешь въ міръ, дороже денегъ, а, Богъ вѣсть, оттуда
воротишься ли? Оставайся-ка, братъ, здѣсь; пусть
пропадаютъ деньги, да душа твоя цѣла будетъ.
Что Валаамъ не слишкомъ заботится о милостив-
цахъ и милостынѣ въ свою пользу, лучше всего до-
казываетъ нищета его ризницы. Здѣсь нѣтъ и помина
объ изумрудныхъ и брилліантовыхъ оплечьяхъ, окла-
дахъ, грудахъ золотыхъ цѣпей, ведеркахъ съ окат-
нымъ жемчугомъ, которымъ дивятся паломники въ
Троице-Сергіевой или Кіево-Печерской лаврѣ. Почти
нѣтъ и древностей. Что Валаамь не богатъ послѣд-
ними, не удивительно: вѣдь, монастырь неоднократно
разорялся финнами и шведами, которые вырѣзывали
монаховъ почти поголовно и не оставляли въ обители
камня на камнѣ. Самыя мощи пр. Сергія и Германа,
Поѣздка на Валаамъ.
333
съ 11-го сентября 1180 года скрыты — отъ возмож-
ности повторенія шведскихъ неистовствъ — въ глу-
бокой-глубокой гранитной могилѣ. Священная могила
находится подъ соборною церковью монастыря. На-
сколько точно опредѣляетъ ея положеніе надземная
рака святыхъ — сказать трудно. Въ рукописномъ
жизнеописаніи о. Дамаскина я нашелъ намекъ, что
отнюдь не всѣмъ, по крайней мѣрѣ инокамъ, извѣстно
подлинное мѣстонахожденіе гробницы Сергія и Гер-
мана. По смерти Дамаскина, одинъ монахъ видитъ
себя во снѣ — среди церкви, восхищеннымъ до рай-
скаго восторга. Онъ не можетъ понять, почему ему
такъ хорошо, и предполагаетъ:
— Ужъ не здѣсь ли именно мѣсто, гдѣ по-
гребены свв. Сергій и Германъ, которое мы
ищемъ?
Да иначе и быть не могло, что тайна сохранилась
лишь между нѣкоторыми. Если бы хорошо была
извѣстна точка, спустивъ откуда шупъ, можно до-
браться до мощей, то, конечно, шведы и финны
уничтожили бы святыню въ наѣздъ свой ХѴП вѣка,
когда они, еще недавніе протестанты, пылали ико-
ноборческимъ фанатизмомъ. Между иноками было
много мучениковъ за родную обитель, но могъ най-
тись и предатель. Вотъ почему секретъ мощей дол-
женъ былъ переходить лишь изъ немногихъ устъ въ
немногія уста, какъ бываетъ во всякой гонимой церкви.
Шведы захватили Валаамъ въ 1611 году, и покушенія
ихъ добить разрушенную уже святыню оскверненіемъ
гробницы ея основателей не прекращались въ теченіе
цѣлаго столѣтія. Въ 1696 году архимандритъ Макарій
билъ челомъ царямъ Іоанну и Петру Алексѣевичамъ
о разрѣшеніи перенести прахъ свв. Сергія и Германа
въ управляемый имъ Тихвинскій монастырь — именно,
334
Русскія были.
во избѣжаніе продолжающихся поруганій. Ходатайство
удовлетворено не было. Почему — неизвѣстно. Быть
можетъ, по причинамъ дипломатическимъ; быть мо-
жетъ, именно въ виду трудности предложеннаго Ма-
каріемъ предпріятія; быть можетъ, наконецъ, потому,
что не теряли на Руси надежды рано или поздно
возстановить монастырь, какъ надежнѣйшую крѣпость
русскаго начала. Возстановить же на Валаамѣ мона-
стырь, послѣ того, какъ унесена будетъ исконная и
коренная основа его, знаменитыя на всю Россію мощи,
представлялось невозможнымъ ни патріарху, ни цар-
скому совѣту. Однако, есть преданіе, чго, когда во-
зобновитель Валаамскаго общежитія, игуменъ Назарій,
созидалъ соборный монастырскій храмъ, то, при
рытьѣ рвовъ для фундамента, священныя гробницы
обнажились: былъ видимъ склепъ, а въ немъ широ-
кая могильная плита. О. Назарій поспѣшилъ задѣ-
лать отверстіе въ склепѣ и запретилъ братіи даже
говорить о нечаянномъ открытіи. Вторая, уже пред-
намѣренная, попытка проникнуть къ священнымъ тѣ-
ламъ случилась, будто бы, при игуменѣ Іонаѳанѣ, въ
концѣ двадцатыхъ годовъ истекающаго столѣтія. Онъ,
съ нѣкоторыми изъ братій, попытался извлечь мощи
изъ ихъ вѣковой усыпальницы и, въ ночное время,
разобралъ каменный сводъ надъ могилою. Но, когда
монахи приступили къ надгробной плитѣ, то — по
преданію — вся могила внезапно наполнилась огнемъ.
Іонаѳанъ съ товарищами, охваченные паникою, въ
ужасѣ бѣжали. Слѣды свода, разобраннаго ими при
этой ночной работѣ, были видимы въ соборномъ
подземельи еще при Дамаскинѣ, — онъ убралъ съ
таинственной плиты набросанные Іонаѳаномъ камни и
засыпалъ ее бѣлымъ пескомъ. Трудившіеся надъ этимъ
дѣломъ рабочіе сказывали потомъ, что плита нахо-
Поѣздка на Валаамъ.
335
дится, дѣйствительно, какъ разъ подъ тѣмъ самымъ
мѣстомъ, гдѣ въ соборѣ стоитъ серебряная рака.
3.
Не громкій, но ясный ударъ въ гонгъ. Вся тра-
пезная встаетъ на ноги, словно отъ электрическаго
толчка, — какъ одинъ человѣкъ. Хоръ монаховъ поетъ
молитву...
— Благослови!
Трапеза благословлена. Короткій шумъ, шарканье
ногъ... Служки — совершенная стая черныхъ му-
равьевъ — чинно, но быстрымъ шагомъ бѣгутъ въ
поварню и, возвращаясь, такими же быстрыми дви-
женіями бросаютъ на столы миски съ ѣдою, тоже по
одной на каждыхъ четырехъ человѣкъ. Монастыр-
скій обѣдъ имѣетъ четыре перемѣны: хоіодное, щи,
кулешъ и кашу. Холодное — это ботвинья, квасная
похлебка съ овощами, или просто то удивительное
кушанье, о которомъ поется въ русской пѣснѣ:
Дадутъ капусты мнѣ съ водою,
И ѣмъ, ажъ за ушми трещитъ!
Монастырскій этикетъ требуетъ, чтобы холодное
гости хлебали изъ общей миски, а не разливали по
своимъ плошкамъ. Кто не исполнитъ этого, тему,
волею-неволею, придется ѣсть изъ той же чашки и
два слѣдующіе супа, что, разумѣется, не ахти какъ
вкусно. Въ первый разъ, я, конечно, проштрафился
противъ этого обыкновенія и былъ наказанъ страшною
безвкусицею, которую пришлось потомъ глотать, а во
второй... ужъ очень сосѣдъ мой’ здоровенный па-
рень, у котораго подъ спинжакомъ оубашка была,
336
Русскія были.
какъ сажа бѣла, усердно и аппетитно облизывалъ свою
ложку послѣ каждаго погруженія ея въ общую миску.
Ну, вижу, — человѣку нравится... пусть ужъ его
одинъ ѣстъ, а я потерплю! Кашу тоже ѣдятъ сообща,
но почему-то это меньше смущаегь, хотя смакованье
и облизыванье ложекъ кругомъ идетъ еще вящшее.
А, впрочемъ, все проходитъ въ этомъ мірѣ — прехо-
дящи и дурное чувство брезгливости, и баловство
вкуса. Послѣ перваго монастырскаго ужина, къ тому
же въ постный день, я всталъ голодный, потому что
все казалось мнѣ не понутру, ко всему прикоснулся
только ради приличія, чтобы не возбудить косыхъ
взглядовъ въ сосѣдяхъ:—это, молъ, что еще за нѣ-
женка? Коли ты хочешь барствовать, такъ въ Пи-
терѣ сиди, по французскимъ ресторанамъ ходи, а
тутъ тебѣ разносоловъ не приготовлено!.. Но за-
тѣмъ, — какъ встанешь утромъ въ четвертомъ часу,
да, проглотивъ въ шесть стаканъ-другой простого чаю,
не имѣешь во рту крохи хлѣба до десяти, а между
тѣмъ отломаешь по лѣсу верстъ пять-семь, да прили-
чіе требуетъ, чтобы ты показался хоть на четверть
часа за которою-нибудь изъ двухъ обѣденъ, — такъ
даже начинаешь мечтать:
— А не дурно бы теперь сидѣть въ трапезѣ и
хлебать горячій кулешъ съ соленой рыбкой или щи
со снѣтками, — ничуть не обращая вниманія на своего
сосѣда: кто онъ, какъ одѣтъ, какъ онъ сопитъ но-
сомъ, и есть ли у него сыпь на лицѣ...
Впослѣдствіи, „съ благословенія о. игумена", я обѣ-
далъ и ужиналъ у себя въ кельѣ, но не по брезгли-
вости; я уже акклиматизировался и — какъ нѣкогда
въ пѣшемъ путешествіи своемъ черезъ Кавказъ —
привыкъ къ мысли, что ножъ и вилка не болѣе, какъ
предразсудокъ, и что грязные пальцы сосѣда, опу-
Поъздка на Валаамъ.
337
щенные въ общую сольницу, ничуть соли не пор-
тятъ и аппетиту обѣдающихъ не вредятъ. Меня про-
сто избавили отъ потери времени — идти изъ гости-
ницы въ монастырь, ждать, пока соберутся вся братія
и гости, слушать сравнительно долгое молитвосло-
віе и т. д.
Когда привыкнешь къ монастырскому столу, онъ
совсѣмъ не дуренъ. Даже удивительно, какъ ино-
ческая кухня ухитряется разнообразить свои меню,
при ничтожныхъ средствахъ, оставленныхъ въ ея
распоряженіи суровыми ограниченіями устава. Но, съ
непривычки, людямъ набалованнымъ, конечно, прихо-
дится туго. Передъ самымъ отъѣздомъ съ Валаама,
судьба послала мнѣ оригинальную встрѣчу. Только
что пришелъ пароходъ „Петръ*, въ гостиницѣ обыч-
ная суета и, какъ выражался покойный Лѣсковъ, „тол-
пучка*. Вдругъ слышу:
— Александръ Валентиновичъ!
Гляжу и глазамъ не вѣрю: предо мною Ф. А. 3—ъ —
такъ сказать, король петербургской гастрономіи. По-
явленіе его въ этомъ отшельническомъ царствѣ, гдѣ
люди не живутъ, чтобы ѣсть, но лишь кое-какъ ѣдятъ,
чтобы жить, было столь необыкновенно, что я не-
вольно расхохотался.
— Ужъ не „искушеніе* ли вы? Быть можетъ,
если прочитать молитву Іисусову, такъ вы сейчасъ
прахомъ и разсыплетесь?
— Какое тамъ искушеніе! Просто пріѣхалъ съ
семьею полюбопытствовать, что за Валаамъ такой.
Говорятъ, —красиво.
— Красивѣе не бываетъ. Ну, а ѣсть-то что же вы
будете?
На лицѣ короля гастрономіи заиграли грустныя
тѣни.
А. В. Амфитеатровъ. ХХШ.
22
338
Русскія были.
— Да, знаете ли... А, впрочемъ, хлѣбъ черный
у нихъ очень хорошъ...
Я съ чувствомъ пожалъ этому доброму и вѣжли-
вому человѣку руку и воскликнулъ:
— Федоръ Андреевичъ! Вы оптимистъ.
Однако, при всемъ оптимизмѣ, мои туристы вала-
амскаго режима не выдержали — и сбѣжали съ пер-
вымъ же случайнымъ пароходомъ въ Финляндію.
Какъ уже говорено было, монашеская трапеза до-
пускаетъ рыбу и коровье масло только четыре раза
въ недѣлю, при чемъ рыба эта — снѣтокъ и выварен-
ные до тѣстоподобія кусочки соленой лососины.
Остальное время братія питается овощами съ пост-
нымъ масломъ, а въ Великій, Успенскй и Рождествен-
скій посты — безъ масла, кромѣ немногихъ праз-
дничныхъ дней. Въ скитахъ Всѣхъ Святыхъ, Іоанна
Предтечи, Коневской Божіей Матери, Святого Остро-
ва скоромнаго масла никогда не вкушаютъ, а въ три
постные дня недѣли не ѣдятъ и растительнаго. Еще
очень недавно предтеченскимъ отшельникамъ воспре-
щенъ былъ и чай, — и лишь архіепископъ Антоній,
впослѣдствіи митрополитъ петербургскій, (ум. 1912 г.)
разрѣшилъ имъ этотъ напитокъ.
— Истинное это намъ благодѣяніе, — говорилъ
мнѣ „хозяинъ" предтеченскій, о. Назарій. — Изъ
старцевъ, которые здѣсь спасаются, иные не поль-
зуются разрѣшеніемъ, отвергаютъ его, считая за нов-
шество. Но намъ, находящимся у Предтечи на по-
слушаніи, чай — единое спасеніе. Пища раститель-
ная безъ масла... Какъ тутъ безъ чаю обойтись? Осо-
бенно, зимою, какъ ударятъ морозы да съ сѣвера
вѣтры потянутъ...
Чай, вообще, не очень давнее явленіе на Валаамѣ.
Онъ проникъ въ монастырь лишь въ концѣ двадца-
Поѣздка на Валаамъ.
339
тыхъ годовъ, при игуменѣ Иннокентіи. До тѣхъ же
поръ — какъ разсказываетъ въ рукописной авто-
біографіи своей о. Дамаскинъ — „въ большіе праз-
дники, послѣ обѣда, въ три часа, варили въ котлѣ
шалфей съ краснымъ медомъ, и этотъ сбитень всѣ
пили въ трапезѣ изъ деревянныхъ чашекъ; каждому
брату давали двѣ такихъ чашки: одна замѣняла ста-
канъ, а другая блюдце". И въ настоящее время
многіе иноки уклоняются отъ чаю, замѣняя его на-
боромъ сушеныхъ травъ, Но, въ общей массѣ, мо-
нахи — не только усердные, но, можно даже ска-
зать, экстатическіе чаепійцы. Чай — непреодолимая
потребность ихъ иструдившагося тѣла, требующаго
для поддержанія силъ своихъ хотя бы слабаго возбу-
дительнаго средства. Чаи въ монастырѣ употребляются
хорошихъ сортовъ, но простые: цвѣточныхъ иноки
избѣгаютъ и боятся,—отъ нихъ волненіе въ крови,
дурныя мысли и тяжелые сны. — „Думаешь согрѣться,—
сказалъ мнѣ странникъ на пароходѣ, — анъ выхо-
дитъ искушеніе!"
Казалось бы, чю столь недостаточное питаніе, при
массѣ физическаго труда, выпадающаго на долю ва-
лаамскаго монаха, должно истощать эту группу пост-
никовъ-энтузіастовъ, обращать ихъ въ людей вялыхъ,
безсильныхъ, малокровныхъ. Но нервный ли подъемъ
въ нихъ такъ великъ, благодатный ли воздухъ острова
такъ дѣйствуетъ, — только на Валаамѣ почти не
видишь больныхъ, а, если замѣтишь страдальческое,
недужное лицо, можно заранѣе смѣло утверждать: это
недавній сюда пришелецъ, въ которомъ еще не пере-
горѣли привычки внѣ монастырской жизни, и который
не успѣлъ еще приспособиться ни духовною, ни тѣ-
лесною организаціею къ валаамскому строю. Правда,
на Валаамѣ нѣтъ и тѣхъ румяныхъ, толстощекихъ
22*
340
Русскія БЫЛИ.
лицъ и обширныхъ чревъ, что такъ нерѣдко встрѣ-
чаются въ богатыхъ монастыряхъ средней Россіи:
идетъ монахъ, ликъ у него лоснится, и — вотъ-вотъ
изъ глазъ, вмѣсто покаянныхъ слезъ, стерляжья уха
польется... Общій типъ валаамскаго монаха—сухой,
мускулистый, костлявый человѣкъ, съ загорѣлымъ, ра-
бочимъ цвѣтомъ лица, быстрою и твердою походкою.
Народъ сильный и выносливый гораздо болѣе, чѣмъ
обѣщаетъ первый взглядъ на нихъ. Я все жалѣлъ,
про себя, о. Андрея, рясофорнаго монаха, даннаго
мнѣ о. игуменомъ въ проводники по Валааму: трудно,
думаю, ему, — вѣдь кости да кожа, въ чемъ душа
держится!... А якости да кожа", какъ ни въ чемъ
не бывало, отстоятъ всѣ положенныя монастырскія
службы да потомъ — въ лодку и гребутъ, не покла-
дая рукъ, по шести часовъ сряду, на Никоновъ
мысъ или Предтеченскій островъ. Вернемся, — от-
дохнетъ часокъ и опять стучитъ ко мнѣ:
— Не поплыть ли намъ къ Большому скиту?
— Да вѣдь вы устали? Мнѣ совѣстно васъ мучить.
— Вотъ еще! отчего тутъ устать?
Вообще, никогда не сознавалъ я, что гигіена есть
дѣло условное, въ большей мѣрѣ, чѣмъ на Валаамѣ.
Если изложить условія иноческаго быта любому ги-
гіенисту, послѣдній неминуемо долженъ сказать:
— Эти люди живутъ только по недоразумѣнію;
по наукѣ каждый изъ нихъ уже лѣтъ двадцать пять
какъ покойникъ.
Между тѣмь, достаточно пройтись по монастыр-
скому братскому кладбищу, чтобы убѣдиться, что не-
доразумѣніе долголѣтія на Валаамѣ явленіе исконное,
постоянное, массовое. Плиты и простой булыжникъ
надъ могилами схимниковъ сверкаютъ удивительными
датами. Умеръ 88, 84, 80, 88, 95 лѣтъ...
Поъздкл на Валламъ.
341
— Онъ еще человѣкъ не старый: ему всего семь-
десятъ лѣтъ, — сказалъ мнѣ монахъ про особо чти-
маго теперь въ обители іеросхимонаха о. Алексія.
Изъ историческихъ лицъ Валаама — игуменъ На-
зарій умеръ 74 лѣтъ, Иннокентій — 85, Варлаамъ — 83,
Дамаскинъ — 86, Іонаѳанъ II — 75, духовникъ Ан-
тоній — 78, іеросхимонахъ Никонъ — 80, схимо-
нахи: Николай — 72, Сергій — 80, Михаилъ — 81,
Серафимъ — 83, Ѳеоктистъ — 77, монахъ-миссіонеръ
Германъ — 81, монахъ Аѳанасій — 80 и т. д., ит.д.
Цифры поразительныя; на мірскихъ кладбищахъ онѣ
попадаются лишь въ видѣ исключенія, здѣсь онѣ —
общее правило. Смерть въ среднемъ возрастѣ, не
только въ молодыхъ годахъ, на Валаамѣ — рѣдкость
изъ ряду вонъ. Въ книгу „Валаамскіе подвижники"
занесенъ, между прочимъ, послушникъ Василій: жертва
черезчуръ суроваго поста, который этотъ юноша
принялъ на себя, не по силамъ своего молодого же-
лудка. Онъ умеръ22 лѣтъ. „Скончался вмалѣ исполнь
лѣта долга, угодна бо бѣ Господу душа его* — ве-
личественно говоритъ монастырскій некрологъ. Среди
святыхъ, изможденныхъ лѣтами и трудами старцевъ
валаамской исторіи, этотъ единственный юный муче-
никъ самоотреченія производитъ и грустное, и кра-
сивое впечатлѣніе... Точно на сѣдые и жесткіе мхи
Валаама упала вдругъ свѣжая, жизнерадостная роза,
улыбающаяся всѣми своими алыми лепестками. ..Упала—
въ надеждѣ жить и благоухать міру; но сѣверъ ду-
нулъ на нее ледянымъ дыханіемъ, и роза завяла, без-
сильно растерявъ по граниту свои поблеклые лепестки.
Преждевременная смерть юноши замѣтно отразилась
глубокимъ впечатлѣніемъ въ сердцахъ валаамскихъ
старцевъ, ея свидѣтелей. Изъ всѣхъ жизнеописаній
„Подвижниковъ валаамскихъ* біографія послушника
342
Русскія были.
Василія — едва ли не самая теплая, участливая. Въ
ней звенятъ нотки, залетныя изъ міра, контрабандою
проскользнувшія въ угрюмую среду самоотреченія и
сверхсильнаго труда „Бога ради*.
— Помилуйте! Какъ же имъ не жить по сту
лѣгъ? — говорилъ мнѣ недавно одинъ свѣтскій чело-
вѣкъ, — что имъ дѣлается? Сидятъ себѣ въ кельяхъ,
никакого горя не знаютъ, душевнаго волненія испы-
тывать не отъ чего, знай только Богу молятся да
поклоны кладутъ. Ихъ отъ смерти стережетъ нрав-
ственная неподвижность. Не живутъ, вѣдь, — прозя-
баютъ. Замуруйтесь въ своей квартирѣ, уйдите эго-
истически въ самого себя, посадите себя на педанти-
чески строгую діэту, и можете быть увѣрены, что, въ
такомъ апоѳеозѣ процесса самосохраненія, вы тоже
проживете лѣтъ до 75, а то и больше... Но стоитъ
ли такъ жить? Вотъ вопросъ!
Это обычное наше мірское мнѣніе о монашествѣ
и глубоко ложное: по крайней мѣрѣ, во мнѣ Валаамъ
разбилъ его совершенно. Особенно хорошо въ этихъ
легкомысленныхъ фразахъ „только". Только молится
Богу, только кладетъ поклоны... подумаешь, какъ лег-
ко это только! какъ оно согласно съ „процессомъ
самосохраненія"!.. Жизнеописаніе почти каждаго мо-
наха строгой жизни заключается однѣми и тѣми же
фразами: „у него отнялись ноги... распухли ноги...
на ногахъ открылись раны... ноги стали какъ желѣз-
ныя... ноги высохли... ноги стали въ язвинахъ, и по
язвинамъ роились черви". Монахъ Веніаминъ мучился
такимъ недугомъ пятнадцать лѣтъ: съ 1826 по 1842
годъ. Откуда это однообразіе болѣзней, сводящихъ
монашество въ могилу? Да именно оттуда, что мо-
нахъ „только" молится, стоя въ церкви и на келей-
номъ правилѣ — самое меньшее — часовъ восемь въ
Поѣздка на Валламъ.
343
сутки. Скончавшійся въ 1894 году схямомонахъ Іоаннъ,
описанный Немировичемъ-Данченко въ „Крестьянскомъ
царствѣ* подъ еще монашескимъ его именемъ Иринея,
выбилъ въ алтарѣ верхней церкви Предтеченскаго ски-
та ямку на каменномъ полу земными поклонами. Мо-
лился онъ въ церкви этой, холодной, не отопляемой,
и лѣто, и зиму. На дворѣ трещатъ морозы, въ цер-
кви мало теплѣе, чѣмъ на улицѣ, а Іоаннъ, знай, про-
стирается предъ Распятіемъ. Нынѣшній настоятель
валаамской обители, о. Гавріилъ, былъ на послуша-
ніи у схимомонаха Іоанна.
— Ты бы, о. Іоаннъ, — совѣтовалъ онъ старцу,—
молился въ нижней церкви: тамъ все же теплѣе.
— Ничего, свѣтъ! Здѣсь, на морозцѣ-то, не такъ
жарко поклоны класть!
Мантія Іоанна была всегда дырява на плечахъ —
отъ часто и истово свершаемаго крестнаго знаменія.
Это ли похоже на самосохраненіе? А развѣ Іоаннъ
исключеніе, единственный въ своемъ родѣ примѣръ?
Старецъ Серафимъ (| 1860), страдая страшною язвою
во всю спину, не давалъ себя лѣчить, сдирая втихо-
молку налагаемые врачами пластыри, — и, несмотря
на нестерпимую боль, до конца жизни исполнилъ все
монашеское правило и умеръ — въ радостномъ эк-
стазѣ неземныхъ видѣній. Загляните въ книгу вала-
амскаго пустынножительства: вы увидите рядъ стран-
ныхъ людей, которые весь бытъ свой направляютъ.—
по нашимъ понятіямъ, — къ тому, чтобы умереть отъ
простуды, остраго малокровія, истощенія силъ, желу-
дочныхъ и кишечныхъ катарровъ, всяческихъ ревма-
тизмовъ и пр., а живутъ, живутъ и живутъ — имен-
но наперекоръ всей логикѣ самосохраненія.
Что поддерживаетъ ихъ? Экстазъ? Но, если такъ,
то не грѣшно ли будетъ говорить объ отсутствіи вол-
344
Русскія были.
неній у этихъ затворниковъ, о спокойствіи ихъ ду-
шевномъ, о невозмутимости, о нечувствительности къ
скорбямъ и радостямъ. Экстазъ — самъ по себѣ
уже отрицаніе всякаго спокойствія, онъ — высшая
степень возбужденія и волненія; онъ даетъ человѣку
болѣзненно могучій, нервный подъемъ — аффектъ —
и потомъ бросаетъ его въ глубину столь же болѣзнен-
ной реакціи. Почти всѣ эти люди пришли въ мона-
стырь и посвятили себя Богу, конечно, не спроста.
Большинство загнано въ иночество какимъ-либо тяж-
кимъ житейскимъ потрясеніемъ, горемъ, грѣхомъ, отъ
которыхъ совѣсть не властна сама избавиться, — одна
надежда, что Богъ избавитъ, коли посвятить Ему всю
остальную жизнь. Сколько лѣтъ надо только на то,
чтобы перекипѣла въ душѣ горечь этой первой при-
чины, сдѣлавшей инока изъ мірского человѣка...
Дамсскина не нужда, не отчаяніе привели въ мона-
стырь, но призваніе къ аскетизму, а и то онъ до кон-
ца жизни своей не могъ спокойно вспоминать, какъ
прощался онъ съ деревнею, уходя въ монастырь.
„Изъ дому", — говоритъ біографическая записка,
уже не разъ мною помянутая, — „его провожалъ
родитель версты 3 пѣшкомъ. Когда разстались, ро-
дитель въ слѣдъ ему кланялся и кричалъ: „Даміанушка,
прощай!..." Послѣдній разъ поклонился ему и скрылся
за горами. Всегда, какъ о. Дамаскинъ вспомнитъ про
это, — и заплачетъ".
Читая жизнеописанія аскетовъ, нельзя не замѣтить
еще одну общую характерную черту въ послѣднихъ
дняхъ ихъ, вѣрную предвѣстницу скораго конца.
Это — «даръ слезный", какъ съ благоговѣніемъ на-
зываютъ старческую слезливость подвижниковъ това-
рищи-монахи и вѣрующіе богомольцы. Горькій плачъ
цѣлыми часами, круглый день и изо дня въ день —
Поѣздка на Валаамъ.
345
обычное состояніе престарѣлаго инока. У игумена
Варлаама отъ постоянныхъ слезъ совершенно выпали
рѣсницы; духовникъ Евфимій даже и по смерти гре-
зился ученикамъ своимъ не иначе, какъ въ горькихъ
слезахъ. Даже о самомъ энергичномъ, съ желѣзною
волею, Дамаскинѣ валаамцы говорятъ, что „въ по-
слѣднее время своей земной жизни батюшка очень ча-
сто плакалъ. Были и такіе случаи: вдругъ онъ начнетъ
плакать и плачетъ навзрыдъ по часу и болѣе. Иногда
за обѣдомъ начнетъ плакать, такъ что мы и обѣдъ
оставимъ, всѣ выйдемъ изъ за стола".
— Батюшка, о чемъ вы плачете? — спрашивали его.
Однажды онъ отвѣтилъ:
— Я уйду, — искренно вырвалось у него, — я
уйду, а вы останетесь, и назадъ...
Новый потокъ слезъ не далъ ему договорить, но
всѣ поняли, что онъ хотѣлъ сказать:
— И назадъ не приду.
Творцу новаго Валаама смертно жаль было поки-
дать свое дѣтище и свою кипучую дѣятельность. Въ
молодости, чтобы пріучить себя къ мысли о смерти,
онъ спалъ въ гробу. Теперь онъ отправился въ свою
старую пустыньку и велѣлъ при себѣ смѣрить этотъ
забытый гробъ.
— Не малъ ли онъ мнѣ теперь? Вѣдь, тогда я
худенькій былъ.
И тутъ же разсказалъ:
— Бывало, ляжешь въ него, — станетъ холодно.
Ну, закроешься крышкой, такъ скоро — душно ста-
нетъ, надо и открыть...
И прервалъ разсказъ свой тяжкимъ вздохомъ: вид-
но, живо представилось ему, что близко время, ко-
гда — лежа въ душномъ гробу — и радъ бы отн
крыть тяжелую крышку, да поздно уже: руки связаы-
346
Русскія были.
смертнымъ сномъ, и тѣло могильный червякъ
ѣстъ...
Въ другой разъ приходитъ къ Дамаскину, рано
поутру, по обычаю, одинъ изъ должностныхъ іеромо-
наховъ. Игуменъ въ спальнѣ, одинъ, сидитъ въ крес-
лѣ, согнулся, смотритъ на икону, съ тускло мерцаю-
щею предъ нею лампадою, и тяжко вздыхаетъ.
— Здоровы ли вы, батюшка? Что съ вами?
Старикъ перевелъ на вошедшаго грустный взоръ
и ничего не сказалъ.
— Что съ вами? О чемъ вы тоскуете?
— Смертушка приходитъ, — отозвался, наконецъ,
Дамаскинъ старымъ, мірскимъ, крестьянскимъ словомъ.
Эта безконечная готовность къ плачу — съ меди-
цинской точки зрѣнія — конечно, явленіе истерическое
и даже уже неврастеническое. Это — реакція орга-
низма на многолѣтніе экстазы, поддерживавшіе исто-
щенное и измученное тѣло, внѣ правильнаго питанія,
достаточнаго сна, умѣреннаго труда. Валаамскій монахъ
спитъ пять часовъ въ сутки, не ѣстъ, а закусываетъ,
собственно говоря, чѣмъ попало: какъ въ сказкѣ го-
ворится, — „бѣжала черезъ мосточекъ — ухватила
кленовый листочекъ, бѣжала черезъ грабельку — ухва-
тила воды капельку..."—стоитъ на молитвѣ восемь
часовъ да пять-шесть работаетъ, какъ волъ, на
назначенномъ ему послушаніи — либо на фермѣ, ли-
бо на конномъ дворѣ и пр. Диво ли, что такая экста-
тически-трудовая жизнь въ конецъ развинчиваетъ нер-
вы, и достаточно старости подать человѣку первый
сигналъ о своемъ приближеніи, чтобы вся нервная си-
стема расхлябла, и недавно мужественный и бодрый
подвижникъ обратился въ живой фонтанъ слезъ.
А работаютъ иноки на себя пристально и крѣпко.
На Валаамѣ — въ огромномъ хозяйствѣ его — нѣтъ
Поѣздка на Валаамъ.
347
ничего сдѣланнаго и дѣлаемаго не монашескими ру-
ками. Только въ каменной кладкѣ они не мастера,
и приходится приглашать для нея рабочихъ со сторо-
ны. Двойное огорченіе для монастыря: и расходъ, и...
каменщику убоина нужна, онъ безъ мяса не рабо-
таетъ, а кровопролитіе на Валаамѣ — вѣдь, это пере-
ворачиваетъ вверхъ дномъ весь уставъ, всѣ мѣстныя
традиціи! Теплокровное животное неприкосновенно
на монастырскихъ островахъ. Здѣсь его не ждутъ ни
выстрѣлы охотничьихъ ружей, ни силки, ни сѣти и
тенета — никакія ухищренія „жестокой забавыПоэто-
му, странникъ на Валаамѣ, проходя дѣвственными лѣ-
сами его, часто, съ удивленіемъ, переживаетъ трога-
тельныя впечатлѣнія, которыя раньше испытывалъ, —
да и то считая ихъ за красивую сказку, — лишь при
чтеніи Одюбона, Майнъ-Рида, Эмара. Дикій звѣрь
здѣсь ничуть не боится человѣка. Заяцъ перебѣгаетъ
вамъ дорогу, садится въ двухъ саженяхъ отъ тропинки
и, шевеля ушами, смотритъ на васъ искоса быстрыми,
любопытными глазами. Бросьте въ него щепкою или
камешкомъ, — онъ встрепенется, отпрянетъ шаговъ
на десять, поднимется столбикомъ и опять стоитъ —
смотритъ, балансируя лапками въ воздухѣ, — только
вотъ барабана нѣтъ, а то такъ бы и забарабанилъ.
По озеру въ лодкѣ плывешь, — рядомъ плавно кача-
ется на волнахъ, нисколько не смущаясь всплескомъ
веселъ, семья бѣлогрудыхъ гагаръ, съ гордо выгну-
тыми шеями. Вспугнуть ихъ — прямо труда стоитъ:
не вѣрятъ, что здѣсь имъ можетъ грозить серьезная
опасность. Хоть руками бери! Возлѣ Коневскаго
скита, на рыбномъ Дамаскиновомъ пруду, у мостика,
по которому денно и нощно ходятъ монахи, а по
праздникамъ — сотни богомольцевъ, пара гагаръ сви-
ла на камушкѣ гнѣздо и жила въ немъ пятьдесятъ
348
Русскія были.
лѣтъ, возвращаясь на Валаамъ съ каждымъ весеннимъ
прилетомъ. Сколько птенцовъ онѣ вывели здѣсь и
выкормили на глазахъ людскихъ! Три года тому на-
задъ, улетѣвъ на осень, эти монастырскія птицы уже
не вернулись по веснѣ, --къ великому огорченію
иноковъ. Старость ли обезсилила ихъ въ пути и не
позволила довершить перелета, соколъ ли растер-
залъ, — Богъ ихъ знаетъ. Красивая птица гагара —
„царица сихъ пустынныхъ водъ", какъ названа она
въ одномъ стихотвореніи; я любилъ слѣдить ея стран-
ный полетъ — низко-низко надъ озеромъ, волнообразно
ныряя въ воздухѣ, съ плескомъ цѣпляя за воду лап-
ками, порская упругими крыльями, оставляя за собою
длинную вѣерообразную струю... Утромъ, чуть отво-
ришь окно, — слышенъ, сквозь мертвую монастыр-
скую тишину, далекій протяжный мыкъ: совсѣмъ бы
корова, только звукъ слабѣе, а тембръ жестче. Это
проснулась и привѣтствуетъ свѣтлый день, выплывая
на озеро кормиться, жизнерадостная гагара.
— Ишь оретъ! Ровно пароходъ! — замѣтилъ одинъ
богомолецъ, когда мы, въ поѣздкѣ на Святой островъ,
обогнали такую кричащую птицу, съ цѣлымъ вывод-
комъ птенцовъ-подлетковъ. — Да и сама-то—фрегатъ-
фрегатомъ.
Въ самомъ дѣлѣ — фрегатъ. Изъ всѣхъ озер-
ныхъ птицъ, какихъ случалось мнѣ видать на волѣ,
гагара — самая водная. Я рѣшительно не могу се-
бѣ представить ее на землѣ или высоко въ воздухѣ:
она — дитя воды, какая-то окрыленная рыба. Ужъ
на что великолѣпно и величаво плаваніе лебедя, а все
же въ немъ чувствуется, что „гуси плаваютъ отъ бе-
рега", что лебедь „думаетъ", какъ плыветъ и какъ на-
до плыть. Тѣло гагары — живой поплавокъ. Заснетъ
она на водѣ, подъ вѣтромъ, волна ее несетъ, а она,
Поѣздка на Валаамъ.
349
все-таки, инстинктивнымъ аппаратомъ какимъ-то ухит-
ряется двигаться въ нужномъ ей направленіи.
Мѣстами гагару ѣдятъ. М'со у нея синее, жесткое
и, если не снято подкожнаго жира, противно отдаетъ
рыбою. Неопытные, готовя гагару въ кушанье, при-
нимаются за нее какъ за другую дичь, — щиплютъ
перья. Это обыкновенная шутка бывалыхъ надъ но-
вичками: вовлечь ихъ въ щипаніе гагары. Перье си-
дитъ на птицѣ, какъ желѣзное. Новичокъ щиплетъ,
щиплетъ, всѣ руки обломаетъ, потъ съ него въ три
ручья льетъ, — и, наконецъ, парень впадаетъ въ
полное недоумѣніе: что за бѣсова птица такая? и какъ
же, наконецъ, надо съ нею обращаться? Хохотъ шут-
никовъ прерываетъ его напрасные труды:
— Да ты шкурку съ нея дери! Чудакъ! Кто же
съ гагары перье щиплетъ?! Вѣдь, это все равно, что
на камнѣ медъ собирать.
Часто, пробираясь лѣсомъ, вы видите, какъ въ
отдаленіи, безъ вѣтра, качаются какіе то кусты. Зор-
кіе глаза разглядятъ въ чемъ дѣло: это — рога оленей,
столпившихся кучею въ древесной тѣни... Подъ ве-
черъ валаамскій лѣсъ живетъ: каждый кустъ дрожитъ
пробудившейся хищною жизнью. Крупныхъ плотояд-
ныхъ — медвѣдей, волковъ — здѣсь нѣтъ, но мелкихъ
хищниковъ множество. Ихъ тоже не трогаютъ, и они
тоже свыклись съ людьми. Идешь, зашелестятъ кусты,
юркнетъ черезъ дорогу быстрый, граціозный звѣрокъ,—
и двѣ сверкнувшія искры зеленыхъ глазъ выдаютъ
страннику спокойно бѣгущую лисицу.
— Ты, мол ь, идешь своей дорогой, и я по своимъ
дѣламъ бѣгу,— мы другъ другу не товарищи, но и
не мѣшаемъ...
Въ придорожной ямѣ стрегочетъ и ворочается
крупный звЬрь, съ бѣлыми полосами вдоль спины.
А. В. Амфитеатровъ ХХШ. *2а
350
Русскія были.
Это — барсукъ, исконный врагъ лисицы, вѣчно ею
обиженный, выселяемый ею изъ опрятныхъ и удоб-
ныхъ норъ своихъ — съ такимъ постоянствомъ и
усердіемъ, какъ ни одинъ судебный приставъ не вы-
селяетъ, по жалобѣ домовладѣльца, жильца-неплатель-
іцика...
— Отчего вы не держите ручныхъ звѣрей? —
спросилъ я одного монаха.
— А зачѣмъ?
— Да интересно приручать ихъ, слѣдить, какъ
они привыкаютъ къ человѣку.
— Да чего приручать-то? Они у насъ на остро-
ву и безъ пріуки всѣ ручные. Ровно — при Адамѣ
и Евѣ, въ раю. Одна разница, что змѣй у насъ
нѣту... Ч
1899.
‘ Очерки эти не были мною окончены... Говорятъ, за семь лѣтъ
Валаамъ измѣнился до неузнаваемости къ худшему. Жаль, если такъ.
Значитъ,—пусть мои очерки останутся памятникомъ красиваго и, конеч-
но, уже невозвратнаго прошлаго... 1906.
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе".
С.-Петербургъ, Забалканскій просп., собств. домъ № 75.
О ----------------------------- -О
„Всемірная Библіотека".
Собранія сочиненій извѣстныхъ русскихъ и иностран-
ныхъ писателей въ области изящной литературы.
Собраніе сочиненій
В. В. МУЙЖЕЛЯ.
Съ портретомъ автора.
11 томовъ. Цѣна первыхъ 6 том. 1 р. кажд.. остальные
по 1 р. 25 к.; въ изящн. колѳнк. перѳпл. на 50 к. дороже
Допускается разсрочка платежа.
-->0-0-0-* - -
Содержаніе.
Т. Е Мужичья смерть. Бабья жизнь. Аренда. Въ кухнѣ.
„ II. Ненужные. Въ мертвомъ углу. Кошмаръ. Уголовные. Бѣда.
Въ непогоду. Затянуло. Болѣзнь.
ж. III. Въ одномъ домѣ. Дача. Проклятіе. Весною. Пока.
. ГѴ. Грѣхъ. Леонтій.
, V. Волкъ. Прохожій. Мечты. Чужой.
. VI. Мужикъ. Земная. На краю жизни. Старухина земля.
. VII. Нищій Ахнтоѳелъ. Старый Камора. Домъ на площади. Раз-
сказъ бродячаго человѣка. Внизу. Бракъ.
. ѴШ—IX. Годъ. Романъ. Сі
. X. Внѣ жизни. Настоящая. У моря. Вся жизнь. Женская логика;
. XI. Товарищъ. Что изъ этого вышло. Бѣлая царица. Частная
помощь. У озера. На развалинахъ. Убійство. Безъ любви.
„В. В. Муйжель — писателъ хе новой, тонкой и аристократи-
ческой по письму и духу школы. Весь охъ всѣми своими корнями свя-
занъ со старымъ народничествомъ. Предъ мужикомъ онъ благоговѣетъ и
поклоняется ему въ его страданіяхъ, какъ богу. Онъ пытливо и внимательно
ищетъ человѣка въ деревнѣ и счастливъ, когда его находитъ. Но онъ реа-
листъ чистой школы. И правдивость у него развита очень сильно и остро
Какъ бы идеалистичны ни были его порыванія и желанія, онъ все же
умѣетъ подчинять художественной правдѣ все, навѣянное ему извнѣ и
условно". („Современное Слово".)
„В. В. Муйжель считается однимъ изъ лучшихъ изобразителей
современной деревни. Такое представленіе о писатели основано кака на
безусловномъ аханіи имъ русской деревни, такъ и на колоритномъ и яркомъ
изображеніи настроеній, переживавшихся деревней за послѣднія нисколько
лптъи. („Одесскій Листокъ*'.)
Каталоги высылаются по требованію безплатно.
ЦѢНА 1 Р. 50 К.
20430
Обращаемъ внима-
ніе подписчиковъ на
изготовленные нами
' изящные
переплеты
для нашего изда-
нія классиковъ.
По желанію, подпис-
чики могутъ полу-
чать дальнѣйшіетомы
уже переплетенными,
чѣмъ ими будутъ
сбережены издерж-
ки, которыя должны
бы впослѣдствіи по-
требоваться на вы-
писку и отдѣльную
пересылку крышекъ
и на вплетеніе въ
нихъ книгъ.
Цѣна переплетен-
наго тома на 50 коп.
дороже цѣны книги.
Цѣна крышки от-
дѣльно — 40 коп.
Товарищество
„Просвѣщеніе"
Типо-лит. Акц. О-ва «Само-
образованіе". С.-Петербургъ,
Забалканскій пр., д. № 75.