Author: Амфитеатровъ А.В.  

Tags: художественная литература   словесность   собраніе сочиненій   русская словесность  

Year: 1912

Similar

Собраніе сочиненій. Томъ 17. Закатъ старого века (Продолженіе романа "Девятидесятники")

Собраніе сочиненій. Томъ 14. Славные мертвецы

Собраніе сочиненій. Томъ 21. Склоненныя ивы

Собраніе сочиненій. Томъ 16. 1812 годъ. Очерки изъ исторіи русскаго патріотизма

Text 
                    







СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
А. В. АМФИТЕАТРОВА
у
Мутные
:: дни ::
:: Книгоиздательское Товарищество :
= .ПРОСВѢЩЕНІЕ" =~-~
С.- ПЕТЕРБУРГЪ, Забалканскій пр„ с.д. №7:
1912. ’Ч .

Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе".
С.-Петербургъ, Забалканскій просп.» собств. домъ № 75
(Ь 5	----- 6 ё)
Всемірная библіотека.
Собранія сочиненій извѣстныхъ русскихъ и
иностранныхъ писателей.
-----+^>-3----
П-ая серія:
Собраніе сочиненій
Д. Я. АЙЗМАНА.
Съ портретомъ автора
5 томовъ по I руб. 25 коп., въ изящн. перепл. 8 р. 75 к.
Допускается разсрочка платежа отъ 1 руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
С. А. АН-СКАГО.
Подъ наблюденіемъ автора.
5 томовъ по I руб. 25 коп., въ изящн. перепл. 8 руб. 75 коп.
Допускается разсрочка платежа отъ 1 руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
В. А. ЛАЗАРЕВСКАГО.
Съ портретомъ автора.
5 томовъ по I руб., въ изящныхъ переплетахъ 7 руб. 50 коп.
Допускается разсрочка платежа отъ 1 руб. въ мѣс.

Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.

Всемірная библіотека.
\	Собранія сочиненій извѣстныхъ
\ русскихъ и. иностранныхъ писателей.
\	Въ эту серію входятъ слѣдующія
у	собранія сочиненій:
1 серія.
А. В. Амфитеатрова, подъ набіюдсніемъ попора
Л. Н. Андреева! со вступительной статьей проф. М. А. Рвпем^а;
Ѳ. М. Достоевскаго, съ многочнел. приложеніями;
Г. А. Мачтета, подъ редакціей Д. II. Сильные каго;
В. Г. Тана, полъ наблюденіемъ автора;
Ольги Шапиръ, подъ наблюденіемъ автора.
II серія.
Д. Я. Айзмана, подъ наблюденіемъ автора;
С. А. Ан-скаго, подъ наблюденіемъ <ы»н»ра;
Н. Н. Златовратскаго, подъ наблюденіемъ автора;
Б. А. Лазаревскаго, подъ наблюденіемъ автора:
А.	И. Левитова, со нсгуп. статьей А. А. Измаилова;
В.	В. Муііжеля, подъ наблюденіемъ автора;
Вас. И. Немировичъ-Данченко, подъ наблюденіемъ автора;
Н.	Ф. Олигера, подъ наблюденіемъ автора;
Н. М. Осиповича, подъ наблюденіемъ о втора.
II! серія.
А. С. Пушкина, подъ редакціей II. О Морозова и В. В. Каллаѵіа,
М. Ю. Лермонтова, подъ ред. Арс. И Введенскаго;
11.	В. Гоголя, подъ редакціей В. В. К/ллаша;
И. А. Крылова, подъ редакціей В. В. Ка.ілаиіа;
А. В. Кольцова, подъ редакціей Арс. Не. Введінскаго;
С. Т. Аксакова, подъ редакціей А. Г. Горнфс.ѵ.да:
А. Н. Островскаго, полъ ред -V. И. Писарева;
Н. Г. Помяловскаго, съ біограф. очерк. И. А. Вдаіовнцвнскаео;
А. А. Потѣхина, подъ наблюденіемъ автора;
П. М. Невѣжина, подь наблюденіемъ автора;
С. В. Максимова, со вступ. статьей П. В Быкова;
11.	С. Никитина, подъ ред. А. Г. Ѳомина и ІО. И. Амлгкво <»гіа;
Н. А. Добролюбова, подъ редакціей В. II. Іірани'гфе^ьда;
Н. Я. Соловьева, съ портретомъ автора.
IV серія.
Чарльза Диккенса, со вступ. стаіьей Д. II. Ѵильчсвска.т;
Элизы Оржешко. подъ ред. С. С. Зе іикскаго;
Г. де Мопасана, съ крнгико-біографич. очеркомъ 3. А. Явимровоа.
Эдгара По, съ крнтнко біографіи очеркомъ М. А. Энгельгардта;
Эмиля Зола, подъ редакц и со вступ. статьями Ѳ. Д. Ватютков» и
Е. В. Аничкова:
Георга Брандеса, съ предисловіемъ И. В. Лучицкой.
С.-Петербургъ.
Книгоиздательское Товарищество ,Просвѣщеніе-,
Забалкаискій проси., соб. д. № 75.

Собраніе сочиненій
А.В.АМФИТЕАТРОВА.
- -	л
Томъ пятнадцатый.
і '_
Мутные
дни.
С.-Петербургъ.
Типо-литографія Акціои. О-ва „Самообразованіе",
Забалканскій проси., домъ № 75


Бумага безъ примѣси древесной массы.
2007085065

Оглавленіе
I.	Издали:	стр.
Великій анекдотъ......................... 3
Большовы и Подхалюзины...................54
Нарочная жизнь...........................72
Веревка повѣшеннаго......................90
Между гробомъ и колыбелью. О русскихъ
Государственныхъ Думахъ.............106
*.Все равно* ...	 117
Сергѣй Андреевичъ Муромцевъ.............133
Ѳ. Н. Плевако...........................140
Гадина..................................148
„Конь блѣдный*..........................165
„Морская болѣзнь* Отвѣтъ читательницѣ 180
•II.	Письмо о польскомъ вопросѣ. . . 191
111.	Новый народъ и его пѣвцы:
Андрей Бѣлый ...........................211
Родіоновщина............................262
Новая сила..............................331
IV.	В. Г. К о р о л е н к о...................347
А. В Амфитеатровъ. XV



I. Издали
Л. В. Амфитеатровъ. XV.
1



Великій анекдотъ.
Когда скончался Левъ Николаевичъ Толстой, то
въ вихрѣ угрюмыхъ мыслей, которыя вызвала и за-
крутила во мнѣ память о немъ, была одна презлая
и преназойливая. Я ее гналъ, заслонялъ другими, а
она опять приходила и прыгала предо мною, на-
смѣшливая, наглая, дразнящая ... Мнѣ стыдно и
горько писать ее на бумагѣ, потому что она прозву-
читъ въ русскихъ ушахъ какъ кощунство, но на-
писать ее все-таки я долженъ, потому что оскор-
бительный смыслъ ея не на Толстого падаетъ, и да-
же насъ, русскихъ, не всѣмъ своимъ цѣликомъ за-
дѣваетъ. А между тѣмъ, написавъ ее, я скажу ко-
ротко и рѣзко печальную правду, которую, въ об-
ходъ обиняками, не вычерпать вѣжливыми недо-
молвками многихъ длинныхъ страницъ.
Вотъ эта злая мысль:
— Плохо теперь наше русское дѣло въ Европѣ:
мы потеряли свой главный — самый значительный,
самый занимательный, самый вліятельный, самый
защитительный анекдотъ.
Вотъ уже семь лѣтъ, что я живу, изгоемъ, за
границею, то подъ покровомъ французской респу-
блики, — милѣйшей Маріанны де-ла Либертэ-Эгали-
те-Фратернитэ, но при всѣхъ этихъ прекрасныхъ

4
Мутные дни.
званіяхъ довольно таки тонкой полицейской штуч-
ки, — то въ гостепріимствѣ итальянскаго «номи-
нальнаго» королевства, среди прекраснаго народа,
въ которомъ гордыя завоеванія гражданскихъ правъ
и мягкіе нравы широкой свободы чувствуются ино-
странцемъ гораздо ярче и душевнѣе, чѣмъ даже въ
обѣихъ европейскихъ республикахъ. Совершилъ я
за это время нѣсколько путешествій по Европѣ, ви-
дѣлъ голландцевъ, бельгійцевъ, швейцарцевъ, венгер-
цевъ, великое множество братьевъ славянъ и весь
пестрый винигретъ тѣхъ и этихъ, сихъ и оныхъ нѣм-
цевъ. Знакомствъ и встрѣчъ имѣлъ видимо-невиди-
мо — и самыхъ ранообраныхъ: и принцы, и извозчи-
ки, короли биржи, и апаши, и министры, и анархисты,
и могучія интеллектуальныя силы—великіе люди на-
уки, литературы, искуства, которыхъ свѣтлыя имена
гремятъ на всю вселенную, и безграмотные мужики
римской Камланьи и сицилійскихъ горныхъ пу-
стынь, и монахи, и массоны, и военные, и антимили-
таристы, и пансіонерки-монастырки, и проститутки.
Со многими сходился и расходился; со многими хо-
рошо и близко узнали другъ друга: многіе стали
постоянными и долгими друзьями. Это совсѣмъ не
легкое завоеваніе; русская пословица о пудѣ соли
вырастаетъ здѣсь если не сторицей, то самъ-десять,
навѣрное. И хотя ѣдите вы соль будущаго друже-
ства въ обществѣ благовоспитанномъ и подъ акком-
паниментъ большихъ любезностей, но оскомину она
набиваетъ преизрядную. Часто годъ, и два, и три
пройдетъ, прежде чѣмъ изъ глазъ вашего знакомца
и почти уже друга окончательно исчезнетъ то лю-
бопытное и сторожкое выраженіе, которое появи-
лось въ нихъ при первой встрѣчѣ, когда вы назвали
себя русскимъ, да такъ вотъ и мерцаетъ съ тѣхъ

Издали. Великій анекдотъ.
5
поръ, сквозь милѣйшую и часто въ самомъ дѣлѣ
сердечную привѣтливость:
— Йшь ты, молъ, русскій!.. Поди жъ ты: рус-
скій! .. Угораздитъ же смертнаго на этакій анек-
дотъ ... родиться — русскимъ! Странно: а вѣдь
какъ будто человѣкъ — какъ всѣ люди? .. Но все-
таки подождемъ-ка лучше, каково-то онъ себя
дальше обнаружитъ: съ русскими всегда анекдотъ;
чортъ его знаетъ, этого русскаго, какой отъ него
еще будетъ намъ анекдотъ!
Громадная волна эмиграціи, выбросившая изъ
Россіи въ промежутокъ 1905—1911 гг. около полу-
милліона русскихъ, раскидала по Европѣ колоніи,
численностью равныя населенію крупныхъ губерн-
скихъ городовъ. Въ Парижѣ русскихъ уже, гово-
рятъ, до ста тысячъ; ниже идутъ швейцарскіе уни-
верситетскіе города, Бельгія, итальянская Ривьера,
Мюнхенъ, Берлинъ. Такой наплывъ не могъ остать-
ся безъ вліянія на отношеніе европейцевъ къ рус-
скимъ и Россіи, и, въ общемъ учетѣ, вліянія хоро-
шаго, разъяснительнаго. Правда, кое-гдѣ отноше-
нія приняли неожиданную враждебность, которой
прежде не замѣчалось. Напримѣръ, въ Швейцаріи,
гдѣ русскихъ прямо таки ненавидятъ и во многихъ
городахъ имъ не только невозможно получитъ за-
нятія, но трудно даже найти квартиру. Разслѣдо-
вавъ нѣсколько подобныхъ случаевъ, я убѣдился,
что въ огромномъ ихъ большинствѣ секретъ и вина
столь обостреннаго предубѣжденія падаютъ не на
злобность и надменность хозяевъ-европейцевъ,
но—не къ чести нашей—на безалаберные «быстро-
му и натискъ» русскихъ гостй. Привозя вмѣстѣ сь
собою на Леманъ и Фирвальдштетское озеро кто
Васильевскій Островъ, кто Бронную, кто Подолъ,

6
Мутные дни.
кто Молдаванку, а кто и Пошехонье, они упорно
входятъ въ чужой монастырь со своимъ уставомъ
и, первымъ дѣломъ, принимаются «перевоспитывать
буржуа». Предпріятіе неудачное. Буржуа, хоть
убей, не перевоспитывается: оно и мудрено — съ
традиціями-то и привычками тысячелѣтней культу-
ры! — тѣмъ болѣе, что перевоспитаніе идетъ не
столько общеніемъ и обмѣномъ мыслей, сколько
посредствомъ вызывающаго пошехонскаго анекдо-
та: «Нѣмцы — такъ, а мы — вотъ этакъ, они —
этакъ, а мы, вотъ, на зло имъ такъ!». Въ концѣ
концовъ, гости, расположившіеся въ буржуазномъ
монастырѣ со своимъ уставомъ, буржуа раздража-
ютъ, и онъ индѣ гонитъ ихъ вонъ, индѣ захлопыва-
етъ передъ ними дверь. Много напакостила, поль-
зуясь эпидемическою пошехонскою безтактностью,
провокація, которая, чтобы разссорить эмиграцію съ
мѣстнымъ населеніемъ, не сконфузилась организо-
вать нѣсколько прескверныхъ преступленій. И
опять таки вступаюсь за европейцевъ: ихъ суды,
администрація, даже полиція умѣли разобраться въ
искусственномъ происхожденіи этихъ преступленій
и не переложили моральной отвѣтственности за
нихъ на головы всего русскаго коллектива. Большое
спасибо тутъ сказать надо Бурцеву. Онъ умѣлъ
втолковать европейской буржуазной публикѣ поня-
тіе о провокаціонныхъ дѣлахъ-дѣлишкахъ и, та-
кимъ образомъ, научилъ нынѣ даже пруссаковъ, въ
щекотливыхъ русскихъ случаяхъ, вмѣсто прежняго
«ОЬ, біеве Киввеп!» новое «ой, сііезе гивзівсйе
Роіігеі» ... Наконецъ, третья сила, роковая для
русской эмиграціи — незначительная и несчастнѣй
шая часть ея, которую теоретическій анархизмъ ли
шилъ не только родины, но и національности и пе-

Издали. Великій анекдоіъ.
7
ребросиль изъ революціи русской въ революцію мі-
ровую, въ Ьеііит отпіит сопіга отпез, а голодъ и
отчаяніе толкнули въ насилія на почвѣ убѣжища.
Это, къ счастью, бывало рѣдко, но каждый подоб-
ный случай производилъ ужасное впечатлѣніе и, что
хуже всего, впечатлѣніе международное: аукнется въ
Буэносъ-Айресѣ — откликнется въ Неаполѣ; стук-
нетъ въ Лондонѣ — отзывается въ Софіи. Нѣко-
торые руссофобы еще прибавляютъ къ отрицатель-
нымъ сторонамъ эмиграціи, что наличность ея,
страшно голодной, бѣдствующей и готовой на са-
мыя дешевыя условія труда, является противоста-
чечнымъ элементомъ. Подобно-де китайцамъ въ
Америкѣ, нищій русскій въ Европѣ — органическій
кандидатъ въ нарушители стачки, запасная опора
хозяевъ и ущербъ пассивной угрозѣ рабочаго кол-
лектива. Это обвиненіе — совершенная ложь и пу-
щено въ ходъ тоже провокаціонными средствами.
Чтобы разрушить оптическій обманъ нелѣпой кле-
веты, достаточно будетъ указать на ничтожное ко-
личество эмигрантовъ, сумѣвшихъ пристроиться за
границей къ какой-либо кормящей работѣ, — и все-
гда, дѣйствительно, по чудовищно низкой цѣнѣ. Не
думаю, чтобы такихъ злополучныхъ счастливцевъ
набралось на всю Европу хотя бы 5°/0 всей эмигра-
ціи. Ищутъ, ищутъ, бродятъ, бродятъ, наконецъ,
одинъ-два изъ сотни получаютъ работишку, — буд-
то изъ милости, — съ повышенными требованіями,
за пониженную оплату и съ перспективой быть вы-
швырнутымъ обратно на улицу при первомъ же,
хотя бы маломъ, недоразумѣніи. Остальные ...
живутъ! Какъ живутъ, чѣмъ живутъ, — физіоло-
гическая загадка, потому что ни одинъ звѣрь въ
лѣсной берлогѣ, въ лютую зиму, не переживаетъ

8
Мутные дни.
тѣхъ ужасовъ безкормицы, которыми большинство
русской эмиграціи мучится, безъ угрѣва, въ ман-
сардахъ, а зачастую и прямо таки подъ открытымъ
небомъ Парижа. Изъ десяти эмигрантовъ девять
просыпаются поутру, съ ожиданіемъ, что къ вечеру
они будутъ или уже въ правѣ, или, при счастьѣ, еще
только въ рискѣ примѣнить къ себѣ евангельскій
стихъ: «лиси язвины имутъ, и птицы небесныя гнѣ-
зда; сынъ же человѣческій не имать, гдѣ главу пре-
клонити». Не тѣмъ смущаться приходится, что
иногда въ голодной и холодной средѣ отчаяніе вспы-
хиваетъ протестомъ насилія или сбрасываетъ съ
моста въ Сену утомленную маяться жизнь. Изу-
мляться надо могучему запасу вывезеннаго съ ро-
дины, возвышеннаго энтузіазма, котораго чистая
красота сберегаетъ всю среду отъ массоваго одича-
нія въ человѣконенавистныхъ, потому что обездо-
ленныхъ въ человѣчествѣ, звѣрей. Надо удивляться
тому, что голодная смерть здѣсь — дѣло постоян-
ное, а преступленіе противъ чужой собственно-
сти — дѣло почти неслыханное; что самоубійства
все таки процентно рѣдки и одиночны, а масса смо-
тритъ на нихъ неодобрительно, какъ на бѣгство
солдата со своего поста. Общественная совѣсть
извиняетъ ихъ лишь совершенно замученнымъ въ
долгихъ бѣдованіяхъ, больнымъ безнадежно и обре-
менительно для другихъ да имѣвшимъ несчастье
партійно или общественно опозориться. Вся жизнь
русскаго эмигранта въ Парижѣ, Лондонѣ, Жене-
вѣ — сплошной льдистый и сугробный, окровавлен-
ный путь Аввакумовъ:
— Петровичъ! долго ли намъ муки сія терпѣть-
то будетъ?
— Марковна! до самыя смерти.

Издали. Великій анекдотъ.
9
Грызть программу вмѣсто булки и грѣться идеей
вмѣсто печки, — жуткое существованіе, и солоно
долженъ придтись человѣку дымъ отечества, чтобы
упорно предпочитать его теплу и сытости голодный
тифъ на парижской мостовой. Но грызутъ и грѣ-
ются, и скверно жить, но, видно, есть во что жить.
Сравните статистику самоубійствъ голоднаго и ни-
щаго стотысячнаго русскаго Парижа съ такою же
статистикой въ такомъ же русскомъ городѣ внутри
Россіи, не говоря уже о Петербургѣ, Одессѣ, Мо-
сквѣ: въ русскомъ Парижѣ ихъ окажется меньше,
и записки о себѣ парижскіе самоубійцы не тѣ оста-
вляютъ, что петербуржцы, одесситы, москвичи.
Смерть отъ душевной пустоты, диктующая русско-
му интеллигентному самоубійцѣ предсмертное при-
знаніе, въ родѣ — «умираю для разнообразія», —
въ эмиграціи рѣдкая и нисколько не уважаемая
гостья. Эмигранту некогда и не съ чего быть Ыазё.
Іуши-то полны, и головы рады работать, а вотъ
желудокъ пустъ и кишкамъ дѣлать нечего, кромѣ
какъ бурчать. И хорошо еще, когда одному же-
лудку и однѣмъ кишкамъ, а когда ихъ мается самъ-
четвертъ, самъ-пятъ? Ибо всякаго рода воздержа-
ніе возлагаетъ на себя и геройски терпитъ русскій
бѣдствующій эмигрантъ, — единственно только
искушенія преодолѣть онъ рѣшительно не въ со-
стояніи: не жениться въ восемнадцать-двадцать
лѣтъ на дѣвицѣ шестнадцати-восемнадцати и — къ
гражданскому совершеннолѣтію—не обрасти парою
или троицею младенцевъ-погодковъ. А затѣмъ —
припѣвъ все тотъ же:
— Петровичъ! долго ли намъ муки сія терпѣть
будетъ?
— Марковна! до самыя смерти.

10
.Мутные дни.
Добро, Петровичъ, ино еще побредемъ!
ДаІ Во что жить — есть, а чѣмъ жить — нѣту.
Внутри вся жизнь — надежда и мысль, извнѣ вся
жизнь — голодный анекдотъ, физіологическая тра-
гикомедія, въ которой актеры «желтымъ смѣхомъ»
заглушаютъ ревъ истерзанной плоти и конвульсив-
ныя гримасы переводятъ въ улыбку, а зрители за-
дыхаются отъ ужаса, заливаются слезами безпо-
мощной жалости, захлебываются рыданіями без-
сильнаго состраданія.
Эта огромная эмиграція наглядностью своей от-
няла у Европы ея прежнія сказки, легенды и пред-
разсудки о русскихъ. Сейчасъ уже ни въ какомъ
Тарасконѣ не вѣрятъ, что русскій народъ и «ка-
заки» суть синонимы, что казаки охотнѣе всего пи-
таются маленькими дѣтьми, которыхъ трупики
предварительно вялятъ подъ сѣдломъ; что любимая
пища русскихъ высокопоставленныхъ особъ —
сальныя свѣчи, что на улицахъ Петербурга, въ отте-
пель, слышны оттаявшія слова, которыя оледенѣли,
будучи произнесены во время морозовъ. Россія
Александра Дюма и «Генерала Дуракина» погасла
для Европы. Развѣсистая клюква, княжна Телѣга,
графиня Телятина, ломти самовара и пр. ушли въ
область давнихъ преданій. Кстати, упомянулъ я о
«генералѣ Дуракинѣ». Многимъ ли извѣстно, что
этотъ популярнѣйшій во Франціи русскій игрушеч-
ный генералъ, знакомый каждому парижскому маль-
чишкѣ гораздо больше, чѣмъ каждому взрослому
парижанину знакомы имена генераловъ Куропатки-
на или Стесселя, что ли, не говоря уже о генералѣ
Батьяновѣ, — многимъ ли извѣстно, что этотъ все-
прославленный генералъ есть французскій плодъ
русской драмы? Г-жа Сегюръ, авторъ «Генерала

Издали. Великій анекдотъ.
11
Дуракина», была урожденная Ростопчина, дочь гра-
фа Ѳ. В. Ростопчина, того самаго, который въ 1812
году яко бы сжегъ Москву, — по крайней мѣрѣ,
самъ тѣмъ въ запискахъ своихъ хвастаетъ. Не-
давно этой г-жѣ Сегюръ-Ростопчиной поставили въ
Парижѣ, въ саду ЕихетЬоиг^, памятникъ, и при
открытіи Жюль Лемэтръ произнесъ рѣчь, въ кото-
рой справедливо указывалъ на анекдотическую
странность судебъ русскихъ. Отецъ, въ 1812 году,
сже^ъ Москву, чтобы она не досталась французамъ;
дочь, въ 1854 году, въ разгаръ Крымской кампаніи,
когда французы жгли бомбами Севастополь, сочи-
нила — въ увеселеніе французскаго юношества —
русскаго «Генерала Дуракина»... Это ли не ме-
ждународный анекдотъ? Это ли не типическій
курьезъ франко-русскій?
Эмиграція отучила Европу видѣть въ Россіи
«страну таинственностей и чудесъ», сняла ее съ
карты миѳологической. И за то спасибо, и то уже
прогрессъ. Но извлечь ее изъ области анекдота она
была безсильна и неспособна. Потому что, во-пер-
выхъ, жестовъ у нея довольно много, но словъ нѣть,
и безмолвствуетъ она, бѣдная, среди басурманщины,
упорно нѣмая на всѣхъ языкахъ, кромѣ того, на
которомъ всѣ святые говорили, то есть русскаго.
Во-вторыхъ, надо въ томъ сознаться, и сама-то она
была, есть и еіце долго будетъ, на буржуазный
глазъ, не болѣе какъ: сложнымъ, дробнымъ, пе-
стрымъ, сборнымъ, но — и оптомъ, и въ розницу —
преизряднымъ таки анекдотомъ и ребусомъ. Во
всемъ: начиная съ черныхъ и синихъ блузъ и руба-
шекъ-косоворотокъ, отрицающихъ, хотя бы даже
бумажные и резиновые, воротнички и манжеты;
продолжая ревомъ и шумомъ трезвыхъ тѣломъ и

12
Мутные дни.
пьяныхъ духомъ собраній гдѣ-нибудь на женевской
«Каружкѣ» или парижской Аѵепие бе СІюізу, съ
пятичасовыми преніями о несовмѣщеніи выѣденнаго
яйца съ фракціонною этикою; и кончая дѣтскою
святою вѣрою въ единство теоріи и практики, тро-
гательно цѣльнымъ, уже страннымъ среди европей-
скихъ приспособленій и компромиссовъ, соціали-
стическимъ утопизмомъ. Нѣтъ ббльшей обиды рус-
скому эмигранту-соціалисту, какъ причислить его
къ соціалистамъ-утопистамъ. И въ то же время
никто въ европейскомъ соціализмѣ не сохранилъ
той отвлеченности, той идеалистической чистоты,
какъ русскіе. Изъ голодныхъ устъ ихъ пышетъ
пламя тѣхъ же идей, что 27 вѣковъ тому назадъ
оживляли іудейскихъ эвіонитовъ и пророка Исаію.
Старомодно и фанатически твердитъ неподкупный
нищій извѣчно суровую формулу «сііѵез аиі іпіцииз,
аиі ііаегез іпіциі», — и никакъ онъ, «мануалистъ»
до корня волосъ, понять не можетъ: какая, соб-
ственно говоря, остается разница между «бѣлымъ»,
рабочимъ на 15-франковомъ ежедневномъ зара
боткѣ, при коттэджной системѣ безплатныхъ либо
удешевленныхъ квартиръ, и — маленькимъ бур-
жуа? Когда въ Парижѣ соціалистическій митингъ
съ демонстраціей, кого перваго волокутъ «молодцы
Лепина» ропг раззег аи іаЫе? — Русскаго. Когда
маринуютъ въ тюрьмѣ удалого Густава Эрвэ — эту
честнѣйшую и упрямѣйшую бретонскую голову, го-
товую переть рѣшительно противъ всякаго рожна,
который на пути встрѣнется, — кто первый сту-
читъ въ двери, чтобы навѣстить великаго хрониче-
скаго узника и обмѣняется съ нимъ ласкою друже-
скихъ надеждъ и привѣтовъ? — Русскіе. Когда
виситъ въ воздухѣ готовая умереть по отсутствію

Издали. Великій анекдотъ.
13
средствъ какая-либо соціалистическая газета, чьи
гроши, отъ скудости урѣзанные, истинная жертва
вдовицы, первые притекаютъ ей на помощь? —
Гроши русскихъ. Наиболѣе популярная и ходовая
газета французскаго соціализма «Ь’Нитапйё» Жа-
на Жореса, безъ русскихъ, давно бы задохлась бы.
потому что французы ея почти не читаютъ. Свой
роковой кризисъ 1906 года она выдержала, глав-
нымъ образомъ, благодаря неожиданно быстрому
росту русской эмиграціи, въ одну зиму поднявшейся
съ 20,000 до 60,000. Ибо, — когда утромъ русская
студентка бѣжитъ въ Сорбонну, и въ карманѣ у нея
катается мѣднымъ кружкомъ единственный свобод-
ный су — остатокъ дневного бюджета — два со-
блазна драматически одолѣваютъ ее: прибавить ли
къ чашкѣ молока на обычный голодный завтракъ
хлѣбецъ или купить газету? И почти всегда побѣ-
ждаетъ газета. А изъ газетъ, конечно, «Ь'Нита-
пйё»». Когда на имперіалѣ трамвая, въ омнибусѣ,
на бульварной скамьѣ вы видите бѣдно одѣтаго че-
ловѣка съ номеромъ «Ншпапііё» въ рукахъ, смѣло
заговариваете съ нимъ по-русски: рѣдко вы оши-
баетесь, да и то, обыкновенно, лишь настолько, что
заговорить надо было на еврейскомъ жаргонѣ, по-
польски, либо — гораздо рѣже — по-итальянски.
Французскій рабочій, хотя бы и соціалистъ, пробѣ-
гаетъ свой партійный органъ развѣ въ случаѣ ка-
кой-либо острой полемики или особаго интереса къ
вчерашней парламентской рѣчи Жореса или Прес-
сансе: обыкновенно же онъ предпочитаетъ общіе
буржуазные органы широкой информаціи: «Ье
Маііп», «Ье Лоигпаі», «Ье Ребі Рагівіеп», и вполнѣ
ими довольствуется, хотя и плюется, читая ихъ, и
ругаетъ ихъ «публичными дѣвками», и писсуарами,

14
Мутные дни.
и другими, соотвѣтственно выразительными, титу-
лами. Кромѣ общепринятыхъ газетъ, есть еще цѣ-
лый рядъ, которыхъ по какой-то давней профессіо-
нальной традиціи держатся люди тѣхъ или другихъ
промысловъ и ремеслъ. Не знаю, издается ли еще
«Бе Карреі», но я даже не въ состояніи представить
себѣ парижскаго сосііег читающихъ на козлахъ
фіакра какую-либо другую газету. «Бе Бапіегпе»,
давно переживъ старинную свою славу, влачилась
черезъ долгіе годы упадка только признатель-
ностью ... проститутокъ, въ пользу которыхъ ко-
гда-то провела она ожесточенную кампанію противь
роіісе бе тоеигз. Русскій парижанинъ-соціалистъ,
въ отношеніи къ газетѣ, сохранилъ дѣвственное
русское цѣломудріе, и нѣсть ему газетной части ни
съ египтяниномъ, ни съ маовитяниномъ. Уже «Ба
Реіііе КёриЫіцие» заставляетъ его крѣпкое черно-
земное правовѣріе подозрительно настораживать
уши: не подкрадывается ли къ душѣ его, въ заем-
ныхъ соціалистическихъ сапогахъ, переодѣтый бур-
жуазный сатана? Что касается «милыхъ, но по-
гибшихъ созданій», въ родѣ «Маііп», то, попадая
въ суровыя русскія руки, едва ли не шипятъ листы
ихъ, какъ сода, обожженная кислотою. Кто боль-
ше всѣхъ волновался, когда у Жореса дочь ушла въ
монахини? — Русскіе. Кто въ Бельгіи больше
всѣхъ обезпокоенъ изящнымъ шато и дорогимъ
автомобилемъ Эмиля Вандервельде, а въ Германіи—
виллою Бебеля? — Русскіе. Кому, собственно го-
воря, до всѣхъ этихъ монашекъ, виллъ, шато и
автомобилей, — по существу-то, — меньше всего
и даже вовсе нѣтъ никакого дѣла? — Русскимъ.
А они, вотъ, почему-то вчужѣ сердцемъ разрыва-
ются, печенкой болѣютъ, на стѣны лѣзутъ, ночей

Издали. Великій анекдотъ.
15
не спятъ. Ну, какъ же не чудачество? Ну, еще бы
не анекдотъ? Сердца лопаются отъ наплывовъ
гражданскаго альтруизма, а многоопытные сыны
эгоистическихъ культуръ — французъ, нѣмецъ,
итальянецъ смотрятъ, диву даются, посмѣива-
ются и пожимаютъ плечами:
— Ахъ, эти русскіе! Вѣчно не знаютъ своего
мѣста, вѣчно суются, куда ихъ не спрашиваютъ, въ
чужое дѣло, и вѣчно имъ отовсюду попадаетъ по
затылку! Что съ ними, чудаками, подѣлаешь?
Анекдотисты, по натурѣ! Славянская душа!
Грѣшн'ый.-чД^рвѣкъ, не люблю я послѣдней ха-
рактеристики этой! Мутная она, расплывчатая,
двусмысленная. Ничего обиднаго не говоритъ, а
многіе находятъ, что даже льститъ очень, но въ то
же время незримымъ ножомъ вѣжливо и безболѣз-
ненно отрѣзываетъ насъ отъ остального человѣче-
ства въ спеціальную категорію, границы которой,
пожалуй, будутъ покрѣпче и, я увѣренъ, продер-
жатся въ силѣ гораздо дольше, чѣмъ россійская
«черта осѣдлости».
Развѣсистая клювка и княжна Телѣга устарѣли
и забылись, но ихъ замѣнила, не менѣе вліятельная,
глупенькая, пошленькая и гораздо болѣе вредная по
результатамъ и послѣдствіямъ легенда и теорія
«славянской души».
Что есть по существу своему эта нарочная и
спеціальная «славянская душа», еще ни одинъ пси-
хологъ не опредѣлилъ удовлетворительно, и воспри-
нимать ее предлагается на чутье и инстинктъ, яко
«вещей увѣреніе невидимыхъ». Но достовѣрно, что
географическое ея распространеніе начинается за
Краковомъ и Познанью, густѣетъ по мѣрѣ прибли-
женія въ русской границѣ, а тамъ уже — пошла пи-

16
Мутные дни.
сать губернія до самаго Тихаго океана! Чтобы
обладать «славянской душой», совсѣмъ не надо быть
чехомъ, сербомъ, болгариномъ, вообще, принадле-
жать къ славянской расѣ; правда, по преимуществу,
«славянская душа» живетъ въ русскихъ и полякахъ,
но случалось мнѣ видѣть, какъ ее неожиданно обрѣ-
тали и въ грузинѣ, и въ армянинѣ, и въ крымскомъ
татаринѣ, и даже въ степномъ киргизѣ. Раса тутъ
ничего не значитъ. Былъ бы русскій паспортъ, ли-
бо, за его неимѣніемъ, хоть слухъ и собственное
твое утвержденіе, что ты изъ Польши, либо изъ
Россіи, и снисходительная благодать «славянской
души» не преминетъ осѣнить тебя полупочтеннымъ
покровомъ своимъ. Такъ какъ въ русской и поль-
ской эмиграціи много евреевъ, то и послѣдніе ни
за что, ни про что должны дѣлить эту расовую по-
винность или привиллегію — пусть каждый выбе-
ретъ, какъ ему кажется лучше. Недаромъ же не-
давно французскій романистъ, избравъ героиней
русскую эмигрантку, описалъ наружность женщины
со «славянской душой» слѣдующими выразитель-
ными чертами:
«Ыабіа аѵаіі ип ѵгаі іуре гиззе: зез уеих іттепзез
еіаіепі ргоГопбз еі поігз, рагеііз й сіеих Іасз гёйёіапі
ип ёіегпеі тузіёге бе Гогіепі тиеі; зоп пег еігоіі ег
йп й соигЬиге ёіёкапіе рагіаіѣ й Гіта&іпаііоп бе
1’епсИапТетепІ без бёеззез безсепбапі ѵегз ГЬитапйё
без зоттеіз ^Іасіаіез еі ѵоііёз би ѵіеих Саисазе; Іа
біске заприте бе за ігізіе Ьоисііе-Ьоисііе бе ѵатріге
еп бёігеззе — зоиз 1е пиаде оЬзсиг бе зез Ьоисіез
поігез, гёѵёіаіі Іе тузіеге б'ипе пиіі ѵоіиріиеизе —
Гезііп б’атоиг еі бе запд» \
1 У Нади былъ истинно-русскій типъ: глубокіе глаза, огромные и
черные, какъ два моря, отразившія забытую тайну нѣмого иосіока;

Издали. Великій анекдотъ.
17
Я имѣлъ честь и удовольствіе лично знать пре-
милый и прекрасивый оригиналъ, съ котораго былъ
списанъ этотъ «истинно русскій типъ», и не мало
хохотали мы съ «Надею» надъ ея вампирнымъ пор-
третомъ, потому что звалась «Надя» Рахилью Исаа-
ковной, а мѣстечковая фамилія ея была, какъ въ
извѣстномъ разсказѣ Захеръ-Мазоха, «если не изъ
очень звонкихъ, такъ зато дешево куплена». Въ
романѣ «Надя», въ качествѣ одержимой «славян-
ской душою», конечно, совершала десятки чудо-
дѣйствъ, которыхъ не въ состояніи выполнить ни
единое на свѣтѣ существо, находящееся въ здра-
вомъ умѣ и твердой памяти, но которыя художникъ,
ісихологъ, романистъ, юристъ французскій, итальян-
скій, англійскій, даже нѣмецкій считаютъ вполнѣ
допустимыми, естественными и даже необходимыми
для существъ покорствующихъ непоправимому не-
счастью «славянской души».
Характеризовать русскими понятіями это евро-
пейское представленіе о спеціальной «славянской
душѣ», неразлучно получаемой каждымъ и каждою
въ отечествѣ нашемъ вмѣстѣ съ записью въ метри-
ческія книги, я не умѣю иначе, какъ опредѣленіемъ
главной ея способности: это — постоянная готов-
ность къ анекдоту. Всѣ люди живутъ какъ люди,
мѣрнымъ кругомъ конституцій, учрежденій, обы-
чаевъ, вѣкового семейнаго уклада, въ логическомъ
свершеніи религіозной и этической эволюціи, въ
правильномъ наростаніи идей, а русскіе живутъ
узкій тонкій носъ, изогнутый тѣмъ изящнымъ горбикомъ, который го-
воритъ воображенію о сладости богинь, сошедшихъ къ псрвочелонѣ-
•іеству съ ледяныхъ вершинъ древняго Кавказа; пурпурное нятію пе-
чальнаго рта — уста прекраснаго вампира, тоскующаго, подъ дикимъ
лѣсомъ черныхъ кудрей своихъ, о тайнѣ сладострастной ночи, которая
возвратитъ ему пиръ любви и крови.
А. В. Амфитеатровъ. XV.	2

18
Мутные дни.
анекдотами. Куда анекдотъ брыкнетъ, туда у нихъ
и жизнь тянется. Бываютъ у нихъ анекдоты бли-
стательные, величественные, бываютъ гнусные, от-
талкивающіе, анекдоты святыхъ подвиговъ само-
отверженія и анекдоты гнусныхъ насилій и крова-
выхъ звѣрствъ, анекдоты чистаго цѣломудрія и без-
конечнаго похабства, анекдоты о подлостяхъ раб-
ства и о геройствахъ свободы, о безграничной жи-
вотной трусости людей-скотовъ, людей-червей и о
безумствѣ храбрыхъ, провозглашаемомъ какъ муд-
рость жизни. Безконечный размахъ житейскаго
маятника качаетъ «славянскую душу» отъ зенита
къ надиру, но всегда по дугѣ анекдота. То есть —
съ зацѣпкою за неожиданность, случайность, курь-
езъ, сюрпризъ, фортель тамъ, гдѣ, по расписанію,
ни неожиданности, ни курьезу, ни сюрпризу, ни
фортелю быть совсѣмъ не полагается, и выскаки-
ваютъ они, чортъ ихъ знаетъ зачѣмъ и откуда, спе-
ціально лишь на счастье и потребу «славянской ду-
ши». До Эйдкунена — культура, а послѣ Вержбо-
лова — анекдотъ. До Щаковой — политика, а по-
слѣ границы — анекдотъ. До Теріокъ — консти-
туція, а въ Бѣлоостровѣ уже — анекдотъ. До
Унгени — исторія, а въ Кишиневѣ — анекдотъ ...
да и еще какой скверный! Анекдотическая семья,
анекдотическое общество, анекдотическая школа,
анекдотическая литература, анекдотическій на-
родъ съ анекдотическими «попами» и «казаками»
и съ анекдотическою войною, изъ анекдота воз-
никшею и анекдотически проигранною анекдотиче-
скими генералами и таковыми же дипломатами
практическому желтому народу, котораго особен-
ность, напротивъ, въ томъ именно состоитъ, что о
немъ какъ-то совсѣмъ нѣтъ никакихъ анекдотовъ.

Издали. Великій анекдотъ.
19
И — во главѣ анекдотовъ — оберъ-анекдотъ: изу-
мительный парламентъ, который открывается и за-
крывается съ тою же легкостью, какъ разводятся
и сводятся мосты на Невѣ, въ которомъ большин-
ство членовъ употребляютъ всѣ усилія, чтобы дока-
зать міру и самимъ себѣ, что они — ни въ коемъ
случаѣ и сохрани ихъ русскій Богъ отъ такого зло-
получія! — не народное представительство, но —
выразимся классически и вѣжливо — не болѣе какъ
свита Одиссея по вкушеніи Цирцеина напитка. А
меньшинство, отъ чаръ Цирцеи (память сей богини
въ Россіи празднуется 3 іюня) отбарахтавшееся,
изнемогаетъ въ безполезныхъ стараніяхъ, — на-
оборотъ, оправдательно притворяться, будто во-
преки визгу, реву, писку, ржанью, хрюканью, гого-
танью оборотней Цирцеина закута, все-таки явля-
етъ собою парламентъ, а не скопище живого инвен-
таря на базарной площади въ день Фрола и Лавра.
И — будто бы что-то въ семъ странномъ мѣстѣ
все-таки къ дѣлу дѣлается, и будто бы что-то гдѣ-то
отъ него все-таки зависитъ. Даже въ Европу ѣзди-
ли и щупать себя заставляли въ удостовѣреніе, что
они дѣйствительно существуютъ, а не въ одной ми-
стической мечтѣ.
— Если, дескать, мы анекдотъ, то, все же, въ
нѣкоторомъ родѣ — матеріализованный! А впро-
чемъ — извините!
Плачевнѣе всего то, что мы-то, россіяне, «въ на-
деждѣ славы и добра» лупящіе по путямъ всевоз-
можныхъ прогрессовъ, даже такихъ, которые по
существу своему суть регрессы, упорно не замѣ-
чаемъ не только анекдотичности своей въ глазахъ
просвѣщенной Европы, но и того, что иначе, какъ
анекдотичными, мы ей, собственно говоря, и совер-
2*

20
Мутные дни.
іиенно не нужны, и не интересны, и, можетъ быть,
даже непріятны. Послѣ семи лѣтъ, прожитыхъ въ
симпатичнѣйшихъ и культурнѣйшихъ странахъ
Европы, я вынесъ твердое и глубокое убѣжденіе:
- Если бы въ одинъ прекрасный день оказа-
лось, что Россія утратила свою «ате зіаѵе» и со-
пряженную съ нею анекдотичность и стала — какъ
всѣ благовоспитанные и правомѣрные народы и упо-
рядоченныя государства, то Европа почувствовала
бы себя глубоко смущенною и — втайнѣ обижен-
ною, оскорбленною... ну, какъ бы мы съ вами, о,
читатель милый, обидѣлись и оскорбились, почув-
ствовали бы себя нравственно обокраденными, если
бы изъ впечатлѣній нашихъ вдругъ — по щучьему
велѣнію сразу исчезла бы вся беллетристика и про-
чія художества и искусства, связанныя съ «чаро-
ваньемъ красныхъ вымысловъ».
Съ годъ тому назадъ одна изъ значительныхъ
итальянскихъ газетъ, сі> мнѣніемъ которой считают-
ся въ европейской печати, перемѣнила издательство,
редакцію и направленіе. Изъ рукъ либеральной
буржуазіи, масоновъ, передовыхъ монархистовъ и
умѣренныхъ республиканцевъ эта газета «просвѣ-
щенныхъ компромиссовъ» перешла къ кружку, счи-
тавшему себя соціалистическимъ. — Мы потому
только прямо не объявляемъ себя соціалистами, —
наивно, но практически объявилъ новый изда-
тель, — что боимся сразу отпугнуть отъ газеты ея
стараго читателя, накоплявшагося десятками лѣтъ;
пусть привыкаютъ понемножку ... Обновленная
газета сдѣлала мнѣ честь — пригласила меня вести
въ ней русскій отдѣлъ. Откровенно говорю: я не
только взялся — я схватился за это предложеніе.
Оно было кругомъ невыгодно матеріально, ибо ра

Издали. Великій анекдотъ.
21
боты требовалось много, а газетный трудъ въ Ита-
ліи оплачивается нищенски, но зато, казалось,
открывало прекрасныя политическія перспективы.
Въ самомъ дѣлѣ: шутка ли получить въ свое распо-
ряженіе европейскій органъ съ огромною аудито-
ріей, съ постояннымъ эхомъ перепечатокъ во Фран-
ціи, Австріи, Германіи, Англіи? Вѣдь этакъ мы сра-
зу положимъ конецъ легкомысленному или продаж-
ному вранью сомнительныхъ агентовъ, бюро и раз-
ныхъ «своихъ собственныхъ» полуграмотныхъ
мусье Шенапановъ, которыхъ забрасываютъ въ
Россію высокоторжественныя празднества, а удер-
живаетъ въ Россіи нежеланіе скупыхъ редакцій
оплачивать обратные дорожные расходы. И вотъ
сидитъ Шенапанъ, въ чаяніи движенія водъ, на Нев-
скомъ берегу, слегка подкармливаемый, на всякій
случай, какимъ-либо вѣдомствомъ, а то и частнымъ
капиталистическимъ предпріятіемъ, сидитъ и «освѣ-
щаетъ» Россію, черпая свѣдѣнія и вдохновеніе у
рёге Ьа§гаѵе въ погребкѣ на Большой Конюшенной.
Вѣдь этакъ мы свяжемъ общественное мнѣніе одной
изъ великихъ европейскихъ державъ непосредствен-
но съ источниками и свидѣтелями подлинной рус-
ской дѣйствительности, съ ея истинными грѣхами
и скорбями, съ ея насущными нуждами, и положимъ
конецъ безстыжему нахрапу всѣхъ этихъ «О. Б.»,
самозванныхъ «Россій» и прочихъ органовъ россій-
скаго отъ Европы затменія, вольнонаемныхъ масте-
ровъ укрывательства «низкихъ истинъ» и фабрика-
ціи «насъ возвышающихъ обмановъ». Собьемъ съ
позиціи и отодвинемъ въ сторону русскій анекдотъ
и откроемъ тропу къ систематическому, изо дня въ
день, будничному и правдивому знакомству съ Рос-
сіей. Смѣю вѣрить, что это были не только мои меч-

22
Мутные дни.
ты, но и надежды редакціи. Газетѣ, въ самомъ
дѣлѣ, очень хотѣлось поставить русскій отдѣлъ на
линію самостоятельнаго освѣдомленія,, независимо
отъ офиціозовъ. Настолько серьезно хотѣлось,
что она уклонилась отъ сотрудничества нѣкото-
раго бывшаго министра русскаго, который, обраба-
тывая одно русско-итальянское торговое предпрія-
тіе, заявился было въ редакцію съ предложеніемъ
принять тяготы русскаго отдѣла на свое высокопре-
восходительство. Симптомъ весьма примѣчатель-
ный, потому что — въ Италіи ли, во Франціи ли —
титулы дѣйствуютъ оглушительно даже и на соціа-
листовъ, и редакторъ, побѣдоносно выдержавшій
ломку столь высокопоставленнаго соблазна, имѣлъ
право почитать себя — и почиталъ — настоящимъ
героемъ профессіональнаго долга.
И, за всѣмъ тѣмъ, ничего у насъ не вышло. При
всей охотѣ и энергіи работать съ моей стороны,
при всей готовности дать мнѣ полную свободу ра-
боты со стороны редакціи! Выдвинулся еще третій
рѣшающій элементъ, котораго мы заранѣе не учли,
потому что были въ немъ увѣрены, искренно думали,
будто то, что мы собираемся дѣлать, ему любопыт-
но и нужно: читающая публика. Она не обнару-
жила рѣшительно никакого влеченія смотрѣть на-
шему отечеству въ корень и скучливо протестовала
противъ всякой статьи, которая пыталась дать обо-
снованный фактическій матеріалъ по общимъ рус-
скимъ вопросамъ — хотя бы даже и въ соприкосно-
веніи съ итальянскими политическими и торговыми
интересами. А вѣдь привлечены мною къ дѣлу были
люди несомнѣннаго знанія, таланта и съ почтенны-
ми именами и заслугами въ русской журналистикѣ.
Не любопытны оказались въ публикѣ ни средиземно-

Издали. Великій анекдотъ.
23
русскій ввозъ и вывозъ, хотя итальянцы тутъ намъ
соперники, которымъ выгоднѣе было бы стать союз-
никами; ни дѣятельность черноморскихъ портовъ,
ежедневно посѣщаемыхъ десятками, если не сот-
нями итальянскихъ судовъ; ни урожайность нашихъ
южныхъ губерній, хотя въ прямой связи съ нею
стоитъ производство макаронъ — главнаго пище-
вого продукта Италіи; ни финансовое положеніе
Россіи, ни ея задолженность и платежная способ-
ность; ни что такое ея конституція», ни Государ-
ственная Дума, ни законоположенія о крестьянахъ.
Зато хваталось на-лету, перепечатывалось и съ ис-
креннѣйшимъ интересомъ и удовольствіемъ прини-
малось и повторялось въ обществѣ все, что мы да-
вали, лишь на затычку, какъ смѣсь, буде останется
свободное мѣсто: что дочь министра Ермолова по-
ступила волонтеркою въ пожарную команду, что
въ Ялтѣ грекъ изрубилъ семью свою, состоявшую
изъ пяти или семи человѣкъ, что волжскіе рыбаки
выловили невѣроятной величины бѣлугу, что Азефа
единовременно видѣли и признали въ Римѣ, Брюс-
селѣ, Дармштатѣ и Озеркахъ и т. д., и т. д. Сло-
вомъ: анекдотъ — какой хочешь, и чѣмъ его боль-
ше, тѣмъ лучше, а въ серьезъ — ни полслова. И
такъ какъ спросъ родитъ предложеніе, то не за-
медлилъ я замѣтить, что газета наша, что называ-
ется, сдрейфила. Всякій дѣловой отчетъ, каждый
обобщающій, теоретически обставленный, очеркъ
редакція стала откладывать въ долгій ящикъ, гдѣ
чаще всего рукопись и погибала изморомъ, но до-
черей министровъ въ пожарныхъ каскахъ, похо-
жденія г. Манасевича-Мануйлова, слухи о воскресе-
ніи Талона печатала на первыхъ мѣстахъ, придумы-
вая имъ пикантные заголовки преогромными буква-

24
Муіііын дни.
ми. И такъ-то — рѣшительно во всѣхъ областяхъ.
Умерла Коммиссаржевская: я далъ очеркъ о ней, о
русскомъ драматическомъ искусствѣ, о вліяніи на
него итальянскихъ артистовъ-реалистовъ. Не на-
печатали: вашей Коммиссаржевской у насъ никто
не знаетъ, мало ли хорошихъ актрисъ и мало ли
гдѣ кто помираетъ отъ оспы, кому это будетъ ин-
тересно? Но вотъ — вокругъ могилы Коммиссар-
жевской разыгрался клерикально-черносотенный
скандалъ. Я, въ виду прецедента, почти лишь для
очистки совѣсти, далъ замѣтку строкъ на 25-30, —
быстро печатаютъ, жалуются, что мало, просятъ
еще. Нельзя было добиться дѣлового и правильнаго
оглашенія Зерентуйскихъ порядковъ, которые еще
полтора году тому назадъ уже угрожали катастро-
фою, нынѣ разыгравшеюся, — и, въ то же время,
клянусь и присягаю, что если бы я далъ замѣтку,
будто генералъ Думбадзе на улицѣ, среди бѣла дня,
съѣлъ живьемъ еврейскаго младенца, она была бы
помѣщена съ совершеннымъ довѣріемъ и безъ ма-
лѣйшихъ сомнѣній. Ибо анекдотъ о Россіи всегда
почитается за правду, а правда — за анекдотъ. Съ
восторгомъ напечатали письмо Л. Н. Толстого къ
В. Г. Короленко по поводу «Бытового явленія» —
этого великолѣпнѣйшаго подвига въ длинномъ ряду
заслугъ высокоталантливаго писателя-гражданина—
и отказались печатать самое «Бытовое явленіе»:
длинно! Когда «Бытовое явленіе» вышло въ отдѣль-
номъ изданіи, оно не имѣло большого успѣха по-
тому, что встрѣтилось съ другимъ возраженіемъ,
которое здѣсь столько же вліятельно: просто! А
между тѣмъ если съ русской-то точки зрѣнія взгля-
нуть, такъ ужъ именно куда было не просто. Благо-
родная прямота, изящная, за душу хватающая бе-

Издали. ВеликіЛ анекдотъ.
25
зыскусственность Короленки была спрятана подъ
мелодраматическимъ гарниромъ, приготовленнымъ
вполнѣ по обычаямъ края сего. И названіе страш-
ное придумали — «ИеіГітрего сіеііа тогіе» (Въ
царствѣ смерти), и картинку страшную посадили
на обложку. Откровенно говоря, насъ, рус-
скихъ почитателей Короленки, даже коробила
эта вывѣсочность, которой самъ Короленко
никогда не допустилъ бы для русскаго рын-
ка. Но — сказано: «поступайте по обычаямъ
страны вашей!» — съ своимъ уставомъ въ чу-
жой монастырь не ходятъ. И, за всѣмъ тѣмъ, не
потрафили: все-таки — просто! Обстоятельное
изложеніе безъ фразъ и риторики, которое влива-
ется въ душу неотразимою логикою событій, совер-
шенно не въ здѣшнихъ нравахъ. Напрасно думать,
что вопіющій фактъ, какъ бы громко онъ ни во-
піялъ, будетъ понятъ безъ толмача, который разъ-
яснилъ бы его трагическою декламаціей и размаши-
стыми жестами.
— Ради Бога, — говорилъ мнѣ одинъ русскій,
пишущій для итальянскихъ газетъ, — не читайте
меня по-итальянски: я самъ краснѣю, когда пере-
читываю, такимъ начинаю казаться фразеромъ и
пошлякомъ ... А иначе — ничего не подѣлаешь:
не станутъ печатать! Попробуйте, напишите:
«этотъ губернаторъ, прославленный своею грубо-
стью, сдѣлалъ то-то и то-то» — никто не обратитъ
вниманія. Напишите: «свирѣпый тиранъ, кровожад-
ный типъ человѣка-звѣря, іі ііро зап^иіоагіо сіі беіѵа
игпапа», — прочтутъ и духомъ возмутятся, и слезу
прольютъ, и митингъ соберутъ, и протестующую ре-
золюцію вынесутъ.
Коллега былъ совершенно правъ. Я самъ пере-

26
Мутные дни.
жилъ это, давно, много разъ, горькимъ, испробован-
нымъ опытомъ и въ Парижѣ, и здѣсь. Потому что
эка, молъ, невидаль, что гдѣ-то тамъ въ Россіи гу-
бернаторъ грубъ! Да у васъ, молъ, можетъ быть,
положеніе такое, и иначе нельзя? И у насъ, между
этими господами, грубіяны проскакиваютъ, а вы
давно ли сальныя свѣчи-то ѣли и грудныхъ младен-
цевъ подъ конскими потниками вялили? По Сенькѣ
шапка! по народу и губернаторъ! Ну, а вотъ имѣть
въ качествѣ губернатора ипа Ьеіѵа итапй — этого
никакъ нельзя. Это всѣмъ извѣстно и а ргіогі пони-
мается. Веіѵа итапй всякою культурою отрицается
на отрѣзъ, хотя бы даже и самою анекдотическою:
появленіе «бельвы уманы» и въ циркѣ трепетъ вы-
зываетъ, а ужъ на губернаторскомъ посту оно —
анекдотъ, столь сверхъестественно нарушающій всѣ
условія бытія человѣческаго, что не можетъ не по-
трясти сердецъ добрыхъ буржуа, хотя бы дѣло шло
«только» о Россіи. Но, милостивые государи мои!
Сообразите же: если, когда губернаторъ только
грубъ, для того, чтобы обратить вниманіе Европы
на его грубость, — надо звать его «бельва умана»,
то — какими же выраженіями, какою риторикою,
какими сильными словами придется вооружиться,
когда въ губернаторахъ сидитъ, въ самомъ дѣлѣ,
«бельва умана» чистѣйшей породы и густопсовыхъ
кровей? Увы! Боюсь, что столь высокой риторики
никакой языкъ человѣческій не выдержитъ и самое
пылкое воображеніе не въ состояніи ни предста-
вить, ни осуществить! А такъ какъ въ «бельвахъ
уманахъ», на отвѣтственныхъ постахъ, отечество
наше никогда недостатка не ощущало, то неудиви-
тельно, если анекдотическая зоологія о нихъ иногда
и притупляетъ воображеніе господъ иноземцевъ

Издали. Великій анекдотъ.
27
чрезмѣрнымъ обиліемъ своимъ и начинаетъ имъ
казаться утомительною и невѣроятною. Вспомина-
ется мнѣ роковой афоризмъ, который, «вдохновись
Тацитомъ», сочинилъ нѣкогда щедринскій учитель
Старосмысловъ: «время, нами переживаемое, столь
безполезно жестоко, что потомки съ трудомъ по-
вѣрятъ существованію такой человѣческой расы,
которая могла оное переносить». Да ... въ Верж-
боловѣ, Границѣ, Кишиневѣ — «потомки съ тру-
домъ повѣрятъ». Ну, а въ Эйдкуненѣ, Тшебиньѣ,
Яссахъ недоумѣваютъ, вѣрить или нѣтъ, уже и со-
временники ...
Сижу я какъ-то разъ въ Генуѣ въ кафе, а ря-
домъ двое горожанъ читаютъ газету и перебрасы-
ваются замѣчаніями.
— Не люблю я эту Россію,— говорить одинъ.—
Тяжелая страна. Вѣчно въ ней либо голодъ, либо
революція.
А другой примирительно:
— Нѣтъ, теперь у нихъ тамъ холера.
Вотъ и прошибите брешь для «луча свѣта» въ
концентрацію этакаго темнаго царства: кругъ вой-
ны, кругъ революціи, кругъ голода, круіъ холеры,
кругъ чумы, а по середкѣ расположился не то фер-
томъ, не то сфинксомъ анекдотъ о «славянской
душѣ». Стоитъ «Анатэмой» этакимъ, либо Жор-
жемъ изъ «Блѣднаго коня» и корчитъ загадочныя
рожи. Не то сейчасъ разсмѣется Иванушкой-ду-
рачкомъ, на собственный свой палецъ глядючи: по-
тѣха! — не то на колѣнки станетъ, какъ Расколь-
никовъ, и, ни съ того, ни съ сего, въ семи душахъ
повинится. А когда повинится, то сію же минуту
спохватится: «чортъ ли меня за языкъ тянулъ?» и
еще разъ на колѣнки станетъ: «виноватъ, ваше вы-

28
Мутные дни.
сокоблагородіе! никакихъ семи душъ за нами не
значилось и не значится, а что я совралъ, на томъ
у господъ прощенья прошу: не съ худымъ чѣмъ бре-
халъ, но единственно, чтобы дѣвки любили, для ан-
тиреснаго разговору».
Но возвратимся къ исторіи съ руссофильской
газетой. Разумѣется, роль поставщика анекдотовъ
изъ русской жизни мнѣ не могла улыбаться, и я
разстался съ любезною редакціей, нимало ее за то
не обвиняя, но много упрекаемый ею за педантиче-
скіе капризы и нежеланіе угодить на спросъ публи-
ки и поддержать интересы изданія. Но относительно
послѣднихъ совѣсть моя была совершенно чиста и
спокойна, такъ какъ аккуратъ тогда жизнь выдви-
нула на газетный чередъ «графиню» Марію Нико-
лаевну Тарновскую — оптовый русскій анекдотъ,
передъ которымъ померкли и отошли на задній
планъ всѣ анекдоты розничные. Въ «тарновскій» пе-
ріодъ добиться въ итальянской печати помѣщенія
какихъ-либо очередныхъ данныхъ о Россіи было дѣ-
ломъ очень труднымъ. Когда вы указывали на важ-
ность и спѣшность предлагаемаго матеріала, на
практическую пользу, которую можетъ принести
его своевременное оглашеніе, самые доброжелатель-
ные милые «руссофилы» отвѣчали съ досадою, съ
горечью, съ пожиманіемъ плечъ:
— Боже мой! Неужели мы еще мало занимаем-
ся вашей Россіей? Пощадите: у насъ отъ Россіи
нѣтъ мѣста для Италіи! Графиня Тарновская запол-
няетъ всѣ столбцы!
Да! Заниматься авантюрами Маріи Николаевны
Тарновской здѣсь серьезно почиталось «заниматься
Россіею», и въ свое время и печать, и адвокатура
сдѣлали все, чтобы, въ лицѣ Маріи Николаевны Тар-

Издали. Великій анекдотъ.
29
новской, сидѣла на скамьѣ подсудимыхъ не просто
женщина скверныхъ международныхъ похожденій,
но — много вами благодарны! — огромный, видите
ли, національный и расовый символъ: сама анекдо-
тическая, таинственная, неожиданная Россія, сама
ея «славянская душа» ... Сознаюсь, что никакъ не
могъ раздѣлить общаго негодованія, когда кто-то
изъ обвинителей по этому процессу осмѣлился, на-
перекоръ теченію, весьма здравомысленно заявить,
что вся эта пресловутая «славянская душа», на ко-
торую сваливаютъ похожденія ирландско-польской
поддѣльной графини, есть просто глупый фарсъ, на-
дутая пустая адвокатская фраза и что судъ дол-
женъ имѣть дѣло съ наличными фактами слѣдствія,
а не съ отвлеченными символами народностей. Еасіа
поп Таіа з^ріепв зециііиг. И, въ особенности, когда
не угодно ли вамъ измѣрять Таіа всеохватною мѣр-
кою этого универсальнаго психическаго инстру-
мента «славянской души», средней величины между
паспарту и прокрустовымъ ложемъ, во всемъ пе-
строобразіи безконечно рождающихся изъ безднъ
ея анекдотовъ?!
Анекдотъ «славянской души» — воплощенная
похоть міра сего, противнѣйшая Марія Николаевна
Тарновская, когда заводитъ сразу трехъ любовни-
ковъ и всѣхъ ихъ натравляетъ другъ на друга для
романтическаго смертоубійства. Анекдотъ сла-
вянской души — отреченый отъ похотей міра ве-
ликій старецъ, Левъ Николаевичъ Толстой, когда
раннимъ темнымъ утромъ бѣжитъ изъ опостылѣв-
шаго дома въ пустыню, забывъ, что для его величія
пѣтъ уже пустынь на землѣ, и свѣтитъ ему, сквозь
предразсвѣтныя сумерки, факеломъ, ковыляющій по
\ хабамъ, верховой «почтарь Филька»... Дорого

30
Мутные дни.
дастъ за этого типическаго Фильку съ факеломъ
историческій романистъ будущаго вѣка!.. «Отстег-
ни свои застежки и подвязки развяжи» — славян-
ская душа. «Отречемся отъ стараго міра» — сла-
вянская душа. Полюсъ и полюсъ. А по меридіану
отъ полюса къ полюсу — и Катюша Маслова, и
Соня Мармеладова, и Раскольниковъ, и Неклюдовъ,
и Никита изъ «Власти Тьмы», и Акимъ, и Лука, —
старецъ лукавый. Весь литературный народъ ма-
теріализованныхъ типовъ-призраковъ, который за-
мѣняетъ Западу — навожденіемъ и гипнозомъ мо-
гучихъ творцовъ своихъ — фактическое знаком-
ство съ русскимъ міромъ въ крови и плоти его.
Весь колодезь вѣщаго слова, изъ котораго вычер-
пана обще-схематическая теорія о спеціальной «сла-
вянской душѣ» и черпаются — на каждый новый
случай — толкованіе и подпоры къ ея частнымъ
анекдотамъ. Вы думаете объ Азефѣ не писали,
что онъ — «славянская душа»? А о Гапонѣ — что
ужъ и говорить!
Анекдоты — за насъ, анекдоты — противъ
насъ. Которые хуже, — не знаю. Когда-то я много
занимался женскимъ вопросомъ. Изучая его лите-
ратуру на томъ или другомъ языкѣ, я опредѣлялъ
уровень женскаго правового прогресса въ странѣ
даннаго языка примѣтою: много ли на немъ имѣется
и вновь выходить брошюръ въ защиту женскихъ
умственныхъ и трудовыхъ способностей, съ анек-
дотическими неопровержимыми примѣрами, что
женщина, ну ей Богу же, не такъ глупа, какъ ка-
жется, въ состояніи и мыслить, и учиться, и про-
фессіонально трудиться совсѣмъ, совершенно-таки
совсѣмъ, какъ настоящій человѣкъ. Гдѣ этакія
брошюры въ ходу и имѣютъ успѣхъ (латинскія

Издали. Великій анекдотъ.
31
страны, Турція, Греція), далеко тамъ еще даже до
первыхъ зорь полового равноправія. Потому что
въ странахъ настоящаго женскаго прогресса, гдѣ
вопросъ сталъ на ноги, — въ Англіи, Соединенныхъ
Штатахъ, Германіи, Венгріи, даже Россіи, — подоб-
ныя проповѣди остались далеко въ прошломъ и дав-
но уже звучатъ пошлостью всѣми принятыхъ «ве-
ликихъ истинъ» и общихъ мѣстъ, азы которыхъ
передовой литературѣ твердить уже неумѣстно и
почти неприлично. Мы, со своею «славянскою ду-
шой», для европейской культуры — такая же полу-
прнзнанная смутность, какъ женскій умъ — въ на-
родахъ особо ревниваго мужевластія. Не при-
знать — неловко, нельзя: и совѣстно, и невыгодно,
и невѣжливо, и весь ходъ цивилизаціи къ тому тол-
каетъ и того требуетъ. А признать — досадно:
неужели же, молъ, такъ вотъ ни съ того, ни съ
сего взять да и расписаться, вопреки собственной
мудрости вѣковъ, что курица есть птица, а баба
есть человѣкъ? Что это, право? Вчера сальныя
свѣчи жралъ, а сегодня говоритъ: у насъ тоже пар-
ламентъ. .. — вотъ: «захочу — полюблю; захочу —
разлюблю»: сегодня насъ признали, завтра насъ
отрицаютъ, — глядя по насущному анекдоту, кото-
рый виситъ въ воздухѣ, и по настроенію политиче-
скаго дня, который анекдоту внемлетъ. И тутъ
хвалятъ ли насъ, ругаютъ ли насъ — неизмѣнно
выступаетъ впередъ еще новое амплуа, занимаемое
«славянскою душою» на европейской сценѣ: съ
усердіемъ, достойнымъ лучшаго примѣненія, нашъ
постоянный и систематическій илотизмъ. Когда я
читаю романскаго автора, пишущаго о русской жи-
зни, политикѣ, литературѣ, то какими бы востор-
женными хвалами онъ ни осыпалъ насъ, въ немъ

32
Мутные дни.
всегда внятно звучитъ мнѣ учительный Тацитъ, рас-
писывающій хвалебные анекдоты о германцахъ въ
пику безпутнымъ, спившимся съ круга, избѣгав-
шимся за дѣвчонками, запустившимъ къ лысому
бѣсу всѣ свои гражданскія права и обязанности,
римлянамъ, которыхъ онъ хочетъ пристыдить, об-
ругать и возвратить на путь истинный.
— Вотъ, молъ, — и, въ нѣкоторомъ роцѣ, пар-
веню цивилизаціи, низшая культура, а смотрите-ка'
Вы! высшіе! не зѣвайте, не остаться бы вамъ въ
дуракахъ!
Какъ въ иныхъ благородныхъ семьяхъ корятъ
излѣнившихся любимцевъ-шалуновъ примѣрами
благонравныхъ домашнихъ илотовъ:
— Вотъ, Петенька — кухаркинъ сынъ, а изъ
гимназіи полные баллы принесъ, и курточка на немъ
чистенькая, манеры примѣрныя, за поведеніе, при-
лежаніе — круглыя пять. Кто повѣритъ, что онъ
на кухнѣ выросъ? А ты — генеральское дитя, да
обломъ обломомъ — вотъ ужо Петька-то тебѣ на
шею сядетъ! Исправься, негодяй! на что похожъ?
Такъ всюду и вездѣ, сверху до низу. Недавно
милый, сердечный итальянецъ, провинціальный
врачъ, давній мой знакомый, а за послѣдніе годы
большой пріятель, сказалъ мнѣ съ задумчивостью:
— Какъ глупо я сдѣлалъ, что потерялъ изъ на-
шего знакомства два года, когда я сторонился отъ
васъ.
— Сторонились? Вотъ какъ! За что?
Потому что мы всѣ испорчены сквернымъ
предубѣжденіемъ: славяне ... знаете... мы при-
выкли относиться къ нимъ такъ подозрительно...
Словомъ, маленькій, провинціальный докторъ,
парень не ахти ужъ какого великаго интеллекта

Издали. Великій анекдотъ.
33
тайно экзаменовалъ интеллигентную, литературную
русскую семью въ теченіе почти пяти лѣтъ, да не
лично вотъ ее экзаменовалъ, именно такую-то имя
рекъ семью, а съ расовой точки зрѣнія, по общему
предубѣжденію, принципіально. Экзаменовалъ, по-
куда не удостоилъ добродушно признать, что эта
низшая славянская порода какимъ-то образомъ
стоитъ на культурномъ уровнѣ его высшей латин-
ской породы. Это въ общежитіи. А въ литерату-
рѣ, а въ политикѣ, а въ соціальной психологіи?
— Охъ, ужъ эти русскіе! фокусы, тонкости,
новая мораль, всечеловѣчность, спасительность
страданія, переоцѣнка религіи, красоты, анархія
духа, колебанія устоевъ общества! Вотъ гдѣ сидитъ
у насъ ихъ «славянская душа»!
— Позвольте! — мужественно выскакиваетъ
навстрѣчу анекдотамъ обвинительнымъ защити-
тельный анекдотъ. — Славянская душа, конечно,
претяжеловѣсная сложность, и избавь отъ нея Богъ
даже морского разбойника Цампу, но у нихъ тамъ
есть Левъ Толстой!
— Да... Левъ Толстой! — сразу мягчаетъ об-
винительный анекдотъ.—А, да, да, Платонъ Карата-
евъ ... Анна Каренина ... Князь Неклюдовъ ... Зо-
лотарь Акимъ...
— И Достоевскій!
— А, да, да... Соня Мармеладова ... Расколь-
никовъ ...
— И Максимъ Горькій!
Обвинительный анекдотъ отступаетъ, оконча-
тельно пораженный, а защитительный гуманно и
кротко торжествуетъ, повторяя изъ уроковъ дѣт-
ской памяти хорошую книжку «Умъ животныхъ»:
«— Порода слоновъ настолько разуѵча, что
А. В. Амфитеатромъ. XV.	3

34
Мутные дни.
иные изъ нихъ легко выучиваются ходить по бу-
тылкамъ, танцовать вальсъ и польку и продѣлы-
вать множество эквилибристическихъ упражненій,
иныя изъ которыхъ заставляютъ призадуматься
даже самаго ловкаго человѣка ...»
О вліяніи русской литературы на западную на-
писано великое множество статей и книгъ. Мо-
жетъ быть оно и есть. Не знаю, не отрицаю. Но —
съ искренностью долженъ сознаться, — не замѣ-
чалъ. Будучи о немъ наслышенъ и начитанъ, ищу
весьма, изъ національной гордости ищу этого влія-
нія, и не вижу его, не нахожу. Комплиментовъ и
хвалъ уму литературныхъ слоновъ, настолько ра-
зумныхъ, что продѣлываютъ упражненія, иныя изъ
которыхъ заставятъ призадуматься самаго ловкаго
человѣка, слышу и читаю сколько угодно. Иногда
кто-нибудь дерзновенный рискуетъ самъ пройтись
«подъ русскаго слона», и, обыкновенно, шлепается
циаіге раиез. Иногда русскихъ слоновъ выводятъ
на театральныя подмостки, и тутъ они либо тоже
шлепаются, ибо оказываются совершенно чуждыми
и непонятными западному міровоззрѣнію; либо ихъ
переодѣваютъ въ такіе чепраки, такъ видоизмѣня-
ютъ, обсахариваютъ и упрощаютъ, что отъ слона
остается одно имя, а на сценѣ бродитъ подъ его
псевдонимомъ какая-то жеманная, робкая и совер-
шенно ручная лань изъ Загсііп сГАссІітаіаііоп, ко-
торую буржуазныя дѣти, гуляя по воскресеньямъ,
находятъ очень милой, гладятъ по мордочкѣ и кор-
мятъ булкою. Тѣ пошлости, что ставятся на евро-
пейскихъ театрахъ подъ заглавіемъ «Воскресенья»
Л. Н. Толстого и «Преступленія и наказанія» Ѳ. М.
Достоевскаго — развѣ это не совершенное отри-
цаніе «вліянія» писателя? Развѣ мыслимо, чтобы въ

Издали. Великій анекдотъ.
35
странѣ, на которую «вліяли» Толстой и Достоев-
скій, Соня Мармеладова даже не могла быть пока-
зана публикѣ, какъ проститутка, и ея паденіе ри-
суется фразою лицемѣрія, воистину геніальнаго,
какъ совершенное безстыдство «условной лжи» —
фундамента буржуазной культуры: «сегодня я дала
свой первый урокъ» — уже не помню чего, музыки
или французскаго языка? А это было въ Англіи, въ
странѣ, гдѣ Толстой и Достоевскій дѣйствительно,
говорятъ, любимы и чувствуютъ себя гораздо боль-
ше дома, чѣмъ въ обществѣ практическихъ и сухо-
ватыхъ, свѣтлыхъ и поверхностныхъ, латинскихъ
умовъ. Думаю, что если бы существовало въ Евро-
пѣ русское вліяніе, то во главѣ господствующей
надъ всѣми европейскими литературы французской
не стоялъ бы праздный и скептическій красавецъ-
стилистъ, голый и пустой, какъ мѣдный истуканъ,
Анатоль Франсъ. Вѣдь это же совершенный анти-
подъ и Толстого, и Достоевскаго, и почти антиподъ
даже Тургенева — типическій вольтеріанецъ, истин-
но латинская душа, категорически отрицающая со-
бою ту расплывчатую «ате зіаѵе», въ согласовані-
яхъ съ которою галльскаго езргіі, будто бы, и выра-
зилось это вліяніе. У Франціи есть одинъ, време-
нами, дѣйствительно, очень похожій на русскаго,
большой писатель: Октавъ Мирбо. Но онъ если
кого изъ нашихъ и напоминаетъ, такъ — Салты-
кова, о вліяніи котораго на французовъ никто ни-
когда не помышлялъ, котораго французы врядъ ли
хоть сколько-нибудь знаютъ и который, вдобавокъ,
самъ-то вышелъ — по собственному признанію —
изъ французской школы, какъ типическій жоржъ-
зандистъ. Преклоненіе предъ Львомъ Толстымъ —
въ Европѣ — аксіоматическое, общее мѣсто; отри-
3*

36
Мутные дни.
цать Толстого безсмысленная и пошлая дерзость.
Талантливый, но продажный и капризный Максими-
ліанъ Гардэнъ покусился — невѣдомо по какимъ
побужденіямъ — на этакій Геростратовъ подвигъ
въ толстовскіе траурные дни, но былъ жестоко
освистанъ даже въ Вѣнѣ, типическомъ городѣ идей-
наго безразличія и равнодушія. Россійскихъ безоб-
разниковъ-черносотенцевъ здѣсь закидали бы
грязью и камнями.
Но — и за всѣмъ тѣмъ — во вліяніе Льва Тол-
стого на Европу я повѣрилъ бы только тогда, когда
увидѣлъ бы хоть единаго француза, итальянца, ис
панца, сдѣлавшагося толстовцемъ, который смо-
трѣлъ бы на Толстого не тѣми же глазами чуждаго
любопытства, какъ смотритъ онъ въ Луврѣ на Буд-
ду аннамскаго, который не думалъ бы сквозь вели-
чайшее уваженіе, что вся эта гимнастика генія изу-
мительна по изобрѣтательности, но насъ съ вами
нисколько не касается и аи іопб без Гопб с’езі ипе
Ыапдие — средневѣковый анекдотъ, затесавшійся
какимъ-то чудомъ въ двадцатое столѣтіе. Именно
послѣдними словами привѣтствовали римскія бур-
жуазныя газеты первое извѣстіе о бѣгствѣ Льва Ни-
колаевича изъ Ясной Поляны. Да и если бы нашлись
такіе невѣдомые избранники, то я, по наглядности
ихъ, повѣрю все-таки лишь во вліяніе на Европу
Льва Толстого, но не въ русское, чрезъ Льва Тол-
стого, вліяніе. Со Львомъ Толстымъ, котораго аб-
солютную величину она успѣла взвѣсить и оцѣнить,
Европа ведетъ себя сейчасъ какъ моральная узур-
паторша, дѣйствующая по правилу, что гез пиіііиз
себіі ргіто оссирапіі. Изъ погасшаго бытія Льва
Толстого она выбираетъ для себя все важное, цѣль-
ное, міровое, а мимо національнаго, частнаго, рус-

Издали. Великій анекдотъ.
37
скаго въ немъ проходитъ равнодушно, и даже со-
жалѣя: всѣмъ бы хорошъ Толстой, одна неудача —
былъ русскій!.. угораздитъ же!.. То и дѣло при-
ходится слышать словечки:
— Почему вы, русскіе, Толстого объявляете
своимъ? Онъ гораздо больше нашъ, чѣмъ вашъ.
Мы его вамъ не уступимъ.
Еще вчера было мнѣ преподнесено:
— А послѣднюю строчку свою Толстой напи-
салъ по-французски.
— Такъ что же? Почему вы это подчерки-
ваете?
— Потому, что, если человѣкъ, въ предсмерт-
ныя минуты, важнѣйшія, отвѣтственнѣйшія минуты
жизни — мыслитъ на чужомъ языкѣ, значитъ
языкъ этотъ близокъ для него столько же, сколько
родной, — такое же органическое и прямое орудіе
непосредственной мысли.
Допустимъ. Но что же изъ этого слѣдуетъ?
— То, что Толстой — совсѣмъ не такой ужъ
цѣльный монолитъ русской самобытности, какъ
стараются доказать намъ тамъ, у васъ въ Россіи,
но прямой продуктъ нашей, европейской культуры,
и хотя воевалъ онъ съ нею всю жизнь, но создали-
то его Изъ славянскаго хаоса и органически сло-
жили мы, европейцы, а не вы, русскіе земляки.
Словечки оскорбительныя, а приходится на нихъ
молчать, ибо — что же возразишь, когда зажима-
етъ тебѣ ротъ заранѣе предчувствуемый упрекъ.
— Да вы тамъ, въ Россіи, даже не добились еще
права читать-то его, «вашего» Толстого!
«Кто работаетъ, тотъ и хозяинъ», — устано-
вилъ хорошую пословицу Нилъ въ «Мѣщанахъ».
Какой народъ читаетъ автора, тому авторъ и при-

38
Мутные дни.
надлежать будетъ. Покуда, половина Толстого въ
Россіи — предлогъ для конфискаціи и штрафовыхъ
взысканій; другая половина, вонъ, оказывается, про-
ходила, кромѣ цензуры правительственной, цензуру
родственную. Даже «Войну и Миръ» мы читали
подъ краснымъ карандашомъ графини Софьи Ан-
дреевны, вуалированную «для молодыхъ дѣвушекъ».
Передъ Толстымъ еще 50 лѣтъ случайностей на-
слѣдственнаго права и — кто исчислить, сколько
лѣтъ и, въ годахъ этихъ, сколько возможностей для
печальнѣйшихъ возможностей цензурно-админи-
стративнаго сопротивленія? Нѣтъ силы въ мірѣ, ко-
торая исключена была бы отъ закона распростра-
ненія по линіи наименьшаго сопротивленія. И —
берегитесь! — Толстой, тоже покорный закону
этому, понемногу пойдетъ туда, куда этотъ законъ
его потянетъ: геній его уйдетъ въ Европу и Аме-
рику, а что останется на долю Россіи? Могила въ
Ясной Полянѣ — случайная могила, потому что
ушелъ Левъ Николаевичъ изъ дома, по свидѣтель-
ству Александры Львовны, съ опредѣленнымъ намѣ-
реніемъ покинуть Россію — выбраться черезъ Кон-
стантинополь въ Болгарію. Онъ лишь не доѣхалъ
въ Европу, но уже уѣхалъ въ нее. Да, да! еще два-
три дня отсрочки отъ астаповской лихорадки, и
самый прахъ Толстого не лежалъ бы на родинѣ!..
Потому что, можно быть увѣреннымъ: умри Тол-
стой за границей, прахъ его не былъ бы впущенъ въ
Россію. Это старая побѣдоносцевская мечта —
выжить Толстого умирать въ Европу и, тѣмъ са-
мымъ, естественно предотвратить неловкое положе-
ніе, въ которомъ синодъ очутился нынѣ. Еще ко-
гда Толстой болѣлъ въ Крыму, въ Гаспрѣ, очень
хотѣлось Петербургу: взялъ бы старикъ загранич-

Издали. Великій анекдотъ.
39
ный паспортъ!.. то-то бы руки-то развязалъ!.. И
досталась бы могила Толстого Европѣ, какъ доста-
лись ей могилы Герцена, Бакунина, Лаврова...
Такъ что и тутъ выручилъ насъ лишь постоянный
факторъ русскаго «счастья на мосту съ чашкой»,—
унылый анекдотъ, внезапно нарушившій преднамѣ-
ренность событій, а нисколько не естественный и
логическій ходъ ихъ.
Останется могила, и вокругъ могилы еще оста-
нется онъ — великій толстовскій анекдотъ: огром-
ный, угрюмый, пестрый, разнообразно оскорбитель-
ный, насмѣшливый анекдотъ о великомъ человѣкѣ
истины и свободы, котораго дѣйствительность рус-
ской семьи заставила полстолѣтія прожить подъ
бременемъ насильной воли и рабомъ; о великомъ
христіанинѣ, котораго выгнала изъ національнаго
вѣроисповѣданія воля даже не церкви, но дѣйстви-
тельнаго тайнаго совѣтника Побѣдоносцева; о ве-
личайшей логической послѣдовательности, останки
которой «друзья», во что бы то ни стало, хотѣли
окружить тою самою обрядностью, которую она,
воплощенная послѣдовательность эта, строго и рѣ-
шительно отметала ... Враги Толстого оказались,
въ этомъ случаѣ, — на свою голову! — цѣльнѣе и
искреннѣе и, ненарокомъ, больше почтили своею
ненавистью прахъ его, который пытались оскор-
бить, чѣмъ многіе «друзья» — неумѣлой любовью.
Когда какой-нибудь Иліодоръ или Гермогенъ оретъ
Толстому анаѳемы и желаетъ гробу его развалить-
ся, могилѣ провалиться, сулитъ ему геенну огнен-
ную, сопричисляетъ его со Аріемъ и Магометомъ,
я слышу безсильное бѣшенство ужаса предъ созна-
тельною и испытанною мощью неотразимо страш-
наго врага. Какой-нибудь «другъ» источаетъ умѣ-

40
Мутные дни.
ренно-либеральный елей благороднаго негодованія
на синодъ, зачѣмъ онъ столь долго упирался про-
тивъ обратнаго воспріятія Льва Николаевича «въ
лоно», что хитрый Левъ Николаевичъ воспользо-
вался оттяжкою, чтобы умереть безъ покаянія, и
чрезъ то богомольные друзья его лишились воз-
можности похоронить «великаго писателя земли
русской» при участіи православнаго духовенства, и
семья не имѣетъ отрады служить панихиды за упо-
кой болярина Льва, — въ этихъ внѣшнихъ и мнимо-
либеральныхъ плачахъ я слышу лишь глупенькій
обывательскій лепетъ маленькихъ человѣчковъ.
Всуе поминаютъ они толстовское имя и непрошен-
ною опекою не по разуму унижаютъ его. Въ Же-
невѣ есть комическая порода мѣщанъ, которые не-
обыкновенно гордятся Монбланомъ, съ хвастов-
ствомъ отмѣчаютъ, что они живутъ и торгуютъ на
гие сіе МопіЫапс и, тыча въ воздухъ съ моста че-
резъ Рону, разсказываютъ о Монбланѣ самые уди-
вительные анекдоты. — А вы бывали на Монбла-
нѣ? — спрашиваете вы.
— Помилуйте! — даже обидится милый женев-
скій мѣщанинъ, — кто же бывалъ на Монбланѣ?
Только сумасшедшіе да чудаки англичане. И вамъ
не совѣтую. Но вы можете купить себѣ исторію
всѣхъ интересныхъ восхожденій на Монбланъ и
провѣрить ихъ по-прекрасной модели Монблана въ
нашемъ альпійскомъ музеѣ... Такъ вотъ вѣками
н смотритъ на женевцевъ Монбланъ, а никто изъ
женевцевъ на Монбланъ не лазилъ и не знаетъ на
немъ ни тропы. Таковы въ вопросѣ о Толстомъ и
его «друзья», за исключеніемъ тѣхъ немногихъ
истинныхъ, которые были для него друзьями-учени-
ками и которыхъ — съ Чертковымъ во главѣ —

Издали. Великій анекдотъ.
41
клянутъ теперь, какъ злодѣевъ Льва Николаевича,
Софья Андреевна, Левъ Львовичъ и вся та плотская
родня Толстого, что не хотѣла и не умѣла быть ему
духовной родней. Проживъ рядомъ со Львомъ Тол-
стымъ лѣтъ пятьдесятъ и больше, «друзья» такъ и
не успѣли догадаться, что онъ—«Левъ Толстой», а
вовсе не милый и знаменитый знакомый ихъ графъ
Левъ Николаевичъ Толстой, котораго они, нисколь-
ко не сомнѣваюсь въ томъ, очень любили, уважали
и — въ домашней его модели — можетъ быть,
даже до извѣстной степени могли изучить. Но
часть они принимали за цѣлое, а цѣлое — за часть.
Домашне-отечественнаго Льва Николаевича люби-
ли, уважали и знали, а мірового «Льва Толстого»
почитали, про себя, за частичный изъ жизни Льва
Николаевича анекдотъ. Ъдокъ и щекотливъ анек-
дотъ и шокируетъ немножко столбовыхъ, хотя и
либеральныхъ «друзей», да ужъ нечего дѣлать: надо
извинить старику: человѣкъ-то больно хорошъ,
уменъ очень! Но анекдотъ есть все-таки только
анекдотъ и, какъ всѣ анекдоты, хорошъ, лишь по-
куда Варвару не требуютъ на расправу. А — когда
курносая прищучитъ, такъ анекдоть-то свой спрячь,
другъ милый, въ карманъ и голоси на скорую руку:
«Покаянія двери отверзи мнѣ»! а то тебя въ фа-
мильномъ склепѣ не похоронятъ и протодьяконъ
надъ тобою «Вѣчную память» не возгласитъ. Вотъ
ужасы-то какіе! Толстой ужасовъ не струсилъ и
шокирующій анекдотъ свой богатырски довелъ до
конца. Выдержалъ до конца характеръ свой и си-
нодъ. И, что бы ни говорили «друзья», хорошо
сдѣлалъ — и къ лучшему. Если когда-либо синодъ
оказывалъ русской свободной мысли нечаянную
услугу, то, конечно, теперь — отказавшись снять

42
Мутные дни.
отлученіе съ умирающаго Толстого, отпустивъ съ
земли гробъ его «безъ пѣнья, безъ ладана», давъ
отвергнутымъ прахомъ «Льва Толстого» поводъ къ
первымъ русскимъ всенароднымъ гражданскимъ по-
хоронамъ. Благодаря суровостямъ синода, Россію
впервые отрясъ еще небывалый взрывъ всенароднаго
горя, совсѣмъ на новый ладъ: въ искреннемъ подъе-
мѣ чувства общество впервые громко объявило по-
терю свою выше и траурный моментъ свой глубже
всѣхъ обрядныхъ счетовъ, представленныхъ уходя-
щему изъ міра «нераскаянному еретику». Восемь
тысячъ депутатовъ, представлявшихъ Россію во-
кругъ открытой могилы Льва Николаевича, безмолв-
но благословили проклятаго и заявили свое един-
ство съ отлученнымъ. Синодъ поступилъ, какъ
долженъ былъ поступить, не отдалъ своей боевой
позиціи, но никогда еще сраженіе не было въ такой
мѣрѣ тактической ошибкой, и внѣшняя побѣда —
внутреннимъ пораженіемъ. Бюрократическія сфе-
ры Петербурга хорошо это поняли. Онѣ сдѣлали
много, чтобы сраженія не было, чтобы бросить тол-
стовскому вопросу мостикъ какого-нибудь переход-
наго компромисса: ничего не вышло. Есть времена
и условія, въ которыхъ даже самое обширное си-
дѣнье не можетъ захватить подъ себя два стула,
ибо выскальзываютъ они изъ-подъ него, и шлепа-
ется сидѣнье о паркетъ съ шумомъ и срамомъ.
Осталось, хотя съ гримасою, выбрать стулъ по-
бѣжденныхъ «побѣдителей». Мертваго Толстого
кислосладко объявили «виновнымъ», хотя «достой-
нымъ снисхожденія», а потому — съ умытіемъ
рукъ — предали память его на растерзаніе всякому
полицеймейстеру, исправнику, участковому, кото-
рый на семъ дешевомъ полѣ брани пожелаетъ вы-

Издали. Великій анекдотъ.
43
служиться. Идетъ отвратительная трагикомедія
полицейской войны съ портретами, театральными
афишами, спектаклями, рѣчами, программами по-
минокъ, траурными рамками... Что ни день, то
возлагается — нѣтъ, швыряется на могилу Толстого
репейный вѣнокъ новыхъ и новыхъ полицейскихъ
анекдотовъ! О, отдаленные потомки! Повѣрите ли
вы въ горькую соль ихъ, когда вы будете ихъ чи-
тать въ «Русской Старинѣ»?
Да, съ Толстымъ было легче русскому человѣку
выдерживать тотъ придирчивый экзаменъ культур-
наго равноправія, который встрѣчаетъ насъ за гра-
ницею всегда и вездѣ — едва ли не со временъ Але-
ксѣя Михайловича, когда впервые зазнала насъ
Европа, и — относительно — при не весьма много
растаявшемъ съ тѣхъ временъ предубѣжденіи
противъ «низшей расы». До Толстого на европей-
скомъ экзаменѣ, вполнѣ, счастливилось только
тѣмъ русскимъ, которые, сжимая русскость свою въ
готовность безконечно уступчиваго компромисса,
«окунались въ западное море» настолько глубоко и
прочно, что не могли ужъ и вынырнуть изъ него.
Такъ ужъ и доживать свой вѣкъ приходилось имъ
въ западномъ приспособленіи, въ привычкѣ — вто-
рой натурѣ, чувствуя себя за рубежомъ, какъ рыба
въ водѣ, на родинѣ, — какъ рыба въ пескѣ. Такъ
было съ Тургеневымъ, такъ теперь съ Мечнико-
вымъ. Такое впечатлѣніе произвелъ на меня П. А.
Кропоткинъ. Такъ было и съ Бакунинымъ, память
котораго въ Европѣ шире и прочнѣе, чѣмъ память
гораздо болѣе блестящаго и прекраснаго Герцена,
тогда какъ въ Россіи, наоборотъ, Герценъ, — по-
клоняемое, святое имя общественнаго календаря, а
Бакунинъ почти совершенно забытъ обществомъ,

44
Мутные дни.
сданъ на руки историкамъ и соціологамъ. До Тол-
стого Европа признавала только тотъ русскій та-
лантъ и геній, которые уходили съ работы русской
на работу міровую. Ни Пушкинъ, ни Гоголь, ни
Глинка не сказали ей ничего, Бѣлинскаго, Добролю-
бова, Чернышевскаго и спеціалисты не нюхивали,
Рѣпинъ — геній до Вержболова, и «Гамаюнъ» Вас-
нецова былъ злобно осмѣянъ на Парижской выстав-
кѣ, какъ «русская ерунда». Въ самомъ Герценѣ
Европа умѣла разобрать, сквозь внѣшность запад-
ника, слишкомъ «славянскую душу» — дружбы къ
обаятельной личности великаго русскаго публици-
ста-революціонера оказала много, но среди полубо-
говъ Пантеона своего его не оставила ... Кстати
сказать о Герценѣ. Какъ хорошо все-таки, что
Левъ Толстой похороненъ на родинѣ! «Хоть безчув-
ственному тѣлу равно повсюду истлѣвать», но мо-
гила великаго человѣка — мощный символъ; ея
просвѣтительная сила долго еще продолжаетъ дѣло
славнаго мертвеца въ средѣ, для которой онъ рабо-
талъ. Герценъ въ Ниццѣ лежитъ далеко отъ род-
ной среды великаго труда своего, — на кладбищѣ
народа, который его не читалъ и не знаетъ: для
котораго онъ былъ не болѣе какъ пріятный анек-
дотъ — любезный, богатый и остроумный Ьоуагс!
гивве, «имѣющій несчастье» находиться въ оппози-
ціи къ своему правительству; въ которомъ онъ со-
вершенно забытъ,которому имя его ничего не гово-
ритъ, прахъ его давно не нуженъ. Изрѣдка забре-
детъ русскій туристъ — долго ищетъ забытую мо-
гилу: кладбищенскіе сторожа даже не умѣютъ по-
казать, гдѣ лежитъ Герценъ! Наконецъ, натыкается
на нее, по примѣтѣ общеизвѣстнаго памятника За-
бѣллы, къ сожалѣнію, совсѣмъ не такъ величествен-

Издали. Великій анекдотъ.
45
наго, какъ воспѣлъ Надсонъ. Въ статуѣ есть сход-
ство и выраженіе, но она мелка для «монумента»
и — могила, что ли, подъ нею осунулась? — изъ
года въ годъ принимаетъ все болѣе и болѣе призе-
мистый видъ. Разрастаніе кладбища забыло Гер-
цена въ заброшенномъ углу, въ ямѣ стараго пого-
ста. Загаженный птицами монументъ, на заросшей
могилѣ чей-то давній, рыжій, бѣдный вѣнокъ ...
Рядомъ — старые памятники, разрушеніе гро-
бовъ ... Время равнодушно глядитъ изъ стѣнныхъ
щелей и медленною капелью изъ нихъ лѣниво шеп-
четъ:
— Это было давно, давно... Это здѣсь уже
никому не нужно, не нужно ...
Превосходно сдѣлали поляки, что вывезли прахъ
Мицкевича и Словацкаго съ чужбины на краковскій
Вавель. Великая власть — національный пантеонъ!
Когда-нибудь Петербургъ или Москва встрѣтятъ
изгнанный прахъ Герцена съ такимъ же благого-
вѣйнымъ торжествомъ, какъ Франція встрѣчала,
возвращенный со св. Елены, гробъ Наполеона, но,
покуда — увы! кругомъ мерзость запустѣнія, мши-
стое время и властный лепетъ капели:
— Это было давно, давно, давно...
Левъ Толстой — первая русская сила, которая
заставила Европу признать себя, ап ипсі ійг зісЬ,
безусловно, отъ уровня и правилъ западной куль-
туры, внѣ ея прикладной служебности, безъ прися-
ги на Парижъ, Берлинъ и Лондонъ, въ пророческой
обособлености и повелительномъ абсолютѣ генія.
Этотъ громада-человѣкъ, еще почти мальчикомъ
въ «Люцернѣ», отвѣтилъ Европѣ на экзаменъ экза-
меномъ. И съ тѣхъ поръ какъ взялъ на себя от-
вѣтственный подвигъ — быть критическимъ коррек-

46
Мутные дни.
тивомъ къ цивилизаціи, — такъ и простоялъ на
посту своемъ ... богатырь-богатыремъ, цѣлыхъ
пятьдесятъ лѣтъ: строптивая царь-единица противъ
величественнѣйшаго, сложнѣйшаго, глубочайшаго и
благороднѣйшаго изъ коллективовъ! Очень часто
подвигъ оказывался не подъ силу, очень часто Тол-
стой зарывался на подвигѣ своемъ въ страстную
неправость, и, конечно, серьезно говорить о побѣ-
дахъ Толстого въ войнахъ его съ западною культу-
рою было бы странно и даже просто таки недостой-
но великой его памяти. Но уже и то велико въ
немъ, почти до непостижмости, что онъ смѣлъ и
умѣлъ мѣряться съ западною культурою, какъ рав-
ный съ равною, и стихійный особый голосъ его
властно ревѣлъ, сквозь шумъ фабричныхъ машинъ
и грохотъ крупповскихъ пушекъ, повелительно за-
ставляя слушать слово свое, и ни одинъ звукъ, ни
одинъ голосъ культуры не былъ въ состояніи его
заглушить и перекричать: Толстого можно и часто
должно было не послушать, но не выслушать было
нельзя. Очень часто Толстой говорилъ невѣже-
ственно и нелѣпо, оступался въ теоретическую ма-
лограмотность, обрывался въ практическіе Іар-
зиз’ы. То и дѣло онъ, какъ и свойственно всѣмъ
самоучкамъ, злоупотреблялъ дедукціей отъ произ-
вольныхъ допущеній, слишкомъ довѣрялся своимъ
логическимъ способностямъ и художественной ин-
туиціи, и обращалъ ихъ въ полемику на величину и
силы, которыхъ онъ не изучалъ, не зналъ, не видѣлъ,
а только вообразилъ и создалъ себѣ догадку о нихъ
по теоріи вѣроятностей и матеріалу «внутренняго
убѣжденія». Таковы его болѣе чѣмъ неудачныя и
несвоевременныя брошюры 1903—94 года, обращен-
ныя къ рабочимъ, къ революціонерамъ, къ интелли-

Издали. Великій анекдотъ.
47
генціи и т. д. Таковы въ другой области его тра-
гическія атаки противъ Пушкина, Шекспира, Вене-
ры Милосской, борьба съ естествознаніемъ и меди-
циною, которыя онъ отрицалъ и воевалъ — совер-
шенно какъ Митя Карамазовъ возненавидѣлъ
вдругъ Клода Бернара, и по тѣмъ же причинамъ. Но
голосъ самыхъ ошибокъ Толстого звучалъ святою
искренностью вѣчно живой мысли и самодовлѣю-
щей совѣсти, которая требовала вниманія у самыхъ
невнимательныхъ, надѣляла заботою и тревогою са-
мыхъ безпечныхъ и небрежныхъ, и ставила насъ
лицомъ къ лицу съ вопросами жизни такъ рѣши-
тельно, что нельзя было пройти мимо нихъ безъ
удовлетворительнаго или отрицательнаго отвѣта.
Этотъ чудакъ Толстой, этотъ «средневѣковой пе-
режитокъ», этотъ «анекдотъ славянской души»
оказался вдругъ высшимъ цензоромъ міра, который
не позволялъ культурѣ вилять: либо да, либо нѣтъ,
но — вотъ тебѣ мое мнѣніе; скажи, дѣлишь ли ты
его или нѣтъ, — отойти безъ отвѣта ты не мо-
жешь, объявивъ себя безразличнымъ трусомъ и де-
зертиромъ. Сколько этотъ человѣкъ разрушилъ
условныхъ лжей! сколько поднялъ онъ изъ праха
величій забвенной и умаленной человѣческой пра-
вды! Множество толстовскихъ идей, попадая въ го-
ловы самостоятельныя, приводили людей къ выво-
дамъ и результатамъ, совершенно противополож-
нымъ, чѣмъ предполагалъ, подсказывалъ, желалъ
неутомимый мыслитель. Если въ лѣтописяхъ тол-
стовства найдутся два-три имени, въ которыхъ,
подъ домашнею схимою опрощенія и непротивленія
злу, мирно погасли былыя молніи революціоннаго
террора, то еще больше начертано въ этихъ лѣто-
писяхъ такихъ именъ, которыхъ обладатели, прой-

48
Мутные дни.
дя школу и искусъ непротивленія, потомъ оказы-
вались, черезъ логическую борьбу съ нею, самыми
твердыми противленцами и участниками самыхъ
бурныхъ и непримиримыхъ ученій, движеній и
стремленій. Значитъ ли это, что Толстой поте-
рялся для нихъ и сталъ имъ ненуженъ? Нѣтъ.
Изъ тѣхъ, кто въ путешествіи пользуется компа-
сомъ, сравнительно лишь немногіе ѣдутъ къ сѣве-
ру, куда вѣчно и неизмѣнно показываетъ компас-
ная стрѣлка, но — безъ этого показанія — стало
бы невозможнымъ всякое плаваніе, куда бы, кто бы
ни ѣхалъ. Эта компасная роль Толстого, по-моему,
первенствующая во всей его многогранной громадѣ.
Въ завершенной смертью на 83 году, но на много
лѣтъ еще не конченной дѣятельности Льва Толсто-
го было важно совсѣмъ не то, сколько людей оні>
сдѣлалъ своими друзьями и учениками, сколько —
врагами и противоборцами. Больше того скажу:
я не думаю, чтобы одинъ и тотъ же — любой, сред-
ній — мыслящій человѣкъ даже въ Европѣ, не го-
воря уже о Россіи, могъ жить современно и рядомъ
съ Толстымъ всегда въ одинаковомъ къ нему отно-
шеніи, неизмѣннымъ другомъ или неизмѣннымъ
врагомъ; не пережилъ бы, подъ его впечатлѣніями,
хотя одного, а, можетъ быть, и нѣсколькихъ впол-
нѣ естественныхъ и логическихъ перебросовъ отъ
любви и благодарности до умиленія къ досадамъ и
гнѣвамъ, до ненависти и проклятія — и наоборотъ.
Бывало это съ Владимиромъ Соловьевымъ, съ Анто-
номъ Чеховымъ: вона какія разныя плоскости и ме-
тоды мысли! Извиняюсь предъ читателемъ за дер-
зость привести личный примѣръ послѣ такихъ
двухъ громкихъ именъ, но, озираясь на литератур-
ную жизнь свою, я встрѣчаю себя самого въ весьма

Издали. Великій анекдотъ.
49
разныхъ и всегда одинаково искреннихъ отно-
шеніяхъ къ Льву Толстому — и въ благодарствен-
номъ молебнѣ, и въ рѣзкомъ отрицаніи — и, провѣ-
ряя памятью причины всѣхъ прошлыхъ отношеній
этихъ, нигдѣ не чувствую потребности взять на-
задъ ни молебна, ни отрицанія. Думаю, что подоб-
ныя же чувства провѣрятъ въ себѣ и признаютъ,
вмѣстѣ со мною, многіе-многіе, но результатъ-то
ихъ, но общая сумма все-таки у всѣхъ одинъ и
тотъ же: вѣчная память и великая любовь! Без-
смертіе и прогрессивная роль Льва Толстого обусло-
вятся для исторіи отнюдь не наглядными и при-
кладными результатами его жизни и проповѣди, во
времени, и какъ можно собрать ихъ къ 1911 году.
Такая спѣшная, и неосторожная, и поспѣшная
жатва сейчасъ скорѣе принизила бы Льва Толстого,
чѣмъ подняла бы его гигантскій ростъ. Сейчасъ
еще изъ-за деревьевъ не видать лѣса. Нельзя сво-
дить Толстого на дробность изжитыхъ имъ мело-
чей, какъ бы громадными ни оказались ихъ оскол-
ки. Истинный смыслъ, величіе и всемірно благая
роль Толстого не только въ томъ, быть можетъ,
даже вовсе не въ томъ, что онъ самъ сдѣлалъ; но
въ томъ, что подъ его вліяніемъ, подъ нравственнымъ
отчетомъ предъ нимъ, сдѣлалъ, дѣлалъ и еще сдѣ-
лаетъ великій культурный все-интеллектъ. По
крайней мѣрѣ, пятьдесятъ лѣтъ сознательно-твор-
ческой жизни своей Толстой возвышался надъ чело-
вѣчествомъ, какъ живой методъ безпощадно отвѣт-
ственнаго мышленія, соприкосновенія съ которымъ
не могъ избѣжать ни другъ, ни врагъ, какъ неуга-
симый очагъ глубочайше любовнаго и цѣломудрен-
наго чувства, субъективной повѣрки котораго не
могло избѣгнуть ни одно объективное ощущеніе
А. В. Амфитеатровъ. XV.	4

50
Мутные дни.
современности. Выше я употребилъ выраженіе:
экзаменъ общественности. Да, въ томъ и жизнь
прошла: культура экзаменовала Толстого, а Тол-
стой культуру и самого себя. Бывало, что онъ на
экзаменѣ своемъ самъ проваливался, но — экза-
менъ терялъ ли отъ того свою руководящую силу?
Изъ устъ Толстого иногда вырывались такія регрес-
сивные слова и тезисы, что самый угрюмый мрако-
бѣсъ предпочелъ бы придержать языкъ за зубами.
И, однако, Толстой — несмотря на то, что не взялъ
онъ назадъ ни одного изъ этихъ своихъ регрессив-
ныхъ словъ и со многимъ изъ его регрессивныхъ
словъ обществу и наукѣ предстоитъ еще весьма
энергично бороться — величайшій дѣятель, творецъ
и двигатель мірового прогресса. То великое твор-
чество самоотчетности, которое толстовская лю-
бовь вливала въ человѣчество, давно уже превысила
то, что сотворилъ самъ Толстой перомъ и на бума-
гѣ, какъ ни колоссальны эти его наглядныя творе-
нія. Въ этомъ отношеніи онъ — единственное,
исключительное явленіе едва ли не за всѣ истекшіе
XIX вѣковъ христіанской цивилизаціи. Тою живою
совѣстью, какъ явился онъ для конца XIX вѣка, хо-
тѣлъ быть для XVIII вѣка предшественникъ и учи-
тель Толстого Ж. Ж. Руссо. Но природа, наградивъ
его величіемъ и искренностью мысли, не дала Руссо
обаянія той почти сверхъестественной художествен-
ности, которая создала авторитетъ Толстого прежде,
чѣмъ потекла его проповѣдь: выстроила амвонъ, на
которомъ онъ сталъ пророкомъ. Руссо былъ и
остался философомъ образованныхъ людей, обличи-
тельнымъ учителемъ интеллигенціи, бичомъ книж-
ническаго аристократизма и искаженія жизни подъ
предлогомъ и псевдонимомъ цивилизаціи. Онъ не

Издали. Великій анекдотъ.
51
вышелъ за порогъ кабинетовъ и библіотекъ мудре-
цовъ. Желалъ бы я видѣть хоть одного грамотнаго
человѣка въ нынѣшней цивилизаціи и полу-цивили-
заціи всемірной, мысль котораго хоть однажды, ко-
гда-нибудь не прошла бы чрезъ толстовское мѣри-
ло? — подчиненіемъ ли, полемикою ли, благоговѣ-
ніемъ ли, ненавистью ли, но — прошла! Развѣ Гер-
могены, Иліодоры, Антоніи Волынскіе, нынѣ бѣсну-
ющіеся противъ Толстого, не охвачены его побѣд-
нымъ вліяніемъ? Они лишь, такъ сказать, «обрат-
ные толстовцы», но свидѣтельства ихъ яркой нена-
висти — въ отрицательномъ порядкѣ — быть мо-
жетъ, болѣе выразительны и страстны, чѣмъ поло-
жительныя, спокойныя свидѣтельства ученичества и
любви даже такихъ толстовскихъ вѣрныхъ, какъ
Чертковъ, Маковицкій, Александра Львовна. Труд-
но предвидѣть, сдѣлаетъ ли «толстовство» новые
успѣхи положительнымъ путемъ наслѣдственнаго
учительства и примѣра, и, скорѣе, оно очень сомни-
тельно. Научная критика, почтительно сторонив-
шаяся отъ войны съ геніальными увлеченіями и
ошибками великаго Льва, располагаетъ достаточно
сильнымъ арсеналомъ доказательныхъ средствъ,
чтобы не допустить этимъ ошибкамъ догматизиро-
ваться въ общественную силу новой дуалистической
системы. Въ осторожности и уклончивости науч-
ной критики играла, играетъ и долго будетъ играть
первую и главную роль причина лишь формальная,
но временно важная: покуда толстовство гонимо,
покуда оно олицетворяетъ собою преслѣдуемую
«свободу совѣсти», ни одна честная рука не подни-
мется, чтобы нанести ударъ его, связанному наси
ліемъ и истерзанному, тѣлу. Но — если догмата-
зація, тѣмъ не менѣе, состоится, и толстовская си-

52
Мутные дни.
стема вырастетъ и укрѣпится, то Иліодорамъ, Гер-
могенамъ и Антоніямъ будетъ некого винить въ
этомъ, кромѣ самихъ себя. Нѣтъ никакого со-
мнѣнія, что бѣснованія и козлогласованія гоните-
лей памяти Толстого, ревы проклятій и визги руга-
тельствъ надъ его священною могилою вполнѣ спо-
собны — путемъ отрицательнымъ — развить леген-
ду о Толстомъ, къ тому же столь неописуемо пре-
красно расцвѣтшую въ его послѣдніе дни не то что
въ корень новаго, раціоналистическаго толка, но
даже, пожалуй, въ сѣмя новой религіи. Надо ли на-
поминать историческія аналогіи, когда великіе ре-
лигіозные пожары загорались и отъ менѣе яркихъ
свѣчекъ? И, — вы думаете, — бѣснующіеся и коз-
логласующіе, проклинающіе и ругающіеся не пони-
маютъ этого, не сознаютъ сквозь ревъ и визгъ
свой, что они ломаютъ крышу надъ собственной
своей головой? Нѣтъ, повѣрьте, очень хорошо по-
нимаютъ. Но тѣмъ-то они и «обратные толстов-
цы», тѣмъ-то и сказывается на нихъ таинственное
обаяніе Толстого: ненавидятъ, а не могутъ избыть!
Какъ пѣтухи, которыхъ бѣлая черта, проведенная
мѣломъ по клюву, приковываетъ къ полу незримой
и неотразимой цѣпью, такъ они не въ силахъ ото-
рваться отъ отрицательнаго гипноза ненавистной
имъ, но громадной и солнечно свѣтлой личности.
Страшный, ослѣпительный толстовскій магнитъ вле-
четъ ихъ за собою, терзаетъ ихъ нервную систему
властью своею надъ мутными совѣстями ихъ, со-
зрѣла въ немъ для нихъ зловѣщая, стихійная угро-
за, которая «не позволяетъ перестать». Такъ «не
можетъ перестать» кликуша, воющая, какъ звѣрь,
когда заслышитъ святое пѣніе; такъ не могъ пере-
стать «Великій Инквизиторъ», когда истерически и

Издали. Великій анекдотъ.	53
противовольно выбалтывалъ передъ своимъ таин-
ственнымъ узникомъ всю ложь и скверну, накоплен-
ную имъ въ душѣ, и очень хорошо зналъ, что исте-
рикою своею разрушаетъ собственную свою много-
вѣковую систему, но — ««не могъ перестать»! И,
наконецъ, такъ нѣкогда «не могъ перестать» одинъ
несчастный человѣкъ въ странѣ Гадаринской ...
«Что мнѣ и тебѣ? Не мучь меня!» — вотъ какъ,
по-настоящему-то, переводятся эти дикіе ругатель-
ные вопли, вотъ она, что поетъ — скрытая-то и на-
стоящая музыка ихъ буйныхъ словъ.
Реггапо.
31 декабря 1910.

Большовы и Подхалюзины.
Я рѣдко завидую кому-либо. Но въ послѣднее
время у меня зародилась лютая зависть къ двумъ
категоріямъ соотечественниковъ, которыхъ намъ
удается видѣть въ своемъ заграничномъ далекѣ...
принято называть его прекраснымъ, — пусть будетъ
прекрасное. Но какъ оно опротивѣло! какое въ
немъ медленное и нестерпимое удушье! Съ какимъ
наслажденіемъ отдалъ бы я его «за крикъ перепел-
ки во ржи, за скрипъ новгородской телѣги».
Къ первой категоріи моихъ завистей относятся
товарищи-эмигранты, только что прибывшіе за гра-
ницу изъ нѣдръ отечества нашего и, слѣдовательно,
еще полные его животрепещущею реальностью, еще
утвержденные на устояхъ прямыхъ и свѣжихъ впе-
чатлѣній.
Ко второй, — наоборотъ, — люди, пробывшіе
въ эмиграціи настолько долго, что отечественную
реальность уже совершенно утратили. Россія стала
для нихъ громаднымъ хаотическимъ отвлеченіемъ,
подлежащимъ превращенію въ конкретность лишь
въ привычныхъ и излюбленныхъ условіяхъ внима-
тельной и искусной классификаціи текущихъ явле-
ній по Марксу, Энгельсу, Каутскому.
Я нисколько не отрицаю возможности для чело-

Издали. Большовы и Подхалюзины.
55
вѣка, просидѣвшаго за границею пятнадцать, два-
дцать, тридцать лѣтъ, любить Россію столько же,
какъ въ первый день эмиграціи, думать и мечтать
только о ней, мыслить и работать только для нея.
Напротивъ. Большинство тѣхъ заграничныхъ рус-
скихъ, съ которыми я вижусь, которыхъ уважаю и
люблю, принадлежитъ именно къ людямъ давней
эмиграціи, и всѣ они — не измѣнили и не продали
шпагу свою, а носятъ ее съ большою честью и пыл-
кою боевою готовностью. Но, увы, Россія непо-
средственныхъ впечатлѣній и воспоминаній уже по-
блекла въ ихъ памяти подъ европейскими краска-
ми, контуры лично пережитыхъ дѣйствительностей
сгладились въ туманѣ лѣтъ. Кругомъ кипитъ Па-
рижъ, Женева, Лугано, жена — француженка, либо
швейцарка, дѣти не говорятъ по-русски, да и самъ
уже, глядишь, пріобрѣлъ, на всякій случай, фран-
цузское или швейцарское гражданство... Сло-
вомъ, реальность — вся европейская. Родина же
ушла въ отвлеченіе, и любовь къ ней — любовь къ
отвлеченію, и битва за нее — битва за отвлеченіе.
Повторяю: оттого любовь не холоднѣе, и битвы не
утрачиваютъ своей самозабвенной удали. Быть мо-
жетъ, даже выигрываютъ въ интенсивности, не го-
воря уже о нравственномъ безкорыстіи, о любви
для любви. Тогенбургъ или баронъ фонъ-Грин-
вальусъ,протосковавшіе лѣтъ двадцать подъ окномъ
прекрасной Клары, несомнѣнно, на двадцать первый
годъ, уже одною силою привычки, должны развить
въ себѣ энергію обожанія и пламя готовности еже-
минутно сразиться во славу возлюбленнаго идеала,
гораздо превосходныя, чѣмъ въ первый день, ко-
гда они, юными новичками, выжидательно сѣли на
камень подъ роковымъ окномъ. Но кто ушелъ въ

56
Мутные дни.
любовь къ идеалу, тотъ живетъ и разсуждаетъ уже
не въ наклоненіи изъявительномъ, вѣдающемъ
реальность, но въ наклоненіи сослагательномъ, вѣ-
дающемъ оптимистическую желательность. Онъ
питается условными предложеніями, предполагаю-
щими прекрасную Клару тою же, какъ запомнилъ
ее рыцарь двадцать лѣтъ тому назадъ.
«Вѣра есть вещей увѣреніе невидимыхъ». По-
этому, — когда изъ окна Клары выглядываетъ
на Тогенбурга морщинистая старуха — оптимисти-
ческій Тогенбургъ только восклицаетъ:
— Странная Клара! Какую, однако, уродливую
держитъ она при себѣ служанку ...
И готовъ яростно обнажить свой рыцарскій
мечъ на каждаго, кто осмѣлится возразить:
— Помилуйте, рыцарь, да это именно она са-
мая, ваша идеальная Клара, и есть.
Любовь къ отвлеченіямъ и опасна, и счастлива
тѣмъ, что, долгою практикою, она незамѣтно пе-
реливается въ любовь къ тѣмъ формамъ и услов-
ностямъ, въ которыя человѣкъ норовитъ любимое
отвлеченіе воплотить. Для стародавняго эмигран-
та родина — великая гора въ потемкахъ, а самъ
онъ — Магометъ, взывающій къ горѣ, чтобы она
пришла къ нему, по голосу заклятія — то ли «про-
летаріи всѣхъ странъ соединяйтесь», то ли «въ
борьбѣ обрѣтешь ты право свое». Гора не идетъ —
не потому, что Магометъ маловѣренъ, но просто
потому, что гора есть гора, и ходить ей совсѣмъ
несвойственно. Но Магометъ не пріемлетъ столь
простой и очевидной реальности, потому что про-
жилъ вѣкъ свой пророческимъ идеаломъ, будто вѣ-
ра горами движетъ. И, убѣжденный мученикъ дол-
га, онъ взваливаетъ вину за неподвижность горы на

Издали. Большовы и Подхалюзины.
57
себя и на сеидовъ своихъ или на какихъ-либо вра-
ждебныхъ корейшитовъ. Онъ исповѣдуетъ, чиститъ
и муштруетъ вѣру свою рефератами, дискуссіями,
провѣряетъ точность и энергію заклятій полемиче-
скими и агитаціонными брошюрами, культурною и
прямою пропагандою,налагаетъэпитемьи подвижни-
ческія на самого себя, дисциплинируетъ свою секту,
караетъ и отлучаетъ упорствующихъ, подъемлетъ
брани на еретиковъ. Изъ простой любви къ родинѣ
возникаетъ наука, какъ надо любить родину, вѣра
въ возможность двинуть гору развивается въ почти
религіозную систему рецептовъ горододвиженія, а
религія рецептовъ даетъ упованіе. Правда, иные
Магометы, наскучивъ ожидать гору къ себѣ въ го-
сти, сами идутъ къ горѣ, — но, откровенно гово-
ря — не весьма плодотворны оказываются таковыя
путешествія. Ибо, во-первыхъ, вокругъ горы сто-
итъ кордономъ христолюбивое воинство, коему
внушено приходящихъ Магометовъ имать, безъ
различія пола и возраста, и повергать въ узилище,
а тамъ — какъ начальство разберетъ и Гамзѣй
Гамзѣичи соизволятъ. А, во-вторыхъ, уже многіе
изъ Магометовъ, благополучно миновавъ христолю-
бивый кордонъ, нашли для себя на горѣ — подобно
Гейнриху Гейне въ дѣвственномъ лѣсу Новаго Свѣ-
та — совсѣмъ не торжественное срѣтеніе блажен-
но увѣнчанныхъ старѣйшинъ ровесниковъ, но лишь
проворные и задорные хоры новыхъ поколѣній,
молодо и обидно хохочущихъ:
Это призракъ! Это призракъ!
Старосвѣтскій, ветхій призракъ...
Или не обсохшая реальность впечатлѣній вче-
рашняго дня, или систематическая ирреальность два-

58
Мутные дни.
дцатилѣтняго отвлеченія, разсматривающаго то, что
есть, съ точки зрѣнія, какъ бы оно должно было
быть — если бы да кабы. Эти два стула эмигра-
ціи — не Богъ вѣсть сколько пріятны и лестны,
какъ, вообще, всѣ эмиграціонные стулья, но все же
они — стулья, и сидѣть на нихъ — еще куда ни
шло, хотя и не безъ иголъ, время отъ времени пре-
больно и разнообразно вонзающихся въ сидѣнье.
Но, — какъ обидно, какъ жалко, какъ мучитель-
но, — и смѣшно, и страшно, и горько, и унизитель-
но — самочувствіе третьей эмигрантской категоріи,
которую, какъ хронологически, такъ и по позиціи,
колеблемой отъ реальности къ отвлеченію, смѣло
назову междустульную. Къ ней я отношу, — на-
чиная съ себя самого, — тѣхъ, кто вышелъ изъ
отечественнаго дыма не довольно давно, чтобы слад-
кая и пріятная копоть сія исчезла изъ ноздрей, какъ
фактъ, и превратилась въ отвлеченное воспомина-
ніе; но достаточно давно, чтобы, глядя въ сторону
подернутой дымомъ отечественной границы, уже
не угадывать по запахамъ и искрамъ, которыя на-
носитъ оттудашній вѣтеръ, пылаетъ ли тамъ по-
жаръ или просто топятъ баню для полицеймейстера,
или варятъ кашу для карательнаго отряда. Вотъ
уже два года, что я не былъ на родинѣ, да передъ
побывкою короткою — даже слишкомъ — полтора
года. Сроки, казалось бы, и небольшіе, но отече-
ство надымило за это время столь усиленно, что
сквозь пологъ копоти никакимъ телескопомъ не
проглянешь. Когда же случайнымъ вѣтромъ разо-
рветъ этотъ бурый пологъ, и зрительнымъ трубамъ
эмиграціи блеснетъ секунда-другая живой русской
дѣйствительности, мгновенныя зрѣлища предста-
вляются таковы, что потомъ, опустивъ зрительныя

Издали. Большовы и Подхалюзины.
59
трубы, мы долго переглядываемся въ трагическомъ
недоумѣніи:
— Мы ли сошли съ ума или жестокій случай
издѣвается надъ нами, разрывая дымъ отечества
лишь затѣмъ, чтобы показать намъ буйное отдѣ-
леніе безумнаго дома?
Потому что повѣрить собственнымъ глазамъ сво-
имъ — жутко: это значило бы — отчаяться въ родѣ
человѣческомъ, значило бы согласиться, что исторія
попятилась къ сарабандѣ обезьянъ, и разумъ въ мі-
рѣ сдалъ свой чинъ и должность — головокруженію.
Наибольшее количество прорывовъ въотечествен-
номъ дыму, а, слѣдовательно, и картинъ, предмет-
но намекающихъ на русскую дѣйствительность, да-
ютъ намъ, конечно, отчеты о дѣятельности Госу-
дарственной Думы. Но, дорогой читатель! Попро-
буйте поставить себя на мѣсто — хотя бы вашего
покорнѣйшаго слуги, направляющаго телескопъ
свой, изъ-за трехъ тысячъ верстъ, на ту свѣтящую-
ся туманность, о которой насъ увѣряютъ «на ста
языкахъ сто пѣвцовъ», будто она — россійскій пар-
ламентъ. Что есть парламентъ и каковы они долж-
ны быть, мы здѣсь, въ Европѣ, знаемъ и ощуща-
емъ достаточно наглядно, и въ примѣтахъ парла-
ментскихъ, казалось бы, ошибаться не можемъ.
Итакъ — телескопы направлены на свѣтящуюся ту-
манность Государственной Думы, съ твердою наде-
ждою, съ «вещей увѣреніемъ невидимыхъ», что —
взирай пристально, и вотъ еще минутка, еще се-
кунда, и въ полѣ зрѣнія твоего явится тотъ самый
сонмъ властнаго народнаго представительства, къ
которому глаза наши привыкли на Сенѣ, на Тибрѣ
и даже на Шпрее. Глядимъ съ волненіемъ, ждемъ
съ любопытствомъ... Пятно свѣтлѣетъ, туманъ

60
Мутные дни.
разсѣивается... И вдругъ — вмѣсто ожидаемой-
то парламентской картины — поле зрѣніе вашего
заполняется... фигурою клоуна, который, бѣсну-
ясь, кривляясь и плюясь, оретъ, какъ сказали бы въ
старину, безстыжіе «невѣгласи»!.. Клоунъ сту-
читъ кулаками по пюпитру, призываетъ къ поряд-
ку Думу, предсѣдателя, самого себя, требуетъ, что-
бы ему воскресили Екатерину Вторую и Марію Те-
резію... крестится, вопитъ: «нынѣ отпущаеши»!
Ахъ, дорогой читатель! Вѣдь, слѣдя за газетами
русскими, я вижу очень ясно, что, даже коптясь въ
отечественномъ дыму и ко всѣмъ его ароматамъ
принюхавшись, ты г. Пуришкевича все-таки не
ожидалъ и, хотя глотать его принужденъ, но вмѣ-
стить не можешь. Суди же самъ, какимъ глубочай-
шимъ недоумѣніемъ должна наполнить подобная
«парламентская фигура» созерцателя изъ европей-
скаго далека.
И не въ правѣ ли онъ, изумленный созерцатель,
вознегодовать на телескопъ свой, какъ ты, вѣро-
ятно, негодуешь на дню разъ десять на капризы те-
лефонныхъ барышень:
— Я просилъ васъ соединить меня съ парла-
ментомъ, а вы даете Бэлламъ.
Клоуна вывели. Ненадолго: онъ опять вернул-
ся. Его опять выведутъ, а онъ еще вернется. И
еще, и еще... Господинъ Пуришкевичъ въ Думѣ
подобенъ той устрицѣ, которую, сидя въ кнейпѣ,
созерцалъ мрачный нѣмецъ Гансъ. Подходитъ къ
Гансу Францъ.
— О, Гансъ, Гансъ! Почему ты такъ мрачно
смотришь на эту устрицу?
— Потому, Францъ, что никакъ не могу ее
съѣсть.

Издали. Большовы и Подхалюзины.
61
— Что же тутъ труднаго, Гансъ? Гляди.
Ам! и Францъ глотаетъ устрицу. Но Гансъ ему
еще мрачнѣе:
— Глотать-то ее я и самъ уже четыре раза гло-
талъ, а ты — попробуй — удержи!
И, точно, Францъ ... не удержалъ.
Я сильно опасаюсь, что въ вопросахъ о парла-
ментскомъ воспитаніи Пуришкевичей, Крушева-
новъ, Крупенскихъ, Шульгиныхъ и прочихъ ухачей,
предназначенныхъ «правою» систематически низво-
дить русское народное представительство къ золо-
той серединѣ между балаганомъ и желтымъ домомъ,
парламентскому большинству суждена страдатель-
ная роль злополучнаго Франца, имѣвшаго герой-
ство проглотить неудержимую устрицу. Ему пред-
стоитъ извергать этихъ господъ и вновь восприни-
мать, воспринимать и извергать ... и такъ до сама-
го скончанія думскаго живота. И, конечно, не пар-
ламента въ томъ вина, но какая же это біографія
для народнаго представительства: «Провело безра-
достную жизнь свою въ безпрестанной, принуди-
тельной рвотѣ»?!
Ограничусь покуда, въ примѣръ печальныхъ со-
зерцательныхъ недоумѣній нашихъ, одними цирко-
выми упражненіями вышеназванныхъ героевъ, по-
тому что всѣ подобныя недоумѣнія частныя, въ кон-
цѣ концовъ, сливаются въ огромномъ пятнѣ недо-
умѣнія общаго. Именно — въ ежеминутной воз-
можности скончанія думскаго живота, съ неотлуч-
ною мыслью, о которой ежедневно прислушиваешь-
ся къ крику сатеіоіз, приближаешься къ послѣд-
нимъ телеграммамъ, вывѣшеннымъ въ окнахъ га-
зетныхъ редакцій или подъ биржевымъ портикомъ.
Трудно даже изобразить психологію этого почти

Мутные дни.
мистическаго ожиданія. Какой-то хроническій
испугъ и безнадежный конфузъ предъ фатальнымъ
срамомъ, который можетъ быть отложенъ на не-
опредѣленное время, можетъ упасть на главы на-
ши завтра же, но, въ общемъ, совершенно неизбѣ-
женъ, развѣ — курица бычка родитъ, теля волка
загрызетъ, ракъ свистнетъ и палка выстрѣлитъ. У
меня въ Россіи есть пріятель-астрономъ. Одна-
жды показывалъ онъ мнѣ звѣздное небо и такъ
хозяйски распоряжался покорными планетами, что
даже досадно было: существуетъ же въ природѣ
этакая пунктуально механическая точность. И
представилась мнѣ смѣшная мысль:
— А что, Иванъ Сергѣевичъ, если, однажды, на-
ведешь ты свой телескопъ на Юпитера какого-ни-
будь, и вдругъ—вмѣсто Юпитера—ничего... дыра?
Но Иванъ Сергѣевичъ возразилъ мнѣ очень
серьезно:
— А ты этимъ не шути. Галлюцинаціи такія
бывали. И отъ нихъ люди съ ума сходили. Да.
Покуда наши эмигрантскіе телескопы обманы-
ваются въ обратномъ направленіи и, слѣдовательно,
болѣе счастливо. Каждый день берешься за трубу
почти съ увѣренностью увидѣть на мѣстѣ Думы ды-
ру, но, вмѣсто того, видишь Юпитера не Юпитера,
а все же Ф. А. Головина, — въ лучахъ столь про-
славленныхъ карикатуристами пушистыхъ усовъ
его, хотя, порою, и помраченнаго столыпинскимъ
затменіемъ, какъ въ усахъ, такъ и въ «инциден-
тахъ».
Стало ходячею истиною, что Государственная
Дума — заложена за русскій кредитъ въ Европѣ, и
именно въ томъ-то и есть ея оппозиціонная сила и
спасительный талисманъ. Противъ положенія это-

Издали Большовы и Подхалюзивы.
63
го трудно спорить, и иногда правдѣ его приходится
даже радоваться. Что же? Не съ чего, такъ съ бу-
бенъ! Если въ новорожденномъ русскомъ парла-
ментаризмѣ еще нѣтъ внутренней силы къ само-
охраненію, то надо сказать  спасибо каждому ея
внѣшнему пбдспорью и суррогату. Но, по суще-
ству говоря’ 'сколько оскорбительнаго, фальшива-
го, зыбкаго,-неустойчиваго, случайнаго вноситъ въ
вопросъ о парламентѣ русскомъ эта его обязан-
ность быть призракомъ И декораціей законности въ
стран ^правительственно понимающей законность
лишь какъ предметъ внѣшняго вывоза, но отнюдь не
внудренгійго потребленія. Да еще и при молчали-
вомъ 'одобреніи со стороны самого внѣшняго вы-
воза. Ибо, когда г. Столыпинъ закручиваетъ въ
Петербургѣ свой побѣдоносный усъ, въ Берлинѣ
одобрительно шевелятся еще болѣе побѣдоносные
усы «Василія Федоровича». А въ Парижѣ г. Рувье
спѣшитъ сочинить новый «консорціумъ», а гг. Ра-
фаловичъ и Вышнеградскій начинаютъ ходить гого-
лемъ, воскрешая позабытыя осанки виттеанскихъ
временъ...
Па-а-адажди!
Счастье вернется,
Жизнь улыбнется,
Какъ въ прежніе дни...
Во дни дѣтства моего, въ Москвѣ еще существо-
вала пресловутая «яма» у Иверскихъ воротъ, куда
свирѣпые кредиторы опускали несостоятельныхъ
должниковъ. У вратъ этой обители святой всегда
бродили не менѣе знаменитые иверскіе адвокаты —
Харлампіи Мудровы, Сахары Сахаровичи Ризполо-
женскіе — ходатаи по мелкимъ долговымъ обяза-
тельствамъ и, при случаѣ, поручители за условно

64
Мутные дни.
освобождаемыхъ узниковъ — впредь до сдѣлки съ
кредиторами. Они влачили существованіе безра-
достное и голодное, почти безпрерывное, подъ вѣч-
нымъ полицейскимъ страхомъ: упеку! въ бараній
рогъ согну! воронъ костей не разыщетъ! Тюрем-
ное начальство ими жестоко помыкало, милостив-
цы — Киты Китычи Брусковы, Самсоны Силычи
Большовы и Лазари Подхалюзины — издѣвались
надъ ними до литія вина за воротъ и, въ веселую ми-
нуту, предвусмысленно намекали:
— А ежели я теперича тебя, Сахаръ Сахаро-
вичъ, изувѣчу? Вѣдь, за тебя, стервеца, какъ за
кошку, — поди, и отвѣта не будетъ?
И, тѣмъ не менѣе, этотъ, кошкѣ уподобляемый
въ цѣнности своей, иверскій адвокатъ былъ, въ гла-
захъ тѣхъ же милостивцевъ, естественнымъ стра-
жемъ всего замоскворѣцкаго кредитнаго обращенія.
Ибо — безъ посредничества и поручительства Са-
хара Сахаровича — Большовъ справедливо мыслилъ
о Подхалюзинѣ:
— Такой голоштанный пройдѣ наголо, безъ при-
казной строки, повѣрить, — это и трехъ дней не
прожить.
А Подхалюзинъ, при крутомъ случаѣ, когда ему
безъ поддержки большовскихъ капиталовъ былъ за-
рѣзъ, кланялся, въ свою очередь, Сахару Сахаро-
вичу:
— Ужъ вы, почтенный, уговорите нареченнаго
тятеньку-то, чтобы онъ мнѣ и домъ, и лавки, и
векселя которые... полностью бы, съ рукъ на ру-
ки ... Обставьте, стало быть, чтобы все по-благо-
родному и въ законѣ... Вы намъ, а ужъ мы —
вамъ... Господи! Али уже вовсе свиньи и благо-
дарности не понимаемъ?

Издали. Большовы и Подхалюзины
65
И сулилъ Сахару Сахаровичу двѣ тысячи рублей
и енотовую шубу. Но когда Сахаръ Сахаровичъ,
скрѣпя сердце, обдѣлывалъ подхалюзинское дѣльце,
Подхалюзинъ его обязательно надувалъ. По волчьей
морали:
А это ничего, что ты свой долгій носъ
И съ глупой головой изъ пасти цѣлъ унесъ?!
Какъ ни грустно сравнивать, но органъ молодо-
го русскаго народнаго представительства, въ отно-
шеніяхъ между Европою и Россіею, застрялъ на
двусмысленномъ и многострадальномъ положеніи,
именно захудалаго и безправнаго Сахара Сахаро-
вича, обязаннаго, «по-благородному и въ законѣ»,
свидѣтельствовать Самсонамъ Силычамъ Большо-
вымъ западнаго капитала, что Лазари Подхалюзи-
ны русскаго бюрократическаго режима — сила кре-
дитоспособности, а не голоштанная пройда, кото-
рой повѣрить — три дня не прожить. И единствен-
ная реальная гарантія бытія, которая чувствуется
издали за Государственною Думою, когда Подхалю-
зины, послѣ верченія лисьимъ хвостомъ, осклабля-
ются на нее хищнымъ волчьимъ ртомъ, — это сла-
бая надежда, что, авось, въ самомъ дѣлѣ, даже и
Подхалюзинъ успѣлъ уже окультуриться до отчет-
ливаго сознанія:
— Распотрошить сего Сахара Сахарыча я все-
гда могу, равно какъ и услать его къ Макаровымъ
телятамъ и къ кузькиной матери. Силы онъ въ
себѣ не имѣетъ и заступиться за него некому. Но
кто же, въ такомъ случаѣ, поможетъ мнѣ обвести
вокругъ пальца нареченнаго тятеньку моего, Сам-
сона Силыча — европейскій капиталъ? Потому что
нареченный тятенька, будь онъ проклятъ, обжег-
А. В. Амфитеатровъ. XV.	5

66
Мутные дни.
шись на молокѣ, выучился дуть и на воду: въ сводъ
законовъ увѣровалъ и, хоть ты что, а покажь ему
опчественный приговоръ да думскій протоколъ. Не
велика, кажись бы, штука — какой-нибудь мусье
Кайо, а какого намедни, по части желѣзныхъ до-
рогъ, скандалу надѣлалъ... Ну, стало быть, безъ
Сахара Сахарыча, до поры до времени, никакъ
обойтись невозможно. По настоящимъ моимъ къ
нему чувствамъ, я его, такого-сякого, давно бы въ
Камчатку запряталъ. Но ежели нареченный тя-
тенька вѣруетъ, что въ немъ — гарантія законно-
сти ... чортъ съ тобою, де-пу-татъ! пользуйся, по-
куда тятеньку не надули... существуй!
И на побѣдную голову Сахара Сахарыча — въ
результатѣ подхалюзинскихъ соображеній — нис-
ходятъ даже нѣкоторыя эфемерныя льготы, пра-
вда, не синицы въ рукахъ, а журавли въ небѣ, но,
все же, какъ будто летящіе больше въ сторону
«безсмысленныхъ мечтаній», чѣмъ въ привычную Са-
хару Сахаровичу сторону Макаровыхъ телятъ. Еще
вчера давалась возможность истреблять Сахара
Сахаровича всѣми зависящими и посильными спо-
собами каждому Сашкѣ Половневу, какъ временно
обязанному, такъ и вольно практикующему. Но
сегодня подхалюзинскія соображенія поднимаютъ
цѣну Сахара Сахаровича настолько высоко, что
самъ П. А. Столыпинъ ласково смотритъ ему въ
глаза, жметъ руку и успокоительно рекомен-
дуетъ:
— Пожалуйста, Іоллосъ Герценштейновичъ, не
стѣсняйтесь — ходите по улицамъ безъ опасенія.
Я Пономарева въ отставку уволилъ, а Сашку По-
ловнева, покуда надъ вами судъ да дѣло, въ острогъ
посажу.

Издали. Большовы и Подхалюзнны.
67
И не только обѣщаетъ, но даже временно, въ
самомъ дѣлѣ, сажаетъ. Больше того: запрещаетъ
газету «Вѣче».
Конечно, взамѣнъ запрещенной газеты «Вѣче»
немедленно выходятъ въ свѣтъ «Русское Вѣче»,
«Новое Вѣче», «Московское Вѣче» и наконецъ, —
«Берегись, чело-вѣче». Конечно, Сашкѣ Полов-
неву, чтобы не слишкомъ изнурился на тюремномъ
режимѣ (четыре ѣды въ день и по бутылкѣ моно-
польки на каждую), устраиваютъ въ камерѣ гим-
настическія приспособленія для развитія могущихъ
пригодиться въ недальнемъ будущемъ мышцъ и
комнатный тиръ — для пристрѣла къ ненавистнымъ
фигурамъ Іоллосовъ Герценштейновичей. Но все
же какой въ нѣкоторомъ родѣ ободрительный ан-
трактъ!.. И, такъ какъ Сахару Сахаровичу, въ чис-
лѣ его многочисленныхъ интеллигентныхъ слабостей,
отпущено также ничѣмъ неизлѣчимое легкомысліе,
пріемля подхалюзинскихъ журавлей, онъ уже само-
довольно мыслитъ о себѣ:
— Однако, я его, наконецъ, кажется таки то-
го... пугнулъ? Шелковый дѣлается ... То-то-съ!..
Нѣтъ, батюшки мои, что вы ни говорите, а парла-
ментаризмъ... о-о-о! сила великая! да!.. Обра-
тимъ наши взоры на западъ...
И, топорща пушистые усы, новѣйшій Нарциссъ
обращается къ послушному зеркалу своему — къ
кадетской печати:
— Тишка! Похожъ я на француза?
— Двѣ капли воды.
— Не врешь?
— Ей Богу. Со-о-всѣмъ Клемансо ...
— Ну, спасибо. Усердствуй. Ужо помяну те-
бя, егда пріиду во царствіе свое.
5*

68
Мутные дни.
— Рады стараться.
А Сашка Половневъ, тѣмъ временемъ, подъ шу-
мокъ да втихомолку, знай наигрываетъ новые му-
скулы и новую пьяную злобу. А газета «Берегись,
чело-вѣче» печатаетъ вмѣсто передовыхъ статей
кабалистическіе сигналы и подвываетъ:
— А вотъ ужо мы съ господиномъ Пихно про-
пишемъ тебѣ, каковъ ты еси французъ!..
Главное различіе между солиднымъ и реальнымъ
бытіемъ француза, которому легкомысленно само-
забвенный Сахаръ Сахаровичъ, въ мечтахъ, мнитъ
себя подобнымъ быти, и эфемерно предположитель-
нымъ существованіемъ русскаго Сахара Сахарыча
заключается въ томъ, что французъ живетъ самъ
по себѣ и довлѣетъ самъ себѣ, не имѣя никакихъ
Большовыхъ и Подхалюзиныхъ, властныхъ сдѣлать
его жизнь и дѣятельность предметомъ своего торга,
открытаго или тайнаго, — нуженъ или не нуженъ?
быть ему или не быть? Существованіе же русскаго
Сахара Сахаровича есть проблема, зависящая отъ
условій, абсолютно внѣ его помѣщенныхъ. Пер-
вое — чтобы у Самсона Силыча Большова, госпо-
дина европейскаго капитала, въ одинъ прекрасный
день не прошелъ его капризъ къ законности, ради
условныхъ формъ которой Сахаръ Сахаровичъ еще
потребенъ подхалюзинской политикѣ. Второе —
чтобы въ одинъ еще сквернѣйшій день подхалюзин-
ская политика, собственными усиліями, не изобрѣла
какой-нибудь новой законности-апплике, столь ка-
торжно ловкой, что европейскій Самсонъ Силычъ,
по капиталу своему не будучи обязанъ къ морали,
придетъ въ хищническій восторгъ и самъ пореко-
мендуетъ Подхалюзину:
— И впрямь: гони-ка і ы, Лазарь Аркадьевичъ,

Издали. Большовы и Подхалюзины.
69
этого Сахарыча въ три шеи. Ну его въ болото!
Только фыркаетъ, что онъ-де народный избран-
никъ, и законодатель, и то, и се, да пущаетъ мо-
раль на начальство и именитое купечество... А
мы съ тобою лучше теперича попросту, — заве-
демъ печки-лавочки: я буду атаманъ, а ты ступай
ко мнѣ въ есаулы ... Соир й’ёіаі — такъ соир
б’ёіаі!
— Тятенька! Господи! Да — съ нашимъ удо-
вольствіемъ! Какого же еще, спрашивается, рожна
могу я въ жизни своей желать? Осчастливьте васъ
въ ручку померсикать!
И, наконецъ, остается еще третья — наисквер-
нѣйшая возможность, что Подхалюзинымъ одна-
жды такъ посчастливится, что почтеннымъ про-
мышленникамъ станетъ временно безразличенъ да-
же самъ заграничный Большовъ, биржевой царь-ка-
питалъ. Ибо — хотя выгодное дѣло займы, но
«сарынь на кичку» — еще того вѣрнѣе. И обра-
тятъ Подхалюзины Россію, — чѣмъ въ старину ко-
ломенскіе дворники славились, — въ сплошное
«бойкое мѣсто»: старика Безсуднаго воскресятъ и
премьеръ-министромъ сдѣлаютъ, а громилѣ Жуку
вручатъ портфель внутреннихъ дѣлъ. И когда воз-
завидуетъ Большовъ изъ-за границы: — А гдѣ же
моя часть? — Подхалюзины возразятъ съ наг-
лостью:
— А вольно же тебѣ, старому чорту, было ко-
чевряжиться?
— Но, мой другъ, народное представитель-
ство ...
— Это вы насчетъ господъ Іоллоса и Герцен-
штейна? Въ могилѣ-съ.
Отчего же не соблюсти законный декорумъ...

70
Мутные дни.
— Это вы насчетъ Сахара Сахарыча? Въ Кам-
чаткѣ-съ...
— Не культурно, мой другъ. Все-таки ... Ма-
нифестъ 17 октября...
— Это вы насчетъ конституціи? Упразднена-съ.
И смущенный Самсонъ Силычъ, видя, что у по-
бѣдоноснаго Подхалюзина готовъ разрушительный
отвѣтъ рѣшительно на всякое моральное возраже-
ніе, самъ тоже снимаетъ съ себя маску «условныхъ
лжей» и широкою пастью безсовѣстной гіены, у ко-
торой перехватилъ любимую падаль еще болѣе без-
совѣстный шакалъ, воетъ жалостно:
— Но какъ же мой процентъ? Но гдѣ же мой
купонъ?
— Купонсъ-съ? А вотъ вы давеча предлагали
мнѣ такую коалицію, чтобы вамъ быть атаманомъ,
а мнѣ есауломъ ... Такъ теперича — не угодно ли
наоборотъ? Тогда мы и процентъ вашъ опредѣ-
лимъ и купонъ весьма скоро отыщемъ... По ру-
камъ, что ли?
— По рукамъ.
— На шарапъ — Россію?
— На шарапъ!
Подхалюзинъ грозитъ пальцемъ:
— Но, чтобы отнынѣ объ Іоллосахъ этихъ,
Герценштейнахъ, конституціяхъ, поминать да ду-
мать ... ни-ни-ни! Слышите, тятенька?
— Слушаю, Лазарь.
— А то — банкротъ!
— Сохрани Боіъ всякаго.
И, осѣненный духомъ прозорливости, востор-
женный Самсонъ Силычъ — господинъ европейскій
капиталъ — торжественно восклицаетъ:
— Лазарь! Ты — великій человѣкъ. Лишь те-

Издали. Большовы и Подхалюзины. 71
перь я понялъ, что единственный видъ конституціи,
нужный великой вашей матери Россіи, это имен-
но — «на шарапъ!» ... Недаромъ же самый ге-
ніальный и патріотическій финансистъ вашъ носитъ
фамилію — Шараповъ.
— То-то. А спорили!..

Нарочная жизнь.
О покойномъ поэтѣ Апухтинѣ, кубическомъ
толстякѣ, разсказываютъ, будто, при видѣ его, одна
маленькая дѣвочка прижалась къ матери и спроси-
ла въ испугѣ:
— Мама, это человѣкъ или нарочно?
Каждое утро, еще въ постели, просматриваю
пять-шесть русскихъ газетъ и, хотя я не «малень-
кая» и не дѣвочка, отравляюсь отъ нихъ испугомъ
на цѣлый день:
— Это жизнь или нарочно?
— Факты или «такъ»?
— Люди или рябь въ воздухѣ?
А вѣдь я не пессимистъ и не мизантропъ. О.
нѣтъ! все, кромѣ этого! Горжусь репутаціей не
унывающаго россіянина и человѣка жизнерадост-
наго. Она справедлива. Люблю жизнь и радъ жи-
зни. «Ты жилъ — я такъ же могъ бы жить!» —
для меня, можетъ быть, самый сильный стихъ во
всей русской поэзіи. Оглядываясь на свои 47 го-
довъ, — то есть на двѣ-то трети ужъ навѣрное, а,
весьма вѣроятно, и три четверти, а, можетъ быть,
и пять шестыхъ, а, не равенъ часъ, и девять деся-
тыхъ всего курса жизни, отпущеннаго матерью-
природою на долю мою, — первое чувство, которое

Издали. Нарочная жизнь.
73
ощущаю — великое волненіе благодарности. Ви-
дишь себя въ потокѣ такой пестрой и бурливой бы-
строты, что радостно духъ захватываетъ: экъ,
какъ летѣлось!.. Столько жилось, что иной разъ,
всматриваясь въ отошедшія горя и радости, въ тре-
воги и покои, самого себя не узнаешь и удивляешь-
ся: да, полно, я это былъ или не я?.. Еще сегодня
прочелъ, что въ Москвѣ прощалась съ публикой
бенефисомъ, награднымъ за двадцать лѣтъ службы,
пѣвица Л. Ю. Звягина. Слова-то какія: прощаль-
ный ... двадцать лѣтъ ... пятая часть вѣка! Да
неужели же, въ самомъ дѣлѣ, пятая часть вѣка
ушла съ тѣхъ поръ, какъ я, непозволительно моло-
дой, и Лидія Юрьевна, еще болѣе молодая, стояли
трепетными дебютантами на сквернѣйшей сценѣ
полуразвалившагося тифлисскаго стараго театра,
изображая въ «Фераморсѣ» Рубинштейна — она,
въ бѣломъ тюрьбанѣ, рѣзвую Хафизу, я, въ жел-
томъ халатѣ и ровно вдвое выше ея ростомъ, бла-
городнаго Хозру, — и пречувствительно пѣли дуэ-
томъ:
Ты не хочешь даже
Слова мнѣ сказать,
На меня суро-о-о-вый
Бро-осила взглядъ...
ѴогЬеі зіпб Кіпдегзріеіе ипсі аііез гоік ѵогЬеі!..—
тосковалъ объ уходящей жизни молодой Гейне, но
старый Гёте, устами еще старѣйшаго Мефистофеля,
отвѣтилъ:
— ѴогЬеі? Еіп бшптез \Ѵогі!
Нѣтъ «прошлаго», ибо жизнь — непрерыв-
ность.
Я смолоду иногда, будто припадками, боялся
смерти, лѣтъ этакъ до двадцати трехъ — съ реци-

74
Мутные дни.
дивами, пожалуй, даже до двадцати пяти. Теперь я
понимаю В. В. Стасова, который, по восьмому де-
сятку лѣтъ, отвѣчалъ Л. Н. Толстому, тоже близ-
кому тогда къ годамъ этимъ, на вопросъ, какъ онъ
думаетъ о смерти:
— А чего мнѣ о ней думать? Никакъ не ду-
маю. Некогда мнѣ о ней думать.
Толстой возразилъ, съ большою деликатностью,
но не безъ прозрачной морали, что на мысли о
смерти наводитъ уже самъ по себѣ преклонный
возрастъ, и въ извѣстные годы не лишне повѣрить
себя: готовъ ли къ столь важному переходу? То-
гда Стасовъ выпрямился во весь свой громадный
ростъ, размахивая бородищею и ручищами, и зашу-
мѣлъ всею бурею знаменитаго своего трубнаго
баса:
— Очень надо мнѣ къ ней готовиться! Боюсь
я, что ли, ея, курносой? Пускай она ко мнѣ гото-
вится, если ей нравится! Готовьтесь, если ея бои-
тесь, а мнѣ — ради нея дѣла своего не замедлять.
Помру, какъ всякій другой. Вотъ вамъ и все при-
готовленіе.
Извѣстно, что этотъ бодрый старый кряжъ че-
ловѣческій сдержалъ свое обѣщаніе. До послѣдней
минуты своей онъ не заботился о надвигающейся
смерти и «жилъ» полнымъ темпомъ слова «жизнь»,
не истративъ драгоцѣнной мысли ни на что, кромѣ
любви къ жизни зримой, осязаемой, чувствуемой,
познаваемой въ трехъ измѣреніяхъ положительною
наукою и реальнымъ искусствомъ: къ землѣ, какъ
землѣ, къ человѣку, какъ человѣку. Стасовъ
умеръ среди работъ своихъ безстрашно и просто,
какъ Фаустъ, застигнутый «мгновеніемъ».
Въ вѣрѣ своей я твердъ. Гамлетовъ монологъ

Издали. Нарочная жизнь.
75
не для меня писанъ. Знаю, что будетъ скверно,
больно, тоскливо, можетъ быть, и страшно, — по-
мру. Потомъ земля или огонь, которыхъ я не по-
чувствую, медленно или быстро разложатъ составъ
мой на химическія части, названія которыхъ я, при
жизни, такъ и не успѣю, должно быть, заучить.
Подхватитъ ихъ великій творческій потокъ міровой
матеріи, никогда не отдыхающій, никогда не пре-
рываемый, и какъ-то, когда-то, гдѣ-то, куда-то, за-
чѣмъ-то, опять, по механикѣ своей, повыброситъ
ихъ смѣшанною розницей, въ очередь смѣняющих-
ся бытій ... Базаровскій лопухъ вырастетъ? И
превосходно. И лопухъ — бытіе. И еще какое
сочное, зеленое бытіе! «Я» прекращусь, «меня» не
будетъ? А на что оно нужно, чтобы «я» вотъ такъ
ужъ непремѣнно и былъ бы, и былъ, и былъ, и чтб
за великое блаженство просидѣть аредовы вѣки
безсмертнымъ визави съ самимъ собою?
Многіе живутъ лѣтъ сто.
— А кому ихъ надо? — говоритъ нѣкій уди-
вительный поэтъ изъ мѣщанъ въ превосходномъ
романѣ Максима Горькаго «Городъ Окуровъ».
А недавно очень понравились мнѣ образныя сло-
ва И. Е. Рѣпина: — Вы представьте, что вышли
вы на улицу, а мимо васъ несутъ трехсотлѣт-
няго Ивана Грознаго. Развѣ можно было бы
жить послѣ этого?.. Скажутъ: не все же Ива-
ны Грозные, былъ бы и трехсотлѣтій Скопинъ-
Шуйскій, что ли? — «А кому ихъ надо» — трех-
сотлѣтнихъ-то — все равно — добродѣтельныхъ
ли, злыхъ ли? Сейчасъ человѣкъ и трехъ четвер-
тей вѣка обычно не живетъ, да и то въ послѣднюю
четверть преизрядно современности своей надо-
ѣдаетъ и становится въ ней, если даже не врагомъ,

76
Мутные дни.
то лишнимъ, если не лишнимъ, то, во всякомъ слу-
чаѣ, постороннимъ.
Я люблю жизнь и люблю человѣка во всесто-
ронности жизни. Прекрасная звѣрина человѣкъ —
умная и благородная, и правъ Максимъ Горькій,
гордое это зрѣлище, какъ дивно человѣкъ себя усо-
вершенствовалъ и сколь огромно изъ себя сдѣлалъ.
И потому-то именно такъ оскорбительны, въ исто-
рическомъ круговоротѣ жизни, полосы, когда чело-
вѣкъ, вдругъ, начинаетъ эпидемически сбиваться
съ шагу своей эволюціи, одурманивается дыханіемъ
смерти, утрачиваетъ гордую память того, что онъ
былъ и что сталъ, теряетъ вѣру въ свою жизнеспо-
собность и міровую побѣду, обрѣтаетъ суевѣрія,
ищетъ и выдумываетъ несуществующихъ господъ,
которымъ бы подарить подъ отвѣтственную опеку
свое стонущее «я». Бытіе, смятенное и оробѣлое,
проситъ у небытія милостей противъ законовъ при-
роды и, — конечно, не находя, ибо льготъ и по-
творствъ въ желѣзной конституціи міра не суще-
ствуетъ, — начинаетъ быть въ отчаяніи, либо мо-
литвенномъ, либо ругательномъ, но одинаково на-
прасномъ. Въ переживаемую нами эпоху эпидемія
смертнаго страха разыгралась, къ сожалѣнію, чрез-
вычайно широко: наполнила литературу, запугала
общество и тормозитъ жизнь, гоня по тропамъ ея
толпы именно тѣхъ фантастическихъ представле-
ній и искаженныхъ образовъ, встрѣча съ которы-
ми у человѣка въ здравомъ умѣ и твердой памяти
вырываетъ трагикомическій вопль:
— Это въ самомъ дѣлѣ такъ или нарочно?
Россія пережила великій испугъ страшной и
сложной катастрофы, тѣмъ болѣе мучительной,
что, — обстоятельства показали, — наступила она,

Издали. Нарочная жизнь.
77
не дозрѣвъ, и нарывъ ея остался измятымъ, исца-
рапаннымъ, но не вскрытымъ. Былъ кризисъ, —
перемогся организмъ, рѣшительный пароксизмъ за-
мялся, но не кончился, а только угрожающе отсту
пилъ въ сторону — ждать. Кризисъ былъ, но ли-
зиса не воспослѣдовало. Нѣть и облегченія отъ
испуга предъ кризисомъ — не только того радост-
наго облегченія, которое у постели тяжело больно-
го чувствуютъ близкіе люди — когда врачъ ра-
достно говоритъ имъ: ну, теперь болѣзнь пойдетъ
не къ смерти, а къ славѣ Божіей! — но и того
угрюмаго, когда консультація приговариваетъ боль-
ному аб ехііит Іеіаіет. Ибо — даже получить
ударъ обухомъ по головѣ, все же лучше, чѣмъ —
беззащитному — чувствовать взмахъ обуха надъ
головою. Взмахъ растянулся уже на пять лѣтъ,
обухъ виситъ невидимкою гдѣ-то внѣ времени и
пространства, но онъ есть, его чувствуешь, его
ждешь, а онъ виситъ себѣ да виситъ въ заоблач-
ныхъ мглахъ и мучитъ выжиданіемъ удара: пол-
нымъ сознаніемъ его непремѣнности и еще полнѣй-
шимъ незнаніемъ хотя бы его приблизительности
въ срокѣ, мѣстѣ, силѣ.
Генрихъ Гейне далъ намъ красивый образъ,
какъ дѣти, оставшись впотьмахъ, запѣваютъ пѣс-
ни, чтобы заглушить страхъ свой. Это бываетъ и
со взрослыми обществами. Русская интеллигенція,
очутившись — послѣ короткаго взрыва молній —
въ глухой и черной темнотѣ, душной неразрѣшив-
шимся скопомъ электричества, даже не поетъ сей-
часъ, а прямо таки горланитъ со страха, кто во что
гораздъ, и вѣнчаетъ коллективными восторгами рѣ-
шительно каждую индивидуальность, которая въ
разноголосомъ и незрячемъ хорѣ этомъ взвизгнетъ

78
Мутные дни.
залихватскую нотку повыше, погромче, почуднѣе,
позабористѣе. Ибо даже старинное «мовчать, бо
благоденствуютъ» отжило свой вѣкъ, и теперь об-
щественный слухъ внимаетъ всего тревожнѣе имен-
но молчаніямъ, зная по опыту, что они таятъ подъ
собою не «благоденствіе», но умертвіе. Слушаютъ
человѣки черное время и въ тоскѣ ломаютъ моля-
щія руки: — Кто-нибудь! Какъ тебя тамъ и кто
бы ты ни былъ! Визжи, пищи, кривляйся, ломай
дурака, показывай бѣсовское дѣйство, стучи жас-
миннымъ тирсомъ — только звучи — подавай
знакъ, что мы не одни въ ужасной темнотѣ, и тре-
пещутъ въ ней, кромѣ насъ, еще какія-то, пусть
даже уродливыя, нелѣпыя, шутовскія, но живыя си-
лы. Хоть кабакъ, да не склепъ, хоть публичный
домъ съ погашенными огнями, да не кладбище.
И — навстрѣчу спросу спѣшитъ предложеніе.
Въ отвѣтъ ужасамъ общественнаго мрака гремитъ
выразительный хаосъ искусственнаго хохота, под-
дѣльныхъ пѣсенъ, преувеличеннаго топота насиль-
но пляшущихъ ногъ, театральнаго визга разряжен-
ныхъ нимфъ и силеновъ... гамъ, крикъ, хороводы,
калейдоскопъ линій и красокъ, буйные звуки ра-
стутъ, какъ въ оранжереяхъ на грѣлкахъ тропиче-
скіе цвѣты. На минуту любопытно, затѣмъ — и
жутко, и грустно, и часто весьма противно, а все
вмѣстѣ сливается въ общемъ впечатлѣніи глубокой,
но — по справедливости — не безгнѣвной жа-
лости:
— Несчастная страна! Несчастное общество!
Несчастная эпоха!
«Пиръ во время чумы» до того уже затрепанъ
сравненіями, что я попробую обойтись какъ-нибудь
безъ него, тѣмъ болѣе, что величественный роман-

Издали. Нарочная жизнь.
79
тизмъ столь важной особы, какъ «царица грозная
чума» у насъ не вытанцовывается въ приличествую-
щей степени, и вмѣсто пировъ во время чумы не-
измѣнно получаются лишь «танцклассы по сосѣд-
ству съ холернымъ баракомъ». Козлиные прыжки
поющаго и хохочущаго испуга — судорога сардо-
нической агоніи — пришлись по вкусу не только
обществу, зрящему въ нихъ рецептъ самоутѣше-
нія. Они и правительству полюбились, и въ цен-
зурѣ нашли широчайшее покровительство. Ибо —
«они поютъ, значитъ, заплатятъ!», «Парижъ тан-
цуетъ, значитъ, спокоенъ!» — и много другихъ
подобныхъ же наблюденій осталось въ исторіи, сдѣ-
ланныхъ не глупыми спеціалистами по держанію
себѣ подобныхъ стальною лапою въ бархатной пер-
чаткѣ. Итакъ, съ успокоеніемъ васъ! На Шипкѣ
все спокойно. Порядокъ царствуетъ въ Варшавѣ.
Слѣдовательно:
Пой, ласточка, пой!
Сердце успокой!..
И вотъ, дважды поощряемая настоятельнымъ
требованіемъ публики и благосклонностью терпи-
мостью, обрѣтенною у властей предержащихъ, ла-
сточка поетъ, — безъ умолка льются трели и груп-
петто и накопляютъ мало-по-малу такую бредовую
трескотню, что становится, если не серьезнымъ, то,
въ самомъ дѣлѣ, головоломнымъ вопросомъ — ра-
зобрать:
— Да о чемъ же, наконецъ, пѣла ласточка?
Очень веселятся люди въ «Замкахъ Красной
Смерти» и на «Пирахъ во время чумы» и любятъ
пѣть. Но инстинктъ не молчитъ и — удивитель-
ное дѣло! — въ отвѣтъ на просьбу о пѣснѣ, Мэри

80
Мутные дни.
почему-то затягиваетъ не «Въ селѣ маломъ Ванька
жилъ, Ванька Таньку полюбилъ», но:
Поминутно мертвыхъ носятъ,
И стенанія живыхъ
Боязливо Бога просятъ
Упокоить души ихъ.
А Вальсингамъ, чѣмъ бы распотѣшить весель-
чаковъ разсказомъ о томъ, какъ «Близъ Ревеля ба-
ронъ, любитель псовъ, жилъ съ деревенской про-
стотою», выкрикиваетъ «охрипшимъ голосомъ,
приличнымъ пѣснѣ», съ мурашками по спинѣ и тря-
сущеюся челюстью:
Царица грозная, чума
Теперь идетъ на насъ сама
И льстится жатвою богатой,
И къ намъ въ окошко день и ночь
Стучитъ могильною лопатой...
То же самое происходитъ сейчасъ со всѣми
«чарованьями красныхъ вымысловъ», политиче-
скихъ, житейскихъ и литературныхъ, въ коихъ
русское общество пытается «позабыться на мгно-
веніе» отъ «слезъ горькихъ, проливаемыхъ по бѣд-
ствіямъ существеннымъ». Юмористовъ на Руси
развелось больше, чѣмъ въ Константинополѣ бро-
дячихъ собакъ. Начиная Н. А. Хомяковымъ и кон-
чая иллюстрированнымъ приложеніемъ захолуст-
нѣйшаго изъ захолустнѣйшихъ листковъ, — насъ
стараются разсмѣшить и смѣшать ежеминутно
словомъ, дѣломъ, прозой, стихами, жестомъ, фар-
сомъ, пародіей... Но — «что-то твой смѣхъ не
смѣшонъ выходить!» ... Приглядишься къ весе-
лому человѣку: вотъ тебѣ разъ! ахъ, чортъ возьми!
живой покойникъ!

Издали. Нарочная жизнь.
81
— Позвольте, господинъ! Зачѣмъ же такая
разсѣянность? Вы, вмѣсто кастаньетъ, пощелки-
ваете чьими-то сухими лодыжками?
— Р...р...р... развѣ? Ахъ, извините! По
ошибкѣ... столько ихъ нынѣ всюду валяется ...
Вотъ смѣшная ошибка! У .. .уж .. .ужасно смѣшно!
И — прыгъ, прыгъ, прыгъ! скокъ, скокъ,
скокъ! — подъ «кости щелканье сухой». Кривыя
синія губы бормочутъ:
— Чуръ-чуръ-чурашки, вѣди, таракашки ...
Каррету графа Бенгальскаго!
Не то Передоновъ подъ заборомъ недотыкомку
палкой ловить, не то Цыганокъ подъ висѣлицей
слюну расплевываетъ. Превеселая компанія! Чего
же утѣшительнѣе? Въ одномъ углу трясется, во-
лосы дыбомъ и зубъ на зубъ не попадая, Леонидъ
Николаевичъ Андреевъ, въ другомъ сводитъ корча-
ми Ѳедора Сологуба, въ третьемъ бьется въ исте-
рикѣ, внимая «надгробное рыданіе творяще плачъ»,
г. Сергѣевъ-Ценскій, въ четвертомъ г. Арцыбашевъ
дрессируетъ могильныхъ червей на злобность и
рѣзвость. А — по діагоналямъ между ними —
Гоііе ргпёе: играютъ «Вампуку» — торжество рус-
ской сатиры, полезнѣйше бичующей, въ силу пол-
номочій отъ четырехъ свободъ, глупость опернаго
искусства и плохую игру оперныхъ актеровъ.
«Анатэма» дрожащею рукою вертитъ шарманку
«міровой гармоніи», а Давидъ Лейзеръ, «радующій
людей», разсказываетъ забавнѣйшіе анекдоты изъ
еврейскаго быта о дѣточкахъ, погибшихъ съ голо-
да, какъ пташки на одной вѣткѣ. Я беру литера-
турные примѣры, потому что они популярны и об-
щеизвѣстны, а, слѣдовательно, и ярче пояснитель-
ны. Но такъ сейчасъ вездѣ: въ семьѣ, на улицѣ, въ
А. В. Амфитеатровъ. XV.	6

82
Мутные дни.
общественномъ укладѣ, въ Государственной Думѣ.
Балаганъ притворствъ, обступленный злорадными
жутиками-шутиками. Полупокойники отъ устало-
сти и страха напрягаютъ силы, чтобы доказать са-
мимъ себѣ и людямъ, что «жить можно» (И. Н. По-
тапенко даже нарочную пьесу написалъ подъ та-
кимъ заглавіемъ), но «кости щелканье сухой» хо-
хочетъ надъ непосильными стараніями, и, вмѣсто
жизни, выходитъ судорога... Ужъ именно, какъ
въ старинной пѣснѣ поется:
Я не самъ трясусь,
Меня черти трясутъ...
И опять, наблюдая эпидемію бапве тасаЬге’а,
это трясеніе чертовское, недоумѣваешь въ тоскли-
вомъ страхѣ за человѣка:
— Это — въ самомъ дѣлѣ или нарочно?
Толпами нагоняются въ жизнь призраки, чтобы
поставить перегородку между измученными умами
и мучительными правдами дѣйствительности. Ле-
петы сказокъ и бормотанье сплетенъ. Каждый
день — новый общественный миѳъ по телеграфу и
телефону. Газеты, одна за другою, обращаются въ
безразличный вопль сенсаціи, повторяющей каждую
громкую случайность съ истерическою готовностью
сибирской «мерячки». Искусство — вымыселъ жи-
зни — стало сильнѣе, чѣмъ сама жизнь. Театръ
пріобрѣлъ значеніе и власть, которыя получаетъ
онъ только въ тѣ насмѣшливо-унылыя эпохи, когда
актеръ Стефаніонъ чувствуетъ себя въ правѣ воз-
разить Августу, который хотѣлъ его высѣчь за
скандалы:
— Оставь насъ въ покоѣ, цезарь! Тебѣ же

Издали. Нарочная жизнь.
83
выгоднѣе, что Римъ, интересуясь дѣлишками акте-
ровъ, не обращаетъ вниманія на твои.
Театръ властно вдвигается въ жизнь, а жизнь
становится театромъ. Проектируютъ же теперь
какіе-то усердные, чтобы сцена слилась съ зритель-
нымъ заломъ и публика участвовала въ «дѣй-
ствіяхъ» спектакля. Театръ подмѣняетъ своими
подмостками каѳедры философіи, соціологіи, поли-
тическую трибуну, амвонъ теологической проповѣ-
ди, а жизнь, въ отвѣтъ, также говорить о театрѣ,—
въ сочувственныхъ ли тонахъ, въ полемическихъ
ли, — философскимъ, соціологическимъ, политиче-
скимъ, богословскимъ языкомъ. Что можетъ быть
выразительнѣе нелѣпаго гоненія, воздвигнутаго нѣ-
которою частью русскаго духовенства на «Анатэ-
му» Л. Н. Андреева? «Анатэма» это — поверх-
ностное произведеніе компилятивной мысли, въ ко-
торомъ нѣтъ рѣшительно ни одной новой идеи
отрицательнаго порядка (слѣдовательно, гоненіе не
по адресу и съ опозданіемъ на добрые полвѣкаі), и
которое своимъ несомнѣнно спиритуалистиче-
скимъ, а, пожалуй, даже мистическимъ характе-
ромъ, своимъ понятнымъ наклономъ къ провиден-
ціализму, — скорѣе союзно и выгодно церковни-
камъ, какъ заклятымъ врагамъ монистическаго
міровоззрѣнія и положительной науки. Къ слову
отмѣтить: синодъ-то понялъ это и не выдалъ
г. Андреева головою на произволъ фанатическаго
дикарства, обрушившаго на драматурга громы мно-
гаго усердія, но малаго разумѣнія. Однако, ни Сѣ-
ченову, показывавшему душу подъ микроскопомъ,
ни Мечникову, ни А. О. Ковалевскому анаѳемы съ
церковныхъ амвоновъ не гремѣли, а Л. Н. Андрееву
она, хоть и въ частномъ порядкѣ, дважды произне
6*

84
Мутные дни.
сена. И это знаменіе времени двуостро: если, съ
одной стороны, оно свидѣтельствуетъ о фанатиче-
скомъ подъемѣ нетерпимости въ средѣ духовнаго
сословія, то, съ другой стороны, рисуетъ и громад-
ность внушающей роли театра въ новомъ русскомъ
быту. Въ его сторону повернулась, — и съ гораздо
большею лютостью, — вражда, прежде выпадавшая
на долю ученой книги и лабораторіи.
Зайдемъ теперь съ другого бока, послушаемъ
языкъ не гонителей, но гонимыхъ. Вотъ любопыт-
нѣйшая тирада. «Это, повѣрьте, будетъ равно вы-
кидыванію иконы, висѣвшей въ святомъ углу. Мож-
но, конечно, и безъ Бога, — отчего нельзя? — осо-
бенно по нынѣшнимъ-то вольготнымъ временамъ.
Да еще какъ — въ лучшемъ видѣ!» О какомъ это
еретичествѣ, противъ какихъ ересіарховъ-иконо-
борцевъ гремитъ съ амвона какой-то еще Гермо-
генъ, Иліодоръ или Виталій почаевскій? Да нѣтъ
же, ничуть не бывало: просто, драматургъ защи-
щаетъ отъ критика свое авторское право контро-
лировать режиссеровъ и актеровъ. А вотъ уже не
амвонъ, но трибуна политическаго митинга. «Сполз-
ла корона, и вотъ выдвигается важный вопросъ, —
кто теперь надѣнетъ ее? Вы рѣшаете совершенно
прямолинейно: теоретически первый пусть и прак-
тически будетъ первымъ. Иначе сказать, вы ведете
себя, какъ ведетъ себя демагогъ въ рѣшительный
мигъ переворота. Демагогъ знаетъ только одно:
все — для народа (зіс!). Вѣдь даже и свергнутый
деспотъ любилъ говорить: я первый — слуга наро-
да. И потому крикъ: пусть самъ народъ — и ни-
кого больше! Но мы-то знаемъ, что обыкновенно
бывало послѣ этого, и какъ народъ, — «добрый,
святой народъ», — становится глупымъ и гряз-

Издали. Нарочная жизнь.
85
нымъ звѣремъ». Кто сей аристократическій Ци-
церонъ, мечущій рго Ьопо риЫісо молніи въ темя
какого-то охлократическаго Каталины? Тотъ же
самый драматургъ, недовольный взглядами размыш-
лющаго критика на значеніе танцевъ въ театрѣ.
Такъ, въ эпохи безъ большихъ дѣлъ становятся де-
шевы и — тоже пришло въ голову смѣшное выра-
женіе й Іа ВоЬогукіпе, — «паспартушны» вакант-
ныя большія слова.
Россія сейчасъ охвачена судами. Подъ прес-
сомъ судопроизводства — каково же юридическое
самочувствіе русской интеллигенціи? Нарочная
жизнь и тутъ выручаетъ. Общество зоветъ на по-
мощь театръ и — мало настоящей-то уголовщи-
ны! — принимается «играть въ судъ», устраивая
примѣрные процессы дѣйствующимъ лицамъ «Власть
тьмы», «Анфисы», «Санина», «Доріана Грэя» и т. д.
Полная обстановка, обвинительный актъ, статьи
уложенія, слѣдствіе съ допросомъ свидѣтелей, пре-
нія сторонъ, — Никиту присяжные оправдываютъ,
Анисью закатываютъ въ каторгу на 15 лѣтъ, Ма-
трену — на всѣ 20. Въ зрительномъ залѣ яблоку
негдѣ упасть. Газеты въ восторгѣ и выражаютъ
порицаніе профессорамъ-юристамъ, которые ман-
кировали столь поучительнымъ зрѣлищемъ, пред-
почтя ему уединеніе своихъ библіотекъ и кабине-
товъ. О, безсмертная тѣнь Щедрина! приди и воз-
зри на вертоградъ сей! Живъ въ чадахъ своихъ
Мишенька Нагорновъ, и адвокатъ Тонкачевъ воз-
родился въ потомствѣ своемъ!
— Такъ и живемъ, что настоящей жисти не
имѣемъ, — жаловались когда-то глуповскіе голово-
тяпы. Теперь они, попрежнему, не имѣютъ жизни,
но обрѣли суррогатъ нарочноста и ужъ такъ много

86
Мутные дни.
ею довольны, что и не знаютъ, изъ какихъ только
словъ многоцвѣтныхъ сплести ей вѣнки. Нароч-
ность возсѣла на престолъ мысли глуповской. Въ
изумленіи проходитъ мимо громадно несущаяся
жизнь, а глуповецъ, отвернувшись отъ нея, топаетъ
ногами и реветъ изъ Сологуба:
— Ненавижу жизнь, бабищу румяную и дебе-
лую!
Читаются сотни публичныхъ лекцій. Посмо-
тришь имя, программу, названіе лекціи (ужасно
хлестко называть стали... словно танцмейстеръ
ногами кренделя выписываетъ!), сопоставишь, взвѣ-
сишь, сообразишь и, въ девяти случаяхъ изъ десяти,
пожимаешь плечами:
— Чортъ знаетъ что! Лекція или нарочно?
Дня три спустя приходятъ репортерскіе отчеты.
Ну, такъ и есть! Лекціи не было, а было нарочно.
А на нарочно прошедшее уже громоздится нарочно
настоящее и въ объявленіяхъ пестритъ нарочно бу-
дущее. И всѣ нарочно находятъ потребителей.
Обезличенная публицистика съ завязаннымъ
ртомъ изобрѣтаетъ призраки интересовъ, чтобы
хоть ими наполнить широкія формы, которыя, буд-
то въ насмѣшку, оставила ей эпоха свободъ, тогда
какъ вихрь реакціи размелъ возможность вливать
въ формы живое содержаніе. Вальсингамъ былъ
удержанъ на чумномъ пиру «ужасомъ той мертвой
пустоты, которую въ своемъ домѣ встрѣчалъ онъ».
Мертвыя пустоты зѣваютъ сейчасъ на русскаго че-
ловѣка со всѣхъ сторонъ, — бездна бездну призы-
ваетъ, — и тщетно сѣрый глуповскій день валитъ
въ эти утробища всякую дрянь, начиная остротами
г. Хомякова и кончая старою калошею не то поэта
Гумилева, не то поэта Волошина. Пустоты и —

Издали. Нарочная жизнь.
87
нарочности призраковъ, придумываемыхъ въ само-
обманъ заполненія. Призраки въ литературѣ и въ
читательствѣ, на каѳедрахъ и предъ каѳедрами, на
амвонахъ и предъ амвонами, на трибунахъ и предъ
трибунами. И, во главѣ призраковъ, первый и
огромнѣйшій, начальный и выразительнѣйшій изъ
всѣхъ иллюзорныхъ навожденій, которымъ подчи-
нилось русское бытіе: третья Государственная
Дума...
— Мама! Это Дума или нарочно?
Призрачные люди ведутъ призрачныя рѣчи, осѣ-
дающія на общественную дѣйствительность сухими
туманами безнадежнаго безплодія. За все суще-
ствованіе третьей Думы въ ней ни разу не раздалось
ни одного, правдиваго до конца, слова, — ни слѣва,
ни справа, ни въ центрѣ, ни на крайнихъ. Ея ревы,
скандалы, шумы, споры, ругательства и чуть не по-
тасовки, дуэли, исключенія на 15 засѣданій и т. п.—
конечно, тоже не жизнь, но только судорога чер-
товскаго трясенія, суетливое самозаглушеніе про
тивъ наплывающаго вопля жизни. Тамъ, гдѣ есть
настоящая политическая жизнь, немыслимо было
бы ни одно засѣданіе Государственной Думы въ
томъ видѣ, какъ записываютъ ихъ корреспонденты
газетъ. Депутатъ турецкаго парламента, проси-
дѣвъ нѣсколько засѣданій въ русской Думѣ, вынесъ
впечатлѣніе, будто присутствовалъ при ребяческой
игрѣ. Нельзя сказать, чтобы лестно было, но —
развѣ онъ не правъ? И совсѣмъ не потому только
накопляется осадокъ подобныхъ впечатлѣній, что
въ Думѣ много безтактныхъ членовъ, охочихъ гру-
бо и дерзко ребячиться, а гораздо болѣе потому,
что условный элементъ «игры» лежитъ уже въ
основѣ нынѣшней думы, сформированной и движу-

88
Мутные дни.
щейся именно на манеръ дѣтскихъ опытовъ къ
взрослости: ты будь папа, а я буду мама, а кошка
пусть наше дитя, и ты будто мнѣ скажешь: ахъ, ка-
кое умное у насъ дитя! Засѣдаютъ человѣки —
будто бы представители страны, одни притворяются,
будто въ Россіи конституція (даже въ Англію этотъ
призракъ на показъ возили), другіе притворяются,
будто въ Россіи не было 17 октября, а всѣ — будто
бы они нормируютъ жизнь страны. Поднимаются
одинъ за другимъ на трибуну, и одни очень прекрас-
но, другіе скверно играютъ роли политическихь
ораторовъ. Но политическаго оратора между ни-
ми нѣтъ ни одного, да и не можетъ быть, ибо по-
литическаго оратора создаетъ не только твердая
знаемость политической цѣли, ради которой онъ
восходитъ на трибуну, но и политической силы, ко-
торую онъ за собою чувствуетъ къ осуществленію
защищаемыхъ правъ. А кто же въ Думѣ — опять
таки справа ли, слѣва ли, въ центрѣ ли — чувству-
етъ съ искренностью, что за нимъ, когда онъ го-
воритъ, стоитъ правомочная сила? И потому дум-
скій ораторъ, хотя бы языкъ его былъ отъ приро-
ды цвѣтникомъ вдохновенныхъ словъ и пламенни-
комъ темперамента, всегда виляетъ, эзопничаетъ и
говоритъ «не объ томъ»; когда же приходитъ балло-
тировка на очередь говорить непремѣнно о какомъ-
нибудь «томъ», онъ преохотно вотируетъ за «не-
спѣшность запроса». Кадеты меня не любятъ, и да-
же въ моей «Княгинѣ Настѣ» покойное «Слово»
усмотрѣло полемическій памфлетъ противъ каде-
товъ, хотя дѣйствующее лицо, въ которомъ было
обнаружено столь зловредное поползновеніе, напи-
сано мною съ представителя партіи еще болѣе пра-
вой, чѣмъ кадетская. Говорю это затѣмъ, чтобы

Издали. Нарочная жизнь.
89
публика не приняла и вышеприведенныхъ моихъ
словъ за выстрѣлъ спеціально по кадетскимъ недо-
молвкамъ. Нѣтъ, это годится для всѣхъ, начиная
лѣвѣйшимъ флангомъ и кончая правѣйшимъ. Всѣ
поголовно, не исключая даже циниковъ крайней
правой, потому что отсюда-то и цинизмъ ихъ,
слишкомъ грязный, слишкомъ на показъ скоморо-
шій, чтобы сомнѣваться въ его напускномъ, нароч-
номъ характерѣ, — всѣ поголовно говорятъ и дѣй-
ствуютъ подъ прессомъ «недоговоренностей». Изъ
того, что россійскіе нахалы дикарски обнажаются,
совсѣмъ не слѣдуетъ, чтобы они были и чувствовали
себя дикарями. Нѣтъ, нагота ихъ не нагота, но
только костюмъ наготы, — и это-то въ нихъ осо-
бенно противно. Они нарочно играютъ въ голыхъ,
играютъ въ дикарей, потому что игра эта въ духѣ и
вкусѣ времени и нарочность ея имъ выгоднѣе здра-
ваго смысла. Поддѣльный дикарь оретъ, чтобы не
разсуждать, скандалитъ, чтобы утопить логику и
совѣсть, безобразничаетъ, чтобы самочувствіе не
попрекало ежеминутно ряженностью, непослѣдова-
тельностью и фальшивымъ, междустульнымъ быті-
емъ. Изъ недоговоренностей сложилось кольцо не-
проницаемыхъ табу. И каждый живой шагъ въ за-
вѣтную область ихъ принимается, какъ величайшая
безтактность, именно какъ дѣтей пугаетъ и волну-
етъ нарушеніе условныхъ правилъ общей «игры». И
тутъ-то и начинаетъ писать губернія!..
— Мама! Это Дума или нарочно?
1909. Декабрь.

Веревка повѣшеннаго.
Есть французская пословица, что въ домѣ по-
вѣшеннаго не говорятъ о веревкѣ. Когда я читаю
русскую газету или русскій журналъ, мнѣ все время
такъ и кажется, что, вотъ, вошелъ я въ домъ по-
вѣшеннаго, сижу среди его семьи, а потому — дер-
жи, братъ, себя на сторожѣ: не предложи дѣвицамъ
поиграть въ веревочку, не спроси у дѣдушки, по-
чемъ нынѣ пенька, и, если попросятъ тебя развлечь
общество, не затяни «веревьюшки, вьюшки,
вьюшки».
Всѣ веревки повѣшеннаго ужасны тѣмъ, что,
какъ скоро становится запретнымъ о нихъ гово-
рить, тутъ-то онѣ и овладѣваютъ мыслью, па-
мятью — всею лабораторіей идей. Въ домѣ повѣ-
шеннаго никто не говоритъ о веревкѣ, но всѣ о ней
думаютъ упорно, неотступно, утомительно, болѣз-
ненно. Можно сказать, все міросозерцаніе прохо-
дитъ сквозь веревку, и, не произносимая, она по-
чти зримо, призрачно, ощутимо сквозить въ ка-
ждомъ звучащемъ словѣ, въ умышленной осторож-
ности фразъ, въ искусственномъ выборѣ выраженій.
И ужъ съ этимъ — дудки! ничего не подѣлаешь: за-
полнило мозги привидѣніе безъ имени, — и не вы-
трясти изъ головы силою ни его самого, ни его уны-

Издали. Веревка повѣшеннаго.
91
ло-насмѣшливыхъ вліяній. И всякій обходъ послѣд-
нихъ либо борьба съ ними на вѣжливыхъ компро-
миссахъ ведутъ даже остроумнѣйшихъ и талантли-
вѣйшихъ людей къ нагроможденію профессіональ-
ныхъ пошлостей, которыя нельзя не говорить, по-
тому что профессія требуетъ, надо что-нибудь го-
ворить, да и, въ извѣстныхъ случаяхъ, молчаніе
столь же выразительно, неприлично и опасно, какъ
и разговоръ о веревкѣ; а говорить что-нибудь,
лишь бы не молчать, неминуемо осуждаетъ языкъ
и перо на не думающую, безвѣрную, безразличную
пошлость. Разсказываютъ старую алхимическую
легенду, какъ нѣкто, получивъ рецептъ превраще-
нія металловъ, не могъ имъ воспользоваться, что-
бы сдѣлать золото, ибо рецептъ заключался совѣ-
томъ:
— Главное же при этомъ — не думать о бѣ-
ломъ медвѣдѣ.
Несчастный алхимикъ аккуратнѣйшимъ обра
зомъ исполнялъ всѣ предписанія рецепта, но «не ду-
мать о бѣломъ медвѣдѣ» онъ не могъ, ибо сей по-
слѣдній, благодаря запрету, обратился въ навязчи-
вую идею. Чуть ученый въ лабораторію, бѣлый мед-
вѣдь уже тутъ какъ тутъ, и располагается въ смя-
тенныхъ мысляхъ его, какъ въ собственной берло-
гѣ, до тѣхъ поръ, пока алхимикъ, въ отчаяніи, не
покинетъ опыта. А въ тиглѣ, вмѣсто чаемаго золо-
та, опять свинецъ, уголь, ртуть — все, что чело-
вѣкъ хотѣлъ облагородить въ драгоцѣнный металлъ
и не смогъ, потому что поперекъ пути ему стало
«главное» — насмѣшливое «главное», «запретное».
Русскій газетчикъ сейчасъ берется за перо съ
полною готовностью, охотою, желаніемъ излить
изъ него золотыя строки, но безъ всякой увѣрен-

92
Мутные дни.
ности въ томъ, что онѣ изольются. И не только
безъ увѣренности — даже безъ надежды. Потому
что, едва на бѣлой бумагѣ появляются черныя лите-
ры заглавія, — здравствуйте! нашъ бѣлый медвѣдь,
профессіональный бѣлый медвѣдь, литературу блю-
дущій, является непрошеннымъ гостемъ, скептиче-
ски качаетъ мудрою, старою головою и рычитъ пре-
достереженіе:
— Помни, что нынѣ не 1905 годъ, а 1910-й!
Съ одной стороны — бѣлый медвѣдь учитъ хро-
нологіи. Съ другой — неделикатно говоритъ о ве-
ревкѣ въ домѣ повѣшеннаго. И вотъ — адье, монъ
плезиръ, какъ восклицалъ незабвенный Аполлонъ
Мурзавецкій. Черныя строки не просвѣтляются зо-
лотомъ и остаются черными, угольными, свинцовы-
ми, ртутными, и, пробѣгая ихъ въ газетѣ, ворчитъ
скучающій читатель:
— Что-ты, брать, все не объ томъ? Обѣщалъ
золотомъ, а сыплешь соромъ!
Глядѣть и видѣть прямо, но писать вокругъ да
около, думать объ томъ, но писать не объ томъ, —
такова сейчасъ общая участь русскаго журнализ-
ма. И не одного журнализма, потому что въ гово-
рильняхъ и на трибунахъ гласности то же самое,
что въ редакціяхъ и у письменныхъ столовъ, и да-
же еще хуже. Или, если не хуже, то нагляднѣе,
оскорбительнѣе. Ибо нашъ бѣлый медвѣдь, лите-
ратурной профессіи присвоенный, все же, хоть умо-
зрительный, за исключеніемъ случаевъ, когда онъ
не только приходить самъ, но еще и приносить,
какъ реальное подтвержденіе своего бытія, повѣст-
ку о наложенномъ на тя, строчителя злохудожнаго,
штрафѣ. Риторы же и элоквенты россійскіе имѣ-
ютъ своего бѣлаго медвѣдя воочію всегда передъ

Издали. Веревка повышеннаго.
93
собою. Оборотившись полицейскимъ чиномъ, си-
дитъ онъ, скромный, недвижный, и ѣстъ трибуна
внимательными медвѣжьими очами:
— Думай, о чемъ хочешь, но говори не объ томъ!
Такимъ образомъ бесѣда не объ томъ, устная ли,
письменная ли, сдѣлалась владыкою русскаго обще-
ства. А тѣ дерзновенные, кто еще мечтаетъ:
«Зачѣмъ же не объ томъ, когда я могу и дол-
женъ объ томъ?» — получаютъ не только бо-
лѣе или менѣе плотную повязку на болтливый ротъ
свой, — это-то куда бы еще ни шло! дѣло вѣками
привычное, — но, увы! мало-по-малу теряютъ даже
и общественное сочувствіе. Ибо кому же неизвѣст-
но, что «общество устало»? Это же старая истина,
ходячее, общее мѣсто. Правду сказать, я не весьма
могу понять, отчего собственно оно, горемычное,
такъ уже устало, потому что трудовъ оно на себя
подняло, покуда, едва ли больше того тургеневска-
го барина, который кряхтѣлъ на берегу, глядя, какъ
мужики тащили его тяжелый тарантасъ на паромъ.
Но, какъ бы то ни было, фактъ остается фактомъ.
Общество устало, желаетъ отдыхать и на Донъ-Ки-
хотовъ своихъ смотритъ съ досадливою ироніей:
— А чортъ ли молъ тебя дергаетъ, храбрый ры-
царь Донъ-Кихотъ? Чего выскакиваешь? Русскимъ
языкомъ тебѣ сказано: думай о чемъ хочешь, а го-
вори и пиши не объ томъ... Вотъ и помычи те-
перь въ повязкѣ-то! Эхъ, ты! Донъ-Кихотъ!
Все чаще и чаще встрѣчаешь въ корреспонден-
ціяхъ, изъ столицъ ли, изъ провинціи ли, такія во-
истину гомерическія картины, нельзя сказать, что-
бы ободренію гражданской энергіи споспѣшеству-
ющія:
— При этихъ словахъ оратора, испуганная пу-

94
Мутные дни.
блика въ паникѣ бросилась къ выходу, а полицей-
скій чинъ закрылъ собраніе.
— Полицейскій чинъ остановилъ оратора и за-
крылъ собраніе. Публика, вообразивъ, что начнутъ
арестовывать, въ паникѣ бросилась къ выходу. Нѣ-
которые помяты. Было нѣсколько истерикъ.
Удивительнѣе всего, однако, то обстоятельство,
что Донъ-Кихотами-то почтеннѣйшая публика по-
швыриваетъ «довольно даже неглижа», но, когда
ораторъ или публицистъ не Донъ-Кихотъ или хоть
не гримируется подъ Донъ-Кихота, она брюзжитъ
и теряетъ къ нему любовь и уваженіе.
— «Объ томъ» не говори, не пугай. «Изъ Вол-
хова воды не выпити, въ Новѣгородѣ людей не вы-
бити». А не объ томъ я слушать не хочу, скучно!
глупо! Ну зачѣмъ мнѣ слушать не объ томъ? За-
чѣмъ тебѣ не объ томъ бобы разводить?
О! Она права! Она глубоко права! Но и же-
стока же въ правотѣ своей, и, отъ разума правая,
ужъ какъ отъ сердца-то несправедлива! Потому
что, когда писатель или трибунъ, отчаявшись гово-
рить о томъ, чего ищутъ пламени сердца его, и сты-
дясь упражняться въ словоизвитіяхъ не объ томъ,
смолкаетъ вовсе и отстраняется отъ безсильнаго
пера и безпомощной каѳедры, великая провокатор-
ша-публика тотчасъ же кричитъ ему, съ поджига-
ющимъ презрѣніемъ:
— Что же ты, любезный другъ, воды въ ротъ
набралъ? Въ такое-то время, да — словъ у тебя
нѣту? Ты посмотри, что надъ нами дѣлается! Ты
посмотри, что мы сами промежъ себя дѣлаемъ! По
нынѣшнимъ днямъ скорѣе безъ хлѣба, мяса про-
жить, чѣмъ безъ голоса общественнаго мнѣнія, а
ты — молчишь? Если жизнь нашу показать осли-

Издали. Веревка повѣшеннаго.
95
цѣ валаамовой, и та, въ слезахъ, возопіетъ, а ты —
молчишь? Грошь же тебѣ, братъ, цѣна послѣ это-
го! И какой только пиковый король тебя орато-
ромъ- литераторомъ жаловалъ? А еще Донъ-Кихотъ!
Словомъ:
— Давай намъ смѣлые уроки,
А мы послушаемъ тебя!
Но, едва любезный другъ, расчувствовавшись,
пристыженный, взволнованный, обрадованный, от-
кроетъ вѣщія уста:
— О, русскій народъ! хорошій ты мой, доброт-
ный русскій народъ! Всероссійскій ты мой и по-
всемѣстный мой, милый городокъ Окуровъ!..
Глядь: кругомъ — хоть шаромъ покати! Пу-
блика, въ паникѣ, бросилась къ выходу, а бѣлый
медвѣдь, — оборотнемъ, въ полицейскомъ мунди-
рѣ, — качаетъ головою и съ кротостью говоритъ:
— Лишаю васъ слова и закрываю собраніе.
— Штрафъ въ 500 рублей съ замѣною, при
несостоятельности, двумя мѣсяцами ареста!
Городокъ же Окуровъ, переметнувшись съ
истинно тушинскою быстротою на сторону торже-
ствующую и власть имущую, покиваетъ главами
своими и вторитъ съ нравоученіемъ:
— Ништо Донъ-Кихоту! Впередъ будетъ ум-
нѣе! Не выскакивай! Попередъ батекъ въ петлю
не суйся! Все о томъ, да о томъ! Темъ, что ли,
другихъ нѣту? А ты не все о томъ, иной разъ
умѣй и не объ томъ!
— Да не ты ли самъ, чортовъ ты городъ Оку-
ровъ ...
— Я? Что же я? Нѣтъ, братъ, ты меня въ
свои глаголы-крамолы не путай! Я тебя не нево-

96
Мутные дни.
лилъ! Я тебѣ съ кротостью говорилъ: если можешь,
то дерзай! Не можешь — стало быть, молчать на-
до было! Да! А можешь или не можешь — тебѣ
знать! Да! Твое, вѣдь, каторжное ремесло-то ...
крамольничье! Успѣлъ сболтнуть, — твое счастье,
а коли что, — мы, городъ Окуровъ, тебъ не по-
татчики! Развѣ я настаивалъ, чтобы ты — непре-
мѣнно о томъ? Мнѣ, вѣдь, братъ, въ сущности,
все равно, лишь бы въ разговорѣ между собою вре-
мя провести. Да если бы и настаивалъ, развѣ тебѣ
меня слушать? Кто кого умнѣе долженъ быть —
я ли, смиренный, сѣрый обыватель, или ты, ораторъ,
литераторъ? Ну, сострилъ бы что-нибудь, чтобы
отвязаться, — этакое легонькое, шуточкой, оби-
нячкомъ, эзоповымъ язычкомъ .. А ты обрадовал-
ся сдуру — не посмотря въ святцы, бухъ въ коло-
колъ! Эхъ, ты ... Донъ-Кихотъ!
Такъ вотъ и живи — благополучествуй —
между:
— Эхъ ты, Донъ-Кихотъ!
И:
— А еще Донъ-Кихотъ!
Положеніе, которое народный анекдотъ выра
зительно рисуетъ словами: «ни туды, Микита, ни
сюды, Микита!» А-то есть еще пословица — «не
довернешься — бьютъ, перевернешься — бьютъ».
Наиболѣе обстрѣленные изъДонъ-Кихотовъ уже
приняли обывательскую мораль эту къ свѣдѣнію и
къ исполненію. Теперь, когда городки Окуровы лу-
каво будятъ въ нихъ гражданскія бури, показывая
изъ кармана якобы листья отъ грядущихъ лавро-
выхъ вѣнковъ, въ дѣйствительности же фиги, сіи
Донъ-Кихоты только головами выразительно отма
хиваются:

Издали. Веревка повышеннаго.
97
— Ладно! Чорта съ два! Заманишь, а тамъ,
пожалуй, и удавишь ...
Каждый день приносятся въ телеграммахъ,
корреспонденціяхъ, хроникѣ, письмахъ, разгово-
рахъ извѣстія, свѣдѣнія, темы, вопіющія къ журна-
листу:
— Вотъ онѣ, мы, твои прямыя, законныя, не-
обходимыя, ждущія, зовущія! Бери насъ, неси въ
міръ, буди толпу ...
И — каждый день просовывается между нами
морда бѣлаго медвѣдя, болтается и пляшетъ въ воз-
духѣ веревка изъ дома повѣшеннаго. И, со вздо-
хомъ, отвращаетъ журналистъ лицо свое отъ кри-
чащей, стонущей, «караулъ!» вопящей въ тысячу
глотокъ, сути русскихъ дѣйствительностей, и лѣ-
нивыми глазами ищетъ въ ихъ обстановочкѣ, «чего-
нибудь рядомъ», что будетъ, конечно, не объ томъ,
но все-таки какъ бы объ томъ. И лѣнивымъ пе-
ромъ выводитъ лѣнивыя строки, лѣниво притворя-
ясь, будто онъ ужасно какъ гнѣвенъ — ну, хоть, на
интендантовъ, что ли, разоблаченныхъ сенаторомъ
Гаринымъ, или страстно заинтересованъ — ну,
хоть, истязательными сочиненіями Ф. Сологуба,
или жестоко возмущенъ — ну, хоть, новоявлен-
нымъ антисемитизмомъ г. Андрея Бѣлаго ... Ли-
тературная совѣсть стоитъ, незримая, рядомъ и го-
воритъ съ тоскливою укоризною:
— Врешь! Фраза! Слогъ! Слова! Врешь! Ни-
чуть ты не гнѣвенъ! Ничуть ты не заинтересованъ!
Ничуть ты не возмущенъ!
Журналистъ съ тоскою роняетъ перо и, въ свою
очередь, упрекаетъ совѣсть:
— Что же? развѣ не отвратительны тебѣ ин-
тенданты? развѣ не достойны они моего гнѣва?
А. В. Амфитеатромъ XV.	7

98
Мутные дни.
развѣ не долженъ я пригвоздить ихъ къ позорному
столбу?
— Отвратительны, достойны, долженъ ...
— Такъ что же ты дразнишься?
— Да, вѣдь, ты же не дуракъ — самъ знаешь-
понимаешь: могутъ ли они бытъ иными, когда...
Дальнѣйшаго журналистъ не слышитъ, ибо за-
жимаетъ уши и кричитъ:
— Чуръ меня, сатана! Не надуешь! Мы не въ
1905 году! Это веревка йъ домѣ повѣшеннаго!
Юность моя прошла въ тяжелыхъ литератур-
ныхъ нравахъ тѣхъ темныхъ годовъ, когда писа-
тель пописывалъ, а читатель почитывалъ. Потомъ
пришлось пережить, хоть и издали, короткое, жи-
вое время, когда писатель сталъ было пріучаться пи-
сать, а читатель — читать. Время прошло, но
быстрая, хорошая привычка у читателя осталась.
Привычка осталась, но пищи ей нѣту. Пописывать
теперь больше нельзя, потому что читатель уже не
почитываетъ, но читаетъ, а писать тоже нельзя, по-
тому что стоитъ на-сторожѣ бѣлый медвѣдь, и не
выходитъ изъ памяти веревка въ домѣ повѣшенна-
го. Въ концѣ концовъ, гонимый спросомъ, писа-
тель что-то попискиваетъ, а читатель выискиваетъ-
по какому случаю пискъ? Голь на выдумки хитра.
Потрафляя и приноравливаясь, писатель сталъ по-
варомъ весьма изысканнымъ, соуса словесные гото-
витъ съ совершенствомъ и разнообразіемъ, прежде
неслыханными. Но все, что онъ готовитъ сейчасъ,
есть не столь кушанье, сколь съ бока-припека. И
вотъ — онъ свою, облитую соусами, стряпню под-
совываетъ, а читатель позѣвываетъ, ибо чувству-
етъ, что въ стряпнѣ-то, кромѣ соуса, нѣтъ ничего.
Вѣдь онъ таки изрядный Собакевичъ, господинъ

Издали. Веревка повѣшеннаго.
99
русскій читатель, желудокъ у него здоровенный,
вкусы еще натурные, и съ писателемъ, соусникомъ
раг ехсеііепсе, у него тотъ же тайный врожденный
антагонизмъ, что у Собакевича съ предводитель-
скимъ поваромъ-французомъ. Ъстъ, потому что
поставлено на столъ, не выбрасывать же соба-
камъ, — ну, и сготовлено достаточно вкусно, что-
бы ѣсть было можно; но ѣстъ — съ протестомъ
Жуетъ, но чувствуетъ, что жуетъ кошку, соусно
приготовленную подъ зайца, и уныло осуждаетъ:
— Все это не настоящее! А когда же подадутъ
бараній бокъ съ кашей?
Русскіе писатели послѣднихъ лѣтъ часто жа-
луются, что мало къ нимъ уваженія въ читатель-
ской средѣ. Это правда. Настолько правда, что
будетъ даже точнѣе формулировать ее такими горь-
кими словами:
— Любимцевъ много, а уважаемыхъ нѣтъ.
За исключеніемъ Максима Горькаго, я не знаю
въ молодой, послѣ-чеховской литератуѣ, ни одного
имени, которое въ ушахъ обывателя не звучало бы,
прежде всего, пикантнымъ, занимательнымъ «анек-
дотомъ». Анекдоты — дѣйствительные, правдивые,
анекдоты — выдуманные, совранные, но все —
анекдоты. А гдѣ нѣтъ анекдота, тамъ нѣтъ успѣха,
нѣтъ извѣстности, нѣтъ рынка. И, превращенный
въ анекдотъ, писатель, — скачи, враже, якъ панъ
каже! - - самъ усердно плодитъ вокругъ себя этотъ
символъ успѣха, свидѣтельство извѣстности, зада-
токъ богатаго рынка — неистощимый и потерявшій
способность краснѣть, анекдотъ. Когда недавно
избранъ былъ въ академики г. Бунинъ, очень хоро-
шій поэтъ и беллетристъ, имя его было встрѣчено
съ недоумѣніемъ: кто такой? откуда? почему?
7*

100
Мутные дни.
какъ? Потому что съ нимъ не связано рѣшитель-
но никакого анекдота. А что онъ хорошо пи-
шетъ — такъ «кто же» помнитъ на завтра, что
пишется сегодня, «кто же» придаетъ значеніе тому,
какъ и что пишется? «Довлѣетъ дневи злоба его».
Нѣтъ больше вѣры въ слово и памяти къ слову, —
подавай личность, показывай эпизодъ. Въ «Ямѣ»
талантливаго Куприна общество рѣшительно не по-
вѣрило добродѣтельному посвященію, но съ жад-
ностью искало купринскихъ чертъ въ романтиче-
скомъ репортерѣ, резонерѣ разсказа, и, такъ какъ
репортеръ оказался скученъ и не уменъ, то и
«Яма» для разочарованнаго читателя потускнѣла.
Было когда-то выраженіе: жить въ хрустальномъ
домѣ. Сейчасъ его лучше замѣнить другимъ: жить
на открытой сценѣ. Жизнь писателя обратилась въ
сплошное представленіе для публики. Дѣло дошло
до граммофоновъ и кинематографовъ. Писатель,
чтобы быть знаменитостью, теперь не только мо-
жетъ не писать, но, пожалуй, ему даже лучше не
писать. Но если онъ хочетъ держаться въ знаме-
нитости и въ цѣнѣ, онъ обязанъ зато летать на
аэропланахъ, спускаться въ бездны подводныя, съ
ума сойти, публиковать свои семейныя исторіи, ко-
личество и качество штановъ въ своемъ гардеробѣ,
кому-нибудь, тоже знаменитому, въ морду дать, ко-
го-нибудь келейно высѣчь, или хоть кошку повѣ-
сить, на дуэли драться и калошу потерять. Инте-
ресъ мыслей и слова перекатился цѣликомъ въ за-
хлебывающійся шопотъ и смѣшокъ житейски сплет-
ничающаго анекдота. И, какъ ни грустно это, но.
до извѣстной степени, все-таки понятно. Обидно,
но объяснимо. Потому что русскій читатель —
большой реалистъ и любитъ видѣть и познавать

Издали. Веревка повѣшеннаго.	101
правду жизни, какъ она есть. Дурно ли, хорошо
ли живетъ современный русскій писатель, но, во
всякомъ случаѣ, живетъ онъ, какъ будто, — та-
ковъ, какъ онъ есть, по-настоящему. Ему види-
мость, осязаемость, и не одно «вещей увѣреніе не-
видимыхъ». Пишетъ же не по-настоящему, но гдѣ-
то рядомъ съ настоящимъ, въ зависимости отъ ко-
лебаній веревки въ домѣ повѣшеннаго и напомина-
тельныхъ визитовъ бѣлаго медвѣдя.
Саѵі <іі Еаѵа^па.
31 февраля 1910.

Между гробомъ и колыбелью.
(О русскихъ Государственныхъ Думахъ.)
Ну, вотъ, и вторую Думу похоронили... и
опять далеко не по первому разряду.
По всей вѣроятности, такъ похоронимъ и
третью, и четвертую... И, хороня, будемъ приго-
варивать, въ видѣ литіи, роковую, пессимистиче-
скую истину:
— Каждый народъ имѣетъ то правительство,
котораго онъ заслуживаетъ.
Я долженъ признаться съ откровенностью, что
не весьма любилъ я, грѣшный человѣкъ, обѣихъ по-
койницъ, преждевременно скончавшихся въ Таври-
ческомъ дворцѣ отъ систематическаго отравленія
чрезмѣрными пріемами Столыпина. Но ... вспо-
мнимъ Некрасова:
Вотъ идетъ солдатъ. Подъ мышкою
Дѣтскій гробъ несетъ дѣтинушка.
На глаза его суровые
Слезы вызвала кручинушка.
А какъ живо было дитятко,
То и дѣло говорилося:
.Чтобъ ты лопнуло, проклятое,
Да зачѣмъ ты и роди лося?"
У русскаго общества съ Думами его приблизи-
тельно тѣ же отношенія. Покуда Дума жива, —
каждый, кому «насъ возвышающій обманъ» не до-

Издали. Между гробомъ и колыбелью.
103
роже «тьмы низкихъ истинъ», сознаетъ ничтоже-
ство сихъ «парламентовъ», строенныхъ на песцѣ, и
ворчитъ вполнѣ резонно:
— Какое же это, къ чорту, народное предста-
вительство? Развѣ такія бываютъ народныя пред-
ставительства? Народное представительство —
перевоплощеніе народной воли въ народную власть.
Ну, а за все время существованія двухъ покойныхъ
Думъ былъ ли хоть одинъ моментъ, отмѣченный
печатью такого желаннаго перевоплощенія? Была
ли хоть секунда, когда Дума чувствовала себя орга-
номъ народной власти? Если бы — да, то при-
шлось бы съ горечью констатировать фактъ, что у
россійскаго народовластія силы недостаточно даже
настолько, чтобы вывести изъ Таврическаго двор-
ца — «позвольте вамъ выйти вонъ» — гг. Пуриш-
кевичей, Крупенскихъ, Шульгиныхъ, Бобринскихъ
и прочихъ добровольныхъ клоуновъ изъ «Франъ-
Сансиско», съ тѣмъ откровеннымъ расчетомъ и
втиснутыхъ въ Думу правительственнымъ покрови-
тельствомъ, чтобы компрометировать ее и обратить
въ балаганъ.
Народное представительство въ Европѣ смѣняетъ
министерства принципіальными паденіями кабине-
товъ, въ Россіи министерства смѣняютъ народное
представительство, какъ перчатки. Въ Европѣ су-
ществованіе правительствъ зависитъ отъ властнаго
довѣрія или недовѣрія, выражаемаго народнымъ
представительствомъ, — въ Россіи бытіе народнаго
представительства возможно лишь постольку, по-
скольку терпитъ его тіпітит правительственнаго
недовѣрія. При малѣйшемъ ростѣ недовѣрія «пар-
ламенты терпимости» лопаются, какъ пузыри на
дождевой лужѣ.

104
Мутные дни.
Нѣтъ, нѣтъ! Таврическій дворецъ — хорошее
зданіе, хотя въ немъ и падаютъ потолки. Но что-
бы помѣщенная въ зданіи этомъ Государственная
Дума была парламентъ народнаго представитель-
ства, этому повѣритъ развѣ Кузьма Прутковъ. Сей
самобытнѣйшій и едва ли не единственный популяр-
ный изъ русскихъ философовъ былъ настолько ис-
полненъ непоколебимою вѣрою въ бюрократиче-
скую силу ярлыка, что нѣкогда завѣщалъ потом-
ству безсмертное руководство: «Если въ клѣткѣ
слона увидишь надпись: «буйволъ», не вѣрь глазамъ
своимъ». Не такимъ ли именно обманчивымъ со-
зерцаніемъ предается Россія въ свои думскіе
періоды?
Признаемся по чистой правдѣ:
— Кто въ теченіе двухъ мѣсяцевъ былъ «глав-
ный человѣкъ» въ Россіи? На комъ покоился
центръ общественнаго вниманія?
Увы, увы! То былъ даже не г. Столыпинъ!
Но ... именно г. Пуришкевичъ!
Это не парадоксъ, это — истина, реальное на-
блюденіе человѣка, слѣдящаго за русскою печатью
издали и, слѣдовательно, не въ горячихъ попыхахъ.
Изо дня въ день клоунадамъ г. Пуришкевича петер-
бургскія передовыя газеты, не исключая даже пар-
тійныхъ, посвящали отъ пяти до десяти столбцовъ
печати. Русская пресса существовала какъ будто
исключительно для того, чтобы, ломясь въ открытыя
двери, доказывать обществу, что г. Пуришкевичъ —
пошлякъ и нахалъ... аксіомы, которыя достаточ-
но было бы принять а ргіогі!
Народное представительство, разрѣшающееся
фигурою г. Пуришкевича! Народная воля, занятая
борьбою со скандалами г. Пуришкевича! Народная

Издали. Между гробомъ и колыбелью.
105
власть, пасующая предъ нахрапами г. Пуришкевича
и низведенная имъ къ нулю! Народная власть, за
которую не стоитъ народной защиты даже настоль-
ко, что любой Пуришкевичъ, подобно щедринской
бабенкѣ, можетъ ей, «забѣжавъ впередъ, показать
невѣжество»!
Обыкновенно я слѣдилъ за думскими отчетами
по «Руси», гдѣ они печатались съ попытками руко-
водить обывателя репортерскими и редакціонными
а рагіе. Ремарки эти, несмотря на ихъ шаблонную
наивность, а, можетъ быть, именно благодаря ей.
были часто интереснѣе самихъ отчетовъ. Въ кон-
цѣ концовъ, вѣдь, во второй Думѣ не было сказано
ни одной рѣчи, которая осталась бы въ исторіи
страны какъ крупное политическое событіе, и въ
анналахъ россійской элоквенціи какъ блестящій
образецъ ораторскаго искусства. Первая Дума была
насчетъ краснорѣчія много успѣшнѣе и богаче.
Воду изъ пустого въ порожнее переливали весьма
усердно, но, по крайней мѣрѣ, посредствомъ іоп-
іаіпев Іитіпивез, что для глазѣющей публики много
утѣшительнѣе. Интересъ редакціонныхъ ремарокъ
для меня, какъ стараго журналиста, привычнаго чи-
тать профессіональныя междустрочія, заключался,
главнымъ образомъ, въ томъ обстоятельствѣ, что
онѣ съ необыкновенною наглядностью показывали
зыбкій уровень конституціонныхъ пониманій рус-
скаго обывательства, хаотическую безотчетность
его политическихъ симпатій и антипатій, полное от-
сутствіе въ немъ не только что привычки, но и
чутья къ представительному управленію. Чувство-
валось, что журналистъ, — самъ едва нюхнувшій
политическаго воспитанія, а уже обязанный наста-
влять, — подобно школьному учителю изъ водевиля,

106
Мутные дни.
боится хоть на минуту отлучиться отъ своего чита-
теля. Потому что сей «Дезире Корбо», не зная да-
же азовъ парламентской этики, лишенный даже
слѣдовъ политическаго воспитанія, вполнѣ спосо-
бенъ проплясать трепака на похоронахъ и запѣть
«Со святыми упокой» на свадьбѣ. Партійныя изда-
нія были счастливѣе въ томъ отношеніи, что ихь
читатель вооруженъ программными шорами, обере-
гающими его прямолинейное шествіе отъ еретиче-
скихъ отклоненій и просаковъ. Здѣсь бывало до не-
сноснаго узко, неподвижно, прихожански ограни-
ченно, но, по крайней мѣрѣ, надежно и твердо: лю-
ди знали свое «Отче Нашъ». Но безпартійный ли-
берализмъ стоялъ эти два мѣсяца въ положеніи по-
истинѣ трагическомъ, предъ скептическою, раз-
вращенною постоянными сюрпризами, массою, для
которой Государственная Дума, въ концѣ концовъ,
была не болѣе, чѣмъ зрѣлищемъ, какъ Васька Кузь;
ку въ зубы-губы хопъ-хопъ-хопъ! — и которой съ
ежеминутною непремѣнностью напоминать и вну-
шать надо, что Васька — моветонъ и мерзавецъ
своей жизни, а Кузька — славный малый и патріотъ
своего отечества. Русскій газетный путь — тяж-
кій, пустынный, обросшій терніями недовѣрій и без-
результатности, — путь покушеній съ негодными
средствами и безплодныхъ усилій любви. Но рѣдко
какое-либо общественное огорченіе наводило меня
на болѣе плачевныя мысли о пропасти отчужденія
между русскимъ журналистомъ и читающимъ обы-
вательствомъ, какъ эта мучительная обязанность
перваго неотступно комментировать для второго
гг. Пуришкевичей, Крупенскихъ, Бобринскихъ, Кру-
шевановъ и Шульгиныхъ, слово за словомъ, стро-
ка за строкою... а иначе, молъ, кто ихъ знаетъ?

Издали. Между гробомъ и колыбелью.
107
еще «произведутъ впечатлѣніе»? Публика-то у
насъ — загадочная картинка: податливая ... не по-
слѣди за нею, такъ и сбрендитъ!
Комментировать мысли и слова... г. Пуришке-
вича 1
Вести ежедневную хронику жестовъ... г. Пу-
ришкевича!
Ежедневно разсказывать анекдоты о... г. Пу-
ришкевичѣ!
Возможно ли препровожденіе времени болѣе не-
лѣпое, напрасное, притупляющее, утомительное,
болѣе унизительное для пера и мысли? Плинфодѣ-
ланіе египетское и, при томъ, безъ соломы ... От-
дача писательскаго разума въ крѣпостные кривля-
ющемуся шуту!
Беззащитность, сознаваемая Думой и печатью,
которая ее поддерживала своими напускными вос-
торгами, — органическій порокъ нашего безвласт-
наго народовластія съ первыхъ дней его. Во време-
на первой Думы мнѣ приходилось много спорить съ
тѣми оберегателями этого государственнаго учре-
жденія, которые, почитая парламентъ стыдливымъ
и нѣжнымъ растеніемъ, въ родѣ «не тронь меня»,
полагали главную цѣль его въ томъ, чтобы избѣ-
гать «конфликтовъ» и оберегать свое существова-
ніе: дескать, «жизнь для жизни намъ дана». По-
этому градъ мелкихъ, на первый взглядъ, оскорбле-
ній, легкихъ затрещинъ и булавочныхъ уколовъ,
коими сопровождалось нарожденіе на Руси «народо-
властнаго» парламента, встрѣчался депутатами во-
обще, кадетами наипаче, съ болѣе, чѣмъ христіан-
скимъ смиреніемъ:
— Мелочи! Стоитъ ли стремиться къ кон-
фликту изъ-за мелочей? Плюньте на все и береги-

108
Мутные дни.
те думское здоровье: Дума — сокровище самодо-
влѣющее, храните Думу для Думы ... «жизнь для
жизни намъ дана»!
Сіе было великодушно, но благоразуміе, кото-
рое диктовало эти великодушія, многіе злые языки
обзывали безхарактерною трусостью, и самое бла-
горазуміе находили не весьма благоразумнымъ.
Въ системѣ завѣдомо враждебныхъ отношеній
результатъ оскорбленія измѣряется не столько
тѣмъ пассивнымъ эффектомъ, которымъ оно отзы-
вается въ оскорбленной сторонѣ, сколько тою са-
моувѣренностью въ возможности и правѣ
оскорблять, которую безнаказанное оскорбленіе
рождаетъ и выращиваетъ въ сторонѣ оскорбля-
ющей.
Многострадальная первая Дума спохватилась
бунтовать (Павловъ, Гурко и пр.) и бороться съ
оскорбленіями, которыя сыпались на нее изъ ро-
говъ правительственнаго изобилія, слишкомъ позд-
но, — когда правительство было уже убѣждено пре-
цендентами думской незлобивости, что русское на-
родное представительство «амбиціи не имѣетъ и
имѣть ее почло бы за величайшее несчастіе». А не
надо забывать, что, какъ всѣ бюрократическія пра-
вительства въ мірѣ, русское правительство форми-
руется изъ «юнкерства». И еще изъ какого юнкер-
ства! Помѣсь прусскаго фельдфебеля съ киргизъ-
кайсачкою! Въ зоологической этикѣ юнкерства,
амбиція — символъ реальной силы и критерій дѣй-
ствительной стоимости учрежденія, человѣка, су-
щества, корпораціи, вообще всего, елицы суть на
землѣ низу, и елицы въ водахъ подъ землею. Есть
амбиція, — значитъ, могутъ быть показаны и зу-
бы; нѣть амбиціи, значитъ, не такіе зубы, чтобы

Издали. Между гробомъ и колыбелью. 109
ихъ оскаливать... ну, значить, и бей по симъ зу-
бамъ, сколько твоей душенькѣ угодно! Эта звѣри-
ная этика не понимаетъ ничего, кромѣ кулака, и
только съ кулакомъ умѣетъ считаться. Если, въ
отвѣтъ на показанный кулакъ, юнкеръ видитъ два
кулака, это выразительное обстоятельство заста-
вляетъ храбаго Анику-воина нѣсколько призаду-
маться. Если же жертва, угрожаемая кулакомъ,
дѣлаетъ видъ, будто не замѣчаетъ его, и, опустивъ
глаза въ тротуаръ, спѣшитъ скромно пройти ми-
мо: не стоитъ молъ съ дуракомъ связываться — я
выше того! — юнкеръ торжествуетъ и съ увѣрен-
ностью классифицируетъ:
— Энтого я — хочу, съ кашей ѣмъ, хочу, съ
масломъ пахтаю!
Къ сожалѣнію, первая Дума кончила жизнь имен-
но съ такою милою репутаціей — учрежденія, ко-
торое, по юнкерскому желанію, можетъ быть ѣдомо
съ кашею или пахтано съ масломъ. И, въ разультатѣ,
наслѣдница ея, вторая Дума увидѣла уже въ соб-
ственной своей средѣ, подъ именемъ правой, юнке-
ровъ, забравшихся туда съ исключительною
цѣлью — ѣсть съ кашею и пахтать съ масломъ «не
имѣющее амбиціи», а, слѣдовательно, и неспособ.чое
къ самозащитѣ, народоправство. И юнкеры не
ошиблись въ разсчетѣ, потому что шутовскими
благоглупостями своими они совершенно отравили
и выпустошили кратковременное думское бытіе;
протянули время, нужное гт. Столыпинымъ, Коков-
цевымъ и К" для того, чтобы, чрезъ разныхъ Рафа-
ловичей и Вышнеградскихъ, союзно столковать-
ся съ безсовѣстнымъ, но струсившимъ и забрыкав-
шимся было европейскимъ капиталомъ; глубоко
принизили престижъ думской силы, и безъ того сто-

но
Мутные дни.
явшій не высоко и подъ сомнѣніемъ; компромети-
ровали идею народнаго представительства не толь-
ко въ темныхъ массахъ, но и въ значительной ча-
сти интеллигентнаго общества; и, всѣмъ тѣмъ, под-
готовили двухстороннее крушеніе «конституціи
17 октября»: сверху — черезъ соир сГёШ, въ видѣ
новаго выборнаго закона, снизу — отвѣтнымъ «лѣ-
вымъ» бойкотомъ третьей Думы. Велась и работа-
ла политика систематическаго скандала. Пуриш-
кевичи, Бобринскіе, Крупенскіе, Шульгины и К°
явились въ Думу организованною шайкою наглой
провокаціи, каждое засѣданіе компрометируя и
нравственно срывая умышленнымъ балаганнымъ
шутовствомъ. Вѣдь, доходило до того, что такъ
называемыя «дѣловыя» засѣданія, то есть безъ
скандальныхъ дивертисментовъ, пресса отмѣчала
съ изумленною радостью какъ рѣдкость! Дума
же, въ лицѣ ея умѣреннаго большинства и сочув
ствующей печати, только пожимала плечами и за-
являла:
— Очевидно, они психически ненормальны!
Признаюсь, что этихъ фразъ о «ненормально-
сти» того или другого изъ безобразниковъ, насило-
вавшихъ и растлѣвавшихъ покойную Думу, я ни-
когда не могъ читать безъ злобы и отвращенія. Не-
чего сказать! Нашли извиненіе! Подумаешь, что
мы въ залѣ уголовнаго суда и слушаемъ защити-
тельную рѣчь Андреевскаго — о преступленіи, со-
вершенномъ въ состояніи аффекта. Совсѣмъ за-
бываютъ, что снисхожденіе по ненормальности,
умѣстное для субъекта, сидящаго на скамьѣ подсу-
димыхъ, — преступленіе, когда оно дается субъек-
ту, засѣдающему въ креслахъ парламента!
Эпитета, «ненормальности» я встрѣчалъ въ пе-

Издали. Между гробомъ и колыбелью.
111
чати примѣняемымъ ко всѣмъ безъ исключенія
лейбъ-клоунамъ правой во всѣхъ безъ исключенія
органахъ прессы, дружелюбныхъ Думѣ. Было со-
вѣстно сознаться: нахалы насъ сильнѣе! — и го-
ворилось: что же дѣлать съ психически больными?
Къ сожалѣнію, констатировкою «ненормальности»
гг. Пуришкевичей, Крупенскихъ е іийі циапіі и ис-
черпывались ихъ инциденты. Между тѣмъ, какъ
странѣ, уполномочившей Думу на представитель-
ство, и сосѣдямъ, это представительство очень ува-
жительно признавшимъ, оставалось лишь недоумѣ-
вать:
— Что же это за парламентъ, если въ немъ три
четверти времени уходитъ на то, чтобы выслуши-
вать скандалистовъ, которыхъ онъ завѣдомо при-
знаетъ ненормальными? Это что-то изъ Эдгара
По. Если это — парламентъ, то по системѣ докто-
ровъ Гудрона и Плюма Больные взяли въ плѣнъ
своихъ докторовъ и сторожей и, занявъ ихъ мѣста,
обращаются съ ними, какъ съ больными! Что же
это за представительство, которое должно, волею-
неволею, подчинять свой здравый смыслъ нелѣпой
энергіи буйныхъ сумасшедшихъ, ворвавшихся въ
представительство съ откровенной цѣлью его разру-
шить? Сумасшедшіе, если они дѣйствительно су-
масшедшіе, должны не представительствовать въ
парламентахъ, но лѣчиться въ психіатрическихъ за-
веденіяхъ, а сумасшедшіе-симулянты должны быть
обличены, привлечены къ отвѣтственности и под-
вергнуты законной карѣ.
Вся дѣятельность «правой» въ русской Госу-
дарственной Думѣ № 2 была послѣдовательною и
1 Извѣстный разсказъ Э. По, „Система д-ровъ Гудронъ и Плюмъ“.

112
Мутные дни.
злоумышленною измѣною тому представительству,
которое они на себя приняли, — сознательнымъ и
по заранѣе обдуманному намѣренію предатель-
ствомъ коституціоннаго начала, въ слабыхъ свѣто-
тѣняхъ выраженнаго манифестомъ 17 октября, ко-
торымъ создались покойныя двѣ Думы. Нація не
забудетъ этого преступленія. Исторія конститу-
ціоннаго парламентаризма знаетъ немного примѣ-
ровъ поведенія, болѣе безчестнаго, чѣмъ ознамено-
вала себя втородумская правая, и болѣе безсильна-
го, чѣмъ наблюдали мы, въ противовѣсъ, во второ-
думскомъ центрѣ и въ той сравнительно немного-
численной части лѣвыхъ оптимистовъ, которые не
рѣшились махнуть на вторую Думу рукою, какъ на
безнадежную, уже съ первыхъ же ея засѣданій.
Отойди, молъ, отъ зла и сотвори благо!
«Правая» Дѣется въ каждомъ народномъ пред-
ставительствѣ, и наличность ея законна въ ка-
ждомъ парламентѣ столько же, сколько наличность
любой группы, партіи или фракціи. Но провѣрьте
составъ всѣхъ безъ исключенія правыхъ въ парла-
ментахъ ^Европы-: вы найдете легитимистовъ, кле-
рикаловъ, имперіалистовъ, консервативныхъ бюро-
кратовъ и тому подобныхъ западныхъ «охраните-
лей»; но между всѣми этими несимпатичными го-
сподами вы не встрѣтите, все-таки, народнаго пред-
ставителя, который принялъ бы на себя свое званіе
и сопряженныя съ нимъ полномочія — съ предвзя-
тою цѣлью измѣнить ему, оскандалить его, опо-
зорить, съ расчитаннымъ планомъ обратить свое
представительство въ подкопъ подъ конституцію
страны, въ орудіе разрушенія представительной
идеи и ея государственнаго органа. Если бы подоб-
ный правый явился во Французской или итальян-

Издали. Между гробомъ и колыбелью.
113
ской палатѣ депутатовъ, то, въ первый же день
обличенія своего, онъ былъ бы извергнутъ даже сво-
ими, какъ подлецъ, какъ измѣнникъ націи, облек-
шей его своимъ довѣріемъ ...
У насъ — сіи двуногіе водились въ пустыняхъ
Таврическаго дворца цѣлыми табунами, и не Дума
ихъ извергала, но они извергли Думу.
Паденіе второй Думы, словно въ трясину бездон-
ную провалившейся, принято въ Россіи до жестоко-
сти равнодушно. За границею оно произвело впе-
чатлѣніе весьма отвратительное. Но не надо себя
обманывать: двубокое. Правительственный соир
сі’ёіаі съ откровеннымъ одобреніемъ встрѣченъ, ка-
жется, въ одной Франціи, которой «Саиіоіз»,
«Есіаіг», «Еі§аго» и прочіе содержанцы отъ печати
окончательно изнемогли въ разлукѣ съ русскимъ
купономъ. Въ Италіи соіро бі зіаіо недовольна да-
же офиціальная «Трибуна», но литіи отшедшей Ду-
мѣ поются, все-таки, въ тонѣ:
— Каждая страна имѣетъ то правительство,
котораго она заслуживаетъ.
Недавно одинъ изъ крупнѣйшихъ вождей италь-
янскаго соціалізліа (да!) спросилъ меня, въ откро-
венномъ разговорѣ:
— Скажите: вы, русскіе, просто неспособны къ
представительному правленію или оно — дѣйстви-
тельно вамъ не нужно?
Таковы международные результаты двухъ рос-
сійскихъ Государственныхъ Думъ, съ ихъ бепомощ-
нымъ житіемъ и безслѣдною гибелью въ одночасье.
Европа перестаетъ считаться съ Думою. Наглядно-
сти столыпинскаго кулака, въ перемежку съ дивер-
тисментами Пуришкевичей и К°, подточили въ за-
падныхъ людяхъ, воспитанныхъ представительны-
А. В. Амфитеатровъ XV.	8

114
Мутные дни.
ми учрежденіями, вѣру въ русское народное пред-
ставительство.
Когда скончалась первая Дума, Европа воз-
гласила:
— Ьа Войта езі тогіе, ѵіѵе Іа Войта!
Теперь она ровно ничего не провозгласила. Она
убѣдилась, что это не серьезно, что это — «для мо-
дели, чтобы люди глядѣли»: фикція дутыхъ кредит-
ныхъ операцій, условный безденежный бланкъ на
векселѣ, представляемомъ къ учету. Не такая важ-
ная штука, чтобы изъ-за нея распинаться и громы-
хать звонкими словами! Была Дума, умерла Дума,
будетъ еще Дума... та ли, эта ли фикція, — не
все ли равно европейскому капиталу-кредитору?
Форменный бланкъ у него будетъ, купонъ онъ со-
стрижетъ, а на прочее, сопряженное, ему — въ вы-
сокой степени наплевать! Кому — кромѣ насъ,
русскихъ, для которыхъ думскія угашенія полны
шкурнаго ужаса и оскорбительнѣйшихъ оплеухъ,—
есть еще интересъ, сколько будетъ ихъ, этихъ рос-
сійскихъ парламентовъ-ловушекъ, въ коихъ народ-
ное представительство обречено на съѣденіе въ ка-
шѣ или на пахтаніе съ масломъ?
Третья Дума уже самымъ предпосланіемъ ей
новаго выборнаго закона осуждена быть, такъ
сказать, книгою съ загнутыми страницами ... пар-
ламентомъ для дѣтскаго возраста... и, уже поэто-
му, она будетъ, въ лучшемъ случаѣ, тою же без-
защитною и безполезною декораціей безъ фунда-
мента, какъ первыя двѣ, а въ худшемъ — еще гор-
шимъ ихъ обѣихъ подлогомъ общественнаго из-
бранничества, сформированнаго «ненормальными
справа» черезъ поповскія назиданія, полицейскія
интриги, подкупъ и водку Колупаева съ Разувае-

Издали. Между гробомъ и колыбелью.
115
вымъ подъ нагайками казаковъ и резиною хулига-
новъ. Кто и какъ рискнетъ — изъ уважающихъ
достоинство свое и достоинство своего народа —
войти еще и въ эту сдѣлку, сдѣлаться сотрудни-
ками и потатчиками еще и этой фальсификаціи, —
невеселая загадка. Освободительному движенію
пора подсчитать свои просрочки и убытки, поне-
сенные въ наивныхъ надеждахъ на силы Думы, и
закрыть этотъ счетъ и кредитъ ....
Народное представительство — великое дѣло
тамъ, гдѣ оно свободно выношено и защищено на-
родомъ, его создающимъ.
Народное представительство — грустная и не-
достойная трагикомедія тамъ, гдѣ парламенты
упраздняются легче, чѣмъ въ частномъ быту уволь-
няютъ неподходящую прислугу, и, съ ущербомъ
предъ послѣднею, не имѣютъ даже никакого мирово-
го, чтобы опротестовать свою обиду. Гдѣ за на-
родоправствомъ нѣтъ народа, гдѣ народныхъ пред-
ставителей бьетъ «по мордѣ» городовой, гдѣ наро-
довластіе вынуждено канканировать по дудкѣ юро-
дивыхъ шутовъ, выходить на дуэли съ казенными
ворами и безсильно пасовать предъ содержательни-
цами публичныхъ домовъ. И такія трагикомедіи
громкозвучнаго безсилія не только не полезны, но
прямо вредны націи, потому что заслоняютъ ее отъ
Европы декоративными щитами лже-конституціон-
ныхъ иллюзій, подъ прикрытіемъ которыхъ залѣчи-
ваетъ свои раны и укрѣпляетъ свои растраченныя
силы пожираніемъ новыхъ и новыхъ жертвъ человѣ-
ческихъ, временно ослабѣвшій было, бюрократиче-
скій деспотизмъ.
Къ сожалѣнію, вотъ и вся надгробная рѣчь, ко-
торую надъ прахомъ второй Думы въ состояніи
я*

116	Мутные дни
вполнѣ искренно произнести я, тоскливо ожидаю-
щій пламенныхъ зорь русской свободы ...
И за всѣмъ тѣмъ, такъ привыкли мы къ влады-
честву миражей и насъ возвышающихъ обмановъ,
что было бы ложью скрывать: была, все-таки, ми-
нутка всеобщаго сжатія сердечнаго предъ обречен-
нымъ прахомъ симъ, и —
Вотъ идетъ Народъ. Подъ мышкою
Думскій гробъ несетъ дѣтинушка.
На глаза его суровые
Слезы вызвала кручинушка...

„Все равно".
4
Иванъ Васильевичъ Грозный былъ человѣкъ
изобрѣтательный и нравоучительный. Однажды, за
царскимъ обѣдомъ въ Александровской слободѣ,
два ближнихъ боярина, подвыпивъ, заспорили о
томъ, что человѣку труднѣе терпѣть — жаръ или
холодъ?
Иванъ Васильевичъ Грозный услыхалъ и любез-
но вмѣшался:
— А вотъ, послѣ обѣда, мы это возьмемъ да ис-
пытаемъ.
И послѣ обѣда на Москвѣ-рѣкѣ была вырубле-
на широкая прорубь, а возлѣ проруби утверженъ на
треножникѣ большой котелъ съ кипящею водою. А
затѣмъ опричники взяли обоихъ ближнихъ бояръ,
раздѣли ихъ до-нага и начали мокать, по очереди,
то въ кипятокъ, то въ прорубь, то въ прорубь, то
въ кипятокъ. Иванъ же Васильевичъ, будучи любо-
знателенъ, стоялъ подлѣ, въ охабнѣ и теплыхъ ко-
тахъ, и очень интересовался впечатлѣніями ближ-
нихъ бояръ. Но ближніе бояре оказались или слиш-
комъ мало или, наоборотъ, ужъ слишкомъ много
впечатлительными, такъ какъ, вмѣсто отвѣтовъ на
государевы вопросы, только орали благимъ ма-
томъ — одинаково, что въ котлѣ, что въ проруби.

1 ІЯ
Мутны г. дня.
Затѣмъ же вскорѣ и почти единовременно оба пе-
рестали орать, ибо — одинъ въ проруби, другой въ
котлѣ — отдали Богу душу. Тогда Иванъ Василье-
вичъ поковырялъ облѣзлыя тѣла ихъ знаменитымъ
своимъ посохомъ съ желѣзнымъ наконечникомъ и
сказалъ, обращаясь къ прочимъ земскимъ боярамъ:
— Сіе да послужитъ каждому урокомъ — не
испытывать естества спорами человѣческими. По-
елику и жаръ и холодъ равны суть предъ лицомъ
Божіимъ и одинаково устрояютъ насъ къ благопо-
лучію нашему. Споривый же и строптивый ничесо
же обрящетъ, яко отъ жара, тако и отъ холода,
развѣ погибели своея, и мясо его будетъ отдано со-
бакамъ.
Единство результатовъ заставляетъ предпола-
гать единство впечатлѣній, хотя и отъ разныхъ
средствъ. По всей вѣроятности, у обоихъ ближ-
нихъ бояръ — какъ у того, котораго мокали въ
кипятокъ послѣ проруби, такъ и у того, котораго
мокали въ прорубь послѣ кипятка, — былъ рѣши-
тельный моментъ, когда они перестали различать
эффектъ обжога отъ эффекта обмороженія и, на
вопросы любопытнаго къ физикѣ царя, могли бы,
если бы въ состояніи были, отвѣтить съ совершен-
ною искренностью:
— Все равно!
Когда, по газетамъ, письмамъ, слухамъ, свида-
ніямъ съ наѣзжими компатріотами, я наблюдаю изъ
прекраснаго, но совсѣмъ не веселаго далека, за
русскою современностью, мнѣ-давно уже слышит-
ся — и чѣмъ дальше, тѣмъ чаще и выразитель-
нѣе — именно это роковое: «все равно!» — го-
лосъ отчаянія, свареннаго въ кипяткѣ и заморожен-
наго въ проруби, и не видящаго предъ собою ничего,

Издали. .Все равно*.
119
кромѣ умертвія и перспективы быть выброшеннымъ
на кормъ собакамъ. Вотъ уже лѣтъ пять слиш-
комъ, пожалуй, даже съ самаго начала многообѣ-
щающаго двадцатаго вѣка нашего, жизнь русскаго
человѣка проходитъ исключительно въ той чере-
довкѣ, что его то заморозятъ, то оттаять, то от-
таять, то заморозятъ. Изъ Вячеслава Константи-
новича — въ Петра Дмитріевича, изъ Петра Дми-
тріевича — въ Сергѣя Юльевича, изъ Сергѣя Юлье-
вича — въ Петра Николаевича, изъ Петра Николае-
вича — въ Петра Аркадьевича. Изъ бараньяго
рога — въ конституціи, изъ конституціи — подъ
разстрѣлъ, изъ Думы — подъ разгонъ, изъ-подъ
разгона — опять въ Думу, изъ Думы — опять подъ
разгонъ, и опять, и опять, и опять. Въ одной ки-
тайской сказкѣ великанъ проглотилъ мышь. Она
стала грызть его внутренности. Чтобы погубитъ
мышь, великанъ проглотилъ кошку. Она съѣла
мышь, но сама набросилась на чрево великана съ
еще пущею яростью. Великанъ глотаетъ собаку.
Собака задушила кошку, но теперь великану горе
отъ собаки, и приходится глотать медвѣдя. По-
томъ — тигра, льва и такъ далѣе, и такъ далѣе,
покуда очередь не дошла до слона, котораго вели-
канъ проглотить не смогъ, подавился и померъ...
Подобно китайскому великану, мы живемъ въ не-
прерывномъ самолѣченіи отъ одной грубой силы
другою грубою силой, и кажется грубая сила, зада-
вивъ предшествовавшую, обращается на насъ съ та-
кою безпорядочно хищною энергіей, что — только
и знай, вспоминай короля Лира: «И злая тварь мила
предъ тварью злѣйшей».
Никогда еще русская печать не смѣялась такъ
много, усердно, систематически, какъ теперь, и ни-

120
Мутные дни.
когда смѣхъ ея не звучалъ болѣе насильственно и
менѣе правдоподобно. Наше поколѣніе выросло въ
печальной привычкѣ, въ робкой необходимости, въ
позорѣ свыше силъ нашихъ — говорить рабскимъ
языкомъ Эзопа и смѣяться аллегорическимъ, оби-
нячнымъ смѣхомъ его. Это было очень тяжело и
унизительно, хотя, въ расплату за то, не одинъ та-
лантъ, начиная съ Салтыкова, выработалъ себѣ
технику ловкаго, гибкаго, всегда необходимаго,
эластическаго и прозрачнаго слова. Но, когда
смѣются «нынѣшніе», старѣющему человѣку Эзо-
пова языка и смѣха становится жутко и жаль почти
до слезъ. Въ этомъ отрывистомъ, размашистомъ
хохотѣ, въ первобытной грубости возбуждающихъ
его темъ, въ короткой, спѣшной и неряшливой
формѣ его остротъ слышно веселье «мертваго до-
ма» — похоронный маршъ, который старается пре-
вратиться въ ЕсЬегго, юморъ висѣльника, который,
въ ободреніе себѣ, смѣшитъ съ эшафота глазѣю-
щую толпу, комическій розі-зсгіріит въ письмѣ са-
моубійцы.
— Посмотримъ, какъ вы осмѣлитесь отрубить
мнѣ голову, когда я еще не выспался! — возразилъ
палачу Мерзилѣ разбойникъ Бернардо въ Шекспи-
ровой «Мѣрѣ за мѣру». А Диккенсъ увѣрялъ, буд-
то нѣкто, приговоренный къ повѣшенію, сказалъ
кучеру, который препровождалъ его къ мѣсту
казни:
— Смотри, не вывали меня, мерзавецъ, — по
ѣзжай тише, если ты хоть во что-нибудь ставишь
мою драгоцѣнную жизнь.
Знаменитая нѣкогда артистка Кадмина, траги-
ческая судьба которой вдохновила Тургенева напи-
сать «Клару Миличъ», отравилась въ Харьковѣ,

Издали. .Все і'авно*.
121
изъ-за несчастной любви, во время спектакля, когда
играла «Василису Мелентьеву». Отравилась въ
третьемъ актѣ, а въ антрактѣ между четвертымъ и
пятымъ дѣйствіемъ, уже со смертью въ груди, стоя-
ла за кулисами и ругалась съ плотниками, дѣлав-
шими сцену:
— Черти, какой сквознякъ устроили ... Тутъ
можно на смерть простудиться!
Такъ и русскій смѣхъ сейчасъ. Глубоко отра-
вленный ядомъ, который онъ въ себѣ чувствуетъ и
о которомъ не смѣетъ и не долженъ никому ска-
зать, — глядя въ страшные глаза приближающейся,
одному ему видимой, смерти, — онъ заглушаетъ
свой ужасъ и самоутѣшается, издѣваясь надъ зри-
мостями, среди которыхъ застаетъ его смерть, надъ
самимъ собою и, въ особенности, надъ ничего не по-
дозрѣвающими орудіями текущей дѣйствительно-
сти — надъ этими безчисленными плотниками, ко-
торые, въ безчисленныхъ званіяхъ и вѣдомствахъ,
мастерятъ на житейской русской сценѣ смертонос-
ные сквозняки ... Какъ ни слагаются зримости, ка-
кіе ни дуютъ сквозняки, какъ ни скачи, ни прыгай
позорная колесница, влекущая жизнь русскую къ
Голгоѳамъ ея, — что все это людямъ, сознающимъ
свою обреченность и доведеннымъ до полнаго рав
нодушія къ ней? Неминуемая смерть незримо сто-
итъ за порогомъ... Не все ли равно, застанетъ она
васъ безъ насморка или съ насморкомъ? И когда
человѣку стало «все равно», жить или не жить, —
мысль схватить насморкъ за пять минутъ до смер-
ти кувыркается въ мозгу его трагической арлеки-
надою:
— Черти, какой сквознякъ устроили ... Мож-
но на смерть простудиться!

122
Мутный дни
Всѣ острятъ и говорятъ не то, потому что зна-
ютъ и чувствуютъ въ себѣ, что убиваетъ ихъ со-
всѣмъ другое, и — такъ какъ противъ рожновъ
этого совсѣмъ другого не попрешь, то объ осталь-
номъ въ серьезъ и говорить не стоитъ, — лучше
напослѣдокъ повеселить и себя, и ближнихъ, го-
воря не то и не такъ, — карикатуря тотъ призракъ
дѣйствительности, въ который выливается остатокъ
жизни...
— Не вывали меня, мерзавецъ, — поѣзжай
осторожнѣе, если ты хоть во что-нибудь ставишь
мою драгоцѣнную жизнь!
«Все равно». Всѣмъ — все равно!
Я слышу это отъ члена Звѣздной палаты, не-
вольно украшающаго своею великолѣпною особою
французскую Ривьеру, потому что въ Россіи ему —
не житье: полиція устала охранять жизнь его отъ
браунинга и бомбы.
Я слышу это отъ знаменитаго революціонера-
эмигранта, для котораго ступить на русскую грани-
цу значитъ исчезнуть въ Крестахъ, въ Выборгской
тюрьмѣ, а затѣмъ погибнутъ гдѣ-нибудь въ Акатуѣ
или на Карѣ, если не повиснутъ въ петлѣ между
двухъ столбовъ съ перекладиною.
Я слышу это отъ петербургскаго и московскаго
обывателя интеллигента, справляющаго «пиръ во
время чумы» въ театрахъ, которые растутъ, какъ
грибы, въ кафешантанахъ, разнуздавшихъ нигдѣ
доселѣ невиданное и неслыханное безстыдство въ
состязаніи кабака съ публичнымъ домомъ: кто сей-
часъ властнѣе надъ допившеюся до безпамятства,
неврастенической, пущенной на общій шляхъ, Фе-
дорушкой-матушкой, всероссійскою праздною тол-
пой?

Иядлли. .Все равно*.
123
Я слышу это отъ андреевскаго «Губернатора»,
когда онъ, осужденный, шагаетъ въ пальто на крас-
ной подкладкѣ по лужистымъ улицамъ своего го-
рода, отъ сыщиковъ, которые устали слѣдить за
нимъ и оберегать его, — конченнаго человѣка, со-
знающаго, что «все равно», — и отъ того «съ
бѣлокурымъ затылкомъ», который будетъ его
смертью.
Я слышу это отъ избирателей, равнодушно за-
казывающихъ третьей Думѣ гробикъ еще до рожде-
нія, какъ ребенку матери, столь много битой по
животу, что дитя завѣдомо не можетъ явиться на
свѣтъ живымъ. Я вижу это въ смѣшеніи шашекъ,
въ политической пляскѣ мошекъ и букашекъ, явля-
ющихся къ этой третьей Думѣ доигрывать роли —
богатырей, не богатырей, ну, а все же людей, кое-
чго какъ будто стоившихъ, которые, профильтро-
вавшись крушеніями двухъ Думъ, теперь «отошли
отъ зла и сотворили благо». И — «за неимѣніемъ
гербовой, пишемъ на простой» ... Лѣзутъ изъ
щелей Жоресы безъ пяти минутъ и полчаса Ван-
дервельда! Узаконенный управою благочинія Дему-
ленъ и Сенъ-Жюстъ съ одобренія первоприсутству-
ющаго участковаго пристава!
Я слышу это отъ газетъ, пытающихся насиль-
ственнымъ притворствомъ держать толпу въ увѣ-
ренности, будто пляска мошекъ и букашекъ серьез-
но ихъ занимаетъ, и ей, толпѣ, она де насущно не-
обходима, тогда какъ — «кто же, имѣющій душу»
въ газетномъ мірѣ не чувствуетъ, что пляскою
этою лишь подготовляется матеріалъ для новаго
трагическаго шутовства, горшаго всѣхъ прежнихъ?
Потому что, въ эпоху первой Думы, язвительный
смѣхъ торжествующей реакціи осмѣливался зву-

124
Мутные дни.
чать только изъ-за угла, во второй Думѣ онъ съ
Пуришкевичами, Шульгиными, Бобринскими и про
чими клоунами правой уже запрыгалъ по трибунѣ,
а въ третьей Думѣ — надо бояться, не вошелъ бы
какъ-нибудь въ залъ засѣданій городовой и не по-
садилъ бы любого изъ клоуновъ на предсѣдатель
ское мѣсто.
И — тому назадъ полтора года, при одной мыс-
ли о такой возможности, кто не воскликнулъ бы съ
пылкимъ негодованіемъ:
— Не позволимъ!
И — кто теперь не твердитъ, зѣвая:
— А чортъ ихъ знаетъ, какъ оно тамъ бу-
детъ ... Все равно!
Кто-то придетъ и кто-то уйдетъ. Кто-то пого-
воритъ и кто-то замолчитъ. Кого-то соберутъ и
кого-то разгонятъ. Изъ-подъ разгона въ Думу, изъ
Думы — подъ разгонъ. Изъ кипятка — въ про-
рубь, изъ проруби — въ кипятокъ.
Въ геніальной философской драмѣ Эрнеста Ре-
нана «Ь’аЬЬевзе бе боиагге» есть сцена въ Консьер-
жери, глубокую мысль которой потомъ подхватилъ
и развилъ, хотя довольно слабо, Артуръ Шнитц-
леръ въ «Покрывалѣ Беатрисы»: психологія послѣд-
няго дня людей, которымъ именно сознательно «все
равно», потому что они чувствуютъ ссбя въ усло-
віяхъ, не допускающихъ ни надеждъ, ни возможно-
сти столковаться и сторговаться. Фатумъ вопло
щается въ дѣйствительность, и предъ нимъ одина-
ково безсильны добродѣтель и порокъ, подвигъ и
преступленіе, заслуга и проступокъ, умъ и глу-
пость, красота и безобразіе. Есть списокъ осу-
жденныхъ къ уничтоженію тѣлъ, которыя и уни
чтожаются по порядку. А, покуда не дошла оче-

Издали. „Все равно’.
125
редь, тѣло остается тѣломъ. И, въ условіяхъ ко-
гда «все равно», даже самые суровые и строгіе пу-
ристы, махнувъ рукою, разрѣшаютъ этому бѣдно-
му, обреченному тѣлу грѣхи удовольствій и насла-
жденій, на которыя не то что посягать, даже тайно
вожделѣть ихъ оно не смѣло, покуда было еще не
все равно. Это — предсмертное торжество чув-
ственности, не нуждающейся болѣе въ маскѣ куль-
турныхъ условностей, — эпиталама свальнаго грѣха
наканунѣ погребальной неніи. Человѣкъ вдругъ
догадывается, что онъ — лишь подвижной кусокъ
мяса, и что короткій срокъ, который осталось
ему жить и сознавать себя, можетъ быть прія-
тенъ ему лишь постольку, поскольку ему удастся
остаться въ эти послѣдніе часы только подвиж-
нымъ кускомъ мяса, самодовлѣющимъ и иммораль-
нымъ.
Чѣмъ больше я вчитываюсь въ доходящія ко
мнѣ новинки русской изящной литературы, тѣмъ
больше чувствую себя въ Консьержери Эрнеста Ре-
нана или въ Болоньѣ Артура Шнитцлера — нака-
нунѣ приступа Чезаре Борджіа, который — «все
равно» — не пощадитъ ни старика, ни женщины,
ни дѣвушки, ни младенца. Глубокое безразличіе
ко всему, кромѣ тѣла, которое чувствуетъ себя въ
роковой опасности, — отчаянное отсутствіе любо-
пытства ко всему, кромѣ неизвѣданныхъ тайнъ по-
ла, которыя не сегодня — завтра безвозвратно по-
гаситъ смерть, а потому такъ сладострастно-спѣш •
но, такъ судорожно необходимо надуматься о нихъ,
наговориться и начувствоваться, покуда кровь еще
обращается въ тѣлѣ и спинной мозгъ не застылъ
въ бѣлую палку мертвой резины.
Юноша, замѣшанный въ политическое дѣло.

126
Мутные дни.
играющій, слѣдовательно, со смертью медленною
или скорою, отъ крѣпости или отъ пули, развле-
кается, рифмуя гимны жизнетворцу Ярилѣ, вообра-
жая допотопныхъ бабъ, вопіющихъ къ Барыбѣ и
Удрасу о похоти и оплодотвореніи голосами телокъ,
охваченныхъ течкою. Другой одурманенъ сладо-
страстными восторгами хлыстовскихъ радѣній, но
въ промежуткахъ ихъ, однако, успѣваетъ еще про-
бормотать по старой памяти то «пролетаріи всѣхъ
странъ соединяйтесь», то — «въ борьбѣ обрѣтешь
ты право свое». Третій смакуетъ легендарныя оргіи
шабашей, визиты инкубовъ и суккубовъ. Четвер-
тый воскрешаетъ тѣнь и теорію покойнаго лейп-
цигскаго герра гехеймрата Ульрихса и требуетъ
института однополыхъ браковъ. Пятый упраздня-
етъ старика Моисея и объявляетъ свободу крово-
смѣшенія. Шестой сводничаетъ богинь со звѣрями.
Седьмой просто декламируетъ въ пространство:
Напряженно-могучій Лингамъ,
Сладострастная, влажная Йони...
стихотворно и по-индійски повторяя, такимъ обра-
зомъ, тѣ «символы», что по-французски неутоми-
мо писалъ маркизъ де-Садъ тростью на пескѣ въ
саду сумасшедшаго дома, куда упряталъ его На-
полеонъ, а по-русски — тотъ злокозненный маль-
чишка, котораго, въ разсказѣ покойнаго Горбуно-
ва, жестоко трепалъ за виски разсвирѣпѣвшій двор-
никъ:
— Грамотный, курицынъ сынъ! Грамотный!
Грамотный! Какъ же, грамотный! Третій день на
воротахъ матерщину мараетъ!
Ко всякому литературному теченію пристаетъ
много ремесленниковъ, потрафляющихъ на моду, а

Издали. .Все равно".
127
изъ ремесленниковъ — не все честные, хотя и без-
различные, подражатели, бываютъ и ловкіе спеку-
ляторы-аферисты и просто мошенники. Конечно,
не преминули они обсѣсть, какъ рой жадныхъ мухъ,
и литературу этихъ пѣсенъ современнаго Консьер-
жери, этихъ гимновъ во славу Венеры Либитины.
привѣтствуемой на погребеніяхъ. Несомнѣнно, что
ремесленническій гешефтъ, играя на самыя сквер-
ныя страсти вѣка, съ особеннымъ усердіемъ и бы-
стротою стираетъ зыбкія границы между литерату-
рою Венеры Либитины и голою порнографіей для
порнографіи, на потребу мышиныхъ жеребчиковъ
и поручиковъ Кувшинниковыхъ. Но оставимъ ре-
месленниковъ въ покоѣ. Ремесленникъ и промыш-
ленникъ не авторы-показатели вѣка: въ нихъ ды-
шитъ не духъ, но лишь вкусъ его, они лишь постав-
щики предложенія, отвѣчающаго на спросъ, безъ
отвѣтственности за характеръ спроса. Аврамъ и
и Ѳара жили фабрикаціей идоловъ, которымъ не
молились, и въ Парижѣ я знаю букиниста, цѣло-
мудреннѣйшаго буржуа, однако нажившаго себѣ со-
стояніе исключительно изданіемъ похабныхъ кни-
женокъ. Далеко не всѣ содержатели публичныхъ
домовъ обречены трагедіямъ, въ родѣ какъ въ
«Богѣ Мести» Шоломъ Аша, и «Дядя Филиберъ-
или «Флорина» Жана Лоррэна встрѣчаются въ бла-
гополучной жизни городовъ нашихъ куда чаще,
чѣмъ Шепшовичи и Комп. Если бы было время,
я съ удовольствіемъ написалъ бы водевиль на тему
о литературномъ ремесленникѣ, который лѣтъ два-
дцать пять умѣренно и успѣшно потрафлялъ на ка-
ждую моду, стяжалъ прекрасную профессіональную
репутацію, упрочилъ доходецъ, выростилъ добродѣ-
тельную буржуазную семью и самъ — воплощеніе

128
Мутные дни.
всѣхъ доблестей россійскаго интеллигентнаго мѣ-
щанства. И, вдругъ, мода верть хвостомъ, и — не
угодно ли вамъ, отъ сего числа, всѣ добродѣтели
сдать въ архивъ и сдѣлаться оберъ-развратникомъ?
Несчастный и радъ бы, но — не умѣетъ!.. А ре-
дакторъ стыдитъ его невѣжествомъ относительно
лесбійскихъ игръ и грозитъ сбавить построчную
плату, если очередной разсказъ не будетъ въ «куз-
минскомъ родѣ» ...
Не о ремесленникахъ рѣчь, а о людяхъ искрен-
нихъ чувствъ, искреннихъ талантовъ, искреннихъ
вдохновеній, празднующихъ «пиры во время чумы»,
за крохами съ которыхъ ремесленники побираются,
чтобы карикатурно копировать ихъ. И пиры ихъ
не къ водевилю зовутъ, а трагедіей пахнутъ. Имен-
но потому, что слишкомъ искреннее веселіе ихъ
отчаянія, что, въ канунъ ихъ смерти, вѣку нечего
сказать имъ въ утѣшеніе ихъ разочарованій, не-
чѣмъ обезсилить роковое «все равно». Да еще —
только ли во время чумы пиры эти? Мы знаемъ
исторически и по легендамъ, что чумные пиры вста
рину справлялись людьми, считавшими себя уже въ
безопасности отъ заразы, въ вѣрномъ убѣжищѣ
отъ смерти: такъ выросъ «Декамеронъ» Боккачіо,
такъ принцъ Просперо скрылся отъ «Красной Смер-
ти» за стѣнами стального замка, такъ обособились
веселые гуляки пушкинской поэмы. Но наши оргіа-
сты никуда не прячутся, никакихъ стальныхъ зам-
ковъ не строятъ и въ горы не бѣгутъ. Ихъ пиръ —
не только во время, но и на мѣстѣ чумы, среди тру-
повъ и въ равнодушной готовности самимъ пасть
трупами.
Еще недавно декадентская критика, въ лицѣ
Антона Крайняго, нападала на Антона Чехова

Издали. »Все равно*.
129
перваго литератора, который имѣлъ безжалостную
откровенность сказать въ лицо русскому интелли-
гентному обывателю:
— Брось ... Ну, что представляешься?.. Вѣдь
тебѣ же, въ сущности — ты знаешь — все равно ...
рѣшительно все равно!
И вотъ теперь читалъ я «Мелкаго Бѣса» г. Со-
логуба — одинъ изъ замѣчательнѣйшихъ рома-
новъ за двадцатипятилѣтіе, отдѣляющее насъ отъ
смерти Достоевскаго и Тургенева, произведеніе, ко-
торымъ русское декадентство можетъ гордиться,
какъ историческимъ оправданіемъ своей цѣлесо-
образности. За исключеніемъ длиннаго эпизода о
трехъ уѣздныхъ вакхическихъ полудѣвицахъ и лю-
безномъ имъ гимназистѣ, вплетенномъ въ романъ
ни къ чему, безъ логической необходимости, «Мел-
кій Бѣсъ» — совершенство, какъ развитіе психо-
логической темы, какъ бытовая картина, какъ
образы и слово. Учитель Передоновъ — фигура
столь мастерской и глубокомысленной лѣпки, что
даже въ музеѣ Гоголя и Достоевскаго, даже наряду
съ фигурами Плюшкина, героевъ «Ревизора», Сви-
дригайлова, отца и братьевъ Карамазовыхъ она не
потускла бы, оставшись совершеннымъ образцомъ
житейской правды, «возведенной въ перлъ созда-
нія». Но — увы! — правды-то не чьей иной, а какъ
разъ чеховской. Учитель Передоновъ — заклю-
чительная точка къ ужасу чеховскихъ откровеній.
Если Чеховъ огорчалъ соотечественниковъ своихъ,
неумолимо классифицируя ихъ, какъ матеріалъ къ
разложенію, то Сологубъ, подобно живой эпита-
фіи, показываетъ намъ чеховскую обывательщину
уже какъ разложившуюся мертвечину, какъ падаль,
полную зловонія и червей, подъ тучами скверно
А. В. Амфитеатровъ. XV.	9

130
Мутные дни.
жужжащихъ, опасно-кусливыхъ, напитанныхъ за-
разами, мухъ.
Въ присутствіи этой падали, въ сознаніи своего
съ нею родства — удивительно ли, что человѣкъ
впадаетъ въ отчаяніе, какъ Саулъ предъ пророче-
ствомъ мертваго Самуила? Въ отчаяніе радости и
въ отчаяніе скорби, въ отчаяніе подвига и въ отчая-
ніе преступности, въ отчаяніе доблести и въ отчая-
ніе порока. Потому что человѣку разложенія не
бывать великимъ ни въ добрѣ, ни въ злѣ, ни въ кра
сотѣ, ни въ безобразіи. Въ полюсахъ этики ему не
возвыситься надъ землею свѣтлымъ полубогомъ, —
достаточно будетъ, если онъ покоптитъ землю въ
качествѣ «порядочнаго человѣка», то есть аккурат-
наго, безобиднаго, умѣреннаго буржуа. Въ ми-
нусахъ ему суждены въ товарищи не Сатана,
не Демонъ, не Мефистофель, но, просто, «Мелкій
Бѣсъ», «сѣрая недотыкомка», ничтожная нежить,
вдохновительница мелкаго, безстыжаго пакостниче-
ства, опошляющая въ гадкую грязь даже величе-
ственныя тайны безумія. И, — когда предъ
человѣкомъ вьется, какъ фатумъ его, «мелкій
бѣсъ», — что же тогда, въ перспективѣ когти-
стыхъ лапъ мелкаго бѣса, еще не «все равно» тому
человѣку?
Въ «Мелкомъ Бѣсѣ» есть сцена, какъ Передо-
новъ съ компаніей, задумавъ перебраться на другую
квартиру, старается какъ можно грязнѣе запако-
стить квартиру, которую онъ оставляетъ. Рвутъ
лоскутами обои, плюютъ, гадятъ, поливаютъ стѣны
пивомъ и проч. Оргія свинства — напослѣдокъ въ
свинарникѣ. О нашей литературѣ, какъ и о на-
шемъ обществѣ, все говорятъ, что они находятся
въ переходномъ состояніи. Богъ вѣсть, скоро ли и

Издали. .Все равно".
131
на какую новую квартиру они перейдутъ, но въ той
квартирѣ, въ которой покуда они застряли, обои
уже совершенно оборваны, полы заплеваны и стѣны
залиты, чего хуже нельзя... А мелкій бѣсъ хохо-
четъ, плещетъ въ ладоши и кричитъ:
— Еще! еще!.. Не все ли вамъ равно?.. Ма-
ло! валяй! еще, еще!..
Чтобы бѣжать отъ тоскливыхъ грязей «мелкаго
бѣса», люди хватаются — увы! какъ часто «не по
чину беря!» — за хвосты бѣсовъ крупныхъ, грим-
мируются въ великій развратъ, въ великое преступ-
леніе, въ великій грѣхъ. Но не царить Діонису въ
Царевококшайскѣ, и крылья Сатаны въ Пошехоньѣ
съеживаются въ крылья летучей мыши. Какая-то
Людмила въ «Мелкомъ Бѣсѣ», чтобы забыться отъ
зловонья разлагающейся обывательщины, занимает-
ся «діонисовымъ» развращеніемъ чуть не въ мла-
денчествѣ пребывающаго гимназиста. Самъ г. Со-
логубъ, въ поискахъ освобожденія отъ удушающей
атмосферы «все равно», разродился недавно дра-
мою, въ которой апофеозировалъ кровосмѣшеніе
отца съ дочерью... Ну, какъ же не Болонья?
Какъ же не Консьержери?
Люди чувствуютъ, что изъ квартиръ своего
долгаго-долгаго мелкобѣснаго житія они должны на-
дняхъ переѣхать куда-то ... Сегодня, завтра, че-
резъ недѣлю, черезъ годъ? Не знаютъ... Но —
что должны, непремѣнно должны, это — навѣрня-
ка, и этого никакъ нельзя избѣжать. О новой, бу-
дущей своей квартирѣ они тоже ничего не знаютъ,
но, въ смѣшанномъ трепетѣ нетерпѣнія и ужаса,
бѣснуются на старой, издѣваясь надъ нею и надъ
самимъ собою въ чудовищныхъ оргіяхъ нечисто-
плотнаго слова.
9*

132	Мутные дни.
— Все равно ... Это останется здѣсь ... Туда
съ собою не возьмемъ!
— Куда — «туда»?
Въ трупную яму или къ солнцу воскресенія?
«Оцю заковыку треба розжуваты». Но гдѣ же
и когда разжевывать свои заковыки людямъ, жизнь
которыхъ проходитъ въ томъ, что сейчасъ ихъ мо-
розили въ проруби, а минуту спустя — ошпарятъ
кипяткомъ?

Сергѣй Андреевичъ Муромцевъ.
Я не былъ поклонникомъ С. А. Муромцева. По-
литическій идеалъ его, выработанный наслѣдіем.
шестидесятыхъ годовъ, кажется, при свѣтѣ соціали-
стическихъ зорь XX вѣка, узкимъ, ограниченнымъ
и устарѣлымъ. Бъ московскомъ университетѣ
восьмидесятыхъ годовъ я былъ слушателемъ Му-
ромцева. Читалъ онъ дѣльно, но скучно, и огром-
ный трудъ его, холодное и сухое «Гражданское пра-
во древняго Рима», — кирпичъ неудобоваримый
Вообще, Муромцевъ больше обаялъ аудиторію пре-
красною, истинно римскою наружностью и таковою
же выдержкою, чѣмъ римскимъ правомъ. Уважали
его очень и побаивались, какъ строгаго экзамена-
тора. Любви къ нему — такой, какъ къ А. И. Чуп-
рову, М. М. Ковалевскому, В. О. Ключевскому, —
не было.
Отчего же теперь такъ грустно было мнѣ узнать
о внезапной и сравнительно ранней смерти этого —
съ полнымъ убѣжденіемъ пишу это слово — замѣ-
чательнаго человѣка? Отчего сами собою сказа-
лись слова:
— Какая огромная потеря! Еще силою меньше!
Бѣдная Россія! У счастливаго недруги мрутъ, у
несчастнаго другъ умираетъ.

134
Мутные ліііі.
Личность ушла изъ русскаго міра. Сильная,
большая, выдержанная, стройная личность. А ни
личностями, ни выдержкою, ни стройностью, ни си-
лою русскій міръ не богатъ, потому что не богатъ
онъ основою личности — гражданскимъ воспита-
ніемъ. Ушелъ Муромцевъ, и въ стѣнѣ русской
интеллигенціи осталась широкая, трудно заполни-
мая, брешь.
Муромцевъ не геній и не вѣчный человѣкъ. Но
стотысячеголовыя похороны и похвалъ надгробный
плачъ имъ вполнѣ заслужены, и великолѣпно это,
что такъ красиво и пышно свершился его погре-
бальный тріумфъ. И, если поставятъ ему обще-
ственный памятникъ, это будетъ тоже очень хоро-
шо. Россія опустила въ могилу вѣрнаго и честнаго
сына своего, который обладалъ даромъ, болѣе рѣд-
кимъ въ русскомъ мірѣ, чѣмъ талантъ и даже геній:
ясною волею и твердымъ словомъ, котораго не дав-
ши — крѣпись, а давши — держись.
«Еіп Таіепі, сіосіі кеіп СІіагакіег», — сказалъ
когда-то поэтъ Платенъ, въ угоду королю Людвигу
Баварскому, о Генрихѣ Гейне. Послѣдній перевер-
нулъ эту характеристику въ эпиграмму на Людвига
Баварскаго: «Кеіп Таіепі, сіосіі еіп СІіагакіег».
Отбросивъ въ сторону эпиграмматическій тонъ
Гейне, антитезу его можно до извѣстной степени
примѣнить и къ Муромцеву. Разумѣется, было бы
безсмысленною дерзостью настаивать, будто Муром-
цевъ былъ «кеіп Таіепі», — у него, какъ юриста-
научника, было дарованіе несомнѣнное. А такъ
какъ онъ былъ неутомимый работникъ, то даро-
ваніе свое онъ ростилъ послѣдовательною эруди-
ціей, и я не разъ слыхалъ отъ лицъ, весьма авто-
ритетныхъ, что въ московскій университетъ ста-

Издали. С. Л. Муромцевъ.
135
рикъ Муромцевъ вернулся лекторомъ несравненно
болѣе яркимъ, сильнымъ, вліятельнымъ, чѣмъ
ушелъ изъ него, молодой, въ 1887 году. Но столь
же несомнѣнно, что таланты Муромцева остава-
лись ниже уровня его громаднаго характера, и
что, въ дни своего государственнаго служенія, не
талантами своими, но характеромъ заслужилъ онъ
обіцее уваженіе, и не въ талантахъ его, а въ харак-
терѣ нуждалась Россія. И онъ отвѣтилъ на ея ну-
жды и оказалъ ей именно тѣ услуги, въ которыхъ
она нуждалась. Пожалуй, можно такъ выразить-
ся: его талантомъ былъ его характеръ.
Этотъ человѣкъ былъ истинный римлянинъ въ
политической системѣ своей. Онъ занималъ свои
позиціи медленно, съ осмотрительностью и осто-
рожностью, но, однажды занявъ, уже не уступалъ
ихъ никогда и никому. Враждебный натискъ могъ
уничтожить его, но не отстранить и не попятить.
Таковъ онъ былъ и предсѣдателемъ московскаго
юридическаго общества, и редакторомъ юридиче-
скаго журнала (громадная заслуга Муромцева, мало
отмѣченная въ его некрологахъ!), и профессоромъ
и проректоромъ университета, и предсѣдателемъ
первой Государственной Думы. Во всѣхъ этихъ по-
ложеніяхъ онъ претерпѣлъ очередныя «гражданскія
смерти»: погибло общество, закрытъ былъ журналъ,
отнята профессура, распущена первая Государ-
ственная Дума. И всегда Муромцевъ спокойно смо-
трѣлъ надвигающейся смерти въ глаза и шага не дѣ-
лалъ, чтобы ея насиліе обошло его какъ-нибудь бо-
комъ и мимо. Я въ дѣлѣ — я и въ отвѣтѣ! Это
былъ истинный воинъ гражданственности и воинъ-
богатырь! Весь скованный изъ дисциплины и
чувства долга, этотъ благовоспитанный красавецъ-

136
Мутные дни.
человѣкъ, съ недвижнымъ лицомъ мраморной ста-
туи, былъ бы, вѣроятно, грозенъ и страшенъ засты-
лымъ холодомъ своимъ на верху исполнительной
власти, но нельзя было не любоваться имъ, какъ
главою и сдерживающимъ началомъ законодатель-
наго учрежденія, его защитникомъ и стояльцемъ.
Говоря языкомъ старинныхъ московскихъ нака-
зовъ, «держалъ онъ имя народнаго представителя
честно и грозно» и выше этого имени не полагалъ
ни званія, ни силы на землѣ. Даже скептиковъ
какъ я, который въ своемъ «Красномъ Знамени»
признавалъ и за первою Государственною Думою
политическихъ возможностей не больше, чѣмъ дали
дальнѣйшія, побѣждала иногда эта совершенная
стойкость человѣка, стоявшаго, какъ маякъ на уте-
сѣ, среди бурнаго людского моря, эта ровность и
увѣренность живой машины, знающей, что она то
ужъ не сойдетъ съ рельсовъ, развѣ что рельсы изъ-
подъ нея выдернутъ. Такъ, конечно, и случилось:
машину нельзя было своротить, — такъ рельсы вы-
дернули!
Какая рѣдкость на Руси человѣкъ съ характе-
ромъ, обнаружилось поразительною дружностью
избранія С. А. Муромцева на постъ предсѣдателя
первой Государственной Думы. Это всѣми теперь
отмѣчено. Президентомъ предполагавшагося пар
ламента явился, дѣйствительно, единственный воз-
можный избранникъ всего русскаго образованнаго
общества, человѣкъ, намѣченный гласомъ и пер-
стомъ всей русской интеллигенціи. У него не было
ни соперниковъ, ни конкурентовъ, — и не могло
быть. Цѣльность Муромцева была такъ исключи-
тельна и замѣтна, что у него — можно сказать —
отъ юности на лбу написано было:

И зла ли. С. А Муромцевъ.
137
Если въ Россіи будетъ парламентъ, то сей -
президентъ парламента.
Сообщенный въ газетахъ анекдотъ о пророче-
ской шуткѣ Муравьева, который, будучи студен-
томъ, себѣ предсказалъ постъ министра юстиціи, а
Муромцеву — предсѣдателя палаты депутатовъ,
чрезвычайно выразителенъ.
И еще болѣе ярко характеризуетъ Муромцева,
что онъ, собственно говоря, былъ первымъ и, поку •
да, послѣднимъ фактическимъ предсѣдателемъ Го-
сударственной Думы: преемники его — не болѣе,
какъ суррогаты, попадавшіе въ президіумъ, какъ
раки на безрыбьѣ, только потому, что не можетъ
же «парламентъ» оставаться безъ президента, ну-
женъ же «парламенту» какой-нибудь президентъ!
Разница въ индивидуальности гг. Головина, Хомя-
кова и Гучкова нисколько не спасли ихъ отъ един-
ства въ роли «соломенныхъ редакторовъ», отвѣт-
ственныхъ за весьма сомнительный изустный жур-
налъ притворной и скандальной болтовни, издавае-
мой гг. Пуришкевичами, Марковыми и іиПі циапіі
подъ титуломъ «Государственная Дума», въ какомъ
имъ угодно тонѣ и направленіи. Муромцевъ
ушелъ, — и, глядь, депутатовъ много, а въ предсѣ-
датели выбрать некого. Талантовъ — сколько
угодно, а характеровъ — ни одного, а политиче-
скаго воспитанія — ни у кого.
— Ахъ, дьяволъ?! Да какъ же быть-то? Пе-
редъ Европою неловко, чтобы безъ предсѣдателя.
Вѣдь Европа-то думаетъ, что у насъ и впрямь пар-
ламентъ. Ну, идите хоть вы, Николай Алексѣе-
вичъ ... Не съ чего, такъ съ бубенъ!
Муромцевъ былъ предсѣдателемъ потому, что
это было его врожденное право и дѣло; его преем-

138
Мутные дни.
ники — предсѣдатели потому, что, авось, не боги
горшки обжигаютъ. И нельзя не сознаться, что
плачевно утѣшительный афоризмъ этотъ имъ уда-
лось оправдать въ совершенствѣ: и небожествен-
ность свою блистательно доказали, и дѣятельность
россійскаго представительства упростили именно до
степени обжиганія горшковъ.
Кадеты и кадетствующіе либералы потеряли въ
Муромцевѣ громадную силу. У нихъ есть люди го-
раздо талантливѣе, шире, ярче Муромцева (Ма-
ксимъ Ковалевскій; Родичевъ, какъ ораторъ; Ма-
клаковъ), много людей, равныхъ ему образованіемъ
(Милюковъ), либо правовою ясностью и твердостью
государственной теоріи (Гессенъ), но не стало среди
нихъ человѣка-устоя, человѣка-скалы, который съ
полнымъ убѣжденіемъ могъ бы сознавать:
— Я — совѣсть партіи. Я — ковчегъ ея идеала.
Я — пробирный камень ея правды и ошибокъ.
А Муромцевъ могъ, — и съ полнымъ нравствен-
нымъ правомъ. Это былъ носитель сверхчеловѣче-
ской порядочности, предъ которою даже и очень
хорошимъ людямъ, но — людямъ, становилось ино-
гда немножко жутко.
Оглядываясь на тридцать лѣтъ общественной
жизни Муромцева, я вижу его иногда въ положеніи
критическомъ, щекотливомъ, тяжеломъ, но нико-
гда — въ оскорбительномъ, недостойномъ, смѣш-
номъ. Его величественная поза была прирожденная
и, въ какихъ бы то ни было обстоятельствахъ, онъ,
вѣрный себѣ и не мѣняющійся, не могъ быть
«гісіісиіе» — опасность, на краю которой стоитъ
всякая сдѣланная поза. У всякаго другого вышло
бы комическою наивностью, что человѣкъ ждалъ
себѣ посмертнаго, такъ сказать, апоѳеоза и приго-

Издали. С. Л. Муромцевъ.	139
товилъ загробную благодарность на этотъ случай.
Но къ Муромцеву это идетъ, какъ аккордъ, заклю-
чающій строгую симфонію жизни, какъ послѣдній
ударъ рѣзца, завершающій мраморную статую. Че-
ловѣкъ исчезъ, но на пьедесталѣ стоитъ мрамор-
ный полубогъ, сверхчеловѣчески увѣренный, созна-
тельный, прекрасный и — благосклонный къ послѣ-
дователямъ своего непремѣннаго будущаго культа.
Оіѵиз Бегвіиз.
Геггапо.
4 ноября 1910.

Ѳ. Н. Плевако.
Ѳ. I 1. Плевако, „Рѣчи*. Подъ редакціей Н. К. Муравьева.
Т. 1 и 11. М. 1910. Изданіе М. А. Плевако.
Роскошное изданіе, воздвигнутое, какъ надгроб-
ный монументъ, любимому мужу признательною
вдовою, при содѣйствіи бывшихъ товарищей-помощ-
никовъ знаменитаго витіи. Недюжинный, замѣча-
тельный человѣкъ покоится подъ этимъ памятни-
комъ дружбы и любви. Необыкновеннымъ не рѣ-
шаемся его назвать потому, что, наоборотъ, Ѳ. Н.
Плевако представляетъ жизнью своею какъ разъ
самое обыкновенное явленіе на Руси: стихійный та-
лантъ, размыканный почти что непроизводительно—
едва ли не потому только, что было его какъ-то
ужъ слишкомъ много и ни въ какую-то культур-
ную дисциплину онъ неукладывался.а бурлилъ себѣ,
скиѳъ скиѳомъ и самоваръ самоваромъ, «по вдох-
новенію» и «отъ себя». Въ концѣ концовъ, про-
шумѣвъ добрые полвѣка блестящими обѣщаніями и
радужными ожиданіями, Плевако погасъ и — къ
одинаковому удивленію и враговъ своихъ и поклон-
никовъ — замѣтной пустоты въ обществѣ на убы-
ломъ мѣстѣ не оставилъ. Ушелъ изъ міра, быть мо-
жетъ, и въ самомъ дѣлѣ «геній слова», какъ зо-
ветъ своего бывшаго патрона г. Муравьевъ, и даже

Издали. Ѳ. Н. Плевако.
141
нельзя сказать, чтобы «непризнанный геній»: кто
избалованъ былъ любовью, вниманіемъ и потвор-
ствомъ широкой русской публики больше, чѣмъ
Ѳ. Н. Плевако? Развѣ вотъ теперь тезка его, Ѳ. И.
Шаляпинъ! Но «геній слова» прошелъ въ мірѣ какъ-
то безъ прикладныхъ результатовъ — «министромъ
безъ портфеля». И, такъ какъ онъ ушелъ, а порт-
фели жизни всѣ остались цѣлы, то скоро насущная
забота о нихъ безжалостно затерла память о
немъ — и стала она увядать, нужная лишь тѣсному
кружку любящихъ родныхъ и благодарныхъ лич-
ныхъ друзей. Усиліе, сдѣланное кружкомъ этимъ
къ увѣковѣченію дорогой для нихъ памяти, благо-
родно, но врядъ ли поведетъ къ желаннымъ резуль-
татамъ. Рѣчи Ѳ. Н. Плевако, печатными буквами
на бумагѣ, похожи на его изустную рѣчь не болѣе,
чѣмъ скелетъ рахитика на стремительный торсъ и
огненный ликъ Аполлона Бельведерскаго.
Почти сорокъ лѣтъ повторялся о Плевако одинъ
и тотъ же судъ общества: какой могучій народный
трибунъ пропадаетъ въ этомъ талантливѣйшемъ
адвокатѣ! Актъ 17 октября 1905 года удовле-
творилъ желанію общества: талантливый адвокатъ
получилъ возможность и, вскорѣ, призваніе явиться
трибуномъ. Но — что же? Какъ только Плевако
одѣлся въ эту новую роль, тотъ же общественный
судъ немедленно завздыхалъ — и, надо сознаться,
вполнѣ основательно:
— Какой великолѣпный адвокатъ напрасно
угасъ въ этомъ плохомъ трибунѣ!
Почти годъ стоялъ Плевако на посту народнаго
представителя — и не осталось отъ «генія слова»,
за этотъ періодъ его жизни, ни одного памятнаго
слова. Напротивъ, — словно на смѣхъ, — остались,

142
Мугные дни.
увѣковѣченные газетными отчетами, жесты: «сту-
чалъ по пюпитру», «грозилъ кулакомъ» ... Что
же это за насмѣшливая судьба такая? что за жизнь
и дѣятельность, вывернутыя «шиворотъ на выво-
ротъ»?
Существуетъ мнѣніе, что слабость Плевако на
государственной трибунѣ была механическимъ ре-
зультатомъ его возраста и утомленія жизнью, что
трибуна досталась Ѳ. Н., какъ въ баснѣ Крылова —
старой бѣлкѣ наградные орѣхи:
Всѣ на отборъ, орѣхъ къ орѣху — чудо!
Одно лишь только худо:
Давно зубовъ у бѣлки нѣть!
Мнѣніе это находитъ подтвержденіе въ томъ, что
годъ государственной дѣятельности Плевако — его
предсмертный годъ (ум. 23 декабря 1908 г.) Но
этому мнѣнію противорѣчатъ почти одновременныя
блестящія судебныя выступленія, являвшія Плевако
тѣмъ пламеннымъ силачемъ-ораторомъ, какъ и
четверть вѣка тому назадъ. Кто, въ ноябрѣ 1904 го-
да, не прислушивался съ одобреніемъ къ громовому
голосу частнаго обвинителя по «Дѣлу» князя В. П.
Мещерскаго, обвиняемаго М. А. Стаховичемъ въ
клеветѣ»:
Осужденіе князя Мещерскаго нужно какъ символъ,
какъ оправданіе нашей вѣры въ правосудіе, чтобы дыша-
лось свободно честнымъ сердцемъ и задыхалось отъ соб-
ственнаго яда клевегь недобросовѣстное, лживое слово,
на какой бы бумагѣ оно ни было написано, на сѣрой ли,
изъ обихода мужика, или на глянцевой, съ княжескимъ
гербомъ, какъ это сдѣлалъ князь Мещерскій.
Оцѣните же поступокъ князя, и къ его древнему имени
пусть добавятъ и имя клеветника!
И никто никогда не смоетъ этого указанія на его по-
двигъ ...

Издали. Ѳ. гі. Плевако.
143
Это ли голосъ старика?
Другіе думаютъ, и мы, до нѣкоторой степени,
раздѣляемъ этотъ взглядъ, — что — на извѣстнаго
сорта орѣхи — бѣлка и въ молодости оказалась бы
не зубастѣе, чѣмъ показала ея старость. Пріемы
убѣдительности у Плевако всегда господствовали
надъ существомъ убѣжденія. Ораторское «какъ»
было въ талантѣ Плевако всегда сильнѣе граждан-
скаго «что». Страшная сила темперамента и бле-
стящій даръ слова успѣшно помогали Ѳ. Н. выда-
вать свое «какъ» за «что» на трибунѣ частной за-
щиты и частнаго обвиненія. Трибуна же защиты
общественной и общественнаго обвиненія потребо-
вала выдвинуть впередъ и, прежде всего, «что»,
отвѣтственное, ясное, насущно житейское ...
Брось свои иносказанья
И гипотезы пустыя!
На проклятые вопросы
Дай отвѣты мнѣ прямые!
Очень можетъ быть, что Плевако, до своихъ по-
литическихъ выступленій, и самъ искренно вѣрилъ,
будто есть въ немъ для нихъ какое-то «что». Ина-
че онъ врядъ ли и принялъ бы званіе народнаго
представителя. Въ этомъ человѣкѣ, наряду съ хао-
сомъ «широкой натуры», жила пытливая самосозна-
тельная совѣсть и не было ни капли шарлатанства.
Когда онъ разобралъ, что на проклятые вопросы
ему отвѣтить рѣшительно нечѣмъ, кромѣ привыч-
наго краснословія, онъ самъ покинулъ Государствен-
ную Думу. И — далеко не только по болѣзни, но
и по честному инстинкту порядочнаго человѣка, по-
нявшаго, что онъ попалъ совсѣмъ не туда, куда
разсчитывалъ, дѣлаетъ не то, что надо, и поетъ не
въ томъ хору, гдѣ ему пѣть «вмѣстно». Партія,

144
Мутные дни.
ожидавшая, что популярность и талантъ Плевако
будетъ главными козырями ея игры, потерпѣла горь-
кое разочарованіе. Да еще и у могилы Плевако при-
шлось октябристамъ провести недобрую четверть
часа:
— Это вы уморили его! — бросила имъ упрекъ
вдова.
Но «самочувствіе» пришло позже. Въ началѣ
же, обманутый въ самомъ себѣ громадною пестро-
тою своей вѣчно движущейся діалектической мысли
и ораторскою привычкою быстро переводитъ мысль
въ цвѣтные образы и звучную красоту мѣткихъ
фразъ, Плевако несомнѣнно надѣялся, что есть въ
немъ какой-то матеріалъ для политическаго про-
рока. Такъ обманываются многіе, блестящіе съ по-
верхности, таланты, покуда «проклятые вопросы»
не притиснутъ ихъ въ уголъ и не взглянутъ прямо
въ глаза. Когда очередь рокового экзамена дошла
до Плевако, онъ растерялся и не сумѣлъ сказать
ничего дѣльнѣе, какъ будто въ немъ «никогда не
умирала надежда на введеніе въ Россіи такого по-
рядка жизни, которымъ была когда-то (?!) красна
наша царская старина»! (Рѣчь на предвыборномъ
собраніи въ Москвѣ 14 января 1907 года). Вмѣсто
политической программы, такимъ образомъ, была
пропѣта арія Неизвѣстнаго изъ «Аскольдовой Мо-
гилы», что «въ старину живали дѣды веселѣй сво-
ихъ внучатъ». На «проклятые вопросы» XX вѣка
отвѣчалъ сказочный лепетъ о XVI и XVII вѣкѣ!..
Краснорѣчіемъ политическія рѣчи Плевако (ихъдвѣ
въ первомъ томѣ) нисколько не уступаютъ его су-
дебнымъ рѣчамъ. Онѣ плохи даже не тѣмъ, что въ
нихъ «нѣтъ убѣжденія»: темпераментъ убѣжденія
Плевако умѣлъ профессіонально вызывать въ себѣ,

Издали. Ѳ. Н. Плевако.
145
когда хотѣлъ, даже и для мнѣній, которымъ онъ
гораздо меньше вѣрилъ, и которыя гораздо меньше
были ему нужны. Онѣ плохи безразличною пусто-
тою, вокругъ которой крутится словоизвитіе. Пле-
вако было просто «нечего сказать». И, въ усиліяхъ
спрятать пустоту подъ маску многозначительности,
разражался онъ адвокатскими заключеніями, гром-
кими и эффектными въ ухѣ, но поразительно ни-
чтожными на бумагѣ, точно въ «сценической» пьесѣ
уходъ актера «на хлопки»:
Драгоцѣннѣйшій краеугольный камень нашей граждан-
ственности и предметъ любви безмѣрной, нашъ манифестъ
17 октября, могучій камень: стучитесь! Милліардами искръ
отвѣтилъ онъ в імъ, искръ, свѣтящихся, грѣющихъ и уни-
чтожающихъ то, что худо, веселящихъ и радующихъ тѣхъ,
кто любитъ его, вѣритъ въ него и вмѣстѣ съ тѣмъ вѣ-
ритъ въ свое будущее.
Въ судебныхъ рѣчахъ Ѳ. Н. Плевако этотъ не-
достатокъ никогда не слышенъ. Повѣренный част-
ныхъ интересовъ — защитникъ или обвинитель,
онъ опирался, какъ на каменную стѣну, на конкрет-
ный матеріалъ, которымъ распоряжался, поистинѣ,
съ волшебнымъ мастерствомъ, какъ юристъ, какъ
поэтъ, какъ психологъ. Ивыростали изъ этой трой-
ственности: ораторъ-гигантъ, рѣчь-пламя, слово-
молнія, которое уничтожало противную сторону и
потрясало и разбивало силою своею не только слу-
шателей, но и, прежде всѣхъ, самого вдохновеннаго
ритора. «Самъ плачетъ, а мы всѣ рыдаемъ» —
этотъ ироническій стихъ могъ бы послужить со-
всѣмъ не ироническимъ эпиграфомъ къ собранію
рѣчей Плевако. И плакалъ онъ тогда не по-актер-
ски, не притворно, не показной чувствительности
ради, не «для присяжныхъ», но совершенно — въ
А. В. Амфитеатровъ. XV.	10

146
Мутные дни.
этотъ моментъ — искреннею, изъ буйнаго сердца
вылившеюся слезою ... Рѣчи по дѣлу игуменьи
Митрофаніи (1873, съ нея, какъ извѣстно, нача-
лась всероссійская слава Плевако), рѣчь по дѣлу
Булахъ (1881, обвинялась въ «причиненіи съ корыст-
ной цѣлью разстройства умственныхъ способно-
стей» богатой купчихѣ Мазуриной), рѣчи по дѣламъ
о тяжкихъ семейныхъ и любовныхъ драмахъ (Лу-
кашевича, Прасковьи Качки, Лебедева, Ильяшен-
ко, князя Грузинскаго и пр.) сохранились, какъ сви-
дѣтельства мошной способности Плевако «бить по
сердцамъ съ невѣдомою силою». Первыя двѣ изъ
названныхъ трудно читать безъ волненія даже те-
перь — въ обезцвѣченной печатной передачѣ и три-
дцать лѣтъ спустя!
Человѣкъ мистическаго міровоззрѣнія, Плевако
умѣлъ вліять на судъ и присяжныхъ мистическими
же средствами. Иногда онъ на нихъ сильно сры-
вался (въ Петербургѣ, напр.), но, попадая въ под-
ходящую среду, творилъ ими чудеса. Никто искус-
нѣе Плевако не «фехтовалъ текстами». Съ годами
мистическое настроеніе захватывало знаменитаго
адвоката все глубже и глубже, стало для него ис-
креннею потребностью. Это отозвалось и на его
краснорѣчіи. Если слѣдить за хронологіей рѣчей
Плевако, легко замѣтить одну особенность: чѣмъ
позже по годамъ рѣчь, тѣмъ рѣже Плевако «защи-
щаетъ», — все чаще проситъ извинить и простить,
все слабѣе опирается на право, все крѣпче нажима-
етъ струны милосердія и состраданія. Его кліенты
начинаютъ почти сплошь сходить со скамьи под-
судимыхъ не столько оправданные, сколько поми-
лованные. Присяжные отпускаютъ ихъ не потому,
что убѣдились въ ихъ невинности, но потому, что

Издали. Ѳ. Н. Плевако.
147
пожалѣли: выплакалъ имъ пощаду защитникъ. Ихъ
не обѣлили, но отверзли имъ милосердія двери —
къ покаянію. Кліентамъ Плевако, — въ это время
все больше директорамъ банковъ и разнымъ круп-
нымъ предпринимателямъ, — эти аппеляціи изъ об-
ласти права въ область религіознаго отпущенія грѣ-
ховъ «по душамъ» весьма помогали. Но оратору,
который по дѣлу о скандалѣ на засѣданіи упол-
номоченныхъ московскаго Кредитнаго общества
(1896, дѣло Семенковича) предпочиталъ, вмѣсто
рѣчи по существу, цитировать апостола Павла, ко-
нечно, было уже поздно помышлять о гражданской
роли и метаморфозѣ въ трибуна. И, дѣйствитель-
но, роль не удалась, и метаморфоза не соверши-
лась.

Гадина.
Жилъ-былъ поручикъ Бабаевъ. И совершилъ
онъ нижеслѣдующіе подвиги:
1)	Измѣннически подстрѣлилъ, во время игры
въ «кукушку», своего товарища, стараго капитана
Селенгинскаго, ни въ чемъ предъ нимъ неповиннаго.
2)	Во время погрома ни за что, ни про что за-
рубилъ шашкою сумасшедшаго еврея.
3)	Будучи командированъ въ карательную экс-
педицію, благополучно перепоролъ цѣлую деревню.
4)	Разстрѣлялъ какого-то пильщика, случайно
замотавшагося между баррикадами и къ нимъ совер-
шенно непричастнаго.
5)	Разстрѣлялъ своею властью, не только не
имѣя на то правъ, но даже и не будучи никѣмъ къ
тому побуждаемъ, троихъ, взятыхъ на баррика-
дахъ, революціонеровъ.
Это — главнѣйшія дѣянія поручика Бабаева. Въ
промежуткахъ онъ кривляется въ амурныхъ по-
захъ то передъ сею дамою, то передъ оною, награ-
ждаетъ ребенкомъ жалкую некрасивую жену пса-
ломщика, болѣетъ венерическою болѣзнью, весьма
интересуется такъ называемою «некрофиліей»,
дразнитъ тяжело больного товарища, имъ же пре-
дательски раненаго, и т. п., и т. п.

Издали. Гадина.
149
Полагаю, что, даже не вникая во второстепен-
ныя подробности, уже пяти перечисленныхъ глав-
ныхъ пунктовъ обвинительнаго акта совершенно
достаточно, чтобы читатель закрылъ жизнеописа-
ніе поручика Бабаева съ совершенно опредѣлен-
нымъ впечатлѣніемъ:
— Какая гадина!
Біографъ поручика Бабаева, г. Сергѣевъ-ІДен-
скій — другого мнѣнія. Онъ посвятилъ триста
страницъ весьма убористой печати тончайшему
анализу демонической натуры поручика Бабаева,
выводящей его изъ вѣдѣнія этики и психологіи
обыкновенныхъ смертныхъ. Настолько, что, когда
поручика Бабаева, за творимыя имъ мерзости, при-
стрѣлила «блѣдная дѣвочка въ коричневомъ
платьѣ», то и въ больницѣ, на смертномъ одрѣ сво-
емъ, онъ удостаивается личнаго свиданія и бредовой
полемики съ таинственнымъ «Огромнымъ».
Нѣкоторый мудрецъ проповѣдывалъ птенцамъ
своимъ всемогущество Аллахово.
— Батюшка! — возразилъ одинъ изъ слушате-
лей, — конечно, Аллахъ всемогущъ, но козырнаго
туза покрыть и Онъ не можетъ.
Проповѣдникъ посмотрѣлъ съ сожалѣніемъ и
отвѣчалъ:
— Да Онъ съ тобою, скотиною, и играть-то не
сядетъ.
Боюсь, что этотъ убійственный отвѣтъ прихо-
дится, какъ по Сенькѣ шапка, аккуратъ по мѣркѣ
и поручику Бабаеву, когда г. Сергѣевъ-Ценскій ста-
витъ его въ «безстѣнномъ» лицомъ къ лицу съ
Огромнымъ:
«— Ты доволенъ, Огромный?
«Спокойный хохотъ въ заревѣ глазъ.

150
Мутные дни.
«— Хочу безсмертія, — слышишь ты, Огром-
ный? Чуда хочу! Зажегъ передъ тобой лампа-
ду, — видишь? Болѣлъ съ тобою!.. Смысла
хочу, твоего смысла — гдѣ смыслъ?»
А если бы Огромный удостоилъ «сѣсть играть»
съ поручикомъ Бабаевымъ, ему пришлось бы на-
чать съ «редакціонной поправки»:
— Любезный мой! Зачѣмъ ты врешь даже по-
слѣ смерти? Вовсе ты не мною болѣлъ, но, — да-
же покровитель твой, г. Сергѣевъ-Ценскій свидѣ-
тельствуетъ, — непристойною болѣзнью.
Есть веселая пьеса «Въ горахъ Кавказа», гдѣ
одно изъ дѣйствующихъ лицъ — Прапорщикъ съ
роковымъ взглядомъ. Покуда я читалъ романъ
г. Сергѣева-Ценскаго, нѣсколько разъ приходила
мнѣ въ голову мысль:
— А, вѣдь, прапорщикъ-то, повидимому, выслу-
жился въ поручики. Это — онъ!
Какъ сатирическая фигура, Бабаевъ былъ бы
превосходенъ. Это—неистощимый потокъ самодо-
вольно страдальческаго фразерства, самолюбованія
въ печоринствѣ пошлѣйшаго тона и неизмѣнной мѣ-
щанской выдумки, мишурной болтовни, съ челомъ,
нахмуреннымъ значительно и скорбно, и неугомон-
наго трагическаго лганья, которое стало его второю
натурою и уже, такъ сказать, органически, вольно
и невольно, претъ изъ каждой поры существа его.
Если бы Грушницкій дожилъ до временъ «мистиче-
скаго анархизма», онъ говорилъ бы какъ Бабаевъ
и писалъ бы какъ г. Сергѣевъ-Ценскій: со зву-
комъ! Тѣни не только Марлинскаго, но даже Ка-
менскаго и автора повѣсти «Пинна» могутъ считать
себя отомщенными. Законодательство Бѣлинскаго
рухнуло. Фигуры, прогнанныя имъ изъ литерату-

Издали. Гадина.
151
ры въ посмѣшище, возвращаются, какъ перелиняв-
шіе боги: съ тѣми же манерами, идеями, языкомъ,
только гораздо смѣлѣе, развязнѣе, съ большею го-
товностью къ «неглиже съ отвагою» и съ усовер-
шенствованіемъ въ неограниченной растяжимости
дурного тона. Семидесятилѣтняя школа трезваго
реализма пригодилась этимъ Спиридонамъ-поворо-
тамъ лишь настолько, чтобы черпать изъ нея раз-
рѣшеніе на грубые образы и крупныя слова, кото-
рыхъ старинная аристократическая романтика чо-
порно избѣгала. Больше господа Марлинскіе, Ка-
менскіе и авторы «Пинны», какъ бы они ни назы-
вались въ нынѣшнихъ своихъ перевоплощеніяхъ,
ничему не научились и, подобно Бурбонамъ, ничего
не забыли. Словно не было ни Пушкина, ни Гоголя,
ни Тургенева, ни Достоевскаго, ни Льва Тол-
стого, ни Глѣба Успенскаго, ни Антона Чехова.
Такъ, сразу: вчера — Марлинскій, Каменскій
и «Пинна», сегодня — г. Сергѣевъ-Ценскій и «Ба-
баевъ».
Хочетъ человѣкъ сказать: часы пробили три
Говорилъ:
— Въ это время на стѣнѣ кто-то равнодушный
и скучный выползъ изъ могилы времени и глухо от-
считалъ: «разъ, два, три» ... Потомъ опять уползъ
въ могилу.
Хочетъ человѣкъ сказать, что его утомилл.
стукъ маятника. Говоритъ:
— Мимо медленно ползли душные звуки кача-
ній, похожіе на змѣиныя кольца.
Карманные часы «служили панихиды по дню».
«Старѣли движенія вечеровъ и на глазахъ ко-
стенѣли, какъ судороги утопающихъ».
«Разговорл> началъ томиться, и смѣхъ, какъ

152
Мутные дни.
I Клеопатрина жемчужина, растаялъ въ бока-
лахъ».
Рука «казалась застѣнчивой, какъ красная де-
ревенская дѣвка, которая, фыркая и конфузясь,
прячется въ приподнятый фартукъ».
«Вѣтеръ уныло прогремѣлъ по полю, вѣя по-
I минъ юной покойницѣ».
«Солнце сѣло на верхніе сучья дубовъ и кача-
лось, какъ акробатъ».
«Мысль засвѣтилась сквозь лицо, точно была
ночь, и лицо было фонарь изъ бумаги, а въ немъ,
какъ свѣчка, эта мысль».
Долженъ оговориться: изъ приведенныхъ ци-
татъ, двѣ заимствованы не у г. Сергѣева-Ценскаго,
но — одна у самого Марлинскаго, другая изъ повѣ-
сти подъ Марлинскаго, жестоко высмѣянной В. Г.
Бѣлинскимъ. Но, если читатель не знаетъ этихъ
двухъ фразъ подлинно, то врядъ ли ему удастся вы-
дѣлить ихъ изъ общей трескотни вычуръ словес-
ныхъ, которыя авторъ «Бабаева» почитаетъ образ-
ною рѣчью, но старая эстетика трезваго художе-
ственнаго реализма безжалостно обозвала бы празд-
ною болтовнею посредствомъ «фигуръ и троповъ».
Но и это, въ концѣ концовъ, не столь ужъ
важно. Авторъ — хозяинъ своему перу, и г. Сер-
гѣева-Ценскаго личное дѣло, какимъ путемъ и во
слѣдъ кому пустить его по бумагѣ. Кому нравится
арбузъ, а кому свиной хрящикъ. Въ этомъ отно-
шеніи Тредьяковскій равноправенъ съ Шекспиромъ.
Если г. Сергѣеву-Ценскому пріятно и угодно изъяс-
няться языкомъ Марлинскаго, мы можемъ вчужѣ
удивляться его вкусу, для XX вѣка немножко,
какъ будто, даже и патологическому, но никто не
въ правѣ быть ему указчикомъ: пиши такъ-то, а

Издали. Гадина.
153
не этакъ-то. Не любо — не читай, твоя воля, а
писать, какъ ему любо, его, г. Сергѣева-Ценскаго,
воля.
Но вотъ въ чемъ заковыка. Подобно образцу
своему, Марлинскому, г. Сергѣевъ-Ценскій писатель
талантливый, а, слѣдовательно, заманчивый. Въ
томъ же самомъ «Бабаевѣ» разбросаны эпизоды
рѣдкой художественной правды, которыхъ не мо-
жетъ не признать даже заклятый врагъ вычурной
манеры, въ какой они г. Сергѣевымъ-Ценскимъ по-
вѣствуются. Напримѣръ, весь большой эпизодъ,
подъ заголовкомъ «Одна душа». Блестяще написа-
на фигура денщика Гудкова, живые люди — многіе
изъ офицерства. Уже одно то сопоставленіе, что
г. Сергѣевъ-Ценскій, взявшись за офицерскую среду
провинціальнаго полка послѣ купринскаго «Поедин-
ка», умѣетъ остаться самостоятельнымъ и не скуч-
нымъ, свидѣтельствуетъ, что мы имѣемъ дѣло съ
художникомъ сильнымъ. Манерность манерностью,
а талантъ талантомъ. Кто манернѣе Бальмонта?
А между тѣмъ, не зная, не изучая Бальмонта — по
крайней мѣрѣ въ «Будемъ, какъ солнце» — не вни-
кая въ его щебечущія глубины и наивныя наитія —
развѣ можно сейчасъ говорить съ вѣсомъ и пра-
вомъ о ходѣ и уровнѣ русской поэзіи, о соверше-
ніяхъ и горизонтахъ русской художественной мыс-
ли? Такъ что не въ манерности художника шту-
ка, но въ томъ — ставитъ ли талантъ его позади
своей манерности нѣчто такое, ради чего читателю
стоитъ манерности этой подчиняться и проникать
сквозь нее къ основному смыслу творенія? Про-
дираться сквозь колючія дебри очарованнаго лѣса—
не худое дѣло, когда имѣешь впереди обѣщаніе, что
найдешь теремъ Спящей Красавицы. Въ против-

154
Мутные дни.
номъ случаѣ, — только напрасная трата времени,
силъ и порча платья!
И вотъ тутъ-то приходится съ сожалѣніемъ по-
вторить сказанное уже въ началѣ этой замѣтки.
Идти сквозь очарованный лѣсъ г. Сергѣева-Ценска-
го тяжело, сбивчиво и трудно, а, вмѣсто награды за
подвигъ чтенія, получаешь, въ концѣ концовъ, —
гадину.
Плачущій крокодилъ — вотъ кто, въ полнотѣ
существа своего, этотъ «интересный» поручикъ Ба-
баевъ, къ которому г. Сергѣевъ-Ценскій старается
привлечь не только вниманіе, но и симпатію почтен-
нѣйшей публики. Есть у Некрасова стихи о рус-
скомъ покаянномъ паѳосѣ:
На милліонъ согрѣша,
На милліарды тоскуетъ, —
То-то святая душа!
Поручикъ Бабаевъ — тоже изъ ряда святыхъ
душъ, тоскующихъ по каждой имъ совершенной
мерзости впредь до возможности — по доброволь-
ному любопытству или властному предписанію —
совершить новую, злѣйшую паче прежнихъ. Если
по языку и пристрастію къ блеску аффектаціи по-
ручикъ Бабаевъ — прямой потомокъ Грушницкаго
и бурнопламенныхъ офицеровъ школы Марлинска-
го, которую Лермонтовъ Грушницкимъ пародиро-
валъ, то, по неисправимымъ мелкимъ злобамъ сво-
имъ, по жиденькой натуркѣ, по сознательному без-
силію и кокетливой лѣни на противленіе своей соб-
ственной, извнутри и извнѣ испакощенной, волѣ,
онъ — ближайшій родственникъ тому скорпіону-
импотенту, о которомъ Достоевскій разсказалъ
намъ въ «Запискахъ изъ Подполья». Сердитъ, да

Издали. Гадина.
155
нс силенъ, а охота на силу большая. Въ демоны и
сверхчеловѣки, какъ его ни растаращивай, Бабаеву
не выйти, — ну, а по мелочамъ и въ предѣлахъ ма-
лой отвѣтственности или безотвѣтственности пол-
ной, намерзить весьма въ состояніи. И мерзить. И
послѣ каждой мерзости — крокодиловы слезы. Да
такія, что даже выпоротые Бабаевымъ мужики жа-
лѣютъ:
— Баринъ! Голубь нашъ сизый! Убивается
какъ ... Ничего! Слышь ты, — ничего! Мы стер-
пимъ ...
А за двѣ страницы передъ тѣмъ покаянный по-
ручикъ утонченно, съ спеціальнымъ надругатель-
ствомъ, дралъ бабъ, любуясь, какъ «визгливо взви-
валось тонкое и красное надъ мясистымъ бѣлымъ».
«Тащили новыхъ и новыхъ.
«Было какъ въ мясной лавкѣ, — голыя туши и
кровь... и крики.
«Но не противно было Бабаеву. Было душно,
и въ головѣ стучало и висло.
«— Щепокъ изъ васъ нащеплю, щепокъ, ско-
ты! — кричалъ онъ наклоняясь.
«По лицу бродили пятна. И револьверъ въ рукѣ
былъ зажатъ такъ мертво и цѣпко, точно желѣз-
ный наконечникъ руки изъ семи свитыхъ смертей».
Рука съ желѣзнымъ наконечникомъ изъ семи
свитыхъ смертей! Страшно.
«Мойка! вырвись изъ береговъ твоихъ, раз-
лейся катаклизмомъ, затопи это человѣчество,
взбурись океаномъ, соединись съ вѣчнымъ моремъ
и на волнахъ твоихъ унеси меня туда! туда!
туда?!!?!!!»
Впрочемъ, послѣдній блистательный образецъ
высокаго романтическаго штиля уже опять не изъ

156
Мутные дни.
г. Сергѣева-Ценскаго: это вопить допотопный Эн-
скій, герой, много читавшагося когда-то прадѣдами
нашими, романа «Искатель сильныхъ ощущеній»
(Каменскаго). Бѣлинскій, разбирая романъ этотъ,
принялъ было его за пародію на Марлинскаго.
Въ русской художественной литературѣ немно-
го сценъ, болѣе противныхъ, чѣмъ истерика Ба-
баева въ вагонѣ, когда онъ, послѣ экзекуціи, ѣдетъ
съ высѣченными мужиками. Оказывается, поролъ-
то крестьянъ Бабаевъ не просто, но съ высшею
идеей:
«— Я васъ билъ, да, билъ. Я изъ васъ искру
хотѣлъ выбить, какъ изъ кремня огниво, и не вы-
билъ искры, землеѣды! мѣшки мякинные! Когда я
собаку свою бью, она мнѣ руки кусаетъ, и я ее ува-
жаю за это: самолюбиваго звѣря я уважаю, а ско-
та — нѣть ... нѣтъ!.. Вы свою жизнь прокля-
тые спасали? Избы свои тухлыя спасали, будь вы
прокляты? Что вы спасли? Душу, что ли? Нѣтъ
ея у васъ; души. У скотовъ нѣтъ души, — паръ!
Это вамъ попы наврали, что у васъ душа! Нѣть у
васъ души: черви съѣли!»
— Однако, тятенька, довольно бы ужъ этихъ
куплиментовъ-то слушать, — восклицаетъ, внимая
подобной же рѣчи, Петръ Семибратовъ изъ «Лѣса».
Бабаевъ имѣлъ счастье попасть на болѣе спокой-
ныхъ слушателей. «Отовсюду на Бабаева глядѣли,
придвигаясь, какъ глядятъ на уличную драку, на
акробата, на шарманщика въ праздничный день».
Бабаевъ глубоко возмущенъ столь слабыми резуль-
татами своего краснорѣчія и «закричалъ изсту-
пленно:
«— Да вы понимаете, что я говорю, черти! Вы
понимаете, что не я васъ билъ, а вы меня били?

Издали. Гадина.
157
Я, вѣдь, самъ въ селѣ выросъ, съ ребятами лягу-
шекъ гонялъ, пискарей ловилъ, а! Куда они дѣ-
лись! Кто изъ нихъ душу выбилъ? Человѣческаго
достоинства въ васъ нѣтъ, достоинства, — пони-
маешь?»
— Баринъ! у тебя на боку виситъ отпущенная
шашка. Въ кобурѣ — желѣзный наконечникъ ру-
ки съ семью свитыми смертями. Въ сосѣднемъ ва-
гонѣ — шестьдесятъ винтовокъ, готовыхъ стрѣ-
лять по первой твоей командѣ ... Какъ же послѣ
всего того ты желаешь, чтобы мы съ тобою о чело-
вѣческомъ достоинствѣ своемъ состязались? Мало,
что ли, съ утра пороты твоею милостью? Ты приди
къ намъ вровняхъ, тогда и узнаешь, есть ли въ
насъ человѣческое достоинство, и кто изъ насъ ду-
шу выбилъ. А покуда, чѣмъ орать-то съ ротою за
плечами, посмотрѣлся бы хоть въ зеркало: можетъ
быть, оно тебѣ что-нибудь и скажетъ ...
Къ сожалѣнію, такой естественной и прямой от-
повѣди на свои выкрики Бабаевъ не получаетъ
Г. Сергѣевъ-Ценскій спасаетъ своего любимца отъ
безпощаднаго отвѣта, котораго онъ заслуживаетъ,
и, снимая шляпу, какъ антрепренеръ уличнаго пред-
ставленія, требуетъ отъ зрителей участія къ своему
страждущему герою-сѣкуну, — по крайней мѣрѣ,
такого же, какъ оказываютъ поручику, смущен-
ные его истерикою, мужики. За что? Викторъ
Гюго, во время оно, требовалъ симпатіи къ Гану
Исландцу, Лукреціи Борджіа, Трибуле и пр. во имя
тѣхъ немногихъ искръ глубокой человѣчности, ко-
торая успѣла сохраниться въ безпредѣльномъ ужа-
сѣ этихъ большихъ темныхъ душъ, чтобы, въ роко-
вой часъ испытанія, вспыхнуть прекраснымъ и бла
городнымъ пламенемъ. Но въ поручикѣ Бабаевѣ

158
Мутные дни.
нѣтъ такихъ искръ. Нѣтъ Магдалины, умѣющей
грѣшить, умѣющей и каяться. Нѣтъ Власа некра-
совскаго. Нѣтъ Раскольникова, ни даже Ивана Ка-
рамазова. Нѣтъ ни величія грѣха, ни величія совѣ-
сти, дѣлающей грѣхъ неповторнымъ грознымъ су-
домъ между личностью и обществомъ. А просто —
опять таки:
На милліонъ согрѣша,
На милліарды тоскуетъ, —
То-то святая душа!
Вчера, по приказанію, перепоролъ цѣлое село,
а тяжелое впечатлѣніе — избылъ истерикою съ
краснорѣчіемъ. Завтра — палитъ, какъ автоматъ,
по революціонерамъ, а надъ трупами собственнаго
рукодѣлія опять исторически нервничаетъ:
— Бога новаго искали, за то и убиты. Это —
святые Божьи.
И — двѣ минуты спустя, сперва бьетъ «изъ соб-
ственныхъ рукъ», а потомъ неповинно разстрѣли-
ваетъ пильщика, предъ которымъ только что кри-
вляется своими эффектными фразами, точно прово-
каторъ-доброволецъ. И еще разстрѣлы, и еще вы-
стрѣлы, и опять фразы, и опять истерическія позы
съ конвульсіями самолюбованія. Единственнымъ
смягчающимъ вину обстоятельствомъ для этого
кроваваго пошляка была бы возможность опредѣ-
лить его, какъ неврастеника въ послѣдней степени
недуга, почти уже готоваго въ сумасшедшій домъ,
«на цѣпуру». Задерживающіе центры не работа-
ютъ, — ну, мысль и воля и запрыгали, какъ мячики,
и — «мальчики кровавые въ глазахъ». Въ такомъ
случаѣ «Бабаева» можно было бы понимать просто
какъ патологическую картину извѣстнаго душевна-

Издали. Гадина.
159
го недуга — очень подробную и, во многихъ наблю-
деніяхъ, вѣрную и цѣнную. Но, къ сожалѣнію,
г. Сергѣевъ-Ценскій на такой компромиссъ творче-
ства съ правдоподобіемъ житейскимъ рѣшительно
несогласенъ и прочно стоитъ на томъ, что пору-
чикъ Бабаевъ обрѣтается въ трезвомъ умѣ и твер-
дой памяти до рокового момента, когда пристрѣли-
ла его «дѣвочка съ робкою косою, въ коричневомъ
платьѣ».
Очень сильный въ физіологическомъ наблюде-
ніи, г. Сергѣевъ-Ценскій часто, сквозь фразистый
флеръ своей марлинщины, даетъ нечаянно прощу-
пать въ Бабаевѣ что-нибудь такое ужасное, по
обще-житейской ничтожности, что потомъ, какъ
вдумаешься, только руками разводишь, въ недо-
умѣніи :
— Да что же за охота автору, послѣ такихъ
освѣдомленіи, еще носиться со своею гадиною и вти-
рать очки публикѣ, выдавая плачущаго крокодила
за какого-то мундирнаго Гамлета?
Особенно ярко назрѣваетъ антипатичное впе-
чатлѣніе низменнаго скотства, которое вамъ хо-
тятъ выдать за трагедію, въ эпизодѣ «Проталина»,
гдѣ мы встрѣчаемъ поручика Бабаева тоскующимъ
надъ жертвами черносотеннаго погрома — съ тѣмъ,
чтобы, въ концѣ главы, звѣрски зарубить перваго
встрѣчнаго еврея, да еще завѣдомо сумасшедшаго!
Во время погрома поручикъ болѣетъ какою-то
венерою. Г. Сергѣевъ-Ценскій безжалостно откро-
венничаетъ, какъ это условіе отразилось на престу-
пленіи Бабаева:
«Бабаевъ догналъ еврея и, догнавъ, почувство-
валъ, что онъ боленъ, вспомнилъ противное скольз-
кое тѣло той женщины и подумалъ гадливо: — Она

160
Мутные дни.
тоже была жидовка. Онъ не зналъ, кто она была,
даже не помнилъ ясно лица, помнилъ только про-
клятое природою дряблое тѣло и противный
смѣхъ, — но было почему-то нужно думать такъ,
какъ думалъ онъ: «Она была тоже жидовка».
«Ну, и — рр-разъ!»
И, по обыкновенію, — сейчасъ же крокодиловъ
плачъ:
«Онъ смотрѣлъ на тѣло у своихъ ногъ, и хо-
тѣлось плакать, но руки его, волнистыя, тряскія, не
зависимо отъ того, что ему хотѣлось, объ это са-
мое тѣло вытерли шашку и спрятали ее въ нож-
ны... Ноги дрожали, и шаги были, какъ у пьянаго,
но онъ уже не чувствовалъ, что боленъ».
Вылѣчился, душечка! нашелъ рецептъ!.. Фу,
ты, гадина, безпросвѣтная гадина какая!..
Полагаю, что для характеристики плачущаго
крокодила двухъ эпизодовъ этихъ достаточно. Те-
перь вступаетъ въ очередь начальный первый во-
просъ: зачѣмъ же гадину сію г. Сергѣевъ-Ценскій
въ перлъ творенія возводитъ и, въ качествѣ таково-
го, вывозитъ на книжную ярмарку?
Мы видѣли, что это не обличеніе и не сатира.
Мы видѣли, что это не «человѣческій доку-
ментъ», печатаемый какъ художественная иллю-
страція извѣстнаго типа неврастеніи.
Соціально-дидактическихъ цѣлей г. Сергѣевъ-
Ценскій избѣгаетъ въ творчествѣ своемъ, какъ
злѣйшей ереси. Самъ еще не такъ давно объяв-
лялъ о томъ игЬі е( огЬі въ «Лебедѣ».
Что же остается? Чистое художество? Искус
ство для искусства? Равнодушная все-природная
любовь, одинаково тщательная въ творчествѣ тѣла
Фрины и вонючей железы у хорька? Просто пред-

Издали. Гадина.
161
лагаютъ намъ мастерски описанный зоологическій
видъ?
Но для творчества ап ипсі ійг зісіі г. Сергѣевъ-
Ценскій слишкомъ мало внукъ Гончарова и слиш-
комъ много — внучатный племянникъ, что ли, До-
стоевскаго. Объективизмъ въ романѣ даже не пах-
нетъ. Авторъ ходитъ по пятамъ своего героя, какъ
добросовѣстный и ревностный адвокатъ, и — чѣмъ
пакостнѣе аттестуетъ себя человѣческая гадина,
тѣмъ усерднѣе распинается г. Сергѣевъ-Ценскій,
чтобы читатель расчувствовался и ее, гадину, по-
жалѣлъ. Въ «Проталинѣ» тепло и участливо зву-
чатъ только строки, должныя изображать внутрен-
ніе надломы поручика Бабаева. Ужасы, которыхъ
онъ свидѣтель, передаются съ протокольнымъ холо-
домъ профессіональнаго репортажа, облеченнаго, —
чтобы быть сильнымъ, — въ реторику трескучихъ
словъ и «эксцентрическихъ» отступленій.
«Неизвѣстно, какъ трещали черепа красныхъ
подъ тяжелыми дубинами плотниковъ и молотками
каменотесовъ. Какъ арбузы? Или какъ ящики съ
чаемъ, попавшіе подъ колеса? Пахла ли резеда,
обрызганная мозгомъ и кровью?».
Есть разрядъ «литературно» чувствующихъ лю-
дей, которые, и во время свѣтопреставленія, бу-
дутъ заботиться, главнымъ образомъ, о томъ: за-
мѣчаютъ ли окружающіе покойники, какъ тонко и
подробно они ощущаютъ разнообразный ужасъ ми-
нуты и какъ непохоже на другихъ содрогаются и
отчетливо трепещутъ. Холодная сознательность
этого трагикомическаго кокетства способна къ
самодовольнымъ увлеченіямъ и, въ нихъ, поро-
ждаетъ иногда поразительныя безтактности, въ ко-
торыя никогда не впадетъ, даже грубѣйшею ошиб-
А. В. Амфитеатровъ. XV.	11

162
Мутные дни.
кою своею, наивная и непредумышленная искрен-
ность. По только что приведенной выдержкѣ легко
видѣть, что въ безтактностяхъ такого рода г. Сер-
гѣевъ-Ценскій плаваетъ, какъ рыба въ водѣ, даже
ихъ не замѣчая. И часто, часто такъ на страни-
цахъ «Бабаева». Намыслитъ авторъ, по плану, ока-
тить читателя потокомъ сложно расчитанныхъ и
ловко подобранныхъ впечатлѣній и думаетъ: вотъ-
то ошпарю кипяткомъ! Глядь, — анъ, читателя,
наоборотъ, коробитъ отъ холода: пламенныя сло-
ва застыли въ морозѣ художественнаго безучастія.
Да такъ круто застыли, что ужъ лучше бы ихъ не
начинать, а то — людей неловко. Какъ въ старой
сказкѣ: надо бы пожелать — «канунъ да ладанъ»,
а языкъ сболтнулъ — «носить вамъ не переноситъ,
таскать вамъ не перетаскать». Развѣ можно вѣ-
рить въ серьезность и искренность чувства, кото-
рое въ минуту стихійнаго ужаса подыскиваетъ ли-
тературныя созвучія къ треску череповъ? А то
вотъ еще:
— Сердце услышали ногти пальцевъ. Но мысли
ковали сѣть изъ каленаго желѣза.
Это — самоанализъ убійцы надъ прахомъ жер-
твы. Весьма краснорѣчиво, но, по-моему, въ концѣ
пышной фразы не достаетъ повелительнаго воскли-
цанія:
— Кромѣ!
Помните «Три года» А. П. Чехова и, въ нихъ,
Ивана Васильевича Початкина, который «обыкно-
венныя слова употреблялъ не въ томъ значеніи, ка-
кое они имѣютъ»? А въ поясненіе — «протягивалъ
впередъ руку и произносилъ: — Кромѣ!.. И уди-
вительнѣе всего было то, что его отлично понима-
ли» ... Увы! Въ дебряхъ «Бабаева» потребность

Издали Гадина.
163
въ чудодѣйственномъ «кромѣ» ощущаешь на ка-
ждой страницѣ.
Я не буду останавливаться на любовныхъ эпизо-
дахъ «Бабаева». Ихъ шесть, и, въ большинствѣ,
они правдивы или, по крайней мѣрѣ, вѣроятны, а
одинъ изъ нихъ — «Одна душа» — написан^ и
психологически глубоко, и артистически сильно.
Совсѣмъ хорошая вещь, блестящій этюдъ. Тутъ
даже марлинщина почти не звучитъ, и «кромѣ» къ
разгадкѣ словесныхъ ребусовъ рѣже требуется. Но
содержаніе всѣхъ шести эпизодовъ одинаково обда-
етъ холодомъ той типической нравственности и,
въ значительной степени, тѣлесной импотенціи, ко-
торая такъ характерна для интеллигентнаго нытика
нашихъ временъ, для неврастеническаго буржуа.
Страсть безсильно и трусливо мечется около поря-
дочной и интересной женщины, а разрѣшается — у
жалкой уличной проститутки. Тонкихъ и возвы-
шенныхъ разговоровъ о глубинахъ любви — не
увезти на десяти возахъ, а расплачиваться за на-
копленныя изящества чувствъ беременностью при-
ходится некрасивой, смиренной псаломщицѣ. Если
бы г. Сергѣевъ-Ценскій писалъ сатиру, то эти чер-
ты были бы убійственно, дьявольски кстати. Но
вѣдь мы — въ ѳиміамѣ апологіи! Столкновеніе из-
винительнаго замысла съ правдою, наплывающею
изъ художественнаго инстинкта, порождаетъ въ
этой части «Бабаева» много курьезовъ и трагико-
мическихъ циі рго цио. Въ качествѣ полового не
врастеника, Бабаевъ, конечно, большинство вопро-
совъ, жизнью посылаемыхъ навстрѣчу, пропуска-
етъ черезъ мечты и мысли неудовлетвореннаго сам-
ца. Попалъ къ соціалистамъ, — «а скажите, когда
начнется новая жизнь, некрасивыхъ людей будутъ
11*

164
Мутные дни.
любить женщины?» Узналъ о некрофилическомъ
преступленіи, — сейчасъ же въ умишкѣ примѣрка:
«могу ли я?» ..
Веселый капитанъ Селенгинскій говоритъ пору-
чику Бабаеву:
— Душа моя! Вы думаете, что вы — брюнетъ?
Вы даже вовсе и не блондинъ! Вы сволочь!
Пять минутъ спустя Бабаевъ измѣннически
подстрѣлилъ его во время игры въ «кукушку». —
Крестьянинъ ахнуть не успѣлъ, какъ на него мед-
вѣдь насѣлъ! сказалъ бы при семъ удобномъ случаѣ
довольно близкій родственникъ Бабаева, роковой
поручикъ Соленый изъ чеховскихъ «Трехъ се-
стеръ».
Г. Сергѣевъ-Ценскій употребилъ невѣроятныя
усилія (даже Огромнаго побезпокоилъ!), чтобы
оправдать своего любимца отъ нареканій Селенгин-
скаго и доказать, что Бабаевъ — не сволочь, но
самый настоящій брюнетъ. Однако мыть негра до-
бѣла — неблагодарная задача. Закрываешь романъ
съ непоколебимымъ убѣжденіемъ:
— Капитанъ Селенгинскій человѣкъ дикій и
грубый, но — правъ!

„Конь Блѣдный".
Прочиталъ я «Коня Блѣднаго». Вещь сильно
нашумѣла, хотя по причинамъ не столько литера-
турнымъ, сколько, такъ сказать, «отъ автора за-
висящимъ».
Основная идея или, по крайней мѣрѣ, лейтмо-
тивъ этого удивительнаго произведенія:
Если вошь въ твоей рубашкѣ
Крикнетъ тебѣ, что ты блоха, -
Выйди на улицу
И убей!
Можетъ быть, оно и сильно, но нельзя сказать,
чтобы вразумительно. Если даже допустить басно-
словную возможность столь краснорѣчивой и дерз-
новенной вши, то возникаютъ недоумѣнія:
1.	Слѣдуетъ ли, вообще, заводить вшей въ своей
рубашкѣ?
2.	Если ужъ завелись, то стоитъ ли здравомыс-
лящему человѣку съ ними разговаривать?
3.	Если ужъ ты имѣлъ слабость вступить въ
диспутъ съ вошью, то настолько ли важна тебѣ ре-
путація твоя между вшами, чтобы оправдывать ее
кровавыми эксцессами?
4.	И, наконецъ, если ты одаренъ самолюбіемъ

166
Мутные дни.
болѣзненнымъ, которое даже отъ вши оскорблено
быть можетъ и даже вши въ геройствѣ твоемъ усу-
мниться не дозволяетъ, то нѣтъ ли какихъ-нибудь
средствъ пристыдить скептическую вошь, болѣе
спокойныхъ и менѣе эффектныхъ, чѣмъ — бѣжать
на улицу и убивать перваго встрѣчнаго?
Думаю, что на первые три вопроса отвѣты со
стороны каждаго, обрѣтающагося въ трезвомъ умѣ
и твердой памяти, послѣдуютъ отрицательные. Ни
пристанодержательствовать вшамъ въ рубашкѣ не
слѣдуетъ, ни дискуссіямъ съ ними предаваться, ни,
того менѣе, почитать вшиный авторитетъ обяза-
тельнымъ для себя даже какъ бы до послѣдней по-
велительности.
Грохочетъ Синай въ громахъ и молніяхъ:
— Не убійі
Вошь кричитъ изъ рубашки:
— Ежели не убьешь, то ты блоха!
И, къ великому удивленію нашему, перекрики-
ваетъ синайскіе громы. Человѣкъ неожиданно объ-
являетъ себя вошепоклонникомъ: выходитъ на ули-
цу и приноситъ кровавую жертву, — единственно,
чтобы возстановить себя въ добромъ мнѣніи вши!
Вошь, продолжая сидѣть в*ь рубашкѣ, по всей
вѣроятности, очень смѣется и думаетъ про себя:
— Однако, и уменъ!
Все сіе тѣмъ болѣе изумительно, что если не въ
героѣ, то въ авторѣ «Коня Блѣднаго» чувствуется
человѣкъ несомнѣнно религіозной закваски — и
даже въ чрезмѣрномъ количествѣ. Въ Священномъ
Писаніи онъ начитанъ, какъ... по меньшей мѣрѣ,
какъ тотъ чортъ, который приходилъ къ Лютеру
спорить о догматахъ вѣры. Извѣстно, что нечис-
тый припиралъ Лютера текстами къ стѣнѣ настоль-

Издали. .Конь Блѣдный*.
167
ко тѣсно, что бѣдному теологу однажды не оста-
лось иного аргумента, какъ — запустить въ рога-
таго оппонента чернильницею.
— Средство хорошее, — говоритъ Бёрне. —
Духъ тьмы ничего не боится больше, чѣмъ чернилъ!
Боюсь, что русская революція, которую столь
посрамительно доѣзжаетъ авторъ «Коня Блѣднаго»,
неутомимо переписывая противъ нея полемическіе
тексты изъ евангелія, быстро разглядитъ, что у по-
чтеннаго проповѣдника — рожки подъ скуфьею и
длинный хвостъ подъ полукафтаньемъ.
На русскую революцію написано много паскви-
лей. И врагами ея, и — къ сожалѣнію — неумѣ-
лыми друзьями. Тѣми, для кого простая реальность
русской освободительной борьбы недостаточно
«красива». А потому — освѣтимъ ее прожектора-
ми яко бы индивидуалистической декламаціи, воз-
жемъ вокругъ нея бенгальскіе огни декадентской
шумихи, воспляшемъ въ оргіи эгоизма и эготизма
по обряду Діонисову и, вообще, постараемся блес-
нуть какъ можно очаровательнѣе, чтобы ахнули
отъ насъ всѣ Липочки Большовы.
И, дѣйствительно, автору «Коня Блѣднаго» уда-
лось создать, въ лицѣ «Жоржа», типъ революціоне-
ра — не скажу, чтобы большой вѣроятности, но
обольстительности поистинѣ роковой. Это, ко-
нечно, не Балмашевъ, не Каляевъ, не Гершуни, не
портретъ изъ трагической галлереи покойнаго
«Былого» и «Минувшихъ Годовъ», даже не фигура
изъ «Семи повѣшенныхъ». Нѣтъ. Гдѣ имъ! Куда
имъ! Они были слишкомъ просты, скромны, буднич-
ны, чтобы гарцовать на блѣдномъ конѣ повыше лѣ-
са стоячаго, пониже облака ходячаго. Въ вообра-
женіи г. Ропшина откровенно вьются призраки ста-

168
Мутный дни.
рыхъ разбойничьихъ приключеній, — романтиче-
скій авантюризмъ Дюма-отца и присныхъ ему: Ри-
нальдо-Ринальдини, Атосъ, Портосъ и Арамисъ.
Кровь для Жоржа — «клюквенный сокъ». Жизнь —
сцена театра маріонетокъ. Онъ убиваетъ, потому
что хочетъ убивать. Перестаетъ убивать, потому
что — баста! не хочетъ убивать. Вообще же,
убить и умереть для него — какъ именно для лю-
бого изъ «Трехъ мушкатеровъ», которыхъ онъ
вспоминаетъ очень кстати, — не труднѣе, чѣмъ
именно выпить стаканъ клюквеннаго морса. Ли-
почки Большовы смотрятъ и восхищаются:
— Ахъ, какой мужчина! Вотъ Жоржъ, такъ
Жоржъ! Ужъ именно что Жоржъ!
Черезъ семьдесятъ пять страницъ тянется хва-
лебный гимнъ во славу авантюриста самой несо-
мнѣнной марки, для котораго революція предста-
вляется чѣмъ-то въ родѣ занимательнаго спорта, съ
терроромъ — по личному капризу. «Захочу —
уложу, захочу — пощажу».
«Мнѣ смѣшны мои судьи, смѣшны ихъ строгіе
приговоры. Кто придетъ ко мнѣ и съ вѣрою ска-
жетъ: убить нельзя, не убій? Кто осмѣлится бро-
сить камень? Нѣту грани, нѣту различія. Почему
для идеи убить — хорошо, для отечества — нужно,
для себя — невозможно?»
Такъ разсуждаетъ Жоржъ по умерщвленіи му-
жа своей возлюбленной Елены. Раньше онъ, на-
оборотъ, очень тщательно разбирался между мо-
ралью убійства политическаго и уголовнаго. Но,
послѣ частнаго преступленія, обѣ морали сливаются
для него въ одну, опредѣляющимъ моментомъ ко-
торой становится — субъективное хотѣніе. Поку-
да хотѣлъ — потуда убивалъ. Разонравилось, не

Издали. .Кснь Блѣдный*.
169
хочу убивать, — значитъ, довольно быть «масте-
ромъ краснаго цеха». Понравится опять, — опять
убью. Снова разонравится, — къ чорту все! И без-
различно, что будетъ. Хоть и пулю себѣ въ лобъ.
Бѣдный Жоржъ не подозрѣваетъ одной страш-
ной истины: что, если, до сихъ-то поръ, до част-
наго-то убійства, онъ убивалъ — хотя бы явно съ
политическими мотивами, но втайнѣ повинуясь
лишь личному хотѣнію, капризу охотничьяго спор-
та, — то, значитъ, онъ никогда не былъ политиче-
скимъ преступникомъ. Законное .мѣсто ему, въ
такомъ случаѣ, — среди уголовныхъ убійцъ или, по
снисхожденію человѣческому, въ числѣ опасныхъ
маніаковъ въ родѣ Джека-Потрошителя. Политиче-
ское убійство опредѣляется вовсе не тѣмъ обстоя-
тельствомъ, что посредствомъ его уничтожается
политическое лицо, и даже не результатами, кото-
рые чрезъ то достигаются. Но тѣмъ, что оно со-
вершается сознательными и убѣжденными людьми
во имя твердо сознанной политической цѣли: рго
Ьопо риЫісо. Гармодій и Аристогитонъ, Брутъ и
Кассій, Равальякъ, Шарлотта Кордэ, графъ Паленъ,
при всемъ разнообразіи причинъ, ими руководив-
шихъ, — несомнѣнно, крутомъ, политическіе убій-
цы. Но графъ Анкерстремъ, застрѣлившій швед-
скаго короля Густава III, но женщина убившая
Леона Гамбетта, но Платонъ Зубовъ, — убійцы не
политическіе, но обыкновенные, уголовные, хотя
ихъ преступленіями утранены были въ высшей сте-
пени политическія личности и создались громадныя
политическія послѣдствія. Равнымъ образомъ ни-
когда не можетъ быть политическимъ убійцею так-
же и ремесленникъ убійства, браво, спадассинъ,
Спарафучиле, — даже если бы онъ оказался слу-

170
Мутные дни.
чайно прикосновеннымъ къ политическому убій-
ству. Потому что элементы послѣдняго рождаются
не изъ факта, но изъ мотивовъ факта. Когда, по
порученію короля Филлиппа II, наемный солдатъ
стрѣляетъ въ маркиза Позу, это убійство — без-
спорно политическое. Но политическій убійца въ
немъ — король Филиппъ II, а не стрѣлявшій сол-
датъ. Этотъ послѣдній, выражаясь словами г. Роп-
шина, только — «мастеръ краснаго цеха», то есть,
собственно говоря, палачъ.
Что человѣкъ, сознавъ въ себѣ авантюриста и
палача, можетъ почувствовать къ себѣ глубочай-
шее отвращеніе, это вполнѣ понятно. Крикъ Жор-
жа: «Не хочу быть мастеромъ краснаго цехаі» —
крикъ естественнаго чувства. Самоубійство его
было бы правдиво и глубоко поучительно, если бы
оно вытекало изъ покаяннаго сознанія, что онъ ни-
когда не былъ убѣжденнымъ борцомъ за свободу,
но просто примазался къ борьбѣ этой по страсти
къ приключеніямъ и, въ спортѣ эффектной жесто-
кости, забавлялъ себя убійствами, покуда не выра-
ботался въ «мастера краснаго цеха». Но вѣдь ни
покаяннаго, ни даже сожалительнаго момента на
всемъ протяженіи «Коня Блѣднаго» не обнаружи-
лось. Напротивъ, съ первой страницы до послѣд-
ней, Жоржъ — сплошная надменность, надутая хва-
стливымъ самолюбованіемъ. На товарищей сво-
ихъ — Ваню, Генриха, Эрну, Федора, Андрея Пе-
тровича — онъ смотритъ сверху внизъ, хотя, въ
глазахъ читателя, каждый изъ нихъ неизмѣримо
выше этого великолѣпнаго Жоржа. Потому что
всѣ они — люди большой общественной идеи, на
жертвенникахъ которой просто и привычно сожи-
гаютъ не только свои личныя хотѣнія, но и высшее

Издали. .Конь ВлъдныЛ*.
171
и самое могучее, самое совокупное изъ всѣхъ хо-
тѣній — жизнь. Люди служенія безъ наградъ,
безъ франтовства собою, безъ чаемаго пряника въ
праздникъ. Всѣ они — «политическіе преступни-
ки», но ни одинъ — не «мастеръ краснаго цеха».
И — что, къ слову сказать, производитъ довольно
тяжелое впечатлѣніе — всѣ они, какъ чернорабо-
чіе, трудятся, безотвѣтно рискуя жизнью, на са-
мыхъ тяжкихъ физически и отвѣтственныхъ мо-
рально постахъ. Тогда какъ «мастеръ краснаго
цеха» — то въ качествѣ англійскаго туриста, то въ
качествѣ богатаго инженера — проводитъ свое не-
легальное житіе весьма даже «недурственно»: от-
нюдь не въ смрадѣ извозчичьихъ дворовъ, какъ
Ваня и Генрихъ, и безъ риска взлетѣть на воздухъ
въ лабораторіи бомбъ, какъ несчастная Эрна. Ко-
гда Жоржъ изъявляетъ великодушіе и, послѣ тра-
гической смерти Ѳедора, высказываетъ намѣреніе
лично приняться за черную работу, честный, но
простоватый Генрихъ едва ушамъ своимъ вѣритъ:
«какое счастье! честь какая! вѣдь я — червякъ въ
сравненіи съ нимъ!» ...
Г. В. Ропшину «ужасно нравится его герой».
Поэтому и всѣ дѣйствующія лица повѣсти прекло-
няются предъ Жоржемъ, какъ предъ божествомъ
какимъ-то — жестокимъ, но прекраснымъ. Чѣмъ
великолѣпный Жоржъ заслужилъ такое безапелля-
ціонное поклоненіе въ средѣ окружающихъ, далеко
недюжинныхъ людей, — авторъ, къ сожалѣнію,
счелъ излишнимъ показать въ дѣйствіи. Мы долж-
ны принять величіе Жоржа въ кредитъ, — и въ
этомъ кредитномъ обязательствѣ — громадный
пробѣлъ «Коня Блѣднаго».
Нѣкто сказалъ мнѣ:

172
Мутные дни.
- Какъ замѣтно жизнь и мысль человѣческая
идутъ по окружности и — рано или поздно - воз-
вращаются къ точкамъ, откуда вышли! Посмотрите
въ «Конѣ Блѣдномъ»: вѣдь этотъ Жоржъ — про-
сто Печоринъ, затесавшійся въ революцію ...
Отсутствіе оригинальности, начитанная подра-
жательность — вообще существенные недостатки
«Коня Блѣднаго». Рѣдко въ нихъ чувствуешь ав-
тора въ собственномъ его домашнемъ платьѣ, все
больше шьетъ онъ себѣ костюмчики по картин-
камъ «послѣднихъ и наимоднѣйшихъ образ-
цовъ-съ». Фасончиковъ Леонида Андреева, конеч-
но, больше всего. Но — что правда, то правда.
Изъ стариковъ-классиковъ, Лермонтовъ, несомнѣн-
но, наложилъ на г. Ропшина печать свою. Попытка
создать новаго Печорина отразилась не только въ
интересной фигурѣ великолѣпнаго Жоржа, но и въ
концепціи романа, и даже во внѣшней формѣ днев-
ника, сжатаго и — надо отдать справедливость —
красиво лаконическаго, какъ написанъ и «Герой
нашего времени». Включительно до смѣшной слу-
чайности во встрѣчѣ начальной фразы:
— Вчера вечеромъ я пріѣхалъ въ И.
— Вчера я пріѣхалъ въ Пятигорскъ...
У Жоржа есть своя Вѣра — голубоглазая, съ
тяжелыми косами, Эрна. Есть своя княжна Мэ-
ри — сѣроглазая, въ черныхъ косахъ, Елена. Есть
разбойничья дуэль навѣрняка съ Грушницкимъ...
то бишь! — съ мужемъ Елены. Печоринъ вѣритъ
въ гадалку, предсказавшую ему смерть отъ злой
жены. Жоржъ покупаетъ предсказаніе у дѣвченки,
продающей прохожимъ «счастье. Печоринъ —
фаталистъ: испытываетъ судьбу въ борьбѣ съ пья-
нымъ казакомъ-убійцею, Жоржъ — фаталистъ: ис-

И зла ли. „Конь Блѣдный*.
173
пытываетъ судьбу въ рискованномъ обществѣ ко-
котки-шпіонки и пьянаго жандармскаго полковни-
ка. , Если прибавить къ этому довольно ловкую по-
дражательность въ тонѣ и темпераментѣ разсказа,
то, право, не удивительно, что, перевертывая стра-
ничку, почти ждешь встрѣтить дальше:
— Да, такова была моя участь съ самаго дѣт-
ства! Всѣ читали въ моемъ лицѣ признаки дурныхъ
свойствъ...
И т. д., и т. д.
И, тѣмъ не менѣе, вопреки накопленію внѣш-
нихъ сходствъ и подражаній, Жоржъ не Печо-
ринъ. Подъ Печорина, какъ бываетъ мебель подъ
дубъ и подъ орѣхъ., но не Печоринъ. «Кишка тон-
ка!», какъ восклицала покойная старуха Левкѣева
въ какомъ-то допотопномъ водевилѣ. Ни даже
Тамаринъ Авдѣева, ни даже «М-г Батмановъ» Пи-
семскаго — фигуры, которыми нѣкогда было до-
бито романтическое печоринство на Руси. Тамъ,—
даже въ крайностяхъ карикатуры, — оставалась,
хотя бы и трагикомическая, красивость «стиля»,
какъ говорятъ теперь, «хорошаго тона», какъ го-
ворили въ старину. Почитайте-ка въ «Исторіи
моего современника», какъ увлекался Батмановымъ
въ ранней юности своей Вл. Г. Короленко, именно
за красивость эффекта, за хорошій тонъ. А ужъ
какой же тутъ стиль и хорошій тонъ:
Если вошь въ твоей рубашкѣ
Крикнетъ тебѣ, что ты блоха, —
Выйди на улицу
И убей!
Стиль — характеръ и искренность «наединѣ съ
своей душой». Хорошій тонъ исключаетъ возмож-

174
Мутные дни.
ность сознательной лжи человѣка предъ самимъ
собою. Печоринъ, при всемъ ужасѣ холодной пу-
стоты, разлитой въ существѣ его, трагически стиль-
ная натура въ высшей степени хорошаго тона, по-
тому что онъ глубоко правдивъ. Ему нѣтъ надоб-
носги изобрѣтать для себя романтическія слова и
позы. Ихъ родитъ самая природа его такъ же есте-
ственно и просто, какъ орхидея вырабатываетъ
свой вычурный цвѣтокъ. Поэтому Печоринъ —
настоящій человѣкъ фатума и типъ глубоко траги-
ческій, даже въ пустыхъ и ничтожныхъ обстоятель-
ствахъ праздной свѣтской жизни, какъ показалъ
намъ его Лермонтовъ. Комическое можетъ во-
рваться въ этотъ типъ, но — не извнѣ. Печоринъ
не позволить никому другому сдѣлать его смѣш-
нымъ. Если хотятъ замѣшать его въ водевиль, то
водевиль роковымъ образомъ, механически, самъ
собою, превращается въ трагедію. Комическое въ
печоринствѣ начинается изнутри, — когда прики-
нуться орхидеей желаетъ картофельный цвѣтокъ,
когда сойти за Печорина старается Тамаринъ,
т-г Батмановъ, когда норовитъ имъ вырядиться
Иванъ Александровичъ Хлестаковъ или — увы! —
Жоржъ изъ «Коня Блѣднаго». Потому что, въ
концѣ концовъ, Жоржъ — Хлестакову, если не
родной братъ, то двоюродной. Только — тридцать
тысячъ курьеровъ, которые нѣкогда скакали къ Хле-
стакову съ приглашеніемъ управлять департамен-
томъ, нынѣ пересѣли на «блѣдныхъ коней», чтобы
скакать къ Жоржу, съ трогательною мольбою:
— Георгій Александровичъ! Пожалуйте упра-
влять революціей!
А — затѣмъ — все по порядку, уже прямо и
цѣликомъ изъ «Ревизора»:

Издали. .Копь Блъдный".
175
— «Извольте, господа, я принимаю должность,
я принимаю», говорю: «такъ и быть», говорю, «я
принимаю, только ужъ у меня: ни, ни, ни! ужъ
у меня ухо востро! ужъ я... О! Я шутить не лю-
блю, я имъ всѣмъ задалъ острастку. Да что въ
самомъ дѣлѣ? Я такой! я не посмотрю ни на ко-
го... я говорю всѣмъ «Я самъ себя знаю, самъ!»
Это Хлестаковъ. А вотъ — Жоржъ:
«Генрихъ мнѣ говоритъ:
«— Жоржъ, все погибло.
«Кровь заливаетъ мои щеки.
«— Молчать!
«Онъ, въ испугѣ, отступаетъ на шагъ.
«— Жоржъ, что съ вами?
«— Молчать!»
Именно — «у меня ни-ни-ни! держать ухо во-
стро!» И — «я хочу», «я захотѣлъ», «я расхо-
тѣлъ» ... Только и разговора! Андрей Петровичъ
сидитъ съ Жоржемъ и совѣтуется о революціонной
тактикѣ. Жоржу это — ножъ острый. «Я не хочу
его видѣть. Не хочу говорить о дѣлахъ. Я знаю
его слова, благоразумныя поученія». Кромѣ самого
Жоржа, Жоржу ничто другое не интересно:
«Я самъ себя знаю! самъ!»
Хлестаковщина можетъ лгать вверхъ — ари-
стократически и внизъ — демократически. Ивану
Александровичу льстило лгать вверхъ: будто онъ
держитъ въ страхѣ и трепетѣ государственный со-
вѣтъ. Жоржу лестно лгать внизъ и пугать публику
требовательною вошью въ рубашкѣ ... Увы! Иванъ
Александровичъ врядъ ли хорошо понималъ, что
это, собственно говоря, за шутка такая — государ-
ственный совѣтъ, а Жоржъ врядъ ли испытывалъ
когда-либо ощущеніе вши, ютящейся въ рубашкѣ.

176
Мутные дни.
Ибо тѣ, кому подобное ощущеніе знакомо реально,
не умозрительно, не вступаютъ со вшами въ байро-
ническую полемику, ведущую къ байроническому
же выступленію на улицу, съ цѣлью изумить міръ
злодѣйствомъ, но употребляютъ, свободное отъ
чернаго труда, время свое именно на тотъ полез-
ный предметъ, чтобы избавить платье и тѣло свое
отъ сказанныхъ зловредныхъ насѣкомыхъ. Заве-
лась вошь, — вычесывай ее и бей, а импульсовъ мо-
рали отъ нея искать — и смрадно, и тщетно. Ибо
вошь, — такъ она вошь и есть, и отъ вшиваго им-
пульса будетъ и мораль вшивая.
Когда «Конь Блѣдный» достигъ эмигрантскихъ
круговъ за границею, публика ихъ откликнулась
дружнымъ приговоромъ:
— Да это — моральная азефщина!..
Хочу — буду революціонеромъ.
Хочу — буду Смердяковымъ.
Хочу — буду «хлестать лошадь по глазамъ».
Хочу — возьму первую встрѣчную женщину.
Хочу — брошу!
Хочу — убью.
Хочу — помилую.
Хочу — сдѣлаюсь «мастеромъ краснаго цеха».
Хочу — опредѣлюсь въ Азефы.
Да, да! Почему же нѣтъ? Если можно «бросить
все» ради чужой жены Елены, то развѣ нельзя «бро-
сить все» ради иныхъ страстей и страстишекъ,
которыя псевдонимъ Ивана Николаевича Толстого
раздѣли въ нарицательное нынѣ имя Евно Азефа?
Если силою хотѣнія «все дозволено», до разбой-
ничьяго выстрѣла по любовному сопернику вклю-
чительно, то почему хотѣнію не обостриться до хо-
тѣнія перекочевать изъ «мастеровъ краснаго цеха»

V
Издали. .Конь Блѣдный*.
177
просто въ заплечные мастера? Вѣдь, если за хотѣ-
ніемъ не кроется ничего, кромѣ пустого темнаго
мѣста, въ которомъ, нетопырю подобно, мечется
безтолковая и слѣпая жажда сильныхъ ощущеній,
то такому стихійно безхарактерному хотѣнію,
дѣйствительно, «все возможно», лишь бы хватало
силъ осуществлять свои вожделѣнія.
Но — какое же страшное и нелѣпое чудище
жестокой пошлости рождается подъ апоѳеозомъ
этой искусственной, напускной вседозволенности!
Когда Хлестаковъ пытается показаться Байрономъ,
получается гримасничающій Смердяковъ. «Непо-
бѣдимой силой приверженъ я къ милой ... Все доз-
волено ... Вошь въ рубашкѣ ... выйди на улицу и
убей!» Г-жа 3. Гиппіусъ писала про одного русскаго
беллетриста, что его сочиненія напоминаютъ ей за-
холустнаго акцизнаго, который, на вечеринкѣ, во
время кадрили, непремѣнно старается огорошить да-
му свою какъ можно болѣе мрачнымъ, отмѣнно бай-
роническимъ анекдотомъ. Нельзя сказать, чтобы
сихъ акцизно-смердяковскихъ усилій чуждъ былъ и
«Конь Блѣдный» г. Ропшина. Но анекдотъ анек-
доту рознь. Иной — отчего не разсказать во бла-
говременіи, а другой лучше бы придержать про себя.
И — къ сожалѣнію — акцизно-смердяковскій бай-
ронизмъ «Коня Блѣднаго» — не изъ тѣхъ анекдо-
товъ, которые дѣлаютъ честь изобрѣтателю и раз-
сказчику.
И солнце не безъ пятенъ. Русское освободи-
тельное движеніе имѣло, имѣетъ и будетъ имѣть
свои недостатки. Но смердяковскаго ломанія,но ме-
лодраматической неискренности, но дешевой рисов-
ки, мѣщанскаго эффекта ради, отродясь въ немъ не
бывало, нѣтъ и не должно быть. Не можетъ быть.
А. В. Амфитеатровъ. XV.	12

178
Мугные дни.
Если бы «Конь Блѣдный» былъ напечатанъ въ
журналѣ съ менѣе хорошею репутаціей, чѣмъ «Рус-
ская Мысль», публика приняла бы его какъ пас-
квиль на боевыя силы русскаго освободительнаго
движенія. Полупортретность нѣкоторыхъ дѣй-
ствующихъ лицъ, собранныхъ съ признаками и на-
меками, по которымъ легко назвать ихъ оригиналы
(Эрна, Ваня, Андрей Петровичъ), еще ярче подчер-
киваетъ это печальное впечатлѣніе. И не легко
удержаться отъ негодованія, когда видишь, напри-
мѣръ, какъ подъ умышленно искаженнымъ каран-
дашемъ г. Ропшина общеизвѣстныя нѣжныя черты
«Вани» обращаются въ елейный обликъ чуть не
юродиваго, въ которомъ князь Мышкинъ Достоев-
скаго смѣшался съ царемъ Ѳедоромъ Ивановичемъ
Алексѣя Толстого въ почти карикатурную амаль-
гаму. И такъ-то — со всѣми. Маски — какъ
будто и тѣ, но въ нихъ забрался Хлестаковъ и пу-
чится изъ-подъ нихъ обманными, чужими глазами,
кривитъ изъ-подъ нихъ въ клеветническую ухмыл-
ку чужія, лживыя губы.
Если повѣрить автору «Коня Блѣднаго» на сло-
во, будто дѣятели освободительной борьбы, въ са-
момъ дѣлѣ, таковы, какъ ему угодно было предста-
вить ихъ любопытствующей публикѣ, можно было
бы, поистинѣ, придти въ отчаяніе. Помните — въ
«Макбетѣ»?
Малькольмъ. Скажи, такой достоинъ ли быть
вождемъ? А я таковъ.
Макдуффъ. Быть вождемъ? О, нѣтъ! И просто
жить онъ даже не достоинъ.
Однако, болѣзненныя выдумки современной
мнимо-революціонной беллетрестики,въродѣ пресло-
вутой андреевской «Тьмы», безцеремонно исказив-

Издали. «Конь Блѣдный”.
179
шей въ водопады фантастической элоквенціи весьма
простой и реальный эпизодъ изъ жизни и похожде-
ній революціонера Р—га, или, вотъ, нынѣшняго
«Коня Блѣднаго», — встрѣчаютъ твердую факти-
ческую отповѣдь въ многочисленныхъ запискахъ,
мемуарахъ и тому подобныхъ документахъ, обна-
родованныхъ за послѣдніе годы и въ Россіи и за
границею бойцами настоящими, существующими во
плоти и крови, а не изъ воздуха и бреда сплетен-
ными. Возьмите записки Гершуни. Прочитайте
послѣднія статьи Бориса Савенкова. Вы увидите,
что между ихъ міровоззрѣніемъ и міровоззрѣніемъ
«Коня Блѣднаго» разстояніе — какъ отъ Сиріуса
до пинскаго болота. И — ужъ пусть извинить
г. «Ропшинъ»: въ вопросахъ революціонной психо-
логіи, какъ свѣдущимъ людямъ, міръ повѣритъ, ко-
нечно, Гершуни и Борису Савенкову, а не «Коню
Блѣдному». На немъ же, какъ хотите, приска-
калъ къ намъ въ этотъ разъ не ангелъ смерти,
но — повторяю — только Иванъ Александровичъ
Хлестаковъ, въ сопровожденіи всѣхъ 35,000 своихъ
курьеровъ.
12*

„Морская болѣзнь"
(Отвѣть читательницѣ.)
Курсисткѣ Бр., Одесса. Разсказъ, объ идеѣ ко-
тораго вы ставите мнѣ вопросъ, принадлежитъ перу
писателя, очень мною уважаемаго и дружески лю-
бимаго. Въ новой русской беллетристикѣ «послѣ
Горькаго» Купринъ едва ли не одинъ заслуживаетъ
имени «художника слова», потому что онъ постигъ
тайну эпическихъ красокъ Льва Толстого, пейзаж-
ныхъ проникновеній и жанровыхъ мазковъ Антона
Чехова. Но въ этомъ разсказѣ, при всемъ добромъ
желаніи, я не могу найти рѣшительно никакой идеи,
кромѣ развѣ той, что человѣку спѣшно понадобил-
ся крупный гонораръ. Ну, присѣлъ къ столу и
«накаталъ» нѣсколько неряшливыхъ и блѣдныхъ
страницъ на пикантную тему, обезпеченную къ
сбыту на нынѣшнемъ печатномъ рынкѣ по самой
высокой цѣнѣ. Одна изъ тѣхъ легкомысленныхъ
небрежностей къ своему имени и авторитету, что
такъ печально свойственно русскому писателю во-
обще, а Куприну въ особенности. Русскій писа-
тель — большой скептикъ насчетъ своего отраже-
нія во вниманіи читающихъ массъ. Все еще онъ не
привыкъ, что русскій читатель уже не почитываетъ,
а читаетъ, а потому — нѣтъ-нѣтъ, да и самъ забу-

Издали. .Морская болѣзнь*.
181
дется въ старую сословную манеру пописывать вмѣ-
сто того, чтобы писать. Если бы подъ «Морскою
болѣзнью» не стояла подпись Куприна, вы, вѣроят-
но, даже и не задумались бы надъ этимъ произве-
деніемъ, а прямо зачислили бы его въ отдѣлъ, ко-
тораго оно—законное достояніе: въ порнографиче-
скій. Я считаю порнографіей всякую литературную
картину половой жизни, если она не есть несомнѣн-
ный человѣческій документъ. То есть — написана
по воображенію, а не по знанію, и представляетъ
собою опытъ мнимо-психологическаго жеванія и
смакованія мнимомудрыхъ вопросовъ, на которые
физіологія даетъ отвѣты прямые, короткіе, ясные.
Можетъ быть, они не весьма лестны для самолюби-
выхъ «царей вселенной», мнящихъ себя быти паче
всякой твари земной. Зато положительное знаніе
и научное наблюденіе не солгутъ никому и никого
не развратятъ. Какую бы грязь ни пришлось имъ
изслѣдовать, они остаются чистыми и цѣломудрен-
ными. Къ ихъ объективному методу и письму оди-
наково не липнутъ и міазмы, и благоуханія. Раз-
сказъ Куприна, изображающій чисто физіологиче-
ское воздѣйствіе организма на организмъ, именно
тѣмъ, однако, и грѣшенъ, что съ физіологическими-
то данными онъ совершенно не считается. Не гово-
ря уже о томъ, что фальшивое размазываніе ужа-
совъ въ каютѣ (напримѣръ, эпизодъ со слюною,
физіологически невозможный въ подобныхъ слу-
чаяхъ), реалистъ Купринъ могъ бы смѣло предо-
ставить сочинителямъ въ родѣ Арцыбашева и Ана-
толія Каменскаго, принципіально промѣнявшимъ
непосредственное наблюденіе на интуицію сладо-
страстной мечты.
Но возьму даже вашъ главный вопросъ: о страи-

182
Мутные дни.
номъ восторгѣ, пережитымъ госпожею путеше-
ственницею въ объятіяхъ насильника-юнги, тогда
какъ она никогда не испытывала подобныхъ во-
сторговъ въ объятіяхъ любимаго мужа. Что тутъ
психологическаго и почему нужно искать психоло-
гическихъ разгадокъ для чисто физіологической
эмоціи? Помните чудесный разсказъ Чехова «Име-
нины»? Въ какую изломанную нудность преврати-
лась бы его героиня, если бы авторъ не далъ чита-
телю знать, что она беременна и носитъ ребенка
очень тяжело. Вотъ образецъ того, какъ художни-
комъ должна быть обрабатываема половая тема.
Другой огромный писатель, Бьернсонъ, осмѣлился
подойти съ той же физіологическою мѣркою къ
странностямъ даже столь поэтической дамы, какъ
Марія Стюартъ. И, конечно, поведеніе взбалмош-
ной шотландской королевы стало понятнѣе и го-
раздо болѣе поддается оправданію съ тѣхъ поръ,
какъ Бьернсонъ обратилъ свое художественное вни-
маніе на лѣтописныя отмѣтки о совпаденіи ея грѣш-
ныхъ капризовъ со сроками ея беременности. Я
думаю, что и Купринъ — вмѣсто того, чтобы ста-
новиться въ притворный тупикъ предъ внезапнымъ
экстазомъ госпожи изъ «Морской болѣзни» —
могъ бы очень легко рѣшить свой ребусъ краткими
данными о темпераментѣ этой дамы, о способѣ ея
питанія и т. п. Потому что подобныя условія, при
встрѣчѣ съ такою физіологическою случайностью,
какъ описанное Купринымъ насиліе, дѣйствительно,
могутъ образовать въ организмѣ сложность безсо-
знательныхъ силъ, иногда способныхъ побѣдить
психологическую реакцію стыда, страха, отвраще-
нія, заглушить разумное сопротивленіе восторжен-
ною оргіей животнаго инстинкта. Вообще, про-

Издали. .Морская сользнь*.
183
стите, весь этотъ предметъ слишкомъ щекотливъ,
чтобы договориться о немъ до конца на столбцахъ
общей печати. Любой слѣдователь или адвокатъ
по уголовнымъ дѣламъ скажутъ вамъ, что тѣмъ-то
дѣла о насиліяхъ противъ женской чести и выдѣ-
ляются въ категорію преступленій сомнительныхъ,
требующихъ особо внимательнаго разслѣдованія,
что во многихъ изъ нихъ несомнѣнно наблюдается
моментъ, когда психологическій моментъ само-
заіцитной борьбы исчезаетъ въ физіологическомъ
моментѣ пробудившагося инстинкта. Казалось бы,
прекращеніе борьбы и соучастіе жертвы въ насла-
жденіи уничтожаютъ понятіе насилія? Однако, ни
одинъ опытный юристъ не затруднится квалифици-
ровать подобное преступленіе именно насиліемъ,
упорству котораго лишь удалось обезсилить свою
жертву и потрясти ея нервную систему до невоз-
можности сопротивленія, совершенно такъ же, какъ
достигаются подобные результаты чрезъ одурмане-
ніе виномъ, гашишемъ, настоемъ шпанскихъ му-
шекъ и т. д. И мало ли какими не только физіоло-
гическими, но даже анатомическими подробностями
всякія эти «морскія болѣзни» могутъ осложняться.
Что касается холода, который невольно легъ
между мужемъ и невинно прегрѣшившею женою и
заставилъ ихъ разойтись, несмотря на то, что су-
пруги не перестали ни быть, ни считать другъ друга
прекрасными людьми, тутъ Купринъ, къ сожалѣнію,
совершенно правъ. Говорю: къ сожалѣнію, — по-
тому что онъ ограничился холоднымъ и покорнымъ
признаніемъ факта, противъ котораго хотѣлось бы
слышать изъ устъ художника протестъ яркій и убѣ-
дительный. Многія тысячелѣтія мужевластнаго об-
щественнаго устройства, едва дрогнувшаго за два

184
Мутные дни.
послѣднія столѣтія, широко протянули длинныя и
глубокія наслѣдственныя тѣни. Имъ суждено еще
долго тяготѣть надъ землею, покуда не разсѣетъ
ихъ свѣтъ уравнительной эволюціи половъ. Очень
рѣдки даже въ самой интеллигентной передовой сре-
дѣ мужчины, совершенно чуждые половой ревности,
хотя бы въ той выродившейся формѣ безсознатель-
ной брезгливости, которая самому себѣ стыдна и
противна, какъ проявляетъ ее господинъ мужъ изъ
«Морской болѣзни». То и дѣло въ обществѣ ви-
дишь: позитивистъ, въ историческомъ матеріализ-
мѣ воспитанъ, Маркса проштудировалъ, Михайлов-
скаго на зубокъ знаетъ, равноправіе женщины въ
свою политическую программу непремѣннымъ усло-
віемъ ставитъ, — и все это совершенно искренне,
страстно, съ готовностью къ дѣятельному подвигу
и жертвѣ. Ну, а — глядишь: ошиблась его супруга
любовишкою къ товарищу, либо даже, вотъ какъ
въ «Морской болѣзни», стала жертвою насилія слу-
чайныхъ негодяевъ, — сейчасъ же и заговорили на
днѣ души голоса задавленнаго атавизма. Дуется
самецъ на самку свою — самъ не знаетъ, за что,
потому что въ настоящей-то причинѣ ему сознать-
ся предъ собою совѣстно: ужъ больно некультур-
на! — А «раскрашивать воронѣ перья» самоана-
лизъ мѣшаетъ.
Разговоръ о видоизмѣненіяхъ ревности завелъ
бы меня слишкомъ далеко, да и пришлось бы повто-
ряться: въ статьяхъ своихъ по женскому вопросу
я много уже говорилъ объ этомъ вырожденіи права
половой собственности. Если хотите, возьмите въ
библіотекѣ 3-е изданіе моего «Женскаго нестрое-
нія» и «Викторіи Павловны»: тамъ на эгу тему на-
писано довольно много. Ж::зл въ странахъ типи-

Издали. „Морская болѣзнь*.
185
чески-буржуазныхъ культуръ, во Франціи, южной
Германіи, Австріи, наблюдаешь собственническую
ревность въ наивной и грубой откровенности даже
на такихъ интеллигентскихъ высотахъ, что едва
глазамъ и ушамъ своимъ вѣришь. Наша русская
интеллигенція болѣетъ этимъ недугомъ все-таки
менѣе остро — и чаще въ формахъ, такъ сказать,
скрытаго туберкулеза. Вѣдь скажите барину изъ
«Морской болѣзни», что, въ концѣ-то концовъ и
въ глубинѣ-то глубинъ, онъ просто обиженъ въ
своемъ достоинствѣ самца, посрамленнаго конкур-
ренціей, и ревнуетъ супругу свою къ ея нечаянному
открытію въ этомъ отношеніи сравнительной сте-
пени: онъ ужасно обидится, наговоритъ оскорблен-
но-изящныхъ словъ и напуститъ полную комнату
тончайшей психологіи. Но въ томъ-то и бѣда,
что — гдѣ тонко, тамъ и рвется.
Герои Куприна, — одинъ изъ-за мутной, блѣд-
ной ревности куда-то въ пространство, другая по
такому же мутно-призрачному стыду, съ примѣсью
инстинктивной обиженности невиннаго страданія
(по моему, все-таки, болѣе понятной, потому что
брезговать женою супругъ «Морской болѣзни» не
имѣетъ ни права, ни основаній), — расходятся, бу-
дучи сейчасъ не въ состояніи даже вести общую ра-
боту. Когда-нибудь встрѣтимся въ общемъ дѣлѣ,
а сейчасъ быть вмѣстѣ душа не терпитъ. Значитъ,
не было органической связи въ рабочей общности
ихъ. Тамъ, гдѣ такая связь имѣется, она не рвется
изъ-за несчастныхъ случаевъ, стихійною внезап-
ностью своею похожею на ударъ молніи. Русское
крестьянство, въ которомъ баба — необходимая
рабочая сила, безъ нея же мужику въ хозяйствѣ ни-
какъ не обернуться, весьма либерально въ во-

186
Мутные дни.
просахъ половой ревности. Конечно, бываютъ до-
вольно часто случаи ужасныхъ расправъ съ женами
за добровольную измѣну. Но я рѣшительно не мо-
гу припомнить ни изъ жизни, ни изъ литературы
случая, чтобы крестьянинъ ревновалъ жену къ слу-
чайности насилія. Насильнику-то онъ ребра пере-
считаетъ, можетъ быть, и голову проломитъ, и на
тотъ свѣтъ паспортъ пропишетъ. Но здравый
смыслъ работника и прямой взглядъ на свои бли-
жайшіе интересы подсказываютъ ему, что бабу-то
истязать не за что: она тутъ ни при чемъ, и въ
повседневной трудовой жизни, ихъ связующей, не-
вольный грѣхъ пострадавшей женщины ничего не
измѣнитъ къ худшему. «Тѣмъ море не испогани-
лось, что собака лакала», — вотъ какъ ликвидиро-
валъ бы мужъ приключеніе «Морской болѣзни»,
если бы оно произошло въ крестьянской средѣ.
Вездѣ, гдѣ женщина — большая и сознанная не-
обходимость, мужская ревность поневолѣ смиряет-
ся и обрѣтаетъ себѣ узду. Напримѣръ, въ духо-
венствѣ. Укажу вамъ для примѣра на недавнюю
повѣсть Гусева-Оренбургскаго, кажется, въ XXIII
книжкѣ «Знанія». Авторъ, большой знатокъ свое-
го быта, рѣзкими чертами отвѣчаетъ именно на эту
тему: о безсиліи ревности въ духовной семьѣ. Что
ее побѣждаетъ? Возвышенное чувство религіоз-
наго всепрощенія? Нѣтъ, этимъ качествомъ ба-
тюшки Гусева-Оренбургскаго не весьма злоупо-
требляютъ. А просто — «одна у попа попадья, да
и та послѣдняя»: страхъ вѣчнаго вдовства заста-
вляетъ мужей дорожить женами. Сверхъ того,
если жена священника обличена въ распутной жи-
зни, мужу запрещается священство. Въ такихъ
условіяхъ выборъ между житейскою выгодностью

Издали. „Морская болѣзнь".
187
жены и ревностью къ ея необличенной, хотя из-
вѣстной, измѣнѣ, конечно, въ девяти случаяхъ изъ
десяти, окажется не въ пользу ревности. Конечно,
бываютъ страшныя исключенія, но они, какъ всѣ
исключенія, только подтверждаютъ правило. Въ
общемъ же, скрыть и проглотить обиду выгоднѣе,
чѣмъ разыграть Отелло въ полукафтаньѣ.
И въ русской буржуазіи, и въ русской интелли-
генціи мужчина стоитъ въ условіяхъ слишкомъ бо-
гатаго женскаго выбора. Гдѣ его нѣтъ, тамъ смяг-
чаются брезгливости ревности, исчезаетъ надмен-
ность собственника, рождается половое взаимопо-
ниманіе, начинаютъ звучать примирительныя ноты
естественнаго подбора. Мнѣ хочется напомнить
вамъ конецъ «Дуэли» Антона Чехова: плохо сожи-
тельство Лаевскихъ, а вѣдь все же оказалось луч-
ше и глубже союза купринскихъ сухарей ...
Вы можетъ быть скажете:
— Да, вы говорите объ органической связи
чрезъ добычный, пропитывающій трудъ. Но вѣдь у
Куприна падаетъ не такой союзъ, а идейный, рево-
люціонный ...
Это — правда. Но, откровенно говоря, вотъ
подробность, о которой мнѣ, изъ уваженія къ
Куприну, хотѣлось бы позабыть. Ненавижу я эту
манеру — согрѣшивъ, забѣжать зайцемъ впередъ
и поставить на всякій случай свѣчку предъ иконою:
не сердись, Господи! Хочется человѣку писать пор-
нографію, а стыдно, — ну, такъ онъ возьметъ, да
между публикою и неприличіемъ своимъ якобы ре-
волюціонную ширму поставитъ. И возводятъ, воз-
водятъ эти ширмостроители — одну за другою —
такія непристойныя небылицы, что, право, не всякій
реакціонеръ на подобныя клеветы осмѣлится. Г. Со-

188
Мутные дни.
логубъ въ «Навьихъ чарахъ» изобразилъ эсъ-де-
ковъ сумасшедшими садистами, г. Арцыбашевъ въ
одной повѣсти, — не помню заглавія, — заставля-
етъ революціонера чуть не за пять минутъ до тер-
рористическаго акта изнасиловать дѣвушку, о «Са-
нинѣ» и про андреевскую «Тьму» — что ужъ и го-
ворить. Да еще вотъ и А. И. Купринъ вѣрилъ въ
реальность своей Елены Травиной, какъ представи-
тельницы которой-либо изъ партій революціоннаго
дѣйствія. Отъ всего этого эпизода пахнетъ духами
дамъ, щеголяющихъ революціонными фразами, на-
хватанными отъ веселыхъ кавалеровъ, за пивными
столиками пресловутой петербургской «Вѣны» *.
Заключительное письмо Елены Травиной ...
«Мужская любовь больше не существуетъ для ме-
ня» ... «Дѣло одно будетъ для меня смысломъ
жизни» ... Все это прекрасно, но — какъ гово-
ритъ королева въ «Гамлетѣ» — не кажется ли
вамъ, что она слишкомъ много наобѣщала и, при
томъ, безъ малѣйшей въ томъ нужды? Тѣ, для ко-
го, дѣйствительно, «дѣло одно слагаетъ весь смыслъ
жизни», уходятъ въ дѣло не потому, что ихъ по-
стигло скверное пароходное приключеніе, а мужъ не
оказалъ, навстрѣчу тому случаю, особеннаго вос-
торга и умиленія. А зарокъ отъ мужской любви ...
что онъ значитъ въ устахъ двадцати лѣтней жен-
щины? Какъ она можетъ за себя ручаться?
Жизнь-то впереди — длинная, длинная, міръ-то
большой, большой... И за что ей такъ жестоко
истязать и карать себя? И чему это поможетъ?
Мы знаемъ біографіи «женщинъ въ общественныхъ
‘ О „Санинѣ* и .Тьмѣ" см. мой сборникъ „Противъ теченія (Спб,
Кіьво .Прометей*).

Издали. „Морская болѣзнь*.
189
движеніяхъ Россіи». Всѣ онѣ любили, всѣхъ ихъ
любили. Ни одной изі> нихъ мужская любовь не по-
мѣшала вложить всю свою энергію въ дѣло, кото-
рому онѣ фанатически вѣрили и для котораго са-
моотверженно работали. Да если Елена Травина
даже и сдержитъ свое обѣщаніе, какая въ томъ за-
слуга?
Словомъ: фразисто началось — фразисто и кон-
чилось. Тухлое мясо въ кухмистерскихъ подпра-
вляютъ, чтобы оно не сразу воняло гостямъ въ
носъ, разными острыми соусами. Порнографію,
чтобы она сошла за психологическій этюдъ, тоже
заливаютъ кайеномъ громкихъ словъ и высокопар-
ныхъ обѣщаній. Психологія ... хорошее дѣло —
психологія, только Достоевскій справедливо назы-
валъ ее палкою о двухъ концахъ. И кажется, что,
подобно генераламъ, она тоже бываетъ иногда «съ
друтой стороны» и тогда именуется отсебятиною. И
жестоко пахнетъ отъ нея маргариномъ. Чувству-
етъ носъ мой тяжелую душину эту и въ «Морской
болѣзни» А. И. Куприна. И очень грустно, потому
что А. И. Купринъ — талантъ большой и настоящій,
и очень я его люблю.



11.
Письмо о польскомъ вопросѣ.



Письмо о польскомъ вопросѣ.
Вы хотите, чтобъ я написалъ статью о поль-
скомъ вопросѣ. Это мое давнее и завѣтное жела-
ніе, — потому-то такъ трудно и страшно присту-
пить къ его осуществленію. Изъ всѣхъ національ-
ныхъ элементовъ, бродящихъ въ круто заваренной
кашѣ государства Россійскаго, польскій вопросъ,
для меня, самый интересный, жгучій и любимый. Я
связанъ съ нимъ не только публицистическимъ дол-
гомъ вниманія къ одному изъ громаднѣйшихъ фак-
торовъ политической и общественной современно-
сти, но и долгомъ личной признательности. Путе-
шествіемъ въ Польшу, живымъ знакомствомъ съ
ея дѣятелями и обывательствомъ, — не смѣю ска-
зать, съ народомъ, потому что путешествіе мое бы-
ло городское, народа на землѣ, въ деревнѣ, я
узнать не успѣлъ, — началась двѣнадцать лѣтъ то-
му назадъ идейная эволюція, уведшая меня со вре-
менемъ изъ праваго лагеря въ крайній лѣвый. Зрѣ-
лище Польши впервые открыло мнѣ глаза на из-
нанку бюрократическихъ лжей, которыми охрани-
тельство созидало и поддерживало пресловутые
устои стараго режима: смѣшеніе власти въ полно-
мочной администраціи, подчиненіе закона времен-
нымъ правиламъ и исключительнымъ положеніямъ.
А. В. Амфитеатровъ. XV.

194
Мутные дни.
политику государственной религіи, господствующей
національности, государственнаго языка.
Въ числѣ немногихъ людей, намѣренно или слу-
чайно оказавшихъ доброе вліяніе на мою литера-
турную и политическую эволюцію, я всегда съ бла-
годарностью вспоминаю имя Болеслава Жуковска-
го, — теперь, кажется, члена Государственной Ду-
мы. Именно онъ убѣдилъ меня оставить преступ-
ную и легкомысленную манеру нашу судить о
Польшѣ въ газетномъ и книжномъ отвлеченіи,
сквозь призму московскаго панславизма девяно-
стыхъ годовъ, и, отказавшись отъ довѣрія и къ
правой, и къ лѣвой, вывѣдать самому этотъ зло-
получный театръ спора «славянъ между собою» и
описать его съ безпристрастіемъ лѣтописца. Это-
го, второго мнѣ не удалось сдѣлать, потому что —
послѣ первыхъ же моихъ корреспонденцій — газе-
та, въ которой я тогда работалъ, отказалась печа-
тать мои впечатлѣнія, какъ идущія въ разрѣзъ съ
ея націоналистическою тенденціей. И я остался въ
польскомъ вопросѣ — съ открытыми глазами, но
съ завязаннымъ ртомъ. Положеніе это, не особен-
но пріятное и веселое, длилось для меня и въ по-
койной «Россіи», гдѣ говорить о Польшѣ значило
ставить на карту существованіе газеты: вѣдь нашъ
радикализмъ сидѣлъ на сазоновской цѣпи, за кото-
рую главное управленіе по дѣламъ печати преболь-
но дергало насъ всякій разъ, что мы «дерзали» ...
Пресса въ то время жила въ крѣпостномъ рабствѣ у
цензуры, съ управляющими и бурмистрами изъ бла-
гонадежныхъ отвѣтственныхъ редакторовъ. А
тамъ — Сибирь, а тамъ — эмиграція ... Русскіе
органы, въ которыхъ я, за это время, участвовалъ,
не принимали моихъ «лѣвыхъ» взглядовъ на окра-

Письмо О ПОЛЬСКОМЪ ВОПРОСЪ.
195
инные вопросы вообще, находя ихъ слишкомъ край-
ними. А, когда я началъ издавать за границею свой
собственный журналъ, — признаюсь откровенно,
уже не рѣшился писать въ немъ по польскому во-
просу, потому что и типы, и печать польской эми-
граціи убѣждали меня въ томъ, что онъ шагнулъ
впередъ исполинскимъ шагомъ, измѣнился рѣзко и
внутри, и снаружи, и слово мое будетъ устарѣлымъ
теоретическимъ лепетомъ отставшаго отъ дѣйстви-
тельности человѣка.
Эти же самыя соображенія и боязни и сейчасъ
свинцомъ ложатся на перо мое. Совсѣмъ не ра-
достна перспектива являться на пиру жизни старо-
свѣтскимъ призракомъ, вѣщающимъ пещерныя сло-
ва, великія истины о давно открытыхъ Америкахъ.
Поэтому очень прошу васъ въ настоящемъ моемъ
письмѣ видѣть не публицистическую претензію рѣ-
шать вопросъ польско-русскихъ отношеній, но
просто личную исповѣдь въ идеяхъ и чувствахъ,
мною на этотъ счетъ выношенныхъ: если хотите,
личное предисловіе «по душамъ» къ тѣмъ проек-
тамъ и доказательствамъ, которыя я, все-таки, ле-
лѣю въ душѣ моей надежду — со временемъ систе-
матически изложить и вамъ предложить.
Къ соціалистическимъ убѣжденіямъ, которыя я
исповѣдую, я дошелъ не книжнымъ путемъ, но
опытнымъ международнымъ наблюденіемъ, обще-
ніемъ съ трудящимися классами въ Россіи, Италіи,
Франціи. Поэтому для меня идея національности
давно уже угасла въ идеѣ международнаго трудово-
го объединенія, а, слѣдовательно, — вы легко пой-
мете, — я не могу быть энтузіастомъ какой бы то
ни было сепара гической идеи, преслѣдующей цѣли
возстановленія ли, созданія ли новыхъ — коро
13*

196
Мутные дни.
левствъ, княжествъ, герцогствъ и даже республикъ:
граней, усыновляющихъ новыя политическія раз-
дѣленія для человѣчества, поднимающихъ новые по-
роги, перешагивать которые приходится «пролета-
ріямъ всѣхъ странъ», чтобы «соединиться». Ста-
рый ягеллонскій романтизмъ, Польша отъ моря до
моря, границы до перваго раздѣла и тому подобные
завѣтные девизы старыхъ польскихъ національ-
ныхъ движеній представляются мнѣ идейно несо-
стоятельными и отжившими свой вѣкъ безнадежно.
Они могутъ всплывать наверхъ современности,
какъ предлогъ, какъ орудіе, какъ декорація того
или другого народнаго подъема, но уже не въ со-
стояніи быть его конечною цѣлью, — что, однако,
представлялось еще возможнымъ и нагляднымъ не
только въ 1863 году, но даже и двадцать, пятна-
дцать лѣтъ тому назадъ. Основной законъ само-
опредѣленія народности — краеугольный камень
федеративнаго начала—не позволитъ воскреснуть
Рѣчи Посполитой по тѣмъ же причинамъ, по ка-
кимъ государство Россійское не въ состояніи будетъ
сохранить свой племенной составъ и окраинныя
очертанія, если не пойдетъ навстрѣчу желаніямъ на-
родовъ и областей своихъ, желающихъ автономна-
го управленія. Націонализмъ — красивый въ угне-
теніи и отвратительный въ торжествѣ — отжилъ
свой вѣкъ и изжилъ свои идеалы. Націонализмъ
польскій временно симпатичнѣе націонализма рус-
скаго, потому что послѣдаій ведетъ себя «торже-
ствующею свиньею», которой «все позволено», то-
гда какъ первый проводитъ жизнь подъ мечомъ
Дамокловымъ, и ему все воспрещено. Сверхъ того,
у націонализма польскаго, — покуда, въ угнетеніи
его, — общій, наглядный и осязательный врагъ съ

Письмо О ПОЛЬСКОМЪ ВОПРОСЪ.
197
освободительнымъ движеніемъ пролетаріата и,
слѣдовательно, общее начало освободительной рабо-
ты, совмѣстные первые шаги, естественное союзни-
чество иниціативы. Но — только начало, — до
побѣднаго момента. Побѣду же, какъ мнѣ кажет-
ся, націонализму польскому, если и суждено будетъ
испытать рано или поздно, — то на короткое вре-
мя, — тѣмъ кратчайшее, чѣмъ позже оно насту-
питъ. Потому что національныя идеи гаснутъ фа-
тально и повсемѣстно, — пропорціонально соціаль-
ному развитію и совершенствованію пролетарскихъ
массъ, съ каждымъ днемъ поднимающихся къ вы-
сотамъ сознанія единства въ человѣчествѣ. Пере-
довые элементы національныхъ идей консервиру-
ются нынѣ только страданіемъ націи. Побѣдонос-
ныя же и торжествующія, онѣ оказываются ниже
и уже соціальнаго уровня, на которомъ застаетъ
массы ихъ побѣда, и — изъ недавнихъ союзницъ
свободы и прогресса — обращаются въ тормозы и
кандалы идущаго ввысь человѣчества. Такъ было съ
Греціей, Италіей, Германіей, Франціей, мелкими бал-
канскими государствами. Первая половина XIX вѣ-
ка — періодъ героическихъ національныхъ рево-
люцій — гетерія, карбонаризмъ, Гарибальди, моло-
дая Германія. Вторая половина — періодъ націона-
листическихъ реакцій, германскій милитаризмъ,
московскій панславизмъ, англійскій имперіализмъ,
французскій буланжизмъ и, затѣмъ, дрейфусіада.
Націонализмъ работаетъ на дѣло свободы только,
покуда онъ самъ въ цѣпяхъ или не позабылъ, какъ
звенятъ порабощающія цѣпи. Съ забвеніемъ же
этихъ безрадостныхъ впечатлѣній онъ обращает-
ся въ буржуазнаго тирана, обезпечивающаго свое
эгоистическое существованіе вооруженнымъ ми-

198
Мутные дни.
ромъ и военными авантюрами, полицейски отри-
цающаго наличность классовой борьбы и бѣшено
преслѣдующаго соціализмъ, во всѣхъ его дѣятель-
ныхъ градаціяхъ. Націонализмъ Полыни, Арменіи,
Македоніи — еще революція, націонализмъ «истин-
но русскихъ людей», прусскихъ юнкеровъ, фран-
цузскихъ шовинистовъ — уже злая реакція. Благая
середина — медовый мѣсяцъ объятій свободы на-
ціональной съ свободою соціальной — рѣдко
вѣдома исторіи и никогда недолговѣчна. Въ
Европѣ едва ли не единственнымъ примѣромъ
страны, гдѣ націонализмъ не успѣлъ еще пе-
реработаться въ явныя формы реакціи и какъ
будто конфузится закабалиться въ поденщики ре-
гресса, является Италія. Думаю, что помимо чисто
соціальныхъ причинъ, смягчающихъ въ прекрасной
странѣ этой націоналистическое зло, сильны и по-
литическіе минусы: Наііа Ііпііа осуждена оставать-
ся національно незаконченною, — съ Ниццою во
Франціи, съ Тріестомъ и Тренто въ Австріи, съ Ва-
тиканомъ въ сердцѣ своемъ. И — быть можетъ —
какъ нѣтъ добра безъ худа, такъ нѣтъ худа безъ
добра. Быть можетъ, недоконченность объедине-
нія и сохраняетъ итальянскому націонализму его
передовые элементы, какъ Польшѣ — тройная рана
ея раздѣленія, Арменіи и Македоніи — Берлинскій
трактатъ. По крайней мѣрѣ, мы знаемъ хорошо,
что ирредентизмъ итальянскій, — движеніе, нѣко-
гда національно-революціонное, — сейчасъ уже со-
всѣмъ нельзя считать въ разрядѣ передовыхъ, и съ
соціалистическими группами Италіи оно въ полномъ
разладѣ. Знаемъ мы и то, что представители поль-
скаго націонализма, въ шляхетско-буржуазной его
формаціи, оказались въ Государственной Думѣ въ

Письмо О ПОЛЬСКОМЪ ВОПРОСЪ.
199
центрѣ — интимно ближе къ правой и въ рѣзкомъ
разладѣ съ лѣвыми ... Настолько, что въ дум-
скихъ отчетахъ газетныхъ нерѣдко подчеркивает-
ся сожалѣніе правыхъ, при острыхъ вопросахъ про-
летарскаго порядка: — Были бы въ засѣданіи чле-
ны польскаго кола, наша бы взяла ... Равнымъ
образомъ, мы знаемъ, что въ армянскомъ освобо-
дительномъ движеніи группы націоналистическая
и соціалистическая разошлись до полной изоляціи
одна отъ другой, если не до совершенной враждеб-
ности. И — такъ-то всюду и всегда.
Исторія сильнѣе тѣхъ, кто ее дѣлаегь, и пото-
му всегда выходить не такою, какъ ее дѣлаютъ.
Національное объединеніе Италіи, сопряженное съ
освобожденіемъ ея отъ средневѣковыхъ наслѣдій
папства и готическаго феодализма, встрѣтилось съ
первою зарею соціалистическаго движенія. И, тѣмъ
не менѣе, заря эта оказалась достаточно сильною,
чтобы — какъ уже сказано выше — предохранить
дальнѣйшую исторію Италіи отъ націоналистиче-
скихъ увлеченій, злоупотребленій, авантюръ. Если
Польшѣ суждено, какъ Италіи, однажды сепариро-
ваться въ отдѣльное и самостоятельное государ-
ство, то процессъ сепараціи освѣтится уже не зарею
соціализма, но полуднемъ его, и странѣ, завоевав-
шей себѣ національную государственность револю-
ціями внѣшняго порядка, придется немедленно вы-
держать внутреннюю соціальную революцію, кото-
рой будетъ очень мало дѣла до историческихъ пре-
даній и романтики націонализма. Польша будуща-
го — не въ Варшавѣ и не въ Краковѣ. Она — въ
Лодзи, Сосновицахъ, въ Бохнѣ,у станковъ машинъ,
въ глубинѣ шахтъ. И когда она мечтаетъ о буду-
щемъ, мы хорошо знаемъ, что эта Польша мечта-

200
Мутные дни.
еть не о бѣломъ орлѣ, но о красномъ знамени, и
поетъ, какъ гимнъ свой, не «Лезхсхе Роізка пе /§і-
пеіа», но:
Ваіеі тѵі^е, (іаіеі \ѵі?с хѵгпезто зріеѵѵ,
Мазг зіапдаг ріупіе ро пад (гопу,
А коіог іе^о іезі згепѵопу,
Во па піт гоЬоІпіко\ѵ кгечѵ!
И мы слишкомъ хорошо освѣдомлены, что
гимнъ этотъ ненавистенъ не одной только русской
полиціи, но въ равной, если не въ большей степени,
оскорбляетъ богаторожденныя наслѣдственно и
аристократически благопріобрѣтенно уши въ па-
лацахъ Краковскаго Предмѣстья и Іерусалимской
Аллеи. Старая, магнатская, шляхетская, буржуаз-
ная Польша, которой жизненнымъ элексиромъ
былъ націоналистическій сепаратизмъ и разрывъ съ
Россіей, какою бы то ни было, — очутясь въ Госу-
дарственной Думѣ, — оказалась силою реакціон-
ною и, въ соціальной политикѣ, неожиданною союз-
ницею какъ разъ тѣхъ правительственныхъ кру-
говъ и вдохновляемыхъ ими группъ, противъ кото-
рыхъ направлялась и направляется энергія польской
національной самозащиты. Мы видимъ въ Думѣ
Польшу прошлую, Польшу историческихъ надеждъ,
Польшу романтическихъ отвлеченій, Польшу при-
мирительныхъ компромиссовъ (буржуазный плодъ
работы Спасовича, Пильца, Жуковскаго, Страше-
вича и др.), но Польша рабочая, крестьянская, Поль-
ша соціалистическая, Польша новая и будущая,
остались внѣ «народнаго представительства». Ея
голосъ — стихійный и смутный — мы слышимъ не
съ трибуны Государственной Думы, но изъ нѣдръ
хаоса, въ который превратилась жизнь большихъ

Письмо О ПОЛЬСКОМЪ ВОПРОСѢ.
201
городовъ русской Польши. И революціонный го-
лосъ этотъ — при всей неразборчивости разно-
образныхъ звуковъ, бросаемыхъ имъ черезъ бу-
рю, — кричитъ, въ конечномъ идеалѣ, не о возста-
новленіи поросшихъ мхами кумировъ націи, но объ
отреченіи отъ стараго міра, о новыхъ творчествахъ,
съ новыми задачами космополитическаго граждан-
ства и братства. «Право Труда», въ совершившей-
ся переоцѣнкѣ цѣнностей, оказывается выше «мѣста
рожденія», и романтика «родимыхъ липъ» блѣднѣ-
етъ въ пышномъ расцвѣтѣ первомайскихъ «древъ
свободы». Въ Парижѣ мнѣ случилось встрѣтить ра-
бочаго, хорошо поставленнаго среди п. с. д., съ ве-
ликолѣпною польской рекомендаціей, доказательно
и убѣжденно считавшаго себя польскимъ револю-
ціонеромъ, хотя онъ не зналъ ни одного слова по-
польски. Еще недавно я не повѣрилъ бы подобной
возможности.
Итакъ, свожу свою мысль. Сорокъ лѣтъ на-
задъ національно-сепаратическая ступень была не-
обходимостью въ лѣствицѣ освободительнаго про-
гресса. Въ настоящее время соціальное развитіе
массъ ушло настолько впередъ, что изъ необходи-
мой она сдѣлалась лишь возможной, промежуточ-
но-условной: прогрессъ можетъ пріостановиться на
ней, какъ въ Италіи, можетъ и перешагнуть черезъ
нее — прямо къ формамъ соціалистическаго пере-
устройства. Если я думаю, что Польшѣ, все-таки,
суждена скорѣе первая возможность, то причиною
тому — острая раздѣленность’ края на три искус-
ственныя части, отравившая польскую исторію
страданіями, которыя врядъ ли могутъ быть забы-
ты и искуплены прежде, чѣмъ не оплатитъ ихъ хоть
миражное возвращеніе въ потерянный рай. Но, по

202
Мутные дни.
возвращеніи, рай — архаическій и ограниченный —
очень скоро покажется чистилищемъ, узы котораго
соціалистическій геній долженъ будетъ и немедлен-
но начнетъ разрушать съ неменьшею энергіей,
чѣмъ геній націи разрушалъ узы чужероднаго пекла.
Рабочій вопросъ — душа современной Польши,
а положеніе польскаго рабочаго между католиче-
скими и соціалистическими вліяніями напоминаетъ
Бельгію. Тамъ происходить та же борьба роман-
тическаго ангела съ соціалистическимъ демономъ,
при чемъ демонъ съ года на годъ, со дня на день за-
бираетъ все большую и большую силу и причиняетъ
ангелу самые плачевные афронты. Мы знаемъ,
что еще недавно Польша и католицизмъ отожде-
ствлялись, и всякій ксендзъ, въ презумпціи русскаго
правительства,—да и одного ли русскаго? — былъ
революціонеромъ раг ехсеііепсе. Мы знаемъ, что
именно презумпція эта руководила безтактнѣйшею
частью руссификаціонной кампаніи, вдохновленной
и благословленной покойнымъ Побѣдоносцевымъ и
приводившейся въ исполненіе Гурками, Апухтиными
и т. д. Казаческія «миссіонерства» на Литвѣ и
Холмщинѣ, исторія въ Крожахъ и тому подобныя
прелести «не воинствующаго» православія — дѣла
вчерашняго дня, не угасшія и въ день текущій. Кро-
мѣ того, мы хорошо знаемъ, что религія вовсе не
угасла, по щучьему велѣнію, по нашему прошенію,
въ народѣ польскомъ: такія явленія, какъ маріави-
тизмъ и вызванныя имъ смуты, наоборотъ, свидѣ-
тельствуютъ объ остромъ мистическомъ напряже-
ніи массовой совѣсти, о готовности глубинъ народ-
ныхъ къ фанатическому сектантству. Но, вмѣстѣ
съ тѣмъ, когда рѣчь идетъ о современной польской
революціи, даже самый слѣпой кротъ бездарной рус-

Письмо о польскомъ вопросъ.
203
ской бюрократіи, даже самый упрямый и узколобый
дѣятель охранительной журналистики, примерзшей
къ задамъ гурко-апухтинской азбуки, не рѣшаются
искать въ броженіи польскаго народа религіозныхъ
дрожжей и ксендзовской закваски. Даже имъ, не-
зрячимъ и неподвижнымъ, ясно, что религіозный
интересъ отступилъ въ Польшѣ на задній планъ,
заслоняясь соціальными силами болѣе грубаго и по-
велительнаго порядка: голодомъ, безработицею,
безправіемъ — всѣми экономическими злами и
ужасами, которыми наградило культурнѣйшій, но и
несчастнѣйшій, въ границахъ имперіи, край его ис-
ключительное гонимое положеніе. Врядъ ли гдѣ-
либо въ Европѣ соціалистическія ученія прививают-
ся съ большею энергіей и сознательностью воспрія-
тія, чѣмъ въ обездоленной ужаснымъ законодатель-
ствомъ «временныхъ правилъ» и еще ужаснѣйшими
сатрапами, Польшѣ. И врядъ ли гдѣ-либо легче пе-
реходятъ эти ученія изъ теоріи въ практику, отъ
слова къ дѣлу и обнаруживаютъ большую боевую
готовность. Если Бельгія даетъ намъ типическіе
образцы соціалистическихъ организацій и союзовъ
въ мирномъ процвътаніи, то современная Польша,
наоборотъ, являетъ намъ опытъ соціализма на
военномъ положеніи, съ партизанскими организа-
ціями, ведущими ожесточенную борьбу не только
противъ русскаго правительства, но и противъ поль-
ской, еврейской и нѣмецкой буржуазіи, противъ по-
велительной власти капитала въ городѣ и въ дерев-
нѣ, на фабрикѣ и на землѣ, на желѣзной дорогѣ и
въ копяхъ. Когда въ 1863 году лондонскіе эми-
гранты организовали, знаменитую своею неудачею,
морскую экспедицію на помощь польскому возста-
нію, то польскіе участники экспедиціи приходили

204
Мутные дни.
въ ужасъ отъ рѣчей Бакунина съ товарищими и от-
крыто заявляли, что возможностямъ такой рѣши-
тельной демократизаціи государственныхъ силъ, та-
кого глубокаго соціальнаго переворота они предпо-
чтутъ даже сохраненіе «забраннаго края» іп зіаіи
цио, со всѣми прелестями исключительныхъ поло-
женій и самодурствующихъ сатраповъ. Послѣдніе
приложили съ тѣхъ поръ много усилій, чтобы дока-
зать, что хуже ихъ для страны уже ничего быть не
можетъ. Но, тѣмъ не менѣе, несомнѣнно, что
ужасъ и ненависть къ возможностямъ краснаго дви-
женія живы въ значительной и наиболѣе вліятель-
ной на общественный механизмъ, такъ какъ сытой
и образованной, части польскаго шляхетства и
обывательства. Бѣлая революція націонализма и
красная революція соціализма могутъ идти въ но-
гу лишь какъ два врага, закованные третьимъ въ
общіе кандалы, и только до тѣхъ поръ, пока не сло-
маютъ кандальнаго прута. А тогда онѣ посчита-
ются между собою, и — кто же сомнѣвается, что—
какъ поетъ соціалистическій гимнъ —
Будетъ судный день расплаты.
Когда судьями будемъ мы?
Бѣлая революція хорошо понимала неизбѣж-
ность этого исхода еще въ 1863 году. Настолько
хорошо, что, посчитавъ свои козыри, она тогда
бросила карты далеко не проиграннаго повстанія.
Не Хрулевы и не Муравьевы задавили польскую ре-
волюцію и не измѣна Наполеона III подрѣзала ея
силы. Она опустила оружіе потому, что шумомъ
своимъ разбудила неожиданнаго богатыря: на-
родъ, — а революціонизировать его не сумѣла и не
посмѣла. Чародѣй испугался духа, имъ вызваннаго,

Письмо О ПОЛЬСКОМЪ ВОПРОСѢ.
205
такъ какъ чувствовалъ въ духѣ силу, готовую —
растерзавъ врага, противъ котораго она вызвана, —
потомъ растерзать и самого чародѣя. Въ то время
какъ бѣлая революція пѣла національные гимны въ
костелахъ и благословлялась до брони у ксендзовъ-
патріотовъ, призракъ красной революціи бродилъ
по лѣснымъ трущобамъ и нищимъ деревушкамъ
Литвы, въ сѣрой драной свиткѣ, и — голосомъ го-
лоднаго упыря — вопилъ страшный крикъ: «Земля
и воля!» И такъ онъ былъ грозенъ, такъ полонъ
классовой ненависти, такъ неразборчиво озлобленъ
и мстительно голоденъ, что бѣлая революція не по-
ложилась на союзъ съ чуждымъ ей демономъ и, по-
терявъ почву подъ ногами, погибла въ одиночной,
неравной борьбѣ. Прошло сорокъ лѣтъ слишкомъ.
Красный демонъ выросъ, набрался силъ, онъ понялъ
самого себя, онъ пріобрѣлъ знанія, онъ движется
уже не однимъ инстинктомъ голодныхъ отчаяній,
но и разумнымъ самоотчетомъ, по планамъ и пре-
цедентамъ положительной науки. Ничего не утра-
тивъ изъ природной энергіи, онъ усилилъ ее энер-
гіей гражданскаго воспитанія и политической вы-
держки, выучился направлять свои симпатіи и от-
шлифовалъ свои ненависти, дѣятельности чутья
обострилъ разсудочною вдумчивостью, порывы
страсти облекъ въ системы партійной тактики.
Прекрасное и страшное чудовище, какъ благодат-
ный «Сатана» Джозуэ Кардуччи, растетъ съ ка-
ждымъ днемъ, и все ярче и ярче пылаетъ окружаю-
щее его красное пламя. И тѣ, кто боялись крас-
наго демона ребенкомъ, конечно, имѣютъ еще боль-
ше основаній бояться его и, дѣйствительно, боятся,
когда онъ сталъ взрослымъ и сильнымъ. Соціа-
лизмъ нельзя вести за собою, — онъ самъ ведетъ;

206
Мутные дни.
къ нему можно расчетливо припаяться, но нѣтъ
такой общественной силы, которая побѣдила бы
его тяжесть и заставила его катиться по напра-
вленію припайка, а не по собственной инерціи.
Вотъ основанія, по которымъ сепаратическую
часть польскаго вопроса я считаю уже не корен-
ною, какъ была она прежде, и не отвѣтною на во-
просъ, безразлично отъ того, удастся ли, не удаст-
ся ли ея осуществленіе. Польскому соціализму на-
ціональная сепарація не важна, потому что онъ,
все равно, обреченъ вести войну съ буржуазнымъ
государствомъ — будетъ ли оно имѣть въ гербѣ
чернаго орла съ двумя головами или бѣлаго съ од-
ною. Свою систематическую работу онъ могуще-
ственно разовьетъ уже подъ сѣнью автономій, ко-
торыя, какъ бы ни упорствовала русская реакція,
должны быть уступлены центромъ — окраинамъ,
уступлены не только по доказательствамъ права,
но и по необходимости государственнаго самосо-
храненія, еще не сознанной сейчасъ, но наличной
завтра, послѣзавтра. Ее не хотятъ видѣть глаза
еще властвующей бюрократической камарильи, но,
какъ скоро манифестъ 17 октября перестанетъ
быть въ Россіи мертвою буквою, необходимость
широчайшаго развитія автономій выступитъ предъ
всѣми на конституціонномъ фонѣ, какъ рисунокъ,
начертанный химическими чернилами, выступаетъ
на бумагѣ, согрѣтой солнечнымъ лучомъ. И давай
Богъ, чтобы не поздно. Когда я слышу вопли охра-
нителей, голосящихъ о будущемъ разложеніи Рос-
сіи, я, — съ ужасомъ Кассандры, которой не сто-
итъ пророчествовать, ибо она наказана отъ судьбы
проклятіемъ недовѣрія, изумляюсь бѣшеной слѣ-
потѣ, не хотящей видѣть, что спасеніе Россіи отъ

Письмо о польскомъ вопросѣ. 207
національнаго и областного разложенія можетъ
дать только путь именно автономій, послѣдователь-
ныхъ и развѣтвляющихъ, пока не сплетается изъ
нихъ, какъ паутина нервущагося шелка, крѣпкая,
упругая и растяжимая федеративная сѣть.
Зсзігі Ьеѵапіе.
20 мая 1907.



III. Новый народъ и его пѣвцы.
А. В. Амфитеатровъ. XV.
14



Андрей Бѣлый.
Андрей Бѣлый. .Серебряный Голубь’. Повѣсть въ семи
главахъ. Книгоиздательство .Скорпіонъ’. Москва, МСМХ
(1910). Стр. 321. Ц. 1 р. 80 к.
I.
До этой большой повѣсти я былъ мало знакомъ
съ творчествомъ г. Андрея Бѣлаго. Давно, когда
онъ только что началъ свои литературные дебюты
и заставилъ говорить о себѣ, я читалъ двѣ его «сим-
фоніи». Онѣ показались мнѣ произведеніями талан-
та несомнѣннаго, въ которомъ юношеская нароч-
ность, брыкливый задоръ и боевыя кривлянія дека-
дентской школы, въ то время еще не замерзшей въ
«академіи», боролись съ природнымъ здравымъ
смысломъ и непосредственностью прямого, живого,
умнаго наблюденія. Изъ-подъ мистическихъ ма-
сокъ г. Андрея Бѣлаго выглядывало, — правда, мель-
комъ, но часто, лицо настоящаго реалиста, и было
оно, въ мельканіяхъ своихъ, настолько улыбчиво и
лукаво, что казалось даже сатирическимъ. Такъ
какъ г. Андрей Бѣлый пошелъ по декадентскимъ
тропамъ дальше, чѣмъ кто-либо другой ходилъ,
такъ какъ образность метафоръ и гиперболъ онъ
сплошь и рядомъ доводилъ до сосѣдства съ пародіей,
14*

212
Мутные дни.
сохраняя, однако, неизмѣнно серьезное лицо, то
многіе объявили его чуть не сумасшедшимъ. Дру-
гіе почитали его лишь ловкимъ симулянтомъ лите-
ратурнаго сумасшествія, такъ какъ оно въ ту пору
было въ модѣ и обезпечивало рыночный шумъ и
успѣхъ. Есть правило у психіатровъ, что симуля-
ція истеріи хорошо удается только субъектамъ въ
самомъ дѣлѣ истерическимъ, и, кто способенъ со-
вершенно и хронически разыграть роль сумасшед-
шаго, тотъ въ самомъ дѣлѣ къ сумасшествію пред-
расположенъ. Г. Андрей Бѣлый очень безумство-
валъ въ дебютахъ своихъ, но «въ безумствѣ его
было нѣчто систематическое»: чувствовался чело-
вѣкъ, который средства безумія своего отлично зна-
етъ и пускаетъ въ ходъ очень хитро, мѣтко и вѣс-
ко. Между строкъ его часто звенѣлъ хохотъ, без-
застѣнчиво высмѣивавшій и публику поэта, и шко-
лу его, и даже его самого. Читая «симфоніи» г. Ан-
дрея Бѣлаго, я испытывалъ иногда, въ меньшемъ
размѣрѣ, тѣ же впечатлѣнія, что пережилъ, когда
впервые читалъ геніальнаго «Пана» Кнута Гамсуна:
злѣйшую сатиру ядовитѣйшаго и надменнѣйшаго изъ
мистификаторовъ, которую наивное русское подра-
жательство честно приняло за евангеліе новаго по-
ложительнаго идеала и — что глупостей-то натво-
рило, слѣдуя его заповѣдямъ-пародіямъ! — не со-
считать ... Хорошо ли, нѣтъ ли подобное ковар-
ное творчество — оставимъ покуда вопросъ этотъ
въ сторону. Рѣчь идетъ не о Гамсунѣ, но о г. Ан-
дреѣ Бѣломъ. Кто бы ни былъ послѣдній, во вся-
комъ случаѣ въ немъ слышался человѣкъ боль-
шихъ способностей, пытливый, трепещущій хао-
сомъ какихъ-то идей, еще мутныхъ и не опредѣ-
лившихся, но ему не безразличныхъ, еще плывущій

Новый народъ и его пѣвцы. Андрей Бѣлый. 213
по теченію, какъ погнали его время и школа, но те-
ченіемъ уже недовольный, барахтающійся, съ по-
требностью плыть куда-то если не противъ, то хоть
поперекъ волны.
Такимъ остался въ моей памяти г. Андрей Бѣ-
лый первыхъ «симфоній», которому я въ 1904 году
печатно предсказалъ, что въ голомъ эстетизмѣ де-
каданса ему долго не усидѣть. Здравый смыслъ,
реалистическія тяготѣнія, болѣе того: наличность
въ его дарованіи прямо таки публицистическихъ и
сатирическихъ нотъ, — должны были увести поэта
отъ расплывчатыхъ зыбей самодовлѣющаго искус-
ства на почву дѣланія конкретнаго и цѣлесообраз-
наго. Я нисколько не удивился бы встрѣтить г. Ан-
дрея Бѣлаго въ 1910 году не только «взыскующимъ
града» новофасоннымъ народникомъ, какъ являетъ
его «Серебряный Голубь», не только обществен-
нымъ дидактикомъ, хотя еще идеалистомъ, но да-
же — практическимъ художникомъ откровенно
утилитарнаго типа, проповѣдникомъ прикладной
тенденціи, обратившей искусство въ служебность.
Это еще будетъ когда-нибудь, и скоро будетъ, по-
тому что въ «Серебряномъ Голубѣ» уже начинает-
ся. Къ тому есть уклонъ во всей натурѣ г. Андрея
Бѣлаго, и талантъ его по уклону этому долженъ
былъ потечь, ибо тамъ указаны ему естественное
русло и линія наименьшаго сопротивленія. Утили-
тарная служебность творчества — совершенная,
органическая невозможность для Бальмонта: для
него цѣпкая стройность и разбросанность идейнаго
хаоса, чуткость накопляющихся впечатлѣній и смѣ-
няющихся настроеній и потребность о каждомъ изъ
нихъ пѣть, пѣть, какъ птица поетъ, — нормальное
состояніе. Она — разсудочная, академическая не-

214
Мутные дни.
возможность для цѣльнаго, холоднаго Брюсова, ко-
тораго вся сила — въ закованной непреложности
формъ, для котораго явленія — только предметъ
поэтической классификаціи и, затѣмъ, равноправ-
наго распредѣленія по богатѣйшимъ витринамъ
огромнѣйшаго систематическаго музея великолѣп-
но, почти научно разработанныхъ, ритмовъ и риѳ-
мы. Но г. Андрей Бѣлый и не вольная птица, и не
академикъ. Въ немъ нѣтъ гордой силы одиноче-
ства и способности смотрѣть на дѣйствительность
сверху внизъ, съ высоты обособленнаго и тайнаго
внутренняго «я». Игрывалъ и онъ сверхъ-че-
ловѣка, но — не годился. Ему — не въ лонѣ
матери-пустыни и не на вершинахъ бѣлизны не-
приступной, но на міру жить, и рано или поздно
міръ долженъ былъ уволочь его живое, подвиж-
ное, любопытствующее существо за собою. Ще-
котливый вопросъ только именно вотъ, что —
рано или поздно?
Долженъ повторить свое признаніе, что, въ про-
межуткѣ первыхъ «симфоній» и «Серебрянаго Го-
лубя», я за г. Андреемъ Бѣлымъ не слѣдилъ. Не
такія времена переживались русскимъ обществомъ,
чтобы досужно было наблюдать художественную
эволюцію символистовъ и эстетовъ. Самихъ по-
слѣднихъ-то времена эти такъ встряхнули, что
иные перестали быть символистами и эстетами и
принялись открещиваться отъ своихъ недавнихъ
проповѣдей, яко отъ Сатаны и всѣхъ дѣлъ его
Статьи г. Андрея Бѣлаго, встрѣчавшіяся въ газе-
тахъ и журналахъ, не то что мнѣ не нравились, но,
каюсь, не могли даже ни нравиться, ни не нравиться,
потому что я, просто, не въ состояніи былъ ни од-
ной изъ нихъ дочитать до конца. Писалъ ихъ

Новый народъ и его пьвцы. Андрей Бѣлый. 215
г. Андрей Бѣлый съ умышленной неряшливостью
языка, ломая русскую рѣчь, ни въ чемъ, казалось
бы, предъ нимъ неповинную, въ такія чудовищныя
формы и выкрутасы, что —
Бывало, глупые его не понимали,
А нынѣ разумѣть и умные не стали.
Это было скучно и антипатично. Когда авторъ
заставляетъ читателя искать мысли сочиненія чрезъ
борьбу съ его языкомъ, это — не аристократизмъ
творчества, который всегда простъ и ясенъ, какъ
день (Пушкинъ, Шопенгауэръ), но аристократни-
чанье, кабинетная надменность, своего рода мѣ-
щанство въ дворянствѣ, чванная претензія, которая,
чтобы извинить себя, должна быть оправдана развѣ
ужъ, въ самомъ дѣлѣ, огромно цѣннымъ содержа-
ніемъ^ Статьи г. Андрея Бѣлаго содержаніе свое пря-
тали такъ искусно, что, послѣ двухъ-трехъ столб-
цовъ, терялось желаніе постичь смыслъ ихъ. Мо-
жетъ быть, молъ, и богатъ кладъ, да себѣ дороже
время — найти его. При томъ, непріятное впеча-
тлѣніе оставляли эти статьи быстрою утратою
г. Андреемъ Бѣлымъ его рѣзвой и яркой юности.
Бывало, онъ и нелѣпость брякнетъ, да бодро, весе-
ло, живо, другихъ собой разсмѣшитъ и самъ на се-
бя отъ души разсмѣется. А теперь сталъ онъ «че-
ловѣкъ учительный» и тянетъ многоглаголивую ка-
нитель скучнаго умничанья, въ которомъ, вдоба-
вокъ, по существу-то сказать ему нечего, — и надо,
значитъ, прикрывать отсутствіе кушанья болѣе или
менѣе искусно прибраннымъ гарниромъ. Ну, и —
«ѣшь три часа, а въ три дня не сварится». Вотъ —
лежитъ предо мною томище г. Андрея Бѣлаго «Сим-
волизмъ». Перечиталъ человѣкъ на своемъ вѣку

216
Мутные дни.
уйму и обрѣлъ великое книжничество. Но книга
уже не расцвѣтаетъ въ немъ радостнымъ цвѣткомъ
образной мысли, какъ въ старые годы, когда мере-
щился ему призракъ Владимира Соловьева, бѣгаю-
щій по московскимъ крышамъ. Нынѣ она тянетъ
г. Андрея Бѣлаго къ повелительности теоретиче-
скихъ программъ и къ законодательству обобща-
ющихъ формулъ. Насидѣлся онъ на Сіонѣ-то ли-
тературномъ, наслушался глаголовъ, и горитъ въ
немъ душа — пора ему свои собственныя скрижали
начертать для Израиля. Несомнѣнно, что крупный
талантъ, образованіе и «искренность въ моментѣ»,
свойственныя г. Андрею Бѣлому, являются серьезны-
ми данными въ пользу его кандидатуры на
роль эстетическаго Моисея. Но вмѣстѣ съ
тѣмъ г. Андрей Бѣлый — въ полномъ смыслѣ
слова, «тѣнь прочтенной книги», какъ об-
молвился угрюмымъ образомъ въ одномъ уныломъ
стихотвореніи своемъ К. Бальмонтъ. Къ форму-
ламъ г. Андрея Бѣлаго тянетъ, но нѣтъ въ мягкой
натурѣ его устойчивости, которая вынашиваетъ
стальную прочность формулъ, и потому насочинилъ
онъ ихъ много, а на скрижали зарубить не успѣлъ
ни одной. Потому что, едва родитъ онъ то, что
ему кажется формулой, какъ уже новая книга да-
етъ ему новыя сомнѣнія, и, глядишь, новорожден-
ная формула то летитъ въ корзину, и предшество-
вавшія собственныя статьи свои авторъ долженъ
оговаривать, что помѣщаетъ ихъ лишь «какъ об-
разчики условнаго, психологически любопытнаго,
обоснованія» («Критицизмъ и Символизмъ»). То
есть «другъ мой! удивляйся, но не подражай!», какъ
совѣтовалъ сыну своему Кузьма Прутковъ, един-
ственный, если не считать Григорія Сковороды,

Новый народъ и его пѣвцы. Андрей Бѣлый. 217
вполнѣ самобытный философъ русскій. Прочитано
и усвоено чудовищно много, и въ умѣ, — болѣе
воспринимающемъ, чѣмъ творческомъ, и болѣе от-
ражающемъ, чѣмъ свѣтъ рождающемъ, — полѣзла,
стѣна на стѣну, настоящая Ходынка чужихъ идей.
Спѣша одна на смѣну другой, онѣ безжалостно да-
вятъ и топчутъ другъ друга, и толкотню ихъ убій-
ственную некому упорядочить и унять, такъ какъ у
г. Андрея Бѣлаго нѣтъ собственной твердой и яс-
ной, постоянной идеи, которая выравняла бы хаосъ
его эрудиціи вокругъ себя въ стройный порядокъ.
Въ самообманной погонѣ за такимъ идейнымъ
центромъ, онъ хватается за свою математическую
наслѣдственность и, путемъ ея, достигаетъ хоть
внѣшнихъ-то подобій равненія: устраиваетъ без-
численныхъ рекрутовъ своей начитанности чисто
механически, «по ранжиру», въ порядокъ, который
никуда не годится для идейной войны, но можетъ
сойти съ рукъ и даже показаться серьезнымъ на
парадѣ эстетическихъ журналовъ. Таковы его
статьи «Лирика и экспериментъ», «Опытъ характе-
ристики русскаго четырехстопнаго ямба», «Сравни-
тельная морфологія ритма русскихъ лириковъ въ
ямбическомъ диметрѣ», «Не пой, красавица, при
мнѣ» и прочіе опыты чисто-механическаго расчле-
ненія «Магіи словъ» (и подъ такимъ названіемъ
есть статья у г. Андрея Бѣлаго). Пущены въ ходъ —
алгебра въ три алфавита, чертежи, рисунки, нотные
знаки, статистическіе пріемы, физическія и хими-
ческія формулы, чуть ли не высшая математика.
Воистину, плинеодѣланіе египетское. А въ конеч-
ныхъ его выводахъ преподносятся читателю глубо-
кія и новыя мысли, въ родѣ, напримѣръ, слѣдую-
щихъ:

218
Мутные дни.
«Если же критика (для лирическихъ стихотворе-
ній) существуетъ, то она должна опираться на
объективную данность; этой данностью является
единство формы и содержанія».
Тѣни не токмо Стоюнина, но даже Кошанскаго
икаютъ на томъ свѣтѣ, Квинтиліанъ и самъ «Ари-
стотель оный, древній философъ», язвительно ухмы-
ляются: «вотъ такъ открылъ Америку г. Андрей
Бѣлый! однако, и прогрессъ же тамъ у нихъ на вер-
ху!» А читатель, потратившій долгое время и трудъ
серьезнаго вниманія на то, чтобы, подъ руковод-
ствомъ г. Андрея Бѣлаго, прійти къ выводу, кото-
рый онъ самъ съ дѣтства пріемлетъ какъ аксіому,
жалобно свищетъ: «Ахъ, на что жъ было огородъ
городить? ахъ, на что жъ было капусту садить?»
Нельзя не сознаться, что трагикомическія старанія
г. Андрея Бѣлаго превратить Пушкина, Лермонтова,
Фета и т. д., до самого себя включительно, въ тео-
ремы изъ «Малинина и Буренина», живо напомина-
ютъ исторію, какъ въ чеховскомъ «Репетиторѣ»
гимназистъ VII класса Егоръ Зиберовъ рѣшалъ съ
ученикомъ своимъ Петей задачу: «Купецъ купилъ
138 арш. чернаго и синяго сукна» и т. д., а родитель
купецъ Удодовъ наблюдалъ и не одобрялъ.
«— Ну, чего думаешь? Задача-то пустяко-
вая!—говоритъ Удодовъ Петѣ.—Экій ты дуракъ,
братецъ! Рѣшите ужъ вы ему, Егоръ Алексѣевичъ.
«Егоръ Алексѣевичъ беретъ въ руки грифель и
начинаетъ рѣшать. Онъ заикается, краснѣетъ,
блѣднѣетъ.
«— Эта задача, собственно говоря, алгебраиче-
ская, — говоритъ онъ. — Ее съ иксомъ и игрекомъ
рѣшить можно. Впрочемъ, можно и такъ рѣшить.
Я, вотъ, раздѣлилъ ... понимаете? Теперь, вотъ,

Новый народъ и его пъвцы. Андрей Бѣлый. 219
надо вычесть... понимаете? Или, вотъ что... Рѣши-
те мнѣ эту задачу сами къ завтраму... Подумайте...
«— И безъ алгебры рѣшить можно, — говоритъ
Удодовъ, протягивая руку къ счетамъ. — Вотъ, из-
вольте видѣть...
«Онъ щелкаетъ на счетахъ, и у него получается
75 и 63, что и нужно было.
«— Вотъ-съ ... по-нашему, по-неученому.
«Учителю становится нестерпимо жутко».
Г. Андрей Бѣлый по математикѣ собаку съѣлъ,
и потому ему Удодовъ не указъ: ргосиі езіе ргоГапі!
Но пріемъ-то остается все тотъ же. Для рѣшенія,
которое легче легкаго выкладывается на счетахъ,
призываются этакія, напримѣръ, штучки:
Создавая крупныя по размѣрамъ произведенія искус-
ства, Ибсенъ стремился сперва затратить извѣстное коли-
чество энергіи
а затѣмъ повышалъ выправленіемъ рукописи напряженіе
затраченныхъ усилій
14л	4 л -|- Л| 4 л Л] Лч 4 л -{- л, -|- л^ -|- л^ I
[Т* ’ ь ' ь ’ ь
и т. д. Гете такъ писалъ Фауста.
Если миновать алгебраированную формулу, сло-
ва здѣсь выражаютъ мысль, столь общую, ходовую
и непреложную, что негдѣ и помѣстить ее иначе,
какъ въ разрядѣ «великихъ истинъ»: «солнце свѣ-
титъ днемъ, а луна ночью», «чернаго кобеля не от-
моешь добѣла» и пр. Ну, а какъ загнули плюсы, да
знаки дѣленія, да ап а2, ал — весь жупелъ Егора Зи-
берова, — тутъ «великая истина» какъ бы и ориги-
нальностью прирумянилась, и не у всякаго Удодова
достанетъ скептической смѣлости сказать старухѣ,

220
Мутные дни.
что для сообщенія такихъ новостей не стоило ей
вставать изъ гроба.
А вотъ — не угодно ли еще страшнѣе:
Если при стаціонарномъ творчествѣ і мы устанавли-
ваемъ обратную пропорціональность между () (количе-
ствомъ) и Т (напряженіемъ), то при возрастаніи творческаго
напряженія возрастаетъ напряженіе настроенія; это значитъ:
при напряженіи Ц какъ бы возрастаетъ пропорціонально
напряженіе этого творчества. Обозначая возрастанія напря-
женія чрезъ X, Хѵ Х2, имѣемъ
при х = 1 ; гдѣ Хі = *•
а тогда	*
і или = 4
или:
(?/—1 Оі — 2 С)—Зі а —Соп5‘*
а есть коэффиціентъ возрастанія () при возрастаніи твор-
ческаго подъема на условно-теоретическую единицу.
Имѣемъ уравненіе:
С^= Со + Со ‘ ^1.
Вынося за скобки Со> получаемъ:
С'=Со О +<")•
Эта формула аналогична формулѣ, выражающей законъ
Шарля и Маріотта: РО = Рѵиа (1 + Л), гдѣ — коэффи-
ціентъ расширенія газовъ.
Нѣтъ ничего болѣе нематематическаго, какъ
условное пользованіе внѣшними математическими
пріемами внѣ области точныхъ изслѣдованій и на-
укъ. Насколько строга и безусловна математика
у себя дома, настолько она податлива и любезно
уступчива въ гостяхъ. Хватило бы только буквъ
въ латинскомъ и греческомъ алфавитѣ, а то, при
произвольности заданій, свободѣ допущеній и ка-
призѣ коэффиціентовъ, ими можно вывести и утвер-

Новый народъ и его пъвцы. Андрей Бѣлый. 221
дить все что угодно. Не только формулу творче-
скаго напряженія («Напрягся—изнемогъ, потекъ—
и ослабѣлъ»), аналогичную формулѣ закона Марі-
отта, но и — что «дважды два — стеариновая свѣч-
ка», и рыночную стоимость сапоговъ въ смятку, и
статистику мимо ѣдущихъ Андроновъ. Найдите въ
«Русскомъ Архивѣ» или «Русской Старинѣ» (имѣ
ется въ обоихъ) разсказъ о томъ, какъ — когда
Дидро надоѣлъ публикѣ екатерининскаго «Эрмита-
жа» своими вольнодумными разсужденіями, былъ
приглашенъ на куртагъ знаменитый математикъ
Эйлеръ съ порученіемъ разбить великаго энцикло-
педиста на его же собственномъ полѣ.
— Мопзіеиг! — будто бы объявилъ Дидероту
Эйлеръ, что называется, съ мѣста въ карьеръ: —
(А + В) л2 . . п.
— ѵ =Ее Ьоп Біеи ехізіе!
Дидро, огорошенный, не нашелся что отвѣтить
и. разсерженный, уѣхалъ съ куртага. Смѣялись въ
«Эрмитажѣ» много. Но... за кѣмъ же поле-то
осталось? За атеистомъ ли, который Бога серьезно
отрицалъ, или за апологетомъ, который Бога обра-
тилъ въ математическое двусмысліе и, въ угоду
праздному, невѣжественному двору, высмѣялъ мни-
мо математическою шарадою и божественную
идею, и собственную свою науку?
Люди желчные, пожалуй, назовутъ манеру
г. Андрея Бѣлаго исчислять якобы математическими
пріемами отнюдь не математическія понятія, ме-
тоды и величины — шарлатанствомъ. Я же думаю,
что въ нихъ — на первомъ планѣ — элементъ дѣт-
ской игры. Сидитъ за книжками умное «дите»,
хотя и вѣроятно весьма бородатенькое уже —

222
Мутные дни.
лѣтъ-то десятокъ, поди, — пишетъ г. Андрей Бѣ-
лый, — и играется въ задачи съ подсмотрѣннымъ
въ задачникѣ рѣшеніемъ, и радо-радехонько, что
онѣ всегда «выходятъ». Надоѣло «дитю» играться
числами и буквами, — дитё въ ноты; ноты не въ
утѣху, — онъ пирамиду «эмблематики смысла» изъ
кубиковъ выстроитъ (Контъ этакій), прискучила
пирамида — пошелъ разрисовывать Пушкина, Май-
кова, Тютчева на «прямыя крыши» и «опрокинутыя
крыши», «большія корзины», «малыя корзины» и
тому подобныя ритмическія, видите ли, фигуры. Все
это — совершенно серьезно, и результаты — важ-
ности и цѣлесообразности поразительной! Такъ,
мы узнаемъ, что у г. С. Городецкаго (ритмическое
мѣрило «Сравнительной морфологіи ритма») боль-
шихъ острыхъ угловъ столько же, какъ у Алексѣя
Константиновича Толстого, большихъ корзинъ
столько же, какъ у Некрасова, квадратовъ столько
же, какъ у Тютчева. Если, за всѣмъ тѣмъ, остро-
угольный, велико-корзинный и тютче-квадратный
г. С. Городецкій не вышелъ ни Толстымъ, ни Не-
красовымъ, ни Тютчевымъ, то ужъ пусть онъ самъ
на себя пеняетъ, а г. Андрей Бѣлый не виноватъ.
Счетъ его сдѣланъ, формула вылѣплена, и правило
Кузьмы Пруткова: «бросая въ воду камешки, на-
блюдай круги, ими образуемые, дабы кто, увидѣвъ,
не назвалъ твоего занятія пустой забавой» — вы-
выполнено въ совершенствѣ. Гесіі циосі роіиіі, Іа-
сіапі теііога роіепіез.
II.
Въ одинъ прекрасный день, когда отшумѣли
«Вѣхи», г. Андрей Бѣлый тоже отрясъ старый дека-

Новый народъ и его пѣвцы. Андрей Бѣлый. 223
дентскій прахъ отъ ногъ своихъ и — какъ Василій
Курочкинъ въ старыхъ стихахъ —
Къ Россіи взоръ
Онъ устремилъ,
Поддевку сшилъ
И сталъ съ тѣхъ поръ
Славянофилъ..,—
или, по крайней мѣрѣ, «народофилъ». И даже
«мужикофилъ», «простонародофилъ», или, въ со-
кращеніи, «простофилъ», что, къ сожалѣнію, зву-
читъ по-русски нѣсколько двусмысленно, а то —
чѣмъ бы не терминъ для новаго «фильства»? Тѣмъ
болѣе, что проповѣдь «Серебрянаго Голубя» именно
и буквально есть зовъ религіознаго «простофиль-
ства». Г. Андрей Бѣлый не къ опрощенію жизни
кличетъ, какъ Левъ Толстой, не къ смиренію гор-
даго человѣка, какъ Достоевскій, не въ народъ,
какъ люди семидесятыхъ годовъ, — нѣтъ, онъ
именно въ простофильство влюбился, въ ту мужиц-
кую вѣру безъ разсужденія, въ ту повелительную и
темную, глухонѣмую вѣру-тайну, которой учите-
лями и старцами являлись Константинъ Леон-
тьевъ — въ церкви, Иванъ Яковлевичъ Корейша —
въ юродствѣ и Кондратій Селивановъ — въ сектѣ.
Знаютъ русскія поля, какъ и русскіе лѣса знаютъ
тайны; въ тѣхъ поляхъ, въ тѣхъ лѣсахъ бородатые живутъ
мужики и многое множество бабъ; словъ немного у нихъ;
да зато у нихъ молчанія избытокъ; ты къ нимъ приходи,
ты научишься молчать: пить будешь ты зори, что драго-
цѣннѣе вина; будешь питаться запахами сосновыхъ смолъ;
русскія души — зори; крѣпкія, смольныя русскія слова:
если ты русскій, будетъ у тебя красивая на душѣ тайна, и
что липкая смола твое духометное слово; виду у него
нѣтъ, а привязывается, и духъ отъ слова идетъ благодат-
ный, пріятный; а скажи простое то слово — будто бы ни-

224
Мутные дни.
чего въ простомъ томъ словѣ и нѣтъ; словъ тѣхъ не зна-
ютъ и вовсе тѣ, ,что живутъ въ городахъ, придавленные
камнями: тѣ, какъ пріѣдутъ въ деревню, видятъ передъ
собой грязь, мракъ соломы кучу да изъ соломы грязнаго
мужика угрюмо насупленное лицо; а что то не мужикъ, а
втайнѣ благовѣтствуй Кудеяровъ столяръ, — имъ и во-
вѣкъ не понять, не узнать; они видятъ передъ собой грязь,
мракъ, соломы кучу да изъ соломы бабью глупую бол-
товню; а что то краля Матрена Семеновна съ устами сахар-
ными. съ медовой сладостью поцѣлуевъ, — все то отъ нихъ
скрыто.
Люди диковиннаго молчанія и крѣпкихъ смоль-
ныхъ словъ — великая надежда г. Андрея Бѣлаго:
они все приберутъ и вычистятъ на Руси, что
насорилъ «дачникъ» Максима Горькаго. Тамъ —
въ простофильствѣ, въ пріютахъ «несказанныхъ
словъ» — сойдутся всѣ мечущіяся идеи нынѣшней
Руси.
Вспомнилъ Дарьяльскій свое былое: и Москву, и чо-
порныя собранія модничающихъ дамъ и дамскихъ угодни-
ковъ — поэтовъ; вспомнилъ ихъ галстуки, запонки, шарфы,
булавки, вывозные, французскіе и весь модный лоскъ по-
слѣднихъ идей; одна такая дѣвица пожимала плечиками,
когда рѣчь шла о Руси: послѣ же пѣшкомъ удрала на бо-
гомолье въ Сарновъ; похохатывалъ соціалъ-демократъ
надъ суевѣрьемъ “народа; а чѣмъ кончилъ? Взялъ да и
бѣжалъ изъ партіи, появился среди сѣверовосточныхъ хлы-
стовъ. Одинъ декадентъ черной бумагой свою оклеивалъ
комнату, все чудилъ да чудилъ; послѣ же взялъ да и
сгинулъ на много лѣтъ; онъ объявился потомъ полевымъ
странникомъ.
Такъ какъ нѣчто подобное симъ метаморфо-
замъ пережилъ въ писательствѣ своемъ и г. Андрей
Бѣлый, вчерашній модернистъ изъ модернистовъ, а
нынѣ авторъ «Серебрянаго Голубя», то мы имѣемъ
право считать эти краснорѣчивыя тирады его напи-
санными рго сіото зиа. Что же? Въ часъ добрый

Новый народъ и его пъвцы. Андрей Бѣлый. 225
Повторяю: оно не неожиданно, и рано или поздно
должно было что-нибудь въ этомъ родѣ случиться.
Въ простофильство, такъ въ простофильство, въ
поля, такъ въ поля! Но — опять въ томъ-то и дѣло,
что — рано или поздно. И боюсь, что случилось
не рано, а поздно, и даже очень поздно.
Читая «Серебрянаго Голубя», я припоминалъ
«симфоніи» и не могъ не замѣтить громадной эво-
люціи, совершенной г. Андреемъ Бѣлымъ не только
въ идейной области, — пережилъ ее въ немъ и ху-
дожникъ, и, къ сожалѣнію, тяжело, трудно, не безъ
уроновъ и не къ выгодѣ своей пережилъ. Талантъ
г. Андрея Бѣлаго утратилъ главное достоинство
первыхъ трудовъ его: свѣжесть, самобытное, яркое
«я», которое кричало, какъ шальное, кувыркалось,
прыгало, голосило хриплымъ басомъ, запускало въ
небеса а-на-на-сомъ, — совершало тысячи дико-
стей, нелѣпостей, но — отъ полноты души и чис-
таго сердца, а потому, въ неуклюжей и брыкливой
искренности своей было интересно, иногда увлека-
тельно, часто симпатично. Въ «Серебряномъ Го-
лубѣ» авторское «я» стертое, больное, пришиблен-
ное, съ вывихнутою ногою и — потому — почти
никогда не самостоятельное: либо ковыляетъ на
теоретическихъ костыляхъ, либо ведетъ его, подъ
бѣлыя ручки, какой-нибудь сторонній авторъ-по-
водырь. Идетъ г. Андрей Бѣлый, задыхается, спо-
тыкается, а дѣлаетъ видъ, будто пляшетъ и — мо-
лодецъ молодцомъ.
Основныя черты вывихнутаго дарованія сохрани-
лись, но пропорціи ихъ перемѣстились — и не въ
пользу таланта. Въ лукавствѣ «систематическаго
безумія» погасло много безумія и прибавилось ужъ
черезчуръ много системы. Способность симуляціи
А. В. Амфитеатровъ. XV.	15

226
Мутные дни.
настолько переросла природную истерію, что те-
перь плохо вѣрится въ послѣднюю даже тогда, ко-
гда она — изрѣдка — какъ будто настоящая. Глав-
ный и органическій недостатокъ «Серебрянаго Го-
лубя» — именно холодная разсчитанность и почти
полное отсутствіе живой, нутряной непосредствен-
ности. Г-нъ Андрей Бѣлый все время горячится, но
горячится въ холодномъ духѣ, съ оглядкой и повѣр-
кой громословія своего. Треска много, а молніи
нѣтъ. Психологическія слова и ситуаціи всѣ ис-
пользованы, а задушевности — нѣтъ, хоть посылай
на базаръ покупать. А сюжетъ, мутный и страст-
ный, ея требуетъ, во что бы то ни стало. Мисти-
ческія претензіи г. Андрея Бѣлаго громадны и, что-
бы оправдать себя, крови, настоящей алой крови
изъ сердца жаждутъ. Но у г. Андрея Бѣлаго и серд-
це стало бѣлое — износилъ онъ его въ треніяхъ
декадентской книжности, сдѣлалось оно безъ кро-
винки. Какъ же быть-то? Сюжетъ крови проситъ,
а крови нѣть. Пошевелилъ мозгами, составилъ хи-
мическую формулу и — подмѣнилъ кровь сердца
клюквеннымъ морсомъ. «Здѣсь торгуютъ наивно-
стями всѣхъ сортовъ и лучшаго нюрнбергскаго про-
изводства».
Претензіи г. Андрея Бѣлаго громадны. Онъ за-
дался цѣлью ни болѣе, ни менѣе, какъ сочинить
новую секту мистическаго экстаза, о чемъ и преду-
преждаетъ въ предисловіи: «Голубей, изображен-
ныхъ мною, какъ секты, не существуетъ; но они —
возможны со всѣми своими безумными уклонами;
въ этомъ смыслѣ голуби мои вполнѣ реальны».
Это авторское предпосланіе, или предостереже-
ніе, весьма вредитъ повѣсти, такъ какъ сразу разру-
шаетъ подъ нею фундаментъ бытовой дѣйствитель-

Новый народъ и его пѣвцы. Андрей Бѣлый. 227
ности. И безъ того уже хлыстовщина, на близость
которой съ «голубями» намекаетъ г. Андрей Бѣ-
лый, — вопросъ темный, дѣло не изученное. Всѣ
ея художественныя изображенія, до сихъ поръ,
глухи, догадочны, поверхностны, недомолвочны, —
смѣсь полицейскаго протокола съ бабьей сказкой
и трактирнаго анекдота съ лирикой псалмовъ. Един-
ственный вѣскій интересъ этихъ изображеній — въ
тѣхъ религіозно-бытовыхъ картинахъ и подробно-
стяхъ, матеріалахъ къ наведенію, о которыхъ ав-
торъ, совмѣщая въ себѣ тогда художника и исто-
рика, вправѣ сказать: такъ было, это видѣли,
тому имѣются такія-то и такія-то свидѣтельства и
доказательства, это — прочный фактическій фун-
даментъ; попробуемъ выстроить на немъ, по вѣ-
роятности, свое догадочное зданіе.
Г-нъ Андрей Бѣлый сразу отрекается отъ сектант-
ской дѣйствительности и обѣщаетъ писать сектант-
скую небылицу въ лицахъ. Это сразу же обраща-
етъ «Серебрянаго Голубя» въ родню проповѣди то-
го католическаго патера, который, ужъ очень рас-
трогавъ прихожанъ картиною страданій какого-то
мученика, затѣмъ успокаивалъ слушателей:
— Не рыдайте, дѣти мои! Быть можетъ, это
было ужъ и не такъ страшно, какъ я вамъ разска-
зывалъ, я даже увѣренъ, что не такъ страшно. А
очень можетъ быть даже, что этого и вовсе не
было!
И вотъ, какія глубины страстей ни открываетъ
намъ затѣмъ г. Андрей Бѣлый, читатель никакъ
ужъ не можетъ отдѣлаться отъ перваго впечатлѣнія:
— А очень можетъ быть, что этого и вовсе не
было?
Что же было? Былъ лукавый капризъ талантли-
15*

228
Мутные дни.
ваго писателя, съ большимъ, хотя весьма искус-
ственнымъ, книгами, а не жизнью созданнымъ, сло-
варемъ, сочинить отъ себя новый хлыстовскій
толкъ, ибо — «хлыстовство, какъ одинъ изъ фер-
ментовъ религіознаго броженія, не адекватно су-
ществующимъ кристаллизованнымъ формамъ у хлы-
стовъ», а слѣдовательно кристаллизуй формы эти и
впредь, сколько влѣзетъ, по вольности дворянства
и правамъ Іісепіаіе роеіісае.
Свой опытъ новой хлыстовской кристаллизаціи
г. Андрей Бѣлый считаетъ «вполнѣ реальнымъ».
Возможно ли реальное изображеніе небылицы въ
лицахъ? Очень возможно. Примѣры тому — Эд-
гаръ По, Мопасанъ, Бальзакъ, многія страницы
Гоголя, Достоевскаго. Но условіями такого реаль-
но-фантастическаго творчества, необходимыми го-
раздо болѣе даже чернилъ, пера и бумаги, являются
двѣ силы, къ сожалѣнію, мало вѣдомыя г. Андрею
Бѣлому: совершенное практическое знаніе предме-
товъ, которые подсказываютъ автору его иллюзор-
ную мороку; и совершенное проникновеніе автора
иллюзіей такъ, чтобы она вошла въ плоть и кровь
его и живою бы кровью съ читателемъ заговорила.
Если же въ авторѣ живой крови нѣтъ и приходится
фальсифицировать ее клюквеннымъ морсомъ, то и
иллюзія не достигнетъ искренности, составляющей
душу и суть художественнаго реализма. Она сло-
житъ лишь болѣе или менѣе замысловатое литера-
турное упражненіе въ болѣе или менѣе искусно со-
чиненныхъ сценахъ и подобранныхъ словахъ и, хотя
иногда можетъ очаровать податливаго читателя
внѣшнимъ эффектомъ своимъ, но — неумолимый
голосъ правды никогда не позволитъ вамъ забытъ:
— А, можетъ быть, этого никогда не было?

Новый народъ и его пввцы. Андрей Бѣлый. 229
Чтобы опровергнуть этотъ непріятный голосъ,
писатели, вынужденные подмѣнять кровь сердца
клюквеннымъ морсомъ, обыкновенно начинаютъ
скептически относиться къ самостоятельнымъ сред-
ствамъ своего таланта и ищутъ поддержки имъ въ
сознательной подражательности, облагороженной
въ наши дни льстивымъ псевдонимомъ «стилиза-
ціи». Стараются, по возможности, близко подра-
жать какому-либо писателю, въ которомъ кипящая
сила крови была настолько ярка и несомнѣнна, что,
схвативъ внѣшность ея проявленій, уже ею одною
можно ослѣпить умы не весьма разборчиваго и чут-
каго большинства, а иногда, пожалуй, и себя са-
мого.'Въ «Серебряномъ Голубѣ» г. Андрей Бѣлый—
постоянный, неутомимый, многосторонній отража-
тель и подражатель. Сейчасъ онъ — Кохановская,
сейчасъ — Левитовъ, тутъ — Достоевскій, здѣсь —
и больше, и чаще всего — Гоголь. Г-нъ Андрей Бѣ-
лый — писатель опытный и способный, съ литера-
турнымъ слухомъ: лишь бы надъ ухомъ камертонъ
внятно звякнулъ, а пѣть онъ будетъ аккуратъ въ
надлежащемъ тонѣ, рѣдко фальшивя, и безъ чрез
мѣрныхъ детонировокъ. Поэтому его подражанія и
отраженія часто очень похожи, близки и ловко
пригнаны, но собственное лицо автора ими совер-
шенно заслонено. Приведенная выше смѣшная фра-
за, что «хлыстовство, какъ одинъ изъ ферментовъ
религіознаго броженія, не адекватно существую-
щимъ кристаллизованнымъ формамъ», является
однимъ изъ немногихъ образцовъ, показывающихъ
намъ, какъ теперь выражается «по-русски» г. Ан-
дрей Бѣлый, когда онъ самостоятельно и въ серьезъ
мыслитъ. Въ повѣсти же — сплошь литературный
маскарадъ и писательскія святки!

230
Мутные дни.
Какъ всѣ внѣшніе подражатели, г. Андрей Бѣ-
лый достигаетъ сходства тѣмъ не хитрымъ спосо-
бомъ, что схватываетъ наиболѣе рѣзкія, угловатыя
черты своихъ оригиналовъ, и, копируя ихъ недо-
статки, вызываетъ въ читателѣ негативомъ своимъ
дополняющее воспоминаніе соображеніе о пози-
тивѣ. Читая первую главу «Серебрянаго Голубя»,—
«Село Цѣлебѣево», — не разъ улыбнешься:
— Фу ты, чортъ возьми! Вотъ такъ — «подъ
орѣхъ»! Гоголь! Настоящій Гоголь! Такъ словомъ-
то и вьется, такъ и плететъ кружева, и фертомъ
ходитъ, и заигрываетъ, и козыряетъ юморомъ, и
метафоры, и отступленія къ читателю, и гипербо-
лы, и уподобленія, и сантиментальное воркованіе,
и дидактическій паѳосъ... ну, Гоголь же; какъ
есть, живой Гоголь!
Но, въ то же время, почему-то вамъ неловко и
стадно за этого «живого Гоголя». То и дѣло ка-
жется, будто г. Андрей Бѣлый, парадно одѣвшись
въ Гоголевъ мундиръ, задался хитрою заднею цѣлью
доказать, что г. В. Брюсовъ былъ совершенно
правъ, когда въ своемъ «Испепеленномъ» сурово
пытался снять съ Гоголя лавровый вѣнецъ его. Рѣ-
шительно всѣ непріятныя, коробящія, отрицатель-
ныя черты, вся изнанка Гоголя — всѣ чрезмѣрно-
сти его лирическаго краснорѣчія, весь дурной тонъ
его реторики, все безвкусіе его дидактики, вся вы-
чурность и приподнятость его торжественныхъ опи-
саній — все это у г. Андрея Бѣлаго налицо и пол-
ностью. Но, увы! тѣмъ — на изнанкѣ — и конча-
ется сходство. Загримироваться Гоголемъ смогъ,—
подарить намъ не то что новаго Чичикова, Мани-
лова, Хлестакова, Городничаго, а хоть малюсенькій
«перлъ созданія» уровня Держиморды какого-ни-

Новый народъ и его пѣвцы. Андрей Бѣлый. 231
будь, либо приказчика маниловскаго, — не оси-
лилъ. Торчитъ длинный Гоголевъ носъ, висятъ Го-
голевы волосы, видна Гоголева золотуха, но не ра-
ботаетъ Гоголевъ мозгъ, не грѣетъ Гоголева душа.
И чувствуемъ мы себя въ «Серебряномъ Голубѣ» не
въ жизни, но въ паноптикумѣ. И отношеніе — не
какъ къ жизни, но — какъ къ восковымъ фигу-
рамъ паноптикума: — Ловко, да — не настоящее!
Когда Гоголь, уже разрушивъ талантъ свой, кло-
нился къ мистическому безумію и вздумалъ отри-
цать реальную типичность «Ревизора» и истолко-
вывать его въ символъ, Щепкинъ рѣзко протесто-
валъ — крикнулъ ему, автору, въ письмѣ: неправ-
да! это было!.. когда я умру, хоть козловъ изъ
Городничаго и Земляники дѣлайте, а пока живъ,
не позволю: они — наши, они — типы, они — жи-
вые люди. Когда г. Андрей Бѣлый, наоборотъ, пы-
тается увѣрить насъ, что его вытканные «подъ Го-
голя» узоры «вполнѣ реальны», читатель пожима-
етъ плечами.
— А, можетъ быть, этого не было?
И — вотъ поди же ты! Въ «Мелкаго Бѣса» вѣ-
римъ, въ «Городокъ Окуровъ» вѣримъ, въ Сим-
бирскъ Алексѣя Н. Толстого вѣримъ, въ «Деревню»
Бунина вѣримъ, а передъ «Серебрянымъ Голубемъ»
ежимся:
— Охъ, не было этого! ей Богу, ну, не было!
Великій талантъ Гоголя зналъ глубокую тайну,
какъ спасать вѣское слово юмора своего отъ вуль-
гарности и пошлости. Знали ее и многіе большіе
и средніе писатели Гоголевской школы, «вышедшіе
изъ Шинели». Но отъ внѣшнихъ подражателей
она всегда ускользала и, обыкновенно, заводила
ихъ въ трагикомическое положеніе самодовольныхъ

232
Мутные дни.
разсказчиковъ, думающихъ смѣшить анекдотомъ,
не замѣчая, что смѣшны-то не анекдоты ихъ, но
сами они смѣшны. Если еще авторъ-подражатель
наивенъ, свѣжъ и поддѣлываетъ Гоголя безъ созна-
тельнаго умысла, просто по первобытной начитан-
ности, то это добродушіе «начинающаго», невѣдѣ-
ніе, что творитъ, иногда спасаетъ его. Таковъ, на-
примѣръ, Левитовъ — въ дебютной своей «Сель-
ской ярмаркѣ», вылупившейся изъ «Повѣсти о ка-
питанѣ Копейкинѣ», какъ цыпленокъ изъ яйца.
«Сельская ярмарка» груба и вульгарна, но — такъ
сказать, вульгарна по добросовѣстному убѣжденію
обожателя, и эта добросовѣстность извинительно
выручаетъ ея слабыя мѣста и оттѣняетъ ими силь-
ныя, въ которыхъ, сквозь корку рабскаго подража-
нія, уже прорывается самостоятельный авторскій
талантъ. Но Андрей Бѣлый — не темный,' полу-
образованный, пьяный семинаристъ, какъ Левитовъ:
это — начитанный интеллигентъ, изучившій сотни
писателей и тысячи книгъ, пишущій о законахъ ли-
тературнаго языка и самъ ихъ дающій. Ужъ имен-
но — «Теперь всѣ законы пишутъ, мой Андрюша
тоже цѣлый волюнъ законовъ написалъ!» какъ жа-
луется въ «Войнѣ и Мирѣ» старый князь Болкон-
скій. Въ статьяхъ своего «Символизма» г. Андрей
Бѣлый отнюдь не Моцартъ какой-нибудь, «гуляка
праздный», но ученый, механически ученый Салье-
ри: разсѣкаетъ поэзію какъ трупъ и, мы видѣли,
буквально алгеброй повѣряетъ ея гармонію. Это
уже не безсознательный подражатель, котораго
стихійно потянулъ за собою авторитетъ громаднаго
таланта, — это нарочный, типическій стилизаторъ.
И, въ этомъ напрасномъ качествѣ, долженъ онъ
раздѣлить роковую судьбу едва ли не всѣхъ рус-

Новый народъ и его пъвцы, Андрей Бѣлый. 233
скихъ стилизаторовъ вообще, а подражателей не-
уловимаго Гоголя въ особенности: оригиналъ да-
витъ его своимъ сосѣдствомъ, какъ громадная баш-
ня — фарфоровую куклу. За два, за три, дѣйстви-
тельно, весьма удачныхъ брызга «подъ Гоголя»,
поминутно приходится платить необъятными лужа-
ми такой, напримѣръ, пошлости:
Вотъ и все, что было памятнаго въ эти дни — да:
что жъ это я про самое главное приключеніе ни слова?
Пардонъ-съ: запамятовалъ. Это, конечно, про велосипедъ:
ахъ, что бы это значило, что бы такое случилось съ попомъ?
Но прежде всего про велосипедъ (это у попа былъ вело-
сипедъ) ; не у этого попа, а у того, который — ну, да вы уже
сами догадываетесь, о комъ идетъ рѣчь, а велосипедъ, я
вамъ доложу, прекрасный: молодецъ — попъ, что у него
есть такая машина: игрушечка-велосипедъ — новенькій,
аккуратный, съ тормозомъ, отличнѣйшая резина и весьма
успѣшный руль-съ.
Славная бекеша у Ивана Ивановича! Но...
«ахъ, что бы это значило», какъ выражается г. Ан-
дрей Бѣлый, что бекеша-то у Ивана Ивановича хо-
роша и сразу даетъ читателю настроеніе на цѣлую
повѣсть, а велосипедъ попа — «не этого попа, а
того, который — ну, да вы уже сами догадываетесь,
о комъ идетъ рѣчь» — крутится колесами своими
передъ читателемъ неизвѣстно зачѣмъ, долго-долго
и укатываетъ какъ прикатился, — пошлякъ-пошля-
комъ. «Съ трезвономъ, срамомъ и перцемъ» —
увѣряетъ г. Андрей Бѣлый. Трезвонъ-то есть, и
сраму довольно, но — гдѣ перецъ, это тайна
автора.
Есть въ «Серебряномъ Голубѣ» страницы, ко-
торыя, изъ-за усердія г. Андрея Бѣлаго къ стили-
заціи, можно принять за умышленныя пародіи на
Гоголя и, иногда, пресмѣшныя.

234
Мутные дни.
Когда тебѣ приглядится (?) темноглазая писаная кра-
савица, со сладкими, что твоя наливная малина, губами, съ
личикомъ легкимъ, поцѣлуемъ не смятымъ, что майскій ле-
пестокъ, яблочнаго цвѣтка, и станетъ она твоей любой, —
не говори, что люба это — твоя: пусть не надышишься
ты на округлыя ея перси, на ея тонкій, какъ воскъ на
огнѣ, мягко въ объятьѣ исгавающій станъ; пусть ты и не
наглядишься на ножку ея, бѣленькую, съ розовыми ногот-
ками; пусть пальчики рукъ перецѣлуешь ты всѣ, и опять
перецѣлуешь, сначала, — пусть будетъ все это, и то, какъ
лицо твое она тебѣ закроетъ маленькой ручкой и сквозь
прозрачную кожу увидишь тогда на свѣту, какъ краснымъ
сіяніемъ въ ней разливается ея кровь; пусть будетъ и то,
что не спросишь ты ничего болѣе отъ малиновой (?) своей
любы, кромѣ ямочекъ смѣха, сладкихъ устъ, дыма слетаю-
щихъ съ чела волосъ да переливчатой вь пальчикахъ
крови: нѣжна будеіъ ваша любовь и тебѣ, и ей, и болѣе
ничего не попросишь у своей любы; будетъ день, будетъ
жестокій тотъ часъ, будетъ то роковое мгновеніе, когда это
поблекнетъ поцѣлуемъ измятое личико, а перси уже и не
дрогнуть отъ прикосновенія: это все будетъ; и ты будешь
одинъ съ своей собственной тѣнью среди выжженыхъ
солнцемъ пустынь и испитыхъ источниковъ, гдѣ цвЬты не
цвѣтутъ, а переливается сухая на солнцѣ кожа ящера; да еще,
пожалуй, чернаго увидишь мохнаногаго тарантула дыру,
всю увитую паутиной... И жаждующій голосъ твой тогда
подымется изъ песковъ, алчно взывая къ отчизнѣ.
Если же люба тебѣ иная, если когда-то прошелся на
ея безбровомъ лицѣ черный, оспенный зудъ, если волосы
ея рыжи, груди отвисли, грязны босыя ноги, и хотя
сколько-нибудь выдается животъ, а она все же — твоя
люба, — то, что ты въ ней искалъ и нашелъ, есть святая
душа отчизна: и ей ты, отчизнѣ ты, заглянулъ вотъ въ
глаза, и вотъ ты уже не видишь прежней любы; съ тобой
бесѣдуетъ твоя душа, и ангелъ-хранитель надъ вами
снисходитъ, крылатый. Такую любу не покидай никогда:
она насытитъ твою душу, и ей уже нельзя измѣнить; въ тѣ
же часы, какъ придетъ вожделѣніе, и какъ ты ее увидишь
такой какая она есть, то рябое ея лицо и рыжія космы
пробудятъ въ тебѣ не нѣжность, а жадность; будетъ ласка
твоя коротка и груба: она насытится въ мигъ; тогда она,

Новый народъ и его пъвцы. Андрей Бѣлый. 235
твоя люба, съ укоризною будетъ глядѣть на тебя, а ты
расплачешься, будто ты и не мужчина, а баба, и вотъ только
тогда приголубитъ тебя твоя люба, и сердце забьется твое
въ темномъ бархатѣ чувствъ.
Да... бываетъ! что и говорить! «Страшенъ то-
гда Днѣпръ!»
Точно такъ же, какъ обрабатываетъ Гоголя,
г. Андрей Бѣлый стилизуетъ себя и подъ другихъ
крупныхъ писателей, которыхъ тонъ, знаніе и
языкъ кажутся ему подходящими къ его темѣ.
Угодно вамъ Мельникова-Печерскаго?
На голову они тамъ себѣ поютъ, парни: въ такія ночи
сухіе кусты ползаютъ по деревнѣ, обступаютъ село воющей
стаей; красная баба Маланья летаетъ по воздуху, а за ней
вдогонку кидается громъ.
Кто же, кто, безумецъ, всю ночь туда ходилъ по селу,
обнимался съ кустомъ да, зайдя въ чайную лавку, со вся-
кимъ сбродомъ прображничалъ и не часъ, и не два? Пья-
ный, — кто потомъ провалялся въ канавѣ? Чья это крас-
ная рубашка залегла подъ утро у пологаго лога, у избы
Кудеярова-столяра ? Чей посвистъ тамъ былъ, и кто изъ
избы на посвистъ тотъ отворялъ оконце и долго-долго
вглядывался во тьму?
Угодно Левитова? Сдѣлайте одолженіе!
Врѣзалась она (дорога) сухой усмѣшкой въ большой
зеленый цѣлебѣевскій лугъ. Всякій людъ гонитъ мимо
невѣдомая сила, — возы, телѣги, подводы, нагруженныя
деревянными ящиками съ бутылями казенки для .винопо-
ліи"; возы, телѣги, народъ подорожный гонитъ: и город
ского рабочаго, и Божьяго человѣка, и „сицилиста" съ ко-
томкой, урядника, барина на тройкѣ — валомъ валитъ на-
родъ; къ дорогѣ сбѣжались гурьбой цѣлебѣевскія избенки—
тѣ, что поплоше да попоганѣе, съ кривыми крышами, точно
компанія пьяныхъ парней съ на бокъ надвинутыми карту-
зами; тутъ и дворъ постоялый, и чайная лавка — вонъ
тамъ, гдѣ свирѣпое пугало шутовски растопырило руки и
грязную свою изъ тряпокъ кажетъ метелку — вонъ тамъ:
еще на немъ каркаетъ грачъ. Дальше — шесгъ, а тамъ —

236
Мутные дни.
поле пустое, большое. И бѣжитъ, бѣжитъ по полю бѣлая
да пыльная дороженька, усмѣхается на окрестные про-
сторы, — къ инымъ полямъ, къ инымъ селамъ, къ славному
городу Лихову, откуда всякій народъ шляется, а иной разъ
такая веселая компанія прикатитъ, что не дай Богъ: на
машинахъ — городская мамзель въ шляпенкѣ да стреку-
листъ, или пьяные иконописцы въ рубашкахъ фантазіяхъ
съ господиномъ шкубентомъ (чортъ его знаетъ!). Сейчасъ
это въ чайную лавку, и пошла потѣха; къ нимъ это парни
цѣлебѣвскіе подойдутъ и, ахъ, какъ горланятъ: „За гаа-даа-ми
гоо-ды... праа-хоо-дяя-тъ гаа-даа... пааа-ааагибъ яяя маа-
аа-ль-чии-ии-шка, паа-гии-бъ наа-всии-гдаа...“
Угодно Глѣба Успенскаго? Не безъ этого то-
вара въ нашей лавкѣ:
А во фруктовомъ саду Аннушка-Голубятня шепталась
съ Сухоруковымъ, съ мѣдникомъ:
— Едакъ, Анна Кузьминишна, оставлять не слѣдъ: ни-
какъ, етта, нельзя; съ іестава часа, коли оставить, намъ ка-
путъ всѣмъ...
— Охъ!
Какъ ни охайте, а съ нимъ порѣшить придется...
— Охъ, не могу!
Моей политичности вы довѣрьтесь: я еще не встрѣ-
чалъ человѣка умнѣе себя...
Молчаніе.
— Какъ-никакъ, а ужъ вы ему всыпьте.
— Не могъ я всыпать...
Нѣтъ ужъ, вы всыпьте: опять говорю — политичнѣе
себя не встрѣчалъ...
Молчаніе.
— Такъ значитъ такъ?
Угодно Лѣскова? Пожалуйте!
— Господу Богу помолюсь, молодцу поклонюсь: моло-
децъ, молодецъ — въ чистомъ полѣ Лащавина; на Лаща-
винѣ дубъ; во дубу— дупло; во дуплѣ избирайте подругъ
всякихъ-провсякихъ: гноевыхъ, лѣсовыхъ, крапивныхъ,
подпивныхъ; во дубу — залатое галье, залатое ветіе; во
томъ ветіи тала, яла. и третья вересочъ — сестры, полусе-
стры, дядьки, полудядьки... Уууу...

Новый народъ и его пѣвцы. Андрей Бѣлый. 237
Хлынулъ изо рта свѣта потокъ и — паркъ; краснымъ
пѣтухомъ побѣжало оно по дорогѣ вдогонку Дарьяль-
скому.
Идетъ къ дубу Дарьяльскій на свиданіе съ Матреной,
уже забываетъ онъ свой разговоръ на пруду; у ногъ его
шепчетъ струйка: .Все-все-все разскажу, все-все-все, все-
все-все-в..,**
Что за странность: большой красный пѣтухъ подъ лу-
ной перебѣжалъ ему дорогу: кресгится; идетъ по опушкѣ
лѣса. Вдали передъ нимъ Лащавино: тамъ и дубъ и
Матрена.
Пришелъ — пусто въ дуплѣ: Матрены еще нѣтъ.
А столяръ, скрюченный на лавкѣ продолжаетъ безум-
ствовать втихомолку:
— Огонь, огонь вндючій,
Огонь, огонь леіучій...
Не худо?? Да. «Даже при дневномъ освѣщеніи
трудно отличить отъ настоящихъ!», какъ печата-
етъ свои объявленія, торгующая фальшивыми брил-
ліантами, фирма «Тэтъ». И всего грустнѣе въ
этой большой и толстой книгѣ, что совсѣмъ не надо
рыться по ея страницамъ, чтобы находить фальши-
вые «Тэты». Раскройте повѣсть, гдѣ угодно — въ
началѣ, въ серединѣ, въ концѣ, — между строкъ
выглянетъ на васъ какое-либо знакомое, знакомое
литературное лицо, только — искаженное, опошля-
ющею, вульгарною гримасою. И къ послѣдней-то
и сводится вся творческая роль г. Андрея Бѣлаго въ
процессѣ «стилизаціи». Не то обѣщалъ когда-то.
Жаль.
Г-нъ Андрей Бѣлый твердо знаетъ правило, что въ
художественномъ литературномъ произведеніи ка-
ждое дѣйствующее лицо должно говорить своимъ
особымъ языкомъ, свойственнымъ его типу и отли-
чающимъ его отъ другихъ лицъ. Эта задача очень
трудная; даже между великанами русской литера-

238
Мутные дни.
туры не всѣ справлялись съ нею безупречно. Но
ее можно обратить и въ чрезвычайно легкую. Сто-
итъ только истолковать правило въ томъ смыслѣ,
чго оно имѣетъ въ виду не внутренній строй, духъ
и содержаніе языка, а внѣшнія его примѣты: ак-
центъ, заиканіе, картавость, шепелявый говоръ,
оканіе, зюзюканіе и т. д. Въ большомъ количе-
ствѣ, это — переносъ на бумагу устнаго творчества
Горбунова, Павла Вейнберга, Андреева-Бурлака и
прочихъ знаменитыхъ и ходовыхъ разсказчиковъ
изъ народнаго быта, еврейскаго, армянскаго, фин-
скаго, греческаго и т. д. Серьезные художники-
писатели избѣгаютъ этого утомительнаго пріема.
Левъ Николаеичъ Толстой въ послѣдующихъ изда-
ніяхъ «Войны и Мира» вычеркнулъ картавость
Васьки Денисова, въ первомъ изданіи растянутую
по всему роману. Чеховъ, рядомъ съ Толстымъ
величайшій мастеръ искусства облечь каждое дѣй-
ствующее лицо въ обособленную рѣчь, всегда лишь
предупреждаетъ о свойствахъ его говора (какъ и
Толстой теперь въ случаѣ Васьки Денисова), а за-
тѣмъ слова его передаются въ обычной орѳографіи;
читателю предоставляется помнить и воображать
акцентъ, тонъ, голосъ дѣйствующаго лица по силѣ
общаго рисунка, по глубинѣ общаго впечатлѣнія
отъ предложеннаго типа. Ремарки, характеризую-
щія героевъ «Ревизора», незримо сопровождаютъ
ихъ все время, покуда вы читаете комедію. Но
представьте себѣ ремарки Гоголя перенесенными въ
печатный текстъ: и зубъ со свистомъ, и басъ Ляп-
кина-Тяпкина «съ продолговатой растяжкой, хри-
помъ и сапомъ, какъ старинные часы, которые пре-
жде шипятъ, а потомъ уже бьютъ». Теперь эти
ремарки стали выполнятъ на сценѣ, — и то, гово-

Новый народъ и его пъвцы. Андрей Бѣлый. 239
рятъ, скверно выходить и мѣшаетъ общему впечат-
лѣнію комедіи. Въ печати же все это звукоподра-
жательство совершенно невыносимо и — «въ силь-
нѣйшей степени моветонъ».
Къ сожалѣнію, г. Андрей Бѣлый «моветономъ»
этимъ не только не брезгуетъ, но даже заполняетъ
звукоподражательствомъ цѣлыя страницы, вслѣд-
ствіе чего иныя главы повѣсти прямо-таки трудно и
раздражительно читать. Стоитъ явиться на сцену
генералу Чижикову, и пошла трещать картавая ма-
шинка:
— Остгякъ!.. Ужасный остгякъ!..
— Ну?
— Невѣроятный, чудовищный остгякъ:
— Ну, ну??
Въ одномъ благогодномъ семействѣ подьетаетъ къ
гоялю и, знаете, эдакую гуйяду... „Иггаете?“ — спгосійя
хозяйка... — „Иггаюсъ*.— „Ахъ, сыггайте, пожалуйста...'
И представьте себѣ, что онъ отвѣтій?
— ? ? ?...
— Судагыня, я иггаю только... — гьязамн.
— Хи-хи!
— Ха-ха-ха-ха!
— Кхо?
— Чеавѣкъ! Бѣгогоговенькихъ!
Левъ Толстой вычеркнулъ картавость Васьки
Денисова, и Васька Денисовъ отъ того ни на Іоту
не потерялъ своей типической правды и силы. Но у
г. Андрея Бѣлаго картавость, пришепетыванье и
безобразный говоръ дѣйствующихъ лицъ — един-
ственный способъ придать имъ характеръ и жизне-
подобіе. Подставьте въ эти «гуйяды», вмѣсто услов-
ной авторской орѳографіи, общепринятую, и вы уди-
витесь, до какой степени суха, однотонна, не харак-
терна, сама по себѣ, рѣчь героевъ «Серебрянаго Го-
лубя», до какой степени безсиленъ авторъ характе-

240
Мутные дни.
ризовать кого-либо словомъ, изъ устъ исходящимъ,
помимо этого первобытнаго, опять таки механиче-
скаго и разсудочнаго пріема.
Что скучно, надоѣдливо и мертво, какъ харак-
теристика индивидуальности, еще противнѣе, ко-
гда распространяется въ характеристику коллекти-
ва. Писатели, злоупотреблявшіе звукоподража-
тельнымъ пріемомъ ради этнографическихъ харак-
теристикъ, не оставили хорошей памяти въ рус-
ской литературѣ и не заняли въ ней почетныхъ
мѣстъ. Наиболѣе типическій примѣръ — Всево-
лодъ Крестовскій, который — весь въ этомъ, когда
пишетъ поляка или еврея.
Скажутъ: а какъ же — народники шестидеся-
тыхъ и семидесятыхъ годовъ? Левитовъ? Слѣп-
цовъ? Рѣшетниковъ? самъ Глѣбъ Успенскій?
— Такъ что же? И у нихъ этотъ недостатокъ
остается недостаткомъ, не сталъ достоинствомъ?
Но у шестидесятниковъ и семидесятниковъ имѣлись
смягчающія вину обстоятельства, которыхъ совре-
менный писатель лишенъ. Во-первыхъ, у всѣхъ у
нихъ, кромѣ художественныхъ задачъ, имѣлись
утилитарныя и публицистическія, съ которыми эта
уловка поверхностнаго юмора больше ладитъ. Вѣдь
всѣ названные — творцы русской художественной
этнографіи: работники племенной, областной и со-
словной дифференціаціи того искусственнаго и со-
бирательнаго русскаго народнаго типа, который до-
стался имъ въ наслѣдіе отъ «людей сороковыхъ го-
довъ»; среди послѣднихъ-то, строго говоря, настоя-
щій народъ, безъ маленькой хотя бы, маскарадной
прикрасы, виденъ едва ли не у одного Писемскаго.
Иногда этотъ недостатокъ становился необходи
мымъ: нельзя было написать «Подлиповцевъ» гово-

Новый народъ и его пѣвцы. Андрей Бѣлый. 241
рящими общимъ русскимъ языкомъ, потому что и
весь-то смыслъ этой потрясающей вещи: смотрите!
передъ вами, въ XIX вѣкѣ, люди, братья, русскіе —
и дикари! настолько дикари, что даже и языкъ-то
у нихъ застрялъ гдѣ-то на полпути отъ гориллы къ
человѣку. Народническая манера печатной звуко-
подражательности выросла по сосѣдству съ общимъ
этнографическимъ изслѣдованіемъ русскаго міра во
второй половинѣ пятидесятыхъ и въ началѣ шести-
десятыхъ годовъ. Въ вѣкѣ, когда по Руси побрели
«калики перехожіе», какъ нарисовала ихъ въ кар-
рикатурѣ насмѣшливо-сочувственная «Искра»: Ма-
ксимовъ, Левитовъ, Слѣпцовъ, Якушкинъ, Юзовъ
и др. Когда Павелъ Якушкинъ записывалъ псков-
скія пѣсни съ правописаніемъ:
Лнтела пава чиризъ три двора,
Уранила пава три пира ..
Во-вторыхъ, народники сами отлично понимали,
что пріемъ этотъ — въ основаніи своемъ — все
таки, фальшивый, и пользовались имъ лишь какъ
неизбѣжнымъ зломъ своего литературнаго вѣка.
Чѣмъ шире и крѣпче росъ великій талантъ Глѣба
Успенскаго, тѣмъ рѣже и рѣже прибѣгалъ онъ, ради
юмористическихъ цѣлей, къ косноязычной орѳо-
графіи случайныхъ говоровъ. Сравните-ка въ
этомъ отношеніи «Нравы Растеряевой улицы», ко-
торыми начинается первый томъ сочиненій Глѣба
Успенскаго, и «Вольныхъ Казаковъ», которыми онъ
кончается. Это не было главнымъ и опредѣляю-
щимъ въ письмѣ народниковъ, хотя иные пародисты
и цѣплялись къ этому, какъ къ главному и опредѣ-
ляющему. А тѣ изъ нихъ, въ комъ оно было глав-
нымъ и опредѣляющимъ, либо очень быстро сошли
А. В. Амфитеатровъ. XV.	16

242
Мутные дни.
на нѣтъ, стали не нужны и стерлись (Николай
Успенскій), либо заскучали и обратились отъ этно-
графической словесности къ общеинтеллигентской
(Слѣпцовъ), либо, наконецъ, сползли въ подворот-
ню литературы и сдѣлались въ ней присяжными
смѣхотворцами, письменными конкуррентами изуст-
ныхъ Горбунова, Павла Вейнберга и др. (Лейкинъ).
Любопытно, что цѣлый рядъ писателей, даже и въ
то время, умѣлъ писать о народѣ наинароднѣйшимъ
языкомъ, совершенно не прибѣгая къ звукоподра-
жательству: Писемскій, Островскій и особенно за-
мѣчательный, такъ какъ спеціальный, примѣръ —
Мельниковъ-Печерскій. Любопытно также, что и
въ наши дни серьезные писатели-художники, обра-
тившіеся къ жизни народа, не нуждаются въ звуко-
подражательныхъ пріемахъ: ихъ нѣть ни у Макси-
ма Горькаго, ни у Бунина въ «Деревнѣ», ни у моло-
дого Алексѣя Н. Толстого. Г-нъ Андрей Бѣлый
здѣсь перенародничалъ всѣхъ народниковъ — все
равно, какъ цвѣтистостью изощренно выкрученна-
го слога своего забилъ и за поясъ заткнулъ старуху
Кохановскую: ту самую, о которой Щедринъ гово-
рилъ, что, если ея народныя сочиненія почитать
вслухъ мужику, такъ онъ подумаетъ, что вы со-
общаете ему заговоръ отъ лихоманки.
И, въ-третьихъ, разъ уже пріемъ этотъ пу-
скается въ ходъ, то, чтобы неряшливая изыскан-
ность его не коробила читателя, не раздражала его
потребностью хотя бы малой догадки о томъ, что
догадки не стоитъ, — писатель опять таки долженъ
быть и совершеннымъ знатокомъ народнаго говора,
ему понадобившагося, и, опять таки, глубочайшимъ
лирикомъ ли, юмористомъ ли — мощнымъ литера-
турнымъ темпераментомъ, который матеріалъ свой

Новый народъ и его пъвцы. Андрей Бѣлый. 243
гнетъ, какъ хочетъ, куда хочетъ, и все выходитъ
хорошо; который полусловомъ, съ вѣтра схвачен-
нымъ, властенъ и умѣетъ сказать больше, чѣмъ та-
лантъ средней величины скажетъ цѣлою гла-
вою ... Салтыковское «Енъ достани-итъ!» сдѣ-
лалось, въ нѣкоторомъ родѣ, національнымъ де-
визомъ. Да, вотъ, подите-ка вы, погуляйте-ка во-
кругъ Салтыковыхъ-то, Успенскихъ, Левитовыхъ,
поищите-ка ихъ тайнъ: почему циоб Іісеі Іоѵі, поп
Іісеі Ьоѵі, и что Салтыкову, Успенскому и Левитову
очень можно и кстати, то г. Андрею Бѣлому со-
всѣмъ некстати и никакъ нельзя? Почему г. Андрей
Бѣлый хочетъ быть народнымъ, какъ Левитовъ, ко-
торый народенъ даже въ подлѣйшемъ московскомъ
трактирѣ, и оказывается только трактирнымъ, —
трактирнымъ даже въ лучшемъ просторѣ народа
своего?
Мааа-лиии-тес-сь хаа-аа выы, женщины,
За ваа-аа-шихъ сыы-нааа-веей...
— И видѣлъ я, братцы мои, сонъ: у меня три халавы,
и каждая халава на свой образецъ: одна псиная, а другая
щучья; и только одна собственная; и тѣ халавы про са-
михъ оспариваютъ себя; и отъ того трешшали мозги —
оченно...
— Ну, и ты тилилюй же!
— А што?
— Быдломъ тебя пабачить.
— Хошь Столбъ ты и Вѣрный, д'язычекъ твой невѣр-
ный; сердце — золото, д'язычекъ — мѣдный пятачекъ.
Столь народенъ русскій языкъ г. Андрея Бѣлаго,
что даже русской азбуки для передачи его не до-
стало и пришлось занимать французскіе апо-
строфы!
Въ превосходномъ старомъ разсказѣ Писемска-
го «Комикъ» одно изъ дѣйствующихъ лицъ, русскій
16*

244
Мутные дни.
баринъ французскаго воспитанія, изъ послѣднихъ
нашихъ провинціальныхъ «виконтовъ», ставитъ для
«благороднаго спектакля» «Женитьбу» Гоголя и
играетъ въ ней Степана. Писемскій описалъ, —
какъ «виконтъ» вымазалъ лицо сажею, ходилъ съ
раскачкою, какъ пьяный, и всѣмъ за кулисами, для
практики, говорилъ грубымъ голосомъ: «тово»,
«Ванюха», «малый». «Виконтъ» думалъ, что онъ
необыкновенно народенъ, а зрительный залъ тоско-
валъ въ недоумѣніи, и — вмѣсто апплодисмен-
товъ — какой-то подгулявшій чиновникъ, изъ зад-
нихъ рядовъ, въ концѣ концовъ, рявкнулъ злопо-
лучному народному виконту:
— Браво, господинъ виконтъ! Поди-ка сюда,
я тебѣ манжеты-то оборву ...
Боюсь я, что простофильская архи-народность,
которой предался въ «Серебряномъ Голубѣ» г. Ан-
дрей Бѣлый, не уходитъ глубже маркизовой, и ре-
зультаты ея одни и тѣ же: видитъ зритель торча-
щіе на ряженомъ «Ванюхѣ» и «маломъ» манжеты,
скучаетъ ихъ притворствомъ, раздражается и весь-
ма не прочь «манжеты оборвать». Тѣмъ болѣе,
что, въ качествѣ героя повѣсти, г. Андрей Бѣлый
проводитъ передъ нами хотя и не маркиза, но тоже
манжетника совершеннѣйшаго. ' Господинъ, кото-
рый «такое прошелъ ученое заведеніе, гдѣ съ деся-
токъ мудрѣйшихъ особъ изъ года въ годъ нивѣсть
на какихъ языкахъ неприличнѣйшаго сорта стишки
вмѣсто наукъ разбирать изволятъ — ей Богу! И
охотникъ же былъ Дарьяльскій до такого сорта
стишковъ, и самъ въ нихъ преуспѣвалъ; писалъ обо
всемъ: и о бѣлолилейной пятѣ, и о мѵррѣ устъ, и
даже... о поліелеѣ ноздрей. Нѣтъ, вы подумайте:
самъ выпустилъ книжицу, о многихъ страницахъ.

Новый народъ и его пѣвцы. Андрей Бѣлый. 245
съ изображеніемъ фиговаго листа на оберткѣ...»
и т. д., и т. д. Узнаемъ отъ г. Андрея Бѣлаго, что
Дарьяльскій изучалъ сперва Маркса, Лассаля, Кон-
та, а потомъ Беме, Экхарта, Сведенборга, а затѣмъ
единовременно богомольствовалъ въ Дивѣевѣ и
Оптинѣ и погружался въ языческую старину съ Ти-
булломъ и Флаккомъ. Словомъ, оберъ-интелли-
гентъ и архи-барченокъ чистѣйшей воды: десять
лѣтъ назадъ — декадентъ, три-четыре года на-
задъ — порнографъ, сейчасъ — не то кающійся по
«Вѣхамъ», не то гогочущій нутрянымъ смѣхомъ
«Кривого Зеркала», алкоголикъ по призванію и по-
ловой неврастеникъ. \
Въ фигурѣ Дарьяльскаго чуется у г. Андрея Бѣ-
лаго боль надрыва, дорого автору стоящаго. Злоб-
ныя издѣвки, которыми онъ осыпаетъ этого «эсте-
тическаго хама», то и дѣло срываются въ субъек-
тивныя рыданія. Нелегко должны были даться
г. Андрею Бѣлому, хотя бы такія покаянныя, стро-
ки — проклятіе цѣлому поколѣнію молодыхъ ста-
риковъ, ни за что, ни про что исказившихъ себя въ
непрерывномъ самовлюбленномъ измышленіи, какъ
имъ вяще изломиться:
Для многихъ Дарьяльскій былъ помѣсью запаховъ си-
вухи, мускуса и крови... съ не болѣе, не менѣе, какъ нѣж-
ной лилеей, а эти многіе напоминали ему ни для чего не
годную ветошь.
— Ахъ, шельма эдакая! — сказала про него утонувшая
въ кружевѣ барыня, готовая съ кѣмъ угодно что угодно
продѣлать въ любой часъ ночи и дня. Начнемъ со словъ:
слова Дарьяльскаго въ людскихъ отдавались ушахъ что ни
на есть ненужнымъ ломаньемъ, рисовкой, а, главное,
ломаньемъ вовсе неумнымъ и особенно выводилъ изъ себя
смѣшокъ моего героя — еще болѣе чѣмъ выламыванье
изъ о бя простака, потому, что простакъ, въ немъ
уживался съ уму непостижимой простотою, глухотою и

246
Мутные дни.
слѣпотою къ что ни на есть всему; огь всякаго желанія
прислушаться къ составленному о себѣ мнѣнію Дарьяль-
скаго передергивало, какъ передергивало другихъ его по-
веденіе. Выходило — онъ ломался для себя и только для
себя: для кого же иного могь Дарьяльскій ломаться?
Но, видитъ Богъ, не ломался онъ: онъ думалъ, что ра-
ботаетъ надъ собой.
И вотъ — этакое-то исковерканное слабосиліе
и блудословіе на соломенныхъ ножкахъ возжажда-
ло вдругъ окунуться въ глубь русской народности.
И тутъ, конечно, не обошлось безъ вывертовъ, безъ
наводящей книги, безъ разсудочнаго механическаго
подступа:
Страшную создалъ, или, вѣрнѣе, пережилъ, а еще
вѣрнѣе, что жизнью своею сложилъ правду; она была
высоко нелѣпа, высоко невѣроятна: она заключалась вотъ
въ чемъ: снилось ему, будто въ глубинѣ родного его на-
рода бьется народу родная и еще жизненно не пережитая
старинная старина — древняя Греція.
Новый онъ видѣлъ свѣтъ, свѣтъ еще и въ свершеніи
съ жизни обрядовъ греко-россійской церкви. Въ право-
славіи, и въ отсталыхъ именно понятіяхъ православнаго
(т. е., по его мнѣнію, язычествующаго) мужичка видѣлъ
онъ новый свѣточъ въ мірѣ грядущаго Грека.
Народность, Россія, предстала сему Ѳеокриту
въ символѣ рябой и неуклюжей, вѣчно потѣющей,
рыжей бабы Матрены столярихи, играющей въ сек-
тѣ» «голубей» роль «духини» — хлыстовской бого-
родицы, что ли. Конечно, бываетъ и такъ, что
Твоя чухоночка, ей-ей,
Гречанокъ Байрона милѣй, —
но внезапный прыжокъ отъ Тибулла и Флакка въ
калуцкую, либо орловскую закуту, гдѣ въ ѳиміа-
махъ назема «косолапая баба задумалась подъ ко-
ровой и тонкую изъ рукъ коровью выпустила тить-
ку; кирпичнаго цвѣта клоки вылѣзли изъ-подъ

Новый народъ и его пъвцы. Андрей Бѣлый. 247
платка: сидитъ на корточкахъ, въ зубахъ ковы-
ряетъ пальцемъ, причмокиваютъ навозомъ толстые
ея пальцы: вѣдьма-вѣдьмой!», — труденъ и, нельзя
сказать, чтобы былъ прельстительно изященъ эсте-
тическій прыжокъ на дистанцію столь огромнаго и
рискованнаго размѣра! Подробное и краснорѣчи-
вое описаніе г. Андреемъ Бѣлымъ побѣдительной
Матрены приведено мною въ оригиналѣ выше, но
его автору мало: разъ пятнадцать возвращается
г. Андрей Бѣлый къ дивному образу роковой обо-
льстительницы, чтобы украсить ее новыми и новыми
прелестями: и косая-то она, и «носъ-тупоносъ», и
пятки грязныя, и животъ преогромный, и пр., и пр.
О вкусахъ, конечно, не спорятъ, но г. Андрей Бѣ-
лый ужъ слишкомъ перестарался съ подробностями
о великолѣпной столярихѣ. Право, послѣ такой
влюбленности, его Дарьяльскому остается еще толь-
ко одинъ шагъ преуспѣянія, который у Чехова въ
«Тинѣ» рекомендуется: — «Ужъ, если тебѣ циниз-
ма захотѣлось, то взялъ бы свинью изъ грязи и
съѣлъ бы ее живьемъ!» ... Увидалъ Дарьяльскій
дивную бабу Матрену въ церкви, у обѣдни: вотъ
оно оказывается, каково «греческое православіе»-
то у простофильскихъ Ѳеокритовъ! абіе, абіе, а вы-
ходитъ бабіе! вотъ зачѣмъ «эстетическіе хамы» по
обѣднямъ-то ходятъ!.. Увѣряютъ, будто «Иже
херувимы» ихъ за сердце хватаютъ и плакать имъ
велятъ, а, между прочимъ, просто по церкви глаза-
ми шмыгаютъ, рябыхъ ядреныхъ бабъ высматривая.
Кстати, объ этой сценѣ — первой встрѣчѣ россій-
скаго Фауста-простофила съ соотвѣтственною
Гретхенъ.
Онъ уже приготовился слушать Александра Николае-
вича, дьячка, выбивавшаго съ лѣваго клироса барабанную

248
Мутные дни.
дробь - и вдругъ: въ дальнемъ углу церкви заколыхался
красный, бѣлыми яблоками, платокъ надъ красной ситцевой
баской; упорно посмотрѣла на него какая-то баба; и уже
онъ хотѣлъ сказать про себя: „Ай. баба1*, крякнуть и пріо-
саниться, чтобы тугъ же, забывъ все, начать класть поклоны
Царицѣ Небесной, но... не крякнулъ, не пріосанился; и
вовсе не положилъ поклона.
Не сдается ли вамъ, что вы уже читали ее, сцену
эту, въ такомъ, примѣрно, варіантѣ:
«А пойдетъ ли, бывало, Солоха, въ праздникъ,
въ церковь, надѣвши яркую плахту съ китайчатою
запаскою, а сверхъ ея синюю юбку, на которой сза-
ди нашиты были золотые усы, и станетъ прямо
близъ праваго крылоса, то дьякъ уже, вѣрно, за-
кашливался и прищуривалъ невольно въ ту сторону
глаза: голова гладилъ усы, заматывалъ за ухо осе-
ледецъ и говорилъ стоявшему близъ него сосѣду:
«Эхъ, добрая баба!! чортъ-баба!».
Увидалъ Дарьяльскій «ай-да-бабу». Увидалъ
и — «души его запросила рябая баба».
Такъ и обомлѣлъ онъ отъ великолѣпій ея все-
совершеннаго безобразія. Бросилъ невѣсту, кра-
савицу дѣвушку, образованную и богатую барыш-
ню, умницу Катю, запилъ, опростился, поступилъ
въ подмастерья къ столяру, хозяину бабы Матрены,
пророку «голубей» и магнетизеру замѣчательнѣй-
шему. А «голуби» принялись Дарьяльскаго трени-
ровать, какъ ... будущаго производителя нѣкоего
таинственнаго существа, въ которомъ долженъ во-
человѣчиться духъ, нисходящій на ихъ радѣнія «въ
видѣ холубинѣ» (это и есть «Серебряный Голубь»).
Когда Матрена забеременѣетъ отъ Дарьяльскаго,
то «воспослѣдуетъ духа рожденіе, восхолубленіе
да аслабажденье хрестьянска люда». Но Дарь-
яльскій, очевидно, слишкомъ много силъ оста-

Новый народъ и его пъвцы. Андрей Бълый. 249
вилъ въ изученіи порнографической литературы на
всѣхъ языкахъ и въ самостоятельномъ творчествѣ
о поліелеѣ ноздрей. Онъ обманулъ ожиданія «го-
лубей»: сколько ни подвизался онъ съ рябою Ма-
треной въ дуплѣ дуба, который Ивана Грознаго
помнитъ, никакой духъ чрезъ подвиги его вочело-
вѣчиться не пожелалъ, почему и «восхолубленіе
земли» не воспослѣдовало, и «аслабажденье кресть-
янскаго люда» отсрочилось. А столяръ Дарьяль-
скаго возненавидѣлъ, потому что — духъ духомъ,
голубь голубемъ и «голубиное дите» — дитемъ, но
Матрену-то къ барину онъ возревновалъ. И вотъ —
сплелась на горемычнаго Дарьяльскаго сектантская
интрига, въ результатѣ коей былъ онъ «голубями»
убитъ — изъ опасенія предательства, но, главнымъ
образомъ, — приходится съ сожалѣніемъ признать-
ся, — за половую непроизводительность. И все
это, по совокупности, изволите ли видѣть, слагаетъ
ни больше, ни меньше, какъ — Россію!
И этотъ путь для него былъ Россіи путемъ — Россіи,
въ которой великое началось преображенье міра или міра
погибель!
Собственно говоря, напрасно г. Андрей Бѣлый
предупреждалъ о томъ, чтобы его «голубей» не
принимали за хлыстовъ. Если «многіе» впали въ
эту ошибку, то, очевидно, эти многіе совершенно
не знакомы съ русскимъ мистическимъ сектант-
ствомъ, — иначе они никогда бы не приписали бы
мертво пьянствующимъ чувственникамъ, которыхъ
изображаетъ г. Андрей Бѣлый, имени безусловно
трезвой секты, которую народъ подчеркнуто зо-
ветъ чаевникамии и сладкоѣшками. Затѣмъ: хлы-
стовщина русская — вся — мистицизмъ коллекти-
ва, одухотворенный «міръ», чрезъ общій экстазъ

250
Мутные дни.
котораго на землю святъ-Духъ сводится; а
г. Андрей Бѣлый нарисовалъ своихъ «голубей» та-
кими «индивидуалистами», что даже, вонъ, вочело-
вѣченія Духа-то они ожидаютъ по спеціальному,
такъ сказать, заказу и выбираютъ для того спе-
ціальныхъ избранниковъ-производителей—«по хла-
замъ». «Многіе» не знаютъ того,что даже въ мутной,
и иногда кровавой легендѣ о «Христосикахъ», дополз-
шей въ русскую хлыстовщину черезъ темное сред-
невѣковье, черезъ гностическую даль, изъ преобра-
женныхъ въ христіанской отвлеченности культовъ
земли плодородящей, легла основою «мірская сила»,
круговая порука и братская помощь святого круга.
Отсюда возникалъ и самый свальный грѣхъ-то, въ
которомъ обвинялись внѣшними всѣ подобныя сек-
ты, начиная съ первыхъ экстатическихъ христіанъ,
продолжая тампліерами, кончая нашими хлыстами.
Справедливы ли, нѣтъ ли бывали эти обвиненія, до-
бывались ли они изъ фанатическихъ фактовъ или
изъ отжившихъ суевѣрныхъ преданій, но они оди-
наково возникали изъ догмата совершенной общно-
сти и единства всего коллектива вѣрующихъ, логи-
чески продолжая духовный общій экстазъ въ плот-
скій общій результатъ. Въ томъ-то и суть, что
«Христосикъ» экстатическихъ сектъ являлся, какъ,
въ полномъ смыслѣ слова, «мірское дите». Его
плотскій отецъ — вдохновеніе слѣпого случая.
Фабрикація же случая въ столь индивидуалистиче-
скомъ порядкѣ, что для нея пророки даже изобрѣ-
таютъ комбинаціи полового подбора, приглашая на
гастроли нарочнаго человѣка, извнѣ своей вѣрую-
щей среды, чужака, барина, весь этотъ теогопиче-
скій опытъ — не только не въ нравахъ народнаго
мистическаго сектантства, но и рѣзко противорѣ-

Новый народъ и его пѣвцы. Андрей Бѣлый. 251
читъ его основному мірскому принципу. И что же
избранный производитель этотъ — во мнѣніи «го-
лубей» — необыкновенный какой-либо человѣкъ,
что ли, особо уважаемое лицо яркой психической
силы? Ничуть. Вотъ разговоръ о немъ: — Ну,
что, человѣка нашли? — Намѣтили. — Кто да
кто? — Такъ, лодырь изъ господъ ... Сочетать
догматическое упованіе на рожденіе Духа и «асла-
бажденіе хрестьянъ» съ производительностью «ло-
дыря», то есть праздношатающагося, «изъ го-
сподъ» — какъ это вяжется со страстнымъ духомъ
и угрюмымъ взыскательнымъ бытомъ русскихъ «ду-
ховныхъ христіанъ»! Не знаю, гдѣ изучилъ ихъ
г. Андрей Бѣлый, и въ какія заповѣдныя и невѣ-
роятныя нѣдра сектантства русскаго зарыться надо,
чтобы, — воображая и сочиняя отъ ихъ типическа-
го коллектива свою собственную отрасль, — серьез-
но наградить ее чаяніемъ будущаго вѣка отъ плода
уродливой косноязычной бабы и прохожаго лодыря.
То, что изобразилъ г. Андрей Бѣлый, похоже ско-
рѣй на порядки Хрѣновскаго завода, чѣмъ на секту.
Это — трагикомическая повѣсть о неудачахъ дву-
ногаго Гальтимора, не оправдавшаго надеждъ, что
онъ «освѣжитъ расу».
Приключенія Дарьяльскаго г. Андрею Бѣлому,
по эпохѣ, надо связать какъ-нибудь съ революціей,
съ аграрными безпорядками. Поэтому его «голу-
би» — секта мистическая и революціонная, по край-
ней мѣрѣ по мнѣнію мѣстнаго исправника и кар-
таваго генерала Чижикова, котораго авторъ юмори-
стически заставляетъ читать прокламацію «голу-
бей».
Бгатія, испойніось сьово Писанія, ибо времена быізки:
звѣгство Антихавистованаопіо печать на земью Божью; осѣни

252
Мутные дни.
кіестомъ, нагодъ пгавасьявный, ибо вгемена бьизки: под-
ними мечъ на сьюгъ вейзевуовыхъ; отъ нихъ же двогяне
первые суть: огнемъ попаяющимъ пгойли по земьѣ рус-
ской; газумѣй и могись: гождается Духъ Святъ: кги
усадьбы отчадія бѣсовскаго, ибо земья твоя, какъ и Духъ
твой...
Но революціонности своей «голуби» не успѣва-
ютъ обнаружить, такъ какъ провиденціальное без-
плодіе Дарьяльскаго спасаетъ отечество отъ сей по-
трясающей катастрофы, а единственная сцена, ко-
гда являются въ повѣсти мужики и шебаршатъ, сви-
дѣтельствуетъ либо о слабомъ представленіи г. Ан-
дреемъ Бѣлымъ, какъ эти дѣла въ дѣйствительно-
сти дѣлаются, либо о непремѣнномъ желаніи оцен-
зурить нецензурное и внести ревъ и вой въ юморъ,
въ самомъ дѣлѣ, чуть не голубинаго воркованія.
Зато, что касается уголовщины обыкновенной,
г. Андрей Бѣлый описываетъ «голубей» своихъ ка-
кими-то «тугами» индійскими: спровадить человѣка
на тотъ свѣтъ имъ — какъ стаканъ воды выпить.
На протяженіи повѣсти двое проникаютъ въ тайны
«голубей» — Дарьяльскій и милліонеръ Еропѣ-
гинъ — и оба погибаютъ отъ руки сектантовъ са-
мымъ жалкимъ образомъ. Такъ что, собственно
говоря, даже повторяется до извѣстной степени пре-
словутая нѣмецкая исторія о ворѣ, который, забрав-
шись въ домъ, увидѣлъ, какъ на лежанкѣ домовой
задушилъ одинокую бабушку-старушку, и отъ ужа-
са умеръ на мѣстѣ; старуха умерла, воръ умеръ, а
домовой скрылся, — и, вотъ, такъ навсегда и оста-
лось загадкой: откуда же люди-то узнали все это
чудесное приключеніе?.. И опять невольно воз-
вращаешься мыслью на первое:
— А, можетъ быть, этого и вовсе не было?
И начинаешь искренно радоваться этой наде-

Новый народъ и его пѣвцы. Андрей Бѣлый. 253
ждѣ, и еще разъ отмѣчаешь съ удовольствіемъ, что
г. Андрей Бѣлый «кристаллизуетъ» не хлыстовскую
секту, а какую-то другую, свою собственную. Ибо,
хотя «хлыстовство, какъ одинъ изъ ферментовъ
религіознаго броженія, не адекватно существую-
щимъ кристаллизованнымъ формамъ», но «тугами»
ихъ рисовали, покуда только Ливановы да Шарди-
ны, которыхъ г. Андрею Бѣлому лучше было бы
оставить при лаврахъ ихъ безъ соперничества.
Самъ Мельниковъ-Печерскій, на что былъ лютъ, не
облекалъ хлыстовъ въ злодѣйства непрерывной уго-
ловщины, и, хотя сперва собирался было ввести въ
романъ свой «На Горахъ» сцену ритуальнаго убій-
ства хлыстами православной дѣвушки, но отказался
отъ этого намѣренія подъ вліяніемъ архіепископа
Амвросія Харьковскаго. Этотъ послѣдній, чело-
вѣкъ, далеко не питавшій нѣжности къ сектантамъ,
однако, нашелъ въ себѣ справедливость сказать
знаменитому романисту, что такъ не бываетъ, и
что онъ впалъ въ тенденціозную вредную неправду
Вообще же, Мельниковъ-Печерскій написалъ хлы-
стовъ людьми настолько мягкими, трезвыми, благо-
дѣтельными и порядочными, что получилъ даже не-
пріятности отъ Каткова и Любимова, редакторовъ
«Русскаго Вѣстника», гдѣ печатался романъ: —
Что же это у васъ? — протестовали они, — какъ
сектантъ, то — человѣкъ хоть куда, а какъ пра-
вославный попъ, то лихоимецъ и пьяница!.. Подъ
вліяніемъ этихъ редакціонныхъ упрековъ, Мельни-
ковъ-Печерскій приклеилъ къ роману извѣстную
сцену, въ которой хлыстовскій пророкъ покушает-
ся изнасиловать Дуню Смолокурову. Что касается
хлыстовскаго разврата, возможно и вполнѣ вѣ-
роятно допустить, что экстазъ радѣній способенъ

254
Мутные дни.
порождать въ святомъ кругу половые восторги, ко-
торые иногда разрѣшаются отнюдь не цѣломудрен-
но. Но опять таки «ливановщиною» было бы обоб-
щать эти случайныя по существу, хотя бы и частыя,
«паденія въ грѣхъ» не только въ существо, но даже
какъ бы и въ прямую цѣль хлыстовскаго общенія,
что дѣлаетъ — для «голубей» г. Андрей Бѣлый.
Ужъ хоть бы онъ у Бонча-Бруевича, что ли, почи-
талъ бы подлинные документы, вышедшіе изъ нѣдръ
мистическихъ сектъ русскихъ! Лабораторія на-
родной религіи на Руси выработала много стран-
ныхъ и нелѣпыхъ формъ, которыхъ ошибочными
результатами являлись и преступленіе, и грѣхъ, но
никогда народная душа не искала религіи принци-
піальнаго преступленія, ожиданнаго и предрасчи-
таннаго грѣха. Нѣтъ и не было такой народной
секты, изслѣдованіе которой показало бы, что со-
единило ее не пылающее стремленіе къ духовному
совершенству, но исканіе плотскаго разврата. И
не въ народѣ нашелъ г. Андрей Бѣлый, а въ каби-
нетѣ интеллигента-утонченника высидѣлъ того уди-
вительнаго апостола «голубей», который замани-
ваетъ Дарьяльскаго въ секту «женками съ хрудями
сахарными» и доступностью «Матрены Семеновны».
Заманиваетъ — кого же? Человѣка, въ которомъ
онъ предвидитъ плотскаго отца своего, въ буду-
щемъ, вочеловѣченнаго божества! Это, можетъ
быть, дозволилъ бы себѣ политиканъ секты, іезуитъ
ея, практическій невѣръ, обрабатывающій на почвѣ
фанатизма свои задніе планы и чуждыя дѣлишки,
но такихъ среди «голубей» г. Андрея Бѣлаго нѣтъ:
всѣ сплошь фанатики, всѣ вѣрятъ, всѣ любятъ, всѣ
уповаютъ! Какого идейнаго человѣка не отшвыр-
нуло бы отъ секты грубо-откровенное приглашеніе:

НовыЛ народъ и его пѣвцы. Андрей Бѣлый. 255
иди въ нашу «вѣру», у насъ дѣвки хороши! А у
«голубей» г. Андрея Бѣлаго все на этихъ соблаз-
нахъ вертится. Хоть бы подумалъ снъ о томъ, что
продолженная линія хлыстовства, которое онъ
«кристаллизуетъ» своими «голубями», упирается въ
скопчество, то есть въ физическое облегченіе про-
блемы полнаго отрѣшенія отъ полового грѣха; что
между хлыстовщиною и скопчествомъ есть проме-
жуточная секта «духовныхъ скопцовъ», которая
именно и зоветъ себя «бѣлыми голубями». Грубый
и плохой романъ Мельникова-Печерскаго «На го-
рахъ», но захватъ и обаяніе хлыстовской психоло-
гіи тамъ куда же серьезнѣе, глубже и тоньше по-
няты. Когда хлыстовщиною увлекается чистая, цѣ-
ломудренная Дуня Смолокурова, читатель понима-
етъ, что свершилась великая ловитва душевная, —
видитъ всю причинность, по которой прекрасная
душа упала въ разставленную сѣть, потому что и
приманки-то, ей разставленныя, высоко духовны и
достойны стремленія прекрасной души. Но когда
Дарьяльскій — послѣ того, какъ выслушалъ отъ
«холубинаго» апостола обѣщанія насчетъ Матрены
Семеновны и женокъ съ сахарными грудями, —
возопилъ: «довольно: я — съ вами!» — невольно
срывается съ языка рѣзкое слово:
— Это онъ такъ-то къ «народной религіи»
пріобщается? Ахъ, свинья, свинья!
Въ «голубяхъ» г. Андрея Бѣлаго самъ авторъ,
наконецъ, замѣчаетъ «смѣсь иконописи съ свино-
писью». Рѣзко, но не несправедливо. Сдѣлалъ
онъ ихъ пьяницами, сдѣлалъ похабниками, сдѣлалъ
сладострастниками, ревнивцами, сдѣлалъ трусливы-
ми, безтолковыми убійцами: зачѣмъ? Неизвѣстно.
И все-таки — въ насильственномъ простофиль-

256
Мутные дни.
скомъ восторгѣ передъ ними, употребляетъ всѣ
старанія, чтобы подчинить читателя ихъ просто-
фильскому обаянію. Почему? Непонятно. Ахъ,
теоретики русскіе! Что вы за несчастный народъ
такой?
Не знаю, слишкомъ давно я не былъ въ Россіи,
не знаю, имѣетъ ли основаніе и смыслъ незначи-
тельная и мимоходная попытка г. Андрея Бѣлаго
прицѣпить секту «голубей» къ революціонному дви-
женію и, такимъ образомъ, озарить послѣднее ми-
стическимъ духомъ таинственнаго «Серебрянаго
Голубя», въ которомъ-де вся и штука. Но знаю,
что въ этой многословнѣйшей и краснорѣчивѣйшей
повѣсти, толкующей рѣшительно бе огппіиз геЬиз
и о многомъ еще, развивающей дѣйствіе свое въ
глухихъ деревняхъ и въ уѣздномъ медвѣжьемъ углу,
не нашлось мѣста ни для крестьянскаго быта и
уклада, ни для земельнаго вопроса. Люди г. Андрея
Бѣлаго не на землѣ стоятъ, не за почву ногами и
трудомъ держатся, но гдѣ-то въ воздухѣ висятъ,
воздухомъ, надо быть, питаются. Ничего-то имъ,
голубчикамъ, какъ есть, не надо, кромѣ нисшествія
«Серебрянаго Голубя», ибо — какъ только Матрена
придетъ въ интересное положеніе, то произойдетъ
«восхолубленіе земли и аслабажденіе хрестьянъ».
Такъ на этомъ «восхолубленіи и аслабажденіи»
г. Андрей Бѣлый отъ вопроса деревни и отъѣхалъ.
Дешевенько! Остается лишь недоумѣвать для ка-
кой же цѣли появился на театрѣ дѣйствія «толстый
офицеръ, чей смирительный отрядъ уже съ мѣсяцъ
стоитъ на постоѣ въ подъ-лиховскихъ селахъ» ...
Матрена не родила, а смирительный отрядъ все-
таки понадобился! Удивительно! Зачѣмъ бы?
Это касается деревенскихъ революціонеровъ

Новый народъ и его пѣвцы. Андрей Бѣлый. 257
внѣ «голубинаго» порядка, г. Андрей Бѣлый знаетъ
ихъ всѣхъ превосходно и трактуетъ весьма свысо-
ка. Всѣ они, и эс-деки, и эс-эры, — совершенные
лодыри и канальи. Они сидятъ по трактирамъ,
пьяные-распьяные, невѣжественные, какъ темная
ночь, дикіе, какъ лѣсъ пустынный, и вперемежку
съ похабными анекдотами лишь отпускаютъ кос-
нѣющими отъ водки голосами многозначительныя
фразы въ родѣ:
— Пррредоставимъ небо ворробьямъ... и во-
дррузимъ ... кррасное знамя прррали-тарррі-ата ...
Да и тутъ этотъ сиволапый эс-декъ былъ немед-
ленно оборванъ и посрамленъ героическимъ «голу-
бемъ». Сей послѣдній, ранѣе, занималъ почтен-
нѣйшую публику непечатною пародіей на нѣкото-
рое житіе. Но — едва услышалъ о «кррасномъ зна-
мени пралитарріата», сейчасъ же вступился и «от-
дѣлалъ» :
— Ой-ли, а не красный ли гробъ? — вдругъ возвы-
силъ голосъ лиховскій обыватель такъ, что смолкла гармо-
ника, перестали ребята дивиться .ехѣ лѣсной", и всѣ го-
ловы обратились въ одну сторону: но какъ же сверкали
глаза лиховскаго мѣщанина: .Слушайте, православные,
царство Звѣря приходить, и только огнемъ Духовнымъ
попалимъ Звѣрь сей, братія, будетъ ходитъ межъ нами,
красная смерть, и одно спасеніе огонь Духовъ, царство
голубиное преуготовляюшій намъ**... Долго еще говорилъ ли-
ховскій обыватель, и скрылся.
Однако самый интересный изъ деревенскихъ
бунтарей голубинаго толка и тоже большой обожа-
тель рябой Матрены — Степка, ограничилъ свое
революціонерство тѣмъ, что разбилъ на головѣ
отца своего, деревенскаго кулака и подлеца велика-
го, банку съ вишневымъ вареньемъ; да сочинилъ
Л. В. Амфитеатровъ. XV.	1/

25»
Мутные дни.
слѣдующую любопытную ... «марсельезу», вѣро-
ятно:
Ахъ, ты, слонъ, слонъ, слонъ,
Хоботарь,
Клыка Клыковичъ,
Тромба Тромбовичъ,
Тромбо-ве-ельскій!
Свершивъ этотъ подвигъ, — больше не возвра-
щался Степка въ Цѣлибѣево никогда: знать дни
свои онъ упряталъ въ лѣса; быть можетъ, тамъ, на
сѣверѣ, черный, волосами обросшій схимникъ, въ
кой вѣкъ выходящій на дорогу, и былъ прежній
Степка, если Степку не скосила злая казацкая пу-
ля, или если его, связаннаго, въ мѣшкѣ, висѣлица
не вздернула къ небесамъ.
За что злополучнаго Степку должны постигнуть
такія напасти, — за банку вишневаго варенья? за
слона-хоботаря? — Но Андрей Бѣлый умалчиваетъ.
Имѣется въ «Серебряномъ Голубѣ» и мистическій
анархистъ. Но это уже такой безпросвѣтный и
пошлый дуракъ, что за человѣка страшно. Прямо
цирковый «рыжій» выведенъ на человѣческое по-
смѣяніе. И имя-то г. Андрей Бѣлый нарекъ ему ду-
рацкое: Чухолка. — Какая Чухолка?.. Очень
остроумно! Генералъ Чижиковъ будетъ смѣяться:
— Остгякъ, остгякъ, ужасный автогъ ост-
гякъ!
Я былъ бы не правъ, если бы забылъ упомянуть
въ отчетѣ о «Серебряномъ Голубѣ» еще одно дѣй-
ствующее лицо, — быть можетъ, самое символиче-
ское во всей повѣсти. Это — мужикъ Андронъ,
который время отъ времени проѣзжаетъ по театру
дѣйствія, при чемъ телѣга его дребезжитъ—«дыр-
дыр-ды» ... Соображая извѣстное присловіе на-

Новый народъ и его нъвцы. Андрей Бѣлый. 259
счетъ ѣдущихъ Андроновъ, право, можно подумать,
что къ этой дырдыкающей телѣгѣ сводится весь
смыслъ и планъ обширной повѣсти.
Рѣдки въ «Серебряномъ Голубѣ» страницы, на-
поминающія юношескую свѣжесть г. Андрея Бѣлаго
и сопряженныя когда-то съ нею литературныя на-
дежды. Два-три эпизода, подробно разработан-
ныхъ съ наблюдательнымъ реализмомъ, — лакей
Евсѣичъ, ядовитая учительница Шкуренкова и сель-
скія вражды ея, попъ съ перепою городъ Карсъ,
подъ треньканье жениной гитары, берущій — пред-
смертное бѣгство Дарьяльскаго, — множество мел-
кихъ анекдотиковъ, иногда вѣрно подслушанныхъ
и мѣтко записанныхъ, — таковъ небогатый поло-
жительный багажъ «Серебрянаго Голубя». Но не
новъ онъ, багажъ этотъ: виданы-перевиданы, слы-
ханы-переслыханы и Евсѣичи, и Шкуренковы, и
пьяные попы, — и не нашлось для нихъ у г. Андрея
Бѣлаго ни новыхъ словъ, ни новыхъ красокъ. Могъ
бы г. Андрей Бѣлый занять читателя психологіей
«извращенія», бросившаго пресыщенца Дарьяльска-
го въ «простофильскій» романъ съ грязною вѣдь-
мою-звѣрихою. Но опять-таки ничего новаго онъ
не внесъ въ разсказъ о болѣзненной страсти этой
и анализа ея дать не сумѣлъ. Грубое паденіе интел-
лигента въ животность безпримѣсно половой связи,
со временъ «Обломова» пишется. У однихъ — роб-
ко и подъ вуалемъ, у другихъ — смѣло, рѣзко,
дерзко, но — «бывало все! да, всякое бывало!» На
этой аренѣ имѣли успѣхъ не только большіе писа-
тели русскіе, но и такая, напримѣръ, сравнительно
малая величина, какъ г. Муравлинъ (Голицынъ),
грубый и небрежный, но сильно и смѣло взятый, ро-
манъ котораго — «Баба» — все время вспоминает-
17*

260
Мутные дни.
ся, покуда читаешь «Серебрянаго Голубя», — и,
увы! далеко не къ выгодѣ послѣдняго. При томъ
же, г. Андрей Бѣлый, какъ художникъ, совершенно
лишенный чувства мѣры, самъ погубилъ эту цен-
тральную часть повѣсти. Съ одной стороны сдѣ-
лалъ Матрену ужъ слишкомъ отвратительной,
такъ что любовныя сцены ея съ Дарьяльскимъ оста-
вляютъ тошнотворное впечатлѣніе какого-то уни-
зительнаго павіанства. Съ другой — поминутно
спохватывается, что отвратительная Матрена —
для него — народный символъ, простофильская
Россія, и начинаетъ заглаживать павіанство пре-
увеличеннымъ краснорѣчіемъ въ самомъ, что ни
есть, высокомъ штилѣ, которое никого не убѣдитъ,
а всякаго въ зѣвоту вгонитъ: и трескуче, и скучно,
и вѣры нѣтъ, и — сквозь духи и ѳиміамы — все-
таки воняетъ! Да еще эта безысходная утомитель-
ность оригинальничанья чужими манерами и сло-
вомъ ... Хоть бы на минутку побылъ г. Андрей
Бѣлый не Гоголемъ, не Лѣсковымъ, не Левитовымъ,
но самимъ собою. Хоть бы на минутку заставилъ
онъ повѣрить читателя, что дѣйствующихъ лицъ
своего «Серебрянаго Голубя» онъ когда-либо въ
жизни видѣлъ, а не сплошь ихъ изъ книжекъ вы-
читалъ, и, по книжной памяти, вообразилъ и сочи-
нилъ. Слоится и расползается во всѣ стороны по-
дражательная мозаика, и — конца-краю ей нѣтъ...
А чуть забрежжитъ впереди какъ будто кусочекъ
живой правды, чуть пріосанится г. Андрей Бѣлый,
чтобы открыть, наконецъ, игЬі еі огЬі, свое тайное
вѣщее слово, зачѣмъ же онъ, собственно, свой ого-
родъ городилъ и какую въ немъ капусту садилъ, —
и не тутъ-то было! Тпрру и дырдырды!.. Сту-
читъ роковая Андронова телѣга, опять стучитъ,

Новый народъ и его пѣвцы. Андрей Бѣлый. 261
чортъ бы ее побралъ, возвѣщая только было ожи-
вившемуся читателю:
— Дырдырды! Не жди, мой другъ! Новаго ни-
чего не будетъ. Это опять лишь Андроны ѣдутъ!
Всегда — и нынѣ, и присно, и вовѣки вѣковъ одни
Андроны! Дырдырды...
Реххапо,
22 декабря 1910.

Родіоновщина.
Е. Милицына. Разсказы. Томъ первый и второй. Изданіе
Т-ва .Знаніе". Спб. 1910.
И в. Бунинъ. Деревня. «Московское Книгоиздательство"
М. 1910.
И. А. Родіоновъ. Наше преступленіе. (Не бредъ, а быль.)
Изъ современной и народной жизни. Шестое исправленное
изданіе. Спб. 1910.
I.
Минуло полвѣка съ тѣхъ поръ, какъ мани-
фестъ 19 февраля предложилъ крестьянству, осво-
божденному отъ крѣпостной зависимости:
— Осѣни себя крестнымъ знаменемъ, право-
славный народъ...
Реакціонная оппозиція шестидесятыхъ годовъ,
доказывая преждевременность освободительной ре-
формы, неоднократно утверждала, будто послѣдняя
застигла русскаго мужика настолько грубымъ, ди-
кимъ и темнымъ, что онъ не въ состояніи былъ да-
же понять текстъ манифеста, которымъ отпущенъ
былъ на волю. Пригласительное «осѣни» мужикъ,
якобы, принималъ за уговоръ «о сѣнѣ», и высоко-
парный глаголъ «чаемъ» звучалъ въ его ушахъ, какъ
обязательство помѣщиковъ поить крестьянъ чаемъ.
Либералы, не отрицая, что толкованія манифеста

Новый НАРОДЪ Н ЕГО пъвцы. Родіоновщинл. 263
случались иногда самыя удивительныя, справедливо
указывали, что въ недоразумѣніяхъ этихъ виновата
не столькотемная масса, къ которой обращенъ мани-
фестъ, сколько его неудачная редакція московскимъ
митрополитомъ, велерѣчивымъ Филаретомъ Дроз-
довымъ. Послѣдній, въ добавокъ, реформѣ не со-
чувствовалъ, почему холодъ души его отразился и
въ черствой «амвонной» реторикѣ, которою онъ
испортилъ величайшій государственный актъ новой
русской исторіи.
Прошло пятьдесятъ лѣтъ. Уже немногіе помнятъ
крѣпостное право вполнѣ сознательно. Даже для
семидесятилѣтняго старика оно не болѣе какъ
юношеское воспоминаніе; шестидесятилѣтніе, кто
подобросовѣстнѣе, обыкновенно признаются, что
имъ сомнительно: сами ли они помнятъ его или при-
нимаютъ за личную память, навязшіе въ ушахъ, до-
машніе разсказы старшихъ? Почти всѣ, кто сей-
часъ въ политическомъ, общественномъ и литера-
турнымъ ходу орудуетъ, вертитъ и толкаетъ впе-
редъ исторію, родились уже въ «свободной», т. е.
не крѣпостной Россіи, либо въ такой близкій ка-
нунъ раскрѣпощенія, что воздухъ государства былъ
уже пропитанъ реформою и не доставало ей только
офиціальнаго объявленія.
Въ мою задачу не входитъ обозрѣніе, хотя бы и
въ самыхъ краткихъ и общихъ чертахъ, пути, со-
вершеннаго русскою общественностью за эти пять-
десятъ лѣтъ. Шелъ онъ не столько большою доро-
гою, сколько извилистымъ проселкомъ, былъ шу-
менъ, пестръ и люденъ, какъ дорога на сельскую
ярмарку. Но — хотя верстъ мы по проселку про-
шагали весьма много, однако, когда оглядываемся
назадъ, то, не безъ недоумѣнія, видимъ дату 19 фе-

264
Мутные дни.
враля все еще на горизонтѣ и въ такой близости,
будто мы отъ нея только вчера отошли. Что за
оказія? По разсчету времени и усталости, пора бы
намъ быть уже за тридевять земель въ тридесятомъ
царствѣ, — анъ, не угодно ли? Тутъ она, какъ
тутъ, «глава-то Печерская съ крестомъ»! Оп-
тимисты утѣшаютъ, будто — «оптическій об-
манъ»: высота сіяющей даты оказывается настоль-
ко грандіозною, что мы не можемъ уйти отъ ея пу-
теводныхъ лучей, даже ушагавъ въ тридесятое цар-
ство. Это очень лестно для національнаго самолю-
бія — соорудить однажды навсегда такую каланчу
всеосвѣщающую. Но пессимисты скептически ука
зываютъ на то обстоятельство, что видимъ мы на
горизонтѣ не одну высоченную «главу Печерскую
съ крестомъ», но и окружающія ее приземистыя
развалины и остовы сосѣднихъ реформъ, какъ
тѣхъ, которыя остались «не доведенными до кон-
ца», такъ и тѣхъ, кои до конца доведены были, но
затѣмъ подверглись разрушенію. Лишь немногія
погибли естественными жертвами времени. Боль-
шинство пало подъ стѣнобитными орудіями Баты-
евъ и Тамерлановъ россійскаго административнаго
неистовства, начиная блаженной памяти гр. Д. А.
Толстымъ и К. П. Побѣдоносцевымъ, упразднивши-
ми въ Россіи просвѣщеніе, и кончая мужественнымъ
джигитомъ, благополучно здравствующимъ генера-
ломъ Думбадзе, который нынѣ наступилъ пятою,
яко на змія и скорпія, даже на самый правитель-
ствующій сенатъ. Въ развалинахъ этихъ рѣши
тельно ничего возвышеннаго нѣтъ, напротивъ, об-
шарпанный видъ ихъ низокъ, жалокъ или, какъ въ
XVIII вѣкѣ говорили, «гнусенъ и подлъ». Однако,
мы продолжаемъ и ихъ видѣть съ такою же ясно-

Новый народъ и его пъвцы. Родіоновщина. 265
стью, какъ «главу Печерскую съ крестомъ», будто
и отъ нихъ тоже никуда далеко не уходили. 11
скептики-пессимисты имѣютъ дерзость утверждать,
что такъ оно и есть: никакого-де оптическаго об-
мана нѣтъ, и въ 1911 году мы топчемся гдѣ-то бли-
зехонько къ тому самому болоту, въ которомъ вяз-
ли наши отцы и дѣды въ пятидесятыхъ годахъ про-
шлаго вѣка, и изъ котораго выдернула ихъ на ко-
роткій срокъ дата 19 февраля. Что дата эта, въ
самомъ дѣлѣ, далека отъ насъ лишь во времени, а
не въ пространствѣ, доказываетъ дикій крѣпостни-
ческій ревъ, доносящійся до ушей нашихъ не толь-
ко изъ разнообразныхъ притоновъ черносотенной
печати, но даже съ такой «конституціонной» выш-
ки, какъ трибуна 3-й Государственной Думы. Что
же касается несоотвѣтствія пространства времени,
тутъ виновата вялая поступь русскаго прогресса.
Онъ вѣдь идетъ, какъ благочестивый богомолецъ по
обѣщанію къ угоднику: два шага впередъ, одинъ —
назадъ; а въ постные дни — разусердствуется, такъ
и наоборотъ: шагъ впередъ, два назадъ. Къ тому
же на рукахъ и ногахъ сего калики перехожаго зве-
нятъ вериги особаго типа и —
Наврядъ версты четыре въ часъ,
Закованный идетъ. .
И при томъ — проселокъ. Куда-куда онъ насъ
не водилъ, гдѣ-гдѣ не крутилъ! Даже на двѣ вели-
кія войны завелъ. Изъ одной — «хоть морда въ
крови, да наша взяла!» — выбрались «дуалистами»:
съ формальной побѣдою, но моральнымъ поражені-
емъ на Берлинскомъ конгрессѣ. Въ другой раско-
лотили насъ уже «монистически», то есть не дѣля
существа нашего на побѣдоносное тѣло и поражен-

266
Мутные дни.
ную душу, а оптомъ, по всей совокупности: больно
было физикѣ, психикѣ вдвое больнѣе. И, когда не-
счастный, униженный народъ оглядывался поискать
примѣтъ, которыя завели его въ непрошенную, не-
жданную бѣду, ничего онъ не видѣлъ вокругъ себя,
кромѣ бураго сумрака да лѣшихъ рожъ ... И толь-
ко одну свѣтлую точку показывала ему мутная
даль: все та же «глава Печерская съ крестомъ», все
то же 19 февраля, откуда онъ вышелъ — пошелъ —
шелъ-шелъ — да такъ никуда и не пришелъ!
Вѣрно одно: эти пятьдесятъ лѣтъ выростили вь
Россіи силу, которая называется «городомъ», и вы-
ростили ее за счетъ той самой деревни, которая,
когда ей Филаретъ приказывалъ: «осѣни себя
крестнымъ знаменемъ!» — вмѣсто того — блажен-
но мечталъ о сѣнѣ. Городъ выросъ, забралъ силу
и вздумалъ ее испробовать. Недовольный чере-
пашьимъ шествіемъ россійскаго прогресса, городъ,
къ концу XIX вѣка, забурлилъ, а въ 1905 году
вскипѣлъ бурею. Вихри ся чуть было въ самомъ
дѣлѣ не понесли отечество наше на всѣхъ парахъ
обгонять тридевятыя царства, не наши государства.
Но... «а и стой ты, Васька, не попархивай! моло-
дой глуздырь, не полетывай!». Тутъ пренепріятно
оправдалось любимое, но очень скучное изреченіе
старыхъ московскихъ славянофиловъ о древѣ, ему
же надлежитъ быти кореніемъ крѣпку. Городское
«древо свободы» не нашло укрѣпы въ деревенскомъ
корнѣ, захилѣло безъ земляного питанія и — «сру-
били ивушку подъ самый корешокъ!». Семнадца-
тое октября переодѣли въ третье іюня, а, чтобы
ивушкѣ и впредь на соединеніе съ корнемъ разсчи-
тывать было не повадно, послѣдній обгородили за-
кономъ 9 ноября.

Новый НАРОДЪ И ЕГО пѣвцы. Родіоновщина. 267
Въ этотъ и грозный и мрачный періодъ городъ и
деревня посмотрѣли другъ другу въ давненько таки
не виданные глаза. Раньше городъ любовался де-
ревнею довольно таки часто и много. Туда нѣкогда
помѣстилъ онъ остатокъ своего идеалистическаго
прекраснодушія. Некрасовская «Родина-мать» —
это — вѣдь, деревня и только деревня! Что такое
землелюбіе «кающихся дворянъ», что такое, при-
шедшее имъ на смѣну, народничество, какъ не уми-
ленный плачъ новаго города по своимъ «роднымъ
липамъ», какъ не дѣятельная вѣра въ свой старый
корень, окованный непреложною «властью земли»?
Въ девяностыхъ годахъ городъ преуспѣлъ и зазнал-
ся. Народничество обанкрутилось. «Власть земли»
вошла у насъ въ такую немилость, что мы не толь-
ко сами утратили вѣру въ деревенскій кондовый
пластъ, который былъ надеждою предшествующихъ
передовыхъ поколѣній, но принялись уговаривать
даже и самую деревню-то оставить свои земляныя
мечты и упованія. Это шло съ разныхъ сторонъ,
но замѣчательно дружно. Новая религія и этика,
устами Л. Н. Толстого, вопрошала изъ Ясной Поля-
ны: много ли человѣку земли надо? — и отвѣчала:
три аршина. Реакція, перьями Мещерскихъ и К°,
доказывала статистически, что никакой «черный
передѣлъ» не подниметъ деревенскаго благосостоя
нія даже на одно поколѣніе. Марксисты проповѣ-
дывали, что деревнѣ — чѣмъ хуже, тѣмъ лучше —
одинъ исходъ: конечная пролетаризація, коей и на-
до добиваться, перетягивая крестьянство силою ра-
стущихъ производствъ въ ряды городскихъ рабо-
чихъ, на фабрики купца Семипалатова, либо, въ
крайнемъ случаѣ, къ нему же на хуторъ — въ ба-
траки по вольному найму. Новый босяцкій роман-

268
Мутные дни.
тизмъ, линію котораго намѣтилъ М. Горькій, дебю-
тировалъ на литературной сценѣ такимъ глубокимъ
презрѣніемъ къ главной деревенской основѣ и су-
ти — къ «власти земли», что дипломатическій раз-
рывъ города съ деревнею можно было считать со-
вершившимся фактомъ уже въ 1896 году (появле-
ніе «Челкаша»). Старое народническое отношеніе
къ крестьянству, подобное жалостливому культу,
не допускавшему иной критики своего божества,
кромѣ симпатизирующей и оправдательной, стало
приниматься, какъ суевѣріе, отжившее свой вѣкъ
и съ каждымъ днемъ слабѣющее. Практически эта
литература совершенно угасла. Большинство ея
вождей перемерло. Меньшинство сказало всѣ свои
простыя слова и, честно выполнивъ свой долгъ, по-
чло литературную задачу свою оконченною и нѣмо
замолкло на многіе годы, какъ Златовратскій. Если
старая географія, опредѣляющая деревню страною
«меньшаго брата», который нищъ, теменъ, голо-
денъ, убогъ, боленъ, преступенъ, но, за всѣмъ тѣмъ,
остается солью и надеждою русской земли, а мы
всѣ кругомъ предъ нимъ виноваты, — если эта гу-
манная литературная теорія держалась еще на нѣ-
которой ниточкѣ, то едва ли не исключительно оба-
яніемъ Н. К. Михайловскаго и усиліями еще нѣ-
сколькихъ, слѣдовавшихъ за нимъ, стариковъ его
школы. Однако, когда печальная «атомистиче-
ская» правда Антона Чехова наложила руку на ста-
рый народническій кумиръ, «Мужики», хотя и вы-
звали сердитые окрики со стороны жрецовъ старой
колеблемой вѣры, но уже недостаточно энергиче-
скіе и убѣжденные, чтобы Чеховъ раскаялся, а пу-
блика ему не повѣрила. Да и мудрено бы-
ло Чехову раскаяться, а публикѣ въ правду

Новый НАРОДЪ И ЕГО пъвцы. Родюновщинл. 269
Чехова не вѣрить. Вѣдь, въ концѣ-то кон-
цовъ, Чеховъ въ «Мужикахъ» не свое какое-
нибудь новое слово сказалъ, а только договорилъ и
освѣжилъ, подчеркнулъ своею художественною си-
лою рѣчь о крестьянской психологіи, начатую въ
предшествующемъ поколѣніи: завершилъ то, что
угадалъ и первый освѣтилъ величайшій изъ ста-
рыхъ народниковъ, еще не оцѣненный, какъ долж-
но, — быть можетъ, геніальный и, во всякомъ слу-
чаѣ, «гражданскій святой», — Глѣбъ Ивановичъ
Успенскій.
Городъ отвернулся и отошелъ отъ деревни. И,
остро и кипуче заживъ своею особою, новою, ин-
тересною жизнью, быстро позабылъ ее. Въ тече-
ніе добрыхъ десяти лѣтъ не появилось ни одного,
сколько-нибудь крупнаго, художественнаго произ-
веденія, которое занималось бы деревнею въ ея,
такъ сказать, самодовлѣніи. Начиная съ Чехова,
русскій писатель — убѣжденный горожанинъ.
М. Горькій, Л. Андреевъ, А. И. Купринъ, Вересаевъ,
Чириковъ, Брюсовъ, Бальмонтъ, всѣ безъ исключе-
нія русско-еврейскіе беллетристы, Бунинъ, Зайцевъ,
Сергѣевъ-Ценскій, А. Бѣлый и др. — кругомъ горо-
жане, даже когда они окунаются въ деревню; даже,
можетъ быть, тутъ-то именно они и больше всего
горожане. Типическіе дѣятели города, хотя бы это
былъ только городокъ Окуровъ, они входятъ въ де-
ревню съ городскою мечтою. Деревня для нихъ
лишь интервалъ въ городской усталости, которая
сегодня даетъ своему любимому поденщику льготу
съ тѣмъ, чтобы завтра снова потребовать его къ
своимъ повинностямъ. И вотъ — лежитъ человѣкъ
на деревенскомъ косогорѣ, а въ головѣ у него го-
родскіе мысли; созерцаетъ онъ деревню сквозь свою

270
Мутные дни.
городскую призму; интересуетъ его деревня — въ
концѣ-то концовъ — только съ точки зрѣнія го-
родского въ нее проникновенія: пригодности ея для
идей и движеній, городомъ выношенныхъ. Говорю
это не только о публицистическомъ художествѣ, во
всякой средѣ ищущемъ прежде всего людей для вер-
бовки въ армію соціальной и политической борьбы,
намѣчающемъ дороги и позиціи будущихъ боевъ:
не о «Лѣтѣ» и «Исповѣди» М. Горькаго, не о по-
вѣстяхъ и разсказахъ г. Муйжеля, г-жи Милицыной
и др. Нѣтъ, горожанами чистой крови и до мозга
костей оказываются и тѣ новые писатели, которые
подступали и подступаютъ къ деревнѣ съ чисто
эстетическомъ міросозерцаніемъ, какъ, напримѣръ,
г. Зайцевъ. Его любимый публикою разсказъ о пол-
ковникѣ Розовѣ тѣмъ и захватилъ читателя, что
каждый горожанинъ узналъ въ авторѣ самого себя,
когда обстоятельства позволяютъ вырваться за го-
родскую заставу и погрузиться на небольшой срокъ
въ настоящее «лоно природы», гдѣ «дачникъ»
М. Горькаго не насорилъ еще апельсинными корка-
ми и коробочками отъ папиросъ. Но г. Зайцевъ
самъ, при всемъ своемъ — щегольскомъ, можно
сказать, — искусствѣ «сливаться съ природою», —
все-таки остается въ ней дачникомъ, только верстъ
на сорокъ-пятьдесятъ дальше отъ столицы, чѣмъ,
обыкновенно, селятся другіе. Кому довольно Лю-
бани, а онъ, счастливецъ, хватилъ этакъ за Малую
Вишеру. И полагаю, что, если бы г. Зайцеву пред-
ложено было изъ временнаго гостя въ усадьбѣ пол-
ковника Розова превратиться въ самого престарѣ-
лаго «Пана», — въ это милое полуживотное, пол-
ковника Розова, — то весьма взвылъ бы г. Зай-
цевъ: за что? Ибо сказано есть: хорошенькаго по-

Новый народъ и его пѣвцы. Родіоновщина. 271
немножку. Когда-то, во времена очаковскія, из-
обрѣтенъ былъ анекдотъ о барышнѣ, вздыхающей:
ахъ, душка деревня! какъ бы хорошо было, мамень-
ка, если бы города строились въ деревнѣ! Собствен-
но говоря, въ этотъ вздохъ наивной дѣвичьей
искренности укладывается «пантеистическая» бел-
летристика нашихъ дней, созидаемая, въ запахѣ
уличнаго асфальта, людьми воскреснаго и празднич-
наго отдыха, дачнаго сезона и каникулярныхъ по-
ѣздокъ. А публицистическая беллетристика, съ
другой стороны, покушается уже и на ту постройку,
о которой мечтала вздыхавшая барышня: долбитъ
въ деревню брешь, чтобы вошелъ въ нее городъ и
сталъ въ ней, какъ въ городѣ.
1905-й годъ произвелъ смотръ новыхъ силъ со-
ціальнаго русскаго броженія. Городъ на роковомъ
мучительномъ экзаменѣ провалился — послѣ же-
стокой борьбы и потому страшно болѣзненно. Что
же касается деревни, то она на городской экзаменъ
просто таки не пошла, а затѣяла что-то совсѣмъ
свое, особенное и страшное. Городъ не сразу со-
образилъ, что они — не вмѣстѣ. Но, когда вглядѣл-
ся въ зарево пожаровъ, вдругъ освѣтившихъ въ ту
пору глухую деревенскую темь, ему сдѣлалось жут-
ко. Онъ увидалъ, что возставшая деревня жжетъ,
ломаетъ и убиваетъ — въ первую очередь — без-
разборно все, что есть въ ней отъ него, города. На-
чала деревня, по старой памяти, съ барина, искон-
наго и главнаго представителя въ ней городской
культуры и непосредственнаго финансоваго агента:
привилегированнаго насоса, коимъ деревенскіе соки
перекачиваются въ городскіе резервуары. Откро-
венно говоря, городъ успѣлъ къ тому времени по-
рядкомъ таки позабыть о своей кровной связи съ

272
Мутные дни.
дворянскимъ, купеческимъ и кулаческимъ землевла-
дѣніемъ. Оно тамъ дѣлало что-то свое, деревен-
ское, что разрѣшалось работою элеваторовъ и вы-
возомъ въ Одессѣ и Либавѣ, а въ городѣ отража-
лось лишь конечнымъ уже результатомъ: повыше-
ніемъ и пониженіемъ курса денежныхъ знаковъ и
цѣнныхъ бумагъ. Урожаи радовали, недороды огор-
чали, но, въ общемъ, — ахъ, какъ далеко, ахъ,
какъ чуждо, ахъ, какъ непонятно все это въ горо-
дѣ было! Но когда дворяне и преемственный имъ
слой «новыхъ помѣщиковъ» испуганными толпами
ринулись по дорогамъ, освѣщеннымъ горящими ови-
нами, изъ усадебъ въ города, подъ защиту губер-
наторовъ, воинскихъ командъ и пушекъ, городъ
тутъ вспомнилъ и вдругъ понялъ:
— Позвольте! Да вѣдь землевладѣльцы-то ...
это я?! Выходитъ, это деревня ліеня отъ себя го-
нитъ? это она меня больше знать не хочетъ? меня
кормить отказывается?
И, дѣйствительно, деревня бубнила въ одинъ го-
лосъ, шумный, какъ гулъ яраго улья:
— Промышляй, городъ, чѣмъ хочешь, а въ зе-
млѣ тебѣ части нѣтъ: земля моя!
Сюрпризъ былъ жестокій и неожиданный, небла-
годарность деревни очевидная. Тѣмъ болѣе, что
городъ, въ упоеніи кратковременныхъ побѣдъ сво-
ихъ, въ головокруженіи щедраго великодушія, самъ
проговаривался не только такими знаменательными
словами, какъ «по справедливой оцѣнкѣ», но да-
же — безвозмездное отчужденіе, націонализаціи
или соціализація земли и т. п. Правда, при этомъ
городъ весьма норовилъ, чтобы деревнѣ достался,—
какъ М. М. Ковалевскій острилъ о деклараціи одно-
го знаменитаго кадета, — «супесокъ и по возмож-

Новый НАРОДЪ И ЕГО ПѢВЦЫ. РОДІОНОВЩИНА. 273
ио высшей оцѣнкѣ». Но — все-таки! Городъ ли
не старался? Онъ ли не шелъ навстрѣчу деревнѣ
съ готовностью: раскрой, душенька, ротикъ, я те-
бѣ положу кусочекъ! II вдругъ: не угодно ли? Вмѣ-
сто ротика, ждущаго кусочка, пасть, въ которую
провалиться можно:
— Земля моя!
Городъ ужасно разсердился. Та властная часть
его, которая располагаетъ солдатами и пушками,
быстро укротила деревенское бушеваніе терроромъ
усмирительныхъ экспедицій. Часть же безвласт-
ная, но интеллигентная, чуствовала себя совершенно
обезкураженною: вмѣсто точки опоры, на которую
она когда-то разсчитывала, вмѣсто родственнаго
союза, который она, какъ старшая сестра меньшаго
брата, воспитывала, вскрылся вдругъ подъ ногами ея
живой вулканъ стихійной ненависти, неожиданный,
негаданный, палящій безъ всякаго разбора всѣхъ,
кто — не плоть отъ плоти его и не кость отъ ко-
стей его, кто похожъ лицомъ и платьемъ на нее,
городскую старшую сестру. Въ превосходномъ раз-
сказѣ украинца Коцюбинскаго, подъ названіемъ
«Смѣхъ», семья передового адвоката, «оратора»
Чубинскаго въ страшный день черносотеннаго
погрома, живетъ свѣтлою точкою единой на-
дежды — «однимъ лучемъ свѣта среди темнаго
ужаса»:
— О моя Варвара (кухарка), — золотая женщина.
Это нашъ дѣйствительный другъ. Спокойная, разсудитель-
ная, привязанная... И представьте себѣ, получаетъ всего
три рубля въ мѣсяцъ...
— Хорошій характеръ, — прибавилъ Валерьянъ Сер-
гѣевичъ. — Четвертый годъ служитъ. Мы привыкли къ
ней, она къ намъ. И дѣтей любитъ...”
И вдругъ «одинъ лучъ свѣта среди темнаго ужа-
А. В. Амфіітеатроиъ. XV.	18

274
Мутные дни.
са» угостилъ семью, на него уповающую, такою
вотъ выразительною сценою:
— Подавать завтракъ?
Ахъ, это Варвара?
Это немного опамятовало Чубинскаго.
— Что вы говорите?
— Подавать завтракъ, спрашиваю?
— Завтракъ? — Не надо. Вы не слышали?
— Какъ не слышать!.. Хх-а!
— Господъ бьютъ, — жалобно пояснилъ Валерьянъ
Сергѣевичъ и съ удивленіемъ замѣтилъ, что жирное тѣло
Варвары дрожитъ отъ подавленнаго смѣха.
— Чего вы.
— Я, да-а...
И вдругъ тотъ смѣхъ прорвался.
— Ха-ха! Бьютъ, пусть бьютъ... Ха-ха-ха! Будетъ,
довольно барствовать — ха-ха ха! Слава тебѣ Господи,
дождались люди...
Она даже перекрестилась.
Лицо ея налились кровью, глаза вспыхнули, она упер-
лась въ бока красными голыми по локоть руками и ша-
талась отъ смѣха, какъ пьяная, а ея большая грудь пры-
гала подъ засаленной одеждой.
— Ха-ха-ха! а-ха-ха.
Чубинскій даже схватился за столъ, чтобы не упасть.
Этотъ смѣхъ ударялъ ему прямо въ липо. Что она
говоритъ? Что-то невозможное и безсмысленное...
Наталья Ивановна первая вскочила съ мѣста.
— Вонъ! — вскричала она рѣзко и пронзительно. —
Вонъ!.. Она еще дѣтей моихъ зарѣжетъ!.. Гони ее
вонъ!..
Оглушенный неожиданною выходкою кухарки,
Чубинскій идетъ на кухню, чтобы объясниться съ
Варварою, но —
Хотѣлъ говорить и не могъ.
Только смотрѣлъ. Большими глазами, испуганными,
острыми и не по обыкновенному зрячими. Охватывалъ
ими всю картину и самыя мелкія детали. Увидѣлъ то,
мимо чего ежедневно проходилъ, какъ слѣпой. Босыя ноги,

Новый НАРОДЪ И ЕГО нъвцы. Родюновщипл. 275
холодныя, грязныя и потрескавшіяся... какъ у скотины.
Рвань на плечахъ, не дававшую тепла. Землистый цвѣтъ,
лица, синяки подъ глазами... — Все это мы съѣли, —
вмѣстЬ съ обѣдомъ. — Синій чадъ кухни, твердую скамью
на которой спала... между помоями, грязью... едва по-
крытая ... какъ въ берлогѣ... какъ скотина... Сломанную
силу, что шла на другихъ... Печальная, мутная жизнь,
вся подъ ярмомъ, безъ просвѣта, безъ надежды .. работа...
работа... работа... и всегда для другихъ... для другихъ...
чтобы имъ было хорошо... имъ, только имъ. А онъ еще
хотѣлъ отъ нея преданности!..
Вотъ все это самое, что перечувствовалъ Чубин-
скій предъ взбѣсившеюся Варварою, пережила и
городская интеллигенція предъ лицомъ деревни въ
страшные 1905—1907 годы:
— А мы еще хотѣли отъ нея преданности!
Мысль была общая, но оттѣнки и интонаціи
мысли были безконечно разнообразны. Слышали мы
ихъ искреннимъ воплемъ внезапно озаренной совѣ-
сти, покаяннымъ плачемъ съ растерзаніемъ ризъ и
біеніемъ кулаками въ перси. Слышали и, наобо-
ротъ, лицемѣрнымъ риторическимъ пріемомъ, за
который оскорбленныя самолюбьица разныхъ «ве-
ликихъ людей на малыя дѣла», оставленныхъ осво-
бодительнымъ движеніемъ за флагомъ, съ радостью
ухватились, чтобы обругать интеллигенцію хуже
чего нельзя и, по лишеніи всѣхъ культурныхъ за-
слугъ, разжаловать ее изъ соціальныхъ генераловъ
въ обозные прохвосты. Слышали спокойнымъ и
глубокимъ урокомъ немногихъ истинныхъ народо-
любцевъ, которые не растерялись при неожидан-
номъ поворотѣ гнѣва великой русской Варвары, но
воспользовались его наглядностью, чтобы исправить
ошибки собственныхъ системъ и программъ, намѣ-
тить для нихъ новые пути и планы. Всего же чаще
18*

276
Мутные дни.
слышали — стономъ нутряного, стихійнаго испуга,
эгоистическою жалобою, которая сознаетъ свою
зыбкость и неправоту, но — своя рубашка ближе
къ тѣлу! Существующій строй когда-то еще пре-
образуется, а покуда ... пить-ѣсть надо ... дѣтиш-
камъ на молочишко ... караулъ! городовой! ку-
да же вы смотрите? караулъ! городовой! горо-
довой!
Казацкія нагайки и разслоеніе деревни за-
кономъ 9-го ноября сдѣлали деревню опять до-
ступною для города-побѣдителя. Осторожно и не-
довѣрчиво возвращается сконфуженный Чубин-
скій на старыя свои позиціи и мрачно смотритъ на
утихомиренную покорную Варвару, размышляя про
себя:
«Чортъ тебя знаетъ, анаѳема? Временно ты
бѣсилась, или только притворяешься смиренницей,
а сидитъ еще дурь-то въ головѣ?»
Этотъ пытливый интересъ напуганнаго города
къ деревнѣ, такъ странно обнаружившей свою за-
бытую силу и, при томъ, силу обособленную, вы-
звалъ обширную деревенскую литературу. Еще пол-
тора или два года тому назадъ, въ то время, какъ въ
Петербургѣ раздавались хвастливые декадентскіе
крики о «смерти быта», прошло по газетамъизвѣстіе,
будто какой-то литературный меценатъ сдѣлалъ цѣ-
лому ряду передовыхъ писателей предложеніе—посе-
литься въ деревняхъ средне-русской полосы, въ ка-
чествѣ его стипендіатовъ, съ обязательствомъ из-
учить бытъ, нужды, психологію новаго крестьянства
и затѣмъ результаты своего наблюденія и проникно-
венія разсказать обществу въ формѣ художествен-
ныхъ «человѣческихъ документовъ». Затѣя не но-
вая. Передъ самымъ освобожденіемъ крестьянъ нѣ-

Новый народъ и его пъвцы. Родіоновщина. 277
что въ такомъ родѣ организовало правительство,
то есть, собственно говоря, лично вел. кн. Констан-
тинъ Николаевичъ. Подъ его покровительствомъ
совершили свои офиціозныя поѣздки по Россіи С. В.
Максимовъ, А. Н. Островскій, А. Ѳ. Писемскій и
другіе художественные знатоки быта. Не знаю,
осуществилъ ли благожелательный меценатъ полез-
ный планъ свой, но знаю, что нѣкоторые русскіе
писатели сами пришли къ убѣжденію, что, не оку-
нувшись лично въ деревню, ея не поймешь, и отпра-
вились въ крестьянскую глушь, какъ въ доброволь-
ную ссылку, либо «въ командировку съ научною
цѣлью». Кажется, между прочимъ, такъ поступилъ
г. Муйжель. Цѣль благородная, но работа не
легкая, изученіе не скорое. А покуда эти буду-
щіе и лишь отчасти настоящіе деревнеѣды конча-
ютъ свой курсъ, мы, за неимѣніемъ гербовой, долж-
ны писать на простой и довольствоваться, въ ка-
чествѣ свѣдущихъ людей, тѣми интеллигентны-
ми свидѣтелями о деревнѣ, которые, случаемъ или
неволей, прожили «смутное время» въ томъ или
другомъ медвѣжьемъ углу и теперь выступаютъ
его добровольцами-обвинителями или апологе-
тами.
II.
«А интеллигенціи у насъ на селѣ — кромѣ по-
мѣщичьей семьи — батюшка, учительница, да уряд-
никъ».
Кому на вѣку своемъ не случалось читать эту
унылую строку въ письмахъ изъ русскаго захо-
лустья? Имѣется она, неизмѣнная, и въ тѣхъ тол-
стыхъ письмахъ изъ деревни, которыя въ 1910 году

278
Мутные дни.
русское общество получило отъ своихъ беллетри-
стовъ. И въ числѣ послѣднихъ также соблюдена
исконная пропорція деревенской интеллигенціи. На-
писала обществу помѣщичья семья — г.г. Бунинъ и
графъ Алексѣй Н. Толстой; за батюшку эпистолу
сочинилъ — ну, конечно, г. Гусевъ-Оренбургскій;
налицо письмо учительницы — два томика г-жи Ми-
лицыной; и, наконецъ, задачу составить рапортъ
отъ его полублагородія, господина урядника, —
благосклонно принялъ на себя земскій началь-
никъ И. А. Родіоновъ. Тотъ самый — по свѣдѣ-
ніямъ газеты «Рѣчь», о которомъ извѣстная пѣсня
поется:
Христіанскихъ душъ печальникъ,
Господинъ земскій начальникъ:
Онъ не куритъ и не пьетъ.
Мужиковъ по мордѣ бьетъ ... 1
Если повѣрить христіанскихъ душъ печальнику,
* И не только газеты „Рѣчь". Статья моя была уже кончена, когда
получилъ я „Русское Слово- (№ 13) съ такою историческою справкою,
подписанною г. А. Панкратовымъ:
„Существуетъ на свѣтѣ газета: „Мстинская Волна". Однажды вь
хроникѣ ея была напечатана глухая трусливая замѣтка:
„Проѣзжающіе по дорогѣ черезъ имѣніе Устье (въ 2 верстахъ
отъ города) съ любопытствомъ и нѣкоторымъ страхомъ разсматривали
лежащаго на дорогѣ, у самыхъ воротъ усадьбы, человѣка, закрытаго
какой-то ветошью. Изъ разспросовъ оказалось, что лежащій, крестья-
нинъ деревни Чернозема Кузьма Шашенннъ, сильно избить при про-
ѣздѣ какимъ-то офицеромъ. За что и при какихъ обстоятельствахъ
пострадалъ крестьянинъ, — узнать не удалось, но, какъ слышно, вече-
ромъ въ тотъ же день къ мѣсту побоища вызваны урядникъ и страж-
никъ".
„Эта „таинственная" исторія долго передавалась въ городѣ шопо-
томъ, съ оглядкой назадъ. Всѣ знали фамилію офицера, но боялись
произнести. Многіе ждали, что за замѣтку въ „МстинскоЙ Волнѣ" ре-
дактору газеты „влетитъ".
Въ наше время... Да развѣ это можно?
„Но вотъ уѣздный съѣздъ г. Боровичей недавно освѣтилъ эту
исторію, а „Новгородская Жизнь" дала отчетъ о ней. Въ публичномъ
засѣданіи съѣзда разбиралось уголовное дѣло по обвиненію отстав-

Новый НАРОДЪ Н ЕГО пъвцы. Родюновщинл. 279
то русская деревня находится въ состояніи полнаго
этическаго упадка — не только сравнительно съ
нынѣшнимъ днемъ русскаго «благороднаго» обще-
ства, не только съ тѣмъ днемъ, когда надъ наро-
домъ впервые зажглась «глава Печерская съ кре-
стомъ», 19 февраля, но даже и съ тѣми мрачными
днями, отъ коихъ отплевывался лѣтописецъ Не-
ного подъесаула И. А. Родіонова въ нанесеніи побоевъ крестьянину
деревни Чернозема Кузьмѣ Григорьеву.
„Потерпѣвшій Кузьма Григорьевъ заявилъ уряднику Абрамову жа-
лобу на проживающаго въ усадьбѣ Устьѣ подъэсаула Родіонова, ко-
торый нанесъ ему побои. Григорьевъ просилъ отправить его, Гри-
горьева, въ больницу, для оказанія медицинской помощи. Урядникъ
произвелъ дознаніе и опросилъ какъ обвиняемаго, такъ и владѣлицу
усадьбы — г-жу Кованько. I одіоновъ не отрицалъ факта нанесенія
Григорьеву побоевъ, но объяснилъ, что побилъ Григорьева за то, что
тотъ изругалъ г-жу Кованько площадными словами. Г-жа Кованько
подтвердила объясненіе Родіонова, но относительно побоевъ сказала,
что побоевъ Григорьеву нанесено не было, и что Родіоновъ былъ на
дворѣ усадьбы... тогда какъ столкновеніе ея съ ’ ригорьевымъ, изъ-за
того, что тотъ не хотѣлъ уступить ей дороги, было внѣ усадьбы.
„Земскій начальникъ 5-го уч. Боровнчскаго у. оправдалъ г. Ро-
діонова.
„По апелляціонной жалобѣ Григорьева дѣло это было перенесено
въ съѣздъ, который приговоръ земскаго начальника отмѣнилъ и при-
судилъ Родіонова къ штрафу въ 15 руб., съ замѣной при несостоя-
тельности арестомъ при военной гауптвахтѣ на трое сутокъ.
.Крестьянка Григорьева на судѣ разсказала, какъ произошло дѣло
ѣхала она съ мужемъ изъ города и везла глину. Возъ былъ тяжело
нагруженъ, и лошадь еле плелась. Навстрѣчу изъ усадьбы выѣхала
барышня и потребовала дать ей дорогу. Сдѣлать этого было нельзя,
такъ какъ усталая лошадь не сходила съ дороги, какъ ее ни дергалъ
мужъ. Тогда къ телѣгѣ подошелъ офицеръ, оказавшійся И. А. Родіо-
новымъ, и .ни за что“ ударилъ мужа ея два раза палкой настолько
сильно, что мужъ свалился въ канаву и долго тамъ лежалъ. Пьянъ
мужъ не былъ и никого не бранилъ.
„Свидѣтель Яковъ Федоровъ, проѣзжавшій мимо и видѣвшій по-
битаго, сказалъ И. А. Родіонову:
Теперь, баринъ, драться нельзя.
„На это „баринъ* отвѣтилъ;
„— Это не твое дѣло.
„Когда около телѣги собралась кучка крестьянъ, то авторъ романа
крикнулъ:
Отойдите, а то стрѣлять стану!...
„Таково „Наше преступленіе*
Вотъ съ какой точки зрѣнія изучалъ крестьянина авторъ ро-
мана!

280
Мутные дни.
сторъ: «А древляне живяху звѣриньскимъ обра-
зомъ, живуще скотьски: убиваху другъ друга, ядяху
все нечисто, и брака у нихъ не бывше, но умыкива-
ху уводы дѣвица... и срамословье въ нихъ предъ
отьци и предъ снохами».
Всѣ эти ужасы г. Родіоновъ сообщаетъ намъ не
просто, какъ бытописатель любитель, съ бухты-ба-
рахты, но — по предвзятому благороднѣйшему на-
мѣренію, высказанному въ весьма краснорѣчивомъ
предисловіи тако:
Уту книгу я писалъ съ единственной мыслью, съ
единственной цѣлью — обратить вниманіе русскаго обра-
зованнаго общества на гибнущихъ меньшихъ братьевъ. На-
родъ спился, одичалъ, озлобился, не умѣетъ и не хочетъ
трудиться. Не моя задача перечислять причины, приведшія
насъ къ такому ужасающему положенію: но есть одна, на
которую неоднократно указывалось въ печати и которую я
не могу обойти молчаніемъ. Причина эта — разобщеніе
русскаго культурнаго класса съ народомъ. Народъ брошенъ
и, безпомощный, невѣжественный, предоставленъ собствен-
ной бѣдной судьбѣ. Если во-время не придти къ нему, то
исходъ одинъ — бездна, провалъ, дно. Пора тѣмъ образо-
ваннымъ людямъ, въ комъ бьется горячее русское сердце,
приняться за лихорадочную созидательную работу. По-
несемъ, .во глубину Россіи", миръ, свѣтъ и знанія.
Тамъ этого нѣтъ, тамъ въ этомъ кровно нуждаются. И мы
обязаны идти туда, обязаны тамъ дѣйствовать, иначе мы
умремъ, не выполнивъ нашего назначенія, умремъ неоплат-
ными должниками того народа, который насъ потъ, кор-
митъ, одѣваетъ, обуваетъ, который трудами рукъ своихъ
обезпечиваетъ намъ лучшее существованіе, чѣмъ его соб-
ственное. Нашимъ служеніемъ мы заплатимъ народу хотя
малую крупицу того огромнаго долга, который записанъ за
нами на скрижаляхъ судьбы.
Итакъ, цѣль г. Родіонова — заплатить народу
хотя малую крупицу того огромнаго долга, который
записанъ за нимъ, г. Родіоновымъ, на скрижаляхъ

Новый НАРОДЪ II ЕГО ПѢВЦЫ. Родіоновщинл. 281
судьбы; а его планъ къ достиженію цѣли - поне-
сти туда, «во глубину Россіи», миръ, свѣтъ и зна-
нія. Цѣль истинно гражданская. Программа
истинно культурная. Зовъ глубоко гуманный.
Остается лишь, продолжая анализъ прекраснаго
плана, спросить:
— ОиіЬиз аихііііз? Какія же средства н орудія
имѣетъ предложить гуманный авторъ къ тому, что-
бы долгъ его народу былъ уплаченъ, а «во глубинѣ
Россіи» водворился миръ, свѣтъ и знанія?
Отвѣтомъ г. Родіоновъ не медлить.
— Народъ пьянъ и чрезъ пьянство преступенъ.
Надо прекратить въ народѣ пьянство и престу-
пленіе.
Опять прекрасная мысль. Если не ново, то,
несомнѣнно, справедливо. Столь же, какъ то, что
дважды два четыре и двѣ величины равныя порознь
третьей, равны между собою. Но, все-таки...
циіЬиз аихііііз?
Г-нъ Родіоновъ смотритъ — «въ глазахъ, какъ
на небѣ, свѣтло» — и кротко объясняетъ:
— Вѣшать.
— Что-о-о?
Вопрошающій думаетъ, что онъ ослышался, но
г. Родіоновъ съ убѣжденіемъ повторяетъ:
— За пьяныя убійства непремѣнно вѣшать,
иначе ничѣмъ не остановить кроваваго потока.
Совершенно сбитый съ толку неожиданностью
узнать, что висѣлица есть орудіе мира, свѣта и
знанія, способное съ успѣхомъ замѣнить обще-
ства трезвости, вопрошающій осмѣливается замѣ-
тить:
— Жестокіе взгляды .. .
— Но не на прокатъ взятые и не изъ книжекъ вычи-

282
Мутные дни.
тайные, а выведенные прямо изъ жизни, и смѣю думать,
что мои взгляды не жестокіе, а истинно-гуманные и трезвые.
— Довольно съ насъ однихъ военныхъ судовъ. Каждый
день по сколько человѣкъ вздергиваютъ.
— И хорошо дѣлаютъ. Если бы у насъ, скажемъ, въ
уѣздѣ вздернули трехъ-четырехъ за пьяныя убійства, по-
вѣрьте, одной «жестокой* мѣрой спасли бы сотни жизней,
а сколько такихъ уѣздовъ въ Россіи?! сочтите...
Сосчитать не такъ уже трудно. Россійская
имперія, какъ извѣстно, административно дѣлится
на 96 губерній и областей, въ коихъ 620 уѣздныхъ
и окружныхъ городовъ, — слѣдовательно, 716 уѣз-
довъ или округовъ. 716\ 4 = 2,864. Только!
Принесите, для перваго дебюта, въ жертву трезво-
сти маленькую гекатомбу въ 3,000 человѣкъ и —
увѣряетъ г. Родіоновъ — «что освѣжающе подѣй-
ствовало бы» ... Чего свѣжѣе! Такъ дѣлается
свѣжо, что морозъ подираетъ по кожѣ. Не только
освѣженіе, но даже свѣжеваніе.
Если вѣрить г. Родіонову, то деревня ждетъ ви-
сѣлицы, какъ благодати, и дружно видитъ въ ней
эру этическаго обновленія.
Я такъ сужу, по нонѣшному народу одно: ты, ска-
жемъ, пьяный убилъ человѣка, лишилъ его жисти, тогда
кровь за кровь — иди на висѣлицу. Пьянъ-то ты пьянъ,
а объ уголъ голову себѣ не расшибъ, а расшибъ другому,
ну и отвѣчай... Вотъ, скажемъ, это дѣло Трое убили
одного. Ну, поставили на томъ мѣстѣ, гдѣ убили, рядомъ
шесть столбовъ съ тремя перекладинами и на каждую пере-
кладину и вздернуть по одному... путай поболтаются.
Это, изволите ли видѣть, голосъ — крестьянина-
присяжнаго. Крестьяне-присяжные Н. Н. Златоврат-
скаго не такъ разговаривали. Но — «что ни время,
то и птица, что ни птицы, то и пѣсни». Было вре-
мя — былъ птицею Н. Н. Златовратскій, слышало
общество о крестьянствѣ свѣтлую пѣсню. Пришло

Новый народъ и его пѣвцы. Родіоновщина. 283
такое оглушающее время, что сѣлъ въ птицы г. Ро-
діоновъ (шестое-съ изданіе!), — послушаемъ пѣсню
черную ... Одинъ присяжный засѣдатель поетъ
гимнъ висѣлицѣ, а другой тоскуетъ по поркѣ:
— Прежде хошь страхъ на ихъ былъ, — сѣкли, а те-
перича, какъ розги уничтожили, никакого страху не оста-
лось... Што ты намъ сдѣлаешь? пороть не смѣютъ; не
тѣ времена. Теперь слобода. Што хочу, то сдѣлаю. Ни
кому не подначальный, самъ себѣ начальство. Только намъ
и осталось защиты, што судъ, да и суда-то не дюже боятся,
потому суды-то нонче легкіе пошли.
— Легкой судъ! это што?! Слабой, слабой... прямо
никуды... — заговорили мужики.
Удивительный мазохистъ этотъ народъ русскій!
Все бы ему вѣшаться, а если ужъ нѣтъ такого пол-
наго блаженства, такъ хоть малую толику посѣчь-
ся ... Не мужикъ, а Сологубъ какой-то! И что
бы онъ, коллективный Сологубъ этотъ, сдѣлалъ,
дабы не маяться обездоленнымъ въ страдальческихъ
вожделѣніяхъ своихъ, что бы онъ могъ къ достиже-
нію благополучія своего предпринять, если бы не
имѣлъ счастья обладать оригинальными должника-
ми, которые убѣждены, что наилучшій способъ рас-
квитаться съ кредиторомъ — это — перетянуть
ему горло веревкою, либо, по меньшей мѣрѣ, хоть
выдрать его, какъ Сидорову козу? Потому что, на
что ужъ, кажется, подозрителенъ и крутъ въ дерев-
нѣ правительственный Петербургъ, но г. Родіоновъ,
въ освѣжевательномъ экстазѣ, такъ разошелся, что
ужъ и «сферами» недоволенъ:
— Мозги, что ли, кверху тормашками поставлены у
нашихъ законодателей, министровъ н еще кто тамъ? сена-
торовъ, что ли?... Не понимаютъ, что этихъ звѣрей, рвань
эту проклятую, только и можно усмирить казнями, каторгой,
пытками...

284
Мутные дни.
Да, да! Пытками. Не больше и не меньше.
Такъ это и напечатано на страницѣ 415. Возстано-
вленія этого прекраснаго института, напрасно уни-
чтоженнаго Александромъ I въ 1801 году, требуетъ
въ 1910 году одинъ изъ добросовѣстныхъ Староду-
мовъ, которымъ въ уста г. Родіоновъ влагаетъ свои
публицистическія идеи: «отставной полковникъ, ис-
калѣченный за честь и достоинства Россіи въ бою
подъ Шахэ». Богъ судья генералу Куропаткину съ
пресловутымъ планомъ его: вотъ какія свирѣпыя
мысли внушаютъ полковникамъ военныя неудачи
и систематическое отступленіе!
«Спившееся, распущенное мужичье»; «наша
деревня пала уже ниже дикаго состоянія»; «му-
жикъ куда гаже скотовъ и звѣрей»; «темный, раз-
нузданный звѣрь, на котораго надо надѣть смири-
тельную рубашку»; «звѣрь, помноженный на ско-
та»; «гадъ какой-то... особенно эта деревенская
молодежь; ничего не осталось»; «злѣйшіе враги
всякаго порядка, благополучія и мира»; «ходятъ на
двухъ ногахъ и лопочутъ языкомъ, впрочемъ ...
больше скверныя слова, но они — не люди, а скоты,
звѣри»; «рвань проклятая»; «мерзавцы, разбойни-
ки, проходимцы, чернь проклятая, отъ которой
житья никому не стало».
Въ такихъ милыхъ выраженіяхъ рапортуетъ
обществу о состояніи деревни письмо-протоколъ
перваго представителя деревенской интеллигенціи,
полицейскаго чина. Нельзя не сознаться, что ра-
портъ этотъ, самъ по себѣ, какъ нельзя больше
похожъ на то древлянское «срамословіе предъ
отьци и снохами», противъ котораго г. Родіоновъ
столь энергически и справедливо возстаетъ. Покой-
ный Н. М. Барановъ, знаменитый нѣкогда нижего-

Новыя НАРОДЪ И ЕГО ПѢВЦЫ. Родіоновщина. 285
родскій губернаторъ, говорилъ однажды автору
этой статьи:
— Люблю я, А. В., сидѣть вечеромъ на балконѣ
«дворца» (губернаторскаго дома въ Нижегород-
скомъ Кремлѣ), Волгою любоваться, — только безъ
дамъ.
— Почему же, Н. М.?
— Судовщики на рѣкѣ ужъ очень виртуозно
ругаются.
Помолчалъ — и прибавилъ:
— Но, когда наша рѣчная полиція плыветъ,
тутъ уже и я съ балкона ухожу и окна запираю: не-
втерпёжъ!
Мужики, изображаемые г. Родіоновымъ, гово-
рятъ и творятъ очень пакостныя вещи. Но, когда
любимцы г. Родіонова, Стародумы-интеллигенты,
полковники, врачи, становые, товарищи прокурора
и другіе блюстители деревенской морали начинаютъ
обличать мужиковъ въ утратѣ ими первобытной до-
бродѣтели, сіе — барановской рѣчной полиціи по-
добно: невтерпёжъ!
III.
Обратимся ко второму номеру нашего пись-
мовника: что пишетъ о деревнѣ помѣщикъ?
баринъ?
Въ разсказахъ графа Алексѣя Н. Толстого, вы-
звавшихъ не малый шумъ въ печати, народъ рас-
плылся неяснымъ пятомъ, остался только зловѣ-
щимъ, мутно-краснымъ, заднимъ фономъ, на ко-
торомъ чудовищными тѣнями проходитъ, ужаснув-
шая автора, дворянская, усадебная жизнь. Къ край-
нему моему сожалѣнію, въ то время, какъ я пишу

286
Мутные дни.
эту статью, у меня подъ руками нѣтъ сборника гра-
фа Алексѣя Толстого, и я долженъ ограничиться по-
втореніемъ словъ, уже сказанныхъ мною объ этомъ
необыкновенно талантливомъ литературномъ дебю-
тантѣ въ другомъ изданіи х. «Народъ Алексѣй Тол-
стой пишетъ угрюмо, безъ малѣйшей лести и санти-
ментальности. Страшенъ и теменъ его народъ.
Такой, какъ и долженъ быть тамъ, гдѣ баринъ —
Скотининъ («Зарѣчье»), баричъ — Митрофанушка
(«Сватовство»), а барыня — «цѣловала кучера, сама
себя мучила» («Сватовство»). Непоколебимый
мракъ, непростимая обида злобныхъ взаимонепони-
маній, и гдѣ-то глубоко на днѣ клокочетъ «русскій
бунтъ безсмысленный и безпощадный». Что въ
«Капитанской дочкѣ», что въ «Войнѣ и Мирѣ», что
въ «Плотничьей артели», что во «Власти тьмы», что
въ «Мужикахъ» Чехова ... Та же безпросвѣтная,
въ нѣмотѣ наученная, стихійною угрозою нахму-
ренная тьма.
« «На черномъ крыльцѣ пѣла Василиса все одну
пѣсню. И лучше бы не было этой пѣсни на святой
Руси».
«Попрежнему силенъ только разбойникъ. Ста-
рики и старухи — умертвіе. Дѣвки — безпастуш-
ное стадо. Взрослый слой — апатичная масса, ра-
ботающая и жующая, что выработано. Угрюмое
«пушечное мясо» эпохи, которому лучше ужъ себя
и не чувствовать, потому что чувство врывается въ
нее не иначе какъ въ образѣ трагическаго фатума»
(«Архипъ»)».
Прибавить къ этому сейчасъ долженъ я еще
вотъ что. Читалъ я рапортъ г. Родіонова значитель-
1 Въ „Одесскихъ Новостяхъ".

Новый НАРОДЪ И ЕГО ПѢВЦЫ. Родіоновщина. 287
но позже разсказовъ графа Алексѣя Н. Толстого и
«Деревни» г. Бунина и полагаю, что именно поэто-
му ужасныя сцены, рисуемыя г. Родіоновымъ, не
произвели на меня того потрясающаго впечатлѣнія,
на которое онѣ разсчитаны, — даже тѣ изъ нихъ, въ
возможности которыхъ я не имѣю никакого осно-
ванія автору не вѣрить и допускаю ихъ плачев-
ную вѣроятность. Тѣмъ болѣе, что ихъ нисколько
не скрываютъ отъ читателя, какъ мы ниже уви-
димъ, и гг. Бунинъ съ Толстымъ, и г-жа Милицына.
Но кромѣ мужицкихъ «потрясающихъ фактовъ», у
гг. Бунина съ Толстымъ и г-жи Милицыной въ лѣ-
тописяхъ есть еще кое-что, умышленно забытое
г. Родіоновымъ, и отсутствіе этого «кое-чего», увы,
весьма глубоко подрываетъ судебное значеніе со-
ставленнаго г. Родіоновымъ протокола. Подобно
либеральному судебному слѣдователю, котораго
г. Родіоновъ такъ остро ненавидитъ за оправдатель-
ную тенденцію, охранительнѣйшій г. Родіоновъ
самъ произвелъ свое дознаніе «съ возмутительною
небрежностью», что заставляетъ принимать его
факты гораздо холоднѣе, чѣмъ они требуютъ, и на-
прашивается на возвращеніе обвинительнаго акта
къ дослѣдованію. Повѣствуетъ, скажемъ, г. Родіо-
новъ о томъ, какъ, въ храмовой праздникъ, черно-
земскіе парни
разнесли по бревнамъ нѣсколько бань, стоявшихъ за
деревней, и всю ночь раскладывали изъ нихъ костры, при
свѣтѣ которыхъ изнасиловали двухъ дѣвушекъ. Въ довер-
шеніе всего кто-то, видимо изъ мести, выпустилъ кишки у
лошади свата Акима, полоснувъ ножемъ въ животъ.
Животное околѣло.
Возможно, что оно такъ и было. Гг. Бунинъ,
А. Толстой, г-жа Милицына подтверждаютъ. Но

288
Мутные дни.
гнусностью черноземныхъ парней я уже не могу
удручиться настолько, какъ удручился бы до «до-
проса свидѣтеля», графа Алексѣя Толстого, потому
что онъ разсказалъ мнѣ про другой деревенскій
праздникъ, гдѣ отличался совершенно точно такъ
же, какъ черноземскіе парни, «его превосходитель-
ство», предводитель дворянства, Мишука Налымовъ.
И когда Мишуку Налымова побили по мордѣ за по-
кушеніе на изнасилованіе племянницы, этотъ госпо-
динъ пробовалъ подкупить скотницу за три рубля,
чтобы она «обрѣзала титьки» у коровъ, принадле-
жащихъ его обидчикамъ, и, «видимо изъ мести»,
столкнулъ въ болото ихъ же стреножную лошзфь.
Простыя дѣвки деревни, изображенныя г. Родіоно-
вымъ, очень наглы и развратны, но графъ Алексѣй
Н. Толстой показалъ намъ въ деревнѣ же «дворян-
скую дочь» Катеньку Павалу, — «старшую сестру»
народа, послѣ которой подходить съ эстетически-
ми требованіями къ нравамъ «меньшей сестры»
какъ-то, знаете, конфузно. Отвратительно и
преступно, что хулиганы изъ деревни Чернозема из-
били Ивана Кирильева такъ, что онъ остался за-
мертво лежать на дорогѣ. Но — какое основаніе
имѣемъ мы судить по спеціальнымъ «драконов-
скимъ» законамъ именно этихъ драчуновъ, между
которыми, вдобавокъ, имѣются даже несовершен-
нолѣтніе, когда, — можетъ быть, даже на той же
самой дорогѣ — валялся замертво крестьянинъ той
же деревни Чернозема Кузьма Шашенинъ, избитый,
какъ пишетъ г. Панкратовъ, совершеннолѣтнимъ
интеллигентомъ, подъесауломъ Родіоновымъ? Г-нъ
Родіоновъ весьма сильными штрихами нарисовалъ
мрачную сцену, какъ парень, безстыже оголяясь,
велитъ бабамъ «прикладываться» къ нему, сопрово-

Новый народъ и его пъвцы. Родіоновщина. 289
ждая свои предложенія градомъ кощунственныхъ
прибаутокъ. Мерзавецъ парень! Но, къ сожалѣ-
нію, свидѣтель г. Бунинъ показываетъ, что мерзо-
стямъ своимъ парень обучился у представителя по-
рядка: у казака изъ усмирительнаго отряда, кото-
рый, пьяный (увы, оказывается, казаки тоже
пьютъ!), подошелъ къ открытому окну обществен-
ной библіотеки и, съ тѣмъ же самымъ оголеніемъ,
предложилъ завѣдующей барышнѣ купить у него
«арихметику».
Старикъ-извозчикъ, стоявшій подлѣ, сталъ стыдить
его, а казакъ выхватилъ шашку, разсѣкъ ему плечо и съ
матерной бранью кинулся по улицѣ за летящими, куда
попало, ошалѣвшими отъ страха прохожими и проѣзжими...
Сильно опасаюсь, что, по законопроекту г. Ро-
діонова, этотъ казакъ весьма легко можетъ очу-
титься на висѣлицѣ. Но — ахъ, г. Родіоновъ! Если
всѣхъ пьяныхъ и буйствующихъ казаковъ вѣшать,
то кто же останется охранять отечество отъ «уну-
тренняго врага»?! За что хотите вы опустошить
землю Войска Донского? Да, наконецъ, подъесаулъ,
вѣдь, тоже казацкій чинъ, а мы видѣли: существу-
ютъ подъесаулы, которые только за то, что му-
жикъ съ дороги предъ барышнею не своротилъ,
бьютъ его мертвымъ боемъ — такъ, что онъ «дол-
го лежитъ». Ну, вдругъ, у подъесаула разойдется
рука столь несчастливо, что мужикъ не только ля-
жетъ надолго, но и вовсе не встанетъ? Что тогда
дѣлать съ подъесауломъ? Уѣздный съѣздъ покуда
штрафуетъ подъесаула на 15 рублей, а вѣдь госпо-
динъ-то Родіоновъ игриво приглашаетъ его «побол-
таться» на висѣлицѣ!.. Ужъ подлинно: жизни сво-
ей не пощажу за справедливость!
Словомъ: ужаснуться на нравы деревни, фото
А. В. Амфигсатрпвъ. XV.	19

290
Мутные дни.
графированной г. Родіоновымъ (разъ онъ клянется,
что это — фотографія, «не бредъ, а быль») кто не
ужаснется? Но повѣрить г. Родіонову, будто въ де-
ревнѣ живутъ двѣ разныя человѣческія породы —
какъ бы сыны божіи и сыны діаволи — врядъ ли
кто послѣ Бунина и, особенно, гр. Алексѣя Толсто-
го повѣритъ. «Всѣ хороши тамъ голубчики! всѣ
однимъ мѵромъ мазаны!» скажетъ читатель без-
печный и невнимательный. А внимательный заду-
мается: полно? всѣ ли? Если степной генералъ,
одинъ изъ тѣхъ, о комъ крестьянству, еще три-
дцать лѣтъ назадъ, строго заказано: «слушайтесь
своихъ предводителей!» — обалдѣлъ въ деревнѣ,
глуша водку и безобразничая съ наемнымъ гаре-
момъ, до того, что стрижетъ титьки коровамъ и
собственноручно топитъ въ болотахъ чужихъ лоша-
дей, — диво ли обалдѣть до такихъ же блистатель-
ныхъ результатовъ темнымъ голоднымъ пьяницамъ,
черноземскимъ парнямъ, которымъ этотъ удиви-
тельный Мишука поставленъ культурнымъ примѣ-
ромъ и даже какъ бы въ отца мѣсто? Если «во-
дворитель порядка» безобразничаетъ и похабнича-
етъ въ терроризованной имъ странѣ, безнаказанно
оскорбляя женщинъ и рубя ни въ чемъ не повинную
случайную публику, — не въ правѣ ли безграмот-
ный, дикій черноземскій парень заключить отсюда
тусклымъ своимъ, но логическимъ выводомъ, что
пьяное бахвальство, похабничество и звѣрство —
отнюдь не пороки, но бравое молодечество, чрезъ
которое онъ, деревенскій вахлакъ, станетъ похожъ
на военную кость, свѣтлую пуговицу? Но вотъ что
любопытно. Когда пьяный казакъ безстыже прода-
валъ свою «арихметику», пристыдить человѣка по-
рядка явился не какой-либо изъ Стародумовъ, уста-

Новыя НАРОДЪ И ЕГО пѣвцы. Родюновщинл. 291
ми которыхъ г. Родіоновъ клянетъ развращеніе на-
рода, но — человѣкъ безпорядка, крестьянинъ-из-
возчикъ, за то и поплатившійся разрубленнымъ
плечомъ. Если остроумная коровья операція «выс-
шей расы» осталась безъ выполненія, то опять таки
единственно потому, что «низшая раса», въ лицѣ
скотницы, наотрѣзъ отказалась отъ «этакого пога-
наго дѣла», а когда освирѣпѣвшій генералъ сталъ
скверно ругаться, присутствовавшій конюхъ очень
спокойно намекнулъ ему, что за это молъ вашему
брату можно и бока намять. Дѣйствительно, при
возможности подобныхъ репримандовъ, правъ пол-
ковникъ Стародумъ въ «Нашемъ преступленіи»: —
Продалъ бы имѣніе и уѣхалъ бы изъ предѣловъ лю-
безнаго отечества, такъ эти «хрещеные» мнѣ въ
горлѣ настряли. Грубятъ и управы на нихъ ника-
кой, сказать ничего нельзя, до того обнаглѣли!.
Въ самомъ дѣлѣ: не горе ли горькое? Титекъ у чу-
жой коровы нельзя обрѣзать! Чужую лошадь въ
трясину столкнуть не даютъ!
Г-нъ Родіоновъ принадлежитъ къ числу «роко-
выхъ» писателей, коимъ отпущенъ природою по-
истинѣ чудодѣйственный даръ компрометировать и
«сажать въ колошу» дѣло, которое они берутся за-
щищать. Раздѣливъ деревенское населеніе на овцы
и козлища, онъ не пожалѣлъ смрадныхъ красокъ,
чтобы вычернить вторыхъ. Что касается первыхъ,
за ними онъ признаетъ одинъ грѣхъ: «разобщеніе
русскаго культурнаго класса съ народомъ». Спосо-
бы г. Родіонова прекратить разобщеніе и устано-
вить общеніе мы видѣли: висѣлица и порка. Но, по
крайней мѣрѣ, тѣ-то избранныя овцы интеллиген-
ціи, Стародумы-то премудрые, чьими устами пропо-
вѣдуетъ г. Родіоновъ свои «способы» и во имя бла-
19*

292
Мутные дни.
гогюлучія которыхъ желаетъ онъ деревню пороть и
вѣшать, они-то — что за народъ? Конечно, уже —
такая надежная «соль земли», что ужъ къ нимъ-то
скептикъ никакъ не можетъ придраться, будто —
если грѣшна и темна, пьяна и преступна русская де-
ревня, то не ея одной тутъ вина, но и на Староду-
мовъ почтенныхъ падаетъ ея малая толика? Ока-
зывается: нѣтъ. Къ сожалѣнію, приходится «кон-
статировать фактъ», что интеллигентные типы «На-
шего преступленія» весьма плачевны и — чѣмъ
больше которому-нибудь сочувствуетъ г. Родіоновъ,
тѣмъ болѣе типъ похожъ на фарисея, самодовольно
благодарствующаго Господу Богу за то, что онъ не
таковъ, какъ эти мытари. Деревню костятъ, какъ
рѣчная полиція, но на себя оглянуться — а, ни-ни!
Непогрѣшимы, какъ папы. Ни одинъ изъ любим-
цевъ г. Родіонова не сказалъ о томъ народѣ, кото-
рому эти господа служатъ, за народныя деньги, на
разныхъ отвѣтственныхъ должностяхъ, обязанныхъ
блюсти народную нравственность и здоровье, и од-
ного теплаго, сердечнаго, участливо-внимательнаго
слова; ни одинъ не явилъ себя въ сколько-нибудь
душевномъ, человѣчномъ дѣйствіи; никто — не то
что не положилъ души своей за «гибнущихъ» (см.
въ предисловіи!) братьевъ своихъ, но, просто таки,
не можетъ похвалиться даже обыкновенною-то чи-
новническою добросовѣстностью. Служенія нѣть и
слѣда, есть только служба, да и та скверная. Фельд-
шерица въ земской больницѣ какой-то дикій и злоб-
ный, невѣжественный звѣрь. Къ этой госпожѣ,
впрочемъ, и самъ г. Родіоновъ относится неодобри-
тельно, не забывая, однако, оттѣнить намъ несо-
мнѣнный источникъ ея порочности: у фельдшерицы
мать «чернопятая» крестьянка, — ну, понятно! чего

Новый НАРОДЪ II ЕГО ПѢВЦЫ РодюновіцнпА. 293
же ждать .хорошаго! Старшій врачъ больницы, изъ
всѣхъ любимцевъ любимецъ г. Родіонова, «будучи
человѣкомъ мягкимъ, не заставлялъ своихъ помощ-
никовъ такъ же добросовѣстно относиться къ сво-
имъ обязанностямъ, какъ относился самъ. Поэто-
му вся больничная машина за спиной у него поскри-
пывала довольно серьезно». Дѣйствительно, серь-
езно, потому что была больше похожа на застѣ-
нокъ. Тяжко израненнаго, безчувственнаго, уми-
рающаго мужика швырнули, безъ призора, въ су-
сумасшедшую палату, и онъ тамъ себя, въ бреду,
окончательно изувѣчилъ. Родня нашла этого не-
счастнаго въ такомъ состояніи:
Иванъ лежалъ на кровати съ сорванной съ головы
повязкой, тяжко всхрапывая и колотясь всѣмъ тѣломъ. Онъ
такъ неудобно былъ положенъ, что тонкіе вертикальные
желѣзные прутья въ изголовыі кровати врѣзались въ его
израненную голову. Тюфякъ, подушка, простыня были
окровавлены, на полу стояла цѣлая лужа крови.
Бабы подняли вой (вотъ дуры! Есть отъ чего!).
Мужики пришли въ неистовство (каковы негодяи?)
и, «ругаясь, какъ въ кабакѣ» (правду сказать, сма-
хивала на то немножко больница-то), чуть не по-
колотили фельдшера, но богатырь-сторожъ, Ар-
темъ, вышвырнулъ ихъ на улицу. Этотъ сторожъ
Артемъ — чуть не главное лѣкарственное средство,
которымъ пользуетъ паціентовъ своихъ удивитель-
ная больница.
— Мой предшественникъ завелъ тутъ въ числѣ служи-
телей одного атлета, чтобы силой удалять буяновъ, и я его
держу. И ему нерѣдко приходится буквально вступать въ
рукопашную, брать буяновъ за горло и выносить вонъ.
А полиція бездѣйствуетъ. Два мѣсяца прошу поставить
тутъ городового и не допрошусь...
Впрочемъ, кромѣ Артема, старшій врачъ имѣетъ

294
Мугные дни.
въ своей аптекѣ еще сперминъ. Случай, по кото-
рому онъ пускаетъ въ ходъ это средство, столь ти-
пиченъ, что стоитъ не пожалѣть мѣста для выписки
его цѣликомъ. «На пятый день Ивану стало худо».
Баба Елена, родственница, бросилась за врачомъ.
Старшій врачъ, только что окончившій надъ однимъ
больнымъ сложную хирургическую операцію, въ бѣломъ
колпакѣ, въ бѣломъ халатѣ, съ засученными выше локтей
рукавами, отдыхалъ за письменномъ столомъ, выпивая по
глотку изъ стакана простывшій жидкій чай и съ насла-
жденіемъ затягиваясь дымомъ то и дѣло осыпавшейся папи-
роски.
Баба сгоряча наговорила любимцу г. Родіонова
жалкихъ словъ. Стараго земскаго врача семидеся-
тыхъ, восьмидесятыхъ годовъ, они, навѣрное, при-
вели бы къ злѣйшимъ угрызеніямъ совѣсти и по-
вергли бы въ совершенное отчаяніе. Бей аііа
(строга! Но не на таковскаго баба напала!
Врачъ неторопливо разсѣялъ рукой облако табачнаго
дыма, сгустившееся надъ его лицомъ, и, склонивъ на бокъ
голову, чтобы лучше разглядѣть, прищурилъ свои круглые
каріе глаза и спокойно спросилъ:
— Ты кто такая и про кого говоришь?
— Да про нашего... про Ивана Тимофеева. Енъ въ
сумасшедшей комнатѣ тутъ у васъ лежить, въ сумасшедшую
комнату его запрятали... Получше-то для него мѣста не на-
шлось... — вызывающе отвѣтила Елена.
А а... теперь понялъ. Видишь ли, что за нимъ
никакого ухода нѣтъ, это ты лжешь, — спокойно» но
рѣзко отвѣтилъ врачъ. — Я каждый день обхожу всѣхъ
больныхъ по два раза: утромъ и вечеромъ, и каждый разъ
обязательно бываю у него. Дальше: что ему не три, а два
только дня не мѣняли повязокъ,такъ это такъ надо походу
болѣзни. Я не приказалъ мѣнять. Поняла?
— Да вы ужъ извините. Не я, а горе наше гово-
ритъ ...
— Постой, дай кончить. Я потому такъ подробно опро-
вергаю твою ложь, что вы, святые мужички, и особенно

Новый народъ и его пъвцы. Родіоновщина. 295
вы .бабы, вегъ вы — каверзники, ябедники и лгуны, а
особенно съ тобой я не обязанъ разговаривать. Поняла?
Теперь о больномъ. Я уже предупреждалъ жену и мать,
что по моимъ расчетамъ сегодня часамъ къ пяти-шести,
онъ долженъ умереть. Поняла ?
— Ради Христа Небеснаго спасите!
— Вотъ тебѣ разъ. Что же могу сдѣлать? Я ничего
не могу сдѣлать, и ступай съ Богомъ и не являйся больше
съ неосновательными претензіями, а то прикажу уда-
лить тебя изъ больницы.
— Помогите, баринъ, ради Христа Небеснаго, помо-
гите ...
— Пожалуй, ради слезъ вашихъ я продлю ему жизнь
на два дня, не болѣе. Сегодня что у насъ? Четвергъ. Въ
суббогу онъ умретъ. Вотъ я васъ и спрашиваю, стоитъ ли
это дѣлать? Вѣдь это лишнія мученія больному.
—- Ради Бога, Господь милосердный заплатитъ вамъ за
это...
— Ну, какъ хотите, мнѣ не трудно.
Врачъ самъ сдѣлалъ больному первое подкожное впры-
скиваніе спермина и приказалъ фельдшеру продолжать эти
впрыскиванія ежедневно по три раза.
Этотъ «неторопливый» величественный сверх-
человѣкъ, въ табачномъ дыму, «спокойно, но рѣз-
ко» отвѣчающій роднымъ умирающаго, въ моментъ
агоніи, сословною руганью, усматривающій въ без-
покойствѣ за близкаго человѣка «неосновательныя
претензіи» и снисходительно творящій сперминное
чудо на два дня срокомъ, — «мнѣ не трудно», —
становится особенно великолѣпенъ, послѣ слѣдую-
щей извинительной оговорки г. Родіонова:
Старшій врачъ не только не зналъ о томъ, какъ по-
ступили въ больницѣ съ избитымъ Иваномъ, но даже и не
подозрѣвалъ, что такого рода дѣянія возможны въ учре-
жденіи, которымъ онъ завѣдуетъ.
На немъ наглядно оправдалось то общее, всѣмъ извѣст-
ное правило, что начальникъ всегда меньше постороннихъ
освѣдомленъ о дѣйствіяхъ его подчиненныхъ, и чѣмъ

296
Мутные дни.
выше онъ по своему положенію, чѣмъ обширнѣе и слож-
нѣе кругъ его вѣдѣнія, тѣмъ его представленія о ходѣ дѣлъ
въ управляемой имъ области удаленнѣе отъ жизни и
истины.
Вотъ оно какъ. А мы-то, несправедливые, еще
претендуемъ на высокопоставленныхъ сановниковъ,
зовемъ бездарными и недобросовѣстными мини-
стровъ, когда они берутся управлять вѣдомствами,
о сложномъ движеніи которыхъ не имѣютъ понятія
и ходъ ихъ узнаютъ лишь по своемъ назначеніи.
Если ужъ старшему врачу земской больницы такъ
трудно знать, въ своей еще довольно примитивной
высокопоставленности, что дѣлается у него подъ
носомъ, — то на какое же тяжкое и грустное невѣ-
дѣніе своихъ сложнѣйшихъ обязанностей фатально
обречены тѣ вышеупомянутые государственные му-
жи и какъ они, бѣдняжки, должны оттого нрав-
ственно страдать!
Врачъ не знаетъ, что у него дѣлается подъ но-
сомъ, а баба, которая все знаетъ, оказывается ка-
верзницею, ябедницею, лгуньей, она «лѣзетъ съ не-
основательными претензіями», противъ бабы ну-
женъ Артемъ и, жаль, полиція гуманничаетъ, ску-
пится поставить въ распоряженіе больницы нароч-
наго городового. Возможно ли написать болѣе про-
тивный типъ холоднаго, пошлаго бюрократа отъ
медицины, чѣмъ этотъ, излюбленный г. Родіоно-
вымъ, Стародумъ «съ мягкимъ характеромъ»? А
вѣдь авторъ его, то и дѣло, выводитъ въ примѣръ
прочимъ, любуясь имъ: вотъ это, молъ, нашенскій
парень! Даже, когда тотъ на судѣ, сбитый съ толку
бойкимъ адвокатомъ, далъ ошибочное показаніе,
но, изъ самолюбія, не рѣшился его исправить: —
Какъ же, молъ, это? вдругъ, я, старшій врачъ, да

Новый НАРОДЪ И ЕГО пъвцы. Родіоновщііна. 297
сознаюсь въ научной оплошности? Регеаі іизШіа!..
Именно этотъ вѣдь образцовый медицинскій адми-
нистраторъ «съ мягкимъ характеромъ» и вносить
законопроектъ о замѣнѣ обществъ трезвости висѣ-
лицею для пьяныхъ преступниковъ. «Подумаешь,
важное кушанье!» рекомендуетъ онъ послѣднихъ.
Это врачъ-то! врачъ! Послѣдній защитникъ пре-
ступника предъ правосудіемъ, послѣднее прибѣжи-
ще болѣзни, принимаемой за преступную волю,
послѣдній авторитетъ, властный смягчить пре-
ступнику хоть сколько-нибудь тягость тюремнаго
режима не допустить примѣненіе тѣлеснаго нака-
занія и т. д. «Подумаешь, важное кушанье!» Это—
врачъ!
Если я скажу:
— Это клевета на русское врачебное со-
словіе.
Г-ну Родіонову такъ легко отвѣтить:
— Да вы не имѣете нравственнаго права
о томъ судить: сколько лѣтъ не видали вы Рос-
сіи?
Это выраженіе зажимаетъ человѣку ротъ. Но,
не только пятнадцать, — даже десять лѣтъ тому на-
задъ, — выбрать въ апостолы висѣлицы, изъ всѣхъ
сословій русскихъ, врача не посмѣлъ бы самый дерз-
кій реакціонный памфлетистъ, потому что не толь-
ко слѣва сдернули бы его рѣзкимъ протестомъ, но и
справа, то же самое «Новое Время», изъ типогра-
фіи котораго вышло теперь «Наше преступленіе»,
переспросило бы съ недовѣріемъ:
— А не врешь ли ты, панъ-писарь? ..
Сейчасъ «народъ безмолвствуетъ». Нѣмо и вра-
чебное сословіе, въ которое брошенъ грязный комъ.
Что же? Въ семьѣ не безъ урода: Александръ Ива-

298
Мутные дни.
новичъ Дубровинъ, вѣдь, тоже врачъ... Но неужели
уродъ въ семьѣ успѣлъ расплодиться настолько,
что сталъ для нея типическимъ и — изъ-за сорной
травы теперь уже не видать посѣва? Не хочется
вѣрить, и не вѣрю. Но, такъ и быть, попробуемъ
условно допустить. Если оно такъ, если въ самомъ
дѣлѣ, за какой-нибудь десятокъ лѣтъ, самое пере-
довое, гуманное, самоотверженное сословіе русской
интеллигенціи опустилось на степень невѣже-
ственной низости, которая для исцѣленія народныхъ
недуговъ не знаетъ иныхъ средствъ, кромѣ висѣли-
цы и тѣлесныхъ наказаній, которая въ вѣкѣ «по
гевігеіпі» осмѣливается проповѣдовать «смиритель-
ную рубашку», — какое же право имѣетъ обще-
ство, хотя бы его олицетворялъ и г. Родіоновъ,
требовать высшаго уровня нравственности и духов-
наго развитія отъ мужика-то, противъ котораго
всѣ эти громы направлены? Если афоризмъ, что
«всякое общество имѣетъ то правительство, кото-
раго оно заслуживаетъ», справедливъ съ лица, то
справедливъ онъ и съ изнанки: «всякое общество
имѣетъ того мужика, котораго оно воспитываетъ».
Что это такъ, а не иначе, очень хорошо знаетъ и
г. Родіоновъ, ибо помнитъ, что мужикъ «еще недав-
но, на нашей памяти, не былъ такимъ».
— Ну, опять-таки, кто же споилъ и спаиваетъ народъ?—
спросилъ слѣдователь.
— Самъ спился! съ озлобленіемъ крикнулъ док-
торъ. — Никто его въ шею не толкаетъ зъ кабакъ, самъ
претъ! Опять таки поймите, не стою я на сторонѣ прави-
тельства. Слова нѣть, мерзко, что оно торгуеть водкой, но
такая скверная мѣра пущена имъ въ ходъ по крайней
нуждѣ. Надо откуда-нибудь доставать деньги...
Такъ-съ. Правительство въ крайней нуждѣ.
Правительству надо откуда-нибудь (прелестно!) до-

Новый НАРОДЪ И ЕГО ПѢВЦЫ. Родіоновщнна. 299
ставать деньги. Правительство открываетъ тор-
говлю водкою. Народъ водку покупаетъ и пьетъ.
Пьяный совершаетъ преступленіе. А правитель-
ство, которое его напоило, въ своихъ интересахъ,
судитъ его подъ висѣлицею и, осудивъ, вѣшаетъ.
Право, можно подумать, что г. Родіоновъ, не въ
шутку, а и въ самомъ дѣлѣ, увѣренъ, что лучшій
способъ расплатиться со своимъ кредиторомъ,
это — вздернуть его между двумя столбами съ пе-
рекладиною.
IV.
Помѣщицкое письмо № 2 — И. А. Бунина —
облечено въ попытку объектавнаго творчества.
Г-нъ Бунинъ въ «Деревнѣ» одѣвается, поочередно, въ
два костюма — новаго землевладѣльца, старѣюща-
го кулака Тихона Красова, и брата его, полуинтел-
лигента Кузьмы, бродячаго Гамлета въ смазныхъ
сапогахъ, котораго еще недавно назвали бы «бого-
искателемъ». Да и, конечно, на немъ отразился
таки неугомонный скиталецъ «Исповѣди» Горькаго.
Опытъ взглянуть на «Деревню» сквозь два эта міро-
воззрѣнія, переплести ихъ наблюденіе и слить въ
единомъ разочарованіи, и остроуменъ, и серьезенъ,
и, вѣроятно, далъ бы очень большіе результаты,
если бы ... удался. Къ сожалѣнію, нельзя не со-
знаться, что силы г. Бунина оказались гораздо ни-
же его намѣреній. И, быть можеть, даже не лите-
ратурныя силы (написана «Деревня», какъ пейзажъ
и жанръ, превосходно: сочно, ярко, красочно), но—
гражданскія настроенія г. Бунина. Не удалось ему
перерядиться ни кулакомъ-крѣпкачемъ, ни мужиц-
кимъ Гамлетомъ. Обѣ роли онъ сыгралъ, какъ
затѣялъ и сумѣлъ, достаточно хорошо для люби-

300
Мутные дни.
тельскаго или, какъ въ старину говорили, благород-
наго спектакля. Но, изъ-подъ грима, неотрывно
глядитъ на читателя архи-интеллигентное лицо ака-
демика И. А. Бунина, и каждый усиленно размаши-
стый жестъ его повѣсти даетъ понятъ, что подъ
«спинжакомъ» автора стѣснительно скрыта вторая,
настоящая смѣнка хорошей городской одёжи и, если
разуть Тихона и Кузьму изъ огромныхъ ихъ сапо-
жищъ, то еще неизвѣстно, не окажутся ли у нихъ
ножки маленькія, господскія, и въ весьма лаковыхъ
ботинкахъ.
Г-нъ Бунинъ давно уже пишетъ о деревнѣ. Въ ран-
нихъ его разсказахъ преобладало эстетическое на-
строеніе — красивый тонъ «дворянской элегіи», ко-
торымъ г. Бунинъ, пожалуй, ближе, чѣмъ кто-либо,
умѣлъ подойти къ старымъ дворянскимъ класси-
камъ русской литературы и «стилизовалъ» нѣсколь-
ко прекрасныхъ вещицъ. Его «Антоновскія ябло-
ки» несомнѣнно, какъ теперь стали выражаться,
«останутся въ литературѣ». Но вотъ, въ началѣ
столѣтія, деревенскій омутъ загудѣлъ и забурлилъ
такъ густо, что съ эстетическою мѣркою въ немъ
уже рѣшительно нельзя было ужиться и для панте-
истическихъ сліяній стало несвычно и безпокойно.
Глубокую, стихійную растерянность, какою встрѣ-
тила деревенская интеллигенція эту, вдругъ возник-
шую, непонятность деревни, г. Бунинъ выразилъ въ
превосходномъ разсказѣ «Черноземъ». Онъ по-
явился въ первой книжкѣ «Знанія» (1904). Въ
предсмертномъ письмѣ своемъ ко мнѣ Чеховъ ре-
комендовалъ мнѣ эту вещь, какъ замѣчательнѣй-
шую въ тогдашней русской литературѣ. Налетѣла
революція. Деревня совсѣмъ выбилась изъ старыхъ
колей и окончательно потеряла элегическое спокой-

Новый народъ и его пѣвцы. Родіоновщина. 301
ствіе, изъ котораго родится, такъ свойственный
г. Бунину, меланхолическій эстетизмъ. Г-нъ Бунинъ
упаковалъ свои чемоданы и «началъ странствія безъ
цѣли» по разнымъ экзотическимъ странамъ, сочи-
няя о нихъ разные экзотическіе стихи. Это была
своего рода эстетическая эмиграція. Буря пронес-
лась, г. Столыпинъ возвѣстилъ успокоеніе, началось
возрожденіе наукъ и искусствъ, г. Бунинъ былъ из-
бранъ и зачѣмъ-то сѣлъ въ ту самую академію, от-
куда былъ изгнанъ, какъ политическій преступ-
никъ, Максимъ Горькій и гдѣ отказались быть чле-
нами А. П. Чеховъ и В. Г. Короленко. И, вотъ, на-
конецъ:
Родина-мать! Я душою смирился,
Любящимъ сыномъ къ тебѣ возвратился!
Г-нъ Бунинъ опять въ «Деревнѣ»... Есть въ
этой повѣсти такая язвительная страница:
Изъ темныхъ раскрытыхъ оконъ, изъ-за желѣзныхъ
сѣтокъ отъ мухъ, гремѣль рояль, покрываемый великолѣп-
нымъ баритональнымъ теноромъ, затѣйливыми вокализами,
совершенно не идущими ни къ вечеру, ни къ усадьбѣ.
— Ишь, ишь! — насмѣшливо говорилъ Акимъ, на ходу
прислушиваясь къ тенору. — Ишь, раздолѣвается, пузо
его лопни.
— Кто раздолѣвается? — спросилъ Кузьма.
Мужичокъ поднялъ голову и пріостановился.
— Да багпіукъ-то, — весело сказалъ онъ, сильно кар-
тавя. — Говорятъ, семой годъ такъ-то!
— Это какой же, — что собакъ гналъ?
— Н-нѣтъ, другой... Да это еще что. Иной разъ какъ
примется кричать: „Нонче ты, завтра я...“ прямо бѣда-а!
— Учится, вѣрно.
— Хорошо ученье!
Когда я прочелъ эту страницу, мнѣ живо пред-
ставился въ символѣ этого барчука, покрывающаго

302
Мутные дни.
великолѣпнымъ баритоннымъ теноромъ гремящій
рояль, — въ то время, какъ подъ окномъ помира-
етъ надъ нимъ со смѣха грязный и злобный «стерва-
мужикъ», звѣрь Акимъ, — никто иной, какъ самъ
г. Бунинъ. И очень мнѣ его стало жаль. Вокализовъ
онъ, можетъ быть, и не пѣлъ, но возвратился онъ
въ деревню съ прежнимъ своимъ господскимъ бага-
жемъ культурнаго эстетизма, отъ коего и вокали-
зы, а среду обрѣлъ — уже куда какъ не эстетиче
скую и дьявольски зловѣщую.
... Мужики во дворъ: — «Давай на ведро — и ша-
башъ. А то забастовку сейчасъ сдѣлаемъ*...
— Что жъ, — дали?
— Ужлн жъ нѣтъ ? Да-ашь, бра-атъ. Мельникъ тутъ
есть... Вышелъ прямо съ крыльца и говорить: .Вѣтеръ-то,
господа-дворяне, съ поля дуетъ*. Вотъ и пойми его. Бар-
чукъ, было, похорохорился: — .Это что жъ за вѣтеръ та-
кой?* — А такой, говоритъ, — я тебѣ загадалъ, а ты по-
думай...
Г-нъ Бунинъ «подумалъ»... и написалъ «Де-
ревню».
Нечего и говорить, что умный, изящный, либе-
ральный, эстетическій г. Бунинъ ни висѣлицъ, ни
розогъ, ни смирительной рубашки для народа не
требуетъ. Но городской, господскій перепугъ его
предъ новымъ мужикомъ едва ли не глубже еще,
чѣмъ въ книгѣ г. Родіонова. Сему послѣднему лег-
че: въ полицейской самоувѣренности онъ нахо-
дитъ ободряющую силу, на которую и полагается,
не разсуждая, — лишь бы вышло предписаніе. Онъ
панацеи знаетъ; его горе не то, что недуженъ на-
родъ, а то, что начальство слабо — не даетъ пред-
писанія, чтобы панацеи были пущены въ ходъ.
Г-нъ Бунинъ много несчастнѣе, ибо народъ онъ ви-
дитъ тѣми же глазами, какъ г. Родіоновъ: «чудище

Новый НАРОДЪ >1 ЕГО пьвцы. Родюновщнна. 303
обло, озорно, огромно, стозѣвно и лаяй», но ни ро-
діоновскихъ панацей не пріемлетъ, ни своихъ пред-
ложить не имѣетъ.
— А не послать ли все къ чортовой матери, да
не дернуть ли по горлу бритвой?
— Запомни, братъ. Запомни: наша съ тобой
пѣсня спѣта. И никакія свѣчи насъ не спасутъ.
Слышишь? Мы — Дурновцы. Мы — ни Богу свѣ-
ча, ни чорту кочерга.
— Поживи-ка у деревни, похлебай-ка сѣрыхъ
щей, поноси худыхъ лаптей.
— Нѣту во всемъ свѣтѣ голѣе насъ, да зато и
нѣту охальнѣе на эту самую голь.
— Линяетъ-съ. Все линяетъ-съ.
— Не до леригіи намъ, свиньямъ!
— Гуляетъ народъ. — Это съ какой радости?—
Надѣется. — На что? — Извѣстно, на что... На
домового.
— Вторую тыщу живемъ, губы растрепавши. На
чорта воду возимъ.
— Будь проклятъ день рожденія моего въ этой
трижды проклятой сторонѣ!
— Какой тамъ Господь у насъ! Какой Господь
можетъ быть у Дениски, у Акимки, у Меньшова, у
Сѣраго, у меня?
— Народъ! Сквернословы, лгуны, да такіе без-
стыжіе, что ни единая душа другъ другу не вѣритъ.
Полагаю, что довольно, чтобы выяснить міросо-
зерцаніе братьевъ Красовыхъ, изъ устъ которыхъ
вырываются всѣ эти жгучіе истерическіе вопли. Кру-
гомъ ползаетъ и стелется совершенно та же жизнь-
кошмаръ, что и въ деревнѣ г. Родіонова, и даже еще
хуже, потому что г. Родіонову хоть кажется, что
онъ знаетъ причину своего кошмара. Заучилъ онъ

304
Мутные дни.
думскія рѣчи депутата Челышева и рѣжетъ изъ
нихъ цитаты:
Пьянство — краеугольный камень, на которомъ зи-
ждутся всѣ наши неустройства. Къ пьяному не привьешь
никакой культуры; всякія реформы пойдутъ прахомъ, по-
мните это, и первое, съ чего надо начать, это съ безпощад-
ной борьбы съ пьянствомъ.
Вытрезвимъ, стало быть, народъ висѣлицей —
и айда процвѣтать! Но г. Бунинъ не такъ наивенъ.
Водка водкою, бѣлая горячка — бѣлою горячкою.
Но и та жизнь вокругъ, которая невольно трезва
уже потому, что ей стало и пропить-то съ себя не-
чего, переполнена снами на яву, галлюцинаціями и
бредами до такой духоты нестерпимой, что человѣ-
ку съ развитою впечатлительностью, съ пытливою
способностью мыслить и чувствовать, — нечѣмъ въ
этой ядовитой атмосферѣ дышать. Здравость жи-
зни, устой, ось, на которой все въ Дурновкѣ вертит-
ся — короткій:
— Почемъ щетина?
А за щетиною — конецъ: хаосъ бреда. Даже
стихіи-то бредовыя.
Земля:
Господи Боже, что за край! Черноземъ на полтора
аршина, да какой! А пяти лѣтъ не проходитъ безъ голода.
Городъ на всю Россію славенъ хлѣбной торговлей, — ѣстъ
же этотъ хлѣбъ до сыта — сто человѣкъ во всемъ го-
родѣ.
Вода:
За церковью блестѣлъ на солнцѣ мелкій глинистый
прудъ подъ навозной плотиной, — густая желтая вода, въ
которой по поясъ стояло стадо коровъ, поминутно отпра-
влявшее свои нужды, и намыливалъ голову голый мужикъ.
Лошадь жадно припала къ водѣ, но вода была такъ тепла и
противна, что она подняла морду и отвернулась. Посви-
стывая ей, Тихонъ Ильичъ показалъ картузомъ:

Новый НАРОДЪ И ЕГО ПЪВЦЫ. РОД ІОНОВІЦИНА. 305
— Ну, и водица у васъ. Ужли пьете?
— Ау васъ-то ай сахарная? — ласково и весело воз-
разилъ мужикъ. — Тыщу лѣтъ пьемъ. Да вода что — вотъ
хлѣбушка нѣтути.
И пришлось промолчатъ: вѣдь и въ Дурновкѣ вода не
лучше и тоже нѣтъ хлѣбушка... Да и не будегь.
Воздухъ:
Самоваръ давно остылъ, свѣчка оплыла, въ комнатѣ
тускло синѣлъ дымъ, вся полоскательница и подносъ полны
были вонючими размокшими окурками. Вентиляторъ —
жестяная труба въ верхнемъ углу окна — былъ открытъ
и, порою, въ немъ что-то начинало визжать, кружиться и
скучно скучно ныть, — „какъ въ волостномъ правленіи*—
думали Тихонъ Ильичъ. Но накурено было такъ, что не
помогли бы и десять вентиляторовъ.
Огонь:
А потомъ надъ усадьбой вдругъ поднялся дымно-огнен-
ный столбъ: мужики отрясли въ саду всю завязь, зажгли
шалашъ — и пистолетъ, забытый въ шалашѣ сбѣжавшимъ
мѣщаниномъ-садовникомъ, сталъ палить изъ огня...
Природа и жилище доведены до состоянія гноя
Какая же жизнь, кромѣ тифознаго кошмара, мо-
жетъ развиваться въ организмѣ-коллективѣ, кровь
котораго отравлена воспалительнымъ клокотаніемъ
гноя? Вѣдь это же значитъ — думать, говорить,
дѣйствовать на границѣ сознанія, при 40-градусной
температурѣ.
Женщинъ голыми вѣшаютъ на деревья. Жены
травятъ мужей «крысиною смертью». Сумасшед-
шихъ учатъ для потѣхи рукоблудству. Травятъ ни-
щихъ собаками. Мажутъ бѣднымъ невѣстамъ во-
рота дегтемъ. Для забавы голубей сшибаютъ съ
крышъ камнями. А ѣсть этихъ голубей, видите ли,
грѣхъ великій. Самъ Духъ Святой, извѣстно, голу-
биный образъ принимаетъ ... Срамъ сказать. Въ
Москвѣ сроду не бывалъ. А почему? Кабаны не
А В. Амфитеатровъ. XV.	20

306
Мутные дни.
велятъ. Теперь вотъ не пускаетъ жеребецъ...
Страна имѣетъ болѣе ста милліоновъ безграмот-
ныхъ ... Еще до сихъ поръ на смерть убиваютъ въ
кулачныхъ бояхъ... Все цынга да тифъ, тифъ да
цынга. Въ одной волости всѣ дѣтки вымерли, въ
дпугой — всѣхъ собакъ поѣли ... Зачѣмъ судъ
пріѣхалъ? — Депутата судить: говорятъ, хотѣлъ
рѣку отравить. — Дуракъ, да развѣ депутаты этимъ
занимаются? — А чума ихъ знаетъ ... Повальный
сифилисъ ... Сыновья спьяну колотятъ матерей и
отцовъ ... Зажившимся старикамъ заживо гробы
покупаютъ и пироги на будущія похороны ихъ пе-
кутъ... Жену продалъ за пятиалтынный: ай, она
слиняе тъ?.. Запѣлъ соловей, — «изъ ружья бы
его'»...
Вспомнилъ, какъ былъ онъ когда-то на призывѣ: при-
зывалось пятьсотъ человѣкъ, взять нужно было сто два-
дцать, ему достался четыреста девяносто второй номеръ —
и, все-таки, чуть было не пришлось раздѣваться: такъ бра-
ковали этихъ голыхъ подростковъ, похожихъ на голыхъ
воробьевъ своими тонкими, какъ плети, руками и большими,
тугими животами.
Вмѣсто учителя — въ школѣ сидитъ солдатъ,
природный дуракъ, который «на службѣ сбился со-
вершенно и даже на вопросъ, какъ тебя зовутъ, не
умѣетъ отвѣтить иначе, какъ угрожающими, хи-
тро-свирѣпыми притчами». Баба, проданная мужемъ
барину за три воза ржи, — «потомъ стала сводить
кого съ кѣмъ попало ... Распутные вы, кобели,
прости Господи!»... По ночамъ она воруетъ щи-
ты съ желѣзной дороги, — изъ тѣхъ, что ставятъ
зимой отъ заносовъ: «вся деревня топится ими,
только тѣмъ и спасается»!.. Отецъ хвастаетъ,
і акъ онъ ловко выдалъ дочь замужъ: попустилъ
связаться съ парнемъ, поймалъ на свиданіи, парня

Новый народъ и его пъвцы. Родіоновщина. 307
раздалъ догола, а дочь, на глазахъ его, сѣкъ кну-
томъ до тѣхъ поръ, пока парень не вытерпѣлъ зрѣ-
лища страшнаго: согласился жениться ...
Удавили въ Курасовскомъ лѣсу караульщика — съ
тѣмъ, чтобы раздѣлить для какихъ-то колдовскихъ цѣлей
веревку, снятую съ мертваго. Но вѣрили ли они въ эту
веревку? Ой, слабо! Это нелѣпое и страшное дѣло совер-
шено было съ безпощадной жестокостью, но безъ вѣры,
безъ твердости: говорятъ, что мужики рыдали на судѣ,
какъ дѣти. Да у нихъ и ни во что нѣтъ вѣры.
... Экспропріація — «руки уверхъ» — окорока
ветчины ... — Ну, да и всыпятъ имъ теперь за эти
руки! Удавятъ, говорятъ. — Это за ветчину-то
удавятъ? — Нѣтъ, за транду, Господи, прости ты
мое согрѣшеніе...
Пашутъ цѣлую тысячу лѣтъ; — да что я! больше! —
а пахать путемъ — то есть ни единая душа не умѣетъ.
Единственное свое дѣло не умѣютъ дѣлать! Не знаютъ
когда въ поле надо выѣзжать! Когда надо сѣять, когда ко-
сить! .Какъ люди, такъ и мьГ — только и всего. Хлѣба не
единая баба не умѣетъ спечь, — верхняя корка вся къ
чорту отваливается, а подъ коркой — кислая вода...
— Пропала жизнь, братушка! Была у меня, понимаешь,
стряпуха нѣмая, подарилъ я ей дурѣ платокъ заграничный, а
она взяла да и истаскала его на изнанку... Пони-
маешь? Отъ дури да отъ жадности. Жалко на лицо по
буднямъ носить, — праздника, молъ, дождусь, — а при-
шелъ праздникъ — лохмотья одни остались... Такъ вотъ и
я... съ жизнью-то своею. Истинно такъ!
Шатаются, корчатся, дѣлаютъ страшныя рожи,
вонючіе, дикіе, мутные бреды тифозной отравы —
и растетъ ихъ пустопорожній гулъ и потемняютъ
они разумъ и память человѣческую, пока не обры-
ваетъ ихъ истерическій вопль, на смерть перепу-
ганнаго, съ растерзаннымъ сердцемъ, слушателя:
— Тихонъ Ильичъ! Ты съ ума сходишь’
Опомнись!
20*

308
Мутные дни.
Герои г. Бунина, братья Красовы, разстаются съ
читателемъ, стоя на границѣ сумасшествія отъ ис-
тасканной на изнанку жизни, можетъ быть, одною
ногою уже и за границею ... Похоронивъ остатнюю
красоту деревни въ символѣ гнусно, глупо и подло
выданной замужъ Авдотьи Молодой, они бѣгутъ въ
городъ.
Я нарочно заимствовалъ лѣтопись деревенскихъ
смрадовъ изъ помѣщичьяго письма г. Бунина, а не
изъ урядницкаго рапорта г. Родіонова, хотя, повто-
ряю, факты ужасающе параллельны и въ томъ, и
въ другомъ. Больше того скажу: г. Родіоновъ кое
въ чемъ даже добрѣе къ деревнѣ, чѣмъ г. Бунинъ,
потому что не оставилъ ея безъ положительныхъ
типовъ, нарисовалъ для нея идеалы добродѣтельнаго
«старца», заимствованнаго изъ Григоровича, если
еще не изъ Карамзина, и таковой же старицы, до-
бравшейся къ нашимъ временамъ едва ли не изъ
Мельникова-Печерскаго. У г. Бунина — чисто:
кругомъ развалъ, голодъ, упадокъ, мерзость запу-
стѣнія, тьма и — во тьмѣ — судорожно стучитъ зу-
бами чья-то челюсть о челюсть... Но у г. Бунина,
конечно, нѣтъ и тѣни той добродѣтельно началь-
ственной злобы, той дикой надменности служащаго
представителя «высшей расы», той безсердечной
вѣры въ узаконенное насиліе, того буржуазнаго
презрительнаго самодовольства, которымъ пропіь
тана безчеловѣчная книга г. Родіонова. «Наше
преступленіе» написано «дикаремъ цивилизаціи».
«Деревня» — тонкимъ интеллигентомъ-эстетомъ,
который возмечталъ написать деревенскихъ варва-
ровъ и дикарей, какъ они есть, и даже, отложивъ
въ сторону привычную элегантность слога, ихъ под-
линнымъ языкомъ. Въ самомъ дѣлѣ, г. Бунинъ пу-

Новый НАРОДЪ И ЕГО ПѢВЦЫ. Родіоновщина. 309
стилъ для «Деревни» въ ходъ столь обширный и
смѣлый «народный» словарь, что — до рѣчной по-
лиціи Н. М. Баранова, конечно, ему еще далеко, но
къ діалекту судовщиковъ онъ иногда приближается
съ безстрашіемъ, достойнымъ лучшей участи. Но,
когда на полотнѣ г. Бунина стали выступать, намѣ-
ченные имъ, мрачные образы, художникъ струсилъ
собственныхъ этюдовъ и эскизовъ и попятился отъ
нихъ съ жалобнымъ воплемъ отвращенія и страха и
не кончилъ картину, не давъ этюдамъ обобщающаго
вывода, не освѣтивъ ихъ накопленія синтезомъ.
Вотъ, — думаю я сейчасъ о г. Родіоновѣ и Бунинѣ,
и представляются они мнѣ въ такомъ противополо-
женіи. Деревенскій господскій домъ. Окна закры-
ты ставнями, на болты. Откуда-то издалека доно-
сится глухой гулъ огромной человѣческой толпы.
Г-нъ Бунинъ, блѣдный, въ жесточайшемъ припадкѣ
мигрени, съ блуждающими глазами, ходитъ по угрю-
мымъ комнатамъ, испуганно косится на запер-
тыя ставни и выкрикиваетъ истерическимъ голо-
сомъ:
— Гадко! Отвратительно! Страшно! Жалко
Несчастные! Видѣть ихъ не могу! Душа разрывает-
ся! Звѣри! Нервы не выносятъ! Въ городъ! скорѣе
въ городъ! Боже мой! да почему же такъ долго не
подаютъ лошадей? Вѣдь мы опоздаемъ къ поѣзду...
еще сутки ждать среди этихъ горемычныхъ...
скот ... жалкихъ людей ... Поторопите кучера,
пожалуйста!
А г. Родіоновъ, внушительный и величественный,
въ свѣтлыхъ пуговицахъ, у стола съ самоваромъ,
«неторопливо» прихлебываетъ чай изъ стакана и
«спокойно» говоритъ:
— И что вы, Иванъ Алексѣевичъ, право, такъ

310
Мутные дни.
себя разстраиваете? Рѣшительно вамъ незачѣмъ
спѣшить въ городъ. Напрасно изволите безпоко
иться, никакой нѣтъ опасности. Будьте благона-
дежны. Вотъ повѣшу я три тысячи чело-
вѣкъ ...
И сдается мнѣ, что изъ всѣхъ страшныхъ при-
зраковъ, окружившихъ испуганное воображеніе
г. Бунина, самымъ страшнымъ покажется ему въ
эту минуту услужливый и успокоительный г. Родіо-
новъ, и отъ него-то именно наипаче припустится
г. Бунинъ, чураясь и отмахиваясь, бѣжать, — куда
глаза глядятъ.
Еще одно сравненіе. Въ каждомъ произведеніи
любого писателя находится нѣсколько строкъ, изъ
которыхъ вдругъ съ необыкновенною яркостью и
выразительностью выглянетъ собственное лицо ав-
тора, такъ что строки эти, подчеркнутыя страст-
ною искренностью явленія, станутъ для васъ симво-
лическимъ ключомъ и къ произведенію и къ авто-
ру... Въ «Деревнѣ» г. Бунина ключъ этотъ даетъ
слѣдующая сцена:
«Внизу, у моста — кучка мужиковъ. А на-
встрѣчу, на крутой размытой дорогѣ, бьется въ
грязи, вытягивается вверхъ тройка худыхъ рабо-
чихъ лошадей, запряженныхъ въ тарантасъ. Обо-
рванный, но красивый батракъ — стройный, блѣд-
ный, съ красноватой бородкой, съ карими умными
глазами — стоялъ возлѣ тройки, дергалъ вожжи и,
надсаживаясь, кричалъ: «Н-но! Н-но!» А мужики
съ гоготомъ и свистомъ подхватывали: «Тпру!
Тпру!», и при каждомъ ихъ словѣ отчаянно прости-
рала впередъ руки сидѣвшая въ тарантасѣ молодая
женщина въ траурѣ, съ крупными слезами на длин-
ныхъ рѣсницахъ, съ искаженнымъ отъ ужаса и бо-

Новый НАРОДЪ И ЕГО ПѢВЦЫ РОДІОНОВІЦИНА. 311
лѣзненнымъ лицомъ. Ужасъ, напряженіе были и въ
бирюзовыхъ глазахъ толстаго рыжеусаго человѣка,
сидѣвшаго съ ней рядомъ. Обручальное кольцо
блестѣло на его правой рукѣ, сжимавшей револь-
веръ; лѣвой онъ все махалъ, и, вѣрно, ему было
очень жарко въ верблюжьей поддевкѣ и дворян-
скомъ картузѣ, съѣхавшемъ на затылокъ. А со
скамеечки противъ сидѣнья съ кроткимъ любопыт-
ствомъ озирались дѣти — мальчикъ и дѣвочка,
блѣдные отъ холода и усталости, закутанные въ
шали».
Тутъ, какъ и въ вокализахъ тенора-барчука,
конечно, нѣтъ обстоятельствъ г. Бунина, нѣтъ его
наружности (сколько могу судить по портретамъ),
нѣтъ его тона и манеръ, но есть его психологія и
налицо генезисъ его угрюмой «деревни».
V.
Итакъ, одинъ изъ представителей деревенской
интеллигенціи — землевладѣлецъ — сбѣжалъ. «Бѣ-
жалъ быстрѣе лани, быстрѣй, чѣмъ заяцъ отъ орла»,
съ разбитыми нервами, плаксивыми словами и брез-
гливымъ сожалѣніемъ, которое больше похоже на
страхъ и отвращеніе. Другой — остается «на ввѣ-
ренномъ ему посту» съ твердымъ намѣреніемъ вы-
трезвить и оздоровить деревню чрезъ висѣлицу и
розги. На очереди еще двое: батюшка и учитель-
ница.
Батюшку я пока оставлю въ покоѣ, ибо г. Гу-
севъ-Оренбургскій, который за батюшку эпистолы
къ намъ подписываетъ, требуетъ вниманія особаго
и пространнаго, а у меня сейчасъ нѣтъ ни времени,
ни матеріаловъ, ни въ статьѣ — мѣста. Значитъ,

312
Мутные дни.
оставимъ батюшку «наутріе» и обратимся къ учи-
тельницѣ.
Разсказы г-жи Милицыной, изданные «Знані-
емъ», послужатъ мнѣ матеріаломъ. Въ чисто ху-
дожественномъ отношеніи они — не крупное, но
пріятное явленіе:, опрятное, мягкое, женское пись-
мо, вдумчивое и старательное, памятующее старую
истину, что «художникъ мыслитъ образами», но
никогда не злоупотребляющее ею до невозможно-
сти повѣрки образнаго мышленія логикою. Въ раз-
сказахъ г-жи Милицыной есть нѣчто, несомнѣнно,
свое. Она вышла не изъ литературнаго подража-
нія — не изъ Горькаго, не изъ Андреева, не изъ
Куприна, но изъ собственной своей скромной и спо-
койной наблюдательности, можетъ быть, даже изъ
личнаго дневника. Личность свою она совершенно
спрятала за наблюденіе, «я» нигдѣ не звучитъ, на-
рочной проповѣди не слышно, тенденціозной рету-
ши свѣтотѣней не замѣтно. Смотритъ ласковая
женщина на бѣлый свѣтъ и, не мудрствуя лукаво,
доброжелательно описываетъ, какъ его видитъ, —
по возможности стараясь, чтобы выходило складно.
Эта основная черта — объективной наблюдатель-
ности — сейчасъ особенно важна мнѣ въ г-жѣ Ми-
лицыной: благожелательная свидѣтельница-очеви-
дица для цѣлей моего очерка нужнѣе писательницы
художницы.
Наблюденія г-жи Милицыной даютъ картину де-
ревни отнюдь не болѣе свѣтлую, чѣмъ наблюденія
г.г. Бунина, графа Алексѣя Н. Толстого и — въ
другой категоріи — г. Родіонова. Напротивъ. Ту
сумбурную схему, которую я выбралъ изъ всѣхъ
поименованныхъ сочиненій изъ «Деревни» г. Буни-
на, г-жа Милицына пополняетъ еще многими пун-

Новый народъ и егопввцы. Родіоновщина. 313
ктами, которыхъ мужчины не коснулись вовсе, либо
едва по нимъ скользнули (Бунинъ). Такъ, напри-
мѣъ, у нея одной рельефно выступаетъ тотъ реци-
дивъ, — употребляю именно это слово, потому что
въ недавнее еще время эта сторона «власти тьмы»
серьезно пошатнулась было, — тотъ рецидивъ тем-
нѣйшихъ языческихъ суевѣрій, который, оказыва-
ется, обволакиваетъ современную деревню не менѣе
густо, чѣмъ въ Ярославовы времена. Г-нъ Родіоновъ
сообщаетъ намъ факты деревенскаго безбожія, пе-
реходящаго въ циническія кощунства. Спорить
противъ нихъ не то что не приходится, а даже и
не стоитъ, потому что — когда почитаешь спокой-
ные разсказы г-жи Милицыной, страстныя страницы
г. Гусева-Оренбургскаго и испуганные стоны г. Бу-
нина, то не тому начинаешь удивляться, что завелся
въ участкѣ г. Родіонова какой-то Сашка, безбож-
ный сквернословъ, но тому, какъ еще, кромѣ Са-
шекъ подобныхъ, уцѣлѣли въ деревнѣ люди съ ка-
кимъ-либо религіознымъ чувствомъ.
— До религіи ли намъ, свиньямъ? Поживи-ка
ты въ деревнѣ, похлебай-ка сѣрыхъ щей ...
За пятьдесятъ лѣтъ, отдѣляющихъ насъ отъ
Филаретова «осѣни», принятаго за статью «о сѣнѣ»,
религіозное сознаніе народа — того, который по-
читается «православнымъ» — не двинулось впередъ
даже настолько, чтобы о здравіи младеннцевъ не
возносились заговорныя молитвы къ ... «куринымъ
богамъ!» («Веревка»). Въ книжкахъ г-жи Мили-
цыной читатель встрѣтитъ свѣженькими, неприкос-
новенными, властными суевѣрія, противъ которыхъ
возставалъ съ церковной каѳедры еще въ XIII вѣкѣ
Серапіонъ Владимірскій.
Если дикарь, переросшій своимъ сознаніемъ уро-

314
Мутные дни.
вень «куриной вѣры», ее отвергъ, а другой, высшей,
по темнотѣ своей, самъ не нашелъ и въ людяхъ не
встрѣтилъ — кто же виноватъ въ томъ, что онъ
остается вовсе безъ вѣры и, не нуждаясь въ вѣрѣ
самъ, въ грубости своей, глумится надъ чужою вѣ-
рою? Г-нъ Родіоновъ много написалъ о безбожіи де-
ревенскихъ парней, но не рискнулъ показать намь
ни той образцовой учительной церкви, вопреки про-
повѣдямъ и примѣру которой создалось деревен-
ское безбожіе, ни той превосходой школы, которая
изнемогла въ напрасныхъ усиліяхъ перевоспитать
чудовищую деревенскую грубость. У него распра-
ва короткая: во всемъ виноваты «свободы». При-
шли освободители и, въ одинъ пріемъ, развратили
богоспасаемую крестьянскую тишь — да такъ ловко,
прочно и безповоротно, словно не бывало пятиде
сяти лѣтъ смиренной воли, а въ нихъ — не видала
деревня ни поповъ, ни учителей. Спросить, куда же,
въ такомъ случаѣ, сіи-то послѣдніе глядѣли, что
они-то пятьдесятъ лѣтъ дѣлали, за что они-то на-
родный хлѣбъ ѣли, — г. Родіонову даже не прихо-
дитъ въ голову. Это люди, посаженные въ деревню
начальствомъ... Значитъ, нечего о нихъ и разсу-
ждать: они святы. А виноваты во всемъ свободы,
да проклятое природное злонравіе мужика, кото-
рый, извѣстное дѣло, только и наровитъ какъ бы
ему «Бога во щахъ слопать». Г-жа Милицына по-
святила религіозному сознанію деревни нѣсколько
разсказовъ, отнюдь не съ враждебною тенденціей
чернить православное духовенство. Напротивъ,
рѣдко когда-либо и кто-либо въ русской литературѣ
(развѣ И. Н. Потапенко смолоду) поднималъ такъ
высоко прекрасный образъ вѣрующаго честнаго
пастыря, слившаго свою жизнь воедино съ овцами

Новый НАРОДЪ И ЕГО пъвцы. Родіоновщина. 315
паствы своей, какъ г-жа Милицына — о. Андрея въ
разсказѣ «Идеалистъ». Но именно этотъ же пре-
восходный разъ — наилучшій обличитель, почему
такъ безнадежно расшатано дѣло господствующей
церкви по управленію народною совѣстью; почему
мужикъ, когда «куриная вѣра» для него рухнетъ, а
безъ новой душа томится, идетъ съ религіозными
поисками своими не въ церковь къ попу, а въ секту
къ «апостолу», «братцу», либо начетчику. Деревня
г. Родіонова — удивительная деревня: въ ней ни
попа, ни учителя, ни сектантовъ. Всѣхъ ихъ онъ
вычеркнулъ изъ своихъ наблюденій, какъ явленія
другой плоскости. Г-нъ Родіоновъ объявляетъ дерев-
ню «безбожною» — въ то время какъ ея религіоз-
ныя исканія плодятъ, что день, то новыя секты и
толки, и, вонъ, дѣло дошло уже до того, что мисти-
ки-интеллигенты заболѣваютъ «простофильствомъ»
и ползутъ въ народъ набираться религіознаго духа
(Андрей Бѣлый, «Серебряный Голубь»). Другой,
замѣчательно интересный, разсказъ г-жи Милицы-
ной — «Ученый диспутъ» — даетъ намъ картину
встрѣчи двухъ новыхъ религіозныхъ теченій въ на-
родѣ, двухъ «богоискательствъ»: столкнулись за-
ново перерожденный старый типъ книжника, начет-
чика, и совсѣмъ новый сектантъ-раціоналистъ. Они
враждебны и борятъ другъ друга не только въ словѣ,
какъ въ старину, но и въ духъ. Но о господствую-
щей церкви — между ними ни полслова. Она про-
сто уже не существуетъ для нихъ обоихъ: оста-
лась внѣ народной религіи. Попъ, церковь — для
нихъ уже въ томъ же разрядѣ какъ волост-
ное правленіе, воинское присутствіе, камера зем-
скаго начальника: нѣчто неизбывное, началь-
ственное и — мірское. Религія же заключалась

316
Мутные дни.
въ собственной, внутрь себя обращенной, эти-
ческой мысли, либо въ діалектическомъ испыта-
ніи чужихъ религій. Какъ можетъ быть иначе?
Батюшка идеалистъ, о. Андрей, прекрасенъ, но та-
кого батюшку искать — все равно, что ловить бѣ-
лаго дрозда, и даже, когда онъ обрѣтается, то
одинъ въ полѣ не воинъ. Да еще, гляди, и не на
монастырскомъ ли онъ покаяніи! Батюшки-чинов-
ника, безсердечнаго сухаря Ампилонскаго (разсказъ
«Волшебный фонарь»), достаточно, чтобы убить
остатнюю вѣру и тамъ, гдѣ она еще теплится. А
батюшка изъ «простыхъ» ...
«Отецъ Иванъ, царство ему небесное, почитай
завсегда пьяный былъ, и до бабъ дюже охочъ. Бы-
вало, пойдетъ кадить; одной рукой Богу кадиломъ
машетъ, а другой насъ, молодыхъ бабъ, норовитъ
ухватить. И вѣдь гдѣ? — въ церкви, передъ Бо-
гомъ, передъ Его пречистымъ ликомъ... А отецъ
Петръ, Павелъ, Яковъ — что только они надъ нами
не дѣлали... Ты вѣдь, милая, не всѣхъ ихъ знала;
Петра не помнишь. Отъ Петра пошло у насъ «по
горячему слѣду» покойнику поминки справлять.
Бывало, придутъ брать покойника, на кладбище
несть, снимутъ его со стола, вынесутъ во дворъ, и
стоить онъ тамъ, сердешный, дожидается, пока не
кончатъ его поминать попы. Не гребливы были.
Прямо за немытый столъ, послѣ покойника, сади-
лись, а мы-то, бывало, бабы, стоимъ во дворѣ, по-
койника караулимъ, чтобъ скотина какъ не опро-
кинула его, али собака не подошла. Зима, стужа,
иззябнемъ всѣ. Вылѣзутъ они изъ-за стола, пья-
ные, препьяные, а покойникъ уже замерзъ, и мы съ
нимъ померзли; а лѣтомъ мухи его всего облѣпятъ...
Идутъ впереди гроба, шатаются ...» («Веревка»).

Новый НАРОДЪ И ЕГО ПѢВЦЫ. Родіоновщинл. 317
То-то вотъ и есть. «До религіи ли намъ,
свиньямъ? Поживи-ка ты въ деревнѣ, похлебай-ка
сѣрыхъ щей!» Не только дикіе парни г. Родіонова,но
и братья Красовы г. Бунина, которые, съ урядниц-
кой точки зрѣнія, конечно, уже самый почтенный
элементъ деревни, — совершенные атеисты. А —
кому еще «до леригіи», тотъ, если теменъ и нераз-
борчивъ, застреваетъ въ «куриной вѣрѣ» и самое
свое православное христіанство обращаетъ въ идо-
лопоклонство и вѣдовство («Около угодника»); если
просвѣщенъ и искателенъ духомъ, идетъ въ секту.
Внизу — вѣдунья и юродивый, требникъ Петра Мо-
гилы и веревка съ удавленника, вверху — сектантъ-
мистикъ или раціоналистъ, посрединѣ — пустое
мѣсто религіознаго безразличія, въ которомъ во-
дятся, конечно, и атеисты. Изъ нихъ спокойные
помалкиваютъ, ибо «себѣ дороже» и «ни къ чему»,
а бахвалы, спьяну, богохульствуютъ, за что попа-
даютъ подъ судъ. Г-нъ Родіоновъ собирается пья-
ныхъ атеистовъ пороть и вѣшать. Но если висѣ-
лица — не общество трезвости, не школа и не боль-
ница, то еще меньше шансовъ, чтобы она оказалась
церковью.
Школа (здѣсь не стоитъ поднимать вопроса
даже о многообразности ея) обращена въ адъ для
всякаго педагога, приступающаго къ дѣлу съ серьез-
ными просвѣтительными, образовательными и вос-
питательными планами («Волшебный фонарь»).
Она — нищая и отдана всецѣло подъ иго того поли-
цейскаго интеллекта, отъ имени котораго оратор-
ствуетъ г. Родіоновъ. Не угодно ли послушать дру-
гого представителя интеллекта этого?
Вы состоите здѣсь, въ моемъ станѣ, учительни-
цей... Здѣсь, сударыня, мнѣ кажется, при ужасающей

318
Мутные дни.
бѣдности этого села и, поэтому, особенно ужасномъ для
него, тлетворномъ сосѣдствѣ большого губернскаго города,
съ его развратомъ и пороками, здѣсь крестьяне болѣе,
нежели гдѣ-либо, нуждаются въ просвѣщеніи, въ руководи-
тельствѣ ими, въ братскомъ сочувствіи къ нимъ со сто-
роны интеллигенціи.
Кажется, читатель, мы недавно уже слышали
гдѣ-то эти рѣчи? Ба! Да это же почти дословно —
изъ благожелательнаго предисловія г. Родіонова ...
Разница только въ томъ, что г. Родіоновъ самъ
собирается и зоветъ кого-то «долгъ платить», а
становой Яхонтовъ («Волшебный фонарь») прі-
ѣхалъ долгъ сдѣлать: просить у учительницы сто
рублей «взаймы» за аттестацію ея благонадежно-
сти ... Учительница отказала и поплатилась за дер-
зость эту. Идеалъ же учителя, который нуженъ
полицейскому интеллекту, ищите у Бунина.
— Что жъ, учатся ребятишки-то? — спросилъ Кузьма.
— Обязательно, — сказалъ Оська. — Ученикъ у нихъ
бядовый.
— Какой ученикъ? Учитель, что ли?
— Ну, учитель, одна честь. Вышколилъ, говорю,
ихняго брата — куда годишься. Солдатъ. Бьетъ не су-
домъ, да зато у него и прилажено уже все! Заѣхали мы
какъ-то съ Тихономъ Ильичемъ — какъ вскочутъ всѣ ра-
зомъ, да какъ гаркнутъ: .Здравія жела-емъ, ваше високо-
бла-го-ро-дія !*
Врачебную помощь мы видѣли. Самъ г. Родіо-
новъ нарисовалъ больницу застѣнкомъ, а врача но-
вой земской формаціи — черствымъ бюрократомъ
двадцатаго числа, чтобы не употребить болѣе рѣз-
каго опредѣленія, и лютымъ ругателемъ и ненавист-
никомъ крестьянства, которому онъ служитъ.
Что же изъ даровъ интеллигенціи еще остается
у деревни?
Судъ правый, скорый и милостивый?

Новый народъ и его пъвцы. Родіоновщина. 319
Но г. Родіоновъ не пожалѣлъ красокъ, чтобы
въ довольно плохомъ подражаніи «Братьямъ Кара-
мазовымъ», вымазать судъ всею грязью, какую толь-
ко сумѣлъ накопить на своей палитрѣ: и небрежное
(по революціонной «гуманности») слѣдствіе, за ко-
торое слѣдователь, если бы нашлась въ дѣйстви-
тельности этакая глупая юридическая розсомаха, не-
премѣнно самъ угодилъ бы подъ судъ; и подкупъ
присяжнаго; и нарочное потворство подсудимымъ
либерала-предсѣдателя; и мягкій приговоръ, почти
оправданіе, завѣдомыхъ убійцъ... Бѣдный судъ
русскій! Ужъ онъ ли не покладистъ, онъ ли не по-
слушенъ, онъ ли не изучилъ теорію и не проводить
практику, что
Ниже тоненькой былиночки
Надо голову клонить?..
И, за всѣмъ тѣмъ своимъ смиреніемъ, никакъ
онъ предъ полицейскимъ интеллектомъ не можетъ
выслужиться. «Милость» изъ извѣстной тройствен-
ной формулы Александра II давно вычеркнута. Об-
винительная тенденція рекомендована офиціально и
работаетъ во всю. «Правда» ограничена внушеніями
«по закону сего времени», а также переводами
строптивыхъ ея поклонниковъ на низшіе посты и
оклады, а то и вовсе увольненіями. Осталась ско-
рость ... качество прекрасное при наличности прав-
ды и милости, но, въ ихъ отсутствіе, болѣе пригод-
ное — какъ народная мудрость пословицею рѣша-
етъ — лишь на то, чтобы блохъ ловить ... И эту-то
горемычную, оставшуюся безъ трехъ, вдову-юсти-
цію г. Родіоновъ еще подозрѣваетъ въ потворствѣ
либерализму и крамолѣ!
Ну, да, хорошо. Повѣримъ г. Родіонову. Пло-

320
Мутные дни.
химъ судомъ судили парней, ему ненавистныхъ. Но
что же изъ этого слѣдуетъ? Да только то, что,
значитъ, и послѣдняя благая сила городского на
деревню воздѣйствія — судъ — тоже находится въ
отвратительномъ состояніи и не можетъ дать де-
ревнѣ нужнаго ей правосудія.
Разрушенная церковь. Никакой врачебной по-
мощи. Невозможная школа. Безсильный судъ.
Такъ, въ четыре угла, благоустроилъ городъ де-
ревню къ 50-лѣтію ея свободы, по показаніямъ ея
знатоковъ, во главѣ которыхъ стоитъ представи-
тель «полицейскаго интеллекта», г. Родіоновъ. А
къ четыремъ угламъ приладилъ еще пристроечку:
«свѣтлые домики» винныхъ лавокъ. Г-нъ Родіо-
новъ говоритъ противъ свѣтлыхъ домиковъ весьма
краснорѣчиво, желаетъ имъ сгорѣть полымемъ,
провалиться сквозь землю и даже, отъ усердія, увѣ-
ряетъ, будто на ихъ вывѣскахъ написано «распи-
вочно и на выносъ», хотя именно распивочность-то
ими и упразднена. Все это очень прекрасно, но —
мы уже видѣли выше: г. Родіоновъ, какъ ни глубоко
огорченъ безнравственностью государства, торгую-
щаго водкою, однако долженъ допустить это «амо-
ралитэ», потому что государству надо же «откуда-
нибудь» брать деньги. И только пріятельски огра-
ничиваетъ:
— Милый другъ, государство! Если ты про-
дашь кому-нибудь водки въ такомъ большомъ ко-
личествѣ, что тотъ, спьяну, совершитъ преступле-
ніе, — давай-ка мы такого человѣка, для очистки
твоей совѣсти, повѣсимъ?
Милый другъ государство смотритъ на г. Родіо-
нова большими глазами и возражаетъ:
— Лучшаго-то покупателя?

Новый .НАРОДЪ И ЕГО ПЪВЦЫ. РОДІОНОВЩИНА. 321
— Ахъ, чортъ возьми! Въ самомъ дѣлѣ!
— Надо же «откуда-нибудь» добывать деньги.
— Дѣйствительно!
Сігсиіиз ѵіііозиз: нѣтъ денегъ, — торгуй вод-
кой, — торгуешь водкой — плодишь пьяныхъ, —
расплодилъ пьяныхъ, — пойдуть пьяныя преступле-
нія, — пошли пьяныя преступленія, — надо вѣшать
пьяныхъ, — перевѣшали пьяницъ, — кто будетъ
водку покупать? — некому водку покупать, —
нѣтъ денегъ. И т. д. снова и снова, какъ сказка
про бѣлаго бычка. Эхъ, вы, отрезвители!
И — Боже мой! Какая избитая штука русская
государственная премудрость! Какъ трудно ска-
зать въ ея области что-нибудь новое.
Вѣдь рѣшительно все содержаніе книги г. Родіо-
нова — все начиная государственною необходи-
мостью добывать деньги «откуда-нибудь» и кончая
государственною необходимостью вѣшать буйныхъ
пьяницъ — предвидѣно винокуромъ изъ «Майской
ночи», когда онъ, глядя на мертво пьянаго Калени-
ка, умозаключалъ:
— Это полезный человѣкъ: побольше такого
народа — и винница наша славно бы пошла. Эта-
кого человѣка не худо, на всякій случай, и при Вин-
ницѣ держать; а еіце лучше повѣсить на верхушкѣ
дуба, вмѣсто паникадила.
Первую половину формулы винокура принялъ,
тринадцать лѣтъ тому назадъ, С. Ю. Витте.
Вторую — проповѣдуетъ г. Родіоновъ.
Цѣлое: проектъ входа въ винную лавку подъ
висѣлицею или прохода черезъ винную лавку къ
висѣлицѣ — милый юбилейный подарокъ отъ поли-
цейскаго интеллекта крестьянству къ 50-лѣтію дня
19 февраля.
А. В. Амфитеатровъ. XV.
21

322
Мутные дни.
Если бы кто-либо въ Россіи написалъ и опубли-
ковалъ книгу о русскомъ дворянствѣ и тономъ и вы-
раженіями г. Родіонова, съ тою же умышленно злоб-
ною подтасовкою фактовъ, — книгу судили бы за
возбужденіе вражды между сословіями. Вся книга
г. Родіонова — сплошное возбужденіе вражды къ
крестьянскому сословію. За мужиковъ государ-
ство не судитъ, но общество книги г. Родіонова не
забудетъ. Г-нъ Родіоновъ можетъ хвалиться: ему
удалось написать одну изъ самыхъ гнусныхъ и без-
человѣчныхъ книгъ, какія когда-либо появлялись
въ европейской печати. Въ своемъ родѣ, эра рос-
сійскаго одичанія!
Это — даже при условіи, если книга г. Родіоно-
ва, въ самомъ дѣлѣ, «не бредъ, а быль», если ея тен-
денціозная подтасовка комбинирована изъ настоя-
щаго, фактическаго матеріала.
Ну, а если, съ позволенія сказать, если —• «а не
врешь ли ты, панъ-писарь»?
Повторяю: мнѣ, кромѣ «внутренняго убѣжде-
нія» да газетныхъ матеріаловъ, утвердить своихъ
сомнѣній не на чемъ. Я слишкомъ давно не видалъ
Россіи и объ ея дѣйствительности не судья. Чутье —
не свои глаза!
Но если русская деревня огульно спилась до
безчувствія, повально болѣетъ сифилисомъ, озвѣ-
рѣла въ нищетѣ и голодѣ до тупости и дикости тро-
глодитовъ, потеряла честь, совѣсть, вѣру, живетъ
только голодомъ распущенныхъ животныхъ ин-
стинктовъ да завистливою ненавистью къ своему
ближнему, — если справедливъ этотъ обвинитель-
ный актъ, круто составленный г. земскимъ началь-
никомъ и, хотя неохотно, съ оговорками, подтвер-
ждаемый свидѣтелемъ-помѣщикомъ,—откуда берут-

Новый НАРОДЪ И ЕГО ПѢВЦЫ. Родіоновщина. 323
ся тѣ прекрасные и здоровые крестьянскіе типы, ко-
торые, не массами, конечно, но нѣтъ-нѣтъ, да и
мелькнутъ даже на нашемъ далекомъ горизонтѣ, въ
новой архи-демократической эмиграціи? Вотъ на-
дняхъ у васъ тамъ судили учениковъ соціалъ-демо-
кратической школы на Капри. Я видѣлъ этихъ лю-
дей. Они — дѣти крестьянскаго міра, рабочіе —
были и остаются, и останутся рабочими. Почему
между ними не было ни одного пьяницы, ни одного
развратника, ни одного празднаго лѣнтяя, ни одного
грубаго буяна или нахала? Почему они умѣли найти
себѣ, взамѣнъ потерянной, новую вѣру? почему въ
ихъ существованіи — уже не одно мутное прошлое
съ юбилейною «главою Печерскою», а есть и на-
стоящее, которымъ будущее строится, есть разум-
ная жизнь, и высокій идеалъ, ради котораго жить
стоитъ? Ну, хорошо. Это рабочіе, распропаган-
дированные, «политики», своего рода сектанты —
избранные, такъ сказать, сливки народа.
Но вотъ, въ то время, какъ я пишу, слышу я за
окномъ женскій веселый хохотъ. Это русскія дѣ-
вушки, прислуга русскихъ эмигрантовъ, здѣсь жи-
вущихъ. Всѣ архангельскія крестьянки, всѣ моло-
дыя, 20—25 лѣтъ, значитъ, изъ поколѣнія наиболѣе
ошельмованнаго г. Родіоновымъ. Ихъ пять. Ни
одна не пріѣхала за границу вполнѣ грамотною. Двѣ
не умѣли ни читать, ни писать. Я знаю семьи нѣ-
которыхъ: темныя, какъ ночь. Словомъ, вылетѣли
эти русскія пташки изъ своей женской среды, кото-
рую самъ Л. Н. Толстой опредѣлилъ какъ «безпа-
стушное стадо». Почему сейчасъ, кто два, кто три
года спустя по пріѣздѣ, эти дѣвушки читаютъ и пи-
шутъ на двухъ языкахъ, говорятъ по-итальянски,
какъ по-русски, и — я увѣренъ — далеко не всякая
21*

324
Мутные дни.
интеллигентная барышня въ Россіи (да и примѣры
тому видалъ) сумѣетъ вести себя съ тактомъ и до-
стоинствомъ этихъ крестьянокъ, дочерей далекихъ
«чернопятыхъ» матерей? Никто ихъ не училъ, ни-
кто не заботился о томъ, чтобы ихъ развивать:
сами, между дѣломъ, и выучились, и развились, что-
бы быть не хуже среды, въ которую бросилъ ихъ
случай. Отчего между ними такъ же, какъ между
тѣми соціалъ-демократами, не замѣтно ни алкого-
лизма, хотя отцы были пьющіе, ни разврата, не раз-
виваются, а исчезаютъ дѣтскіе задатки вырожде-
нія? Отчего онѣ бодрою, ровною трудоспособ-
ностью своею удивляютъ итальянцевъ и, въ своей
средѣ, выучили ихъ подражать себѣ, не уронили,
значитъ, а подняли уровень мѣстныхъ рабочихъ
нравовъ? Отчего никто изъ интеллигентовъ нико-
гда не слыхалъ отъ нихъ грубаго слова, неопрятной
шутки? Не видалъ злого лица, проклинающихъ
глазъ? Эти ужъ не «избранныя», а слетѣлись за
случайными «господами», какъ и откуда попало, съ
бору по сосенкѣ. И даже политическое вліяніе
здѣсь ни при чемъ, потому что между ними нѣтъ
ни одной, хотя сколько-нибудь, политички: сами
эмигранты, смѣясь, опредѣляютъ ихъ «индиффе-
рентками». И такихъ женщинъ и дѣвушекъ, слу-
чайно вынесенныхъ революціонною бурею за ру-
бежъ, вижу я и въ Римѣ на Мопіе Ріпсіо, и во Фло-
ренціи въ Сазсіпе, и въ Ниццѣ на Рготепасіе сіея
Апеіаіз, и въ Парижѣ въ паркахъ Люксембурга,
Монсури, Монсо, на лужайкахъ Булонскаго лѣса.
Откуда? изъ какого вулкана онѣ вылетѣли? Да
все изъ той же деревни, которую представляютъ
намъ сопкою безпримѣрной грязи. Какъ же это
такъ? По Россіи сопка расплевываетъ воровъ,

Новый народъ и его пѣвцы. Родіоновщина. 325
убійцъ да проститутокъ, а сюда, за границу, что ни
швырнетъ, то честною дѣвушкою и хорошимъ пар-
немъ? Что же ихъ — по особому заказу, что
ли, — для заграничнаго вывоза фабрикуютъ?
Почитаешь г. Родіонова: шабашъ! пропала де-
ревня!
Слышишь смѣхъ за окномъ: нѣтъ, деревня-то
еще поживетъ, а поживетъ, такъ и выправится, а
пропалъ-то кто-то другой... Не деревня умерла.
Живые покойники тѣ, кто не умѣетъ смотрѣть на
мужика иначе, какъ съ точки зрѣнія Гоголева ви-
нокура: либо матеріалъ — при Винницѣ держать,
либо — повѣсить на дубъ вмѣсто паникадила. Уди-
вительные люди! Посадили мужика въ адъ и оби-
жаются, что онъ на нихъ чортомъ смотритъ!
До безконечности истрепана, изношена старая
крѣпостническая пѣсня о мужикѣ-пьяницѣ, о злой
волѣ мужика ... Давнымъ давно даны отвѣты на
пѣсню, до дна ее исчерпывающіе:
Нѣтъ мѣры хмелю русскому!
А горе наше мѣряли?
Работѣ мѣра есть?
Вино валитъ крестьянина,
А горе не валитъ его?
Работа не валить?...
... Пиши: ,Въ деревнѣ Босовѣ
Якимъ Нагой живетъ,
Онъ до смерти работаетъ,
До полусмерти пьетъ!"
Добро бы гг. Родіоновымъ и Комп. самимъ не
былъ знакомъ Якимъ Нагой! Самъ же г. Родіоновъ
показалъ намъ современнаго-то Якима Нагого:
труженика Леонтія — единственную живую фигуру
въ «Нашемъ преступленіи», единственнаго истинно

326
Мутные дни.
порядочнаго, душевнаго, съ широкимъ сердцемъ, че-
ловѣка, какъ среди оклеветаннаго народнаго пер-
сонала повѣсти, такъ и среди отвратительныхъ бю-
рократическихъ выродковъ, которыхъ г. Родіоновъ
наивно выдаетъ за интеллигентовъ. Этотъ Леонтій,
сверхсильный до кроваваго поту работникъ, «ужомъ
извивается», чтобы прокормить семью, а на него
падаютъ обузы одна за другой. Отецъ — столѣт-
ній старикъ, мать — полоумная старуха, зятя уби-
ли, сестра родила близнецовъ и съ ума сошла. Ле-
онтія уговариваютъ: отдай сестру въ больницу! Ле-
онтій, «извиваясь ужомъ», возражаетъ: не бывать
тому, чтобы Леонтій больную пожалѣлъ прокор-
мить! Въ больницѣ-то ее бить будутъ, заморятъ...
Дикій взглядъ на больницу у Леонтія, но — послѣ
той больницы, которую показалъ намъ г. Родіо-
новъ подъ управленіемъ своего любимаго врача —
Стародума, — какъ мы скажемъ, что Леонтій кле-
вещетъ? какъ намъ роптать на его неблагородную
подозрительность? Работаетъ Леонтій, какъ волъ,
и именно ужъ душу полагаетъ за братьевъ своихъ,
а достигаетъ этимъ у г. Родіонова только того
успѣха, что г. земскій начальникъ смягчаетъ для
него общій приговоръ на одну степень: виноватъ, но
заслуживаетъ снисхожденія. Ибо — увы! — этотъ
великолѣпный мужикъ — какъ на зло — также
горчайшій пьяница. И не только пьяница, но и «де-
боширъ», то есть строптивецъ, смѣлый на слово и
скорый на руку, понимающій свои права и, въ без-
силіи защищать ихъ, глубоко чувствующій свое
униженіе...
У каждаго крестьянина
Дума, что туча черная —
Гнѣвна, грозна — и надо бы

Новый НАРОДЪ И ЕГО пъвцы. Родіоновщина. 327
Громамъ гремѣть оттудова.
Кровавымъ лить дождямъ,
А все виномъ кончается.
Таковъ Леонтій. Какъ ни ненавидитъ г. Ро-
діоновъ либерала-слѣдователя, сколько глупостей ни
заставилъ онъ говорить этого господина, сколько
служебныхъ гадостей ни внушилъ ему совершить,
но, вѣдь, Леонтій-то — живой показатель, что слѣ-
дователь правъ: «не пьянство — главное горе, ко-
торымъ губится русскій народъ; есть другія, болѣе
глубокія, причины народнаго недовольства». Ибо —
вотъ уже г. Родіонову пришлось сурово отмѣтить,
какъ хорошаго мужика Леонтія по шеѣ гнали изъ
больницы, потому что онъ изругалъ начальство за
жестокое обращеніе съ тяжко раненымъ братомъ
и замахнулся на фельдшера (ай-ай-ай! вѣдь это
уже «при исполненіи служебной обязанности»).
Если бы г. Родіонову удалось осуществить свой гу-
манный проектъ украшенія каждаго русскаго уѣзда
висѣлицею для пьяницъ, то, по всей вѣроятности,
первымъ-то заболтался бы на ней даже не какой-
нибудь мальчишка-пропоица, Сашка или Лобовъ,
котораго г. Родіонову такъ хочется задавить даже
вопреки его несовершенннолѣтію, а именно этакій
вотъ Леонтій, хорошій человѣкъ, но до нестерпи-
мости намученный хозяинъ-работникъ, у котораго
Душа, что туча черная—
Гнѣвна, грозна — и надо бы
Громамъ гремѣть оттудова,
Кровавымъ лить дождямъ...
Извѣстно, что особенно вѣскимъ аргументомъ
къ негодованію гг. Родіоновыхъ и Комп., съ нѣко-
тораго времени, является злополучный недородный

328
Мутные дни.
1906 годъ, когда, вопреки ожиданіямъ, потребленіе
вина въ голодной Россіи не уменьшилось, а, наобо-
ротъ, увеличилось на 13,9%. Говорилъ я однажды
объ этихъ попрекахъ съ нѣкоторымъ итальянскимъ
государственнымъ человѣкомъ, и онъ предложилъ
мнѣ вопросъ:
— Позвольте! Это какъ же — 13,9% — по-
мимо винной монополіи, что ли?
— Нѣтъ, по отчетамъ винной монополіи.
— Такъ винная монополія не прекращала своей
торговли въ этотъ голодный годъ?
— Конечно, нѣтъ!
— Тогда — чему же у васъ удивляются? Еще
мало! Въ эпохи народныхъ бѣдствій потребленіе
алкоголя всегда растетъ. Я понялъ было васъ такъ,
что винныя лавки были закрыты, и народъ все-таки
ухитрился перепьянствовать прошлогоднюю норму
на — 13,9%... А если винныя лавки работали,
какъ обыкновенно, то, значитъ, государство не по-
щадило своего народа, въ тяжкую для него годину,
отъ соблазна ближайшимъ средствомъ опьяненія.
И если народъ спился, то онъ ли тутъ вино-
ватъ?
Нѣчто въ этомъ родѣ возражалъ и слѣдователь
врачу, чрезъ котораго г. Родіоновъ общественно
ходатайствуетъ: дозвольте немножко повѣшать де-
ревенскую публику! Отрезвимъ-съ!..
VI.
На этомъ я хотѣлъ кончить свои замѣтки, ко-
гда получилъ отъ М. Горькаго письмо такого содер-
жанія.
«Посылаю книгу Родіонова.

Новый народъ и его п-ьвцы. Родіонов щи нл. 329
«Обратите ваше вниманіе на разноголосицу пре-
дисловія и текста.
«Сіе можно объяснить такъ: написалъ земскій
начальникъ Родіоновъ книгу и показалъ рукопись
кому-то, кто умнѣе его, и этотъ умный сказалъ:
«Здорово пущено, но — старо, слишкомъ явны пре-
увеличенія и сразу видно, что клевета. Въ такомъ
видѣ — не будетъ имѣть успѣха. Давай сочинимъ
предисловіе, въ коемъ скажемъ, что молъ все это
«наше преступленіе» и что надо нести въ народъ
«миръ, свѣтъ, знанія». Читатель повѣритъ и не
замѣтитъ, что въ текстѣ мы рекомендуемъ водво-
рить миръ посредствомъ висѣлицъ».
«Такъ и сдѣлали. А читатели не замѣтили и по-
хвалили — хорошо, правдиво!
«А оно — не правдиво, ибо: во-первыхъ, дѣй-
ствіе происходить въ Боровичахъ, Новгородской
губ. — городъ данъ — Боровичи, предмѣстье —
Спасъ, а въ одномъ мѣстѣ своимъ именемъ названа
деревня Потерпѣловка — таковая въ пяти верстахъ
отъ Боровичей, по теченію Меты, противъ Потер-
пѣлицкаго порога.
«Почему сіе важно? А потому, что населеніе въ
тѣхъ мѣстахъ не чисто земледѣльческое, а фабрич-
но-заводское, вокругъ Боровичей — залежи бѣлой
глины и стоятъ нѣмецкія фабрики посуды и 24 гон-
чарныхъ завода, а также — кирпичные — знаме-
нитый «боровской» кирпичъ. Земля Ев. Аничкова,
профессора, сдана въ аренду Вехтеру, кажется, на
ней тоже огромная фабрика издѣлій изъ бѣлой гли-
ны. Хлѣбопашество же въ уѣздѣ совершенно не
развито, о чемъ даже въ географіи сказано. Стало
быть: дѣйствующіе у Родіонова мужики прежде
всего не мужики, а фабрично-заводскіе рабочіе, раз-

330
Мутные дни.
ница, сами понимаете, существенная въ смыслѣ пси-
хики.
«Но и принявъ во вниманіе буйственный хара-
ктеръ фабрично-заводскихъ рабочихъ, все же, я
увѣренъ, вретъ Родіоновъ, а уличить его — просто:
стоитъ только навести справку въ боровичской
уѣздной земской больницѣ: сколько битыхъ посту-
паетъ въ амбулаторію по праздникамъ? Въ сред-
немъ. И — окажется, что 12 зарѣзанныхъ въ
одинъ Спасовъ день — не было» \
Вотъ только этой прелести — подставныхъ му-
жиковъ — творчеству г. Родіонова до полной кра-
соты и не хватало! Выходитъ: мало что урядниц-
кій рапортъ, но еще — и съ провокаціей. То-то
перлъ!
Реггапо.
3 февраля 1911.
1 Обличительна, въ этомъ отношеніи, въ повѣсти г. Родіопова еще
одна подробность. Все топ. же величественный старшій врачъ боль-
ницы впервые въ жизни участвуетъ въ судебной экспертизѣ и —
по дѣлу о нанесеніи смертельныхъ побоевъ — даегь неуві.ренное,
сбивчивое показаніе. Такъ рѣдко требуется судебная экспертиза въ
мѣстности, гдѣ находятъ по 12 зарѣзанныхъ въ одинъ праздникъ и
походя насилуютъ дѣвушекъ?! А.і. Амф.

Новая сила.
Удивительный родъ графовъ Толстыхъ, двух-
сотлѣтій вулканъ разнообразнѣйшихъ талантовъ,
дарящій своими взрывами культурѣ русской то ве-
ликихъ путеводителей, то такихъ же великихъ гу-
бителей, опять произвелъ и, именно ужъ какъ вул-
канъ изъ жерла, внезапно выбросилъ новую замѣ-
чательную силу. Сразу и высоко взлетѣла она, за-
сіявъ, какъ звѣзда. Удержится ли на яркой высотѣ,
гдѣ слѣдимъ мы ее теперь, продолжить ли полетъ
и взовьется еще выше или, истощивъ энергію пер-
вымъ порывомъ, склонится къ обратному паде-
нію, — стерегу и жду съ глубокимъ и тревожнымъ
интересомъ.
Съ тѣхъ поръ, какъ въ скучную вологодскую
зиму, ударила по сердцу моему, воистину, «съ не-
вѣдомою силою», прекрасная, гордая мысль о чело-
вѣкѣ, продекламированная Константиномъ Сати-,
нымъ «на днѣ» костылевской ночлежки, — съ тѣхъ
самыхъ поръ не испытывалъ я болѣе глубокаго ли-
тературнаго впечатлѣнія, чѣмъ сегодня, когда за-
крылъ послѣднюю страницу страшной первой книги
«Повѣстей и разсказовъ» графа Алексѣя Н. Тол-
стого.
Я совершенно не знаю, какой это Толстой и что

332
Мутные дни.
онъ за человѣкъ. Никогда о немъ ничего не слы-
халъ. Встрѣчалъ его подпись подъ нѣсколькими
стихотвореніями — недостаточно слабыми, чтобы
назвать ихъ плохими и недостойными печати, и не-
достаточно сильными, чтобы стоило ихъ печатать.
И прочитывалъ-то ихъ больше потому, что изумля-
ла глаза подпись «Алексѣй Толстой», совпадающая
съ именемъ весьма значительнаго русскаго поэта.
Рождалась при первомъ взглядѣ мысль: не взяты ли
они изъ наслѣдія автора «Смерти Іоанна Грознаго».
Но стихи не поддерживали иллюзію. Богъ съ ними,
со стихами!..
Когда я начиналъ читать книгу Алексѣя Н. Тол-
стого, у меня было еще нѣкоторое предубѣжденіе
противъ нея: издана она «Шиповникомъ» — стало
быть сразу попала на шумнѣйшій рынокъ крика,
моды, «послѣдняго слова», вычуръ, фокусовъ и фор-
телей россійскаго «модерна». Когда-то «Шипов-
никъ» пробовалъ политическую карьеру. Она не
вышла. Тогда онъ избралъ карьеру гримасы. Это
пошло отлично и ничего, держитъ рынокъ уже года
четыре. Гримаса — ходовой товаръ и спеціаль-
ность «Шиповника». Въ особенности трагическая
гримаса. На его рынкѣ много писателей очень та-
лантливыхъ и сильныхъ: Л. Андреевъ, Сологубъ,
Б. Зайцевъ, Сергѣевъ-Ценскій, Андрей Бѣлый, Ре-
мизовъ, — но ни одного простого, принимающаго
жизнь въ ея цѣльной непосредственности, ни одно-
го безъ гримасы. Извѣстныя слова, что «умный че-
ловѣкъ, или пьяница, или такую рожу состроитъ,
что хоть святыхъ выноси» — слѣдовало бы «Ши-
повнику» принять эпиграфомъ для своихъ изданій.
И — надо каяться и правду сказать, — открывая
книгу Алексѣя Н. Толстого, я таки думалъ про себя:

Новый НАРОДЪ II ЕГО пѣвцы. Новая сила. 333
— Какую-то новый русскій умный человѣкъ
новую рожу состроитъ?
— Но — страница за страницей — что за чу-
деса? Авторъ, дѣйствительно, умный, на рѣдкость
умный человѣкъ, а рожи никакой не строитъ и
дѣйствующимъ лицамъ своимъ строить не приказы-
ваетъ. А вотъ на собственную свою «рожу», среди
этого волнующаго чтенія, любопытно было бы
взглянуть: поди, бѣлая она, — потому что дыханіе
захватываетъ, въ горлѣ жметъ, въ груди тѣсно, и
по тѣлу бѣжитъ дрожь испуганнаго восторга и во-
лосы шевелитъ. Жутко! вошелъ въ комнату, сталъ
и смотритъ безучастными вѣщими глазами великій
призракъ человѣческой правды, — ну-ка, взгляни
ему, страшилищу, въ лицо-то! взгляни!
Прежде всего: не думайте, чтобы я былъ поко-
ренъ талантомъ новаго Алексѣя Толстого до на-
мѣренія воспѣть ему, какъ тезка его выразился,
«акаѳистъ звонкой фистулой». Нѣтъ, я не измѣ-
нилъ обычному своему «фундаментальному басу»
скептическаго анализа и отлично вижу всѣ недо-
статки молодого писателя (не знаю его возраста,
но по карьерѣ литературной онъ еще молодъ). Не-
достатки часто грубые и крупные, но, во-первыхъ,
сплошь внѣшніе, а, во-вторыхъ, — никакой «фунда-
ментальный басъ» тутъ упрямиться не сможетъ! —
недостатки большого, очень большого, большущаго
таланта. «Талантъ играетъ» и, играя, иногда
неуклюже оступается. Оправился — засмѣялся —
и пошелъ гоголемъ дальше.
Да, какая-то медвѣжья или кабанья силища.
Такъ и ломитъ напрямикъ, куда глаза глядятъ,
ищетъ пути — прежде всего — своего, самостоя-
тельнаго. Не то, чтобы Алексѣй Толстой совсѣмъ

334
Мутные дни.
не подражалъ. По малой писательской опытности,
онъ еще ловитъ иногда чужой модный оборотъ фра-
зы, либо чувствуетъ модную ситуацію. Но это у
него всегда настолько наивно, неуклюже и несклад-
но, что само такъ и кричитъ читателю: это я на-
рочно; кажется мнѣ по совѣсти, что не надо, да
ужъ такъ — говорятъ — требуется для хорошаго
слога, чтобы было похоже на «литературу»! Вы
чувствуете непрочность и недолговѣчность этихъ
внѣшнихъ заимствованій. Какъ только авторъ
«обстрѣляется», почувствуетъ всего себя, отъ нихъ
не останется и слѣда; ему о нихъ и думать не при-
дется: до того «сами собою» отойдутъ они прочь
отъ его таланта. По отсутствію внутренней подра-
жательности, по самобытно «прущей» силѣ твор-
чества, Алексѣй Толстой — истинный антиподъ
г. Арцыбашева; ни Чеховъ, ни Горькій, ни Андреевъ
не научили его своимъ пѣснямъ, и рѣшительно нѣтъ
въ немъ арцыбашевской ловкости въ приспособле-
ніи къ чужому пѣсеннику. Идетъ Алексѣй Толстой
«Заволжьемъ» и голоситъ свое. Часто дико, не-
лѣпо, выскакивая изъ тона, теряя ритмъ, но—свое,
новое, свѣжее, яркое и звучное, какъ громъ: эпосъ
буйныхъ образовъ и мѣткихъ инстинктивно наблю-
дательныхъ словъ. Кого Алексѣй Толстой живо
напоминаетъ письмомъ первой книги своей, такъ
это другого великаго однофамильца своего, Льва
Толстого, — не того стараго, котораго мы знаемъ
теперь, и даже не того пожилого, который напи-
салъ «Анну Каренину» и «Войну и Миръ», но того
тридцатилѣтняго Льва Толстого, который написалъ
«Холстомѣра», «Двухъ гусаровъ», «Поликушку»,
первую главу «Декабристовъ». Это безсознатель-
ное таинственное сходство обаяетъ читателя почти

Новый народъ и его пъвцы. Новая сила. 335
суевѣрнымъ какимъ-то впечатлѣніемъ. Когда пре-
восходный талантъ А. И. Куприна, котораго я вы-
соко цѣню и люблю, напрягался вызвать предъ нами
«Изумрудомъ» своимъ тѣнь «Холстомѣра», она не
явилась. Читаю я Алексѣя Толстого, — и никакой
спеціально лошадиной психологіи онъ не разводить,
о Львѣ Толстомъ не помнитъ, далеко отъ него за
тридевять земель, а «Холстомѣръ» — этотъ гроз-
ный, зловѣще-спокойный гвоздь въ гробъ стараго
крѣпостническаго дворянства, — такъ и встаетъ
въ памяти, и опять стучитъ по немъ роковой моло-
токъ.
Роднитъ Алексѣя Толстого со Львомъ Николае-
вичемъ и то обстоятельство, что онъ въ высокой
степени дворянскій писатель и пишетъ дворянство
не со стороны, но какъ «свой» — человѣкъ одной
породы и психологіи, плоть отъ плоти боярской и
кость отъ костей боярскихъ. Левъ Толстой и въ
опрощенія не изжилъ въ себѣ барина. Алексѣй
Толстой, младшій его, вѣроятно, лѣтъ на 50, если
не на всѣ 60, — по результатамъ письма — демо-
кратъ яркой марки, но по письму — баринъ съ го-
ловы до ногъ. Уже лѣтъ 30 никто не писалъ рус-
скаго дворянства съ такой родственною простотою,
съ такимъ глубокимъ, вѣрнымъ, своимъ чутьемъ.
Въ этомъ отношеніи новый писатель 1910 года, че-
резъ головы Горькаго, Чехова, Короленки, Глѣба
Успенскаго, подаетъ руку Гончарову, Тургеневу,
ЛьвуТолстому,М.Е.Салтыкову. Въ грозной галлереѣ
типовъ своихъ Алексѣй Толстой, съ безстрашною
наивностью родственнаго права, рисуетъ такія чер-
ты дворянской среды, на которыя никогда не риск-
нула бы рука беллетриста-разночинца. Не пото-
му, чтобы онъ ихъ не зналъ и не сумѣлъ написать,

336
Мутные дни.
а потому, что, счужа, либо испугался бы впасть въ
«тенденцію» либо, наоборотъ, испортилъ бы свою
вещь, нарочно бросившись въ тенденцію: не своя
психологія, выработалась въ наслѣдственности по-
колѣній иного класса! Попробуйте-ка написать Ми-
щуку Налымова, который въ своемъ имѣніи возста-
новилъ властью капитала крѣпостное право, и
только съ гаремомъ у него не совсѣмъ ладно: прихо-
дится выписывать продажныхъ дѣвокъ изъ Москвы.
Писатель изъ кровныхъ демократовъ не могъ бы
воспользоваться этою дикою фигурою иначе, какъ
въ враждебномъ тонѣ обличительнаго протеста, и
вышелъ бы у него полупублицистическій очеркъ,
съ дидактикой, — либо сатира, либо мелодрама.
Для графа Алексѣя Толстого Мищука Налымовъ
«однимъ мѵромъ мазанъ», и художникъ пишетъ
его съ такимъ же спокойствіемъ любопытнаго на-
блюденія, какъ всякую новую модель. Никто изъ
насъ, литераторовъ-разночинцевъ, не рѣшился бы
написать дерзкую правду, когда Мищуку, «степного
рыцаря», вышибающаго двери купецкими головами,
своя братья-дворяне бьютъ по рожѣ, и онъ, стру-
сивъ, подлецъ-подлецомъ, удираетъ, ни живъ, ни
мертвъ. А по дорогѣ измышляетъ истинно рыцар-
скіе способы мщенія: столкнулъ въ болото стре-
ноженную лошадь, уговариваетъ скотницу отрѣзать
соски у коровъ ... Испугались бы преувеличенія, а
еще вѣрнѣе — обвинительнаго крика о преувеличе-
ніи, клеветѣ, выдумкѣ. Алексѣю Толстому этого
крика опасаться нечего. Россійское рыцарство,
вѣрнѣе юнкерство, можетъ свирѣпствовать на него,
яко на злокачественнаго сына, обнажающаго грѣхи,
такъ сказать, отца своего выносящаго соръ изъ
сословной избы, но — затѣмъ — ничего не подѣ-

Новый народъ и его пъвцы. Новая сила. 337
лаешь: сіе іе іаЬиІа паггаіиг! И паггаіиг этакъ лѣ-
тописно, по-пименовски, съ выдержкою, спокойно
зря на правыхъ и виновныхъ, добру и злу внимая
равнодушно, не вѣдая ни жалости, ни гнѣва.
А ужъ и хороши же вышли голубчики! Такъ
хороши, что и невѣрующій повѣритъ: выдумать та-
кихъ нельзя! Пропащую — угрюмую и безнадеж-
ную расу изобразило спокойное перо Алексѣя Тол-
стого. Худо ли, хорошо ли, да вѣдь шла же какъ-
нибудь впередъ Россія со временъ, когда — не то,
что рухнуло крѣпостное право: нѣтъ, читая Але-
ксѣя Толстого приходится брать сравненія много
дальше — искать ихъ около указа «о вольности
дворянства», а то и временъ, когда дворянскіе не-
доросли прятались по трущобамъ и писались «въ
нѣтѣхъ» отъ грознаго Петрова призыва. Былъ
прогрессъ, была исторія, весь соціальный укладъ пе-
ревернулся вверхъ дномъ. А «симбирскіе корне-
ты», какъ прозывалъ ихъ Щедринъ, — оказывает-
ся, — словно проспали двѣсти лѣтъ въ очарован-
номъ царствѣ. И — хоть сейчасъ ихъ, всѣхъ
оптомъ, цѣлою окраиною, переодѣнь въ охабни и
поверни назадъ, въ стольники, что ли, которыхъ за
ротозѣйство купалъ въ прудахъ своихъ тишайшій
царь Алексѣй Михайловичъ.
Угодно вамъ видѣть въ XX вѣкѣ живого Митро-
фанушку Простакова? — Его зовутъ Миша Камы-
шинскій («Сватовство»).
Угодно Тараса Скотинина? — Мишука Налы-
мовъ («Заволжье»).
Не эпигоны, не потомки, не вырожденцы фонви-
зинскихъ типовъ, — нѣтъ, а живые Простаковы,
живые Скотинины живутъ и процвѣтаютъ въ Сим-
бирской губерніи, которую Алексѣй Толстой име-
А. В Амфитеатровъ XV.	22

338
Мутные дни.
нуеть еп іоиіез ІеНгез. Я думаю, теперь тамъ на
героевъ его пальцами указываютъ.
«Лишніе люди» дворянскаго безсилія — обло-
мовщина и тургеневскіе слабняки, — расползлись
въ совершенно слюнявые кисели какого-то глупо
трясущагося безотчетнаго страданія: Никита («За-
волжье»), «Аггѣй Коровинъ», Алеша («Сватов-
ство»).
Печорины, выродившіеся уже къ пятидесятымъ го-
дамъ въ Тамариныхъ и Батмановыхъ, теперь успѣли
еще разъ вылинять въ совсѣмъ непристойную сля-
коть блудливаго фразерства; старинная «импрови-
зація любовной пѣсни» превратилась въ почти ме-
ханическій граммофонъ болтливаго и неразборчи-
ваго бабничества: Николушка («Недѣля въ Турене-
вѣ»). Все то же, что и въ канунъ 19 февраля:
Лелѣетъ онъ дворянскія
Замашки Донъ-Жуанскія
И, съ этими замашками,
Волочится за Машками.
Дворянинъ-авантюристъ? Тоскующій проте-
стантъ — Алеко? Каратаевъ? Веретьевъ? Райскій?
баринъ изъ некрасовской «Саши»? Пожалуйте:
живъ курилка! Сергѣй Рѣпьевъ («Заволжье»), ко-
торый нивѣсть зачѣмъ уѣхалъ отъ любимой и какъ
будто хорошей дѣвушки въ Египетъ и, покуда,
только и прока отъ него вышло, что прислалъ Ми-
шукѣ Налымову живого крокодила въ банкѣ.
— Крокодилъ подохъ сегодня, значитъ, и
я... — глубокомысленно рѣшаетъ Мишука Налы-
мовъ.
Другой типъ изъ полубодрыхъ, Собакинъ въ
«Архипѣ», — хоть съ капризомъ, если нѣтъ ха-

Новый НАРОДЪ II ЕГО пѣвцы. Новая сила. 339
рактера, — пропадаетъ чортъ знаетъ на какой глу-
пости, изъ-за эгоистической прихоти, загнавъ
Оську-конокрада въ муки крестьянскаго самосуда
и самъ затѣмъ убитый Оськинымъ отцомъ: не по-
нимая ни — что онъ убилъ человѣка, ни — за что
убилъ, ни — за что его самого убили.
Вся эта кунсткамера монстровъ человѣческихъ
страшнѣй даже «Мелкаго бѣса», которымъ недавно
серьезно испугалъ русскую публику г. Ѳ. Сологубъ.
Въ «Мелкомъ бѣсѣ», на ряду съ громаднымъ талан-
томъ объективнаго наблюденія, то и дѣло сколь-
зятъ вычурности субъективныхъ странностей и
пристрастій автора, и, потому страницы ослѣпляю-
щей убѣдительности часто смѣняются картинами,
которымъ читатель, хоть разбожись г. Сологубъ,
не повѣритъ. У Алексѣя Толстого такихъ расхола-
живающихъ страницъ нѣтъ. Самое недоумѣнное
мѣсто его книги — коварное начало разсказа «За-
волжье», когда читатель никакъ не можетъ сообра-
зить: въ какую же эпоху происходитъ дѣло? Какъ
будто — поздно, поздно, если при Николаѣ Пер-
вомъ? И вдругъ, съ потрясающею неожидан-
ностью, авторъ распахиваетъ занавѣсъ оскорби-
тельной истины:
«— А какъ земскіе выборы? опять мужичковъ
провалили? Акимовъ съ товарищами засилилъ?
«— Да, дворяне, — Мишука покосился: — кра-
мольничье время прошло».
Обломки шестидесятаго дворянства? Вотъ и
оно:
«Ольга Леонтьевна, въ кружевной наколкѣ и въ
очкахъ, поджавъ губы, думала, вышивая шерстью
дорожку для стола, а Петръ Леонтьевичъ помалки-
валъ рядомъ на стулѣ, прищуря одинъ глазъ, дру-
22*

340
Мутные дни.
гимъ лукаво поглядывалъ на сестру и топалъ нос-
комъ сапога, голенище котораго изъ моржевой
кожи, любилъ онъ, бывало, потянуть, сказавъ: —
вотъ вѣдь двадцать лѣтъ ношу и нѣтъ износа. На
головѣ надѣта у него бархатная скуфейка, и вѣ-
теръ вѣетъ бѣлую бороду и рукава ситцевой ру-
бахи ...»
Этакій милый ... Жемчужниковъ, что ли?
Или нѣтъ: читателю не вспоминается ли портретъ
А. А. Шеншина-Фета?
Много ихъ, пріятныхъ и милыхъ, тихихъ и
кроткихъ старичковъ и старушекъ написалъ Але-
ксѣй Толстой: Рѣпьевы («Заволжье»), Анна Михай-
ловна и Африканъ Ильичъ («Недѣля въ Туреневѣ»),
Александра Аполлоновна («Архипъ») и т. д. Но,
провѣривъ эту галлерею благообразныхъ и мирно
улыбающихся старческихъ лицъ, выходишь изъ нея
съ тѣмъ же печальнымъ похороннымъ недоумѣніемъ,
которое мучило бѣднаго поэта-самоучку «Города
Окурова»:
Многіе живутъ лѣтъ сто...
А на что ихъ надо?..
И — животная ли старость выжившаго изъ ума
Павалы («Сватовство»), библейская ли старость
рѣпьевскихъ старичковъ, — одинаково затянуты
плѣсенью ненужности, умертвія. Лаврецкіе и Геде-
оновскіе объединены старостью: дотлѣваетъ «без-
полезная жизнь».
А молодости нѣту. Совсѣмъ нѣту. Много мо-
лодыхъ годами, но, если они — не навѣкъ дѣти,
т. е. не идіоты и не Митрофанушки, — то прежде-
временные старики съ испорченнымъ умомъ и ис-
порченною душенкою. (Ни одной свѣжей ясной

Новый народъ и его пѣвцы. Новая сила. 341
мысли, ни одного свѣтлаго, яркаго, сильнаго чув-
ства. Бездѣлье вседневное. Пьянство чудовищное.
Развратъ непрерывный, — мелкій, цѣпкій, пошлый,
закоулочный, трусливый.
Дворянство, котораго бытописателями были Пи-
семскій, Гончаровъ, Тургеневъ, Левъ Толстой, не
выдвинуло сильныхъ мужчинъ, но женщины его —
«тургеневскія женщины» — были прекрасны и
сильны. Нельзя не сознаться, что и у Алексѣя Тол-
стого женщины гораздо порядочнѣе и лучше муж-
чинъ. Но сильныхъ нѣтъ. Ни одна не знаетъ, что
съ собою дѣлать, ни одна не понимаетъ, чѣмъ въ
душѣ своей и для чего она живетъ, ни одна не
имѣетъ ни власти, ни силы чувствовать, ни одна не
занята ничѣмъ, кромѣ безотчетной тоски своей, въ
невѣдѣніи, куда ее жизнь поволочетъ. Внучки
«іургеневскихъ женщинъ», Вѣра («Заволжье»), Рая
(«Недѣля въ Туреневѣ»), Надя («Аггѣй Коро-
винъ») — растратили нравственную силу бабушекъ
своихъ, въ которой находило опору и вдохновеніе
поколѣніе «лишнихъ людей». Онѣ уродились не въ
бабокъ, а въ дѣдовъ и сложили поколѣніе «лишнихъ
женщинъ».
Единственная сильная женщина въ разсказахъ
Алексѣя Толстого — хромая Катенька Павала
(«Сватовство»). Но вѣдь если женихъ ея, Миша
Камышинскій, ровесникъ и современникъ Митрофа-
нушкѣ Простакову, то сама-то эта Катенька — по-
жалуй, еще старше. Это — «Ахъ, барыня, барыня,
сударыня-барыня» крѣпостной холопской дворни...
Изъ всѣхъ ужасовъ умертвія, разсказанныхъ Але-
ксѣемъ Толстымъ, «Сватовство» — едва ли не са-
мый страшный. Къ слову сказать: вотъ — писа-
тель, истинный художникъ-реалистъ, который вла-

342
Мутные дни.
стенъ и можетъ писать какую угодно грязь и свин-
ство житейское — и никогда ни въ одномъ серьез-
номъ читателѣ, если онъ самъ не развращенъ, не ше-
вельнется сомнѣнія: не порнографія ли? Настолько
велика сила непосредственной правды, настолько
могуче внутреннее цѣломудріе серьезнаго и строга-
го творчества этихъ страшныхъ картинъ. Дер-
зость Алексѣя Толстого и въ темахъ, и въ словахъ
безмѣрна, и — никого не смутитъ нехорошимъ за-
разнымъ чувствомъ. Часто однимъ словомъ, ко-
роткимъ намекомъ онъ открываетъ предъ нами та-
кой ужасъ разложенія, что вы чувствуете: его за-
навѣсъ только чуть приподнятъ, и показаны вамъ
лишь цвѣточки, а ягодки-то будутъ впереди. Един-
ственною, какъ будто приклеенною, слишкомъ вне-
запною сценою показалась мнѣ «лезбійская» бесѣ-
да Насти и Раи («Недѣля въ Туреневѣ»), Неужели
и въ симбирскихъ дебряхъ «умы ужъ просвѣщаться
начинаютъ». Поздравляю съ культурой!
Не люди, даже не накипь человѣческаго котла,
а — нагниль какая-то. Въ нѣсколькихъ разсказахъ
эту нагниль стираетъ крестьянское движеніе
1905 года. Народъ Алексѣй Толстой пишетъ угрю-
мо, безъ малѣйшей лести и сантиментальности.
Страшенъ и теменъ его народъ. Такой, какъ и дол-
женъ быть тамъ, гдѣ баринъ — Скотининъ, ба-
ричъ — Митрофанушка, а барыня — «цѣловала ку-
чера, сама себя мучила». Непоколебимый мракъ,
непростимая вѣковая обида злобныхъ взаимно-непо-
ниманій, и гдѣ-то глубоко на днѣ клокочетъ «рус-
скій бунтъ безсмысленный и безпощадный». Что
въ «Капитанской дочкѣ», что въ «Войнѣ и Мирѣ»,
что въ «Плотничьей артели, что во «Власти тьмы»,
что въ «Мужикахъ» Чехова ... та же безпросвѣт-

Новый народъ и его пъвцы Новая сила. 343
ная, въ нѣмотѣ намученная, стихійною угрозою на-
хмуренная тьма!
«— На черномъ крыльцѣ пѣла Василиса все
одну пѣсню. И лучше бы не было этой пѣсни на
святой Руси!»
Попрежнему силенъ только разбойникъ (Оська,
Архипъ). Старики и старухи — умертвіе. Дѣв-
ки — безпастушное стадо (Машутка, Басенка!)
Взрослый слой — апатичная масса, работающая и
жующая, что выработано. Угрюмое «пушечное мя-
со» эпохи, которому лучше ужъ себя и не чувство-
вать, потому что чувство врывается въ нее не иначе,
какъ въ образѣ трагическаго фатума («Архипъ»).
Страшный бытъ и жестокіе нравы написалъ
графъ Алексѣй Толстой, и большая, грозная сила
таланта нужна писателю для того, чтобы возвести
этакое болото человѣческое въ перлъ созданія.
Книга его честная и хорошая — изъ разряда тѣхъ,
которыя будятъ современность и заставляютъ ее со
страхомъ оглянуться на себя. Сейчасъ она тѣмъ
болѣе кстати, что словесныя гримасы модернизма
русскаго — въ безразличіи средствъ «вяще изло-
миться» — дошли уже до вздоховъ по могиламъ и
трупамъ крѣпостного барства, взываютъ о воскре-
сеніи этихъ милыхъ покойничковъ и возводятъ ихъ
въ боги. Случилось мнѣ недавно прочитать про-
изведеніе г. Евреинова — «Красивый деспотъ» —
и видѣлъ я потомъ портретъ этого г. Евреинова въ
«Театрѣ и Искусствѣ». Лицо у г. Евреинова —
какъ у молодого полубога, а пьесу его — точно
старый дворецкій сочинялъ:
Какъ будто вся утроба въ немъ,
При мысли о помѣщикахъ,
Заликовала вдругъ...

344
Мутные дни.
Господамъ, навязывающимъ публикѣ капризные
апоѳеозы «красивыхъ деспотовъ», измышленныхъ
«изъ головы», весьма полезно познакомиться съ
Мишукою Налимовымъ: не изъ головы, но ... кра-
сиво, сокровище! Алексѣй Толстой художникъ, а
не публицистъ, но правда его лѣпки настолько мо-
гуча и убѣдительна, что зрѣлище ея невольно пере-
ходитъ въ публицистическую мысль. Онъ со сло-
вомъ обращается, какъ Родэнъ съ глиною и мрамо-
ромъ. Красота формъ забывается предъ могуще-
ствомъ жизни, которая въ нихъ влита. Изъ нихъ
кричитъ къ обществу сила, высшая ихъ, и тре-
буетъ — настойчивымъ обаяніемъ — вниманія, пре-
жде всего, къ себѣ — насмѣшливой и горемычной.
Эта книга не пройдетъ безслѣдно въ исторіи рус-
ской культуры вообще и въ исторіи русскаго дво-
рянскаго сословія въ особенности. Для послѣдня-
го въ нашемъ времени — она выразительное освѣ-
щеніе того же типа, какъ для своихъ эпохъ были
«Мертвыя души» Гоголя, «Записки охотника» Тур
генева, «Господа Головлевы», «Пошехонская ста-
рина» Салтыкова, «Богатый женихъ» и «Боярщи-
на» Писемскаго, помянутые выше разсказы Л. Н.
Толстого. Сравниваю, конечно, не дарованія авто-
ровъ, — объ этомъ говорить рано, — не ихъ искус-
ство и литературный опытъ, но ихъ предметы, ихь
правду и возможность вліянія на вѣкъ. И, кончая
эту бѣглую замѣтку, съ признательностью и ожида-
ніемъ привѣтствую новую, ярко восходящую звѣзду
«толстовскаго созвѣздія».
Геггапо.
10 ноября 1910.

Новый народъ и его пѣвцы. Новая сила. 345
Р. 5. А любопытно, право, подсчитать, сколько
сильныхъ и разнообразныхъ талантовъ далъ родъ
графовъ Толстыхъ за ХѴ11І—XX вѣка, начиная съ
П. А. Толстого, государственнаго человѣка Петров-
ской эпохи, о которомъ Петръ говаривалъ: «Голо-
ва, ты, голова! Кабы ты, голова, не такъ умна бы-
ла, давно бы, голова, тебя отрубить надо!» По пер-
вой памяти вспоминаются: Ѳедоръ Толстой, Яковъ
Толстой, Толстой-Американецъ, Сара Толстая,
Ѳеофилъ Толстой, Дмитрій Андр. Толстой, Левъ Ни-
колаевичъ, Алексѣй Константиновичъ, и вотъ —
новый.



IV. В. Г. Короленко.



В. Г. Короленко.
Вл. Г. Короленко письмомъ, напечатаннымъ во
многихъ газетахъ, попробовалъ уклониться отъ
юбилейнаго чествованія 25-лѣтней годовщины его
возвращенія изъ ссылки, но общество настояло та-
ки на своемъ и юбилей справило. Я, жесточайшій,
принципіальный врагъ юбилейныхъ шумовъ. Но на
этотъ разъ я чрезвычайно радъ, что восторжество-
вало общество, а не В. Г. Короленко. Его юбилей,
по всей вѣроятности, совершенно не нуженъ
ему самому, мало нуженъ его друзьямъ и
близкимъ, но очень нуженъ Россіи, такъ
горемычно бѣдной гражданскими праздниками, не-
обходимъ обществу, которому подобныя даты слу-
жатъ зеркаломъ для исправляющей повѣрки: очень
ли у него, общества, стала рожа крива?
Кажется, это первый «ссыльный» юбилей, спра-
вляемый публично и всероссійски. Литературный
юбилей гражданскаго мученичества. Чтобы освя-
тить такой починъ, нельзя было выбрать имени луч-
ше, лица прекраснѣе, дѣятельности благороднѣе.
Довольно даже намъ поэтовъ,
Но нужно, нужно намъ гражданъ,—
полвѣка тому назадъ взывалъ къ обществу Некра-
совъ. Никто, можетъ быть, въ послѣдующемъ рус-

350
Мутные дни.
скомъ литературномъ мірѣ не принялъ страстнаго
зова некрасовскаго такъ полно и глубоко къ серд-
цу, не оцѣнилъ его такъ серьезно и отзывчиво, какъ
В. Г. Короленко. Въ тѣ дни, когда Россія еще въ
траурѣ, потерявъ такъ недавно «великаго писателя
земли русской», однимъ изъ немногихъ утѣшеній,
однимъ изъ рѣдкихъ огней въ непроглядной нашей
ночи общественной, остается имя Короленко, имя-
свѣточъ, имя-подвигъ, имя «великаго гражданина
литературы русской».
О литературномъ талантѣ В. Г. Короленко не
буду много говорить. Рѣдко и скупо отворялъ вра-
та его Владиміръ Галактіоновичъ передъ жадной
публикой, но каждый разъ, что были они открыты,
остался праздничнымъ событіемъ въ исторіи рус-
скаго художественнаго слова. Короленко — писа-
тель, который будто родился «классикомъ». Печа-
талъ мало, но никогда ничего, что было бы незначи-
тельно или плохо. Смолоду и до старости онъ былъ
одинъ и тотъ же. Молодой, казался много старше
и умнѣе своихъ лѣтъ. Старый, сохранилъ въ душѣ
больше таланта и отзывчивой энергіи, чѣмъ всѣ на-
ши «молодые» писатели, вмѣстѣ взятые. Если бы
можно было взять огромные вѣсы и на одну чашку
ихъ помѣстить, за исключеніемъ Чехова и Горькаго
и еще, пожалуй, двухъ-трехъ именъ (уже весьма съ
ограниченіями), всю русскую художественную сло-
весность минувшаго десятилѣтія, а на другую чашку
положить немногочисленныя книжки сочиненій Ко-
роленко, — ухъ, съ какой печальной легковѣсно-
стью взвилась бы ты первая чашка, какъ бы обли-
чительно и укоряюще перетянули ее эти маленькіе,
скромные томы! Литературное сіяніе Короленко
покорно признано даже тѣми, кому несносна и вра-

В. Г. Короленко.
351
ждебна его гражданская роль. На крайней русской
правой, — по крайней мѣрѣ, въ девяностыхъ го-
дахъ, когда, все-таки, еще не было тамъ нынѣшняго
озвѣрѣнія, — имя Короленко, ненавистное за «Го-
лодный годъ», «Мултанское дѣло» и пр., было попу-
лярно столько же, какъ на лѣвой, за «Въ дурномъ
обществѣ», «Ночью» и даже за — ЬоггіЬіІе бісіи! —
«Сонъ Макара». Одну изъ первыхъ обширныхъ
критикъ о В. Г. Короленко, въ которой выяснялось
общерусское значеніе его таланта и опредѣлялось
мѣсто его въ литературѣ, какъ наслѣдника Турге-
нева, написалъ не кто иной, какъ Ю. Н. Говоруха-
Отрокъ (Ю. Николаевъ), большой талантъ и несчаст-
нѣйшій человѣкъ, загубленный неудачною жизнью,
а еще больше тою газетною «злою ямою», куда эта
неудачная жизнь сунула его, пылкаго и слабохарак-
тернаго, добывать деньги и «славу» ... Сейчасъ я
нашелъ въ библіотекѣ своей этотъ старый (1893)
этюдъ. Ему предпосланъ эпиграфъ изъ Евангелія:
«Истинно говорю вамъ, что мытари и блудницы впе-
редъ васъ идутъ въ Царство Божіе» (Мѳ. XXI, 31).
Эпиграфъ получаетъ особую — пророчески, такъ
сказать, обличительную — пикантность, если мы
вспомнимъ, что этюдъ Говорухи-Отрока обращенъ
къ его привычной публикѣ, къ издателямъ и читате-
лямъ «Московскихъ Вѣдомостей», «Русскаго Вѣст-.
ника» и т. д. Для всѣхъ этихъ людей, напитанныхъ
идеями абсолютизма, церковности, грубаго бюро-
кратическаго націонализма, В. Г. Короленко, ко-
нечно, былъ грѣшникомъ, худшимъ мытаря и блуд-
ницы. Сказать въ лицо такой публикѣ: «А онъ
прежде васъ войдетъ въ Царство Божіе», — было
со стороны Говорухи-Отрока своего рода граждан-
скимъ подвигомъ. Правда, для того, чтобы прове-

352
. Мутные дни.
сти статью въ печать, онъ долженъ былъ прикрыть
свою идею многими компромиссами и затеплить нѣ-
сколько, весьма не подходящихъ случаю, искупи-
тельныхъ лампадокъ. Но, все-таки, мыслимъ ли
сейчасъ, въ 1911 году, въ эпоху Восторговыхъ,
Иліодоровъ, бѣшенаго лая на могилу Толстого, про-
кламацій, призывающихъ вырыть изъ могилы и вы-
бросить изъ Александро-Невской Лавры тѣло Ком-
миссаржевской, — мыслимъ ли сейчасъ публицистъ-
православистъ, способный сказать своему чита-
телю:
— Смотри и подражай. Вотъ — христіанинъ
безъ вѣры въ Христа!
Потому что именно такова основная идея статьи
Говорухи-Отрока, проведенная не только между
строкъ, но и въ строкахъ, хотя, во второмъ случаѣ,
онъ, «соблюдая политику», темнить, тушуетъ, за-
слоняетъ фразу, чтобы, въ случаѣ нахрапа фанати-
ковъ: это, молъ, ты что же, человѣче, глаза намъ
колоть еретикомъ своимъ вздумалъ? — было бы
куда увернуться. Но, при всемъ томъ, Говоруха-
Отрокъ не могъ отступить отъ такихъ, напримѣръ,
признаній, что характеръ отношеній Короленко къ
«блудному сыну» (по поводу типовъ «Въ дурномъ
обществѣ») — «болѣе мягкій и болѣе христіанскій
по настроенію», чѣмъ — чей бы вы думали? — До-
стоевскаго! Ни больше, и ни меньше. Остановим-
ся на этой любопытной обмолвкѣ для быстрой и не
длинной параллели.
В. Г. Короленко получилъ въ юности тотъ же
угрюмый жребій, что выпалъ на долю Достоевскому.
Ссылка его была не шуточная, жуткая, въ суровый
дикарскій край, къ нищимъ безнадежно принижен-
нымъ, озвѣреннымъ людямъ. Если Достоевскій от-

В. Г. Короленко.
353
бывалъ свою муку въ «мертвомъ домѣ», то Коро-
ленко прошелъ искусъ «мертваго края». Достоев-
скій попалъ въ ссылку 27 лѣтъ, Короленко —
23-хъ. Но — какіе разные люди и разные резуль-
таты! Достоевскій ушелъ въ Сибирь, уже явивъ
свой творческій геній, но весь еще былъ, цѣли-
комъ, — какъ первобытная способность, какъ
листъ бѣлой бумаги, на которомъ еще неизвѣстно,
что напишетъ грядущая страшная жизнь: все строи-
тельство его духа и вѣры оставалось впереди. Ко-
роленко пошелъ въ Сибирь безвѣстнымъ юношей,
но уже съ выработаннымъ міровоззрѣніемъ — яс-
нымъ и прозрачнымъ, какъ хрусталь, упругимъ и
твердымъ, какъ толедская сталь. Онъ доказалъ
строгость прямолинейной, въ ней же не прейдетъ ни
единая Іота, вѣры своей въ обстоятельствахъ, кото-
рыя ухудшили и удлинили его ссылку. Мертвый
домъ не убилъ въ Достоевскомъ генія, но жестоко
его искалѣчилъ ужасомъ къ человѣку: навѣки смѣ-
шалъ въ немъ крайности любви съ крайностями от-
вращенія, обезнадежилъ его въ самостоятельныхъ
средствахъ и силахъ человѣческой природы и —
потянулъ въ исканіе хозяина, въ подчиненіе внѣш-
ней сверхчеловѣческой силѣ, въ мистическія раз-
гадки бытія, цѣлей его и этики его. Какъ это кон-
чилось — всѣмъ хорошо извѣстно: отбывъ свои
ссыльные сроки, двадцать слишкомъ лѣтъ потомъ
боролся художественный геній съ рабскими наслѣ-
діями мертваго дома, но въ концѣ концовъ мертвый
домъ, все-таки, побѣдилъ. Проповѣдь искупитель-
наго страданія перешла въ публицистику ненависти
къ гражданскому прогрессу, къ положительной нау 
кѣ, какъ его фактора, къ западнымъ идеямъ и влія-
ніямъ, въ голосъ слѣпой и темной, не разсуждаю-
А. В. Амфитеатровъ. XV	23

354
Мутные дни.
щей вѣры, прославившей цѣлительную силу каторги
и признававшей даже необходимость смертной ка-
зни. «Смирись, гордый человѣкъ!» - въ переводахъ
на прозу «Дневника писателя» — окрасилось со-
всѣмъ не смиреннымъ, а, напротивъ, весьма хваст-
ливымъ націонализмомъ, который угрюмо обводилъ
вокругъ русскаго имени церковно-православную чер-
ту. За предѣлами же ея считалъ себя къ любви от-
нюдь не обязаннымъ, а, напротивъ, ненавидѣлъ
очень остро и злобно «врага внутренняго» и весьма
намѣревался забросить шапками «врага внѣшняго».
Если сравнивать сибирскіе результаты Достоевскаго
и Короленко, то можно сказать, что Достоевскій
навсегда остался человѣкомъ, который «сквозь Си-
бирь прошелъ» и весь мракъ ея въ себя принялъ;
Короленко же прямо изъ Сибири пріѣхалъ человѣ-
комъ, сквозь котораго Сибирь прошла, мрака сво-
его въ немъ ни клочка не оставивъ, духа его не за-
мутивъ, силы не сломивъ. Онъ оказался сильнѣе Си-
бири, и она отступила отъ него, — посрамленная и
побѣжденная. Онъ только вызрѣлъ въ Сибири.
Только укрѣпилъ ею тотъ великій, свѣтлый гума-
низмъ, который наполнилъ затѣмъ всю его жизнь и
творчество, какъ тихое, ровное, ко всему человѣче-
ству ласковое солнце, который — какъ сейчасъ
приводилъ я примѣръ — возбуждалъ удивленіе и
тоскующую, совѣстливую симпатію даже въ лю-
дяхъ совершенно противоположнаго міровоззрѣнія,
литературнаго направленія и рѣзко враждебнаго по-
литическаго лагеря. Легкое ли дѣло Говорухѣ-
Отроку было пересилить себя настолько, чтобы объ-
явить свободомыслящаго Короленко «христіани-
номъ» паче Достоевскаго? Вѣдь Достоевскій былъ
для этого человѣка полубогомъ, вѣщателемъ откро-

В. Г. Короленко
355
веній пророческихъ. Вѣдь, Говоруха-Отрокъ, — и
самъ-то съ головы до ногъ «типъ изъ Достоевска-
го», — дѣлилъ исторію русскаго культурнаго созна-
нія на «до Достоевскаго» и «послѣ Достоевскаго».
Вѣдь онъ цѣлью жизни своей полагалъ написать
колоссальную монографію-храмъ, въ которомъ па-
пертью былъ бы «Тургеневъ» (это онъ отчасти вы-
полнилъ), притворомъ — «Левъ Толстой», а алта-
ремъ — «Достоевскій».
Пожалуй, еще болѣе замѣчательно въ брошюрѣ
Говорухи-Отрока другое признаніе. Извѣстный
разсказъ В. Г. Короленко «Въ ночь подъ свѣтлый
праздникъ» (полагаю, что онъ знакомъ всѣмъ чи-
тателямъ) довелъ сотрудника и опорный столпъ
«Московскихъ Вѣдомостей» до торжественнаго
провозглашенія даже вотъ какой ереси:
«Выставлено противорѣчіе между глубочайшими
требованіями души христіанской и условіями дѣй-
ствительности, выразившимися на этотъ разъ въ
принципѣ государства. Что дѣлать: стрѣлять ли
(по бѣжавшему арестанту) во имя огражденія обще-
ственнаго порядка и безопасности или не стрѣлять,
покорствуя голосу Распятаго и Воскресшаго? Въ
отвѣтѣ не можетъ быть сомнѣнія: «Нѣтъ, не стрѣ-
лять»» (курсивъ Говорухи-Отрока).
По обыкновенію своему, Говоруха выставляетъ
щитомъ весьма прозрачно мнимое недовольство
разсказомъ, зачѣмъ де авторъ «поставилъ въ тра-
гическое положеніе лицо вовсе не трагическое», и
тому подобный арсеналъ эстетическихъ оговорокь,
вуалирующихъ истинное-то впечатлѣніе. Но уже
сожалѣніе Говорухи, что Короленко ослабилъ зада-
чу свою, написавъ солдатика «растерявшимся и ма-
лодушнымъ», уже эти самые досадливые эпитеты и
23*

356
Мутнык дни.
желаніе критики видѣть, на мѣстѣ несчастнаго ча-
сового, другого — «стараго николаевскаго солдата,
закаленнаго, покорнаго своему долгу, своей присягѣ
до положенія живота» — который, однако, тоже не
выстрѣлилъ бы, — уже эта жажда «истинно траги-
ческаго» конфликта свидѣтельствуетъ, какъ потря-
сенъ столпъ русской реакціи рѣшительнымъ иску-
сомъ Короленка.
Стрѣлять или не стрѣлять? — спрашиваетъ,
глядя въ глаза, спокойный и мягкій Короленко. А
ему поспѣшно въ отвѣтъ:
Это самый плохой разсказъ, который вы на-
писали.
— Не въ томъ дѣло. Стрѣлять или не стрѣлять?
— Ваша ошибка въ томъ, что вы поставили въ
трагическое пол ...
— Стрѣлять или не стрѣлять?
И опустила глаза разбуженная совѣсть умнаго,
грѣшнаго человѣка и сказала, — съ большимъ над-
рывомъ и усиліемъ, — но сказала:
— Нѣть, не стрѣлять.
Да еще и пояснила:
— Здравый смыслъ долженъ подсказывать:
«стрѣлять, иначе рухнетъ государство и водворится
анархія». Непосредственное чувство съ ужасомъ
отвращается отъ такого рѣшенія.
Поднимаетъ В. Г. Короленко голосъ противъ
смертной казни - вопроса, въ которомъ фразеоло-
гія человѣческая сдѣлала все, что могла, истощила
всѣ свои доказательныя, убѣдительныя средства.
В. Г. Короленко оставляетъ фразеологію въ сторо-
нѣ, а береть быка за рога — выводитъ предъ очи
читателя наг-ядную неопровержимую логикѵ фак-
товъ:

В. Г. К О Р О Л Е н к о.
357
«До своего «обновленія» старая Россія знала
хроническія голодовки и повальныя болѣзни. Те-
перь къ этимъ привычнымъ явленіямъ наша свое-
образная конституція прибавила новое. Среди обыч-
ныхъ рубрикъ смертности (отъ голода, тифа, диф-
терита, скарлатины, холеры, чумы) нужно отвести
мѣсто новой графѣ: «отъ висѣлицы». Да, какъ не
признать, что русская исторія идетъ самобытными
и необъяснимыми путями. Всюду на свѣтѣ введеніе
конституціи сопровождалось хотя временными об-
легченіями: амнистіями, смягченіемъ репрессій.
Только у насъ вмѣстѣ съ конституціей вошла
смертная казнь, какъ хозяйка, въ домъ русскаго
правосудія. Вошла и расположилась прочно, надол-
го, какъ настоящее бытовое явленіе, затяжное, по-
вальное, хроническое».
А затѣмъ — ужасы «человѣческихъ докумен-
товъ»: облетѣвшія весь міръ «письма смертни-
ковъ». Я уже имѣлъ случай говорить, что за гра-
ницею брошюра В. Г. Короленко вызвала недоумѣ-
ніе простотою, спокойствіемъ своего тона. Въ юно-
сти, въ Москвѣ, я присутствовалъ однажды при
страшно трудной хирургической операціи, которую,
на панъ или пропалъ, дѣлалъ молодой, талантливый,
прославленный своею добросовѣстностью и строго-
научнымъ отношеніемъ къ дѣлу, докторъ Кни. Уже
то, что онъ взялся за эту сомнительную операцію,
было съ его стороны подвигомъ высокаго человѣ-
колюбія и страшнымъ рискомъ для его репутаціи,
такъ какъ Склифасовскій и еще какая-то хирурги-
ческая звѣзда нашли у больной противопоказанія,
угрожающія, при неудачномъ не исходѣ, а даже
только ходѣ операціи, смертью тутъ же, на столѣ.
Никогда ни прежде, ни послѣ не видалъ я лица бо-

358
Мутный дни.
лѣе прекраснаго и свѣтлаго совершеннымъ спокой-
ствіемъ, чѣмъ было у Кни, когда стоялъ онъ съ но-
жомъ надъ усыпленною больною, намѣчая предпо-
лагаемый разрѣзъ. Я не долго оставался свидѣте-
лемъ операціи, потому что меня стала душить тош-
нота и, вмѣстѣ съ неожиданными слезами, поплыла
во всемъ существѣ внезапная, обжигающая мысль:
«Если операція не удастся, этотъ человѣкъ тоже
умретъ!» — И вдругъ, страннымъ образомъ, стало
мнѣ жаль — больше жаль, чѣмъ даже больную, ле-
жавшую на столѣ, этого хирурга, идущаго либо спа 
сти ее, либо умереть съ нею (я былъ увѣренъ!). А
потомъ у меня стало темно въ глазахъ, а когда
просвѣтлѣло, все было кончено: больная спасена'
И теперь на лицѣ хирурга я опять прочелъ не гор-
дый восторгъ успѣха и побѣды, но — радость воз-
вращенной жизни... Вотъ впечатлѣніе того спо-
койствія, въ обыденной простотѣ полагающаго ду-
шу свою за други своя, какое свѣтилось мнѣ тогда
изъ глазъ благороднаго хирурга, производятъ на
меня и святыя страницы «Бытового явленія». Да,
это, конечно, не для латинской расы. Здѣсь хирур-
гическій подвигъ Кни врядъ ли былъ бы оцѣ-
ненъ: просто сдѣлано — значитъ, просто и бы-
ло. Когда Дуайенъ оперируетъ, фотографы щел-
каютъ аппаратами, и на той же недѣлѣ синема-
тографъ воспроизводитъ каждый жестъ, каждый
моментъ.
«Генералъ Каульбарсъ! Вы были сами пре-
даны военному суду — и судъ не состоялся только
благодаря милости. Васъ помиловали. Почему же
вы сами такъ немилостивы, что казнили Колю Ко-
теля, отвергнувъ даже ходатайство суда о смягченіи
его участи?» («Бытовое явленіе»).

В. Г. Короленко.
359
«Г-нъ статскій совѣтникъ Филоновъ! Лично я
васъ совсѣмъ не знаю, и вы меня также. Но вы чи-
новникъ, стяжавшій широкую извѣстность въ на-
шемъ краѣ походами противъ соотечественниковъ.
А я, писатель, предлагающій вамъ оглянуться на
краткую лѣтопись вашихъ подвиговъ» («Сорочин-
ская трагедія»).
Заработалъ оперативный ножъ. Забрызгали
кровью факты.
«Я кончилъ. Теперь, г. статскій совѣтникъ
Филоновъ, я буду ждать.
«Я буду ждать, что, если есть еще въ нашей стра-
нѣ хоть тѣнь правосудія, если у васъ, у вашихъ со-
служивцевъ и у вашего начальства есть сознаніе
профессіональной чести и долга, если есть у насъ
обвинительныя камеры, суды и судьи, помнящіе, что
такое законъ или судейская совѣсть, то кто-нибудь
изъ насъ долженъ сѣсть на скамью подсудимыхъ
и понести судебную кару. Вы или я».
Вы или я!
Въ этихъ словахъ вся литературно-гражданская
жизнь Короленко. Изъ года въ годъ, изо дня въ
день ищетъ онъ не только общей правды, но и част-
ной справедливости, и вопросы правосудія — его
излюбленная тема, которую онъ смѣло ставитъ а
въ художествѣ — перомъ, и въ окружномъ судѣ —
защитительною рѣчью, и въ общественной жизни—
обличительнымъ открытымъ письмомъ либо потря-
сающимъ протоколомъ «Бытового явленія». Всюду.
И — для земли, и для символовъ вѣчности. Судит
ся жалкій чалганецъ «барахсанъ» Макаръ съ Вели-
кимъ Тойономъ за неправый приговоръ. Судится
чертяка съ Янкелемъ и Мельникомъ. Судится фи
лософъ Сократъ съ богами Олимпа. И всѣ — съ

360
Муіііые дни.
гою же простотой и прямотой. И всѣ съ гою же -
неизмѣнною — нравственной побѣдой.
«Уступите же съ дороги, туманныя тѣни, загра-
ждающія свѣтъ зари! Я говорю вамъ, боги моего
народа: вы неправедны, олимпійцы, а гдѣ нѣтъ пра-
вды, тамъ и истина — только призракъ. Къ та-
кому заключенію пришелъ я, Сократъ, привыкшііі
изслѣдовать разныя основанія».
Великолѣпный глубокомысленный разсказъ
этотъ («Тѣни»), вполнѣ достойный въ діалогѣ сво-
емъ великаго философа, которому В. Г. Короленко
поручилъ здѣсь роль резонера, можно считать авто-
біографическою аллегоріей и проповѣдью. Онъ
долженъ былъ нравиться Л. Н. Толстому, если бы,
конечно, онъ примирился съ призрачностью, кото-
рая выдаетъ въ Сократовомъ «Невѣдомомъ» про-
сто историческій авто-прогрессъ человѣчества и
утверждаетъ, на мѣстѣ смущеннаго и компромети-
рованнаго культа, гордую религію Разума. Но До-
стоевскій, если бы дожилъ, вѣроятно, пришелъ бы
отъ «Тѣней» въ жестокое негодованіе, и гнѣвъ его,
быть можетъ, раздѣлилъ бы Говоруха-Отрокъ —
православистъ, о которомъ Владимиръ Соловьевъ
сказалъ, что онъ «вѣруетъ, какъ бѣсы: вѣруетъ и
трепещетъ». Достоевскій причислилъ бы «Тѣни»
къ разряду тѣхъ аллегорическихъ произведеній, ко-
торыя онъ такъ свирѣпо высмѣялъ въ пародіи на
рукописную поэму Степана Трофимовича Верхо-
венскаго («Бѣсы»), гдѣ тоже «обладатель Олимпа
убѣгаетъ въ комическомъ видѣ», и соединенное че-
ловѣчество поетъ гимнъ побѣдѣ и свободѣ своего
коллективнаго духа. И любопытно, что Достоев-
скій былъ бы, пожалуй, правъ — не въ гнѣвномъ
смѣхѣ своемъ, а въ генеалогіи автора. В. Г. Коро-

В. Г. Короленко.
361
ленко — конечно, цѣликомъ вышелъ изъ того воз-
вышенно-интеллигентскаго міросозерцанія, изъ «за-
вѣщанія Грановскаго», которое Достоевскій сати-
рически хоронилъ въ лицѣ Степана Трофимовича.
Послѣднему въ сыновья онъ, какъ извѣстно, навя-
залъ Нечаева, превративъ его также въ злобную
карикатуру. Но — если бы у Степана Трофимо-
вича, какъ у старика Карамазова, было нѣсколько
сыновей, и хоть одинъ изъ нихъ вышелъ бы такимъ,
какъ мечталъ и воображалъ въ идеалѣ старый ро-
мантикъ, то этотъ удачный сынъ былъ бы вылитый
В. Г. Короленко. Безъ отцовской дряблости, тще-
славія, безхарактерности, всезнающаго полузнанія,
Сѣлоручнаго барства, поверхностнаго вольтеріан-
ства, диллетантской разбросанности, неразборчи-
вости въ людяхъ и средствахъ, но съ отцовскимъ
умомъ, талантомъ, вдохновеніемъ, отзывчивымъ
сердцемъ, проницательнымъ чувствомъ красоты, съ
отцовскою способностью къ изящному мышленію и
точной діалектикѣ, съ отцовскимъ уваженіемъ къ
исторической культурѣ, съ отцовскою твердою вѣ-
рою во всепобѣдную мощь человѣческаго Разума,
съ отцовскимъ скептицизмомъ предъ всякою иною
религіей или мистическою силою, съ отцовскимъ
стремленіемъ освободиться отъ власти и обмановъ
метафизическихъ величинъ. В. Г. Короленко, ти-
пическій передовой интеллигентъ-семидесятникъ,
принялъ отъ Степана Трофимовича Верховенскаго,
типическаго интеллигента сороковыхъ годовъ, за-
конное идейное наслѣдство. Но — онъ нашелъ въ
себѣ характеръ, а характеръ указалъ ему боевое
мѣсто въ громадно несущейся жизни: онъ прошелъ
школу позитивнаго мышленія и выкроилъ изъ на-
слѣдственнаго родительскаго утопизма ясную прак-

362
Мутные дни.
тическую программу соціальной работы. Получили
политическое воспитаніе не только у Добролюбова,
Чернышевскаго, Елисеева и Михайловскаго, кото-
рый былъ ему старый товарищъ, но и въ непосред-
ственномъ культурно-освободительномъ служеніи
народу, въ трудѣ, бѣдованіи, одиночествѣ и само-
образованіи ссылки. Умѣлъ совершить то, о чемъ
отцы лишь краснорѣчиво мечтали: принесъ себя въ
жертву служенію своему и, неотрывно прикованный
къ просвѣтительному долгу, пошелъ съ нимъ, какъ
бодрый странникъ, радостно влачащій веригу свою,
навстрѣчу скорбнымъ зовамъ измученнаго обще-
ства. Кстати, — чтобы не забыть, — объ идей-
ныхъ странникахъ. Не странно ли, что въ кончи-
нѣ Степана Трофимовича Верховенскаго Достоев-
скій чуть не дословно предсказалъ печальныя об-
стоятельства предсмертнаго бѣгства и кончины въ
случайномъ захолустьѣ Льва Николаевича Толсто-
го? А, если хотите, сходство легко поддается рас-
ширенію и дальше. Быть можетъ, всѣ щекотливыя
несоотвѣтствія между домашней дѣйствительностью
и общественнымъ ученіемъ, этикой и религіей
Л. Н. Толстого, низведшія его въ родной семьѣ по-
чти на ту же трагическую роль «подопечнаго», ка-
кою облекла Степана Трофимовича Верховенскаго
въ своихъ Скворешникахъ Варвара Петровна Ста-
врогина, и, наконецъ, замучившія старика до рѣши-
мости необходимо бѣжать изъ Ясной Поляны, куда
глаза глядятъ, — быть можетъ, весь этотъ разладъ
и развалъ истекалъ именно изъ того историческаго
условія, что былъ этотъ великій отрицатель ци-
вилизаціи и врагъ ителлигенціи — самъ-то —
по духу—'интеллигентомъ изъ интеллигентовъ: ти-
пическій человѣкъ пятидесятыхъ годовъ и, въ

В. Г. Короленко.
363
высшей степени, Степанъ Трофимовичъ Еіерхо-
венскій!
Съ тою только разницею, что евангеліе попало
Толстому въ руки не за полчаса до смерти, какъ
Степану Трофимовичу, но за сорокъ лѣтъ — и лю-
бопытное сходство — тоже изъ демократическа-
го «мѣшка книгоноши»: отъ Сютаева, Бонда-
рева ...
То мучительно-насмѣшливое — сверху внизъ —
и въ то же время несомнѣнно завистливое — снизу
вверхъ — отрицаніе, которымъ Достоевскій преслѣ-
довалъ вѣкъ и поколѣніе Степана Трофимовича (въ
лицѣ хотя бы Тургенева) и породу его, не могло не
отразиться въ потомствѣ Степана Трофимовича на-
слѣдственною расовою, такъ сказать, антипатіей.
Короленко не только печатно признавался, что
не любитъ Достоевскаго, но и призвалъ на помощь
себѣ еще другой могучій авторитетъ: Глѣба Ива-
новича Успенскаго.
«— Вы его любите? — спросилъ Глѣбъ Ива-
новичъ.
«Я отвѣтилъ, что не люблю, но нѣкоторыя вещи
его, напримѣръ «Преступленіе и наказаніе», пере-
читываю съ величайшимъ интересомъ.
«— Перечитываете?—переспросилъ меня Успен-
скій, какъ будто съ удивленіемъ и потомъ, слѣдя
за дымкомъ папиросы своими задумчивыми глазами,
сказалъ:
«— А я не могу ... Знаете ли ... у меня осо-
бенное ощущеніе... Иногда ѣдешь въ поѣздѣ...
И задремлешь ... И вдругъ чувствуешь, что госпо-
динъ, сидѣвшій противъ тебя ... самый обыкновен-
ный господинъ ... даже съ добрымъ лицомъ ... И
вдругъ тянется къ тебѣ рукой ... и прямо ... прямо

364
Мутные дни.
за горло хочетъ схватить... или что-то сдѣлать
съ тобой... И не можешь никакъ двинуться.
«Онъ говорилъ это такъ выразительно и такъ
глядѣлъ своими большими глазами, что я, какъ бы
подъ внушеніемъ, самъ почувствовалъ легкое вѣяніе
этого кошмара и долженъ былъ согласиться, что
это описаніе очень близко къ ощущенію, которое
испытываешь порой при чтеніи Достоевскаго».
Разъ ужъ вспомнилъ я о покойномъ Говорухѣ-
Отрокѣ, то не хочется отойти отъ него, — когда-то
онъ въ другой разъ понадобится, не взявъ отъ него
красивой характеристики литературнаго таланта
В. Г. Короленко. Оговорокъ она требуетъ немно-
гихъ, а подъ эстетическою ея частью, полагаю,
безъ зазора совѣсти, можетъ подписаться обѣими
руками каждый чуткій къ художеству человѣкъ,
безразлично — лѣвый или правый.
Произведенія г. Короленко сразу располагаютъ къ себѣ
читателя одною своею особенностью. Изъ-за этихъ произ-
веденій ясно вырисовывается симпатичный образъ самого
автора и невольно привлекаетъ къ себѣ. Читатель чув-
ствуетъ, что авторъ много и скорбно задумался надъ лож-
ными, болѣзненными и запутанными людскими отношеніями;
но субъективное отношеніе автора къ явленіямъ жизни
часто совпадаетъ съ объективною правдою, съ правдою
самой этой жизни, а тонъ задумчивой, осмысленной и тихой
грусти придаетъ рѣчи г. Короленко особую поэтическую
прелесть. Читая его произведенія, какъ бы сживаешься
съ авторомъ. Кажется, будто давнишній другъ, возвратив-
шійся послѣ долгой разлуки, сидя у тлѣющаго камелька,
разсказываетъ исторію своихъ скитаній, разсказываетъ и о
другихъ, о томъ, что видѣлъ и слышалъ. А онъ видѣлъ
много худого, но видѣлъ и хорошее. Онъ знаетъ жизнь,
знаетъ ея темныя стороны, но знаетъ, что въ этой темнотѣ
есть и просвѣты: онъ любитъ останавливаться на этихъ
свѣтлыхъ точкахъ, любитъ указывать на нихъ. Онъ знаетъ
цѣну людямъ, знаетъ, что это цѣна не высокая...

В. Г. Короленко.
365
(Это ужъ Говорухѣ такъ хочется, чтобы Коро-
ленко зналъ; какой же иначе былъ бы Говоруха
ученикъ Достоевскаго?)
... но тѣмъ болѣе онъ дорожитъ божественною искрою,
таящеюся въ развращенной, падшей, потерявшей „образъ и
подобіе“ душѣ человѣческой. И онъ умѣетъ показать, какъ
порой эта тлѣющая искра, пробившись сквозь пепелъ,
вдругъ вспыхнетъ и освѣтитъ все далеко кругомъ.
(Очень вѣрное замѣчаніе. Говоруха писалъ это
гораздо раньше, чѣмъ появился на свѣтъ разсказа»
«Рѣка играетъ», гдѣ изумительно изображена та-
кая чудотворная вспышка въ никудышномъ лѣнтяѣ,
перевозчикѣ Тюлинѣ.)
Онъ знаетъ цѣну людской добродѣтели; знаетъ, что
вѣдь это чистая случайность, если одинъ стоить наверху, а
другой внизу, одинъ вознесенъ, а другой обезславленъ: онъ
знаеть цѣну людского мнѣнія, возносящагося и безславя-
щаго; знаетъ, что это людское мнѣніе не проникнетъ и не
можетъ проникнуть въ душу человѣческую, не можетъ не
понять, что одинъ просто не имѣлъ случая и нужды пере-
ступить за ограду закона, а другой, можетъ быть и луч-
шій, и благороднѣйшій, переступилъ ее—и, зная все это,
нашъ авторъ не смущается внѣшностью; ему надо одно:
отыскать искру Божію въ душѣ человѣческой, гдѣ бы ни
вспыхнула эта искра — въ душѣ ли оборваннаго бродяги, въ
душѣ ли уличнаго вора или пропойнаго пьяницы, въ душѣ ли
полудикаго якута или пьяницы „попика", заброшеннаго
судьбой къ этимъ полудикимъ якутамъ. Онъ вѣритъ въ
душу человѣческую и не вѣрить только въ одно, въ фари-
сейскую добродѣтель. Онъ знаеть, что „оправданнымъ*
ушелъ не добродѣтельный фарисей, а грѣшный мытарь, не
смѣвшій даже поднять очи иа небо и въ сокрушеніи только
твердившій: „Господи! Буди милостивъ ко мнѣ грѣшному!"
И вогъ вездѣ на тускломъ фонѣ жизни, среди жизненной
лжи и путаницы, среди .гробовъ поваленныхъ, полныхъ
тлѣнья и костей", среди праздно болтающихъ, лгущихъ
себѣ и другимъ, среди малодушныхъ и равнодушныхъ къ
истинѣ, онъ старается отыскать этого „мытаря", бьющаго

366
Мутные дни.
себя въ перси-, посмотрѣть, что дѣлается тамъ, въ глубинѣ
его страдающей и измученной души, подсмотрѣть, какъ
тамъ тлѣетъ и временами вспыхиваетъ яркимъ пламенемъ
искра божественнаго огня... Осторожно прикасается онъ
къ язвамъ этихъ несчастныхъ, съ осторожною жалостью, съ
осторожнымъ сочувствіемъ разсказываегь объ ихъ страда-
ніяхъ. Онъ знаетъ, что не только язвы своей, но и язвы
чужой души позорно „выставлять на диво черни просто-
душной*, а потому избѣгаетъ малѣйшей утрировки и при-
касается къ страданію съ тою стыдливою умѣренностью,
которая характеризуетъ истинную доброту. Онъ пони-
маетъ, что „всѣ за всѣхъ виноваты*, что есть и его вина
во всемъ злѣ міра, — значитъ нечего распинаться, зна-
читъ стыдно лѣзть въ глаза со своимъ сочувствіемъ, со
своимъ участіемъ.
(Изъ другихъ мѣстъ брошюры ясно, что фразу
эту, которая иначе звучала бы жестокою двусмыс-
ленностью, Говоруха понималъ въ томъ смыслѣ,
что неприлично рисоваться состраданіемъ, рекомен-
довать себя на показъ, какъ натуру, особенно тон-
ко воспріимчивую къ горестямъ міра и спеціально
приспособленную къ возмущенію ими.)
И когда онъ касается самыхъ скользкихъ сюжетовъ, это
сознаніе даегь ему возможность соблюсти тонкое чувство
мѣры, составляющее главное условіе художественнаго раз-
сказа. Этимъ нашъ авторъ отличается отъ безчисленныхъ
нашихъ стихотворцевъ и беллетристовъ, воющихъ, и ною-
щихъ о людскомъ горѣ и о людскихъ страданіяхъ столь
азартно, что поневолѣ приходитъ въ голову мысль, что они
подобны „безстыдной пищей съ чужимъ ребенкомъ на
рукахъ*. Нашъ авторъ не судить, а лишь изображаетъ,
осторожно и стыдливо прикасаясь къ язвамъ души, съ лю-
бовью подмѣчая всякое чистое движеніе этой души, ста-
раясь, наконецъ, не скрыть душевныя язвы своего ближ-
няго, а покрыть ихъ своею любовью...
Въ этомъ, мнѣ кажется, особенность отношенія г. Коро-
ленко съ своему сюжету. Въ этомъ же, какъ увидимъ
далѣе, и сила и слабость его дарованій. Сила — въ ориги-

В. Г. Короленко.
367
нальноЙ правдивости и задушевности общаго тона; сла-
бость — въ шаткости его міросозерцанія,
(Не удивляйтесь странности обвиненія: это одна
изъ лампадокъ, зажженныхъ во искупленіе хвалы
еретику, — Говоруха хочетъ сказать, что всѣмъ
бы хорошъ Короленко, да вѣроисповѣданіе его
не то.)
въ эскизности и туманности его соображеній.
И, однако, странно. Пусть это недостатокъ — эти
эскизность и туманность, но именно этотъ недостатокъ при-
даетъ разсказу г. Короленко какую-то особенную прелесть.
Именно этотъ недостатокъ сообщаетъ его разсказу
колоритъ той задумчивой и грустной поэзіи, которая такъ
неотразимо дѣйствуетъ на душу человѣческую.
Смотрите, вотъ сѣренькій, обыкновенный день, какою
бѣдною и безцвѣтною кажется вся привычная обстановка, и
эти сѣровато-грязные дома и эти намозолившія глаза улицы.
Но вотъ наступила ночь, взошла луна, задернутая туманной
дымкой, и льетъ на землю свой загадочный, мягкій, холод-
ный свѣтъ, — и все измѣнилось, все подернулось этимъ
свѣтящимся туманомъ, измѣнилась и привычная обстановка,
измѣнились дома, улицы, деревья, люди... Нѣтъ рѣзкихъ
очертаній, нѣтъ яркаго изображенія; все выступаетъ изъ этого
таинственнаго полусвѣта неясно и загадочно, но облеченное
въ какую-то новую таинственную и поэтическую прелесть...
Такое же впечатлѣніе производитъ мягкій и изящный,
задумчивый и задушевный колоритъ разсказа г. Коро-
ленко; въ душѣ звучатъ снова какія-то давно замолкшія
струны, что-то вспоминается, іакое задушевное и грустное,
чудится, будто встаютъ вокругь какіе-то давно забытые
образы — .образы безъ лицъ, безъ протяженья и границъ",-
хочется снова вѣрить и любить, и плакать тѣми чистыми
слезами, какими люди умѣютъ плакать только на порогѣ
юности, когда въ душѣ еще не замерли подъ ледянымъ
дыханіемъ жизни —
Негодованье, сожалѣнья,
Ко благу чистая любовь...
А теперь вернемся на нѣсколько минутъ къ
«Тѣнямъ» и Сократу. Въ спокойной, ровной, мяг-

368
Мутные дни.
кой и въ то же время неуклонной убѣдительности
самого В. Г. Короленко много чертъ, напоминаю-
щихъ Сократовъ духъ и методъ. Этотъ скромный
и вѣжливый логикъ всегда ставитъ вопросъ ре-
бромъ съ необыкновенною прямотою и даже рѣз-
костью (не выраженій, а самой идеи), — недаромъ
же одинъ изъ глубочайшихъ и выразительнѣйшихъ
его разсказовъ носить названіе «Парадоксъ», — а
затѣмъ терпѣливо водитъ противника вокругъ по-
ставленнаго вопроса, не давая ему ни на шагъ
увильнуть въ сторону:
— Постой, другъ. Кажется, ты имѣлъ въ виду
какое-то заключеніе, и я боюсь, что ты свернулъ
съ прямого пути. Скажи, добрый человѣкъ, куда
клонится твоя нетвердая мысль? («Тѣни»).
Спокойнымъ, ровнымъ голосомъ, не волнуясь,
не злобясь, онъ разбиваетъ всѣ возраженія сведе-
ніемъ ихъ къ абсурду и логически наводитъ на един-
ственный выходъ, который возможенъ и въ кото-
рый противникъ самъ, наконецъ, бросается, а бро-
сившись, со стыдомъ и смущеніемъ видитъ:
- Да вѣдь это то самое положеніе, которымъ
Короленко началъ нашъ диспутъ!
Оиоб егаі бетопзігапбит.
Это совершенное владѣніе Сократовымъ мето-
домъ, эта простота наведенія и способность къ
естественнымъ сокрушительнымъ антитезамъ, обык-
новенно, сопрягаются въ художественномъ талан-
'-фтѣ съ яркимъ юморомъ. Быть можетъ, нигдѣ всѣ
-сказанныя способности В. Г. Короленко сразу не
высказывались ярче, чѣмъ въ знаменитомъ юмори-
стическомъ разсказѣ «Іомъ Кипуръ». Никто, какъ
Короленко, не умѣетъ довести своего героя до по-
слѣдовательнаго самоотчета и, черезъ логическій

В. Г. Короленко.
369
самоотчетъ, до совершеннаго самосознанія. Когда
Короленко воюетъ съ негодяемъ, онъ никогда не
говоритъ послѣднему, какъ крикнулъ бы гнѣвный
сатирикъ Ювеналъ, Салтыковъ, Мирбо: «ты под-
лецъ!» Нѣтъ, — его система и цѣль вызвать въ
негодяѣ работу самопровѣрки, послѣ которой тотъ
самъ если не вслухъ скажетъ, то про себя поду-
маетъ: «а вѣдь я ... подлецъ!», — не самоуслажде-
ніемъ, какъ это у подлецовъ Достоевскаго бываетъ,
и къ чему Достоевскій своимъ подлецамъ всегда
какую-нибудь «инфернальную» лазеечку оставля-
етъ, но всею, озаренною свѣтомъ укоряющаго
сравненія, душою — нехорошо, обидно, попросту,
по-человѣчески, подумаетъ:
«Скверно, молъ, братъ Иванъ Петровичъ!
Родила тебя мать человѣкомъ, а ты усовершенство-
валъ себя въ двуногую свинью».
Изъ практическихъ гражданскихъ выступленій
В. Г. Короленко, быть можетъ, всего ярче и глубже
сказалась эта удивительная сила его прямой убѣди-
тельности въ «Сорочинской трагедіи» — мрачной
эпопеѣ о карательной экспедиціи (1905) старшаго
совѣтника полтавскаго губернскаго правленія, стат-
скаго совѣтника Филонова, противъ злоупотребле-
ній и звѣрствъ котораго Владимиръ Галактіоновичъ
выступилъ съ открытымъ письмомъ. Спокойная
логика фактовъ въ письмѣ этомъ неотразима.
— А если вы можете отрицать это, то я охотно
займу ваше мѣсто на скамьѣ подсудимыхъ и буду »
доказывать, что вы совершили больше, чѣмъ я
здѣсь изобразилъ моимъ слабымъ перомъ.
Сами власти были сконфужены и потрясены.
Филонову было вмѣнено въ обязательство печатно
отвѣчать на письмо Короленки. Филоновъ не
А.	В. Амфитеатровъ. XV.	24

370
Мутные дни.
успѣлъ написать отвѣта, такъ какъ назавтра, по-
слѣ губернаторскаго требованія, былъ настигнутъ
местью неизвѣстнаго террориста — убитъ на улицѣ
выстрѣломъ изъ револьвера. Эта быстрая расправа
положительно обрадовала реакціонную печать,
такъ какъ дала ей, несмотря на потерю важнаго
черносотенца, прицѣпку, чтобы выставить В. Г. Ко-
роленко якобы подстрекателемъ къ убійству Фи
лонова. Г-нъ Шульгинъ не постыдился хватить эту
клевету даже съ трибуны Государственной Думы.
Возникло уголовное дѣло, цѣлый годъ В. Г. Коро-
ленко прожилъ подъ слѣдствіемъ. Состряпано бы-
ло подложное «посмертное» письмо отъ имени уби-
таго Филонова, которое В. Г. Короленко, въ резуль-
татѣ систематическаго разслѣдованія, опредѣлилъ
гройственною характеристикою:
«Фактическая часть этого отвѣта — явная не-
правда!
«Публицистическая — наивнѣйшая инсинуація.
«Нравственная — подлогъ отъ имени мертваго
собрата!»
Дѣло, какъ извѣстно, было прекращено за вы-
ясненіемъ совершенной правоты В. Г. Короленко и
подтвержденіемъ обличенныхъ имъ безобразій по-
койнаго Филонова. По свидѣтельству самого В. Г
Короленко, виновникомъ смерти Филонова считали
его не только враги, но и нѣкоторые друзья.
На другой день послѣ убійства Филонова ко мнѣ
прямо изъ земскаго собранія явился крестьянинъ, мнѣ
незнакомый, и съ большимъ участіемъ сообщилъ, что слу-
чайно слышалъ въ собраніи.разговоръ какого-то чиновника
съ кучкой гласныхъ. Чиновникъ сообщилъ, будто состоялось
уже постановленіе объ арестѣ писателя Короленко. И мой
незнакомый посѣтитель пришелъ, чтобы предупредить меия
объ этомъ.

В. Г. Короленко.
371
Я поблагодарилъ его и затѣмъ спросилъ:
— Послушайте, скажите мнѣ правду. Неужели и вы
и ваши думаете, что я дѣйствительно хотѣлъ убійства, когда
писалъ свое открытое письмо?
Онъ уже прощался и, задержавъ мою руку въ своей
мозолистой рукѣ и глядя мнѣ прямо въ глаза, отвѣтилъ съ
тронувшимъ меня деликатнымъ участіемъ:
— Я знаю... и много нашихъ знаеть, что вы добива-
лись суда. А прочіе думаютъ разно... Но...
Онъ еще глубже заглянулъ мнѣ въ глаза и прибавилъ:
— И тѣ говорятъ спасибо.
Трудно положеніе писателя, идущаго, какъ
сквозь строй, по скользкой дорогѣ темно и быстро
растущей легенды, между двумя рядами, изъ кото-
рыхъ одинъ смотритъ на тебя какъ на преступника
и убійцу, а другой — какъ на героя-мстителя. Нуж-
но имѣть воистину богатырское спокойствіе духа,
чистоту помысла и страшную нравственную силу
увѣренности въ своей вѣрѣ, въ своемъ чутьѣ, въ
своей логикѣ, чтобы совершить такой тернистый
путь, не оступившись ложнымъ шагомъ ни подъ ре-
вомъ махающихъ кулаками враговъ, ни подъ апло-
дисментами ласково улыбающихся, въ благодар-
номъ заблужденіи, друзей. Писатель, въ жилахъ
котораго бродитъ, вмѣстѣ съ кровью, хоть капель-
ка демагогической отравы, быть можетъ, сумѣлъ бы
съ достоинствомъ пройти мимо угрозъ, но врядъ ли
утерпѣлъ бы, чтобы какъ-нибудь, хоть однимъ глаз-
комъ, не пококетничать въ сторону улыбокъ. Вели-
кій демократъ выдержалъ искусъ, едва ли даже его
замѣтивъ. Печаленъ и строгъ доброжелательный го-
лосъ его и — направо онъ принесъ не сожалѣнія, на-
лѣво не признательность, а обѣимъ сторонамъ пре-
подалъ судъ справедливости — повторилъ, не взявъ
назадъ ни единаго слова,горькія, учительскія правды.
21*

372
Мутные дни.
Впослѣдствіи не въ однихъ Сорочинцахъ при разгово-
рахъ съ крестьянами объ этихъ событіяхъ мнѣ приходилось
встрѣчать выраженіе угрюмой радости...
— Ничего, — говорилъ мнѣ молодой крестьянинъ, у
котораго еще лѣтомъ болѣли распухшія отъ ревматизма
ноги. — У меня ноги не ходятъ, а онъ не глядитъ па
божій свѣтъ...
Таковъ результатъ двухъ факторовъ: стоянія на колѣ-
няхъ и вызваннаго этимъ чувствомъ мести за безнаказанныя
насилія...
Но это не то дѣло, которое начато было въ Полтавѣ
независимою печатью. Мы вызывали эту толпу, еще недавно
стоявшую на колѣняхъ, къ дѣятельному, упорному, созна-
тельному и смѣлому отстаиванію своего права прежде
всего законными средствами. Она слишкомъ скоро полу-
чила удовлетвореніе иное, болѣе сильное и трагически
мрачное...
Мы потерпѣли неудачу. И я, можетъ быть, болѣе
искренно, чѣмъ многіе сослуживцы покойнаго Филимонова,
былъ огорченъ его смертью. Не изъ личнаго сочувствія,—
послѣ всего изложеннаго я считалъ его человѣкомъ очень
дурнымъ и жестокимъ... И не потому, что для меня съ
этой смертью былъ связанъ рядъ волненій и опасностей, что
за ней послѣдовалъ цѣлый годъ, въ теченіе котораго я
былъ мишенью безчисленныхъ клеветъ, оскорбленій и
угрозъ. Не потому, наконецъ, что эта кампанія, начав-
шись подложнымъ письмомъ въ Полтавѣ, перешла на столб-
цы правительственнаго органа и парламентскую трибуну...
А потому, что выстрѣлъ, погубившій Филонова, разру-
шилъ также то дѣло, которое было начато независимой
печатью, которое я считалъ и считаю важнымъ и нуж-
нымъ...
Говорухѣ-Отроку, какъ пылкому поклоннику
Достоевскаго, очень хотѣлось найти въ творчествѣ
Короленки излюбленную черту «смиренія». Ради
этихъ поисковъ, притягивалъ онъ и цитаты изъ
Достоевскаго, и цитаты изъ Тютчева. Но, въ кон-
цѣ-то концовъ, когда закрываешь его критическую
брошюру, ясно чувствуешь, что авторъ либо грубо

В. I'. Короленко.
373
ошибся (что трудно: слишкомъ уменъ), либо грубо
хитритъ, выдавая за смиреніе, дѣйствительно,
основную черту творчества В. Г. Короленко —
спокойную искренность, съ которою пріемлетъ онъ
и проводитъ въ жизнь «права человѣка». Голоса
«свободы, равенства и братства» Говоруха-Отрокъ,
самъ слишкомъ недавно знакомый съ ихъ нотами
(въ семидесятыхъ годахъ Говоруха былъ револю-
ціонеромъ, судился по процессу 193-хъ, написалъ
очень яркій передовой романъ; даже и по родству и
по средѣ, окружавшей его юность, онъ принадле-
жалъ къ «лѣвой» группѣ русскаго общества: пле-
мянникъ Н. К. Михайловскаго), предпочелъ не
узнать въ пѣсняхъ Короленка и — на всякій слу-
чай — смазалъ творимые послѣднимъ образы еле-
емъ смиренія изъ Пушкинской рѣчи автора «Брать-
евъ Карамазовыхъ». На самомъ дѣлѣ, быть мо-
жетъ, во всей русской литературѣ нѣтъ писателя
болѣе «гордаго», чѣмъ В. Г. Короленко. Но гор-
дость-то его особенная: это — гордость человѣче-
скаго коллектива, сознавшаго свое достоинство и
силу, дружно работающаго, чтобы отстоять ихъ
даже въ самой малой индивидуальной частицѣ сво-
ей. Частицамъ же коллектива — какое основаніе,
какой смыслъ, какая польза, какое право гордиться
одной передъ другою? Онѣ — всѣ равны, всѣ одно-
родны, всѣ необходимы, и свобода, которую ищетъ
и находитъ ихъ цѣлое, свѣтитъ одинаково въ ка-
ждой изъ нихъ, и для каждой изъ нихъ она — оди-
наковое право. Внутри коллектива нѣтъ мѣста
гордости. Гордость его обращена на борьбу съ
внѣшними силами — переживаніемъ старой перво-
бытности, стараго человѣческаго разобщенія, ста-
рыхъ звѣрствъ, предразсудковъ и страховъ. Афо-

374
М.ѵтные дни.
ризмъ, семь лѣтъ тому назадъ обращенный въ фор-
мулу новаго русскаго міра: «Человѣкъ — это зву-
читъ гордо» — раздался изъ устъ писателя, кото-
рый считаетъ Короленко своимъ духовнымъ учите-
лемъ. И, конечно, — кто бы могъ понять и уга-
дать будущаго пѣвца «бывшихъ людей» глубже и
теплѣе, чѣмъ авторъ «Парадокса» и «Въ дурномъ
обществѣ»?
— Человѣкъ созданъ для счастья, какъ птица
для полета.
Это ступень Короленки.
— Человѣкъ — это звучитъ гордо!
Ступень М. Горькаго.
Въ одномъ разсказѣ Короленки («Морозъ») «че-
ловѣческая порода» обозвана «подлою» — какъ
будто нарочно для того, чтобы контрастомъ дѣй-
ствія подчеркнуть:
— Смотрите, какая дивная сила человѣкъ! какъ
много прекраснаго и чистаго остается въ немъ да-
же въ «подлый» моментъ паденія его животной на-
туры!
Герой этого разсказа, Игнатовичъ, идеалистъ и
романтикъ, воспитанный на Красинскомъ, Словац-
комъ и Мицкевичѣ, имѣлъ «какое-то преувеличен-
ное представленіе о человѣкѣ, о его божественномъ
началѣ, объ его титаническомъ значеніи».
«Есть у Мицкевича одно стихотвореніе: кто-то,
какое-то огромное Я поднялось въ надзвѣздныя вы-
соты ... Кругомъ головы вѣнецъ изъ солнцъ, руки
онъ возложилъ на звѣзды, и ихъ хоры, какъ кла-
виши, звучать созданной имъ міровой симфоніей».
Судебный слѣдователь Сокольскій, отъ имени
котораго ведется разсказъ, не понимаетъ востор-
говъ Игнатовича, но мученическій апоѳеозъ Игна-

В. Г. Короленко.
375
товича, въ который мало-по-малу развиваетъ раз-
сказъ свой Короленко, ясно говоритъ, что Королен-
ко-то его понялъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и выразительно
указываетъ намъ, откуда и въ самомъ-то Королен-
кѣ впервые вспыхнула и пламеннымъ столпомъ
взвилась его Религія Человѣка ... Романтики ...
Словацкій, Мицкевичъ, Красинскій ... Ну, какъ
же не наслѣдникъ Степана Трофимовича Верховен-
скаго?
Никогда и никто, кажется, не причислялъ В. Г.
Короленко къ «богоборцамъ». Это — потому, что
богоборчество у насъ, благодаря кривляніямъ ми-
стиковъ, сдѣлалось синонимомъ байроническихъ
(но, увы, не Байроновыхъ!) словъ, крика, реторики,
громкой фразы, театральнаго жеста и позы, нашед-
шихъ себѣ высшее выраженіе въ произведеніяхъ
г. Л. Андреева, начиная съ «Жизни Человѣка». Всѣ
эти трагикомическія орудія, конечно, совершенно >
чужды В. Г. Короленко — творцу, привычному ра-
ботать средствами простыми, пріемами логически-
ми, въ порядкѣ почти научной строгости. В. Г. Ко-
роленку совершенно несвойственно костюмиро-
ваться титаномъ, ревѣть трескучіе монологи, гро-
моздить Оссу на Пеліонъ, замахиваться палицею
въ пустое пространство и швырять въ небо камня-
ми, имѣющими злую привычку повиноваться зако-
ну. тяжести, а потому трагикомически падающими
на макушки той толпы, что ими лукается. Больше
того: В. Г. Короленко никогда не нарушилъ свобо-
ды совѣсти не только оскорбленіемъ, но даже рѣз-
кимъ отрицаніемъ чьей-либо чужой, встрѣчной ре-
лигіи. Хотя бы то была первобытная вѣра вотя-
ковъ, едва вышедшихъ за порогъ фетишизма. Хотя
бы то была «ущербленная и тоскующая мечта Ми-

37’6
Мутные дни.
кеши («Государевы ямщики»), который въ голыхъ,
холодныхъ, безнадежныхъ утесовъ сибирской рѣки,
уповалъ на «худенькаго Бога»:
— Хоть худенькій-худой, ну, все еще сколько-
нибудь дѣламъ-то правитъ.
В.	Г. Короленко, въ этомъ разсказѣ, добрѣе да-
же Луки изъ «На днѣ» М. Горькаго. Тотъ Лука-то,
отъ прямого вопроса Васьки Пепла:
— Слушай, старикъ: Богъ есть?
увильнулъ двусмысленнымъ афоризмомъ:
— Коли вѣришь, есть; не вѣришь, нѣтъ. Во
что вѣришь, то и есть.
Короленко, въ подобномъ же испытаніи, поща-
дилъ темнаго, какъ ночь, Микешу отъ раздвоенія
мысли, которое растерзало бы безнадежностью
скудный дикарскій умишко его.
— Другіе говорятъ ... никакой Богъ нѣ гу ...
Ты умной, бумаги пишешь ... Скажи, — можетъ
это быть?
И Короленко отвѣтилъ «съ невольной лаской
въ голосѣ»:
— Не можетъ быть, Микеша.
На высотахъ торжествующаго разума, онъ по-
мнитъ желѣзные законы исторической эволюціи
прогресса и знаетъ, что есть въ ней, внизу, глубоко,
ступень, когда погасить религіозный свѣтъ въ че-
ловѣкѣ значить обречь его на отчаянье во тьмѣ:
вмѣсто свободы, оковать его рабствомъ; вмѣсто
движенія впередъ, осудить на застой или даже толк-
нуть къ попятному ходу. Пожалѣлъ Короленко
Микешу и не далъ ему отрицанія, непосильнаго его
«разуму», не ударилъ его тою правдою, которая
«можетъ, обухъ для тебя» («На днѣ»). Между
тѣмъ, если есть на Руси художественный писатель,

В. Г. Короленко.
377
заслуживающій имени богоборца, то это именно
В. Г. Короленко, великій разрушитель миѳовъ и
авторитетовъ мистическаго міровоззрѣнія, послѣдо-
тельнѣйшій монистъ, никогда не нуждавшійся ни
для обоснованія этики, ни для проникновенія въ
тайну природы, ни для движенія прогресса, въ гипо-
тезахъ и допущеніяхъ, высшихъ человѣческаго ра-
зума. Такимъ же твердымъ носителемъ позитив-
ной вѣры въ единство и высокое благородство само-
совершенствующейся матеріи былъ Антонъ Чеховъ.
Но въ немъ эта вѣра была — для себя, а въ міръ
она поступала, такъ сказать, безъ предваритель-
наго намѣренія, лишь какъ духъ его объективнаго
письма, лишь какъ неизмѣнный признакъ его «ато-
мистическаго» наблюденія. Короленко уступаетъ
Чехову въ тонкости психологической прозорливо-
сти, вѣрнѣе даже будетъ сказать, въ разнообразіи
оттѣнковъ ея выраженія, въ пестромъ искусствѣ
разлагать каждое психологическое явленіе на такіе
дробные свѣты и жидкія тѣни, которыхъ въ един-
ствѣ его иногда и самъ Достоевскій не разглядѣлъ
бы. Но зато Короленко сильнѣе Чехова въ
обобщеніи и — чего Чеховъ совсѣмъ не умѣлъ —
онъ умѣетъ сложить свое обобщеніе въ формулу и
преподать свою формулу людямъ, — умѣетъ учить.
Все это этическое значеніе Чехова создалось
рѣшительно помимо его умысла — одною несрав-
ненною силою и правдою его художественнаго изо-
браженія, да общимъ настроеніемъ духа, усталаго
въ пошлости вѣка. Всякій разъ, когда Чеховъ про-
бовалъ выступить въ роли нарочнаго моралиста или,
вообще, учительнаго мыслителя на заданную (хотя
бы и самимъ собою) этическую тему, онъ будто
терялъ свой творческій инстинктъ и писалъ вяло и

378
Мутные дни.
плохо. Наоборотъ, Короленко именно тогда-то и
силенъ особенно, когда учитъ. Онъ — прежде все-
го — просвѣтитель и моралистъ. Быть можетъ, ни
одинъ фактъ въ жизни его, богатой опытомъ и на-
блюденіемъ, не былъ имъ принятъ непосредственно,
инстинктивно, механическимъ воспріятіемъ — не
продуманно, не прочувствованно, безъ критическаго
взвѣшиванія, безъ этической примѣрки, безъ при-
глядки: что изъ наблюденнаго факта должно для
общественнаго строя воспослѣдовать и какъ онъ
можетъ быть использованъ въ общую выгоду Ре-
лигіи Человѣка и, въ частности, для цѣлей совре-
менной общественной морали. Изъ далекихъ
«Огоньковъ» на темной сибирской рѣкѣ выросло
одно изъ самыхъ бодрыхъ, нужныхъ и во-время
(1900) сказанныхъ «стихотвореній въ прозѣ» рус-
ской политической музы. Встрѣча съ перевозчи-
комъ Тюлинымъ («Рѣка играетъ») вылилась, во-
истину, «перломъ созданія»: выросъ новый всерос-
сійскій типъ «Обломова снизу». «Обратите вни-
маніе на Тюлина, — писалъ мнѣ недавно М. Горь- ч
кій, — въ томъ, что наверху Обломовъ, а внизу
Тюлинъ, — фатумъ русскаго прогресса».
Въ лицѣ В. Г. Короленки мы имѣемъ совершен-
но исключительный примѣръ художественнаго ди-
дактика. Въ его литературномъ творчествѣ нѣтъ
ни одной строки, которая не была бы прекрасна, и
ни одной, которая была бы сказана напрасно и слу-
чайно. Этикъ и соціологъ, — онъ мыслитъ научно
и цѣлесообразно, истинный поэтъ, — онъ мыслитъ
образами. Благодаря этому счастливому сочета-
нію, никто не превзошелъ В. Г. Короленко въ фор-
мѣ «учительскаго сказанія», столь популярной и
любимой у насъ на Руси. «Тѣни», «Сказаніе о

В Г. К о р о л Е и к о
379
Флорѣ», «Огоньки», «Старый звонарь» — по глу-
бинѣ и силѣ убѣжденія, по изяществу и твердости
мысли, по красотѣ языка, не имѣютъ себѣ равныхъ
въ русской литературѣ, не исключая даже однород-
ныхъ опытовъ Л. Н. Толстого. Благодаря тому же
счастливому сочетанію, Короленко — необыкновен-
ный мастеръ общественнаго «символа». Въ этомъ
отношеніи онъ часто возвышается на уровень Сал-
тыкова и Глѣба Успенскаго, со вторымъ изъ кото-
рыхъ у него вообще много соединяющихъ нитей
живого, сердечнаго сродства: никто прекраснѣе Ко-
роленки не писалъ о бѣдномъ, безвременно угас-
шемъ, Глѣбѣ Ивановичѣ. Кто не знаетъ чудеснаго
разсказа Короленки о томъ, какъ «Рѣка играетъ»?
Свое могущество въ этомъ родѣ творчества Коро-
ленко и самъ знаетъ, потому что неоднократно дер-
залъ посягать на дидактическіе опыты, которые
подъ перомъ всякаго другого неизбѣжно оказались
бы скучными, утомительными, внѣ художества. Та-
ковъ его «Слѣпой музыкантъ» — этюдъ, въ пол-
номъ смыслѣ слова, «тенденціозный», но не старѣю-
щій вотъ уже добрыя тридцать лѣтъ. И сколько
разъ, отъ лучшихъ людей русскаго искусства, отъ
великихъ музыкантовъ, пѣвцовъ, актеровъ, случа-
лось мнѣ слышать признанія, впослѣдствіи обобщен-
ныя мною въ устахъ артиста Андрея Берлоги, героя
романа «Сумерки божковъ».
«Берлога. Я двадцать разъ уже разсказывалъ
тебѣ, почему я не пошелъ во врачи, учителя, адво-
каты, ремесленники, но вотъ — сдѣлался пѣв-
цомъ ...
«Елена Сергѣевна. Ну, да, отлично помню: тебя
толкнувъ въ оперу «Слѣпой музыкантъ».
«Берлога. Да! «Слѣпой музыкантъ»! Великая

380
Мупше дни.
поэма любви искусства къ страдающему человѣче-
ству! Она объяснила мнѣ, зачѣмъ нисходятъ въ
души наши таинственные дары художественнаго
творчества, зачѣмъ вспыхиваютъ святые огни та-
лантовъ, и какъ надо хранить и разжигать каждую
драгоцѣнную искру ихъ въ пользу и счастье ближ-
няго. Она научила меня, что въ человѣкѣ — нѣтъ
ничего своего, и чѣмъ лучше то, что въ немъ есть,
тѣмъ меньше оно — его, тѣмъ больше принадле-
житъ оно всѣмъ. Человѣкъ долженъ отдать лю-
дямъ лучшее, что въ немъ есть! Этимъ строится и
живетъ общество».
Изъ всѣхъ учителей нашего общества В. Г. Ко-
роленко всегда представлялся мнѣ (лично я его
только однажды видѣлъ, совсѣмъ молодымъ, имен-
но, когда онъ только что вернулся изъ ссылки) са-
мымъ симпатичнымъ, полезнымъ и дѣльнымъ. По-
тому что онъ — учитель вровень съ учениками,
учитель-товарищъ. Школа его дружеская, наука
его ясная, практическая, прикладная, уроки его —
строго предметные, прямые уроки живой дѣйстви-
тельности, которая непосредственно окружаетъ
насъ и вопіетъ къ намъ. Не о религіозныхъ и фи-
лософскихъ синтезахъ вопіетъ, а вотъ — какъ съ
нею, да не съ дѣйствительностью «вообще», а
вотъ — какъ съ этою-то самою, вопіющей-то предъ
нами, дѣйствительностью сдѣлаться, при томъ не
въ будущемъ золотомъ вѣкѣ, а подай здѣсь, на гла-
захъ, сейчасъ. Человѣкъ глубокаго и дѣятельнаго
гражданскаго сознанія, онъ желѣзною волею сдер-
жалъ въ себѣ ту хаотическую способность раски-
дываться безпредѣльнымъ умозрѣніемъ, въ которой
и счастье, и несчастье едва ли не всякаго большого
русскаго таланта. Намѣтилъ себѣ обширный кругъ

В. Г. Короленко.
381
дѣятельности, трудной и почти чернорабочей, но
цѣлесообразной и насущно необходимой, и всю эко-
номію сдержанной и собранной энергіи отдалъ въ
эту дѣятельность, которая потому и исполнилась
необычайнымъ успѣхомъ — великою пользою об-
щественною и великою красотою творческой лич-
ности самого труженика. Короленко — человѣкъ
земли со всею самодовлѣющею полнотою и красо-
тою ея, и тому человѣку, который понимаетъ, что
онъ земля есть и въ землю вернется, а затѣмъ бу-
детъ изъ тебя лопухъ расти или фіалка, если боль-
ше нравится, — хорошо и бодро чувствуется тако-
му человѣку въ его присутствіи, внимая его слову,
читая его мысли. Спорна и утѣшительна для него
твердая и ясная вѣра писателя, не ищущаго для че-
ловѣчества иныхъ внѣшнихъ хозяевъ, кромѣ могу-
щественнаго интеллекта, неутомимо вырабатывае-
маго прогрессомъ всечеловѣческаго коллектива.
Когда этическій прогрессъ въ странѣ, которая имѣ-
етъ счастье звать этого прекраснаго писателя сво-
имъ, тормозится, падаетъ, пятится въ реакцію, —
первый рабочій, который вырастаетъ у испорчен-
ной машины, чтобы починить ее, двинуть на долж-
ный ходъ, — всегда В. Г. Короленко. «Голодный
годъ», «Мултанское дѣло», «Павловка», «Борьба
съ погромами», «Сорочинская трагедія» и, нако-
нецъ, величайшая изъ всѣхъ гражданскихъ заслугъ
В. Г. Короленко, «Бытовое явленіе», надъ которымъ
предсмертно рыдалъ Л. Н. Толстой, — всѣмъ памят-
ны мѣры благородныхъ вмѣшательствъ, которыми
В. Г. Короленко воевалъ за жизнь человѣческую.
Воевалъ противъ стихійной бѣды голода, упавшей
на народъ въ условіяхъ государственной безпомощ-
ности; противъ насилій суевѣрія просвѣщеннаго и

382
Мутный дни.
властнаго, обрушившагося на суевѣріе дикое и тем-
ное безпощадностью предубѣжденнаго суда; про-
тивъ насилій грубой бюрократической силы надъ
слабыми, которые ея опекѣ ввѣрены; и, наконецъ,
противъ величайшаго позора и ужаса современной
Россіи — смертной казни. На Руси много писате-
лей «моднѣе» В. Г. Короленко, а шумнѣе — о томъ
ужъ нечего и говорить. Но нѣтъ на Руси другого
писателя, которому общество такъ любовно и твер-
до вѣрило бы, на котораго оно съ большимъ упова-
ніемъ полагалось бы, въ которомъ полнѣе видѣло
бы все хорошее, что есть въ переживаемомъ вѣкѣ,
въ котораго оно чаще глядѣлось бы, какъ въ свою
честь и совѣсть. Великій примѣръ — носитель и
учитель — общественной порядочности, В. Г. Коро-
ленко, какъ зеркало «русской совѣсти», не туск-
нѣлъ даже при жизни и въ сосѣдствѣ Л. Н. Толсто-
го. Роли ихъ въ общественномъ вліяніи были раз-
граничены опредѣленно. Если роль Л. Н. Толстого,
какъ регреіишп тпоЫІе совѣсти въ религіозной от-
влеченности мысли и чувства, была шире задачами
и полетомъ, то роль В. Г. Короленка, какъ совѣсти
въ постоянномъ прикладномъ дѣйствіи, ближе къ жи-
вому будничному міру, нагляднѣе въ скромной, увѣ-
ренной своей работѣ и полезнѣе прямыми, непосред-
ственными результатами въ конкретѣ мѣста и вре-
мени.
Было бы странно, даже глупо мѣрять ростъ Тол-
стого и Короленко, какъ творческихъ способно-
стей, какъ природнаго одаренія: человѣка-стихіи и
человѣка-человѣка. Это, право, все равно, что
спросить бы: кто лучше — Шекспиръ или Атланти-
ческій океанъ? (В. Гюго, положили., сравнивалъ).
Венера Милосская или Эльбрусъ? Бетховенъ или

В. Г. Короленко.
383
законъ Архимеда? Но земной человѣкъ о земномъ
и думаетъ и къ землѣ его тянетъ. Этимъ земнымъ
тяготѣніемъ полонъ В. Г. Короленко, и необыкно-
венно онъ въ немъ близокъ намъ, обыкновеннымъ
смертнымъ людямъ русской дѣйствительности, —
близокъ, милъ и дорогъ. Велика его любовь къ
землѣ и велика принесенная въ прикладную, прямую
пользу ей, жертва.
Какого великаго художника задавилъ въ себѣ
талантливый публицистъ и редакторъ Короленко!
И — какъ тихо, просто, безъ фразъ и предвареній
игЬі еі огЬі, онъ, въ свое время, осудилъ себя въ
жертву эту и заклалъ свой беллетристическій та-
лантъ на жертвенникѣ публицистическихъ все-
сожженій. Изъ всѣхъ литературныхъ жертвъ, полу-
ченныхъ русскимъ обществомъ, уходъ Короленко
изъ царственной области художественно-прекрас-
наго въ чернорабочую область прикладной служеб-
ной пользы — самая выразительная и величавая.
Откровенно скажу: художественное самообузданіе
Короленко для меня всегда представлялось подви-
гомъ, гораздо болѣе труднымъ и томительнымъ,
чѣмъ художественное отреченіе Л. Н. Толстого. По-
слѣдній всегда находилъ широкое заполненіе пробѣ-
ла, расширившагося на мѣстѣ изгнаннаго изъ жиз-
ни художества, въ гимнастикѣ религіозной мысли.
Въ его опрощеніи была благородная почва для само-
утѣшенія большой, ушедшей внутрь себя, личности.
Онъ самосовершенствователь и уставщикъ, «ста-
рецъ» Зосима культурно-религіознаго скита. Онъ
былъ первымъ - и остался первымъ. Да нѣтъ! что
я! Толстой-художникъ былъ великъ и славенъ
только всероссійски. Толстой Ясной Поляны сталъ
первою величиною въ очереди всемірной славы,

384	Мутные дни.
сталъ центромъ мірового вниманія и поклоненія.
Каждый ударъ сохи Толстого находилъ своего Сер-
гѣенко, каждый кирпичъ, имъ задѣланный въ стѣну
либо въ печь, обрѣталъ своего Тенеромо. Но не
было ни Сергѣенко, ни Тенеромо при томъ, когда
рука, написавшая «Слѣпого музыканта» и «Рѣка
играетъ», задѣлывала въ стѣну «Русскаго Богат-
ства» кирпичи ежемѣсячныхъ обозрѣній, когда та-
лантъ, способный создавать искусство, Тургенева
чудесамъ равное, усаживалъ себя за репортажъ
Мултанскаго дѣла, голоднаго года, сорочинской тра-
гедіи.
Онъ, умѣя побѣждать,
Сѣлъ букварь учить —
Все затѣмъ, чтобы опять
Родинѣ служить.
Короленко — въ моемъ воображеніи, — огром-
ное, безнаградное, самодовлѣющее чувство куль-
турнаго долга, ровное, увѣренное, неутомимое, не-
поколебимое. Бѣлыя руки, убѣжденно ушедшія въ
черную работу — да не ту, которая самимъ понра-
вилась и смѣшала дѣло съ забавою, а ту, которую
указала, какъ очередную, общественная минута.
«Поэтомъ можешь ты не быть, но гражданиномъ
быть обязанъ». Ни въ русской литературѣ, ни въ
общей европейской не вижу я сейчасъ никого, кто
съ большею послѣдовательностью и строже Коро-
ленко примѣнялъ бы къ себѣ этотъ суровый завѣтъ.
Гражданинъ требовательно и цѣльно заслонилъ
поэта и рѣдко выпускаетъ его погулять на художе-
ственномъ творчествѣ, точно рабочаго — на вос-
кресный отдыхъ. И «Исторія моего современника»
убѣждаетъ, что такъ было всегда. Дѣтство Коро-
ленко поэтически-наблюдательное, полное пре-

В. Г. Короленко.
385
красныхъ страданій и отрадныхъ гнѣвовъ глубокой
и честной души — дѣтство будущаго гражданина.
Именно въ этомъ глубокая поучительность книги,
ея пригодность и даже необходимость для каждаго,
пріобрѣтающаго сознательность, русскаго отрока и,
тѣмъ болѣе, юноши. Это — повѣсть о томъ, какъ
росъ великій культурный работникъ на русскій на
родъ, чѣмъ питалась его психологія, какія силы во-
шли въ умъ его и залегли фундаментомъ его міро-
воззрѣнія.
Благоухающая книга! Иначе не умѣю опредѣ-
лить «Исторію моего современника». Какое чистое
дѣтство! Какая чудесная семья! Какая высокая
школа благородства! Вотъ книга — равно нужная
и взрослымъ, и дѣтямъ. Къ послѣднимъ она при-
шла на смѣну «Семейной хроникѣ» и «Дѣтскимъ
годамъ Багрова внука», которые становятся непо-
нятны, потому что вымерло ихъ общество и разру-
шилась чарующая природа, на смѣну «Дѣтству и
отрочеству», потому что и Толстой современному
ребенку приходится уже прадѣдомъ. А дѣти, въ
историческомъ кругозорѣ, дальше дѣда заглядывать
не любятъ, настоящій же ихъ интересъ — «какъ
были маленькими отецъ и мать». .
Художественно разсказанныхъ помѣщичьихъ
дѣтствъ, окруженныхъ крѣпостнымъ правомъ, рус-
ская литература хранить много. Аксаковъ, Тол-
стой, Гончаровъ, Кущевскій, Писемскій, даже Мар-
ковъ. Но впервые повѣствуется художественно,
вровень съ тѣми старыми, дѣтство русскаго интел-
лигента, покинувшаго дѣтскую въ эпоху великихъ
реформъ, а гимназію — въ 1871 году, такъ пово-
ротно-роковомъ въ исторіи реакціи.
Родители, которые хотятъ, чтобы дѣти ихъ вы-
А. В. Амфитеатровъ. XV.	25

386
Мутные дни.
росли честными людьми и съ раннихъ лѣтъ знали,
понимали и любили народъ свой, должны сдѣланъ
«Исторію моего современника» настольною книгою
для потомства своего, уже въ гакъ называемомъ
«среднемъ дѣтскомъ возрастѣ» лѣтъ въ 12—13. И,
въ награду за это, кромѣ честной мысли, кромѣ
благоухающаго благородства словъ и образовъ, дѣ-
ти усвоятъ себѣ еще русскій языкъ Короленко
простой, звучный, богатый, льющійся въ душу свѣ-
жею волною. Совсѣмъ мы отвыкли отъ такого
письма. Захватываетъ и несравненно умиляетъ его
хрустальная чистота, его акварельная прозрачность
и нѣжность, тихое эпическое спокойствіе, мягкій,—
какъ цвѣтущая степь, благовонный, лиризмъ.
В. Г. Короленко — тема, на которую человѣкъ,
любящій литературу и жизнь живую, можетъ го-
ворить безконечно. Прекращаю, потому что боюсь
удлинить статью. Можетъ быть, и то, что я напи-
салъ, уже длинно, но — что же дѣлать? Люблю я
этого автора, и чѣмъ старше живу, тѣмъ ближе
становится мнѣ образъ его и тѣмъ теплѣе свѣтить
въ душу. Хорошо вѣрится въ человѣка, когда изу-
чаешь Короленко. Нагляднѣе чувствуешь и пони-
маешь безпредѣльную прекрасность и благородство
природы, быть особью въ которой ты призванъ, —
честь стоять на ея высотѣ, славу и гордость под-
нять ее еще хоть на линію выше, позоръ и срамъ—
уронить ее, попятиться обратно къ образу и подобію
звѣриному. И еще люблю я въ Короленко то, что
великій учитель и образецъ человѣческой свободы,
нравственности и общественной порядочности, .—
великій разрушитель суевѣрій и маскированныхъ
идолопоклонствъ, самъ онъ, въ простомъ демокра-
тическомъ существѣ своемъ, во всей своей литера-

В. Г. Короленко.
387
турной и гражданской личности, не имѣетъ рѣши-
тельно никакихъ задатковъ и элементовъ, чтобы
превращеннымъ быть въ живого святого, въ движу-
щійся кумиръ, въ разсадникъ и источникъ новаго
суевѣрія, въ которомъ старая мистическая змѣя
только перемѣнила изношенную выползину на но-
вую. Небожительства и богостроительства на Руси
было и есть - хоть пруды пруди, а человѣко-
устройства — никакого. В. Г. Короленко — одинъ
изъ немногихъ, обрекшихъ свой художественный
талантъ и соціальное значеніе этому реальному
подвигу, а тѣ, кто еще съ нимъ — либо его младшіе
товарищи, либо его ученики. Двадцать пять лѣть
отдежурилъ онъ воеводою передового полка, без-
смѣннымъ хранителемъ боевыхъ позицій обще-
ственнаго прогресса — съ тѣхъ поръ, какъ сибир-
скій плѣнъ возвратилъ его непоклонную голову сво-
бодѣ и дѣятельности въ Россіи. Воздадимъ же на
этомъ выразительномъ рубежѣ честь и славу вели-
кому русскому человѣкостроителю! Многая лѣта
доблестному художнику и низкій ему поклонъ!
Реггапо.
14 февраля 1911.



Собраніе сочиненій
А. И. ЛЕВИТОВА.
Съ портретомъ автора и вступительной статьей
А. А. Измайлова.
8	томовъ по I руб,, въ изящн. переплетахъ 12 руб.
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣс
Собраніе сочиненій
В. В. МУЙЖЕЛЯ.
Съ портретомъ автора.
9	томовъ въ изящныхъ переплетахъ 14 руб. 25 коп.
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
ВАС. И.
НЕМИРОВИЧЪ-ДАНЧЕНКО
Подъ наблюденіемъ автора.
10	томовъ въ изящныхъ переплетахъ 19 руб. 50 коп.
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣс.
Собраніе сочиненій
Н. Ф. ОЛИГЕРА.
Подъ наблюденіемъ автора.
5 томовъ по I руб. 25 коп., въ изящн. перепл. 8 руб. 75 коп
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣс.
- —	4.
Собраніе сочиненій	А
Н. М. ОСИПОВИЧА.
Подъ наблюденіемъ автора.
4 тома по I руб. 25 коп., въ изящныхъ переплетахъ 7 руб.
Допускается разсрочка платежа по 1 руб. въ мѣс.
Каталогъ изданій Т-аа ..Просвѣщеніе1' высыпается, по требованію, безплатно.

ЦѢНА 1 Р. 50 К.
Обращаемъ внима-
ніе подписчиковъ на
изготовленные нами
изящные
переплеты
для нашего изда-
нія классиковъ.
По желанію, подпис-
чики могутъ полу-
чатьдальнѣйшіетомы
уже переплетенными,
чѣмъ ими будутъ
сбережены издерж-
ки, которыя должны
бы впослѣдствіи по-
требоваться на вы-
писку и отдѣльную
пересылку крышекъ
и на вплетеніе въ
нихъ книгъ.
Цѣна переплетен-
наго тома на 50 коп.
дороже цѣны книги.
Цѣна крышки от-
дѣльно — 40 коп.
Товарищество
„Просвѣщеніе"
Гмпочшт. Акц, О-ва .Само-
С БРЛЗОВ АНІВ". С-П ЕТЕРБУРГЬ,
ЗлбалклнскіА пр^ д. М 75.