/
Author: Амфитеатровъ А.В.
Tags: художественная литература словесность собраніе сочиненій русская словесность
Year: 1915
Text
*
*♦*/*/****(* *Л * * * * *.> ♦***♦*<**
*
*
*
*
*
*
*
♦
*
ч
*
*
*
♦
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
♦
*
*
*
*
*
*
♦
*
*
♦
*
*
*
*
*
*
*
*
♦
*
♦
*
*
*
*
*
*
♦
*
♦
*
♦
*
*
♦
*
♦
*
**********»**»**^**********#
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе".
Петроградъ, Забалканскій просп., собств. домъ № 75.
О
Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.
Съ портретомъ автора.
Цѣна каждаго тома і р. 50 к., въ нзящн. коленк.
переплетѣ 2 р.
Содержаніе.
т. і.
„ п.
„ ИІ
„ ПГ.
г.
и.
VII.
ПИ.
и.
и—іи.
хш.
Княжна: Ч.!. Чортугап и Івхі.
Ч. 1. НВЪ Тг|ЧМ1 и и п
Жаръ-цвѣтъ. Ч. I. Кимморііеиі
болѣавь. Ч. ѣ хп.аа.
Отравленная совѣсть. Въ
странѣ любви.
Бабы и дамы: Домлтиіа пметч.
Разрывъ, Р<биокъ. ПоНгъ Дезы
БасовоВ. Фармамаы. Меблврввзаяха
Кармеаъ. Огтр«хеал шіи. Клема
Оь-рутова. Недлі Гіввдем. СомеДнм
Чевча. Въ омутѣ Мами. Кольаорва.
Питерскія когграбавдвсткв. Кур»/т-
вы9 мужъ. На ирі. Метта. Джѣ-
вадитѵо ливаря.
Жгѣрь вть Ікди, т. I. Іизстіа
пра сперта.
Звѣрь ять Ниіы, т. II. Золотое
аятклѣтіо.
Згѣрь ять бмдпы і. III. Пезсрь-
іртпетъ.
Звѣрь вп боахны, т. IV Оогаеяйя
легевды.
Дождя отшумѣвшаго капля:
Нефтяныя ккжвдавяоета. Баьу подъ
ваіею. Юаыі. Влады и будупиго.
Въ ди алівы. Честь а месть. Судъ
в ЖИЛЬ. Друзья. Желѣза «іорож-
ай А раабоі. Аркиііек» вьжараѵ».
Ил ичеркяутыхъ страненъ. сѣрая
жапь.
Миѳы ЖИЗНИ*. Горныя весьма.
Пт.ліа. Руси Украааі.
Восьмидесятники: Ч. і. Ѵатру-
пемиыа »<ла. Ч. ѣ Кратъ жваза.
Марья Лусьева. о блрьбі съ
XIV
хг.
XVI.
ХП1.
хѵш.
XIX.
XX.
XXI.
XIII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
ІІП.
ххѵп.
IXVIII.
XXIX.
XXX.
проституціи. „тачка вѣвчія. Ка-
тенька. Іяъ старыіъ діл.
Славные мертвецы: Іерщгь,
Вакуаааъ, МеиІлмскіВ, Чеімь,
Чуврмъ в др.
Мутные дни: Ч. 1. Вллакіі
авешагтъ. Хо.іьмввы в Поиалюіапы.
Нароч.аа жааяь. Варена олНжев-
иго. Кежду грсбоѵъ а колыбели».
О русскиіъ Гкударнмиаміъ Ду-
махъ. „Вс» равв»и. Г-ергѣЯ дадрм-
вать Иурсмпіігъ. 0. И. Плеьльо.
Гиааа. „Конь Іліівиі“. „Мерсей
боліакь*4. Отвѣть чвтательоапѣ.
Ч. !. Пвеьма • Вольскомъ всэркѣ
Ч. 1 НіаиІ предъ а ага вѣад-:
ІвдреО БѣдыВ. Гадіоиоалика. В«ааа
вала. Ч. 4. *. Г. Корвлѵекв.
ДвЬалпатыІ годъ.
Закатъ стараго аѣи.
Дьяволъ.
Киягвая Наста. Дотъ Жуавъ въ
Неаполѣ Два часа, въ бигоредпомъ
собравіа ала о томъ скразіла дверь.
Ввкдемія. Аалреа дедь-ирто.
Пемерквуашіа дала.
Сиоаеяаыа азы.
Властктелв думъ.
Русскія была.
Улыбка «кости.
Ограывів.
Дрьгвувии вочь.
Залповъ ликъ.
Рнсмм влсьмадееятвви.
„Мидрігсра".
Вкктсріа Па сливка.
Каталогъ нздань Т-ва „Просвгщен1е“ высылается по треоованію оеллзтіо.
Свѣтъ и сила.
Собраніе сочиненій
А. В. Амфитеатрова.
Томъ XXXV.
Свѣтъ и сила.
-------------вв II вв
Петроградъ.
Типо-литографія Акціон. О-ва «Самообразованіе*,
Забалканскій просп., д. К? 75.
Д. В. Лдофитеатровъ.
Свѣтъ-----
и
— сида
Петроградъ.
Книгоиздательское Товарищество .Просвѣщеніе",
Забалканскій пр., соб. д. № 75.
Бумага безъ примѣси древесной массы.
Содержаніе
Стр.
Герценъ.................................... 3
Памяти А. И. Герцена......................... 28
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ................ 45 -
Н. К. Михайловскій . ........................ 90
Шлиссельбуржцы............................... 99
В. С. Соловьевъ..............................111
Ивановъ-Разумникъ и Бѣлинскій................145
Д. Н. Маминъ-Снбирякъ........................156
Евгеній Пассекъ..............................173
Десятилѣтняя годовщина.
Антонъ Чеховъ и А. Суворинъ . .... 191
На чеховской зарѣ.......................219
Объ Аніонѣ Чеховѣ.......................237
В. В. Самойловъ..............................254
Павелъ Васильевичъ Шейнъ.....................276
И. Л. Бахтадзе (Хонели)...................... 280 *
Памяти Полонскаго............................287
Захарьинъ....................................298
А. И. Урусовъ и Г. А. Джаншіевъ..............308
Верди........................................318
Генрихъ Семирадскій и „Дирцея* ..............326
А В. Амфитеатровъ. XXXV.
Свѣтъ и сила.
А. В. Амфитеатровъ. XXXV.
Г ерценъ.
Читаю въ русскихъ газетахъ объявленія о вы-
ходѣ въ свѣтъ полнаго собранія сочиненій Алексан-
дра Ивановича Герцена1. Ну, въ полноту собра-
нія не очень-то вѣрится, а все-таки, — «какой, съ
Божіей помощью, оборотъ изумительный!», и ка-
кую быструю эволюцію переживаетъ Россія, за-
воевывая новые прогрессивные пути и воскрешая
старыя прогрессивныя преданія! Всего пять лѣтъ
тому назадъ, въ трвдцатилѣтнюю годовщину кон-
чины А. И. Герцена, лишь одна петербургская га-
зета (покойная «Россія») осмѣлилась наполнить
очередной нумеръ статьями, посвященными памяти
великаго публициста, за что и подверглась жесто-
кому выговору въ цензурномъ вѣдомствѣ. Впро-
чемъ, не могу — съ другой стороны — умолчатъ
о странномъ разговорѣ ех оИісіо, который я имѣлъ,
за годъ передъ тѣмъ (въ 1899 г.), въ томъ же цен-
зурномъ вѣдомствѣ, съ тогдашнимъ начальникомъ
главнаго управленія по дѣламъ печати, М. П. Со-
ловьевымъ. Это былъ человѣкъ странный, суровый
и страшный для періодической печати; онъ гналъ
ее систематически, съ твердымъ убѣжденіемъ и съ
1 Сочиненія А. И. Герцена, въ 7 томахъ. Изд. Павленкова. 1905 г.
Ц. 12 руб.
1*
4
Свѣтъ И СИЛА.
полною откровенностью. Болѣзненно настроенный,
но острый и какъ бы чѣмъ-то издавна озлоблен-
ный умъ, мистическій образъ мыслей и соотвѣт-
ственное, крайне своеобразное, схоластическое
образованіе дѣлали его лютымъ врагомъ демокра-
тической современности, опаснѣйшее орудіе кото-
рой онъ усматривалъ въ ежедневной прессѣ. На-
оборотъ, къ книгѣ М. П. Соловьевъ питалъ ува-
женіе и не имѣлъ ни политическаго страха, ни по-
литической ненависти. Всякій разъ, что я — че-
ловѣкъ газетнаго дѣла — долженъ былъ видѣться
и объясняться съ М. П. Соловьевымъ, я чувство-
валъ себя предъ врагомъ принципіальнымъ, безпо-
щаднымъ, неотступнымъ, почти механическимъ.
Упрямо и мрачно твердилъ онъ свою излюбленную
инквизиторскую идею:
— Моя цѣль — выжить изъ періодической пе-
чати духъ своеволія и сократить число существую-
щихъ газетъ до тпіпітит’а. Газета —• ядъ. Га-
зета — орудіе демократическаго невѣжества. Она
взбалтываетъ и развращаетъ мозги. Она отучаетъ
читать, мыслить, образовываться. Она создаетъ
грамотную толпу. Она отняла у общества книгу.
Пишите книги. Я ничего не имѣю противъ книгъ.
Тѣ самыя идеи, за которыя я закрою газету, я спо-
койно пропущу въ книгѣ. Потому что книга идетъ
въ настоящую мыслящую публику, а не въ толпу.
Книга — монументъ мысли. Собственно говоря,
вредныхъ книгъ нѣтъ. Я стою за самый снисходи-
тельный пропускъ въ публику серьезной, талант-
ливо написанной книги. Если бы это дѣло всецѣло
зависѣло отъ одного меня, я разрѣшилъ бы къ
обращенію рѣшительно всякую толстую книгу и,
тѣмъ болѣе, многотомныя работы ...
Герценъ.
5
— Такъ вотъ, ваше превосходительство, — за-
мѣтилъ я, злой, измученный безсиліемъ споритъ съ
этою обидною и властною проповѣдью непоколе-
бимо убѣжденной тенденціи, — такъ вотъ, вы бы
намъ Герцена разрѣшили, наконецъ, — а? Мы
такъ давно его дожидаемся...
Соловьевъ язвительно устремилъ на меня свой
одинокій, здоровый глазъ и возразилъ невозму-
тимо:
— Герцена? Я не имѣю ничего и противъ Гер-
цена. Павленковъ обращался ко мнѣ, — я отвѣ-
чалъ, что согласенъ. Дѣло споткнулось и затор-
мозилось въ министерствѣ, наверху... Тамъ къ
нему — мистическій ужасъ ... стихійное предубѣ-
жденіе ...
И онъ неопредѣленно махнулъ рукою.
Итакъ, мистическій ужасъ разсѣялся, стихійное
предубѣжденіе пало. Полувѣковой изгой, Герценъ
обратно перешелъ русскій рубежъ и, хотя въ ды-
рахъ, прорѣхахъ и заплатахъ, но — однимъ лите-
ратурнымъ классикомъ первой величины стало
больше въ нашемъ отечествѣ, слишкомъ небога-
томъ сильными публицистическими талантами и
громкими публицистическими именами.
Несмотря на дыры, прорѣхи и заплаты, несмо-
тря на слишкомъ запоздалое свое явленіе большой
русской публикѣ, Герценъ, конечно, будетъ при-
нятъ въ Россіи съ распростертыми объятіями, съ
энтузіазмомъ уже на вѣру и, — что лучше все-
го, — на вѣру не тщетную: она получитъ воз-
награжденіе щедрое и прекрасное. Будемъ искрен-
ни и откажемся отъ идолопоклонства! Нѣтъ пу-
блицистики, которая бы не старѣла, нѣтъ трибу-
новъ, которые бы не линяли въ потомствѣ своими
6
Свѣтъ и сила.
яркими перьями, ослѣплявшими современниковъ
до гипноза непогрѣшимости. Нѣсколько лѣтъ
тому назадъ, кажется, все при томъ же Со-
ловьевѣ, Павленковъ получилъ право переиздать
сочиненія Д. И. Писарева: имя — запретное,
какъ Герценъ, и, въ своемъ родѣ, не менѣе гром-
кое. Первое изданіе Писарева Павленковымъ
было расхватано публикою чуть ли не въ одинъ
день, но второго не понадобилось: вѣкъ уже
слишкомъ опередилъ публициста, пролежавшаго
подъ спудомъ двадцать пять лѣтъ, — Писаревъ въ
русской мысли остался позади — человѣкомъ про-
шлаго: блестящимъ памятникомъ личнаго таланта
и интересной культурной эпохи, но уже не учите-
лемъ, не пророкомъ. А время нуждалось въ про-
рокахъ и учителяхъ. Ни у Добролюбова, ни у Чер-
нышевскаго, ни у Михайловскаго, ни у Шелгунова
нѣтъ недостатка въ страницахъ, клонящихъ чита-
теля въ 1905 году на сонъ и зѣвоту по причи-
намъ — неизбѣжнымъ, но отъ авторовъ не зави-
сящимъ: ихъ интересъ, соль, задній и междустроч-
ный смыслъ съѣло время. «Что дѣлать» для насъ
полно архаическими наивностями, вызывающими
улыбку, и откровенія старика Бѣлинскаго слиш-
комъ часто — лепетъ въ дѣтской: тотъ голосъ
первопробужденнаго и первобытнаго общественнаго
сознанія, который, по пословицѣ, глаголетъ истину
устами младенцевъ.
Вотъ эта-то публицистическая угроза — уста-
рѣлости — и не страшна Герцену, несмотря на то,
что онъ предстанетъ Россіи почти столѣтнимъ ста-
рикомъ по возрасту человѣческому и добрыхъ се-
ми; гсяти лѣтъ по возрасту литературному. Она
ог. ’гна только для юныхъ произведеній Искандера,
Герценъ.
7
появлявшихся еще въ Россіи, до эмиграціи автора,
и, въ особенности, для его беллетристики. Здѣсь
устарѣло все: языкъ, типы, ситуаціи, литературные
пріемы. «Кто виноватъ» жестоко разочаруетъ чи-
тателя, подготовленнаго къ восторгамъ громкимъ
именемъ романа, десятки лѣтъ окутаннаго тайною,
и даже интересъ доктора Крупова окажется ниже
его славы. Все это — беллетристика до Тургенева,
что для насъ почти равносильно — до потопа.
Герценъ не имѣлъ беллетристическаго таланта, и
въ повѣстяхъ его хороши и значительны только тѣ
страницы, гдѣ онъ, отбрасывая въ сторону услов-
ныя требованія старинной художественности и тра-
дицій «хорошаго литературнаго вкуса», даетъ пол-
ную свободу могучей силѣ своего публицистиче-
скаго ума и покоряетъ читателя неотразимой ло-
гикѣ своихъ блестящихъ силлогизмовъ. Съ этой
точки зрѣнія, для любителей мастерской діалекти-
ки и изящныхъ построеній будутъ интересны даже
такіе, въ общемъ, отжившіе свой вѣкъ почтенные
ветераны общественной мысли, какъ, напр., «Дилле-
тантизмъ въ наукѣ» и т. п. Возвращаясь къ белле-
тристикѣ Герцена, надо резюмировать такую фор-
мулу: умная, разсудочная, убѣжденно тенденці-
озная, она прекрасна всюду, гдѣ Герценъ — соці-
альный учитель, и слаба всюду, гдѣ онъ пробуетъ
быть художникомъ. Герценъ — одинъ изъ самыхъ
блестящихъ стилистовъ русской литературы, но
только не въ беллетристикѣ. Здѣсь его слогъ ли-
шенъ оригинальности, скованъ рабскою подража-
тельностью то Пушкину, то Гоголю. По языку,
«Кто виноватъ» — въ лучшемъ случаѣ — совре-
менникъ, но довольно неудачный, «Пиковой дамы»
и на много лѣтъ отсталъ отъ изящной свободы,
8
Свѣтъ и сила.
силы, мѣткости и глубокаго паѳоса «Героя нашего
времени».
Говорилъ онъ лучше, чѣмъ писалъ:
Оно и хорошо, — писать не время былоі —
характеризовалъ Некрасовъ Грановскаго, одно-
го изъ значительнѣйшихъ культурныхъ сотрудни-
ковъ Герцена, кончившаго жизнь, впрочемъ, въ
остромъ идейномъ разрывѣ съ послѣднимъ: Гра-
новскій, хотя и западникъ, шелъ впередъ, покуда
не уперся въ рубежъ идеалистическаго міросозер-
цанія и — остановился стоять на немъ, какъ чело-
вѣкъ, не смѣющій переступить порога, а Герценъ
съ Огаревымъ порогъ нетерпѣливо перешагнули и
пошли къ новымъ матеріалистическимъ свѣтамъ —
впередъ и впередъ, слѣдуя за неудержимымъ рос-
томъ западной позитивной науки. Эта сцена —
идейной ссоры и нравственнаго разрыва съ Гранов-
скимъ — одна изъ самыхъ сильныхъ и глубокихъ
въ «Быломъ и Думахъ»: она потрясаетъ вдумчи-
ваго читателя трагизмомъ страстной отвлеченно-
сти, которая была такъ свойственна нашимъ дѣ-
дамъ и которой такъ мало у внуковъ. Это — столк-
новеніе не житейскихъ людей, но цѣлыхъ міровоз-
зрѣній, поглотившихъ въ себя живыя индивидуаль-
ности; это — катастрофа въ Платоновомъ мірѣ
идей.
Характеристика «говорилъ онъ лучше, чѣмъ
писалъ» относится и къ Герцену въ томъ подгото-
вительномъ періодѣ дѣятельности, который онъ
скитальчески отбывалъ въ Вяткѣ, Владимірѣ, Нов-
городѣ, Петербургѣ и подмосковномъ Соколовѣ то
ссыльнымъ, то поднадзорнымъ литераторомъ-за-
падникомъ съ завязаннымъ ртомъ. Прямо порази-
Герценъ.
9
тельны колоссальный ростъ и быстрое даже не раз-
витіе, а бурное стремленіе впередъ Герценова та-
ланта, какъ скоро онъ очутился въ Европѣ, въ усло-
віяхъ свободнаго слова и свободной прессы. Между
Герценомъ въ русскомъ періодѣ творчества и Гер-
ценомъ заграничнымъ, Герценомъ «Съ того бере-
га», «Былого и Думъ», «Полярной Звѣзды» и «Ко-
,юкола» — такая широкая пропасть, что, не знавъ
біографіи Александра Ивановича, можно бы поду-
мать, будто она создавалась десятками лѣтъ. Твер-
дая опредѣленность его общественно-политической
программы, — вспыхнувшей шиллеровскимъ огнемъ
еще въ пятнадцатилѣтнемъ мальчикѣ, который на
Воробьевыхъ порахъ въ Москвѣ, рука-въ-руку съ
такимъ же шиллеровскимъ отрокомъ Огаревымъ,
далъ подъ открытымъ небомъ «Аннибалову клятву»
посвятить жизнь освобожденію русскаго народа
отъ проиэволовъ обветшалаго, военно-полицейска-
го, крѣпостного государства, — облеклась теперь
въ красоту несравненной ясности и силы слова, въ
ослѣпительный блескъ сатирическаго огня, въ глу-
бокую и трогательную музыку тяжело выстрадан-
наго паѳоса. Герценъ — отецъ и основатель рус-
ской художестве.іной публицистики. И — какъ
Пушкинъ въ стихѣ и Глинка въ мелодіи — онъ
остается до сихъ поръ не только не превзойден-
нымъ, но и ни разу не достигнутымъ образцомъ
вдохновеннаго риторства перомъ по бумагѣ, «чер-
нымъ по бѣлому», къ которому вотъ уже пятьде-
сятъ лѣть стремятся и русская передовая статья и
русскій фельетонъ. Кто изучалъ исторію искус-
ства, знаеть, что школа Микель Анджело отлича-
ется отъ твореній самого Микель Анджело преуве-
личеніями мускулатуры, такъ что иногда фигура
10
Свѣтъ и сила.
кажется вздутою опухолями и шишками, при томъ
въ самомъ странномъ и неожиданномъ размѣщеніи.
Причина разницы въ томъ условіи, что Микель Анд-
жело зналъ и неутомимо изучалъ анатомію и, су-
рово подражая ея законамъ, переносилъ въ искус-
ство наблюденія живой природы; послѣдователи же
его, въ благоговѣйномъ восторгѣ къ геніальному
таезіго, анатомію забросили и, вмѣсто живого тѣ-
ла, изучали могучія мраморныя тѣла, сотворенныя
вдохновеніями отца школы. Нѣчто аналогическое
наблюдается и въ русскихъ подражателяхъ Герце-
на: всѣмъ имъ безъ исключенія недоставало глу-
бокаго и страдальческаго знанія анатоміи русской
жизни, которое унесъ съ собою за рубежъ великій
изгнанникъ. И — хотя за тридцать пять лѣтъ, от-
дѣляющихъ насъ огь смерти Александра Ивано-
вича, «подъ Герцена» рядились многіе, — Герценъ
не повторился.
Жизнь Герцена слагалась такъ бурно, страст-
но, мучительно-безпокойно, что, вникая въ стра-
ницы «Былого и Думъ», читатель бываетъ сперва
изумленъ, а потомъ, неизбѣжно, глубоко умиленъ
и тронутъ неисчерпаемою бездною добродушія, ка-
кою пропитаны всѣ личныя воспоминанія этой гран-
діозной книги — «царицы автобіографій». Все свое
негодованіе, всю муку горькихъ словъ, все пламя
слезъ и проклятій Герценъ, какъ великодушный
богачъ, — безъ остатка для себя, — тратитъ на
общественно-политической аренѣ. Въ домаш-
немъ обиходѣ онъ обращается къ этимъ оружі-
ямъ лишь тогда, если его личная бѣда или горе яв-
ляются роковымъ результатомъ политическаго
строя, который онъ расшатываетъ. Таковъ, на-
примѣръ, потрясающій эпизодъ болѣзни Натальи
Герценъ.
11
Александровны въ Петербургѣ, — она недавно ро-
дила и кормила, когда Александръ Ивановичъ, вне-
запно и совершенно безпричинно, получилъ вы-
зовъ къ грозному Дубельту; вызовъ былъ сдѣланъ
въ самой грубой и шумной формѣ, — молодая
женщина перепугалась до полусмерти, и результа-
томъ были тяжелый недугъ ея самой и кончина ре-
бенка. Черный призракъ этихъ страшныхъ дней
преслѣдовалъ и угнеталъ Герцена всю жизнь до
гробовой доски. Но, вообще-то, трудно вообра-
зить характеръ болѣе счастливаго устройства, бо-
лѣе бодрой, выносливой и жизнерадостной фило-
софіи, чѣмъ природа послала Герцену. Онъ въ ли-
тературѣ нашей — самый типическій представи-
тель того личнаго оптимизма, что лежитъ, какъ
благодѣтельная закваска, въ глубинѣ нашей вели-
корусской натуры, помогая русскимъ людямъ
улыбаться и шутить даже на дыбѣ, какъ Кикину,
и въ мукѣ смертной, какъ Стенькѣ Разину. Гер-
ценъ вошелъ въ жизнь съ шиллеровскою одою
«Къ радости» на устахъ и пронесъ этотъ востор-
женный гимнъ о достоинствѣ человѣка и прелести
человѣческаго существованія до могилы, сквозь де-
сятки лѣтъ испытаній и разочарованій, семейныхъ
драмъ и бѣдъ, разрывовъ, потерь. «Онъ въ этотъ
міръ пришелъ, чтобъ видѣть солнце» и разгонять
тучи, которыя мѣшаютъ солнцу свѣтить для че-
ловѣчества. Тучи, сгущавшіяся вокругъ него са-
мого, онъ принималъ съ веселымъ и гибкимъ стои-
цизмомъ «испанскаго дворянина», оправляясь отъ
личныхъ несчастій, — извините за вульгарное
сравненіе! — съ быстротою и устойчивостью хо-
рошо уравновѣшеннаго Ваньки-встаньки.
— Я, ваше высокоблагородіе, человѣкъ легкій,
12
Свѣтъ и сила.
а то бы мнѣ и не жить! — говоритъ Гришка-порт-
ной въ очеркѣ Щедрина. Природа милосердна:
исторія создала русскому человѣку столь неснос-
ныя условія существованія, что понадобился пси-
хологическій коррективъ — и выработалась сто-
лѣтіями та упругая русская «легкость», что оди-
наково помогаетъ жить и геніальному, блестящему
Герцену, и захудалому Гришкѣ-портному. И, ко-
гда изъ характера русскаго человѣка безпощад-
ная жизнь успѣваетъ вытянуть насосомъ своимъ
эту спасительную «легкость»., Гришка-портной
прыгаетъ съ колокольни, Александръ Пушкинъ
идетъ умирать отъ пули Дантеса, Глинка спива-
ется, Гоголь заключается въ мрачный, самоужа-
сающій мистицизмъ, замѣняя, какъ суррогатомъ,
смерть физическую нравственною смертью за-
живо ...
Герцена спасло отъ трагедіи русскаго таланта,
съ истощенною «легкостью», огромное поле поли-
тической борьбы, наполнившей завидною цѣлесо-
образностью всѣ дни его пестрой жизни. Наблюдая
Герцена, какъ частнаго человѣка, и Герцена въ
дѣятельности, вы убѣждаетесь, что онъ, въ своемъ
родѣ, Янусъ двуликій. Всю свою мягкую «безха-
рактерность» онъ оставлялъ дома, а на обществен-
ную арену выносилъ характеръ — боевой, несо-
крушимый, упругій, какъ толедскій клинокъ.
Быть можетъ, тутъ имѣла значеніе примѣсь гер-
манской крови, унаслѣдованной Герценомъ отъ ма-
тери. Въ частномъ быту Герцена проскальзывали
атавистическія черточки стараго барскаго рода
Яковлевыхъ, которыхъ послѣднее вельможное по-
колѣніе — своего отца, дядю-«Сенатора» и дядю-
«Химика» — Александръ Ивановичъ увѣковѣчилъ
Герценъ.
13
въ первыхъ частяхъ «Былого и Думъ». Въ поли-
тикѣ — онъ тотъ живой, практическій, свѣтлого-
ловый и, какъ по рельсамъ, прямо и смѣло катя-
щійся Штольцъ, котораго Гончаровъ ставилъ въ
урокъ и укоръ русскимъ Обломовымъ, но Штольцъ
•исправленный гуманизмомъ самой івысокой, тон-
кой, теплой и изящной красоты, Штольцъ, весь
сотканный изъ любви къ свободѣ, правдѣ и благу
человѣчества.
Выше я говорилъ, что Герценъ не былъ худож-
никомъ-беллетристомъ. Его острый и трезвый умъ
былъ лишенъ элемента выдумки, — онъ не любилъ,
не умѣлъ, скучалъ возводить въ перлъ творенія
отвлеченные художественные замыслы. Въ одномъ
своемъ предисловіи онъ самъ говоритъ: «Этой по-
вѣсти суждено остаться неконченною, потому что
я утоатилъ простодушіе, необходимое, чтобы ее
написать». Но никто въ русской литературѣ не
умѣлъ, ярче Герцена, описать, разсказать и за-
ставить прочувствовать дѣйствительность, никто
не далъ столько художественныхъ историческихъ
картинъ, полныхъ одновременно психологической
правды Веласкеза и романтической красоты Дела-
круа. Никогда не прекрасенъ такъ Герценъ, какъ —
преклоняясь предъ героемъ свободы и создавая
ему пламенный апоѳеозъ. Его Гарибальди, Мадзи-
ни, Ворцель, Орсини, семья Фохтовъ, Прудонъ —
бронзы, отлитыя для вѣчности, и принадлежатъ
не одной русской, но всемірной литературѣ. Изъ
всего, что мнѣ случалось читать о Гарибальди, Гер-
ценово описаніе его лондонскихъ дней несомнѣнно
остается на первомъ мѣстѣ — по огню, искренно-
сти, благородству, смѣю выразиться: по святости
энтузіазма. Таковы же и русскіе портреты Гер-
14
Свѣтъ н сила.
ценовой кисти: Бѣлинскій, Вадимъ Пассекъ, Стан-
кевичъ, Кирѣевскіе, Константинъ Аксаковъ, Гра-
новскій. Герценъ — одинъ изъ немногихъ мемуа-
ристовъ, умѣвшихъ разсказать свою жизнь не въ
личной, себялюбивой исповѣди, но въ живыхъ ли-
цахъ. «Былое и Думы» — непрерывное дѣйствіе,
съ кинематографическою смѣною новыхъ и но-
выхъ актеровъ, изъ которыхъ каждый — цѣльно
и мастерски воплощенный типъ. Отъ Бенкендор-
фа до сторожа на прусской таможнѣ, отъ Бакуни-
на до трактирщика въ вольномъ Фрибургѣ — всѣ
вылѣплены съ одинаковымъ искусствомъ, съ силою
правдоподобія и экспрессіи, поразительныхъ въ
такомъ быстромъ и размашистомъ творчествѣ.
Когда общественная жизнь вызываетъ Герцена
къ протестамъ негодованія, ненависти, презрѣнія,
онъ страшенъ: онъ, если не убиваетъ на смерть,
то клеймитъ до гроба и за гробомъ — на вѣка
вѣчные, покуда жива исторія, и человѣчество слы-
шитъ ея голосъ. Гоголь, въ крикахъ и хохотѣ
отчаянія, написалъ ужасный общій фонъ —• пусты-
ню «Мертвыхъ душъ» и «Ревизора», гдѣ, какъ
Агарь, задыхалась дореформенная Россія. Герценъ
докончилъ картину Гоголя, написавъ на его фонѣ
историческія фигуры эпохи. Когда Герценъ гово-
ритъ о царствованіи императора Николая I, вы
чувствуете въ немъ фантастическій ужасъ вдох-
новеннаго Гойа, — онъ окруженъ воспоминаніями,
какъ отвратительнымъ хороводомъ вампировъ,
вѣдьмъ, кривляющихся привидѣній, и — чтобы ра-
зогнать ночное дикое сонмище — гнѣвно и стра-
стно бьетъ въ «Колоколъ», — да сгинетъ шабашъ
мрака и да возсіяетъ свѣтлый день! Ѵіѵоз ѵосо,
тогіиоз ріап^о, —• этотъ девизъ средневѣковаго
Герценъ.
15
колокола примѣнялъ Герценъ къ своему знамени-
тому журналу. Онъ могъ бы договорить девизъ
до конца: «іиісига ігап&о» — «зову живыхъ, опла-
киваю мертвыхъ и сокрушаю молніи». Потому
что — кто Же сокрушилъ больше молній и раз-
сѣялъ больше черныхъ грозовыхъ тучъ надъ го-
ловою русскаго общества, чѣмъ Герценъ въ «По-
лярной Звѣздѣ» и «Колоколѣ»? И одною изъ этихъ
разсѣянныхъ тучъ была великая, всѣ четыре сто-
роны русскаго міра омрачавшая, туча крѣпостно-
го права. Не мало добрыхъ топоровъ рубило по
стволу этого заклятаго, многовѣкового дуба, но
топоръ Герцена былъ самый острый и рубилъ
всѣхъ глубже въ корень. Конечно, Герценъ —
одинъ изъ главнѣйшихъ виновниковъ освобожде-
нія крестьянъ съ землею. «Колоколъ» былъ на-
стольнымъ у Я. И. Ростовцова, въ немъ искалъ"
справокъ по крестьянскому вопросу императоръ
Александръ Николаевичъ — государь, къ которо-
му въ 1858 году соціалистъ Герценъ обратился —
нѣсколько преждевременно! — съ знаменитымъ
воплемъ: «Ты побѣдилъ, Галилеянинъ!» Отношенія
Герцена къ личности императора Александра II,
рѣзко колебавшіяся въ соотвѣтствіи барометри-
ческимъ скачкамъ неустойчиваго «царствованія по-
луреформъ», болѣе чѣмъ любопытны и достойны
самаго тщательнаго изученія, и время изученія
теперь — съ освобожденіемъ Герцена изъ-подъ
цензурнаго спуда — наконецъ, наступаетъ.
Изъ-за рубежа, опальный, воспрещенный даже
къ упоминанію имени, изгой умѣлъ стать и быть
государственною силою. Со звономъ «Колокола»
почтительно считались рѣшительно всѣ русскія
правительственныя и общественныя учрежденія и
16
Свѣтъ и сила.
пружины пятидесятыхъ и шестидесятыхъ годовъ.
Извѣстно, какъ императоръ Александръ Николае-
вичъ опредѣлилъ разницу между Герценомъ и Дол-
горукимъ, издателемъ другой заграничной газеты
«Будущность»: «Долгорукій только ругается, а
Герценъ часто даетъ намъ дѣльныя мысли». Все
свое вліяніе на русскую публику Герценъ про-
игралъ покровительствомъ польскому возстанію
1863 года. Дозрѣвъ самъ до отрицанія всѣхъ ис-
торически вырощенныхъ, искусственныхъ граней
человѣчества, во имя івсемірнаго гражданскаго со-
юза расъ, племенъ и народовъ, онъ не разсчиталъ,
что Россія еще не доразвилась до той же точки
зрѣнія космополитическихъ свободы, равенства,
братства, — и нашелъ камень преткновенія въ на-
ціонализмѣ, искусно пробужденномъ въ тогдаш-
немъ обществѣ усиліями и талантомъ другого зна-
менитаго русскаго публициста — М. Н. Каткова.
Послѣдній, въ то время, только что свернулъ съ
пути прогрессивно-обличительнаго на путь реак-
ціи и усердствовалъ въ ней со всѣмъ рвеніемъ фа-
натическаго неофита.
Съ другой стороны, не угодивъ на массы націо-
налистически настроеннаго средняго читателя поль-
скимъ вопросомъ, Герценъ, — по долгому отсут-
ствію своему изъ Россіи, къ тому же рѣзко измѣ-
ненной переломомъ александровскихъ реформъ,—
неожиданно для себя, оказался и на лѣвомъ флангѣ
въ арьергардѣ общественнаго движенія. Диктату-
ра передовой мысли ушла отъ него къ редакціямъ
«Современника» съ Добролюбовымъ и Чернышев-
скимъ и «Русскаго Слова» съ Писаревымъ и Зай-
цевымъ. Русскіе революціонеры и въ отечествѣ и
за рубежомъ были недовольны лондонскимъ из-
Герценъ.
17
гнанникомъ, съ обычнымъ ему трезвымъ здраво-
мысліемъ отвергавшимъ крайніе планы, для кото-
рыхъ русское общество въ то время, дѣйствитель-
но, далеко еще не было готово, даже въ наиболѣе
интеллигентныхъ слояхъ своихъ, въ пользу ре-
формъ, возможныхъ и назрѣвшихъ по времени.
Герценъ очутился въ немилости даже у молодежи.
На него сыпятся обвиненія въ старости, въ непо-
ниманіи новой русской жизни, въ постепеновщинѣ,
въ барствѣ и — наконецъ — двумя-тремя сомни-
тельными личностями пускаются скверныя сплетни
о его якобы денежной недобросовѣстности. Ко-
нечно, клеветы послѣдняго пункта обвиненія
разбивались вдребезги не только о репутацію Гер-
цена, но и объ его фактическую отчетность, тѣмъ
болѣе, что онъ былъ человѣкъ очень богатый: онъ
много потерялъ чрезъ конфискацію имущества; но
старанія русскаго правительства при Николаѣ I со-
вершенно лишить Александра Ивановича причи-
тающихся ему фамильныхъ доходовъ не имѣли ус-
пѣха, по энергическому противодѣйствію, оказан-
ному парижскимъ Ротшильдомъ; Герценъ очень
смѣшно.разсказываетъ эпизодъ этотъ въ «Быломъ
и Думахъ». Но надо имѣть счастливый, олимпій-
ски свѣтлый, эллинскій характеръ Герцена, что-
бы переносить измѣны и утраты друзей, разоча-
рованія, интриги, предательства, съ его красивымъ
спокойствіемъ, съ его проникновенною снисхо-
дительностью. Однимъ изъ памятниковъ этихъ
драгоцѣнныхъ свойствъ Герценовой натуры оста-
лись воспоминанія А. И. о супругахъ Энгельсо-
нахъ. При всемъ своемъ добродушіи, Герценъ
былъ далеко не слѣпъ по отношенію къ средѣ, его
окружавшей, и не только либеральными деклама-
А. В. Амфитеатровъ. XXXV. 2
18
Свѣтъ и сила.
ціями, но даже и поверхностнымъ либерализмомъ
дѣйствія купить его симпатіи въ крѣпостную за-
висимость было нельзя. О томъ наглядно свидѣ-
тельствуютъ его характеристики Николая Сазо-
нова (полная грустнаго юмора повѣсть о томъ,
какъ одинъ богатый Рудинъ выродился въ нищаго
и пьянаго Обломова), русскаго іезуита Владиміра
Печерина, лондонскихъ рефюжье и фанфароновъ
французской эмиграціи. Строгая святость консти-
туціоннаго уклада Англіи приводила Герцена въ во-
сторгъ. Въ высшей степени поучительны, въ этомъ
направленіи, его статьи о политическихъ дѣлахъ
въ англійскомъ судѣ. Но восторгъ никогда не ослѣ-
плялъ Герцена до паралича критики. Этотъ че-
ловѣкъ былъ врагомъ непогрѣшимыхъ авторите-
товъ, все равно, въ идеяхъ ли, въ учрежденіяхъ
ли, въ дѣятеляхъ ли, въ ближайшихъ ли друзьяхъ.
Онъ нѣжно любилъ Грановскаго, Огарева, Бакуни-
на, но — дружба дружбою, служба службою, и,
когда звалъ голосъ политическаго убѣжденія, онъ
выступалъ противъ друзей своихъ, какъ строгій
обличитель и безпощадный полемистъ.
Великій человѣкъ, въ ѳиміамѣ долгаго культа,
чаете» превращается въ бога на пьедесталѣ, въ свой
собственный монументъ, воздвигнутый по обще-
ственной подпискѣ. Онъ такъ облекается репута-
ціей идейнаго совершенства, что за нею совершен-
но исчезаетъ человѣкъ. Такъ, до самыхъ послѣд-
нихъ лѣтъ, мы имѣли монументальнаго Пушкина,
монументальнаго Бѣлинскаго, монументальныхъ
Гоголя съ Лермонтовымъ, и лишь въ девяностыхъ
годахъ прошлаго столѣтія начались попытки воз-
вратить ихъ изъ условнаго состоянія «бронзовыхъ
мужей славы» въ живую плоть и кровь. Вотъ со-
Герценъ.
19
стояніе, совершенно невозможное для Герцена: его
нельзя поставить въ статуарную позу неподвижна-
го бога не отъ міра сего, — онъ слишкомъ чело-
вѣкъ, всегда, во всемъ земной, близкій, теплый,
осязаемый и живой человѣкъ. Когда его портретъ
виситъ на стѣнѣ, съ нимъ можно разговаривать
мысленно цѣлыми часами, какъ съ любимымъ со-
бесѣдникомъ, какъ съ дорогимъ другомъ, но не
приходитъ желанія запереть его въ божницу. Въ
1901 году я поднималъ вопросъ, нынѣ возобно-
вленный «Сыномъ Отечества», что пора бы рус-
скому обществу перевезти въ Россію прахъ вели-
каго изгнанника и успокоить въ родной землѣ ко-
сти, одиноко зарытыя на старомъ кладбищѣ въ
Ниццѣ. Нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ я посѣ-
тилъ -могилу Герцена и долго вглядывался въ его
статую, воспѣтую Надсономъ. Могила содержится
довольно неряшливо, а памятникъ плохъ, хотя
статуя — будь она иначе поставлена — была бы
хороша. Дѣло въ томъ, что художественный ин-
стинктъ скульптора не позволилъ ему отлить брон-
зоваго Герцена въ сверхчеловѣческіе размѣры, ка-
кихъ требуетъ монументальная перспектива; Гер-
ценъ изображенъ въ естественный ростъ. Но вы-
сокій пьедесталъ скрадываетъ величину фигуры,
и поэтому, когда смотришь на нее снизу вверхъ,
бронзовый Герценъ кажется приземистымъ карли-
комъ. Эта художественная случайность показа-
лась мнѣ глубоко символическою. Она живо пе-
редаетъ то характерное, чѣмъ полонъ былъ жи-
вой и остается полонъ литературный Герценъ.
Нѣтъ въ русскомъ Пантеонѣ великаго человѣка,
который менѣе Герцена требовалъ бы разгляды-
ванія снизу вверхъ и годился бы для этого подо-
2*
20
Свѣтъ и сила.
бострастнаго процесса. Герценъ—писатель-другъ;
онъ ждетъ, чтобы другъ-читатель подходилъ къ
нему вровень. И именно это отсутствіе божествен-
ной позы, это простодушное равенство генія въ
человѣчествѣ со всякимъ, ему внемлющимъ, сы-
номъ земли и дѣлаетъ Герцена такимъ близкимъ,
доступнымъ, понятнымъ и дорогимъ для его чита-
теля.
Въ Герценѣ совсѣмъ нѣтъ той снѣговой безу-
пречности, что дѣлаетъ альпійскія вершины таки-
ми сверкающими и такими холодными. Герценъ
никогда не былъ гордымъ и самодовольнымъ фа-
рисеемъ; онъ спотыкался, онъ падалъ, какъ мы-
тарь, и, какъ мытарь, умѣлъ сознавать свои паде-
нія и искренно въ нихъ каяться. Я люблю его въ
грѣхахъ его, потому что нѣтъ ничего трогатель-
нѣе чувства глубокой, почтительно скорбной, лю-
бящей виноватости, которою онъ окружилъ и обез-
смертилъ нѣжный образъ своей Натальи Алексан-
дровны. Я люблю его въ легкомысленныхъ перехо-
дахъ отъ тяжелаго горя къ рѣзвому веселью, въ
его широкой и мало разборчивой фамильярности,
въ его шампанскомъ, которымъ столько попрека-
ли Герцена пуристы демократіи, въ его неловкихъ
и щекотливыхъ дружбахъ, въ его, какъ сказалъ
Л. Н. Толстой, «постыдныхъ ты», которыхъ у Але-
ксандра Ивановича было врядъ ли -меньше, чѣмъ у
Стивы Облонскаго. Я люблю ею маленькія тщесла-
вія, самодовольство собственнымъ остроуміемъ, ще-
гольство большимъ образованіемъ, странные заго-
ловки и эпиграфы на всевозможныхъ европейскихъ
языкахъ, которыхъ не понимало девять десятыхъ
его публики. Люблю его спѣшныя характеристики
и великодушныя ошибки въ людяхъ, ревнивые ка-
Герценъ.
21
призы и властность дружбъ, комическую слабость
мѣшаться «не въ свое дѣло» и вѣчно истекающіе
отсюда просаки. Люблю въ немъ, словомъ, цѣль-
ность человѣческой натуры, со всѣми ея красота-
ми и слабостями:
Не называй его небеснымъ
И у земли не отнимай!
Да, онъ былъ земля и глубоко понималъ землю.
Подобно Фаусту, онъ отрекся вызывать страшна-
го, отвлеченнаго Макрокосма, інеохватимаго мы-
слью человѣческою, духа міровой системы, и пре-
дался Микрокосму, могучему и практическому ду-
ху земли, въ звѣздной ризѣ, еженощно трепещу-
щей живыми надеждами надъ головами усталаго
человѣчества. Но Герценъ не испугался живого ог-
ня, которымъ дышитъ великій духъ: онъ ринулся
въ этотъ священный пожаръ, какъ страстный лю-
бовникъ пламени, и самъ сталъ — весь пламя! По-
разительны энергія, темпераментъ и строгая цѣле-
сообразность дѣйствій этого человѣка въ слабомъ,
ноющемъ вѣкѣ «лишнихъ людей», которому онъ
принадлежалъ, ікакъ современникъ! Поразитель-
ны чутье и сила, съ какою Герценъ, при огромной
философской начитанности, умѣлъ, однако, не за-
блудиться въ гегеліанскихъ туманахъ, окутавшихъ
русское интеллигентное поколѣніе тридцатыхъ и
сороковыхъ годовъ, отъ кружка Станкевича до
«Гамлета щигровскаго уѣзда» включительно. Гдѣ
другіе благоговѣли — аікіііе ѵегЬа та&ізігі! —
Герценъ критиковалъ; въ томъ, что другіе прини-
мали за цѣль, Герценъ искалъ только средствъ и
ключей къ самостоятельнымъ путямъ и выводамъ.
Такъ — гегеліанство его разрѣшается откровен-
22
Свѣтъ и сила.
нымъ заявленіемъ въ «Дневникѣ», что онъ любитъ
Гегеля лишь въ періодѣ, когда тотъ писалъ «раз-
сужденіе о смертной казни». Замѣчательно, что,
вырастая въ эпоху русскаго байронизма, Герценъ
остался совершенно внѣ вліянія Байрона: его соці-
альный темпераментъ не ужился съ проповѣдью де-
моническаго особнячества, — онъ слишкомъ лю-
билъ и «скверную привычку къ жизни», и «сквер-
ную тварь, называемую человѣкомъ». Его люби-
мымъ лирикомъ былъ Шиллеръ, его любимыми
людьми были Шиллеры соціальнаго дѣйствія, какъ
Робертъ Оуэнъ.
Всякая борьба, какія бы свѣтлыя цѣли ее ни
одушевляли, — въ процессѣ своемъ, — дѣло гру-
бое, потное — слѣдовательно, грязное. Нельзя
выйти съ поля сраженія въ мундирѣ безъ пятныш-
ка и въ свѣжихъ замшевыхъ перчаткахъ. Но есть
въ исторіи борьбы за человѣческій прогрессъ нѣ-
сколько фигуръ, счастливо одаренныхъ такимъ
рѣдкостнымъ благородствомъ натуры, что — хо-
тя онѣ всю жизнь свою отдали битвамъ — копоть,
дымъ, потъ и грязь битвъ пощадили исказить икъ
прекрасные облики своими темными наслоеніями,
точно послѣднія встрѣчали въ этихъ людяхъ ка-
кой-то непобѣдимый реактивъ врожденной чисто-
плотности. Таковы для Италіи Гарибальди и Мад-
зини, въ ближайшее время, Феличе Кавалотти; для
Франціи — Прудонъ; для Германіи — Берне; для
Венгріи — Кошутъ; для Россіи — Бѣлинскій и
Герценъ. Никто, болѣе газетнаго работника, не
въ состояніи оцѣнить все изящество страшныхъ
Герценовыхъ полемикъ, — рыцарство его пріе-
мовъ, богатырскую смѣлость риска, презрѣніе къ
щиту и забралу, убійственную мѣткость ударовъ
Герценъ.
23
и великодушіе къ поверженному противнику. Какъ
всесторонній знатокъ русскаго языка, Герценъ не
стѣснялся фехтовать всѣмъ своимъ словеснымъ за-
пасомъ. Негодованіе часто вызывало въ его устахъ
не только брань, но даже площадную ругань. Раз-
сказывая, напримѣръ, въ «Колоколѣ» 1862 года,
что петербургская полиція, во время студенческихъ
безпорядковъ, поручила обыскъ арестованныхъ
дѣвушекъ — проституткамъ, Герценъ самъ не за-
мѣтилъ, какъ, въ справедливомъ гнѣвѣ, заговорилъ
словами, исключенными изъ академическаго лек-
сикона. Но — этого не замѣчаетъ сгоряча и увле-
ченный читатель: такъ къ мѣсту и вб время раз-
дается этсгь вопль оскорбленнаго гражданскаго
чувства, попраннаго человѣческаго достоинства.
Герцена легко заставить быть грубымъ, рѣзкимъ,
но вульгарнымъ — никогда. Брань облагоражи-
вается въ его устахъ, какъ въ устахъ короля Ли-
ра— проклятія Реганѣ и Гонерильѣ, пересыпанныя
уличными словами и, однако, не смущающія даже
чопорныхъ англійскихъ миссъ: настолько высокъ и
могучъ паѳосъ положенія, такъ понятна нутряная
потребность вопля. Ахъ, когда коршунъ терзаетъ
печень прикованнаго Прометея, трудно ждать, что-
бы мученикъ-титанъ проклиналъ Зевса-гонителя
изысканнымъ языкомъ французскаго маркиза!
Страшнымъ орудіемъ смѣха Герценъ уничто-
жалъ политическихъ враговъ своихъ тѣмъ вѣрнѣе,
что смѣхъ его — свѣтлый смѣхъ. Въ этомъ отно-
шеніи, Герценъ — совершенный антиподъ другого
гиганта русской общественной сатиры, М. Е. Сал-
тыкова-Щедрина, съ его мрачнымъ смѣхомъ-сто-
номъ, смѣхомъ-судорогою, который сверкаетъ,
какъ зловѣщая молнія, и гремитъ, какъ громъ въ
24
Св-ьгь И СИЛА.
нависшей грозовой тучѣ. Сатирическіе удары Гер-
цена — презрительныя улыбки солнца, которое,
замѣтивъ скверное земное явленіе, спѣшитъ освѣ-
тить его и обезвредить, наскоро клеймя и припе-
кая обжигающимъ лучомъ. Истязательный ще-
дринскій «правежъ» — совсѣмъ не въ духѣ и не
въ средствахъ Герцена. Его любимый сатириче-
скій пріемъ •—• короткая шутка, быстрая стрѣла,
злая острота, мѣткая, убійственная кличка. Такъ
раздѣлывался онъ съ людьми и явленіями, вызывав-
шими его презрѣніе. Онъ двумя-тремя словами ря-
дилъ человѣка въ шуты и оставлялъ гулять шу-
томъ на всю жизнь. Такъ, напримѣръ, распоря-
дился Герценъ съ Панинымъ: длинный ростъ и
ограниченныя способности этого сановника дали
ему мишень для самыхъ язвительныхъ антитезъ.
Изъ позднѣйшихъ публицистовъ, сатирическая
краткословность Герцена повторилась всего удач-
нѣе въ Анри Рошфорѣ, но, къ сожалѣнію, знаме-
нитому нѣкогда, а нынѣ совершенно выдохшемуся,
редактору «Ьа Ьапіегпе», «Ь'Іпіга8і§еапЬ> всегда не-
доставало твердой идейной устойчивости и полити-
ческой послѣдовательности своего русскаго пред-
шественника. Тамъ же, гдѣ Герценъ не только
презиралъ, но и ненавидѣлъ, ему становилось не
до остротъ и шутокъ. Онъ забывалъ тогда свой
богатый сатирическій арсеналъ и, давъ волю лири-
ческимъ порывамъ, исходилъ огненными слезами и
гнѣвными криками гражданскаго паѳоса, въ кото-
ромъ у него нѣтъ соперниковъ въ литератудрѣ ни
въ русской, ни въ европейской. Такъ пишетъ онъ
о крѣпостномъ правѣ, о страдѣ декабристовъ, о
мракѣ николаевской Россіи, о Муравьевѣ-Вилен-
скомъ ...
Г ЕРЦЕНЪ.
25
Герценъ — настолько обширный и глубокій
міръ, что говорить о немъ и можно, и хочется
безъ конца, и все не договоришь, и все жаль —
поставить точку, жаль оторваться отъ темы. До
сихъ поръ Герцена въ Россіи знали, какъ святой
и таинственный миѳъ, — немногіе избранные и
сравнительно мало. На русскую печать Герценъ,
поэтому, совсѣмъ не вліялъ. Теперь, когда онъ
становится общимъ достояніемъ, надо ждать, что
его томы вдвинутся въ русское самосознаніе, какъ
огромная соціально-педагогическая сила, какъ вос-
кресшая изъ мертвыхъ, могучая школа политиче-
ской дидактики и полемики. Нужно ли говорить, что
сочиненія Герцена должны сдѣлаться настольными
для каждаго общественнаго дѣятеля и — въ осо-
бенности — для журналиста? Наше поколѣніе, вы-
растающее подъ свинцовымъ гнетомъ семидеся-
тыхъ и восьмидесятыхъ годовъ, не можетъ похва-
литься политическимъ воспитаніемъ. Брошенное
въ дѣятельность послѣ того, какъ было въ корень
испорчено мнимо-образовательнымъ застѣнкомъ
лже-классической системы графа Д. А. Толстого,
оно жило зыбко, неустойчиво, мутно, въ роковыхъ
колебаніяхъ между Ариманомъ и Ормуздомъ, ме-
жду эгоистическими паденіями и инстітктивнымъ
стремленіемъ исцѣлиться и воскреснуть. Быть мо-
жетъ, ни одно русское поколѣніе не нуждалось и
не нуждается въ нравственной дезинфекціи больше,
чѣмъ наше. И врядъ ли есть въ сокровищницѣ рус-
ской культуры другой дезинфекторъ утомленныхъ
и жаждущихъ оздоровленія душъ, болѣе дѣйстви-
тельный, ласковый и деликатный, чѣмъ Герценъ—
этотъ высоко-человѣчный, вровень къ каждому
русскому человѣку пріятельски подходящій другъ-
26
Свътъ и сила.
Герценъ, сильный, какъ богатырь, и слабый, какъ
дитя, сейчасъ мудрецъ, черезъ минуту простакъ,
вчера святой, сегодня грѣшникъ. Никто не умѣ-
етъ дать русскому мечущемуся уму столько заду-
шевнаго, успокоительнаго и ободряющаго къ жи-
зни разговора. Шесть слишкомъ лѣтъ тому на-
задъ, весною 1899 года, я, авторъ этихъ строкъ,
переживалъ тяжелый переломъ общественныхъ и
политическихъ взглядовъ — одинъ изъ тѣхъ обли-
чительныхъ періодовъ прозрѣнья внутрь себя, ко-
гда «открываются зѣницы, какъ у испуганной ор-
лицы», и умъ блѣднѣетъ отъ ужаса ошибокъ и
обмановъ, которыми до тѣхъ поръ жилъ, какъ
безпечною истиною, и голосъ совѣсти неумолчно
вопитъ: «сожги все, чему поклонялся! поклонись
всему, что сжигалъ!» Ахъ, какъ трудно, какъ му-
чительно, какъ оскорбительно трудно переломъ
этотъ переживался... психическая каторга!.. И
онъ пришелъ ко мнѣ — старый, мудрый, простой,
вѣчно молодой, ласково улыбающійся — Але-
ксандръ Ивановичъ, пришелъ всѣми своими двѣна-
дцатью, скверно напечатанными въ Лондонѣ и Же-
невѣ, томами. Пришелъ, успокоилъ, выругалъ,
утѣшилъ, наказалъ, простилъ, указалъ путь .въ
будущее, ободрилъ, благословилъ... О, великій
учитель! дрожитъ сердце и колѣна гнутся, когда
я думаю о духѣ твоемъ! И — если сбудется когда-
нибудь моя мечта, — что прахъ Герцена найдетъ
успокоеніе въ родной землѣ, какъ Косцюшко и
Адамъ Мицкевичъ нашли его на краковскомъ Ва-
велѣ, мое искреннее желаніе: не кладите его въ
какой-либо величественный Пантеонъ — не заклю-
чайте его ни въ одинъ коллективно-погребальный
музей знаменитыхъ мертвецовъ! Пусть спить онъ,
Герцснъ. 27
загробно грезя счастьемъ родной земли, одинокій,
вольный, доступный для каждаго русскаго палом-
ника, какъ спитъ его другъ Джузеппе Мадзини
на высотѣ генуэзскаго Стальено — мертвымъ стра-
жемъ объединенной, свободной Италіи. И пусть
вѣетъ надъ русскою землею изъ великаго гроба
великая жизнь! Герценъ воскресаетъ для Россіи.
Лети же надъ Россіею, мчись надъ просыпающимся
отечествомъ нашимъ, могучій, громкій, звонкій,
дѣятельный неспящій Герценовъ духъ! Стучи въ
двери, въ окна, звони привычною рукою въ вѣче-
вые колокола! Лети! Буди! Зовиі — да воскрес-
нутъ и на Руси тѣ, всемірно торжествующія ны-
нѣ, «права человѣка», въ безупречной и безко-
рыстной борьбѣ за которыя отлетѣлъ ты отъ зем-
ли, измученный, но никогда не побѣжденный, мол-
ніеносный, прекрасно мятежный духъ!..
1905.
Памяти А. И. Герцена.
Сто лѣтъ Герцену — сто лѣтъ гражданствен-
ности русской интеллигенціи, сто лѣтъ роста ея
политической воли и роли. Родившись въ знамена-
тельный моментъ, когда военно-дворянское прави-
тельство оказалось но въ состояніи справиться съ
своими внѣшне-политическими затрудненіями и вы-
нуждено было поклониться обществу и народу о
помощи, безъ которой государство и династія ока-
зывались на краю гибели, — Герценъ, въ полномъ
смыслѣ слова, дитя времени, опредѣляемаго на-
роднымъ терминомъ «послѣ француза». «Фран-
цузъ» въ исторіи русской культуры — великая пе-
регородка, не только хронологическая, но и идей-
ная. Между поколѣніями, отбывавшими свое дѣт-
ство «до француза» и «послѣ француза», лежитъ
глубокая пропасть, непроходимая даже для вели-
чайшихъ дофранцузскихъ умовъ. Изъ нихъ едва
ли не одинъ Пушкинъ умѣлъ шагать черезъ эту
пропасть, да и тотъ — лишь въ грустной мечтѣ,
ликвидируя собственное поколѣніе признаніемъ
своего практическаго безсилія.
Здравствуй, племя
Молодое, незнакомое! Не я
Увижу твой могучій поздній возрастъ,
Когда переростешь моихъ знакомцевъ
И старую главу ихъ заслонишь
Отъ глазъ прохожаго...
Памяти А. И. Герцена.
29
Дѣти «до француза» — Вяземскій, Грибоѣ-
довъ, Чаадаевъ, декабристы. Дѣти «послѣ францу-
за»— Герценъ, Лермонтовъ, Бакунинъ, Гончаровъ,
Катковъ, Тургеневъ, «люди сороковыхъ годовъ».
За исключеніемъ убитаго на дуэли Лермонтова, мы,
дѣтьми, еще застали ихъ старость. Въ видѣ ис-
ключеній дожили до патріархальныхъ лѣтъ и нѣ-
которые изъ «старой главы», то-есть пушкинскаго
поколѣнія, но — въ какомъ видѣ. Ретроградная
старость кн. П. А. Вяземскаго —• плачевнѣйшій
тому примѣръ. И никого въ послѣдующихъ поко-
лѣніяхъ эти дѣти «до француза» не ненавидѣли
такъ сердито и враждебно, какъ ближайшихъ сво-
ихъ преемниковъ — дѣтей «послѣ француза».
Впослѣдствіи Герценъ создалъ культъ декабри-
стовъ. Это было ему необходимо по политиче-
скимъ расчетамъ, но они не были близки ему, а
онъ имъ. Въ послѣднемъ случаѣ, — настолько,
что иные изъ нихъ прямо-таки терпѣть его не
могли и, на старости лѣтъ, отзывались о немъ съ
жестокою запальчивою злобою.
Это естественно. Первое поколѣніе каждаго
вѣка, будь оно хоть семи пядей во лбу, всегда при-
надлежитъ въ значительной мѣрѣ вѣку прошлому:
на немъ, такъ сказать, лежитъ его прощальный
поцѣлуй. «Французъ» приходилъ къ намъ въ Рос-
сію какъ бы для того, чтобы похоронить остатки
русскаго XVIII вѣка, французами же порожденна-
го и воспитаннаго. И могила вѣка осталась раз-
дѣльною чертою между двумя поколѣніями. По ту
сторону остались ученики философствующихъ
эмигрантовъ, лукавыхъ фривольныхъ аббатовъ, ве-
селыхъ даорянъ-атеистовъ, съ религіей изъ Энци-
клопедіи и Пьера Бэйля. По сю — ученики участ-
30
Свить и сила.
никовъ великой демократической революціи, наь
полеоновыхъ солдатъ, разнесшихъ по Европѣ три
цвѣта свободы. Это дѣленіе тогдашнихъ поколѣ-
ній французскимъ вторженіемъ наблюдается не въ
одной Россіи. Возьмите «молодую Германію».
Генрихъ Гейне годами ровесникъ Пушкину. Одна-
ко, если бы намъ надо было примѣрять его идей-
ный возрастъ на русскій уровень, то онъ оказался
бы товарищемъ не Пушкину, но Лермонтову, Гер-
цену, Бѣлинскому, много его младшимъ. Въ это
жгучее время годъ значилъ много, и страна, въ ко-
торую раньше приходила вооруженная революція,
подъ трехцвѣтнымъ знаменемъ и Наполеоновыми
орлами, раньше и выростала идейно и политиче-
ски. Учитывать всю сложность этого явленія здѣсь
не мѣсто и не время: это тема цѣлаго тома. Но
фактъ, что европейское первое поколѣніе начала
XIX вѣка и русское поколѣніе второго десятилѣ-
тія оказались впослѣдствіи единой мысли и единаго
духа, — налицо и не подлежитъ сомнѣнію.
Много блестящихъ и глубокомысленныхъ людей
легло мостами между русскою и европейскою куль-
турою въ теченіе XIX вѣка. Но изъ нихъ мостъ
Герцена несомнѣнно самый значительный, послѣдо-
вательный и стойкій. Значеніе Герцена, въ этомъ
отношеніи, для русскаго человѣка настолько огром-
но, что имя его, какъ выразителя русской куль-
туры, приходится поставить непосредственно слѣ-
домъ за Пушкинымъ и Петромъ Великимъ. Если
послѣдній прорубилъ окно въ Европу, то Герцену
суждено было выломать изъ окна этого рѣшетку,
прибитую къ нему преемниками Петра Великаго.
Выломалъ — и самъ ушелъ, и русское общество
увелъ вонъ изъ мрачной николаевской тюрьмы, въ
Памяти А. И. Герцена.
31
которой обречены были задохнуться въ лапахъ
фельдфебелей, цензоровъ и синодскихъ оберъ-про-
куроровъ остатки вольнаго французскаго духа и
начала пробуждающагося духа славянскаго. Въ
Герценѣ оба эти начала были смѣшаны въ необык-
новенно счастливой пропорціи, даівшей ему впо-
слѣдствіи возможность быть западникомъ безъ
раболѣпства предъ Западомъ и русскимъ безъ за-
носчивости и самовлюбленности славянофиловъ.
Третій элементъ, вошедшій въ его существо вмѣ-
стѣ съ материнскою кровью, элементъ германскій,
подарилъ ему ту логическую основательность, ту
способность къ философской мысли, тотъ талантъ
системы, которыми осерьезился его громадный
умъ и насквозь осмыслилось его блестящее даро-
ваніе. Въ такой мѣрѣ, что даже легковѣснѣйшія,
казалось бы на первый взглядъ, шутки Герцена —
и тѣ, если вдуматься въ ихъ генезисъ, никогда не
«красное словцо». Онѣ входятъ въ систему Гер-
ценовой мысли, какъ пряность въ глинтвейнъ, какъ
соль въ кушанье, — онѣ необходимый острый при-
вкусъ процесса его доказательствъ и не связаны
съ ними механически, не прилѣплены къ нимъ, сло-
воизлитія ради, а составляютъ органически одно
и нераздѣльное цѣлое. Друтое германское начало
въ натурѣ Герцена — романтизмъ — къ великому
счастью Россіи, — проявился въ немъ наилучшею
и полезнѣйшею своею стороною. Если бы Герценъ
обладалъ поэтическимъ даромъ и вообще художе-
ственное начало господствовало бы въ его натурѣ
надъ политическимъ, онъ былъ бы русскимъ Шил-
леромъ. Недаромъ же послѣдній былъ и на всю
жизнь Герцена остался его любимымъ, чаще всего
цитируемымъ, поэтомъ. «Поэзія Шиллера, — го-
32
Свитъ И СИЛА.
воритъ онъ въ «Быломъ и Думахъ», — не утрати-
ла на меня своего вліянія. Нѣсколько мѣсяцевъ
тому назадъ, я читалъ моему сыну Валленштейна,
это гигантское произведеніе. Тотъ, кто теряетъ
вкусъ къ Шиллеру, тотъ или старъ, или педантъ,
очерствѣлъ или забылъ себя. Что же сказать о
тѣхъ скороспѣлыхъ аккіиее Вигзсйеп, которые
такъ хорошо знаютъ недостатки его въ семна-
дцать лѣтъ?» ... Но жизнь русская, когда юно-
шею вступалъ въ нее Герценъ, требовала уже не
поэтовъ, а гражданъ, — и отдавъ недолгую дань
художественнымъ ‘попыткамъ, Герценъ, чутьемъ
генія, находитъ для себя изъ множества возмож-
ныхъ для него путей единственный вѣрный: онъ
остался русскимъ Шиллеромъ, но Шиллеромъ-пу-
блицистомъ.
Герцена нельзя назвать отцомъ русской публи-
цистики, потому что любой историкъ русской ли-
тературы насчитаеть вамъ десятка два болѣе или
менѣе значительныхъ именъ, ему предшествовав-
шихъ, включая сюда и самое вѣское имя — Бѣлин-
скаго. Но Герцену принадлежитъ честь преобра-
зованія русской публицистики — постановки ея
на политическій фундаментъ въ содержаніи и изо-
брѣтенія для нея новаго — удобнаго и общедоступ-
наго, могучаго и внятнаго языка. Въ этомъ отно-
шеніи Герценъ сдѣлалъ для «статьи» столько же,
сколько Пушкинъ для стиха и художественной про-
зы. Онъ снялъ съ русской политической мысли
толстую шелуху облекавшей ее карамзинщины, се-
минарщины и банальной вульгарности. До Герцена
(я разумѣю: до Герцена-эмигранта) — подъ одну
изъ этихъ рубрикъ непремѣнно подходила каждая
русская попытка политическаго слова, если оно
Памяти А. И. Герцена.
33
произносилось по-русски, а не по-французски. До
Герцена-эмигранта русское политическое разсужде-
ніе въ серьезъ — точно ломовая усталая кляча си-
лится вывезти въ гору тяжелый возъ (Надеждинъ,
Чаадаевъ, Кирѣевскій); а русская политическая
шутка — словно отворили двери въ лакейскую и
пахнуло оттуда потнымъ смрадомъ (Сенковскій,
Воейковъ). Потребность въ новомъ журнальномъ
языкѣ — гибкомъ, непринужденномъ, естествен-
но, безъ элемента нарочности, ясномъ, мѣткомъ
и въ то же время не распущенномъ — была насущ-
ная. Десятки писателей пытались удовлетворить ей
и найти этотъ новый языкъ, но онъ не дался ни
Карамзину, ни Шишкову, ни Каразину, ни Мар-
линскому, ни Полевому, ни Булгарину, ни Сенков-
скому, ни Гоголю (несносно напыщенному, какъ
скоро онъ переходить въ теоретическое — воис-
тину ужъ — вѣщаніе), ни Хомякову, ни К. Акса-
кову. Одинъ Пушкинъ зналъ и этотъ секретъ, но
онъ не былъ публицистомъ по натурѣ и привычкѣ
и оставилъ этотъ свой даръ въ забросѣ, лишь нѣ-
сколькими блестящими отрывками показавъ, что
и въ этой области литературнаго языка онъ могъ
бы явиться такимъ же рѣшительнымъ реформа-
торомъ, какъ въ другихъ. Въ офиціальныхъ же
своихъ журнальныхъ выступленіяхъ и онъ рабъ
прошлаго. Обычай писательской нарочности, Ка-
рамзинскаго дѣланнаго тона, и на немъ висѣлъ
свинцовымъ грузомъ; и его яркое слово тянулъ къ
землѣ и затуманивалъ неискренностью выраженій,
придуманностью оборотовъ мутный языкъ-тяжело-
возъ, который иногда, видимо, такъ надоѣдалъ
Пушкину, что онъ предпочиталъ быть сухимъ, какъ
рапортъ, лишь бы уклониться отъ нестерпимой
А. В. Амфитеатровъ. XXXV. 3
34
Свътъ и сила.
условности и скованности прозаической рѣчи то-
гдашняго «хорошаго тона». Прямымъ предтечею
Герцена въ желаніи развязать языкъ русской пу-
блицистической мысли, конечно, является Бѣлин-
скій. Но, сдавленный тисками цензурныхъ усло-
вій, онъ не могъ довести свою творческую рѣчь до
той прозрачности, которую впослѣдствіи нашелъ
Герценъ. Публицистическія тирады Бѣлинскаго ча-
сто затемнены необходимостью, предпочитающею
сказать нѣчто для немногихъ, посвященныхъ въ
секретъ условнаго языка и способныхъ объяснить
его сосѣдямъ, чѣмъ промолчать совсѣмъ нѣмо.
Бѣлинскій зналъ, какъ надо говорить съ массою,
ищущею серьезной общественной мысли, и, посколь-
ку могъ, старался такъ говорить. Но возможно-
то было немного, и успѣвалъ онъ въ томъ, обыкно-
венно, лишь по такимъ поводамъ, которые, въ
овою очередь, своею незначительностью тоже скры-
вали большую идею, какъ ребусъ къ отгадкѣ. Не
угадывалъ цензоръ ребуса, — ну, и торжествуйте,
критикъ и читатель! Угадывалъ, — хорошо, если
только пропадала статья, и редактора не звали къ
собесѣдованію съ «отцомъ командиромъ» Л. В. Дуб-
бельтомъ. Богатства русскаго публицистическаго
языка въ то время прятались въ кружковой бесѣ-
дѣ да въ частной перепискѣ.
Но говорилъ онъ лучше, чѣмъ писалъ.
Оно и хорошо — писать не время было:
Почти что ничего тогда не проходило.
Бывали случаи: весь вѣкъ
Считался умнымъ человѣкъ,
А въ книгѣ глупымъ очутился:
Пропалъ и умъ, и слогъ, и жаръ,
Какъ будто съ бѣднымъ приключился
Апоплексическій ударъ!
Памяти А. И. Герцена.
35
Когда же въ книгахъ будемъ мы блистать
Всей русской мыслью, рѣчью, даромъ,
А не заиками хромыми выступать
Съ апоплексическимъ ударомъ?
Эта тирада изъ некрасовской «Медвѣжьей Охо-
ты» имѣетъ въ виду судьбу Грановскаго — вдохно-
веннаго человѣка, котораго мы имѣемъ полное
право назвать «приглушеннымъ геніемъ», свѣто-
чемъ, спрятаннымъ подъ глиняный горшокъ, ора-
торомъ съ урѣзаннымъ языкомъ. Несчастные, ис-
пытавшіе казнь эту, выучивались впослѣдствіи кое-
какъ лепетать: такъ говорятъ мемуаристы XVIII
вѣка. Подобно тому лепетала и публицистическая
мысль въ эпоху Николая I, какъ скоро вырывалась
она изъ письма и стучалась въ литературу. Жи-
вого слова въ эту эпоху можно искать только въ
письмахъ. Да и то въ тѣхъ, которыя пересылались
съ оказіей, а не по почтѣ.
Человѣкомъ съ урѣзаннымъ языкомъ весьма
долго чувствовалъ себя и Герценъ. Еще въ началѣ
сороковыхъ годовъ его языкъ то и дѣло ищетъ
помощи въ французскомъ и нѣмецкомъ, усыпанъ
чудовищными галлицизмами и германизмами, —
«онъ сдѣлалъ на меня ужасное вліяніе», «человѣкъ
экстремы», «импресіонабельны я натуры», « импо-
сибелыность ума», «абнормальное состояніе», «даръ
лотич еской фасцинаці и», «сюсцентибелъность»,
«гетерогенные элементы», «муску лезный видъ»,
«истинные таланты не теряютъ ничего отъ крика
фамы», «юкстапозиція», «городъ, гдѣ на четыре
мужчины падаетъ одна женщина», «благороднѣй-
шая часть населенія фурнируетъ полицейскихъ чи-
новниковъ», «ему сируется», «вышелъ фродюлезно
на дуэль», «каудинскія фиркулы чувствъ», «спне-
3*
36
Свѣтъ и сила.
теніе», «одѣйствотворять» и т. п. Такавъ воисти-
ну, чудовищный словарь Герцена въ первомъ де-
сятилѣтіи его литературной дѣятельности. Гово-
рятъ — и довольно справедливо, — что чрезмѣр-
ное употребленіе иностранныхъ словъ свидѣтель-
ствуетъ о лѣности мысли. Но откуда же лѣность
мысли могла взяться въ такой дѣятельной головѣ?
Герценъ даетъ намъ на это неоднократные отвѣ-
ты въ своемъ дневникѣ отъ 1842 г. Лѣность мысли
является отъ непроизводительности мысли, по от-
сутствію общенія съ другими, отъ ея запретности,
опъ вынужденной необходимости замкнуть ее въ
самомъ себѣ. Въ себѣ, которому не надо ее пере-
водить на родной языкъ, чтобы понимать и разви-
вать дальше, потому что самъ-то, про себя, ее во
всякомъ звукѣ одинаково чувствуешь и опредѣля-
ешь. Но Герценъ, всегда самоотчетный, не обма-
нывалъ себя: онъ знаетъ, что мутность языка его
существенный недостатокъ, и смѣло говоритъ
какъ о ней, такъ и объ ея основной причинѣ.
«Боже праведный! — восклицаетъ онъ. — Въ
образованныхъ государствахъ каждый, чувствую-
щій призваніе писать, старается раскрыть свою
мысль, употребляя на то талантъ свой, у насъ весь
талантъ долженъ быть употребленъ на то, чтобы
закрыть свою мысль подъ рабски вымышленными
условными словами и оборотами. И какую мысль?
Пусть бы революціонную, возмутительную. Нѣтъ,
мысль теоретическую, которая до пошлости повто-
рялась въ Пруссіи и въ другихъ монархіяхъ. Мо-
жетъ, правительство и промолчало бы, патріоты
укажутъ, растолкуютъ, перетолкуютъ! Ужасное,
безвыходное состояніе!»
Въ концѣ 1844 года Герценъ возвращается къ
Памяти А. И. Герцена.
37
этой мучительной для публициста, можемъ рѣжу-
щей, темѣ:
«Хитрить, искажать мысли, заставить догады-
ваться ... конечно, «это иронія сіег Ьгиіаіеп МасЫ»,
но громкая, открытая рѣчь одна можетъ вполнѣ
удовлетворить человѣка. Упрекаютъ мои статьи
въ темнотѣ несправедливо, онѣ намѣренно затем-
нены. Грустно!»
Что Герценъ имѣлъ основаніе мучиться язы-
комъ своимъ не только по самочувствію, а и по то-
му впечатлѣнію, которое его статьи производили
на «непосвященныхъ», свидѣтельствуетъ интерес-
нѣйшая встрѣча его съ извѣстнымъ астрономомъ
П еревощиковымъ:
«Въ 1844 г., встрѣтился я съ Перевощиковымъ
у Щепкина и свдѣлъ возлѣ него за обѣдомъ. Подъ
конецъ онъ не выдержалъ и сказалъ: «Жаль-съ,
очень жаль-съ, что обстоятельства-съ помѣша-
ли-съ вамъ-съ заниматься дѣломъ-съ, у васъ пре-
красныя-съ были-съ способности-съ».
— Да вѣдь, не всѣмъ же, говорилъ я ему, за
вами на небо лѣзть. Мы здѣсь займемся, на землѣ,
кой-чѣмъ.
—• Помилуйте-съ, какъ-же-съ, это-съ можно-
съ, какое занятіе-съ, Гегелева-съ философія-съ,
ваши статьи-съ читалъ-съ, понимать-съ нельзя-съ,
птичій языкъ-съ. Какое-съ это дѣло-съ. Нѣтъ-съ!
Я долго смѣялся надъ этимъ приговоромъ, то-
есть долго не понималъ, что языкъ-то у насъ то-
гда дѣйствительно былъ скверный, и если птичій,
то навѣрно — птицы, состоящей при Минервѣ».
Перевощиковъ, конечно, былъ правъ только на
половину. Дѣло и съ этимъ языкомъ можно было
дѣлать, но именно развѣ что дѣло небесное, а ужъ
38
Свѣтъ и сила.
никакъ не земное. Того же дѣла, для котораго
предназначенъ былъ судьбою и мечтою А. И. Гер-
ценъ, совсѣмъ нельзя. И вотъ почему, въ 35 лѣтъ,
будучи уже авторомъ «Кто виноватъ», «Доктора
Крупова», «Диллетантизма въ наукѣ» и пр. и пр.,
знаменитый и центральный въ своемъ западниче-
скомъ кругу Искандеръ былъ еще весь впереди,
какъ стилистъ, какъ художникъ образнаго слова.
Истинный литературный дебютъ, который долженъ
былъ навсегда опредѣлить, что такое Герценъ и
какъ онъ умѣетъ говорить, только ожидался и,
хотя чаяли его большимъ, но мало кто вообра-
жалъ всю будущую его іромадаость въ полную ве-
личину.
Проходитъ три года. Герценъ на свободѣ, за-
границею, во главѣ «Вольнаго русскаго книгопеча-
танія въ Лондонѣ». Герценъ авторъ «Съ того бе-
рега», Герценъ «принесъ все на жертву:
Человѣческому достоинству,
Свободной рѣчи-.
Потому что: «Гдѣ не погибло слово, тамъ и
дѣло еще не погибло. За эту открытую борьбу,
за эту рѣчь, за эту гласность — я остаюсь здѣсь;
за нее я отдаю все, я васъ (друзей) отдаю за нее,
часть своего достоянія, а, можетъ, отдамъ и жизнь
въ рядахъ энергическаго меньшинства, «гонимыхъ,
но не низлагаемыхъ»!
И силы, которымъ Герценъ принесъ свою
жертву, отблагодарили его сторицею, развернув-
шись подъ новымъ перомъ его съ такою красотою
и мощью, которыхъ ни прежде, ни послѣ не слы-
хано и не читано на Руси. Публицистическое рус-
ское слово постигла та же судьба, что испытала
Памяти А. И. Герцена.
39
музыка, изящная словесность. То — нѣтъ ни-
кого, хаосъ предпотопный, въ которомъ бродятъ
превообразы, могучіе, но не слыхавшіе еще: «да
будетъ свѣтъ!» И вдругъ сразу — Пушкинъ, Го-
голь съ «Ревизоромъ» и первою частью «Мертвыхъ
Душъ», Глинка съ «Русланомъ». Взвиваются въ
поднебесье и остаются тамъ, какъ недвижныя точ-
ки, опредѣляющія крайнюю границу, которой мо-
жетъ достигнуть національный геній, и затѣмъ —
вотъ — проходитъ цѣлый вѣкъ въ разнообраз-
номъ приближеніи -къ этой громадной высотѣ, ни-
кѣмъ уже, однако, не достигнутой. Такъ и съ Гер-
ценомъ. Въ его лицѣ русская публицистика рас-
крыла все благородство мысли, всю силу, ясность,
логическую красоту, изящество доказательствъ,
блескъ слова, образность, остроуміе, находчи-
вость, глубину чувства и заманчивость кокетства,
на какія только она способна. Опять была поста-
влена точка, до которой — будущее, достигай!
Превосходныхъ публицистовъ Россія и рядомъ съ
Герценомъ, и послѣ Герцена имѣла много. Но Гер-
ценъ не повторился. И не повторится.
Не повторится не потому, чтобы не могъ
явиться талангь, равный Герцену, умъ, столько же
ясный и острый, слово, столь же блестящее и бое-
вое, чувство, такое же яркое и честное. Перене-
сите въ обстановку Герцена М. Е. Салтыкова или
Н. К. Михайловскаго: первый, какъ сатирическій
талантъ, сильнѣе Герцена, второй равенъ Герцену
образованіемъ, способностью къ философскому
обобщенію и вооруженъ, если не Герценовымъ, то,
•во всякомъ случаѣ, весьма острымъ блескомъ мыс-
ли и слова. Не повторится Герценъ просто потому,
что нѣтъ той спеціальной культуры, которая вы-
40
Свѣтъ и сила.
дѣлила перваго Герцена, какъ плоть отъ плоти и
кость отъ костей своихъ, и отправила его, вели-
каго кающагося дворянина, въ эмиграцію, на ве-
ликій и страшный подвигъ: разрушить вольными
таранами «Полярной Звѣзды» и «Колокола» крѣ-
постную военно-дворянскую Россію. Герценъ сдѣ-
лалъ то, чего ждало отъ него отечество. Ждало,
но не поручало ему. Герценъ самъ взялся за руль
общественнаго мнѣнія своей эпохи, это очень важ-
ная черта, основная и рѣшительная въ «герцен-
ствѣ». Онъ начальникъ публицистической гве-
рильи, партизанъ и атаманъ партизановъ, у кото-
раго своя голова и въ дѣлѣ, и въ отвѣтѣ. Онъ
самъ откуда-то взялся, выросъ какъ изъ-подъ
земли на голосъ общественной потребности, никто
его въ «Герцены» (позвольте мнѣ на время сдѣлать
изъ собственнаго имени нарицательное: оно бу-
детъ такъ понятно и выразительно въ своей крат-
кости) не назначалъ. И десятки опытовъ потомъ
показали, что Герценомъ «по назначенію» сдѣ-
латься нельзя. Между тѣмъ, въ той новой, всесо-
словной, демократической Россіи, которая смѣнила
старую, сломленную Герценомъ, всякій новый кан-
дидатъ въ Герцены имѣлъ бы значеніе, вліяніе, силу
и полезный результатъ только въ томъ случаѣ,
если бы онъ явился Герценомъ, именно и дѣйстви-
тельно, по назначенію. То-есть говорилъ бы съ
Россіей не отъ своего лица, или, въ лучшемъ слу-
чаѣ, своего кружка, какъ еще имѣлъ возможность
и право Герценъ, но — какъ уполномоченный
избранникъ большой и вліятельной классовой
группы. Время партизанскихъ войнъ за свободу
прошло. На театрѣ освободительныхъ дѣйствій
движутся великія классовыя арміи. Воспламеняю-
Памяти А И. Герцена.
41
щій пѣвецъ Тиртей въ нихъ — великая сила и по-
требность, но уже не вождь. Онъ долженъ войти
въ ихъ дисциплину, какъ и всякій другой сол-
датъ — рядовой ли, офицеръ ли, генералъ ли арміи.
Если онъ на это не согласенъ, если онъ не пріем-
летъ присяги по формуламъ арміи, если онъ
остается самъ по себѣ, съ своей волей, съ своей
мыслью, съ своимъ планомъ, съ своимъ дѣйствіемъ,
онъ — не солдатъ свободы, а только ея сочув-
ственникъ, въ рѣшительнѣйшемъ случаѣ — воль-
ный стрѣлокъ. Но въ солдатство, хотя бы и сол-
датство свободы, яркая творческая индивидуаль-
ность трудно укладывается. А особнячество воль-
наго стрѣлка въ наше время гораздо труднѣе, чѣмъ
въ эпоху Герцена. Во всѣхъ отношеніяхъ, начи-
ная съ того, что это колоссальная претензія, предъ
требованіями которой оказался практически не-
удовлетворительнымъ, блѣднымъ и безсильнымъ
даже Левъ Толстой, и кончая препятствіями эконо-
мическими. Наслѣднику И. Н. Яковлева, соединясь
съ милліонеромъ Огаревымъ, какъ скоро они увѣ-
ровали въ необходимость своего вольнаго загра-
ничнаго органа, легко было осуществить экономи-
ческую сторону предпріятія собственными же сред-
ствами, не терпя чрезъ то рѣшительно никакихъ
матеріальныхъ лишеній. Но дворянская оппози-
ція — революція богатыхъ собственниковъ — дав-
но вымерла либо сошла на нѣтъ, чрезъ оскудѣніе,
растворилась въ разночинствѣ, соприкоснулась съ
бѣдною демократіей. Въ богатомъ дворянствѣ,
если и есть умственныя силы, то онѣ узкосословны
и, въ себялюбивомъ страхѣ, ретроградны, либо, по
крайней мѣрѣ, тупо-консервативны. А демократи-
ческая революція живетъ міромъ, кормится міромъ
42
Свъть И СИЛА.
и, разумѣется, если она тратить свой мірской ка-
питалъ на печатный органъ, то и органъ этотъ бу-
детъ мірской, пріемлющій индивидуальность, на-
сколько бы ни была она ярка, только какъ служеб-
ную единицу, въ размѣрѣ общаго мірского плана...
А — не удовлетворяетъ тебя послѣдній, не хочешь
ты поставить себя подъ его контроль, воображаешь
быть Герценамъ, воюя въ одиночку, — никто тебѣ
не препятствуетъ: попробуй, милый человѣкъ,
счастья, какъ Герценъ же, за свой счетъ, страхъ и
рискъ. Нечего и говорить, что это совершенно
справедливое разсужденіе, на которое обижаться
никто не можетъ. Но нѣтъ также никакого со-
мнѣнія, что, будучи интеллигентнымъ пролета-
ріемъ, трудомъ добывающимъ хлѣбъ свой, въ оди-
ночку «герценствовать» — тяжелая и разоритель-
ная и изнурительная жертва. Не мало людей при-
вела она на край нищеты и бѣдствій и, все-таки,
безъ большихъ оправдательныхъ результатовъ,
потому что раздвоенная дѣятельность добычника-
пролетарія и публициста въ одиночку полна мучи-
тельныхъ случайностей іи оскорбительныхъ ком-
промиссовъ. Слово, зависящее отъ кредита въ ти-
пографіи съ одной стороны, отъ кредита въ мясной
лавкѣ съ другой, — слово тревожное, больное,
скомканное, недоношенное. Оно говорится на
спѣхъ и какъ-нибудь, потому что — кто знаетъ:
отложи до завтра, и будетъ ли еще у тебя мате-
ріальная возможность сказать его хоть въ такомъ-
то видѣ? Пролетарская революція, сжатая въ ко-
роткій досугъ немногихъ часовъ между работой и
сномъ, должна была поневолѣ принять за правило
экономію слова и, въ суровой дисциплинѣ фактиче-
скихъ доказательствъ, почти совершенно угасить
Памяти А. И. Герцена.
43
фразеологію. Голая, твердо усвоенная, схема-про-
грамма побѣдила красоту бѣгучихъ, чеканныхъ
силлогизмовъ. Вообразите же себѣ Герцена безъ
силлогизма, Герцена безъ фразеологіи! Это —
Пушкинъ безъ стиха, это — Рѣпинъ безъ красокъ.
Но фразеологія требуетъ много времени и у ора-
тора, и у слушателей, а время обусловливается ма-
теріальной обезпеченностью. Герценъ былъ со-
стоятельно независимъ самъ и говорилъ предъ со-
стоятельною и однородною аудиторіей, съ един-
ствомъ которой ему было легко другъ друга пони-
мать. Все это условія чрезвычайно важныя и уже
неповторимыя. Грандіозный публицистическій та-
лантъ — большая часть Герцена, его матеріальная
состоятельность и обезпеченность — часть мень-
шая, но столько же необходимая, чтобы былъ Гер-
ценъ. Въ революціи пролетарской, въ революціи
четвертаго сословія Герцену быть трудно. Неда-
ромъ рознь породы и класса сказалась враждебно
уже въ первыхъ встрѣчахъ стараго Герцена съ
предтечами и начинателями русской пролетарской
революціи. Уже Чернышевскій и Добролюбовъ ка-
зались Герцену ѵегу сіап^егоиз, а Герценъ уже Чер-
нышевскому и Добролюбову — либеральнымъ бари-
номъ, спѣвшимъ свою пѣсню. Недаромъ же, подъ
конецъ жизни, Герценъ разошелся и съ Бакуни-
нымъ, смущенный страшною прямолинейною послѣ-
довательностью, съ которой тотъ вышелъ за кругъ
революціи русской, чтобы очертиться еще болѣе
широкимъ и грознымъ кругомъ революціи міро-
вой. Революціонеръ-публицистъ, по преимуществу
политическій, на Герценовъ ладъ, въ одиночку
упрочившійся, блистательный фразеологъ-разруши-
тель на капиталистическомъ фундаментѣ, могъ бы
44
Сиъть и сила.
быть выдвинуть теперь въ сословную очередь рево-
люціонерства, только свѣжими силами образован-
наго купечества и удачниками изъ свободныхъ про-
фессій. Но крупныя богатства въ послѣднихъ рѣд-
ко сопрягаются съ чистыми руками и лишены слѣ-
довъ авантюры, а купечество въ Россіи не въ ту
сторону смотритъ. Да и освободительное движеніе
русское уже перешагнуло ступень третьяго сосло-
вія и этою маркою народнаго моря уже не взвол-
нуешь, ибо послѣ 1905 года самое красное имя
ея — кадетизмъ, а не безъ претензій на оную жи-
вутъ даже вѣдь и гг. октябристы. Русскій міръ
широко шагнулъ впередъ и идетъ, идетъ... И, если
въ могучемъ маршѣ его звучитъ еще, да и вѣчно
звучать будетъ, Герценова запѣвка, — причиною
тому чудный голосъ и пламенная искренность ве-
ликаго пѣвца, посланнаго сто лѣтъ тому назадъ
родиться на Руси, чтобы научить ее пѣснѣ о сво-
бодѣ. Жизнь, наростая, обгоняетъ Геірценовы пла-
ны и мечты, но она никогда не въ состояніи обо-
гнать Герценова доброжелательства, Герценовой
любви, Герценовой вѣры въ народъ и будущую
Россію.
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ.
х Михаилъ Александровичъ Бакунинъ ровесникъ
Михаила Юрьевича Лермонтова. Одна и та же
эпоха выработала для міра наиболѣе европейскаго
изъ русскихъ поэтовъ и наиболѣе европейскаго
изъ русскихъ политическихъ дѣятелей. Между
ними много личной разницы и еще болѣе типиче-
скаго сходства. Если хотите, Бакунинъ — живое
и замѣчательно полное «воплощеніе той положи-
тельной половины Лермонтовскаго генія, которымъ
опредѣляется его творческое, разрушеніемъ со-
здающее, революціонное значеніе. Въ Бакунинѣ
не было ничего Байроническаго — тѣмъ болѣе на
тонъ и ладъ русско-гвардейскаго разочарованія
тридцатыхъ годовъ. У него не найдется ни одной
черты общей съ тѣмъ Лермонтовымъ, который
отразился въ Печоринѣ и «Демонѣ», но зато онъ
всю жизнь свою прожилъ тѣмъ Лермонтовымъ, ко-
торый создалъ пламя и вихрь «Мцыри». Если по-
зволите такъ выразиться, онъ — Лермонтовъ безъ
эгоистическаго неудачничества и безъ субъектив-
ныхъ тормозовъ; Лермонтовъ, обращенный лицомъ
впередъ, къ революціонному будущему, безъ груст-
ныхъ оглядокъ на прошлое, безъ «насмѣшекъ
горькихъ обманутаго сына надъ промотавшимся
отцомъ»; Лермонтовъ, взятый внѣ современной
46
Свъгь и СИЛА.
дѣйствительности и весь устремленный въ грядущія
поколѣнія, которыя расцвѣтаютъ для него яркими
красными розами безсмертной свободы.
Онъ зналъ одной лишь думы власть,
Одну, но пламенную страсть...
По всей вѣроятности, Лермонтовъ, если бы до-
жилъ до лѣтъ политической зрѣлости, оказался бы
силою революціонною и, быть можетъ, гораздо бо-
лѣе мощною и эффектною, — даже, главное, эф-
фектною, — чѣмъ самъ Бакунинъ. Въ Михаилѣ
Александровичѣ, по безпредѣльной широтѣ души
его и по неизмѣримому добродушію, всегда имѣ-
лось преобширное пространство для шаговъ отъ ве-
ликаго къ смѣшному, чего въ сумрачной, презри-
тельной, скрытной и себялюбивой натурѣ Лермон-
това совсѣмъ не было. Лермонтовъ былъ человѣкъ
съ громадно развитымъ инстинктомъ самосохра-
ненія противъ комическихъ и неловкихъ положе-
ній: качество — для политическаго дѣятеля необы-
чайно важное, изъ первозначущихъ; въ этомъ от-
ношеніи Лермонтову помогла печоринская половина
его характера. Наоборотъ, Бакунинъ родился на
свѣтъ съ полнѣйшею атрофіей способности остере-
гаться и различать возможности своихъ іаих раз.
Въ теченіе сорока лѣтъ своей революціонной прак-
тики онъ только и дѣлалъ житейски, что споты-
кался, падалъ и вставалъ, чтобы опять упасть на
какой-нибудь трагикомически непредвидѣнной кол-
добинѣ, и снова подняться. И все это съ порази-
тельною бодростью никогда не унывающаго само-
сознанія, съ веселымъ хохотомъ надъ собственною
неудачею и съ неукротимою энергіей вѣровать и
дѣйствовать на полѣ проиграннаго сраженія — во
М. А. Бакунинъ, какь характеръ.
47
имя и для лучшихъ временъ. Очутись Лермонтовъ
въ положеніи Бакунина, хотя бы во время несчаст-
ной морской экспедиціи Домонтовича и Лапинскаго
на помощь возставшемъ полякамъ 1863 г., онъ не
выдержалъ бы такого остраго удара по самолюбію
и сдѣлался бы или преступникомъ, убійцею —
мстителемъ за неудачу, или самоубійцею съ угрю-
маго, одинокаго отчаянія. Бакунинъ переварилъ
свинецъ и этой нравственной тяжести. Онъ только
погрызся малую толику съ Огаревымъ и Герценомъ,
а въ особенности съ Герценомъ-младшимъ, Але-
ксандромъ Александровичемъ. Письма друзей къ
Бакунину въ это время, да и вообще при всѣхъ его
безчисленныхъ «провалахъ», замѣчательны по
тону: это посланія не равныхъ къ равному, но
строгихъ, умныхъ, развитыхъ родителей къ талант-
ливому, но слишкомъ живому и легкомысленному
ребенку, который, получивъ самостоятельность,
пользуется ею лишь затѣмъ, чтобы дѣлать вреднѣй-
шія шалости и ломать дорогія игрушки. Бакунинъ
былъ во многомъ виноватъ, но только бакунинское
добродушіе могло снести тотъ тонъ свысока, ка-
кимъ Герценъ и Огаревъ отчитывали его за вины.
Съ Лермонтовымъ одинъ намекъ на подобный тонъ
повелъ бы къ дуэли. «Большая Лиза», какъ звали
Бакунина Герценъ и Мартьяновъ, только слушала
и «утиралась». Именно это выраженіе — «утер-
ся» — употребилъ Огаревъ въ письмѣ своемъ о
ссорѣ Бакунина съ Катковымъ. Мы будемъ ниже
говорить объ этой исторіи. Вообще пассивность
предъ оскорбленіемъ личности, часто даже прямое
непониманіе такъ называемыхъ унизительныхъ по-
ложеній, полное отсутствіе индивидуальнаго само-
любія по буржуазному кодексу — самыя замѣтныя
48
Свъть И СИЛА.
черты бакунинскаго характера, съ перваго раза
странно удивляющія, даже поражающія и, пожа-
луй, шокирующія непривычнаго изучателя. Я не
знаю человѣка, который болѣе Бакунина прово-
дилъ бы въ жизнь ту скептическую и насмѣшливую
теорію о «вопросахъ чести», что такъ неотразимо
убѣдительно и убійственно для этой «условной
лжи» выработала неумолимая лопика Шопенгауэра.
Недаромъ подъ конецъ жизни Бакунинъ восхищался
Шопенгауэромъ и держалъ сочиненія его настоль-
ною книгою. Три четверти переписки своей Баку-
нинъ велъ по женскимъ адресамъ и псевдонимамъ
(Лиза, Анна Калмыкова, синьора Антоніа и т. д.)
и, въ заключеніе житейской карьеры, подписался
«Матреною» подъ обязательствомъ, выданнымъ Не-
чаеву подчиниться его диктатурѣ въ случаѣ, если
бы даже Нечаевъ приказалъ ему дѣлать фальшивыя
бумажки. Конечно, — замѣчаетъ біографъ Баку-
нина, М. П. Драгомановъ, — обязательство было
написано только формы ради, въ примѣръ послу-
шанія для молодыхъ революціонеровъ, и Михаилъ
Александровичъ никогда не сталъ бы дѣлать фаль-
шивыя бумажки. Вотъ тутъ опять огромная раз-
ница съ Лермонтовымъ. Этотъ, напротивъ, если бы
насущное дѣло того потребовало, очень спокойно
фабриковалъ бы фальшивыя бумажки, какъ его
Арбенинъ велъ фальшивую (игру. Но никогда не
далъ бы Лермонтовъ обязательства дѣлать фаль-
шивыя бумажки по чьему-либо приказанію, никогда
не сопнулъ бы свою волю въ дисциплину другого,
никогда не унизилъ бы себя до состоянія «Матре-
ны» или «Большой Лизы». Лермонтовъ — анар-
хистъ по аристократическому бунту выдающейся
личности противъ общества, котораго она выше и
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ.
49
горда сознаніемъ, что выше. Бакунинъ — анар-
хистъ по демократическому сочувствію, анархистъ
ради общества, совершенно пренебрегающій своею
природною возвышенностью надъ его уровнемъ, въ
идейномъ фанатизмѣ справедливости и равенства
готовый обрубить самому себѣ ноги на Прокрусто-
вомъ ложѣ демократіи, съ котораго онѣ, по огром-
ному его росту (и тѣлесному, іи духовному), непо-
корно торчали. Лермонтовъ родился, чтобы стать
властителемъ думъ и царемъ толпы, но при жизни
ему никогда не удалось занять мѣсто и сыграть
роль, соотвѣтствующія его природному назначенію.
Бакунинъ имѣлъ въ своемъ кругу капризныя дикта-
торскія замашки и даже бывалъ нѣсколько разъ
настоящимъ политическимъ диктаторомъ, — въ
Прагѣ, въ Дрезденѣ, въ женевской, какъ тогда вы-
ражались, «интернаціоналкѣ». Но въ дѣйстви-
тельности, въ натурѣ его совершенно не было дара
властвовать, повелѣвать; онъ былъ только «излю-
бленный человѣкъ» толпы, ея трибунъ и зеркало.
Онъ принималъ каждаго человѣка вровень съ со-
бою: качество, при которомъ нельзя быть «повели-
телемъ». У него была въ высшей степени развита
способность апостола Павла — былъ эллиномъ съ
эллиномъ, обрѣзаннымъ съ обрѣзаннымъ, свобод-
нымъ со свободнымъ и ропщущимъ, готовымъ осво-
бодиться, рабомъ съ угнетенными, ожидающими
освобожденія рабами. Если онъ заставлялъ пови-
новаться себѣ, то отнюдь не царственными зіс ѵоіо,
8іс іиЬео, но силою убѣжденія, въ результатѣ бур-
ныхъ диспутовъ, страстныхъ споровъ. Онъ не при-
казывалъ, а уговаривалъ, — уговаривалъ часто гру-
бо, съ крикомъ, бранью, неистовствомъ, но, все-
таки, уговаривалъ. И всѣ его распоряженія и дѣй-
А. в. Амфитеатровъ. XXXV. 4
50
Свѣтъ и сила.
ствія не были окончательными: подлежали обжало-
ванію, апелляціи, отмѣнѣ отъ высшихъ революціон-
ныхъ инстанцій, которымъ онъ, когда сознавалъ
себя неправымъ, — маленько побурливъ, — кон-
фузливо и смиренно подчинялся. Таковъ, напри-
мѣръ, въ мелочахъ, — извѣстный случай съ энту-
зіастомъ-офицеромъ, котораго Бакунинъ «дикта-
торски» услалъ было изъ Лондона неизвѣстно за-
чѣмъ въ Яссу, если бы не вступился со своимъ
скептическимъ ѵеіо А. И. Герценъ. А въ крупномъ
масштабѣ — весь импульсъ его по дѣлу польскаго
возстанія, столь рокового для популярности «Ко-
локола», загубленнаго именно настойчивостью Ба-
кунина, чтобы лондонская русская литература и
идеологическая революція слилась съ польскою ре-
волюціей дѣйствія на Виліи и Вислѣ.
Бакунинъ, какъ живой человѣкъ живой совре-
менности, никогда не былъ пророкомъ: вѣщее
свойство проникновенныхъ натуръ въ родѣ Лер-
монтова и тѣсно прикованнаго къ нему Достоев-
скаго. Зато онъ былъ величайшимъ апосто-
ломъ идей времени, которыя онъ угадывалъ и вос-
принималъ на лету, задолго до другихъ. Турге-
невъ, — самъ человѣкъ гораздо болѣе апо-
стольскаго, чѣмъ пророческаго духа, — гені-
ально изобразилъ эту сторону Бакунина въ
«Рудинѣ». Апостольскій даръ отличалъ Бакунина
съ ранней юности. Въ 1836—39 годахъ, какъ по-
слѣдовательный гегеліанецъ, путемъ діалектиче-
скихъ отвлеченій упершійся въ идею разумности
всего существующаго, Бакунинъ былъ консер-
ваторомъ и поклонникомъ монархіи Николая І-го.
Извѣстно, что, стоя на такой почвѣ, онъ ус-
пѣлъ подчинить своему вліянію буйный и свобо-
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ.
51
долюбивый талантъ В. Г. Бѣлинскаго. Пресловутая
статья о «Бородинской годовщинѣ», отъ воспоми-
нанія о которой Бѣлинскій отплевывался до конца
дней своихъ, создалась, какъ плодъ именно баку-
нинскаго апостольства по Гегелю. Но любопытно
и то обстоятельство, что, по свидѣтельству Герце-
на, учитель въ этомъ случаѣ оказался слабѣе въ
вѣрѣ, чѣмъ обращенный имъ ученикъ. Послѣ «Бо-
родинской годовщины, — пишетъ Герценъ, — я
прервалъ съ Бѣлинскимъ всѣ сношенія. Бакунинъ,
хотя и спорилъ горячо, но сталъ призадумываться,
его революціонный тактъ толкалъ его въ другую
сторону»... Въ дальнѣйшіе житейскіе періоды,
послѣ перелома своихъ мнѣній къ реалистическому
мышленію и рѣзкаго обращенія съ праваго фланга
къ лѣвому, Бакунинъ имѣлъ почтительно внимав-
шихъ ему учениковъ-товарищей, не менѣе силь-
ныхъ, чѣмъ Бѣлинскій. Достаточно указать, что
рѣчи и мысли Бакунина положили глубокую печать
на творчество Прудона. Понятно, что рѣчь, спо-
собная покорять себѣ Бѣлинскихъ и Прудоновъ,
дѣйствовала съ неотразимою побѣ>дною силою на
умы, менѣе склонные и приспособленные къ проти-
водѣйствію и болѣе благодарные, какъ почва,
чтобы воспринимать и растить ѵегЬа та&ізігі. Ба-
кунинъ остается въ исторіи русской культурной
мысли, какъ величайшій пропагаіндистъ-развива-
тель, державшій подъ обаяніемъ своего слова нѣ-
сколько поколѣній русской молодежи. Этою ролью
его полонъ вдохновенный тургеневскій «Рудинъ»,
гдѣ такъ хороша эпизодическая фигура страстнаго
рудинскаго послушника, учителя Басистова; гдѣ
скептическій и опустившійся въ искусственное рав-
нодушіе, будущій земецъ Лежневъ, поднимаетъ бо-
4*
52
Свѣтъ и сила.
калъ за благотворное краснорѣчіе Дмитрія Рудина,
хотя его самого давно уже не любитъ, не уважаетъ,
почти ненавидитъ, почти презираетъ. Изъ част-
ныхъ мемуаровъ о Бакунинѣ наиболѣе ярко, по-
тому что всѣхъ наивнѣе, передалъ его апостоль-
ское обаяніе итальянецъ Анджело де Губернатисъ,
извѣстный литераторъ, поэтъ, историкъ литера-
туры, нынѣ заслуженный профессоръ Римскаго
университета, на старости лѣтъ такъ далеко ушед-
шій отъ идей своего демократическаго прошлаго,
что нѣсколько лѣтъ тому назадъ даже купилъ себѣ
титулъ графа. Губернатисъ, съ простодушною зло-
бою разочаровавшагося прозелита, признается, что
Бакунинъ, что называется, обработалъ и распро-
пагандировалъ его въ одинъ присѣстъ. Одного раз-
говора было достаточно, чтобы изъ мирно либе-
ральнаго буржуазнаго юноши, ненавистника кон-
спирацій, Губернатисъ превратился въ заговорщика,
члена интернаціональной революціонной организа-
ціи и ея инструктора-пропагандиста. Губернатисъ,
какъ и многіе другіе, отмѣчаетъ, что главною си-
лою бакунинскаго обаянія было несравненное
умѣнье оратора пробудить въ каждомъ человѣкѣ
жгучій стыдъ за свое эгоистическое прозябаніе
среди міра, страждущаго и жаждущаго помощи и
обрѣтенія въ борьбѣ права своего. Человѣка охва-
тывало отчаяніе, что онъ прожилъ на свѣтѣ столь-
ко лѣтъ, ничего не сдѣлавъ для народа, для куль-
туры, для свободы, и онъ бросался въ учительскія
объятія Бакунина, отдавая ему свою волю и требуя
наставленія, куда идти и что дѣлать.
Вотъ тутъ-то, обыкновенно, начинался кризисъ,
и бакунинскій авторитетъ часто спускался й Іа
Ьаіззе, потому что отъ апостола ждали пророче-
М. А. Бакунинъ, какъ харакгеръ. 53
ства, религіи, а Бакунинъ не былъ, да и не имѣлъ
ни малѣйшей претензіи быть, я думаю, даже и не
захотѣлъ бы быть, — ни Ѳ. ІИ. Достоевскимъ, ни
Львомъ Толстымъ. Въ немъ рѣшительно не было
склонности явиться Мессіей вѣка. Напротивъ,
чѣмъ старше онъ становился, тѣмъ страстнѣе самъ
искалъ Мессій, во имя которыхъ апостольствовать,
и, по неразборчивости своей, принялъ было за Мес-
сію даже Нечаева. Въ Бакунинѣ всегда жило бла-
городное сознаніе, что онъ, можетъ быть, послѣд-
нее слово идеи въ современности, но далеко не по-
слѣднее во времени, въ надвигающихся возможно-
стяхъ идеала. Онъ всегда предчувствуетъ, иной
разъ даже съ чрезмѣрною скромностью, что идетъ
за нимъ нѣкто, у кого онъ не достоинъ будетъ раз-
вязать ремень сапога. Его апостольскія обличенія
дѣйствовали даже на Герцена и еще больше на
Огарева, хотя они оба воображали, будто изучили
Бакунина, какъ свои пять пальцевъ, и — часто по-
зволяя ему увлекать ихъ — уважали его мало, цѣ-
нили далеко ниже достоинствъ и почитали «Боль-
шою Лизою». Но слушать себя, а порою и слу-
шаться, «Большая Лиза», все-таки, заставляла
этихъ умныхъ, отчетливо разсуждающихъ людей,
потому что въ немъ — въ Бакунинѣ — неизмѣнно
слышалось кипѣніе настоящей политической стра-
сти, заражающей, увлекательной. Художественную
формулу для Бакунина, только четверть вѣка
спустя по его смерти, нашелъ великій пѣвецъ
нашего времени — Максимъ Горькій. Баку-
нинъ — это воплощенное «безумство храбрыхъ»,
которое — «есть мудрость жизни». Даже ближай-
шіе друзья, не умѣя или не хотя понять въ немъ
генія, часто унижали Бакунина, держали его въ
54
Свѣтъ и сила.
черномъ тѣлѣ, какъ не то сумасшедшаго, не то
шарлатана. Тонъ отношеній, по письмамъ Гер-
цена, Огарева съ одной стороны, Бакунина съ дру-
гой, почти всегда симпатичнѣе у Бакунина. Онъ
удивительно прямодушно и съ видимою, чувствуе-
мою искренностью отдаетъ знаменитому дуумви-
рату лондонскихъ друзей своихъ всѣ литературныя
преимущества и первыя почетныя мѣста. Онъ по-
нимаетъ, что въ литературной революціи онъ не
Герценъ, какъ впослѣдствіи понималъ, что въ рево-
люціи бунтарства онъ — старый революціонеръ —
долженъ уступить первенство молодому Нечаеву.
Повторяю: Бакунина многіе и много упрекали въ
диктаторскихъ замашкахъ, но, въ дѣйствительно-
сти, вся его біографія есть приниженіе своего авто-
ритета предъ потребностями революціоннаго дѣла.
И такъ — до послѣднихъ минутъ. Извѣстно, что
онъ отправился въ несчастную экспедицію — дѣ-
лать революцію въ Болоньѣ безъ всякой надежды
на успѣхъ и съ сознаніемъ, что дѣло совсѣмъ не
организовано. Но его увѣрили, что революціонный
взрывъ, освященный именемъ Бакунина и, — отъ
него не скрывали, да онъ и самъ очень хорошо
зналъ, — вѣроятно, смертью Бакунина на барри-
кадѣ, произведетъ громадное впечатлѣніе въ Евро-
пѣ и будетъ полезенъ международному демократи-
ческому возрожденію. И больной, едва живой, ста-
рикъ поплелся приносить себя въ жертву на ули-
цахъ Болоньи. И то не удалось. Возстаніе отцвѣ-
ло безъ расцвѣта. Въ ожиданіи сигнала, Бакунинъ
напрасно сидѣлъ взаперти, въ номерѣ одной изъ
мѣстныхъ гостиницъ, а потомъ, когда полиція хва-
тилась его искать, друзья успѣли вывезти предпо-
лагавшагося вождя своего въ возѣ сѣна.
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ.
55
Несчастіе жизни Бакунина заключалось именно
въ томъ условіи, что трудно апостольство безъ
Мессіи, а Мессіи-то настоящаго, способнаго поко-
рить себѣ его логическую голову, онъ никогда не
имѣлъ; въ тѣхъ же, кого временно и сгоряча при-
нималъ за Мессію, быстро и доказательно разоча-
ровывался; и, наконецъ, былъ слишкомъ уменъ и
порядоченъ, чтобы лично самозванствовать и шар-
латанить, воображая Мессіею самого себя или ловко
навязывая себѣ въ таковые же Мессіи-аплике до-
вѣрчивой толпѣ адептовъ. Дебогорій-Мокріевичъ,
въ своихъ запискахъ (Рагіз, 1894), замѣчательно
ярко рисуетъ, какъ запросто, братски, сразу на
«ты» сошелся съ нимъ, готовымъ преклоняться и
благоговѣть, юношею, старый, великій революціо-
неръ, въ первое же свиданіе ихъ въ Локарно. И
деньгами подѣлился (а вѣдь самъ жилъ нищій ни-
щимъ въ это время!), и чаю выпили вмѣстЬ не-
истовое количество, и шумѣлъ, и ругался, и всѣ
свои тайники и подноготныя показалъ. Не умѣлъ
этотъ человѣкъ играть скучно-возвышенную роль
живого бога, такъ и «пёрла» изъ него интимная
человѣчность, буршество, фамильярность, пани-
братсіво истиннаго сына земли, истиннаго чело-
вѣка толпы. Сравнительно съ доступностью и
общительностью Бакунина, даже Герценъ — ши-
рокій, размашистый, веселый Герценъ — сказы-
вается не болѣе, какъ любезнымъ свѣтскимъ бари-
номъ и «тонкою штучкою». Житейскія отношенія
Бакунина — это цѣпь молнійныхъ интимностей и
столь же быстрыхъ ненавистей. При чемъ, — надо
сказать, — интимности возникали съ равнымъ пы-
ломъ и усердіемъ обѣихъ сторонъ, а ненависти до-
ставались, на память, одному Бакунину. Самъ онъ
56
Свить И СИЛА.
ненавидѣть рѣшительно не умѣлъ (говорю, конеч-
но, о личной, а не о политической ненависти) и
сказалъ въ одномъ письмѣ своемъ поистинѣ ве-
ликія слова о мщеніи: «Для такого глубокаго чув-
ства нѣтъ въ моемъ сердцѣ мѣста». Онъ не умѣлъ
создавать причины и поводы къ мести, —не умѣлъ
обижаться. Одна изъ тяжело принятыхъ имъ
обидъ, и все-таки не повлекшая за собою разрыва,
отмѣчена имъ, по крайней мѣрѣ, съ горькимъ и
долго больнымъ чувствомъ. Это — когда лондон-
скіе изгнанники, не довѣряя такту Бакунина въ
шведской экспедиціи, отправили контролировать
его Герцена младшаго, и тотъ, со всѣмъ самодо-
вольствомъ двадцатилѣтняго распорядителя-док-
тринера, принялся муштровать стараго революціо-
нера, какъ младшаго товарища, дѣлалъ ему началь-
ственныя замѣчанія, указывалъ свысока его ошибки
и увлеченія и т. д. Этой обиды, вызвавшей между
Бакунинымъ и А. И. Герценомъ старшимъ обо-
стренную полемику на письмахъ, Бакунинъ не могъ
позабыть нѣсколько лѣть. Добродушный тонъ, по
отношенію къ А. А. Герцену 2-му, появился у него
только въ 1870 г., послѣ смерти Александра Ива-
новича, которая поразила Бакунина страшно. Да
и тутъ осталось больше какой-то почтительной,
играющей на права старчества, втайнѣ робѣющей
шутливости, чѣмъ искренне теплаго чувства. Такъ
пишутъ къ человѣку и о человѣкѣ, съ которымъ
жизнь поставила васъ въ постоянныя, близкія и на-
ружно дружескія отношенія, но о которомъ вы на-
вѣрное знаете, что онъ вамъ чужой и васъ не
любитъ. И достало этого напряженнаго тона лишь
на очень короткое время. Отношенія между Баку-
нинымъ и Герценомъ младшимъ испортились окон-
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ.
57
чательно, когда Ал. Ал. высказался противъ про-
долженія «Колокола» въ Цюрихѣ, вполнѣ справед-
ливо находя, что Бакунинъ, Огаревъ и Нечаевъ бу-
дутъ безсильны вести дѣло, обязанное своимъ
успѣхомъ исключительно колоссальному литера-
турному таланту самого покойнаго Александра Ива-
новича. Не мало горечи внесла сюда и извѣстная
исторія такъ называемаго Бахметьевскаго револю-
ціоннаго фонда, который, подъ давленіемъ Бакуни-
на, Огаревъ выдалъ на руки Нечаеву, вопреки же-
ланію и дурнымъ предчувствіямъ Герценовой семьи.
Нечаевъ, какъ революціонеръ, былъ человѣкъ без-
корыстнѣйшій и неспособный воспользоваться об-
щественною копейкою для личныхъ цѣлей, но
фондъ этотъ безполезно растаялъ у него въ фанта-
стическихъ и несимпатичныхъ предпріятіяхъ, кото-
рыми, согласно своей фантастической программѣ,
сопровождалъ онъ революціонную пропаганду.
Вообще, въ семьѣ Герцена Бакунинъ фаворомъ
не пользовался. Бакунинъ чувствовалъ это очень
хорошо, хотя и дѣлалъ Ьоппе тіпе аи таиѵаіз ]еи.
Не заблуждался онъ относительно чувствъ къ нему
и самого Александра Ивановича. «А пришлите мнѣ
посмертную, недавно напечатанную книгу Герце-
на, — пишетъ Бакунинъ Огареву въ концѣ
187І года. — Непремѣнно пришли. Онъ, говорятъ,
много толкуетъ и, разумѣется, съ фальшивою не-
доброжелательностью, кислосладкою симпатіей обо
мнѣ. Надо же мнѣ прочесть, а, пожалуй, и отвѣ-
тить».
Наилучшимъ доказательствомъ, что Бакунинъ
не только хвалился и щеголялъ великодушіемъ, вы-
ставляя себя неспособнымъ къ мщенію, является
его отношеніе къ Карлу Марксу. Великій теоре-
58
Свѣтъ и сила.
тикъ соціалъ-демократіи переживалъ періодъ гер-
манско-націоналистическихъ пристрастій въ то са-
мое время сороковыхъ годовъ, когда Бакунинъ пы-
лалъ мечтами переустройства всего славянскаго
міра на началахъ соціалистической федераціи. Нѣ-
мецкая печать, даже самая передовая, и Карлъ
Марксъ во главѣ ея, относилась съ отвращеніемъ и
ненавистью къ Пражскому славянскому съѣзду
1848 года, гдѣ Бакунинъ сыгралъ господствующую
роль, и къ послѣдующей Пражской революціи, гдѣ
тотъ же Бакунинъ планировалъ вооруженное со-
противленіе противъ Виндишгреца и Шварценберга.
Въ слѣдующемъ 1849 году, бывшій артиллерійскій
офицеръ николаевской арміи М. А. Бакунинъ
оказался диктаторомъ и главнокомандующимъ ре-
волюціонной защиты Дрездена: самый знаменитый
актъ въ біографіи Бакунина. По взятіи Дрездена
королевскими войсками, М. А. былъ схваченъ въ
Хемницѣ, посаженъ въ крѣпость Кенигштейнъ, а
затѣмъ выданъ саксонскимъ правительствомъ
австрійскому. Оба правительства приговорили его
къ смертной казни и оба помиловали, вопреки соб-
ственной волѣ Бакунина: «предпочитаю быть раз-
стрѣляннымъ!» отвѣчалъ онъ на предложеніе по-
дать саксонскому королю просьбу о помилованіи.
Смертная казнь была замѣнена пожизненнымъ за-
ключеніемъ въ австрійской крѣпости Ольмюцъ.
Здѣсь Бакунинъ пробылъ шесть мѣсяцевъ, прико-
ванный къ стѣнѣ. Русское правительство потребо-
вало его выдачи, какъ заочно осужденнаго эми-
гранта. Австрійцы обрадовались случаю отдѣ-
латься отъ опаснаго арестанта, и въ маѣ 1841 года
Ольмюцъ смѣнился для Бакунина Петропавловкою,
потомъ Шлиссельбургомъ. Здѣсь онъ оставался до
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ.
59
смерти Николая I. Александръ II вычеркнулъ имя
Бакунина изъ своей коронаціонной амнистіи, но,
склоняясь на просьбу его матери, измѣнилъ родъ
наказанія: изъ Шлиссельбургской одиночки Баку-
нинъ былъ переброшенъ на вѣчное поселеніе въ
Восточную Сибирь.
Въ это тяжелое семилѣтіе, когда жизнь Баку-
нина тянулась сплошнымъ мартирологомъ, группа
нѣмецкихъ демократовъ, окружавшая Карла Мар-
кса, къ сожалѣнію, вела себя по отношенію къ рус-
скимъ революціонерамъ за границею болѣе, чѣмъ
некорректно, — прямо-таки враждебно и въ выс-
шей степени коварно. Недоброжелательныя атаки
выдержали и Герценъ, и Огаревъ, но самая оскор-
бительная и нечестная выходка руссофобіи была
сдѣлана кружкомъ Карла Маркса противъ Баку-
нина. Въ то время, какъ герой Праги и Дрездена
послѣдовательно мучился цѣпями и цынгою въ Ке-
нигштейнѣ, Ольмюцѣ и Шлиссельбургѣ, газета Кар-
ла Маркса распространила о немъ грязную сплет-
ню-клевету, будто Бакунинъ былъ агентомъ-прово-
каторомъ русскаго правительства. Въ доказатель-
ство ссылались на какой-то, якобы компромети-
рующій, разговоръ о Бакунинѣ между знаменитою
писательницею Жоржъ-Зандъ и Ледрю-Ролленомъ.
Бакунинъ, сидя въ крѣпости, разумѣется, ничего не
подозрѣвалъ, въ то время, какъ, по справедливому
замѣчанію Герцена, «клевета толкала его на эша-
фотъ и порывала послѣднее общеніе любви между
мученикомъ и сочувствующею ему массою». Къ
счастію, другу Бакунина, композитору Рейхелю,
удалось разрушить гадкую сплетню, при энергич-
номъ содѣйствіи самой Жоржъ-Зандъ, возмущен-
ной злоупотребленіемъ ея имени противъ Баку-
60
Свѣтъ И СИЛА.
нина, какъ заслуженнаго революціонера и личнаго
ея друга. Однако, подъ вліяніемъ все того же Мар-
ксова кружка, грязь эта вздувалась и противъ Гер-
цена, и противъ Бакунина еще неоднократно —
даже въ Лондонѣ. Въ 1869 году Бакунинъ въ пись-
мѣ къ Герцену характеризуетъ Маркса, какъ «за-
чинщика и подстрекателя всѣхъ гадостей, взводи-
мыхъ на насъ». Впослѣдствіи многолѣтняя вражда
двухъ титановъ революціи, осложненная вмѣша-
тельствомъ Утина, который былъ далеко не титанъ,
но большой мастеръ вести партійную интригу, кон-
чилась, какъ извѣстно, очень печально для Баку-
нина: Марксъ выбросилъ его за бортъ соціалисти-
ческой революціи, изгнавъ въ 1873 году изъ Интер-
націонала.
Какъ же отвѣчалъ на выходки Маркса Баку-
нинъ? Вотъ строки того же самаго письма, въ
отвѣтъ на упрекъ болѣе чуткаго къ оскорбленіямъ
Герцена, который не любилъ оставлять обидъ безъ
расплаты и умѣлъ на уколъ словомъ-булавкою
отвѣчать ударомъ слова-кинжала. «Почему я по-
щадилъ Маркса и даже похвалилъ, назвавъ велика-
номъ? По двумъ причинамъ, Герценъ. Первая
причина — справедливость. Оставивъ въ сторонѣ
всѣ его гадости противъ насъ, нельзя не признать
за нимъ огромныхъ заслугъ по дѣлу соціализма,
которому онъ служитъ умно, энергически и вѣрно
вотъ ужъ скоро 25 лѣтъ и въ которомъ онъ, несо-
мнѣнно, опередилъ насъ всѣхъ. Онъ былъ однимъ
изъ первыхъ, чуть ли не главнымъ основателемъ
Интернаціональнаго Общества. А это въ моихъ
глазахъ заслуга огромная, которую я всегда при-
знавать буду, что бы онъ противъ насъ ни дѣлалъ».
Вторая причина, выставляемая Бакунинымъ въ са-
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ.
61
мозащиту отъ Герценовыхъ насмѣшекъ, относится
къ области партійной полемики и тактики и ды-
шитъ тѣмъ наивнымъ маккіавелизмомъ, въ кото-
ромъ Бакунинъ былъ такъ необычайно хитеръ и
ловокъ на словахъ и такъ изумительно неуклюжъ
и неудаченъ на дѣлѣ. Бѣдная «Большая Лиза»!
Всякій разъ, что она начинала плутовать и талей-
ранствовать, она немедленно попадалась на мѣстѣ
преступленія самымъ позорнымъ и смѣхотворнымъ
образомъ. Дипломатическаго таланта у Бакунина
не было достаточно даже для того, чтобы выманить,
по порученію Нечаева, у дочери Герцена рисунокъ
для революціонной печати — мужика съ топоромъ.
А въ крикливой ссорѣ Нечаева съ т-11е Герценъ,
изъ-за уклончивости ея поступить въ его «русское
революціонное общество», Бакунинъ, хотя былъ
всецѣло на сторонѣ Нечаева, не выдержалъ харак-
тера, когда тотъ нагрубилъ его любимицѣ Натѣ, и
рѣзко оборвалъ его. Такъ было всегда и во всемъ.
Бакунинъ годился на всякую политическую дѣя-
тельность, кромѣ дипломатической. Онъ былъ
страстный конспираторъ, но дипломатъ — ника-
кой. Начиная уже съ того, что, по размашистой
натурѣ своей, никогда не умѣлъ держать языкъ за
зубами. Въ одномъ письмѣ 1862 года Герценъ,
раздраженный польскими дѣлами, безжалостно пе-
речисляетъ «Большой Лизѣ» рядъ лицъ, пострадав-
шихъ такъ или иначе отъ нескладныхъ и разсѣян-
ныхъ ея экспансивностей. «Большая Лиза» была
болтлива и любопытна. Герценъ, Бѣлинскій, Тур-
геневъ, Катковъ и др., всѣ друзья молодости, жа-
луются на страсть Бакунина «быть стокомъ сплет-
ней» (выраженіе именно Тургенева). Въ 1840 году
страстишка эта довела Бакунина до весьма грязнаго
62
Свътъ И СИЛА.
столкновенія съ Катковымъ; послѣдній далъ ему
пощечину, при встрѣчѣ въ квартирѣ Бѣлинскаго,
въ Петербургѣ. Бакунинъ вызвалъ Каткова на
дуэль, но поединокъ не состоялся, потому что Ба-
кунинъ, пофилософствовавъ, какъ Рудинъ предъ
Волынцевымъ, созналъ себя неправымъ и драться
не пожелалъ. Отзывы друзей о Бакунинѣ въ этомъ
періодѣ его жизни ужасны. Огаревъ честитъ его
«длиннымъ гадомъ» и «подлецомъ», Герценъ —
«талантомъ, но дряннымъ человѣкомъ», Бѣлинскій
и Боткинъ — «трусомъ» и т. д. Что Бакунинъ
менѣе всего былъ трусомъ, это наглядно доказали
Прага, Дрезденъ, Парижъ и Болонья. А обычная
легкость его въ отношеніяхъ съ людьми сказалась
тѣмъ обстоятельствомъ, что два или три года спу-
стя, онъ, за границею, какъ ни въ чемъ не бывало,
дружески исполняетъ какія-то порученія своего не-
давняго оскорбителя, Каткова. Этотъ былъ чело-
вѣкъ другого закала, обидъ не забывалъ и жажду
мщенія хранилъ свято. Въ 1859 году, Бакунинъ,
ссыльный въ Иркутскѣ на поселеніи, обратился къ
Каткову, на правахъ слишкомъ двадцатилѣтнихъ
отношеній знакомства и дружбы, съ денежною
просьбою. Катковъ, конечно, отказалъ, а письмо
сохранилъ и, двѣнадцать лѣтъ спустя, воспользо-
вался имъ, въ 1870 г., чтобы облить Бакунина
грязью, какъ будто бы безчестнаго и наглаго по-
прошайку, не умѣющаго жить иначе, какъ на чу-
жой счетъ. Злоба и мстительная радость слишкомъ
ярко сквозятъ въ этомъ письмѣ, и, читая его, не за
Бакунина грустно и совѣстно.
«Гамлетъ Щигровскаго уѣзда», злая сатира
Тургенева на гегеліанскую интеллигенцію сороко-
выхъ годовъ, ядовитѣйшимъ образомъ изобличилъ
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ. 63
пустоту, ничтожество и даже прямой вредъ для да-
ровитой индивидуальности пресловутыхъ «круж-
ковъ іп сіег БіасЙ Мозкаи». Сколько можно судить
по отношеніямъ, возникавшимъ изъ нѣдръ круж-
ковъ этихъ, даже для такихъ крупныхъ людей,
какъ Бѣлинскій, Бакунинъ, Грановскій, Герценъ и
пр., образовательная и воспитательная польза ихъ
была, д-^иствительно, съ привкусомъ большой горе-
чи, ^которая рано или поздно отравляла и разру-
шала пылкія шиллеровскія дружбы, установляя вза-
мѣнъ очень скептически натянутыя и подозритель-
ныя отношенія, не далекія отъ ненависти Лежнева
къ Рудину.^Бакунинъ именно какъ Рудинъ, былъ
блистательный ораторъ, и неудивительно, что въ
«кружкѣ», для котораго краснорѣчіе есть необхо-
димый цементъ, онъ долженъ былъ играть неиз-
мѣнно первую роль, даже въ присутствіи такихъ
яркихъ людей, какъ Бѣлинскій или Герценъ. Но
у него былъ и рудинскій талантъ утомлять своихъ
друзей и отталкивать отъ себя порывистыми край-
ностями своихъ увлеченій. На зарѣ юности у Ба-
кунина былъ такимъ «скоропалительнымъ» дру-
гомъ и врагомъ — Бѣлинскій, на закатѣ лѣтъ —
Нечаевъ. Ссоры выходили, обыкновенно, изъ-за
типической русской, а въ особенности кружковой
привычки — входить, что называется, въ калошахъ
въ чужую душу. На этомъ построился скандалъ
столкновенія между Бакунинымъ и Катковымъ. Бѣ-
линскій разошелся съ Бакунинымъ за властолюби-
вую привычку опекать его идеалистическое міро-
воззрѣніе и повѣрять твердость въ ономъ высоко-
парными гегеліанскими рѣчами.
— Любезный Бакунинъ, — однажды сказалъ
ему Бѣлинскій, — о Богѣ, объ искусствѣ можно
64
Свѣтъ и сила.
разсуждать съ философской точки зрѣнія, но о
достоинствѣ холодной телятины должно говорить
просто.
Ссора съ Нечаевымъ, быть можетъ, была един-
ственною изъ «дружескихъ» ссоръ, въ которой не
Бакунинъ былъ причиною разрыва, и твердо взялъ
на себя не только его иниціативу, но даже усердно
писалъ письма всѣмъ друзьямъ и знакомымъ, пре-
дупреждая ихъ противъ Нечаева, какъ скоро по-
слѣдній обнаружился предъ старымъ революціоне-
ромъ во всю величину своего аморальнаго фанатиз-
ма. Извѣстно, что Нечаевъ не постѣснился украсть
у Бакунина нѣсколько писемъ — съ цѣлью нрав-
ственно шантажировать его какими-то въ нихъ
уликами ... Этого поступка не вынесъ старикъ —
тѣмъ болѣе, что мы видѣли: немного раньше онъ
былъ такъ влюбленъ въ Нечаева, что, не колеблясь,
шелъ къ нему въ «Матрены». И за всѣмъ тѣмъ,
разочаровавшись въ своемъ «богѣ», какъ въ че-
ловѣкѣ, Бакунинъ не пересталъ уважать Нечаева,
какъ на рѣдкость талантливаго и энергическаго
революціонера. Его испугала и смутила огромная
доля іезуитства и червонновалетства, которою, какъ
кокономъ какимъ-то, собирался обволочь револю-
ціонную агитацію Нечаевъ, — чтб очень тонко, къ
слову сказать, подмѣтилъ за послѣднимъ, въ «Бѣ-
сахъ», Достоевскій. И старый Бакунинъ попятился
отъ молодого Нечаева, въ суевѣрномъ испугѣ, имен-
но, какъ отъ бѣса какого-нибудь. Но и пятясь,
твердилъ убѣжденно, что, конечно, бѣсъ — черенъ,
и вязаться съ нимъ порядочному человѣку опасно
и не слѣдуетъ, но — по своему бѣсовскому ам-
плуа — онъ молодецъ, лучше чего не найти. Нѣтъ,
нѣтъ, когда Бакунинъ, въ качествѣ «Матрены»,
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ.
65
выдавалъ Нечаеву обязательство фабриковать, по
его приказанію, фальшивыя бумажки, онъ не пред-
полагалъ, что подписываетъ въ этомъ документѣ
программу практической работы ... Кстати отмѣ-
тимъ: когда флорентмнскій посолъ русскаго двора
Киселевъ, чтобы компрометировать Бакунина, про-
живавшаго тогда въ Неаполѣ, распространилъ слухъ
именно о его прикосновенности къ шайкѣ фальши-
вомонетчиковъ, которая съ замѣчательнымъ успѣ-
хомъ работала на югѣ Италіи и почиталась въ об-
щественномъ мнѣніи революціонною, Бакунинъ
обидѣлся жестоко. Онъ даже думалъ вызвать на
дуэль неаполитанскаго префекта, маркиза Гвалте-
рію: именно черезъ него шла гадкая сплетня. Револю-
ціонеръ, прошедшій отъ глубины монархическаго
консерватизма всѣ стадіи освободительнаго ученія
и движенія и увѣнчавшій свой путь торжествен-
нымъ гимномъ анархіи, творецъ и учитель анар-
хизма, Бакунинъ, и къ шестидесяти годамъ своимъ,
не изжилъ, однако, привычекъ и взглядовъ юноше-
скаго идеализма. Самъ себя Бакунинъ почиталъ
рьянымъ и глубокимъ реалистомъ, а въ одномъ
письмѣ 1869 года заявляетъ даже, что онъ не зна-
етъ ничего «подлѣе и грязнѣе идеалистовъ» и, чѣмъ
больше живетъ, тѣмъ больше въ томъ убѣждает-
ся. Но пережитки Гегеля въ смѣси съ романтикою
Шеллинга, которой Бакунинъ тоже отдалъ дань
въ свое время, всплывали въ Бакунинѣ курьезны-
ми разладами съ дѣятельностью очень часто и не-
произвольно, такъ что, по большей части, онъ ихъ
самъ не замѣчалъ. Еще въ 1862 году онъ спосо-
бенъ былъ блуждать цѣлую ночь съ пріятелемъ по
улицамъ Парижа, разсуждая о «личномъ Богѣ» и
признаваясь, что имѣетъ въ душѣ вѣру къ Нему ...
А. В. Амфитеатровъ. XXXV. 5
66
Свѣтъ и сила.
Раньше, въ гегеліанской своей молодости, онъ былъ
на этотъ счетъ настолько силенъ и крѣпокъ, что
Бѣлинскій приписывалъ вліянію Бакунина свою ре-
лигіозность въ петербургскій періодъ своей дѣятель-
ности. Даже въ 1870 году Бакунинъ, въ полосу
большой нужды и вообще трудныхъ обстоятельствъ,
способенъ оказался прорваться, страннымъ въ
устахъ революціонера и позитивиста, восклица-
ніемъ, что «поп8 аѵопз ті8 поіге сопііапсе бапз Іа
ргоѵісіепсе біѵіпе еі сеіа попз сопзоіе». Правда, ска-
зано это на французскомъ языкѣ, который въ рус-
скомъ обиходѣ Бакунинъ почиталъ признакомъ
преднамѣренной лжи и бранилъ за то сантимен-
тальныя французскія письма Грановскаго.
Немного 'русскихъ людей, работавшихъ на куль-
турныя цѣли, умѣли обогнуть своею дѣятельностью
такую колоссальную дугу идей и пройти такую
длинную эволюцію соціальности, какъ выпало на
долю Бакунина. Въ одномъ изъ писемъ своихъ онъ
увѣряетъ, что былъ революціонеромъ съ тѣхъ поръ,
какъ самъ себя помнитъ. М. П. Драгомановъ ули-
чаетъ его: это неправда — въ 1835—1839 годахъ
гегеліанецъ Бакунинъ былъ убѣжденнымъ цари-
стомъ и вліятельнымъ пропагандистомъ царизма
(«Бородинская годовщина» Бѣлинскаго). Любопыт-
но, что остатками «смутнаго царизма» однажды,
уже въ шестидесятыхъ годахъ, попрекнулъ Баку-
нина Герценъ. Сорокъ лѣтъ спустя, когда прахъ
Бакунина опустили въ могилу на кладбищѣ въ
Бернѣ, имя его было самымъ передовымъ симво-
ломъ человѣческой свободы: отъ «бакунизма»,
какъ безпредѣльной воли самоуправляемой лично-
сти, какъ отъ аморфной анархіи, отстали рѣши-
тельно всѣ либеральныя, соціалистическія и рево-
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ.
67
люціонныя ученія и партіи, да, въ большинствѣ,
продолжаютъ отставать и до нашихъ дней.
Былъ ли на всемъ протяженіи этой эволюціи
хоть одинъ моментъ, когда Бакунинъ кривилъ ду-
шою, былъ неискреннимъ? Ни одинъ фактъ въ его
біографіи, ни единое слово въ строкахъ его сочи-
неній и писемъ, ни единая мысль, прозрачная ме-
жду строками его интимныхъ изліяній, не даютъ
намъ ни малѣйшаго права на подобныя подозрѣнія.
Нѣкогда Бѣлинскій упрекалъ Бакунина, что онъ
любитъ «не людей, но іэдеи». Такимъ прошелъ
онъ и всю жизнь свою. У насъ въ Россіи, въ такъ
называемомъ интеллигентномъ, но, въ сущности,
полуобразованномъ обществѣ, слово «логика» не
въ почетѣ, пользуется страшною и черезчуръ воз-
вышенною репутаціей «сухой матеріи» и менѣе все-
го способна сочетаться въ воображеніи многихъ
съ такою, казалось бы, безалаберною житейски
фигурою, какъ Бакунинъ. На самомъ же дѣлѣ, въ
исторіи русской культуры тахітшп способности
къ послѣдовательно логическому мышленію и къ
логической діалектикѣ являли собою именно фи-
гуры, наименѣе подававшія къ тому надежды сво-
ею житейскою внѣшностью: Бакунинъ, Владиміръ
Соловьевъ. Смѣлостью логической гимнастики,
охотою идти до корня и смотрѣть въ корень Ба-
кунинъ далеко оставилъ за собою всѣ логическіе
и діалектическіе умы современнаго ему культурнаго
движенія. Онъ былъ, поистинѣ, безстрашенъ предъ
лицомъ сознанныхъ и провѣренныхъ логическимъ
разсужденіемъ ошибокъ; поистинѣ великъ способ-
ностью
Сжечь все. чему поклонялся,
Поклониться всему, что сжигалъ, —
5 *
68
Свѣтъ и сила.
какъ скоро новая ступень соціальной эволюціи от-
крывала его неугомонно движущемуся впередъ ду-
ху, — духу Лермонтовскаго «Мцыри», — новые го-
ризонты съ новыми звѣздами, новыми мірами...
Драгомановъ замѣчательно удачно выбралъ свой
эпиграфъ къ біографіи Бакунина — изъ письма Бѣ-
линскаго, отъ 7 ноября 1842 года: «Мішіель во мно-
гомъ виноватъ и грѣшенъ, но въ немъ есть нѣчто,
что перевѣшиваетъ всѣ его недостатки, — это
вѣчно движущееся начало, лежащее въ глубинѣ его
духа». Нельзя было лучше угадать Бакунина, чѣмъ
угадалъ Бѣлинскій. Бакунинъ въ теченіе всей своей
жизни не зналъ минуты застоя. Онъ, въ букваль-
номъ смыслѣ слова, не имѣлъ времени стариться и
умеръ шестидесятилѣтаимъ юношею, стоя далеко
впереди не только своихъ ровесниковъ, но и мно-
гихъ преемниковъ, — «гражданиномъ грядущихъ
поколѣній». Растерявъ зубы въ шлиссельбургской
цынгѣ, измученный крѣпостями и Сибирью, явился
онъ, послѣ девятилѣтняго погребенія заживо, въ
Лондонъ къ Герцену и Огареву и, въ революціон-
номъ ихъ тріо, оказался наиболѣе юнымъ, всего
ближе и понятливѣе къ молодежи (революціоннаго
вѣка. Замѣчательно въ этомъ отношеніи письмо
Бакунина къ Герцену въ 1867 году, съ о. Искім, о
брошюрѣ Серно-Соловьевича, «ІІпзеге Ап^еіе^еп-
ІіеИеп», которая очень оскорбила Александра Ива-
новича и толкнула его къ рѣзкому и брюзжащему
обобщенію, по Серно-Соловьевичу, всей революці-
онной молодежи. По глубинѣ мысли и чувства со-
временности, по ясности самоопредѣленія въ дѣй-
ствительности и провидѣнія въ наступающее поко-
лѣніе, простодушная «Большая Лиза» оказалась го-
раздо сильнѣе на этотъ разъ, чѣмъ геніально-остро-
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ.
69
умный и несравненно изящный въ анализѣ теку-
щихъ явленій знаменитый ея товарищъ. Никто изъ
русскихъ дѣятелей не умѣлъ такъ свѣжо донести
до могилы свою молодость, какъ Бакунинъ, никто
не умѣлъ такъ тонко, глубоко и вровень съ собою
понимать молодежь (опять вспоминаю Дебогорія-
Мокріевича). А отсюда слѣдуетъ и объясняется и
тотъ фактъ, что никто не умѣлъ и сильнѣе дѣй-
ствовать на молодежь, захватывая ее подъ свое
обаяніе равенствомъ старшаго, товариществовать
съ нею, «приходя въ ея среду, какъ ргітиз іпіег
рагез». «Другъ мой! — вырывается у Бакунина тро-
гательное обращеніе къ Огареву въ письмѣ 1869 го-
да, — мы старики, поэтому мы должны быть умны:
у насъ нѣтъ болѣе юношескаго обаянія. Но зато
есть умъ, есть опыть, есть знаніе людей. Все это
мы должны употреблять на служеніе дѣлу». Какую
мощную роль и силу выдѣлялъ Бакунинъ на долю
«юношескаго обаянія», это лучше всего показыва-
етъ его готовность отойти на второй планъ рево-
люціи и стать въ подчиненныя отношенія, какъ
скоро на сцену выступилъ энергичнымъ демономъ
вѣка С. Г. Нечаевъ. Бакунина часто упрекали не-
разборчивостью въ людяхъ. Однако, умѣлъ же
онъ классифицировать свои симпатіи настолько,
чтобы возложить на лоно свое молодую дѣятель-
ную силу, какъ Нечаевъ, но болѣе чѣмъ холодно,
съ яркою враждебностью встрѣтить «бабьяго про-
рока», какъ звалъ онъ Утина. Къ послѣднему от-
носится врядъ ли не самое суровое изъ всѣхъ словъ
Бакунина, сказанныхъ по адресу младшихъ его дви-
гателей революціи. «Утина надо непремѣнно уни-
чтожить. Онъ самолюбиво злостно мѣшается во
все, и, сколько можетъ, мѣшаетъ всему. А у него
70
Свъть И СИЛА.
есть деньги и бабы». Бакунинъ — одинъ изъ не-
многихъ историческихъ талантовъ Россіи, умѣв-
шихъ до сѣдыхъ волосъ сохраниться отъ надмен-
наго общественнаго предразсудка, что «яйца ку-
рицу не учатъ», отравившаго своимъ ядомъ послѣд-
ніе годы даже такихъ свѣтлыхъ умовъ, какъ Гер-
ценъ и Тургеневъ, не говоря уже о сопряженныхъ
съ ними ёіі тіпогез. Напротивъ, чѣмъ старше ста-
новился Бакунинъ, тѣмъ моложе общество его
окружало, тѣмъ юнѣе была его публика и това-
рищество. Послѣднее десятилѣтіе своей жизни Ба-
кунинъ возится почти исключительно съ юнцами,
уча іихъ революціи словомъ, дѣломъ, статьями, про-
кламаціями, рѣчами, сочиняя кодексы и уставы но-
выхъ организацій, слагая международные союзы, пар-
тіи, фракціи, конспираціи. Этотъ громадный и зна-
менитый человѣкъ никогда не гнался за прести-
жемъ «старшаго» и даже съ гимназистами держалъ
себя такъ, какъ будто онъ имъ ровня. Вотъ членъ
бакунинскаго символа вѣры, которымъ старикъ, на
56-мъ году жизни, выразилъ свои взгляды на то,
какъ старое старится, а молодое растетъ. «Наша
цѣль съ тобою — революція. Зачѣмъ спрашиваешь,
увидимъ ли мы ее или не увидимъ. Этого никто
изъ насъ не отгадаетъ. Да вѣдь если и увидимъ,
Огаревъ, намъ съ тобою немного будетъ личнаго
утѣшенія, — другіе люди, новые, сильные, моло-
дые, — разумѣется, не Утины, — сотрутъ насъ съ
лица земли, сдѣлавъ насъ безполезными. Ну, мы
и отдадимъ имъ тогда книги въ 'руки. Пусть себѣ
дѣлаютъ, а мы ляжемъ и заснемъ молодецкимъ
сномъ непробудиімымъ». Бакунинъ былъ великій
мастеръ забывать прошлое: воистину онъ «оста-
влялъ мертвымъ хоронить своихъ мертвецовъ».
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ.
71
Именно такъ почти дословно и заключилъ Баку-
нинъ свою мастерскую, хотя страшно суровую, ха-
рактеристику Грановскаго въ плутарховой паралле-
ли съ Н. В. Станкевичемъ и далеко не къ выгодъ
перваго. «Передъ гигантомъ Станкевичемъ Гра-
новскій былъ изящный маленькій человѣкъ, не бо-
лѣе. Я всегда чувствовалъ его тѣсноту и никогда
не чувствовалъ къ нему симпатіи. Письма его на-
счетъ Герцена столько же глупы, сколько отврати-
тельны. Похороните его, друзья: онъ васъ не сто-
итъ. Будетъ одною пустою тѣнью въ памяти ме-
нѣе». Довольно равнодушный не только къ мерт-
вецамъ, но и къ людямъ настоящаго, интереснымъ
ему лишь постольку, поскольку они ему годилкь,
какъ политическія орудія, Бакунинъ любилъ жить
исключительно съ людьми того будущаго, на кото-
рое онъ работалъ самъ іи училъ работать свою
«деклассированную молодежь». Съ своей стороны
молодежь крѣпко любила своего вѣчно юнаго дѣда
и не выдала его памяти даже Герцену, чей очеркъ
«М. А. Бакунинъ и польское дѣло», при всемъ
остроуміи и вѣрности многихъ характеристиче-
скихъ чертъ, страдаетъ высокомѣріемъ тона и бли-
зорукимъ непониманіемъ европейской роли Баку-
нина. Герценъ — незабвенно великое имя русской
революціи; въ ней его значеніе, по крайней мѣрѣ,
непосредственное, было гораздо выше и дѣйстви-
тельнѣе бакунинскаго; но Бакунинъ принадлежалъ
революціи не столько русской, сколько междуна-
родно-европейской. «Ты только русскій, а я ин-
тернаціоналъ!» съ гордостью пишетъ онъ Огаре-
ву по поводу неудачной коммунистической револю-
ціи въ Ліонѣ, мало того затронувшей. Въ этомъ
европейскомъ своемъ значеніи Бакунинъ, конечно,
72
Свить И СИЛА.
фигура несравненно болѣе крупная и, такъ ска-
зать, болѣе историческая, чѣмъ А. И. Герценъ, хо-
тя и превосходившій его и талантами, и литератур-
ною удачею. «Будущіе историки революціоннаго
дѣла въ Россіи и Испаніи, въ Швеціи и Италіи, во
Франціи, Германіи и Польшѣ наццутъ .руку Баку-
нина повсюду. Недаромъ болѣе свѣдущіе реакціо-
неры называли его «Старцемъ Горы», котораго во-
ля въ одно время совершалась въ Кордовѣ и
Бактрѣ».
Въ своей знаменитой рѣчи о Пушкинѣ Досто-
евскій положилъ блестящее начало нѣсколько хва-
стливой, но и во многомъ вѣрной, теоріи о русской
«всечеловѣчности», о космополитической способ-
ности русскихъ жить чувствами, сливаться съ инте-
ресами, ощущать біеніе общаго пульса рѣшительно
со всѣми народами міра, о нашемъ талантѣ отрѣ-
шаться отъ національности для гражданства во все-
ленной, о жаждѣ бѣжать отъ цивилизованной го-
сударственности въ нѣдра свободнаго человѣчества
и т. д. О Бакунинѣ въ то время не принято было
громко разговаривать, но нѣтъ никакого сомнѣнія,
что для иллюстраціи своихъ положеній Достоевскій
не могъ бы желать болѣе типической и точной фи-
гуры всечеловѣка и странника въ мірѣ семъ, какъ
великій «Старецъ Горы». Достоевскій долго и по-
дробно говорилъ о пушкинскомъ Алеко, неудачно
ушедшемъ отъ ненавистнаго петербургскаго обще-
ства искать свободы и душевнаго мира въ цыган-
скомъ таборѣ. Такъ вотъ — Бакунинъ — это
Алеко, которому удалось его бѣгство. Въ его пись-
махъ, статьяхъ и даже въ первой рѣчи о Польшѣ
на парижскомъ банкетѣ 29 ноября 1847 года, сто-
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ.
73
пввы «скитальчества». «Лишенные политическихъ
правъ, мы не имѣемъ даже той свободы натураль-
ной, — патріархальной, такъ сказать, — которою
пользуются народы наименѣе цивилизованные и ко-
торая позволяетъ, по крайней мѣрѣ, человѣку от-
дохнуть сердцемъ въ родной средѣ и отдаться впол-
нѣ инстинктамъ своего племени. Мы не имѣемъ
ничего этого; никакой жестъ натуральный, ника-
кое свободное движеніе намъ не дозволено» ... Эти
строки звучатъ, какъ прозаическое переложеніе
монолога Алеко, обращеннаго къ новорожденному
сыну, какъ риѳмованная скорбь «Измаилъ-Бея»,
какъ вопль плѣннаго Мцыри, что нѣтъ ему воли
«глазами тучи слѣдить, руками молніи ловить» ...
Достоевскому, въ бакунинскомъ примѣрѣ, можно
было бы уступить даже и ту сомнительную часть
его ученія, въ которой онъ призывалъ «гордыхъ
людей» къ «смиренію». Потому что, если бѣгство
отъ цивилизаціи, не удавшееся гордому Алеко, бли-
стательно удалось Бакунину, то, конечно, въ этомъ
обстоятельствѣ не малую роль сыграло именно то
условіе, что Бакунинъ былъ уже нисколько не гор-
дый человѣкъ, но, напротивъ, удивительно одарен-
ный талантомъ снисхожденія, терпимости и приспо-
собляемости къ людямъ. Онъ умѣлъ грѣшить самъ,
умѣлъ и понимать чужой грѣхъ и слабость. Здѣсь
опять надо вернуться къ вопросу о неразборчиво-
сти въ выборѣ знакомыхъ и сотрудниковъ, кото-
рою такъ часто попрекалъ Бакунина Герценъ. Къ
слову сказать, это — попреки, — даже въ луч-
шемъ случаѣ, — кривого слѣпому. Александръ
Ивановичъ имѣлъ слабость почитать себя великимъ
знатокомъ человѣковъ, въ дѣйствительности же,
на каждомъ шагу, попадалъ -впросакъ и провалы
74
Свѣтъ и сила.
не хуже бакунинскихъ. На честности и довѣрчи-
вости отношеній Герценъ ловился съ необычайною
легкостью многими «честными Яго». Стоитъ вспо-
мнить его откровенности передъ Чичеринымъ, ко-
торый потомъ злобно и ехидно высмѣялъ Герцена
за «темпераментъ». Блистательныя характеристи-
ки Грановскаго, Станкевича, Маркса, самого Гер-
цена, Нечаева, оставленныя Бакунинымъ въ пись-
махъ, показываютъ его не только не слѣпымъ на-
блюдателемъ міра сего, а, напротивъ, вдумчивымъ
псі^хологомъ-аналитикомъ, необычайно тонкимъ,
острымъ и мѣткимъ. О смѣлости наблюденія нече-
го и говорить. Разсмотрѣть въ Грановскомъ, сквозь
окружающій его розовый туманъ 'идолопоклон-
ства, «изящнаго маленькаго человѣка, не болѣе» —
не въ состояніи былъ бы нравственный слѣпышъ,
какимъ Герценъ изобразилъ «Большую Лизу». Не
менѣе оригинальна и замѣчательна оцѣнка Баку-
нинымъ декабристовъ, какъ черезчуръ превозвы-
шенныхъ репутаціей страданія дворянъ-л/гбераловъ,
среди которыхъ истинно-революціонною и демокра-
тическою цѣлью задавался одинъ Пестель, за то
и нелюбимый товарищами. Нѣтъ, людей Бакунинъ
умѣлъ понимать и разбирать, но, понявъ и разо-
бравъ, онъ не брезговалъ ими съ высоты барскаго
«чистюльства»; если находилъ порочныя пятна,
онъ, все-таки, не питалъ предубѣжденія къ грѣш-
нику, потому что самъ былъ «рослый грѣшникъ»
(выраженіе Тургенева) и, собственнымъ чутьемъ и
опытомъ, зналъ слишкомъ хорошо, что тѣ грѣхи
и грѣшки противъ буржуазной нравственности, ко-
торыми люди имѣютъ обыкновеніе унижать другъ
друга, ни мало не препятствуютъ героямъ быть ге-
роями и мученикамъ мучениками. Въ Бакунинѣ
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ. 75
было больше Дантона (схожаго съ нимъ и физиче-
ски), чѣмъ Робеспьера или Сенъ-Жюста. Онъ лю-
билъ человѣка въ лучшихъ проявленіяхъ и терпѣ-
ливо закрывалъ глаза на черную половину. Лю-
билъ дѣтей Ормузда, махнувъ рукою на частицу
въ нихъ Ариманова зла. «Мрочковскій засвидѣ-
тельствуетъ, что съ тѣхъ поръ, какъ онъ меня зна-
етъ, я не измѣнилъ никому, а мнѣ измѣняли часто,
и что я бросалъ человѣка только тогда, когда, ис-
тощивъ всѣ зависящія отъ меня средства для того,
чтобы сохранить его союзъ и дружбу, убѣждался
окончательно въ невозможности ихъ сохранить.
Съ Нечаевымъ я былъ долготерпѣливъ болѣе, чѣмъ
съ кѣмъ-либо. Мнѣ страшно не хотѣлось разры-
вать съ нимъ союза, потому что этотъ человѣкъ
одаренъ удивительною энергіей». И когда Нечаевъ
былъ арестованъ и выданъ швейцарскими властями
русскому правительству, письмо о томъ отъ Баку-
нина къ Огареву прозвучало, какъ мрачный рек-
віемъ, въ которомъ старикъ не нашелъ для юнаго
и несчастнаго врага своего ни одного злого слова
и отдалъ всю должную справедливость его талан-
тамъ и искренности. Однажды Бакунинъ упрек-
нулъ Герцена за «высокомѣрное, систематическое,
въ лѣнивую привычку у тебя обратившееся презрѣ-
ніе къ моимъ рекомендаціямъ». Герценъ оскорбил-
ся, хотя Бакунинъ былъ правъ, а, -можетъ быть,
именно потому, что Бакунинъ былъ правъ. Баку-
нинъ извинился, сдѣлавъ только одну оговорку:
— А что, если бъ тебѣ пришлось получить всѣ
записки, которыя ты мнѣ написалъ? Вѣдь ты бы
давно услалъ меня въ Калькутту!
Когда вышли въ свѣтъ посмертныя сочиненія
Герцена, Бакунинъ былъ уязвленъ его воспомина-
76
Свѣгь и сила.
ніями, называлъ ихъ карикатурою и пасквилемъ.
Это преувеличеніе: въ памфлетѣ Герцена нѣтъ ни-
чего унижающаго или оскорбительнаго для Баку-
нина, кромѣ .— тона. А тонъ, дѣйствительно, жут-
кій, когда вспомнишь, что этими презрительными,
снисходительно-насмѣшливыми нотами Герценъ ли-
квидировалъ отношенія тридцатилѣтней дружбы.
Конечно, атісиз Ріаіо, зесі та^із атіса ѵегііаз. Но
и ѵегііаз могла бы быть высказана въ формѣ болѣе
деликатной и менѣе субъективной. Бакунинъ пи-
салъ самому Герцену гораздо болѣе суровыя строки
и гораздо болѣе рѣзкимъ слогомъ (напримѣръ, о Ка-
ракозовѣ, о гнѣвѣ Герцена на брошюру Серно-Соло-
вьевича), но врядъ ли позволилъ бы онъ себѣ писать
о Герценѣ, обращая образъ его въ посмѣшище и
игрушку толпы. Онъ былъ мягче, проще и таилъ
въ сердцѣ своемъ больше веселья, чѣмъ 'ироніи,
неукротимый, сверкающій талантъ которой въ Гер-
ценѣ оказывался часто сильнѣе его доброй воли.
Нѣтъ, Бакунинъ не былъ ни гордымъ, ни само-
любивымъ, ни самомнящимъ человѣкомъ. Письма
и литературные труды его превосходны стилисти-
чески. Языкъ ихъ близко напоминаетъ слогъ.
Лермонтова въ прозѣ. Однако, Бакунинъ далекъ
отъ того, чтобы цѣнить свой литературный та-
лантъ по достоинству. «Ты стилистъ, классикъ, —
пишетъ онъ Огареву, — такъ тебѣ, пожалуй, не по-
нравится мое писаніе...—Батюшка, Александръ Ива-
новичъ! будь крестнымъ отцомъ этого безобразна-
го сочиненія (предполагавшійся памфлетъ противъ
Маркса), его умывателемъ и устроителемъ. Издать
его сдѣлалось для меня, по всему настоящему поло-
женію, просто необходимостью. Но я не худож-
никъ, и литературная архитектура мнѣ совсѣмъ не
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ.
77
далась, такъ что я одинъ, пожалуй, съ задуман-
нымъ зданіемъ не справлюсь» ...
Бываютъ люди, которыхъ частная жизнь сла-
гается изъ преимущественныхъ чертъ, — любви,
болѣзни, дружбы, долга и т. д. На психологіи пре-
обладающаго чувства строилъ свои грандіозные ро-
маны великій Стендаль и создалъ тѣмъ идеологи-
ческую школу беллетристики. Если разбирать по-
слѣдовательно всю частную жизнь Бакунина, то
въ ней господствующею чертою было — «быть
упрекаемымъ». Этотъ человѣкъ жилъ и работалъ
вѣчно подъ Дамокловымъ мечомъ чьей-либо нота-
ціи — отъ своихъ и чужихъ, отъ близкихъ и да-
лекихъ, отъ современниковъ и мемуаристовъ. Од-
нимъ изъ нелѣпѣйшихъ, но наиболѣе частыхъ упре-
ковъ Бакунину повторяли, что онъ не сдержалъ
честнаго слова, даннаго Муравьеву-Амурскому и
Корсакову — не бѣжать изъ Сибири, а сбѣжалъ,
при первой представившейся возможности. Наив-
ность этой барской претензіи сохранять рыцарскій
роіпС б’Иоппеиг въ подневольныхъ условіяхъ ссыль-
но-поселенческихъ, въ отношеніяхъ узника къ тю-
ремщику, возмущала еще Герцена. Онъ, въ свое
время, защитилъ Бакунина въ справедливо рѣзкихъ
словахъ. Но общее мнѣніе было противъ Бакуни-
на. Даже такой умный, казалось бы, человѣкъ,
какъ Кавелинъ, жаловался, что Бакунинъ «ушелъ
изъ Россіи нехорошо, нечестно». Недавно я на-
шелъ подобную же ламентацію въ публикуемыхъ
«Русскою Мыслью» запискахъ А. М. Унковскаго.
Любопытно, что и самъ Бакунинъ терзался нѣко-
торое время мыслью, что «пришлось обмануть дру-
зей». И лишь Герценъ, съ обычнымъ ему здраво-
мысліемъ, справедливо говорилъ:
78
Свътъ И СИЛА.
— Экая важность, что Корсаковъ получилъ
изъ-за тебя выговоръ. Очень жаль, что не два.
Масса упрековъ падаетъ на денежную безала-
берность Бакунина. Дѣйствительно, должникъ онъ
былъ хаотическій и плательщикъ неаккуратный.
Изъ всѣхъ мемуаристовъ о Бакунинѣ жалостнѣе
всѣхъ плачется на этотъ порокъ соціалистъ 40-хъ
годовъ, Арнольдъ Руге. Въ журналѣ его «НаІІе’зсЬе
ЛаЬгЬисІіег» Бакунинъ напечаталъ, подъ псевдони-
момъ Жюля Елизара, знаменитую статью свою
«Реакція въ Германіи», гдѣ ©первые провозглашенъ
былъ основной принципъ, впослѣдствіи усвоенный,
какъ девизъ, анархическою революціей: страсть
къ разрушенію есть вмѣстѣ съ тѣмъ и творческая
страсть — Эіе Ьизі бег Хегзібгип^ ізі хи&іеіск еіпе
всЬаИепбе Ьизѣ Вообще, эта статья сдѣлала эру
въ соціально-революціонномъ движеніи умовъ въ
«молодой Германіи», 'почему впослѣдствіи Бакуни-
на и величали иногда «немножко преувеличеннымъ
титуломъ — «отца германскаго соціализма» ... Ру-
ге обожалъ Бакунина, хотя и ненавидѣлъ его сла-
вянскія симпатіи и мечтанія о 'всеславянской феде-
раціи, но обожаніе не смягчало въ бѣдномъ нѣмцѣ
тоски по суммамъ, которыя великій революціонеръ
занималъ у своего эксъ-редактора -пудами, а выпла-
чивалъ золотниками. Между Огаревымъ, Герце-
номъ и Бакунинымъ царилъ, сорокалѣтними отно-
шеніями накопившійся, хаосъ денежныхъ счетовъ.
Со смертью Александра Ивановича хаосъ еще бо-
лѣе осложнился, такъ какъ Бакунинъ, подстрекае-
мый Нечаевымъ, потребовалъ отчетности по пре-
словутому Бахметьевскому фонду ... Разумѣется,
въ хватаніи денежныхъ займовъ налѣво и направо,
въ житьѣ на чужой счетъ, въ неуплатѣ долговъ
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ.
79
нѣтъ ничего хорошаго. Обѣлить эту черту въ ха-
рактерѣ Бакунина невозможно. Однако — «вино-
зенъ, но заслуживаетъ снисхожденія». И поводъ
къ таковому даетъ, прежде всего, конечно, та при-
вычка къ кружковщинѣ, построенной на нача-
лахъ шиллеровской дружбы, которою началась и
въ которой тянулась юность Бакунина, — барича,
богатаго номинально и іп $ре, но фактически совер-
шенно нищаго. Свою поѣздку за границу Баку-
нинъ совершилъ на счетъ кружка Герцена. Инте-
ресны мотивы, представляемые имъ для этого зай-
ма: «я жду духовнаго перерожденія и крещенія отъ
этого путешествія, я чувствую въ себѣ такъ много
сильной и глубокой возможности, и еще такъ мало
осуществилъ, что каждая копейка для меня будетъ
важна, какъ новое средство къ достиженію моей
цѣли... Беру у васъ деньги не для удовлетворе-
нія какихъ-нибудь глупыхъ и пустыхъ фантазій,
но для достиженія человѣческой и единственной
цѣли моей жизни... Я никогда не позабуду, что,
давъ мнѣ средства ѣхать за границу, вы спасли
меня отъ ужаснѣйшаго несчастья, отъ постепенна-
го опошленія. Повѣрьте, что я всѣми силами буду
стараться оправдать вашу довѣренность и что я
употреблю всѣ заключающіяся во мнѣ средства для
того, чтобы стать живымъ, дѣйствительно духов-
нымъ человѣкомъ, полезнымъ не только для себя
одного, но и отечеству и всѣмъ окружающимъ ме-
ня людямъ». О, счастливыя времена, когда россій-
скій интеллигентъ могъ достать денегъ у другихъ
интеллигентовъ на предпріятіе «духовнаго переро-
жденія и крещенія», на страховку отъ «опошле-
нія» и подъ единственное обезпеченіе — подъ обѣ-
щаніе «стать духовнымъ человѣкомъ»!.. Въ пер-
80
Свить и сила.
вомъ десятилѣтіи XX вѣка все это кажется ка-
кимъ-то миѳомъ...
Дворянскія деньги были легкія и легко перемѣ-
щались, и счеты по нимъ были легкіе. Въ дворян-
ской эпохѣ множество денежныхъ продѣлокъ, не
позволительныхъ въ современномъ буржуазномъ
обществѣ, не только обычно, но и юридически, уго-
ловно, считались не болѣе, какъ милыми товари-
щескими шутками... Почитайте, — первый и бли-
жайшій общедоступный примѣръ! — хоть воспо-
минанія Гончарова о кредитныхъ операціяхъ сим-
бирскаго губернатора Углицкаго, который, однако,
по своему времени былъ очень порядочнымъ чело-
вѣкомъ, считался и самъ себя считалъ джентльме-
номъ. Легкость и двусмысленность кредита рожда-
ли и легкое и двусмысленное къ нему отношеніе...
Въ этомъ случаѣ Бакунинъ былъ лишь типическое
и балованное дитя своей родной среды.
Что касается послѣднихъ лѣтъ Бакунина, то,
право, когда видишь грошевыя суммы, въ которыхъ
нуждался великій революціонеръ, начинаешь него-
довать не на его мѣшкотность и неаккуратность,
а на милое отечество, допускающее, чтобы люди,
съ заслугами Бакунина, въ шестьдесятъ лѣтъ, по-
слѣ столькихъ годовъ самоотверженной дѣятельно-
сти для общаго блага, дрожали, предчувствуя при-
ходъ судебнаго пристава, не могли переѣхать въ
дилижансѣ изъ города въ сосѣдній городъ, за не-
имѣніемъ десятка свободныхъ франковъ. Что мо-
жетъ быть ужаснѣе писемъ Антонины, жены Баку-
нина, къ Огареву изъ Локарно отъ февраля 1872 го-
да? Это — полная нищета, съ выразительнымъ
розѣ зсгіріит’омъ: «простите, что посылаю письмо
не франкированнымъ, въ эту минуту мы а Іа ІеКге
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ. 81
зап8 8ои». Эхъ, русскіе люди, русскіе люди!.. Ко-
ро изъ пророковъ своихъ вы не морили голодомъ,
не томили нуждою, не травили собачьею, безпри-
чинною злостью, не побивали камнями — и, когда
камни ваши оставляли синяки, о комъ не говорили
вы, показывая укоризненными перстами: смотрите!
хорошъ вашъ святой! онъ весь — въ черныхъ пят-
нахъ! .. Вывелъ изъ тяжелаго положенія Баку-
нина, конечно, не русскій капиталъ, а помощь
итальянскаго почитателя, соціалиста Кафьеро. Онъ
купилъ для Бакунина домикъ на Ьа§о Ма^сіоге и
предоставилъ это жилище старику съ семьею въ
пожизненное владѣніе. Что касается русскихъ, ихъ
участіе къ Бакунину выразилось только тѣмъ, что
его постарались разссорить съ Кафьеро, доказывая
послѣднему, будто собственность въ рукахъ Ба-
кунина недостаточно служитъ цѣлямъ соціальной
революціи^ За Бакунинымъ вѣчно всѣ считали и
усчитывали его расходы, долги, обязательства и
всякіе минусы. А всѣ плюсы, вносившіеся имъ въ
международную жизнь, принимались равнодушно и
чуть не свысока, какъ нѣчто должное, какъ своего
рода оброкъ, что ли. А вотъ — оборотная сторона
медали: самъ Бакунинъ въ роли кредитора, раз-
сказываетъ Дебогорій-Мокріевичъ.
«Онъ потребовалъ, чтобы я непремѣнно пока-
залъ ему свой кошелекъ. Напрасно я старался
убѣдить его, что денегъ у меня достаточно, и я въ
нихъ не нуждаюсь. Онъ все-таки настоялъ на сво-
емъ. До требуемаго количества не хватало тридца-
ти съ небольшимъ франковъ.
— Я остановлюсь въ Богеміи. Тамъ у меня
есть пріятели, у которыхъ я могу взять деньги,
сколько понадобится, — объяснялъ я.
А. В. Амфитеатровъ. XXXV. 6
82
Свѣтъ и сила.
— Ну-ну, разсказывай! — возражалъ Баку-
нинъ. — Онъ вытащилъ изъ стола небольшую де-
ревянную коробочку, сопя, отсчиталъ тридцать съ
лишнимъ франковъ и передалъ мнѣ.
Мнѣ было очень неловко принимать эти деньги,
однако, я былъ принужденъ ихъ взять.
— Хорошо, по пріѣздѣ въ Россію я вышлю, —
проговорилъ я.
Но Бакунинъ только сопѣлъ и, глядя на меня,
улыбался.
— Кому? Мнѣ вышлешь? — спросилъ, нако-
нецъ, онъ, потомъ добавилъ: — это я даю тебѣ не
свои деньги.
— Кому же ихъ переслать, въ такомъ случаѣ?
— Большой ты собственникъ! Да отдай ихъ
на русскія дѣла, если уже хочешь непремѣнно от-
дать».
Эта сцена произошла при первомъ знакомствѣ
Бакунина съ Дебогоріемъ-Мокріевичемъ и въ томъ
самомъ году, когда Антонина Бакунина посылала
письма нефранкированными, будучи запз 8ои & Іа
Іейге. Любопытная подробность одной изъ такихъ
посылокъ: 14 ноября 1871 года Бакунинъ пишетъ
Огареву: «Второй день, какъ перестали ѣсть мясо
и скоро останемся безъ свѣчей и безъ дровъ...
Пожалуйста, не говори объ этомъ, чтобы Женева
не заболтала... Не франкирую этого письма, а
письмо къ О-юву ты передай. Онъ такой же нищій,
какъ и я, — значитъ, нефранкированныхъ писемъ
ему посылать нельзя». Подумать только, что Ба-
кунинъ не имѣлъ возможности выписывать необхо-
мыхъ ему политическихъ газетъ и просилъ Гер-
цена не обращать использованныхъ журналовъ на
какое-нибудь «неприличное употребленіе», но при-
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ. 83
сылать ему, Бакунину!.. Всѣ такія подробности
унизительной нужды буржуазное общество забыло
о Бакунинѣ, но грошевые долги Бакунина помнитъ
крѣпко, вмѣстѣ съ анекдотами о неимовѣрномъ ко-
личествѣ чая, который поглощалъ Михаилъ Але-
ксандровичъ. Чаепійца онъ былъ, дѣйствительно,
ужасающій, и его розі зсгіріигп’ы о присылкѣ чая
въ письмахъ къ Огареву — поистинѣ, комическій
элементъ въ тяжелой житейской драмѣ. И каждый
рові зсгіріит непремѣнно, съ достоинствомъ, тре-
буетъ, чтобы чай былъ высланъ наложеннымъ пла
тежомъ, сопіге гетЬонгзетеЩ, хотя Огаревъ неиз-
мѣнно посылалъ чайное сокровище въ подарокъ,
зная, что, при наложенномъ платежѣ, Бакунинъ
никогда не справится съ деньгами, чтобы выкупить
пакетъ съ почты. Бакунинъ, опять-таки съ неиз-
мѣннымъ достоинствомъ, пріятно удивлялся подарку
своего «Аги», а письма черезъ два, снова взывалъ:
пришли два фунта чаю сопіге гетЬоигветепі:... Въ
этомъ, конечно, много «Большой Лизы»! Но улыб-
ка, возбуждаемая чайными томленіями Бакунина,
быстро гаснетъ. Ее убиваетъ опять то же самое
соображеніе: однако, этотъ шестидесятилѣтній ста-
рикъ, отдавшій дѣлу русской и европейской свобо-
ды сорокъ лѣтъ жизни, пожертвовавшій революціи
всѣми буржуазными благами, состояніемъ, сослові-
емъ, положеніемъ, родиною, на старости лѣтъ оста-
вленъ былъ признательными соотечественниками
въ такомъ блестящемъ положеніи, что долженъ
былъ побираться у пріятелей даже для возможности
обезпечить себѣ необходимый при умственной ра-
ботѣ студенческій стаканъ чаю!.. Нѣтъ, повто-
ряю еще разъ: когда изучаешь «смѣшныя» и «по-
рочныя» стороны Бакунина, не за Бакунина стано-
6*
84
Свътъ И СИЛА.
вится стыдно и обидно, — его только жаль безко-
нечно, со всѣмъ его огромнымъ удалымъ ребяче-
ствомъ, взрослымъ дѣтствомъ геніальной натуры,
безпомощнымъ богатырствомъ и богатырскою без-
помощностью. Ею только жаль, а негодованіе и от-
вращеніе достаются русскому образованному обще-
ству, что губило, губитъ и долго еще губить будетъ
такихъ Бакуниныхъ своимъ равнодушнымъ преда-
тельствомъ; въ мирѣ — нуждою безъ отзыва, по-
мощи и кредита, а на войнѣ — фразистымъ рево-
люціонерствомъ въ перчаткахъ, за декламаціей и
посулами котораго таится пустота повапленнаго
гроба, пустота — хоть шаромъ покати. Бакунинъ
умеръ въ Бернѣ, въ нѣмецкой свободолюбивой се-
мьѣ знаменитаго физіолога Фохта, на рукахъ по-
слѣдняго своего ученика и друга, итальянскаго чер-
норабочаго, зарытъ въ швейцарскую землю, и нѣм-
ка Рейхель, видѣвшая въ немъ идеалъ человѣка,
приняла на себя заботы о его могилѣ... Такимъ
образомъ, и кончина его вышла такою же между-
народною, какъ вся жизнь. Что касается родины,
она отозвалась на смерть Бакунина лишь нѣсколь-
кими скверными некрологическими анекдотами,
утверждавшими уже распространенныя о немъ лжи
и сѣявшими новыя, скверныя клеветы. Положи-
тельное отношеніе къ памяти Бакунина спотыка-
лось о высокій порогъ цензуры; честная печать
молчала съ завязаннымъ ртомъ, безчестная бахва-
лилась, будто она съ Бакунинымъ никогда серьезно
не считалась, не питала къ нему никакого уваже-
нія (какъ, яко бы, она уважала Герцена), ругалась
и пыталась представить глазамъ общества великаго
трибуна — сегодня мошенникомъ, завтра <— сума-
сшедшимъ, а послѣзавтра — не то юродивымъ, —
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ.
85
не то просто какимъ-то шутомъ отъ революціи.
Подобною раскраскою бакунинской репутаціи за-
нимались не одни Катковы, — не удерживался отъ
соблазна, даже при жизни М. А. — напримѣръ, и
глава славянофильства, И. С. Аксаковъ, печально
оправдавъ скептическую прозорливость о немъ Ба-
кунина въ старинной полемикѣ шестидесятыхъ го-
довъ. Только въ послѣдніе годы, когда револю-
ціонныя вѣянія хоть немного ослабили узы русской
книі'ѣ, стала возможна реабилитація Бакунина и
безпристрастная критическая оцѣнка его могучей
фигуры и дѣятельности. Да и то, драгомановская
біографія Бакунина (далеко не снисходительная къ
покойному революціонеру!), равно какъ и собра-
ніе писемъ его, недавно подверглись конфискаціи
за строки, касающіяся императора Александра II.
Я далекъ отъ самонадѣянной мысли, что мой
бѣглый очеркъ явится апологіей, вносящею новые
взгляды на личность Бакунина, и освѣтитъ во весь
ростъ его гигантскую историческую роль. Для
этого слѣдовало бы сдѣлать обширное изслѣдованіе
демократической бакунинской доктрины, съ ея по-
слѣдовательнымъ ростомъ отъ Гегеля къ позити-
вистамъ, отъ оправданія николаевщины къ фило-
софскимъ мыслямъ Жюля Елизара, сложившимъ
сотрепсііит германской соціальной революціи, отъ
націоналъ-соціалистическихъ тенденцій къ бѣше-
ной враждѣ съ государственнымъ соціализмомъ,
оть расоваго феодализма къ интернаціонализму,
отъ Маркса къ бунтарству и анархическому «твор-
честву разрушеніемъ». Заглавіе моего очерка по-
казываетъ, что я имѣлъ въ вцду говорить съ пу-
бликою о Бакунинѣ, а не о бакунизмѣ. Эту вто-
рую задачу я постараюсь исполнить отдѣльно. Въ
86
Свѣтъ И СИЛА.
этомъ же первомъ наброскѣ я старался лишь обри-
совать фигуру Бакунина, какъ представителя того
могучаго духа, того святого безпокойства, избран-
ные носители которыхъ, задыхаясь въ тѣсныхъ
русскихъ рамкахъ, — искони привыкли либо рас-
шибать свои удалыя головы о желѣзныя рѣшетки,
либо, прорвавшись сквозь ихъ сѣть, изъ полона на
волю, превращаться въ гражданъ всего міра, дѣлать
исторію всего міра, становиться необходимыми
всему міру. Бакунинъ — сѣдовласый Мцыри, по-
знавшій мучительный восторгъ революціонной
бури; Бакунинъ — Стенька Разинъ, предложенный
Европѣ въ перелицовкѣ на западные нравы и въ
переводѣ на языкъ германской философіи; Баку-
нинъ, гегеліанскій гелертеръ, кончившій жизнь
отрицаніемъ науки, если она —• не наука бунта и
топора, — несомнѣнно самый типическій и гроз-
ный изъ всѣхъ русскихъ буревѣстниковъ, свистав-
шихъ своими черными крылами надъ буржуазною
Европою XIX вѣка. Бакунинъ сдѣлалъ въ этой
буржуазной Европѣ нѣсколько революцій, правда,
разрѣшившихся лишь въ буржуазныя же демокра-
тіи, но сами революціонеры, въ рядахъ которыхъ
онъ былъ солдатомъ или вождемъ, боялись его,
чувствуя въ немъ существо иной силы и высшаго
бурнаго духа. Извѣстна фраза Коссидьера, париж-
скаго революціоннаго префекта въ 1848 году, что
Бакунинъ неоцѣнимъ въ первый день революціи, а
во второй день его надо разстрѣлять. Герценъ,
отъ имени Бакунина, острилъ, что Коссидьеръ то-
же человѣкъ неоцѣнимый для революціи — только
его слѣдуетъ разстрѣлять наканунѣ ея перваго
дня. Нѣмцы, не исключая геніальнаго Маркса, не
исключая влюбленнаго въ Бакунина Руге, — въ
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ* 87
лучшемъ случаѣ, — терпѣли русскаго революціо-
нера черезъ силу, въ большинствѣ же откровенно
его ненавидѣли и, въ концѣ концовъ, — мы гово-
рили уже, — по докладу Утина,, выжили и выгнали
«Старца Горы» изъ Интернаціонала. Но любо-
пытно, что, изгнавъ Бакунина, — при томъ съ
большимъ трудомъ, при рѣзкомъ протестѣ весьма
численнаго большинства, образовавшаго затѣмъ
Юрскую Конфедерацію, — выгнавъ Бакунина,
Интернаціоналъ и самъ не замедлилъ распасться и
разложиться, точно онъ утратилъ свой природный
символъ, свою международную душу. Русскіе ре-
волюціонеры-западники, лондонскіе изгнанники,
тоже боялись Бакунина. Огаревъ понималъ его
лучше и любилъ больше, но Герценъ, чѣмъ дальше
жилъ, тѣмъ дальше и подозрительнѣе отходилъ
отъ Бакунина. Его умѣренному полусоціалисти-
ческому міровоззрѣнію и эстетической натурѣ
культурнаго западника (по воспитанію и образу
жизни, — въ образѣ же мыслей Герцена мелькали
часто, если не славянофильскія, то, во всякомъ слу-
чаѣ, славистскія настроенія) — была втайнѣ страш-
на буря бакунинскаго Біигт ипсі Огап^’а. Вѣдь
Бакунинъ, какъ смерчъ разрушительный, объ-
являлъ войну уже не династіямъ, не сословіямъ, не
классамъ, но всему двадцативѣковому складу евро-
пейской цивилизаціи. Польскіе революціонеры, за
дѣло которыхъ Бакунинъ стоялъ горою, ради ко-
торыхъ онъ увлекъ Герцена и Огарева въ агитацію,
погубившую и распространеніе «Колокола», при-
шли въ ужасъ, прислушавшись къ неумолимой ло-
гикѣ крайностей, какъ излагалъ имъ Бакунинъ
собственное ихъ будущее, во время шведской экспе-
диціи. Домонтовичъ открыто заявилъ, что если
8Й Свѣіъ И СИЛА.
надо выбирать между императорскимъ правитель-
ствомъ и тѣми демократическими формами, въ ка-
кихъ стремятся возстановить самостоятельность
Польши ея русскіе друзья, съ Бакунинымъ во главѣ,
то онъ высказывается за сохраненіе деспотизма.
Потому что, — говорили шляхтичи, — деспотизму
когда-нибудь конецъ будетъ, и тогда мы устроимся,
какъ намъ надо, а вашъ перестрой народъ взять
назадъ уже не позволитъ. Такимъ образомъ, мы
видимъ, что Бакунинъ въ активной революціи былъ,
въ сущности, совершенно одинокъ и, въ полномъ
смыслѣ слова, одинъ въ полѣ воинъ. Быть можетъ,
одиночество и придавало ему, какъ Ибсенову Шток-
ману, ту сокрушающую силу, что была неотъемле-
мымъ и основнымъ признакомъ его революціоннаго
апостольства. Свободный и одинокій, ринулся
онъ — «буревѣстникъ, черной молніи подобный» —
въ жизнь, требующую перестрой, и прошелъ ее,
какъ ниспровергающій смерчъ. Есть люди, для
кого всякое настоящее міра тѣсно, какъ тюрьма.
Бакунинъ, по смерчевой натурѣ своей, самый яркій
и могущественный примѣръ ихъ, ломающихъ тѣс-
ное настоящее для просторнаго будущаго. Онъ за-
дыхался въ Россіи, — бросился въ славянство, —
тѣсно стало въ славянскихъ рамкахъ, — понесся
мерчомъ по германской демократіи, — поднялъ
вихри Ліона, Барцелоны и Болоньи, — мало!
мало! — буйство фантазіи и неукротимый энту-
зіазмъ убѣжденія громоздятъ предъ нимъ видѣніе
международной анархіи, идеалъ безгосударствен-
нато свободнаго, индивидуалистическаго самоупра-
вленія, апокалипсисъ человѣка, восторжествовав-
шаго надъ проклятіемъ первороднаго грѣха, побѣ-
дившаго рабскій трудъ въ потѣ лица, упразднив-
М. А. Бакунинъ, какъ характеръ. 89
шаго терніи и волчцы, насмѣшливо обѣщанные че-
ловѣчеству, вмѣсто хлѣба...
— Скажи, Бакунинъ, — опросилъ однажды
Рейхель, — ну, а если исполнится все, чего мы съ
тобою желаемъ, что же — тогда?
— Тогда?
Бакунинъ нахмурился.
— Тогда я опрокину все ... и начнемъ сызнова!
За подлинность этого разговора трудно ру-
чаться. Можетъ быть, онъ плодъ легенды, но не не-
вѣроятенъ и въ дѣйствительности. По крайней
мѣрѣ, онъ вполнѣ въ духѣ Бакунина и хорошо выра-
жаетъ вихрь, его одухотворявшій. Разбивать и
опрокидывать — природа смерчей и вихрей. Они не
могутъ не разбивать, должны опрокидывать, пока
не разобьются и не опрокинутся сами. И, конечно,
Бакунинъ — этотъ Фаустъ революціи — не оста-
новился бы, удовлетворенный, ни на одномъ изъ ея
существующихъ мгновеній. Строя новый міръ раз-
рушеніемъ стараго, онъ шелъ бы — да и шелъ —
все впередъ и впередъ, пока не встрѣтилъ на пути
роковую соперницу своему смерчу — еще болѣе мо-
гучую обновительницу міра, еще болѣе неутомимую
строительницу разрушеніемъ, — Смерть. Словно
завидуя славѣ Бакунина, она не дала ему чести по-
гибнуть въ бою на болонской баррикадѣ. 6-го іюля
1876 года она подкралась къ нему, какъ разбой-
никъ, задушила и опрокинула въ бернскую мо-
гилу.
1906.
II. К. Михайловскій.
(Послѣ сороковинъ.)
Позвольте мнѣ, въ сороковой день памяти
Н. К. Михайловскаго, обратить къ имени его стро-
ки, — можетъ быть, нескладныя, но искреннія, —
которыя были набросаны мною, когда, вдали отъ
Петербурга, я получилъ п-ерівое извѣстіе объ его
смерти. Онѣ остались, — какъ любятъ выражать-
ся русскіе журналисты, — «въ моемъ портфелѣ»,
хотя портфелей у нихъ, обыкновенно, не имѣется,—•
потому что — я боялся — тогда онѣ представили
бы собою запоздалый некрологъ, повтореніе въ до-
гонку словъ и мыслей, которыя успѣютъ раньше
меня сказать собратья по перу, географически бо-
лѣе близкіе къ праху покойнаго публициста. Но,
пересматривая эту замѣтку, я нахожу въ ней кое-
какія слова, которыя остались недоговоренными, и
мнѣ хочется включить ихъ хоть теперь въ широ-
кую гармонію, гремящаго въ обществѣ, поминаль-
наго гимна.
... Смерть Николая Константиновича Михай-
ловскаго — потеря невознаградимая и для литера-
туры, и для общества. Быстрою, спѣшною замѣт-
кою, я, конечно, не берусь не только исчерпать,
но даже подробно намѣтить сложное значеніе по-
Н. К. Михайловскій.
91
койнаго въ русской общественной жизни послѣд-
нихъ трехъ десятилѣтій. Отошелъ въ вѣчность
безспорный вождь и глава всей прогрессивной рус-
ской журналистики и послѣдній сильный пророкъ
позитивизма, пріявшій духъ и знамя его отъ стар-
шихъ богатырей шестидесятыхъ годовъ. Со зна-
менемъ этимъ Михайловскій бодро стоялъ «на слав-
номъ посту» надъ прахомъ отошедшихъ въ вѣч-
ность старшихъ товарищей. Общественныя бури
истрепали гордое, честное знамя въ клочки, но
Михайловскій ни на мигъ не выпустилъ древка изъ
рукъ, ни на пядь не отступилъ съ давней, буйными
боями завоеванной, позиціи. Пусть иныя новыя те-
ченія, стремясь впередъ, пошли быстрѣе и обогнали
Михайловскаго, — пусть для многихъ онъ стылъ
уже либеральнымъ старовѣромъ! Иначе и быть не
могло, и не должно быть: въ томъ и прогрессъ, что-
бы созрѣвающія поколѣнія опережали и исправля-
ли поколѣнія, созрѣвшія и снимаемыя временемъ
съ общественной полосы, какъ полный колосъ!..
Но и въ самыхъ спѣшныхъ, самыхъ передовыхъ
теченіяхъ не было и нѣтъ ни одного человѣка, ко-
торый, время отъ времени, не оглядывался бы на-
задъ — посмотрѣть съ тревожною любовью, какъ
стоитъ на своемъ мѣстѣ, будто незыблемая скала
надъ потокомъ, старый, стойкій знаменосецъ; какъ
колышется подъ встрѣчнымъ вѣтромъ, надъ его сѣ-
дою головою, старое, многострадальное, яркое зна-
мя. Этотъ, сорокъ слишкомъ лѣтъ непоколебимый,
флагъ былъ маякомъ для отставшихъ, куда имъ
плыть, вдогонку вѣка, а опередившіе цѣнили въ немъ
отправную точку, отъ которой они самостоятельно
поплыли къ новымъ берегамъ. И вотъ — уже не
на кого оглянуться: опустѣлъ славный постъ, рух-
92
Свѣтъ и сила.
нуль старый знаменосецъ! Покройте же заслужен-
нымъ знаменемъ гробъ его и, по слову поэта, не
сыпьте цвѣтовъ «а его могилу а положите мечъ,
потому что умеръ храбрый боецъ за человѣчество!
Нѣтъ сомнѣній, что смерть Михайловскаго вы-
зоветъ цѣлую литературу о немъ. Десятки серьез-
ныхъ статей нужны, чтобы установить его харак-
теристику и степень его вліянія на русское обще-
ство, какъ публициста, критика, философа-соціо-
лога. Въ высшей степени продуктивный, талантъ
Михайловскаго былъ, по преимуществу, провѣроч-
нымъ и перерабатывающимъ. Десятки лѣтъ Михай-
ловскій игралъ роль челюстей, которыми русскій
средній читатель пережевывалъ, должную питать
его, жесткую пищу западной науки, десятки лѣтъ
Михайловскій толковалъ, объяснялъ, критиковалъ,
спорилъ, комментировалъ — до тѣхъ поръ, покуда
пища не оказывалась совершенно усвоенною. Онъ,
такъ сказать, — крестный отецъ русскаго Дарвина
и русскаго Опоста Конта. Но всего тѣснѣе имя
Михайловскаго въ Россіи связано съ именемъ Спен-
сера, котораго Михайловскій былъ полемическимъ
толкователемъ и популяризаторомъ. Спенсеръ, какъ
соціологъ, былъ излюбленнымъ мудрецомъ конца
русскаго XIX вѣка, въ особенности восьмидесятыхъ
годовъ, и успѣшною пересадкою своей извѣстности
на нашу почву англійскій философъ обязанъ, если
не исключительно, то по преимуществу, Михайлов-
скому. Михайловскій и Спенсеръ неразрывны въ
памяти русскаго читателя, — настолько, что даже
и нѣкоторыя ошибки и произвольности въ понима-
ніи Михайловскимъ Спенсера вошли въ русскій ин-
теллигентный обиходъ безъ повѣрки, какъ спенсе-
ровы, и полемическій Спенсеръ по Михайловскому
Н. К. Михайловскій.
93
въ огромномъ большинствѣ читающихъ круговъ до
сихъ поръ едва ли не болѣе принятъ, чѣмъ Спен-
серъ по Спенсеру.
Благородная послѣдовательность и гражданская
стойкость Н. К. Михайловскаго давно отличены
благодарнымъ вниманіемъ всего русскаго общества,
безъ различія лагерей и партій, какъ это и вырази-
лось въ безпримѣрно блестящемъ юбилейномъ тор-
жествѣ его, когда знаменитому публицисту, вмѣстѣ
съ восторженными друзьями, почтительно аплоди-
ровали и его давніе идейные враги. Точно такимъ
же прекраснымъ и, къ сожалѣнію, чрезвычайно рѣд-
кимъ зрѣлищемъ объединенія всей русской печати
были освящены теперь его погребальное шествіе и
его похоронный холмъ. Умерла нѣкоторая вели-
кая любовь къ русскому народу, и всѣ, кто сами
чувствуютъ въ себѣ любовь къ народу, какъ бы
разно они и народъ этотъ ни понимали, и любовь
эту ни выражали, — всѣ почувствовали потерю.
Всѣ, примиренные на мгновеніе, пошли съ обнажен-
ными головами за гробомъ отошедшаго учителя,
взвѣшивая въ памяти слова его и чувствуя, вмѣстѣ
съ великою скорбью по мертвецѣ, великую радость
за живыхъ: не оскудѣваетъ и не хилѣетъ народъ,
который любятъ такъ беззавѣтно крѣпко, умно и
смѣло, какъ любилъ русскій народъ Н. К. Михай-
ловскій!
Имя Михайловскаго стало на Руси1 символомъ
литературной порядочности, а его авторитетное
благословеніе — паспортомъ на принадлежность къ
передовому полку русскаго погресса. И эта пас-
сивная символичность Михайловскаго, особенно
подчеркнутая въ послѣдній періодъ его жизни, была
для общества едва ли не столь же важна, какъ его
94
Свить И СИЛА.
кипучая активная неутомимость. Онъ такъ долго
поднималъ вверхъ свое знамя, что наконецъ, — для
сотенъ тысячъ читающихъ, — слился съ нимъ въ
одинъ образъ и сталъ самъ знамя ... «Человѣкъ—
знамя!» — какой еще титулъ можетъ звучать для
публициста (наградою выше, желаннѣе, благород-
нѣе?! А тутъ еще — и такое свѣтлое, человѣко-
любивое знамя.
Я никогда въ жизни не видалъ Николая Кон-
стантиновича даже издали, но обмѣнялся съ нимъ
нѣсколькими письмами. Объ одномъ позволю себѣ
теперь разсказать, потому что оно характерно для
того инстинктивнаго благоговѣнія, которое свѣтлая,
безукоризненная личность Михайловскаго вызвала
въ литературной молодежи даже отдаленныхъ и
чуждыхъ е.му лагерей. Это было послѣ моей первой
политической поѣздки въ Болгарію, когда я съ мо-
лодымъ энтузіазмомъ ухватился за идею болгаро-
русскаго примиренія (въ 1894 г., послѣ паденія Стам-
булова) и проводилъ ее множествомъ корреспон-
денцій и статей, попавшихъ и плывшихъ страшно
противъ теченія. На меня «вызвѣрились» тогда и
охранители россійскіе, и эмигранты болгарскіе —
«Московскія Вѣдомости» С. Петровскаго, «Свѣтъ»
Комарова-Бендерева и т. д. Брани, ругани, прокля-
тій, клеветъ и инсинуацій я проглотилъ тогда столь-
ко, что до сихъ поръ удивляюсь, какъ всею этою
мерзостью не отравился, а, можетъ быть, и отра-
вился — только не остро и не на смерть, а хрони-
чески и съ выздоровленіемъ. Кромѣ г. Меньшико-
ва, кажется, впослѣдствіи уже никто не вѣшалъ на
меня собакъ съ такимъ усердіемъ, какъ удостоил-
ся я въ то время отъ нашихъ поклонниковъ гро-
ма побѣды и національной вражды^ какъ бы ни бы-
Н. К. Михайловскій.
95
ла она безсмысленна и вредна намъ самимъ. Быва-
ли минуты, когда я, отбиваясь отъ этихъ хаотиче-
скихъ нападокъ, буквально, въ отчаяніе приходилъ,
и, каюсь, по тогдашней молодости лѣтъ своихъ
и очень слабой поддержкѣ меня органомъ, гдѣ я
работалъ, начиналъ уже самъ немножко колебать-
ся въ своихъ выводахъ изъ моихъ болгарскихъ
впечатлѣній: да правъ ли я, въ самомъ дѣлѣ? Не
лучше ли они изучили страну, сидя въ своихъ ка-
бинетахъ, чѣмъ я на мѣстѣ, живыми глазами? да
не ошибаюсь ли я съ моею примирительною тен-
денціей? да не втерли ли мнѣ въ глаза очки мои
милые братушки? Въ это самое время Михайлов-
скій напечаталъ нѣсколько разсудительныхъ и спо-
койныхъ строкъ о неблаговидности травли, про-
тивъ меня поднятой, и о желательности идей, ко-
торыя, умѣло или неумѣло, но съ искренностью и
убѣжденіемъ проводилъ я въ славянской политикѣ.
Трудно было попасть съ помощью болѣе вд время
и кстати. Ободрительное слово, брошенное, хотя
и вскользь, изъ лагеря, который въ то время былъ
мнѣ чужимъ, взбрызнуло меня живою водою. Я на-
писалъ тогда Михайловскому огромное письмо, въ
которомъ вывернулъ предъ нимъ все, что накопи-
лось въ душѣ изъ-за этой славянской полемики, —
и очень скоро получилъ отъ него ласковый и обо-
дряющій отвѣтъ въ томъ смыслѣ, что, молъ, очень
радъ, если помогъ вамъ, потому что, хотя свое
симпатичное дѣло и дѣлаете вы въ антипатичной
мнѣ газетѣ, но человѣкъ вы — не безъ способно-
стей и въ этихъ своихъ взглядахъ, повидимому, сто-
ите на совершенно вѣрномъ пути.
Хорошо это, когда есть въ литературѣ сила-
символъ, воплощающая своимъ живымъ образомъ
96
Свѣтъ и сила.
ту отвлеченную чистоту ея, суда которой надъ со-
бою иногда такъ мучительно и визы, эще жаждетъ
каждый писатель дѣятельной мысли и самостоятель-
ной воли. Опять по себѣ сужу и скажу. Мысль:
— Пойду, все разскажу Михайловскому и по-
прошу у него совѣта... Какъ онъ скажетъ, такъ
и сдѣлаю! —
Такая мысль, какъ послѣднее средство исхо-
да изъ крайне острыхъ этическикѣ дилеммъ, при-
ходила мнѣ неоднократно въ трудные, газетные мо-
менты, когда передо мною носились въ туманѣ на-
смѣшливыми призраками: либо конечное крушеніе
любимаго дѣла, либо тяжелый, оскорбительный ком-
промиссъ ... Однажды, въ 1901 году, я не выдер-
жалъ и поѣхалъ было къ незнакомому Михайлов-
скому. Но не судьба была увидать его: онъ оказал-
ся въ деревнѣ.
Хорошо было сознавать, что сидитъ негдѣ эта-
кая живая правда журналистики, которую ты хо-
чешь — люби, не хочешь — не люби, а признавать
долженъ, если въ душѣ у тебя совѣсть жива; отъ
которой клевета и насмѣшка отскочатъ, какъ го-
рохъ отъ мраморной стѣны; на которой, какъ на
камнѣ пробирномъ, ты можешь испытать свою ис-
кренность, чистоту своихъ литературныхъ побу-
жденій, ясность своихъ общественныхъ взглядовъ,
твердость своихъ общественныхъ убѣжденій. Вспо-
мните щедринскую притчу, какъ Глумовъ, увязшій
въ самоохранительномъ буржуйствѣ до совершен-
нѣйшаго свинства, внезапно увидалъ во снѣ Стыдъ
и такъ смутился и испугался, что образъ звѣри-
ный отъ него отпалъ, и возвратился онъ къ образу
человѣческому. Вотъ этимъ Стыдомъ, который
спасительно снится падающему человѣку, и былъ
Н. К. Михайловскій.
97
Михайловскій въ литературной средѣ. И многимъ-
многимъ сніь .. его строгій обликъ и многихъ-мно-
гихъ отрезвилъ онъ и спасъ, иногда, быть можетъ,
самъ того не зная и не подозрѣвая.
Не зналъ я, повторяю, Михайловскаго лично, но
телеграмма о кончинѣ его больно ударила меня по
сердцу, будто вѣсть о смерти близкаго и любимаго
человѣка... А и то сказать: кому же изъ насъ,
восьмидесятниковъ, не былъ близокъ онъ — авторъ
«Героевъ и толпы», «Жестокаго таланта», «Запи-
сокъ профана»? Сколько мы его читали! Сколько
мы его любили! Сколько мы на него ворчали!
Сколько мы съ нимъ ссорились! Сколько мы его
уважали! Сколько мы отъ него слышали доброже-
лательныхъ словъ! Сколько приняли заслуженныхъ
бичей и скорпіоновъ!.. Разные слои общества раз-
ною печалью встрѣтили вѣсть о кончинѣ Николая
Константиновича. Мы же, — юноши въ восьмиде-
сятыхъ годахъ, а теперь люди за сорокъ, — почти-
тельнѣе всѣхъ обнажаемъ свои головы у этой мо-
гилы, въ которой спитъ, засыпанный цвѣтами, ум-
ный гувернеръ, усердный дядька, любимый репети-
торъ нашего поколѣнія!
Русскіе прогрессивные публицисты-западники
недолговѣчны. Коротки были сроки дѣятельности
Бѣлинскаго, Добролюбова, Писарева, оборванные
смертью. На первыхъ полусловахъ пришлось за-
молчать заживо умершему Чернышевскому. Гер-
цена тоже слишкомъ рано съѣла тоска изгойства,
Да и мало знаетъ его, до сихъ поръ запрошеннаго,
читающая Россія... Н. К. Михайловскому приро-
да послала, сравнительно, долгую жизнь и крѣпкія
силы какъ бы для того, чтобы допѣть недопѣтыя
пѣсни молодо-умиравшихъ и рано замолкавшихъ
А. В. Амфитеатровъ. XXXV. 7
98 Свѣтъ и сила.
силачей, чтобы досказать и растолковать недого-
воренныя слова. Его часто укоряли въ отсутствіи
оригинальности, язвительно подчеркивали, что Ми-
хайловскій-де — не творенъ самостоятельныхъ
идей, но лишь счастливый толмачъ стараго идейна-
го наслѣдства. Но, вѣдь, и Моисей, когда спустился
съ Синая къ стану израильскому, несъ на скрижа-
ляхъ не свои, а продиктованныя ему заповѣди, что
не помѣшало имъ остаться навѣки въ памяти и
сознаніи народовъ заповѣдями Моисеевыми, а на
фундаментѣ ихъ выросъ цѣлый рядъ религіозныхъ,
общественныхъ и политическихъ системъ! Синай
шестидесятыхъ годовъ, сквозь вихрь и громъ ре-
формъ, прошепталъ Михайловскому лучшія тайныя
слова своего идейнаго завѣта и отправилъ его въ
міръ проповѣдывать воспринятую мудрость. И онъ
проповѣдывалъ до послѣдняго издыханія. И пропо-
вѣдывалъ такъ ярко и упорно, что огромная запад-
ническая идея шестидесятыхъ годовъ, — въ вось-
мидесятыхъ, девяностыхъ и вплоть до нашего го-
да, — слилась съ его именемъ въ одно: она стала
«идеей Михайловскаго». И берегъ онъ эту идею,
какъ святой огонь на жертвенникѣ, и старый си-
найскій свѣтъ самосознательной силы не переста-
валъ сіять на его непоклонной головѣ...
Теперь онъ погасъ... На чьемъ-то челѣ за-
горится!
Вологда. 1904.
Шлиссельбуржцы.
Въ «Кіевской Мысли» появилась статья г. Л. Вой-
толовскаго «Шлиссельбургское послѣдѣйствіе», на-
писанная на основаніи записокъ бывшихъ шлиссель-
бургскихъ узниковъ М. Фроленко и М. Новорусокаго
о выходѣ ихъ на свободу. Статья г. Войтоловскаго,
воспѣвающая величіе коллективнаго инстинкта,
пользуется трагическимъ примѣромъ шлиссель-
буржцевъ для показанія, какъ изоляція личности
отъ коллектива толпы приводитъ даже «богатыя и
тонко одаренныя натуры» къ «оскопленію души».
Не нахожу вообще удобнымъ выставлять еще жи-
выхъ и здравствующихъ шлиссельбургскихъ муче-
никовъ передъ толпою въ качествѣ субъектовъ, въ
которыхъ будто бы «смерть коллективнаго ин-
стинкта опустошила сознаніе». Но сверхъ того,
обобщеніе въ этомъ смыслѣ, которое дѣлаетъ
г. Л. Войтоловскій, глубоко несправедливо.
Г. Л. Войтоловскій награждаетъ группу шлис-
сельбуржцевъ такими качествами, какъ «духовное
отупѣніе», «оскопленіе души», «самооскопленіе»,
«духовное банкротство» и т. п. Лишь цѣною при-
ниженія интеллекта будто бы они «пріобрѣтали
возможность вынести столь долгое отсутствіе им-
пульсовъ къ жизни». Такимъ образомъ, уцѣлѣв-
100
Свитъ И СИЛА.
шихь шлиссельбуржцевъ г. Войтоловскій съ точки
зрѣнія коллективнаго инстинкта считаетъ какъ бы
вторымъ сортомъ. Первый, въ которомъ «требова-
нія коллективнаго инстинкта оказались сильнѣе спо-
собности самоуничтоженія», погибъ въ самоубій-
ствахъ, сумасшествіи, либо «умышленно шелъ подъ
разстрѣлъ шлиссельбургскихъ сторожей». И «лишь
немногія (по мнѣнію г. Войтоловскаго), наиболѣе
счастливо одаренныя организаціи, которыя инстинк-
тивно чувствовали эту опасность духовнаго банк-
ротства, искали спасенія въ нѣдрахъ своего соб-
ственнаго мозга».
Какъ чуть не единственный примѣръ этихъ сча-
стливо одаренныхъ организацій, г. Л. Войтоловскій
упоминаетъ Н. А. Морозова, который спасъ себя
будто бы тѣмъ, что «въ теченіе многихъ лѣтъ подъ-
рядъ сочинялъ фантастическіе романы», — слѣдова-
тельно воображеніемъ подмѣнялъ дѣйствительность.
Нѣтъ никакого сомнѣнія, что Н. А. Морозовъ
вполнѣ сохранилъ свои коллективныя способности,
не только сохранилъ, но едва ли даже не пріумно-
жилъ, такъ какъ вся его послѣшлиссельбургская
дѣятельность — живое оправданіе слѣдующихъ
словъ г. Л. Войтоловскаго и цитируемаго имъ
В. Зомбарта:
«Человѣкъ любитъ толпу, и ростъ коллектив-
наго инстинкта означаетъ ростъ нашей привязан-
ности къ толпѣ». «Мы всѣ теперь лучше чувству-
емъ себя въ публичныхъ мѣстахъ. Профессіональ-
ныя собранія, клубы, общественныя читальни, кон-
цертные залы, музеи становятся для насъ вторымъ
семейнымъ очагомъ».
Итакъ, Морозовъ спасъ въ себѣ коллективный
инстинктъ. И что удивительно: средствомъ, на-
Шлиссельбуржцы.
101
столько субъективнымъ по существу, что оно по
теоріи психологической, казалось бы, должно было
скорѣе увести его въ индивидуалистическую обо-
собленность, въ тотъ мечтательный аристокра-
тизмъ духа, который рѣзко противоположенъ чув-
ству толпы и любви къ толпѣ. Однако на прак-
тикѣ съ почтеннымъ Н. А. Морозовымъ получился
результатъ совершенно обратный. Средство, ко-
торое обыкновенно отъ толпы уводитъ, его для тол-
пы сберегло, и въ день свободы бросило его, полу-
фантазера, полунаучника, въ толпу истинно уже
какъ бы «твоя отъ твоихъ»: чрезвычайно попу-
лярнымъ, ходовымъ, громкимъ, разносторонне ки-
пучимъ и несомнѣнно демократическимъ писате-
лемъ, разсуждателемъ и до извѣстной степени дѣя-
телемъ. Какъ же такъ? Очевидно, тутъ не въ
средствѣ была сила. Въ чемъ же? Да въ громад-
ной индивидуальной жизнеспособности сильнаго ор-
ганизма, который выдержалъ процессъ страшно
труднаго приспособленія, сломавшаго или истощив-
шаго организмы болѣе слабые и менѣе жизнеспо-
собные, и когда выдержалъ, нашелъ на новой почвѣ
новыя средства зацвѣсти и дать плодъ. Возьмите
«Былое» и «Минувшіе годы», перечитайте біогра-
фіи и воспоминанія шлиссельбуржцевъ. Не о «ду-
ховномъ отупѣніи», «самооскопленіи» и «банкрот-
ствѣ» заставятъ они васъ думать, но о поразитель-
ной живучести интеллектуальной и физической
энергіи, вооруженной задачей самосознанія. За-
дачу эту давала и энергію берегла надежда свободы,
а надежду свободы дѣлала дорогою и необходимою
жажда опять быть полезными обществу. То-есть тотъ
самый колективный инстинктъ, о мощи котораго
г. Войтоловскій справедливо разсуждаетъ вообще,
102 Свѣтъ и сила.
но почему-то отказываетъ въ немъ именно тѣмъ,
кто проявилъ поистинѣ сверхъестественную его
силу. Погибло въ Шлиссельбургѣ не мало мо-
лодыхъ, сильныхъ, дѣятельныхъ натуръ, могучій ду-
ховный организмъ которыхъ, круто прерванный въ
своей работѣ, — точно оторванное отъ привода ма-
ховое колесо, — продолжалъ напрягаться впустую,
стирая и снашивая самъ себя своею безплодною
нынѣ дѣятельностью. Погибло затѣмъ все, что во-
шло въ Шлиссельбургъ обречено больнымъ, сла-
бымъ, уже разбитымъ и безнадежнымъ въ смыслѣ
физическаго приспособленія къ новой чудовищной
обстановкѣ. Богатырство же выдержало. И не
только выдержало, но еще окрѣпнуть умудрилось,
новый закалъ пріобрѣло. И отнюдь не путемъ
«духовнаго отупѣнія», или «банкротства», или ис-
кусственно-выработанныхъ «равнодушія» и «нечув-
ствительности», а торжествомъ сильнаго человѣче-
скаго духа надъ слабою плотью, памятью о дале-
кихъ массахъ, которымъ они служили, — «коллек-
тивнымъ инстинктомъ» въ той высшей и благород-
нѣйшей его формѣ, которая знаменуется не само-
убійственнымъ метаніемъ плѣннаго перепела въ
клѣткѣ, а сознательнымъ сохраненіемъ себя для бу-
дущихъ возможныхъ служеній въ твердомъ умѣ и
со свѣжими силами. Волевая энергія жизни дѣлала
тамъ чудеса. Сергѣй Ивановъ даже отъ туберку-
леза умудрился вылѣчиться въ Шлиссельбургѣ, въ
который вошелъ съ кровохарканіемъ, едва унимае-
мымъ безпрестаннымъ глотаніемъ льда. Чудовищ-
ны трагедіи, закопанныя въ невѣдомыхъ шлиссель-
бургскихъ могилахъ.............................
Шлиссельбуржцы. ЮЗ
. . . . Страшная жертва самосожженія Грачев-
скаго, горло Софьи Гинцбургъ, перерѣзанное оскол-
комъ стакана, и тому подобные ужасы — ликви-
дація бойцовъ — героическій расчетъ съ настоя-
щимъ и дань прошлому. Но Панкратовъ, превра-
щающій себя изъ простого грамотнаго рабочаго въ
разносторонне образованнаго человѣка съ знаніемъ
математики и иностранныхъ языковъ, но юноши,
вошедшіе въ Шлиссельбургъ, не окончивъ своего
университетскаго образованія, а вышедшіе изъ него
европейскими учеными, — это уже дань будущему
и твердое на него упованіе. То похороны, а это —
крестины и школа. И тамъ, гдѣ возможны такіе
дни, гдѣ горятъ подобныя упованія, есть ли основа-
ніе и возможность говорить о какомъ-то духов-
номъ отупѣніи и нравственномъ банкротствѣ?
Шлиссельбургъ рабочихъ перековывалъ въ интелли-
гентовъ въ лучшемъ смыслѣ этого слова, а интелли-
гентовъ обучалъ быть рабочими. Когда встрѣти-
тесь съ кѣмъ-либо изъ шлиссельбуржцевъ, погово-
рите съ нимъ — и изумитесь: чего эти люди, тамъ,
въ своемъ «духовномъ оскопленіи», не изучили,
чего они не знаютъ, чего они не умѣютъ дѣлать!
Я имѣю честь лично знать нѣсколькихъ шлис-
сельбуржцевъ, и чрезъ нихъ знаю всю эту много-
страдальную группу, при чемъ иныхъ изъ незна-
комыхъ, по большему къ нимъ интересу, можетъ
быть, знаю больше и лучше, чѣмъ иныхь, кото-
рыхъ знаю лично лишь слегка и немного. Читал"
я едва ли не все, напечатанное самими шлиссель-
буржцами и посторонними о шлиссельбуржцахъ. И
104
Свѣтъ И СИЛА.
позволю себѣ выразить, что въ результатѣ всѣхъ
этихъ впечатлѣній осталось у меня маленькое не-
доумѣніе:
— Зачѣмъ въ шлиссельбургскихъ воспомина-
ніяхъ авторы такъ часто прибѣгаютъ къ обобщаю-
щимъ мѣстоименіямъ: «мы», «насъ», «намъ»,
«нами», а въ статьяхъ — «они», «ихъ», «имъ»,
«ими»?
Это создаетъ иллюзію, будто въ каменномъ пан-
цырѣ Шлиссельбурга жилъ и совмѣстно дѣйствовалъ
какой-то однородный и стройный, сознательно и
преднамѣренно сложившійся коллективъ, въ кото-
ромъ индивидуальности сливались, какъ ноты въ
аккордѣ. На самомъ дѣлѣ, врядъ ли это было такъ,
и даже не могло быть такъ, потому что теперь на
свободѣ, каждый, по крайней мѣрѣ, изъ мнѣ из-
вѣстныхъ шлиссельбуржцевъ, являетъ такъ много
личности, настолько ярко окрашенную индивидуаль-
ность, что подогнать ихъ подъ общую корпоратив-
ную мѣрку — «мы, шлиссельбуржцы», — воз-
можно развѣ посредствомъ Прокрустова ложа. Всѣ
глубоко интересны, — одинъ больше, другой мень-
ше, соотвѣтственно обилію и силѣ талантовъ, но
каждый самъ по себѣ. Каждый — въ высшей сте-
пени «я», а не «мы». Если шлиссельбуржцы — кор-
порація, то безъ статута не то, что письменнаго,
ни даже устнаго, но хотя бы подразумѣваемаго, —
корпорація долгаго безвыходнаго сожительства раз-
нородныхъ людей изъ одного лагеря, подъ одною
крышею и въ однѣхъ стѣнахъ, въ теченіе долгихъ
лѣтъ обтершаго между ними острые углы разницъ
въ возрастѣ, образованіи, прежнемъ обществен-
номъ положеніи и т. д., но отнюдь не сдѣлавшаго
ихъ дисциплинарно тождественными между собою,
Шлиссельбуржцы.
105
ни даже не внесшаго въ ихъ среду отвѣтственности
круговой поруки. Поэтому, когда мемуаристъ-
шлиссельбуржецъ говоритъ, положимъ: «мы начали
такого-то числа сажать капусту», — я это «мы»
пріемлю безусловно. Но когда онъ говоритъ «мы»,
связывая его съ актами религіозной совѣсти, съ
отвѣтами на характеръ тюремнаго режима или, на-
конецъ, просто съ развитіемъ психологическихъ
мотивовъ, сдается мнѣ, что было бы лучше, если
бы во всѣхъ подобныхъ случаяхъ рѣчь ютъ «мы»
уступала мѣсто рѣчи отъ «я» \
Потому что, — вотъ лежитъ передо мною
фельетонъ г. Л. Войтоловскаго съ цитатами изъ
М. Фроленко и М. Новорусокаго, что «послѣ выхода
на свободу многіе жаловались, что утратился какъ-
то безо всяікой причины самый интересъ къ жизни»,
а третій шлиссельбуржецъ подчеркнулъ этихъ «мно-
гихъ» синимъ карандашомъ и сердитымъ вопроси-
тельнымъ знакомъ. Г. Войтолоівскому, какъ дока-
зывателю духовнаго отупѣнія шлиссельбуржцевъ
внѣ жизни въ коллективѣ, на-руку показаніе
М. Фроленка, что въ первое время по освобожденіи
«между вновь открывшимся міромъ и воскресаю-
щимъ къ жизни узникомъ стояла какая-то глухая
стѣна. Чувствовалось не только неумѣніе восполь-
зоваться предоставленной свободой, а какое-то нуд-
ное безразличіе и къ ней, и къ людямъ; и мысль,
привыкшая столько лѣтъ непрерывно думать о
смерти, какъ единственной избавительницѣ, точно
не замѣчала жизни или сторонилась отъ нея, какъ
отъ чего-то далекаго и чужого».
А карандашъ того же шлиссельбуржца приписы-
1 Такъ именно всегда пишетъ В. Н. Фигнеръ.
106 Свъть и сила.
ваетъ, что тому виною «полиція, а не свое безуча-
стіе». И дѣйствительно, кто знаетъ первые дни по
выходѣ на «свободу» Вѣры Фигнеръ, Германа Лопа-
тина и т. д., тому извѣстно, что до тѣхъ поръ,
пока они не выѣхали за границу, — они, собствен-
но говоря, лишь промѣняли Шлиссельбургъ камен-
ный на Шлиссельбургъ живой — со стѣнами изъ
соглядатайствующихъ глазъ и доносящихъ язы-
ковъ. . .......................................
............................Въ подобныхъ усло-
віяхъ, какую жизнерадостность ни развила бы въ
человѣкѣ свобода, можетъ ли ея энергія перейти въ
дѣйствіе? Сколько бы ея ни было, она осуждена
на статическое, «скрытое» состояніе, въ родѣ скры-
той теплоты безъ разрѣшенія въ динамику.
А будто этого разрѣшенія въ динамику самимъ
шлиссельбуржцамъ и не требовалось, — глубокая
неправда. Напрасно г. Л. Войтоловскій обобщаетъ
для шлиссельбуржцевъ слова М. Фроленка, что
«боязнь толпы заставляла еще долго и мучительно
избѣгать общенія съ живыми людьми». «Не
Шлиссельбуржцы.
107
всѣхъі» \ Этому субъективному показанію нельзя
давать объективнаго распространенія. Живые фак-
ты показываютъ обратное. Многіе ли изъ шлис-
сельбуржцевъ по своемъ «воскресеніи» остались внѣ
общественно-политической жизни въ новой Россіи
или «равнодушными» къ ней? А почему же двое
изъ нихъ уже снова попробовали опостылѣвшей
тюрьмы, а одинъ значится въ числѣ обвиняемыхъ
по одному изъ послѣднихъ политическихъ процес-
совъ? Почему отношеніе русской эмиграціи къ про-
живающимъ за границей В. Н. Фигнеръ и Г. А. Ло-
патину отнюдь не показываетъ, чтобы она видѣла
въ нихъ образчики «угашенія въ себѣ коллектив-
наго инстинкта» путемъ «добровольнаго самооско-
пленія? ..». Смерть Людмилы Николаевны Воль-
кенштейнъ во время извѣстныхъ «безпорядковъ» во
Владивостокѣ, покойный Карауловъ въ Государ-
ственной Думѣ — громкіе свидѣтели того, какъ со-
мнителенъ тезисъ г. Войтоловскаго. А сколько мож-
но было бы насчитать свидѣтельствъ тихихъ, без-
молвно-дѣятельныхъ, не подлежащихъ оглаше-
нію ... Если бы г. Войтоловскій говорилъ о физи-
ческой усталости шлиссельбуржцевъ, — полагаю,
что онъ былъ бы правъ въ отношеніи даже наибо-
лѣе крѣпкихъ и хорошо сохранившихся. Пригляды-
ваясь къ этимъ людямъ, мнѣ всегда казалось, что
большинство изъ нихъ, въ возбужденіи воскресе-
ніемъ своимъ, даже не сознаетъ, насколько оно
утомлено борьбою съ шлиссельбургскою могилою
и какъ много силъ въ ней истратило. Но когда этой
физической усталости хотятъ придать значеніе
нравственнаго умертвленія, протестъ самъ бѣжитъ
1 Это восклицаніе въ кавычкахъ опять принадлежитъ шлиссель-
буржцу.
108
Свѣтъ и сила.
съ языка. Сфера политическая окружена въ рус-
ской печати такими условіями, что нельзя въ ней
сказать всего, что слѣдовало бы. Но взгляните на
другія области интеллектуальнаго общенія — въ
науку, въ литературу, въ публицистику. Г. Войто-
ловскій самъ напомнилъ имя необычайно подвиж-
наго и общительнаго Н. А. Морозова. Имя I. Д. Лу-
кашевича менѣе шумно, ибо строго научная дѣя-
тельность его, какъ геолога, болѣе кабинетна и
спеціальна. Но еще недавно этотъ шлиссельбур-
жецъ издалъ три тома громаднаго труда о «Неор-
ганической жизни земли», встрѣченные всеобщимъ
вниманіемъ и лестными отзывами спеціалистовъ \
И тотъ самый М. Новорусскій, котораго г. Войто-
ловскій приводитъ въ примѣръ чуть не совершен-
наго разочарованія въ свободѣ и жизни, въ резуль-
татѣ потери «коллективнаго инстинкта», — этотъ
самый Новорусскій оказался большимъ мастеромъ
говорить съ массами въ качествѣ научнаго попу-
ляризатора: рѣдкій талантъ у насъ въ Россіи! А
какою блестящею стилистикою оказалась и какое
публистическое дарованіе явила, по воскресеніи
своемъ отъ «шлюшинскаго гроба», Вѣра Фигнеръ!
Словомъ, съ основнымъ положеніемъ г. Л. Вой-
головскаго, что «каждая отдѣльная личность какъ
бы рвется навстрѣчу всему человѣчеству», и «че-
ловѣчество движется въ сторону всѣхъ своихъ
силъ», — врядъ ли кто не согласится, ибо это аз-
бука коллективнаго процесса. Но отрицательный
примѣръ, выбранный имъ въ основу своего «дока-
зательства отъ противінаго», весьма неудаченъ, про-
изволенъ и ошибоченъ. Настолько же ошибоченъ,
1 Въ настоящее время премированъ Академіей Наукъ.
Шлиссельбуржцы.
109
какъ латинская цитата, которою г. Войтоловскій
хочетъ суммировать свой гимнъ коллективу:
Ното 8ілп еі піі Іштапит тіЬі ргоргіит езі, —
что, по мнѣнію г. Войтоловскаго, значитъ:
— Я человѣкъ и ничто человѣческое мнѣ не
чуждо.
Смѣю увѣрить г. Войтоловскаго, что если бы
существовало въ латинской литературѣ такое «ста-
рое, гордое изреченіе», то оно обозначало бы какъ
разъ обратное:
— Я человѣкъ и ничто человѣческое мнѣ не
свойственно.
Но такой безсмыслицы никто изъ латинскихъ
авторовъ не говорилъ. Повидимому, г. Войтолов-
скій имѣлъ въ виду извѣстный стихъ Теренція:
— Ното зит: Ьитапі піі а те аііепит риіо.
Это вотъ дѣйствительно будетъ обозначать: «я
человѣкъ и не почитаю себѣ чуждымъ ничего, что
свойственно человѣку». А ргоргіит, это изъ дру-
гой оперы и совсѣмъ наоборотъ. Ибо:
ѴегЬа аііепа орропипіиг ргоргііз.
*
Р. 8. Г. Войтоловскій счелъ нужнымъ отвѣтить
на это указаніе слѣдующими строками:
Выражаю свою искреннюю признательность г. Амфи-
театрову за указанную ошибку. Хотя справедливость тре-
буетъ — подѣлить эту признательность между г. Амфи-
театровымъ и однимъ Кіевскимъ гимназистомъ, отъ кото-
раго на другой день послѣ появленія моего фельетона я
получилъ такое назидательное письмо:
„Честерфильдъ спросилъ однажды одну семидесятиче-
тырехлѣтнюю старуху, въ какомъ возрастѣ женщины пе-
рестаютъ любить? Она отвѣтила: — „не знаю, милордъ,
спросите кого-нибудь постарше меня“. Цитирующимъ ла-
тинскія изреченія надо всегда поступать какъ разъ наобо-
ПО Свѣтъ и сила.
ротъ. Если вы хотите избавиться отъ унизительныхъ за-
мѣчаній на этотъ счетъ, спрашивайте учениковъ, не до-
стигшихъ шестого класса. Это самый вѣрный способъ
прослыть выдающимся латинистомъ-.
Кіевскій гимназистъ далъ г. Войтоловскому со-
вѣтъ не худой, но, по младости своей, остроумнича-
етъ нѣсколько длинно. Человѣкъ постарше и съ
опытомъ просто посовѣтовалъ бы г. Войтоловскому
писать на языкѣ, который онъ знаетъ, и оставить
въ покоѣ языкъ, котораго онъ не знаетъ.
В. С. Соловьевъ.
I.
(Некрологъ.)
Я буду говорить о В. С. Соловьевѣ, какъ объ
одной изъ любопытнѣйшихъ и наиболѣе характер-
ныхъ общественныхъ фигуръ «конца вѣка», кото-
рый есть дѣйствительно конецъ вѣка. Не въ томъ
смыслѣ, что, четыре мѣсяца спустя, мы вступаемъ
въ XX столѣтіе, которое подаритъ вселенной воз-
духоплаваніе, откроетъ секретъ четвертаго измѣ-
ренія и дастъ прямые отвѣты на проклятые соціаль-
ные вопросы, какъ надѣются энтузіасты, слѣпо вѣ-
рующіе въ несокрушимость позитивныхъ началъ и
силъ прогресса; и не въ томъ, что не нынче-завтра
свѣтопреставленіе, какъ увѣряютъ мистики, отъ
нихъ же первый былъ В. С. Соловьевъ. Но въ томъ
смыслѣ «конецъ вѣка», что созрѣваніе европейской
культуры, основанной на искаженіи христіанскихъ
началъ, длившееся вѣками, близко теперь къ пол-
ной зрѣлости, если уже не вошло въ ея состояніе.
А когда яблоко созрѣло, его либо срываютъ съ де-
рева, либо оно само надламываетъ вѣточку своею
тяжестью и падаетъ наземь, гдѣ — вольно его
поднять проходящему садовнику, вольно сжевать,
ненарокомъ забредшей въ садъ, хозяйской или со-
сѣдской свиньѣ.
Періодъ полной зрѣлости — самый красивый у
112
Свѣтъ и сила.
плода, самый эффектный — въ исторіяхъ культуръ.
Въ обществахъ этотъ періодъ бываетъ отмѣченъ
наибольшимъ подъемомъ самоувѣренности. Живя
умнымъ, сильнымъ, бодрымъ, богатымъ настоя-
щимъ, созрѣвшія общества не любятъ вспоминать о
своей прошлой темной исторіи; свысока относятся
къ предшествовавшимъ, тоже по созрѣваніи погиб-
шимъ и исчезнувшимъ, въ свой роковой чередъ,
культурамъ, на обломкахъ которыхъ они возникли
и мнятъ лишь самихъ себя, — не чета предкамъ! —
вѣчными и непреходящими. Римскій собственникъ-
рабовладѣлецъ I вѣка засмѣялся бы, если бы Апол-
лоній Тіанскій предсказалъ ему, что, три съ поло-
виною столѣтія спустя, сенатъ и народъ римскій,
священный 5. Р. (?. К., станетъ миѳомъ подъ же-
лѣзнымъ, варварскимъ сапогомъ, и Римомъ будутъ
хозяйничать, какъ вотчиною, разные Одоакры и
Теодорихи, а — тысячу лѣтъ спустя — владыкою
вселенной сдѣлается, въ Римѣ же, монахъ, который
утвердить величіе власти своей на догматѣ безбра-
чія, какъ разъ противоположномъ государственной
догматикѣ древняго римскаго уклада. Засмѣялся бы,
какъ сейчасъ смѣются буржуа гордой 'вооружен-
нымъ миромъ Европы, когда имъ говорятъ, что
зловѣщія кометы анархизма и желтой расы блужда-
ютъ на горизонтѣ ея недаромъ, что наше настоя-
щее медленно и, незамѣтно для насъ самихъ, ста-
новится уже прошлымъ, и, быть можетъ, кометы
эти указуютъ намъ, куда повлечется человѣчество
послѣ грознаго перелома, когда
... вѣтеръ крѣпкій
Потопитъ насъ среди зыбей,
Какъ обезсмысленныя щепки
Разбитыхъ бурей кораблей.
В. С Соловьевъ.
113
Нѣкій Н. Барсуковъ въ «Моск. Вѣд.» злорадно
указалъ, что смерть В. С. Соловьева, преждевремен-
ная и скоропостижная, — чуть ли не перстомъ Бо-
жіимъ отмѣченное наказаніе свободомыслящему
философу: «вышло, дескать, такое «поучительное со-
впаденіе», что и за литургіей-то, въ день смерти
Владиміра Сергѣевича, читались грозныя слова: —
«И погублю премудрость премудрыхъ и разумъ ра-
зумныхъ отвергну». Хорошо понимаетъ Писаніе
г. Барсуковъ! Одной ужъ этой выходки достаточ-
но, чтобы подтвердить убѣжденіе, что восемнадца-
ти-вѣковая кривая, послѣдовательно удалявшая
христіанство государственно-соціальнаго обихода
отъ христіанства Христова и Павлова, увела насъ
такъ далеко, что мы не только духа его лишились,
а и формальный прямой смыслъ понимаемъ, какъ
хотимъ, подгоняя его подъ свои деспотическія и са-
мовластныя требованія. Христіанство гг. Барсуко-
выхъ — не законъ жизни, но удобство ея, обманно
выдаваемое за законъ — громіко повторяемый
вслухъ буква по буквѣ, ню не исполняемый въ су-
ществѣ своемъ ни на единую іоту. Это — пово-
ротъ къ аристократическимъ религіямъ древности,
къ Синаю и къ Олимпу, мстящимъ человѣчеству за
свободу мысли и искру счастья въ божественномъ
огнѣ Прометея. «Премудрые» и «разумные» были
страшны для старыхъ грозныхъ божествъ, потому
что колебали и уничтожали ихъ троны, не громо-
здя Оссы на Пеліонъ, не заливая волнами Арарата,
но лишь повторяя людямъ: познайте самихъ себя!
любите другъ друга!.. Они гнали и преслѣдовали
«премудрыхъ» и «разумныхъ». Сократъ умираетъ
въ темницѣ, Христосъ распятъ на крестѣ. Но въ
тотъ мигъ, когда Голгоѳа обагрилась Его кровью,
А. 0. Амфитеатровъ. XXXV. 8
114
Свѣтъ и сила.
«премудрые» и «разумные» побѣдили. Умолкъ Си-
най, опустѣлъ Олимпъ. Міръ покорился Любви, са-
моотверженной и чистой, отдавшей кровь свою за
искупленіе міра. Такой Любви, въ теченіе всей
жизни своей, поклонялся и служилъ В. С. Соло-
вьевъ, который нынѣ, якобы, погубленъ, потому что
былъ премудръ, и отвергнутъ, потому что былъ ра-
зуменъ. Служенія этого, энергичнаго, глубокаго,
страстнаго, не станетъ отрицать даже самый лютый
врагъ Соловьева. То былъ христіанинъ, въ луч-
шемъ смыслѣ этого священнаго имени, христіанинъ
всеобъемлющей любви и справедливости, стремив-
шійся осчастливить единствомъ, во имя ихъ, весь
Божій міръ. По внушительному и вѣскому свидѣ-
тельству князя С. Н. Трубецкого, въ прекрасномъ
некрологѣ, посвященномъ имъ памяти Соловьева,
«на-ряду съ католическимъ идеаломъ христіанской
универсальной теократіи или «града Божія», онъ,
подобно Августину, носилъ въ себѣ евангелическій
идеалъ духовной свободы во Христѣ, вѣруя, что въ
корнѣ, въ существѣ христіанства, въ одно и то же
время, и личнаго, и всемірнаго, нѣтъ и не должно
быть противорѣчія или раздѣленія. И, наконецъ,
этотъ человѣкъ, жизненно усвоившій религіозные
идеалы западныхъ исповѣданій, жилъ и умеръ са-
мымъ искреннимъ и убѣжденнымъ сыномъ право-
славной церкви, въ которой онъ видѣлъ «Богомъ
положенное основаніе». Такъ Соловьевъ жилъ, вѣ-
рилъ и любилъ, стремясь вслѣдъ за Любовью-Хри-
стомъ. Таковы были его премудрость и разумъ.
Г. Барсуковъ, почитающій себя христіаниномъ, вѣ-
роятно, не станетъ отрицать положенія, всѣми ка-
техизисами міра утвержденнаго, что Христосъ-
Богъ есть есесовершенная Любовь и Солнце Пра-
В. С. Соловьевъ.
115
вды. Любовь ли погубитъ премудрость, направляв-
шую всѣ силы свои на внѣдрѣніе -въ міръ Правды?
Правда ли отвергнетъ разумъ, созданный для уяс-
ненія и прославленія Любви?
Нѣтъ, грозный стихъ, которымъ г. Барсуковъ
угрозилъ В. С. Соловьеву, не о такихъ премудро-
стяхъ говоритъ и не тѣ разумы въ виду имѣетъ.
Есть «премудрость» иного свойства, — формаль-
ная, — которой стало трудно уживаться въ свѣтѣ,
согласуя требованія вѣками избалованной плоти съ
любовью и правдою, возвѣщенными вселенной съ
трепещущей Голгоѳы. Эта формальная премудрость
не захотѣла отрицать небо, открытое ей Христомъ,
но — вмѣсто того, чтобы землю вознести до неба,
какъ звали божественная Любовь и Правда, она
приложила всѣ старанія, чтобы унизить небо до
земли и божественныхъ Любовь и Правду подчинить
земнымъ условіямъ. Она написала имъ детальный
статутъ, распредѣливъ ихъ время, мѣсто и образъ
дѣйствія, чтобы онѣ не мѣшали инымъ функціямъ
человѣчества, — словомъ, учредила спеціальные де-
партаменты Любви и Правды, съ соотвѣтственными
мундирами, іерархіею, строгимъ распредѣленіемъ
обязанностей и занятій и еще болѣе строгими нака-
заніями для тѣхъ, кто уклонялся отъ ихъ испол-
ненія, либо исполнялъ ихъ не по единожды навсегда
предназначенному уставу. Такая департаментская
премудрость весьма скоро раздробила единое хри-
стіанское царство Любви и Правды на нѣсколько
царствъ взаимной вражды во имя Христово, награ-
дивъ каждое изъ нихъ чисто земными пороками л
способностью къ еще болѣе острому и враждебному
дробленію впредь. Она отравила католичество пап-
скою властью, породила нетерпимость православія
8*
116
Свѣтъ и сила.
къ расколу и нетерпимость раскола къ правосла-
вію, запятнала землю Тридцатилѣтнею войною и
Варѳоломеевскою ночью, сожгла Джіордано Бруно,
требуетъ устами фанатиковъ церковнаго отлученія
Лыву Толстому и утверждаетъ, что Владиміръ Со-
ловьевъ «погубленъ и отвергнутъ» Богомъ. Разуму
человѣческому нечего было дѣлать съ такою пре-
мудростью: выдѣливъ вѣру, т. е. вопросы любви и
правды, въ ея спеціальное департаментское вѣдѣніе,
онъ пошелъ впередъ своею особою дорогою, хо-
лодною, разсудочною, создавая какъ можно болѣе
комфорта для плоти человѣческой, въ условіяхъ ея
земного житія. Онъ шелъ самъ по себѣ, тѣми же
путями, что до Христа; премудрость, взявшая подъ
уздцы любовь и правду, шла тоже сама по себѣ, все
далѣе и далѣе уходя въ формы отъ сути Христо-
вой. И такъ какъ она долгое время имѣла за собою
авторитетъ и силу, то часто вопрошала разумъ:
како вѣруеши? — Разумъ же, зная, что провѣроч-
ный вопросъ этотъ предлагается, хотя именемъ
Христа, но не для оправданія Христомъ дѣлъ и мыс-
лей человѣческихъ, холодно отвѣчалъ: вѣрую такъ-
то и такъ-то, — и повторялъ бездушно наизусть
заученныя формулы. Если онъ не умѣлъ отвѣтить
формулы или искажалъ ее, формальная премудрость
зажигала костры и вела войны. Но, по времени,
неустанно двигавшійся впередъ разумъ сталъ силь-
нѣе премудрости, свергъ съ себя обязанность от-
вѣтственности предъ нею и сталъ уличать ее, что,
живя именемъ Христовымъ, она не знаетъ Христа
и часто попираетъ Его, воображая и провозглашая,
что защищаетъ. И у раздробленной, раздѣленной
премудрости, превратившей любовь во вражду, не
нашлось противъ нападеній разума иныхъ оружій,
В. С. Соловьевъ.
117
кромѣ формулъ, въ силу которыхъ разумъ уже не
вѣрилъ, да проклятій, которыхъ онъ не побоялся,
потому что зналъ: Христосъ не проклиналъ, и, если
премудрость проклинаетъ, значитъ, она уже не
Христова премудрость; значитъ, она уже забыла про
Голгоѳу и снова прилѣпилась душою къ осіянному
молніями, карающему громами Богу Синая. И онъ
не захотѣлъ идти за премудростью въ дебри от-
жившаго, до-христіанскаго міровоззрѣнія, и, — от-
казавшись отъ нея, а другой не изобрѣтя, — за-
жилъ одинокимъ, самодовольнымъ мыслителемъ-
язычникомъ, натворивъ себѣ если еще не кумировъ,
ю уже всякаго подобія ихъ. Онъ сверкаетъ эле-
ктричествомъ, мчится тысячами поѣздовъ по рель-
самъ желѣзныхъ дорогъ, переноситъ слово человѣ-
ческое звукомъ и письменами на многоверстныя
разстоянія и... не въ силахъ накормить нищихъ и
голодныхъ. И нищіе, и голодные ропщутъ и воз-
стаютъ на торжествующій разумъ, потому что
онъ не исполнилъ обѣщаній учредить силою своею
золотой вѣкъ на землѣ, которыя давалъ, когда уво-
дилъ ихъ изъ-подъ суровой опеки формально-ре-
лигіозной премудрости. И, защищая себя, свои со-
зданія и богатства, онъ безсиленъ предъ проте-
стующими нищими, потому что не смѣетъ напо-
мнить имъ: «не о хлѣбѣ единомъ!» — чувствуя,
что въ устахъ его эти святыя слова прозвучатъ при-
творствомъ и ложью. И нищіе, и голодные, разо-
чарованные въ разумѣ и его холодной, свѣтящей,
но не грѣющей, культурѣ, стучатся въ церкви раз-
розненныхъ премудростей, но — увы! онѣ, сотни
лѣтъ исправляя Христа каждая на свой ладъ,
утратили Христа первобытнаго. — Чего вы хоти-
те? — спрашиваютъ онѣ. — Работы и хлѣба. —
118
Свѣтъ и сила.
Развѣ вы забыли, что «не о хлѣбѣ единомъ живъ
будетъ человѣкъ»? — Нѣтъ, не забыли, но Хри-
стосъ сказалъ: «не о хлѣбѣ единомъ», а не вовсе
безъ хлѣба, и, (когда слушатели Его обголодали,
Онъ сперва накормилъ ихъ, а потомъ уже продол-
жалъ учить далѣе. — Хорошо, ты правъ. Отвѣть
мнѣ, како вѣруеши; и я признаю тебя братомъ
во Христѣ, и ты будешь въ правѣ разсчитывать
на мою помощь. — Когда мнѣ диспутировать съ
тобою? Я ѣсть хочу. Почемъ я знаю, какъ я вѣ-
рую? Развѣ насъ учили вѣровать? — Въ такомъ
случаѣ, очень жалѣю тебя, но хлѣба дать тебѣ не
могу, ибо я поклялась страшною клятвою не при-
знавать еретиковъ братьями во Христѣ. — А что
такое еретикъ? — Для католика тотъ, кто чи-
таетъ символъ вѣры безъ «Ріііодие»; для право-
славнаго тотъ, кто читаетъ символъ вѣры съ «Рі-
Ііояие»; для русскаго старовѣра тотъ, кто сла-
гаетъ крестъ тремя перстами, для церковника
тотъ, кто крестится двумя... — Позволь! а
сколькими перстами крестился самаритянинъ, ко-
торый подобралъ раненаго и всѣми брошеннаго
іудея на дорогѣ? — Да онъ совсѣмъ не крестил-
ся. — Такъ какъ же Христосъ-то епо намъ въ
примѣръ поставилъ? — Видишь ли: это было
ужасно давно. Тогда было можно, но — воскресни
твой самаритянинъ, мы бы не прежде признали его
своимъ, какъ проэкзаменовавъ его по Лютеру,
Лойолѣ, катехизису Филарета. Это было ужасно
давно!
Неудовлетворенная внѣшнею буржуазною куль-
турою, затрудненная въ общеніи съ Богомъ, толпа
тупѣетъ, звѣрѣетъ; голодная, тоскующая, алчная,
она равно отчуждилась и отъ разума, который
В. С. Соловьевъ.
119
сталъ сытымъ, самодовольнымъ буржуа, и отъ пре-
мудрости, «которая застегнула религію въ мундиры
культовъ. — Электричество сверкаетъ въ роскош-
ныхъ магазинахъ европейскихъ столицъ. «Те
Эеиш Іаибатив» поютъ клирики въ соборахъ. А
гдѣ-то, глубоко-глубоко подъ землею, слышится
грозный глухой гулъ карликовъ, недовольныхъ,
оскорбленныхъ, униженныхъ, свирѣпыхъ. Они,
обездоленные на пиру сверкающей электрическими
фонарями жизни, Чувствующіе себя невѣждами и
дикарями въ соборахъ, чтобы мстить за себя, что-
бы устроить тѣ сумерки боговъ, которыя напроро-
чила въ древней Эддѣ мудрая Вала и мистику ко-
торыхъ такъ красиво и мудро примѣнилъ къ усло-
віямъ нашего вѣка, въ знаменитыхъ стихахъ сво-
ихъ, Гейнрихъ Гейне. Копошится страшная мел-
кая масса христіанъ, по имени, и участниковъ
культуры, по праву рожденія въ культурныхъ го-
сударствахъ, которымъ нѣтъ никакого дѣла до
христіанства, потому что они его не знаютъ, ко-
торые враждебны культурѣ государственной, пото-
му что они ея рабы. Имъ нечего любить, нечего
щадить. Это — грубая, стихійная сила, лава изъ
вулкана цивилизаціи, слѣпая, не разсуждающая, не-
уклонная, готовая только разрушать, способная
творить будущее только разрушеніемъ. Когда вул-
канъ переполнится, и лава хлынетъ по его ска-
тамъ медленнымъ желѣзнымъ теченіемъ, — слу-
чится, что было въ Геркуланумѣ: она равно за-
льетъ и похоронитъ и магазинъ, и храмъ ♦— за-
гаситъ электрическій фонарь и онѣмитъ «Те
Эеит». И разумъ, и премудрость равно рухнутъ
въ бездну, смятые, растоптанные стихіею перво-
образовъ. И ангелъ, вѣдающій дѣла людей, запи-
120
Свѣтъ и сила.
шетъ пламеннымъ перстомъ своимъ на каменныхъ
своихъ скрижаляхъ:
— Аппо Оогпіпі ИИК скончалась культура,'
эгоистическая и жестокая, какъ и всѣ ей предше-
ствовавшія, но въ теченіе XV вѣковъ несправед-
ливо считавшаяся христіанскою. Наивысшею точ-
кою ея успѣховъ были XIX—XX вѣка по Рожде-
ствѣ Христовомъ, послѣ чего началось ея умира-
ніе. Исторія заключила кругъ и, продливъ радіусь
за отжившую окружность, вступаетъ на новую
концентрическую, хотя и болѣе широкую. Будетъ
ли это, наконецъ, истинное Христово царство —
тайна въ рукахъ Божіихъ.
В. С. Соловьевъ, конечно, не былъ ни человѣ-
комъ того современнаго «разума», ни человѣкомъ
той современной «премудрости», которые влекут-
ся, по только-что изложенному пути, въ неминуе-
мую погибель и отверженіе. Этоть человѣкъ былъ
провидецъ, глядѣвшій орлинымъ окомъ въ будущее
и понимавшій ужасъ, къ которому ведетъ созрѣв-
шую цивилизацію процессъ тлѣнія, покуда еще
тайный, внутренній, но уже начавшійся. Уничто-
жить процесса нельзя, но есть возможность задер-
жать его, ослабить, растянуть на сотни лѣтъ, стре-
мительнымъ ударамъ противопоставить буфера,
перекопать пути лавѣ, чтобы она нашла истокъ
не на соборы и магазины, а во рвы и провалы, въ
«мѣсто пусто, мѣсто безводно, мѣсто безплодно».
Но для этого надо почти неосуществимое: чтобы
разумъ помирился съ религіозною премудростью,
а религіозная премудрость признала и уважила
права разума, и не два противодѣйствующія тече-
нія двигали бы моремъ цивилизаціи, но одно, сли-
тое изъ двухъ. На это сліяніе В. С. Соловьевъ ра-
В. С. Соловьевъ.
121
боталъ отъ юности до склона лѣтъ. «Краткая по-
вѣсть объ антихристѣ», прочитанная имъ полгода
назадъ, — это крикъ пророческаго отчаянія, вопль
того прозорливца, который, во время осады Іеру-
салима Титомъ, ходилъ по стѣнамъ, вопія:
— Голосъ отъ четырехъ вѣтровъ! Голосъ отъ
востока, сѣвера, запада, юга! Горе, горе святому
граду! горе Іерусалиму! Голосъ отъ четырехъ вѣ-
тровъ!
Однажды, выкрикнувъ свой обычный вопль, онъ
со стономъ прибавилъ:
— Горе и мнѣ!
И упалъ мертвымъ, убитый наповалъ камнемъ
изъ римской катапульты.
Крахъ цивилизаціи исторически обнаруживает-
ся, какъ неизмѣннымъ симптомомъ, появленіемъ
умовъ и талантовъ, настроенныхъ апокалипсиче-
ски, то есть признавшихъ, что дѣйствительность
надо зачеркнуть, что все для міра — въ будущемъ,
и пытающихъ создать идеалы будущаго устрой-
ства человѣчества. Риму нужно было пережить
всѣ ужасы цезаризма, чтобы возжелать въ цезари
только Христа и вызвать идеалъ тіііеппіит къ
жизни, какъ общественную мечту, выраженную въ
современныхъ апокалипсисахъ. Пересмотрите на-
шу беллетристику, принявшую съ 60-хъ годовъ
публицистическій оттѣнокъ съ такою послѣдова-
тельностью, что — лишь при условіи этого оттѣн-
ка — критика и публика считаютъ беллетристи-
ческое произведеніе серьезнымъ, заслуживающимъ
вниманія и уваженія. Вы найдете въ ней десятки
апокалипсисовъ, написанныхъ представителями со-
ціальныхъ и религіозныхъ партій, начиная съ пре-
словутаго сна Вѣры Павловны до Тіте МасИіпе
122
Свътъ И СИЛА.
Уэльса, отъ Беллами до Владиміра Соловьева. Міръ
заскучалъ. Онъ съ презрѣніемъ отвернулся отъ
прошлаго, потому что «оно дико, и томится скеп-
тическою тоскою въ настоящемъ, потому что оно
выдохлось, слагаясь въ формы сомнительнаго про-
гресса, который, того гляди, повернетъ исторію на-
задъ, — къ капиталистическому завоеванію чело-
вѣчества, къ рабству у золота, послѣ рабства у
желѣза. Сильный, отвлеченно настроенный умъ
ищетъ теперь отрады только въ мистическомъ бу-
дущемъ. Для Чернышевскихъ и Беллами грядущее
выражается въ надеждѣ, что сбудется же, нако-
нецъ, завѣтное — «егіііз зісиі Веив зсіепіев Ьопит
еі таіит», и настанетъ эпоха, когда земля насе-
лится человѣкобогами. Для Владиміровъ Соловье-
выхъ — въ упованіи, что вотъ когда свершатся
и начало, и конецъ «болѣзней», — разверзнется
небо, и спустится съ него обѣтованный Новый Іе-
русалимъ, и всѣ поймутъ другъ друга, простятъ
и полюбятъ, и времени больше не будетъ, и вновь
сойдетъ на землю со славою судить живыхъ и мер-
твыхъ — Богочеловѣкъ, и всѣ поклонятся Ему и,
поклонясь, сольются «въ созерцаніи неизреченной
красоты» ...
1900.
II.
(Встрѣчи.)
Быть можетъ, ни о комъ изъ дѣятелей послѣд-
нихъ лѣтъ не ходило въ обществѣ столько разно-
образныхъ и разнорѣчивыхъ слуховъ, какъ о по-
койномъ Вл. С. Соловьевѣ. Общество чувствовало
въ немъ огромный талантъ и огромную, интерес-
В. С. Соловьевъ.
123
ную загадку. Что онъ за человѣкъ? Разрѣшить
было нелегко тому, кто зналъ его только по пе-
чати, да по публичнымъ чтеніямъ. У насъ въ Рос-
сіи принято, чтобы талантъ причислялся къ опре-
дѣленному литературно-политическому вѣдомству,
надѣвалъ его мундиръ и, затѣмъ, неукоснительно
проходилъ въ ономъ длинную лѣстницу чиновнаго
производства до «нашего маститаго» включитель-
но. Вл. С. Соловьевъ былъ рѣшительно не созданъ
для мундира. Мысль его, какъ гигантскій маят-
никъ, качалась между восточниками и западника-
ми, унося на себѣ плодоносные слѣды и тѣхъ, и
другихъ. Это былъ ни консерваторъ, ни либералъ,
ни ретроградъ, ни радикалъ, ни народникъ, ни
марксистъ. Это былъ одинокій свободомыслящій
мудрецъ, имѣвшій привычку думать вслухъ — спо-
койно, искренно, объективно и вслухъ, — не сму-
щаясь вопросомъ, по вкусу ли придутся слова его
сосѣдямъ, и въ какой отрядъ «убѣжденій» они его,
на основаніи этихъ разсужденій вслухъ, зачислятъ.
Громадное дарованіе В. С. Соловьева сдѣлало, что
его уважали и любили всѣ наши «лагери». Когда
онъ умеръ, всѣ лагери дружно всплакнули о его
смерти. Но ни одинъ лагерь не рѣшился утвер-
ждать: онъ былъ всецѣло нашъ. Говорили только:
покойный сходился съ нами въ такихъ-то и та-
кихъ-то взглядахъ, и мы любили его за это, хотя
расходились въ другихъ.
Мыслитель вслухъ и Л. Н. Толстой. Но
В. С. Соловьевъ былъ въ другомъ родѣ. Не говоря уже
объ авторитетѣ, которымъ съ Толстымъ Соловь-
евъ не могъ, конечно, равняться, была разница въ
способахъ оглашенія результатовъ мысли и влія-
нія ими на массу. Однажды, при мнѣ, въ Москвѣ,
124
Свьтъ И СИЛА.
въ весьма интеллигентномъ, профессорскомъ, кру-
гу зашла рѣчь о такъ-называемой «вредоносности»
Толстого, усердно проповѣдуемой всяческими, а
наипаче московскими, охранителями. Извѣстно,
что въ средѣ западнинсовъ-прогрессистовъ идеи
толстовскаго опрощенія и непротивленія злу тоже
симпатіями не пользуются. Споръ былъ интере-
сенъ, уменъ, разнообразенъ; одинъ изъ участни-
ковъ его, фанатическій поклонникъ и послѣдова-
тель Льва Николаевича, блистательно разбилъ сво-
ихъ оппонентовъ на два фронта и, торжествуя,
ушелъ побѣдителемъ.
, — Я же, — сказалъ по уходѣ его старый про-
фессоръ-шестидесятникъ, все время молчавшій, —
нахожу въ дѣятельности Толстого всего лишь одну
отрицательную сторону — не столько даже вред-
ную, какъ печальную. Это — что, бросившись въ
этическій анализъ и философскія построенія уже
человѣкомъ пятидесяти лѣтъ, онъ, съ огромнымъ
авторитетомъ своимъ, оповѣщалъ міръ чуть не ка-
ждый день о результатахъ, которыхъ онъ дости-
галъ, какъ мыслитель-самоучка.
— Что же тутъ дурного?
— То, что, вмѣсто одной, твердой и ясной фи-
лософско-религіозной системы, которую онъ вы-
работалъ бы про себя и объявилъ, освященную
своимъ творческимъ именемъ, къ XX вѣку, мы, въ
теченіе двухъ десятилѣтій, имѣли не одинъ тол-
стизмъ, а нѣсколько толстизмовъ, изъ которыхъ
иные почти зачеркивали предыдущіе. Онъ слиш-
комъ часто показывалъ массѣ черняки своей ум-
ственной работы, а масса хваталась за каждый
изъ нихъ, какъ за послѣднее слово учителя, не
соображая того, что вѣчно и неугомонно грызущій
В. С. Соловьевъ.
125
Толстого духъ сомнѣнія заставитъ его еще нѣ-
сколько разъ переработать черняки, прежде чѣмъ
они будутъ имъ признаны готовыми набѣло, да и
то еще Богъ вѣсть, /какая потомъ пойдетъ кор-
ректурная правка. А изъ этого публикованія чер-
няковъ получилось, что множество людей, не спо-
собныхъ пойти въ свободѣ мысли и воли дальше
ірзе ёіхй, позастряли на такихъ стадіяхъ толстиз-
ма, которыя давно упразднены самимъ Толстымъ.
Я знаю многихъ толстовцевъ, которые, задержав-
шись на дѣятельности и проповѣди Толстого въ на-
чалѣ 80-хъ годовъ, не посмѣли шагнуть за нимъ
въ девяностые. Есть, наоборотъ, толстовцы — въ
сотни разъ строже въ толстизмѣ самого Толстого,
ревниво слѣдящіе за своимъ апостоломъ, готовые
обличить каждую его непослѣдовательность, и,
если удастся обличить, затѣмъ недѣлями, мѣсяца-
ми, терзаться и мучиться ею, изнывая въ сомнѣ-
ніяхъ. Словомъ, я упрекаю его только вь томъ,
что, вмѣсто того, чтобы выносить про себя и за-
тѣмъ принести и провозгласить толпѣ ученіе свое
ютовымъ, Левъ Николаевичъ вырабатывалъ его на
глазахъ всей Россіи, увлекая за собою бѣлить про-
цессъ овоего творчества все общество: куда онъ,
туда и вы. Но его-то огромной головѣ было не-
мудрено одолѣвать эти этапы мысли, а умы посла-
бѣе, не говоря уже о посредственныхъ, изнемогали
и застревали на нихъ сотнями.
В. С. Соловьевъ не повиненъ этому упреку —
по крайней мѣрѣ, не повиненъ въ той мѣрѣ, какъ
Толстой: обыкновенно, онъ мыслилъ вслухъ на-
бѣло. Но вслѣдствіе того и мысль его, заключен-
ная въ стройныя, но сложныя системы, станови-
лась менѣе доступною массамъ. Толстой давалъ
126
Свѣтъ и сила.
толпѣ не только пищу, но и наглядно показывалъ
опытомъ, какъ ее готовятъ, какъ надо ее класть
въ ротъ, жевать, глотать, переваривать. Соловьевъ
подносилъ кушанья и говорилъ: «Попробуйте, —
вкусно. А какъ за него надо взяться, ножемъ съ
вилкою или ложкою, — не скажу: сами догадай-
тесь. И разъяснять вамъ, какъ я его приготовлялъ,
изъ чего и въ какихъ пропорціяхъ, — тоже не хо-
чу. Анализируйте, если можете». Онъ былъ боль-
ше аристократъ-ученый, тогда ікакъ Толстой боль-
ше демократическій самоучка. Громадная, почти
страшная энциклопедическая эрудиція Владиміра
Соловьева и привычка его къ строго научному то-
ну рѣзко подчеркивали эту разницу. Въ Со-
ловьевѣ много Фауста, уклонявшагося изъ толпы;
Толстой, даже и въ философіи, похожъ на тѣхъ
старыхъ русскихъ угодниковъ, старателей народ-
ныхъ, что весь религіозный смыслъ жизни своей
полагали въ общеніи съ толпою, въ направленіи ея
по путямъ, предначертаннымъ ихъ вдохновеніями.
Фаусты поэтичны и загадочны. Поэтиченъ и
загадоченъ для общества былъ и Соловьевъ. Труд-
но отрицать въ немъ нѣкоторую мистическую
двойственность духа и быта.
— Соловьевъ великій постникъ и трезвен-
никъ! — скажетъ одинъ въ обществѣ.
А другой сейчасъ же возражаетъ:
— Помилуйте, мы ужинали у К* — и онъ
отлично пилъ красное вино.
— Соловьевъ аскетъ и дѣвственникъ.
*— Однако, иной разъ онъ разсказываетъ пре-
пикантные исторіи и анекдоты.
И все правда: и постничество съ трезвенностью,
и красное вино, и аскетизмъ, и анекдоты.
В. С. Соловьевъ.
127
— Удавилъ насъ Соловьевъ, — говорилъ мнѣ
одинъ московскій литераторъ. — Разговорился вче-
ра. Ума — палата. Блескъ невѣроятный. Самъ —
апостолъ апостоломъ. Лицо вдохновенное, глаза
сіяютъ. Очаровалъ насъ всѣхъ ... Но ... доказы-
валъ онъ, положимъ, что дважды два четыре. До-
казалъ. Повѣрили въ него, какъ въ Бога. И
вдругъ — словно что-то его защелкнуло. Сталъ
угрюмый, насмѣшливый, глаза унылые, злые. — А
знаете ли — говоритъ — вѣдь дважды-то два не
четыре, а пятъ! — Богъ съ вами, Владиміръ Сер-
гѣевичъ! да вы же сами намъ сейчасъ доказа-
ли... — Мало ли что «доказалъ». Вы послушай-
те-ка ... — И опять пошелъ говорить. Рѣжетъ
сопіга, какъ только-что рѣзалъ рго, — пожалуй,
еще талантливѣе. Чувствуемъ, что это шутка, а
жутко какъ-то. Логика острая, рѣзкая, неумоли-
мая, сарказмы страшные ... Умолкъ, — мы толь-
ко руками развели: видимъ, дѣйствительно, два-
жды два — «е четыре, а пять. А онъ — то смѣ-
ется, то словно его сейчасъ живымъ въ гробъ
класть станутъ.
Соловьевъ былъ, несомнѣнно, самымъ сильнымъ
діалектическимъ умомъ современной русской лите-
ратуры. Въ спорѣ онъ былъ непобѣдимъ и любилъ
гимнастику спора, но выходки, подобныя только-
что разсказанной, кроютъ свои причины глубже,
чѣмъ только въ пристрастіи къ гимнастикѣ. Этому
Фаусту посланъ былъ въ плоть Мефистофель, съ
которымъ онъ непрестанно и неутомимо боролся.
Соловьевъ вѣрилъ, что этотъ духъ сомнѣнія, вно-
сящій раздвоеніе въ его натуру, самый настоящій
бѣсъ изъ пекла,, навязанный ему въ искушеніе и
погибель. Извѣстно, что онъ былъ галлюцинатъ
128
Свъть и сила.
и духовидецъ. Про преслѣдованія его бѣсами онъ
разсказывалъ друзьямъ своимъ ужасныя вещи, —
совсѣмъ не рисуясь, а дрожа, обливаясь холоднымъ
потомъ, такъ тяжко приходилась ему ичой разъ
эта борьба съ призраками, мистически настроен-
наго, воображенія.
Вотъ одинъ изъ такихъ разсказовъ.
На финляндскомъ пароходѣ, въ шхерахъ, по
пути, кажется, изъ Ганге, В. С. Соловьевъ, поутру,
вставъ отъ сна, сидѣлъ въ своей каютѣ на койкѣ
и думалъ о чемъ-то далекомъ. Вдругъ ему стало
неловко, какъ будто на него кто-то смотритъ,
какъ будто онъ не одинъ въ каютѣ. Оглядѣвшись,
онъ видитъ, что на подушкѣ его постели сидитъ
мохнатое, сѣрое, человѣкообразное существо и
глядитъ на него злыми глазами.
— Не знаю, почему, но я не удивился, — го-
ворилъ В. С., — а только посмотрѣлъ на него при-
стально, въ свою очередь, и, тоже не знаю, по-
чему, вдругъ спросилъ епо: — А ты знаешь, что
Христосъ воскресъ? — А онъ мнѣ въ отвѣтъ: —
Христосъ-то воскресъ, а вотъ тебя я осѣдлаю! —
И онъ прыгнулъ на меня, и я почувствовалъ себя
придавленнымъ страшною и отвратительною тя-
жестью ...
Внѣ себя отъ ужасной галлюцинаціи, Соловь
евъ началъ читать всѣ молитвы и заклятія противъ
злыхъ духовъ, какія могла подсказать ему огром-
ная, опытная въ Писаніи и въ обиходѣ церковномъ,
память. Видѣніе отвалилось ... Соловьевъ выбѣ-
жалъ на палубу и повалился въ обморокѣ.
Человѣкъ, съ которымъ приключаются подоб-
ныя исторіи, конечно, не пророчитъ быть долго-
вѣчнымъ. Зимою 1899—1900 года я нѣсколько
В. С. Соловьевъ.
129
разъ встрѣчался съ Соловьевымъ, впервые съ нимъ
тогда познакомившись, и, при всей геніальности
его разговора, при всемъ остроуміи, глубинѣ мыс-
ли, при всей симпатичности его наружности и об-
ращенія, въ немъ жило что-то именно жуткое, не-
обычайное, чудилось какое-то страшное «высшее»
недовольство — собою ли, міромъ ли?
— Геніаленъ-то онъ геніаленъ, — думалъ я,
возвращаясь послѣ одной такой встрѣчи у М. А. За-
гуляева, — только какъ бы онъ не пустилъ себѣ пули
въ лобъ, либо, если религія удержитъ его отъ само-
убійства, не очутился бы въ сумасшедшемъ домѣ.
Въ немъ было что-то «ставрогинское»: поко-
ряющее, но заставляющее жалѣть его, властное,
но глубоко внутри несчастное, сверкающее свѣ-
томъ, испещреннымъ темными пятнами отчаян-
ныхъ сомнѣній... Геній граничилъ съ безуміемъ,
и безумныя по смѣлости слова и мысли поднима-
лись до генія.
1900.
III.
(Встрѣчи.)
Зимою 1899 года возникъ изъ одного литератур-
наго столкновенія третейскій судъ. Одна изъ сто-
ронъ выбрала въ судьи меня и В. С. Соловьева,
другая — М. А. Загуляева и одного почтеннаго
ученаго, имени котораго я не 'упоминаю, такъ
какъ, быть можетъ, онъ не желаетъ быть назван-
нымъ. Я былъ всепо лишь на одномъ засѣданіи
этого суда, такъ какъ во время двухъ послѣдую-
щихъ проболѣлъ инфлуэнцою. Установивъ на за-
сѣданіи формальную сторону дѣла, мы сложили въ
А. В. Амфитеатровъ. XXXV. 9
130
Свѣтъ и СИЛА.
сторону офиціальныя отношенія и перешли къ
обычной бесѣдѣ. Ученый скоро ушелъ, а Соловь-
евъ и я остались у Загуляева, по приглашенію его.
пить чай и какое-то особенное превосходное пиво
въ какихъ-то вычурныхъ жбанчикахъ, какихъ мнѣ
не приходилось видать ни прежде, ни послѣ.
М. А. Загуляевъ былъ человѣкъ (высоко оригиналь-
ный, умѣлъ устраиваться и жить не только по-ев-
ропейски, но и щегольски по-европейски, какъ ев-
ропеецъ больше самихъ европейцевъ. Соловьевъ
былъ, какъ извѣстно, вегетаріанецъ. Однако, не
рисовался этимъ демонстративно: редиску ѣлъ съ
масломъ и даже, кажется, попробовалъ шофруа
изъ дичи. И пива хлебнулъ. Думалъ ли я, сидя
за столомъ между этими двумя людьми, что сижу
между двумя, вскорѣ, покойниками?! И года не
прошло, а уже оба лежали на кладбищѣ... За-
гуляевъ хоть старикъ былъ, — а Соловьевъ-то?
Пришелъ Соловьевъ не въ духѣ, какъ и всѣ
мы, впрочемъ: щекотливое дѣло третейскаго су-
да — кому въ радость? Да и не мастера мы, рус-
скіе, продѣлывать эти заграничныя штуки. Одинъ
Загуляевъ чувствовалъ себя, какъ рыба въ водѣ,
и священнодѣйствовалъ, съ величіемъ и умѣлостью
члена палаты лордовъ. Но, когда офиціальности
кончились, Соловьевъ развеселился.
— Я противъ васъ зубъ имѣю, — обратился
онъ ко мнѣ съ тою чарующею улыбкою, которая
привлекала къ нему, по первому же знакомству,
столько друзей.
— За что, Владиміръ Сергѣевичъ?
— А зачѣмъ вы напечатали мою «Эпитафію»?
— А зачѣмъ вы пустили ее ходить по рукамъ?
Онъ расхохотался.
В. С. Соловывъ.
131
— Правда, смѣшно?
— Очень смѣшно, Владиміръ Сергѣевичъ:
прутковская простота какая-то.
— А кто вамъ сообщилъ ее?
Я назвалъ.
— Ахъ, разбойникъ! — снова засмѣялся Со-
ловьевъ, — я ему прочелъ стихи, какъ доброму
человѣку, а онъ — въ печать! Уши ему надрать
надо. А, впрочемъ, отличіно сдѣлалъ: пусть посмѣ-
ются люди; смѣхъ добрый, искренній нуженъ ...
только безъ гнѣва, безъ злости... Улыбка радо-
сти нужна. Пусть улыбнутся.
«Эпитафія самому себѣ», шутка В. С. Соловь-
ева, о которой шла рѣчь, читается такъ:
Владиміръ Соловьевъ
Лежитъ на мѣстѣ этомъ.
Былъ прежде философъ,
А послѣ сталъ поэтомъ.
♦ *
*
Онъ душу потерялъ,
Не говоря о тѣлѣ;
И душу дьяволъ взялъ,
Собаки тѣло съѣли.
♦ ♦
*
Прохожій! научись
Изъ этого примѣра,
Сколь пагубна любовь
И сколь полезна вѣра.
— Стихъ о собакахъ, — улыбаясь, продолжалъ
В. С. — у васъ былъ напечатанъ невѣрно: «тѣло
собаки съѣли» ... тутъ размѣръ не выдержанъ.
— Мы думали: вы нарочно, ради особой пи-
кантности, — маленькая невыдержка въ размѣрѣ
иногда эффектна.
9*
132
Свить іі сила.
— Ну, это могъ себѣ позволять Некрасовъ, а
не мы, которые «послѣ стали поэтами»! А вы
знаете другую мою эпиграмму, тоже недавнюю?
— Какую?
— На Розанова.
— Нѣтъ, не слыхалъ.
— Запишите, если хотите.
Я записалъ, но... запись потерялъ, и теперь по-
мню наизусть лишь первые четыре и послѣдніе стихи
этой смѣшной вещицы, превосходно и беззлобно
вышучивающей черезчуръ «византійскій» привкусъ
писаній и міровоззрѣнія г. Розанова. Вотъ эти сти-
хи. Думаю, что г. Розановъ не обидится на ихъ
оглашеніе. Въ нихъ нѣтъ ничего для него оскор-
бительнаго. Онъ изображенъ въ моментъ, когда
становится на молитву и исповѣдуетъ вслухъ суть
своихъ убѣжденій:
Затеплю я свою лампаду
И духомъ въ горнихъ воспарю:
Я не убью, я не украду,
Я не прелюбы сотворю...
И, въ сонмѣ кроткихъ свѣтлыхъ духовъ,
Я помолюсь за свой народъ,
За раствореніе воздуховъ
И за свя-тѣй-шій пра-ви-тель-ству-ю-щій
синоо-о-одъ!
Читалъ В. С., радуясь своей шупкѣ, какъ ребе-
нокъ, захлебываясь смѣхомъ, а послѣдній стихъ
даже пробасилъ, какъ дьяконъ. Говорятъ, что по-
добныхъ остротъ въ риѳмахъ имъ набросано мно-
жество. Потомъ меня увѣряли, что эпиграмма эта
кн. С. Н. Трубецкого, и что написана она на По-
бѣдоносцева. Я помню, что В. С. Соловьевъ гово-
В. С. Соловьевъ.
133
рилъ о ней, какъ о своей, но, можетъ быть, память
мнѣ измѣнила, хотя это рѣдко со мною случается.
Относительно же Розанова положительно утвер-
ждаю, что Соловьевъ рекомендовалъ эпиграмму,
какъ направленную противъ него. Съ юмористи-
ческими стихами Соловьева много недоразумѣній.
Повидимому, онъ любилъ ими мистифицировать
публику. Такъ, одно изъ нихъ, несомнѣнно ему
принадлежащее, на «непротивленіе злу», онъ при-
писалъ Алексѣю Толстому1. Наоборотъ, одна
смѣшная баллада, ходившая по рукамъ подъ име-
немъ Владиміра Соловьева, оказалась впослѣдствіи
произведеніемъ А. А. Столыпина1 2.
Загуляевъ осторожно перемѣнилъ разговоръ,
наводя Соловьева на мистическія темы. Совершен-
но не зная Загуляева, я не имѣю понятія о томъ,
былъ ли онъ, вообще, мистикомъ, но въ этотъ ве-
черъ онъ говорилъ, какъ убѣжденный супернату-
ралистъ, горячо соглашался со спиритами, поми-
налъ о таинственныхъ предчувствіяхъ. . Соло-
вьевъ слушалъ, опустивъ голову, потомъ вдругъ
сказалъ:
— Удивительная вещь! Со мною бывало много
загадочныхъ странностей. Но, если онѣ бывали, то
всегда грубыя, рѣзкія, ошеломляющія. Чудесъ по
мелочамъ, которыми спириты утѣшаются, я не
знаю. А впрочемъ, можетъ быть, просто не замѣ*-
чаю? Въ жизни такъ много проходитъ незамѣчен-
нымъ ... Тѣло, громко кричащее тѣло отвлекаетъ
1 .Вонзилъ кинжалъ убійца нечестивый
Въ грудь Деларю.
А Деларю, съ улыбкою учтивой:
— Благодарю!’ и т. д.
2 .Панъ Зноско старъ’ и т. д.
134
Свътъ И СИЛА
отъ подробностей жизни духа, вуалируетъ его глу-
бины. Я зналъ монаха, самоистязатель былъ, по-
движникъ, постникъ. Заболѣлъ онъ сильно, желу-
докъ сталъ плохо баритъ, запоры пошли — инокъ
радъ: измождусь, вѣритъ, еще больше, — и удо-
стоюсь видѣній. А фельдшеръ, который къ нему
временами ходилъ, взялъ да и угостилъ его слаби-
тельнымъ ... Ну, что послѣ того монахъ не имѣлъ
видѣній, это понятно, — самое вѣрное противъ
нихъ средство! А вотъ — что онъ потомъ уже и
не захотѣлъ ихъ имѣть и, хотя продолжалъ быть
очень порядочнымъ монахомъ, но изнурять себя
болѣе не пожелалъ и повелъ свою плотскую жизнь
очень нормально, — вотъ это удивительно. Тѣло
одолѣло, заслонило душѣ дорогу къ экстазу ...
Тогда много говорили о дѣлѣ Скитскихъ. Со-
ловьеву очень нравилось «литературное дознаніе»,
произведенное по этому дѣлу Дорошевичемъ для
газеты «Россія». Разговоръ, коснувшись кровавой
темы, перешелъ на преступленія конца вѣка, въ ко-
торыхъ такъ часто и такъ страшно смерть и сла-
дострастіе братаются между собою, на «карама-
зовщину» новой культуры. Между прочимъ, Загу-
ляевъ напомнилъ ходячій анекдотъ о давно уже
умершемъ знаменитомъ русскомъ писателѣ, чело-
вѣкѣ нервномъ до эпилептическихъ припадковъ,
который, однажды, въ половомъ аффектѣ, будто бы
совершилъ отвратительное насиліе надъ малолѣт-
нею нищенкою и, затѣмъ, въ покаянномъ порывѣ,
пришелъ неожиданно къ своему злѣйшему врагу,
тоже знаменитому писателю, и казнилъ себя, раз-
сказывая ему свой ужасный поступокъ.
— Я не вѣрю, что было такъ, — сказалъ Со-
ловьевъ, — но, конечно, могло быть такъ. Онъ,
В. С. Соловьевъ.
135
въ послѣдніе года жизни, былъ, именно, въ такомъ
душевномъ состояніи, когда человѣкъ не свой, а
владѣютъ имъ либо Богъ, либо дьяволъ. Либо
экстазъ серафическій, либо экстазъ инферналь-
ный. Врагъ его, отъ кого узнана была вся
исторія, любилъ прихвастнуть, измыслить, —
однако, не столь же злыя вещи. Я думаю,
что великій писатель, дѣйствительно, былъ у него
и каялся. Но это не значитъ еще, чтобы онъ, дѣй-
ствительно, сдѣлалъ, въ чемъ каялся. Бываютъ по-
мышленія, которыя пріобрѣтаютъ для человѣка
реальность какъ бы свершившихся фактовъ. Не-
даромъ же Христосъ говорилъ, что половыя по-
мышленія такой же реальный грѣхъ, какъ и поло-
выя дѣянія. И я думаю, что съ такимъ-то помыш-
леніемъ, создавшимъ яркую галлюцинацію, мы въ
данномъ случаѣ имѣемъ дѣло ... А, впрочемъ, —
вздохнувъ, отуманился онъ, — чего не бываетъ
на свѣтѣ ...
Затѣмъ между нимъ и Загуляевымъ опять за-
вязался спиритическій споръ, — М. А. спиритовъ
отстаивалъ, Соловьевъ относился къ нимъ весьма
скептически, съ насмѣшкою и нелюбовью. Я въ
этихъ вещахъ не знатокъ и не любитель; мнѣ
стало скучно, и когда часы пробили одиннадцать —
время ѣхать въ редакцію, читать нумеръ, — я от-
кланялся и ушелъ.
1900.
IV.
(Замѣтка о лекціи.)
В. С. Соловьевъ прочиталъ въ думѣ лекцію о
концѣ міра, во время которой кто-то свалился со
136
Свитъ >1 СИЛА.
стула. Публика и газеты думали, что — со страха
предъ антихристомъ. Но свалившійся протестовалъ
въ газетахъ, увѣряя, будто В. С. Соловьевъ просто
навелъ на него дремоту, и, опасаясь заснуть такъ,
что потомъ и свѣтопреставленіе не разбудитъ, онъ
сталъ возиться на своемъ стулѣ; думскій стулъ не-
равной борьбы не выдержалъ, и — случилось какъ
разъ то происшествіе, о коемъ поется въ дѣтской
пѣсенкѣ:
Стулъ подломился,
Король покатился...
Человѣкъ, охочій сближать великое со смѣш-
нымъ, можетъ много наострить на тему этого не-
ожиданнаго совпаденія — помянувъ и о горячемъ
учителѣ исторіи изъ «Ревизора», и объ Алексан-
дрѣ Македонскомъ, и объ убыткѣ казны, и, нако-
нецъ, даже просто о чортѣ въ стулѣ, котораго
В. С. Соловьевъ сулилъ присутствующимъ до тѣхъ
поръ, пака чортъ не возгордился и не началъ
взъявь безобразничать. Одна духовная особа, при-
сутствовавшая на лекціи Соловьева, такъ, по край-
ней мѣрѣ, и объяснила странное крушеніе стула,
которымъ началось міровое крушеніе, — громо-
гласно возопивъ, когда оно свершилось:
— Вотъ что значитъ все объ антихристѣ, да
объ антихристѣ... Договорились!!!
Конецъ міра, однако, за концомъ думскаго сту-
ла не воспослѣдовалъ; не пришелъ и антихристъ, а
пришелъ думскій сторожъ, подобралъ и унесъ брен-
ные останки злополучнаго стула, замѣнивъ его дру-
гимъ. Инцидентъ со свѣтопреставленіемъ, стало быть,
дѣйствительно, былъ исчерпанъ только тѣмъ, что
Стулъ подломился,
Король покатился...
В. С. Соловьевъ.
137
Кстати: не такъ давно, роясь въ старыхъ жур-
налахъ, я нашелъ смѣшное указаніе, что, когда
представленъ былъ въ цензуру сборникъ русскихъ
пѣсенъ Кирѣевскаго, то, изъ-за двухъ этихъ стиш-
ковъ дѣтскаго лепета, книга чуть-чуть не была за-
держана: цензоръ, изъ разряда Загорѣцкихъ, на-
шелъ ихъ опасными для престижа высшей власти.
Вопросъ восходилъ по инстанціямъ до шефа жан-
дармовъ, —• и лишь этотъ всемогущій человѣкъ
дореформенной Россіи, по зрѣломъ размышленіи,
нашелъ себя въ правѣ дозволить королямъ имѣть
плохіе стулья и сваливаться съ нихъ иной разъ,
каікъ случается свалиться обыкновенному смерт-
ному.
Теперь — два слова о «чортѣ въ стулѣ», кото-
раго насулилъ В. С. Соловьевъ.
Я не знаю, скоро ли кончится міръ, какъ пред-
сказываетъ В. С. Соловьевъ, и по тому ли церемо-
ніалу. Этой хорошей старой машинѣ часто про-
рочили крушеніе, а она все живетъ и работаетъ,
даже и не думая уставать. Пламенный творческій
духъ, который нѣкогда ослѣпилъ сіяніемъ своимъ
мудраго Фауста ®ъ его профессорской кельѣ, по-
куда, какъ будто, еще нигдѣ не дремлетъ и вовсе
не походитъ на господина, готоваго отъ зѣвоты
свалиться со стула.
Іп ЕеЬепзНиШеп іш Тііаіепзіигпі
\ѴаІГ ісК аиГ ипсІ аЬ,
\ѴеЬе Ьіп ипд Ьег!
СеЬигі ііпсі ОгаЬ,
Еіп Меег,
Еіп хѵесіізеіпсі \ѴеЬеп,
Еіп ^ІиЬепсі ЕеЬеп,
8о зсІіаИ’ісЬ ат $аи$епсіеп ХѴеЬзіиЫ, дег 2еІІ,
Ііпсі хѵігке сіег ОоШіеіі ІеЬепсіі^ез Кіеісі.
138
Свътъ И СИЛА.
Но, если безконеченъ міръ, то, несомнѣнно, на-
оборотъ, конечны цивилизаціи, существующія въ
мірѣ и управляющія, до извѣстной степени, судь-
бами, если не всего міра, то весьма значительной
епо части. Цивилизація есть стремленіе человѣче-
ства къ божеству. Начиная съ полузвѣрскаго ди-
каго состоянія, всѣ извѣстныя доселѣ историческія
цивилизаціи росли, развивались и множились до
тѣхъ поръ, пока не достигали во внѣшнихъ фор-
махъ и проявленіяхъ своихъ, дѣйствительно, почти
божественной мощи и изящества. И, ставъ на эту
дивную высоту, всѣ цивилизаціи начинали смутно
сознавать, что никогда еще божество, то-есть иде-
алъ мудрости, справедливости и любви, не было
такъ далеко отъ міра, какъ въ эту минуту, когда
она, цивилизація, пройдя рядъ вѣковыхъ усилій и
испытаній, повидимому, торжествуетъ надъ міромъ.
Это — моментъ перелома, послѣ котораго для ци-
вилизаціи начинается періодъ умиранія. Она долго
и упорно борется за свое существованіе, за свою
правоту, но ее неумолимо разлагаютъ самонедо-
вольство верхнихъ общественныхъ слоевъ и ста-
рыя, но вѣчно юныя, неизмѣнныя со дня рожденія
человѣчества, идеи божественной мудрости, спра-
ведливости и любви, которыя, какъ забытыя слова,
выплываютъ откуда-то со дна и съ упрекомъ сту-
чатся въ лучшіе умы смертельно заболѣвшей ци-
вилизаціи. Смутное предчувствіе говоритъ имъ: «мы
кончаемся» — за триста-четыреста лѣтъ до дѣй-
ствительнаго конца. И они думаютъ, что іконецъ
ихъ — въ то же время конецъ всего видимаго міра,
потому что они не въ состояніи представить себѣ,
что міръ можетъ существовать въ реальности на
иныхъ основахъ, чѣмъ они сами существовали. Имъ
В. С. Соловьевъ.
139
хочется думать, что онъ умретъ съ ними вмѣстѣ
и воскреснетъ уже преображеннымъ призракомъ
прежняго міра, въ которомъ человѣкъ изъ естества
своего сохранитъ начало цивилизующее, то-есть
приближающее къ божеству, — духъ, — но не
останется у него начала, борьба съ коимъ и соста-
вляетъ предметъ цивилизаціи, и зловредному вліянію
коего приписывается отдаленіе отъ божества, —
плоти. И мистически настроенная фантазія рису-
етъ имъ мощные образы грядущаго переворота,
какъ онъ начнется, свершится и перейдетъ въ при-
миреніе человѣка съ божествомъ. Это — эпоха
покаянія цивилизаціи, эпоха предчувствія казни за
попытку выстроить башню до небесъ и стать по-
добными богамъ, вѣдающимъ, чрезъ запретный
плодъ, что есть добро и зло.
Люди, любящіе старую цивилизацію, трепещутъ,
создавая пессимистическія системы; люди, воскре-
сившіе въ душахъ своихъ вѣчный божественный
идеалъ, чаютъ разрушенія старой цивилизаціи, какъ
духовной революціи, долженствующей создать но-
вый міръ. Властителями умовъ, двигателями лите-
ратуры становятся: сатирико-философскій этюдъ —
какъ прощаніе съ прошлымъ, и апокалипсисъ —
какъ завѣтъ грядущаго.
В. С. Соловьевъ, — несомнѣнно, одинъ изъ
тѣхъ мистическихъ умовъ, которые инстинктомъ
чувствуютъ, что наша 15-®Ѣковая культура, само-
званно величающая себя христіанскою, дошла въ
своемъ развитіи приблизительно до такого же пе-
реломнаго предѣла, какой, напримѣръ, въ пятиде-
сятыхъ-восьмидесятыхъ годахъ перваго вѣка
нашей эры пережила античная культура греко-
римскаго міра. И ему захотѣлось написать апо-
140
Свѣтъ и сила.
калипсисъ, подобный тѣмъ, которые во множествѣ
писались въ сказанное время. Наше общество, хотя
и христіанское, Новый Завѣтъ знаетъ плохо, —
вѣдь, и къ Евангелію-то его больше Толстой по-
вернулъ въ послѣдніе годы! — и этимъ объясняется,
что лекція г. Соловьева произвела на Петербургъ
впечатлѣніе какой-то отвлеченной поэтической
фантазіи, почти мистификаціи. Я не былъ на чте-
ніи и знаю о немъ лишь по газетнымъ отчетамъ.
Ню и изъ нихъ видно, что г. Соловьевъ возвѣщалъ
міру, если не «Откровеніе Іоанново», то другой апо-
калипсисъ, значеніемъ и качествомъ пониже —
въ родѣ «Книги Эноха», «Успенія Моисеева» и т. п.
Всѣ эти разговоры объ антихристѣ, магѣ Аполло-
ніи (даже имени-то г. Соловьевъ не подновилъ) еіс.,
включительно до провала ©оинства антихристова
въ тартарары и появленія Христа въ отверзтомъ
небѣ — перепѣвъ своими словами отъ 12 главы
«Откровенія», включительно, до перваго стиха гла-
вы 21-й: «И увидѣлъ я новое небо и новую землю,
ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и
моря нѣтъ». Фантазія г. Соловьева не его собствен-
ная, а взятая на прокатъ у южанъ Іудеи и Сиріи,
чаявшихъ 1850 лѣтъ тому назадъ гибели стараго
Рима и стараго Іерусалима для того, чтобы создать
новый Римъ и грезить о новомъ полудуховномъ
Іерусалимѣ. Прологомъ къ новому Іерусалиму за-
вершаетъ свою фантазію и г. Соловьевъ. Ибо, ко-
гда антихристъ провалился, а Христосъ пришелъ
съ побѣдою вновь на землю, чему же учредиться
на послѣдней, какъ не тому тіііеппіит, блажен-
ному тысячелѣтію полудуховнаго, полуплотскаго
царствія Христа на землѣ, о которомъ мечтали
Ириней Ліонскій, Юстинъ Философъ, Лактанцій?
В. С. Соловьевъ.
141
Но если фантазія В. С. Соловьева — не сѣвер-
наго производства, а южнаго заимствованія, то, съ
другой стороны, по условіямъ своего произвольнаго
появленія въ свѣтъ фантазія эта несравненно бо-
лѣе сродни сказкамъ, безцѣльно и свободно ро-
ждающимся въ праздномъ умѣ красиво мыслящаго
поэта, чѣмъ осмысленному и цѣлесообразному со-
зданію апокалипсисовъ. Если апокалипсисъ —
пророчество для будущаго, то для настоящаго и
прошедшаго онъ — религіозное обличеніе. Авторъ
«Откровенія» видѣлъ живого антихриста — вели-
колѣпнаго Цезаря Нерона — и твердо вѣрилъ, что
онъ антихристъ, «звѣрь изъ бездны», число кото-
раго — 666 или, по другимъ спискамъ, 616 —
криптограмма еврейскаго начертанія Него Саезаг.
Онъ видѣлъ казни христіанъ, пожаръ Рима, рево-
люцію въ Іудеѣ, ужасы междуцарствія, предчувство-
валъ неминуемую гибель Іерусалима, таікъ же, какъ
мы, сочувствуя бурамъ, конечно, предвидимъ, что
Трансвааль будетъ раздавленъ англичанами, — и
эта реальная основа дала глубокую силу и много-
значительность его аллегоріямъ. В. С. Соловьевъ
«фантазируетъ въ воздухѣ» ... Онъ не видалъ ни
живого антихриста, ни волхва и лжепророка его
и сочиняетъ ихъ изъ собственной головы. Поэтому,
вмѣсто грозныхъ, стихійныхъ апокалипсическихъ
образовъ, на два тысячелѣтія неизгладимо запечат-
лѣвшихся въ памяти человѣчества, у г. Соловьева
антихристъ вышелъ просто недурнымъ изъ себя, об-
разованнымъ, честолюбивымъ и самодовольнымъ
литераторомъ, лѣтъ 33-хъ, а состоящій при немъ
Симонъ-волхвъ, аііаз магъ Аполлоній — профес-
соромъ бѣлой и черной магіи и спеціалистомъ гип-
нотическихъ внушеній. Это. — Сигма и Осипъ
142
Свьтъ И СИЛА.
Фельдманъ, а вовсе не антихристъ съ лже-проро
комъ его.
Г. Соловьевъ игралъ въ воздушныя фигуры, и,
вслѣдствіе того, лекція его потеряла цѣлесообраз-
ность и практическую обоснованность. «Какъ вѣ-
теръ, пѣснь его свободна, зато, какъ вѣтеръ, и
безплодна». Это — игра въ умственный Іахѵп-
іеппіз, а не откровеніе. Чтобы сдѣлать соусъ изъ
зайца, надо прежде всего имѣть зайца, — чтобы
писать трактаты объ антихристѣ, надо исторически
обзавестись антихристомъ. Но — всемірная исто-
рія покуда не создаетъ такового, и не Чемберлэна
же съ Родсомъ жаловать въ антихристы. Это для
нихъ чести много! Скажутъ: антихриста нѣтъ
предъ антихристомъ. Ну, врядъ ли. Проповѣдь
такъ называемаго «сверхчеловѣчества», которою
завершилась наша мнимо-христіанская цивилизація,
конечно, антихристова проповѣдь. Но для того,
чтобы явиться ея практическимъ осуществителемъ,
будущему антихристу не хватитъ еще надолго того
огромнаго фактора, который такъ легко превра-
тилъ въ антихриста Нерона: единства цивилизаціи
въ мірѣ и единой власти ея именемъ. Сейчасъ нѣту
властителей міра, и врядъ ли они могутъ быть.
Россія, Англія, Китай владѣютъ гораздо большими
земельными пространствами, чѣмъ владѣла Римская
имперія, но — «владѣютъ не безапелляціонно, а въ
строгой политической условности взаимныхъ инте-
ресовъ и культуръ. Если появится антихристъ въ
Англіи, онъ еще не будетъ повелительнымъ анти-
христомъ для Россіи, а развѣ лишь явится для ка-
кой-нибудь кучки русскихъ англомановъ антихри-
стомъ, такъ сказать, совѣщательнымъ. Если же,
паче чаянія и — сохрани Богъ! — антихристъ ро-
В. С. Соловьевъ.
143
дится «отъ семи дѣвъ» въ предѣлахъ Россійской
Имперіи, то будемъ уповать, что гнилой Западъ не
приметъ его уже изъ одной зависти и ненависти къ
нашей «самобытности». Такъ что мы останемся
при своемъ антихристѣ, а Западу придется обзаве-
стись своимъ. А вѣрнѣе своими, ибо сомнительно,
чтобы, напр., антихристъ нѣмецкій могъ пріобрѣ-
сти популярность во Франціи, а антихристъ-фран-
цузъ •— у пруссаковъ. А, разъ пойдетъ на анти-
христовъ*такая конкуренція, то, авось, и дѣло .кон-
чится благополучно, безъ свѣтопреставленія. Про-
сто — какъ твари злобныя и сверхчеловѣческія —
антихристы антихристовъ слопаютъ, и останутся
отъ нихъ одни хвосты, каковые невозбранно бу-
детъ помѣстить, на память и поученіе потомству,
въ петербургскую кунсткамеру или парижскій му-
зей СІипу.
Антихристъ есть единство царства плоти, про-
тивопоставленнаго царству духа, царству Божію. А,
быть можетъ, единственный успѣхъ, достигнутый
новою цивилизаціей послѣ паденія старой, антич-
ной, — что царство плоти, царство отъ міра сего,
раздробилось на сотни тѣлъ, безсильныхъ со-
мкнуться общимъ походомъ на царство духа, ко-
торое пребываетъ все то же единое, вѣчное, непо-
колебимое, цѣльное ... Антихристъ — единая мі-
ровая монархія, единая бездушная наука, единая
плотская власть надъ землею. Эта власть стала
невозможною, едва цивилизовалась пятая доля зем-
ного шара. Даже раздробись на семь-восемь мощ-
ныхъ властей, не считая десятковъ маленькихъ, она
не въ состояніи уже управиться съ тѣмъ, что у нея
есть. Быть можетъ, будущность нашей исторіи со-
всѣмъ не въ огромныхъ единовластныхъ государ-
144
Свитъ II СИЛА.
ствахъ, но въ союзныхъ федераціяхъ, въ какія вы-
родилась, подъ конецъ своего существованія, Рим-
ская имперія, и къ которымъ придется вернуться.
Но это — улита ѣдетъ, когда-то будетъ! И врядъ
ли на борзомъ конѣ, а не именно на такой долго
ѣдущей улитѣ ползетъ къ намъ и Соловьевскій ан-
тихристъ.
1900.
Ивановъ-Разумникъ и Бѣлинскій.
«Чѣімъ на большемъ отдаленіи отъ насъ дѣя-
тельность того или другого критика, тѣмъ труднѣе
знакомство съ его произведеніями для всякаго, кто
не имѣетъ серьезныхъ знаній въ области матеріала,
представляемаго критикомъ». Этимъ соображе-
ніемъ вызвано въ свѣтъ изданіе совершенно новой
«Библіотеки русскихъ критиковъ», «отличительной
особенностью которой являются обширные коммен-
таріи редактора-спеціалиста по изученію творчества
того или другого критика». Или, какъ еще болѣе
понятно изъясняетъ издательское предисловіе: «всѣ
предыдущія «изданія сочиненій нашихъ критиковъ
не были до сихъ поръ вполнѣ приноровлены къ за-
просамъ современнаго читателя», а въ «Библіотекѣ
русскихъ критиковъ» они приноровлены будутъ.
Бѣлинскаго уже приноровилъ г. Ивановъ-Разумникъ.
Г. Ивановъ-Разумникъ превосходно изучилъ Бѣ-
линскаго и, ужъ если можетъ быть признана во-
обще, въ самомъ существѣ своемъ, идея юбилейнаго
«приноровленія» Бѣлинскаго «къ запросамъ совре-
меннаго читателя», то, конечно, кому же, какъ не
г. Иванову-Разумнику, этимъ приноровленіемъ и за-
няться? Ему и книги въ руки. И дѣйствительно: за
что взялся г. Ивановъ-Разуміякікъ, то и выполнилъ
А. В. Амфитеатровъ. XXXV. 10
146
Свътъ И СИЛА.
превосходно. «Изданіе это является непрерывной,
связной, единой «книгой»: біографическій очеркъ,
статьи, примѣчанія къ нимъ, вступительныя замѣт-
ки, — все это вмѣстѣ составляетъ одно неразрыв-
ное общее; всѣ эти три тома — одна цѣльная книга
о Бѣлинскомъ». Такъ рекомендуетъ трудъ свой
самъ г. Ивановъ-Разумникъ, и мы совершенно со-
гласны подтвердить эту смѣлую и гордую автокри-
тику. Идя за г. Ивановымъ-Разумникомъ, какъ за
суфлеромъ, мы тоже «можемъ смѣло сказать, что
изъ статей, вошедшихъ въ настоящее изданіе, не-
льзя вычеркнуть ни одной безъ ущерба для полной
характеристики Бѣлинакаго и его отношеній къ со-
временной ему эпохѣ и литературѣ; наоборотъ,
можно было бы прибавить еще двѣ-три статьи изъ
богатаго литературнаго наслѣдства, оставленнаго
намъ великимъ критикомъ». Но этой прибавки не
удалось сдѣлать, ибо г. Иванову-Разумнику предло-
жено было приноровить Бѣлинскаго не только къ
вкусамъ публики, но и къ издательскому Прокру-
стову ложу: размѣромъ не свыше 100 печатныхъ
листовъ большого двухколоннаго формата, и, бу»де
Бѣлинскій окажется длиннѣе, отрубить ему ноги.
Бѣлинскій оказался длиннѣе ... «Весь матеріалъ
удачно распредѣлился въ трехъ томахъ».
Въ системѣ приноровленія г. Ивановъ-Разумникъ
руководствовался слѣдующими соображеніями:
— Дать все, что характеризуетъ развитіе фило-
софскихъ и соціальныхъ воззрѣній, а также — и
главнымъ образомъ — его историко-литературныхъ
сужденій. Бѣлинскій — первый и величайшій нашъ
историкъ литературы, и мы постарались включить
въ настоящее изданіе почти все, что имѣетъ отно-
шеніе къ этому вопросу, не забывая, однако, что
Ивановъ-Разумникъ и Бѣлинскій.
147
фундаментомъ всюду являются соціально-философ-
скія воззрѣнія Бѣлинскаго ... Каждая статья Бѣ-
линскаго сопровождается вступительной замѣткой
редактора, достигающей иногда размѣра большой
статьи (ом., напр., №№ 56 — «Сочиненія Алексан-
дра Пушкина» — и 66 — «Взглядъ на русскую ли-
тературу 1847 года»); рядъ этихъ вступительныхъ
замѣтокъ связываетъ всѣ статьи Бѣлинскаго въ
одно развивающееся цѣлое; въ общей сложности всѣ
эти замѣтки занимаютъ свыше двадцати печатныхъ
листовъ обычнаго формата, т. е. составляютъ цѣ-
лую книгу. Появленіе въ сознаніи Бѣлинскаго но-
выхъ проблемъ; новое рѣшеніе старыхъ вопросовъ;
перемѣна философскихъ, критическихъ и историко-
литературныхъ сужденій; обстоятельства, сопрово-
ждавшія появленіе статей Бѣлинскаго; библіографи-
ческія указанія — все это составляетъ содержаніе
вступительныхъ замѣтокъ и т. д., и т. д.
И опять-таки г. Ивановъ-Разумникъ, какъ обѣ-
щалъ, такъ точно и сдѣлалъ — ни прибавить, ии
убавить къ его самоотчету рѣшительно ничего не-
льзя. Что хотѣлъ и могъ, то и выполнилъ, и никакой
чужой судъ его съ этой твердой позиціи, въ пра-
вотѣ его, не собьетъ. «Ты самъ доволенъ ли, взы-
скательный художникъ?» Судя по тону предисло-
вія, взыскательный художникъ очень собою дово-
ленъ — и еще разъ повторяемъ: онъ правъ. За что
взялся, то и сдѣлалъ.
Особый вопросъ, однако, — надо ли было дѣ-
лать то, что сдѣлалъ г. Ивановъ-Разумникъ. Когда
мы сравниваемъ два предисловія, издательское и
редакторское, возвратясь къ нимъ снова по прочте-
ніи всей «книги о Бѣлинскомъ», то фраза въ пер-
вомъ о «полномъ приноровленіи Бѣлинскаго къ за-
10*
148
Свътъ И СИЛА.
просаімъ современнаго читателя» начинаетъ звучать
неточностью. На протяженіи трехъ томовъ «книги
о Бѣлинскомъ» читатель все время чувствуетъ, что
вовсе не Бѣлинскаго къ нему приноровляютъ, а его,
читателя, приноровляютъ — и даже не къ Бѣлин-
скому, а къ г. Иванову-Разумнику. Послѣдній же,
какъ и обѣщалъ, разсортировалъ Бѣлинскаго по
вышеизложенной своей системѣ и строго блюдетъ,
чтобы читатель шелъ въ шорахъ системы, не сби-
ваясь съ шага и не оглядываясь по сторонамъ. От-
кровенно говоря, повелительная назойливость ком-
ментаріевъ г. Иванова-Разумника, при всѣхъ ихъ
достоинствахъ, нѣсколько надоѣдлива и утомитель-
на. Онъ ни на минуту не позволяетъ читателю
остаться съ Бѣлинскимъ наединѣ и поговорить съ
нимъ непосредственно, по душѣ, съ глазу на глазъ.
Читаешь — и все время чувствуешь себя подъ тя-
желой опекой человѣка, который рѣшилъ не допу-
скать тебя до непосредственнаго впечатлѣнія: сперва
прими мой катехизисъ, а потомъ уже читай писа-
ніе! Какъ странно можетъ дѣйствовать на впечат-
лѣніе чисто механическое распредѣленіе матеріала!
Быть можетъ, эти двадцать листовъ замѣтокъ и
примѣчаній г. Иванова-Разумника, «составляющіе
цѣлую книгу», было бы лучше и впрямь издать от-
дѣльною книгою или, по крайней мѣрѣ, соединить
ихъ въ обособленный отдѣлъ «юбилейнаго изданія»,
впереди или позади текста самого Бѣлинскаго. Но,
разсыпанныя между этимъ текстомъ, вступитель-
ныя замѣтки г. Иванова-Разумника, право же, удру-
чаютъ. Торчатъ эти часовые на своихъ постахъ
и — словно ревнивые друзья знаменитости — сте-
регутъ: не брякнулъ бы Бѣлинскій спроста чита-
телю, чепо не слѣдуетъ, — да не понялъ бы Бѣлин-
Ивлновъ'Разумникъ и Бѣлинскій.
149
скаго читатель, сдуру, какъ не надлежитъ. И ужъ
толкуетъ г. Ивановъ-Разумникъ, толкуетъ, напра-
вляетъ, направляетъ, дрессируетъ, дрессируетъ!..
Такъ что — кончаетъ читатель «книгу о Бѣлин-
скомъ» — и единственное у него послѣ нея воспо-
минаніе:
— Экъ меня взнуздали! Моченьки моей нѣту!
Отпустите, сударь, душу на покаяніе.
Направить читателя — дѣло весьма не худое,
тѣмъ болѣе въ наше, сбитое спанталыку, время рас-
шатанныхъ и расплывчатыхъ критеріевъ. Но намъ
сдается, что г. Ивановъ-Разумникъ уже слишкомъ
перестарался. Нельзя такъ назойливо мелькать ме-
жду глазами читателя и фигурою Бѣлинскаго, что со-
здается мельканіемъ этимъ сѣтка какая-то, сквозь
которую Бѣлинскаго едва разглядишь. Нельзя, да и
5езнужно. Вопреки мнѣнію г. издателя «Библіоте-
ки», сочиненія нашихъ критиковъ пользуются весь-
ма широкою популярностью, особенно же — имен-
но Бѣлинскаго. Читать послѣдняго подъ неотступ-
ною наставническою указкою, по соціально-фило-
софскимъ «азамъ», для человѣка образованнаго,
знакомаго съ литературою о Бѣлинскомъ и самимъ
Бѣлинскимъ, — невыразимая скука:
Митя! Видишь карандашъ?
За моей слѣди рукой:
Это иже, а не нашъ...
Эко срамъ какой!
Для человѣка же малообразованнаго, это —
взятіе въ идейный плѣнъ. Онъ не можетъ войти въ
область Бѣлинскаго иначе, какъ переступивъ черезъ
г. Иванова-Разумника. Хочешь, дитя, варенья?
Проглоти сперва ложку рыбьяго жиру. Хочешь про-
150
Свътъ И СИЛА.
читать статью Бѣлинскаго, — прими сперва нѣ-
сколько страницъ Иванова-Разумника. А что такое
страницы г. Иванова-Разумника? Критическій ме-
тодъ этого талантливаго писателя извѣстенъ. Онъ
состоитъ въ ловкомъ выборѣ и искусной компиля-
ціи цитатъ изъ топо же самаго автора, о которомъ
Ивановъ-Разумникъ пишетъ. Онъ заставляетъ ав-
тора говорить за самого себя, но — искусною ком-
бинаціей избранныхъ мыслей и фразъ — устраи-
ваетъ такъ, что авторъ говоритъ аккуратъ то и
только то, что угодно г. Иванову-Разу мниху. То же
самое вершитъ онъ теперь — и, по обыкновенію,
весьма умно и искусно — также и съ Бѣлинскимъ.
Не сомнѣваемся, что многіе читатели новаго «Со-
бранія сочиненій», не богатые временемъ, почтутъ
предварительные критическіе конспекты г. Иванова-
Разумника настолько полными и исчерпывающими
содержаніе предстоящихъ имъ статей Бѣлинскаго,
что подлинныя статьи останутся непрочитанными
вовсе, за ненадобностью дважды сосредоточивать
вниманіе на однѣхъ и тѣхъ же темахъ. Зачѣмъ?
Вѣдь, нашелся добрый человѣкъ, который обстоя-
тельно, внушительно, властно, авторитетно и вкрат-
цѣ разсказалъ, въ чемъ дѣло, — ну, и довольно:
болѣе глубокое ознакомленіе предоставимъ литера-
турнымъ начетчикамъ, а мы ...
Развѣ мы — архіереи?
Что мы въ книгахъ разглядимъ?
Такъ какъ главный интересъ г. Иванова-Разум-
ника привлекаетъ соціально-философская эволюція
самого Бѣлинскаго, которая, хотя довольно сложна
и переливчата», но не отъ статьи же къ статьѣ явля-
ла свои новые фазисы, то въ предварительныхъ за-
Ивхновъ-Рлзумникъ и БълинскіЛ.
151
мѣткахъ г. Иванову-Разумнику, по безчисленности
ихъ, недостаетъ, такъ сказать, естественныхъ эта-
повъ. А, при «искусственномъ пополненіи недостачи
этой, приходится безконечно повторяться — и, по-
видимому, не безсознательно, а умышленно, дабы,
какъ капля долбитъ камень, такъ бы вдолбить же-
лательную идею въ неподатливую или непокорную
голову.
Намъ думается, что издатель «Библіотеки» не-
правъ въ своемъ утвержденіи, будто «всѣ предыду-
щія изданія и т. д. не были до сихъ поръ приноро-
влены къ запросамъ современнаго читателя». Если,
напримѣръ, мы сравнимъ Бѣлинскаго въ редакціи
С. А. Венгерова съ Бѣлинскимъ въ редакціиг. Иванова-
Разумника, то, хотя мы и не почитаемъ Венгеров-
скаго изданія превосходнымъ совершенствомъ во
всѣхъ отношеніяхъ, однако, достаточно же оно хо-
рошо, чтобы самъ г. Ивановъ-Разумникъ нашелъ
возможнымъ заимствовать изъ этого именно изда-
нія двѣ трети текста въ изданіе собственное. Будь
трудъ г. Венгерова законченъ, несомнѣнно, г. Ива-
новъ-Разумникъ взялъ бы изъ него и остальную
треть. Правда, венгеровское изданіе не претендуетъ
на соціально-философское путеводительство по Бѣ-
линскому, но мы должны сознаться, что считаемъ
Бѣлинскаго авторомъ слишкомъ прямымъ, яснымъ
и прозрачнымъ, чтобы такое неотрывное путеводи-
тельство было необходимо для мало-мальски интел-
лигентнаго человѣка. Зато Венгеровскій Бѣлинскій
гораздо богаче историко-литературнымъ матеріа-
ломъ въ разъяснительныхъ примѣчаніяхъ и прило-
женіяхъ, скромно расположившихся въ концѣ ка-
ждаго тома. Взявши томъ Бѣлинскаго въ изданіи
Венгерова, читатель уже почти не нуждается въ
152
Свѣтъ и сила.
какой-либо другой книгѣ по Бѣлинскому и его лите-
ратурной эпохѣ. Венгеровъ даетъ ему тутъ же всѣ
матеріалы для справокъ, комментаріевъ, сравненій.
Въ изданіи г. Иванова-Разумника то и дѣло прихо-
дится либо принимать готовыя мнѣнія редактора,
либо, если вы на томъ успокоиться не согласны, по-
лучать сухое чисто-библіографическое указаніе, от-
сылающее васъ, значитъ, за справками въ библіо-
теку или книжный магазинъ. Собственно говоря, по
крайней мѣрѣ, половину соціально-философскаго
путеводительства своего г. Ивановъ-Разумникъ
могъ бы уступить подъ прагматическій коммента-
рій. Въ послѣднемъ, дѣйствительно, ощущается
большая надобность, такъ какъ литература нико-
лаевской эпохи, за исключеніемъ корифеевъ, проч-
но забыта. «Книга о Бѣлинскомъ» при этомъ толь-
ко выиграла бы, сокративъ ненужныя повторенія,—
одинъ вѣдь эпизодъ о томъ, какъ Бѣлинскій писалъ
«Педанта» и статью о «Тарантасѣ», будучи «не кра-
сенъ, а блѣденъ, и у меня сохло во рту» и т. д., раз-
сказанъ три раза! — и пріобрѣтя фактическое освѣ-
щеніе, котораго ей часто недостаетъ.
Заключая замѣггку, намъ приходится повторить
вопросъ:
— Для кого надо было издавать Бѣлинскаго?
Для интеллигенціи подобное изданіе безполезно,
какъ тверженіе азбучныхъ задовъ, какъ гидъ въ
хорошо знакомой галлереѣ антиковъ, который об-
разованному посѣтителю не можетъ ничего сказать
такого, чего тотъ не зналъ бы самъ или хоть о
чемъ самъ не догадывался бы. Ученаго учить —
только портить. А между тѣмъ честный гидъ доб-
росовѣстно бѣжитъ передъ вами, усердно трещитъ
свою заученную рѣчь и водитъ васъ отъ фрески къ
Ивановъ-Разумникъ и Бѣлинскій.
153
фрескѣ, отъ картины къ картинѣ по однажды уста-
новленному шаблону, не давая толкомъ взглянуть ни
на что иное, кромѣ достопримѣчательностей, при-
знанныхъ имъ и другими гидами, а эти достопри-
мѣчательности заставляетъ смотрѣть въ своемъ по-
рядкѣ и съ точекъ зрѣнія, тоже непремѣнно уста-
новленныхъ имъ и другими гидами. Дорвавшись до
такой своей санкціонированной достопримѣчатель-
ности, старательный гидъ наговоритъ о ней столько,
можетъ быть, и справедливаго, но вамъ совершен-
но лишняго, и такъ истычетъ ее во всѣхъ направле-
ніяхъ между показующими пальцами, отмѣчая де-
тали, что, отходя отъ Венеры Анадіомены, вы
вдругъ съ ужасомъ сознаете: да, вѣдь, я ея не по-
мню! будто не видалъ! Потому что, вмѣсто линій
божественнаго тѣла, у васъ въ памяти — бѣлое
пятно, по которому расторопно и дѣловито мель-
каютъ усердные пальцы старающагося гида... И,
вмѣсто благодарности, закипаетъ у васъ въ душѣ
досада: пропали для васъ даромъ и время, и первое
драгоцѣнное впечатлѣніе!
Такъ на верхахъ интел' .генціи. Если брать сни-
зу, то для начальнаго, |_ взвивающаго чтенія и для
самообразованія новое изданіе даетъ не больше,
чѣмъ старыя. Оно не облегчаетъ самообразователь-
ной работы. Если бы г. Ивановъ-Разумникъ къ без-
спорно хорошей біографіи Бѣлинскаго и къ без-
спорно прекрасному, раціонально построенному под-
бору статей прибавилъ опрощающій толковый по-
яснителъ текста, онъ оказалъ бы несомнѣнную
услугу массѣ полутемныхъ людей. Потому что въ
идеяхъ-то Бѣлинскаго такіе начинающіе читатели
отлично разберутся: и сами не дураки, чтобы не
понять умнаго человѣка. Но вотъ слова, какъ «шел-
154
Спитъ И СИЛА.
лингіанецъ», «фихтеанецъ», «гегеліанство», «ресиг-
нація», «экстрема» и т. д. для нихъ — естествен-
ный камень преткновенія, хуже всякаго «жупела и
металла». Четверостишіе Некрасова о времени,
когда мужикъ Бѣлинскаго и Гоголя съ базара по-
несетъ, истрепано настолько, что совѣстно даже и
повторятъ его. Но, все-таки, для того, чтобы на-
стало такое время, еще не сдѣлано и перваго шага.
Надо, чтобы Бѣлинскій былъ переведенъ съ интел-
лигентскаго языка на общедоступный, тю-есть под-
строчно и подстранично объясненъ историко-лите-
ратурнымъ и лексическимъ комментаріемъ. Иначе
же, принеся съ базара Бѣлинскаго, мужикъ, на пер-
выхъ же строкахъ первыхъ же «Литературныхъ
мечтаній», долженъ будетъ выпучить съ недоумѣ-
ніемъ глаза, ибо имена «Байроновъ, Шекспировъ,
Шиллеровъ, Вальтеръ Скоттовъ» ему неизвѣстны,
сравненія съ ними, слѣдовательно, недоступны, ме-
тафоры объ Ирахъ и Крезахъ онъ не понимаетъ,
французскихъ цитатъ онъ не смыслитъ, а, слѣдо-
вательно, традиція идей, игра словъ и тонкость об-
разовъ отъ него ускользаютъ. И—увы!—ни г. Ива-
новъ-Разумникъ, ни другой кто, покуда, не забо-
тятся, чтобы это было иначе. Народное изданіе Бѣ-
линскаго для самообразованія и толковаго чтенія
будетъ большою культурною заслугою, и пора бы
найтись предпринимателю, чтобы за него взяться.
Остается, въ промежуткѣ интеллигенціи и само-
образованія, Панургово стадо равнодушнаго внѣш-
няго полуобразованія, которое надѣваетъ его на
себя, какъ культурный мундиръ, и носитъ, чтобы
«интеллигентомъ почитали». Этому Панургову
стаду, ищущему въ чтеніи не самостоятельнаго раз-
витія, а готовой гладкой мысли, ѵегЬа та&ікігі, по-
Ивановъ-Разумникъ и БълинскіЛ.
155
велительной и авторитетной дисциплины, повинове-
ніе которой какъ символу вѣры заноситъ человѣка
въ 'опредѣленную категорію и тамъ ему въ ней и
конецъ, — этому полчищу умниковъ безъ собствен-
ной идеи Бѣлинскій г. Иванова-Разумника потраф-
ляетъ въ самый разъ и придется очень кстати. По-
тому что подскажетъ весьма много новыхъ и ино-
гда интересныхъ словъ, способныхъ нѣсколько освѣ-
жить висящую надъ Панурговымъ стадомъ атмо-
сферу изношенныхъ и надоѣвшихъ общихъ мѣстъ.
Но не думаемъ, ни чтобы г. Ивановъ-Разумникъ съ
подобными цѣлями взялся за столь тепло имъ лю-
бимаго Бѣлинскаго и таікъ добросовѣстно надъ нимъ
работалъ и въ области его мыслилъ, ни — чтобы
лишь о подобной публикѣ онъ мечталъ.
Д. Н. Маминъ-Сибирякъ.
Когда я получилъ телеграмму «Дня» о кончинѣ
Дмитрія Наркисовича Мамина-Сибиряка и побѣдилъ
въ себѣ ея первое тяжкое впечатлѣніе, память под-
сказала горькое сходство:
— Торквато Тассо ...
Вчера тріумфаторъ, сегодня мертвецъ.
Всего недѣлю тому назадъ, посылалъ я Ф. Ф. Фид-
леру радостную телеграмму, поздравляя Дмитрія
Наркисовича съ сорокалѣтнимъ юбилеемъ, а сего-
дня пришлось уже отправить телеграмму надгроб-
наго рыданія!.. О, жизнь, жизнь русская! Какъ
ьъ тебѣ неудачны и коротки радости и веселья,
какъ ревниво и безпощадно стерегутъ тебя печали
и смерть!.. Едва встрепенется радостная птица
Сиринъ, едва она выберетъ предлогъ и случай, что-
бы расправить горло соловьиными трелями, какъ
птица горя, черный Алканостъ, уже тутъ, какъ
тутъ. Насмѣшливо качается на сосѣднемъ де-
ревѣ и ждетъ скорой очереди, — когда мигнетъ
ему Гамаюнъ, птица вѣщей судьбы, чтобы ворвать-
ся въ пѣсню Сирина погребальнымъ слезнымъ
воемъ...
Д. Н. Маминъ-Сибирякъ принадлежалъ <къ числу
людей, которыхъ величину, .значеніе, дѣла и мѣсто
ихъ въ эпохѣ начинаютъ понимать, «только гробъ
Д. Н. Маминъ-Сибнрякъ.
157
его увидя» ... Имени Мамина-Сибиряка можно съ
увѣренностью предсказать великую будущность.
Гораздо большую, чѣмъ было въ настоящемъ.
Скромный и кроткій, полный чувствомъ собствен-
наго достоинства, писатель благороднѣйшихъ эти-
ческихъ традицій и честнѣйшей общественной мы-
сли, писатель-джентльмэнъ и рыцарь, Маминъ со-
вершенно не заботился о томъ, чтобы вѣчно стоять
«человѣкомъ на башнѣ», котораго, въ городѣ, хо-
чешь — не хочешь, видно, откуда ни взгляни. Еще
менѣе годился онъ бить въ барабанъ славы своей
на забавныхъ подмосткахъ литературнаго балага-
на, гдѣ — хоть шею сломай, кувыркаясь, а внима-
ніе почтеннѣйшей публики, врешь, изволь привле-
кать. Ему было рѣшительно ®се равно, говорятъ
о немъ или нѣть. Онъ не боялся, что его переста-
нутъ читать, былъ равнодушенъ къ возможности
забвенія и съ величайшимъ юморомъ говорилъ о
сверхъестественныхъ гонорарахъ, которые искус-
ственно вздувались « взмыливались на беллетристи-
ческомъ рынкѣ «начала вѣка», и о которыхъ боль-
шіе писатели конца прошлаго вѣка, въ томъ числѣ
и Маминъ-Сибирякъ, не имѣли даже и мечты. Въ
1904 году въ Царскомъ Селѣ я имѣлъ съ нимъ бе-
сѣду на эту тему — о гонорарахъ — по поводу
одного, много тогда шумѣвшаго, моднаго произве-
денія.
— Вотъ, теперь и посудите, — сказалъ Ма-
минъ, лукаво улыбаясь, — вѣдь, меньше такого-то
мнѣ взять будетъ не по чину, — нельзя?
— Конечно, не по чину.
— А больше, вѣдь, пожалуй, не дадутъ?
— Трудно, чтобы дали. Вѣдь, и такъ уже «ре-
кордъ побитъ»...
158
Свѣтъ и сила.
— Ну, а я и столько же взять считаю недобро-
совѣстнымъ, — серьезно сказалъ Маминъ. — Не
для этого автора, конечно, — онъ, можетъ быть,
имѣетъ какую-нибудь особую свою публику, кото-
рая оправдаетъ коммерческій разсчетъ его изда-
теля, а для самого себя... У меня такой большой
публики нѣту.
— Васъ очень читаютъ, Дмитрій Наркисовичъ.
— Читаютъ! — добродушно перебилъ онъ, —
для того, чтобы получить такія деньги, надо, что-
бы твою книгу не читали, а... ѣли!
— Такъ какъ же вамъ теперь быть-то, Дми-
трій Наркисовичъ?
Онъ разсмѣялся такъ, что даже сталъ совсѣмъ
красный, и, утирая слезы, выступившія на глаза,
едва вымолвилъ:
— Да ... развѣ... такъ ужъ непремѣнно и на-
до писать? Можно и..’, совсѣмъ не писать!
Прихлебнулъ изъ стакана пиво и повторилъ какъ
бы и съ удовольствіемъ:
— Очень можно совсѣмъ не писать!
Я не зналъ Дмитрія Наркисовича близко, узналъ
его поздно и встрѣчалъ его не болѣе десяти разъ,
изъ которыхъ подолгу, «съ разговорцемъ», только
трижды: одинъ разъ, когда, послѣ случайной встрѣчи
на Невскомъ, близъ редакціи покойной «Россіи», мы
затѣмъ неожиданно просидѣли битыхъ четыре часа
въ какомъ-то кавказскомъ погребѣ, поѣдая какую-
то имитацію шашлыка, запиваемаго сандальнымъ
растворомъ подъ псевдонимомъ кахетинскаго вина,
и говоря объ Уралѣ и Михайловскомъ; другой разъ
на террасѣ Павловскаго вокзала; въ третій — у
меня въ Царскомъ Селѣ, въ короткое мое житье
тамъ между двумя Вологдами. Между этими тремя
Д. Н. Маминъ-Сибирякъ.
159
разговорами проходили большіе сроки, но въ Ма-
минѣ было что-то, почему человѣкъ, однажды его
узнавъ, затѣмъ уже навсегда сохранялъ его въ па-
мяти и душѣ любимымъ и близкимъ, и поэтому
многіе, многіе годы спустя послѣ разлуки можно
было встрѣтиться съ нимъ, точно не видались всего
лишь со вчерашняго дня.
— Вотъ и вы, — просто и коротко сказалъ
онъ, входя ко мнѣ въ Царскомъ Селѣ послѣ того,
какъ мы два года слишкомъ не видались, и точно я
не изъ Сибири вернулся, а изъ Павловска, что ли,
пріѣхалъ. Сѣлъ, закурилъ трубочку и заговорилъ
о томъ, что между Уфою и Самарою (онъ не зналъ,
что я за годъ передъ тѣмъ былъ переведенъ въ Во-
логду, и думалъ, что я прямо изъ Минусинска) сей-
часъ должны быть весьма глубоки снѣга, и башки-
рамъ приходится трудно, особенно, которые въ
степи при конскихъ табунахъ:
— Поди, морды-то вѣтромъ въ говядину об-
глодало ...
Я смѣюсь, говоря ему, что онъ дѣлаетъ букваль-
но то самое замѣчаніе, которымъ, два года тому
назадъ, подъ Омскомъ встрѣтилъ одинъ изъ вез-
шихъ іменя въ ссылку жандармовъ, рязанецъ ро-
домъ, дикое для него зрѣлище пенькующаго по снѣ-
гу скота и гарцующаго подлѣ, обмороженнаго кир-
гиза ...
— А вы ладили съ жандармами, которые васъ
везли? — спросилъ Маминъ.
Я отвѣчалъ, что очень ладилъ: во всѣхъ трехъ
смѣнахъ нижнихъ чиновъ, сопровождавшихъ меня
отъ Петрограда до Минусинска, попадались хорошіе,
мягкіе люди, съ которыми ѣхать было не трудно,
а для изученія они были очень любопытны. Осо-
160
Свѣтъ и сила.
бенно, вторая смѣна, отъ Рязани до Красноярска,
съ ікоторой пришлось провести семь сутокъ: доста-
точный срокъ, чтобы люди, принужденные быть
вмѣстѣ, втроемъ, въ тѣсномъ отдѣленіи вагона, или
возненавидѣли другъ друга, или, наоборотъ, выучи-
лись уживаться, убѣдились, что и съ той, и съ дру-
гой стороны не такъ страшенъ чортъ, какъ его ма-
люютъ. Очень интересно слѣдить, какъ съ чело-
вѣка сперва сползаетъ шкура жандарма, потомъ
шкура солдата и, наконецъ, остается передъ то-
бою настоящій основной человѣкъ — мужикъ отъ
земли, который ни о чемъ-то, правду говоря, глу-
биною ума своего и сердцемъ не думаетъ, кромѣ,
какъ о родной своей рязанской деревнѣ, ея интере-
сахъ, дѣлежкахъ, спорахъ, судбищахъ и т. д., и т. д.
Помня, что, незадолго передъ моей ссылкой нѣко-
торое время невольно провелъ въ Рязани П. Н. Ми-
люковъ, я спросилъ моихъ стражей, знаютъ ли они
его. Знали и одобрили:
— Пріятный господинъ.
Впрочемъ, одинъ съ оговоркою:
— Только ужъ очень на велосипедѣ здоровъ
кататься.
— А вамъ что?
— Какъ что? Онъ на велосипедѣ что верстъ
можетъ сдѣлать, а мы потомъ всю эту его путину
провѣряй пѣшедраломъ ... Ноги-то не колеса!
Маминъ слушалъ, покуривая и посмѣиваясь и
блестя чудесными своими, яркими, рѣдкой красоты,
алмазными глазами ...
— Да, — сказалъ онъ, — это такъ... Хоро-
шіе люди вездѣ естьл подъ какою угодно шкурою
можно до хорошаго человѣка докопаться... Я
вотъ здѣсь къ быту сыщиковъ присматриваюсь.
Д. Н. Маминъ-Сибирякъ.
161
Вѣдь, имъ здѣсь счета нѣтъ. Гляньте въ окно: ужъ,
навѣрное, какой-нибудь милостивый государь гу-
ляетъ по панели, дѣлая видъ, что его нисколько не
интересуютъ ваши окна и подъѣздъ. Да, пожалуй,
и дѣйствительно, не интересуютъ. Что ему? Очень
нужно, подумаешь, что Маминъ съ Амфитеатро-
вымъ сидятъ, пьютъ пиво и о чемъ-то разговари-
ваютъ. Отлично знаетъ, что Царскаго Села мы
тѣмъ не разрушимъ. А служба требуетъ. Службу
справляетъ. Для «дневника» годится, какъ доказа-
тельство, что недаромъ провелъ свой день. Надъ
ними начальство ихъ тоже измывается.. Одинъ мнѣ
жаловался, что донесъ сглупа этакъ-то: были у пи-
сателя Мамина такіе-то и такіе-то писатели, бесѣ-
довали о чемъ неизвѣстно и пили пиво. А поли-
цейскій юмористъ сдѣлалъ отмѣтку: «Важно! Не-
премѣнно узнать, сколько бутылокъ!» Тоть и пой-
малъ меня на улицѣ: скажите, ради Бога! Началь-
ство требуетъ ... Посовѣтовалъ ему поставить
какъ можно больше ... Сперва, знаете, эти господа
меня ужасно раздражали видомъ своимъ и мерзки
мнѣ были. А когда приглядѣлся, — вѣдь, это же
здѣсь легко и замѣчательно откровенно, только что
вывѣски къ нѣкоторымъ домамъ не прибиты: да-
чевладѣлецъ и сыщикъ, лавочникъ и сыщикъ, са-
пожникъ и сыщикъ ... Такъ, когда приглядѣлся-то,
вижу: люди — какъ люди ... Даже страшно это,
знаете: такой промыселъ, а занимаются имъ ... ни-
чего ... тоже люди ... два глаза, двѣ ноги, двѣ ру-
ки ... И удивительно распредѣлено: человѣкъ —
этакъ, а служба — этакъ... Два строго раздѣлен-
ныхъ бытія...
На первыхъ порахъ, когда Маминъ-Сибирякъ
поселился въ Царскомъ Селѣ, за нимъ, конечно,
А. В. Амфитеатровъ. XXXV. 11
162
Свѣтъ и сила.
пристально слѣдили, но затѣмъ его мирное житіе,
кажется, совершенно успокоило бдительныя власти,
а что касается мѣстныхъ блюстителей, они освои-
лись съ Маминымъ настолько, что даже усерднѣйше
ему козыряли ... Онъ пресмѣшно разсказывалъ,
какъ однажды ѣхалъ изъ Царскаго въ Петербургъ
въ одномъ вагонѣ съ тремя сыщиками, изъ кото-
рыхъ двое, пожилые и, очевидно, старшіе по слу-
жебной вѣстницѣ, поучали третьяго, молодого, толь-
ко что получившаго прибавку жалованья и повыше-
ніе, какой чести онъ удостоился и какъ теперь дол-
женъ вести себя, чтобы оправдать милость началь-
ства неукоснительнымъ усердіемъ ...
— Тоже и здѣсь честолюбіе! — замѣтилъ я.
А Маминъ возразилъ:
— Нѣтъ, знаете ли, у нихъ больше мечта: по-
скорѣе отличиться, чтобы попасть на высшій окладъ
и сдѣльныя награды, сколотить маленькія деньги и
выйти въ отставку... Вѣдь, тоже, знаете, не
радость: стиснувъ зубы, служатъ. Отставка съ
деньжонками — идеалъ. Что жестокостей и не-
справедливостей, я думаю, совершается, чтобы по-
скорѣе до нея добраться черезъ выслугу!
— Да, вѣдь, говорятъ, отставокъ тамъ не бы-
ваетъ.
— Этого не знаю ... Во всякомъ случаѣ, —
хоть отклониться отъ дѣйствительной службы ...
Вонъ, какъ... — онъ назвалъ мнѣ одного, извѣст-
наго мнѣ, дачевладѣльца, — онъ уже лѣтъ десять,
какъ не участвуетъ въ дѣятельномъ сыскѣ, а, ме-
жду тѣмъ, всѣ знаютъ: числится и жалованье по-
лучаетъ ... тридцать рублей, что ли, въ мѣсяцъ...
Пустяки!.. Я его спрашивалъ: зачѣмъ?.. Гово-
ритъ: а съ какой стати я буду отъ денегъ отказы-
Д. Н. Маминъ-Сибирякъ.
163
ваться? На полу не подымешь!.. Дѣвочка у него
малютка ... Не видали? .. Прелестнѣйшая ... От-
личное образованіе даетъ ей ...
Я думаю, что ребенкомъ Дмитрія Наркисовича
могъ подкупить самъ Ванька Каинъ: до такой сте-
пени онъ любилъ дѣтей. И дѣти отвѣчали ему пол-
ною взаимностью. «Аленушкины сказки» не болѣе,
какъ малая и, можетъ быть, даже не лучшая часть
творчества Мамина (и фамилія-то у него была та-
кая: каламбуромъ дѣтской звучала!) для дѣтей.
Сказочникъ изустный въ немъ былъ еще сильнѣе
сказочника-писателя. Онъ какъ-то сразу, первымъ
взглядомъ оцѣнивалъ ребенка и зналъ, что именно
надо ему сказать, чтобы раскрыть его душу, потя-
нуть и привлечь къ себѣ. И слова у него какія-то
были для дѣтей — особенныя, простыя, свои, пра-
вдивыя. Я читалъ «Посолонь» г. Ремизова. Это,
ьъ своемъ родѣ, чрезвычайно талантливо и заман-
чиво, остроумно и ярко. Я знаю опытно, что сказ-
ки г. Ремизова очень нравятся (а это не легко!)
даже дѣтямъ не съ весьма пылкою фантазіей и,
такъ сказать, съ положительнымъ настроеніемъ
ума. Но, все-таки, это пряная сказка, и языкомъ,
и всѣмъ строемъ своимъ. У Ремизова, все время, —
бьющая по нервамъ, щекочущая, кинематографи-
ческая дрожь: фантазія виляетъ, крутится, скачетъ,
строитъ рожи, сочиняетъ вычуры языка и положе-
ній, слишкомъ подвижно и «закомуристо» играетъ
словомъ и фразою, что иногда удачно, а иногда
надоѣдливо и вредно, порою же и не совсѣмъ при-
стойно. Во всякомъ случаѣ, это острый сыръ, ко-
торый вкусенъ, но не для всякаго дѣтскаго желудка
пріемлемъ. Сказка Мамина была какъ свѣжая клю-
чевая вода, оживляющая утомленный дѣтскій орга-
11*
164
Свѣтъ и сила.
низмъ питьемъ ли, мытьемъ ли, какъ хорошій,
вкусный хлѣбъ, хорошо выпеченный изъ хорошей
муки. Съ простотою, какъ въ свой домъ, входилъ
этотъ «чужой дядя» въ дѣтскую душу и, сразу сдѣ-
лавшись для нея своимъ дядею, бросалъ въ нее глу-
боко и мѣтко зерна, которыя затѣмъ оставались въ
ней зрѣть, часто даже безсознательнымъ посѣвомъ.
Я знавалъ дѣтей изъ семей литературнаго круга,
которыя, вырастая, забывали самого Дмитрія Нар-
кисовича, но сказку его они не только помнили, но,
уже не зная, чья она, продолжали ее разсказывать
именно такъ и съ тѣми оттѣнками, какъ когда-то
она запала имъ въ сердце изъ его устъ. И — опять
большая разница съ нынѣшними сказочниками для
дѣтей, не исключая и талантливѣйшаго изъ нихъ,
г. Ремизова. Ихъ сказка всегда, собственно говоря,
только присказка, удлиненная прибаутка, самодо-
влѣющій забавный анекдотъ или цѣпь анекдотовъ
въ забавныхъ словахъ и звукосочетаніяхъ. Отъ
нихъ, въ непосредственномъ ихъ воздѣйствіи, ре-
бенокъ можетъ и похохотать «нутрянымъ» смѣ-
хомъ, и поплакать «нутряными» слезами, но му-
дрено, чтобы онъ вынесъ изъ нихъ чувство, про-
никнутое сознательною идеей. Педагогическое зна-
ченіе такихъ сказокъ исключительно въ развлече-
ніи, въ отдыхѣ отъ мысли и эмоцій, въ рекреаціи.
Сказка Мамина, все равно, какъ и его соперника,
другого покойнаго чудодѣя въ этой области,
Н. Г. Гарина-Михайловскаго, умѣла, играя, этически
учить. И какъ тепло и свѣтло! Какъ далеко отъ
скучной моральной дидактики, которою была убій-
ственно опошлена старинная дѣтская литература,
заимствованная у французовъ и нѣмцевъ, — одна
изъ главныхъ причинъ (нѣтъ худа безъ добра) того
Д. Н. Маминъ-Сибирякъ.
165
скороспѣлаго развитія, которымъ иностранцы по-
прекаютъ нашихъ отроковъ и юношей. Русскія
дѣти, по существу, очень здравомысленныя, въ боль-
шинствѣ, дѣти, — маленькіе раціоналисты. Ихъ не
легко удовлетворить кислосладкимъ лицемѣріемъ
Бланшара, госпожи Сегюръ (урожд. гр. Ростопчиной),
Ламе Флери и т. д. Знаю множество русскихъ дѣ-
тей, которыя дѣлаютъ скучныя лица, какъ только
заслышатъ роковое «и вотъ, милыя дѣти». И это
вовсе не потому, чтобы они, какъ говорится, «боль-
шились», а просто потому, что узнаютъ заранѣе
по тону: вотъ, значитъ, сейчасъ начнется кисло-
сладкое, свысока-учительное, пошлое, взрослое ли-
цемѣріе. Быть можетъ, писатели для взрослыхъ
попадаютъ въ руки русскихъ дѣтей, дѣйствительно,
слишкомъ рано. Но это только потому, что у насъ
.нѣтъ писателей для дѣтей. Полеводѣ даешь мало-
мальски развитому мальчику Толстого и Чехова
года на три, на четыре раньше, чѣмъ слѣдовало бы,
потому что иначе нечего дать. Не госпожею же
Чарскою кормить растущее молодое самосознаніе.
А, вѣдь, плаксивыя капли «для» разстройства дѣт-
скаго желудка, которыя называются повѣстями
г-жи Чарской, еще, сравнительно, лучшее изъ того,
что постоянно фабрикуется въ русской литературѣ
для дѣтей. Другіе поставщики и поставщицы —
просто срамное дѣло. Какія-то Скублинскія (ибо,
по большей части, онѣ, все-таки, принадлежатъ къ
нѣжному полу) грамотности и дѣтскаго самочувствія.
Ужъ очень не хочется мнѣ прибѣгать къ заѣз-
женной цитатѣ, опошленной безчисленнымъ повто-
реніемъ, а ничего не подѣлаешь, — надо. «Сѣйте
разумное, доброе, вѣчное» — зналъ это, понималъ
и умѣлъ Дмитрій Наркисовичъ. И самъ онъ былъ
166
Св-вть Іі СИЛА.
кругомъ некрасовецъ ... послѣдній, быть можетъ,
настоящій некрасовецъ ... кругомъ! цѣликомъ!
Реалистъ ... народникъ ... предтеча реали-
стовъ-романтиковъ литературной революціи! Учи-
тель и литературный отецъ М. Горькаго и всѣхъ,
кто съ нимъ!
И былъ онъ до старости молодъ. Всегда молодъ!
Не по возрасту, а по духу. По содержанію буду-
щаго, которое таилось ®ъ его настоящемъ.
Не видалъ я Мамина-Сибиряка, по возрасту, мо-
лодымъ иначе, какъ на портретахъ. Когда я впер-
вые съ нимъ встрѣтился, ему было уже около
50 лѣтъ и былъ онъ человѣкъ грузный, отяжелѣвшій,
обрюзглый, преждевременно состарѣвшійся и дрях-
лѣющій. Но въ огнѣ глазъ, — красивѣе которыхъ
найдите-ка! — но въ основномъ благородствѣ
оплывшаго лица такъ ярко свѣтилась высшая по-
рода, что мудрено было пройти мимо этого тихаго,
скромнаго человѣка, не замѣтивъ его и не поду-
мавъ:
— Ой, какой симпатичный! Кто это? — для
настоящаго.
И:
— Ну, и красивъ же ты былъ, милый, прекрас-
ный человѣкъ! — для прошлаго.
Наружность героя романа. Лицо съ фатальнымъ
отпечаткомъ большой натуры, способной на вели-
кое чувство, на могучую страсть. Лицо человѣка
съ драматическимъ характеромъ.
Многіе, знавшіе Дмитрія Наркисовича, могутъ
улыбнуться при словѣ «характеръ», потому что онъ
имѣлъ репутацію человѣка, именно въ высшей сте-
пени безхарактернаго.
А я утверждаю и берусь доказывать, что этой
Д. Н. Маминъ-Сибирякъ.
167
репутаціи грошъ цѣна. У Мамина не только былъ
характеръ, но и характеръ огромный, выдержан-
ный, послѣдовательный.
У насъ: человѣкъ добръ, — говорятъ, — без-
характерный. Прощаетъ, — баба. Не душитъ, —
трусъ. Не толкаетъ падающаго, — ѳетюкъ, растя-
па, тюлюляй ...
Эка важность, что человѣкъ былъ добръ и кро-
токъ до того, что не умѣлъ сопротивляться нагло-
сти, готовой снять съ непо послѣднюю рубашку!
Что онъ физіологически пасовалъ передъ нѣкото-
рыми своими слабостями и тратилъ на борьбу съ
ними меньше силы и энергіи, чѣмъ могло обезпе-
чить свободу. Да и кто въ состояніи и правѣ это
«меньше» учесть?
Быть можетъ, если бы Дмитрій Наркисовичъ
обратилъ характеръ свой на поверхностную борьбу
самосохраненія, онъ бы спасовалъ въ ней и былъ бы
покойникомъ не въ 60 лѣтъ, а въ 40. И умеръ
не отъ естественной, хотя и преждевременной, по
его богатырскому тѣлосложенію, болѣзни, но, —
не боюсь написать это, — отъ собственной руки.
Я не зналъ Дмитрія Наркисовича въ началѣ
90-хъ годовъ, но та жестокая скорбь, которая,
какъ упавшая скала какая-нибудь, расплющила его,
смерть его первой жеіны, М. М. Абрамовой, плыла
по Россіи волною сочувственной молвы, — тѣмъ
болѣе широкою и властною, чѣмъ больше самъ Ма-
минъ молчалъ о ней ... Онъ проглотилъ свое горе,
но оно навѣкъ отравило его.
.Я зналъ одной лишь думы власть,
Одну, но пламенную страсть,
Она, какъ червь, во мнѣ жила,
Изгрызла душу и сожгла ...
168
Свътъ И СИЛА.
Живо вспоминаю высокаго, рыжаго, съ выпу-
ченными воловьими глазами, добряка Куманина, из-
дателя «Артиста», который мечется ко всѣмъ и во-
піетъ:
— Спасайте Мамина! Онъ убьетъ себя!
Живо вспоминаю толстѣйшаго, добродушнѣй-
шаго, милѣйшаго «Бахуса», романтика изъ роман-
тиковъ, мнящаго себя реалистомъ, талантливаго си-
биряка Василія Михайловича Михеева, который ша-
ромъ катается по Москвѣ и ко всѣмъ вопіетъ:
— Спасайте Мамина! Погибаетъ!..
А Мамина спасать и нельзя было и не надо
было. Нельзя, потому что такихъ людей невозмож-
но спасти, когда они сами спастись не хотятъ. Не
надо потому, что когда такой человѣкъ рѣшаетъ,
что онъ не имѣетъ права погибать, онъ не погиб-
нетъ.
Маминъ тогда не имѣлъ права погибать, пони-
малъ, что не имѣетъ онъ, Маминъ, права погибать.
И не погибъ.
Это было не самосохраненіемъ. По тогдашнему
его настроенію и положенію, это было самоотвер-
женіемъ. И я смѣю думать, что самоотверженіемъ,
требовавшимъ очень большого характера.
Время вознаградило его. Онъ нашелъ новое сча-
стье въ новомъ удачномъ бракѣ. Возникла люби-
мая семья. Маминъ могъ отдохнуть отъ переход-
наго психическаго погрома ...
Но отдыхъ-то, какъ всѣ наши русскіе отдыхи,
пришелъ 'Къ человѣку, уже разрушенному погро-
момъ. Мамина можно было лишь поддерживать, но
не возрождать и воскрешать. Надо было удивляться
не тому, что Маминъ не идетъ впередъ, а тому,
что Маминъ остался достоинъ самого себя, не па-
Д. Н. Маминъ-Снбирякъ.
169
даетъ. Въ 40 лѣтъ Мамину казалось 50, въ 50—60,
въ 60 лѣтъ онъ умеръ. Онъ, крѣпышъ, рожденный
для жизни мало-мало въ 80 лѣтъ!..
И врядъ ли можно сомнѣваться, что, въ концѣ
концовъ, въ 1912 году Дмитрій Наркисовичъ запла-
тилъ смерти по тому самому векселю на сумму де-
сяти-пятнадцати лѣтъ, который она отсрочила ему
въ тотъ годъ, когда умерла Марія Морицовна.
Этотъ «безхарактерный человѣкъ» представля-
етъ собой такой исключительный примѣръ желѣз-
ной выдержки литературнаго характера, что ...
изъ сверстниковъ его по литературному поколѣнію,
я не знаю, кто не сниметъ предъ прахомъ Мамина-
Сибиряка шляпу не только почтительно, но и съ
сознаніемъ его великаго превосходства.
Маминъ-Сибирякъ сталъ извѣстенъ въ эпоху,
которая стала жить (позволю себѣ цитировать изъ
моихъ «Восьмидесятниковъ») «безъ идоловъ и безъ
идеаловъ». Первую половину формулы Маминъ при-
нялъ. Вторую отвергъ наотрѣзъ. Послѣдній семи-
десятникъ, послѣдній народникъ, послѣдній русскій
золаистъ, но углубленный и просвѣщенный всѣмъ
страдающимъ геніемъ русской литературы, отъ
«Шинели» свое родословіе ведущей, и Тургеневымъ,
и Достоевскимъ, и Глѣбомъ Успенскимъ, Маминъ —
одинъ изъ величайшихъ, потому что спокойнѣй-
шихъ и увѣреннѣйшихъ носителей общественнаго
идеала. Одинъ изъ наиболѣе послѣдовательныхъ
«художниковъ-передвижниковъ», служившихъ ис-
кусствомъ цѣлесообразнаго реализма своей эпохѣ,
обществу, прогрессу, демократіи ... Въ этомъ че-
ловѣкѣ были такіе огромные запасы своего «я», ко-
торыхъ и не снилось писателямъ послѣдующаго по-
колѣнія, хвалившимся своимъ индивидуализмомъ и
170
Свѣтъ и сила.
сверхчеловѣчествомъ. О, люди, люди! Будьте людь-
ми... тогда, быть можетъ, кто-нибудь и повѣритъ
вамъ, что вы можете быть выше человѣка! .. Но
объ этомъ маминскомъ «я» зналъ самъ Маминъ
да тѣ, кто входилъ съ нимъ въ близкое общеніе.
У алтаря литературы Маминъ служилъ не себѣ, но
обществу. У меня нѣтъ здѣсь подъ рукой ни одной
книги Мамина, но, перебирая мыслью всѣ его сочи-
ненія, я не могу припомнить ни единой его стра-
ницы, которая была бы эгоистическою или эготи-
ческою ... И это — писатель, первый расцвѣтъ
котораго совпалъ съ упадочнымъ поколѣніемъ
«восьмидесятниковъ», а разгаръ успѣха — съ
десятилѣтіемъ ницшеанства и перваго дека-
денса!..
Молчать и убѣжденно дѣлать свое дѣло —
это ли еще не характеръ? А въ этомъ весь Ма-
минъ ...
И думаетъ свою онъ крѣпну думу
Безъ шуму.
Но Маминъ былъ въ то же время, вь полномъ
смыслѣ слова, человѣкъ жизни: ласковый, нѣжный,
общительный, улыбающійся, компанейскій, охот-
никъ поговорить съ товарищемъ, не прочь съ нимъ
и выпить. Онъ рѣшительно не умѣлъ и не находилъ
нужнымъ быть «жрецомъ», «вѣщимъ кудесникомъ»,
чревовѣщать и изрекать, казаться собственнымъ
своимъ памятникомъ, воздвигнутымъ по обществен-
ной подпискѣ. А — увы! — у насъ, въ россійской
интеллигенціи, если писатель не смотритъ октяб-
ремъ, сосредоточившимъ въ себѣ всѣ дожди осени,
это вѣрный признакъ того, что онъ, можетъ быть,
и талантливъ, но «лишенъ характера».
Д. Н. Маминъ-Сибирякъ.
171
Охъ, ужъ эти угрюмые «характеры» россійской
литературы!..
Когда-то пресловутая швабская школа, процвѣ-
тавшая подъ покровительствомъ Людвига 1 Бавар-
скаго, думала уязвить Гейне характеристикою:
— Еіп Таіепі, сіосіі кеіп Сйагакіег... (Та-
лантъ, но безъ всякаго характера.)
Гейне, въ эпитафіи «Атта Троллю», написанной
въ «лапидарномъ» стилѣ Людвига Баварскаго, отвѣ-
тилъ убійственнымъ видоизмѣненіемъ того же
стиха:
— Кеіп Таіепі, сіосіі еіп Сйагакіег.
(Совершенная бездарность, зато съ характе-
ромъ.)
Ибо слишкомъ часто за характеръ и въ лите-
ратурномъ, и въ артистическомъ, и въ общественно-
дѣятельскомъ кругу принимается только отсутствіе
темперамента, неспособность къ увлеченію, къ пла-
менному захвату, который можетъ сотворить вели-
кое дѣло, іно можетъ, оступившись, и оскорбительно
согрѣшить.
Д. Н. Маминъ-Сибирякъ былъ и еіп Таіепі, и
еіп Сйагакіег. Жилъ въ немъ могучій темпера-
ментъ, именно съ пламеннымъ горѣніемъ, жила въ
немъ и сильная воля, которая сдерживала его тем-
пераментъ желѣзною рукою и вела мысль и трудъ
по дорогѣ чести, на которой онъ не зналъ ни за-
минокъ, ни блужданій, ни спотыканій ... На тотъ
свѣтъ онъ придетъ съ гордымъ, безукоризненнымъ,
побѣдоносно-чистымъ знаменемъ. Слава тебѣ, ве-
ликій дѣвственникъ русской литературы! Отъ насъ,
грѣшныхъ и плачущихъ, великая слава тебѣ!
Надъ могилою Д. Н. прольется много искрен-
нихъ слезъ. Я думаю, что съ нимъ — какъ съ
172 Свѣтъ и сила.
Чеховымъ: многіе только теперь поймутъ, какъ
онъ былъ имъ близокъ, какъ они его любили.
Эта общественная любовь могла бы высказаться
въ день его юбилея, но... было поздно! «Надъ
головой послѣдній день ужъ тяготѣлъ» ... Полу-
мертвыми ушами выслушивалъ Маминъ привѣтъ
себѣ, полумертвыми губами пролепеталъ, какъ ли-
тературное завѣщаніе, свой привѣтъ Бунину ...
Судьба Торквато Тассо. Запоздалый лавровый
вѣнокъ легъ на голову, въ которой уже стылъ
мозгъ и угасала мысль ... Юбилей превратился въ
отпѣваніе и
«Заутра факеловъ узрѣли мрачный дымъ.
И трауромъ покрылся Капитолій!
Евгеній Пассекъ.
Въ лицѣ Евгенія Вячеславовича Пассека, я поте-
рялъ ближайшаго и любимѣйшаго друга моей мо-
лодости, товарища, имѣвшаго на меня огромное
вліяніе, человѣка, съ которымъ были тѣснѣйше свя-
заны добрыя двадцать лѣтъ моей жизни, а всей на-
- шей дружбѣ исполнилось ровно тридцать лѣтъ. Это
не шутка ... Вотъ, уже недѣля прошла съ того дня,
какъ любезный В. М. Дорошевичъ телеграфировалъ
мнѣ печальную вѣсть о смерти Евгенія Вячеславо-
вича, а мысли не собрались и рука дрожала писать
объ этомъ чудовищно несправедливомъ уходѣ изъ
міра вѣдомаго въ міръ невѣдомый такого хорошаго,
такого близкаго, такого всесторонне интереснаго
и полезнаго человѣка ... Вѣдь, ему было всего 52 го-
да — да еще и полные ли? И кто бы въ девяно-
стыхъ годахъ, зная организацію Е. В. Пассека, его
умѣренность, его методическую нормальность въ
быту и привычкахъ, не посулилъ ему столѣтней
жизни!.. Въ послѣдній разъ я видѣлся съ нимъ въ
Петроградѣ въ январѣ 1906 года, когда я пріѣзжалъ
изъ Парижа въ «Русь» вести кампанію противъ ду-
басовскихъ чудодѣйствъ въ Москвѣ, а онъ — какъ
участникъ профессорскаго съѣзда ... Сердце у
него тогда уже пошаливало. По крайней мѣрѣ, въ
эти свиданія, я впервые слышалъ отъ него шуточ-
ную жалобу:
174
Свътъ И СИЛА.
— Туда же — какая-нибудь мышца, а заявля-
етъ сваи права!
Въ послѣдній разъ... А въ первый?
Познакомились мы въ болѣе, чѣмъ странномъ,
мѣстѣ: въ пресловутомъ московскомъ Ржановомъ
домѣ... Въ знаменитой московской переписи
1882 года я былъ назначенъ счетчикомъ къ гр. Льву
Николаевичу Толстому. Его участокъ по Проточ-
ному переужу, наполненному жилищами москов-
ской трудовой нищеты, былъ интереснѣйшимъ по
бытовому наблюденію, но для работы технической
нетруднымъ. Съ подворною переписью и частью
квартирной я легко справился одинъ, такъ какъ
Левъ Николаевичъ въ «бумажное дѣло» не всту-
пался, и два-три опыта его на этомъ поприщѣ по-
казали, что, не вступаясь, онъ хорошо дѣлалъ.
— А все-таки такъ нельзя, — сказалъ Левъ Ни-
колаевичъ. — Это вы сгоряча набросились на ра-
боту, такъ и думаете, что справитесь въ одиночку.
Зарветесь. Надо вамъ дать товарищей ...
И вотъ, назавтра, когда я сидѣлъ въ одной изъ
мерзѣйшихъ конуръ бокового корпуса Ржановки
и объяснялъ не весьма доброжелательнымъ ея оби-
тателямъ, какъ они должны заполнить оставляе-
мые мною опросные листки, вошелъ въ эту мер-
зѣйшую конуру, вмѣстѣ съ клубомъ морознаго
пара, плотный господинъ средняго роста, въ темно-
коричневомъ пальто и шапочкѣ фасона, который
въ тѣ времена усердно носила молодежь, называя
его не то «болеро», не то «тореро», и, дружелюбно
улыбаясь, представился хриповатымъ и нѣсколько
гнусавымъ басомъ:
— Пассекъ.
И объяснилъ, что присланъ ко мнѣ на по-
Евгеній Пассекъ
175
мощь отъ комитета по переписи, по просьбѣ
гр. Л. Н. Толстого.
Откровенно сказать, я, въ первую минуту, весь-
ма ему не обрадовался. Причиною тому была гром-
кая фамилія, имъ произнесенная. Свое дѣтство и
первую юность я провелъ въ средѣ интеллигентовъ-
демократовъ, центромъ которой былъ Александръ
Ивановичъ Чупровъ. На родовитое дворянство въ
ней смотрѣли косо и насмѣшливо — съ предубѣ-
жденіемъ и недовѣріемъ. Но еще больше смущало
меня то обстоятельство, что Пассекъ явился «по
просьбѣ гр. Л. Н. Толстого» и, вѣроятно, молъ, при-
надлежитъ къ числу той аристократической моло-
дежи, что усердно вьется вокругъ толстовской
семьи, съ ея многочисленными барышнями, изъ ко-
торыхъ Татьянѣ Львовнѣ исполнилось въ ту пору
лѣтъ уже 18—19. Образцовъ этой молодежи я на-
смотрѣлся препорядочно, и въ восторгъ они меня
не привели. Распространяться объ этомъ излишне.
Достаточно напомнить, что «Плоды просвѣщенія»
написаны почти портретно. Какъ относились зна-
комые Толстого къ переписи, описано имъ самимъ
(«Такъ что же намъ дѣлать?»), и прибавить къ этой
язвительной картинѣ надменно-шаловливаго любо-
пытства нечего.
«Ну, теперь пойдетъ путаница! — подумалъ
я, — вонъ какого гуся-барина навязали на шею...»
Но гусь-баринъ, присмотрѣвшись съ полчаса,
какъ я работаю, и пройдя со мною двѣ-три кварти-
ры, сперва предложилъ мнѣ «уступить» слѣдую-
щую, чтобы онъ «попробовалъ», а затѣмъ — когда
«проба» оказалась блистательною — мы стали че-
редоваться по квартирамъ: то я опрашиваю, онъ
пишетъ, то онъ опрашиваетъ, я пишу... Пришедшій
176
Свитъ И СИЛА.
къ десяти часамъ провѣдать насъ, Левъ Николае-
вичъ нашелъ насъ уже въ состояніи совершеннаго
дружелюбія и кипучей совмѣстной работы. Тутъ
же выяснилось, что Пассекъ былъ присланъ именно
комитетомъ по просьбѣ Толстого, а не выбранъ са-
мимъ Толстымъ, такъ какъ оба они только тутъ и
познакомились. Выбралъ же Пассека, помнится,
И. И. Янжулъ. И выбралъ превосходно, такъ какъ
работникомъ Пассекъ оказался замѣчательнымъ:
умный, вдумчивый, а, главное, хладнокровный и
терпѣливый, чего иногда недоставало мнѣ. Я не
очень-то восторгался отношеніемъ Толстого къ пе-
реписи, на которую онъ смотрѣлъ свысока, какъ на
пустяки, которые стоитъ дѣлать развѣ лишь по-
тому, что, рядомъ съ ея прямыми научно-государ-
ственными цѣлями, можетъ ''ыть разрѣшена кос-
венная филантропическая задача помощи тру-
домъ, — тогдашній предметъ увлеченія Л. Н. Мнѣ
казалось, что — при всемъ подавляющемъ авто-
ритетѣ Льва Николаевича — онъ напрасно взялся
за дѣло, коль скоро такъ явно имъ пренебрегаетъ
въ самой идеѣ его. Вѣдь, кромѣ чисто бытовыхъ
встрѣчъ и эпизодовъ, Льва Николаевича ничто не
оживляло въ Ржановой крѣпости. Ходилъ онъ по
квартирамъ мало и неподолгу — скучный, угрюмый
и, я долженъ сознаться въ этомъ непріятномъ впе-
чатлѣніи, брезгливый. Его воспоминанія о пере-
писи — для меня — любопытнѣйшій документъ
того, какъ объективный матеріалъ можетъ мѣнять
свой видъ и содержаніе въ субъективномъ воспрія-
тіи и окраскѣ. Толстой въ нихъ, конечно, ничего
не выдумалъ, но ужасно много «иначе вообразилъ».
Тамъ все — то, да не то. Было такъ, да не такъ...
Многое въ знаменитой статьѣ «Такъ что же намъ
Евгеній Пассект.
177
дѣлать?», относящееся къ Ржанову дому, прело-
мившись въ призмѣ толстовскаго предвзятаго от-
ношенія, потеряло сходство съ дѣйствительностью.
Такова знаменитая сцена съ проституткою, кото-
рая «себѣ имени не знаетъ». Сцена эта сдѣлана
Толстымъ сборно — изъ нѣсколькихъ послѣдова-
тельныхъ встрѣчъ во внутреннемъ дворовомъ фли-
гелькѣ Ржановой крѣпости. Типически она сдѣ-
лана художественно, но ... это искусственное
обобщеніе, а не фотографія. Начиная съ того, что
дѣло было не въ подвалѣ, что отвѣтъ «въ трактирѣ
сижу» былъ слышанъ нами уже десятки разъ рань-
ше и что ссора между хозяиномъ ночлежки и про-
ституткою началась не лзъ-за этого отвѣта. Почти
всѣ проститутки Ржанова дома называли себя
«конфетчицами». 'Ѵакъ назвала себя и та, кото-
рую описываетъ Толстой. Уже знакомый съ мѣст-
нымъ значеніемъ «конфетчицы», Толстой спросилъ
ее довольно строго о «добавочномъ промыслѣ». Та
замялась, застыдилась, и, вотъ, тогда-то и вмѣ-
шался, сердито и дѣловито, хозяинъ квартиры со
своею злополучною «проституткою». Свои от-
вѣтныя слова Толстой приводитъ тоже въ томъ
видѣ, какъ ему хотѣлось бы сказать и какъ онъ
потомъ надумалъ, что хорошо было бы сказать.
Тогда же онъ сказалъ что-то гораздо короче и про-
ще, въ родѣ того, что, молъ, зачѣмъ вы обижаете
ее такимъ грубымъ словомъ? На это хозяинъ очень
опредѣленно объяснилъ, что говоритъ не для обиды,
а потому, что мнимая «конфетчица» — билетная,
сдуру солгала, и онъ боится, не быть бы ему, за
ложное показаніе жилицы, въ отвѣтѣ предъ на-
чальствомъ. Вѣдь, въ ту первую перепись народъ
насъ, ея участниковъ, упорно считалъ за началь-
А. В. Амфитеатровъ. XXXV. 12
178
Свѣтъ и сила.
ство, какой-то новый негласный видъ полиціи,
что ли. «Студентъ, улыбавшійся передъ этимъ»,
который «сталъ серьезенъ» отъ толстовской
рѣчи, — это Е. В. Пассекъ. Этотъ флигель пере-
писывалъ онъ. Левъ Николаевичъ, помнится, тутъ
сдѣлалъ одинъ изъ своихъ немногихъ опытовъ со-
ставленія квартирной карточки, но скоро бросилъ
и вышелъ, видимо разстроенный и сконфуженный...
Вообще, это очень странное и почти невѣроят-
ное показаніе, но мнѣ рѣдко случалось видѣть,
чтобы человѣкъ такъ неумѣло и неловко подхо-
дилъ къ другому человѣку, какъ Левъ Николае-
вичъ — въ періодъ переписки — къ бѣднотѣ Ржа-
нова дома. Большой знатокъ народа въ крестьян-
ствѣ, здѣсь онъ, повидимому, впервые очутился пе-
редъ новымъ для него классомъ городского проле-
таріата низшей категоріи, который не только
ужаснулъ его, но, на первыхъ порахъ, показался
ему просто противенъ и къ которому онъ затѣмъ
пріучалъ себя черезъ силу, по чувству долга. Онъ
совершенно не умѣлъ говорить съ ржановцами,
плохо понималъ ихъ жаргонъ, терялъ въ бесѣдахъ
съ ними тактъ и попадалъ въ просаки курьезнѣй-
шіе. Такъ, одного почтеннаго ржановскаго «стрѣл-
ка» (любопытно, что это ходовое московское сло-
во, обозначающее нищаго съ приворовкою, оказа-
лось Толстому незнакомо, и онъ тѣшился новымъ
реченіемъ, какъ ребенокъ) Толстой конфиденціаль-
но спросилъ въ упоръ, приглашающимъ къ довѣрію,
тономъ:
— Вы жуликъ?
За что, конечно, и получилъ такую ругань,
что — какъ мы только изъ квартиры выскочили...
Другое столкновеніе у него было съ порт-
Евгеній Пассекъ.
179
нымъ, — онъ же читальщикъ по покойникамъ, —
котораго Левъ Николаевичъ долго потомъ забыть
не менъ, смѣялся и повторялъ:
— Нѣтъ, вѣдь, какъ же меня отдѣлалъ этотъ
рыжій Мефистофель!
Въ 1904 году, встрѣтившись со мною подъ Зве-
нигородомъ, въ Аляуховѣ, въ санаторіи бг. Ограно-
вича, Толстой не забылъ-таки «Рыжаго Мефисто-
феля» и радостно захохоталъ, вспоминая его.
Не чуждъ былъ Левъ Николаевичъ въ то время
и романтическаго влеченія къ «благородной нище-
тѣ». Все искалъ обѣднѣвшихъ и пришедшихъ въ
упадокъ баръ. Но ихъ въ Ржа-новой крѣпости не
было. Ея бѣднота, — это Толстой совершенно пра-
вильно характеризовалъ, — была состояніемъ чер-
наго труда, находящагося въ крайне тяжелыхъ и
непроизводительныхъ условіяхъ, а не нищей без-
помощности, которою сопровождаются паденія на
дно изъ высшихъ сословій, и которую Толстой впо-
слѣдствіи изобильно нашелъ на Хитровкѣ. Въ
Ржановомъ домѣ мы открыли было нѣкую Петро-
ниллу Трубецкую. Когда мы съ Пассекомъ сооб-
щили Толстому, онъ, чрезвычайно взволнованный,
бросился было къ явленной княгинѣ, но таковая
оказалась неграмотною вдовою солдата — по всей
вѣроятности, происходившаго изъ бывшихъ крѣ-
постныхъ какого-нибудь князя Трубецкого ... Ка-
юсь, что, не предупредивъ Льва Николаевича, что
Петронилла Трубецкая безграмотная, мы его не-
множко мистифицировали въ подмѣченной нами его
слабости, а онъ, кажется, о мистификаціи нашей
догадался и весь тотъ день потомъ имѣлъ видъ не-
довольный и только къ вечеру повеселѣлъ.
Пассекъ смолоду былъ величайшій комикъ и
12*
180
Свътъ И СИЛА.
мистификаторъ, чему помогала уже самая его на-
ружность. Ему въ двадцать лѣтъ давали тридцать,
какъ потомъ въ сорокъ давали тѣ же тридцать.
Необычайно сдержанный, важный, баринъ съ ногъ
до головы, онъ имѣлъ способность сразу внушать
къ себѣ почтеніе и довѣріе: вотъ, ужъ солидный
господинъ, такъ солидный! Очень трудно было по-
дозрѣвать, какая бездна веселости и остроумія таи-
лась въ этомъ бѣлолицомъ, грузномъ, гладко бри-
томъ человѣкѣ, который въ студентахъ второго
курса уже казался ординарнымъ профессоромъ...
Сразу каждый, кто приближался къ Евгенію Пас-
секу, чувствовалъ только то, что предъ нимъ не пе-
дантъ, но умница, человѣкъ отмѣнной любезности,
совершенно благовоспитанный и очень доброжела-
тельно любопытный къ людямъ. Дальнѣйшее за-
висѣло отъ степени его расположенія: насколько
онъ «въ себя пуститъ» ... Многіе его считали
скрытнымъ и хитрымъ. Въ дѣйствительности, онъ
только чуждъ былъ русскому распустешеству, —
манеры превращать свою душу въ прихожую, въ
которой всѣ и каждый ставятъ просушиваться свои
грязныя калоши. Не навязывался съ довѣрен-
ностью самъ и не искалъ довѣренности другихъ.
Зато, если вы оказали ему довѣріе, могли твердо
уповать: вы отдали свой секретъ въ хранилище,
болѣе надежное, чѣмъ даже вы сами. И, — если
Пассекъ сообщалъ вамъ что-либо изъ своей интим-
ной жизни, — это былъ знакъ того, что онъ лю-
битъ васъ глубоко, до готовности для васъ къ из-
вѣстному риску, къ извѣстнымъ жертвамъ. Въ
1906 году мы говорили съ нимъ объ одномъ нелов-
комъ положеніи, въ которое онъ былъ поставленъ
въ отношеніи третьяго лица и которое онъ очень
Евгеній Пассекъ.
181
легко могъ бы разрушить, сославшись на факты,
издавна извѣстные ему отъ меня:
— Такъ что же вы молчали, Женя?!
— Вы мнѣ не давали права объ этомъ говорить.
— Да, вѣдь, нашему разговору 23 года...
Слишкомъ двѣ земскія давности.
— Да, конечно, все это изжитое и пережитое,
но я не чувствовалъ себя въ правѣ... Вотъ те-
перь ...
И, дѣйствительно, написалъ же онъ винова-
тому письмецо! Жутко было читать!
Онъ не былъ охотникомъ до корреспонденціи и
врядъ ли оставилъ по себѣ много писемъ не семей-
наго характера. Но ихъ слѣдовало бы собрать, по-
тому что они должны быть великолѣпны и по фор-
мѣ, и по умѣнію вложить массу содержанія въ сра-
внительно немногія строки. Мнѣ случалось не
имѣть отъ него писемъ многими мѣсяцами. Но
вдругъ придетъ кипа листковъ, исписанныхъ стран-
нымъ и твердымъ крупнымъ почеркомъ, съ будто
нарисованными буквами, потомками уставныхъ по-
черковъ XVII вѣка, и выглянетъ изъ нихъ вся, за
этотъ срокъ накопленная, Москва или весь Юрьевъ,
а, между строкъ, вся большая, внимательная, наблю-
дательная, серьезно-улыбчивая душа самого Евгенія
Вячеславовича ... Въ послѣднемъ десятилѣтіи, ка-
жется, онъ болѣе всего переписывался съ отцомъ
моимъ, а своимъ тестемъ, Валентиномъ Николае-
вичемъ Амфитеатровымъ. Переписка должна быть
чрезвычайно любопытна, тѣмъ болѣе, что оба кор-
респондента были людьми и взглядовъ, и темпера-
ментовъ, полярно противоположныхъ.
Громадный характеръ, воспитанный громаднымъ
опытомъ: такимъ запечатлѣлся навсегда въ моей
182
Свътъ И СИЛА.
любви и памяти образъ Евгенія Пассека. Когда о
немъ теперь пишутъ только какъ о ректорѣ Юрьев-
скаго университета, затравленномъ местью мини-
стерской реакціи за вѣрность академической ре-
формѣ, мнѣ становится почти досадно, что такая
большая и гордая сила разрѣшается общественнымъ
участіемъ во что-то въ родѣ жалобы и упрека. На
эту линію Евгеній никогда не унизилъ бы своего са-
молюбія, — онъ никогда не претендовалъ казаться
и рисоваться сверхчеловѣческимъ, но умѣлъ имъ
быть. Я не думаю, чтобы, поминая Евгенія Пас-
сека, многіе люди могли похвалиться, что они ока-
зали ему личную услугу, о которой онъ просилъ.
Онъ былъ весь самостоятельность, скованъ изъ са-
мопомощи, — это въ нашемъ-то слабосильномъ,
утло метавшемся, то и дѣло тонувшемъ и за соло-
минки хватавшемся, поколѣніи «восьмидесятни-
ковъ» ! Всяко я его знавалъ и видалъ, — и на возу,
и подъ возомъ, и всегда онъ былъ одинъ и тотъ же:
спокойный, ласковый, веселый, вѣжливый, съ добро-
желательною улыбкою на губахъ, съ затаенною
ироніей въ маленькихъ сѣрыхъ глазкахъ, будто за-
пухшихъ въ орбитахъ своихъ ...
Вотъ, — Пассекъ студентъ-математикъ, потомъ
юристъ, со скромными средствами, умѣренный теат-
ралъ, самоучкою изучающій теорію музыки, чтобы
писать оперетку изъ египетской жизни на собствен-
ное либретто... Вотъ, — Пассекъ богатый чело-
вѣкъ, получившій крупное наслѣдство, которое съ
головокружительною быстротою съѣдаютъ одинъ
извѣстный московскій антрепренеръ, миръ его пра-
ху, и нѣкоторая литературная компанія, собирав-
шаяся издавать радикальную газету, но издавшая
только греческую грамматику ... Вотъ, — Пассекъ
Евгеній Плссекъ.
183
авторъ изумительнаго студенческаго сочиненія по
финансовому праву, поданнаго Янжулу ... Вотъ, —
Пассекъ, на великолѣпной, но опустѣлой квартирѣ
своей въ Трубномъ переулкѣ, стоитъ среди адски
холоднаго зала и рубитъ топоромъ ломберный
столъ...
— Что вы дѣлаете, Евгеній Вячеславовичъ?!
— Не мерзнуть же ... надо топить ...
Вотъ, — Пассекъ, исчезнувъ изъ Москвы, пре-
спокойно выныриваетъ въ петроградской «Аркадіи»
хористомъ и комикомъ на вторыхъ роляхъ въ опе-
реткѣ Лентовскаго ... Вотъ онъ опять въ универ-
ситетѣ, бьется, какъ рыба объ ледъ, «за столъ и
квартиру» управляетъ меблированными комнатами.
Вотъ онъ пишетъ въ юмористическихъ журналахъ
близко примыкаетъ къ нашему молодому кружку въ
«Будильникѣ», сочиняетъ уморительную басню о
«Спорѣ водки съ селедкой» и «Руководство для ре-
цензентовъ». А въ профессорскихъ кружкахъ,
чѣмъ временемъ, даже и не подозрѣваютъ, что лег-
комысленный «Евгеній Роганъ» и «Мокко» изъ «Бу-
дильника», — тотъ самый Евгеній Пассекъ, — бле-
стящая звѣзда и новая надежда факультета, — о
которомъ такъ много говорятъ въ университет-
скомъ міркѣ ... Вотъ онъ, женившійся, остепе-
нившійся, оставленный при университетѣ, прорабо-
тавъ два года за границею, возвращается въ Мос-
скву и схватывается въ холодную упорную борьбу
съ ненавидящимъ его, сухаремъ и деспотомъ Бого-
лѣповымъ, который ни за что не хочетъ допустить
Пассека до каѳедры, нужной ему для кого-то изъ
своихъ любимцевъ. И, въ этой борьбѣ, Боголѣпо-
ва, — увы! — нелѣпѣйше поддерживаютъ нѣкото-
рые либеральные профессора, не желающіе позабыть
184
Свътъ и сила.
Пассеку его гимназическое образованіе въ катков-
скомъ лицеѣ и фельетоны, которые онъ когда-то пи-
салъ, за больного А. Д. Ку-репина, для «Новаго Вре-
мени». Одно время Пассека такъ скрутили этою вра-
ждою, что — хоть бросай вовсе научную карьеру...
Вотъ онъ обращается къ адвокатурѣ, — и, въ самое
короткое время, по Москвѣ проходить слава о новомъ
присяжномъ повѣренномъ дѣловикѣ, который, молъ,
не изъ соловьевъ и златоустовъ, зато ужъ въ зако-
нахъ силенъ, какъ никто, и если взялся за дѣло, то
спи, клеитъ, спокойно: будетъ честно ... Е. В. Пас-
секъ любилъ адвокатуру и могъ бы сдѣлать въ ея
области большую карьеру и громкое имя, не говоря
уже о доходности этого труда: хорошихъ циви-
листовъ-то у насъ немного... И, все-таки, онъ
предпочелъ адвокатурѣ профессорскую каѳедру, да
еще въ «ссыльномъ» Юрьевскомъ университетъ. Ту-
да въ девяностыхъ годахъ министерство сплавляло
либо тѣхъ, кто былъ у него въ совершенной неми-
лости, какъ Пассекъ, либо тѣхъ, кто рѣшительно
ни въ какомъ другомъ университетѣ не могъ быть
показанъ на каѳедрѣ безъ зазора для науки, но от-
личался патріотическими чувствами и подавалъ на-
дежды способствовать русификаціи университета...
Думаю, что Евгеній Вячеславовичъ произвелъ этотъ,
врядъ ли выгодный во всѣхъ отношеніяхъ, промѣнъ
карьеры, — пожертвовалъ адвокатурою для профес-
суры, — не безъ насилія надъ собою и, по всему вѣ-
роятію, подъ вліяніемъ моего отца и, вообще, ам-
фитеатровской семьи, съ которою онъ тѣсно
слился, женившись въ 1886 году на сестрѣ моей,
Александрѣ Валентиновнѣ. У насъ въ дому былъ
культъ университетской науки, и званіе «профес-
соръ», «каѳедра» окружались чуть ли не мистиче-
Евгеній Пассекъ.
185
скимъ какимъ-то ореоломъ, который казался осо-
бенно яркимъ и заманчивымъ, благодаря родствен-
ной близости Александра Ивановича Чупрова. Я,
грѣшный скептикъ, и думалъ, и думаю, — что,
сдѣлавъ очень много для своего университета,
Е. В. Пассекъ, — для себя и даже для общества въ
широкомъ смыслѣ слова, — сдѣлалъ бы гораздо
больше, если бы не замариновался въ захолуст-
номъ Юрьевѣ на скучной каѳедрѣ мертваго пред-
мета, имѣющаго значеніе лишь гимнастики для
юридической мысли. Оставаясь въ столицѣ, въ
любой либеральной профессіи, — адвоката ли,
публицистомъ ли, — Пассекъ былъ бы столько
же силенъ, какъ на каѳедрѣ своего предмета, и
вдесятеро полезнѣе для русскаго общественнаго
прогресса, такъ бѣднаго дѣльными руководите-
лями.
А задатки къ общественному руководству бы-
ли въ немъ рѣдкостные. Если Юрьевскій универ-
ситетъ вышелъ изъ того жалкаго состоянія, въ
которое повергла его, послѣ блестящаго вѣка гер-
манскихъ каѳедръ, нелѣпая и грубая руссифика-
ція девяностыхъ годовъ, если тамъ утихли распри
нѣмцевъ съ русскими, если, вообще, университетъ
сталъ опять походить на высшее учебное заведе-
ніе и оправдывать свое имя, — Пассеку принадле-
житъ въ процессѣ этомъ едва ли не главная роль,
а, во всякомъ случаѣ, одна изъ главныхъ. Какъ
членъ университетскаго совѣта, какъ деканъ юри-
дическаго факультета, какъ ректоръ, въ теченіе
десяти лѣтъ бросалъ онъ мостъ своего рѣдкост-
наго такта и опытнаго умѣнья уживаться съ лю-
дьми между крайними мнѣніями и партіями, раз-
диравшими академическую среду, и всегда выхо-
186
Свѣтъ и сила.
дилъ побѣдителемъ изъ острыхъ ея конфликтовъ.
Въ 1896 году, когда Юрьевскій университетъ былъ
еще въ ужасномъ видѣ (на юридическомъ факуль-
тетѣ, помнится, не было ни одного русскаго лек-
тора съ ученою степенью), — я лично наблюдалъ
Евгенія Вячеславовича на этой умиротворяюще-
творческой работѣ. Онъ совсѣмъ не ухаживалъ
за нѣмцами, но они цѣнили въ немъ европеизмъ
истинно-культурнаго человѣка и глубокое уваже-
ніе къ германской наукѣ. Поэтому, когда нѣмцы
«ершились», а ершиться имъ было поводовъ мно-
го, и въ большинствѣ весьма справедливыхъ, Пас-
секъ, чуть ли не единственный въ совѣтѣ, умѣлъ
ихъ «огладить» и привести хоть къ какому-ни-
будь соглашенію съ бушующими россіянами, а ме-
жду тѣмъ среда послѣднихъ бывали люди и того
духа, который нынѣ стали называть «истинно-рус-
скимъ». Этихъ господъ Пассекъ очень не лю-
билъ, да и они терпѣть не могли его, вѣчнаго
искуснаго штопателя лопающихся по швамъ отно-
шеній, противоядіе ©сякой громкоголосой провока-
ціи. Тѣмъ же мостомъ дипломатическаго такта
тянулся Пассекъ между профессурою и студенче-
ствомъ, а, въ послѣднемъ, между, составляющими
его въ Юрьевѣ, враждующими національными
группами: русскими, нѣмцами, эстонцами, латы-
шами. Нѣтъ сомнѣнія, что, мало-по-малу, Пас-
секъ втянулся въ эту мѣстную академическую по-
лемику, вросъ въ нее корнями, и она ему стала до-
рога и любезна, какъ «равнымъ образомъ сталъ
дорогъ и любезенъ и университетъ, воскресеніемъ
котораго изъ недавней омертвѣлости онъ, до из-
вѣстной степени, могъ гордиться, какъ дѣломъ
рукъ своихъ.
Евгеній Пассекъ.
187
— Если бы мы, Женя, жили въ конституціон-
ной странѣ, какой бы изъ васъ вышелъ прези-
дентъ палаты! — говорилъ я ему въ 1903 году, ко-
гда онъ пріѣхалъ навѣстить меня въ вологодской
ссылкѣ.
А онъ отвѣчалъ:
— Но, такъ какъ мы живемъ не въ конститу-
ціонной странѣ, то я кончу карьеру попечителемъ
учебнаго округа.
—• Только-то?! А въ министры?
Онъ отвѣчалъ съ обычнымъ юморомъ;
— Нѣтъ, знаете, я не люблю, чтобы въ меня
изъ револьвера стрѣляли.
— А вы не доводите.
— Такъ со службы жъ выгонятъ.
Собственно говоря, Пассекъ свою карьерную
программу выполнилъ, такъ какъ на постъ попе-
чителя одесскаго учебнаго округа онъ не только
намѣчался, но въ 1907 году появились въ газетахъ
даже извѣстія объ его назначеніи, и я уже полу-
чилъ отъ одной изъ одесскихъ газетъ телеграм-
му съ просьбою дать о немъ статью. Но не про-
шло двухъ недѣль послѣ того, какъ вдругъ про-
ходитъ по газетамъ новое извѣстіе: попечите-
лемъ учебнаго округа Пассекъ не назначается, а,
напротивъ, предается суду за бездѣйствіе власти.
Я думаю, что, когда будущій историкъ русской
культуры дойдетъ въ лѣтописяхъ нашихъ дней
до судебнаго дѣла о ректорѣ Юрьевскаго универ-
ситета Евгеніи Пассекѣ, — то-то будетъ онъ ло-
мать голову въ недоумѣніи предъ этою историче-
скою ошибкою или опечаткою длиною въ шесть лѣтъ
срока. Евгенія Пассека судили единственно за то,
что онъ оказалъ правительству большую услугу:
188
Свътъ И СИЛА.
— Не допустилъ университетъ, которымъ
управлялъ, до безпорядковъ и закрытія.
Въ грозную революціонную эпоху, когда всѣ
университеты были закрыты послѣ болѣе или ме-
нѣе острыхъ студенческихъ волненій, единствен-
ный университетъ, Юрьевскій, продолжалъ свою
академическую жизнь, обязанный тѣмъ такту и
исключительному административному таланту сво-
его ректора Е. В. Пассека. И за это именно
Пассекъ былъ отданъ министерствомъ сперва
Шварца, потомъ Кассо подъ судъ, шестилѣтняя во-
локита котораго разбила здоровье Пассека и све-
ла его въ раннюю, могилу.
Гг. Шварцъ и Кассо должны записать Пассека
въ свои поминанья:
— Покойникъ ихъ мануфактуры.
Очень можетъ быть, что изъ Пассека, какъ
жертвы министерскаго мщенія, чей-нибудь деше-
вый радикализмъ постарается сдѣлать дѣятеля
освободительнаго движенія, сочувственника рево-
люціи и т. п. Эта была бы глубокая неправда.
Если примѣрять по политической классификаціи
нашихъ дней, я сомнѣваюсь, былъ ли Евгеній Вя-
чеславовичъ даже «кадетомъ праваго крыла».
Но это былъ человѣкъ порядка и закона, ко-
торый законодательные акты понималъ не въ
шутку и полагалъ, что они издаются для того, что-
бы ихъ исполнять.
Пассекъ не «популярничалъ»: лекторскій та-
лантъ помогалъ ему скрашивать скуку римскаго
права, но читалъ онъ свой предметъ строго, на-
учно, экзаменовалъ требовательно. Молодежь
любила въ немъ не потворщика и потатчика ея
слабостей, но дѣльнаго ученаго, искренно къ ней
Евгеній Пассекъ.
189
дружелюбнаго, а, главное, честнаго и справедли-
ваго представителя профессорской этики. Это
былъ «гражданинъ университета» въ лучшемъ и
полнѣйшемъ смыслѣ слова.
Собственно говоря, Евгеній Пассекъ — един-
ственный русскій ректоръ, который фактически
доказалъ, что академическая автономія, — даже
во время революціоннаго пожара въ странѣ, —
гарантія спокойствія среди учащейся молодежи.
Но именно этого-то, — оказывается, — не на-
до было доказывать. Именно это-то и было по-
ставлено Пассеку въ вину. Его преступленіе въ
томъ, что онъ далъ молодежи, въ предѣлахъ уни-
верситетской автономіи, столковаться между со-
бою безъ драки, остаться въ мирныхъ условіяхъ
академической жизни, — что онъ не допустилъ
въ стѣны университета политической провокаціи и
разгрома.
Я былъ всегда увѣренъ, что если бы въ
1905 году университетское зданіе въ Юрьевѣ было
сплошь обгорожено баррикадами, даже это Пас-
секу скорѣе простили бы, чѣмъ то, что онъ такъ
спокойно сдѣлалъ, — чѣмъ это торжествующее
наглядное доказательство реальной возможности и
силы университетской автономіи.
Два года тому назадъ я писалъ ему, что хоро-
шо было бы ознакомить общественное мнѣніе въ
Европѣ съ вопіющимъ безобразіемъ возбужден-
наго противъ него дѣла, а то, вѣдь, можетъ быть
плохо... Но онъ вѣрилъ въ свою силу и правоту
и отвѣчалъ, черезъ третье лицо:
— Передайте Сашѣ, что я твердо увѣренъ: ко-
мучшбудь придется плохо, — только не мнѣ.
И, дѣйствительно, дѣло, противъ него подая-
190
Свътъ И СИЛА.
тое, было уже однажды прекращено, съ конфу-
зомъ, за отсутствіемъ состава преступленія ...
Еще бы!
Когда дѣло было возобновлено, стало ясно, что
вопросъ идетъ не о какомъ-либо, хотя бы внѣш-
немъ и формальномъ «торжествѣ правосудія», а
просто о томъ, чтобы засудить друга универси-
тетской автономіи и надолго парализовать его
энергію и дѣятельный авторитетъ. Узнавъ, что
Пассекъ за границею и тяжело боленъ, я пи-
салъ ему въ Наугеймъ, совѣтуя отложить явку на
судъ, отъ котораго онъ не можетъ ждать ничего
добраго. И получилъ отвѣтъ:
— Ну, вотъ, недоставало, чтобы я изъ-за та-
кихъ пустяковъ превратился въ эмигранта!
Онъ и лѣчился-то усердно, — главнымъ обра-
зомъ, въ расчетѣ, какъ онъ выступитъ въ сенатѣ
для личной защиты, — чтобы больное сердце по-
зволило ему говорить тѣ нѣсколько часовъ, кото-
рыхъ требовала сложность дѣла для защититель-
ной рѣчи.
Нечего и говорить, что это была напрасная
мечта безнадежно больного человѣка. Длинной
волнующей рѣчи Евгеній уже не выдержалъ бы.
Но выдерживать ее, — умереть на судѣ, — онъ,
все-таки, поѣхалъ.
Смерть Пассека избавила русское правосудіе
отъ срама:
— Убить человѣка судомъ за то, что онъ
зналъ и выполнялъ законы.
А министерству — повторяю добрый совѣтъ:
—• Запишите раба Божія Евгенія въ ваши по-
минанія, господа: это — покойникъ вашего про
изводства!
ІЯ
Десятилѣтняя годовщина.
(2. VI. 1904—2. VI. 1914.)
Антонъ Чеховъ и А. С. Суворинъ.
Отвѣтныя мысли.
Въ теченіе 1913 года я получалъ очень много
писемъ, предлагавшихъ мнѣ высказаться печатно о
взаимныхъ отношеніяхъ А. С. Суворина съ А. П. Че-
ховымъ. Въ послѣднее время количество такихъ
писемъ значительно увеличилось. Тонъ нѣкото-
рыхъ изъ нихъ звучитъ уже не предложеніемъ, а
требованіемъ, а въ двухъ я прочелъ дословно, что
будетъ нехорошо, если я не напишу о Чеховѣ и
Суворинѣ.
Берусь за эту задачу съ величайшею неохотою.
Вопросъ объ отношеніяхъ такихъ большихъ людей,
какъ А. С. Суворинъ и А. П. Чеховъ, и ихъ взаимо-
вліяніи есть вопросъ историческій. А историческіе
вопросы должны исторически же рѣшаться. А для
историческаго разрѣшенія этого историческаго во-
проса мы, современники обоихъ писателей, имѣемъ
еще стишкомъ мало фактическихъ данныхъ, кри-
тически провѣреннаго матеріала. Поэтому рѣши-
тельно все, что сейчасъ пишется о Суворинѣ и Че-
ховѣ, не выходитъ за предѣлы апріорнаго импрес-
сіонизма. И естественное дѣло: тамъ, гдѣ еще не
192
Свътъ н сила.
произведенъ строгій, опытный анализъ, можно ли
ждать дѣльнаго синтеза?
Я, разнымъ образомъ, не обѣщаю жъ освѣщенію
этихъ отношеній ничего, кромѣ личныхъ впечатлѣ-
ній, которыя, бытъ можетъ, имѣютъ передъ нѣко-
торыми другими лишь два преимущества. Являются:
1) впечатлѣніями человѣка, знавшаго и любившаго
обоихъ писателей; 2) впечатлѣніями, потерявшими
всякую страстность и личный интересъ, за давно-
стью. отдѣлігашею меня отъ обоихъ писателей. Съ
А. С. Суворинымъ я разстался 15 лѣтъ назадъ. За
этотъ промежутокъ видѣлся съ нимъ только од-
нажды. въ 1904 году’, — свиданіемъ, очень любопыт-
нымъ и важнымъ хія личной характеристики А'. С.,
но не имѣвшимъ никакого отношенія къ его обще-
ственной роли. Я не считаю себя въ правѣ огла-
шать этотъ ночной разговоръ. Скажу лишь кратко,
что весь онъ былъ посвященъ семейному дѣлу, вол-
новавшему тогда А. С. Суворина: раздорамъ между
нимъ и старшимъ его сыномъ Алексѣемъ Алексѣе-
вичемъ. основателемъ «Руси». Нахожу должнымъ
прибавитъ, что въ разговорѣ этомъ Алексѣемъ Сер-
гѣевичемъ не было сказано ничего, что могло бы
бросить дурную тѣнь на Алексѣя Алексѣевича и
дурно характеризовать самого старика.
Итакъ, А. С. Суворинъ для меня — воспомина-
ніе пятнадцатилѣтней давности. Чеховъ уже де-
сять лѣтъ лежитъ въ гробу, и послѣ 1898 года я, ка-
жется, уже его не встрѣчалъ, хотя именно въ этотъ
періодъ между' нами окрѣпли очень хорошія отно-
шенія по письмамъ. О Чеховѣ я такъ много писалъ,
что мнѣ нечего распространяться о томъ, какъ глу-
боко я люблю и уважаю этого великаго и мудраго
писателя. Для меня Чеховъ — самая святая изъ свя-
Десятилѣтняя годовщина.
тынь русской литературы, непосредственно привы-
кающая къ Пушкину и Лермонтову, любимая, какъ
Салтыковъ, стоящая рядомъ съ Достоевскимъ и
Толстымъ, и, для нашего покооінія, во многомъ вы-
разительнѣйшая и нужнѣйшая даже обоихъ послѣд-
нихъ. Прибавлю къ этому, какъ человѣкъ, знавшій
Чехова, то вблизи, то издали, почти четверть вѣ-
ка, — что громадный талантъ и тончайшій умъ
совмѣщаліхь въ немъ съ великою душою, безпре-
дѣльною сердечностью безъ фразъ и громкихъ
ставъ, съ твердымъ и яснымъ характеромъ, красота
котораго будетъ раскрываться съ годами все въ но-
выхъ и новыхъ свѣтахъ. Потому что при жізни
истинный Чеховъ былъ спрятанъ отъ громаднаго
большинства своихъ поклонниковъ (не говорю уже
о врагахъ!) за тою, знающею себѣ цѣну, скромно-;
стью мудраго наблюдателя-молчальника, которая со-
здавала ему среди близорукихъ людей репутацію
человѣка замкнутаго, скрытнаго, гордаго, даже су-
хого. Заглянувъ въ нее, и не замѣтишь, какъ на-
пишешь цѣлую статью. А я уже достаточно раз-
сказывалъ о томъ въ своихъ «Славныхъ мертве-
цахъ».
Вотъ почему мнѣ всегда почти оскорбительно
читать тѣ статьи, тѣ ѵіез іта^іпаігез, въ которыхъ
неловкое доброжелательство (опять-таки, не говорю
уже о явномъ или скрытомъ зложелательствѣ) ста-
рается раздробить поразительную цѣльность лично-
сти Чехова искусственнымъ дѣленіемъ его біографіи
на три періода, будто бы, рѣзко различные между
собою: Антоша Чехонте, суворинскій Чеховъ, Че-
ховъ либеральныхъ дружбъ и московскаго Худо-
жественнаго театра. Неправда это. Не было трехъ
Чеховыхъ. Былъ онъ одинъ, всегда все тотъ же,
А. а Амфитеатровъ. XXXV. 13
194
Свг>тъ И СИЛА.
цѣльный, прямой, ясный, съ первыхъ рѣзвыхъ раз-
сказовъ въ «Будильникѣ» и «Осколкахъ» до стука
лопахинскаго топора въ «Вишневомъ садѣ»...
Ахъ, уничтожая садъ дворянъ Гаевыхъ, вырубилъ
бъ немъ роковой топоръ и семь досокъ на гробъ
Антону Павловичу! Сегодня его вѣнчали лаврами,
три мѣсяца спустя лаврами забрасывали уже его мо-
гилу.
Непрерывную лопгчностъ, стройную послѣдова-
тельность, глубокую внутреннюю связь всей мысли
и всей жлгзни Антона Чехова я готовъ отстаивать
съ полнымъ собраніемъ его сочиненій въ рукахъ.
Думаю, что печатаемое нынѣ, томъ за томомъ, со-
браніе его писемъ, котораго я еше не видѣлъ, дало
бы мнѣ только новый богатый матеріалъ къ этому
доказательству. А думать такъ позволяютъ мнѣ
прежніе сборники чеховскихъ писемъ, изученные
мною недурно. И вотъ, повторяю, потому-то осо-
бенно непріятно, даже до противности, бываетъ, когда
этого, крутомъ самостоятельнаго, сплошь естествен-
наго послѣдовательнаго, логическаго и съ большою
волею человѣка обращаютъ, ни съ того, ни съ сего,
въ какую-то пассивную куклу, которой поступки,
мысли и писанія зависѣли, будто бы, отъ того, съ кѣмъ
онъ въ тотъ или друтой «періодъ» своей жизни и твор-
чества былъ знакомъ и близокъ. Чеховъ былъ че-
ловѣкъ, да еще и какой, а вовсе не кукла, которою
сегодня играетъ Суворинъ, завтра — Гольцевъ,
послѣзавтра — Художественный театръ, и т. д. И
въ этомъ кукольномъ переряжлгваніи, которымъ
такъ часто хотятъ облечь Чехова, кромѣ унизитель-
ной для послѣдняго фальши, есть и еще одна не-
хорошая чепта. Человѣкомъ человѣка ударить му-
дрено, — развѣ ужъ ты уродился Ильей Муромцемъ:
Десятилѣтняя годовщина» 195
А я крѣпокъ татаринъ, — пе ломятся»
А и жиловатъ, собака, — не изорвется!
Но куклою человѣка ударить очень легко и мож-
но. И вотъ, какъ скоро Чехова обращаютъ изъ
человѣка въ куклу, то и начинаютъ, — весьма не-
глиже съ отвагой, — имъ помахивать по тѣмъ фи-
зіономіямъ, въ коихъ форма носовъ не по вкусу
тому или иному пишущему имяреку. По-моему, и
неумная, и ложная, и дурная это система. Такъ
нельзя.
Фальшивость подобныхъ опытовъ обнаружива-
ется съ особенною наглядностью, когда Чеховымъ
стараются біпъ по Суворину. Большая ненависть
къ послѣднему наводитъ многихъ на тенденцію раз-
сматривать «суворинскій періодъ» Чехова, какъ
темное пятно въ жизни и творчествѣ Антона Павло-
вича. Суворина при этомъ изображаютъ какимъ-
то демономъ-отравителемъ, который губилъ и во-
все погубилъ бы чеховскій талантъ, если бы его не
спасла либеральная Москва.
Чеховъ очень хорошо сдѣлалъ, что сошелся съ
либеральною Москвою. Да и не могъ онъ съ нею,
въ концѣ концовъ, не сойтись. Это сближеніе было
совсѣмъ не случайнымъ и внезапнымъ, но есте-
ственнымъ, лопгческимъ, непремѣннымъ. Но я
прямо и категорически утверждаю, что для того,
чтобы либеральная Москва приняла Чехова въ свои
объятья, ему не пришлось ни на Іоту измѣнить
прежнему себѣ. Либеральная Москва приняла его
совершенно тѣмъ же, каковъ онъ былъ у Суворина.
И, — въ позднемъ покаяніи, что въ 80-хъ годахъ
прозѣвала, въ обычныхъ предубѣжденіяхъ, огром-
ный талантъ, — поклонилась она Чехову, а не Че-
ховъ ей.
13*
196 Свѣтъ н сила.
Существовала въ послѣдніе годы и еще суще-
ствуетъ тенденція умалять значеніе Суворина въ
жизни Чехова и развитіи его таланта. Эта тенден-
ція, питаемая чисто-политическими мотивами, пи-
сателемъ-реаліхточъ принята быть не можетъ.
Это — выдуманное. Безпристрастный, объектив-
ный изслѣдователь это отвергнетъ. Сквозь какую
призму ни глядѣть на роль Суворина въ жизни Че-
хова, — она прекрасна.
Совсѣмъ нѣть надобности ее преувеличивать,
увѣряя, будто Суворинъ создалъ Чехова. Это та-
кая же неправда, какъ та, что Суворинъ Чехова
погубилъ. Создавать Чеховыхъ путемъ редактор-
скаго и издательскаго доброжелательства нельзя.
Для того, чтобы выросъ орелъ, нуженъ орленокъ,
а разъ есть орленокъ, то онъ и въ индюшатникѣ
вырастетъ въ орла. Нѣтъ нтгкакого сомнѣнія, что
и безъ Суворина Чеховъ выросъ бы въ громадную
литературную величину. Но нѣтъ также никакого
сомнѣнія, что Суворинъ, быстро угадавъ въ Чеховѣ
орленка, преклонился предъ нимъ со всѣмъ вос-
торгомъ, на какой только способенъ былъ этотъ
литературный энтузіастъ. И съ того дня съ до-
роги Чехова могучая и властная рука убирала едва
ли не всѣ колючіе шипы, обычно ранящіе ноги мо-
лодыхъ писателей. И орленокъ росъ по-орлиному,
а не по-индюшечьи, въ такой свободѣ и холѣ, какъ
врядъ ли удавалось кому-либо еще изъ сверстни-
ковъ Чехова... Не о матеріальныхъ только усло-
віяхъ говорю, хотя и о нихъ забывать не слѣдуетъ,
а, прежде всего, именно о моральныхъ. Когда спо-
рятъ о томъ, кто «открылъ» Чехова, и стараются
перебить эту честь у Суворина именами Григоро-
вича и Плещеева, — мнѣ смѣшно. Потому что ужъ
Десятил-ьгняя годовщина. 197
если по.лную-то правду говорить, то никто изъ
трехъ названныхъ не открылъ Чехова. Эта Аме-
рика была открыта много раньше. А. Д. Курепинъ,
роль котораго въ началѣ чеховской карьеры еще
слишкомъ мало освѣщена и оцѣнена, и Н. А. Лей-
кинъ, широчайше открывшій ему свой журналъ для
практики маленькаго разсказа, въ которой Антонъ
Павлов;гчъ выработалъ свою сжатую технику, сы-
грали, какъ литературные крестные отцы Чехова,
роль, чокъ никакъ не меньшую, чѣмъ Григоровичъ
и Плещеевъ. Въ особенности преувеличивается
роль Григоровича-
Дѣло совсѣмъ не въ томъ, кто именно, ознако-
мившись съ разсказами Антоши Чехонте, крикнулъ
о немъ въ уши Суворину слово: «Талантъ!». Поду-
маешь, мало подобныхъ аттестацій о другихъ слы-
шалъ Суворинъ даже и отъ того же Григоровича,
и отъ людей, которымъ онъ вѣрилъ побольше, чѣмъ
Григоровичу. А въ томъ д^ло, что Суворинъ, про-
вѣривъ коснувшійся его слуха отзывъ, сразу увѣ-
ровалъ въ Чехова. Понялъ въ немъ великую на-
дежду русской литературы, возлюбилъ его съ страст-
ностью превыше родственной и сдѣлалъ все, что
могъ, для того, чтобы молодое дарованіе Чехова
росло, цвѣло и давало зрѣлый плодъ въ условіяхъ
спокойствія и независимости, — шло бы, въ пол-
номъ смыслѣ слова, своимъ путемъ. Влюбленный
въ Чехова, Суворинъ не требовалъ отъ Антона Па-
вловича никакихъ компромиссовъ съ «Новымъ Вре-
менемъ». Зато почти десять лѣтъ оберегалъ его
дарованіе отъ компромиссовъ подчиненія какому бы
го ни было литературному лагерю, — компромис-
совъ, неизбѣжныхъ для художественнаго таланта въ
тяжелыхъ условіяхъ восьмидесятыхъ-девяностыхъ
198
Саыт» н сила.
годовъ и положившихъ свою печать на всѣ безъ
исключенія тогда возникшія силы. Суворинъ бро-
силъ подъ ноги Чехову мостки, по которымъ моло-
дой писатель перешелъ зыбкую трясину своихъ уче-
ническихъ лѣтъ, не нуждаясь іія опоры ногъ ни
въ кочкѣ справа, ни въ кочкѣ слѣва. И когда на-
стало .Алтону Павловичу время выбрать свой обще-
ственно-литературный лагерь, онъ занялъ въ этомъ
лагерѣ мѣсто, уже каг<ъ сила авторитетная и власть
имѣющая, а не служкою на испытаніи. Въ печаль-
ныхъ мытарствахъ подобныхъ испытаній увяли да-
рованія многихъ и многихъ, коихъ экзаменовали:
«како вѣруеши?» — до тѣхъ поръ, пока свѣжіе
таланты не отцвѣли безъ расцвѣта, довременно
впавъ въ «собачью старость». А когда вспомнишь,
кто иногда эти экзамены производилъ, да потомъ
вдругъ видишь, что экзаменуемыхъ-то скушали, и
экзаменаторы-то потомъ преспокойно пошли, во
благовременіи, на службу въ чиновники особыхъ по-
рученій при Тертіи Филипповѣ, Побѣдоносцевѣ и
Плеве и въ директора лицеевъ при Шварцѣ и Кассо,
то дѣлается очень нехорошо на душѣ ... Суворинъ
спасъ Чехова и отъ опасности истрепаться въ без-
различной мелкой работѣ, и отъ насильственной
дрессировки своего таланта по трафарету тогдаш-
нихъ передовыхъ толстожурнальныхъ программъ,
и отъ озлобленія экзаменующею диктатурою, со-
здававшаго нарочныхъ реакціонеровъ и притворныхъ
индифферентистовъ, которыми такъ богаты были
именно девяностые годы. Онъ избавилъ его и отъ
участи Потапенко — налѣво, и отъ участи Кигна —
направо. Далъ ему вырасти внѣпартійнымъ и неза-
висігмымъ.
Тѣ, кто говорятъ, будто Чеховъ суворинскаго
ДесятиЛитніія годовщина. 199
періода чѢмь-то разнился отъ Чехова «Русской
Мысли», забываютъ, что почти одновременно Че-
ховъ печаталъ у Суворина столь русско-мысльскую
(если возможно подобное слово) повѣетъ, какъ
«Дуэль», а въ «Русской Мысли» столь нововремен-
скую (конечно, не въ нынѣшнемъ, а въ тогдашнемъ
смыслѣ), до безжалостности скептическую въ от-
ношеніи къ главному общественному идеалу той
эпохи, какъ «Записки неизвѣстнаго человѣка». И
кто же не помнитъ, какою бурею въ народниче-
скомъ лагерѣ отозвались «Мужики» Антона Че-
хова? И, обратно, кто же не помнитъ, съ какою
злостью огрызалось иной разъ на Чехова «Новое
Время», еще когда онъ печатался въ газетѣ? Нѣтъ,
не было ни Чехова суворинскаго, ни Чехова либе-
ральной Москвы, а былъ только Чеховъ самъ по
себѣ, передъ которымъ Суворинъ благоговѣлъ съ
перваго его серьезнаго выступленія въ литературѣ,
а либеральная Москва пришла къ тому же благо-
говѣнію десять лѣтъ спустя, при условіяхъ, нисколь-
ко не измѣнившихся. И въ той заслугѣ, что геній
Чехова мечъ спокойно-развиться въ такую побѣд-
ную самостоятельность, Суворину, конечно, принад-
лежитъ громадная часть, которая и останется не-
забвенной въ исторіи русской литературы. И на-
прасно стараются ее умалить тѣ, не столько кри-
тики, сколько политики, которымъ очень хотѣлось
бы пріобрѣсти Чехова, но вычеркнуть изъ его жизни
Суворина. Это все равно, что вычеркнуть изъ Че-
хова и «Сумерки», и «Хмурыхъ людей», и «Дуэль»,
и «Иванова», не говоря уже объ оставшемся позади
Антошѣ Чехонте.
Не видавъ Алексѣя Сергѣевича Суворина пятна-
дцать лѣтъ, не могу судить, каковъ онъ былъ въ
200
Са-ьтъ и сила.
глубокой староста. Но, знавъ его съ 1894 по 1890
годъ, я смѣю утверждать, что ни прежде, ни послѣ
не встрѣчалъ редактора-издателя, который бы такъ
уважалъ въ сотрудникѣ званіе литератора, почти-
тельно относился къ его ігндивидуальноста, берегъ
каждое дарованіе, казавшееся ему симпатичнымъ и
кое-что обѣщающимъ. Вопросъ даровитости для
него рѣшалъ эсе. Талантъ заслонялъ человѣка.
Такъ, напримѣръ, глубокій демократъ по натурѣ^
онъ недолюбливалъ въ Сигмѣ молодого бюрократа
съ аристократическими замашками, но признавалъ
его талантливымъ, и это слово рѣшало отношенія.
Я не засталъ въ «Новомъ Времени» Жителя, но не
только отъ другихъ, а и отъ самого Алексѣя Сер-
гѣевича слыхалъ неоднократно, что это былъ чело-
вѣкъ крайне тяжелый: болѣзненно-подозрительный,
мучігте.тьно ссорливый, едва ли не одержимый ка
кимъ-то психозомъ и иногда, просто, едва выноси-
мый. Но Житель оылъ талантливъ и, стало быта,
съ Суворинымъ — квиты.
Изъ этихъ примѣровъ суворинскаго культа та-
лантливыхъ людей ясно, что когда Суворину выпало
на долю счастье встрѣтить талантъ не въ отрица-
тельной формѣ какого-нибудь полубезумнаго Жи-
теля, но свѣжимъ, чистымъ, благоуханнымъ цвѣт-
комъ незапятнаннаго чеховскаго дарованія, ста-
рикъ долженъ былъ влюбиться въ свою находку без-
гранично. Такъ оно и было. Недавно гдѣ-то въ га-
зетѣ мелькнули мнѣ слова о разрывѣ Чехова съ Су-
воринымъ. Когда произошелъ этотъ разрывъ, если
былъ онъ вообще, — я не знаю. Во всякомъ слу-
чаѣ, не въ 90-хъ годахъ, такъ какъ въ 1897 году
Чеховъ, пріѣзжая въ Петроградъ, останавливался у
Суворина не только въ его домѣ, но даже въ его
Дгсятнлвтняи ГОДОВЩИНА.
201
квартирѣ. О«ъ быть окруженъ въ этотъ пріѣздъ
такимъ благоговѣйнымъ вниманіемъ, что одинъ ста-
рый литераторъ. нѣсколько злоязычный, на вопросъ
мой, будетъ ли онъ на очередномъ суворинскомъ
четвергѣ, преязвительно отвѣтилъ:
— Право, не знаю-съ, меня Антонъ Павловичъ
не Приглашалъ.
Суворинъ не выносилъ, чтобы о Чеховѣ гово-
рили дурно. Онъ ревшгво относился къ критиче-
скимъ отзывамъ о Чеховѣ, страдалъ, когда не нра-
вилась какая-нибудь чеховская вещь. Скажу о себѣ
самомъ. Я какъ-то долго не могъ войти во вкусъ
«Дуэли». И вотъ, однажды въ Москвѣ, въ пору ко-
ронаціи 1896 года, мы двое, Алексѣй Сергѣевичъ и
я, оба влюбленные въ Чехова, буквально переруга-
лись изъ-за «Дуэли». Я находилъ ее ниже чехов-
скаго таланта, а Суворинъ вопилъ, что Чеховъ н.гже
своего таланта ничего написать не можетъ. Даже
и сейчасъ смѣшно вспомнить, какъ мы, начавъ эту
бурю въ номерѣ гостиницы «Дрезденъ», продолжали
ее по лѣстницѣ, сѣли съ нею на извозчіжа; къ Трі-
умфальнымъ воротамъ оба истощили всѣ свои сіова,
а затѣмъ уже ѣхали безмолвнымъ двуглавымъ ор-
ломъ, глядя въ разныя стороны до самой «Маврита-
ніи», и только за обѣдомъ, безъ словъ, помирились.
Ужасно я любилъ въ такихъ случаяхъ старика Су-
ворина. Да и вообще я очень любилъ его и радъ
думать, что онъ, кажется, тоже питалъ ко мнѣ хо-
рошія чувства.
На почвѣ того благоговѣнія, которымъ въ душѣ
Суворина были окружены имя и образъ Чехова, рѣ-
шительно не могли расти какія-либо погубитель-
ныя для послѣдняго отравы, о которыхъ въ послѣд-
нее время пошли намеки и экиэоки. Мнѣ могутъ
202
Свѣрь а смдл.
возразитъ, что, видь, любовью можно заласкать и
отравіпъ хуже, чѣмъ злобою. Да. только не такою
любовью, какъ была сузоринская къ Чехову, и не
такого человѣка, какъ Чеховъ.
Вотъ теперь мы подходимъ къ вопросу: вліялъ ли
Сувор;»нъ на Чехова?
Литературно вліялъ безусловно и не >югъ не
вліять, какъ талантливый и широко образованный
старый писатель и одаренный превосходною спра-
вочною памятью, неутомимый разговорщикъ на ли-
тературныя темы. Какъ тонкій цѣнитель художе-
ственнаго творчества, поразительно чуткій къ об-
разному слову. Какъ знатокъ русскаго языка и
блестящій стилистъ. Это вліяніе я не только допу-
скаю, но и знаю, что оно было. Чеховъ самъ гово-
рилъ мнѣ, что двумъ воронежцамъ, Курепину и Су-
ворину, онъ обязанъ окончательною очисткою сво-
его языка отъ южныхъ провинціализ.мовъ.
Что касается до вліянія Суворина на обществен-
ные взгляды и вообще формировку мышленія Анто-
на Чехова,—это вліяніе представляется .мнЬ не бо-
лѣе вѣроятнымъ, чѣмъ если бы кто сказалъ мнѣ,
что статуя была изваяна изъ мрамора восковой
свѣчой. Очень широкое добродушіе А. П. Чехова и
снисходительность его къ людямъ, невѣрно понятыя
и окрашенныя иными чувствительными мемуари-
стами, придали, во .многихъ воспоминаніяхъ, образу
его какую-то напрасную и никогда небывалую въ
немъ мармеладность. Точно этотъ поэтъ безволь-
наго времени и безвольныхъ людей и самъ былъ без-
вольнымъ человѣкомъ. Отнюдь нѣтъ. Чеховъ былъ
человѣкъ въ высшей степени сознательный, отчет-
ливый, чутко ощущавшій себя и другихъ, осторож-
ный, многодумъ и долгоду.мъ, способный годами но-
ДіСЯТіЫЪГМЯв ГОДОВЩИНА. 203
ситъ сз<лю идею молча, пока она не вызрѣетъ, вг.ляд-
чивый въ каждую встрѣчносгъ и поперечностъ, сдер-
жанный, послѣдовательный и менѣе всего подугли-
вый на подчиненіе чужому вліянію. Я не думаю
даже, чтобы на Чехова можно было вообще вд/ять,
въ точномъ смыслѣ этого слова, то-есть внушить
ему и сдѣлать іля него повелительной мысль, кото-
рая была чужда или антипатична его собственному
уму. Чтобы чужая мысль люгла быть принята, одоб-
рена и усвоена Чеховымъ, она должна была совпасть
съ настроеніемъ и работою его собственной мысли.
А работа эта шла постоянно, непрерывно и... та-
инственно. Кому изъ работазішссь съ Чеховымъ не
извѣстно, что онъ иногда на прямо обращенные къ
нему вопросы и недоумѣнія отвѣчалъ страннымъ,
ничего не говорящимъ взглядомъ, либо еще болѣе
странными, шуточными словами? Кому, наоборотъ,
не случалось слыхать отъ него произносимыя среди
разговора, внезапныя, загадочныя слова, которыя
повергали собесѣдника въ недоумѣніе: что такое?
съ какой стати? — а Чехова вгоняли въ краску' и
конфузъ? Это — разрѣшалась вслухъ, въ оторвав-
шейся отъ окружающаго міра сосредоточенности,
долгая и упорная, безмолвная внутренняя работа пи-
сательской мысли надъ вопросомъ, когда-нибудь не
нашедшимъ себѣ отвѣта, надъ образомъ, не нашед-
шимъ себѣ воплощенія. Я самъ былъ свидѣтелемъ
подобныхъ чеховскихъ «экспромтовъ», но осо-
бенно богаты ими воспоминанія актеровъ москов-
скаго Художественнаго театра. Типическій анали-
тикъ-матеріалистъ, «сынъ Базарова», неутомимый
атомистическій ловѣрщикъ жизни, врагъ всякой
апріорности и пріятія идей на вѣру, Антонъ Павло-
вичъ, я думаю, и таблицу умноженія принялъ съ
204 Свѣп» и сила.
предварительнымъ переизслѣдованіемь, а не на
честное слово Пинагора и Евту шезскаго. Вліять
на этотъ здравый, твердый, строго-логическій и по-
тому удивительно прозорливый умъ была задача
мудреная. Правду сказать, вспоминая людей, о ко-
торыхъ говорятъ, будто они вліяли на Чехова, я ни од-
ного изъаихъ не рЬшусь признать на то способнымъ.
То, что имѣло віиъ вліянія, очень часто было про-
сто своеобразнымъ «непротивленіемъ злу», то-естъ
какому-нибудь дружескому насилію, которому Ан-
іонъ Павловичъ зримо подчинялся по безконечной
своей деликатности. А иногда и по той, слегка пре-
зріггельной, лѣни и равнодушію къ внЬшнимъ про-
явленіямъ и условностямъ житейскихъ отношеній,
что развивались и росли въ немъ по мЬрѣ того, какъ
заѣдалъ его роковой недугъ. Осѣдлать Чехова на-
вязчивою внѣшнею дружбою, пожалуй, еще было
можно, хотя, сдается мнЬ, и то было нелегко. По-
давлять же и веста на своей уздѣ творческую мысль
Чехова врядъ ли удавалось кому-нибудь съ тѣхь
поръ, какъ въ Таганрогѣ онъ впервые произнесъ
«папа» и «мама», до тѣхъ поръ, когда въ Баденвей-
лерѣ прошепталъ онъ. холодѣющими устами нѣмец-
кое «ісй зіегЬе».
Менѣе всего могъ вліять на складъ и направленіе
мыслей Чехова А. С. Суворинъ. Если бы мнѣ ска-
зали наоборотъ: Чеховъ на Суворина, — я по-
нялъ бы. Даже думаю, что это и бывало не разъ.
Въ «Маленькихъ письмахъ» Суворина, иногда такъ
сверкающе великолѣпныхъ, по всей вѣроятности,
найдутся при тщательномъ ихъ изслѣдованіи, от-
блески чеховскаго свЬта. Но чтобы Чеховъ подчи-
нялъ свое общественное наблюденіе и мысль суво-
ринскому вліянію, я считаю столько же невѣроят-
Десяти-гь-пи! годсвщвад.
2Ѵ5
нымъ, какъ... Ну, я не знаю, кто сейчасъ въ Рос-
сіи самый знаменитый анатомъ! Павловъ, что ли?
Какъ вотъ ему — сочинить учебникъ анатоміи подъ
вліяніемъ какого-нибудь блестящаго худоисника-им-
прессіслиста. Чеховъ, какъ соціальный мыслитель,
не могъ быть подъ вліяніемъ Суворігна совсѣмъ не
потому, чтобы между нимъ, врачомъ-восьми десят-
никомъ, слегка либеральнымъ москвичомъ-скепти-
комъ эпохи, разочарованной и въ революціи, и въ
реакціи, и въ консерваторахъ, и въ либералахъ, и
А. С. Суворинымъ, главою тогдашняго «Новаго Вре-
мени», съ его политически приспособляющимся ин-
диферентизмомъ, лежала въ восьмидесятыхъ и де-
вяностыхъ годахъ ужъ такая непроходимая про-
пасть. Съ Суворинымъ въ то время отлично ладили
люди гораздо болѣе лѣзые, чѣмъ Чеховъ. А съ по-
слѣднимъ сблизиться ему было тѣмъ легче, что ихъ
роднилъ общій и совершенно однородный демокра
тизмъ типическихъ писателей-разночинцевъ. Я по-
знакомился съ Суворинымъ лѣтъ на семь позже,
чѣмъ Чеховъ, уже близко къ половинѣ девяностыхъ
годовъ, когда газета его уже стремилась въ прави-
тельственный фарватеръ, и уже раздавался націона-
листическій девизъ «Россія для русскихъ», и вся со-
трудническая молодежь въ «Новомъ Времени», съ
А. А. Суэор.шымъ во главѣ, состояла изъ «государ-
ственниковъ». Однако, я живо помню, какъ иной
разъ — и далеко не рѣдко, — въ старикѣ, среди
разговора, вспыхивалъ вдругъ яркимъ огнемъ ра-
дикалъ- шестидесятникъ, и летѣли съ его устъ сло-
вечки и фразы не то что «либеральныя», а, пожа-
луй, и анарх;?ческія. Что онъ въ душѣ былъ гораздо
либеральнѣе многихъ молодыхъ тогдашнихъ «госу-
дарственниковъ», вышедшихъ изъ развращающей
206
Спитъ и сила.
школы гр. Д. А. Толстого, — я нисколько въ томъ
не сомнѣваюсь. Да и имѣлъ тому неоднократныя
доказательства. И когда кто-нибудь изъ насъ ужъ
очень зарывался, старіясь осаживалъ: такъ нельзя.
Это сердило, казалось непослѣдовательностью, даже
неискренностью... А въ дѣйствительности ста-
рикъ, — вѣчная жертва внутренняго раздвоенія, —
просто жалѣлъ насъ, молодыхъ, рьяныхъ и прямо-
линейныхъ, опытнымъ умомъ стараго журналиста,
памятовавшаго изъ собственнаго прошлаго, какъ
часто литературное утро не отвѣчаетъ за литера-
турный вечеръ.
— Я напечатаю вашу статью, потому что она
ярка, — сказалъ онъ мнѣ однажды, — но когда-ни-
будь вы пожалѣете, что ее напечатали.
А въ другой разъ онъ выставилъ мою статью
уже изъ готовой полосы, и, когда ?г пришелъ «ру-
гаться», Суворинъ возразилъ мнѣ съ большимъ чув-
ствомъ:
— Вы лучше поблагодарите меня, что я не по-
зволилъ вамъ сломать себѣ шею.
И въ обоихъ случаяхъ онъ былъ правъ. И на-
оборотъ, именно онъ отстоялъ мои «примиритель-
ныя» корреспонденціи изъ Польши въ 1896 году,
съ которыхъ начался мой первый разладъ съ «Но-
вымъ Временемъ». Вообще, это оптическій 05-
манъ — сваливать на старика Суворина всю отвѣт-
ственность за реакціонныя струи въ «Новомъ Вре-
мени» 90-хъ годовъ. .Молодая редакція шла по пути
государственно-охранительной идеи шагомъ, й бо-
лѣе послѣдовательнымъ въ практикѣ, и болѣе пове-
лительно формулированнымъ въ теоріи, чѣмъ ново-
временцы-старики.
Шестидесятая закваска, быть можетъ, на зло
ДеСЯТИ-1'В7НЯЯ‘ ГОДОВЩИНА-
имъ самимъ, дѣлала ихъ скептиками въ идеяхъ, ко-
торыми самонадѣянно дышало поколѣніе, воспитан-
ное реакціонными 80-ми годами. То, что молодой
редакціи казалось непремѣнною программою, скепти-
камъ-индиферентамъ старой представлялось не бо-
лѣе какъ пробнымъ опытомъ: либо дождикъ, либо
снѣгъ, либо будетъ, либо нѣтъ. Это была и хоро-
шая, и дурная сторона стариковъ. Хорошая потому,
что препятствовала имъ доходитъ до абсурдовъ, до
которыхъ сгоряча, идя по прямой линіи чисто-умо-
зрительной и при томъ апріорной политики, дого-
варивались сотрудники-восьмидесятнііки. Дурная
потому, что поддерживала въ нихъ способность къ
импрессіонистическимъ компромиссамъ, которые
такъ удобно приспособляли каждую идею къ обстоя-
тельствамъ, что она не могла дойти ни до катего-
рическаго торжества, ни до категорическаго круше-
нія. Молодую редакцію «Новаго Времени» государ-
ственнісческій культъ прігеелъ, въ порядкѣ весьма
быстрой эволюціи, въ идейный тупикъ, откуда не
было никакого выхода. Здѣсь оставалось: либо при-
знать разумность тупика и застрять въ немъ, по-
слѣдовательно принимая всю логику торжествующей
реакціи и участвуя въ ней (Сигма, Энгельгардтъ),
либо признать ошибочною уже исходную точку на-
правленія. которое тебя въ этотъ тупикъ привело,
и рѣзко и рѣшительно повернутъ въ сторону про-
тивоположную (Потапенко и я въ 1899 году, А. А. Су-
воринъ съ редакціей «Руси» въ 1903). Старики,
и во главѣ ихъ самъ А. С. Суворинъ, отъ подобныхъ
острыхъ и тяжкихъ переломовъ были застрахованы
именно своимъ скептическимъ импрессіонизмоеиъ,
поразительно отзывчивымъ и зыбкимъ, и съ широ-
чайшею амплитудою. Въ ней преорипжально астрѣ-
208
Свѣтъ и сида.
чалясь и предобродушно уживались «увѣнчаніе зда-
нія» съ анархизмомъ, религіозный идеализмъ съ ни-
гилизмомъ шестидесятыхъ годовъ и воинствующій
націонализмъ съ самымъ широкимъ культурнымъ
космополитизмомъ. Трудно мнѣ представить себѣ
человѣка болѣе русскаго, какъ въ положительныхъ,
таксъ и въ отрицательныхъ чертахъ характера, чѣм ь
А. С. Суворинъ. А въ то же время не много на
своемъ вѣку встрѣчалъ я и такихъ европейскихъ
людей, съ его чисто-западническимъ самообразова-
ніемъ, съ любовью къ западной культурѣ, къ запад-
нымъ народамъ, западному искусству, съ энтузіаз-
момъ къ Франціи, Италіи.
И вотъ, напримѣръ, эта черта чрезвычайно свя-
зывала его съ Чеховымъ, котораго мы еще въ «Бу-
дильникѣ» дразнили «западникомъ Чехонте». По-
тому что, при совершенной своей тогдашней невин-
ности по части иностранныхъ языковъ, онъ, —
также изъ русскихъ русскій человѣкъ, настолько
русскій, что иностранцы его очень туго понима-
ютъ,— онъ, въ то же время, умудрялся уже смолоду
быть, въ самомъ дѣлѣ, типическимъ, насквозь за-
паднігкомъ въ каждомъ произнесенномъ словѣ, въ
каждой написанной строкѣ.
— «Вуй!» — крикнулъ западникъ Чехонте», —
трунилъ надъ нимъ Курепинъ, описывая юбилей
«Будильника», и увѣрялъ, будто «вуй» — единствен-
ное французское слово, которое нашему западнику
извѣстно ... Шутка была преувелігчена, но, конеч-
но, мы всѣ, питомцы гимназіи семидесятыхъ годовъ,
очень дурно знали языки. А послѣдніе шестидесят-
ники, какъ Курепинъ, весьма насъ тѣмъ «піявили».
Престранное это дѣло на Руси. Почти всѣ ти-
пическіе, убѣжденные, ярые, съ пѣною у рта, можно
Десяти.твтпяя голозишнл. 209
сказать, ея азіаты — .тюти, чуть не съ колыбе.тг
блистательно владѣющіе тремя-четырь мя западными
языками. получившіе, въ полномъ смыслѣ слова.
европейское1воспитаніе и даже иногда до старости
лѣтъ предпочитающіе русской рѣчи французскую
или англійскую, потому что на родномъ языкѣ они
изъясняются не только съ меньшимъ краснорѣ-
чіемъ, но ітногда даже не весьма бойко и правильно.
А европеецъ русскій, тоже почти всегда, достигъ
до практическаго и непосредственнаго знакомства
съ людьми, литературою и культурою Европы —
хорошо еще, если въ поздней юности, а то и въ
весьма зрѣлые годы. И почти никогда не говоритъ
сколько-нибудь хорошо ни на одномъ языкѣ, кромѣ
родного. Кажется, этотъ контрастъ свойствененъ
исключительно русскому обществу. По крайней
мѣрѣ, я не встрѣчалъ его въ другихъ народахъ на-
столько типически выраженнымъ на обѣ стороны.
Въ такихъ, напримѣръ, полярныхъ представите-
ляхъ, какъ образованнѣйшій, утонченнѣйшій, на-
читаннѣйшій баринъ-парижанинъ К. А. Скальков-
скій, — однако, крутомъ азіатъ, и разночинецъ,
въ 26 лѣтъ принявшійся самообразованіемъ чинить
прорѣхи казенной школы и профессіональныхъ уни-
верситетскихъ лѣтъ, далеко не блестяще воспитан-
ный, совсѣмъ ужъ не утонченный и не такъ много
читавшій, Антонъ Чеховъ, — однако, крутомъ евро-
пеецъ! ..
Помню одинъ разговоръ свой съ А. С. Сувори-
нымъ, когда онъ, недовольный моимъ упрямствомъ
по нѣкоторому чисто-частному вопросу, преподнесъ
мнѣ:
— Вы самодуръ, какъ всѣ русскіе.
— Да ужъ будто всѣ русскіе самодуры? — за-
Л. В. Амфитеатровъ. XXXV. 14
210
Саъгъ и сіил.
смѣялся я на его, столь типическую для него, гипер-
болу.
— ВсѢ! — закричалъ онъ, — асѣ!.. Мы, отъ
Петра Великаго до послѣдняго нищаго на улицѣ,
всѣ, всѣ, всѣ — самодуры, собственно говоря. И,
пожалуйста, ангелъ мой, вы о себѣ иного не вообра-
жайте: и вы самодуръ, и я самодуръ, и Леля
(А. А. Суворинъ) самодуръ ... всѣ!
— А Антонъ Павловичъ, — возразилъ я, под-
ставляя старику излюбленный пробирный камень, —
тоже самодуръ?
Веселое лицо Суворина приняло выраженіе бла-
гоговѣйной нѣжности, которую имя Чехова всегда
навѣвало на его черты, такъ напоминавшія умнаго
у дачника-бу рмистра въ большомъ и богатомъ бар-
скомъ владѣніи. Помолчавъ, онъ произнесъ съ уди-
вительною теплотою, вдумчиво, убѣдительно, про-
никновенно:
— Антонъ Павловичъ? Нѣтъ, вотъ Антонъ Па-
вловичъ не самодуръ. Онъ не только понимаетъ, —
онъ знаетъ линію жизни ... Мы, вотъ, съ вами по-
ни іемъ, что дважды два — четыре, а все-таки намъ
хочется, чтобы было пятъ. И мы не утерпимъ: какъ-
нибудь да попробуемъ, нельзя ли, чтобы вышло по-
нашему, — не четыре, а пять ... А Антонъ Павло-
вичъ и понимаетъ, и знаетъ. Поэтому онъ энергіи
сз'-ей на напрасную пробу не израсходуетъ...
нътъ!.. Зато, если мы съ вами возьмемся доказы-
вать, что дважды два — четыре, то истратимъ много
словъ, а все-таки не докажемъ такъ убѣдительно,
какъ очъ однимъ стопомъ ...
И, радостно глядя на меня поверхъ очковъ, сѣ-
дой человѣкъ договорилъ въ совершенномъ вос-
торгѣ:
ДеиГПІЛЪГНЯЙ ГОДОВЩИНА.
2іі
— Узкій онъ человѣкъ, Антонъ Павловичъ,
собственно говоря... чрезвычайно узкій человѣкъ!
Такимъ тономъ договорилъ и съ такимъ хоро-
шимъ лицомъ и взглядомъ, что любо и весело было
смотрѣть на него, и почти завидно на молодую спо-
собность старика такъ страстно и сильно обожать
любимый талантъ и, въ восторгѣ къ этому мнимо-
«узкому» человѣку, даже заочно грѣть его своею
шуткою.
Въ присутствіи Чехова для Суворина не суще-
ствовало никого другого. Общеизвѣстна слабость
А. С. къ именитому обществу. Наѣдетъ къ нему
всякая превосходительная и. сіятельная, мундирная и
звѣздоносная знать. А онъ между именитыми по-
сѣтителями бродитъ по кабинету подчеркнутымъ
этакимъ демократомъ, въ пиджакѣ и съ старою въ
зубахъ, и чрезвычайно много доволенъ... весе-
лый ... лукавый ... старый ... Но присутствіе Че-
хова для него заслоняло упоеніе и этимъ покорен-
нымъ міркомъ. Смотря на Чехова, какъ на живой
кумиръ, онъ даже ревниво и подозрительно отно-
сился къ тѣмъ, кто въ это время между ними ста-
новился, вмѣшиваясь въ ихъ разговоръ. Словомъ,
любовь была настолько страстная и выражалась на-
столько ревниво, что Чеховъ иногда даже отчасти
тяготился ея преувеличеннымъ вниманіемъ ... Од-
нажды, именно въ 1897 году, въ Петроградѣ, мы
втроемъ, — Антонъ Павловичъ, Вас. Ив. Немиро-
вичъ-Данченко и я, — уговорились провести вечеръ
вмѣстѣ, поболтать о Москвѣ и прошлыхъ време-
нахъ. Уже пріѣхавъ въ ресторанъ Лейнера, гдѣ мы
должны были встрѣтиться, я вспомнилъ, что, вѣдь,
сегодня четвергъ, и Чеховъ врядъ ли можетъ быть,
такъ какъ это — суворинскій день. Однако, онъ
14*
212
Со-итъ И СІИ*.
не только пришелъ, но и, когда я выразилъ ему со-
жалѣніе, что мы ошиблись въ назначеніи дня, онъ
возразилъ, что, напротивъ, — очень радъ. И объ-
яснилъ именно ту причігну, о которой я только что
говорилъ: стѣсняла его людность суворинскихъ че-
тверговъ, влюбленное вниманіе хозяігна и, отсюда,
тайное недовольство и даже враждебность иныхъ
гостей, чего такой тонкій наблюдатель, какъ Ан-
тонъ Павлот.гчъ, конечно, не могъ не замѣтитъ.
— Я люблю съ Алексѣемъ Сергѣевичемъ
вдвоемъ походить ночью по кабинету ... — сказалъ
онъ, между прочимъ. — Вы любите?
— Очень, когда онъ въ духѣ.
Антонъ Павловичъ посмотрѣлъ на меня съ уди-
вленіемъ и возразилъ:
— 'Слушайте же: онъ всегда въ духѣ ...
Я могъ бы ему отвѣтитъ:
— Когда васъ видитъ ...
Но Антонъ Павловичъ продолжалъ, развивая
мысль, съ которой я не могъ не согласіпъся, что о
Суворинѣ совершенно нельзя сказать, какъ объ
иныхъ людяхъ, что тогда-то онъ въ духѣ, тогда-то
не въ духѣ ... Настроеніе зависитъ не отъ него, а
отъ человѣка, съ которымъ онъ бесѣдуетъ. Онъ
можетъ быть совершенно убитъ, подавленъ какимъ-
нибудь впечатлѣніемъ, но если вы подбросите ему
въ разговоръ живую, интересующую его тему, —
онъ сейчасъ же и самъ не замѣтитъ, какъ вцѣпится
въ нее своей, необычайно быстро хватающей мыс-
лью, и весь отъ нея загорится, и хмурая туча съ
него сойдетъ, каг<ъ бы ни важны были ея причины ...
«Разговлрігть» Суворина можно было когда угодно
и отъ какого угодно настроенія, и многіе этимъ ар-
пктически пользовались.
Десятилѣтняя головщина.
Вотъ въ этомъ была между ними глубокая раз-
ница. «Разговорить» Чехова было не.іьзя, и когда
онъ, веселый Антоша Чехонте, задумался, то уже на
всю жизнь и до самаго Баденаейлера такъ никто
его и не «разговорилъ».
Суворинъ частную свою жизнь прожилъ далеко
не счастливцемъ. Въ прошломъ его остались жесто-
кія и тяжкія трагедіи. Но у него былъ «счастливый
характеръ», тоть великорусскій упругій и скольз-
кій характеръ, который, по-моему, лучше всего вы-
разилъ Щедринъ въ своемъ эсевыносящемъ порт-
номъ Гришкѣ:
— Я, ваше высокородіе, человѣкъ легкій ...
Поэтому пережитыя трагедіи не отняли отъ Су-
ворина ни бодрости, ни живучести, ни радостнаго
отношенія къ жизни. Способность нааіаждаъ. я
сладкою привычкою къ жизни, говорятъ, не измѣ-
нила- ему до самаго послѣдняго конца, хотя два года
онъ былъ лишенъ самаго любимаго своего дѣла: го-
ворить. Въ этомъ онъ, по-моему, былъ очень схожъ
съ человѣкомъ, котораго онъ не любилъ, который
его не любилъ, а все-таки между ними было много
общаго: съ В. В. Стасовымъ. Въ жизни А. П. Че-
хова, бѣдной «внѣшними фактами», никакітхъ тра-
гедій не было. За исключеніемъ дурною здоровья,
онъ былъ, можно сказать, счастливый человѣкъ. Но
вотъ его-то характеръ былъ ужъ совсѣмъ не «счаст-
ливый».’ Въ противоположность Суворину, онъ
ужасно глубоко зачерпывалъ жизнь даже въ самыхъ
незначительныхъ ея мелочахъ. Совсѣмъ не забо-
тясь о томъ, совсѣмъ непроизвольно. Ужъ какъ онъ
смолоду былъ веселъ, а смѣхъ его и тогда уже самъ
собою разрѣшался въ трагедію. Либо вдругъ раз-
вертывалъ изъ-подъ своихъ, какъ будто поверхност-
214
Свъгъ И СИЛА.
ныхъ. рѣзвыхъ формъ карлліну такой пошлости, что
вдругъ становилось гадко, жутко, грустно и «за че-
ловѣка страшно»... Вспомните моряка въ его
«Свадьбѣ». Вспомните парикмахера, который не въ
состояніи достричь дядю измѣнившей ему невѣсты...
Черпалъ страшно глубоко, и каждая зачерпнутая
капля всасывалась въ него долго не проходящемъ,
неизгладимымъ впечатлѣніемъ. И нароставшая сум-
ма неизгладимостей, день за днемъ, сгущала то един-
ство грустно-скептическаго настроенія, которымъ
гакъ выразительно отмѣчены и послѣднія сочиненія
Антона Павловича, и вообще весь онъ на переходѣ
отъ .XIX вѣка къ XX...
Чеховъ не былъ слѣпъ въ отношеніи Суворина.
Онъ видѣлъ старика насквозь и не скрывать этого ни
отъ другихъ, ни отъ него. И любилъ его такого, какъ
видѣлъ, отнюдь не прикрашивая и не идеализируя.
— Суворинъ васъ любитъ, — сказалъ онъ мнѣ
въ 1895 году. — Это хорошо. Слушайте же, онъ
не худой старикъ.
Суворинъ видѣлъ Чехова лишь настолько, на-
сколько толъ позволялъ проникать въ себя. Во-
обще-то этотъ разрѣшенный слой врядъ ли былъ
глубокъ. Чеховъ былъ не изъ тѣхъ, кто люб.пъ
конфиденціи. Но иногда онъ внезапно отворялъ
храмъ души своей, — именно передъ Суворинымъ.
О двухъ такихъ случаяхъ я знаю непосредственно
огъ Алексѣя Сергѣевича. Онъ, со слезами на гла-
захъ, разсказывалъ, что, какъ ни высоко цѣнилъ
онъ и ставилъ Антона Павловича, но только волъ
въ подобныхъ двухъ бесѣдахъ,—однажды въ Петро-
градѣ и однажды въ Венеціи, — понялъ онъ во весь
ростъ все вел;ічіе и всю трагическую глубину этого
удивительнаго человѣка ...
Десятилѣтняя ГОДОВЩИНА. *І5
Оставимъ Чехову чеховское, а Суворміу — су-
зоринское и не будемъ несправедливы ни къ тому,
ни къ другому. Ни Суворинъ не былъ бѣсомъ-соб-
лазнителемъ, ни Чеховъ — наивно соблазненнымъ
ангеломъ. Оба они и лучше, и хуже сложившихся
ихъ" репутацій, въ которыя и справа, и слѣва всякій
охочій доброволецъ валитъ столько субъектлэной
миѳологіи колько подскажетъ фантазія.
Суворинъ хотѣлъ добра Чехову и много сдѣлалъ
ему добра. Это — фактъ. Что же касается отрица-
тельныхъ чертъ, которыя иные, съ большими натяж-
ками, нивѣсть зачѣмъ, изыскиваютъ въ Чеховѣ,
стремясь обобщить ихъ, какъ результатъ «суворин-
скаго вліянія», то, повторяю, все это — неудачные
опыты политической полемики, а не литературнаго
и идейнаго изслѣдованія.
Когда я мысленно провѣряю далеко позади остав-
шіеся образы двухъ писателей, которымъ посвящена
эта статья, странное и неожиданное получается
противоположеніе. Въ какихъ бы моментахъ ни
вспоминался мнѣ Суворинъ, — этолгъ кипучій, га-
зетный, злободневный человѣкъ, казалось бы, зубы
съѣвшій на житейской практикѣ, неугомонный со-
здатель громадныхъ практическихъ предпріятій, не-
обычайный умѣйникъ уживаться съ нужными людь-
ми, угадывать нужные моменты, и проч., и проч., —
тѣмъ не менѣе, онъ представляется мнѣ, въ концѣ
концовъ, — и прежде всего, и послѣ всего, — типи-
ческимъ русскимъ мечтателемъ. Даже, пожалуй,
прямо-таки Альнаскаромъ. Ему лишь, въ отличіе
отъ подлиннаго Альнаскара, везло необыкновенное
счастье не только строить воздушные замки, оче-
редные планы которыхъ вплывали въ его капризную,
ищущую, безпокойную фантазію, но и осуществлять
216
Свт.ГЬ И СИЛА.
ихъ. Однако, какого-то главнаго своего замка, ради
котораго онъ на свѣтъ родился и жилъ, онъ такъ-
таки и не выстроилъ. Больше того: можетъ быть,
даже и плана его не видалъ и себѣ не представлялъ.
И въ этомъ-то было его смутное, безпокойное горе,
и этимъ обусловливалось его неустойчивое метаніе
отъ факта къ факту, отъ взгляда къ взгляду, отъ
человѣка къ человѣку. Это былъ человѣкъ, соткан-
ный изъ мечты — искатель мечтою.
Совсѣмъ иное Чеховъ. Веселымъ ли юнцомъ,
грустнымъ ли больнымъ въ зрѣлыхъ лѣтахъ, онъ,
великій изобразитель мечтателей, самъ никогда не
былъ мечтателемъ. Могущественный многодумъ,
анализаторъ и систематикъ, онъ обладалъ умомъ
изслѣдователя, настолько точнымъ и категориче-
скимъ, что неумолимо строгая логическая работа
превратила, наконецъ, его многодумье въ собира-
тельное однодумье. И однодумье это продиктовало
для русскаго обывательскаго быта желѣзныя фор-
мулы, ихъ же не прейдеши. Суворинъ хотълъ мно-
гаго, но, по существу, не зналъ, чего онъ истинно
хочетъ. Когда это желанное истинное вдругъ, бы-
вало, ненарокомъ взглянетъ ему въ глаза: вотъ оно
я! — онъ не вѣрилъ или полувѣрилъ. А то просто
пугался и притворялся, будто не вѣрилъ. Чеховъ
всегда изумительно твердъ и ясно знаетъ, чего онъ
хочетъ, во что онъ вѣритъ, что можетъ сказать,
что долженъ сказать. Въ этомъ смыслѣ, передъ
нимъ неожиданностей нѣтъ и былъ не можетъ. Вся-
кому факту онъ глядитъ прямо въ глаза, изслѣдуетъ
его, классифицируетъ, вводитъ его, какъ новый пре-
паратъ, въ коллекцію своей атомистической лабо-
раторіи, впредь до теоретическаго обобщенія. От-
сюда — чеховская безстрашная грусть: основная
Десятилѣтняя іодовшина.
217
черта его творчества. Оба они были поразительно
способны къ наблюденію, но и наблюденіе ихъ было
столько же различно, какъ характеры. Въ Суво-
ринѣ неугомонно билась жилка стараго отмѣтчика,
охотника за явленіемъ, каждый разъ хватавшаго
фактъ, какъ нѣчто новое, и часто встрѣчающаго
его по-новому, совершенно въ разрѣзъ впечатлѣнію
прежней съ нимъ встрѣчи. Онъ — наблюдатель-
субъективистъ и импрессіонистъ. Чеховъ, — одіиъ
изъ глубочайшихъ, можетъ быть, глубочайшій изъ
русскихъ наблюдателей-объективистовъ, — шелъ
черезъ фактъ къ закону жизни. Онъ — великій
обобщитель ея, проникающій и устанавливающій ея
органическое единство въ прозрачной диференціаціи
ея явленій. На лѣстницѣ этого собирательнаго ана-
лиза онъ дошелъ до очень высокихъ ступеней, — и
смѣю даже утверждать, — до ступеней, трагиче-
скихъ для себя самого. Недаромъ же онъ подъ ко-
нецъ жизни сталъ подумывать объ «Экклезіастѣ».
Суворігнъ, умершій на восьмомъ десяткѣ лѣтъ, если
бы онъ прожилъ еще столько же, все-таки дня не
вынесъ бы безъ того, чтобы не занести на бумагу
хоть нѣсколько строчекъ непосредственныхъ впе-
чатлѣній жизни и не вести о нихъ страстнаго раз-
говора. Антонъ Чеховъ, едва перейдя на пятый де-
сятокъ .лѣтъ, почти пересталъ разговаривать и пи-
сать. И ужъ, конечно, не по истощенію творческой
мысли, такъ могущественно раскрывшейся въ лебе-
диной пѣсни Чехова — «Вишневомъ садѣ», а по-
тому, что мысль его съ каждымъ днемъ пріобрѣтала
все болѣе опредѣленную обобщающую категорич-
ность. И послѣдняя осѣнила Чехова такимъ му-
дрымъ и глубокимъ провидѣніемъ жизни, что вто-
ростепенные признаки явленій уже перестали быть
218
Саъгъ и сила.
ютереаіыми прозорливому творцу, какъ подразу-
мѣваемые сами собою. Къ этому періоду жи-
зни Чехова относится его трагическая шутка о
повѣсти, изъ которой, написавъ ее, онъ сталъ
удалять ненужныя подробности и постепенными
сокращеніями довелъ ее до объема въ одну
строчку.
«Онъ и она полюбили другъ друга, женились и
были несчастны».
Если принять знаменитое Павлово дѣленіе рода
человѣческаго, какъ познавательной жизни, на два
разряда: іудеевъ, которые чуда ищутъ, и эллігновъ,
которые ищутъ мудрости, то Суворинъ и Чеховъ
распредѣляются по этимъ полюсамъ совершенно
твердо. Суворинъ, съ его пылкою жадностью къ
новому явленію, новому факту, новому лицу, новой
книгѣ, весь пламенѣвшій любопытствомъ и смутны-
ми, рѣдко самому ему внятными въ полной мѣрѣ
ожиданіями, долженъ быть поставленъ, конечно, на
первый полюсъ. Хотя онъ и не весьма любилъ евре-
евъ (однако, совсѣмъ не такъ сердито и убѣжденно,
какъ повѣствуютъ враждебныя легенды), но психи-
ческій импрессіонизмъ сближалъ его съ мечтате-
лями, по Павлу, іудейской категоріи: ищущими въ
жизни чуда, которое вотъ придетъ откуда-то извнѣ
и освѣтитъ жизнь. Чеховъ — весь на эллинскомъ
полюсѣ. Онъ знаетъ, что чудесъ нѣтъ и не бы-
ваетъ, что о небѣ въ алмазахъ могутъ мечтать
Соня. Вершининъ, Аня съ Трофимовымъ, но не онъ,
ищущій мудрости и находящій ее въ ежеминутныхъ
печальныхъ откровеніяхъ жизни о желѣзнозакон-
номъ ея единообразіи...
Суворинъ, хотя и воспитанникъ матеріалистовъ,
шестидесятникъ, таилъ гдѣ-то на днѣ души мистл-
Десятилѣтняя годовщина.
219
ческую жажду идеалисптческихъ и религіозныхъ
позывовъ, которыхъ даже конфузился, когда они
прорывались замѣтно для другихъ. Онъ лкмъсть До-
стоевскаго и былъ, по существу, достоеьецъ. От-
сюда и его рѣдкостная сантиментальностъ, съ нер-
вическою готовностью расплакаться, какъ дитя, отъ
разговора, отъ зрѣлища, отъ чтенія, отъ сильной
эмоціи восторга, жалости или негодованія. Чеховъ,
который, какъ никто другой въ русской .литературѣ,
и зналъ, и умѣть выражать, что человѣкъ человѣ-
комъ начинается и кончается, что человѣкъ — весь
въ себѣ и «би Ьізѣ босЬ іттег, \ѵаз би Ьізі», явля-
ется самымъ чистымъ и безуклоннымъ русскимъ
реалистомъ. Санти ментальности въ немъ не было
ни капли, и ужъ вотъ-то ;гменно — «суровый сла-
вянинъ, онъ слезъ не пролизалъ». Онъ — анти-
достоевецъ. Какъ типъ мыслителя-интеллигента,
онъ тѣсно примыкаетъ къ Базарову'. Какъ быто-
писатель — къ Салтыкову. Какъ психологъ и ху-
дожникъ — къ Мопасану, закончивъ и увѣнчазъ
этимъ западнымъ поворотомъ гоголевскій періодъ
кашей литературы. Суворинъ — огромное вообра-
женіе, чутье, инстинктъ, эмоція и «человѣкъ вол-
ны». Прежде всего — эхо. Чеховъ — великое зна-
ніе, воля, система и сила. Прежде всего—голосъ.
На Чеховской зарѣ.
За десять .лѣтъ, отдѣляющихъ насъ отъ смерти
Антона Павловігча Чехова, много воды утекло, мно-
го и притекло. Я не принадлежу къ числу литера-
торовъ, вздыхающихъ о временахъ своей моло-
220
Свыъ И СИЛА.
дости и припѣвающихъ при всякомъ удобномъ
и неудобномъ случаѣ:
АЬ, Ьоп ѵіеііх (етрз!
АЬ, Ьоп ѵіеих іетріі
Напротивъ, я вижу вь живыхъ примѣрахъ, что
русскому литератору, разъ онъ отграничится отъ
прямой политики и соціальной дидактики, то-есть
пожертвуетъ публицистическими формами для
формъ художественныхъ, и, слѣдовательно, тѣмъ
самымъ уклонится отъ бичей и скорпіоновъ цензур-
наго вмѣшательства, никогда еще не было такъ
легко и просторно процвѣтать, какъ въ настоящее
время. Темы свободны, индивидуализмъ признанъ,
органовъ печати множество, трудъ въ цѣнѣ: вона
сколько благополучія! Конецъ перваго и начало
второго десятилѣтія XX вѣка, по нравамъ и усло-
віямъ .литературнаго труда, не имѣютъ рѣшитель-
но ничего общаго съ 80-ми годами, когда начиналъ
Чеховъ. У насъ на Руси ужасно любятъ наклеивать
(рормулы-ярлыки не только на .людей и человѣче-
скія группы, но и на цѣлыя эпохи. Былъ, молъ, ли-
тераторъ-дворянинъ, потомъ пришелъ ліггераторъ-
разночинецъ, потомъ придетъ литераторъ-пролета-
рій, коимъ сейчасъ, по предположенію многихъ кри-
тическихъ акушерокъ, отъ нихъ же первый есть
Максимъ Горькій, чревата мать Россія: носитъ дол-
го, рожаетъ трудно, а — что родитъ, пожігвемъ —
увидимъ.
Всѣ эти ярлыки и формулы, конечно, заключа-
ютъ въ себѣ долю времеі&ой правды, но далеко не
исчерпываютъ .іитературную суть поколѣній, на ко-,
торыя они наклеиваются. Въ нихъ стишкомъ много
условности, обобщающей по случайному признаку
Десятилѣтняя годовщина.
221
и потому вводящей въ представленіе о литературной
эпохѣ завѣдомую алогичность. Если мы будемъ дер-
гаться сословно-литературныхъ обрамленій, то, ггри
провѣркѣ ихъ, окажется, что самымъ дворянскимъ
писателемъ дворянской эпохи былъ купецъ Гонча-
ровъ и самымъ дворянскимъ ея эстетомъ тоже ку-
пецъ Василій Боткинъ. Въ числѣ «семинаристовъ»
наі<болѣе семинаристомъ явится родовитѣйшій и бо-
гатый дворйнигнъ Писаревъ, а въ числѣ разночин-
цевъ едва ли не самымъ типическимъ такой же ро-
довитый и получившій блестящее дворянское воспи-
таніе Гаршинъ. Протгвъ причисленія Достоевскаго
къ разночинцамъ, даромъ, что именно онъ-то и
есть родоначальникъ ихъ литературы, еще недавно
протестовала дочь писателя — и, хотя протестъ
былъ комично нелѣпъ по внѣшнему впечатлѣнію,
но, въ существѣ, основателенъ. Конечно, Достоев-
скій былъ не только дворянинъ, но — до болѣзнеч-
ости дворянинъ, дворянинъ съ «задѣтою амби-
ціей» ... \
По всему сказанному, мнѣ кажется, что един-
ственнымъ строго оггредѣліггельнымъ ярлыкомъ для
литератора той или другой эпохи можетъ бытъ толь-
ко ярлыкъ его времени. Конечно, нѣтъ предѣловъ,
съ точностью указывающихъ: вотъ — отъ сігхъ ло
сихъ — люди сороковыхъ годовъ (они только не-
давно повымерли); тутъ-то начинаются и тамъ-то
кончаются шестидесятники (ихъ и сейчасъ много
еще въ живыхъ!); отсюда-то предъ нами семидесят-
ыми, восьмпдесятнлгки и т. д. Но послѣдовательный
переливъ всѣхъ ихъ изъ эпохи въ эпоху весьма
услѣдимъ. И еще легче опредѣляется та зримая
Си. въ моихъ .Властителяхъ іуиъ".
222
Свъгь И СИЛА.
точка, на которой то или другое поколѣніе дости-
гаетъ своего высшаго выраженія, говоритъ свое за-
вѣтное слово и затѣмъ, переваливъ зенитъ, поне-
множку, начинаетъ кататься подъ гору, пока не
сходитъ совсѣмъ на нЬтъ.
.Антонъ Павловичъ Чеховъ укладывается въ хро-
нологическое опредѣленіе очень цѣльно и легко, и
какъ писатель, и какъ человѣкъ. Двадцатилѣтнимъ
юношею вступилъ онъ въ литературу (1880) —
какъ разъ въ то время, когда устарѣвшая русская
шестидесятная интеллигенція окончательно про-
трала свою вялую войну съ правительствомъ, ко-
гда страшно энергическая качественно, но ничтож-
ная количественно революція задыхалась среди на-
пуганнаго и слабовольнаго общества въ сверхсиль-
ныхъ натугахъ и была уже на краю конечной ги-
бели; когда общество, усталое, скептическое, запу-
ганное и — вдобавокъ и паче всего — одурманен-
ное ужасною классическою школою, готовилось
плыть и уже плыло по реакціонно-индиферент-
но.му русту 80 годовъ къ берегамъ невѣдомымъ и
даже не предполагаемымъ. Скончался онъ 44 лѣтъ,
въ эпоху совершеннаго разгрома либеральной ин-
теллигенціи XIX вѣка новыми передовыми силами
и теченіями. Символомъ разгрома было почти что
совершенное «упраздненіе за ненадобностью» —
именно и прежде всего — того поколѣнія, къ кото-
рому принадлежалъ самъ Антонъ Чеховъ. Онъ
умеръ наканунѣ революціи и той псевдо-конститу-
ціонной Россіи, въ созданіи которой — «для мо-
дели, чтобы въ Европахъ глядѣли» — его ровес-
ники, восьмидесятники, сыграли замѣчательно жал-
кую роль, а уцѣлѣвшіе шестидесятники не только
жалкую, но и позорную, страшную.
Десятилѣтняя годовщина. 223
Пора намъ очнуться отъ магическаго дѣйствія
старыхъ обманныхъ представленій и цѣнить поко-
лѣнія не по ихъ утру, а по ихъ вечеру, и не по
меньшинству, а по большинству. Со словомъ «ше-
стидесятникъ» у насъ связывается идея человѣка,
на которомъ играетъ лучъ эпохи «великихъ ре-
формъ», гуманнаго либерала-демократа, образован-
наго западника, интеллигента съ головы до ногъ,
просвѣтителя, умѣреннаго уравнителя и т. д. «Ше-
стидесятникъ» для насъ — это Михайловскій, Чуп-
ровъ, Соболевскій, Кони и т. п. На самомъ дѣлѣ,
это не такъ. Тотъ либеральный «шестидесятникъ»,
которымъ создалось это лестное представленіе, къ
XX вѣку либо повымеръ, либо, усталый, отстранился
отъ жизни въ созерцательную бездѣйственность,
лишь слегка теоризирующую, да вчужѣ «будирую-
щую», со стороны. Вѣдь, даже кадеты уже не ше-
стидесятники. Консервированнаго въ старомъ ли-
беральномъ благовѣріи шестидесятника теперь,
собственно говоря, приходится искать уже пра-
вѣе — въ центрѣ, у октябристовъ. А шестидесят-
никовъ вообще, просто, возрастныхъ, сплошь и ря-
домъ еще гораздо правѣе, иногда даже и въ са-
мыхъ, что ни есть, «глубинахъ сатанинскихъ» ны-
нѣшней реакціи. Для XX вѣка уцѣлѣвшіе и дѣй-
ственные «шестидесятники» — это фонъ-Плеве,
Витте, Дурново, длинная вереница министровъ и
крупныхъ администраторовъ, Государственный Со-
вѣтъ, попечители и ректоры реакціонеры, Суворинъ,
Буренинъ, Глинка-Янчевскій и т. д.
Нѣтъ правила безъ исключенія, но можно при-
нять за правило, что старость шестидесятниковъ
дала чудовищный перевѣсъ направо. Въ этомъ от-
ношеніи удивительный примѣръ Плеве: смолоду
224
Свитъ И СИЛА.
университетскій товарищъ, пріятель и единомы-
шленникъ Чупрова, Соболевскаго, Посникова и др.
Не знаю, былъ ли оглашенъ фактъ, что онъ до
старости сохранилъ не только сантиментальную
привязанность къ воспоминаніямъ юности, но и на-
ивную увѣренность, будто онъ, въ существѣ, ни-
сколько не измѣнился. Въ качествѣ государствен-
ника, заключившаго убѣжденный союзъ съ прави-
тельствомъ, какъ единственною реальною силою
въ странѣ, онъ, молъ, отличался отъ сверстниковъ-
либераловъ лишь послѣдовательностью въ творче-
ствѣ и насажденіи закономѣрности. А они послѣ-
довательности этой, по политической своей близо-
рукости и предразсудкамъ, къ сожалѣнію, дескать,
лишены. Александръ Ивановичъ Чупровъ разска-
зывалъ мнѣ въ 1906 году въ Мюнхенѣ препочтитель-
ное и презамѣчательное письмо къ нему отъ фонъ-
Плеве именно на эту тему, полученное имъ въ
1903 году. Да и то, что съ наивностью, даже нѣ-
сколько превосходящею границы этого почтеннаго
качества, вспоминаетъ И. И. Янжулъ о своихъ сно-
шеніяхъ съ Плеве въ девяностыхъ годахъ, под-
тверждаетъ возможность такихъ чувствъ въ этомъ
«полудержавномъ властелинѣ» и — до весьма зна-
менательной степени — ихъ совершенную искрен-
ность.
Какое отношеніе имѣетъ это къ памяти Чехова?
А вотъ какое.
Каждое новое поколѣніе, входя въ историче-
скую дѣятельность, должно — почти неизбѣжнымъ
историческимъ закономъ — прежде всего выдви-
нуть изъ среды своей пророковъ, одаренныхъ выс-
шимъ даромъ «строить разрушеніемъ». Пророковъ
критическаго анализа, которые кладутъ идейную
Десятилѣтняя годовщина.
225
грань между отцами и дѣтьми и тѣмъ именно на-
мѣчаютъ переливъ изъ одного культурнаго поко-
лѣнія въ другое. Въ старыхъ поколѣніяхъ русской
интеллигенціи, по шестидесятые годы включитель-
но, роль эта принадлежала художественной литера-
турѣ только отчасти (Тургеневъ). Главнымъ бое-
вымъ центромъ является публицистическая критика
(Бѣлинскій, Добролюбовъ, Чернышевскій, Писа-
ревъ) и, какъ ея скорострѣльная пушка, сатира
(Гоголь, Салтыковъ). Но къ 80-мъ годамъ публи-
цистическая критика, силою естественнаго измора,
пришла въ упадокъ и потеряла авторитетъ. Мнѣ
скажутъ: а Михайловскій? Онъ, конечно, былъ
уже, но, если позволено будетъ такъ выразиться,
«еще не начинался»: его власть надъ умами вы-
росла много позднѣе (90-е годы) и на иной почвѣ.
Къ концу 70-хъ и даже, пожалуй, въ началѣ 80-хъ
годовъ Михайловскій — еще сила кружковая. Для
большой публики онъ только «ахъ, это тотъ, ко-
торый пишетъ о Спенсерѣ?». Да и, какъ ни ве-
лика и значительна была роль Михайловскаго въ
русской культурѣ, все же, удѣльнымъ вѣсомъ сво-
его дарованія онъ не Бѣлинскій или Добролюбовъ.
Замѣчательно умный обслуживатель и чуткій тол-
кователь эпохи, но не творецъ ея, не еросЬа-
тасЬепб, какъ говорятъ нѣмцы, не законополож-
никъ.
Итакъ, критика была въ упадкѣ. Сатирѣ былъ
прочно заткнутъ ротъ, и она не порождала новыхъ
силъ, допѣвая свои послѣднія могущественныя пѣс-
ни вѣщими устами старика, человѣка сороковыхъ
годовъ, — М. Е. Салтыкова ... Значеніе критиче-
скаго распредѣлителя эпохъ, такимъ образомъ,
возвратилось, точно въ пушкинскія времена, къ ху-
А. В. Амфитеатровъ. XXXV. 15
226
Свитъ и СИЛА.
дожественной литературѣ. И возвращеніе это, —
конечно, строго логическое, какъ всякій истори-
ческій поворотъ, — тогда совершилось какъ-то со-
всѣмъ неожиданно — будто невзначай.
Молодые писатели! Когда авторъ лѣтъ пятиде-
сяти съ небольшимъ ворчитъ на упадокъ современ-
ной литературы, — вѣрьте ему только до тѣхъ поръ,
пока онъ не начнетъ попрекать наши времена сво-'
ими и восклицать:
— Мы еще застали Тургенева, Достоевскаго,
Салтыкова, Островскаго, изъ насъ вышли Коро-
ленко, Надсонъ, Гаршинъ, — а вы кого дали, а у
васъ и изъ васъ — кто?
Потому что это мы, восьмидесятники, выучи-
лись пѣть такую «ретроспективную» пѣсню, со сла-
вою святымъ кумирамъ, только подъ старость.
Юность же наша шла подъ аккомпанементъ весьма
дружнаго воя именно объ упадкѣ тогдашней лите-
ратуры, и святые кумиры воемъ этимъ подвергались
самой безцеремонной критикѣ—«какъ разъ въ тѣхъ
своихъ свѣтахъ и лучахъ, которые донесли ихъ свя-
тыми до нынѣшняго поколѣнія...
Я позволю себѣ напомнить здѣсь небольшой мо-
нологъ юнаго литератора Брагина въ моихъ «Вось-
мидесятникахъ», потому что онъ почти фотографи-
ченъ и можетъ служить показательнымъ докумен-
томъ для литературнаго настроенія эпохи, когда на-
чиналъ Чеховъ. Полагаю, что излишне говорить,
что Брагинъ, какъ фигура романа, не имѣетъ съ
Чеховымъ ничего общаго. Но отношеніе къ выми-
равшему прошлому было общее. Оно требовало
«дѣла въ словѣ», «правды жизни»: «пусть раздают-
ся только такія слова, которыя, сами по себѣ, бу-
дутъ живымъ дѣломъ». Эта формула создавала гро-
Десятилѣтняя годовщина.
227
мадное уваженіе къ Салтыкову — собственно го-
воря, единственной литературной силѣ эпохи, ко-
торая признавалась необходимою и незамѣнимою.
Но, нъ то же время, его выдѣляли изъ художествен-
ной литературы на обособленное мѣсто «великаго
отрицателя» и совершенно не ожидали отъ него по-
ложительнаго строительства. Всѣ это инстинктомъ
брали, что строить — не салтыковское дѣло. Строи-
тельства же, однако, чаяли жарко и были увѣрены,
что, вотъ, не сегодня-завтра придетъ онъ, еще не-
вѣдомый избранникъ, и предложитъ обществу же-
лаемые «устои». Это было въ то время любимое
слово, поплывшее по обществу съ легкой руки Зла-
товратскаго. Существовалъ одно время даже еже-
мѣсячный журналъ «Устои», имѣвшій успѣхъ, но
скоро задушенный цензурою. Итакъ — нужны были
«устои», общество ждало устоевъ, ждало новаго ли-
тературнаго мессію, который предложитъ ему
устои...
— Старики на это уже не способны, — гово-
ритъ въ моемъ романѣ Брагинъ. — Они слишкомъ
художники. Ихъ заѣлъ «хорошій вкусъ», Я не по-
клонникъ писаревщины: это вѣяніе уже отошлю въ
вѣчность, вмѣстѣ съ лохматыми семинаристами въ
синихъ очкахъ и стрижеными дѣвицами правовѣр-
наго нигилизма. Но и художество слова спѣло свою
пѣсню. Будущее не за нимъ. Изъ стариковъ, кто
поумнѣе, сами сознаютъ свое безсиліе и слагаютъ
оружіе. Гончаровъ замолкъ послѣ «Обрыва». Тур-
геневъ провалился съ «Новью» и, съ испуга, на-
чалъ лепетать, какъ впавшій въ дѣтство... Ка-
кіе-то миѳы, побасенки, легенды ... Островскій
исписался до жалости. О графѣ Львѣ Толстомъ я
знаю навѣрное, что онъ бросилъ перо, отказался
15*
228
Свътъ И СИЛА.
отъ художественнаго творчества навсегда... Онъ
учился по-гречески, чтобы читать Евангеліе въ ори-
гиналѣ, и цѣлуется съ какими-то сектантами... Да.
Сумерки боговъ. Но такъ и должно быть, потому
что не боги теперь нужны.
Молодая дѣвушка, съ которою этотъ смѣлый
господинъ собесѣдуетъ, возражаетъ ему:
— Боги уйдутъ, а кто имъ на смѣну?
— Люди, — сказалъ Георгій Николаевичъ, и въ
тонѣ его голоса, до сихъ поръ слегка недовольномъ,
послышались сильныя, горделивыя ноты.
— Людей широкой искренности, сознающіе са-
михъ себя, не имѣющіе идоловъ и не желающіе быть
идолами.
Меня часто спрашиваютъ, кого я имѣлъ въ виду,
когда писалъ фигуру Брагина. То-то вотъ и есть,
что никого, — не портретъ писалъ, а общій жанръ.
Всѣ молодые литераторы того времени, за немно-
гими строгими исключеніями въ родѣ непогрѣшимаго
Королеика, кипѣли подобными мыслями. До такой
степени всѣ, что вотъ впослѣдствіи оказалось
изъ переписки, что рѣзче, чѣмъ кто-либо иной, вы-
рагжалъ ихъ именно Антонъ Павловичъ, хотя ужъ
онъ-то на Брагина былъ совсѣмъ не похожъ ни съ
которой стороны.
«Я ненавижу ложь и насиліе во всѣхъ ихъ ви-
дахъ, и мнѣ одинаково противны какъ секретари
консисторіи, такъ и Нотовичъ съ Градовскимъ. Фа-
рисейство, тупоуміе и произволъ царятъ не въ од-
нихъ только купеческихъ домахъ и кутузкахъ; я
вижу ихъ въ наукѣ, въ литературѣ, среди молодежи.
Потому я одинаково и не питаю особаго пристрастія
ни къ жандармамъ, ни къ мясникамъ, ни къ уче-
нымъ, ни къ писателямъ, ни къ молодежи. Фирму
Десятилѣтняя годовщина.
229
и ярлыкъ я считаю предразсудкомъ. Мое святая свя-
тыхъ — это человѣческое дѣло, здоровье, умъ, та-
лантъ, вдохновеніе, любовь и абсолютнѣйшая сво-
бода — свобода отъ силы и лжи, въ чемъ бы послѣд-
нія двѣ ни выражались. Вотъ программа, которой я
держался бы, если бы былъ большимъ художни-
комъ». (Чеховъ въ 1887 году.)
Это стояло столбомъ въ воздухѣ. Все равно,
какъ у Эртеля въ перепискѣ (1909) я нашелъ ту
самую типическую игру словами «идеалъ» и «идолъ»,
которою въ моихъ «Восьмидесятникахъ», написан-
ныхъ за семь лѣтъ до обнародованія этой перепи-
ски, Антонъ Арсеньевъ дразнитъ Брагина.
Въ извѣстныхъ воспоминаніяхъ г. Ежова, напра-
вленныхъ къ приниженію Чехова и какъ писателя,
и какъ человѣка, есть жалоба на то, что «онъ (Че-
ховъ) постепенно отодвинулъ отъ себя всѣ автори-
теты, сталъ въ роль строгаго критика даже къ боль-
шимъ писателямъ.
— «Прочиталъ я немного «Фрегатъ Палладу»,—
говорилъ онъ одному знакомому: — скучная шту-
ка!.. я бросилъ, не дочитавъ и первой части.
«Другому знакомому, на замѣчаніе, что онъ
оспариваетъ взглядъ Толстого, Чеховъ не безъ
надменности возразилъ:
— «Что мнѣ вашъ Толстой?!»
Жалоба наивна. Почему, — я много писалъ въ
другомъ мѣстѣ (см. мои «Славные мертвецы»). Но
въ фактѣ я не сомнѣваюсь. Онъ и могъ быть, и,
можетъ быть, былъ. И Чеховъ былъ въ немъ кру-
гомъ правъ. Потому что и Толстой былъ для него
человѣкомъ чуждаго и, слѣдовательно, не убѣди-
тельнаго міровоззрѣнія, и надъ Гончаровымъ, съ
его паруснымъ «Фрегатомъ Паллада», мы, восьми-
230
Свѣтъ и сила.
десятники, дѣйствительно, зѣвали уже во весь ротъ,
и не думаю, чтобы это классическое сочиненіе мно-
гими было дочитано до конца.
Восьмидесятники вошли въ жизнь, когда великіе
синтезы 40-хъ и 60-хъ годовъ были или разбиты
и изжиты, либо жестоко испошлены. Какъ отри-
цательно и предубѣжденно, — по тогдашнему,
справедливо отрицательно и справедливо предубѣ-
жденно, — относились мы тогда къ синтезамъ
прошлаго, лучше всего засвидѣтельствуютъ чехов-
скія письма къ И. И. Орлову — объ интел-
лигенціи, къ Плещееву — о либерализмѣ, къ
Щеглову — о солидарности и о Рачинскомъ. Наша
юность прошла въ кошмарѣ тяжкихъ отвращеній,
непрерывно вырабатываемыхъ безпощаднымъ ана-
лизомъ, унаслѣдованнымъ, какъ научный методъ,
отъ шестидесятыхъ годовъ, но обостреннымъ и
усовершенствованнымъ въ такихъ размѣрахъ, до
такой тонкой мелочности, что нигилистамъ шести-
десятыхъ годовъ и во снѣ не снилось. Базаровъ и
Писаревъ, сравнительно съ людьми 80-хъ годовъ,
окажутся, конечно, широкими синтетиками (какъ
бы странно ни звучалъ здѣсь парадоксъ этотъ) —
уже потому, что у нихъ была религія извѣстныхъ
научныхъ системъ и соціальныхъ принциповъ. Ея
мы почти уже не застали, потому что она частью
была приглушена, частью выдохлась, частью раз-
сѣялась въ сектахъ, частью укрѣпилась въ своего
рода «господствующей церкви», угрюмо нетерпи-
мой и цензорски враждебной ко всякой свободной
мысли, внѣ ея катехизиса.
И такъ скучно и тяжко было въ этой «господ-
ствующей церкви», что когда Суворинъ съ Бурени-
нымъ основали «Новое Время», успѣхъ его и въ пу-
Десятилѣтняя годовщина.
231
бликѣ, и въ подборѣ сотрудниковъ на три четверти
можно объяснить тѣмъ, что рядомъ съ «господствую-
щей церковью» появилась покладистая часовня, гдѣ—
молись, какъ хочешь и знаешь, только звучало бы
ярко и талантливо. «Новое Время» вырощено не
субсидіями, которыхъ Суворинъ никогда не полу-
чалъ, и не большими капиталами, которыхъ онъ
въ тѣ годы еще не имѣлъ, — но почти исключи-
чительно — съ одной стороны глубокою антипа-
тіей общества къ «Московскимъ Вѣдомостямъ»,
съ другой, сушью и скукою «Русскихъ Вѣдомостей»
и бездарностью «Новостей». Уму самостоятель-
ному и независимому некуда было дѣваться: на-
право — вонючее болото катковщины, налѣво —
зеленая скука либеральныхъ доктринеровъ-ше-
стидесятниковъ. Для начинающаго писателя ли-
беральная пресса того времени была настоя-
щимъ Прокрустовымъ ложемъ, на которое воз-
лечь невозможно было, не претерпѣвъ ранѣе
нѣкотораго членовредительства. Это было убѣ-
жденное и предумышленное царство золотой сере-
дины, созданное, однако, далеко не серединными
людьми, которое поставило для своихъ дѣятелей
мѣрку, точно для рекрутовъ въ воинскомъ присут-
стьі!. Десятки очень талантливыхъ людей, оказав-
шихся выше мѣрки, либо покорно пригибали свои
голоіы ниже ея уровня (Маминъ), либо боЛьно уши-
бались объ нее. Ушибы эти запугали молодежь
настолько, что, напримѣръ, снести свою рукопись
въ редакцію «Русскихъ Вѣдомостей» считалось весьма
смѣлой претензіей. Не по боязни художественнаго
суда, а именно потому, что — мало ли что ты тамъ
написалъ, а скажи-ка намъ: откуда еси и како вѣ-
руеши? Можетъ быть, это было и предубѣжденіе,
232
Свътъ И СИЛА.
но родилось же оно откуда-нибудь. Чеховъ тамъ
обжегся и не любилъ о томъ вспоминать. Два раз-
сказа, впослѣдствіи вошедшіе въ «Сумерки», были
ему возвращены изъ «Русскихъ Вѣдомостей» —
врядъ ли по недовольству ихъ литературными
недостатками, а просто потому, что Чеховъ не
скрылъ въ себѣ легкомысленнаго сотрудника
«Будильника» и «Осколковъ». Я, когда въ
1884 году «Русскія Вѣдомости» напечатали мою
«Алимовскую кровь», ей Богу, ходилъ по Москвѣ,
увѣренный, что на меня каждый встрѣчный
прохожій смотритъ: вотъ идетъ счастливецъ,
котораго печатаютъ ъъ «Русскихъ Вѣдомо-
стяхъ»! И, такъ какъ вѣровали мы въ шестиде-
сятный катехизисъ плохо, а экзаменоваться, по мо-
лодому самолюбію и своеволію, рѣдко кто имѣлъ
большую охоту, то весьма скоро либеральное мюре
осталось безъ прилива молодыхъ силъ, а между по-
слѣдними началъ развиваться къ нему даже нѣко-
торый глухой антагонизмъ. Истекалъ онъ отнюдь
не изъ какихъ-либо реакціонныхъ вѣяній, дышав-
шихъ на молодежь: я не помню въ тогдашней мо-
лодежи реакціонеровъ даже изъ числа катковскихъ
лицеистовъ. Это поколѣніе потомъ испакостилось.
А просто, какъ опять-таки мой Брагинъ говоритъ:
— Конечно, я считаюсь въ либеральномъ ла-
герѣ ... и очень горжусь честью, право!.. Но —
между нами будь сказано: лагерь, партія... пре-
тятъ ... эти кодексы! .. Таланту въ нихъ тѣсно!..
Знаете ли, я диссидентъ по натурѣ: чрезмѣрное пра-
вовѣріе меня бѣситъ и вызываетъ на протестъ!..
такъ и подмываетъ возстать противъ всѣхъ скри-
жалей и заповѣдей!
Собесѣдница возражаетъ ему:
Десятилѣтняя годовщина.
233
— Но какъ же безъ скрижалей? Вѣдь, запо-
вѣди — это принципъ?
А онъ сердито отвѣчаетъ:
— Ахъ! Вотъ слово, которымъ въ Россіи зло-
употребляютъ, какъ масломъ въ кашу: вали боль-
ше, авось, не испортишь... Принципы растутъ вмѣ-
стѣ съ культурою и проявляются человѣкомъ вовсе
не потому, что онъ приметъ на себя кличку либе-
рала или консерватора, а потому, что, если онъ куль-
туренъ, они живутъ въ его умѣ и сердцѣ, почти
какъ прирожденныя идеи, и, какъ подсказываютъ
ему умъ іи сердце, такъ и долженъ онъ направлять
свою дѣятельность... Да... Искренность мысли,
искренность слова, искренность дѣла... Никакого
лицемѣрія... Никакихъ оковъ на мысль... По-
вѣрьте імнѣ: предъ вами одинъ изъ самыхъ свободо-
мыслящихъ людей въ Россіи, — я слыву краснымъ,
стою на дурномъ счету у правительства.... Но —
вообразите себѣ невообразимое: въ лагерѣ Каткова
случайно или по ошибкѣ поддерживаютъ какую-ли-
бо, согласную съ моими взглядами, мѣру. Неужели
мнѣ не воспользоваться, пренебречь этою поддерж-
кою только потому, что она — изъ лагеря Кат-
кова, а имя Каткова зачеркнуто для либераловъ
кодексомъ партіи густо-нагусто и самыми крас-
ными чернилами?!
И — все это, по совокупности, резюмировалось
обобщающимъ признаніемъ:
— Шестидесятые годы — прекрасная истори-
ческая эпоха, но, вѣдь, у насъ сейчасъ стоятъ уже
восьмидесятые, — двадцать лѣтъ разницы ... И не-
ужели мы н.і на шагъ не ушли впередъ, ни на Іоту
не поумнѣли послѣ той эры? Я снимаю шляпу предъ
заслугами шестидесятниковъ, съ почтеніемъ и лю-
234
Свътъ и сила.
бопытствомъ изучаю ихъ политическій и нрав-
ственный кодексъ, <но — моя личная свобода, мое
«я»—мое внутреннее великое «я», то-есть отъ себя
выработанное убѣжденіе, — дороже мнѣ всѣхъ ко-
дексовъ въ мірѣ... Такъ что — не зовите меня
либераломъ. Я сотрудничаю въ либеральныхъ орга-
нахъ и дружу съ либеральными группами, но я не
считаю себя либераломъ ... Нѣтъ, нѣтъ, я слиш-
комъ индивидуалистъ!
Молодость, доведшая до этихъ точекъ зрѣнія,
нуждалась въ каналѣ, который, въ обходъ педан-
тическихъ и деспотическихъ либеральныхъ остро-
вовъ, излилъ бы избытокъ силъ ея въ русское море.
«Новое Время» умѣло предложить такой каналъ.
Такимъ образомъ, въ руслѣ его очутились очень
значительныя и никакъ не реакціонныя, даже не
охранительныя силы, въ родѣ Ясинскаго, Гнѣдича,
Тихонова, и уже ярко передовыя, въ родѣ Альбова,
Баранцевича и Потапенка. Очутился и Антонъ Па-
вловичъ Чеховъ.
Мнѣ уже не разъ приходилось говорить о темъ,
что для этого появленія ему отнюдь не требовалось
какой-либо эволюціи вправо. «Новое Время» вось-
мидесятыхъ годовъ нисколько не походило і:а «Но-
вое Время» XX вѣка. Тогда его никакъ нельзя было
назвать правою газетою. На столбцахъ сго часто
можно было встрѣтить проповѣди, гораздо бэлѣе
радикальныя, чѣмъ въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ», и
высказанныя съ такою [ѣдкостью, отъ едіогэ на-
мека на которую бѣдный О. К. Нотовичъ, сверхъ-
цензоръ собственной газеты, упалъ бы въ обморокъ.
Отъ газетъ лѣвыхъ тогдашнее «Новое Время» от-
дѣляла только волна начавшаго входить въ моду и
силу націонализма и — временами — чрезмѣрное
Десятилѣтняя годовщина.
235
усердіе въ монархической лирикѣ. Въ обществен-
ныхъ вопросахъ позиція газеты была безусловно
демократическая. И, напримѣръ, по вопросамъ са-
моуправленія, народнаго образованія, суда, народ-
наго продовольствія и гигіены, по женскому во-
просу, можно было — повторяю — говорить съ
«краснотою», которой не могла позволить себѣ
признанно либеральная печать. Всѣ эти вольности
газеты искупались предъ начальствомъ тѣми ея ка-
чествами, за которыя Салтыковъ далъ ей кличку
«Чего изволите?». Но эти искупленія не касались
ея сотрудниковъ по художественной литературѣ, и
отъ нихъ къ этой части газеты приспособленія от-
нюдь не требовалось. Что же касается кличекъ, то,
вѣдь, не болѣе отрадны и тѣ, которыми великій
сатирикъ сыпалъ налѣво, окрестігвъ «Голосъ» —
«Старѣйшею Россійскою Пѣнкоснимательницею»,
«Русскія Вѣдомости» — «Пригорюнившись сидѣла».
А о «Новостяхъ» онъ выражался, что, когда ему
приносятъ номеръ этой газеты, то ему чудится,
будто въ комнату вошелъ дуракъ.
Чеховъ не могъ миновать «Новаго Времени»,
потому что «Новое Время» было типично для вось-
мидесятыхъ годовъ, и типъ тянулъ къ себѣ выдѣ-
ляемыя эпохою разновидности. Чеховъ не могъ
сойтись съ либеральною Москвою прежде, чѣмъ
она изъ шестидесятной не переродилась въ семи-
десятную и, въ лицѣ хотя бы Гольцева или Влади-
мира Немировича-Данченка, не приблизилась къ
восьмидесятому типу. Все къ лучшему въ этомъ
лучшемъ изъ міровъ. Если бы Чеховъ не прошелъ
своего нововременскаго стажа, онъ не былъ бы ти-
пическимъ «восьмидесятникомъ». А если бы онъ
не явилъ себя типическимъ «восьмидесятникомъ»,
236
Свѣтъ и сила.
то не исполнилъ бы той литературной миссіи, ко-
торую возложила на него русская эволюція: похо-
ронить шестидесятые годы, выродившіеся въ тормо-
зящую прогрессъ обывательщину, и разрушеніемъ
ихъ расчистить мѣсто для созиданій новаго, уже
надвигавшагося могучими предчувствіями, вѣка.
Для того, чтобы пришелъ новый пролетарскій ро-
мантизмъ Максима Горькаго, надо было, чтобы
атомистическій реализмъ Чехова добилъ старый
дворянскій романтизмъ «лишнихъ людей» и ли-
шилъ авторитета тенденціозно публицистическое
художество шестидесятыхъ годовъ. Извѣстно, что
онъ самъ сливалъ себя съ «восьмидесятыми го-
дами»: *
— «Всѣхъ насъ будутъ звать не Чеховъ, не Т.,
не К., не Ш., не Б., а «восьмидесятые годы» или
«конецъ XIX столѣтія».
Творя свою работу восьмидесятника-разруши-
теля, онъ не могъ быть ни либераломъ, ни ретро-
градомъ. Онъ прошелъ общество, какъ ангелъ
смерти, не имѣющій права карать или миловать по
симпатіи или антипатіи: его дѣло только убирать
съ земли отжившее, чтобы прахъ его удобрилъ
почву для молодыхъ ростковъ. Упразднитель от-
жившаго поколѣнія, меланхолическій продолжа-
тель саркастическаго Салтыкова, оказавшаго ту же
услугу людямъ сороковыхъ годовъ, Чеховъ гаситъ
шестидесятныя свѣчи безъ различія, красныя онѣ
или бѣлыя. Гаситъ просто потому, что онѣ дого-
рѣли и уже не свѣтятъ, а чадятъ, не грѣютъ, а
коптятъ. Одинаково гаситъ Львова въ «Ивановѣ»,
и самого Иванова, и какую-нибудь стародворян-
скую «Жабу», — гаситъ профессора Серебрякова
и профессора «Скучной исторіи», и графа Шабель-
Десятилѣтняя годовщина.
237
скаго... Въ особенности пьесы его — сплошное
кладбище шестидесятыхъ годовъ... И — въ за-
вершеніе этихъ систематическихъ, безпощадныхъ
похоронъ стараго вѣка — наконецъ, вырубилъ онъ
и послѣдній пріютъ старой дворянской культуры и
эстетики, пошатнувшійся въ шестидесятыхъ го-
дахъ, «Вишневый садъ». И, подъ звукъ лопахин-
скаго топора, самъ навѣки закрылъ грустно-ирони-
ческіе глаза свои и умеръ... Умеръ, какъ чело-
вѣкъ, свершившій задачу, ради которой пришелъ
онъ въ міръ:
— Я разрушилъ старое и расчистилъ площадь
его отъ обломковъ ...
Здравствуй, племя молодое, незнакомое!..
Вотъ тебѣ: строй! ..
Строители пришли неважные, строили плохо и
ничего не выстроили...
Но это уже не Чехова вина...
Объ Антонѣ Чеховѣ.
II Я\ивегъ, живетъ твоя душа,
Какъ луна, свЬтла и хороша,
Въ каждой скорби-грусти на Руси,
Гдѣ ни глянь, кого ни вопроси...
*♦*
Тегта ез, іеггат ез, іеггат іегіз»
іегга егіз еі іп іеггат геѵегіегіз.
Чѣмъ дальше отъ смерти Чехова, тѣмъ больше
открывается мнѣ тайна, почему онъ становится все
дороже и дороже намъ, пожилымъ людямъ, почему
изъ насъ начали любить его даже тѣ, кто былъ къ
нему совершенно равнодушенъ при жизни (и даже
кое-кто — враждебенъ!), почему съ такимъ глу-
238
Свѣтъ іі сила.
бокимъ, уже не только психологическимъ, но и
историческимъ, интересомъ начала вглядываться въ
него новая молодежь — наши дѣти. Имъ — безъ
Чехова — не понять отцовъ, намъ — безъ Чехова —
не понять, не освѣтить, не простить своего времени...
Люблю въ тебѣ я прошлое страданье
И молодость погибшую мою!. .
Десять лѣтъ Чеховъ лежитъ въ могилѣ, а чув-
ство утраты живетъ... Что потерь за это время
пережито! И, однако, всѣ онѣ не заслонили ту одну.
Каждая горька сама по себѣ, а та глядитъ изъ-за
нихъ, какъ черный фонъ, точно съ нея-то вотъ
именно все и началось... Десять лѣтъ, а чув-
ство — все то же. Оно давно потеряло свою остро-
ту, болѣзненность первыхъ дней, стало хрониче-
скимъ. Но — какъ рѣдки дни, когда оно о себѣ
не напоминаетъ! И, утративъ жгучую остроту,
оно выросло вширь и вглубь, оно вошло въ плоть
и кровь, сдѣлалось огромною привычкою жизни,
второю налу рою ... Въ 1914 году — десять лѣтъ
спустя — я, съ еще большею правдою, съ еще ббль-
иГею сознательностью убѣжденія, повторяю тотъ
вопль души, который непосредственно вырвался у
меня, когда телеграмма сообщила мнѣ смерть Че-
хова:
— Я не зналъ, какъ я тебя любилъ!..
Думаю, что, говоря объ этихъ субъективныхъ
переживаніяхъ, я выражаю не одни свои личныя
чувства... Много, много людей встрѣчалъ я и
встрѣчаю, которые признавались и признаются,
даже съ самоудивленіемъ какимъ-то, въ этомъ
странномъ явленіи — ростѣ посмертной любви къ
Антону Чехову ...
Десятилѣтняя годовщина.
239
И, въ то время, какъ у насъ на Руси всѣ вели-
кія могилы, пропорціонально отдаленію времени,
умаляются и низятся, могила Чехова все растетъ
и растетъ. Никогда не останется она безъ пили-
гримовъ, цвѣтовъ и благоговѣйной скорби ...
Мнѣ трудно сказать о Чеховѣ что-либо новое.
Вѣдь, за десять лѣтъ, истекшихъ со дня смерти
Антона Павловича, я писалъ о немъ очень много,
хотя и очень отрывочно, и теперь, конечно, могу
только сжато повторяться: вѣдь, покойники не мѣ-
няются. 233 страницы, связанныя съ священнымъ
именемъ Антона Павловича въ книгѣ моей «Слав-
ные мертвецы», заслужили мнѣ въ публикѣ и нѣ-
которыхъ критическихъ отзывахъ репутацію че-
ловѣка, фанатически поклоняющагося памяти Че-
хова, чеховца раг ехсеііепсе. Это не совсѣмъ вѣр-
но или — лучше сказать — не совсѣмъ точно.
Если мнѣ, на вѣку своемъ, приходилось горячо
вступаться за память Чехова, когда на нее дѣлались
неправыя нападки, изъ лагеря ли россійскихъ реак-
ціонеровъ, изъ лагеря ли индивидуалистовъ и спи-
ритуалистовъ, то, въ равной мѣрѣ, случалось мнѣ
и протестовать противъ неразумнаго и слѣпого
обожествленія Чехова, восхищенія всѣмъ, что въ
Чеховѣ было — безъ разбора — хорошаго и дур-
ного, противъ попытокъ создать канонъ чеховской
непогрѣшимости. Изъ человѣкообразныхъ — не
грѣшатъ только статуи на монументахъ. Ну, а Че-
ховъ — менѣе всего статуя. Онъ всегда былъ, есть
и будетъ человѣкъ, — «человѣчиссимусъ»! .. И въ
этомъ-то именно его великое значеніе, смыслъ и
корень его вліянія. Великихъ писателей много бы-
ло на Руси. Бывали величины, стихійно-ббльшія
Чехова, сотворившія такія громадныя дѣла, что свя-
240
Свѣтъ и сила.
щенный ужасъ беретъ, когда на нихъ оглянешься.
Но ни съ кѣмъ, рѣшительно ни съ кѣмъ, — кромѣ
Пушкина, — русскій человѣкъ не чувствовалъ себя
настолько своимъ, попросту интимнымъ, съ глазу
на глазъ, другомъ вровняхъ, безстрашно и откро-
венно совѣтующимся о дѣлахъ и мысляхъ жизниш-
ки своей. Какъ у Пушкина, была у Чехова боль-
шая внутренняя цѣльность творчества и жизни, —
и была она насквозь, до послѣдней, малой и глубо-
кой, черточки, русская ... Никто не писалъ та-
кихъ хорошихъ и простыхъ писемъ, какъ оба
они — Пушкинъ и Чеховъ. Никто не былъ такъ
простъ, ясенъ, полонъ юмора въ житейскомъ оби-
ходѣ ... И ни о комъ другомъ не думаешь съ та-
кою любовью, съ такою грустью за нихъ, съ та-
кою радостью за то, что они — наши, съ такою
обидою на соціально-политическія безвременья,
погубившія ихъ, съ такою вѣрою и надеждою въ
народъ, ихъ породившій.
Мы знаемъ много мыслей Чехова. А я все-таки
думаю, что онъ успѣлъ бросить намъ лишь кру-
пицы своей бездонной души, — снялъ лишь верх-
ній слой зерна изъ богатаго закрома. Въ этомъ
человѣкѣ, помимо всего, что онъ явно творилъ,
всегда тлѣла особенная, внутренняя работа, таин-
ственно, — можетъ быть, даже не всегда созна-
тельно для него самого, — подготовлявшая его бу-
дущія откровенія. И владѣла имъ эта пожирающая
сила мучительно и властно, и затаилъ онъ въ себѣ
власть ея, чтобы не остаться непонятнымъ и стран-
нымъ, даже передъ самыми благожелательными, —
больше: даже передъ самыми близкими и родными
людьми. Мнѣ извѣстны случаи, когда инымъ по-
верхностно-умнымъ охотникамъ поговорить съ зна-
Десятилѣтняя годовщина.
241
менитостыо и даже спеціалистамъ по этой части
Чеховъ не только не нравился, но даже казался...
глупымъ! Покойный Курепинъ, обожавшій дарова-
ніе Чехова и едва ли не первый благословившій его
въ печать, такъ и умеръ въ убѣжденіи, что Чеховъ—
огромный талантъ, но «плохая голова», да еще и
скрытная, черствая натура. А, между тѣмъ, были
уже написаны и «Скучная исторія», и «Дуэль», и
«Степь»!...
Еще въ первомъ своемъ некрологѣ Антона Па-
вловича случилось мнѣ указать, что многіе, каза-
лось бы, совсѣмъ не глупые и довольно чуткіе
люди, которымъ было несчастье познакомиться съ
Антономъ Павловичемъ въ періодъ молчальниче-
ства, когда изъ него каждое слово хоть клещами
тяни, — выносили изъ свиданій съ нимъ впечатлѣ-
нія весьма недоумѣлыя, и неоднократно въ девяно-
стыхъ годахъ приходилось слышать даже такое,
напримѣръ, милое разсужденіе:
— Умъ и дарованіе совсѣмъ не одно и то же...
Вотъ, напримѣръ, Чеховъ. Талантъ, а глупъ. По-
жалуйста, не защищайте! Я лично съ нимъ зна-
кома и два раза обѣдала съ нимъ въ Ялтѣ. Оба
раза онъ глубокомысленно промолчалъ три часа,
не улыбнувшись, отвѣчалъ «да» и «нѣтъ», уклонялся
отъ интереснѣйшихъ вопросовъ, и единственная
самостоятельная фраза, которую мы отъ него слы-
шали: — «Если можно, то я попросилъ бы не кофе,
но чаю ...».
Это изъ подлиннаго разговора съ женщиною,
повторяю, далеко не глупою, развитою, причаст-
ною къ литературѣ. Да что — частные случаи!
Замкнутость Антона Павловича сдѣлала то, что о
немъ установился почти общій предразсудокъ,
А. В. Амфитеатровъ. XXXV. 16
242
Свътъ И СИЛА.
будто онъ былъ человѣкъ безразличный въ полити-
ческомъ и соціальномъ отношеніи, — «безъ образа
мыслей». Это — Чеховъ-то! Лишь на пятомъ
году послѣ смерти нѣкоторыя воспоминанія (напри-
мѣръ, Елпатьевскаго) и переписка разрушили эту
неумную догадку крикливаго россійскаго легкомыс-
лія, для котораго политичны только громкіе шумы
пустыхъ бочекъ.
Глубоко интимный человѣкъ былъ Антонъ Па-
вловичъ. Медленно и осторожно допускалъ онъ
ближняго своего въ святыню своего генія. Вотъ
ужъ въ чью душу никакъ нельзя было, что назы-
вается, влѣзть въ калошахъ.
Надо было полюбить его и повѣрить ему. То-
гда сфинксъ открывался вамъ, краснорѣчивый уже
въ молчаніи своемъ, не нуждаясь пояснять себя
многими словами. И росъ громадою, пока не за-
слонялъ собою весь вашъ умственный горизонтъ.
И тогда, въ священномъ трепетѣ, вы понимали,
проникаясь имъ во всемъ существѣ своемъ, что
предъ вами — человѣкъ великій.
Чеховъ сейчасъ — всероссійскій кумиръ, куль-
турныя мощи для разносторонней и разнообразной
интеллигенціи. И каждой изъ группъ послѣдней
очень хочется перенести чтимаго угодника въ свой
приходъ, а, для удачи въ этомъ предпріятіи, однѣ
черты въ его біографіи позамазать, другія раздуть
и выставить на первый планъ.
Подошелъ къ Чехову человѣкъ справа — обче-
крыжилъ, чтобы повернуть Чехова на свой сол-
тыкъ, переписку его, изображая Чехова врагомъ
интеллигенціи и либераловъ шестидесятной школы.
Подошелъ пріятель слѣва — ужаснулся, что Че-
ховъ находилъ маленькихъ птенцовъ «соловейчи-
Десятилѣтняя годовщина.
243
ковъ» похожими на голенькихъ «жиденятъ», и, не
долго думая, выкралъ ихъ изъ чеховскаго гнѣзда.
Мистики сорвались на чеховскомъ матеріализмѣ,
ясномъ, какъ день, и точномъ, какъ таблица умно-
женія. Однако, бывали передержки съ попытками
пристегнуть его даже и къ этой упряжкѣ, хотя бы
пассивно, въ качествѣ «отчаяннаго», какъ поучи-
тельную жертву рокового пессимизма, наказую-
щаго невѣріе. Иные фанатики позитивизма точно
такъ же конфузятся эстетическихъ наклонностей
Чехова, въ особенности его религіознаго эсте-
тизма, и замалчиваютъ, либо лишь мелькомъ ри-
суютъ, какъ чудачество, его наблюдательное
вниманіе къ церковной службѣ, которую онъ
превосходно зналъ, къ мистическому экстазу
и т. п.
Живому Чехову, съ его строго научнымъ міро-
созерцаніемъ, съ его точною аналитическою мыслью,
ничто не могло быть противнѣе такой роли —
явленнаго приходскаго патрона. Всю жизнь от-
талкивалъ онъ отъ себя зачисленіе по партіи, санъ
приходскаго попа въ томъ ли, въ другомъ ли толкѣ.
И, во имя мертваго и ради живыхъ, надо выручать
Чехова изъ подобныхъ притязаній, и благо тому
изъ живыхъ друзей его, кому дано будетъ и кто
сможетъ тѣмъ заняться. Это цѣль, достойная не
только кружка, устроеннаго по дружескому согла-
шенію, но и цѣлой литературной комиссіи. Че-
ховъ, — это гигантское чудотворное зеркало рус-
ской обывательщины, — нуженъ Россіи, какъ Че-
ховъ. Превращать Чехова въ полый идолъ, изъ
котораго, какъ въ баснѣ Крылова, сегодня погово-
ритъ одинъ жрецъ, завтра другой, — преступно со
стороны жрецовъ, для внимающихъ жрецамъ *—
16*
244
Свѣтъ и сила.
обманно и вредно, а для памяти Чехова — унизи-
тельно.
Право, только смерть Чехова открыла мнѣ,
какъ, вѣроятно, и многимъ изъ нашего поколѣнія,
до какой степени онъ былъ всѣмъ намъ дорогъ и
до какой степени мы, сами не подозрѣвая, были съ
нимъ слиты единствомъ матеріалистическаго міро-
воззрѣнія — кто по сознанію, кто по инстинкту,
кто по ученичеству. Изъ всѣхъ писателей, уче-
ныхъ, яркихъ и знаменитыхъ свѣточей интелли-
генціи, которыхъ мнѣ случалось знавать въ жизни
своей, я не могу вспомнить ума, менѣе мистиче-
скаго, менѣе нуждавшагося въ религіи, болѣе
стройнаго и послѣдовательнаго въ наблюдатель-
номъ и комбинирующемъ матеріализмѣ, чѣмъ по-
койный Антонъ Павловичъ Чеховъ. Онъ былъ не
то, что атеистъ, либо блестящій ІіЬге-репзеиг въ
родѣ Анатоля Франса. Нѣтъ, онъ, подобно Кювье,
могъ бы воскликнуть о себѣ: «Богъ? Религія? Вотъ
гипотезы, въ которыхъ я никогда не встрѣчалъ на-
добности!» Воспитанный положительною наукою,
врачъ и естествовѣдъ, Антонъ Павловичъ, одинъ
изъ величайшихъ аналитиковъ всемірной литера-
туры, не признавалъ рѣшительно никакихъ метафи-
зическихъ апріорностей. Сталкиваясь съ ними въ
реальной жизни или въ сюжетѣ серьезнаго раз-
сказа, онъ не умѣлъ относиться къ нимъ иначе,
какъ къ нервной болѣзни, которой необходимы са-
мый тщательный діагнозъ и пользованіе («Черный
монахъ», «Палата № 6», «Перекати Поле», «Пере-
возъ»). Шутки его на эти темы безчисленны и —
очень важное обстоятельство, — онѣ никогда не
сатирическія, а только юмористическія. Въ обла-
сти всякой мистики, сверхчувственности, сверхъ-
Десятилѣтняя годовщина.
245
естественнаго и т. п. Чеховъ держалъ себя, какъ
въ лѣчебницѣ для тихихъ помѣшанныхъ, которыхъ
наблюдаютъ и описываютъ, но съ которыми не
полемизируютъ, а тѣмъ менѣе — воюютъ. Ми-
стикъ — для Чехова человѣкъ съ отравленнымъ
мозгомъ, переброшенный изъ дѣйствительности въ
сказку. Логическая борьба съ нимъ не болѣе цѣ-
лесообразна, чѣмъ диссертація, которая убѣди-
тельнѣйшимъ образомъ доказывала бы вселенной,
цто Змѣй Горынычъ никогда не летѣлъ по подне-
бесью на бумажныхъ крыльяхъ, Соловей Разбой-
никъ не могъ гнѣздиться на девяти дубахъ, и ан-
тихристъ, какъ ни вертись, а не въ состояніи «ро-
диться отъ семи дѣвъ». Толстой, одно время,
искреннѣйшимъ образомъ велъ жестокую иконо-
борческую войну. Вотъ на что Антонъ Чеховъ
былъ совершенно не способенъ. Для него эти во-
просы были порѣшены — по вольтеріанскому на-
слѣдію — уже загодя и вчужѣ. И настолько окон-
чательно и несомнѣнно, что онъ даже не чувство-
валъ надобности въ переоцѣнкѣ ихъ, — не пони-
малъ: зачѣмъ? Внимательно и спокойно вгляды-
ваясь въ толпу богомольцевъ на паперти церковной
или въ монастырскомъ дворѣ, Чеховъ нисколько не
интересуется таинственною силою, которая ихъ
собрала, но вдумчиво группируетъ черточки ихъ
субъективнаго отношенія къ этой силѣ, научно
классифицируетъ ихъ, чтобы потомъ соединить въ
глубокую картину мистическаго экстаза или въ со-
отвѣтствующихъ случаяхъ религіозной маніи и т. п.
Иррелигіозный и спокойный, какъ Кювье, какъ
Литтре, Чеховъ — антиподъ Толстого, которому,
какъ потомку Руссо, нужна религія прямо доказа-
тельная, чтобы быть счастливымъ въ Богѣ. Изслѣ-
246
Свѣтъ и сила.
дующій, изучающій и желающій прежде всего
«знать», Чеховъ — антиподъ Леонида Андреева,
которому, какъ байронисту, нужна религія, дока-
зываемая отъ противнаго, чтобы чувствовать себя
несчастнымъ въ Богѣ и имѣть право проклинать,
выть и кощунствовать, изобрѣтя себѣ вообража-
емую точку, изъ которой де истекаютъ всѣ несча-
стья человѣческаго рода, ихъ же не прейдеши. Все
это въ порядкѣ вещей и строго логично. Идея
Руссо безжизненна безъ естественной религіи, и
Толстой, въ качествѣ Руссо XIX вѣка, долженъ
былъ стать религіознымъ апостоломъ и евангели-
ческимъ новаторомъ. Это — вѣра бѣлая. Лео-
нидъ Андреевъ, въ качествѣ «послѣдняго байро-
ниста», поднимая давно рѣшенные и истощенные
споры, не имѣлъ бы что сказать, если бы не выру-
чала его романтическая поза «вѣрующаго бѣса», ко-
торый, какъ извѣстно, «вѣруетъ и трепещетъ», а
отъ трепета ругается и неистовствуетъ. Это —
вѣра черная. Антону Павловичу ни бѣлая, ни чер-
ная вѣра были не нужны. Этотъ меланхолическій
и мягкій, но послѣдовательный и неуклонный по-
томокъ Базарова олицетворялъ собою демократи-
ческій эпилогъ русскаго вольтеріанства, съ без-
радостнымъ подсчетомъ его итоговъ наканунѣ «су-
мерекъ боговъ». И мы жили въ этомъ эпилогѣ.
И онъ былъ намъ родной. И его міровоззрѣніе
было нашимъ. И вѣра, которую, кстати, усердно
вытравляла изъ юношества семидесятыхъ и вось-
мидесятыхъ годовъ школа К. П. Побѣдоносцева и
Д. А. Толстого, для насъ также была полосою гипо-
тезъ, въ которыхъ не встрѣчалось надобности. По-
иски религіи, такъ страстно наполнявшіе жизнь ин-
теллигенціи въ девяностыхъ годахъ, намъ были чужды.
Десятилѣтняя годовщина.
247
Если что было непріятно для нашего поколѣнія въ
обращенномъ и опрощенномъ Толстомъ, то это,
конечно, его религіозность и ярко выраженная
вражда къ матеріализму; неуклонная и неутолимая
тенденція заключить прогрессъ и цивилизацію въ
суровыя, но условныя рамки этической секты, ра-
ціоналистической по методу, но построенной на
чисто апріорныхъ допущеніяхъ. При всемъ моемъ
глубокомъ уваженіи къ личности Л. Н. Толстого,
при восторженномъ благоговѣніи къ его стихій-
ному генію и великимъ заслугамъ въ области лите-
ратуры и общаго русскаго этическаго сознанія, я
долженъ съ полной откровенностью заявить, что
принадлежу къ числу тѣхъ «восьмидесятниковъ»,
въ жизни и развитіи которыхъ Толстой прошелъ
стороной и почти безслѣдно, съ гораздо мень-
шимъ, напримѣръ, вліяніемъ, чѣмъ Достоевскій,
Салтыковъ, Успенскій и Чеховъ.
И, какъ на большинство восьмидесятниковъ,
мало было вліяніе Толстого и на Чехова. Его из-
вѣстная фраза: «А что мнѣ вашъ Толстой?!» —
въ свое время повела къ кривотолкамъ, стара-
вшимся доказать чуть ли не пренебрежительное и
враждебное отношеніе Антона Павловича къ вели-
кому писателю земли русской, вопреки собствен-
ному открытому и громкому заявленію Чехова о
томъ, какъ Толстой ему близокъ:
«Я боюсь смерти Толстого. Если бы онъ умеръ,
то у меня въ жизни образовалось бы большое пу-
стое мѣсто. Во-первыхъ, я ни одного человѣка
не любилъ такъ, какъ его; я человѣкъ невѣрую-
щій, но изъ всѣхъ вѣръ считаю наиболѣе близкой
и подходящей для себя именно его вѣру. Во-вто-
рыхъ, когда въ литературѣ есть Толстой, то легко
248
СвііГЬ И СИЛА.
и пріятно быть литераторомъ; даже сознавать, что
ничего не сдѣлалъ и не дѣлаешь, — не такъ
страшно, такъ какъ Толстой дѣлаетъ за всѣхъ...»
Нѣтъ. Антонъ Павловичъ, какъ всѣ мы, ува-
жалъ въ Толстомъ художника и громадную куль-
турную (даже вопреки себѣ самому) силу, но въ
немъ, истинномъ позитивистѣ, литературномъ на-
слѣдникѣ Базарова, блистательнѣйшемъ предста-
вителѣ и учителѣ матеріалистическаго анализа, не
было даже слѣда способности къ покорству предъ
авторитетомъ. Толстой, какъ философъ и рели-
гіозный учитель, конечно, не значилъ для него,
врача, естествоиспытателя, логика по Миллю и
Бэну, ровно ничего. И — если на этой почвѣ ка-
кой-нибудь благоговѣйный фанатикъ Ясной По-
ляны однажды преподнесъ Чехову, въ спорѣ, вмѣсто
аргумента, непреложное ѵегЬшп таеізігі, ірзе біхіі,
то рѣшительно нѣтъ ничего ни къ удивленію, ни
къ порицанію въ томъ, что Антонъ Павловичъ
отвѣтилъ на возраженіе, какъ оно того заслу-
живало:
— А что мнѣ вашъ Толстой?!
Уважать геній въ человѣкѣ — одно. Призна-
вать его законодателемъ и папою непогрѣши-
мымъ — другое. Къ первому въ Чеховѣ была спо-
собность необычайно широкая: за всякій не только
геній или большой талантъ, но хотя бы за малень-
кую даровитость онъ хватался со страстною цѣп-
костью, съ благоговѣйною служебностью. Какихъ-
какихъ многообѣщающихъ и подающихъ надежды
ни присылалъ онъ ко мнѣ со своими рекоменда-
тельными письмами! Но «любленіе твари паче
Бога» и безапелляціонное признаніе авторитетовъ
было ему дико. И <— не былъ бы Чеховъ великимъ
Десятилѣтняя годовщина.
249
«атомистомъ», если бы можно было зажать ему въ
спорѣ ротъ суевѣрнымъ воплемъ ужаса:
— Толстой сказалъ! Вы возстаете на Толстого!
Любви къ Толстому, той настоящей уважающей
любви, которой основы суть правда и анализъ,
опредѣляющій величину и смыслъ любимаго пред-
мета, въ Чеховѣ было, несомнѣнно, во сто разъ
больше, чѣмъ въ толстовскихъ идолопоклонникахъ,
слѣпо клянущихся іп ѵегЬа іпа&ізігі. Не говоря
уже о безчисленно расплодившихся нынѣшнихъ
ловкачахъ, выгодно потрафляющихъ на сказан-
ныхъ идолопоклонниковъ сантиментальною печат-
ною болтовнею, — о тѣхъ, кого Чеховъ опредѣ-
ляетъ рѣзкою, но безусловно справедливою фра-
зою:
— О Толстомъ пишутъ, какъ старухи объ
юродивомъ, всякій елейный вздоръ.
Чеховъ былъ врачъ. Уже одно это условіе ста-
вило между нимъ и Толстымъ стѣну, ограничиваю-
щую пониманіе Чехова со стороны Толстого (вспо-
мните курьезную статью о «Душечкѣ») и отри-
цающую возможность подчиненія Чехова вліянію
Толстого. Вопреки распространенному мнѣнію,
Чеховъ къ медицинѣ былъ очень привязанъ. Близ-
кіе къ Чехову люди часто трунили надъ великимъ
писателемъ, что втайнѣ онъ вожделѣетъ къ меди-
цинѣ гораздо больше, чѣмъ къ литературѣ. Про-
фессія врача, хотя и не лѣчащаго, наложила яркій
отпечатокъ на всѣ его произведенія, придавъ имъ
совершенно особый характеръ: большаго вниманія
къ организму, чѣмъ къ личности, — этой анали-
тической, до мелочнаго подробной, вдумчивости въ
механизмъ общихъ причинъ и въ случайности ано-
маліи, какою создается талантливый медицинскій
250
Свъгь и сила.
діагнозъ. Почти всѣ разсказы Чехова — иллю-
страціи къ психическимъ дефектамъ людей, какъ
будто здоровыхъ, остающихся въ быту нормальной
жизни, но — съ нѣкоторою душевною трещиною.
Человѣкъ уже въ патологическомъ состояніи, —
сумасшедшій, даже «психопатъ», — интересуетъ
его гораздо рѣже. И, такъ какъ жилка трибуна,
общественнаго проповѣдника, билась въ Антонѣ
Павловичѣ не сильно, то, не отвлекаемый ни по-
требностью жгучаго сатирическаго протеста, какъ
Гоголь, ни дидактическими тенденціями, какъ тотъ
же, но позднѣйшій Гоголь, Достоевскій и Левъ Тол-
стой, Чеховъ пошелъ въ своемъ спеціальномъ діаг-
нозѣ гораздо дальше всѣхъ своихъ предшествен-
никовъ, дальше даже Мопассана, кого онъ самъ
почиталъ своимъ литературнымъ отцомъ, — хотя
онъ родился литературно, еще не зная, что есть
на свѣтѣ Мопассанъ, — и съ кѣмъ у него такъ
много общаго и такъ много разнаго. Чеховъ былъ
первымъ нашимъ писателемъ-сердцевѣдомъ въ са-
момъ наглядномъ и матеріальномъ смыслѣ этого
слова. То-есть, научно и детально понимающимъ
роль комочка, именуемаго сердцемъ, въ человѣче-
скомъ организмѣ и, обратно, зависимость сердца
отъ аномалій организма. То, чего никогда не хо-
тѣлъ не то, что понять, а даже знать, великій,
такъ сказать, офиціальный, сердцевѣдъ русской
литературы, Ѳ. М. Достоевскій. (См. въ моемъ
«Забытомъ смѣхѣ», въ очеркѣ о Н. С. Курочкинѣ
о столкновеніи послѣдняго съ Достоевскимъ изъ-за
вопроса о физіологическомъ и психологическомъ
значеніи слова «сердце»!). Въ произведеніяхъ Че-
хова наберется, вѣроятно, не одна тысяча дѣйствую-
щихъ лицъ: громадная литературная амбулаторія, гдѣ
Десятилѣтняя годовщина.
25)
онъ слушаетъ, вглядывается, ощупываетъ, обдумыва-
етъ мыслью, чувствуетъ инстинктомъ тѣло за тѣломъ,
твердо зная и памятуя, что въ каждомъ изъ тѣлъ
бьется не красиво вырѣзанный червонный тузъ, а
маленькій темно-красный комочекъ: мышца. И жизнь
каждаго изъ комочковъ была ему близка, мила и
дорога, какъ хорошему врачу — жизнь каждаго
изъ его паціентовъ, безразлично, умнаго или глу-
паго, богатаго или бѣднаго, счастливаго или не-
счастнаго, талантливаго или бездарнаго. Медицина
глубоко демократична. Для медика нѣтъ необык-
новенныхъ людей, — могутъ быть только орга-
низмы съ отклоненіями въ сторону той или другой
аномаліи. Медикъ можетъ съ энтузіазмомъ пре-
клоняться предъ геніемъ ближняго своего, но если
онъ долженъ будетъ этого геніальнаго ближняго
своего лѣчить, то діагнозъ ставить придется ему
тѣми же средствами, съ тѣхъ же отправныхъ то-
чекъ и догадокъ, какъ если бы лѣчилъ онъ не генія,
но круглаго дурака. И вотъ это-то медицинское
единство діагноза создало великую новую силу
Чехова. И если гоголевскій періодъ русской лите-
ратуры поставилъ въ немъ заключительную точку
своего развитія, то самъ онъ, въ то же время,
являлся отправною точкою для новаго литератур-
наго періода, въ которомъ аналитическая сила
реальнаго знанія пришла на смѣну реалистиче-
скому воображенію, увѣренный, твердый, научный
методъ — на смѣну большей или меньшей удачѣ
психологическихъ догадокъ. Величайшій утадчикъ-
психологъ, Толстой, сильно сближается съ Чехо-
вымъ въ «Смерти Ивана Ильича» и въ не-дидакти-
ческой части «Крейцеровой Сонаты», придя гені-
альнымъ чутьемъ къ тѣмъ же формамъ и пріе-
252
Свьгь И СИЛА.
мамъ, какіе дала Чехову научная закваска матеріа-
листической науки и школы. Но Толстой и не
могъ бы, и не захотѣлъ бы написать «Тифа» и
«Чернаго Монаха». Онъ пришелъ въ ужасъ отъ
безпощадной наглядности зоологическаго типа въ
чеховской «Душечкѣ» и вступилъ съ нею въ серди-
тую полемику, доказывая, что Чеховъ «Душечки»
не понялъ, и капризно — «насъ возвышающимъ
обманомъ» — возвеличивая «Душечку» въ идеалъ
женщины ... Вышло нѣчто, въ прозѣ излагающее
извѣстную тютчевскую идею:
Не пойметъ и не оцѣнитъ
Гордый взглядъ иноплеменный,
Что горитъ и ярко свѣтитъ
Въ простотѣ твоей смиренной...
И такое же условное ... притворно утѣши-
тельное!
Но въ полемическомъ своемъ выступленіи Тол-
стой отнюдь не оказался ни убѣдительнымъ, ни по-
бѣдителемъ. Тутъ онъ предполагалъ, допускалъ,
воображалъ и грезилъ, а Чеховъ зналъ, «лучше
зналъ». Онъ всегда страшно «зналъ», что онъ пи-
шетъ, и въ этомъ его непобѣдимая, исключитель-
ная сила... Въ противность Толстому, Чеховъ
очень рѣдко выбиралъ темою для своихъ художе-
ственныхъ работъ жизнь людей выше средняго ин-
теллигентнаго уровня: у него нѣтъ ни князя Ан-
дрея, ни Анны Карениной, ни князя Нехлюдова, ни
Пьера Безухаго, прекрасныхъ натуръ, выдѣлив-
шихся изъ массы своею необыкновенною красотою.
Когда же Антону Павловичу приходилось имѣть
дѣло съ «необыкновеннымъ человѣкомъ», онъ по-
ступалъ съ нимъ именно, какъ медикъ съ знаме-
Десятилѣтняя годовщина. 253
нитымъ больнымъ: снималъ съ него все велико?
лѣпіе личности и оставлялъ его обнаженнымъ, воз-
вращеннымъ въ массу себѣ подобныхъ, организ-
момъ. Это — «Ивановъ», это — профессоръ
«Скучной исторіи», это — Зинаида Николаевна въ
«Запискахъ неизвѣстнаго человѣка». Обнажен-
ные, изслѣдованные, продуманные — и ... земля!
земля! земля!... несчастные и скорбящіе, какъ вся
земля... Какъ самъ авторъ ихъ, который земля
былъ и въ землю отошелъ... въ нашу милую зе-
млю, которую мы, по латинской пословицѣ, «тремъ
и ѣдимъ» ... И потому-то, сдается мнѣ, онъ всѣмъ
намъ такъ неотлучно близокъ и неизмѣнно до-
рогъ ... И будетъ всегда... И — да будетъ!..
В. В. Самойловъ.
Съ необычайнымъ шумомъ іи трескомъ спра-
влялъ Петроградъ столѣтній юбилей В. В. Самой-
лова. Воспоминанія объ этомъ замѣчательномъ
артистѣ, обильно посыпавшіяся въ газетахъ, произ-
водятъ, однако, странное впечатлѣніе. Если со-
брать всѣ вмѣстѣ и анализировать ихъ совокуп-
ность, то нельзя сказать, чтобы знаменитый покой-
никъ воскресъ уже очень симпатичною фигурою.
Можетъ быть, именно поэтому юбилейная суматоха
во славу тѣни Самойлова оставила во мнѣ впечат-
лѣніе нѣкоторой искусственности и условности.
Люди какъ будто принялись ликовать по поводу,
который имъ самимъ очень мало извѣстенъ, но,
такъ какъ понадобился имъ предлогъ къ празднику
искусства, то они условились притворяться, что по-
водъ извѣстенъ имъ очень хорошо, изученъ доско-
нально и представляетъ собою положительность
безспорную. Въ дѣйствительности, людей, кото-
рые могутъ, въ самомъ дѣлѣ, хорошо помнить Са-
мойлова на сценѣ и умиляться его прошлымъ вели-
чіемъ, если таковое было, осталось въ живыхъ сра-
внительно немного. Такъ что славу его наша со-
временность должна принять на вѣру, которую вдо-
бавокъ старожилы поддерживаютъ — нельзя ска-
зать, чтобы ужъ съ большимъ усердіемъ и твердою
В. В. Самойловъ.
255
убѣдительностью. Все больше хвалебныя междо-
метія и хорошія отмѣтки, проставляемыя въ видѣ
громкозвучныхъ прилагательныхъ и нарѣчій. Этого
достаточно, чтобы подтвердить неоспоримую исти-
ну, что Самойловъ былъ хорошій актеръ, любимый
публикою. Но, правду сказать, маловато для того,
чтобы утвердить за нимъ память великаго актера,
въ чемъ, за послѣднее время, такъ напряженно
усердствовала петроградская печать.
Говоря о маломъ числѣ людей, которые могли
хорошо помнить Самойлова, я подразумѣваю подъ
словомъ «хорошо» — систематически, по много-
кратному впечатлѣнію и въ расцвѣтъ его дарованій,
то-есть не позже шестидесятыхъ и начала семидеся-
тыхъ годовъ. Потому что люди съ поздними, ко-
роткими и случайными отъ него впечатлѣніями, ко-
нечно, еще далеко не рѣдки. Даже вотъ я, напри-
мѣръ, въ мои пятьдесятъ лѣтъ, однажды видѣлъ
Самойлова въ 1882 или 1883 году, — не помню
точно. Знаю только, что это было весною, или на
Пасхальной, или на Ѳоминой недѣлѣ: у меня смо-
лоду былъ такой особый талантъ — непремѣнно
удрать въ это время изъ Москвы въ Петроградъ,
отлынивая отъ университетскихъ экзаменовъ. Са-
мойловъ уже много лѣтъ не игралъ на Император-
ской сценѣ и, кажется, вообще выступалъ рѣдко.
Спектакль, на который я попалъ, былъ, вѣроятно,
какой-нибудь благотворительный. Игралъ Самой-
ловъ на весьма мизерной сценѣ какого-то клуба,
помнится, на Владимірской улицѣ, хотя за мѣсто-
положеніе тридцать лѣтъ спустя не ручаюсь. Я
пошелъ смотрѣть этотъ клубный спектакль по со-
вѣту знаменитаго въ то время опернаго пѣвца-ба-
ритона и великолѣпнаго актера Б. Б. Корсова, че-
256
Свѣтъ и сила.
ловѣка въ высокой степени образованнаго, безко-
нечно много на своемъ вѣку видѣвшаго и одарен-
наго тонкимъ и широко развитымъ художествен-
нымъ вкусомъ. Живо вспоминаю его слова:
— Вы никогда не видали Самойлова? Въ такомъ
случаѣ, непремѣнно пойдите посмотрѣть его. Это
не геній, но артистъ, у котораго каждый найдетъ,
чему поучиться. А для человѣка, готовящагося на
сцену, Самойловъ, конечно, — цѣлое откровеніе ...
Слова Корсова, что у Самойлова каждый най-
детъ, чему поучиться, оправдывались полностью.
Техникъ сцены былъ онъ изумительный. Однако,
несмотря на столь лестную рекомендацію, выходив-
шую изъ устъ такого авторитетнаго знатока и тоже
блестящаго техника сцены, я долженъ сознаться,
что Самойловъ мнѣ совершенно не понравился^
хотя игралъ онъ коронную роль «Ришелье», сильнѣе
и тоньше которой онъ, говорятъ, ничего не создалъ
въ громадномъ трудѣ своей длиннѣйшей артисти-
ческой карьеры. И смѣю утверждать, что не по-
нравился онъ мнѣ не по младости моихъ лѣтъ и не
потому, чтобы я «еще ничего не понималъ». Опытъ
моихъ театральныхъ впечатлѣній былъ въ ту пору
уже весьма великъ. Начиная лѣтъ съ пятнадцати,
я сидѣлъ въ театрѣ едва ли не каждый вечеръ, а
смотрѣть у насъ въ Москвѣ тогда было что: могу-
чія силы Малаго театра, расцвѣтъ Пушкинскаго
театра, превосходный нѣмецкій театръ съ гастро-
ляміи такихъ артистовъ, какъ Поссартъ, Барнай,
Миттервурцеръ. Видѣлъ я уже и Сальвини въ
«Отелло» и «Сынѣ лѣсовъ», Сару Бернаръ въ
«Адріеннѣ Лекувреръ» и «Федрѣ», Эрнесто Росси —
во всемъ его репертуарѣ, въ томъ числѣ и въ «Ри-
шелье».
В. В. Самойловъ.
257
Мнѣ до сихъ поръ особенно непріятно, когда я
вспоминаю этотъ самойловскій спектакль. И опять-
таки не боюсь сознаться, что именно Самрйловъ
былъ первымъ, кто заронилъ во мнѣ сомнѣніе въ
серьезности театральнаго искусства и цѣнности
театральнаго призванія, которыя, въ студенческой
своей юности, я искренно почиталъ превыше всего
на свѣтѣ. Виною тому, конечно, былъ, можетъ
быть, не лично Самойловъ, но ужасная, непозво-
лительная, просто-таки нечестная по отношенію
къ искусству и публикѣ обстановка, въ которой
онъ выступалъ или былъ выпущенъ, — по существу,
вѣдь, это, собственно говоря, все равно! Дикое впе-
чатлѣніе производилъ этотъ грязный клубный залъ
съ не весьма многочисленною для такого событія,
какъ выступленіе Самойлова, публикою. И какою
публикою! Именно ужъ что-то насквозь клубное:
полу-буфетное, полу-карточное, сѣрое, мало интел-
лигентное на видъ, да и по поведенію во время спек-
такля. Сцена была размѣрами изъ тѣхъ, кото-
рыя на тогдашнемъ театральномъ жаргонѣ назы-
вались «пятачками». Какъ она была декориро-
вана, какая бутафорія ее украшала, — объ этомъ
нечего и говорить. Изъ-за рампы такъ и дышало
въ публику закладчикомъ, старьевщикомъ и табач-
ною лавочкою съ отпускомъ костюмовъ для маска-
радовъ. Но удивительнѣе всего была собранная для
этого спектакля труппа, въ которой небольшое ко-
личество третьестепенныхъ клубныхъ актеровъ, въ
приличномъ театрѣ едва ли годившихся бы даже на
выхода, поддерживались малою толикою любителей,
совсѣмъ ужъ не знавшихъ ни стать, ни сѣсть,
ни — куда руки дѣть. Да ужъ — что бездарны
и неумѣлы, — это Богъ съ ними! Но поражало глу-
А. В. Амфитеатровъ. XXXV. 17
258
Свътъ И СИЛА.
боко неуважительное, циническое, можно сказать,
отношеніе всей этой странной оравы къ спектаклю,
въ которомъ они имѣли честь участвовать вмѣстѣ
съ самимъ «Василіемъ Васильевичемъ», великимъ
Самойловымъ, «первымъ актеромъ въ Россіи, кото-
раго и Европа знаетъ». Интересъ видѣть Самой-
лова заставилъ меня, близорукаго, разориться на
кресла періваго ряда, сколько ни было это тяжко
для моего студенческаго кармана. Увы! Такая
Слизость къ сценѣ окончательно зарѣзала иллю-
зію спектакля. По малости зала, изъ перваго ряда
за кулисы было видно столько же, сколько на сце-
ну. Участвующіе не только толпились и блуждали
въ кулисахъ, что можно было бы извинить есте-
ственнымъ желаніемъ посмотрѣть Самойловскую
игру, но и безцеремонно шумѣли, разговаривая и
ругаясь между собою, — и даже, что уже совсѣмъ
роднитъ театръ съ кабакомъ, — курили, нисколь-
ко не стѣсняясь тѣмъ, что дымъ проникаетъ на
сцену. И, наконецъ, какой-то французскій графъ
или герцогъ, принадлежащій къ двору Ришелье, въ
конецъ разодолжилъ почтеннѣйшую публику. Онъ
тоже безпечно курилъ себѣ, покуривалъ въ ожида-
ніи своего выхода. Когда сценаріусъ далъ ему
знакъ, этотъ доблестный герцогъ или графъ молод-
цевато затушилъ окурокъ о каблукъ сапога и ши-
рокимъ шагомъ ступилъ на сцену. Понятно, этакого
ошеломляющаго эффекта никакой Самойловъ не
затушуетъ... Мы, зрители первыхъ рядовъ, бук-
вально, едва не задохлись отъ смѣха. А задніе,
хотя и не видали, догадались, въ чемъ дѣло, по
ухарскому гостиннодворскому жесту, съ которымъ
этотъ изумительный лицедѣй, швырнувъ окурокъ,
вылетѣлъ изъ-за кулисъ. И, само собою разу-
В. В. Самойловъ.
259
мѣется, по залу прокатилась волна безумнаго хо-
хота ...
Въ газетахъ потомъ писали, будто актеръ вы-
шелъ на сцену съ папиросою въ зубахъ и загасилъ
ее о каблукъ уже передъ публикою. Нѣтъ, этого
не было. Но и то, что было, достаточно красиво...
Говорятъ смѣхъ примиряетъ. Только не въ
искусствѣ. Въ его области карикатура или фарсъ,
неожиданно врывающіеся въ серьезное выступленіе,
смѣшатъ на минуту, а затѣмъ вызываютъ неволь-
ное негодованіе. Такъ было и здѣсь... Я ушелъ
послѣ самойловскаго спектакля съ впечатлѣніемъ,
что видѣлъ, конечно, очень талантливаго и искус-
наго актера, но именно — актера, актера съ го-
ловы до ногъ — и только. Способнѣйшій и чрез-
вычайно умѣлый лицедѣй, но — ничего больше.
Да и это впечатлѣніе омрачалось печальнымъ во-
просомъ, неотстанно вертѣвшимся въ умѣ:
— Какъ же это такой знаменитый, такъ мно-
го значущій въ искусствѣ и, по всей вѣроятности,
любящій искусство, человѣкъ, о самостоятельности
котораго ходитъ столько эффектныхъ разсказовъ,
компрометируетъ себя соучастіемъ въ такомъ без-
примѣрно срамномъ позорищѣ? Конечно, Самой-
ловъ не отвѣтс'шенъ за невѣждъ-актеровъ, съ ко-
торыми онъ допралъ. Но гдѣ же уваженіе-то къ
своему искусству — та прославленная Самойлов-
ская художественная взыскательность и властная
артистическая требовательность къ товарищамъ,
которая обогатила театральный фольклоръ такимъ
множествомъ красивыхъ и многозначительныхъ ле-
гендъ? Какъ можетъ артистъ съ подобнымъ гро-
маднымъ именемъ, артистъ^наставникъ общества,
художникъ, столпъ и жрецъ искусства, профани-
17*
260
Свѣтъ и сила.
ровать воплощенную въ немъ идею театра, низводя
ее изъ храма въ балаганъ?
Во мнѣ, какъ въ москвичѣ, недоумѣніе это рос-
ло особенно быстро и остро, потому что въ тог-
дашней Москвѣ театральное искусство, весьма де-
мократическое по своему содержанію, было, въ то
же время, чрезвычайно аристократично, въ луч-
шемъ смыслѣ этого слова, по своимъ нравамъ. Ак-
теры, не только соотвѣтственнаго Самойлову уров-
ня, но и сравнительно второстепенные, держали
свое знамя весьма высоко, и уваженіе къ театру
въ Бѣлокаменной царило безпредѣльное. Такъ что
петербургскій сюрпризъ былъ для меня совершен-
ною и весьма скверною новостью, настолько сквер-
ною, что я до того времени даже и возможности по-
добной не подозрѣвалъ. Я никакъ не могъ вообра-
зить себѣ на мѣстѣ этого вотъ Самойлова, среди
придворныхъ, затаптывающихъ папиросы каблу-
ками, ни Шумскаго, ни Самарина, ни Медвѣдевой,
ни Ѳедотовой, ни молодыхъ Ленскаго и Ермоло-
вой ... А Самойловъ игранъ своего Ришелье на-
рядный, великолѣпно загримированный, блестящій,
тонкій и совершенно спокойный, какъ будто не за-
мѣчая безобразія, которое вокругъ него творилось.
Онъ производилъ впечатлѣніе человѣка, совершен-
но твердо увѣреннаго, что публика пришла смо-
трѣть только его, Самойлова, а потому, кромѣ его,
Самойлова, ей ничего больше и не надо и рѣши-
тельно все равно, какъ и что дѣлаютъ другіе. А
потому, значить, и чортъ съ ними, съ этими дру-
гимм! Лишь бы подавали реплики, а то — хоть на
ісловахъ ходи!... Въ томъ, что публика пришла
для него и ея вниманіе сосредоточивалось всецѣло
на немъ, Самойловъ, конечно, не ошибался. Но
В. В. Самойловъ.
261
удивительно, какъ онъ, такой большой, умный и
опытный артистъ, не сознавалъ, что сосѣдство
клоунскаго уродства, среди котораго онъ очутился,
сдѣлало и его самого просто-таки смѣшнымъ. Чѣмъ
великолѣпнѣе онъ играть, чѣмъ виртуознѣе пока-
зывалъ тонкія штучки прославившихъ его сцениче-
скихъ деталей, тѣмъ карикатурнѣе становилось
общее впечатлѣніе, въ контрастѣ съ фономъ точно
нарочно на смѣхъ подобранной клоунады.
«Ришелье» — роль чисто техническихъ средствъ
изъ разряда тѣхъ ролей, которыя мастера сцены,
дошедшіе до полной виртуозности, очень любятъ
играть, потому что въ нихъ большое впечатлѣніе
и большой успѣхъ могутъ быть достигнуты чисто
внѣшней работою, безъ всякой почти нервной и
психической затраты. Такихъ ролей нѣсколько въ
трагическомъ репертуарѣ знаменитыхъ гастроле-
ровъ, которые весьма часто играютъ ихъ, букваль-
но, для отдыха среди большой и болѣе серьезной
и отвѣтственной работы. Любопытно, что всѣ эти
роли принадлежатъ къ такъ называемому роман-
тическому репертуару двадцатыхъ, тридцатыхъ и
сороковыхъ годовъ прошлаго столѣтія. У Росси,
напримѣръ, такими ролями были Сюлливанъ, Ри-
шелье и Людовикъ XI. У Поссарта — Нарциссъ.
Еще любопытнѣе, что, по крайней мѣрѣ, нѣкото-
рыя изъ этихъ ролей производятъ на публику, не
посвященную въ тайны художественнаго творче-
ства, какъ разъ обратное впечатлѣніе —ролей, не-
обыкновенно трудныхъ и, должно быть, чрезвы-
чайно утомительныхъ для исполнителей. Я, на-
примѣръ, долженъ о самомъ себѣ сознаться, что
съ большомъ изумленіемъ и недовѣріемъ открылъ
глаза, когда Эрнесто Росси впервые сказалъ мнѣ
262
Свътъ И СИЛА.
эти странныя слова, будто Людовика ХІ-го онъ
играетъ для отдыха, чтобы, не теряя гастрольнаго
вечера, въ то же время івозстановить свои силы
послѣ вчерашняго короля Лира и сберечь ихъ для
завтрашняго Макбета. Между тѣмъ, всякій, кто
видалъ Людовика ХІ-го, знаетъ, что чисто физиче-
ская затрата силъ въ суетливой роли этой требу-
ется весьма значительная. Но, очевидно, она со-
вершенно ничтожна сравнительно съ тою психиче-
скою и нервною затратою, которой требуетъ Шек-
спиръ. И такимъ образомъ, техника творчества
внѣшняго экономитъ матеріалъ для творчества
идейнаго, и производство внѣшней иллюзіи, хотя
бы и самой сложной и виртуозной, въ сотни разъ
дешевле небольшого кусочка, сердцемъ и мыслью
прочувствованной, художественной правды ... То-
есть: самая великолѣпная игра разрушаетъ актера
меньше самаго маленькаго переживанія. Въ то вре-
мя я еще не имѣлъ ни тѣхъ артистическихъ зна-
комствъ, ни скептическаго отношенія къ существу
актерства, которыя со временемъ раскрыли мнѣ эту,
собственно говоря, простую механику, изъясненную
еще въ пресловутомъ парадоксѣ Дидро ...
Самойловъ былъ, конечно, актеромъ, вышед-
шимъ цѣликомъ изъ этого парадокса... И, такъ
какъ именно на русской сценѣ парадоксъ Дидро по-
терпѣлъ крушеніе болѣе рѣшительное, чѣмъ гдѣ-
либо еще въ Европѣ, а Москва въ такъ называ-
емой «нутряной» школѣ была всегда запѣвалою, то
на маня, съ дѣтскихъ лѣтъ привыкшаго къ воспрія-
тіямъ яркой сценической искренности, Самойловъ
произвелъ впечатлѣніе — право, даже затрудняюсь,
какъ его опредѣлить: балетное какое-то ... Долго
надо было слѣдить за искуснымъ развитіемъ роли,
В. В. Самойловъ.
263
чтобы, наконецъ, онъ подчинилъ васъ своему талан-
ту, да и то, въ концѣ концовъ, не безъ проте-
ста... Красиво очень, изящество позы, жеста —
прямо-таки отточенное какое-то и, въ то же вре-
мя, нельзя не сознаться, вполнѣ естественное и
жизненное, а души во всемъ этомъ, все-таки, какъ-
то нѣтъ и за душу оно и васъ тоже не беретъ, ду-
ши въ васъ не будитъ ... Хорошо-то — хорошо, но,
въ полной откровенности съ самимъ собою, слово
«хорошо» почему-то комментируется словомъ «лов-
ко». Хочешь мысленно похвалить: вотъ такъ ар-
тистъ! — похвала сама собою выливается совсѣмъ
иначе: — Вотъ такъ штукарь!.. И еще отрица-
тельная сторона: все время чувствовалось, что
этотъ великолѣпный Ришелье ужъ такъ-то ли без-
конечно доволенъ собою, ужъ такъ-то ли увѣренъ
въ томъ, что лучше нельзя, и, соотвѣтственно этой
увѣренности, играетъ нестерпимо свысока, едва ли
не совершеннѣйше презирая публику, предъ кото-
рой онъ лицедѣйствуетъ ... Все это вмѣстѣ на-
полняло игру Самойлова (конечно, я говорю толь-
ко о томъ спектаклѣ, который видѣлъ) непріят-
нымъ холодомъ, ощущеніе котораго не могло быть
парализовано даже наглядностью его несомнѣнно
большого таланта ... Ужъ очень много было шту-
карства, да еще и самоувѣренно счастливаго са-
мимъ собою ... Къ тому же, талантъ этотъ про-
являлся какъ-то неопредѣленно, въ какой-то смѣси
стараго романтизма съ новымъ реализмомъ, опять-
таки искусственной, разсудочной и неискренней ...
Ну, и это, въ глазахъ зрителя, знакомаго уже и съ
европейскою, и съ московскою школою, сажало Са-
мойлова, такъ сказать, между двухъ стульевъ ...
Его внѣшній реализмъ надуманныхъ деталей казал-
264
Свътъ И СИЛА.
ся условностью сравнительно съ изумительною пси-
хологическою правдою Шумскаго, который былъ въ
памяти моей совсѣмъ свѣжъ, да и всей школы то-
гдашняго «дома Щепкина», еще помнившаго тра-
гедіи самого Михаила Семеновича и не такъ ужъ
давно похоронившаго другого своего гиганта, Про-
ва Садовскаго ... Что же касается романтической
стороны исполненія, то опять-таки — Самойловъ
былъ только «подъ» актера-европейца, а въ это
время мы уже перевидали достаточно настоящихъ
крупныхъ актеровъ-европейцевъ, и зрителя, зна-
комаго съ богатырями тогдашней итальянской и
германской сцены, Самойловъ уже не могъ удовле-
творить. Опять-таки скажу: не смѣю судить по
одному разу, но мнѣ онъ показался весьма искус-
нымъ копировщикомъ французовъ и, въ особен-
ности, какъ говорили и описывали старики, Фреде-
рика Леметра, кромѣ, разумѣется, его буйнаго вул-
каническаго темперамента, которымъ В. В. Самой-
ловъ — не чувствовалось, чтобы былъ богатъ. Впо-
слѣдствіи, когда, въ Парижѣ, я посѣщалъ спектак-
ли Сотёсііе Ггап<;аі8е, то весь тонъ и манеры акте-
ровъ въ драмахъ Виктора Гюго живо напоминали
мнѣ именно Самойлова. И о тѣхъ мѣстахъ, гдѣ
это воспоминаніе пробуждалось особенно ярко, зна-
токи съ гордостью говорили мнѣ, что это — «Ле-
метровы традиціи» ... Долженъ сознаться, что
искренне порадовался тогда отсутствію этихъ тра-
дицій на реалистической и правдивой русской сце-
нѣ... Еще разъ повторяю, что одиночное впечат-
лѣніе не можетъ быть основаніемъ для сужденія
о великомъ актерѣ, какъ зовутъ В. В. Самойлова.
Но долженъ сознаться, что, впослѣдствіи, извѣст-
ный, но далеко не такъ знаменитый, сынъ его
В. В. Самойловъ.
265
П. В. Самойловъ, артистъ очень талантливый и лю-
бимый, но котораго, конечно, никто не награ-
ждаетъ титуломъ великаго, не разъ доставлялъ мнѣ
вспышками своего пылкаго темперамента гораздо
большее художественное наслажденіе, чѣмъ, въ тотъ
разъ, доставилъ знаменитый отецъ его своимъ вир-
туознымъ мастерствомъ...
Сдается мнѣ, все-таки, что впечатлѣніе мое бы-
ло не такъ ужъ одиноко и субъективно, и что изъ
современниковъ Самойлова тѣхъ же мнѣній были
многіе и многіе искренніе люди, имѣвшіе мужество
собственнаго мнѣнія и не поддававшіеся нахрапу
довольно-таки крикливыхъ поклонниковъ петер-
бургскаго авторитета ... Когда же я, нѣсколько
лѣтъ тому назадъ, для одного изслѣдованія по исто-
ріи театра, долженъ былъ порыться въ рецензіяхъ
и критикѣ шестидесятыхъ годовъ, то съ удивле-
ніемъ увидалъ, что Самойловъ далеко не могъ по-
хвалиться сочувствіемъ какъ разъ наиболѣе обра-
зованной и передовой части тогдашней печати.
Нынѣшній юбилей Самойлова вызванъ столѣ-
тіемъ со дня его рожденія. Но къ нему могъ бы
присоединиться и другой самойловскій юбилей: въ
текущемъ году исполняется пятидесятилѣтіе со дня
возобновленія на Александринской сценѣ «Гам-
лета» съ Самойловымъ въ заглавной роли и въ его
бенефисъ. Широко популярная и могущественная
тогда «Искра», органъ братьевъ Курочкиныхъ и
карикатуриста Н. А. Степанова, очень рѣдко удо-
стаивавшая снисходить съ высоты общественно-
обывательскаго обличенія и литературно-публици-
стической полемики до театральныхъ вопросовъ, на
этотъ разъ измѣнила своему обыкновенію и отвѣ-
чала на событіе страшно рѣзкимъ стихотворнымъ
266
Свътъ И СИЛА.
памфлетомъ Темнаго Человѣка (Д. Д. Минаева),
подъ заглавіемъ: «Похороны Гамлета. Сонъ въ
зимнюю ночь. Фантастическая комедія». Съ эпи-
графомъ: «О, страшно, страшно, страшно неска-
занно!..» (М. Загуляевъ. «Гамлетъ», стр. 37).
Памфлетъ открывается сценою двухъ могиль-
щиковъ, которые на подмосткахъ Александрин-
скаго театра, превращенныхъ въ кладбище пьесъ
Гоголя, Грибоѣдова, Островскаго и др., копаютъ но-
вую могилу. Входятъ Гамлетъ и Гораціо. Въ то
время, какъ они читаютъ надписи на надгробныхъ
монументахъ, — мопишьщикъ поетъ:
Никому не миновать
Смертнаго гостинца,
И его не долго ждать
Для Гамлета-принца.
Вѣрно новый вѣкъ таковъ:
Лишь Дьяченки въ холѣ* 1.
Вѣдь не даромъ рысаковъ,
Въ самой лучшей роли,
Передъ публикой, въ сюрпризъ,
Вывели изъ стойловъ ...2.
(Опирается на заступъ со вздохомъ.)
Нѣтъ, не дарамъ бенефисъ
Затѣвалъ Самойловъ!
Гамлета пѣсня могильщиковъ приводитъ въ не-
годованіе и пнѣвъ:
1 Популярный драматургъ 60 и 70 годовъ. Литературная бездар-
ность, но замѣчательный знатокъ сцены.
1 Относится къ трагедіи бар. Розена: «Новгородцы въ Ревелѣ", о
которой см. ниже.
В. В. Самойловъ.
267
ГАМЛЕТЪ (въ гнѣвѣ).
Гораціо, заставь молчать
Его ... Какъ смѣлъ онъ отвѣчать
Такою шуткою дурацкой:
Я самъ Гамлетъ, я самъ принцъ Датскій!
МОГИЛЬЩИКЪ.
Я принцу далъ могу отвѣть:
У насъ свой собственный Гамлетъ,
Котораго передъ народомъ
Недавно, зимнею порой,
Самойловъ доканалъ — игрой,
А Загуляевъ — переводомъ.
Входитъ погребальная процессія. Впереди пере-
водчикъ; за нимъ гробъ съ прахомъ загуляевскаго
Гамлета. За гробомъ идетъ Самойловъ въ костюмѣ
датскаго принца. П. С. Ѳедоровъ (завѣдующій ре-
пертуаромъ) замыкаетъ шествіе. Вдали видна пуб-
лика, одѣтая въ трауръ.
САМОЙЛОВЪ
(декламируетъ стихи г. Загуляева).
«О, если бъ плоть моя, столь крѣпкая, могла
«Растаять и рѣкою распроститься ...
«Разбейся, сердце! должно мнѣ умолкнуть»!..
ГАМЛЕТЪ.
Себя дурачить не подъ лѣта
Вамъ перестать пора давно!
Повѣрьте: комику смѣшно
Рядить себя въ костюмъ Гамлета.
268
Свьгь II СИЛА.
Мы цѣнимъ васъ, — я не шучу, —
Какъ весь театръ Александринскій;
Но гдѣ по силамъ былъ «Кречинскій»,
Шекспиръ едва .іи по плечу!..
Нѣтъ, кто рожденъ для «Вицъ-мундира»,
Для «А. и Ф.», тотъ вѣрно намъ
Не растолкуетъ ввѣкъ Шекспира ...
По загуляевскимъ стихамъ!
ТЪНЬ ОТЦА ГАМЛЕТА
(быстро является и подходитъ къ Самойлову).
Какъ могъ явиться ты въ одеждѣ исполина?
Чтобъ въ роли Гамлета, любезнаго мнѣ сына,
Тебѣ играть, о, дерзкій, не пришлось —
Иди, иди за мной ...
(схватываетъ Самойлова и увлекаетъ его за собою).
САМОЙЛОВЪ (за сценой).
О, небо! Сорвалось! .. \
А вотъ изъ другой пародіи того же Минаева:
САМОЙЛОВЪ
(разомъ твердитъ роли изъ Гамлета и Кречинскаго).
— Га! Башмаковъ еще не износила!
— Гмъ! милліонъ, вѣдь эка сила!..
— О, сердце! замолчи, хотя на краткій срокъ...
— Расплюевъ! а меня... меня спасетъ бычекъ.
ХОРЪ.
Такихъ артистовъ въ бѣломъ свѣтѣ
Съ огнемъ бы намъ искать пришлось:
1 Извѣстное восклицаніе изъ роли Кречинскаго, которое Самой*
ловъ исполнялъ виртуозно.
В. В. Самойловъ.
269
Играетъ «нынче онъ — въ Гамлетѣ,
А завтра крикнетъ: «сорвалось!».
Зато въ Кречинокомъ онъ, порою,
Какъ датскій принцъ на мать кричитъ,
Иль вдругъ Кречинскаго игрою
Въ роляхъ шекспировскихъ дивитъ.
Рѣзкіе стихи Минаева, помѣщенные въ журна-
лѣ, который въ тѣ годы имѣлъ значеніе обществен-
ной совѣсти, показываютъ совершенно ясно, что
легенда Самойловскаго Гамлета — твореніе много
позднѣйшихъ лѣтъ, а первыя впечатлѣнія были да-
леко не въ пользу артиста и менѣе всего могли
послужить пьедесталомъ для будущей репутаціи
величія. Отзывъ настолько безжалостенъ, что,
правду сказать, нынѣшняя критика не рѣшается
расправляться такъ свирѣпо даже съ какими-ни-
будь Аполлонскими, Юрьевыми и тому подобными
Гамлетами нашей современности, хотя имъ до сла-
вы и положенія Самойлова, вообще-то, конечно, да-
леко... Того первенствующаго вниманія, кото-
рымъ актеръ окруженъ въ настоящее время, сцена
въ шестидесятыхъ годахъ, несмотря на громадность
дѣйствовавшихъ въ ней силъ, не возбуждала. Са-
мойловъ, оставшійся въ памяти нѣкоторыхъ совре-
менниковъ и въ театральной лѣтописи — заслу-
женно ли, нѣтъ ли — гигантомъ, интересовалъ пе-
чать и публику несравненно меньше, чѣмъ теперь
какой-нибудь второстепенный премьеръ второсте-
пеннаго театра. Въ томъ, конечно, не онъ былъ
виноваггь, а дѣловой и политическій духъ времени.
Однако, были громадныя артистическія силы, кото-
рыя геніемъ своіимъ умѣли торжествовать надъ взы-
скательнымъ духомъ времени, и творчество ихъ
270
Свѣтъ и сила.
разсматривалось, даже въ тѣ суровые, аскетиче-
скіе по отношенію къ искусству годы, какъ важ-
ный и заслуживающій глубокаго вниманія вкладъ
въ общественную культуру. Таково было от-
ношеніе къ Мартынову, Прову Садовскому, Ва-
сильеву.
Достаточно вспомнить роль Садовскаго въ сла-
вянофильскомъ кружкѣ «Москвитянина» и востор-
женный тостъ Аполлона Григорьева за то, что, де-
скать, «мы съ Тертіемъ (Филипповымъ) и Провомъ
все дѣло Петроіво назадъ повернемъ». А еще бо-
лѣе — петербургскія похороны Мартынова, при-
нявшія видъ и характеръ настоящей «политиче-
ской» демонстраціи: это было первое, такъ ска-
зать, «выступленіе на улицу» передовой интелли-
генціи 60-хъ годовъ. Замѣчательные стихи В. С. Ку-
рочкина — «Друзья Мартынова» — стоитъ на-
помнить, такъ какъ они содержатъ въ себѣ давно
забытый и пренебрегаемый нынѣ кодексъ обще-
ственности актера: условіе, при отсутствіи кото-
раго театръ превращается въ праздную забаву
(какъ бы онъ ни былъ великолѣпенъ), а актеръ въ
забавника (какъ бы онъ ни былъ талантливъ) ...
ДРУЗЬЯ МАРТЫНОВА.
Кружась, Богъ знаетъ, для чего
И для какой потѣхи, —
Мы всѣ смѣшны до одного
Въ своихъ слезахъ и смѣхѣ.
Друзья мои, когда вамъ милъ
Смѣхъ, вызванный слезами, —
Почтимъ того, кто насъ смѣшилъ,
Смѣясь надъ нами — съ нами.
В. В. Самойловъ.
271
Блуждая ощупью, впотьмахъ,
Отъ водевилей къ драмамъ,
Смѣшные въ искреннихъ слезахъ,
Мы жалки въ смѣхѣ самомъ.
Средь мертвыхъ душъ, живыхъ могилъ,
Полуживые сами,
Почтимъ того, кто насъ смѣшилъ,
Смѣясь надъ нами — съ нами.
Когда другъ друта мы смѣшимъ,
Актеры противъ воли,
И монологи говоримъ
Пустые, въ жалкой роли, —
Онъ откровеннымъ смѣхомъ былъ
Всесиленъ надъ сердцами,
Почтимъ его: онъ насъ смѣшилъ,
Смѣясь надъ нами — съ нами.
Почтимъ его! Сердечный смѣхъ,
Веселость безъ предѣла
Дарили жизнью даже тѣхъ,
Въ комъ сердце оскудѣло.
Тотъ смѣхъ, каікъ милостыня, былъ
Сбираемъ богачами ...
Почтимъ его: онъ насъ смѣшилъ,
Смѣясь надъ нами — съ нами.
Почтимъ его! однимъ лицомъ,
Мѣнявшимъ очертанья,
Онъ вызывалъ въ насъ сильнымъ зломъ
Смѣхъ честнаго страданья,
И смѣхъ, на время, уносилъ
Нужду съ ея бѣдами ...
272
Свъгь И СИЛА.
Почтимъ его! онъ насъ смѣшилъ,
Смѣясь надъ нами — съ нами.
Почтимъ его! Припомнимъ залъ,
Гдѣ, отъ райка до креселъ,
Мужикъ послѣдній хохоталъ,
Послѣдній фатъ былъ веселъ!..
Взрывъ смѣха общаго дружилъ
Ливреи съ армяками ...
Почтимъ его: онъ насъ смѣшилъ,
Смѣясь надъ нами — съ нами.
Почтимъ его! Намъ много слезъ
Оставлено судьбою,
Но ужъ Мартыновъ въ гробъ унесъ
Могучій смѣхъ съ собою,
Которымъ онъ одинъ смѣшилъ,
Смѣясь надъ нами — съ нами,
Который съ жизнью насъ мирилъ
И вызванъ былъ слезами.
Такое отношеніе къ сценическому дѣятелю
рѣдко. Немногіе могутъ похвалиться тѣмъ, что
его заслужили ... Собственно говоря, послѣ Мар-
тынова уже ни одинъ актеръ русскаго театра не
ушелъ въ могилу, сопровождаемый плачемъ обще-
ства не только по таланту, имъ потерянному, но и
по дѣятелю, по выразителю и работнику, строи-
телю культурной эпохи. Никто — въ теченіе полу-
вѣка, — до преждевременной кончины В. Ф. Ком-
миссаржевской, въ которой русское общество, со
всероссійскимъ, можно сказать, горемъ, опять хоро-
нило въ ней не только талантливую актрису, а оду-
хотворенное зеркало вѣка, «душу интеллигенціи»...
В. В. Самойловъ.
273
Что касается Самойлова, его, повидимому, не
числили въ этомъ почетномъ разрядѣ. За восемь
лѣтъ «Искры» имя Самойлова и разборъ его сцени-
ческой дѣятельности нашли мѣсто только четыре
раза. Изъ нихъ одинъ мы видѣли. Другіе два, по-
жалуй, еще рѣзче, если не по выраженіямъ, то по
смыслу. Одинъ отзывъ касается «Испорченной
жизни» Чернышева. Тутъ, между прочимъ, весьма
язвительно отмѣчено то высокомѣріе, съ которымъ
Самойловъ относился къ публикѣ. Высмѣявъ
внѣшніе и дешевые эффекты, которыми Самойловъ
въ мелодрамѣ этой вызывалъ аплодисменты, обо-
зрѣватель «Искры» говоритъ: — «Чѣмъ сильнѣе
будетъ стучать кулакомъ г. Самойловъ, тѣмъ
сильнѣе будутъ ему аплодировать; а чѣмъ сильнѣе
аплодируютъ г. Самойлову, тѣмъ болѣе г. Са-
мойловъ чувствуетъ собственное свое достоинство
и подъ тѣмъ болѣе косымъ угломъ онъ выходитъ
всегда раскланиваться съ публикою ... Онъ даетъ
весьма замѣтно чувствовать всю цѣну своего вы-
зова, и, кажется, желалъ бы, чтобы его выносили
въ креслахъ предъ восхищенной публикой». Го-
воря о плохой трагедіи барона Розена «Новгород-
цы въ Ревелѣ», замѣчательной въ лѣтописяхъ1
русскаго театра тѣмъ, что въ ней были чуть ли не
впервые выведены на сцену лошади, тотъ же обо-
зрѣватель остритъ: «сіи четвероногіе актеры бу-
дутъ ржать и топать на сценѣ, пожалуй, гораздо
лучше настоящихъ актеровъ, актеровъ двуногихъ,
исключая, впрочемъ, г. Самойлова...» Опять-
таки языкъ, котораго, говоря объ очень почитае-
мыхъ любимцахъ общества, приличные журналы не
1 См. выше стихи Миняева.
Л. В. Амфитеатровъ. XXXV. 18
274
Свътъ И СИЛА.
употребляютъ... Въ третій разъ «Искра» поми-
наетъ Самойлова, довольно презрительно излагая
его манеру устраивать свои бенефисы и прозрачно
стараясь нарисовать его въ этомъ дѣлѣ порядоч-
нымъ-таки шарлатаномъ... Въ четвертый —
даетъ злую карикатуру на «Гувернера» Дьяченка.
Все это, по совокупности, а равнымъ образомъ
то обстоятельство, что Самойловъ не оставилъ
послѣ себя рѣшительно никакой школы и, въ этомъ
отношеніи, остается позади не только такихъ ар-
тистовъ, какъ Садовскій, Мартыновъ, Шумскій, Са-
маринъ, но и провинціальныхъ Рыбакова и Мило-
славскаго, каждый и ъ которыхъ — родоначаль-
никъ цѣлыхъ актерскихъ поколѣній, заставляетъ
думать, что въ лицѣ Самойлова русскій театръ
имѣлъ артиста отнюдь не великаго, какъ въ на-
стоящее время силятся его прославить, а только
очень счастливаго удачника, умнаго техника-
эффектера и большого, самолюбиваго работника,
который умно и красиво умѣлъ пользоваться сво-
ими богатѣйшими внѣшними данными ... Кстати о
послѣднихъ: я забылъ упомянуть о томъ, что въ
Ришелье мой слухъ, избалованный великолѣпнымъ
русскимъ говоромъ московскаго Малаго театра, ни-
какъ не мотъ примириться съ нѣкоторою иностран-
ностью, что ли, и какъ бы книжностью самойлов-
ской дикціи ... И это, вѣроятно, тоже было не
случайно, а нарочно, для роли придумано, такъ какъ
одною изъ прославленныхъ способностей Самойлова
было безукоризненно подражать какому угодно
акценту и, слѣдовательно, выборъ говора всегда за-
висѣлъ исключительно отъ него. Въ одной изъ
вышеупомянутыхъ статей «Искра» весьма язви-
тельно упрекаетъ Самойлова именно тѣмъ, что, по
В. В. Самойловъ.
275
его мнѣнію, создать характеристику дѣйствующаго
лица — значитъ, будто бы, проговорить всю роль
преднамѣренно съ какимъ-либо инородческимъ ак-
центомъ: такъ, Кречинскаго онъ игралъ поля-
комъ ... Эту поразительную способность звуко-
подражанія отмѣтилъ за Самойловымъ еще Бѣлин-
скій, говоря объ одномъ водевилѣ съ переодѣва-
ніемъ, гдѣ Самойловъ являлся чуть ли не въ десяткѣ
іюлей, имитируя представителей разныхъ народно-
стей. Остались въ памяти старожиловъ-театраловъ
и такіе его кунстштюки, какъ исполненіе «Гувер-
нера» (французъ Жоржъ Дорси), мелодрамы «Два
слова министру» (еврей) и ... «чухонской» пѣсни
«Лайба былъ моя не пустъ», которую Самойловъ
исполнялъ, загримированный «Маймистомъ», въ
дивертисментахъ! Эта черезчуръ развитая звуко-
подражательность, какъ замѣчено, въ исторіи те-
атра тоже рѣдко совмѣщается съ истинно сильнымъ
и глубокимъ драматическимъ дарованіемъ. Самый
разительный примѣръ: И. Ѳ. Горбуновъ — геніаль-
ный, въ своемъ родѣ, бытовой разсказчикъ-зву-
коподражатель, но никуда негодный, ниже всякой
критики, актеръ.
18*
Павелъ Васильевичъ Шейнъ.
Къ концу вѣка смерть съ особымъ усердіемъ
выбираетъ изъ строя живыхъ тѣхъ людей вѣка,
которые были для него особенно характерны.
XIX вѣкъ былъ вѣкомъ націоналистическихъ воз-
рожденій, «народничества», по преимуществу. Я
не знаю, передастъ ли XX вѣкъ XXI народниче-
скіе завѣты, идеалы, убѣжденія хотя бы въ треть
той огромной цѣлости, съ какою господствовали
они въ наше время. Исторія неумолима. Легко
быть можетъ, что, сто лѣтъ спустя, и мы, русскіе,
съ необычайною нашею способностью усвоенія со-
сѣднихъ культуръ, будемъ стоять у того же исто-
рическаго предѣла, по которому прошли теперь го-
сударства Запада. Народъ исчезаетъ, какъ на-
родъ, и остается платежно-государственная масса.
Когда таетъ народъ, таютъ и народники, ме-
чтавшіе задержать его таяніе. Бѣдный П. В. Шейнъ!
Смерть его, издавна больного, на костыляхъ, чело-
вѣка, ни для кого не явилась неожиданностью.
Умеръ, именно, можно сказать, «въ предѣлѣ зем-
номъ свершивъ все земное». И — все-таки, при
всемъ сознаніи естественной необходимости этой
смерти, жаль, необычайно жаль. Отчего? Почему
разумъ, говорящій объ естественности'явленія, не
можетъ въ такихъ случаяхъ заглушить голоса ин-
стинкта, вѣщающаго объ его прискорбности? Я ду-
Павелъ Васильевичъ Шейнъ.
277
маю, — потому, что смерть такихъ людей, какъ
Шейнъ, является намъ, прежде всего, не какъ ихъ
личная смерть, но какъ символъ общаго конца
ряда большихъ феноменовъ, смерти цѣлой эпохи,
которой они были представителями. Вы чувствуете
себя на границѣ историко-культурнаго періода.
СоеПегбаеттегип^. Одни боги уходятъ изъ міра,
изгнанные, чтобы замѣниться другими ... Кто ими
будетъ? Каковы они будутъ? Смертнымъ темно.
Знаетъ судьба, зловѣщій Гаіит, что сидитъ выше
Олимпа, что сильнѣе и вѣчнѣе всѣхъ восходящихъ
и заходящихъ боговъ. Вѣрно одно —
Ударилъ часъ. Пора имъ, братья!
Иные люди въ міръ идутъ,
Иные взгляды и понятья
Они съ собою принесутъ...
Романтики стараго славянофильскаго народни-
чества лежатъ въ гробу, отпѣты, завтра на нихъ
просыплется земля, и споютъ имъ вѣчную память.
За Тертіемъ Филипповымъ, какъ за королемъ Ар-
туромъ рыцари Круглаго Стола, начали вымирать
и двигатели того наряднаго славянизма, что ходили
искать въ народѣ красную рубаху съ синими ла-
стовицами, сарафанъ, былину, пословицу. Уми-
раетъ народная самобытность — умираютъ и тѣ,
кто чаялъ найти въ самобытности этой наше спа-
сеніе, государственное и нравственное. Шейнъ оста-
вилъ по себѣ какъ бы духовное завѣщаніе въ сво-
емъ «Великороссѣ»: это — $шпта зшптагит всего
въ духѣ, мысли и вдохновеніи, чего могъ достичь
великорусскій славянинъ — самъ по себѣ, нутромъ,
безъ нѣмца и Петровой науки. «Великороссъ», вы-
шедшій въ 1899 и въ 1900 годахъ, такой же, по су-
278
Свьгь и сила.
ществу своему, по нравственному и историческому
значенію, памятникъ, какъ «Домострой» Сильве-
стра, какъ переписка Курбскаго съ Грознымъ
и т. п. Это — голосъ старой умирающей допе-
тровской Руси, раздавшійся позднимъ пережива-
ніемъ въ молодой расцвѣтающей послѣпетровской
Россіи.
Какъ ее любили, эту старую романтическую
Русь, ея немногіе, дожившіе до нашего времени,
паладины! Взять хотя бы того же Тертія Филип-
пова, который зрилъ едва ли не полубога въ
В. В. Андреевѣ, ибо этотъ послѣдній возымѣлъ сча-
стливую идею вдохнуть утраченную жизнь въ на-
родные инструменты, о коихъ мы знали болѣе
лишь, какъ о курьезѣ, изъ былинъ и сказокъ.
Взять П. В. Шейна ...
Я его очень мало зналъ. Я встрѣтился съ нимъ
дважды у покойнаго Я. П. Полонскаго, въ знамени-
той квартирѣ покойнаго поэта на углу Бассейной и
Знаменской. Высь поднебесная. Во второмъ часу
ночи сходили мы съ Шейномъ по безконечной
лѣстницѣ; онъ — хромой, еле движущійся, — опи-
рается на меня. Говоримъ о пѣснѣ народной, о
сохраненіи въ пѣснѣ стараго языческаго обряда ...
Я повторяю Шейну наизусть два-три отрывка изъ
варіантовъ, которыхъ нѣтъ у Кирѣевскаго, — къ
пѣснямъ о 12-мъ годѣ: «Проторена путь-дорожка
отъ Можая до Москвы» и т. д.
И старикъ вдругъ воскресаетъ, забываетъ о ко-
стыляхъ, о хворобѣ.
— Гдѣ вы записали?
— Подъ Москвою, въ Царицынѣ, отъ Волоко-
ламскъ, которыя нанимаются снимать малину . ..
Царицыно, вѣдь, все малинничаетъ.
Павелъ Васильевичъ Шейнъ.
279
— Голубчикъ, дайте мнѣ эти варіанты.
— Да нѣту у меня цѣликомъ: въ Москвѣ.
— Пришлите.
— Если найду, съ удовольствіемъ.
— Да — нѣтъ! вы забудете ... Я лучше самъ
въ Москву пріѣду, возьму у васъ, — ужъ при
мнѣ-то вы ихъ, навѣрное, разыщите.
Въ Москву П. В. Шейнъ, конечно, не пріѣхалъ,
ибо я, какъ прибылъ домой, сейчасъ же требуемые
варіанты разыскалъ и послалъ ему, за что и полу-
чилъ отъ него весьма милое письмо. Но я помню,
что былъ глубоко тронутъ и даже смущенъ этимъ
юношескимъ пыломъ семидесятилѣтняго старика.
Ъхать, больнымъ, разслабленнымъ, за 600 верстъ
только за тѣмъ, чтобы записать варіанты пѣсни,
подобрать ничтожный осколокъ изъ сокровищъ
народнаго духа, — какую страстную любовь къ
духу этому надо было имѣть, насколько быть пре-
даннымъ его возвышенной мечтѣ!
Народники-славянофилы умерли или умираютъ.
Народники-общинники ведутъ отчаянную борь-
бу съ новыми движеніями, хладнокровно низводя-
щими значеніе народа къ конгломерату статисти-
ческихъ единицъ «средняго человѣка».
Кто станетъ имъ на смѣну, — Богъ знаетъ.
Одно скажу: эти уходящіе счастливѣе входя-
щихъ. Имъ было что любить, — что не только
надо, но и легко любить. Большое слово и большое
понятіе «народъ», и — увы! — какъ тихо и слабо
звучитъ, хотя и широко растянулось слогами, «на-
родонаселеніе».
1900.
И. Л. Бахтадзе (Хонели).
Съ грустнымъ чувствомъ прочелъ я телеграммы
изъ Закавказья о смерти Илико Хонели. Рано
умеръ человѣкъ! А былъ человѣкъ хорошій, и дре-
мали въ немъ полезныя, недюжинныя силы.
Мы вмѣстѣ работали въ «Новомъ Обозрѣніи»
Н. Я. Николадзе — живой и дружной газетѣ, о
сплоченной и доброй редакціи которой я всегда
вспоминаю съ особеннымъ удовольствіемъ, какъ о
миломъ миражѣ литературной молодости. Какъ
весело жилось, какъ задорно и смѣло писалось!
Какъ интересовало то, о чемъ пишешь! Шпигуешь,
бывало, какого-нибудь Матинова или Измайлова,
тифлисскихъ городскихъ дѣятелей того добраго ста-
раго времени, — волнуешься, весь горишь: ну-ка,
если такъ тебя повернуть, что ты, милостивый го-
сударь, на это скажешь? а вотъ этакъ уличить?
такъ и сякъ разоблачить? здѣсь — подпечь,
тамъ — подрумянить? ... И, сдавъ статью въ на-
боръ, увидѣвъ ее въ газетной полосѣ, хотя бы и
сильно искаженною цензорскимъ карандашомъ, мы
чувствовали себя героями не героями, но людьми,
во всякомъ случаѣ, исполнившими необходимый и
насущный общественный долгъ. И когда, бывало,
нумеръ газеты вдругъ шибко пойдетъ въ продажѣ,
это наполняло сердца наши торжествомъ — вовсе
И. Л. Блхтлдзе (Хонели).
281
не съ точки зрѣнія матеріальныхъ преуспѣяній въ
«розницѣ», но — «ата! пробрали-таки обществен-
ное мнѣніе! зашевелилось сонное царство! ну, дер-
жись теперь, капиталистическая партія! вотъ уви-
дите, какъ хорошо пойдетъ на выборахъ грузин-
ская оппозиція!»
Все это было наивно, какъ поглядишь теперь
назадъ, даже во многомъ, пожалуй, и смѣшно, но
зато искренно, свѣжо, молодо и сильно. Воспри-
нимались впечатлѣнія съ жадностью, воспроизво-
дились съ пылкостью, мазокъ былъ кричащій, рѣ-
шительный; полемизировали — не щадя живота, съ
яростью, чтобы — «хоть морда въ крови, да наша
взяла!» Жилось, какъ на турецкой перестрѣлкѣ,
но... чего бы, чего я не отдалъ сейчасъ, чтобы
вновь проникнуться старою платоническою нена-
вистью къ Измайлову, Матинову, волноваться по
поводу скверныхъ нотъ перваго тенора въ мѣстной
оперѣ, поражать гидру банковой партіи и воспѣ-
вать, какъ гомерическихъ героевъ, партію «дворцо-
выхъ номеровъ»! Какъ вѣрилось тогда, что это
жизнь, что это дѣло, что это надо! Но —
ѴогЬеі 8іпсі Кіпсіегзріеіе,
Игкі АПез гоііі ѵогЬеі...
Въ томъ числѣ начинаютъ гоііеп ѵогЬеі и люди.
Бѣдный Илико!
Хонели, — подлинное имя его Илья Лукичъ
Бахтадзе, — былъ фельетонистъ и, чтд въ наше
•время большая рѣдкость, фельетонистъ настоящій:
словеснаго мякиша со щеки на щеку не жевалъ,
сухихъ тумановъ не разводилъ, а писалъ житей-
ское, насущное и дѣльное, къ чему его душа рва-
лась, о чемъ сердце горѣло, — мѣтко, рѣзко,
282
Свѣтъ и сила.
остроумно. Придя въ Тифлисъ въ 1888 году, я за-
сталъ его уже съ именемъ. Несмотря на то, что,
войдя въ газету Н. Я. Николадзе, я невольно вторг-
нулся въ область Бахтадзе, въ фельетонъ, и пу-
блика стала интересоваться моими писаніями, какъ
новинкою, я никогда не испытывалъ со стороны по-
койнаго Ильи Лукича ни малѣйшей іаіоизіе сіи тё-
іііег; жили и работали мы съ нимъ душа въ душу,
ни разу не омрачивъ взаимныхъ отношеній хотя бы
тѣнью неудовольствія. Собирались мы было изда-
вать въ Тифлисѣ газету и названіе придумали, по
тому времени, самое злободневное и модное —
«Телефонъ». Главное управленіе не разрѣшило
изданія. Я былъ тогда очень удивленъ, Хонели —
еще больше... Въ вопросахъ неразрѣшеній, не-
утвержденій и прочихъ цензурныхъ воздѣйствій на
литературную «необузданность и неустойчивость»
(о, братья писатели! знакомы ли вамъ эти чудища
канцелярской мотивировки?) русскому журналисту
надо обтерпѣться, покуда на сердцѣ у него отъ вос-
пріятія ряда такихъ «мѣръ» не наростетъ огром-
ный жесткій мозоль; до тѣхъ поръ жутко и больно,
а съ мозолемъ — ничего: улыбаешься и говоришь
вѣжливыя слова даже въ тѣхъ жестокихъ случаяхъ,
когда смолоду сердце кровью обливалось и уста
крикомъ проклятій проклинали ...
Милый мой Хонели! Ему приходилось жутче,
чѣмъ мнѣ. Онъ былъ человѣкъ мѣстный, окраин-
ный, любилъ свою Имеретію до страсти, ему отъ
нея некуда было уйти. Когда цензура стала душить
«Новое Обозрѣніе» такъ, что не продохнуть, когда
капиталистическая домовладѣльческая партія, поль-
зуясь затрудненнымъ денежнымъ положеніемъ
г. Николадзе, довела этого замѣчательнаго грузин-
И. Л. Бахтадзе (Хонели).
283
скаго вождя-публициста до необходимости раз-
статься съ газетою и продать ее князьямъ Тума-
новымъ, я философически собралъ пожитки и по-
ѣхалъ на родной сѣверъ искать труда и счастья.
А Хонели остался изнывать въ Тифлисѣ, — именно,
/изнывать, потому что молчать публицисту,
.когда у него кипитъ душа и молодыя мысли
плодотворно роятся, какъ пчелы въ вешній день,
это казнь, горше которой нѣту. Я читалъ нѣ-
сколько фельетоновъ его въ милютинскомъ «Кав-
казѣ», — они не были плохи, но чувствовалось,
что человѣкъ потерялъ корень, на которомъ росъ
его свободный талантъ, что онъ пишетъ въ го-
стяхъ, а не дома. И я ничуть не удивился, когда
затѣмъ дошли до меня слухи, что Хонели почти
вовсе забросилъ публицистику, пошелъ служить, а,
когда служба даетъ досугъ, лежитъ въ своемъ род-
номъ Хони подъ смоковницею ... Тамъ легъ онъ и
теперь ... навѣки!
Нѣсколько разъ я пытался извлечь его съ юга
на сѣверъ, въ столичную журналистику. Но •—
черезчуръ экзотическій цвѣтокъ — онъ не подда-
вался пересадкѣ на нашу суровую почву.
— Не могу! Я ѣздилъ недавно въ Петроградъ и
чуть въ немъ не задохнулся, — писалъ онъ мнѣ,
лѣтъ пять назадъ, — солнца нѣтъ, воздуха
нѣтъ.
А предложенія были лестныя, выгодныя. Но онъ
остался съ южною идеалисткою Маріей, не промѣ-
нявъ ея на практическую сѣверную Марѳу, и, го-
воря откровенно, благую часть избралъ.
Да и здоровье ему не позволяло. Онъ, вѣдь, чах-
нулъ уже давно. Легкія его были отравлены еще
десять лѣтъ назадъ; уже и тогда онъ производилъ
284
Свътъ И СИЛА.
впечатлѣніе больного и недолговѣчнаго человѣка.
И тѣмъ болѣе было жаль его, что уродился-то онъ
на свѣтъ молоДцомъ, по росту и сложенію; по не-
дугъ изсушилъ его длинную фигуру, вытянулъ лицо,
ввалилъ щеки, сгорбилъ и насутулилъ плечи ...
Чортъ возьми! вѣдь, собственно, въ пресквер-
ныхъ обстоятельствахъ существовали мы тогда и
бѣдны были, какъ церковныя мыши, а — сколько
споровъ, смѣха, живыхъ порывовъ, поэтическихъ
увлеченій, о которыхъ теперь даже и вспомнить
грустно: куда и зачѣмъ они ушли?
Бахтадзе, съ его веселыми карими глазами, былъ
премилый спорщикъ. Раскраснѣется, бывало, бѣ-
гаетъ по комнатѣ, оретъ, «грузофильствуетъ» и
остритъ, остритъ, острить... У него былъ истин-
но-имеретинскій юморъ, беззаботная склонность
къ смѣшному; въ то же время онъ былъ мягокъ
характеромъ, какъ женщина, и — безцеремонный,
безудержный въ писаніяхъ — въ обиходѣ частной
жизни держался застѣнчиво до неловкости, паче
всего боясь, не сдѣлать бы чего неподходящаго, не
обидѣть собесѣдника.
Воспитанный въ семинаріи, залпомъ проглотивъ
и воспріявъ, по окончаніи курса, колоссальною
своею памятью русскую литературу 60-хъ и 70-хъ
годовъ, онъ крѣпко стоялъ на фундаментѣ прогрес-
сивныхъ и освободительныхъ идеаловъ, ею завѣ-
щанныхъ. За исключеніемъ Н. Я. Николадзе, я не
знаю инородца, который бы владѣлъ русскимъ язы-
комъ съ такимъ блескомъ, какъ Хонели. Пра-
вда, — онъ Пушкина зналъ наизусть и Гоголя стра-
ницами цитировалъ на память. При такихъ усло-
віяхъ, обрусѣетъ слогъ и у иностранца лучше, чѣмъ
у природнаго русскаго. А недавно въ клочкѣ одной
И. Л. Бахгадзе (Хонели).
285
петроградской газеты я прочелъ, что «Сорочин-
ская ярмарка» сочиненіе Григоровича... (Зиоизцие
іапбет?... Какіе же тутъ еще могутъ быть
«слоги»?
Помню пальбу, какую мы съ Бахтадзе подняли
изъ-за Писарева. Просто — Давидова гора тря-
слась, — такъ вопили! — пока не изнемогли, и
побѣжали освѣжить пересохшія горла кахетинскимъ
въ «Пуръ-Гвино» ... При всей мягкости своего ха-
рактера, упрямъ И. Л. былъ страшно. Одинъ изъ
лучшихъ его беллетристическихъ очерковъ посвя-
шенъ характеристикѣ имеретинскаго катера, то-есть
мула, драгоцѣннѣйшаго домашняго животнаго, ко-
торое только можно вообразить себѣ въ хозяй-
ствѣ: силенъ, уменъ, веселъ, красивъ, ѣсть почти
не проситъ, а работать можетъ хоть 24 часа въ
сутки, при этомъ возитъ вьюки по тропамъ, гдѣ
не пройти ни лошади, ни ослу, ни пѣшему человѣку.
Но и эта роза не безъ шиповъ: несносная каприз-
ность и проказливость катера, проявляющіяся съ
почти фанас'гическими неожиданностью и изобрѣ-
тательностью въ продѣлкахъ, приводятъ въ бѣшен-
ство самыхъ терпѣливыхъ хозяевъ и часто заста-
вляютъ ихъ продавать первому встрѣчному за без-
цѣнокъ весьма дорогіе экземпляры катеровъ. Бах-
тадзе описалъ любопытнаго звѣря увлекательно,
съ истинно джеромовскимъ юморомъ; фокусы и
плутни хитрыхъ катеровъ и фигуры жертвъ ихъ
коварства изображены такъ живо, съ такимъ зна-
ніемъ мѣстныхъ нравовъ, условій, съ такимъ теп-
лымъ проникновеніемъ въ соиіеиг Іосаіе, что даже
сейчасъ, вспоминая нѣкоторыя подробности, мнѣ
хочется смѣяться, хотя я чувствую себя совсѣмъ
невесело ... Бѣдный Бахтадзе!..
286 Свитъ и сила.
И вотъ, однажды, въ большомъ тифлисскомъ
обществѣ, стали выхвалять эту вещь при авторѣ:
— Чудо! прелесть! И какъ только вамъ уда-
лось написать ее такъ жизненно, весело, вѣрно?
А Бахтадзе засмѣялся и говоритъ:
— Это — потому, что я о землякѣ писалъ,
отъ сердца. Вы посмотрите на меня: вѣдь, и самъ-
то я — имеретинскій катеръ.
Жаль мнѣ милаго Илико... Мы съ нимъ почти
ровесники были. Жаль вообще, — по человѣчеству
и дружеству; жаль и того, что смерть увела его съ
земли, не давъ осуществиться и половинѣ надеждъ,
что сулили его богатыя и свѣжія силы. Жаль, что
талантъ, созданный для боевой и широкой журна-
листики, такъ и пролежалъ въ узкомъ и темномъ
углу, точно былъ свѣту не надобенъ. А между
тѣмъ какихъ чудесъ могло бы натворить подобное
дарованіе, полное «крови и нерва», выйдя на при-
личную ему, обширную и свободную арену! Какою
освѣжительною струею могло бы оно дохнуть въ
нашу вялую, одержимую блѣдною немочью, повсе-
дневную печать!..
1900.
Памяти Полонскаго.
I.
Скончался Полонскій. Не много найдется гра-
мотныхъ людей на Руси, для кого бы вѣсть эта
оказалась темнымъ словомъ, ничего не говоря-
щимъ мысли и чувству. Поэтъ четырехъ поколѣ-
ній, кому не былъ онъ знакомъ съ дѣтства? Кому
изъ насъ, на зарѣ нашей грамотности, не разска-
залъ онъ, черезъ Паульсона или Ушинскаго, о томъ,
какъ «ночью въ колыбель младенца мѣсяцъ лучъ
свой заронилъ», о томъ, какъ камни пустыни гря-
нули «аминь» въ отвѣтъ на вѣщее слово Бэды-
проповѣдника о Богѣ, распятомъ за наши грѣхи?
Кто изъ насъ, въ юности, не грустилъ и не смѣялся
до слезъ надъ похожденіями «Кузнечика-музы-
канта»? А неграмотная Русь, хоть и не дошло до
нея имя Полонскаго, все же распѣваетъ въ мед-
вѣжьихъ углахъ своихъ:
Въ одной знакомой улицѣ
Я вспомню старый домъ,
Съ высокой, темной лѣстницей,
Съ завѣшаннымъ окномъ...
Либо поетъ про русую головку, мелькающую
въ тѣни за окномъ; либо — про костеръ цыганки,
что «въ туманѣ свѣтитъ, искры гаснутъ на лету»...
288
Свѣтъ И СИЛА.
Ушелъ изъ міра «сей остальной изъ стаи слав»
ной!...» Смерть Полонскаго вызываетъ не острую,
жгучую скорбь съ ропотомъ на судьбу, порвавшую
нить жизни талантливаго человѣка, — жизнь
поэта была долга, обильна трудомъ и плодоносна;
закрывая глаза, онъ, / съ чувствомъ глубокаго
удовлетворенія нравственнаго, могъ сказать о
себѣ, что «свершилъ въ предѣлѣ земномъ все
земное».
Якова Петровича причисляли къ лику «парнас-
цевъ» русской поэзіи. Когда надо было укорить
послѣднюю за, внѣдрившуюся въ нее, «тенденцію»
и «гражданскую скорбь», — въ числѣ другихъ жре-
цовъ «чистой поэзіи», выставлялось имя Полон-
скаго — выставлялось почетно, на одномъ изъ пер-
выхъ мѣстъ. Майковъ, Полонскій и Фетъ лѣтъ
тридцать подъ рядъ провозглашались, какъ бы зна-
меноносцами «искусства для искусства». На пятиде-
сятилѣтнемъ юбилеѣ Полонскаго Майковъ торже-
ственно провозгласилъ
тостъ примѣрный
За поэтическій, нашъ вѣрный,
Нашъ добрый тройственный союзъ!
Однако, я смѣю думать, что въ союзѣ этомъ
Я. П. Полонскій, особенно въ позднѣйшій періодъ
жизни, послѣ 60-хъ годовъ, состоялъ членомъ ско-
рѣе по равенству лѣтъ, по дружбѣ юности, по вос-
поминаніямъ вмѣстѣ пережитаго романтизма три-
дцатыхъ и сороковыхъ годовъ, чѣмъ по наклонно-
стямъ своей музы. Уступая въ пѣсняхъ своихъ
Майкову изяществомъ формы, Фету роскошью
образовъ, онъ, безспорно, превосходилъ обоихъ
глубокою человѣчностью своей поэзіи, близостью
Памяти Полонскаго.
289
>я къ міру сему. Нѣтъ, онъ не парнасецъ — онъ
нашъ, кость отъ кости и плоть отъ плоти нашей,
съ людьми жилъ, людское творилъ и о людскомъ
говорилъ. Онъ пѣвецъ не «чистаго», но чистоплот-
наго искусства; его вдохновенія не касались грязи
земной, но не брезговали ею, не надмевались съ
олимпійской высоты надъ бѣдными и скорбными
дѣтьми Прометея. Полонскій любилъ русское обще-
ство, страдалъ и радовался съ нимъ, переживалъ
всѣ его настроенія и отзывался на нихт^
какъ чуткое эхо ...
Писатель, если только онъ —
Волна, а океанъ — Россія,
Не можетъ быть не возмущенъ,
Когда возмущена стихія!
Писатель, если только онъ
Есть нервъ великаго народа,
Не можетъ быть не пораженъ,
Когда поражена свобода!
Таково поэтическое исповѣданіе вѣры Полон-
скаго. Роль писателя, какъ «нерва человѣчества», онъ
подчеркивалъ неоднократно, — напримѣръ, въ дра-
матическомъ этюдѣ, гдѣ изображалъ онъ умираю-
щаго Бѣлинскаго. И нельзя не сознаваться, что
и по темамъ своимъ, и по сочувствію къ темамъ,
онъ чаще протягивалъ руку Некрасову, съ кото-
рымъ не дружилъ, чѣмъ Майкову съ Фетомъ, съ
которыми числился въ «тройственномъ союзѣ».
Пѣвецъ живыхъ и чуткихъ настроеній, онъ пра-
вильно характеризовалъ себя:
Мое сердце — родникъ, моя пѣсня — волна,
На просторѣ она разливается.
Подъ грозой моя піісня, какъ туча, черна,
На зарѣ — въ ней заря отражается!
А. В. Амфитеатровъ. XXXV. 19
290
Свитъ И СИЛА.
И грозы, и зори русской жизни проходятъ въ
пѣснѣ Полонскаго, какъ въ нѣсколько туманномъ,
но не лицемѣрномъ зеркалѣ. Онъ не былъ рожденъ
для битвъ, но не могъ ограничиться и сферою од-
нихъ лишь звуковъ сладкихъ и молитвъ. Больше
того: въ мысляхъ своихъ, въ самосознаніи своемъ,
поэта-бойца онъ ставитъ выше себя: таково сми-
ренное признаніе его въ извѣстномъ посланіи къ
И. С. Аксакову. Борьба со зломъ досталась дру-
гимъ; на долю Полонскаго выпала скорбь о «царе-
ваніи зла» и сочувствіе усиліямъ добра. Пусть дру-
гіе — солдаты, онъ — честный братъ милосердія;
другіе наносятъ и получаютъ раны — онъ ихъ пе-
ревязываетъ, ходитъ за больными, утѣшаетъ ихъ,
ободряетъ.
Недаромъ Полонскій былъ такъ дружески бли-
зокъ съ Тургеневымъ. Онъ самъ — тургеневскій
герой. Если бы Лаврецкій сталъ литераторомъ,
онъ писалъ бы, какъ Полонскій. Въ стихахъ Якова
Петровича часто звенятъ ноты «Лишняго чело-
вѣка» :
...Проклятый червякъ
Въ сердцѣ уняться не можетъ никакъ:
То ли онъ старую рану тревожитъ,
То ли онъ новую гложетъ?
Полонскій пережилъ всю исторію нашей юной
гражданственности — весь «послѣ-ттушкинскій» пе-
ріодъ русской культуры. Пережилъ, какъ уже за-
мѣтилъ я, чутко и отзывчиво. Тутъ и севастополь-
скіе громы, и польское возстаніе, и эпоха реформъ,
и франко-прусская война, и славянское движеніе, и
смута семидесятыхъ годовъ, и Александръ III...
И на всемъ огромномъ протяженіи этихъ полосъ и
эпохъ лира Полонскаго иногда впадала въ ошибки,
Памяти Полонскаго
291
и даже жестокія, но ни разу не издала она фальши-
ваго, нарочнаго, не прочувствованнаго звука; поэтъ
не сказалъ ни одного слова неискренняго, притвор-
но вымученнаго изъ себя вчужѣ — въ угоду вѣя-
ніямъ вѣка. Онъ весь — то, что онъ чувствуетъ:
всегда и во всемъ — человѣкъ убѣжденія, носимаго
нѣсколько пассивно, но неизмѣнно. И всѣ его убѣ-
жденія озарены какимъ-то незакатнымъ свѣтомъ
любви къ человѣку, прощенія его ошибокъ, на-
дежды на лучшее будущее общества, вѣры въ
правду, разумъ и добро природы человѣческой.
Чистымъ поэтомъ являлся Полонскій лицомъ
къ лицу съ природою, которую онъ боготворилъ
съ энтузіазмомъ истаго пантеиста-романтика, вос-
питаннаго наслѣдіемъ Гете и Шиллера. Мнѣ нѣть
нужды напоминать безчисленные перлы, порожден-
ные общеніемъ поэта съ видимымъ міромъ: они
разсыпаны въ каждой хрестоматіи... Но даже,
уходя въ эти прекрасныя впечатлѣнія, онъ не уто-
палъ въ нихъ до самозабвенія, какъ утопали Фетъ,
Щербина, Майковъ, Мей. Въ страстно любимой
имъ Италіи Полонскій, среди чудесъ природы и
искусства, не въ силахъ позабыть страданій этой,
въ ту пору угнетенной, страны, не въ силахъ онъ
позабыть ея стона и ея насильниковъ. Гдѣ люди
страдаютъ, туда тянетъ его, съ его слезами и съ
его пѣснею. Онъ не можетъ равнодушно пройти
мимо страдальца, хотя бы тотъ былъ и изъ чужого
ему лагеря общественнаго. На смуту семидесятыхъ
годовъ онъ, какъ патріотъ-государственникъ, от-
вѣчалъ стихами порицанія, — но въ то же время
плакалъ надъ горькими судьбами молодежи.
Что мнѣ она? Не жена, не любовница
И не родная мнѣ дочь...
г 1 19*
292
Свъгь И СИЛА.
Такъ отчего жъ ея доля проклятая
Спать не даетъ мнѣ всю ночь?
Спать не даетъ оттого, что мнѣ грезится
Молодость въ душной тюрьмѣ. .
Гражданинъ-романтикъ, поэтъ до глубины души
и рыцарь человѣчества — вотъ точное опредѣленіе
Полонскаго. Быть можетъ, онъ былъ больше
Донъ-Карлосомъ, чѣмъ маркизомъ Позою, больше
человѣкомъ чувства, чѣмъ дѣятельной энергіи. Но—
«человѣкъ онъ былъ!» — и въ этомъ его высокое
значеніе. Его пассивная, безкорыстная любовь къ
міру была сильнѣйшимъ укоромъ озлобленію же-
лѣзнаго вѣка, чѣмъ самая рѣзкая и энергичная са-
тира. Не въ силѣ Богъ, а въ правдѣ, — говоритъ
старая истина. Покойный поэтъ не былъ богаты-
ремъ силы, зато правда, несомнѣнно, жила нераз-
лучно съ Полонскимъ. И Богъ былъ съ нимъ, и къ
Богу правды онъ теперь возвратился. «Подвигомъ
добрымъ подвизахся!» — вотъ эпиграфъ къ жиз-
неописанію и надгробіе на могилу его.
II.
(Въ день похоронъ.)
Сегодня — «послѣдняя пятница Полонскаго».
Затѣмъ онъ землею станетъ и въ землю отойдетъ.
Пятницы Полонскаго — кто не зналъ ихъ въ
петроградскомъ литературномъ и артистическомъ
мірѣ? «Журъ-фиксовъ» въ столицѣ много, но пят-
ницы Полонскаго были во множествѣ этомъ явле-
ніемъ совершенно исключительнымъ. Оть нихъ
вѣяло сороковыми годами, «кружкомъ іп сіег БіасИ
Мозкаи», который, съ такою мучительною лю-
Памяти Полонскаго.
293
бовью, съ такимъ любовнымъ самоиздѣватель-
ствомъ, описалъ Тургеневъ въ «Гамлетѣ Щигров-
скаго уѣзда». Всякій разъ, что случалось мнѣ по-
падать на эти пятницы, я выносилъ одно и то же
неизмѣнное впечатлѣніе.
— Вонъ этотъ старикъ — превосходительство,
ворочаетъ цѣлымъ департаментомъ; вонъ отъ
этого высокопревосходительства, говорятъ, завин
ситъ добрая половина всей русской политики; тотъ
стоитъ во главѣ могучаго изданія; тотъ — несмѣт-
ный богачъ, руководитель колоссальныхъ финан-
совыхъ предпріятій... Какое же чудо подняло
ихъ всѣхъ на четвертый этажъ дома на углу Зна-
менской и Бассейной, собрало вмѣстѣ въ скромной
квартирѣ стараго поэта, больного человѣка на ко-
стыляхъ, зябко дремлющаго въ креслахъ, подъ тя-
желымъ плэдомъ? И отчего всѣ эти высоко и про-
сто превосходительства здѣсь совсѣмъ не тѣ Юпи-
теры, какими знаютъ ихъ не только ихъ собствен-
ныя вѣдомства и департаменты, но даже обыкно-
венная «улица», — а живые, симпатичные, теплые
люди, съ кроткою рѣчью, съ мягкими взглядами,
съ почти нѣжнымъ обращеніемъ другъ къ другу?
И на насъ, — сравнительно, молодежь, — они смо-
трятъ ласково: мы другого поколѣнія, другого об-
щества, но насъ слушаютъ, насъ терпятъ, съ нами
спорятъ и соглашаются. Мы, взаимно чуждые всю-
ду, здѣсь свои, равные, — точно студенты разныхъ
выпусковъ на общемъ университетскомъ праздникѣ.
Общество русское — великая ночь. Много-
много путниковъ заблудилось въ ея тьмѣ. Они бро-
дятъ ощупью, скорбятъ, злобятся, боятся; столк-
нувшись во мракѣ, принимаютъ другъ друга за вра-
говъ и злоумышленниковъ, ненавидятъ, борятся,
294
Свѣтъ и сила.
уничтожаютъ другъ друга. Но вотъ — блеснула
вдали яркая точка. Это — костеръ въ степи, а во-
кругъ него чумаки расположились мирнымъ отды-
хомъ. И идутъ на свѣрь костра, на чумацкую за-
унывную пѣсню, утомленные тьмою, люди. И
вотъ — сошлись они, приглядѣлись другъ къ другу
и видятъ: напрасны были страхи, обиды, угрозы;
нѣтъ ни разбойниковъ, ни ненавистниковъ, все —
своя братья, все люди-человѣки. И отдыхаетъ ду-
шою измаянный путникъ, и мирно калякаетъ съ
такимъ же, какъ самъ онъ, странникомъ, и пьетъ
съ нимъ дорожную чарку. А костеръ грѣетъ...
а чумаки поютъ... а звѣздочки теплятся... а
пѣсня звенитъ и плачетъ ...
Именно такимъ костромъ въ ночи былъ для Пе-
трограда домъ Я. П. Полонскаго. «Не для житей-
скаго волненья, не для корысти, не для битвъ»
сбиралъ къ себѣ маститый поэтъ пеструю массу
своихъ почитателей. Сходились — погрѣться отъ
душевнаго .тепла, заимствовать нѣсколько лучей
отъ «тихаго свѣта святой слазы», что бережно про-
несъ любвеобильный старецъ черезъ всю свою мно-
голѣтнюю жизнь. Около него молодѣли и освѣжа-
лись. Лежневъ, — давнымъ-давно превратившійся
въ кулака-помѣщика, денно и нощно мечтающаго,
какою бы каверзою угостить ему каверзниковъ же
мужиковъ, — снова превращался въ того Лежнева,
что когда-то ходилъ на свиданія съ молодою липою
въ своемъ московскомъ саду. Рудины, выродив-
шіеся въ толкователей «входящихъ и исходящихъ»,
вспоминали братство и рѣчи своей молодости, —
и мы вновь видѣли ихъ, съ пламенемъ въ глазахъ,
съ гордо поднятыми, сѣдокурыми головами, съ
вдохновеннымъ словомъ, — «точно Демосѳенъ на
Памяти Полонскаго.
295
берегу шумящаго моря». Самъ Я. П. Полонскій на-
поминаетъ того скромнаго Покорскаго, который
скрывался, въ молчаливой кротости духа своего,
какъ бы въ тѣни, за эффектными Рудиными, за
остроумными Щитовыми и т. д., но безъ котораго
не было бы ни Рудиныхъ, ни Лежневыхъ, ни Щито-
выхъ, потому что онъ-то — всему рою и матка:
тихая, но вѣрная пружина всей машины, носитель
идеаловъ и традицій, связующихъ общество. Встрѣ-
тишь стараго товарища, — говоритъ Тургеневъ, —
совсѣмъ озвѣрѣлъ человѣкъ, шерстью обросъ, а
напомнишь ему имя Покорскаго, — глядь, другой
человѣкъ становится, точно въ скверной душной
комнатѣ вдругъ нечаянно разлили стклянку съ ду-
хами. Я увѣренъ: такою благодѣтельною стклян-
кою съ духами, въ удушливой атмосферѣ петро-
градской интеллигенціи, надолго останется и имя
Я. П. Полонскаго. Много лѣтъ воспоминаніе о
любвеобильномъ старцѣ будетъ ободрителемъ духа
для людей колеблющихся, готовыхъ поступиться
стыдомъ и совѣстью въ безысходной борьбѣ житей-
ской; на многое стыдное не поднимется рука, ко-
торую дружески жалъ Полонскій.
— Ъду къ Полонскому, — помню, сказалъ мнѣ,
съ мрачнымъ видомъ, одинъ талантливый поэтъ
русскій въ какую-то изъ пятницъ.
— Зачѣмъ?
— На душѣ скверно... для нравственной де-
зинфекціи. ..
И я поѣхалъ съ нимъ, потому что и у меня на
душѣ было скверно, и жизнь была темна и против-
на, и мнѣ хотѣлось нравственной дезинфекціи...
И — Богъ знаетъ, какимъ чудомъ: вѣдь ни о чемъ
особенномъ мы не бесѣдовали, никакихъ изліяній
296
Свъгь и СИЛА.
не творили, этическихъ вопросовъ не поднимали,
исповѣдываться не исповѣдывались, — а получили,
чего желали: вышли отъ Полонскаго бодрѣе духомъ,
свѣтлѣе взглядами на жизнь. Онъ создалъ вокругъ
себя какъ бы очищающую атмосферу. Кто вѣкъ
свой живетъ въ клоакѣ, отъ того не можетъ пах-
нуть розами, но кто проводитъ весь день свой въ
храмѣ, тотъ и самъ неизбѣжно пропитается святы-
нею ѳиміама и другимъ его передастъ.
— Есть такое вещество, Гарри, — говорилъ
веселому принцу Галю сэръ Джонъ Фальстафъ, —
которое многимъ изъ обитателей нашего королев-
ства извѣстно подъ именемъ «дегтя». И деготь
этотъ, какъ увѣряютъ нѣкоторые древніе писатели,
мараетъ. Таково, другъ мой, и общество, въ кото-
ромъ ты вращаешься.
Противовѣсомъ дегтю общественному, — раз-
литому одинаково во всѣхъ сферахъ жизни, здѣсь
побольше, тамъ поменьше — и были кроткія, иде-
алистическія бесѣды Полонскаго. За тѣмъ-то —
отмыться отъ налипшаго на душу дегтя — и шли къ
нему журналистъ, художникъ, администраторъ, ар-
тистъ, чиновникъ, студентъ, курсистка, министръ,
приказчикъ-самоучка, офицеръ, — вся кипѣнь и
пестрядь моря житейскаго.
Сегодня пестрядь эта соберется вокругъ почив-
шаго, древняго лѣтами друга своего, въ его уроч-
ный день, увы! въ послѣдній разъ. Онъ не вста-
нетъ навстрѣчу дорогимъ гостямъ на своихъ, всѣмъ
знакомыхъ костыляхъ, не встрѣтитъ ихъ привыч-
нымъ разсѣяннымъ привѣтомъ, путающимъ имена
и лица, но ко всѣмъ всегда одинаково радушнымъ
и благожелательнымъ... «Пріютъ пѣвца угрюмъ и
тѣсенъ, и на устахъ его печать» ... Но смерть, об-
Памяти Полонскаго. 297
ращающая даже великаго Цезаря въ прахъ, кото-
рымъ замазываютъ стѣны, не властна надъ духомъ.
Сѣется тѣло душевное, возстаетъ тѣло духовное,
говоритъ Апостолъ. Это духовное тѣло есть вся
совокупность того, чѣмъ былъ человѣкъ для ближ-
нихъ своихъ, чѣмъ отразился онъ въ зеркалѣ вѣка.
И — пусть душевное тѣло Полонскаго недвижно
лежитъ въ гробу, осужденное на тлѣніе, — мы
чувствуемъ: духовное тѣло его — среди насъ,
близко къ намъ, какъ прежде. Изъ вѣчности сія-
ютъ намъ кроткіе, всеизвиняющіе глаза старца-
поэта, изъ царства правды и любви слышится по-
слѣднимъ гостямъ его послѣдняго новоселья вѣч-
ный Христовъ завѣтъ: любите міръ! не обижайте
другъ друга!..
Захарьинъ.
Предсвяточное событіе Бѣлокаменной — смерть
Захарьина. Когда я увидѣлъ это неожиданное из-
вѣстіе въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ», я, право,
не повѣрилъ своимъ глазамъ и даже протеръ ихъ:
— Какъ же это? Захарьинъ, самъ Захарь-
инъ — и вдругъ умеръ?!
Захарьина у чужого смертнаго одра всѣ при-
выкли воображать себѣ, но Захарьина на его соб-
ственномъ смертномъ одрѣ всякому представить
дико.
Старинное качество Москвы: она очень быстро
охладѣваетъ къ памяти своихъ знаменитыхъ по-
койниковъ и забываетъ ихъ, но, въ первыхъ взры-
вахъ надгробнаго рыданія, она — неутомимая и
самоотверженная плакальщица. Памятуя похороны
Алексѣева, Аксакова, Каткова, Рубинштейна, я
ждалъ и теперь сильнаго, всемосковскаго, такъ
сказать, энтузіазма печали. Помните, какъ въ
«Антоніи и Клеопатрѣ» возвѣщаютъ смерть Анто-
нія, и вѣсть эта встрѣчаетъ недовѣріе: — Не мо-
жетъ быть! Если бы Антоній умеръ, то полсвѣта
потряслось бы на своихъ устояхъ, и Африка сбро-
сила бы съ лица своего всѣхъ львовъ своихъ. За-
харьинъ — для Москвы — былъ фигурою огром-
наго значенія. Однако, и его смерть не вызвала
Захарьинъ.
299
трясенія въ устояхъ свѣта, и по поводу его смер-
ти львы не только въ Африкѣ, но даже и на воро-
тахъ Англійскаго Клуба на Тверской не были
обезпокоены. Прямо удивляться приходилось, съ
какимъ равнодушіемъ приняли москвичи сообщеніе,
что не стало ихъ врача-ѳауматурга — несомнѣн-
но, одного изъ самыхъ солидныхъ китовъ, на ко-
торыхъ держался всероссійскій интересъ къ совре-
менной Москвѣ.
Газетные некрологи Захарьина вышли сухи и
формальны, кромѣ «Московскихъ Вѣдомостей».
Онѣ, поминая покойника весьма теплыми и прочув-
ствованными строками, заключили свою статью
многознаменательнымъ совѣтомъ въ простран-
ство — оставить вражду къ Захарьину у открытой
его могилы. Газета говоритъ о клеветахъ на по-
койнаго, объ огорченіяхъ, отравлявшихъ ему жизнь
«послѣ 1894 года». Я думаю, что не во враждѣ и
не въ клеветахъ дѣло, а просто въ томъ, что —
при всей своей, до баснословія возвышавшейся,
знаменитости, — Захарьинъ былъ крайне «не по-
пуляренъ» въ русскомъ обществѣ. Если оно не
всполошилось при слухѣ о своей внезапной потерѣ,
то объясненія надо искать не во враждѣ и клеве-
тахъ, а именно въ этой непопулярности великаго
врача, какую онъ самъ себѣ сковывалъ всю свою
жизнь, изо дня въ день, послѣдовательно, безъ ма-
сокъ и уступокъ — скорѣе, наоборотъ, дразня сво-
имъ образомъ дѣйствій и вызывая противъ себя
общественное мнѣніе.
Я видѣлъ Захарьина пять-шесть разъ, не болѣе,
въ томъ числѣ — лишь однажды у постели боль-
ной; первые случаи не имѣли ничего общаго съ
врачебною его практикой. Призванъ къ больной
300
Спѣть и СИЛА.
онъ былъ, конечно, когда уже перепробованы были
всѣ остальныя знаменитости медицинской Москвы,
и ни одна не помогла. Трепетали въ домѣ паціент-
ки — крупной и вліятельной богачихи москов-
ской — передъ пріѣздомъ Захарьина, точно ждали
не благодѣтеля и цѣлителя, а самого Ивана Василье-
вича Грознаго со всею опричниною. Наслушавшись
съ дѣтства о захарьинскихъ капризахъ и причу-
дахъ, я, въ числѣ прочихъ, ждалъ «спектакля». Но
великій человѣкъ пріѣхалъ не то ужъ очень въ
духѣ, не то ужъ очень не въ духѣ; дѣло въ томъ,
что изъ прославленныхъ своихъ проказъ онъ на
сей разъ ни одной не продѣлалъ, что говорило за
доброе его расположеніе. Но — по усталому лицу
его, угрюмому и презрительному, по взгляду, до
оскорбительности небрежному, по враждебной, по-
велительной сухости обращенія съ паціенткою, род-
ственниками ея, ассистентомъ своимъ и домашнимъ
врачомъ — можно было предположить совершенно
обратное. Онъ казался человѣкомъ въ состояніи
крайняго удрученія и нравственнаго, и физическаго,
чѣмъ-то жестоко и безнадежно раздраженнаго и
срывающаго свое гнѣвное сердце на каждомъ
встрѣчномъ. Часовъ въ домѣ онъ, вопреки сло-
жившейся легендѣ, не останавливалъ, костылемъ не
стучалъ, крѣпкими словами не ругался, — онъ
только презиралъ за что-то всѣхъ вокругъ себя:
и больную, и лѣчащихъ, и родныхъ, съ трепетомъ
ждавшихъ его рѣшенья; говорилъ нехотя и такимъ
злымъ тономъ, точно всѣ его несправедливо въ
чемъ-то обижаютъ; съѣлъ и выпилъ что-то особен-
ное, заранѣе, по совѣту съ его ассистентомъ, для
него приготовленное, и при этомъ выразилъ благо-
дарность за хозяйскую любезность гримасою са-
Захлрыііп».
301
маго неподдѣльнаго омерзѣнія: угораздило же,
молъ, васъ купить такую гадость, — не могли най-
ти лучше? .. Потомъ уѣхалъ, объявивъ больную
безнадежною. Она, словно на зло, взяла, да и вы-
здоровѣла.
Въ слухахъ о дурномъ обращеніи Захарьина съ
паціентами, при безспорной долѣ правды, много пре-
увеличенія. Однако, что рѣзкость и грубость вхо-
дили въ его систему діагноза, — нельзя отрицать.
Медицина — странное дѣло. Публика такъ при-
выкла въ ея области къ суевѣрію, къ жреческимъ,
мистическимъ продѣлкамъ, къ авторитету высшаго,
недосягаемаго простымъ смертнымъ умомъ, знанія,
что до сихъ поръ стучится къ врачамъ не столько
за положительными научными свѣдѣніями о своихъ
болѣзняхъ, сколько съ требованіемъ — сдѣлай та-
кое-то чудо іп ІіегЬіз, ѵегЬіз еі ІарібіЬиз и зато
возьми съ меня какія угодно дани и пошлины! Къ
врачамъ знаменитымъ это относится даже въ го-
раздо большей степени, въ гораздо ярчайшихъ про-
явленіяхъ, чѣмъ къ врачамъ съ практикою общедо-
ступною. Если мнѣ врачъ Иванъ Иванычъ говоритъ:
— Вамъ, милостивый государь, осталось жить
трое сутокъ, ибо отъ легкихъ у васъ уцѣлѣло одно
воспоминаніе.. .*
То, хотя я и знаю, что по наукѣ безъ легкихъ
жить нельзя, хотя увѣренъ, что настолько-то
Иванъ Иванычъ знаетъ человѣческій организмъ,
чтобы не ошибиться въ степени разрушенія лег-
кихъ, — я ни за что не повѣрю, однако, Ивану Ива-
нычу:
— Ито? умирать черезъ трое сутокъ? съ ка-
кой стати? отъ какихъ-то тамъ легкихъ? Ни за
что! Не можетъ быть, чтобы не было средства ...
302
Свѣтъ и сила.
Это не легкія мои виноваты, что я умираю, а вино-
ватъ Иванъ Иванычъ — зачѣмъ онъ не знаетъ
средства, какъ бы удержать меня въ живыхъ, хотя
и безъ легкихъ. Везите меня къ Боткину, къ
Остроумову, къ Захарьину: они-то ужъ, навѣрное,
такое средство знаютъ... должны знать! иначе —
зачѣмъ же они знаменитости?
На предѣльныхъ высотахъ своихъ медицина —
съ паціентской точки зрѣнія — обращается въ то
же, чѣмъ встрѣчаемъ мы ее на низшихъ ступеняхъ
ея развитія: въ знахарство. Какъ мужикъ, изсы-
хая въ щепку отъ увѣренности, что его испортила
какая-нибудь Перфильевна, ищетъ колдуна-кудес-
ника, со словомъ посильнѣе ейнаго, чтобы снять
порчу, — такъ и интеллигентъ мечется по вели-
кимъ медицинскимъ людямъ міра сего: кто же,
наконецъ, изъ нихъ знаетъ настоящее научное сло-
во на его болѣзнь? Что вѣрятъ не въ науку меди-
цинскую, а въ личность врача, въ его таинствен-
ную силу, въ значеніе какого-то особаго, припря-
таннаго отъ другихъ врачей, разряда, — по-моему,
лучшее доказательство въ томъ, что, разочаровав-
шись въ чудодѣйствѣ Захарьиныхъ, больной обык-
новенно снимаетъ съ себя маску напускного до-
вѣрія къ наукѣ и уже откровенно бросается въ по-
иски чуда: идутъ въ ходъ гомеопатія, внушеніе,
сумская бабка, Кузьмичъ, ХѴипсІегГгаи, знахарки,
шептуны, наговоры ... А — въ заключеніе, когда
истощается надежда на силу темную и таинствен-
ную — больной рыдаетъ и проситъ себѣ тѣлесной
милости отъ Господа въ Иверской часовнѣ, либо
за молебномъ о. Іоанна Кронштадтскаго.
Взглядъ на знаменитаго врача, какъ на великаго
знахаря, на Захарьинѣ оправдывался съ особою
Захарьинъ.
303
упорною настойчивостью и послѣдовательностью.
Если собрать тысячи анекдотовъ, о немъ ходящихъ,
вы убѣдитесь: онъ въ жизнь свою, можетъ быть, ни
разу не былъ призванъ къ постели больного съ
просьбою: изслѣдуй меня и сдѣлай для меня все,
что позволятъ тебѣ законы твоей науки! Его зва-
ли съ требованіемъ: силою ли науки, другою ли
какою, — мнѣ все равно! — ты, говорятъ, дѣлаешь
чудеса! — соверши же чудо и надо мною — воз-
станови мое здоровье!.. Чудесъ Захарьинъ, ко-
нечно, не дѣлалъ, — напротивъ, можетъ быть, ни
одинъ врачъ не напутствовалъ къ смерти столь-
кихъ больныхъ, какъ покойный Григорій Антоно-
в’<чъ, потому что приглашали его, какъ послѣднее
прибѣжище, обыкновенно уже къ совершенно без-
надежнымъ, іп зіаіи тогііз. Слѣдующіе за нимъ го-
сти больного были духовникъ и гробовщикъ. Но къ
вѣчному ожиданію отъ себя чуда знаменитый док-
торъ привыкъ, — привыкъ и къ раболѣпству, съ ка-
кимъ толпа преклоняется предъ чудотворцами. Что
Захарьинъ былъ очень ученымъ человѣкомъ, не
подлежитъ сомнѣнію; что чрезвычайно умнымъ и
самолюбивымъ — также. Вооруженный всею си-
лою положительнаго знанія, умный, чуткій анали-
тикъ, онъ не могъ не презирать эту суевѣрную
массу, ждущую отъ него не законныхъ и естествен-
ныхъ, но сверхчеловѣческихъ дѣяній. А, такъ какъ
по натурѣ своей онъ былъ не изъ мягкихъ харак-
теровъ, то и презрѣніе сказывалось въ формахъ
рѣзкихъ, громкихъ, кричащихъ. Жизнь то и дѣло
ставила его въ совсѣмъ ненаучныя позиціи мага и
волшебника по медицинской части, выставляя
его — какъ бы выразиться помягче? право, не при-
берешь другого выраженія! — факиромъ, что ли, ка-
304
Свъгъ и сила.
кимъ-то, только факиромъ не вѣры, но науки. Для
человѣка самолюбиваго и понимающаго истинные
смыслъ и объемъ своего знанія, — позиція, втайнѣ,
обидная, положеніе раздражающее. И — когда За-
харьинъ видѣлъ, что паціентъ пришелъ къ нему
не какъ къ ученому, а какъ къ знахарю, не за
наукою, а за шарлатанствомъ, — онъ выходилъ
изъ себя и на свой образецъ мстилъ обществу, съ
злобною ироніею давалъ ему именно то, чего отъ
него просили: шарлатанство, въ самой жреческой
обстановкѣ, съ тысячами трагикомическихъ подроб-
ностей, грубыхъ и властныхъ выходокъ человѣка,
зазнавшагося въ увѣренности, что безъ него па-
ціенту — не дохнуть. И, наоборотъ, мнѣ извѣстно
нѣсколько случаевъ, когда Захарьинъ, что назы-
вается, «оборванный» паціентомъ, проникался
истиннымъ къ нему уваженіемъ, дѣлался милъ, вни-
мателенъ, участливъ и, дѣйствительно, приносилъ
огромную пользу.
Есть старый англійскій анекдотъ, какъ нѣкій
лордъ, дѣлая у себя балъ, велѣлъ разстелить крас-
ное сукно на улицѣ передъ своимъ домомъ. А, что-
бы прохожіе не затоптали сукна, поставилъ двухъ
гайдуковъ охранять его. Чуть кто подойдетъ къ
сукну, гайдуки кричатъ:
— Сворачивай!
— Но улица открыта для всѣхъ...
— Сворачивай!
— Вы не имѣете никакого права ...
— Сворачивай!
Спорили, бранились, возмущались, но ... свора-
чивали. Вдругъ, откуда ни возьмись, оборванецъ, въ
грязнѣйшихъ сапогахъ, и шагаетъ прямехонько на
сукно.
Захарьинъ.
305
— Сворачивай! — гаркнулъ гайдукъ. Но про-
хожій, не отвѣчая ни слова, хватилъ гайдука «бос-
сомъ» подъ глазъ и пошелъ своею дорогою дальше.
— Что же ты пропустилъ его? — упрекаетъ по-
битаго гайдука другой гайдукъ.
А тотъ, пожимая плечами, возражаетъ:
— Развѣ ты не видѣлъ, что этотъ джентльмэнъ
понимаетъ свои права?
Русскимъ знаменитостямъ свойственно легко
избаловываться, забываться и разстилать красное
сукно самообожанія въ мѣстахъ, совсѣмъ къ тому
не предназначенныхъ. Это, конечно, не хорошо, но
добрая половина вины можетъ быть переложена съ
самой знаменитости на общество, балующее ее, по-
зволяющее ей распускаться. У насъ мало кто зна-
етъ свои права и умѣетъ ихъ защищать; незаслу-
женная надменность въ русскомъ обществѣ всегда
находитъ достаточно обширную почву подобостра-
стія, на которой и развивается пышнымъ, но ядо-
витымъ цвѣтомъ. Захарьинскіе «капризы» были,
въ значительной степени, того же происхожденія.
Подобострастіе, какимъ окруженъ былъ За-
харьинъ — на практикѣ ли, въ клиникѣ ли, — ла-
кейство предъ нимъ младшихъ жрецовъ науки пре-
восходили всякое вѣроятіе.
Въ угодничествѣ предъ всесильнымъ докторомъ,
въ лести предъ нимъ, въ пресмыкательствѣ иные
медицинскіе карьеристы доходили до доброволь-
ныхъ униженій, отъ какихъ съ презрѣніемъ отвер-
нется самый покладистый чинуша петроградскихъ
канцелярій. Къ сожалѣнію, нельзя не признать, что
многіе этимъ путемъ добились своего и «вышли въ
люди», подъ властною, хотя и оскорбительною опе-
кою Захарьина: падали больно, но вставали здорб-
Д. В. Амфитеатровъ. XXXV. 20
306
Свъть И СИЛА.
во. И то правда, что тѣ коллеги Захарьина по мо-
сковской медицинской корпораціи, которые держа-
лись по отношенію къ своему шефу самостоятель-
но и независимо, не пользовались его симпатіями
и очень скоро оказывались въ вольной или неволь-
ной ему оппозиціи.
Захарьинъ высоко цѣнилъ свой трудъ. Въ по-
слѣдніе годы его визитъ на домъ доступенъ былъ
лишь очень богатымъ людямъ; для человѣка сред-
няго состоянія пригласить Захарьина было равно-
сильно только-только что не разоренію... О сни-
сходительности его къ больнымъ неимущимъ —
святая черта покойнаго Боткина! — Москва что-то
не слыхивала. Хотя, съ другой стороны, я лично
знаю случай, какъ онъ, незванный, пріѣхалъ къ
больному Ю. Н. Говорухѣ-Отроку, чьи статьи онъ
любилъ, — пріѣхалъ только потому, что услыхалъ
о серьезномъ недомоганіи писателя. Любопытно,
что, до этого своего визита, Захарьинъ съ Говору-
хою и знакомъ-то не былъ. Случай этотъ разска-
зывалъ мнѣ самъ покойный Говоруха. Состояніе
Захарьинъ оставилъ колоссальное — вѣроятно,
многомилліонное: одинъ домъ его на Кузнецкомъ
мосту — огромнѣйшій капиталъ!
Студенчество Захарьина не любило, чувствуя,
что и Захарьинъ его не любитъ. Между молодежью
и старикомъ-профессоромъ уже давно не остава-
лось ничего общаго, а въ послѣдніе годы совсѣмъ
«порвалась цѣпь великая». Молодежь была слиш-
комъ откровенна, чтобы профессоръ не догадывался
о ея охлажденіи къ нему, а профессоръ слишкомъ
гордъ, чтобы ухаживать за молодежью, ища въ ея
средѣ популярности. Въ концѣ концовъ, взаимно
недовольные другъ другомъ, и слушатели, и лекторъ
Захарьинъ.
307
расходились все далѣе и далѣе, выращивая непріязнь
обоюднаго непониманія... Отношенія обострились
до того, что, когда Захарьинъ пожертвовалъ
500,000 руб. на нужды церковно-приходскихъ
школъ, Москва объясняла это пожертвованіе, какъ
сдѣланное «въ пику» университету: вотъ же, молъ,
жертвую и я на общественныя нужды, да только
не вамъ, хотя и возился съ вами всю жизнь! Врядъ
ли это было такъ. Захарьинъ былъ слишкомъ
уменъ, чтобы срывать свое неудовольствіе на уни-
верситетъ такимъ дѣтскимъ проявленіемъ безцѣль-
ной злобы. Просто онъ вѣрилъ въ неос -одимость
первоначальной школы на Руси больше, -»Ьмъ въ
насущную потребность другихъ видовъ образованія,
и — такъ какъ считалъ, что церковно-приходская
школа имѣетъ больше правительственныхъ шан-
совъ вѣроятія за свое распространеніе, чѣмъ зем-
ская, — то и пожертвовалъ свои деньги туда, гдѣ,
думалъ онъ, онѣ скорѣе приведутъ къ практиче-
ской цѣли.
20 й
Александръ Ивановичъ Урусовъ и Гри-
горій Аветовичъ Джаншіевъ.
I.
Было время, когда Урусовъ былъ именемъ истин-
но-всероссійскимъ. Можно даже сказать: его имя ста-
ло какъ бы нарицательнымъ — синонимомъ адво-
ката — изъ звѣздъ звѣздѣ, чего-то столь необы-
чайно блестящаго и важнаго, что въ присутствіи
его свѣтила небесныя тускнутъ и только сконфу-
женно помигиваютъ:
— Что жъ? мы люди маленькіе!
Смутно вспоминается мнѣ изъ дѣтства наѣздъ
Урусова въ маленькій провинціальный городокъ,
Мещовскъ въ Калужской губерніи, на сессію окруж-
ного суда. Это было землетрясеніе какое-то, земле-
трясеніе умовъ. Дамы ходили, будто пьяныя. Муж-
чины ... Если бы Александръ Ивановичъ, возгор-
дившись, заявилъ, подобно посламъ древлянскимъ:
— Не хочу ни идти, ни ѣхать, — несите меня
въ лодкѣ!
Его понесли бы, ей Богу, понесли. И это
еще — до рѣчей, на вѣру, по слухамъ изъ столицы
и газетнымъ статьямъ. А ужъ послѣ рѣчей —
пошло совсѣмъ столпотвореніе вавилонское,
А. И. Уі-усовъ и Г. Л. Джлншіевъ.
309
— Урусовъ! — истерично стонали дамы.
— Да-съ, Урусовъ! — многозначительно щел-
кали языками мужчины.
— Одно слово — Урусовъ! — сливались голоса
въ общій хвалебный хоръ, какъ въ «Снѣгурочкѣ»,
когда поютъ:
.А мы просо сѣяли, сѣяли".
Сначала врозь мужчины и женщины, а потомъ
всѣ вмѣстѣ ...
Впечатлѣній хватило на нѣсколько мѣсяцевъ.
Объ Урусовѣ говорили, Урусова копировали, слова
Урусова пережевывали, позы и мимику Урусова при-
поминали чуть не цѣлый годъ. Медвѣжій уголъ за-
несло снѣгомъ. Обыватели закупорились по сво-
имъ мурьямъ. Волки вышли изѣ лѣсовъ и бродили
по улицамъ, слушая подъ окнами, что толкуютъ
между собою аборигены. И, когда вдосталь наслу-
шавшись, принимались выть, казалось, что даже въ
протяжномъ воѣ ихъ звучитъ:
— У-у-у-урусовъ! У-у-у-урусовъ! Урусовъ!
Привыкнувъ съ дѣтскихъ лѣтъ къ авторитету
Александра Ивановича, какъ несравненнаго рус-
скаго Демосѳена, я услыхалъ его лично и познако-
мился съ нимъ лишь въ 1896 году, въ Москвѣ, въ
окружномъ судѣ. Онъ выступалъ, въ качествѣ гра-
жданскаго истца, по дѣлу бывшаго редактора «Мо-
сковскихъ Вѣдомостей» С. А. Петровскаго, обви-
нявшагося, не помню кѣмъ, въ клеветѣ. Говорилъ
Урусовъ красиво, бойко, эффектно, съ либераль-
нымъ огонькомъ, былъ раза два остановленъ пред-
сѣдателемъ, но, въ общемъ, я долженъ сознаться —
рѣчь была довольно безсодержательна и непріятно
утомляла слухъ громкими банальностями ... За-
310
Свътъ И СИЛА.
мѣтны были огромная практическая привычка сви-
вать цвѣты краснорѣчія въ изящныя гирлянды и лю-
боваться оными, сильная эрудиція, знаніе суда, дра-
гоцѣнная адвокатская способность въ спокойномъ
духѣ горячиться, но все это — какъ бы изношен-
ное, полинялое.
— Благородства пропасть, толку никакого! —
сказалъ мнѣ сосѣдъ-репортеръ. А я думалъ:
— Былъ конь, да уѣздился.
И мнѣ было жаль разрушающейся знаменито-
сти, въ которой слышна такая колоссальная вир-
туозная сила — всесторонне гибкая, но и всесто-
ронне мертвѣющая. Я вынесъ изъ урусовской рѣчи
совершенно такое впечатлѣніе, какъ когда-то, слу-
шая знаменитую Альбани, соперницу Патти, кото-
рая, говорятъ, перепѣвала соловьевъ:
— Великолѣпно, но... тутъ какъ будто пру-
жина дѣйствуетъ. Кончится заводъ, — и шабашъ.
Въ антрактѣ насъ познакомили. Урусовъ былъ
чрезвычайно любезенъ, и мы довольно долго хо-
дили по безконечному коридору московскаго зда-
нія судебныхъ установленій, бесѣдуя о новѣйшихъ
литературныхъ явленіяхъ. Я тогда написалъ что-
то непочтительное о французскихъ нео-романти-
кахъ и символистахъ, и князь меня за это «угры-
залъ», какъ самъ выразился. Разница воззрѣній
нашихъ на искусство выяснилась сразу столь глу-
бокою и непроходимою пропастью, что спорить
было напрасно, — я слушалъ Урусова, не возражая
ни слова, и, скажу откровенно, интересовался не
столько его взглядами, сколько имъ самимъ. Чув-
ство почтительной жалости къ нему, какъ къ схо-
дящему на-нѣтъ сііеі сГоеиѵге’у эпохи, не прошло,
но усилилось отъ этого разговора. Розовый ста-
А. И. Урусовъ и Г. Л. Джаншіьвъ.
311
рикъ, съ барскою осанкою, съ барскими мягкими
руками, барскимъ сдобнымъ голосомъ, съ частымъ
нервнымъ похохатываніемъ среди быстрой рѣчи и
съ страннымъ, перламутровымъ взглядомъ умнаго
младенца, Урусовъ казался ужасно старымъ — го-
раздо старше своихъ лѣтъ ... Походка у него бы-
ла шаткая, присѣдающая, точно онъ на пробку ста-
новился. Я смотрѣлъ и думалъ:
— Ну, тутъ смертью пахнетъ.
Изъяснялся онъ чрезвычайно красиво, и, кто
любитъ Іап&иез Ьіеп репбиез ради нихъ самихъ,
долженъ былъ находить въ его бесѣдѣ огромное
удовольствіе. Но это былъ русскій европеецъ паче
самихъ европейцевъ, съ порѣшенными взглядами
такой давней и незыблемой влюбленности въ запад-
ническіе устои, которые онъ считалъ непогрѣши-
мыми, что увлечь собесѣдника-наблюдателя онъ
врядъ ли былъ способенъ. Люди, которые слишкомъ
скоро опредѣляются и все порѣшили, — скучны.
Всякій русскій человѣкъ—немножко Гамлетъ и лю-
бить сомнѣніе въ другомъ. ТѢмъ-то, напримѣръ,
и дорогъ, и любъ русской душѣ Левъ Николаевичъ
Толстой, что развивался онъ въ убѣжденіяхъ сво-
ихъ на глазахъ нашихъ, какъ великаго сомнѣнія
человѣкъ, много разъ спотыкавшійся, падавшій и
возстававшій, вылѣчившись, чѣмъ ушибся. Урусовъ
же напомнилъ мнѣ иностранныхъ писателей-про-
фессіоналовъ; они очень умны и образованы на свой
образецъ, но у нихъ на право мыслить и высказы-
ваться по-своему есть мѣрочка, ея же не прей-
деши, — поэтому, въ предѣлахъ мѣрочки, они уди-
вительно непогрѣшимы и докторальны, а, отбывъ
приказанное мѣрочкою, въ огромномъ большин-
ствѣ, премилые буржуа.
312
Свѣтъ и сила.
Кромѣ этого случая, мнѣ съ Урусовымъ гово-
рить не приходилось. Встрѣчаясь, весьма любезно
мѣнялись поклонами, и только.
2.
Григорія Аветовича Джаншіева я зналъ лучше.
Мнѣ жаль вспомнить, что когда-то, ради краснаго
словца, я обидѣлъ этого прекраснаго человѣка.
Онъ, возвратясь изъ Швейцаріи, описалъ тамошніе
суды, посвятивъ благоустройству ихъ гимнъ въ
обычномъ ему восторженно-приподнятомъ тонѣ
стихотворенія въ прозѣ. Фельетонъ этотъ попался
мнѣ подъ руку въ недобрый часъ; мнѣ показалось
смѣшнымъ, что Джаншіевъ воспѣваетъ, какъ влюб-
ленная старая дѣва, двери, половики и скамейки же-
невскаго суда, и я напечаталъ по этому поводу что-
то очень рѣзкое. Напечаталъ и пожалѣлъ; но было
уже поздно. А оть Джаншіева, въ то время почти
совсѣмъ со мною незнакомаго, я получилъ доволь-
но длинное письмо, гдѣ эта голубиная душа, безъ
всякой злости, говорила, что не понимаетъ, зачѣмъ
мнѣ понадобилось осмѣять его. «Думаю, что это
не ваше убѣжденіе обо мнѣ, что вы не вѣрите, буд-
то я таковъ, какъ вы написали, и когда-нибудь
сами пожалѣете, что такъ написали». Я до сихъ
поръ не могу себѣ простить, что, по ложному стыду
и лѣни, оставилъ это хорошее письмо безъ отвѣта.
А Григорій Аветовичъ былъ правъ: я раскаялся въ
напечатанной о немъ статьѣ даже не «когда-ни-
будь», а тогда же, двѣнадцать лѣтъ назадъ, и съ
крайнимъ неудовольствіемъ вспоминаю объ этой
статейкѣ «на зло» даже и теперь.
Довольно много писемъ отъ Джаншіева я по-
А. И. Урусовъ іі Г. А. Джаншіевъ.
313
лучилъ, и нѣсколько разъ былъ онъ у меня, когда
армянская рѣзня въ Малой Азіи и Константино-
полѣ сдѣлала его центромъ русской помощи по-
страдавшимъ армянамъ. Помню — раннимъ
утромъ, маленькій, горбатенькій, съ ласковою и бо-
лѣзненною улыбкою, но непреклонно-настойчивый,
взобрался онъ на четвертый этажъ суворинскаго
дома въ Эртелевомъ переулкѣ, гдѣ я тогда жилъ,
поднялъ меня съ постели и принялся жаловаться
на подозрительное отношеніе «Новаго Времени» къ
армянамъ.
— Григорій Аветовичъ! Да я-то тутъ при чемъ
же? Вѣдь вы, если слѣдите за газетою, знаете, что
я армянъ не трогаю, а, если хотите знать больше,
то и остаюсь въ армянскомъ вопросѣ при совер-
шенно особомъ мнѣніи. Я былъ въ Константино-
полѣ вскорѣ послѣ рѣзни, видѣлся съ Нелидовымъ,
съ Максимовымъ и вынесъ на этотъ счетъ со-
всѣмъ не тѣ впечатлѣнія, какъ «Русскій Стран-
никъ» ...
— Я потому и пришелъ къ вамъ, что вы при
особомъ мнѣніи.
— Чего же вы отъ меня хотите?
— Чтобы вы убѣдили газету въ ея заблужденіи.
— Да что же? Я написалъ изъ Константино-
поля корреспонденцію, какъ выяснилось дѣло для
меня, совершенно въ разрѣзъ «Русскому Стран-
нику», — она не была помѣщена. Значитъ, газета
вѣритъ ему больше, чѣмъ мнѣ, или ведетъ свою по-
литическую линію; я съ этимъ ничего не могу по-
дѣлать.
— Поѣзжайте сами въ Арменію и пишите от-
туда ...
— Позвольте спросить: на чей счетъ? Газета
314
Свъть И СИЛА.
не пошлетъ; а если поѣду на свой, то будутъ ли
мои, такъ сказать, добровольческія корреспонден-
ціи обязательны? Не говоря уже о томъ, что мои
друзья въ журналистикѣ поднимутъ крикъ: армяне
купили!.. Вѣдь меня уже болгары «покупали»,
поляки «покупали», сербы «покупали». У насъ
стоитъ сказать о комъ-либо доброе или даже
не совсѣмъ злое слово, — кто-нибудь сейчасъ и
кричитъ уже: «купленъ»!
Въ тотъ пріѣздъ Джаншіевъ былъ у меня раза
три. Тогда онъ издавалъ «Братскую помощь» въ
пользу пострадавшихъ армянъ и хотѣлъ, чтобы я
далъ туда свои константинопольскія впечатлѣнія.
Но тутъ подоспѣла у меня такая личная передряга,
что стало не только не до армянъ, но, полагаю, я
не слишкомъ ужаснулся бы, даже кабы полъ-Пе-
трограда провалилось. Г. А. прислалъ мнѣ два-три
шутливыя напоминанія, а подъ конецъ сердитое:
— Что человѣкъ не пишетъ обѣщанной статьи,
это можно объяснить безалаберностью и лѣнью,
но — когда не отвѣчаетъ на письма — это зна-
читъ, онъ въ рецидивѣ безграмотности.
Встрѣтившись затѣмъ съ Джаншіевымъ въ Мо-
сквѣ, я извинился предъ нимъ, изъяснивъ ему свои
обстоятельства, и онъ же переконфузился и сталъ
вдвое больше извиняться, что «безпокоилъ меня
своими дрязгами»:
— Ничего, ничего! Вы для второго изданія на-
пишите. Книга прекрасно идетъ. Будетъ второе
изданіе.
Онъ горько жаловался на армянофобію, кото-
рая, по его мнѣнію, быстро распространялась въ
русскомъ обществѣ. Чутокъ онъ былъ къ этому
«растлѣнію» поразительно. И даже чрезмѣрно по-
А. И. Урусовъ и Г. А. Джаншіевъ.
315
дозрителенъ. Я не припомню сейчасъ, не имѣя подъ
рукою ею писемъ, за что именно, но вдругъ въ
97 году онъ мнѣ прислалъ пресвирѣпое письмо —
по поводу какой-то совершенно невинной шутки
объ армянахъ, хотя очень хорошо зналъ, что зла
на армянъ я никогда не мыслилъ, не мыслю, да и
не могу мыслить по сотнямъ связей, дружбъ и сим-
патій, отъ юности соединяющихъ меня съ армянами
Закавказья.
Послѣднее письмо отъ Г. А. — чрезвычайно ла-
сковое — я получилъ столь же неожиданно, какъ
и другія. Ею письма, диктованныя «гласомъ души»,
потребностью высказаться, всегда сваливались сюр-
призомъ, — думаешь, человѣкъ давнымъ-давно за-
былъ о твоемъ существованіи на бѣломъ свѣтѣ, а онъ,
вдругъ, пишетъ. Оно пришло въ маѣ 1899 года —
по поводу «радикальной» программы, объявленной
«Россіею», и представляло цѣлый трактатъ о вѣро-
терпимости и противъ національныхъ предубѣ-
жденій.
Въ каждомъ поколѣніи есть люди таланта, люди
ума, люди дѣйствія. Въ поколѣніи шестидесятыхъ
юдовъ, Джаншіевъ былъ безспорно и уменъ, и та-
лантливъ, и дѣятеленъ, но, главнымъ образомъ,
онъ былъ человѣкомъ свѣта, свѣтоносцемъ. ?
Ловецъ, всѣ дни отдавшій лѣсу,
Я направлялъ по немъ стопы,
Мой глазъ привыкъ къ его навѣсу
И ночью различалъ тропы.
• Когда же вдругъ изъ тучи мглистой
Сосну ужалилъ яркій змѣй,
Я самъ затеплилъ сукъ смолистый
У золотыхъ ея огней.
Горѣлъ мой факелъ величаво,
Тянулись тѣни предо мной...
316
Свъгь И СИЛА.
Это стихотвореніе Фетъ будто о Джаншіевѣ на-
писалъ. Только послѣдніе стихи:
И тѣмъ ужаснѣй сумракъ ночи,
Чѣмъ ярче свѣточъ мой горитъ,
надо для Джаншіева перевернуть въ обратную ан-
титезу:
И чѣмъ ужаснѣй сумракъ ночи,
Тѣмъ ярче свѣточъ мой горитъ!
Ибо — вотъ ужъ о комъ по правдѣ-то сказать
можно, что тьма не объяла его.
Со свѣтомъ, возженнымъ у огня шестидесятыхъ
годовъ, Григорій Аветовичъ безтрепетно прошелъ
свою честную жизнь не столько бойцомъ, сколько
трубадуромъ великой эпохи. Онъ охотно брался,
когда надо, за мечъ и храбро имъ бился, но настоя-
щее оружіе его — была лютня, даже немножко сан-
тиментальная лютня. И слово свое, и дѣло отдалъ
онъ безраздѣльно великой богинѣ человѣчности,
зарю царствія которой видѣлъ въ 19 февраля
1861 года. Богинѣ человѣчности онъ служилъ рав-
но и въ Россіи, и въ мѣстахъ всесвѣтнаго армян-
скаго разсѣянія. Армянъ-сородичей онъ любилъ,
какъ русскихъ, а русскихъ — какъ армянъ. Дай
Богъ каждому русскому такъ любить Россію, какъ
любилъ ее армянинъ Джаншіевъ, и принести ей хоть
треть той пользы, что онъ принесъ.
Я считаю Григорія Аветовича идеаломъ гражда-
нина, какимъ можетъ стать въ жизни совершен-
наго русскаго общества образованный инородецъ,
получившій въ Россіи свое воспитаніе, скрѣпленный
съ Россіей всѣми правами и обязанностями, горячо
къ Россіи привязанный, сознающій себя русскимъ
политически, и въ то же время не забывшій ни род-
А. И Урусовъ и Г. А. Джаншіевъ.
317
ного языка, ни родной вѣры, ни родного племени,
чутко болѣющій сердцемъ за его судьбы, полагаю-
щій душу, дабы улучшить его положеніе, сохранить
и поднять его историческія бытовыя особенности и
права, русскіе охранители полагаютъ, что націо-
налистъ съ окраинъ есть антиподъ націоналиста
изъ центра, что инородецъ и русскій гражданинъ —
начала чуть ли не противорѣчащія, что лишь рус-
ификація создаетъ русскихъ, и т. п. Увы! всюду,
гдѣ мы примѣняли знаменитыя руссификаціонныя
мѣры, Джаншіевы не выростали. Джаншіевыхъ не
видать между поляками, претерпѣвшими школу
I. В. Гурко, не наѣзжаетъ ихъ и изъ Финляндіи.
Боюсь, что перестанутъ они наѣзжать и изъ За-
кавказья!
Патріотъ государства и патріотъ племени, —
что такъ удачно совмѣщалъ въ себѣ Григорій Аве-
товичъ, — отлично уживаются между собою, когда
государство и племена, имъ объединяемыя, нахо-
дятся въ свободномъ и довѣрчивомъ равенствѣ, чу-
ждомъ грозы съ одной стороны -и рабскаго стра-
ха — съ другой. А только такой совмѣстный па-
тріотизмъ и ручается государству, разноплеменному
по составу населенія, что прогрессъ его будетъ
идти неуклонно стопою мирною и благоуспѣшною.
Спасителевъ только патріотизмъ, вѣщающій мир-
ный трудъ въ мирномъ и твердомъ равенствѣ гра-
жданства и народностей. Всякій иной патріо-
тизмъ — начало гибели, потому что диктуется хва-
стовствомъ и угрозами силы, опирающейся на мечъ,
обнаженный или готовый обнажиться, по востребо-
ванію. А— «взявшій мечъ отъ меча и погибнетъ».
1900.
Верди.
Ѵікогіо Еттапиеіе Ке сГІЫіа.
Если вы сложите начальныя буквы этихъ пяти
словъ, получился фамилія Ѵегсіі. Смѣшно сказать!
Это странное совпаденіе сыграло немалую роль въ
карьерѣ знаменитаго композитора и значительно
содѣйствовало его популярности.
Извѣстность имени Верди, какъ акростиха
имени и титула Виктора-Эммануила, создалась, ко-
нечно, въ послѣдніе поды австрійскаго полоненія,
когда акростихъ этотъ звучалъ девизомъ для луч-
шей части итальянскаго общества, мечтавшей ви-
дѣть Италію объединенною, свободною, національ-
ною, подъ конституціонною властью Савойской ди-
настіи. Выраженіе каі ихъ бы то ни было симпатій
къ Савойскому дому было строго запрещено австрій-
цами, владычествовавшими на Аппенинскомъ сѣ-
верѣ. Имя Виктора-Эммануила было изгнано изъ
газетъ; произносить его вслухъ, съ сочувствіемъ,
стало политическимъ преступленіемъ. Тогда не-
истощимый юморъ итальянскаго народа зло посмѣ-
ялся надъ цензурою притѣснителей, передѣлавъ имя
молодого, но уже извѣстнаго и любимаго компози-
тора Верди въ политическую шараду, хорошо по-
нятную всѣмъ патріотамъ, но темную для чужезем-
цевъ-тедесковъ.
Верди.
319
Вопль — «Еѵѵіѵа! ѵіѵа Ѵегсіі!» раздавался на
всѣхъ гуляньяхъ, собраніяхъ, въ театрахъ и т. д.
Австрійцы только изумлялись музыкальному фана-
тизму, внезапно обуявшему итальянцевъ, и энергіи
ихъ симпатій къ вновь восходящей звѣздѣ опернаго
творчества. У музыки Верди, конечно, не мало по-
клонниковъ и между нѣмцами. Поэтому, — раз-
сказываютъ старики-очевидцы, — нерѣдко случа-
лось, что, увлеченные общимъ энтузіазмомъ, ав-
стрійскіе офицеры тоже присоединялись къ непо-
стижимымъ для нихъ оваціямъ и отъ души кри-
чали:
— Ѵіѵа Ѵегсіі!
И, конечно, имѣли затѣмъ довольно глупыя
лица, не понимая, что заставляетъ живую итальян-
скую толпу хохотать имъ въ глаза, иронически
аплодировать и требовать:
— Еще! еще!..
Съ годами криковъ — «Ѵіѵа Ѵегсіі!» — знаме-
нитый композиторъ дождался уже и за свой соб-
ственный счетъ, безъ всякихъ шарадъ, анаграммъ
и акростиховъ. Я жилъ въ Миланѣ зимою, въ се-
зонъ постановки «Отелло» (1887). Не знаю, уви-
жу ли я когда-либо еще разъ подобное торжество
въ области искусства. Это былъ не театральный
успѣхъ, — это было чествованіе національнаго ге-
роя, взрывъ національной гордости. Въ теченіе цѣ-
лой недѣли Миланъ былъ неузнаваемъ: его бирже-
вая и торговая жизнь, бойкая, интересная, его не-
угомонное политиканство — сразу потускли. Толь-
ко и слышно было на всѣхъ перекресткахъ: Верди,
Верди, Верди... Каждая репетиція «Отелло» ста-
новилась событіемъ, моментально оглашаясь по го-
роду:
320
Свътъ Н СИЛА.
— Слышали? Онъ сказалъ Фаччіо, что у него
не оркестръ, а шайка разбойниковъ?
— Онъ обозвалъ Таманьо собакою!
— А Морелю аплодировалъ и сказалъ:
«браво»!
— Придирается къ бѣдной Панталеони... все
не можетъ простить, что не поетъ его старуха
Штольцъ.
На окнахъ всѣхъ ресторановъ — анонсы: «По
случаю генеральной репетиціи «Отелло», торговля
будетъ продолжаться до 2-хъ часовъ ночи» ... «По
случаю перваго представленія «Отелло», торговля
будетъ продолжаться всю ночь» ... Газеты само-
довольно считаютъ имена знатныхъ иностранцевъ
и европейскихъ знаменитостей, прибывающихъ въ
Миланъ, чтобы присутствовать на всемірномъ тор-
жествѣ итальянскаго музыкальнаго генія. Весь па-
рижскій Жокей-Клубъ, съ принцемъ Уэльскимъ во
главѣ; вся европейская Наиіе (іпапсе: Ротшильды,
Эфрусси, Блейхредеръ; сколько артистовъ, худож-
никовъ, поэтовъ ... Гуно, Массенэ, Сенъ-Сансъ -—
все звѣзды лирической Франціи! Въ галлереѣ Вик-
тора-Эммануила показываютъ пальцами:
— Вотъ Варрезе... первый Риголетто!
— Вотъ Пандольфини... онъ создалъ Амо-
насро!
— Браво, Варрезе! Браво, Пандольфини! Да
здравствуетъ Верді!
Старикъ-композиторъ не показывался всѣ эти
дни, выѣзжая въ театръ и изъ театра въ закрытой
каретѣ: берегъ себя отъ эмоцій популярности, дур-
но отражавшихся на его, истинно по-итальянски,
слабомъ желудкѣ. Посредникомъ между нимъ я
публикою былъ Арриго Бойто, его либреттистъ и
Верди.
321
самъ композиторъ, — странный человѣкъ, кото-
рый, написавъ всемірно-извѣстнаго «Мефистофеля»,
затѣмъ вдругъ разочаровался въ своемъ музыкаль-
номъ дарованіи и весь ушелъ въ поэзію. Стихи онъ
пишетъ, дѣйствительно, очень хорошіе, и либретто
«Отелло», конечно, одно изъ удачнѣйшихъ приспо-
собленій шекспирова текста къ оперной сценѣ.
Бойто — человѣкъ огромнаго и разносторонняго
образованія, даже по-русски знаетъ и перевелъ на
итальянскій языкъ «Руслана и Людмилу» для изда-
теля Рикорди. Какъ большинство южанъ-вагнери-
стовъ, онъ хорошо знакомъ съ Глинкою, высоко
его цѣнитъ, считаетъ его себѣ родственнымъ и про-
пагандируетъ, — хотя и не особенно удачно, — въ
Италіи музыку Чайковскаго.
Этотъ милый и любопытный человѣкъ быль
тогда жертвою настоящей осады. Всѣ тормошили
его, требуя новыхъ извѣстій, подробностей... Какъ
Таманьо? Хорошо ли выдрессировалъ его Сальвини
на игру? Ну, Морель, конечно, на высотѣ задачи?
А Панталеони не старовата? Правда, что въ «Отел-
ло» есть удивительное «Аѵе Магіа»? Доволенъ ли
Верди? Много ли кричитъ? часто ли останавли-
ваетъ оркестръ? Какіе города уже заявили желаніе
поставить оперу? съ какими пѣвцами «Отелло» пой-
детъ въ Римѣ, въ Неаполѣ, на венеціанскомъ Репісе,
въ лондонскомъ Ковенъ-Гарденѣ? ..
Интервью съ Бойто, съ Фаччіо телеграфирова-
лись во всѣ города Италіи, въ Парижъ, въ Лондонъ.
Какой-то ітргеззагіо, проникнувъ на репетиціи,
удосужился зарисовать Верди въ десяткѣ вырази-
тельныхъ моментовъ: то — учитъ оркестръ, какъ
надо играть ріапо-ріапіззіто, то — зажимаетъ уши
отъ фальшивой ноты, то — въ бѣшенствѣ кричитъ
Л. В. Амфитеатровъ. XXXV. 21
322
Свѣтъ и сила.
на пѣвца, опоздавшаго вступить въ ансамбль, то —•
сидитъ, довольный, благосклонно улыбаясь... Аль-
бомъ этотъ расходился тысячами экземпляровъ.
Одно скажу: вотъ, когда можно было понять,
почему народы юга создали тріумфъ, въ какихъ
размѣрахъ и какими средствами они его осуще-
ствляли, и почему для дѣятеля-южанина публичный
тріумфъ былъ, да и теперь остается лучшею на-
деждою жизни! Отъ радости, говорятъ, не уми-
раютъ, — однако, чахоточный Тассо умеръ отъ
тріумфальныхъ волненій, и, мнѣ кажется, надо
имѣть исполински-могучую натуру, на рѣдкость
упругую воспріимчивость, чтобы безслѣдно для
нервной системы выдержать бурныя оваціи всей
Европы, въ лицѣ пестро-собравшихся ея предста-
вителей, какъ обрушились тогда оваціи на голову
Верди... Старикъ плакалъ, его шатало... Онъ
расцѣловалъ Мореля-Яго и такъ растерялся, что,
войдя въ уборную къ Таіманьо, не нашелся ничего
сказать ему, кромѣ:
— Отчего ты сегодня такой черный? Я при-
шелъ поцѣловать тебя, но боюсь запачкаться...
— Шизігіззіто таевіго!— возопилъ пѣвецъ,—
да вѣдь я же Отелло пою! какъ же мнѣ не быть
чернымъ?!
До «Отелло» Верди былъ первою музыкальною
знаменитостью въ Италіи, послѣ «Отелло» онъ
сталъ для нея полубогомъ... Начался уже культъ.
Я былъ представленъ Верди въ 1894 году. Онъ про-
извелъ на меня впечатлѣніе замѣчательно закон-
ченнаго человѣка, уже не имѣющаго желаній, кото-
рыя зависѣли бы отъ другихъ людей; полнаго огром-
ной, созерцательной жизни, прозрѣвшей внутрь
себя, какъ сказалъ Майковъ; уравновѣшеннаго,
Верди.
323
мягкаго, скромнаго ... Это былъ мудрецъ и поэтъ,
котораго величіе сдѣлало добрымъ, щедрымъ, само-
отверженнымъ, благожелательнымъ.
А вѣдь смолоду этотъ человѣкъ, какъ говорятъ
старики и пишутъ мемуаристы, представлялъ со-
бою явленіе совсѣмъ иной категоріи. Его звали въ
насмѣшку таезіго Егепеіісо (бѣшеный), его болѣз-
ненное самолюбіе, театральныя интриги, ненавист-
ничество къ соперникамъ и денежная жадность сла-
гали одинъ изъ отвратительнѣйшихъ характеровъ,
какіе знаетъ закулисный міръ. За огромный та-
лантъ публика все ему прощала, но пресса не ща-
дила Верди, и изъ итальянскихъ карикатуръ на его
слабости и странности можно составить богатую
коллекцію.
Любопытно, что одна изъ самыхъ злыхъ сати-
рическихъ выходокъ противъ Верди появилась въ
Россіи, въ «Искрѣ», за № 43, отъ 30 ноября
1862 года подъ заглавіемъ: «Любопытныя и необык-
новенныя похожденія маэстро Френетико съ Ита-
ліи и Константинополь и судьба оперы, написанной
этимъ маэстро» — за подписью Богдана Княжиц-
каго. Памфлетъ былъ вызванъ постановкою въ
Петроградѣ неудачной оперы Верди: «Ба Тогха сіеі
с’езііпо» (Сила судьбы), которую Верди, не сбывъ
на большія европейскія сцены, продалъ дирекціи
нашихъ казенныхъ театровъ за 58,000 р. Несмо-
тря на гипнозъ публики личнымъ присутствіемъ
знаменитаго композитора, «Сила судьбы» 'провали-
лась, и самъ Верди смѣялся, — говорятъ, — надъ
незаслуженною огромностью гонорара, имъ полу-
ченнаго. Сконфуженная дирекція, конечно, не же-
лала признаться въ своемъ промахѣ, приняла мѣры
цензурнаго воздѣйствія противъ возможныхъ обли-
21*
324
Свѣтъ и сила.
ченій, и послѣдствія спектакля Богданъ Княжицкій
излагалъ такимъ образомъ: «Газета «Зопгпаі сіе
Сопзіапііпоріе» уже заранѣе приготовила статейку,
въ которой безсовѣстно возвѣщала всему міру о
необыкновенномъ, блистательномъ и совершенномъ
успѣхѣ оперы славнаго маэстро Френетико на кон-
стантинопольскомъ театрѣ. Такъ какъ статья была
писана прежде представленія, когда еще не знали:
осмѣлятся ли турки шикать, поймутъ ли, что ихъ
дурачатъ и кормятъ грязью, то потому о свист-
кахъ и шиканьи не было сказано ни слова. Впро-
чемъ, ни одна газета не высказала совершенной
правды, вѣроятно, изъ опасенія попасть въ руки
башибузуковъ, замѣняющихъ въ Турціи цензуру,
съ которыми шутить нельзя. Да избавитъ отъ
нихъ Господь Богъ и насъ съ вами... Однакоже
теперь существуетъ въ Турціи поговорка: «Ему
нравится новая опера Френетико», что означаетъ:
онъ глупъ непроходимо и безъ всякаго вкуса, безъ
самостоятельнаго мнѣнія, — и друтая: «Отправить
слушать Ужасные удары Рока», что значитъ «Со-
слать на каторгу».» Директоръ Гедеоновъ былъ вы-
веденъ подъ именемъ Асланъ-Аги, съ болѣе, чѣмъ
непочтительнымъ описаніемъ его наружности, ма-
неръ, склонностей, привычекъ, а его правая рука,
начальникъ репертуарной части Федоровъ, полу-
чилъ выразительный псевдонимъ Болванпуло. Нѣ-
сколькими нумерами позже, «Искра» снова верну-
лась къ «Силѣ судьбы» и изобразила закулисную
исторію постановки оперы въ карикатурѣ, на ко-
торой, кромѣ Верди и его примадонны, фигурируютъ
Федоровъ и, знаменитая въ своемъ родѣ, Мина Ива-
новна, всемогущая «театральная дама» шестидеся-
тыхъ годовъ...
Верди.
325
Въ другой разъ Верди посѣтилъ Россію въ се-
мидесятыхъ годахъ и слушалъ въ Москвѣ «Аиду».
Это пребываніе было для него рядомъ овацій —
кратковременныхъ, но пылкихъ, и карикатуристы
на сей разъ сломили передъ нимъ свои карандаши,
а эпиграмматисты обмакнули свои перья, вмѣсто
желчи, въ медъ и стали писать панегирики.
1901.
Генрихъ Семирадскій и „Дирцея".
I.
Всѣ знаютъ изъ миѳологіи трагическую судьбу
Дирцеи, супруги Лика, размыканной дикимъ быкомъ
по дебрямъ Киѳерона въ отмщеніе за издѣватель-
ства ея надъ Антіопою. Всѣ знаютъ хоть по ко-
піямъ и фотографіямъ знаменитую группу неапо-
литанскаго Мизео Иахіопаіе «Того Еагпезе», изо-
бражающую моментъ, когда сыновья Антіопы Ам-
фіонъ и Зетъ прикручиваютъ зловредную Дирцею
къ рогамъ быка. Светоній, Діонъ Кассій, христіан-
скіе апологеты, оповѣстили потомство о казняхъ
съ окраскою миѳологическихъ спектаклей, какими
забавляли римлянъ цезари, а между послѣдними,
будто бы, особенно Неронъ. О казняхъ нѣкото-
рыхъ преступницъ именно смертью Дирцеи сооб-
щаютъ и Плиній, и Лукіанъ, и Апулей. А одинъ изъ
мужей апостольскихъ, св. Климентъ, епископъ рим-
скій, въ первомъ своемъ посланіи къ коринѳянамъ—
предполагаемомъ отголоскѣ гоненія Неронова, о ко-
торомъ, впрочемъ, я очень сомнѣваюсь, чтобы оно
когда-либо было, — по крайней мѣрѣ, въ тѣхъ эф-
фектныхъ размѣрахъ, какъ разсказываетъ, по
Тациту, блестящій Ренанъ, — такъ вотъ, св. Кли-
ментъ — свидѣтельствуетъ съ христіанской сто-
роны: «Завистію были гонимы женщины, какъ Да-
Генрихъ Семирлдскій и „Дирцея*. 327
наиды и Дирки; претерпѣвшій тяжкія и ужасныя
мученія, онѣ прошли твердымъ -путемъ вѣры и,
немощныя тѣломъ, получили славную награду».
Многочисленныя казни женщинъ по способу
Дирцеи, такимъ образомъ, не подлежатъ сомнѣ-
нію, а частыя указанія о нихъ у современныхъ пи-
сателей доказываютъ, что зрѣлища эти оставляли
въ публикѣ глубокое впечатлѣніе. Тацитъ указы-
ваетъ намъ, что повальное избіеніе христіанъ, хотя
Римъ считалъ ихъ преступными, вызвало состра-
даніе и сочувствіе къ гонимымъ «не ради блага
общественнаго, но для удовольствія одного чело-
вѣка». Онъ, или, вѣрнѣе сказать, христіанскій ин-
терполяторъ, вставившій этотъ знаменитый, но
весьма сомнительный кусокъ текста, пишетъ такъ
о «живыхъ свѣточахъ Нерона». Сенкевичъ счелъ
возможнымъ распространить эпидемію жалости и
на амфитеатръ: такова пресловутая сцена освобо-
жденія одной изъ христіанскихъ Дирцей, Литіи, ко-
лоссомъ Урсомъ въ романѣ «Оио ѵасііз». Когда увн
дѣла свѣтъ картина Семирадскаго, многіе ошибочно
ославили ее иллюстраціей къ роману Сенкевича, не
сообразивъ, что хронологически созданіе картины
много предшествовало созданію романа.
Если кто изъ литературныхъ дѣятелей вліялъ
на Семирадскаго въ его «Дирцеѣ», то это, конечно,
Ренанъ, посвятившій въ своемъ «Антихристѣ» нѣ-
сколько блестящихъ страницъ моменту, изображен-
ному художникомъ. Ренанъ чудесно передалъ и
пластику этой обычной драмы амфитеатра, и ея
психологію, и ея эстето-историческія послѣдствія,—
хотя эти третьи и не безъ преувеличеній и край-
ностей. У Ренана, вообще, есть оптимистическая
склонность къ проповѣди вольтерова Панглосса:
328
Св-ЬГЬ II СИЛА.
«все къ лучшему въ этомъ лучшемъ изъ міровъ».
Панглоссъ умѣлъ найти свои хорошія стороны въ
лиссабонскомъ землетрясеніи, Ренанъ находитъ ихъ
въ страданіяхъ христіанскихъ Дирцей. По его мнѣ-
нію, муки послѣднихъ, оскверненіе ихъ дѣвственной
наготы взорами пятидесятитысячной толпы, озвѣ-
рѣлой, кровожадной, распутной, содѣйствовали то-
му, что, пресыщенный красотою физическою, на-
родъ почувствовалъ обаяніе красоты духовной,
сквозящей въ изможденномъ и немощномъ тѣлѣ.
«Когда изжившійся міръ язычества, унизясь до спо-
собности дѣлать себѣ праздники изъ пытокъ бѣд-
ной, перепуганной дѣвушки, сорвалъ скотскою ру-
кою покровы христіанской наготы, — она безъ
словъ сказала ему: ты видишь? и я прекрасна!»
И духъ побѣдилъ тѣло, христіанская мученица за-
тмила Венеру. Неронъ, какъ эстетъ изъ эсте-
товъ, — говоритъ Ренанъ, — долженъ былъ первый
найти, оцѣнить и просмаковать эту новую красоту.
Г. Семирадскому принадлежитъ честь быть та-
лантливымъ изобразителемъ момента — едва ли не
самаго характернаго для эстетики древняго, до-
христіанскаго міра — момента воплощенія боже-
ства тѣлесной красоты и любви физической, •— въ
лицѣ Фрины, сыгравшей роль Афродиты въ волнахъ
Коринѳскаго залива. Увѣковѣченный Г. Семирад-
скимъ, моментъ этотъ всякій можетъ видѣть и цѣ-
нить въ Музеѣ Александра III. «Христіанская Дир-
цея» — прямое продолженіе Фрины. Она изобра-
жаетъ такой же яркій, но еще болѣе важный пере-
ломъ въ- эстетической исторіи человѣчества. Въ
Афродитѣ, вышедшей изъ пѣны морской, люди обо-
жествили совершенстао матеріи и формы, въ Дир-
цеяхъ римскаго амфитеатра — духъ, подъемлющій
Генрихъ Семирадскій и .Дирцея".
329
матерію до сверхъестественнаго могущества, напол-
няющій форму святою прелестью, неземнымъ оча-
рованіемъ. Рухнула эстетика непоколебимаго, са-
модовлѣющаго здоровья, ярой, самооправдываемой
чувственности, эстетика тѣлесной воли, красота на-
слажденій безъ оглядки, — изумленный язычникъ
видитъ предъ собою красоту, скрытую въ области,
внушавшей ему до того лишь отвращеніе и
ужасъ, — красоту смерти, прелесть страданія, оча-
рованіе тѣла, покинутаго духомъ въ наивысшемъ
развитіи мученическаго экстаза... «Отнынѣ будете
видѣть небо отверстымъ и ангеловъ Божіихъ восхо-
дящихъ и нисходящихъ къ Сыну человѣческому»...
Картинъ, передающихъ столкновеніе міра язы-
ческаго съ міромъ первыхъ дней христіанскихъ, ве-
ликое множество. Но въ картинѣ Семирадокаго
есть особенность, крайне типическая для эпохи и,
по-моему, весьма лестная для исторической прони-
цательности автора. Мы видимъ въ искусствѣ де-
сятки христіанъ-исповѣдниковъ, смѣлыхъ и терпѣ-
ливыхъ мучениковъ, обличителей, проповѣдни-
ковъ — словомъ, христіанъ дѣйствія; Семирадскому
же пришла идея передать ту пассивную силу тер-
пѣливаго, неповиннаго страданія, которою именно
и побѣдило христіанство языческій міръ, которою
и разбудило оно въ немъ чувство совѣсти и позывъ
къ покаянію. Въ пышномъ, шумномъ, живомъ, ра-
достномъ языческомъ мірѣ Семирадскаго — всего
одна точка христіанская, да и та — мертвое тѣло
дѣвушки, умерщвленной за принадлежность къ го-
нимой сектѣ, слабенькое, блѣдное, изящное, хруп-
кое ... въ крови и- прахѣ ... Мертвая и униженная
побѣдительница среди живыхъ и торжествующихъ
побѣжденныхъ! Она погибла ... за что? «За не-
Свѣтъ и сила.
330
нависть къ роду человѣческому — осііит ^епегіз
Ьитапі» — гласитъ обвиненіе. Да развѣ этотъ пре-
лестный ребенокъ съ блѣдностью смерти на груст-
номъ личикѣ можетъ ненавидѣть родъ человѣче-
скій, свершать пиршества Тіэста, поджигать Римъ?
Всякій видитъ, что не она ненавидѣла, но ее за
что-то возненавидѣли и звѣрски убили, а она за
это что-то покорно и тихо приняла лютую смерть...
За что же? за что? Сбитый съ толку Римъ гля-
дитъ на мученицу глазами майковскаго Деція и не-
доумѣваетъ:
Глазамъ не вѣрю!
На казнь идти и гимны пѣть
И въ пасть некормленному звѣрю
Безъ содроганія смотрѣть!..
Съ сумрачнымъ уваженіемъ смотритъ на муче-
ницу преторіанецъ, старый солдатъ Субрій Фла-
вій — преданный служака Нерона, кончившій, од-
нако, впослѣдствіи жизнь на плахѣ за покушеніе на
кесаря, котораго онъ возненавидѣлъ какъ врага
рода человѣческаго, тѣмъ сильнѣе, что пылко любилъ
кесаря въ золотые дни его юности, ждалъ отъ него
міру добра и радости. Эта женщина, въ зеленомъ,
сзади Флавія, съ боязливымъ сожалѣніемъ выгляды-
вающая изъ-за плеча префекта на жертву гоне-
нія, — кто она? Быть можетъ, Актея, первая лю-
бовница Нерона, если не христіанка, то склонная
къ христіанству ... быть можетъ, одна изъ тѣхъ,
изстрадавшихся жаркою душою въ пустотѣ вѣка,
Лидъ, что, насмотрѣвшись на мученицъ, сами шли
по ихъ кровавымъ слѣдамъ къ новой, блеснувшей
имъ надеждѣ во Христѣ ...
И съ той поры три ночи рядомъ,
Та дѣва, съ тѣмъ же кроткимъ взглядомъ,
Генрихъ Сьмирлдскій и „Дирцея".
331
Ко мнѣ являлася и тѣ жъ
Сл^ва мнѣ тихо повторяла:
Иди и мать мою утѣшь!
И я пошла... и все узнала...
И тамь, средь тихихъ, свѣтлыхъ слезъ,
Я все нашла, чего искала, —
Я поняла, кто былъ Христосъ...
Вольноотпущенникъ — Эпафродитъ, литератур-
ный секретарь Нерона, или Алитуръ, любимый мимъ
его? — глядитъ на трупъ съ дикимъ, но не враждеб-
нымъ любопытствомъ. Неронъ Семирадскаго имен-
но таковъ, какъ предполагаетъ его Ренанъ: «Се
ТЩ ип гпопзіге, таіз се пе раз ип топзіге ѵиі-
еаіге». Въ его брезгливой и въ то же время созер-
цательной минѣ знатока-эстета есть искорка —
«гмъ... да, это, какъ будто, что-то и не испытан-
ное, новенькое!» — говоритъ она. Онъ уже оцѣ-
нилъ, разобралъ по косточкамъ, разсмаковалъ, пу-
стилъ двѣ-три эффектныя цитаты кстати, — испол-
нилъ все, что Нерону, артисту-практику и теоре-
тику, надлежало исполнить при видѣ «трагическаго
сюжета». Онъ понимаетъ, что красота Дирцеи —
новая, чувствуетъ ея силу, уже классифицировалъ
ее и готовъ прочесть о ней пикантную лекцію сво-
ему двору. А сверху, съ подіума, на трагическую
сцену смотритъ, — изъ-подъ балдахина, безпечно
развалясь въ креслахъ, въ лицѣ сверкающей пур-
пуромъ и камнями императрицы, — тотъ страш-
ный «Римъ гетеръ, шута и мима», что, побѣжден-
ный, мнитъ себя въ предсмертной слѣпотѣ своей
побѣдителемъ, обреченный на уничтоженіе, вообра-
жаетъ себя владыкою міра. На аренѣ этотъ подлый
Римъ представленъ фигурою бѣлокурой женщины
съ измятымъ лицомъ, небрежно играющей вѣеромъ.
Мнѣ эта женщина представляется тою Саіѵіа
332
Свъть И СИЛА.
СгізріпіІІа, которую Светоній зоветъ та&ізіга ІіЬі-
біпит Негопіз. Эту госпожу ничѣмъ не удивишь:
при ней убивали, насиловали, кощунствовали, гра-
били .,. впослѣдствіи, одурѣвшій отъ разврата Не-
ронъ женился на евнухѣ Спорѣ, объявилъ его «сііѵа
Аи&азіа» и приставилъ къ нему эту самую Кальвію
Крисгіиниллу въ качествѣ оберъ-гофмейстерины ...
Для столь опытной дамы эко диво мертвое тѣло ка-
кой-то замученной христіанки! нашли чѣмъ зани-
маться! .. Золото, сладострастіе и полная нрав-
ственная безсознательность — вотъ и вся эта жен-
щина. Типъ изъ публичнаго дома, какимъ, впро-
чемъ, и былъ Золотой дворецъ Нерона.
Такова картина Семирадскаго или — вѣрнѣе
сказать — таковы образы, вызываемые ею въ па-
мяти человѣка, занимающагося эпохою, съ которою
она связана. Предоставляю спеціалистамъ художе-
ственной критики разбирать недостатки ея тех-
ники, если есть таковые. Я ихъ не вижу. Я знаю,
что небо Семирадскаго — типическое римское не-
бо, — голубовато-лиловое съ тучками, какимъ оно
бываетъ, по крайней мѣрѣ, триста дней въ году;
что ковры, шелкъ, металлы, рога буйвола на кар-
тинѣ — «какъ живые», хочется дотронуться и по-
щупать — до того они осязательны; что крови на
картинѣ множество, но пролита она такъ искусно,
что отъ нея не претитъ зрителю; что историческій
изумрудъ въ вѣнцѣ Нерона мечетъ лучи; что подъ
тѣмъ особеннымъ свѣтомъ, и яркимъ, и мягкимъ,
который въ Римѣ и въ пасмурные деньки изъ-подъ
тучекъ льется, бѣлая балюстрада амфитеатра скво-
зитъ и сверкаетъ своею нагрѣтою бѣлизною ...
1898.
Генрихъ Семирлдскій и „Дирцея*.
333
II.
Вотъ уже лѣтъ двадцать пять, какъ въ образо-
ванныхъ слояхъ общества и западно-европейскаго,
и русскаго — на зло переживаемымъ нами перево-
ротамъ соціальнымъ, экономическимъ, научно-тех-
ническимъ, — неутомимо, послѣдовательно, ростя,
какъ снѣжный комъ, катящійся съ горы, — зрѣетъ
странное движеніе, отвлекающее современные умы
отъ жизни дѣйствительной къ жизни измышленной,
отъ осязательной правды къ фантастическимъ
лжамъ, отъ насущныхъ потребностей дня — къ
вѣчнымъ призракамъ и снамъ, которыми обманы-
ваетъ себя въ горькой долѣ своей человѣчество,
едва ли не съ того же самаго часа, когда архан-
гелъ, огненнымъ мечомъ, изгналъ изъ рая Адама
обрабатывать землю, производящую волчцы, а
Еву — въ болѣзняхъ родити чада.
Движеніе это, съ нарочитою силою, скрывается
въ двухъ смежныхъ проявленіяхъ духа: въ религіи
и въ искусствѣ.
Никогда во всемірной исторіи не сказывалась съ
большею напряженностью усталость отъ религіоз-
наго индиферентизма, отъ отсутствія живого Бога
въ душѣ, не замѣнимаго никакими діалектическими
умствованіями, какъ въ первомъ вѣкѣ христіанства.
Старыя — государственно-имперская и національ-
ныя, областныя — религіи, одна за другою, терпѣли
крушеніе, какъ уличенныя безсмыслицы, а новая
вѣра, вѣщающая въ новомъ Богѣ новую совѣсть,
еле мерцала слабою зарею. Потерявъ боговъ Олим-
па и своихъ городскихъ боговъ, греко-римскій міръ
мечется въ безсильной тоскѣ на поискахъ боговъ-
замѣстителей, бросается къ таинствамъ Изиды, къ
334
Свѣтъ и сила.
сирійской богинѣ, къ Симону-волхву, къ іудеямъ,
къ Аполлонію Тіанскому и Александру Авонити-
хиту: спаси! дай чѣмъ-либо наполнить опустошен-
ную душу! Истязай насъ, дурачь, заставляй вѣро-
вать въ глупые фетиши-символы и въ нелѣпыя фор-
мулы, но — чтобы мы чувствовали себя въ родствѣ
хоть съ какою-нибудь сверхчеловѣческою властью
и силою, въ сосѣдствѣ съ неземнымъ и сверхъесте-
ственнымъ ... Мы видимъ, какъ нарождаются фи-
лософскія теоріи, равносильныя религіознымъ си-
ст емамъ, разнуздывающія человѣческій произволъ
до безпредѣльной свободы, до апоѳеоза животной
чувственности; мы видимъ, какъ, съ другой стороны,
дѣлаютъ быстрые успѣхи религіи, проповѣдующія
отрицаніе всякой чувственности, идущія въ истяза-
ніи и убійствѣ плоти до идеаловъ, гораздо болѣе
рѣзкихъ, чѣмъ, борясь съ ветхимъ Адамомъ, поста-
вило ихъ потомъ даже христіанство. Архиразврат-
никъ, живой «Антихристъ», Неронъ, презираетъ
всѣхъ боговъ, но поклоняется сирійской богинѣ,
жрецы которой — самоистязатели и скопцы. А са-
моистязателей и скопцовъ этихъ Апулей, Лукіанъ
и другіе тоже описали намъ, какъ невѣжественныхъ
шарлатановъ и безстыжихъ распутниковъ первой
руки. И изъ нихъ же потомъ вышелъ однако ере-
тикъ Монтанъ — самый суровый изъ всѣхъ хри-
стіанскихъ отрицателей плоти. Съ одной сторо-
ны — духъ рвется въ предѣлы «сіянія неизреченной
красоты» и, въ неудержимомъ полетѣ своемъ, гу-
битъ, безсильное слѣдовать за нимъ, тѣло: христі-
анскіе мученики, инсургенты-мессіане іудейскихъ
войнъ, Аполлоній Тіанскій, гностики; съ другой —
тѣло, махнувъ рукою на духъ, лѣзетъ въ самыя
низменныя лужи: Калигула, Неронъ, Мессалина,
Генрихъ Семирадскій и .Дирцеи*.
335
авторъ «Сатирикона», Александръ Авонотихитъ.
Ужасающій развратъ и неугасимая жажда идеала.
Живутъ безумцами — разстаются съ жизнью, какъ
мудрецы. Трепещутъ передъ смертью, а умираютъ,
ничуть не жалѣя жизни. Міръ словно растерялся,
что ему съ собою дѣлать: убить себя или обоже-
ствить? созданъ онъ злою силою или доброю? зло
онъ или добро? Христіанство знало секты, съ пре-
зрѣніемъ отвергавшія ветхозавѣтныя добродѣтели,
какъ обманъ низшаго божества, Деміурга, нена-
вистника людей; онѣ проклинали святыхъ іудей-
скаго закона и поклонялись змію-искусителю, Каи-
ну, Іудѣ Искаріотскому, какъ проявленіямъ высшей
божественной силы, заставлявшей ихъ творить мни-
мое зло, чтобы въ концѣ концовъ восторжество-
валъ свѣтъ истиннаго добра, возвѣщенный міру
«эономъ» Іисусомъ. Вотъ какъ хитро! А вѣдь
этому — двѣ тысячи лѣтъ... Ужасно все не ново
подъ луною! Когда мнѣ случается раскрыть какой-
нибудь современный кодексъ какого-нибудь мод-
наго «оккультическаго» вѣроученія, — имя же имъ
легіонъ, — я, въ концѣ концовъ, всегда, опуская
книгу, повторяю мысленно мудрыя слова великаго
раввина Бенъ-Акибы, сказанныя имъ молодому ме-
чтателю Уріэлю Акостѣ, какъ представилъ намъ его
Гуцковъ, — хотя Акоста въ пору еретичества сво-
его былъ и не мечтатель, и не молодъ, да и ерети-
чество-то его было чисто талмудическое — въ родѣ
знаменитаго недоумѣнія «о погибельномъ яйцѣ, въ
шабашъ курицей снесеннымъ».
— Бывало все! да! всякое бывало!
Недовольство государственными религіями — ха-
рактерная особенность европейскаго общества и въ
наши дни. Государственныя формы христіанства
336
Свѣтъ и сила.
сталкиваются все чаще и чаще съ раціоналистиче-
скимъ отрицаніемъ, построеннымъ на основахъ со-
ціальнаго и международнаго порядка, — все чаще и
чаще смѣняются онѣ или полнымъ религіознымъ ин-
диферентизмомъ, распространеннымъ на цѣлыя
группы христіанъ, остающихся христіанами только
по имени, либо даже открытою враждою къ ихъ исто-
рическому складу, какъ, напримѣръ, обстоитъ дѣло
съ католицизмомъ во Франціи, въ Германіи, въ Ита-
ліи. Древній міръ, когда потерпѣлъ крушеніе госу-
дарственной религіи, имѣлъ задачу, конечно, глубже
и сложнѣе, чѣмъ можетъ имѣть наше время: онъ
долженъ былъ найти или изобрѣсти себѣ новаго
Бога. Чтобы спасти его отъ гибели, долженъ былъ
явиться Христосъ. XX вѣку придется искать не
новое, а лишь потерянное и забытое: не новаго
Бога, но стараго Христа, заслоненнаго отъ насъ
двухтысячелѣтними историческими наслоеніями. По-
иски, казалось бы, много легче, но даются они со-
временному обществу въ не менѣе болѣзненной и
шалой суетѣ, чѣмъ читаемъ мы у Тацита, Светонія,
Сенеки, Ювенала, Лукіана. Суть великой религіоз-
ной реформы перваго вѣка заключалась въ томъ,
что общество, съ могучимъ надломомъ надъ своею
эгоистическою волею, отказалось оть боговъ му-
дреныхъ, хитро придуманныхъ и истолкованныхъ
философами, возвеличенныхъ и поставленныхъ на
пьедесталы, отъ боговъ умственныхъ, — для Хри-
ста и его ученія, простого, душевнаго, ученія ра-
венства, братской любви и добросердечія. Прежде
чѣмъ прійти къ этой простой сути — мы знаемъ —
древній міръ вдоволь пометался между религіями и
философскими системами, долго старался найти спо-
собъ жить въ самоудовлетвореніи внѣ Христа — и
Генрихъ Семирадскій и „Дирцея-. 337
сдался ему, лишь убѣдись, что ни Эпикуръ, ни Се-
нека, ни жрецы Элевзиса, ни синагога, ни обоготво-
ренные кесари, ни всѣ другія хитрыя религіозныя
выдумки человѣческаго ума не въ силахъ предо-
хранить его отъ самоуничтоженія. Къ простымъ
религіямъ, какъ къ простымъ идеямъ, люди прихо-
дятъ позже всего и труднѣе всего. Не то же ли и
теперь? Начиная съ Константина Великаго и до
Нантскаго эдикта, отъ Владиміра Кіевскаго и до
К. П. Побѣдоносцева, мы видимъ, какъ христіан-
ство, теряя изъ вѣкъ въ вѣка свою первоначальную
простоту и ясность, завоевываетъ себѣ государ-
ственно-обязательныя положенія, перерождаясь въ
рядъ стройныхъ политическихъ системъ. Оно всюду
стало очень мудренымъ, очень сложнымъ, очень
умственнымъ — и міръ затосковалъ по старомъ,
простомъ и душевномъ Христѣ, Который спасъ его
тысяча девятьсотъ лѣтъ тому назадъ своею лю-
бовью. Но, такъ какъ, повторяю, уму человѣче-
скому, по гордости его, свойственно приходить къ
самымъ простымъ и естественнымъ выходамъ лишь
въ послѣднихъ, когда уже всѣ выверты испробованы
и идти больше некуда, то сейчасъ европейскія об-
щества еще бродятъ и изворачиваются: а нельзя ли
какъ-нибудь обойтись — и религію себѣ найти, что-
бы она воскресила въ насъ христіанскую мораль, и
первоисточникъ этой морали, Христа, оставить въ
сторонѣ? Тутъ и теософы, и необуддисты, и Саръ
Пеладанъ, и Блаватская, и религія Зороастра, и
іудействующіе, и контисты, и черныя обѣдни сатанѣ,
и воскресшіе языческіе культы — Бахуса, Венеры,
Юпитера... Смѣшно сказать: наши петроградскіе
«фэньдесьеклисты», какъ звали ихъ одно время,
идутъ всегда лишь въ хвостѣ у Парижа, а и то нѣ-
Д. В. Амфитеатровъ. XXXV. 22
338
Снъть и сила.
которое общество прекрасныхъ и образованныхъ
молодыхъ людей, начитавшись «Свѣта Азіи», завело
себѣ кумирню и самымъ серьезнымъ образомъ било
поклоны передъ мѣднымъ Буддою. Одинъ изъ этихъ
господъ былъ охотникъ до автографовъ. Когда онъ
обратился съ своимъ альбомомъ къ одному изъ на-
шихъ извѣстнѣйшихъ литераторовъ, тотъ написалъ
ему изъ Гоголя: «Я знаю, кому ты молишься! У
тебя на дому есть деревянный болванъ, ты ему цѣ-
луешь руки, язычникъ скверный! Тебѣ нужно мо-
настырское покаяніе!..» Другіе же, признавая, что
безъ Христа имъ не обойтись, думаютъ: однако,
зачѣмъ-нибудь да прожили мы двѣ тысячи лѣтъ и
пережили въ нихъ нѣкоторую нравственную эволю-
цію! Не хотимъ принимать Христа древняго — при-
мемъ его на новый ладъ, такимъ, какъ намъ угодно,
съ тѣми измѣненіями какъ намъ заблагоразсудится,
сообразно съ требованіями нашего разума. Въ те-
ченіе XIX вѣка появилось во всѣхъ христіанскихъ
государствахъ апокрифическихъ евангелій, то-есть
жизнеописаній Іисуса Христа въ произвольномъ
примѣненіи ихъ къ истолкованію Его вѣроученія,
гораздо больше, чѣмъ за всѣ 15 вѣковъ съ Кон-
стантина Великаго. Европейская интеллигенція дро-
бится на десятки негласныхъ и гласныхъ ересей.
Воскресаетъ мессіанизмъ. У насъ на Руси является,
въ толстовцахъ, что-то въ родѣ древняго ессейства
на христіанскій ладъ, въ родѣ эбіонизма, живущаго
по свободному евангелію, «очищенному» гр. Л. Н. Тол-
стымъ отъ элементовъ, которые казались ему не-
удобными. В. С. Соловьевъ и Меньшиковъ въ про-
повѣди дурно понятаго аскетизма, въ борьбѣ съ
плотскою любовью, безсознательно тянутъ наше
юношество прямехонько къ энкратитамъ Татіана,
Генрихъ Семирлдскій и ,Дирцея“.
339
къ Маркіону, къ Оригенову самоискаженію, къ хлы-
стовщинѣ и скопчеству \
Другая область разительнаго сходства вѣка XIX
съ вѣкомъ, въ которомъ родилось христіанство, —
искусство и отношеніе наше къ нему. На мой
взглядъ, когда раздаются печатныя и устныя жа-
лобы на паденіе искусства, на упадокъ интереса къ
нему — это какая-то привычная обществу, услов-
ная ложь, традиціонное жалобное притворство, не
болѣе. Если мы пробѣжимъ мысленно восемнадцать
вѣковъ, отдѣляющихъ насъ отъ Нерона, отъ Адріа-
на, то, хотя и встрѣтимъ на протяженіи этомъ пе-
ріоды, когда люди искусства властвовали надъ ума-
ми человѣческими не менѣе, чѣмъ въ эти предѣль-
ныя точки, но никогда не было людей искусства
больше, чѣмъ тогда и теперь, никогда они не за-
слоняли отъ общества его дѣйствительной жизни съ
большею назойливостью. При Неронѣ, въ искусства
ушли всѣ Ыазёз, потерявшіе надежду найти религію
духа и взамѣнъ принявшіе утѣшеніе въ религіи
тѣла. У кого не хватало сердца воспринять Хри-
ста и ума, чтобы постичь его красоту въ Павлѣ
Тассійскомъ, — тотъ искалъ красоты въ безум-
ствахъ Палатина, по кодексу Петронія и Отона.
Здѣсь Павелъ, тамъ — агЬііег еіе&апііае. Здѣсь —
«больше сія любви никтоже имать и пр.», тамъ —
живыя статуи, Яаокоонъ, Дирцея, точащія неповин-
ную кровь. Въ наше время искусство стало при-
бѣжищемъ не только для религіозныхъ и этиче-
скихъ разочарованій и метаній; оно — драгоцѣн-
ная пища, укромный пріютъ и для мысли, потер-
пѣвшей крушеніе въ теоріяхъ политическихъ и со-
1 Давно это писано! Но былъ г. Меньшиковъ и вь такомъ
трансѣ (1905).
22*
310
Спъіъ II СИЛА.
ціальныхъ. Кто не умѣетъ построить по-своему
общество — старается строить по-своему хоть воз-
душные замки. Кто не умѣетъ собрать партіи —
начинаетъ собирать статуи и картины. Кто без-
силенъ глядѣть правдѣ жизни въ глаза — смотритъ
на нее черезъ бинокль въ театрѣ. Кто потерялъ
въ противорѣчіяхъ морали и практики почву подъ
ногами, отвыкъ мыслить опредѣленно, живетъ не
убѣжденіемъ, а настроеніями — тонетъ въ хрома-
тизмѣ Вагнера, въ символистическомъ туманѣ, въ
полутонахъ и полутѣняхъ ... Артистъ — опять
полубогъ. Кому, — кромѣ развѣ артиста же Діо-
дора, который объ руку съ Нерономъ въѣхалъ въ
Римъ въ художественномъ тріумфѣ кесаря послѣ
его греческихъ гастролей, — могутъ завидовать
Фигнеръ, Мазини, Сальвини, Росси, Сара Бернаръ,
Дузэ, Савина? Они — первые люди всякаго обще-
ства, ихъ дѣло — первое въ лѣстницѣ дѣлъ, инте-
ресующихъ вѣкъ, ихъ портреты вы находите въ
каждомъ домѣ, ихъ имена — единственно извѣст-
ныя всякому. Я зналъ дѣвицу, которая была твердо
увѣрена, что Спиноза — болѣзнь, но все родосло-
віе Фигнера такъ и отчитывала наизусть. «Вася
Андреевъ» — имя, говорящее девяти десятымъ Пе-
трограда гораздо болѣе, чѣмъ имя, ну, хоть —
если брать изъ литературы — г. Альбова. А, что
касается до ученой части, то я голову прозакла-
дывало, что изъ ста петроградцевъ девяносто не су-
мѣютъ назвать извѣстнѣйшихъ русскихъ хими-
ковъ, юристовъ, техниковъ, историковъ, матема-
тиковъ, но развѣ десять возвысятся въ своемъ не-
вѣжествѣ до недоумѣнія: кто такой Андреевъ,
Аполлонскій, Дальскій, Яворская и т. п.
Это первенство вопросовъ искусства въ ряду
Генрихъ Семирлдскій и .Дирцея".
341
интересовъ общества сказывается для нашего бра-
та, журналиста, очень ярко и наглядно на прак-
тикѣ. Если — скажемъ къ примѣру — я напишу:
— Ахъ, какъ жаль, что выбрали въ головы
гр. Мусина-Пушкина! Совсѣмъ онъ къ этому не
пригоденъ! —
Я могу надѣяться, что получу на сей поклепъ
два-три возраженія — печатныя или письменныя —
но въ самой приличной и сдержанной формѣ.
Такъ — зіпе іга еі зіибіо: лишь въ интересахъ
возстановленія истины. Но если я напечатаю:
— Артистъ Звонскій-Громобоевъ очень плохо
играетъ Уріэля Акосту, —
Я могу быть твердо увѣренъ, что завтра же мой
столъ будетъ покрытъ письмами, съ самыми пыл-
кими опроверженіями, оскорбительными намеками,
руганью. И это не отъ самихъ артистовъ — о,
нѣтъ! Они, хотя народъ и самолюбивый, но робкій
и втайнѣ сомнѣвающійся: конечно, я великъ и Кинъ
мнѣ въ подметки не годится, — ну, а вдругъ, при
всемъ томъ, онъ, критикъ злобный, правъ, и я, дѣй-
ствительно, только декламирующій сапожникъ?!..
Нѣтъ — это публика. Добродушная, гипнотизиро-
ванная публика, для которой искусство — послѣд-
ній, не разрушенный храмъ цѣльныхъ впечатлѣній,
а артисты — послѣдніе въ немъ, не поверженные
кумиры. Можно утверждать до извѣстной степени
безнаказанно, что профессоръ Менделѣевъ ни аза
въ глаза не смыслитъ въ химіи, но горе тому, кто
скажетъ, что бываютъ голоса красивѣе, чѣмъ у
Фигнера. Никто не воспрепятствуетъ вамъ рас-
критиковать въ пухъ и прахъ военныя сочиненія
генерала Драгомирова, но сохрани васъ Богъ и по-
милуй сказать, что г. Давыдовъ невѣрно понялъ
342
Свѣтъ и сила.
роль ИЛИ что г. Аполлонскій могъ бы проявить ми-
мику болѣе оживленную, чѣмъ то ему свойственно.
Недавно еще, бросивъ мелькомъ нѣсколько неодоб-
рительныхъ словъ объ одномъ любимцѣ публики, я
имѣлъ удовольствіе получить, въ числѣ прочихъ, и
такое посланіе: «М. г., прочитавъ внимательно
вашъ отзывъ о г. И., я рѣшаюсь просить васъ: не
изложите ли вы мнѣ подробно въ письмѣ эстети-
ческіе мотивы, по которымъ вы судите объ этомъ
артистѣ именно такимъ образомъ. Мнѣ это чрез-
вычайно важно, чтобы провѣрить свои собственныя
впечатлѣнія». Важно ей — да еще чрезвычайно!..
подай цѣлый трактатъ о случайноімъ спектаклѣ!
Заниматься игрою актера, какъ наукою, какъ
жизнью! Актеръ — центръ общественнаго ин-
тереса! Не то же ли это отношеніе къ театру,
какъ и въ тѣ дни, когда Неронъ, недовольный,
что, изъ-за тревожныхъ слуховъ о возстаніи Вин-
декса, онъ не можетъ посѣщать спектаклей, пи-
салъ актеру, своему пріятелю:
— Это просто безсовѣстно — отвлекать отъ
искусства человѣка, столь занятого!
Въ меньшей степени, но тотъ же самый энту-
зіазмъ — и къ жрецамъ другихъ искусствъ. Если
мы соберемъ вмѣстѣ все, что было писано хотя бы
о г. Рѣпинѣ, соберется толстѣйшій томъ, какимъ
врядъ ли порадуетъ насъ собраніе критическихъ
статей о дѣятеляхъ, равносильныхъ г. Рѣпину въ
другихъ отрасляхъ общественной мысли — хотя бы
о Гаршинѣ, напримѣръ. Но художниковъ не толь-
ко порицать — ихъ и одобрять нельзя. Я — вонъ
похвалилъ картину Семирадскаго, а г. Ресіиз1
« Подъ этимъ псевдонимомъ писалъ, если не ошибаюсь, П. П.
Гнѣдичъ. (1905.)
Генрихъ Семирадскій и „Дирцея*.
343
взялъ, да и прочелъ мнѣ строгую нотацію, какъ я
смѣю надувать почтеннѣйшую публику, — находить
въ «Христіанской Дирцеѣ» и Кальвію Криспиниллу,
и Эпафродита, и Актею, и Субрія Флавія, когда
онъ, г. Кесіиз, ихъ на картинѣ не видитъ? И такъ
это онъ меня авторитетно «жучитъ», словно, по
меньшей мѣрѣ, у него на то въ карманѣ нотаріаль-
ная довѣренность и отъ Кальвіи, и отъ Эпафродита,
и отъ Актеи, и Субрія Флавія.
Я хочу сказать по этому поводу два слова. Что
картина Семирадскаго — не совершенство, объ
этомъ я не стану спорить: совершенствомъ и я ее
не выставлялъ. Да и вообще — гдѣ они, эти совре-
менныя совершенства? Больше того: можетъ ли
совершенство быть открыто современникамъ во
всемъ объемѣ красоты своей? Вотъ — постоитъ
вещь лѣтъ двадцать пять, сохранитъ свое обаяніе
на публику, тогда еще можно, съ нѣкоторою до-
лею увѣренности, пророчить ей мѣсто въ коллекціи
шедевровъ. У меня въ библіотекѣ есть изданіе тра-
гедій Альфіери отъ 1803 года, гдѣ современный кри-
тикъ-французъ въ примѣчаніяхъ пишетъ о «Донъ-
Карлосѣ» Шиллера: «хорошо еще, что этому (слѣ-
дуетъ нецензурное слово) г. Шиллеру суждено не-
медленное вѣчное забвеніе, ибо наша публика,
обладая изящнымъ вкусомъ, сумѣетъ оцѣнить всю
мерзость его революціонныхъ и богопротивныхъ
выдумокъ». И тутъ же воспѣваетъ какіе-то ше-
девры, память коихъ не то, что умерла, а ужъ и
косточки-то ея лѣтъ семьдесятъ пять какъ сгнили.
Я сказалъ лишь и повторяю, что картина Се-
мирадскаго произвела на меня огромное впечатлѣ-
ніе. А произвела впечатлѣніе ни чѣмъ другимъ, какъ
именно блестящею красотою своею, — которую
344
Свътъ И СИЛА.
признаетъ, но какъ-то странно ставитъ ее въ вину
художнику и г. Кесіиз — и десяткомъ близко зна-
комыхъ мнѣ образовъ Нероновской эпохи, которые
«Дирцея» вызвала въ моей памяти. Кесіиз’у она не
нравится — мнѣ очень нравится и, вѣроятно, нра-
вится какъ разъ по тѣмъ причинамъ, по которымъ
не нравится ему: у насъ разные вкусы. Онъ въ вос-
торгѣ отъ рѣпинскаго «Грознаго» и суриковскихъ
«Стрѣльцовъ», а я — даже насильно «воспитывалъ
себя» къ этимъ картинамъ, стыдясь моего къ нимъ
равнодушія, но кромѣ отвращенія къ безобразной
харѣ Кощея безсмертнаго, какимъ г. Рѣпинъ на-
писалъ Грознаго, и къ звѣроподобію свирѣпо още-
тинившагося, зеленаго Петра, да чувства тошноты
отъ обилія пролитой крови — изъ воспитанія этого
ничего не вынесъ. Я имѣю слабость предпочитать
прямыя фигуры кривобокимъ и кривоногимъ, а удо-
вольствіе стоять предъ картиною въ долгомъ ея
созерцаніи — удовольствію «бѣжать отъ нея въ
паническомъ ужасѣ, куда глаза глядятъ», что ста-
витъ г.' Ресіиз въ заслугу «Грозному» и «Стрѣль-
цамъ». Это — наслажденіе на охотника.
Среди авторитетныхъ замѣчаній г. Кесіиз’а
нѣкоторыя я подвергну нѣкоторому сомнѣнію, во-
преки всей ихъ авторитетности. Г. Ресіиз пишетъ,
что небо у Семирадскаго — «сѣрое, не римское».
Смѣю увѣрить г. Весіиз’а, какъ человѣкъ, еже-
годно живущій въ Римѣ хоть по нѣскольку лѣт-
нихъ дней, что онъ очень ошибается, если думаетъ,
будто надъ Вѣчнымъ городомъ сверкаетъ и вѣчная
синева. Это — романтическое, театральное пред-
ставленіе объ Италіи. А ужъ въ особенности небо
Семирадскаго вѣрно для августа, когда происхо-
дитъ дѣйствіе, и когда въ южной Италіи дуетъ уси-
Генрихъ Семирадскій и „Дирней"
345
ленно учащенный сирокко. Семирадскій — старо-
жилъ Рима, постоянно въ немъ живущій. Неужели
онъ хуже насъ съ г. Кесіиз’омъ знаетъ, что свер-
кающее синее небо — болѣе эффектный фонъ для
группы, чѣмъ небо сѣро-голубое? Что онъ боль-
шой мастеръ писать яркое небо, Семирадскій до-
казывалъ десятки разъ. Стало быть, если въ «Дир-
цеѣ» небо не яркое, а мутное, такъ надо было,
того требовала правда картины. Не слѣдуетъ забы-
вать, что «Дирцея» была замучена въ Іисіиз таіи-
(іпз8, т. е. до полдня, когда южный день еще не
разгорѣлся.
Недоразумѣніе второе. Г. Кесіиз называетъ
Дирцею «очень длинною дѣвицею, привязанною къ
рогамъ быка за тщательно расчесанные волосы».
Что касается «длинной дѣвицы», право, не знаю,
что сказать. Мнѣ она длинною не представляется,
но я ея, долженъ признаться, на сантиметръ не
прикидывалъ. Съ другой стороны, я знаю, что
иные строгіе критики даже Аполлона Бельведер-
скаго считаютъ слишкомъ долгоногимъ (опять-таки
не мѣрялъ). Гёте по этому поводу написалъ смѣш-
ную сценку, переложенную Майковымъ въ смѣш-
ные стихи. А расчесанные волосы Дирцеи (вовсе
ужъ и не такъ тщательно) меня мало смущаютъ.
Напротивъ, они напоминаютъ мнѣ поэтическій, не-
обычайно женственный эпизодъ мученичества св.
Перепетуи, среди другихъ пытокъ претерпѣвшей
и ту, что изображена Семирадскимъ. Звѣри на
аренѣ растрепали и вскосматили ей волосы: въ
смертельной опасности, мученица улучила, однако,
моментъ привести свою прическу въ порядокъ. Ко-
гда изумленные ея мужествомъ палачи потребовали
объясненія, что это значитъ, Перелетуя призналась,
346
Свѣтъ И СИЛА.
что считаетъ неприличнымъ, страдая за Христа,
имѣть волосы, всклокоченные, какъ въ знакъ трау-
ра; имѣя радость мученичества, надо имѣть и ра-
достный видъ.
Недоразумѣніе третье. Г. Весіиз находитъ, что
«такъ трактовались картины четверть вѣка назадъ
и во Франціи, и въ Германіи, и въ Англіи. Теперь
въ Италіи и въ Испаніи пишутъ вдвое виртуознѣе
и колоритнѣе». Я не знаю: недостатокъ ли это
художника, если онъ пишетъ такъ, какъ писали
25 лѣтъ назадъ во Франціи, Германіи и Англіи?
Не достоинство ли, наоборотъ, что онъ не пошелъ
подражательно, по модному теченію вѣка — ни
въ импрессіонизмъ, ни въ символизмъ, ни въ пре-
рафаэлизмъ, пышно развившіеся въ означенныхъ
странахъ за эти 25 лѣтъ, а остался самимъ со-
бою — тѣмъ же, что и былъ, реалистомъ съ роман-
тическою окраскою, служителемъ красоты, провѣ-
ренной строгимъ чувствомъ мѣры? Испанцы, ко-
нечно, пишутъ еще ярче, чѣмъ г. Семирадскій,
но... въ Италіи-то кто же? Если не считать
ди-Грассо, новые итальянскіе художники — такая
молчалинская умѣренность и аккуратность въ цвѣ-
тахъ, — такая облизанность въ рисункѣ. А объ
испанцахъ тоже надо подождать говорить съ такою
рѣшительною опредѣленностью. Прадилла великъ,
Галлегасъ и Виллегасъ великолѣпны, Барбудо бли-
стателенъ, но... не знаю, какъ въ Испаніи самой,
а на европейскихъ выставкахъ послѣднихъ лѣтъ
испанцы выставляли вещи весьма жидковатыя. На
той же венеціанской выставкѣ была знаменитая
«Смерть тореадора» — вещь, въ своемъ родѣ, бли-
стательная. Но южная, чуткая публика все-таки
шла мимо ея, какъ и мимо столь нашумѣвшей у
Генрихъ Семврадскій и .Дирцея*.
347
насъ «Погони за счастьемъ» Рошпросса — къ рѣ-
пинской «Дуэли» и къ «Христіанской Дирцеѣ». Не
могу я плѣниться и перспективами, открытыми для
живописи успѣхами фотографіи, о чемъ съ такимъ
уваженіемъ говоритъ г. Кесіиз. Въ нашемъ рус-
скомъ искусствѣ фотографическое вторженіе пока
сказалось лишь тѣмъ, что мы потеряли одного ве-
ликаго жанриста (В. Е. Маковскаго), который пре-
жде писалъ въ годъ по двѣ великолѣпныя и содер-
жательныя картины, а теперь даетъ на каждую вы-
ставку по пятидесяти ... крашеныхъ фотографій съ
натуры.
Словомъ, — не споря о законности вкуса
г. Ресіиз’а, я позволяю себѣ нѣсколько заступиться
и за свой старомодный вкусъ. Чей лучше, — объ
этомъ не спорятъ. Я думаю, что мой, а онъ ду-
маетъ, что его. Каждый при своемъ, конечно, и
останемся... А вѣдь воззрѣнія-то г. Кесіиз’а на
задачи искусства опять привели меня совсѣмъ не-
жданно къ тому, чѣмъ я началъ фельетонъ — къ
сходству нашего общества съ обществомъ эпохи
цезарей. Именно въ это время стала умирать древ-
не-греческая изящная и спокойная красота, выра-
женіе здоровой и изящной души, — именно въ
это время по требованію настроенія обществен-
наго — начали создаваться статуи, колоссальныя,
грозныя, посвященныя передачѣ не столько момен-
товъ психологическихъ, сколько физической боли,
пытокъ и казней. Психическія страданія Ніобеи
уже не удовлетворяютъ толпу. Потребовались ощу-
щенія острѣе. Тогда вошелъ въ моду Лаокоонъ,
этотъ «Грозный» античной скульптуры, тогда сталъ
приводить критиковъ въ восторгъ Того Рагпезе, съ
котораго копировалъ Неронъ казнь Дирцеи, —
348
Свѣтъ и сила.
исполинскій родосскій мраморъ, любимый дворомъ
цезарей не менѣе, чѣмъ г. Весіиз’у нравятся
«Стрѣльцы».
1898.
III.
Позвольте сказать еще нѣсколько словъ о Се-
мирадскомъ, — словъ послѣднихъ и окончатель-
ныхъ, по крайней мѣрѣ, съ моей стороны. Г. Кесіиз
опять поѣхалъ въ походъ на даровитаго художни-
ка — и уже гораздо болѣе грознымъ Мальбругомъ,
чѣмъ въ первой замѣткѣ о «Христіанской Дир-
цеѣ», на которую отвѣчалъ я. Теперь оказывается
уже, что не только «Дирцея» вещь слабая, но и
самъ Семирадскій гроша мѣднаго не стоитъ; всю
жизнь свою онъ, берясь за сюжеты, огромные,
какъ горы, рождалъ изъ нихъ мышей; онъ не бо-
лѣе, какъ хорошій декораторъ, и въ исторической
живописи — величина, равная Сумарокову въ ли-
тературѣ. «Грѣшница» — лживая, мертвая теа-
тральная сцена, «Свѣточи Нерона» — картина для
занавѣса, «Фрина» — невозможная безсмыслица, о
«Дирцеѣ» ужъ и говорить нечего. Словомъ — какъ
въ «Ревизорѣ»: а если у г. Семирадскаго есть тет-
ка, то чтобъ и теткѣ добра не было!..
Пламенный натискъ на г. Семирадскаго бро-
саетъ г. КесШз’а въ крайности, которыми онъ, самъ
того не замѣчая, ставитъ автора «Дирцеи» на пье-
десталъ, куда даже самые усердные почитатели и
хвалители не дерзали, да и въ мысляхъ не имѣли,
возводить талантливаго художника. Г. Кесіиз увѣ-
ряетъ, что красоту человѣческую объяснили искус-
ству не Макартъ и Семирадскій, а Рембрандтъ, Ве-
Генрихъ Семирадскій и .Дирцея".
349
ласкезъ, Мурильо. Совершенно справедливо. Такъ
справедливо, что и объявлять этой новости, пожа-
луй, не стоило. Болѣе того скажу: я полагаю, что
сопоставлять г. Семирадскаго съ Рембрандтомъ,
Веласкезомъ, Мурильо — пріемъ врядъ ли основа-
тельный. Рембрандтъ, Веласкезъ, Мурильо — мі-
ровые геніи, какимъ никто никогда не провозгла-
шалъ г. Семирадскаго, какимъ, по всей вѣроятно-
сти, онъ и самъ себя не считаетъ. Г. Семирадскій—
просто очень хорошій художникъ, написавшій нѣ-
сколько картинъ на очень интересныя темы кра-
сивѣе, чѣмъ пишетъ большинство современныхъ
русскихъ художниковъ, и только. Рембрандтъ, Ве-
ласкезъ, Мурильо оставили по себѣ школу, наста-
вляющую неофитовъ искусства цѣлые вѣка. Г. Се-
мирадскій — не основатель, а самъ представитель
школы и, разумѣется, именно Макарта, на кого
г. Кесіиз ополчается съ гнѣвомъ и ядовитостью,
даже нѣсколько комическими: подумаешь, что дѣло
идетъ не о теоретическомъ вопросѣ изъ эстетики,
а о личной обидѣ г. Ресіиз’а г. Макартомъ! Ма-
картъ писалъ «стереотипные блины» вмѣсто лицъ,
«макартовщина» подлежитъ истребленію, погиб-
нетъ, исчезнетъ, яко таетъ воскъ отъ лица огня,
отъ нея останутся только безобразные (ЫВ. Вполнѣ
согласенъ въ этомъ съ г. Кесіиз'омъ) макартовскіе
букеты ... Ну, это скоро, но несправедливо и не-
милостиво! Думаю, вовсе не будучи большимъ по-
клонникомъ Макарта, что отъ него останется на-
долго кое-что и получше макартовскихъ буке-
товъ — тѣмъ болѣе, что именно послѣдніе-то и на-
чинаютъ, слава Богу, выходить изъ моды.
Статья г. Кесіиз’а дышитъ благоговѣніемъ къ
«цѣнителямъ искусства» и презрѣніемъ къ «тол-
350
Свътъ II СИЛА.
пѣ», т. е. къ публикѣ. Пробѣгая набросанную
г. Кесіиз омъ художественную біографію Семирад-
скаго, я убѣдился, что каждое произведеніе этого
мастера неизмѣнно сопровождалось повторными
явленіями: полное одобреніе «толпы» и рѣзкій про-
тестъ «цѣнителей». «Чѣмъ больше успѣха имѣла
«Грѣшница» въ публикѣ, тѣмъ осторожнѣе были
цѣнители и судьи». Привели толпу въ восторгъ
«Свѣточи Нерона», — цѣнители опять осторожны.
Радуется толпа «Фринѣ», — цѣнители уже даже
не осторожны, а прямо ругаются. Теперь толпа
довольна «Дирцеею», и недовольство цѣнителей на
успѣхъ картины изливается устами г. Песіиз'а.
Что цѣнители и публика — два разныхъ рода
человѣческихъ, объединенные лишь одинаковою
внѣшностью, унаслѣдованнымъ отъ Адама образомъ
и подобіемъ Божіимъ, но враждебные между со-
бою, — дѣло давно извѣстное. Я — публика, толпа.
Превратиться въ цѣнителя, собственно говоря,
штука не трудная — особенно, по условіямъ не-
требовательной россійской эстетики, — но скуч-
ная, а, главное, лишающая счастливыхъ обладате-
лей титула, цѣнителей, возможности непосред-
ственнаго наслажденія тѣмъ самымъ, что они цѣ-
нятъ. Если картина, статуя, стихи, пѣвецъ, актри-
са производятъ па насъ, публику, извѣстное впе-
чатлѣніе, мы можемъ откровенно и простодушно
его высказывать, какъ сужденіе, ни для кого не
обязательное, родившееся въ тотъ самый моментъ,
когда мы наблюдали заинтересовавшій насъ пред-
метъ искусства. Нравится, — такъ нравится;
нѣть, — такъ нѣтъ. Цѣнитель — совсѣмъ другое
дѣло. У него — воспитанный или, вѣрнѣе сказать,
дрессированный вкусъ, у него программа, у него —
Генрихъ Семирадскій и вДирцея“.
351
традиціи, у него — предвзятая теорія. Приближа-
ясь къ произведенію искусства, онъ рѣшаетъ не
то — нравится или не нравится ему эта вещь, но,
прежде всего, — имѣетъ юна право ему нравиться
или не имѣетъ? согласна она съ его эстетическою
программою или не согласна? Гоголь въ пониманіи
искусства былъ толпою, Тургеневъ — цѣнителемъ.
Первый посмотрѣлъ «Явленіе Христа народу», при-
шелъ въ восторгъ, написалъ пылкія строки; посмо-
трѣлъ «Послѣдній день Помпеи», пришелъ въ вос-
торгъ, написалъ пылкія строки. А Тургеневъ, по
этому поводу именно, пишетъ, что Гоголь ровно
ничего не смыслилъ въ искусствѣ, разъ способенъ
былъ одинаково горячо привѣтствовать и Иванова,
и Брюллова, котораго онъ, Тургеневъ, по своей эсте-
тической программѣ, вычеркнулъ изъ ряда стою-
щихъ вниманія художниковъ и, потугинскими
устами, обозвалъ въ Дымѣ «пухлымъ ничтоже-
ствомъ».
Мы съ Кесіиз'омъ — увы! — не Гоголь съ Тур-
геневымъ, отъ сего Богъ насъ и Россію миловалъ.
Но я говорю объ искусствѣ какъ публика, а онъ
какъ цѣнитель, — мнѣ нравится, потому что
нравится, а онъ сердится, зачѣмъ мнѣ нравится,
когда, по его мнѣнію, не имѣетъ права нра-
виться? И онъ ставитъ мнѣ упрекъ: не понимаешь
искусства, не умѣешь «при нордъ-вестѣ отличить
сокола отъ цапли!» Свою цѣнительскую программу
онъ высказываетъ ясно и опредѣленно: понимаю,
говорить, Рѣпина, Васнецова, Полѣнова, Сѣрова, а
Семирадскаго не понимаю. Вотъ тутъ-то и сказы-
вается первая выгода быть публикою, а не цѣни-
телемъ, ибо — въ качествѣ толпы — я, понимая
и любя все, что понимаетъ и любитъ г. Ресіиз,
352
Свѣтъ и сила.
т. е. Рѣпина, Васнецова, Полѣнова и Сѣрова, имѣю
еще удовольствіе понимать Семирадскаго, коего
г. Кесіиз не понимаетъ. Плюсъ художественнаго
наслажденія, такимъ образомъ, на моей сторонѣ.
И — «пускай слыву я старовѣромъ!»
Соколъ и цапля влетѣли мнѣ при нордъ-вестѣ
за то, что я осмѣлился удивиться: что дурного, если
г. Семирадскій пишетъ картины свои, какъ писали
ихъ пятнадцать-двадцать лѣтъ тому назадъ, •—
укоръ, поставленный ему ранѣе г. Кесіиз’омъ. По-
слѣдній отвѣчаетъ на мое удивленіе кратко, но
нельзя сказать, чтобы уяснительно:
— Какъ, что дурного? — восклицаетъ онъ, —
это очень дурно!
Я хотѣлъ было предложить г. Ресіиз'у вопросъ:
ну, а что хорошаго, если — возьму для примѣра
художника, одинаково почитаемаго обоими нами, —
В. Е. Маковскій сталъ теперь писать свои жанры
въ небрежно-фотографической манерѣ, какой не
зналъ онъ пятнадцать-двадцать лѣтъ назадъ? Но
отлагаю попеченіе, ибо опасаюсь получить возра-
женіе той же убѣдительности, что и ранѣе:
— Какъ, что хорошаго? -Это очень хорошо!
Ірзе біхіі... аибііе ѵегЬа тавівігі!..
Подобные инстинктивно-вдохновенные отвѣты
иногда эффектны. Сентъ-Илеръ спорилъ съ Кювье
и, что называется, притиснулъ его къ стѣнѣ/ Кювье,
истративъ всѣ свои аргументы, продолжалъ,, однако,
упорно твердить:
— Нѣть!.. нѣтъ! .. нѣтъ! .. Ложь!.. ложь! ..
ложь!..
Сентъ-Илеръ потерялъ терпѣніе.
— Да скажите же, наконецъ, почему ложь?
-— Потому, что* — неправда!
Генрихъ Семирадскій и .Дищея".
353
Этотъ эпизодъ считается величественнымъ, по-
тому что на сценѣ Сентъ-Илеръ и Кювье — люди
большой величины. Но, за сто двадцать пять лѣтъ
до ихъ спора, Мольеръ записалъ другой ученый
диспутъ, гдѣ отвѣтъ былъ поставленъ, хотя а Іа
Кювье, однако впечатлѣніе отъ него получилось со-
всѣмъ не величественное. Это знаменитый отвѣтъ
незабвеннаго Ѳомы Діафоріуса:
Мйіі сіеіпагкіаНз, диаге
Оріиш Гасіі гіоппіге,
А сеіа гезропсіео
(Зиіа е$і іп ео
Ѵігіиз (іогтіііѵа!
’ (Вы .спрашиваете меня: почему опіумъ усы-
пляетъ? отвѣчаю: потому что въ немъ есть сно-
творная сила!)
Г. Кесіиз хочетъ увѣрить насъ, что писать, какъ
пишетъ Семирадскій, все равно, что сочинять въ
концѣ XIX вѣка трагедіи во вкусѣ Сумарокова.
Сказано строго,- но несправедливо! Писать сума-
роковщину, конечно, безсмыслица, но отъ сумаро-
ковщины отдѣляетъ насъ не двадцать лѣтъ, какъ
отъ манеры Семирадскаго (по увѣренію г. Кесінв’а),
но сто тридцать, а это — «двѣ большія разницы».
Да и эволюція литературная свершила на Руси пулъ
гораздо болѣе дальній, сложный, съ гораздо боль-
шею стремительностью и скоростью, чѣмъ эволю-
ція живописи. Такъ что относительно параллели
между Сумароковымъ и Семирадскимъ — это, какъ
говорится, черезъ бортъ хваче'но. Періодъ сума-
роковщины русская живопись пережила много
раньше не только Семирадскаго, но и Брюллова, къ
кому г. Ресіиз тоже приравниваетъ г. Семирад-
А. В. Амфитеатровъ. XXXV. 23
354
Свѣтъ и снл\.
скаго, чего, на мѣстѣ критика, я, при всей своей
симпатіи къ автору «Дирцеи», не сдѣлалъ бы.
И вотъ почему. Г. Песіиз относится къ Брюл-
лову довольно небрежно, на потугинскій манеръ,
хотя и признаетъ въ немъ долю таланта, какъ,
впрочемъ, признаетъ онъ ее и въ г. Семирадскомъ.
Но, вѣдь, при всей небрежности отношенія, г. Ресіиз
не можетъ не знать, что роль презираемаго имъ
Брюллова въ русскомъ искусствѣ была совершенно
исключительная, какой, по смерти этого худож-
ника, уже не пришлось сыграть ни одному изъ его
преемниковъ по кисти. Не можетъ не знать, что,
положившая начало этой роли, картина «Послѣд-
ній день Помпеи» — хороша ли она, дурна ли —
во всякомъ случаѣ, была откровеніемъ въ русскомъ
художествѣ; это была первая наша европейская
картина; до Брюллова въ Россіи такъ не пи-
сали, до Брюллова въ Россіи живопись такъ не
интересовала публику, не подвергалась такой жар-
кой критикѣ, не имѣла значенія вопроса обществен-
наго. Брюлловъ далъ живописи права гражданства
въ русскомъ обществѣ, какъ Глинка — музыкѣ.
Брюлловъ создалъ эпоху, чего послѣ него достигли
въ русской живописи врядъ ли не одни лишь «Бур-
лаки» г. Рѣпина, ибо «Явленіе Христа народу», ве-
ликое произведеніе, долго неоцѣненное въ своемъ
отечествѣ, осталось навсегда стоять въ москов-
скомъ Румянцевскомъ музеѣ какъ-то одиночкою,
не создавъ собою школы. Создастъ ли школу и
направленіе другое великое дѣло русской живописи,
Владимірскій соборъ, съ Васнецовымъ и Нестеро-
вымъ, мы тому еще не судьи: объ этомъ заговорятъ
дѣти наши, какъ мы уже получили право говорить-
объ Ивановѣ. Безъ Иванова русская живопись имѣ-
Генрихъ Семирадскій и .Діірцеяж.
355
да бы огромный пробѣлъ въ спискѣ своихъ сокро-
вищъ, но она мыслима; безъ Брюллова — не мыс-
лима, ибо Ивановъ есть счастливый случай, лоте-
рейный билетъ, на который наше отечество вы-
играло двѣсти тысячъ, а Брюлловъ есть эпоха. Это-
го значенія г. Семирадскому, конечно, не имѣть:
онъ блестящее украшеніе нашего времени, но не
художественный символъ его, какимъ былъ Брюл-
ловъ для искусства романтической Россіи. Прирав-
нивать Брюллова къ Кукольнику и Марлинскому, по-
этому, ошибочно, хотя это уже не новое сравненіе.
То были приросты къ русскому искусству; Брюл-
ловъ — одинъ изъ корней его.
Надъ знаменитыми въ исторіи картинами судъ
потомства — занятіе весьма трудное и двусмыс-
ленное.
Дѣло въ томъ, что тутъ толпа страшно рѣзко
расходится съ цѣнителями. Былъ я въ Венеціи и
встрѣтилъ тамѣ поэта Минскаго и одну русскую
писательницу по эстетическимъ вопросамъ. Раз-
говорились объ искусствѣ, при чемъ я откровенно
высказалъ, что никакой прелести въ прерафаэли-
тахъ не вижу, — все какіе-то кривоногіе юноши,
селедкообразныя дѣвы и лупоглазые херувимы въ
завитыхъ парикахъ. Застыдили меня безвкусіемъ
страшно, — настолько, что я нарочно поѣхалъ во
Флоренцію осмотрѣть шедевры Сандро Ботичелли
въ музеѣ на Ѵіа Рісазоіі. При этомъ М. и русская
эстетка дали мнѣ въ напутствіе такой рецептъ:
— Главное, не поддавайтесь первому впечатлѣ-
нію. Не нравится вамъ, — все равно, сидите передъ
картиною часъ, два, — вглядывайтесь. Сегодня не
понравится, — завтра опять придите, опять си-
дите. И, въ концѣ концовъ, достоинства кар-
23*
356
Свѣтъ И СИЛА.
тины выступятъ предъ вами изъ полотна, и вы
поймете, что нѣтъ художника, равнаго Боти-
челли.
— И этакъ предъ каждою картиною?
— Предъ каждою!
— Да, вѣдь, это надо полжизни убить, чтобы по-
нять вашего Ботичелли?
— Что жъ такое? Иные и цѣлую жизнь пола-
гали!
Являюсь въ музей, брожу. Богъ послалъ въ то-
варищи соотечественника — сосредоточенный та-
кой, добросовѣстный туристъ; видимо, далъ себЬ
слово осмотрѣть въ путешествіи всѣ подноготныя,
предписанныя Бедекеромъ. Смотримъ Ботичелли и
молчимъ. Чувствую: ему не нравится. Онъ. чув-
ствуетъ: и мнѣ не нравится. Но авторитетъ давитъ,
прослыть безвкусными стыдно, — молчимъ. Вгля-
дываюсь: нѣтъ ея, этой поэзіи, обѣщанной Мин-
скимъ, — все селедки, все парики, все кривыя ноги.
Осмотрѣли тринадцать картинъ — переходимъ, со
вздохомъ облегченія, — зиЫіте! — въ другой залъ.
Вижу какое-то старье на стѣнѣ, справляюсь я въ
каталогѣ... четырнадцатая картина Ботичелли!
Всякому лицемѣрію бываетъ предѣлъ. Я не успѣлъ
удержаться отъ жалостнаго восклицанія-.
— Господи! что же это? Опять Ботичелли!
А соотечественникъ, обрадованный этимъ во-
племъ природы, вдругъ протянулъ мнѣ руку, за-
сверкалъ глазами и — голосомъ человѣка, изстра-
давшагося, озлобленнаго, — прошипѣлъ:
— Нѣтъ-съ, я вамъ доложу, есть у нихъ тутъ
еще какой-то Фра Беато Анджелико... вотъ тоже
подлецъ-то!
Я чуть не умеръ отъ смѣха: сколько лицемѣрія
Генрихъ Семирадскій и „Дирцея".
357
нагоняютъ на нашего брата Бедекеры и ихъ цѣни-
тельскій гипнозъ! Замѣчательно, что всѣ эти зна-
менитыя картины никогда не смотритъ итальянская
толпа, вообще, очень охочая блуждать по даро-
вымъ музеямъ; никогда никого въ старинныхъ гал-
лереяхъ — кромѣ иностранцевъ, т. е. людей, обре-
ченныхъ кодексомъ путешествія на казнь посред-
ствомъ «цѣнительской живописи».
Я разсказалъ этотъ маленькій эпизодикъ, разу-
мѣется, не къ умаленію достоинствъ Ботичелли, до
пониманія которыхъ, правъ былъ М., я дѣйстви-
тельно, досидѣлся-таки впослѣдствіи, — но въ при-
мѣръ того, какъ цѣнительскіе вкусы обособились
отъ вкусовъ толпы, и — либо они, либо симпатіи
публики, что-нибудь изъ двухъ всегда въ извраще-
ніи. Цѣнители думаютъ, что толпа мыслитъ чув-
ственно и грубо, что ея духовная часть извращена
и подсказываетъ ей симпатіи ложныя, подлежащія
искорененію. Тотъ же самый М. съ своею спутни-
цею прямо съ сожалѣніемъ смотрѣли на меня, ко-
гда я хвалилъ красоты Веронеза, Тиціана, Джуліо
Романо. Толпа думаетъ, что у цѣнителей умъ за-
шелъ за разумъ и, хотя, по модѣ, иной разъ под-
чиняется ихъ гипнозу, но втайнѣ — никогда не съ
ними.
Мнѣ думается, что отрицать вкусъ, который
толпа обнаруживаетъ сама по себѣ, по собствен-
ному инстинкту, и навязывать ей вкусы, диктуемые
теоретическимъ цѣнительствомъ, — историческая
несправедливость. Если заглянуть вглубь исторіи
искусствъ, мы неизмѣнно видимъ: всѣ долговѣчные
ихъ шедевры были оцѣнены толпою по достоин-
ству — хоть не тонко, да зато прочно, хоть не по
критическому сознанію, зато по вѣчному инстинк-
358
Свътъ И СИЛА.
ту правды и красоты, смутно живущему въ массахъ.
Фидій, Пракситель, Лизиппъ, Леонардо да-Винчи,
Рафаэль, Микель Анджело, Делакруа, Брюлловъ,
Ивановъ были оцѣнены толпою такъ же, какъ и
цѣнителями, если не въ большей еще мѣрѣ. Напри-
мѣръ, художники Возрожденія были прямо какими-
то полубогами для своихъ согражданъ. Цѣнители-
меценаты и товарищи-критики довели Доменико
Зампіэри до голодной смерти, захуливъ его кар-
тины, противорѣчившія началамъ модной тогда не-
аполитанской школы, а толпа реабилитировала па-
мять художника, любя его живопись настолько го-
рячо и постоянно, что и цѣнители должны были
признать, наконецъ, въ Доменикино колоссальнаго
художника и ввести его въ пантеонъ славы, рядомъ
съ Рафаэлемъ и кровнымъ врагомъ покойнаго Зам-
піери — Рибейрою-Спаньолетто. Когда китайцу
предлагаютъ какое-нибудь новое лѣкарство, онъ,
говорятъ, задаетъ первый вопросъ: сколько тысячъ
лѣтъ имъ лѣчатся? И если менѣе одной тысячи,
отказывается принять снадобье, какъ не оправданное
давностью. Когда мнѣ говорятъ о знаменитомъ
произведеніи искусства, мнѣ всегда хочется й Іа
СІ1ІПОІ8 спросить: а сколько лѣтъ его извѣстности,
интересу къ нему публики? Знаменитая картина
Брюллова прогремѣла на всю Европу, толпа признала
ее полубожественною, критика забраковала — ип
оеиѵге шапциё. Но вотъ какая странность. Про-
шло 50 лѣтъ, за это время Русь видѣла тысячи кар-
тинъ, породила сотни художниковъ. И, несмотря
на то, нѣтъ имени въ искусствѣ, болѣе популяр-
наго на Руси, чѣмъ имя Брюллова, и именно въ связи
съ «Послѣднимъ днемъ Помпеи». Картина страшно
устарѣла для насъ, въ ней трудно найти что-либо
Генрихъ Семирлдскій и .Дирцеи*.
359
интересное зрителю, знакомому уже съ Ивановымъ,
Рѣпинымъ, Васнецовымъ, Маковскимъ, Семирад-
скимъ и такъ далѣе. Почему же ее такъ знаютъ,
такъ помнятъ?.. Значитъ, сказала она въ свое
время что-то массѣ и сказала такъ внушительно,
что надолго заставила слова свои запомнить. Если
г. Кесіиз, сравнивая Семирадскаго съ Брюлловымъ,
напророчитъ г. Семирадскому историческую судьбу
перваго, автору «Дирцеи» останется лишь благода-
рить боговъ за сходство со своимъ прототипомъ.
Пятьдесятъ лѣтъ извѣстности художника, полвѣка
значенія въ жизни искусства, — огромный срокъ
по современному быстрому ходу живописи. Я не
смѣю предположить, чтобы «Дирцея» — захаянная
цѣнителями, но возлюбленная толпою — обладала
жизнеспособностью брюлловскихъ полотенъ, подъ
уровень которыхъ подгоняетъ ее г. Ресіиз. А, мо-
жетъ быть, — вдругъ проживетъ? II вдругъ —
въ 1948 году какой-нибудь Кесіиз-потомокъ попра-
витъ судъ Кесіпз'а надъ «Дирцеею», какъ теперь
самъ Ресіиз поправляетъ судъ Кесіиз’овъ-пред-
ковъ надъ «Послѣднимъ днемъ Помпеи» и, хотя
свысока, но все же признаетъ достоинства въ Семи-
радскомъ, какъ тотъ признаетъ ихъ уже теперь въ
Брюлловѣ?
Итакъ — Брюлловъ и Макартъ: вотъ компанія,
въ которую г. Кесіиз рѣшается помѣстить г. Семи-
радскаго. Оба г. Кесіиз’у антипатичны, но ... ком-
панія, все-таки, болѣе, чѣмъ недурная. Особенно,
если помѣстить сюда же и Дорэ, который, по сло-
вамъ г. Кесіиз’а, обезобразилъ Евангеліе, что, какъ
извѣстно, не мѣшаетъ быть Библіи Дорэ наиболѣе
распространеннымъ иллюстрированнымъ изданіемъ
въ мірѣ. Г. Кесіиз обѣщаетъ — и очень смѣло —
360
Свьть И СИЛА.
съ самоувѣренной категоричностью, объяснить
намъ, почему онъ считаетъ Семирадскаго худож-
никомъ старомоднымъ, но, сказавъ два-три слова
въ этомъ направленіи, забываетъ обѣщаніе и самъ
проситъ какихъ-то объясненій. А сказанныхъ два-
три слова сводятся къ тому, что въ картинѣ есть
недостатки. Да кто же говоритъ, что ихъ нѣть?
Недостатки есть и въ новомодныхъ, и въ старо-
модныхъ картинахъ. И, въ концѣ концовъ, опять:
нехорошо, потому что нехорошо ... Орішп Гасіі
богтіге, диіа е$і іп ео ѵігіиз сіогтйіѵа!
Г. Кесіиз полагаетъ, будто разнообразіе тол-
ковъ объ экспрессіи дѣйствующихъ лицъ «Цир-
цеи» — прямое доказательство слабости картины.
«Экспрессія должна быть ясна, какъ день, не воз-
буждая никакихъ сомнѣній». Положимъ даже, что
должна. Но должна — вѣдь, это идеалъ, какъ все
должное. А быль ли гдѣ и когда-нибудь идеалъ
этотъ осуществленъ практически? Была ли кар-
тина, которую признавали всѣ, безъ исключенія,
совершенно точно изображающею свой сюжетъ?
Единство впечатлѣнія отъ художественнаго твор-
чества вешь недостижимая во всѣхъ отрасляхъ
искусства. Что было спора, рѣзкихъ столкновеній,
крупной полемики изъ-за рѣпинскихъ «Бурлаковъ»
и «Запорожцевъ», изъ-за васнецовскаго Владимір-
скаго собора въ Кіевѣ, изъ-за статуй Антокольскаго!
А Фигнеръ и Мазини? А «кучка» и Рубинштейнъ,
Чайковскій и іийі диапН? А Тина ди-Лоренцо? Да
что далеко ходить? испробуйте хоть сейчасъ, чи-
тая эти строки, вѣрнѣйшее средство вызвать бурю
истинно петроградскаго художественнаго разно-
гласія: похвалите или похулите — какъ вамъ боль-
ше нравится — среди своего семейства и друже-
Генрихъ Семирадскій и „Дирцеи1*. 361
скаго кружка игру какой-нибудь артистки. Не-
медленно восторженные поклонники и ожесточен-
ные противники поднимутъ такую полемику, такъ
«оживятъ вечеръ», что хоть зажимай уши и бѣги
вонъ. Нѣтъ, споры о художественномъ явленіи —
не свидѣтельство его непригодности, а, напротивъ,
доказательство, что оно «попало въ точку», что
оно по плечу эпохѣ и живо ее заинтересовало. И,
конечно, въ отношеніи картины Семирадскаго это,
въ особенности, справедливо: уже лѣтъ десять ни
одно новое созданіе искусства не возбуждало
столько интереса къ себѣ, не порождало такихъ
усердныхъ споровъ, противорѣчій. «Христіанская
Дирцея» оживила сезонъ. Это — Фигнеръ выста-
вокъ 1898 года.
Брюлловъ, Макартъ, Дорэ и Семирадскій — та-
ковы четыре угла, намѣченные г. Кесіиз’омъ. Я съ
его намѣткою вполнѣ согласенъ: большаго я для
г. Семирадскаго въ статьяхъ своихъ не искалъ. Му-
рильо же, Веласкезовъ и Рембрандтовъ оставимъ
спать въ ихъ гробахъ, не безпокоя втуне сихъ
славныхъ мертвецовъ: они тутъ ни къ чему. Вотъ
все, кажется, что хотѣлъ я сказать г. Весіиз’у, —
и думаю, что на этомъ мѣстѣ мы можемъ завер-
шить нашу семирадскую войну, затянувшуюся чуть
не въ цѣлую семилѣтнюю.
1898 г.
А. В Амфитеатровъ XXXV.
23а
ЦѢНА 1 Р. 50 К.
Обращаемъ внима-
ніе подписчиковъ на
изготовленные нами
изящные
переплеты
для нашего изда-
нія классиковъ.
По желанію, подпис-
чики могутъ полу-
чать дальнѣйшіетомы
уже переплетенными,
чѣмъ ими будутъ
сбережены издерж-
ки, которыя должны
бы впослѣдствіи по-
требоваться на вы-
писку и отдѣльную
пересылку крышекъ
и на вплетеніе въ
нихъ книгъ.
Цѣна переплетен-
наго тома на 50 коп.
дороже цѣны книги.
Цѣна крышки от-
дѣльно — 40 коп.
Товарищество
„Просвѣщеніе"
Типо-лит. Акц, О-ВА .Само-
образованіе". Петроградъ,
Забалканскій пр.( д. № 75.
Книгоиздательское Т-во „Просвѣщеніе".
Петроградъ, Забалканскій просп., собств. домъ № 75
.........' • ---- =*д
Всемірная Библіотека.
Собранія сочиненій извѣстныхъ русскихъ
и иностранныхъ писателей.
Собраніе сочиненій
ЭМИЛЯ ЗОЛА.
Съ портретомъ автора и вступительными статьями
проф. Е. В. Аничкова я 0. Д. Батюшкова.
30 томовъ. Цѣна каждаго тома 1 руб. 50 коп.,
въ изящномъ переплетѣ 2 руб.
Содержаніе.
т. I. Карьера Ругоновъ. Т. XIV. Творчество.
II. Добыча. „ XV. Земля.
III. Утроба Парижа. . XVI. Человѣкъ-звѣрь.
IV. Завоеваніе Плассана. „ XVII. Деньги.
V. Проступокъ аббата Мурэ. „ XVIII. Разгромъ. Ч.І—II.
VI. Его Превосходительство Эженъ Ругонъ. , XIX. Разгромъ. Ч. III. —Мечта. , XX. Докторъ Паскаль.
VII. Западня. , XXI. Лурдъ.
VIII. Страница любви. . ХХІІ-ХХ1ІІ. Римъ.
IX. Нана. , ХХІѴ-ХХѴ. Парижъ.
X. Кипящій горшокъ. „ XXVI-XXVII. Плодовитость.
XI. Счастье дамъ. . XXVIII. Трудъ.
ХП. Радость жизни. Хііі. Углекопы. , XXIX—XXX. Истина.
----=1=---
Каталоги высылаются по требованію безплатно.