/
Author: Пуришев Б.И.
Tags: история литературы зарубежная литература эпоха возрождения литературоведение
Year: 1962
Text
I
ХРЕСТОМАТИЯ
ПО
ЗАРУБЕЖНОЙ
ЛИТЕРАТУРЕ
ЭПОХА
ВОЗРОЖДЕНИЯ
том
У Ч ПЕДГИЗ * 19^2
) I.
ХРЕСТОМАТИЯ
по
ЗАРУБЕЖНОЙ
ЛИТЕРАТУРЕ
ЭПОХА
ВОЗРОЖДЕНИЯ
ТОМ
II
СОСТАВИЛ
Б.И.ПУРИШЕВ
ГОСУДАРСТВЕННОЕ
УЧЕБНО-ПЕДАГОГИЧЕСКОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
МИНИСТЕРСТВА ПРОСВЕЩЕНИЯ
РСФСР
МОСКВА • 19^2
О О О О О О О О О D О О О О D О
Допущено Министерством высшего и сред-
него специального образования РСФСР в ка-
честве учебного пособия для университетов и
педагогических институтов.
ОТ СОСТАВИТЕЛЯ
В этом томе читатели встретятся впервые с ли-
тературой далматинской, венгерско-хорватской, чеш-
ской и польской, ранее не включавшейся в хрестоматию.
Надеюсь, что приводимые тексты несколько расширят
представление наших студентов о литературе эпохи
Возрождения, хотя, конечно, далеко не все представля-
ющее интерес нашло себе место в этом томе.
Выражаю самую искреннюю благодарность И. Н. Го-
ленищеву-Кутузову за его ценные советы, а также
любезное разрешение обращаться к его докторской дис-
сертации «Итальянское Возрождение и славянские ли-
тературы» при написании заметок о различных славян-
ских авторах.
Б. Пуришев
:1ЙЫг1ют&^|^^
^^И
АНГЛИЙСКАЯ
ЛИТЕРАТУРА
MOP
Томас Mop (Thomas More, 1478—1535) — великий английский писа-
тель-гуманист и выдающийся политический деятель, первый социалист-утопист
в европейской литературе. Родился в Лондоне в семье юриста. Получил гума-
нистическое образование. Был активным членом парламента, в 1515 г. по по-
ручению Генриха VIII совершил дипломатическую поездку в Нидерланды
и Францию. В 1529 г. после падения кардинала Вольсея сделался лордом-
канцлером. Вскоре, однако, в вопросах политики наметилось глубокое рас-
хождение между ним и королем. Мор отрицательно относился к реформацион-
ным начинаниям Генриха VIII. Ввиду этого он в 1532 г. вышел в отставку,
а в 1534 г. был обвинен в государственной измене и казнен (в 1535 г.).
Мор написал ряд литературных, научных и политических произведений
(например, историческое исследование о царствовании Ричарда III), пред-
ставляющих в настоящее время в основном лишь исторический интерес. Его
мировая слава зиждется на социаль-
ном романе «Утопия» («De optimo
reipublicae statu de que nova insula
Utopia»), изданном в Лувене в 1516 г.
Роман написан на латинском^ языке.
В нёТЯ—критикуются существующие
в Англии собственнические порядки
(часть I) и описывается идеальный
социальный строй, который якобы
пришлось наблюдать герою произве-
дения — мореплавателю Гитлодею —
на острове Утопия, расположенном на
далеком Западе (часть II). На роман >*^иь
Мора оказали известное влияние латШк"''-- 'ГйИИУ^ ^Т
сочинения Платона (главным обра-
зом его «Республика»), а также
описание путешествий XVI в., под-
сказавших Мору ряд мотивов
(связь Гитлодея с экспедицией Аме-
риго Веспуччи, прибытие на остров
Утопия).
На русском языке «Утопия»
издавалась неоднократно (переводы
А. Генкеля, Е. Тарле, А. Малеина).
Последнее и лучшее издание: «Уто-
пия», перевод с латинского А. И. Ма-
леина и Ф. А. Петровского, изд. 2.
М., 1953, Гомас Мор (с портрета Г, Го^ъбейна).
5
ИЗ «УТОПИИ*
ПЕРВАЯ КНИГА БЕСЕДЫ,
которую вел выдающийся, муж. Рафаил Гитлодей, о наилучшем
состоянии государства, в передаче знаменитого мужа, Томаса
Мора, гражданина и виконта славного британского города
Лондона
Однажды я был на богослужении в храме девы Марии \ ко-
торый является и j<£acHBefimHM зданием и всегда переполнен на-
родом. По окончании обедни я собирался вернуться в гостиницу,
как вдруг случайно вижу Петра, говорящего с иностранцем, близ-
ким по летам к старости, с опаленным от зноя лицом, отпущенной
бородой, с плащом, небрежно свесившимся с плеча; по наружности
и одежде он показался мне моряком. Заметив меня, Петр тотчас
подходит и здоровается. Я хотел ответить ему, но он отводит меня
несколько в сторону и спрашивает: «Видишь ты этого человека?»
Одновременно он показывает на того, кого я видел говорившим
с ним. «Я собирался,— добавил он,— прямо отсюда вести его
к тебе».— «Его приход был бы мне очень приятен,— ответил я,—
ради тебя».— «Нет,— возразил Петр,— ради тебя, если бы ты
знал этого человека. Нет ведь теперь никого на свете, кто мог бы
• рассказать столько историй о неведомых людях и землях, а я знаю,
что ты большой охотник послушать это».— «Значит,— говорю,—
я сделал неплохую догадку. Именно, сразу, на первый взгляд, я за-
метил, что это моряк».— «И все-таки,— возразил Петр,— ты был
очень далек от истины. Правда, он плавал по морю, но не как Па-
линур, а как Улисс, вернее как Пладан2. Именно этот Рафаил —
таково его имя, а фамилия ГитлодейУ^~>- не лишен знания латыни,
а греческий он знает превосходно. Он потому усерднее занимался
этим языком, чем римским, что всецело посвятил себя философии,
а в области этой науки, как он узнал, по-латыни не существует ни-
чего сколько-нибудь важного, кроме некоторых сочинений Сенеки
и Цицерона. Оставив братьям имущество, которое было у него на
родине (он португалец), он из желания посмотреть на мир примк-
нул к Америго Веспуччи 4 и был постоянным его спутником в трех
последующих путешествиях из тех четырех, про которые читают
уже повсюду, но при последнем не вернулся с ним. Ибо Рафаил
приложил все старание и добился у Веспуччи быть в числе тех
двадцати четырех, кто был оставлен в крепости — у границ послед-
него плавания 5. Таким образом, он был оставлен в угоду своему
характеру, более склонному к странствиям по чужбине, чем к пыш-
ным мавзолеям на родине. Именно он постоянно повторяет следую-
щие изречения: «небеса неимеющих урны укроют» 6 и «дорога к все-
вышним отовсюду одинакова»7. Не будь божество благосклонно
к нему, такие мысли его обошлись бы ему очень дорого.
В дальнейшем после разлуки с Веспуччи он с пятью своими
товарищами по крепости объездил много стран, и напоследок уди-
6
вительная случайность занесла его на Тапробану; оттуда прибыл
он в Каликвита, где нашел, кстати, корабли португальцев и
в конце концов неожиданно вepнvлcя на родину».
После этого рассказа Петра ,. поблагодарил его за услужли-
вость, именно за усиленную заботу о том, чтобы мне насладиться
беседой с тем лицом, разговор с которым, как он надеялся, будет
мне приятен. Затем я поворачиваюсь к Рафаилу. Тут после вза-
имных приветствий и обмена теми общепринятыми фразами,
которые обычно говорятся при первой встрече лиц незнакомых,
мы идем ко мне домой и здесь, в саду, усевшись на скамейке, по-
крытой зеленым дерном, начинаем разговор.
... Впрочем, это не единственная причина для воровства. Есть
другая, насколько я полагаю, более присущая специально вам.
— Какая же это? — спросил кардинал б.
— Ваши овцы,— отвечаю я,— обычно такие кроткие, доволь-
ные очень немногим, теперь, говорят, стали такими прожорли-
выми и неукротимыми, что поедают даже людей, разоряют и опу-
стошают поля, дома и города. Именно, во всех тех частях коро-
левства, где добывается более тонкая и потому более драгоценная
шерсть, знатные аристократы и даже некоторые аббаты, люди
святые, не довольствуются теми ежегодными доходами и процен-
тами, которые обычно нарастали от имений у их предков; не
удовлетворяются тем, что их праздная и роскошная жизнь не при-
носит никакой пользы обществу, а, пожалуй, даже и вредит ему.
Так вот, в своих имениях они не оставляют ничего для пашни,
отводят все под пастбища, сносят дома, разрушают города, остав-
ляя храмы только для свиных стойл. Эти милые люди обращают
в пустыню все поселения и каждую пядь возделанной земли, как
будто и без того у вас мало ее теряется под загонами для дичи
и зверинцами.
Таким образом, с тех пор как всего один обжора, ненасытная
и жестокая язва отечества, уничтожает межи полей, окружает
единым забором несколько тысяч акров, он выбрасывает вон неко-
торых арендаторов, лишает их, или опутанных обманом, или по-
давленных насилием, даже их собственного достояния или, заму-
чив обидами, вынуждает к продаже его. Во всяком случае,
происходит переселение несчастных: мужчин, женщин, мужей, жен,
сирот, вдов, родителей с малыми детьми и более многочисленными,
чем богатыми, домочадцами, так как хлебопашество требует много
рук. Они переселяются, повторяю, с привычных и насижен-
ных мест и не знают, куда деться; всю утварь, стоящую недорого,
а Каликвит — город в Малабарской Индии.
G Гитлодей рассказывает Томасу Мору о беседе, в которой он однажды
принял участие за столом кардинала И. Мортона.
7
даже если бы она могла дожидаться покупателя, они продают за
бесценок при необходимости сбыть ее. А когда они в своих стран-
ствиях быстро потратят это, то что им остается другое, как не
воровать и попадать на виселицу по заслугам или скитаться и
нищенствовать? Впрочем, и тут, как бродяги, они попадают
в тюрьму за свое праздное хождение: никто ведь не нанимает
их труд, хотя они самым пламенным образом предлагают его.
А хлебопашеству, к которому они привыкли, нечего делать там,
где ничего не сеют. Ведь достаточно одного овчара или пастуха
вообще, чтобы пустить под пастбище ту землю, для надлежащей
обработки которой под посев требовалось много рук.
От этого также сильно поднялась во многих местах цена на
хлеб. Мало того, и сама шерсть возросла в цене настолько, что
покупать ее стало совершенно не под силу более бедным людям,
занимавшимся приготовлением из нее одежды, и потому боль-
шинство из них от дела должно переходить к праздности...
... Таким образом, ненасытная алчность немногих лиц обра-
тила в гибель вашему острову то самое, от чего он казался осо-
бенно счастливым. Эта дороговизна хлеба служит причиною того,
что каждый отпускает от себя возможно большее количество че-
лядинцев, но, спрашивается, на что, как не на нищету, или —
к чему можно легче склонить благородные натуры — на разбой? . .
. . .Впрочем, друг Мор, если сказать тебе по правде мое мнение,
так, по-моему, где только есть частная собственность, где все ме-
ряют на деньги, там вряд ли когда-либо возможно правильное и
успешное течение государственных дел; иначе придется считать
правильным то, что все лучшее достается самым дурным, или
удачным то, что все разделено очень немногим, да и те содер-
жатся отнюдь не достаточно, остальные же решительно бедствуют.
Поэтому я, с одной стороны, обсуждаю сам с собою мудрей-
шие и святейшие учреждения утопийцев, у которых государство
управляется при помощи столь немногих законов, но так успешно,
что и добродетель встречает надлежащую оценку и, несмотря на
равенство имущества, во всем замечается всеобщее благоденствие.
С другой стороны, .наоборот, я сравниваю с их нравами столько
других наций, которые постоянно создают у себя порядок, но ни-
когда ни одна из них не достигает его; всякий называет там своей
собственностью то, что ему попало; каждый день издаются там
многочисленные законы, но они бессильны обеспечить достиже-
ние или охрану или отграничение от других того, что каждый в
свою очередь именует своей собственностью, а это легко доказы-
вают бесконечные и постоянно возникающие, а с другой стороны,
никогда не оканчивающиеся процессы. Так вот, повторяю, когда
я сам с собою размышляю об этом, я делаюсь более справедли-
вым к Платону и менее удивляюсь его нежеланию давать какие-
либо законы тем народам, которые отвергали законы, распре-
деляющие все жизненные блага между всеми поровну. Этот мудрец
легко усмотрел, что один-единственный путь к благополучию об-
8
щества заключается в объявлении имущественного равенства, а
вряд ли это когда-либо можно выполнить там^хде. у каждого есть
стоя" сибса'вТшюсть"."" Иметогог'вс'ли" каждый на определенных закон-
ных основаинях-^СГарается присвоить себе, сколько может, то, ка-
ково бы ни было имущественное изобилие, все оно попадает не-
многим; а они, разделив его между собою, оставляют прочим одну
нужду, и обычно бывает так, что одни вполне заслуживают жре-
бия других: именно, первые хищны, бесчестны и никуда не год-
ны, а вторые, наоборот, люди скромные и простые и повседневным
трудом приносят больше пользы обществу, чем себе лично.
Поэтому я твердо убежден в том, что распределение средств
равномерным и справедливым способом и благополучие в ходе
людских дел возможны только с совершенным уничтожением част-
ной собственности; но если она остается, то и у наибольшей и наи-
лучшей части человечества навсегда останется горькое и неизбеж-
ное бремя скорбей...
ВТОРАЯ КНИГА БЕСЕДЫ
которую вел Рафаил Гитлодей о наилучшем состоянии
государства в передаче лондонского гражданина и виконта
Томаса Мора
... На острове Утопия8 пятьдесят четыре города, все обширные
и великолепные; язык, нравы, учреждения и законы у них совер-
шенно одинаковые. Расположение их всех также одинаково; оди-
накова повсюду и внешность, насколько это допускает местность.
Томас Мор (в центре) беседует с Гитлодеем (слева) (с гравюры XVI в.).
9
Самые близкие из них отстоят друг от друга на двадцать четыре
мили. С другой стороны, ни один город не является настолько
уединенным, чтобы из него нельзя было добраться до другого
пешком за один день.
Из каждого города три старых и опытных гражданина еже-
годно собираются в Амауроте для обсуждения общих дел острова.
Город Амаурот считается первым и главенствующим, так как, на-
ходясь в центре страны, он по своему расположению удобен для
представителей всех областей. Поля распределены между городами
так удачно, что каждый в отдельности не имеет ни с какой сто-
роны менее двадцати миль земли, а с одной стороны даже и зна-
чительно больше, именно с той, где города дальше всего разъеди-
нены друг с другом. Ни у одного города нет желания раздвинуть
свои пределы, так как жители его считают себя скорее земледель-
цами, чем господами этих владений.
В деревне на всех полях имеются удобно расположенные дома,
снабженные земледельческими орудиями.
В домах этих живут граждане, переселяющиеся туда по оче-
реди. Ни одна деревенская семья не имеет в своем составе менее
сорока человек — мужчин и женщин, кроме двух приписных рабов.
Во главе всех стоят отец и мать семейства, люди уважаемые и
пожилые, а во главе каждых тридцати семейств—один филарх.
Из каждого семейства двадцать человек ежегодно переселяются
обратно в город; это те, кто пробыли в деревне два года. Их место
занимают столько же новых из города, чтобы их обучали пробыв-
шие в деревне год и потому более опытные в сельском хозяйстве;
эти приезжие на следующий год должны учить других, чтобы в
снабжении хлебом не произошло какой-либо заминки, если все
одинаково будут новичками и несведущими в земледелии. Хотя
этот способ обновления земледельцев является общепринятым,
чтобы никому не приходилось против воли слишком долго подряд
вести суровую жизнь, однако многие, имеющие природную склон-
ность к деревенской жизни, выпрашивают себе большее число
лет...
О занятии ремеслами
У всех мужчин и женщин есть одно общее занятие — земле-
делие, от которого никто не избавлен. Ему учатся все с детства,
отчасти в школе путем усвоения теории, отчасти же на ближайших
к городу полях, куда детей выводят как бы для игры, между тем
как там они не только смотрят, но под предлогом физического
упражнения также и работают.
Кроме земледелия (которым, как я сказал, занимаются все),
каждый изучает какое-либо одно ремесло как специальное. Это
обыкновенно или пряжа шерсти, или выделка льна, или ремесло
каменщиков или рабочих по металлу и по дереву. Можно сказать,
что, кроме перечисленных, нет никакого иного занятия, которое
10
имело бы у них значение, достойное упоминания. Что же ка-
сается одежды, то за исключением того, что внешность ее разли-
чается у лиц того или другого пола, равно как у одиноких и со-
стоящих в супружестве, покрой ее остается одинаковым, неизмен-
ным и постоянным на все время, будучи вполне пристойным для
взора, удобным для телодвижений и приспособленным к холоду и
жаре. И вот эту одежду каждая семья приготовляет себе сама.
Но из других ремесел всякий изучает какое-либо, и притом не
только мужчины, но также и женщины. Впрочем, эти последние,
как более слабые, имеют более легкие занятия: они обычно обра-
батывают шерсть и лен. Мужчинам поручаются остальные реме-
сла, более трудные. По большей части каждый вырастает, учась
отцовскому ремеслу; к нему большинство питает склонность от
природы. Но если кто имеет влечение к другому занятию, то та-
кого человека путем усыновления переводят в какое-либо семейство,
к ремеслу которого он питает любовь; при этом не только отец
этого лица, но и власти заботятся о том, чтобы передать его со-
лидному и благородному отцу семейства. Кроме того, если кто,
изучив одно ремесло, пожелает еще и другого, то получает на это
позволение тем же самым способом. Овладев обоими, он занимает-
ся, которым хочет, если государство не нуждается скорее в каком-
либо одном.
Главное и почти исключительное занятие сифогрантов9 состоит
в заботе и наблюдении, чтобы никто не сидел праздно, а чтобы
каждый усердно занимался своим ремеслом, но не с раннего утра
и до поздней ночи и не утомлялся, подобно скоту. Такой тяже-
лый труд превосходит даже долю рабов, но подобную жизнь и
ведут рабочие почти повсюду, кроме утопийцев. А они делят день
на двадцать четыре равных часа, причисляя сюда и ночь, и отво-
дят для работы только шесть: три до полудня, после чего идут обе-
дать; затем, отдохнув после обеда в течение двух послеполуденных
часов, они опять продолжают работу в течение трех часов и закан-
чивают ее ужином. Так как они считают первый час, начиная
с полудня, то около восьми идут спать; сон требует восемь ча-
сов. Все время, остающееся между часами работы, сна и приня-
тия пищи, предоставляется личному усмотрению каждого, но не
для того, чтобы злоупотреблять им в излишествах или лености,
а чтобы на свободе от своего ремесла, по лучшему уразумению,
удачно применить эти часы на какое-либо другое занятие. Эти
промежутки большинство уделяет наукам. Они имеют обыкновение
устраивать ежедневно, в предрассветные часы, публичные лекции;
участвовать в них обязаны только те, кто специально отобран для
занятия науками. Кроме них, как мужчины, так и женщины вся-
кого звания огромной толпой стекаются для слушания подобных
лекций, одни — одних, другие — других, сообразно с естественным
влечением каждого. Впрочем, если кто предпочтет посвятить это
время своему ремеслу,— а это случается со многими, у кого нет
стремления к проникновению в какую-либо науку,— то в этом
11
никто ему не мешает: мало того, такое лицо даже получает по-
хвалу, как приносящее пользу государству.
После ужина они проводят один час в забавах: летом в садах,
а зимой в тех общих залах, где совместно кушают. Там они или
занимаются музыкой, или отдыхают за разговорами. Что касается
игры в кости и других нелепых и гибельных забав подобного рода,
то они даже неизвестны утсхпийцам. Впрочем, у них имеются
в ходу две игры, более или менее похожие на игру в шашки:
одна — это бой чисел, где одно число ловит другое; другая — в
которой пороки в боевом порядке борются с добродетелями. В этой
игре в высшей степени умело указуется и раздор пороков между
собою, и согласие их в борьбе с добродетелями, а также то, какие
пороки каким добродетелям противополагаются, с какими сила-
ми они оказывают открытое сопротивление, с какими ухищрени-
ями нападают искоса, с помощью чего добродетели ослабляют
силы пороков, какими искусствами уклоняются они от их нападе-
ний и, наконец, каким способом та или другая сторона одержи-
вает победу.
Но тут, во избежание дальнейших недоразумений, необходимо
более пристально рассмотреть один вопрос. Именно, если только
шесть часов уходят на работу, то отсюда можно, пожалуй, вывести
предположение, что следствием этого является известный недо-
статок в предметах первой необходимости. Но в действительности
этого отнюдь нет; мало того, такое количество времени не только
вполне достаточно для запаса всем необходимым для жизни и ее
удобств, но дает даже известный остаток. Это будет понятно и
вам, если вы только поглубже вдумаетесь, какая огромная часть
населения у других народов живет без дела: во-первых, почти все
жилщины—половина общей массы, а если где женщины за-
няты работой, то там обычно взамен их храпят мужчины. Вдоба-
вок к этому, какую огромную и какую праздную толпу представ-
ляют священники и так называемые чернецы. Прикинь сюда всех
богачей, особенно владельцев поместий, которых обычно именуют
благородными и знатью; причисли к ним челядь, именно весь этот
сброд ливрейных бездельников; присоедини, наконец, крепких и
сильных нищих, предающихся праздности под предлогом какой-
либо болезни, и в результате тебе придется признать, что число
тех, чьим трудом создается все то, чем пользуются смертные, го-
раздо меньше, чем ты думал. Поразмысли теперь, сколь немногие
из этих лиц заняты необходимыми ремеслами; именно, раз мы все
мерим на деньги, то неизбежно должны находить себе применение
многие занятия, совершенно пустые и излишние, служащие только
роскоши и похоти. Действительно, если бы эту самую толпу, ко-
торая теперь занята работой, распределить по тем столь немногим
ремеслам, сколь немного требуется их для надлежащего удовлет-
ворения потребностей природы, то при таком обильном производ-
стве, которое неизбежно должно отсюда возникнуть, цены на
труд, понятно, стали бы гораздо ниже того, что нужно рабочим
12
для поддержки своего существования. Но возьмем всех тех лиц,
которые заняты теперь бесполезными ремеслами, и вдобавок всю
эту изнывающую от безделья и праздности массу людей, каждый
из которых потребляет столько продуктов, производимых трудами
других, сколько нужно их для двух изготовителей этих продуктов;
так вот, повторяю, если всю совокупность этих лиц поставить на
работу, и притом полезную, то можно легко заметить, как немного
времени нужно было бы для приготовления в достаточном коли-
честве и даже с избытком всего того, что требуют принципы поль-
зы или удобства (прибавь также — и удовольствия, но только
настоящего и естественного).
Очевидность этого подтверждается в Утопии самой действи-
тельностью. Именно там в целом городе с прилегающим к нему
округом из всех мужчин и женщин, годных для работы по своему
возрасту и силам, освобождение от нее дается едва пятистам ли-
цам. В числе их сифогранты, хотя и имеющие по закону право
не работать, тем не менее не избавляют себя от труда, желая своим
примером побудить остальных охотнее браться за труд. Той же
льготой наслаждаются те, кому народ под влиянием рекомендации
духовенства и по тайному голосованию сифогрантов дарует на-
всегда это освобождение для основательного прохождения наук.
Если кто из этих лиц обманет возложенную на него надежду, то
его удаляют обратно к ремесленникам. И, наоборот, нередко бы-
вает, что какой-нибудь рабочий так усердно занимается науками
в упомянутые выше свободные часы и отличается таким большим
прилежанием, что освобождается от своего ремесла и продвигается
в разряд ученых.
Из этого сословия ученых выбирают послов, духовенство, тра-
ниборов и, наконец, самого главу государства, которого на старин-
ном своем языке они именуют барзаном, а на новом — адемом. Так
как почти вся прочая масса не пребывает в праздности и занята
небесполезными ремеслами, то легко можно рассчитать, сколько
хороших предметов создают они и в какое небольшое количество
часов. ..
.. .Отсюда, так как все они заняты полезным делом и для вы-
полнения его им достаточно лишь небольшое количество труда, то
в итоге у них получается изобилие во всем. Вследствие этого
огромной массе населения приходится иногда отправляться за го-
род для починки дорог, если они избиты. Очень часто также, ко-
гда не встречается надобности ни в какой подобной работе, госу-
дарство объявляет меньшее количество рабочих часов. Власти от-
нюдь не хотят принуждать граждан к излишним трудам. Учре-
ждение этой повинности имеет прежде всего только ту цель,
чтобы обеспечить, насколько это возможно с точки зрения
общественных нужд, всем гражданам наибольшее количество
времени после телесного рабства для духовной свободы и об-
разования. В этом, по их мнению, заключается счастье
жизни.
13
О драгоценных металлах (из гл. «О путешествиях утопийцев»)
.. .Утопийцы сами не пользуются деньгами, а хранят их на
упомянутые нужды 10, которые могут случиться, а могут и никогда
не случиться.
Между тем с золотом и серебром, из которых делаются день-
ги, они обходятся так, что никто п< ценит их дороже, чем того за-
служивает природа этих металлов. Кто не видит, насколько они
ниже железа? Без него действительно люди не могут жить, так же
как без огня и воды; между тем золоту и серебру природа не
дала никакого применения, без которого нам трудно было бы
обойтись, но людская глупость наделила их ценностью из-за ред-
кости. Мало того, природа, как самая нежная мать, все наилучшее,
например воздух, воду и самую землю, поместила открыто, а сует-
ное и не приносящее никакой пользы убрала очень далеко. По-
этому допустим, что утопийцы запрячут эти металлы в какую-ни-
будь башню; тогда, вследствие глупой изобретательности толпы,
князь и сенат навлекут на себя подозрение, что хотят плутовски
обмануть народ и сами извлечь отсюда какую-нибудь выгоду.
Предположим далее, что они станут искусно чеканить из этих
металлов чаши и другие произведения в том же роде, а потом слу-
чайно понадобится опять расплавлять их и потратить на жало-
ванье солдатам; тогда, разумеется, можно предвидеть, с каким
трудом они позволили бы оторвать у себя то, что однажды начали
считать своей утехой.
Для противодействия этому они придумали некое средство, со-
ответствующее остальным их учреждениям, но весьма далекое от
нас, которые так высоко ценят золото и так тщательно хранят его.
Поэтому подобный образ действия может заслужить доверие
только у испытавших его на опыте. Именно, утопийцы едят и пьют
в скудельных сосудах из глины и стекла, правда, всегда изящных,
но все же дешевых, а из золота и серебра повсюду, не только в
общественных дворцах, но и в частных жилищах, они делают
ночные горшки и всю подобную посуду для самых грязных на-
добностей. Сверх того из тех же металлов они вырабатывают цепи
и массивные кандалы, которыми сковывают рабов. Наконец, у всех
опозоривших себя каким-либо преступлением в ушах висят золо-
тые кольца, золото обвивает пальцы, шею опоясывает золотая
цепь и, наконец, голова окружена золотым обручем. Таким обра
зом, утопийцы всячески стараются о том, чтобы золото и серебро
были у них в позоре. В итоге, другие народы дают на растерзание
эти металлы с неменьшей болью, чем свою утробу, а среди уто-
пийцев, если бы обстоятельства потребовали удаления их всех за-
раз, никто, по-видимому, не почувствовал бы от этого для себя ни
малейшего лишения.
Кроме того, они собирают на морских берегах жемчуг, а также
кое-где по скалам алмазы и карбункулы, но, впрочем, не ищут их,
а обделывают, когда те попадутся случайно. Такими камнями уто-
14
пийцы украшают малолеток; эти последние в первые годы детства
кичатся и гордятся подобными украшениями; но лишь только при-
дут в возраст и заметят, что этими безделушками пользуются
одни дети, так, без всякого внушения родителей, сами по чувству
стыда оставляют их совершенно так же, как наши дети, подра-
стая, бросают орехи, амулеты и куклы. Такое различие порядков
утопийцев по сравнению с другими народами создает и различное
мировоззрение. Это стало особенно ясно для меня из того, что про-
изошло с анемолийскими послами п.
Они приехали в Амаурот при мне, и так как целью их прибы-
тия были важные дела, то их приезду предшествовало собрание
трех граждан из каждого города. Но все послы соседних племен,
приезжавшие туда раньше, обычно являлись в самой скромной
одежде, так как им были известны обычаи утопийцев, у которых
не придавалось никакого почета пышному одеянию, шелк служил
предметом презрения, а золото было даже позорным. Анемолиицы
же жили особенно далеко и имели с утопийцами мало общения.
Поэтому послы, узнав, что все утопийцы ходят в одной и той же
одежде, и притом грубой, пришли к убеждению, что у них совсем
нет того, чем они не пользуются; поэтому анемолиицы, будучи
скорее гордыми, чем умными, решили предстать в возможно бле-
стящей обстановке, изображая из себя каких-то богов, и ослепить
глаза несчастных утопийцев пышностью своего наряда. Таким об-
разом, вступили три посла со ста спутниками, все в разноцветном
одеянии, большинство в шелковом. Сами послы, принадлежавшие
на родине к знати, имели златотканые плащи, большие цепи, зо-
лотые серьги, вдобавок золотые кольца на руках и, сверх того,
шляпы их были обвешаны золотыми ожерельями, блиставшими
жемчугом и дорогими камнями. Говоря короче, они были укра-
шены всем тем, что у утопийцев служило или наказанием для ра-
бов, или признаком бесчестья для опозоренных, или безделушками
для ребят. Поэтому стоило посмотреть, как анемолиицы петуши-
лись, когда сравнили свой наряд с одеянием утопийцев, которые
массой высыпали на улицы. С другой стороны, не меньшим удо-
вольствием было видеть, как сильно обманулись они в своих на-
деждах и ожиданиях и как далеки были они от того уважения, ко-
торого рассчитывали достигнуть. Именно, на взгляд всех утопий-
цев, за исключением весьма немногих, посещавших по какой-либо
подходящей причине другие народы, вся эта блестящая обстановка
представлялась позорной, и потому, почтительно приветствуя вме-
сто господ всех низкопоставленных, они сочли самих послов по
употреблению ими золотых цепей за рабов и пропустили их, не
оказав им никакого уважения. Мало того, можно было наблюдать,
как дети бросали жемчуг и дорогие камни, когда увидали их при-
крепленными на шапках послов, и, толкая мать в бок, обраща-
лись к ней с такими словами:
— Вот, мама, какой большой остолоп, он все еще возится с
жемчугом и блестящими камешками, как будто мальчишка.
15
А родительница отвечала также вполне серьезно:
— Молчи, сынок, это, думаю я, кто-нибудь из посольских
шутов.
Другие осуждали упомянутые золотые цепи, говоря, что они
ни на что не пригодны, так как настолько тонки, что раб может
их легко разбить, а с другой стороны, настолько просторны, что,
когда ему захочется, он может стряхнуть их и убежать куда
угодно, развязанный и свободный.
Но, пробыв день-другой, послы увидели там огромное количе-
ство золота и заметили, что оно ценится утопийцами весьма де-
шево и находится у них в таком же презрении, как у них самих
в почете, и что, сверх того, на цепи и оковы одного беглого раба
потрачено больше золота и серебра, чем сколько стоила вся пыш-
ность их троих. Поэтому у послов опустились крылья, и они со
стыдом убрали весь тот наряд, которым так надменно кичились,
особенно когда более дружески поговорили с утопийцами и узнали
их обычаи и мнения. Именно, у утопийцев вызывает удивление
следующее: как может кто-нибудь из смертных восхищаться сом-
нительным блеском небольшой жемчужинки или самоцветного ка-
мешка, раз такому человеку можно созерцать какую-нибудь звезду
или, наконец, само солнце; затем, может ли кто-нибудь быть на-
столько безумным, что вообразить себя более благородным из-за
нитей более тонкой шерсти, раз эту самую шерсть, из каких бы
тонких нитей она ни была, некогда носила овца и все же не была
не чем другим, как овцой. Удивительно для утопийцев также и то,
как золото, по своей природе столь беополезное, теперь повсюду
на земле ценится так, что сам человек, через которого и на пользу
которому оно получило такую стоимость, ценится гораздо де-
шевле, чем само золото; и дело доходит до того, что какой-нибудь
медный лоб, у которого ума не больше, чем у пня, и который
столько же бесстыден, как и глуп, имеет у себя в рабстве многих
умных и хороших людей исключительно по той причине, что ему
досталась большая куча золотых монет; ну, а если судьба или ка-
кой-нибудь подвох законов (который нисколько не меньше, чем
сама судьба, поставит все вверх дном) перенесет эту кучу от упо-
мянутого господина к самому презренному бездельнику из всей его
челяди, то в результате, несколько позже, господин переходит в
услужение к слуге как привесок и придаток к деньгам...
О науках и философии Утопии (из гл. «О путешествиях утопийцев»)
. . .До нашего прибытия утопийцы даже и не слыхали о всех
тех философах, имена которых знамениты в настоящем известном
нам мире. И все же в музыке, диалектике, науке счета и измере-
ния они дошли почти до того же самого, как и наши древние (фи-
лософы). Впрочем, если они во всем почти равняются с нашими
древними, то далеко уступают изобретениям новых диалектиков.
Именно, они не изобрели хотя бы одного правила из тех остроум-
16
ных выдумок, которые здесь повсюду изучают дети в так называе-
мой «Малой логике» 12 об ограничениях, расширениях и подста-
новлениях. Далее, так называемые «вторые интенции» не только
не подвергались у утопийцев достаточному обследованию, но ни-
кто из них не мог видеть так называемого «самого человека во-
обще», хотя, как вы знаете, это существо вполне колоссальное,
больше любого гиганта, и мы даже пальцем на него можем пока-
зать. Зато утопийцы очень сведущи в течении светил и движении
небесных тел. Мало того, они остроумно изобрели приборы раз-
личных форм, при помощи которых весьма точно уловляют дви-
жение и положение солнца, луны, а 'равно и прочих светил, види-
мых на их горизонте. Но они даже и во сне не грезят о содруже-
ствах и раздорах планет и о всем вздоре гадания по звездам. По
некоторым предметам, полученным путем продолжительного опы-
та, они предсказывают дожди, ветры и прочие изменения погоды.
Что же касается причин всего этого, приливов морей, солености
их воды и вообще (происхождения и природной сущности неба и
мира, то они рассуждают об этом точно так же, как наши старые
философы; отчасти же, как те расходятся друг с другом, так и уто-
пийцы, приводя новые причины объяснения явлений, спорят друг
с другом, не приходя, однако, во всем к согласию.
В том отделе философии, где речь идет о нравственности, их
мнения совпадают с нашими: они рассуждают о благах духов-
ных, телесных и внешних, затем о том, присуще ли название блага
всем им или только духовным качествам. Они разбирают вопрос
о добродетели и удовольствии. Но главным и первенствующим
является у них спор о том, в чем именно заключается человечес-
кое счастье, есть ли для него один источник или несколько. Од-
нако в этом вопросе с большей охотой, чем справедливостью, они,
по-видимому, склоняются к мнению, защищающему удовольст-
вие 13: в нем они полагают или исключительный, или преимущест-
венный элемент человеческого счастья. И, что более удивительно,
они ищут защиту такого щекотливого положения в религии, кото-
рая серьезна, сурова и обычно печальна и строга. Они никогда не
разбирают вопроса о счастье, не соединяя некоторых положений,
взятых из религии, с философией, прибегающей к доводам разума.
Без них исследование вопроса об истинном счастье признается ими
слабым и недостаточным. Эти положения следующие: душа бес-
смертна и по благости божией рождена для счастья; наши добро-
детели и благодеяния после этой жизни ожидает награда, а по-
зорные поступки — мучения.. .
О религиях утопийцев
Религии утопийцев отличаются своим разнообразием не только
на территории всего острова, но и в каждом городе. Одни почи-
тают как бога солнце, другие — луну, третьи — одну из планет.
Некоторые преклоняются""не только как перед богом, но и как
перед величайшим богом перед каким-либо человеком, который не-
когда отличился своею доблестью или славой. Но гораздо боль-
шая и притом наиболее благоразумная часть не признает ничего
подобного, а верит в некое единое божество, неведомое, вечное,
неизмеримое, необъяснимое, превышающее понимание человеческо-
го разума, распространенное во всем этом мире не своею грома-
дою, а силою: его называют они отцом. Ему одному они приписы-
вают начала, возрастания, продвижения, изменения и концы всех
вещей; ему же одному, а никому другому они воздают и боже-
ские почести.
Мало того, и все прочие, несмотря на различие верований, со-
гласны с только что упомянутыми согражданами в признании еди-
ного высшего существа, которому они обязаны и созданием все-
ленной, и провидением. Все вообще называют это существо на
родном языке Митрою, но расходятся в том, что этот одинаковый
бог у всех принимается по-разному. Но, по признанию всех, кем
бы ни было то, что они считают высшим существом, в итоге это
одна и та же природа, божественной силе и величию которой со-
глашение всех народов усвояет первенство над всем...
НАРОДНЫЕ БАЛЛАДЫ
Англо-шотландские народные баллады, получившие широкую известность
благодаря знаменитом собраниям Томаса Перси (1765—1794) и Вальтера
Скотта (1802—1803), бесспорно, принадлежат к ярчайшим явлениям европей-
ской поэзии. Лиро-эпические песни, нередко с хоровым припевом, с давних пор
бытовали среди английского народа. Древнейшие баллады, видимо, восходят
к периоду раннего средневековья, значительное распространение баллады по-
лучили также в XV—XVI вв. Поэт Ф. Сидней (1554—1586) в своей «За-
щите поэзии» с восторгом сообщает о старинных песнях, которые распевают
простолюдины; из сокровищницы английской народной поэзии охотно черпал
В. Шекспир. По своему тематическому составу народные баллады весьма
разнообразны. Они разрабатывают сюжеты исторические и легендарные, ро-
мантические, фантастические и бытовые. В них, однако, проступает явное при-
страстие к трагическим ситуациям, к изображению больших и глубоких стра-
стей. С большой художественной силой баллады повествуют о борьбе фео-
дальных родов, кровавых преступлениях, героизме отважных мореплавателей,
любви, горе, труде и т. п. Героями их нередко выступают люди простого
звания — горожане, ремесленники, крестьяне. К числу характерных стилевых
черт баллад относятся стремительность в развитии действия, преобладание
диалогов, придающих повествованию подчеркнуто драматический характер.
Приводимая ниже баллада «Сэр Патрик Спенс» («Sir Patrick Spens») —
одна из старейших шотландских народных баллад. События, изображаемые
в ней, являются поэтическим отголоском событий конца XIII в. Упоминаемый
в начале баллады король — Александр III, король Шотландии. Седьмая
строфа баллады «Старый плащ» в измененном виде включена Шекспиром
в «Огелло»: во втором акте трагедии ее поет Яго, когда спаивает Кассио.
Баллада «Два ворона» («The two Corbies») примечательна для русского
читателя, между прочим, тем, что ее обработал А. С. Пушкин в стихотворе-
нии «Ворон к ворону летит» (1829), использовав для этого французский пе-
ревод сборника народных песен В. Скотта.
На русском языке ряд англо-шотландских баллад можно найти в антоло-
гии Н. Гербеля «Английские поэты в биографиях и образцах» (Спб., 1875)
и в сборнике «Народные английские баллады», пер. С. Маршака (1942).
СЭР ПАТРИК СПЕНС
Король в Думфермлине-граде сидит,
Вино пурпурное пьет.
«Корабль мой готов, но где капитан,
Что в море его поведет?»
2* 19
Тут с места встал дворянин пожилой
И молвил с поклоном так:
«Сэр Патрик Спенс из всех моряков —
Самый отважный моряк».
Король наш письмо написал, к письму
Свою приложил печать
И сэру Патрику срочно его
На берег велел послать.
«К норвежской земле, к норвежской земле!
В путь по вспененным волнам!
Короля норвежского дочь привезти
Ты должен, сэр Патрик, нам».
Сэр Патрик, начальные строки прочтя,
При всех рассмеялся вслух,
Когда ж до конца дочитал, у него
Невольно смутился дух.
«Тому, кто сказал обо мне королю,
Меня, знать, было не жаль.
В такое время года дерзнуть
Пуститься в морскую даль!
Но бури, и ветры, и снег, и град
Не станут нам на пути;
Короля норвежского дочь сюда
Поручено нам привезти».
И вот в понедельник они паруса
Поставили на корабле,
А в среду сэр Патрик с командой своей
К норвежской причалил земле.
Неделя прошла, и другая прошла,
И вот норвежская знать
С досадой стала на них смотреть
И громогласно кричать:
«Шотландцы, довольно нас разорять!
Казна наша вам не сор!»
«Вы лжете, бесстыдно лжете вы
И мелете наглый вздор.
Мы денег довольно с собой привезли,
Чтоб жить на собственный счет.
Бочонок золота в трюме у нас
Морской совершил поход.
20
Готовьтесь к отъезду, мои молодцы,
Мы завтра с зарею в путь».
«Смотри, капитан! Предвещает пургу
Над морем висящая муть.
Вчера молодую я видел луну
Со старой луной на руках.
Мы на море можем попасть в беду,—
Мне душу тревожит страх».
Проплыли милю они и две,
Проплыли три мили сполна;
Вдруг ветер завыл, потемнел океан,
И бурно вскипела волна.
Сломался якорь, и мачты все
Треснули вмиг пополам,
И ветер мокрым бичом хлестал
Корабль по его бокам.
«О, кто из вас подержит мой шлем,
Хочу я с гротмачты взглянуть;
Быть может, берег найдет мой взор
Сквозь эту зловещую муть».
«Твой шлем, капитан, подержать я готов;
Ты можешь с гротмачты взглянуть,
Но берег вряд ли увидишь ты
Сквозь эту зловещую муть».
Сэр Патрик и шага ступить не успел,—
Корабль ударило в бок,
И вот в пробоину ринулся вдруг
Морской соленый поток.
«Сюда, живее, шелка отрез
Вместе с отрезом сукна!
Заткните дыру, чтоб больше в нее
Не врывалась морская волна».
Они притащили шелка отрез
Вместе с отрезом сукна,
Заткнули дыру,— и все же в нее
Врывалась морская волна.
Промокла не только пробка подошв
У наших шотландцев,— о нет1
На их головные уборы лег
Волны разъяренный след.
21
Носилось немало матросских перин
По белой пене морской,
Немало сынов шотландских дворян,
Увы, не вернулось домой.
Ломала белые руки свои
Не одна невеста и мать;
Своих женихов и своих сыновей
Им больше вовек не видать.
О лэди, долго придется вам
Сидеть с веерами в руках,
Пока подплывет к шотландской земле
Сэр Патрик на всех парусах.
И вы, о девушки, в чьих волосах
Гребешки на солнце горят,
Напрасно ждете вы милых своих,—
Они не вернутся назад.
От Эбердина в полсотне миль,
На дне, зарывшись в песок,
Отважный сэр Патрик Спенс лежит
Со своей командой у ног.
ДВА ВОРОНА
Намедни, по полю бродя, Жена же к ночи ждет дружка:
Двух воронов подслушал я: Нам будет трапеза сладка.
Прокаркал одному другой:
«Где отобедаем с тобой?» Ты на затылок белый сядь,
А я глаза примусь клевать;
«Вдали ты видишь ров? Лежит Насытясь, волосом златым
В нем рыцарь, только что убит. Свое гнездо мы устелим.
Известно это лишь жене,
Псу, соколу его и мне. И не узнают никогда,
Куда исчез он без следа,
За дичью пес пустился в лес, Шуметь лишь будет суховей
А сокол в облаках исчез, Над грудой тлеющих костей».
ДОЧЬ ИСЛИНГТОНСКОГО БЭЙЛИФАа
Отличный юноша, сквайра б сын.
Когда-то на свете жил,
Бэйлифа ислингтонского дочь
Без памяти он любил.
а Бэйлиф — помощник шерифа.
6 Сквайр — дворянин.
22
Не зная, что юноша любит ее,
Она с ним была горда,
Приветной улыбки в ее глазах
Не видел он никогда.
Когда убедились друзья, что над ним
Любовь подшутила зло,
Его отправили в Лондон они,
Чтоб там изучил ремесло.
Он прожил в столице семь долгих лет
В разлуке с милой своей:
«Ах, сколько пролито мною слез,
А я и не нужен ей!»
И вот ислингтонские девушки раз
Пошли погулять вечерком,
Лишь дочь бэйлифа отбилась от них
И вышла одна, тайком.
Она сняла свой зеленый наряд
И, облачившись в тряпье,
В град Лондон пошла искать следов
Того, кто любил ее.
Когда на большак она вышла, где зной
Поля иссушил кругом,
Она на зеленый присела бугор,
А милый подъехал верхом.
Она вскочила и, вся покраснев,
Под уздцы схватила коня:
«Мне милостыню подай, господин;
Она утешит меня».
«Ее ты получишь, но прежде скажи,
Где ты родилась, мой друг».
«Я в Ислингтоне увидела свет
И много познала мук».
«Тогда скажи мне, скажи скорей,
Моя дорогая, одно:
Тебе знакома бэйлифа дочь?»
«Она скончалась давно».
«Коль так, то конскую сбрую возьми,
Седло, самого коня,
А я уеду в далекий край,
Где никто не знает меня».
23
«О юноша мой дорогой, погоди!
Неправду сказала я:
Она с тобою рядом стоит,
Жива невеста твоя».
«Мои мученья, прощайте навек!
Тебе, о радость, привет!
Нашел я ту, что люблю, и найти.
Казалось, надежды нет».
СТАРЫЙ ПЛАЩ
1.
Приход зимы суровым был:
Покрыл всю землю снег и лед,
И сильно так Борей завыл,
Что мог замерзнуть весь наш скот.
Сказала Бэлл, моя жена:
«Коль ты пойдешь сейчас «а луг,
Корова будет спасена;
Надень же старый плащ, супруг!
2.
Он: Зачем, жена, ты так грозна?
Ты знаешь — плащ мой очень худ.
Он так поношен и дыряв,
Что и сверчки в нем не живут.
Нужды у нас, как будто, нет,
Зажиточна моя семья!
Купцам отщелкаю монет,
И новый плащ надену я.
3.
Она: Корова Крамбок нам верна:
Приносит ведра молока;
Нам масло, сыр дает она,
И с нею наша жизнь легка.
Не захворала бы теперь!
Не отвергай же просьбы вдруг.
Нам роскошь не к лицу, поверь...
Надень же старый плащ, супруг.
4.
Он: Мой плащ всегда был верен мне,
Но в нем живого места нет,
24
И нынче он упал в цене:
Его ношу я сорок лет.
Он был окрашен в алый цвет,
Теперь не лучше он тряпья;
В поблекшей тряпке прока нет,
Так новый плащ «адену я.
5.
Она: Уж сорок долгих, долгих лет
Мы вместе прожили с тобой;
За это время родился
У нас детей пяток-другой,
И взрослым стал из них любой,
Благочестивым стал, мой друг!
Зачем же спорить нам с тобой?
Надень свой старый плащ, супруг!
6.
Он: Зачем, жена, ты так грозна?
Нам прошлого не воротить.
Сейчас ты б не смогла шута
От джентльмена отличить —
Ведь все разряжены у «ас,
И воля такова моя:
Себе потрафлю я хоть раз,
И новый плащ надену я!
7.
Она: Король Стефан, достойный пэр,
Когда штаны за крону сшил,
Считая цену свыше мер,
Еще портного поносил.
Король — носил корону он!
Тебя ж крестьянский кормит плуг.
От гордости — стране урон,
Надень же старый плащ, супруг.
8.
Он: Но спорщица — моя жена,
И хочет мной руководить.
Чтоб жизнь моя была красна,
Придется, видно, уступить.
Кто спорит с женщиной — глупец,
Скажу вам, правду «е тая.
С началом очень схож конец,
И старый плащ надену я.
25
БАЛЛАДЫ О РОБИ:Н ГУДЕ
Робин Гуд — легендарный герой английских народных баллад эпохи
позднего средневековья. Он рисуется благородным атаманом разбойников,
смелым браконьером, бесстрашным защитником угнетенных и врагом притес-
нителей. В балладах отразился мятежный дух крестьянских движений
XIV—XVI вв. Сложный вопрос об историческом прототипе Робин Гуда до
настоящего времени не решен. Древнейшее упоминание о Робин Гуде мы
находим в «Видении о Петре пахаре» Ленгленда (1377). Согласно одному
историку XV в. (Бауер, «Дополнения к старинной хронике Фордона»), исто-
рический Робин Гуд жил в XIII в.: «Между людьми, лишенными собствен-
ности,— свидетельствует Бауер,— был тогда знаменит разбойник Робин Гуд,
история которого, воспеваемая странствующими певцами, занимает англичан
более других историй». Латинская «История Великобритании» Дж. Мэйра
(1521), относя жизнь Робин Гуда к XII в., говорит о Гуде как об атамане
сотни вольных стрелков, грабившем только богатых, зато всячески покрови-
тельствовавшем беднякам. Основная масса дошедших до нас баллад о Робин
Гуде относится к XV—XVI вв. На русском языке: «Баллады о Робин Гуде»
в переводах Н. Гумилева, Вс. Рождественского, Г. Иванова и др., предисловие
М. Горького, изд. «Всемирная литература», Пг., 1919; «Баллады о Робин
Гуде», пер. Игн. Ивановского, Л., 1959: С. Маршак, Избранные переводы,
М., 1959.
РОБИН ГУД И ГАЙ ГИСБОРН
Когда леса блестят в росе
И длинен каждый лист,
Так весело бродить в лесу
И слушать птичий свист!
Щебечет дрозд, найдя себе
Среди ветвей приют,
Так громко, что в своем лесу
Проснулся Робин Гуд.
«Клянусь, — он весело
сказал, —
Мне снился славный бой;
Мне снились сильных два
стрелка,
Дерущихся со мной.
Они осилили меня
И отняли мой лук.
Не будь я Робин здесь в лесу,
Коль пощажу их двух».
Джон Маленький а сказал на то:
«Как быстрый ветер — сон;
Как ветер, что сегодня дул,
А завтра где же он?»
а Джон Маленький — вольный стрелок, ближайший соратник Робин Гуда,
наряду с последним является наиболее популярной фигурой баллад.
26
«Скорей, веселые друзья,
Будь, Джон, и ты готов;
Иду в зеленые леса
Искать моих стрелков».
Оделись, не забыл никто
Колчан и стрелы взять,
И прочь в зеленые леса
Отправились стрелять.
Пришли они в зеленый лес,
На старый их лужок,
И увидали, что стоит
Под деревом стрелок.
Кинжал и меч он на боку
Потрогивал своем,
Был в шкуру конскую одет
И с гривой и с хвостом.
И Джон промолвил: «Господин,
Под деревом постой,
А я один пойду к стрелку
Узнать, кто он такой».
«Ты, Джон, совсем не кладом
стал,
И грусть меня берет,
Как часто, отставая сам,
Я шлю людей вперед.
Плута не хитрость узнавать,
Беседуя с плутом,
И если б мой не треснул лук,
Покаялся б ты в том».
Решили так, и разошлись
И Робин Гуд, и Джон.
Джон п Бернисдель пошел, куда
Все тропы знает он.
Когда ж пришел он в
Бернисдель,
Был вздох его тяжел,
Он двух товарищей своих
Убитыми нашел.
А Скарлет убегал пешком
Среди камней и пней,
Его преследовал шериф а
Со стражею своей.
«Пущу стрелу я, — молвил
Джон,—
Христос дает мне знак,
Шерифа я остановлю,
Чтоб не спешил он так».
И тотчас наложил стрелу
На лук свой длинный Джон,
Но был из тонкой ветки лук,
Переломился он.
«Зачем, зачем ты, злая ветвь,
На дереве росла?
Ты мне не помощь принесла,
А столько,столько зла!»
Но выстрел, хоть случайным
был,
Все ж даром не пропал:
Среди шерифовых людей
Вильям из Трента пал.
О, лучше б дома был Вильям,
Печалью удручен,
Чем в это утро повстречать
Стрелу, что бросил Джон.
Но уверяют, что в бою
Пять стоят больше трех.
Джон Маленький шерифом взят
И, связан, лег на мох.
Довольно занимал нас Джон.
Что ж делал Робин Гуд,
Когда к могучему стрелку
Стопы его ведут?
Шериф — высшее должностное лицо в графстве. В балладах ноттингем-
ский шериф рисуется самоуправцем и притеснителем населения. Робин Гуд
ведет с ним ожесточенную борьбу.
27
Промолвил Робин: «Добрый
день!»
«Привет! — сказал другой.»
«Судя по луку твоему,
Стрелок ты неплохой».
«Свободен я, — сказал
стрелок,—
Во времени моем!»
Ответил Робин: «Буду я
Твоим проводником».
«Я здесь изгнанника ищу,
Чье имя Робин Гуд.
Желанней встретить мне его,
Чем золотой сосуд».
«Ты встретишь Робина, стрелок,
Когда пойдешь со мной;
В зеленой роще мы сперва
Потешимся игрой.
Сперва покажем ловкость мы,
Избрав вот эту весь.
И встретится нам Робин Гуд,
Быть может, скоро здесь».
Они нарезали кустов
В лесу, где вился хмель,
И наплели из них крестов,
Стрелять желая в цель.
«Начни же, — молвил Робин
Гуд,—
Начни, товарищ мой!»
«О нет, клянусь,— ответил
тот,—
Я стану за тобой».
И первый выстрел Гуда в цель
Был мимо на вершок;
Хоть ловок незнакомец был,
Но так стрелять не мог.
Своей второй стрелой стрелок
Слегка царапнул хмель,
Но Робин выпустил стрелу
И расщепляет цель.
28
Сказал он: «Бог тебя хранит,
Стрелял ты славно тут,
И если сердце, как рука,
Тебя не лучше Гуд».
«Скажи ты имя мне свое»,—
Стрелок спросил его.
«Нет, — Робин отвечал, — пока
Не скажешь своего».
Тот молвил: «Я живу в горах,
Чтоб Робина поймать,
И кличут Гай Гисборн, когда
Хотят меня позвать».
«Живу в лесу я, — был ответ,—
Давно тебя дразня,
Я Бернисдельский Робин Гуд,
И ты искал меня».
Безродный каждый видеть мог
Усладу для очей:
Смотреть на бьющихся стрелков,
На темный блеск мечей.
На то, как бились те стрелки,
Мог два часа взирать;
Ни Робин Гуд, ни Гай Гисборн
Не думали бежать.
Но спотыкнулся Робин Гуд
О маленький пенек,
Со страшной силой Гай Гисборн
Его ударил в бок.
«Спаси меня, — воскликнул
Гуд,—
Спаси христова мать.
Не подобает никому
До срока умирать».
Воззвал к Марии Робин Гуд
И вновь исполнен сил,
И, сзади нанеся удар,
Он Гая уложил.
Схватил он голову врага,
Воткнул на длинный лук:
«Ты был изменником всю жизнь
И кончил быть им вдруг».
И Робин взял ирландский нож,
Лицо изрезал он;
Один узнал бы Гая, кто
Не женщиной рожден.
И молвил: «Ну, лежи, сэр Гай,
Своей судьбе будь рад;
За злой удар моей руки
Возьмешь ты мой наряд».
Он свой надел на Гая плащ,
Что зеленей листвы;
Сам конской шкурой облечен
От ног до головы.
«Твой лук, и стрелы, и трубу
Возьму с собой я вдаль,
Я навестить моих людей
Отправлюсь в Бернисдаль».
И в путь пустился Робин Гуд,
В рог Гая затрубив;
Над Джоном Маленьким
склонясь,
Услышал звук шериф.
«Послушайте, — сказал
шериф,—
Свершился правый суд.
Рог Гая трубит потому,
Что умер Робин Гуд.
Сегодня рано загремел
Сэр Гай Гисборна рог».
А вот и в шкуре конской сам
Подходит к ним стрелок.
«Проси, чего ты хочешь, Гай,
Я все тебе дать рад».
«Не нужно, — Робин отвечал,—
Мне никаких наград.
Повержен мною господин,
Позволь убить слугу;
И никаких других наград
Просить я не могу».
«Безумец, — отвечал шериф, —
Ты б мог богатым стать.
Но раз так мало просишь ты,
Могу ль я отказать?»
Услышал господина Джон
И понял — час настал.
«С христовой силой в небесах
Свободен я», — сказал.
Вот к Джону, развязать его,
Нагнулся Робин Гуд,
Но только стража и шериф
Опять его возьмут.
«Ступайте, — молвил Робин
Гуд,—
Подалее от глаз,
Ведь исповедь подслушивать
Не принято у нас».
Взял Робин свой ирландский
нож,
Разрезал путы рук
И ног, а после Джону дал,
Как дар, сэр Гая лук.
Джон поднял лук и наложил
Стрелу на рукоять,
И это увидал шериф
И бросился бежать.
Бежал обратно в Ноттингам,
Как только мог, шериф,
И стража бросилась за ним,
Его опередив.
Но как он быстро ни бежал
И как ни прыгал он,
Стрелою в спину угодил
Ему веселый Джон,
29
РОБИН ГУД ДЕЛИТ ЗОЛОТО
Однажды в гавань Скарборо
Явился Робин Гуд.
У корабельщицы-вдовы
Он отыскал приют.
Спросила Робина вдова:
— Откуда, кто таков?
— Я Симон,— Робин отвечал,—
Из бедных рыбаков.
— А я лихого рыбака
Давно найти хочу.
Красив и прочен мой корабль,
И щедро я плачу.—
В открытом море перемет
Спустили рыбаки.
Усердно Симон помогал,
Но не загнул крючки.
— Вот дурень! — злится
капитан,—
Чем может он помочь?
Когда начнем делить улов,
Прогоним дурня прочь!—
Но вот к концу второго дня
На мачту Симон влез
И видит — издали корабль
Идет наперерез.
— Проклятье! — крикнул
капитан.—
Погибнет наш улов,
Но нам теперь не уберечь
И собственных голов.
Я вижу, гонится пират
За нашим кораблем.
Не быть нам дома, рыбаки,
В неволе мы умрем!
— Не бойтесь, — Симон
отвечал,—
Не поднимайте шум,
Спустите парус, дайте лук,
А сами лезьте в трюм.
— На место! — крикнул
капитан,—
Ты, дурень, глуп и горд,
И, если ты не замолчишь,
Тебя швырнут за борт!—
Тут Симон гневом запылал
И к мачте прыгнул вдруг.
Он прислонился к ней спиной
И поднял верный лук.
— Волна мешает мне стрелять,
Суденышко креня.
Скорее к мачте, капитан,
Привязывай меня! —
Нацелил Симон верный лук,
Прищурил левый глаз.
И вот стрела пирату в грудь
Удариля как раз.
Свалился замертво пират,
К нему шагнул другой —
И тут же в воду полетел
С пробитой головой.
— Поставьте парус, рыбаки,
Преследуйте, гоня.
Скорей от мачты, капитан,
Отвязывай меня! —
Они пристали к кораблю,
Который опустел,
И груду золота нашли
И груду мертвых тел.
— Ну, что ж, голодным
беднякам
Раздам я часть мою,
А остальное — рыбакам
Охотно отдаю.—
— О нет! — воскликнул
капитан,—
Ты победил один,
И ты хозяин золотых,
Законный господин.—
Ему ответил Робин Гуд:
— Согласен! По рукамI
Пускай все золото идет
На пользу беднякам!
СКЕЛЬТОН
Джон Скельтон (John Skelton, 1460—1529) — английский поэт и
ученый. Окончил Кэмбридж, в 1490 г. был в Оксфорде признан поэтом-
лауреатом, в 1494 г. вступил в духовное звание, жил при дворе в качестве
наставника принца; остаток своей жизни провел в Вестминстерском аббатстве.
Наибольший интерес представляют его сатиры («Колин Клаут», «Colyn
Cloute», 1519; «Почему вы не явились ко двору?», 1523 и др.), в которых он
бичует католическое духовенство, самого всемогущего кардинала Вольсея, при-
дворную знать и пр. Творчество Скельтона сыграло заметную роль в идейной
подготовке английской реформации. Его стиль отличается меткостью и не-
сколько лубочной сочностью, он вводит в свою поэтическую речь народные
слова и обороты. Его излюбленная форма — так называемая doggerel — корот-
кие рифмованные строки. Перу Скельтона принадлежит также драматическое
«действо» о Робине Гуде, ряд латинских переводов и поэм. В приводимом
отрывке речь ведется от лица Колин Клаута — бродяги.
ИЗ «КОЛИН КЛАУТА»
Я Колин Клаут, весь год
Хожу, брожу и вот
Везде, во всех местах подряд,
Я слышу, люди говорят:
Чтоб митру приобресть, нужна
Битком набитая мошна.
Таких попов не видел свет,
Чтоб осудили митру, нет!
Но что касается мошны...
Прости, господь, мы все грешны,
Такие строгости смешны.
От симонии а прок
Ведь с птичий ноготок;
Кто б ею прокормиться мог?
И вот как раз
Готов для вас
О том рассказ,
Как может возвести тотчас
В епископский высокий сан
Пустынника простого Ватикан.
Для этого обязан он
Признать, что подчинен
^ ставу строгому о том,
Что должен выезжать верхом
С великолепным клобуком,
Сверкая златом, багрецом,
Быть должен весь его наряд
(Для вящей муки, говорят)
Роскошен и богат.
Прозрачна ткань воротника
Всегда должна быть и легка,
Белей парного молока,
А золото его стремян
Должно слепить глаза мирян.
Епископам и дела нет,
Что впроголодь живет сосед,
Что Джилль свой проливает пот,
Что Джек над пашней спину
гнет,
Не зная жалости, народ
Они то вызовами в суд,
То отлученьями гнетут,
А сами на коврах сидят
И блюда вкусные едят.
Послушать только, как народ
На жизнь их громко вопиет,
Как духовенство все бранит
И как епископов честит!
Симония — торговля церковными должностями.
31
поэзия
АНГЛИЙСКОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ
УАЙЕТ
Томас Уайет (Thomas Wyatt, 1503—1542) — английский поэт. Про-
исходил из старинной аристократической фамилии. Играл видную роль при
дворе Генриха VIII. Был замешан в процессе злополучной супруги Ген-
риха VIII Анны Болейн, некоторое время провел в заключении, но был
оправдан. Путешествовал по Италии, где ознакомился с культурой итальян-
ского Возрождения, произведшей на него глубокое впечатление. Вместе с поэ-
том Серреем Уайет явился проводником ренессансных веяний в английской
поэзии. Их образцами были Вергилий, Гораций, Марциал, а также Петрарка
и поэты его школы. Они ввели форму сонета в обиход английской поэзии.
Последняя обязана им реформой своей метрической и ритмической структуры.
Уайет писал лирические песни, эпиграммы в октавах, сатиры, осмеивавшие
придворную жизнь, парафразы покаянных псалмов и пр. В своих сонетах он
находился под прямым воздействием Петрарки, влияние которого на англий-
скую поэзию через Уайета становится весьма значительным. Лейтмотивом его
лирики является любовь, о которой он поет то в серьезном, то в шутливом
и веселом тоне.
ЛЮТНЯ ЛЮБОВНИЦЫ
Ты лютню не брани! Поет она «
Лишь то, что петь приказываю я;
Моим желаниям подчинена,
Она служанка верная моя.
Хоть, может быть, и странен мой напев,
Хоть в нем звучат смущение и гнев,
Ты лютню не брани!
Не виновата лютня в том, что ей
Приходится все то передавать,
Что, изливая из души своей,
Пою я тем, кто хочет мне внимать.
Хотя сурова песнь моя подчас
И говорит всю правду без прикрас,
Ты лютню не брани!
32
Равно послушно струны о любви
И огорчении моем звучат.
Невинных струн поэтому не рви,
Не устранишь ты этим наш разлад.
За то, что песнь, которую пою,
Мстит за обиду горькую мою,
Ты лютню не брани!
Неверность — горшая из всех обид,
И ей прощения у смертных нет.
Сказать об этом громко надлежит,
Чтоб осудил неверность божий свет.
Что гневно песнь звучит, вина твоя,
И потому, о госпожа моя,
Ты лютню не брани!
Себя брани за то, что принесла
Своей 'неверностью мне столько мук.
Когда решишь свернуть с дороги зла,—
Поверь мне, лютня свой изменит звук.
А если ныне под моей рукой
Она звенит все с прежнею тоской,
Ты лютню не брани!
Прощай! Хотя ты струны рвешь, кляня
Их за вполне заслуженный упрек,
Немало струн еще есть у меня,
Чтоб снова лютню я настроить мог,
А ежели ты вспыхнешь от стыда,
Прочтя мой бедный стих,— то и тогда
Ты лютню не брани!
ЖИЗНЬ ПРИ ДВОРЕ
Жить при дворе, нарядами блистая,
С изысканными яствами в обед,
Забавам и пирам не видя края
И только праздный созерцая свет,—
Такая жизнь горька, в ней счастья нет.
Кто так проводит дни, живет в темнице
И в позлащенных кандалах томится.
СЕРРЕ.Й
Граф Генри Говард Серрей (Henry Howard, earl of Surrey,
1517—1547) — английский поэт. Был приближенным Генриха VIII, участво-
вал в сражениях и походах, вел жизнь блестящего вельможи, путешествовал
по Италии; окончил жизнь на плахе, пав жертвой дворцовой интриги. Талант-
ливый лирик, Серрей явился одним из пионеров английской ренессансной
поэзии. Он глубоко чтит Петрарку, вводит (вместе с поэтом Томасом Уайе-
том) в английскую литературу форму сонета, которой владеет мастерски.
Вслед за Петраркой он воспевает «чистую» любовь к идеальной женщине
(сонеты, посвященные Джиральдине), культивирует мотивы грусти и мелан-
холии. Ему принадлежит перевод двух песен «Энеиды» Вергилия, сделанный
белым стихом. Произведения поэта были впервые напечатаны лишь в 1557 г.
Английский писатель XVI в. Путтенгам в своей книге «Искусство английской
поэзии» писал: «Во второй половине царствования Генриха VIII выступило
новое содружество придворных стихотворцев, вождями которых были сэр
Томас Уайет и граф Генри Серрей. Путешествуя по Италии, они познали там
высокую сладость метра и стиля итальянской поэзии... Они подвергли тща-
тельной отделке грубую и необработанную нашу поэзию и покончили с тем
состоянием, в каком она находилась раньше. Поэтому они с полным правом
могут называться первыми реформаторами нашей метрики и нашего стиля».
СОНЕТ
Из доблестной Флоренции ведет
Род госпожи моей свое начало:
Ее отчизна — остров, что из вод
Глядит на Камбрии крутые скалы.
Ирландская ее вскормила грудь,
Отец был граф, мать — королевской крови;
К двору привел ее судьбины путь,
Где все услады жизни наготове.
Гендстон меня представил первый ей,
Гелштон внушил поведать Джиральдине
Мою мечту назвать ее своей,
А Виндзор а злой нас разлучает ныне.
Она подобна амгелу в раю;
Блажен, кому отдаст любовь свою.
а Виндзор — виндзорский замок, резиденция английских королей.
34
ЗАТОЧЕНИЕ В ВИНДЗОРЕ
Жестокий рок в тюрьму мне лревратил
Роскошный Виндзор, где когда-то я
Дни отрочества с принцем проводил
Счастливей, чем Приама сыновья а.
На каждый уголок смотрю с тоской.
Вот сад, где часто с ним бродили мы,
В девичий терем взор вперивши свой,
А нашим вздохам вторили холмы;
Широкие скамьи, красавиц ряд,
За кругом танца долгий разговор,
Где со словами состязался взгляд,
Меж мной, и принцем не рождая ссор;
Площадка, где, бывало, мы вдвоем
Играли в мяч, и часто он до рук
Не долетал, когда мы за окном
Взор нашей дамы замечали вдруг;
Поляна, где с оружьем, на конях
Мы, привязавши к шлемам рукава,
Неслись навстречу, подымая прах,
И подсекалась конями трава;
Лужайка под серебряной росой,
Где упражняли в играх без числа,
Окружены товарищей толпой,
Мы наши юные еще тела;
Рощ тайники, в которых мы не раз
Превозносили громко наших дам,
Сердечными надеждами делясь
И радостями, выпавшими нам;
Богатый просеками хвойный бор,
Где мы под звук рогов и лай собак.
Поводья отпустив, во весь опор
Оленя гнали робкого в овраг.
Вот комната, что по ночам приют
Давала нам; увы, теперь она
Напоминает мне о том, что тут
Вкушали вместе мы усладу сна.
О счастья невозвратная пора!
Часы забав и дружеских бесед
Ночь напролет до самого утра,
Когда в окно уж пробивался свет!
Об этом вспомню лишь — и слез ручьи
Бегут на бледные ланиты вдруг;
Но быстро вздохи сушат их мои,
И вновь я плачу: «Благородный друг,
а Сыновья Приама Гектор, Парис и др.
Любимый всеми, мной же больше всех,
Где ты? Ах, тайну эту мне открой,
Обитель мук, а некогда утех,
Где еженощно он вкушал покой».
И, сжалившись над мукою моей,
На стон мой эхо стонет мне в ответ.
Тем заточение мое мне тяжелей,
Что здесь провел я столько чудных лет.
Лишь вспоминая худшую беду,
Забвенье меньшей муки я найду.
РАЗМЫШЛЕНИЯ О ТОМ, КАК ДОСТИГНУТЬ
СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНИ
(ИЗ МАРЦИАЛА)
Вот что, я думаю, ведет
К счастливой жизни под луной:
Отцом завещанный доход;
Кусок земли; в душе покой;
Не любящий раздоров друг,
Презренье к почестям, постам;
Поменьше от врачей услуг;
В хозяйстве все, что нужно нам;
Здоровый, скромный стол всегда;
Простой и мудрой жизни дар;
Ночей спокойных череда,
Которым чужд хмельной угар;
С душою преданной жена;
Довольство собственной судьбой.
А смерть? Что ж, пусть придет она
В свой час,— не добрый и не злой.
СПЕНСЕР
Эдмунд Спенсер (Edmund Spenser, 1552-1599)i — крупнейший поэт
дошекспировского периода английского Возрождения. Окончил^ Кембридж
в 1573 г. До 1580 г. жил в Лондоне, вращаясь в кругах высшей аристокра-
тии. В 1579 г. опубликовал «Пастушеский календарь» — поэму, состоящую из
двенадцати эклог по числу месяцев, принесшую ему широкую известность.
В этом произведении Спенсер примыкает к традиции европейской пастораль-
ной поэзии как древнего (Феокрит, Бион, Вергилий), так и нового (итальян-
ский неолатинский поэт Мантовано, Кл. Маро) времени. Эклоги говорят
о любви, морали и религии либо представляют собой панегирики. В IjoU г.
Спенсер в качестве секретаря лорда Артура Грея, вновь назначенного губер-
натором Ирландии, переезжает в Ирландию, где живет в поместье, дарован-
ном ему всемогущим фаворитом Елизаветы графом Лейстером. В 159о г. это
поместье было разрушено повстан-
цами, и Спенсер вместе с семьей
принужден был бежать в Лондон. ^
Здесь он умер и был похоронен " й-::ь
в Вестминстерском аббатстве. Его
крупнейшее произведение — поэма
«Королева фей» «(The Faerie
Queene»), создававшаяся на про-
тяжении многих лет. В 1592 г.
Спенсер написал поэму «Лифна-
нда», значительно уступающую
его вышеназванным произведе-
ниям. Помимо того, он писал эле-
гии, сонеты, гимны и сатиры. Со-
неты («Amoretti», 1595) посвя-
щены даме, которая в 1594 г. стала
женой поэта; они написаны в под-
ражание Петрарке, Тассо и дю Бел-
ле. Одновременно с сонетами была
опубликована идиллическая поэма
«Epithalamion», в которой Спенсер
с большой простотой и непосред-
ственностью описывает свое сва-
товство и женитьбу. В 1596 г.
увидели свет гимны Спенсера, про-
низанные идеями неоплатонизма,
в том числе возвышенные «гимны
в честь любви и красоты», в кото-
рых идеи платоновского «Пира» со-
четаются с воззрениями П. Бембо
Спенсер, с гравюра XVIII в.
37
Совсем иной характер носит поэма «Возвращение Колин Клаута» (1595). В ней
вновь оживает герой сатирической поэмы Скельтона (см. стр. 34). Однако
под пером Спенсера он превращается в изящного критика придворных литера-
турных вкусов. Подобно итальянским и французским поэтам высокого Возрож-
дения, Спенсер воплощал в своих произведениях культ совершенной красоты.
Слава его была огромна. Современники называли его «князем поэтов». В после-
дующие века в числе почитателей и последователей Спенсера мы находим Миль-
тона, Драйдена, Попа, Томсона, Бернса, Шелли, Китса и Байрона.
Н. Гербелем переведен отрывок из поэмы «Epithalamion (в сб.: Н. Гер-
бе л ь, Английские поэты в биографиях и образцах, Спб., 1875).
СОНЕТ
Как брошенный подругой голубок
На опустелой веточке сидит
И плачет, что от милой он далек
И скоро ль та обратно прилетит,
Так я, разлукой с милою убит,
Взад и вперед, один с моей тоской
Весь день брожу, храня унылый вид,
И горестные слезы лью рекой.
Ничто под солнцем взор влюбленный мой
Не веселит, когда любимой нет,
Когда не вижу пред собою той,
Чьей прелестью пленен весь божий свет.
Она сокрылась,— и во мраке я,
Подобьем смерти стала жизнь моя.
СОНЕТ
Лети, Весна, герольд царя страстей,
На чьем гербе нам пышно предстает
Любой цветок, дитя планеты сей,
Во всеоружии своих красот;
Направь к моей возлюбленной полет,
Что дремлет, в зимний сон погружена,
И ей поведай, что восторг не ждет
И что она поймать его должна;
Так пусть готовится служить она
В той нежной свите, где Любовь царит
И каждой, кто останется одна,
Глаза росой раскаянья кропит.
Лови же радости, моя любовь:
Никто былого не воротит вновь.
38
JAMBICUM TRIMETRUM*
Унылый стих, свидетель моих горестей,
Из мысли скорой крылья сотвори себе,
Лети к Любви моей, где б ни была она:
Простерлась ли, томясь, на ложе тягостном,
Сидит ли, невеселая, за брашнами,
Или игрой на виргинале тешится.
На ложе? Ей скажи, что нет мне отдыха;
За брашнами? Скажи: вкушать не в силах я;
Играет? Ей скажи: нет в звуках счастья мне.
А спросит — почему? Скажи: бессонна страсть,
Неистовая, яствами гнушается,
Печальная, не радуется музыке.
Скажи: ее лишь ласка усыпит меня,
Скажи: ее лишь очи взор насытят мой,
Скажи: ее лишь речь меня возрадует.
Ночь каждую все чахну я без отдыха;
День каждый сохну я без насыщения;
Всегда я умираю без веселия.
И коль зачахну, кто удел оплачет мой?
И коль иссохну, кто конец опишет мой?
И коль умру, кто скажет: жаль Immerito? б
ИЗ «ПАСТУШЕСКОГО КАЛЕНДАРЯ»
ВСТРЕЧА МАЯ
Палинодий.
Май на дворе,— смотри, как он пригож,
Как в честь него рядится молодежь.
Везде, везде,— куда ни кинешь взор,—
У всех украшен зеленью убор.
Нам тоже приодеться бы не грех:
Май месяц в радость облекает всех.
Земля травой покрылась, а леса
Одела листьев свежая краса.
По рощам бродит молодежь гурьбой,
Цвет на кустах сбирая молодой,
Чтоб разукрасить на заре потом
Господний храм и каждый сельский дом
Венками свежими из диких лоз
И смоченных вином душистых роз.
Забавы эти по сердцу святым,
А мы с тобой уныло тут сидим.
а Jambicum Trimetrum (лаг.) — ямбический триметр.
6 Immerito (лат.) — незаслуженно, невинно.
Пирс.
Лишь юным в радость эти пустяки,
А мы уж, Палинодий, старики.
Палинодий.
Сегодня рано утром у села,
Я видел, пастухов толпа прошла.
Их песни, возгласы пленяли слух,
Шел впереди с волынкою пастух,
И все плясали, подпевая ей,
В обнимку каждый с девушкой своей.
Так весело вперед толпа неслась,
Что у меня душа пустилась в пляс.
Спешили все к дубраве молодой,
Чтоб Май оттуда привести домой
На троне и с короной короля.
А с ними шла чрез рощи и поля,
Толпою фей и нимф окружена,
Красотка Флора, королю жена а.
Тебе признаюсь, был бы я не прочь
Куст майский девушкам нести помочь.
Ах, Пирс, бежать за молодежью вслед
Ужели у тебя охоты нет?
ИЗ «КОРОЛЕВЫ ФЕЙ»
Поэма Спенсера, во многом близкая Ариосто и Тассо (широкое исполь-
зование элементов куртуазного, рыцарского романа с его сказочной фанта-
стикой, культом авантюры, декоративной экзотикой и пр.), состоит из шести
книг по двенадцати песен в каждой. Традиционная для эпической поэзии
Ренессанса октава трансформируется здесь в своеобразную строфу (девять
строк по схеме: ababbcbcc), получившую наименование «спенсеровой
строфы». Поэма дает идеализированную картину великосветской жизни и по-
священа королеве Елизавете. Характерной чертой поэмы является ее аллего-
ризм. В центре произведения — король Артур (символ величия), который
влюбился во сне в «королеву фей» — Глориану (символ славы, современники
видели в ней Елизавету) и разыскивает ее в сказочной стране. Помимо на-
званных персонажей, Спенсер задумал олицетворить двенадцать добродетелей
в образе двенадцати рыцарей, но успел изобразить только шесть из них (по
числу книг). Эти рыцари совершают различные подвиги, преодолевая искуше-
ния, возникающие на их пути.
Для того чтобы дать известное представление о развитии сюжета в поэме,
мы излагаем содержание первой книги, из которой и взяты отрывки, печатае-
мые в хрестоматии.
В первой книге описываются приключения рыцаря красного креста (Бла-
гочестие), посланного королевой помочь прекрасной Уне (Истина) освободить
ее родителей, заключенных злым драконом (Заблуждение) в медный замок.
После жестокого сражения рыцарь побеждает чудовище. Вместе j:o своей
дамой он останавливается на ночлег в хижине отшельника. Последний, однако,
* Флора — древнеиталийская богиня цветов и юности.
40
оказывается коварным волшебником Архимаго, который насылает на рыцаря
лживое сновидение, убеждающее его в измене Уны. Утром рыцарь покидает
деву, которая немедля отправляется на поиски беглеца. В пути рыцарь крас-
ного креста вступает в поединок с Неверием (Sansfoy), убивает его и едет
дальше, сопровождаемый дамой сраженного по имени Фидесса. Последняя,
однако, лишь приняла образ и имя Верности (Fidessa), на самом деле она
зовется Неверностью (Duessa) и является колдуньей. Она увлекает рыцаря
в замок Гордости, где обитает царица Люцифера, окруженная Тщеславием,
Распутством, Ленью, Жадностью и другими аллегорическими существами.
Здесь рыцаря красного креста вызывает на бой сарацин Уныние (Sansjoy),
брата которого,— Неверие,— рыцарь недавно убил. Сарацин терпит пораже-
ние, однако колдунья Дуэсса посредством волшебного тумана спасает его от
смерти. Она спускается даже в глубину Тартара, чтобы раздобыть целебные
снадобья для уврачевания его ран.
В ряде великолепных картин поэт описывает все области античного под-
земного мира, обогащая свои описания элементами романтического вымысла.
Уна, между тем, отправилась в путь. Ее красота смиряет грозного льва, кото-
рый отныне не покидает прекрасной девы. И вот перед ней, наконец, рыцарь
красного креста, которого она столь самоотверженно отыскивает. Но радость
Уны преждевременна. На самом деле перед ней волшебник Архимаго, коварно
принявший дорогой ей образ рыцаря. Внезапно появляется сарацин Беззако-
ние (Sansloy), который также принимает Архимаго за рыцаря и нападает на
него, чтоб отомстить ему за смерть своего брата Неверие. Происходит бой.
Нанеся мнимому рыцарю тяжелую рану, сарацин узнает в нем волшебника
Архимаго, оставляет его и завладевает Уной, льва которой он убивает. Уна
взывает о помощи, на ее призыв являются сатиры, прогоняющие сарацина.
Освободители склоняются перед девой, как перед высшим существом. Когда
же Уна узнает, что рыцарь красного креста побежден и взят в плен неким
великаном с помощью колдуньи Дуэссы, она обращается за помощью к ко-
ролю Артуру, который как раз проезжает мимо нее в поисках королевы фей.
Король Артур в жестокой схватке умерщвляет великана, прогоняет колдунью
Дуэссу и соединяет влюбленных. Благополучно минуя пещеру Отчаяния, они
прибывают к храму Святости. Здесь рыцарь красного креста в течение трех
дней ведет бой с драконом, наконец, побеждает его, сочетается браком с Уной,
а затем, счастливый и радостный, отправляется ко двору королевы фей, чтобы
поведать ей о своих приключениях.
УНА И РЫЦАРЬ КРАСНОГО КРЕСТА
Раз ехал паладин неторопливо
С серебряным щитом и на коне,
Грызущем удила нетерпеливо,
В отмеченной ударами броне,
Хоть не бывал наш витязь на войне.
Он молод был, но был готов для боя
И силами владел уже вполне
И для ристалищ пышных, и для строя.
В нем всякий видеть мог грядущего героя.
Кровавый крест он на груди носил
И на щите такой же символ красный
Как знак того, кто всех нас искупил;
Ему молился горячо и страстно,
Проникнутый одной лишь мыслью властной.
41
Он слову верен был и прям в делах,
Готовый пасть за правду ежечасно.
Не знал он лжи, и чужд ему был страх.
Он ужас пробуждал во вражеских сердцах.
Царицей Глорианою державной,
Великою властительницей фей,
Наш витязь послан был на подвиг славный,
Чтоб, милость вызвав, быть приятным ей.
Он этого хотел всего страстней.
Враг был дракон, губящий всех безбожно.
Хоть знал герой, что тот его сильней,
Лишь о царице помышлял тревожно,
Но твердо верил он, что все свершить возможно.
На белоснежном небольшом осле
С ним Уна подвигалась по дороге,
Печально сидя на своем седле
В скрываемой томительной тревоге,
Как будто бы стояла на пороге
Скитаний долгих и тяжелых дней.
Фата и плащ по цвету были строги:
Фата лицо скрывала; плащ на ней
Окутал гибкий стан и ночи был черней.
Бежал за ней ягненок. Был он белым,
Как молоко, невинным, как она.
Весь род ее был царственным и смелым.
Склонились перед ним все племена,
Живущие кругом, но вот страна
Досталась в жертву адскому дракону,
И страшные настали времена:
Отец был изгнан, потерял корону,
Но храбрый паладин пришел на помощь трону.
А сзади плелся карлик; был он мал
И шел, не торопясь и отставая.
Он был ленив, а может быть, устал,
Неся мешок. Внезапно завывая,
Примчался ветер. Туча грозовая
Безоблачный затмила небосвод.
Могучий Зевс, ненастье навевая,
На землю ниспослал грозу, и вот
Открылись широко на небе хляби вод.
Пришлось искать приют им, и на счастье
Вблизи темнел густой, высокий лес.
Тогда не страшно стало им ненастье:
42
Раскинулась над ними, как навес,
Густая тень развесистых древес.
Не проникал ни солнца свет лучистый,
Ни звездное сияние небес
Под этот свод прохладный и душистый,
Вились тропинки вдаль в уют лесной, тенистый.
Приятны были им и леса сень,
И милых пташек радостное пенье,
Что, скрывшись там в ненастный этот день,
К дождю питали смелое презренье,
И темной ели низкое гуденье,
И кедра сила, и краса сосны,
И кипариса мрачное томленье,
Березы белоснежной дух весны,
И весь лесной тот шум, что навевает сны.
Им нравится цветущая калина,
И влажная прибрежная ветла,
И гордый дуб, и хрупкая крушина,
И плющ густой, что вьется вкруг ствола,
И лавр — венец за громкие дела,
И тополь стройный, плачущая ива,
И липы цвет, чем кормится пчела,
И крепкий бук, и темная олива,
Осина им мила за то, что так болтлива.
Там ждут они, чтоб тучи пронеслись,
Чтоб минула ненастная погода.
Прошла гроза; сияла солнцем высь.
Тут новая постигла их невзгода:
Утерян путь, ведущий из-под свода.
И вот они блуждают по тропам,
Проложенным сквозь чащу. Нет прохода
Им на равнину. Тут ища и там,
Скитаются они по чуждым им местам.
УНА И ЛЕВ
Нет ничего печальнее на свете
Невинной удрученной красоты,
Повергнутой в предательские сети
Вражды жестокой, злобной клеветы.
Под властью ль я чарующей мечты,
Иль женский рыцарь я надежней стали,
Но, видя горе женской чистоты,
Душа моя сжимается в печали.
Мучительней тоски я испытал едва ли.
43
Скиталась Уна. Было суждено,
Чтоб, брошенная им, она несчастно
Влачила дни свои. Уже давно
Она искала рыцаря напрасно,
Его надеясь встретить ежечасно.
Но злой кудесник на него дурман
Наслал, ее ж любовь и верность властно
За ним влекли в леса далеких стран,
Не ведала она про чары и обман.
и'«
Ел
iff
JrfXif PL/
Wm
^ЬЪ<Ж
Ш^Шт
Рыцарь красного креста. Из первого издания «Королевы
фей» в двух томах, Лондон, 1590 и 1596.
Уставшая однажды от дороги,
Она, сойдя с спокойного осла,
Чтоб позабыть печали и тревоги,
В тени дерев на мураве легла.
Она повязку с головы сняла
И плащ свой черный положила рядом,
И залучилась ярко полумгла,
Как небо, голубым и ясным взглядом.
Укрыл зеленый лес ее своим нарядом.
Вдруг злобный лев, открыв широко пасть,
Туда метнулся, где лежала дева.
На жертву он готовился напасть
И полон был свирепости и гнева.
Лев кинулся, и вот достиг он древа.
Где почивала Уна, боль забыв.
Казалось, не уйдет она от зева,
Но лев смирил безумный свой порыв
И тихо к ней подполз, пасть страшную закрыв.
Коснулся языком он ножки милой,
Как будто бы вину свою признав.
Господствует так красота над силой;
Так слаб неправый перед тем, кто прав.
Зверь лютый усмирил свирепый нрав.
Она ж к нему одно лишь сожаленье
Питала, страх забыв, а лев средь трав
Лежал пред нею. Только умиленье
Он чувствовал, глядя на дивное виденье.
Промолвила она: «Владыка-лев
Не трогает меня. Забыта сила,
И голод им забыт, и лютый гнев.
Беспомощность моя его смирила.
Ласкается покорно он и мило.
А ты, мой лев, владыка, мой король,
Кому я сердце, не таясь, открыла,
Ты мне даришь одну лишь скорбь и боль.
О, возвратись ко мне. Любить тебя позволь».
От слез обильных замолчали пени,
В них слышалось так много тяжких мук.
Родились отзвуки в дубровной сени,
Лев услыхал печальный этот звук.
Глядя на Уну не как враг, а друг,
Забыл он голод, помня только жалость.
Она же встала, спохватившись вдруг.
Уж дева позабыла про усталость.
С тоскою коль сравнить, все это малость.
При ней остался лев, как верный друг.
Он был ее товарищ и охрана.
Он чувствовал всю боль сердечных мук,
Ей причиненных гнусностью обмана.
Он охранял покой ночного стана
И сторожем он был девичьих снов
В глубокий час ночной и утром рано.
Ее желанья понимал без слов.
Всегда он был при ней, всегда служить готов.
ЧЕРТОГ СНА
Чрез редкий воздух и сквозь глубь морей,
Текущих вкруг вселенной без предела,
Стремился дух в тот край, где спит Морфей а.
В ту пропасть под землей проник он смело,
Где никогда заря не заалела.
Там Тефис тихо льет на ложе сна
Морфея воду. Цинтия одела
Ему венок росистый. Тишина
И мрак царят кругом, и вечно ночь черна.
Из серебра и из слоновой кости
Те двери были, что замкнули вход
В чертоги сна, и лаем лютой злости
Псы оглашали там подземный свод,
Морфея охраняя от забот,
Которые тревожат сновиденье,
Для горя пробуждая и невзгод.
Дух мимо псов прошел, как привиденье,
И в храмину проник, не вызвав пробужденья.
И мнится, что, струею со скалы
Ручей спадая, говором лелеет
Морфея сон. Там слышен гуд пчелы.
Там шепчет вечно дождь. Над ложем веет
Прохладный ветерок. Там все немеет.
Не слышен там людской немолчный шум.
Никто в том царстве горем не болеет.
Покой беспечный спит, не зная дум,
И мыслью о врагах не докучает ум.
а Морфей — у древних греков бог сна и сновидений, сын ночи.
СИДНЕЙ
Филипп Сидней (Philipp Sidney, 1554—1586) — английский писа-
тель, один из значительнейших представителей литературы английского Ренес-
санса. Родился в аристократической семье, получил блестящее образование,
путешествовал по Франции, Германии и Италии, живо интересовался класси-
ческой древностью, литературой европейского Возрождения, астрономией и
геометрией, вел переписку с рядом видных ученых, при дворе королевы Ели-
заветы играл роль законодателя изящного вкуса. Свою недолгую жизнь окон-
чил на поле битвы.
Современники высоко ценили его пасторальный роман «Аркадия». В «За-
щите поэзии» («An Apology for poetrie», напеч. в 1595 г.), отрывок из кото-
рой приводим ниже, он высказывает свои взгляды на поэзию и ее сущность.
Огромное влияние на развитие английской лирики оказали его сонеты
(сб. «Hecatompathia» и особенно «Astrophel and Stella» — собрание сонетов
и песен, посвященных возлюбленной поэта). Именно Сидней утвердил господ-
ство сонета в английской поэзии елизаветинского периода. Однако Сидней
уже не является таким безусловным последователем Петрарки, какими были
Уайет и Серрей. В числе его учителей мы находим Ронсара и других фран-
цузских поэтов «Плеяды». Он более свободно использует приемы и принципы
петраркистов. И диапазон его лирических переживаний и представлений зна-
чительно более широк, чем у его предшественников. Как автору сонетов ему
многим обязаны Э. Спенсер и В. Шекспир.
СОНЕТЫ
* *
О, как безмолвно ты на небосвод
Восходишь, месяц,— грустный, бледноликий!
Ужель и там, на небе, Лучник дикий
Свой беспощадный промысел ведет?
Мой взгляд, столь опытный в любви, не лжет:
Ты всем влюбленным смертным друг великий;
Да ты и сам влюблен, тому уликой
Твой взор и твой мечтательный восход.
Скажи, собрат мой: так же ль там считают,
Что верен только тот, кто глуп совсем,
И так же ль там красавицы мечтают
О том, чтоб их любили, а меж тем
Влюбленных презирают? В горнем свете
Неблагодарность тоже добродетель?
47
О поцелуй, даришь ты щедро нам
Румяные плоды земного рая,
Ты задаешь веселый труд губам,
В сердца блаженство дивное вливая.
Тобой меж душ творится связь живая,
И с кем кого вязать, ты знаешь сам.
Пред миром всем хочу воспеть тебя я,
Воздать хвалу благим твоим дарам.
Но милая кладет запрет в смущенье:
Ей мнится, я снижаю вдохновенье.
Что ж делать мне? Я не могу молчать,
Я весь горю, и взрыв мой неминуем;
Один есть выход: если поцелуем
Мне на уста наложишь ты печать.
ОБМЕН
С любимым обменялись мы сердцами:
Он взял мое и дал свое взамен;
Не может лучшей сделки быть меж нами,
И нас обоих радует обмен.
С любимым обменялись мы сердцами.
И сердце милого во мне стучит,
Мое — его умом повелевает;
Мое — теперь ему принадлежит,
Его — теперь со мною пребывает.
С любимым обменялись мы сердцами.
ФИЛОМЕЛА
Апрель пробудит Филомелу зовом а,
И соловьиный глас поет и тужит,
И слышит вся земля в наряде новом,
Как острый шип ей песенником служит,
И льется все звончее
Из трепетной гортани
Песнь скорби и страданий,
Вещая о насильнике Терее.
а Царь Фракии Терей надругался над Филомелой, сестрой своей жены
Прокны, дочерью афинского царя Панлиона. Сестры жестоко отомстили на-
сильнику. Волей небес Филомела превратилась в соловья, Прокна — в ласточ-
ку, а Терей — в удода (Овидий, Метаморфозы, кн. VI).
48
Узнай, о Филомела, в утешенье:
Переношу я худшее лишенье;
Твой мир цветет, мой вянет,
Твой шип снаружи, мой — мне сердце ранит.
Одна причина у нее для боли:
Изнемогла она, в плену слабея,
И хрупкой деве не достало воли
Противиться объятиям Терея.
Увы! От злейших пыток
Я непрестанно стражду:
Вотще любви я жажду,
И горше недостаток, чем избыток.
Узнай, о Филомела, в утешенье:
Переношу я худшее лишенье;
Твой мир цветет, мой вянет,
Твой шип снаружи, мой — мне сердце ранит.
ИЗ «ЗАЩИТЫ ПОЭЗИИ»
ЛИРИЧЕСКАЯ И ГЕРОИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ
Разве менее всего пленяет нас та лирика, что настроенной ли-
рой и благозвучным голосом воздает хвалу, награду за доблесть
деяниям доблестным, что расточает приветственные поучения и
решает загадки естества, что порою возносит свой голос до выси
небес, славословя бессмертного бога?
Право же (сознаюсь в собственном варварстве), ни разу не
внимал я старинной песне о Перси и Дугласеа, чтобы сердце
во мне не взыграло, как от трубного звука, а ведь поется она
всего-навсего каким-нибудь слепцом-простолюдином, чей голос
столь же груб, сколь слог неотделан. А ежели такова эта песнь,
загрязненная пылью и паутиной тех неотесанных веков, то как бы
подействовала она, будучи изукрашена пышным витийством
Пиндара!
В Венгрии наблюдал я на пирах и прочих подобных сходбищах
обычай прославлять в песнях доблести прадедов, что у сего во-
истину ратоборного народа считается наилучшим распалителем
мужественного духа. Непревзойденные лакедемоняне не только
шли с такого рода пением на поле брани, но и дома им тешились,
и песни эти слагались так, что все охотно становились певцами,
ибо в них сильные мужи пели о том, что делают, старцы — о том,
что делали, а юноши — о том, что собираются сделать. А ежели
а Старинная шотландская народная баллада, повествующая о распре двух
феодальных родов.
Пуришеп
49
кто скажет, что Пиндар зачастую превозносит победы маловаж-
ные а, то на сие мы ответим: в том вина поэта, а не поэзии. И в са-
мом деле, главный недостаток его времени в том заключался, что
слишком высоко ценили такие забавы, и даже Филипп Македон-
ский считал победу на олимпийском ристалище одним из трех выс-
ших блаженств. И все же (как сие не раз удавалось неподражае-
мому Пин дару) этот род поэзии весьма помогает и отменно споспе-
шествует пробуждению мыслей от праздной сонливости и обра-
щает их к славным подвигам.
За сим следует поэзия героическая, самое название коей, по-
моему, должно смирить всех зоилов. Ибо каким ухищрением
можно побудить язык опорочить ту поэзию, что преподносит нам
таких витязей, как Ахилл, Кир, Эней, Турн, Тидей и Ринальдо?
Она не только учит и приобщает нас какой-либо истине: нет, она
заставляет великодушие и справедливость пронизывать лучами ту-
маны трусости и мглу вожделений. И ежели справедливо изречение
Платона и Туллия6, будто удостоившийся лицезреть добродетель
будет чудодейственно восхищен любовью к ее красоте, то героиче-
ский поэт наряжает ее, дабы она в праздничном своем убранстве
предстала еще прекраснее перед очами всякого, кто соизволит воз-
держаться от презрения, пока не достигнет понимания. И когда
что-либо говорилось в защиту сладчайшей поэзии, то все согласно
отстаивали род героический, ибо это — не только один из видов,
но наилучший и наисовершеннейший вид стихотворства. Ведь ежели
картина любого деяния оживляет и воспитывает дух, то возвы-
шенные образы людей столь доблестных воспламеняют его силь-
нейшим желанием самому стать доблестным и наставляет советом,
как стать доблестным. Носите запечатленным на таблицах своей
памяти хотя бы образ Энея в, как вел он себя при гибели отече-
ства, как спас престарелого отца и предметы богопочитания, как
повиновался бессмертным, покидая Дидону, хотя не только неж-
ная страсть, но даже общечеловеческое чувство благородной при-
знательности, казалось, требовало от него иного; каким был он
в бурю, каким на игрищах, каким на войне, каким в мире, каким
в бегстве, каким в час победы, каким при осаде города, каким
сидя в осаде, каким для чужеземцев, каким для союзников, каким
для врагов, каким для своих, каким, наконец, по внутреннему
облику и каким во внешнем обхождении. И я полагаю, что всякий
ум, не предубежденный нарочитым предубеждением, почтет его
пример до чрезвычайности плодотворным и даже более того, как
сказал Гораций:
Melius Chrysippo et Crantore r.
a Древнегреческий поэт Пиндар воспевал победителей на «играх» (гимна
стических состязаниях).
6 Туллий — Цицерон.
в Эней— герой поэмы Вергилия «Энеида».
г «Лучше, чем Хрисипп и даже Крантор» — «Послания», 1. 2, 4
50
Но поистине мне кажется, что все наши поэтобойцы сильно
напоминают тех кумушек, у коих всегда что-нибудь болит, но
только неизвестно, в каком месте. Так и самое имя поэзии им не-
навистно, но ни источник ее, ни действие, ни то общее, в чем она
содержится, ни те частности, что из нее вытекают, не дают опоры
для их придирчивой хулы.
ПОХВАЛА ПОЭЗИИ
Итак, поелику вечнодостохвальная поэзия преисполнена добле-
стеродной усладительности и не лишена ни одного из качеств, при-
сущих высокому понятию учености; поелику хуления, на нее воз-
двигаемые, либо ложны, либо бессильны; поелику непочитание ее
в Англии происходит по вине стихоплетствующих мартышек, а не
стихотворцев; поелику, наконец, наш язык отменно к тому при-
способлен дабы сделать честь поэзии и от поэзии честь вос-
приять,— то заклинаю вас всех, имевших несчастие прочесть эту
мою чернилоизводительную безделку, заклинаю же именем всех
девяти муз: не презирайте долее священных таинств поэзии, не
смейтесь более при звуке имени поэтов, словно они — ближайшие
наследники шутов, не издевайтесь более над почтенным званием
рифмотворца, но вместе с Аристотелем верьте, что поэты были
древнейшими хранителями эллинской святыни; верьте вместе
с Бембоа, что они были родоначальниками всяческого вежества,
верьте вместе со Скалигером б, что ни одно философское учение
не наставит вас, как стать честным человеком, лучше и скорее, чем
чтение Вергилия, верьте вместе с Клаузером, переводчиком Кор-
нута в, что высшее божество соизволило, при посредстве Гесиода
и Гомера, под покровом баснословия ниспослать нам всяческое зна-
ние: логику, риторику, философию естественную и нравственную —
et quid попг. Верьте вместе со мною, что в поэзии сокрыты многие
тайности, нарочито туманно написанные, дабы их во зло не упо-
требили умы непосвященные. Верьте вместе с Лонгиномд, что
поэты суть любимцы богов и что все, ими сочиняемое, происте-
кает от боговдохновенного умоисступления. Верьте, наконец, им
самим, когда они обещают обессмертить вас в своих стихах.
Тогда-то расцветет имя ваше на прилавках книгопродавцев,
тогда-то породнитесь вы не с одним поэтическим предисловием,
тогда-то станете вы прекраснейшими, богатейшими, мудрейшими
и, вообще... ейшими — словом, возляжете на превосходной сте-
а Бембо — см. Хрестоматию, т. I, стр. 131.
6 Скалигер (1484—1558) — филолог, автор «Поэтики» (1561), пользо-
вавшийся большим авторитетом в литературных кругах XVI в.
в Корнут — стоический философ, поэт и ученый I в. н. э.
г И еще бесконечно многое.
д Лонгин — неоплатонический философ, ритор и грамматик из Афин
(ок. 220—273 гг. н. э.). Ему приписывали анонимный трактат «О возвышен-
ном», оказавший значительное влияние на развитие европейской эстетиче-
ской мысли.
4*
51
пени всех прилагательных. Тогда-то, будучи libertino patre natus8,
внезапно превратитесь в Herculea proles б.
Si quid mea carmina possunt B.
Тогда-то душа ваша будет помещена рядом с Дантовой Беатри-
че или Вергилиевым Анхизом.
Но ежели (да будет проклято такое «но»!) вы родились столь
близко от притупляющего ум Нильского водопада, что неспособны
внимать планетарной музыке поэзии; ежели ум ваш так низко
пресмыкается по земле, что не в силах воспарить и заглянуть
в небо поэзии, или вернее, ежели вы, в силу некоей неблаговоспи-
танной брезгливости, превратитесь в столь презренного мима, что
захотите разыгрывать роль Момаг, высмеивающего поэзию,—
тогда я (хоть и не пожелаю вам ни отрастить ослиные уши Ми-
даса, ни, подобно Бубонаксу, быть доведенным стихами поэта до
самоповешения, ни быть зарифмованным до смерти, как говорят,
делается в Ирландии), но от имени всех поэтов поражу вас та-
ким проклятием, чтобы всю жизнь свою вы прожили влюблен-
ными и не добились взаимности из-за неумения сложить сонет
и чтобы по смерти память о вас исчезла с лица земли из-за отсут-
ствия эпитафии.
я Дети вольноотпущенника.
6 Гераклово семя.
" Если песни мои в силах что-либо сделать.
г Мом — в греческой мифологии бог насмешки и порицания.
ШЕК.СПИР
Вильям Шекспир (William Shakespeare, 1564—1616) — великий
английский писатель. Родился в г. Стратфорде, гдеотец его занимался ремес-
лом и торговлей. Учился в местной классической школе, некоторое время
помогал отцу в его занятиях. Около 1585 г. он переселился в Лондон, где
в качестве актера вступил в знаменитую труппу Бербеджа. Вскоре он начал
писать для театра, став постоянным «автором» труппы, на обязанности кото-
рого лежало не только создание новых, но и подновление старых пьес.
В 1599 г., когда был основан театр «Глобус», он был принят в число пайщи-
ков театрального предприятия. В столице Шекспир сблизился с группой мо-
лодых аристократов, увлекавшихся театром (фаворит королевы Елизаветы
граф Эссекс, граф Соутгемптон, граф Ратленд и др.). В 1599 г. он получил
дворянский герб. Около 1612 г. он покинул Лондон, отошел от театра, посе-
лился в своем родном городке, где и умер.
Творчество Шекспира можно условно разбить на/'три основных периода.
К раннему периоду, помимо пьес, относятся поэмы «Венера и Адонис»
(изд. в 1593 г.) и «Лукреция» (изд. в 1594 г.), обе на популярные в ренес-
^.ансной литературе античные сюжеты, а также сборацк сонетов, (изд.
а 1609 г.). Пьесы располагаются в следующем хронологическом порядке. Исто-
рические хроники: «Генрих VI» (1590—1591), состоящий из трех Частей,
«Ричард III» (1592), «Ричард II» (1595), «Король Джон» (1596), две части
«Генриха IV» (1597) и «Генрих V» (1598); ^комедиц^ «Комедия ошибок»
(1592), «Укрощение строптивой» (1593), «Два веронца» (1594), «Бесплод-
ные усилия любви» (1594), «Сон в Иванову ночь» (1595), «Венецианский
купец» (1596), «Виндзорские кумушки» (1597), «Много шуму из ничего»
(1598), «Как вам это понравится» (1599), «Двенадцатая ночь» (1600) и
трагедии^ «Тит Андроник» (1593), «Ромео и Джульетта» (1594) и «Юлий
Цезарь» (1599). Второй период, характеризуется явственным преобладанием
трагедий: «Гамлет» (1б01),^ «Отелло» (1604), «Король Лир» и «Макбет»
(1605), «Антоний и Клеопатра» (1606), «Кориолан» и «Тимон Афинский»
(1607). Из комедий в этот период возникли: «Троил и Кресида» (1602),
«Все хорошо, что хорошо кончается» (1602), «Мера за меру» (1604) и «Пе-
рикл» (1608); впрочем, принадлежность Шекспиру последней пьесы крайне
сомнительна. И наконец, третий, заключительный период. К нему относятся
пьесы: «Цимбелин» (1609 ^«Зимняя сказка» (1610), <<Ёуря» (1612) и «Ген-
рих VIII» (1612), принадлежащий Шекспиру лишь частично.
Ч Современники ценили Шекспира не только как драматурга, но и как за-
мечательного поэта-лирика. Его сонеты вызывали восхищение знатоков. Пер-
вое печатное известие о них относится к концу XVI в. Первое полное собра-
ни^ их было опубликовано лишь в 1609 г. Всего Шекспиром написано
м54 сонета. Содержащиеся в сонетах намеки на обстоятельства интимной
жизни поэта до сих пор историками литературы не разгаданы.
На русском языке: многочисленные издания произведений Шекспира.
53
Mr. Wl LLI AM
SHAKESPEARES
COMEDIES,
HISTORIES, &
TRAGEDIES.
Publifbcd accordiog to the TrucOnginallCopics
LO ^V ° К
Printed by Ifaac laggard, and Ed. Blount i 6 г ь
СОНЕТЫ
44
Когда бь1 мыслью плоть моя была,
Тогда йр^з^Яа не была тяжка:
Мысль расстоянье бы превозмогла
принесласък тебе издалека. ; с г , г,
Ведь1; где оьГя ни оставлял гМои след,
d воде, в земле препон для мысли нет —
ишь стоит место ей вообразить.
Her мысль, что я йе мысль, м^ня убьет.
Ах'' не^суЦйо.-я т&бя Догнать,
И, сотворенный из земли 'и вод,
Могу'к только плакать и стонать.
Мне от медлительных стихий пришлось
Один лишь дар принять — дар тяжких слез.
55
И мрамор, и надгробья королей
Злаченые переживет сей стих.
Поверь, ты воссияешь в нем сильней,
Чем в камне, черном от столетий злых.
Когда низвергнет статуи война,
Мятеж — творенья зодчества сметет,
Ни Марса меч и ни огня волна
В моих строках твой облик не сотрет.
Наперекор и смерти, и врагам
Жизнь вечная твоя — в моей хвале;
Твои черты отрадны всем векам,
Навеки будут явлены Земле:
Они, пока не снидет Страшный Суд,
В стихах и в любящих сердцах живут.
66
%
Я смерть зову, глядеть не в силах боле,
Как гибнет в нищете достойный муж,
А негодяй живет в красе и холе;
Как топчется доверье чистых душ,
Как целомудрию грозят позором,
Как почести мерзавцам воздают,
Как сила никнет перед наглым взором,
Как всюду в жизни торжествует плут,
Как над искусством произвол глумится,
Как правит недомыслие умом,
55
Как в лапах Зла мучительно томится
Все то, что называем мы Добром.
Когда б не ты, любовь моя, давно бы
Искал я отдыха под сенью гроба.
106
Найдя в дееписанье лет былых
Перечисленье и хвалу красам,
Что возглашает старомодный стих
В честь милых рыцарей и мертвых дам,
В строках, старинным писанных пером,
Я зрю восторг пред чудом красоты —
Устами, взором, поступью, челом —
Всем, чем владеешь в наше время ты.
Та похвала подобна ворожбе,
Которой о тебе сказать хотят,
Но неумела песня о тебе:
Слепой догадкой был провидца взгляд;
А разве мы достойней? Ведь у нас
Речь скована, хотя и зорок глаз.
130
Взор госпожи моей — не солнце, нет,
И на кораллы не походят губы;
Ее груди не белоснежен цвет;
А волосы, как проволока, грубы.
Я видел много белых, алых роз,
Но их не вижу на ее ланитах,
И не сравнится запах черных кос
С усладой благовоний знаменитых;
Мне речь ее мила, но знаю я,
Что музыка богаче благостыней;
Когда ступает госпожа моя,
Мне ясно: то походка не богини;
И все же, что бы ни сравнил я с ней,
Всего на свете мне она милей.
132
Люблю твои глаза за то, что в них
Участье вижу я к моим страданьям;
Они как будто из-за мук моих
Не расстаются с черным одеяньем.
Не лучше солнца юного лучи
Востока красят серые ланиты,
Не лучше красит небеса в ночи
Луна, плывущая со звездной свитой.
Чем эта пара скорбных глаз твой лик.
56
О, если 6 жар такого же участья
И в сердце черствое твое проник
И овладел бы каждой тела частью!
Тогда сказал бы я: нет красоты
В тех женщинах, что не черны, как ты
133
Проклятье той, что все мгновенья дня
Жестоко мне и другу отравила.
Ей мало мучить одного меня, —
В раба она и друга превратила.
Из-за тебя сперва утратил я
Себя, потом того, кто всех мне ближе,
И, наконец, тебя. Ах, жизнь моя
Не трижды ли несчастна, посуди же!
Замкни меня в своей стальной груди,
Но сердце друга дай мне скрыть в темнице
Груди моей, хоть сам я взаперти:
Тогда ты перестанешь так яриться.
Но нет! Принадлежу тебе я весь,
И все твое, что у меня лишь есть.
137
Слепой Амур, что сделал ты со мной?
Не вижу я того, что вижу ясно.
Я разбираюсь в красот.е людской,
Но восхищаюсь тем, что не прекрасно.
Пусть мой ослабленный пристрастьем взор
Прибила буря в гавань наважденья,
Зачем ты сделал из него багор,
Влекущий сердце к ложному сужденью?
Зачем незаурядным сердце мнит
Созданье, столь обычное для света?
Зачем глаза мои красой манит
Лицо непривлекательное это?
Опутала глаза и сердце ложь,
И к правде путь теперь уж не найдешь.
139
Могу ли оправдать тебя я в том,
Что ты терзаешь сердце мне всечасно?
Не тронь глазами, — лучше языком
Убей меня; не истязай напрасно.
Скажи, что мил тебе другой, но глаз
Ты от меня, когда иду я мимо,
Не отвращай жестоко всякий раз:
Такая пытка мне невыносима.
Но. может быть, ты поступаешь так,
Исполненная помысла благого?
Быть может, зная, что твой взор мне враг,
Его ты направляешь на другого?
Не надо. Посмотри, я еле жив;
Избавь меня от мук, меня добив.
141
Тебя любить внушает мне не взор,
Изъянов видит он в тебе не мало;
Но сердце, зрению наперекор,
К тебе давно любовью воспылало.
Мне слух твоя не услаждает речь,
Не будит кожа жажду осязанья,
Ничем, ничем не можешь ты увлечь
Ни вкуса моего, ни обонянья;
Но все пять чувств моих разубедить
Не могут сердце глупое, в котором
Горит желание тебе служить,
В глазах людей покрыв меня позором.
И все ж на пользу мне беда моя:
За тяжкий грех страдаю тяжко я.
143
Как домовитая хозяйка, с рук
Спустив дитя, в погоню за пернатой
Питомицей бросается, что вдруг,
Взметнувшись и крича, бежит куда-то;
Ребенок плачет, к матери своей
Протягивая жалобно ручонки,
А та спешит за мчащейся пред ней
Беглянкою, забывши о ребенке, —
Так ты за некой гонишься мечтой,
Меня, свое дитя, оставив сзади.
Вернись ко мне и будь нежна со мной,
Как мать, что о своем печется чаде.
Свою мечту скорей, скорей схвати ж
И, возвратясь, мой горький плач утишь.
147
Моя любовь — уродливый недуг,
Не помышляющий об исцеленье,
Питаемый ключом несчетных мук —
Болезненным стремленьем к угожденыо.
58
Мой разум, врач моей любви, сердясь,
Что предписания его забыты,
Меня покинул, и я вижу: страсть
Подобна смерти, никогда не сытой.
Без разума я обречен на бред,
Безумная тревога сердце гложет,
В моих словах и мыслях связи нет,
И правду высказать язык не может.
Была ты так чиста, светла на взгляд,—
А ты темна, как ночь, мрачна, как ад.
С эстетическими взглядами Шекспира знакомят нас отдельные места его
пьес. Так, в комедии «Бесплодные усилия любви» (1594) Шекспир осмеивает
далекий от жизни крохоборческий педантизм латинистов, а также увлечение
модным в то время вычурным литературным стилем, так называемым эвфуиз-
мом (от названия романа Джона Лили «Эвфуэс», 1579—1580), имевшим
ярко выраженный аристократический характер. Пародией на эвфуизм с его
прециозной риторикой, блестками классической эрудиции, обилием метафор,
сравнений и т. п. является приводимое ниже любовное письмо «великолеп-
ного» дон Адриано де Армадо, который, по словам одного из персонажей
комедии, «говорит не так, как все прочие люди» (V, 2). Дон Адриано влюб-
лен в крестьянскую девушку. К ней он и обращает свое высокопарное письмо,
которое ей, разумеется, не может быть понятным.
В трагедии «Гамлет» (1601) Шекспир вкладывает в уста датскому
принцу свои мысли о театре. Предостерегая актеров от погони за чисто внеш-
ними эффектами, Гамлет ратует за правду жизни, без которой, по его мнению,
не может быть подлинного искусства.
ИЗ КОМЕДИИ «БЕСПЛОДНЫЕ УСИЛИЯ ЛЮБВИ»
ПИСЬМО ДОН АДРИАНО ДЕ АРМАДО
«Клянусь небесами, несомненно, что ты прекрасна; истина, что
ты красива; чистейшая истина, что ты привлекательна. Ты, что
прекраснее самой прекрасности, красивее красоты, истинней самой
истины, сжалься над твоим героическим вассалом! Великодушный
и преславный король Кофетуа обратил свои взоры на пагубную
и несомненную нищенку Зенелофон. И он имел полное основание
сказать: veni, vidi, vici, что в передаче на язык черни — о, низкий
и темный язык!—означает videlicetа: пришел, увидел, победил.
Пришел — раз, увидел — два, победил — три. Кто пришел? Ко-
роль. Зачем пришел? Чтобы увидеть. Для чего он увидел? Чтобы
победить. К кому он пришел? К нищенке. Кого увидел? Нищенку.
Кого победил? Нищенку. В результате — победа. На чьей сто-
роне? На стороне короля. Добыча обогатилась. С чьей стороны?
Со стороны нищенки. Катастрофа заключается в браке. С чьей
стороны? Со стороны короля. Нет, со стороны обоих в одном или
со стороны одного в обоих. Я—король: на это указывает срав-
Следовательно, то есть (лаг.).
59
нение. Ты — нищенка: об этом свидетельствует твое низкое про-
исхождение. Прикажу ли я тебе любить? Имел бы возможность.
Употреблю ли насилие для этого? Мог бы. Буду ли умолять о
любви? Намерен. Что ты получишь в обмен на лохмотья? На-
ряды. В обмен на убожество? Блеск. В обмен на себя? Меня.
В ожидании твоего ответа я оскверняю свои губы твоими ногами,
свое зрение — твоим изображением, сердце — всеми частями тво-
его тела.
Твой с нежнейшей готовностью к служению дон Адриано де
Арма до».
(Акт IV, сцена 1.)
ИЗ ТРАГЕДИИ «ГАМЛЕТ»
Зал в замке.
Входят Гамлет и несколько актеров.
Гамлет
Говорите, пожалуйста, роль, как я показывал: легко и без
запинки. Если же вы собираетесь ее горланить, как большинство
из вас, лучше было бы отдать ее городскому глашатаю. Кроме
того, не пилите воздуха этак вот руками, но всем пользуйтесь в
меру. Даже в потоке, буре и, скажем, урагане страсти учитесь
сдержанности, которая придает всему стройность. Как не возму-
щаться, когда здоровенный детина в саженном парике рвет перед
вами страсть в куски и клочья, к восторгу стоячих мест, где ни
о чем, кроме немых пантомим и простого шума, не желают слы-
шать. Я бы отдал высечь такого молодчика за одну мысль переи-
родить Ирода. Это уж какое-то сверхсатанинство. Избегайте этого.
Первый актер
Будьте покойны, ваша светлость.
Гамлет
Однако и без лишней скованности, но во всем слушайтесь внут-
реннего голоса. Двигайтесь в согласии с диалогом, говорите, сле-
дуя движеньям, с тою только оговоркой, чтобы это не выходило
из границ естественности. Каждое нарушенье мерь1 отступает от
назначенья театра, цель которого во все времена была и будет:
держать, так сказать, зеркало перед природой, показывать добле-
сти ее истинное лицо и ее истинное — низости, и каждому возра-
сту истории его неприкрашенный облик. Если тут перестараться
или недоусердствовать, непосвященные будут смеяться, но знаток
опечалится, а суд последнего, с вашего позволенья, должен для
вас перевешивать целый театр, полный первых. Мне попадались
актеры, и среди них прославленные, и даже до небес, которые, не
ВО
во гнев им будь сказано, голосом и манерами не были похожи ни
на крещеных, ни на нехристей, ни на кого бы то ни было на свете.
Они так двигались и завывали, что брало удивленье, какой же это
поденщик природы смастерил людей, и притом так неважно, до
того чудовищным изображали они человечество.
Первый актер
Надеюсь, у себя, принц, мы как могли это устранили.
Гамлет
Устраните совершенно. А играющим дураков запретите говорить
больше, чем для них написано. Некоторые доходят до того, что
хохочут сами, для увеселенья худшей части публики, в какой-
нибудь момент, существенный для хода пьесы. Это недопустимо и
показывает, какое дешевое самолюбье у таких шутников. Подите
приготовьтесь.
(Акт III, сцена 1)
РАЛЕЙ
Уолтер Ралей (Walter Raleigh, 1552—1618) — поэт и государственный
деятель, один из ярких представителей ренессансной Англии. Отважный море-
плаватель и храбрый воин, овеянный духом авантюризма, он основал первую
английскую колонию в Америке (Виргиния), участвовал в смелом нападении
англичан на Кадикс (Испания) и в битве английского флота с «непобедимой
Армадой». Отличался вольномыслием в вопросах религии (трактаты «Душа»
и «Скептик»), которое поколебалось лишь к концу его жизни. Возглавлял
кружок вольнодумцев, среди которых мы находим ряд видных ученых, просве-
щенных аристократов и писателей, в том числе драматургов Дж. Чапмена
и К. Марло. Королева Елизавета благоволила к нему. Яков I бросил его
в Тауэр, где Ралей провел 12 лет. В 1618 г., после возвращения Ралея из
неудачной экспедиции в Америку, он был казнен по приказу короля. Творче-
ское наследие Ралея невелико. Наибольший интерес представляют его стихо-
творения (в частности, знаменитое стихотворение «Напутствие душе»), обна-
руживающие в авторе незаурядное поэтическое дарование, остроту мысли
и творческий темперамент.
СОНЕТ
К «КОРОЛЕВЕ ФЕЙ» СПЕНСЕРА
Виденье было мне: я — в храме Славы,
Лаурина а гробница предо мной,
И с двух сторон склонились величаво
Любовь и Добродетель над плитой.
Вдруг из-под свода свет блеснул мне яркий,
И я увидел королеву фей;
И горестно заплакал дух Петрарки;
Благие стражи устремились к ней,
А на гробницу возлегло Забвенье.
Тут камни кровью обагрили храм,
И не одной, в нем погребенной, тенью
Был брошен вопль к высоким небесам,
Где дух Гомера, скорбно негодуя,
Клял похитительницу неземную.
!1 Лаура героиня лирики Петрарки.
В2
НАПУТСТВИЕ ДУШЕ
Шлю душу, гостью тела,
В неблагодарный путь:
Иди по свету смело,
Всегда правдива будь.
Умру я. Мне служи:
Мир обличи во лжи.
Скажи, что двор сияет—
Свечением гнилым;
Что церковь прославляет
Добро, а служит злым;
А крикнут: «Докажи!»—
Их обличи во лжи.
Скажи, что потентаты,
Владетели страны,
Любимы ради платы,
Чужим трудом сильны;
А крикнут: «Докажи!» —
Их обличи во лжи.
Скажи, что господа,
Кто правят государством,
Одним берут всегда:
Тщеславьем и коварством;
А крикнут: «Докажи!» —
Их обличи во лжи.
Скажи разгульным мотам,
Что им не след кичиться:
Хвалы своим щедротам
Хотят они добиться;
А крикнут: «Докажи!»—
Их обличи во лжи.
Скажи: закон — глумленье,
А послушанье — страх,
А время — лишь движенье,
И плоть — всего лишь прах;
А крикнут: «Докажи!»—
Их обличи во лжи.
Скажи, что честь забвенна,
Что дружба быстротечна,
Что красота мгновенна,
Что страсть недолговечна;
А крикнут: «Докажи!»—
Их обличи во лжи.
Скажи, что медицине
Уменья не хватило;
Скажи, что мудрость ныне
Совсем перемудрила;
А крикнут: «Докажи!»—
Их обличи во лжи.
Скажи, что мзде послушно
Двуличное усердье;
Скажи, что равнодушно
К страданьям милосердье;
А крикнут: «Докажи!»—
Их обличи во лжи.
Скажи, что счастье слепо,
Что нет в природе сил.
Что искренность нелепа,
Что ум позорно хил;
А крикнут: «Докажи!»—
Их обличи во лжи.
Скажи: парадны школы,
Но в них науки ложны;
Скажи: деревни голы,
А города безбожны;
А крикнут: «Докажи!»—
Их обличи во лжи.
Скажи, что разноречье
Нейдет искусству впрок,
Что сердце человечье
Давно пленил порок;
А крикнут: «Докажи!»—
Их обличи во лжи.
Когда ж в конце концов
Все скажешь без боязни —
Хоть смысл подобных слов
Заслуживает казни —
Пусть каждый точит нож,
Но душу не убьешь!
РОМАН АНГЛИЙСКОГО
ВОЗРОЖДЕНИЯ
лили
Джон Лили (John Lyly, 1553 или 1554—1606) — драматург и рома-
нист, один из предшественников Шекспира. Принадлежал к группе так назы-
ваемых «университетских» (т. е. гуманистически образованных) писателей.
В качестве драматурга писал преимущественно для придворной сцены мифо-
логические пасторали («Женщина на луне», «Эндимион», 1591). Значительный
успех имела его комедия «Александр и Кампаспа» (1584). Он первый ввел
в свои пьесы прозаический диалог взамен стихотворного, а также положил
начало комической интриге, параллельной главному действию,— прием, широко
развитый впоследствии Шекспиром. Однако слава Лили зиждилась главным
образом на его романе «Эвфуэс, или Анатомия остроумия» («Euphues, the
Anatomy of Wit», 1579—1580), оказавшем очень большое влияние на англий-
скую литературу XVI в. и имевшем огромный успех в придворных кругах.
Современников привлекал в романе манерный, изысканный слог, получивший
наименование «эвфуизма». Автор обильно уснащает роман всевозможными
риторическими фигурами, прециозными метафорами, сравнениями и антите-
зами, прихотливой игрой слов и аллитерациями, всемерно стремясь поразить
читателя своими обширными познаниями в области античной мифологии,
истории, искусства и т. п. Содержанием романа является история молодого
афинянина Эвфуэса, путешествующего по Италии и Англии. В Неаполе он
ведет разгульную жизнь, влюбляется в легкомысленную Луциллу, которую
оставляет, когда ее ветреность становится для него очевидной. Пребывание
Эвфуэса в Англии дает автору повод к описанию страны, нравов и придвор-
ной жизни. Друг Эвфуэса, Филавт, влюбляется здесь в добродетельную Ка-
миллу, сочетается с ней узами брака и остается навсегда в Англии, в то
время как Эвфуэс возвращается в родные Афины. В романе мало действия,
зато большое внимание уделено переживаниям героев, их сердечным излия-
ниям, речам, переписке, рассказам различных персонажей, в которых Лили
проявляет всю свою прециозную виртуозность. «Эвфуэс» оказал значительное
влияние на развитие европейского галантно-психологического романа XVII в.
ИЗ «ЭВФУЭСА»
ПОСТОЯНСТВО В ЛЮБВИ
Когда прибыла моя дама и узрела меня за месяц столь изме-
нившимся, до самых костей отощавшим, более на призрак похо-
жим, нежели на живое создание, то после многих речей утешитель-
ных (в коих женщины никогда не откажут больному) она, улучив
64
удобный миг разговора, спросиЛа, от меня ли послом приходил
итальянец, и ежели от меня, то правдивы ли его вести, на како-
вой вопрос я ответствовал так:
«Госпожа! Притворство в сем мире (в час расставания с оным)
не принесет мне пользы перед людьми и много повредит перед
богом; претворение смертного ложа в обитель обмана может
и кончину мою ускорить и опасность для души моей приумно-
жить.
Я любил вас долго и вот, наконец, вынужден разлучиться
с вами, чье жестокосердие не припишу я недостатку вежества, но
одному токмо злосчастию. С меня же довольно того, что умираю
в верности, хоть и не мог жить в милости, и не сильнее жаждал
я начала своей любви, чем ныне жажду конца своей жизни. То,
что изменить невозможно, надлежит сносить, а не поносить; без-
умства прошлого легче вспоминаются, чем исправляются, а поте-
рянное можно оплакать, но не вернуть. Мук, мною выстраданных,
описывать не стану, — сдается мне, что вид мой достаточно о них
повествует, — мне же сейчас более приличествует молиться о но-
вой жизни, нежели вспоминать о прежней. Одно только добавлю
(что хоть и недостойно благодати спасения, но заслуживает бла-
годарности друга): любил я только тебя, жил для тебя и ныне
умираю из-за тебя».
И с сими словами, на левый бок повернувшись, испустил я глу-
бокое воздыхание.
Иффида же с очами увлажненными, руку мою в своей сжимая,
так ответствовала с печальным видом:
«Добрый мой Фидус! Ежели умножение моих горестей может
смягчить остроту твоих страданий, то рада была бы я в слезах
растопиться, лишь бы тебя избавить от сих терзаний. Но даже
свежая рана на теле моем бессильна была бы исцелить гнойную
язву, в тебя внедрившуюся; ибо такие недуги под конец излечи-
ваются своими же причинами. И, как от базилика скорпион заро-
ждается и силою той же травы умерщвляется, так и любовь, вре-
менем и воображением взлелеянная в досужем уме, временем же
и воображением изгоняется из сердца. Или как саламандра, дол-
гий срок в огне вскармливаемая, под конец тот огонь угашает, так
и сердечная страсть, угнездившаяся в воображении и длительно
обитающая в уме влюбленного, с течением времени изменяет и
преображает жар свой, претворив его в холод.
Не малое для меня огорчение, о Фидус, что считаюсь я при-
чиною твоего недуга, а сама не могу быть от этой болезни лекар-
ством. А потому я открою тебе больше, чем благоразумие мне
разрешает и чем стыдливость моя дозволяет, но ровно столько,
чтоб отвести от меня обвинение в неблагодарности по отношению
к тебе, а в тебе уничтожить подозрение против меня.
Случилось так, о ты, мой Фидус и добрый мой друг, что года
Два тому назад жил при дворе некий благородный человек, тебе
небезызвестный, а чаятельно, и не весьма ненавистный, чьего имени
5
Пуришев 65
Скрывать я не стану, дабы ты не подумал, будто я все сие измы-
слила или же он недостоин быть названным. Итак, дворянин сей
именовался Тирсом и всеми достоинствами столь был изукрашен,
что, не будь он влюблен в меня, я бы сама первая в него влюби-
лась.
Но его поспешность опередила мою горячность, и начал он
жаждать того, что я сама готова была ему поднести; мне же хо-
телось, чтобы сладкие его речи оказались правдивыми, но пона-
чалу не смела я им поверить. Ибо в делах любовных есть у муж-
чин столько же обманных уловок, сколько слов на языке. Я при-
творилась неприступной, будто и к подобным домогательствам
непривычна и такого поклонника при себе держать не намерена,
однако же так вяло оборонялась, что, как бы отстраняя его одним
мизинцем, всею рукою к себе привлекала.
Ибо я пребывала в великом колебании, не зная, как мне себя
повести: чрезмерную застенчивость он может почесть гордостью,
а излишнюю предупредительность, пожалуй, назовет легкомыслием.
Итак, долгое время держала я его в неизвестности, полагая та-
ким путем либо прочно испытать его верность, либо полностью
удостовериться в его лукавстве. Так препровождала я жизнь свою
без малого год, пока от частых свиданий и многоразличных со-
беседований не почувствовала я себя столь тяжко раненной, что
хоть не чаяла для себя блаженного рая, но поистине жила, как
в аду, пока не оправдались мои надежды.
Ибо подобно тому, как черное дерево зажжено быть не мо-
жет, однако же горит и сладостное расточает курение, так и душа
моя, хоть и не могла воспламениться (потому что почитала я себя
благоразумной), все же почти в пепел истлела от любезных
приятств и сладких мечтаний, так что приключилось со мною,
как с оными деревами, пораженными молнией, у коих кора не тро-
нута, но вся сердцевина сокрушена, ибо по внешности казалась
я невредимой, но, заглянув в душу, находила оную не без ране-
ний.
Тогда заметила я, что уже настала пора прибегнуть к тому
врачу, что всегда под рукою, и решила при ближайшем свидании
заключить такой верный и несокрушимый сердечный союз, коего
ни длительность времени, ни дальность расстояния, ни угрозы
родни, ни превратности фортуны, ни даже страх смерти не нару-
шат и не умалят, — что подлинно тогда же было скреплено и до
сей поры свято соблюдается.
Тирс, как тебе известно, с той поры все время пребывает за
морем, но память о его верности составляет единственное утеше-
ние моей жизни. И ничем я столько не услаждаюсь, как постоян-
ством доброго моего Тирса.
И вот, Фидус, я в сем случае взываю к твоему благородству;
да будет оно судьею над моею честью. Хотел ли бы ты видеть
меня изменившей старому другу и преданной новому? Или тебе
неведомо, что подобно тому, как миндальное дерево в старости
66
больше плодов приносит, так и любовь становится тем вернее,
чем она старше. Так же с любовью бывает, как с виноградником,
ибо от молодых лоз вино обильнее, а от старых — лучше; также
и первая нежная любовь пышнее щеголяет цветами, но любовь
испытанная сладчайший сок источает.
А теперь еще добавлю (но не для того, чтобы придать сме-
лости твоим домогательствам), что в твоем обществе было мне
приятнее, чем в чьем-либо ином (за изъятием одного моего Тирса),
отчего я нередко то вопросами побуждала тебя к разговору, то
размолвками распаляла твою запальчивость, ибо замечала в тебе
разум, отвечавший моим желаниям, каковой намерена я была еще
тщательней изощрить в искусной беседе. Но будь ты по внешности
Александром, а мой Тирс Терситом, будь ты Улиссом, а он Ми-
дасом, ты Крезом, он Кодром, — я не покинула бы его ради тебя.
Нет! — если бы даже могла тем продлить твою жизнь или спасти
свою; ибо столь прочные корни пустила в моем сердце верная
любовь, что, чем крепче разрывают, тем глубже она врастает, чем
чаще обрезают, тем меньше она кровоточит, чем больше дает она
плодов, тем свободнее несет их тяжесть.
Что на сем бренном свете больше заслуживает женской по-
хвалы, нежели постоянство влюбленного? Не ум его я ценю, хоть
он и блестящ; не род его, хоть он и знатен, не благовоспитан-
ность, хоть неизменно вежлив он в обхождении, — нет, только его
постоянство и свою верность, которых ни один тиран, ни самая
смерть не сломят вовеки. Ибо никто никогда не скажет, что Иф-
фида изменила Тирсу, если даже Тирс (чего не попусти, боже!)
покинет Иффиду.
Ибо подобно тому, как Амулий, хитроумный живописец, так
изобразил Минерву, что, с какой стороны на нее ни взгляни, она
всегда смотрела прямо на зрителя, — так и Купидон с таким со-
вершенством начертал в сердце моем образ Тирса, что, куда я ни
погляжу, все кажется, будто Тирс не спускает с меня присталь-
ного взора. И даже, видя, как люди любуются моей красотой
(хотя, бог свидетель, в ней нет ничего выдающегося), я нередко
желала обладать взглядом Августа Цезаря, дабы ослеплять их
острыми и жгучими лучами своих очей.
Такую мощь сообщили моей любви время и привычка, что
ежели бы умер Тирс, то я хотела бы быть вместе с ним погре-
бенной в подражание тому орлу, взращенному девою Сестой, ко-
торый, узрев останки девы на погребальном костре, бросился в
огонь и вместе с нею сгорел, или подобно тем Гиппократовым
близнецам, что родились вместе, смеялись вместе, плакали вместе
и умерли вместе.
Ибо, как Александр свое изображение никому не доверил вы-
резать на драгоценном камне, кроме одного Перготала, так и
я хотела бы, чтобы никто, кроме Тирса, не запечатлел моего об-
раза в своем сердце.
Прими в рассуждение, Фидус, что прекрасная женщина без
постоянства уподобляется пышнозеленому дереву без плодов и
напоминает изваяние Флоры, созданное Праксителема: если стать
прямо против статуи, то она казалась плачущей, если стать сле-
ва— то смеющейся, а справа — спящей; этим он хотел показать
непостоянство ее повадок, единым оттенком не передаваемое.
И все же из-за великого твоего ко мне благорасположения
я не могу отринуть твоей службы, хоть я не допущу до себя твоей
любви. Но ежели моя родня или я сама, или богатства мои, или
добрая моя воля могут тебе заменить любовь, то все это — к твоим
услугам. Или ежели постоянное пребывание в моем обществе
может сколько-нибудь удовлетворить твои желания, то я готова
ухаживать за тобою столь же преданно, как твоя сиделка, и буду
заботливее твоего врача. Больше этого я, без нарушения своей
верности, обещать не могу; больше этого ты, не прослывши без-
умцем, не можешь требовать.
Прими же от меня, Фидус, сей алмаз, коему старухи, как
я слышала, приписывают великую силу против праздных мыслей,
суетных мечтаний и безумных фантазий, и ежели он не прине-
сет тебе пользы, то, будь уверен, и вреда не причинит, мне же
представляется он более действительным в борьбе с околдован-
ным воображением, нежели Гомерово молиб или Плиниев кен-
таврион».
Когда моя дама закончила сию необыкновенную речь, я был
поражен изумлением и в течение почти получаса лежал, как бы
оцепенев, с глазами в орбитах неподвижными, с лицом обескров-
ленным, с устами бездыханными, так что Иффида громкими воз-
гласами принялась звать людей, которые и привели меня в чув-
ство, после чего я слабым и заплетающимся языком произнес
нижеследующие слова:
«О госпожа! Я не в силах ни выговорить столько слов, сколько
бы мне хотелось (ибо, как видите, я очень слаб), ни воздать вам
столько благодарений, сколько бы следовало, ибо вы заслужили
их несметное множество. Ежели Тирс посадил лозу, то не мне
собирать гроздья, и незаконно было бы мне там пожинать с на-
слаждением, где он сеял с мучением. С меня сего довольно, и
немалая мне в том отрада, что вы столь постоянны, а он столь
счастлив. И все же, добрая госпожа моя, даруйте мне небольшую
милость, ни в чем не предосудительную для неизменной любви
вашей, а посему без сомнения законную, а именно, дозвольте
мне за время моей болезни наслаждаться вашим обществом,
а в случае исцеления примите меня в качестве услужающего
рыцаря: первое ускорит мое выздоровление, а второе продлит мой
век».
1 Флора — богиня цветов и весны. Пракситель — гениальный греческий
ваятель IV в. до н. э.
6 McoXv — чудодейственный цветок («Одиссея», X. 305).
68
Она любезно согласилась на то и другое и так заботливо
ухаживала за мною во время болезни, что от ее веселых шуток
и хорошего питания стал я поправляться и вскоре уже прогули-
вался на галерее, примыкавшей к самой моей горнице, а она не
брезгала меня водить и все время обходилась со мною, словно
бы я был Тирсом.
Каждый вечер она, бывало, предлагала к разрешению какую-
нибудь изящную контроверсуа или другой веселой игрой ума
выводила меня из меланхолии. Суп я ел только ее варения,
мясо — только ее изготовления, сон смежал мои очи только под
ее пение, поелику была она мне и сиделкой, и поваром, и лекарем.
Так-то будучи ею в течение месяца ублажаем, стал я вновь силь-
ным и здоровым, точно вовек не хворал.
А теперь, Филавт, рассуди нелицеприятно, что в этой даме
более примечательно: постоянство ли в любви к Тирсу или лю-
безность в отношении меня?
Филавт ответствовал: «Воистину, Фидус, по моему разумению,
не менее надлежит восхвалить ее за нерушимую верность, нежели
прославить за оказанные тебе благодеяния, каковым добрым об-
хождением превесьма отличается она от наших итальянских дам,
которые, ежели уж верны одному, то презирают всех прочих,
проявляющих к ним любовь. Однако же я жажду услышать конец,
ибо сдается мне, что дело, начатое с такой горячностью, не должно
завершиться горькой холодностью».
Филавт! окончание было кратко и плачевно, но, каково бы
оно ни было, ты его услышишь. Не малое время прохладившись
в деревне, возвратилась она ко двору, и я поехал туда же и жил
там (подобно слону, питающемуся воздухом) единым лицезрением
своей дамы, она же всегда пользовалась мною в самых потайных
делах, как наинадежнейшим своим наперсником. Но радости мои
слишком были сладки, чтоб продолжаться вечно, — и вот, в са-
мый расцвет моего благополучия, дошла до Иффиды весть, что
Тирс, сражаясь под знаменами испанского короля, убит турками
в кровавой сече, в коей многие благородные люди простились
с жизнью.
Иффида помутилась в рассудке и от этих вестей впала в не-
кое умоисступление, причем из уст ее исходило только: «Тирс
убит, Тирс убит»... каковые слова повторяла она со столь жа-
лостными стенаниями и воплями, что могла бы растрогать даже
воинов Улисса. Под конец силой рачительного ухода и мер, при-
нятых врачебным искусством, она пришла в чувство, я же в то
время написал ей множество посланий, уговаривал сносить терпе-
ливо кончину возлюбленного, чью жизнь вернуть уже невоз-
можно, каковые письма я покажу тебе на досуге.
Кснтровсрса — спорный вопрос.
Но особливо примечательно то, что никакие улещения не могли
вновь привлечь ее к любви, и неизменно ходила она в черном
одеянии, никогда не появлялась там, где больше всего жаждали
ее присутствия. Однако по прошествии пяти лет начала она поне-
многу прислушиваться к давним моим любовным изъяснениям,
в искренности коих получила такие доказательства, что не мог-
ла уже считать любовь мою построенной на сластолюбии или
обмане.
Но судьба пресекла мою любовь, пресекши жизнь Иффиды,
ибо, захворав вредоносной горячкой, она скончалась, — и как сие
меня поразило, о том я не намерен рассказывать, но, немедля по-
кинув двор, я с того времени проживаю в здешних местах и тут
намерен оставаться, покуда не призовет меня смерть.
лодж
Томас Лодж (Thomas Lodge, ок. 1558—1625)—видный предста-
витель прециозной школы Лили. Окончил Оксфордский университет. Штуди-
ровал в Авиньоне медицину, был врачом. В поисках приключений совершил
путешествия на Канарские острова (1588) и в Южную Америку (1591).
Творческое наследие Лоджа многообразно. Он был драматургом, поэтом, ро-
манистом, критиком. Защищал поэзию и театр от нападок пуритан. В исто-
рию литературы вошел главным образом как автор романа «Розалинда, золо-
тое наследие Эвфуэса» («Rosalynde, Euphues his Golden Legacie», 1590), из
которого Шекспир заимствовал сюжет своей комедии «Как вам это понра-
вится». Подобно автору «Эвфуэса», Лодж уснащает текст своего романа изы-
сканными антитезами, сравнениями, цитатами из античных и французских
поэтов. Однако прециозный элемент играет в «Розалинде» несколько меньшую
роль, чем в романе Лили. От «Эвфуэса» роман Лоджа отличает также нали-
чие в нем авантюрного элемента, которым пренебрегал Лили. В этом отчасти
сказывается влияние эллинистического романа, весьма ценившегося в литера-
турных кругах Европы XVI—XVII вв. Характерны для романа и пастораль-
ные мотивы, восходящие как к античной, так и европейской пасторальной
литературе эпохи Возрождения (Саннадзаро, Спенсер, Сидней и др.). Галант-
ные пастухи, живущие в Арденнском лесу, устраивают между собой поэтиче-
ские состязания, как в эклогах Вергилия, изливают в изысканных стихотворе-
ниях свои чувства к пастушкам, вырезывают любовные мадригалы на коре
деревьев. Шекспир в своей комедии «Как вам это понравится», опустив ряд
эпизодов «Розалинды», все же весьма близко следует за развитием действия
в романе, сравнительно мало изменяя его сюжет.
ИЗ «РОЗАЛИНДЫ»
Едва Розалинда окончила свой мадригал, как вошел Торис-
монд со своей дочерью Алиндой и со многими пэрами Франции,
которые были влюблены в красоту его племянницыа. Торисмонд,
зная это и боясь, что ее совершенство послужит ему во вред и
что его надежды погибнут в завязи, решил изгнать ее из своего
Двора: «Ее лицо, — говорил он про себя, — исполнено такой пре-
лести, что оно возбуждает жалость во всяком, а красота ее столь
божественна и дивна, что она может стать для меня тем, чем
была Елена для Приама. Кто-нибудь из пэров добьется ее любви
Розалинда — дочь короля, несправедливо изгнанного из своих владений
Жестокосердным узурпатором Торисмондом.
71
и брака с ней, а затем, по праву своей жены, будет покушаться
на мое королевство. Чтоб не допустить этих действий, я решил
не оставлять ее при дворе: пусть она, как изгнанница, отпра-
вляется к отцу иль изберет себе другую долю». В таком настрое-
нии и с лицом суровым и гневным он в присутствии пэров пове-
лел ей в ту же ночь покинуть столицу: «ибо,— сказал он,—
я слышал о твоих честолюбивых речах и предполагаемой измене».
Этот приговор показался странным Розалинде, и она, покрытая
щитом своей невинности, немедленно и смело в почтительных вы-
ражениях попыталась оправдаться, но Торисмонд не пожелал до-
пустить никаких возражений, а его лорды, видя гнев на его лице,
не посмели ходатайствовать за Розалинду, хотя некоторые были
влюблены в нее. Когда они стояли молча, а Розалннда пребы-
вала в изумлении, Алинда, любившая ее больше самой себя, с го-
рестью в сердце и со слезами на глазах, упав на колени, стала
так умолять своего отца:
РЕЧЬ АЛИНДЫ В ЗАЩИТУ РОЗАЛИНДЫ
«Могущественный Торисмонд, если я преступна, моля о своем
друге, пусть закон любви просит прощенье за мою смелость: там,
где приязнь глубока, дружба дает такое право. Розалинда и я по-
виты с детства и взлелеяны под кровом взаимного содружества
и такой близости, что привычка создала единенье нашей природы,
а сочувствие и привязанность наши—такую тайную любовь, что
у нас два тела, но одна душа... (Розалинда) почитала в вас сво-
его приемного отца, не выражала неудовольствия в словах, не
питала его в мыслях, как ясно всем, не выковывала мести, во
всем стараясь лишь угодить вам и заслужить мою любовь. О ее
мудрости, скромности, чистоте и других отменных качествах мне
нет нужды говорить. Мне только остается заключить в одном
слове, что она невинна. Поэтому, коль судьба, торжествующая в
наших несчастьях, нашла для выполнения своих козней завист-
ника, готового запятнать Розалинду подозрением в измене, пусть
он встанет перед нею лицом к лицу и со свидетелями подтвердит
свое обвинение. Если он докажет свое обвинение, пусть она умрет,
и сама Алинда выполнит эту казнь...»
Лицо Торисмонда при речи Алинды нахмурилось так, что,
казалось, тиранство победоносно царило на его челе, и он остано-
вил ее такими угрозами, что заставил дрожать лордов, хотя они
были только свидетелями:
«Гордая девушка,— сказал он,— ужели мои взоры сделали тебя
настолько болтливой или моя милость поощрила тебя быть столь
дерзкой, что ты осмелилась поучать отца? Разве мои годы не дали
мне больше опыта, чем твоя юность, и зима моих лет на научила
меня большей мудрости в государственных делах, чем твои цве-
тущие дни? Старый лев избегает капкана, а молодой прыгает в
сеть; заботливость старости предвидит многое; подозрение — до-
бродетель там, где человек держит на своей груди врага. Ты,
безумная девчонка, меришь все по привязанностям минуты и, как
внушает тебе любовь, так и судишь. Но если бы ты знала, что,
любя Розалинду, ты высиживаешь птицу, которая выклюет твои
же глаза, ты умоляла бы об ее удалении так же горячо, как те-
перь наслаждаешься ее присутствием. Но что говорить с тобой
о государственной мудрости? Займись хозяйством и садись за
иглу; если праздность делает тебя настолько распущенной, а сво-
бода—настолько наглой, я наложу на тебя более тяжелую за-
дачу. А ты, девушка, сегодня же убирайся в Арденнский лес
к своему отцу или, коль хочешь, куда-нибудь в другое место: ты
не останешься при моем дворе».
Этот суровый ответ Торисмонда совсем не смутил Алинду, и
она продолжала ходатайствовать за друга, прося отца, коль он
не отменит своего приговора, позволить ей быть товарищем Роза-
линды по изгнанию. В случае его отказа она или тайно уйдет и
последует за ней, или покончит свои дни насильственной смертью.
Когда Торисмонд увидел, как непреклонна его дочь, его сердце
окаменело, и он окончательно и непреложно решил изгнать обеих,
что немедленно было исполнено. Тиран продпочитал утрату един-
ственной дочери случайности потери власти. Так подозрительна и
боязлива совесть похитителя престола... Огорченная Розалинда
села и заплакала, но Алинда улыбнулась и, усевшись рядом с по-
другой, начала утешать ее так:
УТЕШЕНИЕ АЛИНДЫ
«Неужели, Розалинда, лишь только превратная судьба посмо-
трела на тебя хмуро, ты уже смущена? Другим, жалующимся на
беды, ты обычно говорила, что лучшая целительная мазь для не-
счастья— терпение и что единственное врачевание нужды — дра-
гоценный пластырь довольства. Коль ты такой хороший врач для
других, не применишь ли ты свое лекарство к себе? Но, может
быть, ты скажешь:
Consulenti nunquam caput doluit a
Ну, что ж, коль больные этой болезнью не находят ьи разума,
чтоб убедить себя, ни искусства, чтобы излечить, ты все-таки,
Розалинда, выслушай совет друга и примени лечение, чтобы успо-
коить горе. Если ты скорбишь о том, что зависть довела до та-
кой крайности тебя, дочь короля, то вспомни, что королевская
власть — недурная цель, что корона имеет свои горечи, когда в хи-
жине царит радость, что в красивейшей розе скорее заводится
гусеница, и чем драгоценней жемчуг, тем легче он подвергается
порче, что с самым высоким происхождением связаны и большая
У дающего советы голова никогда не болит.
73
честь, и большая зависть. Если судьба поражает прекраснейшую,
будь терпелива, Розалинда, и утешься хоть тем, что благодаря
изгнанию ты отправляешься к своему отцу: природа — больший
дар, чем богатство, и любовь родителей должна быть дороже вы-
сокого сана. Почему моя Розалинда огорчена гневом Торисмонда,
который, желая ее обидеть, дает ей радость? Еще большее безум-
ство, милая, в том, что ты грустишь, когда с тобой Алинда,
твой друг, которая будет делить с тобою все несчастья, которая
покинула своего отца, чтобы идти с тобой, предпочитая перенести
все крайности, но не покидать тебя.
Solamen miseris socios habuisse doloris*
Будь веселее, дорогая: мы в величии делили ложе, мы будем
вместе в бедности, вечно я буду твоей Алиндой, как ты оста-
нешься навек моей Розалиндсй, так что свет превознесет пашу
дружбу и будет говорить о Розалинде и Алинде, как он говорит
о Пиладе и Оресте6, и если судьба снова нам улыбнется и мы
вернемся к былой почести, то мы, отдавшиеся нежной дружбе,
вспоминая минувшие беды, весело скажем:
«Olim haec meminisse juvabit» B
Тут Розалинде стало не так грустно, и, поплакав на груди
Алинды, она от всего сердца поблагодарила ее, а затем они сели,
чтобы потолковать о путешествии. Алинду более всего смущало,
что с ними не будет мужчины и что возникнет предубеждение к
ним, двум женщинам, странствующим без проводника и без слуги.
«Пустое! — ответила Розалинда, — разве ты не женщина и нет
у тебя выдумки, чтоб отвратить беду? Я, как ты видишь, высо-
кого роста, и мне очень пристало бы звание и одежда пажа. Ты
будешь моей госпожой, а я буду изображать мужчину так удачно,
что, поверь мне, в каком обществе я ни буду, меня не уличат.
Я куплю мужской наряд и буду изящно носить рапиру, и если ка-
кой-нибудь неуч будет дерзок, твой паж направит на него острие
своей шпаги».
На это Алинда улыбнулась, и они так порешили; немедля они
собрали все свои драгоценности, которые они уложили в ларчик;
Розалинда поспешила достать себе одеяние, и Алинда сменил*
свое королевское платье на более скромное/Переодевшись, два
друга отправились в путь, переменив свои имена: Алинда назва-
лась Алиеной, а Розалинда — Ганимедом. Они путешествовали
вдоль виноградников и, наконец, проселками добрались до леса,
по которому они шли два или три дня, не видя живого существа,
подвергаясь опасности от диких зверей и очень часто отдаваясь
а Несчастным утешение — иметь товарищей по несчастью.
6 Орест и Пилад — герои античного мифа, неразлучные друзья,
в Некогда будет полезно вспомнить это.
74
страстному горю. Иногда тяжкая забота шла по их следам, и
Алинда вспоминала свое былое величие, но, когда она бросала
взгляд на свою Розалинду, она считала, что каждая опасность —
ступень к чести. Так подвигаясь вперед, они как-то в полдень
подошли к источнику, окруженному рощей кипарисовых деревьев,
столь искусно растущих, что казалось, будто какая-нибудь богиня
упросила природу воздвигнуть ей беседку. У этого источника
Алиена и Ганимед сели и, достав свои припасы, стали весело
есть, словно они были в Париже, окруженные королевской рос-
кошью, хотя Алиена печалилась, что им не удается встретиться
даже с пастухами, чтоб расспросить их о месте, где они могли
поселиться. Тут Ганимед, взглянув вверх, заметил, что на дереве
были вырезаны какие-то стихи, усмотрев которые, он воскликнул:
«Не унывайте, госпожа, я чувствую присутствие людей, ибо
здесь, на этих деревьях, вырезаны стихи какого-то пастуха или
другого поселянина, живущего поблизости».
«Посмотрим»,— сказал Ганимед, и тут они прочли фантазию
такого содержания.
ФАНТАЗИЯ МОНТАНУСА
Пускай исчезла б ночью тень, Коль воцарится здесь любовь,
Поблекли все цветы в апреле, Коль злобы на земле не будет,
Пускай навек затмился день, Коль литься перестанет кровь,
Лучи бы солнца нас не грели, Коль смерть губить нас
Но, не поддавшись злой судьбе, позабудет,
Я был бы верен, друг, тебе. Внимая жалостной мольбе,
Все ж верен буду я тебе.
Скорей в морях не будет волн, Пусть время остановит бег
Скорей замолкнут все поэты И хлеб сожнем мы средь зимы,
И будет мир наш скуки полн, Пускай в июле будет снег,
Скорей померкнут все планеты Весны пусть не увидим мы,
В ужасной меж собой борьбе, Не замолчит моя хвала,
Но я не изменю тебе. Хотя б жестокой ты была.
«Без сомнения, — сказал Ганимед, — это признание вылилось
У человека, преисполненного страсти».
«Я это также полагаю, — сказала Алиена, — но посмотри, как
мужчины многими ложными обещаниями улещают несчастных
женщин, когда те стремятся сохранить чистоту. Они завлекают их
нежными словами, подобно сиренам, а потом оказываются веро-
ломными, как Эней. Так обещал Демофон своей Филиде, а кто
оказался обманщиком?»
«Причина этого, — ответил Ганимед, — была та, что они были
сыновьями женщин и унаследовали этот порок от своих матерей,
76
ибо, родись мужчина от мужчины, как Адам родился от земли,
они бы никогда не грешили непостоянством».
«Замолчи, — сказала Алиена, — не насмехайся так язвительно,
а то я стащу с тебя одеянье пажа и выпорю тебя крапивой, как
порет Венера своих шалунов».
«Так ты хочешь склонить меня к лести, но в этом нет ну-
жды, — сказал Ганимед. — Мы нашли тут у источника следы па-
стухов— их мадригалы и песни. Пойдем дальше; мы найдем или
стада и овечьи загоны, или какие-нибудь хижины, где отдохнем
день или два».
«Согласна», — сказала Алиена, и затем они встали и продол-
жали свой путь до вечера.
В этой роскошной куще сидели два пастуха, наблюдая за па-
сущимися овцами, приятно играя на свирелях и после музыки и
пения дружески беседуя. Приблизившись, мы увидели, что выра-
жение одного было исполнено печали, его лицо было олицетво-
рением неудовольствия, и его глаза были полны скорби: он, живя,
казалось, умирал. Мы, дабы узнать, кто они, спрятались в чаще,
откуда подслушали следующий разговор.
ПРИЯТНАЯ ЭКЛОГА МЕЖДУ МОНТАНУСОМ
И КОРИДОНОМ
Кори дон.
Мой пастушок, к чему твоя печаль?
Оставил ты свирель. Забыл ты радость.
К чему тоска? Так мимолетна младость!
Ужель тебе бегущих дней не жаль?
Сосной ты полюбуйся, белым маком,
Сулят они покой, зовут нас в тень.
Так пой, доколь нам Феб дарует день,
Доколе ночь не скрыла все под мраком.
Монтану с.
Ах, Коридон, я скорбен по вине
Надменной Фебы. Так к чему напевы?
Погублен я презреньем юной девы.
Пропала радость. Все докучно мне.
Покоя нет. Теперь я с горем дружен.
Себе я враг, и сам себе постыл.
Могу ль я петь? Я песни позабыл.
Тоскою и печалью я недужен.
76
Ко р и д о н.
А что любовь? Она не небо — ад,
Прекрасный вред иль сладкая отрава;
В ней правды нет, лишь яркая оправа,
Прекрасный гроб, а в нем гниющий клад.
Цветок красивый, что увянет вскоре,
Пленительные сети для ума,
Для радости — тлетворная чума,
Немного счастья и печали море.
Монтанус милый, выслушай совет:
Я много жил, и я постиг немало.
Любовь — обман, безумству покрывало.
Знай, доблести в горячке страсти нет.
Монтанус.
О Коридон, хоть прожил ты немало,
И к старости ты опыт накопил,
Поверь ты мне, в любви я полон сил,
Тебе ж ее порочить не пристало.
Сплетаются мечты в волшебный лад
При мысли о любви. Спадают узы.
Чело мое венчают лавром Музы.
Святых восторгов нахожу я клад.
Тебя пою, тебя я славлю, Феба;
В моих созвучьях мира красота,
И сфер надзвездных глубь и чистота,
И все величье и безгрешность неба.
Стихи текут. Оттенки дальних гор,
И ропот волн, и листьев легкий трепет
Несу к твоим ногам. Прими и лепет
Тоски, что вызвал твой лучистый взор.
За милую мне дорога тревога
И безнадежность, что звучит в мольбе.
Тот славен лишь, кто победил в борьбе;
Чрез дол печали — к небесам дорога.
Хоть я скорблю, о милый Коридон,
Но верь, блаженство для меня в печали,
Что Феба и любовь мне ниспослали.
Пусть будет мне уделом плач и стон.
77
Кори дон.
Не верь любви. Она лишь наважденье,
Затмившее твой взор; она лишь бред;
Не медли, друг мой, и беги от бед.
Пускай скорей настанет пробужденье.
Нет счета рыбам в глубине морей,
Иль овцам, что пасутся по равнинам,
Иль пчелам, что роятся по долинам,
Иль бурям, что на землю шлет Борей,
Возможно ль звезды подсчитать наукам,
Цветы ль, что порождает блеск лучей,
Исчислит муки ада разум чей?
Так и в любви нет счета нашим мукам.
М о н т а н у с.
Нет, Кори дон, любовь ты не вини.
Не убеждай. Я буду верен Фебе.
Уже заря, смотри, алеет в небе.
Пора! Свои стада домой гони.
Лишь только пастухи кончили свою эклогу, Алиена и Гани-
мед выступили из чащи. При их внезапном появлении пастухи
встали, и Алиена приветствовала их так:
«Привет вам, пастухи, ибо таковыми мы вас считаем, глядя
на ваши стада. Привет вам, влюбленные, ибо таковыми вы каже-
тесь по страстям. Свидетелями одного — наши глаза, другого —
наши уши. Хотя не по любви, но по доле я—скорбная дама,
столь же печальная, как вы страстны, и полная тоски и недоумен-
ных мыслей. Блуждая одна со своим пажем, истомленная доро-
гой, я желала бы найти место отдыха. Можете ли вы назначить
нам место спокойного приюта; будь оно смиренно, я буду при-
знательной вам, довольна и благодарна тому, кто будет моим
хозяином».
Коридон, слыша, как учтиво говорит с ними дама, ответил
дружелюбно и почтительно:
«Прекрасная госпожа, мы говорим тебе «добро пожаловать»
так же сердечно, как ты нас приветствовала. Да, я пастух, а он
влюбленный, равно заботливый в угождении милой, как в пастьбе
своих овец, полон мечты, а потому, говорю я, способный на вся-
кие безумства. Убеждать я его могу, но убедить я не в силах,
ибо любовь не допускает ни совета, ни разума. Но, предоставляя
его страстям, я скажу, что я скорблю, коль такое прекрасное су-
щество, как ты, впало в несчастье. Молиться за тебя я могу, но
облегчить тебя я не в силах. Конечно, коль ты нуждаешься в
пристанище и удостоишь искать приют в хижине пастуха, мой дом
на эту ночь будет твоим убежищем».
78
Алиена горячо благодарила Коридона и немедля села, а Га-
нимед — рядом с ней. Коридон, внимательно рассмотрев ее и
с любопытством видя все ее совершенства, мысленно хвалил ее
достоинство; сочувствуя ей и желая узнать причины ее бедствий,
начал вопрошать ее так:
«Коль я, прекрасная барышня, не наношу тебе беды и не
оживляю твои печали, трогая рану, я умоляю тебя милостиво
поведать мне свои печали и почему ты странствуешь в таком
опасном лесу и куда держишь путь со своим пажем?»
Алиена, столь любезная, сколь прекрасная, дала такой ответ:
«Пастух, дружественный вопрос никогда не бывает оскорби-
тельным, и, коль он учтив, прощенье дается заранее. Знай, коль
я поведаю тебе о своей доле, я оживлю свою печаль, и, говоря
о своих невзгодах, я из пепла выгребаю огонь. Но довольно об
этом, любезный пастух: мое несчастье столь же велико, сколь
мое путешествие опасно; я странствую по этому лесу в поисках
хижины, где я могла бы проживать вместе со своим пажем, ибо
я хочу купить хутор и стадо овец и, став пастушкой, жить скром-
но и довольствоваться деревенской жизнью. Я слышала от посе-
лян, что они пьют без подозрений и спят без забот...
нэш
Томас Нэш (Thomas Nash, 1567—1600) — английский писатель.
В 1586 г. получил степень баккалавра в Кэмбриджском университете. Путе-
шествовал по Франции и Италии. Вел жизнь, полную лишений. Писал пьесы,
а также сатиры и памфлеты, в которых смело бичевал пороки современной
Англии. Нэш обнаруживает неукротимое остроумие, пишет языком сочным
и сильным, близким к народному, являя собой полную противоположность
эвфуизму. Его наиболее значительное создание — первый английский реали-
стический плутовской роман «Злополучный путешественник, или жизнеописа-
ние Джека Уильтона» («The unfortunate Traveller, or the Life of Jack Wilton»,
1594), написанный под известным влиянием испанской плутовской повести
(английский перевод «Ласарильо с Тормеса» появился в 1568, 1576 и
1586 гг.). В этом романе, обильном всевозможными происшествиями, то зани-
мательными, то мрачными, Нэш описывает похождения плутоватого Джека
Уильтона в Англии и за ее пределами (главным образом в Германии и Ита-
лии). Сперва Уильтон — паж при дворе Генриха VIII, повествует о своих
пооделках в английском лагере под Турне во Франции (отрывок «Джек
Уильтон и маркитант»). Возвратившись в Лондон, Уильтон становится пажем
графа Серрей, с которым он направляется в Виттенберг (Германия). В день
приезда им пришлось присутствовать при торжественном приеме герцога Сак-
сонского (отрывок «Джек Уильтон в Виттенберге»). В Италии Уильтон пере-
живает ужасы чумы, сопровождаемой ростом насилий, убийств и прочих пре-
ступлений. Похождения его приобретают мелодраматический, мрачный харак-
тер. В финале романа он раскаивается в совершенных им дурных поступках,
хотя и не возвращает украденных денег, женится и дожигает свои дни в до-
вольстве и покое.
Приводимые отрывки взяты из статьи В. Лесевича «Происхождение ро-
мана в Англии. Томас Нэш» («Русская мысль», апрель, 1901).
ИЗ «ЗЛОПОЛУЧНОГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА»
ДЖЕК УИЛЬТОН И МАРКИТАНТ
[Первая проделка, обозначившая пребывание пажа в армии, была направ-
лена против маркитанта, выдававшего себя за лорда. Рассказ идет от лица
Джека Уильтона.]
.. .«Пусть он так и останется лордом — лордом сумятицы и
бесчинства! И вот этот-то великий лорд, достойный лорд, благо-
родный лорд, вовсе не считал унижением для себя (сохрани бог!),
если его широкие плисовые штаны оказывались залитыми тем вое-
ТО
хитительным налитком, которым он торговал, а ведь он считался
старым служакой, представителем знатного дворянского рода, как
то и подтверждалось гербом его предков, тщательно нарисованным
мелом на внутренней стороне двери его шатра. Его именно, а не
кого другого, избрал я жертвою моей бесстыдной затеи. Придя
к нему однажды, как раз в то время, когда он считал свои бо-
чонки и на каждом отмечал мелом его цену, я почтительно рас-
кланялся и объявил, что желаю сообщить ему некоторое секретное
дело, если только ему угодно будет принять меня в частной
аудиенции. «Ты хочешь поговорить со мною, юный Уильтон; по-
жалуйста! Пусть подадут нам пинту сидра из только что откупо-
ренного бочонка, поставят стаканы и вымоют кувшин». С этими
словами он ввел меня в другую комнату и здесь, поплевав на
пальцы, сперва почистил покрытую пылью бархатную шапочку,
потом обтер слюну со своей невзрачной козлиной бородки, и тогда
уж, выпив за мое здоровье, он попросил меня рассказать о том
деле, ради которого я к нему пришел. Приступая к делу мешкотно
и с хитрецой семнадцатилетнего юнца, я повел прежде всего речь
о том расположении, которое я всегда питал к нему отчасти благо-
даря его высокому происхождению, отчасти под влиянием того
трогательного участия, с которым он относился к бедным солда-
там, доводимым иной раз нуждою до последней крайности. Теперь
же благодаря ему, снизошедшему до положения маркитанта (ред-
кий пример щедрости и редкий образец высокой благовоспитан-
ности!), всякий, не пускаясь в дальние розыски, может за свои
деньги наполнять свое брюхо и сидром и сыром. Притом же, сидр
и сыр продаются тут не только оптом, но и в розницу, так как
хозяин добровольно унижает себя до того, что берет в руки нож
(орудие, не достойное такой высокой особы) и с точностью стро-
гого блюстителя правосудия отрезывает им тончайшие ломтики
ценою в один пенни, так что сердце радуется на него глядя. То же
самое можно сказать и о сидре: бедный человек может получить
свою умеренную порцию (умеренность надо ведь соблюдать во
всем) точно так же, как и богатый; всякий получает за свои
деньги, сколько ему надо... «Уже один этот простой полотняный
передник, который ради сохранения вашего костюма от забрызги-
вания вы надеваете, точно какой-нибудь заурядный разливальщик
пива, уже он один в достаточной мере выдает вашу скромность.
Так как вы принимаете по-товарищески всякого посетителя, то,
кто бы ни явился сюда — будь то солдат или просто какой-нибудь
добрый малый,— вы усаживаетесь с ним и держите компанию до
последнего стакана. Если же кто-нибудь вздумает запросто вы-
пить: «За ваше здоровье, хозяин!», вы принимаете это приветствие
так, как будто при этом были перечислены все титулы, подобаю-
щие вашему баронству. Эти соображения,— говорю я,— уносимые
У большинства потоком равнодушия, во мне возбудили заботу о ва-
шем благополучии и побудили меня предупредить вас об опасности,
угрожающей вам и вашим бочонкам».
с Пурищер 81
При слове «опасность» он вскочил и ударил кулаком по столу
с такою силою, что прислужник, полагая, что этот стук следует
отнести на его счет, крикнул: «Сейчас!», и, войдя с поклоном,
спросил, что требуется. Он готов был приколотить его, досадуя
за перерыв столь интересовавшего его повествования, но из опа-
сения произвести на меня неприятное впечатление он укротил свое
раздражение и, ограничась тем, что помянул черта, послал при-
служника за свежей пинтой сидра. Приказав ему вслед за тем
присматривать за лавкой, он велел не приходить, пока его не по-
зовут. Теперь, подчиняясь его требованиям и пропустив глоток
сидра, который должен был облегчить доведение моей лжи до
конца, я сообщил ему следующее: мне пришлось-де вместе с дру-
гими пажами быть при заседании совета, на котором присутство-
вал король, лорды и многие важнейшие военные начальники. «На
этом заседании в ряду других разных серьезных предметов, кото-
рые обсуждались, и сведений о неприятеле, которые сообщались,
шла также речь и о полученном частным путем извещении, будто
вы, именно вы... (О, отсохни у меня язык, чтоб я не был в со-
стоянии досказать все это до конца! Нет меры тому, как опеча-
ливает меня этот во хмелю совершенный поступок и до какой сте-
пени он лишает меня сил для окончания этого повествования!)»
И вот мой пьяный хозяин, нетерпеливо ожидавший конца рас-
сказа, навалился ко мне на шею и стал умолять меня, точно на-
стоящего джентльмена, вывести его из этого адского напряжения
и избавить от томительного ожидания. Потом он упал на колени,
начал ломать себе руки и, думается мне, успел за это время
выплакать весь тот сидр, который он пил в течение какой-нибудь
недели,— все это только для того, чтобы вымолить у меня собо-
лезнование. Наконец, он поднялся, надел мне на палец свое аляпо-
ватой работы кольцо, отдал мне свой замасленный кошелек с един-
ственною находившеюся в нем монетою, обещал записать мне все
свое имущество, сулил тысячу и других милостей, если я только
положу конец терзающей его неизвестности, для выражения ко-
торой он не находил слов. Будучи по природе склонен к милости
(Mercie), так как, в самом деле, знавал двух-трех прехорошеньких
девчонок, носивших имя Mercie, я попросил его поберечь до вре-
мени свой слух и зрение, потому что, когда я открою ему свою
душу, то ему придется услышать такой рассказ, который потре-
бует напряжения последних физических сил, чтобы только дослу-
шать его и не умереть ранее его окончания. «Ну, вот, хоть я сам,—
сказал я,— что я такое? Не более, как только младенчески-добро-
желательный к вам человек, а сколько я пролил слез от одной
мысли, что лицо с таким положением и такими заслугами, как вы,
могло быть оклеветано тайком какими-нибудь мужиками или ла-
кеями. Не столько уносится воды под нашим мостом в Сити,
сколько мой мозг излил потоков слез. Я плакал так неумеренно
и расточительно, что мне думалось, будто слезы мои в самом деле
льются ручьем. Что скажу вам еще? Злоба готовит вам погибель.
82
Не меняйтесь в лице: никто не может очернить чистую совесть, но
пока вам приходится сразу взвалить на свои плечи все бремя по-
стигающих вас бедствий.
Королю нажужжали в уши, будто вы втайне дружите с не-
приятелем и что, прикрываясь доставкой в лагерь сидра и фу-
ража, вы снабжали ими и неприятеля и сверх того посылали ему
в пустых бочонках письменные сведения и несметное количество
зерна».
(Чтобы предотвратить грозящую маркитанту мнимую опасность, Уильтон
советует совсем потерявшему голову бедняге открыть даровую раздачу сидра
солдатам и таким образом стать популярным и любимым всеми. Маркитант
объявляет, что готов поить их всех, пока они не лопнут, лишь бы только
снять с себя наброшенное на него подозрение. Сперва все идет благополучно,
но, когда маркитант, предвидя свое разорение, заявляет о желании прекратить
торговлю, обман пажа открывается, и с ним расправляются согласно обычаю
того времени, что нисколько не препятствует ему, как заправскому пикаро,
все-таки похваляться своей хитрой выдумкой.)
ДЖЕК УИЛЬТОН В ВИТТЕНБЕРГЕ
Так как герцог Саксонский состоит главным покровителем
здешнего университета и принял сторону Лютера при упразднении
мессы и других подобных папских учреждений, то они пресмы-
каются перед ним до чрезвычайности. Главная церемония приема
заключается в следующем: во-первых, главы университета — не-
сомненно великие головы — в докторских своих нарядах встретили
его «Secundum formam statuti»а, причем университетский оратор
произнес свою ученую, или, вернее, полную излияний, речь
(и в самом деле, дождь лил все время, пока она изливалась), вы-
ражая тем в достаточной мере, что речь эта по крупинке да по
зернышку была выкрадена у Туллия б, в чем герцог должен про-
стить их, так как они поступили таким образом вовсе не для того,
чтобы тщеславиться своим разумом (которого у них не имеется),
а с одним только намерением показать ту необыкновенную пре-
данность, которую они питают к герцогу (стоявшему перед ними
под дождем, пока не промок совсем). Когда оратор окончил свою
речь, выкрикнув «dixi»B, и когда все пышное торжество таким
образом завершилось, тогда шумное сборище злосчастных пред-
ставителей низших степеней бросилось, как толпа нищих, к гер-
цогу с криком: «Господь да спасет ваше высочество, господь Иисус
Да сохранит ваше высочество, будь то хоть на один час!»
Грошовые обрывки латыни были при этом снова брошены ему
в лицо, но эти обрывки — уверяю вас — были подобраны так, как
можно подобрать даже и тряпье в сорной яме. При входе в город
герцога встретили граждане и дурацкие корпорации Вигтенбсфга
а Согласно требованиям статута.
6 Туллий — Цицерон.
Я сказал.
6* 83
в их особенных ливреях и с их особенными физиономиями, обли-
чавшими в них завзятых пьяниц. И в самом деле, цвет физионо-
мий у всех их был тот же, что и цвет их ливрей: кровяно-крас-
ный, багровый, пурпуровый. Эти мерзкие плуты не останавлива-
лись ни перед какими расходами, которые приходилось нести
городу для этого приема, припрятали еще кое-что для окраски
заново своих питейных и публичных домов, которые у них лучше
церквей. На городских воротах они поместили городской герб и
надпись: «Vanhotten, slotten, irk bloshen glotten gelderslike», смысл
которой, каково бы ни было значение заключенных в ней слов,
был следующий: «Пьянство — лучшее лекарство против всех бо-
лезней».
Выставленный такою компанией толстобрюхий чернильный
оратор бюргер Вандергульке является ее истинным представите-
лем: лицо у него широкое, толстое, пухлое, как у сарацина, глаза
похожи на две кентские устрицы, рот — своего рода подобие лю-
ка — остается открытым все время, пока он говорит; его борода
как будто сделана из растрепанного птичьего гнезда, состоящего
из соломы, шерсти и навоза, перемешанных между собою. Одет
он в обложенный мехом черный кожаный кафтан без складок на
спине. Оратор этот, уснастив речь свою цветами красноречия и
отборными цитатами, закончил приглашением принца посетить их
попойки и убедиться, что чеснок имеет три свойства, заставляю-
щие человека щурить глаза, пить и издавать дурной запах. «Так
и мы,— закончил он,— будем щурить глаза на твои несовершен-
ства, пить за твоих фаворитов, и тогда твои враги будут вынуж-
дены издавать дурной запах в нашем присутствии. И да будет
так!»
ДЕЛОНИ
Томас Делони (Thomas Deloney, 1543(?)—1600) — английский писа-
тель. По профессии — ткач. В свое время пользовался значительной извест-
ностью, но впоследствии был забыт и «воскрешен» лишь в XX в. В романах
«Джек из Ньюбери» («Jack of Newbery», 1594), «Славное ремесло» (1597) и
«Томас из Рединга» (1602) он воспроизводит быт ремесленных корпораций
в переходный период. Эпоха становления мануфактуры нашла в нем своего
выдающегося изобразителя. «Славное ремесло» посвящено обувному делу,
другие названные романы повествуют о производстве сукна. По своей манере
Делони—реалист. Подобно Грину и Нэшу (мастерам английского реально-
бытового романа), он умеет видеть и в выразительных образах живописать
окружающий его городской быт. Делони известен также как автор баллад на
различные злободневные темы.
На русском языке: «Джек из Ньюбери», перевод О. М. Новиковой;
«Томас из Рединга», перевод С. А. Полякова, вступительные статьи П. С. Ко-
гана и Л. П. Гроссмана, Гиз, 1928.
ДЖЕК ИЗ НЬЮБЕРИ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Всем славным работникам английского сукна желаю я счастья
в этой жизни, благосостояния, братского содружества. Между
всеми ручными ремеслами страны ни одно не может сравниться
с самым славным, самым выгодным и самым необходимым ремес-
лом суконщика. Оно столь же выгодно, сколь занимающиеся им
достойны всяческой похвалы и поддержки. Многие люди, разум-
ные и догадливые, хорошенько поразмыслив об этом вопросе,
щедро вносили средства свои на процветание и поддержку этой
чудесной промышленности, которая давала и дает возможность
прокормить несколько тысяч бедняков. Вам, достопочтенные су-
конщики, я посвящаю мой грубый труд, который лежит перед
вами. Он извлекает из-под пыли забвения достойного и славного
человека по имени Джон Уинчкомб, по прозвищу Джек из Нью-
бери. Жизнь и любовь его я изложил кратко, смиренно и просто,
дабы лучше быть понятым теми, ради которых я взял на себя
труд составить его жизнеописание, т. е. благонамеренными су-
конщиками Англии, которые смогут убедиться, каким почетом и
86
признанием пользовались некогда члены их корпорации. Если вы
примете мое произведение благосклонно, мое желание исполнено
и мой труд достаточно вознагражден. Но если ваше благородное
великодушие ответит на мои надежды, то оно также побудит меня
представить вам давние и забытые истории Томаса из Рединга,
Джорджа из Глучейстера, Ричарда из Ворчейстера, Вильяма из
Салюсбери и многих других, бывших среди самых почетных чле-
нов нашей ассоциации, людей очень известных и достойных. Пока
же оставляю вас на волю всевышнего, и да поможет он преуспея-
нию и благоденствию промышленности суконщиков Англии.
Ваш смиренно готовый к услугам Т. Д.
ГЛАВА ВТОРАЯ
О большом богатстве Джека из Ньюбери
Джек из Ньюбери был вдов и мог выбирать между многими
женщинами, дочерьми весьма влиятельных людей и очень бога-
тыми вдовами. Но он имел склонность лишь к одной из своих слу-
жанок; в продолжение года или двух он испытал ее способности
в управлении домом. Зная, насколько она была старательна в де-
лах, добросовестна в счетах и какая она была хорошая хозяйка,
он решил, что лучше жениться на ней, хотя у нее не было ничего,
чем на другой с целым богатством. Кроме всего прочего, она была
стройна телом, красива и свежа лицом. В один прекрасный день
он поделился с ней своими намерениями и спросил ее, хочет ли
она за него выйти замуж. Принимая с благодарностью это пред-
ложение, молодая девушка заявила, что не может ни на что ре-
шиться без согласия своих родителей. Тогда было отправлено
письмо к ее отцу, бедному крестьянину, жившему в Айльсбюри,
в графстве Бюкингам. Весьма обрадовавшись такому счастью для
своей дочери, он очень скоро приехал в Ньюбери и был друже-
ски принят Джеком. Хорошенько его накормив, Джек повел по-
казать ему всех своих людей за работой и все службы своего дома.
В большой и широкой мастерской стояло двести станков, и
двести человек работали за этими станками. Рядом с каждым из
этих рабочих сидел хорошенький мальчик и весело управлял чел-
ноками. Совсем близко отсюда в другой зале двести веселых ку-
мушек изо всей своей силы чесали шерсть и, работая, все время
пели. В соседней комнате работали двести молодых девушек
в красных юбках с белыми платками на голове; их рукава были
белы, как снег, падающий зимой на западные горы, а у кисти
каждый рукав грациозно стягивался лентой. Эти хорошенькие де-
вушки никогда не прерывали своей работы, целый день они пряли.
Во время работы они пели своими нежными голосами подобно со-
ловьям. Наконец, они подошли к другой мастерской, где находи-
86
лись бедно одетые дети. Каждый из них сортировал шерсть, отде-
ляя грубз'ю от тонкой; их было числом сто пятьдесят человек.
Это были дети бедняков, за работу им платили по пенни а каждый
вечер, не считая того, что их кормили в продолжение всего дня,
и это было для них огромною помощью. В другой комнате они
увидали еще пятьдесят человек красивых мужчин, все это были
гладильщики; их ловкость и умение можно было тут же наблю-
дать; совсем рядом с ними находились восемьдесят тачечников,
которые также усердно работали. У Джека была еще красильня,
которая давала работу около сорока человекам, и сукновальня, где
было занято двадцать человек. Чтобы прокормить всех служащих
в его предприятии, ему нужно было каждую неделю десять хоро-
ших жирных быков, не считая хорошего масла, сыра, рыбы и вся-
кой другой провизии. У него был отдельный мясник на весь год,
также и пивовар для эля б и пива и пекарь, чтобы печь хлеб, необ-
ходимый в таком большом предприятии. Пять поваров в его об-
ширной кухне были заняты весь год приготовлением этого мяса,
шесть поварят им помогали и мыли посуду, горшки и кастрюли,
еще несколько бедных детей приходило каждый день вертеть
вертел.
Увидав все это, старый крестьянин был весьма поражен, как
этого и можно было ожидать: значит, это был великий суконщик,
слава о котором останется навеки.
Когда старик осмотрел этот огромный дом и всю эту семью,
его повели по кладовым; одни из них были полны шерстью, дру-
гие— руном, третьи — синильником и мареной; наконец, другие
еще были наполнены штуками тонкого и толстого сукна, совер-
шенно готового и выкрашенного, там же находилось большое ко-
личество других штук, вытянутых на тендерах, повешенных на
шестах и лежащих еще мокрыми на полу.
— Сударь,— сказал старый крестьянин,— я вижу, что вы от-
чаянно богаты, как говорят у нас, и я буду рад отдать вам свою
дочь. Да благословит вас обоих бог так же, как я благословляю
вас. . .
ГЛАВА ПЯТАЯ
О картинах, которые Джек из Ньюбери имел в своем доме
и как при посредстве их он поощрял своих служащих
в достижении почестей и званий
В большой и красивой гостиной Джек из Ньюбери повесил
пятнадцать картин; они были задернуты зеленой шелковой зана-
веской с золотой бахромой, и он имел обыкновение часто их по-
казывать своим друзьям и подмастерьям.
* Пенни — мелкая английская монета, равная Vi2 шиллинга.
Эль — крепкое пиво.
Жизнь города XVI в. (с современной гравюры).
Первая картина изображала пастуха, перед которым стоял на
коленях какой-то король, это был Вириат *, некогда монарх порту-
гальского народа.
— Смотрите,— говорил Джек,— отец — пастух, сын — король.
Этот король управлял Португалией и завладел Испанией; он был
изменнически убит.
Следующий портрет изображал Агафокла, который благодаря
своей несравнимой храбрости и мудрости был сделан королем Си-
цилии и поддержал войну против Карфагена. Его отец был бед-
ным горшечником, перед которым он часто становился на колени.
Когда этот король устраивал пиршество, он имел обыкновение
приказывать ставить на стол рядом с золотой посудой глиняные
горшки, дабы это напоминало ему не только скромность его про-
исхождения, но также дом и семью его предков.
Третья картина изображала Исикрата, уроженца Афин, побе-
дившего спартанцев в правильном бою. Он был наместником Ар-
таксеркса, царя персидского, хотя его отец был всего только са-
пожником; он тоже был изображен на картине.
Четвертый портрет изображал Аетиуса Пертинакса, некогда
римского императора, хотя отец его был всего только ткач. Для
того чтобы дать людям низкого состояния пример уважения к лю-
дям, достойным этого уважения, он велел причудливо изукрасить
мрамором мастерскую, где раньше работал его отец.
Пятым был портрет Диоклетиана, прославившего Рим своими
блестящими победами. Это был великий император, хотя и сын
простого переплетчика.
Затем следовал Валентиниан, нарисованный с большим искус-
ством. Он тоже был коронован императором, хотя и был сыном
бедного канатчика. Его отец был изображен рядом с ним за своим
ремеслом.
Седьмым был портрет Проба2, отец которого, бедный садов-
ник, был представлен рядом, с лопатой в руках.
Восьмым был портрет Марка Аврелия, столь чтимого во все
века, таким он был мудрым и осторожным императором. Он был
сыном скромного ткача.
Девятый изображал доблестного императора Максима, сына
кузнеца, изображенного тут же за своей наковальней.
На десятой картине был изображен император Габиан, быв-
ший раньше пастухом.
После этой картины были помещены портреты двух римских
пап; их знание и мудрость доставили им тиару. Один из этих
портретов очень живо изображал папу Иоанна XXII, отец кото-
рого был сапожником. Избранный папой, он значительно увеличил
доходы и имущество этой корпорации. Другой портрет изображал
папу Сикста, четвертого с этим именем; он был сыном бедного
моряка.
Тринадцатым был портрет Ламазия, короля Ломбардии; он
был всего только сыном простой проститутки. Изображен он был
89
еще ребенком, совсем нагим, идущим в воде. Он держал за Конец
копье, которое было оружием его спасения. Вот как это было.
После того как мать произвела его на свет, она, вопреки всяким
законам природы, бросила его в глубокий вонючий овраг, по кото-
рому протекал ручей. Король Агильмон проезжал в тех местах
и увидел почти утонувшего ребенка. Чтобы лучше его разглядеть,
он тихонько потрогал его концом копья. Ребенок, хотя и новорож-
денный, ухватился за конец копья своими ручонками и не выпу-
стил его. Король был удивлен этой необычайной силой; он велел
его взять и тщательно воспитать; он назвал его Ламазием — по
месту, где он его нашел,— Лама. Впоследствии этот ребенок ока-
зался таким храбрым и был так одарен богами, что его провозгла-
сили королем Ломбардии. Он прожил очень долго, всеми почитае-
мый, а после него царствовали его преемники, до времен несчаст-
ного короля Альбанины. Тогда его царство впало в расстройство
и разрушение.
Четырнадцатая картина изображала с большим искусством
Примислава, короля Богемии. Перед ним стояла лошадь без узды
и седла. Там же, в поле, работали земледельцы.
— Вот почему,— говорил Джек,— этот король изображен та-
ким образом. Монарх Богемии умер, не оставив потомства, и силь-
ные войны возгорались между благородными вельможами, оспа-
ривавшими друг у друга его наследство. Наконец, они сговорились
выпустить на поле битвы лошадь без узды и седла и обязались
признать королем того, перед кем остановится лошадь. Лошадь
остановилась перед Примиславом, бедным крестьянином, работав-
шим с плугом. Они выбрали его тогда королем, и он управлял
с большою мудростью. Он установил справедливые законы, окру-
жил Прагу крепкими стенами и заслужил вечные похвалы еще
многими другими своими поступками.
Пятнадцатый портрет изображал Теофраста, философа, кото-
рый был советником нескольких королей и другом многих вельмож.
Его отец был портным.
— Вот видите, добрые товарищи,— говорил Джек,— как бла-
годаря мудрости, знанию и прилежанию все эти люди сделались
богатыми и могущественными. Подражайте их добродетелям, и вы
достигнете тех же почестей. Кто из вас может сказать, что бог
не имеет для него в запасе той же судьбы? Как бы скромно ни
было ваше происхождение, люди еще более низкого рождения до-
бивались самых высоких почестей. Ленивый будет всегда ходить
в лохмотьях, нерадивый — жить в бесчестии. А всякий, кто по-
ступает по чести и ведет себя благоразумно, будет пользоваться
в жизни общественным уважением и умрет, оплакиваемый всеми.
БЭКОН
Френсис Бэкон (Francis Bacon, 1561—1626)—выдающийся фило-
соф эпохи Возрождения, «истинный родоначальник английского материализма
и вообще опытных наук новейшего времени» (К. Маркс и Ф. Энгельс,
Собр. соч., т. III, стр. 157). В историю английской литературы Бэкон входит
как автор неоконченного утопического романа «Новая Атлантида» («Nova
Atlantis»), а также как создатель на анг-
лийской почве (по образцу Монтеня)
жанра эссе (Essay), стяжавшего впослед-
ствии такую большую популярность
в английской литературе («Нравственные
и политические опыты», 1597 и 1625).
В романе «Новая Атлантида» (написан-
ном на латинском языке) Бэкон при-
мыкает к литературной традиции Томаса
Мора (описание идеальных порядков
на неведомом острове, затерявшемся
среди океана, куда прибывают отважные
мореплаватели, в числе их — мнимый ав-
тор произведения, рассказывающий обо
всем виденном и слышанном). Однако
в отличие от автора «Утопии», видевшего
залог счастия человечества в коренном из-
менении существующих имущественных и
социальных отношений, Бэкон в «Новой
Атлантиде» ставит главный акцент на
развитие точных наук, которые, по мысли
автора, дадут человеку власть над при-
родой и ее богатствами и тем самым за-
ложат основы всеобщего блага. Лейтмо-
тивом романа Бэкона является востор-
женный апофеоз неограниченных возмож-
ностей человеческого знания и энергии.
Будучи гениальным и разносторонним
ученым, Бэкон предвосхищает многое из
того, что лишь в новейшее время претво-
рено в жизнь мировой научной мыслью. Бэкон (с гравюры XVII в.).
ИЗ «НОВОЙ АТЛАНТИДЫ»
ПРИБЫТИЕ НА ОСТРОВ НОВАЯ АТЛАНТИДА
Мы отплыли из Перу, где пробыли год, в Китай и Японию
по Южному морю, взяв с собой запасы продовольствия на год;
мы шли при попутном западном ветре, хотя мягком и слабом, бо-
91
лее пяти месяцев, но когда ветер переменился и стал дуть с во-
стока, мы двигались очень медленно или совсем не двигались и
иногда думали о том, чтобы вернуться. Но затем вновь поднялся
сильный ветер с юга, с уклоном на восток, который понес нас, не-
смотря на все наши усилия, к северу. К этому времени все наши
съестные припасы истощились, хотя мы и сделали большой запас
их. Таким образом, оказавшись среди величайшей водной пустыни
мира, мы считали себя погибшими и приготовились к смерти. Мы
вознесли наши сердца и голоса к богу, «который показал чудеса
в пучине», умоляя о милосердии его, который при сотворении мира
разверз пучину и создал сушу, мы просили его показать нам
землю, чтоб избавить от гибели. Случилось так, что на следую-
щий день, к вечеру, на расстоянии 20 миль по направлению к се-
веру мы увидели как бы густые облака, что дало нам надежду до-
стигнуть земли; мы знали, что эта часть Южного моря совершенно
неизвестна и что в ней могут быть острова и материки, до сих
пор еще не открытые. По этой причине мы направили курс туда,
где всю ночь мы видели полоску земли; на рассвете следующего
дня мы могли ясно различать с того места, где находились, что
это была равнина, вся покрытая кустарником, который заставлял
ее выглядеть темнее, чем она была на самом деле; через полтора
часа мы вошли в хорошую гавань, которая была портом прекрас-
ного города, небольшого, но хорошо построенного и имевшего
прекрасный вид с моря...
(Далее описывается радушная встреча путешественников на острове, их
пребывание на нем, беседы, которые они ведут с жителями Новой Атлан-
тиды. Они знакомятся с историей и социальным устройством острова, которым
управляет мудрый законодатель, основавший посредством применения есте-
ственных наук цветущую и счастливую общину. В центре Новоатлантического
общества находится «Дом Соломона», названный так по имени мудрого мо-
нарха, некогда управлявшего островом. Это грандиозное научное учреждение,
находящееся в столице государства, которое ставит своей целью — до край-
них пределов расширить границы человеческого знания и тем самым поднять
общественное благосостояние Новой Атлантиды.)
ДОМ СОЛОМОНА
Мы пришли в назначенный день и час, и я был избран своими
спутниками для частной беседы. Мы нашли егоа в прекрасной
комнате, завешанной богатыми коврами по стенам, подножие трона
без ступенек было покрыто ковром. Он сидел на низком троне,
богато украшенном; над его головой был вышитый балдахин из
голубого атласа. Он был один, если не считать двух пажей, стояв-
ших по обе стороны трона; один из них был в прекрасном белом
одеянии. Его одежда была похожа на ту, в которой он был в ко-
леснице, но вместо халата на нем б.ыла мантия с пелериной того
же самого красивого черного цвета.
а Имеется в виду один из отцов Соломонова дома, один из руководителей
государства.
98
Когда мы вошли, мы низко поклонились, как нас научили;
а когда мы приблизились к его креслу, он встал, протянув свою
руку без перчатки как бы для благословения; каждый из нас на-
клонился и поцеловал кайму его меховой пелерины. Сделав это,
все ушли, и я остался один. Затем он приказал пажам удалиться,
пригласил меня сесть рядом с ним и заговорил со мной на испан-
ском языке следующим образом: «Благослови тебя бог, мой сын,
я дам тебе величайшую драгоценность, какую только имею, так
как я тебе расскажу, из-за любви к богу, об истинном состоянии
Соломонова дома.
Сын, для того чтобы ты узнал истинное положение Соломонова
дома, я буду придерживаться следующего порядка: сначала я из-
ложу тебе цель нашего учреждения, во-вторых, расскажу о тех
условиях и приборах, которые есть у нас для работы, в-третьих,
расскажу о некоторых занятиях и обязанностях, которые должны
выполнять наши люди, и, в-четвертых, расскажу об обрядах и
ритуалах, которые мы совершаем.
Цель нашего учреждения есть исследование причин и тайных
движений вещей и расширение границ власти человека для того,
чтобы воздействовать на всевозможные вещи.
Условия работы и приборы следующие. У нас есть большие
и глубокие пещеры разной глубины; самые глубокие имеют 3600
футов глубины, и некоторые из них выкопаны и сделаны под боль-
шими холмами и горами, так что, если вы сложите вместе глу-
бину холма и глубину пещеры, то некоторые пещеры будут иметь
3 мили глубины, так как мы считаем, что глубина холма и глу-
бина пещеры от уровня равнины — одно и то же, ибо они обе
равно отдалены от солнца, небесных лучей и от свежего воздуха.
Эти пещеры мы называем «нижняя область» и пользуемся ими
для свертывания, закаливания, замораживания и сохранения тел;
мы пользуемся ими также как имитацией естественных копей и для
производства новых искусственных металлов из составов и мате-
риалов, которые мы используем и кладем туда на много лет. Мы
пользуемся иногда этими пещерами (что может показаться стран-
ным) для лечения некоторых болезней и для продления жизни
некоторых отшельников, которые хотят жить там, будучи хорошо
снабжены всем необходимым, и которые действительно живут
очень долго, от них мы тоже узнаем много вещей.
У нас есть кладбища в разных местах, куда мы кладем раз-
личные скрепляющие вещества так, как это китайцы делают
с фарфором, но у нас этих веществ большое разнообразие и неко-
торые из них тоньше, чем китайский фарфор. У нас есть также
много удобрений и почвы различных сортов для того, чтобы сде-
лать землю плодородной.
У нас есть высокие башни, самые высокие свыше полмили, не-
которые из них построены на высоких горах, самые высокие башни,
стоящие на холмах, достигают вместе с вышиной холма по край-
ней мере трех миль. Эти места мы называем «верхней областью»,
93
рассматривая пространство между высокими и низкими областями
как среднюю область. Мы используем эти башни, в зависимости
от их высоты и положения, для изоляции, охлаждения и сохра-
нения веществ и для наблюдения разных явлений природы —
ветров, дождя, снега и огненных метеоров. На некоторых из этих
башен имеются жилища отшельников, которых мы иногда наве-
щаем и даем им указания, что наблюдать. У нас есть большие
озера, соленые и пресные, в которых водятся рыба и дичь. Мы
используем их также для погребения тел, так как мы находим раз-
ницу между предметами, погребенными в земле или в воздухе под
землей, и предметами, погребенными в воде. У нас есть также не-
большие пруды, в которых мы путем фильтрования делаем прес-
ную воду из соленой, а с другой стороны — такие пруды, где при
помощи искусства обращаем пресную воду в соленую.
У нас есть также скалы посреди моря и несколько заливов,
которые мы используем для работ, требующих морского воздуха
и испарений моря. У нас есть могучие потоки и водопады, кото-
рые дают нам разного рода движение; кроме того, мы имеем ма-
шины для умножения и усиления ветров, чтобы вызвать различ-
ные движения. У нас есть также искусственные колодцы и фон-
таны, сделанные в подражание естественным источникам и ме-
стам для купания, вода в них содержит купорос, серу, сталь, медь,
свинец, селитру и другие минералы. Затем у нас есть небольшие
колодцы для вливания многих веществ, где воды подвергаются воз-
действию этих веществ лучше, чем в сосудах и чашах. Среди этих
вод у нас есть «райская вода», которая благодаря нашей обработке
хорошо действует на здоровье и способствует продлению жизни.
У нас также есть большие и просторные дома, где мы имитируем
и демонстрируем явления природы, как снег, град, дождь, искус-
ственные дожди тел, а не воды, гром, молнию; также зарождение
тел в воздухе, как лягушек, мух и разных других насекомых.
У нас есть также некоторые комнаты, которые мы называем
«комнатами здоровья», где мы определяем, какой именно воздух
хорош и пригоден для лечения разных болезней и сохранения
здоровья.
У нас есть также прекрасные и большие здания с ваннами,
в которые впускаются разные смеси для лечения болезней и вос-
становления человеческого тела от сухотки и другие для укрепле-
ния мышц, жизненных органов, самих соков и вещества тела.
Мы имеем также большие и разнообразные сады и фруктовые
сады, в которых мы ценим не столько красоту, сколько разнооб-
разие грунта и почв, подходящих для разных деревьев и трав;
некоторые из этих садов весьма обширны, там мы сажаем деревья
и ягоды, из которых делаем разные напитки, помимо тех, которые
получаем из винограда. В этих садах мы также делаем выводы из
пересадок и прививок как диким, так и плодовым деревьям; при-
вивки эти приносят много пользы. В некоторых цветниках и фрук-
товых садах мы искусственно заставляем деревья и цветы по-
94
являться раньше или позже, чем это полагается по времени года,
и вырастать и плодоносить быстрее, чем естественно; мы делаем
растения при помощи искусства гораздо больше и плоды их больше
и слаще, чем они бывают от природы, а также придаем им вкус,
запах, цвет и форму, отличающиеся от природных, многие из ра-
стений мы выращиваем так, что они употребляются в медицине.
У нас есть также средства заставлять разные растения расти
без семян, смешивая почвы, а также создавать разные новые
растения, отличающиеся от обычных, и заставлять одно дерево
или растение обращаться в другое.
У нас есть также парки и огороженные места со всякими ви-
дами зверей и птиц; мы их держим не только как редкие экзем-
пляры, но также для вивисекции и опытов, имеющих целью про-
лить свет на то, что может быть сделано с телом человека, при
этом мы замечаем много странных явлений, как например продле-
ние жизни, хотя различные органы, которые вы считаете жизнен-
ными, погибают и потом восстанавливаются, оживление некоторых
органов, которые кажутся мертвыми, и тому подобное. Мы также
пробуем на животных разные яды, лекарства и хирургию. Искус-
ственно мы делаем их выше и больше, чем их порода, и, наоборот,
уменьшаем их и останавливаем их рост; мы делаем их более пло-
довитыми, чем их порода, или, наоборот, бесплодными, непроиз-
водительными. Мы также многими способами делаем их различ-
ными по цвету, виду, деятельности. Мы находим способы смеше-
ния и скрещивания разных пород, что производит новые породы,
и они не являются бесплодными, как это принято думать. Мы
создаем ряд видов змей, червей, мух, рыб из гниения, некоторые
из этих существ становятся более совершенными, подобно зверям
и птицам, имеют пол и размножаются. Мы делаем это не случайно,
но знаем заранее, из какого вещества и смеси какой род из этих
созданий возникает.
У нас есть также особые пруды, где мы делаем опыты над
рыбами так же, как я уже сказал раньше, над зверями и птицами.
У нас также есть места для разведения тех видов червей и мух,
которые приносят специальную пользу, как у вас шелковичные
черви.
Я не буду утруждать вас перечислением наших пивоваренных
заводов, пекарен и кухонь, где приготовляются различные напитки,
сорта хлеба, мясные изделия, редкие и имеющие специальное дей-
ствие. Мы делаем вина из виноградных лоз и напитки из другого
сока или плодов, из зерен или кореньев; мы делаем также смеси
меда, сахара, манны и сушеных и вареных фруктов, из древесного
сока, из мякоти тростника. У нас есть также напитки, сваренные
с травами, кореньями и пряностями и даже с жирами и белым
мясом, причем некоторые напитки таковы, что они, по своему дей-
ствию, представляют собой и напиток и мясо, почему некоторые
люди, особенно пожилые, предпочитают питаться этими напитками,
употребляя очень мало мяса и хлеба или не употребляя их вовсе.
95
И, прежде всего, мы стремимся иметь напитки из очень тонких
частей, так чтобы они проникали в тело и притом без всякой ед-
кости, остроты или раздражения; они настолько тонки, что если
некоторые из них пролить на тыльную сторону кисти, то они, с не-
большой задержкой, пройдут до ладони; при этом они очень мягки
на вкус. У нас есть также воды, которые мы приготовляем таким
образом, что они становятся действительно превосходными напит-
ками, и многие не хотят употреблять других напитков. Хлеб мы
делаем из разных зерен, кореньев, а некоторые сорта даже из мяса
и сушеной рыбы с разными видами листвы и приправами; неко-
рые сорта этого хлеба сильно возбуждают аппетит, а некоторые
так питательны, что есть люди, питающиеся только ими, без мяса,
и живущие очень долго.
Что касается мяса, то мы отбиваем его некоторые сорта и де-
лаем их столь нежными (однако не скоропортящимися), что сла-
бая температура желудка обращает их в млечный сок, так же как
это сделала бы высокая температура желудка с мясом, приго-
товленным иначе.
У нас есть также сорта мяса, хлеба и напитков, после которых
люди могут долго поститься; некоторые из них делают человече-
ские тела значительно более твердыми и крепкими и силу их го-
раздо больше, чем она была бы в другом случае.
У нас есть аптеки, в которых, как вы легко можете себе пред-
ставить, ввиду богатства и разнообразия растений и живых существ
большего, чем у вас в Европе (а мы знаем, что у вас есть), ле-
карственные травы, лекарства и составные части лекарств должны
быть в соответственно большем разнообразии, чем у вас.
Мы имеем также лекарства разных возрастов и как результат
брожения. Что касается их приготовления, то у нас есть не только
все способы тонких перегонок и анализов, особенно при слабом на-
гревании, и процеживания через разные фильтры и вещества, но
также точные формы составов, посредством которых лекарства
приготовляются почти такими, как если бы они были естествен-
ными лекарственными травами.
У нас есть также различные механические приемы, которых
у вас нет, и вещества, сделанные при помощи этих приемов, как
бумага, полотно, шелка, ткани, изящные изделия из перьев уди-
вительного блеска, замечательные краски и многое другое; у нас
есть также мастерские для таких изделий, которые не идут в об-
щее пользование наряду с магазинами для тех изделий, которые
идут в общее пользование. Вы должны знать, что многие из упо-
мянутых вещей идут в употребление по всему государству, а неко-
торые, если они нами изобретены, мы оставляем как образцы.
У нас есть также разнообразные печи с разной степенью на-
грева: резким и быстрым, сильным и постоянным, тихим и мяг-
ким, приводимым в действие раздуванием, сухим, влажным и т. д.
Кроме того, у нас есть способы создавать тепло в подражание
солнечному теплу и теплу небесных тел, которое имеет разные
96
степени и как бы описывает орбиту, усиливается, возвращается,—
чем мы можем производить удивительные эффекты. Затем у нас
есть тепло от навоза, от желудков и утроб живых существ, а также
от их крови и тел, от сена и сырой травы, от негашеной извести
и т. д. Мы имеем приборы, которые производят тепло только дви-
жением, места для полной изоляции тепла и, наконец, места под
землей, которые от природы или благодаря искусству производят
Тепло.
Эти различные виды тепла мы используем в зависимости от
того, какого тепла требует природа того или иного действия, кото-
рое мы собираемся совершить.
У нас есть также перспективные дома, где мы демонстрируем
разного рода освещение и излучение всех цветов; мы можем по-
казать, как мы делаем цветными бесцветные и прозрачные пред-
меты не путем спектрального разложения, как в драгоценных кам-
нях и призмах, но используя эти предметы сами по себе.
Мы показываем также увеличение силы света, который дости-
гает больших расстояний, и мы делаем его настолько сильным,
что можем различать мелкие точки и линии; мы демонстрируем
все окраски света, все иллюзии и обманы зрения в фигурах, дви-
жениях, красках, всевозможные демонстрации теней. Мы находим
также разные средства, еще не известные вам, для получения света
непосредственно из разных тел. Мы создаем приборы для созер-
цания далеких предметов как на небе, так и вообще в далеких
местах и представляем близкие вещи как далекие, а далекие как
близкие, создавая воображаемое расстояние. У нас есть средства
помочь зрению гораздо лучше, чем очки и стекла, употребляемые
обычно. У нас есть стекла и приборы для того, чтобы видеть ма-
ленькие и крошечные тела прекрасно и отчетливо, как например
формы и окраску маленьких мух и червей, мелкие частицы и тре-
щины в драгоценных камнях; эти приборы позволяют делать на-
блюдения в моче и крови, иначе невозможные. Мы делаем искус-
ственные радуги, сияния и круги вокруг света. Мы даем все спо-
собы отражения, рефракции и мультипликации видимых лучей
предметов.
Мы имеем также драгоценные камни всех родов, многие из ко-
торых весьма красивы и вам неизвестны; кроме того, у нас есть
кристаллы и стекла разных видов, среди них некоторые из метал-
лов, превращенных в стекло, и из других материалов, помимо тех,
из которых вы делаете стекло. У нас есть также ряд ископаемых и
необработанных минералов, которых у вас нет, а также магниты
редкой ценности, как естественные, так и искусственные.
У нас есть также дома звука, где мы производим и демон-
стрируем все звуки и их происхождение. У нас есть гармонии, ко-
торых у вас нет, построенные на четверти тона и меньших долях
звука, разные инструменты, неизвестные вам, некоторые из них
нежнее, чем ваши, с колокольчиками и звонками, которые звучат
изысканно и нежно. Мы производим маленькие звуки, как боль-
• Пурищев
07
шие и глубокие, и, наоборот, большие звуки, как тонкие и острые.
Мы производим разные дрожания и трели звуков, которые по
своему происхождению цельны; мы производим и имитируем все
звуки и буквы, голоса и звуки животных и птиц. У нас есть из-
вестные приборы, которые, будучи приставлены к уху, значи-
тельно усиливают слух. Мы имеет также различные странные и
искусственные эхо, отражающие голос много раз и как бы раз-
брасывающие его, и некоторые эхо, возвращающие звук громче,
чем он был дан, и даже некоторые, делающие звук более пронзи-
тельным или глубоким, и некоторые эхо, изменяющие звуки и их
артикуляцию по сравнению с тем, что было произнесено.
Мы имеем также дома запахов, где мы, кроме того, произво-
дим испытание вкуса; мы умножаем запахи, которые могут пока-
заться странными; мы имитируем запахи, заставляя все запахи
исходить из других смесей, чем те, которые обычно дают их.
Мы делаем также различные имитации вкуса так, что они об-
манывают вкус любого человека. В этом доме мы содержим кон-
дитерскую, где мы делаем сласти сухие и влажные, разные прият-
ные вина, разного сорта молоко, супы, салаты в гораздо большем
разнообразии, чем вы.
У нас есть также дома техники, где приготовляются машины
и приборы для всякого рода движения. Там мы имитируем движе-
ния и стараемся создать более быстрые движения, чем те, кото-
рые производите вы посредством ваших мушкетов или какой-либо
машины, которая есть у вас, и производим движения и умножаем
их посредством колес и других приспособлений более легко и с не-
большой затратой сил; мы стараемся сделать движения более силь-
ными, чем у вас, так что они превосходят скорость выстрелов из
ваших величайших пушек. Там представлены артиллерия и раз-
ного рода оружие, а также машины всякого рода, новые смеси и
составы пороха, греческий огонь, горящий в воде, и неугасимые
фейерверки всякого рода как для удовольствия, так и для пользы.
Мы имитируем также полеты птиц; у нас есть несколько способов
летания по воздуху; мы имеем корабли и лодки для плавания под
водой и на воде, плавательные пояса и другие средства держаться
на воде. У нас есть разные замечательные часы и другие заводные
приборы, а также несколько перпетуум-мобилеа. Мы имитируем
движение живых существ в изображениях людей, зверей, птиц,
рыб и змей, а также имеем множество других движений, исклю-
чительных по качеству, красоте и тонкости.
Есть у нас дом математики, где представлены все приборы,
геометрические и астрономические, сделанные с величайшей точ-
ностью.
Мы имеем также дома с обманами чувств, где мы демонстри-
руем все виды фокусов, ложных явлений, плутовства, иллюзий и
их обманчивости. И, конечно, вы легко поверите, что мы, которые
а Вечный двигатель.
98
имеем столько вещей, так похожих на естественные, которые вы-
зывают удивление, могли бы обманывать чувства, если бы зама-
скировали эти вещи и поработали над ними, чтобы сделать их
более чудесными. Но мы так ненавидим всякие мошенничества и
ложь, что мы строго запретили их всем нашим людям под угро-
зой бесчестия, так что они не показывают никакой естественной
работы или вещи в приукрашенном или преувеличенном виде, но
только в чистом виде, как они есть, без всякого искажения и при-
дания им таинственности.
Таковы, мой сын, богатства Соломонова дома.
Для некоторых институтов наших людей у нас есть двенадцать
человек, которые ездят за границу под именами других наций, так
как имя нашей нации мы скрываем; они привозят нам книги и из-
влечения из книг и образцы опытов из других стран; мы их на-
зываем «продавцами света».
У нас есть трое лиц, собирающих эксперименты, помещенные
во всех книгах. Таких лиц мы называем «грабители».
У нас есть трое, которые собирают эксперименты из всех об-
ластей техники, свободных наук, а также те эксперименты, которые
не использованы практически. Этих мы называем «люди тайн».
Затем у нас есть трое, проверяющие эксперименты, которые
они сами считают хорошими. Этих людей мы называем «пионе-
рами» или «рудокопами».
У нас есть трое лиц, которые вычерчивают для эксперимен-
тов первых трех заглавие и таблицы для того, чтобы лучше осве-
тить выводы из аксиом и наблюдений этих экспериментов.
У нас есть трое, которые склоняются, всматриваясь в экспе-
рименты их товарищей, и обдумывают, как извлечь из них вещи,
полезные и практичные для человеческой жизни и науки, а также
для работ как ясную демонстрацию причин, средств естественных
предсказаний и легкое и ясное обнаружение действий и частей
тел. Этих людей мы называем «талантливые люди» или «благо-
детели».
Затем, после различных собраний и совещаний всех нас, кото-
рые рассматривают прежние труды и коллекции, мы имеем трех
людей, которые заботятся о том, чтобы направить новые экспе-
рименты на более высокую ступень знания, глубже проникающую
в природу, чем прежде. Этих людей мы называем «светильники».
У нас есть трое других лиц, которые выполняют опыты, на-
правленные предыдущими тремя, и делают доклады об этих опы-
тах. Этих людей мы называем «делающими прививки».
Наконец, у нас есть трое, которые дополняют прежние откры-
тия путем экспериментов более обширными наблюдениями и вы-
ражают их в аксиомах и афоризмах. Этих людей мы называем
«толкователями природы».
У нас есть также, как вы сами понимаете, новички и ученики
для того, чтобы прежние успехи не пропали; кроме того, много по-
мощников и слуг, мужчин и женщин.
7*
99
Мы также делаем следующее: совещаемся о том, какие изобре-
тения и опыты должны быть опубликованы и какие нет, и берем
со всех участников совещания клятву хранить в тайне те изобрете-
ния, которые считаем нужным держать в секрете, хотя некоторые из
них мы иногда сообщаем государству, а некоторые не сообщаем.
Для наших обрядов и ритуалов мы имеем две очень длинные
прекрасные галереи. В одной из них мы помещаем модели всевоз-
можных редких и прекрасных изобретений, в другой — ставим ста-
туи всех главных изобретателей. Там у нас стоит статуя вашего
Колумба, который открыл Вест-Индию, затем изобретателя кора-
блей, статуя вашего монаха, который изобрел артиллерию и по-
рох, статуя изобретателя музыки, изобретателя букв, изобретателя
книгопечатания, изобретателя астрономических наблюдений, изо-
бретателя работ из металла, изобретателя стекла, человека, от-
крывшего шелк, изобретателя вина, человека, открывшего зерно и
научившего печь хлеб, изобретателя сахара — всех их мы знаем
по более достоверным традициям, чем вы.
Затем у нас много собственных изобретателей превосходных
вещей, которые было бы слишком долго описывать, так как вы их
не видели, кроме того, вам трудно было бы понять эти описания.
За каждое ценное изобретение мы воздвигаем статую изобрета-
телю и даем ему щедрую и почетную награду. Некоторые из этих
статуй — из желтой меди, некоторые — из мрамора и базальта, не-
которые — из кедра и другого специального дерева, позолоченного
и украшенного, некоторые — из железа, а некоторые — из золота.
У нас есть гимны и службы, которые мы произносим и совер-
шаем ежедневно в хвалу и благодарность богу за его чудесные дела;
мы имеем формы молитв, умоляющих его о помощи и благосло-
вении, о том, чтобы он просветил нас в наших трудах и помог бы
нам хорошо и свято использовать их.
Наконец, мы совершаем объезды или посещения разных глав-
ных городов нашего государства, где, если это нужно, мы опубли-
ковываем те новые полезные изобретения, которые мы считаем
выгодными. Мы также объявляем научные предсказания болезней,
чумы, появления масс вредителей, голода, бури, землетрясения,
больших наводнений, кометы, температуры года и разных других
вещей и даем советы относительно того, что люди должны делать
для предотвращения этих явлений и борьбы с ними».
Сказав это, он встал, а я, как меня научили, опустился на ко-
лени, и он положил свою правую руку мне на голову и сказал:
«Бог благослови тебя, мой сын, и бог благослови тот рассказ, ко-
торый я произнес, я даю тебе разрешение опубликовать его на
благо других наций, так как мы здесь под покровительством бога
и страна наша неизвестна».
И так он покинул меня, назначив сумму около двух тысяч ду-
катов в пользу меня и моих товарищей, так как жители этой
страны очень щедры, когда представляется случай проявить эту
щедрость.
ДРАМАТУРГИЯ АНГЛИЙСКОГО
ВОЗРОЖДЕНИЯ
ХЕИВУД
Джон Хсйвуд (John Heywood, 1495 — ок. 1580) — один из пионеров
английской ренессансной драмы. Обучался в Оксфордском университете. В ка-
честве музыканта и поэта принимал деятельное участие в организации при-
дворных празднеств. Большое значение имели его веселые интерлюдии, внес-
шие в елизаветинскую драму яркую струю народного театра. Это небольшие
.^ бытовые комедии, осмеивающие попов, монахов и продавцов индульгенций.
^~J Значительную роль играет в них буффонный элемент (потасовки, перебранки,
, лубочный комизм диалогов и пр.). Между прочим, традиционная для средне-
го вековых аллегорических представлений (моралитэ) фигура Греха (vice)
ОТ*) трансформируется у Хейвуда в фигуру шута, клоуна, столь популярную
О) в английской драматургии эпохи Возрождения (аптекарь из интерлюдии «Че-
(^J> тыре П» или муж Джоан из «Забавной комедии о муже Джоане Джоане,
n> о жене его Тиб и о священнике сэр Джане» («A merry play betweene Johan
Johan the husbande, Tyb his wyfe, and syr Jhan the preest», 1533), которую мы
и приводим с некоторыми сокращениями.
ЗАБАВНАЯ КОМЕДИЯ О МУЖЕ ДЖОАНЕ ДЖОАНЕ,
О ЖЕНЕ ЕГО ТИБ И О СВЯЩЕННИКЕ СЭР ДЖАНЕ
Джоан Джоан — муж.
.. .Бог вам на помощь, господа,
Сбежала жена. Не знаю куда.
Молю, чтоб черт подрал бродягу.
Ну, попадется она в передрягу.
Шатается только туда да сюда,
Найти не могу ее никогда.
Так бегает Антоньев боров
За ведьмой старой. Таков уж норов
Моей супруги, но лишь домой
Она вернется, о боже мой!
Клянусь я святою девой Крума,
Услышать придется вам много шума.
Пусть только она откроет дверь,
Готов уж я бить ее теперь.
В аду и в небе, скажу я, други,
Такой не найдете вы битой супруги.
а
101
ГОр. Vi;KiiLW.i< \
А вдруг она сдохнет? Что тогда?
Меня повесят. Вот в чем беда.
Но коль ее бить, хоть задымится,
Все ж пользы мне этим не добиться,
Она не изменится совсем.
Так бить-то ее тогда зачем?
Ужели же бить ее не буду,
И будет она таскаться всюду,
И будет она строптива и зла?
Ну. как не бить за такие дела?
А бить ее буду рукой и ногой
С одной стороны, а потом с другой;
Жестокой лупцовки она добьется,
Небось, у меня не увернется.
Я денег в заклад поставлю немало,
Что она к своему попу убежала.
Боюсь, я обманут, словно дурак.
Я очень рад, коль это не так.
Готов я взбеситься, что невозможно
О барыне знать, что правда, что ложно.
Но знаю ведь я, что ходит туда
Немало и честных баб, когда
Угодно им скоротать в болтовне
Часок-другой, но моей жене
Желательно бегать слишком часто,
А я боюсь, неровен ведь час-то.
Коль это попробую я запретить,
На зло она будет к попу ходить,
Иль бегать к другому ей станет повадно.
А это будет мне также накладно.
Возможно и то, что болтают вздор,
И все уж окончено с давних пор.
Когда возвратится, начнутся упреки,
Но терпежу прошли все сроки.
Настала пора покаянья дуры:
Она разводить перестанет амуры.
Тиб — жена (входит).
Кого колотить ты собрался, ДУР«1к?
Джоан.
О нет, нет, Тиб, ты слыхала не >aKt
Тиб.
Кому угрожал ты лупцовкой такою?
Джоан.
Соленою мы запаслися трескою,
Ее колотить собрался я, когда
Настанет пост. Хороша, Тиб, еда.
Тиб.
Готов ты кричать, как мартовский кот,
Но нет никаких о хозяйстве забот.
Твое-то, скажи, хорошо поведенье?
К делам я не вижу ни толка, ни рвенья.
Джоан.
Ну, что ты, жена? Какие дела?
Я рад, что ты, Тиб, здорова, цела.
Садись поудобней. Затоплена печка.
Согрейся скорее, родная овечка.
Тиб.
Джоан, не ладно с твоей женой,
И ночью я буду, конечно, больной.
Джоан (в сторону).
Понятно теперь, где шлялась жена:
От сэра Джана вернулась она:
Когда у него она побывает,
То мне говорит, что она страдает.
Тиб.
Что ты бормочешь, Джоан, едва?
Джоан.
Что барыне в гости на час иль два
Прилично ходить, чтоб развлекаться.
Тиб.
Да, сударь галантный, может статься.
Джоан.
Ну, Тиб, пусть не будет меж нами ссор.
103
Т и 6 (в сторону).
Обычен меж нами такой разговор.
Не терпится все ж ему, коль нельзя
Ругаться иль бить.
Джоан (в сторону).
Скажу я не ложно,
Что если б с сэр Джаном жена иногда
Не виделась тайно, стряслася беда.
Поп в постели дает ей грехам отпущенье,
А то бы издохла она, без сомненья.
Тиб.
Так знай, Джоан, испекли мы пирог.
Сэр Джан, священник, деньгами помог.
Пекла я его с своею кумой,
Ты знаешь, с Марджери. Ею самой
И маленькой Анной размешано тесто.
Своей прогулки не скрыла я место.
Мы попируем. Пирог — вот он.
Ты полюбуйся, как он испечен.
Я знаю, смущает тебя небылица,
Но лжи доверять, Джоан, не годится.
Джоан.
Довольно раздоров, скажу я в ответ.
Тебя, Тиб, люблю я, а ты меня — нет.
Но чтоб не остыл отличный пирог,
Его мы поставим на теплый шесток.
Тиб.
Мы попируем теперь отлично,
Но, я так думаю, было б отлично
Позвать сэр Джана, чтоб съесть кусок.
Джоан.
Я рад, чтоб он в этом нам помог.
Тиб.
А коль желаешь его угостить,
104
Тебе надлежит к сэр Джану сходить.
Чтоб вечером он пришел к нам на ужин.
Джоан (в сторону).
Какого черта священник нужен?
Но так как уже я дал ей ответ,
Я не решусь возразить ей: «нет»,
Такая начнется у нас перепалка.
Ах, черт возьми, мне было б не жалко,
Коль поп провалился с моей женой.
Тиб.
Что говоришь ты?
Джоан.
А то, что мной
Почтен он, и с ним я связан духовно.
Иди же за ним, а я любовно
Пирог сохраню до прихода назад.
Тиб.
Джоан, ты отправишься, рад иль не рад.
С какой же стати идти мне самой.
Ну, отправляйся!
Джоан.
О боже мой!
Нет, мне отправляться к нему неприлично.
Тиб.
Я так хочу, и это отлично.
Джоан.
Скажу я тебе: коль остынет пирог,
Ты не получишь соломы пучок.
Тиб.
Ты все еще здесь иль вернулся? Ну, ладно!
Иди же, иль будет тебе накладно.
Дождешься, мерзавец, ты тумака
Такого, что будет звенеть башка.
Джоан Xв сторону).
Ну, вот! Коль она ругаться стала,
Я вижу, идти мне пора настала.
Пословицу знаю: коль черт схватил,
То лезь ты в пекло, не тратя сил.
(Он идет к дому священника.)
Позволит ли сыну отец духовный
Войти иль это поступок греховный?
Сэр Джан — священник.
Я слышу в дверях какой-то стук.
Джоан Джоан, это ты, мой друг?
Джоан.
Мы просим вас, сэр, весьма умильно,
С женой мы это желаем сильно,
Чтоб вы, сэр Джан, удостоили нас —
На ужин пришли к нам в вечерний час.
Сэр Джан.
Прошу извинить. Не могу явиться.
Джоан.
Я умоляю вас, сэр, потрудиться,
А коль уговоры мои не сильны,
Исполните просьбу моей жены,
Хотя бы, сэр Джан, из чувства приязни.
Сэр Джан.
Прийти не могу я в твой дом по боязни
Внести к вам раздор. Извинись пред женой,
А ужинать будешь ты здесь со мной.
Джоан.
Иль пробежала черная кошка
Меж вами? Повздорили вы немножко?
Ужели, сэр Джан, у вас с нею вражда?
Сэр Джан.
Скажу по секрету — не в этом беда.
Жену нелегко найти такую —
Умную, дельную и незлую.
Все знаю. Ведь я ее духовник,
И взглядом я в сердце ее проник.
В ней нет порока, она честна,
И только одна у нее вина.
Но дело в том, что она недовольна:
Бранить мне ее приходилось невольно,
Но делал я это ради добра.
Д ж о а н.
Коль это возможно, скажите: вражда
Ужели возникла?
Сэр Д ж а н.
К несчастью — да.
Тебе поведаю все по секрету.
Джоан.
Не проболтаю я тайну эту.
Сэр Д ж а н.
Я все открыто скажу теперь,
А ты мой рассказ, Джоан, проверь.
Ее упрекал я неоднократно,
Что поступает она превратно
Тем, что не может без ссоры прожить,
О вечных раздорах с тобою забыть.
Гнев на меня ее сильно гложет.
Джоан.
О нет, сэр Джан, это быть не может.
А теперь, сэр Джан, ответ мне нужен:
К кому вы пойдете сегодня на ужин?
Сэр Джан.
Признаться, Джоан, мне все равно.
С моими друзьми у нас решено.
Их двое иль трое... То было в субботу...
Явилась у них большая охота
Сегодня вечером вместе сойтись.
Тогда мы достать угощенье взялись.
107
Вот каждый решил принести, что мог.
А я обещал, что дам им пирог.
Джоан.
Ну, вот, для меня все стало ясно,
Я все понимаю теперь прекрасно.
Друзья эти были — жена сама
И Марджери с нею, ее кума,
И Анна, младшая дочь соседа,
И ваша милость, сэр Джан. Беседа
Велась у вас, кто купит еду.
Сэр Джан.
Теперь, Джоан, я охотно пойду.
Джоан.
Давно все готово, и время приспело...
Лишь за задержку мне б не влетело.
(Они возвращаются в дом Джоана
Тиб.
Ты долго шатался, как всегда.
Скажи мне на милость,— где вода?
Пред ужином нужно умыть нам руки,
Застыл ты, дурень! Ох, много скуки
С тобой, Джоан. За водой иди.
Джоан.
Ох, снова брань! Да ты погляди:
Мы с сэром Джаном явились вместе.
Тиб.
Иди, проклятый, не стой на месте.
Привет тебе, мой ненаглядный!
Ну, ужин будет у нас изрядный.
Джоан (в сторону).
Вот поглядите, как поп к ней льнет.
Постой, приятель, придет твой черед.
(Уходит.)
Сэр Джан.
Клянусь я небом, надул я болвана,
Не раскусил Джоан обмана.
Нарассказал я дурню чудес,
Попал он будто б в дремучий лес.
Ну, посмеемся мы, друг мой, славно.
Тиб.
Ну, расскажи, чтоб мне было забавно.
Сэр Джан.
Я все расскажу, но не теперь;
Ты слышишь — он открывает дверь.
(Джоан входит.)
Джоан.
О, черт подери! Что здесь творится!
Я об заклад готов с вами биться,
Что ластился поп.
Тиб.
Уж ты прилез!
Давай же воду!
Джоан.
Попутал бес.
Вода в ведерке была по краю.
Я видел отлично, я это знаю.
Потом посмотрел, воды уж нет.
Поднял я ведро. Посмотрел на свет,
А с боку-то щель, да еще большая,
Да ты посмотри, жена, какая!
Тиб.
А ты заткнул бы дыру.
Джоан.
Но как?
109
Тиб.
Да воском, конечно. Вот дурак!
Джоан.
А воск-то где?
Сэр Джан.
Да вблизи от печки
Там, на столе, лежат две свечки,
Джоан Джоан, мудрено ужель
Взять этот воск и заткнуть им щель?
Джоан.
Да он, что камень.
Сэр Джан.
Да воск от свечки
Погрей иемного у этой печки.
Тиб.
Что ты ворчишь?
Джоан.
Вот твердый воск!
Ломаю я пальцы, кладу себя в лоск.
Возьмите пирог. Подгорит, коль дольше
Он будет стоять. Будет места больше.
Тиб.
Да мни же ты воск.
Д ж о а н.
Что стоять у стола?
(В сторону.)
Боюсь натворю я беды со зла.
(Сэру Джану.)
Садитесь, сэр Джан, прошу вас умильно.
ПО
Т и б.
Да мнешь ты воск недостаточно сильно.
Садитесь за ужин, прошу вас, сэр Джан.
Джоан (в сторону).
При чем я останусь, глупый баран,
Ужель не дадут мне хоть малый кусочек?
Тиб.
Мни воск усердней, милый дружочек.
Сэр Джан.
Джоан Джоан, ты порадуй меня.
Скажи, хорошо ль тебе там у огня?
Джоан.
Благодарю вас, сэр Джан почтенный.
Здесь мне удобно, а воздух отменный.
Тиб.
Воск рогоносец усердно мнет,
Сюда и лицо он не повернет.
Сэр Джан.
Скажи, куманек: как идет работа?
Джоан.
Идет. (В сторону.) Навязалась лихая забота.
Болят мои руки. На жарком огне
Глаза растопились, и душно мне.
Вот так придумали затею!
А я повернуться к ним не смею.
Тиб.
А он там усердно все мнет свой воск.
Готов уложить себя он в лоск,
Чтоб не было в старом ведре изъяна.
Да, недурна у меня обезьяна!
111
Джоан (в сторону).
Пускай обоих пожрал бы ад —
Ее и его. Я был бы рад,
Чтоб они пирогом своим подавились,
Чтоб в преисподнюю они провалились.
Тиб.
Джоан Джоан, не пойму никак,
О чем ты ворчишь, чем обижен так?
Джоан.
Да разве не бьюсь над ведром довольно?
Так мну я воск, что пальцам больно.
Сэр Джан.
Не ворчи на ярмо, Джоан Джоан!
Смирись! Такой тебе жребий дан.
Джоан (в сторону).
Вот, бритый, жрет! Не лопнет утроба,
Пускай, проклятый, дожрался б до гроба.
Скажи, сэр Джан, хорош был пирог?
Урвать я малый кусочек не мог.
Пирог-то вы съели весь без остатка.
Вы пьете вместе, едите сладко.
Вам хорошо за столом вдвоем,
А мне-то как торчать пред огнем.
Эх, черт возьми! А воск холодный.
Ужели и спать я уйду голодный?
Тиб.
Пока свой воск ты мял при огне,
Тебя мы кормили. Ты сыт вполне.
Джоан.
Какое же вы давали мне блюдо?
112
Сэр Д ж а н.
Тебя, Джоан, мы кормили не худо,
И пивом, и хлебом. Ты ел пирог,
Ужель ты насытиться этим не мог!
Джоан.
Нет, сударь.
Тиб.
Мы к печке носили пиво.
Ты ел пирог. Не помнишь? Вот диво!
Джоан.
С ума ль я сошел? Да что они врут?
Ничего я не пил. Я работал тут.
Тиб.
А мясо не ел ты, Джоан? Неужели?
Джоан.
Нет, ни кусочка. Вы сами все съели.
Тиб.
И пиво не пил ты?
Джоан.
Ни росинки.
От голода я слабее былинки.
Сэр Д ж а н.
Как жаль мне тебя. Клянусь головой!
Тиб.
Да правда ль! А где же ужин твой?
Джоан.
Не ел я.
Тиб.
Ты лжешь!
В Пуришег> II?
Джоан.
Нет, это верно.
Себя я чувствую очень скверно.
Тиб.
А где ты был?
Джоан.
Я здесь стоял.
Тиб.
А что ты делал?
Джоан.
Да воск я мял.
Эх, я женат. Прошло мое время,
Нести я должен тяжелое бремя.
Лицо я свое у огня опалил,
Одежду прожег я, глаза ослепил.
Терпеть мне все это нет уж мочи.
Ужели у печки торчать мне до ночи,
Чиня ведро — этот сгнивший хлам?
Оно развалилось, смотри, пополам.
Пока голодал я, вы, подлая пара,
Меня не кормили, держали у жара.
Нет! Будет! Довольно! Уж я не дурак.
Возьмите ведро. Посмотрю я, как
Чинить вы приметесь эту гнилость.
Тиб.
Ах ты, бездельник! Скажите на милость,
Ведро сломал. Так постой, болван.
Где прялка? Где ножницы? Ну, баран,
Острижен ты будешь. Кровь потечет.
Джоан.
Ну, нет, подожди! Настал расчет,
Не двигайся с места, иль ждет оплеуха
Тебя, проклятая, мерзкая шлюха.
Получишь ты в морду лопату углей.
Тиб.
Из дома гони подлеца смелей.
114
Джоан.
Сама убирайся ты с бритым хрычом.
Сэр Джан.
Тебе подлецу солгать нипочем.
Джоан.
Ну, убирайся, иль в морду я дам.
Тиб.
Ну, сунься!
Джоан.
Попробуй!
Сэр Джан.
Нет, сунься сам!
Тиб.
Бей его, сэр Джан! Бей его с размаху!
Джоан.
Святой Георгий! Не знаю я страха.
(Тут они дерутся некоторое время, а затем сэр Джан и Тиб
уходят.)
Ах, господа, а бил я их как!
Над ними трудился здоровый кулак,
Их обработал по милости бога.
У них синяков, наверно, много.
Отсюда они убежали вдвоем.
Теперь я хозяин в доме своем!
Куда ж убежал священник с нею?
К себе, должно быть. Думать не смею,
Что она там осталась и что рога
Они мне наставят. Мне честь дорога,
Однако ж, какого дал я маху!
И натерплюсь теперь я страху.
Ну, вот, побегу скорее туда.
Прощайте же, знатные господа.
Конец.
8*
ГРИН
Роберт Грин (Robert Greene, ок. 1560—1592) — один из наиболее
талантливых предшественников Шекспира. Учился в Кембридже и Оксфорде,
в 1583 г. получил степень магистра искусств. Путешествовал по Европе, вел
беспорядочный образ жизни, умер в нищете. Как писатель Грин испробовал
свои силы в самых разнообразных жанрах. Он писал прециозные романы
в подражание Лили, новеллы, пасторали, а также памфлеты и драмы, в кото-
рых особенно полно обнаружил свою творческую самобытность. Из новеллы
«Пандосто» Шекспир заимствовал сюжет своей «Зимней сказки». К 1591
и 1592 гг. относятся его памфлеты, направленные против преступного мира
Лондона, с жизнью и повадками которого он был хорошо знаком. В замеча-
тельном памфлете «Щелчок выскочке придворному, или остроумный спор
между бархатными и полотняными штанами» (1592) Грин поднимается до
острой социальной сатиры, обрушиваясь на праздную знать, высасывающую
последние соки из трудового народа. Обличительные памфлеты Грина полны
бытовых реалистических черт, в них мы не найдем следов эвфуизма, господ-
ствующего в прециозных романах и новеллах писателя. Из числа пьес Грина
наибольший интерес представляют те, в которых он изображает жизнь родной
Англии, черпая свои сюжеты из английских народных сказаний, легенд, хро-
ник, песен и пр. Это «Шотландская история короля Иакова IV», «История
монаха Бэкона и монаха Бонгея» (1591), написанная по мотивам английской
народной книги конца XVI в. о чудесных деяниях чернокнижника Бэкона, и,
наконец, крупнейшее и, видимо, самое позднее создание Грина «Заниматель-
ная причудливая комедия о Джорже Грине, полевом стороже Векфильда»
(«A Pleasant conseyted comedie of George a Greene, the Pinner of Wakefield»).
Источником этой пьесы послужили народные предания и песни о Джорже
Грине, который наряду с Робин Гудом принадлежал к числу наиболее люби-
мых народных героев Англии. Комедия изображает восстание графа Кэндаля
и других английских феодалов в союзе с шотландским королем Иаковом про-
тив Эдуарда III (XIV в.). Восстание терпит неудачу из-за находчивости и
смелости Грина. Последний рисуется в пьесе с большой теплотой. Он храбр,
великодушен, предан своему долгу, а также исполнен чувства собственного до-
стоинства. Когда благодарный король хочет возвести его в рыцарское звание,
он отказывается от этой монаршей милости, желая остаться простым йоменом,
каким был и его отец. В пьесу введен ряд побочных мотивов (любовь шот-
ландского короля Иакова к прекрасной Ржэн Барлей, бегство Беттрнс, воз-
любленной Грина, из отцовского дома), а также эпизоды, рисующие жизнь
народа (в одном из них выступает Робин Гуд).
Демократические симпатии Грина ярко проступают в этой комедии, в ко-
торой впервые в английской литературе крестьянин изображен в героических
тонах. Народный характер творчества Грина был ясен и современникам, счи-
тавшим его единственным народным драматургом Англии (отзыв Генри
Четтля, 1593).
116
ЗАНИМАТЕЛЬНАЯ ПРИЧУДЛИВАЯ КОМЕДИЙ
О ДЖОРЖЕ ГРИНЕ, ПОЛЕВОМ СТОРОЖЕ ВЕКФИЛЬДА
Действующие лица
ЭДУАРД, король Англии.
ИАКОВ — король Шотландии.
ГРАФ КЭНДАЛЬ.
ЛОРД БОНФИЛЬД.
ЛОРД ХЬЮМС.
Сэр ДЖИЛЬБЕРТ АРМСТРОНГ.
Сэр НИКОЛАС МЭННЕРИНГ.
ДЖОРЖ ГРИН.
МОСГРОВ.
КОДДИ, его сын.
НЭД БАРЛЕЙ.
ГРАЙМ.
ДЖЭНКИН, помощник Грина.
УИЛИ, мальчик у Грина.
ДЖОН.
СУДЬЯ.
Горожане, солдаты, вестники и пр.
ДЖЭН БАРЛЕЙ.
БЕТТРИС, дочь Грайма.
АКТ I
СЦЕНА 1-я. В БРЭДФОРДЕ
(Входят граф Кэндалъ, с ним лорд Бонфильд, сэр Джильберт
Армстронг и Джон.)
Кэ н д а ль.
Приветствую я в Брэдфорде обоих,
Лорд Бонфильд и Сэр Джильберт Армстронг, вас.
И все войска вплоть до последних слуг.
Добро пожаловать! Нас ждет успех.
За Англию мы подымаем меч.
Идем же в бой и за нее падем!
В
с е.
Готовы мы.
Кэ н д а л ь.
Согласием своим, друзья, почтили
Вы Момфорда, владетеля Кэндаля,
И здесь я на мече своем клянусь
Спасти всех угнетенных иль погибнуть.
Так знайте, лорды, что король шотландский
Уж выступил и перешел границу.
Его посланник здесь. Скажи, Джон Тэйлор,
С какими ты вестями?
Джон.
Поистине я с добрыми вестями:
Двадцать шестого, коль господь позволит,
Король Иаков будет здесь.
117
Кэ н д а ль.
Друзья мои, должны мы одолеть.
Джон, передай привет мой королю.
Двадцать шестого встречу я его
С вождями, а теперь — счастливый путь.
(Джон уходит.)
Скажи мне, Бонфильд, почему ты мрачен?
Будь веселей. Когда я, Генри Момфорд,
Воссяду на престол, то будь покоен,
Ты герцогом над Ланкаширом будешь,
Донкастерским же лордом будет Армстронг.
Бонфильд.
Меня смущает более всего,
Что не хватает пищи для солдат.
Недурно нам пограбить мужичье.
Тогда другие станут опасаться
И нам припасы будут доставлять.
Армстронг.
Лорд Бонфильд нам дает благой совет.
Они упорно не дают припасов,
А что у нас, то взято нами силой.
Пусть Мэннеринг ответит.
Кэ н д а ль.
Ну, Мэннеринг, что нам ответишь ты?
Мэннеринг.
Когда приказ твой мною был объявлен,
Какой их был ответ?
Они фураж лишь лошадям прислали.
Кэ н д а ль.
Отправься в город Векфильд и вели
Доставить нам все нужные припасы,
А то, как Тамерлан, я разгромлю
Всю их округу.
Всех непокорных ожидает смерть.
Мэннеринг.
Лишь ты доверься мне, мой лорд, смириться
Я каждого заставлю, кто б он ни был,
118
Надменный рыцарь иль судья. Так двину
Его я, что другие все смутятся.
Кэндаль.
Ник, сделай так. Скорее отправляйся
И о себе нам завтра сообщи.
Мэннеринг.
Мой лорд, вы остаетесь здесь?
К
э н д а л ь.
Я в Брэдфорде пробуду эту ночь,
А также завтра. Бонфильд, мы пойдем,
Чтоб отыскать веселеньких девчонок.
СЦЕНА 2-я, В ВЕКФИЛЬДЕ
(Входит судья, граждане, Джорж Грин и сэр Николас Мэннеринг
со своей грамотой.)
Судья.
Сэр Мэннеринг, отойдите в сторону. Пока мы совещаемся, как
лучше поступить. Граждане Векфильда, граф Кэндаль прислал
к нам за провиантом, а помогая ему мы становимся изменниками
перед королем. Поэтому, сограждане, прошу вас сказать свое
мнение.
Граждане.
Как и ты, так и мы,— одного мненья.
Судья.
Итак, сэр Мэннеринг, мы решили.
Мэннеринг.
Что?
Судья.
Конечно, так: мы не пошлем графу Кэндалю никаких припа-
сов, потому что он изменник королю. Помогая ему, мы становимся
такими же изменниками.
Мэннеринг.
Послушайте, векфильдцы, вы безумны.
Ужель не заставляет вас опасность
119
Благоразумно выдать нам припасы?
У графа войско силой в тридцать тысяч,
Он уничтожит и сравнит с землей
1 от город, что ему перечить будет.
Глупцы, к своей вы гибели стремитесь.
Пошлите графу нужный провиант.
Жалея вас, не подойдет он ближе
К Векфильду.
Судья.
Сэр Мэннеринг, ты получил ответ
И можешь удалиться.
Мэннеринг.
Ну, хорошо, Удроф, коль так тебя зовут, ты проклянешь свой
дерзкий отказ. Все сидящие на этой скамье оплачут тот час, когда
они не исполнили приказ лорда.
Судья.
Делай что хочешь — мы тебя не боимся.
Мэннеринг.
Вы видите печати? До тех пор, как вы вернетесь в город, по-
лучу я все, что нам нужно.
Джо рж.
Эй, гордый шут, ты судьям поклонись.
В них видишь самого ты короля.
Иль вылетишь ты головой вперед.
Мэннеринг.
А ты-то кто?
Д ж о р ж.
Так знай, что Джорж я Грин,
Я верен королю.
Скажи, изменник, как решился ты
Нахальным быть пред этими людьми?
Вы на скамье, сограждане, соседи,
Мы королю Британии верны.
Мы англичане и друзья Эдуарда
С тех пор, как мы зачаты. Наши думы
Принадлежат Творцу, сердца — монарху,
Имущество, почтенье и тела —
120
Для одного Эдуарда, а для вас,
Изменников, остались лишь мечи»
Готовые умыться вашей кровью,—
Умрем скорей, чем вам дадим припасы.
Судья.
Ну, Джорж наш Грин, ты здорово сказал.
Граждане.
Пускай же Грин за нас ему ответит.
Джорж.
Ну, сэр, припасов нет. Чтоб вас спасти,
Мы не дадим и бычьего копыта.
Мэннеринг.
Я наглостью твоею поражен.
Итак, решился ты перечить лорду?
Не знаешь ты, как он могуч и силен.
Пойми же, друг, не от себя пришел я.
На грамоту вот эту погляди.
Джорж.
Дай посмотреть. А чьи печати эти,
Скажи ты мне.
Мэннеринг.
Смотри сюда, вот Кэндаля печать.
Вот Бонфильд приложил сюда свою.
Вот тут свою печать привесил Армстронг.
Джорж.
А я скажу вам, сэр: если бы сын доброго короля Эдуарда
приложил печать к такой грамоте против короля, своего отца, я
назло изменнику разорвал бы ее так.
(Разрывает приказ.)
Мэннеринг.
Как? Ты разорвал порученье моего лорда? Ты раскаешься
в этом, а также весь Векфильд.
121
Джорж.
Что с вами? Иль у вас желчь разлилась? Я вам Дам пилюли,
что охладят ваш желудок. Теперь клянусь душой моего отца, а он
был честным йомэном, вы, гордый рыцарь, проглотите эти печати
иль острие моего кинжала.
Мэннеринг.
Это шутка, надеюсь.
Джорж.
Вы это увидите раньше, чем мы расстанемся.
Мэннеринг.
Коль нет другого выхода, ничего не поделаешь. (Глотает пе-
чать.) Прошу тебя, Джорж, довольно одной.
Джорж.
Если одна прошла благополучно, то и другие не повредят.
Ну-ка, сэр.
(Мэннеринг проглатывает остальные печати.)
Теперь, сэр, вы можете идти к графу Кэндалю и все расска-
зать ему. Хоть я разорвал его большую грамоту, но из уваженья
к нему посылаю через вас все печати.
Мэннеринг.
Сэр, я исполню ваше порученье. (Уходит.)
Джорж.
Пускай он передаст своему лорду, что он говорил с Джоржем
Грином, известным полевым сторожем города Векфильда, у кото-
рого найдется лекарство для дураков и пилюли для изменников
своему государю. Граждане, довольны ли вы тем, что я сделал?
Судья.
Довольны, Джорж.
Достойно отстоял ты честь Векфильда,
Так рыцаря надменного смирив.
Сегодня будь ты гостем у меня.
Награду заслужил ты и почет.
(Все уходят.)
122
СЦЕНА 4-я В БРЭДФОРД
(Входят лорд Бонфилъд, сэр Джильберт Армстронг, Грайм
и Беттрис, его дочь.)
Бонфильд.
Любезный Грайм, ты угостил нас знатно.
Твой стол был царским, и привет — радушным,
Ты так любезно потчевал всех нас,
Что верного найдешь во мне ты друга,
Когда с победой мы сюда вернемся.
Грайм.
Привет по сану, мой любезный лорд.
К чему судьба богатства нам дает?
Не для того ль, чтоб высших нам почтить?
(В сторону.)
Да, тяжело изменникам мне льстить,
Но жизнь сладка. А что могу я сделать?
Надеюсь, покарает их господь.
Армстронг.
Что говоришь ты, Грайм?
Грайм.
Глядя на дочь, сэр Джильберт, проклинаю
Тот час, когда я получил ее.
Ей дела нет до женихов богатых,
А много их, но об одном мечтает.
В мужья она желает Джо ржа Грина.
(Входят граф Кэндаль и сэр Мэннеринг.)
К э н д а л ь.
Иди за мною, Ник.
Бонфильд.
Мой лорд, какие вести?
Кэндаль.
Такие вести, что смеяться будешь,
Да и сердиться сильно, услыхав,
Как с Ником нашим поступили. Судьи
Упрямились, а Ник, ты знаешь, дерзок.
Потребовал с угрозой он припасы.
12?
Они, смутясь, смотрели друг на друга,
Готовые поддаться, но явился
Джорж Грин какой-то, сторож полевой,
Кинжал свой обнажил, схватил он Ника,
И, объявив изменниками нас,
Приказ он разодрал, его ж заставил
Под страхом смерти проглотить печати.
Испуганный, сюда вернулся Ник.
Б ет т р и с.
Прекрасный Джорж, о будь всегда счастливым.
Как мыслями высок ты! Пусть судьба
Тебе дает все то, что ты желаешь.
Б о к ф и л ь д.
Что говорит красотка Беттрис?
Г р а й м.
За Джоржа Грина молится она,
Любить она согласна лишь его.
Бонфильд.
Его? Ты на меня взгляни, красотка.
Ухаживал вчера я за тобой,
Клялся, что я женюсь, назад приехав.
Моя любовь, ужель ты мне откажешь?
Беттрис.
И граф, и рыцарь мне постылы,
Не нужен мне барон.
Люблю я Джоржа всею силой,
Сердечный друг мой — он.
Бонфильд.
Напрасны разговоры все, мой лорд,
Мы голову пришлем ей Джоржа Грина.
Кэн даль.
Пусть будет так. Спасибо, Грайм, тебе.
Запри ты дочь, смири ее порывы,
Пусть будет тут, когда к тебе вернусь,
И береги ее, как жизнь свою,
124
Г р а й м.
Мой лорд, даю я слово.
(Уходит Грайм и Беттрис.)
Кэндаль.
Его покинув, пусть меня полюбит.
Мне хочется увидеть Джоржа Грина.
Пусть будет так:
Свои войска я Нику поручу,
А мы втроем направим путь свой в Векфильд.
Сегодня Джорж лишится головы.
АКТ II
СЦЕНА 1-я, ОКОЛО ЗАМКА СЭРА ДЖОНА БАРЛЕЙ
(Входит Шотландский король Иаков, лорд Хьюмс с солдатами
и Джон.)
Иаков.
Здоров ли Кэндаль? Как его дела,
Хорошее сюда ведет он войско?
Джон.
Да, государь, войска вполне надежны,
Что вместе с ним идут.
Иаков
Он встретился с тобой под Скрэбельси.
Когда святой Андрей поможет мне,
Я утром рано повстречаюсь с ним.
Но тише! Чей красивый это мальчик?
(Входит сын Джэн Барлей Нэд.)
Нэд.
Сэр, Джону Барлей прихожусь я сыном,
Один я сын у матери моей,
Зовусь Эдуардом я.
Иаков.
Куда же ты идешь, мой милый Нэд?
125
Нэд.
Охотиться за птицами хочу я.
На время мой учитель нас покинул,
И я могу теперь стрелять из лука.
Когда он тут, я книгами лишь занят.
Иаков.
Ты на лицо его взгляни, лорд Хьюмс,
По красоте он вышел в лэди Джэн,
Могла родить Елену только Леда.
Скажи мне, Нэд, кто с матерью твоей?
Нэд.
При ней одни лишь слуги. Коль хотите
С ней говорить, в ворота постучите.
Иаков.
Стучи в ворота, Джон.
(Джэн Барлей показывается на стене.)
Джэн.
Измена! Чьи войска стоят у замка?
Иаков.
Не бойся, Джэн, — мои все эти люди,
И все — твои друзья, коль друг ты мне.
Король шотландский я, в тебя влюбленный.
Свою любовь я в письмах излагал,
Описывая в них всю страсть свою,
Мое же сердце истекало кровью.
Напрасно было сватовство мое,
Наверное, помехой был твой муж.
О милая, я выбрал это время,
Узнав, что мужа твоего нет дома,
И здесь я, чтоб желанного добиться.
Нэд.
Потише, сэр, сюда вы не войдете,
Коль повредить хотите Джону Барлей,
Желая обесчестить мать мою.
И а к о в.
Как обесчестить, Нэд?
126
Нэд.
Хоть молод я,
Но слышал, как отец мой повторял:
«Позора хуже нет, чем быть рогатым».
Будь взрослым я, будь сильным, я стрелой
Пронзил бы десять королей, когда бы
Отец от них мог получить рога.
Ворота, мать, ему не открывай,
Я к мельнику отправлюсь ночевать.
Иаков.
Держи его.
Д жэ н.
О, милый Нэд, достойный ты ответ
Дал королю.
Хотя б восстал из гроба Цезарь сам,
В величии минувшем облеченный,
Он не склонил меня обидеть мужа.
Король Иаков, без сомненья, шутит,
Чтоб посмотреть, в каком я настроенье,
Он не привел бы войска, чтоб всю похоть
Шотландскую солдатам показать.
Иаков.
О Джэн, клянусь тебе!
Д жэ н.
Не продолжай, король, клянуся я
Всевысшим богом,
Карающим грехи, что никогда
Моей любви, король, ты не добьешься.
И а к о в.
Так слушай же, клянусь святым Андреем,
С землею я сравняю замок твой,
Когда ты мне ворота не откроешь.
Джэн.
Тебя я не страшусь, король Иаков.
Ты силою в наш замок не проникнешь;
К тому ж сэр Джон домой вернется завтра.
127
Иаков.
Коль презираешь, Джэн, мою любовь,
Тебя сломлю я страшной, крайней мерой.
Клянусь душой отца, ублюдок твой
Зарезан будет пред твоим лицом,
Коль ворота ты замка не откроешь.
Джэн.
Мне кажется, что сердце разорвется.
Малютка Нэд бледнеет от испуга.
Будь смел, мой Нэд, а я не ослабею.
Нэд.
Но только не лишай меня ты чести.
Джэн.
Коль ты умрешь, мой Нэд, я жить не буду.
Нэд.
Умри же с честью, умирая чистой.
Джэн.
Готова я!
Любовь супруга, честь его и слава
Дает мне силу. Ну, король Иаков,
Коль слезы материнские тебя
Смягчить не могут, пусть погибнет сын,
Но сохраню я честь его отца.
Иаков.
Так пусть умрет.
(Т ревога, входит вестник.)
Вестник.
Король, Мосгров подходит.
Иаков.
Мосгров? Да, черт возьми, он уж вблизи.
Коня!
(Все уходят.)
СЦЕНА 2-я
(Входят старый Мосгров и пленный король Иаков,)
Мосгров.
Король Иаков, ты теперь мой пленник.
Иаков.
Не твой я пленник, а своей судьбы.
(Входит Кодди.)
Ко д ди.
Отец, победа наша! Их знамена
Мы захватили.
А Хьюмса я убил своей рукой.
Мосгров.
Бог и Святой Георгий!
Кодди.
Отец, я пить хочу.
Д жэ н.
Поди сюда, мой Кодди. Пей ты вволю
И короля с собою пригласи.
Не мог войти он из-за нашей ссоры.
СЦЕНА 3-я, В ВЕКФИЛЬДЕ
(Джорж Грин, Входят переодетые граф Кэндалъ, лорд Бонфильд
и Джильберт Армстронг с отрядом.)
Кэндаль.
Пустив своих лошадей в пшеницу, мы спрячемся и посмотрим,
как станет ругаться полевой сторож.
(Входит Джэнкин, трубя в рог.)
Д ж э н к и н.
Хозяин, у нас добыча!
Джорж.
Какая добыча?
-J Пурншеь 129
Д жэнки н.
Три хорошие лошади в нашем пшеничном поле.
Джорж.
Три лошади в пшенице? Чьи они?
Д жэ н к и н.
Вот в этом и загадка, черт возьми! Но там они — бархатные
жеребцы. Никогда не видал я таких. Как полагается, я снял
шапку и сказал им: «Господа, что вы делаете в нашем поле?»
Один из них, услыхав мой голос, поднял голову и заржал — рас-
хохотался по-своему от всей души, как будто к нему привязали
кобылу. «Господа, — сказал я, — тут смеяться нечему. Если хо-
зяин мой вас накроет, то вы отправитесь в загон». Один неподат-
ливый одер, услыхав угрозу, начал лягаться, как будто говорил:
«Черт с ним, с загоном! Черт подери твоего хозяина!» Услыхав
это, я надел свою шапку, начал дуть в рог, обозвал их клячами
н пришел к тебе.
Джорж.
Отправляйся и загони их.
Д жэ нки н.
Послушай, не лучше ли захватить с собой констэбля?
Джорж.
К чему?
Д жэ нк и н.
Да эти господские лошади могут обидеться и не пойти со
мной.
Джорж.
Иди и делай, как велено.
Д жэнки н.
Иду.
(Граф Кэндалъ, Бонфилъд и сэр Джилъберт Армстронг
останавливают Джэнкина.)
Кэ н д а ль.
Куда ты?
Д ж э н к и н.
Куда? Иду загонять лошадей.
•30
К э н д а л ь.
Дурак, эти лошади—наши; мы их пустили в лшеницу, и там
они останутся, пока не наедятся вволю.
Д ж э н к и н.
Стой, я пойду к хозяину. Послушай, хозяин, у нас еще добыча.
Те три жеребца остаются в пшенице, а вот еще три мерина.
Д ж о р ж.
Кто они?
Д ж э н к и н.
Хозяева лошадей.
Д ж о р ж.
Ну, господа, я не знаю вашего сана, но вы не можете быть
выше короля. Скажите, почему вы наносите ущерб нашим жите-
лям Векфильда? Я полевой сторож и скажу вам, что прежде, чем
отпущу вас, вы должны возместить убыток за потраву.
К э н д а л ь.
Молчи, нахал! Не болтай! Скажу тебе, сторож, что мы бла-
городные.
Д ж о рж.
И я, может быть, благороден, хотя у меня нет герба.
Джон.
Ладно, полевой сторож. Лошади пуфены в пшеницу, и назло
тебе будут там есть вволю, пока нам вздумается ехать дальше.
Д ж о рж.
Клянусь душой своего отца, заберись в пшеницу лошади са-
мого доброго короля Эдуарда, он за них уплатил бы, или они по-
пали бы в загон, тем более ваши, кто б вы ни были.
К э н д а ль.
Неужели, малый, ты нас не знаешь? Мы люди Генри Мом-
форда, графа Кэндаля, люди, которые через месяц будут выше
короля Эдуарда.
Д ж о р ж.
Выше короля Эдуарда? Лжешь, изменник.
(Лжорж ударяет его.)
»* 131
Бонфильд.
Мерзавец! Что ты сделал? Ты смел ударить графа?
Д Жорж.
А мне что за дело? Верный бедняк лучше вероломного графа.
Изменники всегда получат от меня такую плату.
Кэ н д а ль.
Ну, конечно! А пока ты дорого заплатишь за этот удар. Те-
перь иль никогда, держите полевого сторожа.
(Солдаты выходят из засады.)
Д ж о р ж.
Постойте, мой лорд; поговорим об этой ссоре. И Геркулес
с двумя не справится, и я не справлюсь с такой оравой. (В сто-
рону.) Если твои войска не появились бы так, я отрезал бы им
путь в Лондон. Придется прибегнуть к хитрой политике.
Кэ н д а ль.
Что ты ворчишь, Джорж?
Д жор ж.
Я думаю, неужели вы, Генри Момфорд, граф Кэндаль, обидите
бедного Джоржа Грина и заставите его бороться с целым отря-
дом?
Кэндаль.
А ты почему меня ударил?
Джорж.
Мой лорд, судите меня по себе. Если кто-нибудь, служивший
вам много лет, услышал бы, что ваш враг бранит вас, и не обна-
жил меча, вы такого слугу прогнали бы. А ведь король Эдуард —
мой король, и раньше, чем я потерплю, чтоб его оскорбляли, я
умру тут на месте в подтверждение того, что сказал. Хотя, быть
может, я неразумно рассуждаю, я все-таки буду отстаивать свои
слова.
Бонфильд.
Мой лорд, простите полевого сторожа. Поверьте, он говорит,
как достойный человек.
132
Кэ н д а ль.
Хорошо. Скажи мне, Джорж, покинешь ли ты Векфильд и
пойдешь ли ты за мной? Я охотно все забуду и прощу тебя.
Джорж.
Пойду с условием, что вы сложите оружие и будете верны
королю.
Кэ н д а ль.
Но, Джорж, я не восстаю против короля Эдуарда, но засту-
паюсь за обиженных, и если король Эдуард исправит зло, я его
осуждать не буду, а наоборот. Теперь все ясно: ты слышал, по-
чему я восстал на него. Отвечай: покинешь ли ты Векфильд и
пойдешь ли ты за мной? Я тебя назначу капитаном — над смелым
отрядом, а когда одолею, посвящу в рыцари.
Джорж.
А вы надеетесь победить, мой лорд?
Кэ н д а ль.
Я слышал такое пророчество, что король Иаков и я встретимся
в Лондоне, и король преклонит колени пред нами.
Джорж.
Коль это верно, мой лорд, это было бы ладно.
Кэ н д а л ь.
Это чудесное пророчество, и ошибки быть не может.
Джорж.
Вы меня почти убедили, мой лорд. Джэнкин, поди сюда.
Д жэ нки н.
Что, сэр?
Джорж.
Иди домой, гони туда этих лошадей и насыпь бушель хоро-
шего овса.
Джэнкин.
(В сторону.) Неужели тратить овес на этих паршивых одров?
(Джэнкин уходит.)
133
Д ж о р ж.
Не угодно ли будет вам удалить вашу свиту?
Кэндаль (солдатам).
Станьте в сторону.
Д жорж.
Так слушайте. Здесь в лесу, недалеко от города, живет ста-
рый человек один в пещере, он может предсказать вашу судьбу:
уж очень он силен в волшебстве. Отправьтесь к нему втроем
рано утром и спросите его. Коль он напророчит вам удачу, я буду
у вас впереди всех, когда мы пойдем на Лондон.
Кэндаль.
Спасибо, Джорж, за согласие. Где найдем мы старика?
Д ж о р ж.
Мой человек вас проводит, но, лорды, скажите мне без обмана,
что мудрый человек скажет.
Кэндаль.
Я, граф Кэндаль, даю тебе слово.
АКТ III
СЦЕНА 2-я, В ЛЕСУ
(Входят переодетые граф Кэндаль, Бонфильд, сэр Жильберт Арм-
стронг и Джэнкин. Джэнкин стучит в дверь хижины. Выходит
Джорж Грин, переодетый слепым отшельником.)
Кэндаль.
Отец, к тебе мы, бедняки, пришли,
Чтоб расспросить тебя о важном деле.
Джорж.
Скажите, что вам нужно?
Кэндаль.
Быть может, вести до тебя дошли,
Что Кэндаль на Эдуарда ополчился.
134
Дворяне мы по своему рожденью.
Но младшие сыны, и нужно нам
Добиться положения и средств.
Коль напророчишь, что Кэндаль победит,
Мы будем с ним.
Коль нет, мы с ним на Лондон не пойдем.
Скажи, отец наш, что должно случиться,
Кто одолеет, Кэндаль иль король?
Д жорж.
Король, мой сын.
Кэндаль
И ты уверен в этом?
Д жорж.
Уверен я, как в том, что ты — граф Кэндаль,
Что этот — Бонфильд, и что Армстронг — тот.
Кэндаль.
Какая прозорливость у слепого:
Он угадал, кто мы, не видя нас.
Армстронг.
Да, магия все может предсказать.
Граф Кэндаль сам пришел к тебе, отец,
Поэтому не говори ты сказки.'
Д ж о р ж.
Граф Кэндаль, я приветствую тебя,
А также, лорды, вас. Я дам совет —
Смиритесь, позабудьте про мятеж,
Живите в мире.
Кэндаль.
Не для совета мы пришли сюда.
Скажи, кто победит, король иль мы?
Д ж о рж.
Не вы, но не король вас усмирит,
А человек незнатный и простой.
Кэндаль.
Скажи, отец, кто этот человек?
Джорж.
Джорж Грин, векфильдский сторож полевой.
Кэ н даль.
Ужели он?
Джорж.
Он осрамит вас и ощиплет перья.
К э н д а л ь.
Но как?
Джорж.
Конец венчает дело. Будет так.
Кэ н д а ль.
Нет, так не будет. Двину я войска.
Клянусь Христом, сожгу я город Векфильд,
Я полевого сторожа схвачу,
Его зарежу пред лицом Эдуарда.
Джорж.
Не гневайся. Не я так говорю,
А чрез меня так говорит наука,
А чтоб вас убедить,
Слуге велите принести мне посох.
Кэ н д а ль.
Иди и принеси ему клюку.
Д жэнкин.
Возьми, вот посох твой.
Джорж.
Теперь свою вы берегите шкуру!
Встречали вы кудесника такого?
Сумел он предсказать паденье ваше,
Никто теперь не помешает мне.
Мне все равно, что я один на трех.
К э н д а л ь.
Ты предал нас, изменник!
136
Джорж.
Нет, никогда предателем я не был.
Ты, Момфорд, лжешь; сюда я заманил вас,
Чтоб здесь сразиться.
Убей меня, а там иди уж в Лондон.
Я против всех, но думаю, что справлюсь.
Армстронг.
Один я на один его убью.
К э н д а ль.
Получишь фунтов тысячу в награду.
Джорж.
Плати их мне. Его я одолею.
(Они сражаются. Джорж убивает Армстронга и берет в плен
остальных.)
Бонфильд.
Стой, Джорж, я милости прошу.
Джорж.
А у кого?
Бонфильд.
У короля Эдуарда.
Пусть приговор нам вынесет король,
А не убьет нас сторож полевой.
Кэндаль.
Что сделаешь ты с нами?
Джорж.
А будет так, как Бонфильд пожелал.
Пошлют вас к королю,
Для этого судья идет сюда.
(Входит судья.)
Судья.
Лорд Кэндаль, где теперь твои угрозы?
Как дело право, справедлив и бой.
А то наш Джорж не справился б с тремя.
137
Кэндаль.
Довольно, Удроф, не дразни меня.
Я согрешил, я искуплю вину.
Джорж.
Сэр Удроф, я скажу, что нет нужды
В словах.
Солдат мятежных нужно распустить;
Пусть каждый отправляется домой.
Судья.
Да будет так. А ты чго будешь делать?
Джорж.
За пленными прошу вас присмотреть,
Меня ж оставить.
Судья.
Со мной идите, лорды.
(Все уходят, кроме Джоржа.)
Джорж.
Ты с ивовым венком сидишь, Джорж Грин.
И вечно вспоминаешь о прекрасной.
Зачем среди приветливых долин
Печалиться тебе всегда, несчастный?
Когда не будет милая женой,
Блаженства не найду я под луной.
(Входит Джэнкин.)
Д жэ н к и н.
Я фокусник, хозяин. Если хочешь,
Твою я Беттрис приведу сюда.
Джорж.
Эй, будет, Джэнкин, врать. Ее отец
За ней следит ревнивыми глазами.
Когда же кто приглянется красотке,
Грайм думает, что это чародей.
Джэнкин.
А что ты дашь, коль приведу ее?
Джорж.
С зеленой курткой двадцать крон я дам.
Д ж э н к и н.
Мне предоставь, хозяин, больше места,
И дай ты мне, что ты носил недавно.
Джорж.
Возьми ты этот плащ. Хорош ли он?
Д жэ н к и н.
Да, он хорош. Ты в круг мой не входи,
Не то чертовки раздерут тебя.
Раз, два и три, мисс Беттрис, выходите.
(Он бросает плащ в дверь хижины. Оттуда выходит Беттрис.)
Каков мой фокус?
Джорж.
Любовь ли ты моя, иль только тень?
Беттрис.
Нет, тень вон там, а тут ты видишь сущность.
Джорж.
Скажи, моя любовь, как удалось
Тебе уйти?
Да, Джоржу Грину повезло впервые.
Б етт рис.
Любовь и счастье привели меня
К тебе, мой Джорж, мой свет, моя отрада.
Джорж.
Но как ты от отца, мой друг, ушла.
Беттрис.
Была бы лишь любовь, найдется случай,
Но не меня, а Уили ты хвали.
Джорж.
А Уили где теперь?
139
Ветт р и с.
Сидит он у меня, в моей одежде.
Д жорж.
Джэнкин, пойди сюда. Отправься в Брэдфорд
И там об Уили расспроси.
Мы, Беттрис, в хижину войдем.
Там посидим с тобой и потолкуем.
АКТ IV
СЦЕНА I
(Входит король Эдуард, король Шотландский Иаков, Кодди
и свита.)
Эдуард.
Шотландский брат, я оскорблен глубоко.
Меж нами мир недавно заключен,
А между тем, не получив обиды,
На Англию решился ты напасть.
Обеты королей должны быть крепки,
Оракулу подобны. Так велит
И наша честь, и наша верность слову.
Иаков.
Английский брат, не умножай мне горечь.
Я сожалею о своем проступке.
Я побежден: из тысяч тридцати
Спаслось едва пять тысяч человек.
Эдуард.
Без Мосгрова дела неважны были.
Спасибо, Кодди. Мы с тобой сочтемся.
Теперь же, лорды, нужно нам решить,
Как нам сломить на севере крамолу.
Мятежники идут уж на Донкастер.
(Вводят пленного графа Кэндаля.)
Что это значит г
Кодди.
Перед тобой — граф Кэндаль, твой изменник.
Эдуард.
Мятежный честолюбец, как ты можешь
Поднять глаза на своего монарха,
Который так к тебе благоволил?
Но ты заплатишь за свою измену.
К э н д а ль.
Мой государь...
Эдуард.
Не отвечай, изменник.
Чей это подвиг, ты скажи мне, Кодди?
Кто сокрушил на севере крамолу?
Кодди.
Джорж Грин, векфильдский сторож полевой.
Эдуард.
Но, Кодди, я прошу тебя сказать,
Чем Джоржа Грина мог бы одарить я
И чем его обрадовать я мог?
Кодди.
Когда мы расставались, Джорж сказал:
Коль наш король похвалит мою службу,
То, милый Кодди, стань ты на колени,
И у него ты попроси награды.
Эдуард.
Какой награды?
Кодди.
Мятежников помиловать он просит.
Пускай живут, хотя и согрешили.
Эдуард.
Мне кажется, что к славе он стремится,
Но просит он, и я исполню просьбу.
Другому я, конечно, отказал бы.
Живи же, Кэндаль, но живи в тюрьме.
Всю жизнь свою ты будешь в заточенье.
141
Кэндаль.
Ты милостив и к тем, кто согрешил.
Эдуард.
Я Джоржа Грина увидать хочу;
На севере к тому же не бывал я.
Отправлюсь я туда,
И чтоб никто не мог меня узнать,
Мы явимся туда в чужих нарядах.
Король Иаков, Кодди, три других
Со мной пойдут. Мы будем веселиться.
Отправьте же его скорее в Тауэр.
Пойдем, король, душа веселья просит:
Судьба всех супостатов сокрушила.
АКТ V
СЦЕНА 1-я, В БРЕДФОРДЕ
(Король Эдуард, король Иаков, свита и Джорж Грин.)
Эдуард.
Твою пожать мне руку дай, Джорж Грин,
Отныне под моею ты защитой.
Я, сам король, к тебе сюда приехал,
И вижу я теперь, что слух правдив.
Джорж.
Благодарю смиренно, государь.
Как подданный, я лишь исполнил долг,
Вступив в борьбу с мятежным гордым графом.
Я милости такой не заслужил.
Эдуард.
Я до отъезда даровать хочу
Тебе все то, что в силах я. Скажи,
Что может сделать для тебя Эдуард?
Джорж.
Мой государь, зазноба у меня
Прекраснее серебряной луны,
А старый Грайм ее не хочет выдать
1 12
За полевого сторожа, хотя
Я в ней, она ж во мне души не чает.
Эдуард.
А где она?
Д жорж.
Она в моем дому,
Но не желает выйти за меня,
Пока не разрешит ее отец.
Эдуард.
Коль в этом горе, все устроим быстро,
Пошлю за Граймом и его заставлю,
Он мне, не сомневаюсь, не откажет.
ходит Мосгров, Кодди, Грайм, Уили в женской одежде
и Беттрис.)
Эдуард.
Где твой отец, мой Кодди?
Кодди.
Мой государь, отец мой пред тобой.
Эдуард.
Не опускайся, Мосгров, на колени:
Невместно это с возрастом твоим.
Мосгров.
Да здравствует наш государь!
Живи счастливо много лет.
Принять ты удостой простой подарок
От старого и верного слуги.
Король Шотландский мне вручил его.
Он с честью послужил. Возьми его.
Эдуард.
Спасибо, Мосгров, за такой подарок.
Мечом ты этим короля сразил.
Им в рыцари тебя я посвящаю.
Мосгров.
Увы, как быть теперь? Король, я беден.
Эдуард.
Так Медделомский замок получи
Ты от меня. Коль этого не хватит,
Я дам еще, чтоб поддержать твой сан.
Джорж, где твоя зазноба?
Джорж.
Вот, государь, она.
Эдуард.
А ты — ее отец ?
Г р а й м.
Да, государь, отец.
Эдуард.
А выдашь ли ты дочь за Джоржа Грина?
Г р а й м.
Да, государь, коль он мне разрешит
Вот с нею повенчаться.
(Указывает на У или.)
Эдуард.
А ты что скажешь, Джорж?
Джорж.
От всей души на это соглашаюсь.
Г ра й м.
Тогда ему я Беттрис отдаю.
У и л и.
Мой брак не может состояться с Граймом:
Я, государь, не женщина, мужчина,
Хозяин мой — Джорж Грин, ему служу,
И для него я Грайма обманул,
144
Эдуард.
Да это мальчик! Что ты скажешь, Грайм?
Гра им,
Ну, что же, государь, скажу я только,
Что плутовства в нем хватит на весь мир.
Но все равно теперь. Пусть Джорж получит
И дочь мою, и земли.
Эдуард.
Тебя, мой Джорж, я должен наградить
Достойно. Половину получай
Ты состоянья Кэндаля и все,
Чем в Брэдфорде владел я до сих пор.
Я за тобой все это закрепляю.
Стань на колени, Джорж.
Джорж.
Что вам угодно сделать, государь?
Эдуард.
Хочу, чтоб стал ты рыцарем, мой Джорж.
Джорж.
Я, государь, прошу вас об одном.
Эдуард.
О чем?
Джорж.
Пусть йомэном живу я и умру.
Как жил отец, пускай живет и сын.
Ведь больше чести, коль свершает подвиг
Простец, чем человек в высоком сане.
Эдуард.
Пусть будет так.
Иаков.
Король, прошу, освободи меня.
Определи мой выкуп
10 Пуришев Нб
Эдуард.
Джорж Грин, определи ты королю
Достойный выкуп.
Джорж.
Нет, государь, куда мне это делать!
Я не привычен.
Эдуард.
Не отклоняй ты этой чести, Джорж.
Джорж.
Пускай король Шотландский восстановит
Все города, разрушенные им,
И пенсии назначит для сирот,
Отцы которых на войне погибли.
Затем, пускай залог он здесь оставит
И едет с миром.
Эдуард.
Доволен ты, мой брат?
Иаков.
Благодарю тебя, мой брат, за это.
В залог тебе я оставляю замки.
Эдуард.
Вполне доволен я. К тебе на ужин
Приду я, Джорж. Затем хочу проверить,
Прекрасна ль так Джэн Барлей, как о ней
Король Иаков мне всегда твердит.
МАРЛО
The TragicaU Hiftory
of the Life and Death
ofPotior Fauflm*
Written by Qh. Mar
Кристофер Марло (Christopher Marlowe, 1564—1593) — английский
драматург, наиболее значительный предшественник Шекспира. Биографические
данные о Марло весьма скудны. Он родился в Кентербери в семье башмач-
ника. В 1583 г. окончил Кэмбриджский университет. Ему присвоена была
степень магистра. В 1587 г. он переселился в Лондон, где был связан с воль-
нодумным кружком сэра
У. Ролея. Скептик и вольно-
думец, он не скрывал своих
«опасных» мыслей (по сви-
детельству Т. Кида, он чи-
тал на собраниях у Ролея
разные атеистические книги,
насмехался над священным
писанием, дерзко пропаган-
дировал свои антирелигиоз-
ные взгляды), так что пра-
вительство учредило над
ним секретный надзор. Из-
брав себе профессию актера
и драматурга, он вошел в са-
мую гущу лондонской бо-
гемы. В 1593 г. он был пре-
дательски убит агентами
тайной полиции, которые за-
манили его в трактир и там
нанесли ему кинжалом смер-
тельный удар в голову.
Свою литературную деятель-
ность Марло начал с пе-
реводов античных поэтов
(Овидий, Лукан, эпиграм-
мы). В Кембридже им, по-
видимому, написана трагедия
«Дидона, царица Карфаген-
ская», выпущенная в свет
Т. Нэшом в 1593 г. Клас-
сический сюжет лежит так-
же и в основе его поздней
(неоконченной) поэмы «Геро
и Леандр», пользовавшейся
огромной любовью читате-
лей. Но особенно большое
значение для судеб англий-
ской литературы имели че-
тыре замечательные трагедии
' .Printed forhim tVrigkt, «nd arc to he foMn his йщ
Without Newgate, ж theff „ v.f .\\t
Титульный лист драмы
история доктора Фауста
Марло «Трагическая
(Лондон, 1635).
10*
U?
[Иарло: «Тамерлан великий, скифский пастух» («Tamburlaine the Creat»
1587—1588), «Трагическая история д-ра Фауста» («The tragical! history of
От. Faustus», 1588), «Мальтийский жид» («The jew of Malta», 1589) и «Эду-
ард II» (1592). Эти пьесы оказали очень значительное влияние на развитие
елизаветинской драматургии (в частности, на творчество Шекспира). Марло
первый создал тип героической трагедии, в центре которой стоит титаниче-
ская, исполненная роковой страсти личность. Он также ввел в обиход елиза-
ветинской драмы белый стих. Трагедия Марло «Фауст» представляет собой
первую в европейской литературе драматическую обработку знаменитой ле-
генды о д-ре Фаусте, которая стала известна Марло" через английский пере-
вод немецкой «народной кн-иги» о д-ре Фаусте, изданной Шписом в 1587 г.
Марло развивает прогрессивные тенденции немецкой легенды. В его
Фаусте воплощается гигантский порыв к знанию, характерный для эпохи Воз-
рождения. Герой трагедии жаждет все изведать и всем овладеть. Лишь в здеш-
нем земном мире может, по его мнению, человек обрести подлинное блаженство.
Трагедия Марло «Эдуард II» предвосхищает исторические хроники Шекс-
пира с их широкой разработкой эпизодов английской истории, осуждением дес-
потизма и феодального своеволия. В этой пьесе Марло персонажи уже не
являются титанами, подобно Тамерлану или Фаусту, они ближе к обычным
человеческим масштабам.
На русский язык «Фауст» переводился неоднократно (Д. Минаев, К. Баль-
монт и др.). Приводимый перевод Н. Н. Амосовой напечатан в книге: «Ле-
генда о докторе Фаусте», М.—Л., 1958; «Мальтийский жид», перевод М. Шел-
гунова, Спб., 1882; «Эдуарда II» переводили в прошлом столетии Н. Гербель
и Родиславский. Мы приводим отрывки в переводе Анны Радловой (М.,
1957). Последнее издание Марло — Сочинения, М., Гослитиздат, 1961.
ИЗ «ТРАГИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ ДОКТОРА ФАУСТА»
(СЦЕНА I)
(Фауст входит в свой кабинет.)
Фауст.
Пересмотри свои занятья, Фауст,
Проверь до дна глубины всех наук,
По-прежнему будь богословом с виду,
Но знаний всех ты цель определи,
Живи, умри в творениях бессмертных,
Которые оставил Аристотель.
О, логика святая, это ты
Меня в восторг когда-то привела!
Bene disserere est finis logicesa.
Цель логики — уменье рассуждать?
И это все? И нет в ней чуда выше?
Так чтенье брось! Ты цели той достиг.
Достоин ты предмета выше, Фауст! '
On cai me on6, прощай! Приди, Гален !
Раз Ubi desinit philosophus, ibi incipit medicus B,
a Хорошо рассуждать — цель логики (лат.).
6 Сущее и не сущее (грен.).
в Где кончается философ, там начинается врач (лаг.).
148
Врачом ты стань и золото копи,
Увековечь себя лекарством дивным,
Summum bonum medicinae sanitas a.
Так I Здравие телес — цель медицины.
Но разве ты той цели не достиг?
Не стала ли звучать повсюду ныне
Крылатыми словами речь твоя?
Иль не висят, как память о тебе,
Везде твои рецепты, что спасли
От злой чумы немало городов
И тысячи недугов излечили?
И все же ты — лишь Фауст, человек! V/ /"
Коль мог бы ты бессмертье людям дать /i l ''
Иль мертвого поднять из гроба к жизни.
. То стоило б искусство это чтить.
Прочь знахарствоI А где ж Юстиниан?2
(Читает.)
Si una eademque res legatur duobus,
Alter rem, alter valorem rei.. .?^и т. д.
Вот крючкотворства мелкого образчик.
(Читает.)
Exhaereditare f ilium поп potest pater nisi в и т. д.
В том содержанье всех судебных актов
И целого собрания законов.
Достойно это слуг и торгашей,
Кого влечет один наружный блеск.
Как низменно и тесно для меня!
В конце концов не лучше ль богословье?
Вот библия Иеронима3, Фауст.
(Читает.)
Stipendium peccati mors estr. Xa! Stipendium... и т. д.
Возмездие за грех есть смерть. Как строго!
(Читает.)
Si pecasse negamus, fallimur, et nulla est in nobis Veritas д.
Коль говорим, что нет на нас греха,
Мы лжем себе, и истины в нас нет.
6 Lc
Высшее благо медицины — здоровье (лат.).
'-ели одна и та же вещь завещена двоим, то один — вещь, другой —
стоимость вещи.. . (получает) (лаг.).
ь Лишить сына наследства не может никто, кроме отца (лаг.).
г Возмездие за грех есть смерть (лат.).
д Если мы отрицаем, что согрешили, мы ошибаемся и в нас нет никакой
истины (лаг.).
149
Зачем же нам грешить, а после гибнуть?
Да, гибелью должны мы гибнуть вечной!
Ученье хоть куда! Che sera, serai a
\_Что быть должно, то будет! Прочь, писаньеГ\
(Божественны лишь книги некромантов
|_И тайная наука колдунов,
Волшебные круги, фигуры, знаки. . .
Да, это то, к чему стремится Фауст1
О, целый мир восторгов и наград,
И почестей, и всемогущей власти
Искуснику усердному завещан!
Все, что ни есть меж полюсами в мире,
Покорствовать мне будет! Государям
Подвластны лишь владенья их. Не в силах
Ни тучи гнать они, ни вызвать ветер.
Его же власть доходит до пределов,
Каких достичь дерзает только разум.
Искусный маг есть всемогущий бог.
i Да, закали свой разум смело, ФаустГ [
( .Чтоб равным стать отныне божеству. I
v v> (Входит Вагнер.)
Моим друзьям снеси привет мой, Вагнер,
_Коднелию и Вальдесу скорей
^ И упроси прийти ко мне.
Вагнер.
Да, сударь.
(Уходит.)
Фауст.
Советы их помочь мне могут больше,
Чем все мои ученые занятья.
(Входят ангелы добра и зла.)
Ангел добра.
Проклятую оставь ты книгу, Фауст!
Закрой ее, не искушай души,
Чтоб божий гнев не грянул над тобой!
Читай, читай писанье! Не кощунствуй!
а Что будет, то и будет (итал.).
10(1
Ангел зла.
Нет, далее в искусстве упражняйся,
В котором вся сокровищница мира!
Стань на земле, как на небе Юпитер,
Владыкою, властителем стихий!
(Ангелы уходят.)
Фауст.
Я этого и жажду всей душою!
Смогу ли я незримых духов слать
За чем хочу, во все концы земли?
Я прикажу все тайны мне открыть, ■'
Осуществлять все замыслы мои,
За золотом мне в Индию летать,
Со дна морей сбирать восточный жемчуг
И, обыскав все уголки земли,
Чудесные и редкие плоды
И царские мне яства приносить!
Велю открыть нездешнюю премудрость
И тайны иноземных королей;
Германию укрыть стеной из бронзы
И быстрый Рейн направить в Виттенберг;
Наполнить школы я велю шелками,
В которые студенты облекутся;
Найму войска, какие захочу,
На золото, что духи мне доставят;
И изгоню отсюда принца Пармы 4
И стану всех земель отчизны нашей
Единственным отныне государем!
Военные снаряды похитрее,
Чем огненный антверпенский корабль 5,
Изобрести велю я духам-слугам!
(Входят Вальдес и Корнелий.)
Корнелийгмой и Герман Вальдес, жду вас!
Порадуйте меня советом мудрым!
Друзья мои! Корнелии, милый Вальдес,
Узнайте же, что вашими словами
Я побежден и, наконец, решился
Наукою таинственной заняться.
Но не одни слова — воображенье
Меня влечет, ничем не насыщаясь,^
vMofi полон ум мечтой о колдовстве. J
Постылы мне обманы философий;
Для мелких душ — и знахарство, и право,
А низменней всех трех их — богословье,
151
Ничтожное, суровое, тупое.
Лишь магия одна меня пленяет!
Друзья мои, мне помогите в этом,
И я, который сжатым силлогизмом
Умел смущать отцов германской церкви
И заставлял ученых Виттенберга
Вокруг моих проблем кружиться роем,
Как адский сонм толпится вкруг Мусея b
Прекрасного, когда сошел он в ад,—
Я стану всех мудрей, как встарь Агриппа 7,
Европою столь чтимый за виденья.
Вальдес.
Твой, Фауст, ум, наш опыт, эти книги
Молиться нам заставят все народы!
Как дикари индейские испанцам,
Так будут нам покорствовать все силы.
Оберегать, как львы, они нас станут,
Сопутствовать они нам будут вечно
Как рейтеры с их пиками у седел,
Иль мощные лапландские гиганты,
Иль в образе невинных дев и жен,
В чьем облике красы таится больше,
Чем в белых персях у любви царицы.
Огромные тяжелые суда
Пригонят из Венеции нам духи,
Возьмут руно в Америке златое,
Что каждый год доныне притекало
В сокровищницу старого Филиппа 8,
Коль будет тверд в решенье мудрый Фауст.
Фауст.
В решении своем я тверд не меньше,
Мой Вальдес, верь, чем ты в решенье жить!
Корнелий.
Те чудеса, что магия свершает,
Увидевши, ты клятву принесешь —
Не изучать других наук отныне, ^
Тот, кто знаком с учением о звездах,
Обогащен познаньем языков
И выучил все свойства минералов,
Тот изучил основы колдовства.
Верь, будешь чтим ты всеми ныне, Фауст,
И толпами усердней посещаем,
Чем в древности оракул был Дельфийский!
152
Поведали мне духи, будто могут,
Все высушив моря, достать богатства
Из кораблей, когда-то затонувших;
А из глубин неведомых земли
Сокровища, что прадедами скрыты.
К чему ж еще стремиться нам троим?
Фауст.
Да, не к чему, Корнелий! Как я счастлив!
Явите ж мне магические действа,
Чтоб где-нибудь, в глухой далекой роще,
Я мог начать учиться волхвованью
И радости могущества познать.
Вальдес.
Так поспешим в заброшенную рощу!
Возьми с тобой ты Бэкона, Альбана9,
Евангелье и с ним Псалтырь еврейский.
А что еще для волхвованья нужно,
Поведаем тебе в беседе позже.
Корнелий.
Пусть выучит он заклинанья, Вальдес,
А там, когда узнает все приемы,
Пусть силы сам испытывает Фауст.
Вальдес.
Я научу сперва тебя основам,
И ты меня в искусстве превзойдешь.
Фауст.
Пойдемте же со мною отобедать
И лишь затем обсудим все подробно.
Сегодня в ночь, до сна, устрою пробу.
Пусть я умру, а волхвовать начну!
(СЦЕНА III)
Входит Фауст для волхвованья.
Фауст,
В унылый час, в который тень земли,
Чтоб влажный лик увидеть Ориона,
На небо из Антарктики восходит,
Туманя их своим дыханьем мглистым,
Произнеси свои заклятья, Фауст,
И посмотри, тебе покорны ль бесы
За то, что ты им поклоняться начал.
153
Здесь Иеговы 10 в кругу волшебном имя
Начертано обратной анаграммой
И имена святых, но сокращенно,
И образы всех атрибутов неба,
И символы блуждающих светил,
Что духов вызывать способны силой.
Мужайся же, о Фауст, будь же тверд.
И магии ты силу испытай!
Sint mihi dei Acherontis propitiil Valeat numen triplex Iehouae!
Ignis, aeris, aquae, terrae spiritus, saluetel Orientis princeps Belsibub,
inferni ardentis monarcha et Demogorgon, propitiamus vos, ut appareat
et surgat MephistophilisI Quid tu moraris? Per lehouam, Gehennam et
consecratam aquam quam nunc spargo, signumque crucis quod nunc
facio, et per vota nostra ipse nunc surgat nobis dicatus MephistophilisI3
(Входит дьявол.) л { ( , '.>
Ислезни, бес, явись в инрм^бличье, ^
Ты чересчур~Уродлив, чтоб служить мне!
Прими-ка вид мрнада,гфра нцйсканца:
Для дьявола подходит вид святоши.
(Дьявол уходит.)
Есть, видимо, в заклятьях этих сила!
Как не хотеть владеть таким искусством?
Как боязлив со мною Мефистофель!
Как полон он угодливости робкой!
Вот чар моих таинственная власть!
Ты, Фауст, маг, венчанный лавром, маг,
Которому сам Мефистофель служит!
Quin regis Mephistophilis fratris imaginel б
(Входит Мефистофель.)
Мефистофель.
Что хочешь ты, чтоб совершил я, Фауст?
Фауст.
Слугой мне будь всегда, пока я жив;
Все исполняй, что Фауст повелит,
Хотя б велел луну низвергнуть с неба
Иль затопить всю землю океаном!
а Да будут благосклонны ко мне боги Ахеронта! Да здравствует трой-
ственная божественность Иеговы! Духи огня, воздуха, воды, земли, привет
вам! Владыка Востока Вельзевул, монарх пылающего ада, и Демогоргон, мо-
лим вас, да явится и поднимется Мефистофель! Что же ты медлишь? Закли-
наем Иеговой, геенной и святой водой, коей кроплю, и крестным знаменем,
которое ныне творю, и молитвами нашими, да появится здесь и сейчас обре-
ченный нам Мефистофель! (лаг.)
6 Ты правишь даже во образе брата Мефистофеля! (лат.)
164
Мефистофель.
Я лишь слуга смиренный Люцифера
И~не~могу прислуживать тебе;
Пока на то приказа нет владыки,
Мы ничего не можем совершить.
Фауст.
Что ж, это он велел тебе явиться?
Мефистофель.
Нет, здесь теперь по собственной я воле.
Фауст.
Так вызвали тебя мои заклятья?
Мефистофель.
Причина — в них, верней, случайный повод.
Коль слышим мы, что кто-то имя бога
Использует во зло, и, отрекаясь
От господа Христа и от писанья,
Бросаемся, дабы схватить ту душу,
Но лишь тогда, когда он применяет
Грозящие проклятьем вечным средства.
А потому, чтоб поскорей нас вызвать,
От троицы отречься надо смело
И ревностно молиться князю тьмы.
Фауст.
Но Фауст ведь уже признал всем сердцем
Владыкою единым Вельзевула!
Ему навек душой предался Фауст,
И не страшит его словцо «проклятье».
Ад для него — Элизиум п, где встретит
Его душа всех древних мудрецов,
Но, праздные оставив рассужденья
О гибели, о душах и о прочем,
Скажи, кто твой владыка Люцифер?
Мефистофель.
Верховный вождь и повелитель духов.
i
Фауст. ; ^
Был ангелом когда-то Люцифер? <
Мефистофель.
Да, ангелом — любимейшим у бога!
Фауст.
А почему стал ныне князем тьмы?
Мефистофель.
/ Тому виной предерзость и гордыня —
За них его низвергнул бог с небес. J
Фауст.
А кто же вы, посланцы Люцифера?
Мефистофель.
Сподвижники владыки Люцифера,
Восставшие когда-то с Люцифером,
И прокляты навеки с Люцифером.
Фауст.
Присуждены к чему вы?
Мефистофель.
К аду — вечно.
Фауст.
Так как же ты из ада отлучился?
Мефистофель.
7 Мой ад везде, и я навеки в нем. ,
Ты думаешь, что тот, кто видел бога,
Кто радости небесные вкушал,
Не мучится в десятке тысяч адов,
Лишась навек небесного блаженства?
О, свой допрос оставь, лукавый Фауст,
Не мучь мою слабеющую душу!
Фауст.
Как? Страждет сам великий Мефистофель,
Лишившийся божественных восторгов?
Ты мужеству у Фауста учись
И презирай потерянное счастье!
Неси же весть немедля Люциферу,
Что мыслями кощунственными Фауст
На вечную себя обрек погибель.
Скажи, что он ему уступит душу,
7'Но требует двадцать четыре года
Ч Наполненной роскошествами жизни,
И чтобы ты все годы мне служил,
Мне добывал, чего ни захочу я,
Ответ давал на все, о чем спрошу,
156
Карал врагов и помогал друзьям
И слепо мне всегда повиновался.
Ступай теперь к владыке Люциферу
И в кабинет мой в полночь возвратись
Поведать мне решенье господина!
Мефистофель.
Да, Фауст.
(Уходит.)
Фауст.
Будь столько душ во мне, как звезд на небе,
Я отдал бы их все за слуг подобных!
Я вместе с ним владыкой мира стану;
По воздуху я перекину мост,
Чтоб проходить над океаном с войском;
Я Африки прибрежные холмы
С Испанией солью в сплошную сушу,
И дань сбирать я с них обеих буду!
И никакой «и князь, ни император
В Германии не должен будет жить
Без моего на то соизволенья!
А ныне я, желанного добившись,
Над новою наукой поразмыслю,
Пока ко мне вернется Мефистофель.
(Уходит.)
(СЦЕНА XIII)
Входит Вагнер.
Вагнер.
Хозяин, знать, собрался помирать?
Свое добро он все теперь мне отдал,
Но если б смерть была и вправду близко,
Мне кажется, что он не пировал бы
Средь школяров так буйно, как сейчас.
И ужинов таких не задавал бы,
Каких вовек не видел раньше Вагнер.
Смотри, идут! Окончен, видно, пир!
(Уходит. Входит Фауст с двумя студентами.)
1-й студент.
Господин доктор Фауст, обсудив вопрос о том, которая из
женщин была красивее всех в мире, мы порешили, что прекрас-
нейшей женщиной, когда-либо жившей на свете, была Елена Гре-
ческая. А потому, господин доктор, мы сочли бы себя глубоко
157
вам обязанными, если бы вы сделали милость и показали нам
эту несравненную греческую жену, величием которой восхищается
весь мир.
Фауст.
Господа,
Ведь зиаю я, что дружба непритворна
У вас ко мне, а Фауст не привык
Отказывать друзьям в их скромных просьбах.
Узрите вы красавицу-гречанку
В величии, в каком она являлась,
Когда Парис с ней пересек моря,
В Дарданию 12 везя свою добычу.
Молчите же! Слова несут опасность.
(Слышна музыка, и по сцене проходит Елена.)
2-й студент.
Мой слишком ум и немощен >и прост,
Чтоб вознести достойную хвалу
Той, что навек восторг снискала мира!
3-й студент.
Нет дива в том, что целых десять лет
Вели войну воинственные греки,
Чтоб отстоять прекрасную царицу,
Чьей красоте нет равной на земле.
1-й студент.
Увидевши венец непревзойденный
Творения природы, удалимся!
Благословен будь Фауст наш вовеки
За славное деяние его!
Ф а у с т.
Прощайте же, и вам желаю счастья.
Фауст.
Я к одному стремлюсь, слуга мои добрым:
Дай утолить тоскующее сердце!
Возлюбленной моей пусть станет та.
Которую недавно здесь я видел,—
Прекрасная Елена, чьи объятья
Божественные в силах погасить
Сомнения мои в моем обете —
И буду верен Люциферу!
i ;>>.
Мефистофель.
Это
И что бы ты еще не пожелал
Исполнится в одно мгновенье ока!
(Входит Елена.)
Фауст.
Вот этот лик, что тысячи судов
Гнал в дальний путь, что башни Илиона
Безверхие сжег некогда дотла!
Прекрасная Елена, дай изведать
Бессмертие в одном твоем лобзанье!
(Целует ее.)
Ее уста всю душу исторгают!
Смотри, летит! Верни ее, Елена!
Я жить хочу — в устах твоих все небо!
Все, что не ты, од им лишь тлен и прах!
Я твой Парис! Из-за тебя, как Трою,
Весь Виттенберг отдам на разграбление.
И я сражусь со слабым Менелаем
И преданно на оперенном шлеме
Твои цвета одни носить я стану.
Я снова поражу в пяту Ахилла
И возвращусь к Елене за лобзаньем.
О, ты прекрасней, чем вечерний воздух,
Пронизанный сияньем тысяч звезд!
Ты солнечней, чем пламенный Юпитер,
Пред бедною Семелою представший! 13
Милее ты, чем радостный царь неба
В объятиях лазурных Аретузы! 14
Возлюбленной мне будешь ты одна1
Из трагедии «ЭДУАРД II»
Сюжет своей исторической трагедии Марло почерпнул из «Хроники Анг-
лии, Шотландии и Ирландии» (2-е изд., 1587) Холиншеда, к которой обра-
щался и Шекспир. Пьеса изображает столкновение английского короля Эду-
арда II (1284—1327) с высокомерными феодалами (Ланкастер, Уорик, Мор-
тимер и др.). раздраженными тем, что король приближает к трону людей
незнатных (Гевестон, Спенсер). Усматривая в этом поругание своих феодаль-
ных прав, они поднимают восстание. Борьба идет с переменным успехом. Мя-
тежникам удается умертвить любимца короля Гевестона. Король посылает на
плаху графов Ланкастера и Уорика. Все же в конце концов Эдуард II терпит
поражение. Вершить судьбами Англии начинает властолюбивый и жестокий
Мортимер, любовник королевы Изабеллы. По его повелению Эдуарда II звер-
ски умерщвляют. Но малолетний король Эдуард III мстит убийцам отца.
Мортимер казнен. Вероломная Изабелла заключена в темницу.
159
Марло мотивирует падение Эдуарда не только происками феодалов, но
и его слабостями. Будучи «от природы ласковым и уступчивым» (1,4) он то
и дело становится жертвой необузданных страстей. От его легкомыслия и
расточительности страна приходит в упадок (см. первый отрывок). Лишь по-
теряв власть, обретает он душевную чистоту. Переставая быть королем, он
становится человеком, страдальцем, изведавшим большое горе (см. второй
отрывок).
Мортимер Младший.
Не так бедно семейство Мортимеров.
Но, если б земли нам пришлось продать,
Мы подняли б достаточно людей,
Чтоб вам хлопот наделать, государь.
Мы не просить, а требовать привыкли.
Король Эдуард.
Вы долго будете мне досаждать?
Мортимер Младший.
Раз мы теперь одни, я все скажу.
Ланкастер.
Я тоже. А затем простимся с вами.
Мортимер Младший.
Пустые празднества и маскарады,
Развратные спектакли и подарки,
Которыми осыпан Гевестон,
Твою казну и силы исчерпали,
И ропщущий, измученный народ
Впал в нищету.
Ланкастер.
Жди мятежей, сверженья.
Из Франции уж выбиты твои
Израненные нищие солдаты
И стонут у ворот. О'Нейль а свирепый
С толпой ирландских кернов на земле
Живет английской, нам не повинуясь.
Шотландцы подступают к стенам Йорка
И без сопротивления добычу
Богатую назад к себе уносят.
а О'Нейль — имя старинного ирландского рода, к которому принадлежало
много поколений ирландских вождей. Керны — легковооруженные ирландские
пехотинцы.
160
Мортимер Младший.
Датчанин гордый властвует над морем
Затем, что безоружные твои
Суда стоят в порту на якорях.
Ланкастер.
Из королей кто шлет к тебе послов?
Мортимер Младший.
А кто, кроме льстецов, тебя здесь любит?
Ланкастер.
И жалуется наша королева,
Сестра единственная Валуа,
Что ты ее совсем одну оставил.
Мортимер Младший.
И наг твой двор; лишен он тех, кто славу
Пред миром государю придает.
О пэрах говорю, которых ты
Любить был должен; за тобою пасквиль
Бежит по улице; стихи, баллады
Слагают о падении твоем.
Ланкастер.
И жители на северной границе,
Чьи сожжены дома, а жены, дети
Убиты, мечутся и имена
Твое и Гевестона проклинают.
Мортимер Младший.
Ты с знаменем распущенным лишь раз
Был в поле. И твои солдаты шли,
Будто актеры в блещущих одеждах,
Без лат, а сам ты, золотом залитый,
Верхом, смеясь «ад всеми, проезжал,
Кивая и тряся султаном ярким,
И с шлема женские свисали ленты.
Ланкастер.
И потому насмешливый шотландец
Про нас такую песенку сложил:
«Английская дева, где суженый твой?
Уж он никогда «е вернется домой.
Онм все полегли.
Король ваш собрал превеликую рать —
Пришлось ему пятки свои показать.
Алалй, алалй!»
Мортимер Младший.
Чтоб дядю моего освободить1,
Уигмор продам.
Ланкастер.
Чтоб мы ни потеряли,
Мечами все себе вернем с избытком.
Вы в гневе, государь? Так отомстите!
Увидите знамена наши скоро.
(Уходит с Мортимером Младшим.)
Король Эдуард.
Кровь прилила... От гнева рвется сердце.
Меня травили часто эти пэры,
Но мстить не смел я: велика их сила.
Ужели крик вот этих петухов
Льва ужаснет? Монарх, расправь же когти,
Чтоб кровь их жизней утолила голод
Всей ярости твоей. Теперь жестоким
Тираном стану я: пускай себя
Благодарят и каются, хоть поздно.
(Акт //, сцена 2.)
Киллингуортский замок.
Входят король Эдуард, Лестер, епископ
Уинчестерский и сэр Уильям Трессел.
Лестер.
Терпенье, государь! К чему стенанья?
Вообразите: Киллингуорт — ваш двор,
И здесь остановились вы на время
Лишь для забавы, не по принужденью.
Король Эдуард.
О Лестер, если б ласковое слово
Могло меня утешить, то давно
Твои слова мне облегчили б горе.
Ты любящим и добрым был всегда.
Легко утешить боль простых людей;
У королей не так. Лесной олень,
Когда он ранен, за травой бежит,
Что рану заживит. Когда ж стрела
Пронзает царственное тело льва,
Он рвет его неистовою лапой,
J Мортимер Старший попал в плен к шотландцам.
Терзает и, пренебрегая тем,
Что кровь его пьет низкая земля,
Ввысь делает прыжки. Вот так и я.
Тщеславный Мортимер мой дух отважный
Согнуть хотел бы. Вместе с королевой,
Чудовищной и лживой Изабеллой,
Меня он заточил. Душа моя
Пресыщена печалью и обидой.
На крыльях ненависти и презренья
Лечу я часто к небу, чтоб богам
На них пожаловаться. Но, когда
Я вспоминаю, что король я, мстить
Хочу ему и ей за всю ту боль,
Которую они мне причинили.
Но что такое короли без власти?
Лишь тени в ясный день. И я — король
По имени: мои дворяне правят;
Венец ношу я, но подвластен им,
Подвластен Мортимеру, королеве
Моей неверной, что постель мою
Бесчестьем осквернила. Я же — здесь,
Вот в этом погребе печали. Горе
Тут за плечами сторожит моими
И жалобой тоскливой вторит сердцу,
Что кровью истекает от обмана
Такого странного. Скажите мне —
Я должен снять венец, чтоб королем
Стал узурпатор Мортимер?
Епископ Уинчестерский.
Ошиблись
Вы, государь. Мы требуем венца
Для блага Англии и в пользу принца.
Король Эдуард.
Для Мортимера, не для Эдуарда!
Ягненок он, волками окруженный,
Что сразу жизнь отнимут у него.
Но, если наглый Мортимер наденет
На голову свою венец,— пусть, боже,
Он станет пламенем неугасимым
Иль, как венок змеиный Тизифоны а,
Виски проклятой головы он сдавит.
Пусть не погибнет Англии лоза,
Пусть имя Эдуарда сохранится,
Хотя б он сам был мертв.
фона — богиня мести, фурия.
Лестер.
Милорд, зачем
Вы время расточаете? Они
Ответа ждут. Венец вы отдадите?
Король Эдуард.
Подумай, Лестер, как мне тяжело
Терять безвинно и венец, и власть
И честолюбцу Мортимеру право
Свое отдать, которое являлось
Вершиною блаженства моего.
Тоска по нем мне душу убивает.
Ну, вот, возьми венец, с ним — жизнь мою.
(Снимает с себя корону.)
Одновременно в Англии не могут
Царить два короля. Но подождите
И дайте мне быть королем до ночи,
Чтоб мог налюбоваться я венцом
Своим сверкающим. Глазам моим —
Последняя здесь радость, голове —
Последняя присущая ей честь.
Свои права они уступят вместе.
Небесное светило, пребывай
Навеки здесь и молчаливой ночи
Не дай ты этим краем завладеть!
Вы, стражи неба, стойте неподвижно!
Ты, время, на стоянке отдохни,
Чтоб Эдуард остался королем
Прекрасной Англии! Но яркий луч
Дневной уж угасает, вынуждая
Отказ мой от желанного венца.
О вы, бесчеловечные созданья,
Вы, вскормленные молоком тигрицы,
Зачем вы государя своего
Стремитесь погубить? Я о коране
И о невинной жизни говорю.
Смотрите же, чудовища, смотрите,
На голове моей опять венец!
(Надевает на голову корону.)
Вы не страшитесь гнева короля?
Но, бедный Эдуард, уж ты бессилен!
На гнев твой не глядят они, как прежде,
И короля избрать хотят другого.
И это мозг мой наполняет странной,
Отчаянною мыслью; эта мысль
164
Несет мне бесконечное терзанье,
В котором только то мне утешенье,
Что чувствую венец я на себе.
И потому оставьте мне его
Хоть ненадолго!
Т р е с с е л.
Государь, парламент
Ответа ждет; и потому скажите —
Вы отрекаетесь ли от престола?
Король Эдуард.
(В бешенстве.)
Не отрекусь, пока я жив! Уйдите,
Предатели! Идите к Мортимеру,
Плетите заговоры, избирайте,
Сажайте на престол кого хотите.
Измене этой пусть печатью будет
Кровь ваша и его.
Епископ Уинчестерский.
Передадим
Мы этот ваш ответ. Затем прощайте.
(Направляется с Тресселом к выходу
Лестер.
Милорд, обратно позовите их
И вежливо поговорите. Если
Они уйдут, утратит принц права.
Король Эдуард.
Зови их сам. Сил больше нет для слов.
Лестер.
Милорд, король отречься согласился.
Епископ Уинчестерский.
Пусть нам откажет, если не согласен.
Король Эдуард.
О если б мог я! Но, чтоб обездолить
Меня, земля и небо в заговоре.
Примите мой венец! Примите? Нет!
Таким позорным преступленьем рук
Своих невинных я не оскверню.
Пусть тот, кто всех жадней на кровь мою
И будет наречен цареубийцей.
Возьмет венец. Как! Жаль меня вам стало?
Тогда пошлите вы за Мортимером
Неумолимым и за Изабеллой.
Ее глаза уж превратились в сталь.
Скорей огонь из них блеснет, чем слезы.
Нет, подождите, лучше, чем их видеть,—
Вот, вот венец!
(Отдает им корону.)
Теперь, небесный боже,
Дай мне презреть весь преходящий блеск,
Воссев навеки на небесном троне.
Приди, о смерть, рукой сомкни мне веки
Иль, если выживу, дай мне забыться!
Епископ Уинчестерский.
О государь...
Король Эдуард.
Нет, государем не зови... Исчезни!
Ах, нет, прости! От горя я свихнулся,
Вы Мортимеру этому не дайте
Регентом быть при мальчике моем.
Не так опасно в челюстях быть тигра,
Как на груди его. Ты королеве
Отдай платок; от слез моих он влажен
И высушен он вздохами моими.
(Дает епископу платок.)
И если этот вид ее не тронет,
Верни его обратно и в моей
Крови смочи. А сыну моему
Привет мой передай и повеленье
Правителем быть лучшим, чем я был.
Хотя когда закон я преступал,
То не было ль избытком милосердья?
Трессел.
Почтительно прощаемся мы с вами.
(Епископ Уинчестерский и Трессел уходят
Король Эдуард.
Прощайте. Следующей вестью будет
Смерть для меня. И эта весть желанна.
Блаженство для людей несчастных — смерть.
(Акт К, сцена 1.)
ВЛЮБЛЕННЫЙ ПАСТУХ СВОЕЙ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ
О, стань возлюбленной моей,
Живи со мной среди полей!
Всем наслаждаться будем мы,
Чем славны долы и холмы.
Увидишь ты со мной тогда,
Как пастухи пасут стада
У мелких речек, возле скал,
Где слышен птичий мадригал.
Постель из роз тебе сложу,
Букетов тысячу свяжу,
Сплету передник из травы
С узором миртовой листвы;
Тончайшей шерсти на наряд
Тебе овечки подарят;
Дам башмачки тебе зимой,
К ним — по застежке золотой;
Еше тебе я приберег
С янтарной пряжкой поясок;
Коль мило то душе твоей,
То стань возлюбленной моей.
Тебе в погожие деньки
Споют и спляшут пастушки;
Коль есть отрада в жизни сей,
То стань возлюбленной моей.
БЕН ДЖОНСОН
Бен (сокращ. от Бенджамен) Джонсон (Ben Johnson, 1573—1637) —
выдающийся английский поэт и драматург, младший современник Шекспира,
создатель английской комедии нравов. Родился в Лондоне. Учился в Вестмин-
стерской школе, некоторое время помогал своему отчиму-каменщику в его ре-
месле (отец Джонсона умер за месяц до рождения сына). Покинув семью, @н
принял участие в военной экспедиции в Нидерландах, затем в качестве актера
и режиссера примкнул к бродячей труппе комедиантов. Вернувшись в Лондон,
он вошел в труппу Генсло, с которой связано начало его творческой деятель-
ности. В 1598 г. была поставлена и имела большой успех его первая комедия
нравов «У каждого свои причуды» («Every man in his humour»), в которой
уже ясно проступают особенности его художественной манеры (теория
«юмора»). Убив на дуэли одного актера, Бен Джонсон попал в тюрьму
(всего ему в течение жизни пришлось трижды побывать в тюрьме). По-
том последовала ожесточенная по-
лемика с литературными противни-
ками. В 1603 г. увидела свет его тра-
гедия «Падение Сеяна» на сюжет из
римской истории (падение всемогу-
щего временщика Тиверия). С во-
царением на английском престоле
Якова I Бен Джонсон становится при-
дворным драматургом, на обязанности
которого лежит сочинение так назы-
ваемых «масок» (драматические ал-
легории с танцами, музыкой и пением),
долженствовавших украшать придвор-
ные празднества. В 1605 г. он пишет
одно из своих лучших произведений —
сатирическую комедию «Вольпоне, или
Хитрый лис» («Volpone, or the Fox»),
имевшую шумный успех. За ней сле-
дует ряд блестящих комедий: «Эпн-
син, или молчаливая женщина»
(1609), «Алхимик» (1610) и «Вар-
фоломеевская ярмарка» («Bartholomew
Fayr», 1614). Последняя комедия, на-
писанная на национальную тему, так-
же имела огромный успех. В назван-
ной пьесе Бен Джонсон достигает
выдающегося мастерства в сцени-
ческой характеристике жизни «старой
Бен Джонсон (с гравюры XVIII в.). веселой» Англии. К 1611 г. отно-
168
сится вторая его трагедия на античный сюжет — «Заговор Катилины». После
двенадцатилетнего перерыва писатель выступает с комедией «Склад новостей»,
за которой следуют другие, менее значительные. Последние годы жизни Бен
Джонсона были омрачены болезнью и нуждой. Бен Джонсон писал также сти-
хотворения (оды, элегии, эпиграммы и пр.). Современники ценили его выдаю-
щиеся познания в науке о древностях, его широкую гуманистическую начитан-
ность в античной литературе.
В историю литературы Бен Джонсон вошел прежде всего как сатирик,
пожалуй, наиболее талантливый сатирик из числа английских драматургов
эпохи Возрождения. Его тревожил все более разраставшийся дух корыстолю-
бия, бесчеловечного эгоизма, грубо попиравшего благородные идеалы гума-
низма, а также религиозный фанатизм пуритан, которые все решительнее вы-
ступали против «мирской» культуры Ренессанса.
На русском языке: «Драматические произведения», под редакцией и со
вступительной статьей И. А. Аксенова, два тома, изд. «Academia», 1931 —1933
(сюда входят: «Сеян», «Алхимик», «Варфоломеевская ярмарка», «Вольпоне»,
«Каждый по-своему», «Склад новостей»); «Энисин, или молчаливая женщина»,
перевод Е. Р. Блох, Пг., 1921; «Волыюне, или Хитрый лис», перевел
П. В. Мелковой, М., 1954 (то же в сборнике пьес: «Современники Шекспира»,
т. I, М., 1959); «Варфоломеевская ярмарка», перевод Т. Г. Гнедич, М., 1957.
Из комедии
«ВОЛЬПОНЕ, ИЛИ ХИТРЫЙ ЛИС»
Комедия «Вольпоне» принадлежит к числу наиболее характерных созда-
ний Бен Джонсона. Это произведение дает очень ясное представление о худо-
жественном методе драматурга, который нашел свое теоретическое обоснование
в «теории юмора», во многом предвосхитившей эстетические искания эпохи
классицизма. В своих теоретических высказываниях (Бен Джонсон — первый
теоретик драмы в английской литературе) Бен Джонсон нападает на «романти-
ческую разнузданность» елизаветинской драматургии, отвергает свободную ком-
позицию шекспировских драм, настаивает на соблюдении классического един-
ства времени, защищает принципы бытового реализма в противовес патетиче-
скому реализму народной драмы. Он видит задачу комедии в том, чтобы исправ-
лять нравы, поучать и наставлять. При этом в центре внимания Бен Джонсона
всегда стоят характеры, однако характеры, лишенные той многосторонности
и психологической глубины, которые столь показательны для Шекспира и дра-
матургов его круга. Драматический характер Бен Джонсона обычно зиждется
на какой-либо одной психологической черте, на одной какой-либо страсти или
настроении (humour). «Когда одна единственная страсть так сильно овладеет
человеком, что все его желанья, мысли, чувства в один поток сливает нераз-
лучно, мы можем говорить о «настроении» (из пролога к комедии «Каждый
вне своих причуд»). На этой одной черте или страсти и строится обычно дра-
матический характер Бен Джонсона. В силу этого персонажи Бен Джонсона
не знают внутреннего развития, они превращаются в олицетворения того или
иного порока или добродетели, либо — в воплощение какого-либо удивитель-
ного чудачества. Уже в самых именах действующих лиц нередко содержится
указание на особенности их характера. Так, в комедии «Вольпоне» персонажи
наделены именами, подчеркивающими их хищный нрав:
Вольпоне — значит большой лис, Вольторе — коршун, Корбаччо — старый
ворон, Корвино — вороненок, Моска — муха и пр.
В комедии беспощадно осмеяны люди, одержимые духом стяжательства
Бен Джонсон показывает, как алчность уродует человека, лишает его челове-
ческого облика. В этом отношении звериные имена ряда действующих лиц
имеют глубокий нравственный смысл. Ниже мы приводим почти целиком пер-
вый акт комедии, в котором автор с большим мастерствс%м нарисовал портреты
корыстолюбцев, для которых богатство является самой заветной целью
» жизни,
169
Комната в доме Вольпоне.
Входят Вольпоне и Москаа.
Вольпоне.
День, здравствуй! Здравствуй, золото мое!
(Мое к е.)
Сними покров, открой мою святыню.
(Моска отдергивает занавес: видны груды червонцев, золотой
посуды, драгоценностей и пр.)
Душа вселенной и моя! Земля
Не радуется так восходу солнца
Из-за-рогов небесного Барана б,
Как я, узрев твой блеск, затмивший солнце,
Тот блеск, который средь других сокровищ
Сверкает как огонь в ночи иль день,
Что вырвался из хаоса внезапно,
Рассеяв тьму. О порожденье солнца,
Ты ярче, чем оно! Дай приложиться
К тебе, ко всем следам твоим священным,
Сокрытым здесь, в стенах благословенных.
Твоим чудесным именем недаром
Прозвали самый лучший век поэты:
Ты совершеннее всего, прекрасней,
Чем радость от детей, друзей, родных,
Ты все мечты на свете превосходишь.
И обладай твоей красой Венера,
Служили б ей сто тысяч купидонов,
Так сила власти велика твоя.
О золото, святыня, бог немой,
Ты языки развязываешь людям
И, не трудясь, трудиться заставляешь.
Не жалко душу за тебя отдать:
Ведь даже ад пылающий с тобою
Отрадней рая. Добродетель, честь
И слава — все в тебе. Твой обладатель
Становится отважным, мудрым, честным.
Моска.
И кем захочет, мой синьор. Богатство
Полезнее для счастия, чем мудрость.
а Вольпоне — венецианский вельможа, Моска — его приживальщик.
6 Имеется в виду созвездие Овна, которым в древности обозначался ме-
сяц март.
Ёольпоне.
Ты, Моска, прав. Однако больше тешит
Меня искусство хитрое наживы,
Чем радость обладанья; необычный
Избрал я путь: без риска, без торговли;
Не раню землю плугом, не кормлю
Скота для бойни, не развел заводов,
Где с камнем и зерном дробят людей,
Не выдуваю тонкого стекла,
Не шлю судов по грозным волнам моря,
Я денег в банках не держу и в рост
Их не даю.
Моска.
Нет, вы не пожирали
Беспечных мотов. А другой проглотит
Наследника не хуже, чем голландец
Глотает масло, не схватив поноса;
Отцов семейства, из постели вырвав,
Не гнали в нежные объятья тюрем,
Где суждено им гнить до самой смерти.
Нет, кротость ваша это отвергает,
Не терпите, чтоб слезы вдов иль сирот
Кропили пол, а жалобные стоны,
Под потолком звеня, взывали к мести.
Вольпоне.
Ты, Моска, прав, я не терплю.
Моска.
Вдобавок
Вы не похожи на того, кто, стоя
С цепом в руках пред ворохом пшеницы,
Дрожит голодный, взять зерно жалеет
И будет мальву грызть или полынь.
Не схожи вы с купцом, набившим погреб
Мальвазией и лучшей романеей
(Когда он сам лишь мутный уксус хлещет);
Не спите на соломенной подстилке,
Роскошную постель оставив моли.
Умеете использовать богатство!
И уделить частицу вам не жаль
Хоть мне, иль карлику, или евнуху,
Или шуту, или другим домашним
Из тех, кого содержите!
17!
В о л ь п о н е.
(Дает ему денег.)
На, Моска,
Возьми из рук моих. Ты прав. Тебя
Нахлебником из зависти прозвали.
Пошли мне карлика, шута, евнуха,—
Пусть развлекут меня.
(Моска уходит.)
Что ж больше делать,
Как не ласкать свой ум и жить привольно,
Всей радостью богатства наслаждаясь?
Нет у меня жены, детей, родни,
Наследником же будет тот, кого
Назначу сам. За это мне почет,
И в дом ко мне стремятся каждодневно
Клиенты разных возрастов и наций,—
Несут подарки, золото и камни
В надежде, что вот-вот умру и все
Им с многократной прибылью вернется.
А те, кто пожадней, стремятся мной
Всецело завладеть и, как в любви,
Соперничают в щедрости друг с другом,
А я слежу, надеждами играю
И радуюсь, чеканя их в монеты;
Сношу их нежность и беру, беру,
Беру еще, из рук не выпуская;
Протягиваю вишню к их губам,
Но только рот откроют — вмиг отдерну.
(Стучат.)
Моска.
Это адвокат Вольторе,
По стуку узнаю.
Вольпоне.
Скорей халат,
Колпак! Скажи — постель перестилают;
Пусть ждет и развлекает сам себя
Там, в галерее.
(Моска уходит.)
Вот мои клиенты
Визиты начали! Стервятник, коршун,
С вороной ворон,— стая хищных птиц
172
Слетается в надежде труп увидеть,
Но нет, я жив еще!
(Моска возвращается с халатом и колпаком
Ну, что принес он?
Моска.
Роскошный кубок.
Вольпоне.
И большой?
Моска.
Огромный;
Старинный, толстый; вырезаны там
И герб, и ваше имя.
Вольпоне.
Так. А нет ли
На нем изображения лисы,
Смеющейся над каркнувшей вороной?
Что, Моска?
Моска.
Браво!
Вольпоне.
Дай сюда мой мех.
(Наряжается больным.)
Чему смеешься ты?
Моска.
Я не могу
От смеха удержаться, представляя,
Как он мечтает там, на галерее,
Что этим даром, может быть, последним,
Поймал он вас; скончайся вы сегодня,
Кем завтра станет он с наследством вашим;
Как щедро будет награжден за риск;
Как будет почитаем, возвеличен,
Когда в мехах поедет среди стаи
Шутов и прихлебателей, а мулу,
Ученому, как сам он, путь расчистят!
Как прослывет великим адвокатом...
И это все считает он возможным!
В о л ь п о н е.
Да, славно быть ученым.
М о с к а.
Нет, богатым,—
И все приложится. Одень в порфиру
Осла, спрячь два честолюбивых уха,—
И чтим осел, как кафедральный доктор.
Вольпоне.
Колпак скорее, Моска! Ну, впусти.
М о с к а.
Постойте, где глазная мазь?
Вольпоне.
Ах, верно!
Живей, живей, я жажду в руки взять
Подарок новый.
Моска.
Видеть вас надеюсь
Владельцем тысячи других.
Вольпоне.
Спасибо.
Моска.
Когда же превращусь я в пыль и прах,
А вслед за мною сотни мне подобных...
Вольпоне.
Нет, это слишком...
Моска.
Вы еще живите,
Чтоб этих гарпий надувать!
Вольпоне.
Ты друг мне!
Так. Дай подушку. Пусть теперь войдет.
(Моска уходит.)
Ну, кашель мой, притворный и чахотка,
Паралич, апоплексия, катары,
Все вместе — мне на помощь! В этой позе
174
Обманываю я надежды многих
Три года. Он идет. Я слышу...
(Кашляет.)
Кха!
Кха! .. Ох! ..
(Моска возвращается вместе с Вольторе, который несет кубок.)
Моска.
Себе верны вы. Только вам
Среди других свою любовь он дарит,
А вы мудры, ее оберегая
Приходом ранним, знаками вниманья,
Почтением к нему... И знаю я,
За это вам воздастся! Господин мой!
Синьор Вольторе здесь.
Вольпоне.
(Слабым голосом.)
Не слышу... Что?
Моска.
Синьор Вольторе вас зашел проведать
С утра.
Вольпоне.
Я благодарен.
Моска.
Он принес
Старинный кубок, купленный случайно
На площади Сан-Марко. Вам его
Он хочет подарить.
Вольпоне.
Скажи, я рад,
Проси бывать.
Моска.
Так.
Вольторе.
Что он говорит?
Моска.
Благодарит. Бывать почаще просит.
175
Вольпоне.
Ох, Моска...
Моска.
Мой патрон!
Вольпоне.
Поближе... Где он
Пожать хотел бы руку.
Моска.
Кубок здесь.
Вольторе.
Здоровье как?
Вольпоне.
Благодарю, Вольторе.
Где кубок? Плохо вижу.
Вольторе.
(Дает ему в руки кубок.)
Мне так грустно
Вас видеть слабым.
Моска.
(В сторону.)
Не слабей тебя.
Вольпоне.
Вы слишком щедры.
Вольторе.
О, я так желал бы
Здоровье подарить вам с этим кубком;
Вольпоне.
Вы дарите, что можете. Спасибо.
Ваш знак любви не будет безответным.
Прошу бывать почаще.
Вольторе.
Непременно.
Вольпоне,
Не отдаляйтесь,
М о с к а.
Вам понятно это?
Вольпоне.
Послушайте... Я вас в виду имею...
Мое к а.
Ах, мой синьор, какая вам удача!
Вольпоне.
Не протянуть мне долго...
Мо с к а.
Вы — наследник.
Вольторе.
Ужели я?
Вольпоне.
Конец мне, кха-кха-кха! ..
В свой порт я отплываю, кха-кха-кха! . .
И рад, что скоро гавань обрету.
Вольторе.
Но, Моска...
Моска.
Годы побеждают...
Вольторе.
Слушай,
Действительно ли я наследник?
Моска.
Вы ли!
О милости одной вас умоляю —
Считать меня в числе домашних ваших.
На вас одна надежда; я погибну,
Коль солнце новое не осветит.
Вольторе.
И осветит, и обогреет, Моска.
Моек а.
Я человек, который оказал
Вам не последние услуги. Вот
Ключи от сундуков и от шкатулок;
'*■ Пуритан 1^7
Веду я опись всех сокровищ ваших,
Посуды, денег. Ваш я эконом.
Все — вам.
Вольторе.
А я — один наследник, Моска?
М о с к а.
Без дележа. Закреплено сегодня;
Воск теплый, на пергаменте чернила
Не высохли еще.
Вольторе.
Я счастлив,счастлив!
Но как же это вышло?
Моска.
По заслугам.
Других причин не знаю.
Вольторе.
Это скромность
Твоя не знает. Мы ее оценим.
Моска.
Он расположен к вам уже давно
И повторял, как восхищен людьми
Профессии, какую вы избрали:
Так высоко он ценит в них способность
Высказывать в одно и то же время
О каждом деле два различных мненья,
Отстаивая их до хрипоты;
Им так легко, что хочешь повернуть,
Перевернуть, и спутать, и распутать,
Подать двусмысленный совет, а плату
И с правых, и с виновных взять. Он знает,
Что скромники такие преуспеют,
И будет он благословен за выбор
Наследника с душою терпеливой,
Серьезного, с замысловатой речью,
Громкоголосого, язык чей, впрочем,
И шевелится, и молчит за плату;
Чуть кинул он словцо — давай цехин!
178
(Стучат,)
Кто там? Стучат. Вас не должны 6 тут видеть!
Прикиньтесь, будто вы зашли случайно,
А я уж оправданье подыщу.
Когда ж в достатке будете купаться,
В меду по плечи, так что подбородок
Надменно вверх полезет от избытка,
Припомните мои услуги. Я ведь
Клиентом вашим был не худшим.
Вольторе.
Моска! . .
М ос к а.
Когда угодно будет заглянуть
Вам в опись или в завещанье, тотчас
Я принесу. Теперь же уходите,
Да с видом деловым!
(Вольторе уходит.)
Вольпоне.
(Вскакивая.)
Мой чудный Моска,
Приди, тебя я расцелую.
Моска.
Тише!
Пришел сюда Корбаччо а.
Вольпоне.
Кубок спрячь.
Стервятник улетел, явился ворон.
Моска.
К молчанию и сну вернитесь снова.
(Убирает кубок.)
Стой там и размножайся. Вот явился —
Недужный, дохлый, хуже, чем хозяин
Сумел бы притвориться! А мечтает,
Что тот скорей умрет.
(Входит Корбаччо.)
Синьор Корбаччо,
Мы рады вам.
а Корбаччо — старый дворянин.
Корбаччо.
Ну, что, как твой хозяин?
М о ска.
Все так же. еле-еле...
Корбаччо.
Встал с постели?
М о с к а.
Нет, еле жив.
Корбаччо.
Прекрасно. Где же он?
М ос к а.
В своей кровати, только что уснул.
Корбаччо.
Л ночью спал?
М о с к а.
Совсем не спал сегодня,
Как и вчера. Лишь дремлет.
Корбаччо.
Хорошо
Позвать бы докторов. А я принес
Снотворное от моего врача.
М о ска.
И слышать не захочет!
Корбаччо.
Что? Я сам
Следил, пока его приготовляли.
Уверен, что подействует прекрасно;
Ручаюсь жизнью, усыпит его.
Вольпоне.
(В сторону.)
Навеки усыпит, как только примешь.
Моска.
Не верит он в лекарства...
180
К о р б а ч Ч 0.
Что такое?
Моска.
Не верит он в лекарства и твердит,
Что врач страшней болезни: от него
Спасенья будто нет. Он заявлял
Торжественно не раз, что уж врачу
Наследства не отдаст.
Корбаччо.
Мне не отдаст?
Моска.
Что не отдаст врачу.
Корбаччо.
Да что ты, что ты?
Я не о том.
Моска.
И даже за визиты
Он им не платит: лекаря, мол, рады
Содрать с больного шкуру перед тем,
Как умертвить его.
Корбаччо.
Я понял, понял.
Моска.
Для опытов, мол, уморить готовы,
А суд за то не только не карает,
Но награждает; вот он и не хочет
Нанять свою же смерть.
Корбаччо.
Да, это правда:
Ведь лекарь может на тот свет отправить
Не хуже, чем судья.
Моска.
И даже лучше!
Тот убивает только по закону,
А лекарь — он прикончит и судью.
181
Корбаччо.
Кого угодно! Ну, а как удар?
Хватил его порядком?
Мое к а.
Прежестоко:
Утратил речь и видеть перестал;
Лицо длиннее, чем обычно.
Корбаччо.
Как?
Сильнее необычно?
Моска.
Нет же, сударь!
Длиннее!
Корбаччо.
Хорошо.
Моска.
А рот разинут;
Обвисли веки.
Корбаччо.
Тоже хорошо.
Моска.
Все члены охватил смертельный холод,
А тело стало серым, как свинец.
Корбаччо.
Вот хорошо!
Моска.
Пульс вялый.
Корбаччо.
Славный признак.
Моска.
Из мозга же...
Корбаччо.
Я понял. Хорошо.
182
М о с к а.
. . .Струится пот холодный. Слизь течет
Из выпяченных глаз его наружу.
Корбаччо.
Вот как! Ого! Я здоровее, значит.
А есть сегодня головокруженье?
Мо ска.
О, если б только это! Он сейчас
Лежит без чувств и перестал хрипеть;
Дыхание почти неуловимо.
Корбаччо.
Я рад. Переживу его конечно;
Помолодел сейчас я лет на двадцать.
Мое к а.
Шел к вам я...
Корбаччо.
Подписал он завещанье?
Что мне оставил?
Мо ска.
Нет...
Корбаччо.
Как, ничего?
Мое к а.
Еще нет завещанья...
Корбаччо.
Ох-хо-хо!
Зачем же был здесь адвокат Вольторе?
Мо ска.
Почуял падаль, лишь о завещанье
Прослышал он. Ему и невдомек,
Что я обделал дельце в вашу пользу...
Корбаччо.
У них был разговор? Я так и думал!
Моска.
Зашел к нему и кубок преподнес.
183
Корбаччо.
Наследства ждет?
Моска.
Не знаю.
Корбаччо.
Это так.
Я знаю!
Моска.
(В сторону.)
По себе, наверно.
Корбаччо.
Что ж,
Его опережу. Взгляни-ка, Моска:
Мешок моих новехоньких цехинов
Уж, верно, кубок перевесит.
Моек а.
(Беря мешок.)
Как же!
Вот верное, священное лекарство;
Получше, чем любое из снотворных!
Корбаччо.
Хоть пить нельзя, но можно осязать.
Моска.
Мы будем в кубке подавать ему.
Корбаччо.
Да, дай, дай, дай!
Моска.
Чудесный элексир.
Он исцелит его!
Корбаччо.
Да, дай, дай, дай!
Моска.
А надо ль вам.,,
194
КорбачЧО.
Что?
Моска.
. . .Исцелять его?
Корбаччо.
О нет, нет, нет, не надо!
Моска.
Это средство
Произведет неслыханный эффект.
Корбаччо.
Да, правда. Воздержись. Снимаю ставку:
Давай обратно.
Моска.
Ни за что, простите!
Зачем же портить дело? Вам совет
Подам такой, что все себе вернете.
Корбаччо.
Как?
Моска.
Все, по праву, так, что не оспорят
И части. Здесь соперника вам нет.
Так суждено.
Корбаччо.
Но как же, милый Моска?
Моска.
Послушайте. Как только полегчает...
Корбаччо.
Я слушаю тебя...
Моска.
Едва хозяин
В себя придет, его уговорю я
Составить завещанье в вашу пользу
И покажу...
(Показывает на деньги.)
185
К о р б а ч ч о.
Прекрасно!
Моска.
Будет лучше,
Когда вы станете моим советам
Во всем послушно следовать.
Корбаччо.
Охотно.
Моска.
Советую домой вам поспешить,
Составить завещанье и назначить
Единственным наследником Вольпоне.
Корбаччо.
Лишить наследства сына?
Моска.
Тем сильнее
Хозяин будет тронут!
Корбаччо.
Тем сильнее? . .
Моска.
Потом ко мне пришлите завещанье.
Когда же я начну перечислять
Все ваши посещения, молитвы,
Подарки частые и этот дар,
И завещанье, наконец, в котором,
Наперекор природному влеченью
К честнейшему, достойнейшему сыну,
Вы отдались порыву дружбы, сделав
Хозяина наследником единым,—
Не будет он бесчувственным, конечно,
И вас из благодарности объявит...
Корбаччо.
Своим наследником?
Моска.
Так.
186
Корбаччо.
Этот план
Был раньше мной придуман.
М ос к а.
Верю вам.
Корбаччо.
Не веришь?
М о с к а.
Что вы, сударь!
Корбаччо.
Мой проект!
М ос к а.
Когда ж он вас. . .
Корбаччо.
Наследником объявит?
Мо с к а.
Ведь вы его переживете...
Корбаччо.
Да.
Мое к а.
При вашей бодрости...
Корбаччо.
Конечно.
Мо с к а.
Сударь..,
Корбаччо.
Предвидел я и это. Посмотрите,
Ведь он мои высказывает мысли!
М о с к а.
И вы не только сами разживетесь...
Корбаччо.
Но передам и сыну.
187
Мое к а.
Верно, сударь.
Корбаччо.
И все придумал я!
Мое к а.
Но знает небо,
Каких мне стоило трудов, усилий
[Я даже поседел!], чтоб все наладить...
Корбаччо.
Я понимаю милый...
Мое к а.
Ведь для вас
Я так стараюсь.
Корбаччо.
Действуй, действуй, действуй.
А я сейчас...
(Направляется к двери.)
Моска.
(В сторону.)
Обманут будешь, ворон.
Корбаччо.
Ты честный малый.
Моска.
(В сторону.)
Вот уж врешь!
Корбаччо.
И, право...
Моска.
(Так же.)
Твой ум — такой же слабый, как и слух.
Корбаччо.
Я буду для тебя отцом, мой милый,
№
Mo ска.
(Так же.)
Чтоб легче было дядю обобрать.
Корбаччо.
Верну себе я молодость, увидишь!
Моска.
(Так же.)
Ах. старый ты осел!
Корбаччо.
Что говоришь ты?
Моска.
Советовал бы вам поторопиться.
Корбаччо.
Да, да, сейчас иду.
(Уходит.)
Вольпоне.
(Вскакивая с кровати.)
Я, право, лопну!
Едва не треснули бока...
Моска.
Сдержите
Припадок смеха. Видите, надежда —
Приманка, что любой крючок прикроет.
Вольпоне.
Ты так хитро придумал! Так подстроил!
Не выдержу, подлец! Дай расцелую!
Таким тебя еще я не видал.
Моска.
Я делал так, как вы меня учили:
Советы ваши облекал в слова;
Сначала я умасливал глупцов,
А после — выпроваживал.
Вольпоне.
Ты прав;
Сама себя наказывает скупость.
М о с к а.
При нашей помощи, не так ли, сударь?
189
Вольпоне.
Как много опасений и недугов,
Забот и страхов осаждают старость!
Мы часто слышим — призывают смерть
Те, у кого слабеют руки, ноги,
Тупеют чувства, гаснут слух и зренье,
Мертвеет все, и даже сами зубы —
Орудия еды — им изменяют.
А все-таки хотят пожить... Как странно!
Старик, который только что ушел,
Хотел бы жизнь продлить любой ценою.
Забыв свою подагру и паралич,
Он хвалится, что сбросил двадцать лет,
И льстит своим годам, поверив в это;
Лелеет мысль он молодость вернуть
Посредством волшебства, как в старину
Пытался это сделать царь Эсон а.
Однако он при этом забывает,
Что обмануть судьбу куда труднее,
Чем самого себя.
(Стук.)
Кто там стучится?
Мое к а.
Скорей в постель! Я голос узнаю:
Купец Корвино, щеголь наш.
Вольпоне.
(Укладывается снова,)
Я умер.
Моска.
Еще разок глаза подмажу.
(Смазывает ему глаза.)
Кто там?
(Входит Корвино.)
Синьор Корвино, как вы кстати! О,
Вы рады будете узнать, что оч...
а Согласно древнегреческому мифу Эсон захотел омолодиться при помощи
чар своей невестки Медеи; попытка ?та окончилась его гибелью.
190
К о р в и н о.
Ну как? Что с ним?
Моска.
Настал желанный час.
К о р в и н о.
Не умер же?
Моска.
Нет, но почти скончался;
Не узнает.
К о р в и н о.
Что ж делать мне?
Мо
ска.
Кор в и н о.
Принес ему я жемчуг.
Мо
ска.
А быть может,
Сознанья хватит, чтоб узнать вас, сударь?
Он все еще зовет вас. На устах
Лишь ваше имя. Жемчуг — без изъяна?
К о р в и н о.
Венеция подобным не владела.
Вольпоне.
(Слабым голосом.)
Синьор Корвино!
Моска.
Чу!
Вольпоне.
Синьор Корвино!
Мо
ска.
Зовет. Ему отдайте. Здесь он, сударь.
Принес жемчужину.
191
К о р в и н О*
Ну, как здоровье?
Скажи ему — две дюжины карат.
М о с к а.
Он не поймет; ведь слух его покинул.
Одна отрада — видеть вас.
К о р в и н о.
Скажи —
Есть и брильянт.
Моска.
Вы лучше покажите,
Вложите в руку — только так он сможет
Понять. Он чувства сохранил еще.
Видали, как схватил?
К о р в и н о.
Увы, бедняга!
Какой плачевный вид!
Моска.
Ну, полно, сударь:
Слеза наследника подобна смеху
Под маской.
К о р в и н о.
Как, ужели я наследник?
Моска.
Не оглашать я клялся завещанье,
Пока он жив. Но тут пришел Корбаччо,
Потом Вольторе и еще другие...
Их было множество — не перечесть!
Все как один наследства домогались,
Но я воспользовался тем, что звал он
Ежеминутно вас: «Синьор Корвино!»,
Схватил перо, чернила и бумагу,
Спросил: «Наследник кто?» — «Корвино».—
Душеприказчик ваш?» — «Корвино». Тут он
Замолк совсем, кивая головой
От слабости. Я счел кивки согласьем
И всех других ни с чем домой отправил;
Им только и осталось что ругаться.
К о р в и н о.
О Моска, дорогой!
(Они обнимаются.)
Он нас не видит?
Моска.
Не больше, чем слепой арфист. В лицо
Не узнает ни друга, ни слугу,
Хотя бы тот кормил его, поил;
И тех, кого зачал иль воспитал,
Не помнит он.
К о р в и н о.
Так дети есть?
Моска.
Ублюдки.
Их с дюжину зачал он в пьяном виде
От нищих, от цыганок иль жидовок.
Не знали разве? Всем давно известно,
Что карлик, шут и евнух, все — его.
Он истинный отец всех домочадцев,
Кроме меня; но все ж он ничего
Им не оставил.
К о р в и н о.
Так... Он нас не слышит?
Моска.
Да что вы! Вот сейчас вы убедитесь!
(Кричит в ухо Вольпоне.)
Тебе бы сифилис еще подбавить,
Чтоб унесло скорей ко всем чертям!
Распутством заслужил ты, чтобы он
Сгноил тебя насквозь, с чумой в придачу.—
Поближе станьте.— Пусть бы уж закрылись
Навек твои глаза с их мерзким гноем,
Похожие на двух осклизлых жаб!
А кожа на щеках твоих обвислых —
Не кожа, шкура... Помогайте, сударь! —
Совсем как два кухонных полотенца,
Что стали жесткой тряпкой на морозе.
Ко р в и н о.
(Повышая голос.)
Иль прокопченная насквозь стена,
Рябая от дождя.
13 Пуришев 193
Мое к а.
Отлично! Дальше!
Попробуйте погромче; кулеврину
Под ухом разрядите — не услышит.
К о р в и н о.
Твой нос течет, что водосточный желоб.
М ос к а.
А рот?
К о р в и н о.
Похож на выгребную яму!
Моска.
Заткните...
Кор в и н о.
Не могу.
Моска.
Позвольте мне!
Я мог бы, право, задушить его
Подушкою не хуже, чем сиделка.
К о р в и н о.
Как хочешь; только я уйду.
Моска.
Ступайте.
Покуда здесь вы, теплится в нем жизнь.
Корвино.
Но без насилья!
Моска.
Почему же, сударь?
К лицу ли вам такая щепетильность?
Корвино.
Ну, сам решай.
Моска.
Отлично! Уходите.
Корвино.
Я жемчуг не возьму, чтоб не тревожить
Больного.
194
Мое к а.
И брильянт оставьте тоже.
Что вас смущает? Разве все не ваше?
Не здесь ли я, ваш преданный слуга,
Обязанный вам жизнью?
Корвино.
Милый Моска!
Ты мой помощник, друг и компаньон,
Партнер, который все со мной разделит.
Моска
Кроме...
Корвино.
Чего?
Моска.
Супруги вашей, сударь.
(Корвино уходит.)
Ушел. Иного средства я не видел
Его прогнать.
Во ль по не.
Мой несравненный Моска!
Себя ты превзошел сегодня.
(Стук.)
Кто там?
Довольно беспокойства! Приготовь
Пир, танцы, музыку, все развлеченья,
И в наслаждениях своих султан
Не будет сладострастнее Вольпоне.
(Моска уходит.)
Цехины, жемчуг, кубок и брильянт.
Да, утренняя хороша добыча! . .
И в дальнейшем все эти люди, одержимые алчностью, продолжают дура-
чить д;>уг друга, пресмыкаться и подличать. Алчность толкает их на самые
низкие поступки. Ревнивый Корвино в надежде получить богатство насильно
тащит к Вольпоне свою добродетельную жену. Адвокат Вольторе готов погу-
бить невинных людей, обелить негодяев, превратить суд в служанку порока.
Однако справедливость в конце концов торжествует. Лукавый Вольпоне ста-
новится жертвой собственных козней. Он теряет все свои богатства и попа-
дает в тюрьму. Моску посылают на галеры.
13*
195
Из комедии
«ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ ЯРМАРКА»
Комедия, лишенная твердой сюжетной основы, состоит из ряда колорит-
ных сценок, воспроизводящих шумную суету лондонской ярмарки, с ее буйным
весельем, мошенническими проделками, обжорством, руганью, острословием,
выкриками торговцев, гомоном разношерстной толпы и т. п. Бен Джонсон
с замечательным мастерством рисует обычаи и нравы своего времени. Пред-
восхищая замысел Беньяна («Путь паломника») и Теккерея («Ярмарка тще-
славия»), он развертывает широкую сатирическую картину современной анг-
лийской жизни, наполненной глупостью, плутовством, лицемерием, тщеславием
и прочими пороками.
Среди сатирических персонажей комедии видное место отведено пуритан-
скому проповеднику Ребби Бизи (ребби — «духовный учитель»), этому анг-
лийскому Тартюфу начала XVII в. Драматург зло осмеивает его показное
благочестие, за которым скрываются весьма прозаические корыстные интересы.
Он великолепно пародирует пуританские «пророческие» речения, пересыпанные
высокопарными библейскими терминами и оборотами. Наряду с другими гу-
манистами Бен Джонсон питал глубокую неприязнь к пуританам, которые
решительно отвергали ренессансное жизнерадостное вольномыслие, а также
ожесточенно нападали на театр и всякого рода народные увеселения, видя
в них дьявольское навождение.
Миссис Литлуит9. Видите ли, сэр, знающие люди из
Каулейна б составили для моей матушки гороскоп; они гадали по
ее моче и уверили ее, что она не будет счастлива ни одной минуты,
если не выйдет замуж на этой неделе, и притом обязательно за
сумасшедшего.
Литлуит". Да, но за дворянина притом.
Миссис Литлуит. Да, так ей сказали в Мурфилде г.
Уинуайфд. Но разве она верит им?
Миссис Литлуит. О да! С тех пор она по два раза в день
наведывается в Бедламе: все справляется, не поступал ли туда
сумасшедший дворянин.
Уинуайф. Помилуйте! Да все эти обманщики просто сгово-
рились одурачить ее!
Литлуит. Именно это я и говорю ей. Говорил ей даже, что,
быть может, имеется в виду не то, чтобы уж совсем сумасшедший,
а просто молодой, несколько взбалмошный дворянин; ведь дьявол
хитер, как лавочник, и его прорицания бывают двусмысленны. Вот
почему я и советую вам быть впредь немножко взбалмошнее, чем
мистер Куорлос ж.
Как и » комедии «Вольпоне», и «Варфоломеевской ярмарке» имена дей-
ствующих лиц являются смысловыми. Литлуит — значит — малоум, Бизи —
делец, Уинуайф — победитель женщин, Куорлос — задира, Коукс — дурачок,
Лезерхед — кожаная голова, Эджуорт — острие, Нокем — стукалка, Треш —
отбросы и т. д.
гхаулеин— одна из больших лондонских улиц.
Лжон Литлуит — стряпчий, миссис Уин Литлуит — его жена.
Мурфилд — место для гуляний за городской чертой Лондона.
д Уинуайф — молодой дворянин.
с Бедлам—приют для сумасшедших.
ж Том Куорлос — приятель Уинуайфа, игрок.
196
У и н у а й ф. Где же она теперь? Все хлопочет?
Л и т л у и т. Еще бы! Да как хлопочет! Сейчас она ублажает
почтенного старца из Бенбери а. Он аккуратно является, когда мы
садимся за стол, и до изнеможения читает предобеденные и после-
обеденные молитвы, восхваляя страждущих братьев и воссылая
мольбы о том, чтобы выпустили на свободу псалмопевцев. Иной
раз дух, накативший на него, бывает настолько силен, что старец
прямо выходит из себя, и тогда наша матушка или моя Уин ста-
раются вернуть его в себя с помощью мальвазии и aqua coelestis °.
Миссис Литлуит. Да, в самом деле, нам трудненько при-
ходится и с его питанием, и с его одеждой! Он обрывает все пуго-
вицы и раздирает на себе платье при каждом слове, которое из
себя исторгает.
Литлуит. Он говорит, что не переносит людей моей про-
фессии.
Миссис Литлуит. О да! Он сказал моей матушке, что
стряпчий — это коготь зверя п и что, выдав меня замуж за стряп-
чего,, она почти совершила смертный грех.
Литлуит. Он говорит, что каждая строка, написанная стряп-
чим для оглашения в архиепископском суде,— это длинный чер-
ный волос, вычесанный из хвоста антихриста.
У и н у а й ф. Когда же появился этот проповедник?
Литлуит. Дня три тому назад.
. . .У и н у а й ф. Как зовут почтенного старца, о котором вы со-
общили, ну, этого, из Бенбери?
Литлуит. Ребби Бизи, сэр; он больше, чем старец, он про-
рок, сэр.
Куорлос. О, я его знаю. Он ведь, кажется, булочник?
Литлуит. Да, был булочником, но теперь у него появились
видения и откровения, и он оставил свое прежнее ремесло.
Куорлос. Да, помню, помню. Он уверяет, будто сделал это
из-за угрызений совести: ведь его булочки и пирожные служили
угощением на свадьбах, на майских праздниках, когда танцуют
моррисг,— словом, на всяких мирских сборищах и увеселениях.
Его подлинно христианское имя — Ревнитель.
Литлуит. Да, сэр, именно так — Ревнитель.
У и н у а й ф. Как! Да разве есть такое имя?
Литлуит. О, у них у всех такие имена, сэр! Он был за мою
а Бенбери — городок неподалеку от Лондона, где в конце XVI в. обосно-
валась обширная и влиятельная община пуритан.
с Небесная вода.
11 Коготь зверя — «лапа антихриста», один из излюбленных религиозных
образов пуритан, которым всюду мерещились грех и «козни дьявола».
г Моррис — национальный английский танец с пантомимой.
197
Уин «поручителем» — ведь слова «крестный отец» они не при-
знают — и назвал ее «Винуискупающая». А вы, вероятно, пола-
гали, что ее полное имя Уинфред, неправда ли?
Уинуайф. Да, признаться, я так думал.
Л и т л у и т. Он счел бы себя окаянным нечестивцем, если бы
да.л ей такое имя.
Куорлос. Ну, конечно: у одной леди в иссиня-белом, туго
накрахмаленном чепце было такое же имя. О, это лицемерный гад!
Я его хорошо знаю. У него вся вера на роже, а не в сердце; он
постоянно возмущается, призывает к исправлению нравов и пори-
цает тщеславие. Это просто полоумный, который разыгрывает из
себя избранника божьего. Хорошие дела за ним водятся. Он до-
вел до разорения одного лавочника здесь, в Ньюгейте: тот дове-
рил ему все свои средства и стал таким же очумелым, утверждает,
что всегда пребывает в состоянии младенческой невинности. Древ-
них он осмеивает, наук не признает; единственный его догмат —
«откровение». Если с годами он и набрался кой-какого разума, то
это сводится на нет его врожденным невежеством. Лучше с ним
не связывайтесь: это нахальнейший и отвратительный субъект,
уверяю вас!
. . .Л и т л у и т. Уин! Оказывается, очень модно посещать яр-
марку. Мы с тобой тоже должны побывать на ярмарке, Уин.
У меня есть кое-какие дела на ярмарке, Уин. Я, видишь ли, со-
чинил пьеску для кукольного театра, и эту пьеску моего сочинения
тебе бы надо посмотреть, Уин.
Миссис Литлуит. Я охотно пошла бы с тобой, Джон, но
матушка моя ни за что не согласится на такое нечестивое предло-
жение, как она выражается.
Литлуит. Ну, мы придумаем какую-нибудь хитрость, ловкую
этакую хитрость; только ты немножко помоги мне, ну, ну, милень-
кая! Пожалуйста! . . Вот я уже придумал, Уин, ей-богу, придумал,
и очень тонко придумал. Вот послушай: Уин мечтает о свинине,
моя прелестная Уин хочет поесть свинины на ярмарке, именно на
ярмарке, а не в какой-то там закусочной! А твоя матушка, Уин,
сделает все, чтобы удовлетворить твое желание, ты это знаешь.
Ну, начинай сразу, миленькая Уин. Притворись больной, а я пойду
и скажу ей. Распусти шнуровку и притворяйся получше, моя пре-
лестная Уин.
Миссис Литлуит. Ну, уж нет, я из-за этого не стану
неряхой. Я смогу отлично притвориться и не распуская шну-
ровки.
Литлуит. Ты права: ведь ты выросла в такой семье и при-
учена к этому. Матушка наша уж такая лицемерка, всех превзошла
в притворстве и вот уже семь лет обучает нас этому искусству как
настоящих дворян.
198
Миссис Литлуит. Не осуждай ее, Джон, она недаром
считается мудрой вдовой и почитаемой сестрой псалмопевцева.
И меня не осуждай: я от матушки кое-что унаследовала, вот уви-
дишь! Зови ее. (Притворяется, что ей дурно.) Зови ее! Ах, ах!
(Литлуит уходит.)
Ах! Ах! Ах!
(Входят Литлуит и вдова Пюркрафт.)
Вдова Пюркрафт. Пресветлое пламя добродетели да от-
гонит всякое зло от дома нашего! В чем дело, дитя мое, что с то-
бой? Милое дитя мое, ответь мне.
Миссис Литлуит. Мне плохо...
Вдова Пюркрафт. Посмотри на меня, милая дочь моя,
вспомни, что имя твое — Винуискупающая. И не позволяй врагу
рода человеческого входить во врата твоего разума. Вспомни, что
ты воспитана в чистоте. Какой это язычник впервые упомянул
в твоем присутствии скверную тварь — свинью, дитя мое?
Миссис Литлуит. Ах! Ах!
Литлуит. Только не я, матушка, клянусь честью. Она уже
часа три как томится и только недавно призналась, что ей нужно.
Кто внушил тебе эту мысль, Уин?
Миссис Литлуит. Нечестивое черное существо с боро-
дой, Джон.
Вдова Пюркрафт. Противься ему, Винуискупающая, это
совратитель, презренный совратитель! Это сразу видно по одному
слову «свинья». Укрепи дух свой против его нападений, ибо он
стремится поработить и плоть и кровь твою. Молись и старайся
противиться плотским желаниям, милое дитя мое! Любимое дитя
мое, молись!
Литлуит. Милая матушка, я попросил бы вас позволить
ей вдоволь поесть свинины. Не пугайте свое собственное дитя,
а быть может, и мое дитя, рассказами о совратителе. Как ты себя
чувствуешь, Уин? Тебе плохо?
Миссис Литлуит. О да! Очень плохо, Джон! Очень, очень
плохо! Ах! Ах!
Вдова Пюркрафт. Что же нам делать? Позовем рев-
ностного брата нашего Бизи и попросим его благочестивой по-
мощи в борьбе с врагом рода человеческого.
(Литлуит уходит.)
Дитя мое! Милое дитя мое, успокойся! Ты поешь свинины, до-
рогое дитя мое.
Миссис Литлуит. Да, да! И на ярмарке, матушка!
Вдова Пюркрафт. Поешь и на ярмарке, если только
можно найти этому какое-нибудь оправдание!
(Входит Литлуит.)
" Пуритане любили распевать псалмы.
199
Ну, где же брат Бизи! Придет ли он? Ободрись, дитя мое!
Л и т л у и т. Сейчас придет, матушка! Он только оботрет бо-
роду. Я застал его уплетающим индейку. В левой руке он держал
огромную белую булку, а в правой — стакан с мальвазией.
Вдова Пюркрафт. Не клевещи на братьев, нечестивец!
Литлуит. А вот и он сам идет, матушка.
(Входит ребби Бизи.)
Вдова Пюркрафт. Лх, брат Бизи! Мы взываем к вашей
помощи! Умудрите и укрепите нас: дочь моя, по имени Винуиску-
пающая, обуреваема естественным недугом женщины, именуемым
желанием поесть свинины.
Литлуит. Да, сэр, и притом варфоломеевской свинины, на
ярмарке.
Вдова Пюркрафт. И вот я прошу вас, мудрейший в вере
наставник наш, разъяснить нам, могут ли вдова, участвующая
в святой общине, и дочь этой вдовы совершить такое, не сея со-
блазна среди малых сих?
Ребби Бизи. Воистину, недуг желания есть недуг и плот-
ский недуг; и таковым является аппетит, свойственный женщинам.
Но поскольку это плотский недуг и поскольку он свойствен, он
естествен, очень естествен. Теперь рассудим далее: свинина есть
мясо, а мясо питательно и может возбуждать желание быть съе-
денным и, следовательно, может быть съеденным. Мясо может
быть съеденным, даже великолепно съеденным. Но есть мясо на яр-
марке и притом есть мясо, именумое «варфоломеевская свинья», не
подобает, ибо само название «варфоломеевская свинья» уже являет
собой некий вид идолопоклонства, а ярмарка — это капище языче-
ское. Так я понимаю, и так оно и есть: капище языческое!
Литлуит. Да, но в случае особенных обстоятельств местом
можно пренебречь, мистер Бизи. Я все же надеюсь...
Вдова Пюркрафт. Добрый брат наш! Ревнитель! Пораз-
мыслите, как бы все-таки сделать это дозволенным.
Литлуит. Да, да, сэр, и поскорее, пожалуйста. Это не-
отложно: вы видите, в какой опасности моя женушка, сэр.
Вдова Пюркрафт, Я нежно люблю свою дочь и не хочу,
чтобы у нее был выкидыш или чтобы первый плод ее пострадал
от какой-то простой случайности.
Ребби Бизи. Точно. Рассудить можно и иначе. Но это
требует размышлений, ибо это может ввести в соблазн малых сих,
ибо это опасно и нечисто. Но на все опасное и нечистое можно
набросить покров, сделать его как бы незаметным. Итак, при-
мем, что свинину можно есть на ярмарке, в лавочке или даже
в палатках нечестивцев. Место, действительно, не имеет значения,
во всяком случае, не имеет большого значения: ведь можем же
мы оставаться верующими среди язычников. Но только вкушать
свинину надлежит со скромностью и смирением, а не с плотоядной
жадностью и прожорливостью, ибо грех и опасность заключаются
200
только в этом. Ибо ежели дочь твоя пойдет на ярмарку любоваться
этим скопищем, восторгаться нечестивыми нарядами, тешить сует-
ность очей своих и услаждать похоть желудка, сие будет дурно
и непристойно, ужасно и зело греховно.
Литлуит. Ну, вот, я так и знал! Я ведь говорил то же са-
мое. Не падай духом, Уин, мы наберемся смирения, отыщем самую
скромную лавочку на ярмарке — за это уж я ручаюсь — и съедим,
все, что там окажется.
Вдова Пюркрафт. Да, да! И я сама пойду с вами, дитя
мое, и брат наш Ревнитель тоже пойдет с нами, дабы совесть наша
была совсем спокойна.
Миссис Литлуит. Ах! Ах!
Литлуит. Да, и Соломон а пойдет с нами, Уин. Чем больше
людей, тем веселей. (В сторону, к миссис Литлуит.) А ребби Бизи
мы оставим где-нибудь в лавочке. Соломон! Мой плащ!
С о л о м о н. Вот он, сэр.
Ребби Бизи. Во поощрение малых сих я тоже пойду с вами
и буду есть. Я буду много есть и проповедовать. Ведь, как пораз-
думаешь, из этого можно извлечь большую пользу: поедая свиное
мясо, мы тем самым утверждаем свою святую ненависть и отвра-
щение к иудейству, которым заражены многие братья наши. По-
сему я буду есть! Да, буду без устали есть!
Литлуит. Прекрасно! Ей-богу, прекрасно! Я тоже буду есть
до отвала, ибо не хочу, чтобы меня приняли за иудея: мне это
кичливое племя не по душе. И, кажется, мой сынишка пойдет
в меня. Видите, он просит свинины уже в утробе матери!
Ребби Бизи. Очень возможно, весьма возможно, зело воз-
можно!
(Акт первый, сцена первая.)
...Ребби Бизи. Итак, шествуйте прямо и токмо прямо, не
сворачивая ни вправо, ни влево; не допускайте, чтобы глаза ваши
прельщались мирской суетой, а уши — богопротивными звуками.
Куорлос. О! Я узнаю его уже по началу!
Лезерхед". Что прикажете, мадам? Что вы желаете купить?
Отличную лошадку для вашего сыночка? Вот барабанчик, если он
хочет быть солдатом, а вот скрипка, если он будет музыкантом.
Что вам угодно? Что вы желаете? Вот собачка для вашей до-
чурки, а вот пупсики мужского и женского пола.
Ребби Бизи. Не взирайте на них и не внимайте им. Эта
площадь именуется Смитфильд, сиречь поле кузнецов, вертеп
игрушек и безделушек, и товары сии суть товары дьявола и вся
эта ярмарка — лавка сатаны. Смотрите: крючки и приманки раз-
а Соломон — слуга Литлуита.
0 Ленторн Лезерхед — продавец безделушек.
201
вешаны со всех сторон, дабы изловить вас и удержать за жабры
и ноздри, подобно тому как делает рыбак; а посему не смотрите
на «их и не поворачивайтесь к ним. Вспомните, что и язычник
сумел законопатить себе уши воском, дабы уберечься от распут-
ницы морскойа. Сделайте и вы то же самое, но перстами — и
оградите себя от соблазна Зверя6!
Уинуайф. Он мечет громы и молнии.
Куорлос. Да они из его же собственной печи; ведь он был
хороший булочник в свое время, когда орудовал пекарской лопа-
той. Теперь он ведет свое стадо на ярмарку.
Уинуайф. Точнее говоря, в загон: он им даже взглянуть
ни на что не позволяет.
(Из палатки Урсулы выходят Нокем и капитан Уит1\)
Нокем. Благородные дамы! Погода жаркая. Ну, куда вы
идете? Поберегите свои прекрасные бархатные шляпки. На яр-
марке пыльно. Зайдите со всеми своими друзьями в уютную про-
хладную палатку, украшенную ветками, и освежитесь в ее тени.
Лучшие свиньи и лучшее пиво на ярмарке, сэр. Лучшая повариха
ярмарки — сама старая Урсула. Вот, можете прочитать: кабанья
голова свидетельствует об этом! (Указывает на вывеску, где изо-
бражена большая кабанья голова, под ней — размашистая подпись.)
Бедняжка Урсула! У нее был шпат и мокрый лишай, но теперь
она вполне подлечена.
Капитан Уит. Пгекгасная свинина, судагыни! Под слад-
ким соусом и потрескивает, как лавговый лист. Увегяю вас! Вам
пгедоставят пегвое место, скатегть, пегевегнутую чистой стогоной,
а кгужки и тагелки пегемоет сама фея гучья.
Литлуит (глазеет на вывеску). А это ведь ловко придумано,
ей-богу, ловко! Вы только посмотрите: «Здесь лучшие свиньи, и
она жарит их со своим обычным умением». И это говорит сама
свиная голова!
Нокем. Превосходно, превосходно, хозяйка! Свинина, зажа-
ренная на огне из веток можжевельника и розмарина,— вот что
сулит нам свиная голова, сэр!
Вдова Пюркрафт. Сын мой! Разве ты не слышал предо-
стережений от соблазна ока? Ужели ты так скоро позабыл укреп-
ляющее поучение?
Литлуит. Но, милая матушка, если мы не станем искать
свинью, то как мы найдем ее? Не бросится же она с противня
прямо к нам в рот с криком: «Уи, уи!», как в стране лентяев из
детской сказочки?
а Речь идет об Одиссее и сиренах. Чтобы уберечь корабль от гибели,
Одиссей своим матросам залепил уши воском.
6 Т. е. антихриста.
в Урсула — тучная и горластая торговка свининой на ярмарке; Денье л
Джордан Нокем — барышник с улицы Тернбул; капитан Уцт — сводник, он
не выговаривает буквы «р»,
202
Ребби Виз и. Нет. Но матушка ваша при всем своем благо-
честии постигает, что свинья может явить себя нашим чувствам
разными способами, а не только посредством паров, как, я разу-
мею, это происходит здесь. (Втягивая в себя воздух.) О да! Несо-
мненно! (иринюхивается, как охотничья собака.) И было бы гре-
хом упорства, великого упорства, жестокого и ужасного упорства
отклонять его или противостоять доброму щекотанию чувства го-
лода, именуемому обонянием. Посему — будь смел! Иди по следу!
Входи в шатры нечистых и утоли желания своей женушки. Пусть
твоя слабая духом женушка насладится, и твоя богобоязненная
матушка, и я, бедный, и все мы насладимся!
Литлуит. Послушай, Уин, давай тут останемся, что нам идти
дальше: все равно ничего не увидим.
Ребби Виз и. Рано войдя под кров сей, мы избежим многих
других соблазнов.
Вдова Пюркрафт. Это замечательное соображение!
Миссис Литлуит. Ну, это никуда не годится. Прийти
на ярмарку и ничего не посмотреть!
Литлуит. Уин, миленькая Уин, имей терпение, Уин! Попозже
я тебе кое-что скажу.
...Вдова Пюркрафт. Братец Ревнитель! Что нам делать?
Дочь моя снова охвачена припадком желания!
Ребби Бизи. Как! Она хочет еще свинины? Но ведь больше
нет свинины.
Вдова Пюркрафт. Нет. Теперь она жаждет ярмарочных
зрелищ.
Ребби Бизи. Сестра! Вели ей немедленно бежать от не-
чистых забав места сего, дабы не прикоснуться к его грязи. Сие
есть Смитфилд, иже есть сказуемо логово Зверя, и я покидаю
его, ибо идолопоклонство выглядывает из всех нор его! (Прохо-
дит мимо.)
Н о к е м. Вот первоклассный лицемер! Теперь, когда он напол-
нил брюхо, он брыкается и лягается, подлая кляча! Вот подходя-
щий момент. Я пойду и развеселю Урсулу, порассказав ей, как
действует ее свинина; две с половиной порции он съел один и вы-
пил почти полное ведро пива. Жрет, как акула. (Уходит.)
Лезерхед. Что прикажете, джентльмены? Что покупаете?
Погремушки, игрушки, барабанчики, пупсики?
Ребби Бизи. Исчезни со своим презренным товаром, не-
чистый торгаш! Исчезни со своими драконами и псами! Ибо все
твои лошадки суть идолы, истинные идолы, а ты уподобляешься
Навуходоносору, горделивому Навуходоносору а ярмарки, ибо рас-
а Навуходоносор — упоминаемый в Библии вавилонский царь, разрушив-
ший Иерусалим и его храм, вследствие чего среди иудеев он прослыл вели-
чайшим гонителем «истинной веры».
203
ставляешь приманки для малых сих, дабы они впадали в грех идо-
лопоклонства.
Лезерхед. Пощадите, сэр! Купите лучше скрипочку, чтобы
отводить душу.
(Входят Литлуит и миссис Литлуит.)
Литлуит. Ну, посмотри, Уин, посмотри, бога ради, и успо-
койся! Здесь есть на что посмотреть!
Вдова Пюркрафт. Да, дитя мое! Если ты ненавидишь
их столь же искренно, как и брат наш Ревнитель, то можешь смот-
реть на них.
Лезерхед. А что вы скажете по поводу барабанчика, сэр?
Ребби Бизи. Барабан — это брюхо Зверя, и меха твои —
легкие Зверя, и трубки твои — глотка Зверя, и перья твои —
хвост его, и трещотки — скрежет его зубов!
Треша. А что такое мои пряники, с вашего разрешения, сэр?
Ребби Бизи. Это пища, его возбуждающая! Прочь с глаз
моих со своим лотком, блудница! Сии паточные звери являют со-
бой содом языческий!
Лезерхед. Вот что, сэр, если вы не утихомиритесь, так я
добьюсь, что вас посадят в колодки за то, что вы препятствуете
торговле.
Ребби Бизи. Блуд торговли возмущает меня и грех ярмар-
ки раздражает меня так, что я не могу молчать!
Вдова Пюркрафт. Ах, мой дорогой брат Ревнитель!
Лезерхед. Сэр, я заставлю вас замолчать, поверьте мне!
Литлуит (в сторону Лезерхеда). Ах, честное слово, прия-
тель, если бы вы сумели это сделать, я дал бы вам тут же целый
шиллинг!
Лезерхед. Сэр, давайте мне шиллинг! А если я не сумею
его успокоить, забирайте всю мою лавку! Могу оставить ее вам
в залог.
Литлуит. Идет! Только сделай это живо.
Ребби Бизи (вдове Пюркрафт). Не мешай мне, женщина!
Не мешай мне! Дух наставил меня сегодня явиться на эту ярмар-
ку, дабы обличить все ее грязные игрища, клонящиеся к осмеянию
святых, каковые огорчены, говорю вам, зело огорчены, созерцая,
как похоть вавилонских товаров выставляется снова и роскошь пап-
ских дворов вновь расцветает. Не глядите же на золотые кудри
пурпурной блудницы в желтых одеждах с зелеными рукавами! Не
слушайте греховных труб и бренчащих кимвалов! Ибо вся эта лав-
ка есть торжище идолов! (Пытается схватить игрушки.)
Литлуит. Осторожнее, пожалуйста, мне их доверили.
Ребби Бизи. И это языческое скопище уродцев я повергну
во прах! (Опрокидывает корзинку с пряниками.)
Треш. Ох, мой товар! Мой товар! Спасите меня!
а Джоан Треш— торговка пряниками.
204
Ребби Бизи. И да проявится мое рвение во всей славе
своей!
(Лезерхед возвращается, с ним стража: Брисл, Хеггиз и другие
полицейские.)
Лезерхед. Вот он! Вот он! Пожалуйста, умерьте его пыл.
Мы из-за него ничегошеньки продать не можем. Усмирите его,
прекратите это буйство.
Ребби Бизи. Усмирить меня невозможно, ибо я произвожу
священное буйство, я стану бушевать еще громче, еще сильнее,
ибо я послан повергнуть врага в прах и по сей причине.. .
Лезерхед. Сэр! Тут никто не боится ни вас, ни вашей при-
чины: это вы почувствуете, когда вас посадят в колодки.
Ребби Бизи. Я сам сяду в колодки и обреку себя на все
страдания!
(Ребби Бизи хватают.)
Лезерхед. Уведите его! Уволоките его!
Вдова Пюркрафт. Что вы творите, грешные, порочные
люди!
Ребби Бизи. Не мешай им, женщина. Я не страшусь их.
(Акт третий, сцена первая.)
(Идет представление театра кукол, спектакль ведет Лезерхед.
В помещение театра врывается ребби Бизи.)
Ребби Бизи. Я! Я не стерплю! Я повергну Дагона а. Я не
в силах дольше сносить ваши кощунства!
Лезерхед. Что вы хотите сказать, сэр?
Ребби Бизи. Я сокрушу и посрамлю Дагона, говорю вам!
Я сокрушу и посрамлю сего языческого идола, который здесь пре-
бывает, ибо он есть бревно, но не бревно, из коего строятся дома
и храмы, а бревно в глазу правоверных, и это большое бревно,
и даже огромное и омерзительное бревно в глазу моем, ибо сии
лицедеи и рифмоплеты, сии нечестивые скоморохи искушают взоры
греховными плясками для осмеяния святых братьев и дела их, ибо
все они — орудие в руках сатаны и порождение злобы его!
Лезерхед. Сэр, я показываю только то, что мне разрешают,
а не по своей воле!
Ребби Бизи. Сам ты — бес своеволия и распутства, име-
нуемый Шимеем Г)!
Лезерхед. Да полноте! У меня есть самое законное разре-
шение начальника театральных зрелищ.
Ребби Бизи. Разрешение уз распутства! Сатанинская под-
пись! Замолчи, развратитель! Ремесло твое проклято, и, служа
а Дагон — упоминаемый в Библии языческий идол.
Г) Шимей — упоминаемый в Библии демон.
20гз
ему, ты служишь Ваалу! Но я отверз уста мои! Я отверз уста мои,
аки устрица, ожидающая грозного часа твоего посрамления! Но я
не в силах измерить могущество врага человеческого, посему я ищу
лишь распри, а потом уж битвы.
Нокем. Вот это здорово загнул, прямо по-бенберийски!
К о у к с а. Друг, я не советовал бы вам заводить с ним рас-
прю. Вы в очень невыгодном положении. Правда, хозяин не ку-
лачный боец, но все друзья помогут ему. Нампс б, ведь и ты бу-
дешь на нашей стороне, правда?
Эджуорт". Сэр, по-моему, этого не понадобится. Насколько
я понимаю, он предлагает решить диспутом. Ну, хозяин, приду-
май, что ты скажешь в защиту своего ремесла.
Лезерхед. По правде говоря, сэр, я не силен во всяких
этих спорах и словопрениях с лицемерами. Но я хочу предложить,
чтобы моя куколка, царь Дионисий, ответила ему. На эту куколку
я вполне полагаюсь.
К о у к с. Кто? Кто? Мой любимчик будет вести с ним диспут?
Лезерхед. Да, сэр, и, надеюсь, посадит его в лужу.
К о у к с. Великолепная мысль. По правде говоря, царь Диони-
сий на вид умнее своего противника. Ну-ка, сэр, начинайте! Дока-
жите свою правоту.
Ребби Б и з и. Я не страшусь обнародовать силу духа моего
и дарования. Взываю к духу рвения моего. Помоги мне! Укрепи
меня! Наполни меня!
У и н у а й ф. Да это же отъявленное богохульство! Я не могу
даже понять, невежество это или бесстыдство. Он взывает к по-
мощи божьей, выступая против марионетки!
К у о р л о с. Но зато марионетка — единственный достойный
противник такого лицемера.
Ребби Бизи. Первое, что реку тебе, идол: ты не имеешь
призвания и не достоин названия!
Дионисий. Ты лжешь: название мое — Дионисий!
Лезерхед. Да, да, сэр, он вам ответил, что вы лжете. Его
называют Дионисий, и на это название он откликается.
Ребби Бизи. Я разумел: ты не имеешь призвания! Закон-
ного призвания!
Дионисий. А твое призвание, по-твоему, законное?
Лезерхед. Марионетка спрашивает, сэр: законно ли ваше
призвание?
Ребби Бизи. Да! Мое призвание указано мне свыше!
Дионисий. Тогда и мое призвание указано свыше.
Лезерхед. Марионетка заявляет, что и ее призвание ука-
зано свыше, сэр. Вы сами подтвердили это, назвав его идолом,
а себя избранником божиим.
а Варфоломей Коукс — придурковатый молодой дворянин из Хэрроу.
6 Нампс — его дядька.
" Иезекииль Эджуорт — вор-карманник.
200
К о у к с. Отличный вывод, милая моя деревяшка!
Ребби Бизи. Не защищай сие порождение зла, благород-
ный отрок! Он ржет и лягается, но в сем лягании я усматриваю
одни софизмы. А я еще раз провозглашаю его идолом и утверж-
даю, что название и призвание его скверны!
Дионисий. Нет, не скверны!
Лезерхед. Марионетка говорит: «Нет, не скверны!»
Ребби Бизи. Нет, скверны!
Дионисий. Нет, не скверны!
Ребби Бизи. Нет, скверны!
Дионисий. Нет, не скверны!
Лезерхед. Ловко! Правильно! Твердит себе свое «не» —
и все! Это веский довод, и вам, сэр, не заглушить его своим басом.
Ребби Бизи. Но и он не заглушит глас мой своим визгли-
вым писком, хотя писк сей подобен скрипу колес телеги сатаны.
Он не заглушит гласа правоты моей, ибо я — ревнитель веры и
о вере пекусь.
Лезерхед. Как собака о кости.
Ребби Бизи. И я скажу и повторю, что все это нечестиво
и скверно, ибо это служение гордыне и прислужничество суете
сует!
Дионисий. Ну, а как ты смотришь на прислужничество
своих сестер и поклонниц?
Лезерхед. Правильно!
Дионисий. А что ты скажешь о своих братцах, распустив-
ших хвосты и перья, понацепивших фальшивые локоны? Разве
они не служители гордыне? Разве они не служители суеты сует?
Ну, что ты скажешь? Что скажешь?
Ребби Бизи. Я не отвечаю за них.
Дионисий. Потому, что не можешь! Потому, что не мо-
жешь! Ну-ка, скажи, какое призвание ты считаешь законным? Ну,
что ты думаешь о кондитере или о французском портном? По-
твоему, все грех, что тебе невыгодно? Разве не так? Разве не так?
Ребби Бизи. Нет, Дагон, нет!
Дионисий. Ну, а как же, по-твоему, Дагончик? Чем же ма-
рионетка хуже их всех?
Ребби Бизи. Главный мой довод против тебя тот, что ты
омерзительное извращение естества, ибо часто в среде вашей муж-
чина принимает облик женщин, а женщина — облик мужчины.
Дионисий. Ложь! Ложь! Ложь! Безобразная ложь!
К о у к с. Чудесно! Три раза его уличили во лжи!
Дионисий. Это старая твоя погудка против актеров, но
к марионеткам она не пристанет, ибо среди нас нет ни мужчин,
ни женщин, и в этом ты можешь тут же удостовериться, несмотря
на свое лживое подслеповатое ханжество. На, гляди! (Раздевается
догола.)
Э д ж у о р т. Вот это называется неопровержимым наглядным
доводом. Ей-богу, не плохо!
207
Дионисий. Нет! Я еще докажу всем этим поучающим и
корчащим из себя наставников, что мое призвание ничем не хуже,
чем их призвание. Я тоже говорю по вдохновению, как и он. И не-
вежества во мне столько же. И к науке я столь же мало причастен
и так же пренебрегаю ее помощью.
Ребби Б и з и. Я посрамлен. Силы мои слабеют.
Дионисий. Тогда сдавайся! Сдавайся! Сдавайся!
Лезерхед. И, правда, сэр, сдавайтесь-ка лучше и позвольте
нам продолжать представление.
Ребби Бизи. Да, пускай продолжают представление. По
зрелом размышлении я решил, что могу быть зрителем вместе
с вами!
К о у к с. Вот и отлично! Ей-богу, отлично! Ведь милая моя де-
ревяшка спасла все дело! Ну, продолжайте же. Продолжайте же
представление.
(Акт пятый, сцена третья.)
УЭБСТЕР
Джон Уэбстер (John Webster, род. ок. 1580 — ум. ок. 1625) — млад-
ший современник Шекспира. Его творчество образует переход к заключитель-
ному этапу в истории английской драмы эпохи Возрождения. Яркими образ-
цами жанра кровавой трагедии являются его пьесы «Белый дьявол» (1612)
и «Герцогиня Амальфи» («Tlu Dutchess of Malfy», между 1613 и 1623).
написанные на итальянские сюжеты. Уэбстера еще воодушевляют благородные
гуманистические идеалы, но уже что-то болезненное, ущербное есть в его при-
страстии к изображению уродливых, темных сторон жизни. Ужасом веет от
его трагедий, переполненных жуткими изощренными преступлениями. В демо-
нические мрачные тона окрашены страсти его героев. По меткому замечанию
Джонсона, муза Уэбстера «не Мельпомена, а Горгона».
В трагедии «Герцогиня Амальфи» личные достоинства человека постав-
лены выше сословных и имущественных притязаний. Автор горячо протестует
против стяжательства и тирании, превращающих мир в юдоль слез и страда-
ний. Скорбная нота не перестает звучать на протяжении всей пьесы, и подчас
у читателя создается впечатление, что Уэбстер не верит в торжество светлого
начала. Мир в его изображении погружен в густой мрак, а человечество обре-
чено влачить свое существование на дне мрачной пропасти.
На русском языке: «Белый дьявол», перевод И. А. Аксенова (в сборнике
Аксенова «Елизаветинцы», Мм 1916) и «Герцогиня Амальфи», перевод
П. Мелковой («Современники Шекспира», т. 2, М., 1959).
Из трагедии
«ГЕРЦОГИНЯ АМАЛЬФИ»
Эта пьеса о мрачных преступлениях власть имущих и их клевретов. Кро-
вавые события развертываются по воле герцога Калабрии Фернандо и его
брата — кардинала. О герцоге честные люди отзываются, как о злодее, «во-
площении всех пороков». По их словам, он «по доносу шлет людей на смерть»,
для него закон «подобен грязной паутине, а сам он злой паук», пожирающий
запутавшихся в ней. Кардинал — «мрачный служитель церкви», окруживший
себя «льстецами, сводниками, шпионами, атеистами и тысячью подобных им
чудовищ». На его совести много греховных дел (1,1). На этот раз жертвой
герцога и кардинала становится их сестра — герцогиня Амальфи. Она вдова.
Надеясь завладеть богатствами сестры, герцог в полном согласии с кардина-
лом делает все для того, чтобы не допустить ее второго замужества. Герцогиня
любит Антонио Болонью, человека достойного, но незнатного, находящегося
у нее в услужении. Зная крутой нрав своих могущественных братьев, она
вступает с ним в тайный брак. Герцог и кардинал неотступно следят за се-
строй; в качестве соглядатая они подсылают к ней Даниэля де Боссола,
который ради денег и карьеры готов исполнять самые грязные поручения. Ему
Удается раскрыть тайну герцогини Амальфи. Антонио ускользает из рук вра-
гов, а герцогиня становится их пленницей.
Пурщнсц
209
АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ
СЦЕНА Г
Амальфи. Комната во дворце гериогини.
Входят Фернандо и Боссола.
Фернандо.
Как в заключении ведет себя
Сестра моя?
Боссола.
С достоинством большим.
Она спокойна и грустна, как узник,
Давно уже привыкший к заточенью;
Конца страданий ждет, но без боязни.
Такое благородство поведенья
Ее несчастью придает величье,
И ярче красота ее от слез,
Чем от улыбки. Целыми часами
Погружена в задумчивость она,
И я сказал бы, что ее молчанье
Гораздо выразительнее слов.
Фернандо.
Да, видно скорбь ее укреплена
Каким-то удивительным презреньем.
Боссола.
Быть может, так. А ваши ухищренья
Ее лишь горячее заставляют
К запретным наслаждениям стремиться.
Когда на цепь сажают догов злых,
Они становятся еще свирепей.
Фернандо.
Будь проклята она! Не стану больше
Чужого сердца книгу изучать.
Все, что велел я, передайте ей.
(Уходят.)
СЦЕНА 2
Другая комната во дворце.
Входят герцогиня и Боссола.
Боссола.
Да ниспошлет вам небо утешенье!
210
Герцогиня.
Не нужно утешений мне. Скажи,
Зачем ты золотишь свои пилюли
И посыпаешь сахаром отраву?
Босс о л а.
Приехал старший брат ваш, герцогиня,
И передать велел, что к вам зайдет.
Он в гневе необдуманно поклялся
Не видеть больше вас и потому
Просил не зажигать свечей и лампы.
Поцеловать он хочет вашу руку
И помириться, но, увы, не смеет
Взглянуть на вас, боясь нарушить клятву.
Герцогиня.
Что ж, как угодно.
(Слуге.)
Уберите свечи.
Идет он.
(Входит Фернандо.)
Фернандо.
Где вы?
Герцогиня.
Здесь я, здесь, синьор.
Фернандо.
Вам темнота подходит.
Герцогиня.
Я хотела
Просить прощенья.
Фернандо.
Я уж вас простил.
Считаю благороднейшею местью
Простить того, кого бы мог убить.
Щенки где ваши?
Герцогиня.
Как сказали вы? —
14* 211
Фернандо.
Детьми вы их зовете, но детей,
Рожденных в честном браке, отличает
Закон наш от ублюдков, хоть природа
Не делает различия меж ними.
Герцогиня.
За этим вы явились? Надругаться
Над таинствами церкви захотели?
За это вам придется выть в аду.
Фернандо.
А вам бы лучше вечно жить во тьме;
Вы слишком долго жили на свету.
Но хватит; я пришел сюда мириться.
(Протягивает ей руку мертвеца.)
Вот вам рука; вы ей клялись в любви,
И перстень, что на ней,— подарок ваш.
Герцогиня.
С признательностью я ее целую.
Фернандо.
Запечатлейте в сердце поцелуй.
Я перстень вам оставлю в знак любви
И руку тоже; нет сомнений в том,
Что скоро вы получите и сердце.
Когда же вам понадобится друг,
Пошлите перстень прежнему владельцу
И посмотрите, явится ли он.
Герцогиня.
У вас рука холодная, как лед.
Боюсь, в дорЪге заболели вы.
Подайте свет! О ужас!
Фернандо.
Больше света!
(Уходит.)
Герцогиня.
Каким же страшным волшебством оставил
Здесь в комнате он руку мертвеца?
Сзади поднимается ковер, и видны искусно сделанные из воска трупы Антонио
и его детей.
212
Б о с с о л а.
Вот труп: ему принадлежит рука.
Печальную картину эту герцог
Решил вам показать, чтобы воочью
Вы наконец в их смерти убедились
И перестали горевать о тех,
Кого уже ничем не воскресить.
Герцогиня.
Нет больше у меня желаний в жизни,
И не хочу я жить! О, если б даже
Мою фигуру отлили из воска
И погребли ее в навозной куче,
Магической иглою проколов,
Я и тогда б сильнее не страдала!
Есть превосходный способ у тирана
Теперь со мной покончить, и ему
Была б лишь благодарна я.
Б о с с о л а.
Какой?
Герцогиня.
Пускай меня привяжет к трупу мужа
И вместе с ним застыть мне разрешит.
Б о с с о л а.
К чему слова такие? Жить должны вы.
Герцогиня.
Страшнее всех страшнейших пыток ада
Когда душа обречена на жизнь,
В то время как ей смерть всего милее.
О Порция! а Я докажу, что есть
Еще на свете любящие жены,
И уголь твой я сызнова раздую.
Бо
с с о л а.
Вы предались отчаянью? Стыдитесь!
Ведь вы же христианка.
а Имеется в виду Порция, жена Брута, одного из убийц Юлия Цезаря.
Согласно преданию, после крушения планов своего мужа она покончила с со-
бой, проглотив пылающий уголь.
213
Герцогиня.
Даже церковь
Предписывает верующим пост.
Умру голодной смертью я!
Боссол а.
Ну, полно!
Оставьте скорбь бесплодную свою.
Когда доходит горе до предела,
Так, значит, где-то близко радость ждет.
Пчела, ужалив руку человека,
Потом у глаза вьется и не жалит.
Герцогиня.
Мой добрый утешитель, попытайтесь
Преступника, которому на дыбе
Переломали кости страшной пыткой,
Уговорить собрать их вместе снова,
Чтоб жизнь свою начать опять сначала
И снова подвергаться той же пытке.
Ах, если б кто-нибудь со мной покончил!
Я эту жизнь считаю скверной пьесой
И роль играю против воли в ней.
Боссо л а.
Не огорчайтесь, я вам жизнь спасу.
Утешьтесь!
Герцогиня.
Думать некогда мне, право,
О мелочи такой!
Б о с со л а.
Клянусь, мне жаль вас.
Герцогиня.
Ты, значит, глуп, напрасно тратя жалость
На ту, которая сама себя
Жалеть не в силах. Тысячи мечей
В мое вонзились тело! Как стряхнуть
Змей ядовитых, впившихся в меня?
(Входит слуга.)
Кто ты такой?
214
Слуга.
Я тот, кто долгой жизни
Же лает вам.
Герцогиня.
А я тебе желаю
На виселицу угодить за это.
Чудовищно такое пожеланье!
Пойду молиться я. Нет, не молиться,
А проклинать пойду!
Б о с со л а.
Да постыдитесь!
Герцогиня.
О звезды, проклинаю вас!
Боссо л а.
Ужасно!
Герцогиня.
Пусть русская суровая зима,
Жестокая и лютая, заменит
Улыбки осени, весны и лета.
Пусть жизнь и свет. . . нет, лучше пусть весь мир
В первоначальный превратится хаос.
Б о с с о л а.
А звезды как светили, так и светят!
Герцогиня.
Забыли вы, что высоко лететь
Моим проклятьям. Раз чума несет
Опустошенье целым городам,
Пускай она и вас поглотит, звезды!
Б о с с о л а.
Стыдитесь же!
Герцогиня.
Пусть в памяти людской
Останется о них воспоминанье
Как о тиранах, только зло творивших!
Священники пусть их не упомянут
В своих молитвах!
215
Б о с с о л а.
Вы немилосердны.
Герцогиня.
Пускай на время небо перестанет
Венчать святых и покарает вас!
Иди-иди, прокаркай это звездам.
Я смерти не боюсь, ее я жажду.
Убийца милостив бывает тот,
Кто жертву сразу наповал убьет.
(Уходит.)
Входит Фернандо.
Фернандо.
Великолепно! Все идет как надо.
Искусство обмануло герцогиню.
Фигуры эти отлиты из воска
Одним из лучших наших мастеров —
Винченцьо Лаурьолой, и она
Их приняла за трупы.
Б о с с о л а.
Для чего
Вам это нужно?
Фернандо.
Довести хочу
До полного отчаянья ее.
Б о с с о л а.
Послушайте меня, не заходите
Так далеко в жестокости своей.
Пошлите ей молитвенник и четки,
И пусть она в одежды покаянья
Изнеженное тело облачит.
Фернандо.
Проклятье ей! Пока не загрязнила
Она распутством низким нашу кровь,
Куда ценнее было это тело
Так называемой души ее,
Которую спасти ты так хотел бы,
216
Нет, Боссола, напротив, я пошлю
Ей маски самых низких куртизанок;
Пусть сводни служат ей и потаскуигки;
Хочу я, чтоб она сошла с ума,
И потому с ней рядом помещу
Умалишенных, взятых из больницы:
Пускай вопят, поют, танцуют, воют,
Проделывают фокусы свои
До поздней ночи. Если ей удастся
Уснуть, тем лучше для нее — пусть спит.
Твоя работа близится к концу.
Боссола.
Встречаться с ней мне больше не придется?
Фернандо.
Придется.
Боссола.
Ни за что1
Фернандо.
Не спорь со мной.
Боссола.
Тогда свой вид я должен изменить.
Я уронил себя в ее глазах
Шпионством и моей последней ложью.
Хотите посылать, так посылайте
С вестями добрыми.
Фернандо.
Что ж, может быть.
Но знай, что жалость не к лицу тебе.
Скрывается Антонио в Милане.
Туда поедешь ты, чтоб поддержать
Костер моей неугасимой мести.
Он не погаснет, если не сожгу
Я все, что до сих пор его питало.
Когда на лад леченье не идет,
Крутые меры врач пускает в ход.
(Уходят.)
217
СЦЕНА 3
Другая комната в помещении герцогини.
Входят герцогиня и Кариола, ее служанка.
Герцогиня.
Что там за дикий шум?
Кариола.
Ах, госпожа,
То сумасшедших вой. Ваш изверг брат
Их рядом с вами поместить велел.
Мне слышать о жестокости такой
Еще не доводилось.
Герцогиня.
Я ему
За это благодарна. Шум и крики
Помогут мне рассудок сохранить,
А тишина и долгое раздумье
С ума свели бы. Сядь и расскажи
Трагедию какую-нибудь мне'.
Кариола.
Боюсь, тоску я вашу увеличу.
Герцогиня.
Ты ошибаешься. Когда мы слышим,
Что есть страдания сильнее наших,
От этого нам делается легче.
В темнице мы с тобою?
Кариола.
Да, но вам
Жить долго суждено, и вы, конечно,
На волю выйдете.
Герцогиня.
Ах, Кариола,
Запомни: в клетках долго не живут
Малиновки и соловьи.
Кариола.
Не плачьте,
Не надо, умоляю вас. О чем
Задумались вы?
218
Герцогиня.
Право, ни о
Когда я так сижу, я просто сплю.
К а р и о л а.
С открытыми глазами, как безумцы?
Герцогиня.
Как думаешь, скажи мне, Кариола,
Узнаем мы с Антонио друг друга
В загробном мире?
Кариола.
Несомненно,
Герцогиня.
Ах, если б люди говорить могли
С умершими! Тогда бы я узнала
Все то, что не узнаю на земле.
Я расскажу тебе сейчас о чуде.
Хоть, к сожаленью, не сошла с ума я,
Но небо над моею головой
Мне кажется расплавленною медью,
Земля — горящею смолой. И все же
Я не сошла с ума еще. Я свыклась
С мученьями своими, как с веслом
Свыкается невольник на галерах.
Принуждена страдать я постоянно,
И вот привычка облегчает горе.
Ах, на кого похожа я теперь!
Кариола.
На свой портрет в картинной галерее:
Как будто бы вы оба и живые,
А жизни настоящей лишены.
Ах, нет, скорей на статую похожи,
Что гордо возвышалась, а теперь
Смотреть нам грустно на ее обломки.
Герцогиня.
Удачное сравненье. А Фортуна
Взирает равнодушно и не хочет. ♦,
Что там за шум?
С л у г а.
(Входя.)
Пришел я доложить,
Что хочет герцог вас развлечь немного.
Недавно меланхолией глубокой
Был болен римский папа. Врач известный
Придумал способ излечить его:
К больному сумасшедших он привел,
И дикие скачки их и кривлянья
Заставили расхохотаться папу.
Тоска прошла, как лопнувший нарыв.
Испробовать теперь решил наш герцог
На вас такой же способ.
Герцогиня.
Пусть войдут.
Слуга.
Там адвокат безумный, и священник,
И врач один — сошел с ума бедняга
От ревности. Астролог есть еще:
Он предсказал в своих трудах ученых
День светопреставленья; а когда
Оно не наступило — помешался.
Портной английский есть — свихнулся он,
Придумывая новые фасоны.
Есть камердинер — он ума лишился,
Стараясь вспомнить, сколько слов любезных
Ему сказала госпожа его
И сколько раз здоровалась с ним утром.
Там есть и фермер; урожай богатый
Он вырастил, но не сумел продать;
И маклер есть, настолько сумасшедший,
Что даже среди них похож на черта.
Герцогиня.
Сядь, Кариола. Пусть войдут они.
Я скована цепями тирании.
(Входят сумасшедшие.)
Один из сумасшедших.
(Поет на заунывный мотив.)
Пускай звучит наш дикий вой,
Протяжный страшный стон,
Как будто нечисти лесной
собрался легион.
220
Так выть мы будем без конца,
Пока в какой-то миг
Не истерзает нам сердца
Унылый шум и крик.
И, чуя близость смертной тьмы,
Как лебеди споем,
Свой смертный час восславим мы
И в тишине умрем.
Первый сумасшедший.
День страшного суда еще не наступил! Я его приближу через
подзорную трубу или наведу зажигательное стекло и в одно мгно-
вение подожгу весь мир. Не могу заснуть; подушка моя набита
иглами дикобразов!
Второй сумасшедший.
Ад — это просто стеклянный завод, где черти непрерывно вы-
дувают женские души железными трубками, а огонь никогда не
перестает гореть.
Третий сумасшедший.
Я буду спать с каждой женщиной нашего прихода и взимать
с нее десятину. Брать буду копнами сена.
Четвертый сумасшедший.
Неужто аптекарь обведет меня вокруг пальца только потому,
что я рогоносец? До его мошенничества я докопался. Он делает
полосканье из мочи своей жены и продает его пуританам, у кото-
рых горло болит от чрезмерного напряжения.
Первый сумасшедший.
Я знаю толк в геральдике.
Второй сумасшедший.
Правда?
Первый сумасшедший.
Ты выдаешь за свой герб голову вальдшнепа с вынутыми моз-
гами. Ты из очень древнего рода.
Третий сумасшедший.
Греки перешли в турецкую веру. Мы можем спастись только
переводами Гельвеция.
Первый сумасшедший.
Пожалуйте, синьор, я к вам сейчас приложу один закон.
221
Второй сумасшедший.
Лучше приложите какое-нибудь едкое вещество: закон проест
кожу до костей.
Третий сумасшедший.
Проклят тот, кто поет только для удовлетворения природной
потребности.
Четвертый сумасшедший.
Если бы у меня было здесь мое зеркало, я бы показал вам
такое зрелище, что все женщины сразу бы назвали меня сумас-
шедшим доктором.
Первый сумасшедший.
Кто он такой? Канатный мастер?
Второй сумасшедший.
Нет-нет-нет, гнусный мерзавец тот, кто, показывая гробницы,
засовывает руку в разрез женской юбки.
Третий сумасшедший.
Горе карете, которая в три часа ночи привезла мою жену с ма-
скированного бала! В ней была разложена широкая пуховая
перина.
Четвертый сумасшедший.
Я сорок раз обстригал ногти дьяволу, жарил их в вороньих
яйцах и излечивал этим снадобьем от лихорадки.
Третий сумасшедший.
Соберите мне молоко от трехсот мышей, и я приготовлю из
него снотворное.
Четвертый сумасшедший.
Все землячество может закидать меня шапками. Я устроил
запор мыловару — это был мой шедевр.
(Восемь сумасшедших пускаются в пляс под соответствующую
музыку; по окончании пляски входит Боссола, выряженный
стариком.)
Герцогиня.
(Слуге.)
Он тоже сумасшедший?
222
Слуга.
Вы его
Спросите сами. Я оставлю вас.
Б о с с о л а.
Могилу я пришел тебе готовить.
Герцогиня.
Могилу? Говоришь ты, словно я
Лежу на смертном ложе без дыханья.
Меня больною разве ты считаешь?
Б о с с о л а.
Да, и очень опасно, так как болезнь неощутима.
Герцогиня.
Ты, конечно не сумасшедший. Знаешь ты меня?
Б о ее о л а.
Герцогиня.
Б о с с о л а.
Ты ящик для разведения червей; в самом лучшем случае —
целебная мазь из зеленой мумии. Что такое твоя плоть? Немно-
жко свернувшегося молока да кусок слоеного теста. Тела наши
менее прочны, чем бумажные темницы, которые делают мальчишки
для мух, и более презренны, так как им назначено стать вмести-
лищем земных червей. Видела ты когда-нибудь жаворонка в клетке?
Вот так же заключена в теле и наша душа. Мир для нее все
равно, что кусочек дерна, а небо над нашими головами — как зер-
кало; оно только дает нам слабое представление о том, как тесна
наша тюрьма.
Герцогиня.
Разве я не твоя герцогиня?
Б о с с о л а.
Ты, конечно, дама знатная, потому что морщины начинают
собираться у тебя на лбу и волосы твои поседели лет на двадцать
раньше, чем это бывает у веселой деревенской девки-молочницы.
Спишь ты хуже, чем спала бы мышь, если бы ей довелось найти
пристанище в ухе у кошки. Если положить в твою постель ребенка,
у которого прорезываются зубы, и если он всю ночь будет
орать, так и то ты будешь более беспокойным соседом по постели,
чем он.
Да.
Кто же я?
223
Герцогиня.
Но все же герцогиня я Амальфи!
Б о с с о л а.
Мешает это только спать тебе.
Величие подобно светлячкам,
Что издали сияют ярким блеском,
А подойдешь — ни света, ни тепла.
Герцогиня.
Ты слишком просто объясняешь все.
Б о с с о л а.
Мое дело — угождать мертвым, а не живым. Я строю гроб
ницы.
Герцогиня.
И ты собираешься построить гробницу мне?
Б о с с о л а.
Да.
Герцогиня.
Дай же мне немного позабавиться! Из какого материала ты
собираешься ее выстроить?
Б о с с о л а.
Нет, раньше ты скажи: по какому образцу, по какой моде ее
строить?
Герцогиня.
А разве на смертном ложе мы способны фантазировать? Не-
ужели и в могиле мы следуем моде?
Б о с с о л а.
Еще как! Портреты государей на гробнице больше не лгут,
как в прежние времена, когда их изображали с воздетыми к небу
взорами, словно бы они и не переставали молиться. Теперь они
все подпирают рукой щеку, как будто скончались от зубной боли.
Глаза их больше не устремляются к звездам. Ведь все их желания-
при жизни были вполне земными, — вот они и взоры свои обра-
щают к земле.
Герцогиня.
Чем кончатся приготовленья эти,
Хочу узнать я. Похоронной речью
Звучат твои слова.
224
Б о с с о л а.
Сейчас узнаешь.
(Палачи вносят веревку, гроб и колокол.)
Вам шлют подарок царственные братья.
Так радуйтесь. Последнюю печаль
И радость вам последнюю несет он.
Герцогиня.
Позволь взглянуть. Ну, что ж, я покоряюсь;
Пускай останутся довольны братья.
Б о с с о л а.
Итак, сегодня ваш прием — последний.
К а р и о л а.
О госпожа!
Герцогиня.
Спокойней, Кариола,
Нет страха у меня.
Б о с с ол а.
Я лишь глашатай,
Каких обычно посылают к тем,
Кто осужден на казнь.
Герцогиня.
А ведь недавно
Ты говорил, что делаешь гробницы.
Б о с с о л а.
Хотел вас постепенно навести
На мысль о близкой смерти я. Внимайте.
Всюду мрак и тишина,
Лишь сова кричит одна,
Близок грозный час расплаты;
В саван спрятаться должна ты;
Все твои богатства — тлен;
Гроб возьми себе взамен,
После муки бесконечной
Насладись покоем вечным.
Жизнь одним глупцам мила,
Что в ней видим, кроме зла?
Грех—зачатье, плач—рожденье,
Смерти страх, надежд крушенье.
Пудрить голову примись,
Ноги вымыть торопись,
Чистое надень белье,
Время пробило твое.
Крест надеть не позабудь,
Чтобы дьявола спугнуть.
Скоро новый день придет,
Но тебе он смерть несет.
15 Пуришев
225
К ар и о л а.
Прочь, негодяи! Изверги! Убийцы!
Что делаете с ней? Скорей зовите
На помощь, госпожа!
Герцогиня.
Кого? Соседей?
Они безумны.
Боссола.
Глотку ей заткните.
Герцогиня.
(Кариоле.)
Прощай! Я не смогу тебе оставить
Богатое наследство. Слишком много
Голодных за моим столом питалось,
И крохи жалкие получишь ты.
К а р и о л а.
Умру я вместе с вами, госпожа!
Герцогиня.
Лекарство дать малютке не забудь;
Простужен он; и последи, прошу,
Чтоб девочка молилась перед сном.
(Палачи уводят Кариоду.)
Герцогиня.
Распоряжайтесь мною как хотите.
Какую смерть приму я?
В
Боссола.
Вас удушат;
от палачи стоят.
Герцогиня.
Я их прощаю.
Катары, апоплексия, чахотка
Могли бы сделать то же, что они.
Боссола.
Вы н» боитесь смерти?
226
Герцогиня.
Кто бы мог
Бояться, зная, что его за гробом
Такая встреча радостная ждет1
Б о с с о л а.
Мне все же кажется, что устрашить
Вас мог бы даже самый способ смерти.
Веревка не пугает вас?
Герцогиня.
Нисколько.
Не все ль равно? А если перережут
Алмазом драгоценным горло мне?
Иль ароматом кассии удушат?
Жемчужинами расстреляют насмерть?
У смерти тысячи дверей различных,
Которыми уходим мы из жизни,
И так они устроены искусно,
Что в обе стороны раскрыть их можно.
Каким путем уйти — мне безразлично,
Лишь вас не слышать бы. Скажите братьям,
Что, в здравом находясь уме, готова
Я смерть принять как лучший их подарок.
Болтливость — недостаток женский, знаю.
Я умолкаю, чтобы с ним покончить
И вам не надоесть.
Первый палач.
Готовы мы.
Герцогиня.
Моею жизнью как угодно вам
Распоряжайтесь. Тело же прошу
Отдать служанкам верным.
Первый палач.
Хорошо.
Герцогиня.
Веревку затяните посильнее:
Ко мне она притянет рай. Нет, стойте!
Не так высоки своды врат небесных,
Как во дворцах земных у королей;
Те, кто хотят войти туда, должны
Сначала опуститься на колени.
(Преклоняет колени.)
Приди же, смерть, и усыпи меня
Подобно мандрагоре! Палачи,
Когда со мной покончите, ступайте,
Моим скажите братьям, что они
Отныне могут есть и пить спокойно.
(Палачи душат герцогиню.)
Б о с с о л а.
Служанка где? Тащи ее сюда!
А ты пока что за детей примись.
(Палачи приводят Кариолу и детей. Детей сразу же душат.)
Смотри, заснула госпожа твоя.
К а р и о л а.
Так будьте же вы прокляты навеки!
Настал и мой черед? Приказ такой
Вы получили?
Боссол а.
Да, и я доволен,
Что ты готова к смерти.
К а р и о л а.
Вы ошиблись —
Я не готова! Нет, я не умру!
Сначала требую, чтоб мне сказали,
В чем виновата я!
Боссол а.
Кончайте с ней!—
Ты слушалась ее, теперь придется
Послушаться и нас.
К а р и о л а.
Я не умру!
Нельзя мне умереть: я обручилась
С синьором молодым.
Первый палач.
(Делая петлю.)
А вот тебе
И обручальное кольцо.
228
К а р и о л а.
Ах, дайте
Мне с герцогом поговорить. Открою
Ему я заговор. ..
Б о ссо л а.
Уловки это.
Душите же!
Первый палач.
Кусается она.
Царапается, словно злая кошка!
К а р и о л а.
Меня убьете — попаду я в ад!
На исповеди не была два года.
Б ос со л а.
(Палачам.)
Ну, как вы — скоро?
Кариола.
Я родить должна.
Б о ссо л а.
Ну, что ж! Мы, значит, честь твою спасаем.
(Палачи душат Кариолу.)
Служанку уберите. А детей
И герцогиню уложите здесь.
(Входит Фернандо.)
Фернандо.
Она мертва?
Б о ссо л а.
Теперь она такая,
Какою вы ее хотели видеть.
(Показывает на задушенных детей.)
Вот где должна начаться ваша скорбь!
Чем дети виноваты перед вами?
Фернандо.
О гибели волчат не сожалеют.
229
Б о ссо л а.
Всмотритесь в них.
Фернандо.
Смотрю...
Б о ссо л а.
И без рыдани
Грехи любые только говорят,
Но вопиет убийство. Омывают
Земли пространства водные стихии,
Но пролитая кровь стремится ввысь,
Росою окропляя небеса.
Фернандо.
В глазах мутится. Ей лицо закрой!
Да, молодою умерла она.. .
Б о с с о л а.
Но все ж ее мученья длились вечность.
Фернандо.
Мы с нею близнецы. Умри сейчас я —
Ц^ожил бы столько, сколько и она.
Б о ссо л а.
Она, должно быть, первой родилась.
Кровавым доказательством сумели
Вы подтвердить одну из старых истин,
Что близкие родные меж собою
Гораздо хуже ладят, чем с чужими.
Фернандо.
Еще раз дай взглянуть в ее лицо!
Ах, почему ее не пожалел ты?
Каким хорошим, честным человеком
Ты мог бы стать, когда б ее отправил
В какой-нибудь далекий монастырь
Иль смело обнажил за правду меч,
Встав меж невинностью моей сестры
И жаждой мести, что во мне кипела.
Я был безумен, приказав тебе
Убить такого преданного друга,
А ты приказ исполнил, не подумав.
Давай же разберем ее вину.
Не все ли мне равно, кого она
Взяла себе в мужья? В одном признаюсь:
Я жил надеждой получить в наследство
Ее богатства, если бы она
Вдовой осталась. Что мне помешало?,
Конечно, брак ее. И оттого
В душе моей забушевала буря.
Как ненавидим мы порой актера,
В трагедии играющего с блеском
Злодея роль, так и тебя сейчас
Я проклинаю, ненавижу страстно
За то, что приказание мое
Ты выполнил так точно.
Боссол а.
Разрешите
Мне вашу память освежить немного.
Становитесь неблагодарны вы.
Я требую награды за работу!
Фернандо.
Я знаешь как тебя вознагражу?
Б о с с о л а.
Как?
Фернандо.
Я прощу тебе убийство это.
Б о с с о л а.
Что вы сказали?
Фернандо.
Да, и от меня
Ты большей милости не вправе ждать.
Скажи, кто приказал тебе исполнить
Кровавый этот приговор?
Б о с с о л а.
Вы сами.
Фернандо.
Я, говоришь? А разве я судья?
И разве осудил ее на смерть
Законный суд? Присяжных назови,
Которые решенье выносили
О преступлении моей сестры!
Не скажешь ли, где приговор записан?
Уж не в аду ль? Нет, виноват ты сам!
Кровавое свершил ты преступленье
По воле собственной. И за него
Я жизнью заплатить тебя заставлю.
231
Б о с с о л а.
Один убийца вешает другого!
И это вы зовете правосудьем?
А кто откроет преступленье наше?
Фернандо.
О, я скажу тебе. Ее могилу
Разроет дикий волк не для того,
Чтоб труп пожрать, а чтоб разоблачить
Убийство это страшное.
Б ос с о л а.
Но вы
Тогда дрожать начнете, а не я.
Фернандо.
Оставь меня.
Б о с с о л а.
Я должен получить
Сперва вознаграждение свое.
Фернандо.
Ты негодяй!
Бос сол а.
Ну, что ж, пусть негодяй,
Коль судит так неблагодарность ваша.
Фернандо.
Ну, не ужасно ли! Пред небом в страхе
Трепещет дьявол сам, а человеку
Не может бог внушить повиновенье.
Прочь с глаз моих!
Б о с с о л а.
Ну, что ж, синьор, прощайте.
Вы с братом предостойнейшая пара!
В груди у вас могилы, не сердца,
Пустые и прогнившие могилы,
Гниенье разносящие вокруг.
Друг с другом вы идете в преступленьях,
Как скованные цепью два ядра.
Поистине вы братья! В ваших жилах —
Предательством отравленная кровь.
А я стою, как будто пробудился
От сладостного, золотого сна,
И сам себе противен.
Фернандо.
Уезжай
В неведомую дальнюю страну,
Чтоб я тебя не видел.
Б о с с о л а.
Объясните,
За что вы презираете меня?
Я вам служил и вашей тирании
Старался угодить чем только мог;
И, ненавидя зло, я вас любил,
Я предпочел быть верным вам слугой,
Чем честным человеком. Вот награда!
Фернандо.
Пойду я на охоту. Поздней ночью
На барсуков охотиться удобней.
И мрак и темнота...
(Уходит.)
Б о с с о л а.
Он помешался!
Всем чаяньям моим пришел конец!
Когда себя надеждой тщетной льстим,
В огне мы мерзнем и во льду горим.
Ах, если б жизнь начать я мог сначала,
Я совести покой не променял бы
На все богатства мира... Что такое?
Она шевелится! Она жива!
Вернись на землю, чистая душа,
Из тьмы вернись, освободи меня
От адских мук! Тепла она.. . и дышит.. .
Кровь сердца я готов отдать до капли,
Чтобы уста твои порозовели.
Эй, кто-нибудь! Скорей питье несите.
Увы! Не должен звать я никого;
Я жалостью могу ее сгубить.
Глаза раскрыла. .. Кажется мне, будто
Передо мной раскрылись небеса,
Прощение даруя.
Герцогиня.
Мой Антонио!
Бос со л а.
О госпожа моя, он жив! Он жив!
Фигуры вам из воска показали.
233
Он помирился с братьями. Сам папа
Их примиренье освятил, поверьте!
Герцогиня.
Прости меня, господь!
(Умирает.)
Боссола.
Опять ушла.
И жизни нить оборвалась навеки.
О, сладко спит на голубиных перьях
Невинность! Грешная же совесть наша
Подобна списку, внесены в который
Дела людей и добрые, и злые.
Я вижу пред собой дорогу в ад!
Ах, почему свершать нам не дано
Добро, когда к нему душой стремимся!
Скорблю я по-мужски, и эти слезы
Не с материнским молоком впитал я,
Не страх их вызвал у меня. Что ж раньше
Раскаянья фонтаны не забили,
Пока она была еще жива?
Мороз сковал их! Вот она лежит.
Мне душу это зрелище терзает
Так, как терзал бы сына вид меча,
Которым был отец его убит.
Я унесу тебя сейчас отсюда
И тело передам на попеченье.
Почтительных, добросердечных женщин,
Последнюю твою исполнив волю.
Мне в этом не посмеет отказать
Жестокий деспот. А затем в Милан
Отправлюсь я и делом там займусь,
Достойным низких помыслов моих.
(Уходит.)
В конце концов преступников постигает заслуженное возмездие. Герцог
Фернандо сходит с ума. Его гнетет страшная тоска. Ему кажется, что он стал
волком, ночью крадется он на кладбище и вырывает трупы из могил. От руки
раскаявшегося Боссолы погибает кардинал, готовивший гибель Антонио и от-
равивший свою любовницу Джулию, когда она узнала о его преступных делах.
Тот же Боссола наносит смертельный удар герцогу, но и сам умирает от его
руки. В результате трагической ошибки гибнет Антонио. Лишь один из его
малолетних сыновей остается в живых. Так алчность, высокомерие, честолюбие
и коварство сеют гибель и разрушение среди людей.
БОМОНТ
Френсис Бомонт (Beaumont, 1584—1616) — выдающийся английский дра-
матург, писавший обычно в содружестве с Джоном Флетчером (1579—1625).
Ими написано значительное количество пьес, в том числе трагикомедия «Фи-
ластр». Современники высоко ценили жизнерадостное, гедонистическое, хотя
и не очень глубокое творчество Бомонта и Флетчера, обладавших исключи-
тельным мастерством сценической интриги. Комедия «Рыцарь пламенеющего
пестика» («The knight of the Burning Pestle». 1610?) написана Бомонтом само-
стоятельно или почти самостоятельно.
На русском языке: «Филастр», перевод Б. Томашевского («Современники
Шекспира», т. II, М., 1959); «Рыцарь пламенеющего пестика», перевод
П. Bv Мелковой, М., 1957.
Из комедии
«РЫЦАРЬ ПЛАМЕНЕЮЩЕГО ПЕСТИКА»
Пьеса была поставлена на сцене около 1611 г. Подобно «Сну в летнюю
ночь» Шекспира, в ней смешаны элементы романтической комедии и бурлеска.
Мы даем отрывки, характерные для этого реалистического бурлеска, легко
отделимые от основной сюжетной линии.
Для понимания этой комедии следует учесть, что в театре эпохи Шекс-
пира аристократы и разбогатевшие горожане за дополнительную плату имели
право сидеть на сцене, где мешали часто актерам и вставляли свои реплики
по поводу пьесы и актерского исполнения.
Бомонт умело использовал эту характерную особенность театра своего
времени, включив в пьесу двойное действие на сцене и высмеивая вкусы «сце-
нической» публики. «Странствующий бакалейщик-рыцарь» Ральф многими
чертами близок бессмертному герою романа Сервантеса «Дон-Кихот», первая
часть которого была опубликована за несколько лет до написания этой
комедии.
ПРОЛОГ
[Несколько джентльменов сидят на стульях, находящихся на
сцене. Горожанин, его жена и Ральф (приказчик) сидят внизу
среди публики.]
(Входит актер, произносящий пролог.)
Актер.
От близости к двору и от его величья
Мы действие за городские стены
Сюда перенесли.
(Горожанин вспрыгивает на сцену.)
23S
Горожанин.
Попридержи язык, паренек хороший.
Актер.
Что это значит, сэр?
Горожанин.
То, что твои слова полны дурного значения: все эти семь лет,
что вы здесь разыгрываете пьесы, я всегда подмечал у вас из-
девку над горожанами; вот и эта ваша пьеса прозывается «Лон-
донский купец». К черту такое название, паренек, к черту!
Актер.
Вы из благородного сословия горожан?
Горожанин.
Да.
Актер.
И полноправный?
Горожанин.
Эге, и бакалейщик.
Актер.
С вашего высокого дозволения, господин бакалейщик, мы не
намерены оскорблять горожан.
Горожанин.
Нет, сэр1 Да, сэр! Если бы вы не собирались выставить нас
дураками, стали бы вы, что ли, выискивать новые сюжеты, как
не затем, чтоб намеренно хулить порядочных людей? Разве не
можете вы довольствоваться, как другие, пьесами вроде «Легенда
Уиттингтона», или «Жизнь и смерть сэра Томаса Грехема, с по-
казом сооружения королевской биржи», или «История королевы
Элеоноры, с показом возведения Лондонского моста на мешках
с шерстью»? а
Актер.
Видно, что вы толковый человек; что мы можем для вас сде-
лать, сэр?
Горожанин.
Представьте что-нибудь замечательное в честь простых горо-
жан.
а Названия старых пьес, значительно искаженные; ссылка на Лондон-
ский мост — шутка, как и ироническое название пьесы, предложенной акте-
ром ниже.
236
Актер.
А что бы вы сказали о пьесе «Жизнь и смерть жирного Дрэка,
или починка сточных труб на улице Флит»?
Горожанин.
Нет, мне это не нравится, но я хотел бы, чтобы это было о го-
рожанине, и притом о бакалейщике.
Актер.
Вы должны были сообщить о вашем желании месяц назад;
наша пьеса готова к представлению.
Горожанин.
Все равно. Хочу бакалейщика и чтобы он совершил удивитель-
ные вещи.
Актер.
Что же вы хотите, чтоб он делал?
Горожанин.
Эх, я бы хотел, чтобы он...
Жена (из публики).
Муженек, муженек!
Ральф (из публики).
Успокойтесь, миссис.
Жена (из публики).
Сам успокойся, Ральф. Будь уверен, я знаю, что делаю...
Муженек, муженек!
Горожанин.
Что ты хочешь сказать, кошечка?
Жена (из публики).
Пусть он убьет льва пестиком, муженек! Пусть он убьет льва
пестиком, муженек!
Горожанин.
Так и будет! Я хочу, чтобы он убил льва пестиком.
Жена (из публики).
Муженек, не взобраться ли мне наверх, муженек?
Горожанин.
Да, кошечка. Ральф, подсоби миссис. Джентльмены, освободите
ей местечко. Прошу вас, сэр, протяните руку, чтоб помочь моей
жене взобраться. Благодарю вас, сэр! Ну, вот. (Жена появляется
на сцене.)
237
Жена.
С вашего позволения, джентльмены; я немного сконфужена:
для меня все это в новинку; я ни разу не бывала на этих, как вы
их называете, «пьесах»; мне бы, правда, следовало посмотреть
«Джейн Шор», и мой муж обещал мне как-нибудь в этом году
свести меня на «Храброго Бошама», но он этого не сделал. Прошу
вас, будьте снисходительны ко мне.
Горожанин.
Паренек, устройте мне с женой парочку стульев, а там и на-
чинайте; пусть бакалейщик совершает подвиги. (Стулья приносят.)
Актер.
Но, сэр, у нас некому его играть. Каждый уже имеет свою
роль.
* Жена.
Муженек, муженек, бога ради, пусть Ральф его сыграет! Чтоб
мне провалиться, если он их не переплюнет.
Горожанин.
Вовремя напомнила, жена. Лезь сюда, Ральф. Послушайте,
джентльмены; пусть они дадут ему пранцырь и футаборию, и по-
весьте меня, если он осрамится. (Ральф поднимается на сцену.)
Жена.
Молодой человек, пожалуйста, дайте мне пранцырь 1 Могу по-
божиться, джентльмены, мой муж говорит вам правду: дома он
иногда такое представляет, что все соседи поднимают крик. Он
играет воинственные роли так здорово, что всех нас пугает, уве-
ряю вас, поджилки трясутся: им можно пугать детей; коль они
расшалятся, только крикни: «Ральф идет! Ральф идет!» — и они
присмиреют, как овечки. Выше голову, Ральф; покажи-ка джентль-
менам, на что ты способен. Прочти-ка что-нибудь похлеще; будь
уверен, джентльменам это понравится.
Горожанин.
Дуй, Ральф, дуй!
Ральф.
«Не трудно б подскочить,— клянусь в том небом,—
Чтоб светлый образ чести с бледноликой
Сорвать луны, не трудно бы нырнуть
В пучину адскую» а.
а Слова Хотспера из исторической хроники Шекспира «Генрих IV» (1-г
действие, явл. 3), несколько искаженные.
238
Горожанин.
Ну, как, джентльмены, не говорил ли я вам?
Жена.
Да что там, джентльмены, муж рассказывал, что он раньше
играл Муцедорусаа перед старейшинами нашей гильдии.
Горожанин.
Эге, и, как-то поспорив с одним сапожником, сыграл Иеронимо б.
Актер.
Он получит одеяние, если войдет внутрь.
Горожанин.
Ступай, Ральф, ступай и, если ты меня любишь, покажи бака-
лейщика в подходящем наряде. (Ральф уходит.)
Жена.
Ей-богу, наш Ральф будет славно выглядеть, когда принаря-
дится.
Актер.
Но как вам угодно будет назвать пьесу?
Горожанин.
«Честь бакалейщика».
Актер.
Мне кажется, лучше будет назвать «Рыцарь Пламенеющего
Пестика».
Жена.
Пропади я, муженек, лучше не придумать!
Горожанин.
Пускай так. Начинайте, начинайте. Мы с женою сядем.
Актер.
Будьте настолько любезны.
Горожанин.
Что у вас есть из музыки поторжественней? Есть у вас сви-
рели?
а Мууедорус—один из героев елизаветинской комедии.
. б Иеронимо — герой «Испанской трагедии» Кида
239
Актер.
Свирели!? Нет!
Горожанин.
Нет! Черт возьми, я так и думал. Ральф играет торжествен-
ную роль, и ему обязательно нужны свирели. Я готов заплатить
за них, только бы они были.
Актер.
Да, уж вам придется.
Горожанин.
Ну, что ж, и заплачу; на, вот два шиллинга (дает деньги) —
пусть приведут соутворских песенников; это такие ребята, каких
не сыщешь во всей Англии; и этого с лихвой довольно, чтобы
они как ошалелые примчались с той стороны рекиа.
Актер.
Мы их добудем вам. Не присядете ли пока?
Горожанин.
Да. Садись, жена.
Жена.
Сидите себе на здоровье, джентльмены; я смело усядусь между
вами с удобством.
(Горожанин и жена усаживаются.)
Актер.
От близости к двору и от его величья
Мы действие за городские стены
Перенесли. Летите прочь отсюда,
Нескромности и личные намеки,
Все, что порочным может показаться.
Ведь наслаждения того разврат не принесет,
Что честный в добродетели найдет.
Все это касается того, что мы будем делать; за Ральфа же вы
должны отвечать сами.
Горожанин.
Не беспокойтесь о Ральфе; он за себя ответит, уверяю вас.
(Актер уходит.)
Жена.
Ей-ей, джентльмены; я за Ральфа ручаюсь!
* Темзы.
240
АКТ 1
СЦЕНА 3-я
БАКАЛЕЙНАЯ ЛАВКА
(Входят Ральф, одетый бакалейщиком, читая «Пальмерина
Английского»а, Тим и Джордж.)
[Жена.
Муженек, муженек, посмотри-ка! Вон Ральф, вон Ральф!
Горожанин.
Тише, дура! Оставь Ральфа в покое. Слышь, Ральф: не нажи-
май слишком с самого же начала. Тише. Начинай, Ральф.]
Ральф (читает).
«Затем Пальмерин и Тринеус, выхватив свои пики у карли-
ков и застегнув шлемы, в стремительном галопе поскакали за ве-
ликаном; и Пальмерин, завидя его, помчался с удвоенной силой
и закричал: «Стой, обманщик и вор! Ибо не смеешь ты похи-
щать ту, что достойна наиблагороднейшего в мире лорда»; и
с этими словами он нанес ему удар по плечу, сбросивший его со
слона. А Тринеус, подъехав к рыцарю, за которым была Агри-
кола, быстро сбросил его с коня, при коем падении рыцарь сло-
мал себе шею; и тогда принцесса, выйдя из схватки, радуясь и
плача, сказала: «Наисчастливейший рыцарь, зерцало доблести,
теперь я могу действительно уверовать в любовь, которую ты
питаешь ко мне».
Дивлюсь, почему короли не соберут армии в четырнадцать или
пятнадцать тысяч человек,— такую, какую принц Портиго двинул
против Розиклила6,— и не уничтожат всех великанов; уж больно
много вреда причинают они странствующим дамам, ищущим своих
рыцарей.
[Жена.
Ей-ей, муженек, верно говорит Ральф; ибо, как сказывают,
король португальский не может подсесть к блюду с мясом без
того, чтобы не появились чудовища и великаны и не утащили
у него мясо.
Горожанин.
Попридержи-ка язык. Дуй, Ральф!]
а Испанский рыцарский роман, незадолго до написания этой комедии
переведенный на английский язык.
6 Герой другого испанского романа.
16
Пуришев
241
Ральф.
И, конечно, достойны хвалы те рыцари, которые, пренебрегая
своими владениями, блуждают с оруженосцем и карликом по пу-
стыням, чтобы выручать несчастных дам из беды.
[Ж е н а.
По чести, достойный Ральф; что бы ни говорили, так оно и
есть. Наши рыцари достаточно пренебрегают своими владениями,
только они не делают остального.]
Ральф.
Но кто из бравых духом удовольствуется тем, что сидит в своей
лавке с деревянным пестиком в руке, в синем фартуке, продавая
митридатум и драконову водуа зачумленным домам, если он мо-
жет совершать бранные подвиги и посредством благородных дея-
ний добиться того, что такая же знаменитая повесть будет напи-
сана и об его героической доблести.
[Горожанин.
Здорово сказано, Ральф! Подпусти побольше таких словечек.
Жена.
Право, удачно выходит.]
Ральф.
Почему же мне в таком случае не избрать подобный путь,
чтобы повысить уважение к себе и нашей братии? Ведь среди
всех достойных книг о подвигах, насколько помнится, не довелось
мне читать о странствующем бакалейщике; я буду этим рыцарем.
Слыхивали ли вы, чтобы рыцарь путешествовал без оруженосца
и карлика? Тим, мой старший подручный, будет моим верным
оруженосцем, а маленький Джордж — моим карликом. Долой синий
фартук! Но в память прежнего занятия на моем щите будет изо-
бражен пламенеющий пестик, и буду я называться «Рыцарем Пла-
менеющего Пестика».
[Жена
Нет, готова поклясться, не позабудешь старого занятия,— ты
всегда был податливым.]
Ральф.
Тим!
а Распространенные лекарства того времени
242
Тим.
Сей секунд!
Ральф.
Мой возлюбленный оруженосец и Джордж — мой карлик, по-
велеваю вам отныне именовать меня не иначе, как наиучтивейший
и наихрабрейший Рыцарь Пламенеющего Пестика, никогда не на-
зывать женский пол бабой или девкой, но прекрасной дамой, если
она достигла своих желаний, если нет, страдающей девой, назы-
вать все леса и степи пустынями, а всех лошадей пальфреями.
[Жена.
Ей-ей, замечательно. Нравится ли джентльменам Ральф, как
ты думаешь, муженек?
Горожанин.
Эх, эти актеры все бы с себя поскидывали, лишь бы его запо-
лучить.]
Ральф.
Мой возлюбленный оруженосец Тим, предстань! Предположи,
что это пустыня и по ней скачет странствующий рыцарь, и я по-
сылаю тебя разузнать его намерения,— что бы ты ему сказал?
Тим.
Сэр, мой хозяин послал меня спросить, куда вы скачете.
Ральф.
Нет. Нужно так: «Прекрасный сэр, наиучтивейший и наихраб-
рейший Рыцарь Пламенеющего Пестика поручил мне вопросить,
каким приключением вы влекомы, направляетесь ли вы выручить
деву из беды или с другой целью».
[Горожанин.
Низкий болван, не может упомнить!
Жена.
Ей-ей, Ральф ему уже говорил об этом раньше: все джентль-
мены слышали; не правда ли, джентльмены, разве Ральф ему не
говорил, как себя величать?]
Джордж.
Наиучтивейший и наихрабрейший Рыцарь Пламенеющего Пе-
стика, тут страдающая дева спрашивает перцу на полпенни.
16*
243
[Же н а.
Вот хороший парнишка, ишь как он это здорово; чудное дитя!]
Ральф.
Отпусти ее с вежливой речью. Теперь закрой лавку; отныне
вы не подручные, но мои верные оруженосец и карлик. Я должен
достать себе щит и пестик для герба.
(Уходят Тим и Джордж.)
Горожанин.
Продолжай так же, Ральф. Как честный человек скажу: ты
лучше их всех.
Жена.
Ральф, Ральф!
Ральф.
Что скажете, хозяйка?
Жена.
Молю, скорее возвращайся, милейший Ральф.
Ральф.
Скорехонько.
(Уходит.)
НЕМЕЦКАЯ
И НИДЕРЛАНДСКАЯ
ЛИТЕРАТУРА
БРАНТ
Себастиан Брант (Sebastian
Brant, 1457—1521) — писатель-гуманист.
С 1489 г.— доктор прав в Базеле; с
1501 г.— городской секретарь (канцлер)
Страсбурга в Эльзасе. Автор многочис-
ленных научных, публицистических и по-
этических произведений на немецком и
латинском языках. Его наиболее значи-
тельное создание: сатира в стихах «Ко-
рабль дураков» («Das Narrenschiff»,
1494), имевшая огромный успех и выз-
вавшая ряд подражаний. В сатире дано
пространное обозрение всевозможных
пороков современности. Глупцы са-
дятся на корабль, чтобы ехать в Нар-
рагонию (страну глупости). Идет по-
очередная характеристика глупцов, под-
крепляемая гравюрами на дереве, из
которых многие выполнены по рисункам
А. Дюрера.
Себастиан Брант (с гравюры
XVI в.).
ИЗ «КОРАБЛЯ ДУРАКОВ»
О БЕСПОЛЕЗНЫХ КНИГАХ
1
Я пляску дурней возглавляю:
Чту книги я, но не читаю,
В них ничего не понимаю.
Я первый на корабль всхожу,
А почему, сейчас скажу.
Искать причину надо в том,
Что полон книгами мой дом,
Которые коплю усердно.
Книг не читаю — это верно,
Но чту сокрытый в книгах дух.
Оберегаю их от мух.
Да, эти кладези науки
В достойные попали руки!
Свой книжный озирая клад,
Я нахожу, что всем богат.
Передают про Птолемея
Что он, собраньем книг владея,
Его сокровищем считал,
Но редко книги он читал,
У них учиться не привык.
247
Гравюра на дереве из первого издания «Корабля
дураков» (Базель, 1494). Ученый в очках и ночном
колпаке сидит за книжным пультом и метелкой от-
гоняет мух от раскрытой книги. На спине у него —
откинутый дурацкий колпак с бубенцами.
И у меня тьма разных книг,
Но я их не читаю, нет!
К чему? Плод многочтенья —
бред.
Зачем мне голову ломать?
Могу кого-нибудь нанять,
Чтоб он учился за меня,—
В конце концов не нищий я.
Среди ученых находясь,
Хоть неуч, не ударю в грязь.
Сказать сумею: ita — так,
Шрифту латинскому я враг,
Но мне известно уж давно,
Что vinum — то же, что вино,
Что stultus — тот, кто мелет
вздор,
Что сам я — domine doctora.
Чтоб не узнали по ушам,
Их не показываю вам.
а Господин доктор.
248
ПИСЕЦ И РАЗБОЙНИК
69
Писец и разбойник насилье творят
Над богатым крестьянином, а потом говорят:
Он первый начал, сам виноват.
[На гравюре изображен глупец в образе стряпчего за конторкой. Перед
ним — путешественник с накинутой на шею веревкой, которую держит зако-
ванный в латы человек. Путешественник показывает стряпчему охранную
грамоту, на которую он по глупости легкомысленно положился. Все трое укра-
шены дурацкими колпаками. Под гравюрой — вышеприведенное трехстишие.]
Писец и разбойник без дальних слов
Должны попасть на корабль дураков.
Питаются оба они грабежом:
Один открыто, а другой тайком.
Одного не страшат ни дождь, ни зной,
В чернильницу душу упрятал другой.
Разбойник творит за поджогом поджог,
А писцу идет крестьянин в прок,
Который настолько оброс жирком,
Что можно отлично нажиться на нем.
Направь они силы свои на дело,
И каждый долг исполнил бы свой —
Пером один и мечом другой.
Почтенна бы их работа была,
Когда б не корыстны их были дела,
Когда б не теснили они народ,
Когда б не пускали насилие в ход.
Однако оба — ив этом беда —
Лишь о себе пекутся всегда.
Поэтому их прошу не пенять,
Что я на корабль свой решил их взять.
А впрочем, я им не навязывал мест,
Попросились оба сами в отъезд
И обещали ко дню отчала
Знакомых с собой привести немало.
Не перевелись еще писцы,
Что на всякую кривду молодцы
И вымогают последний грош.
А разве, по правде сказать, не позор,
Что купцу и паломнику до сих пор
На дорогах везде засады грозят?
Да в чем же тут дело? Разгадка легка:
Подорожная пошлина страсть как сладка.
249
О НЕРАДИВОСТИ И ЛЕНОСТИ
97
Лень мы найдем повсюду вокруг —
Как у служанок, так и у слуг.
Они никакой недовольны платой,
Хотя на труд не весьма тароваты.
[На гравюре изображена служанка, заснувшая над пряжей возле пылаю-
щего очага; в руке она еще продолжает держать полено, которое намеревалась
подложить в огонь. За ней стоит слуга, беспечно глядящий в пространство.
Под гравюрой — вышеприведенное четырехстишие.]
Во всяком деле глупее всех тот,
Кто превыше всего свой покой блюдет
И предпочитает, ленивый дурак,
Обгореть, чем сделать в сторону шаг.
Как вреден едкий дым глазам,
А уксус боль причиняет зубам,
Так и ленивец невыносим
Для того, кто на горе связался с ним.
От ленивца прока нет никому:
Весь день у печки сидеть бы ему,
Как можно дольше и слаще спать
Иль в виде чучела птиц пугать.
Блажен, кто с киркою проводит день;
Порока нет гнуснее, чем лень.
Господь награждает охотно труд,
А ленивца кары небесные ждут.
Лукавый встретить ленивца рад.
Он в душу ему вливает свой яд.
Губительна лень: по ее причине
Возроптали Израиля дети в пустыне,
А царь Давид человека убил
И прелюбодеяние совершил.
Рим превратился в прах и тлен
Оттого, что с землей был сравнен Карфаген.
С тех пор как был разрушен он,
Рим терпел за уроном урон:
Карфаген не такой нанес ему вред
В течение ста шестнадцати лет.
Ленивцу дома всего милей;
Он утверждает: «Лев у дверей».
Ему выйти взбесившийся пес не дает.
Отговорку ленивец легко найдет.
Как дверь на петлях, так и лень всегда
На месте движется без труда.
МУРНЕР
Томас Мурнер (Thomas Murner, 1475—1537) — поэт-сатирик, та-
лантливый представитель так называемой Narrenliteratur (литературы о дура-
ках), широко развившейся в Германии XVI в. под непосредственным влия-
нием «Корабля дураков» Себастиана Бранта. Родился в Эльзасе около
г. Страсбурга. Был монахом, священником, посещал ряд европейских универ-
ситетов, получил во Фрейбурге степень доктора теологии. Из многочисленных
произведений Мурнера наибольший интерес представляют стихотворные са-
тиры, написанные им незадолго до реформации: «Заклятие дураков» («Die
Narrenbeschworung», 1512), «Цех плутов» («Die Schelmenzunft», 1512) и «Луг
дураков» («Die Gauchmatt», 1514). В них он, по примеру Бранта, бичует раз-
личные пороки современности. Во всех сословиях находит он плутов и дур-
ней: прелатов, алчных до мирских благ, ленивых, распутных, сребролюбивых
попов и монахов, рыцарей, живущих грабежом на большой дороге, обирающих
и угнетающих крестьян, невежественных ученых, пьяниц, льстецов, расточите-
лей, модников, шарлатанов и многих других. Сам римский папа, кесарь и
князья выступают у него в числе дурней. Его рифмованный книттельферз
течет легко и плавно, а острые, по-народному меткие слова без промаха попа-
дают в цель. Несмотря, однако, на свою резкую критику католического духо-
венства, Мурнер не принял реформации и вскоре стал одним из наиболее
ожесточенных противников М. Лютера, ненависть к которому он выразил
в язвительной сатире в стихах: «О большом лютеровском дураке и о том, как
его заклял д-р Мурнер» (1522). Прозаические сочинения Мурнера не пред-
ставляют литературного интереса.
ИЗ «ЗАКЛЯТИЯ ДУРАКОВ»
ВСТУПЛЕНИЕ
Не спал я ночи напролет,
Все изучал кругом народ;
Слепней и оводов немало
Меня пребольно искусало,
Пока не заслужил я честь
Всех дураков, какие есть,
Заклятьем изгонять из края.
Потоки пота проливая,
Трудился я что было сил,
Пока народ не изучил.
Я бездну книг перечитал,
Все указаний в них искал
На то, как дурней заклинать,
Чтоб их из края изгонять;
Пространствовал немало лет.
Ища на свой вопрос ответ,
И, наконец, достиг я цели,
Стал мастером в нелегком деле.
Ведь орден дурней превелик,
Во все-то щели он проник,
251
На нашей расселясь земле.
Их на дурацком карабле
Привез к нам Брант Себастиан,
Он думал, что не всем-то дан
Дар всяких дураков творить,
Что надо дурнем Брантом быть,
Чтоб делать их,—да неспроста,
А всем указывать места.
Но если, правда, дурень он,
То я не знаю, кто ж умен.
Мне очень жаль, что к дуракам
Себя он сопричислил сам;
А я-то мудрость вижу в том,
Что он назвался дураком.
Корабль свой снарядил он так,
Что там себя узнает всяк,
И дурь свою постигнет тот,
Кто книгу до конца прочтет.
Был беспощаден Бранта смех:
Он многих осмеял из тех,
Кго был бы заплатить готов,
Чтоб не попасть в число ослов.
Но трудно ль дурней создавать?
И так бесчисленна их рать;
На каждом дереве растут,
Увидишь их и там и тут.
Недаром Соломон изрек:
«Никто бы дурней счесть не
мог».
Поэтому, отнюдь не чудо,
Что Брант их находил повсюду.
Где дурни хлеба не едят,
Там рожь дешевле во сто крат.
Жить с дурнями мученье всем.
Что я на злое испытанье
Вступаю со старухой в брак,
Увядшей, точно чахлый злак,
Но с полной гульденов
мошною,—
Тому причину вам открою.
Кто встарь жениться замышлял,
Деньгами тот пренебрегал,
На то лишь обращал вниманье,
Чтоб их искоренить совсем,
Я научился всю их рать
Реченьем тайным заклинать
И очищать наш край родимый
От всякой дури нестерпимой.
Моя наука глубока,
Насквозь я вижу дурака.
Меня ценнее человека
Не знала родина от века.
Мое искусство нынче ей
Другого многого нужней.
Повсюду виден дурней след,
Проникли дураки в совет,
В монастыри, в ряды князей.
На Брантовом оравой всей
Они приплыли корабле,
Чтоб на немецкой жить земле.
От дураков прохода нет,
И каждый нам наносит вред.
Коль дурня пригласишь на
сутки,
Тебе уж будет не до шутки.
От стариков идет рассказ
О том, как двинулась на нас
Рать заграничная хлыщей 1
И как расправились мы с ней.
Хлыщи прибыли к нам опять,
С собой не позабывши взять
Тьму дурней; яковитский брат3
Не так ракушками богат,
Как дураками рать хлыщей.
Так помогите ж поскорей
От них очистить край родной
И сбросить их с себя долой.
Чтобы невесты воспитанье
Было как надобно во всем
И чтоб родительский был дом
С хорошей славой искони.
Тогда вступали в брак они.
А ныне все переменилось;
Кому теперь, скажи на милость,
Нужны хороший нрав и честь?
Все ладно, если деньги есть
ИЗ «ЦЕХА ПЛУТОВ»
СТЯЖАНИЕ
252
И переполнена мошна.
Что до невесты, пусть она
Уродливою будет, вшивой,
Косой, крикливой и паршивой;
Что за беда? Коль деньги есть,
В ней всяких прелестей не
счесть.
Пусть охромела с год назад,
Пусть весь уже в морщинах зад,
Моя владычица она,
Наидражайшая жена,
Обитель, спора нет, чудна,
Где настоятель Сатана;
Крест изгнан из нее святой,
Чтоб настоятеля покой
Не нарушал он никогда;
Исчез и требник без следа.
Вы, кажется, изумлены
Таким аббатством Сатаны?
Но мало ли прелатов тут,
Которые себя ведут
Почище, чем владыка тьмы.
Частенько ведь встречаем мы
Прелата, что со сворой псиной,
Трубя в свой рог, через лощины
За крупным зверем в поле
мчится,
Предав крестьянскую пшеницу
Копытам сорока коней.
Такому пастырю милей
Собачье слушать песнопенье,
Чем совершать богослуженье.
Особенно с той стороны,
Где платье пучит от мошны.
С какою нежностью отменной
Он стонет: «Ах, мой клад
бесценный!»
О, если б каждого плута,
В чьем сердце хлад и суета,
А на устах медвяный сок,
Тотчас же я заставить мог
Признаться искренно, сполна:
«Меня принес к вам сатана».
В монастырях не лучше, нет!
Ни для кого ведь не секрет,
Как там ведут себя аббаты!
Они пороками богаты,
Живут, как светские князья.
В миру — уверен в этом я —
В нужде бы жили нестерпимой,
А тут, нечистым одержимы,
Они на подаянье вдов
Разводят больше гончих псов,
Чем сколько есть духовных чад,
Что под их властью состоят.
Они обитель отравили,
Средь псов приход
распределили
Придет ужо ваш час последний,
И братья вам споют обедню,
Какая рам и надлежит,
И дьявол вас благословит.
Уже давно он стал аббатом
В вертепе вашем распроклятом.
САТАНА-НАСТОЯТЕЛЬ
БЕБЕЛЬ
Генрих Бебель (Henricus Bebelius — ок. 1472 —ок. 1518) — немец-
кий гуманист, писавший на латинском языке. Родился и вырос в бедной
крестьянской семье в Швабии. Был профессором поэзии и красноречия в Тю-
бингенском университете. Как писатель, Бебель отличался большой разносто-
ронностью. Его перу, помимо произведений научного характера, принадлежат
латинские дистихи, оды, гимны, эклоги, комедии и пр. Он собрал и перевел
на латинский язык немецкие народные пословицы и поговорки, сделав их
таким образом достоянием всего культурного мира Европы. Интерес к народ-
ному творчеству — характерная черта литературной деятельности Бебеля. Его
главные произведения: «Три книги фацетий» («Libri facetiarum», 1508—1512).
осмеивающие преимущественно попов и монахов, и сатирическая поэма в гек-
заметрах «Триумф Венеры» едкая сатира на современные светские и духовные
нравы. «Фацетий» Бебеля пользовались большой популярностью и выдержали
много изданий. В них он выступает смелым борцом с церковным обскурантиз-
мом и схоластикой, обнаруживая подчас редкостное для этого времени сво-
бодомыслие. Он осмеивает порочную жизнь духовенства, его невежество,
алчность, пьянство, ростовщичество, ханжество, а также не щадит представи-
телей и других сословий: рыцарей, чинящих насилие над крестьянами, князей,
купцов, юристов и т. п. Зато он сочувствует бедному угнетенному народу,
понимает его нужды и горести. Бебель не был первым, обратившимся к жанру
фацетий в Германии; уже до него существовали сборники фацетий на немец-
ком (Авг. Тюнгер, 1486) и латинском языках (С. Брант, 1501), но он, не-
сомненно, был наиболее талантливым и блестящим мастером этого жанра
в Германии и оказал значительное влияние на последующее развитие немец-
кой повествовательной литературы XVI в. (Паули, Викрам и др.). Сюжеты
своих фацетий Бебель черпал из сочинений Боккаччо, Саккетти, Поджо, не-
мецких народных шванков, французских фабльо и т. п., создавая на их основе
произведения самобытные и художественно полноценные
ФАЦЕТИЙ
о физилине
Когда священник, по имени Физилин, захотел как-то вынуть
из своего мешка святыню, которой он обычно обманывал крестьян,
не нашел он ничего, кроме сена, так как крестьяне прошлой ночью
святыню потихоньку вытащили и, доброй шутки ради, напихали
туда сена. Достал Физилин сено и сказал, быстро сообразив,
будто бы это сено, на котором отдыхал в день своего рождения
2R4
наш спаситель, и обладает оно тем свойством, что как распутники,
так и распутницы не имеют права входить туда, где оно находится.
Тут толпами вбежали мужчины и женщины, чтобы чествовать
сено своими пожертвованиями и тем снять с себя подозрения, не-
смотря на то, что многие думали, что это обман.
ОБ ОДНОМ КУПЦЕ И ДВОРЯНИНЕ
Недавно я был в одном трактире, где мы весело шутили и
смеялись. Между нами был дворянин, который высмеивал одного
купца: как он часто ездит в чужие страны и должен поэтому
оставлять свою жену *дома, в городе, где такое множество краси-
вых молодых учеников; как он поэтому огорчается и пугается,
как бы она не свихнулась с пути истинного. У дворян это будто
бы выглядит совсем иначе, жены которых должны оставаться
в замках, уединенных от людей. На это купец ответил весьма
учтиво: «Подождите, прошу, и позвольте мне одно мгновенье побе-
седовать с вами. Вы знаете, какая у нас есть поговорка: «Дворя-
нин безобразен, и безобразие следует за ним на чужбине; дети
бюргеров, однако, красивее». Когда дворянин с этим согласился,
сказал снова купец: «В отсутствие тех, кто живет в городах, при-
ходят к их женам красивые ученики, благодаря чему они при-
носят красивых детей; однако в отсутствие дворян должны ваши
жены заглядываться на поваров и кучеров, отчего впоследствии
получается такое безобразие». Так смехом и шутками закончилась
эта перепалка.
О МОНАШЕСКОЙ ЖАДНОСТИ
Один монах нищенствующего ордена выслушивал исповедь од-
ного весьма богатого человека, который лежал на своем смертном
ложе при последнем издыхании. После исповеди приводит он,
однако, одного из сыновей умирающего и рассказывает ему о мно-
гих дарах, что его отец завещал его ордену на похоронную про-
цессию, погребение, поминки, на утварь и облачения для обедни
и многое иное, и спрашивает отца при упоминании каждой вещи,
так ли это. Отвечает больной: «да», однако было заметно, он
кивает лишь от слабости. Сын приметил, однако, слабость отца,
который больше уже и не беспокоился о преходящем богатстве,
и, зная при этом монашескую жадность и скупость, спрашивает
поэтому сам: «Отец, должен я брата спустить с лестницы?» Отец
отвечает или, вернее, кивает: «да». Нет нужды описывать, что
тогда произошло.
О КРЕСТЬЯНИНЕ В ДЕРЕНДИНГЕНЕ, ЧТО БОГУ СМЕРТЬ
ПОЖЕЛАЛ
Когда однажды град чуть было не побил весь виноград, сказал
кто-то из толпы крестьян, что это, вероятно, злое дело колдуний.
На это другие: «Эй, пусть все они тогда злой смертью погибнут».
255
Однако старейший между ними сказал, что это, вероятно, дело
господа бога. Выскочил тогда вперед один из середки и сказал:
«Эй, пусть тогда и он помрет, да недоброй смертью».
ПОЧЕМУ ДОЖДИТ, КОГДА МОНАХИ БЫВАЮТ В ПОЛЕ
У нас есть пословица, что, когда монахи путешествуют по
стране, тогда сильно дождит. Этому недавно нашел остроумную
причину один философ в Тюбингене: «Из-за неумеренного питья
вина,— говорит он,— в голову стриженых а подымается много па-
ров, которые благодаря жаре легко испаряются через тонзуру, из
чего и образуются дожди».
ОСТРОУМНОЕ ИЗРЕЧЕНИЕ ПРОТИВ РИМА
Наши говорят: когда кто-нибудь в первый раз посетит Рим,
то познакомится он с плутовством, в другой раз научится он плу-
товству и в третий раз принесет он плутовство и обман домой.
КАКИЕ ВЕЩИ БЕСПОЛЕЗНЫ
Польские мосты, богемский монах, швабская монахиня, австрий-
ский солдат, итальянская набожность и «емецкие посты не стоят
и боба.
ДУХ СВЯТОЙ ИЗОБРАЖАЕТСЯ В ОБРАЗЕ ГОЛУБЯ
Когда Христос в день вознесения прибыл на небо, сказал ему
бог отец: «Добро пожаловать, сын мой!» Ответил ему сын: «Слава
богу, дорогой отец!» На это отец, смеясь: «Сын, я хочу тебя
опять послать вниз, на землю, чтоб ты снова помучился». Сказал
сын: «О отец, пошли святого духа, он сможет, если вы хотите
сильно его помучить, прилететь тогда назад». Потому-то он изо-
бражается в образе голубя.
ОБ ОДНОМ АДВОКАТЕ
Некий адвокат, после того как он выиграл много дел, стал мо-
нахом. А когда ему были доверены дела монастыря, большинство
из них было проиграно. Спрашивает его аббат, почему он проигры-
вает все дела. Отвечает он: «Я не должен больше лгать, как
раньше, поэтому я и проигрываю».
а Католические монахи обязаны выбривать себе макушку.
ЭРАЗМ РОТТЕРДАМСКИЙ
Дезидерий Эразм, прозванный Роттердамским (Deziderius Erasmus,
1466—1536),— знаменитый нидерландский гуманист. Родился в г. Роттердаме.
Рано потеряв своих родителей (он был «незаконным» сыном одного голланд-
ского бюргера), поступил в монастырь, где занялся изучением античных писа-
телей. С 1496 г. учился в Париже. С этого времени начались его странство-
вания по Европе. Он посещает Англию, Нидерланды, Италию, повсюду всту-
пая в дружеское общение с образованнейшими людьми того времени.
В Англии его другом становится великий гуманист Томас Мор. Эразм препо-
дает в Кембриджском университете греческий язык и богословие, затем живет
в Германии на службе у императора Карла V; наконец, на склоне лет, он
поселяется в Базеле (Швейцария). Слава его гремит по Европе, с его мне-
нием считаются различные государи и даже римский папа.
Литературное наследие Эразма
весьма значительно и многообраз-
но. Ему принадлежит ряд сочине-
ний на философские и богословские
темы. Огромный успех имели его
сатирико-дидактические «Домаш-
ние беседы» («Colloquia familiaria»).
i Значительной известностью поль-
зовалось также крупное произведе-
ние Эразма «Adagia» — сборник из-
речений и анекдотов, почерпнутых
из различных античных писателей.
Сам Эразм основным трудом своей
/жизни склонен был считать не-
оправленный греческий текст еван-
j гелия и комментарии к нему. Одна-
ко ~в историю мировой литературы
он вошел как автор сатирического
памфлета «Похвальное слово глу-
пости» («Enkomion moriae», 1509).
По своему замыслу «Похвальное
слово» примыкает к популярной
в то время, особенно в Германии,
литературе о глупости и глупцах
(так наз. «Narrenlitteratur»), в
частности к знаменитому «Кора-
блю дураков» (1494) немецкого
гуманиста Себастиана Бранта. В
жанровом отношении оно близко Эразм Роттердамский
также шуточным «Похвальным (с портрета Г. Гольбейна, 1495—1554).
Пуришев
257
словам», культивировавшимся в гуманистической среде (ср., например, «По-
хвальное слово подагре» В. Пиркгеймера и др.). Большое влияние на Эразма
оказал 'Лукиан. Книга имела исключительный'успех. В «Похвальном слове
глупости» (книга представляет хобои^модолог^глудасти^ лсотдоая сама себе- про-
износит похвальное сдддр) Эразм набрасывает широкую сатирическую картину
современной ему европейской жизни, бичует различные суеверия, религиозный
обскурантизм, пережитки феодализма и пр.
На русском языке: «Похвала глупости», перевод, предисловие и примеча-
ния П. Н. Ардашева, Юрьев, 1902; «Похвальное слово глупости», перевод
и примечания П. К. Губера, «Домашние беседы», перевод М. М. Покровского,
ГИХЛ, М., 1938; «Похвала глупости», перевод П. К. Губера, редакция пере-
вода С. П. Маркиша, М., 1960.
ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО ГЛУПОСТИ
ГЛУПОСТЬ ГОВОРИТ
Родословная глупости, место ее рождения, ее кормилицы
и спутники
И так, мужи... каким бы эпитетом вас почтить? Конечно,
мужи глупейшие! Ибо како£ более почетное прозвище может да-
ровать богиня Глупость сопричастникам ее таинств? Но поскольку
лишь немногим известно, из какого рода я происхожу, то и попы-
таюсь изложить это здесь при помощи муз. Родителем моим был
не Хаос, не Орк, не Сатурн, неИапета и никто другой из уста-
релых, полуистлевших богов,СноПлут^б, который, не во гнев будь
сказано Гомеру, Гесиоду и самому Юпитеру, есть единственный
настоящий «отец богов и людей» в.ТПо ег^_манрв^ни1о_в^ф_евности,
как и ныне^^оверщалось^ и .совершается все — и священное и мир-
скоеПОт его приговоров зависят войны, мир, государственная
власть, советы, суды, народные собрания, браки, договоры, союзы,
законы, искусства, игрища, ученые труды...— духу даже нехва-
тает,— коротко говоря, все общественные и частные дела смерт-
ных. Без его содействия всего этого племени поэтических бо-
жеств,— скажу смелее: Сдаже самих верховных богов,— вовсе не
было бы на свете или они прозябали бы жалчайшим образом.\На
кого он прогневается, того не выручит и сама Палладаг. Напро-
тив, кому он благоволит, тот может пренебрегать Юпитером с его
громами. Таков мой отец. И породил он меня не из головы своей,
как некогда Юпитер эту хмурую, чопорную Палладу, но от Нео-
титы (Юности), прекраснейшей и шутливейшей нимфьк.И. ^ie
а Хаос — согласно древним теогоническим воззрениям, весь мир, в том
числе сами верховные боги, родились из первобытного хаоса. Орк — бог под-
земного мира. Сатурн (у греков Хронос) — олицетворение времени, отец
Зевса-Юпитера. Иапет — отец титанов Атланта, Прометея и Эпиметея.
6 Плутос (г р е ч.) — бог богатства.
в «Отец богов и людей» — обычный эпитет Зевса (Юпитера).
т Паллада-Афина — деьа-воительница, богиня доблести, разума и высшей
мудрости. Согласно мифу Паллада появилась на свет во всеоружии из го-
ловы Зевса.
258
в узах унылого брака, как тот хромой кузнец*, родилась я, но —
что не в пример сладостнее — ((<от^вожделения свободнои_,лю(щй^
как говорит наш милый Гомер. И сам~6тёц""мои был тогда не дрях-
лым полуслепым Плутосом Аристофана , но бодрым и ловким
юношей, охмелевшим от нектара, которого хлебнул он изрядно на
пиру у богов.
Ежели вы спросите о месте моегочрождения, ибо в наши дни
благородство зависит прежде всего от того, где издал ты свой
первый младенческий крик, то я отвечу, что не на блуждающем
Делосе, и не в волнующемся море, и не под сенью пещеры родилась
я, но на тех^бяа^тливых 6стр#ВсГх?^где все растет несеяное и не-
паханое. ТамШм нн-трзгдау.ци-^тарЪсти, ни болезней, там на полях
не увидишь асфоделий, мальв, морского луку, волчцов, бобов и
тому подобной дряни, но повсеместно глаза и обоняние твое ла-
скают молия, панацея, непента, аморант, амврозия, лотосы, розы,
фиалки и гиацинты, достойные садов Адонисовыхв. Рожденная
посреди этих услад, не с плачем вступила я в жизнь, но ласково
^засмеялась на руках у матери. Воистину не завидую я верхов-
ному Кронидуг, вскормленному козой, ибо меня питали своими
сосцами две прелестные нимфы — Мете (Опьянение), рожденная
Т5акхом, й^Апедия (Невоспитанность), дочь Пана. Их вы можете
видеть в толпе моих спутниц и наперсниц. А ежели вам угодно
узнать имена прочих, то — клянусь Гераклом! — я назову их не
иначе, как по-гречески.
^СПУТНИКИ ГЛУПОСТИ ^>
Вот эта — с горделиво поднятыми бровями — Филавтия (Са-^
молюбие). Та, что помавает глазами и плещет в ладоши, носит
имя Колакии .ХАеш*). А эта, полусонная, словно дремлющая, зо-
вется Мисопонией (Лень). Эта, увитая розами и опрысканная бла-
говониями,— Гедонэ (Наслаждение). Эта с дерзкими блуждаю-
щими взорам~и называется Аноия (Безумие). Эта с лоснящейся
кожей с раскормленным телом носит имя Трюфэ (Чревоугодие).
Взгляните также на этих двух богов, затерявшихся среди девушек:
одного из них зовут Комос (Разгул) и другого — Нигретос-Гипнос
(Непробудный сон). При помощкГэтих верных союзников я под-
чиняю моей власти весь род людской, отдаю приказы и самим
императорам.
а Хромой кузнец — Гефест (Вулкан), сын Зевса и Геры, родившийся
хромым, бог — покровитель кузнечного мастерства.
6 Намек на комедию Аристофана «Плутос», в которой автор выводит
олицетворенное богатство в виде расслабленного и выжившего из ума ста-
рика.
в Адонис — в греческой мифологии — юноша дивной красоты, возлюблен-
ный Афродиты. Садами Адониса назывались сосуды, в которых перед на-
ступлением праздника Адониса сажались различные растения.
г Кронид — Зевс-Юпитер, сын Хроноса (отсюда и его прозвище Кро-
нид) — был вскормлен на острове Крите козой Амалтеей.
17*
259
РАЗЛИЧНЫЕ ВИДЫ И ФОРМЫ ГЛУПОСТИ
Иному из вас, быть может, покажется, что в словах моих
больше дерзости, нежели правды. Но приглядимся немного
к жизни людской и тотчас увидим^сколь многие мне обязаны и
как усердно чтут меня великие__и_ малые мира c6V6. Я* не-стен*у-
разбирать здесь одно за другим все состояния и сословия, это
было бы слишком долго. Я буду говорить лишь о тех, кто по-
важней; об остальных вы сами рассудите. В самом деле, к чему
заниматься чернью, которая без всякого спора вся целиком мне
подвластна? Люди простого звания сообщают глупости столь раз-
нообразные формы, они ежедневно изобретают по этой части такие
новизны, что для осмеяния их не хватило бы и тысячи Демокри-
тов а, ибо самим Демокритам этим понадобился бы новый Де-
мокрит. ..
.. .В общем, ежели поглядеть с луны, по примеру Мениппаб,
на людскую суматоху, jro можно подумать, будто видишь стаю мух
_илщсомаров, деруцдихся, шэюющих, строящих козни, грабящих,
^)бшш!^ыощихТ^ "уми-""
рающихГНельзя представнтТГсебе, сколько -дтеЖения, сколько тра-
Теди1Гв~1Кизни этих недолговечных тварей, ибо сплошь да рядом
военная буря или чума губит и уничтожает их целыми тысячами.
ГРАММАТИКИ
.. .Знавала я одного полигистраD, эллиниста, латиниста, мате-
матика, философа, медика, настоящего царя всех наук, человека
уже лет шестидесяти, который, позабыв все на свете, лет двадцать
корпит и мучается над грамматикой, утешая себя мыслью, что до-
ведется ему дожить до того дня, когда он научится безошибочно
различать все восемь частей речи, чего, как известно, не мог вполне
достигнуть никто из греков и латинян. Как будто стоит заводить
войну, ежели кто примет иной раз союз за наречие. Как известно,
грамматик у нас столько же, сколько грамматиков, и даже больше,
ибо один мой милый Альд 1 издал их целых пять. И вот старик
не пропускает ни одной грамматики, даже самой варварской и
нелепой, не изучив и не прощупав ее досконально. Среди этих
несносных трудов он жалко трусит, как бы не похитил у него кто
вожделенную славу, как бы не пропали усилия стольких лет по-
напрасну.
а Демокрит Абдерский (ок. 470 — ок. 380 г. до н. э.) — выдающийся
древнегреческий философ-материалист; О нем сложилась легенда, будто он
все подвергал осмеянию; в качестве «Смеющегося философа» Демокрит во-
шел в мировую литературу (ср., например, «Историю абдеритян» Ви-
ланда и др.).
6 Менипп — персонаж древнегреческой народной сказки, забрался на
луну по стеблю бобового дерева.
в Полигистр (греч.) — «многознающий», энциклопедически образован-
ный ученый.
260
ПИСАТЕЛИ
Все они очень многим мне обязаны, особливо же те, которые
марают бумагу разной чушью, ибо кто пишет по-ученому и ждет
приговора немногих знатоков, не опасаясь даже таких судей, как
Персии и Лелийа, тот кажется мне более достойным сожаления,
нежели зависти. Поглядите, как мучаются такие люди: прибав-
ляют, изменяют, вычеркивают, переставляют, переделывают за-
ново, показывают своим друзьям, затем печатают лет эдак через
Эразм Роттердамский со своим секретарем за рабочим столом
(с гравюры 1553 г.).
девять, все еще недовольные собственным трудом, и покупают це-
ной стольких бдений (а сон всего слаще), стольких жертв и столь-
ких мук лишь ничтожную награду в виде одобрения нескольких
тонких ценителей. Прибавьте к этому расстроенное здоровье, увяд-
шую телесную красоту, близорукость, а то и совершенную слепоту,
бедность, зависть, воздержание от всех наслаждений, раннюю ста-
рость, преждевременную кончину и еще многое в том же роде.
И наш мудролюб мнит себя вознагражденным за все эти тяготы,
ежели похвалят его два-три таких же ученых слепца. Напротив,
сколь счастлив сочинитель, послушный моим внушениям. Он не
станет корпеть по ночам, он записывает все, что ему взбредет на
а В трактате Цицерона об ораторском искусстве Персии и Лелий (II в.
до н. э.) названы как безусловные знатоки, мнением которых обязан доро-
жить всякий оратор.
ум, хотя бы даже собственные свои сны, зная заранее, что, чем
больше будет вздорной чепухи в его писаниях, тем вернее угодит
он большинству, т. е. всем дуракам и невеждам. Что ему за дело,
ежели два-три ученых, случайно прочитавших его книгу; отнесутся
к нему с презрением? Что значит голос немногих умных людей
/в этой огромной и шумной толпе? Но еще хитрее те, которые под
видом своего издают чужое, присваивая себе славу чужих трудов,
в той надежде, что ежели и уличат их когда-нибудь в литератур-
ном воровстве, то все же в течение некоторого времени они смогут
пользоваться выгодами от своей проделки. Стоит посмотреть, с ка-
ким самодовольством они выступают, когда слышат похвалы себе
и когда в толпе на них указывают пальцами — это, мол, такой-то,
знаменитость, когда видят они свои книги в книжных лавках и чи-
тают на каждой странице свое имя, сопровождаемое двумя или
тремя прозвищами, по большей части чужеземными или заимство-
ванными из старинных книг. Так, один тщеславится именем Теле-
мака, другой — Стелена или Лаэрта, этот — Поликрата, тот —
Тразимахаа. С равным успехом иной мог бы назваться Хамелео-
ном или Тыквой либо обозначить свои книги по обычаю филосо-
фов буквами альфа, бета и т. д. Но всего забавнее, когда глупцы
начинают восхвалять глупцов, невежды — невежд, когда они вза-
имно прославляют друг друга в льстивых посланиях, стихах и
панегириках. Один производит своего приятеля в Алкея, другой —
в Каллимаха6, этот возвышеннее Цицерона, тот ученее Платона.
Иные ищут себе соперников, дабы соревнованием умножить соб-
ственную славу:
Замерев, расступилась толпа
и с волнением ждет состязанья2,
пока бойцы, довольные своими успехами, не разойдутся с победо-
носным видом, каждый приписывая себе славу триумфа. Мудрецы
смеются над этим, как над великой глупостью. Нет спора, это
воистину глупо. Но зато, по моей милости, живут эти люди в свое
удовольствие и не променяют мнимого своего торжества даже на
Сципионовы триумфы3. Впрочем, и сами ученые, которые так по-
тешаются над чужой глупостью, мне премного обязаны, чего от-
рицать не посмеют, ежели не захотят прослыть чудовищами небла-
годарности.
ФИЛОСОФЫ
За ними следуют философы, уважаемые за длинную бороду и
широкий плащ. Эти себя одних полагают мудрыми, всех же про-
чих смёртньГх мнят блуждающими во мраке. Сколь сладостно бре-
а Телемак — сын Одиссея, Лаэрт — его отец, Стелен — товарищ царя
Диомеда, упоминаемый в «Илиаде», Поликрат — тиран острова Самоса, Тра~
зимах — афинский сафист V в. до н. э.
6 Каллимах (род. ок. 310—ум. ок. 235 г. до н. э.)—греческий ученый,
критик и поэт, хранитель знаменитой александрийской библиотеки.
262
Дят они, воздвигая бесчисленные Миры, вычисляя объем солнца,
звезд, луны и орбит, как будто успели измерить их указательным
пальцем и бечевкой; они толкуют о причинах молний, ветров, зат-
мений и прочих необъяснимых явлений и никогда ни в чем не
сомневаются, как будто они посвящены во все тайны природы и
только что воротились из совета богов. А между тем природа гор-
^лив^J£м^eтcJя_нaд_в сем и их догадками, и нет в ИХ науке~~~ничего /
достоверного. Тому лучшее доказательство — иx_Jt^тoянн^БIё~c^пopьI "^
друг с другом. Ничег^_3-^1СЙствитеАЬно£Т41 не_зная, оди^ем_це ме- ^
нее воображают ^.себя—всезнайками. Между тем они даже самих
себя не в силах познать и часто не замечают по телесной близо-
рукости или по рассеянности ям и камней у себя под ногами. Это,
однако, не мешает им проповедовать, будто они созерцают идеи,
всеобщности, формы, отделенные от вещей, первичную материю,
сущности, самости и тому подобные предметы, до такой степени
тонкие, что сам Линкейа, как я полагаю, не смог бы их заметить.
Зато с каким презрением смотрят они на простаков, нагромождая
один на другой треугольники, окружности, квадраты и другие ма-
тематические чертежи, построяя из них некое подобие лабиринта,
огражденного со всех сторон буквами, словно воинским строем, и
напуская таким образом туману в глаза людям неопытным. Есть
среди «их и такие, которые предсказывают будущее по течению
звезд, обещают чудеса, невозможные даже в магии, и на счастье
свое находят людей, которые всему этому верят.
БОГОСЛОВЫ
Что до богословов, то, может быть, лучше было бы обойти их
здесь молчанием, не трогать, э^ого-смрадного- 6олота~нё~дрнка^
саться к этомУ ядовитому растению. Люди этой породы весьма
щекотХивьГ и раздражительны. Того и гляди набросятся они на
меня сотней своих конклюзий и потребуют отречения от моих слов,
а ежели я откажусь, вмиг объявят меня еретичкой. Они ведь при-
выкли стращать этими громами всякого, кого невзлюбят. Конечно,
они неохотно признают мои благодеяния, однако и они мне немало
обязаны. Обольщаемые Филавтией, они мнят^хг^я ^чхающими на __
третьем небе, а на прочих смертных глядят свысока, как на пре-
"с^гыкающиися по земле скот! Окруженные, словно воинским
строем, магистральными дефинициями, конклюзиями, королла-
риями, доказуемыми и подразумеваемыми пропозициямиб, стали
они нынче такие увертливые, что не сдержать их и Вулкановыми
а Линкей — участник похода аргонавтов в Колхиду за золотым руном,
кормчий корабля Арго; славился своей необычной зоркостью.
6 Дефиниции — определения, конклюзий — заключения, королларии — со-
относительные выводы, пропозиции — утверждения или предложения.
263
узамиа. Своими различиями и затейливо придуманными словеч-
ками они разрубают всякий узел быстрее, чем Тенедосокой секи-
рой б. Г1о своему произволуони толкуют и объяс!Няют_сокровен^
нейшие тайны. Им известно, по какому плану создан и устроен
мир, по каким каналам порча первородного греха распространяется
на позднее потомство, какими способами, какой мерой и в какое
время зачат был предвечный Христос в ложеснах девы, в каком
смысле должно понимать пресуществление, совершающееся при
евхаристиив. Но это еще все известные и избитые вопросы. Вот
другие вопросы, достойные знаменитых и великих теологов. Они
немедленно оживляются, едва речь зайдет о чем-нибудь в этом
роде. В какой именно миг совершилось божественное рождение?
Является ли сыновство Христа однократным или многократным?
Возможно ли предположить и доказать, будто бы отец возненави-
дел сьина? Может ли бог превратиться в женщину, дьявола, осла,
тыкву или кремень? Если б он действительно превратился в тык-
ву, могла ли бы эта тыква проповедовать, творить чудеса, быть
распятой? Что случилось бы, если бы св. Петр отслужил обедню
в то время, когда тело Христово висело на кресте? Можно ли
сказать, что Христос еще оставался тогда человеком? Позволи-
тельно ли есть и пить после воскресения? Ибо эти господа заранее
хотят обеспечить себя от голода и жажды на том свете...
.. .Во всем этом столько учености и столько трудности, что,
я полагаю, самим апостолом потребовалась бы помощь некоего
иного, отнюдь не святого духа, если б они вздумали вступить
в спор обо всех этих предметах с нашими новыми богословами.
Павел делами засвидетельствовал свою веру, «о вместе с тем дал
ей недостаточно ученое определение, сказав: «Вера есть уповае-
мых извещение, вещей обличение невидимых» 4. Равным образом,
преуспевая в милосердии, он не сумел диалектически расчленить
и точно ограничить милосердие в XIII главе первого послания
к Коринфянам. Конечно, апостолы совершали евхаристию, но если
бы вопросить их de termino a quo et termino ad quemr о пресуще-
ствлении, о том, каким образом тело Христово может одновре-
менно находиться в различных местах, об особенностях назван-
ного тела на небе, на кресте и в хлебе, освящаемом при богослу-
жении; если далее спросить их о том, в какой именно момент
совершается пресуществление, поскольку слова, его вызывающие,
произносятся в течение некоторого промежутка времени,— то,
а Бог Вулкан, желавший уличить в неверности свою супругу Венеру, ко-
торая изменила ему с богом войны Марсом, соорудил железные тенета, куда
и попались любовники, возлежавшие на ложе в объятиях друг у друга.
Обоюдоострая секира, хранившаяся в храме Зевса на острове Тенедосс.
В древности пословица о Тенедосской секире применялась к людям, склон-
ным категорически разрешать самые запутанные вопросы.
в «Таинство» причащения в христианском культе.
г Terminus a quo — исходный пункт логического рассуждения: terminus ad
quem — конечный пункт логического рассуждения.
264
я полагаю, апостолы вряд ли ответили бы с такой точностью и
определенностью, с какой отвечают и предлагают свои различения
скотидыа. Апостолы знали мать Иисуса. Но кто из них фило-
• софски доказал по примеру наших теологов, что она должна быть
свободна от Адамова греха? Петр получил ключи райские от того,
кто не мог сделать недостойного выбора. И, однако, я не знаю,
уразумел ли бы Петр тонкое различие, каким образом можно дер-
жать в своих руках ключи от знания, не обладая самым знанием.
Апостолы многих окрестили и, однако, ни разу не обмолвились
Глупость на кафедре (из иллюстраций Г. Гольбсйна к «Похвальному слову
Глупости» Эразма Роттердамского),
ни единым словом о том, какова формальная, материальная, дей-
ствующая и конечная причина крещения и каков его изгладимый
или неизгладимый характер. Молились они также, «о молились
в духе, следуя слову евангельскому: «Бог есть дух, и поклоняться
ему должно в духе и истине» 5. Им, по-видимому, не было открыто,
что надлежит также молиться образку, начертанному углем на до-
щечке, как самому Христу, ежели только он представлен с двумя
вытянутыми перстами, с неостриженными волосами и с тремя за-
витками на пряди, спускающейся с затылка. Да и кто мог бы
постичь это, не просидев тридцать шесть лет над физикой и мета-
физикой Аристотеля и Дунса Скота? Наделяли и благодатью апо-
столы, но никогда не делали подобающего различия между благо-
датью благоданной и благодатью благодательной. Увещевали они
творить добрые дела, но не замечали разницы между просто
добрым делом, добрым делом действенным и добрым делом дее-
мым. Говорили они о христианской любви, но не отделяли любви
внедренной от любви приобретенной и не объясняли, является ли
а Скотиды — вместо скотисты (т. е. последователи средневекового фило-
софа-богослова Дунса Скота). Здесь греческий каламбур: skotos — мрак; по-
этому skotidai значит — мракобесы, обскуранты.
265
любовь акциденцией или субстанцией а, вещью созданной или не-
созданной. Ненавидели апостолы грех, но помереть мне на этом
самом месте, ежели, необученные в духе скотистов, могли они
дать научное определение того, что есть грех. Никто не убедит
меня, будто Павел, превосходивший ученостью остальных апосто-
лов, позволил бы себе столько раз осуждать состязания, прекосло-
вия, родословия, прочие, как он выражается, логомахии, будь он
посвящен во все ухищрения диалектики. Здесь и то еще надо при-
нять в расчет, что все словопрения того времени были очень
грубы и мужиковаты сравнительно с более чем Хрисипповскими б
тонкостями наших нынешних магистров богословия...
.. .Но, по моему суждению, весьма умно поступили бы хри-
стиане, если бы вместо мощных воинских когорт, которые ныне
с переменным успехом ведут войну с турками, они послали в бой
крикливейших скотистов, упрямейших оккамистов, непобедимейших
альбертистов в и всю прочую рать софистов.
Полагаю, что весьма приятно было бы полюбоваться на такую
схватку и никогда не виданную победу. Ибо кто настолько холоден,
чтобы не воспламениться от этих ученых тонкостей? Кто столь
тупоумен, чтобы не оценить всей их остроты? Кто довольно гла-
заст, дабы различить что-либо в этом непроглядном мраке?
ИНОКИ И МОНАХИ
К богословам по благополучию своему всего ближе так назы-
ваемые в народе благочестивые монахи-пустынножителиг, хотя
это прозвище не слишком им пристало, поскольку большинство
их далеко от всякого благочестия, и никто чаще их не попадается
вам навстречу во всех людных местах. Не знаю, кто был бы
несчастнее монахов, если б я не приходила им на помощь столь
многими способами. Они навлекли на себя такую единодушную
ненависть, что даже ^случайная встреча с монахом почитается за
хулую примету, а между тем самиони вполне собою довольны.
Т^-первь1х, они уверены, ^Гто наивысшее благочестие состоит в воз-
держании от всех наук, так что лучше даже вовсе не знать гра-
моты. Засим, читая в церквах ослиными голосами размеченные,
но непонятные им псалмы, они пребывают в убеждении, что до-
ставляют этим великую усладу святым. Иные из них бахвалятся
а Субстанция — сущность, обладающая самостоятельным бытием; акци-
денция — случайный признак субстанции, не имеющей самостоятельного
бытия.
6 Хрисипп (282—208 гг. до н. э.) — греческий философ-стоик, славился
в качестве тонкого диалектика.
в Оккамисты (ученики Вильгельма Оккама, ум. в 1347 г.), альбертисты
(сторонники взглядов Альберта Великого, 1193—1280) — представители
влиятельных в средние века богословско-схоластических школ.
г По-гречески «монах» означает «отшельник» (от monos — один, уеди-
ненный).
266
своим «еряшеством и попрошайничеством и с громким мычанием
требуют милостыни у дверей. Назойливой толпой окружают они
гостиницы, повозки и корабли к немалому ущербу для прочих
нищих. Своей грязью, невежеством, грубостью и бесстыдством
эти милые люди, по их собственным словам, уподобляются в гла-
зах наших апостолам.
.. .Какой комедиант, какой скоморох сравнится с ними, когда
они разглагольствуют с кафедры, забавно подражая ухваткам
древних риторов? Боже бессмертный, как они кривляются, как
повышают кстати голос, как гнусавят, как бахвалятся, какие рожи
строят, как воют на разные лады! Это ораторское искусство
с великой таинственностью передается от одного братца-монаха
к другому.
.. .Слыхала я также про другого восьмидесятилетнего бого-
слова, до такой степени ученого, что его можно принять за самого
Дунса Скота, воскресшего из мертвых. Изъясняя тайну имени
Иисусова, он с изумительной тонкостью доказал, что <в самых бук-
вах этого имени содержится все, что только можно сказать о нем.
Ибо имя это имеет лишь три изменяемых падежа — явственный
прообраз божественной троичности. Засим — первый падеж Jesus
оканчивается на s, второй — Jesu — на и, третий Jesum — на т, и
в этом неизреченная тайна, а именно: сказанные три буквы озна-
чают, что Иисус есть Summus, Medius et Ultimus, т. е. верхний,
средний и нижний. Оставалось разъяснить при помощи матема-
тики другую, еще более сокровенную тайну: ежели разделить имя
«Иисус» на две равные части, то посредине останется буква с.
Эта буква у евреев называется син, а на языке шотландцев слово
syn означает грех. Отселе явствует, что Иисус есть тот, кто понес
на себе грехи мира.
.. .Теперь, я полагаю, вы сами видите, сколь многим обязана
мне эта порода, которая при помощи обрядов, вздорных выдумок
и диких воплей подчиняет смертных своей тирании, а сама мнит
себя новыми Павлами и Антониями а. ~
КОРОЛИ И ПРИДВОРНЫЕ ВЕЛЬМОЖИ
Охотно покидаю я этих лицедеев, которые черной неблагодар-
ностью платят мне за мою благостыню, а сами бесчестно прики-
дываются набожными, и с истинной усладой завожу правдивую,
неприкрашенную речь о королях и о знатных придворных. Гово-
рить о них я буду с откровенностью и прямотой, достойной людей
благородных. Что, если бы у этих господ завелось хотя бы на
полунции здравого смысла? Как печальна и незавидна была бы
их жизнь! Конечно, никто не решился бы добиваться власти
ценою клятвопреступления и убийства, если бы предварительно
ft Св. Антоний Египетский (ум. в 356 г. н. э.) — основатель пустынно-
жительствующего монашества.
267
взвесил, какое тяжелое бремя возлагает на свои плечи всякий,
желающий быть государем. Кто взял в свои руки кормило пра-
вления, тот обязан отныне помышлять лишь об общественных,
а отнюдь не о своих приватных делах, не отступать ни на вершок
от законов, коих он и автор и исполнитель, следить постоянно за
неподкупностью должностных лиц и судей, вечно быть у всех
перед глазами, как благодетельная звезда, охраняющая своим чу-
додейственным влиянием род человеческий, или как зловещая ко-
мета, всем несущая гибель. Пороки частных лиц приносят мало
вреда и по большей части остаются скрытыми. Но государь по-
ставлен так высоко, что если он позволит себе хотя бы малейшее
уклонение от путей чести, тотчас же словно чума распространяется
среди его подданных. Богатство и могущество государей умножают
для них поводы свернуть с прямой дороги. Чем больше вокруг
них наслаждений, лести, роскоши, тем бдительнее вынуждены они
следить за собой, дабы не погрешить в чем-либо против обязан-
ностей своего звания. Наконец, какие западни, какая ненависть,
какие опасности окружают их, не говоря уже о страхе перед тем,
неизбежным мгновением, когда в присутствии единого истинного
царя у них истребован будет отчет даже в малейшем проступке, и
истребован с тем большею строгостью, чем шире была предоста-
вленная им власть! .Если бы госудадь_^звесил_в_уме^ своем все
это и многое другое в том же роде, то. я полагаю, не было бы_
ему отрады ни в сне, ни в пище. И, однако, нынче благодаря моим
ударам государи возлагаютвсе за6оть1_на богов. живут_в доволь-^
^ гтир и юргрлцч и. дабы не смущать своего спокойствия, ^допускают
к себе только таких людей, которые привыкли говорить исключи-
ТРЛЬЧ0 приятные вещи^С^ни УНЕр"ё"ны. что честно исполняют свой
долг, если усердно охотятся, разводят породистых жеребцов, про-
дают себе в прибыток судебные должности и чины и измышляют
ежедневно новые способы, как бы отнять у граждан их достояние
и перевести его в свою казну. Правда, для последнего всегда тре-
буется некий благовидный предлог, так что даже несправедливей-
шее дело должно иметь внешнее подобие справедливости. Получив
требуемое, государи не жалеют льстивых слов с целью привлечь
f к себе души подданных. Теперь вообразите — а ведь это встре-
чаешь на каждом шагу — человека невежественного в законах, едва
ли не открытого врага общего блага, преследующего единственно
свои личные выгоды, преданного сладострастию, ненавистника уче-
ности, ненавистника истины и свободы, отнюдь не помышляющего
о пользах общественных, но все меряющего на аршин собственных
своих прибытков и вожделений. Наденьте на такого человека зо-
лотую цепь, знаменующую соединение всех добродетелей, возло-
жите ему на голову корону, усыпанную дорогими каменьями, как
видимое напоминание о том, что носитель ее должен превышать
всех героической доблестью, вручите ему скипетр, символ право-
судия и неподкупной справедливости, наконец, облеките его в пур-
пур — прообраз возвышенной любви к отечеству. Ежели государь
268
сопоставит эти видимые знаки своего величия со своей повседнев-
ной жизнью, то, я уверена, он устыдится своих украшений, и ему
станет страшно, как бы какой-нибудь шутник не сделал предметом
посмеяния этот торжественный театральный наряд.
ПРИДВОРНЫЕ
Поминать ли мне здесь придворных вельмож? Нет ничего^ рабо-
лепнее, шгзкопоклоннее, пошлееи гнуснее, неж^лТГ^подавляющее
__ большинство их, а между тем ojih во всех__делах хотят быть>_,пер-^
выми. Лишь в"~одном отношении они весьма скромны: доволь-
ствуются тем, что украшают свое тело золотом, дорогими ка-
меньями, пурпуром и прочими внешними знаками доблести и муд-
рости, но самую суть этих двух прекрасных вещей целиком усту-
пают другим людям. Они чрезвычайно тщеславятся тем, что им
позволено называть короля своим «хозяином», говорить ему при
всяком удобном случае комплименты, рассыпая в изобилии льсти-
вые титулы, как-то: «ваша светлость», «ваше великолепие», «ваше
величество». Какие подобострастные строят они при этом лица,
как ловко льстят! Оба эти искусства как нельзя более приличны
знатному барину и придворному. Но всмотрись поближе и уви-
дишь, что это настоящие феакиа, женихи Пенелопы. Это подска-
жет вам окончание этого стиха лучше, чем я. Спят они до полу-
дня. Наемный попик стоит наготове возле постели и, лишь только
барин проснется, тотчас же наспех служит обедню. Засим следует
завтрак, по окончании которого почти немедленно подают обед.
Затем — кости, бирюльки, пари, девки, шуты, скоморохи, забавы
и потехи. В промежутках раза два закуска с выпивкой. Затем на-
ступает время ужина, за которым, клянусь Юпитером, осушается
не одна бутылка. Таким образом, без малейшей скуки проходят
часы, дни, месяцы, годьщркя
ВЕРХОВНЫЕ ПЕРВОСВЯЩЕННИКИ
А верховные первосвященники, которые заступают место са-
мого Христа? Что, если бы ппиппп^п^^я ки ттпдрд тать его жизнн^
т. е. бедности, трудам, чистотТ~учения, крестной смерти, презре-
нию к жизни? Чтп, ргли бы они задумались над значением своих
титулов — папы, иначе говоря, отца, и святейшества? Чья участь
в целом мире была бы печальнер?_Кто гта,л_бы добиваться этого
^jviecTa всевозможными способами или, однажды добившись, посмел
бы отстаивать его шосредством меча, яда и всяческих насилий?
Сколь многих прибытков лишился бы папский престол, если б на
него хоть однажды вступила Мудрость? Мудрость, сказала я?
Пусть не Мудрость даже, а хотя бы крупица той соли, о которой
а Феаки — одно из племен древней Греции. Эразм намекает на стих Го-
рация («Послания», кн. первая, И, 28), в котором женихи Пенелопы харак-
теризуются как лентяи и бездельники.
269
Проповедовал Христос. Что осталось бы тогда от всех этих богатств,
почестей, доходов, побед, должностей, диопенсацийа, приношений,
индульгенций, коней, мулов и наслаждений? Их место заняли бы
бдения, посты, слезы, проповеди, ученые занятия, покаянные
вздохи и тысяча других столь же горестных трудностей. Не сле-
дует также забывать об участи, которая постигла бы все это мно-
жество чиновников, копиистов, нотариусов, адвокатов, промоторов,
секретарей, погонщиков мулов, конюших, банкиров, сводников. . .
Прибавила бы я еще словечка два покрепче, да боюсь: слишком
жестки покажутся они ушам вашим. В общем вся эта огромная
толпа, которая отягощает,— или нет, прошу прощения,— которая
украшает нынче римский престол, была бы обречена на голод.
Но еще бесчеловечнее, еще ужаснее, еще ненавистнее для очень
многих было бы пожелание, чтобы верховные князья церкви, эти
истинные светочи мира, снова взялись за суму и посох. Теперь,
напротив, все труды возлагаются на Петра и Павла, у которых
довольно досуга, а блеск и наслаждение папы берут себе. При
моей помощи никому в целом роде людском не живется так при-
вольно и беззаботно, как им. Они мнят, будто в совершенстве
исполняют "закон Христа, появляясь перед народом в своем мисти-
ческом и почти театральном уборе, присваивая себе титулы бла-
женства, преподобия и святейшества, раздавая благословения и
проклятия и разыгрывая верховных епископов. Смешно, старо-
модно и совсем не пристало нашему времени творить чудеса.
Поучать народ — трудно; толковать священное писание — схола-
стично; молиться — бесполезно; лить слезы — лицемерно и жено-
подобно; жить в бедности — грязно; признать свое поражение —
постыдно и недостойно того, кто и королей едва допускает лобы-
зать свои блаженные ноги; умирать — неприятно; быть распя-
тым — позорно. Остается уповать на оружие, да на те сладкие
словеса, о которых упоминает апостол Павел6 и которых никогда
не жалели папы в своем милосердии, а именно — на интердикты6,
на разрешения подданных от присяги, на повторные отлучения, на
анафемы, на картинки с изображениями чертей и, наконец, на те
грозные молнии, при помощи которых души смертных низвер-
гаются в самую глубину Тартара. Святейшие отцы и христовы
наместники немедленно поражают этими молниями тех, кто, научен-
ный дьяволом, пытается умалить или расхитить достояние св. Петра.
Xoi*, по свидетельству евангелия, Петр сказал: «Вот, мы оставили
все и последовали за тобою» 7, однако его достоянием именуются
поля, города, селения, налоги, пошлины, владельческие права. Рев-
нуя о Христе, папы отстаивают все это огнем и железом с нема-
лым пролитием христианской крови и свято верят, что они по
а Диспенсация — отпущение грехов.
6 Интердикты — в католической церкви запрещение совершения богослу-
жения и отправления различных церковых обрядов, налагаемое в виде нака-
зания на какую-либо страну папой или епископом.
270
завету апостольскому охраняют невесту Христову — церковь — и
доблестно сокрушают ее врагов. Как будто могут быть у церкви
более зловредные враги, нежели нечестивые первосвященники, ко-
торые своим молчанием о Христе позволяют забыть о нем, кото-
рые связывают его своими каверзными законами, искажают его
учение своими натянутыми толкованиями и убивают его своей
гнусной жизнью! Поскольку церковь основана на крови, кровью
скреплена и кровью расширилась, они по сей день продолжают
действовать железом, как будто погиб Христос, могущий защи-
тить своих верных. Хотя война есть дело до того жестокое, что
подобает скорее хищным зверям, нежели людям, до того безум-
ное, что поэты считают ее порождением фурий, до того зловред-
ное, что разлагает нравы наподобие дурной болезни, до того не-
справедливое, что лучше всего предоставить ее ведение отъявлен-
ным разбойникам, до того нечестивое, что ничего общего не имеет
с Христом,— однако папы, забывая обо всем на свете, то и дело
начинают войны.
Порой увидишь даже дряхлых старцева, одушевленных чисто
юношеским жаром, которых никакие расходы не страшат и ника-
кие труды <не утомляют, которые бывают готовы поставить вверх
дном законы, религию, мир и все вообще дела человеческие, ежели
им представится в том нужда. И находятся у них ученые льстецы,
которые именуют это явное безумие святой ревностью, благоче-
стием, мужеством, которые пускаются во всевозможные тонкости
с целью доказать, что можно пронзать железом утробу брата сво-
его, нисколько не погрешая в то же время против высшей запо-
веди Христа о любви к ближнему.
ИЗ «ДОМАШНИХ БЕСЕД»
РАЗГОВОР АББАТА И ОБРАЗОВАННОЙ ДАМЫ
Антропий.
Магдалия.
Антропий. Что это за обстановку я здесь вижу?
Магдалия. Разве не изящную?
Антропий. Не знаю, насколько изящную, но, во всяком
случае, мало приличную, как для девушки, так <и для женщины.
Магдалия. Почему?
Антропий. Потому, что все полно книгами.
Магдалия. Ты, такой пожилой, да еще аббат и придвор-
ный, никогда не видал книг в домах знатных женщин?
Антропий. Видал, но только французские, а здесь я вижу
греческие и латинские.
а Намек на Юлия II, занимавшего папский престол в эпоху написания
«Похвального слова глупости».
«71
Магдалия. А разве только французские книги учат муд-
рости?
Антропий. Но знатным женщинам прилично держать у себя
лишь то, что может услаждать их досуг.
Магдалия. Или одним только знатным женщинам позволи-
тельно быть мудрыми и жить приятно?
Антропий. Дурно соединяешь — быть мудрым и жить
приятно.
Магдалия. А разве не всем свойственно жить хорошо?
Антропий. Полагаю.
Магдалия. Но как может жить приятно тот, кто не живет
хорошо?
Антропий. Наоборот, как может приятно жить тот, кто
живет хорошо?
Магдалия. Значит, ты одобряешь тех, которые живут
дурно, лишь бы им жилось приятно?
Антропий. Я полагаю, что хорошо живут те, которые живут
приятно.
Магдалия. Но эта самая приятность откуда проистекает —
из внешних обстоятельств или из духовной жизни?
Антропий. Из внешних обстоятельств.
Магдалия." О, тонкий аббат, но тучный философ! Скажи
мне, чем ты измеряешь понятие «приятное»?
Антропий. Сном, пирами, свободой делать, что захочется,
деньгами, почестями.
Магдалия. Хорошо. А если ко всему этому бог прибавит
мудрость, будешь ли ты жить приятно?
Антропий. Что ты называешь мудростью?
Магдалия. Это значило бы понимать, что человек может
быть счастлив только благодаря духовным благам и что богатство,
почести, происхождение не делают никого ни счастливее, ни лучше.
Антропий. Ну ее, такую мудрость!
Магдалия. Ну, а если мне приятнее читать хорошего
автора, чем охотиться, пьянствовать или играть в азартные игры,
неужели ты не найдешь, что я живу приятно?
Антропий. Я так не стал бы жить.
Магдалия. Я не спрашиваю, что тебе приятнее всего, но
что должно считаться приятным.
Антропий. Я по крайней мере не желал бы, чтобы мои
монахе были охотниками до книг.
М агдалия. А мой муж именно это и одобряет больше
всего. Но почему же ты в конце концов не одобряешь этого
в своих монахах?
Антропий. Потому что я по опыту знаю, что от чтения
они становятся менее послушными, они любят отвечать из декре-
тов 19 из декреталий, из посланий апостола Петра, апостола Павла.
Магдалия. Стало быть, ты приказываешь им то, что про-
тиворечит Петру и Павлу?
272
Антропий. Чему они учат, я не знаю; но, во всяком
случае, я не люблю монаха, который любит отвечать, и вообще
я не желал бы, чтобы кто-либо из моих подчиненных был более
мудр, чем я.
Магдалия. Но именно этого можно было бы избегнуть,
если б ты сам постарался сделаться как можно более мудрым.
Антропий. Мне некогда.
Магдалия. Как так?
Антропий. Потому что нет свободного времени.
Магдалия. Нет свободного времени быть мудрым?
Антропий. Нет.
Магдалия. Что же мешает?
Антропий. Продолжительные молитвы, хозяйственные за-
боты, охота, лошади, придворная жизнь.
Магдалия. Так это для тебя важнее мудрости?
Антропий. Такая уж наша жизнь.
Магдалия. Теперь скажи мне вот что: если бы какой-ни-
будь Юпитер дал тебе власть превратить своих монахов и себя
самого в какое угодно животное, ты, конечно, обратил бы их
в свиней, а себя — в коня?
Антропий. Никоим образом.
Магдалия. Но ведь только так ты мог бы избегнуть того,
чтобы кто-либо оказался мудрее тебя одного.
Антропий. Для меня было бы неважно, к какой породе
животных принадлежат мои монахи, лишь бы сам я был чело-
веком.
Магдалия. Ты, может быть, считаешь человеком того, кто
не имеет мудрости и не желает ее иметь?
Антропий. Для себя я мудр.
Магдалия. Но и свинья для себя мудра.
Антропий. Ты мне кажешься софисткой,— уж очень ты
речиста!
Магдалия. Я не буду говорить, чем ты мне кажешься. Но
почему тебе не нравится моя обстановка?
Антропий. Потому что женское орудие — прялка и вере-
тено.
Магдалия. А разве замужняя женщина не должна вести
домашнее хозяйство и давать образование детям?
Антропий. Должна.
Магдалия. А можно, по твоему мнению, заведовать такими
важными делами без мудрости?
Антропий. Не думаю.
Магдалия. Но именно этой мудрости и учат меня мои
книги.
Антропий. У меня дома шестьдесят два монаха, но ты не
найдешь ни одной книги в моей комнате.
Магдалия. Хорошо, должно быть, заботятся об этих мона-
хах!
18 Пуришев
273
Антропий. Я готов выносить книги, но не выношу латин-
ских.
Магдалия. Почему?
Антропий. Потому что этот язык не подходит для женщин.
Маг далия. Жду объяснения.
Антропий. Он мало содействует сохранению их цело-
мудрия.
Магдалия. Следовательно, содействуют целомудрию фран-
цузские книги, переполненные пустыми анекдотами?
Антропий. Это — другое дело.
М а г д а л ия. Скажи мне откровенно все, что ты думаешь.
Антропий. Женщинам, если они не знают по-латыни, меньше
опасности со стороны священников.
Магдалия. Но именно с этой стороны меньше всего опас-
ности благодаря вам самим, так как вы' всячески стараетесь
не знать по-латыни.
Антропий. Простой народ так думает, потому что редкое
и необычное дело, чтобы женщина знала по-латыни.
Магдалия. Что ты ссылаешься на простой народ? Ведь
это очень плохой учитель в хорошем деле. Что ты ссылаешься и
на привычку — наставницу всех зол? Надо привыкать к лучшему,
и тогда сделается обычным то, что было необычно, сделается
приятным то, что было неприятным, сделается приличным то,
что казалось неприличным.
Антропий. Я слушаю.
Магдалия. Разве неприлично женщине, родившейся в Гер-
мании, учиться по-французски?
Антропий. Вполне прилично.
Магдалия. Зачем?
Антропий. Чтобы говорить с теми, кто знает по-фран-
цузски.
Магдалия. А для меня ты считаешь неприличным учиться
по-латыни, чтобы ежедневно беседовать со столькими авторами,
столь красноречивыми, столь образованными, столь мудрыми,
столь верными советниками?
Антропий. Книги отнимают у женщин много мозгу, а его
у них и так не хватает.
Магдалия. Насколько у вас хватает, я не знаю. Но по
крайней мере я, как бы мало его ни было, предпочла бы тратить
его на полезные занятия, чем на произнесение без смысла молитв,
на ночные попойки, на осушение объемистых кубков.
Антропий. Дружба с книгами порождает безумие.
Магла лия. А разговоры с собутыльниками, лизоблюдами
и шутами не порождают у тебя безумия?
Антропий. Наоборот, они разгоняют скуку.
м а г д а л и я. Каким же образом может случиться, чтобы
столь увлекательные собеседники породили во мне безумие?
Антропий. А так говорят.
274
Маг далия. Но самое дело говорит иное. Насколько больше
мы видим таких людей, у которых неумеренное пьянство, кутежи
не вовремя, пьяные ночи, необузданное возбуждение порождали
безумие.
Антропий. Я по крайней мере не желал бы иметь ученой
жены.
Магдалия. А я поздравляю себя с тем, что мне достался
муж, не похожий на тебя. И его мне и меня ему делает дороже
образование.
Антропий. С огромным трудом приобретается образование,
а после все-таки придется умереть.
Магдалия. Скажи мне, умнейший человек, если бы тебе
пришлось умереть завтра, предпочел бы ты умереть более глупым
или более мудрым?
Антропий. Да, если бы мудрость давалась без труда.
Магдалия. Но ничего человеку не дается без труда в этой
жизни; и, однако, все им приобретенное, с каким бы трудом
оно ни приобреталось, приходится оставить здесь. Почему же
нам тяготиться затратой на дело самое драгоценное самого
небольшого труда, плоды которого сопровождают нас и в другую
жизнь?
Антропий. Часто слыхал я поговорку, что мудрые жен-
щины вдвойне глупы.
Магдалия. Да, так обыкновенно говорят, но только дураки.
Женщина истинно мудрая не считает себя мудрой; наоборот, та,
которая, не имея нисколько мудрости, считает себя мудрой, вот
эта-то вдвойне глупа.
Антропий. Не знаю почему, но как корове не пристало
седло, так и женщине — наука.
Магдалия. Но ведь не можешь же ты отрицать того, что
седло пристало корове больше, чем митра ослу или свинье? Ка-
кого же ты мнения о матери-деве?
Антропий. Самого лучшего.
Магдалия. Не любила ли она читать книги?
Антропий. Любила, но не ваши.
Магдалия. Что же она читала?
Антропий. Церковные часы.
Магдалия. Для чего?
Антропий. Для пользы бенедиктинского ордена.
Магдалия. Пусть так. Ну, а Павла и Евстахия 2 не любили
читать священных книг?
Антропий. Но это теперь редко.
Магдалия. В такой же степени некогда редкой птицей был
неученый аббат, а теперь нет ничего чаще; некогда государи и
императоры превосходили других не менее образованием, чем
властью. И все-таки это не так редко, как ты думаешь; есть в
Испании, есть и в Италии немало знатных женщин, которые могут
состязаться с любыми мужчинами. В Англии есть ученицы Мора,
18*
275
в Германии — Биллибальда и Блаурера3. И если вы не примете
мер, то дело кончится тем, что мы будем управлять богословскими
школами, мы будем проповедовать в храмах, мы заберем себе
ваши митры.
Антропий. Боже от этого избави!
Ма г д а л и я. Нет, вы сами должны от этого избавиться.
Если же вы будете продолжать, как начали, то скорее гусаки при-
мутся проповедовать, чем будут терпеть таких нелепых пастырей,
как вы. Вы видите, что уже изменяется мировая сцена: надо или
снять с себя маску, или каждому играть свою роль.
Антропий. Как я попал на такую женщину? Если ты
когда-нибудь посетишь нас, я тебя хорошо приму.
Магдалия. Как?
Антропий. Мы попляшем, выпьем, поохотимся, пошутим,
посмеемся.
Магдалия. Мне уже и теперь хочется смеяться.
ПИСЬМА ТЕМНЫХ ЛЮДЕЙ
«Письма темных людей» («Epistolae obscurorum virorum», часть I—
1515, часть II—1517)—знаменитый памфлет начала XVI в., выдаю-
щийся памятник немецкой гуманистической литературы. Авторы памф-
лета—Крот Рубиан и Ульрих фон Гуттен, а также, по-видимому, и некото-
рые другие гуманисты, авторство которых с точностью не установлено. По за-
мыслу авторов, «Письма темных людей» образуют своего рода аналогию
«Письмам знаменитых людей» («Clarorum virorum epistolae»), опубликован-
ным в 1514 г. гуманистом Рейхлином. В «Письмах знаменитых людей» ряд
видных гуманистов солидари-
зировался с Рейхлином в его
столкновении с Кельнским
университетом. Это столкно-
вение возникло вследствие
заступничества Рейхлина за
древнееврейские книги, ко-
торые предлагал сжечь об-
скурант (мракобес) Пфеф-
феркорн, поддержанный об-
скурантами из Кельнского и
других университетов, а так-
же монахами-доминиканцами
во главе с инквизитором
Гоогстратеном. «Письма тем-
ных людей» адресованы яко-
бы от имени врагов Рейхли-
на и его единомышленников
магистру Ортуину Грацию,
одному из столпов кельнской
теологии, возглавившему
движение обскурантов. Пе-
ред читателем длинной вере-
ницей проходят резко очер-
ченные образы адептов мра-
кобесия: теологи, магистры,
баккалавры, монахи — неве-
жественные, несмотря на
свою кичливость, разврат-
ные, несмотря на внешнее
благочестие, пропитанные
звериным фанатизмом, лю-
той ненавистью ко всему
«ренессансному», прогрессив-
ному.
Титульный лист 1-го .издания
«Писем темных людей».
277
«Письма темных людей» нанесли сокрушительный удар противникам гу-
манизма и имели общеевропейский резонанс. Вторая часть «Писем», вышед-
шая в свет в год Реформации (написана главным образом, по-видимому,
Ульрихом фон Гуттеном), особенно резко заострена против католического
монашества. На русском языке: «Письма темных людей», перевод и ком-
ментарии Н. Куна («Источники по истории реформации», вып. II, М., 1907).
В том же переводе (исправленном) новейшее издание — «Academia», 1935.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ (1515)
7
ФОМА ЛАНГШНЕЙДЕРИУС
признанный баккалавром теологии,
хотя он этого и недостоин, шлет
привет наивыдающемуся и ученей-
шему мужу, господину Ортуину Гра-
цию Девснтрскому, поэту, оратору и
теологу и еще того больше, если он
только пожелает \
Так как «не бесполезно сомневаться в отдельных предметах»,
как говорит Аристотель и как мы читаем в Экклезиастеа
(1, 10 ст.): «И предам я сердце мое тому, чтобы исследовать
и испытать все, что делается под небом», то я хочу предложить
вам, благороднейший, решить один вопрос, который для меня
весьма сомнителен. Но сперва призываю в свидетели бога свя-
того, что я вовсе не желаю испытывать вас, благороднейший
и почтеннейший, а только от всего сердца и совершенно искренно
желаю, чтобы вы снабдили меня правильными сведениями, касаю-
щимися этого сомнения. Сказано бо в Евангелии: «Не искушай
господа бога твоего» (Матф., IV, гл. 7), а Соломон говорит: «Вся-
кая премудрость от бога» («При-тчи Соломоновы», II, 6), вы же
дали мне все то знание, которым я теперь обладаю, а всякое бла-
гое знание есть начало премудрости, следовательно, вы — как бы
мой бог, ибо, говоря поэтически, вы дали мне начало пре-
мудрости. Вопрос же сей был поставлен при следующих обстоя-
тельствах. Был здесь как-то «пир Аристотеля» б; доктора, лицен-
циаты и магистры очень ликовали; я был тоже на этом пиру.
Выпили мы для начала по три кружки мальвазии и на первую
перемену взяли свежеиспеченных булок, а кроме того, сде-
лали мы себе клецки; потом было у нас еще шесть блюд мяс-
ных, куры и каплуны и одно блюдо рыбное. И вот, переходя
а Экклезиаст, ниже — притчи Соломоновы — церковные книги.
6 Пир Аристотеля устраивали лица, получившие ученую степень, всему
факультету. Доктор, магистр, лиценциат, баккалавр — ученые степени.
278
от одного блюда к другому, мы все время пили вино коцборген-
ское и рейнское, а также пиво эмбское, торгауское и наумбургское.
Магистры были весьма довольны и говорили, что новоиспеченные
магистры очень отличились и притом вели себя весьма почтительно.
Тут-то магистры, развеселившись, стали толковать с великим ма-
стерством о важных вопросах, и один из них спросил: как подо-
бает называть человека, который способен получить степень маги-
стра теологии,— «magister nostrandus» или «noster magistrandus» a,
например, проживающего в Кельне монаха из ордена кармелитов,
брата Теодориха фон Ганда, медоречивого, высокопреподобного
легата благодатного Кельнского университета, весьма проницатель-
ного знатока искусств, философа, аргументатора и выдающегося
теолога. Тотчас же ответил магистр Вармземмель, мой земляк, са-
мый тонкий знаток Скотта б и уже восемнадцать лет как магистр.
Два раза в свое время его не допускали к соисканию степени
магистра, три раза он проваливался, но все же твердо стоял на
своем, пока к чести университета не был возведен в степень маги-
стра. Он отлично устроил теперь свои дела, и у него много учени-
ков больших и маленьких, «старцев и отроков» (Псал. CXLVIII,
12). С большой зрелостью ума начал он говорить и держался того
мнения, что надо говорить nostermagistrandus, потому что это одно
слово, так как magistrare значит «magistrum facere», a baccalauriare
значит «baccalaurium facere», a doctorare — «doctorem facere».
Отсюда-то и произошли термины magistrandus, baccalauriandus
и doctorandus. Но так как доктора святой теологии не назы-
ваются докторами, а называются ради уничижения, святости
и отличия magistri nostri и так как в католической религии
они занимают место господа нашего Иисуса Христа, который
есть источник жизни, а Христос — к тому же учитель всех нас,
то они называются magistri nostri, ибо они должны направлять
нас на путь истины, а бог есть истина. Поэтому-то и назы-
ваются они magistri nostri, и все мы, т. е. христиане, должны
слушать их проповеди, и никто не должен говорить против них;
а стало быть, они нам всем учителя. Да и глагол nostro — tras —
trare не употребляется и его нет в словарях «Exquo», «Catholicon»,
«Breviloquium», «Gemma gemmarum» в, хотя в них много терминов.
Итак, мы должны говорить noster magistrandus, а не magister no-
strandus. Тогда против магистра Вармземмеля выступил оппонен-
том магистр Андрей Делич, человек тонкого ума; он отчасти поэт,
отчасти же артист, он медик, юрист, читает публично «Метамор-
фозы» Овидияг и объясняет их аллегорически и метафизически,
а Конечно, нельзя сказать ни «magister nostrandus», ни «noster magistran-
dus»; единственная правильная форма — «magister noster».
6 Дуне Скотт (1275—1308)—знаменитый средневековый философ-бого-
слов, пользовавшийся огромной популярностью среди схоластиков.
в Все эти словари пользовались особым авторитетом среди схоластиков.
г В середине века из латинских поэтов читали главным образом Вергилия
и Овидия; схоластики обыкновенно держались этого обычая.
279
а на дому у себя он читает Квинтилиана и Ювенка 2. Он сказал,
что должно говорить magister nostrandus. Как есть разница между
magister noster и noster magister, так есть разница и между magister
nostrandus и noster magistrandus. Magisternoster говорят о докторе
теологии и это одно слово, но noster magister это два слова и озна-
чают магистра какой-нибудь свободной науки или же механиче-
ского искусства ручного или головного. А что nostro — tras — trare
не употребляется, то это ничего не значит, так как мы можем
выдумывать новые слова,— и тут же сослался он на Горация.
Много дивились магистры его остроумию, и один из них поднес
ему на здоровье кружку наумбургского пива, а сам Делич сказал:
«Я хочу обождать, простите меня». Он прикоснулся к берету, ве-
село засмеялся и поднес кружку на здоровье магистру Вармзем-
мелю со следующими словами: «Господин магистр, не думайте, что
я ваш враг»,— и единым духом осушил кружку. Вармземмель
храбро ответил ему тем же в честь силезианцев. Все магистры
были очень веселы. Тут зазвонили к вечерне.
Вот поэтому-то, молю я вас, превосходнейший, изложите вы
мне мнение ваше, так как вы весьма глубоко учены. Я еще тогда
сказал: «Магистр Ортуин напишет мне истину, так как он был
моим наставником в Девентре, когда я был в третьем классе». Вы
должны также уведомить меня, в каком положении находится ваша
распря с доктором Иоанном Рейхлином. Узнал я, что этот негодяй
(хотя он доктор и юрист) не хочет взять обратно своих слов.
А также пришлите-ка мне книгу «нашего магистра» Арнольда
Тонгрского3, которую он весьма доступно написал, эта книга
весьма остроумна и трактует о многих глубочайших вопросах тео-
логии. Будьте здоровы и не считайте дурным, что я пишу вам так
запросто, по-товарищески; ведь вы сами говорили мне раньше, что
любите меня как брата и хотите мне содействовать во всем, если
бы даже вам пришлось ссудить мне большую сумму денег. Писано
в Лейпциге.
8
ФРАНЦИСК ГЕНЗЕЛИНУС
магистру Ортуину Грацию
Шлю столько поклонов, что их не могут перевесить своей тя-
жестью и тысяча талантова. Почтеннейший господин магистр,
да будет вам известно, что здесь много толкуют о вас, и теологи
вас очень хвалят за то, что вы, не обращая внимания ни на кого,
пишете в защиту веры против доктора Рейхлина. Но некоторые
члены университета, не обладающие благоразумием, а с ними и
а Талант — у древних греков высшая весовая и денежная единица (пре-
имущественно для серебра), равная 60 минам, или 6 тыс. драхм; аттический
талант равнялся 26,2 кг серебра.
?80
к>рйсты, не осененные верой христовой, презирают вас и много
говорят против вас; но взять перевес они не могут, так как тео-
логический факультет стоит на вашей стороне. Когда недавно
были получены здесь книги, озаглавленные «Acta Parrhisiensum» 4,
тогда почти все теологи купили себе эти книги и были очень этому
рады. Я тогда тоже купил себе «Acta Parrhisiensum» и послал их
в Гейдельберг для того, чтобы там их просмотрели. Я думаю, что,
просмотрев их, гейдельбергцы очень жалели, что не приняли оди-
накового решения с благодатным Кельнским университетом отно-
сительно доктора Рейхлина. Я слышал также, что Кельнский уни-
верситет принял решение: не удостаивать во веки веков степени
баккалавра или магистра того, кто подготовился в Гейдельберге
получить эти ученые степени. Это дело весьма хорошее, потому что
они должны учиться так, как учатся в Кельнском университете,
и должны быть заодно с ним, Я бы очень желал, чтобы так же
поступили и в отношении других университетов. Однако я думаю,
что другие университеты не ведали этого, а потому простите их
ради их неведения. Дал мне один товарищ ваши прекрасные стихи,
вы должны их опубликовать во всем Кельнском университете.
Я их показывал магистрам и «нашим магистрам», и они их очень
одобряли. Чтобы прославить вас, я послал их во многие города,
так как я вам очень сочувствую. Вот эти стихи, чтобы вы знали,
о чем я говорю:
Кто лживость всю еретиков захочет знать
Да и латынью чудной хочет обладать,
Парижские пусть купит «Acta» он себе
Ио делах парижских сочиненья все:
От веры как от истинной Рейхлин отпал,
Магистр Тонгерскнй сие нам доказал.
Об этом в Кельне даром курс Ортвин прочтет,
При этом текст весьма подробно разберет.
Он будет также все, что важно, выяснять
И даже в диспуте все это защищать.
Так и теологи в Париже поступали,
Когда «Глазное зеркало» все разбирали
И доктора Рейхлина строго осудили.
И знают ведь все это братья кармелиты
И те, которых называют якобиты 5.
Я весьма дивлюсь, как вы можете сочинять столь замечатель-
ные вещи. Вы весьма искусны в ваших произведениях и обладаете
весьма сладостным слогом, так что я всегда смеюсь от удоволь-
ствия, когда читаю что-нибудь, сочиненное вами. Я всегда желаю
вам, чтобы вы еще долго прожили и чтобы слава ваша все росла,
как это и было до сих пор, а этого я желаю потому, что ваши
произведения весьма полезны. Да сохранит вас господь, и да сбе-
режет он вам жизнь, и да не предаст вас в руки врагов ваших;
и, как говорит псалмопевец: «Да даст тебе господь по сердцу
твоему и все намерения твои да исполнит» (Псал., X, 3). Напи-
шите мне также о делах ваших, так как я с удовольствием слышу
о ваших делах и поступках. Итак, будьте здоровы! Из Фрейбурга.
281
15
ВИЛЬГЕЛЬМ ШЕРШЛЕЙФЕРИУС
приветствует магистра Ортуина6
Я очень удивляюсь, достопочтеннейший муж, что вы мне не пи-
шете, однако вот другим вы пишете, хотя они пишут не так часто,
как я вам пишу. Если вы враг мой и поэтому не хотите мне больше
писать, то напишите мне, почему вы не хотите мне больше писать,
чтобы я знал, почему вы не пишите мне, хотя я всегда пишу вам,
подобно тому как я теперь вам пишу, хотя и знаю, что вы не напи-
шете мне ответа на мое писание. Но я все-таки умоляю вас от всего
сердца: все-таки напишите мне, и если вы один раз напишете мне,
тогда я напишу вам десять раз, так как я охотно пишу моим друзьям
и хочу, кроме того, поупражняться в искусстве писать для того
чтобы уметь писать изящные сочинения и письма. Я не могу
понять, какая тому причина, что вы мне не пишете. Я также жа-
ловался на это недавно, когда были здесь кельнцы: «Что это де-
лает магистр Ортуин: он мне совсем не пишет? Он не пишет мне
уже два года; скажите-ка ему, чтобы он мне написал, я читал бы
его письма с такой же охотой, с какой бы ел мед. Он был раньше
моим первейшим другом». Также спросил я, как обстоят ваши
дела в споре с Рейхлином. Тогда сказали мне они, что этот юрист
умеет благодаря своему искусству водить вас ловко за нос. Но я
очень желаю, чтобы господь бог был бы к вам милосерд и вы
вышли бы победителем. Если вы напишете мне, то напишите мне
и об этом, мне очень бы хотелось обо всем этом з*нать. Эти юри-
сты шляются здесь и говорят: «Дела доктора Рейхлина идут хо-
рошо, и теологи в Кельне поступают с ним несправедливо». И ви-
дит бог, я боюсь, что в церкви произойдет великая смута, если
не будет сожжена эта книга — «Глазное зеркало»: уж очень в ней
много клеветы и она противна католической вере. А если этот
юрист не будет принужден отказаться от своих слов, то и другие
будут пытаться писать о теологии так же, как и он, хотя они ее
и не понимают и не штудировали, следуя по стопам Фомы, или
Альберта, или Скотта 7, хотя не просветлены верой и не осенены
истинной благодатью святого духа. Каждый должен оставаться
на своей полосе, и никто не должен повергать серп свой на чужую
жатву8: сапожник должен оставаться сапожником, портной —
портным, всякий мастеровой — мастеровым. Было бы очень плохо,
если бы портной стал шить сапоги или туфли. Вы должны храбро
защищать и себя, и святую теологию, я тоже молю бога, да ни-
спошлет он вам милосердие свое и да просветит он разум ваш, как
сделал он это в древности с праотцами, чтобы не преодолел бес
со слугами своими истины. Но напишите мне, ради бога, как об-
стоят дела ваши. Вы заставляете меня много грустить, а зачем вам
это? Но теперь поручаю вас господу богу. Будьте здоровы, бла-
гослови вас Христос. Писано в Франкфурте.
282
34
МАГИСТР ОРТУИН ГРАЦИЙ
в высшей степени дружественно рас-
положенный, шлет привет своему
глубоко ученому другу, магистру
Маммотректусу
Так как святое писание говорит: «Любит господь ходящих не-
порочно» 9, то я хвалю вас, благороднейший и остроумнейший гос-
подин магистр, за то, что вы изложили мне так просто ход мыслей
ваших, хотя и с риторическими украшениями, так как вы владеете
хорошим латинским стилем. Я буду писать вам тоже просто,
то есть риторически, а не поэтически. Любезнейший господин ма-
гистр, вы оповещаете меня о вашей любви; я очень удивляюсь,
что вы настолько неблагоразумны, что хотите любить девиц.
Я должен вам сказать, что вы поступаете скверно, что у вас гре-
ховные помыслы и что они могут повести вас в ад. Я думал, что
вы разумны и не помышляете о легкомысленном, так как это все-
гда имеет плохой исход. Но я согласно вашей просьбе дам вам
все-таки мой совет, так как в священном писании сказано: «Про-
сите и получите» (Иоанн, XVI, 24). Вы должны прежде всего
покинуть эти пустые помыслы о вашей Маргарите, которые вну-
шил вам диавол, отец всех пороков, по свидетельству Рихарда
о четырех книгах. Всякий раз, когда вы будете думать о Марга-
рите, творите крестное знамение, прочтите раз «Отче наш» и стих
из псалтири: «И диавол да станет одесную его» (Псал., CVIII, 6).
Ешьте также по воскресеньям освященную соль и окропляйте себя
святой водой, которую святит назначенный для этого священник
у святого Рупрехта. Таким образом вы можете побороть того диа-
вола, который внушил вам столь великую любовь к вашей Марга-
рите, которая совсем не так красива, как вы думаете. У ней на
лбу бородавка, длинные и красные голени, неуклюжие и черные
руки, и к тому же у нее пахнет изо рта, потому что у нее плохие
зубы. . . Но вы ослеплены бесовской любовью, а потому и не ви-
дите ее недостатков.. . У меня в Кельне была одна получше вашей
Маргариты, однако я бросил ее. Когда она вышла замуж, она
часто, когда ее мужа не было дома, звала меня к себе через одну
старую бабу, но я не ходил к ней; пошел как-то раз, да только
я был тогда пьян. Я убеждаю вас: поститесь дважды в субботу,
а после этого исповедуйтесь у какого-нибудь «нашего магист-
ра» из ордена проповедников, он может вас направить на путь
истинный. После того как вы отысповедуетесь, помолитесь
святому Христофору, чтобы он нес вас на плечах .своих'1,
а Согласно легенде св. Христофор перенес на своих плечах через реку
младенца Христа, вследствие чего он и получил свое имя (Христофор озна-
чает «христоносец».)
283
добы вы снова не пали и не погрузились «в море великое и простор-
ное: там пресмыкающиеся, которым нет числа» (Псал., CIII, 25),
то есть бесчисленные грехи...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ (1517)
18
БРАТ СИМОН ВОРСТ 10,
доктор святой теологии, шлет привет
магистру Ортуину Грацию
С тех пор как была сюда доставлена книга Иоанна Пфеффер-
корна11 «Защита от клеветы», написанная им на латинском языке,
мы слышим каждый день что-нибудь новенькое. Одни говорят
одно, другие другое; одни на его стороне, другие на стороне Рейх-
лина; одни его защищают, другие его обвиняют. Идет великий
спор, и дело доходит чуть не до драки. Если бы я вздумал вам
написать обо всех ссорах, то у меня не хватило бы на это даже
целой олимпиадыа. Но, впрочем, я расскажу вам вкратце кое
о чем. Конечно, большинство, главным образом светские поэты,
священники и братья ордена миноритов б, уверяет, что Пфеффер-
корн ни в коем случае не может быть автором этой книги, так
как он сроду ни одному слову не научился по-латыни. Я же воз-
разил, что это доказательство ровно ничего не значит. Пфеффер-
корн все время сталкивается с великими людьми; кроме того, он
всегда носит с собой перо и чернильницу и записывает все, что
слышит во время обыкновенных разговоров в частных собраниях,
когда к нему в дом приходят студенты и братья проповедники,
а также когда он идет в баню. Господи боже, сколько одних про-
поведей выслушал он за двенадцать лет! Сколько поучений!
Сколько изречений святых отцов! Все это он сам мог запомнить,
или же мог передать своей жене, или же записать на стенке, на-
конец, занести себе в записную книжку. Я также сказал, что Иоанн
Пфефферкорн говорит о самом себе, притом совершенно не хва-
стаясь, что он может на всякий случай — хороший ли, плохой ли —
по-еврейски или по-немецки привести изречение из всей библии
или же из святого евангелия. Он знает также все евангелия, читаю-
щиеся в течение года наизусть, и может их пересчитать по пальцам,
а Олимпиада — у древних греков промежуток в четыре года между дву
мя празднованиями олимпийских игр.
" Минориты ■— монахи-францисканцы.
284
чего все эти юристы и поэты не умеют. У него есть, кроме того,
сын, по имени Лаврентий; это действительно талантливейший юно-
ша, — он даже побледнел от постоянных занятий. Одно меня удив-
ляет, зачем он позволяет ему заниматься у этих чертовых поэтов а?
Он выбирает своему отцу на каждую тему и на всякий случай изре-
чения ораторов и поэтов как сам, так и со слов своих учителей; он
даже может ссылаться на Гугона12. Очень много знаний приобрел
Иоанн Пфефферкорн благодаря столь талантливому юноше, и то,
что он не может сделать вследствие того, что сам не учен, то делает
ему его сын. Поэтому горе всем, которые распространяют лож-
ный слух, что Пфефферкорн не сам написал свои книги, а что их
написали кельнские доктора и магистры. Пусть же Иоанн Рейхлин
вечно краснеет и вздыхает, вспоминая, что он уверял, будто
Пфефферкорн не сам написал даже свое «Ручное зеркало», о ко-
тором часто возникал спор между учеными. Ведь три человека
дали ему все те доводы, которые он приводит в этой книге. Когда
же один такой спросил: «кто же эти три человека?», — я ответил:
«Не знаю, право, но думаю, что это те же самые три мужа6,
которые явились Аврааму, как сказано в книге бытия, XVIII,
глава 2». Когда я это сказал, то они стали надо мной смеяться,
как над каким-то дураком. Я им желаю, чтобы дьяволы поразили
их тяжкими ранами, как написано в книге Иова 13, которую мы как
раз теперь читаем в нашем монастыре за трапезой. Итак, скажите
Иоанну Пфефферкорну, чтобы он все сносил терпеливо, так как
я надеюсь, что бог уже совершит как-нибудь чудо. Поклонитесь
ему от меня. Поклонитесь также — но только тайком — его жене,
с которой вы очень близко знакомы. Будьте здоровы! Написано
очень спешно и как следует не обдумано. Из Антверпена.
26
ГЕНРИХ ШАФСМУЛИУС14
шлет магистру Ортуину Грацию
множество приветов
Вы, прежде чем мне отправиться к римской курии, сказали,
что я почаще должен писать вам и обращаться к вам иногда
с теологическими вопросами, которые вы разрешите мне лучше,
чем члены римской курии; вот поэтому я и обращаюсь к вам,
благороднейший, со следующим вопросом: какого вы мнения о том,
если кто-нибудь съест в день Венеры, то есть в шестой день не-
а Т. е. гуманистов.
6 Три мужа — ангелы.
285
дели, или же вообще в постный день яйцо, в котором есть заро-
дыш? Мы недавно сидели в одной гостинице на Кампо-де-фиори а,
обедали там и ели яйца. Я разбил яйцо и увидал, что в нем уже
маленький цыпленок; я показал это моему товарищу: Он же мне
сказал: «Ешьте скорее яйцо, чтобы не увидал хозяин, если он
увидит, придется заплатить ему карлин или юлийб за курицу.
Здесь уже такой обычай, что раз хозяин подал что-нибудь на
стол, то за это надо и платить, так как назад они уже не берут.
Если же хозяин увидит в яйце цыпленка, то, конечно, скажет:
«Заплатите мне за курицу», так как он берет за малое и за боль-
шое одинаково. Я скорее выпил яйцо, а вместе с ним проглотил
и цыпленка; только уж потом я сообразил, что тогда был день
Венеры, и сказал своему товарищу: «Что вы сделали! Ведь я со-
вершил из-за вас смертный грех — съел мяса в постный день».
Он же сказал мне, что это не смертный грех и даже вовсе не грех,
так как этого цыпленка следует считать за яйцо до тех пор, пока
он не вылупится из яйца. Он даже сказал мне, что это совершенно
то же, что, например, сыр, в котором иногда бывают черви, или
же в вишнях, горохе, а также в свежих бобах, — ведь едят же их
по пятницам и в дни вигилий святых апостоловв, хозяева же
плуты и говорят, что это мясо, дабы получить побольше денег.
После этого я ушел и раздумывал об этом. Клянусь богом, госпо-
дин Ортуин, я совсем спутался и окончательно не знаю, как мне
быть. Я очень хотел посоветоваться с одним членом курии, однако
знаю, что он не обладает в достаточной степени знанием. Кажется
мне, что цыплята в яйцах — мясо: ведь материя уже сформирова-
лась и приняла очертания членов и тела животного, и у ней уже
есть живая душа. Иначе, например, черви в сыре: ведь червей
причисляют к рыбам, что я слышал от одного медика, а он очень
хороший физик. Я вас прошу от всего сердца, ответьте мне на
этот предложенный мною вопрос. Если вы считаете это смертным
грехом, то, прежде чем вернуться в Германию, я добуду себе здесь
отпущение этого греха. Кроме того, да будет вам известно, что
«наш магистр» Яков Гоотстратен получил из банка тысячу гуль-
денов. Я надеюсь, что он теперь выиграет дело, и черт поберет
этого Иоанна Рейхлина и всех других поэтов и юристов за то, что
они идут против церкви божией, то есть против теологов. Ведь
теологи — основа церкви, так как Христос сказал: «Ты Петр, и
на сем камне я создам церковь мою» (Матф. XVI, 18). Итак, по-
ручаю вас госпоДу богу. Будьте здоровы. Писано в городе Риме.
а На Кампо-де-фиори (в Риме) находились папские канцелярии, куда
стекалась масса алчных просителей.
6 Итальянские монеты: 10 юлиев = 12 карлинов = 1 дукат (золотая
монета).
в Вигилии — день, предшествующий празднику в честь одного из апосто-
лов; день этот постный.
286
44
ПЕТР ВОРМССКИЙ
шлет множество приветов магистру
Ортуину Грацию
Превосходнейший муж! Раз вы действительно расположены ко
мне и во многом мне споспешествуете, то я и хочу сделать для
вас все, что только в моих силах. Вы ведь сказали мне: «Петр,
когда вы придете в Рим, посмотрите, нет ли там новых книг,
а если есть, то пришлите мне что-нибудь». Так вот, я вам и при-
сылаю новую книгу, она напечатана здесь. Так как вы поэт, то,
думается мне, вы можете с помощью этой книги еще более усо-
вершенствоваться. Я слышал здесь от одного нотариуса в суде,
который очень силен в этом искусстве, что эта книга — источник
всякой поэзии; автор этой книги называется Гомером, и он отец
всех поэтова. Он сказал мне также, что есть еще другой Гомер
на греческом языке. Я же ответил ему: «Что мне за дело до гре-
ческого Гомера? Латинский, конечно, много лучше. Я хочу послать
его в Германию магистру Ортуину, а он не занимается всем этим
греческим вздором». Я спросил также нотариуса: «Что же напи-
сано в этой книге?» Он же сказал мне, что в ней говорится о ка-
ких-то людях, которых называли греками, они вели войну с дру-
гими людьми, которых называли троянцами; я уже не раз слышал
это имя. У этих троянцев был очень большой город, греки же
расположились перед этим городом и простояли там целых десять
лет. Троянцы несколько раз выходили против греков, здорово
с ними дрались и ужаснейшим образом убивали друг друга, так
что все поле было залито кровью. Была там также какая-то речка,
она вся окрасилась кровью, стала совсем красная и текла, словно
была вся из крови. Крик там был слышен даже на небе. Кто-то
бросил такой камень, что его не могли поднять двенадцать чело-
век. Одна лошадь заговорила и стала пророчествовать. Но я не
верю всему этому, так как мне кажется это невозможным. По
правде сказать, я не знаю даже, достойна ли эта книга особен-
ного доверия. Прошу вас, напишите мне, пожалуйста, об этой
книге и уведомьте меня, какого вы мнения о ней. А засим будьте
здоровы. Писано в Риме.
а Имеется в виду латинский перевод «Илиады» Гомера, изданный в Риме
в 1474 г.
УЛЬРИХ Ф;ОН [ГУТТЕН
Ульрих фон Гуттен (Ulrich von Hutten, 1488—1523) — писатель-гуманист
и политический деятель. Происходил из старинного рыцарского рода. Воспи-
тывался в фульдском монастыре, бежал оттуда в Эрфурт, где учился в уни-
верситете, затем перешел во франкфуртский университет, в котором получил
степень баккалавра. Был странствующим поэтом, придворным, воином. В ка-
честве франконского рыцаря и идеолога немецкого дворянства, которое тщетно
пыталось сохранить свою независимость в период укрепления княжеского са-
модержавия, Гуттен принял участие в ландаусском восстании рыцарства
1522 г., возглавлявшегося Францем фон Зиккингеном. Когда же восстание
окончилось неудачей и Зиккинген пал в битве, Гуттен бежал в Швейцарию,
где вскоре и умер.
Среди немецких гуманистов Гуттен занимает выдающееся место. Это че-
ловек деятельный, энергичный, готовый не только пером, но и мечом отстаи-
вать свои идеалы. Когда разгорелась
борьба между Рейхлином и обскуран-
тами, Гуттен решительно стал на сто-
рону знаменитого гуманиста. Он был
одним из авторов «Писем темных лю-
дей» (1515—1517). В 1515 г. герцог
Ульрих Вюртембергский убил двою-
родного брата Гуттена. В ответ на это
Гуттен публикует против герцога ис-
полненные негодования «Речи», в ко-
торых он требует примерного наказа-
ния кровожадного тирана. В реформа-
ции Гуттен видел начало духовного и
политического обновления Германии.
Он приветствовал выступление Люте-
ра (см. приводимое письмо Лютеру,
1520). К 1520—1521 гг. относятся са-
мые замечательные произведения Гут-
тена: его сатирические диалоги «Ли-
хорадка». «Наблюдатели», «Вадиск,
или Римская троица» и др., в которых
он страстно обрушивается на папский
Рим, клеймит алчность, распутство и
прочие пороки католического клира,
призывает немцев сбросить с себя
римское иго. Подобно другим немец-
ким гуманистам, Гуттен писал свои
Ульрих фон Гуттен
(с гравюры XVI века).
288
Произведения на латинском языке. Широкий размах рефбрмацибнного движе-
ния побудил его обратиться к языку немецкому. Гуттен начинает писать
не для узкого круга образованных людей, но для массового читателя.
На немецком языке написана его рифмованная «Жалоба и предостережение
против непомерного, нехристианского насилия папы и недуховного духо-
венства» (1520).
На русском языке, помимо «Писем темных людей», см.: Ульрих фон Гут-
тен, Диалоги, публицистика, письма, М., 1959.
Из диалога
„ВАДИСК, ИЛИ РИМСКАЯ ТРОИЦА"
Собеседники: Эрнгольд и Гуттен1
Гуттен. .. .Смертелен яд, источаемый сердцем папы, и нет
для злодеяния убежища надежнее; в нем укрываются те, кому
изменила удача во всех остальных обманах, уловках, хитростях,
надувательствах, мошеннических проделках.
j Эрнгольд. Боги благие, что за чудовищное коварство! Це-
лая tcov xaxcov" Ша£! а
Гуттен. Мне даже говорить об этом тяжело, как же горько
все это терпеть!
Эрнгольд. Так за чем дело стало? Разве нет у Германии
меча или огня?
Гуттен. Нет у Германии — найдутся у турок.
Эрнгольд. Не лучше ли нам отомстить за эти обиды са-
мим, без чужеземцев?
Гуттен. Конечно, лучше, но медлить больше нельзя, ибо их
произвол становится безмерным. Ты видел буллу Юлия, которую
до небес превозносят куртизаны6? В ней подтверждается экстра-
ваганта Пия Второго2, направленная против тех, кто станет требо-
вать созыва собора. Боги бессмертные, какая неслыханная на-
глость! Оба они преступники—и тот, кто первый издал такое
постановление, и тот, кто его подтвердил! Так подло издеваться
над взором и душами верующих! Они это сделали, чтобы раз на-
всегда избавиться от страха перед теми, кто ищет у собора защиты
от папской несправедливости, — и Риму должно бояться собора!
Но все-таки эта булла, как мы ее ни проклинай, ныне числится
среди законов церкви и уже отторгла от Венеции города и земли 3.
Эрнгольд. Не булла, насколько я могу судить, а мечи фран-
цузов и немцев. Как, ты думаешь, отнеслись бы к этой бесстыдной
и вздорной бумажонке мужи непревзойденного благоразумия, го-
род, не знающий, что такое опрометчивость, если бы против них
не выступили столько королей, столько государств, столько армий?
Просто на... ли бы на нее!
а Илиада бедствий (греч.) — пословица, обозначающая бесконечное
множество всяческих зол.
6 Куртизан — придворный льстец.
19 Пуришев
289
Гуттен. Пожалуй. Но этот обманщик осмеливается утвер-
ждать, будто дух святой споспешествовал ему в написании бул-
лы— каково, а? Точно возможно, чтобы дух премудрости господ-
ней присутствовал на совете злобы! И шайка этого разбойника
еще называется церковью, а не худшим из гонителей, когда-либо
восстававших против церкви! Язычники, преследовавшие Христа,
убивали только людей — у этих «заслуги» побольше: они губят
само учение Христово, на котором основана христианская вера,
на котором стоит церковь, в котором корень и залог спасения рода
человеческого, своими законами — смертоносным дыханием адских
испарений — застят свет истины. К тому же прежние гонения и
мученичества умножали и укрепляли веру незыблемостью и муже-
ством, а это ниспровергает и разрушает ревностным усердием в
лютых преступлениях.
Эрнгольд. Сгинь, о Рим, ты, веры Христовой не имущий,
но лелеющий алчность в угоду сатане! Сгинь, корень пороков и
преступлений, от которого растет погибель христианскому миру,
сгинь!
Гуттен. А эти пастыри?! Если придет нужда положить душу
свою за овец, как по-твоему, окажут они мужество и решитель-
ность?
Эрнгольд. Чтобы стали жертвовать жизнью и проливать
кровь за свое стадо те, кто режет овец корысти рады?! Да если
бы сегодня турки осадили Рим и пришлось оборонять Италию,
первым сбежал бы, первым, при малейшем намеке на опасность,
покинул бы и Италию и — если только разум мне не изменяет —
самое веру тот, кто недавно требовал у немцев денег на войну с
турками. И уж сколько раз морочили этой басней христианский
люд! Они и не собираются нападать на турок, когда клянчат
денег под этим предлогом, — они просто сами хотят жить припе-
ваючи!
Гуттен. Я тоже так думаю. Они хотят иметь средства и
возможность утопать в роскоши и ни в чем себе не отказывать;
такова их цель, таков их образ действий. Нет, и падение нравов,
и положение дел в Риме таково, что тут нужны турецкие мечи, как
тебе кажется?
Эрнгольд. Если христиане не пожелают открыть глаза и
сами себе помочь, но останутся во власти одурачившего их суеве-
рия и не покарают злодеев,—нужны!
Гуттен. Вот и Вадиск говорит, что три вещи м^гут р^рцуть
Рим в его прежнее ^и самое лучшее — состояние: решимость гер-
манских госудаоеи. иссякшее терпение уригти^н и турецкое войско
у ворот города^,
&~рГн голь д. А причем здесь решимость?
Гуттен. Да как же, ведь без конца говорили и говорят,
будто немцы когда-нибудь отважатся на подвиг,—а все ни с места,
и римляне уже смеются, когда слышат, что, мол, явится некто и
потребует у них ответа за неправедную жизнь.
290
Эрнгольд. Слишком велико долготерпение народа; когда,
по-твоему, придет ему конец?
Г у т т е н. Когда души освободятся от суеверия, а это слу-
чится вскорости, — я твердо надеюсь.
(§ 147-156.)
Г у т т е н. Понятно, они хотят, чтобы мы верили, будто одна
буковка в их установлениях значит больше, нежели сотни законов
римских императоров и древних юристов. Евангелию они предпо-
читают каноны и учению Христа — папские декреты, чтя людей
выше, чем бога. И так упорно на этом стоят, что объявляют нас
нечестивцами, если мы, хоть шепотом, повторяем слово Евангелия,
противоречащее какому-нибудь решению папы. А римский епи-
скоп всякий раз, как замыслит новое строжайшее предписание,
призывает к себе для совета того или иного из своих кардиналов
или протонотариев либо собирает тех, кто ему ни в чем не преко-
словит или же, как ему доподлинно известно, придерживается той
же точки зрения, что и он, и таким-то вот образом рожденный
декрет, сколь бы нечестивым он ни был, его святейшество прикры-
вает авторитетом всей церкви. Тут поднимаются крики: «Так по-
становила церковь! Церковь не ошибается! Нужно верить в свя-
тую церковь!» — и этого достаточно, это всем затыкает рот, никто
не решается возражать из страха услышать в ответ обвинение
в ереси, которым бросаются с такой легкостью, что проще ока-
заться еретиком, чем обыкновенным грешником. После того как
этой ложью они ввели в заблуждение христианский люд, пре-
словутый пастырь сразу же принимает титул святейшего и бес-
стыдно разрешает именовать себя «Блаженнейшим». А потом —
целование ног и страх христианских государей перед угрозой отлуче-
ния; и вот уже римская тирания выпрямилась во весь рост. Но
эта сила нуждалась в деньгах, чтобы тратить шире, чем короли.
Тогда нашли три способа выколачивать золото из-за границы:
продажу индульгенций, мнимый поход на Турцию и предоставле-
ние факультетов легатам в варварских странах.
(§ 170—173.)
Гуттен. А как они спасают души?
Эрнгольд. Разве могут спасти чужие души те, кто сам так
далек от истинного спасения, более того — окончательно забыли
совесть и честь?
Гуттен. Ты затрагиваешь вещи, правды о которых римляне
не выносят, слышать не могут.
Эрнгольд. Что же это за вещи?
Гуттен. Вадиск называл три: папа римский, индудьгрнТЛии
и, наконец, грехи; которые~к~аж#6му в Риме приносят выгоду.
^ Эр н~г о л ъ~д. А мы все-таки заставим их слушать, и раз их
не трогают по-христиански доброжелательные, братские увещания,
19*
291
придется нам, в конце концов, испробовать то, что предлагает Ва-
диск:
«Жалость откинувши, действовать станем жестоко и злобно»*.
В этом деле, я надеюсь, у нас будет немало помощников. И не
только среди простого народа, который уже начинает смотреть на
буллы с пренебрежением, все реже и реже обращается к торгов-
цам дарами его святейшества, все враждебнее относится к папским
легатам, день ото дня все больше возмущается поборами и уж не
так, как прежде, боится громов отлучения, а потому почти совсем
перестал покупать диспенсации. Нет, мы надеемся приобрести
союзников и среди владетельных государей, которые, по твоим
словам, в иных случаях и говорят, и действуют независимо, кото-
рые считают, что нельзя дольше терпеть неограниченную власть
римского епископа, присвоенную им по собственному почину, ко-
торые с нетерпением ждут собора и уже не особенно ревностно
поклоняются бесстыдному идолу в образе христианского перво-
священника. Оглядываясь на былую простоту и скромность, ко-
торыми отличались папы в давнейшие времена, они с негодова-
нием думают об этих мнимых епископах — людях, погрязших в
роскоши и алчности, под маскою святости прячущих высокомерие
тиранов. Они хотят сами по своему выбору назначать достойных
кандидатов на церковные должности у себя в стране, чтобы алч-
ность чужеземцев не могла больше — к позору нашему и ущер-
бу — ни присваивать их, ни продавать первому встречному. Они
больше не желают, чтобы тяжбы между духовными лицами разби-
рались в Риме, принося Германии такие внушительные убытки.
Они жаждут, чтобы все эти «главы церкви» вместо пороков, ко-
торые ныне владеют ими: глупости, праздности, роскоши, алч-
ности, хищности, коварства, пьянства, хитрости, любострастия,
гордыни, необузданности, лукавства, злобы, низости и жестокости,
облеклись наконец в добродетели: мудрость, неутомимость, приле-
жание, бережливость, рассудительность, умеренность, честность,
трезвость, простоту, самообладание, терпение, миролюбие, вер-
ность, справедливость, благочестие, кротость и милосердие. И,
наконец, они полагают, что в интересах всего христианского мира,
чтобы притязающие быть наместниками Христа следовали по сто-
пам его; да и вообще незачем притязать — пусть лучше поскорее
приступят к исполнению своих обязанностей.
(§ 192—197.)
Г у т т е н. Опасаясь, как бы не получилось, что характер ны-
нешних римлян показан лишь в немногих чертах, Вадиск прибав-
ляет: «Три вещи на у.ш^.каждогр в Риме: короткое богослужение,
старинное золото ивеселая жизнь».
Эрнгольд. Это обличает в них пренебрежение к религии,
дух любостяжения ТГ'праздности. "
а Вергилий, Энеида, XI, 357.
292
Г у т т е н. Этим порокам ревностно привержен весь город, ко-
торый в отличие от других городов владеет тремя ^ве^-ами: папой,
старинными зданиями и безграничною данностью.
г-^ Э р н р-от-жгдГ""У1ы, вот она какова, столица нашей церкви!
Настанет ли время, когда мы, наконец, отнимем это верховенство
у места, отравленного столькими ядами, зараженного столькими
болезнями, столькими пороками телесными и духовными?!
Г у т т е н. Но иначе и не может быть там, где на каждом
шагу — три вещи, которые нигде больше не встречаются.
Эрнгольд. Что же это за вещи?
Г у т т е н. Аю/1и игру племен, мпкртн, игру гтран и разговоры
навс_е&_ддыках;
Э р н г о л ь д. Пусть он лучше сгинет вместе со своими палом-
никами, монетами и языками, этот зачумленный Рим, только бы
не губил больше наших нравов.
Г у т т е н. А римлянам выгодно, чтобы нравы в Германии
окончательно погибли, и потому из трех вещей, которые Рим люто
ненавидит, — так^называемого права патроната, свободных выбо-
ров ^щеладш^1_£пископов и трезвости^немцев — более всего ему
ненавистна третья, нестерпима настолько, что папа намерен издать
эдикт, одобряющий пьянство, опасаясь, как бы отрезвев, мы
быстро не раскусили их коварные приемы. Ведь те, кто
меньше пьет, бранят этот грязный омут резче, чем хотелось бы
римлянам, и придерживаются мнения, что назначать на духовные
должности должны патроны и что епископы по старинному обы-
чаю должны выбираться коллегами. Римляне же, повторяю, этого
не потерпят.
Эрнгольд. Но и мы, наверное, не станем терпеть их наси-
лий, обманов и преступлений.
Г у т т е н. Тогда город во многом утратит свое великолепие.
Эрнгольд. Какое великолепие?
Г у т т е н. Как какое? Будто ты никогда не видал Рима в его
блеске! Ну, прежде всего, что ты скажешь о трех вещах, которые
там каждому бросаются в глаза, не заметить их невозможно, —
о всадниках, письмоносцах и щедро расточаемых благословениях?
Эрнгольд. Скажу, что не вижу в них никакого проку.
Г у т т е н. Затем — проходу нет от святых мест, проституток и
досточтимых древностей.
Эрнгольд. А я отнюдь не считаю святыми те места, в ко-
торых процветают подобные нравы, и думаю, что правильно ска-
зано в писании: «Не ^ля места избрал народ господь, а для на-
рода местом Если бьгХрйстос любил Рим больше, чем какой-
нибудь город в Германии или в отдаленнейшей Фуле а, он бы уж,
наверное, хранил его чистым от стольких гнусностей, стольких по-
роков такого нечестия, либо же, видя теперешнюю скверну и мер-
зость, испепелил бы его молнией весь без остатка.
а Полусказочный остров на далеком Севере.
293
Гуттен. И всю его роскошь, весь его пышный убор?
Эрнгольд. Разумеется, а заодно и всех протонотариев, пис-
цов, попов у алтарей, копиистов, служек, скобаторов, епископов, рос-
товщиков, сводников и всю эту пакость, которая бременит землю.
Гуттен. Ты мыслишь столь же решительно, как Вадиск. Вер-
немся, однако, к великолепию города Рима: три вида нарядов там
особенно роскошны — облачения священников, попоны мулов и
платья потаскух.
Эрнгольд. А почему бы им и не наряжаться? Пока Германия
не очнулась, у них всегда будет вдоволь денег, чтобы наводить на
себя блеск. Но уж если она проснется и почувствует боль, которую
ей причиняют, тогда эти негодяи будут жить поскромнее и обхо-
диться свитою поменьше, их кошелек опустеет — и они сойдут со
своих раззолоченных ослов на землю и зашагают пешком. Тогда
уж не увидишь кардиналов в пурпурных мантиях, едущих по ули-
цам города в сопровождении эскорта, пышнее королевского; мень-
ше станет бездельников, меньше обманов и преступлений, больше
святости," учености и благочестивых молитв; от бдений и постов
они ослабеют телом, но зато укрепятся духом, прежде всего от
трезвости и умеренности, а затем — от сознания своей невинности
и благочестия. Они потеряют богатства, но обретут подлинный
авторитет духовных наставников и просияют величием, достойным
их высокого положения. О, если бы дожить до этого дня, когда
в столице церкви — где бы она ни была — исчезнут пороки
и поселятся добродетели! Такие епископы будут поистине лю-
безны пастве, но не те, что
«.. .в ярких одеждах — пурпурных, шафранных,
В сердце праздность у них, на уме лишь песни да пляски» а.
Гуттен. Но ведь они не только изнежены и развратны, они
к тому же коварны и более чем кто-либо склонны к воровству и
насилию. Страсть к грабежу и разбою и дух любостяжения ослеп-
ляют их и
«отрадно добычу
Свежую им приносить и всегда пробавляться хищеньем»6.
I Эрнгольд. Самое главное зло здесь в том, что, разбойни-
чая, обманывая и грабя, они твердят, будто умножают достояние
Церкви и служат богу; если же, напротив, кто-нибудь у них отбе-
рет хоть крошку, они объявят его святотатцем, завопят, что он-де
разоряет церковь, что он-де враг божий. Вот и получается, что они
одни грабят безнаказанно и невозбранно, одни ожидают награды
за преступление...
(§ 206-218.)
а Вергилий, Энеида, IX, 614 ел,
6 Т а м же, 612 ел.
294
Г у т т е н. И три вещи римляне глубочайшим образом прези-
рают: бедность, гтрау_^п.ж^й и трапе пи ивпгть
~Эр1Гголь д. Увы!
Гуттен. И трем вещам в Риме выучат как нигде:^дьлдоетвгт»
,Bagfaf^не-ггержать слово и предаваться всяческому недшюебству.
Эр н г оль д. Стоило тебе опустить последнюю триаду — и я
бы мог сказать, что ты вообще ничему от Вадиска не научился.
Ведь это те самые яды, которыми Рим отравил сначала прочие на-
роды, а потом и немцев, словно заразив воздух смертоносным ды-
ханием чумы. Это, повторяю, тот источник величайших бедствий,
из которых выходят на свет недуги христианского мира, берут на-
чало его пороки. Одним словом, Рим — это вместилище всяческой
грязи, клоака гнусности, нисчерпаемое озеро бедствий, и, чтобы
CTej^eT^^S^^^^^^S^M^^^-^ соберутся люди отовсюду, слов-
но на пожар, угрожающий каждому? Разве не приплывут под па-
русами, не прискачут на конях? Не обрушатся огнем и мечом?
Мы видим в Германии священников, о которых говорят, что они
собственным телом заплатили в Риме за свой приход; мы видим,
как куртизаны на немецкой земле вытворяют (и над собой разре-
шают вытворять) такие вещи, о которых прежде наш народ и по-
нятия не имел,— никто и никогда не поверил бы, что наши нравы
примирятся с подобной мерзостью; мы видим, как индульгенции
освобождают людей от обязанности делать добро и многим вну-
шают мысль, что можно быть злыми и подлыми. О, губительный
для мира театр, побывав в котором люди считают дозволенным
подражать всему, что они там увидели! О, преславная житница
всего света, в которую отовсюду сносят украденное и похищенное
и посреди которой восседает ненасытный обжора; он
«.. .истребляет целые горы
Хлеба» а
/при содействии бесчисленных сотрапезников, которые сначала вы-
/ пили нашу кровь, потом объели мясо, а теперь — Христом кля-
I нусь!—добрались до костей: крушат их, и высасывают мозг, и дро-
бят на куски BC^t что еще уцелело. Что же, немцы так и не возь-
I мутся за оружие? Не ворвутся к ним с огнем и мечом? .. Это гра-
\ бители нашего отечества, которые сначала просто с жадностью,
а теперь уже с наглыми угрозами обирают народ, властвующий
над миром; они услаждают себя кровью и потом немцев, потрохами
бедняков набивают себе утробу и питают свою распущенность. Вот
кому даем мы золото! А они за наш счет кормят коней, собак, му-
лов и — какой срам!—содержат потаскух и развратных мальчи-
шек! На наши деньги они изощряются в пороках, живут припе-
ваючи, одеваются в пурпур, украшают коней и мулов золотыми
уздечками, воздвигают дворцы из мрамора. Стоя во главе нашей
религии, они не только равнодушны к ней — что уже само по себе
а Вергилий, Георгики, I, 185.
295
немалый грех,— но даже презирают ее и более того — бесчестят,
оскверняют, позорят! Сперва они ловили нас на приманку и вы-
даивали деньги с помощью лжи, хитростей и обманов, а теперь вы-
дирают силой, запугивая и стращая, и грабят нас, словно волки
«Хищные в черном тумане, коих чрезмерная гонит
Чрева прожорливость слепо и коих в берлогах волчата».. Л
И таких-то волков мы должны еще гладить по шерсти, и не то,
чтобы ткнуть кинжалом или спустить шкуру,— пальцем их тро-
нуть не смеем. Когда же мы, наконец, очнемся и отомстим за наш
позор, за ущерб, который наносят Германии? Если прежде нас
удерживало от этого почтение к религии и святое благоговение, то
теперь подталкивает и торопит сама Необходимость.
(§ 245-252.)
ПИСЬМО ЛЮТЕРУ
Да здравствует свобода!
РЫЦАРЬ У'ЛЬРИХ ФОН ГУТТЕН ПРИВЕТСТВУЕТ ТЕОЛОГА
МАРТИНА ЛЮТЕРА
Если на пути, который ты, как я вижу, мужественно и благо-
родно избрал себе, встают препятствия, я всей душою о том скор-
блю. Мы здесь кое в чем преуспели. Христос да будет с нами. Хри-
стос да поможет нам, ибо заветы его мы принимаем и учение его,
утонувшее в тумане папских декретов, вновь выводим на свет, ты —
с особенным успехом, я — по мере сил моих. О, если бы все могли
это уразуметь, понять и сами вернулись бы на путь истины! Про-
шел слух, что тебя отлучили от церкви. Если это правда, сколь
возвеличен ты, о Лютер, сколь ты возвеличенI Ибо о тебе станут
говорить отныне все благочестивые христиане: «Устремились они
на душу праведника и осудили кровь неповинную. Нр обратит на
них беззаконие их и злодейством их истребит их, истребит их гос-
подь бог наш». В этом— наша надежда, в этом — вера.
Из Рима возвращается Экк6; говорят, что папа щедро одарил
его бенефициями и деньгами. Что ж из этого? Иным представляется
завидной участь грешника, ибо свершились упования его, нас
же пусть направит господь стезею истины своей. А посему возне-
навидим соборы злокозненных и вместе с нечестивыми не воссядем.
Но будь осторожен, зорко следи за ними очами телесными и ду-
ховными. Ты ведь и сам понимаешь, какой потерей для общего
дела оказалось бы сейчас твое падение; а я уверен, что ты пред-
почтешь умереть, стоя на своем, чем сохранить жизнь ценой отре-
чения. Мне тоже грозят козни и засады, и я буду остерегаться на-
а Вергилий, Энеида, II, 356 ел.
0 Богослов Иоганн Экк — непримиримый противник гуманистов, Лютера
и Реформации.
296
сколько удастся. Если они решатся применить силу, найдутся силы,
которые им противостанут,— не только что равные, но, надеюсь, и
превосходящие. Но лучше пусть бы они вообще не замечали меня.
Экк жаловался, что мы с тобой заодно, и он прав, ибо все мои
помыслы согласны с твоими. Но прежде не было между нами ни
знакомства, ни переписки, и, утверждая, будто мы заранее с тобой
сговорились, он клеветал в угоду епископу Римскому. Бесчестный
наглец! Но уж мы позаботимся, чтобы он получил по заслугам!
Мужайся, будь тверд и неколебим. Но к чему увещания, если
нет в них нужды? Во мне ты всегда найдешь приверженца — что
бы ни случилось. Поэтому впредь ты смело можешь делиться со
мною всеми своими планами. Вернем Германии свободу, освободим
отечество, так долго терпевшее ярмо угнетения! В наших рядах —
господь, а если господь за нас, кто против нас устоит? Кельнцы и
лувенцы а осудили тебя,— эти дьявольские шайки злоумышляющих
против истины. Но мы пробьемся с помощью Христовой, пробьемся
решительно и бестрепетно, а тех, когда настанет срок, следовало
бы судить честно и открыто. В предвидении этого суда я обратился
к ним с увещанием в одном предисловии, которое пришлет тебе Ка-
питон.
Сегодня выезжаю к Фердинанду. Если сумею там чем-нибудь
помочь нашему делу, не упущу возможности. N зовет тебя к себе б,
если здесь ты не чувствуешь себя в безопасности; он примет тебя
с гостеприимством, подобающим твоему достоинству, и храбро за-
щитит от любого врага. Уже три или четыре раза он приказывал
мне послать тебе это приглашение. Твои письма застанут меня
в Брабанте. Пиши мне туда и будь здоров. Храни тебя Христос.
Писано наспех.
Майнц, за два дня до июньских нон, год 1520.
Кланяйся Меланхтону, Факху и всем достойным людям. Еще
раз — будь здоров.
Те^в
ИЗ «ЖАЛОБЫ И ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЯ
ПРОТИВ НЕПОМЕРНОГО НЕХРИСТИАНСКОГО
НАСИЛИЯ ПАПЫ И НЕДУХОВНОГО ДУХОВЕНСТВА»
Составлено и зарифмовано поэтом и оратором — рыцарем Уль-
рихом фон Гуттеном по причине всеобщего угнетения и его соб-
ственного бедственного положения на пользу и благо всему хри-
стианскому люду и прежде всего родной немецкой земле.
Anno 1520.
Jacta est aleal
Жребий брошен!
а Кельнский и Лувенский университеты, бывшие оплотом доминиканцев.
осудили сочинения Лютера на сожжение.
6 Л'—Франц фон Зиккинген (1481 —1523) — друг Гуттена, вождь рыцар-
ской оппозиции против засилья князей и католического духовенства.
в Конец (греч.).
4297
Я жалуюсь и обвиняю,
Я правду говорить желаю
И обнаружить тот недуг,
Под коим страждем мы от мук,
И вся немецкая страна
Жестоко отягощена,
И старина сокрушена.
Как слепы люди в наши дни!
Не видят истины они.
Им предрассудков пустота
Важней учения Христа.
Кому же правда дорога,
Тот в церкви наживет врага.
Коль ей он станет докучать,
Его заставят замолчать.
Попы вмешаются — и вмиг
Он станет злейший еретик.
И всем урок в его судьбе.
Господь, взываю я к тебе!
Пошли нам помощь и совет,
Пошли своей нам правды свет!
Пускай святого духа власть,
Как в старину, не даст нам пасть,
Когда он многих посещал
И справедливость возвещал.
.. .Чтоб тело сохранить нетленным,
Пора отсечь больные члены!
О пользе всех нам думать ныне!
Писал я прежде по-латыни —
Не всем ясна латынь моя.
Теперь же по-немецки я
Немецкой нации кричу:
— Пора отмстить! Пора к мечу! ..
.Всем папа завладел проклятый,
Он честному грозит расплатой,
Пугает отлученьем он.
Но мой народ уж пробужден,
Немецких множество сердец,
Как я, рассудит наконец.
Я, отягченный общей ношей,
Ужели буду вами брошен?
Зову я доблестных дворян,
Благочестивых горожан:
Все вместе на попов вставайте
И Гуттена не выдавайте!
298
Нарушьте, немцы, свой покой
И сжальтесь над своей страной!
Пора восстать! Пора в бою
Свободу обрести свою!
Те, в ком жива мужская честь,
Те, в ком мужчины сердце есть,
Вставай против гнетущей лжи,
Гони ее за рубежи!
Кто вразумить нас прежде мог?
Святые книги на замок
Закрыты были от мирян,
Одним попам был ключ к ним дан.
Теперь их понял весь народ.
Пора настала! В бой! Вперед!
Пока завета мы не знали, ^
Нас всех попы в руках держали,
Нам ложью отравляли слух, /
А весь народ был слеп и глух,
Его испортили без меры.
Что им на пользу — стало верой,
Обманом проповедь была,
А божья правда умерла.
И кто желал ей послужить,
Недолго оставался жить.
Был Гус в Богемии велик,
И он сожжен как еретик.
Не чтил церковных он столпов,
Любил Христа, а не попов
И говорил об их владеньях,
Об их греховных наслажденьях,
О том, что папы власть — тщета,
О том, как разуметь Христа
И как без прав, без основанья
Попы подделали Писанье.
Все было так, все так и есть,
Но церковь замышляла месть.
Гус зван на суд за дерзкий бунт.
А император Сигизмунд
Ему охрану обещал:
Он слово княжеское дал.
И предан Гус. Собором он
К позорной смерти присужден
За то, что еретик и вор.
Проклял Христа такой собор.
Но даже, данное злодеям,
Мы слово нарушать не смеем.
Страшна предателя вина,
Хоть церковью обелена.
299
Так был наказан Гус. За ним
Не пощажен Иероним а.
С тех пор прошло немало лет,
Никто не шел за ними вслед.
Безмолствовали все трусливо
До нашего — двоих призыва б.
Кто знает, что нам суждено.
Уж много душ обращено,
И нас, надеюсь, беды минут,
Но, если б даже ждал кончину,
Хотел бы, как святой герой,
Я выходить за правду в бой,
Тирану бы сопротивлялся
И самой смерти не боялся.
Напрасно страх теснит людей,
Что отлучит нас тот злодей.
Я говорю на целый свет:
В том отлученье силы нет,
И не страшна душе нимало
Тирана римского опала.
Как он карать способен нас,
Когда он сам в грехах погряз?
Как он нам в рай закроет вход?
Он сам туда не попадет.
Но обманули нас они.
Лишь отлученье помяни,
Как все от ужаса бледны.
И этим-то попы сильны.
(Стихи 1—25, 259—266, 925—1012.)
а Иероним Пражский — друг и единомышленник Гуса, в 1416 г. сожжен
на костре как еретик.
6 Т. е. Лютера и Гуттена.
МАРТИН ЛЮТЕР
Мартин Лютер (Martin Luther, 1483—1546) — виднейший деятель немец-
кой церковной реформации XVI в., основатель протестантизма (лютеранства)
в Германии, профессор теологии Виттенбергского университета. По происхо-
ждению — сын рудокопа. С историей литературы Лютер связан главным об-
разом своим переводом Библии (оконч. в 1522 г., переработка перевода при
участии Мсланхтона и др.— в 1541 г.), который оказал огромное влияние на
развитие немецкого литературного языка. Выдающуюся роль в реформацион-
ном движении сыграли его евангелические песни, являющиеся классическими
памятниками названного жанра. Перу Лютера принадлежат также сборник
басен («Etliche Fabeln aus Esopo», 1530) и ряд стихотворений. «Лютер вычи-
стил Авгиевы конюшни не только церкви,— писал о нем Ф. Энгельс,— но и
конюшни немецкого языка, создал современную немецкую прозу и сочинил
текст и мелодию того проникнутого уверенностью в победе хорала, который
стал марсельезой XVI в.» («Диалектика природы», 1946).
Ниже мы печатаем перевод упоминаемого Энгельсом хорала: «Ein' feste
Burg ist unser Gott», одну из басен Лютера и извлечения из «Застольных бе-
сед» (Tischreden oder Colloquia) — сборника высказываний Лютера, записан-
ных его друзьями, изданного в 1566 г. «Застольные беседы» представляют
определенный литературный интерес, поскольку включают в себя ряд шван-
ков, парабол и изречений, пронизанных ярким комизмом, обычно сатирически
заостренных.
ХОРАЛ
7. 2
Господь — могучий наш оплот,
Надежный меч и латы.
Нас от напасти он спасет,
Которой мы объяты.
Сам царь адских сил
Сгубить нас решил.
Лукав и силен,
Он в бой вооружен.
И нет ему подобных.
Мы с нашей силой в грозный
час
Разбиты скоро будем;
Но муж-защитник есть у нас,
Что богом послан людям.
То — наш властелин,
Христос, божий сын,
Господь Саваоф,
И нет иных богов;
Одержит он победу.
301
3. 4.
И если сонмы духов тьмы Да, слово, истинный завет,
Нас поглотить грозятся, Нетронуто врагами;
То их не убоимся мы, Его дары и дух и свет
Нам все должно удаться. Вовеки будут с нами.
Князь мира сего Пусть отнял злодей
И слуги его Добро, жен, детей
Для нас не страшны: И смертью грозит —
Они осуждены, Он все ж не победит,
Словечко их повергнет. И царство божье — наше.
О ЛЬВЕ И ОСЛЕ
Новая басня Эзопова,
недавно в немецком переводе обретенная
(1528)
Старый Лев занедужил и потребовал к себе всех зверей на по-
следний свой имперский собор, дабы наследника, Молодого Льва,
вместо себя поставить на царство. Звери послушно явились, при-
няли предсмертную волю Старого Льва. Когда же Старый Лев
скончался и был, как подобает королю, с пышностью похоронен,
тут выступили некие коварные, лживые советники старого короля,
коим старый король много добра сделал и довел до высоких поче-
стей. Они-то и возжаждали для себя раздольной жизни, чтобы по
своей воле распоряжаться в стране, и не хотели себе в короли ни-
какого льва, а говорили так: «Nolumus hunc regnare super nos» a,
всячески доказывали, какое жестокое было при доселешних львах
управление, как они невинных зверей терзали и пожирали, так что
никто от них не мог быть в безопасности, словом (как в таких
случаях обычно бывает), обо всем хорошем умалчивали и одно
только зло говорили о владыках.
От этих речей пошел в государстве большой ропот среди всех
чинов и званий: одни хотели Молодого Льва сохранить, но боль-
шинство не прочь было попытать счастье на ком-нибудь другом.
Под конец созвали их всех, чтобы сделать выбор по голосу боль-
шинства и тем дело уладить. Тут лживые, коварные советники
выбрали Лиса витией, дабы он повел речь перед земскими чинами,
и дали ему хитрую инструкцию и наставление — предложить в ко-
роли Осла. Спервоначала самому Лису смешно показалось, как это,
мол, Осел будет королем; но, выслушав их рассуждения о том, как
привольно они при Осле заживут, как будут им помыкать, вошел
плут во вкус и стал ревностно помогать и обмозговал дело, чтобы
как следует его провести.
Вот выступил он перед лицом земских чинов, прокашлялся и
потребовал молчания, а затем заговорил о нуждах и невзгодах го-
а «Не желаем, чтобы он царствовал над нами».
302
суда^ства, но всю речь клонил к тому, будто во всем виноваты
короли, и до того очернил львиную породу, что * громада сразу от
них отпала. Но так как возникло большое несогласие насчет того,
какого же зверя выбрать, то Лис вторично приказал молчать и
слушать, заговорил об ослином племени и почитай что целый час
убил, расхваливая Осла: Осел-де не гордец и не утеснитель, ра-
боту несет большую, сам терпелив и смиренномудр, других зверей
с грязью не мешает, корму немного требует, нравом не жесток, зве-
рей не пожирает, малыми почестями и налогами удовольствуется.
Чуть только Лис заметил, что такие речи пришлись черни по шерстке
и очень понравились, как выпустил самый главный заряд и сказал:
— О том, господа хорошие, надлежит нам поразмыслить, не
предназначен ли он к сему самим богом и не для сего ли создан,
ибо по тому уже можете вы об этом судить, что он на спине своей
постоянно носит крест.
Не успел Лис упомянуть про крест, как примкнули к нему все
звери и громким криком выразили согласие:
— Вот теперь обрели мы настоящего короля, который и мир-
скими и духовными делами управлять может!
И стал тут каждый находить в Осле что-нибудь похвальное.
Один говорит: уши у него длинные; годятся исповедь слушать.
Другой добавляет: голос у него громок; как раз хорош, чтоб в
церкви проповедовать и на клиросе петь. И не было в Осле ни од-
ной черточки, не заслуживавшей королевских либо папских поче-
стей. Но превыше всех его качеств сиял крест наспинный. Так-то
избрали Осла в короли над скотами.
Бедный Молодой Лев побрел бесприютным и печальным, как
изгнанный сирота, из своей вотчины, пока некие старые, верные,
благочестивые советники, которым вся эта возня претила, над ним
сжалились и стали между собой поговаривать, какое, мол, это зло-
дейское непотребство оставлять молодого короля в столь позорном
изгнании: его-де родитель не того от них заслужил. И не должно-
де в стране все твориться по прихоти Лиса и его товарищей, у коих
на уме одно своеволие, а не честь державы. Они набрались му-
жества и созвали земские чины для некоего важного сообщения.
И выступил их старшой — то был маститый Пес, верный советник
Старого Льва,— и прекрасною речью разъяснил, что избрание
Осла было уж чересчур торопливо и опрометчиво, а Молодому
Льву учинена великая кривда; не все, мол, золото, что блестит.
А Осел, хоть и носит крест на спине, легко может оказаться одной
видимостью, за коей ничего не таится, поелику свет всегда обма-
нывается приятною внешностью и пустым блеском. Лев доблесть
свою доказал многими деяниями; Осел же деяниями ничего не до-
казал. А посему да будут они осмотрительны, как бы им не избрать
такого короля, который окажется всего только резным деревянным
истуканом, на коем ведь тоже может быть изображен крест.
А ежели вспыхнет война, они не будут знать, на что им голый
крест, за которым ничего иного нет,
303
Такою рассудительной, смелою речью Пес всех тронул. Лису
же и коварным советчикам стало страшно, и начали они утвер-
ждать, что решение собора должно оставаться в силе. Однакоже
вся громада была смущена тем, что Осел ничем себя не проявил
на деле; но избрания своего отменить не решались. Наконец, так
как Пес сильно настаивал на подвигах и на обманчивости креста,
все по его предложению сошлись на том, что Осел со Львом
должны состязаться за обладание престолом. Кто победит, тому
и быть королем. Иначе уж им теперь поступить было нельзя, по-
тому что избрание состоялось на имперском соборе. Тут Молодой
Лев опять окрылился бодростью, а все верноподданные — великой
надеждой. Лис же и товарищи его повесили хвосты: не чаяли они
от нового своего короля рыцарского боя, разве что состязаться
будут в ветропускании или в пожирании терновника. Назначили
день поединка, и все звери сошлись на то место. Лис крепко стоял
за Осла, Пес — з$ Льва.
Осел предоставил Льву выбор поединка. Лев сказал:
— Ладно! Кто перепрыгнет через этот ручей, не замочивши ни
одной ноги, тот выиграл.
Ручей же был широк. Лев разбежался, перескочил, словно пти-
ца, перепорхнул. Осел с Лисом подумали:
— Ладно! Мы и допреж того не были королями. Либо пан,
либо пропал.
Должен был он прыгнуть и прыгнул — и бултых прямо в ру-
чей, словно колода грохнулась. Тут Лев запрыгал на берегу и
сказал:
— Сдается мне, нога-то замочена!
Но подумайте только, что делает счастье и лукавство! У Осла
под водой запуталась и застряла в ухе маленькая рыбка. Когда
же Осел вылез из ручья и звери вдоволь насмеялись над его
прыжком, видит Лис, как Осел вытряхивает рыбу из уха. Тут он
заговорил и молвил:
— Молчите и слушайте! Где они теперь те, что презирали крест
за то, что он никакими делами себя не проявляет?-Тосударь мой,
Осел, говорит, что и он собирался прыгнуть через ручей; но только
для него это было бы слабым способом доказать могущество своего
креста, раз Льву и прочим зверям и без креста это удается; он
же увидал на лету в ручейке рыбку, прыгнул за ней; и дабы чудо-
творность его креста паче воссияла, не пожелал словить ее ни мор-
дой, ни копытом, а одними только ушами. Пусть-ка Лев такое со-
вершит и да будет затем государем. Я же утверждаю, что он даже
пастью и всеми четырьмя лапами не изловит рыбы, пусть даже
шажком за ней пойдет, а не то что прыгнет.
Такой болтовней Лис опять произвел смуту, и крест едва не
победил. Этой его удачей Пес был весьма раздосадован, а наипаче
тем, что коварный Лис своими уловками так потешается над на-
родом; начал он лаять, что все это вышло ненароком и чуда, мол,
тут никакого нет.
304
Но дабы от этой перебранки Лиса и Пса не поднялся мятеж,
рассудили звери за благо, что Лев и Осел одни пойдут на некое
место и там сразятся.
Вот отправились они в лес под защитой и покровительством
имперского мира.
— Посмотрим, — сказал Лев,— кто поймает проворнейшего
зверя.
И побежал в лес и охотился до тех пор, пока не изловил зайца.
Ленивый Осел подумал: «Этак мне престол слишком дорого обой-
дется: никакого покоя не будет». Ложится он тут же на солнышке
и от сильной жары язык высунул. Откуда ни возьмись ворон и
думает, что это падаль, и садится ему на губу и собирается нала-
комиться. Тут Осел — хап! и словил ворона. Когда же Лев весело
прибежал со своим зайцем, увидал он ворона в ослиной пасти и
сразу перетрусил. Игру он проиграл, и самого уж его жуть берет
от ослиного креста. Однакоже жаль ему было отказаться от пре-
стола, и он сказал:
— Голубчик Осел! Надо еще раз схватиться для ровного счета:
бог троицу любит!
Осел наполовину из страха (потому что он был наедине со
Львом) на то согласился. Лев сказал:
— Там за горой стоит мельница. Кто первый добежит, тот и
выиграл. Ты как пойдешь: низом или горой?
Осел отвечал:
— Беги ты через гору.
Лев ради последнего состязания пустился бежать что было
мочи. Осел остался на месте и думал про себя: «Все равно меня
на смех подымут, а бегаючи я только ноги обобью. Вижу уж я, что
Лев не уступит мне своей чести; так нечего и трудиться задаром».
Лев же, перемахнув через гору, видит — около мельницы Осел
стоит.
— Ого!—говорит,— не черт ли тебя сюда притащил? А ну-ка,
еще раз сбегаем на старое место.
Прибежавши обратно, снова видит Осла.
— А ну же, в третий раз, айда к мельнице!
И в третий раз видит стоящего Осла; и вынужден он уступить
Ослу победу и признать, что с крестом шутки плохи.
Так-то остался Осел королем, а род его и поныне властно го-
сударит в мире над всеми скотами.
ИЗ «ЗАСТОЛЬНЫХ БЕСЕД»
ОБ ОБМАНУТОМ ПРОДАВЦЕ ИНДУЛЬГЕНЦИЙ
В некое место явился монах, говоривший, что он может посред-
ством своей святости и индульгенций, которые ему вручил святой
отец — папа, освобождать души из чистилища. Тогда пришел
к нему ландскнехт и молвил: «Отче, если бы я точно знал, что
20 пуришеэ 305
души моих родителей и друзей будут спасены, то я бы охотно
отдал вам два гульдена, которые у меня еще есть». Монах его спро-
сил: «А что за человек был твой отец?» Ландскнехт сказал: «Это
был благочестивый человек». И молвил на это монах: «Тогда он не
в аду». И далее спросил: «Ну, а творил ли он чудеса?»—«Нет»,—
сказал ландскнехт. И молвил монах: «Тогда он в чистилище».
И воин дал ему два бацена а и тем спас своего отца. Вслед за этим
спросил он о своей матери, не может ли и она быть спасена. Монах,
так же, как об отце, начал расспрашивать его и о матери, что за
женщина была она, и решил, что она в чистилище. И снова дал
ему воин один бацен. И так за четырнадцать баценов одного за
другим извлек он из чистилища четырнадцать душ своих друзей.
Тогда он сказал: «Отче, а могу ли я быть уверен, что все они спа-
сены и вкушают блаженство?» — «Да,— молвил монах,— клянусь
тебе, что они приобрели вечное блаженство».— «Так!—сказал
ландскнехт,— кстати, отче, вы ведь с особой охотой берете золото,
так отдайте мне мои четырнадцать баценов, а я дам взамен нам
гульден». Когда же продавец индульгенций вручил ему деньги,
взял их ландскнехт и молвил: «Души теперь на небе и уж никогда
не покинут его, а мне денежки нужней, чем вам, отче!» И пошел
своей дорогой.
ЛОЖЬ
Ложь всегда извивается как змея, которая никогда не бывает
прямой, ползет ли она или лежит в покое; лишь когда она мертва,
она пряма и непритворна.
а Бацен — старинная немецкая и швейцарская монета, равная 16 пфен-
нигам.
ПОЭЗИЯ ВРЕМЕН ВЕЛИКОЙ
КРЕСТЬЯНСКОЙ ВОЙНЫ
Великая крестьянская война 1525 г. наложила глубокую печать на разви-
тие немецкой народной поэзии XVI в. Уже с начала XVI в. начали появ-
ляться рифмованные и прозаические листовки, связанные с мятежными вы-
ступлениями крестьянства (например, движение «Бедного Конрада» 1514 г.
и др.). Число подобных листовок сильно возрастает в период Великой кресть-
янской войны 1525 г., завершающейся героической эпопеей Мюнстерской ком-
муны. Новое революционное содержание утверждается и в собственно народной
песне, живо откликающейся на бурные события того времени.
До нас, однако, дошли лишь немногочисленные памятники этого рево-
люционного фольклора. Ниже мы
печатаем четыре песни из эпохи
Великой крестьянской войны: две
песни о рыцарях-разбойниках, из
которых одна сочинена самими
рыцарями, а другая представляет
собой ответную песнь восставших
крестьян. «Песня крестьянского
союза» сочинена в г. Нёртлингене
в марта 1525 г. Четвертая песнь
посвящена падению Мюльгаузе-
на — вольного имперского города,
главного центра революционного
движения в Тюрингии. В органи-
зации Мюльгаузенской револю-
ционной общины деятельное уча-
стие принимал Томас Мюнцер.
Восстание в городе вспыхнуло
17 марта 1525 г.; 10 мая нача-
лась осада города объединенными
княжескими войсками (12 мая
Т. Мюнцер покинул город), 25 мая
Мюльгаузен сдался князьям. По-
следние казнили ряд активных
участников восстания, наложили
на город контрибуцию и лишили
его былой самостоятельности. При- Восставшие крестьяне (из листовки
водимая песнь является одним из времен Великой крестьянской войны
двух дошедших до нас памятников 1525 г.).
20
307
народной поэзии, отображающих события, связанные с историей Мюльгаузей-
ского восстания, вдохновляющегося Т. Мюнцером.
В «Хрестоматии по социально-экономической истории Европы в новое и
новейшее время», под ред. В. Волгина, Гиз, 1929, приводится стихотворный
перевод одной листовки, связанной с движением «Бедного Конрада».
1. ПЕСНЯ РЫЦАРЕЙ-РАЗБОЙНИКОВ
ШЕНКЕНБАХА
ИЗ ВОЛЬНИЦЫ
7
Тебе воздать хваленья,
Пречистая, спешим.
Мария! Все моленья
Несем к стопам твоим!
На конях наши роты
Сидят, полны заботы;
Щадить нам нет охоты,
Лишь ты, Христова мать,
Не устаешь внимать.
Свят Юрий благородный,
Хорунжим будь у нас!
Дай нам денек погодный,
Даруй счастливый час,
Чтоб мы не оплошали,
Крестьян в силки забралу,
Что нас взнуздать мечтали,
Не им в дворянстве быть!
Им лиса не словить.
Купцы с дворянской спесью
Сроднились, мнят, вполне.
Так грянем по полесью,
Мы на борзом коне.
Почешем ихни спины!
Из темных нор дубиной,
Зажженной хворостиной
Начнем зверье травить,
Чтоб ихню спесь посбить.
Да знает каждый рыцарь
Наш орденский статут;
Нам от нужды не скрыться,
Нам яств не нанесут,
Нас голод мучил с детства.
Но есть другое средство
Сорвать с купца наследство,
Все, чем нажился плут.
Пускай себе ревут!
Ну, как себе на пищу
Доходы соберу?
Но эту дичь мы сыщем
Залетную в бору:
Франконцев с их сумою,
Что, не готовясь к бою,
Сидели за стеною.
Вот эта дичь—по мне,
В глухом бору — вдвойне.
Как птицу мы подымем,
Так не устанем гнать.
Со всех сторон нахлынем
Мы, рыцарская рать.
Пошлем ребят дозором
По рощам, косогорам.
Того прославим хором,
Кто вечный даст покой
Певунье городской а.
Рыбачить мы умеем
И на сухой земле.
Мы ветерочком веем
Вдоль рощи. На седле
Не будем мы гнусавить:
а Имеется в виду купечество.
308
«Как одежонку справить?*
Иль не вподъем заставить
Платить того, кто в лес
С тугой сумой полез?
Гулять, пока петлей
Не стянут ворот мой.
8
В Франконии нам любо
Ни год ни два сновать.
Крестьяне точат зубы
На рыцарскую знать.
Господь, от бед избави!
По полю, по дубраве
Дай волю всей ораве,
Дай покарать нам, боже,
Лихих бунтовщиков!
Иль молодец пригожий
Не стоит ста голов?
Их спесь навеки скрутим,
Смерть братьев не забудем.
В них страх такой пробудим,
Что с трепетом в сердцах
Поймут, кто Шенкенбах.
Крестьянская жизнь (с гравюры XVI в.).
309
ПЕСНЯ КРЕСТЬЯН
2. ОТВЕТНАЯ
/
Такой лихой печали,
Таких великих бед
Сыздетства не видали
Ни я, ни мой сосед.
И господа и слуги
На покаянье туги.
Живут по всей округе
Без бога, без узды,
Смирению чужды.
2
Не рыцарскому роду
Бить, грабить, жечь, пытать!
Торговцам нет проходу:
Всех тщатся обобрать.
Легко ль от бед укрыться?
Как лих в разбое рыцарь,
И в песне говорится,
Что лютая семья
Сложила про себя.
3
Свят Юрий, божий витязь,
Водитель ваших орд?
Эх, подлые, стыдитесь —
Над ним не властен черт!
Свят Юрий вас оставит,
Сразит мечом, удавит,
Иль сам топор направит
В загривок гордый твой
На площади большой.
4
Вы пели о затраве
Охотничьей в лесу?
Не всякий час забаве,
11риходит смерть и псу.
Качнется в дреме вечной
Под балкой поперечной
Охотничек беспечный,
310
Что по лесу гулял,
Не заслужив похвал.
5
Хвалились вы заране
Ухлопать дичь в упор.
Эх, господа-дворяне,
Не крепок ваш дозор,
Не медлим мы с расправой,
Сведем свой счет кровавый.
А суд не знает правый
Ни смердов, ни господ,
На плаху всех сведет.
6
Дозорных ваших любо
В темнице зреть, в цепях,
11од одежонкой грубой,
В тревоге и мольбах.
Иную песню птахи
Поют при виде плахи.
«О сударь! — молят в
страхе,—
Хоть мессу нам пропой
Душе на упокой».
7
Мы рассказать могли бы
Про муки, крики, плач;
Невинного на дыбы
С виновным взвил палач,
Так в'ор-разбойник губит
И тех, кого он любит;
Он жизнь под корень рубит
Супруги и детей.
А это мук больней.
8
Вы плутовством, нахрапом
Позорили свой род;
Нас звали «сиволапым»,
Брань чести не берет.
А вас — которых чтили
С младенчества не мы ли? —
Дворянства-то лишили.
В кого всадили клин,
Уж тот не дворянин.
9
Дворянству денег мало,
На то и господа!
А слугам-то пристало
За них платить всегда?
Иссякнут все колодцы,
А коли сердце бьется,
Садись на иноходца
В Гегау в Шварцвальде сокол
Взлетел как из-под земли.
И много парней крестьянских
За соколом тем пошли.
Восстали крестьяне Германии,
Восстали, чтоб зло побороть.
Они основали свой орден.
Пошли им удачи, господь!
2
Чего же хотят эти люди,
Что гонит их всех со двора?
Сияет звезда правосудья,
И правды приспела пора.
Господь нас надеждой ласкает,
Что зло искупил человек.
Изменится доля людская,
И правда пребудет вовек.
3
Спою я теперь о крестьянах,
О войске их славном большом.
Считают их за грубиянов
И меры не ведают в том.
У нас богачи — живодеры,
Что вздумают, то и творят...
Побойтесь расплаты, воры!
Побойтесь, вам говорят!
} — Да мчись в шумливый бор,
А там виси, как вор.
10
а\4аксимилиану славу
Мы, кесарю, поем
За твердую расправу
С сиятельным жульем.
Петля пришлася впору
И Гогенкранцу-вору.
Колите песью свору,
Что кесаря хулит,
В них божий глас молчит!
: сокол Никто у нас зла не боится,
I. Будь стар или млад — все равно.
[ских Зло в пышные платья рядится,
А правду кладут под сукно,
•мании, Чтут только наживу и чванство,
эть. Свершают неправедный суд.
Дерут по три шкуры
>! с крестьянства,
А совесть за грош отдадут.
5
В обычае — пить да божиться,
' Вся праведность тонет в вине.
Нельзя на людей положиться
ас каст, р» «о
d немецкой моей стране.
Никто здесь не верит
. другому —
Пускай говорят, что хотят.
Хоть прочь убегай из дому —
Повсюду царит разврат.
iax,
льшом. 6
в
Затем наш союз создается
I, На долгий неведомый срок,
*т... Чтоб с этой неправдой бороться,
ы! Чтоб этот распутать клубок.
Заштопать проклятые дыры
311
ПЕСНЯ КРЕСТЬЯНСКОГО СОЮЗА
/ 4
(А в каждой легко утонуть)...
Пока все не кончится миром,
Придется им горя хлебнуть.
Они здорово их напугали.
Ах, если б им повезло!
Крестьян мы зовем пробудиться
И грозною силой восстать.
И вот уж их рыцарь боится,
Не знает, куда и бежать.
Удивительные герои,
Они жизнью рискуют своей,
Потому что нашли
справедливость —
Справедливость бедных людей.
8
И вот они вышли в поле —
Ну, кто бы поверить мог,—
Простым мужицким воякам
Не страшен дворянский клинок,
Они дали друг другу клятву:
Отплатить господам за их зло!
И стали крестьяне едины,
И силой восстали своей.
Они основали свой орден —
Орден всех бедных людей.
Они разрушают все замки,
Сжигают монастыри.
«Пусть впредь угнетать нас
посмеют!?
Разбойничий дом, гори!»
10
На этом я песню кончаю.
Союз наш везде знаменит.
Господь, помоги его делу,
Поскольку он зла не творит.
Ведь в бедах и муках мы жили
На этой земле искони.
Скорей сотвори свою волю
И нам справедливость верни!
ПЕСНЯ ОБ УСМИРЕНИИ МЮЛЬГАУЗЕНА
Хотите песенке внимать,
Что пелась про князей да знать,
Высокоблагородных
Теснителей народных?
Им христианскую-то кровь
Пивать за трапезой не вновь,
Им миловать не гоже.
Спаси нас, бедных, боже!
В четверг стряслась у нас
беда.
Сошлись князья и господа
Под Шлотгейм всей оравой,
Грозили нам расправой.
Как герцог Юрий 1 зол и лют,
Расскажет эббелейдский люд;
К князьям он едет в поле,
Чтоб благ стяжать поболе.
Мюльгаузен — крепость хоть
куда,
Но взяли город господа,
В том доктор был виною
С багряной бородою.
Ты, доктор, признанный
злодей,
Ты худо сделал, ей же ей!
Но мы тебя отвадим,
На кол тебя посадим.
И Генрих Баумгард был
из тех,
Кого не устрашает грех,
Он знал, что доктор хочет,
О чем злодей хлопочет»
312
Их плутни Кенемунд открыл,
Зато и голову сложил
В угоду барам злобным
У нас, на месте лобном.
И даже тех, кому князья
Свободу дали, видел я,
Прислужники хватали
И насмерть убивали.
Людей не милуют они.
Господь, теснителей казниI
Пусть черти в хворостины
Их примут в час кончины.
Нам Ламгарт, воевода-плут,
Сказал: на Попперекский пруд
Идите всей толпою
С повинной головою.
И жены бедные гурьбой,
Ведомы докторской женой,
Пошли молить злодеев...
Спусти на ведьму змеев!
Кто эту песенку сложил,
Тот на земле недолго жил,
Он выпил злую чашу.
Ты песню слышал нашу?
Был Пфейфер2 честен и учен,
Славней не сыщется имен.
В пути его схватили,
Навеки уложили.
Так нам Мюльгаузенский совет
Не мало понаделал бед,
Из злобы и из мести
Нас бьют на лобном месте.
ТОМАС МЮНЦЕР
Томас Мюнцер (Thomas Muntzer, около 1490—1525) — идеолог и вожДь
крестьянско-плебейских масс в годы Реформации и Великой крестьянской
войны. Еще будучи учеником монастырской школы в Галле, Мюнцер органи-
зовал тайный союз против архиепископа Магдебургского. Он рано получил
докторскую степень. В 1520 г. в качестве евангелического священника Мюн-
цер прибыл в саксонский город Цвиккау. Здесь и началась его проповедь
народной реформации. Все возраставшее влияние Мюнцера вызвало тревогу
вождя бюргерской реформации Лютера и местных властей. Вынужденный по-
кинуть город, Мюнцер отправился в Прагу, в 1522 г. сделался проповедни-
ком в Альштедте в Тюрингии. С годами проповедь Мюнцера приобретала все
более радикальный характер. В религиозной форме Мюнцер требовал корен-
ного изменения существующих порядков. Он требовал «немедленного установ-
ления царства божьего на земле — тысячелетнего царства, предсказанного
пророками,— путем возврата церкви к ее первоначальному состоянию и устра-
нения всех учреждений, находившихся в противоречии с этой якобы ранне-
христианской, в действительности совершенно новой церковью. Но под цар-
ством божьим Мюнцер понимал не что иное, как общественный строй, в ко-
тором больше не будет существовать ни классовых различий, ни частной соб-
ственности, ни обособленной, противостоящей членам общества и чуждой им
государственной власти. Все существующие власти в случае, если они не под-
чинятся революции и не примкнут к ней, должны быть низложены, все про-
мыслы и имущества становятся общими, устанавливается самое полное ра-
венство». (Ф. Энгельс, Крестьянская война в Германии, К. Маркс и
Ф. Энгельс, Собр. соч., т. 7, М., 1956, стр. 371.) В годы Великой кресть-
янской войны Мюнцер возглавил восстание народа ц Тюрингии, но потерпел
поражение от княжеских войск под Франкенхаузеном, был схвачен и казнен.
Воззвания, проповеди и полемические сочинения Мюнцера принадлежат
к числу самых замечательных образцов революционной публицистики XVI в.
Смелые, горячие слова звучат в проповеди, которую Мюнцер произнес
в 1524 г. в присутствии саксонских князей. Беспощадным сарказмом прони-
зана «Защитительная речь», направленная против Лютера (1524), которого
Мюнцер обвиняет в измене народному делу и в пресмыкательстве перед
князьями. Пламя народной революции полыхает в знаменитом воззвании
к Мансфельдским рудокопам, написанном в мае 1525 г.
ПРОПОВЕДЬ ПЕРЕД КНЯЗЬЯМИ САКСОНСКИМИ
Новое толкование пророчества Даниила. Проповедь была про-
изнесена в замке Алыытедт перед справедливыми и любезными
герцогами и правителями Саксонии.
314
.. .О горе от мерзости запустения, о которой говорит сам Хри-
стос (Матф., 24). Он поведал там, что будет жестоко унижен нече-
стивыми дьявольскими церемониями, молитвами, жестами и всей
этой жизнью, и поклоняться при этом будут не ему, а пустому де-
ревянному истукану! Да, обожествляемый деревянный идол и во-
круг него толпа невежественных болванов, не знающих ни аза в бо-
жественном учении! Это ли не беда, не грех, не позор? Я считаю
даже, что звери плоти (Филипп., 3) и свиньи, о которых написано
у Матф., 7, 2, Петр., 2, совсем затоптали ногами благородный ка-
мень Иисуса Христа а, насколько у них сил хватило. И стал он те-
перь посмешищем для всего света. Даже некрещеные турки, языч-
ники и иудеи издевательски над ним насмехаются и считают за ду-
раков, как и следует относиться к безумцам, которые не желают
понять духа своей собственной веры. Страсти господни стали яр-
марочной забавой отчаянных плутов, как это было написано в
псалме 68. Такого не водилось и у ландскнехтов! Поэтому, любез-
ные братья, шора нам восстать из этого смрада и стать верными
учениками господа, наставляемыми им самим (Иоан., 6, Матф.,23),
и тогда нам понадобится вся его мощь, которая будет ниспослана
нам с небес, чтобы покарать и ослабить все это несказанное зло.
И это есть самая ясная премудрость бога из Книги премудростей
Соломона, 9, и она проистекает из чистого святого страха божия.
Он один мощной дланью поднимет и вооружит нас для мести вра-
гам господа со всем нашим божественным усердием, как написано
в Книге премудростей, 5, Иоан., 2, Псалт., 68. Тут не одолеть челове-
ческими и разумными силами, ибо нечестивые коварны и вид их
приятен сверх всякой меры, как прекрасный василек среди желтых
колосьев пшеницы, Еккл., 8. Поэтому следует познать премудрость
господню...
.. .Я заключаю, что тот, кто своим плотским ограниченным ра-
зумом чужд всяким знамениям и отрицает их все без доказатель-
ства, судит неправо. Верно, что отрешенные от жизни мечтатели
принесли миру много вреда и что не раз бывали они жестоко обма-
нуты людьми алчными и честолюбивыми. Но ведь сам господь ясно
говорит о пришествии святого духа и об изменении мира как у
Иоиля во 2-й главе, так и в речении пророка Даниила. Он пошлет
свои знамения в последние дни мира, дабы достойно восславили
имя его. Он освободит людей от позора и приподнимет их дух над
плотью, и смогут тогда наши сыновья и дочери предсказывать
будущее и видеть вещие сны, видения и тому подобное. Ибо если
христианство не возвратится к апостольским временам, книга
Деян., 27, как о том поведано у пророка Иоиля, зачем было тогда
проповедовать пророкам? Зачем нам тогда библия со всеми своими
знамениями? Но это правда, и я знаю, что в настоящее время дух
божий открыл многим избранным благочестивым людям, какую
следует провести полезную реформацию, и ее обязательно надо
а Имеется в виду истинная вера.
315
осуществить, несмотря на любое сопротивление. Пусть противятся,
кто хочет, но предсказание Даниила все равно не потеряет своей
силы, хотя бы ни один человек на свете в него не верил. Об этом
говорит и Павел в послании к римлянам в 3 гл. И толкование
сна Даниила ясно как светлое солнце, ибо мы идем теперь к ско-
рому концу пятого царства на земле. Первое царство, которое в том
сне изображала золотая голова истукана,— это был Вавилон; вто-
рое царство, которое возвещали серебряные руки и грудь,— это
государство мидийцев и персов. Третьим было государство греков—
медный век, славный своею мудростью. Четвертое — Римское госу-
дарство, которое создавалось мечом и было царством принуждения
и насилия. А пятое царство — это то, которое у всех нас перед
глазами. Оно также из железа и очень хотело бы угнетать, но его
железо смешано с грязью, и мы замечаем в нем ясными глазами
сплошные проделки лицемерия, которое визжит и пресмыкается
по всему свету. Ибо тот, кто не способен обманывать, считается
сумасшедшим. На наших глазах объединились теперь угри и змеи
в одну шайку. Попы и все злые духовные лица — это змеи, поро-
ждения ехидны, как называет их Иоанн Креститель (Матф., 3), а
светские господа и правители — это угри, о которых упоминает
книга Левит во 2 главе о рыбах.
Так это царство дьявола смешало себя с глиной. Ах, любезные
господа, как славно прогуляется господь с железной дубиной, среди
старых горшков, Псалт., 2. Поэтому, милейшие правители, чер-
пайте свое суждение из господнего слова, не давайте себя соблаз-
нить вашим лицемерным попам и не верьте их лживому терпению
и доброте. Ибо камень, который оторвался от горы, сам стал вели-
кою горою. Бедняки миряне и крестьяне видят его гораздо зорче,
чем вы. Да, слава богу, он уже велик: если другие господа и соседи
будут вас преследовать из-за веры в Евангелие, то их изгонят
их собственные народы. Это я знаю наверняка. Да, камень
стал велик, и мир суеты и невежества давно уже его опасается. Этот
камень докучал им уже тогда, когда был еще мал. Что же им де-
лать теперь, когда он стал таким огромным ич могучим и так мощно
и неизбежно ударил по всем опорам и расколотил все вокруг,
вплоть до старых горшков? Поэтому, саксонские правители, смело
ступайте на краеугольный камень, как то сделал святой Петр
(Матф., 16), и постоянно стремитесь к осуществлению воли гос-
пода! И бог сохранит вас, коли пребудете на камне сем, Псалт., 39.
Будут успешны все ваши походы, ищите только божеской справед-
ливости и мужественно защищайте дело Евангелия! Ибо господь
находится ближе к вам, чем вы сами уверовали...
.. .Верным средством является теперь меч, он — как еда и питье
для жизни. Меч необходим, чтобы покарать нечестивых, Римл.
гл. 13. Но, чтобы все было по чести и справедливости, это должны
совершить наши дорогие отцы — те князья, которые вместе с нами
признали Евангелие. Если же они этого не сделают, меч у них
будет отобран (Даниил в гл, 7). Ибо часто они признают Еванге-
316
лие на словах и отрицают его своими делами, Поел, к Титу, I.
Мир должны принести они своим врагам, Второзак., гл. 2. А ежели
они желают считаться духовными и не верны силе божьей, I поел.
Петра, их давно пора свергнуть, I Коринф., гл. 5. Но я сам вместе
с благочестивым Даниилом буду вымаливать им пощаду, если
только они не против божьего откровения. Но ежели они ведут
двойную игру и выступают против, их следует просто душить без
всякого снисхождения, подобно тому как Езекия, Иосия, Кир, Да-
ниил и Илия (3 кн. Царств, 18) расправились со священниками
Ваала. Иначе христианская церковь не сможет вернуться к правед-
ным временам своего основания. Надобно вырвать плевелы с поля,
ибо пришла пора жатвы. Тогда добрая пшеница укрепит свои
корни и взойдет на славу, Матф. 13. Ангелы, которые точат серпы
для жатвы, суть не кто иные, как верные слуги божий, которые
с усердием осуществляют его премудрости, книга Малахии, 3.
ИЗ «ЗАЩИТИТЕЛЬНОЙ РЕЧИ ПРОТИВ БЕЗДУШНОЙ,
ИЗНЕЖЕННОЙ ПЛОТИ ИЗ ВИТТЕНБЕРГА»
.. .Подобно тому как иудеи коварно нападали повсюду на Хри-
ста и оскорбляли его, так поступает теперь со мною Лютер. Сам
он нападает на меня изо всех сил и в то же время приводит мне
в пример кротость сына божия и его добрых друзей. Он не согла-
сен, как я проповедую из божьего завета о том, что не минет наказа-
ние нечестивых отступников, хотя бы они были даже правителями
страны, но полностью воздастся им, как Павел велел проповедовать
народу через своего ученика Тимофея и других служителей церкви,
I Послание к Тимоф., I. Там ясно говорится, что наказание должно
постигнуть всех тех, кто злоумышляет и воюет против святого уче-
ния, и никто не может этого отрицать. Во второзаконии, гл. 13,
произнесен над ними ясный приговор. Павел распространяет его
также на всех нечестивых отступников, I поел. Коринф., 5. Это я и
дал напечатать, а также и устно проповедовал перед князьями Сак-
сонскими без всякой хитрости: о мече, упомянутом в Писании, и что
им следует прибегнуть к этому мечу; и никакого возмущения это
у них не вызвало. Короче говоря, отступничество следует покарать,
и никто из великих и малых не избегнет кары, Числа, гл. 25.
И тут является этот святой лицемерный отец, ах, какой смирен-
ник нашелся, и уверяет, что я зову к бунту и что он, якобы, вычи-
тал это из моего письма к рудокопам. Кое-что он оттуда приводит,
а самое главное умалчивает: о том, что я ясно доказал перед
князьями, что вся община имеет право на владение мечом, так же
как и ключом к спасению; и я говорил там также, опираясь на
текст Даниила 7, Апокалипс, гл. 6 и Римл., гл. 13,1, что князья
являются не господами, а слугами того меча. Они не могут посту-
пать как им заблагорассудится, Второзак., 17. Они должны дейст-
317
I
вовать по справедливости. Поэтому, по старому доброму обычаю,
(народ всегда должен наблюдать за тем, справедливо ли и согласно
\ли закону божию вершится суд, Числа, 13. Для чего это? А для
того, что если начальство захочет исказить приговор, Исайя, гл. 10,
то стоящие вокруг христиане смогут вмешаться и отвергнуть его,
и никто не пострадает, ибо господь будет требовать ответа за не-
винно пролитую кровь, Псалт., 78. Самое величайшее зло на земле
заключается в том, что никто не стремится помочь горю бедняков:
большие господа творят что хотят, как это написано у Иова в гл. 21.
Жалкий льстец хочет прикрыть себя речами о Христе и его ми-
лосердии вопреки тексту из I послания Павла к Тимофею, гл. 1.
Он говорит в своей книге о торговле, что князья имеют право
/наказывать воров и разбойников. Но он умалчивает там о проис-
/ хождении грабежа. Он становится там в позу герольда, он желает
I заслужить благодарность за пролитие людской крови и стремится
I к временным мирским благам, к которым господь не велел стре-
\ миться. Ибо взгляните, главная причина ростовщичества, воров-
ства и разбоя — это наши господа и князья, ибо все сущее стре-
мятся они захватить себе. Рыба в воде, птица в воздухе, растения
на земле — все это должно быть их, Исайя 5. И после этого они
распространяют среди бедняков заповеди божий и говорят: «Бог
повелел — не укради!» Сами же они не служат этим заповедям, ибо
терзают и грабят всех людей: бедного землепашца, ремесленника
и всех, всех живущих, Михей, 3 гл. И если только бедняк отступит
от закона на самую ничтожную малость, его уже должны повесить.
И этот доктор Лжец приговаривает: «Аминь, быть по сему». Гос-
пода сами виноваты, что бедный человек становится их врагом. Они
не желают устранить причины восстания. Как же это может кон-
читься добром? И когда я говорю им об этом, смотри-ка, меня же
называют бунтовщиком. ..
ПОСЛАНИЕ МАНСФЕЛЬДСКИМ РУДОКОПАМ
Страх божий превыше всего. Милые братья, как долго вы спи-
те? Как долго не признаете волю вашего господа, полагая, что он
вас покинул? А сколько раз я учил вас, как следует поступать.
Ведь господь не может без конца давать откровения, вы сами дол-
жны действовать! Если же будете медлить, то вся его жертва, вся
его несоизмеримая сердечная скорбь напрасны. И вам снова при-
дется переживать великие беды. Истинно говорю вам: если не хо-
тите страдать во имя господа, вам придется принять мученичество
самого дьявола. Поэтому остерегитесь и не падайте духом, не будьте
нерадивыми и перестаньте ублажать слабоумных фантастов и нече-
стивых злодеев. Вставайте и бейтесь в битве господа, ибо пришло
для этого время! И удерживайте ваших братьев от насмешек над
божьим словом, или все они погибнут. Знайте, что вся немецкая,
французская и романская сторона уж пришли в движение: наш
хозяин захотел сыграть с нами хорошую игру и призвал злодеев
318
к ответу. В Фульде на пасху разрушено четыре монастыря. Кре-
стьяне Клеттгау, Гегау и Шварцвальда поднялись силою в три ты-
сячи человек, и их войско все растет час от часа. Одно только меня
заботит: глупые люди согласились на ложный несправедливый
договор, вред от которого им еще неясен.
Итак вперед, вперед, вперед! Время наше пришло! Злодеи оро-
бели, как трусливые псы; поднимайте же братьев, дабы они добива-
лись мира и выполнили свой обет. О, как это сейчас для всех нас
необходимо!;
Вперед, вперед, вперед! Не поддавайтесь жалости, когда Исав
выйдет вам навстречу с добрыми словами (/ кн. Моисея, 33). Не
слушайте также стенаний безбожников. Они непременно начнут
упрашивать, хныкать и причитать, словно дети. Не поддавайтесь
жалости, как бог повелел через Моисея (5 кн. Моисея, 7). И ведь
нам самим он завещал то же самое! Так поднимайте же всех по де-
ревням и по городам, рудокопов и прочих добрых парней, которые
будут полезны нашему делу! Довольно уж вам спать! Видите, пока
я пишу эти строки, ко мне пришло новое послание из Лангензальцы
о том, как народ там хотел выманить из замка управляющего гер-
цога Георга за то, что тот тайно приказал убить троих. Крестьяне
Эйхсфельда тоже собрались подшутить над своими господами: ко-
роче говоря, они их не помилуют. Все это очень важно, и да послу-
жит вам добрым примером. Я призываю вас: вперед, вперед, впе-
ред, пришла пора! Балтазар и Бартель Крумп, Вальтен и Бишоф,
смело вступайте в борьбу!
Это письмо передайте друзьям-рудокопам. Мой печатник при-
едет в ближайшие дни: я же получил послание и не могу долее
медлить. Я сам хотел бы передать братьям это известие, чтобы
сердца их не знали страха и сделались крепче замков и крепостей
всех нечестивых злодеев на свете.
Вперед, друзья, и куйте железо, пока оно горячо!
Пусть ваш меч не остывает от крови, закаляйте оружие на нако-
вальне Ним рода (I кн. Моисея, 10) и валите его башню до самой
земли! Ибо невозможно, доколе они живы, освободиться от раб-
ского страха перед людским судом. И нельзя никому говорить
о боге, пока они правят над вами. Вперед, вперед, вперед, пока не
прошел ваш день, сам бог возглавит ваши ряды, следуйте только за
ним! Все это было ясно предсказано, Матф., 24. Поэтому, не ве-
дайте страха, господь с вами, как написано во 2 кн. Летописей, 20:
И сказал господь: «Не бойтесь и не ужасайтесь множества сего ве-
ликого, ибо не ваша война, а божия, и не вы ее будете воевать.
Завтра смело выступите навстречу им, и помощь господня будет
с вами». Когда Иосафат услышал эти слова, он пал до земли. По-
поступайте так же и будете сильны через бога, который укрепит
вас в истинной вере и освободит от страха перед людским судом.
Аминь.
Писано в Мюльгаузене, anno 1525. Томас Мюнцер, слуга гос-
пода бога против безбожников.
319
НАРОДНЫЕ ПЕСНИ
Наряду с народными песнями и печатными стихотворениями политиче-
ского и публицистического характера в Германии XV и XVI вв. огромного
подъема достигла народная песенная лирика. Уже Лимбургская хроника
(XIV в.) сообщает о песнях, распеваемых на улицах и постоялых дворах.
В первую же половину XVI в. немецкая народная лирика достигает своего
высшего расцвета. Землепашец и пастух, рудокоп и охотник, школяр и ландс-
кнехт, подмастерье и бродяга звонко пели о своих радостях и горестях, о ска-
заниях седой старины, о современных событиях или о событиях недавнего
прошлого, почему-либо поразивших сознание народа. Особенно многочислен-
ны дошедшие до нас любовные песни, включающие в себя страннические
песни, песни-баллады о верности и неверности, о разлуке и расставании,
о свидании после разлуки и о вечной разлуке, приветствия возлюбленной и
сетования по поводу смерти дорогого существа и пр. Особый цикл образуют
застольные песни, песни, рисующие быт и воззрения отдельных сословий и
профессий (например, песни ландскнехтов), а также шуточные и сатирические
песни. К исходу XVI в., отчасти благодаря стараниям идеологов реформации,
а также в связи с общим состоянием немецкой культуры, народная лирика
Германии скудеет, утрачивая свою былую Силу и яркость. Приводимые нами
песни восходят в основном к редакциям XV—XVI вв., встречаемым либо на
летучих листках, либо в сборниках указанного времени. На русском языке:
«Немецкие баллады», Детгиз, М., 1958, и «Немецкие народные баллады»
в переводах Льва Гинзбурга, Гослитиздат, М, 1959.
ПЕСНЬ О ГРАФЕ ФАЛЬКЕНШТЕЙН
Чрез поле скачет граф Фалькенштейн,
А солнце только что село;
У края дороги вдруг видит он,
Стоит девица вся в белом.
«Куда, красавица, держишь путь?
Как тут очутилась одна ты?
Не хочешь ли ночь провести у меня,
В моей постели богатой?»
«Нет, с вами ехать я не хочу,
При том же я вас не знаю»,
«Граф Фалькенштейн пред тобой; тебе
Я сам себя называю».
320
«Владыка Фалькенштейна вы,
Где в узах жених мой томится?
Я вас прошу, отпустите его,
Верните его из темницы».
«Он узник мой, и его сгною
Я в башне высокой и темной;
Она со всех сторон стеной
Обнесена огромной».
«Под этой высокой стеной стоять
Готова я Дни и ночи.
Чтоб вместе с милым делить тоску,
Которая там его точит».
Вкруг башни ходит и ходит она,
«Все там сидишь ты, мой милый?
Я без тебя схожу с ума
И жажду только могилы».
Вкруг башни ходит и ходит она,
Ей нипочем непогода:
«Не жалуюсь я, хотя бы ночь
Была длиннее года.
О если б, как слуги графские, я
За поясом нож имела,
Я б вызвала этого графа на бой,
За милого билась бы смело».
«С девицей биться не стану я,
Позорить себя не желаю.
Бери же узника своего
И с ним убирайся из края».
«Нет, край не покину! Да разве же я
Кого-нибудь обокрала?
Я только то беру, что моим
С самого было начала».
ПРОЩАНИЕ МЕЛЬНИКА
На той горе высокой
Красуется дом золотой,
С балкона глядят в долину
Три девушки ранней порой
Мария и Елизавета —
Двух старших сестер имена,
А третью назвать не могу
Мне жизни дороже она.
21 Пуришев
Под тою горой, в долине,—
Там мельницу гонит вода,
И все о любви лепечет
Веселых волн череда.
Но, ах, колесо сломалось,
Любви отлетели дни,
Любовникам надо расстаться,
Прощаются молча они.
Разлука, злая разлука,
Откуда ты в мир пришла?
Мое молодое сердце
Сожгла ты, сожгла дотла.
Печальную песенку эту
Несчастный мельник сложил,
Который рыцаря дочку
Себе на печаль полюбил.
МИЛЕЙШИЙ ДРУЖОК
Дружок мой, в кафтан деревянный одет,
В подвале корчмы обитает;
Ему подобного в мире нет,
Мушкатом его называют.
Меня опьянял он всю ночь напролет,
И сейчас в голове все кругом идет.
Храни его в добром здравье господь!
Тебя познакомить хочу давно
С дружком несравненным этим:
Ведь он — превосходнейшее вино,
Веселящее всех на свете.
От знакомства с ним тебе будет прок,
Ведь он освежает крови поток.
Да здравствует пьяных гроздий сок!
СТРАХ ПЕРЕД МОНАСТЫРЕМ
Ячмень я ем с отвращеньем,
С зарею вставать не люблю;
Меня в монахини прочат,
А я в монастырь не хочу.
Уже примеряли мне рясу,
На мне она словно висит.
Меня коротко остригли,
И сердце тоска томит.
Когда ложатся подруги,
Приходится мне вставать,
Спешить приходится в церковь
К заутрене в колокол бить.
Пошли, всевышний, много
Несчастий всяких и мук
Тому, кто меня, молодую,
Под черный прячет клобук.
РОДНИК ЖИЗНИ
У изголовья любимой
Ларец золотой стоит;
Мое влюбленное сердце
Золотой тот ларец хранит.
Где ключ от него, не знаю,
Его бы мне в Рейн метнуть!
Еще бы лучше склониться
К моей любимой на грудь!
У ног возлюбленной тихо
Журчит студеный родник,
И тот никогда не стареет,
Кто к влаге его приник.
322
Я пил из него немало,
Глоткам потерял я счет,
Но, ах, целовать мне слаще
Моей возлюбленной рот.
В саду у моей любимой
Так много свежих цветов,
И ей послужить усердно
От всей души я готов.
Гляди, распустились розы,
Сорвать их пришла пора.
Любимая станет моею,
Коль будет судьбина добра.
В саду у любимой к небу
Возносятся три деревца:
Одно — все в цвету мускатном,
Гвоздик на другом без конца.
Как сладок запах мускатный,
Прелестен гвоздики вид!
Кто милого друга имеет,
Тот бодро на жизнь глядит.
Пропели песенку эту,
Черед соблюдая свой,
Из Фрейбурга два рудокопа
В харчевне вечерней порой.
Пропели ее отлично
За доброю чаркой вина,
И в это время сидела
Хозяйская дочь у окна.
КРЕСТЬЯНИН И РЫЦАРЬ
На некий постоялый двор
Заброшены судьбою,
Мужик и рыцарь жаркий спор
Вели между собою.
Нет любопытней ничего
Иной словесной схватки.
А ну, посмотрим, кто кого
Положит на лопатки.
«Я родом княжеским горжусь,
Я землями владею!»
«А я горжусь, что я тружусь
И хлеб насущный сею.
Когда б не сеял я зерно,
Не рыл бы огород,—
Подох бы с голоду давно
Твой именитый род!»
«Мой гордый нрав и честь мою
Повсюду славят в мире.
Под лютню песни я пою,
Фехтую на турнире!
Каких мне дам пришлось любить
И как я был любим!
А ты, крестьянин, должен быгь
Навек рабом моим!»
«Заслуга, брат, невелика
Всю ночь бренчать на лютне.
Сравнится ль гордость мужика
С ничтожной честью трутня?
Не танцы и не стук рапир —
Поклясться я готов,—
А труд крестьянский держит
мир
Надежней трех китов».
«Но если грянет час войны,
Начнется бой суровый,
Кто из немецкой стороны
Пойдет в поход крестовый?
В пустыне — пекло, как в аду,
Но ад мне нипочем!
И сарацинам на беду
Я действую мечом!»
«Махать мечом — нелегкий
И нет об этом спора,
Но в дни войны с кого
Бессчетные поборы?
труд,
берут
Кто должен чертовы войска
Кормить да одевать?
Нет, даже тут без мужика
Не обойтись, видать!»
21*
323
УЛИНГЕР
Веселый рыцарь на коне
Скакал по дальней стороне,
Сердца смущая девам
Пленительным напевом.
Он звонко пел. И вот одна
Застыла молча у окна:
«Ах, за певца такого
Я все отдать готова!»
«Тебя я в замок свой умчу,
Любви и песням научу.
Спустись-ка в палисадник!»
Сказал веселый всадник.
Девица в спаленку вошла,
Колечки, камушки нашла,
Связала в узел платья
И — к рыцарю в объятья.
А он щитом ее укрыл
И, словно ветер быстрокрыл,
С красавицей влюбленной
Примчался в лес зеленый.
Не по себе ей стало вдруг:
Нет никого — сто верст вокруг.
Лишь белый голубочек
Уселся на дубочек.
«Твой рыцарь, — молвит
голубок,—
Двенадцать девушек завлек.
Коль разум позабудешь —
Тринадцатою будешь!»
Она заплакала навзрыд:
«Слыхал, что голубь говорит,
Как он тебя порочит
И гибель мне пророчит?»
Смеется Улингер в ответ:
«Да это все — пустой навет!
Меня—могу дать слово —
Он принял за другого.
Ну, чем твой рыцарь нехорош?
Скорей мне волосы взъерошь!
На травку мы приляжем
И наши жизни свяжем».
Он ей платком глаза утер:
«Чего ты плачешь? Слезы —
вздор!
Иль. проклятый судьбою,
Покинут муж тобою?»
«Нет, я незамужем пока.
Но возле ели, у лужка,—
Промолвила девица,—
Я вижу чьи-то лица.
Что там за люди? Кто они?»
«А ты сходи на них взгляни
Да меч бы взять неплохо,
Чтоб не было подвоха».
«Зачем девице нужен меч?
Я не гожусь для бранных
встреч.
Но люди эти вроде
Кружатся в хороводе».
Туда направилась она
И вдруг отпрянула, бледна;
В лесу, на черной ели,
Двенадцать дев висели.
«О, что за страшный
хоровод!» —
Кричит она ц косы рвет.
Но крик души скорбящей
Никто не слышит в чаще.
«Меня ты, злобный рыцарь,
здесь
Как этих девушек, повесь,
Но не хочу снимать я
Перед кончиной платья!»
«Оставим этот разговор.
Позор для мертвых — не позор.
324
Мне для моей сестрицы
Наряд твой пригодится».
«Что делать, Улингер? Бери —
Свою сестрицу одари,
А мне дозволь в награду
Три раза крикнуть кряду».
«Кричи не три, а тридцать
раз,—
Здесь только совы слышат нас.
В моем лесу от века
Не встретишь человека!»
И вот раздался первый крик:
«Господь, яви свой светлый
лик!
Приди ко мне, спаситель,
Чтоб сгинул искуситель!»
Затем раздался крик второй:
«Меня от изверга укрой,
Мария пресвятая!
Перед тобой чиста я!»
И третий крик звучит в бору:
«О брат! Спаси свою сестру!
Беда нависла грозно.
Спеши, пока не поздно!»
Ее мольбу услышал брат.
Созвал он всадников отряд,—
На выручку сестрицы
Летит быстрее птицы.
Несутся кони, ветр свистит,
Лес вспугнут топотом копыт,
До срока подоспели
Они к той черной ели.
«Что пригорюнился, певец?
Выходит, песенке — конец.
Сестру свою потешу —
На сук тебя повешу!»
«Видать, и я попался в сеть.
Тебе гулять, а мне — висеть.
Но только без одежи
Мне помирать не гоже!»
«Оставим этот разговор.
Позор для мертвых — не позор.
Камзол твой и кирасу
Отдам я свинопасу!»
И тотчас головою вниз
Разбойник Улингер повис
На той же самой ели,
Где пленницы висели.
Брат посадил в седло сестру
И прискакал домой к утру
С сестрицею родимой,
Живой и невредимой.
СПОР МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ
Так Жизнь сказала:
— Мир этот — мой,
С весельем, песнями, кутерьмой.
Я — солнце в небе, я — свет
дневной.
Так Жизнь сказала:
— Мир этот — мой.
Так Смерть сказала:
— Мир этот — мой.
Я все окутаю вечной тьмой.
Умолкнут песни в ночи немой.
Так Смерть сказала:
— Мир этот — мой!
Так Жизнь сказала:
— Мир этот — мой!
Хоть из гранита гробницы
строй,
Не похоронишь любви святой.
Так Жизнь сказала:
— Мир этот — мой!
Так Смерть сказала:
— Мир этот — мой!
Иду с войною я и чумой.
В могилу ляжет весь род
людской.
325
Так Смерть сказала:
— Мир этот — мой!
Так Жизнь сказала:
— Мир этот — мой1
БЕГЛЫЙ
Я песню новую свою
Готов начать без страха.
А ну, споемте про швею
И черного монаха.
Явился к повару монах:
«Давай скорей обедать!
Что в четырех торчать стенах?
Хочу швею проведать!»
Вот он поел да побежал,
Плененный белой шейкой.
Всю ночь в постели пролежал
С красоткой белошвейкой.
Меж тем колокола гудят,
Зовут монахов к мессе:
«Эх, что сказал бы мой аббат,
Когда б узнал, что здесь я?»
Он пред аббатом предстает,
Потупив долу очи.
Распашет кладбища плуг
стальной.
Взойдет колосьями перегной.
Так Жизнь сказала:
— Мир этот — мой!
МОНАХ
«Мой сын, изволь-ка дать
отчет,
Где был ты этой ночью?»
И говорит ему чернец:
«Я спал с моею милкой
И пил вино, святой отец,
Бутылку за бутылкой!..»
Весь день томительно гудят
Колоколов удары.
Монахи шепчут: «Бедный брат,
Побойся божьей кары!»
И говорит чернец: «Друзья,
Погибнуть мне на месте,
Но мне милей моя швея,
Чем все монахи вместе!»
Кто эту песенку сложил,
Ходил когда-то в рясе,
В монастыре монахом жил,
Да смылся восвояси.
НАРОДНАЯ КНИГА О ТИЛЕ
ЭЙЛЕНШПИГ^ЛЕ
Старейший из дошедших до нас вариантов (на верхненемецком языке)
«народной книги» о похождениях лукавого бродяги Тилля Эйленшпигеля,
популярной в XVI в., восходит к 1519 г. (страсбургское издание, озаглав-
ленное «Ein Kurtzweilig lesen von Til Eulenspiegel»).
До этого на верхненемецком языке книга появилась в 1515 г. Древнейшая ре-
дакция книги (не сохранившаяся) впервые увидела свет в конце XV в. (на
нижнемецком языке).
Тилль Эйленшпигель, герой «народной книги», — лицо историческое. По
имеющимся сведениям, он родился в Кнейтлингене (Брауншвейг) в 1350 г.
В Мельне (Шлезвиг) уже в XVI в. как местную достопримечательность по-
казывали его надгробие. Ведя жизнь бродяги, Эйленшпигель в различных
частях Германии выкидывал свои шутовские проделки. Постепенно биография
Эйленшпигеля начала приобретать легендарный характер. Его образ стано-
вится собирательным. К нему приурочивают эпизоды, почерпнутые из раз-
личных старинных немецких и иноземных источников (шванки о попе Амисе и
попе Каленберге, анекдоты о шуте Генелле и др.)* Первый печатный свод
шванков об Эйленшпигеле, как указано выше, появился в конце XV в. Образ
плутоватого бродяги, крестьянского сына Тиля Эйленшпигеля, оставляющего
в дураках всех, с кем ему приходится сталкиваться, прочно вошел в историю
европейской литературы (Шарль де Костер и др.). В XVI в. «народная
книга» пользовалась огромным успехом. В Германии она выдержала множе-
ство изданий, около 10 изданий вышло на фламандском и голландском язы-
ках, книгу переводили на французский, английский, датский, польский и даже
латинский языки (изд. 1558 и 1572 гг.). В конце XVIII в. она была пере-
ведена с польского на русский язык под названием: «Похождение ожившего
нового увеселительного и великого в делах любовных плута и шута Совест-
драла, большого носа» (1781 г., 2-е изд.— 1793 г., 3-е— 1798 г.).
ГЛАВА 2,
повествующая о том, как все крестьяне и крестьянки жаловались
на молодого Эйленшпигеля и говорили, что он озорник и плут,
и как он ехал на лошади позади своего отца и молча показывал
народу свой зад
Когда Эйленшпигель подрос настолько, что мог свободно сто-
ять и ходить, он много играл с маленькими детьми, так как был еще
послушным ребенком. Подобно обезьяне, скакал он средь подушек
и травы, пока ему не исполнилось трех лет. Тогда начал заниматься
он всякого рода проделками, так что все соседи обычно жаловались
на него отцу, говоря ему, что его сын Тилль Эйленшпигель — ужас-
327
ный озорник. Тогда отец пришел к сыну и сказал ему: «Как это
ты так ведешь себя, что все наши соседи называют тебя озорни-
ком?» Эйленшпигель отвечал: «Дорогой отец, я никого не трогаю,
это я тебе могу хоть тотчас доказать. Пойди сядь на лошадь, а я
сяду позади тебя и буду молча за тобой ехать по улицам, и все же
будут они на меня клеветать и говорить, что им придет на ум, вот
увидишь!» Отец так и сделал, посадил его за собой на лошадь.
Тогда Эйленшпигель оголил зад, показал его всем людям и
затем вновь сел на место. И стали на него указывать соседи и со-
седки и говорить: «Тьфу, что это за безобразник!» И сказал Эйлен-
шпигель: «Послушай, отец, ты же видишь, что я молчу и никого
не задираю, и все же говорят люди, что я безобразник». Тогда
решил отец посадить Эйленшпигеля, свое любимое чадо, впереди
себя на лошадь. И Эйленшпигель сидел молча, но он разинул
рот, скалил на мужиков зубы и высовывал язык. И люди сбега-
лись и говорили: «Глядите, что это за озорной мальчишка!»
И молвил отец: «Ты, наверное, родился в недобрый час, ты си-
дишь спокойно и молчишь, никого не задираешь, и все же говорят
люди, что ты озорник».
ГЛАВА 28
о том, как Эйленшпигель, прибыв в Богемию,
с большим успехом отвечал на вопросы,
которые ему были заданы учеными
пражского университета
Покинув Марбург, направился Эйленшпигель в Богемию,
в Прагу. В то время там жили добрые христиане, было это еще до
того, как ересь Уиклифа проникла из Англии в Богемию и широко
распространилась там при содействии Яна Гуса. В Праге Эйлен-
шпигель стал выдавать себя за великого ученого, искусного в тол-
ковании самых трудных вопросов, недоступных пониманию и истол-
кованию других ученых. Все это он изложил на листке бумаги,
который затем прибил к церковным вратам и коллегиям. Поступок
Эйленшпигеля вызвал неудовольствие ректора, а также других
членов университета, докторов и магистров. Они собрались вместе,
чтобы выяснить, какие следует задать Эйленшпигелю вопросы, на
которые бы он не смог дать нужного ответа. А ежели он не ответит,
то и пристыдить его будет нетрудно. Так они и порешили между
собой и остановились на том, что ректор4 будет ему задавать воп-
росы. И через педелей послали Эйленшпигелю приглашение при-
быть на следующий день на испытание, ибо только в том случае,
ежели он докажет свое умение, будет он допущен к публичному
выступлению. Эйленшпигель ответил посланному: «Передай твоим
господам, что я согласен и надеюсь выйти с честью из испытания,
как это мне не раз удавалось».
На следующий день собрались все доктора и ученые. Тем вре-
менем явился Эйленшпигель, прихватив с собой трактирщика и ряд
других горожан и славных подмастерьев на случай, если бы сту-
328
дентам вздумалось учинить над ним расправу. Как только он явился
в собрание, предложили они ему взойти на кафедру и отвечать
на вопросы, которые ему будут заданы. И прежде' всего ректор
пожелал услышать от Эйленшпигеля обоснованный ответ на воп-
рос— сколько ведер воды содержит море. А если ответа он не
даст, то будет он ославлен как обманщик и лжеученый и понесет
заслуженное наказание. Эйленшпигель без промедления ответил:
«Высокочтимый господин ректор, прикажите водам, повсеместно
текущим в море, остановить свой бег, и я без особого труда вы-
полню ваше требование и дам вам точный и правдивый ответ».
Не в состоянии был. ректор приостановить движение вод, по-
сему не стал он требовать от Эйленшпигеля решения первой за-
дачи. Смутился ректор и молвил: «Скажи мне, сколько дней про-
шло от Адама до нынешнего дня?» Коротко ответил Эйленшпи-
гель: «Всего 7 дней, а когда эти дни минуют, то наступают новые
7 дней. И так будет до скончания света».
Ректор задал ему третий вопрос: «Ответь мне, не мешкая, где
находится и на чем утвержден центр мира?» Эйленшпигель в от-
вет: «Он как раз здесь, сие место является центром мира, а чтобы
убедиться в том, прикажите измерить бечевкой расстояние и, ежели
я ошибся, хотя бы на ширину соломинки, считайте меня жалким
болтуном». Не пожелал ректор возиться с бечевкой и предпочел
промолчать.
Вслед за этим в гневе задал он Эйленшпигелю четвертый воп-
рос и молвил: «Скажи, как далеко от земли до неба?» Эйленшпи-
гель ответил: «Совсем недалеко. Когда на небе разговаривают или
кличут кого-либо, здесь это хорошо слышно. Полезай те-^ка на небо,
а я тем временем негромко заговорю с вами, и вы услышите мой
голос, а ежели все-таки не услышите, я готов признать свою не-
правоту».
Не вступая в пререкание, ректор задал ему пятый вопрос: «Как
велико небо?» Эйленшпигель проворно ответил: «Ширина неба
равняется тысяче саженей, а высота — тысяче локтей, и в этом я
не ошибаюсь. А если вы мне не верите, то снимите с неба солнце,
месяц и все звезды и измерьте его хорошенько. И тогда вы убеди-
тесь, что я прав, хотя это вам и не по душе».
Что могли они на это возразить? Эйленшпигель давал толко-
вые ответы и пришлось им признать его правоту...
ГЛАВА 56
о том, как Эйленшпигель нанялся
к портному и шил под кадкой
Явился однажды Эйленшпигель в Берлин, где и нанялся ра-
ботником к портному. И вот, когда он сидел в мастерской, мол-
вил мастер: «Работник, коли ты намерен шить, так шей ладно и
шей так, чтобы не было видно». Эйленшпигель сказал «хорошо»
329
и, взяв итолку и одежду, забрался «под кадку и, прострочив у себя
на коленях шов, принялся его зашивать. Портной постоял, погля-
дел на него и сказал: «Что это ты намереваешься делать? Это
диковинное шитье». Эйленшпигель сказал: «Мастер, вы ведь ска-
зали, чтобы я шил, чтоб не было видно: ну вот, так никто и не
видит». Портной молвил: «Нет, милейший, перестань и не шей
больше подобным образом, а начни шить, чтобы это можно было
видеть». Так продолжалось день или три, и вот однажды работали
они до самой ночи. Портной устал и решил отправиться спать.
Лежал там серый крестьянский кафтан, наполовину несшитый, он
его кинул Эйленшпигелю и сказал: «Послушай, приведи-ка в над-
лежащий вид волка, а потом также отправляйся спать». Эйлен-
шпигель сказал: «Хорошо, идите и будьте спокойны, я все как
следует исполню». Мастер пошел спать, не ожидая ничего дур-
ного. Эйленшпигель взял кафтан, разрезал его и смастерил из него
голову наподобие волчьей, затем туловище и ноги, напялил все
это на палки, так что получилась фигура волка, и в свой черед
отправился спать.
Утром мастер встал и разбудил Эйленшпигеля и увидел этого
волка, стоявшего в комнате. Удивился портной, но тотчас же смек-
нул, чьих это рук дело. Между тем явился Эйленшпигель. И ска-
зал портной: «Что же это ты, черт возьми, смастерил из каф-
тана?» Тот ответил: «Волка, как вы мне приказали». Портной
сказал: «Но подобного волка я не имел в виду, я разумел серый
крестьянский кафтан, его я назвал волком». Эйленшпигель сказал:
«Дорогой мастер, я этого не знал. Знай я, что вы имеете в виду,
я бы лучше сделал кафтан, чем волка». Ну, раз дело было сде-
лано, пришлось портному примириться на этом.
Но вот случилось, что по прошествии примерно четырех дней
почувствовал мастер вечером такую усталость, что охотно бы от-
правился спать раньше обыкновенного; однако ему казалось, что
еще слишком рано, чтобы также и работник завалился в постель.
И лежал там кафтан, который был почти готов, не хватало только
рукавов. Портной взял кафтан и невшитые рукава, кинул их
Эйленшпигелю и сказал: «Прикинь рукава к кафтану и иди потом
спать». Эйленшпигель сказал: «Хорошо». Мастер отправился
спать», а Эйленшпигель повесил кафтан на крючок, зажег
две свечи, с каждого бока кафтана по свече, и взял
один рукав и кинул его в кафтан и, зайдя с другого бока,
кинул в него также и другой рукав. А когда обе свечи до-
горели, зажег он пару новых и всю ночь напролет до самого утра
все кидал рукава в кафтан. Но вот поднялся мастер и пришел в
мастерскую, но Эйленшпигель даже не обернулся в его сторону, а
все продолжал кидать перед собой рукава. Портной постоял, по-
смотрел на это и сказал: «Черт возьми, что это за забава?»
Эйленшпигель отвечал вполне серьезно: «Для меня это вовсе не
забава. Всю эту ночь простоял я на ногах и все кидал эти дурац-
кие рукава в этот кафтан, а они никак не желают к нему при-
330
стать. Было бы куда лучше, если бы вы лослали меня спать, вме-
сто того чтоб приказать их прикидывать, зная хорршо, что это
все равно потерянный труд». Портной сказал: «Разве это моя
вина? Разве я знал, что ты так поймешь мои слова? Я имел в
виду совсем другое, я имел в виду, чтобы ты пришил рукава к каф-
бешшКГ bf Srruafe JWtrr*
Титульный лист старейшего издания
«Тиля Эйленшпигеля».
тану». Тогда сказал Эйленшпигель: «Пусть черт отблагодарит вас
за это! Когда у вас в обычае все называть навыворот, как же
можно во всем этом разобраться? Кабы я знал, чего вы от меня
хотите, я бы пришил рукава как следует да еще поспал бы часок-
другой. Ну, а теперь вы можете сидеть и шить целый день, я же
намерен пойти, наконец, прилечь и выспаться». Мастер сказал:
331
«Вот еще! я вовсе не желаю тебя содержать за то, что ты будешь
дрыхнуть». И возгорелась между ними, таким образом, ссора, и во
время ссоры портной в сердцах потребовал от Эйленшпигеля, что-
бы он заплатил ему за свечи, которые тот сжег накануне. В ответ
на это собрал Эйленшпигель поспешно свои пожитки и отправился
в путь-дорогу.
ГЛАВА 62
о том, как Эйленшпигель стал очечным мастером
и нигде не мог получить работы
Распри и взаимная ненависть раздирали курфюрстов, пока не
было в стране императора или короля. Наконец, граф фон Суп-
пленбурга был единодушно избран курфюрстами римским импе-
ратором. Но и после этого многие намеревались силой утвердить
свою власть в империи. Посему пришлось новоизбранному королю
шесть месяцев простоять под Франкфуртом в ожидании возмож-
ного нападения. А как было там великое скопление конных и
пеших, то и надумал Эйленшпигель податься в те края. «Туда
прибывают многие иноземные господа, они не оставят меня без
внимания. Удастся мне получить их герб6, я буду вполне устро-
ен». И он направился по дороге, по которой ехали господа из
разных земель. И вот на пути во Франкфурт, в Веттерау, близ
Фрейбурга встретил Эйленшпигеля епископ Трирский со свитой.
А так как был Эйленшпигель одет весьма необычно, пожелал
епископ узнать, что он за человек. Эйленшпигель ответствовал и
сказал: «Милостивый государь, я занимаюсь изготовлением очков
и пришел сюда из Брабанта. Там нечего делать, поэтому и решил
я отправиться на поиски работы, однако здесь с работой дело
обстоит еще хуже». Епископ сказал: «На мой взгляд, твое ремесло
со дня на день должно становиться все более верным, поелику
люди со дня на день становятся все более хворыми, спадают
с лица, а следовательно, возрастает потребность в очках». Эйлен-
шпигель в ответ епископу молвил: «Да, милостивый государь, вы
совершенно правы, но вот одно обстоятельство причиняет вред
нашему ремеслу». Епископ сказал: «Что же это такое?» Эйлен-
шпигель молвил: «Кабы я мог это сказать, но так, чтобы не
прогневить вашу милость!» — «Нет, — сказал епископ, — мы уже
привыкли выслушивать людишек вроде4 тебя, говори смело и ни-
чего не бойся».— «Милостивый государь, большой вред нашему
ремеслу, так что оно совсем может погибнуть, причиняет то, что
вы и прочие большие господа—папы, кардиналы, епископы, коро-
ли, князья, советники, судьи, вершители судеб в городах и се-
лах —боже упаси — на правое и злое дело подчас смотрите сквозь
а Видимо, это герцог Карл фон Лютцельбург, избранный императором
в 1347 г.
6 Т. е. поступить к ним в услужение.
332
пальцы, нередко (подвигнутые к тому деньгами и дарами. А ведь
известно, что в давние времена господа и князья, сколько их ни
есть, своим долгом почитали читать и изучать законы, дабы никто
не стал жертвой беззакония, и для этого потребно им было мно-
жество очков, и наше ремесло от этого процветало. Некогда и
попы гораздо больше внимания уделяли наукам, чем это обычно
в наше время, посему и очки шли очень хорошо. Ныне же стали
они от книг такими учеными, что знают наизусть все, что им
нужно, и нередко по этой причине по месяцам не заглядывают
в свои книги. И наше ремесло от этого пришло в полный упадок,
и я скитаюсь из одной страны в другую и нигде не могу найти
для себя работы. И недуг этот уже так распространился, что
даже крестьяне на селе им одержимы и смотрят на все сквозь
пальцы».
Епископ без труда уразумел смысл этих слов и молвил Эйлен-
пгпигелю: «Следуй за нами во Франкфурт, там ты получишь наш
герб и наши одежды». Эйленшпигель не заставил себя просить
и находился при епископе до тех пор, пока граф не был утвержден
в сане императора. С ним вместе Эйленшпигель вернулся в Сак-
сонию.
i
НАРОДНАЯ КНИГА О ДОКТОРЕ
ИОГАННЕ ФАУСТЕ, ЗНАМЕНИТОМ
ВОЛШЕБНИКЕ И ЧЕРНОКНИЖНИКЕ
Так называемая «Народная книга о д-ре Фаусте», вышедшая в Германии
в 1587 г. под заглавием «Historia von Dr. johann Fausten, dem Weitbeschreyten
Zauberer und Schwartzkun.stler» («История о д-ре Фаусте, знаменитом волшеб-
нике и чернокнижнике»), является первой литературной обработкой легендар-
ной биографии д-ра Иоганна Фауста, жившего в первой половине XVI в.
в Германии. Данные о жизни исторического Фауста крайне скудны. Известно,
однако, что он родился, по-видимому, около 1480 г. в г. Книттлингене;
в 1508 г., при посредстве Франца фон Зиккингена, получил место учителя
в Крейцнахс, но должен был бежать оттуда ввиду преследований своих со-
граждан. В качестве чернокнижника и астролога он разъезжал по Европе.
С 1535 г. след его теряется. Он был хвастун и шарлатан, выдавал себя за
великого ученого, похвалялся, что может сотворить все чудеса Иисуса Христа
и т. п. В эпоху столкновения средневековья с новым временем, когда еще
была жива вера в волшебство и чудесное, а, с другой стороны, выдающиеся
победы одерживала раскрепощенная от схоластических оков наука, многим ри-
совавшаяся плодом союза дерзновенного ума с нечистой силой, фигура д-ра
Фауста быстро приобрела легендарные очертания и широкую популярность.
В «Народной книге», принадлежащей, по-видимому, перу лютеранского кли-
рика, д-р Фауст изображен дерзким нечестивцем, вступившим в союз с дьяво-
лом ради приобретения великого знания и силы. У него пытливый, ищущий
ум, он исполнен жажды славы, чувственных удовольствий. Заключительная
глава книги повествует ^«страшном и^ужасающем конце» ФаустаТ75е~СБг-раз-
1рывают его на части, и_душа его~идет_в ад. Характерно ~прй этом, что "Фаусту
приданы черты гуманиста (особенно ясно проступающие в расширенном изда-
нии 1589 г.). «Народной книгой» о д-ре Фаусте воспользовался английский
драматург XVI в. Кристофер Марло, создавший первую драматическую обра-
ботку легенды. В XVIII в. к легенде о Фаусте обратился ряд немецких
писателей, главным образом деятелей периода «Бури и натиска» (Лессинг,
Мюллер, Клингер, Гёте). В XIX в. тему о Фаусте разрабатывали романтики
(Ленау и др.). В наше время А. В. Луначарский сделал Фауста героем своей
драмы «Фауст и город».
Перевод народной книги о Фаусте, сделанный Р. В. Френкель, напечатан
в книге: «Легенда о докторе Фаусте». Издание подготовил В. М. Жирмун-
ский, М.—Л., 1958.
История о рождении и ученых занятиях
знаменитого чародея доктора Иоганна Фауста
Доктор Фауст 6ь1л_сь1ном_крестьянина, родился в Роде, близ
Веймара. В Виттенберге имел он немалую родню, и родители его
также были добрые христиане и богобоязненные люди. А дядя
его, что находился в Виттенберге, был горожанин и с достатком.
334
Он воспитал Фауста и обходился с «им, как с собственным сыном,
потому что не имел наследников, и принял к себе этого Фауста,
как свое дитя и наследника и послал его в университет изучать
богословие. Он, однако же, оставил это благочестивое заняти£^с>
и употребил.во злсг^божье слово.
Гак как у Фауста был быстрый ум, склонный и приверженный
к науке, то вскоре достиг он того, что ректоры стали его испыты- L
вать и экзаменовать «а степень магистра, и вместе с ним еще
16 магистров, которых всех он превзошел и победил в понятли-
вости, рассуждениях и сметливости. Таким образом, изучив доста-
точно свой предмет, стал он доктором богословия. При этом была
у него дурная, вздорная и высокомерна!! головаг-эа что звали его
всегда^^м^^^р^вующим». Попал он в дурную компанию, кинул
святое писание за дверь и под лавку и стал вести безбожную и
нечестивую жизнь (как в этой истории дальше будет показано).
Поистине справедлива пословица: кто к черту тянется, того ни
вернуть, ни спасти нельзя.
Нашел доктор Фауст себе подобных, тех, что пользовались
халдейскими, «персидскими, арабскими и греческими словами, фи-
гурами, письменами, заклинаниями, волшебством и прочим, как
зовут подобные заклятия и колдовство. И подобные занятия суть
не что иное, как искусство Дардановоа, нигромантия, заклина-
ния, изготовление ядовитых смесей, прорицания, наговоры и как
бы еще подобные книги, слова и имена ни назывались. Это полю-
билось Фаусту, он стал изучать и исследовать их день и ночь.
Не захотел он более называться теологом, стал мирским челове-
ком^ именовал себя доктором медицины, стал астрологом и мате-
матиком, а чтобы соблюсти пристойность, сделался врачом. По-
началу многим людям он помог своим врачеванием, травами,
кореньями, водами, напитками, рецептами и клистирами. При этом
был он красноречив и сведущ в божественном писании. Знал он
„хорошо заповедь Христа: тот^кто волю господню знает и ее пре-£-5£^
ступает, будет^ вдвойне .наказанГИбо никто не может служить двум х
rociiioдам зараз. Ибо ты не должен господа бога испытывать. Все
это развеял он по ветру, выгнал душу свою из дома за дверь,/
поэтому не должно ему быть прощения (гл. 1).
Третье собеседование доктора Фауста с духом
После того как доктор Фауст принял это обязательство, на
следующий день рано утром вызвал он духа и обязал его, как
только он его призовет, появляться к нему в образе и одежде
францисканского монаха с колокольчиком и подавать весть, чтобы
по звону он узнавал заранее о его приходе. Спросил он потом
у духа, как его имя и прозвание. Отвечал дух, что зовется он
Мефостофелем.
Дардан упоминается римским писателем Плинием как кудесник.
335
В тот самый час отступился этот безбожный человек от своего
господа и творца, сотворившего его, и стал частью окаянного дья-
вола. И это отступничество его есть не что иное, как его высоко-
^мвряая- гордыня, ^отчаяние, дерзость и смелость, как у^тех"вели-
канов, о которых пишут поэты",~что они гору «а гору громоздили
и хотели с богом сразиться, или у злого ангела, который опол-
чился против бога, и за это, за его гордыню и высокомерие, про-
гнал его господь. Ибо кто дерзает подняться высоко, тот и падает
\ с высоты.
I После того составляет доктор Фауст в своей наглости и дер-
, (Л| зости,договор, письменное обязательство н-соглашение. Страшное
( и омерзительное это было дело! И бумага эта после его злополуч-
ной кончины была найдена в его доме. Это я хочу сообщить всем
\ Г добрым христианам для примера и предостережения, чтобы они
не давали воли дьяволу и не вредили бы своему телу и душе,
I как вскоре после того доктор Фауст соблазнил своего бедного
1 фамулуса и слугу подобным дьявольским делом.
Когда обе стороны так друг с другом договорились, взял
Фауст острый нож, отворил себе жилу на левой руке, и
поистине говорят, что на этой руке появились запечатленные окро-
вавленные письмена: О Homo fuge, т. е. беги от него, человек,
и будь праведным и т. п. (гл. 5).
О том, как д-р Фауст спускался в преисподнюю
Прошло уже семь лет со дня заключения договора между чертом
и д-ром Фаустом, начался восьмой год, и ближе еще подвинулся
Фауст к положенному пределу, и он большую часть своего времени
продолжал-уделять исследованиям, учению, расспросам и спорам.
Между тем вновь начала ему мерещиться и наводить на него страх
преисподняя, и поэтому он потребовал от своего слуги, беса Мефо-
стофеля, чтобы тот потребовал и вызвал к нему своих повелителей
Велиала или Люцпфера. Однако они послали ему беса, который
назвался Вельзевулом и который спросил Фауста, каково его же-
лание или требование. Не может ли какой-нибудь демон ввести его
в преисподнюю, а затем вывести оттуда, чтобы он мог увидеть и
познать ее свойства, основания, проявления, а также субстанцию?
«Хорошо,— отвечал Вельзевул,— в полночь я явлюсь и тебя
возьму». И вот, когда настала ночь и воцарился мрак, явился
Вельзевул, на_спине;у него был костяной стул, замкнутый со всех
сторон, в него сел д-р Фауст и отправился в путь. А теперь по-
слушайте, как ослепил черт Фауста, обморочил его настолько, что
тот и впрямь вообразил, что побывал в преисподней. Он взлетел
с ним яа воздух, и от этого Фауст задремал, как если бы он сиде\
в теплой воде или ванне. Вскоре после этого поднимается он на
высокую_гсуэуи огромную, как остров, из которой вырывались сера,
смола « огйенные языки и с таким неистовством и грохотом, что
д-р Фауст от этого проснулся. Чертов змий ринулся в эту про-
336
пасть вместе с д-ром Фаустом. И хотя Фауста со всех сторон охва-
тывало ужасное пламя, однако он не почувствовал ни жара, ни
ожогов, но лишь ветерок, какой бывает в мае или весной; доноси-
лись до него также звуки различных инструментов, весьма нежные
и приятные, все же, несмотря на яркое пламя, не мог он увидеть
ни одного инструмента или понять, какого рода они были. При
этом не мог он даже и спросить о том, что вокруг него происходит,
так как было ему наперед запрещено бесом вести разговоры или
Образы ада. Сцена из духовной драмы, игранной
в Цюрихе в 1539 г. (с современной гравюры).
задавать вопросы. Между тем к чертову змию и Вельзевулу под-
скочили еще трое, схожие с ним видом. Когда д-р Фауст еще
ниже спустился в пропасть, а трое упомянутых бесов летели впе-
реди Вельзевула, повстречался там д-ру Фаусту огромный крыла-
тый олень с могучими ветвистыми рогами, он вознамерился сбро-
сить д-ра Фауста в бездну, чем его до крайности испугал. Однако
трое впереди летевших гадов прогнали оленя. И вот, когда д-р
Фауст еще ниже опустился в пропасть, он увидел, что со всех
сторон окружен густым роем мерзких насекомых и змей. При этом
змеи были непомерных размеров. Но ему на помощь явились кры-
латые медведи, они начали биться и сражаться со змеями, побе-
дили их, так что он благополучно миновал опасное место; но лишь
только он опустился несколько глубже, увидел он гигантского кры-
латого быка, выходившего из каких-то старинных ворот или рас-
селины; чудовище яростно и с ревом набросилось на д-ра Фауста
и с такой силой толкнул его стул, что стул перевернулся вместе с
бесом и Фаустом. Д-р Фауст выпал из стула и стремглав полетел
в бездну, громко крича и стеная, так как он не видел возле себя
22 Пуришев
337
своего демона и решил, что пришел его смертный час. Однако не
прошло много времени, как его на лету подхватила старая морщи-
нистая обезьяна, она его удержала и спасла. Тем временем преис-
поднюю заволокло густым непроницаемым туманом, так что Фауст
перестал что-либо видеть, как вдруг разверзлось облако, вышли
из него два огромных дракона, подкатили они к ним колесницу,
в которую старая обезьяна и посадила д-ра Фауста. Тут воца-
рился примерно на четверть часа густой мрак, так что д-р Фауст
потерял из виду и колесницу, и драконов и никак не мог разо-
браться во всем происходящем, между тем он все продолжал опу-
скаться в бездну. Однако, как только рассеялся этот густой смрад-
ный и мрачный туман, он вновь увидел своих коней и повозку. Но
тут с высоты устремилось на д-ра Фауста такое множество огнен-
ных языков и молний, что не только д-р Фауст, но даже самый за-
каленный храбрец пришел бы в содрогание и ужас; в это время
д-р Фауст приблизился к широкому и бурному потоку, драконы во-
шли в него и начали вместе с Фаустом погружаться в его волны, но
вместо воды охватила его со всех сторон нестерпимая жара и аной,
волны же и течение с такой силой обрушивались на д-ра Фауста,
что он вскоре лишился коней и повозки и начал стремительно
падать на дно свирепой пучины, пока в своем падении он не достиг
высокой и остроконечной расселины. Едва живой уселся он на ее
краю, но тщетно смотрел он по сторонам, нигде никого не было
видно либо слышно. Он все заглядывал в расселину, из недр
которой струился ветерок, вокруг себя он видел только воду. «Что
же ты теперь будешь делать, — подумал про себя д-р Фауст, —
раз ты покинут адскими духами? или ты должен броситься в рас-
селину, или погрузиться в воду, или погибнуть здесь на высоте».
И напала «а него ярость, и в безумном страхе (ринулся он в огнен-
ную пропасть, восклицая: «Ну, что же, демоны, получайте заслу-
женную вами жертву, ее же подготовила для вас моя душа!» Но
лишь только он очутился в расселине, как раздался такой ужас-
ный шум и грохот, что сильно заколебались горы и скалы, и Фа-
уст решил, что то, наверное, началась пальба из самых больших
пушек. Когда он, наконец, достиг земли, увидел он множество
осанистых мужей, императоров, королей, князей и дворян, а также
много тысяч латников, объятых пламенем. Неподалеку протекал
студеный ручей, иные пили из него, тешились в нем и купались,
иные, ирозябнув, бежали от него погреться в пламя. Д-р Фауст
вошел в пламя и попытался было схватить душу одного из греш-
ников, и вот, когда ему казалось, что он уже крепко держит ее, она
вдруг исчезла из его рук. Однако из-за жары он не мог дольше
здесь оставаться, и когда он оглянулся, глядь, идет к нему вновь
со стулом на спине его демон или Вельзевул, и он сел на стул
и опять полетел ввысь. Ибо д-р Фауст не в силах был больше
переносить гром, вихрь, туман, серу, дым, пламя, мороз и зной,
особенно после того как он послушал вопли, (жалобы, скрежет зу-
бовный, поглядел на страдания и муки и т. п. Между тем отлучка
338
д-ра Фауста продолжалась уже довольно долго, и его фамулуса
ничего другого не мог предположить и подумать, как то, что его
учитель, который так стремился увидеть преисподнюю, не выдер-
жал зрелища адских ужасов и остался там на вечные времена.
Но вот однажды ночью д-р Фауст возвратился к себе домой, и
как он был спящим, так как все это время он проспал в стуле,
таким и сбросил его бес на кровать. Когда же наступил день и
д-р Фауст пробудился от сна и увидел дневной свет, почувство-
вал он себя так, будто некоторый срок просидел он в темной баш-
не. Ибо с самого начала не видел он в преисподней ничего иного,
как только потоки пламени да те образы, которые принимал
огонь. Итак, лежа в постели, размышлял д-р Фауст о преиспод-
ней; и то казалось ему, что и впрямь побывал он в аду и обозрел
его, то находило на него сомнение, и начинал он думать, что бес
подшутил над ним, околдовав и обольстив его глаза миражем
и призраками, как оно на самом деле и было, ибо он не разгля-
дел по-настоящему преисподней; когда бы он увидел ее, он бы
перестал желать ее и уж, наверное бы, думал, как ему избежать
этого бедствия, ужаса и несказанной муки.
Эту историю, повествующую о том, что он в ослеплении уви-
дел в преисподней, записал д-р Фауст собственноручно, и най-
дено было это писание после его смерти в рукописи, вложенной
в книгу наряду с другими его произведениями (гл. 24).
О том, как д-р Фауст читал в Эрфурте о Гомере и как он
своим слушателям показал и представил греческих героев б
Много лет провел д-р Фауст также в Эрфурте, читая лекции
в местном университете, много проделок-тхл&ршйл он в этом го-
родёГчему есте немалое количество свидетелей из числа людей,
которые его хорошо знали, с ним вместе пили и ели и близко на-
блюдали его проказы. Читал он однажды своим слушателям о пре-
восходном греческом поэте Гомере, который наряду с прочими со-
бытиями описывает также десятилетнюю войну под Троей, на-
чатую греческими князьями из-за прекрасной Елены; при этом
ему так часто приходилось упоминать о доблестных героях: Мене-
лае, Ахилле, Гекторе, Приаме, Александре, Улиссе, Аяксе, Ага-
мемноне и пр. и он так живо описывал их нравы и внешний их
облик, что у студентов появилось непреодолимое желание воочию
увидеть всех этих героев, о чем они неоднократно говорили сво-
ему учителю, прося его, если это в его силах, показать им грече-
ских витязей. Фауст внял их просьбам и обещал во время сле-
дующей лекции представить им всех тех, кого они так жаждали
увидеть, вследствие чего произошло чрезвычайное стечение и
а Фамулус (л а т.) — в средние века ассистент при профессоре, обыкно-
венно из студентов, состоявший часто на личной службе у учителя.
6 Впервые эта глава наряду с другими «эрфуртскими» эпизодами по-
явилась в издании 1589 г., по тексту которого и сделан перевод приводимых
глав «Народной книги» о Фаусте.
22*
339
наплыв студентов. Ибо ведь юношество всегда более склонно и при-
страстно к пустым забавам и скоморошеству, нежели к подлинно
достойным вещам. И вот, когда настал положенный час и д-р Фа-
уст, приступив к лекции, заметил, что слушателей, благодаря его
обещанию, набралось больше обыкновенного, он прервал лекцию,
едва доведя ее до середины, и молвил: «Дорогие слушатели, так как
вы очень хотите увидеть перед собой подлинные образы знамени-
тых греческих военачальников, о которых повествует наш поэт,
а наряду с ним и другие писатели, то пусть сейчас и исполнится
ваше желание», — и как только он произнес эти слова, вошли один
за другим в лекторий упомянутые герои, каждый в своих некогда
обычных доспехах; живо осмотревшись, принялись они потрясать
головами, словно их обуял припадок ярости; шествие же Замыкал
чудовищный великан Полифем, у которого был лишь один глаз
посредине лба и длинная косматая огненно-рыжая борода, из его
пасти еще торчал ляжками наружу какой-то человек, которого он
пожрал, и был он так ужасен, что у зрителей волосы стали ды-
бом, и. охваченные страхом и дрожью, они едва не позабыли до-
роги к выходу. Фауст много смеялся над их испугом, а затем стал
называть по имени каждого героя, повелевая им удалиться в том
же порядке, в каком они явились на его зов, что и было ими
исполнено; один только одноглазый циклоп, или Полифем, сделал
вид, что он не намерен покинуть зала, прежде чем еще не сожрет
одного или двух; это усугубило ужас студентов, но он еще более
возрос, когда своим огромным, толстым, вылитым из сплошного
железа копьем, схожим с гигантским веретеном, великан ударил
об пол, так что весь коллегиум затрясся и зашатался. Но д-р Фа-
уст сделал ему знак пальцем, и он также вышел за дверь. На этом
закончил д-р Фауст свою лекцию, которой все студенты остались
весьма довольны, однако в дальнейшем они уже больше никогда
не просили его о вызове призраков, так как по опыту узнали,
с какой опасностью сопряжены подобные забавы.
Приключение с пьяными мужиками
Однажды д-р Фауст пировал в трактире, в котором много сто-
лов было занято мужиками; они основательно нагрузились вином
и подняли такой ужасающий галдеж, начали так оглушительно
петь, хохотать и орать, что за общим ревом никто не мог разоб-
рать даже своих собственных слов. Д-р Фауст сказал своему со-
бутыльнику: «Примечайте, скоро я прекращу этот галдеж». И вот,
когда пьяный рев еще усилился, напустил он на мужиков колдов-
ство, и как были у них рты широко раскрыты, так и остались,
и закрыть их не было никакой возможности. И наступила вдруг
полная тишина, и один мужик глядел на другого, и никто не мог
понять, что же это такое с ними приключилось, и принялись они
один за другим выбираться за дверь, и как только кто-нибудь из них
выходил на улицу, как тотчас же возвращался к нему дар слова,
и он, обрадованный этим, немедля бежал к себе домой (гл. 42).
34 0
НАРОДНАЯ КНИГА О ШИЛЬДБЮРГЕРАХ
«Народная книга» о шильдбюргерах появилась в 1598 г. под занятным
заглавием: «Шильдбюргеры, удивительные, причудливые, неслыханные и до-
селе неописанные похождения и деяния вышеупомянутых шильдбюргеров из
Миенопотамии, что позади Утопии». К 1597 г. относится первая редакция
этого произведения («Lalenbuch»), собрание забавных побасенок о проделках
и причудах горожан, почерпнутых из разных сборников шванков XVI в. В изда-
нии 1598 г. эти побасенки были приурочены к жителям саксонского селения
Шильды; так возникла «народная книга» о шильдбюргерах, стяжавшая себе
широкую популярность. Ф. Энгельс замечает по поводу «Шильдбюргеров»,
«Тиля Эйленшпигеля» и других немецких комических «народных книг» XVI в.:
«Это остроумие, эта естественность замысла и исполнения, добродушный юмор,
всегда сопровождающий едкую насмешку, чтобы она не стала слишком злой,
поразительная комичность положений — все это, по правде сказать, могло бы
заткнуть за пояс значительную часть нашей литературы. У кого из современ-
ных авторов хватило бы достаточно выдумки, чтобы создать такую книгу, как
«.-.Шильдбюргеры»? (К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, М.,
1956, стр. 368).
Шильдбюргеры происходили от одного из семи мудрецов и отличались
первоначально большой мудростью. В силу этого их охотно призывали к себе
князья и вельможи, весьма ценившие их совет и помощь в делах управления.
Но на жизни родного селения их длительное отсутствие сказывалось самым
губительным образом. Наконец, женщинам Шильды наскучило одиночество,
и они решительно потребовали немедленного возвращения мужчин. Последние
возвратились и, по совету старейших, решили искоренить в себе мудрость
и превратиться в глупцов, чтобы никто уже больше не вызывал их к себе
для помощи и совета и они могли бы безмятежно жить в своем родном селе-
нии. Так они и поступили, и вскоре глупость воцарилась в Шильде. Далее сле-
дует длинный ряд самых удивительных по своей нелепости и причудливости
«похождений и деяний» шильдбюргеров, в результате которых прославленное
селение сгорает дотла. Оставшись без крова, шильдбюргеры с женами и
детьми расселяются по миру, повсюду насаждая глупость.
ИЗ НАРОДНОЙ КНИГИ О ШИЛЬДБЮРГЕРАХ
О том, как шильдбюргеры, налакавшись цесарева угощения,
перепутали ноги, и никто своих распознать не мог
Тем временем, однако, настал цесарю срок с ними распро-
щаться и ведать дела имперские. Итак, шильдбюргеры со всем
своим конным рыцарствома вышли его провожать, за что и вы-
а Шильдбюргеры встречали и провожали цесаря, заехавшего в Шильду,
сидя верхом на деревянных лошадках.
341
ставил он им изрядное угощение. Сие последнее порешили они
уписать еще до возвращения домой в какой-нибудь деревне. Итак,
поскакали они на деревянных своих лошадках в ближайшее сельцо
и запировали на славу. Когда же все были сыты и пьяны, а кое-
что все-таки еще оставалось и требовало выпивки, пришла им
охота выйти прогуляться по зеленому, уветливому лугу, дабы там,
по обычаю прочих рыцарей, позабавиться, жратву переварить и
к новому пиршеству изготовиться. Итак, вышли они всею гурь-
бою, однако же не позабыли прихватить добрую сулею вина и
малую толику хлеба (дабы от такой жары у них животы не свер-
нулись) и принялись вечерять — выпивать, ни дать ни взять, как
заправские бюргеры, хоть слыли они всего-навсего мужиками.
Поелику же штаны на них были одного цвета, а ноги они (как
обычно на попойках бывает), сидя в кружок, перемешали, то, ко-
гда настало им время возвращаться, никто не мог распознать
своих ног и ступней, ибо все были одинаковой краски. Итак, сидят
они и друг на дружку глазеют, и каждый боится, что другой у
него пятки уворует или сам он чужую ногу возьмет. И были от-
того в превеликом страхе. И вот, пока они так друг на друга пя-
лились и не знали, как им быть, — глянь! едет мимо них ненаро-
ком человек на коне. Его-то они подозвали и печаловались ему
о своем горе с просьбою, ежели знает он средство, как опять каж-
дому до своих ног дорваться, то не поскупился бы оное приме-
нить, а они, мол, отблагодарят его великою благодарностью. Он
отвечал, что может это спроворить. Тут он сходит с коня и, сре-
зав здоровую крепкую дубину, становится посередке между му-
жиками и начинает лупить по ногам кого попало. А в кого он
угодит, тот сразу и вскочит, и ноги его — при нем, потому что
тот молодец ему их разыскал.
Один только все еще сидел и говорил:
— Добрый господин! почему бы и мне не вернуть своих ног?
Или вы от меня не желаете, как от них, заработать? А может,
вот это и есть мои ноги?
А тот ответил:
— Погоди! дай-ка, посмотрим.
И при этом полоснул его так, что искры посыпались. Тут и
последний вскочил, и каждый мужик снова при своих ногах ока-
зался. Все были радешеньки, дали молодцу на водку, воротились
домой и решили в другой раз быть осторожнее.
О том, как шилъдбюргеры собирались при помощи скотины
свести траву со старинной стены
Шильдбюргеры во всех своих делах были благоразумны, особ-
ливо же в рассуждении пользы общественной, дабы сия повсе-
местно процветала и умножалась и ни в чем бы не терпела урона.
Однажды вышли они посмотреть старую стену, от старинной хра-
мины оставшуюся, дабы решить, нельзя ли употребить камни на
342
пользу. А стена, надо сказать, уж давно сверху травой поросла.
Показалось это мужикам в обиду, что, дескать, трава пропадет и
никому в пользу не послужит. Стали они о том держать совет,
нельзя ли ту траву пустить в дело. Одни полагали, что недурно
бы скосить, да только никто не решался на стену-то взобраться,
другие говорили, что будь между ними стрелки, то всего бы луч-
ше стрелой траву сострелить.
Наконец, выступил вперед старшина и посоветовал пустить
гуда скотину: она-де траву приест, и ни косить, ни стрелять не
придется.
Таковой совет вся община одобрила, как наилучший, и в бла-
годарность тут же постановили, чтобы корова старшины первая
получила пользу от мудрого совета, поданного старшиной по доб-
рой воле. Итак, накинули они крепкую веревку корове на шею,
перебросили конец через стену и принялись тянуть с другой сто-
роны. Когда канат натянулся, стала коровка задыхаться, а дойдя
доверху, и язык высунула. Увидал это один здоровенный шильд-
бюргер и закричал:
— Тащите, тащите! душа к телу привязана!
— Тащите, тащите еще! — сказал старшина.
— Она уже почуяла траву и язык к ней протянула. Тащите,
тащите: она почти что доверху доехала. Такая уж она неуклюжая
и разлапая, что сама себе помочь не может. Пусть кто-нибудь из
вас ее совсем наверх протолкнет.
Однако же все напрасно! Не сумели шильдбюргеры втащить
корову, спустили ее вниз, а она уже подохла. Тут они обрадова-
лись: будет, дескать, что обдирать и что резать.
Шильдбюргеры пожалели бедный орешник
Неподалеку от Шильды протекает речка, на берегу коей раз-
росся большой ореховый куст. С оного свешивалась густая ветка
над самой рекою и мало-мало не доставала до воды. Шильдбюр-
геры однажды это заметили, а поелику были они людьми про-
стыми, благодушными и благочестивыми (каких среди поселян
мало нынче обретается), то и прониклись они к доброму ореш-
нику сердечною жалостию и великим состраданием. Стали они по
сему случаю держать совет и раздумывать о том, какая такая
тяжкая забота у этого доброго орешника, что он этак наклоняется
до самой воды.
Когда уже много было высказано суждений об этом предмете,
под конец заговорил господин старшина и сказал: «Ну, разве же
вы не дурачье?» Ясно, мол, видно, что куст стоит на сухом месте
и потому к воде клонится, что хочет пить. Сам он, старшина,
думает, что этот нижний сук не что иное, как морда того куста,
которую он протягивает за пойлом. Тут шильдбюргеры немедля
приняли решение и задумали свершить дело милосердия, давши
тому кусту напиться. Для сего привязали они большой канат
343
к верхушке орешника, сами стали на другом берегу и принялись
изо всех сил тащить куст книзу: думали, что таким манером да-
дут ему напиться. Дотянувши его почти до воды, велели они од-
ному взобраться на орешник и совсем окунуть его морду в реку.
Пока же тот влезал и собирался окунать ветку, лопается у
мужиков веревка, и куст вздергивается кверху, и крепкий сук
сносит мужику голову напрочь. Голова упала в воду, а мужики
того не видали. Тело же свалилось с куста и было без головы.
Тут мужики сильно перепугались, учинили суд, не сходя с места,
и стали опрашивать, подлинно ли была у того голова, когда он
лез на дерево. Но этого никто из них не ведал. Старшина сказал,
что надо полагать, никакой головы уже не было, когда покойный
вышел вместе со всеми, ибо он, старшина, три-четыре раза его
окликал, но ответа ни разу не добился. Из сего (Же следует вывод:
раз он ничего не слыхал, значит, у него не было ушей; а раз
не было ушей, то не было и головы, ибо ведь уши на голове тор-
чат. Однако же ручаться он, старшина, за это не может; а посему
совет его таков, чтобы послать кого-нибудь к вдове и спросить,
была ли у ее мужа голова еще нынче поутру, когда он вышел
вместе с другими.
Женщина отвечала, что ей это доподлинно неизвестно, но
только она хорошо помнит, что в прошлую субботу, когда она его
мыла, голова была еще при нем, и за ушами куча грязи. С тех
пор она не так уж внимательно к нему присматривалась.
— Вот там на стене, — говорила она, — висит его старый
брыль. Ежели в нем головы нет, стало быть, муж взял ее с собой
или куда-нибудь в другое место сунул; а я о том не знаю.
Итак, заглянули они под шляпу, что висела на стене; но там
ничего не оказалось. И по сей день во всем местечке никто не
может сказать точно, как было дело с головой того шильдбюргера:
оставил ли он ее дома или взял с собой.
ИЗ НЕМЕЦКИХ ПРОЗАИЧЕСКИХ
ШВАНКОВ XVI ВЕКА
Ш в а н к (Schwank) — небольшой веселый рассказ о забавном происше-
ствии, смешной затее и т. п., нередко скабрезного содержания. Принадлежа
к основным жанрам бюргерской немецкой повествовательной литературы
эпохи позднего средневековья (зарождение жанра падает на XIII в., когда
появляется и первое собрание шванков — книжка о лукавом попе Амисе,
составленная Штрикером), шванк достигает особенного распространения в
XVI в. К этому времени он в значительной мере теряет свою былую стихо-
творную форму, которая его сближала с французскими средневековыми
фабльо, оказавшими заметное влияние на формирование шванка. Переход
к прозе закрепляется влиянием гуманистических фацетий. Фацетии Поджо
и немецкого гуманиста Генриха Бебеля (1506) становятся образцами, кото-
рым охотно подражают многочисленные мастера немецкого прозаического
шванка XVI в. Ряд шванков представляет собой лишь пересказ отдельных
фацетий названных писателей-гуманистов. В поисках за сюжетами обращаются
и к Боккаччо. Наряду с литературными источниками широко используется
фольклор, а также церковные проповеди, которые к исходу средних веков
стали обильно уснащаться анекдотическими «прикладами». Из таких «при-
кладов» («Predigtmarlein») французский монах Иоганнес Паули (1458—
1530) и составил свой популярный сборник шванков «Смех и дело» («Schimpf
und Ernst», 1552), в котором попеременно рассказываются то серьезные, то
потешные истории, содержащие правила морали и житейской мудрости. За
Паули следует Иорг Викрам («Das Rollwagenbuchlein», 1555), Я. Фрей («Die
Gartengesellschaft», 1556), М. Монтанус («Der Wegkurtzer», 1557) и др.
ПАУЛИ
СМЕХ И ДЕЛО
ШВАНК 74
Жил однажды священник, было у него много денег, был он
богат и, как водится меж духовенством, постоянно терзался забо-
тами о своем богатстве. Куда бы он ни шоложил, куда бы ни спря-
тал свои деньги, всегда ему казалось, что их украдут. В конце
концов надумал он их спрятать в ларец для святых даров, там-де
они будут всего сохраннее. Он положил их к св. дарам и написал
на ларце «Dominus est isto loco» (господь пребывает в сем месте);
об этом проведал один смышленый пройдоха, взломал ларец, взял
деньги и написал сверху: «Surrexit, non est hie» (он воскрес и здесь
его больше нет). Говорят, что священник умер от огорчения.
345
ШВАНК 83
Двое горожан шли однажды из одного города в Рим, чтобы
получить там буллу об отпущении грехов. Один был очень богат
и имел много денег и мог хорошо заплатить за буллу и посред-
ством последней освободиться от мук и прегрешений. Бедняк
всего только исповедовался в Риме, и они отправились вместе
назад. По дороге богач похвалялся своим богатством и своими
буллами и много шумел по этому поводу. Но вот через несколько
лет случилось так, что бедняк умер, умер и богач, и они встрети-
лись в аду. Бедняк сказал богачу: «Как, и ты здесь? Где же твои
буллы, которыми ты так похвалялся, почему они не помогли
тебе?» Богач отвечал: «Послушай, приятель, что со мной приклю-
чилось: когда пробил час моей смерти, явился ко мне бес, совсем
невежественный, он забрал меня и мою буллу и никак не мог ее
прочесть, и все мои буллы сгорели, вот я и попал сюда».
ШВАНК 138
Однажды некий человек вместе с женой плыл на корабле, ко-
рабль был перегружен, так что каждый принужден был кидать
за борт все, что у него было самого тяжелого, вещь за вещью,
и когда очередь дошла до него, он сказал: «Самое тяжелое из
всего, что у меня есть, это язык моей жены, его не в состоянии
снести ни я, ни все мои соседи».
ВИКРАМ
ДОРОЖНАЯ КНИЖЕЧКА
Откуда пошли поговорки: «Ах ты, бедняга бес», а также
«Вот она, благодарность беса»
Жил в свое время достойный, но простоватый человек, зашел
он как-то раз в церковь, в которой стоял очень красиво написан-
ный образ Христа, он затеплил перед ним восковую свечу и по-
молился на него. И когда он обходил церковь, желая осмотреть
ее, так как прежде никогда в ней не бывал, набрел он в темном
углу на изображение беса, и было оно таким отталкивающим, что
он даже Испугался; и молвил он неосторожно: «Ах ты, бедняга
бес, как ты здесь стоишь сиротливо. Ну, хорошо, я тебе также по-
ставлю свечку». Вскоре после этого приснилось этому доброму
человеку, будто в лесу его встретил бес и ему сказал: «Дорогой
друг, недавно ты мне поставил свечу, поэтому будет справедливо,
если я на воздаяние отвечу воздаянием и достойно отблагодарю
тебя. А посему следуй за мной, я тебе укажу место, где зарыт
богатый клад, ты его вырой и прокути за мое здоровье». И с этими
словами повел он его к дуплистому дереву и сказал: «Сходи домой
и принеси мотыгу, лопату и косарь, чтобы ты мог вырыть клад».
346
И мнится доброму человеку, что он отвечает во сне: «Да, но я не
сумею вновь разыскать это дерево». Бес молэил: «Навороти по-
близости кучу, по этой примете ты его вновь разыщешь». Человек
последовал совету нечистого, и казалось ему, что он сидит возле
дерева; когда же он проснулся, то и постель была замарана, и он
лежал в дерьме. За это жена его сильно ругала, так как ей нужно
было заново стирать постель. И сказал тогда этот благочестивый
человек: «Вот она, благодарность беса». И поведал жене о том,
что с ним произошло. И она посмеялась над ним, и поделом был
ему ее смех.
О том, как некий поп похвалялся, что войдет в рай,
сказав пять слов
В одной деревне проживал однажды сумасбродный, пьяный,
ленивый, беспутный, безбожный поп, чувства и мысли которого
всегда были более обращены в сторону кабака, чем церкви, подоб-
ного которому едва ли скоро сыщешь в наши дни. Этот поп весь-
ма усердно опекал и пас своих овец, дабы с ними не стряслось бе-
ды, ибо в летнее время лежал он с ними обычно в тени кабака,
зимой же — в теплой горнице, опасаясь, как бы они не прозябли
в церкви. И вот случилось однажды, что был он приглашен на
храмовой праздник другим сельским попом, человеком почтенным
и преклонного возраста. Были туда же приглашены и другие поч-
тенные гости из числа знакомых и родственников хозяина, мно-
гим из которых вовсе не были по вкусу дикие причуды нашего
попа. Ибо как только он очутился за столом, начал он свои озор-
ные выходки, принялся шуметь, орать и хохотать, всем и каждому
мешая разговаривать или даже просто перебрасываться словами.
И каждый раз, когда он осушал стакан, кубок или кружку, при-
нимался он кричать громким голосом: «О дорогой хозяин, под-
носи, не робей!», подбрасывал вверх посудину и потом вновь ло-
вил ее. И эти грубые забавы он продолжал так долго, что они,
наконец, начали выводить из себя других попов. И тот, кто при-
гласил его, принялся его укорять и молвил: «Ах, мой дорогой
собрат, ну, как это вы себя ведете? Вы ведь пастор и духовный
отец своей общины; какой <же отчет о своих действиях вы дадите
богу? В то время как вы ведете такую постыдную жизнь, уж на-
верное ваши прихожане берут с вас печальный пример. Недаром
говорят: каков пастух, таковы и овцы. Посему следует вам воз-
держаться от подобных греховных обычаев, в противном случае
не избежать вам великой опасности пред лицом вашего земного
конца». «Ха, ха,—ответствовал поп, — мой господь бог мило-
стив и милосерден; если в минуту кончины будет у меня времени
не больше того, чем требуется, чтобы я мог сказать ему пять слов,
рай будет мне открыт; чего же мне особенно горевать? К тому
же никого из своих мужиков я вовсе не намерен насильно тащить
в рай; коли они не желают войти в него, так пусть не входят.
347
Ведь когда я договаривался с ними, я им не обещал царствия
небесного, так же как и вы своим». Долго они препирались подоб-
ным образом, и на все слова увещевания отвечал поп насмешками
и издевательством, так что другой поп решил его, наконец, оста-
вить в покое; тем временем поп окончательно опьянел. И когда
пригласивший его старый поп умолк, он распрощался с ним и от-
правился восвояси. А чтобы на возвратном пути с ним не случи-
лось ничего худого, дал ему старик в провожатые пономаря. Меж-
ду тем путь попа лежал через очень глубокий ручей, был через
него переброшен узкий мосток, по которому и должен был пройти
пьяный поп. И вот, когда он дошел до середины мостка, ноги его
подкосились, и он бултыхнулся в воду. И как только он заметил,
что помощи ему ждать неоткуда, так как вода начала заливать
ему уже рот, принялся он кричать жалобным голосом: «О доро-
гой хозяин, подноси, «е робей!» Ибо как раз эти слова вертелись
у него на кончике языка, заветные же пять слов он так и не смог
произнести в минуту своей кончины.
ГАНС САКС
Ганс Сакс (Hans Sachs, 1494—-1576)— наиболее значительный немец-
кий поэт-мейстерзингер XVI в. Родился в Нюрнберге, в семье портняжного
мастера. До пятнадцати лет посещал латинскую школу. С 1509 г. занялся
башмачным ремеслом.
Литературное наследие Сакса огромно — им оставлено свыше 6 тысяч
различных произведений: мейстерзингерских, духовных и светских песен,
около 2 тысяч стихотворений, написанных в форме шпруха (рифмованными
двустишиями), свыше двухсот пьес
для театра и пр. Он разрабаты-
вает духовную и светскую тема-
тику, охотно черпает сюжеты из
библии, переведенной Лютером, из
сочинений античных и новых пи-
сателей. Особенного мастерства он
достигает в своих стихотворных
шванках, пронизанных мягким не-
сколько наивным юмором, а также
в своих многочисленных «масле-
ничных представлениях» (фаст-
нахтшпилях), которые под его пе-
ром достигают большой художе-
ственной выразительности. Осо-
бенно ему удаются бытовые сцен-
ки, выхваченные из окружающей
жизни. Значительной известно-
стью пользовались его стихотво-
рения, посвященные реформацион-
ному движению, особенно стихо-
творение «Виттенбергский соло-
вей», прославлявшее М. Лютера.
Множество шпрухов Сакса при
жизни поэта было издано в виде
отдельных «летучих -листков»,
украшенных гравюрой на дереве.
На русском языке: Б. Па-
стернак, Избранные переводы,
М., 1940; Ганс Сакс, Избран-
ное, М— Л., 1959. Ганс Сакс (с гравюры XVI в.).
349
РИМЛЯНИН И ШЕСТЕРО ЕГО СЫНОВЕЙ
(Мейстерзингерская песня, 1536 а)
Когда-то в древние года
Во граде Риме жил вдовец,
Старик с шестью своими сыновьями.
Однажды грянула беда —
Внезапно заболел отец
И молвил детям: «Расстаюсь я с вами!
Пусть каждый принесет мне прут
Ореховый и внемлет отчей воле!»
И сыновья его идут
Ломать ореховые прутья в поле.
Старик связал пруты в пучок
И старшему сказал: «Сынок,
Переломить та.кой пучок легко ли?
Возьми, нажми-ка посильней I»
И старший бился что есть сил,
А прутья только чуть сгибались.
Так каждого из сыновей
Сломать пучок он попросил,
Но прутья все-таки не поломались.
Тогда веревку снял старик,
И тонкий прутик дал старшому снова >
Лишь взял его сынок, как вмиг —
Раз! — и сломал он без труда большого.
Так каждый разломал свой прут...
Отец на всех взглянул и тут
Промолвил сыновьям такое слово:
«Берите с них пример, сыны!
Когда связал я их в пучок,
Они друг другу крепко помогали,
Они порукою сильны.
Но если прутик одинок —
Он тонок, слаб и устоит едва ли.
Так вот: пока вы вшестером,
Пока любовью связаны надежно,
Вам супостаты нипочем,
И одолеть вас, дети, невозможно.
Но без единства вы слабы:
Один не выдержит борьбы,
Сломать его, как этот прутик, можно!»
а Написана «в золотом тоне Регенбогена» — мейстерзингера иа Майнца,
жившего в конце XIII — начале XIV в,
350
СТРАНА ЛЕНТЯЕВ
(Das Schlaraffenland, 1530)
На свете есть одна страна,
Мила бездельникам она;
За рождеством — всего три
мили!
Но чтоб ее вы посетили,
Имеется одна преграда:
Проесть вам гору каши надо...
Три мили этот путь длиной,
А лишь проделан ход сквозной,
Страна лентяев — тут как тут:
Там чудеса вас всюду ждут...
Покрыт блинами каждый дом,
И дверь из пряника притом.
Едва перешагнул порог—
Пол, стены—все сплошной
пирог!
А перед домом тын стоит:
Он из сосисок крепко свит.
Вино-мальвазия в колодце
Само любому в глотку льется.
Висят на ветках елок пышки,
Как здесь, у нас, обычно шишки.
На соснах колбаса растет,
Тряхнешь березу — сыр спадет,
И, как грибы, среди травы
Ватрушки там найдете вы!
Из булок в поле сложен стог,
За ним — из молока поток:
Макаешь булку в молоко
И ешь: все просто и легко.
Там рыбы плавают в пруду
У всех прохожих на виду:
Все сварены, в них в меру
соль,—
Хватай рукой и есть изволь!
Там куры, гуси (верьте мне!)
Летят, изжарены вполне;
Кто сам, ленясь, их не берет,
Тому они влетают в рот...
Бегут навстречу иногда
Там жареных свиней стада;
У каждой нож в спине торчит,
Отрежь кусок — и будешь сыт,
Поел —воткни обратно нож...
В траве любой товар найдешь...
Крестьяне в той стране
счастливой
Растут на дереве, как сливы:
Созрев, слетают мужики
Ногами прямо в башмаки!
Там у кобылы нрав куриный:
Наносит вам яиц корзины;
Там всюду вишни спелый плод,
Как клюква, на земле растет;
Там есть чудесная водица,
Чтоб старый мог омолодиться,
Источник этот испытав...
А сколько разных там забав:
В стрельбе зовется первым тот,
Кто дальше всех от цели бьет,
А в беге — лучший, кто отстал.
Спишь целый день—jaK знатен
" " стал.
Ну, а в охоте тот неплбх,
Кто ловит вшей, клопов да
блох...
Ленись побольше — и за это
Сама пойдет к jre6e монета:.
Зевнул^^Так получаешь
пфенниг,
Чем ^больше спишь — тем
больше денег.
Дадут медяк, когда' рыгнешь,
Пойдешь до ветру — платят
грош,
А проигрался в той стране —
Убыток возместят вдвойне.
Кто долг не платит по годам —
Лихву за то взимает сам.
Хмельного выпьешь — тоже
прок:
Получишь геллера за глоток.
Там очень ценят плутовство
W деньги "платят за нега
Геллер — мелкая разменная монета.
351
Там за отменнейшую ложь
В награду крону а ты
возьмешь...
Но опасаться должен тот,
"Кто жизнь разумную ведет.
~А кто живёт" умом своим,
"Тот презираем и гпним.
Кто любит труд, кто в деле
^ скор,
В стране лентяев тем позор!
Всех, кто прилежны и честны,
Изгнанье ждет из той страны...
Зато бездельник и тупица
Вмиг может почестей добиться,
Ну, а лентяй первейший — он
Взойдет на королевский трон.
Того, кто нравом дик и груб,
Обжорлив и отменно глуп,
Возводят в княжеское званье.
Кто горд искусством
фехтованья
И даже на колбасах бьется,
СВЯТОЙ ПЕТР
Когда Христос меж смертных
жил,
Повсюду с ним и Петр ходил.
В село Христос однажды шел,
А Петр такую речь повел:
«Ах, господи, владыко мой,
Дивит меня нрав кроткий твой.
Ты вседержитель, а грехам
Ты попустительствуешь сам,
И злу асе не выходит срок,
Как древле Аввакум изрек6.
Везде безбожник зло творит,
Везде насилие царит,
Везде гоненье, поношенье
Слуг правой веры и смиренья.
Ты, боже, распустил людей!
Как рыбы хищные морей,
Друг друга все они глотают,
И злые всюду побеждают;
а Крона — золотая монета.
6 Аввакум — библейский пророк.
Тот знатным рыцарем зовется.
Тех, кто лишь пьют, едят да
спят,
Короной графской наградят,
Того ж, кто попросту болван,
Введут в сословие дворян.
Всех, кто бездельником живет,
В стране лентяев" ждет почет!
I Пусть эта самая страна
! Старинной сказкой создана
1 Для молодежи в назиданье,
Лентяям всем в напоминанье,
Чтоб юность твердо знать
• могла,
| Что лишь работой жизнь
[ светла*
[Пусть каждый с детских лет j
поймет
Лень до добра не доведет! )
/
И КОЗА (1555)
Всем людям тяжко — видишь
сам:
И богачам, и беднякам.
А ты молчишь, тебя, наверно,
Не возмущает эта скверна!
Не след тебе спокойным быть.
Ты мог бы зло искоренить,
Когда б мудрее миром правил.
Эх, кабы ты меня поставил
Быть богом хоть один годок
И властью полною облек,
Уж я бы властвовал толково:
Всех рассудил бы я сурово.
Лихву, войну, обман, разбой
Вот этой самою рукой
Я б на земле искоренил!»
«Скажи мне, Петр, — господь
спросил,—
Ты, значит, сможешь лучше
править,
352
Сумеешь всех и вся исправить,
Убогих сможешь защитить,
А злых смирить и проучить?»
Ответствовал апостол сразу:
«Да, зла проклятую заразу
И непорядок извести
Давно пора, чтоб мир спасти.
Уж я-то правил бы построже!»
Господь сказал ему: «Ну,
что же!
Аминь! Бери-ка от меня
Власть божию с сего же дня
И правь людьми, как знаешь
сам:
Будь добр и кроток, строг и
прям;
Благословляя, проклиная,
Грозу и ведро насылая,
Суди, казни и награждай,
Щади, гони и защищай.
Бери же с нынешнего дня
Бразды правленья от меня!»
Так произнес господь благой,
Петру вручая посох свой.
Понятно, Петр доволен был
И мудро властвовать решил.
Тут подошла к нему, хромая,
Крестьянка тощая, больная,
В лохмотьях грязных, босиком:
Она гнала козу прутом.
Сказала женщина, вздыхая:
«Иди, коза моя родная!
Господь храни и защити
Тебя в лесу и на пути
И от волков и от ненастья!
Не отведу сама напасть я:
Мне на поденщину идти,
Чтобы детишкам принести
Поесть сегодня, ну, а ты
Иди, пасись до темноты!
Храни тебя творца десница!»
Затем отправилась вдовица
В село, коза — своим путем,
А бог заговорил с Петром:
«Ты внял ли, Петр, словам
убогой,
Просившей помощи у бога?
А как ты сам сегодня бог,
Так ты бы сей вдове помог,
Она ведь об одном просила,
Чтоб сберегла господня сила
Ее козу от бед и зла:
Чтоб в лес далеко не ушла,
Чтоб вору в руки не попалась,
Медведю, волку не досталась
И мирно вечером домой
Пришла дорогою прямой.
Внемли молению убогой
И будь сегодня ей подмогой!»
Внял божьей речи Петр, и во г
Козу он бережно пасет,
На луг ее он выгоняет,
Но незадача ожидает
Петра: коза упряма, зла,
Носиться глупая пошла,
1о вскочит вдруг на холмик
ловко,
Го прыгнет с холмика плутовка,
Го к лесу ринется густому,
Ну, и досталось же святому!
Пришлось и бегать и кричать,
А солнце стало припекать.
Апостол потом обливался,
Едва дышал, а все гонялся,
До самой ночи за козой,
Пока привел ее домой.
Святой уж выбился из сил,
А бог, смеясь, его спросил:
«Что, Петр, и доле хочешь ты
Держать правления бразды?»
А Петр ответил: «Боже мой!
Бери обратно посох свой!
В твои дела теперь соваться,
Зарекся я; готов сознаться,
Что, проработав день-деньской,
Едва управился с козой.
А как устал! Невзвидел свету!
Прости мне, боже, дурость эту!
Судить дела твои, поверь,
Вовек не стану я теперь!»
Господь ответил: «Ну, так вот,
Живи-ка лучше без забот,
Спокойно, мирно, в тишине,
А власть оставь навеки мне!»
23 иуришев
353
САТАНА НЕ ПУСКАЕТ БОЛЬШЕ В АД
ЛАНДСКНЕХТОВ (1556)
Раз Люцифер — князь адских сил,
Как только вечер наступил,
В преисподней бесов созвал
И так подручным своим сказал:
«На земле — к нам молва проникла —
Племя лютых вояк возникло,
Ландскнехтами их кличет люд а.
Пусть нескольких мне приведут,
Чтоб мог на них я поглядеть!
Говорят, им не любо говеть,
Зато пьяны они всегда,
Кутеж им в радость и гульба.
На молитвы не тратя сил,
Они меж игроков и кутил
Божбой и дракой тешат друг друга,
Милостыню подают они туго,
Взять сами вечно норовят,
Жрут часто скверно, да жестко спят;
Зато всегда готовы служить
Тому, кто вздумает им платить,
А прав их вождь иль, может, не прав,
Им дела нет, таков их нрав.
Ну, Вельзевул, сбирайся в путь,
Проворным и ловким в деле будь,
Лети на землю, прямо в трактир,
В котором ландскнехты справляют пир,
Там неприметно для гостей
За печкой спрятаться сумей,
Будь зорок, не вертись без цели.
Когда ж на каком-нибудь слове иль деле
Ландскнехта изловишь по праву,
В ад тащи его чертям на расправу.
А притащишь их штук пять иль шесть,
Окажу я тебе, бесу, большую честь.
Сделаю тебя князем, окружу почтеньем.
Буду давать лишь благородные порученья».
Тут Вельзевул — косматый пострел —
Плащ-невидимку быстро надел,
Взвился прямым путем в трактир,
В котором ландскнехты оправляли пир,
Бражничали шумной оравой.
Присел за печку бес лукавый,
И слышит он солдатские речи
а Ландскнехты — наемные солдаты XVI в.
Про вражьи станы, стычки, сечи,
Про то, как каждый, сбиваясь с ног,
Без времени грабил, буянил и жег;
И так был страшен каждый рассказ,
Что шерсть на бесе вся поднялась.
Решил он тайком бежать из трактира,
Да зорче приглядевшись к пиру,
Приметил он, как за столом
Ландскнехты лихо угощались вином;
Всяк за стаканом стакан вздымал
И разом, не мешкая, выпивал.
Тут бес решил в кого-нибудь
Неприметно для всех юркнуть
С вином, что дружно пили солдаты,
Да просчитался бес хвостатый.
Если кто кого начинал угощать,
«С тобой господня благодать!» —
В ответ ему орал пьянчуга;
Благословляя так друг друга,
Все преграждали бесу путь.
Он ни в кого не сумел нырнуть.
Весь вечер даром бес провел,
В углу простоял он, как осел.
Случись, в трактире воин был,
Он где-то петуха добыл,
Зарезал да за печь повесил.
Вот в поздний час и молвит весел
Ландскнехт: «Хозяин, друг хороший!
Слазай за печку, там найдешь ты
Бесенка, лишь в углу пошарь,
Fro ты ощипи, зажарь,
Уж мы сумеем сожрать жаркое!»
При этом указал рукою
На петуха и подмигнул.
Когда же хозяин к печке шагнул,
А там и в угол за петухом полез,
Света не взвидел бедный бес,
Решил, что хотят его поймать,
Ободрать, изжарить и растерзать.
В страхе вышиб он изразец печной,
Метнулся в устье, сам не свой,
И прибыл, спасению рад,
С диким шумом обратно в ад,
И ну стучать что было сил.
Когда же привратник его впустил,
Люцифер спросил его: «Как! Ты один
Вельзевул отвечал: «Да, господин!
Не чаял я, что возвращусь так скоро,
Но это такая лютая свора!
Благочестивыми ландскнехтов зовут,
Напрасно только люди врут!
Готов поклясться, что вояки эти
Всех лютее на белом свете.
Одежда и та у них выглядит дико,
Титульный лист стихотворного шванка
Ганса Сакса: «Сатана не пускает больше
в ад ландскнехтов» (Нюрнберг, 1556).
Бея искромсана, изрезана лихо,
Ляшки у одних совсем не прикрыты,
Зато у других штаны так сшиты,
Что мешками до пят свисают,
Уж не знаю, как в них ландскнехты шагают.
На лицах шрамы, борода щетиной,
Взгляд у них самый неукротимый,
Короче, вид у ландскнехтов таков,
356
Какими нас малюют спокон веков.
В кости играли они меж собой,
Вдруг крик поднялся, гам и вой,
Полезли в драку, топочут, орут,
Друг друга в рыло и брюхо бьют,
При этом так сквернословят погано,
Словно турки они или басурманы.
И тут уж сразу увидел я,
Что ландскнехты куда лютей меня,
Напасть на злодеев я не решился,
Постоял да вскоре и возвратился».
Сказал Люцифер: «Напрасно, брат,
Хотя бы одного приволок ты в ад,
Мы бы живо молодчика обуздали!»
На это молвил бес: «Едва ли!
И разве не ясно я сказал,
Почему открыто на них не напал?
Надумал хитрость пустить я в ход, —
Залезть неприметно ландскнехту в рот,
Когда вином он угощался.
Но и этот план мне не удался.
Лишь только соседу ландскнехт подливал,
Тот в ответ ему: «Братец! — кричал, —
С тобой господне благословенье!»
Так целый вечер без промедленья.
Ландскнехт ландскнехта благословлял,
А я в углу, как болван, стоял.
И вдруг эта свора буйных рубак
Обо мне проведала, уж не знаю как;
И молвил хозяину один злодей:
«Хозяин, за печку пройди поскорей,
Схвати там беса, что с адом дружен,
Ощипи его и зажарь нам на ужин».
Хозяин пошел приказ исполнять,
А я из трактира поспешил удрать,
Не то б они меня поймали,
Свернули мне шею, ощипали,
Изжарили и сожрали б без дальних слов;
И вот я присягнуть готов,
Что ждем мы ландскнехтов себе на беду,
Все дыбом поставят они в аду;
Они надменны, своенравны, злы,
Драчливы, горласты, как ослы,
Посему мой совет (прошу взять в толк!) —
В покое оставить ландскнехтов полк,
Не пойдет нам этот товарец впрок,
Согнут они нас в бараний рог,
Ад взбудоражат до самого дна».
И молвил на это сатана:
«Мой Вельзевул, коль все это так,
То, чтобы нам не попасть впросак.
Навек о ландскнехтах забудем,
Зато хватать, как прежде, будем
Разбойников, пьяниц и блудодеев,
Воров, ростовщиков-злодеев,
Игроков, убийц и юристов;
Чтоб стало по всей земле чисто
От всяческой нечисти: блудниц,
Лживых монахов и черниц,
Вредного люда разных стран —
Презревших веру христиан,
Не чтущих правду божьих слов,
Язычников, еретиков
И тех, кто гневом и злобой палим, —
Всем по грехам их воздадим.
И чтобы беда не постигла нас
От ландскнехтов, желает Ганс Сакс».
СЕРДОБОЛЬНЫЕ ДВОРЯНЕ (1562)
Во Франкфурте сей случай был:
Злодея суд приговорил
К позорной казни, ибо он
Был в преступленьях уличен.
Преступник этот молодой
Был строен и хорош собой,
По-благородному держался,
В парчу да бархат наряжался,
Но был он вором из воров,
Да и разбойничать здоров,
И город, денег не жалея,
Поимку оплатил злодея.
Теперь на казнь его вели,
За ним толпою люди шли
И сожалели все согласно,
Что судьи чересчур
пристрастны.
Когда на суд его вели,
На постоялый двор зашли,
Где самых разных княжеств
знать
В тот день собралась обсуждать
С франконской знатью
соглашенье.
Во всех дворянах сожаленье
Злодей-красавчик возбудил,
Когда он мимо проходил.
«Как молод! Бог ему прости!
Ему ведь нет и двадцати!
А что за взгляд! Осанка!
Стать!»
Вконец разжалобилась знать.
И в ратушу они прошенье
Составили о снисхожденье
К сему преступнику: ведь он
И молод и не умудрен!
Пусть бургомистр окажет
милость,
Чтоб злая казнь не совершилась,
Чтоб меч красавца не сразил...
Их бургомистр в ответ спросил;
«Да знаете ль вы, господа,
Что привело его сюда?
За что сей юноша караем?»
Дворяне молвили: «Не знаем.
Но молод он, красив лицом
И сострадание в любом
Из нас невольно вызывает».
Тут бургомистр им отвечает:
«Так знайте: мы не так уж
строги:
Разбойник он с большой дороги.
358
Он с шайкой дерзких молодцов
Проезжих обирал купцов,
Он бед немало натворил
И этой казни заслужил;
Но просьбу вашу мы уважим
И вам, конечно, не откажем;
Вас чтим мы купно, посему
В сей раз даруем жизнь ему
И шайке всей, но, господа,
Пусть он покинет навсегда
Наш край и никогда не тщится
В наш мирный город
возвратиться^!»
Дворяне это услыхали,
Смутились и внезапно стали
Вести иную речь: «Позор!
Так этот парень просто вор!
Купцов он грабил, и притом
Дворянской крови нету в нем!
Мы раньше этого не знали!
Мы зря ходатайство писали!
Пускай ведут его казнить:
Ведь мыслимо ли допустить,
Чтобы батрак разбоем жил
И перед господом грешил!
Купцов ведь тоже грабить грех:
Одним дворянам без помех
Странствующий школяр
Крестьянин
Крестьянка
Крестьянка.
(Входит.)
Увы, как часто я вздыхаю,
Когда о прошлом вспоминаю,—
О муженьке своем покойном,
Благочестивом и достойном.
Ах, он был добрый человек
И рано свой окончил век.
ов В карман купеческий под стать
Глаза и руки запускать!
На то дворяне — власть имущие
И это дело — им присущее!»
Засим дворяне сердобольные
В конце концов ушли довольные.
А в заключенье скажем так:
Баварец, шваб — пусть знает
всяк,
Пускай ликует все купечество:
ся Дороги нашего отечества
Очищены от шаек злых,
\\» Злодеев нет в лесах густых!
Дворянам вовсе не под стать
Делам разбойным потакать;
Будь вор и рыцарского роду,
Нельзя давать ему свободу!
Зато купцам теперь легко:
:м! Товары возят далеко —
И по горам и по долам,—
А прежде грабили их там!
Когда по улице идешь
И в шапке золото несешь,
Коль золота никто не видит —
Никто напрасно не обидит.
>х: Но осторожней будь, простак,—
Ганс Сакс подсказывает так!
Его любила я сердечно,
И он меня любил, конечно.
Теперь всему пришел конец.
С другим пошла я под венец,
Но прежнему он не под стать,—
Скупой, богатым хочет стать,
Все прячет, держит под ключом.
— Уж нет свободы мне ни в чем!
Ах, мой покойник был добрее,—
Я до сих пор о нем жалею.
Ему бы рада услужить
И чем возможно удружить.
ШКОЛЯР В РАЮ
ФАСТНАХТШПИЛЬ (1550)
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
359
Школяр.
(Входит.)
Мамаша I Я сюда являюсь
И вам смиренно представляюсь:
Ко мне пребудьте благосклонны!
Я человек весьма ученый.
В горе Венеры побывал
И в книгах много прочитал,
О чем твердят в стихах поэты.
Школяр я, странствую по свету
И видел много стран и сел.
Я из Парижа к вам пришел,
Из райского пришел я края.
Крестьянка.
Как? Вы пришли сюда из рая?
Да что вы! Да не может быть!
Дозвольте, сударь, вас спросить:
Вы муженька там не видали?
Он умер — будет год едва ли.
Он кроток был и прост к тому ж!
Ах, верю я, в раю мой муж!
Школяр.
Там было много разных душ.
Но вы скажите, в чем он был,
Какое платье он носил?
Его узнаю я по платью.
Крестьянка.
Про то хочу сейчас сказать я:
Он был положен в шляпе синей
И чуть поношенной холстине.
По правде, больше ничего,—
Так схоронили мы его.
Ill к о л я р.
Теперь его я узнаю —
Он бродит без портков в раю!
Он синей шляпою прикрыт,
Холстиной новою покрыт.
Другие славно там живут,
И угощаются, и пьют,
А у него нет ни гроша,—
Печальна бедная душа,
И должен в бедности просить
Он подаянья, чтобы жить.
Вот ведь какая с ним печаль.
Крестьянка.
Ах, муженек, мне страсть как
жаль,
Что ты в такой нужде живешь
И даже гроша не найдешь,
Чтоб в баню иногда сходить!
Дозвольте, сударь, вас спросить:
Вернетесь в рай вы как-нибудь?
Школяр.
Я завтра отправляюсь в путь,
В раю я через две недели.
Крестьянка.
Ах, если бы вы захотели
Гостинец мужу передать!
Школяр.
Ну, что ж, — гостинец можно
взять.
Но я прошу вас, поспешите.
Крестьянка.
Маленько, сударь, обождите,—
Я это сразу все найду.
(Уходит.)
Школяр.
(Один, говорит с самим собой.)
Я эту дуру проведу!
И, право, будет очень кстати,
Что принесет она мне платье!
А деньги тоже пригодятся, —
Лишь только бы успеть
убраться,
Покуда муж ее второй
Не повстречался здесь со мной,
Иначе все пиши пропало!
А тут — наследство перепало.
1:60
Крестьянка.
(Входит.)
Вот здесь двенадцать золотых,—
Уж вы возьмите, сударь, их,—
Они до нынешнего дня
В земле лежали у меня,
В хлеву, где стойло для коровы.
А вот для старика обновы:
Сюда вложила я сукно —
Годится на камзол оно,
А вот еще штаны, жилет,
Рубашка, ножик и кисет.
Теперь вот это я послала,—
Все, что мне под руку попало.
Спешила это я отправить,
Чтоб от нужды его избавить.
Он кроток был и нравом тих
И мне милее из двоих!
Школяр.
(Берет узелок.)
Ну, муженек ваш будет рад!
Наденет новый он наряд,
А в праздник выпьет, сходит в
гости,
С друзьями поиграет в кости.
Крестьянка.
А долго ль будете в пути?
Туда не близко ведь идти.
Школяр.
Дорога в рай трудней, чем в ад.
Не скоро буду я назад.
Крестьянка.
Ну, если так, то может статься,
Что снова будет он нуждаться.
Так вот вам горсть богемских
грошей,—
Возьмите, сударь мой хороший!
Скажите: кончим молотьбу,
Еще я денег наскребу,
От мужа потихоньку скрою,
В хлеву под стенкой их зарою,
Как сделала на этот раз.
А этот талер — пусть для вас
За труд наградой будет он...
Снесите ж муженьку поклон.
(Школяр уходит.)
Крестьянка.
(Одна, громко поет.)
Ах, порадуйся девица!
Крестьянин.
(Входит.)
Старуха, что с тобой случилось,
С чего ты вдруг развеселилась?
Крестьянка.
Пою от радости большой!
Крестьянин.
Да расскажи мне, что с тобой?
Крестьянка.
Скажу, поди, ты будешь рад!
Крестьянин.
Брыкнула телка невпопад!
Крестьянка.
Школяр зашел к нам
отдохнуть, —
Из рая прямо держит путь.
Он видел мужа моего
И рассказал мне про него,
Что тот живет в нужде суровой
[, И ходит в простыне не новой,
[. Лишь синей шляпой он прикрыт,
Без денег, без штанов сидит,—
И правда, я в последний путь
! Его одела как-нибудь.
Крестьянин.
Уж не надумала ль ты, женка,
Портки послать ему вдогонку г
PCi
Крестьянка.
Вот-вот! А там уж заодно
Ему послала и сукно,
Кисет, рубаху и жилет
Да мелких денег на обед,
Чтоб он не голодал в раю.
Крестьянин.
Твою повадку узнаю!
Как выглядел школяр, скажи,
Его приметы укажи.
Крестьянка.
Видать, он здорово учен.
Пошел, наверно, низом он.
На шее носит он силок,
А за спиною узелок.
Крестьянин.
Сдается мне, что денег мало
Ты мужу на тот свет послала.
Теперь послушайся меня,
Вели-ка оседлать коня:
Хочу я школяра догнать
И от себя червонец дать.
Крестьянка.
Ну, благодарствуй, муженек!
Тебе настанет тоже срок,—
Тебя, ей-богу я люблю,
Гостинцев на тот свет пошлю.
Крестьянин.
На черта эта болтовня!
Вели скорей седлать коня,
Чтоб мог догнать я обормота,
Пока он не достиг болота.
(Крестьянка уходит.)
Крестьянин.
(Один, говорит сам с собой.)
О господи! Ну, и жена!
Корова сущая она!
Дубина! Истинный чурбан!
Ей закрутил башку смутьян!
Такой дурехи не сыскать.
И что надумала! Послать
Посылку мужу своему.
Который умер год тому!
А все школяр тому виной!
Да я и сам востер! Постой,
Догнать скорехонько сумею
И надаю ему по шее.
Ему я шкуру надеру,
Гостинцы мигом отберу.
Потом к жене домой направлюсь
И с ней по-своему расправлюсь:
Ей понаставлю синяков,
Попадаю ей тумаков!
Вот бабу взял! Нет больше
сил,—
Чтоб паралич ее разбил!
Крестьянка.
(Входит.)
Ну, вот, твой конь уже готов,
Теперь садись и будь здоров.
(Крестьянин и крестьянка
уходят.)
Школяр.
(Входит с узелком.)
Мне счастье нынче привалило!
Ишь как старуха одарила!
Побольше эдаких бы вдов,—
Для каждой сбегать в рай готов!
Ой-ой! Кто это там ко мне
Несется рысью на коне?!
Что, если это муж второй
Задумал встретиться со мной?
Скорей припрячу узелок
Сюда, в сторонку, за пенек!
Ой, наказанье! Ой, беда!
Он приближается сюда!
Засуну под камзол суму,
Чтоб не узнать меня ему,
И стану с палкой у болота,
Как будто здесь я жду кого-то.
(Въезжает крестьянин верхом.)
362
Крестьянин.
Здорово, молодец, здорово!
Ты парня не видал такого:
Силок он носит на груди,
А узелочек позади, —
Он должен был здесь пробежать.
Школяр.
Видал, видал, как не видать!
Он пробежал наискосок
Через болото и в лесок;
Его за кочками в болоте,
Поди, живехонько найдете:
С собой он узел волочит,
Пыхтит, потеет и сопит.
Крестьянин.
Он самый! Это он и есть!
В болото выдумал залезть,
Он не спасется от меня!
Любезный, подержи коня.
Пешком болото перейду,
Прохвоста живо я найду,
Обманщика я проучу,
Моей дубинкой угощу!
Исколочу его — пускай
Он синяки уносит в рай!
Школяр.
Священника я поджидаю,
Когда он здесь пройдет, не знаю.
Я вам охотно услужу,
Коня за повод подержу.
Крестьянин.
Ну, вот, постереги коня,
Получиш.ь крейцер от меня.
(Уходит.)
Школяр.
(Один, говорит сам с собой.)
Эх! Не тужите о коне!
Он знатно пригодится мне.
Ну, славный выдался денек!—
Штаны, и деньги, и конек!
Гляди, я избежал беды!
Ведь мне везет на все лады:
Жена одеждою снабжает,
А муж лошадку прибавляет, —
Он добрый, сам «пешком идет,
А мне лошадку отдает.
Вот этот, если и помрет,
В рай непременно попадет!
А я согласен для него
Стащить и все добро его.
А, впрочем, нечего зевать!
Скорее надо удирать,
Не то как раз усядусь в лужу,—
С ним разговоры будут хуже!
Прихлопнет сразу он меня
И за штаны, и за коня.
Ну-ну, буланый, поезжай!
Вези меня скорее в рай,
В корчму, где повар кур
нажарит:
Пускай мужик в болоте шарит!
(Взяв узелок, уходит.)
Крестьянка.
(Входит и говорит сама с собой.)
Мой муженек ушел в обед,
Стемнело, а его все нет.
Тревожусь что-то за него,
Уж не случилось ли чего?
Сумел ли школяра догнать,
Успел ли деньги передать?
Ахти мне! Староста идет!
Свинья забралась в огород!
(Уходит.)
Крестьянин.
(Входит и говорит сам с собой.)
А где же лошадь? Караул!
Меня мошенник обманул!
Ах, я тетеря! И похоже,
Что он же утащил одежу!
Коня, и деньги, и сукно
Я проворонил заодно!
Я олух! Одурачен я!
А вот и женушка моя
Сюда приперлась не к добру.
Шалишь, — ну, ей-то я навру.
А я-то думал ей расправу,
Вернувшись, учинить на славу
363
За то, что так глупа была
И вору деньги отдала!
Ахти! Попутал бес меня,—
Я сам привел ему коня.
Крестьянка.
(Входит.)
Зачем пешком ты возвратился?
Что, деньги взять он
согласился?
К ре с т ь я н и н.
Он мне сказал, что труден путь,
И чтоб он мог передохнуть
И в рай скорее угодил,
Ему коня я одолжил.
Когда посылочку твою
Он старику отдаст в раю,
Ему же передаст коня.
Ну, женка, хвалишь ли меня?
Крестьянка.
Да, муженек мой дорогой,
Весьма довольна я тобой.
Бог даст, на днях и ты помрешь
И в рай, наверно, попадешь,—
Ступай туда хоть голышом,
Я позабочусь обо всем:
Тебе я в рай отправлю вслед
Штаны, рубаху и жилет,
Цыпляток, свинушку, корову!
Я послужить тебе готова,
Мой муженек, со всех сторон,
И до и после похорон.
Крестьянин.
Отлично, милая жена.
Но просьба у меня одна:
О нашей помолчи беседе,
Чтоб не проведали соседи,—
Ведь здесь духовные дела!
Крестьянка.
Я всех соседей обошла.
Крестьянин.
Так ты, поди, все разболтала?
Крестьянка.
Hywjjrcpo рай им рассказала.
Меня сердечно поздравляли
И до упаду хохотали.
Крестьянин.
Тебя поздравит черт рябой!
Они смеялись над тобой!
Мне в наказанье ты дана!
Ступай, готовь обед, жена.
Крестьянка.
Я буду ждать тебя, дружок.
(Уходит.)
Крестьянин.
(Один.)
Вот, говорят, судьба иль рок!
По-моему же, горе злое
Иметь сокровище такое!
Ну, как добро тут сохранить?
Цепной собакой надо быть
И день и ночь следить со
страхом:
Чуть отойдешь, пойдет все
прахом.
Супруг годами собирает,
Жена в минуту промотает!
Но я скажу вам между нами,
Привыкнуть можно к ней с
годами,
Была бы смирная она
И мужу верная жена.
Ведь иногда и так бывает:
И муж случайно оплошает,
Внезапно попадет впросак.
Глядишь, и вышел сам дурак.
Так чтобы дома был покой,
Простим жене разок — другой!
Тогда не будет свары там,
Чего Ганс Сакс желает вам.
ФИШАРТ
Иоганн Фишарт (Iohann Fisthart, ок. 1548—1590)—выдающийся
гатирик эпохи Реформации. Родился в Страсбурге, обучался в Вормсе у поэта
и педагога Каспара Шейдта, путешествовал по Европе, в 1574 г. получил
в Базеле степень доктора прав. Фишарт дебютировал памфлетами, направлен-
ными против католического монашества. Своей вершины антикатолическая
сатира в творчестве Фишарта достигла в прозаическом памфлете «Улей святой
римской церкви» (1579) и особенно в стихотворном памфлете «Легенда о про-
исхождении четырехрогой иезуитской шапочки» (1580), наиболее ядовитом
и остроумном произведении, когда-либо написанном против иезуитов. В этом
памфлете автор с неистощимым сарказмом и речевой изобретательностью
изображает ухищрения князя тьмы Люцифера, на погибель людей создаю-
щего орден иезуитов. В пространной комической поэме «Травля блох» ;
(Flohhatz, 1573), повествующей о борьбе между женщинами и блохами и от-^^
носящейся к лучшим созданиям
Фишарта, поэт отдает дань попу-
лярным в XVI в. мотивам гро-
бианизма. Гробианизм, от слова
grob — грубый, невежливый, был
особым пародийно-сатирическим
течением в немецкой бюргерской
литературе XVI в., возникшим как
реакция на изысканный стиль ры-
царской поэзии. Его характерная
черта — обычно ироническая раз-
работка «грубых», антиэстетиче-
ских мотивов, например откровен-
ное описание нечистоплотных нра-
вов и обычаев, пристрастие к сю-
жетам, в которых фигурируют вши,
блохи и т. п. Перу Фишарта при-
надлежит также ряд стихотворных
и прозаических произведений на
духовные и светские темы, стихо-
творная обработка народной книги
об Эйленшпингеле и пр. Наиболее
монументальное создание Фишар-
та —вольная обработка первой
книги романа Рабле «Гаргантюа и
Пантагрюэль» (Die Affentheurlich
naupengeheurliche Geschichtklitterung
etc, 1575), в которой Фишарт
заметно усиливает гротескный эле-
Фишарт (с гравюры XVI в.).
365
мент оргинала. В названном произведении сатира на католицизм сочетается
с широкой сатирой на различные пороки того времени.
Однако Фишарт не поднимается до гуманистического вольномыслия Рабле.
Его сатира ограничена рамками протестантского мировоззрения. Следует отме-
тить выдающееся языковое мастерство Фишарта. Подобно Рабле, он неисто-
щим на смелые и причудливые словообразования, словарь его отличается
огромным богатством, он любит яркие и выразительные слова, которые
охотно черпает из живой народной речи.
ИЗ «ТРАВЛИ БЛОХ»
ЦАРЬ И БЛОХА
Ты ошибаешься, блоха!
Как наша слава ни плоха,
Нередко нас заносят боги
И в государевы чертоги.
Ты знаешь про царя рассказ,
По чьей порфире алой раз,
Не чуя никакого зла,
Откормленная вошь ползла?
Она вползала на рукав,
Когда, вдруг это увидав,
Слуга, стоявший близ царя,
Излишних слов не говоря,
Ее преосторожно снял,
Так чтобы царь и не видал.
Но тот велел ему тотчас
Поведать точно, не таясь,
Что снято им так осторожно.
Слуга считал, что невозможно
При всех открыть такой позор.
Но крикнул царь, нахмурив
взор:
«Ты мне наперекор идешь?»
Его величеству тут вошь
Слуга поднес в большом
смущенье
И стал просить себе прощенье.
Тогда промолвил мудрый царь:
«Ах, эта крохотная тварь
Напоминает нам о том,
Что в жалком мире мы живем,
Что тленна государей плоть,
Хоть их на власть венчал
господь.
Я вижу, что мне жить не век,
Что я лишь смертный человек».
Слуге по царскому указу
Богатый дар был выдан сразу.
Увидевши, как царь был благ,
Один прохвост подумал так:
«Я знаю, что мне сделать надо;
Щедрее ждет меня награда».
Когда однажды царь сидел
При исполненье неких дел,
К нему прохвост наш подошел
И сделал вид, что он нашел
На платье что-то, что и снял.
Царь тут же строго приказал
Поведать, что им с платья
снято.
«Я снял, — промолвил плут
завзятый,—
Сейчас проворною рукой
С тебя блоху, владыка мой».
«Что?—крикнул царь; —
смотри, однако!
По-твоему я, что ж, собака,
К которой блохи так и льнут?
Прочь с глаз моих, презренный
шут!»
Так за свою услугу он
Немилостью был награжден.
Царь этим показать хотел,
Что вечный подлых блох удел
Быть паразитами у псов.
Наш вшивый жребий не таков.
Нам, вшам, а также людям
впрок —
С людьми соединил нас рок,
Чтоб нас могли они кормить,
А мы их мудрости учить:
Тому учить, что не годится
Им, чадам праха, возноситься.
366
Недаром честная та вошь
Вогнала государя в дрожь,
И он слугу вознаградил,
Который вошь ему вручил.
.. .«Задумал я коварный ход,
Весь мир он за нос проведет.
Ввиду того, что у людей
В презрении рога чертей
Иль вызывают в них испуг,
Когда представятся им вдруг
(В одной Калькутте
поклоненье
Встречает наше украшенье),—
Рога решил я освятить,
Чтоб тем верней их сохранить:
Такую форму им придать,
Чтоб ею всех очаровать.
Под нею спрячем мы рога,
Чья мощь для нас так дорога.
Ведь без рогов нам всем
пропасть.
На них свою мы зиждем
власть.
Однако келья — хоть одна —
При божьей церкви нам нужна.
А так как всемогущий бог —
Спасения единорог
Прохвост же из-за подлых блох
В немилости так и подох.
Ты видишь: драгоценна вошь,
Блохе ж цена — дырявый грош.
И агнец божий был с рогами,—
Мы. сохраняя гнева пламя
В своих рогах, покажем вид,
Что благочестье в них горит.
Так вот: сошьем единый рог,
С куском соединив кусок
Разнообразного сукна;
Пусть будет полоса черна,
Другая же желта иль синя;
Из напускного благочинья
И лени мы сошьем его,
Иглой соделав ханжество.
Монашьим капюшоном он
Да будет нами наречен.
Покрывшись им, при божьем
сыне
Стоял я некогда в пустыне,
Когда его я искушал
И так голодному сказал:
В хлеб этот камень преврати!
Ну, черти, можете идти
И приниматься за работу».
И те с огромною охотой
ИЗ «ЛЕГЕНДЫ О ПРОИСХОЖДЕНИИ ЧЕТЫРЕХРОГОЙ
ИЕЗУИТСКОЙ ШАПОЧКИ»
[Люцифер опечален тем, что со времени пришествия Христа его власть
в мире сломлена, и вот он задумывает вновь неприметно воздвигнуть на
земле рог — символ ада. С этой целью по его приказу бесы шьют однорогий
монашеский капюшон из «напускного благочиния и лени», иглой ханжества
и ниткой обмана (см. приводимый отрывок). Вслед за этим появляется дву-
рогий епископский клобук, сшитый из духовного тщеславия иглой земного
властолюбия и нитками обирания верующих и украшенный камнем беспамят-
ства. Но сатана все еще не удовлетворен. Он изобретает трехрогую тиару
и шьет ее из мошны Иуды, симонии, мстительности, зависти, сладостоастия,
вероломства, яда, измены, содомии и колдовства иглой преследования, крово-
жадности и церковного проклятия, украшая ее разным жемчугом, как дар Кон-
стантина, торговлей индульгенциями и прочими церковными доходами. Так
возникает тиара римского папы. Наконец, силы преисподней создают четырех-
рогую шапочку иезуитов, которая является венцом дьявольской изобретатель-
ности. В ней соединяется все зло, которое несет с собой ад: обман, лукавство,
мстительность, зависть, яд, гнев, кровавые преступления, раздор, подстрека-
тельство, оскорбления и ложь.]
МОНАШИЙ КАПЮШОН
367
Тотчас же принялись кроить,
Полоски складывать и шить,
И очень скоро Абаддона
Узрел готовый капюшон.
Он нацепил его на темя,
И было признано тут всеми,
Что очень он ему идет.
Тогда он, задом наперед
К синклиту обернувшись вдруг,
Издал громоподобный звук.
Был этим гласом капюшон
По-сатанински освящен,
Чтоб превратился он в покров
Для самых мерзостных плутов.
И сатана издал приказ,
Чтоб стая чертенят тотчас,
Как саранча, по всем дорогам
С монашеским помчалась рогом
И мигом сей рассадник зла
По градам, весям разнесла.
л Аваддон — в Апокалипсисе — имя главы дьявола и предводителя
их сил.
ЛИТЕРАТУРА
ДАЛМАЦИИ
Б. КОТРУЛЬЕВИЧ
В XV и XVI вв. многие далматинские города (Сплит, Шибеник, Трогир,
Котор и др.), население которых говорило преимущественно по-хорватски,
могли гордиться значительным богатством и успехами в торговле. Однако
лишь Дубровнику (Рагузе) удалось сохранить внутреннюю независимость,
тогда как остальные далматинские города подпали под власть Венеции. Дуб-
ровник был торговым городом — республикой («Республика св. Влаха»). Его
купцы вели обширную торговлю с рядом стран Европы и Ближнего Востока.
Его флот был одним из лучших в Европе. Из старинной купеческой семьи
Дубровника и происходил Бенедикт Котрульевич — купец, дипломат и гума-
нист, один из наиболее выдающихся представителей раннего далматинского
Возрождения.
В трактате «О торговле и совершенном торговце» (написан в 1457, издан
в Венеции в 1573) Котрульевич слагает хвалу молодой буржуазии, выходив-
шей на арену истории. Если у итальянского гуманиста Кастильоне «универ-
сальный человек» Возрождения выступает в образе придворного («Книга
о придворном», нач. XVI в.), то у Котрульевича он выступает в образе цар-
ственного купца. По словам автора, купец не только наиболее полезный, но
и «наиболее универсальный человек» на земле. Его «достоинство и деятель-
ность» «велики и возвышенны». В нравственном отношении он стоит выше
феодала, при дворе которого обычно находят приют «прихлебатели, грубияны,
приживальщики всех мастей, политические интриганы, разбойники» и др. На-
брасывая портрет «совершенного торговца», Котрульевич требует от него
быстрого и восприимчивого ума, воспитанности, изысканных манер и подлин-
ной образованности, т. е. хорошего знания латинского языка, литературы,
риторики, географии, философии, природных наук и логики. Свои рассужде-
ния Котрульевич подкрепляет цитатами из произведений античных или
итальянских авторов, примерами из жизни, воспоминаниями, ссылками на
обычаи Дубровника. Книга Котрульевича свидетельствует о том, что уже
в середине XV в. в^Далмации были распространены идеи Возрождения.
Из III книги трактата «О ТОРГОВЛЕ И СОВЕРШЕННОМ
ТОРГОВЦЕ»
I. ОБРАЗОВАНИЕ ТОРГОВЦА
Некоторые невежды имеют дерзость осуждать ученого тор-
говца. Еще большую дерзость проявляют они, когда высказы-
вают пожелание, чтобы торговец был неграмотен. А я говорю
вам, что купцу не только надлежит хорошо владеть пером, уметь
24*
371
считать и вести торговые книги, но он должен также получить
литературное образование и быть хорошим ритором, ибо это ему
необходимо. Знание латинской грамматики делает человека . ис-
кусным при составлении договоров, а известно, что купцу при-
ходится составлять договоры ежедневно. . . Грамматика помогает
ему лучше понять заказ или привилегию и, что еще важнее, нуж-
на для заключения займов.
Латинский необходим также, чтобы договориться с предста-
вителями других наций, ибо латынь является общим языком для
разных народов, как например для венгров, немцев, французов
и многих других. . . Знание латыни необходимо также для того,
чтобы появиться в обществе синьоров и вельможей, так как ла-
тинский язык делает тебя egreggioa, что значит extra gregem".
Знание правил риторики необходимо не только потому, что это
искусство делает человека красноречивым по-латыни, но также
красноречивым на простонародном языке (volgare), а это весьма
украшает купца. Поистине благородно быть философом среди
философов, среди ораторов и историков — оратором и историком,
логиком среди логиков, в окружении людей церкви показать, что
ты не невежда в христианской религии; следует быть купцом сре-
ди купцов и придворным среди придворных. Так как купец яв-
ляется наиболее универсальным лицом, с которым имеют дело,
более чем с кем-либо другим, люди разных возрастов и состоя-
ний, кроме вышеназванных наук и либеральных искусств (arti
liberal!), он должен знать и другие науки in agibilibus mundiБ, ко-
торые постигаются скорей практикой, чем иными путями. Он дол-
жен изучить космографию, усвоив не только строение мира и на-
звания разных государств, областей, провинций и отдельных
стран, ему необходимо также освоиться с условиями и торговыми
обычаями, знать местонахождение таможен, в каком состоянии
разные товары, как они прибывают из дальних стран и как снова
уходят. . . Затем необходимо ему изучить расстояния, местополо-
жения, побережья и разбираться в мореходных картах, а также
уметь управлять кораблем... К этому я прибавлю, что не
повредит купцу, если он не будет чужд философии, особенно
касающейся природных явлений, если он, обостряя свой разум,
начнет исследовать природу и естество человеческое, если про-
никнет в строение людского тела и уразумеет, что выражают
человеческие. лица, постигнув самую человеческую природу; все
это бесконечно полезно. Я не возбраняю также купцу стать логи-
ком, чтобы суметь различать истину от лжи, приводя в за-
мешательство тех, кто действует с помощью обманчивых аргу-
ментов и силлогизмов, ибо нередко встречаются люди по своей при-
роде софисты.
а Превосходным, блистательным, славным.
G Этимологически: вне толпы, вне стада, е — grex.
в В коловращении мира, в мировых событиях.
372
2. ОБ ИЗЯЩЕСТВЕ МАНЕР
Поддерживая свое достоинство, торговец должен проявлять
авторитет и отличаться в то же время изяществом манер (venusta).
Особенно об этом следует заботиться, имея дело с иностранцами,
которые могут неожиданно начать с тобой разговор. Будь уверен,
что авторитетность и изящество манер свидетельствуют о силе
духа в человеческом существе, поэтому Аристотель, желая сделать
совершенного человека из Александра, придал (воспитанием) его
лицу выражение изящества, проявляющееся в его жестах и в
важно звучащем голосе. Этими качествами в значительной сте-
пени обладают генуэзцы.
В то время, как изящество манер и спокойствие авторитет-
ного человека свидетельствуют о гармоническом сложении духа,
в людях легкомысленных обнаруживаются знаки непостоянства
и немалой подлости души. Если ты видишь человека со шляпой,
нахлобученной на голову, и тех людей, что носят берет или шля-
пу, надвинутую на самые глаза, знай, следуя пословице altaria
fumanta, что ты имеешь дело с людьми гордыми и раздражи-
тельными. Те, что открывают лоб и запрокидывают назад свой
берет,— люди тщеславные или влюбленные. Носящие же свой
головной убор набекрень показывают, что они подвержены фанта-
зиям, легковесны, слабоумны, драчуны, насильники, исполнены
тщеславия, преданы животным страстям; в большинстве случаев
они пустые болтуны и склонны к пересудам.
Те, что носят шляпу, прямо посаженную на голову, почти,
как корону, являются людьми гармонического духа, исполненными
собственного достоинства и скромности.
3. ОРАТОРСКОЕ ИСКУССТВО
Не подлежит сомнению, что мудрый человек не должен всегда
молчать, но следует говорить вовремя и считаясь с обстоятель-
ствами. Ты должен в особенности придерживаться следующих
пяти правил. Во-первых, тебе надлежит ясно сознавать, что ты
хочешь выразить, ибо не следует говорить о вещах неприемлемых
для собеседников, а также о тех, что не относятся к делу; выпусти
также все грубое, легкомысленное, подверженное осуждению, за-
зорное и недостойное твоего звания.
Во-вторых, не следует прерывать другого своей речью; выжди
время и говори тогда, когда тебе покажется, что говорить следует,
так как только в надлежащее время будет принята и усвоена
твоя речь; не делай, как делают многие: семеро говорят вместе
и друг друга не понимают.
В-третьих, ты должен учитывать время, чтобы кончить свою
речь, не оттягивая; не будь многословен, предоставь место другим
а Алтари дымятся.
373
и не стремись всегда говорить, так как это дикая привычка. Когда
же тебе случится говорить, не переходи границ своей многоглаго-
ливостью, не начинай ab ovo, чтобы рассказать историю Троян,
как говорит Гораций. Речь твоя да будет ясна, блестяща, ко-
ротка, но не будь столь краток, чтобы быть темным и непонятным,
вспомни слова Горация: obscurus fio dum brevis esse laboro (я был
темен, стараясь быть кратким).
В-четвертых, ты должен принять во внимание, с кем ты раз-
говариваешь. Не следует отвечать всегда всем и всякому, но со-
образно положению лица, с тобою говорящего; всегда старайся
оказать честь другим, ибо это прекрасно и ничего тебе не стоит,
а честь, оказанная другим,— твоя честь, сообразно тому что
говорит Аристотель: honor est honorantis a.
В-пятых, следует знать, в какой форме приличествует гово-
рить. Рассматривать эту тему во всех подробностях было бы
слишком длинно, и, так как Туллийб над ней изрядно потру-
дился, я не стану ее развивать, но отсылаю к его сочинениям.
Напомню, что я уже сказал о том, что купец должен быть рито-
ром. Все же я скажу кое-что вкратце для многих, не владеющих
этим искусством и не подверженным дисциплине. Овладей так
своей речью, чтобы голос твой звучал соответственно с обычным
или возвышенным ее содержанием. Пусть в голосе твоем звучит
то гнев, то сострадание, то гордость или сдержанность. Твой
внешний облик не должен меняться: не следует вертеть головой
и глазами, делать гримасы ртом, жестикулировать руками, двигать
ногами, но следует стоять спокойно и твердо, утомляя лишь язык
и предоставив покой остальным частям твоего тела.
а Честь воздавшему честь.
6 Марк Туллий Цицерон.
Ю. ШИШГОРИЧ
Одним из завоеваний далматинской культуры эпохи Возрождения было
появление исторических трудов, посвященных судьбам славян (В. П р и -
боевич, О происхождении и успехах славян, 1532), Далмации и ее городам.
К числу этих трудов, пронизанных идеей славянского единства, принадлежит
и латинская книга Юрия Шишгорича из Шибеника «О местонахождении
Иллирии и о городе Шибенике» (1487), представляющая определенный инте-
рес и для истории литературы, поскольку в ней говорится о народной поэзии
Шибеника.
ИЗ КНИГИ «О МЕСТОПОЛОЖЕНИИ ИЛЛИРИИ
И О ГОРОДЕ ШИБЕНИКЕ»
ГЛ. XVII. О НЕКОТОРЫХ ОБЫЧАЯХ ГРАЖДАН ШИБЕНИКА
Обычаи, которых держатся наши сограждане,— частью искон-
ные, частью чужие, заимствованные у соседей. Они употребляю!
иллирийские поговорки, которые мы вместе с Яковом Навплием,
мужем отличным и ученым, перевели с отечественного нашего язы-
ка на латинский. Ни Солоновы заколы, ни измышления Нумы
Помпилия, ни пифагорейские наставления не кажутся острее этих
поговорок. На похоронах женщины откликаются на горе прово-
жающих заплачками, поражая души стойких мужей и исторгая из
глаз у них слезы. Пылом своим заплачки иллириек превосходят
рыдания Фетиды и матери Эвриала, которые, потеряв сыновей,
лишь выли диким воем. На свадьбах, водя хороводы, поют эпи-
таламии, каких не сыщешь ни у Катулла, ни у Клавдиана. Резвая,
голосистая молодежь, испытывая любовную страсть, поет по но-
чам песню, какую ^два ли пели утонченный Тибулл, нежный
Проперций, игривый Галл своей Ликориде или лесбиянка Сапфо.
И, вращая мельницу, когда давят масло, придумывают стихи и
перебрасываются ими: можно подумать, что это Дамет и Меналк
состязаются в пении, взяв в судьи Палемона. В такт песне пля-
шут в хороводах; описывая такую пляску, Галеотто в книге «О че-
ловеке» говорит: «У нынешних славян в употреблении знамени-
тый в древности размер: когда они пляшут, ведя хоровод, все
разом ударяют в землю одной ногой». Между тем как раз о та-
ком танце упоминает Гораций в I книге од: «Топают то одной,
то другою ногой».
375
ПОЭЗИЯ ДАЛМАТИНСКОГО
ВОЗРОЖДЕНИЯ
Большого расцвета в Далмации в эпоху Возрождения достигла поэзия
(XV—начало XVII в.). Она создавалась на языках латинском, итальянском
и славянском (сербохорватском). К латинскому языку преимущественно тяго-
тели представители раннего гуманизма. Обращение далматинских поэтов
к итальянскому языку и литературе было обусловлено тесными культурными,
экономическими и политическими отношениями, связывавшими Далмацию
с Италией. Следует помнить, что с 1420 г. вся Далмация, за исключением
Дубровника (Рагузы), входила в состав венецианских владений. Но ведущую
рель в далматинской поэзии приобрел славянский элемент. Он проявлялся
в стремлении писать на родном славянском языке, в горячей любви к своей
славянской отчизне, а также в живом интересе к народной сербской и хорват-
ской поэзии. К XVI в. восходят первые записи народных песен, распростра-
ненных в Приморье. Еще гуманист Ю. Шижгорич в книге «О местоположении
Иллирии и городе Шнбенике» (1487) большое внимание уделял народным
песням, обычаям и празднествам в Шнбенике. С отзвуками народной поэзии
мы встречаемся и произведениях многих далматинских поэтов XVI в., как
лириков, так и эпиков. Поэты охотно заимствовали из народной поэзии раз-
личные образы и сравнения, частично восходящие к славянской языческой
мифологии. Трагическую ноту в далматинскую поэзию внесло нашествие ту-
рок. В 1463 г. турки покорили Боснию. Над городами и селами Приморья
нависла страшная опасность. Турецкие отряды жгли дома, грабили, уводили
в рабство людей. Поэты не могли остаться в стороне от этих грозных собы-
тий. Они взволнованно писали о турецкой опасности, о бедствиях многостра-
дальной родины.
Одним из создателей поэзии на народном языке был спличанин Марко
Марулич (Марк Марулл, 1450—1524), видный ученый, мыслитель и поэт.
Во многом он был еще связан с идейными традициями средних веков. Однако
его уже коснулись веяния гуманизма. Особенно это заметно в его латинских
стихотворениях. С глубокой скорбью взирал Марулич на турецкое нашествие.
Он ясно понимал, какую страшную опасность для славянского мира представ-
ляет агрессия турок и как важно дать дружный отпор захватчикам. Эта тема
является ведущей в его хорватской поэзии. С ней связано и его обращение
к библейским и античным героям, борющимся против насилия и деспотизма.
Так, в поэме «Юдифь» (1522) воспевается подвиг иудейки Юдифи, спасшей
своих сограждан от военачальника царя Ыовуходоносора, Олоферна, осадив-
шего ее родной город.
Демократические тенденции присущи поэме Петра Гектаровича (1487—
1572) «Рыбная ловля и рыбацкие присказки». С большой теплотой пишет
поэт о простых рыбаках, с которыми ему довелось путешествовать по морю.
Он беседует с ними, слушает их задушевные песни.
Популярным латинским поэтом был Илия Цриевич (Элий Лампридий
Цервин, 1463—1520), ученик известного гуманиста Помпония Лета. За свою
любовную лирику он был увенчан лавровым венком в Риме. Любовные латин-
ские стихи писал также Карло Пуцич (Карл Путей, 1458—1522).
Широкое развитие лирической поэзии, сперва на латинском, а затем на
народном языке, составляет одну из характерных черт далматинского Возрож-
дения. Наиболее значительными представителями ранней далматинской лирики,
отмеченной влиянием Петрарки и его итальянских последователей, были
Шишко Менчетич (1457—1527), Джоре Држич (1461 — 1501) и Ганибал
Луцич (1482—1553). В земной светлой поэзии Менчетича и особенно Држича
слышатся также отзвуки славянского фольклора с его олицетворениями сил
природы, сказочными силами (феи, волшебницы) и другими чудесными суще-
ствами. Любовная лирика Луцича обычно не выходила за пределы петрар-
кизма.
Луцич был горячим патриотом. Им написана патриотическая драма
376
< Рабыня», прославляющая свободу Дубровника и героизм славян в их борьбе
против турок. В «Похвале Дубровнику» поэт воспел республику св. Влаха как
совершенный образец независимого славянского государства.
Последнее произведение примыкает к распространенным в европейской
гуманистической литературе панегирикам во славу городов. Восхваляя города,
гуманисты видели в них оплот культуры и цивилизации. Для гуманистов
Далмации города также были оплотом словянства среди хаоса враждебных
сил. И. Цриевич посвятил оду Рагузе (Дубровнику), городу Котору посвя-
щено красочное «Описание града Аскривия», принадлежащее перу Ивана
Болицы (де Болирис, середина XVI в.).
Отважных моряков Дубровника и его морское могущество воспел Антун
Сасин (ок. 1524—1595) в поэме «Флот», принадлежащей к лучшим образцам
дубровницкой ренессансной литературы. Следует отметить большое разнооб-
разие этой литературы. Культивируя преимущественно малые формы, дубров-
чане проявляли себя и в других областях литературы, в частности в области
драмы (М. Држич, см. ниже). Талантливым сатириком, обнажавшим социаль-
ные противоречия республики св. Влаха, был Марин Кабога (1505—1582).
Сатирические ноты звучали также в творениях просвещенного монаха Мавро
Ветрановича (1482—1576), одного из наиболее видных представителей дуб-
ровницкой литературы эпохи Возрождения. Он был драматургом и поэтом,
сочинял жизнерадостные карнавальные песни («маскераты»), защищал ренес-
сансную поэзию от нападок мракобесов («Стихи в помощь поэтам»). Сорев-
нуясь с итальянским гуманистом Полициано («Сказание об Орфее», 1480),
Ветранович написал драматическую поэму «Орфей».
С дубровницкой лирикой середины XVI в. знакомят стихотворения Динко
Ранины (1536—1607) и Савко Бобалевича (1529—1585). Хотя оба поэта
были последователями итальянского гуманиста П. Бембо, осудившего тяже-
ловесную вычурность эпигонов Петрарки и ратовавшего за чистоту, ясность
и гармоничность в стихах, в их произведениях уже появляются черты мань-
еризма, предвосхищавшие прециозную поэзию XVII в. Впрочем, в творениях
Ранины и Бобалевича можно встретить отзвуки народной песни, хотя поэты
и не идут дальше усвоения ряда чисто внешних ее черт. Следует отметить
переводческую деятельность Ранины. Он переводил Тибулла, Проперция, Мар-
циала и других античных авторов.
Господство иноземцев, набеги турок, опустошавших славянские земли,
привели в конце концов к упадку славянской культуры Далмации. Если
в Дубровнике, искусно лавировавшем среди могущественных соседей, начало
XVII в. отмечено выступлением такого большого поэта, как И. Гундулич
(см. ниже), то в других районах Далмации к исходу XVI в. уже ясно обо-
значился упадок славянской культуры. Об этом скорбел один из последних
видных представителей далматинской поэзии Юрий Баранкович (1548 —
1628), автор патриотической поэмы «Славянская вила», стремившийся от-
стоять завоевания славянской национальной культуры.
На русском языке: «Поэты Далмации эпохи Возрождения XV—XVII вв.»,
составление, вступительная статья и примечания И. Н. Голснищева-Кутузова,
М., 1959.
МАРКО МАРУЛИЧ
МОЛИТВА ПРОТИВ ТУРОК
Всесильный боже мой, создатель и творец,
Гнев утиши ты свой, помилуй нас, отец.
Не отвращай свой лик от наших страшных мук,
Мы страждем каждый миг от басурманских рук.
377
Поля, и весь, и град ограбив, турок сжег.
Стенает стар и млад, всех в рабство он увлек.
Юнаков пала рать, иссечена мечом,
Кто не успел бежать — стенает под бичом.
Враг и детей рубил в объятьях матерей,
Безжалостно губил невинность дочерей,
Он знал корысть одну, он семьи разрывал:
Здесь продавал жену, а мужа там сбывал.
Низвергнув алтари, святыни поругал,
Твои монастыри с землею он сравнял,
Коней вводили в храм, проклятою ногой
Сынам твоим на срам топтали крест честной.
И шили дерзкие из риз и стихарей
Кафтаны мерзкие для шайки главарей.
И, чаши для даров перековав в ковши,
Отделкой поясов кичилися паши.
В обители святой спасающихся дев
Покрыл он срамотой, их чистоту презрев.
Он обрезал детей для войска янычар,
И смерти был лютей постыдный тот удар.
Спешили разрушать и жечь дома господ,
И, не успев бежать, в них погибал народ.
Он мучит христиан, всечасно гонит их
И чтить велит коран оставшимся в живых.
Нас турок победил и крепнет, победив,
Ни у кого нет сил бороться супротив.
И гибнет твой народ, и грозен каждый час,
Всех лютый страх гнетет, а ты покинул нас.
Терзают нашу плоть, немил нам этот свет,
К тебе же, о господь, у них почтенья нет.
И под ноги попрать решили твой закон,
И силою сломать тех, кто не покорен.
Когда огонь зажжен среди лесов и гор,
То камень обнажен, стоит без листьев бор.
Так не осталось здесь ничто без перемен,
Горит и град, и весь, людей уводят в плен.
Сражались грек, поляк, латинянин, хорват,
И серб, и с ним босняк — но крепок супостат.
Иные, ослабев, уже не рвутся в бой,
Мы узнаем твой гнев, отвергнуты тобой.
378
Зачем же созывать, коль нам прощенья нет,
На битву верных рать, бессилен наш обет.
Чтоб не погиб народ, грехи нам отпусти
И в этот страшный год помилуй и прости.
Сей агарянский меч сломи, о боже сил,
Чтоб всем костьми не лечь, чтоб всех не погубил.
От первых дней ты — спас, защита и покров,
Помилуй боже, нас, услышь наш смертный зов.
За наш греховный путь такая нам судьба,
Но милосерден будь, вот страждущих мольба.
Пусть жала злых бичей, что свищут, нас губя,
Падут на палачей, не знающих тебя.
О, помоги своим, избавь нас от тягот,
За веру мы стоим, а нас неверный бьет...
Из поэмы «ЮДИФЬ»
Юдифь, решив идти, упала на колени,
Чтоб смелость обрести в усердии молений а,
Потом прошла ступени и дозвалась с трудом
Служанки, в томной лени глубоким спавшей сном.
Хоть было поделом, браниться не хотела.
«Мы, Абра, в путь идем, вставай, скорей за дело!»
Затем хозяйка белый омыла стан водой
И умастила тело, сияя наготой.
И волосы косой вкруг головы сложила,
Наряд печальный свой на праздничный сменила,
Рукав пышнее взбила, сережек блеск в ушах,
Ногам не тесно было в изящных сапожках.
Могла бы на коврах сидеть с князьями вместе,
У жен их быть в гостях, на лучшем сидя месте,
И званной быть по чести на королевский бал,
Достойная не лести, а искренних похвал.
Вот обруч засверкал златой над волосами,
И света луч играл звенящими серьгами,
Чудесными цветами ее наряд пестрел,
И каждый жемчугами его рукав блестел.
Большой сапфир синел на пальце, многогранный,
С ним рядом пламенеЛбольшой рубин багряный,
Наряд был златотканый, весь в бисере, и лег
Над бедрами чеканный блестящий поясок.
а Юдифь решает обольстить, а затем умертвить врага иудейского народа
Олоферна.
379
Убор прибавить смог ей красоты бесспорно,—
Так краше колосок, поднявшийся из дерна,
Так самоцвет узорной оправе золотой
Передает покорно блеск негасимый свой.
Убранства с красотой прелестно сочетанье,
Безмерно молодой Юдифи обаянье,
Но говорит писанье — высок ее удел,
И бог очарованье придать ей захотел.
Не для постыдных дел ее приготовленья,—
Был дух Юдифи смел, и святы побужденья.
Любой, кто в те мгновенья мог на нее взглянуть,
Взор, полный восхищенья, не смог бы отвернуть.
Теперь — я далекий путь, она совсем готова,
Взять только что-нибудь в дорогу из съестного:
Хлеб, сыр, елей, жаркого в корзинку собрала
И мех вина младого. Служанка все взяла,
На плечи подняла и вышла с госпожою.
Юдифь за Аброй шла, сверкая красотою.
Под городской стеной, где женщин путь пройдет,
Их Озия с толпою старейшин важных ждет.
Юдифь узнали. Вот ворота отворились,
Она прошла вперед, старшины расступились.
Не вдруг врата закрылись за молодой вдовой,
Ей взоры вслед стремились — прекрасной и святой.
ПОСЛАНИЕ ФРАНЦИСКУ НАТАЛИСУ
Смерть любимого брата меня, о Франциск, поразила;
Не осушалась слеза, не утихала печаль.
Был он дороже всего и всего мне милее на свете,
Не был так близок никто сердцу, как он, моему.
Радостно речи его с великою пользой я слушал.
Не оскорбил он меня словом иль делом своим.
Разумом быстрым решал в совете гражданские распри;
Ревностно он управлял кругом домашних пенат.
Наши поля приносили тогда обильную жатву,
И золотился зерном туго набитый амбар.
Гроздьев столько в те дни виноградники наши дарили,
Что помещалось едва в старые бочки вино.
Время свое проводил я в раздумьях и полном покое,
Все мои силы отдав только служению Муз.
После смерти его сменилась беспечность заботой.
Вытеснил длительный труд Музам любезный досуг,
360
Близкие некогда мне, обратились в бегство камены;
Не утоляет меня чистый Кастальский ручей.
Тысячью занятый дел, томлюсь и порою желаю,
Чтобы навек пресеклась жизни суровая нить.
Все же посланье твое прочитав и стихом насладившись,
Я утешенье нашел и облегченье душе.
Справиться с горем моим я смог и унять мои слезы,
Словом твоим укреплен, мудрым советом твоим.
Да наградят тебя боги за эту любовь и заботу,
Долю тебе даровав, лучшую доли моей.
ИЛИЯ Л, ЦРИЕВИЧ
ЭПИТАФИЯ ПАПЕ ЮЛИЮ На
Юлий здесь погребен; считали турки — он сгинул,
Жил он, как бог, так твердят дож и французский король.
С галлами вместе бежал от солдат республики Марка,
С венецианцами он, галлами битый, бежал.
ФЛАВИИ
О Флавилла, амброзия,
Ты — и счастье и песнь моя!
Сотов меда гиметского
Ты и слаще и лучше ты.
Превышаешь ты сладостью
Даже вина сладчайшие
Или гроздья, приманку пчел,
Или зрелые финики
Стройных пальм зеленеющих.
КАРЛО ПУЦИЧ
ПЕРВАЯ ЭЛЕГИЯ В ПОХВАЛУ ДЕВИЦЕ ГНЕЗЕ
Ликом прекрасным зачем поражаешь свободное сердце?
Нежной любовью зачем ранишь спокойную грудь?
Верно, я должен быть целью для стрел беспощадных Амура,
Девы жестокой влача путы по скорбным путям.
Пламенем тайным зачем ты тело мое опаляешь?
В крепких оковах зачем, Гнеза, ты держишь меня?
Силы до мозга костей ты слепым огнем иссушила;
Сердце мое из груди вырвала ты лишь одна.
а Воинственный папа Юлий II воевал то с французами против Венеции,
то с венецианцами против Франции.
38 J
Был от всех я забот докучных раньше свободен.
Разве не сам виноват в гибели ранней своей?
В тяжких томлюсь кандалах, твоим веленьям подвластный.
Мальчик крылатый, вложи стрелы обратно в колчан!
Пленник так не покорен законам грозным тирана,
Как я в служенье своем воле покорен твоей.
Кто во имя твое не пройдет безводные степи,
Топи стигийских болот, выси альпийских вершин?
Кто, угождая тебе, не повторит труды Геркулеса,
Кто ливийских зверей не победит для тебя?
Тысячу видов не раз для тебя принимал Громовержец.
Светлый пас Аполлон не для тебя ли стада?
Нет, не Елену, тебя соблазнитель фригийский похитил.
Зевс Данаи любовь не для тебя ли отверг?
Дафну отверг и Гносиду избрал Аполлон полунощный,—
Древность равных тебе разве красавиц дала?
Чья добродетель небес, чей облик созвездий достойней?
Гнеза, чья красота может сравниться с твоей?
Солнца вышнего свет твоего не ярче сиянья,
Скифских чистейших снегов нежная шея белей.
Если взором лучистым на меня ты посмотришь — пылаю,
Если молчанье хранишь, слово ль промолвишь — горю.
Если речи твои гармонически льются — пылаю,
Если потупишь глаза, хладом объята — горю.
Если слезами исходишь иль снова смеешься — пылаю,
Если заслышу вдали голос твой ясный — горю.
Если торопишься ты и поспешно идешь — я пылаю.
Если в движенье свой шаг легкий замедлишь — горю.
Любишь иль ненавидишь кого-либо — страстью пылаю.
Да, такова мне дана жизни основа судьбой.
Я предпочел бы трудам и всем испытаниям этим
Быть текучей волной в быстро бегущей реке.
ШИШКО МЕНЧЕТИЧ
Зачем так упорно лицо ты скрываешь?
Я раб твой покорный — ужели не знаешь?
Я назван поэтом молвой легкокрылой.
Ужель ты об этом, цветок мой, забыла?
Позволь же поэту быть рядом всечасно.
На дерзость не сетуй, цветок мой прекрасный.
Хвалу воздавая красе безупречной,
Как солнце, тебя я прославлю навечно.
* *
*
Не радость я пою, цветок благоуханный,—
Я в песнях слезы лью, сражен сердечной раной,
382
Не проявляй к мольбам слепого безучастья.
Зачем печалюсь там, где так возможно счас7ье?
В честь вилы а молодой как петь мне гимны страстно,
Когда мечтой одной живу — мечтой напрасной?
Желаньями горю, а сердце грусть сжимает,
Как розу, что зарю последнюю встречает.
* *
*
Как вспомню я о том, что мне сказала вила,
Лицо горит огнем, душа скорбит уныло,
А сам молчу дрожа. Я с ней перед разлукой
Прощался:—Госпожа, жизнь без тебя лишь мука! —
Тут вдруг лицом она к моей груди прильнула
И, трепета полна, нежданно мне шепнула:
— Я рядом быть с тобой хотела бы повсюду,
Возьми меня с собой — навек твоею буду б.
* *
*
Блаженны час и миг, когда я в первый раз
Всю красоту постиг твоих лучистых глаз.
Блаженны все места, где видел я тебя,
Дни, ночи и года, что прожил я любя.
Звук имени блажен, услышанного мной,
Не зная перемен, иду я за тобой.
Блаженны гнет скорбей, отчаяния стон.
Из-за любви моей я забываю сон.
Блажен мой скорбный стих. Я лишь тобой пылал,
В сиянье дней младых тебя одну желал.
Блажен я и смятен, когда тебя зову,
Терпенью обречен, я гасну, не живу.
Блаженна власть тенет. Любовию томим,
Благословлял их гнет, желая быть твоим.
Блаженна младости священной красота.
«В тебе все радости»,— твердят мои уста п.
КУПИДОНУ
Где же стрелы, меткий бог? Иль ты лишился сил,
Что справиться не мог с прекраснейшей из вил?
Ты изменил свой вид, и я уж стал иной.
Вот что она творит с тобою и со мной!
Наверно, до тебя ей просто дела нет.
И, муча и губя, ее все ярче свет.
Но коль уступишь ей, ее приняв закон,
То отрекись скорей от власти, Купидон!
а Вила — сказочное существо, напоминающее фею или русалку.
6 Начальные буквы нечетных строк составляют акростих: Катя (Kala
в Стихотворение представляет собой вольное переложение LXI сонета Г
рарки («Благословен день. . .»).
Случай, а не слухи юношу тайком
Завлекли к старухе звонким кошельком.
Мы на все согласны ради кошелька.
Кошельки безгласны, но их власть крепка.
ДЖОРЕ ДРЖИЧ
Нашла юнака девушка в траве зеленой спящего.
Сперва поцеловала, будить его не стала.
У юнака шпоры золотые,
Тонкая на девице рубашка,
И задели золотые шпоры
Девушкину тонкую рубашку.
Наряд атласный не лучше прекрасной.
Прекрасен майский цвет, прекрасней белый свет.
А юнак стрелял из рогового лука.
Девушка смотрела средь зелена луга.
Стрелы подбирала, ему подавала.
Ловчий ловил у криницы
С кречетом. Мелкие птицы,—
В страхе бежали девицы.
В полдень искал он водицы.
А как искал он водицы,
Вышли из леса девицы.
Рвали цветы чаровницы,
Вили венки у криницы.
Луки их — роговые,
Стрелы их — золотые.
«Вас умоляю, девицы,
Верный слуга ваш, сестрицы,
Дайте мне чистой водицы,
Водицы из этой криницы».
Под небом нет лучше птицы,
Чем парящий сокол сизый.
О, если б соколом стал я,
Летел бы в небе высоко,
Взвился б до облака сокол.
А упал бы низехонько сокол,
СТАНЬ МНЕ
Стань мне любимой, отрада.
Ласковой будь мне сестрою,
Чудо из райского сада,
Птица с нездешней красою.
Ты мой рассудок смутила
Взглядом одним мимолетным
И навсегда разлучила
С сердцем меня беззаботным.
И как олень, за собою
Гончих оставивший стаю,
384
На орех бы низко спустился.
Там спит под орехом вила.
Вила ли это — не знаю,
Иль зверь иной притаился.
Есть ли прелестней созданье?
Затмила и день она летний.
ЛЮБИМОЙ
Мчится, спеша к водопою,—
Губ твоих страстно желаю.
Грех же тебе! Что за сладость
Мучить меня то и дело?
Ах, кабы сердце и радость
Ты мне вернуть захотела!
Пусть моя жизнь, дорогая,
Соединится с твоею.
Розочка, твой навсегда я
С вечной любовью моею!
ИВАН БОЛИЦА
Из «ОПИСАНИЯ ГРАДА АСКРИВИЯ»
... Малость еще подожди — и вот открывается город.
Нет никаких уж преград, ничто .не мешает увидеть
Мощные стены его, высокие башни и кровли.
Некогда в эти места нечестивого турка свирепость
Сотни военных судов и толпы людей пригоняла
Нам на беду. Разрушил он стены Крепости Новой,
И никуда мы уйти не могли ни сушей, ни морем.
Сколько же ты, Барбарусса а, судов и сколько отрядов
Тщетно бросаешь в бои и сколько в неистовстве буйном
В море стремишь парусов и лезвий изогнутых точишь!
Ни Сулеймана мечей, ни битв не боится Аскривий,
Он вызывает врага на бой, он с горящею серой
Дротики мечет, в тебя и в корабль твой издали целит, —
Пусть же не знает он страха, коль турок неверный решится
Вызвать на битву его и вступить в рукопашную схватку!
Значит, слева у нас Фелоней остается, а дальше
Элий б, за горний эфир огневой колесницей взнесенный,
Высится там на скале, над тесным господствуя морем.
Ты, о Лустизав! Тебя какими воспеть мне стихами,
Лес и ущелья твои, и лугов твоих злачные травы?
Как и тебя, о Верман г, прославить какими хвалами?
Сколько пастбищ, и сколько лугов, и сколько потоков
Мне предстояло б воспеть, и рек, и простора морского!
Здесь и любезные Вакху холмы, и цветущие нивы,
Здесь Церерой любима земля и богата дарами.
Много плодовых садов, здесь разных четвероногих
Всюду пасутся стада, а воды наполнены рыбой.
Сколькими здесь деревнями и виллами берег усеян!
Часть их у самой воды, а часть по подножиям горным,
Часть же на самом верху, где леса и звериные логи.
Вот, однако, и порт! И кровля, и башни, и стены
Города манят к себе, призывает Левтен д величавый,
Гулкие скалы зовут, зовет неприступный и голый
Склон Пестиграда — горы, совсем от города близко.
К делу, возлюбленный хор! Божества мои, милые Музы,
Вы но высоким хребтам, неприветным утесам и скалам
Путь укажите певцу, проведите тропой безопасной,
Чтобы взобраться я смог на почти что отвесные кручи.
а Барбарусса — турецкий флотоводец, покоритель Алжира и Туниса.
В 1539 г. напал на Котор, но был отбит.
6 Фелоней — церковь ап. Матвея; Элий — гора и церковь Ильи Пророка.
в Лустиза — полуостров Луктица.
г Верман — горный кряж Брмац.
д Левтен — гора Ловчен в*Черногории.
25 Пуришев
385
Hot, прилегая к подножью горы, раскинулся город
Над побережьем морским. Гора безымянна, ему же
Имя — Аскривий. Крепость стоит на высокой вершине,
В мощные стены свои заключившая самую гору.
Перед тенистой горой — близ города ровное место
Порт образует другой. Здесь ветры уже затихают,
Молкнут их дуновенья, и мирные воды залива,
Бешеной ярости их не боясь, отдыхают спокойно...
. .. Башни высоко кругом завершают города стены,
Вид открывают ворота на берег морской и на гавань,
Здесь, окаймляя ее, широкая улица вьется,
Сотни и сотни судов там увидишь, стоящих рядами,
Много товаров они собирают по белому свету:
Сладкие Вакховы соки вывозят одни, а другие
Просо к нам привезли, и ячмень, и груды пшеницы.
Граждан сбирается здесь в Высокой Преторииа много:
Претор там и Отцы б, держа весы правосудья,
Судят народ. Царят здесь и гнев, и свирепость, и горе.
Шумом великим скамьи высокие полнятся в зале,
Тот адвоката зовет и его же другой призывает.
В город войдешь — и тотчас же увидишь обширную площадь.
Стража у входа стоит. Напротив — золотом блещет
Претора славный дворец. Возвышается Курия в справа.
С левой стоит стороны управление Квестораг. Здесь же
Около самой стены городской — Войскового Префекта
Высится зданье. Здесь много домов, чей вход украшают
Портики древние. ..
... Далее — рынок обширный. Увидишь высоких построек
Множество с разных сторон, и первым взору предстанет
Трифон Фригийский — собор и огромный и полный величья.
Мраморных много колонн песет расположенный справа
Портик, — там часто сидят старики, утомившись ходьбою.
Здесь же сойдясь, и отцы о делах государственных часто
Речи ведут или, сев «а скамьи, народу законы
Единодушно дают, и в этом древней свободы
Видны следы, ибо город доселе насилья тирана
Не испытал .никогда и не знал жестокого ига,
Ныне, когда все дела идти по-хорошему стали,
Он под защитой крылатого львад наслаждается миром.
Здесь же, на площади рынка, возносится стройно колонна.
Знаки туда венецейского дожа и знаки Сената
Радостно мы вознесли и все им теперь рукоплещем.
а Высокая Претория—дворец венецианского градоправителя (претора).
6 Отцы — «Отцы города» — патриции.
D Здание сената.
г Квестор — управляющий финансами.
д Крылатый лев св. Марка — герб Венецианской республики.
386
Здесь ты увидишь всегда веселые юношей толпы,
Также и взрослых немало. Взаимно торговые сделки
Здесь заключают, стараясь, конечно, из денег «аличных
Больше дохода извлечь. У всех одна ведь забота:
Деиег побольше нажить на свои, и даже с лихвою.. .
МАВРО ВЕТРАНОВИЧ
СТИХИ В ПОМОЩЬ ПОЭТАМ
Гончарам дана сырая
Глина, чтоб горшки лепили,
Чтобы ручки мастерили,
Как хотят, с любого края.
Живописец, полный знанья,
Всеми красками владеет,
Ни одной он не жалеет
Для мечты своей созданья.
А поэта назначенье —
Музе следовать свободно,
Песнь слагая благородно
Лишь по воле вдохновенья.
ГАНИБАЛ ЛУЦИЧ
Всех красавиц меркнет слава,
Ты прекраснейших затмила,
Власть твоя — святое право,
Сердце ты мое пленила,
Столь красою величава
Не рождалась в мире вила.
Ты прекраснейших затмила,
Всех красавиц меркнет слава.
Белокурых кос корона
На челе твоем, царица,
Словно золото — червонна,
С ней и пламя не сравнится;
Глядя на тебя влюбленно,
Мир красе твоей дивится.
На челе твоем, царица,
Белокурых кос корона.
Брови выгнуты как дуги,
Очи черные сверкают,
Равных нет во всей округе;
Эти очи исцеляют
.Все болезни, все недуги,
Все печали разгоняют.
Очи черные сверкают,
Брови выгнуты как дуги.
Облик твой подобен чуду.
Ты блистаешь розой алой.
Я вовек не позабуду
Этой розы небывалой,
За тобой пойдешь повсюду
И сойдешь с ума, пожалуй.
Ты блистаешь розой алой,
Облик твой подобен чуду.
Два коралла — эти губы,
Зубы — жемчуг настоящий,
Как прекрасны эти зубы,
Ослепительны, блестящи,
Все напевы мира грубы —
Речь твоя нектара слаще.
Зубы — жемчуг настоящий,
Два коралла — эти губы.
Счастлив тот, моя царица,
Кто твое обнимет тело,
«Этот миг пускай продлится!
Солнце, стой!» — он скажет
смело.
В том объятии таится
Счастье — мет ему предела.
Кто твое обнимет тело,
Счастлив тот, моя царица!
Так прекрасны пальцы эти,
Равные найдем едва ли.
Вьешь венок, и в ярком свете
Золотыми стебли стали.
25*
387
Рук подобных нет на свете, Ты всех прочих дам милее,
Их из кости изваяли. Так нежна ты и красива.
Равные найдем едва ли —
Так прекрасны пальцы эти. Не должна, о царь вселенной,
Красота увянуть эта,
Так нежна ты и красива, Златокудрой, несравненной,
Ты всех прочих дам милее, Дай, о боже, многи лета,
В их кругу царишь, как диво, Пусть останется нетленной,
Нет другой тебя стройнее, Юной до скончанья света.
Хоть проходишь горделиво, Красота увянуть эта
Ты, однако, всех скромнее. Не должна, о царь вселенной.
Из «ПОХВАЛЫ ДУБРОВНИКУ»
Дубровник, цели я не знаю величавей,
Чем воспевать тебя в твоей великой славе.
Дубровник, край отцов, часть милого предела,
Возникший в тьме веков, в века смотрящий смело.
Я рад тебе слагать хвалу нелицемерно,
До неба возвышать тебя, слуга твой верный,
Мой голос тих пускай,— я для тебя дерзаю,
Похвал не отвергай, что в честь тебя слагаю;
Пусть слышен он едва, но он звучит неложно.
Правдивые слова отвергнуть невозможно. . .
. . .Ты вражеской пяты не знал в своем пределе,
Был господином ты своей судьбы доселе.
Закон ты создавал, лишь благом вдохновленный,
И каждый уважал Дубровника законы.
Своих лишь граждан ты, лишь их облек правами
И занимать посты, и управлять делами;
И только житель твой, почтенный и ученый,
Здесь может быть судьей, толкующим законы.
Равняет всех закон, разумный и единый,
И каждый наделен правами гражданина.
И оттого везде, вблизи и в отдаленье,
Дубровницких людей встречает уваженье:
И там, откуда свет господний всем сияет,
Где христианский свет всевышнему внимает;
И в дальней той стране, не в нашей части света,
Где, говорят, поздней бывает час рассвета;
И в стороне другой, где христиан немного,
Где чтит народ иной совсем иного бога;
И там, где бьет прибой в царьградские твердыни,
Где волны чередой Царьград минуют ныне,
Царьград, что мощь крепит, как Рим неукротимый,
И ныне стать грозит могущественней Рима;
388
Себе он подчинил полмира на Востоке,
Уже он обратил на Запад взгляд жестокий.
Всевышний, сократи мощь гибельной державы,
Царьград ты обрати к кресту, о боже правый!
Когда б мир христиан сплотился воедино,
Был бы сметен султан победною лавиной. ..
.. .Дубровник, лжи не знай, не прибегай к обманам,
Народ свой умножай на радость христианам,
Пусть будет счастлив он, желанным занят делом,
В тебя, как я, влюблен, здоров душой и телом.
Минуй тебя беда, не знай землетрясений,
Не ведай никогда пиратских нападений,
Гостей своих пленяй любовью и вниманьем,
А дубровчан ласкай с заботливым стараньем.
Вершат пусть без забот они благое дело
В пределах, где живет и черный люд и белый.
Уехав в дальний край, пусть бед они не знают,
Здоровыми пускай в Дубровник приезжают.
Всевышний да хранит Дубровник величавый,
Что мыслит и царит, торгует, ищет славы.
Дубровнику пошли ты счастье, всемогущий,
Во всех концах земли пусть славится он пуще.
Я мнил хвалу сложить, но больше мне пристало
Совсем не говорить, чем высказать так мало.
Пусть песнь моя скромна — я не гонюсь за славой,
Дубровнику она не лжет, не льстит лукаво.
Дай, боже, голос мне, чтоб город в песне стройной,
Что всех похвал звучней, я мог воспеть достойно.
Дай голос мне такой и верь моим признаньям:
Не воспоет другой его с таким желаньем.
ПЕТР ГЕКТОРОВИЧ
РЫБАКИ
Выйдя в полдень жаркий к берегу залива,
У рыбачьей барки повстречал я диво:
Чувствами богатых бедняков я встретил,
Пусть наряд в заплатах — был бы разум светел!
Нас всегда смущает вид простонародный,
Знайте — он скрывает разум благородный.
Нищета богата — бог тому свидетель! —
В ней, как в недрах злато, скрыта добродетель.
Бедняков считаем мы ненужным сором,
Так что нищета им кажется позором,
Но, когда при встрече к беднякам снисходим,
Их простые речи мудрыми находим.
389
Кажется убогим их существованье,
Но даны немногим мудрость их и знанье.
Диоген когда-то был увенчан славой,
Жил он небогато — в бочке жил дырявой.
Персов победитель а знал величью цену,
Но познал властитель зависть к Диогену.
И сказал тогда я рыбакам смиренным:
«Что же, обладая опытом бесценным,
Вы свой дар таите? Братья, вы не правы!
Если знать хотите, вы достойны славы.
Разум ваш чудесен, он во все вникает,
Сладость ваших песен в сердце проникает.
Мне бы плыть беспечно с вами по просторам
И внимать бы вечно вашим разговорам».
И тогда Паское отвечал с поклоном:
«Вы со всей душою — к людям неученым.
Наше вам спасибо, вы добры без меры
К нам, крестьянам, ибо мы бедны и серы.
Не судите строго — знают даже дети:
Тех, чья жизнь убога, больше всех на свете».
Прекратив беседу, я сказал крестьянам:
«Приступить к обеду, кажется, пора нам».
Говорится слово — делается дело,
Варево готово, быстр.о закипело.
И когда вкусили мы горячей снеди,
Снова приступили к прерванной беседе.
Долго говорили про улов богатый
И о том, как плыли мы в ладье дощатой.
Я сказал: «Свершилось все, как мы хотели:
Море покорилось, волны отшумели.
Долго мы блуждали по морю седому,
Но опять пристали к берегу родному».
* *
*
Мать дала ему всех краше имя,
Солнце светлое завидя.
Милая златой венок сплетала
И с конем шла рядом.
На тебя смотреть приятно, братец,
Скоком скачешь ты юнацким,
Быстро скачешь в чистом поле
С камешка на твердый камень.
Белое лицо твое мы видим
Над щитом пернатым.
а Александр Македонский.
390
МАРИН КАБОГА
ПЕСНЬ О ДИНАРЕ
Слушай речи эти, молодой и старый,
Как сейчас на свете властвуют динары.
Дьявол в преисподней так вершит делами,
Что динар сегодня — господин над нами.
Где динар — забыто сразу там о боге,
Правда там открыто брошена под ноги.
Ныне ум и мудрость не в цене, заметьте,
Потому что глупость царствует на свете.
Жалкая бездарность с хитростью бесчестной
Верность, благодарность гонят повсеместно.
Где к добру стремленье? Нет его в помине.
Дружба, уваженье — не найти их ныне.
С каждым новым утром — новые страданья,
Преданным и мудрым — разочарованье.
Ты слывешь ученым. Но коль ты в заплатах,
Будь ты Соломоном,— нуль ты для богатых.
Муцием будь, Гаем, бей врагов победно,
Храбрый почитаем. . . если он не бедный.
Кто сейчас полезен, тех не вспоминают,
А кто бесполезен — лаврами венчают.
О любви мечтаешь ты к земной богине,
Но ты нищ и знаешь: не полюбят ныне.
Люди в отношенье к беднякам едины:
Бедным лишь презренье и не лица — спины.
И друзья не знают ныне дружбы чистой,—
Кто дружить желает дружбой бескорыстной?
И любовь, и верность позабыты, видно:
Всюду лишь неверность и обман бесстыдный.
Суд забыли честный, мир забыли сладкий,
Ныне повсеместно видим беспорядки.
Богатей ничтожный ныне всем владеет,
Думает — все можно, коль мошну имеет.
Будь ты глуп отменно,— если ты с деньгами,
Мудрый ты, почтенный, господин меж нами.
В лавках беспощадно грабят и воруют
И того, кто жадный, щедрым именуют.
Этим — уваженье, судьи к ним не строги,
А тебе — презренье, умный, но убогий.
Голос бедных страстный отклика не знает,
Бедного всевластный только презирает.
А осел шумливый, золотом набитый,
Глупый и спесивый,— всеми чтим открыто.
Деньги порождают зло на этом свете,
Все сейчас страдают, кто попал в их сети.
391
Из сатиры «ПРОТИВ ЗНАТИ РАГУЗЫ»
Страна вершин суровых и бесплодных.
Живет здесь варвар, злобен и жесток,—
Толпа глупцов, толпа лжецов негодных,
Где каждый добрых помыслов далек.
Ты, злейший враг деяний благородных,
Недаром этот край тебя привлек,
В котором летом — пекло, ад — зимою,
Где все богаты бедностью одною.
Здесь влезли псы в нарядные одежды,
Здесь, щеголяя в дорогих мехах,
Зажгли в себе тщеславные надежды
Мужланы наяву — князья в мечтах,
Подтенный вор, ученые невежды
И храбрецы, чей так отважен страх.
Светлейшие, вы даже в масках лживых
Останетесь гуртом овец паршивых!
Вы знатными кичитесь именами,
Но кто труслив и лжив, не знатен тот.
Вы знатными себя назвали сами,
Но подлостью любой из вас живет.
Кто с низменными не сумел страстями
Проститься, тот ничтожеством умрет.
Бревну какая польза в славословье?
(И это проглотите на здоровье.)
Вот благородства вашего основа:
Всех угнетать и жить чужим трудом,
Сдирать три шкуры с должника любого,
Лишь в доме хорохориться своем,
Иметь надменность — ничего другого,
И каждого считать себе врагом,
И, с голодом воюя, жить без хлеба,
К врагам своим причислив даже небо.
Читаешь ты с трудом и текст печатный,
А сделался советником, дурак,
Тебе латынь с volgare a не понятны,
Но ты уверен, что учен и так,
Что доктор ты, юрист, астролог знатный,
Что геометрия тебе — пустяк.
Как Демосфен красноречив порою,
Ты хвастаешь своею пустотою...
а Volgare — итальянский язык.
392
.. .Крестьянином был Цицерон ученый,
Был знатен Катилины римский род,
Но Катилина умер осужденный,
А Цицерон снискал себе почет.
Пример берите с римлян, пустозвоны:
В ком светел ум, безмерно знатен тот.
А вы, расхваставшись, забыли сами,
Что ваша знатность выдумана вами.
АНТУН САСИН
ФЛОТ
I.
Из окна палаты глядя
Слугам господин Мессиныа
Говорит: «Что там на глади
Появляется пучины?
Чьи суда там возникают,
Словно горы, на просторе,
Чьи там паруса мелькают,
Покрывая сине море?
И, красуясь горделиво,
Золотой средь синя моря,
Вижу, флот плывет, как диво,
С лучезарным солнцем споря.
Каждый парус вдаль
стремится,
Полнится дыханьем бури
И сияет, как денница
В ясной утренней лазури.
Это павы златокрылы?
Иль распущены над миром
Волосы нагорной вилы,
Пляшущей перед сатиром?
О друзья, скажите сами:
Как же диву не дивиться?
Нет, о нем сказать словами
Нелегко для очевидца!
Флота быстрое движенье
Над вспененными валами,
Словно сокола паренье
В бурном небе над скалами.
Корабли на всех стремятся
Парусах, блестя красою,
Приближаются, грозятся,
Словно приготовясь к бою.
Пусть открыть всю правду
смеет
Каждый, о, скажите сами,
Кто командует, владеет
Золотыми кораблями?
Турок, мавров означают
Эти флаги иль корсаров,
Что идти на «ас дерзают
Для набегов и пожаров?
Если так, мечи берите,
Копьями вооружайтесь
И, готовые к защите,
В битву лютую бросайтесь.
Копья длинные берите,
Кто с ружьем, кто
с пистолетом
Вы, готовые к защите,
Удостойте их ответом!
а Правитель г. Мессины в Сицилии, находившейся под испанским вла-
дычеством.
393
Вы отцов не предадите,
Верю, храбрым страх неведом.
И на панцирь повяжите
Светлый меч, спеша к победам.
Конники и пехотинцы,
На широком поле брашюм
Приготовьте-ка гостинцы
Нечестивым агарянам.
А богатая награда
Витязям всегда готова,
Много серебра и злата
И добра вас ждет иного.
Наш король и покровитель
Бить велит нам турка-зверя,
И получит победитель
Белые на шапку перья.
Если же не мусульмане
К нам плывут, не флот
пиратский,
А торговцы-дубровчане,
Их вы встретите по-братски».
II.
«Господин, скажу по чести,
Успокой волненье сердца,
Добрые «еоем мы вести —
Корабли не иноверца.
Нет, не турок там проклятый
Развернул свой парус белый —
Флот дубровницкий крылатый
Шлет суда быстрей чем стрелы.
Он послал гостей богатых
Господину поклониться,
Ласковых и тароватых,
С нами торговать, не биться.
Корабли летят как стрелы
Из краев, испанцам милых,
Словно в дальние пределы
Стаи уток златокрылых,
394
Моряки как львы в сраженье,
Лучших нет на океане,
Быстры, ловки их движенья,
А по вере христиане.
В корабельном экипаже
Все — как братья, в том их
сила,—
Словно мать одна и та же
Родила их и вскормила.
Дубровчане с нами дружат.
В дружбе им испанцы верны.
Городу родному служат
Моряки нелицемерно.
До Бискайского залива
С дружеским плывут приветом,
Честь свою храня ревниво,
Верны прадедов заветам.
Так святым ведомы Влахом,
Их старинным капитаном,
Незнакомые со страхом,
Всем они известны странам.
Все как пчелы, или осы,
Или волки, или змеи,
Коли с ними в бой без спроса
Турки ввяжутся, злодеи.
Турок ли напасть дерзает
Иль корсар Алжира смелый —
Ни пред кем не опускает
Этот флот свой парус белый.
Страха бабьего не знают
И всегда пред битвой славной
Веселятся, подымают
Кубок пенистый, заздравный.
И вином они клянутся,
Нерушима их порука,
Что из боя не вернутся
Без товарища и друга.
Загрохочут в час сраженья
Пушки «ад волной лазурной —
Скажешь: светопреставленье!
Все охватит пламень бурный.
И живой огонь пылает
Из завесы громогласной.
Скажешь — туча затмевает
Солнца свет зимой ненастной.
Треск и грохот, вихрь летучий,
Снова треск и пламень снова,
Будто молнии из тучи
С поднебесья грозового.
И когда мелькают ядра,
В огненном дыму армада,
Кажется, что не эскадра
Пред тобой, а силы ада.
Клич растет, как вал сердитый,
И над морем раздается:
«Влах—святитель наш защита,
Флаг его на мачте вьется!
Не отступим, не сдадимся,
Мы стоим на мертвой страже,
Иль со славой возвратимся,
Иль падем при абордаже.
Пусть заблещут турок сабли
И полезет нехристь злобный,
Разве, братья, мы ослабли,
Мокрым курицам подобны?
Смелый силы не жалеет,
Рубится, насупив брови;
Палуба пусть заалеет,
Потекут потоки крови.
Грозны и неукротимы,
Турок отобьем ораву,
Защищайте, побратимы,
Честь Дубровника и славу!
На куски пусть нас изрубят,
Только б храбро мы
держались,
А не то везде раструбят:
— Турки с бабами сражались!
Лучше головы оставить,
Отбиваться справа, слева,
Кровь пролить, себя
прославить,
Не страшася смерти зева».
На морском, на славном поле
Львы сражаются с волками,
Каждый рубит, режет, колет.
Головы летят с чалмами.
Волны грозны и кровавы.
Наш моряк с неверным
бьется,—
Так могучий тур дубравы
С волком-хищником дерется.
Нет, не люди — исполины!
Озверел тот, кто был кроток.
Крепнет и летит единый
Крик из сотен мощных глоток:
«Бейте, братья, режьте, братья!
Дорога нам всем свобода,
Головой пусть турок платит
За страдания народа!
Все мы умереть готовы,
Верны родине и вере,
Разве нам влачить оковы,
Быть рабами на галере!»
Флот порою буря носит,
Море в пламя претворяя;
От кормы до носа бросит
Вмиг стихия огневая.
Но корабль летит спесиво,
На гребне волны взлетает —
Так высоко сокол сивый
Стаю журавлей сбивает.
А по палубе матросы,
Быстротой с оленем споря,
Скачут полуголы, босы,
Обдают их волны моря.
395
Юнги, всех проворней в море,
Только боцмана заслышат,—
Ловкостью с дельфином споря,
Так спешат, что еле дышат.
Вымокнув в волне соленой,
Неспокойные ребята
Даже в зимний день студеный
Носятся, как воронята.
Смуглы летнею порою,
Высушенные лучами,
Вымазанные смолою,
Подпоясаны ремнями.
Все за стол один садятся.
Юнги все ж, в союзе с тьмою,
Сухари украсть ловчатся
И грызут под простынею.
Моют, чистят, быстры, прытки,
Слыша крики: fate! fatea!
Платят шкурой за убытки,
И линьки ленивым плата.
С обнаженной головою
Юнги, преклонив колени,
Запевают пред зарею
Словеса святых молений.
К небесам они взывают.
Их созвучны славословья.
А хозяину желают
И матросам всем здоровья.
Лазить смелые ребята
По канатам не боятся.
Скажешь — к гнездам соколята
Быстрокрылые стремятся.
Пропитанье добывают
Постоянными трудами.
Отдыха они не энают,
Спят с открытыми глазами.
В трюм песок грузя, не
плачут;
Голопупы, гологузы,
Как морские раки скачут,
Словно им не тяжки грузы.
Если ж к лозам
прокрадутся,
Винограду будет лихо —
Не успеешь оглянуться,
Обворуют ловко, тихо.
И с добычей воротятся
На корабль, все пожирают,
В узком кубрике теснятся,
С косточкою плод глотают.
Этот флот, до антиподов
Доходящий, всюду славен,
Повелитель мореходов,
Кто ему на свете равен?
Тот краев далеких диво,
Славен тот, кто в море бродит,
Под дубровницким счастливо
Флагом жизнь свою проводит».
САВКО БОБЛЛЕВИЧ
Наст оденется травою б,
А цветами лед прибрежный,
Если я, о друг мой нежный,
Изменю тебе с другою!
И зеленый лес весною
Пожелтеет, оголится,
Если я, моя царица,
Изменю тебе с другою!
я Fate! Fate! — Давай, давай! (итал.)
6 Начальные буквы каждой строфы образуют акростих: Нике (Niki).
396
Колесницей золотою Если я пленюсь другою,
Солнце на восток помчится, Дрогнут горы-исполины,
Если я, о чаровница, Птицы уплывут в глубины,
Изменю тебе с другою! Рыбы взмоют над землею!
АРИАДНА
Где ты скрылся, друг
бесценный,
Жизнь мою в себе
замкнувший?
Где ты, сердца луч блаженный,
На мгновенье мне мелькнувший?
Что-то там, вдали, мелькает
Так зловеще средь пучины.
Не меня ли оставляет
Мой Тезей, мой друг единый?
Поверни свой парус белый,
Воротись, неблагодарный!
Взявший сердце, вор
коварный,
Унеси с собой и тело!
Скрылся в тучах непогоды
И забыл меня любимый.
Моря пенистые воды
Бороздит, неустрашимый.
Для тебя, о друг жестокий,
Все я бросила на горе.
Предо мной простор
широкий —
Страшное белеет море.
Для того ль не помогла я
Брату, против воли рока,
Чтобы ты, красой блистая,
Бросил так меня жестоко?
Сладкие забыл ты речи:
«Ариадна, свет мой ясный,
Госпожа моя!» Далече
Друг неверный, друг
прекрасный.
Вновь меня не повстречаешь.
К новым ты плывешь победам.
О, покой тебе неведом,
Благодарности не знаешь.
Поверни свой парус белый,
Воротись, неблагодарный!
Взявший сердце, вор коварный,
Унеси с собой и тело!
Я в тебе найти хотела
Верность, и любовь, и счастье,
Но надежда улетела —
Я одна среди ненастья.
Ты на скалах нелюдимых
Бросил спящую беспечно.
Равнодушным, бессердечным
Дела нет до нелюбимых.
Скрылся в тучах непогоды
И забыл меня любимый.
Моря роковые воды
Бороздит, неустрашимый.
Кто мои услышит пени,
Кто со мной заплачет ныне
О предательской измене
Самой преданной рабыне?
Горестная, умолкаю.
Вышние о преступленье
Пусть узнают, я моленье
К справедливым обращаю.
Твердокаменный не слышит
Эти вопли, эти стоны.
Горькое морское лоно
Вновь корабль его колышет.
397
Поверни свой парус белый, Людям извечно
Воротись, неблагодарный. Жить даешь беспечно,
Взявший сердце, вор коварный, Чело проясняешь,
Унеси с собой и тело! Сердца умиряешь.
Сладки нам и милы,
Если умереть должна я, О Вакх, твои силы!
Было бы одно мне мило, Песни пойте, вина лейте,
Чтоб вернулся ты, стеная, Лейте, не жалейте!
Прах мой взять, где я почила. Веселимся, ликуем,
Смеемся, танцуем.
* * А нет тебя — где вы,
Пляски, напевы?
О Вакх знаменитый, Нет страсти, наслажденья
В тебе все блаженства слиты: Без твоего явленья.
ДИНКО РАНИНА
ХОРОВОДНАЯ ПЕСНЯ
Утренней зарею шла я, дева молодая,
Там, где песня раздавалась соловья, рыдая.
Там юнак лежал прекрасный под густой ракитой,
Раненный стрелой пирата, стрелой ядовитой.
Молодца я врачевала заповедным зельем
И к нему все обращалась с лаской да весельем.
И пока юнака рана в груди рубцевалась,
Новая в девичьем сердце рана открывалась.
А когда вернулась сила, я его просила,
Чтоб его любовь от муки меня излечила.
Он хотел быть благодарным — в сердце оробелом
Пробудил он пламень страстный лицом своим белым.
Потому и говорится — за любовь-усладу
Даст юнак красе девице должную награду.
Не вижу я счастья в именье богатом,
Не стану я властью прельщаться и златом.
Ни белоколонных дворцов мне не надо,
Ни сводов зеленых тенистого сада,
Не любы мне, право, ни дух благовоний,
Ни бранная слава, ни борзые кони,
Ни княжья порфира, ни сладость короны,
Ни таинства мира, ни божьи законы,
398
Не жажду постичь я судьбы повеленья,
Не жажду величья, не жду поклоненья.'
Все люди во власти тщеславья, наживы,
Мне чужды их страсти, смешны их порывы.
О друг мой, не скрою, я жду одного лишь,
Что вечно с тобою ты быть мне позволишь.
СОНЕТ
Ты так нежна, Филлида, так прекрасна!
О, гордость и краса родного края,
Зачем ты прячешь взор, меня встречая,
Зачем мольбы моей не слышишь страстной?
Меня утешить силится напрасно
Крутой утес, душой не обладая,
Лишь ты одна, слепая и глухая,
Считаешь рану сердца неопасной.
Филлида! Дальше ждать не стало мочи.
Жестокая, развей души невзгоды,
Отдав себя во власть любви беспечной,
Дозволь глядеть мне в огненные очи,
Пока еще не оборвали годы
Твоих цветов — ведь молодость не вечна.
СОНЕТ
О славная и гордая вершина!
Сковали льды твои крутые склоны,
Рождая не один поток студеный
Над жаждущей соседнею долиной.
Спокойная, на нас глядишь невинно,
Наморщив лоб, снегами озаренный.
Но ты готова пламень разъяренный
Из сердца выплеснуть живой лавиной.
Еще ни разу в жизни не любимый,
Напрасно я любви искал, тоскуя,
И понял вдруг, что мы с тобой похожи:
Взглянуть снаружи — холоден я тоже,
Но. как и ты, под бледностью ношу я
В горячем сердце пламень негасимый.
399
ЮРИЙ БАРАНКОВИЧ
СЛАВЯНСКАЯ МУЗА а
Как верное чадо, ты должен по праву
Родимого града поддерживать славу,
Отчизны былое ты помнить обязан,
Ты с этой землею, как с матерью, связан.
Нас мать породила, вскормила, и все же
Земли этой милой и мать не дороже,
Ведь женское бремя не длится столетье,
В известное время рождаются дети,
А лоно земное и после рожденья
Хранит все живое, все божьи творенья.
Адама когда-то земля породила
И вновь без возврата во чреве сокрыла.
Подумай же здраво, настрой свою лиру!
Прошла моя слава — верни ее миру!
Слагай свои песни, любовью пылая,—
В них дух мой воскреснет и слава былая.
Прославить дано мне отчизну родную.
Народу напомни, что я существую!
Хочу объясниться сегодня с тобою,
Не стану таиться, всю правду открою.
Я здешняя вила, славянская муза,
Но жизнь мне постыла и стала обузой.
В безвестности людям темней, чем в могиле,
Себя мы забудем, коль нас позабыли.
Я в нашей отчизне была знаменита,
А ныне при жизни я всеми забыта.
Ты помнишь поэта Марулича славу?
Латинянам это пришлось не по нраву.
* Из поэмы «Славянская вила» (Венеция, 1613).
400
Но годы промчались бесследно, и ныне
У нас помешались на школьной латыни.
Все музы стяжали бессмертные лавры:
Своих почитали и греки, и мавры,
Поляки, тевтоны гордятся своими,
У нас же каноны заимствуют в Риме.
Язык свой ругая, сограждане наши
Твердят, что другая поэзия краше.
Но мы бы стяжали всемирную славу,
Когда б уважали язык свой по праву.
26 Пуришев
МАРИН ДРЖИЧ
Марин Држич (Drzic, ок. 1518—1567)—наиболее значительный ренес-
сансный драматург Дубровника. Учился в Сиене (Италия), где имел возмож-
ность познакомиться с итальянским народным театром. Став священником,
продолжал вести вполне светский образ жизни. В 1566 г. пытался с помощью
правителя Флоренции организовать заговор против олигархического правле-
ния Дубровника. В его планы входило, чтобы в Дубровнике патриции раз-
делили власть с представителями народа.
Држич писал пасторали и комедии. Его лучшим созданием является на-
писанная прозой комедия «Дундо Марое» («Dundo Maroje», 1511). Опираясь
на Плавта и хорошо зная итальянскую ученую комедию, Држич создал про-
изведение, достаточно самобытное, тесно соприкасающееся с жизнью Далма-
ции. Его дядюшка Марое (дундо — дядюшка) не традиционный тип скряги,
навеянный латинской комедией, но живое лицо, в котором современники могли
без труда узнать дубровницкого патриция-торговца, одержимого алчностью-
Симпатии автора не на стороне эксплуататоров, властителей, богачей, но на
стороне угнетенных, простых людей. В прологе некий чернокнижник из Ин-
дии под покровом шутки критикует дубровницкие общественные порядки и
повествует об утопическом индийском царстве, где царит социальная спра-
ведливость и нет ни богатых, ни бедных. Все это указывает на демократиче-
скую тенденцию комедии, изобилующую яркими бытовыми подробностями.
Из комедии «ДУНДО МАРОЕ»
ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО ЧЕРНОКНИЖНИКА ДОЛГИЙ НОС
Я, Долгий Нос, чернокнижник из Великой Индии, желаю доб-
рый день, спокойную ночь и урожайный год пресветлым и могу-
щественным властелинам а Дубровника. Я также приветствую этот
древний народ: мужчин и женщин, старых и молодых, великих
и малых, народ, с которым постоянно пребывает мир. Что же ка-
сается войны, народ этот глядит на нее издалека, так как война
гибельна для людской природы.
Три года тому назад, как мне помнится, в моих скитаниях
по белу свету Фортуна привела меня в ваш достославный град,
а Патрициям, нобилям.
402
и я показал вам все, что знаю из искусства чернокнижника. На-
деюсь, что вы не забыли, как я перевернул сверху вниз городскую
площадь, где вы сейчас стоите, на ваших глазах. А вы тогда
на ней находились, затем я превратил ее в зеленую дубраву, так
что вы получили большое удовольствие. Вы были мне благодарны
и наградили меня и за то, что я повесил замок на некоторые зло-
речивые уста, считающие сделанное им добро за зло. И вот ветер
снова пригнал меня к вам, на ваше счастье, в дни карнавала.
Я твердо решился чем-либо вас развеселить. Но прежде чем я по-
кажу вам какие-либо чары, я хочу открыть вам тайну, которую
до сих пор в этом краю не ведал никто из мудрых и трижды муд-
рых. Тайне этой подивились бы многие школы мудрецов, но они
страдают, ее не зная. Вы же, благородные и высокоценимые дуб-
ровчане, достойны проникнуть в эту тайну. Узнайте же, что три
года тому назад, покинув вас, я направился в Малую Индию, где
маленькие люди — пигмеи — воюют с журавлями. Оттуда я на-
правил мои стопы в Новую Индию, где, как говорят, псов привя-
зывают за колбасы, где играют золотыми шарами в кегли, где ква-
канье лягушек ценится так, как у нас пенье соловьев. Оттуда я
хотел поехать в Старую Индию, но мне сказали, что пути туда за-
казаны, впрочем, мне указали дорогу, заметив, что в Старую Ин-
дию никто не может добраться. Там, говорили мне, «раскинулось
ледяное море, которое невозможно переплыть. С одной стороны —
вечная зима, превращающая в сосульки живых людей, с другой
стороны — жаркое солнце и палящее лето. В том краю — веч-
ный день и нет ночи, живому человеку туда доступа нет, и сама
земля не приносит плодов из-за жары». И еще мне сказали:
«В эту землю возможно попасть только силою чар». Когда я
это услышал, я открыл мои черные книги — другого мне ни-
чего не оставалось. И вот в одно мгновенье я очутился в Старой
Индии.
Там я нашел настоящую жизнь, сладостную и веселую пору
весны. Там человеку не мешает студеная зима, там цветут розы
и васильки и не палит знойное лето. Там солнце с востока при-
водит тихий день, и царит он от вечерней зари до восхода и от вос-
хода до вечерней зари. Там светлая звезда Денница не заходит,
как здесь, у вас, но непрестанно показывает ясный свой лик на
востоке. Там заря расцветает алыми и белыми розами, не скры-
ваясь от глядящих на нее влюбленных, а сладостное щебетанье
птиц неизменно увеселяет ваш слух. Лишь мельком упомяну о про-
зрачных и студеных водах; они текут со всех сторон и вечно пи-
тают зеленые травы и густую дубраву. Изобильные поля не обне-
сены колючей изгородью, а скупость не возбраняет людям рвать
всем доступные сладкие и зрелые плоды. Там не знают слов «мое»
и «твое», но всё всем принадлежит, и каждый всему хозяин. Люди,
наслаждающиеся этой страной,— добрые, мирные, мудрые, разум-
ные люди. Природа одарила их не только умом, но и красотой.
Они не стары и не молоды, но всегда пребывают в среднем воз-
26*
403
расте. Им не мешает ненависть, они не знают, что такое жадность,
не маскируют своих сердец — сердца их всем открыты, чтобы вся-
кий видел их добрые мысли. Но я боюсь, что утомлю вас долгим
моим рассказом, и потому я скажу вам лишь, что эти люди — на-
стоящие люди.
И чтобы передать вам все, что я в тех странах узнал, и чтобы
вы лучше меня поняли, добавлю, что в одной области я видел
большое и многоукрашенное здание, там были искусно сделаны
из камня человечки с головами обезьян, попугаев, зверят, сов,
люди с ногами цапли, с туловищами жабы — фигляры, объедалы,
лицедеи, отбросы человеческого общества. Я спросил, что это
за образины, к чему такое уродство, к чему такое искажение люд-
ского лика. На это мне ответили, что чернокнижники вроде меня
посещали эти страны ради своего чернокнижного дела и приво-
зили с собой различные товары в обмен за золото (а золото в та-
мошних реках в изобилии). Вместе с другими товарами они за-
хватили с собой разных зверят и деревянных сов, людишек с го-
ловами попугаев, обезьян, лягушек, ослов и коз.
Женщины этих стран, которые, как и наши, легкомысленнее
мужчин, смотря на эти образины, стали смеяться, как смеются не-
виданному, и говорили: «Забавно было бы, если б эти людишки
могли ходить и говорить». Они сказали чернокнижникам: «О, чер-
нокнижники, если хотите из наших стран вывезти золото, сде-
лайте с помощью ваших чар так, чтобы людишки эти ожили, на-
чали ходить и говорить, тогда они будут поистине смешны, а так,
мертвые, они ничего не стоят». Чародеи, польстившись на золото,
дали душу этим зверятам, филинам, человечкам с головами попу-
гаев, обезьян, лягушек, ослов и коз. Людишки, получив душу, на-
чали ходить, говорить, выкидывать смешные штучки, и уже
не было пира или празднества, куда бы их не звали. Можете себе
представить, как было сначала смешно смотреть на эти образины
и их фортели! Заканчивая этот рассказ, скажу, что эти людишки
с головами попугаев, обезьян, лягушек, птиц и коз там укорени-
лись и начали плодиться, и люди, делающие всем назло, смеша-
лись с настоящими женщинами. И столь умножились вздорные
людишки, что число их стало превосходить число настоящих лю-
дей. Людишки, делающие всем назло, устроили заговор, чтобы
лишить власти людей настоящих. Узнав об этом, настоящие люди
стали действовать, схватились за оружие и выгнали всех до еди-
ного вздорных людишек из своей страны.
Однако вздорные людишки вместе с чернокнижниками пришли
в наши края, и проклятое их семя — существа с птичьими и зве-
риными головами, с ликами попугаев, обезьян, жаб, ослов и коз
укорен«лись в наших пределах, в то время когда умер благой,
мирный, разумный, добрый старец Сатурн, в золотое время, когда
люди не знали злобы. После Сатурна не слишком разумные ко-
роли приняли вздорных людишек, которые смешались с добрыми,
мудрыми и прекрасными людьми. Таким образом человечки с зве-
404
риными и птичьими головами, с ликами попугаев, обезьян, ослов
и коз умножали свое гадкое семя, так что больше стало вздорных
людишек, чем настоящих людей. Прошел золотой век, каждый
схватился за железо, и злые людишки начали бороться с настоя-
щими людьми за власть. Иногда перевес был на стороне настоя-
щих людей, иногда же одолевали злые людишки... Комедия эта
вам откроет, что это за злое семя ничтожных и вздорных люди-
шек с обезьяньими ликами, и вы также узнаете, где обретаются
люди мудрые и добрые, настоящие люди. Любящие мир и доброту
примут с благодарностью добро, которое добровольно для них
делается, а птичьи образины, которыми владеет ненависть, а уп-
равляет глупость, все эти обезьяны, звери, птицы, мулы, ослы
и козы, людишки, делающие все назло, проклятое семя, оживлен-
ное чародейством, все будет ругать, обо всем говорить со злобой,
ибо из злых уст исходят только злые речи. Вот и все! Теперь нач-
нется, по вашему желанию, представление. Следите внимательно
за комедией.
ПРОЛОГ
Благородное и благосклонное собрание, древний мудрый народ
Дубровника, вы насторожили ваш слух сегодня вечером и стоите
с широко открытыми глазами, желая увидеть и услышать много
прекрасного. Думаю, если не ошибаюсь, что вы стремитесь увидеть
нечто отменное, а отменное в этих краях до сих пор не показыва-
лось, и мы, именуемые труппою «Помела», хоть и обладаем спо-
собностью представлять, все же не одарены таким художеством,
чтобы разыграть пьесу, достойную столь прекрасного и благород-
ного собрания. Во время карнавала, еще предками нашими пред-
назначенного для танцев, игр и веселья, и по обычаю нашей
труппы «Помела» мы не можем допустить, чтобы празднество про-
шло без представления, удачного или неудачного. Поэтому мы ре-
шились показать вам комедию, которая, может быть, не будет
столь добродетельной и прекрасной, как только можно пожелать,
зато прекрасны женщины, которые будут смотреть наше представ-
ление, и добродетельны вы все, ее слушающие.
Комедия эта будет нечто, вам весьма приятное, как я полагаю,
нечто новое — новое, хотя и продолжает известную вам первую
комедию Помела а и представляет с нею как бы одно представ-
ление. В первую комедию мы своевольно вторглись таким обра-
зом, новая является продолжением старой, особенно потому, что
в ней вы увидите тех же персонажей, а именно Дунда Мароя,
Павла из Нового Брда6, Помела и других. Действие первой коме-
дии происходило в Дубровнике, а в этой представлен Рим.
а Не^дошла до нашего времени.
6 Действующее лицо комедии, приятель Дунда Мароя. Ново Брдо —
город на востоке от Косова поля, известный балканский центр по добыче ме-
таллов, где жило много дубровницких предпринимателей и купцов.
405
Женщины, разве не кажется вам чудом видеть из Дубровника
Рим!
Знайте, что труппа Помела, умея хорошо показать трудное, тем
удачнее справилась бы с более легкой задачей. Если декорации
не так хороши, как в первой комедии, следует пожаловаться на
время, которое отняло от нас архитекторов. Если эта комедия
не понравится вам так, как понравилась первая, все же вам будут
милы Дундо Марое, Помело, Грубиша а и остальные лица. При-
мите также во внимание, что представление это потребовало много
труда, а также красок, бумаги и чернил. Шесть участников труппы
Помела за шесть дней все закончили и составили вместе. Мы не
обещаем и не можем вам обещать нечто великолепное: мы не та-
кие, чтобы смогли вам это обещать и исполнить; малые люди вы-
соко не достают.
Но я, верно, вам наскучил длинными речами! В двух словах
выслушайте аргумент G комедии «Дундо Марое». Вы верно не за-
были, как у Дундо Марое украли дукаты, которые были ему воз-
вращены с уговором, что он лишит сына наследства после своей
смерти. Знайте, что в настоящее время заключен новый договор:
Мара пока что не лишают наследства, отец даже дает ему пять
тысяч дукатов, с тем чтобы он отправился в Анкону, а оттуда
во Флоренцию и закупил там тонкого сукна, чтоб с этим товаром
поехать потом в Софию. Было решено, что, если сын хорошо по-
ведет дела и вернется домой с прибылью, акт о лишении его на-
следства будет уничтожен, отец его женит и предоставит ему рас-
поряжаться всеми своими деньгами. Но прежде чем вам расскажу
остальное, научитесь сегодня вечером у труппы «Помела», что ни-
когда не следует сыну (а также кому-либо другому) давать деньги
в руки. Молодого человека прежде всего надо подвергнуть испыта-
нию, потому что молодость по природе своей несознательна, полна
легкомыслия и склонна скорее ко злу, чем к добру. Разум юности
охватывает только то, что видят глаза, и желания в молодом че-
ловеке сильнее, чем рассуждения. Остерегайтесь, чтобы с вами
не случилось того, что сегодня случится с Дундо Мароем, который
своего сына Мара с пятью тысячами дукатов отправил в Анкону.
Сы«, «место того чтобы из Анконы поехать во Флоренцию, очу-
тился в Риме и там стал сорить деньгами. Узнав об этом, старый
Дундо Марое, почти рехнувшись от горя, поспешил в Рим вместе
со своим слугою Бокчилом. Кончается все же эта комедия весело.
Но вы на этом не успокойтесь! Берегите ваши деньги от малоум-
ных детей, ибо несколько подобных комедий было разыграно в дей-
ствительности в вашем городе, и комедии эти закончились траги-
чески. Ведь не каждому так везет, как повезло дядюшке Марою!
В комедии вы увидите равным образом, как невеста Мара, любя-
щая его всем сердцем, услышав о поведении своего жениха, испу-
а Сын Павла из Нового Брда.
6 Содержание, тема.
406
галась, что он ее, несчастную, совсем оставит. Поэтому она выта-
щила из дядюшкиного сундука 300 дукатов и отправилась со сво-
им двоюродным братом в Рим. Собираясь в дорогу, она оделась
в мужское платье и выдала себя за мальчика Джива, слугу своего
родственника. Все, что последует за этим, поведает вам комедия,
ничего другого я вам не расскажу, но попрошу вас с открытой ду-
шой глядеть и слушать. Если вы нас полюбите, и мы и наше пред-
ставление вам будет мило. Если же нет, то и прекрасная комедия
покажется вам плохой, тогда вы будете виноваты, а не мы. Но вы,
будучи добрыми, можете мыслить и говорить только доброе. Что же
касается злых людей, с ними мы не водим компании и не ста-
раемся им понравиться. К ним мы пошлем нашего чернокнижника,
чтобы расплести клубок их интриг, а наш дом пусть будет далек
от лиц из круга темных чар. Но вот перед вами сам Дундо Марое.
Обратите все ваше внимание на комедию. Прощайте!
Конец Пролога. Начинается первое действие.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕа
СЦЕНА ПЕРВАЯ
Дундо Марое, Бокчило, слуга Дунда Мароя
Дундо Марое. Ай-ай-ай! О старость моя, к чему ты меня
привела! Вот я должен бродить по свету за блудным сыном, за
разбойником, чтобы из морской пучины извлечь золото, чтобы
из бездонной ямы вытащить имущество! Пять тысяч дукатов дал
я мальчишке в руки! Волку дал мясо для пропитания! Боже мой,
следовало бы мне всыпать двадцать четыре железных прута
в сутки, по одному в час, за мою ошибку.
Бокчило. Ей-богу следовало бы тебе, господин, по пруту
в час. Едва ли бы ты дотащился до дома, если бы питался так,
как я. Ох-ох-ох! В какой недобрый час я покинул Дубровник.
Дундо Марое. Бокчило, разве я не сказал тебе: не досаж-
дай мне, не серди меня. Ты, пьяница, издеваешься надо мной.
Бокчило. Для тебя я пьяница, а твой кошелек лучше всего
знает, в каком состоянии находится мое брюхо.
Дундо Марое. Разве я тебе не дал сегодня полжбанаб
вина?
Бокчило. Как бы не так, досыта меня напоил! Ведь с тех
пор, как мы оставили Дубровник, я ни разу не имел, чем мог бы
а Представлено впервые- в большом зале государственного совета Дуб-
ровника в дни карнавала 1550 г. любительской труппой «Помело», которую
организовал сам автор комедии. Декорация та же во всех (5-и) действиях:
площадь в Риме, на которой находится дом куртизанки Лауры, и гостиница,
где останавливаются приезжие дубровчане и далматинцы.
6 В оригинале: рб kutla vina (от латинского cotula — сосуд; в Дубров-
нике— жбан с крышкой, вмещающей 800 г жидкости).
407
свершить нужду — вот какие твои харчи. Ты отыщи тех, что из
Маврской земли привозят хамелеонов, так что ли они зовутся,
которые питаются воздухом, а не води с собой юнаков, которые
воздуха не едят. Полкувшина винца мне дал! Вишь ты! Ох-ох-ох!
Дундо Марое. О я злосчастный, о горькая судьба моя.
Уж лучше бы я умер, лучше бы меня покрыла могильная земля!
Сын похитил мои дукаты, а этот хочет жизнь мою отнять. Глаза
мои, почему вы не проливаете слез? Или вы все выплакали? Но
довольно и того, что сердце вместо вас плачет.
Б о к ч и л о. Богу одному известно, кто кого убивает и кто
умрет раньше. Душа моя от голода и жажды покидает тело; ты
хочешь своими горестями накормить Бокчила. Ты оплакиваешь ду-
каты, а твои деньги ржавеют в сундуке. К чему тебе дукаты, если
не умеешь ими питаться? Он плачет, потому что сын из своего
имущества кое что истратил! А разве дукаты не для того, чтобы
пить, есть и веселиться?
Дундо Марое. Из своего имущества, пьяница, ты гово-
ришь, из своего он потратил?! О-ох! Пронзил меня1 О-ох!
Бокчило. Острие его поразило — ему сказали правду!
СЦЕНА ВТОРАЯ
Маро, сын Дунда Мароя, Попива, его слуга, Дундо Марое, Бок-
чило, его слуга, Трипче из Котора а, Помело Трапеза, слуга немца
Уго (Дундо Марое, Бокчило и Трипче спрятаны на балконе го-
стиницы, откуда и подают реплики публике).
Маро (появляется на сцене). Попива!
Попива. Мой господин!
Маро. Где ты был до сих пор?
Попива. У золотых дел мастера Джанпьетро.
Маро. Помело, а ты что здесь делаешь?
Помело. Ben trovata lasignoria vostra, signor Marin! б Некогда
я был твоим в Дубровнике; в Риме ты стал мощным человеком.
Далеко бедняку до мощных людей!
Дундо Марое. Трипче, это ли мой сын?
Трипче. Клянусь богом, это он! Это синьор Марин.
Дундо Марое. Это он! Это в бархате—он, боже мой!
Бокчило. Господин, вот и Помело, тот разбойник, что был
когда-то в Дубровнике; горе мне, где я скитался, до чего доски-
тался!
Дундо Марое. Вот так, все повесы собрались вокруг него.
Бокчило. И Попива тут как тут на горе.
Дундо Марое. Клянусь Пи-вой и Таройв! Ведь пять ты-
сяч дукатов!
а Котор — город в Боке Которской (Черногорское Приморье), в XVI в.
под властью венецианцев.
6 Я рад увидеть ваше господство, синьор Марин (итал,).
в Реки в Герцоговине (сербохорватская поговорка XVI в.).
408
Т р и п ч е. Помолчи, per amore de Dio a, чтоб нам услышать, ка-
кого черта они совещаются.
Дундо Марое. Послушаем злые для меня вести.
Ма ро. Sta bene questa cosa б, Помело; так ухаживает за синьо-
рами, такие им преподносятся презенты. А ты пришел с каким-то
Немцем, человеком, глядящим в кубок, чтобы меня вытеснить; но
ваш ремешок оборвется там, где я влез, но я говорю тебе, По-
мело Трапеза, скверный кус, если я увижу еще раз, как вы вер-
титесь около этого домав, я изрежу тебе все лицо, а твоему
немцу проткну брюхо, так что из него вытечет все вино, какое
он когда-либо выпил. Этот вам совет даю теперь и на вечные
времена.
Помело. Синьор Марин, ты поступай как надлежит людям,
тебе равным, я же твой слуга; что же касается Немца, то он де-
лает свое дело, а каждый поступает по-своему.
Маро. Ты меня понял.— Попива!
По п и в а. Синьор!
Маро. Пойди опять к золотых дел мастеру Джанпьетро и
скажи ему: «Пошли мне этот бриллиант и этот рубин».
Попива. Синьор, он никак не соглашается менее чем за две-
сти дукатов отдать камни. А известный вам Немец, хозяин
Помыла, предлагал уже сто восемьдесят дукатов, но он ему не
продал.
Дундо Марое. Ахти, ахти! Мои дукаты! Боже мой, да
ведь он их купит!
Маро. А я дам ему двести; пойди, возьми камни, пусть при-
дет сюда, я ему заплачу.
Дундо Марое. Бог свидетель, он их купил, Гё fattaг. Если
я не найду лекарства, все пойдет к черту.
Маро. Помело, кто хочет владеть синьорой, тот должен свой
кошелек держать открытым, как я.
Дундо Марое. Держать свой кошелек открытым, ах!
Помело. Кого-то там наверху сегодня поражает острие шпаги.
У старого господина Мароя дукатов, как песка морского, может
их и потратить, у него есть откуда взять.
Дундо Марое. Ох! Есть откуда взять; а я, верно, пойду
в дом для престарелых, когда мме придет время.
Маро. Попива, почему ты вернулся?
Попива. Пойдешь ли на ужин к синьоре?
Маро. Пойду.
Попива. А что мы купим?
Маро. Вина на дукат, да икры на павлин д, как делает Немец
а Ради бога! (итал.).
6 Все в порядке (итал.).
в Около дома куртизанки Лауры.
г Дело сделано (итал.).
д Серебряная монета.
409
Хозяина Помела, а на три скуди купи пару фазанов, да еще пару
каплунов и не пожалей за них скуди, купи еще грудинки и у моего
колбасника возьми мортаделлыа и копченой колбасы на всю не-
делю, да двенадцать горшков кислого молока буйволицы и еще
загляни к моему кондитеру, пусть мне пошлет горячий марципа-
новый торт.
Помело. Это хорошо для укрепления желудка после еды.
М а р о. Не жди меня к обеду, я пойду обедать к синьоре.
П о п и в а. Хорошо.
Помело. Вот это настоящее господское житье! Но в голову
мне приходит мысль: как будет снова довольствоваться синьор
Марин в Дубровнике куском мяса и тарелочкой супа, дно которой
видно, как дно в «Мертвом море», что на Локрумеб, когда дует
зефир.
Дундо Марое (в сторону). Охо-хо! Клянусь богом, и это
он не получит. Будет, непутевый, просить Христа ради подаяние.
Ай-яй-яй! Куда исчезли мои 5 тысяч дукатов!
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
Монолог Помела
Есть ли на свете человек удачливее меня? Разве кто-либо имеет
такую власть над людьми, какою я обладаю? Без меня никто
не может обойтись, без меня люди не знают, как им повернуться.
Где нет Помела, там ничего не сделано; если Помело не посове-
тует, все идет вкривь и вкось. Поэтому-то хорошо сказано: один
человек стоит сотни людей, а сто не могут заменить одного. Не-
давно я отправился разузнать о том, как прибыл сюда Дундо Ма-
рое, вдруг — cum fustibus et laternibus л — волокут нашего Дундо
Марое в тюрьму! Гляжу и не знаю: снится ли мне это или на-
яву — Дунда Мароя ведут посреди Ирода и Пилата, как разбой-
ника Варраву! А какие-то три дубровчанина, воздыхатели из
Приеког, пришли с (небольшими дарами к начальнику полиции
и сказали: «Capitano, el ё un di nostri, lasciatelo — ё suo padre»д.
А начальник им отвечает: «Che padre, che di nostri, che lasciar!
a Колбаса (итал.).
6 Остров Локрум находится близ города Дубровника, в глубине острова
имеется «Мертвое море» — небольшое озеро, которое питается морской водой.
В тихую погоду озеро мелеет.
в С дубинками и фонарями (лаг.).
г Приеко — название северо-западной части Дубровника вне городских
стен.
д «Капитан, это один из наших, выпустите его — это его отец!» (итал.).
410
ognun largo!»a. Но тогда появился человек, настоящий человек:
появился Помело — посторонитесь, молодчики! С совершенным ува-
жением он поклонился Дунду Марою и с капитаном любезно по-
здоровался; уже начальник совсем к нему расположен; а кто не
друг Помелу в Риме? Два-три слова шепнул на ухо начальнику.
Влах влаха выгонит, а главарю пастухов останется хижинаб.
In pocis verbibus intendiatur vobisB. Понял меня! Дундо Марое
вкратце рассказал мне, как все случилось. Сердце мое возликовало.
Смех меня разобрал от уловки синьора Мара: «Non ti cono§co»!r
Лес твоя мать — а я тебя не знаю!д Не хотел узнать отца; но
узнает его, ей-богу, когда придется ему тяжело. О Немец, мой ку-
мир, держись крепко, теперь синьора твоя! Я, сохраняя мое до-
стоинство, слушаю, стою в позе знатного господина. Дундо Марое
весь скорчился, я же крепко держусь sulle mie reputazionie и говорю:
«Не беспокойся, мы это дело обделаем». Еще два слова сказал ка-
питану на ухо — схватил Дундо Марое за руку и вышел с ним.
Старик начал стаскивать свой берет, благодарит меня, а я ему:
«Не снимай берета!» ж
В то же время синьор Марин мне угрожает. Ах, сегодня я
хочу убедиться, что за человек Помело, что такое виртуоз, человек
virtutibus praeditus3. Отправил я Дунда Марое с этими тремя
господчиками, отделался от него как можно скорее; нрав его мне
известен: три дня должен был бы с ним провести и три ночи в по-
сте и раскаянии. Отчалил от них и сказал им: «У меня дела, боль-
шие дела, достойные Помела». Помело, да Помело, паче высоко-
родный король и господин,его брюхо поджаренное,— веселись, кор-
мись, наслаждайся кусочками, манной небесной, вареным, печеным,
жареным и поджаренным, тортами, засахаренными конфетами,
розовой водой, сладостными печенками каплунов, гусями, утками,
павлинами, индейскими курами,— о вечное блаженство! Для тебя
Помело все оставит; для тебя все это приготовляется, о король
и господин! Ты мой, я твой; ты мой господин, а я твой слуга и
сторож — сторож, ей-богу, сторож, ибо тебя я охраняю от злого
человека — от уксуса и вина с плесенью, от говядины и прочих
несерьезных вещей; ты ведь толстеешь только от янтарного вино-
града и винных ягод.
а «Что за отец? Какой такой наш? Кого выпустить? Расходитесь!»
(итал.).
6 Хорват пословица («влахами» далматинцы называли сербов). Здесь,
вероятно, говорится о влахах — румынах, горных пастухах.
в С вами договорятся, не тратя лишних слов (лат.).
г Я не знаю тебя (в оригинале испорченный итальянский: conosco вместо
conosco).
д Сербохорватская поговорка XVI в.
е На моих отменных позициях (итал.).
ж Помело пародирует обычаи испанского двора, где король разрешил
в знак особой милости своим приближенным не снимать головного убора.
3 Одаренный добродетелями (лат.).
411
Из комедии «ШУТКА НАД СТАНЦЕМ» а
.. .В Дубровник я пришел, а был Иванов день.
Жилища не нашел. Уж ночи пала тень.
Здесь у фонтана сел, суму свою достал,
Что бог послал поел и тут же задремал.
Но не был сон глубок. Мне .чудился напев,
Я слышал топот ног и вскрики юных дев.
И выразить нет сил, не вымолвит язык,
Какую ощутил я сладость в этот миг.
Волшебницы милей, прекрасней дев земных,
Согнали сон с очей измученных моих.
Одна меня ввела с улыбкой в круг живой,
Другая мне дала на ветке плод златой,
А третья — «Поведи, сказала, хоровод,
Ты будешь впереди у этих чистых вод».
И голос прозвучал четвертой вилы: «Пей,
Чтоб разум ты стяжал для славы новых дней!»
И взял я дивный плод, я из фонтана пил
И с ними хоровод у этих вод водил.
а В приводимом отрывке молодой дубровчанин, решивший подшутить
над зашедшим в город крестьянином, рассказывает ему о фонтане вечной мо-
лодости, бьющем на площади города, вокруг которого ночью водят хоровод
вилы. Стихи эти имеют и аллегорический смысл: вилы обещают поэту бес-
смертную славу как народному певцу.
Ф. ПАТРИЧ
Франо Патрич (Франческо Патрицио, 1529—1597) — философ, ученый,
литературный критик. Родился на острове Дресе, обучался в Падуе, ряд лет
провел на острове Кипре, затем вернулся в Италию. Будучи врагом церков-
ного аристотелизма, от тяготел к философии Платона, о которой читал лекции
в Феррарской академии. В то же время он был вдумчивым естествоиспыта-
телем, отвергал астрологию, разделял взгляды Коперника на вращение Земли.
Его занимали проблемы истории («Десять диалогов о том, как следует читать
и писать историю»). В 1573 г. он издал со своим предисловием трактат
Б. Котрульевича «О торговле и совершенном торговце». Принимая участие
в литературных спорах, он, подобно Галилею, ставил Ариосто выше Торквато
Тассо («Апология Ариосто против Тассо», 1585, «Поэтические декады»,
1588). Значительный интерес представляет эстетическая теория Патрича.
В «Слове о разной природе поэтического вдохновения» Патрич восхищается
поэтом, видя в нем избранника небес, наделенного разумением, превышающим
обычные возможности человека.
Из трактата «СЛОВО О РАЗНОЙ ПРИРОДЕ
ПОЭТИЧЕСКОГО ВДОХНОВЕНИЯ»
Нехитрое, но большинством непонятное изречение Цицерона о
том, что Poetae nascuntur a, справедливо. Может, однако, случиться,
что душа испытает сильное воздействие одновременно нескольких
Муз и будет таким образом способна к Поэзии разнообразной;
если же влияние на нее Каллиопы6 проявится сильнее влияния
других Муз, она будет способна к любого рода Поэзии и сможет
обращаться к какой угодно теме. Ибо Каллиопа олицетворяет все-
общую мировую душу и не связана с каким-то одним светилом или
одной лишь стороною жизни, но все их в себе соединяет и объем-
лет. Вот почему Вергилий сказал: «Vos, о Calliope, precor» B, обра-
щаясь в ее лице и ко всем прочим Музам, поскольку она, будучи
а Поэтами рождаются.
6 Каллиопа — Муза эпической поэзии.
в Тебя, о Каллиопа, молю!
413
среди них главной, вмещает в себя все качества своих подруг. А Го-
раций в своих стихах назвал ее королевой:
Descende Coelo e die age tibia,
Regina longum Calliope melosa.
И тут следует отметить, что величайшие Поэты — Орфей, Гомер,
Вергилий, Ариосто, обращавшиеся к самым различным темам, —
были с самого начала осияны Каллиопой.
Если взять Гесиода, то на создание «Теогонии» и «Щита» его
вдохновила Полигимния б, Муза, стоящая над звездами, а на созда-
ние «Трудов и дней», где речь идет главным образом о правилах
морали, — Терпсихора. Так мы можем сказать, что наш Данте был
осиян Полигимнией, Лукан, Клавдиан и им подобные — Клио, Ови-
дий, Катулл, Тибулл и Проперций — Эрато, Петрарка — Эрато и
Клио, Гораций — Мельпоменой, и остальные разными, одной или
несколькими, Музами в большей или меньшей степени осияны
были.
Эти высочайшие истоки и есть начало первого ручья, состоя-
щего из таланта и наклонности. Словно быстротекущая река, рож-
дается из него вдохновение, и река эта становится все более пол-
новодной, по мере того как Музы посылают ей обильнейшие
дожди.
Образ, который Музы запечатлевают в душе, повитой легкой
небесной плотью, и который она несет в себе, тем более скрыт
и невидим, что душа вся целиком поглощена заботами о плоти
первоначальной и печется лишь о том, как бы ее укрепить и вну-
шить ей твердость. И на эти заботы все время младенчества у
нее уходит. Но стоит ей сделать тело сильным и избавиться от
бремени и влияния матери, как она начинает заниматься собой
и задумываться благодаря предметам, вызывающим в ней чув-
ства, о причине вещей, которые от рождения сделали ее мысля-
щей; так начинает она освобождаться от пут материи и жить
собственной жизнью, и благодаря такому освобождению в ней
проявляются постепенно, подобно огню, погребенному под слоем
пепла, свет и образ, коими с самого начала Музы ее отметили.
И так как все в мире пребывает в согласии и взаимодействии и
каждая вещь стремится к себе подобным, Музы как существа, род-
ственные образу, ими же и запечатленному, и как более сильные
привлекают к себе, словно магнит железо, человеческую душу и
вселяют в нее вдохновение; сие означает, что они призывают е^
к более высоким деяниям и наполняют разумением гораздо боль-
а Сойди же с неба, о Каллиопа, дай,
Царица Муз, мне долгую песнь.
(Пер. Н. С. Гинцбурга.)
6 Полигимния — Муза молитвенной, гимнической поэзии, Терпсихора —
Муза танцев и хорового пения, Клио — Муза истории, Эрато — Муза эроти-
ческой поэзии, Мельпомена — Муза трагедии.
414
шим, чем то, которое вообще присуще человеку, плотью одетому.
В столь возвышенном состоянии все делается со страстью, не-
обычной и прежде невиданной, а потому простолюдин почитает
больным и неистовым того, кто такой огромной высоты достиг;
ибо большинство людей считают безумством все отличное от их
мыслей и привычек. Были случаи, когда люди безумные и совер-
шенно лишенные таланта, в чем некоторые упрекают Гомера и
Лукреция, вдруг становились превосходнейшими Поэтами, чему
нельзя найти другой правдоподобной причины, кроме этого свя-
тейшего вдохновения, вселенного небесными Музами в темный ум
их через посредство Демонов, кои волею божественного провиде-
ния предназначены в услужение Музам. Таким образом, полу-
чается, что всем звездным душам приданы в большом количестве
Демоны, и они как раз являются посредниками между высшими
субстанциями и нами.
Итак, двумя путями, согласно двум категориям людей, прихо-
дит к Поэтам вдохновение, и его не источают сразу все Музы, но
лишь та единственная или те несколько, что отметили своим све-
том душу будущего Поэта. И не все души открыты вдохновению,
но те только, кои получили в свое время предназначение принять
его. Такие души непременно должны быть одеты плотью, взятой
у звезды, покровительницы Поэзии, и осиянные Музами. Вот
почему Платон сказал в «Федре», что Поэтическое вдохновение
живет исключительно в душах чувствительных и стойких; чувстви-
тельными он считал души, способные легко воспринять вдохно-
вение, ибо с самого начала они были расположены к этому, а для
душ стойких характерно еще и то, что они не могут быть увле-
чены и захвачены никаким другим занятием или исследованием,
кроме того, на которое Музы их вдохновили.
Может случиться, как мы уже говорили, что вдохновение охва-
тит человека невежественного и неученого, и он сочинит такое, от
чего все придут в изумление. Но знания очень важны, поскольку
они обнажают душу от темноты материи, раскрывая ее, с тем чтобы
она могла проявить вдохновение. Необходимо также подолгу
упражняться в стихосложении, ибо таким образом человек изго-
няет мрак земной из души и являет ее небесному свету.
Я не отрицаю, что и без вдохновения можно быть Поэтом, но
я твердо убежден, что без него Поэма всегда будет холодной и
неумной.
Н. ГУЧЕТИЧ
Разносторонностью интересов и обширной эрудицией поражал современни-
ков дубровчанин Николо Битов Гучетич (ди Гоцци, 1549—1610), автор ряда
трудов на философские, естественнонаучные, экономические, политические и
другие темы. Наибольший интерес представляет его диалог «Об устройстве
государств по Аристотелю», в котором он ратует за республику, руководимую
просвещенными патрициями-философами. Отдельные мысли Гучетича пред-
восхищают эпоху Просвещения. Так, он решительно выступил против тира-
нии, говорил о вечной борьбе между богатыми и бедными, утверждая при
этом, что власть богачей легко становится тиранической, в то время как бед-
няки ищут равенства и справедливости. Интересны также мысли Гучетича
о прекрасном как о вечном стремлении к совершенству («Диалоги о любви
и красоте»).
Из диалога
«О ПРИРОДЕ ГОСУДАРСТВ ПО АРИСТОТЕЛЮ»
.. .Два обстоятельства, по мнению Философа, делают неустой-
чивой власть избранных. Одним из них является вражда между
плебеями и богатыми, ибо когда последние безжалостно угнетают
народ, он хватается за оружие и, расправляясь с частью из них,
а часть изгоняя, пытается изменить государственную систему. Но
плебеям трудно рассчитывать на успех, если во главе их не стоит
кто-либо из сильных мира сего. Так было в греческом городе Нак-
сосе, где народ, восстав против богатых, избрал своим предводи-
телем некоего Лигдама, человека очень богатого, который силой
прогнал таких же, как он, богатеев; кончилось, правда, тем, что
сам он сделался впоследствии всеобщим тираном.
Справедливость и мужество всегда были присущи великим
людям, достойным истинной славы, и они не оставались равно-
душными, видя, как кучка богатеев попирает весь народ. Более
того, постоянно отстаивая свободу народа, они в большинстве слу-
чаев за нее погибали. Так в Риме Тиберий Гракх, защищавший
неимущих от лихоимства знатных и богатых кредиторов, кои, не
дожидаясь уплаты долгов, самочинно захватывали земли и поля
плебеев, пал жертвою тех, против кого боролся. Другой защитник
416
народа от сенаторов и ростовщиков М. Манлий Капитолия не
позволял, чтобы бедняков заключали в темницы за неуплату дол-
гов, но, оказав множество благодеяний римскому плебсу, от кото-
рого весьма опасно ждать добра по причине всегдашнего его легко-
мыслия, был предан им и плохо кончил. Подобное случилось в
Спарте после того, как законы Ликурга оказались забытыми и
немногие богатеи из власть имущих присвоили земельные владе-
ния чуть ли ни всего народа; некий юноша по имени Агис, велико-
душный и бесстрашный, во что б это ни стало стремился обуздать
дикую алчность сильных мира сего, и за это эфоры бросили его
в тюрьму.
Вторая причина ослабления власти избранных — в распрях
между самими же богатыми. Распри эти вызываются многими об-
стоятельствами, перечисленными нашим Философом. В свое время
в Массилии и Гераклее молодые люди, чьи отцы стояли у власти,
не могли быть избраны ни в один из органов управления, точно
так же, как и те, у кого старшие братья занимали государственные
должности, и тогда они становились на сторону народа, боровше-
гося против существующих в государстве порядков, и с его по-
мощью отстраняли их от власти. Не однажды эти богатеи, обуре-
ваемые страстным стремлением властвовать и не полагаясь при
том на собственные силы, сговаривались с кем-нибудь из высшей
знати и увлекали за собой народ, чтобы, на него опираясь, лишить
власти других богатеев, как поступили в Афинах Калик и Фирмей.
Свержение власти избранных произошло в Элиде, ибо в числе
этих избранных были и те, что носили звание сенаторов, каковое
в данном городе считалось высшим и было пожизненным, как в
Лакедемоне; и вот остальные богатеи, все из знатных фамилий,
видя, что иной путь не приведет их к сенаторскому званию, попы-
тались сделать власть в Элиде более представительной. Причи-
нами раздоров между богатыми становились также заключенные
не в угоду кому-то браки, чему примером могут служить события,
когда-то происшедшие в Дураццо.
Много раз богатые, лишившись состояния и всего имущества,
пытались установить в своих городах режим тирании, чтобы на-
сильно присвоить себе чужое добро и получить возможность рас-
поряжаться добром общественным. Так поступил в Сиракузах
Гипарм, который по доброй воле пустил «а ветер все, что имел, и,
пребывая в нищете, старался весьма прилежно и хитро сделать го-
родским тираном Дионисия Сиракузского, дабы с его помощью
заполучить чужие деньги.
.. .Наилучший способ или средство сделать государство более
живучим наш Философ видит в умеренности: правительственная
власть должна быть справедливой и сдержанной, и это может вы-
ражаться в стремлении правителей разделить ее с другими, ибо,
так поступая, они выглядят менее надменными и более простыми,
что позволяет им увереннее распоряжаться своими подданными.
Это и было причиной того, что государства молоссов и лакеде-
27 Пуришев
417
Deilo ST A TO delle
REPVBLICHE
Secondo la mente
DI ARISTOTELE.
CON ESSEMPI MODERNI
Giornate otto,
DI M- NICOLO VITO DI GOZZI
Gtntilhuom» Ragnfic , Atctdemke otculto.
Con CCXXII. AVERTIMENTI CIVIL! deffiftdlb,
moko curiofi, ic vtili per coforo, che gouerrano
S T A T I,
Btntlfiaevna AtoioeiA itlJH о н о я ffo/o.
CooiSomowrij i cisfcuaa С* о я и л т л ,8i la Tauola ddk cofcpiu
я о т a a i l r.
CON PRIVILBCI.
IN VENBTIA CO ID . XCI-
PrclToAldo.
Титульный лист диалога Гучетича (Гоцци) «О природе государств
по Аристотелю». Венгрия, 1591.
монян оказались много устойчивее других государств, существо-
вавших в те времена в Греции. В древности молоссы жили в Ал-
бании, затем перебрались в Грецию и поселились в горах Акар-
нании'и Этолии; Полибий говорит, что Павел Эмилий разрушил
семьдесят албанских городов и после разгрома македонцев и пер-
сов, среди которых большинство составляли молоссы, полонил сто
пятьдесят тысяч человек. Феопомп, царствовавший в Лакедемоне,
понимал, что простота сохраняет государства и империи и делает
их живучими, и потому учредил в Спарте Коллегию Эфоров, пола-
гая, что, разделив власть с другими, он сделает свое царство более
прочным и устойчивым; и когда однажды жена спросила его, не
стыдно ли ему оставлять детям своим меньшую власть, чем он
сам унаследовал от родственников, он отвечал так: «Я не стыжусь,
ибо оставляю им царство более сильное и прочное, чем то, которое
мои родичи мне оставили». Non sane inquit: reliquo enim diu-
turniusa. Итак, вы видите, Синьор Кавалер, что разумное и чест-
ное поведение сохраняет царства и империи, подобно тому как
чрезмерная надменность в большинстве случаев приводила их к
жалкому упадку. Есть много других способов сохранить тиранию
и сделать так, чтобы подданные ей не противились. Способы эти
были по большей части найдены Периандром Коринфским, вернее,
он заимствовал их у правителей Персии, кои, по словам Цицерона,
отличались прежде страшной надменностью и жестокостью.
Для сохранения этого несправедливого режима надлежит в
первую очередь убить самых богатых и самых знатных людей в
самом государстве или в его провинциях, ибо они, могущественные
благодаря богатству и знатные по крови, легко восстают против
тиранов. Затем следует уничтожить наиболее мудрых, ибо они
в силу своей мудрости и благоразумия способны найти способ из-
гнать тиранов. (Кто не испытывает ненависти перед подобной
жестокостью? Ясно теперь, в каком незавидном положении нахо-
дится тиран, если ему приходится, чтобы сохранить власть, при-
бегать к поступкам, одна мысль о которых приводит в ужас.) Еще
тирану надлежит следить, чтобы не было всеобщих праздников,
чтобы граждане не водили тесных дружб и не собирались компа-
ниями, так как, часто встречаясь, они могут замыслить заговор
против него. Он должен также отсечь все пути к знаниям и по-
тому убрать из городов школы и прочие учебные заведения, где
граждане могут обмениваться сокровенными мыслями; если же
их лишить этой возможности, они будут много надежнее. Кроме
того, тирану следует приказать своим слугам и телохранителям
открыто присутствовать во всех местах, где чаще всего собираются
граждане, и тайно следить за их жилищами, чтобы знать, не гото-
вится ли где заговор против него. У тирана по всему городу дол-
жны быть тайные шпионы, какие были у Гелона Сиракузского, и
еще больше у императора Нерона. Весьма важно также посеять
• Ибо я оставляю (им) более прочное (царство).
27*
419
рознь среди граждан, как это сделал Юлиан Вероотступник, пос-
сорив торжествующих христиан с иноверцами, — поступок, на ка-
кой может быть способен только тиран: разделить тех, кто вну-
шает ему страх. Отсюда и пошла древняя пословица: si vis regnare,
dividea. Еще следует неспеша и продуманно приближать к себе
бедняков, ибо от этого они не только не станут сильнее, но и не
смогут бунтовать.
Есть и другие способы сохранить тиранию. Тут прежде всего
важно не особенно доверять друзьям, потому что точно так же,
как друзья всегда были полезны правителю, они в большинстве
случаев вредили ему и становились причиной его падения. Reges
quidem confervatur studio amicorum; tyrannorum autem proprium est in
primis nullam fidem habere amicis6,— сказал наш Философ. Они не
доверяют друзьям, говорю я, потому что тираны по природе своей
таковы, что ни свобода, ни истинная дружба граждан их не ра-
дуют. Tyranniae natura libertatem, veram amicitiam nunquam gustat,B —
сказал Платон. Следует заботиться также о том, чтобы жены вер-
ховодили своими мужьями, ибо у женщины всегда легче выведать
любую тайну. Для сохранения тирании важно еще и то, чтобы
тиранов открыто не называли тиранами люди благородные и чест-
ные, потому что именно они всегда были ярыми противниками
этого режима. И, наконец, тиран должен заботиться о том, чтобы
его родственники и домочадцы были по возможности иноземцами,
а не своими же гражданами.
Тиран сумеет долго оставаться у власти, если он в точности
будет следовать этим правилам, которые можно свести к трем
моментам: нужно держать подданных в страхе и невежестве; сле-
дует поддерживать вражду и рознь между гражданами; необхо-
димо искать новые пути и способы для того, чтобы сделать граж-
дан бедными и немощными, ибо, не имея силы, они не посмеют
бунтовать.
Наш Философ, Синьор Кавалер, изложил способы сохранения
тирании не для пользы тиранов, поскольку власть эта, столь не-
справедливая и презренная, всегда вызывала ненависть у людей
мудрых, но для того, чтобы тирана легко можно было распознать.
Ибо всякий раз, когда правитель прибегнет в своем государстве
к таким злодейским и безбожным приемам, он будет считаться не
правителем, но тираном.
а Если хочешь властвовать, разделяй!
6 Что касается царей, они пользуются советами друзей, тиранам же
прежде всего свойственно не доверять друзьям.
в Природе тирана противна свобода и истинная дружба.
ИВАН ГУНДУЛИЧ
Иван Гундулич (Ivan Gundulic* 1589—1638) —самый выдающийся далма-
тинский поэт эпохи позднего Возрождения. Родился в патрицианской семье
в Дубровнике, знаменитой средневековой славянской республике, «вольном»
городе. Образование получил там же у известных в то время учителей Ка-
милло Камилли и Петра Паликучи. За время своей жизни занимал ряд вы-
борных должностей в республике.
Творческий путь Гундулича как поэта начинается примерно в 1610 г.
созданием любовных стихов и драм по античному образцу. Последние при
жизни поэта ставились на сцене Дубровника. В 1621 г. в Риме были опубли-
кованы его «Покаянные псалмы царя Давида», ознаменовавшие временный
поворот в творчестве Гундулича. В посвящении к этому произведению поэт
под впечатлением католической пропаганды отрекается от своих ранних тво-
рений, объявляя их «порождением тьмы», и обращается к созданию вещей,
проникнутых духом религиозного поучения. Так, в 1622 г. в Венеции он пе-
чатает лирико-рефлективную поэму «Слезы блудного сына», состоящую из
трех «плачей» (Согрешение, Раскаяние и Сокрушение), в которой разраба-
тывает мотивы непостоянства жизни, бренности и преходящего характера
человеческого счастья. В этой поэме наряду с религиозным пафосом ощу-
щается и новое, в духе Возрождения, понимание человека и его жизни.
Большое значение для оценки творчества Гундулича имеет пастораль
в трех действиях, драма «Дубравка», поставленная в Дубровнике на сцене
в 1628 г. В ней поэт прославляет свободу своей республики и воспевает граж-
данские доблести соотечественников. Отметим, что «Дубравка» вплоть до на-
шего времени не сходит с репертуара летних фестивальных игр, ежегодно про-
водимых в Дубровнике. Уже в этой драме Гундулич проявляет себя певцом
славянского патриотизма и свободы, нашедших наивысшее выражение в самом
значительном его произведении, великом эпосе «Осман» («Osman»), над кото-
рым Гундулич работал с 1621—1622 гг. до конца своей жизни. Это венец
творческой деятельности выдающегося поэта.
Из поэмы «ОСМАН»
В основе эпической поэмы «Осман» — современные Гундуличу события из
истории борьбы славян с турецким владычеством. В 1621 г. молодой турецкий
султан Осман II с огромной армией выступил против Польши. Под стенами
крепости Хотин (на территории нынешней Бессарабии) развернулись бои,
Продолжавшиеся несколько месяцев, закончившиеся отступлением турецких
войск. Вернувшийся в Константинополь Осман продолжал строить планы ре-
ванша. Он хотел сначала пойти на Ближний Восток, набрать новое войско
и, расправившись прежде с янычарами, плохо проявившими себя в Хотинской
битве, отправиться снова в завоевательный поход против Польши, Эти планы
421
Османа стали известны янычарам, которые восстали и убили султана, возведя
на престол предшественника Османа — Мустафу, ранее свергнутого с трона и
посаженного в темницу. Таково в кратких чертах то историческое событие,
на котором Гундулич построил свой эпос. Произведение проникнуто верой
в неизбежность освобождения славян от турецкого ига. В нем. сильна про-
поведь необходимости объединения братских народов для борьбы против об-
щего врага.
Поэма состоит из 20 песен, из которых 14-я и 15-я отсутствуют по не-
выясненным причинам и уже в XIX в. воспроизведены различными авто-
рами. Только хорватскому поэту Ивану Мажураничу удалось восполнить этот
пробел. На русский язык, если не считать короткого отрывка, помещенного
в антологии Н. Гербеля «Поэзия славян» (1871), «Осман» не переводился.
Из III песни
Посол султана Османа II едет в Польшу к королю Сигизмунду III для
ведения переговоров о мире.
Едет он румельским полем1,
После — сербской стороною,
Возле стен под Дренополем2,
Над Марицею3 рекою.
Над Марицею рекою,
Что Орфея4 песнь внимала
И, пленясь его игрою,
Быстрый ток свой замедляла.
Знают сербы и болгары
Семь потоков быстропенных,
Что, подпав под песен чары,
Вышли вверх из недр подземных;
Даже вихорь своенравный,
Говорят, стихал мгновенно,
Где певец, болгарин славный,
Пел зачинки вдохновенно5;
Будто даже птичья стая
Вкруг него селилась тесно,
Песням сладостным внимая,
Звукам струн его чудесных;
Песен звук лишь раздавался —
Вкруг него тогда толпою
Зверь влюбленный собирался,
Умилясь его игрою.
Со времен Орфея длится
Пенье песен тех прекрасных.
Слышал камень, зверь и птица
Звук бугаркинь сладкогласных.
422
Тот болгарин их оставил
Всем славянам в назиданье,
Чтобы всяк вовеки славил
В песнях славные деянья.
(Стихи 33—64.)
Из IV песни
Рассказ султанского посла своему спутнику, «богданскому воеводе», о Хо-
тинской битве 1621 г., участником которой посол был. Дело происходит на
иоле сражения спустя один год.
Смолк богданский воевода,
Полон страстного желанья
О событиях похода
Услыхать посла сказанье.
Тот воскликнул: «Страшно верить,
Как был царь побит в сраженье!
И не только люди — звери
Замирали б в изумленье!»
«Моего ты ждешь ответа? —
То, что видел я воочью,
Всем печально поле это
Повествует днем и ночью.
«Все, что здесь земля видала, —
Ты теперь смотри и внемли!
Будут знать потомки: пала
Слава турок в этих землях.
«Все, что видишь здесь очами, —
Всюду витязи стояли,
Было все полно войсками,
Чье число сочтешь едва ли.
«Здесь костей лишь груды белых.
Посуди, вокруг взирая:
Сколь людей погибло смелых!
Пролилась здесь кровь какая I
«Сто языков, сто народов
Привели сюда с полсвета;
Всем поляк принес невзгоду,
Всем могилой поле это.
«Люди трудно верят чуду,
Если сами не видали.
Слушай, сказывать я буду,
Где тогда войска стояли.
423
«Видишь Прут перед собою,
Дале — Нестер6 с Прутом рядом:
В это поле царь для бою
Войск своих привел отряды.
«Там — Хотина 7 в отдаленье
Стены града видеть можно,
Где поляки укрепленья
Возвели свои надежно.
«Им на севере глубокий
Нестер верной был защитой,
Белый град их на востоке
Встал, грядой холмов прикрытый.
«Рвом на западе с уменьем
Свое войско окружили,
А с полудня укрепленья
Не нужны иные были:
«Там природою самою
Установлены преграды,
Сверх того, живой стеною
Встали там стрелков отряды.
«Если б пала та твердыня,
Все преграды б эти пали —
Владислава8 грудь и имя
Их надежно б защищали,
«Ибо там, где он, не надо
Гор высоких, рвов нарытых:
Он один врагу преграда
И для войск своих защита.
«Мертвых тел воздвиг он горы,
Турок рать побив на месте,
Кровь текла рекою скорой,
Как течет широкий Нестер. . .
«На холме, что выше прочих,
Виден был шатер Османа.
Вкруг, куда ни глянут очи, —
Все была царя охрана,
«Там ее шесть тысяч было
При железных буздованах 9.
А врата царя хранила
Стража витязей избранных.
«Стан визиря Хусаина10
Десять тысяч окружало,
Войско в панцирях старинных
Белизною лат сияло.
«Близ шатров высоких царских,
Что державным градом встали,
Чет11 начальник янычарских,
Свой шатер поставил Али 12.
«Тридцать тысяч с ним героев
За щитом царя стояло.
Всех оружье огневое
И десница прославляла.
«Сила польская лишила
Этой силы нас и славы.
Хоть юнаков13 много было, —
Чуть не сгинул царь державы.
(Стихи 1—88.)
Из VIII песни
Негр Казлар-ага отправлен Османом II в разные страны, чтобы собрать
молодых наложниц для султанскою гарема. Казлар-ага приезжает в славянские
земли. Ниже рассказывается история Сунчаницы, дочери Любдрага, и гово-
рится о различных событиях южнославянской истории.
Молодая Сунчаница 14 —
Добродетель без укора.
В ней отцу надежда мнится'
И под старость лет опора:
Милых внуков с нетерпеньем
От нее ждет год от году,
Чтоб служили продолженьем
Угасающему роду.
Хоть и многих привлекала,
Красотой своей смущая, —
Свое девство завещала
Только богу дочь младая.
Видят все отцовы очи,
Он ее решенье знает:
Выбрать мужа дочь не хочет.
И отец молчит, страдает.
Знает он: мечта такая
В детстве ей пришла беспечном.
Так живет она, мечтая
Одинокою быть вечно.
425
Чтоб возжечь в ней страсть приязни,
Разбудить ее желанья,
Он завел ей игры разны
И веселые собранья.
Из болгарских сел спешила
Молодежь сюда собраться,
Здесь, на посиделках милых,
Веселиться и влюбляться.
Здесь бывали красны девы,
Парни сельские ходили,
Пели сладкие напевы,
На главах венки носили.
Танцы бойко танцевали,
Всей толпою песни пели,
В игры разные играли
О любви под звук свирели.
Так один подле другого
Сядут средь цветного лугу,
Подбирая к слову слово, —
Шепчут на ухо друг другу.
Пастырь всякий, состязаясь,
Сам казал себя на деле:
Или слаще петь стараясь,
Иль играя на свирели.
И пастушки, не робея,
Состязалися по кругу:
Песню спеть повеселее
Иль сплести веночек другу...
Посиделки те сходились
В дом к Любдрагу15. Старец, словом.
Ждал, чтоб чувства пробудились
В сердце дочери суровом:
Может, молодца какого
Приглядела б ненароком,
Может, дочь нашла б милого
Здесь, в кругу парней широком.
Вкруг прекрасной Сунчаницы
К посиделкам, беззаботны
Молодцы и молодицы
Собиралися несчетны.
Все несло младой страданье,
В сердце мука снова, снова,
426
Хоть казала послушанье
Воле той отца родного.
Пред красы ее красою
Все прекрасное бледнеет.
Так пред утренней зарею
Блеск небесных звезд тускнеет.
Ветерок играет чистый
Светлым локоном прекрасным,
Из цветов венок душистый
Над челом девичьим ясным.
Светлый взор ее сияет
Как прекрасная денница16,
На ланитах расцветает
Розы цвет, цветов царица.
На устах ее играет
Розы алой смех и нега,
Белоснежный плат скрывает
Грудь ее, белее снега.
А пройдет походкой милой,
Дивным светом озаряя, —
Словно белый день затмила,
Танец чудный свой свершая.
Лишь свои откроет очи —
Будто свет зари, пленяют.
Так и розы после ночи
Лепестки свои вскрывают.
Лишь на луг подружки роем
За цветами с ней приходят, —
Сразу парни вкруг гурьбою
Круг веселый свой заводят.
Чуть волынка заиграет,
Пустят танец вкруговую, —
В похвалу утех слагает
Песнь младой Радмил такую:
«Ах, пастушек рой чудесных,
Молодых, веселых, милых,
С блеском зорь в очах прелестных
И сиянием светила, —
Голоса пусть дружно ваши
Вместе с нашими сольются I
Пусть, чтоб жизнь прославить,
Песни сладкие польются!
Будем петь и веселиться!
Мчится время молодое,
За весной зима стремится,
Насладимся же весною!
Ждать ли, как придут седины,
И как скоро злато станет
Серебром? — За миг единый
Без любви — ваш взор увянет.
В молодые ваши лёта
Вы, прекрасные, спешите
Исполнять любви обеты,
Обнимайте и любите!
В этом счастие живое,
Наслажденье и блаженство.
Юность, чуждая покоя,
Видит в этом совершенство.
Чтоб желанье явью было,
А мечта всегда сбывалась,
Чтобы то, что взору мило,
Вечно к сердцу приближалось,
Чтоб одним желаньем жили
Двое, жизнью наслаждаясь,
И в веселье проводили
Дни, душа с душой сливаясь».
Смолк Радмил. И тем же часом
Все на танцы поспешают,
Пляшут двое, полным гласом
Им другие подпевают.
После этого почина
Завершают все игрою.
Тут четыре селянина
Начинают петь чредою.
Первый песнь поет такую,
Песнь о герцоге Степане17,
Что жену увез младую,
Сыну отданную ране.
Как она, свой гнев скрывая,
О печали умолчала.
Муж забыт был, а младая
Старца мерзкого лобзала.
Огорчилось сына сердце,
Потурченцем 18 сын был признан,
428
Из своих владений герцог
Был с детьми позорно изгнан.
А вторым певцом пропето,
Как к Белграду шел походом
Против войска Махумета19
Угрин 20 Янко, воевода 21.
Как под стенами Белграда
Гордый царь был люто ранен.
Чуть живой, не ждя пощады,
Был он прогнан с поля брани.
Третий пел, как в Задар 22 белый
Чрез Дубровник23 направлялся
Джурадж-деспот звать на дело
Угров: зятю мстить старался;
Бан24 сибинский 25 согласился;
Все угорские вельможи
(Деспот помощи добился)
На войну поднялись тоже;
Из Будима26 (с силой верной)
Владислав пошел сразиться
И с Мурата неизмерной
На Мураве ратью биться 27.
Пел четвертый, как по воле
Угров всех единогласной
Сел Матьяш на их престоле,
Из темницы царь злосчастной28.
Как Матьяш, отважный воин,
Занятой, от дел уставший,
Счел, что турок бить достоин
Деспот Вук, сраженья знавший29.
Смолк бугаркинь30 звук. Стихая,
Спеты песни дивным рядом.
Вдруг пришел, игре мешая,
Сам Казлар-ага31 с отрядом.
Он повсюду в Смедереве32
Со старанием напрасным
Всех расспрашивал о деве
Сунчанице, солнце ясном;
Тут, стрелы быстрей, от главной
Он дружины отделился,
Услыхав: Любдраг недавно
С ней в село переселился.
429
Средь забав, в веселом хоре
Он увидел деву эту
И в ее отметил взоре
Неземной красы примету.
Лик ночной аги стал светел,
Словно день: красы великой
Райский цвет ага заметил
Сунчаницы солнцеликой,
И отвсюду устремленны
На нее все очи. Даже
Ей подсолнечник влюбленный,
Словно солнцу, лик свой кажет.
Лишь арапа замечают —
Замирают все в тревоге
И куда бежать не знают:
Ибо в страхе стынут ноги.
Сунчаница и подруги
От стыда и страха стали,
Бросив все цветы в испуге,
Что для кос своих собрали.
Вилы33 все в одно мгновенье
Сникли, в мрамор обратились,
Полагая, что спасенье
В том, что в тень свою укрылись.
И по лицам распускают
Россыпь прядей золотистых,
Средь златых кудрей скрывают
Яркий блеск очей лучистых.
Хитрый всем хадум34 явился
Добрым, милым, откровенным,
С добрым словом обратился,
Длань прижав к груди смиренно:
«Юность милаяI Забвенья
Сколько в счастье средь дубравы;
Сколь несут вам наслажденья
Ваши игры и забавы!
Вам не след меня бояться:
Мой приход не помешает,
Пусть же танцы ваши длятся,
Каждый пусть поет, играет.
Чтоб найти покой, участье
Я хочу принять, игрою
Насладиться — столь в ней счастья,
Столько мира и покою.
И уж вы не откажите,
Рядом с вашим хороводом
Вы мне место уступите
Посидеть с младым народом».
И, сказав такое слово,
Средь селян один, без стражи,
Выбрав дуба тень большого,
Турок сел, лишь милость кажет.
И к Любдрагу слово ласки
Он с участьем обращает.
Чтоб старик не знал опаски,
С клятвой страшною пытает:
«Мой хозяин, заклинаю
Богом, что дарит нам зренье:
Чем был род твой, знать желаю,
Расскажи, имей терпенье!
Я клянусв царя главою,
Саблей я своей клянуся —
Откровенен будь со мною,
Правдой я не оскорблюся.
Кто же предки твои были?
Говори без страха, сетуй!
Власть имели? Были в силе?
Кто лишил их власти этой?»
И на это с сожаленьем
Старец грустно отвечает:
«Счастье прошлое — с мученьем
Подневольный вспоминает.
Ибо славный род едва ли
Помогает в горькой доле
Тем, кого навек сковали
Цепи тяжкие неволи.
Но коль муж такой достойный
Обращается с речами,
Столь учтивый и спокойный,
И клянется мне очами —
Ничего не убоюся,
Все скажу, хотя, тоскуя,
Весь слезами я зальюся,
О недоле повествуя».
(Стихи 169—440.)
431
РАССКАЗ ЛЮБДРАГА О СВОИХ ПРЕДКАХ И СВОЕЙ
ГОРЬКОЙ УЧАСТИ. ПОХИЩЕНИЕ ДОЧЕРИ ЛЮБДРАГА
СУНЧАНИЦЫ КАЗЛАР-АГОЙ
«Коль у нас с тобой отняли
Все владенья — не позволим,
Чтоб мы к туркам в плен попали,
Чтоб под старость жить в неволе.
Люба35 верная, скорее,
Мы пойдем в Дубровник славный:
Слово там держать умеют!
Гость у них со всеми равный»36.
Но к Мурату новость мчится:
Джурадж, де, ушел с казною
В град Дубровник, защититься
В нем свободой как стеною.
Царь посланцев направляет
В град Дубровник и дарами
Вече, князя наделяет:
Джурджа выдали бы сами;
А иначе, — он грозится, —
Я пойду на вас войною,
Отомстит моя десница
Царской саблей огневою.
Но Дубровник, миром славный
И венец свобод стяжавший,
Дар отверг и гнев державный,
Слово верности сдержавши.
Гордый царь, узнав про это,
Восклицает, удивленный:
«Будешь жить ты многи лёта,
О Дубровник, силой оной!»
Так Дубровник и поныне —
Между Львом и злым Драконом37.
Верность, мир — его святыня,
Охранен свобод законом.
Так живи и благо делай,
В жизни мирной и свободной,
О Дубровник, город белый,
Людям, небу—всем угодный!
Стран угорских часть большая,
Босна 38, герцога именья 39 —
Всюду правит сила злая,
Всюду турки, их владенья;
432
Так меж пастью злой Дракона
И когтями Льва, без славы
Вкруг тебя во власти оной
Все славянские державы.
Все соседние народы
В рабстве. Зло там процветает.
На престоле же свободы
Власть твоя лишь восседает.
Так, придя в сей град свободный,
От зятевых рук спасался
Джурадж-деспот, дед мой родный.
Я же «внука внук»40 назвался.
И в роду теперь уж нету
Никого другого, кроме
Милой дочери вот этой,
Что отцу утехой в доме».
Тут арап, услышав это,
Плат златой свой вынимает
И Сунчаницу с приветом
Платом этим одаряет,
Говоря: «Тебе судьбою
Радость послана большая:
Будешь ты царя женою,
О красавица младая!»
А Сунчаница, поникнув,
Взор со страху опускает.
Черную дружину, кликнув,
Черный тот хадум сзывает.
Дева в плен идти постылый,
Дом покинув, не желает.
Негр ее со всею силой
Из отцовских рук хватает.
И она рукой несмелой
Мнит от негра защититься;
Не отвесть голубке белой
Когти черной сокол-птицы!
А слепой Любдраг несчастный,
Слыша: клад его единый
Отнимает негр ужасный, —
Лишь схватился за седины.
Не надеясь дочь младую
Защитить, —старик в обиде
Закричал: «За что такую
Старость мне пришлось увидеть?»
Злому року было надо,
Чтоб меня земель лишили,
Чтобы пастырями стада
Внуки деспотовы были.
Сыновьям любимым, милым,
Что дороже мне зеницы,
Делать мне пришлось могилы,
Колыбели и гробницы.
А теперь, судьба, ты снова
Старика^слепца терзаешь:
Дочку, счастие отцово,
Клад последний, — отнимаешь.
Дочка! — Нету дочки, нету!
Дочь младая, Сунчаница!
Где твой образ, ярче свету?
Ты куда успела скрыться?
Отзовися, дорогая,
Видишь, я страдаю снова!
На кого отца, родная,
Покидаешь ты слепого?
Не затем ли, смерть, всечасно
Ты ко мне была глухою,
Чтобы я, старик несчастный,
Вечно мучим был судьбою?
Мне под старость лет достался
Смерти злой удел жесточе:
Без владений я остался,
Без сынов, утратил очи
И тебя, моя отрада.
Все в тебе: мои владенья,
Сыновья — родные чада
И утраченное зренье».
Так тужил Любдраг несчастный,
Но в слезах не видел прока:
С дочерью его прекрасной
Отъезжал ага далеко.
А Сунчаница младая
В страхе словно каменела:
Бездыханна, чуть живая,
Холодела и бледнела.
Локон выбился на волю,
Обвевая ей ланиты.
Не ведут — несут в неволю,
Не жива она, — убита.
Как придет в себя, — с испугом
Оглядится, побледнеет:
Видит негров страшным кругом,
Снова вянет, холодеет;
Боль ей сердце гложет снова,
Страх ей душу обнимает.
Не промолвит даже слова:
Лишь слабеет и страдает.
Наконец, когда вернется
К ней душа—слова находит:
Вновь рыдает, в страхе бьется,
В причитаниях исходит:
«Где я, бедная? Какая
Вдаль меня уводит сила?
Для чего, о мать родная,
Дочь свою ты породила?
Кто ведет меня далеко?
Я невольницею стала,
В плен захвачена жестоко,
Дом отцовский потеряла.
Спать я вечером ложилась
В доме у отца родного,
А проснувшись, очутилась
Поутру у негра злого.
На кого, ах, на кого ты
Брошен мной, отец родимый?
Ведь за дочкой без заботы
Ты любовью жил хранимый.
Кто тебя в тоске тревожной
Успокоит и рассудит?
Кто опорою надежной
Для тебя под старость будет?
Ах, ведут меня в добычу
На позор царю Востока.
Я боюсь за честь девичью,
Что хранила пуще ока.
Завещала честь и руку
Я всевышнему, младая.
А за честь не только муку,—
Даже смерть бы приняла я.
Коль назад вернуть не в силах
Ты меня, отец мой милый
(Не побить врагов постылых
Стариковской слабой силой),—
Так приди сюда скорее,
Может быть, твои рыданья
В гордых стражниках сумеют
Вызвать к бедной состраданье.
Может, выкупишь младую,
Может, турки, люд суровый,
Не принявши дань златую,
Примут дань слезы отцовой;
На твои седины взглянут,
На слепых очей зеницы, —
Может, турки мягче станут,
Милость в их сердцах родится?
Никого нигде. Так кто же
Мне б помог и не отринул?
Может, мне отец поможет?
Иль и он меня покинул?..»
Так свой плач тот бесконечный
Сунчаница б продолжала,
Если б негр ей бессердечный
Не велел, чтоб замолчала.
(Стихи 537—728.)
ЛИТЕРАТУРА
ВЕНГРИИ-ХОРВАТИИ
ЯН ПАННОНИЙ
В XV в. в Венгерско-Хорватском королевстве складывается гуманисти-
ческая культура. Одним из ее самых блестящих представителей был Ян Пан-
ноний (Иван Чесмичкий, 1434—1472), выходец из мелкого хорватского дво-
рянства, племянник выдающегося государственного деятеля Венгрии Ивана
Витеза, много сделавшего для развития славянско-венгерского гуманизма. По
желанию дяди, Панноний обучался в Ферраре, а затем в Падуанском универ-
ситете, где получил степень доктора прав. Благодаря покровительству Пия II
Панноний в 1461 г. был назначен епископом города Печа. Когда значитель-
ная часть венгерского дворянства подняла бунт против короля Матвея Кор-
вина, Панноний вместе с И. Витезом присоединился к восставшим. Но победу
одержал король, Паннонию пришлось бежать, и он умер на пути
в Италию.
Ян Панноний был выдающимся поэтом. Подобно итальянским гумани-
стам XV в., он писал на языке древнего Рима элегии, эпиграммы, гимны
и пр. В них подчас слышатся отзвуки Марциала и других античных авторов.
Вместе с тем в стихотворениях хорватско-венгерского поэта много личного,
индивидуального. На это указывает хотя бы приводимая нами первая элегия.
Симпатии Паннония на стороне свободомыслящих итальянских гуманистов.
Его привлекала эпикурейская материалистическая философия Лоренцо Валлы,
скелтика и вольнодумца, разрушившего церковную легенду о даре Констан-
тина. Он осуждал средневековые предрассудки и религиозное ханжество.
В одном из стихотворений Панноний даже заявлял, что «никто не может быть
набожным и в то же время оставаться поэтом». В «Мольбе Марсу о мире»
он проклинает войну и молит грозного бога, чтобы он даровал мир измучен-
ной Панноний (Венгрии).
В числе почитателей поэтического дара Яна Паннония мы находим кра-
ковского ученого и поэта Павла Русина из Кроены и великого нидерланд-
ского гуманиста Эразма Роттердамского.
В XVI в. Венгрии пришлось пережить тяжелые времена. В начале XVI в.
феодалы утопили в крови крестьянское восстание, руководимое Дьёрдем
Дожа. Начался разгул феодальной реакции. Реформация была задавлена
контрреформацией. Ослабленная феодальной анархией королевская власть
не могла оказать успешного сопротивления иноземным захватчикам. В 1526 г.
турки одержали победу над немногочисленной венгерской рэтью. Венгрия
надолго утратила свою независимость. Часть страны была захвачена
немцами, часть — турками. Столица королевства Буда находилась в турец-
ких руках. В этих условиях и пришлось развиваться венгерской литературе
XVI в.
439
Из КНИГИ ЭПИГРАММ
К ПТОЛЕМЕЮ
Знаю, что я человек и что кратки дни моей жизни.
Разумом все же следя звездные в небе пути,
Землю не чувствую я под ногами и мнится, что с Зевсом
Я возлежу на пиру, кубок амброзии пью.
РИМ — ГОСТЮ
Если тебя привели тщеславие и честолюбье,
Или бесчестный процесс, или церковный обет,
Ромула град досточтимый равно обращается с просьбой:
Освободившись от дел, ты на досуге взгляни
С благоговейною мыслью на эти святые руины —
Пусть утвержденья стоят родины крепко твоей!
Даже спеша, все же брось на меня твой взгляд увлажненный.
О, посмотри, чем я стал, о, посуди, чем я был!
ЛАВРЕНТИЮ (ЛОРЕНЦО) ВАЛЛА
Даже божественных муз упрекать осмелился Валла,
И утверждает молва, что испугались они.
НА СМЕРТЬ ЛАВРЕНТИЯ ВАЛЛА
Ворон столетья живет и олень на земле долговечен.
Валла похитила смерть. Нет во вселенной богов.
О МАРСИЛИИ ФИЧИНО а
Тщетно намедни искал Платонов я дух в Элизее.
«Ныне в Марсилии он», — старец самосский б сказал.
ПРОРИЦАТЕЛЮ ФАЛЕТУ
Яма слепая навек звездочета сокрыла Фалета.
Так после смерти его бабка сказала, глумясь:
«Судьбы других ты прозрел и участь других ты пророчил,
Смерти своей роковой часа узнать ты не смог».
а Марсилио Фичино (1433—1499) — философ-неоплатоник.
6 Пифагор.
440
ЭЛЕГИЯ I. ФЕРОНИИ, ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦЕ
ИТАЛИЙСКИХ НАЯД
Вечно, Ферония а, славься, святого источника нимфа.
Нарна б счастливая пьет воды целительных струй.
Вот уже берег морской поражен лучами светила.
Жар икарийский земля чувствует летней порой.
Жажду мою утоли, ведь и Лангия в диким пелезгам
Не отказала в воде. Жажду мою утоли!
Капля за каплей течет сквозь железную трубку и льется
Влага в сухую гортань, грудь освежая мою.
Восстановляешь ты силы. Усталое тело когда же
Освободишь от огня, что меня жжет изнутри?
Так награжден был мой труд; по отвесным карабкаясь скалам,
Шел я путем напрямик через вершину горы.
И не смутили меня бормотанья и рези в желудке,
Хладный струящийся пот, слабого тела озноб.
Радости полный, гляжу на высокие стены и башни,
Что подымаются ввысь около самой воды.
Слышится шум приглушенный, подземный в глубокой долине,
Пенится гулкий поток, серной вскипая волной.
Высятся горы вокруг; на чело изможденное веет
Чистый с вершин ветерок, легким дыханьем целя.
Нет на свете отрадней и нет живописнее вида
В душный полуденный час, что иссушает уста.
Эй! козленка сюда, отберите лучшего в стаде.
Пусть замутит его кровь струи кристальные вод.
Вакха в сосудах дары и в корзинах цветы принесите,
Пусть непрестанно звучит Вакха достойный пеан.
Дважды взываю к тебе, о латынян славнейшая нимфа,
Будь благосклонна, прими эти дары пришлеца.
Смертным, терзаемым мукой, ты отдых и силы даруешь
И лихорадочный жар в теле излечишь больном.
Люди — твои должники. И тебе небеса благодарны —
Звезды златые не ты ль влагою свежей кропишь?
Нектар смешал Ганимед лишь с твоею водой животворной,
Раны лишь в этих волнах Марс омывает свои.
Каждое лето я должен, пока ощущаю дыханье
Жизни в усталых костях, жертву тебе приносить.
Будем тебя почитать наравне с кастальским потоком
Вместо божественных муз, нимфа, тебя призовем.
а Древнеиталийская богиня, чтимая в Этрурии.
6 Город в Умбрии.
в Река в Аркадии.
441
МОЛЬБА МАРСУ О МИРЕ
Рвешься в битву,
Шатая свод небесный.
Мечет искры
Оперенье кровавое шлема.
Отпрыск великий Юноны,
Внук Сатурна,
Защитник неба,
Гроза непокорных титанов!
О ликующий победитель,
Судия и войны и мира!
Воинов прославляешь,
Обожествляешь смертных;
Мечом пути проложил ты,
Тайно всегда блестящим.
Опустошитель полей,
Городов разрушитель,
Расселитель рода людского,
Ты полнишь убийствами Тартар.
О кровопийца,
О тел пожиратель! —
Мужей погибель
И жен проклятье.
Бедных обогащая,
Ты разоряешь богатых.
Ненавистник покоя,
Ты глад породил непристойный,
Страха исток и начало,
Ужаса древний зачинщик,
Помилуй усталых паннонцев,
Тебя умоляю,
Отец наш!
ПИСЬМО ГАЛЕОТТО МАРЦИО
Иоанн, епископ Печский, приветствует друга своего Галеоттоа.
Ты пишешь мне, как злобствовал мой враг. Так сделай ми-
лость, выслушай меня терпеливо, если, вопреки своему нраву, я
буду говорить доверительнее обычного. Не догадывается он, не-
счастный, право, не догадывается, какими кознями я ответил на
его козни! Вот если бы он затеял открытую ссору, тогда бы, ко-
нечно, узнал, кто из нас двоих влиятельнее при дворе или еще
где-либо, кого больше уважают, кто красноречивее, кто вообще
и во всем первый! Я просто не вижу, в чем бы он мог причинить
нам ущерб. Помешает возвыситься из епископов в архиепископы
здесь, в Венгрии? Но мы уже и так удостоены этого сана! Поме-
шает сделаться кардиналом в Риме? Но мы и сами отказываемся
от такой чести! Отрешит от власти? Но столкнуть нас с той сту-
пени, на которой мы ныне стоим, не в силах зависть не то что
одного пришельца, но и всех здешних, вместе взятых! А я, ежели
начну во всеуслышание говорить о его легкомыслии и пустозвон-
стве, разве не смогу без труда помешать хотя бы тому продвиже-
нию, на которое он — совершенно незаслуженно!—столь твердо
рассчитывает?! Ведь каждый знает, что легче и проще всего обви-
нять именно диспенсаторов, даже вполне честных!
Так всемогущий отец да устроит, так вышнему Фебу
Бой начать да будет угодно!
а Галеотто Марцио из Нарны (1427 — ок. 1497) — итальянский гума-
нист, друг Яна Паннония. Несколько раз посещал Венгрию и прожил там
довольно долго. При дворе венгерского короля Матвея Корвина им написана
«Книга о шутливых, мудрых и замечательных изречениях короля Матвея,
а равным образом о его деяниях».
442
И я еще стану думать о лживых баснях того, чьи слова — мишень
для насмешек, чьи писания — не писания, ибо он вообще-то не
пишет, чьих стихов никто не читает?!
Он утверждает, будто мы высокомерны. Я уверен, что нет та-
кого смирения, которое он, сам человек беспредельно наглый, в
другом не почел бы за надменность! Впрочем я не настолько глуп,
чтобы дольше возражать на его глупости. Мне достаточно и того,
что апостол Павел вместе с поэтом Эпименидом превосходно го-
ворит: «Все критяне — лжецы, гнусные твари, обжоры, бездель-
ники». И хотя сам этот господин — не критянин, но глава критян,
и не столько в священном собрании, сколько во лжи. А ты пи-
шешь мне о дружбе, которая между вами завязалась! Ах, если
бы она оказалась искренней и надежной! Но, поверь, в пустышках
нет ни малейшего постоянства, а постоянство — необходимейшее
условие в дружбе. Впрочем я-то никогда не буду помехой вашему
согласию. Ради мира я предам забвению прежние обиды, вы-
черкну из памяти все несправедливые нападки. Однако достаточно
об этом. Обратимся к тебе и к твоим делам, любезный друг.
Ты пишешь о ласке и благосклонности к тебе короля, о щед-
рости нашего господина, об обещаниях господ предстоятелей Ва-
радского и Калишского. Поздравляю тебя, ибо предвижу, что ты
в ближайшем будущем станешь богат. Радуюсь и за себя, ибо
убеждаюсь, что мой долг тебе возмещают, вместо меня, другие.
Если же после всех этих дарений тебе будет еще чего-то недоста-
вать до круглой суммы, прибегни за вспомоществованием ко мне
и, коли попросишь умилительно, быть может, и получишь. О как
хорошо, что твои Музы и твое остроумие здесь, у варваров, обре-
тают лучшую награду, чем на родине! Как я боялся, что везу тебя
к дикому, нетронутому плугом берегу! Теперь же смело следуй
за своею судьбой и плавай, полагаясь лишь на собственные силы.
Но при этом ни на миг не забывай, для чего ты сюда приехал.
Ты приехал просвещать невежественных, веселить опечаленных и
приобрести богатство — так смотри, чтобы твои слова или по-
ступки ни в чем не противоречили этим целям. Вот почему мне
не нравится, что ты позволяешь себе подшучивать над императо-
ром и Ренольдом. Разве не приходила тебе в голову мысль, до
чего опасно указывать на тех, кто властен наказывать? Впрочем
суди сам, а мне достаточно дружески предупредить человека, столь
разумного, как ты.
Ты пишешь, что король расспрашивает тебя о моем посоль-
стве, — это не слишком меня радует. Я отлично понимаю, что ему
любопытны не столько сами дела и их течение, сколько твои ост-
роты, и не сомневаюсь, что его больше занимают твои рассказы,
чем наши поступки.
В заключение письма ты просишь меня прислать книги. Но
разве мало еще по-твоему я послал? Остались одни только гре-
ческие, а все латинские ты уже уволок. Слава богу, что никто из
вас не знает по-гречески! А не то, я полагаю, вы бы мне и гре-
443
ческой ни одной не оставили. Нет, коли вы изучите греческий, я
сразу же возьмусь за еврейский и стану составлять библиотеку из
иудейских сочинений. Что это, скажи на милость, за ненасытность
в стяжании книг? Вы думаете, это не порок? А на мой взгляд,
всякая алчность порочна, чего бы ты ни желал — того или этого,
разницы никакой! Стоит лишь преступить меру — и душа прихо-
дит в смятение, а это всегда дурно. К тому же вся Италия полна
этим товаром, вам привезут сколько захотите; отправьте деньги
во Флоренцию — с вас будет довольно и одного Веспасьяно. Что
это вы даром отбираете у меня то, что есть под рукой? Разве одни
вы любознательны? Чтоб мне пропасть, если все вы, вместе взя-
тые, за целый этот месяц прочли столько, сколько я за вчераш-
ний день! Клянусь самими Музами, я намеревался и читать и пи-
сать без конца. Но ты вырываешь у меня из рук необходимые для
этого средства, и я, волей-неволей, умолкну, и язык мой покроется
ржавчиной. Пусть теперь никто из вас не ждет от меня песен,
никто не требует приветственных речей, никто не домогается пе-
реводов, которые я намеревался сделать и к которым даже при-
ступил, никто не побуждает сочинять письма — всем этим будете
заниматься вы с Поликарпом. А я, коли уж не могу чтить Феба,
сделаюсь почитателем Марса, либо же посвящу себя домашним
делам и сельскому хозяйству — тем трудам, кои предпочитает и
превозносит Вергилий. «Однако», скажете вы, «книги-то остаются
твоими, даже если теперь они у нас». Но я не владеть хочу кни-
гами, а пользоваться, и в большей мере, нежели собственные, но
находящиеся в чужих руках, считаю своими чужие, но находя-
щиеся в моем распоряжении — одолженные, взятые на время. Ну
да, ведь их я могу употребить в дело, а от тех мне столько же
проку, сколько от вовсе не существующих. «Но ведь, в конце кон-
цов, все вернется к тебе по наследству!» Ах, как часто имущество
одних переходило к другим, если того желал завещатель, и закон
подтверждал его желание! А вдобавок неизвестно, чья жизнь
будет продолжительнее. Нет большего врага порядка, чем смерть,
и он точно так же может оказаться моим наследником, как я —
его. Но пусть даже я окажусь долголетнее — кто скажет, на сколь-
ко переживу я покойного? А время до его кончины, уж наверное,
протечет впустую! Ибо надо и учиться и самому писать теперь,
пока чувства остры, разум силен, дух не капризен. А когда по-
дойдет старость, должно будет заботиться уже не о науках, а о
нравах, не о славе земной, а о спасении души. То, чем мы ныне
забавляемся, по-юношески ликуя, должно будет либо оставить, либо
переменить и от добрых речений и писаний обратиться всецело к
доброй жизни. А вы, как я вижу хотите, чтобы я взялся за чтение
лишь тогда, когда глаза мои ослабнут и без очков я уже читать
не смогу. Вот тебе моя жалоба, и, ежели она вам не по нраву,
подумайте, как несправедливо запрещать ограбленному хотя бы
излить душу в слезах и пенях.
ПЕТЕР БОРНЕМИССА
Петер Борнемисса (Bornemisza, 1535—1585) — реформатский священник и
проповедник, писатель и печатник, автор многочисленных псалмов, снискавших
ему популярность в народе. Человек широкой гуманистической культуры. Восемь
лет он провел в скитаниях по иностранным университетам. Подвергался гоне-
ниям со стороны католической церкви.
«Как грустно, что с тобой расстаться должен я»—одно из первых дошед-
ших до нас венгерских стихотворений патриотического содержания. В нем
отражена скорбь поэта, а вместе с тем и скорбь народа, угнетаемого инозем-
ными захватчиками при поддержке продажной венгерской знати.
Важным событием литературной жизни Венгрии того времени является
сделанный Борнемиссой перевод «Электры» Софокла (1558). Этим переводом
Борнемисса стремился доказать, что венгерский язык достаточно развит для
выражения самых сложных мыслей и чувств.
К заслугам Борнемиссы следует отнести и то, что он воспитал первого
выдающегося венгерского поэта Балинта Балашши.
Приводимый перевод и вступительная заметка взяты из «Антологии вен-
герской поэзии», М., 1952.
* *
*
Как грустно, что с тобой расстаться должен я,
Благословенная Мадьярия моя.
О, буду ли я вновь в любимой Буде жить?
Проклятый турок взял весь наш мадьярский юг,
А немец взял весь Верх, не выпустит из рук.
О, буду ли я вновь в любимой Буде жить?
От немца чванного мне просто нет житья,
Средь турок-нехристей проходит жизнь моя.
О, буду ли я вновь в любимой Буде жить?
Наскучила мне знать. Все наши господа
Ученье божие забыли без стыда.
О, буду ли я вновь в любимой Буде жить?
Благословенная Мадьярия, прощай,
Отныне ты пустой и разоренный край.
О, буду ли я вновь в любимой Буде жить?
Я Борнемисса Петр, я в замке Хуста был,
И там в веселый час я эту песнь сложил.
О, буду ли я вновь в любимой Буде жить?
445
БАЛИНТ БАЛАШШИ
Балинт Балашши (Balassi, 1554—1594) — первый выдающийся венгер*
ский (поэт. Родился в родовом замке Зойом. Двадцати лет поступил в Эгер-
скую «Школу витязей», и с этого времени началась его полная приключений
воинская жизнь. Творчество Балашши сложилось в ту эпоху, когда Венгрия
утратила свою независимость. Под оболочкой религиозных войн шли жесто-
кие классовые бои, не прекращались усобицы феодалов, а страной тем време-
нем все больше завладевали турецкие и немецкие захватчики. Балашши вое-
вал с турками, принимал участие в походе австрийского императора против
властителя Эрдея — Иштвана Батори, попал в плен. Будучи в плену, вошел
в придворный круг гуманистов и позднее, когда Батори стал польским коро-
лем, переселился в Польшу, где пополнил свое гуманистическое образование,
начало которому было положено Петером Борнемиссой. Вернувшись на ро-
дину, Балашши поселился в Эгере, но вследствие столкновения с католиче-
ской церковью в 1589 г. снова вынужден был бежать в Польшу. Вернулся
он на родину через четыре года и в 1594 г. пал в битве с турками под Эстер-
гомом.
До Балашши венгерская поэзия, судя по дошедшим до нас источникам,
носила большей частью религиозный характер. Балашши обогатил ее новым,
светским содержанием. Он воспевал любовь, природу, ратную жизнь. Его
любовные стихи, хотя и не лишенные налета куртуаэности, проникнуты под-
линным лиризмом. В его стихах о родине звучат тревога за судьбу Венгрии
и призыв к защите ее от чужеземных врагов.
Балашши обновил венгерское стихосложение: он внес в венгерский стих
легкость и простоту, заимствованные во многом из народной поэзии.
Стихи Балашши религиозного характера часто печатались в XVII и
XVIII вв., но его светские любовные стихотворения, составляющие большую
часть его творчества, на протяжении трехсот лет по воле церкви оставались
в рукописях как произведения, «недостойные серьезного человека». Среди
любовных стихов Балашши можно выделить два наиболее значительных
цикла. Первый из них состоит из двадцати пяти стихотворений, посвященных
Юлии. Этим именем он называет вдову национального героя Венгрии Ан-
ну Лошонци, в которую много лет был влюблен без взаимности. Второй
цикл — стихи, посвященные Целии,— написан им во время изгнания в
Польше.
Строфа, которой Балашши чаще всего пользовался (см. стихотворение
«Журавлям»), до сих пор называется «строфой Балашши».
Приводимые переводы и вступительная заметка взяты из «Антологии вен-
герской поэзии», М., 1952.
446
ЖУРАВЛЯМ
День добрый, журавли,
Летящие вдали
Туда, к родному краю!
Едва замечу вас,
Ток слез бежит из глаз,
И горько я вздыхаю.
Красавица моя!
Тебя припомню я —
И снова я страдаю.
Вы, журавли, вперед
Стремите свой полет,
В край милый, животворный,
К подруге дорогой,
Что всей моей душой
Владеет так упорно.
Вас видя в вышине,
Вздохнет ли обо мне,
Служившем ей покорно?
Чужие здесь места,
Я здесь, как сирота,
Бреду все мимо, мимо,
Я в темное одет,
И в сердце вечный след
Тоски невыносимой.
Я не имею крыл,
А то б я воспарил
И улетел к любимой.
Ты, мой журавль, крылат,
Ты мчишься, ветра брат,
Садишься, где желаешь,
И чистою водой,
Рухнут в конце концов
Крепости и дома.
Рухнут и города.
Роскошь старинных дворцов
И сбереженья купцов —
Все утечет как вода,
И отцветут навсегда
Розы и лебеда,
Лилия и резеда.
Холодной, ключевой,
Ты жажду утоляешь.
Коль под своим крылом
Ее заметишь дом,
Мой рай ты повидаешь.
Журавль, подставь мне грудь,
Чтоб на груди черкнуть
Ей краткое посланье.
Не торопись, прошу.
Лишь имя напишу
Я ей в напоминанье.
Пусть знает, что люблю,
Из -за нее терплю
Все муки, все страданья.
Так пусть господь с высот
Здоровья ей пошлет,
Пошлет ей долголетья,
Так пусть из божьих рук
Летят к ней, как на луг,
Все блага, как соцветья,
Чтоб след ее пророс
Кустами ярких роз,
Чтоб мог ее воспеть я.
Когда, средь битв и бурь,
Вдруг надо мной лазурь
Прорежет птичья стая,
Летящая в края,
Где Юлия моя
Живет, красой блистая,
Кричу я птицам вслед,
С крылатыми привет
Любимой посылая.
Власть, величие, честь —
Можно ли перечесть
Все, что развеется в прах,
Все, что сметет обвал,
Будто бы глыбы скал
Мощно круша в горах!
Слава, почет, мечта,
Ангельская красота
Станут золой в кострах.
447
Мир наш состарится,
Горы развалятся,
Даже и на море
Мели появятся,
Даж1е на мраморе
Надписи сгладятся,
Солнце закатится
И не воротится —
Все переменится I
В хлябь превратится твердь,
Зависти будет смерть.
И повелит господь
Злу добродетелью стать,
Будет он все кончать,
Будет он все менять,
Только моя любовь
Будет и вновь и вновь
Адским огнем пылать.
Страсть велика моя!
Ведать могу ли я
Страсть неизменнее?
Если б от Юлии,
Словно от Лазаря,
Ждал облегчения,
Ей посвятил бы я
Все до единого
Стихотворения.
Как плачет соловей,
Когда его детей
Мальчишка вороватый
Уносит из гнезда!
Как он поет тогда,
Отчаяньем объятый!
Так, Целия, и ты,
Вся в блеске красоты,
Оплакиваешь брата.
Как россыпь нежных рос
Румянец юных роз
Весною омывает
И роза под росой
Блестит, горит красой,
О, как несчастен я!
Вся молодость моя
Повита хмурой мглою.
Как трудно к моему
Привыкнуть мне ярму!
Оставил за собою
Я радость прежних лет,
Влеком в пучину бед
Печальною судьбою.
Осенние леса
Сперва кропит роса,
В чащобах ветер воет,
Потом с деревьев лист
Слетает, золотист,
Сверкает и пылает,
Так Целия от слез
Пылает ярче роз
И краше расцветает.
Как лилия, косой
Подрезанная злой,
Вдруг падает с откоса,
Так Целия чело
Склоняет тяжело,
На гроб роняя косы,
И слезы на очах
Горят, блестят в лучах,
Как жемчуг или росы.
А там и снег покроет
Росу в лесах сырых,
След алых, огневых
Сапог моих зароет.
Грустят мои глаза,
Бежит из них слеза
И падает сияя,
И сердце слез полно,
Тоской напоено
И сетует, рыдая.
Я думаю о той,
Что так строга со мной,
И слезы лью страдая.
448
Господь, что делать мне?
Скажи, в какой стране
Искать мне утешенья?
Ужель мне так и жить —
Грустить, всегда грустить,
Не зная избавленья?
Ужели жребий мой —
Пройти весь путь земной,
Терпя одни мученья?
В тоске, за годом год,—
Так юность и пройдет.
Чем сердце успокою?
Уж лучше с журавлем,
Родной покинув дом,
Осеннею порою
Умчаться в край, «уда
Завистник никогда
Не прилетит за мною.
И, может быть, сказав
«прости» и убежав
На край земли, далече,
Моих клеветников,
Завистников, врагов
Избегну я злоречья.
Зачем им будет лгать,
Браниться, клеветать,
Коль прекратятся встречи.
МОЛЬБА
Господь, я отдаю
Тебе всю жизнь мою,
Храни меня в дороге.
Тоскуя и скорбя,
На одного тебя
Покинут я в тревоге.
С младенческих годов
Твоих щедрот, даров
Усердно ожидал я.
Как сын отца зовет,
Так средь тревог, невзгод
К тебе всю жизнь взывал я.
29 Пуришеп
ч
Тебе желаю я
Счастливого житья,
Любви тебе желаю
И не жалею, нет,
Что столько отдал лет
Одной тебе; мечтаю,
Чтоб ты всегда была
Здорова, весела;
Тебя благословляю.
Прости, что согрешил
Слуга твой и не скрыл
Невольную досаду.
Как тяжело сойти
Мне с твоего пути,
Но знаю: надо, надо.
Увижу ль, друг ты мой,
Еще хоть раз живой
Тебя, моя отрада?
Был сокол у тебя,
И ты его, любя,
На привязи жемчужной,
На нитке золотой
Всегда несла с собой.
Теперь простись с ним дру
Скажи ему: «Лети!» —
И с миром отпусти,
И 1не сердись, не нужно.
ИЗГНАННИКА
Тебя и ныне чту,
И лишь на доброту
Твою я уповаю,
Тобой одним храним,
Тобой одним водим,
Тебе себя вручаю.
Что выгадаешь ты,
Разбив мои мечты?
Зачем внушать сомненья
Мне, сыну твоему
Приемному, кому
Твой сын принес спасенье?
Внемли моей мольбе,
В моей судьбе, борьбе
Прими и ты участье,
Дай знак своей любви,
Меня благослови,
Пошли немного счастья.
Меня не покидай,
Надежду мне подай,
Мне помоги с охотой,
Свободно и светло
М«е осени чело
Отеческой заботой.
Как ты кропишь весной
Свои цветы росой,
Раскрыв для них объятья,
Так, жизнь мою храня,
Ты окропи меня
Своею благодатью.
Чтоб до последних дней
В груди все веселей,
Все звонче сердце билось,
Чтоб вольно я дышал
И всюду прославлял
Благую божью милость.
Пишу я это тут,
Где гребни волн несут
На берег пены перлы,
Пишу все это в год
Я тысяча пятьсот
Девять — на — десять первый.
ЧЕШСКАЯ
ЛИТЕРАТУРА
ГУСИТСКАЯ ПОЭЗИЯ
Гуситское революционное движение, нанесшее тяжелый удар феодальному
строю, имело огромное значение не только для социально-политической, но и
для культурной истории Чехии. Смелые трактаты и памфлеты великого ре-
форматора и патриота Яна Гуса (1369—1415), называвшего пап и кардина-
лов наместниками сатаны, антихриста и Иуды, возвещали «ачало новой эпохи,
с свобожденной от тирании церкви и церковной догмы. Важной стороной гу-
ситского движения был его национально-освободительный характер. С этим
в значительной мере связано то огромное внимание, которое Гус и его после-
дователи уделяли чешскому языку. Известно, как ревностно заботился Гус
о чистоте чешского языка, решительно восставая против тех, кто мешал его
с немецким, как он убеждал феодалов и горожан заботиться о том, «чтобы
чешская речь не погибла». Гус провел реформу правописания, сам охотно
писал по-чешски, отредактировал чешский перевод Библии. В период гусит-
ского движения чешский язык «достиг вершины своего развития» (Й. М а ц е к,
Гуситское революционное движение, М., 1954, стр. 190). Он овладел не толь-
ко проповедью, но и богослужением, что противоречило правилам католи-
цизма. Он проникал в документы и письма. Под влиянием гуситского движе-
ния чешская культура приняла народный характер. Библия, переведенная на
чешский язык, стала достоянием широких демократических масс. Из народных
кругов выходили проповедники новой веры. Высокого развития достигла у
гуситов духовная и светская песня. Духовные песни писал Ян Гус и его
многочисленные последователи. В песнях, сатирах и памфлетах, созданных
гуситами, ярко отражались события, связанные с героической борьбой чеш-
ского народа. Особенно примечательны боевые песни гуситов. В них запе-
чатлена ненависть широких масс к угнетателям и твердая вера в конечную
победу над силами зла.
В антологии Н. В. Гербеля «Поэзия славян», Спб., 1871, напечатаны:
гимн Яна Гуса («Господи Исусе, царю милосердый») в переводе Н. Берга и
гуситская песня «Близок, братья, день желанный!» в переводе А. Майкова.
ГУСИТСКАЯ ПЕСНЯ
Близок, братья, день желанный!
Засияло наше солнце!
Огласились старым кликом
Наши долы, наши горы!
Возродился чех старинный,
А с ним дух и всякий свычай,
Всякий свычай и обычай
Старочешский!
453
О, старый чех всегда готов
На зов друзей, на зов врагов —
На светлый пир, на страшный бой,
На смертный бой!
Аминь! услыши, Господи!
Потрудись за нас, святой Вячеслав,
Наш заступник во скорбях! а
О, когда завет отцовский
Сохраним мы нерушимо —
Слава Чехии не сгинет,
И восстанет лев наш белый;
Чуть враги его заслышат,
Как медведи встрепенутся
И под нашу песнь запляшут,
Как заслышат:
О, старый чех всегда готов
На зов друзей, на зов врагов —
На светлый пир, на страшный бой,
На смертный бой!
Аминь! услыши, Господи!
Потрудись за нас святой Вячеслав,
Наш заступник во скорбях!
Св. Вячеслав считался покровителем Чехии.
Б. ЛОБКОВИЦ
В Чехии в XV—XVI вв. не было условий, благоприятных для широкого
развития гуманистической литературы. Гуситы, вращавшиеся в кругу рели-
гиозных представлений, были чужды гуманизму с его «языческими» увлече-
ниями, преимущественно мирским взглядом на вещи. В течение долгого вре-
мени умы занимала ожесточенная богословская полемика. В период гуситских
войн заглохла 'даже та мирская средневековая литература, которая так ярко
расцвела в Чехии в XIV в. Чешский гуманизм с самого начала был огра-
ничен узким кругом образованных людей. В развитии чешской культуры он
не сыграл той роли, какую гуманизм сыграл в культурной истории Далмации
или Польши. Лишь с середины XV в. возобновился интерес к светской ли-
тературе (переводы итальянских новелл и куртуазных романов). Появляются
первые труды чешских гуманистов. С конца XV в. чешский гуманизм при-
обретает более определенные очертания.
Наиболее значительным поэтом чешского Возрождения был гуманист
Богуслав Лобковиц из Гассенштейна (Lobkowicz, 1460—1510), писавший по-
латыни. Наряду с Яном Паннонием он принадлежит к числу виднейших ев-
ропейских неолатинских поэтов XV—XVI вв. Гуманистическое образование
Лобковиц получил в Италии. Движимый любознательностью, он побывал
в странах Ближнего Востока, некоторое время находился на службе при чеш-
ской канцелярии в Буде, затем вернулся в свой гассенштейнский замок. Лоб-
ковиц с грустью наблюдал за неустройством окружающей жизни. Он призы-
вал европейских правителей энергично выступить против турок («Элегия
против турок»). В язвительных эпиграммах поэт-католик бичевал пороки
римских пап. Подобно Эразму Роттердамскому, он осуждал воинственный пыл
гОлия II, проливавшего кровь христиан («На папу Юлия II»). Зато благо-
родный труд гуманистов, их высокая культура и творческие успехи вызывали
его глубокое уважение.
Лобковиц писал также сочинения на моральные темы. Несомненный инте-
рес представляют его письма. Это и примечательные образцы эпистолярного
искусства, столь чтимого в эпоху Возрождения, и яркие бытовые зарисовки,
и любопытные биографические документы. Лобковиц выступает в них как че-
ловек пытливого ума, обуреваемый жаждой знания.
Из «ЭЛЕГИИ ПРОТИВ ТУРОК»
ОБРАЩЕНИЕ К ВЕНЕЦИИ
Слушай, царица лагун, королей соперница, слушай!
Воле покорны твоей берега счастливого Кипра.
Корфу, где жили феаки, твоих ожидает велений.
Власть простерлась твоя от венетов, которых когда-то,
455
Греков меча избежав, Антенор-лредводитель к Тимава
Радужным водам привел до пределов храбрых далматов.
Мужества не потеряй! Пусть Египет и Сирия туркам
Ныне покорны. И пусть генуэзская гордость сломилась.
Ты за Халкиду отмсти! за Лепанта немые руины —
Так был разрушен Сагунт Ганнибалом и сравнен с землею.
О, почему твоих войск не умножат ряды новобранцев,
О, почему не секут кипарисов и сосен приморских,
Годных для стройки судов? И допустишь ли, чтобы повсюду
Турки сеяли смерть, чтоб Либурнии грады и веси
Вместе с Италией всей покорились навеки султану?
Двери хранилищ открой и сокровища скрытые черпай,
Золото дай, что добыла! Свобода столь всеми ценима,
Так велика к ней любовь! К чему ты сбирала богатства
С гор и пустынь раскаленных и в недра земли устремлялась,
Волны шумящие пеня, плыла за столпы Геркулеса,
В Индии редкие корни и шелк находила в Китае
И корабли нагружала цветными коврами Востока!
Вот уж у самых границ разбивает варвар свой лагерь,
Вот уж не видно земли от бесчисленных полчищ кишащих,
Слышится цокот копыт, вот за конницей рвется пехота,
И к италийским брегам паруса приближаются турок.
Из книг ЭПИГРАММ И ЭПИТАФИЙ
НАЯДА РУЧЬЯ
Я охраняю ручей, усыпленная влагой журчащей.
Не нарушайте покой, не прерывайте мой сон.
ЭПИТАФИЯ АНДЖЕЛО ПОЛИЦИАНУ
Муз священных оплот, славнейший из слуг Аполлона,
Здесь под камнем лежит Анджело Полициан.
НА ПАПУ ЮЛИЯ II
Пастырь стада Петрова и Рима первосвященник
Вооружился, грозит венецианцам мечом.
Верно, крови он жаждет. Петру-апостолу разве
Не воспретил подымать меч наш спаситель и бог?
Нет, не Петра, а Энея преемник, воинственный Юлий,
И, как языческий вождь, лавры стремится стяжать.
Вместе с Цезарем он погрузится в адское пламя,
Ибо с Петром не хотел к звездам небес вознестись.
456
НА РОЖДЕНИЕ ЛЮДОВИКА, СЫНА ВЛАДИСЛАВА II,
КОРОЛЯ ЧЕХИИ И ВЕНГРИИ а
Отпрыск славных отцов, о, наследник престола счастливый,
Трон ожидает тебя, власть, и богатство, и честь.
Отпрыск гордых отцов — я предвижу — тебе угрожают
Яд, изменников лесть, вражеский меч и кинжал.
КОНРАДУ ЦЕЛЬТИСУ б
В греческой песне Гомер, а в латинской Марон торжествуют.
Сын Иесеев Давид третий приемлет венец.
Конрад Цельтис поэт в иудейских песнях искусен,
Греков стихом овладел, мастер в латинском стихе.
ДУНАЙСКОМУ СОДРУЖЕСТВУ ГУМАНИСТОВ В БУДЕ
О, почитатели Феба, жрецы непорочной Минервы,
Я возвращаюсь домой к древним пенатам отцов.
К Лабы льдистым волнам приближаюсь я телом усталым,
Вместе с вами душой я пребываю навек.
Мнится мне — я обитал посреди Афин и Сократа
Слышал учеников благовествующий хор.
Сладостью ваших речей и обычаями наслаждаясь,
В простосердечных словах я утешенье нашел.
Ваши пиры предпочту баснословным яствам Китая,
Роскоши Сард, жемчугам Красного моря, друзья!
Помните ж обо мне! С Аполлоном всегда пребывайте.
Пусть наградит вас любовь мудрой Афины и муз.
ТЕРМЫ КАРЛА IV
(КАРЛОВЫ-ВАРЫ)
Музы воспели тебя, достойный хвалений источник.
Влаги твоей теплота откуда исходит, скажи мне?
И откуда в тебе негашеная известь и сера?
Мнится, что это огонь в сицилийской бушующей Этне
Действует. Может быть, Стикс, протекая вблизи, эти воды
Пламенем Дита согрел. Берега благодатные Байи
И Антенора Тимав уступили тебе славословья.
Все, чем Рейн знаменит, превзошел ты целительной силой.
Цесаря Карла святой в королевстве Богемском источник.
Лопаются пузырьки водяные, и пена клокочет.
а Предсказание поэта исполнилось: молодой король Людовик II трагиче-
ски погиб в 1526 г. в роковой для венгров битве с турками при Мохаче.
6 Конрад Цельтис (1459—1508) — выдающийся немецкий поэт-гуманист.
457
О, погляди, как вода окрасила камни и мрамор,
Их омывая. Сама Ирида смогла бы едва ли
Красками так просиять. Священный ручей, пусть столетья
Влагой живою целишь поколенья людские. Усталым
Старцам их силы верни и болезненным бледным девицам
Даруй юности цвет и красу. Излечи все болезни,
Чтобы в родные края вернулся веселым и бодрым
Каждый, в воды твои погрузивший усталое тело.
ПИСЬМА
15
Кристанну Педику
(1489, Прага)
Богу слав Лобковиц горячо приветствует любезного друга, Крис-
танна Педика. Я решил описать тебе местоположение Праги и
нравы обитателей этого города — обширного и некогда одного из
славнейших в Германии. Его основала Либуша, столь же высоко
чтимая у нас, сколько у римлян Кармента. (Как видишь, преда-
ниями о старине мы не беднее других народов.) Весь он делится
на три части, называемые Старой, Новой и Малой Прагой. Малая
Прага с трех сторон окружена холмами, почти сплошь засажен-
ными виноградом. На одном из них стоит замок — нынешняя ре-
зиденция наших королей. С востока Малую Прагу омывает знаме-
нитая среди наших народов река Мультавия [Влтава]. Сперва она
бежит прямо на север, затем поворачивает к востоку, огибает Ста-
рую Прагу и у Мельника, примерно в шестнадцати милях от
Праги, сливается с Эльбой. Восточная половина Старой Праги ле-
жит на равнине; оставшаяся часть равнины входит в черту Новой
Праги, которая тянется вдоль берега реки к югу вплоть до самого
Вышеграда. С одной стороны ее границей служит Мультавия,
с другой — холмы. Вышеград был когда-то прославленной крепо-
стью, украшением и гордостью нашего королевства. Основал его
Премыслав, но ничего достойного восхищения люди нашего вре-
мени в нем бы тогда не узрели. ЛишьТЗратислав, первый из наших
князей, достигший королевской власти, окружил Вышеград крепкой
стеной и украсил зданиями. Мало того, он воздвиг там собор
св. Петра и столь щедро его одарил, что на доходы храма могли
безбедно кормиться и одеваться триста священников, каждый — со-
ответственно своему званию и достоинству. Эта крепость была ре-
зиденцией почти всех королей, правивших после Братислава...
Есть еще немало иных заслуживающих упоминания обществен-
ных и частных домов, но перечислять их излишне. Эней Сильвий,
отличающийся редкой любознательностью во всем, касающемся
истории, в книге о наших краях и о нашем прошлом пишет, что
Прага не уступает Флоренции; к его свидетельству следует при-
458
слушаться с тем большим вниманием, что итальянцы не знают ни
меры, ни удержу в похвалах самим себе.
Старую Прагу с Малой соединяет» мост из тесаных четырех-
угольных камней, с двумя башнями, стоящими по обе стороны
реки. Малая Прага еще на моей памяти вся лежала в развалинах,
а ее жители, терпя крайнюю нужду, не брезгали самыми грязными
занятиями. Дело зашло так далеко, что она уже едва удерживала
имя города. Однако ныне, при короле Владиславеа, Малая Прага
начинает приподниматься из праха, и я не сомневаюсь, что, если
положение вновь не изменится, она вскорости заблещет и красотою
своих строений, и достоинствами граждан. Над Малою Прагою
возвышается Пражский замок, знаменитый достославным храмом
св. Вита, где покоятся тела многих святых, в том числе св. Венце-
слава, заложившего основание этой громады. Священники этой
церкви бывали облекаемы митрополичьим достоинством и даже
несли обязанности легата. В том же замке стоит часовня Всех Свя-
тых, выстроенная Карлом и опороченная, как рассказывают, мно-
гими клятвопреступлениями, а также женский монастырь во имя
св. Георгия, основанный, по преданию, Вратиславом, отцом св. Вен-
цеслава. Сама королевская резиденция, некогда великолепная и ве-
личественная, с течением времени — ведь все на земле обречено ги-
бели! —обветшала и почти целиком обратилась в развалины. Но
король Владислав окружил ее стеною, рвом и огромным валом; не-
престанно отстраивает он замок тесаным камнем, украшает живо-
писью и тратит на эти работы так много, что, видимо, через не-
сколько лет Пражский замок сможет соперничать с самыми за-
мечательными сооружениями Европы. Таково местоположение
Праги.
Что же касается ее жителей, все они, без изъятия, ревностно
служат чреву и превыше всего на земле ставят пищу и питье. Воз-
держанность и умеренность считаются у них позором. Никакая
цена для них не высока, если только продается товар, способный
порадовать желудок. Пьянства мало кто стыдится: пражане бражни-
чают открыто, прямо на улицах, и всякий раз, как поднимет кубок
один из собутыльников, к нему тут же присоединяются остальные.
Этот обычай едко осмеял Родерик, епископ Бургский и легат Ба-
зельского собора; он говорил, что дивится натуре наших земляков:
стоит захотеть пить одному, как жажда начинает томить всех. За
выпивкой время проходит в беседах, и басни, которые в Италии
рассказывают в цирульнях, здесь звучат в кабаках. Всяк плетет
то, что, на его взгляд, схоже с истиной. И, как принято у подобного
люда, собственные выдумки они выдают за услышанные где-то
истории. Пражане гостеприимны, но к чужеземцам, говорящим по-
немецки, относятся враждебно, видя в них злейших врагов своей
религии. Женщины здесь красивы, с виду скромны, большею ча-
а Владислав, сын короля Казимира IV Польского, с 1471 г.— король
Чехии.
459
BS!
E5559rj£
raurona)j3ram
tomffiwt <П Oft 3 <%?
Шекспир. (С гравюры на титульном листе первого издания пьес
Шекспира, Лондон, 1623.)
Первое нюрнбергское издание 1918 г. чешских сатир в прозе (един-
ственный сохранившийся экземпляр-уникум в Ленинградской библио-
теке АН СССР, отдел редких книг).
стью тучны телом и до того грудасты, словно родились в Мерое;
речи их ласковы и зазывны, а взгляды распутны. Объятия, даже
в присутствии мужа, не считаются чем-либо зазорным, зато поце-
луи — знак бесстыдства. И мужчины, и женщины склонны к любо-
страстию: ведь от Цереры и Вакха до Венеры — всего один шаг.
Но — удивительное дело! — в таком городе нет ни единого непо-
требного дома. Это заслуга священников, которые совершенно не-
терпимы ко всякому открытому проступку, надеясь так предупре-
дить зло, еще большее. Вот почему развратников и развратниц,
захваченных в общественном месте, заключают в тюрьму, словно
повинных в тяжком злодеянии. И в то же время едва ли сыщется
дом, в котором не было бы ничего от бардака, так что у немцев
даже присловье сложилось: распутство в Праге сгорело, но зола
и пепел рассеялись по всему городу.
Большой свободой пользуются у пражан предрассудки и суе-
верия, и никому не вменяется в преступление следовать той рели-
гии, какая ему по душе. Не говоря уже о виклефистаха и о тех,
кого в просторечье называют пикардийцами, в Праге есть люди,
которые отрицают Иисуса Христа, спасителя и бога нашего. Дру-
гие утверждают, будто наша душа гибнет вместе с телом, третьи —
что всякий может спастись своею верой, немало и таких, что счи-
тают вымыслом всех богов, вышних и подземных. И подобного
рода лжеучений бесчисленное множество, но я нарочито обхожу их
молчанием. И не только дозволено их разделять, но и проповедо-
вать во всеуслышание. Повсюду рассуждают и спорят о вере, ста-
рики и юноши, мужчины и женщины наставляют в Священном пи-
сании и толкуют его, хоть сами никогда ему не учились; нет такой
секты, которая, раз появившись на свет, не нашла бы привержен-
цев — так сильна жажда новшеств и перемен в делах религии...
16
Викторину Вшехрду
31 декабря 1489 (Прага)
Богуслав Лобковиц-Гассенштейн приветствует любезного друга,
Викторина Вшехрда. Недавно я написал одну безделку в стихах
о нравах нашего отечества; я подражал сатирикам, но, вопреки обы-
чаю, в начале сатиры обратился с молитвою к св. Венцеславу. Эти
стишки я хочу посвятить тебе, дорогому моему другу и горячему
почитателю искусств. Смотри только, чтобы они не -получили ог-
ласки: не такого они свойства, чтобы их, подобно Фидиевой Афине,
выставлять напоказ в крепости. В них много такого, что люди,
у которых совесть нечиста, сочтут, пожалуй, сказанным на свой
счет. Хотя я никого не называю по имени и, стало быть, никто
а Виклсфисты — последователи английского реформатора XIV в. Дж. Ви-
клефа.
461
не может на меня разгневаться,— разве что сам пожелает
признаться в собственных грехах!—все же я страшусь немых
подозрений тех, кого нынче задевать опасно. К тому же суждения
толпы о -стихотворстве очень мало меня занимают: и гордиться по-
хвалою народа, и сокрушаться, услышав его порицание,— одина-
ково легкомысленно и глупо. Нет, мне вполне достаточно одного
тебя, и одобрение твое и неодобрение будет для меня величайшей
радостью! Ведь каким ни окажется твой приговор, я уверен, он бу-
дет вынесен с самыми добрыми и теплыми ко мне чувствами. Про-
щай. Отправлено 'из наших палат за день до декабрьских ка-
ленд 1490 г.
17
Петру Шотту
16 мая. 1490 (Венеция)
Богуслав Лобковиц горячо приветствует господина Петра Шот-
та, доктора обоих прав и замечательного друга. Отрадно мне было
получить твое письмо, но еще отраднее — сама чистейшая жертва,
которую ты уже, быть может, возносишь за меня. Да, ибо я на-
деюсь, что чистота твоей веры и святость твоей молитвы делают
эту жертву особенно угодной Всемогущему. Ни минуты не медля,
я ответил бы тебе благодарностью, если бы какие бы то ни было
изъявления благодарности уже не стали чужды нашей взаимной
приязни. Твои пожелания касательно Назарета и Галилеи я поста-
раюсь выполнить, если к тому случится возможность: мне бы не
хотелось безрассудно подвергать себя опасностям. Я решил было,
посетив Сирию, Аравию и Египет, направиться в Индию, но от
такого намерения меня отговорили несколько купцов, утверждаю-
щих, что этот путь менее всего доступен нашему брату. А стало
быть, я приложу все усилия к тому, чтобы, если чего не сумею уви-
деть собственными глазами, основательно с этим познакомиться
хотя бы посредством прилежного изучения. Мне хочется на обрат-
ном пути, если будет на то изволение Господне, повернуть к северу
и осмотреть берега Эгейского моря и острова, воспетые в стольких
песнях, а в заключение побывать в самой Византии, столице импе-
рии некогда христианской, а ныне магометанской. Но, смотри, ни-
кому об этом не рассказывай, чтобы мне не оказаться в смешном
положении, ежели я вдруг изменю свой план. Ты говоришь, что,
на твой взгляд, я поступил и дерзко, и жестоко, пустившись в это
путешествие без тебя. Но да не вернуться мне в добром здравии
домой, если больше всего на свете я не хочу теперь, чтобы ты был
дарован мне спутником на этой доброй стезе! Я собирался напи-
сать тебе обо всем еще .из дому — в том письме, которое, я полагаю,
пришло к тебе последним, но я знаю, как любят тебя твои близкие,
как тяжела для них разлука с тобою, и потому не посмел обмол-
виться ни единым намеком, опасаясь, как бы не огорчить тех, кому
462
меньше всего хотел бы причинить огорчение. Во всяком случае я
останусь твоим,
«доколе
В памяти тверд я своей, пока дух мой царит в этих членах!»
Прощай, дорогой мой, и верь, что эти слова я написал тебе не
без.. .а Передай пожелания здоровья всем твоим, особо же — Кей-
зербергу, досточтимому отцу моему. Послано из Венеции, в год от
рождества Спасителя 1490, мая 16 дня.
18
Иоганну Шелленбергу
5 ноября, 1490, Александрия Египетская
Господина Иоганна фон Шелленберг, канцлера Богемского ко-
ролевства, горячо приветствую. Это письмо пишу тебе из Алек-
сандрии: не ограничившись Иудеей и Иерусалимом, я посетил также
Египет, и в частности — прославленный повсюду город, который
ныне именуют Каиром (у древних он звался Мемфис). По пути я
видел многое, заслуживающее упоминания, но кто способен все
объять в письме?! Бог даст, когда-нибудь еще расскажу об этом
при встрече. Александрия прежде была очень знаменита, здесь
находилась резиденция египетских царей. Но даже и в наше время
это самый известный порт на берегах, омываемых Средиземным
морем. Сюда стекаются индийские, аравийские, эфиопские товары;
именно отсюда их везут на запад, в наши страны. На памяти наших
отцов Александрию захватил кипрский король Петр; но к городу
двинулось бесчисленное войско египтян, и, не осмелившись встре-
тить натиск неприятеля, Петр вернулся обратно на Кипр, разрушив
Александрию и увезя огромную добычу.
Здесь я застал генуэзское торговое судно и собираюсь сесть на
него, чтобы повидать Кикладские острова, устье Геллеспонта, раз-
валины Трои, Константинополь — места, прославленные столь мно-
гими сочинениями. Для меня, с самого детства предающегося по-
добного рода занятиям и разысканиям, это величайшая радость,
другим, быть может, она покажется смешной. Но я не вижу ничего
постыдного в том, чтобы идти по стопам людей, которые предпо-
читают изучать местоположение разных стран, исследовать нравы
и обычаи их обитателей, знакомиться с образом жизни и порядками
различных народов, а не увядать на родине, среди безделья и удо-
вольствий. Если ты одобряешь такие взгляды, мне нечего стра-
шиться суждения других, если же полагаешь, что я неорав, что я
заблуждаюсь, твое слово способно изменить мой образ мыслей.
Будь здоров, покровитель моей чести, и вместе с тобою пусть здрав-
а Текст в оригинале испорчен.
463
ствует мой добрый Пута. Отправлено из Александрии Египетской,
1490 ноября 5 дня.
Это письмо доставит тебе один краковянин, пользующийся ува-
жением среди своих сограждан; он был моим спутником на всем
пути из Иудеи в Египет, и потому рекомендую, тебе этого человека.
Ты доставишь мне большое удовольствие, если он убедится, что
моя рекомендация помогла ему приобрести твое расположение.
19
Стефану Пизону
16 апреля, 1491, близ Метоны, на борту судна
Стефана Пизона горячо приветствую. Последнее письмо я на-
писал тебе из Александрии Египетской. Оттуда на генуэзском
судне я отправился на Хиос. Во время этого плавания, находясь
уже в виду острова Карпатоса, мы были отброшены бурей почти
на четыреста миль, к самому Кипру. Но в возмещение за эту за-
держку я взял немалую прибыль — прошел вдоль берега Киликии,
Памфилии и Ликии и узнал многое, о чем раньше не имел пред-
ставления. Мы проплыли мимо Патмоса, славного откровением
св. Иоанна, мимо Коса и Самоса (один известен благодаря Пифа-
гору, другой — Гиппократу). Хиос,— кроме того, что притязает на
честь быть и родиной, и местом погребения Гомера,— производит
знаменитую повсюду мастику. С Хиоса я переправился в Малую
Азию, которая ныне зовется Турцией, и побывал в Смирнском
заливе, в самой Смирне, в Фиатире, Эфесе и Эритрах, гражданкою
которых была знаменитая Сивилла. Близ Смирнского залива ле-
жит Лесбос — родина Теофраста и Сапфо. И наконец мы поплыли
чрез Киклады и Спорады — мимо Делоса, Пароса, Икарии, Анд-
роса, Теноса, Гиары, Серифа и бесчисленного множества других
островов; называть их все подряд было бы не столько обремени-
тельно для меня, сколько для тебя. Затем мы прибыли в пелопон-
несский город Метону, откуда, если будет угодно Господу, я на-
мерен при первой же возможности переправиться в Ливию. Гово-
рят, что там есть город Тунис, в древности совсем незначительный
и едва упоминающийся у Ливия и Полибия, ныне же самый бли-
стательный из городов Африки, обращенных к Средиземному
морю; невдалеке от него — развалины Карфагена, и главным обра-
зом ради того, чтобы на них поглядеть, я и отправляюсь в Тунис.
Далее я хочу вернуться в Метону, объехать Пелопонес, Аттику и
Беотию, у подножия Парнаса и Геликона попытаться овладеть крас-
норечьем, тайны коего я не смог постигнуть ни природным дарова-
нием, ни усердными занятиями, посетить Константинополь и Вифи-
нию и, осмотрев Геллеспонт и Троаду, вернуться в Венецию.
Представляешь ли ты себе, какие славные плоды моих занятий
я теперь пожинаю? С каким волнением произношу стихи? С какой
464
радостью припоминаю события древней истории? Право же, ника-
кие богатства, никакие почести, никакие домашние удовольствия не
могут сравниться с тем наслаждением, которое я что ни день почер-
паю из знакомства со столь многими племенами и народами! Но
ты-то, пожалуй, меня поймешь, а прочие пусть досадуют, пусть ду-
мают что угодно. Прощай. Поручаю тебе мою библиотеку. Смотри,
как бы она не понесла какого ущерба, паче же всего береги ее от
червя. Эта самая большая услуга, какую ты можешь мне оказать
в настоящее время. Передай мой привет Кристанну Педику, Иоанну
и Викторину Вшехрду. Писано в Метоне, вернее — на борту тор-
гового судна близ Метоны 1491 апреля 16 дня.
30 Пуришев
НАРОДНАЯ КНИГА О БРАТЕ ПАЛЕЧЕКЕ
Подобно Тилю Эйленшпителю, популярному герою немецкой народной
книги, Ян Палечек действительно существовал. Он был придворным шутом
и умер около 1470 г. Потомство сохранило память о его смелых шутках и
остротах, а также о его большом привлекательном человеколюбии. Во всяком
случае именно таким рисуется в народной книге брат Палечек, всегда гото-
вый оказать посильную помощь невинно страдающим, бедным и хворым.
Старейшая редакция народной книги, вышедшая без указания года «и места
издания, относится к середине XVI в. Двенадцать рассказов о Палечеке со-
держит книга, изданная в Праге в 1610 г. под заглавием: «Рассказы о^брате
Палечеке, благородного происхождения, который жил при короле Йиржи
Чешском, был очень любим королем и много совершил добрых и забавных
дел. Собрано и по желанию многих панов издано Сикстом Пальмой».
Из «РАССКАЗОВ О БРАТЕ ПАЛЕЧЕКЕ»
РАССКАЗ ЧЕТВЕРТЫЙ
Случилось раз, что в королевский дворец в Праге явились к ко-
ролю Йиржи каноники в шапках и мантиях, отороченных беличьими
и собольими мехами, и заговорили с королем о делах церковных
с большим достоинством и большой важностью. Брат Палечек, тут
же находившийся, подошел к одному из каноников, схватил его за
подбитую мехом полу и, дергая ее, воскликнул: «Смотрите! Смот-
рите! Наши весельчаки уже вывернули наизнанку свои шубы, хотя
масленица еще не наступила!» От таких слов брата Палечека ка-
ноник, говоривший с королем, смутился и попросил его: «Государь,
прикажи этому доброму мужу оставить нас в покое». Тогда король
Йиржи принял суровый вид и опросил: «Брат Палечек, зачем ты
пристаешь к пану священнику?» И отвечал Палечек: «Неужто,
брат мой король, эти люди и взаправду священники? Прошу на
меня не сердиться; я принял их за масленичных ряженых, которые
для пущей потехи вывертывают наизнанку свои меховые шубы и
надевают на головы дурацкие колпаки».
В другой раз король Йиржи приказал тем же каноникам напи-
сать послание в Рим папе, и, когда оно было готово, канцлер коро-
466
левский принес его королю и спросил, какой титул поставить в об-
ращении к папе. И король ответил ему: «Напиши, как обычно при-
нято к нему писать: его святейшеству наисвятейшёму отцу и так
далее». Брат Палечек, находившийся тут же, не смог сдержаться
и воскликнул: «Король, любезный брат мой! Ни в коем случае не
величай в своем письме папу, как ты собираешься его величать,
чтобы не пришлось тебе потом в этом горько раскаяться». Удивился
король и возразил: «А почему бы, милый брат Палечек, не вели-
чать мне папу, как того требует обычай?» Ответил на это Палечек:
«Брат мой король! Тебе, как христианскому государю, надлежит во
всем держаться правды и справедливости, а лжи и обмана избегать.
Скажи, милый брат, если бы привелось тебе писать послание
к пану богу на небо, каким бы титулом ты смог бы величать его,
раз ты собираешься обращение «наисвятейший» написать папе?»
И спросил король: «Милый брат Палечек! Как же в таком
случае должен я назвать папу?» И ответил Палечек: «Напиши
ему так, как есть в самом деле, как правде и справедливости
соответствует: «Его высокомерию, наивысокомернейшему и наибо-
гатейшему епископу и папе в Риме послание это должно быть
вручено».
РАССКАЗ СЕДЬМОЙ
Брат Палечек всегда носил у себя за пазухой мешочек с день-
гами. Каждую субботу король Йиржи выдавал ему пятнадцать зо-
лотых, и он имел обыкновение наделять этими деньгами тех, у кого
детей было много, а достатку мало. И случилось однажды, что,
выйдя в субботу от короля, брат Палечек зашел в одну корчму и
остался там ночевать. А в корчме той находился один злодей-вор,
который, зная про мешочек брата Палечека, задумал ночью его
украсть. Брат Палечек сразу понял, что было у того злодея на уме,
но, виду ему не подавши, лег спать. Ночевали они в горнице вдвоем,
и вот уже половина ночи прошла, а они все не спали. Наконец брат
Палечек встал и начал будить злодея, который только притворялся
спящим, а сам только ждал удобной минуты, как бы украсть у брата
Палечека его мешочек. Брат Палечек велел злодею засветить огонь,
сказав, что он хочет дать ему на пиво. Когда же злодей огонь за-
жег, брат Палечек высыпал из мешочка на стол деньги, разделил их
на две равные кучки, по семи с половиной золотых в каждой, и ска-
зал: «Милый брат мой! Я понимаю, почему ты не спишь: тебе хо-
чется украсть мой мешочек. А я также ие сплю, потому что боюсь,
как бы ты у меня его не украл. И так всю ночь напролет
мы оба себя мучаем. А потому будет лучше, если ты возьмешь
у меня половину моих денег, на этом успокоишься и дашь по-
кой и мне, так что мы оба сможем мирно заснуть. Но только
вот о чем я тебя еще попрошу, милый брат: брось ты свое
нехорошое ремесло, если не хочешь рано или поздно оказаться на
виселице»...
30*
467
РАССКАЗ ОДИННАДЦАТЫЙ
Однажды в пятницу, в постный день, брат Палечек сидел за
трапезой в королевской горнице за столом, что находился у самых
дверей и за которым, кроме него, сидели только дворцовые юнопы
и отроки. На королевский стол подавали рыбу крупную и вкусную,
а на стол брата Палечека лишь мелкую плотву. И тогда брат Пале-
чек взял с блюда одну рыбешку, поднес себе к уху и спросил у нее:
«Скажи, милая рыбка! Что там у вас в реке слышно про моего
брата?» Один раз спросил брат Палечек рыбу, потом во второй и
в третий. Юноши и отроки, сидевшие с ним за одним столом, не
могли удержаться от смеха и смеялись так громко, что король спро-
сил: «Что там случилось?» Маршалек, придворный, ответил: «Ми-
лостивый король, брат Палечек сидит за столом с дворцовыми
юношами и отроками и что-то спрашивает у рыб». Тогда король
обратился к Палечеку:
«Брат Палечек, что ты там делаешь? Почему не сядешь за мой
стол?» Ответил Палечек: «Король мой! Объясню тебе сейчас, в чем
дело: был у меня брат-рыбак и утонул он в реке. Так вот я сейчас
спросил у рыбок, не известно ли им что-нибудь про моего брата».
Очень удивился король и спросил: «Ну, и что же ответили тебе
рыбы?» Сказал Палечек: «Вот что они мне ответили: «Мы еще
очень молоды и малы и потому ничего о твоем брате не знаем: ты
лучше спроси про него у тех вот старых больших рыб — на королев-
ском столе». Понял король Йиржи, что имел в виду брат Палечек,
рассмеялся от души и тотчас же приказал слугам положить на
блюдо самых крупных рыб и отнести их на стол брата Палечека.
Так в этот день накормил брат Палечек хорошей рыбой дворцовых
юношей и отроков.
ш. ломницкий
Шимон Ломницкий (1552—1622) — один из наиболее известных чеш-
ских поэтов конца XVI — начала XVII вв. Изданный им в 1580 г. католиче-
ский канционал (сборник церковных песнопений) обратил на молодого поэта
внимание влиятельных католических кругов. Во время восстания чехов
в 1618 г. против Габсбургов и католической церкви Ломницкий присоеди-
нился было к национальной партии, но после битвы у Белой горы (1620) пе-
решел ,на сторону победителей. Вскоре, однако, он оплакал разорение страны
иноземными феодалами в «Жалобной песни о гибели и разорении земли чеш-
ской» (1622). Многочисленные произведения Ломницкого («Поучение моло-
дому хозяину», «Прения между священником и мирянином» и др.) обычно
преследуют назидательные и душеспасительные цели. Им написано также
много стихотворений на случай. С культурой гуманизма Ломницкого по сути
дела уже ничто не связывает. Встречающиеся в его стихотворениях класси-
ческие реминисценции — всего лишь дань распространенной литературной
традиции.
Приводимое стихотворение в переводе Н. Берга (напечатано в антологии
Н. В. Гербеля «Поэзия славян», Спб., 1871.
МУДРОСТЬ
В обыкновение вошло
Считать, что мудрость —
ремесло,
Что всякий, кто лишь ни
захочет,
В того она сейчас и вскочит.
На самом деле то не так,
И научиться ей никак
Нельзя в гимназии иль
в школе;
Еще не слыхано поколе,
Что люди только те умны,
Что были в школах учены;
Напротив, нам видать
случалось,
Что тьма ученых заблуждалась,
Иль просто-напросто впросак
Умела попадать — да как!
Как неученым не случится.
Нет, мудрости не научиться
В гимназии из разных книг!
Кто думать иначе привык,
Тот ошибается жестоко:
Между людьми, по воле рока,
Еще до школ она жила —
И школы людям создала;
Но не они, да и не годы
Ее дают: нет! дар природы
Она в сем мире, дар богов,
Дражайший всех иных даров.
А кто лишь фолианты роет —
Ее вовеки не откроет,
Коль с ним она не родилась.
Но для чего же учат нас?
469
Сызмала книгами обложат?
Затем, что в нас они умножат v
Дары природы, разовьют
Наш ум и блеск ему дадут,
Как грань искусная алмазу.
Быть образованными сразу,
Без книг, без всякого труда,
Нельзя нам тоже никогда;
Но должно всем иметь терпенье
Умов возвышенных творенья
Узнать, изведать, изучить
И словно «екий дар хранить
Для отдаленных поколений.
Что по себе оставил, гений —
Высокий, им свершенный труд
Есть лучший мудрости сосуд,
И кто оттоле черпать любит,
Природный дар свой усугубит
И будет, при закате дней,
И опытнее, и умней.
ПОЛЬСКАЯ
ЛИТЕРАТУРА
ПОЛЬСКАЯ ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ, ПОЭЗИЯ
ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XVI ВЕКА
С середины XV в. в Польше начала развеваться гуманистическая куль-
тура. Одним из ее ранних представителей был Григорий из Санок — дипло-
мат и педагог, почитатель Плавта и Вергилия, защитник философии Эпикура.
Его биографию написал итальянский гуманист Филипп Буонаккорси-Калли-
мах, который, спасаясь от папского гнева, сперва бежал из Рима в Турцию,
а затем в 1470 г. прибыл в Польшу, ставшую его второй родиной. Григорий
из Санок принял живое участие в судьбе римского гуманиста, человека боль-
шой культуры, врага схоластики, язычника, эпикурейца, знатока классической
древности. Поэт, философ, историк и публицист (антитурецкие сочинения)
Каллимах оказал большое влияние на развитие ренессансной культуры в
Польше. Многие неолатинские польские поэты были его учениками.
До середины XVI в. в Польше господствовала поэзия на латинском
языке. Этой поэзии, достаточно многообразной, нельзя отказать в творческой
силе. В ней отразились чувства и мысли нового человека, порывавшего с тра-
дициями средневековья, его патриотические порывы, ненависть к врагам ро-
дины и прогресса.
Духом ренессансного жизнелюбия проникнуто, например, приводимое
ниже стихотворение магистра Краковского университета Павла Русина из
Кроены (Галиция, нач. XVI в.), написанное в горцианской манере. Оно по-
священо Станиславу Турзо, епископу Оломоуца в Моравии, покровителю поэ-
тов и ученых. В 1512 г. Павел Русин издал стихи Яна Паннония, сопроводив
их предисловием, в котором он высоко оценивает талант хорватско-венгерского
поэта.
Следует отметить яркое дарование Анджея Кржицкого (Криций,
1482—1537), первого шляхтича среди польских поэтов XVI в. Он учился
в Болонье, по возвращении на родину стал секретарем короля Сигизмунда,
в 1522 г. получил епископство Перемышля, в 1535 г. стал архиепископом
Гнезна и примасом Польши. Кржицкий был горячим почитателем Эразма
Роттердамского и, подобно ему, тяготел к сатире. В ряде язвительных эпи-
грамм он осмеял суеверие, ханжество и пороки монахов и епископов («Ловец
человеков» и др.). О двух краковских священниках идет речь в эпиграмме
«На каноника Ваповского». Упомянутый каноник наживал деньги на добыче
свинца, племянник его, известный географ, занимался астрологией (см. ниже).
Поссорившись с Боной Сфорца, второй женой Сигизмунда Старого, покрови-
тельствовавшей епископу Латальскому, недругу Кржицкого, поэт и на нее
написал дерзкую эпиграмму. В юности Кржицкий был членом братства пья-
ниц и обжор, возглавлявшегося паном Корибутом Коширским, умершим
в 1528 г. Для этого веселого братства Кржицкий писал стихи. Одним из та-
ких стихотворений и является приводимый «Гимн братьев кутил отцу Кори-
буту». Но Кржицкий был не только сатирическим поэтом. С 1522 до 1527 г.
он писал трактаты и послания, в которых касался ряда злободневных вопро-
473
Сов (турецкая опасность, протестантизм, своеволье шляхты, ослаблявшее
государство).
Видным неолатинским поэтом середины XVI в. был ученик Кржицкого
Клеменс Яницкий (1517—1543), сын крестьянина, получивший классическое
образование (Познань, Италия). Подобно своему учителю и покровителю, он
отвергал схоластическую философию, преклонялся перед гением античных
авторов. По примеру Овидия он дал сборнику своих элегий название «Tristia».
Поэт скорбит по поводу успехов турецкого оружия, призывает поляков вы-
ступить против общего врага. В одной из элегий он повествует о своей
жизни, отнюдь не скрывая своего крестьянского происхождения. Цикл крат-
ких стихотворений поэт посвятил истории Польши. В стихотворении «Жалоба
Речи Посполитой» Кржицкий сурово обличает панов и магнатов, которые свои
эгоистические интересы ставят выше интересов государственных. Стихотворе-
ние откликается на события 1536—1537 гг., когда шляхта взбунтовалась про-
тив королевской власти, требуя себе новых привилегий.
Расцвет неолатинской польской поэзии в первой половине XVI в. был
одним из проявлений того большого культурного подъема, который Польша
пережила в эпоху Возрождения. Эразм Роттердамский говорил об этом
в письме к историку Ю. Децию: «Я приветствую польский народ, некогда
считавшийся варварским, в настоящее время достигший такого процветания
в науке, праве, религии, обычаях, а также в других областях, столь удалив-
шийся от варварства, что он может тягаться с первыми и наиболее культур-
ными народами на свете».
ПАВЕЛ РУСИН ИЗ КРОСНЫ (НАЧАЛО XVI в.)
СТАНИСЛАВУ ТУРЗО
Пускай не славит понапрасну древность
Амброзию и нектар Громовержца
И пусть молчит о вареве салийских
Пиров роскошных.
Недостоверную молву отвергнем
И домыслы поэтов остроумных
Не превзошли пиры времен минувших
Трапезы нашей.
Изящество нас радует убранства
Столов накрытых, блюд разнообразье.
Веселый Вакх, на пиршество пришедший,
Скорби рассеет.
В содружестве достойном шуткой острой
Я отстраню печали и заботы.
Пусть обходительность царит и дружба
В живой беседе.
К чему поэт, безумный и несчастный,
Задерживаешь пиршество стихами
И здравица ходить мешает чашам,
Звеня по кругу!
Весь этот вздор рифмованный не нужен;
Пускай умолкнут эти эпиграммы,
И неразбавленным скорей наполним
Фалерном чаши.
474
Вот кубок для тебя огромный, Турзо!
Так, утолив свою поспешно жажду,
Мы увлажним священным возлияньем
Губы Лиэя!
АНДЖЕЙ КРЖИЦКИЙ
(1482—1537)
КОРОЛЕВЕ БОНЕ (К ГЕРБУ РОДА СФОРЦА)а
Если когда-то дракон, скрываясь в глубоких пещерах,
Краков, в утробе своей граждан твоих поглощал,
Что же дивиться, коль он, восседая теперь на престоле,
Всех, ненасытный, пожрал пастью ужасной своей.
ЛОВЕЦ ЧЕЛОВЕКОВ6
В сети епископ спустил из окна Таису-красотку.
Были в тот утренний час заперты двери дворца.
Так почему же молва осудила епископа? Знает
Каждый поденщик-простак тексты евангельских притч.
Сказано: сетью ловить человеков обязан епископ.
Кто же дерзнет отрицать истину церкви святой?
ИСПОВЕДЬ
Грешника раз вопросил на духу монах-исповедник:
Верит ли в дьявола он, чем заклинает чертей?
Грешник воскликнул: «Отец, напрасны твои подозрения!
Как мне поверить в чертей, в бога я верю едва».
НА КАНОНИКА ВАПОВСКОГО
Небо мерил племянник, а дядя исследовал недра.
Деньги нажил старик. Беден смешной звездочет.
Лучше землю познать, чем проникнуть в неба пределы.
Делает Крезом земля, небо — посмешищем всех.
ГИМН БРАТЬЕВ КУТИЛ ОТЦУ КОРИБУТУ
Вакха пусть наш хор восславит,
Пусть сам Вакх его возглавит
В песнопенье сладостном.
Корибут в раю сияет.
Ныне нас благословляет
После смерти праведной.
а На гербе Сфорца изображен дракон, глотающий младенца.
6 На епископа краковского Яна Латальского.
475
Поучительнее жизни
Не было в его отчизне
Для смиренной братии.
Всех святей анахоретов,
Жаждем мы твоих советов,
О великий мученик!
В кабаках, в преддверьях рая,
Чаши, кубки осушая,
Ты не знал усталости.
Ты в обители Венеры
Спал частенько, и гетеры
Плоть смиряли жалкую.
Вакх твои власы досрочно
Убелил, и непорочно
Хворь стяжал ты галльскую.
НАДПИСЬ НА СТЕНЕ В ВАВЕЛЕ
Может быть, думаешь ты, что святилище это построил
Фидий, что он изваял дивную храма красу.
Строил король Сигизмунд. Им воздвигнут и замок высокий.
Здесь его слава и честь. Здесь его мудрость видна.
Пусть и сам убедится входящий, что наш повелитель,
Временный строя дворец, вечный не презрел чертог.
МУЗЫКА
Музыка, слава тебе! Порождаешь небесную радость.
Ты наслажденье даешь, бледную гонишь печаль.
Как без тебя возвеличить богов на вершинах Олимпа,
Как без тебя воспалить пламенем Марса сердца!
Грустного развеселишь, успокоишь гневную душу;
Телу усталому ты бодрость и крепость вернешь;
Ты утешенье приносишь рабам в тяжелых оковах
И облегчаешь труды тем, кто моря бороздит.
Ты лишь можешь смягчить красавицы жесткое сердце,
Скалы ведешь за собой; звери покорны тебе.
И, как ученых мужей свидетельства нам подтверждают.
Вышние сферы небес музыка движет одна.
ПИСЬМО АНДРЕЯ КРЖИЦКОГО (КРИЦИЯ)
ЭРАЗМУ РОТТЕРДАМСКОМУ
Андрей Криций, епископ Перемышльский
Эразму Роттердамскому.
Письмо твое, учемнейший Эразм, я получил, получил и книгу,
которую ты отправил мне вместе с письмом, сочинение достопоч-
тенного отца, господина Кэтберта Танотолла, епископа Лондон-
476
ского; и то и другое — великая для меня радость. И вот чему я
радуюсь прежде всего: хотя по сю пору я чрезвычайно занят де-
лами священного служения, твое исполненное изящества послание
до того меня восхищает, что я просто не в силах себя перебороть
и всё краду тайком время у Святых писаний и действий, которые
держат меня неослабно. И прежде я не мог не любить, не чтить
беспредельно главу и поборника ученых занятий и утонченного
богословия, богословия древнего и прославленного, — любезней-
шего моего Эразма, хотя увы! никогда не видел его в лицо. Вся
здешние профессора знают, как высоко я ценю твои ученнейшие
безупречные труды,—ты называешь их голландскими, пусть бу-
дет по-твоему, «о они могут поспорить и потягаться с любыми
древними — будь то труды греков или римлян, и таково мнение
не одного лишь Криция, но всего мира! Что бы ни выходило из-
под твоего пера, долгом моим было это раздобыть и предать у
нас тиснению, а долгом Муз моих—скифских невеличек!—ре-
комендовать новое сочинение Эразма читателю. До сих пор у ме-
ня не было случая выразить тебе свою неизменную любовь ,и пре-
данность, ибо — человек ни в какой мере не искательный и не
честолюбивый — я опасался, как бы подобный поступок не выз-
вал у тебя или у других подозрения, будто я стремлюсь быть
упомянутым в твоих трудах: ведь я вижу, как многие пекутся об
одном—сподобиться похвалы Эразма, хотя бы даже незаслу-
женной (впрочем, и такая похвала может показаться величайшей
удачей). Но коль скоро ты сам предоставил мне к этому возмож-
ность, коль скоро дал подняться в твоей душе чувству любви ко
мне, который давно алкал не говорю уже «любви», но хотя бы
единого твоего словечка. . . подумай сам, каким счастьем, каким
утешением было для меня твое письмо!
Что сказать о книге? И уместно ли много о ней говорить?
Скажу только, что ничего удачнее ты не мог бы мне прислать.
Я-то, глупец, полагая, что расчеты и выкладки 'приличествуют
купцам, но не епископам, доныне никогда не спрашивал отчета ни
у своих официалов, ни у диспенсаторов; я забыл, чему, по всей
видимости, учит нас пример величайшего и преславного настав-
ника нашего, Христа, который описывает нам хозяев и отцов се-
мейства, ведущих счеты с управляющими и рабами. Ныне ты, как
говорится, окатил ледяной водой мою беспечность ,и тупоумие,
сам, столь великий муж, прислав мне такую книгу другого вели-
кого мужа: любой из вас без труда мог бы убедить меня не толь-
ко что за арифметику взяться, но даже пуститься в пляс посреди
площади. Итак, под совместным воздействием двух непререкае-
мых авторитетов, я приступаю ныне к новому для меня делу, тем
более что годы мои еще таковы, когда и учиться и менять образ
мыслей или заведенный порядок жизни кажется незазорным и
не слишком трудным. Но боюсь, как бы придворные заботы и
хлопоты не помешали не только арифметике, а всем вообще моим
занятиям, хотя для них лишь одних, на мой взгляд, я и рожден
477
на свет, несчастный я человек! Сколько раз пытался я выбраться
из этих бурных волн и посвятить себя себе же самому и скромным
своим трудам, но чем ближе, казалось, подходил к гавани, с тем
большею яростью неизвестно откуда (налетевший шквал вновь бро-
сал меня в открытое море! В этом море, любезный Эразм, — если
только ты хочешь знать мои обстоятельства, — носит меня, не-
счастного, из стороны в сторону, причем не пресловутый фимиам
почестей, увлекающий других, меня соблазняет, но ведут частью
желания близких, частью же благосклонность государя. Как да-
леко она простирается, ты можешь в полной мере судить хотя
бы по тому, что и епископскую кафедру король дал мне без вся-
ких с моей стороны домогательств, и все мои литературные без-
делки, которые я подношу ему в дар, он храпит в особых ларцах
и повсюду возит о собою. В этом лишь одном я, жалкий комар,
должен быть сопоставлен с самим божественным Гомером.
Возвращаюсь теперь к твоему письму. Ты пишешь, что благо-
родный господин Ярослав Лаский преподнес тебе мою книжку
против лютеран. Он сделал это по связывающей нас взаимной
приязни и, вероятно, для того, чтобы засвидетельствовать неко-
лебимость нашей веры. Однако мне, право же, неприятно, что до
тебя, мужа, столь великого, дошли эти жалобы, вышедшие в свет
до какой-то степени вопреки моей воле. Ты и сам знаешь, любез-
ный Эразм, что в наш век любой уголок кишмя кишит суровыми
судьями и крикунами, знаешь, сколько хлопот подобные господа —
кто бы они там ни были, хоть шершни, хоть даже и скарабеи! —
доставляют порядочным людям, нередко — и знатным, и высоко-
родным. Их тайных укусов не смог избежать и я, ибо всегда сле-
дил за твоими трудами и читал кое-что из Лютера: его увещания
вначале казались здравыми. Нашлись клеветники-доносчики, кото-
рые оговорили меня и перед папой. Наконец, меня вывел из себя
грязный Лютеров язык: до того гнусно и бесстыдно он поносил
и все святыни, и нас, епископов, каждого в отдельности, что эта-
кой брани не то что вслух, но и про себя не мог бы произнести
не краснея даже самый отъявленный вертопрах! Легко сообразив,
что это за источник, из которого текут целые реки исступленных
ругательств, я издал тогда свою книжечку—с одной стороны,
потому, что был огорчен и опечален, с другой же, для того, чтобы
заткнуть рот «достойным» моим судьям. То был своего рода на-
лет легкой пехоты, а между тем я строил боевую линию по всем
правилам ратного искусства, на случай если Лютер попытается
ответить ударом на удар. Но поскольку даже после второго из-
дания этой книжки в Риме он остался нем, быть может, считая
такую войну ниже своего достоинства, я отвел своих солдат на-
зад, в лагерь, и почел за лучшее не вступать в дальнейшие столк-
новения с натурами, в коих нет ничего, кроме бешенства и про-
клятий, ибо в подобных столкновениях достойнее оказаться по-
бежденным, нежели победителем, — таково мое неизменное убеж-
дение. . .
478
Любезный Эразм, теперь уж и мы, хоть .и представляемся
миру далекими сарматами, осведомлены, какие бури терзают вашу
Германию. Боги бессмертные, неужели от века и до века так за-
ведено, чтобы все, достигшее вершины, терпело крушение?! Сколь-
ко уже пало царств и -империй, взошедших на вершину славы!
Кому еще не ясно, что такая же участь постигает ныне Германию,
которая по заслугам считается далеко превосходящею все прочие
народы как воинским искусством, несокрушимостью городов и
крепостей, обилием товаров, так равно дарованиями и науками?
О, нежданная буря! Ты так упорно стремишь судно к гибели, что
даже на главный якорь не остается, видимо, ни малейшей надеж-
ды! Все это столь гнусно и позорно, что слезы брызжут из глаз —
лишь только вспомнишь.
То учиняют, в обиде и гневе, всевышние боги,
а сколь безрассудно с ними тягаться, нам ,внушают и сочинения
поэтов, и — еще настоятельнее — достоверные рассказы истори-
ков. И ты, любезный Эразм, краса нашего века, великая опора
наук, ты — в этом Вавилоне, посреди всеобщего смятения, по-
среди сущей Лерны заблуждений и злодеяний! Это кажется до-
стойным и жалости и негодования! Что тебе делать там, где на
здравые твои увещания никто не откликается? Удались же как
можно скорее, прошу тебя, от этих смут, вырвись из этого пожара!
Если бы ты немедленно перебрался к нам, ничто по-моему, не мог-
ло бы быть полезнее и для тебя, и для наук. Край наш —полу-
германский, полусарматский, но в нем охотно обитают и те, кто
числит себя среди счастливцев и баловней судьбы. Нами правит
государь, нравственные достоинства, мудрость, доброжелатель-
ство, благочестие и подвиги коего невозможно описать словами.
У нас есть исполненный высочайшей мудрости сенат, у нас есть
королевские сановники, не менее ревностные почитатели наук, не-
жели силы и оружия. Есть у нас и тонкие умы, есть благородный
Музеон, появятся и Фробеныа, если будет с нами Эразм. О до-
стойном тебя приглашении и условиях я позабочусь. Ты только
дай знать, только намекни, что нам для тебя приготовить. Не
ссылайся на старость и болезни: воздух у нас такой здоровый,
что можно снова помолодеть,—ты сам придешь к этому заклю-
чению, а целительные свойства нашей воды таковы, что ты скоро
сможешь нахаркать в рожу своему камешку в пузыре. Итак, об-
думай, что ты намерен предпринять, и сразу же сообщи нам.
Будь здоров, любезный Эразм, .и отвечай взаимной любовью тво-
ему от всей души
Крицию.
Краков, декабрь, 1525.
а Фробен — базельский книгоиздатель, друг Эразма.
479
КЛЕМЕНС ЯНИЦКИЙ
(1517—1543)
Из «ЖАЛОБЫ РЕЧИ ПОСПОЛИТОЙ»
Нет, не врагом поражена лежу на земле без движенья:
Против меня ополчась, подняли руку друзья.
Те, кого посадила — и не по заслугам — высоко,
Те, кто должны были быть стражами мудрых основ,
Те, кому поручила законы, права и уставы,
Те, кто, подобно богам, стали в народе моем,
Дети жалких отцов, из грязи вознесенные мною,
Те, чье богатство и честь — только отчизны дары,
Ныне низвергли меня — так судили великие боги! ..
ЭЛЕГИЯ ИЗ КНИГИ «Tristia»
Если узнать пожелаешь когда-нибудь, как протекала
Жизнь моя, эти стихи ты благосклонно прочти.
Я диктовал мои песни, мучимый водянкою злобной,
Что напоила меня мутной летейской волной.
Там, над болотами Жнены, где высятся села Янушки
(Кто был Янушко, когда жил он, неведомо нам),
Путь удобный проложен до Гнезна и прусских пределов;
Ездили часто туда этим путем короли.
Там мой добрый отец над тяжелым склонялся плугом,
Честным питаясь трудом, скромно в избе своей жил.
Всех детей он оплакал, все скошены были до срока:
Опустошала чума наш обездоленный край.
Но оставался бездетным всего лишь месяцев десять —
Я появился на свет средь неутешных окорбей.
После ноябрьских ид на четвертый день я родился;
В полдень увидел я свет в солнечный осени день.
Траур, что долго носил по своей почившей супруге,
Горько оплакав ее, снял в это время король.
Всеми любима была королева Барбара из рода
Графов Заполья, и в ней волчья струилася кровь.
Пять мне исполнилось весен, и принялся я за ученье;
Перед святилищем муз жадный познанья стоял.
Был я любимцем отца; он стремился сына избавить
От предназначенных мне тяжких крестьянских трудов —
Чтобы руки мои не кривились под тяжестью плуга,
Чтоб не палили меня летнего солнца лучи.
Верно, немного я должен твоим грубоватым магистрам,
Жнена,— от них перенял только латыни азы.
Я приобщился к наукам в гимназии той, что Любраньский
480
У берегов основал Варты, кристальной реки.
Ректору я благодарен, открывшему мне в этой школе
Все, чем украшен был Рим, все, чем Эллада гордд.
Поле младое усердно возделывал муж достославный,
И не жалел он трудов, к истинной пользе стремясь.
Там я впервые услышал бессмертное имя Марона,
Имя благое твое, мною любимый Назон.
Стало тогда мне понятно: в подлунной, где царствуют парки,
После великих богов выше поэты всего. . .
31 Пуришев
«ГОСУДАРСТВО БАБИНСКОЕ»
Ярким эпизодом культурной истории Польши эпохи Возрождения явилось
«Государство Бабинское» (Respublica Babiniensis, Rzeczypospolita Babinska),
основанное в конце 40-х годов XVI о. шляхтичем Станиславом Пшонкой
(род. ок. 1515) и его родственником Петром Кашовским. «Государство» было
содружеством веселых и остроумных вольнодумцев, всегда готовых посмеяться
над людскими слабостями, а также над порядками, царившими в Речи Поспо-
литой. «Бабинцы» были духовными наследниками краковского братства пана
Корибута Коширского, о котором говорилось выше. В содружестве царил
озорной раблезианский дух. Здесь подтрунивали и над иерархией польского
государства, и над религиозным фанатизмом. Среди бабинцев встречались
католики и протестанты. Бабинцами были М. Рей и Ян Кохановский. Стани-
слав Сарницкий в «Описании Государства Бабинского, составленном, дабы
повеселить читателя» рассказал об обычаях этого удивительного содружества.
Из «ОПИСАНИЯ ГОСУДАРСТВА БАБИНСКОГО,
СОСТАВЛЕННОГО, ДАБЫ ПОВЕСЕЛИТЬ ЧИТАТЕЛЯ»,
СТ. САРНИЦКИМ
.. .В те же времена несколько знатных людей Люблинской
земли измыслили полную веселости забаву. Они основали об-
щество, именовавшееся Бабинским государством, ибо один из тех,
кому это государство /наиболее обязано своим процветанием, был
владельцем некоего местечка, называемого Бабин. Между тем
слово «баба» на родном нашем языке означает «старуха», а «ба-
би«е»—то, что старухам свойственно, тогда как всякий вздор
обыкновенно зовут старушечьими шутками и прибаутками. Вот
почему это место, заброшенное, с обветшалыми и почти вовсе
развалившимися (Постройками, часто до слез смешило проезжих —
не столько, разумеется, жалким своим видом, сколько названием.
Воспользовавшись таковым обстоятельством, люди, наделенные
живым, шутливым «равом, нарекли свое общество Бабинским го-
сударством.
Чтобы придать этому обществу побольше блеска, члены его,
подражая устройству самого Государства Польского, выбирают
себе короля и сенат, архиепископов, епископов, графов, каштеля-
482
нов, градоких голов и воинских начальников, назначают канц-
леров и тому подобных должностных лиц и магистратов. Возводя
в соответствующее достоинство и возлагая соответствующие обя-
занности, они (придерживались следующего обычая. Всякий, кто
на тирах и в многолюдных -собраниях особо отличался какого-
либо рода речениями или деяниями, признавался всего более под-
ходящим для несения службы, отвечающей этим деяниям или ре-
чениям. Например: некто любил потолковать о вещах возвышен-
ных, но никак не сообразных с его собственным положением, —
его делали либо архиепископом, либо каким-нибудь важным са-
новником. Если кто, то ли оговорившись, то ли по иной какой-
либо причине, произносил невероятное, нелепое суждение, того
бабинцы назначали докладчиком или канцлером. Если кто без
умолку хвастался отвагой и мужеством, оказанными в какой-ни-
будь схватке, или без всякого чувства меры, не считаясь ни с ме-
стом, ни со временем, болтал о военных делах, того избирали
командующим или почетным всадником. В знак избрания и на-
значения писались особые грамоты, скрепленные воском и пе-
чатью, и для передачи вновь избранным вручались не последним
людям, но знатным, ни в чем не уступающим самим бабинцам;
те принимали грамоту и с почтением доставляли тому, кому она
была написана. Последний бывал вынужден принять должность,
ибо в противном случае подвергался всеобщему осмеянию. И чем
глупее он себя вел, отказываясь и отрекаясь от означенных поче-
стей, тем громче хохотали бабинцы: в изысканных выражениях
его вышучивали и высмеивали до тех пор, пока он покорно не
склонял головы.
Таким образом эта утонченная забава весьма во многом слу-
жила исправлению нравов, заставляла соблюдать осторожность
в речах, воспитывала простоту и скромность в молодых людях.
И столь проницательными ценителями жизни и нравов были до-
стойнейшие руководители этого общества, что ни один естество-
испытатель не определял так точно человеческие чувства и силы
души человеческой, ни один профессор нравственности не изъяс-
нял так тонко пороки и обычаи, ни один физиогномист не узна-
вал так верно натуру человека по чертам лица, осанке, походке
и взгляду, как эти божественные отцы — да, вот каким именем
мне хочется назвать их здесь! Когда их обществу шутливо
представлялся какой-либо новичок, они принимали его не сразу,
но словно бы размышляя и примериваясь: судили да рядили,
требовали, чтобы тот сначала показал, на что он способен,—
тогда, мол, и решим, для какой должности он более всего
годится.
Они нисходили и к более низменным предметам. Если кто не-
уместно, несвоевременно и слишком пространно говорил о соба-
ках, о дичи, о соколах, того немедленно производили в бабинского
птицелова и охотника. Если кто за столом неумеренно разглаголь-
ствовал о религии, его вскорости провозглашали бабинским про-
31*
483
поведником. Если кто был чересчур ревностным приверженцем
учения римской церкви или 'какого-нибудь иного учения, либо да-
же ожесточенно нападал на инакомыслящих, того незамедлитель-
но объявляли бабинским инквизитором, искоренителем еретиче-
ской мерзости. Если кто многословно рассуждал о конях и их
статях, о ведении хозяйства, в особенности — как сплошь да ря-
дом бывает — что-нибудь при этом присочиняя, его тотчас изби-
рали либо бабинским начальником конницы, либо королевским
экономом — по образцу .великого прокуратора краковского, — и
тут же, за столом, подносили ему этот почетный титул. Это шу-
точное государство приобрело такую силу, что в самом королев-
ском сейме, среди клира, среди придворных, среди прочих со-
словий королевства мало кто остался незатронутым. Одних
именовали бабинскими капитанами, других бакинскими военачаль-
никами, третьих инфантами, четвертых фактотумами, пятых смутья-
нами бабинскими.
Слухи дошли и до короля Сигиэмунда-Августа, и он часто, не
без удовольствия, слушал рассказы о Государстве Бабинском. Ког-
да однажды упомянули о каких-то знатных господах, украшенных
вышеуказанными (или подобными им) почетными званиями, Си-
гизмунд-Август осведомился, есть ли в этом государстве король.
Говорят, что сам капитан бабинский, неизмеримо превосходивший
прочих изяществом облика и речей своих, ответствовал ему так: —
Да не помыслит никто из нас о том, чтобы избрать и поставить
над собой иного короля, пока живешь и здравствуешь ты, свет-
лейший государь! Будь же королем и в Польше, и у нас! — Мило-
серднейший и благосклоннейший король тихо засмеялся и не вы-
разил ни малейшего неудовольствия, напротив — несколькими
словами еще усилил всеобщий хохот.
Однажды в собрании бабинцев кто-то слишком высокопарно
рассуждал о царстве Александра Великого, о Персидской, Вави-
лонской и Римской империях, и один из бабинцев перебил его та-
ким замечанием:—Что это ты превозносишь древность и раз-
меры этих монархий? Ведь наша Бабинская империя древнее и
Греческой, и Персидской, и вообще всех без изъятия, ибо о ней
сказано у Давида: «Всякий человек — лжец»,—в этом основа-
ние ее и сущность! Стало быть, она объемлет собою и Дари я,
и Александра, и весь свет. — Все переглянулись и встретили
это возражение рукоплесканиями. Бабинцы утверждали, что у них
есть привилегии от королей, императора и даже папы, каковыми
привилегиями их государству подтверждено право на существо-
вание.
Если кто в сердцах бросал другому резкое слово или лгал в
намерении нанести ущерб или оскорбить, такой человек ни в
коем случае не мог рассчитывать на почести в Бабинском государ-
стве. Напротив, того, чьи измышления были тонки, изящны и не
сопряжены с ущербом для кого бы то ни было, не только хвалили,
но и награждали почетной должностью.
484
Место своих собраний бабинцы шутливо обозначали словом
«гельда», заимствованным у граждан Гданьска, называющих так
харчевню. Но у нас «гельда» — это беспорядочная болтовня
толпы ротозеев и бездельников.
Возглавляли общество люди разумные, пользовавшиеся боль-
шим уважением у некоторых вельмож и у самого короля. Более
того, Петр Кашовский долгое время безупречно нес обязанности
люблинского земельного судьи и неоднократно избирался земель-
ным делегатом на общий сейм от Люблинской провинции. Из
числа бабинцев в особенности двое—названный Кашовский, име-
новавшийся канцлером бабинским, и Пшонка, именовавшийся ба-
бинским префектом, — были господа до того приятные и обхо-
дительные, что многие знатнейшие особы считали их.своими лю-
бимцами. Если блаженные эти старцы почему-либо не могли
почтить своим присутствием пир или свадьбу, радость и удоволь-
ствие не были полными и совершенными. Один из них, Кашов-
ский, жив до сих пор, Пшонка почил два года назад мирной хри-
стианской кончиной.
М. РЕЙ
С середины XVI в. польский язык завоевывает ведущее положение
в польской литературе. Этому в значительной мере содействовала антикато-
лическая направленность реформационного движения, захватившего широкие
шляхетские круги. Кальвинистом, сторонником реформации был и Миколай
Рей из Нагловиц (Rej, 1505—1569), видный писатель, прозаик и поэт, сы-
гравший немаловажную роль в развитии польского литературного языка. Он
родился в семье состоятельного шляхтича. До 1530 г. был секретарем Кра-
ковского воеводы. Занимался тооговыми делами. Принимал активное участие
в политической жизни страны,
выступая на стороне шляхты про*
тив авторитета короля.
Культура гуманизма с его
«языческими» и антикизирующими
тенденциями была во многом чуж-
да Рею. 'Лирическая поэзия его не
привлекала. Зато он уверенно чув-
ствовал себя в сфере сатирико-
дидактической, нравоучительной,
полемической. Из сатир Рея наи-
большей известностью пользуется
«Краткая беседа между тремя ли-
цами: Паном, Войтом (сельским
старостой) и Плебаном (приход-
ским священником)» (1543).
Осуждая тунеядство и чрезмер-
ную расточительность магнатов
и шляхты, автор касается тяже-
лого положения крестьянства, по-
падает от него и католическому
духовенству. Антикатолические
тенденции характерны также для
драмы Рея «Купец» (1549), пред-
ставляющей собой вольную обра-
ботку латинской драмы бавар-
ского протестантского драматурга
Наогеорга «Купец или тяжба»
(1540).
Множество сатирических вось-
мистиший содержит «Зверинец», в
котором верно изображены обычаи
и свычаи людей различных званий.
Портрет М. Рея. Гравюра XVI века.
486
уподобленных зверям и птицам» (1562). Есть здесь портреты короля и коро-
левы, польских вельмож, сатирические зарисовки епископов, монахов, картинки
быта и т. п. К сатире близки «Фиглики» (1562)—стихотворные шутки,
анекдоты, эпиграммы.
К числу наиболее значительных и характерных произведений Рея отно-
сится дидактический тракт «Зерцало, или жизнь честного человека» (1558),
в котором Рей в качестве идеальной фигуры выдвигает шляхтича, не прожи-
гающего бессмысленно жизнь, но с пользой для себя и других занимающе-
гося сельским хозяйством. В этом нравоучительном «Зерцале» Рей касается
самых различных вопросов, связанных с жизненными потребностями шляхты.
Он останавливается на воспитании детей, ратует за практическое образование,
пригодное для жизни. Переходя к обязанностям человека в зрелом возрасте,
он говорит о выборе карьеры, о служении государству и королю. Нередко
в его трактате появляются яркие бытовые зарисовки, изобилующие вырази-
тельными реалистическими деталями.
Значительной известностью в XVI в. пользовались религиозно-нрав-
ственные проповеди Рея («постиллы»).
Рей был первым большим писателем, писавшим на польском языке. И язык
его, особенно язык прозаических произведений, был сочен и меток, полон на-
родных словечек и оборотов. Заслуга Рея в том, что он ввел в литературу
польскую разговорную речь. По словам Адама Мицкевича, отмечавшего «изо-
бразительный талант» Рея и восхищавшегося свежестью его языка, язык этот
«был еще близок к источнику народной славянской речи» («Лекции о сла-
вянских литературах»).
Перевод ряда стихотворений Рея напечатан в антологии «Поэзия запад-
ных и южных славян», Л., 1955. Приводимые отрывки из «Жизни честного
человека» взяты из книги А. Л. Погодина «Лекции по истории польской ли-
тературы», Харьков, 1915, а также из четвертого тома собрания сочинений
А. Мицкевича, М., 1954, стр. 253 и ел. (пер. С. Кржижановского).
Из сатиры «КРАТКАЯ БЕСЕДА МЕЖДУ ПАНОМ,
ВОЙТОМ И ПЛЕБАНОМ»
... Беднякам, простому люду
Достается отовсюду.
С наступленыем дня Мартына
Для поборов есть (причина:
Принеси-ка поскорей
Сыра, уток и гусей.
Управитель не зевает,
Хлеб и птицу отбирает.
Все равно как пан второй
Поступает он с тобой.
И велит он, чтоб принес
Ты к нему еще овес:
Я оброк, мол, долго жду,
Что бывает раз в году.
Позабыл, что много раз
Собирал он штрафы с нас.
И не спорь ты с ним, с лукавым:
Волк всегда бывает правым,
А баран всегда неправ,
У волков такой уж нрав!
Знает ли закон крестьянин?
Суд легко его обманет.
За крестьянином вослед
Вечно ходят сотни бед.
Ксендз и войт, чиновник —
каждый
Хочет быть фигурой важной.
Даже, если ксендз богат,
Дай ему гусей, утят. ..
Ну, а тлока? а Тяжкий труд!
Часом — просят, часом — бьют.
Правильней названья нет,
Там столкут тебе хребет.
После тлок — черед налогу,
Тут отдашь и душу богу.
Рад бы вылезти из кожи,
Только это не поможет.
а Тлока — род барщины.
487
ЛИПА
Вкруг липы весело летает пчелок рой,
Обирая сладкий сок полуденной порой.
Когда бы для других ты другом был и братом,
Делился с ними всем, не будучи богатым,
Как пчелки, вкруг тебя летали бы они,
Ты помогал бы him в безрадостные дни.
И чувства бы твои, как сок, благоухали.
И радость, и любовь во /всех людей вселяли.
О КСЕНДЗЕ, КОТОРЫЙ НЕ МОГ ЕСТЬ
К мощам поехал ксендз лечиться от недуга —
Он есть совсем «е мог. В пути он встретил друга.
Тот, выслушав рассказ, ксендзу дал клятву в том,
Что вылечит болезнь, и взял его в свой дом.
И там, уверенный в выздоровленье скором,
Он стал держать ксендза без пищи под запором.
«Откройте двери мне, — ксендз вскоре стал
кричать, —
Я исцелен уже, я есть хочу опять!»
НЕНАДЕЖНОЕ БРАТАНЬЕ
Однажды, говорят, Петух взлетел на сук,
Увидев по полю бегущую Лису.
Лиса кричит ему: «Слезай^ка, побратались
Все звери мирные и звери, что кусались!»
Петух в ответ сказал, что видит он Борзую.
Шерсть дыбом у Лисы, скорее — в глушь лесную.
Петух 'кричит Лисе: «Мы братья все, постой!»
Лиса: «Не знаю я, известно ль то Борзой».
СУДЬЕ, КОТОРЫЙ ВЗЯЛ КОНЕЙ И ВОЗ
Соседи ссорятся и жалуются в суд.
Чтоб дело отстоять, судье по взятке шлют:
Один «коней прислал — и был от бед спасен,
Другой — с поклажей воз — и был он разорен.
«Но почему, — судью второй спросил с укором, —
Мне воз мой не помог и я не выиграл спора?»
Судья: «Когда коней мы в этот воз впрягли,
То кони этот воз куда-то увезли».
488
Из «ЗВЕРИНЦА»
НА СИГИЗМУНДА-АВГУСТА
Не льстя, ты нам скажи, что знаешь о портрете?
Как будто здесь король, известный всем на свете.
Должны к делам благим правители стремиться;
Наш господин — добряк, но всяк его боится.
Когда бы он в трудах был Александру равен,
И мудр, как Сципион, как Гектор, в битвах славен,
И окружил себя достойным советом —
Всех превзошел бы он в подлунном мире этом.
Из «ЖИЗНИ ЧЕСТНОГО ЧЕЛОВЕКА»
(О ВОСПИТАНИИ)
. . .Когда ребенок уже подрастет настолько, что и ум, и физи-
ческое состояние его начнут устанавливаться, старайся найти ему
добродетельного и подходящего наставника, чтобы он мог учиться
у него, как это полагается, разным наукам. И лучше всего по-
держать его до времени дома, потому что дома дитя будет на-
ходиться под влиянием родителей и наставника и таким образом
с пользой проведет свои ранние годы. Да и во всяком случае не
будет расти вместе с испорченными школьниками, и их нравов
не вобьет себе в молодую голову. Ведь иначе и быть не может:
каково общество, таковы, обыкновенно, бывают и нравы, и мы
видим это даже между старшими. Известное дело: к каким нра-
вам приглядишься в ранней юности, такие долго и сам будешь
помнить и таких будешь придерживаться. А мы можем видеть и
на молодом дереве, которое, чем лучше будет привито и возде-
лано, тем скорее и вырастет и скорее принесет благодарные
плоды. То же видно и на молодых конях и на других зверях.
Не стремись забивать молодую голову твердыми и непригодными
науками: они только перемешаются в голове.
(КАКИЕ НАУКИ НУЖНЫ ДЛЯ СВОБОДНОЙ ЖИЗНИ)
. . .Разумеется, не грамматика, которая учит только щебетать
и выкручивать слова, и притом к великому затруднению молодых
головок. Грамматике можно научиться потом и понемногу, когда
примешься за этих чудесных ораторов и за прекрасные латинские
слова, которым и конца не найдешь. Ведь нет же грамматики в
итальянском, немецком или в турецком и татарском языках, а по-
ляк всем этим языкам может научиться, как будто бы он там
и родился. Вот тоже логика. Не знаю, много ли она нам может
помочь в польском воспитании. Ведь она ничему не учит, как
только с помощью заковыристых слов делать из правды неправду,
'1
489
а из неправды правду. А юному созданию по милости божьей не
очень-то пристало учиться этому.
Нетрудно теперь найти иного, который, хоть и кажется про-
стачком, так примется играть словами, точно самый ученый ма-
гистр в коллегии. Грамматику, логику, риторику, музыку назы-
вают свободными науками, но на самом деле эти науки серьез-
ные и трудные. А есть и другие науки, как бы придуманные
светом.
Это живопись, гравирование, позолотное дело и много других.
И каждый, кто в чем упражняется и что ему нравится, в том и
находит удовольствие. Но для честной жизни никаких наук не
нужно, за исключением тех, что украшены быстрым разумом и
серьезными добродетелями. Как есть справедливость, постоян-
ство, энергия, порядочность, а также милосердие, умеренность и
внимательное рассуждение о каждом честном долге своем, чтобы
по справедливости поразмыслить в себе и, как это говорится, при-
мерить на свой аршин — вот такие науки могут каждого человека
представить свету, как человека привлекательного, почтенного,
славного и во всем благонамеренного.
. . .Кто сумеет выработать в себе доброе поведение и управ-
ляется в каждом своем добром поступке добродетелью и разумом
и люди заметят это, тогда каждый будет добиваться его приязни
и общества. И не нужно ему будет для этого приманок, как дру-
гим, которые добывают себе дружбу орбанем, хорьком, ястребом
и другими подарками. А к нему каждый будет добровольно спе-
шить, чтобы побрататься с ним. А уж врага он никогда не будет
иметь. Да и кто же будет против него, видя его добронравие и
скромность: ведь и самый надменный задира всегда минует того,
кто скромен, и обращает внимание на того, кто ему про-
тивится.
.. .За границей нужно учиться и брать хорошие примеры, а вер-
нувшись домой, можешь великое утешение доставить своим близ-
ким. Не меняйся, как весенний месяц март, когда в один день бы-
вает и дождь, и солнце, и изморозь, но стой крепко при своих
честных взглядах, и не позволяй молодости и новому обществу
увлечь тебя. Ведь если ты не будешь с самого начала с ними пить,
играть, буянить и шалопайничать, сейчас же прозовут тебя италь-
янцем или немцем. Сейчас же начнут говорить, что из этого ничего
хорошего не выйдет, потому что у тебя в голове какие-то фанта-
зии, и ты сторонишься людей. Но ты им не возражай, потому что,
когда они к тебе приглядятся ближе и узнают тебя по поступкам,
по разговорам и по твоим добрым нравам, увидишь сам, как они
будут тебя любить и уважать. И ты можешь сохранить доброе по-
ведение без мерзкого пьянства или пустой болтовни: иногда доста-
вить им удовольствие искусным обращением с тесаком, иногда тан-
цем, иногда же лютенкой, а больше всего приятными разговорами,
если будешь рассказывать им о том, чего они не видели: все это
сильно привлекает людей, и каждый естественным образом любит
490
увидеть или услышать что-нибудь новое. А больше всего старайся
воздать должное своим друзьям и родственникам. Не будь подо-
бен даром лежащему бревну, но расспрашивай о нравах своей ро-
дины, расспрашивай о делах государства, расспрашивай о принад-
лежащих тебе правах и старайся не упустить ничего из того, что
ты должен богу, себе, друзьям и родине. Не ленись оказать другу
всякую честную услугу. Заботься также и о своей лошадке,
о служке, о своих делах, чтобы люди знали, что ты, зная толк
в посторонних вещах, умеешь позаботиться и о домашнем, а не ле-
жишь на боку даром.
Тогда ты всем людям покажешь, что твоя молодость проходит
не напрасно, и будешь наслаждаться своими молодыми годами,
пользуясь славой и любовью у всех людей.
О ВОЕННОЙ ПРОФЕССИИ
Если тебя влечет к военной жизни, поверь мне, ты изберешь
недурный путь. Ибо и общество ты найдешь там, и жизненную
школу обретешь не хуже, чем при дворе. Там научишься ты быть
умеренным и бережливым, ибо там иначе нельзя, ибо там у тебя не
будет, как в деревне, кладовой для провизии и птичьего двора. Там
ты научишься быть терпеливым, научишься военному искусству,
научишься, как со слугами обращаться, о лошадях заботиться и,
стало быть, большему, чем среди придворной своры лежебоков.
А если тебе придется быть в походе, то там такая великая благо-
дать глядеть на людей, на воинские отряды, движущиеся в пре-
красном строю, слушать этих чудесных трубачей, бой барабанов,
крики команды, от которых земля дрожит, а сердце трепещет от
радости!
А придешь на бивак, не надо будет тебе ни маслин, ни лимонов,
ни каперсов для приправы, как лежащему дома избалованному об-
жоре, ибо говорят, что лучшая приправа — это голод, ибо он вполне
заменит и маслины, и каперсы, и конный марш в обществе веселых
товарищей. Покушать кашу с колбасой тебе будет приятнее, чем
лежать у печи, подняв вверх ноги, и, играя на кобзе, ждать, скоро
ли принесут тебе сбитень с марципанами.
Мы уже слышали, какие удовольствия и какие счастливые ми-
нуты ожидают нас в походе. Погляди теперь, какие предстоят на-
слаждения, когда поход окончится и вас отведут на зимние квар-
тиры. А разве это не наслаждение, когда на постоялом дворе все
сходятся и приносят чудесные блюда. А разве там не пойдут оча-
ровательные беседы с веселыми шутками. Так что, как говорят,
лицо чуть не искривится от смеха, а тут еще кружка с вином, да
и карты часто бывают в употреблении. Но если ты во всем будешь
соблюдать меру, все это тебе нисколько не повредит, ибо, как го-
ворят, дело трудное, порой рад не рад и в пляс пойдешь. Потом
одни на приятную прогулку отправятся, другие — на скачки,
третьи — на охоту, одни из лука стрелять будут, другие камни
491
в цель метать — словом, там ни одной минуты без какой-либо за-
бавы быть не может.
(Рей преподает своему воспитаннику и уроки нравственности):
— А ты всегда бери под свою опеку, когда увидишь, что гра-
бят, обирают, что притесняют невинных людей, покушаются на их
имущество. Говорят, что это старый обычай войны — пусть, мол,
слезы льются, пусть крики до неба летят и взывают о мести.
А я тебе другое советую—пускай тебе хотя бы вместе с твоими
лошадьми помереть пришлось, остерегайся этого; хотя бы тебе
пришлось всю одежду продать и в плохой домой вернуться, это
лучше будет, чем крики невинных слышать и проклятья навлечь на
свою голову.
О ЖЕНИТЬБЕ
(Говоря о женитьбе, Рей не советует шляхтичу гнаться за знатностью и богат-
ством. Он советует ему жениться на женщине, равной ему по положению.)
.. .И если провидение внушило тебе мысль о женитьбе, то ты
должен пристально оглядеться и поглубже поразмыслить, какую
подругу ты должен искать и выбрать для себя...
Ибо если кто избрал себе жену из высшего круга, не может
быть, чтоб ему не пришлось так или этак состояньице свое приспо-
сабливать, ибо уже большие расходы, большее внимание, большие
заботы потребуются для той сударыни, чем те, которые он мог бы
дать ей по средствам своим. Уже красная сбруя для лошадей
нужна, и медвежья шкура для колен, и ковры, чтобы свешивались
из экипажа с обеих сторон, да шары чтоб со всех сторон блестели.
Уже ей нужны две горничные, а третья, чтобы им свои наставленья
кудахтала, и уже три оборочки на каждом платье нужны. Уже стены
надо обить, а капусту из миски прочь. Гость придет — его
с большой церемонией принять надо, ибо уже и вино быть должно,
и бокал, разрисованный всеми страстями господними, и ри-
совая каша должна быть к ужину, ибо ячменную пани есть не при-
стало.
Приедет шурин, десяток — другой лошадей подкатят, уже стол
на шесть персон накрывай, и каждому поровну наливай, ибо у каж-
дого лисий воротник и трудно отгадать, кто из них пан. И всем
лошадям корм давай да попеременно овса насыпай, хотя его едва
для гусей на весну останется, да и то если где-нибудь на чердаке
в ящике спрятать, чтоб его не нашли. А приедет пан зять к пану
шурину, небось коней и слугу в корчме придется оставить, его при-
ветствовать будут — привет тебе, дорогой зять, садись же за стол,
дорогой зять, налей же дорогому зятю, и вовеки не опросят, ел ли
дорогой зять и где коней он оставил, и порой бедняга натощак
напьется и куда-нибудь в сарай спать заберется. А лошадка, бор-
зая, сокол, если у дорогого зятя окажутся, то они уже не ему при-
надлежат, а пану шурину...
492
И не соблазняйся большими пышностями, многочисленной сви-
той и дорогими роскошествами, ибо какая тебе будет радость от
того, что барабан будет греметь, и зурна будет звенеть, и крестьяне
на плетнях повиснут, высматривая, как жених мимо них проедет.
Ибо находятся и такие, у которых после такого кортежа и свадеб-
ного пира ничего не остается, и они потом без просыпу спят до по-
лудня, ибо нет у них уже ни одного петуха, который бы их раз-
будил. А ты не раздумывай слишком много о любви, о знатности,
не рассчитывай на приданое и наследство, и если честная и поря-
дочная девушка и красотой, и нравом своим придется тебе по
душе, пусть господь будет посаженым отцом у тебя, а ангелы —
шаферами и без всяких больших церемоний выполни христианский
долг свой...
Ибо всякий может без труда себе представить, сколько радости,
сколько приятных неожиданностей ждет каждого при таком поло-
жении вещей. Каждое неприятное приключение, каждая болезнь,
каждая неудача легче переносится, когда один другого утешает, спа-
сает и чем может помогает. И уже все тогда спорится, потому что
один с другим обо всем советуется, все прекрасно и удачно склады-
вается, и добро в доме умножается. Придет друг, и ему приятно
смотреть на их дружбу и согласие: вот они оба ему услуживают,
оба оказывают радушное гостеприимство, так что при всей скромно-
сти их жизни благодаря этому гостеприимству он с большей охотой
остается в гостях у них, нежели там, где бы его потчевали, задрав
нос...
И вот такая почтенная пара, поселившись в небольшом домике,
разве мало приятных удовольствий может получить при скромном
образе жизни? Разве она не может проводить чудесные часы в са-
дике или в огородике? Вот они вскапывают землю, приводят асе
в порядок, сажают плодовые деревья, цветы, и все ладится, и есть
охота трудиться, и так приятно за всем присматривать, ухаживать,
заботиться. А когда они в домик заходят, так все опрятно и чисто,
и все сердцу мило, и еда хоть и скромная, но так любовно и вкусно
приготовлена. И скатерка лежит белая, и ложечка, и мисочка бле-
стят, хлеб, чудесный, овощи красиво нарезаны, крупица беленькая,
курочка жирненькая. И в какой уголок ни заглянешь, всюду мило,
все как будто смеется, и все милей, чем у того, у кого блюдо за
блюдом подают.
И вот появляются еще эти маленькие шуты, детки, которые,
словно птички, вокруг стола порхают и щебечут, шалят и весе-
лятся,— какая же это радость, какая утеха! Один возьмет ребенка,
передаст другому, и оба они только тем и наслаждаются и востор-
гаются ими как самыми веселыми шутами. А ребенок, когда начи-
нает говорить, только лепечет что-то непонятное, но у него это так
прекрасно получается. И вот, когда они глядят на свою радость,
как они могут господа бога не хвалить, не благодарить его?
А господь бог тоже не может не глядеть ликующими глазами на
такую семью, а за жертвы, которые они воздают ему таким благо-
493
родным поведением своим, не может не дарить их благословением.
Ибо он твердо обещал людям каждого сословия, что тот, кто будет
вести жизнь свою честно, блаженно, умеренно, согласно воле его,
у того богатство всегда будет множиться, и он сам будет обе-
регать хлевы и конюшни их, амбары и гумна, так что они всегда
будут в изобилии пользоваться благодатью его, и земля будет
всегда щедро умножать для них свои плоды. Жена такая будет, как
виноградная лоза, дающая прекрасные плоды свои в честь господа
бога и на радость мужу своему. Дети будут словно веточки оливы,
а он сам, в своей нерушимой твердости, будет подобен кедру, стоя-
щему над чистым источником так крепко и лрочно, что уже никакие
вихри не в силах поколебать его.
(КАК ЧЕСТНЫЙ ШЛЯХТИЧ ДОЛЖЕН СЕБЯ ВЕСТИ
В СВОЕМ ШЛЯХЕТСТВЕ И ЧТО ЕСТЬ ИСТИННОЕ
ШЛЯХЕТСТВО?)
— А теперь, когда мы уже обозрели состояние и должности и
общие обязанности, обратимся к честному шляхтичу, посмотрим,
что он обязан делать и как ему следует вести себя в своем состоя-
нии. Самое важное, чтобы он жил добродетельно, честно, благоче-
стиво, жизнью нравственной и ни для кого не вредной, но для каж-
дого верной и справедливой...
.. .Итак, если ты шляхтич, живи достойно, как следует шлях-
тичу. Ибо самое это название «шляхтич» всегда требует, чтобы ты
и вел себя, как шляхтич, чтобы никто тебя ни в чем не мог упрек-
нуть и не мог поносить тебя за какие-нибудь недостойные поступки.
И тот, кто принадлежит к низшему состоянию, будь то крестьянин
или человек какого-либо другого класса, если исполняет свою по-
винность и ведет себя честно, благочестиво и нравственно и ни
в чем не уклоняется от своей обязанности, одинаковые привилегии
имеет от господа своего.
Истинное шляхетство есть некая дивная сила и, так сказать,
гнездо добродетели, славы, всякого авторитета и честности. А кто
столь почтенное гнездо сам запятнал, тот подобен зловонному
«дудку», что и сам дурно пахнет, и гнездо свое всегда поганит, чего
ни одна птица не делает, а, напротив, украшает свое гнездо.
(О ЧТЕНИИ)
«Чтение — великое наслаждение». Разве это не наслаждение,
когда умеешь читать, расположившись под укромным деревцом
между различными прекрасными и благоухающими цветами, или
же зимою на удобной и прекрасной постели своей, поговорить со
старыми мудрецами, с разными философами, в которых найдешь
великое утешение в своей старости и великое поучение в каждом
серьезном деле.
ЯН КОХАНОВСКИЙ
Ян Кохановский (Kochanowski, 1530—1584)—великий польский писа-
тель-гуманист, наиболее выдающийся представитель польского Возрождения.
Родился в семье землевладельца-шляхтича в селе Сицине, близ г. Радома.
Еще в детские годы Кохановский соприкоснулся с тяжелой трудовой жизнью
крестьян, наблюдал их обычаи, слышал их песни. В 1544 г. он поступил
в Краковский университет, который был охвачен гуманистическими и рефор-
мационными веяниями. Жажда знаний, а также интерес к искусству и лите-
ратуре европейского Возрождения увлекли его в 1552 г. за границу. Он по-
бывал в Италии, Франции и Нидерландах, слушал лекции видных ученых-
гуманистов, изучал древнегреческий язык. По возвращении на родину Коха-
новский стал секретарем короля Сигизмунда II Августа. Вскоре, однако,
придворная жизнь начала тяготить поэта, и он, дорожа личной свободой и не-
зависимостью мысли, покинул королевский двор и в 1570 г. поселился
в своем имении Чарнолесье. Отсюда он с неослабевающим вниманием следил
за положением в Польше. Его тревожили возраставшая в стране анархия,
опустошение Подолии крымскими татарами, религиозная рознь и пр. В Чар-
нолесье Кохановским создан ряд вы-
дающихся поэтических произведений.
Творческое наследие Коханов-
ского многообразно. Он был гениаль-
ным лириком, автором замечательных
«Песен» (напечатанных в двух книгах
после смерти поэта в 1586 г.) и
«Фрагментов» (изд. в 1590), среди
которых мы встречаем стихотворения
любовные и застольные, поэтические
раздумья и образцы гражданской ли-
рики. Большой задушевностью отли-
чаются «Трены» («Плачи», 1580),
написанные по поводу кончины трех-
летней дочери поэта Уршулы. К тра-
дициям народной поэзии восходит
знаменитая «Свентоянская песня о Со-
бутке» (Собутка — народный обычай
разжигать костры накануне праздника
Ивана Купалы). Крестьянские де-
вушки поют песни, в которых восхва-
ляют праздник, сообщают о своих на-
деждах, радостях и горестях. Если
в ряде стихотворений (особенно в ла-
тинских элегиях) Кохановский под-
ражал античным образцам и даже Портрет Яна Кохановского
495
охотно бравировал своей классической эрудицией, то в «Песне о Собутке» он
твердо стоит на национальной почве. С глубокой симпатией изображает он деву-
шек из народа, в уста одной из них вкладывает правдивые слова о тяжелом
труде поселян. Любил Кохановский также писать латинские эпиграммы и
фрашки, т. е. «безделушки» (первое изд. «Фрашек» появилось в 1584), весьма
пестрые по своему содержанию. Это эпиграммы, сатирические и лирические
миниатюры, анакреонтические песенки, философские размышления, шутки
и т. п. В стихотворении «Липа» поэт воспел чарнолесскую липу, под которой
нередко слагал стихи или читал друзьям свои поэтические творения.
Кохановским написан ряд поэм, из которых наибольший интерес пред-
ставляет сатирическая поэма «Сатир, или дикий человек» (1563) и шутливая
поэма «Шахматы» (1564). В первой из названных поэм Кохановский обли-
чает польские порядки. Как и в ряде других своих произведений, он негодует
по поводу нравственного упадка польского дворянства, которое забыло о граж-
данском долге, утратило былую доблесть и только сеет смуту в стране, пре-
дается разгулу, сутяжничает и жестоко эксплуатирует крестьян. Поэта стра-
шит погоня за богатством, дух стяжательства, охвативший шляхту, призван-
ную радеть о благе государства. По мнению поэта, ничего хорошего нельзя
ждать там, где власть имущие служат лишь своим прихотям и страстям, за-
бывая о добродетели и общих интересах.
Тревога о судьбах родины наполняет также написанную белым стихом
драму Кохановского «Отказ греческим послам» (1578), явившуюся одной
из первых светских пьес польского Возрождения. В основу драмы положено
древнегреческое сказание о похищении Парисом прекрасной Елены. Однако
традиционные образы получают у Кохановского своеобразное истолкование,
в классический сюжет вторгаются черты польского быта (старосты, ротми-
стры и маршалы в древней Трое), а главное — это то, что пьеса при всем
своем классическом убранстве глубоко патриотична и отражает раздумья ав-
тора о настоящем и будущем Польши.
Кохановским написан также ряд прозаических произведений («Пророче-
ство», «Предосудительная история о Чехе и Лехе» и др.).
На русском языке см.: Н. В. Гер б ель, Поэзия славян, Спб., 1871;
«Поэзия западных и южных славян», Л., 1955; Ян Кохановский, Из-
бранные произведения, М.—Л., 1960.
ТРЕНЫ
V.
Всё в небо тянется под деревом олива
Вослед за матерью из-под земли стыдливо,
Еще без веточек и листьев восходя
Лишь тонкой порослью, как слабое дитя;
А срежет вдруг ее садовник торопливый,
Смешав с терновником и с буйною крапивой,
Увянет тотчас же и, потерявши силу,
У материнских ног найдет себе могилу:
Так вот и у тебя, о дочь, судьба такая,
Ты, у родителей живя и вырастая,
Едва успев расцвесть, дыханьем смерти злой
Овеянная вся, у ног передо мной
Упала мертвая. Зачем же. Персефона а,
Ты поступила так жестоко, беззаконно?
а Персефона — в греческой мифологии владычица подземного мира.
496
VIII.
Уршуля милая, я одинок отныне,
С тех пор, как ты ушла, и дом мой стал пустыней,
Нас много, кажется, а пустота кругом,
Твоя душа ушла — и замолчал наш дом.
Ведь пела ты за всех и громче всех болтала.
Все в доме уголки со смехом обегала,
Ты словом огорчить остерегалась мать
И тяжкой думою мой разум утруждать.
Ты обнимала мать или отца так нежно,
Твой звонкий смех звучал в их сердце безмятежно.
Но он замолк, и дом остался сиротой;
Кто позабавит нас, развеселит игрой?
Из каждого угла глядит печаль немая,
И тщетно сердце ждет, надежду призывая.
X.
Куда же делась ты, Уршуля — дочь моя?
В какие дальние отправилась края?
Царишь ли в вышине над всеми небесами
И к сонму ангелов причислена над нами?
Иль в светлый рай взята? Иль как счастливый сон
Живешь на островах? Или тебя Харон
Везет по озеру и там водой забвенья
Поит, что ты глуха к отцовским огорченьям?
Иль тело сбросивши, забыв и мысль свою,
Ты уподобилась живому соловью? а
Или в чистилище пятно омываешь с тела,
Какое, может быть, на плоти уцелело? б
Иль в прежний мир ушла, в неведомую даль?
Ужели родилась ты на мою печаль? —
Но где бы ни была, ты сжалься надо мною!
А если вновь предстать не можешь ты земною,
Тогда утешь меня, явись перед отцом
Хоть призрачной мечтой, хоть тенью или сном!
ПЕСНИ
КНИГА ПЕРВАЯ
ПЕСНЯ II
Вырастает сердце в день веселый,
Ведь недавно лес вздымался голый,
Снег был больше локтя глубиной,
Ехал тяжкий воз по льду рекой.
я В «Республике» Платона упомянут певец Тамирис, душа которого
брала жизнь соловья.
6 Намек на «Энеиду» Вергилия (VI, 735).
32 Пуришев
А теперь луга в цветах и травах,
Зеленеет старая дубрава,
По реке, где был недавно лед,
За ладьей ладья теперь плывет.
Все смеется, веет теплый ветер,
Рожь взошла, и ярко солнце светит,
И для птиц пришла уже пора
Гнезда вить и песни петь с утра.
День весенний для того приятен,
У кото на совести нет пятен,
У кого в груди порок не скрыт,
Тайный грех души не тяготит...
Для него не нужно громких песен
И вина: весь мир и так чудесен;
Как вино, он воду станет пить
И свободен, весел будет жить.
Если червь внутри кого-то точит,
Тот не ест и днем, не спит и ночью,
Песен и речей не слышит он,
В думы и сомненья погружен.
Не найдет покоя, хоть богато
Он оденет стены в шелк и злато.
Совесть, спутник постоянный мой,
Будь и в бедном шалаше со мной!
ПЕСНЯ XIV
Уже снегами горный склон покрыт —
Борей повеет скоро,
Одеты льдом озера,
И стая птиц на дальний юг летит.
Заботам зимним наступает срок:
Подбросим дров в камины,
На стол поставим вина,
Об остальном пускай печется бог!
В грядущем нас неведомое ждет,
И мы гадать не будем:
Напрасно спорить людям —
Судьба легко надежды их убьет.
Веселья мало в наш короткий век.
Любви и наслажденья
Не пропускай мгновенья:
498
В грядущем не уверен человек.
Олень меняет старые рога,
И век проходит юный,
Замолкнут счастья струны,
И омрачатся жизни берега.
КНИГА ВТОРАЯ
ПЕСНЯ II
Пусть мне скалы не внимали,
Вкруг меня не танцовали.
Пусть волков не укрощал я
И лесов не возмущал я.
Ганна, ты звучишь в напеве!
Если мил я буду деве,
Превзойду я Амфиона,
Кифареда Ариона.
Что мне знатность, предков
слава?
Пусть другая величаво
Едет в золотой карете
Всех важней на этом свете!
Я внимаю восхищенно
Речи женщины ученой.
Ты моя хвала, о пани.
Презрю злобу нареканий!
Добродетель воспылает;
Росту древа ветр мешает:
Только с помощью твоею
Зависть победить сумею.
Если на мои пороги
Ступят ми\ой пани ноги,
Звезд коснусь я головою,
Встречусь с твердью голубою.
Стены полны нетерпенья,
Ждут чудесное явленье;
Даже липа у забора
Смотрит — едешь ли из бора.
Прикажи седлать гнедого.
На коня вскочи лихого.
Радости часы настали —
Лес открылся нам и дали.
Луг цветистый скоро встретишь,
Зайца в жите не заметишь,
Пахаря отрадны мысли:
Будет с чем поехать к Висле.
Там в тени пастух играет.
Стадо пляшет. Тучка тает.
Слышны песенки простые.
Фавны прыгают лесные.
О спеши, покуда зори
Ясные не пали в море,
Не спустился мрак бездонный
Ночи черной и бессонной.
ПЕСНЯ III
Не верь Фортуне и в удачи час —
Свихнуться может колесо как раз.
Ей переменчивость дана с рожденья,
И свойственно ей изменять решенья.
Богатствам, золоту не доверяй!
Предательством мир полон через край.
Свои дары Фортуна отнимает,
Власть над землей — и та не помогает.
32*
499
Ведь каждый, кто с тобой любезен, шлет
Твоей удаче — не тебе — почет.
Уйдет она — ты сгинешь без привета,
Как тень, которой не хватает света.
Фортуна часто любит быть слепой
И явной лестью портит нас порой.
А мы, губу вздымая выше носа,
На всех взираем свысока и косо.
Но помни — счастье лишь в твоих руках,
Старайся же, чтоб в мыслях и делах
Твое всегда осталось бы с. тобою,
И смело спорь с Фортуною слепою.
Лишь добродетель сто веков живет,
Вода не смоет, враг не отберет,
Огонь ее не уничтожит жгучий.
А остальным владеет только случай.
песня v
Позор, поляк1 Ущерб непоправимый!
Опустошен подольский край родимый.
Язычник нечестивый над Днестром
Добычу делит — пленных под ярмом ft.
Презренный турок псов спускает своры,
Прекрасных ланей угоняет в горы
С детенышами — и надежды нет,
Что вновь они родной увидят свет.
Кто будет продан в рабство за Дунаем,
Кто.для орды простится с милым раем,
Дочь шляхтича (господь, внемли мольбам!)
Должна стлать ложе басурманским псам.
Разбойники, что шлют нам тьму мучений,
Ни городов не строят, ни селений,
Живут в шатрах среди своих степей
И нас, как псы, кусают все больней.
Так волки любят нападать на стадо,
Когда нет пастуха, плоха ограда,
Когда пасутся овцы кое-как
И нет надежных возле них собак.
а В 1575 г. крымские татары опустошили Подольский край.
500
Но как же турок будет нас бояться,
Коль нам в своих делах не разобраться?
Нам могут навязать и короля а —
Ведь наша и на то пойдет земля!
Будь зорким, лях, к чему твоя дремота?
Жди от судьбы иного поворота.
Пока от Марса приговора нет,
Не торопись, чтоб не наделать бед!
Теперь на то ты обрати вниманье,
Чтоб злобный враг за все твои страданья
Своею кровью смыл скорей пятно,
Что, как позор, твоей стране дано.
Все на коней! Иль пир для нас помеха?
Иль скудные блюда для нас утеха?
Нет, благородней есть на серебре
И тешить сердце в воинской игре!
Перекуем на талеры тарелки,
Заплатим войску деньги — не безделки,
Без дела бродит по стране солдат,
А мы скупы — хоть нам враги грозят.
Вперед заплатим. Это пригодится.
Ведь с нами может многое случиться.
Сначала выставь щит, а грудь потом.
Что пользы раненому за щитом?
«Поляк умнеет после пораженья» —
Пословица гласит. В том нет сомненья,
И можно новую сложить о том:
«Он глул перед бедой и глуп потом» б.
ПЕСНЯ XVI
К чему пиры, где ты сидишь блистая?
К чему в домах обивка золотая?
Нет, роза, хоть красавица она,
Мне не нужна.
Мне мята средь цветов всего милее,
Друзей кружок всех пиршеств веселее,
Там с шутками проводим мы досуг,
Там лютни звук.
а После смерти Сигиэмунда II Августа на польский престол претендо-
вало несколько иноземных государей.
б Песня направлена против шляхты, которая свои корыстные интересы
ставила выше интересов государственных.
501
О лютня, ты веселье, развлеченье,
О лютня, ты в печали утешенье,
Смягчаешь сердце ты богам порой
Своей игрой.
ПЕСНЯ XIX
Где тот, кто, не прельщен вседневной суетой,
О доброй славе лишь заботится со мной?
Кто хочет, если прах истлеет под землею,
Хоть имя доброе оставить за собою?
Ужели человек тот, кто живет, как скот,
В утробу льет вино, пихает снедь в живот?
Отличье от скота ведь в том у человека,
Что лишь ему даны и речь, и ум от века.
Мысль, нас достойная, должна сквозить в словах,
Имеющая вес и здесь, и в небесах.
Пусть воля добрая ведет нас, а кто может,
Для дела общего свои усилья множит.
В ком красноречья дар, кто разумом остер,
Пусть людям доброе внушает с этих пор,
Наводит всюду лад, предупреждает ссоры
И, вольность чтя, хранит законов приговоры.
А ты, что духом тверд, в решеньях сердца прям,
Сразись с язычником, как подобает нам.
Количество врагов простак лишь уважает,
Победу не число, а мужество решает.
И смелый всюду омел. Свободу он решил
Добыть любой ценой, хоть из последних сил.
Не проиграет тот, кто жизнь отдаст со славой,
И не умрет в тени, в безвестности неправой.
Из «СВЕНТОЯНСКОЙ ПЕСНИ О СОБУТКЕ» *
С каждым днем жара сильней, На траве сидит народ.
Смолк в дубраве соловей. Девушек шесть нар встает,
Дым курится в поднебесье: Красит всех наряд старинный
Жгут собутку в Чарнолесье. Пояс тонкий из полыни.
Гости, дочь, хозяин сам — Любят петь они в кругу,
Все сошлись к ночным кострам. Петь, танцуя на лугу.
Заиграли громко дудки, И теперь поочередно
Эху вторят смех и шутки. Песней тешатся свободной.
а Свентоянская песня — песня в день святого Яна (Ивана Купалы).
502
Первая девушка.
Сестры! Все огни зажглись,
Хороводы начались,
Руки подадим друг другу,
С песнею пойдем по кругу.
Ночь! Ты краше всех ночей!
Береги нас от дождей.
В ночь Купалы, что ни лето,
На дворе мы ждем рассвета.
Чтится всеми с юных лет
Дедов и отцов завет,
И в канун святого Яна
Жгут огни н пляшут панны.
Дети! Слушайтесь меня
И, обычаи храня,
Праздник празднуйте Купалы,
Как и в старину бывало.
В старину — по будням труд,
В праздник — пляшут и поют.
Урожай бывал богатый,
И полны весельем хаты.
А теперь уж много лет
Отдыха «ам в праздник нет.
Проливая пот обильный,
Прокормить себя бессильны.
Или град хлеба побьет,
Или солнце все сожжет,
Урожаи меньше стали,
А товары вздорожали.
Труд и ночью, труд и днем,
Только мало толку в нем.
Все мы богом позабыты,
От трудов своих не сыты.
Но на сердце нет тревог,
Нам в беде поможет бог,
Радость к нам еще прибудет,
Страшный суд не скоро будет.
Мы сегодня всем селом
Пляшем весело, поем,
До румяного рассвета
Будем славить праздник лета.
Четвертая девушка.
Для кого цветы рвала я?
Для кого вено? вила я?
Для того, кто сердцу мил,
Кто всегда меня любил.
Мой венок надев душистый,
Ты уйдешь тропой тенистой,
Верность мне во всем храня,
Не забудь, смотри, меня.
О тебе я думать буду
В хате, на поле —повсюду.
Даже ночью «в сладком сне
Явишься не раз ты мне.
Свет мне кажется унылым,
Если я не вижусь с милым.
Ты ответь на песнь мою,
Нежно мне шепни: «Люблю».
Милый, от тебя не скрою:
Не могу найти покою —
Взгляд подруг остер, ревнив,
Знают все, что ты красив.
Вы меня не обижайте
И любви не отнимайте.
Сестры! Мне всего важней
Счастие любви моей.
За обиду за иную
Всех обидчиков прощу я,
Но, кто милого возьмет,
Навсегда обидит тот.
503
Из «ФРАГМЕНТОВ»
ПЕСНЯ I
Уверен я, и в этом нет обмана —
Случится так, что поздно или рано
Меня на невредимом корабле
Иль на обломке вынесет к земле,
Где все лишь тьмой объято,
Откуда нет возврата,
Где вечный мирный сон принять готов
Равно и богачей, и бедняков.
Но разве есть такой глупец на свете,
Который миновать задумал эти
Опасные пути среди невзгод
И без потерь пройти сквозь ярость вод?
У всех к тому стремленье,
Но нет еще уменья
Так выбрать путь, чтоб не было на нем
Того, что мы несчастьями зовем.
Коварно море: в нем средь скал известных
Немало рифов и проходов тесных.
Вот восседает Честь в венце златом,
Вот Слава, легким скрытая пером,
Вот Жадность, чьи стремленья
Не знают утоленья,
Вот Роскошь, и Избыток, и Печаль,
И Нищета, которой нас не жаль.
Вот Ложь и Зависть, что сплетеньем петель
Порой окутать могут Добродетель.
Пусть острый риф и миновал пловец,
Он на другом найдет себе конец.
И мудрому случится
Порою ошибиться.
В единый миГ он может сесть на мель,
Коль сам господь не обозначит цель.
Великий Кормчий, вечный свет лазури,
Молю, смири неукротимость бури,
Огонь спасительного маяка
Зажги, чтобы могла вести рука
Корабль среди стихии,
Минуя рифы злые,
И после многотрудного пути
Себе покой и мирный сон найти!
504
ФРАШКИ
КСЕНДЗУ
Всегда пишу я так, как и живу — свободно.
Пусть ритм мой часто пьян, ведь сам я пью охотно.
Люблю беседовать, и шутка мне приятна;
О женском чепчике писал неоднократно.
Умеренности, ксендз, ты учишь, лицемерью
Меня, а кроешь сам нечистого за дверью.
К ГОРАМ И ЛЕСАМ
Леса густые, горные вершины!
Вы радуете сердце, исполины.
И молодости вспомнил я мгновенья,
Изменчивые, полные волненья.
Где в юные не побывал годины?
Я бороздил волнистые пучины,
Французов видел, с немцами встречался,
В сивиллину пещеру я спускался.
То тихий был студент, то рыцарь малый,
К мечу привязанный. Открылись залы
Ему дворца. И вновь преображенье:
В капитуле сижу я в облаченье
И серой шапочке — как брат средь братьи.
А коль аббатом? Может быть, и стать им?
Таков Протей — менялся то в дракона,
То в дождь, то в огнь, то к облак небосклона.
Что ж дальше? Иней на висках сребрится.
Что день дает, к тому мой дух стремится.
НА ГОРДЕЦА
Нет, мне не надо прилагать стараний,
Чтобы тебе понравиться, мой пане.
Заносчив ты. Но мне какое дело?
Гордись собой, пока не надоело!
О РАСТОЧИТЕЛЬНОСТИ
Есть дерево на неприступных скалах,
И сладких фиг на нем растет немало.
Но их едят грачи лишь да вороны,
А люди смотрят с грустью затаенной.
Так и у нас: бог весть кто всё съедает,
И лишь к достойным плод не попадает.
505
НА НАБОЖНУЮ
Коль не грешна, как всех ты уверяешь,
Зачем исповедальню посещаешь?
ИЗ АНАКРЕОНТА
Не любишь — тяжело, а любишь — горше вдвое,
Но хуже полюбить без ласки и покоя.
Нет честности в любви, а добродетель — вздор,
И лишь к богатому любовь склоняет взор.
Вам, первым к золоту стремившимся, проклятье!
Примером вашим мир испорчен без изъятья.
Отсюда — кровь, борьба и, что обидно нам,
Погибель скорая влюбленным беднякам.
НА МАТУША
Кому здесь что дано — не разберусь я сам:
Усы ли Матушу иль Матуш тем усам.
НА ЛИПУ
Гость и друг, приходи, под листвой отдохни!
Здесь и солнце тебя не увидит в тени,
А подымется вверх, и сиянье лучей
Соберет эту тень под навесы ветвей.
Тут и ветры с полей шлют дыханья свои,
Тут горюют скворцы и поют соловьи,
Как усыпан мой цвет хороводами пчел,
Украшает их мед твой обеденный стол.
Шепот листьев моих — переливчатый шум
Сны навеет тебе, успокоит от дум.
Яблок нет у меня, но любовью цвету
Я, как лучший росток в гесперийском саду.
О КАПЕЛЛАНЕ
Княгиня мессы ждет. Пошли за капелланом,
Но дома нет его: он трудится'над жбаном.
Вот в красной рясе в храм бредет неспешно он,
Она — ему: «Мой ксендз, как долог был ваш сон
Услышав сей упрек, ксендз даже удивился:
«Какой еще там сон! Я вовсе не ложился!»
К ЛЮБВИ
Мать амуров окрыленных,
Радостей, забот влюбленных,
В колесницу сядь скорей,
Правь упряжкой лебедей а,
Опустись с небесной чаши
В мир на берег Вислы нашей,
Где алтарь дерновый вновь
Ставлю я тебе, любовь!
Жертвы ты не жди кровавой!
Что жестокий дар для славы
Той богини, чей удел
Всем служить для мирных дел?
Возожгу я для куренья
Дальних жарких стран
растенья,
Дам и родины цветы
Всех оттенков красоты.
Вот фиалки, вот лйлеи,
Майоран, листы шалфея,
Розы — их прекрасней мет! —
Белый, желтый, алый цвет.
Я хочу тебе молиться,
Кипра пышного царица;
Или слей в одно сердца,
Иль порви цепь до конца.
Иль возьми ты нас обоих
Под ярмо свое златое.
Чтоб служить могли вдвоем
Мы тебе, пока живем.
Мать амуров окрыленных,
Радостей, забот влюбленных,
Пусть в дорогах бытия
Будет вечной власть твоя!
К СТАНИСЛАВУ ВАПОВСКОМУ
Не лестью и не златом подношений,
Как в нынешние повелось года,
А тем, Ваповский, что ты прям всегда,
Стремишься ты достигнуть повышений.
Таков обычай прежних поколений.
Простой жупан в почете был тогда,
Как и парча, что носят господа.
В тот век ходили и без украшений;
Зато в конюшне добрый конь стоял,
Копье и панцирь на стене висели,
А сабля сбоку. Трезвый шляхтич спал
На свежем сене, не искал постели,
Был смел в бою. А Польша, хоть бедна,
Неверных била, доблести полна!
О ФРАШКАХ
Здесь несерьезное смешалося с серьезным,
Кому что нравится, тому купить не поздно.
Пусть каждый, взяв свое, остаток даст другим.
Довольны будут все здесь выбором своим.
а Богиня любви Афродита (Венера) ездила в колеснице, запряженной ле-
бедями.
507
Я ж, как купец-богач, товар свой в шумной лавке
Для иноземцев сам раскинул на прилавке:
Вот кольца черные, турецкий шелк, атлас,
Браслеты Генуи и бисер — все для вас!
Из книги латинских
«ЗАСТОЛЬНЫХ ЭПИГРАММ»
(FORICOENIA)
ИСПОВЕДЬ
Час настал покаянья, и каются все сокрушенно,
Чтобы от многих грехов душу очистить свою.
Верен предков заветам, и я исповедуюсь богу.
Все, что в сердце таил, должен открыть на духу.
Грешен: не следовал я советам гнусным Гнатона,
Хоть паразиты в чести ныне у наших вельмож.
И не сумел я никак под чужую приплясывать дудку
И ежечасно менять все убежденья свои.
Если скажу: «Это так!» — повинуюсь лишь правде, всем ясно:1
Ложь ненавистна была мне от младенческих лет.
Также я грешен и в том, что ближних судить по карману
Мне непривычно и я златом не мерю людей.
Всякого равным себе и шляхтичам я почитаю,
Кто уважаем людьми, честен, ко всем справедлив.
Самый тяжелый мой грех: достатка не преумножил
Подлостью и не терплю чванства мешков золотых.
Выслушал исповедь бог, и вот что сказал мне эсевышний:
«Во искупленье грехов будешь всегда бедняком».
К ДРУЗЬЯМ
Друзья, доколе Кубка Лиея б.
Терпят нас парки, Серные реки
Пить надлежит нам. Тихо струятся;
Нет у Гадеса а Берег туманный
Лоз виноградных, Тис осеняет.
Н
ет у подземных
ЭПИТАФИЯ ПЕТРАРКЕ
Раннюю смерть Лауры оплакав, о скорбный Петрарка,
Ты обессмертил ее, ты обессмертил себя.
а Гадес — бог подземного мира.
6 Лией — Вакх, бог вина.
508
Из поэмы «САТИР, ИЛИ ДИКИЙ ЧЕЛОВЕК
.. .Богатство может вас обречь жестокой муке.
Зачем забыли вы о рыцарской науке?
Поместья ваши все зависят от нее
И не они одни — а вольность, бытие.
Пусть долг по-своему здесь каждый понимает,
Пусть пишет хорошо и складно речь слагает,
Поможет ли тот ум, что взят с чужих страниц,
Коль нет у вас солдат надежных вдоль границ?
Чем больше золотом соседям вы грозите,
Тем их скорей сюда невольно приманите.
Но я и тех богатств не вижу среди вас.
Я б рад был, если б вы одумались сейчас.
Но вижу до сих пор немало богатеев,
Что дедово добро спускают у евреев.
А это ведь нужда, коль недочет во всем.
Тем более нужда, что покидаешь дом.
Хоть вы хозяева, а все же, между нами,
Давно мне кажетесь простыми бедняками.
И роскошь вам вредна. Она, что ей ни дашь,
Как море, поглотить достаток хочет наш.
К ней в пасть провалятся — могу сказать заране —
Не только поле, сад, но с ними и крестьяне.
Такой уж это гость! Дай волю —в свой черед
Он даже самого хозяина пожрет.
Поставишь сотню блюд — сосед поставит втрое,
Ты напоишь его, а он — тебя с слугою.
Ты в рысьей шубе, он — в собольей. Шапку шей
Хоть золотом, а он одет еще пышней.
Кафтан его других просторней и богаче,
Сто злотых стоит он, никак нельзя иначе.
А коль оденется порою, как гусар,
То мех воротника на нем горит, как жар.
«Мосьпане» а позабудь сказать ему в гостях ты —
Обидится. Знать, ты из рода глупой шляхты.
Все в карты проиграв, пан глазом не моргнет
И, выходя, слуге последний грош швырнет.
Льстецы — вот двор его, совет — плуты да воры.
К чему привратники? На страже — кредиторы.
И этот человек от вас не ждет услуг.
Он разоряет вас и обращает в слуг.
Куда достойней жить умели предки ваши.
Их бедность пышности подобной много краше.
«Мосьпане» — «милостивый пан».
SATYR
lam Kochanovyskicgo»
Титульный лист 1-го издания поэмы Кохановского «Сатир, или дикий человек»
(Краков, 1564).
Кто б замок уступил? Построить мог бы храм?
Кто б город королю без денег отдал сам?
А в прошлые века такие люди были,
Что благу общему себе в ущерб служили...
ОТКАЗ ГРЕЧЕСКИМ ПОСЛАМ
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
А нте но р.
Александр, которого зовут также Пар
Елена.
Старая пани.
Гонец Париса.
лисе ^ I Греческие послы.
Менелаи J
Приам, троянский король.
Кассандра.
Ротмистр.
Пленник.
Хор троянских девушек.
Место действия — Троя.
А н т е н о р.
Давно предполагал и говорил я,
Что тяжких столь обид и оскорблений
Не вытерпят воинственные греки.
Так и случилось. Их послы у нас,
И домогаются они того,
Чтобы была им выдана Елена,
Которую когда-то Александр
Из Греции — коварный греков гость —
Увез от мужа, по морским волнам
Ее доставив в наш троянский город.
Коль мужу мы ее вернем, то нам
Мир обеспечен, если же ни с чем
Послы уедут, в тот же самый день
До нас домчится весть о том, что грек
Уж высадил войска на побережье.
Здесь Александр, предчувствуя беду,
Чинит интриги, дружества заводит,
Подарки шлет — и я не обойден,
Хотя мой дом и все, что есть от предков,
Не продается. Выносить на торг
Я веры не хочу своей. Ведь тот
Не верит в собственную справедливость,
Кто золоту доверил речь свою.
И можно ль дальновидным называть
Того, кто делу общему на гибель,
Берет подарки, чтобы самому
Остаться в целости, коль все погибнет?
Сейчас совет. Сегодня хочет царь
Послов отправить. Александр? Да он!
Александр, Антенор.
Александр.
Мне обещали многие помочь.
Жду от тебя поддержки, Антенор,
Когда начнется спор с послами греков.
Антенор.
Рад буду, благородный королевич,
Служить тому, кого ждет справедливость,
Что благом может быть для государства.
Александр.
Нельзя отказывать, коль просит друг.
Антенор.
Да, коль о праведном он просит деле.
Александр.
Тебе чужое ближе, чем свое,
А это завистью уж отзывает.
Антенор.
Коль служат другу более, чем правде,
То это от пристойности далеко.
Александр.
Рука руке, нога ноге — подмога.
Друг должен быть поддержкою для друга.
Антенор.
Наш лучший друг — пристойность. Заставлять
Ее служить себе не вправе дружба.
Александр.
Друг познается, говорят, в беде.
Антенор.
Беда же там, где ущемляют совесть.
Александр.
Приятелю помочь — причем тут совесть?
512
А н те но р.
Но много лучше, коль поможешь правде.
Александр.
А помощь грекам — разве это правда?
А н те но р.
Тот грек мне, кто стоит за справедливость.
Александр.
Я вижу, ты меня бы осудил?
Антенор.
Пусть каждого его же судит совесть.
Александр.
Послы, я слышал, у тебя гостят?
Антенор.
Мой скромный дом открыт всем честным людям*
Александр.
Особенно, когда они с дарами.
Антенор.
Нужны мне деньги для суда. Чужую
Жену похитил я, и будет суд.
Александр.
О том не знаю. Но дары ты взял
От греков. Знать, моих уж стало мало!
Антенор.
Даров чужих и жен я не желаю.
А ты так и живешь, как говоришь,
Беспутно. Не прийти нам к соглашенью.
Александр.
Жалею, что к тебе я обратился.
Помогут боги, я и без тебя
Найду того, кто мне окажет помощь.
Антенор.
Такого же, как ты.
Александр.
Хотя б и так!
1/«33 Пуришев 613
Хор.
Если б у юности разум был,—
Сколько б земля на таила сил,
Сколько бы в недрах ни прятала жемчуга, золота —
Все только б тем доставалось, чье сердце так молодо!
Легче казалась бы жизнь людей,
Если бы юность была умней,
Юные вечным дышали б тогда наслажденьем,
Не подвергали бы подданных горьким мученьям.
Но безрассудно их нрав упрям,
Он угождает одним страстям.
Слава, здоровье, богатство — все ими утрачено,
Родины ж горе ничем никогда не оплачено.
Боже, покорен и ты судьбе,
Силы такой не дано тебе,
Чтобы юность и разум послать одновременно,—
То иль другое обычно бывает потеряно.
Елену вижу я. О чем в минуты эти
Бедняжка думает? Сейчас пойдет в совете
Последний спор: должна ль остаться здесь она
Иль к мужу в Спарту путь держать обречена.
Елена.
Как будто в зеркале все стало ясно мне:
Не может счастлив быть добычею вполне
Бесчестный Александр. Настанет день — и вскоре
Познает греков месть он сам — себе на горе.
Он словно хищный волк, похитивший овцу,
Бежит, а пастухи вдогонку беглецу
Пустили свору псов, и, бросив по дороге
Добычу, должен он, пока уносят ноги,
Спасая жизнь свою, в густой скрываться лес.
О, если б знать, каким мой будет переезд?
На шее чувствую своей петлю тугую,
Средь греческих людей, быть может, поплыву я.
С каким среди родных предстану я лицом?
Как я, бесстыдная, приду к тебе, в твой дом,
Мой милый муж?! И как, признанье роковое
Произнеся, тебе в тот миг взгляну в лицо я?
Уж лучше б не бывал Парис у нас в стране
Спартанской. И чего недоставало мне?
Из дома княжьего в дом княжий там вошла я,
Богами красота дана мне неземная,
Потомство мне дано, и мой был светел век.
Пока не отнял все коварный человек.
Отчизна далеко. Друзей не вижу боле.
Где дети? Живы ли? А я сама в неволе,
514
Как пленница, живу. Выслушивать должна
Упреки грубые, злословью отдана.
Какие испытать мне суждено тревоги,
Какие горести — то ведают лишь боги.
Старая пани. Елена.
Старая пани.
Не огорчай себя, дитя родное.
На свете так всегда бывает: радость
Сменяется печалью. Жизни ткань
Идет в две нити. Наши наслажденья
Неверны и мгновенны. А заботы
Исчезнут лишь, когда захочет бог.
Елена.
Сплетается всегда неравно, друг мой,
Для нас венок. В нем больше огорчений,
Чем радостей находит человек.
Старая пани.
Но ближе к сердцу принимаем мы
Свои печали, а не то, что к благу.
И потому нам кажется, что горя
На свете больше, чем того, в чем счастье.
Елена.
О боже! Ведь на свете больше злого,
Чем доброго. Смотри — у человека
Один лишь способ есть, чтобы родиться,
А чтоб погибнуть — способов не счесть,
Причем таких, что их нельзя предвидеть.
Здоровье тоже у него одно,
Но смертен он, и жизни угрожает
Бесчисленное множество болезней.
Богиня, что владеет всем на свете,
В своей руке все держит и всем правит —
Фортуна — утверждает, как и я,
Что меньше блага в жизни, чем того,
Что называют злом. Она сама,
Одних обогатив, других ввергает
В пучину нищеты. Не от того,
Что зависть говорит в ней или скупость,
А просто потому, что нет у ней
В запасе блага. Вот тому пример:
Коль хочется кого-нибудь добром
Ей одарить, у одного возьмет,
Чтобы отдать другому. Я всегда
Готова повторить: добра на свете
Гораздо меньше, чем бывает зла.
Старая пани.
Ну, меньше, больше или в равной мере —
Не велика нам польза знать о том.
Богов мы просим, чтобы человек
Познал как можно менее несчастий.
Несвойственно нам вовсе жить без горя.
Но что-то долго нет вестей с совета.
Я знаю, Александр без промедленья
Даст знать, как кончатся переговоры.
Нам, женщинам, пристойнее быть в доме,
Чем там, на площади, среди мужчин.
Хор.
Владетели богатств, вы всех сильней,
Ревнители людского совершенства,
К вам обращаюсь, пастыри людей,
Над божьим стадом вам дано главенство.
И помнить вы всегда должны о том,
Что на земле посланники вы бога,
Что не о благе вам пещись своем,
А обо всех, чья жизнь еще убога.
Себе людской вы подчинили род,
Но и над вами бог стал господином,
Которому дадите вы отчет —
Да судит вас судом, для всех единым!
Он суд ведет с бесстрастьем на лице.
Будь мужиком иль графом по названью,
В серьмяге ль ты иль в золотом венце —
За грех свой обречен ты наказанью.
Когда грешу, спокоен я всегда,
Сам за себя отвечу без коварства.
А грех владыки губит города,
Обширные уничтожает царства.
Гонец, Елена.
Гонец.
Весть добрую несу я госпоже.
Я знаю, что она уже давно
Ждет вестника, свое терзая сердце
Слезами и тревогой. Вот она
516
Выходит из дому. О королева!
Перед тобой гонец с хорошей вестью.
Елена.
Дай бог, чтоб ты мне доброе принес!
Гонец.
Послов сейчас отправили ни с чем,
И с нами ты, как прежде, остаешься.
Елена.
Ты слышал или сам в совете был?
Гонец.
Сам был свидетелем всему. Оттуда
Велел мне Александр идти к тебе.
Елена.
Еще не вижу, отчего могла б
Утешиться я. Все же мне скажи,
Как было дело.
Гонец.
Я акажу, ты слушай.
Как только начался совет, король сказал:
«Привыкнуть я не мог без обсужденья с вами
Решать свои дела — а если и решал,
То уж теперь о том не помню. В этом деле,
Что сына моего касается, боюсь я
Предаться крайности своей любви отцовской.
Хоть неспроста у нас в народе говорится:
Кровь — это не водаа, я общему совету
Готов последовать, коль он разумен будет.
Как порешите вы, так я и сам решу.
Сын в Греции добыл себе жену обманом,
Не знаю как. Теперь послы за ней явились.
Отдать ее иль нет? Вот что решить нам нужнв».
Тогда встал Александр и начал речь такую:
«При первой жалобе послов размыслил я
И дал себе отчет во всем. Но не хочу
Вас утруждать сейчас ненужными словами.
Как выйти из беды, надеюсь лишь на бога,
На доброту отца, на ваше лишь сужденье.
Известно вам давно, какую жизнь я вел.
Всегда пиры чужды мне были городские,
И я предпочитал среди густых дубрав
• Что означает: «Родство—немаловажное дело».
517
Гнать диких кабанов иль быстроногих ланей.
Вовек я не считал постыдным для себя
Спать в шалаше лесном, быть пастухом у стад»
И в эти дни совсем не думал об Елене.
Я даже имени ее тогда не слышал.
Когда ж меня судьей избрали три богини,
Сама мне отдала ее Венера в жены,
Исполнив свято то, что прежде обещала.
Все люди у богов обычно просят счастья.
Так неужели им я должен пренебречь?
Я принял дар благой и был им благодарен.
И я уверен в том, что божество, меня
Столь наградившее, пребудет благосклонным
И то, что мне дано, позволит удержать.
Ведь если силою я взял себе жену,
То как же греки некогда Медею
Могли украсть из близкого нам дома?
Не вправе разве я уловкой на уловку
Ответить вероломным?
Когда я виноват, то и они виновны.
Коль выкупа хотят, дадут пусть выкуп сами,
Как оскорбители. А там мою жену
И самого меня, отец, им можешь выдать
Во искупление вины. Но пусть не мнят,
Что правы и что мы виновны перед ними
И искупить вину должны. Нет, никогда
Они нам этого уж доказать не в силах,
И я не думаю, чтоб ты и сам, отец,
Мог позабыть их зло и давние обиды,
Что нанесли они тебе и государству,
Еще развалины повсюду на земле,
Еще поля лежат заброшены, пустынны •—
След греческих мечей, след вражеской руки.
А если этого ты сам не помнишь твердо,
То позабыть о том могла ль сестра твоя,
Отец, которая еще до этих пор
Живет у них в плену, коль все еще жива а.
Король, обиды той не в силах искупить
Ни сам твой сын, Парис, ни гордая Елена».
Тут кончил Александр. И шепот пробежал
По залу. Точно так при наступленье лета
На старой пасеке гудят средь улья пчелы,
Царицу вновь избрав и улететь желая
От старой матки, чтоб избрать иную жизнь
И новый дом. В их улье шум и распри.
Такой же точно шум был и среди совета.
* Сестра Приама — Гесиона.
518
Как только он утих, речь начал Антенор:
«Для правды, о король, не нужно долгих споров.
Когда там, в Греции, был гостем Александр,
Он у хозяина, презрев гостеприимство,
Жену похитить смел, себе ее присвоил.
Да если б просто он невольницу забрал,
То и тогда бы был виновен. Но жену
Забрав любимую и оскорбив тем мужа,
Он трижды виноват. Сгорая от стыда,
Муж просит возвратить ее. И мой совет:
Несправедливости не множить оскорбленьем —
И порознь тяжелы они, и тяжки вместе.
Сейчас через послов, потом уже мечом,
Но греки будут все ж Елены добиваться.
Не должен Александр отстаивать ее,
Коль брак его несет отчизне разоренье
И кровь сограждан. Хочет угодить
Своей богине он — пусть двух других страшится,
Он их своим судом разгневал и унизил.
Уже давно была похищена Медея,
И дела нам уж нет до этого. Известно,
Что греки до сих пор не дали возмещенья
Обиды нашей. Те молчали, кто был должен
Об этом думать. Я не знаю, вправе ль мы
Обидою чужой свой оправдать поступок.
Ведь нам важнее знать, что в давние года,
В дни предков, край родной опустошали греки.
Но и тогда, король! (ведь правда всем известна)
К упадку нашему нас привели одни
Несправедливости — я должен опасаться,
Чтоб нас не покарал и ныне божий суд.
За наше зло отмстить всегда ведь могут греки.
И должен я тебя, король, предостеречь,
Тем более, что ты и в прежнем пораженье
Едва ли не погиб, свой искупая грех
И тяжкий грех отца, достойный осужденья».
Он замолчал. И с ним согласен был Эней.
Как и Панфей, Тимет, как Ламп с Укалегоном,
Все так же мыслили. Один Икетаон
Иначе рассуждал, деожа такую речь:
«Так, значит, мы плясать должны под дудку греков?
Они, как вижу я, велят себя бояться.
А я и впрямь стоашусь. Теперь они Елену
Велят нам выдать. День придет — и наших жен,
Детей потребуют. Не знает утоленья
Желанье власти. Так порою в наводненье
Река из берегов выходит, чтоб потом
Залить коугом поля. И вовремя, о мужи,
519
Вам надо избежать рогов, чтобы йотом
Не биться попусту, когда ярмо наденут.
Ждут справедливости от нас, грозя войной.
Дай нам иль мы возьмем — вот весь их разговор!
Я справедливость им воздам, но не позором.
Позорящий меня мне дорого заплатит,
Коль выгоды меня лишит и оскорбит.
Издавна «господин» зовут друг друга греки.
А нас лишь «варвары», «рабы». Но господин
Не тот, кто в Трое рос или Пелопоннесе,
А тот, кто держит меч. И только меч решит,
Кто и кому во всем покорен. До тех пор
Равны друг другу мы. И пусть надменно грек
Не думает, что он уж так безмерно грозен,
Как кажется ему. Коль мнят они обидой
То, что от них увез Елену Александр,
То пусть тогда они дадут пример и сами
Сознаются в своей неправоте, поймут,
Что должен он им мстить, ведь первые они
Явить насилие посмели. Александр
Обманом не увез от них сестру и брата,
Медею и Абсирта.
Здесь Антенор сказал — нам до того нет дела!
Нет, дело есть! Они за одного вступились,
Пошли на нас войной, чтоб всех поодиночке
Сгубить нас. Это им, конечно, не удастся.
Бойцы здесь, в Азии, не хуже, чем в Европе.
Так говорили встарь, так скажут все и впредь.
Что ж короля сестры касается, то это
Есть нечто большее, чем просто память
Обиды давней. Кровь троянцев благородных
За это грекам всем достойно мстить должна.
Я не советую вам отдавать Елену,
Пока с Медеею не разрешен вопрос».
Так он нам говорил. Но после уж никто
Не продолжал речей. Все на одном сошлись:
«Прав, прав Икетаон!»— И те, что были в креслах»
И те, что просто так стояли. Все согласны.
«Прав, прав Икетаон!» Уже не раз вставал
Укалегон, но шум сказать и слова не дал.
Напрасно маршалы, стуча жезлом, кричали:
«Вниманье! Держит речь сейчас Укалегон!»
Не помогли жезлы. Укалегон пытался
Укалегонов звать — но разве кто услышит? а
И кто-то голосом воскрикнул громовым:
* Игра слов: Укалегон — имя, укалегон (греч.) — человек, ни на кого
не обращающий внимания.
520
«Что толку зря болтать! Расступимся! Тогда
Увидим, чья взяла». Едва сказал он, как
Все встали и пошли, кто влево, а кто вправо;
Когда ж раздвинулись, то ясно стало всем:
За Александра все, а прочих только горсть.
Просили короля, чтоб сделал по закону:
Решенье произнес согласно с большинством.
И тот: «Я был бы рад увидеть в вас единство,
Но если вышло так, что нет его сейчас,
Я только с большинством могу и согласиться.
Пусть благу общему решенье наше служит.
Е^лену в Трое мы оставим, а Медею
Пусть греки отдадут, как выкуп за нее».
И после этого позвать послов велели.
Меня же Александр скорей к тебе отправил,
Чтоб рассказать о том. Я думаю, послы
Сейчас уже в пути обратном. И твой муж
Давно уж ждет тебя. Итак, не будем мешкать!
Елена.
Речь хороша твоя. Иди! Я за тобою.
Хор.
Рассказ ей по душе, а я им не доволен.
Какая может быть и для нее в нем радость?
Но вот уже идут послы, повесив яос.
Наверно, им отказ пришелся не по сердцу.
Улисс, Менелай.
Улисс.
О, бестолковая страна! О, боль утраты!
Не уважают здесь ни правды, ни закона,
Ценою золота здесь можно все купить;
Интригами того сумел добиться мот,
Что гнусные его деянья и распутство
Все смеют защищать от мала до велика!
Здесь правду ни во что не ценят, не предвидя
Того, к чему всегда ведет плохой совет.
Совсем не чувствуют, не понимают люди,
Какою язвою стать может в государстве
Распутство юношей. И стыд, и добродетель
Для них уже ничто. Легко ль тут быть хорошим?
Разрушена семья, скудеет государство.
Могу сказать, что вред (сама увидишь, Троя!)
От них большой: они своим примером губят
Других. Ты лишь взгляни, как много тунеядцев
Идет за ними вслед. Они же от безделья
И роскоши своей жиреют, точно свиньи.
34 Пуришсв
Из стада этого едва ли кто и годен
Служить своей стране. Как вынести доспехи
Тому, кого и шелк порою тяготит?
Как на часах стоять тому, кто даже в полдень
С постели не встает? Как вынесет удары
Тот, кто все время пьян и тем себе расстроил
Здоровье до конца? И, чувствуя себя
Столь слабыми, они еще к войне взывают!
О, если б нам всегда таких врагов иметь!
Мен ел ай.
Светила вечные, ты, щедрая земля,
И море шумное, и сонм богов бессмертных..
Великих, малых — всех1 Вы видите, что я
Лишь справедливости желаю от троянцев —
Отмщения хочу за горькую обиду.
Они ж, мне отказав, ответили насмешкой —
И боль от этого на сердце тем сильней.
В своей обиде я и бесконечном горе
Взываю, боги, к вам! И всей душой прошу я
Отмстить за мой позор, за это оскорбленье!
О, дайте мне схватить за горло Александра
И кровью вражеской клинок мой напоить,
Бесчестной кровью. Он обидою моей
Давно уж сыт и все ж ее доныне жаждет.
Хор.
Плывунья с парусами, Купил целой раздоров
Дочь островерхой Иды, Ты брак свой, сын Приама!
Ладья из бука! Сына Я не хочу несчастий,
Приама ты носила Но ссоры сам пожнешь ты.
По зыби волн соленых, Великая Киприда,
По тихому теченью Не нужно мне чужое.
Струи Еврота! Хочу делить я сердце
Что принести могла ты С избранником единым.
Его прекрасным сестрам, Кто хочет — просит больше.
Кассандре, Поликсене, Сгубила многих жадность.
Дары какие? Лишь овладевший страстью
По следу за Еленой Способен жить в покое.
Как за рабой-беглянкой Настанет скоро время —
Погоня устремилась, Разбойника разбойник
Так это ли подарок, Найдет, от сна пробудит,
Которым благодарно Внесет тревогу в сердце,
Бессмертная богиня, И грозно грянут трубы,
Венера, заплатила, День боя возвещая,
Когда пастух на Иде И, подступив под город,
Средь трех богинь бессмертных Враг выроет окопы.
Ее пред всеми выбрал?
522
Антенор, Приам.
Антенор.
Великий наш король! Ты моему совету
Не пожелал внимать. Елену не хотел
Ты грекам возвратить, войны зажженный факел,
Пока еще пожар не вспыхнул, погасить!
Я вовремя тебя, король, предупреждаю:
Опасность впереди, и нам грозит война.
Сомненья в этом нет, как в том, что я здесь, рядом.
Ты видел, как послы сейчас прощались с нами?
Нам пишут старосты с границ, что войско греков
В Авлидуа перешло. Нельзя и сомневаться:
Они идут на нас. Иначе бы послов
Не отправляли б к нам, не говорили б так
Про свой урон. И мы, не мешкая, должны,
Пока у нас в руках морское побережье,
Припасы, войско дать всем гаваням и замкам,
На линии границ. Пусть ленные князья
Готовятся к боям. Найми скорей солдат,
Пошли разведчиков. На суше и на море
Усиль свои посты, чтоб греки не могли
Застигнуть нас врасплох. Вот мой тебе совет!
Приам.
Как ясно видишь ты врага перед собою!
Наверно, ты его боишься, Антенор?
А н т е н о р.
Король, не вредно нам его сейчас бояться.
Боязнь рождает в нас готовность, осторожность.
Когда приходит враг, сражайся иль беги,
А третьего судьба нам не дает решенья.
Приам.
И, правда, надо мне скорей принять все меры,
Чтоб дело невзначай до бегства не дошло!
Антенор.
Но что за женщина сейчас подходит к нам,
Вся побледневшая, с распущенной косою?
И как она дрожит, и как вздыхает тяжко!
Зрачки расширены. То хочет говорить,
То замолкает...
влида — гавань в Беотии
Приам.
Дочь, моя бедняжка дочь,
Кассандра! Вижу я, опять ее душой
Владеет Аполлон. Послушай прорицанья!
Кассандра.
Ах, зачем ты меня, Аполлон, напрасно терзаешь?
Вещим духом меня одарил ты, но людям доверья
К этим словам не внушил. И всегда говорю я на ветер.
Все предсказанья мои у людей возбуждают не больше
Веры, чем сказки иль сны, мечты мимолетной созданья.
Разве понятны кому одержимое сердце, забвенье
Жизни, текущей вокруг? И бога пророческий голос
Может ли людям помочь? Душа моя чувствует тяжесть,
Порабощение тем, что бог ниспослал мне нежданно.
Тщетно борюсь. Надо мной сейчас совершилось насилье.
Я уж собой не владею, сама не своя я отныне.
Где я? .. О боги, скажите! Не вижу я белого света.
Ночь, внезапная ночь пеленой мне глаза застилает.
Вижу я в небе два солнца, две Трои я зрю пред собою.
Вот по глубокому морю к нам Ланьа на ладье подплывает.
О пастухи, защищайте свои берега, не пускайте
Эту распутную гостью ступить на отеческий берег.
Как несчастна земля, и как залив тот несчастен,
Где пристанет та Лань. О, как несчастны те чащи,
Где она сядет в тени или ляжет на мягкие травы.
Все следы этой Лани и все ее логова будут
Залиты кровью. Она нам пожары несет, разоренье,
Опустошенье на нивах. О родина милая! Стены
Трои, которую древле воздвигли бессмертные руки,
Горестный ждет вас конец! Тебя же, о брат мой любимый,
Страж благородный отчизны, опора великого дома б,
Вдоль троянской стены повлекут фессалийские кони.
В час же, когда твое навеки остывшее тело
Наш несчастный отец сложить захочет в могилу,
Будет за золото он его выкупать от убийцы.
Доблестный дух благородный! Я знаю, что вместе с тобою
Наша погибнет отчизна. Вам вместе лежать под землею,
Рядом в могиле одной. Но и ты, Ахиллес трупокупец,
Гибель скоро найдешь, пораженный насмерть стрелою,
Что негеройской рукой в тебя будет пущена скоро.
Что же потом? Ствол лежит, а из пня поднимается ветка,
Новая свежая ветка и, вновь воскрешая надежды,
Быстро к небу растет. Но что там за конь одинокий,
а Подразумевается Елена.
6 Гектор.
524
Рост гигантского, встал на недавнем поле сраженья? а
Не вводите его в конюшню, молю, не вводите!
Бьет копытом тот конь и кусается. Сжечь его надо,
Если не хочется вам от него погибнуть в пожаре.
Стражи, не спите! Уж ночь надвигается. Всюду опасность:
Встанет великий огонь, такой высоты необычной,
Что озарит, словно день, широкую эту окрестность,
Завтра уже ничего нельзя будет видеть во мраке.
И не надейся, отец, на помощь богов всемогущих,
Жертвы напрасно б ты стал на алтарях приносить им!
Следом бежит за тобой жестокого льва порожденье.
Острые когти вонзит в тебя этот львенок свирепый,
Кровью насытит твоей он сразу голодное горло б.
Всех твоих сыновей перебьет. Дочерям же — неволя.
Часть же их умертвят на могилах у греков. В угоду
Мертвым. И матери их, так страшно детей потерявшей,
Уж не рыдать суждено, а выть от безмолвного горя!
Хор.
Скорей, скорей пойдем и отведем с собою
Страдалицу. Пускай немного отдохнет!..
А н тенор, Приам.
А нтен о р.
Король, в ее словах достаточно все ясно:
Тебе и всей твоей стране они вещают
Погибель близкую. Богами заклинаю
Во всем поверить им и не считать их сказкой.
Приам.
Не то еще порой вещала эта ведьма,
Чтоб испугать меня! И все ж мне стало страшно.
Мне сон моей жены сейчас пришел на память:
Когда еще она беременной была
И злой сын Александр в ее таился чреве,
Ей снилось на заре, пред самым разрешеньем,
Что факел родила ома.
А н т е н о р.
Я тоже помню
Об этом, знал и я о разных предсказаньях.
Тогда шла речь о том, что принесет ребенок
Погибель всей стране. И это близко ныне.
а Деревянный конь, построенный греками по наущению Одиссея.
6 Сын Ахиллеса Неоптолем — убийца Приама.
525
Приам.
Ты помнишь хорошо — мной отдан был приказ
Младенца не кормить. Оставлен был он в чаще
Добычей для волков, чтоб даже кости прахом
Рассеялись в ущелье.
Ант е но р.
Уж лучше б сгинул он, чтоб нам всем не погибнуть.
Кто это? Пленник? Он одет, как воин греков.
Ротмистр, пленный.
Ротмистр.
Вы держите совет, а там, на побережье,
Готовят греки бой. Вчера с полдневным солнцем
Отряд пяти галер вступил на берег Трои.
Людей он в плен не брал, не жег окрестных хижин,
Но скот, что в поле был, весь захватили греки.
У нас же в тех местах немного было войска.
Пытались мы врага прогнать, но не пришлось.
Оставили мы их в покое. Часть убита,
И только этот был захвачен нами в плен.
В расспросах показал, что греческого войска
До тысячи галер в готовности, в Авлиде,
Где греки ждут послов, отправленных сюда.
И если те назад вернутся без Елены
(А я уж видел сам — они ни с чем вернулись),
Все войско их должно идти прямой дорогой
На Трою. Правда ли?
Пленник.
Все правда, что сказал он.
Ротмистр.
И Агамемнон их ведет?
Пленник.
Брат Менелая.
Приам.
Вели, чтоб пленник был в надежном спрятан месте!
Да, это, Антенор, иное, чем гаданья
526
Иль женский сои! И все ж пророчества, виденья
Твердят нам об одном. Мы завтра, рано утром,
Посовещаемся, как быть нам с обороной,
И не уйдем, пока все не решим.
А н те но р.
Бесспорно,
Она нужна, но мне противно это слово
И без пророчицы. Всегда мы в обороне.
Не оборона нам нужна. Нужна война!
Уж лучше бить самим, чем выжидать событий.
Л. ГУРНИЦКИИ
В эпоху Возрождения в различных странах Европы появлялись сочине-
ния, в которых рисовался образ «совершенного человека», как его понимали
гуманисты той или иной страны. Далматинский гуманист Б. Котрульевич пи-
сал о «совершенном купце», итальянец Б. Кастильоне — о гуманистически
образованном придворном. Книга Кастильоне («Придворный», 1528), переве-
денная между 1534 и 1560 гг. на ряд европейских языков (испанский, фран-
цузский, английский, немецкий), привлекла внимание польского гуманиста
мещанского происхождения Лукаша Гурницкого (Gornicki; 1527—1603), ко-
торый обработал ее в своем «Польском придворном» (1566). События, рас-
сказанные Кастильоне, он перенес из Италии в Польшу, участников разго-
воров наделил польскими именами, добавил примеры и анекдоты из польской
жизни. Книга Гурницкого приобрела значительную популярность. На про-
тяжении веков к ней обращались люди, стремившиеся к благовоспитанности.
Немалую роль сыграла она и в развитии польской литературной прозы.
Из «ПОЛЬСКОГО ПРИДВОРНОГО»
НАЧАЛО КНИГИ ВТОРОЙ
Много раз и с немалым удивлением задумывался я над тем, по-
чему это так повелось, что старые люди, почти все без исключе-
ния, жалуются на новые времена и превозносят времена минувшие,
утверждая, что, чем дальше идет время, тем хуже все становится
кругом и сами люди делаются хуже. Задумываясь над этим, не
мог я не удивляться, ибо не странно ли, что преклонные лета, ко-
торые, благодаря богатому опыту прожитой жизни должны были
сделать человека разумнее, вместо этого приводят его к ошибоч-
ным суждениям. Ведь если бы старики были правы в этом своем
мнении, будто с ходом времени все становится хуже и что, следо-
вательно, каждое поколение отцов было лучше поколения своих
сыновей, то тогда бы уже не теперь, а еще очень давно род чело-
веческий спустился до той ступени зла и негодности, ниже которой
уже и спускаться бы было некуда. А между тем мы видим, что не
только в наш век, но и в предшествующие ему века старики всегда
держались этого ложного мнения, что видно хотя бы из книг
и особенно из комедий древних авторов, отразивших в себе, как
в зеркале, человеческую жизнь.
528
Я не нахожу иного объяснения этой ошибке, как только в том,
что годы, проходя, уносят с собою много хороши* качеств и сил
человеческой природы, как телесных, так и умственных; ослабевают
мускулы, члены утрачивают свою гибкость, а вместе с ними сла-
беют и притупляются способности ума. И как осенью спадают с де-
ревьев листья, так и в старости отходит от нас все, что было нам
мило и дорого в пору расцвета нашей молодости; на смену помыс-
лам добрым и радостным являются злые и печальные, так что
можно сказать, что не одно только тело, но и дух человека в эту
мрачную пору его жизни слабеет и как бы заболевает. Все хоро-
шее, что было когда-то человеку доступно, теперь от него уходит,
и остается лишь воспоминание о прошлом, которое представляется
ему каким-то золотым веком, счастливой цветущей весной, когда
кругом все улыбалось, безоблачно было небо, послушна принадле-
жавшая человеку земля, не приходили на ум печальные мысли, ра-
довалось сердце: истинный рай по сравнению с теперешней его
жизнью.
И не лучше ли было бы, когда поседеет волос и жизнь начнет
склоняться к долу, примириться с этим как с неизбежностью, по-
добно тому как при наступлении осени покорно расстается земля
с цветами, травами и листвой и готовится к зимнему сну? Не лучше
ли было бы не терзать себя воспоминаниями о навсегда утраченных
радостях и просить у судьбы забвения, как некогда Фемистокл,
мудрый афинский муж, просил софиста научить его этой драгоцен-
ной способности? Но, однако, так уже создана человеческая при-
рода, что не хочет она мириться с тем, с чем велит ей примириться
простой здравый смысл. И потому мне представляется, что старика
можно сравнить с человеком, который, пустившись на корабле или
челне в море, оглядывается на оставшийся позади берег, и ему на-
чинает казаться, будто это берег движется назад, в то время как
его корабль или челн остается на месте, тогда как на самом деле
и берег, и всяческие наслаждения и радости жизни остаются неиз-
менно на месте, а нас самих на нашем корабле, где кормчим смерть,
безвозвратно уносит во всепоглощающее беспредельное море, из
которого нет возврата и в котором потонет наш корабль, после того
как им вдоволь наиграются волны.
И так как старый человек на многое уже не способен и многие
наслаждения и забавы для него стали недоступны, ему, словно
больному в горячечном жару, и всякая снедь, как бы ни была она
вкусна, и всякий напиток, как бы ни был он сладок, кажутся горь-
кими, едва он их коснется своим воспаленным языком,— так и ста-
рику все радости жизни, доступные только юности, представляются
плохими. Вот почему он хулит и порицает новые времена, не желая
видеть, что не времена изменились и стали хуже, а он сам; и вот
почему восхваляет он и превозносит времена минувшие, хотя не
они были лучше, а у него у самого было тогда больше сил и способ-
ностей ими наслаждаться.,,
529
ИЗ КНИГИ ЧЕТВЕРТОЙ
.. .Главная цель, к которой должен стремиться хороший при-
дворный, состоит в снискании себе благосклонности своего государя
в таких размерах, чтобы государь позволил всегда говорить себе
одну лишь чистую правду и чтобы за это не грозила правдивому
придворному утрата монаршего благорасположения и опала. Поль-
зуясь этой благосклонностью, хороший придворный, едва он заме-
тит, что его господин собирается совершить дурной поступок, дол-
жен его увещаниями от этого удержать и возвратить на путь до-
бродетели и чести. И не трудно ему будет добиться своей благо-
родной цели, если он сам, придворный, окажется таким, какие всего
нужнее государям: умным, образованным, добрым, приветливым.
Такому придворному легко удастся убедить своего властелина
в преимуществах справедливости, великодушия и добра над неспра-
ведливостью, жестокосердием и злом...
.. .Из многих недостатков, свойственных государям нашего вре-
мени, самые большие два: невежество и самомнение. Корень же
обоих этих зол таится в той лести, какую расточают правителям их
приближенные, способствуя укреплению их в высоком о себе мне-
нии, которое не совпадает с тем, что о них думают люди и как о них
судит бог. И никто от этого не терпит вреда больше, чем сами же
государи. Им обычно недостает приближенных, какие были бы для
них всего полезнее: имеющих мужество говорить правду в глаза
своему господину. Не каждый преданный своему государю поддан-
ный имеет к нему свободный доступ, а из тех, кто его имеет, не вся-
кий отважится свободно с ним говорить и осуждать за дурные по-
ступки из опасения, как бы властелин, вместо того чтобы наказать
самого себя за явную свою вину, «е наказал подданного, дерзнув-
шего ему на эту вину указать. И большинство придворных, дабы
располагать к себе государя, предпочтет поэтому говорить ему
только то, что приятно выслушивать, хотя оно и не справедливо,
и умалчивать о справедливом, о чем следовало бы сказать, но что
может вызвать недовольство. И очень скоро из этих благожелатель-
ных к господину своему придворных получаются бессовестные
льстецы, которые, желая для собственных выгод использовать свою
близость к особе государя, делают и говорят лишь то, что ему при-
ятно, и зачастую, восхваляя его, бесчестно лгут, а он, веря им, скоро
перестает видеть в истинном свете не только то, что вокруг него,
но и самого себя начинает представлять неверно, и это приводит его
к самой пагубной и самой отвратительной форме лжи, какая только
существует на свете: человек начинает лгать себе относительно са-
мого себя.
И отсюда возникает, что государи, помимо того, что они не
знают правду о вещах, их окружающих, видя, как все им угождают,
во всем с ними соглашаются, не переча ни единым словом, и чуть
ли не за божество почитают, настолько в конце концов утрачи-
вают верное представление о самих себе и такой преисполняются
530
гордыней, что уже ничьего совета и ничьего возражения выслуши-
вать не станут. И начинает им казаться, что нет на свете дела
проще и легче, как управлять государством, и что ничего для этого
не надо — ни науки, ни опыта,— а достаточно только обладать са-
мой монаршей властью и пользоваться ею как заблагорассудится,
благо она дана им самим господом богом...
.. .По моему же разумению такие государи очень похожи на те
гробницы, что замурованы в стенах церквей. На вид нет ничего
прекраснее: редкостный мрамор, золото, красота форм, искусство
отделки,— ведь надгробные статуи красивее людей, которых они
изображают. Но если заглянуть вовнутрь, то не найдешь там ни-
чего, кроме смрада, праха, сгнивших костей. И, добавлю я, в худ-
шей бездне пребывают живые властелины, о которых здесь шла
речь, нежели мертвые в своих гробницах, ибо в то время как гробы
настолько хорошо укреплены на подставках, охвачены железными
обручами, вделаны в церковную стену, что не упасть им и не рас-
колоться, ослепленные гордыней монархи лишены и крепких под-
став под ногами, и внутреннего равновесия, и плечи их слишком
слабы для груза неограниченной власти, который они на себе
несут и который, рано или поздно, повергнет их на землю и раз-
давит. ..
Б. ПАПРОЦКИЙ
Бартош Папроцкий (Paprocki, 1540—1614)—видный польский баснопи-
сец. Книга его басен, пронизанная гуманистическими тенденциями, вышла под
заглавием: «Рыцарский круг, в котором различные творения ведут между
собою беседы для полезного нам примера, заново пересказанные Бартошем
Папроцким» («Kofo rycerskie.. .», 1576). Подобно другим европейским бас-
нописцам эпохи Возрождения, Папроцкий обращался преимущественно к Эзопу.
Значительное внимание уделял он также изысканиям в области польской ге-
ральдики. Вынужденный по политическим причинам эмигрировать в Че-
хию, он стал писать по-чешски. На чешском языке им написано около два-
дцати книг. В преклонном возрасте он вернулся на родину.
Из «РЫЦАРСКОГО КРУГА»
ПРИМЕР XCVII
Мы должны прощать обиды.
О камелеопарде безобразном, который портрет бога
нарисовал.
Был зверем камелеопард такого рода,
Что трудно где-нибудь сыскать страшней урода.
И все ж обижен не был он творцом;
Чудовище владело кистью и резцом.
Однако, злобой пламенея, как пожаром,
Коварно отомстил он богу дивным даром;
Нарисовал искусно божеский портрет;
А бог на нем — урод, каких не видел свет.
Сбежался люд земной, дивится на картину:
«Ужель и впрямь похож на эту образину
Создатель неба и земли, наш бог-отец?
Да разве можем мы из глубины сердец
К такому богу воссылать свои моленья?
Просить, чтоб отпустил грехи, чтоб дал спасенье?»
Перед художником явился гневный бог:
«Презренный раб! Да как ты смел? Да как ты мог?
Иль ты не знаешь, что в святых чертогах рая,
На дивный облик мой восторженно взирая,
532
Благоговеют ангелы, склоняясь ниц?
Паскудный зверь! Твое бесстыдство без границ!»
И вот, что слышит бог тогда от святотатца:
«А ты, творец, хорош? Иль мнил ты, может статься,
Что создаешь красы высокий идеал,
В злосчастный миг, когда меня ты создавал
Страшнее всех, страшней горбатого верблюда?
Нет, не прощу тебе! И вечно мстить я буду!»
Но бога глас — как суд над мстителем сердитым:
«Talem perpetrat vindictam, qui per ipsam perdit vitam!» a
На свете мало ли людей, сказать по чести,
Что камелеопарду равны в жажде мести?
Слова писания не худо помнить нам:
Отмщенье мне,— сказал господь,— и я воздам!
Мститель, совершая месть, на этом лишается жизни.
ш. шимонович
Шимон Шимонович (Szymonowicz, 1558—1629)—последний выдающийся
поэт польского Ренессанса. Родился во Львове в семье магистра. По оконча-
нии Краковского университета между 1580 и 1583 гг. учился за границей.
В 1593 г. по поручению гетмана Яна Замойского организовал академию в За-
мостье. В академии, получившей вскоре известность далеко за пределами
Польши, царил дух гуманистической веротерпимости, в то время как в дру-
гих школах Речи Посполитой тон задавали иезуиты.
Шимонович, прозванный «польским Пиндаром», писал латинские стихи
и драмы на библейские и античные сюжеты («Целомудренный Иосиф», «Пен-
тесилея»). В одном из стихотворений им была воспета победа гетмана За-
мойского над татарскими ордами, вторгшимися на Украину. Но наибольший
успех имели его польско-украинские идиллии, или «селянки», содержавшие
протест против крепостнического панского гнета. В них изображена тяжелая
подневольная жизнь крестьян. Таковы селянки «Косари», «Ярмарка», «Па-
стухи» и особенно «Жницы», известные русскому читателю по переводу
Н. Берга. Кнут надсмотрщика то и дело гуляет по спинам украинских кре-
стьянок, вынужденных от зари до зари работать на пана. Поэт с большой
поэтической силой изображает суровую правду жизни. Его внимание привле-
кают народные песни, обычаи и поверья. В идиллии «Калачи» описаны на-
циональные свадебные обряды. Селянки Шимоновича принадлежат к числу
наиболее народных произведений польской литературы эпохи Возрождения.
Перевод Н. Берга напечатан в антологии Н. В. Гербеля «Поэзия славян»,
Спб., 1871; см. также антологию: «Поэзия западных и южных славян»,
Л., 1955.
Из селянки «ЖНИЦЫ»
ПЕСНЬ ОЛЮХНЫ
Мы с рассвета до полдня без отдыха жали...
Или староста хочет, чтоб мы замертво пали?
Видно, сытый голодного не понимает...
Ходит староста — лается, тростью играет.
Он не знает, как тяжко сгибаться над нивой,
Знай гуляет по полю вороной спесивой.
Волком смотрит, и спин ему наших не жалко,
Ведь серпом потруднее работать, чем палкой.
534
ПЕСНЬ ПЕТРУХИ
Тише, ты! А не то тебя пес этот лютый услышит,
За такие слова он такое пропишет!
Злобно выхватит кнут. Всю исхлещет, постылый.
А побои сносить я уж больше не в силах.
Лучше зверя не злить, притвориться, слукавить,
Чтоб хоть день от кнута свою спину избавить.
И сейчас за проклятой, нелегкой работой
Запою, хоть лицо мое залито потом.
Солнце, ясное око, ты ведь в небе сияешь,
А обычаев старосты, верно, не знаешь.
Ты встаешь на заре, а ему, видно, мало,
Он хотел, чтобы ты даже ночью вставало,
Чтобы ночь и заря навсегда повстречались,
Чтобы дни трудовые вовек не кончались.
Год за годом ты трудишься неторопливо,
Нам же вечно кричит он: «Эй, лодыри, живо!»
Если жаром ты пышешь с небес, золотое,
То, послав ветерок, нас спасаешь от зноя.
А мучитель кричит целый день: «Не лениться!»
И не видит, как пот наш ручьями струится.
Солнце, ясное око, ты ведь в небе сияешь,
А обычаев старосты, верно, не знаешь.
Если лик твой закроют угрюмые тучи,
Разбросает, развеет их ветер могучий.
А мучитель наш .вечно нахмуренный бродит,
И с лица его черная туча не сходит.
Свежим утром и вечером, вспыхнув зарею,
Ты родимую ниву питаешь росою.
О, счастливая нива, утолит тебя небо,
А у нас нет на ужин даже корочки хлеба.
Ты не солнышко в небе, наш мучитель суровый.
Не прельстятся тобой ни невесты, ни вдовы.
А за то, что ты бьешь беззащитных и слабых,
Мы найдем тебе, староста, злющую бабу.
На беззубой оженим. Свадьбу знатную справим,
Будешь с ведьмой ты дома сидеть, как в управе.
Ох, уже выберем женушку — прямо на славу!
Вот такую, как ты, хуже жабы шершавой.
ПРИМЕЧАНИЯ
АНГЛИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
К Т. Мору («Утопия»)
1 В Антверпене; посланный Генрихом VIII с дипломатическим поруче-
нием во Фландрию, Мор пользуется случаем посетить Антверпен. «Во время
пребывания там наиболее приятным из всех моих посетителей был Петр Эги-
дий, уроженец Антверпена, человек, пользующийся среди сограждан большим
доверием и почетом и достойный еще большего».
2 Палинур — кормчий корабля троянца Энея, о странствованиях которого
повествует Вергилий в «Энеиде». Улисс — Одиссей, герой гомеровского эпоса.
Древнегреческий философ Платон (IV в. до н. э.) — автор сочинения об иде-
альном государстве «Республика». Он ездил в Египет, Сицилию и другие
страны с целью расширения своих знаний и проведения в жизнь своих со-
циально-философских взглядов.
3 Гитлодей — греческое слово; первая часть его: Vd^og — пустая болтовня,
вздор; вторая: 6ottog—опытный, сведущий, или 6<xieiv — разделять. Этой
фамилией Мор хотел подчеркнуть, что речь идет о лице несуществующем
(Малеин). Существуют, однако, и другие толкования этого слова.
4 Америго Веспуччи (1451—1512 гг.)—итальянский мореплаватель, по
имени которого названа Америка,— совершил из Испании и Португалии ряд
путешествий (всего четыре) в «Новый Свет»; описание этих путешествий по-
явилось в 1507 г.
6 Во время последнего своего путешествия (1503—1504) Америго дей-
ствительно оставил в Бразилии под 18° южной --Широты 24 человека, поже-
лавших основать тут колонию.
6 Стих римского поэта I в. н. э. Лукана («Фарсалия», VII, 819).
7 Изречение, приписываемое греческому философу Анаксагору
(V в. до н. э.).
8 Утопия (этимология слова: греческие ov — отрицание, тбЯ0£ — место,
следовательно, Утопия — «страна, которой нигде нет») — неведомый европей-
цам остров на далеком западе, на котором Гитлодей наблюдал идеальные
общественные порядки.
9 «Каждые тридцать семейств избирают себе ежегодно должностное лицо,
именуемое на их прежнем языке сифогрантом, а на новом — филархом. Во
главе десяти сифогрантов с их семействами стоит человек, называемый по-
старинному транибор, а ныне протофиларх. Все сифогранты, числом двести,
после клятвы, что они выберут того, кого признают наиболее пригодным, тай-
ным голосованием намечают князя, именно одного из тех четырех кандидатов,
которых им предложил народ» (из главы: «О должностных лицах»).
536
10 «. . .они требуют деньги только в тех случаях, когда, по стечению об-
стоятельств, желают дать известную часть капитала другому народу или когда
приходится вести войну».
11 Анемолийский— от греч. ave^OAiOg, собственно — ветреный, в пере-
носном значении — несуществующий, мнимый.
12 «Малая логика» — схоластический учебник XIII в. Ниже следуют тер-
мины схоластической логики. «Сам человек вообще» — абстрактное понятие
человека в отличие от отдельной, индивидуальной личности.
13 Имеется в виду учение греческого философа Эпикура (341—270 гг.
до н. э.). /. V ~( ■ ( \
14 Иегова — одно из имен бога в Библии.
15 Согласно христианским представлениям, души язычников обречены на
пребывание в аду.
16 Дардания-Троя.
17 Согласно греческому мифу Семела потребовала от своего возлюблен-
ного Зевса (Юпитера), чтобы он предстал перед ней во всем своем величии.
Зевс исполнил ее просьбу, и Семела сгорела в пламени его молний.
18 Аретуза — нимфа, превращенная в источник.
К Делони («Джек из Нъюбери»)
1 Вириат — вождь луситан (португальцев) в их борьбе с римлянами (так
называемая вириатова, или луситанская, война), завоевавший независимость
луситанскому народу (141 г. до н. э.). Эта независимость со смертью Вириата
(он был предательски убит посреди собственного войска) была вновь быстро
утрачена луситанцами. Ниже Джек из Ньюбери называет воинственного сира-
кузского тирана Агафокла (361—289 гг. до н. э.), ряд римских императоров:
Публия Гелия Пертинакса (193 г. н. э.) — выходца из класса вольноотпущен-
ников (он был сыном торговца дровами), императора Диоклетиана (284—
305 гг. н. э.)—сына вольноотпущенника, бывшего сперва простым солдатом,
и многих других знаменитых людей, выходцев из народной среды. Однако
далеко не всегда биографические характеристики Джека из Ньюбери соответ-
ствуют исторической действительности, нередко в основе их лежит апокрифи-
ческий материал: легенды и т. д. Например, римский император-философ
Марк Аврелий (161—180 гг. н. э.) вовсе не был «сыном скромного ткача»,
но происходил из знатной испанской семьи (отец его был претором).
2 Проб—римский император (275—282 гг. н. в.).
К Марло («Трагическая история доктора Фауста»)
1 Клавдий Гален (131—201) — знаменитый древнеримский врач, высоко
чтимый в средние века.
2 Юстиниан (483—565) — император Восточной римской империи, в цар-
ствование которого был создан свод законов римского права, так называе-
мый «Юстинианов кодекс»,
35 Пуришев
537
3 Латинский перевод Библии (так наэ. Вульгата), сделанный в IV в.
св. Иеронимом и канонизированный католической церковью.
4 Алессандро Фарнезе — герцог Пармский, с 1578 г. наместник испан-
ского короля в Нидерландах,
Б Речь идет о брандере, т. е. корабле, наполненном бочками с порохом,
с помощью которого восставшим нидерландцам удалось взорвать мост через
Шельду, сооруженный испанцами с целью преградить осажденным жителям
Антверпена выход из города.
6 В «Энеиде» Вергилия мифический древнегреческий поэт и прорицатель
Мусей встречает Энея, сошедшего в подземное царство (кн. VI).
1 Генрих Корнелий Агриппа Неттесгеймский (1486—1535) — разносто-
ронний ученый, среди его трудов видное место занимает книга «Об оккульт-
ной философии», в которой подробно излагается система магии. Среди совре-
менников Лгриппа слыл за чародея.
8 Имеется в виду Филипп II (1527—1598), король Испании.
9 Средневекового ученого Роджера Бэкона (1214—1292) молва обвиняла
в колдовстве и сношениях с дьяволом. Прд «Альбаном», видимо, следует ра-
зуметь другого средневекового ученого — Альберта Великого (1193—1280),
также считавшегося чернокнижником.
НЕМЕЦКАЯ И НИДЕРЛАНДСКАЯ ЛИТЕРАТУРЫ
К Мурнеру
1 В оригинале непереводимая игра слов: Die gecken (хлыщи) и Armenge-
cken (Armagnacs). Арманьяки представляли собой солдатскую вольницу, кото-
рая во времена Карла VII громила и опустошала Францию. Чтобы избавить
от них страну, Карл отправил две их армии императору Фридриху III для
покорения Эльзаса и Швейцарии (1444).
2 Я ко виты (Jakobsbruder)— паломники, идущие на поклонение Сант-Яго
(апостолу Иакову), легендарному «первосвятителю» Испании, в город Компо-
стела в Галисии (Испания). Яковитами называли также бродяг и воров.
К Эразму Роттердамскому («Похвальное слово глупости»)
1 Альд Мануций родился в Риме в 1448 г., впоследствии переселился
в Венецию, где основал в 1485 г. знаменитую типографию, издавшую тексты
почти всех важнейших древних авторов. Эразм во время путешествия по Ита-
лии пользовался гостеприимством Альда.
2 «Энеида», песнь II, 39.
3 Имеется в виду Публий Корнелий Сципион, прозванный Африканским,
герой Пунической войны, победитель Ганнибала, удостоившийся блистатель-
ного триумфа.
4 «Послание к Евреям», I, 11.
8 «Евангелие от Иоанна», IV, 24.
в «Послание к Римлянам», XVI, 18.
7 «Евангелие от Матфея», XIX, 27,
538
«Разговор аббата и образованной дамы»
1 Декреты — церковные постановления императоров и пап, декреталии —
сборники подобных постановлений.
2 Павла и ее дочь Евстахия — образованные и ученые римлянки-христи-
анки, современницы и последовательницы знаменитого богослова блаженного
Иеронима (ок. 342—420 гг. н. э.).
3 Биллибальд (точнее Виллибальд) Пиркхеймер и Блаурер — видные гер-
манские гуманисты времен Эразма Роттердамского.
К «Письмам темных людей»
1 Ортуин Граций —магистр, один из главных столпов кельнской теологии,
возглавлявшей борьбу обскурантов с Рейхлином и его сторонниками: Ортуин
считал себя поэтом и гуманистом, так как вышел из школы знаменитого
гуманиста Александра Гегия в Девентере, однако за тонким внешним слоем
гуманистической образованности он таил безраздельное преклонение перед от-
жившей схоластической мудростью, глубоко враждебной гуманизму и его ос-
новным тенденциям.
2 Кассий Веттий Аквилин Ювенк — священник-испанец, живший во вре-
мена императора Константина I (274—337 гг. н. э.); написал гексаметром
«Евангельскую историю».
3 Арнольд Тонгрский был в 1494 г. деканом факультета семи свободных
искусств в Кельнском университете, доктор теологии, каноник Кельнского со-
бора, один из самых ярых противников Рейхлина, близкий друг Ортуина
Грация.
4 «Acta Parrhisiensum» — сочинение парижских теологов, написанное про-
тив книги «Глазное зе-ркало» (1511) Рейхлина; в этой книге Рейхлин за-
щищается против нападок Пфефферкорна (см. прим. 11) и оправдывает свои
взгляды на еврейские книги.
6 Кармелиты — монашеский орден. Под якобитами автор письма разумеет
последователей инквизитора Якова Гоогстратена, ожесточенного противника
Рейхлина; в октябре 1513 г. Гоогстратен в сопровождении монахов-домини-
канцев и части духовенства вышел на площадь в Майнце с целью предать
сожжению «Глазное зеркало» Рейхлина, однако аутодафе не удалось благо-
даря вмешательству майнцокого архиепископа; позднее Гоогстратен интриговал
против Рейхлина в Риме. Между тем «якобитами» собственно назывались
сирийские монофизиты, так что автор письма по невежеству называет сторон-
ников Гоогстратена одним именем с еретиками-монофизитами.
в Нижеследующее письмо представляет собой превосходную пародию на
невозможнейший стиль схоластиков.
7 Фома Аквинский (1227—1274), Альберт Великий (1193 г. или 1205—
1280 гг.), Дуне Скотт (1275—1308) — знаменитые теологи, пользовавшиеся
непререкаемым авторитетом среди схоластиков.
8 Заимствовано из Апокалипсиса (XIV, гл 16) «и поверг сидящий на
облаках серп свой на землю».
35* 539
9 В притчах Соломона (II, 7) сказано: «Господь — щит для ходящих
непорочно», а не «любит господь ходящих непорочно». Цитируя неверно, Ор-
туин таким образом обнаруживает невежество в Писании.
10 Ворст произведен, повидимому, от Hansworst или Hanswufst, что зна-
чит «шут».
11 Иоанн Пфефферкорн — ученый еврей, принявший в Кельне в 1506 или
1507 г. христианство, главный противник Рейхлина, инициатор гонения на
еврейские священные книги. В 1507 г. он издал свое первое сочинение «Der
Judenspiegel» («Еврейское зеркало»), в котором нападал на евреев и их рели-
гию и требовал, чтобы у них были отобраны и преданы уничтожению свя-
щенные книги, якобы подстрекающие их к надругательству над христианством
и т. п. В 1511 г. он опубликовал «Ручное зеркало», направленное против
Рейхлина, высказывавшегося за сохранение еврейских книг и призывавшего
к веротерпимости. В «Ручном зеркале» Пфефферкорн клевещет на Рейхлина,
утверждая, что он подкуплен евреями, отказывает ему в учености и пр. По
мере развертывания борьбы с лагерем гуманистов поведение Префферкорна
становилось все более и более наглым.
12 В средние века было три схоластика-теолога, носивших имя Гугона
(Гугон Страсбургский— XIII в., Гугон де Пратофлоридо — умер в 1322 г.
и Гугон из Шлетштадта—годы жизни неизвестны). Неизвестно, на какого
Гугона ссылается автор письма.
13 См. кн. Иова, II, 7 о том, как сатана поразил Иова проказою.
14 По-немецки Schafsmaul — баранья морда, болван.
К Улъриху фон Гуттену («Вадиск, или Римская троица»)
1 Беседа между Гуттеном и его приятелем Эрнгольдом происходит во
Франкфурте-на-Майне. Речь заходит о папском Риме, в связи с чем Гуттен
вспоминает о Вадиске, только что вернувшемся из Рима. Вадиск внимательно
изучил быт и нравы «священного» города, при этом все свои убийственные
для папства наблюдения он изложил в форме триад. Гуттен в своих нападках
на Рим опирается на эти высказывания Вадиска.
2 Пий II издал в 1460 г. буллу, в которой строжайшим образом запре-
щалось подавать собору жалобы на папу; в 1509 г. папа Юлий II подтвер-
дил постановление Пия.
3 В 1503 г. Юлий II основал так наз. Камбрейскую лигу, куда вошли
император Максимилиан, Фердинанд Арагонский и Людовик XII француз-
ский и др. против Венецианской республики, овладевшей частью папской
области; он подверг также венецианцев отлучению от церкви и интердикту
(т. е. запрещению всех церковных служб и треб), тем самым заставив их
очистить занятые ими земли (1508 г.).
4 В первой половине XVI в. «турецкая опасность» принадлежала к числу
наиболее животрепещущих явлений европейской жизни. В 1453 г. турки под
предводительством Магомета II завоевали Константинополь, превратив его
в столицу Оттоманской империи. Во второй половине XV в. турки захватили
Албанию, Пелопоннес, отняли у Польши Молдавию. В царствование Сулей-
мана II (1520—1566) могущество турецкого государства достигает своего апо-
540
гея. Турецкий флот господствует на Средиземном море. Турецкие войска про-
никают в области Центр. Европы, они овладевают Белградом (1526 r.)t ча-
стью Венгрии, в 1529 г. подходят к стенам Вены.
К «Поэзии времен Великой крестьянской войны»
1 Герцог Юрий (Jorg, точнее — Георг) саксонский — один из участников
кровавой расправы над тюрингскими повстанцами. Совместно с герцогом Ген-
рихом Брауншвейгским, ландграфом Филиппом Гессенским и др. принимал
участие в решающей битве при Франкенгаузене, завершившейся полным пора-
жением восставших крестьян. Из Франкенгаузена соединенная рать князей
направилась тотчас же к Мюльгаузену. 25 мая 1525 г. город сдался победи-
телям.
2 Генрих Пфейфер — ученик и соратник Томаса Мюнцера, руководитель
(наряду с Мюнцером) восстания в Мюльгауэене. Когда он увидел, что все
потеряно, что город намерен открыть ворота князьям, он тайно бежал из
Мюльгаузена 24 мая в сопровождении 400 /приверженцев с тем, чтобы про-
биться в верхнюю Франконию. Однако по дороге он был настигнут княже-
скими солдатами, взят в плен, привезен обратно в Мюльгаузен и обезглавлен.
К Гансу Саксу
1 Фастнахтшпиль (Fastnachtspiel) — «Масленичные представления» — не-
большие стихотворные комедии, распространенные в Германии в XV—XVI вв.
Развитие жанра можно проследить с начала XV в. Фастнахтшпиль возникает
из обычая, согласно которому молодежь на масленицу ряженая ходила по
городу, то там, то сям импровизируя небольшие сценки, пересыпанные грубыми
шутками, в которых в комическом виде воспроизводились различные происше-
ствия из обыденной жизни. Со временем подобные представления приняли
более организованный характер. Расширился и круг тем: наряду с буффонным
(шутовским) изображением случаев из брачной жизни, насмешками над про-
стоватостью мужиков и пр. «масленичные представления» начинают затраги-
вать вопросы политики и религии. Вместе с тем фастнахтшпиль обращается
к литературным источникам; драматурги заимствуют сюжеты из обширной
литературы новелл, фацетий и шванков. Всего до нас дошло около 150 пьес.
Большая часть их возникла в городе Нюрнберге, где фастнахтшпили приоб-
рели широкую популярность. Из драматургов наиболее значительны: Ганс Ро-
зенплют (1-я половина XV в.), Ганс Фольц (2-я половина XV в.) и, нако-
нец, Ганс Сакс — крупнейший мастер фастнахтшпиля. Им написано 85 пьес.
ЛИТЕРАТУРА ДАЛМАЦИИ
К. И, Гундуличу («Осман»)
1 Румелъское поле... Румелия — в эпоху Гундулича турецкая область
на Балканах, в которую входили: Албания, Болгария, Герцеговина, Македо-
ния, Сербия, Фессалия, Эпир.
541
2 Дренаполе (или Адрианополь) — ныне город и крепость Эдирне в ев-
ропейской части Турции, на р. Марице.
3 Марина — река на Балканском полуострове.
4 Орфей — в древнегреческой мифологии поэт и певец, пение которого
очаровывало не только людей и животных, но даже камни. Реки, заслушав-
шись его, останавливались в своем течении.
6 Гундулич считает Орфея основателем сербских и хорватских народных
песен, так наз. бугаркинь (бугарштиц) или зачинок. Кроме того, по Гунду-
личу, Орфей — болгарин.
6 Нестер — р. Днестр.
7 Хотим (или Хотин)—старинная крепость на правом берегу Днестра.
Сейчас центр Хотинского р-на Черновицкой обл. УССР. Под стенами Хо-
тина в сентябре 1621 г. турки потерпели поражение от польских войск .
8 Владислав—польский престолонаследник, сын Сигизмунда III. Коро-
левствовал под именем Владислава IV (1633—1648).
9 Буздован (сербохорв.) — палица, шестопер.
10 Визирь Хусаин (Хусеин-паша) — великий визирь султана Османа II,
участник Хотинской битвы 1621 г., снятый после битвы Османом с дол-
жности.
11 Чета (сербохорв.) — отряд.
12 Али (Али-ага, или Али-паша) — начальник янычарской конницы при
Османе II.
13 Юнак (сербохорв.) — герой, молодец, воин.
14 Сунчаница — женское имя, произведенное Гундуличем от сербохорв.
сунце — солнце.
16 Люб драг — лицо неисторическое.
16 Денница — утренняя звезда.
17 Герцог Степан — Степан Вукчич-Косача, получивший в 1448 г. от гер-
манского императора Фридриха III звание герцога или воеводы св. Саввы.
Поссорился со своим сыном Владиславом, женившимся на некой флорентинке,
в которую влюбился и сам, будучи в то время вдовцом. По некоторым источ-
никам, Владислав со своей матерью оставил отчий дом и ушел в Дубровник,
где стал начальником дубровницкого войска, с которым разбил войско отца.
По другим источникам, в обиде остался не Владислав, а третий сын герцога
Степана, по имени тоже Степан, который в ответ на действия отца, отнявшего
у него невесту, принял мусульманскую веру, стал военачальником у турок и
с войском вернулся в отцовские земли и истребил род своего отца.
18 Потурчснец — человек, обратившийся в мусульманскую, «турец-
кую» веру.
19 Махумет — турецкий султан Мухамед II, в 1456 г. осадивший Белград.
В помощь сербам пришел тогда воевода Янко Сибинянин с войсками и разбил
турок, а Мухамед с оставшимися отрядами бежал в Софию.
20 Угрин — венгр; угорский — венгерский.
21 Янко-воевода — Сибинянин Янко, венгерский воевода Иоанн Гуниад
(1387—1459); служил у сербов при Бранковичах, потом бежал в Венгрию.
Был воеводой г. Сибиня в Румынии, неоднократно дрался с турками.
22 Задар — город н порт в северной части побережья Адриатического
моря, на территории Хорватии.
542
23 Дубровник — город и порт яа Адриатическом побережье Балкан. До
начала XIX в. — торговопромышленная республика, «вольньГй» город.
24 Бан (сербохорв.) — управитель области, губернатор.
25 Сибинский — от города Сибинь в Румынии.
26 Будим (Буда) — город в Венгрии. Слившись с г. Пешт, образовал впо-
следствии Будапешт.
27 В 1438 г. турки заняли г. Смедерево. Деспот Джурадж Бранкович бе-
жал в Далмацию, откуда направился в Венгрию, где попросил помощи у
короля Владислава I против своего зятя — султана Мурата II. Владислав
с войсками вторгся в Сербию, где о 1443 г. на р. Мораве, близ г. Ниша,
начал военные действия против турок. Мурава (Морава) — река в Югосла-
вии, приток Дуная.
28 После смерти венгерского короля Владислава IV (1457) народное
собрание выбрало на престол Матвея (Матьяша) Корвина, сына Янка Сиби-
нянина. Матвей в то время находился в темнице, заключенный по приказу
Владислава IV.
29 В борьбе против турок Матвея Корвина, как военачальника, часто
заменял деспот Вук Бранкович, сын деопота Джурджа Бранковича. Послед-
ний был известен в народных песнях под именем Змей-деспот Вук.
30 Бугаркиня (или бугарштица) — род народных песен.
31 Казлар-ага (букв, глава девушек, турецк.)—блюститель султанского
гарема.
32 Смедерево — город в Сербии, на Дунае. После захвата Сербии турками
в XIV в. Смедерево несколько десятилетий было столицей сербских деспотов.
33 Вила (сербохорв.) — фея, нимфа, русалка.
34 Хадум (турецк.) — придворный учитель и священнослужитель.
35 Люба (сербохорв.) — жена, супруга.
36 Гость у них со всеми равный... Дубровник охотно предоставлял право
убежища всем, кто просил его. Прибегший к защите Дубровника пользовался
равными правами с его гражданами.
37 Между Львом и злым Драконом — т. е. между Венецией и Турцией.
38 Босна (Босния) — область в Югославии.
39 Герцога владенья — имеется в виду Герцеговина.
40 Внука внук.. .Любдраг считает себя внуком Джурджа-деспота Бранко-
вича, который в свою очередь был виуком князя Лазаря, героя Косовской
битвы 1389 г.
ОГЛАВЛЕНИЕ
АНГЛИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Томас Мор:):
™'""-Ш^«Утопии» — пер. с латинского И. А. Малеина и Ф. А. Петровского 6
Народные баллады
Сэр Патрик Спенс — пер. О. В. Румера . 19
Два ворона — пер. О. Б. Румера 22
Дочь ислингтонского бэйлифа — пер. О. Б. Румера —
Старый плащ—пер. В. В. Рогова 24
Робин Гуд и Гай Гисборн — пер. Н. С. Гумилева 26
Фобин Гуд делит золото — пер. Игн. Ивановского 30
Скельтон:
Из «Колин Клаута»—пер. О. Б. Румера 31
Поэзия английского Возрождения
Уайет:
Лютня любовницы — пер. О. Б. Румера 32
Жизнь три дворе — пер. О. Б. Румера 33
Серрей:
Сонет — пер О. Б. Румера 34
Заточение в Виндзоре—пер. О. Б. Румера .... 35
Размышления о том, как достигнуть счастливой жизни —
пер. О. Б. Румера 36
Спенсер:
Сонет — пер. О. Б. Румера « 38
Сонет — пер. В. В. Рогова —
Jambicus Trimetrum — пер. В. В. Рогова .... 39
Из «Пастушеского календаря» — пер. О. Б. Румера —
Из «Королевы фей» — пер. С. Н. Протасьева 40
Сидней:
Сонеты — пер. О. Б. Румера 47
Обмен — пер. В. В. Рогова 48
Филомела — пер. В. В. Рогова —
Из «Защиты поэзии» — пер. Г. И. Ярхо 49
544
^JuIeKcnup:
• Сонеты 55
№ 66, 130, 132, 133, 137, 139, 141, 143, 147 —
/ пер. О. Б. Румера; № 44, 55, 106 —пер. В. В. Рогова ... — ,
Из комедии «Бесплодные усилия любви» — пер. М. А. Кузмина . 59 ^у
L Из трагедии «Гамлет» — пер. Б. Л. Пастернака 60
Ролей:
Сонет — пер. О. Б. Румера .... 62
Напутствие душе — пер. В. В. Рогова 63
Роман английского Возрождения
Лили:
Из «Эвфуэса» — пер. Б. И. Ярхо 64
Лодж: %
Из «Розалинды» — пер. С. Н. Протасьева 71
Нэш:
Из «Злополучного путешественника» — пер. Лесевича. 80
Делони:
Джек из Ньюбери — пер. О. М. Новиковой 85
Бекон:
Из «Новой Атлантиды» — пер. Н. В. Хвостова 91
Драматургия английского Возрождения
Хейвуд:
Забавная комедия о муже Джоане Джоане, о жене его Тиб и свя-
щеннике сэр Джане — пер. С. Н. Протасьева 101
Грин:
Занимательная причудливая комедия о Джорже Грине, полевом сто-
роже Векфильда — пер. С. Н. Протасьева 117
ЩМарло:
Г w Из «Трагической истории д-ра Фауста» — пер. Н. Н. Амосовой 148 г
ч^ Из трагедии «Эдуард II» — пер. Анны Радловой 159
Влюбленный пастух своей возлюбленной — пер. В. В. Рогова . . 167
-£ , : "~'
Ъен Джонсон:
\S Из комедии «Вольпоне, или хитрый лис»—пер. П. В. Мелковой 169
Из комедии «Варфоломеевская ярмарка»—пер. Т. Г. Гнедич . 196
Уэбстер:
Из трагедии «Герцогиня Амальфи» — пер. П. В. Мелковой 209
Бомонт:
Из комедии «Рыцарь пламенеющего пестика» — пер. А. А. Аникста
и М. Д. Заблудовского . . . 235
545
\/л
НЕМЕЦКАЯ И НИДЕРЛАНДСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
С. Брант:
Из «Корабля дураков» — пер. О. Б. Румера 247
Мурнер:
Из «Заклятия дураков» — пер. О. Б. Румера 251
Из «Цеха плутов» — пер. О. Б. Румера . . . 252
Бебель:
Фацетии.—Пер. Д. Дэге . 254
У Ц^ Эразм Роттердамский: "^
\JF Похвальное слово глупости — пер. с латинского П. К. Губера . . 258
Из «Домашних бесед» — пер. с латинского М. М. 11окровского . .271
^кПисъма темных людей» — пер. с латинского Н. А. Куна . 277
[/Гуттен:
l/^Из диалога «Вадиск, или Римская Троица» — пер. с латинского
С. П. Маркиша 289
Письмо Лютеру — пер. с латинского С. П. Маркиша 296
Из «Жалобы и предостережения против иепомерного нехристианского
насилия папы и недуховного духовенства»-^пер. Е. И. Маркович 297
Лютер:
Хорал — пер. Д. С. Усова . . 301
О льве и осле —пер. Б. И. Ярхо 302
Из «Застольных бесед» — пер. Б. И. Пуришева . 305
Поэзия врем.ен Великой крестьянской войны
Песня рыцарей-разбойников — из вольницы Шенкебаха — пер.
Н. Н. Вильмонта 308
Ответная песня крестьян — пер. Н. Н. Вильмонта . 310
Песня крестьянского союза — пер. Е. И. Маркович ... 311
Песня об усмирении Мюльгаузена — пер. Н. Н. Вильмонта . 312
Мюнцер:
Проповедь перед князьями саксонскими—пер. Е. И. Маркович . 314
Из «Защитительной речи»—пер. Е. И. Маркович .... 317
Послание Мансфельдским рудокопам — пер. Е. И. Маркович . 31о
у- Народные песни
Песнь о графе Фалькенштейн — пер. О. Б. Румера . 320
Прощание мельника — пер. О. Б. Румера 321
Милейший дружок — пер. О. Б. Румера . . 322
Страх перед монастырем — пер. О. Б. Румера —
Родник жизни — пер. О. Б. Румера .... —
Крестьянин и Рыцарь — пер. Льва Гинзбурга . 323
Улингер — пер. Льва Гинзбурга 324
Спор между жизнью и смертью — пер. Льва Гинзбурга . 325
Беглый монах — пер. Льва Гинзбурга . . 326
546
t
Народная книга о Тиле Эйленшпигеле — пер.
ja / Б. И. Пуришева 327
У Н аро Д н ая к н и г а о д о к т о р ±И о г; а н н е Ф.Х£ЬС *Le — пер.
7 ^БГИ. Пуришева и Р. В. 'Френкель (гл. 1 и Ь) . . 7 7 ~7*~! ! 334
Народная книга о Шильдбюргера'х — пер. Г. И. Ярхо 341
Из немецких прозаических шванков XVI в. . 345
Паули — Смех и дело — пер. Б. И. Пуришева ... —
X Втгкрам — Дорожная книжечка — пер. Б. И. Пуришева 346
tfaHcJ^^
- Римлянин и шестеро его сыновей—пер. Е. Эткинда 350
Страна лентяев — пер. Б. Тимофеева . 351
Святой Петр и Коза —пер Т. Гнедич . 352
Сатана не пускает больше в ад ландскнехтов — пер. Б. И. Пуришева 354
Сердобольные дворяне—пер. Т. Гнедич . 358
Школяр в раю — пер. Е. Полонской . 359
Фишарт:
Из «Травли блох» — лер. О. Б. Румера . . 366
Из «Легенды о происхождении четырехсотой иезуитской шапочки» —
пер. О. Б. Румера . 367
ЛИТЕРАТУРА ДАЛМАЦИИ
Б. Котрульевич:
Из трактата «О торговле и современном торговце» — пер. с итальян-
ского И. Н. Голенищева-Кутузова 371
Ю. Шишгорич:
Из книги «О местоположении Иллирии и о городе Шибенике» —
пер. с латинского С. П. Маркиша . 375
Поэзия далматинского Возрождения . 376
М. Марулич:
Молитва против турок — пер. с сербохорватского И. Н. Голенищева-
Кутузова . .... . . 377
Из поэмы «Юдифь» — пер. с сербохорватского Е. М. Солоновича . 379
Послание Франциску Наталису — пер. с латинского И. Н. Голени-
щева-Кутузова 380
И. Л. Цриевич:
Эпитафия папе Юлию II — пер. с латинского И. Н. Голенищева-
Кутузова 381
Флавии — пер. с латинского Н. С. Познякова —
К. Пуцич:
Первая элегия в похвалу девице Гнезе — пер. с латинского И. Н. Го-
ленищева-Кутузова —
Ш. Менчетич:
«Зачем так упорно...» — пер. с сербохорватского Е. А. Левашова 382
35* 547
«Не радость я пою...» — пер. с сербохорватского Е. А. Левашова . 382
«Как вспомню я о том...» — пер. с сербохорватского Е. А. Левашова 383
«Блаженный час и миг. . .» — пер. с сербохорватского И. Н. Голени-
щева-Кутузова —
Купидону — пер. с сербохорватского И. Н. Голенищева-Кутузова . —
«Случай, а не слухи...»—пер. с сербохорватского Е. А. Левашова . 384
Д. Држич:
«Нашла юнака девушка...» — пер. с сербохорватского И. Н. Голени-
щева-Кутузова . . . . . —
«Ловчий ловил у криницы...» — пер. с сербохорватского И. Н. Го-
ленищева-Кутузова . . . . —
«Под небом нет лучше птицы.. .»— пер. с сербохорватского
И. Н. Голенищева-Кутузова —
Стань мне любимой — пер. с сербохорватского Е. М. Солоновича —
И. Болица:
Из «Описания града Аскривия» — пер. с латинского Н. С. Познякова 385
М. Ветранович:
Стихи в помощь поэтам — пер. с сербохорватского И. Н. Голенищева-
Кутузова 387
Г. Луцич:
«Всех красавиц меркнет слава...» пер. с сербохорватского А. М. Ре-
вича —
Из «Похвалы Дубровнику» — пер. с сербохорватского Е. А. Левашова 388
П. Гекторович:
Рыбаки — пер. с сербохорватского А. М. Ревича 389
«Мать дала ему. ..»— пер. с сербохорватского И. Н. Голенищева-
Кутузова . . 390
М. Кабога:
Песнь о динаре —пер. с сербохорватского Е. А. Левашова .... 391
Из сатиры «Против знати Рагузы» — пер. с итальянского Е. М. Со-
лоновича . . 392
А. Сасин:
Флот — пер. с сербохорватского И. Н. Голенищева-Кутузова 393
С. Бобалевич:
«Наст оденется травою...» — пер. с сербохорватского А. М. Ревича 396
Ариадна — пер. с сербохорватского И. Н. Голенищева-Кутузова . . 397
«О Вакх знаменитый...» — пер. с сербохорватского И. Н. Голенищева-
Кутузова . ... . 398
Д. Ранина:
Хороводная песня — пер. с сербохорватского И. Н. Голенищева-Куту-
зова . . . —
«Не вижу я счастья...» — пер. с сербохорватского А. М; Ревича —
548
«Ты так нежна. . .» — пер. с итальянского Е. М. Солоновича . . . 399
«О славная и гордая вершина. ..» пер. с итальянского Е. М. Соло-
новича . i
Ю. Баранкович:
Славянская муза — пер. с сербохорватского А. М. Ревича . 400
М. Држич:
Из комедии «Дундо Марое» — пер. с сербохорватского И. Н. Голени-
щева-Кутузова . . 402
Из комедии «Шутка над Станцем» — пер. с сербохорватского
И. Н. Голенищева-Кутузова . . . 412
Ф. Патрич:
Из трактата «Слово о разной природе поэтического вдохновения»
пер. с итальянского Е. М. Солоновича 413
И. В. Гучетич:
Из диалога «О природе государств по Аристотелю» — пер. с италь-
янского Е. М. Солоновича 416
И. Гундулич:
Из поэмы «Осман» — пер. с сербохорватского, вступительная заметка
и комментарии В. К. Зайцева . . 421
ЛИТЕРАТУРА ВЕНГРИИ - ХОРВАТИИ
Ян. Панноний:
Из книги эпиграмм:
К Птолемею — пер. с латинского И. Н. Голенищева-Кутузова . 440
Рим — Гостю — пер. его же . . . —
Лаврентию Валла — пер. его же . —
На смерть Лаврентия Валла — пер. его же . -^
О Марсилии Фичино — пер. его же —
Прорицателю Фалету — пер. его же . . . —
Элегия I. Феронии, повелительнице италийских наяд. — пер. его же. 441
Мольба Марсу о мире — пер. его же 442
Письмо Галеотто Марцно — пер. с латинского С. П. Маркиша —
/7. Борнемисса:
«Как грустно, что с тобой...» — пер. Н. Чуковского . 445
Б. Балашши:
Журавлям — пер. Н. Чуковского 447
«Рухнут в конце концов...» — пер. Л. Мартынова —
«Как плачет соловей» — пер. Н. Чуковского . 448
«О, как несчастен я» — пер. Н. Чуковского . —
Мольба изгнанника — пер. Н. Чуковского . 449
ЧЕШСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Гуситская поэзия
Гуситская песня — пер. А. Н. Майкова . 453
549
Б. Лоб ко виц:
Из «Элегии против турок» — пер. с латинского И. Н. Голенищева-
Кутузова .... 455
Наяда ручья — пер. его же . 456
Эпитафия Анджело Полициану —
На папу Юлия II — пер. его же . . . —
На рождение Людовика—пер. его же 457
Конраду Цельтису — пер. его же ... . —
Дунайскому содружеству гуманистов в Буде — пер. его же —
Термы Карла IV — пер. его же —
Письма—пер. с латинского С. П. Маркиша . 458
Народная книга о брате Палечеке — пер. А. Э. Сиповича 466
Ш. Аомницкий:
Мудрость— пер. Н. Берга 469
ПОЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Польская гуманистическая поэзия первой половины
XVI века
П. Русин из Кроены:
Станиславу Турзо — пер. с латинского И. Н. Голенищева-Кутузова . 474
А. Кржицкий:
Королеве Боне — пер. с латинского. И. Н. Голенищева-Кутузова . 475
Ловец человеков — пер. его же —
Исповедь — пер. его же —
На каноника Ваповского — пер. его же . . —
Гимн братьев-кутил отцу Корибуту — пер. его же —
Надпись на стене в Вавеле—пер. его же . 476
Музыка — пер. его же —
Письмо Эразму Роттердамскому — пер. с латинского С. П. Маркиша —
К. Яницкий:
Из «Жалобы Речи Посполитой» — пер. с латинского И. Н. Голени-
щева-Кутузова 480
Элегия — пер. его же —
С. Сарницкий:
Из «Описания Государства Бабинского, составленного дабы повесе-
лить читателя» — пер. с латинского С. П. Маркиша 482
М. Рей:
Из сатиры «Краткая беседа между Паном, Войтом и Плебаном» —
пер. с польского С. Свяцкого 487
Липа — пер. его же ... . 488
О ксендзе, который не мог есть — пер. его же —
Ненадежное братанье — пер. его же ... . —
Судье, который взял коней и воз — пер. его же —
550
Из «Зверинца» — пер. И. Н. Голенищева-Кутузова 489
Из «Жизни честного человека»—пер. С. Кржижановского (О воен-
ной профессии, о женитьбе) и А. Л. Погодина . —
Я. Кохановский:
Трены — пер. с польского С. Советова . 496
Песни:
Книга первая
Песня II —^пер. с польского С. Советова 497
Песня XIV — пер. С. Свяцкого . . 498
Книга вторая
Песня II —пер. И. Н. Голенищева-Кутузова 499
Песня III — пер. Вс. Рождественского —
Песня V — пер. его же 500
Песня XVI — пер. С. Свяцкого . . 501
Песня XIX — пер. Вс. Рождественского ... 502
Из «Свентоянской песни о Собутке» — пер. С. Свяцкого —
Из «Фрагментов» Песнь 1 —пер. Вс. Рождественского . 504
Ф р а ш к и:
Ксендзу — пер. И. Н. Голенищева-Кутузова . 505
К горам и лесам — пер. его же . . —
На гордеца — пер Вс. Рождественского . —
О расточительности — пер. его же . . —
На набожную — пер. его же . 506
Из Анакреонта — пер. его же —
На Матуша — пер. его же . — <
На липу — пер. С. Советова . . —
О капеллане — пер. С. Свяцкого . . —
К любви — пер. Вс. Рождественского . 507
К Станиславу Ваповскому — пер. его же —
О фрашках — пер. его же —
Из книги латинских застольных эпиграмм:
Исповедь — пер. И. Н. Голенищева-Кутузова . 508
К друзьям — пер. его же . . . —
Эпитафия Петрарке — пер, его же —
Из поэмы «Сатир, или дикий человек» — пер. Вс. Рождественского . 509
Отказ греческим послам — пер. Вс. Рождественского . 511
Л. Гурницкий:
Из «Польского придворного» — пер. А. Э. Сиповича . 528
Б. Папроцкий:
Из «Рыцарского круга» — пер. А. Э. Сиповича . 532
Ш. Шимонович:
Из селянки «Жницы» — пер. И. Иванова и Л. Друскина 534
Примечания. 536
ХРЕСТОМАТИЯ ПО ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
ЭПОХА ВОЗРОЖДЕНИЯ
Том II
Редактор К. М. Нартов
Художник И. В. Царевич
Художественный редактор Б. М. Кисин
Технический редактор jB. Л. Коваленко
Корректор Н. И. Котелъникова
Сдано в набор 9/1 1962 г. Подписано
к печати 12/V 1962 г. 60 X 907ie.
Печ. л. 34,5. Уч-изд. л. 30,46. Тираж
20 000 экз. А-06120. Заказ № 116.
Учпедгиз. Москва, 3-й проезд Марьиной
рощи, 41.
Типография № 4 УПП Ленсовнархоза.
Ленинград, Социалистическая ул., 14.
Цена без переплета 61 коп.
Переплет коленкоровый 15 коп.,
ледериновый — 20 коп.
ИСПРАВЛЕНИЕ
Первые две строки подписи под рисунком
на стр. 460 ©тносятся к портрету на стр. 54.