11

I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 2 2 , № 11 , 1 – 2 8 8

2022

THE BEATLES:
ЭССЕ ВЛАДИМИРА
ИЛЬИНСКОГО
“…МУЗЫКА
ДОЛЖНА
ЧТО-ТО МЕНЯТЬ

11
2022

ПЬЕСА
ТЬЕРРИ ДЕБРУ
“КУКЛА
С «ТИТАНИКА»”

В ЭТОМ МИРЕ”
КОВИД: ОЧЕРК
НИКОЛАСА
СПАЙСА
“В ИЗОЛЯЦИИ”

[11]
2022
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Из номера в номер

Из классики ХХ века

Ницше

The Beatles
Ковид
БиблиофИЛ
Авторы номера

3 Франсиско Умбраль Рассказы. Перевод
с испанского Татьяны Ильинской
20 Тьерри Дебру Кукла с “Титаника”. Пьеса.
Перевод с французского Нины Хотинской
60 Андрес Неуман Странник века. Роман.
Перевод с испанского Ольги Кулагиной
[Продолжение]
127 Йозеф Рот Поверитель мер и весов. Роман.
Перевод с немецкого Веры Менис
206 Пьер Реверди Стихи. Перевод с французского
и вступление Алины Поповой
214 Александр Мелихов Фридрих Ницше:
человеческое и сверхчеловеческое
236 Фридрих Ницше Так говорил Заратустра.
Книга для всех и ни для кого. Перевод
с немецкого и вступление Алексея Цветкова
256 Владимир Ильинский “...музыка должна
что-то менять в этом мире”
273 Николас Спайс В изоляции. Очерк. Перевод
с английского Анастасии Хлопуновой
281 Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
284

© “Иностранная литература”, 2022

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Франсиско Умбраль
[ 3 ]
ИЛ 11/2022

Рассказы
Перевод с испанского Татьяны Ильинской

Неплохой способ умереть

Д

УМАЮ, я возьму такси и доеду до отеля “Ритц”, или до
отеля “Палас”, в своем лучшем костюме, в нем, как в старом преданном слуге, проступило определенное благородство, складки падают гордо и достойно, он темный и подогнан по фигуре, пальто черное и короткое, почти как сюртук, да,
конечно, возьму такси и сниму номер в “Ритце”, или в “Паласе”,
огромный сьют, самый дорогой, подойду к ресепшн с неприветливым видом, прикинусь иностранцем, скажу равнодушно и
неопределенно, что пробуду в городе несколько недель, всего
несколько недель, что я путешествую, что предпочитаю отель
квартире с мебелью, то да се, “жду багаж, он едет вслед за
мной”, и потом, не спеша, через стеклянные безмолвные двери,
сдержанной, словно в гулком морге, поступью по коврам —
метрдотель чуть сзади справа, портье чуть сзади слева, оба в
форме, оба серьезные, важные и почтительные — в золотой
лифт, будто внутрь роскошного катафалка, будто внутрь вычур-

© Herederos de Francisco Umbral
© 2018. Ediciones Espuela de Plata
© Татьяна Ильинская. Перевод, 2022

[ 4 ]
ИЛ 11/2022

ной аристократической тюремной камеры, скользящий —
сквозь длинные коридоры, пустые холлы, картины и люстры,
тишину днем и тишину ночью — вверх к моей судьбе, моему номеру, моим комнатам, где я останусь в одиночестве.
Лакеи выходят, двери медленно закрываются, тихий щелчок
золотого замка, поворот дверных ручек, два оборота серебряных
ключей дают мне полное уединение, манит уютный гобелен, сияют краны ванной, настороженно смотрят зеркала. Я неспешно
снимаю пальто и пиджак. Оставляю нембутал на высоком столике с изогнутыми ножками, похожем на сидящую собаку, открываю кран с холодной водой, глажу красивую трубу, такую гладкую, такую приятную наощупь, беру стакан и наполняю его
свежей водой, и позволяю воде бежать, переполнить стакан, намочить манжету рубашки. Выхожу из ванной, стараюсь не глядеть в зеркало, подхожу к кровати со стаканом в руке — рука не
дрожит, — ставлю его на ночной столик, ослабляю узел галстука,
медленно снимаю заколку с воротника, расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки, сажусь на постель, такую просторную, такую
бездонную, такую чужую, открываю пузырек с нембуталом и выкладываю желтые капсулы на столик, на мрамор с прожилками,
на мрамор надгробий. Вот передо мной все капсулы. Осталось
только проглотить их одну за другой, не торопясь, между глотками прохладной воды, воды дорогой, воды из роскошного отеля,
за последней капсулой долгий финальный глоток, свежайший,
глубокий, и мое тело растянулось на прохладном покрывале — у
телефона снята трубка, — голова на подушке, большой и широкой, а глаза устремлены к лепнине на потолке, ирреальный свет,
затейливая хрустальная люстра, сотканная из слез и золота, словно плачет светом, моя голова полная мыслей, мой мгновенный
страх, мое нежелание думать, и вот кто-то погружается в сон, в
смерть, это не кто-то, это я, но кто-то тащит меня туда за собой,
это тоже я? Неожиданное совершенно реальное раздвоение в последние минуты... Сон, смерть.
Все кончено, так я представляю себе это и грустно улыбаюсь. Никогда так не будет. Я не смогу. Я не смогу? Не знаю.
Было бы интересно на следующий день прочитать об этом в
газетах. Журналисты не упустили бы такого события. Дорогой отель заботится о своем престиже и конечно располагает
разными средствами, чтобы скрыть произошедшее в своих
корыстных интересах. Но, так или иначе, все узнается. Бедный мертвый пария в постели самого фешенебельного отеля
в городе, труп разоренного самоубийцы царит в роскошной
постели сьюта, подчиняя себе весь отель. Его тело одиноко
разлагается среди портьер и фарфора, зеркал и шелка, и слабый запах тления, подобный запаху прокисшего в вазе буке-

та, тревожит изысканный парфюм отеля, уютный аромат натурального дерева и дорогого лака. Прекрасное самоубийство. Оно должно быть именно таким.

[ 5 ]

Смерть и светофор

ИЛ 11/2022

1. Популярная карточная игра в Испании. (Здесь и далее — прим. перев.)

Франсиско Умбраль. Смерть и светофор

—О

СТАЛИСЬ жена и четверо детей.
— Ему бы еще жить да жить.
— Однако его час настал.
— Он же только-только играл со мной в туте1.
— И наверно мухлевал.
— Уважайте покойного.
— Остались жена и четверо детей.
— Старшая совсем выросла.
— Но идти работать им еще рано.
— Так он и не научил их ничему.
— Бестолочь он был.
— Но все-таки работал.
— Уважайте покойного.
— Но это всего лишь труп.
Траурная процессия тронулась. Стоял звонкий весенний
день. По оживленным шумным улочкам она двигалась к центру.
— Остались жена и четверо детей.
— Ему бы еще жить да жить.
— Он же только-только играл со мной в туте.
Скорбные береты, потертые джинсы, вздохи и робкий
шепот тянулись за катафалком к церкви. На задней дверце висел венок из дешевых цветов.
— Ему бы еще жить да жить.
— Однако его час настал.
— Он был человеком веселым.
— Он всегда шутил над смертью.
— Вспоминаешь его шутки, и смех разбирает.
— Но в такой день...
Небо выпустило на волю всех своих птиц. Под ними в
скверах и на небольших площадях весело носились дети,
прыгали мячи, звенели голоса. Над скорбной процессией то
тут то там стал подниматься дым от сигарет.
— Он же только-только играл со мной в туте.
— И наверно мухлевал.
— Остались жена и четверо детей.

[ 6 ]
ИЛ 11/2022

— Но идти работать им еще рано.
— Так он и не научил их ничему.
— Бестолочь он был.
— Бестолочь?
— Но все-таки работал.
Игрок в туте, весельчак, любитель помухлевать, бестолочь и
отец четверых детей ехал в черном автомобиле, венок из дешевых цветов висел у него в ногах. Теперь он медленно проезжал
мимо рынка. Крики торговок смолкли, они истово крестились.
Два мясника в зеленых фартуках, вытирая о них перепачканные кровью руки, вышли за ворота посмотреть на похороны.
— Простой работяга.
— Отмучился бедный.
— Похоже, у него было много друзей.
— Наверно, коллеги.
— Должно быть, не молод?
— Должно быть, совсем молодой?
— Много детей оставил?
— Говорят, был дельным человеком.
— И умер он слишком рано.
— Сейчас вообще живут не так долго.
— В газетах пишут, что дольше, чем раньше.
— Видно, покойный был не в курсе.
Цветочница, изловчившись, бросила несколько цветков
на гроб в медленно проезжавшей машине. Мальчик, продающий у ворот рынка воздушные шары, сделал несколько шагов
вслед за процессией. Он смотрел на нее во все глаза — в первый раз видел похороны. В конце концов он присоединился
к мужчинам, которые курили и беседовали.
— Почему машина стоит?
— Светофор.
— Даже к могиле не проехать на красный.
— Потому что мертвый уже не пешеход.
— Но скорая же не останавливается.
— И пожарные тоже.
— Огонь не ждет.
— Это у мертвых уйма времени.
— Верно сказано.
— Даже к могиле не проехать на красный.
Невзрачный фургон стоял перед светофором у кромки тротуара, словно приклеенный, двигатель работал на холостых.
Впереди пересекали улицу стремительные автомобили. Там шла
совсем другая жизнь, чуждая, пронизанная равнодушием, торопливая, не имевшая ничего общего с бедными районами города.
— Остались жена и четверо детей.

[ 7 ]
ИЛ 11/2022

Франсиско Умбраль. Смерть и светофор

— Ему бы еще жить да жить.
— Однако его час настал.
— Он же только-только играл со мной в туте.
— И наверно слегка мухлевал.
— Даже к могиле не проехать на красный.
— Но скорая же не останавливается.
— И пожарные тоже.
— Огонь не ждет.
— Бестолочь он был.
— Бестолочь?
— Уважайте покойного.
— Но все-таки работал.
— Но это всего лишь труп.
Зеленый свет светофора зажегся над гробом бледной путеводной звездой. Автомобиль тронулся. Траурный венок зловеще поблескивал под ярким полуденным солнцем. Над головами людей трепетали, пытаясь опередить всех, воздушные
шары мальчишки-продавца.
— Зачем тебе эти похороны?
— Может, потом, когда мертвого похоронят, у меня купят
шарик.
— А у меня купят мельничку?
Парень с бумажными мельницами присоединился к мальчику с разноцветными шарами. Над темной массой людей
только две яркие связки — шаров и мельниц — смотрелись каким-то живым пятном.
— Покойный был твоим отцом?
Мальчик даже перекрестился, настолько жуткой предстала его воображению эта картина — как он продает шарики на
похоронах своего отца. Процессия между тем достигла городского парка. И повеяло свежестью, и негромкая музыка окатила людей оптимизмом. Светловолосые малыши облепили
ограду парка, с любопытством наблюдая за тем, что происходит. Парень с мельницами, поколебавшись мгновение, отделился от колонны и побежал к ограде, чтобы продать голубую
мельничку. Глотнул воды из вертикальной струи питьевого
фонтанчика и кинулся догонять процессию, а его мельницы
вовсю вращались на ветру.
— Остались жена и четверо детей.
— Старшая совсем выросла.
— Мать их прокормит.
— Если быстро выдаст замуж девочку...
— Или если сама найдет себе нового мужа.
— Уважайте покойного.
— Она еще молода и хороша собой.

[ 8 ]
ИЛ 11/2022

— Но это всего лишь труп.
Мимо прошла, обнявшись, молодая пара. Девушка высвободила руку и поднесла ее ко лбу, чтобы перекреститься. Они
остановились под акацией, облепленной птицами. Девушка
была белокурой с оголенными, острыми по-детски плечами.
— Он был веселым человеком.
— Дом осиротел, осталась одна вдова.
— Вдова и четверо детей.
— В доме осталась память.
— И пустота.
— И неуверенность.
— Но они справятся.
— Она поставит на себе крест.
— Они продадут приемник.
— И швейную машинку.
— Машинка — это все-таки подмога.
— Сидеть за машинкой ночи напролет.
— Вот жизнь, которая ее ждет.
— Но они справятся?
Автомобиль повернул за угол к церкви. Люди, разноцветные шары и бумажные мельницы повернули за ним. Навстречу со страшным грохотом медленно полз грузовик, груженный досками. Несколько женщин вышли на балкон.
— За машинкой ночью и днем.
— Это жизнь, которая ее ждет.
Наступила тишина. Мужчины в первом ряду стояли, держа в скрещенных на животе руках береты. Начальник покойного внимал словам священника, не отрывая от него глаз,
словно вся эта латынь была адресована именно ему. Рабочие
в последних рядах начинали терять терпение. Игрок в туте,
весельчак, любитель помухлевать, бестолочь и отец четверых детей был простерт в черном катафалке с венком из дешевых цветов, висевшим у его ног. Около самого гроба стоял
господин и держал за руку мальчика, одетого в траур.
— Послушайте, сеньор, купите у меня воздушный шарик
для сироты!

Самоубийца

Н

ЕМБУТАЛ. Седативное спазмолитическое средство, а
также снотворное, быстрого и короткого действия.
Снова читаю на коробочке, на листке-вкладыше название барбитурата, оно звучит как выстрел, а следующие за ним
прилагательные — конкретные, ясные, лаконичные — словно

1. Имеется в виду американская музыкальная комедия “Let’s Make Love”
(“Займемся любовью”, 1960).

[ 9 ]
ИЛ 11/2022

Франсиско Умбраль. Самоубийца

смягчают собой силу, с которой выстреливает это слово, написанное большими, черными, отчетливыми буквами: Нембутал.
Однако нембутал — седативное средство. Без сомнения, успокаивающее, как сама смерть. А также снотворное. Но ведь и
смерть — снотворное. Кто-то, что-то, ничто, не знаю как, нас
усыпляет навсегда. Умереть — значит зафиксировать свой пристальный взгляд в какой-то точке навечно. Вообще, смерть — это
совсем не смешная выходка балаганного шута. Спазмалитическое средство. То есть не будет спазмов. То есть все пойдет хорошо. И даже эта дрожь в руках, эти отголоски сердца во всем теле, эта режущая боль в голове прекратятся; могут прекратиться.
Спазмалитическое средство быстрого и короткого действия.
Это почти приглашение. Читаю его и перечитываю. Быстрое и
короткое действие. Не грубая смерть в корчах, не долгая агония,
разметавшая всю постель, не опоздавшие безнадежно объятия
потусторонней жизни. Действие быстрое и короткое. Смерть
по-американски, деловая, современная, цивилизованная, стерильная, правильная. Смерть достойная. Конечно, на самом деле все эти слова из инструкции — про сон, а не про смерть. И эта
мысль, такая очевидная, меня успокаивает. Смутный страх исчезает. Речь лишь о том, чтобы уснуть и хорошо выспаться. Но
можно и по-другому. Как Мэрилин Монро. Я оглядываю всю
комнату, от расстеленной кровати до сиротливых рукописей.
Мои бедные бумаги, моя бедная исписанная жизнь, изломанная
жизнь, мое бумажное сердце. Утро играет на нервах ярким светом, клаксонами и голосами людей на шумной улице Санта-Клара, там внизу, в сердцевине светлого и сумбурного города, он так
далеко и так близко от этой богом забытой мансарды, зассанной
и вонючей, где человек, то есть я, говорит самому себе, что покончит с собой, но мысленно повторяет успокаивающие, целебные, чуть загадочные слова из инструкции к лекарству. Седативное спазмолитическое средство, снотворное быстрого и
короткого действия. Однако ничего оно не упрощает. Мэрилин
Монро. В памяти моей она никакая не пьющая и никакая не самоубийца. Я помню ее в черных чулках и свитере, как в том
фильме1. В каком фильме? Помню только этот кадр. Этил — (метилбутил) — барбитурат натрия или пентобарбитал натрия. Дикие слова, я не понимаю ни единого.
Жизнь без жизни, череда одинаковых дней, все растущее
сознание одиночества, одиночество, заполняющее собой все
сознание, четыре книги и папки с рукописями, в них еще жи-

[ 10 ]
ИЛ 11/2022

вет моя душа, душа самоубийцы. “Душа самоубийцы”. Мне это
нравится. Звучит хорошо. Звучит правдоподобно. Но литературно, слишком литературно. Мы, литераторы-самоубийцы,
никогда не можем решиться на это. Будильник, зеленый и круглый, на коротких ножках, похож на жабу, которая сидит и каждое утро выквакивает свой звонок на берегу реки моего сна.
Но зачем мне будильник, если я не хочу просыпаться никогда
ни для чего? Инфракрасная печь покрыта плесенью — ни разу
не включалась. Дряхлеют потихоньку на стене фотографии голых женщин, как, наверное, и сами эти женщины, где они сейчас, кто знает. Каждое утро выхожу на улицу, руки в карманах
брюк, гляжу вокруг, ни во что не вглядываясь (прежде я насвистывал; теперь уж этого не делаю), пересекаю дорогу, пока машинам горит красный свет, смотрю на женщин, останавливаюсь перед афишами кинотеатров.
Уже никогда не будет афиши с новым фильмом Мэрилин
Монро. Она выходит на сцену в черных чулках (длиннющие ноги) и в зеленом свитере. У нее светлые волосы, сексуальный
рот, манящие движения бедер, а ноги — это целая симфония.
Бедняжка мертва. Седативное спазмолитическое средство, а
также снотворное, быстрого и короткого действия. А я думаю о
ней, как о живой. Обедаю в вечно грязной таверне, в тарелке у
меня что-то очень похожее на объедки, вокруг работяги-строители, которые даже не снимают касок, и старухи, из-за геморроя постоянно ерзающие на своих стульях, а где-то идут дискуссии, и телевизор рассказывает о растущем напряжении на
Ближнем Востоке, и у барной стойки постепенно смолкает болтовня, и завсегдатаи расходятся по домам с зубочисткой в зубах.
Все успокаивается. Нембутал оказывает успокаивающее и расслабляющее действие, а также быстрый снотворный эффект, в
дозах, эквивалентных половине тех, что потребуются при использовании других барбитуратов. Это уже яснее, хотя тот, кто
писал инструкцию, наверняка помучился немного с синтаксисом, с этими “дозами, эквивалентными половине тех, что потребуются” и т. д.
Длинные вечера в кафе, снова прогулка по городу на закате, среди губительных автомобильных выхлопных газов, которые гордо устремляются ввысь и, быстро теряя свою плотность и голубизну, расползаясь на сероватые лохмотья,
успокаиваются где-то между небом и землей. А ночь — на убогом ложе, где, должно быть, занималась любовью не одна пара и куда, бывает, ложится со мной женщина, моя давняя подруга, и мы, совокупляясь, обсуждаем общих знакомых, ищем
изъяны в характере ее близкой подруги и смеемся над писаниной моего приятеля. Это и есть любовь — спокойная и пер-

Жанетт из Марбельи
Понимаешь, Жанетт, ничего уже не осталось от того времени,
хотя... а вдруг нет, вдруг всё точно так, как было тогда, ведь у моря свои законы. Море всё поглощает, всё перемалывает и оставляет себе чужие воспоминания — а может, не чужие, может,
ставшие уже собственными, — и, как жвачное животное, жует

1. Строчка из стихотворения Стефана Малларме “Ветер с моря”. Перевод
Р. Дубровкиина.

[ 11 ]
ИЛ 11/2022

Франсиско Умбраль. Жанетт из Марбельи

манентная, не приносящая разочарований, и прощаемся мы
с ней так, как будто она приходила просто в гости.
Бедные деньги, которые я храню в этой комнате, в укромном местечке.
Когда какая-нибудь женщина поднимается сюда впервые, то
есть женщина незнакомая, то страсть и безрассудство, столь естественные в такой момент, неминуемо гасятся словами: “Знаешь, туалет в коридоре”. Это всегда несколько разочаровывает.
Но кто-то сказал, что “давно прочитаны все книги, плоть томится”1. Всех книг я не прочитал, и даже многих книг не прочитал, и меня это не волнует, потому что книги не говорят мне ни
о чем, но я нашел удовольствие в чтении лекарственных вкладышей, вот они и есть настоящая неприукрашенная литература
смерти: “Вызывает амнезию и родовспомогательную анальгезию, не влияя на силу и частоту схваток, не нарушая нормального течения родов; отрицательного воздействия на новорожденного не оказывает”. Эти слова о родовых схватках, такие
неожиданные, производят на меня сильное впечатление, делают меня почти счастливым. Читаешь вроде про смерть, а к концу абзаца вдруг рождается ребенок.
Я ищу суть, точный ключ, простую и надежную формулу
самоубийства, а мне в руки дают новорожденного младенца,
красного, еще не обмытого, с которым мое воображение не
знает что делать. “Считается, что нембутал быстро и полностью разрушается в организме; в моче задерживается незначительное количество вещества”. Он разрушает и сам разрушается, быстро и полностью. Какая жестокая, прекрасная и
эффективная борьба кислот, не знаю, каких именно, субстанций, не знаю, каких именно, какая чистая внутренняя борьба.
Он разрушает меня, а я разрушаю его. Быстро и полностью. В
моче задерживается незначительное количество вещества.
Ну и ладно, я же не собираюсь мочиться после смерти.

[ 12 ]
ИЛ 11/2022

их и пережевывает, переворачивает, крутит, перемещает, уносит и снова приносит — этот вечный и бесполезный груз, перемешанный с чередой событий, вереницей дней, стаями птиц,
караванами кораблей, лавинами волн и порывами ветров. Отдать какую-то вещь морю — бросить или уронить в него косынку, например, — значит, оставить ее морю в залог, погрузить в
забвение памяти, сдать на хранение самой вечности, предать
вечной дисгармонии сфер, которую томисты1 называют гармонией, а твой Тейяр де Шарден2 назвал бы мегасинтезом.
Понимаешь, все дороги вели в Марбелью, и казалось, что кактусы и терны идут войной на море; казалось, что сосны и скалы
превращаются в иберов и защищаются от кельтов; или это уже
кельтиберы воюют с финикийцами, греками и карфагенянами,
пришедшими по голубым прозрачным водам. Стояло лето.
Фешенебельные отели превращают побережье в апокрифический Акапулько. Колеса лимузинов еле слышно шуршат мимо
ресторанов с канделябрами, и видавшее виды Средиземное море просит, совсем как тот философ, живший в бочке, только об
одном: чтобы туристы отошли подальше и не заслоняли ему
солнца. А ты нахлобучивала свою капитанскую фуражку — корабля, правда, у тебя не было — и улыбалась, и в глазах у тебя отражались разноцветные зонтики.
Не думай, Жанетт, что наша история особенная, была особенной. Совсем наоборот. Самая банальная история. Как
многие другие, сколько их — таких историй — знают Марбелья, Торремолинос, Фуэнхирола.
— Поедим здесь?
— Ладно, давай здесь.
Дома, в своем французском chateau3, ты всегда просыпалась хмурым облачным утром, и казалось, что день продолжает спать. Ты уже открыла глаза, а мир еще спит. В Марбелье было не так. В Марбелье, в старинном квартале, утро взрывалось
громкими голосами и солнцем, и со старенькой кровати старого пансиона ты слушала крики торговцев из Малаги. Потом ты
принимала душ, надевала short4, капитанскую фуражку — и на

1. Томист — последователь учения в схоластической философии и теологии католицизма, основанного Фомой Аквинским. Основной принцип
томизма — гармония естественного, то есть человеческого разума и религиозной веры.
2. Пьер Тейяр де Шарден (1881—1955) — французский теолог и философ,
один из создателей теории ноосферы. Внес огромный вклад в палеонтологию, антропологию, философию и теологию; создал своего рода синтез
христианского учения и теории космической эволюции.
3. Замок, усадьба, дом (фр.).
4. Шорты (фр.).

1. Пьер Антуан Мураччоли (р. 1944) — французский поп-певец, а также
моряк, авантюрист, писатель, фотограф и режиссер.
2. Йейе — музыкальное движение, возникшее в начале 1960-х и особенно
популярное во Франции, Испании, Квебеке и Японии.

[ 13 ]
ИЛ 11/2022

Франсиско Умбраль. Жанетт из Марбельи

пляж. В руке роскошный транзистор, такой европейский, такой модный, с неизменной французской песней, с утра до вечера, ну прямо музыкальная шкатулка с Адамо, Антуаном1 и Мирей, поверяющими свои горести едва проснувшемуся миру:
лоточницам, полуодетым ирландцам, стильным йейе-девчонкам2 с золотыми телами. А не спавшее всю ночь море, вяло лизавшее песок, не находило в себе сил поиграть с ребенком,
раньше всех прибежавшим на пляж. Видишь ли, Жанетт, Испания граничит на востоке со Средиземным морем, это очень
древнее море, ты однажды встретилась с ним на Лазурном берегу, и потом еще — на Ривьере, и ты услышала, как звучит его
имя на французском и на итальянском, да ты теперь можешь
говорить с морем на всех языках, которые оно знает. Но здесь
всё по-другому.
Испания граничит на востоке со Средиземным морем,
здесь и роскошные отели, и летние развалюхи, и фальшивое
фламенко, и жестокие сутенеры, и танцплощадки с цветомузыкой, и кемпинги, где на веревках сушится белье, и пляжи, чей
песок на рассвете подобен измятым после любви простыням —
кто-то провел на нем короткую беззвездную ночь. На улицах городка то и дело натыкаешься на маленькие мастерские часовщиков или сувенирные лавки. Из отелей в море ведут специальные настилы. При особняках в бассейнах стандартной
формы в воде неестественно голубого цвета плавают, словно в
клетке, самые прекрасные женщины; они выходят к морю, но
только в полночь.
Ты выходила из старого пансиона со своим транзистором,
в фуражке капитана несуществующего корабля. С голыми
спортивными ногами. Я шел по утрам в старый квартал до табачной лавки, или газетного киоска, или книжного магазинчика, и мы встречались, каждое утро. В первый раз мы встретились тоже утром. Я вижу, как ты раскинулась на песке, с
транзистором, со своей Европой под боком, надвинув фуражку
на глаза; весь берег, сколько видит глаз, усеян человеческими
телами, старые и молодые окунаются в бессмертие, купаясь в
солнце (и никому нет дела, что солнце — умирающая звезда, которая ежеминутно остывает, оно словно старая золотая сильно потертая монета). Солнце уже давно не то, но только солнечная ласка, обжигающая кожу, дает человеку представление
о бессмертии вселенной, и поэтому люди лежат и мы лежали

[ 14 ]
ИЛ 11/2022

под солнцем каждое утро с мыслью об этом бессмертии, приближая на самом деле свою смерть. А под соломенным навесом
продавали прохладное пиво и морепродукты, женщины прогуливались по кромке воды, являя миру, пусть ненадолго, свои
божественные тела, человек собирал деньги за аренду шезлонгов, Адамо в твоем транзисторе пел о чем-то всему миру, и мир
был мегасинтезом для Тейяра де Шардена. А мы целовались.
Зимой Марбелья совсем другая. Я познал зимнюю Марбелью,
когда море сотрясало спальню отеля Сен-Тропе. Зимой море
всматривается в берег, словно ожидая кого-то, беспородная собака пытается напугать волны своим лаем, и весь декабрь, январь и февраль этой лай разносится по всему побережью, забытому солнцем. Уверяю тебя, Жанетт, что, пока мы с тобой
целовались летом в Марбелье и все вокруг звенело, как натянутая гитарная струна, сотни пар целовались точно так же, и все
вибрировало вокруг них гитарными струнами, а на берегу раскрывались пакеты с семейными завтраками, летние оркестры
шлифовали свои инструменты, дама из Голландии покупала себе манильскую шаль в кувшинной лавке, мне починяли пружину в часах в маленькой мастерской, и книга, много дней открытая на одной и той же странице, была безнадежно забыта. Как
бы я хотел сейчас — с помощью слов, воспоминаний, даже твоей памяти — превознести нашу историю, убедить себя и убедить тебя в том, что все было чудесно, уникально, не как у всех,
что никто никогда ничего подобного не испытывал. Но я прихожу к морю, и оно говорит мне: нет и нет. Фольклорные танцы все еще заманивают зрителей алыми оборками, приоткрывающими точеные ножки; ошеломленный виски остается
нетронутым в стаканах и бутылках, потому что мимо прошла
равнодушная герцогиня Альба1 или Сорайя2; заядлые игроки
неохотно расстаются со своими фишками, и лифты небоскребов на пляже поднимаются и опускаются с девчонками в бикини и пузатыми кабальеро, облачившимися по случаю отпуска в
мейба3. А рядом большой клуб с двухместными коттеджами и
террасами, спускающимися к самому морю, там целая бригада
инструкторов дает советы купальщикам на случай, если вдруг
появится зеленая акула. Я хотел бы написать историю про нашу историю, про любовь. Я хотел бы набрать пригоршню мо-

1. Мария дель Росарио Каэтана Альфонса Виктория Евгения Франциска
Фитц-Джеймс-Стюарт-и-Сильва (1926—2014) — испанская аристократка и
светская львица, крупная землевладелица, 18-я герцогиня Альба.
2. Сорайя Исфандияри-Бахтиари (1932—2001) — вторая жена последнего
шаха Ирана Мохаммеда Резы Пехлеви, королева Ирана.
3. Cпортивный бренд, созданный в Барселоне в 1940-х гг.

1. В витрине (фр.). По-видимому, речь идет о песне французской певицы Лин
Рено (р. 1928) “Собачка в витрине” (“Le chien dans la vitrine”).
2. Новалис (наст. имя Георг Филипп Фридрих фон Харденберг, 1772—1801) —
немецкий философ, поэт, писатель, один из йенских романтиков.
3. “В мире существует только один храм, и этот храм — человеческое тело. Нет
ничего более святого, чем этот возвышенный образ. Преклонение перед
человеком — это прославление откровения во плоти. Когда прикасаешься к
человеческому телу, входишь в соприкосновение с небом”. — Новалис.
Фрагменты. Основная часть, параграф 31. Перевод А. Л. Вольского.
4. Строчка из стихотворения испанского поэта Педро Салинаса (1891—1951)
“Спасение телом” (“Salvaciоn por el cuerpo”).
5. См. прим. 1 на стр. 11.

[ 15 ]
ИЛ 11/2022

Франсиско Умбраль. Жанетт из Марбельи

ря и закрыть ее навсегда в стеклянной шкатулке — dans la
vitrine1, ты помнишь? — в другом рассказе. Но я прихожу к морю, и оно говорит мне: нет и нет. Прости меня.
Эта поэма в прозе всего лишь история о поэме, которую я
никогда не напишу, бесполезный поиск сюжета, которого не
существует, потому что все сюжеты одинаковы, потому что все
европейские девушки знакомятся с парнем-очкариком на пляже и идут с ним купаться, и выходят из воды, держась за руки,
и растягиваются на песке, чтобы смотреть в небо, но тут же закрывают глаза, вспоминая (если они читали Новалиса2) о том,
что, прикасаясь к человеческому телу, входишь в соприкоснование с небом3 — повтори это на французском, давай, прозвучит очень красиво, — я же, помня моих поэтов, повторю про
себя: тело хочет одного — слиться с другим телом4.
— Ты меня любишь?
— Я тебя люблю.
Тело хочет одного — слиться с другим телом. Комната в
Марбелье, льющийся через край рассвет, жаркое ложе и холодный песок, нагота мужчины и женщины на наготе планеты.
Всё в соответствии с Дарвиным и даже почти с Тейяром де
Шарденом. Эволюция видов. Секс. Универсум как мегасинтез.
И Средиземное море, не понимающее своих рыб, запутавшееся в историях мужчин и женщин. Из кухни твоего пансиона
нам могли принести вино или кока-колу, стоило только попросить об этом вежливо и дать вперед чаевые.
— Ты читал Пруста?
Мир сделался слишком маленьким, моя дорогая Жанетт.
Жанетт из Марбельи. Мир — это маленькая действующая библиотека, и мы все уже всё прочитали. Мы все читаем одни и те
же книги и вдобавок в одном и том же экземпляре. Давно прочитаны все книги, плоть томится5, сказал твой Малларме. Твоя
плоть не томится, дорогая Жанетт, она бы, возможно, томилась, не прочти мы с тобой все книги. Но я клянусь тебе, что

[ 16 ]
ИЛ 11/2022

призываю на помощь все свое воображение, чтобы написать
нашу историю в Марбелье, историю, где много любви и много
моря. И ничего не получается. А может, я уже не люблю тебя?
Да, уже не люблю, но как сильно любил!1 Видишь? Снова стихи. Без них не обойтись. Поверь, я просто насилую пишущую
машинку и свое сердце, чтобы сотворить любовный роман,
наш любовный роман, наш “романс”. Но правда в том, что от
него уже ничего не осталось, потому что ничего и не было.
Твои поцелуи, мои поцелуи, множество синхронных поцелуев
вокруг. Они уже не имели значения, не имели смысла в то лето
в Марбелье. Тело хочет одного — слиться с другим телом; но какое куцее, все повторяющееся и не терпящее отлагательств желание. У всех у нас на лице был одинаковый татуаж, сделанный
солнцем, и мы все только тем и занимались, что пытались отпечатать его друг на друге. И это любовь?
Не знаю, дорогая Жанетт, ничего не знаю. Но мне кажется,
в нашей истории не было истории. Мне кажется, что вообще
никогда не бывает никаких историй. Мир по своему устройству не есть мегасинтез, и закрой уже книгу своего Тейяра де
Шардена. А если все-таки мир устроен по Шардену, то мы находимся внутри мегасинтеза; тогда, значит, мы целовались в
его недрах, и наше увлечение игральными автоматами, и наше
пение вполголоса вместе с Адамо, и одна на двоих бутылка с водой составляют часть гармонии, или дисгармонии сфер. Было
много всего, была любовь; но я тебе клянусь, мне не о чем рассказать.

Смерть машины. Или собаки?

М

ОЯ машина, первая машина которую я себе купил —
ей около пятнадцати или чуть больше лет, — вдруг
стала умирать.
Сначала она умирала на улице, где ее оставила моя дражайшая супруга, потому что гараж был занят новой машиной.
Я сказал:
— Почему ты не отвезешь машину в наше шале и не оставишь ее там?
— Ну да, и как я потом вернусь?
— На такси.
— Это ты готов ловить такси с утра до вечера. А у меня куча других дел.
1. Строчка из стихотворения Пабло Неруды “В эту ночь я способен наполнить поэму печалью”. Перевод С. Шатрова.

1. На самом деле Кафка сказал: “Она — как борьба с женщинами, которая
заканчивается в постели”. Перевод С. Апта.
2. “Polvo enamorado” (дословно “Пыль влюбленная”) — такие слова есть в
одноименной, популярной в 1980-е гг, песне (1981) мексиканского журналиста, писателя и композитора Маурисио Гонсалеса де ла Гарса (1923—
1995).
3. Франсиско де Косио-и-Отеро (1640—1715) — католический прелат, служил архиепископом Сантафе в Новой Гранаде (1704—1715).

[ 17 ]
ИЛ 11/2022

Франсиско Умбраль. Смерть машины. Или собаки?

Такова женская логика. Как сказал Кафка, всякий спор с
женщиной заканчивается в постели1. Лучше не спорить. И я
смотрел, как припаркованная на улице машина потихоньку
умирает себе, как теряет силу аккумулятор, как мутнеют стекла, едва дышат фары, слабеют колеса, кривится зеркало. Машина умирает как пес, молча, cмирившись со своей участью,
ожидая только ласки хозяина. Стараясь, чтобы никто меня не
увидел, я гладил кузов моей машины-первенца и уносил на
пальцах пыль (“пыль любви”2). А на пыльной машине оставались следы моей руки. Или наоборот, на моей руке — следы машины? Не все ли равно! Невселиравно.
Умирают машины, собаки, кошки. Умирают дети. Дон
Франсиско де Косио3 сказал: “Когда кто-то умирает, кажется,
что его вещи засыпают”.
А когда именно вещи умирают, что тебе от них остается —
только пыль и больше ничего?
— Все же ты могла бы поставить старую машину в гараж за
городом.
— Что ты так зациклился, милый, на этой старой машине?
Тебе нужно завести молоденькую девушку.
— Я и так окружен молоденькими девушками, но я не собираюсь говорить с ними о своих старых машинах, как и о своих старых собаках или своих старых котах. С молодыми надо
говорить о вещах молодых. Быть молодым — это значит не
знать, что машины умирают, как верные псы.
— Вот не надо мне всех этих слов. Оставь их для своей газетной статьи.
— Ладно, но машина...
— Ну хватит уже.
В один прекрасный день мы все-таки отвезли старую машину за город. Я помню, как мы ее покупали. Мы привезли
деньги, сложенные в грязные, толстые и пахнущие рынком
пачки, словно какие-то торгаши, вахлаки или деревенщины,
которыми мы, по сути, тогда и были. Сеньорита улыбалась,
пока считала купюры. Машины так не покупаются, ясное дело. Тут нужны кредиты, банковские карточки, переводы, всякие такие вещи.

[ 18 ]
ИЛ 11/2022

А откуда мне было это знать? Я только и делал, что зарабатывал деньги и тратил их. А вообще-то, может, больше ничего и не надо. Первая машина открыла нам мир, расширила горизонты, заменила географические карты пейзажами.
Мы вдруг поняли, совсем как современный классик, что
“мир широкий и чуждый”1. В этой машине часто сидела за рулем молодая женщина, не имевшая тогда водительского опыта. В этой машине часто сидел за рулем я и медленно въезжал
в лес, словно входил туда пешком. Ведь в лес входишь, как в
собор, даже хочется преклонить колени. Если же въезжаешь
туда на коне верхом, то ощущаешь только скорость. Чтобы
по-настоящему войти в лес, надо сесть в машину, только так
ты сможешь его понять. И рассказывайте мне теперь о возвышенно-равнинной и суходольной Испании. Да в ней гораздо
больше лесов, чем кажется, чем принято считать, и горит
обычно ничтожная их часть.
В этой машине часто сидел наш драгоценный мальчик:
град вопросов, веселая неуемность и неотвратимость грядущего — я сжег его, и пепел развеял, я сжег его, навсегда отрекшись от какой бы то ни было веры, и с тех пор не верю ни во
что: ни в мир, ни в жизнь, ни в людей, ни в идеи, ни в пространство и время. Я писал книгу, в уме, когда мы путешествовали уже без мальчика, и эта ненаписанная книга навсегда в
машине.
Что же делать, когда машина, ставшая для тебя домом ближе и роднее дома настоящего, умирает вот так, совсем как
пес, который тебе давно больший друг, чем все твои друзья?
— И теперь, когда она за городом, выгуливай ее время от
времени. Машины, как собаки, нуждаются в прогулке, чтобы
не закиснуть.
— Кто киснет, машины или собаки?
— И те и другие.
— Что это ты заговорил, как классик, как Кальдерон де ла
Барка?
— Я и есть живой классик, только ты не помнишь об этом.
— Но машина-то старая, и аккумулятора у нее нет.
— Ну так позвони Хуану, и пусть он его поставит. (Хуан —
механик, который обслуживает наш дом и мой скромный автопарк.)
— Я уже звонила ему, но он не приходит.

1. “Мир широк и чужд” (исп. “El mundo es ancho y ajeno”) — название
популярного романа (1941) перуанского писателя Сиро Алегрии (1909—
1967). В русском переводе Эллы Брагинской: “В большом чуждом мире”.

— Ну так снова позвони.
— Ох уж эта старая машина!..
Самая старая из наших машин. Самая любимая. Умирает
сейчас в гараже среди гор, как немецкая овчарка, твой верный спутник по жизни и пройденным дорогам. У старой машины был (все еще есть) кузов кремового цвета, черный капот, раскосые (как глаза у японца) фары. У нее помято крыло
и оторван номер. Я бросаю свою писанину, иду в гараж и глажу ее, как обессилевшую собаку. Я знаю, она благодарна мне
за это. Человек, неожиданно для самого себя, очеловечил машину.
— Ты позвонила Хуану? Надо поставить аккумулятор.
— Ты просто одержим Хуаном. Ты, надеюсь, не стал пидором?
— Я только хочу, чтобы наша старая машина ожила.
— Зачем?
— В ней история нашей жизни, и она вместе с машиной
умирает.
— Ты все превращаешь в литературу, хорошо еще, что тебе за это платят, хотя мало и редко, по сравнению с другими,
которые в подметки тебе не годятся.
— Спасибо, конечно, за комплимент, только он насквозь
пропитан ядом.
— Ты, кажется, настроен ссориться?
Похоже, назревает серьезный семейный скандал. Я откладываю книгу Набокова, иду в гараж, закрываюсь в старой машине, и в темноте, тишине и одиночестве плачу. Плачу то ли
по себе, то ли по жене, по жизни, по смерти или по нашей
первой старой машине, которая умирает.

[ 19 ]
ИЛ 11/2022

Тьерри Дебру
[ 20 ]
ИЛ 11/2022

Кукла с “Титаника ”
Пьеса
Перевод с французского Нины Хотинской

Действующие лица:
Девочка
Мэгги
Эдвард
Том
Джун

Однажды ночью, когда я уже начал писать “Куклу с ‘Титаника’”, я вдруг проснулся как от толчка со странными мыслями в голове. За несколько лет до
смерти мой отец рассказывал мне, смеясь, как одна гадалка предсказала
ему в молодости, что он станет моряком и погибнет в море. Отец стал рабочим и умер от сердечного приступа. Гадалка, стало быть, как ни печально,
ошиблась. Но может быть, думал я — бог весть о чем мы думаем, когда не
можем уснуть, — она не предсказала ему будущее, а открыла его прошлую
жизнь, в которой он действительно был моряком и погиб в море. Возбудившись, я вспомнил еще одну подробность о нем. Волнующее совпадение:
мой отец родился пятнадцатого апреля и умер четырнадцатого числа того
же месяца. И, оказывается, гибель “Титаника”, в историю которой я погру-

© Lansman (Еditeur) et Thierry Debroux, 1999
© Нина Хотинская. Перевод, 2022

зился в последние несколько недель, случилась как раз в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое апреля. Мне стало жарко, и пропало всякое желание спать. Я вспомнил, что в детстве отец ассоциировался у меня с одним
особенным звуком. Мы тогда топили углем. Когда отец приходил с работы,
он спускался в погреб и, взяв лопату, наполнял углем ведро. Это был жуткий звук. Я вдруг увидел отца в чреве “Титаника”, у топки, полуголого,
опухшего от жары; он наполнял котлы, тогда как наверху буржуа в смокингах лакомились жареной уткой с яблоками. С этой картиной я уснул. Назавтра я посмеялся над своей наивностью, но зло уже свершилось. Скрежет
лопаты для угля все время, пока я писал пьесу, не давал мне покоя.

[ 21 ]
ИЛ 11/2022

Тье р р и Д е б р у

1
Девочка. Гадкая, гадкая Дороти. Мама сказала: “В каюте”.
Мама сказала: “В каюте сиди”.

Мэгги. Никогда не играйте в теннис с астрофизиком. Надо
будет записать это в моих мемуарах. И главное — никогда не выходите за него замуж.
Эдвард. Я больше не астрофизик.
Мэгги. Больше, больше, больше! Это ничего не значит —
“больше”. Вы были и есть. Если ты астрофизик, то им и
останешься. Астрофизик — не профессия, это состояние души.
Эдвард. Снова чудесный денек. Прикройтесь от солнца. Астрофизик предсказывает хорошенький солнечный
ожог вашим плечикам.
Мэгги. Что с вами? Вы такой бледный.
Эдвард. Моя дорогая и нежная, хотите верьте, хотите нет,
но у меня мелькнула эротическая мыслишка на ваш счет.
Мэгги. Эротическая? Вы шутите?
Эдвард. Ни в коей мере. Это и ваша вина. И как только вам
удается никогда не стареть? Это непристойно. Будь я одной из ваших подруг, немедленно прекратил бы с вами
общаться. Или вы заключили сделку с дьяволом? Можете ответить. Я вас не выдам.
Мэгги. Гнусный льстец! Если бы только вы могли орудовать
ракеткой, как орудуете языком.

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

2

[ 22 ]
ИЛ 11/2022

Эдвард. Не жалуйтесь. Будь у меня хоть малейшие задатки
теннисиста, вам не за что было бы меня пилить сорок
лет. Представьте, какая скука.
Мэгги. Кстати о скуке, угадайте, кто мне звонил сегодня утром?
Эдвард. Моя сестра? Она покидает Коннектикут и возвращается в Англию?
Мэгги. Я говорила только о скуке, Эдвард, не о катастрофе
национального масштаба.
Эдвард. Сдаюсь.
Мэгги. “Дейли ньюс телеграф”.
Эдвард. Опять!
Мэгги. Команда водолазов нашла кое-что, будто бы принадлежащее мне.
Эдвард. Вы не хотите пить?
Мэгги. Голову фарфоровой куклы. Представляете себе заголовки: “Мэгги Саммерфилд вновь обрела свою куклу, погребенную в Северной Атлантике в 1912 году!”?
Девочка. Лгунья! Бессовестная лгунья!
Мэгги. Вы что-то сказали, Эдвард?
Эдвард. Я спросил, не хотите ли вы пить.
Мэгги. Хм-м.
Эдвард. Морковный сок или чай со льдом?
Мэгги. Морковный сок со льдом.
Эдвард уходит.

Я сказала: “Я не дам никаких интервью. Ни вам, ни кому
другому”.
Эдвард (голос за сценой). Гм-м.
Мэгги. Я сказала им: “Обратитесь в клуб”.
Эдвард (голос за сценой). В клуб?
Мэгги. Вы же знаете, Эдвард. Члены клуба собираются ежегодно в день катастрофы, чтобы “почтить память”, как
они говорят. Их осталось, кажется, двадцать шесть.
Только женщины. Разумеется. “Двадцать шесть выживших в самом знаменитом кораблекрушении за всю историю мореплавания”. Я говорю “двадцать шесть”, а должна бы сказать “двадцать семь”. Двадцать семь — с гадким
утенком. Нехорошая Мэгги Саммерфилд так и не приехала ни на одно их собрание.
Эдвард возвращается с напитками.

Эдвард. Не язвите. Они наверняка счастливы увидеться.

Мэгги. Откройте мне ваш секрет, Эдвард.
Эдвард. Мой секрет?
Мэгги. Что вы добавляете в этот морковный сок, отчего у
него такой особенный вкус?
Эдвард. Мэгги, вы безрассудны. Мы говорим о двадцати
шести старушках, цепляющихся за свои воспоминания,
а вы восторгаетесь морковью.
Мэгги. Надо дать мертвецам спокойно спать. Чтобы они никогда не весили больше нормального веса мимолетного
воспоминания. Иначе они привяжутся и будут следовать за вами по пятам, как нищие в Калькутте. И эта смехотворная экспедиция! Погрузиться на глубину четыре
с лишним тысячи метров к затонувшему лайнеру, чтобы
поднять ночной горшок, вилки-ложки, голову куклы и
бог знает что еще. “Подвиг”, “Беспримерный подвиг”,
“Невероятный подвиг”. Лично я скорее дала бы заголовок: “Профанация”. Знаете, что я сделаю, Эдвард?
Эдвард. Нет.
Мэгги. Я приму душ. Бесконечно долгий душ. (Встает и направляется к дому.)
Эдвард. Молотый кориандр и чуточку лимона.
Мэгги. Простите?
Эдвард. В морковный сок — молотый кориандр и чуточку лимона.

[ 23 ]
ИЛ 11/2022

Мэгги улыбается и уходит.

Девочка.
“Дороти, дочка, в каюте сиди,
смотри, за порог — ни-ни!”
А Дороти в прятки любит играть,
она взяла и ушла,
чтоб грустная мама потом
ее на дне моря нашла.
Эдвард. Что вы делали двадцать первого июля тысяча девятьсот шестьдесят девятого года?
Том. Простите?
Эдвард. Этот вопрос всегда задавал мой отец в начале любого разговора. Он пришел в щенячий восторг в тот день,
когда человек впервые ступил на Луну. И с тех пор при
каждой новой встрече он неустанно задавал один и тот
же вопрос: “Что вы делали двадцать первого июля тыся-

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

3

[ 24 ]
ИЛ 11/2022

ча девятьсот шестьдесят девятого года?”. Если собеседник не мог ответить, он тотчас терял к нему интерес.
Том. Я точно не помню. У нас дома не было телевизора. Наверно, отец пошел смотреть его в кафе. Полагаю, он
вернулся пьяным и закатил чудовищную сцену; но чудовищные сцены он закатывал часто, так что этот день
вряд ли показался мне непохожим на другие дни.
Эдвард. Он был уже очень стар. Почти сто лет. Видели бы
вы его лицо. Ребенок! Почему я рассказываю вам о моем
отце?
Том. У вас великолепный бассейн.
Эдвард. Правда? Я этот бассейн ненавижу. Как, впрочем, и
все бассейны. Мне всегда кажется, что часть океана посадили в клетку. Смотрите: моя жена увлеченно беседует с
далиями. Она утверждает, что, если говорить с цветами,
не состаришься. Я пробовал раз или два, но мне нечего
было им сказать. Что бы вы рассказали тюльпану?
Том. Двое влюбленных гуляли по берегу Дуная. Девушка увидела плывущий по воде букетик незабудок. Ей так захотелось эти цветы, что ее друг прыгнул в реку и поймал
букет. Но, увлекаемый течением, он не смог отдать ей
цветы и утонул. И какие были его последние слова?..
Мэгги. “Не забудь меня”.
Том. Браво.
Мэгги. Мэгги Саммерфилд. Очень приятно.
Том. Том... Томми Аден.
Эдвард. Дорогой Том, вы заработали очко.
Мэгги. Эдвард, мне очень плохо: мою робинию ест тля. “Купите инсектицид”, — скажете вы. Так я и сделала. Вот
только на этой робинии живут еще и божьи коровки. Я
уже слышу, как вы говорите, что природа разумно устроена, потому что божьи коровки едят тлей. Так вот, ничего подобного. По неизвестной мне причине эти божьи
коровки не желают их есть. Я ставлю вопрос ребром:
должна я пожертвовать божьими коровками или оставить робинию на прихоть тли?
Эдвард. Снимите божьих коровок, а потом обрызгайте робинию инсектицидом.
Мэгги. Дело в том, что их много.
Эдвард. Я уверен, что Том с удовольствием вам поможет.
Мэгги. Правда?
Том. Э-э... Почему бы нет?!
Мэгги. Знаете, я вас представляла себе старше. Ваш голос
по телефону звучал как голос человека в возрасте.
Эдвард. Ладно, я вас оставлю. (Уходит.)

[ 25 ]
ИЛ 11/2022

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

Мэгги. Это мужественно. Писать для оперы в наши дни мужественно. Смотрите, вот уже одна ползет. Возьмите,
пожалуйста, блюдце, там, на столе. Вам не трудно, вы
уверены?
Том. Нет, нет.
Мэгги. В юности у меня был красивый тембр. Мисс Бенкер,
наша учительница, всегда говорила: “Мадемуазель Мэгги ангелов в краску вгонит”. Но не беспокойтесь, я, как
говорится, свое пропела и больше не пою.
Том. Если цветы смогли сохранить вашу красоту, я полагаю,
они сохранили и ваш голос.
Мэгги. Боже мой, до чего вы галантны! Это, знаете ли, давно вышло из моды. Посмотрите-ка, тля, тля и снова тля.
Возможно, это новый вид, совершенно неудобоваримый для насекомых. Вот беда! Но поговорим о том, что
привело вас сюда, мистер Аден. Моя подруга Элизабет
не очень ясно рассказала, в чем суть дела. Опера, которую вы пишете, как она касается меня?
Том. Сейчас поймете. Но прежде всего вы должны знать вот
что. Года два назад, наводя порядок в вещах моей матери, я наткнулся на книгу, принадлежащую деду. Заглянув
в нее, я нашел заложенный между страницами снимок
начала века незнакомой мне молодой женщины. Фотография не подписана, а мать, увы, умерла, и некому было
меня просветить, так что я убрал снимок в коробку и забыл о нем. Потом, примерно полгода назад, появилась
статья в “Дейли ньюс телеграф”. Вы наверняка знаете,
что первая команда водолазов сфотографировала затонувший “Титаник”. Среди иллюстраций был ваш портрет с матерью. Вы держали в руках куклу и выглядели какой-то грустной. Но не ваш взгляд поразил меня сначала,
а лицо вашей матери. Я уже где-то видел ее лицо, я был в
этом уверен. Но где? Мне понадобилось некоторое время, чтобы установить связь с фотографией из книги деда. Да, решил я, или это та же женщина, или же имеет место невероятное сходство. Но как ее портрет попал в
дедову книгу? Я хотел вам позвонить, но не решался. Подумал, что побеспокою зря. Потом, сам не зная почему,
принялся читать подряд все, что написано о “Титанике”.
Мало-помалу это стало настоящим наваждением. Я не
мог больше думать ни о чем, кроме этой катастрофы.
Примерно тогда у меня и родилась идея оперы. Превратить наваждение в партитуру было единственным способом от него избавиться, понимаете? Я работал день и
ночь, как одержимый, но дело не шло. Портрет вашей

[ 26 ]
ИЛ 11/2022

матери и его необъяснимое присутствие в той книге сбивали меня с толку. Если бы не ваша подруга Элизабет, я
так и томился бы в четырех стенах своей квартиры. Она
любезно предоставила мне очень редкое издание, в котором воспроизводится ряд свидетельств выживших пассажиров третьего класса. Эта, пожалуй, марксистская
книжица сравнивает гибель “Титаника” с уничтожением
нашей старой капиталистической Европы. В ней есть одно свидетельство ирландского иммигранта, который перед самой посадкой на пароход продал свой билет некоему буржуа, заплатившему за него в пятикратном размере.
Разумеется, имя буржуа не упомянуто, но описание дается довольно точное. Неизвестный господин, который
сел девятого апреля тысяча девятьсот двенадцатого года
в порту Саутгемптон на самый знаменитый в мире пароход, вполне мог быть моим дедом...
Мэгги. Не обижайтесь, мистер Аден, но я предпочла бы не
продолжать этот разговор. Отдайте мне моих божьих
коровок.
Том. Простите?
Мэгги. До свидания, сэр... Эдвард, Эдвард!
Эдвард. Дорогая?
Мэгги. Мистер Аден нас покидает.
Эдвард. Уже? А как же божьи коровки?

4
Эдвард один на террасе. Говорит по телефону.

Эдвард. Нет, постойте, постойте... Элизабет, я...Талант этого
юноши не подлежит сомнению, но... нет... нет... да... постойте... она не желает слышать об этой истории... Вот и
все. Нет, она ничего не читала... но... я не знаю, как до вас
это донести... проблема не в этом... нет... нет... гм-м...
Здесь? Сейчас? Конечно, нет... она... что?.. Она истребляет
тлю, если вы непременно хотите знать... ТЛЮ... Нет, я не
издеваюсь над вами... да... нет... да... да... вот именно... послушайте... Я вам перезвоню, хорошо? (Вешает трубку.)
Входит Мэгги.

Что это вы так вырядились? Неужто приобрели пасеку?
Мэгги. Смейтесь, смейтесь. Эти средства исключительно
вредны.

Эдвард. Я думаю, вам придется вскоре вычеркнуть Элизабет
из числа ваших подруг. Она тридцать пять минут продержала меня на телефоне. Рвала и метала. Наверно, даже ваша тля не так настырна. И все-таки, мой ангел, вы
могли бы выслушать этого юношу. Бог весть сколько
времени он работает над своей оперой.
Мэгги. Я его не заставляла ее писать.
Эдвард. Что вы не особенно интересуетесь ежегодными собраниями милых дам, которые за печеньем и китайским
чаем вспоминают ту ужасную ночь девятьсот двенадцатого, я прекрасно понимаю, но история молодого человека
звучит очень увлекательно. И потом, речь идет о вашей
матери, если я правильно понял.
Мэгги. Вы что, поверили в романтические бредни этого Томми Адена? Удивляете меня, Эдвард, я считала вас серьезнее. Не исключено, что этот парень работает на “Дейли
ньюс телеграф”!
Эдвард. Опрыскайте все хорошенько. Иначе паразиты вернутся.
Мэгги. В таком случае мне придется обработать весь дом.
Журналисты, издатели, вампиры памяти всех мастей. Как
защититься? Мне исключительно повезло: я не сохранила
абсолютно никаких воспоминаний о той ночи. Полное затемнение. Амнезия, предохранившая меня от боли. А вы
хотите, чтобы незнакомый человек с какой-то неправдоподобной историей извлек наружу то, что, вне всякого сомнения, сломает меня. Вы любите меня такой, какая я
есть, Эдвард. Я была бы другой, будь у меня хоть малейшее
воспоминание. Защитите же вашу маленькую Мэгги!

[ 27 ]
ИЛ 11/2022

Девочка (голос за сценой).
В саду моем яблочки зреют,
Смотри, как прекрасны они!
Сорви их, но чур осторожно,
Чтоб веточки не обломить,
Ведь деревце снова и снова
Должно нам плоды приносить.
Эдвард. Что с вами, мой ангел?
Мэгги. Ничего, ничего. Я присяду. Наверно, надышалась
этой отравой.
Эдвард. Забудьте пока про тлю, идите лучше в дом.
Мэгги. Я так одета, что замерзнуть мне не грозит. Эдвард!
Эдвард. Гм?

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

Слышен голос Девочки, которая тихо поет песенку. Мэгги замирает.

Мэгги. Обещайте мне никогда больше не говорить об этом
Томми Адене.
Эдвард. Обещаю.

[ 28 ]
ИЛ 11/2022

Мэгги ложится в шезлонг. Появляется Девочка и подходит к
ней.

Девочка. Мэгги пора баиньки. Божья коровка ее защитит.
Дороти играет с рыбками. Дороти никогда не увидит
Америку. Мама сердится, потому что папа ждет нас в
Нью-Йорке.
Эдвард. Сегодня ночью, если повезет, мы сможем увидеть
созвездие Лебедя. Вы представляете себе: звезда взорвалась пятьдесят тысяч лет назад, а мы только сейчас начинаем видеть последствия. Через пять миллиардов лет
настанет наш черед. Солнце взорвется, увлекая Землю в
свой распад, и, может быть, кто-то, очень далеко отсюда, будет наблюдать это зрелище, беседуя, как мы.
Мэгги. Элизабет все-таки невероятная женщина. Разве я виновата, что собственная жизнь никогда не казалась ей
интересной? Почему ей непременно надо интересоваться моей?
Эдвард. Моя дорогая, вы всегда были замечательным предметом для беседы. Это не в вашей власти. Возьмите трех
или четырех женщин из наших соседей. Все равно каких.
При малейшей паузе, если она грозит затянуться, речь заходит о вас. Хотите или нет, но вы — культурное достояние нашего города. Вроде исторического памятника.
Мэгги. Но как вам это удается, Эдвард?
Эдвард. Что?
Мэгги. Жить сорок лет с историческим памятником?
Эдвард. Очень просто: этот памятник замечательно готовит
яичницу с беконом.
Мэгги. Хватит говорить глупости, идите лучше в дом. А то
простудитесь. Я приду следом. Ступайте, ступайте!
Эдвард уходит в дом. Звонит оставленный на террасе телефон.

Я отвечу! (Берет трубку.) Алло?.. Алло?
Девочка. Мэгги?
Мэгги. Кто говорит?
Девочка. Поиграй со мной...
Мэгги. Что такое, кто говорит?
Девочка снова начинает петь. Мэгги слушает несколько мгновений, потом вешает трубку. Телефон снова звонит.

Эдвард. Вы не возьмете трубку? Мэгги? Мэгги!

Джун. Ты хотя бы еще помнишь, как выглядит мир за окном?
Том. Что ты здесь делаешь?
Джун. За этой дверью, представь себе, живут люди. Целый
город движется, ест, занимается любовью.
Том. У меня нет времени на разговоры.
Джун. Я пришла не разговоры разговаривать. Я приглашаю
тебя в “Ароматы Ганга” поесть цыпленка тандури, которого ты будешь помнить как минимум три или четыре
жизни.
Том. Очень мило, Джун, но у меня правда нет времени.
Джун. Ты не Том Аден! Том Аден никогда не отказался бы от
цыпленка тандури.
Том. Это моя почта?
Джун. Да.
Том. Спасибо, что принесла. (Просматривает письма, потом
кладет их на стол, заваленный партитурами.)
Джун. Не сердись на нее, Том. У этой Мэгги Саммерфилд наверняка есть свои резоны.
Том. Плевать я хотел на Мэгги Саммерфилд, на эту самонадеянную мещаночку, которой нечем больше заняться,
кроме как ухаживать за робиниями. (Передразнивает.)
“Отдайте мне моих божьих коровок, Том”. Пф-ф-ф. Эта
женщина пережила одно из самых знаковых событий
нашего века, а ей и дела нет. Мадам прячется за псевдоамнезией.
Джун. Ей было всего пять лет. Какой ребенок сохранил бы
воспоминания?
Том. Я уверен, что она ничего не забыла. Но что-то ей мешает, что-то такое, что она прячет очень глубоко. В ту ночь
она села со своим отцом в спасательную шлюпку. Но ее
мать осталась на борту. Почему? Она была пассажиркой
первого класса. Можно сказать, все пассажиры первого
класса спаслись. Мой дед и эта женщина любили друг
друга, я уверен. Он последовал за ней в Саутгемптон и
тайно сел на корабль, выкупив билет другого пассажира.
Что произошло в ночь трагедии, я не знаю, но рано или
поздно выясню.
Джун. Зачем тебе ворошить все это, Том? Ну представь, что
ты прав. Представь, что эта женщина погибла, потому
что пошла к своему любовнику. А теперь поставь себя на

[ 29 ]
ИЛ 11/2022

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

5

[ 30 ]
ИЛ 11/2022

секунду на место Мэгги Саммерфилд. Тебе понравится,
если незнакомый человек явится к тебе и без обиняков
скажет, что твоя мать предпочла умереть в объятиях
мужчины, о котором ты и слыхом не слыхивал, чем
быть с тобой в спасательной шлюпке?
Том. Вот именно. Она не могла бросить свою дочь. Это невозможно. Произошло что-то другое. Зато я уверен, маленькая Мэгги Саммерфилд считала, что мать ее бросила. Она чувствовала, что ее предали, и, сколько бы ни
притворялась, что ей плевать, я уверен, она страдает.
Странное дело, с тех пор как я нашел эту фотографию,
мне кажется, что я уже не я.
Джун. Хотела сказать тебе то же самое, но не решалась.
Том. Не смейся. Мне кажется, я должен что-то уладить, разрулить какое-то ужасное недоразумение. Но ты права,
это смешно. Я, конечно же, смешон. Вот только я не могу спать по ночам. Или сплю совсем мало. Он постоянно
у меня перед глазами. “Титаник”, замерший в безлунной
ночи Северной Атлантики четырнадцатого апреля тысяча девятьсот двенадцатого года за двадцать минут до
полуночи. Монотонный гул машин смолк. В небе ни облачка, ни ветерка, ни даже легкого дуновения. Только
тишина, да холод щиплет щеки. Я невольно подслушиваю разговоры, как будто сам пробираюсь по бесконечным коридорам этого роскошного лайнера. Все голоса — как музыка, которую я слышу днями напролет. Я
пытаюсь приручить их, уловить кончиками пальцев, положить на партитуру, но они ускользают. Я хотел бы все
это сжечь, Джун, поверь. Но я не в силах. Даже цыпленок тандури мне не поможет.
Джун. Я не настаиваю на цыпленке тандури, можем съесть
пиццу. Слушай, никогда не угадаешь, кого я встретила
вчера вечером... Мистера Чарльза! Помнишь его, нашего преподавателя гармонии? Ему восемьдесят три, и он
все так же в меня влюблен. Он ужинал в одиночестве в
итальянском ресторане, в Ковент-Гардене. Я его сразу
узнала: он так музыкально накручивает на вилку спагетти. Я уже была голодна, когда входила в ресторан, но,
увидев, как он ест, почувствовала себя каннибалом. Мы
с ним посмеялись, он в шутку спросил, не дозрела ли я
до того, чтобы выйти за него замуж. Ну вот, а потом я
присоединилась к моим друзьям.
Том. К друзьям? Ты употребила множественное число, чтобы не огорчить меня?
Джун. Нет, почему ты так говоришь?

[ 31 ]
ИЛ 11/2022

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

Том. Ты чуть замешкалась на “м”, произнося “моим”, как будто хотела сказать “моему”.
Джун. Что ты выдумываешь? Если бы у меня был “друг”, я бы
тебе сказала.
Том. Уверена?
Джун. Ты всегда все усложняешь. Да, я бы тебе сказала. Конечно, сказала бы.
Том. Бедный Том уже наполовину спятил. Если вдобавок он
узнает, что ты встретила любовь, ему грозит окончательно слететь с катушек.
Джун. Дурак!
Том. Почему я дурак? Что ты знаешь о моих чувствах? Я, может быть, как и твой мистер Чарльз, по-прежнему в тебя
влюблен. Может быть, я уже несколько месяцев как затонул с “Титаником”, чтобы расстаться с Джун...
Джун. Это шантаж. Ты чудовище.
Том. Я шучу, Джун, шучу. Но все-таки, если бы ты сейчас сказала “мой друг”, мне было бы больно.
Джун. Знаешь, ты до невозможного банален. Число мужчин,
которые поняли, что у них были жены, только когда те
их бросили, почти равно числу дней, отделяющих нас
от самой далекой звезды нашей галактики.
Том. Забавно, что ты так говоришь. Ты знаешь, что муж Мэгги Саммерфилд был астрономом или кем-то в этом роде?
Джун. Конечно, знаю. Он написал несколько книг. Я их даже читала.
Том. Вот как? Занятный тип. Непохож на одержимого ученого, такой сдержанный. Словно живет в тени. В сущности,
довольно симпатичный. У них есть бассейн, представляешь... но не крытый. Бассейн под открытым небом в Англии! Это надо быть слегка чокнутым. А может, они увлеклись идеей глобального потепления, и бедняга Эдвард
Саммерфилд малость ошибся в расчетах.
Джун. Анджело предлагает мне турне в Австралии.
Том. Ты сказала “да”?
Джун. Пока думаю.
Том. Как знать, и кенгуру, быть может, меломаны...
Джун. Не пойти ли нам поужинать, Том? Я умираю с голоду.
Том. Согласен, но при одном условии.
Джун. Каком же?
Том. Никогда больше не говори мне об этом Анджело.
Джун. Ты ревнуешь?
Том. Анджело Саламон, вероятно, худший из композиторов,
сотворенных природой после Сальери.
Джун. Так и есть, ты просто ужасный ревнивец.

[ 32 ]
ИЛ 11/2022

Том. Назови мне хоть одно его произведение, которое не
усыпило бы как минимум пятьдесят человек.
Джун. Томми Аден, я не буду обсуждать с вами эту тему.
Том. Да, кстати...
Джун. Гм?
Том. Как сказать “мой друг” по-итальянски?
Джун. Ты и правда глуп.

6
Джун. Почему вы улыбаетесь?
Эдвард. Милая барышня, я с удовольствием констатирую,
что в нашем низменном мире есть еще сочетания атомов, на которые приятно посмотреть.
Джун. Сочетание атомов? Вот как вы меня видите?
Эдвард. Возьмите двух человек, которые, к примеру, разговаривают. Это обычно называется беседой. Вы себе не
представляете, сколько потребовалось химических реакций, чтобы сделать эту беседу возможной. Эти глаза,
которые смотрят на меня с легкой иронией, эти чуть закушенные губки родились несколько миллиардов лет назад на далекой звезде, ныне умершей, но которую мы
еще видим. Элементы, собранные в вас, прошли свой
путь, ваши родители сделали остальное, и вот — вы,
сложная молекулярная структура.
Джун. Меня никогда так не называли, но, полагаю, я должна
принять это за комплимент.
Эдвард. Кстати о сложных структурах, ваш друг, Томми
Аден, похоже, куда сложнее.
Джун. Это еще слабо сказано.
Эдвард. Вы давно его знаете?
Джун. Мы вместе учились. С Томом всегда было непросто.
Отец у него был исключительно строгий. И много пил.
Разумеется, он воспротивился решению сына стать музыкантом. К моменту его смерти Том не виделся с ним
уже лет семь, не меньше. Я была с ним, когда ему об этом
сообщили. Он расплакался, как дитя. Том не любил отца, однако я никогда не видела, чтобы он так плакал.
(Пауза.) Ваша жена долго пробудет в Лондоне?
Эдвард. Не знаю. Дня три-четыре, наверно. Вы действительно не хотите ничего выпить?
Джун. Нет, благодарю вас.
Эдвард. Ваш друг расхваливал мой бассейн. Не волнуйтесь,
я ему не поверил. Никто, кроме Мэгги, никогда не лю-

7
Том перед макетом “Титаника”. Слушает музыкальный фрагмент, который, вероятно, только что написал на компьютере.
Стук в дверь. Он не отвечает. Снова стучат, и дверь приоткрывается.

[ 33 ]
ИЛ 11/2022

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

бил этот бассейн. Сам я, кстати, в нем даже ног ни разу
не мочил... Нет, вру. В один прекрасный день, вернее, в
одну прекрасную ночь — это было в ту пору, когда джин
тянул меня вниз, — я в нем чуть не утонул. Но Мэгги —
она превосходная пловчиха и тогда еще, очевидно, питала ко мне кое-какие чувства — великодушно меня вытащила, не то бы это вынужденное купание кончилось
плохо... Надеюсь, я не наскучил вам своей болтовней. Я
бы очень хотел помочь, мисс, но, боюсь, во мне вы не
найдете надежного союзника. Убедить мою жену снова
увидеться с Томми Аденом нет никакой возможности,
хотя все, что вы мне рассказали, чрезвычайно увлекательно. И все же я бы посоветовал вашему другу отступиться. Кому еще интересен “Титаник”? Разве что горстке буржуа, тоскующих по миру, которого больше нет.
Джун. Большинства звезд на небе тоже больше нет. Вы, однако, не перестаете на них смотреть.
Эдвард. Все это, по крайней мере, позволило мне познакомиться с вами. Хотите верьте, хотите нет, на женщин я
смотрел не реже, чем на звезды. А вот ваш друг, судя по
всему, нет. Иначе вы не пришли бы ко мне, не так ли?
Джун. Я просто хотела ему помочь. Понимаете, он ведь может сойти с ума. Он забил себе голову всем этим и пойдет до конца.
Эдвард. Общение с умершими — опасная штука. Умершие завидуют живым. При каждом удобном случае они вторгаются в вашу жизнь воспоминаниями, сожалениями, муками совести и не отпускают вас. Мэгги никогда не
желала ничего слышать на эту тему, и я думаю, она права. Моя жена — замечательная женщина, замечательно
устроившаяся в настоящем. Я никому не позволю причинить ей боль, даже с самыми благими намерениями.
(Звонит телефон.) Алло... да, это я. Добрый день, Элизабет... Что?.. Вы уверены? Спасибо. Большое спасибо.
Нет, я... Отлично. Спасибо. (Вешает трубку.) Идемте.
Джун. Но что происходит?
Эдвард. Идемте.

[ 34 ]
ИЛ 11/2022

Том. Это ты, Джун? Закрой дверь. И, пожалуйста, не говори
мне больше про цыпленка тандури... Послушай это. Что
скажешь? “Четыре тысячи метров глубины в Северной
Атлантике. Тишина. Кусок передней палубы затонувшего судна. И вдруг из глубины сцены медленно выступают
тени. Это жертвы кораблекрушения. Все они здесь, они
идут к нам и говорят с нами. Сначала мы слышим только
невнятные стоны, хаос голосов. Внезапно от группы отделяется маленькая девочка. Она улыбается. Как ни
странно, она улыбается. И ее голос тоже выделяется из
нестройного хора...” (Оборачивается и видит перед собой
Мэгги Саммерфилд.) Вы?
Мэгги. Придите в себя, дружок. Мне кажется, я вижу Энтони Перкинса в роли убийцы-психопата. Вы когда-нибудь
открываете окна? Или спертый воздух помогает вам
творить?
Том. Вы пришли сделать уборку?
Мэгги. Если угодно.
Том. Предупреждаю, получать будете не больше десяти фунтов стерлингов в неделю.
Мэгги. Подозреваю, в этой комнате нельзя надеяться найти
еще один стул?
Том. Вы сговорились, что ли? Сначала эта Элизабет Маккаллин. Теперь вы... Вот, садитесь.
Мэгги. Элизабет была здесь?
Том. Угу. Удивительно, что вы ее не встретили.
Мэгги. Надеюсь, она меня не видела.
Том. Почему? Побывать у меня до такой степени неприлично?
Мэгги. Я взяла с мужа обещание никогда больше о вас не говорить. Если он узнает, что я приходила сюда, боюсь,
ему трудно будет меня понять.
Том. Я тоже, представьте себе, не понимаю.
Мэгги. Чего от вас хотела Элизабет?
Том. Миссис Маккаллин питает слабость к артистам, особенно к депрессивным артистам. А я для этой роли
вполне подхожу, не правда ли?
Мэгги. Вы верите в призраков, мистер Аден?
Том. Не особенно. Во всяком случае, не верил, пока этот корабль не поселился в моем мозгу... А что? Вы пришли
предложить мне сеанс столоверчения?
Мэгги. Давайте заключим договор, мистер Аден. Вы спрячете вашу иронию подальше на... скажем... пятьдесят минут, и я тоже. Идет?
Том. Окей. Уговор дороже денег.

[ 35 ]
ИЛ 11/2022

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

Мэгги. Я не знаю, дело в этой истории с куклой или в вашем
визите — наверно, и в том и в другом, — но вот уже несколько дней я в смятении. Вы первый, кому я об этом говорю. Мне и самой трудно себя понять. Вас-то, скорее
всего, я должна больше всех опасаться. Ну да ладно. Я...
как бы это сказать... Вы сейчас говорили о маленькой девочке, когда я вошла, о девочке, которая выходит из тени и начинает петь. Это, вероятно, просто совпадение,
но дело в том, что и меня преследует этот образ. Тихий
детский голос — вот что я постоянно слышу уже несколько дней. Слова, можно сказать, непонятны, но... видите
ли, я... вы... вы сказали про “наваждение”, когда пришли
ко мне. Боюсь, что это оно и есть. То, чего я больше всего боялась, кажется, случилось. Вы пробили брешь, мистер Аден. Я могла бы попытаться законопатить ее, извините за метафору, тем более что я не способна к
ремонтным работам... Вас не затруднит открыть окно?
Том. Нет, конечно, нет... Знаете, я... я часто представлял себе нашу встречу. Много раз ловил себя на том, что разговариваю с вами. Все, что я говорил, казалось мне,
впрочем, очень логичным, но теперь... вы здесь, передо
мной, и я чувствую себя как...
Мэгги. ...ребенок, который играл со спичками и устроил пожар?
Том. Примерно так, да.
Мэгги. Вы это слышали сейчас?
Том. Нет, а что такое?
Мэгги. Она ничего не сказала, но я чувствую ее присутствие.
Не знаю, как вам объяснить. Она здесь, я уверена. Я вас
напугала?
Том. Нет.
Мэгги. Вам некуда больше отступать, Том. Вы невольно запустили процесс, и его уже не остановить. Мне тяжело
говорить с вами так, но... прошу, расскажите мне все,
что вы прочли. Все, что знаете. Подробности. Даже самые мелкие. Расскажите! Теперь я хочу слышать все. Вы
надеялись, что этот момент наступит, правда? Я вам его
дарю. Я дарю вам себя, мистер Аден. Не разочаруйте меня. Не разочаруйте маленькую Мэгги Саммерфилд. Все
с самого начала. И будь что будет.
Том (приподнимает кипу партитур, достает большую тетрадь и открывает ее). В... в среду, десятого апреля тысяча девятьсот двенадцатого года, пополудни самый большой лайнер, когда-либо построенный человеком, тот,
что назовут королем океанов, покидает Саутгемптон и

[ 36 ]
ИЛ 11/2022

отправляется в свой первый рейс в Нью-Йорк. Ладно,
полагаю, вы это уже слышали тысячу раз.
Мэгги. Продолжайте. Продолжайте, прошу вас.
Том. Все в нем непомерно большое. Штурвал величиной с
дом весит сто одну с лишним тонну. Понадобилась подвода, запряженная двадцатью лошадьми, чтобы привезти в
порт гигантские якоря. Этот корабль такой огромный,
что, если его поставить вертикально, он будет выше самого высокого тогдашнего небоскреба. Второй помощник Лайтоллер, ходивший на самых разных судах, заблудился в его коридорах, настолько он колоссален. Один
только камбуз пятьдесят пять метров в длину и двадцать
восемь в ширину. Компания “Голдсмит и Сильверсмит”
изготовила специально для морского гиганта десять тысяч тарелок, двадцать одну тысячу вилок, ложек и тэ дэ.
Мэгги. Ну же, что с вами?
Том. Мне неловко.
Мэгги. Отчего?
Том. Я рассказываю вам что-то, чего сам не пережил, а ведь
вы были на борту.
Мэгги. Мне было пять лет. Уверяю вас, я совершенно не
помню количества вилок.
Том. Я думал, мы спрятали нашу иронию в шкафчик?
Мэгги. И правда, простите меня.
Том. И потом, я уверен, что вы читали обо всем этом в книгах.
Мэгги. Допустим. Ну и что?
Том. Ну и что? Я хотел бы знать, чего вы, собственно, от меня хотите.
Мэгги. Странная у вас манера менять роли. Это ведь вы пришли ко мне. Вы потревожили мещаночку Мэгги Саммерфилд в ее таком уютном мирке.
Том. Это правда.
Мэгги. Вы напоминаете мне донжуана из тех, что после недель и недель ухаживания, когда жертва уже готова
сдаться, сами не знают, что с ней делать, и идут на попятный. Вы из таких, мистер Аден? (Пауза.) Продолжим, мистер Аден?
Том. Окей, продолжим.
Мэгги. Сколько пассажиров?
Том. Простите?
Мэгги. Сколько пассажиров было на корабле?
Том. Тысяча триста тринадцать.
Мэгги. Вы уверены?
Том. Было, может быть, несколько зайцев, но это официальная цифра. И восемьсот восемьдесят пять членов экипа-

[ 37 ]
ИЛ 11/2022

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

жа. То есть в целом больше двух тысяч человек. Но много
кают пустовало. Есть старое суеверие: не стоит плыть на
корабле, который совершает свой первый рейс. Многие
отказались в последний момент. Да и само слово “Титаник” пугало. Оно звучит как вызов, брошенный Небесам.
Вовсю заключались пари. Утонет, не утонет? Большинство игроков под впечатлением шумной рекламной кампании предпочитали ставить на благополучное прибытие
корабля в Нью-Йорк. Почему вы улыбаетесь?
Мэгги. Мой отец признался мне однажды, что тоже участвовал в этой игре.
Том. Он проиграл?
Мэгги. Нет, в том-то и дело, что не проиграл.
Том. Вы хотите сказать, что он ставил на крушение корабля,
на котором собирался плыть?
Мэгги. Вот именно. Таким был мой отец, мистер Аден. До
крайности парадоксальным.
Том. А ваша мать?
Мэгги. Это может показаться странным, но я ее совсем не
помню. Как будто первые пять лет моей жизни утонули
вместе с этим окаянным кораблем.
Том. Я хотел бы дать вам что-нибудь послушать. Начало оперы. Представьте себя в зале. Музыканты настраивают инструменты. Их всего восемь. Очень мало, скажете вы, но
ровно столько музыкантов играло под управлением Уоллеса Хартли на “Титанике”. Выходит дирижер. Аплодисменты. Свет постепенно гаснет. Музыка сначала похожа
на негромкое урчание, одновременно монотонное и умиротворяющее, и вдали звучат несколько джазовых нот. В
глубине сцены силуэт трехэтажного корабля в разрезе.
Как в кукольном доме, где можно видеть одновременно
все комнаты, зритель может наблюдать разные места.
Вот самый низ, топка, полуголый кочегар, опухший от
жары, неустанно бросает лопатой уголь в жерло. Выше, в
ресторане первого класса, официант зачитывает вслух
вечернее меню: “Лососина под соусом муслин с огурцами.
Овощи с фаршированным костным мозгом. Жареная утка с грушами...”
Мэгги. С яблоками.
Том. Простите?
Мэгги. Жареная утка была с яблоками.
Том. Вот как?
Мэгги. Мне было двенадцать, когда я увидела это меню, не
помню, в каком журнале, и выучила его наизусть. Я вбила
себе в голову, что, если выучу наизусть все, что мы могли

[ 38 ]
ИЛ 11/2022

есть в тот вечер, память ко мне вернется. Это глупо, понимаю... но утка была с яблоками, я уверена. Знаете, несколько лет назад исследователи “Титаника” заказали в
годовщину трагедии блюда, предложенные в тот вечер в
первом классе. В конце ужина они все поднялись и в один
голос запели: “Ближе к Тебе, Господи”. Представляете себе? Идиоты! Оркестр наверняка играл не это, когда корабль тонул. Этого быть не могло. Это было бы крайне
неуместно. Легенда, и ничего больше. Вы знаете, сколько
партитур этого смешного псалма было продано в первые
дни после трагедии? Пятьдесят тысяч! Только в Англии.
Но я вас перебила. Продолжайте, прошу вас.
Том. На самом верху, на мостике, два дозорных, Флит и Ли,
всматриваются в безлунную ночь. Они хорошо вышколены. Один удар колокола, если препятствие слева по
борту, два удара, если справа по борту, и три, если прямо по курсу. Через полчаса их сменят, но время тянется
лениво, а температура упала ниже нуля. В это же время
в каюте первого класса женщина целует свою спящую
дочку, подтыкает под ней одеяло и выходит.
Мэгги. А дальше?
Том. Дальше?.. Ничего.
Мэгги. Как ничего? Вы же не хотите сказать, что это как бы
гудение — единственное, что вы сочинили за несколько
месяцев? (Пауза.) Я задала вам вопрос, Том.
Том. Все зависит от того, что вы понимаете под словом “сочинить”. Если для вас это значит “располагать ноты одну за другой”, то не беспокойтесь, я проделал большую
работу. И в то же время я ничего не сделал. Эта молодая
женщина, я хочу сказать, ваша мать, для меня проблема.
Я пытаюсь последовать за ней по коридорам “Титаника”, но она всякий раз ускользает от меня. Она целует
вас, покидает каюту и исчезает навсегда. Вас и вашего
отца нашли в спасательной шлюпке под номером четыре. Но ее — никаких следов! Никаких свидетельств. Никто не встречал ее в коридорах. Никто из экипажа не
может ничего вспомнить о ней.
Мэгги. Я думала, вы композитор, а не детектив.
Том. Не говорите мне, что вы не задавались теми же вопросами. Не говорите, что не пытались понять.
Мэгги. Конечно, пыталась. У меня же не айсберг вместо
сердца. Но когда вопрос слишком долго остается без ответа, он в конце концов или доводит тебя до ручки, или
ты ставишь на нем крест. Это я и сделала. И мне более
или менее удалось, пока не явились вы.

[ 39 ]
ИЛ 11/2022

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

Том. Но ваш отец...
Мэгги. У моего отца была одна страсть — карты. Разговаривать он не слишком любил. Мы, можно сказать, никогда
не затрагивали эту тему.
Том. Верится с трудом.
Мэгги. В момент катастрофы он играл в карты в курительном салоне и, я полагаю, выигрывал. Как и большинство пассажиров, он не сразу осознал масштаб бедствия.
“Титаник”, как вы знаете, не натолкнулся на айсберг, он
его, можно сказать, задел краем. Погладил. Смертельная ласка. Не было грохота. Не было паники. Мой отец,
как и большинство пассажиров, решил, что это происшествие не стоит внимания. “Титаник” ведь непотопляем, не так ли? Он даже шутил. Вы наверняка где-нибудь
это читали. Он потребовал, чтобы ему принесли кусочки айсберга, мол, он положит их в бокал с виски. Я полагаю, он продолжал играть до тех пор, когда уже не осталось сомнений, что случилось нечто серьезное, и ему
пришлось прервать партию.
Том. И тогда он вернулся в каюту.
Мэгги. Нет.
Том. Как нет?
Мэгги. Не сразу. Он рассказывал мне, что нашел меня в коридоре на руках у стюарда.
Том. У стюарда? Но как вы оказались на руках у стюарда?
Мэгги. Понятия не имею.
Том. Серьезно? Не может быть.
Мэгги. Поверьте мне, Том, я не знаю. Только потом он зашел в каюту и не обнаружил там моей матери. Полагаю,
он искал ее повсюду, по крайней мере, хочу так думать.
Потом он пошел на правую палубу, и мы сели в шлюпку
под номером четыре.
Том. Моя голова, моя голова, мне кажется, она сейчас лопнет.
Мэгги. Мы никогда не узнаем, что произошло на самом деле, Том. Правда погребена где-то в Атлантическом океане, на глубине четыре тысячи метров, и человеку ее не
поднять. (Пауза.) Здесь у вас очень холодно... или я ошибаюсь? Это, наверно, оттого, что я умираю с голоду. А
вы не голодны? Почему вы улыбаетесь?
Том. Я не знаю, в чем дело, но вот уже несколько дней каждый раз, когда сюда входит дама, разговор непременно
кончается приглашением в ресторан.
Мэгги. Есть отличное вегетарианское заведение в пяти минутах от вас. Все овощи сварены на пару. Но какой сего-

дня день? Среда. Да, в среду они открыты. Что скажете?
У них еще есть превосходный шоколадный торт.
Девочка снова поет.

[ 40 ]
ИЛ 11/2022

И если будете паинькой, в ожидании чая я расскажу вам,
почему моя мать осталась на борту “Титаника”.
Том. Неужели? Но вы же только что сказали, что не имеете
об этом понятия.
Мэгги. Эта штука на кровати — ваше пальто?
Том. Миссис Саммерфилд...
Мэгги. Вперед, мой мальчик! (Открывает дверь.)
Звонит телефон. Они смотрят друг на друга. Том пожимает
плечами и идет за Мэгги. Телефон продолжает звонить. Появляется Девочка, снимает трубку и начинает говорить.

Девочка. Дороти нашла куклу, значит, это кукла Дороти.
Мэгги должна вернуть куклу Дороти, чтобы Дороти могла играть. Злые люди спустились в море и все забрали.
Они забрали куклу и сказали, что это кукла Мэгги. Они
обманщики. Это больше не кукла Мэгги. Это больше не
кукла Мэгги! (Вешает трубку.)

8
Эдвард. Мэгги! Мэгги!
Джун. Том, это я. (Пауза.) Постойте. (Вставляет ключ в замочную скважину и открывает дверь.)
Входят.

Эдвард. Может быть, нам не стоило.
Джун. Мы не делаем ничего плохого.
Эдвард. Все-таки мы не дома.
Джун. Том тоже не дома. Том никогда и нигде не дома.
Эдвард (принюхивается). Одно могу сказать: совсем недавно
здесь была Мэгги. Вы чувствуете? Очень своеобразный запах. Наверно, только у моей жены такие духи. Но я все-таки немного встревожен. Я никогда не видел ее такой возбужденной... Значит, здесь живет Томми Аден. Комната
артиста, вне всякого сомнения: художественный беспорядок, незаконченные партитуры — все как полагается. О,
надо же, я не видел эту книжицу лет тридцать, не меньше.
Настоящая антология британской флегмы. Как оставаться британцем при любых обстоятельствах, даже когда ваш
корабль тонет и помощник капитана кричит: “Женщины

[ 41 ]
ИЛ 11/2022

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

и дети вперед!”? Я часто задавался вопросом, как бы повел
себя, будь я на борту “Титаника”. Представьте себе, каких
только человеческих проявлений не вместила та ночь. От
самой банальной трусости до самого безумного героизма.
Когда лайнер тонул, один из богатейших людей мира надел свой парадный костюм, сел в курительной с превосходной сигарой и ждал вместе со слугой свершения своей
судьбы. Норрис Уильямс, теннисист высочайшего класса,
о котором вы, скорее всего, никогда не слышали, спокойно продолжал упражняться с веслом в гимнастическом зале, как ни в чем не бывало. А какой-то молодой человек,
чье имя я забыл, наоборот, оделся женщиной, чтобы попытаться сесть в шлюпку. Один моряк отдал свой спасательный жилет, единственный шанс выжить в ледяной
воде, пассажирке третьего класса. Этот корабль не был
больше кораблем. Это был город. Мир. Наша старушка Европа, заканчивающая свой последний путь. Весь род человеческий собрался там: миллиардеры, евангелисты, пары, не связанные узами брака, сербские и хорватские
эмигранты, мечтающие о Новом Свете и тэ дэ и тэ пэ. А
вы, Джун, как бы себя повели? Я могу называть вас Джун?
Джун. Конечно.
Эдвард. Что бы вы делали той ночью?
Джун. Я не знаю.
Эдвард. Вот, послушайте-ка. (Читает из книги.) “В сорок минут пополуночи Чарльз Джокин, старший пекарь, собрав буханки, которые могли пригодиться в шлюпках,
возвращается в свою каюту и выпивает полбутылки виски. Затем поднимается на палубу к назначенной ему
шлюпке под номером десять. Там он помогает с посадкой, но сам подняться в шлюпку отказывается, сочтя это
для себя недостойным. Джокин возвращается в каюту,
где приканчивает бутылку. Когда врывается вода, он едва успевает добраться до прогулочной палубы В. Он бросает в море полсотни шезлонгов. ‘Титаник’ агонизирует. Нос погружается все глубже. Джокин невозмутимо
надевает спасательный жилет и смотрит на часы. Два
пятнадцать. Пароход тонет, и Джокин бросается в волны. Долгих два часа, под стоны тонущих пассажиров,
сливающиеся в трагический хор, он плывет в ледяной
воде, пропитанный алкоголем. Около трех тридцати
все крики умолкают, а наш славный Чарльз Джокин все
плывет и наконец доплывает до шлюпки”. (Пауза.) Удивительно, что ни один торговец виски не взял на вооружение эту историю.

[ 42 ]
ИЛ 11/2022

Джун. Если бы я слышала все эти крики, думаю, сошла бы с
ума. Быть в спасательной шлюпке и знать, что тот, кого
вы любите больше всего на свете, тонет в нескольких десятках метров... Я бы не смогла.
Эдвард. Будь вы моей женой, я бы нарочно вел себя ужасно,
чтобы вы без угрызений совести сели в шлюпку.
Джун. Как глупо...
Эдвард. А я сел бы на палубу и смотрел на звезды. Ночь, говорят, была ясная. Представляю себе то божественное
небо. Думаю, я был бы вполне доволен.
Джун. Как глупо и цинично. (Пауза.) Мистер Саммерфилд?
Эдвард. Гм?
Джун. Что мы, собственно, здесь делаем?
Эдвард. Я сам задавал себе этот вопрос. Не знаю почему, но
мне кажется, что Мэгги в опасности. Звучит смешно. Прошу вас, извините меня. Вот уже несколько дней она странно себя ведет. В пятницу утром, например: я встал раньше
обычного и застал ее в гостиной — она играла с воображаемой куклой, которую как будто держала на коленях.
Джун. Куклу?
Эдвард. Угу. Она разговаривала с ней, ласкала... в общем, делала все, что можно делать с куклой. К счастью, она меня не заметила.
Джун. В этом нет ничего страшного.
Эдвард. Вчера вечером мы разговаривали, и вдруг Мэгги резко осеклась и уставилась в окно, выходящее в сад. Когда я
спросил, на что она смотрит, она не ответила. Так и сидела, неподвижная и безмолвная, минут пять, не меньше. А
когда наконец соблаговолила заметить, что я существую,
сказала, что хочет спать и пойдет в свою комнату. Я, конечно, не самый интересный собеседник в Англии, но
все-таки, согласитесь, это странно... (Пауза.) Уйдем отсюда, эта ситуация нелепа. Нам не надо было приходить.
На лестничной клетке зажигается свет.

Джун. Вы заметили? Достаточно решить уйти, чтобы те, кого мы ждем, пришли.
Эдвард. В доме не меньше десятка жильцов. Это наверняка
кто-то другой.
Джун. Ручаетесь?
Эдвард. В конце концов, пусть приходят. Беспокоиться о жене — не преступление.
Входит Том.

[ 43 ]
ИЛ 11/2022

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

Джун. Ты один?
Том. Определенно, сегодня день визитов.
Эдвард. Где моя жена?
Том. И вы здесь, мистер Саммерфилд! Что мы сегодня
празднуем?
Эдвард. Я вас спрашиваю, где Мэгги?
Том. Понятия не имею.
Эдвард. Но вы же были с ней.
Том. Я действительно был с ней, но сейчас, как вы можете
убедиться, я один.
Джун. Том, прошу тебя.
Том. У вас прекрасная машина, мистер Саммерфилд. Но, судя по всему, не во вкусе вашей жены. Увидев ее, она тотчас же села в свою. Едва попрощалась со мной.
Эдвард. Извините меня, я... мне надо идти. Джун, я буду держать вас в курсе. Извините. (Уходит.)
Том. Он тебе нравится?
Джун. Прекрати, Том!
Том. Я уверен, что ты находишь его привлекательным.
“Джун, я буду держать вас в курсе”. Высокий класс!
Джун. Почему ты такой злой? Что ты делаешь?
Том. Ничего.
Джун. Как “ничего”? Рвать партитуру, по-твоему, это “ничего”?!
Том. Ты была права, Джун. Эта опера не имеет никакого
смысла.
Джун. Да что произошло, в конце концов?
Том. Не хочешь мне помочь?
Джун. Постой. Подожди минутку. Я хочу, чтобы ты мне объяснил.
Том. Шоколадный торт был превосходный. Она так сказала,
и это правда. Превосходный. Наверно, лучший, какой я
когда-либо ел.
Джун. Том, пожалуйста!
Том. Миссис Саммерфилд — человек слова. Еще она обещала
рассказать мне, почему ее мать не покинула “Титаник”.
Джун. И рассказала?
Том. Сразу после того как официант принес нам чай, она
слегка повернулась влево, как будто смотрела на когото, и произнесла, слово в слово: “Давай, расскажи ему
ты”. Потом повернулась ко мне и улыбнулась.
Джун. А дальше?
Том. Дальше? Она расплатилась по счету, и мы ушли. (Пауза.) Я никогда не забуду этот взгляд. Никогда в жизни

мне не было так страшно. Ну же, помоги мне! (Протягивает Джун кипу партитур.)

[ 44 ]

9

ИЛ 11/2022

Девочка. Здравствуй, Мэгги.
Мэгги. Опять? Как видно, ты сегодня от меня не отстанешь.
Я устала. Уходи!
Девочка. Отдай мне куклу!
Мэгги. Мэгги, приди в себя. В этой комнате никого нет, ты
говоришь сама с собой.
Девочка. Мэгги...
Мэгги. Почему я убежала как воровка? Эдвард сочтет меня
дурой. Который час?
Девочка. Мэгги...
Мэгги. Довольно. Замолчи. Замолчи! Боже мой, что со мной
происходит? Я... я сейчас... (Пятится, натыкается на
кресло и падает.)
Девочка (смеется). Мэгги неуклюжая. Как с лошадками.
Мэгги. С... лошадками?
Девочка. “Не лезьте, детка”, — сказал мистер Маккоули.
Мэгги. Маккоули?
Девочка. Мэгги полезла, и Мэгги упала. Дороти очень смеялась.
Мэгги. До... роти? Дороти Дж... ейн Хейберн?
Девочка. Браво, браво!
Мэгги. О боже мой... (Начинает напевать.) У мистера Маккоули красивые усы...
Девочка и Мэгги (хором). И уши у него невиданной красы... (Смеются.)
Хлопает входная дверь.

Эдвард. Миссис Саммерфилд, приветствую вас. (Наливает себе огромный стакан бурбона и садится.) По логике вещей,
я бы должен поднять вас с пола и засыпать вопросами, но
я на это совершенно неспособен. Я сам в поисках равновесия вот уже добрых полчаса. Слава святому Христофору,
ни одна канава меня не захотела. Это настоящее чудо.
Знаете, что я мечтаю устроить вам, Мэгги? Сцену! Хорошенькую семейную сцену! Побыть грубияном и эгоистом
хоть раз в жизни. Я слышал, что Альберт Эйнштейн был
невыносим. В смысле, как муж. А ведь он был гений. Я —
наоборот. Об Эдварде Саммерфилде скажут, что он был
славным. Не сделал великих открытий, но был славным.

[ 45 ]
ИЛ 11/2022

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

Да и вообще никто не скажет: “Эдвард Саммерфилд”. Скажут: “муж Мэгги, той, знаете, спасшейся с ‘Титаника’”.
Больше сорока лет я тащил на плечах этот корабль. О! Конечно, вы о нем не говорили, ну или совсем мало. Вы разыграли карту амнезии, думая избавить меня от сонма воспоминаний, но вы ни от чего меня не избавили. Всю мою
жизнь я вас оберегал. У всех моих звезд ваше лицо, и этот
детский взгляд, зовущий на помощь, преследует меня даже из линзы моего телескопа. Ни один камешек во Вселенной не будет носить мое имя. Я оставлю после себя
лишь несколько популярных книжонок.
Мэгги. Эдвард...
Эдвард. Всю жизнь я излагал простыми словами чужие мысли, чужое безумие, чужие дерзания. Я не открыл жизни
ни в одной галактике и даже не сумел зажечь ее в вас.
Мэгги. Кажется, мне нехорошо, Эдвард.
Эдвард. О нет, не крадите мое состояние. Сегодня это мне
нехорошо. Сегодня это меня надо жалеть.
Мэгги. Я не шучу.
Эдвард. Так ведь и я не шучу. Эдвард не просто капризничает. Эдвард сыт по горло. Вот. Сыт по горло.
Мэгги. Поверьте мне, сейчас не время. (Снимает телефонную
трубку и набирает номер.) Том? Говорит Мэгги Саммерфилд. Извините меня за давешнее. Сейчас слишком долго
объяснять. Мне непременно надо с вами поговорить. Чем
скорее, тем лучше... Вы сможете?.. Чудесно. Жду вас... Конечно, конечно, пусть тоже приходит. (Вешает трубку.)
Эдвард, прошу вас, прекратите пить.
Эдвард. Назовите мне причину, хотя бы одну вескую причину прекратить.
Мэгги. Том будет здесь через час. С подругой.
Эдвард. Хорошенькое дело! Я не просил их приходить. Я был
пьян до того, как вы их пригласили. У меня приоритет.
Мэгги. Мне жаль, я очень плохо поступила сегодня. Но это
не причина, чтобы вы вели себя как ребенок. Вы нужны
мне, Эдвард. Сегодня больше, чем когда-либо.
Эдвард. Вот это новость. Вашего Томми Адена вам, значит,
уже недостаточно? Удивительно все-таки, что этот юноша, между нами говоря, весьма банальный, вдруг стал вам
так близок. Давно ли от одного его имени вы взвивались?
Мэгги. Я знаю, все это может показаться нелогичным. Но ко
мне возвращается память, Эдвард. Когда я сейчас упала
и стукнулась головой о пол, как будто что-то прорвалось. Несколько часов — это все, о чем я вас прошу.
Эдвард. Обратитесь к композитору. Это он специалист.

[ 46 ]
ИЛ 11/2022

Мэгги. Но вы тоже, Эдвард. Вы тоже всё читали. Не отрицайте.
Я знаю, я видела, как вы это делаете. Сорок лет вы шарите
за моей спиной в недрах “Титаника” со свойственным вам
упорством. Сорок лет эта история отравляет вам жизнь. Вы
правы, что сердитесь на меня. Я мерзкая эгоистка.
Эдвард. Ошибаетесь, Мэгги. Я на вас не сержусь. Я сержусь
только на себя. На себя и Альберта Эйнштейна. Зачем ему
понадобилось открывать две самые важные теории, когда-либо мыслимые в этом мире? Открой он лишь одну,
его гений не стал бы менее великим. В любом случае он оставил бы нам что-то. Нам, которые могут лишь, как тень,
следовать за его гением.
Мэгги. Несколько часов. Ничего больше. Потом, обещаю, я
буду слушать ваши рассуждения о черных дырах и созвездии Лебедя до конца моих дней.
Эдвард. Проблема, правда, в том, что эти две теории, несомненно, гениальные, которые еще никому не удалось опровергнуть, несовместимы друг с другом.
Мэгги. Эдвард...
Эдвард. Теория относительности и квантовая теория говорят об одном предмете и противоречат друг другу. Этот
негодяй Эйнштейн умер, оставив нам загадку, способную
породить нескончаемую череду бессонных ночей. Каждый из нас в тот или иной момент надеялся стать тем, кто
откроет третью теорию. Ту, которая совместит первые
две. Стать новым Эйнштейном или стать никем. Когда я
встретил вас, я жил этой надеждой. Я не знал, что на вас
висит балласт — старый, разбитый надвое пароход на дне
Атлантики. Прошу вас, налейте мне еще стакан.

10
Джун. Кто желает кофе?
Том. Я с удовольствием.
Мэгги. Я тоже.
Джун. Мистер Саммерфилд? (Пауза.)
Том. Ладно, подведем итог: есть эта маленькая девочка... как
вы ее назвали?
Мэгги. Дороти Джейн Хейберн.
Том. Дороти Джейн Хейберн.
Джун. Во всяком случае, ее нет в списке выживших. Я проверяла.
Том. Это значит, что она была не в первом классе.
Джун. Почему?
Том. Всех детей из первого класса спасли.

[ 47 ]
ИЛ 11/2022

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

Мэгги. Вы уверены?
Том. Хм, не совсем. Вы правы. Я забыл малышку Эллисон...
Л. Лоррейн Эллисон, если не ошибаюсь. С ее матерью
случилась истерика. Она не хотела покидать корабль, а
девочка не хотела расставаться с матерью. Но она никак
не связана с Дороти. Джун, у нас есть список детей из второго класса?
Джун. Нет, вряд ли.
Том. Жаль, а то определили бы ее каюту. Эта деталь могла бы
представлять интерес. Но как ни посмотри, вряд ли она
была в третьем классе. Корабль спроектировали так, что
привилегированное сословие и простолюдины не пересекались. Только в случае кораблекрушения, разумеется.
Да и то, чтобы попасть на шлюпочную палубу, пассажирам третьего класса надо было пройти через огромный
лабиринт коридоров. Многие так и не нашли выход.
Джун, пожалуйста, еще немного кофе. Что до мистера
Маккоули с красивыми усами, с ним все гораздо проще.
Джеймс Маккоули был инструктором и заведовал гимнастическим залом. Вы упали с механической лошадки. Ваша мать, наверно, вас отругала, да?
Мэгги. Я не знаю. Она увела меня из зала. Я...
Том. Да?
Мэгги. Мне кажется, я что-то забыла. Я имею в виду, в зале.
Но мама не захотела туда возвращаться. (Пауза.) Куклу...
Том. Куклу?
Мэгги. Да... думаю, я забыла там мою куклу.
Том. Это было утром или вечером?
Мэгги. Не помню... Кажется, вечером. Темно. Да, очень темно.
Том. У вас болела голова?
Мэгги. Да, но терпимо.
Том. Вероятно, приближалось время ужина. Вы, должно
быть, перепачкались, и мать торопилась вас переодеть.
Мэгги. Да, наверно.
Джун. У вас не было гувернантки?
Мэгги. Гувернантки?
Джун. Я читаю здесь, что большинство семей в первом классе путешествовали в сопровождении нескольких слуг.
Мэгги. Нет... вряд ли. Во всяком случае, я не помню.
Том. После ужина вы забрали вашу куклу?
Мэгги. Э-э...
Том. Вам нехорошо? Хотите, прервемся?
Мэгги. Нет, нет, ни в коем случае. Э-э... Сьюзи, моей куклы,
там больше не было.
Том. Вы хотите сказать, в гимнастическом зале?

[ 48 ]
ИЛ 11/2022

Мэгги. Да... Сьюзи исчезла. Мама сказала, что ее, наверно,
забрала малышка Дороти, что она вернет мне ее завтра.
Ох, голова...
Джун. Немного кофе?
Мэгги. Нет, спасибо.
Том. Ваш отец был уже в курительной, я полагаю, и тасовал
карты.
Мэгги. Да, вероятно.
Том. Вы вернулись с матерью в каюту?
Мэгги. Нет, не сразу. Я очень нервничала. Наверно, сильно
плакала. Чтобы успокоить меня, мама повела меня на
прогулочную палубу.
Том. На прогулочную палубу? Но ведь было очень холодно,
разве нет?
Мэгги. Мы пробыли там недолго. Ночь была безлунная.
Океан походил на плиту черного мрамора. И потом, стоял этот запах. Очень сильный запах. Я спросила маму,
что это... Странно, я как будто снова там... Моя мамочка
со мной, такая хрупкая, держит меня на руках, растирает, дышит мне в шею.
Том. Это был запах льда, не так ли?
Мэгги. Да. Мы слышали, как кто-то сказал, что мы приближаемся к зоне айсбергов.
Джун. Лайнер замедлил ход?
Том. Нет, и в этом весь абсурд. “Титаник” во что бы то ни стало должен был прибыть в Нью-Йорк в среду до одиннадцати часов. Этим он побивал все рекорды и делал компании
замечательную рекламу. Вместо того чтобы замедлить
ход, капитан приказал запустить двигатели на максимум.
Это было его последнее плавание перед пенсией. Ему хотелось завершить карьеру с триумфом. Тем более что на
борту был президент компании “Уайт стар” собственной
персоной, и ему тоже не хотелось прислушиваться к предупреждениям от других судов, плавающих в тех же водах.
“Титаник” ведь непотопляем, верно? Двое дозорных на
наблюдательном посту мало что видят, так темна ночь. И
в довершение всего куда-то делись их бинокли. Просто-напросто исчезли. Но послушайте, Мэгги, для девочки вашего возраста в тот вечер вы долго не ложились спать. Если
вы почувствовали запах льда, было не меньше четверти
одиннадцатого. Только в одиннадцать часов лайнер действительно вошел в зону айсбергов. К тому времени, я полагаю, вы все-таки были уже в каюте.
Мэгги. Я в конце концов уснула. Мама сказала, что останется со мной, и я уснула. Но сон был беспокойный. Я впер-

[ 49 ]
ИЛ 11/2022

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

вые спала без моей куклы. (Пауза.) Как я могу помнить
все это с такой точностью?
Том. Вы забыли всё разом. Естественно, что все и вспоминается так же. Это похоже, простите за сравнение, на ситуацию с телом, которое обнаруживают в леднике через десятки и десятки лет. Большинство детей в том возрасте, в
котором были вы, мало что запомнили бы, но ваша память
“заморозила” блок воспоминаний, ничего не отбирая.
Эдвард. Вы уверены в том, что делаете?
Том. Простите?
Эдвард. Вы не психолог, насколько я знаю. И не нейрохирург. По какому праву вы обращаетесь с моей женой как
с пациенткой?
Том. Нет, ничего подобного.
Эдвард. Вы подумали о последствиях?
Мэгги. Эдвард...
Эдвард. Бог весть, куда это может нас завести. Будете ли вы
так же уверены в себе, молодой человек, если моя жена
потеряет рассудок?
Мэгги. Эдвард, это я настояла, чтобы мы пошли до конца.
Эдвард. Ладно, делайте что хотите. Больше не буду вас перебивать.
Том. В принципе, это ваше право...
Мэгги. Итак, я спала беспокойно. А когда проснулась, мамы
рядом не было. Моя Сьюзи и мама — обе меня бросили.
В каюте стояла странная тишина. Как будто еще чего-то
не хватало.
Том. Тишина, говорите?
Мэгги. Да.
Том. Как если бы, к примеру, стих гул двигателей?
Мэгги. Да, к примеру.
Том. Гул, который даже больше не слышишь, такой привычный, почти ставший частью себя, но когда он смолкает,
возникает гнетущее чувство.
Мэгги. Да, именно так.
Том. Значит, было без двадцати двенадцать или чуть больше.
Столкновение только что произошло. Дозорные увидели
айсберг, но слишком поздно, и отчаянный маневр, чтобы
разминуться с ним, оказался бесполезен. Ирония судьбы:
столкнись корабль с препятствием в лоб, он бы, скорее всего, не затонул. Система водонепроницаемых перегородок
сработала бы, и под водой оказалась бы только часть судна.
“Титанику” осталось жить три часа. Капитан это знает. Он
знает, что спасательные шлюпки не смогут вместить всех
пассажиров. Чуть больше половины... и то с трудом.

[ 50 ]
ИЛ 11/2022

Джун. Но это же ужасно!
Том. Еще ужаснее то, что первые шлюпки, спущенные на воду, практически пусты: десяток человек вместо шестидесяти пяти, которых они могут вместить. Большинство
пассажиров отказываются покидать корабль. Ведь “Титаник” не может утонуть. Он по-прежнему кажется очень
надежным. Даже члены экипажа, кажется, не вполне
осознают масштабы катастрофы. Все отрицают очевидное; все успокаивают себя. С одной стороны холодная,
враждебная ночь, ледяной ветер; с другой — теплые огни
кают-компании первого класса, великолепные панели
большой лестницы и вся эта чрезмерная роскошь, которая умиротворяет. Уже поданы сигналы бедствия. Более
чем очевидно, что корабли, держащие курс в открытом
море, поспешат на помощь тонущему гиганту. По крайней мере, в этом все пытаются себя убедить.
Джун (Мэгги). Вам нехорошо?
Мэгги. Оставьте меня... оставьте меня, прошу вас.
Том. Что случилось?
Мэгги. Вы не понимаете. Это я, я во всем виновата.
Том. Виноваты? Ну что вы такое говорите?
Мэгги. Из-за меня умерла мама. Из-за меня она осталась на
корабле...
Джун. Успокойтесь.
Мэгги. О боже мой! Из-за меня.
Эдвард. Ну что, вы довольны собой?
Том. Прошу вас, Мэгги, объяснитесь.
Эдвард. Мой ангел...
Мэгги. Не трогайте меня. Извините, Эдвард, но не трогайте
меня.
Эдвард. Том, уходите!
Мэгги. Нет! (Пауза.) Я не хотела оставаться в каюте. Не в первый раз мама оставляла меня одну, но раньше со мной хотя бы была кукла. Мы не раз ходили от нашей каюты к
каюте Дороти, и в свои шесть лет я решила, что без труда
сама ее найду. Только и надо что пройти через столовую,
спуститься по маленькой лесенке, а потом найти третью
дверь по ту руку, которая не рисует. О! Боже мой! Все эти
коридоры... и головная боль, которая больше меня не отпускала. Родители Дороти наверняка еще не легли. Они
отдадут мне куклу, я вернусь в каюту и смогу снова уснуть.
Мимо проходят взрослые, но как будто меня не замечают.
Я толкаю дверь столовой, но это уже не столовая. Очень
темно. Кажется, это кухня, я не понимаю, где я. Мама будет меня ругать, это точно. Вдалеке маячит слабый зеле-

[ 51 ]
ИЛ 11/2022

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

новатый свет. Я иду на свет, и дальше... не помню. Все расплывается. (Пауза.) Я хочу пить. (Джун наливает Мэгги
стакан воды.) Помню страшный взрыв. Я на руках у отца
на шлюпочной палубе. Вокруг суета. Это офицер выстрелил в воздух, чтобы помешать группе мужчин сесть в
шлюпку. Отец спрашивает его, может ли он сесть со мной,
но офицер отвечает, что надо передать меня женщине и
ждать своей очереди. “Я не оставлю мою дочь”, — упирается отец и несет меня дальше. Я встречаю взгляд старой дамы в шезлонге. Она держит за руку мужа и улыбается мне.
У нее такое доброе лицо, что я даже забываю про головную боль. Я спрашиваю отца, где мама, он отвечает, что
не знает и что она наверняка уже села в шлюпку. Кричит
женщина. Она хотела сесть в шлюпку, но оступилась. Матрос поймал ее за ногу и пытается втянуть на борт. Шлюпку мотает из стороны в сторону, и люди кричат, как на базаре. Отец все крепче прижимает меня к себе. Люди
вокруг мечутся. Какой-то мужчина спрашивает, может ли
он сесть с беременной женой, но ему отказывают. Я слышу, как отец говорит, что здесь у нас нет шансов, надо идти на другую сторону корабля. “На правый борт, на правый борт, может быть, там нам достанется место”. Я
смотрю на звезды. Стараюсь ни о чем не думать и смотрю
на звезды. Наконец мы садимся в шлюпку, ракета — сигнал
бедствия — взрывается в небе, и все кричат. “‘Титанику’
конец!” — вопит кто-то. Наша шлюпка медленно спускается вдоль борта. Внизу — черный колодец. Наверху сотни
лиц, склонившись над нами, смотрят, как мы спускаемся.
Почти из всех иллюминаторов брызжет свет, “Титаник”
похож на огромный, медленно оседающий именинный
торт. Жутко скрежещут снасти. Потом шлюпка вдруг замирает. Вода всего в нескольких метрах. Мы застряли.
Матросы пытаются перерубить канат топором. Я закрываю глаза и жду. Снасти поддаются. Шлюпка падает в воду, но, к счастью для нас, не опрокидывается. Многие промокли. Нас с отцом заслонила толстая дама, которая не
переставая зовет свою собачку Кики, оставшуюся на борту. Медленно, прижавшись друг к другу, мы удаляемся от
“Титаника”. Отец не выпускает меня из рук. Он с силой
меня растирает. “Титаник” кренится все больше. Люди
бросают в воду стулья, двери — все, за что они смогут ухватиться, когда будут плыть в ледяной воде. Оставшиеся на
борту пассажиры, едва удерживая равновесие, с трудом
пробираются к корме в надежде протянуть там еще какоето время. Внезапно передняя труба накреняется и падает

[ 52 ]
ИЛ 11/2022

с металлическим лязгом. Отец не дает мне смотреть, но я
не могу оторваться. Последние шлюпки спущены на воду
и удаляются. Пассажиры прыгают в пустоту. Внутри корабля слышен как будто звук бьющейся посуды. А я под надежной защитой, закутанная в одеяло, сижу как в театре
на жутком, но грандиозном спектакле и даже не знаю, что
где-то на этом корабле, стоящем теперь почти вертикально, моя мама отчаянно ищет меня. Внезапно “Титаник”
раскалывается надвое. Нос исчезает в море, а корма еще
несколько секунд держится на поверхности. “Все кончено”, — говорит матрос в нашей шлюпке... “Гребите, гребите, иначе нас захлестнут волны”. О боже мой! Все эти голоса! Все эти голоса! (Затыкает уши.) Жуткие крики,
которым нет конца. Нескончаемый хор стонов. Какой-то
человек вдруг цепляется за нашу шлюпку и пытается
влезть на борт. А мы и без того в такой тесноте. И шлюпка опасно раскачивается. Матрос вынужден его оттолкнуть. И человек отплывает без единого слова.
Джун. А другие шлюпки? Те, что отплыли почти пустыми?
Том. Некоторые пассажиры хотели вернуться, но другие побоялись, что их захлестнет волной или опрокинут тонущие бедолаги.
Джун. Никто не пришел им на помощь?
Том. Нет, практически никто.
Мэгги. Крики продолжались не меньше часа. Это было
ужасно.
Том. Когда гам стих, одна шлюпка вернулась, чтобы подобрать выживших. Вокруг плавали трупы, удерживаемые
на поверхности спасательными жилетами. Приходилось расчищать путь веслом, чтобы добраться до тел, которые еще шевелились. В конце концов трех человек из
тех, что еще дышали, подняли на борт, но один из них
вскоре умер от холода и изнурения.
Мэгги. Трагедия началась в тишине и закончилась в тишине.
Нас было два десятка человек в шлюпке, и мы дрейфовали в Атлантике. Я невольно думала о маме. Почему она не
с нами? А Сьюзи? Моя бедная куколка. Может быть, Дороти забрала ее в другую шлюпку? Столько вопросов без ответов. Я помню женщину, которая смотрела на меня и
улыбалась. Она достала из кармана маленькую игрушечную свинку, которая вертела хвостиком и играла музыку,
если повернуть ключик. Она завела ее два или три раза,
потом, видя, что не удается отвлечь меня от моих мыслей,
убрала в карман пальто.
Джун. А помощь? Другие корабли, плывшие в тех же водах?

[ 53 ]
ИЛ 11/2022

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

Том. Ближайший подоспел только ранним утром.
Мэгги. Это был самый страшный момент. Когда последний выживший поднялся на борт корабля, подоспевшего нам на
помощь, пришлось признать очевидное: большинство тех,
кого мы любили, сгинули. Мамы не было с нами. Не было и
Дороти Джейн Хейберн. И никаких следов Сьюзи. Большинство женщин плакали. Почти все стали вдовами, а ведь
некоторые из них только что вышли замуж. (Пауза.) Если
бы я не ушла из каюты, мама была бы со мной в лодке.
Том. Этого вы никогда не узнаете.
Мэгги. Она искала меня, я уверена. Не знаю, куда она пошла, когда оставила меня одну, но, даже если предположить, что она отправилась к мужчине, о котором вы говорили, к деду, которого вы не знали, я уверена, что она
меня искала.
Том. Может быть, но вы ни в чем не виноваты.
Мэгги. Вы оглохли? Я же сказала вам, что, не уйди я из каюты,
она не осталась бы на этом окаянном корабле. Представьте себе, что происходило в ее голове. Какая тревога ее охватила, когда она нашла каюту пустой. Может быть даже,
в это время отец еще был в курительной, она его видела,
не посмела ничего ему сказать и стала искать сама, пока не
обезумела. У меня никогда не было детей, но я легко могу
представить, что она чувствовала. Потерять ребенка, не
знать, где он, быть в полной неизвестности — наверно, ничего страшнее не бывает в жизни. А вы говорите, что я ни
в чем не виновата.
Джун. И тем не менее странно, что вы с отцом не встретили
ее за все то время.
Мэгги. Там была такая сумятица. Вы не представляете, какой
огромный был этот корабль. (Пауза.) Теперь я лучше понимаю, почему так долго не могла ничего вспомнить.
Том. Мне очень жаль.
Эдвард. Жаль? Это слабо сказано, вы не находите?
Мэгги. Эдвард...
Том. Нет, пусть говорит.
Эдвард. Вот дело ваших рук: несчастная женщина с чувством
вины величиной с этот проклятый корабль. Прекрасная
картина, можете гордиться. Будет что использовать в ваших сочинениях, не так ли? Сумеете передать эмоции бедной Мэгги Саммерфилд? Во всяком случае, будьте уверены: продадите эту историю газете, все равно какой, и
сразу сделаетесь богачом. Сколько журналистов вам обзавидуются! Тайна Саммерфилд наконец раскрыта: малышка Мэгги — виновница смерти своей матери. К счастью,

[ 54 ]
ИЛ 11/2022

славный Эдвард, добрый Эдвард, терпеливый Эдвард
здесь, рядом. Мэгги, мой ангел, когда этот юноша говорит
вам, что вы ни в чем не виноваты, слушайте его. Это, наверно, единственная умная вещь, которую он произнес в
этой комнате.
Мэгги. Вы тоже, кажется, не совсем меня понимаете.
Эдвард. Напротив, Мэгги, напротив. Если все действительно
произошло так, как вы описали, я прекрасно понимаю ваше чувство вины, и, признаюсь, мне нечего было бы добавить, не будь вы тогда ребенком, а ребенку можно простить все. Но такие аргументы вас не утешат, верно?
Ладно, неважно. На самом деле, правда в том, что в вашей
истории недостает кое-каких деталей, а вообще-то — главного. Главное вы упустили и, надо сказать, не могли не
упустить.
Мэгги. Эдвард, что вы несете? Вы пьяны! В конце концов,
вас не было на этом корабле. Вы даже еще не родились.
Эдвард. Сдается мне, этот юноша тоже. Однако вы слушали
его благосклонно, не так ли? (Пауза.) Вы помните, как
умер ваш отец?
Мэгги. Разумеется. Что за вопрос? Я очень жалела, что меня
не было в тот день в Лондоне.
Эдвард. Ну вот, а я был. Это была пятница, я очень хорошо
помню. Тогда еще дождь перестал. Ваш отец вызвал меня за два часа до того, как отдал Богу душу.
Мэгги. Мой отец?
Эдвард. Угу.
Мэгги. Но вы мне никогда об этом не рассказывали.
Эдвард. Действительно, не рассказывал. Я, кстати, собрал в
тот день изрядный запас мелких деталей, которые должен
был впоследствии от вас скрывать. Ваш отец преподнес
мне в ту пятницу подарок, без которого я бы вполне обошелся.
Мэгги. Подарок?
Эдвард. Это метафора. Сказать “признание”, пожалуй, было бы
вернее. В обмен на признание я дал клятву: никогда ничего
вам не рассказывать. Надеюсь, ваш отец простит меня: придется нарушить клятву. Все зашло слишком далеко. Да и в
любом случае так будет лучше. Вы несли бремя амнезии, я —
бремя тайны. Это так же тяжело, поверьте мне. Вернемся к
той ночи, пресловутой ночи четырнадцатого апреля, и я
постараюсь быть предельно ясным. Ваш дед, мистер Аден,
и правда был на борту. И его присутствие на “Титанике”
действительно имело отношение к Эмме, матери Мэгги.
Вообще говоря, если я правильно понял, это из-за него она

[ 55 ]
ИЛ 11/2022

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

настояла на том, чтобы покинуть Европу и поселиться в
Америке. Не знаю подробностей их встречи, не знаю, как
все произошло, но, кажется, она была сильно влюблена.
Ваш дед был женат, его жена ждала ребенка. Времена тогда
были не те, что сегодня. Лишь бегство и расстояние могли
рано или поздно умерить в людях страсть. Обо всем этом,
Мэгги, ваш отец понятия не имел, когда садился на “Титаник”, и ничего не знал до того злополучного вечера четырнадцатого апреля. Я без труда могу представить удивление
Эммы, когда мужчина, от которого она хотела убежать, оказался на корабле, ведь она думала, что он в Лондоне. Она,
вероятно, отказалась с ним говорить, назвав его безумцем;
он преследовал ее, и в конце концов она уступила. Вечером
четырнадцатого апреля был концерт. На него пришли многие господа из первого класса. Уложив Мэгги и, надо полагать, удостоверившись, что муж прочно засел в курительной, она встретилась с дедом Тома в маленьком салоне
второго класса — тихом месте с приглушенным светом. И
тут случилось непредвиденное. Вопреки своим привычкам, Гарольд, ее муж, много проиграл и вскоре остался без
наличности, без часов и без зажигалки. Надо сказать, на
борту было несколько профессиональных шулеров, которые с непревзойденным мастерством ощипывали даже самых опытных игроков. Войдя в азарт и торопясь отыграться, Гарольд решил поставить очень красивое кольцо,
подаренное им жене, рассчитывая выкупить драгоценность за наличные по прибытии в Нью-Йорк. Он попросил
на время заменить его за игорным столом и отправился в
каюту, где, разумеется, нашел только дочку, спящую беспокойным сном. Никаких следов жены. И никаких следов
кольца. Он вышел, заглянул в разные салоны первого класса, в парижское кафе, но все было закрыто. Концерт закончился раньше, чем предполагалось, и большинство пассажиров уже легли. Он прошелся по прогулочным палубам,
снова вернулся в каюту и немного встревожился. К счастью
или к несчастью, Гарольд встретил в коридоре знакомого
стюарда; тот сообщил, что видел, как Эмма спускалась по
лестнице, ведущей в салоны второго класса. Заинтригованный, ваш отец тоже туда спустился. Было почти без двадцати двенадцать. Наверху, на своем наблюдательном посту,
дозорный Флит, всматриваясь в горизонт, вдруг заметил
прямо перед собой черную громаду. Он схватился за веревку колокола и нервно прозвонил три раза, что означало
“препятствие прямо по курсу”. Ваш отец уже почти спустился по лестнице, когда вдруг отчетливо услышал... как же он

[ 56 ]
ИЛ 11/2022

выразился?.. ах да, “скрип коньков по льду”. Через несколько секунд смолк гул двигателей. Привычное гудение сменилось тишиной. Внезапно открылась какая-то дверь, и Гарольд инстинктивно спрятался за колонной. Он увидел,
как его жена с незнакомцем выходят из маленького салона.
На смертном одре ваш отец воспроизвел слово в слово разговор, который он невольно подслушал. Не сердитесь на
меня, но я, к сожалению, не могу похвастаться такой памятью, как у него. Эмма встревожена. Мужчина пытается ее
успокоить. Он говорит ей, что, скорее всего, ничего страшного не случилось, что они как-никак на “Титанике”, самом
надежном корабле на свете. Он просит ее побыть с ним еще
немного. Эмма боится, что проснулась дочь, и уходит. Вот
тут-то мужчина и произнес фразу, которая для Гарольда,
прятавшегося за колонной, была как нож в сердце. Он сказал что-то вроде: “Никогда не забывай, Эмма, что твоя
дочь, возможно, и моя”. Эмма запротестовала, назвала его
безумцем, попросила замолчать, но он добавил... э-э... добавил: “Ты можешь, глядя мне в глаза, сказать, что Мэгги не
наше дитя?”
Мэгги. Это безумие. Эдвард, как вы можете...
Эдвард. Я не горжусь тем, что делаю, Мэгги, но, боюсь, у меня
нет другого выхода. (Пауза.) Ваша мать, похоже, ничего
не ответила. Она только попросила его больше не искать
с ней встречи и поднялась по лестнице. Гарольд пошел в
каюту другим путем и, когда добрался туда, застал жену в
полной панике. Малышка Мэгги исчезла. Ваш отец словно обезумел. Он требовал объяснений, хотел знать, куда
Эмма ходила. Она, вероятно, наплела ему невесть что, он
разъярился, ударил ее, стал поносить последними словами. В какой-то момент, вне себя от ярости, он толкнул ее,
она ударилась головой об умывальник и упала. Склонившись над женой, он убедился, что она больше не дышит.
Мэгги. Прошу вас, прекратите!
Эдвард. Я почти закончил. Охваченный паникой, он затолкал
тело Эммы под койку, приспустил покрывало. Вышел из
каюты, запер дверь и пошел бродить по коридорам. Инцидент мог бы привлечь внимание, но на корабле разыгрывалась другая драма, и безжизненное тело женщины в
каюте первого класса не могло соперничать с надвигавшейся страшной трагедией. Дальнейшее вы знаете: Гарольд встретил стюарда, который нес вас на руках. Ваш
отец ухватился за вас как за якорь спасения. Может быть,
вы не были его дочерью, а может, все-таки были. В тот момент в нем навсегда поселилось сомнение. Вот так. (Пау-

за.) Простите меня, мистер Аден, я не думаю, что из этой
истории получится хорошее оперное либретто. Разве что
детективная повесть... да и то не факт. Что до вашего деда, то, полагаю, кораблекрушение стало для него выходом. Он определенно не мог жить без Эммы. Дрейфующий в Атлантике айсберг избавил его от необходимости
приставить дуло пистолета к виску.
Мэгги. Вы не могли бы оставить меня одну? Я хочу побыть
одна, пожалуйста.

[ 57 ]
ИЛ 11/2022

11

Мэгги. Очевидно, я мало что понимаю в современной музыке.
Джун. Он не придет, я его знаю. Проведет ночь на улице.
Мэгги. Это смело. Очень оригинально. Может быть, немного заумно.
Джун. Не думаю, чтобы он и вправду был в отчаянии. Вообще-то, сегодняшний провал должен был его успокоить.
Гениев ведь никогда не понимают, верно?
Мэгги. Ни разу не видела, чтобы столько народу уходило из
зала во время спектакля. При ценах на билеты в оперу...
Джун. В основном это были приглашенные. Боюсь даже
представить себе, сколько среди них критиков.
Мэгги. А вам самой понравилось? Только честно.
Джун. Я никогда не могла остаться равнодушной к работе
Тома.
Мэгги. Вы любите его, да?
Джун. Большой вопрос, маленький ответ: да. К несчастью, да.
Мэгги. Есть мужчины, которых лучше не встречать: невозможно быть вместе, невозможно расстаться.
Джун. Вам не хочется спать?
Мэгги. Ничего. Держимся. Я вам говорила, что мой муж сбежал?
Джун. Сбежал?
Мэгги. Три дня назад оставил на столе записку. С одним словом: “Уехал”. Больше ничего.
Джун. Забавно. Это на него непохоже.
Мэгги. Он все равно бы не пришел. Он ненавидит оперу.
Джун. Я тоже.
Мэгги. Простите?
Джун. Я хотела сказать: я тоже уеду. В Австралию.
Мэгги. Вот как?
Джун. Турне на четыре месяца.

Тьерри Дебру. Кукла с “Титаника”

Несколько месяцев спустя.

[ 58 ]
ИЛ 11/2022

Мэгги. Эдвард вряд ли отправился так далеко. Максимум пересек Ла-Манш. Может, он в Остенде? Вы знаете Остенде?
Джун. Плохо.
Мэгги. Я должна бы тревожиться. Грустить. А я ничего не
чувствую. Это странно.
Джун. Четыре месяца — не так много.
Мэгги. Вы слышали?
Джун. Товарный поезд. Проезжает каждое утро в половине
четвертого. Том убежден, что этот поезд существует
только для него. Чтобы напоминать ему каждое утро,
что мир не стоит на месте. И не знает отдыха. Никогда.
Мэгги. Знаете, что я сделала вчера утром? Вы сочтете меня дурой. Я купила куклу у антиквара. О, не для себя, не беспокойтесь. Через месяц клуб выживших устраивает что-то
вроде паломничества в воды крушения. Я думаю, они бросят в океан памятную табличку или что-то в таком роде.
Не моя компания, конечно, но на этот раз я поеду. Спросите, почему? Маленькая Дороти Хейберн умерла в ту
ночь, и, может быть, она прижимала к груди мою Сьюзи.
Между тем эта кукла, во всяком случае, ее голова, оказалась в числе предметов, поднятых со дна несколько месяцев назад. Всю прошлую ночь я думала об этой девочке.
Представляла ее на дне океана оплакивающей потерянную игрушку. Это глупо, я знаю. Но я приму участие в этом
действе. И, когда настанет время, привяжу к кукле свинец
и отправлю ее на глубину четыре тысячи метров, туда, где
живут тени. (Пауза.) У вас усталый вид, Джун. Хотите прилечь? Я подожду. И если он придет, разбужу вас, обещаю.
Джун. Не предлагайте мне этого снова, а то, чего доброго,
соглашусь.
Мэгги. Отдыхайте, Джун. Я не усну, уверяю вас. Я не усну.
Джун ложится. Слышен хор жалобных голосов из оперы Тома. Свет меняется. Четыре тысячи метров океанской глубины. Появляется Актер, играющий Эдварда, одетый в смокинг. Он как будто сошел с портрета начала века. Рядом с ним
Девочка, которая прижимает к груди фарфоровую куклу. Актер закуривает сигару.

Актер.
Не верьте.
Если вам скажут, что апрельской ночью
девятьсот двенадцатого
плавучая Вавилонская башня,
гордый корабль затонул,
никому не верьте.

Разве вы не слышите
горячего урчания машин?
“Титаник” высится
таким же гордым великаном,
блестя боками.
Все пассажиры на борту.
За спиной — агонизирующая старушка Европа,
а впереди — смешная статуя с поднятой рукой
делает вид, будто каждому рада.
Не верьте тем,
кто скажет, что апрельской ночью
девятьсот двенадцатого
корабль затонул.
Никому не верьте.
Танцуйте, танцуйте, беззаботные, на палубах.
Танцуйте в салонах с резными панелями,
с вощеным паркетом.
Танцуйте, не останавливайтесь.
В кочегарке
мужчины с пылающими лицами
бросают уголь в пасть гиганта.
Они проклинают вас, но что с того?
Вас захватывает легкая музыка.
И вода внизу не нашла еще бреши.
Апрель девятьсот двенадцатого был мирным.
Четырнадцатого числа
пес провел ночь на улице и простыл.
Но в Северной Атлантике
ничто не замутило вод.
Ночь была безлунная,
и ветер стих.
Женский голос (повторяет).
Ночь была безлунная,
и ветер стих.

Конец

[ 59 ]
ИЛ 11/2022

Из номера в номер
[ 60 ]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман
Странник века
Роман1
Перевод с испанского Ольги Кулагиной

Что мы переводим сегодня?, спросила она, натягивая белые чулки.
Итальянцев, ответил он, и португальцев. Но сначала взгляни сюда.
Ханс порылся в сундуке и вручил Софи экземпляр “Атласа”. В
середине журнала были напечатаны их переводы стихов молодых
французских поэтов. После заголовка шла небольшая вступительная статья за подписью Софи. Что это?, удивилась она. Когда я это
писала? Ты это не писала, ответил он, ты это говорила. А я законспектировал твои соображения, отредактировал и отправил вместе со стихами. И, видишь?, редакция сочла статью превосходной!
C’est la vie, mademoiselle Bodenliеb2.
С Камоэнсом, пояснил Ханс, делать ничего не придется, он уже
опубликован, и перевод хороший. А Бокажа ты читала?, не читала?,
у этого поэта нет причин завидовать даже великим! Я отметил коекакие спорные места, и есть стихи, не совсем мне понятные, что в
точности означает pejo3 и capir4, у нас имеется вот это (и Ханс вручил Софи пухлый томик, озаглавленный “A Pocket Dictionary of
Italian, Spanish, Portuguese and German Languages”5 и изданный в
Лондоне в 1799 году), так что взгляни, пожалуйста, на его творенья.
Марилия! Ты слышишь нежный звук —
Пастушеской свирели переливы?
Взгляни, как ласков Тежу! Как игривы
Зефиры, овевающие луг!
Целуются Амуры, чтобы вдруг
Зажечь и в нас любовные порывы,
А бабочки, легки и шаловливы,
В сто разных красок красят мир вокруг.
Рулады соловей выводит в чаще,
Порхает от цветка к цветку пчела,

1. Продолжение. Начало см. в “ИЛ”, 2022, № 7—10.
2. Здесь: Так бывает, мадмуазель Боденлиб (фр.). (Здесь и далее — прим. перев.)
3. Застенчивость, стыдливость (порт.).
4. Понять (катал.).
5. “Карманный словарь итальянского, испанского, португальского и немецкого языков” (англ.).

Стараясь выбрать тот, который слаще.
Как ярок день! Но если б не была
Со мною ты, мне б свет, с небес летящий
Казался скорбным, как ночная мгла1.

Хорошо, сказала Софи, но мне кажется, что “ветра” были бы
уместнее “зефиров”. А что с бабочками?, спросил Ханс, не лучше ли
“шаловливых”” заменить на что-нибудь вроде “праздных”? Нет-нет,
ответила Софи, “шаловливые” лучше, потому что так в них чувствуется беззаботность, и в то же время мы видим их словно бы немного размытыми, мельтешащими среди цветов.
Софи работала молча, с низко опущенной головой. Она сверяла
оригиналы с переводами, записывала окончательные варианты, заглядывала в словари. Следя за ней, Ханс отвлекся: длинные пальцы
на правой руке, перепачканные чернилами, и вся она, такая серьезная и собранная, как сейчас, казалась ему невыносимо красивой.
Он попробовал вернуться к черновику переведенного сонета, но
что-то зудело у него в ушах, как пчела Бокажа. Послушай, сказал он,
а как там Руди? Софи подняла голову, удивленная тем, что Ханс заговорил об этом, поскольку делал он это нечасто, за что она была
ему благодарна. Как будто бы неплохо, ответила она, похоже, он немного успокоился. В понедельник я получила в подарок агатовый
браслет и перламутровый гребень, так что, думаю, все в порядке.

[ 61 ]
ИЛ 11/2022

Никчемный здравый смысл, тебе ль меня учить!
Оставь свои пустые наставленья,
Коль ни закон любви, ни нежное томленье
Не в силах ты ни одолеть, ни облегчить.
Коль атакуешь, не пытаясь защитить,
Коль (зная хворь) лишаешь нас леченья,
Оставь меня в безумном ослепленье,
Никчемный здравый смысл, тебе ль меня учить!

Чтоб отступился я от Марилии милой,
Чтоб осудил ее и предал, но душа предпочитала
Кусаться, буйствовать или сойти в могилу.

Эта вещица, улыбнулась Софи, тебе вполне удалась.
Опустошив принесенный Лизой кувшин лимонада, они перешли к итальянцам. Мне кажется, сказал Ханс, самый достойный из

1. Перевод В. Резниченко.

Андрес Неуман. Странник века

Твое намеренье — вонзить сомнений жало
В живую душу, жертву той, несправедливой,
Которую в чужих объятьях сердце рисовало,

[ 62 ]
ИЛ 11/2022

нынешних поэтов — Леопарди, хотя он еще очень молод. Я также
предложил журналу некоторые статьи Мадзини, но директору они
показались слишком скандальными, он написал мне, что сейчас не
лучший момент для таких публикаций, и в целом этого следовало
ожидать. В “Gazzetta della Nuova Lira”1 я нашел кое-что из стихов
Леопарди. Выбери те, которые тебе больше по вкусу.
Софи прочла и выбрала два: “О древних сказаниях” и “Субботу
в деревне”, стихотворение, напомнившее ей о воскресных днях в
Вандернбурге ее детства. Ханс предложил “К Италии”, объяснив,
что ему нравятся стихи, в которых о родине — о любой — говорится с горьким разочарованием.
О родина, я вижу колоннады,
Ворота, гермы, статуи, ограды
И башни наших дедов,
Но я не вижу славы, лавров, стали,
Что наших древних предков отягчали.
Ты стала безоружна,
Обнажены чело твое и стан.
Какая бледность! кровь! о, сколько ран!
2
Какой тебя я вижу...

В Леопарди словно уживаются две ностальгии, заметил Ханс, и
я предпочитаю ту, что для него глубоко личная. Согласна, кивнула
она, его историческая ностальгия выглядит немного натужной, зато другая гораздо более земной, она словно родилась из жизненного опыта. Например, здесь:

Из номера в номер

Охапку трав на плечи взгромоздив,
Проходит девочка в лучах заката,
И несколько фиалок и гвоздик
В ее руке зажато,
Чтоб завтра, в праздник, в поясе их спрятать,
И в волосы воткнуть,
И грудь украсить, по обыкновенью.
Ступень одолевая за ступенью,
Старушка с прялкой ветхою своей
Спешит к соседкам, что уселись кругом,
3
Порассказать о лучших временах...

Ну разве это не трогательно?, умилилась Софи, когда на улице
встречаются на секунду девочка с цветами и старуха с прялкой? Девочка, конечно, влюблена, потому что идет с луга с букетом поле1. “Вестник новой лиры” (итал.).
2. Перевод А. Ахматовой.
3. Отрывок из стихотворения “Суббота в деревне”. Перевод А. Ахматовой.

вых цветов, они понадобятся ей на завтрашнем празднике. А для
старухи никакого “завтра” не существует, перед ней только сумерки
и ожидание ночи, она предается воспоминаниям и вращает прялку.
Я так и представляю себе, как, заметив проходящую мимо девочку,
она улыбается и говорит соседке: а я в свое время... Короче, нам надо что-то здесь менять? Нет-нет, ответил Ханс, здесь все отлично.

[ 63 ]
ИЛ 11/2022

Как мне нравится этот тон, восторженно воскликнул Ханс, особенно когда он искренний! Обращаясь к важным темам, всегда лучше сделать вид, что речь идет о пустяках.
Неторопливо, словно завершая день, Софи причесывалась перед акварельным зеркальцем. Ханс, еще разгоряченный, лежал,
раскинув ноги и руки, и смотрел на нее с тем же выражением лица,
с каким говорил о важных темах: без тени легкомыслия. Он и сам
не понимал, почему его так умиляет особая, отрешенная манера Софи приводить себя в порядок, словно сам ритуал отработанного
прихорашивания представлял собой прощание в миниатюре.
Эй, тихо окликнул ее Ханс, ты знаешь, что ты моя удача? Она остановила руку с расческой и обернулась: Я понимаю, о чем ты, радость
моя, со мною происходит то же самое, каждое утро я просыпаюсь и думаю, что скоро тебя увижу, и мне хочется выкрикивать слова благодарности. Но потом я спохватываюсь и говорю себе: нет, везение здесь ни
при чем, скорее, это решительность, наша решительность. Ты мог уехать, но остался. Я могла не обращать на тебя внимания, но поступила
ровно наоборот. И все это по доброй воле, магическим образом по доброй воле (ты говоришь сейчас в точности, как старик, сказал Ханс), старик? (шарманщик!), а!, ну конечно, послушай, когда же... (да-да, скоро),
на самом деле иной раз я думаю, что нам вовсе и не повезло. Ведь мы
могли познакомиться в другом месте или в более поздние времена. Я
представляю себе, каково бы нам жилось в другое время, возможно, все
тогда сложилось бы для нас гораздо лучше.
Ханс сказал: Ненаглядная моя Софи, другие времена настанут.
И не будут такими уж другими. Как к этому относиться?, как к пророчеству?, засмеялась она.

1. Отрывок из стихотворения “Суббота в деревне”. Перевод А. Ахматовой.

Андрес Неуман. Странник века

Неугомонный мальчик,
В своем цветенье юном
С днем, радости исполненным, ты схож.
Блестящим, чистым сплошь,
Грядущей жизни праздничным кануном.
Им наслаждайся нынче, мой проказник:
Ты чудом опьянен.
Теперь — молчок; пусть (хоть и медлит он)
1
Тебе не будет в тягость этот праздник .

[ 64 ]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

В тот день, когда Софи пришла переводить Бокажа и Леопарди,
Ханс проснулся рано, чтобы попрощаться с Альваро, который уезжал в Лондон на встречу со своими компаньонами, а заодно и проведать родных. Друзья встретились в кафе “Европа”. Альваро поздравил Ханса с опозданием всего на каких-нибудь десять минут. После
завтрака (шоколад с анисом для одного и кофе с еще одним кофе для
другого) они прогулялись пешком до почты, где возле кареты слуга
Альваро ждал его вместе с багажом. Проходя мимо двух покосившихся башен Сан-Николауса, Альваро перекрестился задом наперед и
прошептал: Боже, молю тебя, пусть к моему приезду они рухнут.
Уже возле самой кареты друзья взглянули друг на друга так, словно лишь сейчас до них дошло, что один из них уезжает. Хансу показалось, что они поменялись ролями. Альваро натянуто улыбался, стараясь успокоиться и понять, почему ему это не удается. Они не
знали, что сказать друг другу, как обняться. Мне будет тебя не хватать, крикнул наконец Ханс высунувшейся из бокового окошка голове. Всего толь-ко две не-де-ли!, ответила голова, перекрывая тарахтенье экипажа.
Сбылось давнее предсказание госпожи Цайт, и постоялый двор
каким-то непостижимым образом заполнился почти до отказа. Теперь две светловолосые шустрые девушки помогали хозяйке и в обслуживании, и в уборке. Постояльцы в большинстве своем являлись
дальними родственниками или друзьями дальних родственников тех
вандернбуржцев, которые не покинули город на лето. Иногда Ханс
встречал приезжих на лестнице, стараясь не пугаться с непривычки
и без заминки отвечать на их приветствия. В то утро семейство Цайт
ожидало собственных родственников, приезжавших на несколько
дней и вынужденных распределиться между хозяйской квартирой и
единственной свободной комнатой номер три. Той самой, в которой
Лиза обычно пряталась, чтобы делать уроки.
Кузены, племянники, дядюшки и прочие родичи радостно и
смущенно проходили по коридору внутрь дома. Некоторые — упитанные и неповоротливые, как господин Цайт, другие — стройные
и подтянутые, как Лиза. Стоя у двери, госпожа Цайт приветствовала их всех по очереди, быстро чмокала и незаметно подталкивала в
дом. Однако при виде кузена Лоттара она вытерла фартуком руки и
шагнула ему навстречу.
Лиза видела, как он вошел, уронил на пол свои пожитки и ринулся к ней с распростертыми объятиями. Зная, что мать не сводит
с нее глаз, она издала радостный крик и тоже поспешила к нему навстречу. Однако, приветствуя кузена, который, закрыв глаза, тискал ее талию, она смотрела на дверь, на вливавшиеся в дверной
проем солнечные лучи.
Вдруг с другого конца постоялого двора раздался гнусавый голос кого-то из Цайтовой родни: Дорогуша, подойди сюда!, пожалуйста, подойди сюда!, твой сынок не прекращает, то есть он!.. маленький Томас все время... испускает... дорогая, ты меня слышишь?

Уперевшись животом в живот брата, господин Цайт торжественно вещал: Уже август!, кто бы мог подумать!
В одном из углов кухни госпожа Цайт шепотом наставляла дочь:
Ясно тебе или нет?, если будешь так себя вести, то никогда не понравишься кузену Лоттару (а я не собираюсь нравиться Лоттару, возразила Лиза), придется! Лоттар — докторский сын. Человек обеспеченный. К тому же славный. Хотя бы потому, что обратил на тебя
внимание. Так что ни слова больше и будь с ним поласковей, ясно?
Лиза, отвечай! Тебе ясно?
Лиза опрометью вылетела из кухни, мать последовала за ней. В
это время на постоялый двор вошел Ханс и, растерявшись от царившей вокруг суеты, чуть не врезался в Лизу. Она притормозила, чтобы
поправить волосы и улыбнуться. Потом обернулась к матери и крикнула: Если бы вы хоть раз в жизни были влюблены, вы бы так не говорили! Ошеломленная госпожа Цайт остановилась. Как?, еле выговорила она, что?, что ты сказала? Лиза исчезла в глубине коридора.
Не имея под рукой другого собеседника, хозяйка посмотрела на Ханса и воскликнула: Боже правый! Да что же это! Вы можете понять,
что это с ней творится?
Весь остаток утра Лиза провела взаперти, в своей комнате, и от
завтрака отказалась. Госпожа Цайт объяснила кузену Лоттару, что
дочь нездорова. Кузен Лоттар улыбнулся двусмысленной улыбкой и
ответил, что сие вполне естественно, ведь по сравнению с прошлым
летом Лиза очень выросла и теперь совсем уже не ребенок.
За несколько минут до пяти Лиза добровольно покинула свое заточение и появилась на кухне с безразличным лицом, взбесив тем
самым мать. Не говоря ни слова, она помогла приготовить лимонад
и в обычное время понесла его в седьмой номер.
Перед тем как постучать в дверь, Лиза прислушалась. Голос
Ханса, немного мрачный, немного задумчивый, произносил красивые слова:

[ 65 ]
ИЛ 11/2022

Стукнув в дверь пару раз, Лиза вошла, как всегда, не дожидаясь ответа. Благодаря чему успела услышать реплику этой спесивой тупицы,
являвшейся теперь почти каждый день: “Эта вещица тебе вполне удалась”. Не слишком щедрая похвала для такого человека, как Ханс.
Умышленно неспешно Лиза двинулась вперед с кувшином в руках; солнце теребило лимонную мякоть и стреляло солнечными зайчиками. Обернувшись к ней, улыбаясь ей, ее обожаемый Ханс сжимал исписанный листок бумаги. А перед ним, напряженная, как
палка, сидела эта лохматая цаца и совершенно по-идиотски держала
гусиное перо. Лиза шла вперед. Комната выглядела сущим хлевом.
Повсюду валялись раскрытые книги, рукомойник был грязный, и

Андрес Неуман. Странник века

...Чтоб отступился я от Марилии милой,
Чтоб осудил ее и предал, но душа предпочитала
Кусаться, буйствовать или сойти в могилу.

[ 66 ]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

вдобавок эта фефела умудрилась швырнуть на пол прелестную, персикового цвета шаль, которой вовсе не заслуживала. Даже постель,
бедный Ханс!, осталась не застеленной, право, если девушки-служанки и впредь будут так же небрежны, придется сообщить матери. Лиза взглянула на разобранную постель и при виде скомканных простыней задумалась так крепко, что Хансу пришлось покашлять. Лиза
встрепенулась и снова двинулась вперед, словно и не думала останавливаться. Подойдя к столу, она наполнила их стаканы, оставила кувшин с лимонадом на столе и вышла, хлопнув дверью.
Ночь. Шум, голоса, растревоженная мебель — все смолкло несколько часов назад. В воздухе плывет звон сверчка, родившийся из
тишины. По всему дому разлита мягкая тьма, в которой канделябры
первого этажа с трудом пробивают прорехи. В гостиной пустынно,
котелок не пыхтит. Ничто не шелохнется и на втором этаже. Ни капли света не падает на ступеньки. Зато в какой-то точке коридора
третьего этажа медленно движется маслянистый огонек. Лиза идет
босиком, на цыпочках, словно ступает по колючкам, старательно
держа равновесие, чтобы не пролить ни капли из плошки: она знает,
что даже капля масла может завтра ее выдать. Заледеневшие Лизины
ноги доходят до конца коридора и останавливаются перед комнатой
номер семь. Пульс ее становится неровным, и она боится опрокинуть светильник или совершить еще какую-нибудь оплошность. Острые бугорки груди пылают под тканью рубашки, Лиза на секунду задерживает дыхание, внутри у нее пустота. Она слышит собственный
выдох. Считает удары сердца. Один. Два. Три. Сейчас или никогда.
На Лизину руку, тихонько толкающую дверь, падает свет керосиновой лампы, ногти ее вспыхивают, пальцы светятся словно изнутри. Ханс пока еще ничего не понял, потому что он уже отложил книгу и погружается в сон, мысленно декламируя то, что прочитал
минуту назад. На стуле рядом с кроватью подрагивает огонек керосиновой лампы. Ханс лежит, привалившись к спинке кровати, на нем
только короткие белые штаны. На его груди раскрытая книга. Лиза
разглядывает его длинные ноги, большие оттопыренные пальцы.
Она подходит к кровати. Подогнув колени, наклоняется, чтобы опустить кружок светильника на пол. Когда она снова выпрямляется,
сердце ее так и подпрыгивает: открытые глаза Ханса блестят и смотрят на нее так пристально, что ей становится страшно.
Приподнявшись на локте, Ханс разглядывает Лизу с не меньшим испугом. Он видит поднятые, острые плечи. Видит проступающее сквозь рубашку пятно ее тела. Видит пушок на бедрах, на стройных бедрах, которые сейчас робко уткнулись в край кровати. Он
все еще спит? Нет, он вовсе не спит и отлично это знает. Левая Лизина лямка начинает сползать. Сползла. Ханс пытается сосредоточиться на числе тринадцать. Много это или мало? Плечи приподняты, ключицы тоже. Ему с трудом удается думать. Лиза продолжает
раздеваться, словно сомнамбула, словно она здесь одна. Много это
или мало? Смотря для чего, смотря когда. Кожа и волосы Лизы пах-

Вернувшись из поездки, Альваро первым делом отправился на улицу Старого Котелка. Он взбежал по лестнице, не обращаясь к господину Цайту, бросившему на него из-за конторки сонный взгляд.
В седьмом номере никто не отзывался, и Альваро охватили дурные
предчувствия. Узнав от Лизы, что Ханс только что вышел, он облегченно вздохнул. Шарманщика на Рыночной площади уже не было,
поэтому Альваро нанял экипаж до пещеры. Там он и застал всю
троицу, старика, Ханса и Франца, распевающих неаполитанскую
песню под аккомпанемент шарманки, старик тянул сиплым голоском, Ханс пытался ему подпевать, не зная слов, а пес лаял и выл,
демонстрируя невероятное чувство ритма.
По дороге в кафе “Европа”, напустив на себя тот небрежный тон,
какой обычно свойствен мужчине, решившемуся проявить эмоции
перед другим мужчиной, Альваро признался Хансу: Знаешь?, а я уж
было подумал, что ты уехал. С чего бы это?, удивился Ханс. Это трудно объяснить, ответил Альваро, просто каждый раз, когда я еду к своим и некоторое время говорю на родном языке, мне начинает казаться, что Вандернбурга не существует, что он исчез с лица земли,
понимаешь?, что с каждый днем он удаляется все дальше и что моих
друзей в нем тоже больше нет, более того, что все они — плод моего

[ 67 ]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

нут теплым маслом. Ханс неподвижен, совершенно неподвижен.
Он ничего не предпринимает, это не его вина. Он видит выглянувший сосок, новое солнце. Но не может не думать о том, что есть
точка, после которой бездействие становится таким же активным,
как и любое действие. Много это или мало: тринадцать? Подушечки Лизиных пальцев шершавы и одновременно деликатны. Ее пальцы обследуют его грудь. Жизнь безобразна, безобразна. Задыхаясь
от лихорадки, от разнонаправленной боли, Ханс едва приподнимает руку и перехватывает Лизино запястье. Сначала запястье сопротивляется. Потом сдается. Лиза отдергивает руку и снова надевает
рубашку. Она не хочет на него смотреть, не позволяет ему поймать
себя за подбородок, она вертит головой, изгибаясь, как масляный
фитиль. Но в конце концов Лизин подбородок пойман, Ханс сжимает его двумя руками, она соглашается на него взглянуть и показать залитые слезами щеки. Вслух не произносится ни слова. Прежде чем отойти от кровати, она порывисто целует его в губы, и он не
противится. Дыхание Лизы пахнет карамелью.
Дверь закрылась, Ханс падает на спину, он дрожит. Лоб его покрыт холодным потом, кожа пылает. Он пытается собраться с мыслями. Пытается убедить себя, что поступил правильно, поздравить
себя с этим. Но очень сильно подозревает: предприми Лиза еще хоть
одну попытку, продлись этот поцелуй еще немного, и он последовал
бы за ней и даже оказал бы ей содействие. Жизнь безобразна, безобразна. Он резко вскакивает, наступает на упавшую книгу, идет к рукомойнику и несколько раз окатывает голову водой, совершенно не
чувствуя холода.

[ 68 ]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

воображения. Альваро, Альварито, рассмеялся Ханс, даже не знаю,
кого в тебе больше: фантазера или романтика. А в чем же разница?,
улыбнулся Альваро. В центре перекрывающих друг друга отражений
Стекольного проезда Ханс вдруг остановился. Погоди-ка, сказал он,
но... разве кафе не здесь?, не напротив? Брось, пожал плечами Альваро, вечная история. Не обращай внимания, иди вперед, где-нибудьто оно непременно нарисуется.
Они поиграли в бильярд, поговорили о Лондоне и полистали иностранную прессу. На третьей странице испанской “Газеты” Альваро
прочитал новости о беспорядках в Каталонии. Там сообщалось, что
повсюду можно видеть флаги с изображением подвешенного за ноги
короля Фердинанда, волнения докатились до Манресы, Вика, Серверы. Крестьяне встали на сторону бунтовщиков, их поддержали изменившие присяге военные. Неплохая новость, а?, прокомментировал
Ханс. Как сказать, усомнился Альваро, по мне, так это попахивает
карлизмом: хорошо, если речь идет не о свержении предателя с целью коронации ретрограда. Объясни, а в чем, собственно, заключается карлизм?, попросил Ханс. Уф, вздохнул Альваро, мы, испанцы, и
сами хотели бы это понять. Но если у тебя есть время, я попробую.
Хотя даже карлисты ничего тебе не растолкуют.
Ханс с удивлением слушал рассказ об испанской политике последних лет. Как и предупредил его Альваро, разобраться в ней было
трудно. Одним словом, резюмировал его друг, сначала гаденыш Фердинанд устраивает заговор против предателя папаши, затем его судят и оправдывают, затем папаша уступает ему трон, до сих пор все
ясно? Наполеон арестовывает обоих, подкупает Фердинанда, тот
возвращает корону отцу, а отец продает ее брату Наполеона. Знай наших! Фердинанд продолжает сидеть под арестом, а, точнее — давать
балы в своем замке, пока не заканчивается война за независимость.
Тогда гаденыш обряжается в одежды мученика, и народ — ясное дело! — встречает его, как мессию. Бонапарт признает Фердинанда испанским гаденышем-королем, республиканской конституции приходит конец, наступает реставрация — что же еще! Гаденыш-король
объявляет амнистию, кое-кто из наших возвращается, он, наступив
себе на горло, признает Кадисскую конституцию, но продержалась
она, как ты понимаешь, не очень долго (ясно, кивнул Ханс, более-менее ясно, а как после этого поступил ты сам?), некоторое время думал остаться в Испании, но обстановка не располагала, Ульрика тоже сомневалась, наша жизнь к тому времени уже вполне сложилась в
другом месте, и, кроме того, мы хотели обзавестись немецкими детьми, которыми так и не обзавелись. Подожди, я закажу еще одну. Бог!,
кабы ты существовал! Мы снова уехали, либерализму вскоре пришел
конец, в двадцать первом в Барселоне начались волнения. Я пытался
туда попасть, чтобы в них поучаствовать, но, когда наш дилижанс
подъехал к Пиренеям, мы узнали, что волнения подавлены, и я, признаюсь честно, повернул обратно в Вандернбург. Знаешь, о чем я
больше всего жалею, помимо того что у нас с Ульрикой не было де-

1. Круг! (Нем.).
2. Жозеф Бонапарт (1768—1844) — старший брат Наполеона, король
Неаполя в 1806—1808 гг., король Испании в 1808—1813 гг. Испанцы прозвали его Дон Пепе ла Ботелья за пристрастие к алкоголю.

[ 69 ]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

тей, — что в тот день не поехал дальше (не говори глупостей, сказал
Ханс, что ты мог сделать?), откуда я знаю?, помочь деньгами, пострелять, все что угодно! (хоть я и слышал, что ты этим занимался, но
мне трудно представить тебя стреляющим), не удивляйся, в некоторых обстоятельствах насилие — единственный способ добиться
справедливости (сомневаюсь, возразил Ханс, решительно складывая
руки на груди), сомневаться в этом ты можешь, мой друг, можешь
этого бояться, но это не означает, что сказанное не верно.
Да, спасибо, еще одну!, так к чему у нас шел разговор?, встрепенулся Альваро, а! к двадцать третьему году. Случившееся было ожидаемо:
Меттерних и Фридрих-Вильгельм уже опробовали свою тактику в
Италии. И вот к нам явилось сто тысяч сукиных сынов святого Луи,
они подсобили Фердинандушке — заметь, оружием! — и прощай конституция со всеми потрохами. Священный союз оккупировал Испанию так надежно, как Бонапарту и не снилось, половина страны подверглась преследованиям, инквизиция приняла прежние формы, и
моя страна, дорогой друг, наконец-то вернулась туда, где она предпочитает находиться: в прошлое. Такова Испания, Ханс, вечная карусель. Scheibe!1 Тебе нравится Гойя?, мне тоже, ты, случайно, не слышал о его картине “Аллегория Мадрида”?, ладно, неважно. На ней
был изображен медальон с портретом Пепе Бонапарта2. Как и многие
знаменитости, Гойя поклялся ему в лояльности. Но едва Мадрид освободился от французов, он тут же заменил голову Пепе на картине надписью “конституция”. А несколько месяцев спустя, когда французы
снова захватили город, вернул голову на место. Но после окончательной победы дон Франсиско снова написал на медальоне слово “конституция”, в пятнадцатом — внимание! — закрыл его портретом гаденыша Фердинанда, чья голова продержалась там вплоть до периода
трехлетнего либерализма. Конституция в последний раз пробыла на
картине до тех пор, пока не грянули события проклятого двадцать
третьего года, и теперь можно начинать все сначала. Ну, не карусель
ли мы?, скажи! Я считаю Гойю непревзойденным гением Европы, а
эту картину — правдивейшей из написанных историй Испании (а я и
не знал, сказал Ханс, что Гойя был так расчетлив), как тут не быть расчетливым, Ханс!, так вела себя половина Испании, все те, кто выжидал, чья возьмет, чтобы спасти свою жизнь. Некоторые делали это ради детей, другие — ради работы, и я наверняка сделал бы то же самое
ради Ульрики. Все очень просто. В конце-то концов, а что сделали
мы, вторая половина? Мы просто уехали!
Альтернативную Испанию, продолжал Альваро, осушая свою
кружку, разрушали во все времена. Так было при католических королях, так было при контрреформации, так продолжалось три века и то

[ 70 ]
ИЛ 11/2022

же самое случилось в четырнадцатом и в двадцать третьем, теперь подождем, пока повторится снова. Столь консервативная и монархическая страна, как наша, способна взращивать только озлобленных бунтарей, а озлобленные бунтари способны лишь навлекать на себе кары
своей отчизны (никакой отчизны не существует, возразил Ханс, ты во
всем винишь отчизну, а на самом деле карают отчизнолюбцы!), нетнет, ты ошибаешься, конечно, отчизна существует, поэтому так и болит за нее душа (стало быть, любя отчизну, ты переживаешь об утрате
колоний?), я?, еще не хватало!, я только рад!, давно пора прекратить
прикидываться империей и обратить внимание на собственные проблемы. Примерно, как туркам в Афинах1. Меня восхищает история
бедняги Риего2, вот кто настоящий патриот!, офранцузившийся масон и генерал Испании (а что он сделал?, расскажи!), человек, видишь
ли, вместо того чтобы воевать с латиноамериканскими борцами за независимость, поднял мятеж, потребовал восстановления Кадисской
конституции и распространил свое влияние до самой Галисии и Каталонии. Вот и хорошо!, в чем провинилась Америка? Сомневаюсь, что
Боливар сделает со своим народом что-нибудь хуже того, что сделали
с ним наши наместники (он-то, может, и нет, но посмотрим, что сделают со своим народом национальные олигархии после получения независимости), ну, это другая тема, я думаю, они сочтут уместным объединиться (вот видишь?, империи существуют, а отчизны — нет!), смотри,
какой ты упрямец! (слушай, а что случилось с генералом?), с которым?,
с Риего?, ничего, его казнили под аплодисменты собравшейся публики на одной симпатичной площади Мадрида.

Из номера в номер

К приходу Софи шарманщик принарядил свою пещеру. На бельевой веревке против входа он развесил геометрические фигуры, вырезанные из газетной бумаги. С помощью Ламберга и Рейхардта
выскоблил самые выпуклые части скалы и накрыл их холщовыми
мешками с шерстью, изобразив сиденья. В качестве абажура был
использован зонтик, раскрытый перед вереницей горящих свечей.
Керамическая посуда: тарелки, бутылки и латунные кружки — выстроилась в безупречном порядке на подносах, расположившихся
на соломенных стульях. Снаружи высилась горка дрока и валежника для костра, чтобы приготовить чай. Общими усилиями, втроем,
им удалось помыть в реке Франца, хотя пес отстаивал свои права и
рычал в ответ на парализующую хватку Ламберга. В центре пещеры, словно случайный монумент или непритязательный тотем, красовалась на своем ковре шарманка: недавно старик установил в ней
цилиндр с большим количеством подвижных танцев. Хотя в тот

1. Речь идет о кровопролитной борьбе греков в 20-е гг. XIX в. против турецкого владычества.
2. Рафаэль Риего-и-Нуньес (1784—1823) — испанский военный деятель и
либерал, казнен в 1823 г. после захвата Испании войсками Священного
союза.

[ 71 ]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

день планировался только легкий полдник на траве, шарманщик
понимал, насколько он важен для Ханса, и хотел произвести на Софи благоприятное впечатление. Тебе не кажется, что маловато света?, спросил он Рейхардта, указывая на зонтик. Рейхардт почесал
нос, хрюкнул, как засорившаяся сточная труба, и сказал: Ежели его
хватит, чтобы заглянуть в декольте, то сойдет.
Когда Софи, пригнув голову, вошла в пещеру, выражение ее лица
за одно мгновение сменилось дважды, словно второе шло по пятам за
первым. Она ждала чего-то лучшего, но одновременно худшего. Пещера показалась ей уродливой, но трогательной, бесприютной, как
всякая пещера, но логичной, как всякое жилище. И несколько минут
ушло на то, чтобы привыкнуть к грязи и к такой манере передвижения, которая позволила бы ей не слишком перепачкаться. Когда первая скованность прошла, Софи почувствовала себя вполне комфортно в царившей в пещере прохладе и приняла первую чашку чая с
грациозным наклоном головы, приведшим Рейхардта в восторг. Реакция Эльзы была другой: едва заглянув внутрь, она скривила рот и
предпочла остаться снаружи, чтобы вместе с Альваро готовить чай.
Как только одеяло было расстелено, а еда разложена, все приступили к трапезе, столь же дружественной, сколь необычной. Эльза и
Софи держали латунные кружки так, словно это были фарфоровые
чашечки, пили медленно и пережевывали малюсенькие кусочки, прикрывая рот двумя пальцами. Рейхардт пожирал все, что видел, глотая
разом, повсюду разбрасывая крошки и рыгая, хотя, надо признать, не
так зычно, как всегда: ведь сегодня были дамы. Ламберг не произносил ни слова, отрывал зубами хлеб, и на его челюстях вздувались желваки. Альваро говорил громко (громче, чем хотелось бы Эльзе) и заходился таким заливистым смехом, что нервировал Франца,
заставляя его выскакивать на середину скатерти, откуда хозяин ласково его выпроваживал, стараясь, чтобы пес не наступил на юбки гостий. Шарманщик исполнял роль хозяина с молчаливой сосредоточенностью, появляясь то тут, то там, и словно бы составляя
компанию всем и каждому, но не произнося почти ни слова. Софи довольно быстро это заметила и восхитилась гармоничному настроению, которое старик сумел создать в столь разношерстной компании,
сам при этом оставаясь в тени. Ханс боялся, что пещера и внешний
вид его друзей приведут Софи в ужас, и теперь смог вздохнуть с облегчением. Он даже готов был поклясться, что, несмотря на свое положение и преклонный возраст, старик немного приударял за Софи.
После еды хозяин предложил всем обменяться снами. Ханс объяснил Софи суть игры, и она пришлась ей по вкусу. Поскольку никто не
решался начать, первым рассказал свой сон сам шарманщик. Вчера,
начал он, мне приснились какие-то незнакомцы, хлебавшие суп на постоялом дворе. Вокруг стола было темно, из сумрака проступали только три или четыре красных лица. Вдруг один из этих субъектов выплеснул ложку супа вверх, суп улетел за пределы сна, но, как
игральная кость, шлепнулся обратно в ту же ложку. Незнакомец про-

[ 72 ]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

глотил его и сказал: Шесть. Так повторялось с каждой ложкой. Наверно, это означает, предположил Альваро, что во сне вы искали удачу.
Не говори ерунды, возразил Рейхардт, это означает, что он был голодный! А мне, продолжил игру Ханс, что-то более-менее интересное
в последний раз снилось только на прошлой неделе. Я был на какомто острове. На очень странном острове: без моря вокруг. На острове
без воды?, удивился Ламберг, то есть как? Ни моря, кивнул Ханс, ни
воды, ничего. Только необъятная пустота вокруг. Но откуда ты знаешь, спросил Ламберг, что это был остров? Хороший вопрос, задумался Ханс, понятия не имею, но во сне я знал, что это остров. Я хотел с него выбраться, хотел попасть на другие острова, которые
виднелись вдали. Но это было невозможно, было непонятно, что делать, и мне стало страшно. Я стал бесцельно бегать по кругу, а между
тем остров начал потихоньку опускаться вниз. И мне нужно было решать: прыгать в пустоту или утонуть вместе с островом. И что же ты,
елки-палки, решил?, спросил Рейхардт. Проснуться!, улыбнулся Ханс.
Так-так!, кивнул шарманщик, отлично!, а вы, милые сударыни?, не
найдется ли у вас снов нам в подарок? Эльза покачала головой и опустила глаза. Софи немного виновато взглянула на старика и сказала:
Не знаю, я вообще-то редко вижу сны, вчера, например, хотя это, конечно, сущая ерунда, но вчера...
В конце игры Софи рассказала легенду, которую читала в детстве.
А ведь может так быть, что сновидения влюбленных соединяются во
время сна тончайшими нитями?, вспоминала она прочитанное, нитями, которые управляют всеми участниками сна, как в кукольном театре, управляют их фантазиями, чтобы, проснувшись, эти люди думали
друг о другие. Какая чушь!, буркнул Рейхардт. А мне кажется, так и
есть, поспешил Ханс на защиту Софи. Не верю, сказал Ламберг. А
что, если нити перепутаются и, проснувшись, ты будешь думать не о
том человеке?, пошутил Альваро. Эльза обиженно на него покосилась. Шарманщик, который все время молча и задумчиво кивал, вдруг
спросил: Это что-то вроде гигантской поворотной ручки?, вращательный механизм снов! Точно, улыбнулась Софи, именно так.
Ханс отправился по малой нужде в сосновую рощу, но его остановил голос Софи. Он дождался ее и встретил поцелуем в шею.
Ханс, послушай, проговорила она, запыхавшись от бега, это просто
фантастический старик!, нам нужно привести его в Салон, чтобы
все его увидели. Нет, ответил Ханс, в Салон — нет. Но почему?, удивилась Софи, ты стесняешься знакомить его с другими? Конечно
же нет, сделав строгое лицо, солгал Ханс, но шарманщик не ярмарочный аттракцион. Он мой друг. Он мудрец. Он любит спокойную
жизнь. Ну, хорошо, хорошо!, воскликнула Софи и тоже поцеловала
Ханса, не хватает только, чтобы ты на меня разозлился, но обещай,
что мы приедем сюда еще. Эльзе здесь не нравится, заметил он. Это
правда, кивнула она, ей явно не по себе, хотя я не уверена, что это
из-за пещеры. Ты имеешь в виду?, не договорил Ханс. Да, конечно,
его, в ответ засмеялась Софи.

В ту ночь бесконечный глухой забор во сне Ханса был тем же
глухим забором, на который карабкалась Софи, страшась его высоты, недоумевая, почему она голая, не зная, что ждет ее с другой стороны. Над забором дрожал от тяжести сук дуплистого дерева, а на
нем, скорчившись в неудобной позе, едва не падая, спал Альваро.
Под деревом Эльза закапывала в глубокую яму чью-то скрипку, а рядом шарманщик играл в кости с человеком без лица, укутанным в
черное шерстяное покрывало.

[ 73 ]
ИЛ 11/2022

Что у нас на очереди?, еще в дверях спросила Софи. Заметив ее рабочий настрой, Ханс постарался проигнорировать теснившую
брюки эрекцию. Ее возбудило это усилие, поскольку пришла она совсем с другими намерениями и всего лишь хотела его подразнить.
Но Ханс превзошел самого себя, изображая порыв трудолюбия, и
Софи пришлось поверить, что он предпочитает работу.
В тот день они не должны были переводить. По крайней мере,
с одного языка на другой: некий господин Вокер прислал Хансу
письмо от имени журнала “European Review”1 с просьбой подготовить очерк о современной немецкой поэзии. Платил журнал хорошо и, редкий случай, половину авансом. Ханс немедленно согласился. Он предложил Софи написать этот очерк вместе. Еще Вокер
просил, уточнил он, упомянуть в статье какую-нибудь поэтессу. Передай господину Вокеру, ответила она, что наши поэтессы сами
проложат себе путь, но в любом случае большое ему спасибо.
Я бы упомянула, сказала Софи, сразу берясь за список, Жана
Поля2, Каролину фон Гюндероде, братьев Шлегель, Доротею и, конечно, Меро. Также мы могли бы поговорить о песнях фон Арнима, у которого, кстати, здесь неподалеку замок, и Клеменса Брентано. Не забывая и о песнях его сестры Беттины, которые очень
хороши (не читал, признался Ханс), и очень зря, сударь мой, потому что ее самая назидательная песня заканчивается словами:

Берем!, рассмеялся Ханс. А тебе, спросила она, тебе нравятся
Брентано и фон Арним? Честно говоря, вздохнул он, они ассоциируются у меня с теми студентами, которые ходят по улицам в тевтонских куртках, с гитарой и котомкой за плечами, нюхают цветы и вос-

1. Вероятно, имеется в виду английский литературный журнал “European
Magazine and London Review”, основанный в 1782 г.
2. Псевдоним немецкого писателя, поэта и публициста Иоганна Пауля
Фридриха Рихтера (1763—1825). Этот псевдоним он взял в память о ЖанЖаке Руссо.

Андрес Неуман. Странник века

Верна ли твоя девочка, не знаю.
Хотя сама она упорно просит Бога,
Не отпускать твою любовь от своего порога,
Но все ж, верна ли твоя девочка, не знаю.

[ 74 ]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

певают подвиги средневековых героев. Если бы ты была средневековой принцессой, я и словом бы с тобой перемолвиться не смог. Я
был бы плебеем, жил бы по указке своего господина и умер бы от чумы. Такова реальность. Реальность, возразила Софи, это большое
множество всего одновременно. Как и сама поэзия, ты можешь находиться здесь и там, в прошлом и в будущем, в замке и в университете.
Так-то оно так, кивнул Ханс, но я хочу сказать, что если бы мы на самом деле увидели прошлое, то онемели бы от ужаса. Чем еще меня
раздражает этот тупица фон Арним, так это своей франкофобией,
чего он хочет?, чтобы мы сожгли половину наших библиотек? Но
разве спасение народной поэзии, воскликнула Софи, не кажется тебе важной задачей? Будь в поэзии хоть на йоту народного, ответил
Ханс, мы видели бы на улицах людей, читающих стихи. Или же сей
достопочтеннейший господин рассчитывал — дай-ка угадаю! — присвоить себе народную поэзию без ведома народа?, но разве такое поведение не в традиции французов? Дорогой мой, воскликнула Софи,
политика тебя ослепляет, и ты становишься несправедливым. Фон
Арним один из самых недооцененных немецких поэтов. И если он
малоизвестен, то не только потому, что почти никто не читает стихов, но и потому, что он гораздо более сложный поэт, чем кажется, в
нем бездна гибельности и мрака. Кроме того, его друзья-католики не
прощают ему протестантства, а фанатичные протестанты — дружбы
с католиками. В “Волшебном роге”1 нет ни капли дешевого патриотизма. Возможно, он есть в самих авторах, но не в текстах. Из их военных песен мы никогда не знаем, за что воюют солдаты, мы знаем
только, что им страшно, что они умирают, что они кого-то любят и
хотят вернуться домой. В детстве я обожала песню стражника:
Милый мальчик, не нужно печалиться!
Тебя я буду ждать
в розовом саду,
на зеленом лугу.
Мне не попасть на зелен луг!
Вот арсенал,
полон алебард,
здесь мне стоять!
Стоишь ты в поле, помоги тебе Бог!
В воле господней
все мы сегодня!
Но кто в это верит?
Каждый, кто верит, тот далеко.
А он король!
Он император!

1. “Волшебный рог мальчика” — сборник народных песен, изданный
Ахимом фон Арнимом и Клеменсом Брентано.

Хорошо, хорошо!, воскликнул Ханс, берем!
И все, Софи провела черту под своим списком, здесь все мои поэты, а кого выбираешь ты? Я, пожал плечами Ханс, конечно, начал бы
с йенцев. Меня восхищает не только их творчество, но и отношение
к жизни, ведь поэзия заключается и в этом тоже, верно?, в манере
жить в особой манере. Есть поэты, которые как будто бы точно знают
свое место в поэзии, идет ли речь о традиции, жанре, родине, о чем
угодно. А мои любимые поэты — путешественники, то есть те, кто находится нигде. Сюда я причислил бы первого Шлегеля и участников
“Атенеума”: они писали лишь эпизодически и не стремились нащупать никакую систему или считали, что найти ее невозможно, для них
предметом поиска был только поиск. Я также хотел бы упомянуть Тика, потому что он говорит о своей библиотеке как о целом мире, в котором сам он только путник. Гёльдерлина, потому что как ни крути, а
его поэзия показывает, что нам не быть богами, греческими тем паче.
Ханса снова охватило возбуждение, как случалось всякий раз, когда они с Софи слишком сильно увлекались литературной критикой.
Ах, да!, улыбнулся он, и напоследок у меня остался самый лучший:
Новалис (твой Новалис, возразила Софи, тоже жил в сплошных
снах), верно, но его интересовали не фантазии, а неведомое. Его мистицизм был, так сказать, практического свойства. Мистицизм для
анализа происходящего. (Это я могу понять, сказала она, но вот что
меня удивляет: разве мы говорим не о религиозном поэте?) Нет!,
именно!, в том-то и дело!, я думаю, что с Новалисом все обстоит точно так же, как с Гёльдерлином: его молитвы показывают, что земные
условия непреодолимы, и, когда он говорит: “я чувствую в себе божественную усталость”, эта усталость, она здешняя, это блестящее прозрение (а чьи слова: “кто, не взывая к небесам, / сумел бы вынести
земную юдоль?”, как ты их объяснишь?, как можно понять Новалиса
без рая?), ты права, с этим согласиться я уже не могу (тогда почему
упорно именно Новалис, господин атеист?, не этот ли твой поэт изволил сочинить хвалебные гимны Пресвятой Деве и даже трактат о
христианстве?), сдаюсь!, сдаюсь!, Новалис меня завораживает, потому что я не могу окончательно его принять, и мне приходится с собой
бороться, чтобы продолжать им восхищаться. И поскольку полностью этого достичь я не могу, то возвращаюсь к нему снова и снова. Я

1. “Ночная песня стражника”. Перевод Е. Калининой.

[ 75 ]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

Он управляет войной!
Стой! Кто идет! Патруль!
Отсюда прочь!
Что здесь за песня? Кто пел сейчас?
Одинокий дозорный
пел полночью черной!
Полночь! Полночь! Дозор!1

[ 76 ]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

думаю, что невозможно совпасть во взглядах с гениальным поэтом,
если не считаешь гением и себя тоже. Не смейся! Но вот какой у меня вопрос: почему только верующие имеют право говорить о духовном?, почему мы, атеисты, должны отказаться от незримого? Моя утопия читателя, ведь у каждого читателя есть своя утопия, состоит в
прочтении Новалиса без идеи Бога (и ты действительно веришь, что
его поэзию можно лишить божественного, не уничтожив тем самым
саму поэзию?). Новалис использовал веру как рычаг (Дорогой мой
Ханс, ты самый странный критик из всех, кого я встречала. Я считаю,
что религиозность в искусстве вполне способна вызывать эмоции,
вспомни хотя бы церковную музыку), именно поэтому!, почему мы,
атеисты, вдохновляемся религиозной музыкой?, потому что проникаем за ее пределы, или лучше сказать наоборот: притягиваем ее вниз.
И музыка это позволяет, поскольку она свободна от догм, она имеет
форму страсти и больше ничего. Упомяну еще один нюанс и тогда уже
замолчу: не забывай, что свои лучшие стихи Новалис написал, когда
потерял возлюбленную, умершую совсем молодой. Откуда нам знать,
какие великие земные стихи написал бы он своей живой возлюбленной. В отличие от него (в отличие от него?, повторила Софи, усаживаясь ему на колени), э-э, в отличие от него у меня на коленях есть ты.
Они лежали полураздетые и разглядывали потолок, мягкое расползание паутины. Ханс глубоко дышал и тер пальцами ног простыню. От
Софи пахло фиалковой водой и каким-то иным, более летучим запахом. Через некоторое время она села, поцеловала его ступню, сказала,
что ей пора, и пошла пить воду из кувшина. Хансово семя, выплеснувшееся на ее бедро, поползло вниз. Когда она шагнула через валявшуюся на полу одежду, одна капля упала в растопыренный башмак.
(До знакомства с Софи Ханс ненавидел ступни своих ног или думал,
что ненавидит: они не умели танцевать, были несуразно квадратны и
дергались при малейшем к ним прикосновении. Он считал свои ступни виновными. Виновными в том, что они такие как есть, в том, что
они не любят разуваться, в том, что мерзнут по ночам. Впервые разув
их и оглядев, Софи просто сказала: Они мне нравятся. И поцеловала
его большой палец. И все. Жизнь, подумал Ханс, меняется по мелочам. Человек, который столько прошел, сказала Софи, не имеет права стыдиться своих ног, это было бы неблагодарно. С тех пор Ханс
завел привычку ходить дома босиком.
Они решили не заниматься переводами на постоялом дворе, а
просто поехать на загородную прогулку. Слишком уж ослепительным, ароматным выдался день. Эльза с удовольствием поддержала
их план, позволявший ей явиться на Рыночную площадь в приличной компании, без риска вызвать подозрения, хотя и попросила
разрешения сесть в другой экипаж, поскольку хотела скрыть имя
того, к кому ехала. Имя, уже давно известное и Хансу, и Софи.
Как всегда, за полчаса до встречи с Софи, Ханс вымыл ноги теплой водой с солью и эссенциями. Он опустил ступни в корыто, по-

Пока она застегивала платье, Ханс покопался в сундуке. Сегодня,
сказал он, я хотел перевести одного молодого русского, которого
посоветовал Брокгаузу. Ты знаешь русский?, удивилась она. Я?, отозвался он, я не смог продвинуться дальше кириллицы и трех десятков слов. Так как же?, допытывалась Софи. А!, засмеялся Ханс, я
сказал им, что русским отлично владеешь ты. Не волнуйся, мы воспользуемся каким-нибудь промежуточным языком. Вот сама книга,
смотри, “Александр Сергеевич Пушкин”, а это — переводы на французский и английский, и еще у нас есть славный русско-немецкий
словарь, что скажешь?

[ 77 ]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

болтал ими, пропуская воду сквозь растопыренные пальцы, и бережно помассировал их, как младенцев, стараясь не щекотать. Разглядывая свои мокрые пятки, он ощутил возбуждение и приятное смешанное чувство нетерпения и полнейшей безмятежности. Минуту он
неподвижно сидел в корыте, закрыв глаза. Затем вылез из воды и нагишом побрился перед картинкой. Над умывальным тазом он надраил водой с песком и мылом лицо и руки до локтя. И не стал сразу вытираться. Хотел было помастурбировать, но передумал, отчасти
потому, что боялся опоздать на свидание, отчасти из желания себя
помучить. Наконец он вытерся тонким полотенцем и промокнул лицо новой губкой. Одевался и обувался он с некоторым сожалением.
Нисколько не располневшая Нульте была, казалось, довольна
своей худобой. Ее сине-зеленые подвижные воды бежали и бежали
мимо. Ханс и Софи прикасались друг к другу под одеждой и говорили обо всем и ни о чем одновременно. Из глубины тополиной тени
они следили за хлопотами света в пшеничных полях. Длинные
пальцы Софи сплетались и расплетались. Ноги Ханса горели внутри башмаков. Раскаленный воздух вибрировал, заползая им под
мышки. Тополя были, как всегда, гостеприимны и надежны. Софи
чувствовала, как постепенно рассасывается комок у нее в желудке.
Хансу казалось, что у него между ног вырастает ветка.
Это похоже на скобки, правда?, прошептал Ханс, я о лете. Как
будто остальная часть года — текст, а лето — комментарий, обособленное предложение. Да, задумчиво кивнула Софи, и знаешь, что
говорится в этом предложении?, в нем говорится: “я не буду длиться долго”. Странно, сказал Ханс, я чувствую, что время для меня остановилось, и вместе с тем понимаю, как быстро оно бежит. Это и
есть любовь?, спросила она, поворачивая к нему лицо. Наверно,
улыбнулся он. Иногда меня удивляет, сказала Софи, что я не думаю
о будущем, как будто оно никогда не наступит. А ты о нем не пекись,
сказал Ханс, будущее тоже не очень-то о нас печется. Но что будет
потом?, спросила она, когда кончится лето?
Заря догорала, гасила траву с восточной стороны. Обоим пора
было возвращаться в город, и оба лежали, не шевелясь. Сумерки,
шаг за шагом, подбирались к ним со спины. Но солидарный с ними
свет не покидал их до конца.)

[ 78 ]
ИЛ 11/2022

Они отобрали несколько стихотворений среди имевшихся у
них переводов. Записали английские и французские версии, обводя каждый стих в квадрат. Чтобы убедиться в достоверности перевода, они сверили со словарем каждое слово и записали их всевозможные значения рядом с квадратами.
Знаешь что?, лукаво улыбнулась Софи, мне кажется, что адюльтер у этого Пушкина звучит гораздо более убедительно, чем платоническая любовь. Ну что еще от вас ожидать, госпожа Боденлиб!,
ответил Ханс, перечитывая только что законченный черновик:

Из номера в номер

В Дориде нравятся и локоны златые,
И бледное лицо, и очи голубые...
Вчера, друзей моих оставя пир ночной,
В ее объятиях я негу пил душой;
Восторги быстрые восторгами сменялись,
Желанья гасли вдруг и снова разгорались;
Я таял; но среди неверной темноты
Другие милые мне виделись черты,
И весь я полон был таинственной печали,
И имя чуждое уста мои шептали.

После ухода Софи Ханс продолжил проверять черновики переводов. Голова его потихоньку опускалась на грудь, мускулы расслаблялись, и наконец он лег одной щекой на нагретый лампой стол.
Прежде чем снова поднять голову, он успел посмотреть быстрый,
экзотический кошмар, в котором ему пришлось продираться
сквозь иностранные языки, как сквозь висящие на веревках простыни. Каждый раз, когда его накрывал очередной язык, лицо его
становилось влажным, и ему казалось, что он проснулся в родном
языке, но тут же следующая простыня сообщала ему об ошибке. Не
переставая бежать, он разговаривал сам с собой, непосредственно
присутствуя в том языке, которым пользовался, и совершенно отчетливо, хоть и с некоторым опозданием, видел произносимые
слова, их структуру, размерность. За секунду до того, как ему удавалось понять язык, на котором он видел сон, что-то хлестало его по
лицу, и он приходил в себя в другом языке. Он отчаянно бегал, сто
раз опоздав распознать очередной язык, пока не понял, что наконец действительно проснулся. Прямо перед глазами он увидел огромную лампу и съехавшую на бок стопку бумаг. Приподняв голову,
он ощутил, что одна щека буквально горит огнем. Тогда он облегченно вернулся к самым изначальным мыслям и какое-то время зачарованно созерцал логику собственного языка, его знакомые черты, его волшебную гармоничность.
Послушай, взмолился шарманщик, стоя на берегу реки, ты уверен,
что это так необходимо?, (Ханс посмотрел на него с укоризной и
несколько раз настойчиво кивнул), ну ладно-ладно, пошли.

[ 79 ]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

Медленно, неуклюже, как будто каждый предмет его одежды весил, как целый год жизни, старик разделся, снял с себя дырявую рубашку, холщовые штаны, толстые шерстяные носки. Имей в виду,
произнес он свой финальный протест, я делаю это только ради тебя, чтобы доставить тебе удовольствие. Освободившись от дряблой, высохшей кожи старика, его одежда свернулась в дурно пахнущий комок. Казалось, ее приняла в себя земля.
Ханс разулся, закатал до колен панталоны, взял шарманщика за руку и помог ему войти в воду. Он наблюдал, как тот шаг за шагом погружается в реку: пергаментные лодыжки, непослушные ноги, усохшие
ягодицы, согбенная спина. Наконец над водой осталась только белая
растрепанная голова, обращенная к Хансу улыбающимся беззубым
ртом, и старик принялся плескаться, как ребенок. Эй!, окликнул он
Ханса, а она не такая уж холодная!, не хочешь присоединиться? Премного благодарен!, ответил Ханс, я привык мыться по утрам! Ежедневно! Ба!, отозвался шарманщик, это все предрассудки!, принцы каждый
день купаются в ароматической воде, а умирают молодыми!
Со смешанным чувством отвращения и изумления Ханс наблюдал
за волнами грязи, разбегавшимися от шарманщика, а тот греб эту воду руками и преспокойно в ней плескался. Смотри!, шутил он, указывая на коричневые и серые ошметки, рыбы приплыли! Да, думал
Ханс, в такой приверженности к грязи есть что-то отвратительное,
но в то же время честное. Отсутствие гигиенических привычек, а вернее, стыдливости, придавало старику какую-то бередящую душу искренность, своеобразную правоту. Однажды он произнес странную,
но верную фразу: Благоухание притворяется, хочет выдать себя за
что-то другое. Возможно. Но Ханс все же предпочитал благоухание.
Он помог старику выйти из реки и накрыл его сморщенные плечи полотенцем. Коленки бедняги дрожали — скорее от натиска воды, чем от ее температуры. Пока Ханс растирал его полотенцем,
старик принялся теребить свою мошонку. Ханс не смог удержаться
и покосился на этот крошечный слипшийся пенис. Шарманщик перехватил его взгляд и добродушно засмеялся. Над Хансом, над собой, над пенисом, над рекой. А ты?, спросил он, часто себя трогаешь?, Ханс отвел глаза. Не стесняйся, настаивал старик, это ведь
останется между нами, ну же! Нет, да, ответил Ханс, как все. Ты удивишься, сказал шарманщик, но я сам иногда до сих пор — бац! И знаешь, что я себе при этом представляю?, голую женщину, танцующую вальс. Молодую, которая мне улыбается. Подозреваю, что
Франц в курсе дела, потому что каждый раз, когда я этим занимаюсь, бесстыдник начинает лаять, будто к нам кто-то идет.
Они вместе поели, то перекидываясь словами, то умолкая. Ханс
говорил о Софи, о страшившем его конце лета. В следующем месяце все изменится. Но, кхэ-кхэ, ведь всегда все меняется, сказал старик, и в этом нет ничего плохого. Знаю, вздохнул Ханс, но бывает,
что все меняется к худшему. Кстати, что это за кашель? Кашель?,
удивился шарманщик, какой кашель, кхэ-кхэ?. Этот кашель!, сказал

[ 80 ]
ИЛ 11/2022

Ханс, это от воды? Нет, пожал плечами старик, он начался раньше,
кхэ-кхэ, не беспокойся, видимо, просто запахло осенью, скажи мне,
но ты ее любишь?, по-настоящему любишь? Да, ответил Ханс. Но
как ты успел так быстро в этом убедиться?, спросил старик. Ханс
подумал и ответил: Потому что она вызывает во мне восхищение.
А!, понимаю, улыбнулся шарманщик. Кхэ-кхэ.
Пару солнечных дней спустя кашель прошел, и шарманщик сказал,
что чувствует себя, как новенькая струна. Обеспокоенный убогим питанием и жалкой одеждой старика, Ханс решил найти ему работу у кого-нибудь из знакомых Софи. Он слышал рассказы шарманщика о
том, что летом его всегда приглашают на какой-нибудь праздник, но
не мог припомнить, чтобы в этом году случалось нечто подобное.
Лиза постучала в дверь и, не глядя Хансу в глаза, передала ему лиловую записку. Он сказал “спасибо” и напомнил ей, что завтра у них
урок. Она сказала “да-да” и поспешно исчезла в глубине коридора. Ханс
смотрел ей вслед и думал о том, какими несправедливыми могут быть
годы: слишком медленными для одних и слишком стремительными
для других. Однако сев читать записку, он сразу же об этом позабыл:

Из номера в номер

Любовь моя, добрые вести: барышня фон Погвич, моя хорошая подруга (хотя не так чтобы очень), дает в субботу бал, и я убедила ее в том, что гораздо оригинальнее пригласить к себе не традиционный квартет, а “аутентичного” странствующего музыканта.
Я понимаю, что подобный аргумент звучит достаточно глупо, но
если бы ты знал барышню фон Погвич, то счел бы его идеальным.
Я подумала о ней, потому что семья эта, хоть и знатного рода, но
скромного достатка, и ее родители будут рады сэкономить под
предлогом оригинальности. Как тебе, любовь моя, такая идея? Я
довольна. Ты заметил, сколько солнца было сегодня утром? Или ты
все проспал, как сурок? Люблю тебя безмерно,
твоя С.

В ту субботу, как они и договорились, Ханс в шесть тридцать
приехал к мосту в конце дороги, чтобы забрать там шарманщика. И
Франца тоже — соглашаясь на работу, старик поставил единственное
условие: пес будет сопровождать его в дом Погвичей. Ханс нанял экипаж со специальным местом для собак, чтобы Францу было удобно.
Он увидел их, приближавшихся по мосту, и заулыбался. Выполнив
его указания, старик надел единственную новую рубашку, относительно целые штаны и воскресные ботинки. Когда они подошли к
экипажу, Ханс заметил, что он даже расчесал свою гриву и чуть-чуть
подравнял бороду. Немного взволнованный, шарманщик взобрался
на заднее сиденье, не позволив кучеру даже приблизиться к инструменту. Я сам, сказал он, я сам. В этот момент Франц дважды одинаково тявкнул, и Хансу показалось, что пес повторил слова хозяина. Лошади пустились в галоп, и шарманщик с неожиданным удивлением

[ 81 ]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

огляделся вокруг. Какое чудо!, сказал он, знаешь, я даже не помню,
когда последний раз садился в экипаж!
Представь себе, дорогая, рассказывала барышня Кирчен Софи,
и это при том, какой примерной девушкой была бедняжка!, такая
ужасная история!, а полиция сидит сложа руки, им-то и дела нет, конечно, до тех пор, пока беда не случится с дочерью начальника полиции, поэтому мы можем долго ждать, чтобы они поймали ряженого! Но когда это произошло?, спросила Софи. Да чуть ли не
вчера вечером, ответила барышня Кирчен, там, в окрестностях, о
Господи!, ты видела что-нибудь подобное, дорогая?, ты видела такую жуть?, скажи на милость, ну что напялила на себя Фанни?, в последнее время она с каждым днем одевается все безобразнее, интересно, что у нее отшибло: вкус или разум?, я говорила тебе, что
сказала ей Оттилия, когда они пили чай у?
Уловив за дверью негромкие голоса, Софи вышла в прихожую.
Она увидела барышню фон Погвич, жестикулирующую перед носом
Ханса, а немного позади — старика и собаку, ожидавших рядом с шарманкой. Что случилось, дорогая?, спросила Софи. Ничего особенного, ответила барышня фон Погвич, просто я объясняла этому господину, а также почтенному музыканту, что если они намерены
провести с собой эту шавку, то сначала ее нужно как минимум помыть. Милостивая госпожа, сказал шарманщик, снимая шляпу, которую Ханс заставил его сегодня надеть, уверяю вас, что моя собака нечто большее, чем просто шавка, она отлично воспитана, ведет себя
подобающим образом и шагу не ступит дальше порога. В таком случае, ответила барышня Погвич, прошу вас привязать ее поводком.
Поверьте, улыбнулся старик, в этом нет необходимости: Франц становится невыносимым, только когда его привязывают.
Шарманщик вошел в гостиную, и вся публика обратила к нему взоры. Старик остановился, отвесил общий поклон и покатил свою тележку дальше. Ханс и Софи проводили его в угол, отведенный ему барышней Погвич, и предложили до начала игры выпить бокал вина.
Спасибо, молодые люди, очень серьезно ответил старик, но я никогда не пью во время работы, иначе теряешь чувство ритма. Профессионал!, подмигнула Хансу Софи и пошла здороваться с подругой.
Ровно в восемь, когда основная часть гостей уже собралась и
требовала танцев, хозяйка дома подала знак Софи. Софи подала
знак Хансу, Ханс посмотрел на шарманщика, старик медленно повернул валик. Затем склонил голову, вздохнул, закрыл глаза и начал
вращать ручку шарманки.
Несмотря на опасливые взгляды, которые гости бросали на старика, когда оказывались рядом, первые две-три пьесы всем пришлись по вкусу. Особенно первая: хорошо известный полонез, сыгранный шарманщиком живее, чем обычно, с учетом молодости
гостей. Ряды танцующих закружили по гостиной, смеясь и меняя фигуры. Ханс облегченно вздохнул и решил уже, что все обошлось. Но
мало-помалу танцы начали увядать. На третьей пьесе несколько па-

[ 82 ]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

рочек, пошушукавшись, сбежали. Во время двух следующих пьес зазвучали недовольные возгласы. А на шестой или седьмой центральная часть гостиной опустела. Прежде чем шарманщик заиграл снова,
барышня Погвич подошла к нему и приказала остановиться. Его инструмент еще некоторое время дрожал, как замерзший зверь.
Ханс и Софи пытались успокоить барышню Погвич и наиболее
воинственных гостей. Но что это такое?, возмущался один, кому могло прийти в голову играть менуэт? Вальсы!, настаивал другой, где
вальсы? Конечно, прокомментировал еще кто-то, если идея была в
том, чтобы все испортить, то результат благополучно достигнут! Какого века эта музыка?, вопрошала одна из гостий? Сюда бы мою прабабушку, вторила другая, прабабушку, ей Богу! Да и вообще, раздался
крик из глубины зала, откуда взялся этот паяц?, из какой богадельни
его притащили?
Ханс локтями проложил себе путь. Он увидел шарманщика, съежившегося в своем углу рядом с шарманкой, не смевшего сделать
ни шагу.
Они вместе прошли через гостиную под отчетливые издевки,
ядовитый смех и шиканье. Шарманщик шел за Хансом с тем отсутствующим видом, который делал его и хрупким, и неуязвимым одновременно. Когда они подходили к прихожей, кто-то закричал в глубине дома: Слава Богу!, здесь есть молоточковое пианино!, Ральф!,
иди сюда, Ральф!, сыграй нам что-нибудь веселенькое!
Едва шагнув на улицу, они словно окунулись в прохладную воду
фонтана. Уже стемнело, в воздухе переплетался звон сверчков. Увидев, что они выходят, Франц поднял уши, напружинил хвост и нахмурил брови. Секундой позже появилась Софи. Она догнала Ханса и
прижала его ладони к своим щекам в знак глубокого раскаяния. Видимо, вздохнула она, этот дом был неудачной идеей, я виновата. Нет,
ответил Ханс, поглаживая ее локон, вина не твоя, идея тоже. Софи
подошла к шарманщику, обняла его и долго не разжимала объятий,
прося у него прощения. Это я прошу прощения, дитя мое, ответил
старик, за то, что пришел к вашей подруге с музыкой тридцатилетней давности. Наверно, я уже не...
В этот момент в дверях появилась барышня Погвич. Она сурово
поглядела на Ханса, укоризненно на Софи и, наконец, взглянула на
шарманщика, как смотрят на встретившийся на дороге диковинный камень. Я хотела заплатить вам за концерт, сказала барышня
Погвич. Она оставила несколько монет на чехле инструмента и повернулась, чтобы уйти. Полагаю, это вполне справедливо, со злостью ответил ей Ханс, если учесть, что вы сами его прервали. Ни в
коем случае, госпожа, сказал шарманщик, и единственная ирония,
которую Ханс уловил в его словах, заключалась в слове “госпожа”
(хозяйка дома была еще совсем юной), я не могу взять эти деньги,
потому что не выполнил свою работу: мне платят за то, что я играю, но я никогда не брал плату за то, чтобы этого не делать. Прощайте, госпожа, и сожалею о причиненном неудобстве.

(Каждый раз во время менструации, думала Софи, поднимаясь по лестнице постоялого двора, со мной происходит что-то странное. С одной стороны, я особенно остро чувствую себя женщиной и теоретически понимаю, что так и должно быть. А с другой стороны, что-то во
мне нарушается, ограничивает мои возможности. Например, я представляю себе или хочу представить, что, едва я войду, Ханс захочет заняться любовью. И знаю, что разделю его желание, но не смогу отделаться от неловкости, словно я чужая в собственном теле. В любом
случае меня будет томить чувство вины, чего я терпеть не могу. Вины
в чем? Трудно быть искренней, когда природа дает тебе один приказ,
а сознание — другой. Но на самом ли деле это приказ? Или прекрасная
привилегия, предполагающая возможность отказа? В настоящий момент я знаю только одно: у меня спазмы, в животе все крутит, кажется, что в поясницу вбивают гвозди, и весь день нет аппетита. Хотелось бы рассказать все это Хансу, но не знаю, поймет ли он, да и смогу
ли я объяснить...)
Лежа на спине, обхватив его спину ногами, Софи сказала: В
этот раз останься внутри.
Запах крови сначала их сдерживал, а затем подхлестнул, они
впечатывали друг в друга пятна, перемазывались, любя. Ей было
стыдно, что он видит, как она кровит на простыню, но в то же время она чувствовала, что это зрелище их сближает, освобождает от
тайн. Неожиданно ей показалось естественным и глубоко правдивым то, что сейчас, когда он движется внутри нее, их объединило
общее желание не воспроизводить новую жизнь и вместе высвободить наслаждение, рождавшееся и умиравшее за то время, пока это
длится. Если прошлое своего рода предок (подумала она вдруг, на
краю оргазма обрывая все мысли), то подлинным его детищем надо считать полноценное настоящее, а вовсе не будущее.
Лежа в постели нагишом, они тихо переговаривались. Пах Софи
был окрашен красным, лобок Ханса покрывала темная корка. Их лица все еще хранили то ли сосредоточенное, то ли отсутствующее выражение, характерное для людей, еще не пришедших в себя после
наслаждения. Слышно было, как они дышат, шевелятся, потягиваются. Насколько приятно, сказал он, не вырываться. М-м-м, ответила
она. Или тебе не понравилось?, встревожился он. Не в этом дело, ответила она, сама не знаю, как объяснить: мне понравилось, но одновременно стало страшно, понимаешь? Не уверен, ответил он, поворачивая к ней голову. Я всегда боялась, продолжала Софи, садясь в

[ 83 ]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

Можно узнать, с какой стати вы не взяли деньги?, укорял его Ханс
на обратном пути, это были ваши деньги, вы их заработали!, вы прекрасно делали свою работу! Гордость это одно, а гордыня совсем другое. Ведь деньги нужны и вам, и Францу, и шарманке, и вы ни у кого
ничего не украли. Выходит, ваш горький опыт ничего не стоил. Э,
нет!, извини, ответил шарманщик, в этом ты ошибаешься!, очень даже стоил!, ведь я прокатился в таком элегантном экипаже!

[ 84 ]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

кровати, стать матерью. Не пойми меня превратно. Детей я хочу. Но
не хочу быть матерью. Возможно ли быть эгоистичной девушкой и
щедрой матерью?, что делать, если хочется того и другого? Ох, дорогой мой, мне на ум приходит масса всяких глупостей: неудобства беременности, лишний вес, растянутая кожа, физическая боль. Наверно, я не умею быть сильной. Наоборот, сказал Ханс, прижимая ее к
себе, только сильная женщина признается в таких чувствах.
Софи заговорила о своей потребности в независимости, о семейных планах Руди, о ягодицах ее жениха, так явно проступавших под
тканью панталон, о том, какой ей представлялась сексуальная жизнь
с ним, о самых кривых пенисах, которые ей приходилось видеть, о
любопытстве, которое вызывала в ней сперма, о своих неприятных
ощущениях при менструации. И неожиданно заговорила о Канте. По
мнению Канта, сказала Софи, убить незаконнорожденного ребенка
не так страшно, как нарушить супружескую верность. Какой уж тут
чистый разум! Кант утверждает, что логично игнорировать существование такого ребенка, потому что с юридической точки зрения его не
должно существовать. Внебрачная связь есть не что иное, как поддельная любовь. А незаконный ребенок — существо юридически ничтожное, поэтому его устранение не должно вызывать вопросов. Так
говорит Кант. И такова, господин симпатяга, наша противоречащая
жизни мораль. Нас обучают такой морали, чтобы мы загоняли свою
жизнь в определенные рамки, а не для того чтобы мы в ней разбирались. Впрочем, хватит, лучше поцелуй меня. Не будем спорить с авторитетами.
Кант и менструация, подумал Ханс, почему бы и нет?
“Это новое чудовищное нападение, прочитал лейтенант Глюк на
третьей странице “Знаменательного”, произошло в четверг, в том
же районе, где обычно орудует означенный субъект, то есть, как хорошо знают наши пунктуально информируемые читатели, в узких
пешеходных переулках, протянувшихся от небезызвестного Шерстяного переулка до Стрельчатой улицы. Хотя официально личность жертвы не раскрывается, но из надежных источников нашей
газете стало известно, что речь идет о молодой особе двадцати
восьми лет с инициалами А. И. С., уроженке Вандернбурга. Отсутствие свидетелей в очередной раз не позволяет добавить новых гипотез к ранее изложенным. Хочется верить, что как жандармерия,
так и особый отдел полиции, очнутся, наконец, от своей необъяснимой летаргии и явного бездействия. Иными словами, подобная
надежда бьется в сердцах наших запуганных горожан, чьи чаяния
мы неизменно отражаем на своих страницах. На тот случай, если
указанные силовые структуры не располагают архивными данными об основных приметах, уже известных всей широкой общественности, наше издание почти с полной уверенностью берется утверждать, что разыскиваемый преступник в маске — человек
крепкого телосложения, внушительного роста, возраста от тридца-

Как-то вечером, когда сентябрь уже бродил где-то рядом, укорачивая дни, Ханс и Софи, не получив срочных заданий от издательства, решили отправиться за город. Они прогулялись до берега Нульте, избегая главной дороги и выбрав взамен земляную тропку,
которая вела от юго-восточной окраины Вандернбурга к загородным полям. Они сели напротив реки. Долго и жадно целовались, не
переходя к сексу. Потом молча сидели и читали речные волны.
Вдруг раздался всплеск, и водяная фраза мгновенно стерлась.
Они увидели проплывавшую мимо вереницу лебедей. Ханс смотрел
на птиц с удовольствием: их гармоничная белизна показалась ему маленьким подарком. Софи же, наоборот, разглядывала их с тревогой:
на неспокойной поверхности реки лебеди выглядели деформированными, изломанными. Там крыло, тут бурун, чуть дальше половина головы. Отдельно клюв, пятно солнца, две бессмысленные лапы.
Как легко и быстро, подумала Софи, распадается любая красота.
Софи встала, и день словно засомневался. Солнце уже начало
клониться к краю огромного поля, его сиянье истончило контуры

[ 85 ]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

ти до сорока лет. Остается лишь со смиренным нетерпением надеяться, что...”
Это унизительно!, возмутился лейтенант Глюк, швыряя газету на
письменный стол, надежные источники!, я вас умоляю!, эти кретины не имеют ни малейшего представления о том, что говорят, да еще
собираются учить нас сыску! Брось, сынок, бесстрастно ответил лейтенант Глюк, на самом деле такие новости нам только на руку: если
преступник их читает, он чувствует себя спокойно, а для нас это
только лучше. Пусть не знает, что мы почти его сцапали. А теперь забудь про прессу и скажи мне: ты просмотрел черновик протокола?,
хорошо, прекрасно!, следы на запястьях совпадают? Совпадают, ответил лейтенант Глюк, он совершенно определенно предпочитает
тонкие веревки, так что, выходит, силенок у него не так уж много. А
что говорит жертва о запахе? Она вроде бы готова поклясться, сказал лейтенант Глюк, что пахло жиром. Хорошо, кивнул его отец, но
каким? Она не уверена, объяснил сын, она говорит, что в такие минуты человек не в состоянии обращать внимание на мелочи, но ей
кажется, что это мог быть медвежий жир. Жертва сама готовит себе
еду?, поинтересовался лейтенант Глюк. Извините, отец?, переспросил лейтенант Глюк. Я спрашиваю, повторил тот, стряпает ли жертва сама или за нее это делают кухарки? Как вы можете догадаться, домоводческие темы дознание не подразумевало. Эта тема отнюдь не
домоводческая, поправил сына лейтенант Глюк, а напротив, фундаментальная: если девушка часто жарит пищу, она никогда не перепутает медвежий жир, к примеру, со свиным. И если она прояснит нам
этот пункт, то у нас останется только два подозреваемых. Так что, пожалуйста, иди и попроси, чтобы ее вызвали для повторной дачи показаний. А я тем временем схожу в “Центральную” и зарезервирую
столик. Сам знаешь, что в такое время это почти невозможно.

[ 86 ]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

тополей. А с земли, с того места, где остался сидеть Ханс, пять шестых дня составляло небо. Спина Софи как будто бы выросла, и на
ней, как на поверхности фруктового сока, дрожала мелкая рябь. Софи всматривалась в горизонт, и стоило ей шевельнуть руками, как
пучки света забирались в рукава. Им обоим трудно было смотреть
друг на друга: оба думали примерно об одном и том же.
Правда, красиво?, спросила Софи, стоя к нему спиной и указывая
на зардевшуюся траву. Да, красиво, ответил Ханс. Скажи, разве это
не особенный свет?, спросила она. Особенный, ответил он. А холм?,
спросила она, ты обратил внимание, как сияет его вершина? Обратил, кивнул он. Мне написал Руди, сказала Софи, не меняя тона, он
пишет, что скоро вернется. А пшеничные поля?, сказал Ханс, ты заметила? Конечно, ответила Софи, они похожи на мое стеганое одеяло! Я никогда не видел твое стеганое одеяло, сказал Ханс, оно такого
цвета?, неужели? Ну, почти, пожала она плечами, чуть темнее. И когда же он вернется, Руди?, спросил он. Чуточку темнее, продолжала
Софи, и как будто бы пожизнерадостней. А!, сказал Ханс, тогда уже
лучше. Через пару недель, вздохнула Софи, вряд ли позже. Дело в
том, что оранжевый цвет, продолжал он, хорошо смотрится в просторных комнатах, а твоя просторна? Моя не большая и не маленькая, ответила Софи, в самый раз. А не мог бы он еще немного пожить
в своем проклятом поместье?, спросил Ханс, не попробовать ли тебе
как-то его отговорить, наплести ему что угодно, отвлечь его на чтонибудь! Софи обернулась, посмотрела на Ханса дрожащими глазами
и воскликнула: Что же, скажи на милость, ты хочешь, чтобы я ему
сказала? Оранжевое одеяло, ответил Ханс, рисуя сухой веткой круги
на земле, смотрится несколько вызывающе, если комната недостаточно большая, а рядом нет окна.
Тетя, спросила маленькая Вильгельмина, зачем нужны паутины?
Софи удивленно обернулась к своей племяннице. Эльза и Ханс засмеялись.
Малышка Вильгельмина приехала в Вандернбург погостить у дедушки и тети. К разочарованию господина Готлиба, отец девочки с
ней не приехал, а прислал вместо себя служанку. Пока Вильгельмина
бегала по лугу под бдительным присмотром служанки, Ханс и Софи
отошли на несколько метров, чтобы поговорить наедине.
Тебе знаком Дрезден?, спросил он. Я была там несколько раз,
ответила она, когда навещала брата. Он тебе понравился?, спросил
он. Гораздо больше, чем Вандернбург, вздохнула она, хотя сейчас
он немного зачах. Наполеоновский город, сказал Ханс, поэтому.
Самое лучшее в нем Эльба, продолжала Софи, глядя на Нульте, вот
это действительно река!, а какие мосты, какие арочные проемы!
Единственное, чего ему не хватает, заметил он, так это более внушительного театра. Как, удивилась она, ты и в Дрездене бывал?
Тетя, тетя!, настаивала Вильгельмина, зачем нужны паутины?
Солнышко мое, ответила Софи, гладя девочку по голове, почему ты

Торопливый дождь трепал траву, впечатывая свои пунсоны в благодарную землю. Все молча наблюдали за ним из пещеры, как будто непогода была чьим-то монологом или не осмеливающимся войти в
дом гостем. Альваро и Ханс делили одну бутылку вина на двоих. Ламберг и Рейхардт соперничали в поедании сыра. В глубине пещеры, в
кругу свечей, склонившись над раскрытым инструментом, с выражением близорукой сосредоточенности на лице, шарманщик подкручивал что-то в тонком механизме. Как дела, шарманщик?, спросил
Ханс. Лучше, ответил старик, поднимая голову, уже лучше, есть пара
изношенных струн, думаю сходить в магазин господина Рикорди,
чтобы их поменять. В тот раз, на празднике, знаешь?, мне показалось, что некоторые басовые ноты звучали не ахти, а ты что думаешь?, может, поэтому им не понравилась моя музыка?, теперь у молодежи, скажу я тебе, отменный слух, они посещают консерваторию,
учатся играть на пианино, и, скорее всего, причина именно в этом.
Едва шарманщик закрыл крышку инструмента, дождь начал стихать, замедлился, утратил ярость, ослабел. Сосновая роща замерла
в ожидании, истекая зеленым. Трава полоскалась в воде и словно
слегка отдувалась. Прекрасно!, обрадовался шарманщик, если не
похолодает, то вечером разложим костерок и заночуем на лугу.
Точно, поддержал его Рейхардт, выплевывая сливовую косточку, я
прихватил с собой одеяло, да и вино еще осталось.

[ 87 ]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

об этом спрашиваешь? Там, на том дереве, показала малышка, есть бабочка, она сидит в паутине и не может из нее выйти. А!, улыбнулась
Софи, понимаю, бедная бабочка! Она очень красивая, повторила девочка, и не может выйти. Хочешь, чтобы мы ее спасли?, предложила
Софи, подходя к дереву. Да, очень серьезно ответила девочка. Вот и
умница!, похвалила ее тетя, беря на руки, отпусти ее, гадкий паук!
Послушай, прошептал Ханс, пока Вильгельмина изо всех сил тянулась веткой к паутине, почему ты ей не ответила? Что?, обернулась
Софи, продолжая держать племянницу на руках. Я спрашиваю, повторил Ханс, почему ты не сказала ей правду? А можно узнать, в чем
она состоит, твоя правда?, спросила Софи. В том, что, каким бы гадким ни казался паук, ответил он, в нем нет ничего плохого, он всего
лишь пытается выжить. А еще в том, что паутина просто средство
достижения цели. Что все имеет свой цикл существования, и бабочка тоже, какой бы красивой она ни была. Это закон жизни. Если бы
девочка была моей племянницей, я бы так ей и объяснил. Но она не
твоя племянница, разозлилась Софи, а кроме того, воспитать человека означает, помимо всего прочего, научить его защищать красоту,
пусть даже хрупкую и недолговечную. Это тоже закон жизни, господин всезнайка. Я не уверена, что скептицизм может сделать ее мудрее, чем сострадание. Хорошо-хорошо, сдался Ханс, не сердись. Я не
сержусь, ответила Софи, мне просто обидно.
В этот момент ветка девочки проткнула паутину и уперлась в
ствол, сбив на землю паука и раздавив бабочку.

[ 88 ]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

Тучи переползли на запад и напоминали теперь развешанное на
веревке белье. Язычок солнечного света заглянул в пещеру. Зарядившись последним летним паром, день благоухал вовсю. Слава богу,
сказал Альваро, а то я даже зонт с собой не взял. А ведь скоро станет
жарко, сказал Ханс, какая странная вещь — погода. Ламберг нахмурил лоб, с трудом моргнул и буркнул: Мне не нравится хорошая погода, я люблю грозу. Что за глупости, мой мальчик?, возмутился Рейхардт. Ну что ты пристал?, ответил Ламберг, мне не нравится, что в
хорошую погоду, когда много света, и кажется, что весь мир должен
быть доволен, люди уже с самого утра лопаются от чванства.
Наступила теплая ночь. Ламберг разжег костер, ни на секунду не
сводя глаз с пламени; от каждого его движения Франц поджимал
хвост. На ужин пожарили несколько сардин и допили оставшееся вино. Потом немного пели, болтали, делились секретами, слегка привирали. Альваро признался, что нервничает из-за Эльзы, Ханс слушал
подробности его рассказа и старался изобразить изумление. Немного
погодя шарманщик установил очередность, и каждый сидящий у костра рассказал свой сон. Альваро заподозрил, что Ханс свой сон выдумал. Шарманщику особенно понравился сон Ламберга: он даже сказал, что этой ночью попробует посмотреть во сне то же самое.
Ламберг снял башмаки, вытянул ноги к огню и лениво вздохнул. Ты
остаешься?, спросил старик. Сегодня суббота, кивнул Ламберг, не открывая глаз. Рейхардт сходил за своим одеялом и тоже расположился
на ночлег. Альваро встал, сказав, что должен вернуться. Его лошадь
оставила отзвук галопа, плывущий среди звона сверчков. Ханс и шарманщик еще какое-то время тихо разговаривали, изъясняясь все спорадичней и бессвязней. Немного погодя вокруг пещеры уже только
потрескивали искры и слышался легкий храп.
Храп, искры, сверчки, птицы. Звезды, похожие на свежую пыль.
Шарманщик спит, разинув рот так, что какая-нибудь жаба вполне
могла бы найти в нем приют. Ламберг дышит носом, сцепив челюсти, как створки механизма. Франц влез под хозяйское одеяло, выставив наружу только кончик хвоста. В зависимости от того, кто ты
такой, думает Ханс, сон на открытом воздухе делает тебя либо беззащитным, либо неуязвимым. Самому Хансу спать еще рано. В окружении спящих он чувствует себя чужаком и старается уснуть. Он уже попробовал прислушиваться к мехам своих легких, считать короткие
вспышки в костре, расшифровать улюлюкающие звуки в роще, разглядеть позы приятелей и даже представить себе, что они видят во
сне. Но он все еще не спит. Именно поэтому, по чистой случайности,
о которой скоро пожалеет, он молча подглядывает за движениями
Рейхардта. Сначала шевелится одеяло, затем Рейхардт садится, отряхивает рубашку, несколько раз смотрит на остальных (когда наступает черед Ханса, тот закрывает глаза) и осторожно встает. Выражение лица у него сейчас другое. В сполохах огня морщины отвердели,
губы изгибаются в усталой, полной отвращения гримасе. Прежде
чем сдвинуться с места, Рейхардт еще раз убеждается в том, что все

спят. Он так пристально смотрит на высовывающийся из-под одеяла
хвост Франца, словно хочет с ним что-то сделать. Затем он собирает
свои вещи, связывает одеяло в узел и начинает засовывать в него все,
что попадается на глаза: парусиновые башмаки Ламберга, шляпу и бутылки шарманщика, остатки продуктов, брошенный шейный платок
Ханса, монеты из его карманов. Почувствовав пальцы Рейхардта у себя на ребрах, Ханс не сдерживает легкого напряжения мышц. Этого
достаточно: Рейхардт замирает, отдергивает руку и всматривается
Хансу в лицо. Он видит его следящие глаза. Взгляды их неистово
сшибаются. Рейхардт сжимает монеты в кулак. Ханс не в состоянии
сказать ни слова. Вместо того чтобы отпрянуть, Рейхардт продолжает смотреть ему в лицо, не пытаясь придумать никакого оправдания.
Ханс не может понять, просит ли он прощения или угрожает. Сначала лицо Рейхардта кажется ему удивленным, потом надменным. Наконец Ханс полностью открывает глаза, напрягает зрение и понимает, что это гримаса унижения: Рейхардт способен обокрасть друзей,
но, возможно, не на виду у одного из них.
Растерянный и напуганный больше Рейхардта, Ханс делает то, чего делать не собирался, то, чего сам не ожидал и что приносит ему
столько же облегчения, сколько боли: он снова закрывает глаза. Не
теряя времени, испытывая одновременно стыд, благодарность и злобу, Рейхардт доводит дело до конца. Он хватает берет Ханса, присовокупляет его к содержимому узла и бегом бросается к дороге.

[ 89 ]
ИЛ 11/2022

Сквозь оконные стекла небо напоминало экранирующий лампу
лист бумаги. Нудный дождь припускался снова и снова. Уже несколько дней Ханс и Софи расставались на полчаса раньше — дни
стали короче.
Уже уходишь?, спросил Ханс, нажимая на ее сосок, как на кнопку. Софи кивнула и стала торопливо одеваться. Подожди, сказал он,
я хотел тебе кое-что сказать. Она обернулась, выгнув дугой одну
бровь, но не прекращая натягивать на себя одежду.
Дело вот в чем, начал Ханс, в издательстве полагают, вернее,
так они мне написали, что, наверно, имеет смысл слегка подправить наши переводы французских либертинов, помнишь?, поэтов
Де Вио, Сент-Амана, да?, короче, речь о них (подправить?, переспросила Софи, и поднимавшийся по ноге чулок остановился, имеет смысл?, ты о чем?), именно подправить, я о том... короче, они говорят, что в последнее время издательство уже несколько раз
нарывалось на неприятности, поэтому они нам советуют (советуют?, перебила его Софи, или требуют?), это смотря как взглянуть,
просто они просят нас по возможности не раздражать цензуру: похоже, что в прошлом месяце они снова привлекли к себе внимание
одним из наших переводов (вот как?, каким же именно?), точно не

Андрес Неуман. Странник века

IV. Мрачный аккорд

[ 90 ]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

знаю, они его не назвали, но ты теперь и сама знаешь, что такое
французские либертины, короче, похоже, в издательстве занервничали, они опасаются, что у них изымут весь каталог, понимаешь?, а
дело-то пустяшное... ну... что там... слегка сбавить тон, не отказываясь от (подожди-ка, подожди!, не ты ли мне говорил, что, если мы
напечатаем эти стихи под настоящими именами их авторов, цензура не догадается увязать их с “черным” списком?), так и вышло, дорогая, так и вышло!, они не догадались, но, видишь ли, похоже, что
на этапе подписания гранок цензор все-таки что-то высказал; как
мне объяснили в издательстве, на этот раз к ним прислали не их постоянного цензора, тот всегда на нашей стороне и пропускает буквально все, но, к несчастью, он заболел, а кретин его заместитель
заявил, что не пропускает в печать не менее пятнадцати страниц,
если только мы не, ты меня слушаешь?, так мне сказал Брокгауз, если только мы не проявим достаточной изобретательности и не подретушируем отдельные пассажи, а...
Софи, уже в полном облачении, смотрела на него, подбоченясь.
Ханс смолк на полуслове и уставился в пол.
Послушай, предпринял он новую попытку, мне тоже все это не
по душе, но если мы хотим опубликовать либертинов, то другого выхода у нас не будет (ну, значит, отрезала она, не будет и либертинов),
нет!, будут, будут!, либертины будут!, будут опубликованы, несмотря
на все препоны и в объеме, максимальном в условиях цензуры, но
ведь это станет возможным только так и никак иначе, ведь было бы
гораздо хуже, если бы они запретили все наши переводы (честно говоря, вздохнула она, даже не знаю, хуже это было бы или честнее),
нет, подумай сама!, ты знаешь, сколько угроз получал журнал
“Ирис”?, а знаешь, что творилось с еженедельником “Literarisches
Morgenblatt”?, его не раз закрывали на разные сроки, Брокгауз даже
сменил его название, но он снова был закрыт, и так продолжалось годами!, в итоге издательство потеряло уйму денег и десятки тысяч экземпляров журнала, поэтому, понятно, они стараются избегать неприятностей, ведь мир книг состоит и из этого тоже, не только из
посещений библиотек, ведь есть и другое: преодоление обстоятельств, например (это я понимаю, но в таком случае давай откажемся что-либо менять, и пусть они поручат перевод кому-нибудь другому, таким образом мы не помешаем выходу книги, но не станем
потворствовать цензуре), да ведь книга почти готова!, как можно отказаться от стольких часов работы! (мне тоже жаль, но я предпочитаю отказаться от работы, чем от чувства собственного достоинства), любовь моя, я всего лишь прошу тебя взглянуть на это
по-другому: цензура неизбежна, но в то же время тупа, и у нас всегда
есть возможность придумать более спорный вариант, но вложить в
него тот же смысл, пусть не столь явный, мы можем даже воспользоваться случаем и улучшить наши переводы (поверить не могу, что ты
предлагаешь мне подчиниться подобному требованию!), да я не собираюсь ему подчиняться!, я собираюсь манипулировать им в своих

Любовь моя, не знаю, кто из нас был прав. Но точно знаю, что
этот перевод, как и все остальные, принадлежит нам обоим. И хотя тебе могло померещиться иное, но вся вчерашняя дискуссия была моей неуклюжей попыткой выяснить твое мнение.
Я написал Брокгаузу, что мы не будем менять текст и что, если
они хотят издать книгу, пусть поручат работу кому-нибудь другому.
Frbulein Bodenlieb!, Вы ведь не откажете мне в милости продолжить наше сотрудничество и воспитать из Вашего покорного слуги
более достойного профессионала?
Мечтая укусить Вас по-либертински,
Х.
Господин профессиональный либертин, я тоже не знаю, на
чьей стороне была правда, но рада, что мы единодушны в самом
главном: если мы работаем вместе, то решение должно быть общим.

[ 91 ]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

интересах (переводить и манипулировать — разные вещи, тебе не кажется?), ты отлично знаешь, что эта ситуация неприятна мне не
меньше, чем тебе, но если мы по-настоящему верим в наши переводы (дорогой мой, именно поэтому!, потому что я верю в наши переводы, именно поэтому я и не откажусь ни от одной запятой!), отлично, но это все теория, а печальная действительность иная, не
кажется ли тебе, что гораздо смелее было бы принять эту действительность и бороться с ней изнутри, сохранив как можно больше текстов? (и ты говоришь мне о борьбе!, так почему же мы не можем бороться по-настоящему и воспротивиться произволу?, напиши в
издательство и скажи им), это не называется бороться, Софи, это называется сдаться, доверься мне, ведь я уже так делал (что?, ты уже так
делал?, так вот как ты работаешь!, я просто не узнаю тебя, Ханс, честное слово!, я тебя не узнаю!), да!, нет!, иногда!, но соблюдая свои
интересы, и ни одному автору я не приписал ни единого слова, которого он не говорил или не мог бы сказать, клянусь, я просто не знаю,
как тебе объяснить: вместо того чтобы негодовать и вставать в позу,
я всегда старался обойти проблему хитростью, понимаешь?, при помощи иносказаний, это вопрос стратегии (это вопрос принципа, отрезала Софи).
Ханс раздраженно замолчал. Он взглянул на нее, она собирала
вещи, готовясь к уходу, а потом сказал: Сразу видно, что ты не зарабатываешь переводами на жизнь. Руди, конечно, тоже.
Он увидел, как стиснула рука Софи дверную ручку, как напряглись суставы ее пальцев. Через секунду она опустила руку. Стоя к
нему спиной и медленно натягивая перчатки, Софи сказала: Поступай, как знаешь. Раз уж ты сам взял на себя труд напомнить мне об
этом, то да!, я всего лишь любительница, в то время как ты профессионал. Весь вопрос в том, нужна ли профессионалу помощь любительницы. До свидания.

[ 92 ]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

Понимаю, как трудно было Вам написать в издательство. И вижу в этом проявление любви. Поскольку я имею честь быть Вашей
помощницей в переводе, то проявила бы неблагодарность, если бы
восприняла это по-другому. Спасибо.
Кстати!, вас ждут укусы и похлеще!
С.

Плечи Руди Вильдерхауса, думал Ханс, глядя на эти плечи, после
отпуска выглядят так, словно на них теперь лежит больше груза, чем
прежде. И уже не прежним был тон, которым Руди обращался к Хансу в Салоне, хотя слова, возможно, произносились те же, но голос
звучал как-то придушенно, словно ему каждый раз перехватывало
горло, когда, обернувшись к Хансу, он говорил что-нибудь вроде
“доброй ночи, рад был вас видеть” или “господин Ханс, не передадите ли сахарницу?”, во всем том настороженном внимании, продолжал анализировать Ханс, с которым Руди разглядывал каждый его
жест, каждую реакцию, было что-то напоминавшее лупу. Ханс старался не замечать этих новых обстоятельств и даже пробовал вести
себя еще любезней, всеми силами вытравляя из своих повадок непроходящее чувство вины. Но деваться было некуда, Руди был тут
как тут каждую пятницу, дышал Хансу в затылок и чересчур энергично пожимал ему руку. И все-таки мало-помалу, хоть и со скрипом, в
обоих семействах все вернулось на круги своя: Вильдерхаусы водворились в свой помпезный особняк на Королевской улице, Руди открыл охотничий сезон, а в доме Готлибов продолжали готовиться к
свадьбе, обещавшей стать в городе свадьбой года.
Бледная миловидная дама, глядевшая из рамки на письменном
столе, все чаще отводила взгляд от раскисших глаз господина Готлиба, когда он, уставившись на портрет и словно ожидая от него каких-нибудь слов, какой-нибудь подсказки, хоть чего-нибудь!, сжимал в руке шестую рюмку коньяку. Как выяснил Бертольд,
прошпионив у двери кабинета все последние недели, господин Готлиб вечерами напролет только тем и занимался, что выдвигал и задвигал ящики письменного стола. А намедни слуга уличил хозяина
в неслыханной, в несвойственной ему забывчивости: вместо того
чтобы завести настенные часы ровно в десять, господин Готлиб завел их почти на двадцать минут позже. Плюс ко всему сегодня он не
встал, как обычно, спозаранку, зато в полдень ворвался в кухню и
наорал на Петру из-за каких-то маслин.
Потренировав слух у дверей кабинета, Бертольд осторожно постучался. Из-за двери донеслось недовольное брюзжание. Камердинер вошел, прижав подбородок к груди. Сударь, запинаясь, начал он,
я пришел, чтобы, э-э, одним словом, я только хотел вам напомнить,
что сегодня у вас запланирован визит к Грассам, и вчера они прислали повторное любезнейшее приглашение, вот, собственно, и все, сударь, а экипаж готов, так что, как только вам будет угодно (К Грассам?, рявкнул господин Готлиб, вытягивая шею, как черепаха, к этим

[ 93 ]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

кретинам?, и с каких это пор я должен навещать всяких тупиц только потому, что они прислали мне пошленькую записульку?, из-за этого ты колотишь мне в дверь?, из-за этого меня беспокоишь?), о!, нет,
сударь, я не хотел вас беспокоить, но дело в том, что, и простите мне
мою дерзость, что уже много дней вы почти не выходите из дому, и
сей факт, честно говоря, заставляет беспокоиться за ваше здоровье,
сударь, а прошлой ночью, сударь, вы неразумно (неразумно?, вскинулся господин Готлиб, ты это обо мне или о себе?), э, я хотел сказать, неосторожно вышли на ночную прогулку в одиночестве, даже
не приказав мне вас сопровождать, и подвергли себя тем самым Бог
весть каким опасностям, а я даже не знал, тепло ли вы оделись, поэтому, сударь, сегодня я взял на себя смелость подумать о подготовке
экипажа, хотя бы на завтра, кроме того (можешь идти, Бертольд,
спасибо, отмахнулся от него господин Готлиб).
Бертольд отступил на два шага и, скрывая недовольство, вскинул
подбородок, а затем объявил: Есть еще кое-что, сударь, о чем я пришел
вам сказать. Бертольд произнес это твердо и якобы смиренно, но подпустил в свою речь немного яду, чуть ли не укоризну, словно в глубине
души не столько хотел услужить господину Готлибу, сколько давал ему
понять, что пора брать себя в руки, что это в их общих интересах. Лакей Вильдерхаусов, произнес Бертольд после взвешенной паузы, только что вручил мне визитную карточку господина Руди, в которой он
сообщает о своем визите. Вот красотища!, мгновенно отреагировал
господин Готлиб, и ты только сейчас мне об этом сообщаешь?!, какого дьявола ты не сказал мне об этом раньше? Я собирался, сударь, ответил Бертольд, отчеканил вам это в тот момент, когда вы меня. Ладно, ладно!, прервал его господин Готлиб, отодвигая бутылку,
одергивая лацканы сюртука и одновременно выбираясь из кресла, не
будем терять времени, ступай, попроси Петру приготовить легкие закуски и поднос с индийскими чаями, но какого черта ты не сказал мне
раньше!, а когда, говоришь, заходил лакей? Не более часа назад, ответил Бертольд, вытягиваясь в струнку. В таком случае забери это!, скомандовал господин Готлиб, указывая на бутылку, и пойдем одеваться.
Скрип лакированной кожи замер у дверей кабинета. Раздалось
легкое покашливанье. Словно от неожиданной заминки в разгар шествия, правый ботинок Руди потерся о левую штанину. Густой, почти
зримый цитрусовый аромат окутал пространство возле кабинета. В
дверь троекратно, уверенно постучали: Руди знал, что однократный
стук чаще всего свидетельствует о застенчивости, двукратный близок
к заискиванью, а троекратный всегда равносилен требованию.
Там, за дверью, господин Готлиб тоже откашлялся, но оба не обратили внимания на то, что копируют друг друга. Хозяин дома хотел
было встать и открыть дверь, но почувствовал, что если у него и остались какие-то силы, то воспользоваться ими он сможет только здесь,
посреди собственного кабинета, если не покинет кожаное кресло. Дада, войдите!, проговорил он с деланым равнодушием, но чересчур
зычно. Руди влетел в кабинет стремительно, как муж, который до вре-

[ 94 ]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

мени вернулся домой и бежит, наступая на полы одежды. Они поприветствовали друг друга, предельно сократив церемонии, обменялись
двумя-тремя обязательными фразами и приступили к делу.
Поэтому я спрашиваю вас, уважаемый тесть, говорил Руди, и пока
назовем это вопросом: почему вы допускаете, чтобы ваша дочь до сих
пор работала с этим человеком, да еще на каком-то убогом постоялом
дворе!, и почему этот господин по-прежнему принят в вашем уважаемом доме? Этот господин по-прежнему принят в моем доме, ответил
господин Готлиб со всем апломбом, на который был способен, и ты
совершенно прав, называя его уважаемым, потому что не существует
причин, по которым господин Ханс не мог бы посещать Салон моей
дочери. Неужели, если бы такие причины существовали, дражайший
зять, я не принял бы соответствующих мер?, и безоговорочно не запретил бы эти визиты?, не наказал бы Софи? Но раз я никаких карательных мер не принял, и поверь мне, я хорошо понимаю твою озабоченность, то только потому, что таких причин нет. Этим я хочу
сказать, мой благородный Руди... или тебе такие причины известны?,
они тебе известны? Ты говоришь, что что-то слышал?, что-то!, а теперь ответь мне: ты сомневаешься в порядочности моей дочери, своей будущей жены? Но до тех пор пока ее добродетели ничто не угрожает, этот дом не будет закрыт ни для кого. Поступить по-другому
было бы равносильно тому, чтобы признать те гнусные пересуды, в
которые моя честь не позволяет мне даже вникать.
Руди видел в глазах господина Готлиба смесь решимости и страха. Нырнув поглубже во влагу этих глаз, отчаянно бросавших ему
вызов, поплавав в их умоляющих переливах, Руди понял, что господин Готлиб не защищает Ханса, а просто лицедействует в самой
пристойнейшей манере.
Я, дорогой зять, продолжил господин Готлиб, дергая себя за ус,
как за ботиночный шнурок, безусловно отвечаю за свою дочь, за ее
порядочность и доброе имя. Но будь я на твоем месте, будь я женихом Софи, при малейшем подозрении я поспешил бы его немедленно развеять. Конечно, соблюдая предельную деликатность. Я говорю это на тот случай, если такое случится. Поскольку, об этом даже
говорить нет смысла, такое просто невозможно.
Руди мрачно улыбнулся и кивнул: Конечно, нет, дорогой господин Готлиб, конечно нет. Речь идет лишь о, как бы это сказать?, о
соблюдении определенных норм. Но вы меня успокоили. Храни
вас Господь.
Постоялый двор понемногу пустел. По утрам уже не слышно было ни
хлопанья дверей, ни топающих по лестнице ног, ни суеты в коридорах. По-другому скрипел теперь деревянный пол: как-то глухо. Оскудевшие светом окна словно уменьшились в размере. Болезненная анемичность появилась в утренних зорях и задумчивым эхом сквозила в
заторможенных движениях госпожи Цайт, когда она бродила по пустынным комнатам, словно в ожидании второго пришествия. Под на-

1. Дословно: Паганини никогда не повторяет (итал.). Этой фразой
Паганини якобы ответил на просьбу короля Карла Феличе повторить
понравившийся ему фрагмент, но то была неповторимая импровизация.

[ 95 ]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

весом на заднем дворе потихоньку копились дрова, возле очагов уже
стояли начищенные каминные щипцы, шерстяные одеяла вернулись
на кровати. Почтовая карета едва замедляла ход у дверей постоялого
двора, а вся доставленная корреспонденция предназначалась только
одному жильцу — из номера семь. Тишина вновь завладела домом, но
Ханс, который все лето сетовал на будивший его по утрам шум, попрежнему не мог отдохнуть. Проспав несколько часов, он без видимой
причины просыпался и ворочался в кровати, тщетно пытаясь найти
удобную позу. Так было до сегодняшнего утра, когда он, встав с постели и повернув к стене акварель, чтобы побриться, и разглядывая круги у себя под глазами и щетину на подбородке, вдруг понял причину
своего беспокойства. Она крылась не только в самой атмосфере запустения. Скорее, дело было в последствиях этого запустения: с приходом осени Ханс из наблюдателя превратился в одного из главных персонажей постоялого двора. Он уже привык исподтишка наблюдать за
незнакомыми постояльцами, угадывать, приглядываясь к их лицам,
как они живут, придумывать им судьбы. Теперь же вдруг он сам оказался в фокусе собственного взгляда. Ханс сложил бритву, убрал из-под
щеки язык, оглядел себя с боков и снова повернул зеркальце к стене.
Все утро, несмотря на свои привычки полуночника, он занимался переводом. В полдень сбегал вниз и проглотил неизменное овощное рагу госпожи Цайт. Затем поднялся наверх, чтобы переодеться
и опрыскать себя одеколоном: сегодня была пятница. Выходя из дома, он подмигнул Лизе (та сперва сделала вид, что смотрит в другую
сторону) и отправился в кафе “Европа” выпить вместе с Альваро четвертую за день чашку кофе. Даже выйдя вовремя, Ханс все равно опоздал: пришлось несколько раз ходить по Стекольному проезду в
тщетных — как он позднее уверял своего друга — попытках отыскать
нужный переулок. Приятели пооткровенничали, посетовали на схожие заботы и отправились пешком на Оленью улицу. Перед домом
Готлибов Ханс сказал: Слушай, извини, это, конечно, глупость, но
разве дверной молоток в виде ласточки не был справа, а тот, что в виде льва — слева? Что?, удивился Альваро, как? Ласточка спра..?, Ханс,
ты хорошо сегодня спал? По правде говоря, не очень, ответил Ханс.
Пройдя зябкий коридор, они увидели Софи, сидящую за фортепьяно, а также ее отца, Руди и профессора Миттера, рукоплещущих ее игре. Софи показалась Хансу бледной, а ее улыбка тревожной. Не осчастливите ли вновь прибывших чем-нибудь “на бис”,
сударыня?, обратился к ней Ханс. Как мы все знаем, сухо заметил
Руди, Paganini non ripete1. Но Паганини скрипач, возразил Альваро. А какое это, простите, имеет значение, господин Уркио?, обиделся Руди. Ханс предпочел поспешно отойти к окну. Синие порть-

[ 96 ]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

еры казались теперь более плотными. В промежутках между тюлевыми занавесками можно было видеть окутанный туманом угол Рыночной площади и вопросительный знак Ветряной башни. Ханс
чувствовал, что Софи смотрит ему в спину, но решил вести себя
благоразумно и взирать на улицу до тех пор, пока не придут остальные. Альваро, Руди и профессор Миттер спорили об эстетической
роли выступлений “на бис”. Ханс прикрыл глаза, напряг уши и услышал, как господин Готлиб что-то тихо и наставительно говорил
своей дочери, а та отвечала ему почти беззвучно. Будет дождь, подумал Ханс, и весьма характерный вздох Софи (тщательно отмеренный, долгий, таящий в себе коварную иронию) поставил акцент
на его наблюдении. Вскоре в гостиной раздался голос госпожи
Питцин, затем заговорил Бертольд, и вот уже зазвенели чашки и
ложки. Обернувшись, Ханс успел заметить, как спружинили брови
Эльзы в ответ на диагонально мелькнувшую улыбку Альваро.
Непривычно скованная, но не изменившая своей обычной стратегии Софи твердо придерживалась взятой на себя организаторской
роли: так ей легче было бороться с подступавшим со всех сторон унынием и, что еще важней, бороться за свое право на несколько часов
условной независимости, добытой не самой дешевой ценой. Она поспешила навстречу супругам Левин, они как раз появились на пороге
с теми натужно-приветливыми и слегка трагичными лицами, с какими появляются семейные пары, успевшие разругаться за минуту до
прихода. Отлично, друзья, объявила Софи, теперь, когда мы все в
сборе, я хотела предложить вам выполнить наше обещание, данное
господину Уркиксо на прошлой неделе, и почитать отрывки из всеми
любимого Кальдерона (прекрасно!, оживился Альваро, прекрасно!),
я взяла на себя смелость отобрать несколько сцен из пьесы “Жизнь
есть сон”, поскольку она всем знакома (Руди откашлялся и потянулся
к табакерке), все согласны?, у нас есть... сейчас скажу... раз, два, три,
семь персонажей, два экземпляра книги я нашла дома, еще два взяла
в библиотеке (а!, наконец сообразил Альваро, так мы будем читать понемецки?), естественно, amigo! 1, а как же еще? (ну конечно, разочарованно кивнул Альваро, понимаю, но по-немецки!, “Жизнь есть сон”!,
о!), а вы посмотрите на это с положительной стороны: сейчас вы как
будто впервые услышите эту пьесу (можно взглянуть на перевод?, поинтересовался Ханс, позвольте мне взять книгу?), пожалуйста, только
не напускайте на себя уж слишком знающий вид, господин Ханс!, одним словом, если никто не против, давайте распределим роли. Добровольцы?
Все единодушно решили, что Руди будет принцем Сегизмундо,
чему Ханс насмешливо поаплодировал. Софи предложила профессору роль короля Басилио, и тот, надувшись важностью до края парика, слегка поломался для виду и дал свое согласие. Хансу доста-

1. Друг! (Исп.)

лась роль Астольфо, тоже знатного, но не столь многословного,
как Сегизмундо, дворянина. Госпоже Питцин пришлась по душе
роль дамы Росауры. Госпожу Левин общими усилиями с трудом удалось уговорить на скромную роль инфанты Эстрельи. Поскольку
Альваро заявил, что не может читать Кальдерона на саксонском немецком и лучше послушает остальных, то у Бертольда не осталось
другого выхода, как согласиться на роль шута Кларина (если это
всего лишь театр, подумал Бертольд, то какого дьявола я не могу
быть принцем или королем?). Господину Готлибу тоже неохота было читать за старика Клотальдо, но он не позволил себе иных выражений недовольства, кроме встопорщившихся усов. Весьма умеренный поклонник Кальдерона, господин Левин сел рядом с
Альваро в качестве публики. Софи взяла на себя обязанности постановщика и раздавала указания до тех пор, пока читка не была полностью готова.

[ 97 ]
ИЛ 11/2022

Действие II, стихи 455—5621
Профессор Миттер [с наигранным волнением]:
Что здесь случилось?
Руди [находясь на своей, так сказать, территории и поглядывая, а
может быть, и нет, на Ханса]:
Ничего.
Мне тут один надоедал,
И я его с балкона сбросил.
Бертольд [без малейшего энтузиазма, не говоря уж о шутовстве]:
Заметь, что это сам король.

Профессор Миттер [как дрожат от праведного гнева его букли!]:
Мне тяжело в тебе увидеть
Жестокий и строптивый нрав.
Я думал, что найду тебя
Преодолевшим звезд влиянье,
Владыкою судьбы своей
И поступающим разумно!
И что же? Первый твой поступок
Убийство злое человека.

1. Перевод, кроме оговоренного случая, Д. К. Петрова.

Андрес Неуман. Странник века

[Ханс, у которого в этой сцене не было реплик, перестал слушать и следил за Софи: она, само внимание, сидела к нему в профиль и напоминала печальную статуэтку.]

[ 98 ]
ИЛ 11/2022

[Профессорский пафос, его нарочитые акценты забавляли Ханса тем,
что этот истовый протестант в одночасье превратился в изрядного
католика. Альваро перехватил взгляд Ханса, и они подмигнули друг
другу.]
Когда мы видим меч блестящий,
Смертельную нанесший рану,
Ужель бесстрашно и спокойно
Смотреть мы станем на него?
[В самый разгар профессорской декламации появилась Эльза с подносом канапе в руках и от неожиданности замешкалась, не зная, то ли
идти вперед, то ли остановиться, чтобы не мешать; бедняжка едва не
потеряла равновесие, но удержалась, балансируя подносом, и раздраженно вздохнула. Альваро нежно на нее посмотрел.]
Руди [вспомнив во время чтения какой-то печальный эпизод своего
детства]:
Ты, как жестокому врагу,
Являл мне гнев неумолимый;
Меня ты, — будучи отцом, —
К себе не допускал бездушно1...
[Смущенная интонацией Руди, который упорно завершал каждый
стих продолжительной паузой, создававшей синтаксический пробел,
Софи не решилась сделать ему замечание и перевела взгляд на отражение Ханса, сейчас он казался ей немного лохматым и очень симпатичным. Когда она встрепенулась, сцена уже подходила к концу, и ей пришлось взять себя в руки, чтобы сосредоточиться.]

Из номера в номер

Профессор Миттер [от всей души, еще назидательней, чем обычно]:
Себя ты видишь во дворце,
Среди всеобщего почтенья;
Но я прошу тебя, послушай
Мои слова предупрежденья
И будь душой смирен и скромен!
Ведь, может быть, ты спишь и грезишь,
Хотя и кажется тебе,
Что это все не сон, а правда.
[Профессор Миттер послушно изобразил, что уходит, как того требовала ремарка в тексте. Глядя на него, Ханс подумал, что этот господин, в
сущности, не такой уж плохой актер. Он представил себе его в теат-

1. Перевод К. Бальмонта.

ральном костюме и на подмостках. Образ оказался настолько ярким,
что Ханс на секунду закрыл глаза. Его разбудил собственный зевок.]
Руди:
Теперь открылся твой обман;
Теперь я знаю, что во мне
Слилися зверь и человек.

[ 99 ]
ИЛ 11/2022

Целуя Софи, Ханс ощутил на ее губах привкус страха: они почти не
раздвигались, язык ее утратил гибкость, зубы словно держали оборону. Что с тобой?, спросил Ханс и отстранился. Она улыбнулась, опустила голову и крепко его обняла. Больше он ничего не спрашивал.
Усевшись за письменный стол, Софи молча на него посмотрела,
словно предоставляя ему слово. Он открыл сундук, достал книгу и положил перед Софи. Помнишь наше эссе о немецкой поэзии?, спросил он, стараясь говорить весело, то самое, которое нам заказали в
“European Review”?, так вот, прежде чем отправить его в издательство, я хочу добавить к нему еще одного поэта, смотри, это “Книга песен” Генриха Гейне, мне прислали ее вчера из Гамбурга, она вышла
недавно и, похоже, с большим успехом: я читал рецензию в журнале
“Гермес”1. Софи раскрыла книгу, задержавшись взглядом на ее обложке. Экземпляр был явно не новый, но Софи ничего не сказала:
она уже привыкла к библиографическим тайнам Ханса. Он, видимо,
заметил ее удивление и объяснил: Почта работает все хуже и хуже,
эти мерзавцы-почтальоны чудовищно небрежны.
И?, спросил он, каково твое мнение? (сама не знаю, ответила
она, его стихи звучат как-то смущенно, словно он заведомо лишает
их серьезности), верно!, но именно это мне и нравится. Здесь есть
одно стихотворение, не знаю, обратила ли ты на него внимание, о
французских солдатах, которые возвращаются домой после русского плена. Проходя через Германию, они узнают, что Наполеон разбит, и плачут. Это стихотворение привлекло меня тем, что автор
решился предоставить слово врагу, поступок, который мы, немцы,
оценили бы во французском авторе, окажись мы на месте побежденных. Думаю, сейчас в поэзии половинчатость невозможна: либо
ты хочешь стать Новалисом или Гёльдерлином, либо отрекаешься
от неба и идешь по пути Гейне (погоди-ка, сказала Софи, закладывая пальцем страницу, ты об этом стихотворении говорил?, “Гренадеры”?), да, как раз о нем!, давай его прочтем?

1. Журнал основан Фридрихом Брокгаузом.

Андрес Неуман. Странник века

[Первой начала аплодировать дама Росаура, то бишь госпожа Питцин. Альваро и госпожа Левин вежливо последовали ее примеру. Софи
облегченно улыбнулась и сказала: “Эта сцена была последней, друзья
мои, поздравляю”.]

[100]
ИЛ 11/2022

Печальные слушая вести,
Один из них вымолвил: “Брат!
Болит моё скорбное сердце,
И старые раны горят!”
Другой отвечает: “Товарищ,
И мне умереть бы пора;
Но дома жена, малолетки:
У них ни кола, ни двора”.

Из номера в номер

“Да что мне? Просить христа ради
Пущу и детей и жену...
Иная на сердце забота:
1
В плену император, в плену!”

Даже после второго прочтения, заметила она, не могу сказать,
что оно бонапартистское. Эти люди чувствуют, что обязаны отдать
жизнь за Наполеона, но подобная преданность так же бесчеловечна, как и ответ первого гренадера, который не может понять второго, беспокоящегося за свою семью. Возможно, ответил Ханс, я об
этом не думал. Но мне кажется, стихотворение сильно именно тем,
что в нем не осуждается ни первый, ни второй, верно?, в нем просто показаны два разных отношения к судьбе.
Положив голову на плечо Ханса, Софи смотрела на его отвердевшие соски: они все еще были напряжены, но уже не от предвкушения,
а от холода. Дорогой мой, сказала Софи, не пора ли затопить печь?
Правда, согласился Ханс, садясь в постели, холодновато. Уже не лето,
прошептала она. Нет, уже нет, прошептал он.
Послушай, сказала Софи, мне нужно с тобой поговорить (Ханс
протянул ей туфлю), а!, спасибо, где она была? (Ханс кивнул на щель
между кроватью и стеной), понимаешь?, отец с каждым днем все больше нервничает и беспробудно пьет, Вильдерхаусы в раздражении, я
все, что могу, скрываю, но мне уже трудно удерживать их в рамках.
Вчера Руди говорил со мной, и, знаешь?, он был так зол, что мы поссорились, и я с трудом его успокоила, но не могу сказать, надолго ли (и?,
спросил он, прикрыв глаза), и я подумала, что, может быть, было бы
разумнее, только на время!, прекратить (прекратить?, эхом отозвался
он), я хочу сказать, прекратить переводить вместе, что ты думаешь?,
Ханс, посмотри на меня!, только на время!, пока все немного не уляжется (а-ха!, он очень медленно выдохнул, это значит, что видеться
мы тоже не будем?), нет, конечно, будем!, любовь моя, я уже все обдумала (а!, расскажи!), по сути ничего не изменится, нам только нужно
будет встречаться с большей осторожностью и, возможно, не так часто. Эльза будет мне помогать, мы сможем быть вдвоем, как минимум,

1. Перевод М. Л. Михайлова.

раз в неделю, понимаешь?, когда Эльза будет ходить по каким-то поручениям, я буду выходить с ней и забегать к тебе, а она будет ждать меня на нашем обычном месте во вполне пристойное время, так, по моим расчетам, мы сможем проводить пару часов наедине (ну, если
другого выхода нет...), пока нет, думаю, что нет.
Прежде чем за ней закрылась дверь, она обернулась и сказала: Знаешь, что меня выводит из себя?, что приходится оставить незаконченной антологию европейских поэтов. Половина Хансова лица появилась в дверном проеме, и он ответил: Когда-нибудь мы ее закончим.
Раскрытая книга на столе повторяла стихи Гейне:

[101]
ИЛ 11/2022

Когда-то друг друга любили мы страстно...
Любили хоть страстно, а жили согласно.
Женой ее звал я, она меня мужем;
День целый, бывало, играем, не тужим.
И боже спаси, чтоб затеяли ссору!
Нет, все б целоваться — во всякую пору!
Играть наконец мы задумали в прятки,
И в чаще лесной разошлись без оглядки.

Мякоть послеполуденного дня плотно облепила луга. По пути к
мосту Ханс видел затуманенные своды крыш и колючие башни Вандернбурга. От земли тревожно пахло дождем. Вдалеке журчала
Нульте. Редкая повозка нарушала апатию главной дороги. Ханс надолго отключился от внешнего мира, но вдруг посмотрел себе под
ноги и цокнул языком, вспомнив, что не прихватил с постоялого
двора овечий сыр для шарманщика.
В пещере было холодно. Внутренние камни покрылись скользкой
патиной. Выбежавший навстречу Хансу Франц нервно обнюхал его
руки, словно чувствуя, что им полагалось что-то принести. Шарманщик и Ламберг сгребали дрок, газеты и остатки листвы. Помощь нужна?, спросил Ханс, растирая руки выше локтя. Да, будь добр, ответил
старик, сделай милость, сядь и вспомни, что тебе сегодня снилось,
Ламберг уже много дней никаких снов мне не приносит. Ханс напряг
память и понял, что не может вспомнить ни одного последнего сна:
придется опять что-то выдумывать. Это меня больше всего забавляло
в Рейхардте, вздохнул шарманщик, складывая хворост, он всегда приносил с собой какой-нибудь новый сон. Ты так ничего и не выяснил?,

1. Перевод М. Л. Михайлова.

Андрес Неуман. Странник века

Да так-то сумели запрятаться оба,
1
Что, верно, друг друга не сыщем до гроба .

[102]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

спросил Ламберг, поденщики говорят, что давно его не видели. Ничего, сокрушенно ответил старик, мы все в полном неведении. Ханс
подошел и помог им раздуть костер. Когда языки пламени осветили
их лица, он заметил на шее Ламберга круглое пятно, то ли рану, то ли
укус. Он отвел глаза и поднял лацканы шерстяного пальто.
Ламберг ушел рано. Сказал, что завтра у него тяжелый день: с
осенними заказами вышла задержка, и на фабрике ходят слухи о новых увольнениях. Шарманщик обмотал шею шарфом и пошел его
провожать. Через несколько минут, видя, что старик задерживается,
Ханс застегнул пальто и пошел его искать.
Моросило так тонко, словно не моросило вовсе. Ханс застал старика созерцающим угасание дня. Тучи догорали медленным фейерверком. Этот дождик действует мне на нервы, сказал Ханс, устраиваясь
рядом со стариком. В такое время года он всегда тут как тут, ответил
шарманщик, это умный дождик, он говорит, что приближается зима,
и заботится о цветах. О каких цветах?, удивился Ханс, всматриваясь в
жухлую траву. О тех, во-он тех, ответил старик, указывая на разноцветные точки вокруг стволов, последние осенние цветы всегда гораздо
красивее весенних. Они замерли, такие разные, видя, что луч света отсекается от них, как пуповина.
Ханс вышел из кафе “Европа” и внимательно оглядел узкое русло Стекольного проезда: если он ничего не перепутал, то третий переулок
налево должен вывести его на Гончарную улицу, по ней можно добраться до Герцогской, к вандернбургскому банку, а оттуда прямиком
на Рыночную площадь. Правильно, это самый короткий путь. Но где
же, черт побери, Гончарная?, за три улицы до или после кафе “Европа”? Ханс мог по памяти нарисовать центральную часть города, но почему же так редко он оказывался прав?, как могло так выйти, что?
Сумасшедший!, завопил кучер с высоты пролетки, куда вас несет? Отскочив, как кошка, Ханс вжался спиной в стену и мысленно
повторил: вот именно, куда меня несет? Колеса промчались, чуть
не задев его башмаки. Когда экипаж скрылся из виду, Ханс с удивлением заметил в конце улицы булыжную мостовую рынка.
Сверившись с часами на Ветряной башне, он радостно убедился, что у него еще осталось время, чтобы поздороваться с шарманщиком. Он хотел послушать старика и пригласить его на кружку пива. Они уже давно никуда не ходили вместе и виделись только в
пещере. Сначала он ничего не заметил и, не задумываясь, пошел в
облюбованный шарманщиком угол. И даже когда все стало очевидно, он продолжал идти, как будто в ушах его звучала музыка. Только в нескольких метрах от края площади он заморгал и остановился. В первый момент ему показалось, что ошибся местом. Снова
поглядев на башенные часы, он растерянно осмотрелся: впервые
за год старика не было здесь в рабочие часы.
Встревоженный Ханс вбежал в пещеру. Он нашел шарманщика
съежившимся на соломенном тюфяке. Старик попытался улыбнуть-

По окончании воскресной мессы отец Пигхерцог и председатель городского совета беседовали в портике собора Святого Николауса.
Опасаясь чужих ушей, они так прильнули друг к другу, что острый
нос председателя почти уперся в восковой подбородок церковнослужителя. Это немного злило господина Ратцтринкера, и не только изза дыхания отца Пигхерцога, но и из-за разницы в росте, оказавшейся сейчас слишком очевидной. Внимание священника привлекла
группа выходивших из церкви прихожан. Слово “талеры” вынырну-

[103]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

ся. Ханс провел рукой по его лицу. Лоб бедняги пылал, губы заледенели. Плечи мелко тряслись, а ступни непрерывно терлись друг о
друга. Пронзительный кашель сопровождал каждую его фразу. Голова болит, сказал шарманщик, знаешь, кхэ-кхэ, это даже не голова,
это что-то внутри, кхэ-кхэ, что-то внутри. Но как же так!, воскликнул Ханс, дыша себе на ладони, здесь все промерзло!, почему вы не
развели огонь? Здесь не так уж холодно, ответил старик, кхэ-кхэ, в
прошлом году и похуже бывало, помнишь, Франц?
Лай и кашель раздались в унисон.
Четыре следующих дня Ханс вставал рано утром (относительно
рано) и носил шарманщику завтрак и другую провизию. Заставлял
его пить бульон, травяной отвар и лимонный настой от простуды.
Он также принес ему одежду, но шарманщик согласился ее принять
только в обмен на монеты, которые заработает, когда вернется на
площадь. По мере того как с него сходило сто потов, тюфяк под
ним расплющивался, но глаза постепенно яснели. Уговорить его
сходить к врачу оказалось делом безнадежным. Что ты выдумал?,
возражал он, да притом сколько они дерут!, кхэ-кхэ, и сколько врут!
После нескольких попыток Ханс оставил упрямца в покое в обмен
на обещание строго выполнять все его указания. И, действительно,
первые два дня шарманщик беспрекословно позволял ему делать
все что угодно. Был сговорчив, съедал все, что давали, и спал так
подолгу, что Франц принимался облизывать хозяину бороду, чтобы
тот хотя бы моргнул. Но на третий день старик уже грозился
встать. Ханс, дорогой, говорил он уже без кашля, послушай, ну кто
лучше меня может знать, как я себя чувствую?, я искренне благодарен тебе за заботу, но, право, я уже в полном порядке, ведь это был
просто отдых, понимаешь?, на старости лет уже трудно обходиться
без отдыха, и в этом-то и была моя ошибка, обещаю тебе тепло одеваться, честное слово, нет, спасибо, я уже пил, да, замечательно, я
выйду совсем на немножко, да отпусти ты меня!, я же не ребенок,
что ты говоришь?, однако такое создается впечатление, что поделать!, так ты меня отпустишь?, да что же это такое!, Франц, кусни
его за ботинок!, Боже, какие мы оба упрямцы, а?, Ханс!
Хансу удалось удерживать его в постели вплоть до пятого дня.
Но на пятый день утром окрепший и порозовевший шарманщик
встал, переоделся, надел свою щегольскую шапку из толстой шерсти и вышел из пещеры, неспешно толкая перед собой шарманку.

[104]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

ло из-под нафабренных усов председателя, но, не обнаружив перед
собой уха священника, повисло в воздухе и растаяло как дым.
Софи под руку с господином Готлибом направлялась в сторону
Оленьей улицы. Отец Пигхерцог вытянул шею, откашлялся и дважды
ее окликнул. На его призыв отреагировал господин Готлиб, но не Софи. Отец и дочь подошли к священнику: он, широко улыбаясь, она с
более строгим лицом, и господин Ратцтринкер откланялся, промолвив: Мы продолжим завтра. Проходя мимо Готлибов, он лишь слегка
притронулся к краям шляпы. Дочь моя, воскликнул священник, я так
рад тебя видеть, недавно я упоминал тебя в своих молитвах. Весьма
великодушно с вашей стороны, отец мой, ответила Софи, но означает ли это, что прежде вы за меня не молились? Ах, добрейший отец
мой, смущенно вмешался господин Готлиб, вам ведь уже знакомо чувство юмора моей дочери. Знакомо, знакомо, сказал отец Пигхерцог,
ничего!, не волнуйтесь, я молился за тебя, дорогуша (священник провел рукой по руке Софи), и за полное благополучие твоего брака, ведь
ты знаешь, как я уважаю семейство Вильдерхаусов и как горжусь тем,
что наша пытливая и прилежная девочка, помните, господин Готлиб?, превратилась во взрослую женщину и счастливо связала свою
судьбу с человеком благочестивым, достойным и знатным. Премного
благодарна, отец мой, ответила Софи, впрочем, еще больше двух месяцев до. Именно об этом, перебил ее священник, я и хотел с тобой
поговорить: я задумался о деталях литургии, о missa pro sponso et
sponsa1, о подготовке священного храма, поскольку я как лицо в конечном счете причастное, ты понимаешь, о чем я говорю?, полагаю,
что ничего нельзя пускать на самотек, учитывая тот резонанс. О!, дада, конечно!, торопливо воскликнул господин Готлиб, конечно, мы
почтем за честь, если вы посодействуете нам во всем необходимом, и
я, со своей стороны, заверяю вас, что мы никогда, ведь это обсуждалось между нами уже не раз!, правда, Софи, дорогая?, мы никогда не
сомневались в том, что доверим вам все почетные хлопоты о свадьбе
и, как вы правильно изволили заметить, всегда считали это само собой разумеющимся, поэтому я как раз хотел просить вас о встрече,
чтобы. Конечно, конечно, улыбнулся отец Пигхерцог, времени еще
предостаточно, только знаешь, о чем я подумал, дочь моя?, для того
чтобы упростить подготовку, нам следовало бы возобновить наши
прерванные в прошлом беседы, хотя ты от них и отвыкла, но, поскольку перед окончательным “да” предусмотрена обязательная исповедь, я тебе напоминаю, что всегда буду рад быть твоим наставником
и подготовить твою душу, чтобы она приняла обряд в состоянии полной гармонии. М-м-м, промычала Софи, глядя куда-то на улицу, я учту,
отец мой, спасибо. Уверен, вмешался господин Готлиб, что случай
обязательно представится, хотя эти дни такие суматошные!, но, безусловно, ваше предложение нам очень. Упомянутые беседы, отец,

1. Месса жениха и невесты (лат.) в католическом обряде бракосочетания.

[105]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

обернулась к нему Софи, предполагается вести со мной. Не вижу в тебе душевного равновесия, дочь моя, снова заговорил отец Пигхерцог,
или тебя что-то тревожит?, ты можешь быть совершенно откровенной, у тебя есть причины?, ты чего-то боишься? Человек всегда чегото боится, отец мой, вздохнула Софи, жизнь есть страх. Именно для
этого, воскликнул священник, нам и дарован наш Господь, который
приходит к нам на помощь в минуту наибольшей нужды; тебе не следует отчаиваться, все мы тянем за собой шлейф грехов, но путь к спасению всегда открыт, ты ведь знаешь: сыны человеческие рождаются
грешными. Скажите, отец мой, перебила его Софи, но если сыны человеческие рождаются грешными, то как им догадаться, что они грешат? И, кстати!, как насчет дочерей?, нам-то что делать?
Что ты себе позволяешь!, яростно цедил сквозь зубы господин
Готлиб, пока они шли к Оленьей улице, как ты смеешь так дерзко себя вести!, почему ты заставляешь меня краснеть?, где твоя голова?,
что с тобой происходит? (Софи собралась ответить, когда ее взгляд
натолкнулся на пылающие глаза и одеревеневшие черты смутно знакомого лица: Ламберг застенчиво улыбнулся и уже хотел было остановиться и поздороваться, но, увидев, что она отвела глаза, прошел мимо, держа спину очень прямо), Софи!, ты вообще меня слышишь?, ты
меня слушаешь? (да-да, ответила Софи, я только тем и занимаюсь, что
слушаю), отлично, в таком случае будь любезна отвечать, когда тебя
спрашивают: ты хоть соображаешь, как ты с ним обращаешься? (с
кем?, не сразу поняла Софи), как с кем?, с ним!, с Руди!, Господи!, да
ты слышишь меня или нет? (а!, воскликнула Софи, но ведь я вам уже
не раз говорила, отец, что все хорошо, это просто нервы), пусть нервы, пусть что угодно, но именно сейчас ты не имеешь права так себя
вести, ты должна уделять ему больше внимания, проявлять нежность
и заботу (я даже не знаю, отец, чего вы хотите больше: сделать из меня хорошую жену или хорошую актрису?). Послушай!, Софи Готлиб!,
ты знаешь, я никогда не был сторонником подобных методов, но сейчас ты явно напрашиваешься на парочку хороших пощечин!, единственное, что я пытаюсь сделать, хоть и не должен, это напомнить тебе, что нельзя так холодно держаться со своим женихом и так
любезничать с этим господином, или ты воображаешь, что наши гости в Салоне ничего не замечают? (извините, отец, но на что вы намекаете?), ни на что я не намекаю, этого еще не хватало!, я просто говорю, я просто требую, чтобы с сегодняшнего дня ты занималась
только важными вещами и уделяла своей помолвке не меньше времени, чем она того заслуживает (больше времени, говорите?, повысила
голос Софи, вам все еще мало?, разве не бросила я своего любимого
увлечения?, разве не прекратила заниматься переводить с господином Хансом только ради вашего удовольствия?, что я еще должна сделать?, перестать думать?).
По мне, кхэ-кхэ, возражал шарманщик, лучше уж работать, не
могу я сидеть здесь и целыми днями думать. Чего вам точно не следует делать, отчитывал его Ханс, так это таскаться по улицам в по-

[106]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

добном состоянии. Но ведь это, кхэ-кхэ, всего лишь простуда!, упирался старик. Его слова звучали глухо, словно наваленные на него
Хансом одеяла душили его голос.
Не прошло и недели с тех пор, как шарманщик вернулся на площадь, и ему опять пришлось слечь в постель. Сырой ветер и не прекращающийся дождь спровоцировали новую простуду. Теперь приступы кашля не отпускали его дольше, а хрипы рвались откуда-то из
самой груди. Температура не спадала. Каждая косточка ныла. Укутав старика в шерстяное тряпье, Ханс помог ему подняться и сходить по малой нужде. Из крошечного пениса с трудом капала темная жидкость, буравя первую наледь.
Если Ламберг счел возможным остановиться и поздороваться с
Софи на Оленьей улице, то лишь потому, что во время их немногочисленных встреч она всегда держалась дружелюбней, чем он ожидал. Вообще-то он имел вполне определенное мнение обо всех вандернбургских семействах вроде Готлибов: имя и дорогие тряпки
значили для этих господ гораздо больше, чем люди и поступки. Он
никогда не доверял Софи, но простота, с которой она держалась в
пещере, заставила его частично пересмотреть свои взгляды. Потому-то и было ему сейчас так обидно: в первый же раз, когда он решился ей улыбнуться и подойти, она прошла мимо, совершенно его
проигнорировав. Рассказать об этом Хансу, когда придет в пещеру?
Нет, все равно Ханс ее оправдает. Какой же я идиот, говорил он себе, раздраженно шагая по мосту, ничему меня жизнь не учит.
Ламбергу шарманщик показался уже не таким бледным, как накануне, но еще весьма далеким от выздоровления. Увидев его, старик выронил ложку и попытался встать. Ханс мягко его удержал и снова плотно укутал. Альваро, который и сам только что приехал, протянул
Ламбергу бутылку водки. Ламберг отказался таким резким жестом, что
напугал Франца. Мальчик мой, пожурил его шарманщик, водке не говорят “нет”, это даже собаки знают! Ламберг позволил себе второй раз
за день улыбнуться, сел возле тюфяка и поднял бутылку.
Пламя костра сгибалось пополам. Холодный воздух влетал и вылетал через вход пещеры, как качели. Уже скрылась из виду лошадь Альваро. Уже не осталось водки. А вам?, спросил Ламберг, вам что снилось? Как раз сегодня утром, сказал старик, перед тем как проснуться,
я видел во сне вереницу женщин, они махали мне руками, и знаешь,
что самое интересное?, все они были в черном, кроме одной. Почему?, поинтересовался Ханс. Откуда мне знать?, ответил шарманщик,
это же был сон!
По мере того как прибрежные тополя все слабее цеплялись за свои
листья, по мере того как потихоньку промерзали воды Нульте, а городские улицы все больше обледеневали, Ханс и Софи впадали в
уныние, теряли стойкость. С каждым днем им все труднее было
встречаться наедине. Пересуды и сплетни из потенциальной угрозы,
из смутно ощущаемой слежки превратились в рутину, поджидавшую

[107]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

их на каждой улице, на каждом углу, за каждой занавеской. Прежде
чем войти на постоялый двор, Софи и Эльза вынуждены были ходить кругами, подбираться к двери постепенно, таясь, оглядываясь
по сторонам. Эти нерегулярные встречи становились короче: темнело теперь рано, и Софи с Эльзой торопились домой. Из-за такого графика и вечной спешки Эльза частенько не успевала сбегать к Альваро, и это сказывалось на ее настроении и готовности покрывать
эскапады Софи. Да и самой Софи не всегда удавалось держать себя в
руках в разговоре с отцом и быть приветливой с женихом. Ханс тоже
не мог не думать о Дессау. Теперь они иногда ссорились.
Я не говорил, что хочу уехать, ответил Ханс, тормоша одеяло. До
нашего знакомства я всегда путешествовал и просто хотел узнать, готова ли ты, если до этого дойдет, уехать вместе со мной. Софи нервно дернула одеяло на себя и сказала: Если до этого дойдет, то у меня
не будет другого выхода, как только напомнить тебе, что скоро я выхожу замуж, что я не могу бросить отца и тем более не желаю втягивать его в скандал. Не забывай, я тебе много раз говорила: отсюда не
так-то легко уехать. В конце концов, точно так же как я могла бы уехать неизвестно куда с тобой, точно так же и ты мог бы остаться в
Вандернбурге рядом со мной, верно?, уж если до этого дойдет.
Они попрощались как-то скомканно, даже не поцеловав друг
друга, словно не знали, удастся ли им свидеться снова. Когда Софи
была уже у двери, Ханс предложил проводить ее до барочного фонтана. Выйти вместе?, воскликнула она, да ты с ума сошел!, сплетен
и так хватает, нет, лучше я пойду одна, как всегда. Но сейчас другое
дело, попытался настоять он, уже почти темно, на улице мало людей, ведь я могу просто идти за тобой, всего несколько минут, и, если мы хорошо укутаемся, нас никто не узнает. Нет, право, дорогой!,
ответила она, натягивая перчатки и складывая втрое кашемировую
шаль, спасибо, но мне пора.
Софи выглядывает на улицу Старого котелка. Смотрит налево,
смотрит направо, надвигает на лоб шляпку и идет. Контраст между
ее горячими щеками и порывистым ветром действует на нее угнетающе. Эльза, наверно, уже ждет, вспоминает она и ускоряет шаг.
Щекотная влага все еще ощущается на внутренней стороне ее бедер. Этот ощущение, хоть и дискомфортное, заставляет ее улыбнуться. Щербатая луна потихоньку карабкается в небо.
Недалеко от угла Стрельчатой улицы субъект в длинном пальто замер в тени между двух фонарей и слушает приближающиеся женские
шаги. Прикрыв глаза, он оценивает расстояние и надевает маску. Как
только Софи сворачивает за угол, он, выждав несколько секунд, отделяется от стены. Он пока не спешит. Вынырнув из Господнего переулка, ряженый начинает погоню. Он идет за ней, не приближается.
Софи то ли слышит, то ли угадывает сзади какое-то движение. Она
сдерживает дыхание, напрягает слух, но слышит только собственные
шаги, пугающие сами по себе. В тревоге она спешит дальше. На ходу
оборачивается. Никого нет. И все же она снова ускоряет шаг. Ряже-

[108]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

ный понемногу сокращает расстояние, изо всех сил стараясь подстроить свой размашистый шаг к шагам испуганной жертвы. Двенадцатьпятнадцать шагов, прикидывает он, уже достаточно близко. Десятьдвенадцать. Ну вот!, всего каких-нибудь восемь-десять. В нескольких
метрах от неизбежного Софи вдруг посещает счастливая мысль, и
она резко останавливается. Не успев затормозить, ряженый делает
два предательских шага. Софи явственно их слышит: это не ее шаги.
Она мгновенно реагирует. Швыряет на землю все: сложенный зонт,
шаль, бесполезную сумку. И срывается с места. Она бежит изо всех
сил, визжа во все горло. Ряженый слегка ошарашен: обычно его жертвы бросались бежать, когда он был уже гораздо ближе. Он бежит следом, раздраженно пытаясь прикинуть, сколько времени у него в запасе до конца переулка. Сократив расстояние вдвое, он понимает, что
не успеет нагнать жертву раньше, чем она опасно приблизится к ближайшей, гораздо ярче освещенной улице. Не прекращая бежать, он
сбавляет темп. Софи сворачивает на Гончарную и мчится по ней, взывая о помощи. Ряженый резко останавливается и ныряет обратно во
тьму. Раздается свисток ночного сторожа, он спешит к месту происшествия, размахивая фонарем.
На следующее утро Софи в сопровождении Эльзы пришла в центральный полицейский участок Вандернбурга. Их сопровождал заспанный Ханс, получив срочную записку, он тут же помчался на улицу Шпоры. По тому адресу, который чудом нашел с первого раза,
следуя торопливо нацарапанным указаниям Софи. У дверей участка
Ханс услышал ее рассказ о неудавшемся нападении ряженого и с трудом подавил в себе упрек, читавшийся тем не менее в испуганных глазах Софи. Она решила ничего не говорить Руди, а уж отцу тем более:
только такого повода ему не хватало, чтобы вообще запретить ей выходить из дому. Когда она закончила говорить, Ханс безрассудно ее
обнял, и она не стала сопротивляться. Эльза выразительно кашлянула, и они оторвались друг от друга. Перед тем как войти, Софи оглядела Ханса и попросила его снять берет. У тебя же его вроде украли?,
прошептала она ему на ухо. Украли, ответил он, пряча берет в карман,
но у меня был запасной. И где ты только их раздобываешь?, удивилась
она, ведь их уже сто лет как запретили!
Herein!1, послышалось из-за двери. Караульный жандарм шагнул в сторону, впуская их в кабинет комиссара полиции. Комиссаром оказался безликий, рыхлый господин, не примечательный ничем, кроме одной слегка зловещей черты: во время разговора он
так клацал зубами, словно его челюсть собиралась развалиться на
куски через секунду после произносимой фразы или же словно неуправляемое чувство голода заставляло его пытаться торопливо
прожевать выходившие изо рта слова. Комиссар некоторое время
слушал несколько сбивчивый рассказ Софи, а затем прервал ее,

1. Войдите! (Нем.)

1. Отправляйтесь! (Нем.)

[109]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

подняв руку, и распорядился проводить потерпевшую в соседний
кабинет. Клацая зубами, он приказал доставить к нему лейтенанта
Глюка и младшего лейтенанта Глюка.
Молодой лейтенант Глюк вытянулся перед начальством и негромко уточнил: Лейтенант, господин комиссар, уже лейтенант. Комиссар отбарабанил зубами нечто вроде “а!”, а затем обратился ко
второму: Лейтенант Глюк, вы должны быть довольны лейтенантом
Глюком. Так точно, господин комиссар, гаркнул отец, я горжусь своим сы... млад... лейтенантом, господин комиссар, большое спасибо.
Не за что, щелкнул зубами тот, меня всегда волнуют успехи моих подчиненных. Кстати об успехах, что нового в расследовании?, есть ли
у нас уже реальные подозреваемые?, публика нервничает, политики
задают вопросы. Молодой лейтенант Глюк шагнул вперед для ответа: Так точно, господин комиссар. Неужто, младший лейтенант?, заинтересовался комиссар. Лейтенант, господин комиссар, лейтенант, поправил его младший Глюк. На самом деле, поспешил
вмешаться старший Глюк, ничего определенного пока нет, господин
комиссар, и было бы разумней считать, что выводы пока не сделаны:
вы ведь понимаете, что при таком ажиотаже вокруг дела исправить
ошибку мы уже не сможем. Напротив, напротив!, хрустнул зубами
шеф, чем быстрее мы предъявим им виновного, тем спокойнее будет
нам всем. Я думаю, что это еврей. Вы так полагаете, господин комиссар?, удивился лейтенант Глюк. Хочу вам напомнить, что девять лет
назад, пояснил комиссар, у нас уже был насильник-еврей. Нельзя
пренебрегать вероятностью, что это второй случай. Понимаю!, воскликнул лейтенант Глюк, прекрасная гипотеза, господин комиссар,
мы отнесемся к ней со всем вниманием. Надеюсь, что вы быстро закруглитесь, лейтенанты, отстучал финальную чечетку комиссар, дело слишком затянулось. Можете идти. Vorwbrts!1
Как только они вышли из кабинета, лейтенант Глюк догнал сына
и сказал: Нельзя так разговаривать с начальством!, не имеет права
младший лейтенант... Лейтенант, снова твердо повторил лейтенант
Глюк. И лейтенант тоже не имеет права!, разозлился лейтенант
Глюк, не будь болваном. Как скажете, отец, ответил лейтенант Глюк.
Лейтенант, называй меня “лейтенант”, поправил его отец.
Лейтенант Глюк слушал показания Софи. Его отец молчал, рассеянно глядя в окошко в задней стене. В их кабинете, гораздо меньшем, чем кабинет начальства, стоял запах затхлой сырости. Лейтенант записывал стоя и каждый раз, когда Софи умолкала, начинал
ходить вокруг обшарпанного письменного стола. Это все, что вы
помните?, спросил он, бросая перо в чернильницу (чернила заколыхались, облизнули ее края, попытались выплеснуться, но постепенно улеглись в свои берега), вы уверены, что не заметили больше никаких примет нападавшего?, какие у него волосы, цвет лица?, руки?,

[110]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

ничего? Я уже говорила: было довольно темно, ответила Софи, и,
как вы сами можете догадаться, я в большей степени была занята
тем, чтобы от него оторваться, чем его разглядывать. А запах?, снова
задал наводящий вопрос лейтенант, какой-нибудь особый запах?, запах изо рта, запах пота, что-нибудь? Он не смог приблизиться ко мне
настолько близко, ответила она и понурилась, простите, господа,
что я почти ничем не могу вам помочь. Жаль, сказал лейтенант. Позвольте, вмешался Ханс, неужели ничего нельзя сделать?, ну, например... мы могли бы организовать ночные дежурства и патрулировать
улицы под видом обычных прохожих!, насколько я понимаю, ваши
жандармы не справляются, ночных сторожей тоже не так уж много.
Сударь, раздраженно ответил лейтенант, мы уже не раз организовывали специальные дежурства, и все безрезультатно. Возвращаться к
ним сейчас нет никакого толку. Ряженый никогда не нападает в течение двух дней подряд, даже в течение двух недель подряд. Он чрезвычайно терпелив. И действует неожиданно, но не опрометчиво. Он
появляется и исчезает. Его как ветром сносит. Софи (разогнув длинные пальцы, которые во время допроса держала сплетенными в замок, и потирая ими манжеты и щербатый край письменного стола)
глухо проговорила: Хорошо бы вы его поскорее поймали, господа,
вчера мне чудом удалось спастись, но в другой раз удача может отвернуться, ведь замешкайся я еще хоть на секунду, Боже мой!, подумать
страшно! Ну что же, сударыня, вздохнул лейтенант, благодарим вас
за ваши показания. Можете идти. Советуем вам удвоить вашу бдительность!, мы очень рады, что вы оказались такой проворной. Да
нет, прошептала Софи, не такой уж проворной я оказалась, просто
если читать газеты, то представляешь себе, чего можно ожидать.
Услышав эту фразу, лейтенант Глюк-отец (все это время рассеянно смотревший в окно) неожиданно обернулся и сказал: Постойте-ка,
постойте!, а когда, вы говорите, вы бросились бежать? Софи, чуть не
подскочив на месте от неожиданно зазвучавшего голоса второго лейтенанта, переспросила: Что, простите, вы спросили? Я спросил, повторил он, когда именно вы побежали. Вы только что сказали, что не
так быстро спохватились. Почему же ряженый не сумел вас догнать?
Софи снова села и снова рассказала о погоне, упомянув на этот
раз короткую остановку, которая позволила ей убедиться, что ее преследуют. Страшно воодушевившись, лейтенант Глюк-отец спросил,
почему она не рассказала об этом раньше. Софи ответила, что не считала это сколько-нибудь важным и что в любом случае все заданные
вопросы относились к ее преследователю, а не к ней. Лейтенант попросил ее как можно точнее воспроизвести ситуацию в переулке и
оценить, каково было расстояние между ней и нападавшим в ту секунду, когда она бросила свои вещи и побежала. Он слушал ее с закрытыми глазами, а потом переспросил: Вы уверены, что расстояние между вами было примерно такое?, и вы говорите, что он не
сумел вас догнать за то время, пока вы добежали до ближайшего угла? Побледневшая Софи кивнула. Лейтенант Глюк поглядел на лей-

тенанта Глюка, рухнул всеми прожитыми годами на стул и закричал:
Прекрасно, прекрасно! Вот теперь да, сынок! Сударыня, вы чудо!

[111]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

Разложенное по углам и полкам, разбросанное по оранжевому одеялу, громоздящееся стопками на комоде, рассортированное по коробкам и размерам, приданое Софи занимало всю ее спальню. Эльза, которой давно была поручена его подготовка, уже несколько
месяцев нумеровала каждый предмет и составляла списки. Опершись о дверную раму и дергая себя за кончики усов, как за ботиночные шнурки, господин Готлиб наблюдал за подсчетами. Софи сидела в углу и подавляла зевоту.
Ну вот, резюмировала Эльза, белье: чулки простые и шелковые,
гладкие и ажурные, нижние юбки, корсеты, тут все правильно, мелкие аксессуары, манжеты, чепцы, тесьма для нижних рубашек, я думаю, трех комплектов по дюжине хватит, сударь? Что ты!, воскликнул господин Готлиб, как это трех?, надо как минимум четыре, нет!,
что я говорю!, пусть всего будет по шесть дюжин! (отец, вмешалась
Софи, не роскошествуйте!, зачем такая расточительность?), доченька, мы здесь не для того, чтобы крохоборничать, а для того, чтобы
сделать все, как следует, и ты заслуживаешь гораздо большего!, не
беспокойся!, когда ты станешь членом семьи Вильдерхаусов, тебе
не придется даже вспоминать про экономию!, одним словом, Эльза,
по шесть дюжин, продолжай! Как прикажете, сударь, возобновила
инвентаризацию Эльза: летние пеньюары из тюля, зимние из темного муара, нижние рубашки, домашние туфли, да, все правильно,
постельное белье из парчи и камки, наволочки с кисеей для подушек
(с кисеей?, удивилась Софи, для подушек?), так вам будет удобнее
спать, сударыня, покрывала, одеяла, полотенца туалетные, ручные,
личные, запасные для троих гостей, шесть дюжин, верно?, есть, но
не хватает еще по три штуки каждого вида. (И все же я настаиваю!,
воскликнула Софи, мне и половины не нужно!, это же абсурд!), мне
весьма обидно, укорил ее господин Готлиб, слышать твои слова!,
ведь ты знаешь, как долго твой отец готовился к этому моменту, через какие лишения прошла твоя мать, упокой Господь ее душу, и как
была бы счастлива, увидев, что у тебя всего в достатке. Единственное мое желание, доченька, неужели ты не можешь понять?, чтобы
ты ни в чем не нуждалась и чтобы я смог прожить свою старость в
покое, с чистой совестью и чувством выполненного долга. Неблагодарность, Софи, не лучшая награда за мои труды. Ну, что там дальше, Эльза? (Софи сдалась и опустила руки, смолкнув.) Так, продолжила Эльза, три приталенных костюма, норковое пальто, кунья
горжетка, четыре новые шляпки... достаточно будет, сударь, двух с
перьями и двух с цветами? Не знаю, засомневался господин Готлиб,
удвой на всякий случай то и другое. Как прикажете, сударь, ответила Эльза, а метки?, какие будем делать метки?, крестиком белой нитью? Никаких крестиков, возмутился господин Готлиб, гладью!,
только гладью! (отец, но я плохо вышиваю, напомнила ему Софи),

[112]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

пусть вышьет Эльза!, что тут обсуждать, черт подери!, и давайте закругляться!, скоро придут гости.
Где-то в середине вечера Ханс обратил внимание на дрова, горевшие в мраморной печи: их было слишком мало для такого большого
помещения. Оглянувшись, он заметил, что свечи теперь как будто не
такие белые и не такие ароматные, как прежде, из чего он сделал вывод, что они из более дешевого воска. Лаковые туфли Руди Вильдерхауса поскрипывали, рельефные плечи поеживались, и вдруг Хансу
пришло в голову, что Руди похож на двойной канделябр. Ханс только
сейчас снова прислушался к его словам, на которые до этого не обращал внимания: Немногим более двух месяцев, произнес Руди. Всегото?, возрадовалась госпожа Питцин, два месяца пролетят мигом! С
довольной улыбкой Руди взял Софи за руку, которую она вяло ему уступила, и провозгласил: Медовый месяц мы проведем в Париже. Ах,
мои дорогие, ах!, удвоила свои восторги госпожа Питцин. Ханс тронул Альваро за локоть. Тот прошептал ему на ухо: Co…o!1, как оригинально! Госпожа Питцин перехватила саркастическую улыбку Ханса
и заговорила громче: Девочка моя, мужчинам не понять, какое значение мы придаем церемониям. Переступить порог храма в белом платье, под звуки органа. Прошествовать вперед в облаке фимиама. Краем глаза видеть родственников и друзей, в кои-то веки собравшихся
вместе и посылающих тебе улыбки сквозь слезы. Мужчины даже
представить себе не могут, как одержимы мы этой мечтой с самых
юных лет. Но пройдут годы, дорогая, поверь мне, и это воспоминание станет одним из самых сильных в твоей жизни, одним из самых
незабываемых в каждой детали: в орнаменте цветов, в горящих свечах, в поющем детском хоре, в голосе священника, в кольце на дрожащем пальце, в церковном благословении и в особенности, верно я
говорю, господин Готлиб?, в объятиях счастливого отца. Ханс попробовал перехватить в зеркале взгляд Софии, но она с рассеянной улыбкой отвела его в сторону.
Возведенный в кубическую степень голос профессора Миттера
вернул Ханса к дискуссии. А вы что думаете, господин Ханс?, спросил
профессор, согласны вы с Паскалем? Не зная, скрывается ли в этом
вопросе ирония, Ханс предпочел ответить: Что ж, если так сказал
Паскаль, то у меня возражений нет. Паскаль, мне кажется, еще говорил, что почти никто не умеет жить настоящим. Это как раз моя беда,
прошу меня простить, что отвлекся. Спор между нами шел о том, пришла ему на помощь Софи, прав ли был Паскаль, когда сказал, что не
следует разъяснять народу несправедливость какого-либо закона, поскольку народ подчиняется законам лишь благодаря тому, что верит
в их справедливость. Ах вот что!, на ходу сориентировался Ханс, м-мм, мысль глубокая, но, скорее всего, ошибочная, то есть многие справедливые законы возникли именно в результате того, что люди вос-

1. Черт побери! (Исп.)

1. Блез Паскаль “Мысли о религии и прочих предметах”: “26. La puissance
des rois est fondеe sur la raison et sur la folie du peuple, et bien plus sur la folie”
(“Могущество царей основано на рассудительности и на глупости народов,
причем на глупости много больше”. Перевод Ю. Гинзбург).

[113]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

стали против несправедливых. По-разному бывало, возразил господин Левин, по-разному. С вашего позволения, вмешался Альваро, я
хотел бы процитировать одно высказывание Паскаля, которое кажется мне на удивление республиканским: “могущество королей зиждется на безрассудстве народов”1, думаю, что эта фраза проясняет его
мнение о законах. Помилуйте!, возмутился профессор Миттер, поправляя парик, Паскаль все же заслуживает большего, чем примитивная демагогия!
Профессор Миттер, казалось, был настроен на яростный спор и
жесткую аргументацию. Знаете ли, господин Уркио, продолжал он, на
днях я перечитывал “Дон Кихота” в переводе Тика, и, честно говоря,
этот перевод показался мне не лучше перевода Бертуха (то есть как не
лучше?, немедленно отреагировал Ханс, ведь Бертух даже название исказил! Неужели?, удивился Альваро, и что же он придумал? “Жизнь и
чудеса премудрого помещика дона Кихота”!, ответил Ханс, вообрази
себе эдакий ужас! И эдакое непонимание, добавил Альваро, ведь у
Алонсо Кихано земли почти не было, зато имелся особый дар загубить
любое чудо, которое он собирался совершить. Единственным чудом
во всей этой затее, засмеялся Ханс, оказался сам Бертух, который изучал испанский, переводя “Дон Кихота”), возможно, господа, возможно! Но в любом случае вам не может не показаться занятным, что такой воинствующий романтик, как Тик, перевел эту книгу,
пародирующую весь спектр его идеалистических воззрений. Наиболее точным кажется мне перевод Сольтау (слишком анахроничный,
возразил Ханс), для меня очевидно, и готов вас с этим поздравить, что
вы более въедливый читатель, чем я, но это не так важно, вернемся к
теме разговора: на днях, перечитывая “Кихота”, я подумал, не консерватор ли в конечном счете Дон Кихот, не консерватор ли он в лучшем
смысле слова?, с какой стати из него сделали революционного героя,
ведь главная его мечта — остановить историю, сохранить мир прежним?, и он действительно ностальгирует по феодализму! (вот!, встрепенулся вдруг Руди и захлопнул табакерку, не зря же его назвали мудрецом!), с другой стороны, господа, не знаю, как вам, а мне особенно
блестящими кажутся его рассуждения о ратном и научном поприщах
(дорогой профессор, пошутил Ханс, надеюсь, я вас не разочарую, если скажу, что в этом мы с вами почти единодушны), однако, молодой
человек!, какое приятное исключение! В своих рассуждениях Дон Кихот оспаривает то искусственное деление, которое, к несчастью, практикуется и поныне: физическая сила с одной стороны и мыслительная
с другой. Я бы даже сказал, что теперь ситуация ухудшилась, поскольку само научное поприще разделили на искусство и науку, что лишний
раз подтверждает упадок западного мира. Как можно отделить чувства

[114]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

от рассудка?, и как можно отрицать тот факт, что недостаток физической подготовки снижает восприимчивость к знаниям?, мне, например, после физических занятий читается гораздо лучше (но Дон Кихот, возразил Ханс, говорит не о физической силе, а о военной), вы
ошибаетесь, он говорит об обеих, которые к тому же по сути есть одно и то же: война так же необходима для установления мира между народами, как и физическая сила для спокойствия духа (ой, только прошу вас, не надо!, возразил Ханс, войны затеваются не для того, чтобы
дать народам мир, а сила крайне редко используется во благо духу. Подожди, вмешался Альваро, ведь здесь профессор прав: нечто подобное
говорит сам Дон Кихот в своей речи об оружии и учении, ты помнишь?, “оружие имеет целью мир, и этот мир есть истинное окончание войны”1. Под подобным высказыванием, скривил лицо Ханс, подписался бы даже Священный союз, и Робеспьер тоже, господин Ханс,
и Робеспьер тоже! (но мне, профессор, взвился Ханс, Робеспьер так
же омерзителен, как и Меттерних. Что?, воскликнул Альваро, ты это
серьезно?), господа, вы и представить себе не можете, как забавно видеть вас двоих спорящими (пожалуйста, друзья мои, вмешалась Софи,
не будем терять равновесия, наши встречи как раз и предназначены
для споров, в противном случае в них не было бы смысла. Прошу вас
не раздражаться. А что касается этих замечательных рассуждений, то
я, при всей скромности своих познаний, хотела бы вам напомнить,
что тот, кто сравнивает оружие со знаниями, то есть наш герой из ЛаМанчи, сам стал рыцарем благодаря знаниям, а не оружию. И, несомненно, говорит он гораздо больше, чем сражается, а победы одерживает скорее в речах, чем в битвах. Эльза, дорогая, не принесешь ли ты
нам печенья?).
О нет, извините!, продолжал свои наскоки профессор, если мы
говорим о Кальдероне, то в первую очередь говорим о поэте, а не о
драматурге, это становится очевидным, когда изучаешь стихи его
драм: они всегда намного сильнее самой фабулы. С другой стороны,
при всем моем уважении к дражайшему господину Готлибу, известному ценителю Кальдерона, в поэтической палитре этого автора
слишком много святой водицы. Ну и ну, профессор, воскликнул Альваро, какой вас нынче одолел испанский настрой! Не менее испанский, ответил профессор Миттер, чем ваша упомянутая мной способность сваливать все в одну кучу. Есть такое дело, усмехнулся
Альваро, не отрицаю. Если делать выбор между поэтами-католиками, то я бы предпочел Кеведо, его можно называть реакционером,
но уж никак не святошей. Бог мой, сколько в нем восхитительной, уж
вы простите меня, злости! Что меня раздражает в Кальдероне, так
это его драматические аллегории, все эти богачи и бедняки, уравнен-

1. “Цель, без сомнения, высокая и благородная, достойная великих похвал,
но все же не таких, каких заслуживает военное искусство, коего цель и предел стремлений — мир, а мир есть наивысшее из всех земных благ”.
Перевод Н. Любимова.

После нескольких дней жара, кашля и тошноты шарманщик согласился показаться врачу. Имей в виду, кхэ-кхэ, пояснил он, я делаю
это только ради того, чтобы вы с Францем не волновались. По такому случаю Ханс вымыл старика. Его мышцы повисли, как тряпки.
Доктор Мюллер прибыл в экипаже. Ханс поджидал его в конце
дороги, у моста. Доктор шустро спрыгнул на землю и направился к
Хансу подскакивающей походкой, словно был стреножен. Мы с вами где-то встречались?, спросил он. Не думаю, ответил Ханс, хотя
1. Пьеса (1634) Педро Кальдерона де ла Барка.
2. Перевод Н. Любимова.

[115]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

ные смертью, короли, бросающиеся под конец в объятия своих вассалов!, интересно, что сказал бы Санчо Панса о “Великом театре мира”1? Дорогой друг, мрачно возразил профессор, если нас что-то и
уравнивает, так это смерть. Сей неоспоримый факт одновременно
является и мощной драматургической идеей: выслушивать мертвых
так, как если бы они знали, что их ждет. Только политизируя философию, можно сомневаться в подобных вещах. Ну знаете ли, ответил
Альваро, если мир живых — это театр, то Кальдерон забыл описать
театральный задник. Столь бурный интерес к потустороннему заслонил от него реальность посюстороннего. Заметьте, что Сервантес в
“Кихоте” поступил ровно наоборот: он заставил нас страдать от земного неравенства и несправедливости, от каждодневной человеческой продажности. Зато смерть какого-то персонажа и то, что с ним
произойдет потом, для него почти не важны. Как это не важны, возразил профессор, если Кихано в смертной агонии отрекается от своих ошибок! Отрекается Кихано, возразил Альваро, но не Кихот.
Ах, как все это интересно, вмешалась госпожа Питцин, я обожаю
“Кихота”! Всю книгу я не читала, но некоторые эпизоды просто очаровательны. А вы, дорогой господин Уркио, как читатель-испанец с
кем себя ассоциируете: с Кихотом или с Санчо?, надеюсь, я не очень
донимаю вас такими вопросами! Сударыня, ответил Альваро, здесь
нечего выбирать, истории они нужны оба, и оба бессмысленны друг
без друга. Дон Кихот без Санчо напоминал бы неуправляемого старика и не смог бы протянуть и недели, а Санчо без Кихота превратился
бы в раздобревшего конформиста и растерял бы свою любознательность, а именно она и составляет главное его богатство. Во всем с
тобой согласен, заметил Ханс, кроме одного: Дон Кихот и впрямь неуправляем, но в этом его секрет. “Он продолжал свой путь”, ты помнишь?, “вернее, путь, который избрал его конь, ибо Дон Кихот полагал, что именно так и надлежит искать приключений”2. И если нет
рыцаря без оруженосца и наоборот, то без Росинанта не было бы самой книги. Как интересно!, воскликнула госпожа Питцин, а эти печенья просто вос-хи-ти-тель-ны. Софи, дорогая, поздравь от меня Петру. Боже!, пошутил Руди, не заметив табачной крошки у себя на носу,
наконец-то хоть один разумный комментарий!

[116]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

как знать? Странно, сказал доктор, но ваше лицо мне знакомо. Скажу не ради хвастовства: я никогда не забываю лиц. А я как раз наоборот, ответил Ханс, указывая доктору путь через сосновую рощу,
постоянно путаю лица.
Они вошли в пещеру. Не выразив ни малейшего удивления, доктор
прямиком направился к тюфяку шарманщика. С интересом оглядел
больного, несколько раз кивнул, повесил себе на шею роскошный стетоскоп (французский, пояснил он), выслушал больного и объявил: У
этого достопочтенного старика пемфигус. Что, простите?, с тревогой
переспросил Ханс. Пемфигус, ответил Мюллер, не такая уж редкая болезнь. Доктор, а можно другими словами?, настаивал Ханс. Волдыри,
объяснил доктор, волдыри на коже, в нашем случае преимущественно
на руках. Вероятно, этот человек работал руками, по крайней мере, такое создается впечатление. Все правильно, подтвердил Ханс, но как
это связано с его состоянием? С температурой и кашлем?, уточнил
Мюллер, о!, почти никак. Скорее даже никак. Но едва я его увидел, диагноз сразу стал мне ясен. Вне всяких сомнений. Это пемфигус. А остальное, доктор?, начал терять терпение Ханс. Мюллер пустился в рассуждения о нервных расстройствах, тревогах, недолеченных
простудах, возрасте и больных костях. Короче говоря, заключил доктор Мюллер, это не опасно. А могло бы быть, как вы понимаете.
После более тщательного осмотра доктор Мюллер прописал
больному слабительное из алоэ каждые восемь часов. Полдюжины
грудных мазей — по одной на определенный день недели с передышкой в воскресенье. Клизмы с горькой горчицей и куриным жиром, чтобы легче было ставить. Припарки после обеда. Горчичники после ужина. Померанский уксус при каждом приеме пищи.
Компрессы из пажитника для улучшения пищеварения. Пять граммов измельченной мелиссы от тошноты. Десять граммов прокипяченной и тщательно процеженной конской мяты при кашле средней тяжести. Четыре чашечки ягод можжевельника при первых
симптомах кашля конвульсивного и еще четыре чашечки настоя арники и папоротника в качестве отхаркивающего средства после того, как спадет жар. Корень мандрагоры с вымоченными зернышками перца от приступов слабости. При сильной слабости корень
змеевика в произвольных дозах. При острой боли и жгучей жажде
коктейль из отваренной в молоке сирени и водки. В качестве крайнего средства, если состояние не улучшится, энергичное втирание
листьев чистотела в лобную и височную части головы.
Не слишком ли много, доктор?, встревожился Ханс, делая пометки. Скажите, обиделся доктор Мюллер, вам знаком метод Рейля?, а экспериментальная анатомия Каруса?, а животные флюиды
Месмера?, отлично, в таком случае будьте любезны, доверьтесь науке. Я стараюсь, вздохнул Ханс, что-нибудь еще? Нет, полагаю, что
нет, задумался Мюллер, ах да!, посвятите больному несколько молитв: труда это не составит, а вреда не причинит. Насчет этого ничего обещать не могу. Понимаю, улыбнулся доктор, не беспокой-

В последнее время, выходя на улицу, Софи замечала, что на нее
смотрят. Приглядываются к ее движениям. Соотносят увиденное с
услышанным. Например, прикидывают размер ее талии. Настойчиво изучают одежду, живот, словно бы невзначай оглядывают в
профиль. Сначала она не была в этом уверена. Ей трудно было отделить чужие сплетни от своих страхов, чужое осуждение от собственной предвзятости, и она старалась убедить себя в том, что ошибается. До тех пор, пока однажды некая весьма шапочно знакомая
ей дама не поздоровалась с ней довольно странно, пожелав доброго дня, она слегка прищурила накрашенные, цепкие глаза и сказала:
Дорогая, я нахожу вас, как бы это сказать, еще более цветущей, чем
всегда, как будто бы даже раздобревшей, но, конечно, вы сами знаете, что женские фасоны нынче таковы...
Вернувшись домой, встревоженная Софи побежала взвешиваться. И обнаружила, что не только не располнела, но похудела с
лета на два килограмма.
Однажды после обеда Эльза и Софи вышли из дому под предлогом покупки последних мелочей для приданого. На углу улицы Старого Котелка им встретилась госпожа Питцин. Она держалась дружелюбно, но с лица ее не сходила тревожная, смущавшая Софи гримаса.
Прежде чем проститься, госпожа Питцин согнула указательный палец в шелковый крючок, предлагая Софи наклониться поближе. Эльза отошла на два шага в сторону и занялась созерцанием проезжавших мимо экипажей.
Молю вас только об одном, шептала госпожа Питцин, не допустите, чтобы неразумное увлечение повергло в прах ваше столь многообещающее, привилегированное будущее. И прошу вас, не смотрите на меня так, ведь я вам друг и говорю с вами как друг, и это мой
совет: не позволяйте чувствам себя увлечь. Милостивейшая государыня, ледяным тоном ответила Софи, подобные речи уместны были бы в устах вашего исповедника. Не будьте ко мне несправедливы!, непривычно твердо сказала госпожа Питцин, давайте хоть раз
в жизни поговорим откровенно, хоть это и непросто в нашем распроклятом городе. Да, распроклятом, и мне доподлинно известно,
что вы о нем того же мнения. Сама-то я отлично вас понимаю, дорогая, такая девушка, как вы!, да с вашим характером!, как вас не понять? Но я говорю не о грехе, я говорю о времени: страсти нас гу-

[117]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

тесь, я сам не слишком религиозен. Но дело в том, что иной раз пациентам идут больше впрок молитвы, чем лекарства.
Старик, казалось, безмятежно спал. Доктор Мюллер сложил
французский стетоскоп и одним прыжком вскочил на ноги. Франц
два раза тявкнул. Ну, сказал Мюллер, с опаской обходя Франца, миссия исполнена, не так ли?, короче, я пошел, то бишь... Сколько?, спросил Ханс. Для вас, ответил доктор, пять флоринов. Шарманщик приоткрыл стеклянный глаз и неожиданно встрял в беседу: Ханс!, кхэ!, не
больше трех талеров, слышишь?

[118]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

бят!, и знаете почему?, потому что мы отдаем им все, что имеем, все,
что копили в себе полжизни в обмен всего лишь на мимолетное вознагражденье. Но ведь после этой страсти нужно как-то жить дальше,
прислушайтесь к моим словам, нужно жить дальше, что бы там ни
было! А в финале у каждого остается только то, чем он когда-то пренебрегал: семья, друзья, соседи. Больше ничего долговечного не существует. И не забывайте, Софи, молодость проходит быстро. Все
мы, безусловно, это знаем, но стараемся об этом не думать, спохватываясь, когда уже поздно. Пока ты молод и весел, не хочется верить, что вся твоя веселость всего лишь атрибут твоей молодости, а
вовсе не тех неразумных решений, которые ты принимаешь. Но в
один прекрасный день, Софи, вы поймете, поверьте мне!, что молодость ушла. Безвозвратно. И все, с чем вы в тот день окажетесь,
только это и останется у вас до смертного часа. Что ж, не смею больше вас задерживать, дорогая. Всего вам доброго.
Лежа рядом с Хансом, хмурая, с торчащим над краем одеяла соском, Софи прервала молчание. Знаешь?, сказала она, по дороге сюда
я встретила госпожу Питцин, и она наговорила мне много страшного. Эта несчастная женщина, ответил Ханс, любит совать нос в чужие
дела, тебе не следовало бы ее слушать. Да ведь почти никого не следует слушать, возразила Софи, а это не так-то просто. Невозможно делать вид, будто вокруг нас никого больше нет. К тому же, я думаю, госпожа Питцин не хотела ничего плохого, я чувствовала, что она хочет
мне помочь. Пусть ошибаясь, но она хотела мне помочь. Ясное дело!,
вздохнул он, здесь все хотят тебе помочь устроить твою собственную
жизнь!, в особенности Вильдерхаусы со своим сыночком во главе!
Живот Софи, на котором одним ухом лежал Ханс, мгновенно напрягся. Он услышал ее слова: Как ты смеешь критиковать человека,
который все еще любит меня, несмотря на все сплетни? Ты всегда говоришь о своем отъезде, но рассуждаешь о вандернбуржцах так, словно они в чем-то тебе конкуренты. Так как же все-таки?, ты здесь или не
здесь? Я не критикую Руди, возразил Ханс, я волнуюсь за тебя. Ты отлично знаешь, что замужество не то, что нужно таким женщинам, как
ты. А ты-то откуда знаешь?, разозлилась она, или тоже собираешься
рассказывать мне, как я должна поступать?, кто тебе сказал, что именно мне нужно? Ты!, выкрикнул он, ты мне сказала!, здесь, в этих четырех стенах, тысячью различных способов! Ханс, вздохнула она, ради
тебя я дошла до того, что отложила свою свадьбу. Не говори со мной
так, будто я не понимаю своих чувств. Отложила ради меня?, возмутился он, или все же ради себя, ради своего собственного счастья?
Софи не ответила. Наступила пауза. Вдруг Ханс услышал свои слова: Поедем в Дессау. Что?, Софи резко села. То, что слышишь, поедем, повторил он, я тебя прошу. Но, дорогой, возразила Софи, я не
могу просто так взять и уехать. Иными словами, сказал он, я для тебя
причина недостаточная. Не понимаю, почему ты так требовательна к
своему любовнику и так не требовательна к будущему мужу. Это разные вещи, ответила она. Я ничего не жду от Руди, а от тебя жду, пони-

маешь? Прошу тебя, Ханс, я прошу тебя, останься. Мне тоскливо уже
от одной мысли, что я не знаю, будешь ли ты здесь завтра. На самом
деле, пробормотал он, тебе тоскливо потому, что ты не можешь решиться. А ты-то?, выкрикнула Софи, ты-то сам что?, ты такой свободный или все-таки такой трусливый?, кому ты читаешь нотации? Побыл бы ты женщиной хоть минуту, хоть одну минуту, и тогда бы ты
узнал, глупец!, насколько другой представилась бы тебе смелость!

[119]
ИЛ 11/2022

Мой бесценный!, это письмо о возможном, потому что уверенности у меня нет уже ни в чем. Напишу ли я тебе еще? Напишешь
ли ты мне? Увидим ли мы друг друга? Прекратим ли наши свиданья? Буду ли я согласна с тем, что сейчас пишу? Или сохраню эти
мысли, только пока пишу?
Еще минуту назад мне хотелось, чтобы наша встреча, если она
случится, случилась бы по твоей инициативе, чтобы именно ты попросил меня о ней после стольких дней одиночества. Я думала, если вообще была способна думать, что, попроси я тебя о встрече, ты
бы мне не отказал (ведь ты бы мне не отказал, правда?), но тогда бы
мы встретились из-за меня и, возможно, вопреки твоим сомненьям, нашим общим сомненьям.
Но вышло так, что вся моя стройная аргументация рассыпалась
в прах. Просто потому, что между вчера и сегодня я почувствовала
непреодолимое желание физически прикасаться к тебе, хотя бы еще
в течение часа. Обладать тобой так, как я этого хочу, а не так, как это
принято, то бишь благоразумно. А еще я поняла, что если все эти
дни мне удавалось сохранять спокойствие, то лишь благодаря тому,
что в глубине души я не сомневалась: ты непременно захочешь меня
видеть, и мое упорство мне не пригодится. Теперь я наступаю на
свою гордость, признаваясь тебе в этом. Хотя самый гордый в нас —
наш разум, а для него оскорбительно было бы продолжать этот обман. Дело не только в моих чувствах (мои чувства — это запутанный
лабиринт), скорей, сюда вмешалась очевидность. Наивная, как я
могла быть так уверена в себе? Почему не понимала раньше, что
хоть моя гордость и дороже золота, но это золото было даром любви, который я могла бы тебе преподнести? С какой стати я считала
очевидным, что ты захочешь остаться здесь навсегда, без всяких условий? Утешаю себя тем, что и ты упорно думал, будто рано или
поздно я соглашусь отправиться с тобой неведомо куда.
Хотя я по-прежнему верю в интенсивность момента, в его мимолетность, но лишь сейчас, лишь сегодня вечером я смогла согласиться с мыслью, что ты, возможно, уедешь. И дело не в том, что
прежде я этого не понимала (понимала всегда!), но сейчас я это
прочувствовала. И даже мысль о твоем отъезде показалась мне невыносимой. Нет ничего более мучительного, чем плотью ощутить

Андрес Неуман. Странник века

На торопливо исписанном, не лиловом, а бежевом, листке Ханс
прочитал:

[120]
ИЛ 11/2022

то, что слишком долго усваивал разум. Возможно, утром я получу
записку, похожую на эту, несколько строк, в которых ты попросишь меня о свидании. Возможно, прочитав это письмо, ты изменишь свою позицию. Возможно, ничего этого не произойдет, и
дни потянутся дальше. Возможно даже (меня просто в дрожь бросает от этой мысли!), что ты вообще не прочитаешь этих строк, потому что будешь уже далеко. Все возможно. Как я уже сказала, это
письмо о возможном.
У меня нет других слов, чтобы тебе сказать. Вернее, есть, и
очень много, но они для другого времени и места. Если любовь возможна, я целую тебя там и сям, сейчас и когда-нибудь впредь.
Ставшая вдруг сама себе хозяйкой, иными словами, твоя,
С.

Назавтра в полдень Ханс читал короткую лиловую записку, источавшую неуловимый аромат:

Из номера в номер

Твой ответ придал мне сил. Как глоток воды в пустыне. Я тоже
тебя прощаю. Увидимся на постоялом дворе от трех до половины
пятого. Но не сегодня, нет. Лучше завтра, после Салона мне проще
придумать какой-нибудь повод, чтобы сбежать из дому. Ты бесстыжий. И я разберусь с тобой, как подобает.
С.

Софи кусала воздух, оседлав его и стиснув коленями. Она не
столько предавалась любви, сколько выколачивала из него душу.
Каждый раз, когда ее бедро соприкасалось с его животом, она отталкивалась и поднималась еще выше, чтобы опуститься вниз еще
резче. Ошеломленный, но растроганный этим ураганом, Ханс с
трудом успевал реагировать на бешеный поток, увлекавший его за
пределы их тел, куда-то прочь, куда-то внутрь себя самого.
Невнятно бубнила печь, потрескивали искры. Некоторое время
Ханс смотрел в одну точку. Софи лежала неподвижно, полностью вобрав его в себя. Ханс оторвал глаза от огня, повернул голову и теперь
смотрел на нее. Любовь моя, что-то не так?, спросил он. Все хорошо,
сказала она, просто не знаю, что это было: оргазм или предчувствие.
На этот раз Эльза разделась полностью. Альваро нет. Сейчас он
застегивал ремень и заправлял рубашку в брюки. Эльза торопливо
заканчивала одеваться и причесываться. Альваро одолела тяжелая
сонливость: трудно было не только шевелиться, но даже говорить.
Эльза же, наоборот, выглядела очень оживленной, словно собираясь что-то сказать. Альваро смущал ее бодрый вид, заставлял усомниться в том, что она осталась им довольна. К тому же он знал: в такие минуты Эльза всегда особенно настойчива в определенных
вопросах, а сам он особенно податлив.
Послушай, начала она, попробую выложить все и без обиняков
(Альваро вздохнул и сел на диван, давая понять, что готов слушать), ты

Словно я два раза эмигрировал, объяснял Альваро, глядя сквозь стекло
кувшина, первый раз, когда сюда приехал, второй, когда здесь остался.
Такое у меня ощущение!, ничего не поделаешь, Ханс. Prost! И salud!1
Недавно Альваро узнал, что городские власти Вандернбурга настойчиво направляют господину Гелдингу и его компаньонам рекомендацию сменить оптово-закупочную компанию. Рекомендацию,
которую, по крайней мере до сей поры, господин Гелдинг игнорировал. Не из лояльности к компании Альваро, а потому что финансовые показатели были совсем недурны, и сохранение установившейся коммерческой структуры представлялось ему в высшей степени
разумным. Судя по всему, в городском совете все чаще звучали голоса, с разной степенью бесцеремонности пытавшиеся вмешаться в работу фабрики. Наиболее ретивые его члены квалифицировали свою
инициативу как “стратегию противодействия идеологической несовместимости”. Глава городского совета Ратцтринкер именовал этот
процесс “восстановлением сердечных отношений в предпринимательстве”. А господин Гелдинг предпочитал называть “попавшей
мальчикам под хвост вожжей”.
Почему бы тебе не вернуться в Лондон?, спросил Ханс, чокаясь
кружкой с Альваро. Здесь мой дом, ответил тот, и я не хочу снова уезжать только потому, что меня отсюда выживают. А если ты уедешь по
собственной воле?, возразил Ханс, разве там тебе не будет лучше? Ду-

1. Ваше здоровье! (Нем., исп.)

[121]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

мне говорил, и я тебе верю, что прежде чем завести свое дело, ты всегда был на стороне трудяг (и прежде, поправил он ее, и теперь), да, но
теперь у тебя есть деньги (изменились мои финансовые возможности,
но не взгляды), хорошо, пусть так, говорить ты умеешь лучше меня, но
послушай. Мне вот что кажется: как бы ты меня ни разуверял в этом, а
все ж тебе неловко, когда нас видят вместе (ну что ты городишь?), что
слышишь, мой дорогой, что слышишь. Здесь, в твоем загородном доме,
мы, может быть, кажемся равными, но на улице я то, что я есть, и ты не
перестаешь быть тем, что ты есть (извини, но твои слова меня обижают. Если ты до сих пор этого не поняла, то меня угнетает мое вдовство,
а вовсе не наше социальное различие. Я вдовец, вот кто я на самом деле!, неужели так трудно это понять?), ах, Альваро, конечно не трудно,
просто я думаю, что настоящее не может оскорбить прошлое, не пора
ли оставить прошлое в прошлом?, я говорю не о ней, а о ее смерти!,
(мне нужно больше времени, Эльза), время-то у нас есть, родной мой,
целая вечность, но! (знаю, знаю), вот, например: когда ты возьмешь меня с собой в Англию (скоро, скоро), нет, правда, скоро? (ты же знаешь,
солнышко, что скоро), откуда мне знать? (do you speak English well
enough, красавица?), все, что ты сказал после “English”, я не поняла, но
я научусь (nobody would deny it, dear), вот именно, никто... и все, что ты
там дальше... так когда же я увижу Англию? (скоро, скоро...).

[122]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

маю, что будет, вздохнул Альваро, кому же не понравится жить в Лондоне? Беда только в том, что Вандернбург, этот проклятый город!, он
такой... не знаю, как это объяснить. Но в один прекрасный день я уеду.
Миновала полночь. Перевернутые стулья громоздились на столах. На одной половине стойки несколько посетителей осушали
предпоследний глоток, а в это время официант уже возил замызганной тряпкой по второй половине прилавка. Взгляни на картину Венского конгресса, продолжал витийствовать Альваро, что ты видишь?, да все то же!, несколько дюжин упитанных господ решают
судьбу Европы!, толпа протокольных паяцев, собравшихся лишь для
того, чтобы набить себе брюхо и назначить дату следующих посиделок!, целый легион барчуков, которые, любуясь своими перстнями,
подписывают бумаги от имени народа!, а потом сидят, попеременно
скрещивая дряблые ножки, почесывая одну об другую, разглядывая
пузо соседа, и потихоньку рыгают! Слушай!, рассмеялся Ханс, да ты
похлеще Гойи! Аминь!, рыгнул Альваро.
Говорю тебе, бормотал он, натыкаясь на дверь таверны, здесь
что-то назревает, здесь вот-вот что-то случится! Здесь, это гг-де?, не
сразу выговорил Ханс, в таверне? Нет, братец, нет!, отмахнулся Альваро, в Европе! Поосторожж-нее с дверью, предупредил Ханс, дергая
приятеля за рукав. Поосторожнее с Европой!, завопил Альваро, оказавшись на улице. Послушай, я что-то п-падаю, пробормотал Ханс.
Может, это вся Европа падает?, так пусть же цепляется крепче,
cojones!1, продолжал вопить Альваро. И-идем, вздохнул Ханс, нам
сюда, Альварито, ты выворачиваешь мне руку. Куда ты собрался?, не
понял Альваро. Идем!, навестим старика!, предложил Ханс. Сейчас?,
удивился Альваро, в пещеру?, не далековато ли? Ни-ичуть, ответил
Ханс, место не бывает ни далеко, ни близко, все о-относительно, мы
п-просто пойдем и мигом окажемся там, и-иди за мной, пошли, ну что
ты делаешь?, да не садись же!, дай мне руку!, вста-ава-ай!
Альваро не отвечал. Он закрыл лицо руками, и его плечи то поднимались, то опускались.
В День всех усопших погода с утра была хмурой, порывы ветра гнули
ветки, словно пытаясь их напугать. Небо покрыли пропитанные влагой волдыри. В воздухе пахло близким снегом. Булыжники обросли
чем-то непонятным и выскальзывали из-под ног. Лошади ржали чаще, чем обычно. Рыночную площадь заполнили тени, пересекавшие
ее в полной тишине. Ленивые стрелки часов над скатом башни словно тянул назад какой-то балласт. Флюгер скрипел, не находя нужного ритма. На другой стороне площади прихожане выходили из церкви с мессы Nona2 и, опустив головы, разбредались по домам.
В тот день Ханс вышел на прогулку не столько по своему желанию,
сколько от беспокойства, уже несколько часов он пытался сосредото1. Твою мать! (Исп.)
2. Месса девятого часа (лат.).

[123]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

читься, но не мог перевести и двух строк. Образы, страхи, корни каких-то слов бурлили у него в мозгу, как в котле. Ему не давали покоя отношения с Софи, сложность текста, болезнь шарманщика. Следуя потоку прохожих, он поднялся на Скорбный холм и очутился перед
оградой вандернбургского кладбища, где прежде еще не бывал. Перед
ним мелькали многочисленные черные платки, длинные, до земли,
одеяния, опущенные вуали, надвинутые на носы фетровые шляпы,
траурные повязки и башмаки, маскирующиеся собственной чернотой, и все это в резком контрасте с принесенными на могилы цветами.
Откуда столько народу?, почему в Вандернбурге даже в весенний день
не увидишь на улицах столько живых, сколько здесь в день усопших?
Убогий побирушка просил милостыню, привалившись спиной к
воротам. Проходя мимо, посетители кладбища протягивали в сторону руку, роняли ему на колени несколько медяков и ускоряли шаг. Сегодня был единственный день в году, когда нищему не нужно было ни
просить, ни даже искать взгляда своих благодетелей. Он ограничивался тем, что сонно, почти равнодушно принимал подачки. Траур,
подумал Ханс, всегда щедр в своем стремлении выторговать для себя
хоть малость сверх отпущенного срока. Он остановился перед нищим
и принялся рыться в кармане. Бесформенный тюк открыл один глаз
и прохрипел: Как дела? У кого?, вздрогнул Ханс, у меня?, хорошо, а у
вас? Нет!, раздраженно мотнул головой нищий, не у тебя!, у шарманщика!, ему лучше? А!, растерянно произнес Ханс, да, немного лучше.
Как только ты с ним увидишься, сказал нищий, передай ему, что его
ждет друг, Олаф, не забудешь? Олаф, с площади. Можешь идти, спасибо!, а то ты заслоняешь мне клиентуру.
Ханс заметил, что никто, совершенно никто на всем вандернбургском кладбище не позволял себе ни малейшей улыбки даже при
обращении друг к другу. Подобная солидарность показалась ему невероятной. Разве не столь же резонно здесь смеяться, как и плакать?, смеяться от чистого изумления, от непостижимости, от дива
быть живым? Но казалось, что посетители видят перед собой не
могильные плиты, а зеркала. Вдовы упивались отчаянием, откинув
вуаль и отрабатывая различные преамбулы к потере чувств. Мужчины энергично встряхивали зонты, напрягали плечи, стискивали челюсти. Загипнотизированные этим спектаклем дети подражали родителям со всей доступной им серьезностью. Каждый раз, когда
раздавалось рыдание, другое рыдание, по соседству, слегка наращивало свое звучание. Среди множества черных силуэтов Ханс
вдруг узнал размалеванный, опухший профиль госпожи Питцин.
Заметив, что она пребывает в глубоком трансе и, рыдая, вытирает
слезы под сеткой вуали, он решил ее не беспокоить и прошел мимо.
Наверху, в конце тропы, глазам его предстало странное зрелище:
в стороне, на холмике, какой-то человек, молча, с закрытыми глазами, танцевал вокруг украшенной хризантемами могилы. Танец его
был нетороплив и давно вышел из моды. В лице незнакомца сквозь
боль воспоминаний светилась бесконечная благодарность. Ханс

[124]

Из номера в номер

ИЛ 11/2022

ушел, размышляя о том, что эта скорбь, возможно, была самой искренней из всех, что он сегодня видел.
Недалеко от выхода, отвлекшись на чтение дат и имен, Ханс чуть не
споткнулся о могильную плиту, почти незаметную в высоких сорняках.
Голос, неизвестно откуда взявшийся голос у него за спиной, предостерегающе крикнул: “Поосторожнее там с ребятами, хе-хе!” Оказалось, что
это могильщик. Ханс обернулся и оглядел его с интересом. Его удивило,
что могильщик молод (интересно, почему принято считать, что все могильщики старики?) и довольно улыбчив. Как дела?, много ли работы,
маэстро?, спросил Ханс, чтобы хоть что-нибудь спросить. Ты просто не
поверишь!, ответил могильщик, но работу нам задают живые. А что до
тутошних ребят, так я их по-доброму называю, так тутошние ребята
вполне себе тихие, хе-хе. Извините, сказал Ханс, я хотел (почему ты со
мной на “вы”, запротестовал могильщик, разве я такой страшный?), хорошо, извини, я первый раз на кладбище и хотел тебя спросить, много
ли народу приходит сюда в обычные дни. Много ли?, рассмеялся могильщик, да ни души!, сюда приходят раз в году, сегодня, в День усопших. Ну что ж, сказал Ханс, хлопая могильщика по спине (неправдоподобно твердой, словно выпиленной из дерева спине), мне пора, рад был
познакомиться!, всех благ! Спасибо, тебе тоже, ответил могильщик, и,
коли понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. Надеюсь, уж не обижайся!, что не понадобишься, ответил Ханс. Это вопрос терпенья, хе-хе!,
попрощался с ним могильщик, приветственно подняв руку.
То, что Ханс первым делом увидел сквозь решетку ограды, не было высоченной тульей шляпы, шелковым прозрачным чулком или
черным бархатным камзолом, нет!, это был острый, хищный нос
председателя городского совета Ратцтринкера, выходившего из ландо. Вслед затем наружу выбрались усы председателя, и в ту же секунду
лакей опустил откидной верх экипажа. Едва его превосходительство
ступил на землю, другой лакей подал ему похоронный венок, который Ратцтринкер принял, словно церемониальный спасательный
круг. Его свита медленно двинулась вперед, снисходительно принимая знаки почтения встречных посетителей. Проходя мимо Олафа,
председатель Ратцтринкер скосил глаза на лакея, и тот плеснул на колени нищему струйку медяков. Добрый день, ваше превосходительство, пробормотал Ханс, столкнувшись с Ратцтринкером в воротах.
Председатель городского совета остановился, передал венок лакею,
прикоснулся к полям шляпы и ответил на приветствие с преднамеренным опозданием. Они обменялись формальными любезностями,
поговорили об ухудшившейся погоде, однако, прежде чем проститься, господин Ратцтринкер шагнул вперед. Он оглядел Ханса с головы
до ног, указал на его берет и небрежно обронил: Якобинцы не приветствуются в Вандернбурге. Равно как и прелюбодеи. Вообразите же,
каков наш взгляд на прелюбодеев-якобинцев. Полиция, сами понимаете, в тревоге. Всего вам доброго.
До пещеры он добрался вместе с ночью. Шарманщик разговаривал с Ламбергом, тот принес ему ужин. Ханс сел на камень и успокоил

Нет, дочь моя, нет, говорил ей в ухо отец Пигхерцог, в то время как
колокола на круглой башне выкашливали полуденные удары с таким
же дребезжанием, с каким монеты сыплются в сосуд богоугодного волеизъявления, успокойся, дочь моя!, будет лучше, если, несмотря ни
на что, ты никому ничего не расскажешь, nemo infirmitatis animi
immune est1, я тебя понимаю, мы уже однажды говорили с тобой об
этом, помнишь?, как бы ни сильна была твоя боль, только ты сама сумеешь с ней справиться, именно это делает нас достойными Бога:
способность обратить зло в добро, в прощенье!, нет, конечно, нет,
дочь моя!, я не говорю, что Богу угодно, чтобы ты так страдала, я говорю, что Богу угодно, чтобы в конце этих страданий ты ощутила любовь, за что тебе многажды воздастся. А посему, дочь моя, лучше никому не рассказывать о том, что с тобой случилось.
У подножия другой, остроконечной церковной башни шевелили
губами, кивали, ежились, защищаясь от холодного ветра и придерживая головные уборы, Софи и госпожа Левин. Немного впереди
председатель городского совета Ратцтринкер и господин Готлиб
приветственно стаскивали шляпы со своих черепов, хотя в тусклом
свете дня и на таком расстоянии могло показаться совсем противоположное: что эти господа вынимают свои черепа из неподвижных
шляп. Последняя сальная фраза его превосходительства, произнесенная перед прощальным поклоном, поплыла в воздухе, заползла
по трещинам на башню, поднялась по влажным, осенним ступенькам, проскользнула между плоскими тучами и постепенно растаяла:
“...Повторюсь, сударыня: вы выглядите ослепительно, ничто так не
подпитывает женскую прелесть, как восторги близкой свадьбы!..”
Хотя это длилось всего лишь секунду, госпожа Левин испытала
безмерное счастье от того, что с ней поздоровался сам господин

1. Здесь: у каждого бывают минуты слабости (лат.).

[125]
ИЛ 11/2022

Андрес Неуман. Странник века

встревоженный загривок Франца. Ты пришел, кхэ-кхэ, как раз вовремя, просипел старик, я рассказывал Ламбергу свой вчерашний сон
(как вы себя чувствуете?, спросил Ханс), я?, кхэ-кхэ, хорошо, отлично!, ты просто мне как мать родная!, нет, ты лучше послушай!, мне
приснилось, кхэ-кхэ, что я в лесу, один, и мне так холодно, словно я
голый, и я начинаю дрожать... кхэ-кхэ, дрожать, и, чем больше дрожу,
тем сильнее потею, странно, правда?, но, вместо капе... кхэ-кхэ, вместо капель пота мое тело исторгает звуки, представляешь?, что-то
вроде нот, и ветер носит их по лесу, кхэ-кхэ, и музыка звучит уже както знакомо, а я все дрожу и звучу, и наконец, кхэ-кхэ, узнаю эту мелодию, которая льется из моего тела, и тут же просыпаюсь (от изумления?, спросил Ламберг), не-ет!, кхэ-кхэ, от голода!
Ханс рассмеялся. Но сразу же снова стал серьезным. Шарманщик протянул к нему тощую руку, подзывая его поближе, и радостно спросил: Ну?, как там Олаф?

[126]
ИЛ 11/2022

Ратцтринкер. Конечно, немаловажную роль в этом сыграло присутствие Готлибов. Но все же!, господин председатель городского совета впервые оказал ей такую милость, впервые обратился к ней
лично и произнес ее имя. Иными словами, признал в ней уважаемую, принятую в обществе персону, добрую христианку, наконец. В
эту минуту, как никогда прежде, она чувствовала себя способной совершить то, что уже давно намеревалась совершить. То, что когдато попросил ее сделать сосед, служивший городским жандармом.
Госпожа Левин подождала, пока проедут все экипажи, и лишь тогда
пересекла Стрельчатую улицу. Нужно было поторапливаться. Оставался только час до того времени, когда она обычно подает обед
своему супругу, по-прежнему не желавшему ходить к мессе; к тому
же ей пришлось ему солгать, чтобы иметь возможность задержаться. Всякий раз, когда ей приходилось ему лгать, она впадала в панику, поскольку муж раскусывал ее, как ей казалось, немедленно и сразу. Но сегодня, помимо страха, она ощущала восторг, потому что
обрела возможность принести пользу, истинную пользу власти.
Госпожа Левин оглянулась по сторонам, убеждаясь, что никто за
ней не следит. И ускорила шаг. Путь ее лежал на улицу Шпоры. Сейчас она чувствовала себя сильной, как никогда.
А-ха, клацнул зубами комиссар. Капрал, вы записали? Продолжайте.
Госпожа Левин разом превратилась в поток красноречия. Она
едва успевала переводить дыхание и выныривать из транса, пока комиссар мобилизовывал свою челюсть, чтобы задать следующий
вопрос. На некоторые вопросы отвечать было легко: профессиональная деятельность господина Ханса, политические взгляды господина Ханса, дружеские связи господина Ханса, книги, циркулирующие через гостиничный номер господина Ханса, бытовые
привычки господина Ханса, сомнительная гражданская позиция господина Ханса. Другие вопросы были либо сложнее, либо вызывали
сомнения. Но и на них госпожа Левин отвечала бойко, подробно
описывая те детали, которые знала, подменяя факты догадками и
присочиняя то, чего не знала. Ведь, в конце-то концов!, она делала
это не только ради себя, но и ради мужа, пусть даже ничего не подозревавшего. Глядишь, в один прекрасный день господин председатель городского совета и его осчастливит своим приветствием!
Комиссар кивал, щелкал зубами, следил, чтобы капрал не потерялся в неудержимом потоке свидетельских показаний. Иногда он
поднимал руку, чтобы заткнуть еврейскую суку, и брал несколько
секунд на следующий вопрос.
Когда материала набралось больше нужного, комиссар устало
поднял обе руки и, не глядя на еврейку, произнес: Премного благодарен за визит.
Окончание следует

Из классики ХХ века

Йозеф Рот
[127]
ИЛ 11/2022

Поверитель мер и весов
Роман
Перевод с немецкого Веры Менис

1
ОГДА-ТО в районе Златограда жил некий поверитель
стандартов по имени Анзельм Айбеншюц. Он занимался
тем, что в определенное время, переходя по всей округе
от лавки к лавке, проверял у торговцев аршины, весы и гири.
Обычно его сопровождал жандармский вахмистр при полном
снаряжении. Этим держава давала понять, что Айбеншюц, в
случае необходимости наказать обманщика и фальсификатора,
вооружен той ясно выраженной в Священном Писании заповедью, согласно которой фальсификатор тут же приравнивается
к грабителю...
Что касается Златограда, то это был достаточно обширный округ. В него входило четыре больших села, два видных
торговых хутора и, наконец, сам городишко, сам Златоград.
Для своих служебных поездок Айбеншюц использовал казенную двухколесную повозку, запряженную белой лошадкой, чье содержание он оплачивал сам.

К

© Вера Менис. Перевод, 2022

[128]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

Лошадь была еще вполне энергичной. Прослужив всего три
года в военном обозе, она, по неведомой даже ветеринару причине, внезапно ослепла на левый глаз и в результате была переведена на гражданские работы. Тем не менее это была еще статная, запряженная в золотисто-желтую повозку лошадка. В иные
дни рядом с Айбеншюцем в повозке сидел жандармский вахмистр Венцель Слама, и на его желтоватом остроконечном шлеме сверкал золотой кайзеровский двухглавый орел, а между колен возвышалось ружье с примкнутым к нему штыком. В руках
Айбеншюц держал поводья и кнут, а его светлые, короткие, тщательно навощенные усы так же отливали золотом, как двуглавый орел и жандармская каска Венцеля Слама. То и дело весело,
словно смеясь, щелкал кнут, и лошадь с неподдельной элегантностью и вдохновением шла галопом, шла так, точно была кавалерийской лошадью, состоящей на действительной военной
службе. В жаркие летние дни, когда от сильной засухи улицы и
дороги Златоградского округа, можно сказать, изнывали от жажды, поднявшийся мощный серо-золотой столб пыли укутывал
и лошадь, и повозку, и вахмистра с поверителем стандартов. Зимой же в распоряжении Анзельма Айбеншюца были небольшие
двухместные сани. В стужу лошадиный галоп оставался таким же
элегантным, каким был летом, только вместо серо-золотого всех
и вся обдавал непроглядный серебристый снежный вихрь; в
особенности лошадь, почти такую же белую, как он.
Наш поверитель стандартов Анзельм Айбеншюц был очень
видным мужчиной. Он был старым солдатом, унтер-офицером
сверхсрочником, отдавшим двенадцать лет жизни службе в 11м
артиллерийском полку. Как принято говорить, он начинал с самых низов, был честным солдатом и никогда бы не оставил военной службы, если бы к этому его не вынудила жена, не вынудила присущим ей суровым и даже безжалостным образом.
Женился он так, как это обычно делали почти все унтер-офицеры сверхсрочной службы. Ах, эти унтер-офицеры, они такие
одинокие, они видят перед собой только мужчин, сплошных
мужчин! Встречавшиеся женщины мелькали перед ними, точно
ласточки, и они женились, чтобы, так сказать, владеть хотя бы
одной-единственной ласточкой. В общем, сверхсрочник артиллерист Айбеншюц тоже женился. Женился, и это ни для кого не
было секретом, на одной равнодушной, безучастной особе. Ему
было очень жалко расставаться со своим мундиром. Гражданскую одежду он не жаловал и ощущал свое положение, как улитка, которую принудили оставить свой собственной слюной, своей плотью и кровью на протяжении четверти жизни
сооружаемый дом. Но и с другими товарищами все происходило почти точно так. Большинство из них были женаты. Кто — по

2
Златоградский округ располагался в дальневосточной части
монархии. Прежде в нем уже работал один нерадивый поверитель стандартов, и для всех тамошних жителей давным-давно
существовал всего один-единственный способ измерения и
взвешивания, хотя пожилые люди еще помнили, что вообщето есть такие вещи, как измерительные ленты и гири. Любые
ткани измерялись просто руками. Все на свете знали, что мужская рука от кулака до локтя — это мера в один локоть. Ни больше и ни меньше. А еще все на свете знали, что серебряный подсвечник весит один фунт и двадцать граммов, а латунный —
примерно два фунта. Да, в тех краях было много людей, нисколько не ориентировавшихся в определении размера и веса.
Они взвешивали руками, а измеряли на глазок.
Для поверителя стандартов, представляющего государственные интересы, это место нельзя было назвать выгодным. Так
вот, до прибытия артиллериста Анзельма Айбеншюца в Златоградском округе был другой поверитель. Но что это был за поверитель! Старый, слабовольный выпивоха, никогда не проверяв-

[129]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

ошибке, кто — от одиночества, кто — по любви. Кто как! Все они
были послушны своим женам из страха или из рыцарства, по
привычке или из боязни одиночества. Ну кто может это знать!
Одним словом, сняв мундир, свой любимый мундир, Айбеншюц
ушел из армии, покинул свою дорогую казарму.
Каждый сверхсрочник имел право на получение должности.
Айбеншюц был родом из моравского местечка Никольсбурга. И
коль скоро, из-за жены, он распрощался с армией — своей второй и, возможно, истинной родиной, — он долгое время пытался найти для себя место управляющего или плановика в Никольсбурге. Но в те времена во всей Моравии не было нужды ни
в управляющих, ни в плановиках, и на все свои прошения Айбеншюц получал отказ.
Тут он впервые по-настоящему разозлился на жену. Айбеншюц, артиллерист, прошедший через все военные маневры,
устоявший перед начальством, он временами хвалил себя за
то, что оказывал жене сопротивление. Ее звали Регина. Некогда она влюбилась в его мундир, было это пять лет назад. Теперь, после многих ночей, обладая им, видя его раздетым, без
мундира, она требовала и штатской одежды, и должности, и
домашнего очага, и детей, и внуков, и много чего еще!
Но куда делся гнев Айбеншюца после того как он получил
известие, что в Златограде освободилось место поверителя
стандартов. Тут же подобрев, он оставил казарму, мундир, своих сослуживцев, друзей и отправился в Златоград.

[130]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

ший измерительные ленты и гири ни в Златограде, ни тем более
в примыкающих к нему селах и хуторах. Поэтому, когда он умер,
ему и были устроены чрезвычайно пышные похороны. За его
гробом шло все то купечество, которое обвешивало, торговало
серебряными и латунными подсвечниками, мерило локтями.
Шли и многие другие, кто без всякой корысти, исключительно
из принципа горько оплакивал умершего, едва ли что-то скопившего за свою жизнь поверителя стандартов. Так было потому,
что жители этого района рассматривали всех, кто непреклонно
защищал законы, справедливость и государство, как своих закоренелых врагов. Соблюдение предписанных в торговле мер
вряд ли было делом их совести.
Но что значило прибытие нового, добросовестного поверителя стандартов?! Недоверие, с которым Анзельма Айбеншюца
приняли в Златограде, было столь же велико, как скорбь по старому, умершему поверителю. С первого взгляда было видно, что
это не старый, не безвольный, не пьющий, а наоборот, — статный, сильный, порядочный человек. И прежде всего — излишне
честный.

3
Вот при таких неблагоприятных обстоятельствах Анзельм Айбеншюц приступил к своим новым обязанностям в Златоградском округе. Он появился там весной, в один из последних мартовских дней. В это время в его боснийском гарнизоне уже
повсюду мелькали пугливые белки, начал цвести ракитник, на
лужайках заливались дрозды, а в воздухе выводили трели жаворонки. Когда же он прибыл в северный Златоград, на улицах еще
лежал внушительный слой белого снега, а с карнизов домов свисали острые сосульки. Первые дни Айбеншюц ходил как оглушенный. Он понимал язык этой местности, но дело-то было не в
понимании людей. Речь шла о понимании самой земли, а ее язык
был устрашающим: снег, темень, холод и сосульки. И это несмотря на то, что в календаре уже значилась весна и в лесах Сиполья,
где находился боснийский гарнизон, уже давно цвели фиалки.
Но здесь, в Златограде, на голых ивах и каштанах можно было
увидеть только каркающих ворон. Они висели на обнаженных
ветках и походили не на птиц, а на какие-то крылатые плоды.
По толстому, тяжелому, доселе покрывавшему маленькую
речушку Штруминку льду весело скользили дети, и от их веселья Айбеншюц становился еще печальнее.
Однажды, когда на церковной колокольне еще не пробили полночь, Айбеншюц неожиданно услышал сильный треск
тронувшегося льда. И хотя, как было сказано, стояла ночь, с
начавших разом таять сосулек на деревянные тротуары стали

4
Повсюду были дети. Повсюду. У жандармского вахмистра Венцеля Слама в течение двадцати месяцев дважды родились близнецы. Сплошные дети кругом. Куда бы Айбеншюц ни посмот-

[131]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

срываться тяжелые капли. Это были проделки нежного, свежего южного ветра — ночного брата солнца.
Во всех домишках открылись ставни, в окнах показались люди, и многие вышли на улицу. Сияющее светло-синее небо было
усыпано вечными, холодными, великолепными золотыми и серебряными звездами; казалось, они со своей высоты тоже прислушиваются к этому треску и грохоту. Поспешно одевшись, как это
бывает только при пожаре, горожане потянулись к реке и, стоя на
обоих берегах с факелами и фонариками, наблюдали за раскалывающимся льдом и просыпающейся после зимнего сна рекой. Некоторые в порыве детской радости суетливо прыгали на плавающие огромные льдины, размахивая фонариками, приветствовали
оставшихся на берегу и через какое-то время снова спрыгивали на
берег. Все были безрассудны и взбалмошны. Первый раз с момента своего приезда поверитель стандартов разговаривал то с одним, то с другим местным жителем, и все они спрашивали, откуда
он и что намеревается здесь делать. Довольный, приветливый, он
отвечал на все вопросы и всю ночь бодрствовал вместе с обитателями городка. Утром, когда грохот льдин затих, он вернулся домой и вновь почувствовал себя одиноким.
Он впервые ощутил тот ужас, который способен возбудить в
человеке только дар предвидения. Он почувствовал, что здесь, в
Златограде, исполнится его судьба. Ему впервые за всю его бравую жизнь стало страшно и он впервые, вернувшись на рассвете
домой, не смог заснуть. Странные мысли приходили ему в голову, и, дабы их высказать, он разбудил свою жену Регину. Вообщето, ему хотелось спросить ее, почему люди такие одинокие, но,
постеснявшись, он лишь сказал:
— Теперь, Регина, мы совсем одни!
Выпрямившись, в своей лиловой ночной сорочке Регина села меж подушек. Через щели оконных ставень скудно просачивалось раннее утро, и в этот момент жена напоминала Айбеншюцу поблекший за время первой весенней ночи тюльпан.
— Регина, — сказал он, — мне страшно, я не должен был покидать казарму!
— А с меня трех лет в казарме — предостаточно, — ответила Регина, — а теперь дай мне поспать!
И она тут же упала на подушки. Айбеншюц, распахнув
ставни, выглянул на улицу. Но и утро тоже было каким-то
блеклым. Да, и утро. Даже утро.

[132]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

рел, он видел детей. В сточной канаве они играли с грязной водой, на суше — с камушками. Играли на старых скамейках бедного, словно умирающего от чахотки златоградского парка, во
время дождя и сильного ветра играли в мяч, обруч и кегли. И
куда бы Айбеншюц ни бросил взгляд — были дети, одни только
дети. Несомненно, край этот был очень плодовит.
Вот если бы у поверителя стандартов тоже был ребенок!
Тогда все было бы по-другому. По меньшей мере, так ему казалось. Он был очень одинок. После того как двенадцать лет он
провел в своей темно-коричневой артиллерийской униформе,
в непривычной гражданской одежде он чувствовал себя чужим
и безродным. А его жена! Кем она была для него? — впервые
спросил он себя. Зачем и почему он на ней женился? Эти вопросы сильно его напугали. Напугали потому, что сам он никогда бы не поверил в то, что его вообще можно чем-то напугать.
Ему казалось, что он выброшен за борт, а ведь он всегда неизменно придерживался праведного пути! Верный солдатской
дисциплине, он от страха перед страхом полностью отдавался
своей службе, своим обязанностям. Никогда прежде ни в одной из областей не видели такого приверженного законам, весам и мерам поверителя стандартов.
И тут Айбеншюц понял, что не любит свою жену. Поскольку сейчас и в городе, и на службе, и просто среди людей был он
страшно одинок, дома ему были необходимы любовь и доверие, а он видел, что ничего этого нет. Иногда по ночам, сидя в
кровати, он рассматривал свою жену. В желтоватом мерцании
стоявшего на тумбочке ночничка, который не только не рассеивал тьму, но каким-то образом даже казался светящейся сердцевиной расположившейся в комнате ночи, спящая Регина представлялась поверителю стандартов неким высушенным
плодом. Он рассматривал ее, и чем дольше смотрел, тем более
одиноким себя чувствовал. Один ее вид уже вызывал в нем это
чувство. Такая, как она — пышногрудая, со спокойным детским
лицом, дерзко вздернутыми бровями, милым, приоткрытым
ртом, со слабо поблескивающими между темно-красными губами маленькими зубками, — ему, Анзельму Айбеншюцу, она совсем не принадлежала. Его не тянуло к ней, как это было когдато, в былые ночи. Любил ли он ее еще, желал ли?
Он, поверитель стандартов Анзельм Айбеншюц, был
очень одинок. Одинок и днем и ночью.

5
По прошествии первых четырех недель его жизни в Златограде
вахмистр Венцель Слама предложил Айбеншюцу присоединиться к обществу пожилых государственных мужей. К ним относи-

[133]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

лись управляющие, составители планов и даже судебные исполнители. Два раза в неделю, собираясь в кафе “Бристоль”, единственном златоградском кафе, они играли в тарок и баккару. Все
члены этой компании встретили поверителя стандартов Айбеншюца с недоверием, и не только потому, что он был чужаком, а
потому что они заподозрили в нем порядочного, не потерявшего лицо человека.
Сами же людьми они были совершенно гиблыми. Они брали взятки и давали взятки другим. Они обманывали Всевышнего, простых людей и начальство. А начальство обманывало свое
высокое начальство, а те — свое, заседавшее в больших городах.
Играя в карты, эти престарелые чиновники также обманывали друг друга. Обманывали не из корысти, а просто так,
из любви к обману. Но Анзельм Айбеншюц не обманывал.
Именно это больше всего и раздражало его приятелей, и прежде всего то, что он хладнокровно принимал обман, которому подвергался сам. В сущности, находясь среди других, он
свое одиночество ощущал еще пуще.
Эти деляги, за исключением одного, о котором речь пойдет позже, ненавидели его. Ненавидели, потому что боялись.
Завидев его в золотисто-желтой повозке рядом с жандармом,
они запирали двери, хотя им хорошо было известно, что, как
только жандарм постучит три раза, они будут вынуждены открыть свои лавки. Но нет! Они все равно закрывали двери,
закрывали единственно для того, чтобы позлить поверителя
стандартов Айбеншюца, который уже многим торговцам сообщил, что отдает их под суд.
Когда он возвращался домой (летом — пропотевший, а зимой — полузамерзший), жена встречала его с мрачным видом.
И как он только мог так долго жить с этой чужой женщиной!
Ему казалось, что он узнал ее совсем недавно, и каждый
раз, возвращаясь домой, боялся, что увидит изменившуюся со
вчерашнего дня, какую-то другую, новую, но такую же мрачную, неприветливую женщину. Как обычно, с прилежанием и
злобным смирением сидела она за вязанием при свете круглой горелки. И все же было приятно смотреть на ее черные,
разделенные пробором гладкие волосы, на маленькую, упрямую, выражавшую детское озорство верхнюю губку. Едва приподняв глаза, продолжая вязать, она спросила:
— Будем обедать?
— Да! — ответил он.
Она отложила вязание, этот ядовито-зеленый клубок с двумя угрожающими спицами и начатым чулком, на самом деле выглядевшим каким-то огрызком, еще не родившейся, но уже разодранной на куски вещью.

[134]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

Руины, руины, руины! Застыв, Айбеншюц уставился на них.
Несмотря на голод, слыша доносившийся из кухни неприятный, производимый его женой шум и резкий, грубый голос служанки, он хотел, чтобы Регина как можно дольше оставалась на
кухне. Ну почему в доме нет детей?

6
Пару раз в неделю Айбеншюц получал объемистую почту и, будучи добросовестным чиновником, аккуратно сортировал все письма. Разместился он во флигеле окружного управления, в маленькой полутемной комнатенке за узким зеленым столом. Напротив
него сидел так называемый контрактник — светловолосый, прямо раздражающе светловолосый и очень амбициозный молодой
писарь по имени Йозеф Новак. Невзлюбить его Айбеншюц мог
только за одно это имя, ибо точно так звали одного ненавистного
ему одноклассника, из-за которого в Никольсбурге он вынужден
был уйти из гимназии. Из-за которого он так рано попал в армию,
из-за которого — но это Айбеншюц уже себе придумал — он женился, и именно на Регине. Разумеется, этот контрактник в судьбе Айбеншюца был совершенно неповинен. Он был не только раздражающе светловолосым и амбициозным, но еще и очень
мстительным человеком. За его льстивыми, вкрадчивыми повадками пряталась хорошо известная поверителю стандартов
страсть напакостить своему начальству. Среди попадавших к Айбеншюцу писем были и его, написанные искаженным почерком.
Эти письма приводили Айбеншюца в замешательство, поскольку
содержали в себе кляузы и угрозы, а в силу своей педантичной
рассудительности он привык обо всем и всегда докладывать в
жандармерию. В тайне Айбеншюц признавался себе, что быть чиновником, а особенно в этой местности — не его призвание. Ему
надо было остаться в казарме. В солдатской жизни все было просто и ясно, там никто не получал ни угрожающих писем, ни доносов. Ответственность каждого солдата за то, что он делал и не делал, находилась где-то высоко над ним, он и сам не знал где. Какой
легкой, какой свободной была эта казарменная жизнь!
Однажды, направляясь домой, Айбеншюц положил в портфель пару таких угрожающих писем. И хотя он чувствовал, что
совершает что-то неподобающее, противостоять сильному желанию показать эти письма жене он не смог. Итак, как это бывало, когда не было никаких поездок по деревням, он шел домой
обедать вовремя. Чем ближе подходил он к своему домишке,
расположенному на краю городка неподалеку от вахмистра Слама, тем сильнее возрастал его гнев. И уже перед самой дверью в
нем вскипела настоящая ярость. Увидев свою жену, как обычно,
сидевшую у окна с ядовито-зеленым вязанием, он ко всему еще

7
В деревне Швабы, принадлежавшей Златоградскому округу,
жил некто Лейбуш Ядловкер, слывший человеком более властным, чем сам жандармский вахмистр. Нужно знать, кем был
этот Ядловкер. Истинное происхождение его было неизвестно. Ходили слухи, что много лет назад он приехал из Одессы и
что это ненастоящее его имя. Он владел приграничным трактиром, и никто не знал, как он ему достался. Предыдущим хозяином этого трактира был один старый, седобородый еврей,
погибший каким-то таинственным, никому не ведомым обра-

[135]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

почувствовал его самого напугавшую пробуждающуюся ненависть. Чего, собственно говоря, я от нее хочу? — пронеслось у
него в голове. И так как ответить на этот вопрос он не мог, то,
разозлившись еще больше, швырнул на уже накрытый стол
письма и зловещим, тихим голосом сказал:
— На, почитай, что ты мне устроила!
Регина отложила вязание и жестом, напоминающим госслужащего, стала открывать одно письмо за другим. Тем временем
разъяренный Айбеншюц в пальто и шапке, точно готовый к немедленному отъезду, сидел на своем стуле, и чем внимательнее
жена читала, тем сильнее он неистовствовал. Он рассматривал
ее лицо. Оно казалось ему суровым, страдальческим, но все-таки
злым. В иные минуты она походила на собственную мать. Он хорошо помнил свою тещу, жившую в Штернберге, в Моравии.
Когда он видел ее последний раз, на венчании, она, как в панцирь, была одета в серое шелковое платье, которое по самую
шею заключало в себе ее высохшее, словно защищающееся от
стрел и копий тело. На глазах у нее был лорнет, и если она его
снимала, то выглядела воином, опустившим забрало.
И его жена, добросовестно прочтя все письма, встала и тоже сняла невидимый лорнет и невидимое забрало.
— Но ты ведь ничего не боишься? Или, может, все-таки боишься? — спросила она.
Значит, ее совсем не беспокоит угрожающая мне опасность, — подумал поверитель стандартов и сказал:
— Значит, тебя совсем не беспокоит угрожающая мне опасность? Зачем ты заставила меня оставить казарму? Зачем?!
Не ответив, она пошла на кухню и вернулась с двумя дымящимися тарелками супа.
Сдерживая злобу, но не без аппетита, Айбеншюц ел свой
привычный обед, состоявший из супа с лапшой, перченного
мяса и галушек со сливами.
Затем, не сказав ни слова, не забыв взять с собой письма,
он вышел из дому и направился в контору.

[136]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

зом. Однажды его нашли замерзшим, изгрызанным волками на
опушке леса. Никто, даже слуга Онуфрий не мог сказать, зачем
и почему старый еврей в мороз отправился в лес. Но дело заключалось в том, что у этого не имевшего своих детей старика
единственным наследником был его племянник, а именно —
Лейбуш Ядловкер.
Еще говорили, что Ядловкер бежал из Одессы, потому что
убил там какого-то человека, убил головкой сахара. Впрочем,
едва ли это были слухи, могло это быть и правдой. Ядловкер
сам рассказывал эту историю всякому, кто хотел ее послушать. По его словам, он работал в порту и у него там завелся
враг. И вот как-то вечером во время разгрузки сахара на одном торговом судне в результате начавшейся ссоры Ядловкер
одним ударом сахарной головой убил этого здоровенного,
как медведь, трудягу. Поэтому он и бежал из России.
Всему этому можно было поверить: и тому, что он работал
в порту, и тому, что убил.
Неправдой было лишь одно — его имя. И поэтому во всем
Златоградском округе его просто называли Лейбуш Неистовый. Для такого прозвища было достаточно оснований, ибо
его трактир был местом сбора всех шалопаев и уголовников.
Трижды в неделю пользующийся дурной славой русский
агент американской линии сгружал здесь дезертиров из русской армии, чтобы отсюда они отправлялись дальше — в Голландию, Канаду, Южную Америку.
Как уже было сказано, в трактире Ядловкера находил приют
всякий сброд: попрошайки, бродяги, воры и разбойники. И до
того был этот Ядловкер хитер, что никакой закон не в силах
был с ним справиться. Все его документы, все завсегдатаи его
трактира всегда были в полном порядке. Ни о чем подозрительном, ни о чем аморальном в его поведении профессиональные
сыщики, кишащие на границе, точно мошкара, сообщить не
могли. Ходила молва, что Лейбуш Ядловкер является вождем
всех златоградских бандитов, а их в Златограде было немало.
Случались и убийства, и убийства с целью ограбления, и поджоги, не говоря о кражах. Австрийских дезертиров, бежавших в
Россию, Ядловкер, соответственно, обменивал на русских, бежавших в Австрию. Поговаривали, что тех, кто ему не платил,
он на погибель отдавал пограничным постам, австрийским или
русским, — по обстоятельствам. Ядловкер каким-то загадочным
образом получил права не только на трактир, но еще и на бакалейную лавку. Под “бакалеей”, кажется, он понимал что-то совсем особенное, ибо помимо муки, дрожжей, сахара, табака,
водки, пива, карамели, шоколада, ниток, мыла, пуговиц и веревок он еще торговал девушками и мужчинами. Он изготовлял

[137]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

фальшивые гири и продавал их окрестным торговцам, и ходили слухи, что он также делает фальшивые деньги, фальшивое
серебро, золото и документы.
Естественно, он был врагом поверителя стандартов Анзельма
Айбеншюца. Он вообще не понимал, с какой такой стати здоровый, разумный человек беспокоится о государстве, о правах и законах. Он ненавидел Айбеншюца не за то, что тот работал поверителем стандартов, а за его непостижимую беспорочность.
Ядловкер был коренастый, неуклюжий, сильный, он был личностью, не вызывавшей никаких сомнений. Для него не составляло
никакого труда вышвырнуть вон поверителя стандартов вместе с
жандармом, когда те приезжали к нему со своими проверками.
Однако его грешная совесть подсказала ему этого не делать. Напротив, подавив в себе ненависть, он радушно встречал поверителя стандартов. Трудно было поверить, что по-медвежьи сильный,
неуклюжий Лейбуш Ядловкер владеет искусством перевоплощения. Природа задумала его крепким и изворотливым.
Всякий раз, когда поверитель стандартов посещал швабский
трактир, появлялись колбаса, редька, медовуха, шнапс и соленый горошек. Вообще-то, девяностоградусный шнапс был запрещен, но тем не менее жандармский вахмистр Слама, быстро пьянея, пил его с большим наслаждением. Хотя, в принципе, это не
имело значения, ведь в весах и мерах он все равно ничего не
смыслил. А даже если бы и смыслил, обнаружить у Лейбуша Ядловкера фальшивые гири было невозможно. Они своевременно
исчезали, потому что каким-то непостижимым образом о приезде поверителя стандартов тот узнавал днем раньше.
Именно в те дни Айбеншюц обратил внимание на странное
изменение в поведении своей жены Регины. Она не только не
вступала в ссоры, но и стала заметно ласковее. В какой-то степени это его напугало. Ибо если он ее все еще некоторым образом
и любил, любил как что-то ему принадлежавшее, как свою новую
специальность, к которой он так быстро привык, то никакого
желания она в нем уже давно не вызывала. Слишком явно и долго демонстрировала она ему свое равнодушие, а порой и презрение. Он давно уже привык не смотреть на нее, когда, раздеваясь
перед зеркалом, она, возможно, надеялась пробудить в нем
страсть. Он давно уже привык, ложась ночью в плотно сдвинутые кровати, сразу же засыпать. Иногда, стоя нагишом, она спрашивала, любит ли он ее, вообще-то имея в виду, находит ли он ее
красивой. “Ну конечно!” — говорил он, как бы уже предавшись
сну, дабы избегнуть тех угрызений совести, которые он испытывал от этой лжи.
Потому-то его и удивила, и даже напугала внезапно проснувшаяся в Регине нежность. Он спал с ней, как и в прежние вре-

[138]
ИЛ 11/2022

мена, но утром чувствовал сильное отвращение и, уходя из дому, целовал ее, себя превозмогая. Она притворялась спящей, и
он хорошо знал, что она притворяется. Но притворство было
неотъемлемой ее частью, и он, не произнося этого вслух, все
еще ее любил.
Напрасны были все его раздумья над тем, что стоит за
этой вновь вспыхнувшей в Регине страстью. Придет день, и
он узнает правду.

8
Однажды среди множества обличительных анонимных писем Айбеншюцу попалось одно необычное письмо следующего содержания:

Из классики ХХ века

Уважаемый господин поверитель стандартов, несмотря на
то, что я из-за каких-то там десяти килограммов стал впутанной
в процесс жертвой Вашей строгости, позволю себе сообщить,
что Ваша супруга коварным образом обманывает и позорит Вас.
А именно, с Вашим писарем, господином Йозефом Новаком.
С большим почтением, преданный Вам X. Y.

Анзельм Айбеншюц был не только человеком добросовестным, но и тугодумом.
Вдобавок он слишком часто убеждался, что многие донесения были сфабрикованными.
Засунув письмо в карман, он отправился домой. Регина,
как всегда в последнее время, встретила его с любовью и даже дольше обычного висла у него на шее.
— Я тебя сегодня ждала с особым нетерпением, — прошептала она.
Взявшись за руки, они пошли к обеденному столу. Во время еды, очень внимательно ее рассматривая, Айбеншюц заметил на ее мизинце незнакомое кольцо, которое, по всей видимости, раньше ему на глаза не попадалось.
— Откуда у тебя это кольцо? — взяв ее левую руку, спросил он.
— От отца, я его просто не носила, — ответила она.
Это было недорогое мужское кольцо с искусственным сапфиром.
— Почему же ты его вдруг надела? — продолжил Айбеншюц.
— Так. Чтобы оно принесло нам счастье.
— Нам?
— Да, нам обоим, — подтвердила она.
И тут он увидел, как она изменилась. Новый большой черепаховый гребень придерживал узел ее густых, блестящих
черных волос. Большие золотые серьги, которые она давно
уже не носила, свисали с мочек ее ушей, едва заметно подра-

[139]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

гивая крошечными изящными пластинками. Ее смуглое лицо
снова приобрело юношеский, прямо-таки девичий румянец.
Собственно говоря, выглядела она, как когда-то, как девочка,
с которой он познакомился в Сараеве, где она гостила летом
у своего дяди, оружейного мастера.
Эти размышления, сильно его напугав, были прерваны ее
словами:
— Мне хотелось бы наконец иметь ребенка.
Тотчас вспомнив о письме, он хотел спросить: “От кого?”,
но сказал лишь:
— Чего вдруг? Ты ведь никогда этого не хотела. Ты всегда
говорила, что у дочери не будет приданого, а сын в лучшем
случае станет поверителем стандартов, как я.
— Я так люблю тебя! — опустив глаза, сказала она.
Он встал, поцеловал ее и снова отправился на работу.
Идти было далеко, и Айбеншюц вдруг вспомнил дорогой,
что это кольцо с искусственным сапфиром однажды он уже
видел на руке писаря Йозефа Новака.
Ему, поверителю стандартов, коварство и хитрость были
отвратительны, однако сейчас он решил действовать именно
так, коварно и хитро.
Писарь, как всегда, когда входил поверитель стандартов,
встал.
— Добрый день, дорогой Новак! Есть какие-нибудь новости? — с непривычным для себя дружелюбием спросил Айбеншюц.
— Нет, ничего нового! — подобострастно поклонившись и
продолжая стоять, пока не сел Айбеншюц, ответил Новак.
Айбеншюц бегло просмотрел бумаги и, взглянув на руки
Новака, сказал:
— Господин Новак, а куда подевалось ваше кольцо с сапфиром? Это было очень красивое кольцо!
— К сожалению, я вынужден был его заложить, — нисколько не смутившись, ответил Новак.
— Что, финансовые трудности?
Тут, впервые потеряв осторожность, светловолосый заносчивый писарь сказал:
— Нет, из-за женщины!
— Да-да, у меня тоже такое бывало.
Никогда прежде не видел Новак своего начальника таким
добродушным и был уверен, что его ни в чем не уличили.
На этот раз он ошибся. Ибо с присущей поверителю мер и весов обстоятельностью Айбеншюц решил в этом деле досконально
разобраться. Сердце его при этом было безучастным. У него было
всего лишь мимолетное, поверхностное представление о том,

[140]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

что его чести нанесен урон, но и оно корнями уходило во времена военной службы и в воспоминания о понятиях чести, привитых ему господами офицерами. Его, такого порядочного человека, прежде всего подстегивало желание узнать правду; установить
и подвергнуть проверке меру и вес данного происшествия.
Вот почему домой он шел медленно, с поникшей головой. И
если по пути ему встречались приветствовавшие его люди, то из
боязни, что они могут с ним заговорить и тем самым помешать,
он делал вид, что их не видит.
Почти перед самым домом у него был уже готов определенный, разработанный план действий. И, будучи верным себе, Айбеншюц постановил точно следовать этому плану.

9
Спустя неделю Айбеншюц обратил внимание, что жена больше не носит кольцо с фальшивым сапфиром, но ничего ей не
сказал. Довольно долго ни с ней, ни с Новаком он об этом не
заговаривал, но потом неожиданно его спросил:
— Вы уже кольцо выкупили?
— Да, — притворно изображая радость, ответил тот.
— Не стесняйтесь, я охотно мог бы занять вам денег, — сказал Айбеншюц.
— Откровенно говоря... — пробормотал писарь, изображая смущение, как минуту до этого — радость.
— С большим удовольствием, — перебил его поверитель
стандартов и небрежно, словно карандаш или сигарету, протянул молодому человеку монету в пять крон. А затем сказал
по-приятельски: — Господин Новак, между нами мужчинами,
скажите, где же в таком маленьком городке вы встречаетесь с
вашей дамой? Это же может стать достоянием чужих глаз.
Вдохновленный таким дружелюбием своего начальника,
Новак встал со стула. Перед ним сидел мало чем отличающийся от школьника Айбеншюц. Стояла поздняя осень, приближался вечер, под зелеными абажурами слабо горели две
казенные керосиновые лампы.
— Видите ли, господин Айбеншюц, — начал писарь, — весной
и летом — это очень просто, можно встречаться около леса. Ах,
если бы я вам рассказал, с какими женщинами я там встречался!
Но вы же знаете, ни в чем так необходимо молчание, как в любовных интригах. Осенью и зимой ввиду служебных причин все
становится сложнее. Во всей округе прибежищем для влюбленных может служить лишь один приграничный трактир неистового Лейбуша. Вы, господин Айбеншюц, знаете, что он очень
опасный человек и что я часто выступаю там вашим представителем. Прежде всего я — официальное лицо!

[141]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

— Это очень похвально! — сказал поверитель стандартов
Айбеншюц и погрузился в деловые бумаги.
В конце рабочего дня, в шесть вечера, поверитель стандартов, сказав своему писарю, что тот уже может быть свободным, пожелал ему удачи в любви.
Поклонившись, будто делает книксен, писарь удалился, а
поверитель стандартов еще долго сидел в компании двух
ламп с зелеными абажурами. Ему казалось, что он может с ними поговорить. Они были как люди, как живые, сердечные,
излучающие свет люди. То был еле слышный разговор.
— Держись своего плана, — говорили они ему — зеленые,
добрые, какими они и были.
— Вы действительно так думаете? — спрашивал он.
— Да, мы так думаем, — отвечали лампы.
Задув их, Айбеншюц отправился домой. Он шел сквозь
осенний холодный дождь, отчего испытывал еще большее
одиночество. Он шел домой, где его ждала еще более мрачная, чем этот вечер и этот дождь, ложь.
Подойдя к дому, он впервые застал его погруженным в полную темноту. Открыл дверь, вошел в так называемый салон, сел
на ядовито-зеленый плюшевый диван и начал ждать.
В этом краю не бывало вчерашних или позавчерашних газет,
в лучшем случае — недельной давности. Айбеншюц газет никогда
не покупал: происходящее в мире его нисколько не интересовало.
Услышав, что пришел хозяин, вошла горничная, Ядвига. В
темноте она казалась большой, самодовольной и по-матерински
домашней. Зажигая настольную лампу — чего Айбеншюц не хотел, но от усталости ее не остановил, — Ядвига доложила, что хозяйка скоро будет, ушла в магазины.
Горничная тоже ушла, и он остался наедине со своим ожиданием. Прикрутив фитиль лампы настолько, что в комнате
стало почти совсем темно, он думал о своем плане.
Когда жена вернулась, он встал, поцеловал ее и сказал, что
очень беспокоился, потому что ее так долго не было. Она отложила пакеты, которыми были заняты руки, и они вместе сели за
стол. Ели они в мнимо-мирной, мнимо-добродушной обстановке.
Во всяком случае, так казалось Регине. Она была любезной и порой даже улыбающейся мужу усердной хозяйкой. Он заметил, что
на ее пальце снова появилось кольцо с фальшивым сапфиром.
— Ты опять носишь свое кольцо. Это радует! — сказал Айбеншюц.
— Мне кажется, у меня наконец будет ребенок! — нагнувшись над тарелкой, сказала Регина.
— Наконец? — спросил Айбеншюц, — Ты же никогда его не
хотела, почему же сейчас?

[142]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

— Да, именно сейчас, — осторожно снимая ножом кожуру
апельсина, ответила она.
— Я сегодня разговаривал со своим писарем, Йозефом Новаком. Оказывается, он известный во всей округе волокита, — начал Айбеншюц, пока Регина держала опущенными и голову, и
ножик, и апельсин, — он утверждает, что весной и летом у него
в здешнем лесу было очень много любовных свиданий. Разумеется, имен этих женщин он не назвал. А вот осенью и зимой, по
его словам, ходить в трактир Ядловкера ему опасно, поскольку
там он часто бывает по делам в качестве моего представителя.
Регина, не поднимая глаз, доедала апельсин.
— Ужасно! Женщины в таком месте! — сказала она.
— И он каждой дарит кольцо! — сообщил поверитель стандартов.
Проглотив последнюю дольку апельсина, жена посмотрела на кольцо на своем указательном пальце левой руки. Воцарилось долгое молчание.
— Это кольцо у тебя от Йозефа Новака. Я видел его у Новака на руке.
Регина тут же начала горько плакать. Потом стянула с
пальца кольцо, положила его перед собой на стол и сказала:
— Значит, ты все знал?
— Да! Я знаю, ты беременна от него, и я приму соответствующие меры! — сказал он, встал, надел пальто и вышел из дому.
Заложив повозку, Айбеншюц тронулся в путь. Он ехал в
Швабы, к Ядловкеру.

10
До места он добрался около полуночи. Чем немало удивил Ядловкера, поскольку прежде никогда не приезжал в столь позднее время. Кроме того, он казался каким-то странным, его
еще никогда не видели таким возбужденным.
— Какая честь! — несмотря на свой изрядный вес, пританцовывая за стойкой, воскликнул Ядловкер. — Какая честь!
Он прогнал сидевших в углу за столиком двух шалопаев, расстелил красно-синее в цветочек полотенце и, не спрашивая о
желании самого поверителя стандартов, крикнул через стойку:
— Четвертинку медовухи и тарелку горошка!
В трактире Ядловкера было очень шумно. Там сидели только что доставленные контрабандистом Каптураком русские дезертиры. Они были еще в форме. И хотя эти люди пили непомерно много чая и шнапса, вытирая пот свисающими с плеч
большими полотенцами, создавалось впечатление, что им холодно, что они замерзли. Настолько бездомными чувствовали
они себя спустя всего час после того, как пересекли границу

11
И вот появилась эта женщина. Лестница, по которой она спускалась, шла сбоку от стойки, и, пробившись сквозь шумную

[143]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

своего отечества. Ничтожный Каптурак — его называли “комиссионером” — снабжал их алкоголем. За каждого русского дезертира он получал от Ядловкера двадцать пять процентов.
Неожиданный приезд поверителя стандартов очень помешал Ядловкеру. Вообще-то он собирался предложить дезертирам, желающим избавиться от своей русской формы, новую
одежду, на продажу которой не имел никакой лицензии. Короче говоря, с одной стороны присутствие поверителя стандартов его раздражало, а с другой — радовало.
Наконец-то он заполучил этого сурового Айбеншюца в ночное время. Ночь всегда была большим другом Лейбуша Ядловкера! Была у него и маленькая подруга, жившая с ним уже долгие годы и принимавшая участие в его многочисленных
злодеяниях. Ее он и позвал. Считалось, что она тоже приехала
из России, из Одессы. По ее говору, поведению и виду было
понятно, что она уроженка южной Украины. Вид у нее был одновременно печальный, диковатый и кроткий. Она была моложава, а вернее, без какого-то определенного возраста. В действительности же она была цыганкой из бессарабского городка
Яслова, но об этом в округе никто не знал. Ядловкер заполучил
ее однажды ночью и оставил у себя. По своей натуре он был ревнив, но любовь этой смуглянки укрепляла, слишком укрепляла
в нем веру в собственную власть над мужчинами и женщинами,
и по обе стороны границы очень многие от него зависели. Даже Каптурак — всесильный комиссионер, продававший людей,
как крупный рогатый скот, для эмиграции в Канаду, на остров
Ява, Ямайку, Порто-Рико и в саму Австралию, — даже он принадлежал Ядловкеру. Этот человек подкупил большинство способных ему навредить чиновников. Не принадлежал ему пока
что только поверитель стандартов Айбеншуц. В связи с этим он
вел против него борьбу. По его мнению, в каждом человеке обязательно есть не только какое-нибудь уязвимое, но и преступное место. Он вообще не допускал (иначе было бы невозможно
жить!), что в мире есть люди, думающие и воспринимающие
все не так, как он, Ядловкер. Он был убежден, что все честно
живущие люди — пропавшие люди, попросту — комедианты. Самыми выдающимися комедиантами он считал чиновников, затем шли обычные, приличные люди. И в противовес им всем
порядочность надо лишь демонстрировать — таковыми были
отношения Ядловкера со всем миром и в особенности с поверителем стандартов Айбеншюцем.

[144]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

толкотню дезертиров, она прошла в самый конец трактира, к
окну напротив лестницы, где сидел поверитель стандартов Айбеншюц.
Он заметил ее, когда она еще стояла на верхней ступеньке,
и сразу понял: она направляется к нему. Он никогда раньше не
видел этой женщины и, как только увидел, в первый же момент ощутил такую сухость в горле, что схватился за стакан с
медовухой и залпом его выпил. До его столика она добралась
только минуты через две. Пьяные дезертиры расступались перед ней. Тоненькая, стройная, она уверенно, легко шла, покачивая бедрами. Руками она крепко держала шелковистую белую шаль, покрывавшую ее расправленные плечи, держала
так, словно озябла, и эта шаль ее грела. Онемевшие мужчины,
пока она шла своей упругой, грациозной походкой, постукивая
высокими каблучками, не могли отвести от нее глаз. Ее же
взгляд сразу был устремлен на поверителя стандартов Айбеншюца.
Когда она подошла, он почувствовал, что впервые в жизни
понял, что такое женщина. Ему, никогда не видевшему моря,
ее глубокие синие глаза напомнили море; ее белое лицо пробудило в нем, так хорошо знавшем, что такое снег, представление о каком-то фантастическом, неземном снеге; а ее черные
волосы навеяли на него мысли о южных ночах, о которых он,
возможно, что-то читал или слышал, но никогда не видел.
А когда она села напротив, ему показалось, что он пережил большое чудо, будто за его столиком разместились незнакомое ему море, диковинный снег и странная, необычайная
ночь. Он даже не привстал, хотя хорошо знал, что перед женщиной надо встать. Перед женщиной, но не перед чудом.
И тем не менее он знал, что это чудо было человеком, было женщиной и что эта женщина — подруга Лейбуша Ядловкера, о которой, естественно, он слышал много чего. За всю его
жизнь у него не сложилось определенного представления о
том, что люди называют “грехом”, но теперь он подумал, что
знает, как этот грех выглядит. Выглядит он точно так же, как
подруга Ядловкера, цыганка Ойфемия Никич.
— Ойфемия Никич, — садясь и расправляя свою пышную,
присборенную юбку, просто сказала она.
Тихое, настойчивое шуршание этой юбки заглушало стоящий вокруг гомон.
— Вы что, ничего не пьете? — спросила она, хотя видела
только что опустошенный Анзельмом Айбеншюцем стакан.
Он не услышал ее вопроса, он смотрел на нее широко открытыми глазами и думал о том, что, по сути, по-настоящему
открыл их первый раз в жизни.

[145]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

— Вы что, ничего не пьете? — повторила она, но в этот раз,
будто понимая, что Айбеншюц не может ей ответить, звонко
щелкнула пальцами.
Пришел слуга Онуфрий, и она приказала принести бутылку.
Тот принес девяностоградусный шнапс и тарелку сухого горошка. Поверитель стандартов выпил, но выпил не потому, что
ему этого хотелось, нет! Он выпил лишь потому, что в эти несколько минут, что здесь находилась эта женщина, он тщетно
искал подходящее слово и понадеялся, что, выпив, его обретет.
Итак, он выпил и, почувствовав сильное жжение в горле, закусил еще усиливающим это жжение соленым горошком. Тем
временем перед ним неподвижно сидела эта женщина. Своими
длинными, смуглыми пальцами, которые походили на маленькую, стройную, с розоватой головкой, хрупкую и все же сильную женщину, она сжимала стакан. И ее взгляд был направлен
не на Айбеншюца, а на прозрачный, как вода, шнапс. Айбеншюц смотрел на длинные, загибающиеся кверху шелковисточерные, чернее, чем одежда, ресницы этой женщины.
— Я никогда прежде вас здесь не видел! — неожиданно покраснев, произнес он.
При этом обеими руками он покручивал усы, словно таким образом мог скрыть этот смехотворный румянец.
— Я вас тоже, — ответила она, — разве вы сюда часто заглядываете?
Ее голос напомнил ему соловьиное пение, которое в молодые годы он иногда слышал в окружающем Никольсбург лесу.
— От случая к случаю, по служебным делам. — Он был не в
состоянии отнять от лица руки и не прекращал крутить свои
мягкие усы.
— По служебным делам? — елейным голоском пропела
она. — И что это за дела?
— Я — поверитель стандартов, — опустив наконец руки,
серьезно сообщил он.
— Ах, вот оно что! — сказала она, опорожнила свой стакан,
встала из-за стола, кивнула ему и, направившись к лестнице,
поднялась наверх.
Айбеншюц, глядя ей вслед, видел ее присборенную юбку,
на каждой лестничной площадке описывающую еле заметный круг, и выглядывающие из-под нее узенькие башмачки.
Вокруг уже давно громко и немного зловеще храпели дезертиры. Некоторые — положив головы на жесткие столы,
другие, точно туго набитые дышащие мешки, лежали под столами.
Айбеншюц, желая расплатиться, подошел к стойке, за которой стоял Лейбуш Ядловкер.

[146]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

— Господин поверитель, сегодня вы мой гость и я вас угощаю! — как-то грозно и в то же время приветливо сказал Ядловкер. Сказал так, что бывшего артиллериста Айбеншюца впервые в жизни покинуло мужество, и он лишь смог вымолвить:
— Спокойной ночи.
Позабыв о том, что перед трактиром стояла его повозка,
он очень медленно направился домой. Однако лошадь, таща
повозку за собой, послушно, как собака, последовала за ним.
Добрался он, когда уже рассвело. Дородная горничная поставила перед ним на стол чай и хлеб. Он все это отодвинул.
Послышались шаги жены.
— Доброе утро! — появившись перед ним и попытавшись
его обнять, сказала она.
Он тут же встал.
— С этих пор ты спишь на кухне, либо покинешь этот
дом! — отчеканил он. И мгновение помолчав, добавил: — Если
сегодня ночью твоя кровать не будет стоять на кухне, завтра
ты будешь спать у Новака или на улице.
Тут он вспомнил о своей повозке и о покорно стоявшей
перед решеткой небольшого сада лошади. День уже начался,
и, поехав в главное окружное управление, он собственноручно, медленно, соблюдая двойные поля, детским каллиграфическим почерком императорского артиллериста написал
прошение в Совет, где говорилось, что писаря Йозефа Новака следует перевести в соседнюю общину, поскольку он им недоволен и хотел бы завести другого писаря.
Айбеншюцу было неприятно отправлять это письмо. Как-никак он двенадцать лет прослужил артиллеристом и имел право
на пост полноценного государственного служащего. Но благодаря своей жене он выбрал это поприще (собственно говоря, он
входил в сообщество оплачиваемых государством чиновников),
и в этот момент ему было особенно тяжко оттого, что он непосредственно не подчиняется государственной структуре.
На работу он пришел примерно на час раньше положенного. Когда вошел писарь Новак, поверитель стандартов сказал:
— Вы больше здесь не работаете. Я вами недоволен и только что подал заявление о вашем увольнении или переводе в
другое место.
— Но... — только и успел произнести задиристый молодой
человек.
— Молчать! — крикнул Айбеншюц, как он это делал на плацу, когда еще был артиллеристом. И, притворившись, что погрузился в документы, на самом деле задумался о своей жизни.
Ну что ж, — думал он, — это хорошо, Новака больше здесь не будет. С моей женой меня тоже больше ничего не связывает. Она

12
Оказалось, что не окончательное. И хотя Новак был переведен
в Подгорицу, а госпожа Айбеншюц спала на кухне рядом с горничной, служебные визиты Айбеншюца в приграничный трактир (конечно, в сопровождении вахмистра Слама) заметно участились.
Пришла зима. И зима эта была безжалостной. Как ранней осенью с деревьев падали перезрелые плоды, так нынче с крыш падали воробьи. Замерзшими казались даже сидевшие на сухих ветвях
плотно прижимавшиеся друг к дружке вороны. В иные дни термометр показывал тридцать два градуса. В такую зиму человеку просто необходим домашний очаг, а поверитель стандартов в сильный мороз, точно одинокое, голое, замерзшее дерево во дворе
главного окружного управления, стоял у окна служебного кабинета. Уже прибыл новый писарь. Это был инертный, полный, добродушный, очень нерасторопный юноша, присутствие которого,
однако, распространяло уют. Уютнее всего было в кабинете. От
дверцы печки исходил красноватый свет, а от обеих ламп — зеленый, и даже от шелеста бумаг веяло чем-то домашним. Но что будет потом, потом, когда поверитель стандартов покинет это учреждение? В своем коротком тулупе с высоко поднятым
каракулевым воротником, в высоких сапогах стоит он там, возле
одного из двух зажженных перед главным окружным управлением фонарей, дающих скудный, в сравнении с сияющим в парке
снегом, желтый свет. Долго стоит он так; стоит и размышляет,
как это будет, если он сейчас придет домой. Там топится печь, накрыт стол, горит горелка, и на печи примостилась желтая кошка.
Заплаканная и угрюмая жена при его появлении тут же уйдет на
кухню. Сочувствующая слезам и жалобам хозяйки горничная, такая же угрюмая и заплаканная, сморкаясь в краешек фартука, левой рукой поставит перед ним тарелку. Даже кошка, затаив против него вражду и излучая своими желтыми глазами ненависть, не
подойдет, как когда-то, чтобы он ее погладил. Несмотря на такие
мысли, поверитель стандартов все же решил пойти домой и
сквозь глухую ночь зашагал своими тяжелыми сапогами по скрипучему снегу, снизу освещавшему эту самую ночь.
Он шел, не замечая ни единого живого существа, не боясь и
не стыдясь того, что порой на мгновение останавливался подле
какого-нибудь домишки и через щели в оконных ставнях загля-

[147]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

будет спать на кухне. Выгонять ее я не стану, не люблю скандалов. Что еще, что еще? К Ядловкеру я больше не пойду! Разве
что по служебным делам. А если не по служебным, то исключительно с вахмистром Слама. Нет, не по служебным делам я
больше туда не пойду. И решение это — окончательное!

[148]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

дывал в чужие жилища. Еще ведь только ранний вечер. Часто
можно было увидеть, как сидящие за столом счастливые люди играют в домино. Отцы, матери, братья, сестры, дети и внуки. Они
едят, они смеются... Иногда доносится плач ребенка, но и в нем,
без всяких сомнений, слышится умиротворенность! Почуяв высматривающего что-то Айбеншюца, во дворе залаяла собака. Даже у нее есть нечто сокровенное, дорогое ей. Отныне Айбенщюц
знает, как живут все семьи этого городка. Он назвал это “личным
контактом”, и ему подумалось, что для поверителя стандартов
было бы полезно и даже необходимо узнать подробности из жизни лавочников. Он пошел дальше и дошел до своего дома. Заслышав его шаги, приветливо заржала лошадь. Какое милое животное. Поверитель стандартов не смог удержаться и направился в
конюшню, чтобы ее погладить. Он думал о счастливых временах
своей военной службы, его потянуло назад, в казармы, он вспоминал лошадей, их клички и облик. Свою лошадку он назвал Якобом. И, войдя в конюшню, тихо позвал: “Якоб”. Лошадь подняла
голову и два-три раза топнула правым копытом по сырой соломе.
Собственно говоря, Айбеншюц вошел лишь для того, чтобы пожелать Якобу доброй ночи, но, неожиданно повернувшись, обратился к лошади, как к человеку: “Подожди, минуточку!” — после
чего пошел в сарай, взял сани, вывел лошадь и дрожащими, но
все же уверенными пальцами приладил сбрую и закрепил сани.
Надев на шею животного колокольчик, он сел, взялся за поводья
и сказал: “Якоб!”
С неприязнью бросил Айбеншюц еще один поспешный
взгляд на освещенные окна своей квартиры. Как сильно ненавидел он этих трех ждавших его там женщин: свою жену, горничную и кошку.
— Якоб! — говорит он, и сани сначала со скрипом, а затем
все плавнее и увереннее выкатываются из ворот. Якоб знает,
куда ехать.
Мороз безмолвно атакует лицо поверителя стандартов.
Ночь ясная, словно из стекла или даже хрусталя. Неустанно
следя за дорогой, не видишь будто вырезанных изо льда
звезд, но чувствуешь их над головой. Сильно-сильно чувствуешь, мчась туда...
Куда же это лошадь так мчится? Она сама знает куда. Она
несется галопом в Швабы. А в Швабах куда? В приграничный
трактир Ядловкера. Кажется, она с тем же нетерпением сердца, что и ее хозяин, стремится к цыганке Ойфемии Никич.

13
В трактире Ядловкера тепло и весело. Кто-то пьет, кто-то играет в карты, кто-то курит.

[149]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

Над головами мужчин стоит чад. Женщин нет, и это хорошо. Поверитель стандартов Айбеншюц с трудом бы перенес
присутствие какой-либо женщины, разве что Ойфемии Никич. Но она не показывалась. Айбеншюц вообще не знал, что
сюда он пришел ради нее.
И только сев за стол и сделав первый глоток, он понял,
что пришел для того, чтобы снова увидеть эту женщину. К его
столику подошел Ядловкер и мимоходом, как пчела на мед,
бабочка на цветок, на мгновение присел. Чем Айбеншюц становился серьезнее — а он всегда, когда пил, становился серьезнее, — тем более радушным казался ему Ядловкер. Более радушным и более злобным. Ему, поверителю стандартов
Айбеншюцу, было хорошо известно, что большинство заведомо ложных доносов было делом рук Ядловкера.
Вполне вероятно, что Ядловкер таким образом хотел перевести внимание поверителя стандартов с себя на других. И Айбеншюц знал это. Тем не менее слащавое дружелюбие хозяина
он переносил с невозмутимым терпением и даже с какой-то
благоговейной кротостью. Он рассматривал отвратительное,
широкое, беспрерывно ухмыляющееся лицо Ядловкера, которое украшала рыжеватая эспаньолка. Да, можно сказать, украшала, ибо обезобразить его уже было невозможно. Оно было
бледным и мертвецки-бесцветным. Как огоньки, мерцали в
нем два крошечных зеленых глаза. Уже потухших, но все-таки
еще мерцающих. Как звезды, о которых астрономы знают, что
они уже тысячу лет назад погасли, и тем не менее свет от них
все еще брезжит. Да, единственно живым на его лице был клинышек рыжей бородки, похожий на маленький треугольничек
пламени, которое неожиданным образом возникло из давно
считавшейся мертвой, истлевшей материи.
— Ваш покорный слуга, господин Айбеншюц! — подходя к
столику поверителя стандартов, сразу же говорил Лейбуш. Говорил так, будто на протяжении одного вечера он каждый раз
обращался к Айбеншюцу, как в первый раз. В таком обхождении проглядывалась некоторая насмешка. Насмешку Айбеншюц усматривал и в том, что каждый раз Ядловкер подходил к
его столику, держа в руках полную бутылку алкоголя. Возможно, правда, это могло быть проявление гостеприимства. Однако, услышав от Айбеншюца про фальшивые гири, Ядловкер
спросил:
— А как поживает ваша уважаемая супруга?
Этого, по мысли Ядловкера, Айбеншюцу было не вынести, а
значит, он закажет больше шнапса. Айбеншюц пил и пил. Он
пил до самого рассвета. Уже давно тяжело и зловеще храпели
на столах и под ними дезертиры. Встал Айбеншюц, когда повея-

[150]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

ло еще не наступившим утром. Онуфрий сопроводил его, и, садясь в сани, Айбеншюц, как обычно, почувствовал и облегчение, и печаль. Он добрался до Златограда, но в сторону дома не
повернул, а заехал к брадобрею Лайдеру, чтобы побриться и
вымыть холодной водой голову. А затем отправился в единственное в городе кафе “Бристоль”, где выпил кофе и съел два
свежих, еще пахнувших булочником, рогалика. После этого поехал в контору, тупо сел за пустой стол, на котором не было ни
одного письма, и с нетерпением стал ждать вялого, толстого
писаря. Далее, выйдя во двор, как был в тулупе и сапогах, под
насосом, предназначенным для ухода за жандармскими лошадьми, он ледяной водой помыл лицо и руки.
В такое утро поверитель стандартов думал очень мало. Он
думал о том, что, когда на церковной башне пробьет восемь
часов, должен будет появиться новый писарь. А когда наконец пробило восемь, он снова вышел на улицу и проехался по
всему городу. Много времени это не заняло — город был
очень невелик. Встречаться с писарем ему не хотелось. И еще
он подумал, что эта поездка по морозу придаст ему не только
вид, но и чувство человека, проспавшего всю ночь в нормальных условиях.
В общем, проехавшись по утреннему скрипучему снегу, он
сначала доставил домой Якоба и сани, а затем, не без ненависти взглянув на свои еще закрытые ставнями окна, пешком отправился на службу.

14
Но и на службе он только и думал о подруге Ядловкера, цыганке Ойфемии Никич. В нем каким-то странным образом перемешались всеобъемлющее отвращение к хозяину трактира
Ядловкеру и сильная тоска по Ойфемии. Он, бедный поверитель стандартов, не знал даже, что с ним случилось.
Да, его совесть беспокоил, волновал тот факт, что о красоте Ойфемии он думает так же беспрерывно, как о правонарушениях Ядловкера. Эти две мысли были в нем неразлучны.
Миновала и эта суровая зима. Однажды ночью снова с грохотом затрещал сковывавший Штруминку лед. И точно так, как
в первый год своей службы в Златограде, пережил Айбеншюц в
эту мартовскую ночь и ледоход, и переполох местных жителей.
Однако ему казалось, что к этому времени он сильно изменился
и постарел. И на сей раз приход весны значил для него нечто
иное: с тех пор как он заново увидел мир, в его сердце не осталось никакой надежды.
И сегодня тоже, как в первый год, на обоих берегах реки с
факелами и фонарями стояли люди, они запрыгивали на дрей-

[151]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

фующие льдины, а потом снова спрыгивали на берег. Это была
весна. Весна!
Отчаявшийся Айбеншюц шел домой. Что ему эта весна?
Спустя три дня разродилась его жена. Все произошло в кухне. Роды были легкими. Едва позвали акушерку, как он, сын
Йозефа Новака, был уже здесь. Айбеншюц подумал, что так быстро и легко являются на свет только внебрачные дети.
Ночь, когда родился сын Новака, поверитель стандартов
провел в трактире Ядловкера. И в эту ночь за его столиком
вновь появилась она. Как и в первый раз, Ойфемия спросила:
— Вы что, ничего не пьете?
— Если хотите, чтобы я пил, буду пить.
Она щелкнула пальцами, подошел слуга Онуфрий и налил
поверителю стандартов полный стакан. Ойфемия тоже пожелала выпить. Ей принесли стакан, и она залпом выпила девяностоградусную.
Она приблизила свое лицо к Айбеншюцу, и ему показалось, что
ее уши с большими, тихо позвякивающими серьгами были едва ли
не ближе, чем ее светлые глаза. Он хорошо видел ее белоснежное
лицо, но его ухо было еще внимательнее, чем его глаз. При малейшем движении этой женщины он ясно слышал тихий звон, исходящий от чуть заметных ударов золотых монеток на ее серьгах. И
при этом думал о том, что у нее сильные, цепкие и загорелые пальцы, и не понимал, почему он думает о ее пальцах, в то время как видит ее уши и слушает звон маленьких золотых монеток.
В какой-то момент к их столику подсел Лейбуш Ядловкер.
Но, пробыв не дольше, чем бабочка на цветке, через мгновение исчез. Нагнувшись к Айбеншюцу, Ойфемия прошептала:
— Я не люблю его, я его ненавижу!
Сказав это, она откинулась на спинку стула, пригубила
свой стакан, и от мочек ее ушей разошелся едва слышный,
нежный звон.
Айбеншюц больше не мог этого выдержать. Он подозвал
Онуфрия, расплатился и, взобравшись на сани, уехал домой.
Он не помнил, пожелал ли он госпоже Ойфемии доброй
ночи. Неожиданно это показалось ему очень важным.
Посреди зимы по жесткому снегу летели маленькие сани, но
сверху уже веяло чем-то мягким, чем-то почти пасхальным. Посмотрев в небо, можно было увидеть, что звезды больше не были такими холодными и строгими, что они словно немного приблизились к земле. О себе уже давал знать едва ощутимый, очень
ласковый ветерок, а в воздухе чувствовалась какая-то терпкая
сладость.
Лошадь мчалась, как никогда, и это притом что Айбеншюц едва натягивал поводья. Время от времени она подыма-

[152]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

ла голову, чтобы посмотреть на звезды. Не приблизились ли
они к земле? Она тоже чувствовала весну.
Но особенно ее чувствовал поверитель стандартов Анзельм Айбеншюц. Подъезжая по гладкому снегу к своему
мрачному дому, он думал о том, что там его ожидает этот выродок.
Но в принципе он был рад и этому, поскольку еще больше
думал о тех словах, что ему сказала Ойфемия: “Я не люблю
его, я его ненавижу!”.
Поверителю стандартов слышался звон ее сережек!

15
В доме кричал младенец. Надо же! Младенцы кричат, не ведая, законнорожденные они или нет. У них есть полное право кричать и плакать. Впрочем, даже этот громкий крик в
ушах Айбеншюца перекрывало тихое звучание, исходившее
от сережек Ойфемии. Айбеншюц вообще больше не думал ни
о своей жене, ни о ребенке Йозефа Новака.
Входя в дом, поверитель стандартов был озабочен только
одним: как бы не встретиться с акушеркой. Но избежать этого ему не удалось. Акушерка слышала и видела, как он пришел. По-деловому радостная, она вышла ему навстречу и доложила обо всем, что его нимало не интересовало: малыш и
его мама в полном порядке.
Айбеншюц неприязненно поблагодарил ее. В его воспоминаниях и в сердце все еще звучал перезвон золотых монеток на золотых сережках. Он чувствовал себя неуверенно,
очень неуверенно. Порой ему чудилось, что он не человек, а
дом или стена, предчувствующие приближающийся обвал.
Он едва ощущал под ногами пол, внутри него все трещало и
дробилось. Его шатало. Шатало и весь дом, и кресло, в которое он сел, чтобы позавтракать.
Теперь, не желая скандала ввиду присутствия акушерки, он
вошел в спальню, в которой после родов снова находилась Регина. Наспех и язвительно сказав жене “доброе утро”, он рассматривал ребенка Йозефа Новака, которого ему со знанием
дела сунула акушерка. Младенец капризничал. От него навязчиво пахло материнским молоком и мочой. Почувствовав легкое
злорадство оттого, что это сын презренного Новака, Айбеншюц поблагодарил Господа за то, что это не его собственный
сын. Но и злорадство в его сердце перекрывал звон сережек.
Во второй половине дня Айбеншюц вместе с вахмистром
Слама отправился в служебную поездку в Слодкы. Это была
скучная поездка. Почему не в Швабы? Он все еще слышал
звон сережек Ойфемии.

[153]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

Стоял апрель. Недавно закончилась Пасха. Небо с его
нежными облаками и голубизной было совсем юным. Навстречу поверителю стандартов дул резвый, прямо-таки дразнящий ветер. По обе стороны проселочной дороги начали
радостно зеленеть поля, а во рвах лежали серые, как пепел,
остатки снега.
— Не сегодня-завтра прилетят ласточки! — сказал жандармский вахмистр Слама.
Поверителю стандартов Айбеншюцу показалось странным, но в то же время и милым, что, несмотря на полицейскую каску и торчащий между колен штык винтовки, вахмистр заговорил о ласточках.
— Они что, так поздно сюда прилетают?
— Да, долгий путь, — ответил вахмистр.
И оба замолчали. Катилась повозка, дул ветерок, над миром изгибалось юное, усеянное нежно-голубыми облаками
небо.
Была пятница, нелюбимый день поверителя стандартов.
И дело тут не в суеверии, а в том, что во всем районе, вообще
по всей округе пятница была базарным днем. И тогда все проверки переносились на открытые рынки. Завидев жандармов
и чиновников, покупатели разбегались.
И в этот раз на базарной площади Слодкы тоже возник
большой переполох. Как только на краю села появилась желтая повозка, один стоявший на посту парнишка крикнул:
“Едут! Они едут!”
Тут бабы сразу побросали назад в кадки рыбу, которую как
раз собирались купить. Со стуком на разделочные столы упали только что убитые, кровоточащие куры. А еще живые домашние куры, утки, индюки и гуси, испугавшись, неуклюже и
суетливо хлопая крыльями, кудахча, крякая и гогоча, судорожно задергались на широкой и грязной проезжей дороге,
по обеим сторонам которой стояли торговые прилавки.
Покупатели, не имевшие никаких причин удирать от
представителей власти, делали это лишь из какой-то дури, ненависти, недоверия и им самим непонятного страха. Глядя на
них, еще более склонные к подозрительности, но ни в чем не
замешанные продавцы убеждали себя, что от этой власти
можно ждать чего угодно. Прежде всего в серое месиво середины дороги полетели их гири. Это зрелище напоминало
битву между обеими сторонами торговых рядов, битву тяжелыми гирями.
Из всех торговцев хладнокровие сохранял лишь один — Лейбуш Ядловкер. Он торговал на территории Слодкы рыбой, не
имея на то никакого разрешения. Сильный, здоровый, стоял он

[154]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

возле своей кадки; такой широкий, как эта кадка. Да, у него не
было разрешения, но и фальшивых гирь не было тоже. Он знал
законы. Он знал, что поверитель стандартов не имеет никакого
отношения к разрешению на торговлю. Пусть приходит. Сам же
Ядловкер тем временем наблюдал за копошащимися в кадке щуками и карпами. Глупые рыбы, они, наверное, думают, что все
еще живут в реке. Что может знать бедная рыба?
Ах, а что знает бедный человек? Что знает Лейбуш Ядловкер?
А знает он и законы, и нравы, и обычаи, и все чиновничьи замыслы: в какой-то момент неожиданно может возникнуть один
доселе неизвестный параграф, и если этому параграфу что-либо
не соответствует, то в чиновнике может пробудиться какая-нибудь неожиданная страсть. Чиновники ведь тоже люди.

16
Поверитель стандартов Айбеншюц тоже был всего лишь человеком. И он никак не мог избавиться от тихого звона сережек Ойфемии. Иногда он закрывал уши, но звенело-то не снаружи, а изнутри. Это едва удавалось выдержать. Если очень
быстро, даже наспех проверить слодскый рынок, тогда, возможно, останется еще время и на Швабы.
Он ехал по опустевшему, разоренному базару. Колеса повозки проворно катились по выброшенным гирям, а копыта
Якоба все глубже погружались в грязь. В центре рынка Айбеншюц остановился. Безмолвно, неподвижно, точно восковые
куклы в паноптикуме, за своими прилавками стояли торговцы. Анзельм Айбеншюц в сопровождении жандарма шел от
одного прилавка к другому. Ему показывали весы и гири, подлинные весы и подлинные гири. Ах, он прекрасно знал, что
все это было обманом и что эти вещи никогда не использовались. Он проверял клейма, рассматривал чаши, заглядывал
во все выдвижные ящики, во все уголки и укромные места. У
торговки птицей Чачкес он обнаружил семь фальшивых полу- и килограммовых гирь и с сожалением взял Чачкес на заметку. Это была старая еврейка; сухопарая, с покрасневшими
глазами и крепким носом на помятом пергаментном лице.
Можно было только дивиться тому, как на этих узких щеках
уместилось такое множество морщин. Айбеншюцу было жаль
эту беднягу Чачкес, и все же он был обязан ее записать. Вероятно, ее руки были слишком слабыми, чтобы вовремя, как это
сделали другие, выбросить фальшивые гири.
— Караул, караул, обижают! — безумным, хриплым голосом, в котором было что-то чирикающее и крякающее, закричала старуха.

[155]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

— Не записывайте меня, не надо! — кричала она и, размахивая руками, смахнула с головы покрывавший ее седые волосы коричневый парик, и тут же начала швырять в грязь на середину дороги своих кур — весь свой жалкий, убогий товар.
— Воры, грабители, убийцы! — кричала она. — Забирайте
все, все забирайте! Берите и мою жизнь!
От пронзительного крика она перешла к душераздирающим рыданиям. Но это ни в коей мере не успокоило ее. Напротив, распалило еще больше. В то время как по ее худым
щекам из воспаленных глаз дождем текли слезы, она швыряла и швыряла все, что попадалось ей под руки: чайный стакан, ложку, самовар. Напрасными были все старания поверителя стандартов Айбеншюца ее утихомирить. В конце концов
она схватилась за большой, пилообразный нож, которым
обычно резала птицу, и, обнажив его, ринулась из своего закутка вперед. Из-под сдвинувшегося набок парика выглядывали ее настоящие, сбившиеся в клубок седые завитки, и поверитель стандартов отступил назад. Он сделал это не из-за
ножа — из-за ее волос. Продолжавший безучастно стоять с
ружьем на плече жандармский вахмистр Слама сказал, что ее
надо арестовать, и ухватился за угрожающие ножом высоко
поднятые руки старухи. В этот момент все торговцы, выскочив из-за своих прилавков, бросились врассыпную. Поднялся
чудовищный крик. Можно было подумать, что весь живой
люд кричит и возмущается по поводу взятия под стражу Соши
Чачкес. Вахмистр Слама позволил себе лишнее: он надел на
нее наручники. И вот так, хрипя, бранясь, выкрикивая непонятные, бессмысленные проклятья, она шла между жандармом и поверителем стандартов в тюрьму.
Относительно поверителя стандартов можно сказать, что
был он сильно взволнован. Ему не хотелось сажать в тюрьму
эту торговку птицей, эту старую, взбалмошную еврейскую женщину. Он сам был из евреев. Он еще помнил своего дедушку, у
которого была большая борода и который умер, когда ему, Анзельму, было восемь лет. Он даже помнил дедушкины похороны. Это были еврейские похороны. Без гроба, окутанного белым одеянием старого дедушку Айбеншюца опустили в могилу
и очень быстро закопали.
Ах, поверитель стандартов попал в очень дурное положение. Его собственная судьба причиняла ему боль, очень сильную боль. Он со всей решительностью соблюдал закон. Он
был честным и добросовестным человеком, и его сердце одновременно было и добрым, и строгим. Что ему было делать
с этой добротой и с этой строгостью? И в то же самое время
в его ушах стоял золотой звон сережек госпожи Ойфемии.

[156]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

Останавливаясь то у одного, то у другого прилавка, Айбеншюц шел, точно сам был закован в кандалы. Между тем как он
в спешке проверял весы и гири, жандарм крепко держал закованную в цепи неистово орущую старуху Чачкес. Такая поверхностная проверка противоречила солдатской и чиновничьей совести Айбеншюца, но что он мог поделать, когда
рядом вопила эта женщина и злобствовали продавцы? Ему хотелось все сделать быстро, но все же добросовестно, хотелось быть сердобольным и снисходительным, а в это время
он слышал женский крик и беспрестанный звон сережек. В
конце концов он попросил вахмистра Слама отпустить госпожу Чачкес.
— Отпущу, если она перестанет орать, — обращаясь к старой торговке, сказал Слама. — Хотите, отпущу?
Еще бы, она хотела. Она была свободна. Размахивая руками, несясь назад по дороге, она напоминала собой журавля.
И вот Айбеншюц достиг кадки Ядловкера.
— Что вы здесь делаете? Есть ли у вас разрешение на торговлю рыбой? — спросил он.
— Нет, — сказал Ядловкер, улыбаясь всем своим широким
лицом.
Это выглядело так, будто улыбалось какое-то маленькое,
отвратительное солнце, солнце уродства.
— Нет, — повторил Ядловкер, — я лишь замещаю моего
приятеля, продавца рыбы Шехера.
— А документы? — спросил поверитель стандартов, не понимая, почему бедный Лейбуш Ядловкер вызывает у него такую сильную ярость.
— Вам положено проверять только гири, и вы не имеете
права спрашивать у меня документы, — возразил разбирающийся в законах Ядловкер.
— Вы оказываете сопротивление! — сказал поверитель
стандартов Айбеншюц.
Он не знал, почему так ненавидит Ядловкера и почему то
и дело в своем сердце, мозгу — везде слышит он тревожный
звон сережек.
При слове “сопротивление” к ним подошел вахмистр.
— Откуда вы приехали? — спросил тот Ядловкера.
— Из Шваб, у меня там трактир, — ответил Ядловкер.
— Это мне известно. Я бывал в вашем трактире, но сейчас
у нас деловой разговор. Никаких фамильярностей! Понятно? — сказал вахмистр Слама.
Он, вахмистр Слама, стоял в лучах заходящего солнца, последними своими лучами освещавшего базарную площадь.
Солнце золотило и парящие над площадью облака, и одно-

17
В Золочеве поверителю стандартов Айбеншюцу и вахмистру
Слама не повезло. Прибыли они туда совершенно измотанные.
Дикого и достаточно увесистого Ядловкера, несмотря на то, что
он был в наручниках, посадить в повозку удалось с большим трудом. Жандарму пришлось заковать ему еще и ноги. По дороге
Ядловкер плевал в лицо то вахмистру, то поверителю стандартов. Сидя между ними и будучи сильнее их обоих, он так буйно
пинался локтями, что вахмистр и Айбеншюц боялись вывалиться из повозки.
Наконец после трех часов изнурительной езды они прибыли в Золочев.
Чтобы осуществить доставку Лейбуша Ядловкера, на свисток
Слама вышли трое полицейских. Было уже шесть вечера, когда
они, задыхающиеся и вспотевшие, добрались до окружного суда. Закончивший работу судебный следователь как раз в это время собирался домой. Он был не в духе, но, несмотря на это, составил короткий протокол и велел вахмистру Слама и
поверителю стандартов Айбеншюцу прийти на следующее утро.
Их ждала бессонная ночь в сарае на постоялом дворе “Золотая
корона”, где все комнаты были заняты и где чиновников принимали без особого желания.
Два следующих дня, кроме протоколов, допросов и снова
протоколов, ничего больше не происходило. Поверителю
стандартов Айбеншюцу было плохо, ему было очень плохо.
Он чувствовал, что с ним происходит какое-то непомерно тяжелое событие. А что, собственно говоря, его так тревожило? И
какое, собственно говоря, отношение он имел к Ядловкеру?
Это верно, делая другого человека несчастным, не получаешь от этого никакого удовольствия. Так сказал себе повери-

[157]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

временно опасно искрилось на остроконечной жандармской
каске и штыке.
Никто не знает, что творилось тогда в душе Лейбуша Ядловкера. Неожиданно, держа в руке нож для разделки рыбы,
он набросился на жандармского вахмистра, выкрикивая
страшные проклятья в адрес императора, государства, закона
и даже самого Господа Бога.
В конце концов поверителю стандартов и вахмистру, доставшему из служебной сумки настоящие, добротные наручники, удалось одолеть его и повезти в Золочев, в окружную
тюрьму.
Про Швабы теперь не могло быть и речи. А в ушах поверителя стандартов все звучал и звучал нежный звон сережек госпожи Ойфемии.

[158]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

тель стандартов Айбеншюц. И, сказав это, он обратился к вахмистру Слама:
— А не можем ли мы замять это дело?
— Нет, это уже невозможно, — ответил вахмистр.
Протоколы, судебный следователь, допросы и наконец-то
признание самим Ядловкером того факта, что он поносил Господа Бога и, что еще хуже, государство с его чиновниками.
На обратном пути, когда поверитель стандартов и вахмистр так дружно, так по-братски, ехали в Златоград, Айбеншюц почувствовал по отношению к вахмистру, воспринимавшему все происходившее вокруг как что-то само собой
разумеющееся, легкую зависть. Слама знал законы так же хорошо, как и поверитель стандартов. И он, Слама, должен был
знать, что за проклятия в адрес Господа и оскорбления должностных лиц полагается по меньшей мере два года каторги.
Но какое ему до это дело? Самым удивительным было именно
то, что ему до этого и правда не было никакого дела.
Уже смеркалось, когда они свернули на широкую проселочную дорогу, ведущую к Златограду. Навстречу им, расчесывая
лошадиную гриву, дул ласковый ветер. Почти в трех километрах от Златограда дорога разветвлялась и вела к пограничному
лесу, а значит в Швабы, к трактиру. Державший поводья поверитель стандартов замедлил ход и, дождавшись, когда совсем
стемнеет, сказал:
— Не заехать ли нам в Швабы и сообщить Ойфемии, что
стряслось с Ядловкером? Это было бы по-человечески.
Слову “по-человечески” жандармский вахмистр противостоять не мог и, несмотря на то, что он хотел поскорее увидеть свою жену, а назавтра его ожидали новые служебные дела, сказал:
— Годится! Итак, в Швабы!
Когда к ним подошла Ойфемия, Айбеншюц и Слама только что сели за стол. Она стояла, опираясь обоими кулачками
о стол, и поочередно смотрела то на поверителя стандартов,
то на вахмистра.
— Стало быть, вы с ним расправились и после этого явились
сюда, — тихо вымолвила она. Потом развернулась, ушла, однако
сразу же вернулась, села за стол, щелкнула пальцами и заказала
выпивку. Как бы невзначай под столом ее колени коснулись колен поверителя стандартов. Мгновенно убрав колени, он тут же
понял, что, по сути, от этого ничего не изменилось. Что случилось, то случилось! Он снова отчетливо слышал золотое дребезжание ее сережек. Звенело снаружи и внутри, в его сердце.
— Ну, теперь вы больше на нас не сердитесь! — громко произнес он. — Ядловкер наказан, но повинен в этом он сам!

18
Судебный процесс в Золочеве для Ядловкера оказался не быстрым, а, напротив, очень затянувшимся. Его обвиняли в оскорблении должностных лиц, в сопротивлении властям и,
что самое худшее, в богохульстве. Судебное разбирательство
длилось так долго еще и потому, что судье земельного суда

[159]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

Болтая всякую всячину, он думал, что здесь сидели два Айбеншюца: верхний и нижний. Один — пил и разговаривал, а
другой искал полным страстного ожидания коленом в темноте под скатертью повторного прикосновения к Ойфемии. Он
робко вытянул вперед ногу, но, наткнувшись на сапог вахмистра, сказал “Pardon!” и уголком глаза увидел, как улыбнулась
Ойфемия. Короче говоря, одновременно смутившись и немного осмелев, он сказал:
— Госпожа Ойфемия, мы оба очень сожалеем, но иначе
поступить не могли. И нам особенно горестно, потому что теперь вы останетесь совсем одна!
— Не думаю, что я долго буду одна. Вы же оба меня не оставите, — сказала она, смотря при этом только на одного поверителя стандартов.
Она встала и, направившись к лестнице, поднялась наверх.
Сквозь стоящий в трактире шум, было слышно тихое, сладостное шуршание ее присборенной, широкой темно-красной юбки.
Была уже глубокая ночь, когда поверитель стандартов и
жандарм ехали домой, в Златоград.
— А она мне нравится, — дорогой сказал Слама.
— Мне тоже, — сказал Айбеншюц и тут же пожалел об
этом.
— У вас ведь с ней еще ничего не было? — спросил жандарм.
— Что это вам взбрело в голову? — спросил поверитель
стандартов.
— Ах, а почему бы и нет? — в свою очередь спросил жандарм.
— Не знаю, — ответил Айбеншюц.
— Во всяком случае, — заключил жандарм, — это хорошо,
что мы от него, от Ядловкера, избавились. По крайней мере,
года на два, не меньше!
В замешательстве Айбеншюц ударил кнутом, и лошадь пошла галопом. Повозка проворно катилась по сырому песку
проселочной дороги. Тихо и величаво сверкали звезды, веял
ветерок. В темной синеве ночи перед глазами Айбеншюца
мелькала лошадь.
Два года, думал он, два года счастья стоят всей жизни.
Двух, трех жизней. Ему слышался легкий звон.

[160]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

уже давно не попадалось такое интересное дело. Окружные
суды тех мест занимались множеством мелких дел, не приносивших никаких денег. Да, в окружных судах дел было много,
ибо существовали люди, определенный сорт людей, добровольно и даже с упоением позволявших давать себе оплеухи.
Они хорошо владели искусством так долго по разным поводам раздражать враждебно настроенных к ним людей, что в
конце концов эти оплеухи получали. Затем они шли к местному врачу, и тот, подтвердив, что им был причинен вред, приводивший порой и к потере зуба, выдавал им так называемую
“визу”. После чего, подав жалобу, они выигрывали дело и получали компенсацию, за счет которой жили долгие годы.
Но касалось это лишь окружного суда. Земельный же суд к
этому району не имел почти никакого отношения. Если случалось какое-нибудь убийство или убийство с целью грабежа, то
такое преступление вообще не расследовалось полицией. В целом же в тех местах подобные истории происходили редко. В
основном попадались только мошенники. А поскольку мошенниками были почти все, то никто ни на кого не доносил.
Таким образом, земельный суд был задействован настолько мало, что он чуть ли не завидовал окружному, и поэтому дело Ядловкера было воспринято им с радостью.
Прежде всего нужно было допросить множество свидетелей. И все владельцы торговых точек на базарной площади
вызвались быть свидетелями, ибо им оплачивалась дорога туда и обратно, а кроме того, возмещались понесенные ими
расходы — одна крона тридцать шесть геллеров.
Поскольку считалось, что, сказав что-либо в пользу обвиняемого Ядловкера, свидетели не получат полной компенсации, говорилось только дурное. Даже госпожа Чачкес, по сути дела возбудившая этот процесс, сказала, что и поверитель
стандартов Айбеншюц, и жандармский вахмистр Слама обращались с ней в высшей степени гуманно.
Прокурор предъявил Ядловкеру обвинения в неподчинении государственной власти и богохульстве. Поверитель
стандартов Айбеншюц и жандармский вахмистр Слама подтвердили эти обвинения под присягой.
Защитник Ядловкера обратил внимание присяжных заседателей на то, что поверитель стандартов, являясь, по сути,
муниципальным служащим, не имел никакого права спрашивать с Ядловкера разрешение на торговлю. Далее, посягнув
на личность Ядловкера, он присвоил себе право его арестовать и даже заковать в кандалы. И потом, богохульствуя, Ядловкер упоминал Господа не вообще, а в частности, то есть,
говоря “ваш Бог”, в виду он имел лишь Бога чиновников!

19
Поверитель стандартов Айбеншюц чувствовал себя так, будто приговорили не Лейбуша Ядловкера, а его самого. Почему — об этом у него не было ни малейшего представления. Он
решил, что больше никогда не появится в приграничном
трактире. И все же глазами он искал Ойфемию, но она исчезла, исчезла каким-то непонятным образом.
Вместе с вахмистром Слама в полном молчании Айбеншюц
ехал домой. Дорога была дальняя, километров тринадцать. И
хотя в пути вахмистр неоднократно пытался заговорить, поверитель стандартов молчал. Вахмистра Слама этот судебный
процесс чрезвычайно взбодрил, тогда как поверителя стандартов Айбеншюца, наоборот, сильно подкосил.
Он, Анзельм Айбеншюц, находился в странном состоянии. С состраданием и даже с подлинной грустью вспоминая
бедного Ядловкера, он в то же время не мог от себя скрыть,
что эти два года, которые получил Ядловкер, очень его радуют. Он не знал точно почему, или, собственно, знал, а только
не хотел себе в этом признаться.
В нем шла борьба: должен или не должен он признаться
себе в этом.

[161]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

К сожалению, вдобавок обнаружилось, что Ядловкер бежал
из Одессы и что когда-то, много лет назад, он убил человека.
В ходе судебного разбирательства свидетельские показания подруги Ядловкера госпожи Ойфемии Никич хоть и произвели на суд присяжных определенное впечатление, но были незначительными.
Торжествующее правосудие не помешало ей с прямо-таки
злобным радушием сообщить, что своего друга Лейбуша Ядловкера она всегда знала как человека очень вспыльчивого и
самое главное — неверующего.
На скамье подсудимых между двумя вахтерами сидел несчастный, обессиленный Ядловкер. И не только потому, что
не смог оправдаться, у него и в мыслях не было, что это вообще возможно. Была раскрыта вся его жизнь, было выявлено,
что он иммигрировал из России и что однажды в Одессе убил
человека.
Он молчал, потому что убил не одного, а нескольких человек. И звали его не Ядловкер, а Крамриш. Он присвоил себе
документы и, разумеется, имя одной из своих жертв.
В конце концов его приговорили к двум годам каторги.
Наказание усиливалось еще тем, что каждую пятницу (в день
злодеяния) ему не будут давать пищу.
Увели Ядловкера тихо и бесповоротно.

[162]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

Казалось, что жандармский вахмистр Слама по дороге нес
невесть что. Никогда прежде, так думал Айбеншюц, тот не говорил так много глупостей.
Наступил вечер. Они ехали по широкой песчаной проселочной дороге, по обеим сторонам тянулись леса. Ехали они
на запад, и садящееся красноватое солнце, ослепляя, мягко
светило прямо им в глаза. А на опушке леса, словно напившись солнечного золота и теперь излучая его изнутри, сияли
придорожные ели. Слышалось неутомимое посвистывание,
чириканье и заливистое пение птиц. Остро пахло смолой,
этим неумолимо терпким, сладким и одновременно горьким,
текущим из нескончаемых лесов ароматом, который так волновал поверителя стандартов Айбеншюца. Чтобы ускорить
ход, он бережно погладил лошадь кнутом по правому боку. Но
для чего спешить? Куда торопиться?
Домой? А был ли у него еще дом? Разве не визжит в нем
сейчас какой-то чужой младенец, младенец Новака? Господи,
что он знает, этот бедный поверитель стандартов!
Он казался себе совершенно голым, будто раздетым самой
судьбой. Он стыдился себя, и самым ужасным было то, что,
по сути, он не знал, чего, чего именно он стыдится. Раньше
он подгонял лошадь, а теперь точно так старался ее удержать.
На небе, так далеко и так непостижимо, уже блестели звезды. Время от времени Айбеншюц смотрел на них. Он искал
утешения и некоторым образом пытался втереться к ним в доверие. Прежде он на них никогда не смотрел, тем более — не
любил. А теперь, ему мнилось, что хоть издалека, но они, как
очень дальние родственники, все же принимают участие в его
жизни.
И вот они приехали в Златоград.
— Вы здесь сойдете? — спросил Айбеншюц.
— Да, конечно. Я так устал, — сказал вахмистр.
Жандармский вахмистр Слама жил на краю города, там,
где уходит дорога на Швабы.
Белая стрелка на распадающемся деревянном щите, указывая путь, едва не пронзала синеву этой ночи.
Попрощавшись с жандармским вахмистром, поверитель
стандартов вообще-то собирался ехать домой, но стрелка, эта
так сильно сверкающая стрелка...
Одним словом, Айбеншюц повернул повозку и поехал в
Швабы, поехал в приграничный трактир.

20
Как выяснилось после вынесения приговора, Ядловкер оставил несколько закладных на трактир. В городке и вообще во

[163]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

всем округе сразу же возник вопрос: к кому временно должны
перейти права на приграничный трактир в Швабах? Официально — временно, а в действительности — навсегда. Владение
трактиром было делом выгодным, уже давно вызывавшим зависть к Лейбушу Ядловкеру. В этот вечер, не сговариваясь, в
трактире собрались пятеро кредиторов по закладным. Все пятеро пришли почти в одно и то же время, и все они были напуганы встречей с другими кредиторами. Самым богатым из них
был Каптурак. Он приводил сюда дезертиров, он ими торговал, и только он один точно знал, какие доходы приносят
здешние сделки. По ту сторону границы, на русской земле, ему
принадлежал точно такой же трактир. Остальные кредиторы — торговец кораллами Пиченик, торговец рыбой Балабан,
извозчик Манес и молочник Острозецер — были дилетантами,
и все четверо были гораздо глупее маленького Каптурака. За
столом также сидела госпожа Ойфемия Никич, она тоже имела отношение к закладным. Во время переговоров все пятеро
хоть и не смотрели на нее, но знали, что она здесь и ко всему
прислушивается. Все эти кредиторы ей не нравились: ни слишком тощий Пиченик, ни слишком толстый Балабан, ни нахальный извозчик Манес, ни рябой, с редкой козлиной бородкой,
Острозецер. Больше других Ойфемии нравился крохотный
Каптурак. Был он и мал, и уродлив, однако поизворотливее и
побогаче всех остальных. Рядом с ним она и села. Чокаясь стаканами, они пили за здоровье осужденного Ядловкера.
В этот момент послышался звук приближающейся повозки,
и, тотчас сообразив, что это повозка поверителя стандартов,
Ойфемия встала. Ее тянуло к нему, он на самом деле ей нравился. Но и деньги, и чувство защищенности, и трактир, и закрепленный за ней магазин — все это ей нравилось тоже. А еще —
бедный, отбывающий каторгу Ядловкер. Но Ядловкер — лишь
в воспоминаниях о их лучших часах. Ибо у нее, как у множества пустых людей, был благодарный нрав. Вспоминая, она становилась меланхоличной и сердечной. Итак, услышав повозку
поверителя стандартов, Ойфемия вскочила.
Он вошел, большой и статный. При этом все остальные как
бы стерлись, исчезли. Его пушистые, светлые, прямо-таки богатырские усы сияли сильнее трех керосиновых ламп, стоявших в
центре комнаты. Все пятеро кредиторов при его появлении тоже встали. Едва с ними поздоровавшись, он сел. Сел, сознавая
свою власть, сел так, будто за ним неуверенно, но достоверно,
как всегда с обнаженным штыком, в сверкающей остроконечной каске стоял жандармский вахмистр Слама.
Разговор угас. Вскоре, точно побитые собаки, кредиторы
ушли.

21

[164]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

Надо иметь в виду, что швабский приграничный трактир был
трактиром необычным. Его опекало само государство. Судя по
всему, государству было важно знать, сколько и какие дезертиры
ежедневно прибывают из России. Одним прекрасным днем государство беспокоится об одном, назавтра — о другом. Оно беспокоится даже о товаре госпожи Чачкес, о гирях Балабана, об
обязанных посещать школу детях Пиченика. Оно беспокоится о
прививках, о налогах, о свадьбах и разводах, о завещаниях и наследствах, о контрабандистах и фальшивомонетчиках. Так почему же ему не беспокоиться о трактире Ядловкера, в который
сбегаются все дезертиры? Бдительно следя за приграничным
трактиром, окружное управление преследовало политические
интересы. Во имя этого оно и обратилось в златоградский муниципалитет, который и назначил временным управляющим приграничного трактира поверителя стандартов Айбеншюца.
Вследствие этого Айбеншюц ощутил одновременно большую радость и сильное смятение. Он радовался и не знал чему.
Он боялся и не знал, чего боится. Получив официальную бумагу
с надписью “строго конфиденциально”, в которой муниципалитет по распоряжению государственного политического ведомства просил его “в период отсутствия хозяина трактира и бакалейного магазина Лейбуша Ядловкера взять на себя надзор за
экономическими и прочими операциями”, он подумал, что его в
одночасье коснулось и счастье, и несчастье. Он ощущал себя человеком, которому снится, что он стоит в огромном вольном поле и его обдувают сразу два ветра — северный и южный. Что в лицо ему одновременно и настойчиво дышат горечь страданий и
сладость наслаждений.
Правда, он мог отказаться от непомерных требований муниципалитета. В письме значилось: “принятие предложения или
отказ от него — по Вашему усмотрению”. Но из-за этого положение поверителя стандартов становилось еще тяжелее, решения
он принимать не привык. Двенадцать лет службы приучили его к
повиновению. Остался бы он в казарме, в армии! С поникшей головой, держа в руке шляпу, он очень медленно шел домой. У него было много времени, и он представлял себе, что дорога стала
длиннее, чем обычно. Каким-то удивительным образом он перестал чувствовать отвращение к своему дому и к тому, что в нем
скрывалось, — к своей жене и к чужому ребенку. С того вечера,
когда акушерка принесла Айбеншюцу младенца, он его не видел.
Жена тоже не показывалась в те часы, когда он бывал дома. И
только иногда через закрытую дверь слышал он детский плач.
Это доставляло ему какое-то особое удовольствие и, как ни стран-

[165]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

но, не мешало. Он даже ухмылялся про себя, когда малютка сильно кричал. Его крик означал, что он на что-то досадует. Досадовала и его мама, и горничная Ядвига. Пусть они все досадуют!
Этим вечером за дверью было тихо. Безмолвно вошедшая
Ядвига принесла сразу и суп, и мясо, потому что Айбеншюц запретил ей дважды за вечер заходить в его комнату. Торопливо
съев половину, он отставил тарелку. Ему недоставало детского
плача и успокаивающего пения жены.
Во время еды Айбеншюц достал из кармана строго конфиденциальное письмо и перечел его еще раз. Некоторое время
он думал, что из слов и даже из букв могли бы появиться новые
возможности, новые трактовки, но после того как письмо было
прочитано уже несколько раз, он вынужден был признаться,
что ничего таинственного оно не содержало и что никакого
иного смысла в нем не было.
Без сомнений, пришло время принимать решение! Перед
ним еще стояла наполовину полная тарелка. Он встал, направился в сарай, выкатил во двор повозку, затем зашел в конюшню, запряг Якоба и поехал.
Положив поводья на спину лошади, он сложил руки на коленях. Слева в кожаном чехле болтался кнут. Поверитель
стандартов был спокоен.
Через некоторое время, без поводьев, без кнута и без окриков лошадь привезла его в Швабы, прямо к дверям приграничного трактира.
Не мешкая, Айбеншюц справился о госпоже Ойфемии. Садиться он не стал. Ему казалось необходимым принять в некотором роде деловую позу, как будто он прибыл с твердым намерением взять руководство хозяйством в свои руки. Деловая поза —
сказал он себе и, не снимая шляпы, остался стоять у подножия
лестницы. Прошло какое-то время, прежде чем он услышал ее
каблучки. Он не посмотрел наверх, но ему показалось, что он ясно увидел ее ступню, ее узкую, длинную ступню в узкой, длинной
туфельке. Уже зашуршала ее присборенная вишневая юбка. На
жестких, деревянных, непокрытых ступеньках уже зазвучали ее
уверенные, ровные шаги. Айбеншюцу не хотелось поднимать
глаза. Ему приятней было представить себе, как она идет, как
шевелятся многочисленные складки ее одежды. Эта лестница
должна бы иметь намного больше ступенек. Но Ойфемия уже
спустилась, она уже перед ним. Он снял шляпу.
Смотря поверх ее головы, но все равно слишком отчетливо различая блеск ее иссиня-черных волос, он сказал:
— Я должен вам сообщить нечто особенное!
— Так говорите же!
— Нет, нечто совершенно особенное! Не здесь!

[166]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

— Тогда выйдем, — направляясь к двери, сказала она.
Над двором стояла большая, снисходительная луна. Неустанно лаяла собака. Привязанная к воротам, точно в раздумье
опустив голову, стояла лошадь. Оглушительно сладко пахла
акация. Айбеншюцу чудилось, что все запахи этой весенней
ночи исходили лишь от одной женщины, что она единственная передавала и блеск луны, и ароматы всех акаций мира.
— Я здесь сегодня по служебным делам, — сказал он, и вскоре добавил: — Говорю вам это, Ойфемия, потому что доверяю
вам. Этого не должен знать ни один кредитор. Я уполномочен
управлять трактиром и присматривать за ним, и, если вы захотите, мы сможем хорошо поладить.
— Конечно, — ответила она, — почему бы нет? Мы отлично
поладим!
Ему показалось, что в серебристо-синей ночи голос ее
прозвучал иначе, не так, как в доме.
Он был звучным, ясным и кротким, в нем слышалась какая-то закругленность. Айбеншюцу мнилось, что ее голос изгибается над ним, что он его почти видит, осязает.
Только спустя мгновение после того как голос затих, Айбеншюц понял, что этот голос произнес. Они поладят, поладят... Отчего же нет?
— Понимаете, это строго конфиденциально, — сказал
он, — вы ведь никому ничего не скажете?
— Никому ни единого слова, — протягивая ему свою белую,
будто сквозь серебристую ночь плывущую руку, сказала она.
Прежде чем взять эту плывущую к нему белую вещь, он
очень долго смотрел на нее, а потом надолго задержал в своей руке. Рука одновременно была холодной и теплой. Изнутри теплой, а сверху холодной. Когда он ее отпустил, Ойфемия усмехнулась, и в синеве ночи отчетливо были видны ее
сверкающие белизной зубы.
Она быстро повернулась, и ее пышная юбка издала совсем
тихий, шелестящий звук. Одежда жила собственной жизнью.
Это был своего рода живой, волшебный шатер. Он шептал,
он опьянял.
Когда поверитель стандартов вернулся в трактир, там за
столом сидели вахмистр Слама и жулик Каптурак. Они играли в тарок. Айбеншюц подсел к ним.
— Бедняга Ядловкер, — сказал Каптурак, — а, господин поверитель?
Айбеншюц ничего не ответил, но жандарм Слама, не сдержавшись, сказал:
— Господин Каптурак, мы и до вас доберемся! Еще одну
партию, любезный?

22

[167]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

В большинстве случаев люди уходят из жизни, не узнав о себе
и йоты правды. Быть может, они узнают ее на том свете. Но
некоторым дано познать, кем, в сущности, они являются, еще
при жизни. Как правило, узнав это совершенно неожиданно,
они приходят в ужас. К такому типу людей принадлежал и поверитель стандартов Айбеншюц.
Внезапно, без всякого перехода, наступило лето. Было оно
сухим, жарким, и то тут, то там разражавшаяся и очень быстро
заканчивавшаяся гроза оставляла после себя еще больший
зной. Поскольку иссякали источники, приходилось экономить
воду. На лугах преждевременно пожухла трава, и казалось, что
даже здешние птицы, а их было много, умирают от жажды. Каждое проведенное здесь Айбеншюцем лето было наполнено их
заливистым пением. Этим же летом птиц можно было услышать очень редко, и, к своему удивлению, поверитель стандартов заметил, что их пения ему даже не хватает.
С чего это он стал дорожить такими вещами? И почему
вдруг стал ощущать все изменения в природе? Чем вообще
для него, артиллериста Айбеншюца, была в его жизни природа? Хорошей или плохой видимостью. Местом для занятий
строевой подготовкой. Застегиванием и расстегиванием шинели. Наступлением или отступлением. Чисткой оружейного
ствола два раза в день или только один.
Почему же поверитель стандартов вдруг так сильно ощутил
все происходящее вокруг? Почему густая, щедрая летняя зелень больших листьев каштанов, почему их оглушительный,
стойкий аромат приносили ему теперь такое наслаждение?
Его ребенок, то есть ребенок писаря Новака, гулял с матерью в это время в колясочке по небольшому городскому парку.
Идя с работы домой через парк, дабы не шагать в сильную жару по камням, Айбеншюц иногда встречал свою жену. Если такое случалось, он некоторое время шел позади коляски с ней
рядом. Шли они молча. Он давно уже не чувствовал ни к ней,
ни к ребенку никакой ненависти, они стали ему безразличны.
Порой он даже испытывал по отношению к ним жалость. Он
просто шел с женой за коляской, пусть гуляющие по парку горожане думают, что у них все в порядке. Потом он резко поворачивал и направлялся домой, где поспешно, без всякого аппетита съедал поданный горничной обед. Его мысли уже
занимали лошадь, повозка, дорога на Швабы и трактир.
Он зашел в сарай, затем в конюшню, запряг лошадь и отправился в путь. С пересохшим горлом ехал он в золотом облаке из песка и пыли; через широкополую соломенную шляпу

[168]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

его голову тысячью копий жалило беспощадное солнце, но на
сердце у него было радостно.
Не раз можно было остановиться в одном из попадавшихся по дороге постоялых дворов, но он этого не делал. Изнывающий от жажды и голодный, как его собственная душа, он
спешил в Швабы, в приграничный трактир.
Через добрых два часа он прибыл на место. Пришел слуга,
чтобы распрячь изнемогающего от нетерпения и жажды Якоба, у которого от сильного возбуждения дрожали бока. После
того как был арестован Ядловкер, слуга рассматривал поверителя стандартов как законного хозяина трактира. Это был старый, уже оглохший русинский крестьянин по имени Онуфрий.
Считалось, что он ничего не понимает, но он все понимал.
Потому, наверное, понимал, что был глухим и старым. Некоторые слабые на ухо люди бывают очень наблюдательными.
Сев у окна, поверитель стандартов выпил медовухи и закусил
подсоленным горошком. С верноподданническим радушием, без
всякой надобности, чтобы лишь поздороваться, к нему подошел
Каптурак. Поверителю стандартов такая фамильярность была
противна. Как ни странно, но он должен был констатировать,
что его возросшая чувствительность по отношению к происходящему в природе сделала его более восприимчивым и к человеческой подлости. Поверитель стандартов находил несправедливым, что Каптурак гуляет на свободе, в то время как Ядловкер
отбывает наказание. Жаль, что, не нарушая закона, тип этот не
давал никакого предлога для ареста. У него не было ни магазина,
ни весов, ни гирь.
Но ничего, придет день — попадется.
Айбеншюц еще немного выпил, потом встал и, приказав
служанке позвать Ойфемию, подошел к лестнице.
Каптурак продолжал каждый день, а вернее, каждую ночь
приводить в трактир русских дезертиров. На них можно было
хорошо заработать, ведь они были в отчаянье, а отчаявшиеся люди дают деньги. Попадались среди них и провокаторы, доносившие на своих же товарищей, а кроме того, сообщавшие о положении дел на границе. В задачу поверителя стандартов отнюдь
не входил полицейский надзор, не было этого и в натуре Анзельма Айбеншюца, однако он был внимателен, прислушивался к разговорам и запоминал лица. Все это претило ему, и тем не менее
он это делал.
Ойфемия в это время находилась не в своей расположенной
наверху комнате, а неподалеку, в магазине, где она продавала
крестьянам скипидар, крупу, табак, селедку, шпроты, фольгу и
синьку для побелки. Работал магазин только два дня в неделю: в
понедельник и в четверг. Как раз был четверг. Напрасно Айбен-

23
Этой ночью он оставался в трактире долго, до самого рассвета,
до того часа, когда пришел поселковый полицейский Арбиш,
чтобы увести дезертиров. Впервые за много недель в это утро
небо было затянуто облаками. Восходящее солнце, когда Айбеншюц выезжал из ворот трактира, было красным, маленьким
и напоминало попавший на небо апельсин. В воздухе отчетливо пахло сыростью, давно ожидаемым дождем. Навстречу Айбеншюцу дул теплый ветер, и, хотя пил он всю ночь напролет,
был он свежим и как будто невесомым. Он чувствовал себя
совсем молодым, и ему представлялось, что до сего часа он ничего еще не пережил, вообще ничего. Его жизнь только начина-

[169]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

шюц ждал Ойфемию у лестницы, к его удивлению, она появилась с другой стороны.
Она протянула ему руку, и он вспомнил, как пару недель
назад, весной, эта рука плыла к нему сквозь серебристую синеву ночи. Он взял ее руку и держал, как ему показалось, дольше принятого. Ну что он мог с собой поделать?
— Что вам угодно? — спросила Ойфемия.
Он хотел сказать, что прибыл по долгу службы, но сказал:
— Я хотел снова увидеть вас!
— Пойдемте в магазин, — сказала она, — у меня нет времени, там ждут покупатели.
Уже начинался золотой летний вечер. В трактире дезертиры пели свои песни. Они пили чай и шнапс, и после каждого глотка вытирали с лица пот висевшим на шее полотенцем.
Когда Ойфемия с поверителем стандартов выходили из трактира, они на мгновение замолкли.
В маленьком магазинчике было много крестьян и евреев.
Им нужен был скипидар, свечи, наждачная бумага, селедка, табак, синька...
Айбенщюц, который так часто сюда наведывался как исполнитель неумолимых законов, как проверяющий весы и гири чиновник, неожиданно оказался стоящим рядом с Ойфемией по ту
сторону прилавка. И, словно своему ученику, она приказывала
ему кого-то обслужить, что-то принести, что-то взвесить, что-то
наполнить. Он слушался. А что было делать? Он даже не осознавал, что ее слушается.
Покупатели разошлись, и Ойфемия с поверителем стандартов тоже покинули магазин.
Возвращаясь в трактир, они прошли вместе не более трех
шагов, но поверителю стандартов показалось, что путь этот
длился страшно долго. Уже ощущалась свежая прохлада наступающей летней ночи.

[170]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

лась. Он был уже на полпути к дому, когда полил дождь. Поначалу небольшой, он постепенно становился все сильнее и сильнее. Повсюду все дышало его нежной благодатью. Казалось,
все, что только встречалось на пути, с готовностью ему покорялось. Липы склоняли свои верхушки, а ивовые кустарники по
обеим сторонам проезжей тропы через болото тянулись вверх
и сладострастно трепетали под его теплыми струями. Совершенно неожиданно послышалось так давно недостающее Айбеншюцу пение птиц. Громче всех голосили дрозды.
Странно и непривычно, сказал он себе, что во время дождя
поют птицы. Наверное, как и я, они приветствуют его. Но как
вообще могло случиться, чтобы я приветствовал дождь? Какое
мне до него дело? Как сильно я изменился, живя здесь! Дождь,
птицы... С какой стати они волнуют меня? И вдруг, сам не зная
почему, он натянул поводья, и лошадь остановилась.
Так и сидел на козлах, притаившись под проливным дождем, поверитель стандартов. Его мягкая соломенная шляпа
свисала с головы, как мокрая тряпка, а он вместо того чтобы
ехать дальше, все сидел и сидел.
Внезапно, щелкнув кнутом и пустив лошадь галопом, он развернулся и не более чем через полчаса был снова в Швабах.
Дождь продолжал хлестать как из ведра.
На постоялом дворе Айбеншюц рассказал Онуфрию, что дождем так сильно размыло дорогу, что никто не мог проехать и
что лучше уж переждать непогоду здесь. Он снял комнату, лег и
спокойно, без сновидений проспал до самого вечера.
Дождь давно уже прекратился. Листва и лежавшие во дворе перед трактиром камни были мокрыми, на небе не было ни облачка,
а солнце в полном своем блеске вот-вот собиралось садиться.
Поверитель стандартов направился в трактир.

24
Он ждал Ойфемию, но она не приходила. Он сидел, подперев
голову руками, и не вполне понимал, что он тут делает.
Сквозь исходивший от других гостей шум он слышал неустанное, настойчивое тиканье настенных часов. Постепенно Айбеншюц начал думать, что попал сюда не по доброй воле, что
его сюда кто-то привел. Он только не мог вспомнить, кто это
был, и не знал, кто бы это вообще мог быть.
Точно от сквозняка, открылась дверь, и вошел Каптурак.
Вошел и прямиком двинулся к поверителю стандартов.
— Ну что, сыграем партию? — спросил он.
— Сыграем!
Были сыграны одна, две, три партии... Все они были проиграны, а Ойфемия так и не появилась. Проиграны были не

[171]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

только партии в торок, проиграны были и этот день, и эта
ночь. Айбеншюц не знал, что делать. Он не проронил ни слова, даже Каптураку. Он ждал. Она не пришла.
Около трех часов ночи один дезертир заиграл на баяне “Я
любил тебя”, и все его товарищи заплакали. Они оплакивали
свою родину, от которой только что сами отреклись, но в
этот момент томились по ней больше, чем по свободе.
У всех в глазах стояли слезы. Сухими оставались только
глаза Каптурака, его не мог разжалобить никакой баян. Он
сам перевел дезертиров через границу, он жил за счет этого,
за счет их тоски по дому и по свободе.
Даже поверителю стандартов стало не по себе. Он прислушивался к мелодии “Я любил тебя” и чувствовал, как влажнеют его глаза.
Почти сразу, как только заиграл баянист, Каптурак спросил,
не хочет ли Айбеншюц сыграть еще одну партию. Тот согласился и снова проиграл.
Когда он встал из-за стола, уже серело утро. Поднимаясь по
лестнице, он должен был обеими руками крепко держаться за
перила. Нетвердой походкой войдя в свой номер, он, как когдато во времена маневров, лег на кровать одетый и заснул крепким, глубоким сном.
Разбудило его пение первых птиц. Тотчас проснувшись, он
сразу сообразил, где находится, и нисколько этому не удивился.
Его озадачило, что у него с собой ничего не было для умывания и бритья. Он ощущал себя грязным и даже каким-то
ущербным, но все равно спустился вниз.
Через открытые окна струилось сочное летнее утро. На
полу еще спали дезертиры, но ни утреннее солнце, ни громкое пение дроздов не могли их разбудить.
Айбеншюц сел за стол и выпил чай. Его обслуживал Онуфрий.
— А где Ойфемия? — спросил поверитель стандартов.
— Не знаю, — ответил Онуфрий.
— Я хотел бы ее увидеть. Мне надо сообщить ей что-то важное.
— Хорошо, — сказал Онуфрий продолжавшему сидеть Айбеншюцу.
И она вскоре пришла. Такой неумытый, с отросшей щетиной, он смутился и сказал:
— Я ждал вас всю ночь.
— Ну, вот вы меня и видите! — ответила она. — Вы ведь останетесь?
Он даже не догадывался, что пришел сюда, чтобы остаться.
Как все просто! Конечно! Разве его там, дома, что-то держит?

[172]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

— Да-да, — сказал он, обращаясь через открытую дверь к
раннему утру.
На полу медленно пробуждались люди. Какое-то время
они еще тупо, сидя на корточках, терли глаза и только спустя
несколько минут замечали, что утро уже наступило. Потом,
чтобы умыться, они друг за другом вышли во двор, к колодцу.
Айбеншюц и Ойфемия остались одни в этом вдруг расширившемся пространстве. И у него возникло впечатление, что
это утро как бы растянулось и вобрало в себя еще и вчерашние запахи. Пахло одеждой, спящими мужчинами, водкой,
медовухой, а еще летом и Ойфемией. Все запахи, обрушившись на бедного Айбеншюца, привели его в замешательство,
но тем не менее он безошибочно их распознавал.
Многое, очень многое перепуталось в его голове. Он понимал, что ничего разумного сказать не в состоянии, что рядом с ним сидит Ойфемия и что надо что-то делать. Внезапно
он крепко обнял ее и поцеловал. А когда к двери стали приближаться люди, он тихо сказал:
— Люблю тебя!
После этих слов он быстро встал, пошел к лошади, запряг
ее и поехал домой за своими вещами.

25
Айбеншюц был счастлив все лето. Он познал любовь и все блаженство обновления, которое она дарует. Наделенный негибким нравом, добрый и прямодушный, каким, по сути, он был,
свою первую в жизни страсть во всей ее глубине он пережил с
неким благоговейным ознобом и умиротворением. В работе в
это время он был не только снисходителен, но порой даже небрежен. Длинные летние дни были лишь кратким предверием
к насыщенным страстью ночам. День без Ойфемии был пустым
днем.
К своей жене Айбеншюц приходил примерно раз в неделю,
приходил из-за какого-то неопределенного чувства долга и еще
из-за людей, которые знали, что он живет с женщиной Ядловкера, но так как он стал таким мягким, таким невзыскательным, то
и они смотрели на него по-доброму или, по меньшей мере, равнодушно. Впрочем, он и не был особенно озабочен возложенной
на него миссией. За трактиром и магазином следила Ойфемия,
она же своим беспомощным почерком заносила в большую книгу, проверявшуюся жандармами крайне редко и бегло, имена тех,
кто перешел границу.
И вот наступила осень. Каждую осень из Бессарабии в Швабы
приезжал торговец жареными каштанами, некто Самешкин. Ойфемии он приходился каким-то дальним родственником. Во вся-

[173]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

ком случае, так она говорила. И никакой тайны не было в том,
что они любовники. Об этом знали все на свете. Ядловкер с ним
уживался. Самешкин всегда приезжал в октябре и оставался на
всю зиму. Он привозил с собой много набитых каштанами мешков и небольшую духовку на четырех тоненьких черных ножках.
Благодаря бессарабскому, кавказскому и крымскому солнцу выглядел он очень необычно, так, словно и его тоже поджарили.
Его подвижные, маленькие глаза напоминали угольки, на которых он жарил свои каштаны, а тонкие, длинные, еще чернее железной духовки усы — изогнутые из волос прутья. Лицо и руки его
были тоже коричневыми, как каштаны. На голове он носил высокую меховую приобретенную в Астрахани шапку, а на плечи
был наброшен сильно засаленный, испачканный сажей овечий
тулуп. Еще на нем были тяжелые, до самых колен сапоги с широким, скошенным кверху голенищем, а за пояс была заткнута тяжелая палка из вишневого дерева, оснащенная четырехгранным
железным наконечником.
Одним словом, был он отлично снаряжен и для суровой
зимы, и для своей работы.
Был он добрым и даже мягкосердечным человеком. В его речи были перемешаны многие наречия, которые в этой местности никто не понимал, и его здесь просто называли Цыганом. И
лишь немногие знали, что зовут его Константин Самешкин.
Свой товар он продавал поштучно: двадцать каштанов за три
пфеннига. Под его черными усами часто показывалась улыбка,
которая обнажала крупные белые зубы, напоминающие белые
клавиши фортепиано.
Во всем округе были еще двое других продавцов каштанов,
один даже в Златограде, но они не были так чтимы, как Самешкин, как Цыган. К нему за каштанами приезжали со всего района,
за жареными и за сырыми (десять пфеннигов за полкило).
Разумеется, Айбеншюц тоже знал, что Самешкин был любовником Ойфемии. До этого со своими каштанами он путешествовал по разным землям, зиму пересиживал где-нибудь еще, а летом поденщиком жил в Ухне, в Бессарабии. То он приходил на
выручку лесорубам, то был угольщиком, иногда рыл колодцы,
иногда чистил выгребные ямы. Кроме Кишинева, он никогда не
видел ни одного большого города. В силу своей простодушной
верности Ойфемии он в течение многих лет приезжал в Швабы, и, будучи человеком бесхитростным, верил, что и Ойфемия
тоже ему верна.
Все лето то одному, то другому он рассказывал, что по осени каждый год возвращается к своей женщине, что работает
она в приграничном трактире в Швабах и не может повсюду
ездить с ним. И что он радуется осени, как другие весне.

[174]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

Айбеншюцу оттого, что Самешкин был таким добродушным
человеком, было не легче. Наоборот, он предпочитал, чтобы
тот оказался злодеем. Беспомощный, с болью в сердце смотрел
он на то, как Самешкин и Ойфемия встречаются, как здороваются. Они падали друг другу в объятья, и сильные, загорелые руки Цыгана лежали на спине Ойфемии и крепко прижимали ее к
себе. В такие моменты Анзельм Айбеншюц с истинным ужасом
думал о груди Ойфемии, которая ведь уже принадлежала ему!
Свои вещи Самешкин, как всегда, привез на тележке, которую тащил пудель. И пуделя, и тележку он держал в сарае, а сам
со своей печкой и каштанами располагался перед трактиром. И
сразу же на всю округу разносился запах осени, овечьего тулупа
Самешкина, сгоревшего угля, а сильнее всего — поджаренных
каштанов. Этот чад, состоявший из всех запахов сразу, как вестник тянулся по поселку, чтобы оповестить народ о прибытии
Самешкина. И уже через час вокруг него собиралась толпа, все
спешили купить у него жареные и сырые каштаны. В центре
этой толпы пылали красные угли, на которых эти каштаны и лежали.
Не было никакого сомнения, надвигалась зима. На Швабы
надвигалась зима и вместе с ней беды поверителя стандартов
Айбеншюца.

26
Да, в то время и начались все его беды.
— Ты больше не можешь здесь оставаться, — однажды ночью сказала ему Ойфемия, — ты же знаешь, что приехал Самешкин!
— Какое тебе и мне дело до Самешкина? — спросил он.
— Самешкин приезжает сюда каждую осень, и я принадлежу ему, — ответила она.
— Ради тебя, — начал поверитель стандартов, — я отказался от своего дома, от своей жены, от ребенка (он не сказал “от
своего ребенка”), и теперь ты хочешь меня выгнать?
— Так должно быть! — сказала она.
Сквозь отверстия в оконных ставнях пробивался лунный
свет, и Айбеншюц смотрел на прямо сидевшую в постели Ойфемию. Никогда еще не смотрел он на нее с такой жадностью. В лунном свете она виделась ему настолько желанной,
словно до этого он никогда не видел ее обнаженной. Он подробно знал каждую черточку ее тела, знал лучше, чем ее лицо.
Почему сейчас? Почему вообще? — думал он, и в нем против
этой женщины начала подниматься волна гнева. Но чем больше
он гневался, тем драгоценней она ему казалась. Точно этот гнев
с каждой секундой делал ее еще привлекательней. Выпрямив-

[175]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

шись, он схватил Ойфемию за плечи и со всей силой повалил на
подушки. Он крепко держал ее, зная, что причиняет ей боль, но
она ни разу не застонала, и это ожесточило его еще больше. Он
набросился на нее, испытывая сладостное чувство оттого, что
сейчас уничтожит ее, но в ответ не услышал ни одного ожидаемого звука. Она оставалась тихой и холодной. И ему казалось,
что он обладает не Ойфемией, а ее далеким отражением. Где же
она была в это время? В объятьях Самешкина?
— Ну, скажи хоть что-нибудь, — просил он.
Она молчала совершенно так, как в его представлении
могло молчать ее изображение.
— Почему ты ничего не говоришь?
— Я уже все сказала!
— Ты действительно хочешь жить с Самешкиным?
— Я должна!
— Почему ты должна?
— Не знаю!
— И поэтому я должен уйти?
— Да!
— Ты что, не любишь меня?
— Не знаю.
— Ты любишь Самешкина?
— Я принадлежу ему.
— Как это?
— Не знаю.
Отвернувшись от него, она сразу заснула. Словно, не попрощавшись, уехала куда-то далеко-далеко.
Чувствуя себя бесполезным, никчемным, он долго еще лежал, глядя на луну через отверстия в ставнях. Вся его жизнь стала бесполезной, бессмысленной. Какой злой бог привел его к
Ойфемии? После, только лишь оттого, что он задался вопросом
о том, кто вообще правит этим миром, он решил, что попросту
ополоумел. Его страх был настолько велик, что он, дабы отогнать его и самому осуществить свою судьбу, сел в кровати и произнес этот вопрос вслух.
Он походил на человека, который из страха перед смертью пытается покончить с собой. Однако, продолжая жить,
он терзался вопросом, не умер ли он уже, не сошел ли с ума?
Айбеншюц встал очень рано. Ойфемия еще спала, и он
долго смотрел на нее спящую, отстранившуюся от него копию. Она спала в необычной позе, скрестив руки поверх обнаженного тела, как будто знала, что он на нее смотрит.
Основательно умывшись и побрившись, как и каждое утро
со времен своей службы, он почистил всю свою одежду. Вел
он себя очень осторожно, чтобы не разбудить Ойфемию.

[176]
ИЛ 11/2022

Затем, принявшись укладывать чемодан, вдруг решил, что
ввиду служебных обязанностей у него есть еще здесь дела, и,
оставив чемодан, на цыпочках вышел из комнаты.
Спустившись вниз, Айбеншюц столкнулся в трактире с Самешкиным, который, улыбнувшись ему, обнажил все свои замечательные зубы. Самешкин пил чай и, постоянно подсаливая, ел хлеб со смальцем, а Айбеншюцу казалось, что соль он
сыплет не на хлеб, а прямо на него, на Айбеншюца. Пересилив
себя, он все-таки сказал:
— Доброе утро!
Вымолвив это, он почувствовал к Самешкину прилив жгучей ненависти.
Долго разглядывая болтающего, смеющегося Самешкина,
Айбеншюц начал ненавидеть и Ойфемию.
Он надеялся, что если уйдет, то обретет какую-то ясность.
Как хорошо, что лошадь была такой умной. Без нее Айбеншюц не нашел бы дороги домой. Но сперва он заехал в контору.
За много дней там скопились бумаги, перед которыми он испытывал страх.

Из классики ХХ века

27
Всю следующую неделю поверитель стандартов жил дома. Регину он не видел, но иногда слышал плач ребенка.
Однажды, сидя в повозке с вахмистром Слама, когда они
ехали в Блоты, Айбеншуц заговорил. На сердце у него было так
тяжело, что ему необходимо было выговориться, а вокруг, кроме вахмистра, — ни души. С кем поговорить? Человеку нужен
человек.
Вот и рассказал поверитель стандартов вахмистру свою историю. Он поведал ему, что до того часа, как увидел Ойфемию,
он вообще не знал, что такое жизнь. А еще он рассказал об измене его жены с писарем Йозефом Новаком.
Жандармский вахмистр был очень простым человеком, но
он понял все, что рассказал ему поверитель стандартов, и в доказательство снял свою остроконечную каску, словно с обнаженной головой он мог кивать более убедительно.
После рассказа у Айбеншюца на сердце сразу стало как-то
легко, он даже повеселел. И все же ему было очень грустно.
Вахмистру Слама ничего не приходило в голову, но он хорошо знал, что надо сказать что-нибудь подбадривающее, и
сказал незамысловато и честно:
— Я бы такое не перенес!
Желая утешить Айбеншюца, он лишь еще больше опечалил его.

[177]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

— Я тоже был обманут, — начал Слама, — откровение за откровение. Моя бывшая жена спуталась с сыном начальника
округа и умерла при родах.
— Мои соболезнования! — только и сказал Айбеншюц, которого вся эта история не тронула. Что ему до умершей жены
Слама, когда его волновала его собственная судьба?
Но, увлекшись рассказом и бередя свое раненое сердце,
вахмистр продолжал:
— Мы были женаты двенадцать лет. И, знаете, изменила она
мне не с мужчиной, а с юнцом, с сыном начальника округа, с курсантом, — и, будто это имело какое-то особое значение, через
мгновение добавил: — С курсантом кавалерийского корпуса из
моравской Белой церкви.
Айбеншюц давно уже перестал его слушать, но ему было приятно, что рядом с ним звучит человеческая речь. Так, порой не
понимая о чем говорит дождь, мы слушаем его благотворный
шепот.
В Блотах они зашли только в один магазин Брочинера, молочника и владельца трактира, но пробыли там целый день. У
этого Брочинера были найдены пять фальшивых полукилограммовых гирь. На него заявили, а потом пошли в его же трактир.
Проштрафившийся Брочинер, подойдя к столику, за которым сидели поверитель стандартов и вахмистр, попытался завязать с ними разговор, но они держались строго, по-деловому.
Строго, по-деловому, так им, по крайней мене, казалось.
Пробыв в Блотах до самого вечера, Айбеншюц предложил
поехать в Швабы, и они поехали.
В Швабах с Каптураком, который постоянно выигрывал,
они сразились в торок. Поверитель стандартов, если бы только был повнимательнее, мог бы и выиграть, но его мысли были заняты Ойфемией и Константином Самешкиным.
Наконец, уже глубокой ночью, они оба, рука в руке, напоминая брата и сестру, спустились по лестнице и подошли к столу. Айбеншюц вдруг заметил, что у них одинаковые иссиня-черные волосы, и он разом почувствовал, что желает эту женщину не из
любви, а из ненависти. Между тем Самешкин, как обычно, добродушно улыбнувшись всеми своими белыми зубами, протянул свою
загорелую, сильную, большую и щедрую руку. Протянул так, будто
раздавал дары. Он сел и на своем малопонятном наречии начал
рассказывать, что у него сегодня был удачный день, что к нему за
каштанами приезжали даже из Златограда. Ойфемия, словно цветок, который вместо того чтобы поставить на стол, разместили
рядом с ним, безмолвно сидела между мужчинами.
Айбеншюц беспрерывно разглядывал ее. Он старался
хоть разок перехватить ее взгляд, но нет, глаза ее блуждали

[178]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

где-то далеко отсюда, и одному Богу было известно, о чем она
думала!
Игра возобновилась, и Айбеншюц начал выигрывать. Немного смущаясь, он засовывал в карман деньги, а Ойфемия,
как немой цветок, все сидела и молчала.
Вокруг царил привычный, исходящий от дезертиров шум.
Умастившись на полу, они играли в карты и кости. Как только все было проиграно, они принялись петь и, как водится,
хриплыми голосами фальшиво затянули “Я любил тебя”.
В конце концов Ойфемия и Самешкин встали и, взявшись
за руки, поднялись наверх, а несчастный поверитель стандартов беспомощно смотрел им вслед. И тут ему пришло в голову, что он должен здесь остаться. Да, остаться! Он, Айбеншюц, уже немного выпил, и ему вдруг показалось, что если он
только здесь останется, то сможет оттеснить Самешкина.
Кроме того, его ужасно пугало возвращение домой, хотя
он точно знал, что не увидит ни своей жены, ни ребенка Новака. Внезапно почувствовав небывалое доверие к вахмистру
Слама, он обратился к нему:
— Скажите, как вы думаете, мне следует здесь остаться?
— Думаю, что следует, — схватившись за голову так, будто
он собирается снять и так уже давно снятую каску, недолго
поразмыслив, изрек жандарм.
И поверитель стандартов Айбеншюц остался в приграничном трактире.
Позже, спустя несколько недель, он уже и сам не знал, зачем спросил у жандарма Слама совета и зачем здесь остался.
Ему все это время было так скверно. Наступила зима.
Она нагоняла на Айбеншюца страх.

28
Ох, что это была за зима! Подобной не было уже много лет!
Она приблизилась как-то внезапно, приблизилась, как очень
крепкий, напористый хозяин с хлыстом в руке.
Сразу же, в один день замерзла речка Штруминка. Ее покрыл толстый пласт льда, и казалось, что состояла она не из
воды, а лишь одному Богу известно из чего.
Воробьи не только замертво падали с крыш, они замерзали на лету. Даже вороны, чтобы добыть для себя хоть немного тепла, держались поближе к человеческому жилищу.
С первых же дней с карнизов домов свисали здоровенные
сосульки, а окна походили на крупные кристаллы.
Господи, как же одиноко было тогда поверителю стандартов Айбеншюцу! У него были знакомые. Например, вахмистр
Слама, деляга Балабан, ничтожный Каптурак. Но чего они

29
Все было хорошо или более-менее хорошо до того дня, когда
произошло нечто невероятное.
Случилось так, что зима как бы вдруг решила перестать
быть зимою. Жители всего округа с ужасом услышали, как примерно через неделю после Рождества на Штруминке затрещал
лед.
По старинному здешнему преданию такое происшествие означало приближение большой беды. Все были напуганы и ходили с опрокинутыми лицами.
Все так. Старинное предание оказалось верным. Уже через
пару дней после того как река вскрылась, в городе начала бушевать страшная болезнь, которая обычно случается только
очень жарким летом. Это была холера.
Таяло; казалось, уже наступила весна. По ночам шли дожди.
Они шли исподволь, осторожно, словно небеса посылали свое
утешение, но утешение это было фальшивое. Быстро, не проболев и трех дней, люди умирали. Врачи говорили, что это холера, но местные жители утверждали, что это чума. И какая разница, что за болезнь, если в любом случае от нее умирают.
Увидев, что смертность не уменьшается, в Златоградский
район было направлено много врачей и медикаментов. Но на-

[179]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

все стоили! В его безмерно большом одиночестве эти несколько человек казались ему мухами, потерявшимися в ледяной пустыне. Он был очень несчастлив. И он больше не искал
людей, ему в его пустыне было почти что хорошо.
Он снова жил в трактире, жил вблизи Ойфемии. Чтобы ее
увидеть, ему приходилось вставать очень рано. Она спускалась на час раньше добродушного и очень ленивого Самешкина. Да, тот терпеть не мог утра и не любил рано вставать. К
тому же люди, желающие купить каштаны, появлялись только во второй половине дня.
И тем не менее Айбеншюц терпеливо ждал его. Ему было
приятно находиться рядом с Самешкиным. Его прямо тянуло
к нему. Он, поверитель стандартов Айбеншюц, был так одинок в эту безумно холодную зиму, а от Самешкина как-никак
исходило манящее тепло Ойфемии!
Поверитель стандартов был настолько одинок, что иногда, невзирая на свою должность, становился перед большими, ржавыми воротами трактира рядом с продавцом каштанов Самешкиным и даже снисходил до того, чтобы в то
время, когда Самешкин отлучался, продавать за него каштаны. Он и сам не совсем понимал, чем ему так мил этот Самешкин, но со временем полюбил его как родного брата.

[180]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

ходились люди, говорившие, что в лучшем случае врачи и лекарства не навредят, а вот распоряжения властей еще хуже самой чумы. Они считали, что лучшим средством для сохранения жизни является алкоголь, и в результате началось
повальное пьянство. Очень многие обитатели тех мест, которых раньше никогда не видели в Швабах, теперь приезжали туда в приграничный трактир.
Поверитель стандартов Айбеншюц тоже начал злоупотреблять алкоголем. И не из-за того, что сильно боялся болезни и
смерти, а потому что всеобщая страсть к пьянству была ему
очень кстати. Ему было важно избежать не страшной эпидемии, а собственных страданий. Да, можно сказать, что он был
рад приходу этой заразы, поскольку она давала ему возможность не так остро чувствовать свою собственную боль, казавшуюся ему больше и сильнее любой напасти. В сущности же,
он стремился к смерти. Мысль о том, что он может стать одной
из жертв холеры, была ему даже приятна. Но как ждать смерть,
не одурманивая себя, не зная наверняка, придет она или нет?
Короче говоря, поверитель стандартов Айбеншюц запил.
Все, не говоря уже о дезертирах, предавались шнапсу. Холера уже выхватила троих кредиторов Ядловкера, но еще оставался Каптурак, этот маленький, несокрушимый Каптурак.
Он тоже пил, но его желтое, помятое лицо даже не розовело,
его не брали ни бациллы, ни алкоголь.
Конечно, умирали не все, но многих болезнь повергла в
тяжелое состояние.
В приграничном трактире играли только поверитель
стандартов, жандарм Слама, пройдоха Каптурак и продавец
каштанов Самешкин. Вообще-то его уже не стоило называть
“продавцом каштанов”, потому что больше он почти ничего
не продавал. Что можно продавать там, где господствует холера? И какая холера!
Люди умирали как мухи. Так говорится, но в действительности мухи умирали медленнее. Болезнь продолжалась от
трех до восьми дней, смотря по обстоятельствам, а потом люди синели, из открытого рта у них вываливался язык, они делали пару последних вздохов и отходили в мир иной. Какая
польза была от посланных властями врачей и лекарств?
Одним прекрасным днем из военного управления пришел
приказ о незамедлительной эвакуации из Златоградского округа целого полка тридцатипятилетних военных. И тут поднялась еще большая паника. До сих пор бедные люди верили в то,
что смерть лишь случайно заглянула в их дома и домишки, но
теперь, когда по воле государства уехал весь гарнизон, они поняли, что эта, как они ее называли, “чума” пришла надолго.

[181]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

Зима вовсе не собиралась возвращаться. Люди тосковали
по морозам, которых обычно боялись, но ни морозов, ни снега не было. В лучшем случае временами шел град, в основном
же лили дожди. Повсюду людей косила и душила смерть.
А однажды произошло что-то и вовсе из ряда вон выходящее:
на протяжении нескольких часов шел красный, как говорили —
“кровавый дождь”, похожий на очень мелкий красноватый песок. Он сыпался с как бы кровоточащих крыш и покрывал все
улочки сантиметровым слоем. Тут люди испугались еще сильнее,
чем при эвакуации гарнизона. И, несмотря на то, что в Златоградский округ приехала государственная комиссия, и несмотря
на то, что эти ученые мужи, собрав народ в общинном доме, объяснили, что “кровавый дождь” — это хоть и редкий, но известный науке феномен пришедшего издалека, из пустыни, красного
песка, страх не отступил от людских сердец, и люди стали умирать еще стремительнее, чем прежде. Они поверили, что наступил конец света. А кому же от таких мыслей захочется жить?
Холера со скоростью огня распространялась от дома к дому,
от села к селу. Нетронутыми оставались лишь отдельные хутора
и замок графа Хойницкого.
Невзирая на то, что в швабском приграничном трактире
бывало так много людей, холера не тронула и его. Она словно замерла в парах обволакивающего трактир алкоголя.
Что касалось поверителя стандартов Айбеншюца, то он, как
уже говорилось, пил вовсе не из страха перед болезнью и смертью. Наоборот, пил он оттого, что оставался живым. Живым
без Ойфемии. Какое-то время он вообще ее не видел. Магазин,
который, впрочем, очень мало посещали, был под присмотром
Каптурака и Самешкина. И только одному Богу было известно,
что все это время в своей комнате, одна, делала Ойфемия. Что
же она делала?
Как-то ночью выпившего много медовухи вперемешку со
шнапсом поверителя стандартов охватила какая-то смутная решимость зайти к ней в комнату. Собственно говоря, это была и
его комната. Чем путаннее становились мысли, тем яснее вставал перед его глазами образ Ойфемии. Он чуть ли не касался
руками ее обнаженного тела. Мне бы только до нее дотронуться, думал он, только бы дотронуться! В этом желании не было
ничего от воспоминаний о блаженстве, какое он испытывал от
ее тела. Только бы дотронуться, только дотронуться!
Повторяя эти слова вслух, нетвердой походкой он поднялся наверх. Дверь в комнату была открыта, и он вошел. Сидя в
полутьме к нему спиной, Ойфемия смотрела в окно.
Что она могла созерцать? Там, на улице, как и все эти дни,
шел дождь. Что же в темноте дождливой ночи искала она за

[182]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

окнами? Стоя на платяном шкафу, напоминая Айбеншюцу
мутную звезду, горела крошечная керосиновая лампочка.
Почему она не поворачивается? Может, он настолько тихо вошел? Но он не был в состоянии дать себе отчет в том,
как он вошел, он даже не знал, когда вообще это произошло.
И хотя он пошатывался, ему казалось, что он стоит, стоит
здесь уже целую вечность.
— Ойфемия! — позвал он.
Повернувшись и тут же встав, она подошла к нему, обвила
руками его шею, потерлась щекой о его щеку и сказала:
— Не целуй! Не целуй!
Затем, коротко произнеся “как грустно”, она отпустила его,
и ее руки, как два раненых крыла, устало повисли вдоль тела. В
этот момент она казалась Айбеншюцу прекрасной, большой,
раненой птицей. Ему хотелось сказать ей, что она — самое дорогое для него существо на свете и что он готов отдать за нее
жизнь, но вопреки своей воле он только вымолвил:
— Я не боюсь, не боюсь холеры!
В его сердце для Ойфемии было так много добрых, нежных слов, но язык не подчинялся ему. Нет, не подчинялся.
Внезапно он почувствовал сильное головокружение и,
прислонившись к двери, которая тотчас открылась, упал на
пол. Он хорошо понимал все, что происходило, он отчетливо
видел, как вошел Самешкин, как поначалу он на секунду с
удивлением остановился, а потом своим веселым, зычным голосом спросил:
— А он что тут делает?
— Ты же видишь, он пьян, он заблудился, — ответила Ойфемия.
Значит, я пьян, подумал поверитель стандартов и почувствовал, как чьи-то сильные руки подняли его и вытащили за дверь.
Это точно не были руки Самешкина. Потом его отпустили, и он
ясно услышал, как Самешкин пожелал ему доброй ночи.
Это воистину добрая ночь, подумал Айбеншюц и, как собака, заснул под дверью любимой Ойфемии рядом с сапогами
Самешкина.

30
Рано-рано утром Айбеншюца разбудил слуга Онуфрий, у него
для поверителя стандартов было письмо с гербовой печатью.
Разбитый, уставший Айбеншюц поднялся с холодного, жесткого пола. Испытывая некоторую неловкость перед Онуфрием оттого, что спал здесь, перед порогом Ойфемии, он взял
письмо. Оно было от участкового врача Киниовера, и в нем
говорилось:

Написано было письмо на пустом рецептурном бланке торопливым, неразборчивым медицинским почерком. Оно потрясло поверителя стандартов Айбеншюца.
Он запряг лошадь и поехал домой.
Свою жену он застал в постели, в той самой постели, в которой он всегда с ней спал.
Сейчас она была обставлена разного рода лекарствами.
Оглушительно пахло камфорой.
Регина сразу узнала его. Сама она, сильно изменившись,
лежала посиневшая с фиолетовыми губами. Ему вспомнились
эти целовавшие его губы, когда они еще были красными, как
вишни. Он не боялся заразиться. Чего тут бояться? Щадя его,
жена сама не захотела протянуть ему свою обессилевшую руку. Подавшись ему навстречу, она из последних сил сказала:
— Ты мой муж, и я всегда любила тебя. Я что, должна умереть?
Поверителя стандартов поразило, что она обратилась к
нему не по имени, а назвала “мужем”. Он и сам не знал, почему его это так взволновало.
Мертвого ребенка уже давно унесли. Регина даже не знала,
что его больше нет.
У изножья кровати с крестом и четками в руках неподвижно сидела монахиня. Она была тиха, как икона, и, только изредка шевеля губами, крестилась.
Айбеншюц, сидя у изголовья, позавидовал этой ее неподвижности. Сам он постоянно вставал, ходил по комнате, останавливался у окна и смотрел на исходящую от дождя скорбь.
Он охотно сделал бы для своей жены что-нибудь приятное. Может, сыграл бы на скрипке. Когда-то, еще мальчиком,
он играл на скрипке.
Периодически тело умирающей пробирала дрожь, и от
этого подрагивала вся широкая кровать. Иногда Регина резко
приподнималась, и тогда в своей гладкой, белой блузе она походила на угасшую свечу. Вскоре она падала навзничь, но не
как человек, как опрокинутый предмет.
Пришел доктор. Он больше ничем не мог помочь, он только рассказал, что единственная в области больница уже давно
переполнена, что больные лежат на полу и что новых больных приходится оставлять дома. От него навязчиво несло

[183]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

Уважаемый господин Айбеншюц, по долгу службы сообщаю,
что вчера вечером умер Ваш ребенок и что Ваша супруга находится при смерти. Полагаю, она не переживет грядущую ночь.
С глубоким уважением,
доктор Киниовер.

[184]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

камфорой и йодоформом. Он постоянно находился в сопровождении этого зловонного облака.
После ухода доктора в комнате стало особенно пусто. И когда
монахиня неожиданно встала, чтобы поправить подушки, показалось, что произошло большое событие. Сделав это, она в оцепенении тут же села на место. Дождь тихо барабанил по оконным карнизам. Временами с улицы доносился тяжелый скрежет
колес. Это мимо проезжали доверху набитые черными гробами
телеги. На кучерах были мокрые от дождя блестящие черные капюшоны, и несмотря на то, что был день, сзади на телегах, покачиваясь, висели зажженные тусклые фонари. Могло показаться,
что они еще и дребезжат, но из-за тяжеленных колес это было невозможно. На лошадей были надеты гирлянды из множества тихо и жалобно стонущих колокольчиков. Иногда мимо проезжала
принадлежавшая церкви полуоткрытая коляска, в которой сидел
священник. Медленно ковыляла хромая кляча, внятно слышался
скрип увязших в клейкой грязи колес. Изредка можно было увидеть быстро прошмыгнувшего под зонтом, будто под натянутым
над трупом брезентом, пешехода. В комнате тикали часы, жена
еще дышала, и что-то шептала монахиня.
Когда начало смеркаться, сестра милосердия зажгла свечу. Неправдоподобно большая и одинокая стояла свеча посреди комнаты в центре круглого стола. От нее исходил поздний, мягкий свет, и поверителю стандартов чудилось, будто в
ней одной сосредоточено все лучшее, что есть на свете.
Вдруг, встав и протянув к мужу руки, Регина тотчас с пронзительным криком упала на кровать. Сестра, нагнувшись над
ней, перекрестила покойницу и закрыла ей глаза.
Айбеншюц попытался приблизиться к умершей, но монахиня, поклонившись ему, не допустила этого. Ее черное платье и белый колпак неожиданно возымели силу. Она напоминала собой черный дом с заснеженной крышей, и дом этот
отделял Айбеншюца от его мертвой жены.
Прижавшись горячим лбом к холодному оконному стеклу,
он отчаянно зарыдал. В поисках носового платка Айбеншюц
наткнулся на бутылку, которая последнее время всегда была
при нем. Он вытащил ее из кармана и сделал большой глоток.
Рыдания сразу же прекратились.
Без пальто и шапки он тихо вышел из дому в гнилой, неумолкающий дождь. Он стоял под ним и чувствовал, как на
землю спускается болотная топь.

31
Становилось все хуже и хуже. Уже начался февраль, а эпидемия
не отступала. К этому времени скончались трое работников по-

[185]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

гребальной конторы. Работники общины отказывались заходить в помещение, куда свозили умерших. Из городского управления пришло распоряжение об использовании каторжан для
захоронения трупов. И из большой золочевской тюрьмы в Златоградскую область были доставлены заключенные. Они, связанные по шесть человек длинными грохочущими цепями, поднимались в поезд в сопровождении жандармов с обнаженными
штыками. Их распределили по всему Златоградскому округу: в
селах — по шестеро, а в городке — по двенадцать. На них надели
специальные обработанные хлороформом плащи с капюшонами. В этих страшных песочно-желтых плащах охраняемые жандармами каторжане, непрерывно звеня кандалами, заходили в
дома, выносили оттуда гробы и грузили их на большие телеги.
Спали они в жандармерии, на полу.
Некоторым из них, якобы заболевшим холерой, удавалось
попасть в больницу.
В действительности же они были здоровы. Некоторым даже удавалось прикинуться мертвыми. Это значило, что под
давлением Каптурака жандармский писарь фиксировал ложные трупы.
В реальности из всех заключенных умер только один-единственный человек, и тот был стар и уже давно болен. Самые сообразительные остались живы. Выходило, что цепи и жажда свободы защищали их от эпидемии надежнее, чем меры
предосторожности доктора Киниовера. Прибывшие из России
дезертиры тоже избежали заразы. Что такое крошечные бациллы в сравнении с колоссальной тягой человека к свободе?
Среди прибывших тогда в Златоград арестантов был и
Лейбуш Ядловкер. Он тоже, сопровождая однажды телегу с
трупами, нарочно упал наземь. С него сняли кандалы, и он
очень медленно, под присмотром жандарма, потащился в
сторону златоградской больницы. “Совершенно случайно” в
этом же направлении шел и Каптурак. Ядловкер доставил себе удовольствие еще раз грохнуться в обморок, а Каптурак,
отставив в сторону свой зонт, вместе с жандармом поднял
его. Затем Каптурак в одну руку взял зонт, а другой — под руку
Ядловкера. Жандарм следовал за ними.
Каптураку не надо было ничего говорить, он объяснялся с
“больным” быстрыми взглядами и очень выразительными рукопожатиями.
— Куда бы нам с тобой податься? — спрашивало пожатие
Каптурака.
— Очень опасно, — отвечали мускулы Ядловкера.
— Вот увидишь, — утешая, говорила рука Каптурака, — все
образуется.

Итак, очень медленно плелись они в лечебницу. Перед
входом в нее Ядловкер получил бутылку шнапса, которую
проворно и надежно спрятал.

[186]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

32
Каптурак ломал себе голову, каким образом “устроить”
смерть Ядловкера. Это было непростым делом. Слишком известен был тот как владелец трактира и просто как Ядловкер.
Его знали и вахмистр Слама, и поверитель стандартов Айбеншюц. Правда, по счастливой случайности, вахмистр Слама на
основании прошения, поданного им во время вспышки холеры, был переведен в Подгорчу на должность штабс-вахмистра и начальника жандармерии.
Стало быть, с одним врагом — покончено. Но оставался еще
один, поверитель стандартов.
Ядловкером и Каптураком было решено уничтожить его.
Но как?
Однако в первую очередь вставал вопрос, как и где спрятать
Ядловкера. Через три дня в больнице от холеры умер крестьянин Михаэль Хомник, до которого никому на свете не было дела. Его похоронили как уроженца Коломыи, владельца трактира, сорокадвухлетнего Лейбуша Ядловкера. К слову сказать, все
эти данные были ложными. Ядловкера звали не Ядловкер, ему
было не сорок два года и он не был уроженцем Коломыи.
Из больницы Ядловкера как выздоровевшего выпустили
под именем Михаэля Хомника. Но где же его приютить?
Взяв Ядловкера под руку, Каптурак прямо из больницы повел его к себе домой. У него была болтливая жена, которой он
не доверял, и поэтому, появившись с гостем, сказал:
— Это мой любимый двоюродный брат Худес, и он поживет у нас пару дней.
— Ладно! Чего не сделаешь даже в такие времена для двоюродного брата, — ответила жена.
У Каптурака была одна комната и кухня. Вымышленному
Худесу постелили на составленных вместе шести стульях, по
три с каждой стороны, которые в таком виде стояли весь
день, и казалось, занимали всю комнату. Из дома гость не выходил, долго спал и много ел. Поев, сытый, спокойный и
сильный, как прежде, он ложился и сразу же засыпал. От его
храпа дрожали стены.
А что можно было с ним поделать? Каптурак ждал окончательного отъезда жандармского вахмистра Слама, до которого оставалось еще несколько дней.
Невзирая на холеру, Слама прощался с земляками со всей ответственностью, на какую только был способен. Прощался даже

33
Двадцать первого февраля в полдень совершенно внезапно
ударил сильный, обрадовавший весь мир мороз.
Добрый и жестокий Бог посылает нам то холеру, то мороз. По обстоятельствам. И люди после холеры радовались
морозу. За ночь замерзла Штруминка. Прекратился дождь.
Илистое месиво посреди улицы, высохнув и затвердев, стало
как стекло, как серое, мутное стекло. А на ясном, прозрачном
небе показалось очень яркое, но и очень далекое солнце. На
деревянных тротуарах застыли остатки дождя, и люди, чтобы
не поскользнуться, ходили с окованными железом палками.
Дул ледяной ветер. Он не был ни северным, ни южным, ни западным, ни восточным. Это был ветер без направления, скорее всего, он дул прямо с неба, сверху вниз, как это бывает,
когда с неба падает дождь или снег.
Этой ночью скончалась сама холера. Больные выздоравливали, а здоровые оставались здоровыми. Мертвых оплака-

[187]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

с теми, кого бы с удовольствием арестовал. Сначала он отправился в приграничный трактир, чтобы проститься с поверителем стандартов Айбеншюцем. Увидев его, Слама испугался.
Айбеншюц сильно преобразился и был попросту пьян.
Тем не менее они пропустили еще два-три стаканчика и сердечно простились. Поверитель стандартов немного всплакнул, чем очень тронул вахмистра.
Сидя неподалеку и наблюдая эту сцену, ничтожный Каптурак театрально извлек носовой платок и вытер свои сухие
глаза. Он думал только о том, как уберечь Ядловкера.
Прежде чем уйти, Слама приблизился к Айбеншюцу и прошептал:
— Вы же знаете, что Ядловкер умер от холеры. Не говорите ничего Ойфемии. Теперь по закладным гостиница будет
нашей!
— Несмотря на холеру, я продолжаю здесь все контролировать, — сказал поверитель стандартов.
Вахмистр Слама застегнул шинель, приладил саблю, надел
свой шлем и еще раз пожал Айбеншюцу руку.
— Итак, — с некоторой торжественностью произнес Слама, — Ядловкер мертв!
Это выглядело так, будто он прощался и с воображаемым
покойником. Уходя, он лишь двумя пальцами козырнул Каптураку, и все.
Айбеншюц чувствовал себя покинутым людьми и Богом. В
этот момент он тосковал по Самешкину, но тот спал наверху
со своей любимой, очень любимой Ойфемией.

[188]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

ли, похоронили и забыли, как их всегда в конце концов забывают. В Златоградский округ снова вернулась жизнь.
Да, жизнь вернулась, но поверителю стандартов Айбеншюцу было все равно, свирепствует холера или нет. После
кончины жены он все время пил, пил более остальных. Пил
не от страха смерти, а от тоски по ней.
Он снова жил в Швабах, его домом в Златограде занималась горничная, и его не беспокоило, как она это делает. Его
уже больше вообще ничего не беспокоило.
Он пил. Он бросился в алкоголь, как в пропасть, как в соблазнительную, мягко устланную пропасть. Он, всю свою
жизнь по долгу службы так тщательно следивший за своим
внешним видом, что это, собственно, стало уже свойством
его натуры, теперь во всем стал крайне небрежен. Это касалось также и работы. Все началось с того, что после целой ночи пьянства он, не раздеваясь, ложился в постель. Отстегнув
подтяжки, он ленился стянуть с себя брюки и носки. Со времен казармы, так как служба начиналась в шесть утра, Айбеншюц привык по вечерам, перед сном мыться и бриться. Теперь бритье он перенес на утро. А когда вставал, было уже
поздно, был полдень, и он вспоминал о том, что некоторые
вообще бреются через день. У него только хватало сил на то,
чтобы помыться. На себя в зеркало он смотрел не для того,
чтобы увидеть, как он хорошо выглядит, а скорее для того,
чтобы узнать, не достаточно ли он плох. После ночи его часто охватывало мерзкое желание внимательно рассмотреть
свой язык. И это притом что он его совсем не интересовал.
Но как только из какого-то упрямого любопытства он себе,
так сказать, показывал язык, он уже не мог удержаться от всевозможных гримас, а иногда даже от пары бранных слов, которыми обзывал свое отражение. Бывало, он не мог отойти
от зеркала, и лишь бутылка, которая всегда стояла возле кровати, могла отвлечь от него Айбеншюца. Он делал один глоток, потом еще один, и еще. После третьего глотка ему уже казалось, что он снова видит прежнего Анзельма Айбеншюца. В
действительности же этого не было. Это был совсем другой,
сильно изменившийся Анзельм Айбеншюц.
Обычно рано утром он пил горячий чай с молоком. Но
как-то ночью ему вдруг пришло в голову, что он не должен
этого делать, пока здесь живет Самешкин и он не может быть
вместе с Ойфемией. “Только весной! Только весной!” — прокричал он себе, и чай, что ему приносили в комнату, выливал
в раковину, потому что стыдился и не хотел никому показывать, что не пьет по утрам горячее. Взамен горячего он пил
девяностоградусный шнапс.

34
В скором времени бедный Айбеншюц вынужден был сам признаться, что в его мозгу разворачиваются какие-то странные
вещи. Он, например, заметил, что запамятовал недавно прошедшие события, что не мог вспомнить, что вчера делал, говорил, ел...
Он, всегда такой значительный поверитель стандартов,
теперь стремительно опускался. Ему приходилось вспоминать, какие распоряжения давал он своему писарю накануне.
Пуская в ход весь свой ум, он выведывал у писаря, что же им
вчера было сказано.
Внешне он все еще был видным тридцатишестилетним
мужчиной. И на ногах, и в повозке держался он сильным, несгибаемым человеком. Но внутри него, когда он пил, горел
шнапс, а когда не пил — горела жажда шнапса. На самом же
деле внутри Айбеншюца пылала тоска по человеку, по какомунибудь человеку, и еще — ностальгия по Ойфемии. Ее образ
прочно врезался в его сердце. По временам он чувствовал,
что стоит ему лишь раскрыть свою грудь, и он достанет из нее
этот образ. Он в самом деле думал, что однажды сделает это.
В то время в нем происходили странные перемены, он замечал их и, можно сказать, тосковал по себе прежнему больше, чем по другим людям. Он сожалел о случившемся, но
стать, каким был раньше, уже не мог.
Все непреклонней, все безжалостней вел он себя и на службе. Этому явно способствовал прибывший вместо вахмистра

[189]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

Ему тотчас становилось тепло, приятно, и, несмотря ни на
что, он весело смотрел на жизнь.
Он казался себе очень сильным, способным все на свете
преодолеть. И потом, уже совсем скоро должен был исчезнуть Самешкин.
Прежде Айбеншюц и в военной форме, и в гражданском всегда придавал большое значение отутюженным стрелкам на брюках. Но с тех пор как он спал не раздеваясь, эти стрелки казались
ему не только лишними — они казались ему отвратительными.
И точно так же казалось ему лишним и отвратительным
выставлять за дверь свои сапоги, чтобы их почистили.
Но при всем при этом он все еще выглядел статным мужчиной, и лишь немногие замечали происходившие в нем перемены. Так, к примеру, Самешкин со всей его наивной доброжелательностью однажды утром сказал:
— Вас, господин Айбеншюц, одолело большое, огромное
горе.
Айбеншюц встал и, не сказав ни слова, ушел.

[190]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

Слама новый вахмистр Пиотрак. Он был рыжим, и это только
совпадало с народным поверьем, гласившим, что рыжеволосые, как правило, — злые люди. Даже блеск его глаз, несмотря
на то, что они были ярко-голубыми, содержал в себе какую-то
воспаленность. Когда он говорил, казалось, что он рычит. Входя в магазин, он всегда с большим нежеланием отставлял в сторону, как того требует устав, свое ружье. Он редко смеялся и на
полном серьезе постоянно рассказывал Айбеншюцу разные докучливые истории. Когда они вместе заходили в магазин для
проверки мер и весов, Пиотраку ничего не нужно было говорить: Айбеншюц чувствовал его взгляд. И этот острый, голубой
и одновременно красноватый взгляд непременно падал на подозрительные вещи. Однажды вахмистр Пиотрак с уверенностью сообщил, что они должны проверять еще и качество товаров. И подчинившийся ему поверитель стандартов находил
подгнившую селедку, разбавленный водой шнапс, изгрызанный мышами линолеум, отсыревшие спички, побитые молью
ткани и поставляемую бедными крестьянами из России самогонку — самодельный шнапс.
Айбеншюц никогда не думал, что проверка товаров входит
в обязанности поверителя стандартов, и указавший ему на это
жандарм Пиотрак вырос в его глазах. Постепенно Айбеншюц
впадал в определенную зависимость от жандарма. Не отдавая
себе отчета, он это чувствовал и порой даже испытывал перед
этим рыжеволосым человеком страх. В особенности же его пугало, что жандарм был очень воздержанным, всегда трезвым и
всегда сердитым. Из его небольших, крепких кулаков торчали
рыжие волоски, напоминающие колючки ежа. Этот человек не
только был при оружии — он сам был оружием.
Иногда он доставал из своего большого черного портфеля
бутерброд с ветчиной, ломал пополам и одну половину предлагал Айбеншюцу. Несмотря на голод, тот брал бутерброд с
некоторой брезгливостью. Он представлял себе, что несколько так обильно росших на руках Пиотрака рыжих волосков
попали на масло или на ветчину.
И в то же время Айбеншюц чувствовал, что сам обозлился
и что Пиотрак был не намного хуже его самого.
Вытащив из заднего кармана брюк плоскую бутылку и сделав один большой глоток, он сразу решил, что он вовсе не
злой, а строгий, что он просто выполняет свой долг, — ну и
хватит об этом. Наполненный какой-то возбужденной бодростью, он смело входил в большие, средние, маленькие и
очень маленькие магазины, из которых от страха перед жандармом, властями и вообще перед законом выбегали и без того редкие покупатели.

35
В конце февраля Айбеншюц получил уведомление о смерти
заключенного Лейбуша Ядловкера, надзор за которым из определенных соображений власть поручала именно ему, поверителю стандартов.
Вечером того дня, когда он узнал об этом, в трактире после
долгого отсутствия снова появился Каптурак. Как обычно, подобострастно поклонившись, он подсел к столу, за которым уже
сидели Айбеншюц, Самешкин, Ойфемия и новый вахмистр Пиотрак. Все они сыграли в торок. Каптурак проиграл, но тем не
менее остался в чрезвычайно веселом настроении. Было только
непонятно почему. Помимо обычно принятых во время игры в

[191]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

Жандарм вынимал из портфеля обтянутый черным репсом
удлиненный формуляр и карандаш, выглядевший чуть ли не как
его штык. За стойкой стоял поверитель стандартов, а рядом с
ним казавшийся чахлым и сморщенным продавец (представьте
себе сморщенный нуль рядом с внушающей ужас цифрой), и
Айбеншюц диктовал жандарму: “три фунта”, или “шесть килограммов”, или “два метра”. Он, большой, широкоплечий, выставлял перед собой фальшивые гири, как шахматные фигуры,
и казался себе могущественным исполнителем закона. Жандарм записывал, продавец дрожал. Иногда из задней комнаты,
заламывая руки, выходила жена хозяина магазина.
Люди спрашивали себя, почему холера не забрала поверителя стандартов Айбеншюца. Они спрашивали так, потому что он
свирепствовал сильнее холеры. Из-за него в тюрьму угодили
торговец кораллами Пиченик, торговец сукном Торчинер, молочник Кипура, рыболов Горокин, торговка домашней птицей
Чачкес и многие другие. Он, Анзельм Айбеншюц, лютовал как
холера, а потом возвращался домой, то есть в швабский трактир, и напивался.
Случалось, что во время его ужасных визитов жена и дети какого-нибудь торговца бросались перед ним на колени и умоляли
не доносить на них. Цепляясь за тулуп, они не отпускали его, но
рядом безучастно стоял рыжий Пиотрак, а к нему, поскольку он
был в мундире, не отваживались подойти ни жёны, ни дети.
Прежний Айбеншюц сказал бы: “За что на него доносить?
Кому он что плохого сделал? Они здесь все обворовывают друг
друга. Оставь его, Айбеншюц!”
Но новый Айбеншюц говорил: “Закон есть закон! Здесь присутствует вахмистр Пиотрак, и я сам двенадцать лет был солдатом, а кроме того, я очень несчастлив. И на службе у меня нет
сердца”. И как будто бы на каждое слово нового Айбеншюца своей рыжей головой кивал жандарм Пиотрак.

[192]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

торок дурных словечек и бессмысленных выражений, он употреблял новые, только что приобретенные, еще более бессмысленные, как например, “свинский ветер”, или “я теряю подтяжки”, или вообще “дерьмо — это золото”, ну и много подобного.
Между тем, продолжая игру и напряженно обдумывая следующий ход, он с типичной для игрока рассеянной интонацией, в
точности как он изрекал свои нелепые афоризмы, сказал:
— Господин поверитель, ну, вы добились своего? Теперь
ваш враг мертв.
— Какой враг? — спросил Айбеншюц.
— Ядловкер! — кладя на стол карту, сказал Каптурак и продолжал: — Он был среди осужденных, болевших холерой. Там
он заразился и теперь гниет в земле, кормит червей.
— Это неправда, — побледнев, сказала Ойфемия.
— Да, это так! — сказал Айбеншюц. — Я получил официальное извещение.
Ойфемия молча вышла из-за стола и поднялась наверх. Ей
надо было выплакаться.
Только один Самешкин, положив карты, сказал, что больше играть не будет. Рыжий Пиотрак тоже отложил карты.
Один Каптурак делал вид, что играет сам с собой, но потом,
будто приняв неожиданное решение, остановился и, глядя на
поверителя стандартов, произнес:
— Стало быть, мы, шестеро, теперь наследуем этот трактир.
За столом стало так тихо, что добрый Самешкин не смог
этого выдержать и, встав, подошел к игральному автомату
возле буфета и вбросил в него три пфеннига. Тут же зазвучал
Ракоци-марш в потрясающем исполнении грохочущих медных духовых инструментов. Посреди этого шума Каптурак обратился к жандарму:
— Знаете, с тех пор как вы здесь работаете, наш поверитель стандартов стал больно строгим. Его проклинают все
торговцы. Трое из них благодаря ему уже лишились своих лицензий.
— Я исполняю свой долг, — сказал Айбеншюц.
В это время он думал об Ойфемии, о старом, каким он был
раньше, Айбеншюце и о своей умершей жене. Но особенно
об Ойфемии, да, особенно о ней и о том, что в этом гиблом
месте он уже стал гиблым человеком.
— Вы не всегда выполняете свой долг, — тихо сказал Каптурак.
Но в этот самый момент музыка замолчала, и поэтому его
слова прозвучали очень громко.
— Как же тогда объяснить, что один известный магазин вы
никогда не проверяете? — продолжал Каптурак. — Вы знаете,
о чем я!

[193]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

Айбеншюц хорошо знал, что имеет в виду Каптурак, но он
спросил:
— Какой же?
— Магазин Зингера!
— Где находится этот Зингер? — спросил жандарм Пиотрак.
— В Златограде, в центре Златограда, — ответил Каптурак, —
рядом с рыбной лавкой Шайеса, у которого вы две недели назад
отобрали лицензию!
Жандарм вопросительно, с недоверием посмотрел на Айбеншюца.
— Мы завтра проверим! — сказал поверитель стандартов,
внезапно сильно испугавшись и Каптурака, и жандарма.
Ему было необходимо выпить.
— Завтра же проверим! — повторил он.
Каптурак беззвучно усмехнулся. Его тонкие губы обнажили всего четыре желтых зуба, два сверху и два снизу. Он будто жевал ими свою собственную усмешку.
Поверитель стандартов и вправду еще ни разу не проверял магазин Зингера. И он, несомненно, был единственным в
округе. Вопреки своей честности и добросовестности Айбеншюц умышленно не беспокоил Зингера.
К слову сказать, это была такая убогая лавчонка, что она отличалась даже от самых бедных магазинов этого района. На ней
и вывески-то не было, а была обычная черная доска, на которой
госпожа Блюма Зингер почти каждый день, а особенно когда
шел дождь и надпись было не прочесть, заново писала мелом их
фамилию. Это был крошечный домик, состоявший из одной
комнаты и кухни, которая одновременно была и магазином. На
махонькой площадке перед входом располагалась среднего размера навозная куча, а рядом с ней стояла деревянная будка. Это
был туалет семьи Зингер. Неподалеку от него была покрытая
сейчас толстым слоем льда и снега куча мусора, на которой в
редкие, свободные от занятий часы играли оба сынишки Зингера. Детям необходимо было учиться. По меньшей мере, один из
них должен будет когда-нибудь перенять наследство своего отца
Менделя Зингера.
Боже упаси, это не было какое-нибудь вещественное наследство! Это был лишь зов ученого и праведника.
В расположенной за кухней-магазином комнате, между двумя примыкающими к стенам кроватями и лежащими на полу
набитыми соломой мешками для детей, денно и нощно учился
Мендель Зингер. Никогда и ничем не был озабочен этот человек, кроме как святыми, набожными словами. У него было много учеников. Дважды в неделю, по понедельникам и четвергам,
он постился, а в остальные дни питался только супом, который

[194]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

хлебал деревянной ложкой из деревянной миски. И только в
пятницу вечером ел форель в соусе с хреном.
В городе его знал каждый. Два раза в день можно было увидеть, как он бежит на тонких ногах в молельный дом и обратно.
На нем были белые чулки и сандалии, поверх которых зимой
он надевал тяжелые галоши. Его пальто всегда развевалось, а на
голову до самых глаз была натянута большая, изношенная меховая шапка. С дрожащей от ветра бородкой, как бы прокладывая
себе дорогу крепким носом, он бежал, никого и ничего не видя
вокруг. Он был погружен в свое смирение, и свою набожность,
и в мысли о тех святых словах, что уже прочел, и в радость от
тех, что еще прочтет.
Его все уважали, и даже окрестные крестьяне, попадая в
сложное положение, приходили к нему за советом и ходатайством. И хотя казалось, что он никогда не видел ни людей, ни вообще белого света, в результате выходило, что он всех и вся понимал. Он давал очень меткие советы, и его заступничество
имело силу.
Повседневной, земной жизнью занималась его жена. У нескольких состоятельных людей Златограда она выпросила
деньги на лицензию и покупку товаров.
Ах, что это были за товары! Лук, молоко, сыр, яйца, чеснок,
сухой инжир, изюм, миндаль, мускатный орех и шафран. Но как
мало было количество и как ужасно качество этих продуктов!
Все смешалось в маленькой, отштукатуренной, темной кухоньке. Это выглядело как детская игра в продавца и покупателя. Маленькие мешочки с луком и чесноком лежали на
большом ведре с кислым молоком. Изюм и миндаль — на промасленной бумаге располагались кучками на сыре. Возле двух
горшочков со сливками, как сторожевые львы, сидели две
желтые кошки. В самом центре потолка с плафона свисал
черный, деревянный крюк с большими, проржавевшими весами, а гири стояли на подоконнике.
Таких бедных людей, которые покупали бы что-то у Блюмы Зингер, в этих местах не было.
И все-таки эта семья как-то существовала. Бог помогает
бедным. Для этого Он дарит богатым самую малость сердца,
и тогда один из них изредка покупает что-нибудь, что-нибудь
ненужное, и что потом, на улице, выбрасывает.

36
В общем, это и был тот магазин, в который наутро пришли
поверитель стандартов Айбеншюц и жандарм Пиотрак. Несмотря на сильный мороз, перед магазином собралась добрая
дюжина людей, а из находившейся напротив еврейской шко-

[195]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

лы прибежали дети. Было около восьми утра, и Мендель Зингер возвращался из молельного дома. Увидав такое сборище,
он испугался, подумав, что у него пожар. Некоторые из любопытствующих бежали ему навстречу с криками: “Пришли
жандарм и поверитель стандартов”!
Он вошел и испугался еще пуще, чем в случае пожара. Там
стоял настоящий живой жандарм с ружьем, а Айбеншюц проверял товары, весы и гири. Обе кошки исчезли.
Сливки оказались прокисшими, молоко — свернувшимся,
сыр — червивым, инжир — пересохшим, весы — неустойчивыми, а гири — фальшивыми.
Приступили к оформлению официального акта. Когда жандарм вытащил свой большой черный формуляр, для Менделя
Зингера и его жены это было, как если бы он обнажил против
них свое самое опасное оружие. Поверитель стандартов диктовал, рыжий жандарм записывал. Пожар в сравнении с этим показался бы мелочью.
Штраф составлял два гульдена и семьдесят пять крейцеров.
До той поры пока деньги не будут уплачены, торговля запрещалась. Новые весы и гири стоят еще три гульдена. Откуда у Менделя Зингера возьмутся такие деньги? Господь, конечно, очень
добр, но столь незначительные суммы Его не заботят.
Обдумав все это, Мендель Зингер подошел к поверителю
стандартов, снял свою меховую шапку и сказал:
— Ваше благородие, господин генерал, прошу вас, вычеркните, пожалуйста, все это. Вы же видите, у меня жена и дети!
Айбеншюц увидел эти поднятые сухие руки, эти худые, костлявые щеки, трясущуюся жалкую бородку и влажные, умоляющие черные глаза. Он хотел что-то сказать, ну, например:
“Голубчик, так нельзя. Ведь существует закон”. Он даже хотел
сказать, что сам ненавидит эти законы и себя вместе с ними,
но ничего не сказал. Почему он промолчал?
Господь закрыл ему рот, и жандарм оттолкнул Менделя
Зингера. Достаточно было одного его взгляда, взгляда, как
удар кулака.
Госпоже Зингер было сказано, что, если она продаст хоть
один-единственный миндаль, ее посадят на четыре месяца.
Прихватив весы и гири, они вместе со своим черным формуляром ушли. Поджидающие их любопытствующие и дети сразу же разбежались.
— Мы не должны были этого делать, — сказал Айбеншюц
Пиотраку, — несмотря ни на что, Зингер очень честный человек!
— Честных людей нет! А закон есть закон! — ответил жандарм, но самому ему тоже было довольно муторно.

[196]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

Они поехали в контору, оставили вещи у писаря и оба почувствовали, что им надо выпить.
Хорошо! Значит — в трактир Литвака! Была среда, то есть
базарный день, и в трактире было полно крестьян, евреев,
торговцев скотиной и просто жуликов.
Когда поверитель стандартов и жандарм уселись за большой
стол, где на отесанных скамейках, прижавшись друг к другу, уже
умастились примерно две дюжины человек, поначалу пронеслось подозрительное брюзжание, шепот, а потом начались
громкие разговоры, и в них упоминалось имя Менделя Зингера.
В этот момент с противоположной скамьи поднялся коренастый, широкоплечий бородач и с чрезвычайной меткостью плюнул через стол прямо в стакан поверителя стандартов, выкрикнув при этом:
— Остальное — еще впереди!
Тут поднялась страшная суматоха, все повскакивали со скамеек, а Айбеншюц и жандарм попытались перелезть через
стол, чтобы поскорее добраться до двери, но в тот самый момент, когда они были у цели, широкоплечий бородач толкнул
ее и выбежал на занесенную снегом дорогу. Еще какое-то время
было видно, как темное, сгорбленное пятнышко на белом снегу
очень быстро бежало в сторону елового леса по обеим сторонам от дороги.
Затем, словно проглоченное лесом, пятнышко исчезло.
День приближался к вечеру, начинало смеркаться, снег
окрасился в голубоватый цвет.
— Мы поймаем его, — сказал жандарм, и они вернулись в
трактир.
Он, Пиотрак, никак не мог успокоиться. Не был бы он так
вооружен и обут в предписанные правилами тяжелые зимние
сапоги, наверняка догнал бы этого проворного типа. Но он
утешался тем, что был уверен: он найдет беглеца и расследует
это дело. Возможно, это был опасный уголовник.
Пиотрак допросил всех присутствующих в трактире, но никто не знал преступника, и все говорили, что он не из этих мест.
Правда, у Айбеншюца было чувство, что он уже где-то видел
этого человека, но он не знал, где и когда. В его несчастной голове царила ночь и не предвиделось никакого рассвета.
Он пил в надежде на просветление, однако становилось
все темнее и темнее. Со всех сторон он ощущал такую сильную человеческую неприязнь, какой никогда раньше не знал.
В конце концов Айбеншюц и Пиотрак вышли, сели в сани
и поехали в Швабы.
— Каптурак знает, кто этот человек, — дорогой сказал Пиотрак.

37
Уже несколько недель Ядловкер сидел в доме Каптурака. Терпение его лопнуло, и он совершил вылазку в трактир Литвака,
думая, что в базарный день наверняка не встретит там никого
из знакомых. И вот, пожалуйста: туда приходит новый жандарм и старый враг Айбеншюц. Как же необдуманно и легкомысленно было привлечь к себе внимание этим плевком.
Чтобы из леса, куда он бежал, снова вернуться в дом Каптурака, Ядловкер выбрал очень дальний путь. К счастью, поскольку стоял сильный мороз, можно было попробовать пройти через болото. Дождавшись ночи, он так и сделал, пошел на юг по
огибающей город кривой. Хоть мороз и был ему на руку, но он
был ужасен, он хлестал, он жалил все тело. В коротком кожушке Ядловкеру было так же холодно, как если бы он был в одной
рубашке.
Когда он добрался до дома Каптурака, была уже глубокая
ночь. Его страх, который во время пути он настойчиво подавлял, теперь дал о себе знать с удвоенной силой. Больше всего
он боялся, что его ждут жандармы, но все же решился совсем
тихонечко постучать в оконные ставни. Увидев вышедшего
ему навстречу Каптурака, он с облегчением вздохнул. Тот поманил его, и тут Ядловкера обуял новый приступ страха: можно ли доверять Каптураку? А кому же тогда можно? — сказал
он себе и направился к нему.
Они вошли в дом, и Каптурак отправил свою жену на кухню.
— Что ж ты творишь? — набросился на него Каптурак. —
Ты что, хочешь погубить и себя, и меня? Ты же взрослый человек. Что это за выходки, что за мальчишество?
— Я по-другому не могу, — ответил Ядловкер.
— Тебя же могли узнать, — снова начал Каптурак, — мне о
случившемся рассказал Литвак, и я тут же понял, что это ты. Ну,
разумеется, я не подал виду, но что ты будешь делать теперь?
— Понятия не имею! — сказал замерзший Ядловкер, уши
которого пылали, как две красные лампы.
— Так, я решил! — сказал Каптурак и пояснил. — Я запру тебя, у меня тебе будет лучше, чем в золочевской тюряге.
Но где спрятать гостя, которому угрожает опасность? Неопытные люди спрятали бы его в подвале. И это было бы ошибкой! Если нагрянут жандармы, то в первую очередь они осмотрят именно подвал. Бежать из подвала тоже нельзя. Опытные

[197]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

— Мне это безразлично, — после короткой паузы проронил поверитель стандартов. Больше ему ничего не приходило в голову.
— А мне нет! — возразил непреклонный Пиотрак.

[198]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

люди спрятали бы такого гостя на чердаке. Туда жандармы заглянут в последнюю очередь. И потом там лучше слышно, что
происходит внизу. И главное — на крыше имеется чердачное
окошко: свежий воздух и возможность своевременного побега.
Таким образом, по ведущей наверх подставной лестнице
Ядловкер поднялся на чердак, где его ждали стул, набитый соломой мешок, бутылка шнапса и кружка воды.
Каптурак пожелал ему спокойной ночи, пообещал регулярно приносить еду и ушел. Из предосторожности он задвинул засов ведущей на чердак створки, спустился вниз, остановился и задумался: убрать лестницу или оставить. В
результате он отнес ее во двор и приставил к крыше, решив
доставлять Ядловкеру пищу только через чердачное окошко.
На чердаке было холодно, холоднее, чем в тюремной камере. Ядловкер разорвал мешок с соломой, залез внутрь и
прикрыл голову кожухом. В неприкрытом окошке мерцала
ясная, морозная ночь. Прежде чем уснуть, он увидел на свисающих с потолка веревках неподвижно спящих летучих мышей. Впервые в жизни испытав настоящий страх, этот дикий
человек провалился в глубокий, беспокойный сон.
Разбудило его леденящее дыхание раннего утра. С трудом
выбравшись из мешка и сделав глоток из бутылки, он натянул
кожух и подошел к окошку. Стаи только что проснувшихся ворон кружили над крышами, и казалось, что делают они это
только для того, чтобы согреться. Он увидел красное, похожее на апельсин восходящее солнце, и в этот самый момент
почувствовал голод. Он знал, что прихода Каптурака с едой
надо ждать еще добрых два часа, и все время прислушивался
к дверям. Кроме голода, его ничего не занимало, словно голод был вопросом не желудка, а головы. В конце концов с чаем и хлебом появился Каптурак. Но появился не со стороны
двери, а в чердачном окошке, и все осторожно передал Ядловкеру. За время короткого пути чай на морозе успел остыть, но изголодавшийся Ядловкер с жадностью выпил и
съел все принесенное.
— Есть какие-нибудь новости? — спросил он.
— Пока никаких, — спускаясь вниз, ответил Каптурак и уже
на земле отставил лестницу чуть в сторону.
А насытившегося Ядловкера стали занимать уже совсем другие мысли. Вдруг, сам не понимая почему, он начал думать о
больших карпах и щуках, которых всегда по четвергам продавал на рыбном привозе. Он вспоминал, как, чтобы убить рыбину, он брал ее за хвост и бил о бордюрный камень. При этом он
еще подумал, что человека убивают противоположным способом, его бьют по голове. Бьют камнем или головкой сахара.

38
И вот однажды произошло нечто невероятное: главный лесничий Степанюк нашел в приграничном лесу повесившегося человека. Когда его сняли, он был холодным, одеревенелым и синим.
Окружной врач Киниовер сказал, что мертв он уже давно
и что произошло это примерно неделю назад. Человек был
неизвестен, и жандарм Пиотрак доложил об этом судебному
следователю. Тот прибыл в Златоград, и по его распоряжению труп был перемещен в тамошний морг. В назначенные
дни на опознание со всего округа вызывались по десять местных жителей. Их можно было и не вызывать, поскольку из
любопытства все ринулись на опознание сами. Даже Самешкин, не будучи вызванным, ибо не был местным, даже он пришел из любопытства и именно он узнал покойника. Им был
табунщик Михаил Клайка. Два года назад его посадили в
тюрьму, и он точно был одним из заключенных, умерших потом от холеры в больнице. Дата его погребения была зарегистрирована и скреплена печатью.
Как же это? Он что, воскрес, чтобы потом самому повеситься? Началось расследование.
Михаила Клайка также узнали некоторые приведенные из
тюрьмы заключенные. Все продолжалось всего одну неделю.

[199]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

Странные мысли посещают человека, когда он взаперти сидит
на чердаке. Он может, к примеру, подумать о том, что у него в
жизни есть враги и что самый ужасный из них — поверитель
стандартов Айбеншюц, виновник всех его несчастий и вдобавок любовник Ойфемии. Самешкин тоже ее любовник, но это
совсем другая история. У Самешкина старые, пожизненные
права, и потом он никакой не чиновник. И кроме того, он не сажал Ядловкера в тюрьму. Не было бы Айбеншюца, можно было
бы спокойно жить. По весне уедет Самешкин, вахмистр Слама
получил другую должность... Кто узнает Ядловкера с этой светлой, окладистой бородой? Так много чужих людей поселилось
в этих краях! И его ведь уже не зовут Ядловкер, он же поменял
имя. Он берет за хвост рыбу и бьет ее головой о бордюрный камень. А с человеком, наоборот, — берут головку сахара и бьют
ею сзади по голове.
Но где? Когда? Айбеншюца там, в одесском порту, ночью нет.
Как было бы хорошо, если бы его совсем не было. А он
есть. Его больше не должно быть, думал Ядловкер, думал беспрерывно.
Временами на чердачное окошко садились вороны, и Ядловкер подбрасывал им остатки еды.
Он сидел, мерз и ждал весны, ждал свободы и мести.

[200]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

Были арестованы два писаря, признавшиеся в том, что за
взятки выписывали фальшивые свидетельства о смерти. Более того, они признались, что взятки им давал Каптурак.
Прошла еще одна неделя. Ждали результатов расследования, после которых жандармскому вахмистру Пиотраку и поверителю стандартов Айбеншюцу было поручено продолжать, как и прежде, общение с Каптураком в приграничном
трактире. Что они и делали, играя с ним в тарок. Каптурак
чувствовал себя вполне уверенно. Он ничего не знал об аресте обоих писарей, а полученные им деньги от родственников якобы умерших заключенных давно были надежно спрятаны у менялы Пичемка, по ту сторону границы.
Через несколько дней, достаточно рано, вскоре после того как он передал Ядловкеру завтрак, Каптурак услышал хорошо знакомый звук, звук едущих саней. Этот дрожащий звук
был еще какое-то время слышен после того, как сани остановились. Ни малейшего сомнения, они остановились у ворот
его дома, и ничего хорошего это не предвещало.
Что в такую рань могло привести чьи-то сани к его дому?
Он открыл ставни. В санях сидели жандарм Пиотрак и поверитель стандартов Айбеншюц. У Каптурака не было времени
на то, чтобы убрать лестницу. Подумав минуту, он решил, что
будет лучше тотчас выбежать и радостно встретить этих
страшных гостей. Одним словом, он выскочил из дому и прямо с порога воскликнул:
— Какая неожиданность! Какой сюрприз!
Оба гостя вылезли из саней.
— Мы к вам ненадолго! — сказал Айбеншюц. — Дело в том,
что еще слишком рано, и Литвак пока что закрыт. Если позволите, всего на четверть часа. Этого достаточно, чтобы выпить шнапса и немного чая. Чай и шнапс у вас найдутся, не
так ли?
У Каптурака больше не было сомнений, они приехали, потому что подозревают, что он кого-то у себя прячет или, по
меньшей мере, прячет что-то вызывающее подозрение.
— Сейчас принесу шнапс, — сказал он и, выйдя из дому,
очень проворно вскарабкался по лестнице и крикнул в чердачное окошко: — Они здесь!
Вниз он не спустился, а слетел, хватаясь руками за рейки
лестницы, затем помчался в кухню за шнапсом и снова в радушном настроении вошел в комнату с бутылкой и тремя стаканами.
— У вас есть подвал? — спросил Пиотрак.
— Да. Но шнапс не из подвала. Там слишком холодно, — ответил Каптурак.

[201]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

— А откуда же вы его тогда принесли? — спросил Пиотрак.
— С чердака, — улыбаясь, сказал Каптурак.
Его улыбка выглядела так, словно, сострив, он в то же время извиняется за свою шутку.
Рыжеволосый жандарм и правда принял это за шутку и рассмеялся, а Каптурак, хлопнув себя по бедрам, поклонился и не
из тщеславия, а из преданности засмеялся вместе с ним.
Выпив по стакану, поверитель стандартов и жандарм встали.
— Спасибо за угощение, — в унисон сказали они.
Каптурак проводил их. Гости сели в сани, и он видел, как
они покатили в сторону Позлот.
Как только сани исчезли из виду, Каптурак перенес лестницу в дом. У него были дурные предчувствия, и он решил,
что Ядловкеру пришло время уходить отсюда. Ловко поднявшись наверх, он открыл дверную створку, вошел и увидел Ядловкера, беспокойно ходившего туда-сюда между свисающими веревками со спящими летучими мышами.
— Сядь, — сказал Каптурак, — надо поговорить!
— Значит, я должен убираться, — начал Ядловкер, понявший о чем пойдет речь, — но куда?
— Это мы и должны обсудить, — ответил Каптурак, — сдается мне, что тебя больше не считают умершим. Отсюда и
этот неожиданный визит. Мне жаль, но тебе надо уйти. Ты
должен признаться, что, несмотря на то, что я твой кредитор, я обращался с тобой как с собственным ребенком. Я не
взял с тебя ни одного пфеннига!
— Куда же мне теперь податься? — спросил сидевший в кожухе на стуле замерзший Ядловкер.
Сквозь маленькое, круглое чердачное окошко, напоминающее корабельный иллюминатор, как серый волк, как разъяренный, голодный серый волк, пробиралась стужа. Было темно,
хотя на улице светило солнце. Но неумолимые небеса посылали на этот чердак лишь скудный, льдистый свет. И в этих холодящих сумерках оба они казались смертельно бледными.
— Куда? — заговорил Каптурак. — Куда? Всем, кого я освободил, я дал бежать куда они хотели. Наверное, это была ошибка.
Надо было их всех вместе держать при себе. Но что делать с тобой, я не знаю. Думаю, лучше всего, если ты вернешься домой,
в Швабы. Кто может тебя там узнать? Ойфемия тебя не выдаст,
а дурак Самешкин не узнает. Но еще остается Айбеншюц! Да,
Айбеншюц!
— Что же с ним делать? — встав, спросил Ядловкер.
Он не мог сидеть, когда дело касалось Айбеншюца.
Каптурак, который все время неподвижно стоял, начал ходить, и могло показаться, что таким образом он хочет со-

[202]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

греться, но в действительности ему не было холодно, ему от
постоянно копошащихся мыслей было прямо-таки жарко. В
нем давно уже жила мысль, что на этом свете было бы лучше,
если бы не было поверителя стандартов Айбеншюца.
— Айбеншюца не должно быть! — остановившись, сказал он.
— Но как? — спросил Ядловкер.
— Головка сахара! Ничего другого не остается, — сказал
Каптурак, постоял и добавил: — Мы едем сегодня вечером, я
зайду за тобой!
Прежде чем покинуть чердак, Каптурак сделал обеими руками движение, будто сверху вниз бьет кого-то головкой сахара. Лейбуш Ядловкер только утвердительно кивнул.

39
Вечером Каптурак с Ядловкером сели в сани и поехали в Швабы. Ядловкер, дабы его не узнали, закутался в овечью шубу с
высоко поднятым воротником.
Было уже поздно и темно, когда они через открытые ворота въехали во двор приграничного трактира. Ядловкер постучался в покрашенные красной краской задние двери, выходившие на проселочную дорогу, а Каптурак прямиком пошел
в трактир.
Был четверг, и этой ночью гостей было немного. Прошло
какое-то время, прежде чем Онуфрий услышал стук и открыл
заднюю дверь.
— Это я, — сказал Ядловкер, — скорее впусти. Жандарм
здесь?
— Входи, хозяин, — сказал Онуфрий, не знавший, что Ядловкер считался умершим. — Ты что, сбежал из тюрьмы?
— Да, шевелись побыстрее! — скомандовал Ядловкер и, когда они оказались под лампой, спросил: — Меня смогут узнать?
— Только по голосу, хозяин, — ответил Онуфрий.
— Где сейчас Ойфемия?
— Еще в магазине, — прошептал слуга, — а перед магазином
со своими каштанами стоит Самешкин.
— Это хорошо! Ты иди! — сказал Ядловкер.
Радостно принюхиваясь и виляя хвостом, к Ядловкеру
подбежал пес по кличке Павел.
— Не лай! Молчи! — тихо скомандовал Ядловкер.
И собака, высоко подпрыгнув, тихо лизнула ему руки.
Сперва он заглянул в выходившие во двор окна. В трактире было почти пусто. По дороге сюда, проезжая мимо замерзшей Штруминки, он не забыл вылезти из саней и выкопать из
снега большой, ребристый камень, которых там было бесчисленное множество. Этот камень он завернул в платок.

40
Через полчаса действительно появился Айбеншюц, но, к сожалению, в сопровождении жандарма Пиотрака. Ядловкер,
который думал, что поверитель стандартов прибудет один,
понял, что с этим уже ничего не поделаешь, и, затаившись в
тени стоявшего на краю двора сарая, пока что стал ждать.
Увидев, что поверитель стандартов пропустил жандарма вперед, а сам начал распрягать лошадь, Ядловкер почувствовал,
как его сердце содрогнулось от блаженной надежды. Вскоре
поверитель стандартов приблизился к сараю, чтобы привязать лошадь к приделанному к двери большому железному
кольцу. В это время Ядловкер вышел из укрытия. Айбеншюц
не успел издать ни одного звука, крик застрял у него в горле.
Ядловкер ударил своего врага по голове завернутым в платок
ребристым камнем, и тот с шумом повалился наземь. Ядловкер не думал, что Айбеншюц был таким тяжелым.
Поскольку лошадь не была еще достаточно крепко привязана, она с волочащимися по снегу поводьями начала ходить
по двору. Сначала Ядловкер нагнулся над поверителем стандартов, убедился в том, что тот не дышит, что он мертв, а затем взялся за лошадь и привязал ее к железному кольцу на двери сарая. После чего и сам спрятался в нем.

[203]
ИЛ 11/2022

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

Вернувшись назад к воротам, он притаился и начал поджидать. Его переполняла непреодолимая страсть к убийству.
Он больше не думал о цели этого убийства, а только об убийстве как таковом. Его уже не волновала собственная безопасность. Он хотел одного — убивать. Его сердце накрыла одна
огромная волна ненависти и сладострастной жажды убийства. Все этой ночью в этом мире было беспощадно. Время от
времени Ядловкер поглядывал на небо. Серебро звезд было
чужим, холодным, злобным. Ядловкер ненавидел и небо, и
звезды. А ведь в тюрьме не отрываясь смотрел на них!
Почему он, Ядловкер, в этот момент ненавидел небо?
Верил ли он, что там наверху, над звездами, есть Бог? Может быть, и верил, но не хотел себе в этом признаться. Снова
и снова какой-то голос в нем говорил, что Бог есть, что Он видит его и знает, что он затевает. Но другой внутренний голос
отвечал, что там нет никакого Бога, что в небе пусто, что
звезды холодные, чужие и жестокие, и что можно делать все
что хочешь.
Словом, Ядловкер ждал знакомый звук саней ненавистного ему Айбеншюца. Кончик платка, в который был завернут
камень, он обмотал вокруг правой руки. Он ждал.
Айбеншюц придет, обязательно придет.

[204]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2022

Лишь спустя два часа вахмистр Пиотрак, выйдя посмотреть, куда подевался Айбеншюц, нашел его, бездыханного,
возле сарая. Он позвал Онуфрия, и они вместе дотащили тяжелого Айбеншюца до саней. Онуфрий принес веревку и
крепко привязал неподвижное тело, лежавшее поперек
этих маленьких саней, запряг лошадь, и жандарм, взявшись
за поводья, двинулся в сторону Златограда прямо в больницу. Вахмистр думал, что везет мертвого поверителя стандартов, которого возле сарая неожиданно ударили камнем по
голове, но это было не так. Поверитель стандартов был еще
жив. Знал ли он о том, что его ударили камнем по голове и
что он теперь привязан веревкой к саням? В то время как
его уже считали мертвым, ему открылось нечто совсем
иное:
Он больше не поверитель стандартов, он — торговец. Вокруг него одни фальшивые гири, тысячи, десятки тысяч
фальшивых гирь. Он стоит за прилавком, перед ним все эти
гири, которые уже не помещаются на стойке, и в любой момент может войти поверитель стандартов.
На двери вдруг зазвенел колокольчик, и вошел главный,
самый главный поверитель стандартов. Он немного похож на
еврея Менделя Зингера и немного на Самешкина.
И тут Айбеншюц говорит:
— Я же вас знаю!
— Мне это все равно! Служба есть служба! Вот мы сейчас
проверим твои гири и весы! — отвечает главный поверитель
стандартов.
Ладно, пускай проверяют, говорит себе Айбеншюц, они
все фальшивые, но что я могу с этим поделать? Я такой же
продавец, как и все в Златограде, и я тоже отпускаю неправильный вес.
Позади главного поверителя стандартов в каске и со штыком стоял совсем незнакомый Айбеншюцу жандарм. Ему стало очень страшно от исходившего от штыка сверкания.
Главный поверитель стандартов начал проверку. Наконец
он произнес, и это сообщение в высшей степени удивило Айбеншюца:
— Все здесь фальшиво и тем не менее все правильно. Стало быть, мы не будем на тебя доносить! Мы полагаем, что правильных гирь и весов не бывает. Это говорю я, главный поверитель стандартов.
В эту минуту жандарм Пиотрак добрался до златоградской
больницы, и поверителя стандартов сгрузили с саней. Пришел дежурный врач и сразу же сказал Пиотраку:
— Зачем вы его привезли? Этот господин мертв!

Йозеф Рот. Поверитель мер и весов

41
Вот так и закончилась жизнь поверителя стандартов Анзельма Айбеншюца, и, как говорится, никому на свете не было до
него дела.
[205]
Вахмистру Пиотраку удалось расследовать, что убил его ИЛ 11/2022
Ядловкер. После ареста и строжайшего допроса Каптурак рассказал о коварстве Ядловкера по отношению к Айбеншюцу.
Случайно были обнаружены еще двое, так сказать, умерших
от холеры, а именно: карманник Канюк и конокрад Киевен.
Каптурак и Ядловкер уже восемь дней сидели в следственном изоляторе, когда в Златоградском округе разразилось
знаменательное ежегоднее событие: на Штруминке треснул
лед, и началась весна!
Продавец каштанов Самешкин упаковал свои вещи. Сначала мешки, затем духовку и только потом в специальный кожаный мешок — остаток товара, каштаны.
Перед отъездом он обратился к Ойфемии:
— Эта граница — гиблое дело. Хочешь навсегда со мной уехать отсюда?
— В следующем году, — ответила Ойфемия, подумав о том,
какую выгоду еще может принести ей трактир.
Но Самешкин ей больше не верил. Он не был таким простаком, каким всем казался. Он обо всем догадывался и про себя решил, что никогда больше не приедет в это опасное место.
Когда он уезжал, стоял великолепный весенний день. В
повозке стояла его духовка. За плечами свисали опустевшие
мешки. В небе насвистывали жаворонки, в болоте весело квакали лягушки, а добрый Самешкин шел себе своим путем. Что
ему, собственно, за дело до всего этого?
Никогда больше я сюда не приду, думал он, и казалось, что
жаворонки с лягушками ему поддакивают.

Пьер Реверди
[206]
ИЛ 11/2022

Стихи
Перевод с французского и вступление Алины Поповой

Из классики ХХ века

Непонятый поэт: отражение в луже
Какое место занимает Пьер Реверди в сегодняшней картине французской
поэзии XX века, разобраться не так уж просто. В школе его не проходят, но
литературоведам он весьма интересен. Широко известно влияние на сюрреалистов его теории поэтического образа, дружба с Андре Бретоном, который в манифесте сюрреализма назвал Реверди “лучшим из ныне живущих
поэтов”, с Аполлинером, Арагоном, Тристаном Тцара, Филиппом Супо... Среди его друзей упоминают Пикассо, Матисса, Модильяни, Хуана Гриса, Жоржа
Брака. Отдельная тема — роман с Коко Шанель. Некоторые исследователи
предполагают, что Реверди помог в создании ее знаменитых афоризмов.
В апреле 2022 года на радио “France Culture” прошел цикл из десяти пе1
редач, посвященных Реверди . В них звучит голос самого поэта, читающего
свои стихи, и голоса его друзей, там же сказано, например, что Реверди приехал в Париж, чтобы стать боксером. Последняя передача цикла — запись его
беседы с Андре Бретоном и Франсисом Понжем о поэзии и ее роли в обществе. В том же подкасте упоминается, что стихи Реверди оказали влияние на
Милен Фармер, — это ее собственное признание. Однако автор этих передач
Матиас Легаргассон озаглавил свой цикл “Пьер Реверди, забытый поэт”, и в

© Еditions Gallimard, 1945
© Алина Попова. Перевод, вступление, 2022
1. https://www.radiofrance.fr/franceculture/podcasts/serie-pierre-reverdyle-poete-oublie

1. https://www.ouest-france.fr/pays-de-la-loire/sable-sur-sarthe-72300/pierrereverdy-poete-meconnu-de-solesmes-3405611

[207]
ИЛ 11/2022

Пьер Реверди. Стихи

предисловии отзывается о его стихах как о “темных, больше напоминающих
черную дыру, чем звезду”, а звучание его имени сравнивает с пустой раковиной. Тем не менее именем Реверди назван коллеж, библиотека и Дом культуры в Солеме, городке, где он провел тридцать четыре года, отказавшись от
жизни в Париже в среде писателей и художников. В 1926 году поэт, как он
сам писал, “по собственной воле выбрал Бога”. Видимо, именно с пребыванием в “ужасной деревушке, где всегда холодно”, связаны упоминания о холоде и снеге, частые в его стихах. Передача, посвященная ему на радио “Ouest
1
France” в 2015 году, озаглавлена “Непонятый поэт” . Правда, эта характеристика, принадлежащая хранительнице, отвечающей за посвященный ему раздел в городской библиотеке Солема, описывает, скорее, отношение к его стихам современного массового читателя.
А как обстоит дело с поэзией Реверди на русском языке? Опубликованных переводов мало: они вошли в несколько поэтических антологий, которые можно посчитать по пальцам одной руки, отдельных сборников пока
не было. При этом, если ввести имя поэта в поиск, окажется, что на таких
“народных” ресурсах, как “стихи.ру”, “проза.ру” и “Живой журнал”, имеется целый ряд разных переводов из Реверди. Их объединяет одно общее качество — энтузиазм переводчиков, желание разобраться в его текстах и
приблизить их к российскому читателю.
Как переводить эти стихотворения, о которых французские исследователи
сами пишут, что их непонятность вполне намеренна и передает сложность мира? Насколько точно нужно воспроизводить поэтическую структуру: ритм, рисунок рифм, их характер? Автор цикла радиопередач о Реверди говорит, что поэзия эта изменчива и многолика: он характеризует ее как смесь верлибра,
стихотворения в прозе, романа и теоретических заметок. Однако во многих его
стихах просматриваются и строфическая схема, и рифмовка. Я старалась переводить их, соблюдая “заповеди переводчика” Н. С. Гумилева. Если читать сборники целиком, обнаруживаются сквозные образы, кочующие из стихотворения
в стихотворение: луна — влажный глаз, циферблат, стрелка — палец, крылатые кони, побег... Надписи на луне и на шифере... И хотя поэтическая вселенная Реверди, конечно, не реальный мир, но очень важно представить себе картинку, из которой родилось стихотворение. По утверждению биографов,
например, для “Оборвавшихся шагов” отправной точкой был бунт виноделов в
Нарбонне. Эти манифестации, кстати, разорили отца поэта, виноградаря АнриПьера Реверди, и стали причиной его ранней смерти. В “Весенних лужах” исходная картинка — лужа и отражение в ней. Конечно, мы можем дать только
субъективное толкование. Французский интерпретатор стихотворения “Циферблат”, включенного, как и два упомянутых выше, в нашу подборку, пишет,
что слово, которое поэт рассматривает на луне, но не может расшифровать, —
метафора реальности, не поддающейся описанию на человеческом языке.

[208]
ИЛ 11/2022

Михаил Яснов, который планировал составить сборник Реверди, любил
цитировать формулу Игнатия Ивановского: “Луна взошла на небосвод / И
отразилась в луже / Как стихотворный перевод: / Похоже, но похуже”. Вот
и предлагаемые читателю стихотворения Реверди на русском языке — попытка отразить уже подзабытые во Франции черты его поэзии, с той загадочной луной и лужами.

Из сборника “Шифер с крыши ” (1918)
На каждой плитке
упавшей с крыши
написано
стихотворенье
На краю водостока — алмазы
птицы их пьют

Циферблат
Слово
вписано
в диск луны
Буква сверху крупней остальных
Она влажная точно глаз
Прикрытый
И небо
Закрыли тучи
Тяжелый занавес который сдвигают
Беззвучно
Лучи льются вниз
С новой силой
Теперь меня ведет
иное светило

Из классики ХХ века

Ночное дежурство
Расстояние между домом и небом
растянулось
Ветер его надувает
Из трубы вылетают звезды
Занимают места на небе
Одна за другой
Танцуют
веселой стайкой

Но есть и такие которым хочется вниз
Остальные их подберут потом
Перед сном
А сегодня рассвет начался чуть позже
И все устали
Ведь пришлось оставаться на небе ночь напролет
Облако не отстает
От струйки бледнеющих звезд
Изогнутый горизонт — зевающий рот

[209]
ИЛ 11/2022

Темно
Минутная стрелка идет по кругу
Дерево
Палец
Луна-одноглаз
Окно смотрит на нас
Усталый дом засыпает
У самой воды кричат
Серебро со стволов стекает
Лицо твое словно мрамор
Когда птицы умчались прочь
Ночь
Шаги
Кто-то подал знак: говорить не надо
Идем по кладбищу вдоль могильной ограды

В проеме
Меж четырех строк
Пробел пустоты
Как рука на нее щекой опиралась ты
Луна
Там чья-то улыбка видна
Профиль чужой
но глаза я узнал твои
Я слежу за этой далекой лампой манящей вехой
Прикасаюсь к лунному влажному веку
Пальцем в небо
Слезы катятся в этот пролет
Меж четырех строк
зеркало-лед

Пьер Реверди. Стихи

Потайная дверь или портрет

Пятница тринадцатое
[210]
ИЛ 11/2022

Кружит лист избегая отбрасывать тень
К общему счету добавился еще один день
Люди ждут на лестничной клетке
Кто-то идет вниз
Паук взбирается вверх
А может это лифт поднимается
Птица боится петь не решается
Заплакал ребенок потом свыкся с бедой
В доме хоть выколи глаз темно
Под невеселой звездой
Что-то вроде надежды видно в окно
Загорелся свет но погас сам собой
Обещания с губ срываются
с неожиданной частотой

В полях или на холме
Нет
Исторический персонаж
Солнце остановилось
А человек прошел
И конь настолько худой
Что за ним нет тени

Из классики ХХ века

Такой небывалый снег
Все кругом бело
Даже замерзших зверей замело
Вода бела и леса
Плещут волны
И горькому небу
Одиноко теперь с крестьянами и луной
Этот вечер должно быть издалека спустился
И один напев понемногу в памяти проявился
Что тут делать смеяться или поверить
Стали ждать
смотреть
Думать что творится там где нас нет

Из сборника “Овальное окно ” (1916)
Весенние лужи
Проходя над этим проемом я заглянул
туда
Кто тут есть
Чья тут путеводная остановилась звезда
Чья незнакомая жизнь здесь
прервалась навсегда

[211]
ИЛ 11/2022

На углу закачались деревья
Ветер в ветвях гудел
Беззвучная рябь на воде
И человек пробирался в тени под стеной
А за ним — другой
Я побежал как безумный и заплутал
Пустые улицы кружат передо мной
Все дома на замке
Выбраться невозможно
Хотя никто меня не запирал
Я промчался по улочкам вниз к реке
По мостам по набережным где пыль заметала глаза
А дальше мертвая тишь хоть беги назад
Я стал искать у кого дорогу узнать
Все смеялись
Никто меня не хотел понять
Понемногу я привыкал шагать в одиночку
Не зная куда иду
Зачем выяснять
А когда я сбивался с пути
Новый путь в темноте светил

Когда я раньше глядел в то пустое зеркало
я не приметил
Тех позабытых черт что теперь узнаю

Пьер Реверди. Стихи

И вот я опять
У того же проема стою
Он все так же прозрачен
и светел

Оборвавшиеся шаги
[212]
ИЛ 11/2022

Сколько людей
Толпа стекает с крыш цепочки следов блестят
Гирляндой огней
А деревья мертвые люстры
Вижу знакомых в толпе
лица круги овалы
Мы с ними когда-то встречались
Мир так велик
Жмем руки на перекрестке
Домой
Не пойму где я видел это лицо
Грустный взгляд смешную походку с ленцой
Я шел следом за первым кого узнал
Все люди загрузились в один экипаж
И крылатые кони шагали в такт
А пьяный кучер дремал
Там где кони знали дорогу
Голова в окне экипажа слышится крик
Но все происходит во сне и голоса нет
Сейчас опрокинутся от гибели не уйти
Время тянется вечно

Из классики ХХ века

Кто-то подвесил в небе несколько звезд
Иногда обрывается нитка
Загадай желание искра опалила волосы мне
Улица проступила во тьме
Там наверху есть дом где можно укрыться
Я хотел бы в нем спрятаться но я не один
Меня преследует шум
Наконец заходим в доме темно
Я зову к себе утро оно раскроет окно
разбудит
рассвет
Но глаза мои потухли
И ушей у него нет

Морщины времени
Чем громче кричу тем ветер сильнее
Хлопнул дверью
Он уносит и шерсть и перья
И бумаги какие полегче
Выбегаю вслед за своими листками
Они улетают прочь
Крыша поднимается выше
Жарко
Солнце это магнит
Он всех нас держит
Хотя до него километры и километры
Мне нравится топот
Твоих ног
Я слышал ты вечно в пути
Но до цели тебе не дойти
Старик искусствовед с идиотской улыбкой
Фальсификатор и взломщик
Зверь неизвестной породы
который всего боится
Он сохнет на выставках
Обрастает музейной пылью
Я засунул его в какую-то книгу на самую дальнюю
полку
Дождик больше не идет
Закрывай скорей свой зонт
Я хочу видеть как твои ноги
Расцветут под лучами солнца

[213]
ИЛ 11/2022

Ницше
[214]
ИЛ 11/2022

Александр Мелихов
Фридрих Ницше: человеческое
и сверхчеловеческое
Поскольку при советской власти Ницше считался идеологом фашизма, то для нас, фрондирующей интеллигентной молодежи,
это было гарантией того, что с фашизмом он не мог иметь ничего общего. Наверно, какой-то культ Сверхчеловека он действительно проповедовал, так мне и самому гораздо больше по душе
был бы культ Толстого, Бетховена и Ньютона, чем культ простого честного труженика, да пошлет ему Аллах побольше благ.
Правда, когда в университетской библиотеке я наконец засел
за сочинения Ницше, меня несколько покоробило его почтение
ко всяким Наполеонам и Александрам Македонским, которых,
оказывается, еще и нужно защищать от власти “слабых”: так если
те способны захватить власть, значит они вовсе не слабые. Но
все это не укладывалось в какую-то четкую систему, поскольку
клокочущая магма парадоксов, сарказмов, гипербол, парабол,
метафор и притч могла трактоваться бесчисленным количеством способов, как и любой сакральный текст (Гегель, Маркс...),
предназначенный не для однозначного понимания, а для бесконечного толкования. (Строго говоря, любой текст можно объявить сакральным и вечно находить в нем все новые и новые глубины: тайна и авторитет способны сварить суп из любого
топора.)
И все-таки даже самая бурная и неуравновешенная психика предназначена прежде всего для экзистенциальной защиты — для того, чтобы примирить ее обладателя с ужасной
реальностью, сделать ее если уж не приятной, то хотя бы переносимой. Исторический материализм учит нас, что человек, прежде чем заняться духовной деятельностью, должен
был согреться и насытиться. Однако можно представить и какой-нибудь исторический идеализм, для которого человек
может погибнуть от ужаса перед окружающим миром раньше,
чем он погибнет от холода и голода. А потом можно бесконечно спорить, что было вначале — курица или яйцо, материальная или психологическая защита. Хотя на самом деле на-

© Александр Мелихов, 2022

[215]
ИЛ 11/2022

Александр Мелихов. Фридрих Ницше: человеческое и сверхчеловеческое

чала не было, все зависит от того, на какой стадии развития
биологического предка человека назвать человеком.
Так вот, можно предположить, что даже самые экзотические выплески человеческой психики все-таки очень часто выполняют оборонительную функцию, являются защитной реакцией на какие-то травмирующие события. И после этого — для
начала хотя бы поверхностно — изучить, реакцией на какие мучительные события были эскапады Фридриха Ницше. Если
поймем, от чего он защищался, тогда мы лучше поймем происхождение его идей и в чем-то даже сами его идеи.
Попробуем пробежаться, например, по классической биографии Даниэля Галеви “Жизнь Фридриха Ницше”, с 1909 года
неоднократно переиздававшейся. Стефан Цвейг для наших целей слишком романтичен, он весь из обобщений, хотя контраст
между ницшеанским мифом и реальным человеческим обликом
Ницше он выразил очень хорошо.
“Патетический облик героя. Так изображает его мраморная
ложь, живописная легенда: упрямо устремленная вперед голова
героя, высокий, выпуклый лоб, испещренный бороздами мрачных размышлений, ниспадающая волна волос над крепкой, мускулистой шеей. Из-под нависших бровей сверкает соколиный
взор, каждый мускул энергичного лица напряжен и выражает
волю, здоровье, силу. Усы Верцингеторикса, низвергаясь на мужественные, суровые губы и выдающийся подбородок, вызывают в памяти образ воина варварских полчищ, и невольно к этой
мощной, львиной голове пририсовываешь грозно выступающую фигуру викинга с рогом, щитом и копьем. Так, возвеличенным в немецкого сверхчеловека, в античного Прометида, наследника скованной силы, любят изображать наши скульпторы
и художники великого отшельника духа, чтобы сделать его доступным для маловерных, школой и сценой приученных узнавать
трагизм лишь в театральном одеянии. Но истинный трагизм никогда не бывает театрален, и в действительности облик Ницше
несравнимо менее живописен, чем его портреты и бюсты.
Облик человека. Скромная столовая недорогого пансиона
где-нибудь в Альпах или на Лигурийском побережье. Безразличные обитатели пансиона — преимущественно пожилые дамы,
развлекаются causerie, легкой беседой. Трижды прозвонил колокол к обеду. Порог переступает неуверенная, сутулая фигура
с поникшими плечами, будто полуслепой обитатель пещеры
ощупью выбирается на свет. Темный, старательно почищенный костюм; темные глаза, скрытые за толстыми, почти шарообразными стеклами очков. Тихо, даже робко, входит он в
дверь; какое-то странное безмолвие окружает его. Все изобличает в нем человека, привыкшего жить в тени, далекого от свет-

[216]

Ницше

ИЛ 11/2022

ской общительности, испытывающего почти неврастенический страх перед каждым громко сказанным словом, перед всяким шумом. Вежливо, с изысканно чопорной учтивостью, он
отвешивает поклон собравшимся; вежливо, с безразличной любезностью, отвечают они на поклон немецкого профессора.
Осторожно присаживается он к столу — близорукость запрещает ему резкие движения, осторожно пробует каждое блюдо —
как бы оно не повредило больному желудку: не слишком ли крепок чай, не слишком ли пикантен соус, — всякое уклонение от
диеты раздражает его чувствительный кишечник, всякое излишество в еде чрезмерно возбуждает его трепещущие нервы. Ни
рюмка вина, ни бокал пива, ни чашка кофе не оживляют его меню; ни сигары, ни папиросы не выкурит он после обеда; ничего
возбуждающего, освежающего, развлекающего, только скудный, наспех проглоченный обед да несколько незначительных,
светски учтивых фраз, тихим голосом сказанных в беглом разговоре случайному соседу (так говорит человек, давно отвыкший говорить и боящийся нескромных вопросов)”.
Мастер, мастер! Но главный мир человека — это его внутренний мир, и в нем идеи, которым в основном и посвящены
океаны ницшеведения, подозреваю, занимают далеко не столь
господствующие позиции, как это может представиться наблюдателям из внешнего мира. Даже самый громокипящий
мыслитель так же погружен в будничные дела и заботы, как и
любой из детей ничтожных мира.
Вот юный Фриц — любознательный гимназист, в его планах
геология, ботаника, астрономия; латинская стилистика в них
соседствует с еврейским языком, военными науками и всевозможными техническими познаниями. Это кое-что говорит о
его будущем интеллектуальном арсенале, он всегда стремился
подвести под свои грезы естественнонаучный базис. “И над
всем возвышается Религия, основание всякого знания. Как ни
велика область, охватываемая знанием, но искания правды
бесконечны!..” Он ожидает великих событий, когда толпа поймет, что христианство не имеет под собой никакой почвы. “Существование Бога, бессмертие души, авторитет Библии, откровение — останутся вечными загадками. Я пытался отрицать
все, но увы! как легко разрушать и как трудно созидать!”
Подозреваю, что пламенно верующие в юности остаются
такими навсегда, вкладывая религиозный пыл в земные утопии — суррогаты утраченной веры.
Затем первые грозные симптомы: при приближении лета
появляются сильные боли в глазах, имеющие неясное, возможно, нервное происхождение.

Александр Мелихов. Фридрих Ницше: человеческое и сверхчеловеческое

Тем не менее он снова очень много занимается и много
читает вне школьного курса, и даже каждый месяц посылает
из своей Пфорты (знаменитая гимназия) в родной Наумбург двум своим приятелям целые поэмы, отрывки балетной
[217]
и лирической музыки, а также критические и философские ИЛ 11/2022
опыты. Изучение языков и древней литературы тоже входит в число его едва ли не практических интересов. Девятнадцатилетнего юношу уже начинают заботить нужды низкой жизни.
“Меня волнует мое будущее, — пишет он матери весной
1863 года, — все обстоятельства моей жизни, как внешние,
так и внутренние, говорят о том, что будущая моя жизнь будет полна тревоги и неизвестности. Я глубоко уверен в том,
что достигну должной ступени в той профессии, которую выберу, но вместе с тем у меня не хватит силы отказаться ради
профессии от многого другого, что для меня в равной степени интересно. <...> Ясно, что я должен был бы отказаться от
некоторых своих наклонностей и, взамен них, развить в себе
новые. Но что же именно я должен выбросить за борт моей
жизни? Может быть, как раз самых любимых своих детей?!”
В последний школьный год Ницше получил отдельную
комнату, начал пользоваться некоторой свободой и даже получать приглашения к обеду от своих профессоров. На одном
из таких обедов он влюбился в милую девушку и несколько
дней мечтал о том, как он будет носить ей книги и вместе с
нею заниматься музыкой. Но девушка скоро уехала, пришлось утешаться чтением платоновского “Пира” и трагедий
Эсхила, а иногда по вечерам для двух друзей играть на рояле
Бетховена и Шумана или изредка импровизировать.
Эта пора перехода во взрослую жизнь показывает, что ничто человеческое будущему пророку сверхчеловечества было
не чуждо. Втроем с друзьями они верхом разъезжают по окрестным деревням, и “Ницше, пожалуй, слишком увлекается питьем пива в попутных харчевнях, а измерение длинных ушей его
верхового коня интересует его больше, чем красивые пейзажи.
‘Это осел’, — утверждает он. ‘Нет, — возражают его спутники, —
это лошадь’. Ницше еще раз измеряет уши животного и твердо
заявляет: ‘Это осел’. Домой юноши возвращаются только на
рассвете. Они наполняют своим шумом и криком весь городок
и своим поведением скандализируют местное общество. Ницше распевает любовные песенки,
Ницше хотел даже однажды драться на дуэли, чтобы стать
настоящим ‘закаленным’ студентом, и, не найдя настоящего
врага, выбрал одного из безобиднейших своих товарищей. ‘Я —
новичок, — сказал ему Ницше, — я хочу драться. Вы мне симпа-

[218]

Ницше

ИЛ 11/2022

тичны, хотите драться со мной?’ — ‘Охотно!’ — ответил тот. И
Ницше получил удар рапирой”.
Однако же, как говорится, недолго музыка играла, недолго
фраер танцевал. В среде разгульных буршей Ницше избирает
“очень щекотливый путь и решается откровенно поговорить с
товарищами, постараться повлиять на них, облагородить их
жизнь и положить таким образом начало новому апостольству,
которое впоследствии, мечтает он, проникнет в самые отдаленные уголки Германии. Он вносит проект преобразования корпораций, хочет, чтобы студенты прекратили потребление табака и пива, вещей, внушавших ему отвращение.
Предложение его не имело никакого успеха; проповедника заставили замолчать, и вся компания постепенно отстранилась от него. Ницше, с прирожденным ему сарказмом, заклеймил их колким словом и тем еще более усилил их
нелюбовь к себе.
Жизнь послала ему самое горькое одиночество — одиночество побежденного. Не он сам покинул студенческую среду —
его попросили удалиться. Ницше с его гордым характером
было трудно примириться с таким к себе отношением”.
Напрашивается подозрение, что будущее презрение к “человеческим, слишком человеческим” жизненным радостям и
к приязни толпы — не что иное, как презрение лисицы к недоступному винограду: порыв Ницше к сверхчеловеческому,
боюсь, и сам имеет человеческое, слишком человеческое гиперкомпенсаторное происхождение.
Письмо юного идеалиста сестре Элизабет: “Мною часто
овладевает полное отчаяние, но в моей душе постоянно живет стремление к вечной цели, искание новых путей, которые приведут нас к истинному, прекрасному, доброму. Чем
же все это кончится? Возвратимся ли мы к старым идеям о
Боге и искуплении мира? Или для беззаветно ищущего решительно безразличен результат его исканий? К чему мы стремимся? К покою? К счастью? Нет, мы стремимся только к истине, как бы ужасна и отвратительна она ни была.
Вот так расходятся пути человеческие: если ты хочешь
спокойствия души и счастья — верь, если ты поклоняешься
истине — ищи...”
“Две недели Ницше прожил в Берлине: он остановился у
одного своего товарища, сына богатого буржуа, который все
время разражался по различным поводам проклятиями, жалобами и упреками. ‘Пруссия погибла. Евреи и либералы
уничтожили все своей болтовней; они разрушили традиции,
погубили взаимное доверие, развратили мысли’. Ницше слушал и не протестовал. О Германии он судит по боннским сту-

[219]
ИЛ 11/2022

Александр Мелихов. Фридрих Ницше: человеческое и сверхчеловеческое

дентам и по-прежнему всюду и везде получает только тяжелые впечатления. Сидя на концерте, он мучается сознанием,
что самая хладнокровная публика разделяет с ним его наслаждение музыкой. В кафе, куда его водили любезные хозяева,
он сидит особняком, не разговаривает с новыми знакомыми,
не пьет и не курит”.
Однако его доклад о манускриптах и вариантах Феогнида — певца аристократической ненависти и презрения к черни — вызывает шумные одобрения. “Ницше любил успех и
переживал его с чувством самого простого тщеславия, в котором сознавался сам. Он был счастлив”. Но...
“Не подлежит никакому сомнению, что Ницше не переставал смотреть на филологию как на занятие низшего порядка, как на простое умственное упражнение, будущий кусок
хлеба, и душа его мало этим удовлетворялась”.
Возвышение Пруссии пробуждает в нем патриотическую
гордость: “Для меня совершенно не изведано это редкое радостное чувство”.
И еще интереснее.
“‘Мы достигли успеха, он в наших руках, но до тех пор, пока Париж останется центром Европы, все будет по-старому.
Надо употребить все силы для того, чтобы разрушить это равновесие, во всяком случае, попытаться сделать это. Если это
нам не удастся, то мы все же можем надеяться, что ни один из
нас не уцелеет на поле битвы, сраженный французской пулей’.
Подобная картина будущего не смущает Ницше, напротив — его мрачный патетический ум находит в ней красоту —
он воодушевляется, он восхищен.
‘Бывают минуты, — пишет он, — когда я делаю усилие над
собой для того, чтобы не подчинить своих мнений своим
кратковременным увлечениям, своим естественным симпатиям к Пруссии. Я вижу, как государство и его глава ведут
грандиозную созидательную работу, как творится история.
Здесь, конечно, не место для морали, но для того, кто только
наблюдает, — это достаточно прекрасное и величественное
зрелище!’”.
А где же стремление к вечной цели, искание новых путей,
которые приведут к истинному, прекрасному, доброму? Они
забыты, чуть только поманили суетные химеры земного величия. Снова человеческое, слишком человеческое.
В политике он не особенно разбирается, но “с громадным
наслаждением” любуется деятельностью Бисмарка — могучей
личности.
Во время франко-прусской войны, швейцарский подданный — базельский профессор, получивший приглашение на

[220]

Ницше

ИЛ 11/2022

эту должность еще в студенческом статусе, — он получает разрешение участвовать в войне лишь в качестве санитара. И —
“первый раз в жизни без отвращения смотрит на работу организованной толпы. Перед его глазами проходят миллионы людей; на одних уже лежит печать смерти, другие идут в поход
или стоят под огнем; в душе его нет никакого презрения к ним,
напротив, скорее чувство уважения. Постоянные опасности
военного времени сделали этих людей храбрыми; они забыли
свои праздные мысли; они маршируют, поют, исполняют приказания начальства и рано или поздно умирают. Ницше вознагражден за свои труды, братское чувство наполняет его душу;
он не сознает себя более одиноким и любит окружающих его
простых людей. Во время битвы под Седаном он пишет: ‘Во
мне проснулись военные наклонности, и я не в силах удовлетворить их. Я мог бы быть в Rezonville и Седане пассивно, а может быть, и активно, но швейцарский нейтралитет связывает
мне руки’”.
“Никакого следа не осталось в нем от ‘лояльного швейцарца’ прежнего времени. Он стал мужем среди мужей, немцем,
гордым своей родиной. Война преобразила его, и он восхваляет ее: она будит человеческую энергию, тревожит уснувшие
умы, она заставляет искать цели слишком жестокой жизни в
идеальном строе, в царстве красоты и чувства долга. Лирические поэты и мудрецы, непонятные и отвергнутые в годы мира, побеждают и привлекают людей в годы войны; люди нуждаются в них и сознаются в этой нужде. Необходимость идти за
вождем заставляет их прислушиваться к голосу гения. Только
война способна преобразить человечество, только она может
поселить в нем стремление к героическому и высокому”.
В каком же коллективистском экстазе нужно быть, чтобы
отождествить голос вождя с голосом гения! Человеческое,
слишком человеческое...
Но известие о разрушении Парижа и о пожаре в Лувре приводит его в ужас. “Подтвердились, таким образом, все опасения Ницше: ведь он писал, что без дисциплины, без иерархии
невозможно существование культуры. Не все имеют право обладать красотою; громадное большинство должно быть обречено на унижение, работать на своих господ, уважать их
жизнь. Такое распределение гарантирует обществу силу и, как
прямое следствие этой силы, дает место красоте, изяществу и
грации. Европа не решается вступить на этот путь”.
Боюсь, высокая культура действительно невозможна без
аристократии. Но об аристократическом либерализме нет и
помыслов, либерализм без всяких оснований связывают с демократией.

[221]
ИЛ 11/2022

Александр Мелихов. Фридрих Ницше: человеческое и сверхчеловеческое

“‘Рождение трагедии из духа музыки’ удалось опубликовать после многих унижений. Он не сомневался, что труд его
будет прочитан и понят публикой и будет иметь у нее успех.
‘Все непередаваемое музыкой, — пишет он, — отталкивает
меня и делается отвратительным... Я боюсь реальной действительности. По правде говоря, я не вижу больше ничего реального, а одну сплошную фантасмагорию’”.
При этом он хочет отправить Бисмарку вопрос: какое право имеют педагоги праздновать свой триумф в Страсбурге?
“Наши солдаты победили французских солдат, в этом их слава. Но разве французская культура унижена немецкой?”
Все-таки в своем националистическом упоении Ницше
вспомнил, что война государств не есть война их высших культурных достижений.
“Ницше почти достигает максимальной высоты своего
философского мышления, но покупает его ценой своего психического и физического переутомления: у него возобновились мигрени, боли в глазах и желудке. Его глаза не выносят
самого слабого света, и он должен прекратить чтение”.
Историк Трейчке считает его помешанным, пропитанным до мозга костей самым ужасным из всех пороков — манией величия.
История его восторженной любви к Вагнеру и столь же
страстного разочарования в нем потребовала бы слишком
много места. Нам интереснее бытовые проявления этого романа. Но это все-таки отношения двух титанов. А вот как Ницше реагировал на пострижение ныне давно забытого приятеля в монахи.
“Несчастный Ромундт поворачивается спиною к целому
ряду освобождающих человечество гениев. Я иногда думаю,
что он не в своем уме и что его надо лечить холодными обтираниями и душами, до такой степени мне кажется диким и непонятным, чтобы религиозный призрак мог вырасти около
меня и захватить в свои руки человека, который 8 лет был моим товарищем. В довершение всего этого, именно на мне лежит ответственность за постыдное пострижение в монахи.
Бог мне свидетель, но сейчас неэгоистичные мысли говорят
во мне. Но я думаю, что сам я тоже олицетворяю в себе нечто
священное, и мне было бы невообразимо стыдно, если бы я
хоть чем-нибудь заслужил упрек в сношениях с католицизмом, который я ненавижу до глубины души”.
Вот как Ницше описывает отъезд бывшего товарища.
“Было невыносимо тяжело; Ромундт знал и без конца повторял, что отныне все счастье, все лучшее время своей жизни он уже прожил; обливаясь слезами, он просил у нас проще-

[222]

Ницше

ИЛ 11/2022

ния и не мог скрыть своего горя. В самый последний момент
меня охватил настоящий ужас; кондуктора захлопывали двери вагонов, и Ромундт, все еще желая нам что-то сказать, хотел открыть окно, но оно не отворялось, он бился изо всех
сил, и, пока он безуспешно старался, чтобы мы услышали, поезд тронулся, и мы могли объясняться только знаками. Меня
крайне поразил невольный символизм этой сцены (Овербек,
как он мне потом сознался, переживал то же самое); нервы
мои не выдержали такого потрясения; на следующий день я
слег в постель и тридцать часов подряд мучился сильнейшей
головной болью и приступами тошноты”.
Так что не столько идейные прозрения, сколько психосоматика были причинами его экстремизма во всем. Безвестный Ромундт вызывал не меньшую страсть, чем прославленный Вагнер.
“‘Ехать или не ехать в Байрейт на репетиции?’ Нервное
возбуждение его росло с каждым днем, и он совершенно измучился; появились опять головные боли, бессонница, рвота,
судороги в желудке, и таким образом нездоровье могло служить ему предлогом не ехать в Байрейт”.
“Долго бродил Ницше по молчаливым лесам, и суровое
спокойствие природы многому научило его. ‘Если мы не найдем в своей душе таких же ясных и определенных горизонтов, какими обладают горы и леса, то наша внутренняя жизнь
потеряет всякую ясность’”.
“Я возвращу людям ясность духа, вне которого нет места
культуре; я дам им также и простоту. Ясность, простота, величие”.
Это провозглашал человек, полностью лишенный ясных
и определенных горизонтов.
Умиротворения ему не приносила даже женская любовь,
которой он, похоже, просто не знал за пределами дружеского
общения.
“Часто во время антрактов и по вечерам Ницше любил оставаться наедине с г-жой О., очень милой и интересной женщиной, полурусской, полупарижанкой; ему нравилась женская
манера тонкого и не всегда логически последовательного разговора, и своей новой собеседнице он прощал даже то, что она
была вагнеристка”.
Но, похоже, и здесь он, как всегда, так и не узнал нормальной женской любви. Его громокипящими излияниями о женщинах заполнены целые библиотеки, но я не нашел там таких обыкновеннейших женских качеств, как отзывчивость,
нежность, искренность, преданность, заботливость. Так что
и в этом случае все вулканические извержения его ума снова

[223]
ИЛ 11/2022

Александр Мелихов. Фридрих Ницше: человеческое и сверхчеловеческое

были попытками перекрасить в зеленый цвет недоступный
золотой виноград.
Впрочем, женщины, как и мужчины, чаще всего светят отраженным светом, отвечают любовью на любовь, нежностью на
нежность, весельем на веселье. И большой вопрос, много ли
этих радостей дарил собеседницам романтический мыслитель?
“Шюре, с которым Ницше встретился на Байрейтских торжествах, рисует нам интересный его портрет. ‘Разговаривая с
ним, — пишет он, — я был поражен остротою его ума и оригинальностью его наружности; широкий лоб, короткие, остриженные под гребенку волосы, славянские выдающиеся скулы.
По густым, нависшим усам и смелым чертам лица его можно
было принять за кавалерийского офицера, если бы в его обращении с людьми не было чего-то одновременно и застенчивого, и надменного. Его музыкальный голос и медленная речь
сразу говорили об артистичности его натуры; осторожная и задумчивая походка выдавала в нем философа. Но как обманулся
бы тот, кто поверил бы видимому спокойствию его внешности. В пристальном взгляде постоянно сквозила скорбная работа его мысли; это были одновременно глаза фанатика, наблюдателя и духовидца. Двойственность его натуры сообщала
присутствующим какую-то заразительную тревогу, тем более
что всегда казалось, что глаза его устремлены неизменно в одну точку. В минуты излияний глаза его озарялись выражением
мягкой мечтательности, но уже в следующее мгновение в них
светился обычный враждебный огонек’”.
Если отправляться к женщинам с таким огоньком, действительно не помешает прихватить с собой плеть.
И наручники.
Очень и очень многие женщины более чем склонны к состраданию, но только святые способны дарить свою жалость тем, кто
станет пыжиться и кичиться своими мучениями: “Тот, кто страдает, с неизбежным презрением смотрит на тусклое жалкое благополучие здорового человека; с тем же презрением относится
он к своим бывшим увлечениям, к своим самым близким и дорогим иллюзиям; в этом презрении все его наслаждение”.
Благополучие следует презирать, а страдание любить:
“Проникнемся же этим страданием, обручимся с ним, полюбим его деятельною любовью, будем, как оно, пылки и безжалостны, будем суровы к другим, так же, как и к самим себе,
примем его, несмотря на всю его жестокость”.
Так это и есть главный принцип испепеленного им христианства: полюби насильника и будешь отдаваться только
по любви.
Человеческое, слишком человеческое.

[224]

Ницше

ИЛ 11/2022

Но его порыв к сверхчеловеческому достоин восхищения. И
даже осмысления, хоть это сделать и очень нелегко.
“Доныне все существа создавали нечто, что выше их; вы
же хотите стать отливом этой великой волны и скорее вернуться к зверям, чем преодолеть человека?”
Это очень своевременно в мире, в котором ведется целенаправленная борьба за равенство с животными.
Стремиться быть выше, но на земле, а не на небесах: “Заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле и не верьте тем,
кто говорит вам о неземных надеждах! Они — отравители; неважно, знают ли они сами об этом”; “Прежде величайшим преступлением была хула на Бога, но Бог умер, и эти преступления
умерли вместе с ним. Теперь же самое ужасное преступление —
хулить землю и чтить непостижимое выше смысла земли!”
И вместе с тем вот чего заслуживает все земное.
“В начале марта сильное землетрясение напугало праздную интернациональную публику Ниццы; Ницше восхищался
этим явлением природы, напоминающим человеку о его ничтожестве. Два года тому назад катастрофа в Кракатау, при
которой погибло на Яве 200000 человек, наполнила его энтузиазмом. ‘Как это прекрасно, — говорил он Ланцкому, который читал ему телеграммы, — в один миг уничтожено 200000
человек! Это великолепно! Вот конец, ожидающий человечество, вот конец, к которому оно придет!’
И он желал, чтобы море внезапно вышло из берегов и
уничтожило, по крайней мере, Ниццу и ее обитателей. ‘Но, —
замечал ему Ланцкий, — ведь и мы тоже погибнем’. — ‘Не все
ли равно!’ — отвечал Ницше...”
Жалкая, слишком человеческая современность ничего
лучшего и не заслуживает. Но как же ее преодолеть?
“Самые благоприятные и лучшие средства против современности:
Во-первых:
1. Обязательная военная служба, с настоящими войнами,
которые прекратили бы всякие шутки.
2. Национальная узость, которая упрощает и концентрирует”.
“Поддержка военного государства — это последнее средство, которое нам осталось или для поддержания великих традиций, или для создания высшего типа человека, сильного
типа. Все обстоятельства, которые поддерживают неприязнь, расстояние между государствами, находят себе таким
образом оправдание...”
Обязательная военная служба, войны, национальная
узость, поддержка военного государства — это уж такое недо-

[225]
ИЛ 11/2022

Александр Мелихов. Фридрих Ницше: человеческое и сверхчеловеческое

человеческое, что ничему сверхчеловеческому сквозь него не
прорасти. Войны — это же вполне животное занятие.
Когда он жаловался на одиночество, его иногда спрашивали, отчего он не хочет жениться? Ницше отвечал вполне разумно: “Где я найду себе жену? И если я и найду ее, буду ли я
иметь право предложить ей разделить со мною мою жизнь?” И
все-таки он писал сестре примерно за год до своего окончательного погружения в безумие: “Я должен рассказать тебе об
одном маленьком происшествии: вчера, во время моей обычной прогулки, я услышал неподалеку голос, искренний, веселый смех (мне показалось, что это ты смеешься); и потом увидел прелестную молодую девушку, с карими глазами, нежную
как молодая козочка. Мое старое сердце одинокого философа
забилось сильнее; я подумал о твоих матримониальных советах и в продолжение всей прогулки не мог отогнать от себя образ этой молодой, милой девушки. Без сомнения, это было бы
чистое благодеяние иметь около себя такое грациозное существо, но для нее было ли бы это благодеянием? Разве я с моими
идеями не сделал бы эту девушку несчастною? и разве не разрывалось бы мое сердце (я предполагаю, что я любил бы ее),
видя страдания этого милого творения? Нет, я не женюсь!”
Захочет ли прелестная девушка выйти за немолодого чудака, вопрос не возникает.
При этом последние письма Ницше пышут эйфорическим
восторгом. “Осень прекрасна, улицы, галереи, кафе Турина великолепны, стол питателен, цены умеренны; у него прекрасное пищеварение и чудесный сон; он слушает французские
оперетки, и ничто ему не кажется таким совершенным, как
этот легкий жанр, ‘рай утонченнейших впечатлений’. Он бывает в концертах, и одинаково прекрасными кажутся ему Бетховен, Шуберт, Россаро, Гольдмарк, Вильбах и Бизе.
Это состояние физического возбуждения, куда влечет его
явное сумасшествие, не мешает ни предчувствиям, ни страху
перед надвигающейся катастрофой. Ницше хочет в последний раз собрать все воспоминания и впечатления, оставленные ему жизнью, и пишет странное, самодовольное и отчаянное произведение. Вот названия глав: ‘Почему я так мудр’,
‘Почему я так умен’, ‘Почему я пишу такие хорошие книги’,
‘Почему являюсь я роком’...
‘Я не святой, — пишет он, — я сатир...’ ‘Я написал столько
книг, — пишет он снова, — и таких прекрасных, каким же образом я могу не быть благодарным жизни?’
Это было неправдой: Ницше не был сатиром, это святой,
раненый святой, который жаждет смерти. Он говорит, что
благодарен жизни; это неправда: душа его полна горечи. Он

[226]
ИЛ 11/2022

лжет, но ложь бывает иногда победой, единственной, оставшейся человеку”.
Верно. Только не иногда, а всегда. Любая человеческая реальность слишком ужасна, чтобы видеть ее без прикрас. Но и
самая высокая ложь — это тоже всего лишь человеческое,
слишком человеческое.
“Было ясно, что Ницше сошел с ума: ‘Я Фердинанд Лессенс, —
писал он, — я Прадо, я Chambige (двое убийц, которые занимали все парижские газеты); я был погребен в течение осени
два раза...’ Через несколько минут Овербек получил подобное же письмо, и все друзья Ницше получили такие же.
‘Ариадна, — писал он Козиме Вагнер, — я люблю тебя’.
Овербек тотчас же поехал в Турин. Он нашел Ницше под наблюдением его хозяев; он играл на пианино локтем своей руки, пел и кричал во славу Диониса. Овербеку удалось перевезти его в Базель без особенно тяжелых сцен; там он поместил
его в лечебницу, куда вскоре приехала и его мать”.
“Ницше прожил еще десять лет. Первые годы были мучительны, последние более спокойны, минутами даже была
надежда на выздоровление. Иногда он вспоминал о своих
произведениях: ‘Разве я не писал прекрасных книг?’ — спрашивал он.
Когда ему показали портрет Вагнера, то он сказал: ‘Этого
я очень любил’.
Светлые промежутки его сознания могли бы быть ужасными, но, кажется, они такими не были. Однажды сестра, сидевшая около него, не могла удержаться от слез. ‘Лизбет, — сказал он ей, — зачем ты плачешь? Разве мы не счастливы?’”
Фридрих Ницше умер в завершающий год девятнадцатого века в Веймаре. Кажется, только место смерти и сближает его с
“олимпийцем” Гёте, уподобиться которому он одно время
стремился.

Ницше

***

Но все это в основном события внешнего мира, открытые
внешнему наблюдателю. Не позволят ли чуть побольше заглянуть в его внутренний мир “Письма Фридриха Ницше”
(М., 2007; составление и перевод Игоря Эбаноидзе)? Если
отыскивать в них не парадные декларации, при шпаге и надраенных пуговицах, а ноты страха, сомнения, тоски — тоски по любви, заботе, признанию... То есть по всему тому человеческому, что певец сверхчеловечества изо всех сил
тщился презирать.

[227]
ИЛ 11/2022

Александр Мелихов. Фридрих Ницше: человеческое и сверхчеловеческое

Февраль 1859го, пятнадцатилетний подросток идет пешком
из Наумбурга в Пфорту, “дрожа при мысли о своем будущем”:
страх перед экзаменом, перед будущими товарищами, которые “станут преградой” между ним и его любимыми занятиями, тоска по оставленным друзьям, и, “когда впереди замаячила Пфорта, я готов был признать в ней скорее тюрьму, чем
alma mater. Я вступил в ворота. Священные чувства переполняли мое сердце; я вознесся к Богу в безмолвной молитве, и
глубокий покой наполнил все мое существо”.
Апрель 1862го.
“В основных постулатах христианства высказаны лишь
главные истины человеческого сердца”; “то, что Бог стал человеком, указывает лишь на то, что человек должен не в бесконечном искать свое блаженство, но созидать свои небеса на
земле”.
Ровно ничего демонического.
Сентябрь 1863го, письмо сестре Элизабет.
“Вчера у нас на обед было неважное мясо, а завтра мы будем есть клецки.
У одной из моих подметок появилось отверстие, которое
принято называть дыркой.
Сегодня в саду старшеклассников нашли пташку, которая
уже начала разлагаться. Это был воробей. От него шел амбре”.
Пацан как пацан.
Но вот письмо из Бонна той же Элизабет от 11 июня
1865го — первые зарницы.
“Разве задача состоит в том, чтобы обрести такой взгляд
на Бога, мир и гармонию, благодаря которому будешь чувствовать себя наиболее комфортным образом? Разве подлинному исследователю не должен быть прямо-таки безразличен
результат его исследования? Разве, исследуя, мы ищем покоя,
мира, счастья? Нет — истину, будь даже она страшнее и отвратительнее, чем можно себе вообразить!”
Сентябрь 1865го (юнцу 21 год) — взрыв отвращения к студенческой корпорации: беспробудная обывательщина, бескрылость, заурядность, обыденность помыслов, черствейшая
трезвость, которая отвратительнее всего обнаруживает себя
в минуты опьянения, “боги, как же я доволен, что ускользнул
из этой орущей пустыни, из этой пустотелой полноты, от
этой старческой молодости!”.
Здесь очень мало пушкинского “блажен, кто смолоду был
молод”. А вот крыловского зеленого винограда...
“Я часто спрашивал себя, действительно ли счастье является
для человека самой желанной целью, ведь тогда тупица был бы
прекраснейшим представителем человечества, а наши герои ду-

[228]

Ницше

ИЛ 11/2022

ха, поскольку ‘мышление умножает скорбь’, — по меньшей мере
глупцами, отпавшими от рода обезьянами или полубогами, причем последнее было бы наихудшим жребием. Ведь нынешние
естествоиспытатели предпочитают вести нашу родословную от
обезьян, а все возвышающееся над звериным искореняют как
алогичное. И, клянусь Зевсом, лучше уж обезьяна, чем алогичность. Возьми любое направление науки, искусства: в наши дни
обезьяна предстает тут во всей красе, но куда же подевался Бог?”
Такими громокипящими декларациями читателей Ницше,
однако, не удивишь — ими же клокочет и переписка. Так что не
станем на них задерживаться, а будем искать чего-то земного и
человеческого, пускай даже и слишком человеческого, если
смотреть на него с высоты притязаний на сверхчеловечество.
Это не простое дело, можно листать страницу за страницей и находить только вулканический пафос и титанические котурны.
Но вот наконец военная служба: “Разве можно не чувствовать гордость за то, что среди 30 рекрутов ты считаешься лучшим наездником?”
Как только виноград удалось проглотить, он тут же сделался сладким.
“Это больше, чем премия по филологии, хотя я отнюдь не
глух к тем похвалам, которые мне довелось услышать на факультете в Лейпциге” — это пишет тот, кто впоследствии будет годами провозглашать презрение к жалкому людскому суду и декларировать гордость своей отверженностью.
Вот в начале своей философской карьеры в январе
1972го он пишет своему учителю Фридриху Ричлю по поводу
своей первой книги “Рождение трагедии из духа музыки”: “надеюсь, Вы не осудите меня за изумление тому, что я не услышал от Вас ни единого слова о моей недавно вышедшей книге, ведь эта книга в каком-то смысле манифест и едва ли
располагает к безучастному молчанию, как раз эта книга —
многообещающая для нашей науки об античности, многообещающая для нашей немецкой сущности, пусть даже некоторое число индивидуумов должно погибнуть от этого”.
В новогодние дни 1873—1874 Ницше благодарит друга за то,
что, не будь у него друзей, он бы показался себе пугалом и отщепенцем, — и как же он впоследствии гордился этим званием!
Как и все прочие смертные, Ницше с презрением отвергал то и тех, кто еще раньше его отверг.
Еще через год: “Судьба совершенно незаслуженно одарила
меня замечательными друзьями, и теперь мне, откровенно
говоря, хотелось бы еще как можно скорее найти себе хорошую жену; тогда, думаю, мои желания в жизни можно было
бы считать исполненными”.

5 апреля 1876.
“У меня ощущение, что я в очень многих вещах зажат в
тиски, — здоровье означает для меня возможность вырваться
из них”.

[229]
ИЛ 11/2022

Александр Мелихов. Фридрих Ницше: человеческое и сверхчеловеческое

Мечта о нормальном человеческом счастье — в этом нет
ничего ни сверхчеловеческого, ни слишком человеческого.
Но вот наступает воистину слишком человеческое — животное, в случае несчастного Ницше еще и надвигающееся отчасти буквально из живота.
26 июня 1875. Возраст силы и мужества.
“У меня позади очень плохие времена, и возможно, что
предстоят еще худшие.
Укрепить желудок было совершенно невозможно, даже
придерживаясь отчаянно строгой диеты; помногу дней острейшая головная боль, которая через несколько суток возвращается сызнова; несколько часов кряду рвота, притом что вообще
ничего не ешь; короче говоря, казалось, что вся машина разваливается на части, и не буду отрицать, иногда даже хотелось,
чтобы это произошло. Полное изнеможение, так что я с трудом
ходил по улице, повышенная чувствительность к свету”.
Ницше не пытается пыжиться, ходит по врачам, старается свой катаральный желудок, “строптивца”, снова “ввести в
рамки”, преподробно описывает матери и сестре свою диету:
в 7 утра — кофейная ложка карлсбадской минеральной соли,
в 8 — 80 граммов бифштекса, 2 сухаря, в 12 — 80 граммов жаркого (и больше ничего!), в 4 — 2 сырых яйца и чашечка кофе
с молоком, в 8 вечера — 80 граммов жаркого с желе, днем и вечером после еды — стакан бордо...
18 января 1876.
“Дорогой друг, я пережил самое худшее, мучительное и
жуткое Рождество в своей жизни! В первый день Рождества
после нескольких не суливших ничего хорошего предвестий
меня свалил настоящий удар; у меня нет больше ни малейших
сомнений, что я мучился серьезным заболеванием мозга, а
желудок и глаза страдают лишь вследствие этой главной причины. Мой отец умер в 36 лет от воспаления мозга; возможно,
у меня процесс пойдет еще быстрее”.
Ницше, однако, ведет себя вполне по-человечески, не пытается полюбить свою болезнь, а борется с нею: на несколько
часов ставит на голову ледяной компресс, по утрам делает обливания, питается почти исключительно молоком.
“Молоко и сон — это лучшее, что у меня есть. Только бы
прошли эти приступы, продолжающиеся целыми днями! Без
них как-то еще можно перебиваться со дня на день”.

[230]

Ницше

ИЛ 11/2022

Он надеется вырваться также из тисков одиночества, 11 апреля 1876го Ницше пишет из Женевы в Женеву Матильде
Трампедах, которую в течение нескольких дней, предшествовавших этому письму, он видел всего три раза: “Соберитесь с
духом, чтобы не испугаться вопроса, который я Вам сейчас задам: хотите ли Вы быть моей женой? Я люблю Вас и испытываю такое чувство, как если бы Вы уже были моей. Ни слова о
неожиданности моего увлечения! Во всяком случае, в этом нет
ничьей вины, и тут не за что вообще извиняться. Но что мне
хотелось бы знать — это ощущаете ли Вы, так же, как и я, что
мы вообще не были чужими друг другу ни единого мгновения!
Верите ли Вы так же, как и я, что в союзе каждый из нас был бы
свободней и лучше, чем поодиночке? Вы готовы отважиться
идти вместе со мной как с человеком, который всем сердцем
стремится к освобождению и совершенствованию?”
Разумеется, она не отважилась. Во время прощального визита Ницше сыграл немного на рояле и перед уходом отвесил
глубокий поклон.
30 августа 1876го, Луизе Отт в Париж из Базеля: “все вокруг померкло, когда Вы покинули Байройт, я думаю о Вас с
такой братской сердечностью, что смог бы полюбить Вашего
супруга потому, что он — Ваш супруг”.
2 июня 1877го, сестре Элизабет: “Женитьба — вещь хотя и
очень желательная, но совершенно невероятная, это мне
полностью очевидно”.
Но в том же письме имеется уже и попытка обратить неудачу в особенную разновидность счастья: “Не думай, что мне в
моем одиночестве чего-то недостает. Мне даже показалось,
будто это гораздо здоровей для меня — жить совершенно одному, без всяких занимательных бесед и оглядок на общество”.
И вот эти-то многолетние попытки страдальца, которому было отказано в обычном человеческом счастье и успехе, возлюбить свой одинокий ад, возгордиться свой непризнанностью
и отверженностью, эти-то попытки возлюбить своего палача
были восприняты как порыв к чему-то свехчеловеческому.
Больной не имеет права быть пессимистом! Можно ли
придумать большее раболепие перед бессмысленной и беспощадной реальностью?
Впрочем, сверхчеловечество, возможно, в том и заключается, чтобы никогда не признаваться, что ты всего лишь человек? И, декларируя культ правды, пресекать любые попытки говорить с собой правдиво.
Давняя приятельница нового Заратустры Мальвида фон
Мейзенбуг, которую еще недавно он именовал добрейшей и

[231]
ИЛ 11/2022

Александр Мелихов. Фридрих Ницше: человеческое и сверхчеловеческое

чистейшей душой, признавая ее редкостную любовь к нему,
12 августа 1888го обратилась к нему с дельным увещеванием:
“То, что Вы говорите, будто Вам выпало счастье обратить
против себя все, что слабо и добродетельно, — это заблуждение и парадокс. Те, кто вправду добродетелен, вовсе не слабы, скорее они по-настоящему сильны... Ведь что есть добродетельность? Ради великой цели, ради идеала упорно
выносить жизнь со всем ее ничтожеством и познанием, в свободе самоопределения спасать ее от несвободы слепой воли.
Вы сделали это и в иной форме достигли того же, что делали
святые прежних времен и другого мировоззрения”.
Святой нового времени резко пресек попытку покушения
на его любовь к его палачу — реальности: “Вы ‘идеалистка’, я
же обхожусь с идеализмом как с укоренившейся в инстинктах
нечестностью, как со стремлением ни за что на свете не видеть реальности”. А зачем ее, собственно, так уж необходимо
видеть в ее неприукрашенной чудовищной форме? Ведь если
мы должны благословлять все, что увеличивает жизненную
силу, то мы должны благословлять прежде всего воодушевляющие иллюзии, — зачем же Ницше их проклинает?
Да затем, чтобы и другие мучились так же, как и он. Тип
человека, который не вызывает у него отвращения, пишет он
в том же письме, “во сто крат ближе к типу Цезаря Борджиа,
чем Христа”. И чем же этот Цезарь так ему полюбился? Да все
тот же бесконечно обличаемый им ресентимент, зависть к чужому счастью. Ницше пытается верить, будто он ненавидит
слабых и добродетельных, но на самом деле он ненавидит
сильных и счастливых: ведь истинно добродетельные и сильны, и счастливы, убеждены в том, что живут правильно. Вот
он и воспевает злодеев как врагов его главного врага — душевной гармонии. Он, похоже, и Сверхчеловека выдумал, чтобы
обесценить человека.
“Нам смешны претензии человека отыскать ценности, которые превосходили бы ценность реального мира”, — да только на этих претензиях и зиждется жизнь, о которой на словах
Ницше так печется.
Он повторяет это и в дневнике 1888 года: “Моя формула
человеческого величия заключается в словах amor fati: не желать изменять ни одного факта в прошедшем, в будущем, вечно; не только выносить необходимость — еще менее скрывать
ее: всякий идеализм есть ложь перед лицом необходимости, — но любить ее”. Любить своего палача — как будто это
возможно!
Приятие или даже возвеличивание “справедливости жизни”, “мудрости природы” такая же пошлость, как любое пре-

[232]

Ницше

ИЛ 11/2022

клонение перед тупой силой. Да, духовный и умственный рост
человека по-видимому и впрямь осуществляется прежде всего
через страдание, но — в том числе, если не в первую очередь,
через сострадание. Сострадание и доброта творят ничуть не
меньше великих подвигов, чем властолюбие и злоба.
“Страдание делает человека аристократом: оно отделяет
его от других”... Как будто отделяться непременно означает
становиться выше!
Именно к нему самому прежде всего относятся слова, которыми Ницше клеймил выдуманных им “добрых”, а точнее —
злых, но трусливых: “Все они люди злобы, физиологически искалеченные, изъеденные червями люди; это огромное, дрожащее царство подземной мести, ненасытимое, неистощимое в
вылазках против счастливых, а также в искусстве маскировать
месть, отыскивать для нее предлоги”.
Сам Ницше свою месть упрятал так глубоко, что это позволило Шестову виртуозно обратить его слабости в достоинства.
“Ницше был первым из философов, который осмелился
прямо и открыто протестовать против исключительной требовательности добра, желавшего, чтоб, вопреки всему бесконечному разнообразию действительной жизни, люди признавали его ‘началом и концом всего’, как говорит гр. Толстой.
Правда, Ницше видел одно дурное в ‘добре’ и просмотрел в
нем хорошее, отступив тем самым от своей формулы — amor
fati. Он иначе не мог чувствовать, как не может раскаявшийся грешник видеть в грехе что-либо иное, кроме ужасного. В
этом вся сила и убедительность философии Ницше. Если б он
остался справедливым, мы не поняли бы, о чем он говорит”
(“Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше”).
Не представляю, что здесь можно было бы не понять, если бы Ницше написал, что бесконечное разнообразие жизненных нужд не сводится к состраданию и невозможной
“братской любви” миллионов незнакомых друг с другом людей. Да это и было бы настолько очевидно и тривиально, что
не вызвало бы ни малейшего интереса. Интерес вызвало не
указание на ограниченные права и возможности добра, и без
того ясные всем желающим, а именно ненависть к нему.
А в чем еще провинились “добрые”? “Они не умеют уважать великое несчастье, великое безобразие, великую неудачу”. Разумеется, не умеют, ибо в безобразиях и неудачах нет
ни малейшей заслуги перед “жизнью”, защитником которой
тщился выступить несчастный инвалид, в глубине души не
могущий ее не проклинать.
Чтобы хоть как-то смириться со страшным поражением в
реальности, нужно хотя бы в грезах объявить себя и свою

26 декабря 1888 года.
“Я как раз работаю над меморандумом для дворов европейских держав с целью создания антинемецкой лиги. Я хочу
надеть на ‘рейх’ смирительную рубашку и спровоцировать
его на безнадежную войну. Я не успокоюсь до тех пор, пока
молодой кайзер и иже с ним не будут у меня в руках”.
Козиме Вагнер, 3 января 1889.
“Это предрассудок, будто бы я человек. Но я уже не раз жил
среди людей и знаю все, что может выпасть людям. Среди индусов я был Буддой, в Греции — Дионисом”, — и так далее. “Небеса радуются, что я здесь... А еще я висел на кресте...”
Умберто Первому, королю Италии, 4 января 1889.
“Мир Тебе! Я приезжаю во вторник в Рим и хочу видеть
тебя рядом с Его святейшеством Папой.
Распятый”.
Среди откликов на помешательство Ницше самый интересный — комментарий его почитателя композитора Кезелица:
“У него есть право на манию величия”. Почему бы не прибавить также, что у него есть право на сифилис и туберкулез?
“Читал Ницше ‘Заратустра’ и заметку его сестры о том,
как он писал, и вполне убедился, что он был совершенно сумасшедший, когда писал, и сумасшедший не в метафорическом смысле, а в прямом, самом точном: бессвязность, перескакивание с одной мысли на другую, сравнение без указаний
того, что сравнивается, начала мыслей без конца, перепрыгивание с одной мысли на другую по контрасту или созвучию, и
все на фоне пункта сумасшествия — idee fixe о том, что, отрицая все высшие основы человеческой жизни и мысли, он до-

[233]
ИЛ 11/2022

Александр Мелихов. Фридрих Ницше: человеческое и сверхчеловеческое

судьбу человеком и судьбой, в которых “разрешился вопрос
тысячелетий” (черновик письма к сестре, 1988). Только ненавидимое страдальцем сострадание мешает уподобить его лягушке, пытавшейся раздуться до размеров вола.
Своего “Антихриста” он собирается перевести на семь
языков — первый тираж на каждом языке миллион экземпляров. “Если мы победим, власть на земле будет в наших руках,
и всеобщий мир тоже”.
В Турине он вызывает “всеобщее восхищение”: когда он
заходит в большой магазин, выражение лиц у всех меняется,
женщины на улице смотрят на него, старая торговка откладывает для него самый сладкий виноград и сбавляет цену, за 1
франк 25 вместе с чаевыми его потчуют изысканнейшими
блюдами, а официанты прямо-таки излучают утонченность и
любезность.

[234]

Ницше

ИЛ 11/2022

казывает свою сверхчеловеческую гениальность. Каково же
общество, если такой сумасшедший, и злой сумасшедший,
признается учителем?” Это, как вы уже догадались, Лев Толстой, как будто бы забывший, что общество признает учителем каждого, кто решится произнести вслух его тайные мысли, зовись он хоть Марксом, хоть Фрейдом, а сумасшедший
он или не сумасшедший — дело десятое: всегда можно признать корыстными негодяями самих психиатров, что мы когда-то и делали, когда речь заходила о карательной психиатрии. А уж у Ницше-то и вовсе самое сильное — это поэзия,
притча, намек, а не точная формула.
При всей пошлости темы “Гений и безумие” в случае Ницше обойти ее невозможно. Поскольку и то и другое в значительной степени социокультурные характеристики, то в одних культурах “священное безумие” повышает ценность
духовной продукции, а в других полностью ее обесценивает,
хотя в идеале это не должно иметь никакого значения. Я даже и лично знаю двух крупных математиков (в реальности их
намного больше), которые являлись клиническими шизофрениками с бредовыми выходками и регулярными госпитализациями, но это никак не сказывалось на оценивании их работ профессиональным сообществом. И если дилемма
“сумасшедший — не сумасшедший” важна для философии, это
означает только то, что философия базируется не на рациональном убеждении, а на внушении.
“Аристократический радикализм” Ницше (Г. Брандес)
или какой-нибудь еще его радикализм свидетельствует о его
сумасшествии не больше, чем культ непротивления свидетельствует о сумасшествии Толстого: склонность к пышным
преувеличениям — нормальное качество пророков, тогда как
“нормальный” бред тривиален и жалок. Ницше был сумасшедшим не тогда, когда воспевал аморализм — презрение к
морали, культ жестокости и бессовестности исповедуют тысячи уголовников, которые в психиатрическом отношении
поздоровее нас с вами, — а тогда, когда молотил по клавишам
пианино, придушенным голосом выкрикивая, что он наследник мертвого Бога, “после чего следовали конвульсии и взрывы невыразимого страдания” или “гротескные танцы и прыжки” (письмо его друга Овербека Кезелицу, 15 января 1889).
“И при этом — детское простодушие, ни разу не покидавшее его и в те три дня и ночи, когда он, бесчинствуя, не давал
уснуть окружающим. Именно это простодушие и почти безоговорочная покорность, стоило лишь коснуться его идей о
королевских приемах и кортежах, праздничной музыке и т.
д., сделали его транспортировку детской забавой”. (Перед вы-

[235]
ИЛ 11/2022

Александр Мелихов. Фридрих Ницше: человеческое и сверхчеловеческое

ходом из поезда сопровождающий внушил больному, что он
должен вступить в Базель инкогнито, чтобы не разрушить
впечатления его последующего торжественного въезда в город.)
Но даже когда он целую неделю шумел и распевал, засыпая лишь под действием медикаментов, он вполне сознавал,
что его врач — психиатр, однако никак не относил это к себе.
А через год уже Кезелиц писал Овербеку, что “смех его обычно весел, но может становиться и жутковатым. Случаются и
приступы ярости и какой-то совершенно особой падкости на
пустяки. Легче всего его отвлечь от этого можно бисквитами
и т. д.”.
“Когда мама протирала очки для Н., одно из стекол выпало из оправы. Н. принялся плакать: ‘Мама, ну что же ты наделала!’ Когда я это услыхал, то поспешил вниз, предполагая,
что стряслось нечто серьезное. Мне быстро удалось вставить
стекло на место, и к Н. тут же вернулось веселое и умиротворенное расположение духа”.
Сумасшествие — единственная возможность искренне
примириться со своими несчастьями, и Ницше, впав в эйфорическое безумие, кажется, впервые за много лет перестал
притворяться.

[236]
ИЛ 11/2022

Фридрих Ницше
Так говорил Заратустра
Книга для всех и ни для кого
Перевод с немецкого и вступление Алексея Цветкова

Когда, в далекой юности, я впервые открыл единственный в ту пору русский перевод “Заратустры”, еще дореволюционный, книга меня поразила,
как и многих в таком впечатлительном возрасте, хотя, глядя с расстояния
сегодняшнего, понял я в ней мало. Но меня неприятно поразил ее стиль, и
я решил, что это — беда плохого перевода. Много лет спустя, уже владея
немецким, хотя и далеко не в совершенстве, я получил возможность сравнить, и мое подозрение подтвердилось. Тогда я решил сам взяться за перевод, в чем мне очень помогал замечательный писатель Борис Хазанов, с которым мы некоторое время были соседями по дому в Мюнхене. Но другие
дела казались более неотложными, и через несколько десятков страниц я
эту работу прервал. А еще через несколько десятков лет я вывесил эти
страницы в социальной сети, где они собрали немало положительных отзывов, и некоторые читатели уговаривали вернуться к этому труду. И хотя,
как выяснилось, с тех давних пор появились и другие переводы, я этим советам внял. Никакой перевод не является окончательным, окончателен
только оригинал, и поэтому я не вижу нужды в оправданиях. Чем шире у
читателя выбор, тем выигрышнее его ситуация.

Часть первая
Пролог Заратустры
1

Ницше

Когда Заратустре исполнилось тридцать лет, он покинул
свою родину и озеро своей родины и ушел в горы. Здесь десять лет без устали он наслаждался своим духом и своим одиночеством. Но наконец его сердце переменилось, и однажды
утром он встал на заре, приступил к солнцу и сказал ему так:

© Алексей Цветков, наследники. Перевод, вступление, 2022

2
В одиночку спустился Заратустра с горы и никого не повстречал. Но когда он вошел в лес, перед ним вдруг появился старец, который покинул свою священную хижину, чтобы поискать в лесу корней. И вот что сказал старец Заратустре:
“Не вовсе незнаком мне этот странник — много лет назад
проходил он здесь. Его зовут Заратустра, но он переменился.
Прежде ты нес свой пепел в горы — не хочешь ли ты нынче нести свой огонь в долины? Не страшит ли тебя наказание
поджигателям?
Да, я узнаю Заратустру. Ясны его глаза, и на устах его нет
отвращения. Не ступает ли он подобно танцору?
Переменился Заратустра, ребенком стал Заратустра, пробужденным стал Заратустра — что нужно тебе теперь среди
спящих?
Словно в море, жил ты в одиночестве, и море носило тебя.
Увы, не хочешь ли ты сойти на сушу? Увы, не хочешь ли ты
вновь сам влачить свое тело?”
Заратустра отвечал:

[237]
ИЛ 11/2022

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого

“О великое светило! Что было бы тебе твое счастье, если
бы ты не имело кому светить!
Десять лет ты восходило к моей пещере — ты пресытилось
бы своим светом и своим путем, не будь меня, моего орла и
моей змеи.
Но мы ожидали тебя каждое утро, брали от твоего избытка и благословляли тебя.
Взгляни! Я отягощен моей мудростью, как пчела, собравшая слишком много меду, мне нужны простертые руки.
Я хочу раздавать и оделять, пока мудрые меж людьми вновь
не обрадуются своей глупости, а бедные — своему богатству.
Для этого я должен сойти в бездну, как это делаешь ты по
вечерам, когда нисходишь за море и еще несешь свой свет
преисподней — ты, богатейшее из светил!
Подобно тебе, я должен закатиться, как говорят люди, к
которым я хочу сойти.
Так благослови же меня, спокойное око, умеющее глядеть
без зависти даже на величайшее счастье!
Благослови чашу, желающую преисполниться, чтобы вода
вытекала из нее золотой и разносила повсюду отражение
твоего восторга!
Взгляни! Эта чаша желает опорожниться, и Заратустра хочет снова быть человеком”.
Так начался закат Заратустры.

[238]
ИЛ 11/2022

“Я люблю людей”.
“Зачем же, — сказал старец, — я удалился в лес и в пустыню? Не потому ли, что я слишком любил людей?
Теперь я люблю Бога — людей я не люблю. Человек слишком несовершенен для меня. Любовь к человеку погубила бы
меня”.
Заратустра отвечал: “Я говорил о любви? Я несу людям
дар”.
“Не давай им ничего, — сказал святой. — Лучше возьми у
них что-нибудь и раздели с ними их ношу — им это больше
всего по душе, если по душе тебе.
А если хочешь что-нибудь им дать, подавай лишь милостыню, и еще заставь их просить!”
“Нет, — отвечал Заратустра, — я не стану подавать милостыню. Для этого я недостаточно беден”.
Святой посмеялся над Заратустрой и сказал так: “Тогда
смотри же, чтобы они приняли твои сокровища! Они подозрительны к отшельникам и не верят, что мы несем им дары.
Наши шаги слишком одиноко звенят на улицах. И если ночью в своих постелях, задолго до восхода солнца, они заслышат идущего — не спросят ли они себя: куда идет этот вор?
Не ходи к людям, оставайся в лесу! Лучше иди к зверям!
Почему ты не хочешь быть как я — медведем среди медведей,
птицей среди птиц?”
“Что же делает святой в лесу?” — спросил Заратустра.
Святой отвечал: “Я слагаю песни и пою их, и, когда я слагаю песни, я смеюсь, плачу и мурлычу — так я хвалю Бога. Пением, плачем, смехом и мурлыканьем я хвалю Бога — моего
Бога. Что же принес ты нам в дар?”
Услышав эти слова, Заратустра простился со святым и сказал: “Что есть у меня, чтобы дать вам? Лучше позволь мне скорее уйти, чтобы я ничего у вас не отнял!” И так они расстались, старец и мужчина, смеясь, как смеются два мальчика.
Но когда Заратустра остался один, он сказал своему сердцу: “Возможно ли? Этот святой старец в своем лесу еще не
слыхал, что Бог умер!”

Ницше

3
Когда Заратустра пришел в ближайший город, лежавший на
краю леса, он нашел множество людей, собравшихся на рыночной площади — было обещано выступление канатного
плясуна. И вот что сказал людям Заратустра:
Я учу вас сверхчеловеку. Человек есть нечто, что следует
превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его?

[239]
ИЛ 11/2022

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого

Все существа доныне создавали нечто выше себя; а вы — не
хотите ли вы стать отливом этой великой волны и скорее вернуться к зверям, чем превзойти человека?
Что человеку обезьяна? Посмешище или горький стыд. И
тем же должен стать человек сверхчеловеку — посмешищем
или горьким стыдом.
Вы проделали путь от червя до человека, и поныне многое
осталось в вас от червя.
Некогда вы были обезьянами, да и сейчас человек — больше обезьяна, чем иная из обезьян.
Мудрейший из вас — лишь схватка и помесь растения с привидением. Но зову ли я вас стать растением или привидением?
Вот, я учу вас сверхчеловеку!
Сверхчеловек — это смысл земли. Пусть велит ваша воля:
да будет сверхчеловек смыслом земли!
Заклинаю вас, братья, оставайтесь верны земле и не верьте
говорящим вам о потусторонних надеждах! Это смесители
яда, знают они о том или нет.
Это презиратели жизни, отмирающие и сами отравленные, от которых устала земля; пусть же идут вон!
Прежде кощунство перед Богом было величайшим кощунством, но Бог умер, и вместе с ним умерли эти кощунствующие. Теперь страшнее всего кощунствовать перед землей и
чтить потроха непознаваемого выше смысла земли!
Прежде душа с презрением глядела на плоть, и тогда это
презрение было выше всего: она хотела видеть ее жалкой, изможденной и изголодавшейся. Так хотела она избавиться от
нее и от земли.
О, эта душа сама еще была жалкой, изможденной и изголодавшейся, и жестокость была похотью этой души!
Но все же и вы, братья, скажите мне: что провозглашает ваша плоть о вашей душе? Разве ваша душа — не нищета, и не
грязь, и не жалкое самодовольство?
Поистине, человек — это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не замутиться.
Вот, я учу вас сверхчеловеку: он — море, в котором канет ваше великое презрение. Что величайшее из позволенного вам?
Это — час великого презрения. Час, когда ваша радость вызывает у вас тошноту, равно как и ваш разум и ваша добродетель.
Час, когда вы говорите: “Что мне в моем счастье! Оно нищета, и грязь, и жалкое самодовольство. Мое счастье должно
оправдать свое существование”.
Час, когда вы говорите: “Что мне в моем разуме! Ищет ли
он себе знаний, как лев — добычи? Он — нищета, и грязь, и
жалкое самодовольство”.

[240]
ИЛ 11/2022

Час, когда вы говорите: “Что мне в моей добродетели!
Она еще не повергла меня в ярость. Как утомило меня мое
добро и мое зло! Все это — нищета, и грязь, и жалкое самодовольство!”
Час, когда вы говорите: “Что мне в моей праведности! Разве
я стал пламенем и углем? Но праведник — это пламень и угль!”
Час, когда вы говорите: “Что мне в моем сострадании! Разве сострадание — это не крест, к которому пригвожден любящий людей? Но мое сострадание — не распятие”.
Говорите ли вы так? Восклицаете ли вы так? О, если бы услыхал я от вас такие восклицания!
Не грехи ваши, а ваша скупость вопиет к небу, ваша жадность даже во грехе вопиет к небу!
Где молния, которая оближет вас своим языком? Где безумие, которое надлежит вам привить?
Вот, я учу вас сверхчеловеку: он — эта молния, он — это безумие!
Когда Заратустра кончил говорить, один из людей закричал: “Мы уже вдоволь наслушались о канатном плясуне — дай
же нам его увидеть!” И все люди посмеялись над Заратустрой.
А канатный плясун, полагавший, что говорили о нем, начал
свое представление.

Ницше

4
Заратустра же взглянул на людей и изумился. Затем он сказал так:
Человек — это канат, натянутый между зверем и сверхчеловеком, канат над пропастью. Опасность по ту сторону, опасность в пути, опасность оглянуться, опасность вздрогнуть и остановиться.
Величие человека в том, что он — мост, а не конец пути; в
человеке достойно любви то, что он — предварение и закат.
Я люблю тех, кто не умеет жить иначе, кроме как клонясь
к закату, ибо это — переходящие на ту сторону.
Я люблю великих презирателей, ибо они — великие почитатели и стрелы стремления к другому берегу.
Я люблю тех, кто не ищет прежде по ту сторону звезд причины закатиться и стать жертвой, но жертвующих собой ради земли, чтобы она стала однажды землей сверхчеловека.
Я люблю того, кто живет, чтобы познавать, и желает познавать затем, чтобы однажды жил сверхчеловек. Так желает
он своего заката.
Я люблю того, кто трудится и изобретает, чтобы построить дом сверхчеловеку и подготовить к нему землю, зверя и
растение; ибо так он желает своего заката.

5
Когда Заратустра сказал эти слова, он снова взглянул на людей и умолк. “Вот стоят они, — сказал он своему сердцу, — вот
они смеются — они не понимают меня, я не рот для этих
ушей.

[241]
ИЛ 11/2022

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого

Я люблю того, кто любит свою добродетель, ибо добродетель — это воля к закату и стрела стремления.
Я люблю того, кто не бережет для себя ни капли духа, но
желает быть полностью духом своей добродетели; так, в облике духа, он шагает по мосту.
Я люблю того, кто делает свою добродетель своей страстью и катастрофой: ради своей добродетели он желает жить
дальше и больше не жить.
Я люблю того, кто не желает иметь слишком много добродетелей. Одна добродетель — больше добродетель, чем две,
ибо это в большей мере петля, в которой повисает катастрофа.
Я люблю того, чья душа расточает себя, кто не приемлет и
не приносит благодарности, ибо всегда раздает и не желает
беречь себя.
Я люблю того, кто стыдится, когда в кости ему выпадает
счастье, и спрашивает: неужели я нечестный игрок? — ибо он
хочет погибнуть.
Я люблю того, кто золотыми словами упреждает свои дела
и делает всегда больше, чем обещает, — ибо он желает своего
заката.
Я люблю того, кто оправдывает грядущих и искупает предшествующих, ибо он хочет погибели настоящих.
Я люблю того, кто наказывает своего бога, потому что он
любит своего бога, — ибо он должен погибнуть от гнева своего бога.
Я люблю того, чья душа глубока даже пораженная раной и
кто может умереть от малого переживания, — так с радостью
переходит он мост.
Я люблю того, чья душа переполнена, так что он забывает
сам себя и в нем — все вещи; так все вещи предвещают его закат.
Я люблю того, кто свободен духом и свободен сердцем;
так, его голова — лишь внутренность его сердца, сердце же
подгоняет его к закату.
Я люблю всех тех, кто подобен тяжелым каплям, падающим из темной тучи, которая висит над людьми: они провозглашают приход молнии и, как провозвестники, погибают.
Вот, я — провозвестник молнии и тяжелая капля из тучи:
но эту молнию зовут сверхчеловек.

[242]

Ницше

ИЛ 11/2022

Размозжить ли им сперва уши, чтобы они научились слушать глазами? Учинить ли грохот подобно барабанам и проповедникам покаяния? Или же они верят только заикам?
У них есть нечто, чем они гордятся. Как именуют они
предмет своей гордости?
Они именуют его образованием — оно отличает их от козопасов.
Поэтому им не по душе, когда они слышат о себе слово
“презрение”. Тогда я обращусь к их гордости.
Тогда я стану говорить им о самом презренном, и это — последний человек. И сказал Заратустра людям:
Человеку пришло время поставить себе цель. Человеку
пришло время посадить семя своей величайшей надежды.
Его почва еще достаточно обильна. Но однажды эта почва
станет тощей и укрощенной, и из нее не сможет произрасти
никакое высокое дерево.
Увы! Наступает время, когда человек уже не будет выпускать стрелу своего стремления поверх человека, и тетива его
лука разучится трепетать!
Говорю вам: надо еще иметь в себе хаос, чтобы суметь родить танцующую звезду. Говорю вам: в вас еще есть хаос.
Увы! Наступает время, когда человек уже не сможет родить танцующую звезду.
Увы! Наступает время самого презренного человека, который уже не может презирать сам себя.
Вот, я показываю вам последнего человека.
“Что такое любовь? Что такое творение? Что такое звезда?” — так вопрошает последний человек и моргает.
Земля уменьшилась, и по ней скачет последний человек,
который все уменьшает.
Его род неистребим, как земляная блошка, — последний
человек живет дольше всех. “Мы изобрели счастье”, — говорят последние люди и моргают.
Они покинули места, где было трудно жить, ибо человеку
необходимо тепло. Он по-прежнему любит своего ближнего
и трется об него, ибо человеку необходимо тепло.
Среди них грешно болеть или возбуждать подозрение —
нужно продвигаться осторожно. Дурак, кто еще спотыкается
о камни или о человеческие существа.
Время от времени немного яду — это вызывает приятные
грезы. И много яду напоследок, для приятной смерти.
Человек еще трудится, потому что труд — это развлечение. Но надо следить, чтобы развлечение не утомляло.
Бедных и богатых больше не бывает — и то и другое слишком обременительно.

6
Но тут случилось нечто, заставившее онеметь все рты и застыть все глаза. Ибо тем временем канатный плясун начал свое
представление: он вышел из небольшой двери и пошел по канату, который был натянут между двумя башнями таким образом,
что висел над рыночной площадью и людьми. Когда он достиг
самой середины своего пути, небольшая дверь вновь отворилась, и некто в пестрой одежде, подобный шуту, выскочил из
нее и быстрыми шагами направился вслед за первым. “Вперед,
колченогий, — раздался его жуткий голос, — вперед, лодырь, мошенник, бледнолицый! Не то я пощекочу тебя пяткой! Что ты
делаешь здесь, между башен? Твое место в башне, тебя следует
посадить под замок, ты преграждаешь путь лучшему, чем ты!” И
с каждым словом он подходил ближе и ближе, а когда отставал
всего на шаг, случилось ужасное, заставившее онеметь все рты и
застыть все глаза: он издал дьявольский вопль и прыгнул поверх
стоявшего на его пути. Тот же, видя победу соперника, потерял

[243]
ИЛ 11/2022

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого

Кто еще хочет править? Кто — повиноваться? И то и другое слишком обременительно.
Никаких пастухов, и единое стадо!
У всех — одинаковые желания, все одинаковы. Кто чувствует иначе, добровольно отправляется в сумасшедший дом.
“Прежде весь мир был сумасшедшим”, — говорят самые
утонченные и моргают. Они умны и знают все, что было, поэтому насмешкам нет конца. Они еще ссорятся, но быстро
мирятся — иначе вредно для желудка.
Есть маленькие дневные радости и маленькие ночные радости; но они следят за здоровьем.
“Мы изобрели счастье”, — говорят последние люди и моргают.
И на этом закончилась первая речь Заратустры, именуемая
также “Пролог”; ибо здесь его прервал шум и восторг толпы.
“Дай нам этих последних людей, о Заратустра, — закричали
они, — сделай нас этими последними людьми! Тогда мы отдадим
тебе в подарок сверхчеловека!” И все люди ликовали и цокали
языками. Заратустра же опечалился и сказал своему сердцу:
“Они не понимают меня — я не рот для этих ушей.
Слишком долго я жил в горах, слишком долго слушал ручьи и деревья — теперь я обращаюсь к ним, как к козопасам.
Моя душа недвижна и светла, как утренние горы. Но они
думают, что я холоден и язвителен в зловещих шутках.
И вот они смотрят на меня и смеются, и, смеясь, они даже
ненавидят меня. В их смехе — лед”.

[244]
ИЛ 11/2022

и канат, и рассудок; он отбросил свой шест и сам, обгоняя его,
рухнул в бездну водоворотом рук и ног. Площадь и толпа уподобились морю, охваченному бурей: все кинулись в стороны и друг
на друга, и особенно там, где должно было упасть тело.
Но Заратустра не двинулся с места, и тело упало прямо
возле него, страшно изуродованное и изломанное, но еще не
мертвое. Немного погодя упавший пришел в сознание и увидел Заратустру на коленях подле себя. “Что ты здесь делаешь? — спросил он наконец. — Я давно знал, что дьявол поставит мне подножку. Теперь он хочет уволочь меня в ад. Ты
помешаешь ему?”
“Слово чести, друг, — отвечал Заратустра, — все, о чем ты
говоришь, не существует — нет никакого дьявола и никакого
ада. Твоя душа умрет еще скорее твоего тела — ничего больше
не бойся!”
Тот с недоверием взглянул на него. “Если ты говоришь
правду, то, лишаясь жизни, я не лишаюсь ничего. Я был не более чем зверь, которого научили танцевать побоями и скудными подачками”.
“Ничего подобного, — сказал Заратустра, — ты сделал
опасность своим ремеслом, в этом нет ничего позорного. Ныне твое ремесло принесло тебе погибель — за это я похороню
тебя своими руками”.
На эти слова Заратустры умирающий уже не ответил, но
он пошевелил рукой, словно искал с благодарностью руки Заратустры.

Ницше

7
Между тем наступил вечер, и мрак покрыл рыночную площадь; люди разошлись, ибо даже любопытство и ужас устали.
Заратустра же сидел на земле подле мертвого, погрузившись
в раздумье и забыв о времени. Но наконец пришла ночь, и холодный ветер подул над одиноким. Тогда Заратустра поднялся и сказал своему сердцу:
“Поистине, прекрасный улов поймал сегодня Заратустра!
Он поймал не человека, а труп. Жуток век человека и лишен
смысла: шут может стать его погибелью.
Я научу людей смыслу их существования, сверхчеловеку,
молнии из темной тучи — человека.
Но я еще далек от них, и мой смысл не говорит их смыслу.
Для человека я еще среднее между дураком и трупом.
Темна ночь, темны пути Заратустры. Пойдем, холодный и
окоченевший спутник!
Я отнесу тебя туда, где похороню тебя своими руками”.

8

[245]
ИЛ 11/2022

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого

Сказав так своему сердцу, Заратустра взвалил труп на плечи и
отправился в путь.
Но не прошел он и сотни шагов, как к нему подкрался человек и зашептал в ухо — и вот, говоривший был шут из башни. “Ступай прочь из этого города, о Заратустра, — сказал
он, — слишком многие здесь ненавидят тебя. Тебя ненавидят
праведные и справедливые, они зовут тебя своим врагом и
презирающим их; тебя ненавидят приверженцы истинной веры, они называют тебя угрозой толпе. Тебе повезло, что над
тобой посмеялись, — и поистине, ты говорил, как шут. Тебе
повезло, что ты связался с мертвым псом; этим унижением ты
спас себя на сегодня. Убирайся же из этого города — или утром я прыгну через тебя, живой через мертвого”. Сказав это,
он исчез, а Заратустра пошел дальше по темным улицам.
У ворот города ему повстречались могильщики, они посветили факелом ему в лицо, узнали Заратустру и стали насмехаться над ним. “Заратустра несет прочь мертвого пса — прекрасно, Заратустра стал могильщиком! Знать, наши руки слишком
чисты для такой убоины. Не хочет ли Заратустра украсть у дьявола его поживу? Что ж, приятно закусить! Если только дьявол
не более ловкий вор, чем Заратустра, — он утащит обоих, он
пожрет обоих!” И они захохотали и сдвинули головы.
Заратустра не сказал на это ни слова и пошел своим путем.
Он шел два часа, минуя леса и болота, и так часто слышал голодный волчий вой, что проголодался сам. Тогда он остановился у одинокого дома, в котором горел свет.
“Голод нападает на меня, — сказал Заратустра, — словно
разбойник. Среди лесов и болот нападает на меня мой голод,
и среди глубокой ночи.
Странные капризы у моего голода. Часто он приходит
лишь после еды, а сегодня не приходил весь день — где же он
пропадал?”
И Заратустра постучал в двери дома. Оттуда появился старик, держа фонарь, и спросил: “Кто это навещает меня и мой
дурной сон?”
“Живой и мертвый, — сказал Заратустра. — Дай мне есть и
пить, я забыл об этом днем. Кормящий голодного освежает
свою собственную душу — так гласит мудрость”.
Старик ушел, но вскоре воротился и предложил Заратустре хлеба и вина. “Плохое это место для голодного, — сказал
он, — потому я и живу здесь. Зверь и человек приходят ко
мне, отшельнику. Но подай и своему спутнику есть и пить, он
устал больше твоего”. Заратустра ответил: “Мой спутник

[246]
ИЛ 11/2022

мертв, мне нелегко будет его уговорить”. — “Это меня не касается, — сказал старик. — Кто стучится ко мне в дом, должен
брать, что я ему предлагаю. Ешьте и ступайте прочь!”
После этого Заратустра шел еще два часа, вверяясь пути и
свету звезд, ибо он был привычный ночной ходок и любил заглядывать в лицо всему спящему. Но когда стало светать, Заратустра очутился в дремучем лесу, и пути больше не было.
Тогда он положил мертвого в полое дерево, ибо хотел укрыть
его от волков, а сам лег на землю в мох. И вскоре он заснул, усталый телом, но с недвижной душой.

Ницше

9
Долго спал Заратустра, и не только рассвет пролетел над его
лицом, но и утро.
Но наконец открылись его глаза; изумленный, Заратустра
глянул в лес и в безмолвие; изумленный, он глянул в себя. Тут
он быстро поднялся, как мореход, внезапно завидевший землю, и возликовал, ибо увидел новую истину. И так сказал он
своему сердцу:
“Свет воссиял мне: мне нужны попутчики — живые, а не
мертвые, не трупы, которые я ношу с собой куда я ни пожелаю.
Нет, мне нужны живые спутники, которые следуют за
мной, потому что сами хотят следовать куда я ни пожелаю.
Свет воссиял мне: Заратустра будет говорить не народу, а
спутникам! Да не будет Заратустра пастухом и собакой стаду!
Увести многих от стада — вот зачем я пришел. Народ и стадо должны гневаться на меня — пусть пастухи зовут Заратустру разбойником.
Пастухи, говорю я, но они именуют себя праведными и
справедливыми. Пастухи, говорю я, но они именуют себя
приверженцами истинной веры.
Взгляните на праведных и справедливых! Кого ненавидят
они больше всего?
Того, кто разбивает скрижали их ценностей, сокрушителя, нарушителя, — но это и есть творец.
Спутников ищет творец, а не трупы, не стада и не верующих. Со-творящих себе ищет творец, тех, кто пишет новые
ценности на новых скрижалях.
Спутников ищет творец и товарищей жатвы — ибо все в
нем готово к жатве. Но ему недостает сотни серпов, поэтому
он срывает колосья и сердится.
Спутников ищет творец, таких, которые умеют наточить
серпы. Сокрушителями назовут их и презирателями добра и
зла. Но это жнущие и празднующие.

Со-творящих себе ищет Заратустра, со-жнущих и со-празднующих — что ему стада, и пастухи, и трупы!
Прощай же, мой первый спутник! Хорошо схоронил я тебя в полом дереве, хорошо спрятал тебя от волков.
Но я расстаюсь с тобой, пора. Меж рассветом и рассветом
меня озарила новая истина.
Не пастух я и не могильщик. Никогда больше не стану я говорить народу, в последний раз говорю я с мертвым.
Я хочу быть с творцами, жнецами и празднующими, я покажу им радугу и все ступени сверхчеловека.
Я буду петь мою песнь уединенным и двуединым, и кто
имеет еще уши для неслыханного, тому я отягощу сердце моим счастьем.
Я стремлюсь к своей цели, я иду своим путем; через колеблющихся и медлящих я перепрыгну. Да будет путь мой путем
их заката!”

[247]
ИЛ 11/2022

Так сказал Заратустра своему сердцу, когда солнце стояло в
полудне, и глянул вопросительно вверх, ибо услыхал над собой пронзительный крик птицы. И вот, в воздухе широкими
кругами парил орел, а с него свисала змея, но не как добыча,
а как друг — ибо она держалась, обвив его шею.
“Вот мои звери!” — сказал Заратустра, и возрадовалось его
сердце.
“Самое гордое животное под солнцем и самое мудрое животное под солнцем — они отправились на поиски.
Они хотят узнать, жив ли еще Заратустра. И впрямь жив
ли я?
Я нашел, что среди людей еще опасней, чем среди зверей,
опасным путем идет Заратустра. Пусть же ведут меня мои звери!”
Сказав это, Заратустра подумал о словах святого в лесу,
вздохнул и сказал своему сердцу:
“Хотел бы я быть мудрее! Хотел бы я быть мудрым до самых глубин, как змея! Но я желаю невозможного — попрошу
же мою гордость, чтобы она всегда сопутствовала моей мудрости!
А когда однажды моя мудрость покинет меня — ах, как любит она уноситься прочь, — пусть тогда моя гордость летит
вместе с моей глупостью!”
Так начался закат Заратустры.

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого

10

Речи Заратустры
О трех превращениях
[248]

Ницше

ИЛ 11/2022

Я говорю вам о трех превращениях духа: как дух становится
верблюдом, верблюд — львом и, наконец, лев — ребенком.
Немало тяжких бремен у духа, сильного, выносливого духа, исполненного почитания, — тяжкого и тягчайшего требует его сила.
Что есть тяжкого? — вопрошает выносливый дух и преклоняет колени, подобно верблюду, желающему быть хорошо навьюченным.
Что есть тяжкого, о герои, — вопрошает выносливый, —
чтобы я мог взять на себя и возрадоваться своей силе?
Не есть ли это — унизить себя, чтобы уязвить свою гордость?
Дать воссиять своей глупости, чтобы посрамить свою мудрость?
Или же это — уйти от своего дела, когда оно празднует победу? Взойти на высокие горы, чтобы искусить искусителя?
Или же это — питаться желудями и травой знания и, ради
истины, терпеть в душе голод?
Или же это — быть больным, и отсылать по домам утешителей, и заводить дружбу с глухими, которые никогда не слышат, чего ты хочешь?
Или же это — войти в грязную воду, когда это вода истины,
и не отгонять от себя холодных лягушек и горячих жаб?
Или же это — любить тех, которые нас презирают, и протягивать руку привидению, когда оно хочет нас испугать?
Все эти бремена выносливый дух берет на себя; подобно
верблюду, который, будучи навьючен, спешит в пустыню, он
тоже спешит в свою пустыню.
Но в самой безлюдной пустыне происходит второе превращение: дух становится львом, он хочет завоевать свободу
и быть господином в своей собственной пустыне.
Здесь он ищет своего последнего господина, чтобы сразиться с ним, и своего последнего бога, чтобы одержать победу над великим драконом.
Что же это за великий дракон, которого дух не желает более звать своим господином и богом? “Ты должен” зовут великого дракона. Но дух льва говорит: “Я хочу”.
“Ты должен” лежит на пути, сверкая, подобно золоту, чешуйчатый зверь, и на каждой чешуйке сверкает золотая надпись: “Ты должен”.
Тысячелетние ценности сверкают на этих чешуйках, и вот
что говорит могущественнейший из драконов: “Вся ценность
всех вещей сверкает на мне.

О кафедрах добродетели
Заратустре хвалили одного мудреца, умевшего хорошо говорить о сне и о добродетели; за это его весьма почитали и поощряли, и все ученики рассаживались у его кафедры. Заратустра пришел к нему и сел у его кафедры вместе со всеми
учениками. И вот что говорил мудрец:
“Почитай сон и робей перед ним — это прежде всего! И избегай всякого, кто плохо спит и бодрствует по ночам!
Даже вор робеет перед лицом сна: он всегда бесшумно крадется в ночи. Но бесстыден бодрствующий ночью — бесстыдно носит он свой рог.
Спать — немалое искусство: ради этого необходимо весь
день бодрствовать.
Десять раз на дню ты должен пересиливать себя — это дает хорошую усталость, и это — маковый сок души.

[249]
ИЛ 11/2022

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого

Все ценности уже созданы, и каждая созданная ценность —
это я. Поистине, более нет места ‘Я хочу’!” Так говорит дракон.
Братья мои, откуда у духа нужда во льве? Почему недостаточно вьючного животного, самоотверженного и почтительного?
Творить новые ценности — это не по силам и льву; но творить свободу для нового творения — это во власти льва.
Творить свободу и священное “нет” даже долгу — вот для
чего, братья мои, нужен лев.
Право на новые ценности — это жуткое бремя для выносливого и почтительного духа. Поистине, это хищничество
для него и дело хищника.
Как величайшую святыню любил он некогда “ты должен”;
теперь ему надлежит и в величайшей святыне обнаружить иллюзию и произвол, чтобы свобода от любви стала его добычей; для такой добычи нужен лев.
Но скажите, братья мои, что сможет ребенок, чего не смог
лев? Почему хищный лев должен еще стать ребенком?
Ребенок — это невинность и забвение, новое начало, игра,
самокатное колесо, первое движение, священное “да”.
Да, для игры творения, братья мои, необходимо священное “да”. Дух хочет теперь своего хотения; потерянный для мира теперь завоевывает свой мир.
Я назвал вам три превращения духа: так дух превращается
в верблюда, верблюд во льва и лев, наконец, в ребенка.
Так говорил Заратустра. В это время он пребывал в городе под названием Пестрая Корова.

[250]

Ницше

ИЛ 11/2022

Десять раз на дню ты должен ладить с собой, ибо одоление — это горечь, и плохо спит неполадивший.
Десять истин должен ты найти в течение дня, иначе ты
все еще ищешь истину ночью, и твоя душа остается голодной.
Десять раз на дню ты должен смеяться и пребывать в бодрости, иначе ночью тебя будет тревожить желудок, этот отец
скорби.
Немногим это известно, но человек должен обладать всеми добродетелями, чтобы хорошо спать. Лжесвидетельствовать ли мне? Сотворить ли прелюбодеяние?
Пожелать ли мне служанки моего ближнего? Все это плохо способствует хорошему сну.
И даже если есть у тебя все добродетели, необходимо еще
одно: умение вовремя отослать спать все эти добродетели.
Чтобы они, эти душки, не повздорили между собой — из-за
тебя, горемыка! Мира с Богом и ближним — вот чего требует
хороший сон. И даже мира с бесом ближнего, чтобы он не донимал тебя по ночам.
Почитай власть и долг, и даже неправую власть — этого
требует хороший сон. Что поделать, если власть любит ходить на кривых ногах?
По мне, лучший пастух тот, кто приводит свое стадо на самое зеленое пастбище, — это способствует хорошему сну.
Не нужно мне ни великих почестей, ни большого сокровища — это воспаляет селезенку. Но плохо спится без доброго
имени и малого сокровища.
Мне милее маленькое общество, чем дурное, но оно должно
вовремя уходить и приходить. Это способствует хорошему сну.
Очень милы мне и нищие духом — они навевают сон. Блаженны они, особенно если всегда признавать их правоту.
Так проходит день добродетельного. А когда наступает
ночь, я остерегаюсь призывать сон. Ибо сон, господин добродетелей, не хочет, чтобы его призывали.
Но я размышляю о том, что я делал и думал днем. Вновь и
вновь, терпеливо, как корова, я задаю себе вопрос: каковы же
были твои десять преодолений?
И каковы были десять примирений, и десять истин, и десять смехов, которыми ублажало себя мое сердце?
За взвешиванием этих материй и под укачивание сорока
мыслей на меня вдруг нападает сон — незваный, господин
добродетелей.
Сон стучится мне в глаза — они тяжелеют. Сон касается
моего рта — он остается открытым.
Поистине, на мягких подошвах приходит он ко мне и крадет мои мысли — глупый стою я, как эта кафедра.

О потусторонствующих
Некогда простирал и Заратустра свою иллюзию за пределы
человека, как все потусторонствуюшие. Мир казался мне творением страдающего и пытаемого Бога.
Сном представлялся мне мир и фантазией божества, цветным дымом перед глазами божественной неудовлетворенности.
Зло, и добро, и радость, и страдание, и “я”, и “ты” — это казалось мне цветным туманом перед глазами творящего. Творец хотел взглянуть за пределы себя, и тогда он создал мир.
Это хмельная радость для страдающего — взглянуть за пределы своих страданий и потерять себя. Пьянящей радостью и
потерей себя некогда казался мне мир.
Этот мир, вечно несовершенный, образ вечного противоречия и несовершенный образ, хмельная радость своего несовершенного творца — таким некогда казался мне мир.
Так некогда простирал я мою иллюзию за пределы человека,
как все потусторонствующие. Впрямь ли за пределы человека?

[251]
ИЛ 11/2022

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого

Но я уже и не стою больше — я ложусь”.
Заратустра, услышав сказанное мудрецом, рассмеялся в
своем сердце, ибо ему воссиял свет. И так сказал он своему
сердцу:
По мне — дурак этот мудрец с его сорока мыслями; но я думаю, что он хорошо разбирается в сне.
Счастлив уже и тот, кто живет вблизи этого мудреца.
Такой сон заразителен — он заразителен даже через толстую стену. Даже в его кафедре скрыты чары. И не зря сидят
ученики подле этого проповедника добродетели.
Бодрствовать, чтобы хорошо спать — такова его премудрость. И поистине, если бы в жизни не было смысла и я должен был выбрать бессмыслицу, я бы тоже предпочел эту осмысленнейшую из бессмыслиц.
Теперь мне ясно, чего искали прежде, когда искали учителя добродетели. Искали хорошего сна и снотворных добродетелей к нему.
Для всех этих хваленых мудрецов с кафедр мудрость была
сном без сновидений; они не знали лучшего смысла жизни.
Еще и сегодня возможны проповедники добродетели, подобные этому, хотя и не столь честные; но их час пробил. И
недолго осталось им стоять — скоро они лягут.
Блаженны эти сонные, ибо они вскоре заснут. Так говорил Заратустра.

[252]

Ницше

ИЛ 11/2022

Увы, братья мои, этот Бог, которого я сотворил, был творением человека и безумием, подобно другим богам!
Он был человеком и всего лишь жалким образчиком человека и “Я”; из моего собственного пепла и пламени явился он
мне, этот дух — поистине, не из-за пределов явился он мне!
Что случилось, братья мои? Я преодолел себя, страдающего, я принес свой собственный пепел в горы, я придумал себе
пламя яснее. И вот этот дух бежал от меня!
Страданием было бы для меня теперь и мукой для исцеляющегося — верить в таких духов; страданием было бы это
для меня теперь и унижением. Так говорю я потусторонствующим.
Страдание и неспособность — вот что создало все потусторонние миры; и то краткое безумие счастья, которое постигает лишь самых страждущих.
Усталость, которая тщится одним прыжком достигнуть
последнего, смертным прыжком, жалкая невежественная усталость, которая не хочет более хотеть — она сотворила всех
богов и потусторонние миры.
Верьте мне, братья мои, это плоть усомнилась в плоти и
коснулась последних стен пальцами одурманенного духа!
Верьте мне, братья мои, это плоть усомнилась в земле и услыхала, как желудок бытия обращался к ней!
И тогда она захотела головой пробить последнюю стену, и
не только головой, в “тот мир”.
Но “тот мир” хорошо спрятан от людей, тот обесчеловеченный бесчеловечный мир, который — лишь небесное ничто; и желудок бытия не обращается к людям иначе, чем как
человек.
Поистине, трудно доказать всякое бытие и трудно заставить говорить. Скажите мне, братья мои, не проще ли всего
доказать самое диковинное?
Да, это “я”, противоречие и смятение этого “я” по-прежнему честнее всего говорит о своем бытии, это творящее, хотящее, оценивающее “я”, которое есть мера и ценность всех вещей.
И это честнейшее бытие, “я”, говорит о плоти и по-прежнему хочет плоти, даже когда оно фантазирует и бредит, и
бьет изломанными крылами.
Все честнее учится оно говорить, это “я”, и чем больше
оно учится, тем больше слов и почестей находит оно для земли и для плоти.
Мое “я” научило меня новой гордости, которой я учу людей: не прятать более голову в песок небесных грез, но нести
ее свободно, земную голову, творящую смысл земли!

[253]
ИЛ 11/2022

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого

Я учу людей новой воле: хотеть этого пути, которым человек шел слепо, и звать его добрым, и не красться в сторону от
него, подобно больным и увядающим!
Больными и увядающими были те, кто презирал плоть и
придумывал небесные грезы и искупительные капли крови:
но даже и этот сладостный и мрачный яд они принимали за
плоть и землю.
Они хотели убежать от своей невзгоды, а звезды были для
них слишком далеки.
И тогда они вздыхали: “О, если бы еще были небесные пути, чтобы прокрасться в иное бытие и счастье!” — так придумали они свои украдки и кровавый напиток.
Они мнили себя унесенными из своего тела и с этой земли, неблагодарные. Но кому были они обязаны этими судорогами и восторгами? Своей плоти и этой земле.
Кроток Заратустра с больными. Поистине, он не сердится
на их образ благополучия и неблагодарность. Пусть они станут исцеляющимися, людьми преодоления, и создадут себе
высшую плоть.
Не сердится Заратустра и на исцеляющегося, который
нежно взирает на свое видение и в полночь крадется к могиле своего бога; но его слезы все еще говорят мне о болезни и
больной плоти.
Много болезненных было всегда среди фантазеров и богоискателей; люто ненавидят они познающего и самую юную из
добродетелей по имени “честность”.
Вечно оглядываются они назад, на темные времена: тогда
поистине заблуждение и вера были чем-то иным, бешенством
духа было богоподобие, сомнение — грехом.
Слишком хорошо знаю я этих богоподобных: они хотят,
чтобы в них верили, а сомнение было грехом. Слишком хорошо знаю я и то, во что они сами больше всего верят.
Поистине, не в иные миры и не в искупительные капли
крови, но в плоть верят они больше всего, и плоть их для
них — вещь в себе.
Но она для них — болезненная вещь, и они с радостью покинули бы свою кожу.
Поэтому внимают они проповедникам смерти и сами проповедуют потустороннее.
Слушайте же меня, братья мои, голос здоровой плоти —
этот голос честнее и чище. Честнее и чище говорит здоровая
плоть, которая совершенна и перпендикулярна, и она говорит о смысле земли.
Так говорил Заратустра.

О презирающих тело
[254]

Ницше

ИЛ 11/2022

К презирающим тело обращу я свое слово. Не переучиваться
и не переучивать должны они, но сказать прощай собственной плоти — и онеметь.
“Я тело и душа” — так говорит дитя. И почему бы не начать
говорить как дети?
Но пробужденный, знающий говорит: я тело, и только, и
ничего кроме, а душа — это только слово для чего-то в теле.
Тело — это великая мудрость, множество с единым смыслом, война и мир, стадо и пастух.
Инструмент твоего тела — это тоже твоя маленькая мудрость, брат мой, которую ты именуешь “духом”, маленькая игрушка и инструмент твоей великой мудрости.
“Я” — говоришь ты и гордишься этим словом. Но куда
больше то, во что ты не желаешь верить — твое тело и его великий разум: оно не говорит “я”, но делает его.
Это оно различает смысл, оно опознает дух и не полагает
само себя целью. Но смысл и дух силятся уговорить тебя, что
они цель вещей — настолько они тщеславны.
Чувство и дух — это инструменты и игрушки: за ними еще
кроется самосознание. Самосознание озирается глазами чувства, вслушивается ушами духа.
Самосознание всегда озирается и вслушивается: оно сравнивает, овладевает, завоевывает, уничтожает. Оно повелевает, и оно — повелитель “я”.
За твоими мыслями и чувствами, брат мой, стоит могущественный владыка, неведомый мудрец — его зовут самосознание. Он живет в твоем теле, он и есть твое тело.
В твоем теле больше разума, чем во всей твоей мудрости.
И кто же тогда знает, зачем твоему телу нужна вот эта вся мудрость?
Твое самосознание смеется над твоим “я” и его горделивыми прыжками. “Что мне эти прыжки и парения мыслей?” —
говорит оно себе. “Всего лишь крюк к моей цели. Я — поводок
этого ‘я’ и суфлер его разумений”.
Самосознание говорит “я”: “вот здесь чувствуй боль!” И
оно страдает и думает, как бы положить конец боли, — для того и положено ему думать.
Самосознание говорит “я”: “вот здесь чувствуй удовольствие!” Тогда оно радуется и думает, как бы почаще радоваться, — для того и положено ему думать.
К презирающим тело обращаю я слово. Уважение — вот
причина их презрения. Что же это такое, из чего происходит
уважение и презрение, ценность и воля?

Это творящее самосознание создало себе уважение и презрение, это оно создало удовольствие и боль. Это творящее
тело создало себе дух как руку своей воли.
Даже в вашей глупости и презрении вы, презирающие тело, все прислуживаете своему самосознанию. Я говорю вам:
само ваше самосознание стремится умереть и отворачивается от жизни.
Оно уже не в состоянии делать то, чего желает всего сильнее: творить выходящее за его пределы. Вот чего желает оно
сильнее всего, вот в чем весь его пыл.
Но теперь уже слишком поздно — и ваше самосознание
стремится к закату, о презирающие плоть.
Закатиться желает ваше самосознание, и поэтому стали
вы презирающими плоть! Ибо вы не в состоянии больше творить выходящее за ваши пределы.
И поэтому приводят вас ныне в гнев жизнь и почва. В косом взгляде вашего презрения — бессознательная зависть.
Я не иду вашим путем, о презирающие тело! Вы для меня
больше не мост к сверхчеловеку!
Так говорил Заратустра.

[255]
ИЛ 11/2022

The Beatles
[256]
ИЛ 11/2022

Владимир Ильинский
“...музыка должна что-то
менять в этом мире ”

The Beatles

Michelle
Как ни странно, но история написанной в 65м году “Michelle”
уходит далеко в ливерпульские годы, когда Пол Маккартни с
Джоном Ленноном только-только познакомились.
В Ливерпуле тогда время от времени проводились вечеринки так называемых интеллектуалов, где было модно петь
под гитару песни на французском языке и курить французские сигареты. Там все было французское, в том числе и кино. Представители этой своего рода богемы носили береты и
бородки. Последнее в то время было настолько не принято в
Ливерпуле, что на бородачей на улице показывали пальцем, а
мальчишки смеялись им вслед.
Друг Джона Стюарт Сатклифф (какое-то время игравший
в группе “Битлз”, еще делавшей первые шаги) был художником и считался интеллектуалом. Он и привел Джона с Полом
на такую вечеринку. Там обсуждалось французское кино.
Жюльет Греко единогласно признавали выдающейся артисткой, а Бриджит Бордо считалась идеалом женщины, и о ней
мечтали все, включая Пола и Джона.
Один из участников вечеринки спел что-то на французском языке, и уже на следующий день Пол, совершенно не
зная французского, стал напевать эту песню, придумывая на
ходу слова, по звучанию напоминавшие французские. Через
несколько лет, после того как “Битлз” побывали в Париже, где
Джон услышал Шарля Азнавура, он предложил Полу превратить тот давний экспромт в настоящую песню и записать ее.
Известная ведущая радио “Люксембург” Мюриэл Янг вспоминает, как Пол при ней подбирал слова для будущей “Мишель”: “Они с Джейн Эшер, которая считалась тогда невестой
Пола, сидели на диване, и Пол постоянно менял слова, пытаясь подогнать их под мелодию и ритм. Тогда в песне еще не бы-

© Владимир Ильинский, 2022

[257]
ИЛ 11/2022

Владимир Ильинский. “…музыка должна что-то менять в этом мире”

ло никаких ”Michelle ma belle“, вместо этого он пел
”Goodnight, sweetheart“, то есть ”Спокойной ночи, милая“, или
”Hello my dear“, то есть ”Привет, дорогая“.
Пол с самого начала воспринимал эту песню не как английскую, поэтому ему хотелось найти для нее французское
женское имя и вставить в нее несколько слов по-французски.
В результате он отправился к Джэн, жене своего школьного приятеля Айвана Воэна, которая в то время преподавала
французский язык.
— Не посоветуешь мне французское имя из двух слогов для
новой песни? — спросил ее Пол. — Ну и чтобы дальше все походило на французский... — И наиграл ей мелодию на гитаре.
Имя нашлось мгновенно.
— Мишель ма бель. Подойдет? — ответила Джэн.
— Отлично, — обрадовался Пол. — Это то, что нужно.
Через несколько дней он позвонил ей по телефону и попросил перевести на французский строчку ”These are words
that go together well“, то есть буквально: ”Эти слова как нельзя
лучше подходят друг другу“. И Джэн сразу же выдала ему перевод: ”Sont les mots qui vont tres bien ensemble“.
(Интересно, что, впервые увидев текст этой песни, я, не
имея ни малейшего представления о французском произношении, прочел все так, как пишется, а именно: ”Сонт лес
мотс куи вонт трес биен энсембле“ — и подумал: написано както явно неправильно, Пол в песне такого вовсе не поет.)
Когда Пол показал песню Джону, тот предложил ему в
строчке ”I love you“ сделать логическое ударение на ”love“.
Джон тогда находился под впечатлением от исполнения Ниной Симон песни ”I put a spell on you“, где в аналогичной
строке она ставила ударение именно на ”love“, в отличие от
всех других интерпретаций. Полу идея понравилась, и он
стал в начале каждого куплета ударять именно глагол (“need”
во втором куплете и “want” в третьем).
Джон потом говорил: “Мишель — чистейшая баллада, в которых Пол большой специалист. Мой вклад — единственная
блюзовая нотка, связанная с этим самым ударением на слово
‘love’”.
Большинство историографов группы считают, что ни
Джордж, ни Джон, ни Ринго к записи песни не имеют никакого отношения. Пол не только поет, но и сам играет на акустической и электрогитаре, а также на ударных и на басу.
Что же касается текста, который сочинил Пол, на русском
языке он звучит так:

Подстрочник:

[258]

Michelle ma belle,
Эти слова как нельзя лучше подходят друг другу:
Моя Мишель.

ИЛ 11/2022

Michelle ma belle
Sont les mots qui vont tres bien ensemble,
Tres bien ensemble.
Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.
Это все, что я хочу тебе сказать.
Пока не научусь другим,
Я буду повторять только эти слова, зная,
что ты их поймешь.
Michelle ma belle
Sont les mots qui vont tres bien ensemble,
Tres bien ensemble.
Мне нужно, мне нужно, мне нужно,
Мне нужно, чтоб ты поняла,
Что для меня ты значишь.
А пока у меня есть надежда,
Что ты меня поймешь.
Я люблю тебя...
Я добьюсь тебя, я добьюсь тебя, я добьюсь тебя,
Я думаю, ты уже поняла,
Что ты будешь моей.
А пока я повторяю слова,
Которые ты поймешь.
Michelle ma belle
Sont les mots qui vont tres bien ensemble,
Tres bien ensemble.

The Beatles

Я буду повторять только эти слова, зная,
что ты их поймешь.

Yesterday

1. Британский приключенческий фильм-мюзикл с участием всей четверки
“Битлз” (1965).

[259]
ИЛ 11/2022

Владимир Ильинский. “…музыка должна что-то менять в этом мире”

Однажды утром, едва проснувшись (а дело было в доме невесты Пола Джейн Эшер на Уимпол-стрит в Лондоне), Пол ощутил, что в голове у него звучит какая-то мелодия.
В комнате было фортепиано, и он, не мешкая, сел за инструмент и начал играть.
— Невероятное ощущение, — вспоминал Пол, — у меня в
голове была готовая мелодия. Откуда она взялась? Может,
просто приснилась?
Музыка взялась непонятно откуда, у него даже появилась
мысль, что он невольно заимствовал ее у кого-то. Почти месяц Пол мучил всех знакомых музыкантов — он напевал эту
мелодию и спрашивал, не знакома ли она им.
Все, как один, отвечали: ”Нет, никогда не слышали, но вещица отличная. А что это? Как называется?“
И Пол решил: ”Раз никто не признается, значит, автор я.“
И стал подбирать слова, которые бы легли на эту музыку.
Сначала он ходил и напевал: ”Scrambled eggs... O, you’ve got
such lovely legs“ (”О яичница... у тебя такие милые ножки...“).
Говорят, многие поступают именно так: напевают поначалу ерунду, а в результате постепенно находятся нужные рифмы, которые складываются в потрясающие тексты.
Дик Лестер, режиссер фильма ”Help“1, рассказывал:
”Мы снимали фильм четыре недели, и всякую свободную
минуту я видел Пола за фортепиано. Он сидел и напевал свою
‘яичницу’. В конце концов я подошел к нему и сказал: ‘Послушай, если я хоть раз еще услышу это, фортепиано отсюда уберут. Выносить это я больше не могу’“.
Прошло довольно много времени, и вот в начале 65го года Пол поехал в Португалию погостить на вилле гитариста
группы ”Shadows“ Брюса Уэлча. Именно там Пол заменил
”scrambled eggs“ словом ”yesterday“. На мелодию это вполне
ложилось.
Едва войдя в дом и поздоровавшись с другом, Пол попросил гитару. ”Он взял ее в руки, — вспоминал Уэлч, — и спел
мне то, что все мы сегодня знаем как ‘Yesterday’. Видимо, пока он ехал ко мне, он работал над текстом“.
Вернувшись в Лондон, Пол уже на следующий день записал песню на Эбби-Роуд.
Когда ”Yesterday“ прозвучала впервые, фанаты встретили
ее настороженно. Ведь никто из “Битлз” в записи задейство-

[260]
ИЛ 11/2022

ван не был, Полу помогал только струнный квартет. Так и было написано на вышедшей сорокопятке.
Интересно, что Джон, всегда отличавшийся резкостью,
отсутствием какой бы то ни было сентиментальности, неожиданно признал тогда, что и мелодия, и текст хороши.
О чем песня? Каждый, как считает Пол, может толковать
ее по-своему, но ясно одно: она о человеке, который хотел бы
повернуть жизнь вспять и исправить то, что безвозвратно утрачено.
Говорят, что много лет назад, когда у Пола умерла мать, он
постеснялся публично выразить свою скорбь, и теперь песней выразил свое запоздалое раскаяние.
Есть и другая версия. И она выглядит более правдоподобной. Похоже, это обращение к Айрис Колдуэлл, подружке
Пола, с которой он встречался еще в 63м году. Однажды они
поссорились из-за ее собаки — Пол тогда еще не был большим
любителем животных. Через какое-то время он позвонил ей,
но трубку взяла ее мать и сказала, что Айрис не хочет больше
иметь с ним дела, потому что у него нет сердца.
Через два с половиной года, накануне выступления по ТВ,
где Пол должен был исполнить ”Yesterday“, он набрал номер
Айрис и, когда к телефону вновь подошла ее мать, сказал: ”Миссис Колдуэлл, помните, вы заявили, что у меня нет сердца.
Включите завтра телевизор и, после того как я спою ‘Yesterday’,
дайте самой себе ответ на вопрос, есть у меня сердце или нет“.
Подстрочник:
Вчера
Все беды были так далеко,
А сейчас они здесь, со мной.
Нет, я верю во вчера.
Внезапно
Изменилось все во мне, и я не узнаю себя.
Словно туча зависла надо мной,
Вот бы вернуть это вчера.

The Beatles

Почему
она ушла, я не знаю — она не сказала ничего.
И я понял,
Все не так, и я хочу, чтобы вернулось вчера.
Вчера
Играть в любовь было так просто,
А сегодня... мне бы убежать от сегодня.
Нет, я верю во вчера.

All You Need Is Love

1. Летом 1967 г. около 100 000 тысяч человек со всего мира (одетых и ведущих себя в стиле хиппи) собрались в Хейт-Эшбери и Норт-Бич (районы
Сан-Франциско), а также в городах Пало-Альто, Беркли, Лос-Анджелес и
Нью-Йорк. Эти люди бросали вызов власти, искали истинный смысл жизни
и более глубокие истины. Они сосредоточились на поэзии, искусстве,
народной музыке, джазе и рок-н-ролле, требуя свободы от социальных
ограничений и запретов.

[261]
ИЛ 11/2022

Владимир Ильинский. “…музыка должна что-то менять в этом мире”

В самом начале 67го года Би-би-си обратились к “Битлз” с
предложением принять участие в 125минутной программе,
которая должна была идти в прямом эфире и транслироваться в двадцати шести странах мира — в странах Северной и
Центральной Америки, Африки, Австралии, Японии, Центральной Европы и Скандинавии.
Для этого случая им предстояло написать новую песню и
исполнить ее вживую перед многомиллионной аудиторией,
но с условием, что смысл и текст песни поймет каждый, даже
тот, кто не владеет английским языком. Условие было принято, и Пол с Джоном приступили к делу, каждый писал свою
собственную песню. Вскоре стало очевидно, что сочинение
Джона — стопроцентное попадание в тему и идею программы,
поэтому на нем и решили остановиться. Слова оказались предельно простые, мелодия тоже несложная, а идея — понятна
молодежи всего мира. Не надо забывать, что на дворе стоял
67й год, вошедший потом в историю как “Лето любви”1.
Брайан Эпстайн, менеджер “Битлз”, вспоминал:
“Это была не просто песня, это было послание молодежи,
послание всему миру. А главное — песню нельзя неправильно
истолковать, в ней все ясно от начала до конца, и она вполне
соответствовала настроению молодежи тех лет”.
По сути, Джон развил идею, к которой обращался еще в 65м
году, работая над песней ”The Word“ с альбома ”Rubber Soul“,
только теперь его аудитория была много шире. Его сильно привлекала мысль, что текст песни, или, другими словами, призыв,
который он бросает людям, может быть подхвачен миллионами. Пожалуй, со времен знаменитой ”We Shall Overcome“ Пита
Сигера мир не знал такой песни, просто и открыто говорящей
о жизненных ценностях, абсолютно всем понятных.
Как-то Джон признался: “Мне нравятся лозунги. Мне нравится хорошая реклама, мне нравится телевизор”. А когда его
спросили: “Ваши песни, такие как ‘Give Peace A Chance’
(‘Дайте миру шанс’) и ‘Power To The People’ (‘Власть народу’) — это пропаганда?”, он ответил: “Конечно. И ‘All You
Need Is Love’ (‘Все, что тебе нужно, — это любовь’) — тоже. И

[262]
ИЛ 11/2022

я не вижу в этом ничего плохого. Я — музыкант революционного толка, и моя музыка должна что-то менять в этом мире”.
25 июня 1967 года, включив телевизор, по которому показывали программу “Our World” (“Наш мир”), зрители увидели, как “Битлз” в прямом эфире записывают песню “All You
Need Is Love”.
Бэк-трек был записан заранее, как и оркестр. Это было
сделано еще 14 июня. Теперь же “Битлз” вживую сыграли и
спели то, что должно было стать основной дорожкой песни.
Чтобы микширование прошло успешно, все битлы были в наушниках, куда шел звук бэк-трека, запущенного режиссером.
Говорят, правда, что через три часа Джон переписал всетаки основной вокал в студии, но это мало что меняет. Так —
на глазах у всего мира — еще никто никогда не записывался.
Во время трансляции на заднем плане можно было разглядеть множество знакомых лиц: Эрика Клэптона, Марианны
Фейтфулл, Кита Муна, Мика Джаггера, брата Пола — Майка
Макгира и других.
Начинается песня со знаменитой и всем известной “Марсельезы”, а заканчивается фрагментами тоже всем известных
произведений Глена Миллера, Баха и мелодии “Гринсливз”.
Сингл вышел 7 июля 1967 года и стал песней “Лета любви”, гимном мира, любви и взаимопонимания.
“Нам сказали, что за тем, как мы записывались, следил
весь мир, — рассказывал потом Пол, — так что наше послание
миру было вполне понятно, иного и быть не могло: любовь —
вот что всем нам нужно. Больше любви, как можно больше”.
И с этим не поспоришь и сегодня.
Подстрочник:

The Beatles

Любовь... любовь... любовь... любовь...
Нельзя сделать того, что сделать невозможно,
Нельзя спеть то, что невозможно спеть.
Нельзя порой что-то сказать, но можно научиться обходиться без этого
И это несложно...
Невозможно создать то, что создать невозможно,
Нельзя спасти того, кого спасти нельзя,
Нельзя порой поделать ничего, но можно научиться быть
самим собой, когда это требуется,
И это несложно.
Все, что тебе нужно, — это любовь.
.......................................
Любовь, любовь — вот все, что тебе нужно.

Нельзя знать того, чего не знает никто,
Нельзя видеть то, что невидимо,
Нужно лишь быть там, где тебе следует быть,
И это несложно...
Все, что тебе нужно, — это любовь....
... Любовь, любовь — вот все, что тебе нужно.

[263]
ИЛ 11/2022

“In My Life” — одна из самых искренних и лиричных песен
Джона, потому что она о его родном городе Ливерпуле.
Джон задумал песню как путешествие по родным местам,
будто он идет из своего дома на Менлав-авеню к ливерпульским докам, где битлы любили бродить. Поначалу он собирался даже перечислить в песне свои любимые улицы и уголки города. В список входили Пенни-Лейн, Чёрч-роуд, башня с
часами, кинотеатр “Эбби”, трамвайное депо, кафе “Датч”,
Церковь Cвятого Колумба, так называемый докерский зонтик (железнодорожный мост, под которым прятались от дождя докеры), парк “Колдерстоунз” и многое другое.
Но, желая сделать песню автобиографической, Джон
вдруг понял, что одно упоминание всех этих мест заставит написать целый цикл текстов. И тогда он решил несколько изменить замысел, тем более что к тому моменту многого из перечисленного уже не существовало. Что-то было снесено,
что-то перестроено.
В результате песня стала еще более грустной и ностальгической.
Джон был человеком жестким, мог вполне посмеяться над
убогим, высмеять слабого, но, как показал текст этой песни,
он мог быть и невероятно чувствительным. Попросил же он
тетю Мими1 прислать ему в Лондон фирменный галстук школы Куорримен, хранившийся у нее долгие годы.
По признанию Джона, песня “In My Life” во многом еще и
воспоминание о близких друзьях. “Some are dead and some are
living“ (”Кого-то уже нет, а кто-то жив-здоров“) — имеются в виду близкие друзья Джона, Стюарт Сатклифф и Пит Шоттон.

1. Мэри Элизабет Смит (1906—1991) — тетя по материнской линии, заменившая ему родную мать. Вскоре после того как мать Леннона рассталась с
мужем, Мими добилась опекунства над своим племянником, и Джон
Леннон прожил с тетей Мими и дядей Джорджем большую часть своего
детства.

Владимир Ильинский. “…музыка должна что-то менять в этом мире”

In My Life

[264]
ИЛ 11/2022

Одно не ясно: кого же Джон любит больше всех? Об этом
никто из его биографов нигде не говорит ни слова. Но, судя
по времени написания песни, похоже, речь идет о Синтии
Пауэлл, ставшей к этому времени его женой.
Интересно, что Джон обращался за помощью в работе над
мелодией к Полу. Последний вообще убежден, что большая
часть музыки написана им. Пока Джон работал над текстом,
Пол подбирал мелодию на меллотроне и, по его собственному
признанию, мелодия родилась под влиянием одной из песен
группы ”The Miracles”.
Партию фортепиано исполнил продюсер “Битлз”
Джордж Мартин, который при сведении записи пустил дорожку со своей партией с удвоенной скоростью, словно воспроизводя викторианское звучание клавесина, что создавало
некий эффект барокко.
Прослушав окончательный вариант, Джон сказал: “Вот
это моя первая по-настоящему серьезная работа”.
Подстрочник:
Есть места, которые остаются в тебе
На всю жизнь, хотя некоторые из них уже изменили свой
облик —
Навсегда и не в лучшую сторону.
Чего-то уже нет совсем, а что-то еще сохранилось.
И все они дороги мне.
Вот здесь я был любим, а там жили мои друзья.
Я все еще помню их.
Кого-то уже нет, а кто-то жив-здоров,
И всех их я очень любил.
Но из всех друзей и любимых
Никто не сравнится с тобой,
И все мои воспоминания тускнеют
Перед тем, что я чувствую сейчас к тебе.
Я знаю, что не перестану любить
Все, что было в моем прошлом.
Я знаю, что буду не раз его вспоминать,
Но больше всего в своей жизни я все равно люблю тебя.

The Beatles

A Day In The Life
Эта песня родилась из двух разных набросков, написанных
независимо друг от друга Джоном и Полом.

[265]
ИЛ 11/2022

Владимир Ильинский. “…музыка должна что-то менять в этом мире”

Как это не раз бывало, часть песни, написанная Джоном,
возникла из ничего. Он просматривал газеты, и несколько заметок его заинтересовали настолько, что он использовал их в
тексте песни. Не целиком, конечно, это были отдельные фразы, дописанные и доработанные.
Например, слова “four thousand holes in Blackburn Lankashire” (“четыре тысячи ям в Блэкберне, графство Ланкашир”)
Джон прочитал в газете “Дейли Мэйл” от 17 января 1967 года.
Речь шла о ямах в асфальте на дорогах графства, которые были
пересчитаны членами городского совета, чтобы обратить на них
внимание дорожных служб.
В результате подсчетов на каждого жителя пришлось по одной двадцать шестой этих самых ям. Джон решил дописать газетную фразу и прибавил: “Интересно, а таким количеством ям можно было бы устлать...” — и задумался: а что, собственно, устлать?
Его знакомый торговец автомобилями предложил: “устлать Альберт-холл”.
Находка! — решил Джон.
Фраза о том, что английская армия только что победила в
войне (“the English army had just won the war”), появилась благодаря воспоминаниям о съемках в фильме “Как я выиграл
войну”. Те съемки произвели на Джона сильное впечатление.
В песне есть человек, зазевавшийся и попавший в автомобильную аварию, он имел вполне конкретного прототипа.
Более того, “Битлз” знали его лично. Это был ирландец Тара
Браун, известный лондонский тусовщик. Авария произошла
18 декабря 1966 года, а в январе 67го наконец было оглашено
заключение коронера о причинах его смерти: травмы головы
и внутреннее кровоизлияние.
Рано утром (видимо, возвращаясь с очередной тусовки)
Браун ехал по Редклифф-Гарденз, когда с поперечной улицы
выскочил “фольксваген”. Пытаясь уклониться от столкновения, Браун на полном ходу врезался в припаркованный у тротуара фургон. Его доставили в больницу, где врачи констатировали смерть.
А в наброске Пола речь шла совершенно о другом. Только
что проснувшийся человек спешит, потому что опаздывает
куда-то. Может быть, Пол написал это о себе? Говорят, он даже рассказывал кому-то, что речь шла о его школьных воспоминаниях, — он проспал и торопится в школу, поэтому и курит на ходу, поэтому и вскакивает в автобус, почти уже
тронувшийся, а там дремлет под чьи-то разговоры.
Однако доработать написанное Пол то ли не смог, то ли
не захотел, и Джон вставил это между вторым и третьим куплетами своей песни.

[266]

The Beatles

ИЛ 11/2022

Слова “закурил”, “уснул” (по-английски “went into a dream”,
что можно перевести как “улетел” или “забылся”) заставили скептиков говорить о наркотической составляющей текста. И песню
на какое-то время даже запретили транслировать по радио.
Пол через много лет заявил, что сознательно провоцировал публику. “На самом деле, — сказал он, — пусть лучше люди
‘улетают’ от песен, чем от наркоты”.
Правда, Джордж Мартин однажды проговорился, что данный фрагмент, вне всякого сомнения, — отсылка к марихуане. Во всяком случае, это пример того, что в тексте всегда
можно найти то, что хочешь в нем найти.
В записи песни принял участие оркестр из сорока музыкантов, игравших на духовых и струнных инструментах,
включая даже арфу. 19 января был записан ритм-трек (бонго,
маракасы, гитара и фоно), а также голос Джона. В среднем
квадрате Мэл Эванс отсчитывал 24 такта, после чего звенел
будильник, чтобы пометить его конец. Затем снова шел голос
Джона и снова отсчет Эванса.
Потом были дописаны голосовые наложения Джона и вокал Пола (он появляется сразу после будильника), а также некоторые инструменты.
Будильник был использован как чисто техническое средство, чтобы просто обозначить нужное место, но очень подошел по смыслу к тексту Пола, и его оставили.
10 февраля записали оркестр, составленный из музыкантов трех разных оркестров — Королевской филармонии,
Лондонской филармонии и Новой филармонии.
Для соединения кусков Джона и Пола последний предложил использовать оркестровое крещендо. И все участники записи получили крайне непонятное для них задание: изобразить на своих инструментах возрастающую постепенно
громкость — от почти неслышимого звука до максимально
громкого, на который только способен их инструмент.
А финальный аккорд записали сами “Битлз”. Джон, Пол,
Ринго и Джордж, а также Мэл Эванс со всех сил ударили по
струнам трех пианино, извлекая одновременно аккорд ми мажор. Лучший из дублей был повторен трижды методом наложения, а Джордж Мартин еще более обогатил его, взяв тот
же аккорд на фисгармонии.
И, наконец, финал — последний мазок, завершающий эту
песню. Какие-то голоса, бессмысленные, как кажется, фразы
и шумы, которые продолжаются вплоть до дорожки, сходящей на автостоп. Они зациклены, и автостоп на виниле не
срабатывает, так что этот финал можно слушать бесконечно
долго. А на CD он повторяется лишь раза три-четыре, и диск

заканчивается. Ведь закольцевать концовку, как у виниловой
пластинки, на CD просто невозможно.
В течение 8 секунд до закольцованной концовки звучит
“собачий свист”. Этот звук записан с частотой 15 килогерц, и
человеческое ухо его не воспринимает. Зато ухо собаки его
слышит, и говорят, все собаки в этот момент вскакивают и
тревожно воют или озираются, не понимая, что происходит.
Идея возникла случайно. Битлы услышали разговоры звукоинженеров о частотах, о том, что есть такие частоты, которые человеческое ухо не воспринимает. “Давайте вставим в
песню кусочек с такими частотами, — предложил кто-то из
нас, — вспоминал Пол. — Пусть в ней будет что-то, чего люди
не услышат. Это будет кусочек для собак”.
Потом кто-то выяснил, что, проигрывая финал задом наперед, можно услышать “will Paul be back as superman?” (“Пол
что, вернется к нам суперменом?”), но звукоинженер Джефф
Эммерик божился, что это не более чем набор звуков, напоминающих такие слова. Тем более что кто-то слышит здесь
“Annie Awkley isn’t overweight” (“У Энни Оукли нет лишнего
веса”), а кто-то — “Never to see anyway” (“Никогда не увидеть
по-другому”). В общем, каждый слышит что-то свое. Вариантов много. Что же там записано на самом деле — можно только гадать.

[267]
ИЛ 11/2022

И подстрочник:

Сегодня я прочитал в газете — о боже! —
О счастливчике, который многого добился.
И хотя новость была грустной,
Я все-таки усмехнулся.
Я видел снимок,
Он задумался за рулем автомобиля
И не заметил, как переключился светофор.
Люди стояли вокруг и глазели,
Они где-то уже видели его,
Но где? Может быть,
Он член Палаты лордов?
Сегодня я смотрел кино —
Английская армия только что выиграла войну.
Многие не захотели смотреть его,
А мне пришлось,
Ведь я читал об этом в книге.
Может, это вас проймет?

Владимир Ильинский. “…музыка должна что-то менять в этом мире”

Один день из жизни

[268]
ИЛ 11/2022

Проснулся, слетел с кровати,
Пробежался расческой по волосам,
Скатился по лестнице вниз, проглотил чашку кофе,
Взглянул на часы и понял, что опаздываю,
Напялил пальто и шляпу,
И через мгновение я был уже в автобусе.
Поднялся на второй этаж и закурил.
Рядом кто-то разговаривал, и я уснул.
Сегодня я прочитал в газете, о боже! —
Четыре тысячи ям в ланкаширском Блэкберне.
И хотя ямки не такие уж и большие,
Их пришлось сосчитать все до единой.
Теперь понятно, сколько их смог бы вместить Альбертхолл.
Может, это вас проймет?

The Beatles

Yellow Submarine
Идея этой песни возникла у Пола, когда он валялся на диване
в мансарде дома Эшеров.
Он и сам не мог потом объяснить, почему вдруг ощутил
сильное желание написать песню для детей. Надо заметить,
что из всех “Битлз” именно Пол очень любил детей (недаром
сегодня у него их пятеро), он всегда много занимался со своими детьми, часто пел им песенки, подыгрывая себе на пианино, а одну из самых известных песен “Битлз” “Hey Jude” написал, имея в виду сына Джона Леннона Джулиана, только
изменил имя Джулс на Джуд. Там в мансарде он сразу решил,
что фразы в песне будут короткими, чтобы детям было легко
подпевать им в такт.
Но окончательно песня сложилась не сразу. С текстом Полу помогли общий друг “Битлз” Донован и Джон Леннон.
В одном из интервью Джон рассказывал:
— Я немного помог Полу со словами. Ничего особенного,
скорее это даже была идея, а не какие-то конкретные слова. А
Донован, у которого Пол спросил совета, подкинул ему
строчку “Sky of blue and sea of green” (“Синее небо и зеленое
море”). Но сама идея песни и ее воплощение — это заслуга исключительно Пола.
Невозможно представить человека, который бы не просто не знал этой песни, но и не любил ее. По-моему, ее готовы напевать и мамы, и бабушки, необычайно далекие и от
“Битлз”, и от рок-музыки вообще. Оно и не удивительно —

[269]
ИЛ 11/2022

Владимир Ильинский. “…музыка должна что-то менять в этом мире”

песня удалась на славу, хотя и ее не миновали всевозможные
слухи.
Кто-то видит в ней намеки на наркотики. Мол, желтая подлодка — это таблетки. И через некоторое время в обиход тех,
кто эти таблетки глотал, вошло выражение “принял горстку
желтых подлодок”. Сам Пол всегда категорически отвергал
подобные измышления, но разве это кого-нибудь может остановить? Многие люди абсолютно уверены, что во всех песнях
“Битлз” всегда все непросто, всегда есть какой-то подтекст и
не каждому понятный смысл. Один рьяный искатель скрытых смыслов в битловских песнях даже написал: “Если кто
этого не видит, пусть знает, что он полный придурок”.
А есть мнение, что эта песня о смерти. И подлодка в ней —
гроб, зеленое море — трава на кладбище, а слова “We all live in
a yellow submarine” (“Мы все живем в желтой подводной лодке”) означают, что все мы неизбежно умрем.
Конечно, каждый вправе фантазировать и искать свой
собственный смысл, но стоит ли заходить так далеко?
Песня написана под голос Ринго, его голос подходит для
ее исполнения как нельзя лучше. Естественно, он играет и на
барабанах, Джон — на акустической гитаре (он же дует в соломинку, когда мы слышим бурление воды), Пол тоже играет на
акустической гитаре, Джордж — на бубне и болтает воду в тазике, изображая прибой. И все вместе — Пол, Джон и
Джордж — подпевают.
Там, где звучит военный оркестр, звукорежиссер Джеф
Эммерик использует реально существующий военный марш,
написанный еще в 1906 году и хранившийся все это время в
архивах студии на Эбби-Роуд.
В записи помимо “Битлз” приняли также участие (и у каждого была своя задача) Джордж Мартин, друг и помощник
“Битлз” Мэл Эванс, роуди “Битлз” Нил Эспинал, шофер
“Битлз” Альф Бикнел, уже упомянутый звукорежиссер Джеф
Эммерик, жена Джорджа Патти, певица Марианна Фейтфулл, один из роллингов — Брайан Джонс и еще несколько
человек из технических служб студии.
В середине песни фоном проигрышу звучат приглушенно
и невнятно какие-то слова. Обычно в напечатанном тексте
песни “Yellow Submarine” их нет. Мне удалось найти две разные (абсолютно разные!) версии этих слов.
Версия первая такова: “Full speed ahead Mr. Bosun, full
speed ahead” (“Полный вперед, мистер Боcун, полный вперед”). Вместо имени “мистер Босун” можно кое-где встретить
“мистера Боутсвана” и даже “мистера Паркера”. Далее: “Full
speed ahead it is sergeant!” (“Полный вперед, сержант!”). За-

[270]
ИЛ 11/2022

тем: “Cut the cable, drop the cable” (“Руби канат, бросай канат”). И наконец: “Aye... Aye, Sir! Aye... aye, Captain!” (“Есть...
Есть, сэр! Есть... есть, капитан!”).
Во второй версии вместо слов “Полный вперед, сержант!”
кто-то слышит “Over here, Sir!” (“Сюда, сэр!”).
А вместо “Руби канат” — “Action station, action station!”
(“Запускай двигатель!”).
И, наконец, вместо слов “Есть!” кто-то слышит “Fire!”
(“Огонь!”).
Когда-то, еще в 60е годы, многие любители “Битлз”, плохо знающие английский, слышали здесь вовсе не английские
слова: “Русские на мели, сэр!” или даже “Русские — на перекличку!”, что конечно было верхом абсурда.
Сейчас я думаю, ну и пусть каждый слышит здесь что-то
свое. Это нормально, я бы даже сказал, — “по-битловски”.
Подстрочник:
В городе, где я родился,
Жил человек, который плавал по морям.
И он рассказывал нам о своей жизни
В стране подводных лодок:
Мы плыли прямо к солнцу,
Пока не оказывались в зеленом море,
И жили под волнами
В желтой подводной лодке.
Мы все живем в желтой подводной лодке,
Желтой подводной лодке, желтой подводной лодке.
............................
Все наши друзья на борту,
А многие живут по соседству.
И начинает играть военный оркестр.

The Beatles

Мы все живем в желтой подводной лодке,
Желтой подводной лодке, желтой подводной лодке.
Мы живем в свое удовольствие,
У каждого есть все, что ему нужно,
И над нашей желтой подводной лодкой
Всегда голубое небо и зеленое море.
Мы все живем в желтой подводной лодке,
Желтой подводной лодке, желтой подводной лодке.

Back In USSR
[271]
ИЛ 11/2022

Владимир Ильинский. “…музыка должна что-то менять в этом мире”

История этой песни имеет самое непосредственное отношение, как это ни странно, к группе “Бич Бойз” и Чаку Берри.
С “Бич Бойз” “Битлз” находились некоторое время в состоянии конкуренции, пусть и чисто дружеской (как и с “Роллинг Стоунз”), а с одним из музыкантов Майком Лавом они
вообще дружили, недаром он присоединился к “Битлз” во
время их поездки в Индию, где они учились медитации под
руководством Махариши Махеш Йоги.
Именно Лав однажды за завтраком (а дело было как раз в
Индии) сказал Полу: “Знаешь, а здорово было бы написать
что-то похожее на песню Чака Берри ‘Back in USA’, но не про
Америку, а про Советский Союз...”
Эта песня была хитом Берри еще в 1959 году, и пелось в
ней о том, как автор рад снова оказаться дома в Америке с ее
кинозалами под открытым небом, небоскребами, гамбургерами, кафе и музыкальными автоматами. “Бич Бойз”, кстати,
когда-то записали несколько его песен, воспев в них калифорнийских девушек, пляжи и серфинг.
А Пол решил сделать на эту тему что-то вроде пародии, заменив калифорнийских девушек советскими. А вместо не раз
воспетых в американских хитах Мемфиса, Чикаго и Нового
Орлеана решил упомянуть Москву.
В одном из интервью на радио в ноябре 1968 года Пол сказал:
“Возможно, эта песня о русском шпионе, который долгое
время работал в Америке и стал почти американцем, но вот
настало время возвращаться в Москву, и он обращается к русским девушкам: ‘Багаж распаковывать буду завтра, а сейчас —
здравствуйте, соотечественницы’“.
Кстати, в припеве Пол поет: “Back in US, back in US”, а потом добавляет: “Back in USSR”.
Да и Georgia можно перевести как Грузия, а можно как
штат Джорджия.
Нельзя не отметить, что именно эта песня подлила масла
в огонь слухов о тайном выступлении “Битлз”, якобы состоявшемся в СССР, — то ли в Кремлевском дворце съездов (исключительно для членов Политбюро), то ли в одном из аэропортов по пути в Японию во время пересадки. Иначе откуда
слова про СССР, а главное, почему “снова в СССР”?! Находились даже люди, уверявшие, что друг его лучшего друга присутствовал на этом выступлении, но выйти на этого друга напрямую никому, конечно же, не удавалось...

[272]
ИЛ 11/2022

Это, наверное, самая интересная легенда о “Битлз”, до сих
пор циркулирующая среди отечественных меломанов, и сравнить ее можно разве что с легендой, вброшенной Людмилой
Зыкиной, о том, что она общалась с “Битлз” и что они даже
договорились записать что-то совместное.
Подстрочник:

Снова в СССР
....И вот я на борту компании Би-оу-эй-си, рейс из Майами.
Целую ночь был на ногах.
Ну и полет получился — глаз не сомкнул.
Да и пакет всю дорогу на коленях держал,
Зато я снова в СССР.
Как долго я здесь не был, боюсь, что просто ничего
не узнаю.
Багаж буду распаковывать завтра,
А сейчас, дорогая, отключаю телефон.
Я снова в СССР.
Не представляете, какое это счастье,
Украинские девушки просто сводят меня с ума,
Куда западным до них.
А от москвичек просто голова идет кругом.
Из ума не идут картины грузинских пейзажей,
Снова хочу увидеть эти заснеженные горы
И отцовскую ферму,
Хочу снова услышать звук балалайки,
Согрей же душу твоего товарища.
Ведь я снова в СССР.

Ковид

Николас Спайс
В изоляции1
Очерк
Перевод с английского Анастасии Хлопуновой

“Он будет держать меня под прицелом”, — говорил я, словно
мог оградить себя от худшего, произнося это вслух. Будучи
67летним мужчиной с хронической респираторной аллергией, я, несомненно, был в группе риска; но я был в форме, ездил
на работу на велосипеде и избегал общественного транспорта;
да и в любом случае я не думал, что подхвачу этот вирус.
26 февраля
Covid-19 в Лондоне, и мы смутно ощущаем его присутствие в офисах LRB2, поэтому я пишу коллегам и предлагаю
подготовиться к удаленной работе, поскольку в ближайшие
месяцы кто-то может заболеть, и нам всем придется оставаться дома две недели.
29 февраля
Еду в Дорсет, в Джиллингем, руководить местным хором в
Методистской церкви: состоится небольшой концерт, на котором будет около ста человек, большинству присутствующих за шестьдесят, многие значительно старше.
2 марта
Звонит сотрудница редакции, говорит, что заболела: кашель и температура. К концу недели она выздоравливает, но
мы просим ее самоизолироваться на 14 дней.
5 марта
В Великобритании зарегистрирована первая смерть от
Covid-19. В Лондоне четыре подтвержденных случая.

© Nicholas Spice, 2020
© Анастасия Хлопунова. Перевод, 2022
1. События разворачиваются в 2020 г. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. “London Review of Books” — британский журнал литературной критики и
эссеистики; издается с 1979 г.

[273]
ИЛ 11/2022

[274]
ИЛ 11/2022

7 марта
Я провожу пять часов с хором, которым руковожу в Хайбери, на севере Лондона: мы репетируем концерт, который состоится в конце месяца. Двадцать человек поют, стоя полукругом. В 14.00 мы идем обедать. Программа для концерта в
Великий пост включает мотеты Шайна1 (“Lehre uns
bedenken”, или “Научи нас понимать, что мы должны умереть”), Шютца2 (“Selig sind die Toten” — “Блаженны мертвые”) и пятичастный протяжный “Плач” Роберта Уайта3, который в 1574 году умер от чумы в 36 лет вместе со своей
семьей.
9 марта
Европа закрывается. Рейсы отменяют. Два редактора LRB
планировали лететь в Нью-Йорк, где события только начинают развиваться. Сэм решает отменить поездку. Алиса хочет
рискнуть.
12 марта
В 9 утра, когда я собираюсь на работу, хористка звонит и говорит, что, вероятно, у нее Covid-19; я решаю самоизолироваться. Звоню жене Л., затем в офис и Алисе: прошу ее не
лететь, но она поднимается на борт, и мы договариваемся, что
в Лондон она вернется первым же рейсом. Пишу на почту участникам хора и всем, с кем общался после субботней репетиции. Затем пишу приходскому священнику. Церковь, в которой мы репетируем, в воскресенье будет полна прихожан. На
неделе там пройдет детский кружок. Начинает болеть голова,
что мне несвойственно, но я все списываю на сложившуюся ситуацию. Позже в тот же день правительство объявляет, что
прекращает тестировать представителей общественности.

Ковид

13 марта
Похоже, правительство хочет, чтобы вирус распространялся своим чередом (“Будьте готовы потерять близких”), —
политика sauve qui peut4, будто молчаливо устраняют тех,
кому за шестьдесят, ведь большинство из них голосует за консерваторов. Как и многие компании, мы не ждем официальных указаний и решаем как можно скорее перевести сотруд-

1. Иоганн Герман Шайн (1586—1630) — немецкий композитор.
2. Генрих Шютц (1585—1672) — немецкий композитор.
3. Английский композитор XVI в.
4. Спасайся кто может (фр.).

ников редакции на удаленную работу. Мрачная перспектива
для книжного магазина и кафе.
14 марта
Отчетливо понимаю: со мной что-то не так. У меня температура и кашель, но мысль о том, что у меня Covid-19, кажется неправдоподобной.

[275]
ИЛ 11/2022

16 марта
На утреннем совещании принимаем решение завтра же закрыть редакцию. Не вызывает сомнений, что также необходимо закрыть книжный магазин и кафе; в тот же день правительство объявляет, что все магазины должны быть закрыты
немедленно — и решение принято. К обеду я чувствую себя
очень плохо, во второй половине дня звоню по номеру 111 в
NHS1 и, к моему удивлению, дозваниваюсь довольно быстро.
Говорю, что у меня небольшая температура, головная боль,
кашель, что чувствую себя простуженным, однако мне говорят, что это, скорее всего, не Covid-19, тест делать не будут и
что со мной свяжется специалист, — и мне действительно перезванивают в течение часа. Женщина, с которой я разговариваю, считает, что у меня вполне может быть Covid-19. Я
звоню в офис и говорю, что болен и не могу работать, после
чего ложусь спать.

20 марта
Впервые за несколько дней мне хочется что-то делать, поэтому я встаю и пару часов отвечаю на электронные письма.
Чувствую себя лучше: температура в норме и остается таковой до 15 часов. В 16 часов она снова растет, а к 9 вечера под-

1. National Health Service — Национальная служба здравоохранения Англии.

Николас Спайс. В изоляции

18 марта
Просыпаюсь с температурой 38°С, днем она нормализуется, а вечером снова поднимается. Аппетит пропал, зато появился странный привкус во рту (или это запах — своего рода
обонятельная галлюцинация). Мне слишком плохо, чтобы читать, слушать музыку или смотреть телевизор, но я не могу заснуть, отчасти из-за того, что мне приходится сидеть, чтобы
кашель не усиливался, отчасти из-за обрывков мыслей, которые роятся в голове. Мы с Л. решаем разойтись по дому. Я ограничиваюсь маленькой комнаткой наверху с видом на сад и
ванной на чердаке; остальной дом в ее распоряжении.

нимается до 39°C. Начинается одышка. Когда поднимаюсь в
ванную на чердаке, приходится останавливаться на каждой
ступеньке.

[276]

Ковид

ИЛ 11/2022

21 марта
В 8 утра встаю в туалет и понимаю, что одышка усилилась.
Иду, пошатываясь, и теряю сознание. Л. набирает 9991, но линия обрывается. Сижу на лестнице, прислонив голову к стене,
пытаюсь унять головокружение, восстановить дыхание и говорю жене, что скорую вызывать не нужно. Возвращаюсь в постель. От вчерашнего улучшения не осталось и следа. К вечеру
температура снова поднимается выше 38°C. Л. убеждает меня
позвонить в NHS. Как и прежде, дозваниваюсь быстро — говорят, что врач мне перезвонит. Около 11 вечера звонит женщина с европейским акцентом, который я не могу определить.
Она внимательна и рассудительна и первым делом советует избегать госпитализации (“Это сущий кошмар”) — я с готовностью соглашаюсь. Потом, как бы между прочим, просит меня
походить, разговаривая с ней. Ее тон поразительно меняется.
Говорит, что безотлагательно вызывает скорую. Я не спорю.
Л. приносит небольшой чемодан и собирает все необходимое:
носки, нижнее белье, пижаму, несессер, телефон и зарядное
устройство. Добавляет несколько батончиков мюсли и бутылку
воды. Я кладу последние три номера LRB и — сам не знаю почему — “Холодный дом”, который в последний раз читал 45 лет
назад. Одеваюсь, но одежда прилипает к телу, и, несмотря на
то что скорая вот-вот приедет, меня охватывает желание принять душ, ибо может пройти немало времени, прежде чем я
снова смогу помыться. Собравшись, сажусь в кресло и жду.
Около полуночи Л. открывает дверь двум высоким, молодым, одетым в зеленую форму фельдшерам в масках и очках.
Они поднимаются в мою маленькую комнатку, в которую едва
помещаются. Фельдшер достает переносную станцию, похожую на огромный старомодный магнитофон или радиоприемник. Он умело с ней обращается: быстро измеряет мне давление и температуру, затем прикрепляет пульсоксиметр к пальцу
и дюжину ЭКГ-электродов к груди и спине. Словно старый телеграф, аппарат выдает распечатку, на которую смотрит молодой человек и что-то тихо говорит коллеге. Они быстро обмениваются профессиональными терминами с австралийским
или новозеландским акцентом. Мне говорят собирать вещи и
спускаться в скорую. Я надеваю шарф и куртку, проверяю нали-

1. Телефон экстренной помощи в ряде стран.

Я пробыл в Уиттингтонской больнице чуть больше недели:
ночь в отделении неотложной помощи, сидя на каталке в
ожидании кровати, два дня в одной одиночной палате,
шесть — в другой. Болезнь быстро достигла своего апогея, а
затем пошла на убыль, и я начал выздоравливать, однако спустя два месяца я все еще чувствую себя не вполне здоровым.
Опыт был травматичным, но все происходящее приобрело
некую странную театральность и было больше похоже на сон,
чем на реальность. Я словно стал главным героем захватывающей драмы, хотя она и была неприятной, полной одиночества, временами пугающей. Когда болеешь, становишься
солипсистом: мир словно вращается вокруг тебя. Вот почему
в детстве это время было таким особенным — мама всегда была рядом. Ребенком я себя и чувствовал, когда болел ковидом.
Большинству медсестер было от двадцати до тридцати, и, вероятно, по возрасту я был ближе к их дедам, чем к отцам, но,
когда я, скрестив ноги, сидел на кровати в больничном халате, чувствовал себя семилетним мальчишкой, впервые попавшим в больницу с переломом запястья после того, как разбил
окно. Подобно ребенку я следовал придуманному мной же
распорядку. Я был очень слаб; ненадолго оставить кислородную маску и совершить несколько тщательно спланированных вылазок из постели: побриться утром, помыться вечером, добраться до туалета и обратно, дойти до розетки на

[277]
ИЛ 11/2022

Николас Спайс. В изоляции

чие денег, беру чемодан и вслед за ними иду вниз. У открытой
двери мы с Л. торопливо, беспокойно обнимаемся. Стоя на
тротуаре, я оглядываюсь на ее застывший в дверях, оттененный светом из коридора силуэт. Прощаясь, я думаю, что именно в такие мгновения обычно приходит мысль: “Возможно, я
вижу ее в последний раз”; мысль эта действительно приходит,
и затем, словно тень, мелькает другая: если я и впрямь умру,
это мгновение будет навсегда для меня потеряно. Я иду к машине скорой помощи и сажусь в нее.
В машине светло и даже уютно. Ожидая ответа из больницы, фельдшеры, тихо разговаривая, заполняют отчет, и мне
начинает казаться, что я в трейлере, в котором мы ездили отдыхать с семьей, когда мне было пять; я уютно устроился на
двухъярусной кровати и слушаю убаюкивающие голоса родителей, доносящиеся из-за занавески. Когда приходит подтверждение и мы отправляемся в путь, фельдшер говорит,
что уровень кислорода так низок, что они включат мигалки,
и я вновь чувствую себя мальчишкой, завороженным воем сирены и мощностью мчащегося по Холлоуэй-роуд автомобиля;
мальчишкой, которого везут в скорой удовольствия ради.

[278]

Ковид

ИЛ 11/2022

другом конце палаты, зарядить телефон — было целым приключением. За неделю мне стало немного лучше, но, когда в
воскресенье днем неожиданно пришел молодой врач и сказал, что меня выписывают, я почувствовал себя уязвимым и
беззащитным, и мне хотелось остаться в больнице. Возможно, дело в психологии самоизоляции: мы быстро адаптируемся к существованию в замкнутом пространстве и начинаем бояться покидать его.
Что касается работы NHS, едва ли можно назвать ее плохой. Горячая линия работала, врач, настоявший на моей госпитализации, вероятно, спас меня. Скорая помощь приехала
быстро, фельдшеры вели себя сдержанно, словно средневековые рыцари. Несмотря на круговорот врачей и медсестер, их
действия были четкими и согласованными. Систематизация
данных впечатляет: у врачей был мгновенный доступ к моей
истории болезни, и, когда я после выписки был на приеме у
врача общей практики, он видел все, что делали в больнице.
Мою историю болезни можно назвать образцом точного и
полного медицинского учета.
Однако на периферии основного действия, в мизансцене,
были заметны дефекты перегруженной системы: старая мебель, облупившаяся в углах комнат поблекшая краска, отсутствие свободной кровати в отделении неотложной помощи,
нехватка подушек, ужасная еда. Медсестры были неизменно
добры, терпеливы, вели себя профессионально, но, когда я
говорил, что нет полотенец, что отопление не работает, что
северный ветер задувает в комнату через щель в окне, они
слушали без интереса, будто им было некогда заниматься подобными вещами — впрочем, так, несомненно, и было, — и
они давно поняли, что говорить о них бесполезно.
Лишь однажды я всерьез испугался. Это было воскресным
утром после госпитализации, когда меня перевели из ветхого, изнуряющего, подземного мира отделения неотложной
помощи в Элизиум залитой солнцем, тихой, просторной, пустой палаты, и врач пришла поговорить со мной о том, чего
ожидать. Она была прямолинейна и даже резка (“Пожалуйста, отворачивайтесь, когда кашляете”), когда обрисовывала
ситуацию: мой уровень кислорода очень низок, и они хотят
попробовать СИПАП-аппарат1 (“Мы научились этому у итальянцев”), однако это неприятно (“Кажется, будто высовыва-

1. Небольшой компрессор, который подает постоянный поток воздуха под
определенным давлением в дыхательные пути через гибкую трубку и герметичную носовую маску.

1. Президент Бразилии с 2019 г. Известен крайне правыми, националистическими, консервативными взглядами и скандальными заявлениями.
Сторонник военной диктатуры, непримиримый критик демократии.
Считает, что коронавирус — обычный сезонный грипп, поэтому не вводил
в стране карантин и пренебрегал санитарными нормами. Его называют
“бразильским Трампом”.

[279]
ИЛ 11/2022

Николас Спайс. В изоляции

ешь голову из окна движущейся на скорости машины”); если
это не сработает, им, с моего разрешения, придется меня интубировать. Я сказал: “Конечно!”, но в это мгновение почувствовал холодный, отчетливый страх, которого никогда
раньше не испытывал, и увидел себя одиноко бредущим по
высокой горной дороге: я прижимаюсь к скале и вижу впереди развилку, за которой ведущая направо тропинка резко обрывается в темноту.
Я не попал в отделение интенсивной терапии и на
ИВЛ. После шести часов на СИПАП-аппарате уровень кислорода начал расти. Через пять дней меня полностью отключили от кислорода. Процитирую небезызвестного Жаира Болсонару1: “Ну и что?” Зачем писать заметки о болезни,
которая протекала не так уж и плохо? Есть куда более мрачные истории о болезнях. И все же, когда я болел, люди часто
писали мне: “Как это страшно, как ужасно!” И в некотором
смысле это было страшно и ужасно, но скорее в связи с общим контекстом, нежели из-за того, что заболел я. Ощущение опасности становится острее в мире, где все чувствуют
себя в опасности. Когда серьезно болеешь в обычных обстоятельствах, думаешь о приближении выздоровления. Когда тяжело болеешь Covid-19 — думаешь о близости смерти.
В каком-то смысле мою историю о ковиде можно назвать
синекдохой всей пандемии — особенно если говорить о психологическом напряжении. По мере развития событий стало
ясно, что вирус далеко не беспристрастен в своем выборе.
Тем не менее пандемия достаточно масштабна, чтобы стать
значимым событием и временно пробудить всеобщий интерес к самым обыденным явлениям — жизни и смерти. Такие,
как Болсонару и Трамп, не могут в это поверить. С чего вдруг
заботиться об умирающих? Разве мы не закрываем глаза на
смерть каждый день? Но эти люди не видят — и в этом заключается их безумие, — что Covid-19 вырвался из трущоб, где
умирают другие, и распространился по городу. Если капиталистическая система хочет выжить, она должна вернуть нам
чувство безопасности — и как можно быстрее.
Теперь очевидно, что Covid-19 застал британское правительство врасплох. Да, управляющие страной люди действо-

[280]
ИЛ 11/2022

вали неумело, были упрямы, скрытны и нечестны — но разве
стоило ожидать другого? Может быть, энергия, с которой мы
проклинаем их за неподготовленность, в какой-то мере —
проявление нашей собственной неподготовленности? Может быть, это проявление неготовности человека к близости
смерти? “О Смерть, — говорит обыватель, — ты пришла, когда я меньше всего о тебе думал”. Игра в догонялки — любимая игра смерти.

БиблиофИЛ

Книги вразнос. Что у нас
переводят. И как
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской

Миленко Ергович Руфь Танненбаум. Перевод с хорватского
Ларисы Савельевой. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2022

Ты читаешь об этом сотни раз
и сотни раз видишь в кино —
как люди живут себе обыкновенной жизнью, мирятся со
странностями друг друга, ссорятся, пьют вечерний чай под
лампой с бахромой, а потом
все это вдруг ломается и становится как-то неправдоподобно, как-то “ну так не бывает”
страшно. И всю жизнь живешь
с тьмой, которая вовсе не лезет в дом, всего-то только ворочается за стеной, подсовывает записочки под дверь. И
привычно ее боишься. Но когда она из застенной превращается во всамделишную, появляется ощущение какого-то
дурного, не в меру шумного
карнавала, на котором только
и стараешься, что затеряться в
толпе и ничего не заметить за
ее гомоном. Вот такое чувство, наверное, сейчас владеет
всеми нами. И тем сильнее
ужас, который наводит на меня эта книга — ведь читаешь-то
чуть ли не о самых чудовищных событиях в истории, и то
и дело прохватывающий холодок узнавания хочется сразу

окрестить неуместным и твердить: да нет же, нет, это все
только в книжке, это было наяву, но потом прошло и больше никогда не повторится.
Тем более что и написано все
это, хоть и по следам реальной
человеческой биографии, в
эдаком сказочном ключе. Насмешливый,
поэтичный,
скользящий по поверхности
повествования язык; обо
всем — и о смешном, и о
страшном — рассказывается с
мифологической невозмутимостью, которая какой-то неуловимой магией прохватывает совершенно обыкновенные, казалось бы, русские слова. Даже начинается книга
именно что со сказки — про
принцессу по имени Руфь, которая однажды по волшебству
стала невидимкой, и только
правая ступня ее осталась на
виду, и потому, пусть и невидимка, а спрятаться она не
смогла. Маленький, уютный,
веселый южнославянский город, маленькая жизнь, наполненная забавными соседями,
знакомцами, родственниками,
талантливая девочка, которая
так замечательно может изобразить кого угодно, хоть за
обеденным столом, хоть на
сцене, и у которой все так ловко и празднично складывает-

[281]
ИЛ 11/2022

[282]
ИЛ 11/2022

ся, что в это тоже почти не верится. Все такое игрушечное,
ручное и в то же время загадочное, как в гофмановских
сказках. А кончается тем, что
Руфь Танненбаум, эту загребскую принцессу, мать не решается на десять минут отпустить во двор подышать воздухом, потому что та отказывается надевать желтую звезду, а
без звезды — тут же донесут соседи, тут же приедут злодеи с
винтовками; и все это все равно однажды произойдет, но
можно отвоевать себе хотя бы
еще один день. Как нужно вывернуть наизнанку жизнь, чтобы вся повседневность подменилась таким вот самозабвенным, почти радостным погружением во тьму? И неужели
это — как езда на велосипеде:
раз научившись, уже никогда
не разучишься?

БиблиофИЛ

Джонатан Франзен Перекрестки. Перевод с английского Юлии
Полещук. — М.: Corpus, 2022

Франзен — довольно странный писатель. Его авторитетность может показаться непомерной, а прокатывающиеся
по планете волны восторженных вздохов недолго засчитать как очередное свидетельство того, что человечество
разучилось отличать литературу от всего остального. Ну вот
где тут, казалось бы, искусство
слова, где читательская радость от сотканного из букв
мира? Мир здесь нехитрый до
неприличия: здесь есть церковь, пара домов и идет снег,
ко всему этому еще подмешиваются отголоски промозглого апдайковского “Кентавра”

(очень смутные: то ли дело в
образе сына, стыдящегося и
любящего отца одновременно, то ли все в том же снеге) —
вот и все. Все слова означают
ровно то, что означают, — никаких тебе игр и таинственностей. Немало способствует
ощущению легкого словесного нищебродства переводчица, которая тратит очень много сил на то, чтобы выбраться
из лыжни канцелярита, — на
это уходит примерно треть
книги, а диалоги так и остаются несколько механическими,
как будто их взяли из какогонибудь разговорника для туристов. Дальше, содержание —
тоже обыкновенное до предела. История семьи рассказывается с точки зрения пяти ее
членов, на самых интересных
местах нас между ними “переключают”, и мы видим одни и
те же события совершенно поразному. Безусловно, это неисчерпаемый прием, он никогда
не приедается. Нам никогда
не надоест читать про частную жизнь, и в будущем, как я
уже тут однажды пророчествовала, вместо кладбищ у нас будут библиотеки, в которых каждая книга будет равняться
чьей-то отдельно взятой записанной в ней судьбе. Нас засыпают подобными книгами
круглый год, и в связи с этим я
задаюсь вопросом: что же такого особенного в этом Франзене, что он подсовывает нам
то одну семью, то другую
(вспомним его последние романы), больше ничего, в общем-то не делает, и при этом
считается одним из ведущих
писателей Америки? Я читаю
дальше и понимаю, что отличие его в малом — в подлинно-

сти. Пускай тысячи писателей, отринув многообразие
доступных в XXI веке жанров
и стилей, пытаются поймать,
запечатлеть, выразить повседневность и обычного человека в ней, — удается это единицам. Вот Франзену удается.
Удается придумывать и без
единой фальшивой ноты описывать совершенно живых людей — не функции, не типажи,
не ходячие доказательства каких-нибудь идей. И не мешают
это разглядеть ни мелкие неурядицы с переводом, ни многословие самого автора. Воспроизведение жизни — такое
простое, “обыкновенное” литературное чудо, но одно из

самых завораживающих. Простота романа о запутавшемся в
своих слабостях священнике и
его родных — тоже мнимая.
Казалось бы, второплановые
темы — война во Вьетнаме, молодежная революция, хиппари, религия — вовсе не педалируются, но создают контекст,
который очень существенно
влияет на понимание персонажей. Этот почти незаметный
фоновый гул тоже сделан мастерски. Так и получается, как
со всеми лучшими фокусами:
руки фокусника все время на
виду, но в шляпе тем не менее
откуда-то берется кролик, в
носу — монетка, а в сердце —
детский восторг.

[283]
ИЛ 11/2022

Авторы номера
[284]
ИЛ 11/2022

Франсиско
Перес
Мартинес
Умбраль
Francisco Pеrez
Martinez Umbral
[1932 —2007]. Испанский прозаик, журналист, эссеист, составитель словарей, колумнист крупнейших испанских газет Эль Паис и
Эль Мундо. Лауреат премии Надаля [1975], Литературной
премии
принца Астурийского
[1996], Национальной
литературной премии
[1997], премии Мигель
де Сервантес [2000] и др.

Тьерри Дебру
Thierry Debroux
[р. 1963]. Бельгийский
драматург, театральный
режиссер и актер, руководитель Королевского
паркового театра в
Брюсселе. Призер Бельгийской королевской
академии французского
языка и литературы
[1999], лауреат национальной Театральной
премии [2000] и др.

Йозеф Рот
Joseph Roth
[1894—1939]. Австрийский писатель.

Автор восьмидесяти романов, среди которых
Знать бы, что такое любовь [Si hubiеramos sabido
que el amor era eso, 1969], Смерть и роза [Mortal y
rosa, 1975], Пешка в воскресенье [Nada en el
domingo, 1988; рус. перев. 2008], Легенда о Цезарепровидце [Leyenda del Cеsar Visionario, 1992], писательских биографий, в числе которых книги о
Ларре, Гарсиа Лорке, Байроне. В ИЛ опубликован его роман Авиньонские барышни [2013,
№ 12].
Публикуемые рассказы взяты из сборника Тридцать рассказов и одна баллада [Treinta cuentos y
una balada. Sevilla: Ediciones Espuela de
Plata, 2018].

Автор пьес Москва, бессонная ночь [Moscou nuit
blanche, 1995], Шансонье [Crooner, 2004], Скандалистска Санд [Sand la scandaleuse, 2004], Шевалье
д’Эон [Le Chevalier d’Еon, 2006], День гнева [Le Jour
de la colfre, 2006], Мадемуазель Франкенштейн
[Mademoiselle Frankenstein, 2011], Бравые комедианты [Les Cabots magnifiques, 2012], Вампиры
[Vampires, 2015] и др.
Перевод пьесы Кукла с “Титаника” выполнен по
изданию La poupеe Titanic [Carnieres-Morlanwelz: Lansman, 1999].

Автор романов Отель “Савой” [Hotel Savoy, 1924;
рус. перев. 1925], Бунт [Die Rebellion, 1924; в рус.
перев. Мятеж, 1925], Циппер и его отец [Zipper
und sein Vater, 1927; в рус. перев. Циппер и сын,
1929], Марш Радецкого [Radetzkymarsch, 1932; рус.
перев. 1939] и др. В ИЛ были опубликованы его
романы Иов [1995, № 8], Склеп капуцинов [2002,
№ 6] и Исповедь убийцы [2015, № 9], повесть Легенда о святом пропойце [1996, № 1], рассказ
Бюст императора [1998, № 3], Берлинский очерки
[2013, № 1].
Перевод романа Поверитель мер и весов выполнен
по изданию Das falsche Gewicht [Hamburg:
Nikol Verlagsgesellschaft, 2010].

Пьер Реверди
Pierre Reverdy
[1889—1960]. Французский поэт, один из теоретиков кубизма.

Алина
Иосифовна
Попова
Переводчик с французского и английского.
Лауреат премии Ваксмахера [2018].

Александр
Мелихов
[р. 1947]. Прозаик, литературный критик, публицист, кандидат физико-математических наук.
Лауреат
Набоковской
премии СП Санкт-Петербурга [1993], а также
премий петербургского
ПЕН-клуба [1995], имени Гоголя [2003], правительства Санкт-Петербурга [2006], имени
А. М. Зверева [2015],
журнала Звезда [2017].

Фридрих
Ницше
Friedrich
Nietzsche
[1844—1900]. Немецкий мыслитель и поэт,
предтеча многих направлений философии
XX в.

Автор книг Стихотворения в прозе [Pofmes en
prose, 1915; илл. Хуана Гриса], Овальное окно [La
Lucarne ovale, 1916], Шифер с крыши [Les Ardoises
du toit, 1918; илл. Жоржа Брака], Переодетые жокеи [Les Jockeys camouflеs, 1918; илл. Анри Матисса], Заснувшая гитара [La Guitare endormie, 1919;
илл. Хуана Гриса], Стеклянные лужи [Flaques de
verre, 1929], Свобода морей [La Libertе des mers,
1959; илл. Жоржа Брака] и др. В ИЛ напечатаны
его стихотворение Голосом чуть приглушенным
[1975, № 5] и подборка из Стихотворений в прозе
[1999, № 12].
Перевод выполнен по изданию Почти всегда.1915—
1922 [Plupart du temps. 1915—1922. Paris:
Gallimard, 1989].
В ее переводе публиковались стихи А. Мишо,
Р. Десноса, Б. Пере, П. Реверди, А. Бретона,
Ж. Рубо, Л. Жанвье, Ж. Эно, А. Руа, П. Невё,
Ф. Уэлетта, Р. Эдсона. Проза А. Мишо, Э. Ионеско, Ж. Кокто, П. Валери, Ф. Ожьерас, Ж.-Ф. Туссен, Э.-Э. Шмитт, Ж. Ле Гофф, М. Фермин, Ж.Ф. Жаккар, П. Байар, К. Мори, П. Менар, А. Дюрант, Л. Сашар, Ф. Барб-Галль. В ИЛ в ее переводах печатались произведения П. Реверди [1999,
№ 12], А. Мишо [2000, № 8], Р. Десноса, Б. Пере
[2002, № 5], Ж. Рубо [2004, № 3], Л. Жанвье
[2010; № 4], А. Марковича [2016, № 12; совместно
с Е. Баевской], Э. Орсенна [2022, № 9].
Автор книг Исповедь еврея [1993], Горбатые атланты [1995], Любовь к отеческим гробам [2001],
Чума [2003], В долине блаженных [2006], Биробиджан — Земля обетованная [2009], Колючий треугольник [2013], И нет им воздаяния [2015], Свидание с Квазимодо [2016], Заземление [2017], Под
щитом красоты [2018], Тризна [2020] и др., многих сборников рассказов и нескольких сот журнально-газетных публикаций.
Неоднократно публиковался в ИЛ.

Автор книг Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм [Die Geburt der Tragndie, 1872], Человеческое,
слишком человеческое [Menschliches, Allzumenschliches,
1878], Веселая наука [Die frnhliche Wissenschaft,
1882], По ту сторону добра и зла [Jenseits von Gut und
Bnse, 1886], Воля к власти [Der Wille zur Macht, 1886—
1888], Антихрист. Проклятие христианству [Der
Antichrist, 1888] и др.
Публикуемый перевод Так говорил Заратустра.
Книга для всех и ни для кого выполнен по изда-

[285]
ИЛ 11/2022

нию Also sprach Zarathustra [Hamburg: Nikol,
2011]

[286]
ИЛ 11/2022

Алексей
Петрович
Цветков
[1947—2022]. Поэт, прозаик, переводчик. Редактор газеты Русская жизнь
в Сан-Франциско [1976—
1977], редактор и ведущий программ Седьмой
континент и Атлантический дневник на радио
Свобода в Мюнхене и
Праге. Лауреат премии
Андрея Белого [2007] и
имени
А. М. Зверева
[2015].

Владимир
Игоревич
Ильинский
[р. 1952]. Музыкальный
критик, переводчик с
английского.

Николас Спайс
Nicholas Spice
[р. 1953]. Английский
журналист. Почетный
член Королевского литературного общества
[c 2019]. Постоянный
автор журнала London
Review of Books.

Дарья
Дмитриевна
Сиротинская
Филолог, переводчик с
английского, лауреат
премии им. А. М. Зверева [2019].

В американском издательстве Ардис вышли три
книги его стихов Сборник пьес для жизни соло
[1978], Состояние сна [1981], Эдем [1985]. Книги
Стихотворения [1996], Дивно молвить [2001], Просто голос [2002], Шекспир отдыхает [2006], Имена
любви [2007], Ровный ветер [2008], Детектор смысла [2010] изданы в России. Публиковался в ИЛ
[1993, № 12; 1996, № 1; 2002, № 5; 2004, № 4; 2011,
№ 3; 2017, № 5; 2020, № 4; 2022, № 8], а также вел
рубрику В устье Гудзона с Алексеем.Цветковым.

Автор многих статей в журналах Эплоко, From Me
To You и др. В его переводе вышли книги Д. Леннона Все, что я хочу сказать. Последнее большое интервью журналу Playboy, записанное Дэвидом Шефом, Ш. Осборн Экстрим, или Моя автобиография и др. В ИЛ опубликованы его эссе о бразильском футболе [2017, № 10], переводы фрагмента
книги Н. Хоулдера Ну и кто тут спятил? [2019,
№ 2] и глав из книги Дж. Мартина All You Need Is
Ears [2021, № 4].
Публикуемый очерк В изоляции [In the Isolation
Room] взят из Лондонского книжного обозрения
[London Review of Books, Vol. 42, No 11, 4 June
2020].

В ее переводе опубликован романы Германа
Мелвилла Марди и путешествие туда [2020] и
Шервуда Андерсена Свадьба за свадьбой [2021]. В
ИЛ в ее переводе опубликованы очерки К. Джейми и А. Боннета и интервью с ними [2018, № 10],
отрывки из романа Германа Мелвилла Марди и
путешествие туда [2019, № 7], рассказы Д. Кольера [2020, № 7]. Составитель и переводчик рубрики Реверсивное движение. Путешествие американцев в первой трети ХХ века [2021, № 10]. Постоянная ведущая рубрики Книги вразнос. Что у
нас переводят. И как.

Пе ре во дчи ки

Тать я на
Алек сан д ров на
Иль ин ская

В ее переводе выходили Письма отшельника Г. А. Беккера,
главы из книги М. де Унамуно О трагическом чувстве жизни. В ИЛ опубликованы ее переводы главы из книги О. Паса Сыны праха [2003, № 5], рассказов А. Риверы и А. Неумана [2010, № 10], рассказов из книги Посягая на авторство К. Сантос [2013, № 4], романа Ф. Умбраля Авиньонские барышни [2013, № 12], эссе Г. К. Инфанте Прочитанный Париж [2020, № 3], эссе В. Окампо Вирджиния Вулф в
моей памяти [2021, № 5]. Составитель и переводчик специальных номеров “...в прозрачной, как луч, Аргентине”
[2010, № 10], Испания: земля и небо [2011, № 12].

Ни на Оси пов на
Хо тин ская

В ее переводе выходили романы П. Брюкнера Похитители красоты, П. Модиано Дора Брюдер, М. Дюрас Летний
вечер, половина одиннадцатого, П. Констан Банановый
парадиз и Откровенность за откровенность, М. Вяземски Горстка людей, Ф. Аррабаля Красная мадонна и Необычайный крестовый поход влюбленного кастрата,
рассказы М. Эме, Ф. Саган и др.
Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Ве ра Ме нис

Музыкант, переводчик с немецкого.

В ИЛ в ее переводе опубликован фрагмент книги В ГУЛАГе
Г. Никау [2015, № 4], роман Й. Рота Исповедь убийцы
[2015, № 9], рассказы В. Г. Зебальда [2019, № 11] и
Р. Швайкерт [2021, № 4].

Ана ста сия
Вик то ров на
Хло пу но ва

В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы А. Гурны Провожатый [2021, № 12], Д. Гэлгута Глиняный бычок и
фрагмент его романа Обещание [2022, № 6].

Переводчик с испанского.

Переводчик с французского. Лауреат премии имени
Ваксмахера [2011].

Филолог, переводчик с английского.

[287]
ИЛ 11/2022

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
современного
стилизованного постера,
посвященного “Титанику”.

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
25.10.22
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Купить журнал можно:
Усл. печ. л. 25,20.
в Москве:
Уч.-изд. л. 24.
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17); Заказ № 3716/22.
Тираж 1900 экз.
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
Отпечатано в
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
ПАО “Можайский
просп., д.57);
полиграфический комбинат”.
143200, Россия, г. Можайск,
в интернет-магазине “Лабиринт”
ул. Мира, 93.
(http://www.labirint.ru)
Сайт: www.oaompk.ru
в интернет-магазине “Ozon”
Тел.: (495) 745-84-28;
(https://www.ozon.ru)
(49638) 20-685.
Официальный сайт журнала:
Присланные рукописи не
http://www.inostranka.ru
возвращаются и не
Наш блог:
рецензируются.
http://obzor-inolit.livejournal.com