I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 2 2 , № 5 , 1 – 2 8 8

2022

5

5
2022

СПЕЦИАЛЬНЫЙ НОМЕР

ИТАЛИЯ:
ЖЕНСКИЕ ГОЛОСА

[5]
2022
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

В малом жанре
Составление и
вступление Дарьи
Кожановой

Литературное наследие
Статьи, эссе

Наши интервью

Ничего смешного
БиблиофИЛ
Авторы номера

Италия: женские голоса
Составитель Анна Ямпольская
3 Даниела Рицци Вступление к номеру. Перевод
Анны Ямпольской
5 Анна-Мария Ортезе Игуана. Роман. Перевод
Анны Ямпольской
120 Антонелла Анедда Стихи. Перевод Евгения
Солоновича
125 Патриция Кавалли Стихи. Перевод
Анастасии Строкиной
131 Валерия Паррелла Мужчина, чао! Пьеса.
Перевод Маргариты Старостиной
147 Дарья Кожанова Нечто большее, чем Италия.
Рассказы транснациональных итальянских
писательниц
149 Эдит Брук Приговор. Перевод Светланы
Малининой
157 Убах Кристина Али Фарах Рэп с Пунта.
Перевод Марины Козловой
163 Иджаба Шего Сальсичча. Перевод Владиславы
Сычевой
173 Орнела Ворпси Пейте какао Ван-Гуттена!
Перевод Марии Ляпуновой
181 Габриэлла Курувилла Аборт. Перевод
Светланы Смалевой
189 Джара Кан Мое имя. Перевод Марии Трофимовой
195 Джампа Лахири Подмена. Перевод Элины
Гадиловой
200 Изабелла ди Морра Канцоньере. Перевод и
вступление Романа Дубровкина
214 Изабелла Панфидо Из книги “Лагунарий”.
Перевод и вступление Анны Ямпольской
231 Элена Ферранте Разлад. В мастерской
писательницы. Фрагмент эссе. Перевод и
вступление Дарьи Кожановой
241 “Мастерство и заслуги не имеют пола...” Анна
Ямпольская беседует с директором
Итальянского института культуры в Москве
Даниелой Рицци. Перевод Анны Ямпольской
248 “Меня нужно понять — либо меня нет”. Марина
Цветаева на итальянском языке. С Мариленой
Реа беседует Татьяна Быстрова. Перевод и
вступление Татьяны Быстровой
255 “Венок сонетов” в прозе: посвящение русским
женщинам. С Маргеритой Бельджойозо
беседует Ирина Боченкова. Перевод и
вступление Ирины Боченковой
265 Франка Валери Женщины. Фрагменты
книги. Перевод Яны Арьковой
271 Среди книг с Татьяной Быстровой, Дарьей
Кожановой, Светланой Малининой, Светланой
Смалевой и Натальей Симоновой
280
© “Иностранная литература”, 2022

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Специальный номер, посвященный женской литературе, в
эпоху, когда гендерные исследования давно перестали быть
чем-то новым, более того, почти достигли разумных пределов,
может показаться некоторым анахронизмом. Однако здесь собраны безусловно интересные с литературной точки зрения
произведения, у которых есть один общий знаменатель — все
они созданы женщинами. Иными словами, “идеологическая”,
связанная с “отстаиванием своих прав” сторона женского
творчества не является ведущей, хотя подобный критерий отбора ее, конечно, подразумевает. Речь идет не о противопоставлении представленных здесь писательниц и поэтесс “доминирующему”, мужскому, литературному миру, а о том, чтобы
продемонстрировать российскому читателю: в (хорошей) современной итальянской литературе немало заметных авторовженщин, получивших широкое признание у себя на родине, но
во многом еще неизвестных в России.
Например, это можно сказать об Анне-Марии Ортезе — ее
небольшой роман “Игуана” (1965) открывает номер. Чрезвычайно оригинальная писательница, которая вела уединенную
жизнь и которой выпала не очень счастливая личная и литературная судьба, создала произведения “замедленного действия”: они принесли ей прочную, но запоздалую славу. Теперь,
особенно после того, как издательство “Адельфи” выпустило
полный свод ее сочинений, общепризнано, что Ортезе достойна стоять в одном ряду с выдающимися европейскими романистами XX века, однако ее имя, хорошо известное итальянскому и европейскому читателю, в России до сих пор
почти не звучало.
Весьма уместно то, что в этом номере “Иностранной литературы” рядом с именами, давно знакомыми российским любителям итальянской поэзии (Анедда, Кавалли), и именами,
прочно утвердившимися на книжном рынке (Ферранте),
представлено такое почти неизвестное российской публике
явление, как итальянская литература, создаваемая мигрантками, вернее, женщинами, для которых итальянский язык и
культура не являются родными, но которые, живя в нашей
стране, создают художественные произведения на итальянском. В других контекстах (например, в постколониальной
англоязычной литературе) подобный феномен получил широкое распространение и хорошо изучен, для Италии это относительно новое, но заслуживающее внимания явление. Его

[ 3 ]
ИЛ 5/2022

[ 4 ]
ИЛ 5/2022

значение оправдывает то, что в журнале произведениям этих
писательниц отведен целый раздел.
Сегодня женщины занимают в литературе отнюдь не маргинальное положение. Однако, если обратить взгляд в прошлое, в традиционном каноне итальянской литературы мало
женских имен. Некоторые, например, поэтесса эпохи Возрождения Изабелла Ди Морра, представленная коротким “Канцоньере”, были признаны с запозданием, зато у них нашлись
авторитетные защитники (в данном случае сам Бенедетто
Кроче), но все-таки они не сыграли главной роли в литературе своей эпохи. И в данном случае речь идет о поэтессе, с которой российский читатель впервые знакомится благодаря
настоящему выпуску журнала.
Специальный номер “Иностранной литературы”, безусловно, поможет российскому читателю убедиться, что, в отличие от прошлого, в каноне современной итальянской литературы писательницы и поэтессы занимают видное место.
Скоро наступит день (а может, он уже наступил), когда ярлык
“женская литература” утратит смысл, когда творчество женщин будет восприниматься как часть литературы, а писательницы и поэтессы займут подобающее им место и по праву
войдут в литературный канон.
Даниела Рицци,
директор Итальянского института культуры в Москве
22 февраля 2022

Анна-Мария Ортезе
[ 5 ]
ИЛ 5/2022

Игуана
Роман
Перевод Анны Ямпольской

Покупатель островов
I. Прогулка по виа Мандзони
Даддо

К

АК тебе известно, Читатель, каждый год с приходом
весны миланцы разлетаются по всему свету в поиске
земель, которые можно купить. Разумеется, чтобы построить там дома и гостиницы, а затем, возможно, и жилища
для бедноты, но главное — они торопятся навстречу нетронутой природе, вернее, тому, что они понимают под природой, — смеси свободы и страсти, с немалой долей чувственности и ноткой безумия, по которым они истосковались, если
принять во внимание строгости нынешней миланской жизни. Изумление от встреч с туземцами, восторг от сурового
благородства того или иного острова — подобные ощущения
особенно желанны, и если ты, Читатель, полагаешь, что ощу-

© 1986 Adelphi Edizioni S.P.A. Milano
© Анна Ямпольская. Перевод, 2022

[ 6 ]
ИЛ 5/2022

щения — недостойная цель для располагающих немалыми
суммами, вспомни о тесной связи между экономическим могуществом и притуплением чувств, из-за чего высокой покупательной способности соответствует увядание, потеря умения
обретать желаемое и наслаждаться им: тот, кто в состоянии
позволить себе любые кушанья, почти не чувствует их вкуса.
Тут-то и начинается погоня за яркими ощущениями (на самом деле, вовсе не яркими, а совершенно обыкновенными),
за которые человек готов все отдать. Возможно, этого не скажешь о большинстве миланцев — замученные работой, на которой они проводят всю жизнь, они еще не успели попутешествовать и ничего не повидали, к тому же они наделены лишь
зачатками любопытства; однако, вне всякого сомнения, так
устроено меньшинство, которое и составляет славу города,
хотя не стоит полагать, что среди этого меньшинства не
встречаются наивные, чистые, рассудительные люди, одним
словом, достойные наследники древней Ломбардии. Отнюдь.
Одним из них был Карло Лудовико Алеардо ди Греес, потомок герцогов Эстремадура-Алеарди, миланский граф — представитель семейства, которое, как всем известно, имеет на две
трети швейцарско-иберийские корни, и при этом наивеселейший и наидобрейший ломбардец, какого только можно вообразить. Лет тридцати, единственный сын, юным унаследовавший после смерти отца, почтенного графа Алеарди, немалое
состояние, коим предусмотрительно распоряжалась его матушка-графиня; сам же молодой граф соединял страсть к хождению под парусом и также унаследованную от батюшки смутную тягу к идеалу с менее смутной и не вполне добровольной
заинтересованностью в четких и грандиозных планах матушки, которая рисовала в мечтах, как в ближайшие годы отпрыск
будет стремительно и неуклонно умножать семейное богатство (состоявшее из домов и земель); поэтому по весне молодой
граф, получивший профессию архитектора, отправлялся на
поиски земель, где ему предстояло построить летние виллы и
яхт-клубы для членов добропорядочного миланского общества. Они с матерью уже успели многое приобрести и намеревались (вернее, таковы были стремления матушки-графини)
приобретать и дальше. Сказать по правде, Даддо, как звали его
близкие, до всего этого не было дела. Каким-то образом в его
кровь проникла свойственная христианину беззаботность, делавшая его равнодушным к имуществу, словно подлинный
смысл существования был для него скрыт совсем в ином. В чем
заключался этот смысл, Даддо не знал и, учитывая ограниченность его ума, вряд ли мог узнать, впрочем, во времена, когда
Милан еще не был столь угрюмым, молодого графа узнавали

[ 7 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

по звонкому и ясному смеху, неожиданно слетавшему с его уст;
как веселит нас шум скрытого от посторонних глаз праздника
или звучащая за стеной музыка, так и Даддо придавала сил необъяснимая уверенность в том, что его ждут слава и благоденствие, и все это присовокуплялось к молодости, богатству и
знатному имени, которые пребудут с ним всегда. Он еще не
был женат и, вопреки давлению со стороны матушки-графини,
успевшей наведаться с визитом к состоятельным швейцарским
семействам, даже не помышлял об этом: ему казалось, что женитьба ограничит его... в чем, он и сам не знал. Он вел самую
простую, почти однообразную жизнь, жизнь настоящего отшельника: проводил целые дни в кабинете, рисовал домики,
словно ребенок, по вечерам его единственным развлечением
были встречи с Боро Адельки, молодым издателем, принадлежащим к новой волне, чрезвычайно амбициозным, но находившимся в затруднительном положении, — заметим мимоходом, что Даддо тайком от матери регулярно помогал приятелю
внушительными суммами.
Не кто иной, как Адельки, апрельским вечером, когда Милан утопал в нежной зелени, когда виа Мандзони словно уходила в бесконечность, посеял зерно, из которого выросло
приключение, о котором мы и расскажем.
Итак, Боро Адельки произнес с задумчивым видом:
— М-да, дела идут неплохо... и все же требуется нечто невиданное, нечто, чего доселе никто не печатал. Слишком велика
конкуренция... Даддо, ты постоянно путешествуешь, отчего
бы тебе не отыскать для меня что-нибудь диковинное, ни на
что не похожее? Все уже открыто, но вдруг... всякое бывает.
— Исповедь какого-нибудь безумца, к примеру, влюбленного в игуану, — пошутил Даддо, сам не зная, как такое пришло
ему в голову. И сразу умолк, пожалев о том, что посмеялся над
душевнобольным и над бедной зверушкой — хотя ему не доводилось с ними сталкиваться, как и у большинства ломбардцев, и те и другие вызывали у него величайшую жалость.
— Ну что ж... — ответил Адельки, не поняв шутку. — Я думал
о поэме, о песни, повествующей о восстании угнетенных... —
И тоже умолк, поскольку его соображения на сей счет были
не вполне ясными: ему было стыдно признаться в этом графу,
который, впрочем, знал об угнетенных не больше приятеля.
Здесь стоит упомянуть о царившем тогда в ломбардской
культуре и влиявшем на издателей странном предубеждении
относительно того, что понимать под угнетением и восстанием угнетенных. По мнению ломбардцев, и то и другое — вероятно, в полемике с грозной марксисткой идеологией, — сводилось к чувствам и свободе их выражения; впрочем, они

[ 8 ]
ИЛ 5/2022

забывали, что там, где нет денег (как в незапамятные времена), и там, где на деньги можно купить что угодно, там, где царят нужда и невежество, нет ни чувств, ни потребности их выражать; одним словом, ломбардцы были твердо уверены, что
угнетенным есть что сказать, в то время как того, кто подвергается настоящему, многолетнему угнетению, на самом деле
не существует, он не осознает собственную угнетенность, — существует, также не осознавая этого, лишь угнетатель, который порой, смеха ради, ведет себя так, как вела бы себя жертва, осознавай она свое положение. Разумеется, все это были
тонкости, причуды, которых не замечали издатели, изголодавшиеся по яствам, способным раздразнить вялый аппетит
читающей публики. Подобные рассуждения сбили бы ритм
производства книжек, а искаженное, но привычное и оттого
вызывающее доверие представление конфликта, о котором
сказано выше, представление, которое тогда было в моде, сулило одобрение, восторги, расположение, а значит, продажи
и — возвращаясь к тому, с чего начали, — милые денежки.
Вернемся же и мы к молодым людям, безмятежно прогуливающимся по виа Мандзони, а главное — к Даддо, который,
как нам предстоит убедиться, не столь невежественен, у него
щедрое и чистое сердце, он, Читатель, заслуживает твоего
уважения. Вот что ответил Даддо:
— Посмотрим... я постараюсь. Мне верится, что за Гибралтаром я отыщу землю, где попран закон, где терпят страдания... Я наведаюсь в библиотеки, раздобуду карты... Ты же, Боро, обещай мне напечатать все, что я добуду, не поднимая
шума... с единственной целью — нравственно возвысить амброзианцев1. Иначе ничего не выйдет, — сказал он с улыбкой,
которая вовсе не была веселой, какой могла показаться; он
слегка опустил изящную голову, словно увенчанную серебряным шлемом — мужчины из рода Алеарди отчего-то рано седели, — что придало его тонкому лицу средневековое величие.
— Обещаю... не беспокойся, — солгал возбужденный
Адельки, с радостью рисовавший в воображении завтрашнее
собрание и то, как через несколько месяцев он представит
новое произведение на вершине башни2. Он мечтал о сенсационном заглавии: “Ночи безумца” или “Ведьма”, а еще лучше — “Сжечь всех!” Премии и переводы на иностранные язы-

1. Амброзианцы — члены одного из религиозных братств, в разное время
возникших в Милане с XIV в.; св. Амвросий — покровитель Милана. (Здесь и
далее -— прим. перев.)
2. То есть в Торре Веласка, знаменитом миланском здании, напоминающем
по форме средневековую башню.

ки поднимут продажи на невиданную высоту. Он бы даже не
тратил время на чтение книги, будучи человеком простым,
лишенным нездорового любопытства, обуреваемым единственной лихорадочной страстью — делать деньги.
Тем временем они добрались по виа Мандзони до того
места, откуда всякий, идущий из Ла Скала, наблюдает слева
Сады, справа — одноименную галерею, а прямо перед собой —
самую прекрасную миланскую площадь1, за которой виднеется парк — даже в апреле туман окутывал его мягким покровом.
И, как всегда при этом виде, Даддо охватила нежная грусть,
он словно впал в забытье; оставив сумасбродные рассуждения
о книгах как лекарстве от скуки, он безмятежно любовался
всем вокруг, как тот, кто слышит во сне мольбы и наставления, но после свет дня, разлитый вокруг покой, не позволяют
счесть их настоящими, прислушаться к тайным жалобам тех,
кто обречен на погибель.
— Ты только представь себе... — продолжал между тем
Адельки.
Но граф его больше не слушал.

[ 9 ]
ИЛ 5/2022

II. Оканья2
Спустя две недели, вверив контору на виа Бильи заботам двух
секретарш (одна из них, по фамилии Бизи, была от него без
ума — помимо прочего, Даддо был одним из самых статных и
импозантных мужчин, какие еще встречаются на ломбардских просторах), распрощавшись с матушкой-графиней — та
вручила ему крупный изумруд, чтобы доверенный ювелир из
Севильи его огранил, — Даддо сел в Генуе на “Луизу”, судно,
стоившее не менее восьмидесяти миллионов и направлявшееся в южную часть Средиземного моря.
К несчастью, как Адельки имел весьма отдаленное представление об угнетенных, а матушка-графиня о смысле жизни,
так и Даддо точно не знал, какие земли стоит покупать, — вероятно, он не придавал этому большого значения и у него не
имелось определенных предпочтений. Он знал Средиземное
море как свои пять пальцев, но, хотя продавалось буквально

1. Речь идет о галерее Мандзони и пьяцца Кавур.
2. Такого острова не существует, Оканья — город неподалеку от Толедо, некогда принадлежавший знатному и могущественному семейству Манрике.
Хорхе Манрике также прославился как поэт, его стихотворение приводится в романе.

Анна-Мария Ортезе. Игуана

В бескрайнем море. Остров в форме рогалика

[ 10 ]
ИЛ 5/2022

все и везде, не мог побороть сомнения. То он проникался уважением к Сардинии, словно она все еще страдала и нуждалась
в заботе, а не в том, чтобы ее поделили на части; то проявлял
снисхождение к островкам и окружающим их скалам, словно
они были слишком малы, чтобы разлучать их с матерью (просто смешно! не знай мы, что сердце графа было исполнено
братской любви, мы бы упрекнули его в ханжестве); то, глядя
на прекрасные пейзажи Испании, он представлял, будто сам
Господь проливал здесь слезы и ни в коем случае нельзя приводить в эти края шумных туристов. Одним словом, уважение — возвышенное и отчасти нездоровое почитание чужого
достоинства, которое некогда подвигало кавалеров на бесчисленные чудесные подвиги ради дам и которое благородный
ломбардец, сам того не ведая, питал ко всем землям, всякий
раз мешало ему совершить простейшее действие, называемое
покупкой. Но на сей раз, неизвестно почему, замешательство
проявлялось больше обычного. Будучи по натуре человеком
жизнерадостным и уравновешенным, граф не слишком из-за
этого переживал и, доверившись умелому Сальвато, служившему на “Луизе” моряку, уже решил, что, пройдя Гибралтар и
обогнув мыс Сан-Висенте, они медленно двинутся вдоль побережья Португалии и доберутся до Бискайского залива. Там
ему наверняка попадется ничейный островок, приобретя который, он никому не причинит вреда. По своему простодушию о протестах матушки граф не беспокоился.
Погода стояла славная, море было спокойно, даже на воде
ощущалось горячее дыхание весны, и, когда Даддо, оставив
“Луизу” в устье Рио-Тинто, отправился в Севилью на поиски
ювелира, вокруг была разлита необыкновенная синева. А еще
безмятежность, тишина, жизнь казалась совершенно чудесной! Сеньора Сантоса в Севилье не оказалось, он отбыл в Гранаду на семейное торжество, но Даддо утешился тем, что побродил по белым улочкам и накупил всякого барахла, которое
вовсе не сочли бы таковым матушка-графиня и две секретарши, особенно Бизи: среди прочего он приобрел расшитый золотом белый шелковый шарф, очень красивый, а еще ожерелье из камней цвета морской волны для жены Сальвато, чтобы
та порадовалась возвращению мужа. Еще он купил два ящика
малаги — вино, несомненно, доставит удовольствие дорогому
Адельки, себе же взял открыток и трубочного табака. На закате он воротился в Палос, плаванье продолжилось.
Оно продлилось несколько дней, поскольку Сальвато,
словно нарочно, всякий раз, когда дул хоть слабенький ветерок, спускал парус, а граф отчасти из вежливости, отчасти не
беспокоясь о задержке, ему не препятствовал. Дни проходили

1. Сентаво — разменная монета в ряде испаноязычных и португалоязычных
странах.

[ 11 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

так: Сальвато при первой же возможности заваливался спать,
прикрыв лоб рукой, а Даддо, когда не требовалось подменить
Сальвато, расхаживал по палубе, набивал трубку, глядел на
волны, похожие на жидкую бирюзу, улыбался и размышлял,
насколько, несмотря на вечное соперничество между Россией
и Америкой, мир прекрасен, а Вселенная ладно скроена.
В Лиссабон они приплыли пятого мая, на какой-то церковный праздник: колокола собора звонили, счастливые жители
роились на улицах, останавливались у освещенных прилавков, чтобы купить орешков, изюму, жареной поркетты, а еще
гипсовые статуэтки святых, дудочки и миниатюрные желтозеленые деревянные повозки с белой лошадкой в красной
сбруе — и все за пригоршню сентаво1; у простого народа принято проводить так праздничные дни, и португальцы не исключение. Даддо они показались чрезвычайно милыми, хотя
и несколько обидчивыми, ему было жаль расставаться с ними.
Других остановок предусмотрено не было, если только им не
попадутся новые земли, по крайней мере, до Ла-Коруньи, где
они вновь окажутся на испанской территории.
На следующий день, шестого мая, когда они продолжили
плаванье вдоль западного побережья Иберийского полуострова, представлявшего собой дальнюю оконечность Европы,
что-то переменилось. Погода была по-прежнему ясная, однако
пропала ослепительная голубизна, пропало солнце, свет будто затянуло покровом, как если бы на небе появились облачка,
хотя их не было и в помине. Море больше не было бирюзовым: оно казалось из черненого серебра, напоминало рыбью
спинку, только вместо чешуи его покрывали бесчисленные
мелкие волны... гонявшиеся друг за другом. Вокруг был разлит
покой — возможно, не больший, чем в Средиземном море, ведь
море повсюду одинаково, но казавшийся таковым из-за блеклых красок, словно солнце уснуло, и из-за ощущавшейся во
всем скорби, какая бывает на Страстную седмицу, хотя Пасху
в том году отпраздновали необычайно рано и на пороге уже
стояло лето... Янтарно-желтое свечение — вот и все, что виднелось на горизонте, справа еще можно было разглядеть низкий
и голый португальский берег, пока и он окончательно не исчез, словно тень. И тут к розоватому свету примешалось нечто
свинцово-зеленое, а по-прежнему тихие волны как будто выросли. Был час дня седьмого мая, за ночь и день они прошли
несколько миль среди того же неизменного пейзажа, как вдруг

[ 12 ]
ИЛ 5/2022

перед стоявшим на палубе и призадумавшимся Даддо, перед
его детским взором, в этом свечении показалась темно-зеленая точка, нечто, напоминавшее рогалик или половинку бублика, не отмеченное на карте. Даддо поинтересовался у моряка, что бы это могло быть (поначалу он подумал о стае китов,
поскольку на рогалике имелись возвышения), однако Сальвато ответил, что, хотя он может ошибаться, это похоже на остров Оканья; моряк ответил не с видом человека, который умирает от любопытства и будет чрезвычайно рад его
удовлетворить (впрочем, у Сальвато никогда не бывало подобного вида из-за природной лености), совсем напротив.
— Оканья! Прелестное название! — заметил граф, вытащив трубку изо рта; он сказал так, хотя в названии острова
было нечто неприятное и горькое, нечто, что вызывало жалость. И добавил, словно робея: — Вижу, что на карте она не
отмечена.
— Нет, не отмечена, — сухо подтвердил Сальвато, — потому что... — он старался смотреть туда, где его глазам не встретится несчастная Оканья, — потому что, слава Богу, карты рисуют христиане, а они не опускаются до всякой чертовщины.
— Ну что ты, мой дорогой, — ответил граф с доброй улыбкой, — нехорошо так говорить о несчастных. Если Дьявол существует, Господь любит его больше, чем тебя и меня, будь
уверен. И вообще, с чего ты взял, что остров принадлежит
Дьяволу?
Даддо подумал, что, если со скалистым островком связана
какая-нибудь мрачная легенда, вероятно, он стоит недорого,
и это очень на руку. У ломбардской души всегда имеется практическая подложка, в коей также проявляет себя доброта.
Моряк в ответ лишь пробормотал нечто невразумительное; было ясно, что легенда в большей мере рождена ленью
Сальвато, чем историческими событиями. Впрочем, его слова зародили неприятное чувство, поразмышляв, граф вынужден был признать, что легенда весьма похожа на правду: вряд
ли речь шла об обычном острове, иначе, замешан тут дьявол
или нет, его бы указали на картах — торчащий из моря убогий
скалистый рогалик, почти выжженный солнцем. Наверняка
там обнаружится лишь скудная растительность да змеи.
“Надо взглянуть”, — решил граф.
Идея была скверная, но порой Даддо приходили в голову
подобные мысли: нечто в нем внезапно уступало наваждению, подталкивало навстречу препятствиям. Выразимся яснее: порой одиночество и ужас, поскольку граф любил ровно
противоположное, притягивали его, он словно слышал голоса несчастных, молящих о помощи. Поэтому, забыв о своих

заботах, он велел Сальвато плыть к острову, и молодой моряк
весьма неохотно повиновался приказу.
Прошло еще полчаса. Теперь, словно через желтоватое
или помутневшее от дыма стекло, можно было различить дубы, лужайку, дома. Они подошли ближе и увидели в тени дубов нескольких мужчин и занятую вязаньем старушку (по
крайней мере, таковой она казалась).
Жители острова, со своей стороны, заметили роскошное
судно графа, но почти не повернули головы. Один из них —
тот, что помоложе, с золотистой, тронутой сединой шевелюрой, что-то читал, сидя под большим дубом. Остальные молча
внимали.
Даддо помахал им рукой, ответа не последовало. Тогда, велев Сальвато бросить якорь и воспользовавшись тем, что они
оказались на мелководье, он пересел в лодку поменьше, “Луизину”, и преодолел на веслах сотню метров, отделявших его
от берега.
Сам не зная почему, он подумал, что жители острова окаменели.

[ 13 ]
ИЛ 5/2022

III. Встреча у колодца
— Приветствую! — крикнул граф. — Вам помочь?
Он догадался, сразу же устыдившись собственной несообразительности, что молчание увиденных им персонажей не
было вызвано удивлением или недугом, а, вероятно, проистекало из того, что он изъяснялся на чистом ломбардском наречии, на языке, который в этих краях вряд ли понимали. Весьма
причудливый и жалкий облик встреченных им людей и то,
что, окруженные сияющим царственным океаном, они были
поглощены странным занятием — чтением и слушанием какойто поэмы или романа, — от всей этой картины его душу на миг
обдало смутной боязнью. К тому же ему почудилось, будто остров еле заметно движется — вероятно, это было следствием
многодневного плаванья, а также того, что граф, проделав немалый путь на веслах, оказался в месте, откуда “Луизу” не было
видно, и море у него за спиной сомкнулось, образовав непреодолимую стену.
Впрочем, тем временем — так тревога улетучивается, а подозрения и домыслы оказываются в итоге необоснованными, —
развлекавший собравшихся юноша догадался, что посетитель
смущен и, покинув созданную природой кафедру, с улыбкой поспешил ему навстречу, старуха же направилась к дому.

Анна-Мария Ортезе. Игуана

Добрый маркиз. Зверушка. Воздействие шарфа

[ 14 ]
ИЛ 5/2022

Юноше было не больше восемнадцати лет, все в нем говорило о подлинной, но уже испорченной красоте. Высокий и
стройный, словно журавль, с длинным узким лицом, какие бывают у иберийцев, и при этом со светлыми глазами и соломенной шевелюрой, как у британцев, он, как и остальные, был одет
в бедную и яркую одежду, казалось, пошитую много столетий
назад; впрочем, в отличие от остальных, чьи темно-зеленые и
темно-синие цвета сливались в лиловый, на нем был светлый
костюм — желтый бархатный жилет, голубые, тоже бархатные,
штаны, красные носки, завершала наряд зеленая полотняная
блуза, богато украшенная и давно износившаяся. На ногах —
стоптанные башмаки. Лицо, как и руки, видневшиеся из рукавов траченных молью пышных одежд, которые потрепали и которым нанесли бесчисленные обиды долгие годы и постоянная
носка, были, как и ткани, нежными и как будто истощенными,
в них ощущалось нечто наивное, робкое, не от мира сего и при
этом, несмотря на бледный увядший вид, нечто радостное.
Юноша приближался, и его лицо сияло все ярче, как сияет в тумане голый берег, освещенный солнечными лучами; граф заметил, что прозрачное лицо юноши испещрено мелкими морщинками, похожими на прожилки, какие покрывают
цветочные лепестки, — вот почему, несмотря на возраст, он выглядел дряхлым, отжившим свое. Юноша остановился в нескольких шагах от Даддо, еле заметно поклонился и ласково,
почти жеманно заговорил на старинном португальском. Он
представился как дон Иларио Хименес, маркиз Сеговия, граф
Гусман, единственный обитатель острова, если не считать его
братьев.
Подобная поспешность, с какой он опередил чужестранца,
которому полагалось назвать себя первым, проявленная то ли
по ребяческому простодушию, то ли оттого, что пораженный
Даддо молчал, — тронула посетителя. Раскланявшись, он в
свою очередь представился и поблагодарил за радушный прием на португальском — Даддо прекрасно знал этот язык, поскольку не раз бывал в Бразилии; он рассказал, что странствует уже много дней в надежде достичь неведанных земель, на
что он, впрочем, почти не надеется, учитывая нынешние успехи мореходства. Однако судьба ему улыбнулась.
— Весьма любезно с вашей стороны, o senhor1, так говорить о нас, — ответил, выслушав его с доброй улыбкой, дон
Иларио и прибавил печально: — Наша милая земля даже не
отмечена на картах, настолько она мала, и у нас нет права

1. Сеньор, господин (порт.).

[ 15 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

поднять чей-либо флаг. Тем не менее мы, как и прежде, считаем себя португальцами. Таковым, по крайней мере, было
наше семейство, когда в XVII веке переселилось сюда из Лиссабона. Не угодно ли вам проследовать за мной?
С этими словами он повел Даддо к дому, серому убогому одноэтажному строению, которое с одной стороны украшала башенка; за несколько мгновений до этого солнечный свет потускнел, как бывает весной перед дождем, и графу почудилось,
будто перед ним не настоящий дом, а нечто, что обозначает
его, как декорация в современном театре, — ему стало неуютно. Когда же братья Иларио поднялись, чтобы его поприветствовать, Даддо заметил, что они худые, рослые и при этом вовсе
не похожие на младшего брата, словно они рождены не одной
матерью; взглянув на их застывшие, мрачные физиономии, он
догадался, отчего добрый маркиз печально смотрел на жизнь.
Двое мужчин — выглядевших скорее как пастухи или слуги,
а не благородные господа, — представились как Иполито и Фелипе Аваредо-Гусман, дети покойного маркиза от первой жены, астурийки; затем они вновь приняли отсутствующий вид —
такой же, с каким слушали чтение книги; Даддо без труда догадался, что равнодушие было не только следствием их грубой и
бессловесной природы, а значит замедленной работы фантазии, но и отчаянного экономического положения, в котором
они находились, не обретая, в отличие от чистого душой Иларио, утешения в литературе.
Казалось, они прекрасно осознают, что обречены существовать среди пустыни и разрухи и что из этого состояния им не
выбраться, поэтому внимание, с которым они слушали чтение
брата, следовало рассматривать не как проявление подлинного интереса, а как неспособность умирающего прогнать назойливую муху. Поняв это, Даддо задумался, как вложить в остров
свои богатства, чтобы его жители возродились подобно растениям, как обеспечить чувствительному Иларио достойных слушателей и даже почести и славу, ежели он того заслуживает.
Даддо благодарил Небеса за то, что они сделали его миланским
графом, благодарил матушку, которая, движимая непомерными амбициями, направила его к этой нищей земле.
Тем временем дон Иларио, возможно, оттого что, как и
наш благородный ломбардец, он был молод, возможно, из-за
присущих обоим доброты и любезности, все больше радовался визиту чужестранца и придумывал, как бы этот визит продлить. Случай представился, пока он сопровождал графа в
прогулке по острову.
Сразу за домом начинался холм, лежащий на том же месте,
вернее, оставленный там же, где поместила его природа, по-

[ 16 ]
ИЛ 5/2022

росший травой и обрамленный дубами — их-то Даддо и принял
издали за китов: дубы защищали немногочисленных островитян от набегов океанского ветра. На холме виднелись овцы —
одни валялись на траве, другие жевали, опустив головы, и, как
все овцы, вряд ли о чем-то размышляли. Правее, в узкой долине, куда ветер и солнце пробирались, чтобы подчеркнуть серебристый оттенок и музыкальные таланты оливковых деревьев, трепетавших на фоне сверкающего моря, которое здесь
вновь открывалось взору, находился колодец: у колодца суетилась старуха — та самая, что давеча, завидев визитера, удалилась, а после, вероятно, вышла из дома через другую дверь.
Велико же было изумление Даддо, когда он понял, что та, которую он принял за старуху, была зеленой зверушкой ростом
с ребенка; она походила на огромную ящерицу, но одета была
как девица — темная юбка, белый, потрепанный, ношеный
лиф да пестрый передник, его как будто сшили из найденного в доме тряпья. На голове у босоногой служанки был темный платок, почти закрывающий наивную бело-зеленую мордочку. И хотя наряд, присутствие которого, вероятно,
объяснялось пуританскими настроениями хозяев, изрядно
ей мешал, она со всем справлялась достаточно резво.
Впрочем, сейчас ей явно не хватало силенок. Одна из зеленых лапок была забинтована, другой, тяжело дыша, ящерица тщетно пыталась достать из колодца большое ведро.
Ведомый рыцарским духом и оттого еще более благообразный, Даддо, не тратя времени на то, чтобы спросить себя,
как требовала его вера, христианка перед ним или язычница
(что было куда вероятнее), поспешил к зверушке; подняв на
него умоляющие, мечтательные глазки, та прошептала, пока
граф вытягивал ведро:
— Спасибо, o senhor! Спасибо!
— Не за что, бабуля!
— Да, ворот сломан, — заметил дон Иларио, ничуть не
обеспокоенный тем, какое впечатление на чужестранца произвела подобная служанка; его спокойный тон, в котором не
слышалось ни неловкости, ни сожаления, убедил Даддо, что в
старушке нет ничего необычного, а если и есть, оно не выходит за рамки обычного в мире, который сам по себе (раз вначале его не было, потом он появился, но никто не видел, кто
или что его создало) — загадка. Даддо выручила присущая ему
восторженность, благодаря которой он непременно обнаруживал среди чудес природы родственную душу, слышал братский призыв. К тому же представшая перед ним тварь на самом деле выглядела смиренной и задумчивой.

Стараясь не разглядывать ее с любопытством, чтобы не
смутить, граф решительно вытащил еще одно ведро и, пока
маркиз рассыпался в благодарностях, объявил, что сломанный ворот — пустяк, он будет рад его починить, надо только
[ 17 ]
вернуться на судно за всем необходимым.
ИЛ 5/2022
Спустя несколько минут он уже был на “Луизе”. Ни в коем случае не желая рассказывать об увиденном наделенному
богатым воображением Сальвато, Даддо погрузил в лодку
вместе с инструментами все, что только смог: ящик малаги,
итальянские романы, которые он решил подарить дону Иларио, и расшитый золотом белый шарф — щедрый подарок
бедной служанке. По своей наивности он убеждал себя, что
эта тварь женского рода, а значит, несмотря на нищее существование, в ней должна остаться капля тщеславия. Он не
ошибся.

Порой произнесенные без всякого намерения слова обнажают, словно льющиеся из подсознания лучи, некую истину, которую не уловил неповоротливый ум; так и граф растерялся,
сообразив, что та, которую он называл “бабулей”, на самом
деле была даже не взрослой девушкой — юной игуане исполнилось не больше семи-восьми лет, и обличье морщинистой
ящерицы, увядание, которому могло быть много причин — к
примеру, то, что она таскала тяжести и прилежно служила, а
также дикарское небрежение со стороны хозяев, непростительное даже по отношению к молодому животному, — все
это вынудило ее сжаться, поникнуть. Теперь же она светилась от радости, было ясно, что она совсем еще дитя.
1. Не для меня… (Порт.)

Анна-Мария Ортезе. Игуана

Когда Игуана, а это была самая настоящая игуана, увидала расстеленный на огромном кухонном столе невинный символ европейской цивилизации, она издала резкий крик, перешедший в стон; ее лапки, одна из которых, как помнит Читатель,
была перевязана, соединились в трогательном немом восторге, из маленьких покорных глазок, прикрытых морщинистыми веками, спустилась, то есть поднялась слеза — у игуан движется лишь верхнее веко. Она что-то забормотала, но
разобрать удалось только:
1
— Nao para mim... Nao para mim...
— Нет, нет, это для вас, бабуля, — ответил Даддо, в то время
как зачарованный дон Иларио улыбался новому другу. — Вот,
взгляните, разве он вас не молодит, разве он вас не красит?

[ 18 ]
ИЛ 5/2022

С ужимками, которые всякому зрителю, кроме графа, показались бы потешными, чтобы не сказать омерзительными,
зверушка накинула шарф, боязливо вытянув длинную голову
и, склоняя ее то туда, то сюда, как делают женщины перед
зеркалом, принялась завязывать концы; не находя зеркала,
чтобы полюбоваться на себя, она подбежала к громадному
медному котелку, который сама же и натерла до блеска зелеными лапками, и, склонившись над ним, присела, как в реверансе, — точно так ведут себя хорошенькие девушки из высшего общества, когда им дарят шикарную обновку; затем она
повернулась к графу сияющей и при этом такой кроткой мордочкой, что тот чуть не расплакался. Он взглянул на маркиза,
надеясь прочесть на его красивом лице ту же приязнь, которую испытывал сам, но не обнаружил ничего подобного: лицо маркиза выражало, если так можно сказать, вымученную и
отстраненную благосклонность, словно кривляние служанки
смущало его и он твердо обещал себе выбранить ее, как только они останутся наедине.
— Довольно, Эстреллита, ступай к себе, нам с сеньором
графом надо поговорить, — ласково, но твердо приказал дон
Иларио.
“Nao... nao... nao...” и прочие неразборчивые восклицания
на языке Камоэнса... Бормотание существа походило то на
мяуканье, то на испуганные крики; под белым шарфом начались метание и суматоха, раздались звуки, напоминающие отчаянный звон серебряных колокольчиков, граф обернулся
взглянуть, что происходит... тем временем Игуана пропала.
Через расположенный рядом с очагом люк она быстро
скользнула к себе в “комнату” — в помещение, находившееся
прямо под кухней, вероятно, там хранили дрова, — дверца
люка захлопнулась. Пока она подрагивала, граф успел заметить в узкой щели между крышкой и полом настолько глубокий мрак, что засомневался, что же находится там, внизу. Разве могла там быть обыкновенная комната, а не бездонный
колодец? Оттуда еще доносились приглушенные “nao... nao...
nao...” — слова, выражавшие вошедшее в привычку непослушание, почти рыдания, подталкивавшие проявить снисхождение к столь юному существу. Однако ни тени снисхождения, не говоря уже о сочувствии, не было на бледном лице
маркиза. Напротив, вымученная благосклонность исчезла,
сменилась немой и твердой бесстрастностью, которая, в
свою очередь, растворилась, уступив место натянутой улыбке, когда маркиз вежливо произнес:
— Признаюсь, наша Игуана — довольно нервное существо... После я расскажу тебе, граф, где мы ее купили. В осталь-

ном же, поверь, она просто умница, не знаю, что бы стало с
нами и с этим домом без ее старых ручонок...
— Купили ее?.. — удивился граф, даже не обратив внимания на дружеское “ты”. Тут он осекся, поскольку в его голосе,
в его ясных глазах читался такой порыв, что всякий, не говоря уже о наделенном исключительной проницательностью
доне Иларио, догадался бы, что творится в его душе, пока разум молчит: граф решил в свою очередь выкупить несчастную
Игуану, чтобы вернуть вместе со свободой все мечты, жившие
в ее зверином сердце. Однако маркиз, словно прислушиваясь
к дуновению ветра или шепоту моря, оставил его вопрос без
ответа.

[ 19 ]
ИЛ 5/2022

IV. Убогое жилище
Выйдя из кухни, они отправились осмотреть дом, который,
несмотря на запущенный вид, внутри был куда просторнее и
красивее, чем казался снаружи.
Вдоль коридора располагалось множество комнат, включая прихожую. Комнаты, которые маркиз быстро показывал в
полуоткрытые двери, пребывали в невообразимой, унылой заброшенности; благодаря свету, просачивавшемуся сквозь
стекла маленьких окон, на высоких белых стенах отражалось
движение деревьев, беззвучно колыхавшихся на солнце и на
ветру. Красные связки вялящихся помидоров, пыльные книги, незаведенные часы, портреты предков, зеленые платяные
шкафы без створок... все, что обычно показывают в старых заброшенных домах, имелось здесь в избытке, неожиданно противореча словам маркиза о том, что Игуана за всем ухаживает,
везде поддерживает порядок. Порядка не было и в помине, нечто делало его невозможным, а Игуана лишь на словах была
приставлена за ним следить. Перед лицом подобных противоречий, приобретавших все более зловещий смысл, граф все
чаще задавался вопросом, в чем же заключена тайна этого дома, в убогости ли скрыто единственное и худшее зло.
Добравшись до конца коридора, где в это мгновение одинокое узенькое оконце, не имевшее, как и все остальные, занавесок, сияло в белесых лучах выглянувшего из-за облаков
солнца, граф увидел, что коридор поворачивает, тянется
вдоль правой части дома и заканчивается перед каменной лестницей, которая вела на башенку, похожую снаружи на торчащий над домом испорченный зуб. Лестница тоже была
пыльная, с обшарпанными ступеньками, к этому прибавлялся

Анна-Мария Ортезе. Игуана

Разговоры о Вселенной. “Помоги мне !”

[ 20 ]
ИЛ 5/2022

резкий запах копившейся многие годы бумаги и протухших
чернил; вспомнив сцену, которую он увидал по прибытии,
граф, имевший об этом некоторое представление, догадался,
в чем состояло подлинное занятие младшего Сеговия. Запах
говорил о том, что молодой человек, родившись среди бумаг,
провел всю жизнь и проведет ее остаток в их окружении. Он
был литератором, возможно, библиофилом; в любом случае — человеком, погруженным в бесконечные фантазии.
Вспомнив, о чем просил его в Милане Адельки, граф решил
поинтересоваться при первом удобном случае, нет ли у маркиза в запасе какого-нибудь любопытного сочинения.
— Там, наверху, — объяснял тем временем дон Иларио,
указывая прозрачной рукой, — моя библиотека... Позже мы
туда заглянем... сейчас там не прибрано. Ты ведь переночуешь у нас сегодня, верно? А может, и завтра? Как славно! Как
я тебе признателен, Даддо! Но сейчас ты, верно, устал, пойдем, я покажу твою комнату...
В каждом его слове звучали слабость, безоружность, а еще
восторг: словно он внезапно позабыл обо всем зле, ужасе и
неудобстве, и душа его, благодаря спасительному присутствию графа, раскрылась, впустив в себя давно похороненную,
а нынче воспрянувшую, дорогую ему, неувядающую надежду.
Пробыв с полчаса у себя в комнате, где он прилег и по-настоящему отдохнул — никогда прежде графу не доводилось
так разомлеть, он погрузился в дрему, какая накатывает в первые апрельские дни, все вокруг тревожило его и одновременно убаюкивало, — Даддо был рад услышать, что в дверь легонько постучали. Он встал и присоединился к остальным.
Ужинали в столовой, прислуживала Игуана, вовсе не похожая на себя прежнюю, — это была та самая Эстреллита, которая невероятно обрадовалась шарфу и юность которой вновь
расцвела, однако прошлое унижение, тайна которого, возможно, скрывалась в упреке дона Иларио, как будто вновь затянуло своим покровом ее страдающий разум — казалось, что
даже ради графа она не вынырнет из пучины равнодушного
подчинения, переполнявшей ее сердце печали. Она подавала
кушанья безучастно и почти грубо — граф не раз замечал подобное поведение у забитых детей, — и сразу же пряталась
под столом, словно все вокруг ей надоело. Дон Иларио пару
раз бросил ей под стол косточку и кожу курицы, которую Фелипе приготовил в честь гостя. Также подали суп из картошки, сваренной прямо с кожурой, совершенно безвкусный,
впрочем, граф, догадавшись, что неотесанный Фелипе на
большее не способен, старательно похвалил стряпню, подчеркнув, что прежде подобного не пробовал (что было истин-

1. Песни, поэмы (порт.).

[ 21 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

ной правдой!) и что он закажет точно такой в Милане. Для
полного спокойствия и искренней радости графу не хватало
одного — чтобы провинциальные дворяне дозволили служанке-игуане сесть за стол, тогда он нашел бы способ прогнать
печаль, написанную на ее физиономии, однако это не представлялось возможным. Несчастное создание примостилось
рядышком с его стулом, и он то и дело замечал, как из-под стола высовывалась зеленая лапка, униженно просившая подать
ей хлеба, — графу это было чрезвычайно неприятно. Глазки
Игуаны покраснели, выглядела она неряшливо; на узкую
длинную мордочку словно опустился туман, и теперь — то ли
из-за огорчения, то ли из-за того, что Игуана окончательно
смирилась, — на ней не читалось никакого выражения, порой
казалось, будто позабытая всеми зверушка дремлет.
Собравшись с силами и стараясь проявить воспитанность,
не реагируя на ранившую его сердце жестокость Гусманов,
граф завел разговор о второстепенной цели своего путешествия, умолчав, дабы не встревожить несчастных хозяев, о первейшей цели — покупке островов для матушки-графини. Он
рассказал о стремительном развитии ломбардского книгопечатания и об отсутствии достойных сочинений, что в какойто момент может привести к краху всего механизма книгоиздательства. Похвалив других издателей, он произнес немало
добрых слов о молодом Адельки, которому, по его словам, светит блестящие будущее, поскольку тот наделен выдающейся и
неисчерпаемой способностью искать и покупать таланты. В
заключение он изложил просьбу, с которой Адельки обратился к нему вечером на виа Мандзони: доставить в Милан какуюнибудь неопубликованную рукопись, роман или cantos1, имеющие отношение к Португалии. От упоминания подсказанных
модой тем — нищета, угнетение, а также пикантная любовная
история — граф воздержался, он счел бестактным говорить о
них в доме, где первого и второго было в избытке, зато на третью, самую маловыразительную и обыкновенную тему, не было и намека; он также дал понять, что был бы счастлив познакомиться с каким-нибудь произведением хозяина.
При этих словах в печальных голубых глаза дона Иларио
вновь вспыхнула радость, зажегся огонь надежды, который
граф заметил, пока они беседовали в коридоре; однако, поскольку потревоженный разум хозяина (к чему еще приводит
долгое, ничем не нарушаемое одиночество, если не к подлинным вспышкам безумия, каковые, как мы убедимся, сменяют-

[ 22 ]
ИЛ 5/2022

ся неожиданным затишьем) не осмелился уцепиться за подобную возможность, маркиз не подхватил разговор и, как заключил граф, вероятно, решил вернуться к нему, когда его
интерес покажется совершенно случайным, — в этом не было
расчета, а была лишь крайняя стыдливость, какую возвышенные души испытывают перед малейшим намеком на прибыль.
Поэтому, прокладывая путь любопытству, которому предстояло связать полученное предложение и ответ на него так,
чтобы достоинство не было уязвлено, дон Иларио велел Эстреллите сходить к нему в комнату за романами, которые подарил ему граф, а после подавать кофе. Служанка, с мрачным,
словно зачарованным видом выбравшаяся из-под стола, повиновалась. Она ушла, затем вернулась, впрочем, не настолько
быстро, чтобы граф, возобновив прерванную беседу и крайне осторожно расспрашивая дона Иларио о подлинном положении португальской культуры, не успел обнаружить у юноши
отношение к слову “культура”, которое немало его удивило, и
не в лучшем смысле.
Маркиз заявил, что, по его мнению, даже учитывая различие
в экономическом устройстве двух стран, одна из которых, так
сказать, шагает впереди, а другая отстает, так вот, по его мнению, вовсе не этим — разумеется, он мог заблуждаться, но надеялся на обратное, — объяснялась задержка художественнолитературного (а значит, и книгоиздательского) пробуждения
Португалии; все дело в том, что в португальской душе, словно
погруженной в глубокий сон, присутствует болезненное осознание лежащего в основе Творения дуализма, уверенность в
том, что с увеличением добра увеличивается и зло, понимание
того, что зло, которое сильнее добра, пользуется всяким добрым действием, достижением, свершением, чтобы раздуть
свой огонь, — это, как заявил маркиз, очевидно вытекает из
нынешнего положения двух народов. Иными словами, поскольку всякое добро увеличивает зло, подзуживает его выставить свою уродливую голову, наивысшим милосердием будет
воздержаться от того, чтобы творить добро. Когда жизнь как
соединение добра и зла мало-помалу ослабеет, а после совсем
исчезнет, тот или те, кто совершили исходную ошибку, осознают ее и впредь станут действовать иначе, создадут мир, вовсе лишенный зла. В этом и заключается истинная цель культуры — остановить жизнь, распространить среди людей
понимание того, что ее надобно переделать, вернувшись в
первозданную пустоту; очевидно, что правильный путь, подлинная задача всякого благородного человека или поэтического гения заключается в том, чтобы сделать как можно тише

[ 23 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

или, по крайней мере, скрыть от посторонних собственный
голос, не раздувать огонь Творения, наполненного злом и подобного яйцу, внутри которого зреет обман и настолько жуткие преступления, что о них (по словам маркиза) невозможно
поведать.
Пока маркиз произносил эти речи с видом человека, который, оттолкнувшись от шутливой или безумной предпосылки
или мистического парадокса, направляет разговор туда, где
он, очевидно, ступит на более реалистичную почву, нечто в
его глазах говорило, что подобная картина мира, подобный
ужас пред злом он воспринимал куда серьезнее, чем дозволяло показать воспитание; что в это мгновение и, вероятно, на
протяжении долгих лет, стоило ему упомянуть о подобных вещах, как они возникали у него за спиной и пугали, как пугают
беззащитных детишек зловредные призраки. Маркиз густо
покраснел, краска быстро сошла с лица, зато в глазах осталась каменная, суровая неподвижность. Было больно видеть,
насколько он одинок в безутешном отчаянии: остальные члены семейства Аваредо, сидевшие по обеим сторонам стола,
ужинали как ни в чем не бывало, обмениваясь довольными
взглядами над безвкусной бурдой, которую они перемешивали сломанной вилкой, собирая остатки брошенными в глубокую супницу кусочками хлеба, — склонив нечесаные головы,
они отправляли еду в рот с громким причмокиванием.
— Прости меня, Иларио, — сказал граф, словно вернувшись из недолгого, но увлекательного путешествия, — но если я не ошибаюсь, это означает несогласие с тем, что развитие Творения и само его возникновение обусловлены
любовью?
— Не вполне, — ответил маркиз, — но я бы сказал, что Бог
или то, что мы называем Богом, — не единственный источник всех вещей; как доказывает сама природа, все вокруг —
несчастливый результат комбинации двух элементов — активного и пассивного или, если угодно, положительного и отрицательного...
— Не вижу в этом ничего дурного.
— Ты не видишь дурного в том, что тормозит жизнь, в потаенном желании сравняться со Всевышним, в том, что превращает наше существование в мышеловку?
— Полагаю, что нет, если это дурное позволяет проявляться подлинной жизни. Очевидно, — прибавил граф невозмутимо, — есть нечто странное в окружающей нас архитектуре, нечто, что способствует ее распространению, хотя фундамент
возникающих зданий скрыт от наших глаз... Напротив, поверь мне, дорогой, эта конструкция — воплощение величай-

[ 24 ]
ИЛ 5/2022

шей доброты, а горе, которое ты наблюдаешь повсюду, —
лишь следствие ведущегося строительства...
— Значит, все это мне снится! — заключил с горькой иронией дон Иларио. — Мне снится, что зло существует, что оно
нас теснит! — И прибавил со странным выражением лица, то
ли с испугом, то ли с гневом: — Прости, здесь ужасно жарко...
вернее, ужасно холодно. — Он расстегнул дрожащими руками
ворот рубашки.
— Porquе o tempo estа mutando1, — ехидно заметил Иполито.
Граф, тронутый страданиями юноши, а еще более рассуждениями, которые всегда его занимали и которые в Милане
были уже не в чести — там больше не спорили о добре и зле,
о смысле Вселенной, — протянул руку и пожал ледяную ладонь маркиза:
— Мой дорогой, подобные речи вовсе не бесполезны, напротив, я благодарен за то, что ты счел меня достойным их
выслушать. Однако настанет день, вот увидишь, когда ты сам
будешь смеяться над некоторыми страхами; это произойдет,
когда, покончив с одиночеством, ты убедишься, что мир
добр, что он не болен, а ежели это не так, если мир действительно болен, от нездоровья его спасет наша опирающаяся
на разум любовь.
При этих словах рука, которую он держал в своей, на мгновение обмякла, подобное доверие тронуло гостя; маркиз глядел на него зачарованно, как младенец глядит на приближающуюся к нему мать, которую тот считал потерянной, дрожа то
ли от смеха, то ли от плача.
— Надеюсь, что это так! — пробормотал маркиз. — Надеюсь, все, как ты говоришь, и зла не существует!
— Никто не воплощает собой зло, по крайней мере, намеренно; это лишь часть становления, точнее, его практического воплощения.
На несколько минут повисло молчание, зачарованному графу
показалось, будто он попал в круг, вернее, в треугольник внимания, главная вершина которого находилась отнюдь не в
гостиной. Иными словами, он чувствовал, что вокруг сгущается тьма — то ли рожденная растерянным обожанием (дон
Иларио), то ли, со стороны Аваредо, непритязательным весельем, то ли (он не знал, о ком идет речь, лишь подозревал)
тревожным вопросом, поэтому Даддо не решался выпустить

1. Потому что погода меняется (порт.).

1. Месячная плата (порт.).

[ 25 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

руку юноши, словно и сам он, добродушный ломбардец, искал
сочувствия.
— О senhor шутит, — заговорил наконец с неприятной
улыбкой Иполито. — Не далее чем шесть лет назад o demonio
появился в этом краю в облике птички, затем обернулся змеем, а после не раз принимал новый облик. Он здесь до сих пор.
— И в конце концов он потребовал mesada1, угрожал обратиться в свободные профсоюзы, — так это называется, o
senhor? — усмехнулся Фелипе.
Неожиданно реплики, относящиеся к персонажу, имени
которого не следовало называть, своим язвительным сарказмом ввели графа в краску; успокаивая себя, что проявленная
Аваредо приземленность была добрым знаком, он невольно
обеспокоился безнадежным одиночеством, на которое обречено существо, коему его собеседники должны были оказывать покровительство; ему чудилось, будто самые настоящие
демоны, пусть даже не видимые глазу, держат это существо в
глубоком и противоестественном изнеможении — не в этом
ли причина неблаговидной дряхлости. Как всегда при подобных обстоятельствах, он устремился в спасительную гавань,
проявляя практичность; вновь заговорив о житейских делах,
он собирался было спросить у маркиза, из какого сочинения
тот почерпнул подобную пугающую философию, чтобы предложить его издателю, сколько в этом сочинении глав... но тут
подозрение, что кто-то тайком следит за ним с лихорадочным любопытством, сменилось уверенностью. Некто невидимый подслушивал их разговор... До него донеслись тяжкие и
горестные вздохи, какие издают дети в минуты отчаянья, и
он заметил за портьерой поблескивающие глазки Игуаны!
Она все слышала! И продолжала жадно слушать, зная, что
это она — неназванный предмет разговора. В ее глазах было
столько мрачной сосредоточенности, что она совсем забыла
про книги, которые прижимала к груди, и тут одна из них с
грохотом упала, выдав ее присутствие. Тогда несчастная как
ни в чем не бывало вошла в столовую.
Граф, как и утром, с радостью, причины которой были
ему самому неведомы и которая, вероятно, не совпадала с чувствами остальных, не в силах поступить иначе, быстро поднялся и шагнул навстречу Игуане. Забрав из ее лапок тяжелые
книги и подняв упавший том, он успел мельком погладить ее
по пугливой головке; зверушка на это никак не ответила,
лишь вновь уставила на ломбардца нежные и полные ласки

глаза, в которых читалась бесконечная грусть, словно Игуана
желала сказать: “Помоги мне!”. Затем она молча вышла.

[ 26 ]
ИЛ 5/2022

V. Невольная бесцеремонность
Безумец. Предположение
Поднялся ветер, который вскоре стих, однако, вместо того
чтобы выпить кофе под дубом, как было заведено, члены семейства Аваредо разошлись по своим комнатам отдохнуть;
маркиз же тем временем карабкался наверх в библиотеку, неся чашечки, за которыми ему пришлось самолично сходить
на кухню (Игуана как будто испарилась), гость следовал за
ним.
Это помещение, возможно из-за того, что небо нахмурилось, море затихло, после обеда воцарился полный покой,
произвело на графа невеселое впечатление. Высокое, очень
высокое и тесное, с потолком в форме купола; его освещало
единственное окно, вделанное глубоко в стену, почти бойница, к которой вели три каменные ступеньки и которая была
не столько закрыта, сколько запаяна тремя узорным стеклышками. Под окном криво стояла унылая школьная парта —
рабочее место литератора.
Скудный свет, который, пробравшись мимо компании величественных и словно заколдованных португальских королей, лился на детскую парту, был холодным, не от мира сего;
падая на поверхность, где валялись бумаги, перья, сломанные
или сухие чернильницы, где не было следов недавней работы, этот свет как будто шептал, что здесь нет ничего, совсем
ничего достойного быть прочитанным, напечатанным, отмеченным похвалой, и это пугало. Затем, отражаясь от парты и
карабкаясь по боковой стене, свет доползал до овального
портрета, высотой не менее двух метров, на котором была
изображена дама лет тридцати, кроткая и миловидная, бледная и светловолосая, как и сам маркиз, прародительницей которого она, очевидно, являлась; на плече у дамы сидела маленькая непонятная зверушка и лапкой (мордочки не было
видно) поправляла ей на лбу бледные кудри. Кротость дамы и
ее одухотворенная красота не могли скрыть того, что ее род
правил не одно столетие, проявляя непоколебимую волю, открытость миру и, одновременно, непреодолимое отвращение к его ужасам, — все это объясняло, отчего сердце дамы обрело радость в столь тесной привязанности к любимой
зверушке. За прикрытой голубым тюлем рукой и за худощавым станом не столько виднелся, сколько угадывался мрач-

1. От порт. perdita — букв. “утрата”; возможно, отсылка к “Зимней сказке”
Шекспира.

[ 27 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

ный чужеземный пейзаж, от которого из-за утраченной живописи оставался лишь след: среди зелени сверкало озеро — слабый ответ небу, просветлевшему к концу дня, полному гроз и
безжалостных порывов ветра. Под картиной стояла подпись
золотыми буквами: “Я выбрала ничто” — эта фраза могла означать и предпочтение, отданное бессловесному существу, и
склонность к мистицизму, которым неожиданно увлеклась
красавица.
В глазах дона Иларио, заметившего, что его новый приятель внимательно разглядывает полотно, промелькнула теплая улыбка: он объяснил, что дама, скончавшаяся много лет назад, — его мать, происходившая из рода Гамильтонов; портрет
был написан, когда она жила со своим мужем маркизом среди
Карибского моря на острове Тортуга, где и появился на свет
дон Иларио; он уехал оттуда, когда ему было лет тринадцать, —
с той поры, как он прибыл к братьям на Оканью, не прошло и
шести лет. А эту мартышку (“значит, это мартышка”, — сказал
себе граф, уверенный, неизвестно почему, что это была птица), мартышку по кличке Пердита1 родители очень любили и
растили как его сестренку. В то время у них в доме было полно
животных, в том числе опасных, впрочем, хозяева с нежностью и снисхождением прощали им всякий причиненный
вред. Сам он в некотором смысле унаследовал если и не богатство родителей (точнее, его матери, поскольку Сеговия были
бедны), то склонность к уединенному существованию среди
безгрешных существ, которых мы называем животными и которые придаются самым диковинным забавам. Разумеется, не
все из них, — прибавил он, — доподлинно невинны и достойны
доверия, но все-таки большинство...
Исходя из увиденного за последние часы, графу так не казалось; смущенный очевидной ложью, он убедился в неуравновешенности, чтобы не сказать безумии своего хозяина, и испытывал жалость к юноше, барахтавшемуся в полной тьме, среди
триумфа двуличия. Взгляд ломбардца скользил по голым стенам, по стопкам книг, которые занимали величественные
кресла или валялись на полу в беспорядке, возможно, ожидая
перестановки или, что было совершенно немыслимо, побега
хозяина с несчастной Оканьи. Граф невольно нахмурился, когда его взор упал на пожелтевшую тетрадку, лежащую рядом с
другой, более свежей тетрадью, и он прочел на них сделанные
от руки надписи зелеными чернилами: “Portugal” и “Penosa”, а

[ 28 ]
ИЛ 5/2022

ниже — “das o marques Ilario Jimenez di Segovia, conte di
Guzman”1.
— Это твои? Можно? — заинтересовался он. И, увидев в
знак согласия слабую улыбку, потянулся к тетрадкам.
Наверняка и Читателю доводилось переживать подобное:
гостя у друзей, открыть, повинуясь рассеянному приглашению хозяина, дверь комнаты и увидеть вызывающую смущение сцену — войти, как и отступить назад, для трепетной души равно невозможно, на лбу выступает холодный пот. Дон
Карло Лудовико Алеардо ди Греес не дошел до такого отчасти потому, что в смотревшем на суровый север кабинете маркиза было прохладно, однако его сердце сжалось, он с болью
взирал на слова, предваряющие “Portugal”. Механически,
словно во сне, он прочел.
Вот что там было написано, мой благородный Читатель:
Оканья, 37 октября
Нынешнее столетие
“Моя дорогая, звезда души моей, достопочтенная Senhora
Пердита!
Опустившись на колени, я осмеливаюсь посвятить Вам
свою первую поэму!
Если все созвездия, которые, как достоверно известно, поддерживают стоящие на балконе Вселенной ангелы, архангелы
и херувимы, дабы слабый луч света смог осветить нашу тайну;
если все известные нам созвездия и те, что более не сияют, но
присутствуют на небосводе, ведь время, o Senhora, — это всего
лишь расстояние, а прошлое и будущее царствуют вместе с наполненным страстью преходящим мгновением (или, как можно предположить, они скитаются, став пленниками ничто);
так вот, если все эти созвездия, следы печали и радости, вместе с созвездиями иных Вселенных, всех серебряных плодов,
множащихся на ветвях Космического древа (места и события,
которые наша убогая, ущербная мысль с трудом способна вообразить, не выходя за пределы смешных предположений); так
вот, если эти созвездия, млечные пути, туманности — одним
словом, все, что таится в ночи, разлитой, как океан, вокруг нашего сознания; если...” — далее следовала пара десятков фраз,
равно избыточных и изнуряющих читателя барочной мудреностью, к тому же совершенно невразумительных, граф их

1. “Португалия” … “Терзания” … “сочинение маркиза Иларио Хименеса ди
Сеговия, графа Гусмана”.

1. Девочка, барышня (порт.).

[ 29 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

пропустил; “если бы, — продолжал автор, добравшись до некоего подобия заключения, — они решились одновременно
воспылать и исчезнуть в бесконечности, им все равно не сравниться с огнем, что пылает в моей душе с тех пор, как я назвал
вас, Милая, своей невестой.
Вы снизошли до меня, Вы, наделенная звериной природой
и оттого всей чистотой и всей мудростью, что дарованы Небесами. И я приложу все усилия, чтобы подняться до Вас. Достойный сын Альбиона, я буду любить Вас всегда, я буду искренне предан Вам, o Senhora! Я — потомок идальго, и, хотя
наш меч давно утратил прежний блеск, я возложу его к Вашим
ногам. Когда я буду воспевать Ваше имя, оно вызовет ревность
всех знаменитых красавиц, с Вашим именем на устах я ворвусь
в нашу утратившую идеалы эпоху, дабы вновь оживить несчастных гениев, коим судьба послала ничтожных потомков. Все
это совершу я, дон Иларио Хименес, маркиз Сеговия, граф
Гусман, или тот, кем я мечтаю стать, совершая добродетельные подвиги. Не презирайте меня, не отдаляйте меня от себя,
о Senhora, если Вы не желаете, чтобы за безусловно справедливым приговором последовала скорая смерть”.
И далее, фразами, в которых Пердита сравнивалась то с
испанским жасмином, то с молитвой о путешествующих по
морю, которую читают тревожной апрельской ночью, а маркиз — с червем, ничтожеством или c неким находящимся в газообразном состоянии ликом Вселенной, завершалось невероятное посвящение, над которым, как мы уже говорили,
стояла незамысловатая дата: “Нынешнее столетие”.
На той же странице, будто оказавшаяся здесь случайно, вовсе не похожая по тону на посвящение — поначалу драматичность этого контраста ускользнула от графа, — лежала записка
сеньоры Гамильтон, в которой та с болью и досадой (настоящее письмо матери к позабывшему ее сыну) жаловалась на то,
что с ноября не получала вестей от него и от милой Пердиты;
сеньора Гамильтон напоминала, что menina1 питается фруктами и молоком, которые надобно давать ей в течение дня, не
повредят и хорошо поджаренные орешки. Она также извещала сына, что своим вердиктом суд Каракаса не поддержал их
“намерений”, и потому, несмотря на заступничество архиепископа, не только их поместье на Тортуге, но и Оканья, последнее владение Сеговия, было потеряно; пусть Иполито приготовит свидетельство о собственности, лежащее в третьем
левом ящике шкафа, — остров приедет осмотреть представи-

[ 30 ]
ИЛ 5/2022

тель агентства по торговле недвижимостью из Лиссабона.
Сеньора Гамильтон также сообщала, что у отца Иларио, дона
Гонсало, случился еще один тяжелый приступ астмы и он торопится перебраться в Гавану, как только будет завершено печальное дело. Там, в Гаване, они надеются в скором времени
обнять сына и его братьев, и в любом случае надобно уповать
на Господа, который решил временно возвысить Хопинсов,
принизив достоинство Сеговия, что вовсе не означает — в
этом сеньора Гамильтон была единодушна с архиепископом, — что Он навсегда о них позабыл. Завершали печальное
письмо два стиха из Библии, полные страдальческого терпения и смиренной надежды: “Господь есть часть наследия моего и чаши моей. Ты держишь жребий мой”1, а пожелтевшие
пятнышки свидетельствовали о том, что благородная дама
сказала куда меньше, чем требовала ее печаль.
Хотя граф не был склонен к фантазиям, напротив, его взгляд
на события был исключительно практическим и он, как и многие ломбардцы, не делал поспешных выводов, в это мгновение, впервые в жизни, он понял больше, чем следовало, из ревностно хранящих свою тайну событий. Связав посвящение и
обнаруженное в тетрадке письмо с тишиной и разорением, царившими в доме, его окрестностях и в кабинете Иларио, граф
связал воедино все, что до этого времени подозревал о маркизе и его братьях, об их жестокости, объяснявшейся, вероятно,
заурядностью их натур. Ведь если забыть о сводных братьях
маркиза, которых граф, впрочем, почти не знал, было ли на
свете столь доброе и в пугающе равной степени слабое, трогательное и несчастное существо, как тот, что стоял перед ним?
А если он и повредился умом, виной всему его слабость и доброта, воображение и непрактичность, делавшие юношу совершенно безоружным. Нетрудно заключить, — подумал граф, наблюдая, как маркиз, казавшийся теперь совсем жалким,
подбирал под столом выскользнувшие из коробки перья, — что
после внезапной кончины родителей в Гаване (в автомобильной или авиационной аварии или из-за вызванной горем болезни), если они вообще добрались до Гаваны, владения на
Тортуге захватили те самые Хопинсы. Оканья же оказалась непроданной, заложенной, а может, и того хуже, или в последнюю минуту была спасена упомянутым в письме архиепископом. В любом случае, если Гусманы желали сохранить эту
горстку земли, им нельзя было показываться на материке, ос-

1. Пс. 15:5.

[ 31 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

тавалось надеяться, что Небеса не позволят агенту из Лиссабона отыскать путь на Оканью или до того размягчат сердце Хопинсов, что те о ней позабудут. Маркиз окончательно потерял
разум от страха и одиночества, хотя, как следовало из письма,
его недуг возник раньше — с тех пор, как юноша принял вверенную ему матушкой мартышку за утонченную даму. Наверняка, обезьянка сдохла или Аваредо продали ее перед отплытием; от невероятной влюбленности осталось лишь непонятное,
смутное отвращение ко всем низшим существам, которое, к несчастью, обрушилось на Игуану. Видимо, как в большинстве
подобных случаев, недуг проявился в переходном возрасте, когда мальчик становится мужчиной или подающим надежды
юношей. В общем, обычный невроз, который лечится выходом в настоящий мир, близостью друга, обществом красивых
женщин или спорами о политике, не говоря уже о деньгах. Все
это, и у графа имелись тому доказательства, творило чудеса,
поэтому он не терял надежды спасти дона Иларио от окончательной гибели. Вот почему, изобразив на своем красивом,
серьезном и одновременно смеющемся лице уважительное
внимание, он оторвался от тетрадки, взглянул на маркиза, который не сводил с него лихорадочно блестящих глаз, и сказал,
что прочитанное кажется ему весьма занимательным и что, если маркиз не возражает, он заберет тетрадки к себе в комнату.
Затем, желая показать, что его искренне интересует это незамысловатое доморощенное сочинение, он склонился рядом с
партой, где на полу валялся второй экземпляр “Portugal”, на
сей раз без посвящения: граф быстро подменил его тетрадкой,
которую держал в руках. Иларио выглядел настолько счастливым, благодарным графу за доброту, что прежняя тревога Даддо утихла, хотя и не окончательно; они заговорили о Милане,
о том, что подобные сочинения (если только дон Иларио согласится на мгновение забыть о своем положении во Вселенной) могут быть благосклонно встречены широкой публикой,
жадной до всяких новинок, вероятно, не слишком капризной
и прижимистой.
— Не знаю... сам решай... сам смотри... Я ведь сочинил их,
когда мне было всего одиннадцать лет... Я их даже не закончил, — бубнил дон Иларио, немного стыдясь своего нового
настроения и перспективы использовать собственные размышления не только ради общего блага, но и ради заработка;
он решил довериться другу, надеясь на понимание, ведь двигали им, как он подчеркнул, исключительно причины сентиментального свойства. Он сам, казалось, удивлялся своей покладистости, написанное 37 октября нынешнего столетия
посвящение ничуть его не смущало — он о нем позабыл.

VI. Камни
При свечах. Природа охвачена тревогой
[ 32 ]
ИЛ 5/2022

Граф удалился к себе, однако спустившийся вскоре вечер не
принес облегчения. Даддо рассеянно перелистывал страницы
“Portugal” и “Penosa”, не понимая написанного и объясняя себе
эту неожиданно возникшую трудность то недостаточным знанием языка, то скудным освещением; его дружеское сердце отказывалось принять, что созданный маркизом мир был не более чем горестным отзвуком куда более великих и заслуженно
знаменитых поэм, которыми, вероятно, юный стихотворец питался с детства. Вместе с текшей по его венам ослабленной кровью они наполнили сердце юноши не вполне уместной восторженностью. Он рассуждал то об “адамитовых” закатах, то о
поглощенных морской пучиной шхунах, то о сражении двух походивших на разъяренных петухов архангелов, которое разворачивалось в тени кактуса, на рассвете. То ему виделись девы с
персиковыми ланитами и “алмазной” душой, — в легчайших,
словно облачка, одеяниях они плясали в бокале. То он слышал
сладкозвучные голоса, а из глубины Юкатанского пролива на
него глядели зеленые глаза, манившие в “райские земли плача”,
то он описывал прочие двусмысленные картины. Возможно, в
его сочинениях присутствовало нечто достойное, и, как знать,
возможно, речь шла о символах, загадочных словесных масках,
пользуясь которыми он разоблачал пресловутое угнетение. Все
было возможно. Впрочем, решать предстояло не графу, не
Адельки и даже не критикам: две поэмы, в нынешнем виде
совершенное невразумительные, казались нарочно созданы,
чтобы вызвать растерянность и скуку, а значит, гарантировать
продажи. (Так, дорогой Читатель, считал Даддо, мало что понимавший в книгах, — впрочем, в те времена это было делом
обыкновенным и потому лишь отчасти его виной).
Беспокоило его вовсе не это и не здоровье друга, которому, как твердо верил граф, успех и немного денег помогут быстро поправиться; его беспокоило небо, вновь обретавшее,
если так можно выразиться, мрачную тяжесть, золотисто-лиловую томность, что и утром. Море, видневшееся в обшарпанное окно, выглядело как бесконечная дорога из темного
щебня, рядом с которой с одной стороны поднялась и неподвижно замерла завеса из серого бархата. Дымка, рождаемая
выползавшим из-за дубов туманом или самой весной, казалось, вот-вот поглотит целый мир. Царили тишина и покой,
однако во всем чувствовалась некая мука, словно где-то в уголке представавшей перед глазами картины кто-то повторял на
укулеле нежную музыкальную фразу. На мгновение графу по-

[ 33 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

слышались удары мотыги — наверное, братья Аваредо работали на огороде; затем крик морской птицы — гнусавый, словно
встревоженный, граф невольно вздрогнул; затем повисло такое молчание, что он не мог не вспомнить об Игуане и не
спросить себя, где же прячется это пугливое юное создание.
В ответ в его душе родилось нехорошее ощущение, словно
мир был полон коварства, словно в воздухе ощущалось нечто
враждебное добру и счастью, — опасность этого понимала даже глупышка Эстреллита. Граф валялся на постели, теперь он
сел, отложил поэмы и огляделся.
Его комната, как и все остальные, была обставлена бедно,
вернее, полное отсутствие обстановки восполняли несколько
почти пришедших в негодность предметов обихода. Набитый соломой тюфяк, положенный на две доски, которые, в
свою очередь, опирались на грубые скамьи, и давно не белое,
истрепанное покрывало составляли его постель. В комнате
также присутствовали хромой стол, умывальник и огромный
платяной шкаф. Одна из его створок, имевшая форму цитры,
показалась графу приоткрытой — когда он вошел, было не
так; тишина странным образом оживляла все вокруг, и графу
стало не по себе; он встал, направился к шкафу, открыл его,
чтобы увидеть, не прячется ли там (графа уже вряд ли что-то
могло удивить) скованная цепями птица или причесывающаяся юная тигрица... но ничего подобного не было, граф
наверняка улыбнулся бы, если бы не тяжесть на сердце. В
шкафу хранились старые платья и накидки, мрачноватая розово-зеленая масса — наряды, привезенные с Карибских островов, из Каракаса, Риоачи или земель, расположенных западнее... а еще... Этого он не ожидал! Среди шуршащих и
переливающихся, словно птичье оперенье, нарядов он увидал деревянную ступеньку, затем другую... верхушка приставной лестницы! Потайной ход!
Осторожно забравшись в шкаф — настолько глубокий, что
комната уместилась бы в нем целиком, — граф взглянул вниз,
но не заметил ни лучика света, не услышал ни малейшего шума. Вспомнив, что его комната расположена прямо за кухней,
их разделяет коридор, а под кухней находится помещение,
где исчезла Эстреллита, дивясь на архитектурные ухищрения, на которые он сам бы никогда не решился, граф заключил, что каморка служанки расположена и под его комнатой;
не то чтобы это ему не понравилось, но его раздражал мрачный романтизм архитектора, словно решившего похоронить
кого-то заживо. Вероятно, объяснил он себе, на уровне земли
там все же имеется оконце, которое сейчас затворено, поскольку зверушка, устав и наплакавшись, спит.

[ 34 ]
ИЛ 5/2022

Все эти мысли, на изложение которых неизбежно ушло
порядочно времени, пронеслись в голове Алеардо мгновенно, как во сне; размышляя, он уже спускался по лестнице. Фонарик, который он утром забрал с “Луизы”, освещал пространство перед собой дрожащим светом... светом, который
словно стеснялся и мечтал вернуться обратно, попросить хозяина о защите.
Даже осматривая миланские подвалы, граф никогда не встречал ничего подобного. Подземелье напоминало лисью нору и
заканчивалось в узком месте — туда-то и втиснули постель, если можно назвать таковой гору грязных мешков, застеленных
полотном. Здесь, в полной темноте, и спала служанка. Поодаль, там, где помещение расширялось, в углу стоял ящик изпод бутылок, а в нем — картонная коробка, где были аккуратно
сложены головные платки, отдельно, в веленевой бумаге, вместе с разноцветными камешками хранился белый шарф, полученный Игуаной в подарок от графа. Шарф был тщательно
сложен, словно его не собирались доставать, и это многое
объяснило графу, однако он по-прежнему не мог взять в толк,
что это за камешки, — видимо, нечто, чем очень дорожила зверушка. В ответ на взмах белого крыла капризного фонарика
из тьмы выступили другие предметы или их символы: расстеленная на полу и довольно чистая, хотя и очень старая (в статье сообщалось о revolu»ao1 в Мексике), газета служила столом, на котором находились осколок зеркала, выщербленная,
но чистая тарелка с орешками, жареными семечками и... все.
Впрочем, рядом, в полукруглой нише в стене, похожей на настоящий колодец, виднелись свертки разного размера — такие используют в банках для хранения денег, перевязав их бечевкой. Граф подошел взглянуть, что в свертках, но, услышав
наверху негромкий шум, решил погасить фонарик. Не ведая о
присутствии графа, Игуана спускалась из кухни... Вскоре послышались ее шажки; оставшись неувиденным, граф все же
кое-что разглядел, поскольку теперь в подвал из кухни проникал слабый свет.
Игуана, державшая, подобно играющему на пляже ребенку, совочек и ведерко, не снимая платка, направилась туда, где
лежали свертки, и развязала один из них, чтобы проверить
его содержимое; граф увидел в свертке плоские округлые камешки одинаковой величины. Игуана глядела на них не с жадностью, а с беспокойством, словно раздумывая, как бы надеж-

1. Речь идет о мексиканской революции 1910—1917 гг.

Стол был накрыт, как в обед, но теперь его освещали две свечи. На столе стояли бутылки из тех, что граф привез с “Луизы”,
а еще пирог, приготовленный тем же поваром, Фелипе, из следующих ингредиентов: вареная пшеница, яйца, сверху — фи-

[ 35 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

нее их защитить, спрятать, поскольку, судя по всему, камни и
составляли ее богатство; затем стала оглядываться, как будто
что-то ища... Взяв с полки веревочку и бумагу, она высыпала в
нее содержимое ведерка — голыши размером побольше; занимаясь этим, она, казалось, горько плакала, не издавая ни звука,
не проливая слез. Игуана замерла полюбоваться камнями,
словно ей не было дела до иных земных богатств, ее мордочка
тоже застыла, как каменная. Потом она нагнулась, разровняла
камни, завернула их в бумагу и перевязала бечевкой. Спешно
вырыла ямку и начала прятать в ней свертки.
Граф слишком часто наблюдал, как то же самое проделывали в Милане, чтобы не догадаться, что несчастной камешки заменяли деньги; возможно, ей вручали их вместо денег, а
она считала их ценностью. Вспомнив слова Фелипе о претензиях служанки, он понял, какой с ней расплачивались монетой. Вероятно, это и объясняло мрачное настроение Игуаны,
ее нервное напряжение. Но если, подумал он, Игуана понимала, что камни на самом деле ничего не стоят, зачем она бережно их хранила? Граф решил, что она все же не догадывалась об обмане и что со стороны Гусманов это было весьма
некрасиво. Впрочем, нищета и нужда подталкивают и не к такому, что же до маркиза, то он, учитывая его душевное состояние, вряд ли осознавал происходящее. И все же рано или
поздно следовало поговорить с ним об этом.
Даддо хотелось уйти, чтобы не напугать зверушку, но он
не знал, как удалиться незаметно. Тут наверху снова послышались шаги — на сей раз громкие, человеческие, и голос Фелипе позвал:
— Игуана, ты где?
— Я здесь, o senhor! Сейчас иду, o senhor! — поспешно ответила она.
— Подавай ужин, уже поздно. А после сразу ступай в курятник.
Граф услышал удаляющиеся тяжелые шаги; он дождался,
пока Игуана, некоторое время казавшаяся неживой, поднимется в кухню, а затем и сам взобрался по приставной лестнице обратно в свою комнату. Небо было уже совсем серым, как
на рассвете, дом казался мертвым. Вскоре, как и днем, кто-то
легонько постучал в дверь. Это был знак, что его ожидают в
столовой. Туда-то граф и отправился.

[ 36 ]
ИЛ 5/2022

гурки из жареного теста, которые по форме (крестики, усыпанные зернышками перца) призваны были напомнить сотрапезникам о тайне Страстей Господних и о Его кончине. Вместо супа подали лук и цикорий, сдобренные одним уксусом.
Свечи горели неярко, но живо, несмотря на почти полное
отсутствие сквозняков и движения воздуха (напротив, воздух
как будто застыл); красноватые блики ложились на лица троих мужчин — граф находил на них следы едва заметного оживления, хотя на самом деле они были неподвижны; казалось
(абсурдное предположение), что в послеобеденный час, который сам граф провел в грусти, не в силах поверить в происходящее, по неким тайным причинам та же грусть покинула
души Гусманов. Граф, знавший по опыту, что закон надежды
не велит делать и шага без сопровождения ее сестры, печали,
догадался, что, пока у него гостит вторая сестра, первая шепнула хозяевам нечто доброе; из любви к этим несчастным он
был согласен и дальше вести беседу с печалью. В подобном
расположении духа он заключил, что хозяева обращались с
Игуаной сурово не потому, что им это доставляло удовольствие, а потому что к этому подталкивали нищета и беспросветность. Теперь же, наблюдая, как еле заметное оживление красит и даже молодит вытянутые лица братьев Аваредо, он еще
больше утвердился в мнении, что нужда и вызванные ею страдания являлись причиной жестокого и грубого обращения с
Игуаной, и на протяжении всего ужина размышлял, как бы
сделать некое предложение и покончить с подобным досадным положением.
Не раз он замечал, как братья Аваредо обмениваются
красноречивыми взглядами, но объяснял это какими-нибудь
глупыми соображениями о собственном костюме, который
этим дикарям должен был казаться если не потешным, то чудным, хотя лишь графу пристало судить о подобных вещах. Изза того, что братья упорно разглядывали надетое на его палец
кольцо, усыпанные бриллиантами и увенчанные сапфиром
наручные часы, в его голову закралось куда худшее подозрение, которое, к счастью, быстро развеялось. Его спросили,
точны ли они и который теперь час.
— Восемь, — ответил граф.
Братья обменялись фразами на таком диковинном португальском, что граф уловил лишь одно — сказанное как бы между делом, без особого значения: уже начался прилив.
Хотя братья больше не раскрывали рта, оживление на их
лицах перешло в сердечное спокойствие, в безмятежность,
которую ощущают самые мрачные души, когда вокруг царит
мир, как и царил он в тот час на острове, нарушало его — воз-

[ 37 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

можно, возбужденный ум графа обманывался, — лишь далекое, непрерывное кудахтанье кур.
Тем временем маркиз поинтересовался у графа, взглянул
ли тот на его поэмы, какого он о них мнения, заинтересуют
ли они Милан.
— Конечно, дорогой. Насколько я понял, это поэзия, непосредственно коренящаяся в печальной традиции. Это не совсем то, чего хотят сегодня в Милане или в Лондоне, но ценители древностей не перевелись. Не говоря уже о том, что,
если их правильно преподнести, традиционные произведения замечательно продаются.
— Разве возможно искусство, — неуверенно спросил маркиз, — вне традиции? Ты это хочешь сказать, если я правильно понял?
— Ты не ошибся, — ответил граф. — Так быть не должно,
поскольку не существует искусства вне жизни, а жизнь, если и
не совпадает со вчерашней традицией, то совпадает с завтрашней; впрочем, бывает искусство без жизни, то есть без
необходимости, — подобное происходит, когда маховик культуры вращается сам по себе...
— С какой же целью? — поинтересовался маркиз.
Граф не сразу нашелся с ответом, ему казалось, что описание действительного положения дел разочарует юношу и тот
утвердится в решимости и впредь следовать особым путем. А
это не пошло бы ему на пользу.
— С целью, — ответил он, — поощрять производство, движение умов, которые мало-помалу преодолеют бесчисленные
духовные и идеологические конфликты.
— Смысл всего этого, — заметил маркиз, немного подумав, — насколько я понимаю, в любви к жизни, в надежде. Ах,
как это прекрасно, милый Даддо... Значит, в вашем обществе
молодые люди не обособленны?
— Не совсем так.
— Я слышал о реализме. Что это такое?
— Полагаю, — ответил смущенный граф, — это искусство
освещать действительность. К сожалению, при этом забывают, что действительность имеет много слоев. Творение, если
его рассмотреть до последнего слоя, окажется вовсе не реальным, это плод чистого, могучего воображения.
— Я догадался об этом, пребывая в одиночестве! — воскликнул юноша с восторгом, который произвел на графа
странное впечатление, ему стало жаль маркиза. — А результатом этого, не правда ли, Даддо, может стать преодоление исконных представлений о природе и духе, воображаемом и реальном, разве не так?

[ 38 ]
ИЛ 5/2022

— Вне всякого сомнения.
Вздохнув, маркиз сказал:
— До какого отчаяния можно дойти в одиночестве — словами не описать! До чистейшего безумия. И все это оттого, что
душа ощущает ход времени, ощущает каким-то образом колебание маятника вечности... все это, дорогой Даддо, на островах
считают глупостью или навязчивой идеей. Значит, я в некотором смысле был прав, воображая, что природа не настолько
бесстрастна, как полагают некоторые. — Он явно намекал на
братьев. — Нет, природа отнюдь не спокойна; подобно матери,
чей сын, подталкиваемый необходимостью, собрался ее покинуть, она страдает во тьме... тревожится, ее ухо ловит малейшее движение воздуха... А сколько странных шумов, которые
мы объясняем скрипом ветки, тем, что на подоконник опустился невинный листок, — это природа царапается в двери, за
которыми мы предаемся размышлениям, моля, чтобы ее не покинули... без нас ей придется туго.
Фелипе резко пошевелил рукой, потянувшись к вину, одна
свеча упала и погасла, поэтому граф не заметил, что эти слова вызвали у его сотрапезников сильнейшие переживания.
Но если на лице маркиза читались любовь и страх, у братьев
это были понимание и удрученность. Граф не без радости догадался, что сердца его слушателей не утратили способность
испытывать нежные чувства хотя бы к листку или к дереву.
Повторив утренний жест и протянув правую руку, чтобы пожать руку маркиза, он сказал:
— Дорогой, ничто не заставляет нас покинуть природу,
которая не существует отдельно, а является частью нас самих.
Впрочем, обрадую тебя: она вполне самодостаточна. Так захотел Господь, создавая ее, он предвидел, что в один прекрасный день человек оставит природу и ей придется жить одной.
В подтверждение своих слов он рассказал о розовом кусте
у себя дома, в Белладжо: по забывчивости, из-за которой он
после проливал горькие слезы, граф не позаботился о поливе, а когда вернулся, обнаружил, что роза превратилась в подсолнух. Сама природа по бесконечной доброте произвела метаморфозу, ведь астровым, к счастью, почти не нужна вода.
— Как ты добр, Даддо! — воскликнул юноша, подняв к нему
лицо, залитое слезами и при этом освещенное сияющей улыбкой. — Если бы так было на самом деле! Что до меня, поверь,
я бы сошел с ума от радости, зная, что она не нуждается в нас.
Поскольку разговор достиг высот противоестественного
отчаянья, маркиз решил оправдать подобный поворот, признавшись, что из-за литературных трудов некоторое время

То ли оттого, что снова донеслось кудахтанье кур, то ли оттого, что на лицах Аваредо теперь, когда они выслушали жалобы литератора, появилось раздражение, все, как и после обеда, нахмурились и замкнулись в себе, разговор завял,
открытое лицо графа постепенно мрачнело, а сам он думал,
что деликатность и уважение вряд ли ему помогли, эти донельзя ранимые люди остались обижены неосторожной, резкой фразой, какие вырываются у грубых от природы ломбардцев. Склонив голову, он еле слышно проговорил:
— Н... не надо... меня б... бл... благодарить. О своих трудах... ты... н... не подумал.
Заикание, крайне редко появлявшееся в ровной и гладкой
речи графа (хотя он страдал им в детстве), наряду с нахмуренных лбом и застывшим взглядом было одним из признаков того, что и в его душу проникло отчаянье; однако у доброго графа оно появлялось, только когда он знал, что обидел
кого-то — зверя или людей. В такие мгновения его веселое лицо не выглядело счастливым, самый бессердечный на свете
человек попытался бы его подбодрить.
Дон Иларио был готов это сделать, хотя и сам еще пребывал в растерянности.

[ 39 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

назад перестал заниматься милой его сердцу Оканьей. Впрочем, здесь почти не было пресной воды, ветра терзали остров
со всех сторон, а море, не всегда спокойное, как в эти дни,
препятствовало проведению необходимых работ. Не говоря
уже о том, что на острове не было орудий для обработки земли, — у маркиза опустились руки, и он не помогал братьям в
отчаянном предприятии.
— Если дело лишь в этом, дорогой, — ответил граф, поблагодарив Небеса за то, что до сих пор они не предоставили ему
возможности намекнуть на покупку Оканьи, — позволь мне самолично обо всем позаботиться, как только я вернусь в Милан. Я отправлю тебе все необходимое.
— Ты... это сделаешь, Даддо?
— Если твои братья не против.
— О senhor граф слишком любезен... не стоит, — хором
отозвались обрадованные Аваредо, хотя в их хитрых взглядах читалось иное. Что же до маркиза, очарование и веселье,
на мгновение задержавшись у него на лице, отпрянули, словно обожженные внезапным холодом крылья весны, вновь
опустился покров неискренности, из-под которого доносилось смутное бормотание:
— Спасибо.... Спасибо... Я и не знаю... Но уже поздно, боюсь, совсем поздно...

[ 40 ]
ИЛ 5/2022

— Послушай, Даддо... Не из гордости я отвергаю твою помощь. Будь эта почва плодородной, я бы позднее выплатил
долг... Не из гордости...
— Тогда отчего же?
— Я объясню... — пробормотал Иларио, однако ничего не
добавил. Он напряженно глядел на друга, словно видя его в
первый раз. Казалось, при этом он с трудом понимал, где находится. Впрочем, ломбардец этого не замечал.
— Но... как бы ты... на что ты потратишь деньги, заработанные стихами? — поинтересовался граф, постепенно оживая и наполняясь уверенностью, что безнадежно устаревшие
вирши должны как можно скорее принести доход, пусть даже
ради этого по возвращении в Милан ему придется открыть
собственное издательство. — Сумма будет немалая...
Маркиз вновь задумался.
— Ты полагаешь... Ведь ты не просто хочешь меня утешить?.. Правда?
— Правда... Можно неплохо заработать... Я тебе говорил...
Поскольку, как бы то ни было, это могло стать правдой и
означало возрождение Иларио, граф не стыдился сказанного.
— Что ж... я передам всю выручку в лондонский Цирк Коула, — прозвучал неожиданный ответ.
Пока братья Аваредо с невозмутимым бесчувствием и многозначительной улыбкой, появлявшейся всяких раз, когда
они растолковывали слова брата, объясняли, что Цирк Коула
любила покойная маркиза и что теперь, когда сердца зрителей зачерствели, цирк пребывал в упадке, переживал тяжелые времена и собирался навсегда опустить занавес, на лице
у маркиза возникло нежное, но пугающее выражение — так
облака после долгого пасмурного дня окончательно закрывают солнце, чтобы, хотя бы в закатный час, создалось впечатление, будто его измученный лик прояснился. Впрочем,
граф, неизвестно почему, больше не слушал эти наивные объяснения, задумавшись о другом. Он вспомнил, как просиял
Иларио при намеке на ожидающий остров расцвет сельского
хозяйства, но сразу же засомневался, стушевался и отказался
от помощи. Почему?
— Цирку Коула... почему? — еле слышно спросил граф.
Ответа не последовало — возможно, потому что вопроса
никто не расслышал.
Раздосадованный подробностями, которые опять меняли все
дело и открывали ему безвыходное положение или положение, из которого не искали выхода, граф на мгновение вновь

1. Ведь луна уже заходит (порт.).

[ 41 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

поддался беспокойству и даже враждебности, охватившим его,
когда он увидел подземелье. Он полагал, что дворянское достоинство, поэтические фантазии и право тосковать — это одно, а
долг заботиться о подчиненных тебе слабых существах, особенно о животных и детях, которые лишены сил и нуждаются
в защите, — совсем другое. Так, против воли, рассуждая логически, он заключил, что небрежению маркиза нет прощения,
впрочем, сердце графа уже советовало ему не торопиться и
ожидать объяснений, которые назавтра полностью оправдают
его друга. Это стоило немалых усилий, к которым после насыщенного, долгого дня присоединилась сонливость.
В ночной тиши он вновь услыхал кудахтанье кур, словно их
кто-то терзал, не давал им покоя; граф вспомнил, что Игуана,
если верить словам Фелипе, в этот час должна быть в курятнике (то ли чтобы до поздней ночи выполнять работу служанки,
за которую ей так мало платили, то ли в наказание за проступки); он подозревал, что, как и все угнетенные, несчастное создание в отместку причиняло мученья другим. Граф решил, что
утром, чего бы это ни стоило, попросит маркиза отпустить с
ним служанку в Милан, где в каком-нибудь церковном заведении займутся ее перевоспитанием, а он будет ее навещать. Во
время путешествия и после, приходя к ней по воскресеньям в
монастырь, он расспросит Игуану и лучше узнает, в чем заключается недуг Иларио и как его излечить.
Пока Даддо предавался подобным размышлениям, маркиз снова глядел на него печально, словно погрузившись в
мечты:
— Даддо, если тебя клонит ко сну, прошу тебя, не смущайся. Сейчас мы разойдемся по комнатам. Ночи здесь короткие.
— Porquе a lua estа calando1, — визгливо отозвался Иполито, шутка которого осталась непонята погруженным в меланхолию графом.
Сделав вид, будто он ничего не слышал, маркиз взял со
стола свечу, прежде упавшую и снова зажженную, и молча, не
обращая внимания на братьев, которые не отрывали от него
и от графа глаз, поблескивавших в сгущавшейся тьме, проводил путешественника до порога его комнаты и пожелал ему
спокойной ночи. Здесь молодые люди с улыбкой пожали друг
другу руку, однако, когда дверь затворилась, граф уже знал,
что этой ночью сон к нему не придет.

VII. Шляпа с алыми перьями
Граф краснеет. В курятник !
[ 42 ]
ИЛ 5/2022

Оставшись в одиночестве, граф не стал раздеваться, а уселся
на постели и в темноте (маркиз унес свечу) уставился в распахнутое окно.
Ему не доводилось оставаться в похожих комнатах в темноте, ночью с детских лет, когда он ночевал в Белладжо, у бабушки, — в том, что касалось домашних трат, бабушка не проявляла либеральности. Убогая обстановка его не стесняла,
однако на графа нахлынула непривычная тоска, непосредственной причиной которой (как ему хотелось верить) был яркий лунный свет.
Казалось, вся Вселенная отправилась в странствие. Небо,
усыпанное светлыми завитушками, напоминавшими обрезки
бумаги, постепенно заполняло шедшее снизу ясное и теплое
свечение, радостный румянец — вероятно за какой-то возвышенностью на острове медленно проплывало ночное светило; графу это напомнило хлопоты, волнение, суету, охватывающие дом, где то ли устраивают торжественный прием, то
ли ожидают прибытия кого-то очень дорогого, то ли кто-то
дорогой уезжает. Все вокруг было залито светом, льющимся
из невидимого источника, и, хотя повисло трепетное молчание, чудилось, будто повсюду раздаются оживленные возгласы. В одном месте — там, где в склоне холма (который начинался сразу за домом и тянулся вдоль его боковой стены,
графу было его прекрасно видно) имелось небольшое углубление, — свет казался еще живее, ближе к зареву пожара, подтверждая догадку, что луна вот-вот взойдет; граф вспомнил
насмешливые слова Иполито о коротких ночах на Оканье:
“Porquf a lua estа calando”, но вовсе не огорчился.
Отчего же маркиз, разбогатев, собирался облагодетельствовать лондонский Цирк Коула, когда здесь, в его доме, находилось создание, не удостоившееся за свой труд никаких
прав, более того, получавшее вместо оплаты камни?
Граф вновь подумал, что, вероятно, заблуждается; он покраснел, догадавшись об этом по горящим ушам. Как всегда,
сталкиваясь с неприятностями или бедой, он решил, что их
первопричина в нем самом, что ему не дано видеть, как в
действительности обстоят дела; в нем проснулась застенчивая
стыдливость, смутное недовольство собой, ему подумалось,
что сочувствие бесполезно и что не раз, путешествуя по свету,
он попадал из-за этого в нелепое положение; граф постановил
впредь быть проще и деятельнее, не предаваться пустой болтовне и помогать тем, кто в этом нуждается.

Анна-Мария Ортезе. Игуана

“Милая Игуана... поговорить... предложить... в качестве
выкупа... немалую сумму... освободить всех... Сделать это в
первую очередь...”, — тихо бормотал славный ломбардец, потирая лоб пальцем. Сам того не замечая, он вскочил и при[ 43 ]
нялся расхаживать по комнате.
ИЛ 5/2022
За его окном находился узкий балкон — довольно бесполезный, поскольку, чтобы попасть туда, нужно было вылезти
в окно: граф проделал это, почти не задумавшись, его тянуло
к высокой, грубоватой ограде балкона, как будто та могла защитить его от света луны, от ее первозданной красоты и в то
же время позволяла, как мечталось графу, погрузиться в невинное волшебство ночи. Устроившись у самой стены, он понял, что ни о чем другом и помыслить не может, теперь его
душа тянулась совсем к другому, а не к занимавшим его до недавнего времени расследованиям и расчетам. Он будто снова
стал ребенком, будто очутился в родной Брианце — вокруг
летняя ночь, он совсем неоперившийся птенец, хорошо знакомый голос кого-то, кто склонился к его уху, но кого граф не
видит, ласково повторяет: “Ну же, Даддо, расскажи, где ты
был все эти годы, давай, расскажи...”. Таинственный голос настаивает: “Наверняка ты создал нечто прекрасное... прошу тебя!” А он, не поворачиваясь, словно ответ кажется жалким
ему самому: “Только дома, o senhor, только дома!” Ему почудилось, будто кто-то тихо рассмеялся, послышались удаляющиеся шаги босых ног.
“Да, я все строил и строил...” — подумал он. И хотя в этом
не было ничего дурного, совсем напротив, он отчего-то полагал, что его занятие ничтожно, за ним скрывается пустота,
погибель: он поступил как тот, кто, получив немалую сумму,
тратит ее на покупку всякой ерунды — впрочем, так поступают все, что в этом дурного?.. Он мог спросить у таинственного голоса, где еще приложить свои силы, но не догадался задать этот простейший вопрос. Он совершенно утратил
способность реагировать, был настолько раздавлен тайной
этого мира (печальной и в то же время допускающей шутки),
что и сам как будто превратился в тень; поэтому он не сразу
обратил внимание на свет, вспыхнувший в соседнем окне.
Спустя несколько мгновений окно распахнулось, на свой балкон выбрался дон Иларио, держа в руках зеркальце.
Прямоугольное зеркальце обрамляла старинная то ли золотая, то ли бронзовая поблескивающая рама, на которой
были вырезаны листья, — наверняка оно осталось от госпожи Гамильтон; когда маркиз поворачивал его к Алеардо,
тот, как на волшебном портрете, видел скрытое в темноте
лицо маркиза. Лицо, — невольно подумалось графу, — наде-

[ 44 ]
ИЛ 5/2022

ленное чудесным изяществом и словно светящееся. Морщины и вызвавшие их горести совершенно стерлись, исчезли.
Гладкое, как камея, с румянцем на впалых щеках, это лицо
говорило о молодости, о силе, о славе восемнадцати лет.
Жалкие обноски тоже исчезли, на голове у маркиза красовалась голубая бархатная шляпа, украшенная целым каскадом
алых перьев, которые спадали ему на шею, наброшенная на
плечи короткая черная атласная накидка не скрывала сверкающую пеструю куртку, а подчеркивала прямую спину,
изящные и сильные плечи. Все остальное было черным,
низкий серебряный пояс цепью обхватывал бедра, на боку
виднелась рукоятка драгоценного оружия, тоже изготовленного из серебра. Подобно сапфирам, неглубоко посаженным в алебастр лица, глаза маркиза сверкали от гордости и
счастья — казалось, в них стоят слезы. От пугающей дряхлости не осталось и следа.
Довольный подобной переменой, маркиз изящной рукой
поправлял шляпу, склоняя голову то влево, то вправо, как
райская птица. Граф, всей печальной душой обрадовавшийся
появлению маркиза, не в силах и далее делать вид, будто не
замечает его праздничного настроения, подал голос:
— Дорогой, сдвинь правее, — сказал он, имея в виду шляпу, — чтобы не закрывала лоб.
Дон Иларио отозвался не сразу, как бывает во сне, казалось, прошли два или три года; его счастливое отражение в
зеркале как будто вздрогнуло, но он все же последовал совету
графа.
— На прогулку? — поинтересовался граф.
— Да, я решил, что мне не вредно пройтись, — ответил
маркиз, — дышится легко. — Он никак не пытался объяснить
ни свое удивительное преображение, ни изысканный наряд,
ни помолодевшее лицо. И лишь прибавил, спустя мгновение: — Что, по-твоему, способно оскорбить любовь?
— Ничего, — ответил граф. — Напротив, перышко, которое на самом деле легло криво, в глазах любящего прекрасно,
а все, что не лежит криво, — нелепо.
Он еле слышно рассмеялся, дон Иларио тоже.
— Подобно дням, из которых складывается наша жизнь,
окружающее нас темное зло меняется, преображается, растворяется в трепетном воздухе. И все это оттого, что наша
мысль увидела недостающую часть себя — неважно, красавицу или чудовище. Верно, есть правда в том, что ты, Даддо, давеча говорил об отсутствии настоящей границы между действительным и воображаемым. Все, даже то, о чем мы только
помыслили, мгновенно обретает реальность. Как только нам

Спустя десять минут, за которые граф успел снова улечься,
надеясь отдохнуть, и, поняв, что это совершенно невозможно, опять вскочить на ноги, он решил, что все только что
произошедшее ему приснилось. Увиденный им юноша казался воплощением счастья и славы, о которых Иларио не
знал даже понаслышке (поэтому, наверное, он был настоль-

[ 45 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

что-то требуется, оно возникает на самом деле, ради него мы
готовы умереть или позволить умереть другим. Наша или чужая смерть не имеет значения.
— Так и есть, — согласился граф.
Он произнес эти слова, и ему показалось, будто цвет ночи переменился. На несколько мгновений он забыл о маркизе, поскольку свет стал ярче, проник во все облачка, казалось, миллионы алых птиц разрезают воздух, — свет приобрел заметный
красный оттенок. Небо над Оканьей поалело (не утратив молочно-белой прозрачности), словно луна взошла во второй раз. Этому может быть два объяснения, — подумал удивленный граф: то
ли первая луна ему привиделась, поскольку он пребывал в смятении, а эта луна должна была вернуть ему уверенность и причастность к происходящему, то ли на Оканье две луны, что представлялось совершенно невероятным. Нет, просто ему полегчало,
всем полегчало, дело в этом. Он вновь вспомнил об угрюмой Эстреллите. Отчего же замолкли курицы?
В комнате Иларио раздались шаги, затем в оконном проеме показались братья Аваредо, также в пышных нарядах.
— Ты опоздаешь, Иларио, — тихо проговорил Иполито. —
А этот спит?
— Надо же быть настолько бесцеремонным, — прибавил
Фелипе.
“Что ж, нужно признать, он прав, — подумал граф после минутного замешательства. — Я явился сюда непрошенным гостем, теперь я вижу все совершенно ясно, хотя смысл происходящего от меня по-прежнему скрыт. Вероятно, надо выпытать
секрет у призраков, что бросают мне обвинения. Впрочем, завтра же я уплыву отсюда и обо всем позабуду”.
Его задело то, что юноша с ним не попрощался, — как будто их разговор графу просто приснился. Вскоре хозяева ушли
с балкона, свет, падающий от свечи, исчез где-то в комнате.
Поднявшись, граф подошел к ограде балкона и взглянул на
черные дубы с белыми очертаниями, на белый песок и темное море. Вскоре у моря возникли элегантные, неспешно двигающиеся хозяева. Дойдя до конца побережья, они свернули
туда, где в лунном свете соседствующий с домом холм выставил на холодный север голый, безжизненный бок.

[ 46 ]
ИЛ 5/2022

ко мил графу). Там, где копилось отчаянье, пенилась пустота, где на протяжении столетий происходило скрытое от
глаз разложение, возник изящный красавец, окруженный
ореолом горделивости и фантазий, которые дарят лишь
блаженная невинность или бескрайние владения — одним
словом, снисходительность природы, соединенная с экономическим процветанием. Хотя графа это расстраивало (а
еще он раскаивался в том, что послушно и бесстрастно участвовал в жестоком разговоре), он не сомневался, что ему
все пригрезилось.
Он закрыл со вздохом глаза и вновь открыл, при этом ему
показалось, что небо уже не такое красное, словно сила всеобщих переживаний постепенно таяла, все возвращалось в
привычное состояние. Тут перед его глазами опять возникло
пышное шествие, направляющееся к дальнему склону холма,
где линия берега круто изгибалась: он увидел их четко, словно на негативе, картина была настолько реальной, что граф в
отчаянье пробормотал: “Куда же это они... ушли?”. В том, насколько тщательно нарядился Иларио, в непонятном равнодушии, которым он ответил на удивление графа, в напыщенности и грубости братьев Аваредо, в том, как их темные
фигуры двигались к оконечности острова, было нечто тревожное, грустное, словно они разыгрывали спектакль, в который сами не верили и в котором граф невольно принял участие. Он вновь подумал о болезни юноши, которую братья
Аваредо, оказавшись в полнейшей изоляции, принимали и
которой они, смирившись, потакали. А что еще оставалось
делать в этой убогой дыре?
Никогда прежде графу не было так грустно, никогда он не видел все вокруг так ясно. Со всех сторон, насколько хватало
глаз, остров Оканья окутывал туман цвета меди — причуды
лунного света при низком атмосферном давлении. Было душно, вероятно, к утру собирался дождь. Звезд не было, лишь
неопределенное, мутное, пурпурное свечение, которое, если
бы на острове присутствовали женщины, хотя сама мысль об
этом казалась дикой, можно было бы сравнить с широко расстеленным бальным платьем цвета пиона. В этом свете граф
видел часть пустынного острова, изгиб берега, у которого еле
заметно колыхалось море — словно уснув и лишь изредка издавая восторженные вскрики, которым порой вторили слабые и мгновенно исчезавшие всплески белых пенных вод.
Также виднелся посверкивающий под светлыми облаками
кустарник, а еще “Луиза”, огней на ней не было — в этот час
Сальвато наверняка спал.

[ 47 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

Внезапно, повинуясь тревоге, причины который были
ему отчасти ясны — нездоровое поведение хозяев, теперь
вполне очевидное, а также не угасшая жалость к Игуане, которая в этот час наверняка была одна со своими страхами и тягостными заботами, граф, более не опасаясь быть увиденным
или услышанным хозяевами, ведь они могли вернуться в любую минуту, вскарабкался на перила балкона, спустился оттуда по невысокой стене и очутился перед домом.
Оказавшись под открытым небом, он сразу сообразил, что
такой теплый свет редко увидишь в Милане даже июльскими
ночами из-за того, что город расположен низко относительно
горизонта, — про Оканью этого сказать было нельзя. Несомненно, волшебный свет и подтолкнул его согласиться с возможностью убийства ради любви; на самом деле он никогда не
думал, что ради любви можно добиться чего-либо, кроме воскрешения мертвых. С той минуты, как он перебросился парой
слов с маркизом, граф пребывал в некоем гипнотическом состоянии, так что не мог прислушиваться к ощущениям или подозрениям, которые в иной ситуации удивили бы его и заставили искать их причины. Впрочем, утром, выспавшись, он
наверняка увидит все в ином свете. Сейчас же (на счастье, он
ясно это понимал) надобно отыскать курятник, где заперта
Игуана, и расспросить ее, постаравшись не напугать, о болезни маркиза, о ее симптомах и о том, не оказался ли несчастный
из-за своего недуга (как подозревал граф) жертвой недостойных махинаций братьев. Наконец, он хотел узнать у Эстреллиты, умеет ли она что-либо, кроме как работать по дому... получила ли она образование. Абсурдное предположение! Но оно
было рождено жалостью к несчастному созданию и пониманием того, что в ломбардской столице неразвитые существа больше не пользуются симпатией и поблажками, как выходцы из
высокопоставленных семейств, в то время как граф мечтал о
лучшем положении для своей протеже. Так или иначе, он был
намерен завтра же попросить уступить ему Игуану и не сомневался, что перед внушительной суммой Гусманы не устоят.
Вот о чем он раздумывал, направляясь к холму в свете, похожем на зарево пожара. И хотя его не оставляли доброта и
вера в лучшее, ему было нерадостно. Он убеждал себя, что нашел простой выход, но одновременно ему казалось, что свобода Игуаны труднодостижима и даже невозможна: это чувство, которое он пытался прогнать, подталкивало поскорее
отыскать зверушку; так в прежние времена он с благоговением отыскивал поросший травой камень, под которым спал
его предок, или его слуга, или любимейший друг, которого
никакая жалость не могла разбудить.

VIII. Даддо встревожен
“Я видел, как ты прятала деньги !”
Сон Игуаны
[ 48 ]
ИЛ 5/2022

Строение, где держали кур и, возможно, иногда и саму Игуану, находилось неподалеку от поросшей оливковыми деревьями долины, где утром Даддо помог несчастной набрать воды
из колодца. Он приблизился и в ярком лунном свете, хотя с
ним соперничали тени от деревьев, увидел ограду: дальняя
сторона курятника была закрыта полотнищем, призванным
охранять птичий сон, другая полностью открыта луне. Здесь
и находилась милая Игуана, и ее занятие — порой правда внезапно открывается нашим глазам, проясняя непонятную или
неприятную ситуацию, которая нас беспокоит и расстраивает, — так вот, ее занятие мгновенно избавило трепетного посетителя от всяких подозрений в том, что она делает нечто
дурное и сама причиняет страдания.
Юная Эстреллита (сомнений в ее юности и даже в детском возрасте на оставалось) острым камешком нарисовала
на земле прямоугольник — Читатель наверняка видел, как дети рисуют подобные прямоугольники, да и наверняка сам
проводил часы за подобными играми... Этот прямоугольник,
в свою очередь, был поделен на шесть частей, сверху находилась еще одна, седьмая часть, имеющая форму полукруга; игра, заключающаяся в том, чтобы подталкивать камешек из
клеточки в клеточку и перескакивать следом за ним на одной
ноге, не наступая на линии, называется в наших краях “неделька”. Невинная забава, становящаяся в тысячу раз невиннее и диковиннее, если ночью ей предается такое создание,
как Игуана, а ведь совсем недавно граф наблюдал, как она,
словно взрослая, терзается, вздыхает и пересчитывает деньги, сосредоточенно, храня пугающее молчание. Казалось,
ночь, избавив Игуану от присутствия окружавших ее жестоких существ, пробудила скрытое в ее душе счастье: мелкими
прыжками она легко передвигалась из клеточки в клеточку.
Несколько разбуженных и рассерженных куриц наблюдали
за ней с насестов, но Игуана, как самый обычный ребенок, не
обращала на них внимания; когда же она поворачивала острую мордочку в сторону графа, тот видел, как среди оставленных повседневной жизнью следов тревоги и страха пробивается свет благодати и радости. Который не угас, даже когда
граф, закурив трубку, с робкой и ласковой улыбкой приблизился к курятнику.
— Вот почему не спят курицы! — задорно воскликнул он. А
тем временем размышлял, что, если отвести ее в школу,

1. В недельку (порт.).

[ 49 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

умыть и привести в порядок, Игуана вовсе не выглядела бы
хуже тысяч других милых созданий.
Игуана, словно ее душа и правда выздоровела и избавилась от горького страха, рассмеялась — по крайней мере, так
решил граф, поскольку она обнажила два расположенных далеко друг от друга зубика; она вовсе не была уродлива, напротив, графу она показалась прехорошенькой, теперь он был
уверен, что она всегда была такой. Ее глаза теперь были не
маленькими, а огромными, сияющими, а главное — спокойными, целая луна гляделась в них, словно в колодец. Впрочем, это продлилось недолго: Игуана, закончив игру, подошла к калитке и просунула между прутьев узкую мордочку.
Теперь взгляд ее глаз, вновь ставших маленькими и серьезными, произвел на графа тяжелое впечатление, он испугался,
что безумие маркиза не пощадило и ее неокрепший ум. Игуана глядела на него, но не как глядит зверь, не как обыкновенная молодая игуана... Он и сам не знал, как она на него глядела, в ее глазах читались суровость и вызывавший смущение
вопрос. Тем временем между ними завязалась беседа:
Игуана. Вам не спится, o senhor?
Граф. Нет, Эстреллита... Да и тебе, похоже... Во что ты играла?
Игуана. A la semana1, o senhor.
Граф. В нее можно играть одной?
Игуана. Да, o senhor.
Граф оперся рукой о крышу курятника и, глядя вниз, на
престранную тварь, вновь прочел в ее сияющих, уставившихся на него глазках нежность, какую в Милане ему не доводилось встречать; его переполняло благостное, торжественное
чувство, что он столкнулся с тайной Вселенной, что нас окружают бездны и что, возможно, в этих безднах живет добро.
Неизвестно отчего, все странности и жестокость хозяев, их
прогулка к дальнему склону холма больше его не тревожили.
Теперь ему было покойно, а еще грустно, как будто он в чемто провинился, а в чем, и сам не знал. Ему казалось, что ответ
на его вопрос — освещенная луной щуплая, зеленая фигурка.
— Послушай, Эстреллита, я хотел тебе кое-что сказать... —
произнес он спустя некоторое время. — Ты не против, если я
буду звать тебя Эстреллитой?
— Нет, o senhor... Что сказать, o senhor?
Он не ошибся, подозревая, что она насторожится.

[ 50 ]
ИЛ 5/2022

В глазах той, что была одновременно человеком и зверем,
возникло беспокойство, словно ей передалось трепетное волнение графа. Глядя в сторону, она повторила:
— Что... что сказать?
— Я видел, как ты прятала деньги, — внезапно заявил
граф. — Это нехорошо в твоем возрасте, понимаешь? Я заглянул и увидел тебя в каморке.
На самом деле он собирался говорить совсем о другом. Хотя, возможно, только упрек — жестокий, ибо незаслуженный, — мог выразить болезненные, сложные чувства, переполнявшие его сердце. Ничуть не жалея о сказанном и не
понимая, что его мучает, граф взглянул на Игуану с еще большей суровостью.
— Это были не деньги, o senhor! — ответила служанка, удивившись и посмотрев на графа неожиданно строго.
— Ах, не деньги! А что же?
— Камешки.
На мгновение ее глаза вспыхнули мрачным светом, от которого Алеардо стало больно, но постепенно она смягчилась
и с выражением, которое граф принял за робкую готовность
уступить, призналась:
— Это мои сбережения, o senhor!
— Зачем ты их закопала?
— Просто так. Сама не знаю.
После поспешного объяснения, которое Игуана дала с
обычным мрачным видом, но не без доли лукавства, словно
пытаясь с высоты своего росточка оценить наивность ломбардца и его порядочность, она забавно нахмурилась, а после
опять, не без снисхождения, призналась графу, что поступила так, не будучи уверенной, что в ее отсутствие Фелипе и
Иполито не заберут ее “денежки”, раз они весьма неохотно
выполнили ее просьбу.
— Разве прежде они тебе не платили? — спросил Алеардо,
разглядывая находившуюся прямо перед ним лапку с грязными коготками.
— Они вознаграждали меня иначе, o senhor.
— Как же?
Поскольку Игуана не ответила, граф без труда заключил,
что это была очередная ложь. Взяв ее маленькую чумазую лапку и удивляясь, что она такая холодная и неподвижная, он
вновь подумал, что, возможно, Игуана не лжет, а имеет в виду нечто другое; связав вместе ее мрачный вид, удивление и
поспешный ответ, он решил, что она имеет в виду привязанность, человечность, проявления искренней симпатии — вероятно, все это прекратилось из-за серьезного происшествия

[ 51 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

или перемены, произошедшей в их жизни. А может, не было
никакой перемены, может, как порой случается, хозяева стали к ней равнодушны. После чего, чтобы заполнить возникшую между ними пропасть и выразить страдающей служанке
благодарность не только на словах, они начали ей платить.
Но и в этом граф был не вполне уверен, ведь, насколько он
понял, сама Игуана, когда с ней перестали обращаться дружески, попросила регулярно платить ей деньги, если можно было назвать так некрасивые камни.
— Полагаю, ты привязана к маркизу, — сказал он немного
спустя, гадая, в каких безднах при этих его словах спрячется
Игуана: ее было почти не видно — отчасти из-за наплывшего
на луну облака, отчасти из-за того, что граф словно впал в забытье. Было ясно, что беседа с ним неприятна Игуане, да и
ему самому, если честно. Почти со слезами на глазах он вдруг
подумал, что вся его жизнь похожа на долгий сон, “Дома, o
senhor, дома!”. Изменившимся голосом, что смутило бы близкого друга, но не могло смутить странную, запуганную игуану,
а главное — совершив над собой неимоверное усилие, поскольку ему не хотелось продолжать беседу после неудачной
фразы про деньги, граф прибавил:
— Так почему ты решила уехать?
— Я никуда не уезжаю, o senhor.
— А тебе... не хочется?
— Нет, нет, — ответила она не столько тихим, не громче
шороха, голосом, сколько помотав головой.
— Послушай, милая Игуана... — начал было граф и осекся.
“Она и правда красивая, — думал он тем временем, словно
разум отказывался ему помогать. — Не понимаю, отчего маркиз в нее не влюбился... Наверное, потому что у нее нет души”. — Глаза графа наполнились слезами.
— Вы хотели... что-то сказать мне, o senhor? — спросила
Игуана.
— Да, Эстреллита. Ты была замужем?
— Нет, o senhor.
— А тебе не хотелось бы... платье с фатой... поехать в Европу?
Игуана сначала взглянула на него, а потом захихикала —
беззвучно, как смущенный ребенок. Потом посерьезнела и
ответила сухо:
— Нет, o senhor.
— Почему? — вопрос графа прозвучал словно стон.
— Потому что — нет.
“Это не ответ, — подумал граф и заключил: — Мне, видать,
нездоровится. Ночью, на пустынной Оканье, тащусь к курят-

[ 52 ]
ИЛ 5/2022

нику, чтобы спросить замученную игуану, не хочет ли она
выйти замуж и уехать со мной в Европу. Помимо того, что
ввиду юного возраста ей это неинтересно, я совсем позабыл,
что намеревался стать ей отцом. Женихов на земле полнымполном, а отца у нее, насколько мне известно, нет. Впрочем,
и в этом случае остаются препятствия: способен ли бессмертный дух найти понимание у неразумной Природы? Да и что
такое Природа? Добро или зло? Чего она ждет? Она страдает,
это ясно... надобно ей помочь. Возможно ли это, не погибнув
навеки в глазах Всевышнего?”
Вот о чем думал граф, ему было зябко. Оторвав глаза от
Игуаны, которая стояла и молча глядела на него, он ушел не
столько униженный, сколько опечаленный, охваченный смущением, которое испытывают лишь простодушные люди, когда теряют дарованный Богом покой.

IX. Две луны острова Оканья
Еще одно судно. Вот так сюрприз !
Поскольку сейчас ему не хотелось просить мрачный дом подарить если не утешение, то хотя бы скромное убежище, укрытие от смутной тоски, от переполнявших его мыслей уже не
сентиментального, а богословского толка, граф отправился домой самым долгим путем. Учитывая причудливую форму острова, который напоминал повернувшийся спиной на восток, в
сторону Португалии, полумесяц (как показано на рисунке),
Остров Оканья

C
побережье Португалии

З

В

стоянка судов
дом

побережье
холм
Ю

он шел дорогой, которая начиналась в восточной части и поворачивала на севере за холм, скрывавший от глаз небольшой
естественный порт, а после тянулась вдоль побережья к югозападной оконечности острова, где часом ранее исчезли, наряженные как на торжественный прием, хозяева дома. Граф,
как нередко случается, когда мы взволнованы, намеренно замедлял шаг, задерживался перед любым препятствием на пути
и всякой мелочью, которая вызывала его любопытство, —

[ 53 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

лишь бы избавиться от смутной, поселившейся в душе тоски.
Надеясь, что рассвет, как всегда, примирит его с роившимися
в голове мыслями и напомнит о первейших обязанностях, он
невольно откладывал решение запутанного вопроса до восхода солнца. Поэтому, когда, поднявшись на вершину холма и,
как и несколько часов назад, обратив взгляд на загадочный запад, он вновь встретился со взглядом луны, казавшейся ему
плодом воображения, граф замер в приятном удивлении, не
осознавая поначалу всю странность происходящего.
Узнав во второй луне, наделенной неестественной живостью (первая луна — оранжевая, чуть вытянутая, похожая на
яичный желток, внутри которого нарисовали цыпленка, — с
усталым видом поднималась за мысом, начиная бледнеть), корабельный прожектор, граф разглядел и само судно — трехмачтовый, темный, неподвижный корабль, стоявший в гавани в полном одиночестве, как отбившаяся от стаи морская
птица. Несомненно, это был парусник, и не самых скромных
размеров, — можно было предположить, что он служил не
столько для путешествий, сколько для торговли. В иллюминаторах не было света, на борту не было признаков жизни,
словно морской обитатель прибыл на Оканью во сне, а не за
какой-либо надобностью. Прожектор или отражатель погас
(это означало, что на борту все же кто-то был), но прежде ярко осветил и позволил рассмотреть целый ряд ящиков и бочек, сложенных на берегу, как будто только что сгруженных
или, напротив, готовых к окончательной погрузке.
Потрясенный Алеардо, призвав всю свою доброту и простодушие, чтобы вернуться на землю и не предаваться фантазиям, которые еще более подтолкнули бы его нарушить правила приличия и увязнуть в недостойном любопытстве к
сокровенной жизни Оканьи, помедлил несколько минут и стал
уже поворачиваться к кораблю спиной, как вдруг заметил в том
месте, где побережье, обогнув мыс, вновь оказывалось в поле
зрения, немногочисленную процессию, возглавляли которую,
в этом он не сомневался, братья маркиза. За ними шествовал
не кто иной, как дон Иларио, а на его руку опиралось существо
женского пола. Другое, чрезвычайно тощее существо женского пола шагало чуть поодаль, под руку с противоположным ей
созданием — грузным и приземистым; сверкавший в лунном
свете лысый череп подсказывал, что это мужчина. Касательно
остальных троих сомнений не было: это были прелат, служка
и темнокожая служанка в цветастом платье.
Граф обрадовался тому, что связанные с загадочным кораблем тревоги развеялись, а еще больше тому, что дон Иларио, точнее, Херонимо Мендес (граф догадался, что это под-

[ 54 ]
ИЛ 5/2022

линное имя маркиза, почему — он и сам не знал, и мы не станем объяснять) отнюдь не обречен закончить свой век в одиночестве. Граф лишь был раздосадован собственной несообразительностью, не позволившей ему догадаться за ужином,
что Гусманы ожидают гостей, а теперь делавшей его поведение по-настоящему нескромным. Алеардо решил, что нужно
как можно скорее вернуться домой, чтобы оказаться у себя
комнате прежде, чем шествие выйдет на лужайку, где росли
дубы. Он сразу же ляжет и уснет, чтобы завтра на рассвете
вернуться на “Луизу”. О милой Игуане, за которую у него попрежнему болела душа, граф пока что не думал — вероятно,
он был благодарен случаю, позволившему на время отложить
это неприятное дело в сторону. Человеческое сердце, даже
если перед нами ломбардский граф, не упускает возможности, по крайней мере, ее не упускают самые сумрачные области этого сердца, отложить всякое дело, если кажется, что оно
настолько трудно, что высосет все соки. Может показаться,
что это не так, но и человеческому сердцу не чужда лень.
Несколько минут спустя графу пришлось признать обстоятельство, которое его взволновало: с побережья до самого дома тянется подземный ход или странные хозяева, как ведьмы,
умеют не только ходить, но и летать. Все оттого, что, приблизившись к дому, он сообразил, что Гусманы и прочие уже прибыли: об этом свидетельствовали распахнутые в ночь окна,
из которых лился ровный красноватый свет, смешанный с
клубами густого дыма — в нем соединились лаванда и ладан;
то, что в доме есть люди, было не столько видно, сколько
слышно по громкому, дурманящему звуку религиозных гимнов, сопровождаемых тихими литаниями и гудением фисгармонии; когда граф уже находился в нескольких шагах от дома,
музыка как будто нарочно оборвалась и затихла.
Все это, не заметь Алеардо с вершины холма своими глазами недлинную процессию, замыкали которую прелат и служка, могло потревожить его воображение, но сейчас, соединив фигуры церковных служителей со связанными с
церковью звуками и запахами, он догадался о причинах торжественной иллюминации, хотя в глубине его души остался
горький осадок: графу претили напористость и показной характер пышных обрядов, все словно предупреждало, что Дух
Божий намерен противостоять злу и сразиться с ним, чтобы
оно склонило перед ним чело и сгинуло навеки во тьме.
Озадаченный и, скажем честно, несколько раздраженный
возобновлением среди океанских просторов не столько полемики, сколько решительных действий Церкви по отношению к
бездне, граф решил больше не думать об этом, а крепко закрыть

1. Локма (лукумадес) — сладкие пончики с медом.

[ 55 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

глаза и заткнуть уши: болезнь (очевидно, это была нервная болезнь в самой удручающей форме, одержимости) семейства Сеговия-Мендес начинала ему надоедать. А поведение хозяев казалось еще более беспардонным, чем его собственное.
Осторожно пробравшись вдоль фасада, граф замер у левой
стороны дома: здесь, где не было ни окон, ни дверей, ему стало
спокойнее. Но окончательно он успокоился, когда, подойдя к
дому сзади и увидев, что дверь на кухню не затворена, а в кухне
никого нет, он приблизился ко входу в подземелье. Чтобы остаться незамеченным и не смутить хозяев, он вознамерился
пробраться к себе в комнату через каморку Игуаны. Направляясь к люку, граф задел широкий кухонный стол, на котором с
удивлением обнаружил привезенные им бутылки малаги, а также французское шампанское, бокалы и супницу с локмой1 наверняка, стряпней Фелипе; приготовленное угощение освещала бледная луна, заглядывавшая в покосившиеся двери.
“Значит... после освящения жилища будет прием!” — сказал
он про себя, вложив в эти слова презрение, за которое мы его
не виним, в том числе и потому, что это чувство быстро прошло, — графу было обидно, что его не позвали на праздник. Он
повел себя, как ребенок, вновь доказав наивность своей души.
Впрочем, граф сразу же вспомнил о настоящем огорчении, о
том, что его действительно ранило: сладости, тосты, празднование — все это было не для Игуаны. Более того — чтобы она не
подслушивала, ее отослали.
Ему сразу же вспомнились слова Фелипе: “А после сразу ступай в курятник” — мало-помалу, обнажая связь с нынешними
событиями, они пролили свет на положение, которое вызвало
у графа еще худшие подозрения. Если служанку, как можно было заключить из ее спокойствия, каждую ночь отсылали, это
означало, что уже некоторое время каждую ночь повторялась
сцена высадки с корабля и в дом являлись чужестранцы. Возможно, его благословляли каждую ночь. Кто-то — об этом свидетельствовали сложенные на берегу ящики — намеревался уехать, а кто-то приехать, возможно, навсегда заняв место
прежних хозяев. И тут ему вспомнились и другие слова дона
Херонимо-Иларио, услышанные за ужином и немало его удивившие: “Но уже поздно, боюсь, совсем поздно...”, — они внезапно всплыли в памяти графа, и он вновь испытал жалость к
юноше, а еще досаду из-за того, что повел себя глупо. Уверенность, что дом, а может, и целый остров выставлены на продажу и что у Оканьи вот-вот сменится владелец — вероятно, это и

[ 56 ]
ИЛ 5/2022

объясняло отчаянье и испуг Игуаны, — проникла в графа, словно неспешный дневной свет, который не ослабевает, а лишь
становится ярче, не утрачивая при этом таинственности.
Воспоминание о мгновенном преображении маркиза на
балконе, когда они рассуждали о любви, не поколебало уверенности графа, напротив, дерзкий ответ подтвердил сомнения в
душевном здоровье литератора; графу стало еще досаднее, когда он вспомнил, что зачем-то согласился с доном Иларио. В
этот миг лившийся в двери свет потускнел — возможно, луна начала заходить, — в сгущающейся тьме граф почувствовал, как
усиливается боль, которую он испытал, беседуя с Игуаной, как
растет понимание того, что никогда и ни за что ему не узнать,
не ухватить истину, которая, подобно лунному свету, то показывалась, то скрывалась.

X. Семейка, каких на свете немало
Архиепископ
Дверной проем, который первая луна Оканьи прежде окрасила белым, потемнел, и, как только занятый размышлениями
граф спустился в подземелье и закрыл за собой дверцу люка,
наверху совсем близко послышались шаги и оживленные,
надменные голоса — действие на время переместилось в кухню. Алеардо хотел было вернуться и представиться вновь
прибывшим, как поступил бы всякий человек его круга и как
совсем недавно поступил бы он сам. Но ему помешали неведомая прежде бесчувственность, холодная печаль, с которой он
в силу воспитания и доброты не был знаком; как всякий ребенок, обиженный несправедливым наказанием дражайшей матушки, нехотя стоит в углу, так и он, начав подниматься через
второй, тайный лаз к себе в комнату, замер и остался в шкафу
в ожидании того, что произойдет. Тем временем, как порой
слышишь громко бьющееся сердце, в его голове вновь прозвучал умолкший было голос, призывавший сделать хоть чтонибудь ради спасения Оканьи и ее несчастных хозяев. О том,
чтобы отплыть на рассвете, он и думать забыл.
Вскоре его терпение было вознаграждено. Люк в кухонном
полу, который из шкафа было прекрасно видно, открылся, в
мрачное подземелье хлынул поток красноватого света, несколько человек — очевидно, те же, кого он наблюдал на побережье, — начали спускаться по приставной лестнице вслед за
Фелипе, который нес в руке фонарь с красными стеклами.
Это было самое настоящее (вот видишь, Читатель, насколько окружающие нас секреты проще, чем зачем-то внушает нам

[ 57 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

детское представление о Вселенной) благовоспитанное, порядочное семейство среднего класса, каким его представляют во
всем мире, то есть американское семейство: в наши дни все приличные семейства — американские, а происхождение этих людей не вызывало сомнений. Дородный отец, долговязая мать и
решительная дочурка лет двадцати — двадцати двух, с темными
глазами и худым загорелым лицом, прелесть которого подчеркивало алое коктейльное платье и которое украшал изящный и
любопытный носик. Девушка, очевидно являвшаяся королевой
сердец и богатой наследницей, в этом мрачном месте все же
продвигалась с некоторой опаской, с ненаигранной сосредоточенностью, означавшими, что ее спортивная душа была не вполне равнодушна к очарованию пугающей, природной (то есть вызванной крайней нищетой) убогости. По контрасту с ней мать
была явно расстроена и словно растеряна, она представляла собой больше светлое пятно — шифоновое платье цвета карамели,
серебро, золото, перья и кружева; дама сияла — от сандалий лунного цвета до широкополой шляпы оттенка утренней зари (просто аллегория лета, недоставало лишь колосков пшеницы и маков, которые колышет невидимый ветер), от серебристых
ногтей до тройных розоватых мешков под глазами, упиравшихся в линию ресниц. Не в худшей форме, хотя он выглядел вялым
и предпочитал благоразумную осторожность, был супруг и отец,
хозяин какой-нибудь фермы, находящейся где-нибудь на западе,
неподалеку от города, за которым начинается лес.
Этот напуганный, приземистый господин, обычно чувствующий себя на белом свете весьма уверенно, был в золоте и
шелках, в руке он держал бамбуковую тросточку и словно ежеминутно прощупывал ею ядовитую почву, находя безопасные
места, чтобы шествию его дам не помешало какое-либо препятствие. Подобная предосторожность была совершенно излишней, поскольку в эту минуту жилище Игуаны, более чем
когда-либо, казалось задумчивому ломбардцу безжизненным,
опустевшим, похожим на могилу, из которой по распоряжению сверхъестественных стражей порядка навеки забрали
ту, что в ней находилась. Каморка служанки выглядела как
обыкновенный подвал, где хранят бочки с вином или без вина, или ящики, набитые самым разным товаром. Угол, где девушка-ящерица зелеными лапками зарыла свои драгоценные
камешки, перед светом фонаря был настолько беззащитен и
наг, что граф, хотя подобной опасности не было, вздрогнул,
испугавшись, что его обнаружат.
Однако это было маловероятно, если учесть, что появление
других посетителей, за которыми следовали Иполито и смущенный маркиз, привнесло в каморку радостное оживление.

[ 58 ]
ИЛ 5/2022

Физиономия дона Фиденцио Аурелиано Бозио, по происхождению ломбардца, а ныне архиепископа Мериды, расположенной в семистах километрах от Каракаса, не была новой
для смирного Алеардо, вовсе не была новой, раз, увидев ее, он
улыбнулся. Этот довольный, любезный, окрашенный в розовое, красное, зеленое и золотистое человек (его плечи покрывала изумительная стола), был любимцем той самой бабки по
материнской линии, в доме которой в Белладжо граф провел
детство. Бабушка, обнаружившая у мальчика волшебный голос, а затем и то, что он влачит жалкое существование (Фиденцио проживал с дюжиной братьев и сестер в деревне, и у него
не было будущего), с характерной решимостью, с которой
ломбардцы вершат добрые дела, забрала его к себе и выделила на оплату его обучения в семинарии немалую часть расходов, проходивших по статье “благотворительность”. Алеардо
не раз встречал многообещающего студента и будущего богослова в саду и на первом этаже бабушкиной виллы; в подобных
случаях из массивных буфетов появлялись золотистые ликеры, а из расписных фарфоровых банок — печенье. Любуясь на
своего протеже, бабушка вновь обретала покой, потревоженный романтическими идеалами, к которым она тяготела в расцвете юности. Дон Фиденцио, хотя щепетильность образованного человека требовала осторожности в подобных делах,
уже официально пообещал ей спасение души. Благодаря подобным гарантиям знатная дама, весьма привлекательная, несмотря на прошедшую молодость, позволяла себе предаваться
безумствам, пока ее не забрала посланная Всевышним стража.
В тот грустный день Алеардо, которому уже исполнилось двадцать лет, увидел, как Фиденцио, бывший ему почти братом,
прогуливается в саду у озера: недавно он посвятил себя Господу и готовился отбыть на Балеарские острова. Пронеслось десять лет, и Алеардо ничего не знал о Фиденцио, если бы не сегодняшний приятный сюрприз.
Сейчас же, взволнованный встречей, сулившей торжественное и благословенное Небесами раскрытие тайны Оканьи, граф в совсем другом настроении, еле сдерживая радость, которая подталкивала его немедленно показаться и
обнять Фиденцио, собрался было вылезти из шкафа, чтобы
закончить столь необычный вечер и отложить на утро решающее разоблачение; однако он удивился, поняв, чем собирается заняться архиепископ, за которым следовали юный
служка и Фелипе. Они обходили подземелье, и служка размахивал кадилом там, где светил Фелипе, во всех углах; бледная
рука архиепископа, доводившегося графу почти братом, осеняла все вокруг крестным знамением, а чудесный ангельский

голос энергично и одновременно нежно распевал “Libera nos
1
Domine” , подтверждая худшие опасения графа.
При этих словах, сопровождавших древний, словно бездна,
ритуал, послышались звуки — смешок грациозной темнокожей
[ 59 ]
прислуги, которая шагала за служкой, зажав рукой рот, словно ИЛ 5/2022
боясь не справиться с охватившим ее весельем; “Тссс!” Иполито, от сурового взгляда которого не ускользало ничего; всхлип,
вырвавшийся из прекрасной груди дамы в розовом. Что же до
девушки, граф разглядел лишь раздраженно скривившийся ротик: происходящее ее не убеждало, она сердилась; на ее лице читалась решительность, темные глаза глядели на украшенного
перьями, словно окаменевшего хозяина, то есть дона Иларио
Мендес-Сеговия, с сердечностью, в которой, впрочем, читался
упрек. Лишь глава американской семейки наблюдал за сценой
так, словно подсчитывал на невидимом калькуляторе, до последнего цента, во сколько все это ему обойдется: его огорчение имело рациональные, а не духовные причины, и всякий
раз, слыша “libera”, он недоверчиво покачивал головой.
Когда же отряд, обойдя помещение по периметру, оказался
в его дальней части, там, где виднелась смятая постель служанки, все замерли, словно охваченные волнением; вновь раздался всхлип родительницы, напоминавший крик морской птицы, вновь прокатился смешок прислуги, вновь шикнул на нее
Иполито, торжественно, после паузы, в которой графу послышалось сомнение, вновь взлетел возглас архиепископа “Libera
nos Domine”, в то время как кадило выпустило целое облако,
дарующее прощение и одновременно наполняющее все вокруг
смутной тайной.

XI. Ужас перед “злом”
Граф никогда не чувствовал себя настолько подавленным — к
счастью, подавленность больше напоминала детское изумление, чем подлинную тревогу, ведь от природы он был склонен уповать на лучшее, — но он непременно улыбнулся бы, если бы сумел, как по волшебству, увидеть то, что происходило
за пределами подземелья и кухни, за порогом, с которого виднелась тянущаяся между оливковых деревьев тропинка.
Неспешно, то ли с рассеянным, то ли с печальным видом,
как у всех сироток, которые шагают по дорогам жизни с веч1. “Избави нас, Господи!” (Лат.)

Анна-Мария Ортезе. Игуана

Новые предположения

[ 60 ]
ИЛ 5/2022

ным вопросом в глазах, по тропинке приближалась маленькая
Игуана, из-за которой и поднялся такой переполох. После ухода графа глупые забавы ей быстро наскучили, словно расспросы и суровая доброжелательность чужестранца напомнили о
печальном положении и о тревогах, которые ночь успокоила
лишь на время; вскоре Игуана сломала запор калитки и, беззвучно переступая босыми лапками, направилась к дому.
Хотя это была самая настоящая игуана, весьма угрюмая от
природы, как и ее сестры, лунными ночами ее охватывал
страх, который прогонял, но от которого окончательно не избавлял еще больший страх перед Гусманами. Когда она была
совсем маленькой, ей рассказывали, что повсюду прячутся чудовища, которых надобно остерегаться. Позднее, когда ее
приставили работать по дому, зеленая ящерка от усталости
уже не вздрагивала при малейшей шорохе и легко засыпала,
однако постоянные намеки домашних на “физическое” существование Зла, на то, что Зло это воплощает некое неназванное существо, заронили в ней семя глубокого, холодного ужаса, а еще подозрение, которое прежде было невыносимым, а
теперь настолько подавляло, что она не могла с ним справиться: а вдруг это она, маленькая Игуана, и есть Зло, которое называют “духом тьмы” и с которым сражается сам Господь?
Вместе с другим огорчением, о котором Читатель скоро
узнает, эта догадка превратилась в занозу, которая ее терзала
и причиняла такую боль, что menina почти ничего не замечала вокруг. Теперь ночами она то играла в курятнике, то стремилась укрыться в своей норке: находившиеся там предметы,
которые мы уже видели (в том числе тарелка с жареными семечками) вселяли уверенность и прогоняли охватывавший ее
лунными ночами не столько страх тишины, сколько невыносимый страх перед самой собой.
Если бы нас с горемыкой не разделяли бескрайние воды и
бессчетные дни, если бы мы могли пройти в ту ночь тропинкой, которой шла Игуана, догнать ее и на миг задержать, схватив за зеленые плечики, мы бы почувствовали, как она
вздрогнет, а после застынет, окаменеет и поднимет на нас
глаза, в которых горит лишь свет холодного отчаянья.
Незавидна доля тех, кто по воле Господа постоянно встречается с горящими во мраке глазами Зла, — речь идет не столько о католиках, для которых, если рассудить, Зло заключается
в отсутствии удовольствий, но, к примеру, о протестантах, которые верят в Зло, которые его то вешают, то отрубают ему
голову, то поджаривают на изобретенном недавно стуле так,
что искры летят; ужасна судьба того, кого Господь или собственные амбиции (не всегда разберешь) вынуждают все время

[ 61 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

сражаться со Злым и Отвратительным. Задумывался ли ты когда-нибудь, Читатель, насколько могут страдать сами Злое и
Отвратительное, которые по очевидным причинам не способны бороться сами с собой, бежать от себя, которые всегда,
днем и ночью, вынуждены, будучи охвачены ужасом, терпеть
собственное омерзительное присутствие, терпеть себя самих?
Наверняка тебе это не приходило в голову.
Но если ты счел это наисильнейшим ужасом, который способно вынести хрупкое создание, знай, что ты заблуждаешься, — есть и иное, возможен еще больший ужас. Всякое чувство
ужаса, с которым мы появляемся на свет, которое впитываем с
молоком матери, со временем превращается в привычку и смиренное равнодушие, то есть в своего рода счастье — ущербное,
но все же счастье. Но если есть существо, которое объявили воплощением Зла, хотя поначалу таковым не считали, а, напротив, осыпали поцелуями и ласками и на которое нежно взирали
голубые глаза, вокруг которого все пело о дружбе и нежности, а
потом это существо внезапно узнало, что все заблуждались, что
оно не Добро, а само Зло, воплощение позорного и омерзительного, что в конце одинокого пути ему светит виселица, —
знай, Читатель, лишь тому, кого поначалу не считали Злом, а
после признали его воплощением, ему единственному известно, что такое смертельный холод Зла.
Говорят, в Аду жарко, преисподняя — это котел, где кипит
смола, где температура достигает миллионов градусов, на самом же деле Ад существует со знаком минуса, а не плюса, там царит холод, читатель, наижутчайший холод. Не только холод, но
и одиночество: никто с тобой не беседует и сам ты ни с кем не
можешь заговорить. Твой рот замурован. Вот что такое Ад.
Создание, вокруг которого вертится наша история, порой забывало об этом, Читатель, к тому же по глупейшим причинам:
когда Игуана оставалась одна или прижимала к груди рыжую курочку, или находила блестящий камешек, когда оливковые деревья напевали, а мартовское солнышко согревало тихо шепчущие
пустынные морские волны. Но сразу же страдание, вызванное
тем, что нынче Игуана несла наказание, воспоминание о том,
что прежде было не так, пронзало всю ее так незаметно, так неожиданно, словно ей в мозг проникали щипцы, причиняя невыносимую боль. Она словно выходила из себя, покидала данное от
рождения тело, и тогда ее голосок становился холодным, ее
взгляд делался тяжелым, нездоровым, необычным для животного, с мрачным упорством она пересчитывала и закапывала жалкие камни, которыми с ней расплачивались за труды.
Впрочем, дорогой Читатель, довольно подобных душераздирающих картин. Ночь на Оканье из красной превратилась

[ 62 ]
ИЛ 5/2022

в голубую; море спокойно, с пляжа веет легкий соленый ветерок, по морщинистой коже нашей Игуаны пробегает дрожь.
В ночной тьме маленькая, величественной фигурка той, кого
лишили надежды, направляется к дому или к тому, что некогда служило ей домом. Наверняка ты подумал, что она погружена в размышления? Вынуждены разочаровать: сейчас она
думает только о том, хорошо ли пересчитала камни последней mesada. Камней должно было быть тридцать (ей еще не
повысили плату), но Игуане показалось — она была слишком
занята после обеда, когда o senhor Иполито отсчитал камешки и положил ей в ладонь, — что ей выдали всего двадцать девять. Сейчас, думает Игуана, я возьму лопатку, откопаю сокровище и заново все пересчитаю при свете свечи.
До сих пор в подземелье не прозвучали слова, позволившие
грезившему наяву графу, который разглядывал лица, выражавшие нарочитую сосредоточенность, лукавство или искреннее веселье, нащупать нить, логическое объяснение происходившего. Жилище служанки освящал (неважно, что это
происходило по воле того, кто был графу как брат) приезжий
архиепископ; что же до американского семейства, одни его
члены скучали, другие были заняты расчетами, третьи строили умильные физиономии (мы имеем в виду прелестную девушку); по выражению лиц Аваредо-Гусманов было понятно,
что все это замыслили они, маркиз, казавшийся то непривычно спокойным, то встревоженным, явно не вел за собой остальных, а был ведом. Он смущенно отвечал на кокетливый
взгляд девушки, словно желая сказать: “Любовь моя, прости
этот цирк, обряд необходим, чтобы успокоить старшее поколение”. Наблюдая все это, тайный гость начал догадываться о
сути церемонии и об отношениях между присутствующими.
Девушка, без сомнения, была novia1 маркиза, как не приходилось сомневаться в продаже Оканьи вместе с тем, что ее воплощало, — будь это предмет или живое существо. Дом и весь
остров переходили новым хозяевам, и главную роль в грядущих переменах играл маркиз — об этом свидетельствовали и
его пышное оперенье, и влюбленный взгляд невесты. Родители его избранницы тревожились из-за того, что было здесь
прежде, из-за случившихся здесь бед (надеясь окончательно
стереть память о прошлом и понимая дороговизну подобной
затеи), и это не вызывало у графа осуждения. Разумеется, Пердита, упомянутая в посвящении поэмы, или некто подобный

1. Невеста (порт.).

XII. Даддо выбирается из подземелья
Снова деньги. Сон
Служанка замерла не вершине лестницы. Как всякий, кто,
внезапно увидев из полутьмы яркий свет, воспринимает его
как нечеткое пятно, так и она, словно во сне, проследовала
через кухню и теперь, ступив на лестницу, чуть пригнулась:

[ 63 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

ей, кто проживал здесь до Игуаны и в поклонении кому Иларио признался архиепископу (но где, как и когда?), — достаточный повод, чтобы потребовать публичных извинений. Граф
не мог понять одного: неужели достоинство маркиза позволяло ему перечеркнуть свое детство, опалить духовным огнем
места, в которых он, пусть и странным образом, был близок к
ангелам и на которые он нынче взирал с улыбкой и сожалением. Граф заключил, что юноша наверняка стал жертвой будущей тещи, воспринимавшей юность как грех, а животное начало как неизбежное отсутствие высшего дара, отсутствие души,
в то время как граф в этом весьма сомневался, полагая, что поскольку все мы вышли из единого сердца, единой должна быть
природа и предназначение всех сердец — красных, зеленых и
небесно-голубых, все они преисполнены доброты. Он не доходил до абсурдной мысли о возможности союза между представителями разных видов, но полагал, что между ними достижимо согласие, что они способны объединить усилия и
преодолеть зависимость от земного начала, — этого и ожидал
от всех живущих Господь. Видимо, ветер, пролетая над седым
океаном, разнес слухи о достойных всяческого порицаниях
фантазиях маркиза, а также, возможно, о присутствии в доме
юного жениха еще одной зверушки, пользовавшейся теми же
привилегиями, что и предыдущая! И вот уже достопочтенный
прелат покидает Карибские острова и мчится на Оканью, чтобы заново ее освятить. Именно поэтому Игуану каждую ночь
отсылали из дома.
Граф утомился, ему казалось, что перед ним разыгрывается запутанная история, каких было немало в Испании XVII
столетия, совершенно безумная для нашей прозрачной эпохи; сидеть в шкафу было неудобно, тело ломило, теперь, когда все прояснилось, ему не терпелось покончить с этим и отправиться спать, отложив на завтра сердечную, искреннюю
беседу с архиепископом о том, что церкви пора отказаться от
некоторых методов запугивания (после чего граф сразу вернется в Милан)... но тут дверца люка в кухонном полу поднялась и показались, одна за другой, тощие зеленые лапки.

[ 64 ]
ИЛ 5/2022

было ясно, что она еще никого не успела разглядеть, хотя и
подозревала, что в каморке кто-то есть.
Для графа происходящее было настолько серьезно, что он,
не заботясь о шуме, распахнул дверцу своего люка и уже намеревался спуститься в подземелье, чтобы отвлечь внимание от
несчастного создания; однако на всех присутствующих появление Игуаны произвело столь сильное впечатление, что на графа не обратили внимания; миланский архитектор так и остался сидеть на первой ступеньке и наблюдать. Скажем больше:
чтобы справиться с переживаниями, он механически достал
из кармана трубку, но не закурил, чего тоже никто не заметил.
В это мгновение он удостоверился в правоте давнего наблюдения, что прекрасное воспитание даже при самых невероятных обстоятельствах не покидает своих хозяев. На лице
у всех и особенно у того, кто стал ему почти братом и кто стоял к нему ближе всех, граф прочел сердечное, безмятежное
выражение, несколько притворную нежность, сменившую
прежние чувства; целых восемнадцать глаз лучших представителей человечества следили за тем, как новое воплощение
Зла спускается по лестнице, а после семенит в знакомый угол,
где были спрятаны деньги. Но тут ничего не подозревавшей
Игуане преградила путь огромная тень, принадлежавшая брату сельского кухаря, молчаливому Иполито: подойдя к Игуане, он вдруг схватил ее за загривок, словно кошку, и с присвистом прошептал слащавым голосом:
— С каких это пор, милая Игуана, ты входишь без стука?
Или ты не видела, что здесь находятся господа? Помимо прочих бед, ты еще и дурно воспитана? — И, обращаясь к гостям,
прибавил: — Прошу у вас прощения!
— Что вы, что вы! — воскликнули одновременно два или
три голоса, принадлежавшие Хопинсам (как мы вскоре узнаем, их звали так).
— Я вижу, что у миссис Хопинс добрая душа, и у мистера
Хопинса тоже, — вмешался Фелипе. — Смею заверить родителей невесты нашего брата, что прежде служанка не была настолько невоспитанной. Современные веянья достигли Оканьи, прислуга нынче куда распущеннее.
Теперь Игуана все поняла, это было заметно. В вытаращенных глазах читалась такая враждебность, как будто на
них опустился железный покров, дымка, казалось, она объемлет взглядом всю комнату, хотя на самом деле ничего не видела. Однако Иполито не ослаблял хватку.
— Отпустите ее, дон Иполито! — вмешался дон Фиденцио
с ласковым смехом, в котором бедный ломбардец узнал присущую членам высшего общества манеру выражать замеша-

[ 65 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

тельство: любезность и ласковые слова вовсе не означали отпущения грехов. — В своих проповедях Иисус не упоминает
зверей, вне всякого сомнения, их не ждет вечная жизнь, поскольку у них нет души... И все же Он не советует нам причинять им зло: раз Отец Небесный создал животных, от них
должна быть какая-то польза... Возможно, несчастная пришла
сюда отдохнуть...
Действительно, было уже очень поздно, и из-за этого, как и
из-за всего остального, бедная Игуана еле держалась на ногах.
Граф глядел во все глаза, которые уже покраснели, на ту,
которая была дочерью или матерью Зла — по крайней мере,
ее в этом подозревали, — на самую любезную его сердцу игуану, и поэтому не заметил, вернее, заметил поздно язвительную улыбку на губах королевы сердец, а также прикрывающееся улыбкой отчаянье маркиза: граф, так сказать, поймал
их реакцию за хвост и без труда вообразил остальное.
Тем временем темнокожая служанка, повинуясь приказу,
данному не столько улыбкой, которая уже гасла на устах дона
Фиденцио, сколько его взглядом, подошла к Игуане и с грубоватой лаской попыталась схватить ее за лапку, словно домашнее
или дикое животное... Игуана, как будто внезапно очнувшись и
рассердившись, резко оттолкнула ее и замотала головой.
— Ну вот, теперь она еще и кусается... — с издевкой сказал
Фелипе.
Тут мистер и миссис Хопинс начали перешептываться: судя по жизнерадостным взглядам и медовым голосам, они говорили о чем угодно, только не об Игуане. Взглянув на архиепископа, они заявили, что помещение вполне пригодно для
того, чтобы разместить здесь современную отопительную
систему, что места для котлов и труб предостаточно. Разумеется, подтвердить это мог только хороший архитектор.
В подобной уклончивости и во внезапно изменившемся
смысле сцены и самих причин, которые подтолкнули гостей
спуститься в подземелье, было нечто настолько нелепое и фальшивое, что даже дон Фиденцио растерялся; не желая противоречить заморским гостям и в то же время стараясь понятно излагать свои мысли, преследуя собственные цели, он сказал:
— Все возможно, если будет на то Божья воля, а сердце обратится к нему с искренней просьбой. Мне кажется, что сейчас на вилле можно прекрасно жить в том смысле, который
подразумевают господа, если только излишняя чувствительность новых хозяев не помешает столь желанному исходу.
— Прошу вас, выразитесь яснее, монсеньор! — сказал на
чистом американском языке мистер Хопинс. — Вы плохо
знаете мою жену, она обеспокоена.

[ 66 ]
ИЛ 5/2022

— Я говорю, что, слава Богу, дом в жилом состоянии: покрасьте его от крыши до фундамента, переделайте на новый
лад, и, если вы посвятите какой-нибудь уголок Пресвятой Деве, а дом окружите цветами, которые будет собирать госпожа
маркиза, он непременно наполнится радостью; но для того,
чтобы исчезли тени, понадобится время и молитвы.
— Не сомневайтесь, o senhor, — вмешался Иполито, почти
неучтиво, с усталым раздражением обращаясь к мистеру Хопинсу, — монсеньор говорит правду, щепетильность делает ему
честь: однако, поверьте мне, эта тварь не заслуживает столько
внимания. Она никому не причинила зла, а ее мрачный вид, совершенно естественный для подобных примитивных существ,
не исключает того, что она безвредна.
Дон Фиденцио подавил презрительную улыбку, из чего
граф заключил, что по каким-то непонятным причинам легенда
о доме была для него крайне важна, но эта догадка не слишком
поразила графа: с трудом веря своим глазам, он с горечью осознавал, что разыгравшаяся перед ним сцена связана не с далекой Пердитой, а по каким-то, как он надеялся, не слишком весомым причинам, с милой ему Игуаной. Каким образом — он
не мог уразуметь.
— Отлично... отлично... — ответил мистер Хопинс, тайком
бросив холодный взгляд на несчастное существо, которое так
и стояло, опустив голову. Смысл его натянутой улыбки можно
было понять по-разному. — Раз вы так полагаете... О большем
нельзя и мечтать... Ну, пошли, Элен... Что с тобой?
Вопрос прозвучал кстати: казалось, что опасения и страхи
будущей тещи такого литератора, как недужный дон Иларио,
тревоги любящей матери, которую только Богом данный церкви авторитет убеждал согласиться на смешение собственного
потомства с чем-то ужасным, достигли предела, терпение было
исчерпано, разум миссис Элен Хопинс более не справлялся (в
том числе потому, что ей пришлось наблюдать появление Игуаны, которое она не могла даже вообразить); стало ясно, что сейчас с ней случится жуткая истерика, признаки которой были уже
налицо: внезапно она вытянулась в струнку, шляпка с цветами
съехала на затылок, глаза зажмурились, выпустив перед этим потоки слез, а изо рта, который прежде был крепко сжат и из которого доносилось лишь многозначительное “м-м-м-м-м-м”, раздался вопль: “Хватит! Хватит! Уберите ее! Убейте!”
И она бросилась в объятия мистера Хопинса и своей прелестной дочери.
Сразу же длинные сильные руки — на сей раз руки любителя стряпать Фелипе — вновь ухватили за плечо воплощение
Зла, то есть служанку, то есть маленькую Игуану: замерев на не-

Отчего же граф так и остался сидеть на лестнице, а не спустился к господам и не взял за руку свою протеже? Тайна объясняется лишь нежными чувствами, которые он питал к милой Игуане.
Он был глубоко тронут ее несчастным одиноким положением,
тем, что наводило страх и пробуждало фантазию, горестной и

[ 67 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

сколько мгновений, за которые стоявшие рядом с ней услышали громкий скрип зубов, Игуана вырвалась и побежала. Но куда ей было бежать, Читатель, как напуганному мышонку, если
не в самое неподходящее место для того, кто ищет защиты, то
бишь к ногам маркиза? И что он мог сделать, как не отодвинуться от нее — чуть-чуть, но отодвинуться, обратив застывшую улыбку к королеве сердец? Поэтому девочка-игуана снова
оказалась в лапах Фелипе и, снова вырвавшись, спряталась от
него с рычанием — именно так, а может, с рыданием, но рычание было куда слышнее, — в своем углу, там, где она хранила
камни, или деньги, и где Фелипе снова ее настиг; предназначавшийся ей пинок не попал в цель, но обнажил все ее камешки или их немалую часть — то, что Игуана, когда ее давеча окликнул Фелипе, не успела закопать. Теперь они разлетелись во
все стороны, а поначалу неуверенный, а после всеобщий смех
поставил точку в невероятной сцене.
Миссис Хопинс карабкалась наверх при помощи супруга и
персонального помощника, то есть мистера Хопинса, за ней в
некоторой спешке, выдававшей желание скрыться, следовали
маркиз и дон Фиденцио, тем временем остальные окружили
Игуану, которая, поначалу обеспокоенная чужим присутствием, а после словно помешавшись и перестав что-либо замечать,
опустилась на колени и принялась закапывать свои сокровища.
В глазах будущей маркизы и ее темнокожей служанки читалось
не столько любопытство, сколько плохо скрываемое сострадание, на помрачневших физиономиях Аваредо были написаны
растерянность и брезгливость; больше никто не смеялся, слышались лишь вырывавшиеся из груди Игуаны резкие звуки.
— Ну ладно, Эстреллита, успокойся! — прозвучал спустя
некоторое время тихий и словно изменившийся голос Иполито, в котором графу послышалась жалость, дававшая надежду на то, что душа Иполито не вполне очерствела, — успокойся и ложись спать. Ты знаешь, что нужно приготовиться.
После обеда за тобой придет o senhor Коул.
— Неужели... — спросила мисс Хопинс, — она полагает, что
это деньги? Странно...
— Она сама — странное создание, o senhora, странное, но
не злое. Она очень жадная, все копит да копит... Она помешана на деньгах.

[ 68 ]
ИЛ 5/2022

кажущейся невозможной действительностью, а также смешными и не вполне приличными семейными тайнами, трусостью
(как еще это было назвать) Мендеса, то бишь маркиза, грубым
насилием братьев, а теперь еще и открытием, что детство Эстреллиты на Оканье безвозвратно прошло, назавтра за ней придут, она окажется в чужом мире, возможно, попадет к каким-нибудь помещикам на материке. Не удивляйся, Читатель, ведь
граф был обычным человеком: расставшись с привычным спокойствием и наблюдая в подробностях, как у него на глазах Оканья сооружала памятник злу — злу как проискам глупости и оскорблению невинности, — он погрузился в печаль, похожую на
сон. Очнулся он, когда подземелье вновь окутала тьма, нарушаемая лившимся из люка зеленоватым светом луны. Царила такая
тишина, что, спускаясь, граф не боялся никого потревожить.
Благодаря лунному свету он без труда добрался до угла, куда забилась Игуана, и увидел, что зверушка, скрючившись у
самой стены и закрыв голову лапкой, лежит неподвижно; он
испугался, что она плачет, но вскоре понял, что раздававшееся горловое “грр-грр” было не плачем, а сопением — так сопят
малые дети, наплакавшись и уснув. Один ее глазик был закрыт, другой полуоткрыт, неподвижен, словно Игуана глядела на кого-то с упреком. Впрочем, графу это просто казалось,
толком было не разобрать.
Алеардо долго стоял и смотрел на Игуану с откровенным
изумлением — подобного выражения не видели у него ни ближайшие друзья, ни девушки в цвету; помечтав о том, как в Милане он поселит ее в комнату, устланную коврами, полную
изящных вещиц и игрушек (он передумал отдавать ее на воспитание в монастырь), о том, что отныне и впредь жизнь милой
зверушки будет безмятежной и праздничной, он вернулся к лестнице, вскарабкался по ней, вылез из люка и очутился у себя в
комнате; не раздеваясь, граф растянулся на кровати и вскоре,
поскольку на сей раз он действительно утомился, крепко уснул.

Буря
XIII. На берегу
Голоса за стенкой. Его обманули !
Славный кабальеро
Проснувшись, он почувствовал, что озяб, а еще ощутил умиротворение, какое наступает, когда страшное горе остается гдето в прошлом; за несколько предрассветных часов он прекрас-

[ 69 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

но отдохнул в одиночестве, теперь события прошедших дня и
ночи представлялись ему совсем далекими, утратившими (как
ему думалось) свой вес. В незатворенное окно (вот почему он
замерз) граф увидел, что, как он и предполагал, ночью прошел дождь, который и теперь моросил — едва заметно, порой
казалось, что воздух просто насыщен влагой. Небо было пасмурное, но высокое, не мрачное, все вокруг наполняло серебряное свечение, нечто серовато-белое, обещающее покой: так
бывает в Милане, когда зима подходит к концу, воздух влажен
и свеж, и чудится, будто в нем разлита какая-то мысль. Из-за
всего этого, вкупе с уже знакомыми голосами, доносившимися
из соседнего помещения, граф почувствовал спокойствие,
почти скуку, словно в ходе его путешествия не произошло ничего примечательного; мыслями он уже был на “Луизе” и поднимал якорь; представляя наполненный ветром парус, родные шпили миланского собора, он безмятежно улыбался.
Однако голоса все больше привлекали его внимание.
— А я говорю, что бедняжка не нарочно явилась, когда мы
были внизу, — сказал маркиз, — и миссис Хопинс вовсе не обижена. После обряда у нее разболелась голова, поэтому ей захотелось как можно скорее вернуться на корабль.
— Дорогой, ты можешь и дальше обманываться, считая
свою тещу наивной: она чертовски хитра, да и характер у нее
не сахар. Полагаю, ты заблуждаешься: ноги ее здесь больше
не будет, — с сарказмом возразил Фелипе, — благодари за все
нашу мерзавку.
— Не называй ее так, — ответил маркиз, в голосе которого
послышались слезы. — Она... она не сделала ничего дурного, я
устал вам повторять. Просто она привязалась ко мне! Жаль,
что в свое время она не осталась рядом с моей матушкой,
сильной женщиной! Правда в том, что слабые, пытаясь воспользоваться всем, чем только можно, все оскверняют, а после с ненавистью отталкивают тех, кем сами воспользовались, не заботясь об их судьбе.
Повисло молчание — застывшему неподвижно графу оно
показалось многообещающим, однако его прервали слова, которые он еле сумел разобрать:
Иполито. O senhor Коул обещал быть у нас к двум, если
погода не испортится...
Дон Херонимо (каковым теперь представлялся графу
Иларио; напряженно, как и прежде). Скажите, что это обычная прогулка... Что скоро она вернется на Оканью... Если
спросит обо мне, скажите ей, что я занят. Не хочу ее видеть.
Иполито. Дон Фиденцио — человек бывалый. Думаю, он
уже убедил их в твоей невиновности.

[ 70 ]
ИЛ 5/2022

Дон Херонимо-Иларио. Что касается меня...
Фелипе. Тебя это касается, братец, еще как касается...
Повисла тишина.
Граф, зачем-то выждав некоторое время, встал и наскоро
привел себя в порядок.
Порой он чувствовал в душе пустоту, ему казалось, что он
далек от всего и всех. Так было и сейчас.
Войдя в столовую, он никого там не застал, лишь кофе и хлеб
на столе свидетельствовали о том, что Гусманы не окончательно забыли о миланском госте. Не притронувшись к завтраку, граф в задумчивости вышел из дома.
Несмотря на моросивший дождик, он стал прогуливаться
вдоль моря и, не обнаружив других следов жизни, кроме “Луизы”, на которой не горели огни, испытал неописуемое облегчение. Дело в том, Читатель, что в его душе поселилось нехорошее чувство, какое испытывают добросердечные люди,
догадавшись, что их обвели вокруг пальца. Нужно признать,
что куда больше чем запутанные переживания маркиза, его
мучило то, что Игуана (если верить услышанному) оказалась
настолько двуличной. Значит, она была не просто зверушкой,
как он полагал, а походила на опустившееся человеческое существо. Она заняла место Пердиты! Граф обо всем догадался
благодаря упоминанию о знатной даме, вырастившей и ту и
другую. “Как же я не сообразил? Как не заметил?” — спрашивал
он себя. “Значит, я глупый и недалекий человек?” Он жестоко
себя упрекал, хотя голос разумной половины его сердца призывал не поддаваться раздражению: подобная слепота вполне
простительна, лишь мудрейшим философам и ученым (вероятно) дано понять, где заканчивается животное и начинается
человек; к тому же нужно учесть, что с расцветом цивилизации подобные различия все больше стираются, порой сделать
выбор в том или другом направлении нелегко. В конце концов, поразмышляв об этом, граф успокоился и пришел к выводу (возможно, не вполне обоснованному), что о принадлежности к роду человеческому говорит способность жаловаться и
лить слезы, все же, кто не обращают внимания на жалобы или
служат их причиной, стоят ниже людей, относятся к животным. В подобных случаях, чтобы не обидеть человека, нужно
поспешить туда, где раздаются стенания, и искоренить их
причину — не карая, а, напротив, протягивая руку помощи
тем, кто их вызвал: выйдя за пределы установленного порядка
или нарушив его, они, вне всякого сомнения, и сами страдают. Если маленькая Игуана уже была не вполне игуаной (ска-

[ 71 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

зать по правде, подобное подозрение и прежде закрадывалось
в душу Алеардо), если это объяснялось естественной эволюцией, отчего этому не обрадоваться? И если маркиз представлял
собой противоположный случай, если он постепенно переставал быть не только маркизом, но и человеком (вследствие
неких природных причин), что было заметно по охватившей
его неуверенности, отчего же ему не помочь? Ведь он, очевидно, не был злым человеком.
В этой мысли, по крайней мере, на мгновение, графа укрепила открывшаяся его глазам картина: с другого конца пляжа
к нему, держа в руке книгу, приближался маркиз с таким нежным и радостным лицом, с таким чистым и одухотворенным
взглядом, что поселившееся в сердце графа дружеское чувство к несчастному юноше расцвело с новой силой.
Читатель, мы больше не в праве скрывать от тебя то, о
чем ты, как человек проницательный, давно догадался: наш
Алеардо, несмотря на благородный облик, высокий лоб и
приятные манеры, а главное, на исключительную рассудительность, был весьма неуверен в себе и постоянно нуждался
в матери, любящей женщине или брате, которого жизнь ему
не подарила, хотя внешне он казался счастливым и чрезвычайно довольным судьбой. Он был преданным другом миланским литераторам, но в то же время держался отстраненно,
будучи твердо уверен, что сам он — ничтожество, пустая оболочка, облако, которое вскоре прольется дождем и исчезнет.
До сих пор лишь прекрасное воспитание помогало ему не грустить из-за этого, теперь же на его лице читался страх перед
жизнью, ему как никогда нужны были ласковые слова, улыбки, пожатия рук — все, что вселяет надежду. Он глядел на удивительного маркиза так, как любящий друг глядит на друга, а
ребенок на мать.
Впрочем, надежда жила в его сердце недолго: когда юноша приблизился, граф увидел у него на лице еще одно глубоко запечатлевшееся выражение — то ли фальшь, то ли предчувствие смерти, то ли неизлечимое презрение к себе.
Улыбка графа не то чтобы погасла, но мир и надежда покинули его душу, осталась лишь прикрывающая пустоту любезность.
— Ты здесь, Даддо? — сказал маркиз, небрежно (словно перед ним был не граф, а кто-то другой) протянув ему руку. И не
прибавив “Надеюсь, ты выспался” или другую уместную фразу, не обращая внимания на грустное молчание графа, ведя
себя так, как будто вокруг не было ничего и они не стояли у
моря на дождливом рассвете, маркиз раскрыл книгу на странице, которой его тонкие пальцы явно касались не раз:

[ 72 ]
ИЛ 5/2022

— Прошу тебя, выслушай эти строки, написанные командором Хорхе Манрике1 на смерть своего отца, великого магистра ордена Сант-Яго, и скажи, кто, как не Господь Бог, посылает нам подобные слова, когда мы стоим на распутье и
сердце не находит ответов. Я случайно обнаружил эту книгу
на кухне, под мойкой, я уже считал ее потерянной...
И, глядя на графа скорбно, словно зная, хотя это и представлялось невероятным, что тому известно обо всех его горестях и граф способен его понять, обратив на него безумный взгляд, словно теперь от графа зависели его жизнь и
судьба, маркиз прочел:
Неразлучный с ратной бранью,
Он врагов сразил немало,
Нет им счета,
Прежде чем, придя в Оканью,
Еле слышно постучала
Смерть в ворота,
Молвив: “Славный кабальеро,
Не сразит твоя отвага
Тьму и муку.
Призови святую веру,
Для решительного шага
Дай мне руку!
Не берег ты жизнь, по слухам,
В час, когда летел на сечу
С иноверцем,
Соберись же снова с духом
И шагни ко мне навстречу
С твердым сердцем.
Не грожу тебе расправой,
Не уходят полководцы,
Умирая:
Обретаемая славой,
Жизнь иная остается.
Жизнь вторая —

1. Хорхе Манрике (1440? — 1479) — испанский воин и поэт, сын Родриго
Манрике де Лара, графа и магистра ордена Сант-Яго (1406—1476, Оканья,
Испания). “Строфы Хорхе Манкире на смерть его отца” — одно из самых
известных произведений испанской поэзии. Отрывок из него дан в переводе Н. Ванханен.

И она отрезок тесный,
И — увы! — не быть ей вечной,
Неизменной —
Все же лучше той, телесной,
Уязвимой и конечной
Жизни бренной...

[ 73 ]
ИЛ 5/2022

Пока маркиз Сеговия декламировал стихи, его лицо, на
котором по-прежнему читалась фальшь, причудливо смешанная с непритворными страданиями и унижением, как накануне вечером на балконе, казалось, медленно исчезает, растворяется в других лицах — одинаковых, одно моложе и краше
другого; все они словно сияли, в них не было ни тени увядания, ни мрачного очарования лунной ночи, казалось, это —
лики ангелов. И тут граф, пытавшийся понять, что же такого
в этих строках, отчего у него сжалось сердце, догадался,
сколь прекрасна была душа маркиза, пока поторапливаемая
глухим страхом старость не овладела им, пока за человеческой слабостью не последовало желание избежать расплаты.
Поэтому он переспросил с увлажнившимися глазами:
— Что-что? Прости, я не вполне понял. Куда позвали этого
кабальеро?
— Я прочту еще раз, — не раздумывая, ответил маркиз, но,
поскольку он уже вытащил из книги палец, служивший закладкой, нужная страница никак не находилась; в склоненном лице маркиза угадывалось чрезвычайное напряжение,
он словно терял память на глазах у графа, утренний ветерок
колыхал у него надо лбом белые прядки. Вновь становясь стариком, он еле слышно произнес:
— В общем, этот кабальеро — честнейший человек, но он
на распутье, ему пора распрощаться с Жизнью. Он и рад бы
еще пожить, но Смерть торопит его, ему пора по доброй воле последовать за ней, Жизни он больше не нужен.
Маркиз произнес это со слезами на глазах.

Призыв к свободе. Дьявольское начало
Слушая маркиза, Даддо то и дело отвлекался: то его охватывала жалость к мертвенно-бледному светловолосому собеседнику, то манило затянутое облаками ласковое небо, то его
взгляд обращался (пусть даже сам граф этого не осознавал) к
человеку, который, выбиваясь из сил, греб в лодочке к берегу
(а это был не кто иной, как дон Фиденцио). В то же время

Анна-Мария Ортезе. Игуана

XIV. Даддо прислушивается

[ 74 ]
ИЛ 5/2022

граф чувствовал, как в нем пробуждается исконная, грубоватая нежность, свойственная настоящим ломбардцам, — то,
что переполняло его в начале нашей истории: неприкрытая,
граничащая с глупостью сердечная простота тех, кто не задает вопросов Господу, а ожидает от него приказаний и выполняет их с ребяческим прилежанием; в душе графа вновь проснулась отеческая или сыновья любовь, с какой он относился
ко всему и ко всем, словно всякая тварь изначально была вверена его попечению, ему хотелось склониться на ней, защитить, уберечь. Поэтому, взяв в левую руку книгу стихов, правой он сжал тонкое предплечье маркиза и спросил его тихим,
хотя и твердым, полным спокойной благожелательности голосом:
— Возможно, это нескромно, в подобном случае прости
мою невоспитанность, рожденную насущной потребностью:
скажи, дорогой, чем я могу тебе быть полезен? Я без стеснения назову все, что у меня имеется, поскольку все это мне не
принадлежит, а дано свыше во временное пользование: воля,
здоровье, скромное образование, имущество, оставленное
мне отцом, и уважение, которым я пользуюсь на родине; я готов все это предоставить тебе, если ты признаешься, что тебя терзает. Возможно, я заблуждаюсь, но полагаю, что ты был
рожден свободным и способен стать им вновь.
Ласково, но словно не вполне осознавая, где и с кем он находится, маркиз ответил:
— Свободным! Что такое свобода? Разве она приходит извне? Разве это не насилие над нашим стремлением к удобству
и покою? Разве она сочетается с идеалом жизни, в которой у
тебя нет обязательств, ведь мы взваливаем их на себя по доброй воле?
— Возможно, не вполне по доброй воле, — ответил граф,
задумчиво глядя ему в лицо, — в этом-то все и дело. Порой мы
берем на себя ответственность, как берем в долг, не осознавая истинной тяжести обязательств. Было бы несправедливо
обречь себя на погибель из-за неспособности расплатиться
по долгам. Я готов взять на себя твои долги, дорогой.
— Ах, если бы на мне были все долги на этом и на том свете, а не мой единственный долг! — почти крикнул маркиз.
На что ломбардец ответил просто и сухо:
— Какой, Иларио? Прошу, скажи мне!
— Это невозможно! — ответил наш литератор с горькой усмешкой.
— Отчего же? — печально спросил граф, хотя усмешка маркиза подтвердила догадку о том, какое действие возымела неограниченная свобода, рожденная незнанием чужих прав, в

Маркиз тоже заметил архиепископа и побелел как полотно.
Увидев пунцовую, вызывавшую жалость физиономию дона Фиденцио и его глаза, говорившие о том, что он несет неприятную весть, маркиз заключил, что случилось то, чего он
так боялся и тайно желал, — помолвка была расторгнута; его
сердце радовалось этому известию, но тело ослабло, словно
обескровленное. Одновременно его терзала другая мысль,
ранящая, как острый меч: как объяснить другу появление архиепископа, которое вовсе не было неожиданным, и известие, которое тому предстояло сообщить. Чувствуя на себе
взгляд Алеардо, который все понял и тревожился за него,
маркиз решил поступить так, как обыкновенно поступают несчастные люди: сделать вид, будто не замечаешь опасность,
пока не столкнешься с ней нос к носу. На счастье, присутствие графа на время отвело беду: увидев собеседников, архиепископ мгновенно узнал в высоком, одетом по нынешней
моде молодом человеке не самого избалованного внука той,
что заменила ему мать; и поскольку его собственную душу не
первый год терзали голоса, упрекавшие в неприглядных делишках, он воспринял происходящее не как реальность, а как
спасительное и назидательное видение, посланное ему благородной дамой; поэтому он надолго замер, словно в экстазе,
маркиз же за это время пришел в себя и, терзаемый ужасом и
угрызениями совести, хотя и обретя прежнее хладнокровие,
подвел графа к неглубокому месту, где в серой воде виднелись

[ 75 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

душе маркиза, доведя его до отчаянья, которое иначе невозможно было объяснить. Граф вновь с грустью подумал, что,
возможно, их дружба ограничится пустыми разговорами.
— Оттого... оттого, что так вышло! — ответил маркиз почти так же, как ответила прежде Игуана, разве что не столь подетски.
Несколько минут они молчали.
Граф, что случалось с ним нечасто, был вне себя, на мгновение его охватил гнев, который он не пытался выплеснуть в
словах; он то воображал, что сейчас выложит Сеговия все,
что узнал о нем, то снова собирался его умолять, то думал холодно с ним распрощаться и немедля отбыть: в его душе раздавались разные голоса, как взлетают голуби, в испуге покинувшие родное гнездо, и все они умоляли его вернуться
домой. Но Алеардо к ним не прислушивался. Находясь в подобном состоянии, он ясно увидел лодку, которую прежде
словно не замечал; лодка причалила, из жемчужного мерцания моря на берег выбрался неулыбчивый протеже бабушкиграфини, на нем было черно-красное одеяние.

[ 76 ]
ИЛ 5/2022

лежащие на дне зеленовато-голубоватые камешки. Даддо с состраданием глядел на него.
— Когда ты уплывешь, Даддо, — сказал маркиз, который
прежде, доставая голубоватый камешек, нагнулся, чтобы
скрыть охватившее его чувство и дрожание рук, а теперь снова обратил взгляд на графа, — когда ты уплывешь, не суди меня строго. Я тебе говорил: на островах нередко встретишь
нищету и несчастье, и не всегда в этом виноваты жители и их
подлость.
Он глядел на голубоватый камешек так, словно вот-вот
расплачется, граф невольно вспомнил гладкие, плоские камешки, которые хранила несчастная Игуана; теперь он догадался, хотя и не понимая до конца, отчего они ей так дороги.
— Ты скоро уедешь? — спросил Иларио (казалось, это не
он, а Херонимо), будто стараясь подбодрить себя самого.
Алеардо почти не слушал его. Затем, поняв вопрос, ответил, словно во сне:
— Наверное... к вечеру.
— Тогда возьми этот камень. На память обо мне. Мне больше нечего тебе дать.
Алеардо взял камень и уже собрался убрать его в бумажник, но в этот миг краем глаза заметил, что на сероватом фоне моря в очередной раз возник изумленный дон Фиденцио.
Увидев его, граф словно вернулся в детство, в Милан и вспомнил наставления тех, кто призывал его действовать; устыдившись того, сколько времени он потерял, хотя собирался быстро покончить с этим неприятным делом, раздосадованный
тем, что он почти проникся сочувствием к страданиям маркиза, вновь обретя холодность и решительность, граф швырнул
камень в море и произнес:
— Ты не умер, и мне не нужно тебя оплакивать, как бы я тебя ни любил. Послушай, дорогой, у меня есть к тебе предложение.
Слегка нахмурившись, дон Иларио-Херонимо проводил
взглядом полетевший в воду камень; графу показалось, будто
на лице маркиза появилось презрение, не сочетавшееся с его
речами, — как будто ему доставляло удовольствие жаловаться
на судьбу, а не добиваться освобождения. Граф объяснил это
тем, что несчастные со временем как будто начинают дорожить своими мучениями, и испытал к другу еще большую жалость.
— Давеча мы говорили, — сказал он, дотронувшись до плеча маркиза, — о ломбардских книгоиздателях. Не мне судить,
хороши они или нет, я знаю, что только совершая поступки,
мы подталкиваем жизнь вперед, берем на себя ответствен-

ность, которая и превращает юношу в мужчину. Поехали со
мной в Милан, дорогой, отправимся сегодня же, у такого образованного и чувствительного человека, как ты, там найдется немало занятий! Если твоя душа полна печали и сожаления, жизнь рядом с другими людьми докажет, что они
имеются у всех нас; постепенно деятельность, которая сама
по себе несет очищение, а также возможность быть полезным другим, научат тебя терпению жить, помня о совершенных проступках (ежели таковые имеются).
Как и накануне, когда они сидели за столом, маркиз
вздрогнул, как ужаленный, и пробормотал:
— Я уже сказал тебе и весьма неохотно повторю: боюсь,
мне уже поздно, совсем поздно думать об этом.
И он с отсутствующим видом уставился на монсеньора.

[ 77 ]
ИЛ 5/2022

Граф, испытывая неописуемый стыд, который охватывал его
всякий раз, когда ему доводилось видеть связанных и неспособных освободиться от пут существ, — стыд не за них, а за себя самого, находящегося на свободе, потерял дар речи. После
со спокойствием, природа которого была неведома ему самому, он сказал:
— Вижу, сегодня море волнуется, оно как будто встревожено. Поэтому я отправлюсь на судно и возьму то, о чем я тебе
говорил. Ты же, дорогой, обдумай, пожалуйста, мое предло-

Анна-Мария Ортезе. Игуана

Граф тоже глядел на прелата, ничего не чувствуя, а главное —
поскольку он знал о нем все, с детства и до последних его шагов, — не испытывая к нему особого интереса. Чуть дрогнувшим голосом, в котором звучала настойчивая мольба того,
кто не теряет веры в лучший исход, он повторил:
— На борту у меня есть деньги — для меня одного их слишком много, я буду тебе благодарен, если ты поможешь мне с
ними расстаться. Когда-нибудь я сам справлюсь с этой задачей, а пока что прими скорее их часть в качестве задатка...
Это тебе поможет.
— Задатка... за что? — спросил несчастный маркиз, не в силах оторвать застывшего взгляда от дона Фиденцио, который
торопливо шагал к ним по камням, приподняв сутану, чтобы
не замочить.
— За твои поэмы... ты помнишь, — ответил граф.
— Если бы я написал пусть и не целую поэму, но хоть несколько строк, достойных войти в историю Португалии, я бы
умер счастливым, — ответил маркиз. — Но теперь, после долгих мечтаний о славе, на продажу выставлены не мои книги...
А я сам! — почти выкрикнул он.

[ 78 ]
ИЛ 5/2022

жение: если ты согласен, в два часа мы поднимем якорь. В любом случае приготовь для меня годный экземпляр своих сочинений и доверенность, чтобы я мог действовать от твоего
имени. Иди, не стоит медлить, родной.
— А ты, — ответил взволнованный маркиз, — обещаешь не
слушать голоса тех, кто против меня, против моей злосчастной жизни? Порой мне кажется, будто тени обретают плоть,
а ветер нахлобучивает шляпу священника. Но дьявол — не я,
вовсе не я.
“Не ты и не другие, просто некоторые полагают, что все
можно купить”, — подумал про себя граф и произнес:
— Обещаю.
Пока юноша в причудливом одеянии торопливо убегал,
как будто испугавшись чего-то, граф, жалея его, повторил,
словно во сне, строки, сочиненные командором Хорхе Манрике:
Не грожу тебе расправой,
Не уходят полководцы,
Умирая:
Обретаемая славой,
Жизнь иная остается.
Жизнь вторая...

Тем временем к нему наконец-то приблизился изумленный дон Фиденцио и воскликнул:
— Это вы, дорогой Алеардо? Это вы... это ты, мой милый
мальчик? А я-то решил, что мне это привиделось... Как поживает матушка графиня?
Однако графу слышалось другое:
...придя в Оканью,
Еле слышно постучала
Смерть в ворота,
Молвив: “Славный кабальеро,
Не сразит твоя отвага
Тьму и муку.
Призови святую веру,
Для решительного шага
Дай мне руку!

Эти слова смешивались с пением морского ветра, в то время как в веселом голосе архиепископа как будто сквозило отчаянье. Никогда прежде граф не слышал столь возвышенных

слов, он словно всю жизнь пытался вспомнить прелестный
мотив, напоминающий о первой любви или о чем-то подобном, и теперь этот мотив звучал в нем. Охватившее его чувство было настолько сильным, что ему не удалось сменить серьезное и напряженное выражение лица на улыбку. Он прошел
мимо прелата, глядя на него так, будто перед ним лишь морская пена да волны, проследовал в свою лодку, взялся за весла и направился в открытое море.

[ 79 ]
ИЛ 5/2022

XV. Звездочка
Счастье. Падение. Жалкое притворство

Еще до того, как она открыла глазки и догадалась, что уснула,
уткнувшись головой в стену, в дочери зла вновь пробудился
давний страх.
Страх этот, дорогой Читатель, состоял из нескольких кругов, которые можно было обозначить днями, месяцами и даже годами, наполненными абсолютной пустотой. Самому
дальнему, уже поблекшему кругу соответствует луч октябрьского солнца, в котором головка ангелочка-маркиза, тогда
еще совсем ребенка, выглядит прекрасной и величественной, словно голова не человека, но божества. Лучи иного света, проистекающего из бездонной голубизны его глаз, говорят маленькой Игуане о том, что она дорога маркизу, он
впустил ее в свою душу, она стала частью людской семьи, она
больше не будет ползать по земле и никогда не умрет. Маленькая Игуана, вырванная из животного состояния благодаря тому, что видит или желает видеть в ней маркиз, — больше не
игуана с жалким зеленым тельцем, а милая и прелестная девочка. Маркиз прогуливается с ней вдоль моря под ручку, как
с маленькой дамой, и, приближая лицо к ее узкой мордочке,
называет ее “моя звездочка”. Игуану так и распирает от гордо-

Анна-Мария Ортезе. Игуана

Оставим на время двух ломбардцев, один из которых направил свой челн по бледному морю к стоящей наподалеку “Луизе”, а другой, охваченный растерянностью, силился понять,
кого же он все-таки видел, — призрака или человека, и отчего
сбежал дон Иларио; несчастный прелат склонялся то к первому, то ко второму, то сомневался в самом себе и в итоге решил, что его разум повредился от сребролюбия. Мы же, любезный Читатель, вернемся к первопричине всех загадок, к
Эстреллите Карибской, бедной служанке, которая в знакомом нам закутке как раз в это мгновение пробуждается ото
сна и осознает, хотя и смутно, себя и окружающий мир.

[ 80 ]
ИЛ 5/2022

сти и довольства. За всю жизнь она ни разу не посмотрелась в
зеркало — впрочем, это не важно: ей известно, что сейчас она
красива, очень красива, и, как и всякая девочка, она испытывает блаженство. Всякий ее поступок, всякий шаг, всякий
взгляд, всякое невольное движение радуют маркиза больше,
чем приход весны и чем радовала бы королевская корона.
В то время рядом с ним не было братьев, в жизни Игуаны
присутствовал лишь маркиз, ставший ей батюшкой или тем,
для чего Игуане, глупому существу, трудно найти название, —
ее сердце млело от радости, она мечтала навсегда превратиться в чудесную звездочку. И все из-за обещания маркиза,
что в один прекрасный день, когда она вырастет, он возьмет
ее с собой в рай, в лежащие за морем земли, где представит
всем как свою невесту; там ее будут почитать, там ее ждет такое “счастье, какого она не может вообразить”.
— Батюшка, но ведь мне ничего не надо, клянусь вам, —
смеялась в ответ Игуана; это обращение, которое так нравится маркизу, отчего-то наполняло и ее сердце радостью.
— Вот увидишь, так и случится. Твой батюшка все знает,
он все устроит...
— Да... да, батюшка.
В то время сердце маленькой Игуаны было горячим и ярким, словно семя, посаженное в плодородную почву. Она знала, что скоро превратится в чудесный голубой цветок, который будет жить вечно, поэтому не торопилась; каждый ее
шаг, взгляд, слово, все, что с ней происходило, даже когда
она спала, — все возносило хвалу и благодарность ее батюшке, лучшему из отцов, славнейшему из маркизов: “Ты, благодаря которому я появилась на свет... Ради которого я живу...
Прекрасный и мудрый... Ты, с которым завтра я окажусь в
раю... И увижу тебя во славе... Я, твоя простая служанка...”
Мы лишь в общих чертах описали отношения, связывавшие
еще пару лет назад Сеговия и Игуану, так было раньше — до того, как благородный португалец заболел.
С той поры в пустыне, где оказалась его служанка и где она
не может его окликнуть, потому что маркиз ее больше не слышит, раздавался лишь голос, прозвучавший в тот день, когда,
сидя под высоким дубом, пока братья спали, маркиз подозвал
Игуану и сказал ей:
— Теперь, Игуана, между мной и тобой все будет иначе.
Прошу тебя показываться мне как можно реже. Ты и так навлекла на меня немало бед.
— Я? — удивилась Игуана. И рассмеялась, решив, что он
шутит.

Для маленькой Игуаны (заметим попутно, и для маркиза, которому собственные слова причиняли невыносимое страдание, — ему было жаль Игуану, но после письма из Мериды он
не мог поступить иначе) в тот день начался Ад, к чему зверушка была совсем не готова. Она долго хворала, когда же к ней
наконец-то пришли, ей вручили колодезное ведро, а еще сообщили (это были братья Сеговия), что маркиз совсем плох и
что он не желает общаться ни с кем, кроме родных; пока оба
они, Игуана и маркиз, были нездоровы, семейство совсем
обеднело, приходилось на всем экономить, теперь и Игуана
должна была приносить пользу. Произнося эти слова, братья
Гусманы странно ухмылялись, словно они говорили неправду
или им доставляло удовольствие сообщать Игуане подобные
известия. Они забрали красивые розовые и голубые платьица,
которые маркиз по своей бесконечной доброте своими руками перешивал для Игуаны, когда он еще был привязан к ней,
а взамен вручили тряпье. Окошко подвала, где прежде было
очень уютно и где Игуана часто играла, замуровали (граф полагал, что всему виной отсутствие оконного стекла); зверушку
переселили в подвал, а ее бывшую комнату отвели под гостевую. В жизни Игуаны не стало ни солнца, ни моря, ни утра, ни
вечера, лишь вечный полумрак, в котором еще яснее и отчаяннее раздавалось эхо последнего разговора с тем, кого она на-

[ 81 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

— А кто же еще? — ответил маркиз. — Ведь не я сам?
— Каких бед? — спросила Игуана, не понимая.
— Я постарел. Скоро я умру.
— Батюшка, — воскликнула Игуана, которая в мгновения,
когда она словно теряла разум, по-прежнему звала его так, —
батюшка, вы вовсе не старый, вы не можете умереть.
— Напротив, и это твоих рук дело. Твоя животная природа, скрытая в тебе пустота, лишили меня всех чудес и радостей, которые мне были дарованы с детства, — красоты, таланта, способностей. Я растратил всего себя рядом с той, в
которой нет вообще ничего. Убирайся, мерзкая девка!
— Я... как вы сказали, батюшка?
— Притворяешься, что не поняла... А ты в придачу и лгунья!
— Батюшка, я не лгу, я не понимаю, о чем вы, — еле слышно проговорила опустившаяся на колени перед маркизом маленькая Игуана.
— Не зови меня батюшкой, у меня нет детей. К счастью, я
еще успею их завести. Отстань от меня, знать тебя не хочу, ты
мне надоела.
— Да, батюшка.

[ 82 ]
ИЛ 5/2022

зывала батюшкой. Однако самое худшее произошло, когда однажды она обнаружила в подвале осколок зеркала, кто-то (это
был Фелипе) принес его туда нарочно: поглядевшись в него,
бедная зверушка была поражена, увидав собственную зеленую
мордочку и тельце. Она была зеленой, уродливой, как настоящие змеи, просто батюшка никогда не говорил ей об этом из
вежливости или по какой-то иной причине. Было понятно,
что она совсем не похожа на него и на его родню и что в таком
виде в рай не попасть. Игуана застыла, размышляя о том, что
для нее все кончено, двери рая закрыты, а потом — то ли оттого, что по малости лет она была неразумной, то ли оттого, что
она была игуаной, ей вдруг стало смешно. И тогда в ней появилось то, что хозяева называли Злом.
Мало-помалу на погибшее создание снизошел покой, она
больше не призывала того, кто стал причиной всех ее бед и радостей, и, как велит в подобных случаях природа, тихо озлобилась. Вначале она вяло бормотала ругательства в адрес Иполито, когда тот бранил ее за плохо выполненные поручения. Она
не выносила Фелипе, глядевшего на нее с недоброй улыбкой, и
неоднократно пыталась его напугать, выскакивая со страшным
стоном из-за двери или из-под стола, когда этого никто не ожидал. Она все делала скверно, кое-как — отчасти потому, что ее
лапки не выдерживали столько работы, отчасти нарочно. Ее
речи стали такими резкими и грубыми, что Фелипе, рассвирепев, пригрозил отрезать ей язык, а Иполито прозвал ее дьяволом. Ничуть не испугавшись, та, что раньше звалась Эстреллитой, то есть “звездочкой”, до того обнаглела, что заявила
братьям маркиза о желании получать за труды плату — не меньше тридцати сентаво в месяц; поколебавшись, они согласились
платить ей плоскими камешками, которые маркиз собственноручно, порой проливая слезы, собирал, прогуливаясь вдоль моря. Поэтому служанка так ими дорожила — впрочем, будучи невежественной, Игуана полагала, что камни все же имеют
некоторую ценность.
Вот как обстояли дела, когда за месяц до прибытия Алеардо к острову приплыл корабль той, что, сама того не ведая,
стала причиной происходящего, а теперь намеревалась увезти истинное сокровище маленькой Игуаны, ее батюшку. По
разговорам (у Игуаны появилась отвратительная привычка
подслушивать), по тому, как порой вспыхивало лицо юноши,
по торжествующим взглядам Гусманов, которые все тщательно скрывали от служанки и даже запирали ее на ночь в курятнике, чтобы она ни о чем не узнала, несчастная зверушка догадалась, что тот, кто был ее душой, самой ее жизнью, вскоре
окончательно покинет Оканью, а значит, и для нее все будет

кончено. Отвратительное поведение, грубость, дерзкие речи
и поступки, острый язык — реакция раненого существа, которое еще не потеряло надежду, — все это внезапно исчезло.
Игуана выглядела постаревшей, действительно еле держалась на ногах, вконец обессилела. У нее в голове постоянно
звучало: “Батюшка уплывает... за море”.
Она не гневалась на невесту, чувства будущих супругов ее не
касались, но теперь, надеясь разжалобить сердце того, кто был
ей дорог, она показывала, что несчастна, прибегая к мелким
хитростям, в которых мы не станем ее упрекать: она перевязывала то одну, то другую лапку (так, у колодца, она обманула графа!), надсадно кашляла, когда мимо проходило ее сокровище, и
так далее и тому подобное — увы, все было тщетно. Маркиз ни
обращал на нее внимания, его братья только ворчали или смеялись, хотя иногда, забывшись, позволяли Игуане составить им
компанию, когда маркиз читал свои сочинения. Для нашей
Игуаны, этого “дьявольского” создания, правда все было кончено, и теперь, хотя она и старалась сохранять спокойствие, у нее
что-то на самом деле болело, очень болело, словно ей на грудь
положили тяжелый камень. Ей хотелось крикнуть что было
сил: “Батюшка! Помоги мне, батюшка!” — но голос не вырывался из глотки. Она как будто действительно умерла, а остров стал
необитаемым.

[ 83 ]
ИЛ 5/2022

XVI. Даддо на распутье

Проснувшись, после минутного замешательства она вспомнила обо всем этом, о том, что произошло за ночь, а еще о том,
что днем все покинут остров. Царило такое молчание, что казалось, будто ночь еще не закончилась, однако, привыкнув к
темноте, Игуана заметила наверху, в люке, который вел в кухню, сероватый свет и поняла, что для нее начался последний
день. Она заплакала, но быстро успокоилась. Воображение
Игуаны нарисовало картину (мы не осмеливаемся назвать это
мыслью, поскольку мыслей в ее головке было немного), которая остановила слезы и подарила звериной душе слабую, лихорадочную надежду. Она поднялась и, хотя все ее тело ныло,
направилась в угол, где лежали свертки, взяла их, подобрала
“монеты”, разлетевшиеся от пинка Фелипе, и принялась складывать все в большой красный платок. Не забыла она и подаренный графом шарф, и зеркальце, принесшее ей столько горя (у всякой женщины, даже самой непривлекательной, есть

Анна-Мария Ортезе. Игуана

“Даже море когда-то кончается ”.
Веселье Сальвато

[ 84 ]
ИЛ 5/2022

подобное сокровище), — все оказалось в пухлом узелке. В конце она прошлась по волосам гребешком, который убрала в
карман передничка, надела на голову другой платок и, стараясь не дышать, надеясь, что никто не услышит биение ее зеленого сердца, которое, казалось, вот-вот разорвется, поднялась (перед этим замерев и прислушавшись) в кухню.
Она уже собралась выйти на посеребренную дождиком лужайку, а оттуда вместе со своим узелком добраться до знакомого нам изящного судна, чтобы уплыть в место, которое мы
не можем назвать, но ее ожидал неприятный сюрприз.
Ее схватили за плечи две холодные, как снег, руки, в то
время как выросший перед ней огромный черный человек закричал:
— Ради всего святого, дон Иларио! Не надо, это на вас не
похоже!
— Батюшка, батюшка! — воскликнула Игуана, узнав в схватившем ее свое божество.
Целый град ударов обрушился ей на голову, спереди и сзади,
на затылок и на мордочку — казалось, сами Небеса возопили:
— Уведите ее, иначе я ее убью. Моя жизнь кончена, а во
всем виновата эта дура, эта идиотка! Ах, почему она не умерла в детстве от скарлатины, как умерли другие! Почему мать
не задушила ее, вместо того чтобы пеленать! Почему мне,
именно мне пришлось дать ей кров, кормить и одевать, как
добропорядочную барышню! Вот тебе, воровка, мерзавка,
лентяйка...
Не удивляйся, любезный читатель: именно так выражался
наш литератор в семейном кругу, вдали от посторонних глаз.
Его охватило такое отчаянье, что он забыл о присутствии дона Фиденцио, появление которого маркиз воспринял как дурную весть, ожидая объявления о расторгнутой помолвке.
Что же до Игуаны, то она выронила свой узелок и защищалась, прикрывая лицо лапками; но вскоре у нее в глазах потемнело, и она со страшным стоном рухнула на траву.
Не печалься, дорогой Читатель, из-за произошедшего,
ведь, как сказал Поэт из наших краев, все проходит и даже море где-то кончается. Так и боль нашей маленькой Игуаны со
временем утихнет. Не негодуй на злосчастного маркиза, ибо
он поступил так, как поступил бы всякий юноша, убитый горем и понимающий, что последняя надежда занять достойное место в обществе рассеялась. Но следовало ли ему действительно прощаться с надеждами? А вдруг дон Фиденцио
приплыл на рассвете лишь для того, чтобы скорее сообщить
благородному обитателю острова: будущая теща его простила? Не связана ли огорченная физиономия прелата с тем, что

Сев в “Луизину” и направившись к “Луизе”, граф пребывал в
странном настроении и ничуть не удивился, уловив во влажном воздухе знакомый аромат горячего хлеба и кофе: ему даже
послышалось громыханье трамваев, какое раздается в Милане
в пять утра. Вся его душа перенеслась на ломбардские просторы, вернее, родные просторы телепатически соединились с
ним, несмотря на расстояние. С одной стороны, он по-прежнему слышал громкий и почти задорный голос командора, указывавшего на небеса, которые граф за все свои странствия ни
разу не видел; с другой, он внезапно почувствовал настолько
острую любовь к родине, что чуть не расплакался. “Через несколько дней я буду дома”, — твердил он, словно пьяный (и
правда, разве что-то могло воспрепятствовать запланированному возвращению); он уже рисовал в воображении, как открывает дверь своего кабинета и как две милые девицы с улыбкой бросаются ему навстречу. С третьей стороны, он
спрашивал себя: “Ну и что? Чем я там займусь? Буду стареть?
Комо, Белладжо! Каждое лето — круиз, осенью — возвращение
к друзьям! Адельки! Прогулки по виа Мандзони, мечты об островах! А тем временем на островах невинные будут хиреть и
гибнуть! Они будут звать меня, а меня рядом не будет! Я стану
о них рассказывать. И это я называю добром, это означает помогать своим братьям и сестрам!” Словно на старинной гравюре, он ясно увидел среди облаков на рассветном небе виа
Бильи, любимейшую площадь Сан-Феделе, зеленые ответвления виа Мандзони и так обрадовался, что заныло сердце; но
одновременно его душа как будто кричала, охваченная печалью, всему его существу не хотелось расставаться со здешней
нищетой и обманом, со всем, что взывало к нему с мольбой.
Несчастнейшей из всех представлялась ему Игуана: он уже
представлял, что она называет его так, как никто и никогда не
называл, и это слово было ему дороже всего на свете, манило
не меньше, а может, и больше, чем виа Бильи и Пьяццетта:
“Батюшка! Батюшка!”. Ему не хотелось вспоминать сказанные

[ 85 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

ему не удалось достичь иных целей, проявив неуместную настойчивость?
Мы все узнаем позднее, по крайней мере, мы на это надеемся... Но не забудем и о молодом ломбардском архитекторе,
не слишком сообразительном сыне графини Алеарди, приплывшем на остров для покупки земель и их дальнейшей перепродажи, позабывшем о делах и направившем мысли в другое русло. Согнувшись над веслами “Луизины” в тусклом свете
нового дня, он плывет в открытое море, не замечая пронизывающего холода и того, что все вокруг выглядит мрачно.

[ 86 ]
ИЛ 5/2022

Фелипе слова о двойственной природе Игуаны, однако близость смерти вынуждала быть честным с самим собой.
Придя в себя, граф — вероятно, из-за охватившего его настроения, решил, что за ночь “Луиза” отдалилась от острова
или, что менее вероятно, сама Оканья отдалилась от судна.
Расстояние между ними увеличилось раз в десять, а то и больше, чем накануне утром, граф уже сердился на Сальвато и вознамерился его выбранить, — это пошло бы на пользу и ему самому, так он расстался бы с нежной истомой и победил
колдовство весны. В это мгновение ему почудилось, будто
тень, которую “Луиза” отбрасывала на поверхность моря благодаря бледному серебристому кругу, наполовину показавшемуся из-за розовато-серой дымки на неподвижном горизонте,
то есть солнцу, как будто выросла. У него сжалось сердце, он не
мог взять в толк, что же произошло, но вскоре к нему вернулись печаль и покой: он разглядел за “Луизой” мачты другого
корабля, морского пристанища Хопинсов, который он ночью
видел на рейде. Венесуэльский корабль стоял неподвижно,
словно уснув: скорее всего, Хопинсы по какой-то причине решили сократить путешествие, не прятаться и до срока отплыть
с Оканьи. С маркизом или без него — это предстояло выяснить.
Граф воспринял это как добрый знак, как указание на собственный скорый отъезд, ему полегчало, хотя поселившаяся в
его душе из-за стихов командора новая тревога не проходила.
Он обнаружил Сальвато на камбузе, тот варил крепкий кофе,
физиономия его была необычайно веселой и бодрой, словно
в отсутствие графа он совсем не скучал, напротив, ночь, принесшая графу смятение и боль, подарила Сальвато наиприятнейшие развлечения. На вопрос графа он ответил, что новостей нет, лишь подмигнул, указывая на соседнее судно, однако
по его виду было ясно: он только и ждет, чтобы граф начал его
расспрашивать, тут уж моряк все ему выложит; однако граф,
не обращая на него внимания, повинуясь замкнувшемуся в
одиночестве сердцу, отправился в свою каюту. В бледном, рассеянном свете солнца, проникавшем через открытый иллюминатор, к дереву и латуни постепенно возвращался неяркий
блеск; прежде всего, граф отыскал пистолет — вдруг при осуществлении задуманного возникнут трудности. Затем он забрал все имевшиеся деньги, разложив их, как Игуана, по трем
сверткам, — два побольше и один поменьше. Всего он насчитал шестьсот тысяч песет и двести пятьдесят тысяч эскудо —
меньше, чем он полагал, но он решил, что выпишет еще пару
чеков. Пока граф нервно рылся в ящике в поиске закатившихся монеток, ему попался под руку изумруд матушки-графини —

он с радостью схватил камень, размышляя, кому бы его вручить; образ той, которую уже выбрало сердце графа, заставил
его горько улыбнуться. Он положил изумруд в самый пухлый
сверток. Если Читатель удивлен, замечу, что это было меньшее из того, что мог сделать граф, чтобы справиться с тревогой и угрызениями совести, связанными с существом, с которым ему предстояло проститься. Он уже воображал, как
удивится menina, увидев настоящие деньги и прекрасную драгоценность, которую он вручит ей перед отбытием, на его губах уже пробивалась слабая улыбка, но ее не пускала горькая
мысль, возникшая прошлой ночью и перекликавшаяся с тем,
что чувствовало его сердце.
Граф вернулся на палубу, чтобы разыскать Сальвато и велеть ему быть готовым к отплытию около двух; он увидел, что
тот негромко, тепло обменивается приветствиями с кем-то, кто
находится на соседнем корабле и почти свесился за борт, — оказалось, этот кто-то — темнокожая служанка Хопинсов. Они с
Сальвато хохотали, как безумные, и на мгновение графу пришла в голову ранившая его мысль — прежде с ним такого не случалось, а если и случалось, то не причиняло беспокойства, —
мысль о том, что они насмехаются над его простодушием.
Он стоял за спиной у Сальвато, когда тот, увидев, что взгляд
африканки внезапно стал серьезным, обернулся и обнаружил
его в двух шагах от себя. В это мгновение рядом со служанкой
показался чудаковатый тип — мужчина лет пятидесяти с желтым, хотя и совершенно здоровым лицом, одетый в черное, совершенно лысый. Увидев графа, он словно в шутку склонился,
размахивая головным убором, который держал в правой руке.
“O senhor Коул... Уже иду, господин граф”, — смущенно
пробормотал Сальвато. И, вяло махнув рукой своим собеседникам, он пошагал перед графом на камбуз, где к тому времени успел выкипеть кофе.

[ 87 ]
ИЛ 5/2022

XVII. Сальвато все известно
— Вижу, ты не скучал... но я тебя не виню... спасибо... — сказал
граф, пока сконфуженный Сальвато спешно протягивал ему
оставшийся кофе.
И тут Сальвато, который до сих пор изо всех сил сдерживался, изображая раскаяние и стараясь не обидеть опечаленного хозяина, расхохотался. Однако он бы чрезвычайно расстроился, если бы граф его выгнал (а в том, что его выгонят,
Сальвато не сомневался), поэтому в его смехе присутствова-

Анна-Мария Ортезе. Игуана

Небо затянуто облаками. Опустевший дом

[ 88 ]
ИЛ 5/2022

ли боязнь и тревога, — все это не столько рассердило графа,
сколько заставило его задуматься. Впрочем, он и сам не раз,
будучи в компании Адельки, так же хохотал из-за малейшей
ерунды, более того, теперь ему казалось, что до вчерашнего
дня его душа была полна бесконечного веселья. Поэтому он
ничего не сказал, лишь опустил взгляд.
— Господин граф может меня уволить, — проговорил наконец Сальвато, вытирая слезы, ручьями стекавшие из глаз на
синий отворот рукава, — я не обижусь, даже скажу, что он
прав. Но поймите и вы меня. То, что мне рассказали, вызывает не улыбку, а смех — такой смех, что лопнешь.
Не дожидаясь ответа графа, напротив, отвернувшись к иллюминатору, чтобы его гримасы не возмутили хозяина, Сальвато пересказал, то и дело прыская от смеха, все, что Кетти
(так звали служанку Хопинсов) поведала ему о союзе СеговияХопинса, который устроил дон Фиденцио из-за титула маркиза и из-за того, что давняя дружба связывала его с родительницей литератора, поручившей священнику перед смертью
заботиться о своем отпрыске; свадьбе противилась и одновременно страстно ее желала — в силу типичного для парвеню противоречия — мать семейства Хопинсов, поскольку все
знали, что на острове у маркиза была и, насколько можно судить, до сих пор имеется пассия. К сожалению, эта пассия
(граф слушал со скорбным вниманием) была животным, которое некогда любили в семействе молодого маркиза, но все
же глупым животным и в придачу злющим как черт.
Всякий раз, произнося слово “животное”, Сальвато —
граф это ясно видел — сглатывал, стараясь подавить очередной взрыв хохота, как будто это слово обозначало нечто позорное, неописуемое; графа пронзила острая боль — прежде
скрытая от него истина тем утром проявилась в непристойном клоунском кривлянии; он провел ладонью по лбу и, подняв изможденное лицо, спросил:
— Что ты имеешь в виду под животным?
— Господину графу это известно.
— Нет, не известно.
Граф, чувствуя смертельную слабость, не добавил того,
что в иные минуты прозвучало бы само собой, не попросил:
“Объясни!” Его охватил ужас при мысли, что теперь он все
знает, что он свидетель насилия, более того, один из тех, кто
это насилие замыслили. Хотя утро было свежим и ясным, он
весь покрылся потом.
— Не то чтобы она не животное... Она — такое же животное, как и все мы... простите, господин граф, — продолжал посерьезневший Сальвато то ли уважительно, то ли растерян-

[ 89 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

но, — но кроме того она — настоящее животное и в другом
смысле, вот что скверно... Полагаю, что господин граф, будучи человеком ученым, понял, что я имею в виду...
Внезапно, словно впервые догадавшись, что его состоятельный, всеми уважаемый собеседник многого не представляет, впервые разглядев в нем ребяческую слабость, о которой он не подозревал, моряк умолк — на сей раз из уважения.
— Ладно... В два мы отплываем, Сальвато... — сказал немного спустя граф.
Он встал, отдал несколько распоряжений и, прежде чем
покинуть палубу, повернулся к моряку:
— Этот человек... o senhor Коул... он находился на корабле? Когда он прибыл? Что он здесь делает?
— Господин граф, он приплыл полчаса назад на собственном судне, с материка. Он антрепренер или что-то в этом роде... но занимается покупкой и продажей всего на свете.
— А почему он не сошел на берег?
— Он дожидался, пока маркиз сядет на корабль. А теперь
уже неизвестно, уплывет маркиз или нет... Поскольку... Но,
думаю, все уладится. Дон Фиденцио помчался на Оканью, как
только рассвело. Он так расстроен...
— Отчего же? — рассеянно спросил граф.
— Скажу вам по секрету то, что знаю сам: дон Фиденцио
мечтает купить этот остров, чтобы превратить его в место
размышлений о Боге и, скажем так, удобное пристанище. Но
мисс Хопинс остров тоже очень нравится, поэтому единственным выходом было напугать ее суеверную матушку. Однако после того, что произошло прошлой ночью, помолвка может расстроиться, священник встревожен... Он-то мечтал
одним выстрелом убить двух зайцев... Сейчас он беседует с хозяином острова, а бедный senhor Коул не знает, как быть...
— Не знает, как быть... — повторил граф, молча выслушав
Сальвато. Он уже начал спускаться по лестнице, но обернулся и с рассеянным видом, глядя на соседнее судно, отдал дополнительные указания. На отливавшей золотом палубе появилось прелестное создание, которое он видел ночью в
каморке под кухней; девушка глядела на графа с уверенной и
проницательной улыбкой — видимо, служанка ей обо всем доложила, и теперь она ожидала, что граф представится и заведет с ней беседу.
Однако графа появление прелестного создания в золотисто-сероватом свете нового дня убедило, что их беседа (против которой он еще несколько минут тому назад ничего не
имел) была бы совершенно бессмысленна. Словно вспыхнул
свет, и граф увидел, что девушка — помимо ее богатства, кото-

[ 90 ]
ИЛ 5/2022

рым она была обязана разорению Гусманов и которое вернулось бы к братьям благодаря удачному браку, — именно то,
что требовалось ослабевшему и пошатнувшемуся уму маркиза, чтобы тот пришел в себя; граф понял, что Сеговия, вступив в брак, вернет себе наследство матери и поэтому никакая
помощь, в том числе из Милана, ему не понадобится; но даже
если бы он был беден, маркизу на самом деле нужна эта сильная девушка, его судьба сегодня и в будущем связана не с литературой, а с ведением хорошо оснащенного хозяйства, с радостями землевладельца и супруга. Граф понял, что свадьба
состоится, а Оканью, чтобы не тревожить новобрачных, отдадут дальновидному архиепископу. Лишь судьба его несчастной дочери, нищей маленькой Игуаны, оставалась неясной,
если сам граф не позаботится о ней как можно скорее.
— Наверное... я немного опоздаю... прости... — пробормотал он Сальвато, заикаясь, как всегда бывало с ним в тяжелые
минуты.
Сальвато, впоследствии с удивлением вспоминавший эти
слова, произнес с грустью, как будто судно давно возвратилось в порт, а граф так и остался далеко-далеко:
— Да благословит вас Господь! Вы мне были заместо отца.
И... спасибо за все!
— Не за что, мой дорогой! — ответил граф, спускаясь в
“Луизину”, с обычной любезностью, но как-то бесцветно. На
его лице застыла грустная маска.
Впрочем, небо и море, после слабых попыток солнца оживить все вокруг, тоже как будто застыли и окрасились глубокой печалью.
Если бы граф мог помыслить о чем-либо, кроме острова Оканья, если бы он вспомнил о календаре, он бы не поверил, что
за неподвижными, потухшими небом и морем бушует весна.
Он бы решил, что сейчас не весна, а ранняя осень, когда повсюду разлито умиротворение, пылающее небо растворяется
в ночи и в пришедшем на смену солнцу ярком лунном свете, а
уже назавтра наступит холодный и пасмурный день. На самом
деле было не холодно и не пасмурно, совсем напротив, однако после первых дождей стало зябко, а небо утратило воздушность и походило на задник опустевшего театра. Казалось, на
прикрепленных к небосводу крючках развесили кисейные
одежды, траченные временем, зараженные недугом, от которого страдала их владелица, — одежды серого и желтого цвета, с примесью бледно-коричневого, украшенные зеленоватой каймой. Море было темным и лишь вдали, на горизонте,
отливало свинцовым. У берега, где плыла лодка графа, оно

[ 91 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

было землистого оттенка. Весла с трудом погружались в воду
и выходили из нее, слабо посверкивая, мокрое дерево отражало пугающую темноту и желтизну вод. Лодка приближалась
к берегу, но теперь остров выглядел совершенно необитаемым, лишь дубы, волнуемые невидимым ветром, из красноватых становились черными, а потом опять красными, как будто горели в огне.
Голоса, владельцев которых не было видно и которые слились в площадной песне, своей удалью и нахальством создавали странный контраст с благородной, нежной агонией земли
и неба. Это были братья Аваредо, спустя несколько мгновений граф увидел, как они обвязывают веревками какой-то
предмет мебели: на фоне бескрайнего горизонта он казался
не больше спичечного коробка, однако по створке с большим
зеркалом, в котором под наклоном отражалась водная гладь,
граф узнал платяной шкаф. На берегу, под дубами, уже стояли
связанные вместе четыре стула и обеденный стол. В зеркале,
где виднелись море и небо, первое — темное, как железо, второе — чуть светлее, внезапно как будто вспыхнул свет, наполнивший душу графа нежданным покоем:
— Они... они уплывают, значит, все улажено, — сказал он
себе.
Что улажено, он не вполне понимал, впрочем, граф, как
мы уже говорили, тем утром был чрезвычайно рассеян и действовал, как человек, который, подобно морю, ежесекундно
преодолевает огромное расстояние.
Проплыв на лодке прямо перед братьями, он не заметил
их, а они не заметили его. Поэтому, когда он вылез из “Луизины” и, оставив ее на мелководье, выбрался на берег и направился к дому, никто этого не увидел.
Оказавшись перед домом и подняв глаза на башенку библиотеки, он обнаружил, что там горит свет. Граф решил, что
маркиз переписывает или правит рукописи и что не стоит ему
мешать; первым делом он направился в кухню, чтобы отыскать
Игуану и попытаться с ней объясниться, узнать тайну, известную всем, кроме него, а также понять, чего бы хотелось самой
Игуане — отправиться с ним в Милан (как мечталось ему) или
согласиться с тем, что он, Даддо, останется на острове, чтобы
ей помогать, — вот как подействовали на него стихи Манрике.
Однако Игуаны в кухне не было. В раковине после завтрака остались немытые тарелки и чашки, а значит, служанка, вероятно, что-то заподозрив, пренебрегла своими обязанностями.
Граф подумал, что она наверняка сидит у себя в каморке, обиженная и встревоженная. Он подошел к люку, отрыл дверцу и
спустился вниз, однако в покружившем по помещению свете

[ 92 ]
ИЛ 5/2022

фонарика его глазам открылась еще более грустная картина,
чем прежде: графа встревожило то, что служившие постелью
мешки были свалены под лестницей, — обычно так убирают, а
после выбрасывают постель умершего. Деньги, разложенные
по двум сверткам, тоже валялись под лестницей, рядом с платком, в который завернула их Игуана; казалось, их швырнули
сверху, из кухни, избавляясь от ненужного груза, — граф счел
это дурным знаком. Раз постель снята, но сбережения не взяты, обитательнице каморки наверняка велели немедленно убираться, иначе она бы не бросила свое имущество.
Подавленный, ругающий себя за то, что потратил столько
времени на пустую болтовню, скованный смущением, которое теперь вызывала у него Игуана, хотя она была по-прежнему ему дорога, граф хотел было позвать ее, но никак не решался. В конце концов он все же крикнул: “Игуана! Игуана!”

XVIII. Непохожая на себя Игуана
Разговор. “Пресвятая Дева не велит !”
В столовой
Ответа не последовало, однако, спустя мгновение, ему почудился приглушенный шум, доносившийся сверху, из хода, который вел в комнату для гостей, — те же всхлипы, “nao, nao”,
поразившее его накануне; он вскарабкался по лестнице и —
предчувствие не обмануло — увидел ее.
Она не выглядела напуганной, но была спокойна. Голову
покрывал платок, несколько раз обмотанный вокруг шеи, в
лапках она держала огромную серую щетку и возила ею с
мрачным видом по полу, который не становился чище, напротив, Игуана словно нарочно его пачкала. Она больше не
плакала, но в ее глазах застыло странное выражение.
Первым желанием графа было подойти к ней и обнять,
рассказать о том, как он собирается поступить, что отныне и
впредь он станет ей слугой и отцом, она будет носить его имя
и пользоваться его богатством. Он пригляделся внимательнее, и что-то его остановило: огромный платок и то, насколько лениво она возила щеткой, словно с издевкой, не наводя
чистоту, а умножая грязь, навели его на мысль, что Игуана замыслила обманом получить то, что он отдал бы ей добровольно, что все это — уловки, призванные пробудить его сострадание. В другой раз он рассмеялся бы, но теперь (когда он
раздумывал о том, как ее перевоспитать, как положить конец
ее разложению) напрягся и сказал:
— Слушай, ты только гоняешь пыль. Кто же тебя научил
так подметать? Лучше не трогай щетку.

[ 93 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

Голос, которым он это произнес, был холодным, чужим,
хотя его глаза глядели на Игуану по-новому, с робостью.
Игуана, как поступают усталые слуги или рассерженные дети, сделала вид, будто не замечает его, продолжая вяло гонять
мусор туда-сюда; граф подошел и забрал щетку; отшвырнув ее,
он сказал дрожащим голосом, что Игуана никогда не должна
брать в руки подобные орудия. Он с трудом выдерживал направленный на него неподвижный и словно зачарованный взгляд и,
чтобы привести Игуану в чувство, сжал ее плечо и подвел ее к
столу. Затем он выложил на стол принесенные с корабля свертки с настоящими деньгами и развернул больший из них, где лежал изумруд. Граф заметил в глазах зверушки блеск, возбуждение, которые мгновенно исчезли: он догадался, что Игуана все
же осознает ценность денег, и решил, что от любви к ним ее также надобно излечить. Однако сейчас ему хотелось одного — чтобы она улыбнулась.
— Бери же, смелее! — он слегка подтолкнул ее лапку, удивившись, что она совсем холодная.
— Это мне? — спросила Игуана.
— Конечно.
— Камень тоже?
— Все тебе.
Поколебавшись, она накрыла свертки ладошками и убрала
подарок в надорванный карман фартука. Однако, в отличие
от предыдущего утра, она не стала рассыпаться в благодарностях, граф не услышал “Спасибо.... Спасибо!” и “Nao para
mim... nao para mim...”, наполнившие его сердце нежностью.
На этот раз он как будто вложил ей в ладони горсть песка.
— Ты рада? На это ты сможешь купить...
Он собирался договорить, когда Игуана пошевелилась, платок сполз, и граф увидел у нее на шейке (тоненькой, сероватой
шейке) страшные следы. Как и усталый, отрешенный вид Игуаны, они подсказали, что в его отсутствие произошло что-то ужасное; бросив на стол третий сверток, который он уже начал разворачивать, граф положил руку на голову Игуаны, но она, словно у
нее болело все тело, отпрянула и зажмурила один глаз, другой оставался открыт и смотрел вверх, но отнюдь не на графа.
— Что с тобой? Можно узнать? Ты поранилась? — с тревогой спросил Алеардо.
Ответа не последовало. Затем Игуана сказала:
— Я простудилась, o senhor.
Явную ложь оправдывала лишь ее бессмысленность, так
дети до определенного возраста не понимают, что бывают
смешны.
— Игуана, — сказал граф (он не хотел называть ее настоящим именем, ему было неловко, в его глазах появилось горькое, умоляющее выражение), — зачем ты все время лжешь? за-

[ 94 ]
ИЛ 5/2022

чем... — он осекся, не в силах продолжать, в голове у него уже
звучал другой вопрос: “Зачем ты ведешь себя как дьявольское
отродье?” Однако переполнявшая его печаль не позволяла
предаваться философским рассуждениям (он так и не задаст
ей этот вопрос). Граф умолк и, заметив, что море за окном
словно онемело, слабо произнес:
— Скажи, ты поедешь со мной?
— Куда... o senhor?
— Мы с маркизом договорились, — во второй раз в жизни
соврал граф, но ему было не стыдно, ему все же хотелось, чтобы она улыбнулась, — я заберу тебя с собой, отплываем сегодня в два. Ты больше никому не будешь прислуживать, я стану тебе служить, понимаешь? — Сказав это и не зная, что еще
прибавить, он почувствовал, что по какой-то таинственной
причине его глаза увлажнились, и опустил голову. В этот миг
он поймал на себе взгляд Игуаны, которая словно глядела на
него из бесконечного далека, — такой же тяжелый, пристальный взгляд, в котором присутствовали смущение и нежность,
был у нее во время ночной беседы у курятника. Игуану как
будто занимало совсем другое, но из гордости или детского
упрямства она этого не показывала, лишь молчала и смотрела
на своего друга. Затем она произнесла:
— Я отправлюсь в ад?
— О чем ты? — Алеардо не сразу понял.
— Я спросила: “Когда я умру, я отправлюсь в ад, o senhor?”
— Не в ад и не в рай, — ответил граф неожиданно холодно, — раз у тебя нет души.
Вновь повисло молчание, Игуана лишь слегка помотала
шеей, словно от боли.
— Маркиз, — сказала она немного спустя надтреснутым голосом, который, казалось, вот-вот пропадет, — после обеда
отправится в рай. Он поплывет на корабле, сначала вокруг будет много воды, потом Небеса с Пресвятой Девой и разными
созвездиями. Мне туда нельзя. Пресвятая Дева не велит.
— Пресвятая Дева! Ты имеешь в виду Америку, — собирался
с горечью ответить маркиз, но умолк, заметив, что с Игуаной
что-то не то: в смотревшем вверх левом глазике зрачок все
больше и больше выступал из белка в невиданном напряжении. В то же время слово “созвездия”, которое Игуана не могла
нигде прочитать и которое напомнило графу о случайно обнаруженном посвящении поэмы, вновь оживило угасшие было
мрачные мысли — так молния освещает мрак, подчеркивая его
головокружительную глубину, когда же она гаснет, остаешься в
темноте, с тяжелым чувством, от которого куда больнее.
— Кто... кто тебе это сказал? — спросил граф с горечью, и в
это мгновение ему показалось, что весь христианский мир
рухнул и падает в бездну.

[ 95 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

Игуана опять еле заметно пошевелила шеей, словно та
сильно болела; уловив в этом движении и в по-прежнему отсутствующем взгляде нечто недоброе, желая покончить с неясностью, граф снова жалобно спросил:
— Кто же... кто тебе сказал это, милая Игуана?
В ответ она лишь обратила на него глуповатый и нежный
взгляд, словно пытаться что-то сказать, выразить мысль казалось ей бесполезным, и, ворочая шеей, будто та и правда доставляла ей сильное беспокойство, со странным видом вышла
из комнаты, забыв изумруд среди мусора, а щетку на полу.
Возможно, с поразительным чутьем, которым наделены несчастные существа, она предугадала появление маркиза, — так
подумал граф, когда, выйдя вслед за служанкой в коридор, чтобы посмотреть, куда она направилась, он увидел, как по ведущей
в библиотеку лестнице спускается дон Иларио — усталый, но
приветливо улыбающийся, в руках он держал свои сочинения.
В падавшем из высокого окна свете за доном Иларио виднелась черная фигура дона Фиденцио; они покинули библиотеку
после продолжительной беседы и не ожидали наткнуться на
графа — это было ясно по тому, как съежившийся маркиз силился улыбнуться, все больше сжимая узкие губы, а архиепископ,
словно черная бабочка, напуганная приближающейся к ней рукой, пытался слиться с фоном, нелепо прижаться к оконному
стеклу, встать в один ряд с застывшими фигурами португальских королей. Оба не подозревали о том, что происходило в душе у графа — а он, дорогой Читатель, вел себя как человек, который впервые услышал шум моря и перестал слышать все
остальное.
Граф замер у стены, глядя на приближавшегося юношу, хотя на самом деле он как будто ослеп — столь велика была охватившая его печаль. Слова литератора почти не произвели на
него впечатления. Дон Иларио поприветствовал его с холодной вежливостью, как если бы они с графом никогда не вели
серьезных бесед, а ограничивались пустыми разговорами:
— Здравствуй, Даддо! Как поживаешь? Меня не было все
утро, но причину этого ты можешь легко вообразить, гляди! — И он раскрыл наугад, чтобы показать внесенные изменения, рукописи “Portugal” и “Penosa”. К ним прилагалось
письмо в желтом конверте, в нем маркиз поручал графу вести
от его имени дела с миланским издателем.
Граф машинально забрал рукописи и попросил маркиза
ненадолго о них забыть, руки его еле заметно дрожали: он собирался обратиться с просьбой, требовавшей исключительного внимания любезного собеседника. Граф произнес это
еле слышно, прекрасное лицо омрачило смятение.
— Что такое? — спросил дон Иларио, наблюдая за графом
с любопытством и, как казалось, холодно, почти разочаро-

[ 96 ]
ИЛ 5/2022

ванно. — Только не здесь и не у меня в кабинете, там беспорядок. Лучше в столовой. — И, взглядом показав прелату, словно графа рядом и вовсе не было, что он ненадолго отлучится,
маркиз направился в столовую, из которой его братья уже все
вынесли.

XIX. Гнусный Мендес
Во всем виноваты профсоюзы. Какой абсурд !
Переполох
Войдя в столовую, маркиз даже не попытался объяснить полное отсутствие мебели, не был смущен тем, что ему с собеседником негде присесть. В его поведении появилась наглость,
которая была следствием беседы с прелатом, — возможно,
она бы не вышла наружу, не раздразни ее, так сказать, несдержанность графа, которая, в свою очередь, являлась следствием чрезвычайного волнения. А может, маркиз после беседы,
которая подарила ему уверенность, ощутил в себе силу, позволявшую если не презирать остальных, то уж, по крайней
мере, не задумываться о том, какое мнение они могут составить о его поведении. Оттого в его отношении к ломбардцу,
который еще недавно был близким ему человеком, теперь
(словно названная сила стремительно достигла пика и вынесла на поверхность все, что таилось в душе) возникло поразительное равнодушие, за которым чувствовалась спешка.
Голосом, от которого сердце бедного графа похолодело,
маркиз сказал:
— Слушаю тебя, мой дорогой. Говори!
Два часа назад, когда они стояли у моря и граф взял маркиза за руку, он ни за что не поверил бы, что его чувство к другу
исчезнет, как исчезает пена морская, что его сменит бессмысленное, рабское отчаянье. Впрочем, мгновение спустя, подняв на своего собеседника, который теперь казался ему незнакомым, ясный и печальный взгляд — тот самый взгляд, что
некогда завоевал сердце Иларио и помог Игуане, — граф вынужден был признать очевидное. Перед ним стоял не трепетный Иларио, а жестокий и бессовестный Мендес — красивый, уверенный в себе юноша, которого граф видел ночью на
балконе. Ослабевший разум ломбардца подвел его: обнаружив не отзывчивого, смущенного сироту с Оканьи, а занявшего его место наглого господина, граф, никогда прежде не
сталкивавшийся с подобными переменами и метаморфозами, испытал подлинный ужас. Понимая, что ему не на что
опереться, ибо он всегда был далек от подлинной культуры,
способной объяснить подобные явления и перемену лично-

[ 97 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

сти, сейчас, наблюдая за стремительно разворачивающимися
событиями, он испытывал растерянность, какую испытывают нищие духом, для которых никакая почва не является
твердой, ничья рука не обещает ничего, кроме пощечины.
Графу понадобилось время — ему хватило сил, хотя и с огромным трудом, побороть всеохватывающий ужас, — чтобы
он вновь услышал в глубине своей измученной и словно рассыпающейся на части души, которая потерялась в темном облаке страшных открытий, голос, велевший ему прибыть на
Оканью и всегда, в какой бы пустыне он ни оказался, отстаивать справедливость. Поэтому, в то время как улыбка Мендеса (теперь это был Мендес в плоти и крови) менялась, все
больше выдавая плохо скрываемое нетерпение, граф проговорил, глядя на море за окном:
— Прежде всего, дорогой, прости за то, что много лет назад, беседуя с тобой, я посмел отнестись к тебе как к другу. Поверь, я повиновался искреннему чувству и вовсе не желал тебя оскорбить. Зачти в мою пользу то, что я не помышлял
нанести тебе обиду, я был далек от подобного намерения, хотя нынче обязан расплатиться за содеянное.
Мендес, воспринявший эти слова как нечто самой собой
разумеющееся и не обративший внимание на странную оговорку графа, который упомянул о прошедших годах (на самом деле прошло несколько часов!), с рассеянной улыбкой
ответил:
— Продолжай, прошу тебя!
— Вспомни о судьбе своих подданных...
Вот до чего дошел граф, отчаянно пытавшийся завести
речь о несчастном создании с могущественным сеньором: одно упоминание Игуаны в разговоре не с самим собой, а с ее
хозяевами наполняло сердце графа тревогой, инстинкт самосохранения подтолкнул его упомянуть о “подданных” (хотя
это слово не имело смысла), а не о животном или служанке,
каковой являлась Игуана.
К счастью, молодой человек его понял:
— Ты имеешь в виду... эту зверушку?
— Да... — ответил граф, на лбу у которого выступил пот.
Он не мог взять в толк, что не так с его собеседником, который, пока граф обращался к нему, преодолевая себя, стоял с
дурацкой улыбкой и грыз ногти, — граф чувствовал холод,
внутри него самого росла тьма, как будто он вот-вот потеряет сознание.
— Дорогой, ведь произошло нечто... — продолжил граф,
так и не дождавшись отклика собеседника, который мог бы
укротить его тревогу, — нечто, из-за чего твои некогда добрые и дружеские отношения с той, что является душой этого
острова, с твоей служанкой, с дорогим тебе существом, навсе-

[ 98 ]
ИЛ 5/2022

гда изменились? Чего ты не можешь ей простить? Я проявляю такое любопытство, я настойчиво спрашиваю тебя об
этом, потому что чувствую: ты не только скоро отбудешь, ты
отбудешь навсегда и уже не вернешься. Мне бы хотелось позаботиться о ней, помочь ей расцвести, но я вижу, что, попрежнему веря некогда данному тобой обещанию, она больше не желает жить, она умирает...
То, чего он ожидал, то есть вспышки гнева, не последовало, лишь повторился знакомый грохот — это море билось о
берег. В не столько желтом, сколько в сиреневом свете, заливавшем мрачную гостиную, граф увидел, как лицо Мендеса на
мгновение осунулось, печально захлопали золотистые ресницы. Граф воспринял это как знак надежды для дорогого ему
существа, однако он ошибался: лицо его собеседника вновь
застыло; подняв на графа прекрасные голубые глаза, в которых читались равнодушие и мрачное любопытство, маркиз
спросил:
— Ты... ты с ней говорил?
— Да...
— Понятно, — сказал маркиз и задумался. — Произошло недоразумение, я тебе объясню: все дело в профсоюзах, относительно которых она заблуждается. Как тебе известно, профсоюзами установлено отчисление в пользу слуг, чтобы в
старости выплачивать им содержание. В противном случае надобно повысить оплату. Она каким-то образом про это узнала
и попросила платить ей больше, если невозможно следовать
правилам. Но она не учла, что не является членом профсоюза.
Поэтому мы до сих пор платим ей, как прежде. Вот и все.
Повисло молчание, во время которого вместо грома раздался шум ветра, словно по напуганному острову промчалась
толпа мертвецов, а за ними гналось целое войско бесов, подгонявших их, как пастухи подгоняют быков. Проносясь перед домом, они кричали застывшему в удивлении графу:
“Будь острожен”, но он знал, что не может вести себя осторожно, и все глядел на маркиза, то ли умоляя простить Игуану, то ли осуждая ее, пока не сделал выбор между ложью и
правдой, здоровьем и болезнью, и, рискуя умереть, решил не
потакать болезни:
— Нет... не об этом она рассказывала... Не на это жаловалась...
— Нет? А на что же?
— Она дала понять, что в прежние времена — прошу тебя,
родной, не сердись, — в далекие времена вашей дружбы ты
обещал, что возьмешь ее с собой в рай... а потом передумал.
Маркиз вздрогнул, словно ужаленный змеей; впрочем, он
был не взволнован, а напряжен, его как будто переполняло
отчаянье:

В дверь негромко постучали, Мендес хрипло ответил: “Войдите”, — появились Фелипе и Иполито — как и маркиз, они
были в новых, богатых одеждах, странно контрастировавших с набитым камнями мешком (по крайней мере, так он выглядел), грубым и мрачным мешком, который они держали
вдвоем и, хотя мешок дергался, вероятно, намеревались выбросить в море.
— Архиепископу угодно с тобой побеседовать, — прошептал Фелипе. Вероятно, граф заблуждался — к охватившему его
горю присоединялась нарастающая слабость, лихорадочное
состояние, — но ему почудилось, будто братья глядели на мешок не то чтобы с сожалением, но с жалостью, словно поддавшись воспоминаниям; тем не менее они не отказались от своих намерений, а граф, чувствуя, что задыхается, вдруг ясно
понял, что перед ним совершается преступление.
— Ты не позволишь... послушай... я сейчас принесу деньги... — Граф пошатывался и смешно заикался, как с ним всегда
случалось при сильном волнении. Но ни Мендес, ни остальные словно его не слышали. На улице началась суета, вызванная не только и не столько бурей. Раздавались крики, граф
было решил, что это служанка протестует против назначенной ей горькой судьбы, потом послышались, что было совсем
уж невероятным, голоса янки, резкие ночные голоса, звучавшие как отдаваемые в мегафон приказы и призывавшие маркиза выйти из дома. В разразившемся хаосе соединилось все:
стенания и плач, смех и гордая самоуверенность, прошлые

[ 99 ]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

— Я ей это обещал? Она так и сказала?
Не дожидаясь ответа, он сцепил ладони и, сжав пальцы до
хруста, отодвинулся от ломбардца. Он принялся расхаживать
по столовой, твердя, словно безумный, и в то же время не
скрывая безжалостной иронии:
— Невероятно! Поразительно! С ума сойти! — Затем, словно не в силах поверить, произнес: — В рай! Вот до чего мы докатились!
Граф стоял перед ним и плакал.
— Не плачь, Даддо! — сказал Мендес, стремительно подойдя к графу и замерев прямо перед ним; тот не мог не отметить, что гнев, благородная кровь, величие предков придавали маркизу неслыханную красоту. Его наряд, который был на
нем и в первый день, сиял, словно его заменили на такой же,
но новый, блестящий, — и все это за долю секунды. Все в нем
было прекрасным, новым, по-настоящему мужественным, казалось, ветер надежды, величественной надежды, наполнил
его паруса. Почти покачиваясь, как покачивается на бирюзовых волнах лодка, подгоняемая теплым ветерком, маркиз
прибавил: — Кстати, ее здесь больше нет.

[100]
ИЛ 5/2022

мольбы и указания относительно будущего. А еще дух природы, сама природа, охваченная праведным гневом, — донельзя
измученный архитектор как будто бредил.
Ему вновь послышались слова, реальность и символический смысл которых было не разделить, как в авангардных
романах, слова, от которых он похолодел:
Повар. Погода испортилась, волны шумят, Хопинсы желают немедленно отплыть. Поторапливайся. Отдай последние распоряжения.
Мендес (сердито). Неужели вы не справитесь без меня?
Я разговариваю с этим сеньором.
Фелипе. Тоже мне сеньор!
Мендес. Сеговия только что был в коридоре. Вы его не
встретили? Он еще не на корабле?
Коул (удивленно). На каком таком корабле? Отойдите от
колодца. Вы можете в него свалиться.

XX. Даддо у колодца
Красивая девочка. Он вооружен ! По следам
виновных
Тем временем сцена переменилась, и, когда измученный граф
вновь увидел над головой серое, затянутое туманом утреннее
небо, он решил, что, к счастью, приходит в себя. Он увидел небо, вдохнул очищенный ветрами океанский воздух и на мгновение поверил, будто он — прежний Алеардо, высадившийся
накануне на этом печальном острове. Рядом с ним теперь стоял не Мендес, а добрый Иларио, в скромном обычном наряде;
это успокоило графа, как успокоило его присутствие мрачных, неряшливо одетых братьев и находившегося рядом с ними Коула. Однако то, что они столпились вокруг колодца и заглядывали в него с напряженными и испуганными лицами, не
сулило ничего хорошего. Внезапно граф почувствовал, что
его жизнь окончена, он никогда не вернется в Милан, не вернется на свое судно, не увидит синее море, Палос и другие
порты, не прибудет в Геную, не пройдется по любимой виа
Бильи. Все это теперь невозможно, ведь Игуана умерла.
Он тоже свесился над колодцем и увидел ее — вернее, ему
показалось, что увидел, — метрах в двадцати от земли. Прелестное создание в белом кружевном платьице с розовым пояском и розовыми туфельками. Она лежала, поджав колени,
лежала неподвижно, словно спала, в такой же позе, в какой
он видел ее ночью в каморке.
— Но ведь она жива! — сказал он и с горестным удивлением добавил: — Это кто-то другой!

Пока граф (в столовой лил дождь и гремел гром) пытался
прикрыться воротником пиджака, повторилась только что
разыгравшаяся сцена. Как будто что-то пошло не так, и таинственный автор пьесы, по воле которого страсти правят миром (или разрушают его), решил ее переписать, убрав все,
что рождало неясность, сомнения, не позволяло свершиться
справедливости. Граф вновь увидел, что Иларио, одетый как
в первый день, но выглядящий иначе, опрятный и надушенный, спускается по лестнице из библиотеки, а падающий из
окна прозрачный солнечный луч рисует вокруг его головы
нимб. В руке он держал свернутые, только что переписанные
бумаги, перевязанные желтой лентой, следом за Иларио —
как в предыдущей сцене — спускалась черная фигура дона Фиденцио, который посмеивался и шептал на ухо литератору
что-то чрезвычайно забавное. Однако, повернувшись в солнечном свете к графу, который стоял под потоками воды,
среди грозы, а теперь, утомившись и ища защиты, прислонился к стене, маркиз и прелат взглянули на него так, что он
ясно понял их чувства — раздражение и откровенную неприязнь. При этом они как будто не замечали в графе никакой перемены.
— Дорогой граф, вы с ума сошли! — воскликнул маркиз голосом, в котором слышался гул ветра. — Зачем вы притащили
в мой дом столько грязи! Как вам удалось пройти?
Дом Сеговия, который ты, дорогой Читатель, увидел в
описанном нами печальном состоянии, также изменился до
неузнаваемости, теперь он был светлым, сияющим патрици-

[101]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

Граф присмотрелся, но теперь ничего не сумел разглядеть.
— Полагаю, ее там больше нет, — сказал Иларио, не обращая внимания на графа. Он покраснел, слезы обжигали ему
лицо, было ясно, что на самом деле он привязан к несчастному созданию. Затем маркиз отошел от колодца.
— Господин маркиз, там, на дне, вода, — сказал Коул. — Немного, но достаточно, чтобы покрыть кого угодно.
Трое мужчин замерли неподалеку. У колодца остались
только Коул и граф, который, возможно, из-за охватившей его
лихорадки или в силу иных причин по-прежнему различал на
дне то, что вызывало слезы и у него, — очаровательную, милую фигурку. Он разглядел ее ручонку, пять темных пальчиков шевелились, пытаясь сказать ему, что она провела в колодце уже пять, пять долгих лет, и невыносимо страдала.
— Игуана! — крикнул граф, вконец обезумев от горя. Он заметил, что в колодец свисает веревка — не длинная, но вполне достаточная, — и решил спуститься вниз. Он уже вскочил
на край колодца, но передумал и вернулся в столовую: у него
было чувство, будто его водят за нос.

[102]
ИЛ 5/2022

анским жилищем Хопинсов, — прошло немало времени и Хопинсы стали у себя в Америке настоящими патрициями.
Еле слышно, как будто ему не хватало сил крикнуть, голосом, вовсе не похожим на голос жизнерадостного, спокойного, хладнокровного, верного себе ломбардца, граф ответил:
— Прости меня, но попрана справедливость.
— Сейчас приду.
Так ответил невозмутимый новоявленный патриций.
Вручив бумаги прелату, который принялся их разглядывать,
маркиз стремительно сбежал по золотой лестнице, устланной сияющим красным ковром, к ожидавшему его графу.
Подойдя, он взял его за руки и сказал с искренним беспокойством:
— Да ведь ты нездоров! Ты дрожишь! Что с тобой, Даддо? —
А затем с упреком, который ранил графа: — Ты вооружен!
Граф вымученно улыбнулся и убрал пистолет в кобуру:
— Нет... не бойся... — И он наморщил лоб, поскольку ему
всякий раз требовалось прилагать неимоверные усилия, чтобы помнить о происходящих переменах и различать беспрерывно сменяющие друг друга реальность и вымысел, — бойся
не оружия, Иларио, а себя самого, как я опасаюсь самого себя. Есть нечто неведомое, чего мы знать не хотим, нечто тайное, что не позволяет нам ясно видеть... Обман, из-за которого мучаются слабые... В том, как нас воспитали, заложена
ошибка, из-за нее многие жестоко страдают, с ней-то я и собираюсь расквитаться.
Граф присел на появившуюся, как по волшебству, скамью,
маркиз подал ему воды. Он глядел на графа с бесконечным сожалением.
— Понять! Что мы можем понять, Даддо? Пусть Созвездия
унесут священные останки! Бог мертв! Мертв! Мертв!
Эти слова, за которыми последовали рыдания, а затем безумный звон колоколов, то ли во здравие, то ли за упокой, не
произвели на графа ни малейшего впечатления. Он изменился и теперь чувствовал, что самым отвратительным на свете
было сострадание, благодаря которому зло скрывало свои
преступления, а добро оказывалось совсем слабым. Прошлая
жизнь графа как будто превратилась в темное облако, теперь
он преследовал единственную цель — добиться возрождения
Бога, освобождения Его из могилы, восстановления справедливости. Об Игуане, как и о других событиях собственной
жизни, он больше не думал.
Ему не хватало воздуха, он выглянул в окно и увидел, как к
левой стороне дома, туда, где начиналась тропинка к колодцу, проследовали какие-то люди. Впереди шагал рыдающий
Иларио, сразу за ним — девчушка, которой он прежде не
встречал, неприметная, босая, она тащила большое ведро. За-

Где же на самом деле находился граф все это время — стоял
ли он вместе с остальными у колодца, пытаясь разглядеть тело Бога, или бродил по острову с пистолетом в дрожащей руке, надеясь догнать виновных, спустился ли он в колодец или
явился на воображаемый суд — этого мы, Читатель, не можем сказать, путь даже это покажется странным. Если тебе
захочется попросить разъяснений относительно постоянной смены декораций, перемещения из одного места в другое, обрывков диалогов, если возникающие на картине детали дома, ветер, колодец, немые интерьеры и красноречивые
пейзажи, живая листва и мертвые стены, солнечные лучи и
свет лампы, если все вокруг то движется, то замирает, как
движутся или замирают герои, а главное — усиливается печаль, безнадежная грусть, невыразимый гнев, и все это чередуется с обыкновенными разговорами, если тебя волнует
исчезновение нашей Игуаны, чудесные и забавные подробности, встретившиеся в нашей истории, пока ты будешь
ждать от нас объяснений (если вообще есть объяснение миру непостижимых явлений и событий, в котором существуешь и ты), поразмышляй, мой вдумчивый Читатель, об ограниченности ума нашего молодого архитектора, который тем
не менее был наделен великодушием, о чем он сам не подозревал до прибытия на печальный остров. А после, находясь
в безопасности, спокойно поразмышляй о страшной правде

Анна-Мария Ортезе. Игуана

мыкали шествие супруги Хопинсы, у которых был обеспокоенный вид.
“Сначала они убили Его своей жестокостью и жаждой
власти, а теперь хотят забрать Его останки, как будто от них
будет польза!” — подумал граф с несвойственным ему сар- [103]
ИЛ 5/2022
казмом.
Не узнал он и лицо, которое отражалось в оконном стекле. Взгляд был пустой, лоб нахмурен и выглядел странно, это
лицо не походило на добрую физиономию графа, губы еле заметно, лихорадочно двигались, но изо рта не вылетало ни
слова.
Этот человек не понравился графу, поэтому он вышел из
столовой. Впрочем, скоро начнется заседание суда, будет весело. Хопинсы собираются принести тело Бога и объявить,
что Он умер, — ничего не поделать, с этого дня начнется новая жизнь. Но он, граф, докажет, что это не так.
В стене открылся проход, там, где прежде лил дождь, теперь слабо накрапывало, как будто с небес капали слезы. Несмотря на ноябрь, все было зелено, буря не оставила и следа.
Графу хотелось пойти к колодцу, который, как он знал, был
где-то недалеко. Но вместо этого он стал медленно спускаться вниз. Внизу собрался суд. Было трудно дышать.

[104]
ИЛ 5/2022

человеческой души, пребывающей здесь, везде и нигде, о
том, что пока молодое тело способно ходить, оно будет двигаться в том или ином направлении, подталкиваемое вопросами, не дающими покоя его обитательнице. Но что есть тело по сравнению с тем, что им движет, с тем, что тело, руки,
глаза обязаны выражать? Что есть время, в котором совершаются эти действия, разворачиваются эти мысли? Что есть
пространство, если не наивное упрощение? Остров, город,
целый мир со столицами, где бурлит жизнь, — разве это не
театр, в котором терзаемое сожалениями сердце пытается
отыскать ответы? Так что не удивляйся, Читатель, если
болезнь (то есть умение думать), давно грозившая нашему
графу, который прежде был подобен живому мертвецу, проявилась самым ужасным образом, вынеся на поверхность
скрытую прежде тоску и обостренную потребность знать
правду. Так что не спрашивай, зачем в конце нашей истории
все смешалось — лужайка и лес, столовая и колодец, буря и
ясное небо, быстро плывущие апрельские облачка и ноябрьская угрюмость, — не ищи этому объяснений, воспринимай
все как единственно верный путь, которым душа проходит
среди того, что до сегодняшнего дня выдавало себя за нее
саму и что с великим страхом и трепетом пыталось ей подражать.

XXI. Начинается суд
Заседание. И снова колодец.
Почти ноябрь
Прежде чем войти вместе с молодым человеком в зал суда,
расположенный где-то в невидимой глазу части острова, среди корней оливы или дуба, мы обязаны засвидетельствовать,
что доносившиеся сверху слабые крики (верный знак того, что
путешественник находился внизу), призывы “Даддо! Даддо! O
senhor граф!”, прилетавшие, улетавшие обратно и таявшие
вдали, разумеется, объяснялись до крайности обострившимся
восприятием графа. Он был нездоров и знал, вернее, чувствовал это: он был словно во хмелю, его внимание поглотили события, не имевшие отношения к его собственному организму, — о нем он и думать забыл. Граф сидел на скамье в зале суда
и не слушал долетавшие сверху голоса, а сосредоточился на
том, что происходило прямо перед ним.
Прежде всего, войдя в узкий и темный зал, Судья велел зажечь светильники, много светильников, стало совсем светло, и несчастный ломбардец наконец-то увидел, где же он
очутился.

[105]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

Зал был довольно просторный, но убогий — ты, Читатель,
наверняка видел такие на иллюстрациях с изображением знаменитых судебных процессов девятнадцатого столетия. Люди были одеты чрезвычайно бедно и неряшливо, женщины
держали детей на руках, рослые мужчины выглядели как безработные или пьяницы. Женщины, мужчины, дети — все были серого цвета, в их расширенных глазах читалось нервное
напряжение, вызванное крайней нуждой. Нищие владельцы
Оканьи ничем не выделялись среди других, разве что хранили молчание. Граф сидел на скамье подсудимых, его держал
за руку растроганный юноша, словно желая утешить. Небрежный летний наряд, в котором граф путешествовал на корабле, исчез, его сменило черное одеяние “свидетеля Божьего” с широкой серебряной лентой. Граф стеснялся этого, и
его тело еще сильнее сотрясала не проходящая дрожь.
— Они все сделают быстро... не волнуйся! — прошептал
ему на ухо добрый юноша, которым был наш Иларио.
— Эта одежда... мне так стыдно, — ответил ломбардец.
Дело было запутанное: пока не было ясно, кто убил Бога
и умер ли Он на самом деле, вот почему — надежда способна
принимать странное обличье — граф дрожал. Хопинсов в
счет не брали. Подозрение падало отчасти на Сеговия-Мендеса, отчасти на некоего миланского господина — в этом отношении граф был спокоен, зная, что жители его родного
города люди добрые. Прокурор, похожий как две капли воды
на господина Коула, поведал обо всех несчастьях, которые
пришлось пережить Творцу, прежде чем сдаться, о том, как
Его преследовали. Коул рассказал, что Тот спал тревожным
сном, задыхался, Его тело покрыли язвы; затем Коул перечислил письма и прошения, которые были посланы миланским властям и знати, а те не обращали на них внимания —
секретари неизменно отправляли все письма и прошения в
корзину.
— Где обвиняемые? — спросил Судья, выдав, что на самом
деле “обвиняемых” много, хотя в зале их представляет один
человек.
— На своих яхтах, господин судья, — сказал Коул, вытирая
глаза большим красным платком, граф убедился, что в душе
он добрый человек; не выдержав, Коул уселся на место.
Граф ожидал, что сейчас его позовут выступить свидетелем преступления, он даже поднял дрожащую руку, но на него не обратили внимания; он стоял и окидывал все горящим
взором.
— Предъявите Жертву, — велел Судья.
Он тоже встал, все присутствующие встали, дрожа и плача.
Вошли двое мужчин, толкавших белую каталку, на которой лежал Всевышний.

[106]
ИЛ 5/2022

Если тебе, Читатель, когда-либо хотелось узнать, как на самом деле выглядит Тот, о ком мы на протяжении столетий
рассказываем сказки, не зная наверняка, видел ли Его кто-нибудь своими глазами, то это была обыкновенная белая бабочка, опустившаяся на листок и уснувшая.
Как грациозно порхала она над лужайками и цветущими
растениями, пока ее не настигла ужасная смерть! Тельце ее
было маленьким и слабым, но крылышки, возможно, приводимые в движение дыханием собравшихся в зале людей, подрагивали, словно живые. У бабочки были золотые усики и добрые, ясные и грустные глазки.
Подумав, что в таком незамысловатом и тщедушном существе, ныне вычеркнутом из круга живых, заключается тайна
бескрайней и невероятной Вселенной, ее возникновения, всех
ее сокровищ и даров, всего того, чем наслаждался сам граф и
прочие благородные люди, граф подумал, что подобное убийство невозможно простить, что траур Созвездий продлится
вечно. Поскольку же, Читатель, тело графа за последние часы
ослабло, а негодование, заглушаемое растущей тревогой того,
кто чувствовал вину, постепенно исчерпывалось, он некоторое время созерцал в благоговейном молчании останки Всевышнего, а после забормотал: “...другой... значит... все было
тщетно...” и упал без чувств.
Направившись к колодцу, чтобы немного подышать, граф заметил, что за ним идут. Это были вооруженные до зубов братья Гусманы. На сердце у графа было столько горя, он испытывал такое странное, пугающее опьянение, что казалось,
будто он всю жизнь бродил по местам, где ничто не откликается в памяти или, напротив, всякая мелочь рождает воспоминания (так бывает тихим пасмурным утром, когда не можешь понять, апрель начинается или ноябрь — месяц поминовения
покойных), поэтому мерзавцы Гусманы впервые не произвели на него ни малейшего впечатления. Граф понимал, что они
следят за ним, беспокоился, но все это по-настоящему не занимало его: он видел братьев насквозь, словно они были прозрачными, и чувствовал, что в душе они испытывают печаль,
застыли в горе, как и он сам.
Казалось, на острове больше ничего не осталось — ни суда, ни дома, который превращался то в дворец, то в тюрьму,
не было и кораблей, которые прежде виднелись сквозь листву. Остался только колодец, а у колодца — плачущая женщина.
Маленькая, потешная оборванка, но даже если бы она выглядела иначе, граф бы все равно ее не заметил. Он просто не обратил на нее внимания. Тем временем его догнали Гусманы.
— Господа, ваш милый брат уплыл? — спросил граф совершенно спокойно, со слабой улыбкой.

— Да, — ответил Фелипе, опустив голову.
— O senhor граф тоже однажды забудет нас, — сказал Иполито.
Значит, они любили его, однако в печальной душе графа
эти слова не нашли отзвука.
Тем временем стоявшая у колодца женщина повторяла,
словно стеная: “Ой! ой! ой!” — над ней, намереваясь сесть на
служившее ей одеждой жалкое тряпье, кружились три белые
бабочки. Женщина отгоняла их рукой.
— Можно узнать, кто эта бедняжка? — с сочувствием спросил граф.
— Сеньор, души трепещут из-за всякого пустяка, подобно
древесной листве, — ответил Иполито.
— Это правда.
— Когда-то давно здесь стоял красивый дом, — сказал Фелипе. — Время и отчаяние все разрушили. Отчаяние — страшная вещь, сеньор.
— А еще бесполезная: Бог не может умереть... — ответил
граф слабым голосом. Оглянувшись и, посмотрев на бабочек,
он прибавил: — Бог умножается, до бесконечности умножается, Он и исходящая из него благодать. Вот увидишь, однажды
Он воскреснет.
— Да, сеньор.
По небу плыли белые облака — знак того, что буря прошла, что покой и милосердие возвращаются.
Граф, за которым на уважительном расстоянии по-прежнему следовали братья Гусманы, снова направился в зал суда.

[107]
ИЛ 5/2022

XXII. Заседание продолжается

Наконец-то нашли виновного. Как и опасался граф, это был миланец, бедный тощий паренек с зеленоватым лицом, одетый в
зеленую тунику, с которой свисали водоросли. Выслушивая обвинения, он плакал. Оружие, которым он сразил Бога, до сих
пор было в его руке. Один из приставов бережно забрал его, рука юноши безжизненно повисла. Он что-то говорил, говорил и
плакал, как ведут себя глубоко несчастные люди. Несмотря на
неприятный вид, у юноши был изумительный голос, граф не
мог этого не признать: серебристый, нежный, чистый, звонкий.
Граф не испытывал к нему жалости, сам он ослаб, но ему не доставляло удовольствия наблюдать чужие страдания, хотя он смутно догадывался, что скоро они прекратятся, обвиняемый разделит со всеми невероятную радость, ведь, несмотря на раны,
Всевышний был жив. Рядом с ним, с графом и с похожим на не-

Анна-Мария Ортезе. Игуана

Высокое небо. Это он ! Даддо доволен

[108]
ИЛ 5/2022

го как две капли воды обвиняемым стоял славный Иларио, он
по-прежнему старался подбодрить слабеющего друга и повторял
заботливо, как в день, когда тот высадился на острове: “Вот увидишь, дорогой, все это ерунда, ерунда”. Поэтому граф не беспокоился о судьбе этого человека, какой бы она ни была, его лишь
возмущало, как низко тот пал! Вот что значит пасть, когда находишься на высших ступенях общества, вот как случай способен
разрушить самое надежное благополучие, а пустяк — перечеркнуть громкую славу! Вот как неожиданно приходит конец!
Он увидел моряков, окруживших клетку, то есть колодец,
и с отвращением узнал в одном из них Сальвато.
— Воды в колодце было немного, — объяснял бедный Сальвато мистеру Хопинсу, — но он сильно расшибся.
— Положите его! Пусть подышит! — крикнул мистер Хопинс.
Графа отнесли к дому, положив на доски, которые связали
веревками. Граф все ясно видел, видел высокое-превысокое
небо и счастливо улыбался.
Заседание суда возобновилось, но сцена тем временем изменилась (возможно, из-за того, что граф некоторое время лежал без чувств): теперь они находились в комнате с высоким
потолком и голыми стенами, где было не очень светло. Многие
уже ушли, царило скорбное молчание. К лежавшему обвиняемому были обращены задумчивые, сопереживающие взгляды.
Вообще-то, Читатель, у людей есть сердце, люди добры, всем
было жаль несчастного — всем, кроме молодого графа, хотя он
был человеком незлобливым, совсем напротив. Его переполняло удивление, поскольку он одновременно испытывал противоположные чувства, которые, по крайней мере пока что,
не удавалось примирить, хотя происходящее не казалось ужасным, а, напротив, сулило радость и понимание, рождало в
сердце надежду. Граф чувствовал, что его предыдущее путешествие на самом деле было стоянием на месте и что лишь теперь, стоя на месте, он отправился в настоящее странствие.
Еще он понял, что эти путешествия происходят во сне, а являющиеся ему игуаны — предзнаменования. И что на самом деле нет никакой игуаны, герои этой истории постоянно принимают новое обличье — все это потому, что людям нравится
угнетать себе подобных, так повелось в нашем жестоком обществе. Он сам был раньше представителем этого общества, но
теперь отдалился от него. И это его радовало.
Заседание возобновилось, но как-то бестолково, к тому же
за окном раздавался торжественный, медленный колокольный
звон. Главным образом, подсудимому ставили в вину безответственность, ребячество и угрюмую замкнутость, из-за чего он
отдалился от пугающей действительности, чудища и сказочные события виделись ему там, где на самом деле все решала

Он успел услышать, как Иларио со слезами справляется о его
самочувствии, узнать всех описанных нами персонажей, в которых теперь не было ничего диковинного — граф избавился
от склонности видеть во всем фантастическое, вокруг него
были самые обыкновенные люди, каких ты, Читатель, встречал немало, — люди со своими заботами и хитростями, карабкающиеся вверх, но все же не злые. Он увидел Иларио, а не
гнусного Мендеса, несчастного, печального юношу, который
держал его за руку. А потом граф с нежной и горькой улыбкой
ушел. Ему не хватало воздуха.

[109]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

власть рынка и где на пути графа возникали те, кого нельзя было назвать богачами. Он заметил, что, выслушивая обвинения,
изложенные человеком, который менее других имел право
брать слово, то есть Фиденцио-Аурелиано, многие плакали: каждый знал за собой подобную вину. Впрочем, это не смягчило
их сердца. Затем поднялся монах, которого граф прежде не видел, и произнес длинную речь — никто не осмеливался его прервать. Он заявил, что вина графа (“бедняга тоже граф”, — сочувственно заключил Даддо), если уместно называть ее виной,
состояла в его идеализме, из-за которого тот оторвался от действительности, забыл, что все на свете нужно просчитывать.
“Он не сумел понять, что ценой блаженства, в котором пребывали жители острова и которое очаровало графа, была оторванность от подлинного рая, единственного известного нам
рая — того, который находится на земле и путь в который открывают деньги”. Он перечислил все земельные участки, дома,
острова, купленные такими, как граф, — не только бесчисленные владения семейства Алеарди, но и имущество Хопинсов;
при этом благородные люди вроде Иларио беднели и вырождались. Из-за захваченной благодаря деньгам власти повсюду
множились преступления, тем же, у кого не было денег, грозили непрекращающиеся мучения и одиночество. И хотя подобные преступления можно было искупить, как искупил свое
преступление граф, который, чтобы спасти несчастную Игуану, спустился в колодец и разбился, все же они оставались преступлениями. Впрочем, Небесный Судья, то есть все человечество, учтет смягчающие обстоятельства.
Граф плакал.
“Значит, он все-таки совершил добрый поступок, — говорил он себе, — значит... его жизнь не была бесполезна! Благодарю вас, сеньор... благодарю, сеньоры, кем бы вы ни были!
Наконец-то он расплатился настоящей монетой! Он отдал
жизнь за Игуану!”
И, выкрикнув это, потому что он не говорил, а кричал,
граф понял, что обвиняемый — он сам.

Он направился к колодцу, у него за спиной снова возникли Гусманы.

[110]
ИЛ 5/2022

XXIII. Путешествие продолжается
Кто такая Игуана. “Пора... небосвод...
благодать... все ”
Хотя Гусманы были вооружены, они все равно выглядели как
оборванцы и вызывали у графа жалость.
Теперь он знал о них все: как они росли, не получая заботы и воспитания, в трагическом одиночестве, какими они были в детстве, о чем мечтали, — от всего этого у него разрывалось сердце. И в то же время ему было радостно, он понимал,
что его жизнь и положение (хотя в денежном плане его надлежало поправить) менялись, он отправлялся к огромному
континенту, туда, где жизнь ласковее, где нет унижения и бессилия, нет уловок, при помощи которых жизнь пытается доказать, что она — не поток, не спешащий к синему морю ручей, хотя на самом деле она такова и, лишь растворившись
среди вод морских, обретет покой.
Воздух был необычайно нежен и свеж, и это еще сильнее
привязывало графа к земле, которую нам всем предстоит покинуть, ко всему, что на ней существует. Поэтому он поинтересовался у Гусманов, учились ли они в школе и делали ли успехи.
— Учились мы посредственно, — ответил Иполито, вытирая слезу.
— Не плачь, дорогой, — сказал ему граф, — если в табеле
было мало хороших оценок. Я тоже, поверь, бывал не слишком прилежен. В отрочестве мы все такие.
На лужайке росли крупные желтые цветы. Иполито сорвал несколько из них и молча протянул графу. Потом прижал их к его груди и лицу.
Граф не мог справиться с поселившейся в нем темнотой.
Из-за цветов, из-за их сияющих желтых лепестков и в то же
время из-за разлитого в воздухе яркого света он больше не видел тропинку, которой они шли, и тут Фелипе крикнул голосом, который граф как будто уже слышал раньше:
— Осторожно, сеньор! Вы можете свалиться.
И тут внезапно он снова увидел ее.
Это была не Игуана и не королева, а служанка, каких много на островах, с огромными неподвижными глазами на строгом и робком личике, которое казалось не больше крупинки
риса и над которым возвышались башенкой черные волосы.
Она не улыбалась. На ней было не белое кружевное платьице,
а грубые серые лохмотья. Казалось, она спит и видит сны, по-

Спустя два часа после этих событий нищую деревушку на Оканье — деревушку, которую граф в своем безумии даже не заметил, — охватила невеселая суматоха. Люди бегали туда-сюда,
пытаясь что-нибудь разузнать, — единственным ответом были покрасневшие глаза господ.
Поскольку погода была ненастная и в доме, как и во всей
деревне, не хватало свечей, Хопинсы принесли с корабля фонари, которые зажгли во всех комнатах. В их свете Хопинсы
вместе с несчастными Сеговия-Гусманами, которые плакали
навзрыд, сидели у тела покойного.
Другой, почти забавный плач доносился из комнаты рядом с комнатой гостя — это была заколдованная служанка, которая, попытавшись покончить с собой на самом деле или понарошку (это одному Богу известно), осталась почти
невредимой, — ей повезло, к тому же ее спасли мягкая трава и
вода, которые обычно находятся в таинственных колодцах.
Но дело было не только в этом: сердечные раны служанки, которые наверняка волновали тебя, Читатель, затянулись, ис-

[111]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

коясь среди этих лохмотьев, как в цветке с глиняными лепестками. Глаза ее были открыты, взгляд неподвижен. Тем временем вода поднималась.
— Пердита! — крикнул граф.
Снизу донесся робкий, странный голос:
— Я здесь, сеньор.
— Держись, я иду!
С того мгновения начался спуск вниз, закончившийся
только теперь.
Граф проснулся, взглянул на Иларио и улыбнулся. Потом
еле слышно спросил, который час.
— Три, — ответил несчастный юноша, которому, как бывает в тяжелую минуту, отчего-то захотелось прибавить “если
мои часы точны”. Тут он заметил, что перебинтованный
граф начал метаться. Иларио не выдержал и убежал в кухню.
Рядом с графом остались Хопинсы и Гусманы: Хопинсы
встали на колени, Гусманы опустили глаза, как будто понимая,
что нехорошо смотреть на умирающего... однако они внимательно слушали, с удивлением разбирая диковинные слова и их
обрывки, последние, еле слышные указания: “купить... уже бесполезно... надо взглянуть... денег не хватит... корабли... дурное
воспитание... это не важно... чудесная погода... пора... небосвод... несчетные богатства... новые земли... благодать... все”.
Затем граф умолк, из его груди вырывалось напряженное,
сбивчивое, тяжелое дыхание; лицо его вытянулось, помрачнело и вдруг, непонятно почему, стало спокойным.
Граф прожил жизнь как благовоспитанный человек и благовоспитанно умер.

[112]
ИЛ 5/2022

чезли, поскольку теперь ее страстное и дикое сердце было обращено к погибшему графу, к тому, кто сжалился над ней. Когда он крикнул “Пердита!”, царившее на острове колдовство
и злодейство рассеялись. Служанка сидела среди своих узелков и горько плакала. Она бы отдала что угодно, лишь бы
граф пробудился от смертного сна!
Над служанкой сжалилась миссис Хопинс — та самая, которая, как вы помните, кричала “Убейте ее!”, — и принесла ей
молока и теплого вина. Миссис Хопинс (как и все) понимала,
что в смерти графа виновна не служанка, а светские интриги,
которые граф по своей наивности не разгадал; она испытывала угрызения совести и потому проявила сочувствие, на которое, как полагала, была не способна.
В доме царило глубочайшее молчание, хотя все бодрствовали, лишь граф после трагического пробуждения тихо спал.
Его положили в нечто, напоминавшее лодку — Сальвато и
братья Гусманы мастерски, с любовью изготовили ее из дуба, — в черном неношеном парадном костюме, в худых руках
была дикая роза, ноги усыпаны желтыми цветами. Рядом с подушкой оставили книгу Манрике и серебряное распятие.
Никогда граф не был настолько красив и умиротворен — в
точности, как гласила легенда семейства ди Греес, однако его
белое, тонкое лицо было омрачено, на него легла и до сих
пор не желала отступать тень того, что случилось с благородным молодым человеком за последние два дня земного существования, когда его терзало предчувствие беды и сомнения
в том, кто же подлинные виновные. Теперь все выяснилось,
однако память о пережитом покрыла прекрасное чело легчайшей завесой, которая, казалось, едва заметно колышется
в неясном огне свечи; на его устах была нежнейшая улыбка —
чудесная улыбка того, кто только что прошел менее суровое
из двух испытаний (первое испытание — земная жизнь). Почему он улыбался — не дано было знать.
Эта улыбка, которая всех волновала и делала причастными к высшей тайне мира — той, что называется милостью или
другими словами, на рассвете растаяла.
Теперь наш странник выглядел уставшим и словно хранящим секрет.
Лил дождь.

XXIV. Часовня у моря
Письма с Оканьи. Нескладное послание
Наверняка и ты, Читатель, замечал, что самое возвышенное в
нашей жизни нередко заканчивается жалко или, в лучшем случае, проходит незамеченным, уступив место обыкновенным со-

[113]
ИЛ 5/2022

Анна-Мария Ортезе. Игуана

бытиям, которые захватывают всеобщее внимание. Так и произошло, когда в Милан долетела новость, что граф не вернется:
в газетах бурно обсуждали вопрос, не имевший, на наш взгляд,
особого значения, — можно ли парковать машины за Собором
(вопрос этот уже неоднократно откладывали и вновь поднимали, а значит, требовалось срочно найти решение). Поэтому сообщение о трагедии напечатали на последней странице под наскоро сляпанным заголовком “Траур в семействе Алеарди”. И
все. Если внимание к чьей-либо смерти — показатель положения в обществе, по-видимому, граф в это время, несмотря на титул и владения, для общества был никем — вот куда привела его
поразительная скромность. Очевидно, его не боялись, но и не
любили. Адельки, который больше других должен был горевать
и проявлять интерес к печальному событию, пребывал в невероятном напряжении: на горизонте маячила неожиданная возможность получить огромное финансирование (заметим в
скобках, что все сложилось удачно и жизнь Адельки решительно переменилась). Он расстроился, узнав, что больше не увидит своего друга, но решил оплакать его позже, когда будет не
настолько занят, — увы, этот день так и не настал.
Матушка-графиня и вовсе не смутилась: она уже давно наблюдала нравственное разложение отпрыска, покушавшегося
на семейное состояние, из-за чего между ними возникла пропасть, о чем граф даже не подозревал. Матушка была готова потерять сына, но не готова потерять изумруд, один из знаменитых драгоценных камней, принадлежавших ее семейству. Она
призвала адвокатов, нанесла визит церковным властям (сама
графиня не могла отправиться в путь, ей надо было ехать в
Швейцарию), добилась того, чтобы в Лиссабон написали письмо, а тамошнее церковное начальство, в свою очередь, отправило на печальный остров нескольких священников; изумруд
быстро нашли — поселившийся в доме Бозио обнаружил его в
кухне; камень лежал за солонкой, где его оставил Фелипе, не
догадывавшийся о его подлинной ценности. Бозио сам рассказал об этом в подробном письме, в котором не преминул заверить матушку-графиню в вечной преданности дому Алеарди.
Воспользовавшись случаем, он напомнил, что ждет указаний о
возвращении останков графа на родину, негоже потомку Алеарди покоиться на острове. Графиня самолично ему ответила,
что займется этим, хотя Алеардо давно перестал быть ей сыном и ей оставалось лишь молиться за него. Она послала денег
на упокойные службы, седьмого ноября в последний раз отправила тысячу лир. Этим все и кончилось. Когда десятого ноября
она возвращалась из Берна, машина перевернулась и благородная дама погибла.
Бозио, которому было не очень приятно оказаться хранителем графского праха, приходили в голову и другие решения,

[114]
ИЛ 5/2022

но, когда он намекнул на них Гусманам, прозвучал короткий
ответ: “Нет, сеньор”. Бозио понял, что лучше не настаивать.
Даддо похоронили в южной части острова, на прилегающем к побережью уединенном участке земли. Бозио не хотелось видеть его могилу, на которую он непременно натыкался во время прогулок, и он возвел скромную одинокую
часовенку. Братья тайком проделали в ней окошко, и, поскольку оно выходило на море, лишь заплутавшие волны, обнимающие друг друга на волшебном закате, заглядывали в
пустую часовню; во время отлива сюда порой приходили двое
печальных молодых мужчин, но ни разу здесь не было слышно ни веселого смеха, ни жалобного возгласа; никто, заглянув
внутрь, ни разу не видел погруженного в молитву посетителя.
Никто здесь не бывал, и это понятно, ведь доброта и милосердие царят в ином мире, и после того как вместе с излившимися слезами они покидают сей мир, Господь не заставляет
их вернуться на землю.
Но хотя он был далеко-далеко и, вероятно, забыл про них,
братья Гусманы, у которых, как догадался Читатель, под жестокой маской пряталось на редкость доброе сердце, не забывали его — можно сказать, что благодаря постоянным воспоминаниям о графе их жизнь переменилась.
Кроме них переменились еще два человека. Сеговия, проживавший теперь в Каракасе, довольный, если не счастливый супруг, полностью посвятивший себя заботе об обширных земельных владениях: он забросил сочинительство, стал
человеком мудрым, невозмутимым, несколько тучным и
склонным к пессимизму, что, впрочем, вполне уравновешивалось присутствием его милой супруги. Каждое утро с первыми рассветными лучами он направлялся в церковь: коротко
исповедавшись в нетяжких грехах, которые мы все совершаем, он причащался и уходил обновленный. Покой ему дарила
надежда, что однажды он вновь встретит графа и будет жить
в мире, где не все подчинено выгоде.
Второй была жившая на острове служанка. Впрочем —
прости нас, Читатель, — по какой-то причине, возможно, потому что мы знаем, как любил ее граф и как трудно было бедняжке пережить тихие ужасы этого мира, мы не можем рассказать о ней открыто и ограничимся тем, что процитируем
отрывки из писем, которые сеньора Рубенс, супруга ювелира
из Лилля, отправляла в прошлом октябре из отеля на Оканье
оставшемуся во Франции мужу: “...что же до развлечений, на
которые ты намекаешь, дорогой, боюсь, что ты заблуждаешься. Воздух здесь очень свежий, но атмосфера печальная. Гостиница, из которой я тебе пишу, — единственная на острове,
прелестная, но совершенно пустая, и, если построивший ее

1. Дорогой (фр.).
2. Деньги! (Фр.)

Анна-Мария Ортезе. Игуана

католический священник мечтал заработать или побудить души встать на путь очищения, он ошибся. Прежде всего, на
мой взгляд, здесь не хватает приличной обслуги. Два олуха, о
которых я тебе писала, — не единственные заслуженные дикари. На острове есть и другие... еще есть девчонка, которая [115]
ИЛ 5/2022
мне совсем не нравится: много ей лет или мало — не разберешь. Она так причесана, что возраст не угадаешь. Природная грубость и некоторая мечтательность перечеркивают у
этой девицы все достоинства (которых, впрочем, трудно
ожидать). Когда она смотрит на тебя — сказать по правде, ее
глаза похожи на сверкающие черные озера, они неподвижные и ласковые, — девица может показаться хорошей, но
вскоре ты понимаешь, что она глядит не на тебя, а на то, что
у тебя за спиной и что никогда не вернется, — это производит
неприятное впечатление. Она не дурочка, как утверждает
священник, мне кажется, она сумасшедшая, в ней неприятнейшим образом соединились гордыня и скверный характер — все то, из-за чего здешние острова обречены на прозябание. Мне рассказывали — ты только вообрази, — что она
влюбилась в какого-то графа, что тот ей что-то обещал по неосторожности и она вбила себе в голову, что он вернется и
возьмет ее в жены, а на самом деле граф несколько лет назад
женился на другой. Что может быть печальнее!..”
Вот отрывок из другого письма: “...итак, я побывала на могиле знаменитого влюбленного, графа, о котором я никогда
не слыхала, прибывшего сюда три года назад и погибшего
при невыясненных обстоятельствах. В лучшее время года сюда приходят туристы, но сегодня никого не было, кроме нашей служанки. Она вела себя так непочтительно! Испортила
мне романтическое настроение! Только представь себе: она
сидела у часовни, держа в одной руке зеркальце, а в другой
гребень, причесывалась и, Бог знает почему, выглядела чрезвычайно довольной. Увидев меня, она рассмеялась, дорогой,
с таким глупым видом и одновременно так высокомерно,
словно считала себя писаной красавицей; я поняла, насколько ее сердце далеко от человечности и бесчувственно. Какое
там сострадание! Подобные люди, chеri1, вызывают смущение. Они непостоянны, как море, и черствы, ничто их не волнует, кроме денег (я стараюсь быть крайне внимательной).
Ты обращаешься к ним, а они молчат. И думают об одном:
l’argent!2 Тебе это не кажется унизительным?”
А вот из последнего письма: “Близится отъезд и, признаюсь, меня удивило одно происшествие: я обнаружила чаевые

[116]
ИЛ 5/2022

там, где оставила, на столике, вместе с запиской. Может, они
не умеют читать? Или сочли, что я недоплатила? Чего же они
хотят? Прости, дорогой, что я тебе докучаю, но эта Оканья —
противное место: море все время шумит, по небу проплыва1
ют темные тучи, вокруг мерзкие muffles ... Легко впасть в отчаянье... Бозио уплывет тем же рейсом, что и я, корабль прибудет из Лиссабона в пять и сразу отправится обратно (так
здесь заведено летом, завтра он уже не появится). Насколько
я могу судить, Бозио устал, соскучился по цивилизации и чемто глубоко разочарован. Полагаю, что на Оканье его вряд
ли увидят снова, а в мой отель вряд ли прибудут новые постояльцы...”
Позднее она приписала: “Признаюсь, я весьма пожалела о
том, что не взяла с собой свитер, как ты мне советовал, здесь
холодно, а в море будет еще холоднее... ‘Сентябрь уж миновал...’. На острове остаются Гусманы да служанка, к которой
они очень привязаны... боже мой, мне их так жаль! Но вот
уже показался мой пароход... До скорого, chеri!..”
После событий, о которых мы поведали, на Оканью в третий
раз пришла зима, и когда последняя постоялица пансиона
вместе с чудаковатым Бозио отправилась назад, к цивилизации, на острове вместе с немногочисленными местными жителями остался лишь персонал отеля — куда более мудрые и
добросердечные люди, чем можно было судить по их внешности. Работы у них почти не было, поэтому вечером, вернувшись домой, они проводили свободное время (нередко в
дождливую или ветреную погоду просиживая так всю ночь) за
занятием, которое никто и представить не мог, особенно жизнерадостная синьора Рубенс, которой запомнились мертвая
тишина и бессловесная прислуга. Они, Читатель, учились читать и писать, с огромным трудом, заботливо помогая друг
другу. Они твердо знали, что не только проявляют уважение к
дорогому им далекому литератору, которого они по-прежнему
считали выдающимся талантом, но главное — им хотелось однажды написать письмо графу, в бессмертии которого они не
сомневались. Девушка, которая все время вертелась и была
невнимательна, отставала, хотя ее нежному сердцу очень хотелось догнать других, зато ее “дяди”, как она уже давно называла двух других слуг, заметно продвинулись вперед... Ради
нее, ради того, чтобы подарить ей покой и радость, чтобы она
могла обратиться к тому, кого обожала, однажды ночью они
сочинили нескладное стихотворение. Вот оно, и прости, мой
образованный Читатель, что оно вышло таким неуклюжим.

1. Рожа (фр.).

ПОСЛАНИЕ, НАПИСАННОЕ БРАТЬЯМИ ГУСМАНАМИ
РАДИ ИГУАНЫ, ЧТОБЫ БЕССМЕРТНАЯ ДУША ГРАФА
ВСПОМНИЛА ОБ ОКАНЬЕ

Где мы живем

[117]
ИЛ 5/2022

Это — море,
Это — небо,
Серое и желтое,
Дождик и холод.

А теперь само послание
I
Помоги мне.
Узнай меня.
Поздоровайся.
Назови меня не змеиным,
А подлинным именем, —
Я хочу возродиться.

II
Граф миланский,
Не медли!
Мне не нужны изумруды,
Стану я,
Как ты, —
Доброй и праведной.

Мой господин,
Щедрый и добрый!
Великий коннетабль,
Ради любви к королю
Карлу Пятому
Спаси Испанию
И Португалию,
Побежденные страны,
Что спят среди водорослей,
Среди камней
И среди гор
На Месете,
В Мурсии,
В Эстремадуре.

Анна-Мария Ортезе. Игуана

III

[118]
ИЛ 5/2022

Спаси быка,
Корову, ягненка.
Спаси паломника.
Подари свет,
Подари солнце,
Воду, сады.

IV
Граф Христов,
Не противься.
Приди к колодцу,
Где нет воды.
Где нет цветов,
Где нет никого.
Лишь тишина.
Плачет змея.
Притаилась лягушка.
Страшно.
Подари свет,
Подари солнце.
Мы без суда
Осужденные.
Загляни в колодец.
Только позови —
Мы откликнемся.

V
Мы не умерли.
Ноябрь.
Желто-красное
Солнце
Встает из воды.
Мы трепещем.

VI
Спаси быка.
Защити корову.
И ягненка,
И падающую
Звезду.

Прощание
В Эстремадуре,
Милый граф,
Покой обретешь,
С вершин на нас
Смотреть ты будешь,
Ты нас позовешь.
Эти стихи, если их можно назвать стихами, вызвали смех
у той, что ни в этом, ни в иных диковинных мирах не умела
показать, как сильно она страдает, как велика, говоря словами госпожи Рубенс, нечеловеческая глубина ее сердца.
На этом, любезный Читатель, мы вслед за Бозио и иными счастливцами простимся с Оканьей и ее скромными обитателями. И если тебя удивит, насколько легко море смыло здешние
беды и радости, как и образ угрюмого графа, если ты поразишься тому, что и в Милане, и на островах время бежит без
остановки, унося все с собой в вечность, вспомни, пожалуйста, вопросы, которые мучали Унамуно и которые так похожи
на вопросы, которыми задаешься ты сам. Тогда ты убедишься,
что, по крайней мере, наше удивление остается неизменным.

[119]
ИЛ 5/2022

Антонелла Анедда
[120]
ИЛ 5/2022

Стихи
Перевод Евгения Солоновича

Из книги “Ночи западной тишины ” (1999)
***
Дождись, когда придет пугающая ночь, растает
свет сумерек и повернется
земля вкруг собственной оси.
Как правда то, что вечер медлит над густыми
кустами и над крышами домов,
так мера этой правды — акр пустыни.
Мирись с обрывочными мыслями во тьме,
пока не до конца зарубцевалась память.
Ты можешь выстроить их вплоть до гребня страха,
колеблемые сумраком, доколе
он их не растворил,
ждать возвращенья их и дожидаться будешь
их возвращения сейчас, когда молчит собака
и выключается сознанье —
на миг всего лишь оболочка без боли,
парящая поверх перил.
© Antonella Anedda, 1999, 2007, 2018
© Евгений Солонович. Перевод, 2022

Из книги “С балкона плоти” (2007)
[121]

Воздух полон криков

ИЛ 5/2022

Ты действительно думаешь, будто
достаточно быть безвинными, чтобы оставаться
безнаказанными. Но на твоей совести не одна вина.
Воздух полон криков. Они налипли на стены —
чуть поскреби и услышишь:
от кирпичной кладки исходят крики, обрывки слов.
Но пока картины сражений не вошли в будущее
без рам, их обрамляют копыта мертвых коней.
Что нас делает жестокими друг к другу?
Что делает одних жесточе других?
Стать жертвами жестокости и превратиться
в живой труп со шрамами на раненом теле?
Ужели мы просто предназначены злу
и в нашей жизни есть только
ненависть к ближнему и наносимые ему удары?
Бывают, правда, и короткие передышки.

Из книги “Historiae ”1 (2018)
Тетрадь
Я смотрел, отдаляясь, на хвойный
восток.

Я смотрела, приближаясь, на уйму олив
у воды, отражающей ветки их дымчато-голубые.
Взошедшая луна укутывала горы

1. Истории (лат.). (Прим. перев.)

Антонелла Анедда. Стихи

Осип Мандельштам

в меховые лохмотья тумана.

[122]
ИЛ 5/2022

Самос, доконай меня, выплюни на песок
со стеклянным его дном.
Лишь то воскреси, что живо.
Разложи меня на атомы, дай пронзить меня лучам
света.

Декабрь
Декабрь, декабрь, еще не Рождество и даже
не Ханука.
Мало еще горящих огней на улицах,
не видно запряженных оленями саней в витринах,
вместо снега черный дождь барабанит,
от которого мы бежим наперегонки.
Никаких елок, только платаны в метках белого рака.
Трудно не связывать все это с потемками, с пустотой,
со страхом. Но темнота темноте рознь,
да и вода не беда, не худшее из зол.
Иногда случается еще при жизни испытывать
необъяснимый покой. Может быть, это блаженство,
о котором говорят святые?
Неземное блаженство?

Созвездия
Как этой побежденная звездою.

Данте Рай, IX

Мне снилось, что я озираю землю издалека,
Я видела луга, луну, прибой
и то, как каждый прилив оттесняет землю от моря.
Я хотела достичь Сатурна, моей планеты
огненно-свинцовой и, следовательно, тосковала.
Кружа в тумане, я искала тебя внизу
среди живых. Ты любила ту, что не была мною — той,
кем мне предстояло стать, но там в пустоте,
при звездном свете я видела
осень, которая пряла медно-зеленые листья,
слышала колышимую ветром простынь,
пока голос взывал к другому голосу

и тот отвечал что-то под покровом вечера,
который опускался, затеняя стулья.
Я была вверху, гордая собой, уже побежденная светом
среди планет,
и все же мучилась, еще живая, завистью к жизни.

[123]
ИЛ 5/2022

Машинка
Пальцы стучат по клавиатуре компьютера — правда,
чуть тише —
как когда-то стучали по клавишам пишущей машинки.
Хорошее было название: машинка. Еще лучше
было бы оно без буквы “к” и если бы место буквы “ш”
занимала
другая буква и получалась бы “махина”.
Подмостки для некоего божества
или сооружение для осады, таран,
чтобы рушить стены.
Однако смысла нет
оплакивать прошлое,
скучать по себе прежним.
Каждые семь лет
обновляются клетки:
сейчас мы такие, какими не были,
и, живя, забываем об этом —
зарядки хватает ненадолго.

Перечитывая шестую книгу “Энеиды”
на берегу этого искусственного озера
с остатками церкви,
до которых можно добраться только на лодке,
я думаю о том, как противостоит векам
образ дома усопших,
о том, какому желанию образ этот
побуждает в преисподней живых
только ради того, чтобы симулировать
молчанье,
о том, как руки, которых я мысленно касаюсь,
становятся ветками
дуба, елки — рождественской елки,
необычной в этих краях.

Антонелла Анедда. Стихи

Слезы

[124]
ИЛ 5/2022

Частью давнего пейзажа была река,
в которой женщины стирали белье.
Раскладывая простыни на камнях, они рассказывали,
как тени матерей спускались по очереди со скалы
только для того, чтобы осушить
продолжающие литься слезы.

Границы
Очередная новость о кровавой бойне поступает
по обыкновению вечером,
в час, когда, загрузив последние вещи
в стиральную машину, люди
расстилают постели, чтобы отойти ко сну.
На экране телевизора — единственного в темной
комнате источника света —
мелькают мертвые лица и живые мертвецы,
молнии оружия,
голые трупы и в строительном мусоре собака.
История множит своих призраков, собирает их
толпами на границах империй.
В железный век, отражающий нас.
Начинается безымянная блокада.
Наводнения, расколотые в поисках нефти недра.
Не сдаются рабы, занятые строительством
пирамид нашего благополучия.

Патриция Кавалли
[125]
ИЛ 5/2022

Стихи
Перевод Анастасии Строкиной

Однажды мне сказали,
что мои стихи
не изменят мир.
И я ответила: само собой!
Мои стихи
не изменят мир.

***
Ну что ж, печалься:
я осталась
дома.
Здесь больше никого.
И я лежу: закрыла дверь,
задернула гардины.

© Patrizia Cavalli, 1992, 2006, 2020
© Анастасия Строкина. Перевод, 2022

[126]
ИЛ 5/2022

Четыре канарейки в клетке на балконе —
четыре звонких леса,
четыре тысячи немолчных голосов,
встревоженных рассветом.
Но там, за дверью,
в серых коридорах,
в пустынных комнатах, что жадно ловят
каждый робкий шаг,
там, в этих комнатах
рожденья вспыхивали и отчаяния,
и муки одиноких страшных смертей.
Однажды я наблюдала,
как ты умираешь:
выпал бокал из рук,
и шея надулась, покраснела,
и сделалось неловко,
что все это застало тебя врасплох:
когда-то давно
ты здесь сидела,
лицо — белее белого,
и так же руки у тебя дрожали,
и так же ты хотела остаться.
Но иногда я думаю о смерти —
твоей — в гостинице ли, на больничной койке,
дома, на улице, а, может, в воздухе,
или на выставке; я представляю, как веки
опускаются, я думаю о том, как ты себя обманешь,
поверишь в возможность возвращения,
я думаю о крови, что пульсирует усиленно в момент
последнего видения: летящий жук, застеленные
простыни,
и колесо, и камень на дороге —
все, все тебя переживет.
Я думаю об этом, и как, скажи мне,
отпустить тебя?

***
Блажен ты, истинный владелец дома, —
не номера в кадастре — а настоящего,
живого дома. Пятнадцать лет уже
я гость в моем жилище —
нежеланный гость. Темно здесь.

Чем больше лампочек я зажигаю, тем гуще темнота.
Блажен, кто смотрит, но не видит ни странных
очертаний,
ни углов, ни тени. Блажен в своем домовладении
рачительный хозяин.
А я — страшусь неласковых подушек,
открытых книг, пустынных, мрачных коридоров,
картин на стенах, кладбищ,
где в ряд покоятся рубашки и шарфы —
я в каждой комнате сама их схоронила.

[127]
ИЛ 5/2022

***
Мне иногда говорят,
что я бегу от людей,
что они мне неинтересны.
Но, например, сегодня я полчаса
стояла в очереди на почте,
и шаг за шагом
продвигалась вперед, вдыхая
запахи мужчин, и стариков, и женщин —
ужасные, чужие.
Я чувствовала, как меня толкают —
то в бок, то в спину,
и тошнота подкралась к горлу,
и вырвалась.
Тело покрылось потом,
я стала задыхаться. Нет, это не любовь
к себе, но ужас — перед другими,
в которых узнаю себя.

Что же, посмотрим, как ты цветешь,
как распускаешься, и каков цвет твоих лепестков,
сколько пестиков, что за уловки у тебя —
рассеять пыльцу и вновь повториться,
как ты цветешь — робко или неистово,
как ты растешь и как умираешь —
подгнивая от влаги? иссыхая на солнце?
Неотрывно смотрю на твое цветение.

Патриция Кавалли. Стихи

***

***

[128]
ИЛ 5/2022

Расчесываю волосы —
становится спокойнее.
Кто делал — знает,
кто не знает — все впереди.
Из-за бутылки
торчит кошачий ус.
Дружочек,
я завтра тобой займусь.
А сейчас я смотрюсь
в зеркало —
примеряю шляпу
и жду, когда ты придешь,
когда увидишь меня.
Темные, сонные твои глаза!
Но лучше —
помолчу,
лучше буду
просто любить.

***
Не могу я уже стоять у окна
И вздрагивать всякий раз — не твое ли такси?
Не могу я уже изучать тишину
И вслушиваться, не раздастся ли любимый мой звук —
стук, когда вдруг открывается дверь?
Не могу я уже часами гадать,
что надела ты — строгий костюм
или платье — других покорять?

***
Смотрю на небо — ты тоже на него смотришь,
только вот я вижу совсем другое небо.
Звезды надо мной застыли:
для меня они — безымянные блики света,
для тебя — созвездия с именами.

В звездном свете сон освобождает твое сознание,
и пусть в этой свободе неосознанно я приснюсь тебе,
позабудешь все имена, и я стану созданной —
для тебя — звездой.
Мне не нужно имя — только сияние
на небе, что я для тебя придумала,
сквозь закрытые веки — во мрак — сияние.
Твой — волшебный, мой — несбыточный сон.

[129]
ИЛ 5/2022

***
Даже если день неуловим, невесом,
будто взмах ласточкиного крыла,
будто пепел — по ветру,
и нет ничего в этом дне,
о чем бы поведать,
о чем бы послушать, но всегда
найдется слово,
словечко —
просто сказать,
что не о чем говорить.

***
И опять мне приходится уезжать,
собираться,
приспосабливать свое тельце
к бесприютности,
длить заблуждения и обманы, и погоню
за историями — даже за теми,
что предпочли бы молчание.
Но сколько мужества в этих строгих
прощаниях, даже когда отчаяние
сковывает шаги.

Глаза мои, ждите и наблюдайте.
Тело мое, не торопись домой,
протискиваясь между стеной
и машиной, и не нужно ловить
обрывки слов, произнесенных парнями
на площади: не о новой
драке они говорят,
а о новом фильме, который хотят посмотреть.

Патриция Кавалли. Стихи

***

***

[130]
ИЛ 5/2022

В тени метафоры
дайте мне маргаритку —
и тогда маргаритку
держала бы я в руке

***
А мир — всего лишь мир.
И он не может стать ни радостью, ни проклятием.
Стена, машины, улица,
Воспаленное время — только в моей голове.
Мысли. Минуты.
И выскальзывает душа,
И я ее не держу.

Валерия Паррелла
[131]
ИЛ 5/2022

Мужчина, чао !
Пьеса
Перевод Маргариты Старостиной

Я счел бы вас за женщин,
Но отчего же бороды у вас?

У. Шекспир Макбет
Очевидцам события:
Кате, Стелле, Эмилии,
Джермане и Сандре

А, вот и ты, ну в точности та женщина, которой ни за что
не захотела бы стать.
Мужчины, не говорите все хором.
Тебе плохо слышно?
Я слышу вас хорошо. Но если вы говорите хором, вы как
будто все как один.
Мы — хор. Мы единогласны. Каждый из нас — это все.

© 2009 Valeria Parrella
© 2009 RCS Libri S.p.A.
© Маргарита Старостина. Перевод, 2022

[132]
ИЛ 5/2022

Нет, вы не хор, вы — мужской род. И я уже устала от разговоров подобного рода. Я узнала вас не всех сразу, а одного за
другим.
Одного за другим.
Вот ты, ты не такой, как он, — ты лучше. А ты, ты никогда
не появился бы в моей жизни, не будь сперва его.
Результат тот же: ты в точности та женщина, которой
ни за что не захотела бы стать.
Не хвастайтесь. Это я вас создала. Это я втянула вас в свою
жизнь. И выгнала оттуда, выкинула, как из сумки выкидывают
завалявшиеся газеты, пачки из-под сигарет и банковские извещения. Перед тем как вставить ключ в замочную скважину
у последней урны перед домом открываю сумку — и та-та-та
прочь! Прочь из моей жизни! Одного за другим.
Одного за другим.
Кто ваш корифей? Пусть он говорит за всех.
Мы не знаем, кто он, но он среди нас. Он сам выступит, если
захочет.
Это невыносимо. Так невозможно разговаривать. Если у
вас нет корифея, то вы вообще ни то ни се.
Мы ни то ни се, потому что ты хотела, чтобы мы были такими.
Ну уж нет. В крайнем случае, я вас такими подобрала, но
не сделала.
Ты хотела, чтобы мы были такими.
И даже если это я захотела, сами-то вы где были? Получается, из вас лепи что хочешь? Как можно было такое допустить — полностью подчиниться моей воле? Вы мужчины? Может, все-таки и у вас была своя роль в нашей игре? Хотя
ладно, чего я разошлась?
Вы собрались все вместе, чтобы быть сильнее. Надоело
уже считать себя во всем виноватой, думать об этом снова и
снова. Я вас ненавижу.
Когда-то ты нас любила.
Поосторожнее с такими словами. Насчет ненависти я уверена. Я узнаю ее еще издалека, когда она только начинает
подниматься в груди по ночам. В такие бессонные ночи, как
эта. Я пытаюсь уснуть в надежде на легкие, светлые сны, а на
рассвете разрываюсь от тоски. Моя ненависть, я сразу ее замечаю. Без толку искать ей причину, смотреть ей в глаза — я
не успокаиваюсь, узнавая в ней себя.
“В точности ту женщину, которой ни за что не захотела бы
стать”.
Да, я смотрю ненависти в глаза, она — моя компаньонка.
Терпеливая, надежная — всегда рядом. Оборачиваюсь — она

Валерия Паррелла. Мужчина, чао!

здесь. Смотрю на тебя — она здесь. Самостоятельная, бесплотная. Я так горжусь своей ненавистью. У нее столько граней, столько оттенков. Моя ненависть непредсказуема. Она
живая. Враждебная и преданная.
[133]
Она родилась нищенкой, готовой кормиться маленькими ИЛ 5/2022
подачками, как “Тонущая собака” Гойи, помните ее? Да, ты ее
помнишь... понимаешь, о чем я. А ты, ты бы не понял никогда. Так и моя ненависть тонула, тянула лапу. Я помогла ей выбраться, и она увязалась следом. Так и ходит за мной. Что это
за зыбучий песок, куда ее затягивало? Это вы, вы, у которых
рты набиты словом ЛЮБОВЬ.
Это твое слово. Помнишь, что ты нам говорила? Когда-то
ты нас любила.
Подождите, не хором.
Ты нас не понимаешь?
Понимаю, но это не к вам относилось, поэтому лучше молчите. Некоторые из вас, вот те, что стоят посередине, знают
цену словам, моим словам и словам вообще. Другие не очень.
Должна заметить, что ты, и ты, и ты, и ты мне даже поверили. А вы не приравнивайте себя к ним, все, что я только что
сказала, к вам не относится. Разделитесь на две группы. Вы
направо, а вы налево.
Тогда ответь стоящим справа. Помнишь, что ты нам говорила? Когда-то ты нас любила.
Решили вспомнить самую ходовую аксиому, когда-либо
сформулированную поэзией? А что вы противопоставите ненависти, разрушающей мои ночи? Может, секс? Как, по-вашему, кто из них окажется сильнее? Или будет ничья? Вы наивны. Именно поэтому я вам так и говорила.
Что говорила?
Что люблю вас. Я так говорила. Признаюсь. И это была
правда, произнесенная, впрочем, по другой причине. Я говорила, чтобы вы поверили. Да и теперь, видите? Вы верите. За
эту вашу наивность я вас и любила. Достаточно было лишь
сказать вам о любви.
Теперь взгляните друг на друга. Вы узнаете себя? У вас у
всех одинаково добрые лица, благородные души, восторженные глаза. Длинные руки для широких объятий, чресла скованы уважением к женщине.
Нет, мы не знакомы, не узнаём друг друга.
И все-таки вы похожи. Посмотрите хорошенько вокруг и
ответьте на вопрос: почему вы стоите отдельно от остальных?
Потому что ты хотела видеть нас такими.
Нет, потому что вы уже такими были. Как же вы похожи! А
я этого не замечала. Со мной сыграли злую шутку, спутали ва-

[134]
ИЛ 5/2022

ши черты у меня перед глазами. Вы носили разные имена, и
этого мне было достаточно, были родом из разных городов...
но ваши семьи и ваше прошлое ничем не отличались друг от
друга. Ваши немногочисленные открытия, неинтересные,
поздние. Вы из тех, кто, лишь только споткнувшись о камень,
останавливается и подбирает его. Все эти камни вы приносили мне, оставляли их в моей постели: воспоминания, детские
выходки, огорчения и слабые надежды, слабые-слабые, как
зимние сумерки, в которые превратилась ваша жизнь. Нет, я
не упрекаю. Ведь ваши вечные сумерки стали моим убежищем.
Мне было и вправду хорошо, пока я смотрела на неподвижное
солнце, клонившееся к закату годами, — бессильная, живущая
без света и тепла. Света хватало лишь, чтобы взглянуть друг
другу в лицо, но не в глаза. В разреженной любви взгляды рассеиваются. Тепла было ровно столько, чтобы не окоченеть от
холода. Можно жить и на Северном полюсе, от шести месяцев
зимы еще никто не умирал. В утешение вам скажу, впрочем,
женщины, которые были у вас после меня, это уже подтвердили: ваши объятия — маленькое чудо, ваше плечо — то, на что
можно опереться. Эти женщины научились подсмеиваться
над незначительными мелочами в вашей жизни, и от этого мелочи стали значительнее. Они придали точные пропорции
тому, что было и остается пустяками. Родили вам детей, и вы
были счастливы. Вы и теперь счастливы. Иногда я представляю, как вы в постели подводите итоги и с облегчением вздыхаете при мысли, что расстались со мной.
И в целом вы даже довольны — находясь на безопасном
расстоянии, достаточном, чтобы ничто не причинило боли,
достаточном, чтобы пуля, потеряв силу, не долетела до цели, — если судить с этого безопасного расстояния, вы довольны тем, что побывали в моей постели.
Представляю себе медаль “За отвагу” на ваших пижамах.
Но неправильно было бы говорить об этом так просто: везде перемешаны константы и переменные, здесь и здесь... вот
проблема, которую вам надо поскорее осознать... Повторяйте.
Говорите.
Константа, переменная, константа, переменная.
Молодцы, хорошо говорите: константы, переменные. Я
рассыплю их немного вот тут...
Константы с этой стороны: вы — заботливые мужчины.
Константы с другой стороны: вы — мужчины, которые остаются свободными.
Переменная — ты: ты никогда не хотел меня на самом деле. Ты допустил меня к себе, но никогда не стремился быть со
мной.

[135]
ИЛ 5/2022

Валерия Паррелла. Мужчина, чао!

Допустил, стремился... Я стремился спасти тебя — не позволял превратиться в женщину, которой ты ни за что не захотела бы стать. Мне это удалось. Я поделился с тобой своими жизненными принципами. Предложил готовое решение. В конце
концов ты стала мне очень дорога.
Да, когда я уже ушла от тебя. Ты сильно опоздал. Все это
было как в неудачном поединке на шпагах: уклоняешься от
ударов, делаешь резкие выпады, перекрещиваешь шпаги и налегаешь на них всем весом, но в итоге слишком много ран.
Слишком много ран, когда уходишь с поля боя.
А вы, свободолюбивые мужчины, вы считали себя самодостаточными. У вас были принципы насчет отношений с
женщиной, независимости, разборчивого секса в угоду своей
личности, а не потребностям организма. Ваша политическая
программа не лучше других, она не спасла вас от воинственности. Мы так и остались друг другу чужими.
Это была единственная возможность.
Точнее, невозможность. Если сейчас мы с вами здесь, значит, дневную дозу невозможности вы все-таки всыпали мне в
кофе.
Это была единственная возможность.
После. После говорят, что это была единственная возможность, единственный путь, единственный результат. Но в то
время, когда все происходит...
Переменная для тебя: ты в это поверил больше других. Я
тоже, Лука: с тобой я все это прочувствовала. Не предполагая, что подобное возможно, я доверилась. Я попыталась задержаться в твоих объятиях.
Я бы хотел сделать из тебя ту женщину, которой ты хотела
бы стать. Я бы и сегодня был здесь. Я пытался остановить тебя. Щелк.
Видишь, я завалена фотографиями. Я на каждой, что ты
наснимал. В Генуе, помнишь? А с коротенькой стрижкой, в
маленьком порту Прочиды?.. С каждой из них я смотрела на
тебя, а думала о другом. Но это был не КТО-ТО другой, а чтото ДРУГОЕ. Я думала о чем-то другом. Думала, что твой объектив никогда не поймает меня. Улыбалась, но не тебе, не для
твоей пленки. Тысячу раз ты просил меня посмотреть, остановиться, встать в позу. Вся комната забита этими фотографиями. Если бы ты уловил хотя бы один нюанс моего лица,
завиток волос, родинку на щеке...
Я уловил, в первое время мне это удавалось. Я фотографировал тебя голую — ты лежала и улыбалась.
Потом перестал.
Ты перестала улыбаться.

[136]
ИЛ 5/2022

Моя радость пугала тебя. И теперь у меня остались все эти
фотографии, в которых заключена наша жизнь. И они мне
совершенно ни к чему.
Когда я фотографировал, я думал о тебе.
И я. Когда ты меня фотографировал, я думала о себе.
А мне бы и этого хватило. Когда мы поженились, у меня перед глазами стоял образ — как мы стареем вместе.
Мы состарились вместе. На это хватило полгода. И оглянуться не успели, как состарились...
Меня переполняла нежность, когда я представлял тебя с седыми волосами.
А, ну для этого мне достаточно было их не красить (у меня
седина с двадцати пяти лет).
Знаю, что отвечаю тебе не по-настоящему. Язык это позволяет. Я лишь делаю вид, что говорю, а вам кажется, что я
говорю на самом деле. Ничего не выйдет — не стоит пробовать. Даже не пытайся. А ты тем более.
Он, вот тот, нет, другой... вот он все понял.
Он распознал мою риторическую игру. Почувствовал
опасность, пока я отрывалась от него, против своей воли,
против воли. Как хорошо у меня получалось разрушать любовь любимых, как мастерски я превращала ее в ошибку, чтобы, недоверчивые по природе, они начали сомневаться, — я
не могла иначе.
А вы нет, вы, из группы со скованными уважением чреслами, вас можно было убедить одной фразой. И не потому что
вы глупые. Наоборот, я считаю вас достойными собеседниками, вы — здоровые носители слова, и именно поэтому вы ему
слепо доверяете. Доверяете слову. Вот и пример, для тебя: я
тебе изменила с ним, ну ты знаешь. Естественно. Но я научилась держать лицо, разубеждать тебя в обмане с помощью вот
этого самого языка, этого подлого предателя, которым наградила меня судьба. Так когда-то боги награждали героев оружием, добродетелями и проклятиями. С его помощью я убедила бы тебя, даже если бы ты застал нас в своей спальне.
Какая скука тут с вами. Скорее к другой половине хора.
Ты это понял. Ты все понимал. Константы: мужчины, которые остаются свободными, вы все понимаете. Переменная:
как ты был молод. Ты и сейчас молод.
И ты была молодой. Ты была прекрасна, когда мы сошлись.
А точнее, сошлись, познакомились поближе и разбежались.
Что произошло? Я никак не мог этого понять.
Тогда мы этого не понимали — слишком молодые. Но теперь, когда я галопом подлетаю к шестидесяти, теперь я
знаю: ты был создан для меня.

[137]
ИЛ 5/2022

Валерия Паррелла. Мужчина, чао!

А ты для меня.
Да, согласна, но суть в этом и не в этом. Это и правда и неправда одновременно.
Ты говоришь, как оракул.
А как иначе позволить любви говорить? Я не знаю более
точных способов, чем кабала или оракул. Послушай: перед
тем, как мы в первый раз переспали, мы сходили в театр, помнишь тот вечер? После мы со всеми попрощались, переглядываясь, возбужденные спектаклем, в фойе, наполненном табачным дымом — золотое время, когда там можно было
курить, — нас тянуло друг к другу. Ты болтал с женщинами, в
знак прощанья едва касаясь правой мочки уха. А я накрасилась помадой для особых случаев, темно-красной, которую ты
подарил. Я переигрывала, размахивала руками и улыбалась
больше, чем следовало. Только для тебя. Меня не раздражали
женщины вокруг тебя, ведь в игре участвовали только мы
двое. Твой взгляд исподлобья ласкал каждую из них. А потом
ты оборачивался и смотрел на меня. Эти женщины были
твоими верительными грамотами. Извини за ненавистную
экономическую терминологию, но будь я в тот вечер банком,
я бы наверняка простила тебе огромную задолженность. И в
некотором смысле я так и сделала...
Я чувствовал то же самое.
Я знаю, но дело не только в этом. Похожий стиль в одежде, обстановка в твоей квартире была такая же, какую я задумала у себя, мы ходили одними улицами, здоровались с одними людьми. Мы были словно два мира, улыбавшиеся друг
другу. Когда мы шли под ручку — о! это надо было видеть. У каждого зеркала, у каждого ряда кресел мы останавливались,
помнишь?
Да, было здорово, и что?
А то, что постепенно все, что мне нравилось в тебе, стало
немного действовать на нервы. Нет, не совсем так, меня это
стало откровенно раздражать. Раньше мне нравилось, что ты
хорошо знал немецкий, потом это стало тревожить. Если ты
шел поздороваться с какой-нибудь подругой, я сразу отворачивалась, стараясь не обращать на вас внимания. Меня бесило, когда между нами возникали какие-то красивые женщины. Я никогда не сомневалась в твоем благоразумии, но,
похоже, начала сомневаться в собственном. Все, что давало
тебе независимость и являлось ценностью в моих глазах, стало представлять опасность, причинять мне боль. Дольше всего я терпела твои недостатки — они не пугали меня. Твои неудачи не отдаляли тебя от меня. А вот свобода отдаляла. От
тоталитарного режима, коим я и являлась.

[138]
ИЛ 5/2022

Жизнь со мной — это тебе не демократия, в лучшем случае — конституционная монархия, где ты можешь поучаствовать в написании конституции. Понятно? Я не ревновала к
той танцовщице с гибким телом или к старинной подруге, которой ты любил излить душу. Наоборот, я понимала тебя, потому что сама была из этого круга знакомств и интриг. Но как
только ты стал моим, я не могла больше их терпеть. Как только ты стал моим, все, что мне оставалось, — это рушить то общее, что нас когда-то объединило, и оказывать сопротивление, стремиться к разделению. Я была похожа на подростка,
который громко отрицает то, что через несколько лет признает.
Вот так все превратилось в монотонно повторяемые “нет”
и вымученные “да”. Мы все время пытались разжечь потухшее пламя. От таких отношений люди очень быстро портятся. А это не для нас.
Я твое поведение понимал тогда, и сейчас понимаю. Не вижу
трагедии. Отношения между людьми всегда как-то развиваются, и это нормально. Почему ты испугалась? Любой человек,
вступая в отношения, готов к этому. А думать, что отношения
всегда будут такими, какими они тебе запомнились в начале, —
значит обманываться.
Так и есть: я хочу обманываться. Я хочу видеть все так, как
было в начале, чтобы никто не фальшивил, играя свою роль.
Я хочу обманываться. Какая мне разница, на кого ты похож,
когда просыпаешься по утрам? Во время путешествия, ладно,
согласна, но всю жизнь? Зачем? Чем мы провинились, ты и я,
такие красивые, такие влюбленные, что должны были всегда
знать, где находится каждый из нас, а для этого созваниваться каждый вечер? Кто сказал, что так и надо?
Но ведь ты сама знаешь, что любовь порождает нужды, и их
удовлетворение — часть жизненного потока.
Теперь уже ты говоришь высокопарно. Поток не любит
препятствий, сам знаешь. Объясни мне, почему нужно спать
в обнимку в одной постели только потому, что люди любят
друг друга? Любому вменяемому человеку ясно, что спать лучше поодиночке, растянувшись как хочется, закрыв ставни
плотно или не очень — кому как нравится. Что в этом такого?
На следующее утро люди любят друг друга меньше? Или все
дело в пространстве? Или все дело в привычке? Думаю, из подобных ошибок и рождаются принципы у заботливых мужчин, таких, как вот они, в той части хора. Да, я хотела лжи.
Любовь — ложь.
Можно было спастись. После того, как мы расстались, я
звонила тебе, чтобы только услышать твой голос, твой без-

1. Ничего (фр.). (Прим. перев.)

[139]
ИЛ 5/2022

Валерия Паррелла. Мужчина, чао!

различный голос. Когда ты не знал, что звоню я. Голос, не
тронутый волнением или обманом, без примеси ожидания
или гнева, или любви. Твой соблазнительный голос, обычный голос, которым ты говорил со всеми, в который я влюбилась и который для меня с тех пор таким никогда не был. Тот
голос, который ты записал на автоответчик. Именно он.
Константы, стоило бы записать ваши голоса в первый
день знакомства, а потом, не спрашивая разрешения, выпустить ваши голограммы.
И лишь однажды все было не так, и я сама стала жертвой
диктатуры.
Твоей диктатуры, Симоне. Как ни парадоксально. Я была
счастлива. Ты помнишь, что я тебе сказала?
Ты помнишь? Ну, скажи что-нибудь. Ответь же мне! Ну хорошо, сама скажу. А ты слушай меня. Я тебе тогда сказала и
сейчас говорю: “Позволь снова быть в твоей постели, где я могу перевести дыхание и где лишь я одна умею отдыхать, потому что здесь у тебя ни вещи, ни слова не облагаются налогом.
Ты всегда понимал меня и всегда ждал — я в этом не сомневаюсь, когда вижу тебя. Мы смотрим на все одинаково, и не нужно слов. Ты тот, для кого я танцую. Этот театр для тебя. Я в
этой сцене ищу твой взгляд среди других. Взглядом ты поддерживаешь меня. Пока ты смотришь, я существую. Если отвернешься — я исчезну. Закроешь глаза — умру”.
Говори, говори же. Я все время ждала, что ты мне скажешь: “Переезжай ко мне. Приди и сожми меня в объятиях.
Жди меня по вечерам”. Скажи хотя бы, что тебе было достаточно того, что ты переживал. Я не стремилась оказаться в
другом месте. Даже не думала об этом. Я не представляла себя
отдельно... как это происходит сейчас, постоянно... в этих
бесконечных колебаниях, уже систематических переходах
слева направо от тех, кто заботлив, к тем, кто свободолюбив,
а потом к надежности, а потом к страсти. Я как маятник. А ты
был центром. Ты в центре, ты и есть центр. Встань в центр,
перейди. Позволь подвинуть тебя. Еще, еще чуть-чуть. Позволь подвинуть тебя...
Хорошо, rien1, понятно.
Прошлое ли, будущее ли — для любви все одно. Разница
лишь в настоящем. В настоящем мы ошибаемся и устаем.
А вот, значит, на какую аксиому ты опираешься. Оракул, говоришь, а сама в своих рассуждениях движешься, как небесное светило, точно по заданной орбите: ты уверена, что в отношени-

[140]
ИЛ 5/2022

ях всегда все заканчивается плохо. И больше радуешься, подтверждая эту мысль, чем то, что рядом с мужчиной можно быть
счастливой. Ты развиваешь эту свою идею планомерно, не пропуская ни одного хода, до конца.
Мы с тобой вместе жили, вели хозяйство. Уж кому-кому, а
тебе стоило бы помолчать.
Притворяешься и сама не веришь в то, что говоришь. Подыгрываешь, а потом отталкиваешь. Не мы жили вместе, а я жил
у тебя. Мы все лишь гости в твоем доме. Мы все на испытательном сроке, мы, заботливые мужчины, все были у тебя на испытательном сроке.
Так и есть, константы. А зачем вы соглашались на испытательный срок? Вот ты почему согласился? Чтобы потом ходить и говорить обо мне гадости? Чтобы убедиться в своей
слабости и пристроиться, наконец, под боком у заботливой
женщины, после того как не получилось с женщиной независимой?
Ты всегда демонстрировала, что ты лучше нас, но готова
снизойти до нас.
Как хорошо тебе удается роль психолога, когда история
закончена. Имей ты хоть каплю, хоть грамм понимания, проницательности и мудрости, пока мы были вместе, но нет, все
было на моих плечах. Контроль, решительность и бдительность.
Что касается меня, да, вполне возможно, а точнее, так и
должно было быть. Это моя постель и моя роль. Я подтверждаю полную субъективность своего мнения.
“Норма” — это единственный закон, допустимый для вас,
для тебя. Тот дом, где мы попробовали жить вместе, “надежное пристанище”, — норма для мужчин с низкой постельной
ставкой. Именно так и было. Ну и ладно.
И почему обязательно НУЖНО еще и любовью заниматься? Почему секс должен все уравновешивать?
Только не надо обращаться со мной, как с отцом семейства из
пятидесятых! Ты прекрасно знаешь, что я не такой и никогда
таким не был.
Такой была я, вынужденная следовать системе, в которой
можно жить с мужчиной, не будучи без ума влюбленной в него. Это в два раза сложнее: нельзя допускать образование трещин, иначе, как в северных сказках, плотину прорвет, и ничего не останется. Вот я и затыкала пальцем дыру... в плотине.
Если жила со мной без любви, тебе же хуже, несчастная ты
дура.
А что, ты об этом не знал? Что, тот, кого не любят, об этом
не подозревает? Не чувствует? Не видит, как постепенно тает

[141]
ИЛ 5/2022

Валерия Паррелла. Мужчина, чао!

все, что поддерживает отношения. Два варианта: или ты не
знал, и тогда несчастный дурак — это ты, или знал, но старался не замечать. Ради любви, возможно, как раз ради любви ты
не захотел это увидеть.
Я виню себя за наши отношения, но не моя вина, что они
были такими нелепыми. Я виню себя за то, что взвалила все
на себя и позволила тебе задремать. Ты выждал и взял, что
было. А было много, было больше, чем обычно, потому что,
когда не хватает любви, отдаешь больше — из-за чувства вины. И как ни странно, я тебе ни разу не изменила. А ведь, задержавшись хоть на секунду в объятиях какого-нибудь приятеля, я бы тут же поняла, куда двигаться дальше, — подальше
от тебя. Тебе было удобно, да? В этом удобстве твоя вина,
твой мужской эгоизм, твоя ошибка.
Ты воспользовался моей женской ответственностью, которой уже тысячи лет. Мое бремя — молекулярное, это заложенная во мне способность (правда, так и не реализованная,
у меня не было детей) произвести на свет завершенный организм, не совершенный, но завершенный. Я несу тяжесть ответственности за то, чтобы все клетки находилась в нужное
время в нужном месте. Во мне заложен принцип безошибочности, и неважно, что я не знаю, как он работает. Вот почему
я могу, а ты нет, вот почему я чувствую необходимость все
уравновешивать. И повезло тому мужчине, который случайно
попадал в этот мой уравновешенный мир. Эй, что ты делаешь, Филиппо? Ты бреешься. Ни разу не видела, чтобы чувство ответственности заставляло тебя делать что-то, что ты не
хотел, а нужно было делать, разве только когда ты запирался
в ванной и говорил: “Черт, опять надо бриться”.
А все остальное делала я. Трудно было найти время даже на
то, чтобы почитать, — выкраивала его, как могла: проезжала
лишние станции в метро, задерживалась во дворике библиотеки. Получается, время, которое должно было принадлежать
мне, я выискивала среди дел земных, организованных, спланированных в пространстве и времени (дом, друзья, каникулы,
заправить кровать, прибраться в ящиках, приготовить томатный соус), и дел вселенских, полезных для моей кармы? Чем
можно компенсировать все то время, потраченное на дела,
которые мне приходилось делать, чтобы соответствовать
норме? Каким твоим действием, Филиппо, человека образованного, левых убеждений, убирающего тарелки со стола и загружающего их в посудомойку, — ведь именно благодаря тебе
в доме есть стол, тарелки, посудомойка и даже средство для
мытья посуды?
А вот каким: ты, Филиппо, бреешься.

[142]
ИЛ 5/2022

Единственное воспоминание о наших отношениях, которое вызывает у меня прилив нежности, — это момент расставания. Как прекрасны мужчины в тот день, когда мы от них
уходим, а? Так и есть, поэтому надо пересилить себя и спросить: ты действительно и дальше хочешь просыпаться по утрам и обнаруживать, что он опять занял ванную? возвращаться домой и видеть его на диване перед телевизором? а
выходные — ты хочешь проводить с ним выходные? Только
так и убеждаешь себя наконец порвать с ним. А иначе рискуешь сразу же вернуться, ведь мужчины, когда мы их бросаем,
точь-в-точь такие, как в первый день знакомства. И слава Богу, что тогда еще не было мобильников. Не пришлось изливать друг на друга потоки эсэмэсок со всем тем, что хотели
бы, чтобы было, но его не было, с тем, вокруг чего все закручено, что заключено, по сути, в нескольких словах: люблю тебя — не люблю тебя. Безнадежные эсэмэски, отправленные,
когда поезд уже ушел и обняться не дает расстояние.
Расстояние. Это, в общем, большая тема. Вот переменные:
пространство и время. Расстояние: какую держать дистанцию? Как далеко я могу зайти? Два дома? Один? Всегда вместе? Разные города?
И время. Сплошная скука эти переменные. Как проводить
время вместе? Смаковать его? Или прожигать его? Отдаленность во времени, единственное, что могло быть неоспоримым, по чему можно было провести водораздел, не имеет никакого значения, если все воспоминания проносятся в одной
и той же комнате, одно за другим, не давая мне передышки,
четкие и яркие, как в первые дни после того, как все было пережито.
Разум, как обычно, меня обманывает.
Возможно, правда содержится в моем теле, которое самодостаточно. Но если это так, то она там была изначально. Теперь, когда столько прожито, надстройки разума завладели телами. Мечтания и проекции переплелись. В отношениях тело
используется как интерфейс, чтобы избежать одиночества.
Не позволяй телу быть тем, чем оно является. Неужели вы
и правда впали в это заблуждение? Думаете, телу нужен секс?
Если так, тогда почему с ранней юности мои фантазии, оттолкнувшись от тела, сразу уносились прочь, мысль перескакивала с мужчины на мужчину, их образы перемешивались и
умножались? Не здесь — не между ног, здесь — в голове. Пока
кто-то из вас был сверху. Я фантазировала, чтобы получить
больше удовольствия. Или чтоб вообще его получить.
Секс ваш никому не нужен. Желание можно удовлетворить с помощью нескольких движений. Это так же легко, как

[143]
ИЛ 5/2022

Валерия Паррелла. Мужчина, чао!

остановиться в придорожном кафе и съесть бутерброд, перевести дух во время путешествия. В постели я искала центра.
Если все шло нормально, секунд пять-десять в этом центре я
получала — момент, когда я никто и не нужно помнить свое
имя. Да и твое, впрочем. И его тоже.
А после быстро берешь себя в руки и начинаешь работать
головой. При чем здесь тело? Это психология, самые азы психологии: нужно работать головой.
Если ты веришь в слова, я рассказываю тебе, что посмотрела выставку “Секс и пейзажи” Хельмута Ньютона. Или бывает достаточно произнести что-то на языке дальнобойщиков — что для меня, впрочем, сложнее... Если ты из тех, кто не
любит лишних слов, довольно и вздоха.
А потом... потом приходит легкое ощущение отвращения... если по любви, то от него еще больнее... реальность открывается, как на рассвете: нечто, представлявшееся пологим склоном, оказывается горным провалом. Потеешь,
ерзаешь, много говоришь...
Однажды это проходит. Я о тебе, о тебе, Симоне, любовь
моя. Я сказала тебе, что некрасиво, когда после оргазма мужчина встает и уходит курить. Потом, со временем, я все поняла. Это необходимо. Помогает избежать слащавости в сосуществовании. Я уважаю мужчин, которые встают и идут
курить, а меня оставляют полежать на боку и подумать о своем или ни о чем. Но это ничто — мое.
Ты ошибалась, а не мы. Посмотри на себя, ты в точности
та женщина, которой ни за что не захотела бы стать. В восемнадцать лет ты говорила: сейчас я мучаюсь, терзаюсь, не знаю
покоя, меняюсь, снова меняюсь, пробую, но потом в тридцать
лет все изменится: я встану у руля своей жизни, как капитан
корабля. Я направлю корабль, буду уверенно смотреть на карту,
твердо держать штурвал, а если мне захотят помочь, оставлю
экипаж за работой, а сама отдохну, чтоб набраться сил.
Это ты ошибалась. Посмотри на себя, ты в точности та
женщина, которой ни за что не захотела бы стать. В тридцать ты говорила: сейчас я мучаюсь, терзаюсь, не знаю покоя,
меняюсь, снова меняюсь, пробую, но потом в пятьдесят лет все
изменится. Я все пойму и буду лежать в шезлонге и смотреть на
свою жизнь. Какой-то мужчина рядом со мной. С ним я делю
свои вечера, слежу, как мимо проплывают корабли и куда они направляются. Нас это уже не касается. Нам повезло. Мы уже
причалили к берегу. Наши ноги уже ступили на твердую землю.
Мы заняли прочное положение.
Твердый. Прочный. Мы ошибались не поодиночке, а вместе. Каждому из вас я бы простила недостатки и слабость, из-

[144]
ИЛ 5/2022

за которых потом между нами возникла пропасть, где мы и
потерялись. На каждого из вас я поставила бы клеймо ошибки и смеялась бы над ней, но не дольше одного вечера. Каждому из вас я была бы счастлива пойти навстречу, вместо того чтобы опускать тяжелый засов ненависти, которая как
пощечина, как порыв северного ветра обрушилась на ваши
лица еще до того, как я открыла рот. Для каждого из вас у меня нашлись бы более нежные слова, чем те, что я произнесла,
больше понимания и искренности, чем в тех спектаклях, которые я разыгрывала, чтобы только вам понравиться. Никогда бы я не осмелилась сказать, что хорошо и что плохо, что
делать с телом и что с разумом. Ни одного из вас я бы не заставила связаться с частной собственностью, а гордилась бы
вами как посторонними людьми, составившими мне компанию в огромном мире незнакомцев. Я бы считалась с вами,
ценила бы, если... если хотя бы один из вас был моим другом.
Моим знакомым, коллегой, мужем подруги, товарищем, прохожим на улице, попутчиком в поезде. Я улыбалась бы вам как
улыбаюсь человечеству... если только я не влюблена ни в кого, или, что еще хуже, если никто не влюблен в меня. И вот,
получается, вы правы. Вы — хор. Но не род ваш вас объединяет. Вы — хор, не потому что мужчины. А потому что все вы
мои мужчины, черт побери.
Черт побери!
Бред. Вы — моя фантазия. Искаженные образы неверных
воспоминаний. Это из-за температуры, я просыпаюсь на рассвете вся в жару — от лекарств у меня нервы на пределе.
Источник жара кроется в моем теле. Я еще привязана к
этой койке, но время течет быстро, и химия хорошо делает
свое дело. По венам бегут вещества, достигают границ моего
тела, заполняют каждую клеточку и усмиряют боль. Я вновь
обрету свободу над своим телом. Приму ванну, накрашусь,
подстригусь, швы заживут, выздоровевшее тело все быстро
забудет.
Сердце — как рука, как матка, в нем нет никакой метафорической многозначности; матка — как сердце, как рука.
Однако теперь, когда мы все прояснили, вам пора идти. Я
снова ощущаю свои ноги, начинаю чувствовать боль. Мысль
об операции меня не волнует, то же безразличие я испытываю, когда по привычке тороплюсь на почту в день пенсии, —
это долго, скучно, но в конце концов все получается. Теперь
идите. Прочь отсюда. Оставьте меня в покое. Прочь отсюда.
Ну пойдем!
Чао.
Чао.

Валерия Паррелла. Мужчина, чао!

Чао... а это кто?
Корифей.
А, да, еще тебя мне не хватало.
Чао.
[145]
Чао. Мне нужно отдохнуть.
ИЛ 5/2022
Да, время посещений закончилось. Тебе пора отдыхать.
Отец, останься. Если хочешь.
Только на минутку, чтобы видеть, как ты засыпаешь.
Отец, я старалась быть другой, старалась усмирить себя,
понять, что мне нужно, я продолжала пробовать и ошибаться, всю жизнь. Вся моя жизнь — экспериментальный метод,
опираясь на который я так и не смогла построить теорию. В
нем не было никакого смысла.
Тебе не следовало ничего делать, ничего доказывать.
Но теперь я в точности та женщина, которой ни за что не
захотела бы стать.
Ты в точности та женщина, какой только могла стать.
Отец, где любовь?
Она там, за той улицей, поднимающейся в гору. В конце дня
камни нагрелись на летнем солнце. Тебе три года. Босиком ты
хотела идти дальше, одна, за руку не хотела. Я видел тебя тогда
такой, какой вижу сейчас. Сильной и одинокой.
Отчаянной и одинокой.
Отчаянной и сильной. Ты уже тогда была в точности той,
которой только могла стать. Ты отпустила мою руку и убежала вперед, к фонтану, где плавали головастики.
Не помню.
Это был обычный жест маленькой девочки, один из тысячи.
Но ты была вся в нем.
Отец, где была любовь?
У тебя за спиной. Я смотрел на тебя, я отпускал тебя. Мыслями ты была в фонтане с головастиками. И не нуждалась ни
в помощи, ни в моем вмешательстве. Но ты знала, что я был гдето там, у тебя за спиной. Смотрел на тебя. Смотрел и отпускал тебя. Я принимал твое одиночество. И мой взгляд проследил
за тобой до этого момента.
Глупо потратить всю жизнь на поиски одного и того же.
Часть, каждый из нас — это малая часть. Так и получается
хор — смотри. В последние часы этого дня, после того, как начала отходить анестезия и до того, как подступила боль, начали
действовать препараты и пришел сон, ты сама выстроила
этот образ. Он составлен из участников хора путем случайной
выборки, в произвольном порядке, как из разноцветных кусочков
мозаики, но свою завершенность и целостность они обретают в
отражении. Не в этом ли и заключается разгадка отражения в

[146]
ИЛ 5/2022

зеркале: мужчины в женщине? Не это ли простая мозаика нашего бытия? Скорее даже калейдоскоп. В нем отражена именно та
женщина, которой ты только могла стать.
Что мне делать?
Сдайся!
Сдаюсь.
Спи!
Сплю.
Мне сказали: родилась девочка. Я стоял за такой же дверью
вот такой же больницы. Я работал в той больнице, мог бы зайти, но не хотел. Я стоял на улице, с другими мужчинами, растерянный. Я был частью мужского рода. В хоре, среди мужчин, которые нервно потирали руки, курили, съезжались по одному со
всего юга страны, вызванные телефонным звонком, — я был среди них. Коллеги проходили мимо, подшучивали, улыбались, но я
был никем — кем-то из мужского рода. Рода, который стоит за
дверью, пока совершается жизнь. Я был из рода, который верит.
Который обладает необдуманным мужеством взять свое сердце
и голову и вручить в руки другому человеку, видеть, как он исчезает с ними за дверью. Я из того рода, который верит, который
позволяет околдовать и сразить себя. Я затерялся среди других
мужчин, я был никем, в хоре мы друг другу сочувствовали. Подошла медсестра. “Профессор, профессор, у вас родилась девочка!
Поздравляю!” И я стал корифеем, у меня родился голос. Этим голосом я приветствовал тебя, ты лежала у мамы на животе, она
меня увидела и сказала: девочка.
— Чао, девочка!
— Мужчина, чао! Погружаюсь в сон... медсестра! Медсестра, скорее! ТЕМНОТА.

В малом жанре

Дарья Кожанова
Нечто большее, чем Италия
Рассказы транснациональных
итальянских писательниц
Лауреатом главной итальянской литературной премии “Стрега”
в 2018 году стала писательница Хелена Янечек. Впервые в истории эту престижную награду получил автор иностранного происхождения, для которого к тому же итальянский язык неродной. Победа Янечек — уроженки Мюнхена из польской семьи с
еврейскими корнями — лишь отразила реальное положение вещей: современная литература Италии уже давно не ограничивается только “итальянским”.
Когда в начале 90-х годов появились книги писателей-мигрантов, написанные в соавторстве с итальянскими журналистами,
для критиков и читателей это было в новинку. Сегодня транснациональные авторы уже не экзотика, а важное меньшинство в литературной жизни Италии. А их произведения (например, романы алжирца Амары Лахуса или стихотворения албанца Гезима
Хайдари) — такая же часть современной итальянской литературы, как книги Умберто Эко и Алессандро Барикко. Идея простая,
но для Италии революционная и даже еретическая (и принимают
ее далеко не все), ведь итальянскими писателями традиционно
считались только авторы-итальянцы. Литература, другими словами, тесно связана с национальностью и идентичностью. Впрочем, не стоит забывать, что на протяжении своей истории Италия пережила несколько волн эмиграции, колонизировала новые
территории (в Африке и на Балканах), позже многих европейских государств столкнулась с массовой иммиграцией. Так что ответ на вопрос, а кто же такой “настоящий итальянец”, уже не кажется столь однозначным. Именно об этом и говорят
транснациональные авторы, показывая, что хорошо знакомая
нам страна-сапожок — на самом деле нечто большее, чем Италия.
Заметную роль в транснациональной итальянской литературе
с самого начала играли женщины: бразильянка Кристиана де Калдаш Брито, уроженка Чехословакии Ярмила Очкайова, эфиопка
Габриэлла Германди. Имена многих зарубежных транснациональных писательниц, будь то Элиф Шафак, Зэди Смит или Чи-

© Дарья Кожанова. Составление, вступление, 2022

[147]
ИЛ 5/2022

[148]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

маманда Нгози Адичи, уже известны российским читателям, чего
нельзя сказать об их коллегах из Италии. Надеемся, что наша небольшая антология рассказов поможет это исправить.
В подборке звучат голоса женщин разных культур и поколений (самой младшей из них — двадцать девять лет, самой старшей — девяносто один). Итало-индианка Габриэлла Курувилла,
итало-сомалийки Убах Кристина Али Фарах и Иджаба Шего дебютировали в начале двухтысячных, и их произведения уже стали настоящей классикой транснациональной итальянской литературы. А в ней между тем появляются новые имена, например,
молодая писательница ганского происхождения Джара Кан.
Для многих авторов итальянский не является родным, но по
разным причинам они выбрали для своего творчества язык Данте и Петрарки. Выжившая в нацистских концлагерях венгерка
Эдит Брук смогла рассказать о своем трагическом опыте лишь
на чужом языке. Албанка Орнела Ворпси пять лет прожила в
Италии, но начала писать на итальянском, эмигрировав во
Францию. Многие читатели, вероятно, удивятся, заметив в настоящей подборке имя известной американской писательницы
индийского происхождения Джампы Лахири. Уже несколько
лет она пишет произведения только на итальянском: именно он,
а не бенгальский и не английский, стал для нее подлинным родным языком.
Героини этих писательниц — девочки, девушки, взрослые
женщины — ищут свой путь в большом мире, распутывают непростые отношения с родными, в особенности с матерью. В этом
смысле они похожи на персонажей женской итальянской литературы (от Эльзы Моранте до Элены Ферранте), но далеко не во
всем. Многие транснациональные авторы передают героиням
свой собственный опыт: как понять, кто ты на самом деле, живя
между совершенно разными культурами и языками, в обществе,
где ты “другая”, непохожая на остальных? В этом зыбком, пограничном состоянии кроется и уязвимость, и сила женских персонажей. В центре рассказа Брук — жизнь большой бедной еврейской семьи в венгерской деревушке: война еще не началась, но
над ними уже сгущаются тучи... В реальной и полуфантастической Албании, “стране, где никогда не умирают” (как гласит название известного романа Ворпси), тринадцатилетняя героиня
впервые сталкивается со смертью. О том, что значит взрослеть на
пересечении двух культур, европейской и африканской, пишут
Али Фарах и Кан. С юмором и самоиронией Шего рассказывает о
конфликте идентичностей, который часто испытывают дети мигрантов: ее героиня никак не может понять, сомалийка ли она
или итальянка. Похожая история, но намного более трагичная и
печальная, описана в рассказе Курувиллы. А Лахири в своем первом тексте, написанном на итальянском, создает аллегорическую
сценку обретения себя — через другой язык, через перевод.

Эдит Брук
[149]
ИЛ 5/2022

Приговор
Перевод Светланы Малининой

© Edith Bruck, 1962
© Светлана Малинина. Перевод, 2022

Эдит Брук. Приговор

—Ч

ТО он сказал? — кричала мне мама, пока я возвращалась домой от небольшого здания синагоги, во
дворике которой каждый четверг орудовал шохет.
Шохеты менялись, но все они даже летом носили черные,
застегивавшиеся под горло туники из шерсти и шляпы с круглыми полями, тоже черные. Только ему, резнику, иудейская
религия позволяла убивать птицу и скот и судить, пригодно
ли мясо для верующих. Только он имел право произнести
слово “кошерный”, означавшее, что животное чисто, или
слово “трефный”, звучавшее для всех как приговор.
Каждый четверг мама очень волновалась из-за решения
шохета: скажи он “трефный”, дома нечего будет есть, а значит, придется как-то выкручиваться. Поэтому у мамы были
все основания нервничать, беспокоиться и кричать, замерев
на полпути между домом и синагогой.
— Ну же, говори!
Если звучало слово “кошерный”, я никогда не отвечала. Я
шла с высоко поднятой головой, напевала и поглаживала неподвижную тушку птицы, которую держала под мышкой: цыпленка, гуся или утку — зависело от того, насколько благополучной выдавалась неделя. Если же звучал вердикт “трефный” — а

[150]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

такое бывало, — я шла медленно, понурившись, не смея сказать матери правду. Иногда я не сразу возвращалась домой. Я
брела повесив голову и держала в руках мертвого гуся, тоже
свесившего голову. Птица задевала клювом мою ногу и пачкала кровью. Тогда мама бранила меня за все: за бездумную прогулку, за птицу, которую нельзя было есть, и за несостоявшийся субботний ужин.
Мама прекрасно умела делить гуся хоть на двадцать порций, а мы, дети, ссорились из-за прозрачного ломтика мяса
на тарелке и принимались вопить, что Марго досталось много, Петеру больше Марго, а Бени — целое крылышко. Мама
стояла с кастрюлей в руках и вылавливала со дна остатки, а
оставалась там разве что ножка или, самое большее, кусочек
шеи.
— Не расстраивайте меня, — повторяла она, — не ссорьтесь, а то у меня сердце разорвется! Набить живот мясом — не
главное!
Мы отвечали, что наесться мясом до отвала и притвориться, что ешь его, — совершенно разные вещи, и что хоть раз
хотелось бы увидеть на столе вареного гуся целиком.
— А чем мне завтра вас кормить? — спрашивала мама. —
Столько разговоров из-за куска мяса. А если случится война,
эпидемия, ураган, чем я вас накормлю? К счастью, вы не понимаете, о чем говорите, да еще и в субботу!
Попытки убедить маму подать на стол целого гуся ни к чему не приводили: лучше всего у нее получалось делить еду на
порции. Каждую неделю наступал четверг, но не каждый четверг у нас бывал цыпленок или утка, чтобы отнести шохету, и
подруги ехидно спрашивали, почему меня не было во дворе
синагоги. Я отвечала, что меня забыли послать, дома из-за
этого все расстроились, а гусь, которого четыре недели откармливали кукурузой, стал таким жирным, что может не дожить до следующего четверга.
— Ну да! — отвечали они. — Хотелось бы верить твоим россказням... Мало того, что вы бедные, так еще и вруны!
Как-то в четверг я принесла замечательную утку и тогда же решила, что никогда больше не ступлю во двор синагоги. Все
уже встали в очередь и ждали появления шохета. Женщины
нетерпеливо перешептывались, обсуждая, что сегодня должен прийти новенький. Каждый держал под мышкой свою
птицу, кто-то принес даже пару или тройку, связав их за лапы.
Те, кто нанимал прислугу из христиан, отправили ее к синагоге, но и сами для надежности явились выслушать приговор.
Поодаль стояли другие женщины, христианки, они тоже ждали. Я знала, что они приходили заполучить негодную, объяв-

Эдит Брук. Приговор

ленную нечистой птицу, выменяв ее на тощих цыплят весом
в полкило.
— Надеюсь, эта окажется трефной, — слышала я всякий
раз, проходя мимо.
Они прекрасно знали это слово. Я гневно смотрела на [151]
ИЛ 5/2022
них, а однажды даже крикнула одной беременной женщине,
которая присматривалась к моей утке:
— А я надеюсь, твой ребенок родится трефным!
С одной стороны стояли и по-своему молились христиане,
с другой совершенно о другом молились евреи. Я же с нетерпением ждала своей очереди и больше всех ненавидела шохета.
Он был невысоким, худым, рыжеватым, конопатым. У него было желтушное лицо, на кончике носа — блестящие белые очки. Он казался сошедшим на землю Богом — строгим и
неблагосклонным. Профессиональным жестом шохет приказывал крепче связывать птиц и требовал, чтобы каждый держал при себе мешочек с пеплом, в который набирали кровь.
Процесс убоя всегда выглядел одинаково. Зажав птицу между
ног, резник задирал ей голову и наносил один-единственный
удар по горлу, потом кидал тушку сверху на кучу других птиц
и оставлял умирать. Это ужасающее зрелище повторялось каждый четверг. С поразительной скоростью шохет хватал
жертву за крылья, выдирал из шеи перья, летевшие всем нам
в лицо, сдувал их, и длинным острым ножом наносил уверенный удар так, чтобы кровь стекала в мешочек с пеплом. Длилось это недолго: если птица быстро истекала кровью, шохет
звал на помощь хозяина, которому предстояло прикончить
жертву, наступив ей на голову и потянув руками за лапы
вверх, чтобы слить всю кровь. Потом, ни живой ни мертвый,
бедный гусь или цыпленок отправлялся в растущую кучу в углу, где слепо бил крыльями и метался из стороны в сторону,
лишаясь последних сил. Правая рука шохета была в крови,
как и лицо, и стекла очков; с него катился пот, но он не подавал вида, что устал или ему противно.
— Следующий, дальше, следующий! Следующий! — пронзительно повторял он, отправляя птиц в последний полет до
ближайшего угла.
Иногда теплые капли крови попадали мне на лицо и, стоя
в легком летнем платьице, я испытывала ненависть к человеческому роду.
Прикончив последнюю птицу, шохет замер перед входом
в синагогу и только тогда поднял взгляд на нас. Все тут же
бросились разыскивать своего цыпленка, свою утку, своего
гуся, узнавая их по приметам на лапах — разноцветным ленточкам и бантикам.
Те, кому горло перерезали первыми, уже умерли. Хозяева
вытаскивали их из кучи и застывали в почтенном ожидании.

[152]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

— По одному, — крикнул судья, — по очереди, чей это? — И
показал цыпленка.
Вперед вышел мужчина. По тощему цыпленку стало ясно,
что его хозяин бедняк. В его глазах читалось тревожное ожидание грядущего приговора. Шохет засунул два белых пальца
в рану, покопался и вытянул пищевод. Приблизил его к мягким влажным губам и подул, крепко держа с обоих концов,
проверяя, не выходит ли воздух наружу. Пищевод напоминал
пузырь, прозрачный белесый шарик — шохет поднес его к очкам и пристально, миллиметр за миллиметром, разглядывал.
Короткая проверка означала, что птица “кошерная”, — мы догадывались об этом сразу, гораздо раньше, чем судья произносил это слово. Но если он принимался подозрительно, осторожно, чтобы не выпустить воздух, царапать ногтем по
едва заметным крошечным черным пятнышкам, ничего хорошего это не сулило. За несколько минут шохет проверил пятьшесть птиц, объявляя: “да, нет, трефный, кошерный”. Люди
покидали дворик с посветлевшими или омрачившимися лицами, направлялись домой или вели переговоры с христианами, не задирая цену и не споря о весе. Они радовались всему,
что удавалось получить взамен, ведь, будучи иудеями, они не
могли приготовить некошерное мясо.
Как-то отец принес домой на трехнедельный откорм гусыню.
Но маме этого показалось мало, и она добыла кукурузы на
пять недель, чтобы откормить птицу до восьми килограмм.
— Вот увидите! — постоянно восклицала она. — Эта гусыня
станет самой жирной во всей округе! Хватит разговорчиков и
косых взглядов. Моей дочери больше не будет стыдно за тощих цыплят, которых мы обычно ей даем. Все увидят, каких
гусей ест моя семья, будет сытый четверг! — И приказала мне
вычистить сарай, где гусыне предстояло провести пять недель. Я меняла гусыне солому и воду и дважды в день, утром и
вечером, поглаживая птицу по перышкам, носила ее из сарая
на кухню, где уже была готова кукуруза с солью и капелькой
масла, чтобы легче было глотать. С большим трудом мы усаживали гусыню между маминых полных ног — бедняга вырывалась и кричала, словно была не птицей, а человеком. Мама
с огромным трудом раскрывала ей клюв, засыпала горсть кукурузы и гладила по горлу, заставляя проглотить корм, который та чаще всего выплевывала.
— Сущий лев, — говорила мама. — Не хочет есть и так сопротивляется, что скорее я лопну от усердия, чем мы ее откормим.
Через пару недель гусыня смирилась с пыткой, как человек, которого непрестанно бьют, отчего он перестает чувствовать боль и думает только о смерти. Гусыня, которой семья

Эдит Брук. Приговор

должна была гордиться, покорилась, но в весе не прибавляла,
как бы нам того ни хотелось. Она теряла перья, передвигалась медленной, тяжелой поступью, спотыкалась, а ночью
кричала так, что невозможно было спать под ее “га-га-га, га-га[153]
га”.
ИЛ 5/2022
— Я задушу ее раньше времени! — разъярился отец. — Чтобы какая-то глупая скотина портила мне жизнь днем и ночью?! А ты? — обратился он к маме. — Только и говоришь о
том, переварила она корм или нет. “Проверьте, есть ли у нее
вода”, “Почему она кричит?”, “Почему теперь замолчала?”.
Почему, почему? Все крутится вокруг нее! Попроси я стакан
воды, никто ко мне не побежит. Вот вокруг гусыни вы носитесь, а почему? Потому что вас заботит только ваш живот! У
вас нет другой цели в жизни, больше ни о чем не думаете...
Или ее прирежут в следующий четверг, или я убью ее собственными руками. Ясно?
— Да тебя и дома-то не бывает, — препиралась мама. — Теперь тебе и дети мешают? Все тебе надоели, а срываешься на
гусыню. Ты кушать хочешь? Дети тебя раздражают, но ведь
когда ты их делал, тебя ничего не раздражало... Зато теперь,
когда их нужно учить, лечить, играть с ними, теперь началось!
Их ссора разрасталась, и я попробовала вмешаться, хотя и
знала, что потом злиться они будут на меня и на мою “несносную философию”.
— Зачем вы меня родили? — вздыхала я. — Меня не спрашивали, хочу я этого или нет. Теперь нас много и нас тяжело
прокормить. А мне жизнь не в радость...
Мои слова всегда вызывали одинаковую реакцию: родители удивлялись, где я такого набралась, кто меня научил.
— Это всем известно, — отвечала я, — об этом все пишут. Я
вижу вокруг только страдание и несчастье. Должна быть причина, раз все страдают: от болезни, от голода, от междоусобиц
или из-за войны... А все потому, что иудеев слишком много!
— Ты проклятие нашей семьи, — кричала мама. — Безбожница!
— Неправда, — отвечала я ожесточенно. — Я не обращаюсь
к Богу или царю Соломону, все равно они мне не ответят. Я
обращаюсь к вам, а вы меня даже не слышите. Вы умеете говорить, но не умеете искренне радоваться и смеяться. Вот ты,
мама! — кричала я. — Я ни разу не видела тебя веселой, хотя
мы живем вместе. Мы одна семья, но разве ты делишься со
мной радостью? Как я могу поверить, что ты счастлива, если
ни разу не видела, как ты улыбаешься? А ты, папа, ты все терпишь, все сносишь, проглатываешь, как эта гусыня глотает
корм, чего же ты хочешь от жизни? Не надо, мама, не плачь,
я так хочу, чтобы вы были счастливы...

[154]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

Теперь плакала и я, правда вставала между нами высокой
стеной: как бы мы ни любили друг друга, через такую стену
счастью не пробиться.
Я продолжала носить гусыню на кухню для регулярных
пыток. Как-то зернышко встало ей поперек горла, застряло и
никак не двигалось ни туда ни сюда. Она могла задохнуться.
— Что нам делать? — кричала мама, тряся бедную птицу. —
Не дай бог — помрет прямо сейчас! Скорей беги к Юльке!
Я схватила едва дышавшую гусыню и помчалась к дому
женщины, лечившей скотину и детей жареным луком, паутиной, молоком и травами, которые она сама заготавливала.
Юльку уважали во всей округе. Когда лечение помогало, ее
звали волшебницей, святой, получившей свой дар от Бога,
когда нет — ведьмой или проклятой шарлатанкой.
Мама мчалась за мной.
— Беги, она же умирает! Она еще жива? Потрогай — теплая? — причитала она.
Гусыня тихо постанывала. Мама отстала и кричала мне
вслед, чтобы я спешила и не останавливалась по пути.
Юльки дома не оказалось, она ушла принимать ранние роды. Ее пожилая мать рассказала, что дочка больше не лечит
скотину, ведь в наших краях доктор появляется на пару месяцев в году.
— Он все время на отдыхе, — объяснила она, — а когда приезжает, как раз поспевает к похоронам. Этот врач здесь для
виду, то ли дело моя дочь, она стала знаменитой целительницей... — Старуха все говорила, но я ее почти не слушала, держа остывающее тело гусыни.
Я бросила взгляд на птицу. Казалось, что мертвая она весит больше. Я спрятала ее голову под крыло, чтобы из раскрытого клюва не капала зеленоватая жидкость. Затем выбежала наружу, увидела знакомую крестьянку и попросила ее
скорее дать мне нож, потому что гусыня вот-вот сдохнет.
— Хорошо, — согласилась она, — продашь мне ее? Для вас
она все равно трефная.
— Скорей, — воскликнула я, — она умирает!
Крестьянка дала мне нож.
— Сама зарежешь? — спросила она. — Если ваш Бог запрещает вам убивать, подожди, я накину платок и сама все сделаю.
Когда она вернулась, я успела нанести три-четыре удара
крест-накрест, но кровь из раны не текла, а едва капала.
Женщина окинула нас обеих неприязненным взглядом.
— Птица уже была дохлой, — заключила она. — Ты думаешь, что нам, в отличие от вас, евреев, и такая сгодится, правда, маленькая привереда?

Эдит Брук. Приговор

Пока я уговаривала женщину обменять мертвую гусыню
на живую, хоть и более тощую, подошла мама.
— Ваша дочь, — сказала ей женщина, — хочет продать мне
птицу, которую зарезала, когда та была уже мертвой! Иначе
она бы не попросила нож и не стала бы, не дожидаясь меня, [155]
ИЛ 5/2022
кромсать ей горло...
— Ты! — испугалась мама. — Ты! Это ты ее убила? Отвечай!
— Не совсем... — забормотала я. — Она была уже почти
мертвой...
— Хотите, — предложила женщина, — дам вам пять яиц изпод несушки?
— Нет, — ответила я, — лучше дайте цыпленка, которого
можно сразу приготовить.
Мама молча смотрела на гусыню, лежавшую между мной и
женщиной.
— Что ж, — сказала крестьянка, немного подумав, — мужу
нравится, как вы, евреи, готовите гусиную печень, а у этой гусыни она должна быть отменной. Договорились.
Несмотря на недовольство женщины, которая не хотела
попусту расходовать зерно, мы рассыпали немного по двору и
подозвали птиц. Мы с мамой поймали по цыпленку.
— Вот бы у меня было столько птиц, — вздохнула мама.
— Да у вас денег куры не клюют! — буркнула женщина.
— Какого отдадите? — спросила я. — Мне нравится тот, которого я держу.
— Глаз наметан. Во всем-то вы разбираетесь. Но сегодня
воскресенье, спорить неохота. Мне и так предстоит возиться
с этой гусыней, которую вы хорошенько откормили, — и,
взвесив ее, добавила: — Прямо как поросенок!
— У вас ведь много птиц, — заметила я. — Почему вы не откармливаете их, как мы?
— Мы разводим их, чтобы обменивать на ткани, скатерти
и всякие нужные вещи, которых у нас нет, в отличие от вас...
— Вам откуда знать, что у нас все это есть? — перебила ее я.
— А у какого еврея нет? — спросила она. — И потом, у вас
все схвачено, вы друг другу помогаете, не то что мы.
Я хотела было открыть рот, но мама дернула меня за рукав, чтобы я, наконец, замолчала.
— Почему люди такие скупые? Почему они уверены, что
евреи хорошо относятся друг к другу? — спросила я, когда мы
уходили.
— А ты хочешь доказать им обратное? Зачем? — поинтересовалась мама.
Я шла, смотрела на маму и хотела объяснить ей, что все
мы одинаковые, что везде есть богатые и бедные, что нужно
знать о недостатках друг друга, чтобы не принимать желаемое за действительное, но ограничилась одним вопросом:

[156]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

— Так откуда ей узнать, как мы живем?
Мы дошли до дома. Младшие братья и сестра ждали нас на
улице и, увидев цыпленка, мигом все поняли. Они чуть не заплакали, губы у них дрожали.
— Дебора, милая, видимо, твоему Богу мало дела до непрерывных молитв, — заметил отец, взглянув на маму.
— Это ты виноват, — ответила она. — Я молюсь и за тебя, и
за детей, и за здоровье, и за мир в семье, на все остальное времени не остается. Потому гусыня и померла! А мне теперь
придется просить прощения у Него за твою бессовестную
дочь, которая зарезала мертвую птицу, чтобы обменять ее на
цыпленка.
— Что поделать, — сказал отец, — иногда приходится нарушать закон.
Я все слышала, но ничего не стала говорить, только посмотрела на отца.
— Я нашел работу, — добавил он. — Буду возить зерно в город, один приятель даст мне телегу. Может, заплатят не только деньгами... Попрошу еды и принесу вам уток, если получится. Придется съездить три раза, и все ночью, днем лошадь
нужна в поле.
Услышав о приработке, мама успокоилась.
— Будь осторожен, и Бог тебе в помощь, — сказала она, подойдя к отцу.
Были и другие четверги, сытые и голодные, и мне, несмотря на клятву, приходилось идти во двор синагоги, потому что
я была самой сильной в семье и могла крепко держать птиц,
которые бились в моих руках, предчувствуя смерть. Каждый
раз я испытывала ненависть к шохету и с беспокойством ждала заветного слова, от которого зависело, поедим мы или нет.
За словом, которое холодно и торопливо произносил судья,
стояла трагедия многих семей. Чаще выпадали не сытые, а голодные дни. Тогда мы ели хлеб с фасолью или один хлеб. По
четвергам мама обязательно встречала меня на полпути от синагоги. Она выбегала на улицу в спешке, не успев снять фартук, поэтому закатывала его и подвязывала на поясе. В такие
мгновения мама была очень красивой. Мама, сегодня я бы
врала тебе в лицо, потому что во всем мире голод победил
твою религию. Каждый раз на улице я бы кричала тебе, что
птица кошерная! Сколько раз в наши сердца втыкали ножи!
Сколько кровоточащих ран нам нанесли! Они не были похожи на ту, которую я нанесла гусыне, нет. Бесстрастно и равнодушно их нанесли те, кто оказался способен калечить людей,
а не мертвых гусынь.

Убах Кристина Али
Фарах
[157]
ИЛ 5/2022

Рэп с Пунта1
Перевод Марины Козловой

Я

Важная тетрадка. Он знает, что я пишу стихи, пишу стихи и
жгу спички, — это все знают.
Утро, сижу на парапете и жду: я хожу в школу, поэтому
привыкла рано вставать. Мальчишки опаздывают.
Мне нравится смотреть на Мауро, как он шагает ко мне, —
одежда на нем болтается, как на вешалке, глаза с поволокой.
“Что будешь?” — спрашивает, с недавних пор он знает, что
встретит меня на этом месте.

© Ubah Cristina Ali Farah, 2004
© Марина Козлова. Перевод, 2022
1. Пунт — старинное название территории современного Сомали, известное еще древним египтянам. (Здесь и далее — прим. перев.)

Убах Кристина Али Фарах. Рэп с Пунта

с ними уже давно зависаю. Мауро говорит, что я странная, и вообще чего я вечно за ним таскаюсь, у них, парней, своя жизнь, и нечего мне в нее лезть. Еще вчера я
была отличницей, а теперь — какая муха меня укусила... Надоело мне, говорю, надоело быть примерной девочкой, да и
если пару раз прогуляю школу, никто не заметит.
А что это за тетрадка?

[158]
ИЛ 5/2022

Сажусь на нашу лавочку, всегда одну и ту же. “М” — метро,
станция “Фламиния”, народу много, мне нравится гадать, куда идут люди, но все равно как-то не по себе. Не знаю, куда податься, и мальчишки тоже не знают, мы каждый день думаем
о какой-нибудь стране, возможно даже, о нашей родине, которая где-то далеко-далеко... Не знаю, стоит ли уехать прямо
сейчас, может, лучше потом — как говорит Мауро, чтобы зажить там по-настоящему.
Когда я сижу на нашей лавочке, а стихи не пишутся, я покупаю в табачной лавке коробок восковых спичек, поджигаю их
одну за другой и смотрю, как они медленно прогорают. Люди
на меня таращатся, первый раз, когда я стала жечь спички
при нем, Мауро удивился: “Ты чего?” Но вообще он на такое
не ведется, на эти женские штучки, по крайней мере, не похоже.
Вот вчера, например, мимо проплыла какая-то блондинка, наша ровесница, и все давай отвешивать ей комплименты, а она
такая — хи-хи, ха-ха.
В общем, все ясно, на что мне надеяться? Он каждый раз с
новой девчонкой, никак не может остановиться, или это они
ему прохода не дают. Он все твердит, что итальянкам нравятся черные парни, потому что они ладят с бабами, ну а он, когда захочет жениться, все равно возьмет жену из своих.

В малом жанре

Говорит такой — и улыбается, а я себя спрашиваю: ну и когда
же он решит жениться? А что он до этого делать будет? Свобода, говорит. Хочет быть свободным и не прикипать ни к кому, жить на улице сложно, и пока нет нормальной работы, он
не хочет ответственности, и вообще даже я ему в тягость...
И когда я снова отправлюсь в школу?
Подожду еще пару дней, весна, погрею кости на солнышке.
— Ну что, сколько нам скинешь сегодня? — спрашивает Мауро
у бариста.
— Какое скинешь?! Сколько должен, столько и плати, я же
не собираюсь тебя нагреть!
И дальше собачатся.
А я должна сидеть тихо, не мешаться под ногами, не то
Мауро и правда меня пошлет с концами, он то и дело говорит,
что девчонки ему ни к чему.
Вот в среду две недели назад. Есть у него дружбан, у которого
мама в последнее время приболела, и ему пришлось вернуть-

ся из Торонто, где он прожил три года. Я этого перца еле терплю: такой выпендрежник, типа шпарит по-английски и каждые две минуты повторяет: “You know?”. Дебил, но попробуй
скажи это Мауро.

[159]
ИЛ 5/2022

Мауро сидит и слушает, а тот ему лапшу на уши вешает. Канадец рассказывает, как круто в Америке, мол, там наши братья
заставили белых себя уважать, и вообще рэп — мощная штука.
Он запел, а все мальчишки вокруг в восторге, просят перевести им слова. Конечно, если Мауро им восхищается, то и все
остальные тоже, потому что мальчишки всегда делают только
то, что он хочет.
Короче, самая большая хрень, которую придумал нам этот канадец, — это когда он однажды привел с собой друга, кубинца,
тоже черного — белых они не принимают, — и у этого пацана
были дреды, такие классные, что всем хотелось потрогать.
Тогда один из парней спросил, как их делают, а тот рассказал
о какой-то штуке, которую добывают из кактусов, с ней офигенные дреды получаются. А раз он черный, все решили, что
это какая-то до фига древняя традиция, и слушали, раскрыв
рты.

Мама говорила, что, когда была маленькой, они делали из
алюминиевых банок нечто вроде щипцов, чтобы не уколоться, когда срываешь плоды опунции. Ну я и пообещала Мауро,
что, если они возьмут меня с собой, я спрошу у мамы, как делают такие щипцы, хотя я понимала, что выкручиваться придется самой, мама моя с головой не дружит, и вообще ей не до
этого.
Весь день я пыталась изготовить эти щипцы, даже поранилась, и подумала: ну и кто меня за язык тянул, вон как расцарапала руку, а все ради того, чтобы кубинец и мальчишки, которые ему верят, не укололись.
Но на следующее утро я опять вижу Мауро, как он при ходьбе
покачивает головой, немного запрокинув ее назад, как на нем

Убах Кристина Али Фарах. Рэп с Пунта

Так что на следующее утро пришлось нам тащиться в Остию:
кубинец знал там одно местечко, где росли кактусы, — как те,
о которых он говорил.
Меня они, конечно, с собой брать не хотели, но я их уговорила — точнее, уговорила Мауро, — только когда сказала,
что вспомнила кое-что, о чем мне мама рассказывала.

[160]
ИЛ 5/2022

одежда болтается. И не могу, начинаю таять, когда читаю в
его глазах, что все сделала правильно, а он меня спрашивает:
“Что будешь?” — и платит за меня. Не знаю, откуда у него деньги, ведь его мама работает горничной и уж точно не дает ему
на карманные расходы, ей и самой не хватает, а отец — его никто никогда в глаза не видел.
Я выпила чаю, потом мы спустились в метро, и мне было так
хорошо с Мауро, он сидел рядом, прижав свою ногу к моей, —
ноги у него длинные и накачанные, не зря его прозвали “Громила Мауро”, рядом с ним я чувствую себя просто малюткой.
Мы вышли на станции “Термини”, перешли на линию В, а на
станции “Пирамида” сели в поезд до Остии, там ехать-то с
полчаса.
Канадец напевал, довольный кубинец ржал, я думала, вот
ему весело, ведь все поверили в его идиотскую выдумку, но
молчала, потому что видела, Мауро он нравится, и, если я буду ныть, тот отправит меня восвояси.
И чем дело кончилось? Я была права.
Там в Остии, на побережье, был ресторан, но он оказался
закрыт, поэтому мы полезли через ограду, нас чуть не растерзали собаки, а потом еще и полиция нагрянула.
Мы неслись со всех ног, но нас все равно догнали. Мауро
говорит, это из-за того, что он держал меня за руку, чтобы я
не отстала, и поэтому поймали только нас двоих. Кубинец
вроде как ни при чем, а ведь мы кактусы так и не нашли. Мне
же Мауро сказал, чтобы я больше не ходила с ними, он уже
сто раз пытался мне объяснить, что жизнь на улице — не для
девчонок.

В малом жанре

Пришлось мне вернуться в школу, если честно, я была даже
рада, хотя все думала о Мауро, как он там.
А потом случилось нечто странное: после школы я, как
обычно, отправилась его искать. Везде, где он обычно тусовался, но в тот день его нигде не было.
Тогда я поднялась на холм Пинчо: мне нравится туда ходить,
сидеть и глядеть на мир. Наверное, это из-за моей африканской души: у нас не принято сбиваться в кучу, как муравьи, и
чтобы вокруг стоял гвалт. Это у нас в крови.
Я посидела там, подышала спокойно, и уже пошла домой.
Но в этот раз пошла не обычной дорогой, и вдруг вижу Мауро — одного, под деревом, сидит себе, уставился в пустоту.

Я наклоняюсь к нему и спрашиваю, что такое.
Утром говорит, улаживал кое-какие дела, и тут к нему подошел старичок. Сначала Мауро не обращал на него внимания, старики, как известно, вечно лезут с расспросами, но тот
[161]
сказал ему, что он похож на Саида, легендарного воина из ИЛ 5/2022
Огадена1. Тут Мауро стало интересно.
Старик знал кучу всего о нашей стране, он сказал, что Саид
был героем, вождем или типа того, которого все слушали, и
во время колонизации он задал ту еще трепку англичанам и
итальянцам. Его никак не могли поймать, а он оставлял повсюду стихи, в которых насмехался над захватчиками. Чего
только не знал этот старик, в конце концов он уговорил Мауро пойти с ним, потому что было двадцать первое число, а
старик каждый месяц двадцать первого числа ходит в Ботанический сад.
Этот сад, который вроде как был в Риме всегда, хотя мы о нем
понятия не имели, находился в Трастевере, и, пока они шли,
старичок все болтал и болтал, а Мауро сгорал от нетерпения.
Он думал, какой же крутой этот Саид, на которого он якобы
похож. Он засыпал старика вопросами, а тот рассказывал и
рассказывал. Когда они дошли до Ботанического сада, старик
хотел показать парню растение, которое есть и в наших краях, — ладанное дерево2.

И вот теперь Мауро сидел тут совсем один. Я спросила, не
рассказывала ли ему мама сказку о великане Гедди Бабоу, что
носил огромные золотые браслеты и закопал их под деревом,
о Гедди Бабоу, что первым нашел благовонное дерево и стал
выращивать его в двадцати долинах. И вместо того чтобы сказать, как обычно: “Да что ты несешь, что за ерунда?” — Мауро

1. Саид Мохаммед Абдилле Хасан (1856—1920) — сомалийский религиозный
деятель, основатель государства дервишей, более двадцати лет вел борьбу с
британскими и итальянскими колонизаторами; Огаден — территория на
востоке Эфиопии, на которой проживают сомалийцы; в 1970-х гг. — предмет территориальных споров между Эфиопией и Сомали.
2. Ладанное дерево, или босвеллия священная, — древесное растение, произрастающее в Юго-Западной Аравии на острове Сокотра и в горах Сомали; из него получают смолу, основу для благовоний.

Убах Кристина Али Фарах. Рэп с Пунта

Мауро ничего об этом не знал, а еще он расстроился: теплица
была закрыта, и он начал кричать: выдумали тоже, держать
дерево в теплице! Тогда старик объяснил, что нужен правильный климат, как у нас на родине, чтобы оно не погибло.

ответил, что назавтра хочет пойти посмотреть, открыта ли
теплица, и что он готов украсть это растение.

[162]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

Вот мы и пошли, я да он, только мы вдвоем, потому что это
совсем другая история, не как с тем кактусом.
Растение было крошечное, серо-зеленое, особо ничем не
примечательное, но нам оно почему-то казалось волшебным.
Мауро проверил, нет ли кого поблизости, потом потянулся длинными руками к горшку и поднял его с земли. А затем
бросился бежать между рядами растений с горшком в руках,
по дорожке, что поднималась вверх.
И только крикнул: “За мной!”

Иджаба Шего
[163]
ИЛ 5/2022

Сальсичча
Перевод Владиславы Сычевой

Жить в страхе — все равно, что
жить наполовину.

Испанская пословица

© Igiaba Scego, 2005
© Владислава Сычева. Перевод, 2022
1. 15 августа празднуют Вознесение Богородицы, на это время в Италии
приходится сезон отпусков. (Здесь и далее — прим. перев.)

Иджаба Шего. Сальсичча

С

ЕГОДНЯ, в среду четырнадцатого августа, в полдесятого утра со мной произошло нечто странное. Сама толком не понимая зачем, я пошла и купила сальсиччу. И
не одну, а целую гору. Разумеется, странно не то, что я ее купила. Это может сделать кто угодно; кто угодно может заглянуть в первый попавшийся магазин на первой попавшейся
богом забытой улице и попросить: “Эй, наложь-ка мне пять
кило сальсиччи! Ток самолушшей, шоб прям таяла во рту”.
Что-нибудь в таком духе может брякнуть каждый. Нет ничего
странного и в том, что я купила сальсиччу сегодня, накануне
Феррагосто1. Нынешний Рим — столица государства, которое считается частью цивилизованного мира, современный
город с современными жителями, не просто открытый, а широко распахнутый! В цивилизованном мире традиционные

[164]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

итальянские летние праздники — пустынные улицы городов,
опущенные ставни и тишина среди бела дня — воспринимаются как пережиток прошлого. Сегодня купить сальсиччу на
Феррагосто проще простого.
Раз так, спросите вы, в чем же заключалась странность?
Кто нарушил привычное течение жизни?
Разумеется, я сама!
На самом деле странным оказался не предмет разговора, а
тот, кто этот предмет, то есть сальсиччу, купил, — я, я собственной персоной. Я, мусульманка-суннитка.
Не знаю, что на меня нашло, клянусь, не знаю! Встала я с
той ноги, без резких телодвижений, ни сильной мигрени, ни
пониженного давления, ничего подобного не было! Утро как
утро. По крайней мере, мне так казалось. Чирикала какая-то
птичка (только не спрашивайте какая — я в них совершенно
не разбираюсь), как всегда, ругались соседи, пахло выхлопными газами, а мой мочевой пузырь посылал тревожные сигналы, угрожая скорым опорожнением. Обычное утро, обычные люди. В отпуск никто не уехал: с тех пор как ввели евро,
это стало почти непозволительной роскошью.
В общем, привычная картина! Не помню, в каком настроении я проснулась, но, совершенно точно, я меньше всего намеревалась грешить. У меня и в мыслях этого не было! На кой
мне понадобилась эта проклятая сальсичча?
Я спустилась за ней к Розетте, в магазинчик за углом. Розетта — милейшая толстушка. Может, бюст великоват, зато
какая обезоруживающая улыбка! Такая улыбка дорогого стоит. Если еще учесть, что Розетта делает мне скидку на самолушший сыр, сами понимаете: такое сокровище упускать
нельзя. Ладно, о чем это я? Да, точно, отправилась за эфтой
сальсиччей к Розетте и... бессовестно ей наврала. А я ненавижу врать! Естественно, Розетта удивилась, когда я попросила
сальсиччу, да еще и с утра пораньше. Хитро скосилась на меня, расплылась в улыбке — одной из тех, которым она обязана своей славе у местных, — и елейным голоском спросила:
“Милая, ты что, христианкой заделалась? Тебе разве сальсиччу не грех есть?” Я немного смутилась, наверное, из-за слова
“грех”. Напоминание о тяжести преступления задачу не облегчило, наоборот! В общем, смутившись (но не слишком), я
и соврала: “Мне для соседки, дорогуша”.
Надо отдать должное Розетте, кулек она собрала приличный, но стоило ляпнуть про соседку, и я тут же осталась без
скидки. Розетта ненавидит мою соседку с тех пор, как в девяносто девятом та посмела раскритиковать ее рождественскую витрину.
Заплатив полную цену, я со своим увесистым кульком
вприпрыжку побежала домой.

Иджаба Шего. Сальсичча

И вот я закрылась на кухне с целой грудой сальсиччи и теперь не знаю, как быть! На кой я их купила? И шо мне теперь
с ними делать? Думала, сначала приготовлю, потом решу, но
что скажет мама? Помню, в детстве мама случайно купила маринованные овощи, а они оказались со свининой. Мама, не [165]
ИЛ 5/2022
заметив подвоха, взяла и добавила их в рис. В итоге кто-то наткнулся на коварную сосиску и нам пришлось выблевать весь
рис до последнего зернышка. Но самая суровая кара ждала
сковородку, в которой лежало богомерзкое месиво. Несчастную посудину без суда и следствия приговорили к казни! Хуже
всего, что бедная сковородка не смогла даже обжаловать приговор: из-за своей нищеты она, как говорят коренные римляне, “адвыкатов-мильярдеров не держала” (пардон, “мильёнеров”, я до сих пор считаю в лирах).
Но что обычно делают с сальсиччей? Жарят? Тушат? Или,
может, варят? А если запечь ее в духовке? Да и смогу ли я сожрать все это в одиночку? Или мне в конце концов не хватит
духу и я ее выкину?
Смотрю на злополучный кулек и спрашиваю себя: неужели оно того действительно стоит? Ну впихну я в себя эту сальсиччу, и что? Люди поймут, что я тоже итальянка? Такая же,
как и они? Или все это окажется бессмысленным геройством?
Я насторожилась еще тогда, когда вступил в силу закон Босси-Фини: “Всем иммигрантам из неевропейских государств, которые захотят продлить срок действия вида на жительство, необходимо предварительно предоставить отпечатки пальцев”.
А мне себя кем считать? Иммигранткой из неевропейского государства, то есть потенциальной преступницей, чьи отпечатки возьмут, чтобы предотвратить злодеяние, которое я, по их
мнению, рано или поздно совершу? Или уважаемой и почитаемой итальянкой, в чью невиновность государство поверит, даже если я окажусь заядлой рецидивисткой с букетом судимостей?
Италия или Сомали?
Не знаю.
Сдавать отпечатки или не сдавать?
Тем более не знаю.
Мой бордовый паспорт всем своим видом заявлял, что по
национальности я итальянка. Но так ли это? Итальянка ли я в
глубине души? Или все-таки стоит встать в очередь и сдать отпечатки вместе с остальными?
История с дактилоскопией казалась одной большой ошибкой, белибердой раскапризничавшегося ребенка. Зачем так
унижать других? Зачем навязывать комплексы людям, которые и без того не уверены в том, кто они такие? Эти чертовы
отпечатки пробудили во мне чудовище, молчавшее с незапамятных времен. Я надеялась, что оно никогда не проснется.

[166]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

Но потом дело коснулось отпечатков. Дурацких, чертовых
отпечатков.
Лет в восемь каждый ребенок проходит через нескончаемую череду идиотских вопросов типа “Кого ты любишь больше, маму или папу?”. Естественно, ребенок, будучи созданием
разумным (благо, отупеет он позже), просто молча таращит
глаза. Он понимает: что бы он ни ответил, на семейном суде
это может быть использовано против него. К тому же ему не
хочется огорчать ни одного из двух живых существ, которых
он любит больше всего на свете. Поэтому ребенок поджимает губки и прикидывается, что не понимает, о чем речь. Когда мне было восемь, со мной происходило то же самое! Только меня спрашивали: “Что ты любишь больше, Сомали или
Италию?” Или из того же репертуара: “Ты себя чувствуешь
больше итальянкой или сомалийкой?” Но от перемены мест
слагаемых сумма не меняется, и потому этот вопрос, как его
ни задай, всегда мне казался (и кажется до сих пор!) совершенно возмутительным. К счастью, в детстве ты можешь растеряться, свалять дурака, прикинуться полным идиотом, начать капризничать или сделать вид, что перерос эти
глупости. Ребенок всегда сумеет выкрутиться, но чем старше
становишься, тем сложнее уйти от ответа. А когда сидишь,
будто на скамье подсудимых, на собеседовании в госслужбу,
отвертеться и вовсе не удастся.
Эти государственные конкурсы — современное орудие пыток. Если у тебя нет связей, приходится участвовать в гонке,
где побеждают лишь избранные. Приходят на ум слова великого старика Витторио Де Сики из “Уличного регулировщика”. Получив работу, Альберто Сорди благодарит Де Сику за
то, что тот “устроил его в полицию”, а Де Сика окидывает национальную гордость Италии суровым взглядом и отчеканивает: “Ре-ко-мен-до-вал, а не устроил”.
Я и еще двести девяносто девять несчастных, из которых
добрая половина “рекомендованных”, прошли жесточайший
отбор: предварительный этап из шестидесяти вопросов,
письменное задание на восемь часов и еще одно на четыре.
Когда я думаю о том, что из пяти тысяч нас осталось триста,
у меня дрожат коленки. Когда понимаю, что мест всего тридцать восемь, начинаю задыхаться. А когда осознаю, что тридцать из них отдадут “рекомендованным”, меня мутит. Но
стоит воскресить в памяти собственное собеседование, и мне
становится стыдно, причем не знаю, за кого больше: за себя
или за тех, кто задал этот вопрос.
Из нашего разговора я не запомнила ничего. Помню только маячившую передо мной широкую рябую физиономию экзаменаторши. А еще выкрашенные в золотистый блонд волосы, уложенные в трехэтажный пучок. И хриплый женский

1. Сомалийский женский наряд.

Иджаба Шего. Сальсичча

бас — он, бог знает почему, показался мне чем-то средним между голосом Джанкарло Джаннини и Жана Габена (не оченьто лестное сравнение для женщины). Как сейчас помню: тогда я подумала, что она трансвестит, только без сисек
фантастических размеров, как у этих замечательных дамо- [167]
ИЛ 5/2022
чек, которым я всегда завидовала. Тетка оказалась нормальной, и собеседование проходило неплохо, я даже вошла во
вкус. И вдруг нате! Этот дурацкий вопрос о национальной самоидентичности, будь она проклята! Сомалийка? Или все же
итальянка? А может, на три четверти сомалийка и на одну
итальянка? Или наоборот? Да не знаю я, что ответить! Прежде мне себя делить не приходилось! Я и в школе ненавидела
дроби, они казались (по крайней мере, мне) противными и
бесполезными.
Естественно, я соврала. Сама не люблю, но тут меня вынудили. Взглянула в ее жабьи глазенки и ответила: “Итальянкой”. И тут же, несмотря на темный цвет кожи, покраснела
как помидор. Я бы почувствовала себя дура-дурой, если бы
сказала про сомалийку. Я ведь не стопроцентная сомалийка,
никогда ей не была и теперь уже вряд ли стану.
Видимо, нет у меня собственной идентичности.
Или их несколько.
Интересно, какие бы я оставила отпечатки? Безымянные,
безликие, будто из бесцветной пластмассы?
Итак, разберемся. Я чувствую себя сомалийкой, когда:
1) пью чай с кардамоном, гвоздикой и корицей; 2) совершаю
1
намаз пять раз в день; 3) ношу дирак ; 4) жгу дома ладан или
другие благовония; 5) хожу на свадьбы, где мужчины сидят отдельно от женщин и скучают, пока те танцуют, развлекаются,
едят... в общем, наслаждаются жизнью; 6) ем рис с бананами,
в смысле, как одно блюдо; 7) готовлю мясо с рисом или лепешками; 8) принимаю в гостях родственников из Канады,
США, Великобритании, Голландии, Швеции, Германии,
Арабских Эмиратов (список других стран придется опустить
в целях экономии бумаги), в общем, всех родственников, которые, как и я, остались без родины; 9) говорю на сомалийском и начинаю верещать, когда разгорячусь; 10) смотрюсь в
зеркало и любуюсь своим идеальным носом; 11) страдаю от
любви; 12) плачу по своей родине, измученной гражданскими войнами; 13) делаю сотню других вещей, всего и не перечислить!
Итальянкой я себя чувствую, когда: 1) ем на завтрак сладкое; 2) хожу смотреть выставки, музеи и памятники; 3) обсуждаю с подругами секс, мужчин и депрессию; 4) смотрю филь-

[168]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

мы с Альберто Сорди, Нино Манфреди, Витторио Гассманом, Марчелло Мастроянни, Моникой Витти, Тото, Анной
Маньяни, Джанкарло Джаннини, Уго Тоньяцци, Роберто Бениньи, Массимо Троизи; 5) уплетаю мороженое без сливок со
вкусом страчателлы, фисташки и кокоса за €1,80; 6) вспоминаю слова оды Мандзони “Пятое мая”1; 7) слышу по радио или
телевизору голос Джанни Моранди; 8) переживаю, глядя в
глаза любимому мужчине, слушая его задорный южный выговор и понимая, что будущего у нас с ним нет; 9) по любому поводу набрасываюсь, как гиена, на первого министра, мэра, депутата или очередного чиновника; 10) машу руками; 11) плачу
из-за партизан, о которых вечно забывают; 12) пою песню
Мины “Год любви”, когда моюсь; 13) делаю сотню других вещей, всего и не перечислить!
Раз идентичность — это проблема, может, отменим ее? А
как тогда быть с отпечатками? И их отменим! Иногда мне кажется, что я принадлежу всем и сразу, но иногда я никто. Например, я чувствую себя пустым местом, когда слышу в автобусе “Эти иммигранты — сущее наказание” и ощущаю на себе
прилипчивые, точно жвачка, взгляды. Или когда какая-нибудь
сомалийка (обычно одна из дальних родственниц) замечает,
что я писаю громче, чем она, потому что моя струя мощнее.
Выхожу из туалета, понятия не имея, что за мной шпионили,
и чувствую осуждающий взгляд из-за левого плеча. Наконец,
когда получаю в свой адрес едкие упреки типа “Да ты порочная, у тебя есть клитор. Ты никогда не найдешь себе мужа”.
Бесполезно объяснять, что инфибуляция ничего общего с религией не имеет и что это самое настоящее насилие. К сожалению, чаще всего именно туповатые женщины отстаивают
эти одобряемые традициями надругательства над другими
женщинами, совершенно не понимая, что для темнокожих
мужчин они не больше, чем секс-игрушки.
И я должна благодарить Италию только за то, что у меня
все еще есть клитор? А как же Сомали? Разве я не обязана
помнить о своей родне и тех, кто близок мне на славной Земле Пунт?
Да кто я такая?
Черт, решено! Иду варить эту гребаную сальсиччу!
Скажется ли это на моих отпечатках? Без понятия. Может, пока я буду ее жевать, они из безликих станут настоящими made in Italy? А точно оно мне надо?
Дождавшись, пока закипит вода, забрасываю одну сальсиччу в кастрюлю и наблюдаю, как красное месиво становит-

1. Одно из самых известных стихотворений А. Мандзони, написанное на
смерть Наполеона.

Иджаба Шего. Сальсичча

ся бледно-розовым. Но, мамочки, до чего ж воняет! Я уже сомневаюсь, что у меня хватит сил.
Ради такого знаменательного события беру одну из своих
любимых тарелок. У нее голубые завитушки по краю и голубая бабочка в середине. Обожаю эту тарелку — последнюю из [169]
ИЛ 5/2022
сервиза с короткой и незавидной судьбой. Я выбрала ее специально, чтобы сложнее было выкинуть. Нужен же мне сувенир на память о странной выходке, вот и будет — блюдечко с
голубой каемочкой.
Выглядит сальсичча мерзопакостно, как эту гадость вообще можно есть? Правда, не факт, что я угадала со способом
приготовления. Снова начинаю сомневаться. А если ее и вовсе не надо готовить? Может, ее едят сырой, как икру. Но раз
уж сварила, придется жевать так.
Не глядя вываливаю сальсиччу на тарелку. На красивом
фоне моя стряпня выглядит еще хуже. Усаживаюсь, снова поднимаюсь налить воды, возвращаюсь на место. Ноги трясутся,
сердце колотится. Накалываю на вилку крохотный кусочек и
принюхиваюсь. Уф-ф-ф, ну и вонь! С закрытыми глазами подношу эту мерзость ко рту. Пахнет едко и тошнотворно. Так
вот он какой, аромат сальсиччи — эта блевотина? Почувствовав на груди что-то мокрое, открываю глаза и с удивлением обнаруживаю на себе остатки утренних хлопьев с холодным молоком и кусочки яблока. А что с сальсиччей? Где мой кусок?
Вот он, целехонький, все еще красуется на вилке. Меня стошнило прежде, чем я успела засунуть его в рот.
Это знак!
Не нужна мне ваша сальсичча.
Впервые в голову лезут здравые мысли. “А если все это
ошибка?” — выдает мозг после нескольких секунд напряженной
работы. Конечно, если я все-таки съем эту недососиску под
рвотно-желтым соусом, то смогу считаться итальянкой (наверное). Но как же Сомали? Что делать с Сомали, плюнуть на него?
А отпечатки? Как быть с отпечатками?
Мне нужна передышка. Кладу вилку со злополучным куском
на край тарелки, глубоко вдыхаю, вытягиваю ноги. Беру газету,
уныло лежащую на столе возле лужи (вытереть ее я не отважилась, мне необходимо отвлечься), и начинаю вяло перелистывать страницы. Ничего интересного, пара-тройка заурядных
сенсаций, обычная чепуха. Террористы грозятся подорвать добрую половину цивилизованного мира; цивилизованный мир
не теряет времени и подрывается сам; в Бруклине подростки
кончают жизнь самоубийством; какой-то несусветный богач
выпотрошил свою пассию и выкинул во двор ее печень; политические партии снова враждуют, толком не зная, из-за чего;
восходящую звезду мирового футбола и потенциального миллиардера, у которого вечно все не слава богу, закадрила очеред-

[170]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

ная аферистка. Стандартный набор и вишенка на торте — конец света через пятьдесят лет! Черт, а вот это уже интересно!
Читаю дальше и что же вижу? Заметка: “Афроамериканцы
устроили беспорядки из-за избиения темнокожего подростка
белыми полицейскими”.
До чего надоели эти новости! Почему нас вечно избивают? Это не поможет мне забыть ни о сальсичче, ни тем более
о моих “неправильных” отпечатках!
Меня ведь тоже могут избить. Я идеально подхожу на роль
жертвы, защитить-то некому. Идеальная коза отпущения,
идеальная “черножопая”, на которой легко отыграться.
Странно, что никто еще не воспользовался случаем. Я негритянка, и, по-моему, быть негром — полное дерьмо. Выхода
нет, ты изначально приговорен. В лучшем случае, к косым
взглядам, в худшем — к побоям, сжиганию на кострах, забрасыванию камнями, изнасилованию, распятию и смертной
казни.
Выхода нет, даже если родишься в стране, где у всех такой
же цвет кожи. Там все еще хуже. Мало того, что ты рискуешь
прожить жизнь в страшных мучениях и сдохнуть в нищете,
так еще и с девяностопроцентной вероятностью подхватишь
СПИД, а о лекарствах, естественно, можно и не мечтать. Вернее, о них остается только мечтать. Если вдруг этих двух напастей чудом удастся избежать, не беспокойся: тебя добьет
очередная гражданская война. А если и этого мало, всегда найдется какое-нибудь стихийное бедствие, которое наверняка
не упустит случая поразить негритянскую страну, куда ты, злополучный черномазый, решил сбежать от насмешек белых.
Кроме того, дорогой друг, не забывай, что мы, темнокожие, живем в вечных подозрениях, будто все осуждают нас за
наш цвет кожи. Это и правда так, но мы-то до последнего надеемся на обратное! Нам говорят, мол, сами себе подмочили
репутацию, из-за любого пустяка обвиняете в расизме других,
но знаешь, что я скажу? К сожалению, расизм — никакая не
шутка. Черт, хотела бы я, чтобы это было одной большой
шуткой всемирного масштаба, байкой из интернета! Но в реальной жизни, если ты темнокожий, ко всему относишься с
недоверием.
Правда, мы тоже часто перегибаем палку. Мне кажется,
вечные подозрения сделали нас слишком чувствительными.
Мы огрызаемся на все подряд, попробуй нас задеть — тут же
обвиним весь мир в расизме, даже если сцепились совершенно по другому поводу, например, из-за аварии, в которой сами же и виноваты.
Но не одни мы такие ранимые: есть еще арабы, евреи,
бушмены, индейцы, курды — словом, все униженные и оскорбленные.

1. Denominazione di Origine Controllata — знак качества итальянских пищевых продуктов.

Иджаба Шего. Сальсичча

А мне теперь как быть? Давиться сальсиччей в блевотине,
чтобы доказать, что моя репутация не подмочена? Что я тоже
итальянка со всеми вытекающими? Что и мои отпечатки —
1
made in Italy и вдобавок DOC ?
Включаю телевизор. Хочется забыть о сальсичче. Я еще [171]
ИЛ 5/2022
не решила, как поступить: съесть ее или оставить. Не знаю,
что делать, я ведь чуть не взяла грех на душу. А точно оно того стоит?
Переключаю каналы, пытаясь отвлечься от щекочущей
ноздри вони. Пахнет отвратительно, может, из-за хлопьев?
Внимание привлекает сцена из хорошо знакомого фильма
Этторе Сколы “Удастся ли нашим героям найти своего друга,
который таинственно исчез в Африке?” Отличный фильм, узнаешь много нового об итальянцах. Сюжет увлекательный:
Альберто Сорди и его бухгалтер отправляются вглубь Африки, чтобы разыскать шурина Сорди. Пережив всевозможные
приключения, они наконец-то его находят. Шурин, которого
играет Нино Манфреди с растаманскими косичками (стильненько получилось), заделался там местным божком, этаким
гуру племени макумба. Манфреди, хоть и без особой охоты,
решает (по собственным соображениям) покинуть племя и
вернуться в Рим вслед за Сорди. На этом самом моменте я натыкаюсь на фильм. Настойчивый призыв аборигенов “Тити,
не бросай нас” растрогал Манфреди, и он не смог устоять! А
меня растрогало его выражение лица в сцене, где он, взойдя
на борт, прыгает с корабля в море и плывет обратно к народу, который уже стал для него своим. Но еще больше меня
тронула реакция Сорди, испытавшего горечь, изумление и зависть одновременно. Он собирается броситься вслед за шурином, но бухгалтер его одергивает и резонно призывает одуматься. У Сорди-то выбора нет; он не такой свободный, как
шурин; ему придется вернуться в замкнутый круг и жить жизнью предпринимателя. Никуда не деться. Эта сцена до того
меня впечатлила, что я разревелась. Глядя на Манфреди и
Сорди, я вспоминаю, что у меня еще есть выбор, у меня еще
есть я сама. Я еще могу прыгнуть в море, как Манфреди-Тити.
Смотрю на сальсиччу и выкидываю ее в мусорное ведро.
Да как мне вообще пришло в голову ее съесть? Зачем отрекаться от себя самой? Чтобы угодить той рябой экзаменаторше с голосом трансвестита? Или тем извращенцам, которые
придумали унижение с дактилоскопией? Разве с сальсиччей в
желудке я стану в большей степени итальянкой? Или в меньшей степени сомалийкой? Или наоборот?

[172]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

Нет, я останусь прежней, все той же смесью. И если когото это не устраивает, теперь мне плевать!
Раздается звонок. Это моя подруга Валентина.
— Эй! — кричит она в трубку. — Правительственную газету
видела?
— Нет, — отвечаю я.
— Ты прошла!
Ничего не понимаю, прошу ее повторить второй раз, третий. Четвертый. Наконец, пятый. Я прошла конкурс. Причем, без связей! И без подмоченной репутации! И без отпечатков!
А все-таки в дробях что-то есть. Впервые за это жаркое августовское утро оглядываюсь вокруг и с отвращением думаю:
“Как же я насвинячила!”
Придется засучить рукава — кто-то же должен отмыть кухню от рвоты.

Орнела Ворпси
[173]
ИЛ 5/2022

Пейте какао Ван-Гуттена!
Перевод Марии Ляпуновой

Моей матери
Хорошо, когда в желтую кофту
душа от осмотров укутана!
Хорошо,
когда брошенный в зубы эшафоту,
крикнуть:
“Пейте какао Ван-Гуттена!”

—Я

прошу вас только об одном, — время от времени
повторяет Мома. — В заметке о смерти не пишите,
сколько мне было лет. Я вас умоляю, — настаивает
она, дрожа. Потом сует нам помятые купюры в десять лек1.
Если кто-то из наших мам звонит и спрашивает, где мы,
мы отвечаем, что пришли в гости к Моме. Это всегда срабатывает. Если мы у Момы — все в порядке. У нас одно обязательство перед ней: навещать ее почаще и с большой охотой, потому что Мома — наша прабабушка, а в жизни редко кому
посчастливится быть знакомым со своей прабабушкой. К то© Ornela Vorpsi, 2010
© Мария Ляпунова. Перевод, 2022
1. Лек — албанская денежная единица. (Прим. перев.)

Орнела Ворпси. Пейте какао Ван-Гуттена!

В. Маяковский Облако в штанах

[174]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

му же о стариках положено заботиться. Под этим предлогом
мы ходим к Моме, и всех все устраивает.
Сколько Моме лет — неизвестно. Дата ее рождения нигде
не записана, не значится в документах. Она говорит, что, наверное, родилась в таком-то году, потом называет другой. Для
нашей страны ее возраст — глубокая старость, до которой мало кто доживает. Мы частенько повторяем: “Ну и ну, Мома, ну
ты даешь! Да Мома бессмертная! Смерть про Мому за-бы-ла.
Вот увидите, она даже своих детей переживет!”
И правда, Мома была здорова как бык. Жизнь в ней била
ключом. Не щадя себя, она хлопотала по дому от рассвета до
заката, не отдыхая ни минуты.
Мома и впрямь была сильной.
Скажи нам, что прабабушка вообще может себя плохо чувствовать, мы бы не поверили. Я сама попалась в эту ловушку,
даже не задумываясь, что такое возможно. Как только у меня
появлялся секрет, я спешила в гости к Моме. Дома никто не
рискнул бы заговорить на такие деликатные темы, как мужчины и флирт. С Момой это было возможно, “потому что на самом деле, даже если она смотрит и слушает, она не видит и не
слышит”.
Маме, тете и мне, наверное, тоже казалось, что Мома (изза того, что она была невероятно старой) ничего не слышала,
не видела и не понимала, хотя на самом деле она сохраняла
ясность ума, ехидство и даже некоторую зловредность. Глубоко запавшие глаза, окруженные бесчисленными морщинками, уже должны были перестать видеть. Даже если она с точностью все подмечала, дряхлость наверняка мешала ей
осознавать происходящее.
Комната Момы была одновременно всем: спальней, кухней,
гостиной, а ночной горшок превращал ее и в уборную. В этом
маленьком пространстве можно было раскрыть свои секреты
без утайки, мы облекали их в слова, не беспокоясь о последствиях. Даже мама и тетя приходили сюда пожаловаться на своих мужей, а потом разговор всегда заходил о каком-нибудь
красавце, которого они заметили на улице, и сердце тут же ухнуло вниз. “Но теперь-то что...” — бормотали они, признавая
свое поражение.
По вечерам, когда спускались теплые сумерки, нам с двоюродными сестрами (иногда к нам присоединялись и одноклассницы) эта комната казалась самым подходящим под наше настроение местом.
Мы нетерпеливо стучимся, заходим, не дожидаясь разрешения, устраиваемся на диване, коротко здороваемся с Мо-

В комнате Момы мы начинали понимать, сколько ошибок совершают люди: наши матери влачили безрадостное существование, в их постели оказывались не те мужчины, а нам нравились мальчики, не отвечавшие нам взаимностью. Наш мир
построен на фальши. Комнатка Момы знала об этом; как если
бы внутри этих четырех стен все ошибки становились осязаемыми и их можно было потрогать руками, как кресло или стол.
В воздухе, словно пар над стоящими на огне кастрюлями, витало напоминание о том, что смерть ошиблась и не пришла вовремя, оставив Мому в смятении и растерянности.
Каждый вечер прабабушка умоляла смерть прийти поскорее.
Когда мы спрашивали: “Как же так, Мома, почему тебе так сильно хочется умереть?”, она отвечала, что смерть поможет ей кое
о чем забыть. “Только не спрашивайте, о чем”, — добавляла она
испуганно.
Пусть мы ей не верили, она не оставляла настойчивых попыток привлечь наше внимание, глухо повторяя: “Я давно должна
была оказаться в земле! Как смерть могла позабыть об этом?”

Орнела Ворпси. Пейте какао Ван-Гуттена!

мой и оставляем ее одну: она лежит в постели, словно большая кукла, — она как бы есть и ее как бы нет, зависит от нашего желания. Мы болтаем, заедая разговоры сладостями, которые она испекла: “Открой духовку, Дената, и возьми еще, и
[175]
мне принеси, хочу мягкое печенье с кокосом!”
ИЛ 5/2022
Чем больше сладкого в животе, тем откровеннее признания. Мы поверяем сердечные тайны: “Ой, какого красивого
парня я видела сегодня на улице! Он так на меня посмотрел, а
я на него, но почему-то, когда я закрываю глаза, не могу вспомнить его лицо. Стараюсь изо всех сил, но целиком представить
никак не получается! Хотя я помню, что у него короткие каштановые волосы, он загорелый, худой, высокий. Еще он всегда
носит синюю футболку с белыми полосками на плечах. У него
такие широкие плечи — он мог бы поднять весь мир и положить его к моим ногам. Сердце щемит от радости, но почему
его лицо ускользает из памяти? Ну-ка, попробую еще раз, закрою глаза!”
Мома лежит в постели, готовая ко сну, и молчит. Ясное дело, мы тут не для того, чтобы болтать с ней. Но время от времени она перебивает наши перешептывания и велит запомнить, что не нужно, совершенно не нужно писать в некрологе
ее возраст. Затем снова молчание.
“Ничего не пишите, — велит она. — Оставьте пустое место”.
В глубине души Мома всегда стыдилась, что была настолько невообразимо старой.

[176]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

Мы не принимали близко к сердцу эти слова Момы; да, мы
слушали, мы могли бы в точности повторить все, что она сказала, но ее речи не задевали нас за живое. В тринадцать лет
старость или мысли о ней где-то далеко, они тебя не посещают. До четырнадцати и пятнадцати можно без труда досчитать; легко себе представить, что будет в четырнадцать лет
(хотя пройдет целая вечность, пока до них доживешь), но воображать, что будет в восемьдесят и дальше, — утомительно и
скучно. Возраст Момы казался загадочным числом, умноженным на семнадцать. Понимаю, почему вес стольких лет так
сильно на нее давил.
Когда умирают молодые (например, когда за день до свадьбы
умер Артан, наш сосед, которому было двадцать четыре года), нас ошеломляет несправедливость жизни, или, вернее
сказать, то, как странно все в ней складывается.
Мома хочет умереть, но смерть за ней не приходит. Артан
не думает о смерти: сегодня четверг, в пятницу невеста будет
ждать его, укутанная в белое кружево, в воскресенье он заберет ее, чтобы сделать своей. Но сначала ему нужно обустроить дом, сделать его поуютнее, перевесить старые семейные фотографии и картинки с пляжем на закате, которые
годами висели на одних и тех же местах.
Артан хочет сделать перестановку, чтобы гостиная стала
выглядеть по-другому, ведь в эти владения вот-вот вступит
женщина. Он достает дрель, включает ее, чтобы просверлить
новую дырку в стене, и внезапно тяжелое безжизненное тело
падает на пол.
Удар тока проходит по нему, останавливает дыхание.
Смерть решает сыграть свою роль в пьесе о предстоящей женитьбе.
Два дня спустя после того, как Артана не стало, я иду гулять с Блериндой, его сестрой. Ее лицо перекошено от боли
и ужаса после нескольких бессонных ночей. Блеринда показывает тонким, грязным пальцем на проходящую мимо нас
старуху: “Смотри, нет, ну смотри, — ее голос полон горечи. —
Она старая, но живая, а мой Артан ест землю”.
Старуха и знать не знает, что мы говорим о ней. Она просто идет мимо, а мы продолжаем молча смотреть на ее искривленную спину, как будто в ее горбу запрятан остаток жизни Артана. В горбу таится объяснение ошибки, которой стала
смерть юноши.
Тогда я вспомнила о Моме, которая была гораздо старше
этой женщины, удалявшейся от нас шаркающей походкой. Я
была уверена, что, когда Блеринда придет со мной к Моме,

Однажды утром у Момы в паху появилась шишка, причинявшая ей сильную боль. Шишка росла прямо на глазах.
— Это рак, — сказала она тихо, — рак, наконец-то! Смерть
уже на пороге.
— Ну что ты такое говоришь, Мома, — отозвалась я, не сводя взгляда с шишки, которая под чистой одеждой постепенно
наливалась желтым (надо сказать, что Мома всегда была невероятно чистоплотной, я никогда не видела никого, кто следил
бы за чистотой вещей, как она; хлопковые юбки из-за того, что
она их так усердно мылила и терла, совсем истончились, и под
ними можно было разглядеть ее иссохшие, тонкие ноги).
Моме хотелось умереть, но в ее словах о смерти чувствовался страх. Так что я начала выдумывать, точнее, просто
врать Моме. Илира и Теута могли и дальше обсуждать свои
любовные переживания, мы с Момой оставили все это далеко позади.
Каждый вечер, когда я приходила к ней, мои выдумки становились все необузданнее — так и ее опухоль неудержимо
разрасталась под одеждой.
Я слышала себя, будто со стороны:
— Знаешь, Мома, не волнуйся, вот у бабушки нашей Элоны, например, ты не знаешь Элону, она сюда не приходит, по-

Орнела Ворпси. Пейте какао Ван-Гуттена!

она снова подумает: “Вот, она старая, но живая, а мой Артан
ест землю”. Конечно, она не решится сказать подобное вслух,
но достаточно будет посмотреть на ее опухшие глаза, чтобы
понять, что мысленно она это кричит.
[177]
Когда Мома узнала о смерти Артана, она вся сжалась, ей хо- ИЛ 5/2022
телось исчезнуть, раствориться; я чувствовала, как она была
потрясена и раздавлена, она покраснела и тут же стала мертвенно-бледной. Она была виновата в том, что не умерла вовремя. Мома бесшумно прошла в ванную и наклонилась над замоченным бельем. Сгорбленная, вся в черном, в платке поверх
немногих оставшихся волос, она яростно терла мокрую намыленную одежду, хватаясь по многу раз за одни и те же вещи.
“Артан ест землю”. Из-за слов, которые прошептала Блеринда, я представляла Артана, одетого как на свадьбу (его
одели так по настоянию матери, рыдания которой доносились до самых небес): черный неношеный костюм, чистая рубашка, лакированные ботинки, он чисто выбрит, пахнет одеколоном. Он сидел в гробу на коричневом стуле (такой же
цвет и у земли, думала я), загребал горстями пыль, грязь и
корни и до отказа набивал ими рот. Он больше не слушал нас.
После удара тока ему больше не хотелось оставаться с нами.
Ему хотелось есть землю.

[178]
ИЛ 5/2022

тому что живет далеко, но однажды у ее бабушки тоже выросла шишка, такая же, как у тебя. Говорили, что это рак. Она все
твердила, что это конец. Семья Элоны уже готовилась к трауру. Только у нее шишка была не желтой, как у тебя, а темнобордовой, ты подумай только, Мома, коричневой с фиолетовым, такая ужасная опухоль! Я ее собственными глазами
видела, как твою! А знаешь, чем дело кончилось? Однажды утром бабушка Элоны проснулась и больше не чувствовала боли
от странного нароста, который хотел забрать ее жизнь. Она
задрала ночнушку, чтобы посмотреть, и глазам своим не поверила: ужасная шишка раза в три больше, чем у тебя, Мома,
слышишь? Эта шишка, которая торчала у нее на бедре несколько месяцев, исчезла. Исчезла совсем, за одну ночь, за несколько часов.
Изумление, которое охватывало Мому, подстегивало меня придумывать рассказы о неслыханных чудесах, но я понимала, что сама жаждала в них поверить. Кто-то нашептывал
мне на ухо истории, которых я не знала, а я была только
ртом, который их повторял. Я находила мрачное удовлетворение в своих выдумках: мы вместе отправлялись в волшебную страну, куда нам обеим так хотелось попасть. Истории о
чудесных исцелениях, одна невероятнее другой.

В малом жанре

После каждого рассказа, украдкой от других, она совала мне в
руку еще десять лек, и всегда это была мятая купюра, как будто Мома перестирала их вместе с одеждой. Едва я радостно
прятала деньги в карман штанов, она принималась мягко увещевать:
— Ты ведь не забудешь о моем желании, чтобы в заметке
не написали возраст, правда? Обещаешь?
— Конечно, Мома, не забуду, но ты никогда не слушаешь,
что я тебе говорю, не слушаешь. Вот если бы ты слушала внимательно, ты бы знала, что завтра с утра проснешься совсем
здоровой, как бабушка Элоны. О том, что у тебя был рак, останется одно воспоминание. Правда-правда.
Я так истово начинала верить в то, что сама говорила, будто в моих словах была спрятана кнопка, нажав на которую
можно отдать приказ самому Господу Богу.
Десять лек от Момы означали два пакетика сухого печенья
завтра на перемене. Иногда (по неизвестной мне причине)
печенье отдавало запахом бензина, но мне оно все равно
ужасно нравилось. Мома, каждый раз давая мне десять лек,
повторяла свою просьбу и не прогадала, потому что каждый
раз, глотая кашицу из печенья, я клялась себе, клялась Моме

и всем на земле, что не забуду о ее последнем желании, звучавшем так торжественно.
Поэтому я решила, что сегодня вечером расскажу Моме об
одном человеке, о котором напечатали в газетах из-за его по[179]
следнего, предсмертного желания. Я узнала о нем из поэмы ИЛ 5/2022
Маяковского, которая называлась “Облако в штанах”, — это
был могучий крик, исходивший из легких поэта, стихи, из-за
которых меня распирал невероятный восторг, так что я расхаживала по дому, декламируя:
Хорошо,
когда брошенный в зубы эшафоту,
крикнуть:
“Пейте какао Ван-Гуттена!”

Я продолжала рассказывать истории о необъяснимых исцелениях, мечтая, что на следующий день Мома проснется без
рака. Я старалась изо всех сил в надежде на чудо, на то, что
злая шишка назавтра пропадет, исчезнет за ночь. А ночь унесет с собой тайну чудесного исцеления.
Думаю, что меня не так уж и волновало здоровье Момы,
мне просто очень хотелось соприкоснуться с чудом. Это чувство было похоже на головокружение: я словно карабкалась и
спускалась по крутой лестнице, по которой из последних сил
тащила за собой еле дышавшую Мому, не выпуская ее руку.
Даже когда она собиралась сдаться, я не давала ей слезть с
американских горок, от которых захватывало дух.

Орнела Ворпси. Пейте какао Ван-Гуттена!

Я не понимала, почему из-за какао Ван-Гуттена смерть становилась лучше, но если оно и впрямь так действовало, стоило отыскать это особенное какао. С этими мыслями я нашла в
примечаниях к книге, что имел в виду Маяковский.
И вот что я рассказала тем вечером Моме:
— В далеком 1907 году, хотя насчет года это не точно, жил
один человек, такой же, как и все. Его осудили на смерть, непонятно, за что, и его должны были казнить публично, перед
зрителями. И была одна фирма, которая существует и сейчас
и делает хорошее какао, она называется “Ван-Гуттен”. ВанГуттену нужна была реклама, и ему пришла в голову прекрасная идея: его фирма решила купить последнее желание приговоренного к казни. Ван-Гуттен собирался заплатить кучу
денег семье осужденного, если тот в последний миг во весь
голос крикнет перед толпой зрителей, как будто это его последнее желание: “Пейте какао Ван-Гуттена!”
— И он крикнул, Мома.

[180]
ИЛ 5/2022

Я продолжала врать об исцелениях и тем временем рисовала Мому. Она уже не вставала с кровати.
— Не шевелись, Мома, — просила я ее.
Лежа ко мне боком, она замирала.
С ее губ слетали вопросы, она требовала подробности о
последней услышанной истории.
— Помолчи, Мома, — приказывала я и продолжала растушевывать линию ее орлиного носа, чтобы сделать его более
похожим.
Я нарисовала ее лежащей: приоткрытый рот, четко очерченные скулы и нос, беззубая челюсть, впавшие щеки. Глаза
закрыты. Каждый раз, когда я смотрю на этот рисунок, то понимаю, что изобразила Мому без сознания. Пока я поддерживала в ней жизнь, рассказывая невероятные истории, я нарисовала ее мертвой.

В малом жанре

В среду днем в вечности нашлось местечко и для Момы.
Я открыла в своей комнате окно, которое выходило в сад,
как и окно в комнате Момы. Расшитые занавески приглушали
шум голосов посетителей. Необычно сильный запах роз наполнил мои легкие. Погода была хорошая. Я не могла пошевелиться, не могла плакать, не чувствовала боли, я просто застыла.
Мома умерла, а в моей комнате стоял тяжелый запах цветов. Вдруг к удушающему аромату, призванному заглушить запах покойницы, добавился резкий голос плакальщицы. Наверняка это была женщина в черном, которая каждую
пятницу прогуливалась в сумерках. У нее было множество серебряных колец и бесчисленные браслеты. Резкий голос мог
принадлежать только ей.
Она стояла в толпе женщин, слившихся в темное пятно,
всхлипывала и всплескивала руками. Я слышала звон браслетов. Худая плакальщица притворялась, изображая скорбь, и
воздевала руки к небесам.
Аромат роз наполнил сад, куда бы я ни шла, мне слышался и
он, и запах разложения.
Я вышла на улицу, потому что хотела сбежать от голоса
той женщины. У входа было приклеено объявление о смерти
Момы. Остановившись, я прочла его, а потом долго глядела
на фотографию, на череп, покрытый все тем же белым платком, на потухший, неживой взгляд. В объявлении не написали ее возраст. Само слово “возраст” напечатали, но прямо за
ним место осталось пустым.

Габриэлла Курувилла
[181]
ИЛ 5/2022

Аборт
Перевод Светланы Смалевой

© Gabriella Kuruvilla, 2014
© Светлана Смалева. Перевод, 2022

Габриэлла Курувилла. Аборт

О

Н пришел домой в шесть. Утра. А ушел в девять. Вечера.
Раньше от него приятно пахло. Свежевыстиранной
одеждой и им самим. Стиральным порошком и телом.
Раньше от него хорошо пахло. А теперь нет, теперь от него воняет.
Отодвигаюсь чуть дальше. На моей половине кровати осталось совсем мало места, я на самом краю. Теперь я ближе к
стене, чем к нему. Белой и чистой стене, без запаха.
Не хочу быть рядом с ним: от него воняет. Будто я сплю с
помойкой, будто проваливаюсь в мусорный бак. Коснись я
его, я бы наверняка нащупала окурки, грязные бумажки и собачье дерьмо. Мне кажется, его кожа впитала все нечистоты,
появившиеся за день в этой огромной столице, которая производит, потребляет и выбрасывает.
Человеческий мусор вошел в его капилляры и испортил
кровь, превратив ее в отбросы. Отбросы общества. Я не хочу
эти отбросы. Они вызывают у меня ужас и отвращение.
Заснуть снова не получается.
От мужчины, которого я любила еще десять часов назад,
теперь меня тошнит. От одного его запаха.

[182]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

Мечтая сбежать от всего этого, я поглаживаю свой округлившийся, раздутый живот. Ничего не чувствую. Только страх
и тревогу из-за безобразного набухания. Оно изменяет меня,
уродует, унижает. Возможно, стоит проколоть эту мерзость булавкой, как футбольный мяч, и все вернется на круги своя.
Отодвигаюсь еще чуть дальше, вот-вот рухну с кровати.
Бытовая трагедия, с кем угодно может произойти — вдруг сработает. В этом случае, в моем случае. Он протягивает руку,
ищет меня, находит. А я слишком труслива, чтобы грохнуться пузом на пол. Он гладит меня по голове, и чужие пальцы
напоминают щупальца из грязи, которая остается на моих волосах.
Он белый, ему тридцать пять лет, рост метр семьдесят, работает дворником. Современные камины как будто очищаются сами, да и вообще никогда не покрываются копотью. А улицы, наоборот, всегда грязные, их постоянно нужно убирать.
Этим он и занимается. Выполняет, так сказать, общественно
полезную работу. Ее результаты нетрудно оценить. Сначала
вы месили грязь, а теперь шагаете по асфальту. Разница очевидна, она видна всем. И всем следовало бы поблагодарить
его за это. Кроме меня: я никого никогда не благодарю. “Неблагодарная”, — говорят мои родители. Неблагодарная — с
короткими растрепанными сухими волосами. Неблагодарная — в выцветших рваных облегающих джинсах.
Я темнокожая, мне тридцать два, рост метр шестьдесят, и
я пишу. Пачкаю бумагу, а не улицы. Пачкаю, вместо того чтобы чистить. Сначала лист был белым, теперь он запятнан. Даже здесь разница видна всем. Она в словах, и если мои слова
лишены смысла, то и в моей работе его тоже нет. Она общественно бесполезная. Часто она общественно бесполезная,
даже если у моих слов есть смысл: моя работа как таковая с
трудом его обретает.
Как будто это хобби, развлечение. Детская игра, ребяческая забава. Что-то вроде складывания бумажных корабликов
или запуска воздушных змеев. Потеря времени, которое можно было посвятить работе, настоящей работе. Продуктивной. Ее выполняешь, потому что кто-то велел, а не потому что
хочется.
Он убирает от меня свои руки и больше меня не касается.
Все, что происходит, меня не касается. Повернувшись на другой бок, он шепчет: “Спокойной ночи, мамочка”. Потом
всхрапывает. И кажется, будто все едкие запахи, которые впитались в улицы Милана, доверху заполнили нашу темную супружескую спальню. Мы не женаты и никогда не поженимся.
Мои родители никогда не согласились бы на смешанный
брак — сейчас это модно, хотя смешанный брак — большая
ошибка.

Габриэлла Курувилла. Аборт

Иногда ошибки входят в моду. И всякие сдвиги превращаются в элементы стиля. Но тенденция меняется, и понимаешь: больше такое не носят. Свадебные же традиции не сводятся к одному только платью, которое забывают в недрах
шкафа или перепродают задорого на блошином рынке. Из- [183]
ИЛ 5/2022
вестно, что расовое смешение — это неправильно. Это значит
забыть, от кого мы произошли, кто мы есть, чтобы создать
мужчин и женщин без истории, несущихся в будущее подобно
тусклым метеорам.
Восемь. Утра. Встаю, одеваюсь и иду на кухню. Тут тесно и
грязно.
Это его дом.
Квартира обставлена тем, что другие выбросили. Старые
книжные шкафы, старые диваны, старая электроника, старые
стулья, старые столы, старые платяные шкафы — старая восстановленная, починенная и заново расставленная мебель, обновленная и используемая повторно, — такой подход я признаю и
одобряю. До тех пор пока эта мебель находится не у меня дома.
Но это его дом.
Квартира на третьем этаже безликой коробки в спальном
районе. Из немногочисленных окон, обращенных к югу, видны другие здания: все одинаковые. Серые параллелепипеды с
облупленной штукатуркой, с проемами, закрытыми мутными
стеклами. Человеческие соты с ячейками для заключенных.
Бедных и неприкаянных. Которые в первое же теплое солнечное воскресенье берут жен и детей и едут в парк, привязав к
крыше машины пластиковые складные столики и стулья и забив багажник обернутыми в фольгу контейнерами с горячей
едой. Добираются до лужайки, находят местечко под деревом
и устраивают застолье — такое же, как у многих других. Похоже на пляж в Риччоне в августе: стелешь свое полотенце среди тысяч остальных, головой упираешься в чьи-то ноги, а сам
пинаешь чью-то голову. Бесчеловечный человеческий пазл.
Они жуют, толкаются локтями, галдят и болтают. На сцене
“Праздник живота”. Настоящий хэппенинг для бедных и неприкаянных. Если погода хорошая, дышат свежим воздухом,
если плохая — идут в “Макдональдс”. И еще говорят: “А пошли
в ресторан!” В столовку для бедных и неприкаянных. Здесь
можно дешево набить пузо и забыть о том, кто ты есть. Впрочем, набить пузо важнее, чем кем-то стать.
Мы тоже бедные и неприкаянные. Он — потому что зависит от контракта, а я такая от природы.
Мы бедны, и в нашем будущем нет места для сына или дочери. Он может быть моим мужчиной, но мы никогда не станем парой. Когда мы по отдельности, каждый сам за себя, и
мы нужны друг другу, но ничего не должны; мы вместе, потому что нам обоим так нравится. Если нас станет трое, полу-

[184]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

чится семья. Хочешь не хочешь, прилепимся друг к другу и
станем друг от друга зависеть. Мне не нужны узы, мне нужны
отношения. Никаких обязательств, все по желанию.
К тому же мы бедные, неприкаянные. Разве возьмешь в
аренду колыбельку, разве возьмешь в аренду подгузники. Ладно, колыбелька не нужна, ребенок может спать в нашей кровати. Но как уговорить младенца какать в унитаз и смывать за
собой? Боже, какой-нибудь эксперт по детской психологии
мог бы уверенно заявить, что так мы поможем ребенку и облегчим ему процесс взросления. Памперсы — для консерваторов, унитазы — для революционеров. Как обычно, важные вопросы решаются через задницу. Почти.
С молоком тоже не все так просто. “Хочешь молочка, милый?” — “...” — “А нет молочка: сегодня мама и папа не могут
его купить, нету денег”. То же самое с едой, одеждой, игрушками. Долой потребительство! У нас был бы сын или дочь, которые спали бы с родителями в одной кровати, какали в унитаз, не пили, не ели, не одевались и не играли в игрушки. Не
человек, а всего лишь представление о человеке. Ничего реального, ничего материального, ничего телесного. Без денег.
Нет денег — не может быть и детей. И не нужно рассказывать,
что рожать естественно. Это естественно, если есть деньги.
И не говорите мне, что аборт — убийство. Убийство — избавление от уже появившейся на свет жизни.
Но дело не только в этом. Мы бедные, неприкаянные. К тому же мы совершенно разные. Он белый. Я темнокожая. Ребенок-метис: не он и не я. Он — это мы, но нас нет, мы встречаемся, пока хотим, мы ничего не должны друг другу, мы вместе,
пока нам так нравится. Никаких обязательств, все по желанию.
Если у нас будет ребенок-метис, то разнообразия, а значит
ошибки не избежать. Эта ошибка приведет к вымарыванию
прошлого во имя будущего, к желанию захватить небо, отказавшись от земли. Ошибка — белая грязь. Пятно на теле внука
или внучки, которые насмехаются над гордостью дедушек и
бабушек. Знак презрения к тому, кто мы сейчас и кем больше
не будем. Как бы они, мои мать и отец, смогли обнять внука
или внучку, в которых их больше нет, но есть кто-то другой?
Тот, кого они ненавидят и кто ненавидит их в ответ. Они не
захотят приближаться к этому чужаку. Обнять моего сына
или дочь значило бы сократить дистанцию с врагом, объявить капитуляцию, отречься. Потеряться, потеряв. Уступить
обстоятельствам.
Мама и папа живут в предместье Милана. Их дом — подобие индийского дома в колониальном стиле. С колодцем посреди сада и колоннами у крыльца. Бледно-розовый фасад посерел из-за смога, а пальма перед кухней вымерзла. В
остальном все замечательно.

1. Арундати Рой (р. 1961) — современная индийская писательница и политический деятель.

Габриэлла Курувилла. Аборт

Летом они выглядят так: мама ходит в сари, а папа в лунги,
на ногах у них шлепанцы, последние несколько лет, к счастью, модные и в Италии.
Зимой дела обстоят лучше: мама влезает в свитер и надевает пальто поверх сари, так что его почти не видно, а папа вы- [185]
ИЛ 5/2022
нужден носить джемпер и штаны, попрощавшись с лунги.
Первые годы они надевали на толстые шерстяные носки шлепанцы, пока однажды не соблазнились мокасинами.
Когда я распустила косы, вылила флакон масла для волос
в слив раковины и сходила к парикмахеру за короткой стрижкой, родители накричали на меня и устроили скандал. Папа
перестал смотреть на меня и говорить со мной, он был в трауре. Для него я все равно что умерла.
Дочь-индианка скончалась, и ее заменил западный клон.
Ужас, смятение и позор. Одобрить это они не могли.
Мама, скорее от нервов, чем по обыкновению, качала
головой влево и вправо, приговаривая: “Они отрастут, малышка, вот увидишь — отрастут”. Она больше не говорила о
моих волосах напрямую, а придумывала всякие уменьшительно-ласкательные названия. Звучало пренебрежительно. Например, “чахлый кустик”. Она говорила это с жалостью и состраданием. Покачивая головой справа налево.
Затем по каналу кабельного телевидения, где передавали
слезливые фильмы, рекламу и изредка новости культуры,
родители увидели Арундати Рой1 и тогда похвалили меня.
Она тоже писательница, у нее тоже короткая стрижка. А
главное — она индианка. И живет в Индии. Главное — она
индианка, живет в Индии и добилась успеха. Везде, даже в
Италии. Оба, папа и мама, покачали головами справа налево, определенно из-за нервного тика. Они посмотрели на
мои короткие волосы и мои испачканные листы, гадая, насколько я уже испортила себя. Свою внешность, свое будущее. Думаю, разрушая себя, я и их разрушала. Потому что я
принадлежу им. Я — это они.
Глядя на штаны, толстовки и кроссовки, сваленные в кучу
в моем шкафу, они молчали. Возможно, в глубине души они
понимали, что мне следует приспособиться к миру, в котором я родилась и выросла. Наш космический корабль сделан
в Индии, а блуждает в итальянском полушарии, частично захваченный неприятелем — тем, что сложено в ящики и висит
на вешалках.
Когда меня стошнило моей самой первой пиццей в колодец посреди сада, папа прочел молитву, а мама приготовила

[186]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

потрясающий дхал1. Дома мы все еще ели руками, но как-то я
стащила из ресторана вилку и нож и училась пользоваться
ими у себя в комнате, взяв бумагу. Наверняка моя страсть к
письму родилась, когда я придерживала и резала листы. Я
2
могла бы стать художницей и подражать Лучо Фонтане . Но
стала литератором: той, кто не знает о книгах ничего, кроме
того, что ей хочется их писать. Публиковать и продавать.
Просто Ханиф Курейши из Вимеркате3. В Брианце, где находятся мебельные магазины и виллы президентов компаний,
в Брианце, где живут, чтобы работать, я работаю, чтобы
жить. Потому что, если я не смогу писать, я умру. Впрочем,
это и так неизбежно, потому что я не могу себе позволить
жить писательством. И по другим причинам. Мир не сводится к экономике, разве что его часть, большая часть. Но есть
еще личная жизнь. А в ней — зачастую неразрешимые трудности.
4
Мама и папа основали компанию под названием “Ганеш” .
Она специализируется на уборке. Может, из-за названия маленькой семейной фирмы их вызывали все прямо противоположные им по характеру люди в округе — заядлые курильщики, от рождения склонные к депрессии. Может, из-за
работы родителей я и влюбилась в Джакомо, дворника. Они
уходили, наводили чистоту и возвращались. Как и он. Они
вычищали грязь, как и он. Они против грязи. Я и он, мы запятнали моих мать и отца безумным желанием размножаться.
Цель, к которой никто не думал стремиться, не стремился и
даже не собирался стремиться. Мы отдались делу со всей
страстью, пока не достигли результата. Мы занимались любовью, не предохраняясь, пока нам не выставили счет с предоплатой. За спасение моего тела от случившегося позора. Которым я могла бы покрыть родителей. Я не могу этого
допустить. Не могу убить их этим. Поэтому я тоже пойду, наведу чистоту и вернусь. Я тоже вычищу грязь и избавлюсь от
пятна.
Найду себе темнокожего мужчину. Вернее, его найдут
они, мама и папа, которые всегда заботились обо мне, моей
внешности и моем будущем. Не знаю почему, но на мгновение я подумала, что могла бы сама написать свое будущее,

1. Дхал (дал) — национальный индийский суп-пюре на основе бобов дал,
кокосового молока, овощей и специй.
2. Лучо Фонтана (1899—1968) — итальянский художник-абстракционист,
наиболее известный картинами с прорезями и разрывами.
3. Ханиф Курейши (р. 1954) — английский писатель, драматург, сценарист
пакистанского и английского происхождения; Вимеркате — городок в провинции Монца-э-Брианца, неподалеку от Милана.
4. В индуизме Ганеш (Ганеша) — бог богатства и благополучия, один из
самых почитаемых богов индуистского пантеона.

Габриэлла Курувилла. Аборт

пачкая белым черный лист. Литературная вольность. Совершенно неуместная.
Сейчас восемь. Утра. Пью первую чашку кофе и выкуриваю первую сигарету. Я ничего не должна тому, кого нет и кого не будет. Зато я многое должна тем, кто есть и кто будет. Я [187]
ИЛ 5/2022
говорю не о Джакомо, прилетевшем случайно, словно комар,
который укусил меня и которого можно прихлопнуть. Говорю о родителях, которые подарили мне жизнь, ради которых
я убью возможную жизнь. Ошибочную и неуместную.
Я считаю месяцы, считаю дни, считаю часы. Обратный отсчет. Я не приговорена к смерти, но приговариваю к ней.
Представление, человека. Вернее, представление о человеке.
Моего сына или дочь. Не знаю пол, но у представления о человеке нет пола. Он станет мужским или женским, только когда ему подарят возможность быть реальным, материальным,
обрести тело. Стать человеком. Плачущим в колыбели и гадящим в подгузник. В моем воображении нет колыбелек и подгузников. Существует только женщина, которая силится из
девочки стать взрослой. Этот длинный путь я способна пройти бок о бок с мужчиной — без сына или, тем более, дочери. Я
бы стала ее отражением, а потом слилась с ней, растворилась
в ее глазах, разуме, теле. В ее отражении. Пока не возненавидела бы ее за то, что она украла мою личность. Присвоила то,
что делает меня единственной в своем роде. Я бы заставила
своего ребенка платить по счетам моих страхов, ошибок, разочарований. Нельзя требовать от малыша стать подростком.
Нельзя требовать от подростка вырастить ребенка. В любом
случае навяжешь и переврешь роли и временные рамки. Все
дело в том, чего не хватает. Синхронности, равновесия. Уважения. К тому, кто ты есть и кем будешь. К тому, кто мог бы
быть и кто будет. К корням и цветам.
Джакомо встает в одиннадцать. Утра. Он спит всего пять
часов, но утверждает, что ему хватает. Потому что он не ребенок. Он не становится нервным из-за недостатка сна. Он
нервный из-за недостатка любви. Он что-то говорит и глядит
на меня. Спрашиваю: “Чего уставился?” Хочется добавить:
“Не могу спать с мусоркой”. Но сдерживаюсь. Я прекрасно
знаю, что дипломатия помогает жить лучше. Конечно, не создавать лучший мир, правдивый, искренний и прекрасный.
Но хотя бы не искать проблем на свою голову. От которых я
скоро избавлюсь. Самым стерильным, быстрым и, по возможности, безболезненным способом.
Пока он подносит ко рту печенье, которое макнул в чай, и
наслаждается полноценным завтраком — у него есть что положить в рот, и есть чем запить, — я сообщаю, что хочу сделать
аборт. Джакомо прекращает жевать. А еще не смотрит на меня и не говорит со мной, прямо как мой отец, когда я заяви-

[188]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

лась домой практически лысая, без спускающихся по спине
засаленных кос. Снова я решилась обрубить концы. Снова
мужчина в трауре из-за моего решения. Но еще никто не умер.
Натягиваю майку, джинсы и армейские ботинки и выхожу на
улицу. Открывая дверь, слышу, как падает чашка. Обычная
истерика. Я представляю, как он сидит: локти на столе, руки
в волосах, на полу осколки и лужа чая. Придется все вытирать — что ж, это его работа. Меня это не касается.
Прошли сутки с той ночи, а я не могу ни пить, ни есть.
Во время посещения одного из кучи положенных врачей
гинеколог дал мне послушать ускоренное биение, прямо громыхание сердца ребенка, и я до сих пор думаю об этом.
“Это сердце, слышите?” — сказал он мне. Я машинально
положила руку на грудь, замерла и прислушалась. Вот мое
сердце, я его слышу, биение сердец моих отца и матери. Смирившись, я закрыла глаза. Подумала о темнокожем мужчине,
с которым рожу сына или дочь. И сказала: “Я хочу сделать
аборт”. Мне ответили: “Четырнадцатое февраля. Эта дата устроит?” Конечно, день всех влюбленных. Я вспомнила мать и
отца, как они сидят рядышком на диване. И смотрят по кабельному телевидению индийский фильм — сплошь музыка,
танцы, улыбки и кривляние. Романтика в фильме настолько
приторная, что превращается в пародию на любовь. Мои
мать и отец не целуются. Насколько я знаю. Вдвоем они занимаются не любовью, а уборкой.
Мне делают анестезию и избавляют от белой грязи. Я снова полностью темная. Единая и одинокая. Полностью я. Полностью они. Цвета мне добавляет только кровь: она вытекает
из тела и впитывается в огромный подгузник, пока я неуклюже шагаю по коридору. Эта рана затянется. Как и другие.
Сейчас я пишу, но все бесполезно. Никаких чувств, никакого смысла.
Мама и папа сидят перед кабельным телевидением и смотрят индийский фильм — сплошь музыка, танцы, улыбки и
кривляние. Захожу домой, пошатываясь. Они замечают меня
и спрашивают: “Ты снова решила отращивать волосы, доченька?” Над раковиной стоит бутылочка масла. Втираю его
в голову. Стоит отпраздновать: я вернулась домой. Вернулась
в загон. Я ваша непорочная дочь, неприкаянная писательница. Женщина, которая мечтает остаться ребенком. Я вас никогда не разочарую. Никогда не буду собой.

Джара Кан
[189]
ИЛ 5/2022

Мое имя
Перевод Марии Трофимовой

У

© Djarah Kan, 2019
© Мария Трофимова. Перевод, 2022
1. Аккра — столица и крупнейший город Республики Ганы, страны в Западной Африке. (Здесь и далее — прим. перев.)

Джара Кан. Мое имя

ЖЕ полтора часа, как мы ждем Тетю. Мама заплела мне
косу, смазав волосы оливковым маслом и маслом карите. Папа надел лучшую рубашку — парадную, для гостей,
которых он терпеть не может. Мы выглядим безупречно. Идеально. Вырядились, как богачи, и застыли, словно статуи, в
ожидании женщины, которую я ни разу не видела.
Тетя то, Тетя сё... уже сколько недель только и речь, что о
Тете.
“Оденься прилично, — кричит мама, — к нам едет Тетя!
Уберись, свари рис, присмотри за супом, подойди к телефону, сделай то, сделай это! К нам едет Тетя”. Не понимаю, почему вокруг такая суматоха.
Двоюродный брат рассказывал мне, что Тетя — важная
персона в нашей Семье. Что у нее два магазина одежды и скоро откроется еще один в большом городе на юге от Аккры1.
Говорят, у нее есть даже автозаправка, вот только никто не
знает, где находится эта знаменитая на весь мир заправка.

[190]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

Я же придумала собственное объяснение. Конечно, не такая Тетя богатая, как все говорят. Мне еще не встречались богачи-темнокожие. Я таких только по телевизору видела, да и
то не настоящих африканцев, как я, а афроамериканцев. И в
видео, и в фильмах — сплошь афроамериканцы. Потому я не
верю в богатенькую Тетю, которая едет к нам незнамо откуда
и вот-вот позвонит в дверь.
Одно я знаю наверняка: мама ее боится. Каждый раз, когда
я беру трубку и оказывается, что звонят из Ганы, мама начинает трястись и орать на нас. А вот папа Тетю ненавидит. Его раздражает, что мама настолько зависима от мнения сестры. Что
какая-то женщина зарабатывает больше него, да еще всем об
этом рассказывает. Но особенно его бесит, что Тетя, приехав,
начнет ругать наш доисторический холодильник, где ничего
не охлаждается и вся еда портится, будет смеяться над деревянным кухонным столом, у которого одна из ножек короче других, из-за чего всякий обед превращается в землетрясение или
шторм, над нашей кухней, слишком убогой и тесной для человека, который хвастается, что дает взаймы чуть ли не всей деревне. Ну и, конечно же, она расхохочется, когда увидит наш
маленький плазменный телевизор, на который, может быть, и
приятно смотреть, если он выключен, но когда включен, на экране такие дикие цвета, каких в жизни вообще не бывает.
В этом доме, в своем собственном доме, папа словно у всех
на виду. Все, что он смог урвать у Европы, выставлено на всеобщее обозрение. Чтобы гости рассматривали, оценивали,
прикидывали стоимость вещей. Папа постоянно твердит, что
мнение других темнокожих его не интересует, он ведь живет
в Италии — и это само по себе успех. Мне это не нравится. Да,
мы живем в Европе, но мы совсем не такие богатые, какими
папа пытается нас выставить.
Он любит рассказывать байки. Знает, что его родня слишком нищая и не может проверить, где он на самом деле живет
и как зарабатывает на жизнь. Вот и выдумывает. Признайся
папа самому себе, что в этом-то и причина его ненависти к Тете, в нашем доме, который порой смахивает на психушку,
меньше бы ссорились. Но отец только злится и сваливает вину на других. А я уже и не знаю, что обо всем этом думать.
Знаю только, что проголодалась и что мама приготовила на
ужин жареные плантаны1 с фасолью. Что туго заплетенная
коса больно стягивает волосы. И что мы только прикидываемся богатыми.

1. Плантан — крупный овощной банан.

1. Чви — один из диалектов языка акан, распространенного в Центральной
и Южной Гане.
2. Фуфу — каша из толченных в ступе вареных корнеплодов маниока, ямса,
батата или бананов-плантанов.

Джара Кан. Мое имя

Что за женщина с минуты на минуту переступит порог нашего дома?
Звонок в дверь. Пронзительный, долгий и решительный
“дзы-ы-ы-нь”. Вот и она. Явилась. Не могу поверить.
[191]
Мама подзатыльником сгоняет меня с дивана, папа закры- ИЛ 5/2022
вает глаза и молится. Слизывая бегущие со лба капельки пота.
Сейчас папа похож на верблюда.
Первое, что я вижу, — даму, твердыми шагами входящую в
нашу квартиру, закутанную в фиолетовую с золотом ткань.
Перед глазами до сих пор стоит сверкание ожерелий из чистого африканского золота, более желтого и блестящего, чем
на витринах ювелирных магазинов, у которых я часто останавливаюсь помечтать. Тетя полнее и крепче мамы, ее энергия все сметает и переворачивает вверх дном на своем пути.
— О! Так вот ты какая, моя дорогая племянница! — восклицает она на чви1. — А почему грудь такая маленькая? Мама тебя не тем кормит!
Я расстроена. Никто еще не говорил, что у меня маленькая грудь. Нормальная грудь для моих лет. Я озадачена, но
растерянность тотчас проходит, когда я вижу, как папа кланяется Тете, называет ее сестрой, мадам и всякими глупыми
словечками.
Теперь, раз королева прибыла, можно садиться за стол.
— Вначале положи Тете, — говорит мама, шлепнув меня по
руке, которую я уже собиралась сунуть в густое фуфу2.
— Эта девчонка не знает обычаев своего народа, — заключает Тетя. — Но это не ее вина. Она же родилась здесь, в Италии. Вот подрастешь, поедешь со мной в Гану, тебе понравится, — добавляет она, повернувшись ко мне. — У тебя там очень
красивый дом.
Она произнесла слово “дом” на едва понятном английском. Тетина речь похожа на росток, который только что показался из почвы, готовый вырасти и умереть за одно лето. Ее
речь, ее слова — все обретает весомость, становится почти
осязаемым. Я неслышно повторяю неизвестные мне выражения, пытаюсь распробовать их на вкус.
Тетя называет знакомую еду незнакомыми словами, а маму
зовет загадочным именем — не обычным европейским, а тем,
которое используют дома, в семье, в ее племени. Столько но-

[192]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

вого, я растеряна и поражена, дух захватывает от желания узнать больше. В какой-то момент, пока мы суетимся, передавая
из рук в руки суп, рис, фасоль и мясо, Тетя вдруг смотрит на
меня и спрашивает, как меня зовут.
Как меня зовут?
— Меня зовут Лизбет, Элизабет, — отвечаю я.
Тетя качает головой, а потом громко произносит “нет”.
Она мрачнеет, словно узнав, что у меня неизлечимая болезнь
и жить мне осталось три дня.
Похоже, родители тоже расстроились. Они жуют баранину с таким хмурым и удрученным видом, словно их постигло
ужасное наказание.
Что случилось? Неужели никому не нравится мое имя?
— Элизабет — это не то. Что вы сделали с девочкой, почему не дали ей тайного имени, имени предков?
Сказав это, Тетя издает горестный вопль.
Имя моих предков. Тайное. Всем за столом будто становится очень грустно и стыдно, все молчат, не в силах выдавить ни звука. Даже отец, который обычно держится нагловато, сейчас посасывает куриную косточку в полном молчании.
Он-то за словом в карман не лезет, а теперь, как по волшебству, онемел.
И все из-за меня. Наверное, это лучший день в моей жизни. Я напишу о нем, расскажу всем, когда наконец-то выйду из
дома.
— Что такое имя предков, Тетя?
— Это имя, которое связывает тебя с семьей и твоими
предками. Везде, где бы ты ни была. Можешь жить хоть на
краю света, одна, без друзей и родных, но это имя будет постоянно напоминать, откуда ты родом и куда идешь. Понимаешь? Не европейское — их мы берем, чтобы не раздражать белых, им ведь трудно произносить наши имена, — а тайное,
только твое, наше и больше ничье. Могучее имя, с которым
смело смотришь вперед, в нем соединилось все — Бог, твои
предки, твое будущее!
Я взволнована. Потом мы долго валяемся на диване и болтаем. Тетя, сияя украшениями, рассказывает мне об именах.
Оказывается, всему, что известно в мире, дано два имени —
явное и тайное. Бог, которого Тетя очень боится и почитает,
нарочно наполнил землю загадками, чтобы мы не переставали удивляться. Я думаю, именно из-за этого, когда я много раз
повторяю название одной и той же вещи, как во время молитвы, она начинает казаться чем-то другим, новым. А дело вот в
чем: в моем сознании есть два предмета, старый, известный
мне, и новый, о котором я прежде не слышала, но который

всегда был спрятан внутри меня. Если бы я не повторила его
название много раз, он так и остался бы тайной.

Джара Кан. Мое имя

То же самое и у людей: тайное имя — могущественнее, чудес[193]
нее, благодаря ему мы меняемся. Будто наши праотцы, от ко- ИЛ 5/2022
торых мы унаследовали душу, а значит и имя, приходят в наш
мир. Тетя всегда боролась за сохранение памяти, для нее важно, чтобы мы помнили, кем были раньше.
— Хотелось бы тебе сохранить фотографию, на которой
ты красива и счастлива? Она нужна тебе, твоим детям, родственникам, твоему народу, не только чтобы вздыхать над ней,
но чтобы в худшие минуты, когда больше не помнишь, кто
ты, ты могла вернуться в тот день и вернуть то, что забыла
или потеряла. Нашим еще не родившимся детям мы дадим
имена духов нашей семьи — так они вернутся в этот мир. В новую жизнь, в новый мир. А фотография — как проводник, она
всегда будет напоминать, что вместе с братьями и сестрами
прокладывать дорогу в будущее тебе.
Я вижу, как во мраке вселенной пробиваются солнечные
лучи, под бой барабанов они проходят сквозь землю, кровно
связывая меня с бабушкой, прабабушкой и всеми самыми далекими предками по женской линии, которые знали, что им
предстоит позаботиться обо мне, еще когда меня не было на
земле.
Я чувствую тепло, внутреннюю полноту, чего со мной прежде не бывало.
Но без имени я неполноценная. И чудесное тепло сменяется страхом. Страхом, что никогда и ни за что мои предки,
мой народ, где у каждого есть свое тайное имя, не проложат
путь какой-то темнокожей Лизбет из Италии. Лизбет без имени, а значит, и без будущего.
Мы с Тетей еще долго болтаем. Мама и папа оставили нас
одних. Они смущены, к тому же им скучно. Им совершенно
неинтересно, о чем говорит Тетя. Они смотрят на кухне дурацкий африканский фильм — настолько глупый, что он
больше похож на пародию. Родители хохочут во весь голос,
хлопают в ладоши и смеются над игрой.
Теперь им можно расслабиться: в Европе никому не нужны все эти дурацкие традиции, разве что на праздниках и похоронах. Обычаи, духи, предки — не более чем наследие дикарей. Но ждет ли нас будущее, если мы лишим силы слова,
которые создают нас самих?
Вот бы и мне узнать свое настоящее имя! Я бы тогда не
злилась на тех, кто называет меня черной. Я бы не стыдилась
своих африканских корней.

[194]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

Белые прекрасно осознают силу слов. Их слова рождают
миры, где невыносимо жить, где царит обман. Колдовство их
речей заворожило маму и папу. Тетя говорит, что именно поэтому родители не дали мне настоящего имени.
— Они повелись на выдумки, лучшего будущего себе захотели. Чтобы все было как у европейцев. Они никогда не признают, что белые их околдовали. А те намеренно используют слова против нашего народа и нашей истории. “Дикари”,
“туземцы” — это твои родители говорят, чтобы обидеть нашу
родню, живущую в Гане, рассказывают сказки о хорошей жизни в Европе. Я что, не знаю, что вы не так уж богаты и что твой
далеко не бестолковый отец работает не пойми где? Он дурак,
если хочет пустить мне пыль в глаза своими дешевыми тряпками. Мечтал, что в Европе разбогатеет. Ну и поглядите на него
теперь. Ест какую-то дрянь, пьет пиво, а о предках и думать забыл. Ты еще молодая, так вот, не верь, если тебе скажут, что ты
хуже других или слишком глупая, чтобы найти себе мужа.
Из кухни снова доносится смех родителей. Надо же так веселиться из-за дурацкой комедии! А тем временем одна из самых богатых и влиятельных женщин, которых я знаю, уверяет меня, что я и так хороша, и, если я хочу изменить свою
жизнь, мне достаточно взять новое имя.
Первый раз эти двое, мужчина и женщина, связанные узами брака, те, кого я называю родителями, тускнеют и расплываются в моем сознании. Они исчезают, превращаются в абсолютный ноль, в нищету и неряшливость нашего дома, в
котором они видят залог человеческого достоинства.
Не все, что рассказывает Тетя, мне понятно, но она уверяет, что я пойму позднее. И я это твердо знаю, я верю Тете, как
никому другому. Неделю спустя она складывает свои вещи в
дорогой красивый чемодан и тяжелым шагом направляется к
дверям, чтобы ехать в аэропорт. Родители стоят у двери обнявшись и не могут дождаться, когда же эта ведьма исчезнет.
А я гадаю, какое меня ждет будущее, ведь у меня до сих пор
нет имени.

Джампа Лахири
[195]
ИЛ 5/2022

Подмена
Перевод Элины Гадиловой

© Jhumpa Lahiri, 2015
© Элина Гадилова. Перевод, 2022

Джампа Лахири. Подмена

О

ДНА женщина, переводчица, мечтала изменить свою
жизнь, стать другим человеком. Почему — она и сама
не знала. Но ей всегда этого хотелось.
У нее были друзья, семья, квартира, работа. Она неплохо
зарабатывала и гордилась крепким здоровьем. В общем, она
была счастлива и благодарна жизни. Единственное, что ее
тревожило, — то, что отличало ее от других.
Всякий раз, когда она разглядывала свои вещи, ей становилось противно, потому что все, вплоть до мелочей, напоминало о прожитом. Она была уверена, что все могло сложиться иначе, лучше.
Она казалась себе несовершенной, словно черновик книги. И мечтала создать другую себя, как поступала с текстом
при переводе. А иногда ей хотелось исчезнуть с лица земли,
будто ее жизнь — торчащая ниточка на подоле красивого платья, которую так и тянет отрезать ножницами.
О самоубийстве она не задумывалась. Она слишком сильно любила этот мир и людей. Любила подолгу гулять поздними вечерами, наблюдая за всем вокруг. Любила зеленую морскую воду, свет сумерек, разбросанные на песке камушки.

[196]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

Любила осенний вкус красной груши, полную и тяжелую зимнюю луну, сияющую среди облаков. Любила нежиться в теплой постели и читать хорошие книги, не отрываясь. Ради всего этого она бы жила вечно.
Однажды, пытаясь разобраться в своих чувствах, она решила уничтожить все следы своего существования. Сложила
в маленький чемоданчик все необходимое, а остальное выбросила или раздала. Ей хотелось пожить в уединении, как
отшельник, чтобы самой справиться с тем, что ее раздражало. Друзьям, семье и мужчине, который ее любил, она сказала, что ей надо ненадолго уехать.
Переводчица выбрала город, в котором никого не знала,
язык которого не понимала, где было не слишком жарко и не
слишком холодно. Она взяла с собой самую простую одежду
черного цвета: платье, пару туфель и легкую шерстяную кофту на пяти пуговках.
Приехала она в начале осени: на солнце еще было жарко, в
тени уже холодно. Сняла комнату. Часами гуляла, молча бродила без цели. Город оказался маленьким, милым, но ничем не
примечательным, туристов в нем не было. Она прислушивалась к звукам, наблюдала за людьми: кто-то спешил на работу, а
кто-то, как и она, сидел на скамейке с книгой или телефоном,
греясь на солнышке. Проголодавшись, она перекусывала прямо в сквере. Нагулявшись, шла в кинотеатр смотреть фильм.
Дни становились короче, рано темнело. Деревья сбрасывали листву, лишались красок. Последовав их примеру, переводчица выбросила все из головы. Теперь она чувствовала себя легко и непринужденно. Представляла себя одним из
падающих осенних листьев.
По ночам она крепко спала. Утром просыпалась без забот.
Она не думала ни о будущем, ни о пережитом. Она зависла во
времени, словно человек без тени, но все же была живой, живой как никогда.
Одним дождливым и ветреным днем она спряталась под
карнизом каменного дома. Лил дождь, а у нее не было с собой
ни зонтика, ни шляпы. Дождь настойчиво колотил по тротуару и явно не собирался заканчиваться. Переводчица задумалась о том, что вода испокон веков льется с облаков, проникает в землю, питает реки, а в конце попадает в море.
Вся улица была в лужах, а фасад дома напротив обклеен неразборчивыми объявлениями. Вдруг переводчица заметила
необычное движение. Время от времени то одна, то несколько женщин подходили к двери дома и звонили в звонок, а
спустя некоторое время входили. Из любопытства переводчица решила последовать за ними.

Джампа Лахири. Подмена

Внутри был дворик, через который нужно было пройти.
Переводчица замерла, чтобы взглянуть на небо, хотя вся намокла. Казалось, дождь льет в комнате без потолка. Впереди
была темная, обшарпанная лестница, по ней спускались и
[197]
поднимались посетительницы.
ИЛ 5/2022
На лестничной площадке всех встречала высокая худая дама с красивым, несмотря на морщинки, лицом и короткими
светлыми волосами. На ней было бесформенное черное платье с длинными воздушными рукавами, похожими на крылья.
— Проходите, проходите, там много всего интересного, —
приветствовала пришедших дама.
Переводчица оставила сумку на длинном столике в прихожей, как делали остальные. Пройдя дальше, она оказалась в
просторной гостиной, где у стены стояла длинная вешалка с
чередой темных нарядов.
Наряды походили на замерших по стойке смирно бездушных солдат. В другой части комнаты были диваны, в центре
стоял стол, а на нем фрукты, сыры и торт из темного шоколада, горели свечи. В углу было высокое трюмо, в него можно
было смотреться с разных сторон.
Хозяйка квартиры, дизайнер черных нарядов, курила, сидя на диване, болтала и приветствовала гостей:
— Добро пожаловать! Прошу, угощайтесь, присаживайтесь!
Несмотря на легкий акцент, она прекрасно говорила на
местном языке. Хозяйка, как и переводчица, была не из этого
города.
Некоторые женщины уже разделись и примеряли наряды,
спрашивая соседок, к лицу они им или нет. Мелькали руки,
ноги, бедра, талии. Бесконечно разнообразные. Казалось,
все гостьи друг друга знают.
Переводчица тоже сняла свою кофту, разделась. Она начала примерять все вещи своего размера, одну за другой, так
тщательно, будто этой было ее работой. Брюки, пиджаки, юбки, рубашки, платья. Все черные, из мягких и легких тканей.
— В них удобно путешествовать, — сказала хозяйка. — Они
модные, не мнутся, со всем сочетаются. Стирать можно вручную в холодной воде.
Посетительницы подхватили ее слова и стали говорить,
что теперь носят только то, что купили здесь. Вещи можно
посмотреть дома у хозяйки, если прийти по ее приглашению.
Только так: тайно, скрытно, в праздничной атмосфере.
Переводчица стояла перед зеркалом и изучала свое отражение. Потом она отвлеклась, заметив еще одну женщину в
конце коридора. Эта женщина не была похожа на остальных.

[198]

В малом жанре

ИЛ 5/2022

Она орудовала утюгом, зажав во рту иголку. У нее были усталые глаза и грустный вид.
Все вещи оказались красивыми и хорошо сшитыми. Хотя
они прекрасно сидели на переводчице, ей ничего не нравилось. Примерив последнее платье, она решила уйти. Она не
чувствовала себя собой в этих нарядах, да и вообще ей не хотелось ничего покупать, чтобы не копить всякий хлам.
Повсюду валялись груды одежды — на полу, на диванах, на
креслах, похожие на большие темные кляксы. Порывшись
немного, переводчица нашла одежду, в которой пришла. Не
хватало только черной кофты. Переводчица искала ее повсюду, но безуспешно.
Гостиная почти опустела. Пока переводчица пыталась
найти свою кофту, все уже разошлись. Хозяйка выписывала
последний чек. Оставалась одна переводчица.
Хозяйка взглянула на нее так, будто только что заметила.
— А вы что решили взять?
— Ничего. Я ищу свою кофту.
— Какого она цвета?
— Черного.
— Сейчас, подождите.
Хозяйка позвала женщину, гладившую в дальнем конце коридора, и попросила ее все собрать и развесить по вешалкам.
— А эта дама потеряла свою черную кофту, — сказала хозяйка и добавила, обращаясь к переводчице: — Я вас не знаю.
Как вы сюда попали?
— Случайно. Просто пошла за другими женщинами. Я не
знала, куда они идут.
— Вам ничего не понравилось?
— Понравилось, но мне ничего не нужно.
— Откуда вы?
— Я не местная.
— Как и я. Вы не голодны? Может, вина? Фруктов?
— Нет, спасибо.
— Простите, — сказала помощница хозяйки, и показала переводчице какую-то кофту.
— Вот она! — сказала хозяйка. — Спряталась, но мы ее нашли.
Переводчица взяла и, даже не примеряя, сразу поняла, что
кофта не ее. Грубая шерсть, цвет не такой насыщенный, да и
размер совсем не тот. Надев ее и посмотревшись в зеркало,
она убедилась, что кофта чужая.
— Это не моя.
— Как не ваша?
— Похожа, но не моя. Она мне не подходит.

— Она точно ваша. Помощница все убрала. Ни на полу, ни
на диванах ничего не осталось, сами посмотрите!
Чужую кофту переводчице брать не хотелось. Она испытывала к ней неприязнь, отвращение.
[199]
— Нет, это не моя. Моя кофта пропала.
ИЛ 5/2022
— Как это?!
— Наверное, кто-то взял и не заметил. Подменил. Может,
одна из посетительниц пришла в такой же?
— Я не знаю. Ладно, сейчас проверю, подождите.
Хозяйка снова уселась на диван. Закурила и стала обзванивать покупательниц. Она объясняла, что произошло, обмениваясь с каждой парой фраз.
Переводчица ждала. Она была уверена, что кто-то забрал
ее кофту, а та, что она держит в руках, принадлежит другой
женщине.
Хозяйка положила телефон.
— Я обзвонила всех. Мне очень жаль, но сегодня вы одна
приходили в черной кофте.
— Но она не моя!
Переводчица была уверена, что кофта чужая, но в то же время ее одолевало жуткое сомнение, которое все больше поглощало и подавляло ее.
— Спасибо, что пришли, всего доброго! — сказала хозяйка,
больше ничего не добавив.
Переводчица чувствовала себя растерянной, опустошенной.
Она приехала в этот город в поисках другой себя, мечтая преобразиться. Но поняла лишь одно: от своей личности не уйти, ее не
искоренить, это будто клетка, в которой она заперта навсегда.
В коридоре она хотела попрощаться с помощницей, но ее
там не оказалось.
Переводчица вернулась домой с таким чувством, будто потерпела поражение. Из-за дождя ей пришлось надеть чужую
кофту. Тем вечером она уснула, даже не прикоснувшись к еде.
Спала она крепко, ей ничего не снилось.
Проснувшись утром, она увидела черную кофту, висевшую
на стуле в углу. Она снова ее узнала. Переводчице было известно, что кофта на самом деле ее и вчерашняя реакция —
сценка, разыгранная перед хозяйкой и ее помощницей, —
безрассудна и нелепа.
И все-таки кофта казалась не совсем прежней: не той, которую она так и не нашла. Переводчица уже не испытывала к
ней отвращения. Напротив, теперь ей казалось, что кофта
сидит идеально. Переводчице уже не хотелось искать прежнюю, якобы потерянную кофту, она по ней не скучала. Отныне, надевая эту кофту, она и сама становилась другой.

Литературное наследие
[200]
ИЛ 5/2022

Изабелла ди Морра
Канцоньере
Перевод и вступление Романа Дубровкина

“О злобном натиске слепой Фортуны...”
О Изабетта, ты все время зовешь меня и
горюешь о том, что я так долго не
возвращаюсь к тебе; в слезах ты винишь
меня за мое отсутствие. Знай же, я не
могу вернуться: в тот день, когда ты в
последний раз виделась со мной, твои
братья меня убили.
Д ж . Б о к к а ч ч о Салернский базилик 1

Расходясь в деталях с сюжетом знаменитой новеллы, судьба Изабеллы ди
Морра (1520—?), в силу самой своей невыдуманности, могла бы и дальше
служить впечатляющим примером бессмысленной жестокости, на которую
способны люди в отношении к своим близким, однако именно фактическая
сторона ее жизни и смерти, закрепленная, казалось бы, навсегда энциклопедиями и справочной литературой, все чаще ставится сегодня под сомнение. Хотя и не всеми.
Мы ничего не узнали бы об этой трагической поэтессе, если бы не “Ис2
тория благороднейшего семейства Морра” , написанная на латыни ее племянником Маркантонио (1561—1618) и изданная посмертно в 1629 году.
Стихотворения Изабеллы тем не менее к тому времени уже расходились в
3
списках по югу Италии и публиковались: сначала, в 1552 году, частично , а
семью годами позже — в полном объеме в сборнике “Несколько стихотво4
рений знатнейших и благороднейших дам” , первой в стране антологии по-

© Роман Дубровкин. Перевод, вступление, 2022.
1. Перевод под редакцией С. С. Трубачева.
2. “Familiae nobilissimae de Morra historia, a Marco Antonio De Morra Regio
Consiliario conscripta” (1629).
3. “Rime di diversi illustri signori napoletani: e d’altri nobiliss. ingegni; nuovamente raccolte…” (1552).
4. “Rime diverse d’alcune nobilissime e virtuosissime donne” (1559).

1. Предположения о более раннем годе рождения были опровергнуты документальным свидетельством о том, что родители поэтессы вступили в брак
в 1517 г.

[201]
ИЛ 5/2022

Роман Дубровкин. “О злобном натиске слепой Фортуны...”

этов-женщин. На страницах этого знаменательного тома внушительная
подборка из десяти сонетов и трех канцон соседствовала со стихами благочестивой Виттории Колонны (музы великого Микеланджело), графини
Вероники Гамбары и венецианской “виртуозы” Гаспары Стампы.
Итальянский XVI век недаром называют веком поэтесс. Это была эпоха,
когда образованные аристократки, питающие особую тягу к учебе, сведущие в искусствах, претендовали на новую роль в обществе, где традиционно доминировали мужчины. “Приветливое создание, женщина должна
уметь оставаться на своем месте, — пояснял современник, — поскольку ей
подобает не ‘твердая и непоколебимая мужественность’ сильного пола, а
мягкая и тихая ласковость, благодаря которой она может развить в себе такие представления о литературе, музыке и живописи, которые сделали бы
из нее приятную собеседницу как в светском салоне, так и в гостиной своего дома, уже в положении замужней дамы”.
Трактат Бальдассаре Кастильоне “Придворный”, из которого мы взяли это
истолкование, увидел свет в Венеции в 1528 году. Изабелле ди Морра было в
1
то время восемь лет . На юге Италии, в области Базиликата (ранее — Лукания), где она жила вместе с семьей, уже не первый год шла война между королем Франции Франциском I и императором Священной Римской империи
испанцем Карлом V, претендовавшим на престол Неаполитанского королевства. Французские войска осадили Неаполь, однако из-за начавшейся чумы и
предательства генуэзского флота были вынуждены отступить. Вместе с королем бежал сначала в Рим, а затем в Париж и отец Изабеллы барон Джованни
Микеле ди Морра: он поддержал вторжение французов и участвовал в боевых действиях на их стороне, надеясь взять верх над своим соседом и сувереном Ферранте Сансеверино, князем Салернским, с которым у него возник
имущественный спор. Внезапный отъезд отца стал для девочки глубоким потрясением, от которого она не смогла оправиться всю оставшуюся жизнь. Напрасно всматривалась она в морскую даль в надежде увидеть долгожданный
парус: отец так и не вернулся домой даже после того, как в 1533 году его измена была частично прощена испанской короной и конфискованное имение
перешло под управление его старшего сына, пятнадцатилетнего Маркантонио. Вопреки распространенному мнению, Джованни Микеле ди Морра не вел
в последующее двадцатилетие праздную жизнь при французском дворе, а,
напротив, принимал самое активное участие в бесконечных походах Франциска I против испанцев и до 1553 года считался в Неаполитанском королевстве персоной нон грата.
Третий ребенок из восьмерых детей, Изабелла унаследовала от отца
склонность к литературе и начала по его примеру писать стихи. Стихи настолько талантливые, что, как сказано в упомянутой выше семейной хрони-

[202]

Литературное наследие

ИЛ 5/2022

ке, девочка достигла на этом поприще успехов “sexum superando (превосходящих возможности женского пола. — Р. Д.), чем прославилась в округе и
за ее пределами”. Писал стихи и ее брат-близнец Шипионе, однако и он
очень скоро уехал в Рим, а затем в Париж, бросив сестру в обветшалом родовом замке, власть в котором узурпировал грубый и невежественный Маркантонио, подчинивший себе всех домочадцев, включая слабовольную,
больную мать. Изабелла, по всеобщему убеждению, оказалась если не под
домашним арестом, то, по меньшей мере, в условиях крайней несвободы.
Замок в городке Вальсинни (до 1873 года — Фавале), построенный в XI
веке нормандцами исключительно с оборонительными целями, и сегодня
высится на вершине отвесной скалы: мощная средневековая крепость с
бастионами и бойницами. Внизу, в долине, бурлит река Синни (в эпоху Возрождения — Сири), по берегам которой тянутся густые леса (с 1993 года — отгороженный от цивилизации заповедник). Глухие места, крутые
склоны, издавна облюбованные для соколиной охоты. До столицы королевства — Неаполя — добрая неделя пути верхом; значительно севернее — Рим, Флоренция, Генуя, Феррара, Венеция, о великолепии которых
Изабелла только читала или слышала. Положение женщины в этих центрах
культуры претерпевало большие изменения, чего нельзя сказать о захолустье, где дочери и жены по-прежнему целиком зависели от родственниковмужчин.
Братья завидовали своей одаренной сестре, обучением которой занимался сначала глава семьи, получивший классическое образование, а в его
отсутствие — священник домашней церкви, живший здесь же, в замке. Он
преподавал Изабелле латынь, разбирал с нею сонеты и канцоны Петрарки
(которые она знала наизусть) и, вне сомнения, открыл для девочки Данте. Он
же, как принято считать, позднее стал посредником — “связным” — между
юной баронессой и жившим неподалеку испанским графом Диего Сандовалем де Кастро.
Предполагается, что Изабелла познакомилась с Диего во время поездки к его жене — родовитой неаполитанке Антонии Караччоло, чье имение
Боллита (ныне Нова Сири) располагалось в нескольких километрах к югу
от Фавале. Не исключено также, что именно Антония инициировала обмен
стихами между Изабеллой и своим мужем, подписывая их, из опасения
скомпрометировать девушку, собственным именем.
Современники описывают Диего как красивого и храброго солдата. Он
участвовал в сражениях Карла V, принадлежал к неаполитанской знати и
находился под покровительством вице-короля Педро де Толедо. Помимо
воинской карьеры, молодой человек (ему не было и тридцати) преуспел в
стихосложении, печатался, писал мадригалы королю и был принят во Флорентийскую академию.
О характере отношений Изабеллы с испанцем существует много разных
гипотез. Стихи Диего, написанные по-итальянски, были, согласно требованиям петраркизма, посвящены Прекрасной Даме и не выходили за рамки
куртуазной поэзии. Ответных писем Изабеллы не сохранилось. Несколько

1. “Storia di Isabella Morra e Diego Sandoval de Castro” (1929).

[203]
ИЛ 5/2022

Роман Дубровкин. “О злобном натиске слепой Фортуны...”

лет спустя Антония Караччоло свидетельствовала на судебном процессе,
что ей было известно содержание писем супруга, и отрицала малейший намек на нарушение брачных уз.
Тем не менее по округе поползли слухи о супружеской неверности чужеземца, якобы запятнавшего честь молодой итальянки. Слухи становились все
настойчивей и наконец достигли Фавале. Трое братьев Изабеллы ответили
на оскорбление местью — немедленной и беспощадной. Сначала был заколот домашний учитель, а затем Изабелла, в руках которой (читаем мы в семейной хронике) оказалось нераскрытое письмо от испанца. Случилось это,
как выяснилось, в конце декабря 1545 года. Несколько месяцев спустя попал
в засаду и был застрелен из аркебузы Диего.
Смерть Изабеллы, останки которой археологи пытаются найти до сих
пор, не вызвала, по всеобщему убеждению, никакого резонанса и была
встречена обитателями Лукании как нечто обыденное и закономерное, поскольку речь шла о защите фамильной чести. Иначе обстояло дело с покушением на жизнь испанского дворянина. Разгневанный Педро де Толедо
объявил братьев ди Морра в розыск, но они уже успели скрыться во Франции и в конечном счете не понесли должного наказания. Во время обыска,
проведенного по горячим следам в замке, следователи обнаружили среди
бумаг покойной тринадцать стихотворений, впоследствии предъявленных
на заочном уголовном процессе и благодаря этому сохранившихся.
В начале двадцатого века, впервые после 1559 года, профессор Анджело
де Губернатис переиздал поэтическое наследие Изабеллы ди Морра, предварив ее стихи биографией, основанной на фамильной хронике века семнадцатого. В 1907 году автор послал свою небольшую книжечку Бенедетто Кроче
(1866—1952), видному философу, политику и историку. Пораженный трагедией и не до конца веря в убийство девушки братьями, Кроче в ноябре 1928
года посетил Базиликату и попытался найти могилу Изабеллы под обломками
разрушенной домашней церкви. Поиски оказались безуспешными. В своем
1
очерке “История Изабеллы Морра и Диего Сандоваля де Кастро” Кроче реконструировал биографию поэтессы, исходя из ее поэтической исповеди,
уточнив некоторые детали на основе архивных данных, касающихся главным
образом судебного процесса над убийцами.
Кроче был первым, кто разглядел в Изабелле крупного поэта, отметив ее
“страстную непосредственность” и “погружение в эмоции”, затмевающие искусственные и претенциозные сочинения большинства ее современников. Историки литературы охарактеризовали Изабеллу как предшественницу романтизма, на несколько столетий опередившую свою эпоху. Со
временем ее трагическая судьба, как часто бывает, послужила основой легенды, вызвавшей интерес профессиональных исследователей и целой армии любителей, занятых настойчивыми поисками документальных свиде-

[204]
ИЛ 5/2022

тельств происшедшего. И тут начали возникать нестыковки, ставящие под
сомнение достоверность внешне убедительной, но исторически плохо подтверждаемой картины.
Прежде всего: следует ли понимать двадцатилетнее — безвыходное! — заточение Изабеллы “в четырех стенах” буквально? Совершенно
очевидно, что, вынужденная жить под опекой братьев, она обладала законным правом покинуть семью только в случае замужества или ухода в монастырь. Однако не менее очевидно, что в детстве и ранней юности ей было
запрещено выходить за пределы замка из соображений элементарной
безопасности. Но ситуация постепенно менялась по мере взросления невольной затворницы, пока она не достигла возраста, когда ничто уже не
мешало ей отправляться на прогулки по окрестностям и, например, подниматься на расположенную относительно недалеко гору Коппола, с которой,
стоя на развалинах древнегреческого акрополя, она обозревала Тарентский залив Ионического моря, невидимого из замка:

Литературное наследие

Отец, за годом год в простор соленый
С горы отвесной вглядываюсь я...

Пеший путь от замка до вершины горы занимает не один час, и едва ли
молодая аристократка осмеливалась взбираться по исхлестанной ветром каменистой лесной тропе без сопровождения. В XVI веке феодалы, пусть даже
стесненные в средствах, не обходились без слуг. (Кроче предполагал добраться до вершины верхом на осле, но осенняя непогода помешала ему.) Были у Изабеллы, как недавно выяснилось, и другие маршруты, когда ей случалось посещать дома благородных семей Лукании, естественно, вместе с
матерью, озабоченной поисками подходящей партии для дочери, приближающейся к своему двадцатипятилетию, “критическому” возрасту, после которого незамужняя девушка окончательно считалась старой девой. Неблагополучное финансовое положение семейства ди Морра дает основания
предположить, что отсутствие достойного жениха (даже если не принимать
во внимание запятнанную политическую репутацию отца) вполне объяснимо
нехваткой денег на приданое, обязательное в эпоху Возрождения при заключении брачного договора.
Более того, изучение бухгалтерских книг знаменитого дворянского рода Сансеверино открыло несколько новых, ранее неизвестных страниц в
биографии поэтессы, радикально изменивших устоявшиеся представления
1
о ее жизни . Изабелле было четырнадцать или пятнадцать лет, когда в
1535—1536 годах она была представлена ко двору владетельного герцога
Пьетро Антонио в качестве подопечной его второй жены Джулии Орсини,
на покровительство которой указывал еще Кроче. По иронии судьбы не кто
иной, как этот кавалер ордена Золотого руна возглавлял испанскую кара-

1. См.: Pasquale Montesano. Isabella Morra alla corte dei Sanseverino. — Matera:
Altrimedia, 2017.

Насколько достоверна версия об убийстве?
В 1616 году, когда Маркантонио ди Морра закончил написание истории
своей семьи, ему было пятьдесят пять лет. О двойном убийстве в замке он,
вероятно, слышал еще ребенком от своего отца, младшего брата Изабеллы,
Камилло (1528—1603), который, в свою очередь, тоже знал о трагедии исключительно с чужих слов, так как в описанный период принимал участие
в сражениях испанской армии. Из переписки вице-короля Педро де Толедо с императором Карлом V явствует, что основным источником информации об убийстве Изабеллы послужили заявления вдовы Диего Сандоваля о
его любовной связи с (неназванной) “сестрой баронов”. Кого имела в виду Антония Караччола? На чем основаны слухи, о которых докладывал вице-королю испанский губернатор Базиликаты? Как отделить домыслы от
фактов?

[205]
ИЛ 5/2022

Роман Дубровкин. “О злобном натиске слепой Фортуны...”

тельную экспедицию, в результате которой отец Изабеллы был вынужден
покинуть Неаполитанское королевство. Правитель, владевший в Калабрии,
Кампании, Базиликате и Апулии сотнями крепостей и княжеств, вел роскошный образ жизни, окружив себя поэтами, актерами, философами. Декламировала свои стихи на этих празднествах и Изабелла, которая явно
рассчитывала на то, что Джулия Орсини найдет для нее способ избавиться
от деспотизма братьев и поможет выбраться из провинциальной глуши.
Внезапная кончина графини в 1538 году разрушила надежды совсем еще
молодой девушки. Третья жена Пьетро Антонио — албанская принцесса
Эрина Скандербег — отнеслась к Изабелле не менее благосклонно, определив ее в 1543 году компаньонкой своей падчерицы Феличии. Годовое
жалование в девяносто дукатов, назначенное Изабелле, и расписки о его
получении стали неопровержимым доказательством ее трехлетнего пребывания в поместье Бизиньяно, где в те же годы состоял садовником-декоратором (“пейзажистом”) ее младший брат Чезаре, один из трех братьевубийц. До 1542 года постоянно бывал при дворе герцога и Диего
Сандоваль, однако во время пребывания там Изабеллы, обвиненный в каком-то неблаговидном проступке, он был вынужден скрываться в Беневенто, находящемся под властью римского папы, и только изредка, да и то
втайне, навещал свою жену в ее имении Боллита.
Сомнения в неплатоническом характере эпистолярного романа между
Диего и Изабеллой посеял еще Бенедетто Кроче, писавший о “загадочной
драме, о которой мы ничего не знаем”, задававшийся вопросами: “Ухаживал ли за ней Сандоваль? Стала ли она предметом его фантазий в духе Петрарки? Испытывал ли он к ней подлинные чувства? Запертая в замке, мечтающая о свободе Изабелла отнеслась благосклонно к его чувствам? Или
же была счастлива, получая его любовные письма?”
В 1546 году воспитанница Изабеллы вышла замуж и уехала в имение к
мужу. Накануне этого события, не позднее Рождества 1545 года, оставшейся без работы гувернантке пришлось вернуться в Фавале, где, согласно
хронике ее племянника, она была вскоре зарезана братьями.

[206]
ИЛ 5/2022

Из многих загадок этой невероятной истории наиболее удивительным
кажется заговор молчания, окруживший смерть Изабеллы. Молчания не
только со стороны ее “обесчещенной” семьи, укрывшейся в Париже, но,
главное, со стороны Пьетро Антонио Сансеверино, который тоже окончил
свои дни во французской столице. Трудно поверить, чтобы обладатель несметного богатства, владетель всего юга Италии закрыл глаза на гибель
компаньонки собственной дочери и проигнорировал суд, пусть даже заочный, над ее убийцами. Трудно поверить, чтобы Феличия, ее приемная мать
Эрина Скандербег и сотни постоянных гостей герцогского дворца никак не
отреагировали на столь неординарное происшествие. Никто до сих пор,
даже в Италии, не задавался подобными вопросами, хотя не исключено, что
архивные поиски ведутся и в этом направлении.
Что сталось в таком случае с Изабеллой, если она не была убита братьями? Покончила ли она с собой, утопившись в Сири, с которой вела беседы,
спасаясь от одиночества? Маловероятный сценарий: такого поступка трудно ожидать от ревностной католички. Или ушла в монастырь, как подсказывают ее последние, глубоко религиозные, нетипичные для всего ее творчества канцоны, особенно та, в которой она говорит об архангеле Гаврииле
и Богоматери?
...И устремляюсь думой исповедной
К посланцу Господа под кровлей бедной,
К Жене, что царствует теперь в Раю:
Великого взыскую милосердья,
Исполнена усердья,
Пред Ней в убогом рубище стою.

Литературное наследие

Мы скорее всего никогда не узнаем правды. Скажем больше. Такая
трактовка событий, даже убедительно доказанная, вряд ли будет когда-нибудь принята сообществом поклонников Изабеллы ди Морра с его паломничествами в замок Фавале, экскурсиями по местам событий, театральными постановками, фильмами и фестивалями. Для любителей поэзии это,
однако, не имеет существенного значения: горькие стихи несчастной души,
отчаявшейся найти выход из враждебного окружения, не станут от этого
менее прекрасными и менее пронзительными.

1
О злобном натиске слепой Фортуны
Пишу в слезах, и слезы горечь длят:
Ни слово доброе, ни добрый взгляд
В глухом углу не скрасят жизни юной.

[207]
ИЛ 5/2022

Я с колыбели проклята, но струны
По воле Муз мне славный гроб сулят
И до конца надеяться велят,
Что состраданья полон мир подлунный.
Не тело я богиням отдаю,
А душу от могилы в полушаге.
Я верю, есть монарх в чужом краю,
Не сомневающийся в высшем благе:
Он оболочку бренную мою
В гранитном похоронит саркофаге.

2
Юнона, если отвергаешь ты
Любовь, причастную земному счастью,
Наполни дни мои священной страстью
И знай, что помыслы мои чисты.
Я девственности отдаю цветы
Твоей заботе, твоему участью,
Равна смиреньем пред твоею властью
Жильцам благоуханной высоты.

С восторгом я приемлю твой закон.
Я против Гименея не бунтую:
Одним узлом два сердца свяжет он.

3
Отец, за годом год в простор соленый
С горы отвесной вглядываюсь я
И жду, когда же парусник смоленый
По морю в наши привезет края

Изабелла ди Морра. Канцоньере

Набрось, богиня, петлю золотую
На шею мне и среди многих жен
Во мне служанку разгляди простую.

[208]
ИЛ 5/2022

Весть о тебе, но взор мой истомленный
Ослеп — от злой Фортуны нет житья!
Покинута надеждой окрыленной,
Я плачу, Изабелла, дочь твоя.
Раздутый парус над равниной моря
Не зашумит — отсрочен твой приезд,
И весла не мелькнут, с волнами споря.
Пустынно все, уныло все окрест!
Жизнь в замке родовом — источник горя,
Нет в мире ненавистней этих мест.

4
Как благодатно ты струишься, Сири,
По названному в честь тебя холму,
Признательна соседству твоему,
О женщине пишу я, лучшей в мире.
Смиряет гром она в небесной шири,
С ней ненависть и ярость я уйму
Богини, бросившей меня в тюрьму,
Верну надежду замолчавшей лире.
О дивная душа, милей тебе
Благоуханье роз под скромным кровом,
Чем лилии на золотом гербе.
Конец положит дням моим суровым
Защитница и, уступив мольбе,
Чело мне обовьет венком лавровым.

Литературное наследие

5
Пред высшей мудростью благоговей,
Луиджи1, стилем сладостным воспеты
В стихах твоих высокие предметы,
Наш век не знал достойней сыновей.

1. Стихотворение обращено к Луиджи Аламанни, флорентийскому поэтуизгнаннику, нашедшему приют при дворе Франциска I. По некоторым сведениям, томик его стихов был оставлен отцом Изабеллы в замке Фавале.
(Здесь и далее — прим. перев.)

Гордись венком из листьев и ветвей,
Не зря им украшаются поэты,
Не в пурпур драгоценный разодеты:
Истлеет пурпур — пища для червей!
Земным не поклоняясь обелискам,
Ты вдохновлялся, как учил Господь,
Высоким и не помышлял о низком!

[209]
ИЛ 5/2022

Бесстрашье — кровь героя, подвиг — плоть!
Смычок дарован был тебе Франциском.
Ты песней мог бы мрамор расколоть!

6
Фортуна, сколько бесталанной голи
Попало к сыновьям твоим в фавор,
За что же мне бесчестный приговор,
За что мне бездна горя, бездна боли?
Под колесом твоим, лишенный воли,
Простерт король мой, отдан на позор.
Храбрей героя не было с тех пор,
Как Цезарь утвердился на престоле.
Я женщиной тебя не признаю,
Фортуна, жаль, что женщины мы обе,
Кляну природу женскую твою.
Кричу в стихах, что ты в лесной чащобе
Найдешь, попав к свирепому зверью,
Собрата, равного тебе по злобе.

Я снова плачу, призывая вас,
Громады скал над руслом речки горной:
Пещерных духов шепот заговорный
Сквозь слезы слышу я в который раз.
В ущельях камни помнят мой рассказ:
День ото дня страшней от злобы черной
Невидящей Фортуны гнев упорный,
И вечностью мне мнится каждый час.

Изабелла ди Морра. Канцоньере

7

Овраги, звери, скалы, бор сосновый
И каменные глыбы на краю
Обрыва, и пещерный мрак суровый,

[210]
ИЛ 5/2022

Я днем и ночью с вами слезы лью!
И вы, предвестницы несчастий — совы,
Заплачьте, проклиная жизнь мою!

8
Бушующая Сири, горечь смой
Души, стоящей на краю могилы,
Услышит от тебя отец мой милый,
Как стены дома стали мне тюрьмой.
Когда-нибудь вернется он домой,
Но раньше умереть найду я силы.
С Фортуной примирю я плен постылый,
Твои струи рассказ подхватят мой.
Проклятья шлет на берег опустелый
Звезда, чей луч погибель мне принес.
Отцу — едва сойдет он с каравеллы —
Открой, как, разбиваясь об утес,
Вздувалась ты при жизни Изабеллы,
Как от моих ты разбухала слез.

9

Литературное наследие

Случись, что вновь надежду уничтожит
Фортуна — знай, о Смерть! — я разгромлю
Свою темницу и сорву петлю,
Грядущий день на воле будет прожит!
Он и желанней, и страшней, быть может:
То снегу, то горящему углю
Сродни душа — я страх перетерплю,
Но боль мне душу поневоле гложет.
К приютной гавани в голубизне
Летит желанья ветреная птица —
Прочь от тоски в проклятой западне.

Тем временем Фортуна-проводница
Такие страхи призвала, что мне
В самой надежде безнадежность мнится.

10

[211]
ИЛ 5/2022

Ты знаешь, сколько вверила я лире
Бессильных жалоб, слепотой грешна,
Так яростно из женщин ни одна
Фортуну не кляла в подлунном мире.
Но грянул глас в сияющем эфире:
“Душа, прозрев, покаяться должна,
По вере людям благодать дана,
Голодная, мечтай о щедром пире!”
Ни смерть, ни время, ни разбойный меч
У нас отнять не смогут клад несметный:
Пред Божьим троном не бывает сеч.
Там в январе морозы незаметны,
В июле зной там не способен жечь.
Собрат мой, прочие надежды тщетны!

Канцона

Фортуна, в пору детства моего
Отца лишилась я по воле злобной,
И если он еще реки загробной
Не пересек, удвоят боль его
Признания, что все во мне мертво.
Он из-за Кесаря1 мне не поможет,
1. Имеется в виду испанский король Карл V.

Изабелла ди Морра. Канцоньере

Мечте, едва родившейся в груди,
Фортуна, вновь ты подрезаешь крылья,
Из-за тебя, рыдая от бессилья,
Я света не предвижу впереди.
Речей приветных от меня не жди!
Я расскажу, как на пустынных кручах
Средь зарослей колючих
Невежество и грубость я терплю.
Напрасно я молю,
О помощи, Фортуну проклиная:
В унынье беспросветном жить должна я.

[212]
ИЛ 5/2022

Такого быть не может,
Чтобы отец не спас родную дочь.
Поди отсюда прочь,
Фортуна! — говорила не тебе ли:
Ты мне вредишь от самой колыбели!
Иссохла я на жизненной весне,
Цветеньем юность названа напрасно,
Здесь некому сказать: “Как ты прекрасна!”
Мечусь, больная, в мрачной западне.
Не сострадая мне,
Ты и в отце убила состраданье.
Я гибну в ожиданье,
Когда же разобьет он этот склеп!
Мой дух уныл и слеп,
Зачахну я, покорна нравам здешним,
Так тает снег в горах на солнце вешнем.

Литературное наследие

Убита женщина во мне давно,
Я смерть зову, о жизни не горюя,
Кругом тоска, куда ни посмотрю я,
Кругом лицо отцовское одно:
Мне в лицах братьев видится оно.
Не мною, беспорочной, сорван с ветки
Плод изуверства едкий.
Пора тебе принять в свою семью
Тигрицу и змею:
Так Прокна ненавидела когда-то
Родного сына, а Медея — брата.
Как нищенка, я милостыни жду,
Дары ты раздаешь несправедливо.
К страдалице, живущей сиротливо,
Ты не пытаешься скрывать вражду.
В моем неописуемом аду
Тебя оставить требует в покое
Невежество людское.
Нет у меня здесь родственной души.
Живи я не в глуши,
Меня бы в гордости не обвиняли,
Тебе одной бы за грехи пеняли.
Ты братьям не позволила моим
Стать престарелой матери опорой,
Дрожат они перед расправой скорой,
Завет фамильный неизвестен им:

“За рыцарскую честь мы постоим!”
Один король французский милосердный,
Христианин усердный,
Мои несчастья взвесит на весах,
Прочтя на небесах,
Что нет для состраданья лучшей меры.
Чем чистота неколебимой веры.
Фортуна, все прощу
Тебе я — жалоб о несносной боли
Ты не услышишь боле,
И только вздохам воспарить дозволь,
Чтоб наконец услышал их король.

Бронзовая статуя Изабеллы ди Морра, выполненная в 1979 г.
итальянским скульптором Винченцо Миссанелли; установлена в
саду литературно-музейного комплекса Вальсинни у подножия замка, где жила поэтесса.

[213]
ИЛ 5/2022

Статьи, эссе
[214]
ИЛ 5/2022

Изабелла Панфидо
Из книги “Лагунарий ”
Перевод и вступление Анны Ямпольской

Венеция — это Лагуна
Что возникает перед глазами, когда мы слышим заветное слово “Венеция”?
Сан-Марко, Дворец дожей, Большой канал, кружево палаццо и церквей,
изящные гондолы, карнавальные маски? Большинство туристов приезжает
сюда, чтобы увидеть город, равных которому нет. Разумеется, можно отправиться на Лидо или на кладбище Сан-Микеле, побывать на островах Мурано,
Бурано и Торчелло. Путешествие по воде — на кораблике или на лодке —
аттракцион, ребяческая забава, в которой дозволено участвовать взрослым.
Мало кто из туристов помнит, что вокруг воды настоящего моря, что в стародавние времена Адриатику называли “коварной” и даже бравые викинги
не осмеливались сюда заходить, что Венеция — это еще и Лагуна с целой
россыпью островов, у каждого из которых свое лицо, своя история, свои
краски. За строками рассказов Изабеллы Панфидо слышен голос поэта,
приоткрывшего двери в чудесный мир: Физоло, Сант’Ариан, Сант’Эразмо,
Лио-Пикколо, Сан-Секондо, Повелья... Мир, где море встречается и навеки
соединяется брачным союзом с сушей: “Увиденные и воображаемые острова, песчаные косы — море их проглотило и изрыгнуло, — устья рек,
словно тянущиеся к влаге раскрытые уста земли, лиловое цветение посреди водной глади, травы, что становятся водорослями, висящая в воздухе
белоснежная пыльца, что оборачивается пеной морскою, соль, что превращается в свет, птицы, что обитают под водой, и рыбы, что летают над ней,
водные поля и огороды с грядками раковин, долины, что не соседствуют с
горами, холмы тумана и пара, водные дорожки, илистые тропы, светлые и
темные ветра, воздух моря и запах земли, и вода — вода, что оживляет,
вода, что проникает повсюду, вода, что врачует или приносит недуг, вода,
что питает и наставляет, вода ненасытная, вода разрушающая, вода невинная, вечно изменчивая вода, дочь соленых и пресных вод” (Изабелла Панфидо).

© Isabella Panfido, 2016, 2016
© Анна Ямпольская. Перевод, вступление, 2022

Об острове Сант’Ариан шептались еще в конце XV века.
Невероятные слухи ходили об этом островке, лежащем
на отшибе, в самой северной
части
Лагуны.
Впрочем,
Сант’Ариано, то есть святой
мученик Адриан, не имел ни
малейшего отношения к пересудам, которые, переползая с
острова на остров, достигли
Дворца дожей, чуткого слуха
Светлейшей синьории и троицы ее бдительных и могущественных Государственных инквизиторов.
Во всех доносах, которые
попадали в Уста истины — при
взгляде на них и сегодня невольно трепещешь, — печальным припевом звучали не слова о мученике, во имя которого освящена местная церковь,
а описания бурных дней и куда
более бурных ночей, которые
проводили монашки, якобы
скрывшиеся от мира на крошечном островке в Лагуне.
Сант’Ариан, который и
ныне выглядит как прообраз
знаменитой, внушающей страх
картины Бёклина “Остров
мертвых”, некогда являлся частью более крупного острова
Костанциака, который много
лет назад лежал у устья реки
Силе — до того, как мудрые и
дальновидные инженеры на
службе у Светлейшей республики изменили ее течение,
подвинув реку к востоку. От
острова и городка Костанциака, где нашли убежище жители

1
Альтино , осталась пара клочков земли — Сант’Ариан и ЛаКура, все остальное — славные
монастыри и церкви — ушло
под воду и давно принадлежит
безмятежной географии отмелей, равнодушных к бренной
человеческой жизни.
Впрочем, вернемся к острову Сант’Ариан и к его дурной славе.
Легенда гласит, что большой монастырь, благодаря которому остров наполнился
расторопными и грациозными монашками, цветом венецианской аристократии, превратился в сцену, где разыгралась история любви — если и
не трагической, то уж точно
невероятной, главными героями которой стали Анна Микьель и Николо Джустиниан.

В конце XII века у Венеции накопилось много нерешенных
вопросов с Византией по поводу побережья Далмации: каждая из сторон считала его своим, а местное население отнюдь не горело желанием жить
под властью венецианцев. Морские сражения, приносившие
победу то одной, то другой сто-

1. Костанциака — некогда крупное
поселение в Венецианской лагуне, основанное в эпоху варварских завоеваний и просуществовавшее до 1439 г.; Альтино — древнее поселение в провинции
Венеция, в римскую эпоху важный центр торговли, разрушено
гуннами в 452 г., перестало существовать после захвата лангобардами между 635 и 639 г. (Здесь и
далее — прим. перев.)

[215]
ИЛ 5/20221

Изабелла Панфидо. Из книги “Лагунарий”

Сант’Ариан

[216]

Статьи, эссе

ИЛ 5/2022

роне, доставляли немало забот
Венеции, которая, выбиваясь
из сил, пуская ко дну галеры и
обрекая на смерть их команды,
временно захватывала власть
то в одном, то в другом прибрежном городке. Для морской
владычицы времена были нелегкие: коммуны на материке
поддерживали Барбароссу, города в Истрии и Далмации с
трудом терпели навязанное
правительство, которое отстаивало интересы раскинувшегося в Лагуне города, король
Венгрии хищно поглядывал на
побережье, мечтая отобрать у
венецианского флота надежные порты, к тому же плаванье
в местных водах становилось
все опаснее из-за набегов не1
ретвлян и альмиссан .
Положение постоянно менялось, было текучим, как воды Венецианского залива,
власть в котором признали в
840 году пактом, подписанным
самим Лотарем. Венеция расширяла свои владения и на западном побережье, посылая
флот и людей защищать Адриатику то у Равенны, то у Анконы. Усилия прилагали огромные, ведь огромным было
стремление установить господство на всей Адриатике —
по крайней мере, в торговле.

Но мы слишком уклонились от курса, поговорим об
Анне.
Ее отец, дож Витале II
Микьель, отправившийся в
Константинополь с сотней вооруженных до верхушки главной
мачты галер, чтобы устроить
императору хорошую головомойку, потерпел от византийцев сокрушительное поражение, потеряв немало кораблей
и доблестных венецианских
патрициев, которые плыли
вместе с ним, чтобы сразиться
с алчным восточным правителем. Вынужденный сделать позорную остановку на эгейском
острове Хиос, дож стал свидетелем того, как многих выживших воинов унесла чума.
Когда же, поджав хвост,
дож вернулся в Лагуну, он умудрился завезти чуму в Венецию.
Нетрудно вообразить, как
встретили его соотечественники, которые в то время не прощали поражений, проявляя куда большую суровость, чем в наши дни: когда в далеком и злополучном 1172 году дож по обычаю посетил на второй день
Пасхи сестер монастыря Сан1
Дзаккария , на выходе некий
горячий человек набросился на
него и убил. Дожа похоронили
прямо в церкви Сан-Дзакка-

1. Неретвляне и альмиссане — славянские народы, жившие на побережье Адриатического моря (Альмисса — итальянское название
г. Омиш), вошли в историю как
опасные пираты.

1. Сан-Дзаккария — храм при бенедиктинском женском монастыре.
По обычаю на Пасху дож во главе
процессии приходил в монастырь, где настоятельница вручала ему сшитую монахинями новую
церемониальную “шапку дожа”.

1. Мауро Кодуччи (1440—1504) —
скульптор и живописец эпохи
Возрождения, автор фасада церкви Сан-Дзаккария; Джованни
Беллини (ок. 1430—1516) написал
для церкви алтарную картину
“Мадонна с младенцем и святыми”.

вовала в Лагуне и не звалась
Светлейшей — его принудили
жениться на дочери того, кому
благородный род Джустиниан
был во многом обязан почти
полным исчезновением, а Николо — вынужденным возращением в мир.
Он женился на Анне, дочери Витале Микьеля, которая,
несмотря на прежнюю монашескую жизнь и благодаря тому, что бывший брат Николо
вновь обрел силы для продолжения рода, произвела на свет
немало отпрысков. После многочисленных беременностей и
болезненных родов, обеспечив
семейству Джустиниан изрядное число — вроде бы, семерых — наследников мужеского
пола, Анна, доверив деток нежной заботе правительства, которое в те времена подобно
доброму отцу растило из юных
патрициев отличных моряков
и купцов, вернулась на монашеский путь, как, впрочем, и ее
супруг, кроткий и плодовитый
Николо.
Вероятно, воздавая почести добродетельной матери —
почести, которые та заслужила в полной мере, ей дозволили поселиться на далеком острове, глядевшем на самую северную часть Лагуны, буквально на горстке песка, где еще
сохранились следы древнего
поселения Костанциака.
Там Анна, преданная молитве и подававшая пример
благочестия, но ведавшая при
этом, сколько зла и обманчивых наслаждений таит в себе

[217]
ИЛ 5/20221

Изабелла Панфидо. Из книги “Лагунарий”

рия — не той, которой мы восхищаемся ныне, расширенной
и облагороженной Мауро Кодуччи, а также украшенной одной из лучших алтарных кар1
тин Джамбеллино , а в прежней, более скромной церкви,
следы которой сегодня можно
увидеть в крипте и в Золотой
капелле.
Так или иначе, всей этой злосчастной историей Витале способствовал истреблению славного семейства Джустиниан, поскольку в решающем, роковом
сражении с византийцами погибла вся его мужская часть. Их
род неизбежно пресекался. И
пресекся бы, если бы не любезный и застенчивый, самый
юный из мужчин рода Джустиниан, трепетный Николо, ставший монахом в обители Сан-Николо дель Лидо, — мирские роскошь и слава его не влекли, а
влекли молитвы и уединение; теперь же брата Николо призвали
вернуться в суетный мир во имя
продолжения рода.
Иными словами, ему пришлось на время снять с себя
обет целомудрия, обет молитвы
и вместо них исполнить обет
послушания.
По воле семейства и по требованию властей — в то время
наша жемчужина еще не царст-

[218]

Статьи, эссе

ИЛ 5/2022

мир, основала небольшую обитель для юных венецианок,
мечтавших последовать зову
свыше, и назвала ее в честь
Сант’Ариано.
Мать Анна и ее сестры жили молитвами и скромными
трудами в залитой безмятежным светом Лагуне — здесь, в
самой далекой от моря части,
течения слабее, а воды не
столь соленые, почти пресные.
Впрочем, умиротворяющий
эпилог истории Анны, которая
может служить примером, не
уберегли остров Сант’Ариан от
попадания в черную книгу истории Светлейшей республики
спустя много лет после упокоения многодетной основательницы монастыря.
Когда Царица морей переживала золотые времена, а
власть и богатство неизбежно
принесли с собой разложение
нравов, девиц, из любви к Господу выбиравших уединенное
существование на островке
Сант’Ариан, становилось все
меньше, зато все больше становилось юных аристократок,
которых насильно отдавали в
монастырь, блюдя корыстные
интересы семейств, не желавших расточать богатства на
приданое младшим дочерям.
И тогда на острове Сант’Ариан произошло то, что происходило во множестве венецианских монастырей: (не всегда)
красивые и пылкие венецианские девицы, против воли постриженные в монахини, искали и находили мирские забавы,
вопреки запретам и правилам

затворнической жизни. Способствовало этому то, что
Сант’Ариан лежал, как и сейчас, в стороне от проторенных
водных путей.
Пошли слухи, что порой летними ночами фонари на носу
гондол, причаливавших к кава1
не монастыря Сант’Ариано, заливали светом водную гладь между островом и близлежащим
островком Ла-Кура так, будто
был ясный день. Известно, что
страсть — которая не равна любви — воспламеняет даже души
тех, кто строго блюдет устав, а
коли предмет желания недоступен, пламя распространяется,
сметая все преграды; не удивительно, что горячих, влюбленных юношей не останавливала
необходимость усердно грести
несколько часов, лишь бы соединиться со своей милой на уединенном островке Сант’Ариан.
Впрочем, наказание за
плотские грехи вскоре погасило огни, освещавшие жаркими
ночами самую северную часть
Лагуны.
Мифологизированную версию произошедшего можно
изложить так: боги, возмущенные сладострастными забавами юных весталок, отправили
своего посланника в облике
аиста, который нес в клюве
двух черных змей. Облетев

1. Кавана (от венец. cavana) — причал для лодок, как правило, крытый.

Версия, которую изложил бы
агностик, не столь торжественная, но более правдоподобная, звучит так: один из влюбленных, имевших обыкновение наведываться ночами на
остров, застав свою красавицу
с другим, более удачливым посетителем, решил самолично
ей отомстить.
Обманутый юноша, которого мы назовем Альвизе — как
прежде, так и ныне немало венецианцев носит это имя, и
можно не опасаться, что в нашем герое кого-либо распознают, — так вот, этот Альвизе обзавелся камышовой вершой, какие рыбаки используют для ловли угрей, — круглой, с отверстием в верхней части, закрывающейся деревянной крышкой. С
этой вершой он направился в
местечко Сан-Джулиано, на материк — туда, где в песчаных дюнах рядом с Лагуной, среди кустов тамариска и пучков солероса, расположилась многочисленная колония полозов.
Не без труда — впрочем,
ревность дарит бесстрашие
мужчинам, а еще более женщинам — Альвизе сумел водрузить вершу на дне песчаной
долины, закидать ее ветками и
землей, посадив в нее прежде

десяток лягушек, принесенных в жертву богине отмщения и служивших приманкой
ни о чем не подозревающим
змеям.
Устроив таким образом ловушку, он вернулся в оставленную неподалеку от берега лодку
и принялся ждать. Не прошло и
часа, как он явился проверить: в
вершу набилось не менее двух
десятков длинных черных
змей, которые, переплетаясь
друг с другом, бешено кружили,
сытые и заметно раздраженные
теснотой своей темницы.
Преодолев понятную брезгливость, молодой охотник на
змей закрыл крышку и, перетащив в лодку драгоценный ползучий груз, изо всех сил греб три
часа кряду. Столько времени
понадобилось крепкому и опытному гребцу, чтобы доплыть от
Сан-Джулиано до далекого острова Сант’Ариан.
Он греб против течения,
держа нос лодки на север в тот
час, когда воды способствуют
выходу из Лагуны, но ему непременно хотелось увидеть
монастырь с воды прежде, чем
стемнеет.
В то время по всей Лагуне
цвел фиолетовый бессмертник,
в оранжевом свете заката вспыхивали огнем серебристые вель1
мы . Подобная красота не могла
не тронуть, однако Альвизе не
замечал окружающего велико-

1. Вельма (от венец. velma) — илистая отмель, облик которой
меняется с приливом.

[219]
ИЛ 5/20221

Изабелла Панфидо. Из книги “Лагунарий”

остров, долгоногий вестник
уронил пресмыкающихся в
знак того, что боги недовольны происходящим. Змеи быстро размножились и вскоре заполонили весь остров, включая строения, вынудив весталок спешно его покинуть.

[220]

Статьи, эссе

ИЛ 5/2022

лепия: согнувшись над веслами,
стоя на корме своего сандоло1,
он греб со всем исступлением
преданной любви. Он прибыл
на место с последним оранжевым лучом, таявшим у него за
2
спиной где-то у Лицца-Фузина ;
короткая вспышка теплого света в спускавшейся тьме подбодрила его, показалась наградой.
Он справился. Оставалось
немного подождать.
Прошло время, показавшееся ему бесконечностью, и
в тишине, которую нарушали
лишь крики сипух в долинах
где-то в стороне Альтино, да
пугающий шорох из верши на
дне лодки, он наконец-то увидел то, чего так боялся.
С чувством, которое способна вызвать лишь ревность — а
чувство это — гремучая смесь
страха получить подтверждение худшим опасениям, надежды опровергнуть худшие подозрения и яростного желания
отомстить, — Альвизе глядел на
гондолу француза, ненавистного соперника, которого несколько дней назад он застал с
вероломной, любезной его
сердцу монашкой.
Он дождался, пока француз причалит и пройдет короткой тропинкой, ведущей к бо-

1. Сандоло (от венец. sandolo) —
типичная венецианская лодкаплоскодонка, меньше размером и
не столь украшенная, как гондола;
изначально использовалась для
охоты и рыбной ловли.
2. Лицца-Фузина, ныне Фузина —
поселение на материке, в наши
дни относится к Венеции.

ковому входу в обитель — входу в кладовую, откуда, как было прекрасно известно Альвизе, можно незаметно и быстро
попасть в крыло, где располагались кельи.
Вскоре и он последовал за
французом: в темноте миновал переднюю, не дыша, поднялся по лестнице, ведущей к
кельям, пробрался к маленькой, хорошо знакомой дверце,
за которой уже слышался радостный шепот ведших уединенную беседу любовников.
Ему даже не понадобилось
приоткрывать дверь: между ней
и полом оставалась щель в несколько сантиметров. Он подвинул вершу к щели, снял крышку и позволил проникнуть в келью наслаждений полозам, которые послушно проскальзывали под дверь, обретя наконецто свободу передвижения.
Альвизе не стал дожидаться последствий: ему было известно, что месть — блюдо, которое подают холодным.
Он спустился по лестнице
еще тише, чем поднялся, почти пролетел по тропинке, запрыгнул в сандоло, а после
греб, греб и греб до Рива-СанПьетро, до самого дома.
Месть его полностью удалась, как вскоре прознали в городе: два десятка черных змей,
не щадя себя, исполнили свой
долг. Из кельи изменницы, которая глубокой ночью, прощаясь с доблестным сыном Франции, обнаружила в постели четырех мерзких гадов, полозы
быстро распространились по

Утверждая, что у каждого места
своя судьба, мы не столь далеки
от истины. А истина, разумеется, куда фантастичнее, чем наше воображение, попытавшееся объяснить судьбу острова
Сант’Ариан, брошенного на
произвол черных змей.
На наш взгляд, этого достаточно, чтобы считать клочок
земли и песка в северо-восточной части Лагуны если и не
проклятым местом, то местом,
где вряд ли стоит появляться:
далеким от мира, заполоненным змеями, забытым Богом и
людьми. Однако и этот неприметный уголок Лагуны вновь
оказался полезным: благоразумное правительство Светлей-

шей республики издало декрет,
согласно которому с 1665 года
повелевалось переносить на
остров “тела и прах, находящиеся в захоронениях этого города, кои время от времени
надлежит очищать”. Иначе говоря, островок Сант’Ариан
превратился в хранилище под
открытым небом человеческих
скелетов и прочих останков, в
жалкую свалку костей, которую
окружали святые воды Лагуны.
Произошло это задолго до того, как по постановлению наполеоновских властей на острове
Сан-Кристофоро устроили городское кладбище.
Дабы соблюсти минимум
приличий — в то время Царица морей еще действовала разумно, а правительство Республики состояло из мужей,
радевших об общем, а не только о своем “частном” благе,
как в наши дни, — в знак почтения и уважения не столько к
мертвым, сколько к живым в
том же году на острове возвели ограду из кирпичей и истрийского камня с небольшой
капеллой, через которую можно было пройти на огромное
кладбище open air.
Обошлось это в целую тысячу дукатов, которые выплатили при участии всех городских церквей, братств и монастырей.
Со временем сваленных в
этом печальном месте костей
стало так много, что образовался самый настоящий холм,
который, несмотря на окружавшую остров стену, было

[221]
ИЛ 5/20221

Изабелла Панфидо. Из книги “Лагунарий”

всему монастырю, и за несколько месяцев остров, зараженный
черными, как уголь, и длинными, как швартовые тросы,
змеюгами, был покинут напуганными монашками, которых
сначала переселили на Торчелло, а затем окончательно разместили в монастыре Сан-Джироламо в самой Венеции.
Опустевший остров неоднократно пытались очистить от
нежелательной живности, но
здешние змеи выдержали все
атаки, продолжая резво размножаться последующие столетия, вплоть до наших дней.
И сегодня не советуют заходить за окружающий островок
каменные стены, сложенные из
кирпичей и истрийского камня: полозы не ядовиты, но кусают всех без разбора — и тех, кто
изменяет, и жертв измены.

[222]

Статьи, эссе

ИЛ 5/2022

видно с лежащего наподалеку
Торчелло и даже с Бурано.
Мрачное зрелище гигантского memento mori так и не
вписалось в умиротворяющий
серебристый пейзаж Лагуны,
но, как известно и подтверждено множеством примеров,
там, где человек терпит поражение, побеждает природа.
Медленно, но словно повинуясь некоему порядку, густой
кустарник из сострадания начал покрывать жалкий холм,
превратив со временем островок в уникальное место в Лагуне — в необъяснимую возвышенность, в складку земли посреди водной равнины, которую то там, то здесь нарушают
лишь изящные очертания кампанил, скупо рассеянных по
конфетти из земли и песка, составляющих расположившийся в Лагуне архипелаг.
Говорят, что в не очень далеком прошлом взглянуть на
унылую гору костей, на которой темными ночами зажигались синеватые огоньки, приезжали любители мрачных
зрелищ, а также студенты-медики, которые, дабы проверить анатомические теории
на настоящих костях, увозили
отсюда черепа и прочие бренные останки. Этому положили
конец, заделав вход через капеллу в кладбищенской стене.
Насколько нам известно,
единственное свидетельство,
добавляющее новые сведения
об острове Сант’Ариан, оставил наделенный чрезвычайно
богатым воображением, а пото-

му не слишком надежный источник: речь идет о коротком,
увлекательном рассказе Фредерика Рольфа, то бишь Барона
Корво, в котором чудак-англичанин и два его помощникагребца смело направляются к
необычному острову. Рольф повествует о встрече со старым
рыбаком с Бурано, единственным живым свидетелем того,
что произошло за несколько десятилетий до этого в оссуарии
под открытым небом вскоре
после объединения Италии.
Старик рассказал, что участвовал в предприятии, длившемся
целый год, — надобно было “убрать” трупы павших на материке австрийцев, которые лежали в полях и смердели. Останки
воинов империи, которой прежде принадлежала власть в
этом краю, сгрузили как отходы и с презрением бросили на
заброшенном кладбище на острове Сант’Ариан. Известно,
что мертвые не обидчивы и не
придают значения национальности: венецианцы и немцы —
теперь здесь одинаковые белые
кости, карбонат кальция, как в
ракушках, их засыпал соленый
песок острова Сант’Ариан, закрытого от мира, поросшего
кустарником,
оставленного
людьми, квинтэссенции одиночества, самого обособленного
острова в Лагуне.

Лио-Пикколо
Лагуна — хрупкая, как кружево, непостоянная, как на-

1
gus infidus , викинги, бывшие
превосходными мореплавателями, в дерзких и удивительных путешествиях ни разу не
сунули сюда носы своих кораблей. Они доплыли до Америки
и Черного моря, спустились
по широким русским рекам от
Балтики до Новгорода, добрались до Каспия и Константинополя; за два дня они могли
примчаться в Британию, чтобы растолковать местным жителям, почем фунт лиха; за пару недель доплывали до Гибралтара, за три до Гренландии, и при этом их великолепные суда никогда не заходили
в Адриатику выше шпоры
итальянского сапога, то есть
Гаргано.
Скорее всего, коварство
той части Адриатики, которая
в славные старые времена звалась Венецианским заливом —
на карте 1688 года Коронелли
обозначил его как “Golfo di
2
Venezia olim Adriaticum” , —
вся злая сила этого бледного
моря связана с северо-восточным ветром бора.
Темная бора приносит непогоду, да какую! Отсюда пошло итальянское слово буриана, означающее страшный переполох, когда все летит
вверх тормашками. Светлой
борой зовется ветер, при котором сияет солнце, а воздух
прозрачен, как алмаз; вгляды-

1. Коварное море (лат.).
2. “Венецианский залив, ранее —
Адриатика” (итал., лат.).

[223]
ИЛ 5/20221

Изабелла Панфидо. Из книги “Лагунарий”

строение у подростка, переменчивая, как весеннее небо, — некогда выглядела совсем иначе.
Рыбак, живший во времена святого дожа Пьетро Орсеоло I — то есть в X веке, когда
в третий раз возвели церковь
во имя святого Марка, — с трудом ориентировался бы в современной Лагуне: крупнейший остров Северной Лагуны
Сант’Эразмо отступил на шаг
от открытого моря, поскольку
теперь от Адриатики его защищает коса Трепорти-Каваллино. Некогда Сант’Эразмо
был последним островом, глядевшим в море, его нежные
берега ежедневно выдерживали натиск Северной Адриатики с ее низкими, серыми, солеными водами. Свинцовые
волны, набрасываясь на маленькие островки — сплошь
дюны, да трава, — уносили во
время шторма немало песка,
так что первые метры морского дна вдоль береговой линии
становились темными и мутными, как болотная грязь.
Проходило немало дней, прежде чем в угомонившихся водах песок вновь слоями ложился на дно, образуя новые
холмики и ложбинки, всякий
раз заново рисуя подводный
пейзаж, словно вечно недовольный собой художник.
По сравнению с голубым
Средиземным морем это было
море второго сорта, впрочем,
не менее опасное. Наверное,
потому, что за Верхней Адриатикой закрепилась слава pela-

[224]

Статьи, эссе

ИЛ 5/2022

ваешься в даль — и кажется,
будто воздух позвякивает, он
словно тонкое стекло, которое выходит из печей на Мурано и которое не зря называют
хрусталем; высокое-превысокое небо — как голубой потолок над зеленоватым полом
январской Лагуны.
Ведь в январе светлая бора
водам полезнее всего: ветер
начищает их до блеска, словно
огромный отполированный
лист, на котором малейшая
складка волн, малейшая рябь
лишь подчеркивают переливы
цвета; чудится, будто в проложенных через городки и селенья Лагуны узких каналах и в
1
опутавших ее илистых геби
под поверхностью воды есть
течение, противоположное и
не уступающее по силе боре, —
стремительный и упорный
водный ветер, что промывает
потоки, сметает все, что нанесла вода, делает ее ясной,
прозрачной, чистейшей.
Можно ручаться, что пейзажи Каналетто, в которых больше всего простора, показывающие бассейн Сан-Марко, — когда взгляд художника устремлен на заполненный водой первый план и мы словно разглядываем сфотографированную
с увеличением кожу кособокого отпрыска бескрайнего моря,
когда вода, ощущая себя хозяйкой, свободно выходит на сло-

1. Геби (от венец. ghebi) — протоки, соединяющие заводь с открытым морем.

женную из камня сцену и сходит с нее, — написаны в январе,
на режущем, словно лезвие, ледяном, совершенно прозрачном ветру светлая бора.
Какой бы ни была Адриатика, которую щедро наделенный фантазией поэт называл
“дикой” и “зеленой”, словно
1
пастбища в горах Абруццо ,
эта дикая Адриатика напускала свою необузданную бору на
пустынные взморья, замыкавшие Лагуну в южной части.
Известно, что правительство Светлейшей республики
с присущей ему мудростью и
дальновидностью, потратив
на это немало сил, отвело важнейшие реки, прямо или косвенно впадавшие в Лагуну.
Среди них — Силе, последняя
в этом списке, короткая и прозрачная карстовая речушка.
Грозившую заносами грунта,
ее убрали из природного русла, заканчивавшегося на северо-востоке Лагуны, и пустили
по прежнему руслу реки Пьяве, над которой предварительно уже провели работы гигантских масштабов.
С конца XVII века пресные
воды, впадавшие в Адриатику
через сложный лабиринт, который объединил сеть геби,
2
вельм и барен , изменили гео-

1. См. стихотворение Габриеле
д’Аннунцио “Пастухи”.
2. Барена (от венец. barena) — небольшой участок суши, покрытый
травянистой растительностью,
для которой пригодна соленая
почва.

Лио-Пикколо, образчик ни на
что не похожего мира, чей
хрупкий облик — песок да трава — трогает сердце, стоит того, чтобы распутать клубок дорожек, сворачивающих под
прямым углом среди подрагивающих зеркал неглубоких водоемов и лохматых пучков рыжего солероса — единственных
красноватых пятен среди умиротворяющего единообразия
оттенков зеленого и серого.
Лио-Пикколо — произнесите шепотом это название, состоящее из нескольких букв,
нескольких нежных и округлых звуков, говорящих о чемто негромком и родном, о

скромности, обусловленной
не убогостью, а разреженностью здешней атмосферы.
Это местечко, где почти
ничего нет, похоже на стихотворение: площадь, смахивающая на двор, церквушка, выглядящая не как приходская
церковь, а как капелла, кампанила, глядящая сторожевой
вышкой, внутри которой спрятана лестница с крутыми разномастными ступенями, да
еще палаццетто, изначально
имевший отдаленно аристократический облик, с резным
балкончиком из истрийского
камня над аркой входа, — словно престарелый обнищавший
дворянин в потрепанном, некогда драгоценном наряде.
В далекие времена эта местность, вероятно, представлявшая собой остров, могла рассчитывать на благополучное существование — здесь располагалась торговая пристань, судьба
которой была связана с судьбой
влиятельного Альтино: остров
был частью налаженной системы производства и обмена, которая сетью покрывала Римскую империю, — об этом свидетельствуют два помещения с мозаичным полом, большая часть
которых сегодня находится под
водой и в которых когда-то вели
торговлю.
В Средние века наш “Маленький Лидо” еще мог похвастаться двумя церквами — та,
что побольше, посвящена Спасителю и связана с монастырем, та, что поменьше, носит
имя Святой Марии. Около XIV

[225]
ИЛ 5/20221

Изабелла Панфидо. Из книги “Лагунарий”

графию побережья, определявшую прежде границу между
Лагуной и морем.
Если сравнить карту XVI века этой части Лагуны с сегодняшней, разница сразу же
бросается в глаза: с востока на
юго-запад протянулись косы,
маленькие островки соединились в единую массу, тянущуюся к восточной оконечности
Лидо; изменился и облик суши — десятки полосок земли,
которые некогда разделяли каналы, словно бахрома, слились
в единое целое. Новые земли
возникли из россыпи фрагментов, из земель Трепорти, Каваллино и Езоло — древнего
Эквилиума, края, где паслись
выносливые кони, — и сегодня
добираешься до них по лабиринту узких дорог, тонких нитей грунтовок, которые слева
и справа теснит вода.

[226]

Статьи, эссе

ИЛ 5/2022

века отсюда начали уезжать, и
вскоре старинное поселение
оказалось заброшено — это связано с ухудшением природных
условий в Лагуне и последовавшим ухудшением климата.
Лишь в конце XVII — начале
XVIII века Лио-Пикколо вновь
обрел жизнь и достоинство:
церковь восстановили, ее посетил епископ Торчелло Марко
Джустиниан, здесь вновь поселились люди, которые принялись обрабатывать поля. Позднее одно знатное венецианское
семейство озаботилось восстановлением церкви, освященной во имя Мадонны Снегов,
как гласит небольшая вделанная в стену табличка “Carolus
Boldr a fundamentis erexit anno
1
salutis MDCCXCI” . То же семейство восстановило и привело в жилое состояние соседствующий с церковью палаццо
XVII века.
В XIX веке, когда построили Солеварню Сан-Феличе,
проработавшую до начала XX
века, здешнее селение пережило новый расцвет. Впрочем, после недолгого благоденствия Лио-Пикколо не удалось избежать судьбы, настигшей почти все острова и полуострова Лагуны, — люди оставляли эти края, все постепенно
приходило в упадок: работа на
полях больше не приносила
дохода, сюда пришла нищета,

1. “Карло Болду заложил фундамент в 1791 г. от Рождества
Христова” (лат.)

немногочисленные строения
превратились в руины.
И все же если вам удастся
попасть в эту бесконечно малую
точку Лагуны, которая чудом
спаслась от порожденной массовым туризмом пошлой безликости соседних морских курортов, то, когда вы будете проезжать на машине, а еще лучше —
неспешно прогуливаться среди
зелени, окаймляющей остатки
рукотворных водоемов или следы вторжения Лагуны, это крохотное совершенство примирит вас с целым миром.
Лио-Пикколо — как удачная
стихотворная строка: лишь самое необходимое, выстроенное
в ряд, казалось бы, по законам
элементарной геометрии — не
столько по смыслу, сколько по
звучанию. Ритмичный “кьюккьюк” элегантных ходулочников — тех, кого мы называем “кавалерами Италии”, — в строгой
черно-белой ливрее над стройными ножками, похожими на
коралловые веточки; редкие
вскрики чаек и молчание воды — неподвижной, но не застойной, захваченной созерцанием неба.
Лио-Пикколо — это начало и
конец, главное, сердцевина.
Достаточно не спеша подняться по крутым ступеням
кампанилы (она же голубятня)
и обратиться в зрение: смотреть, смотреть, смотреть. Вокруг на 360 градусов — вода,
как будто ты вскарабкался на
верхушку мачты плывущего
корабля, вода да зеленые лоскуты земли, если можно на-

скрепившего их раствора; загадка, предстающая твоим глазам, пересиливает всякие потуги найти рациональное объяснение, всякую жажду что-либо утверждать. Все просто, маленькая водная вселенная, в
молчании расстилающаяся вокруг, и есть ответ: ты становишься тем, что ты видишь.
Любуясь на протянутые по
горизонтали сверкающие нити каналов, теряющиеся среди
серо-зеленых пятен травы и
кустарника, на призрачные
узенькие полоски суши, которую спешно захватывает напористая растительность, понимая, насколько все недолговечно, ты открываешь, что и
сам ты — часть красоты, возникшей безо всякого повода,
первозданной, существовавшей прежде всякого слова,
прежде всякого поступка, в
безмятежном, наполненном
покоем мире, который не зависит от человека.
Но за миг до того, как тебе
превратиться в маленькое
желтое пятнышко лишайника
на известняке колокольни, успеваешь заметить где-то вдали
сияние над линей горизонта.
Золотой всполох, стрела,
вошедшая в землю далеко-далеко — так далеко, что не понять, то ли это последний, ослепительный солнечный луч,
то ли ставшая камнем молния.
Но что-то подсказывает: тебе
знакома эта далекая тень,
древний след, очертания, которые ты видишь всю жизнь;

[227]
ИЛ 5/20221

Изабелла Панфидо. Из книги “Лагунарий”

звать землей резную рамку, оттеняющую блеск вставленных
в нее зеркал Лагуны. Невольно спрашиваешь себя, неужели, чтобы понять это, нужно
добраться до самого лиопикколо — именно так, строчными буквами и без пробела, —
спрашиваешь себя, земля ли
вмещает воду или, напротив,
вода терпеливо, лаская все настойчивее и нежнее, с приглушенной, мудрой страстью собирает эти песчаные косы,
чтоб познать собственные
пределы, выделиться, бросить
вызов взгляду того, кто, стоя
среди разъеденных временем
камней под самой крышей
кампанилы, делает вид, будто
все понимает, ориентируется,
будто он распутал сверкающий клубок нитей воды и готов поставить точку на карте.
Произнести “я здесь”, унимая дрожь и помогая заново
обрести потерянное “я”; самому превратиться в точку, с ее
окончательной округлой полнотой, в самую скромную геометрическую фигуру, из которой берет начало все остальное. “Я здесь” означает вернуть себе телесность, вес, самость, с полным правом расположиться в пространстве,
которому ты хозяин.
На скромной кампаниле
Лио-Пикколо “я” до того
уменьшается, что исчезает.
Вокруг все пребывает в
полном покое, в порядке, которому нет дела до тебя, вскарабкавшегося на несколько
метров вверх среди камней и

[228]
ИЛ 5/2022

не искаженные дальним расстоянием, они сохраняют нечто, отсылающее к самым первым воспоминаниями о месте,
где ты родился и которому навеки принадлежишь.
Золотой ангел Сан-Марко — словно луч, исходящий из
центра Светлейшей окружности, словно гномон установленных в Лагуне солнечных
часов, измеряет пространство
и время в царстве, которое
нынче существует лишь в мечтах, в памяти об Истории и в
магическом круге взгляда с
вершины кампанилы ЛиоПикколо.

Статьи, эссе

Ангел Сан-ДжорджоМаджоре
Стоял ноябрьский полдень,
день был теплый, разомлевший в лучах ласкового солнца.
Спокойный город лениво
растянулся, как он умеет, если
захочет, расстелив свои камни,
которые наконец-то избавились от груза шагов, по причудливым изгибам белесых берегов — серым пальцам с длинными, белоснежными ногтями.
Каналам было тесно в каменных стенах, красном подлеске палаццо; неспешно раздувая свою пелену, они силились привести в равновесие
воды, что текли глубоко и
стремительно, напирали свежим и светлым потоком.
Выше, над последними этажами затейливых фасадов, —
ни дуновения.

Воздух словно попался в сети пенистого влажного покрова, переползавшего с каналов
на камни, с камней на черепицу, а с черепицы — на висящее
над городом узкое низкое небо.
Блаженная
расслабленность, нежданная для этого
времени года теплынь.
В такие дни мы, словно на
празднике, наслаждались красотой, принявшей обличье города, гордясь собственной избранностью, брели куда глаза
глядят, а не пробегали узкими
потайными путями, подкладкой городского наряда, задевая
стены домов и ворча. Словно
подростки, которым все внове,
мы обнаруживали неожиданное в давно знакомом, не стеснялись удивляться, очаровываться, плутать по дороге домой, идя по чьему-то следу, выстраивая путь по запахам или
подправленному влажностью
цвету фасадов.
Как-то раз, блуждая почти наобум, мы вышли с Кампо СанДзаккария, где в короткий
час, когда спускались сумерки,
было розовее обычного, и,
пройдя набережной, оказались на непривычно пустынном причале, где останавливался морской трамвайчик номер 1 — тот, на котором плавают в выходные дни, неспешный, задумчивый. Трамвайчик
для праздношатающихся.
С плавучего причала, на котором еще не зажгли фонарей
(было часа четыре), но который уже окутал покров полуте-

здания, купола и берега. Огромное корыто, внутри которого пустота, миска с молоком
в подступающей тьме.
Почти все пассажиры спустились внутрь, оставшиеся
стояли и молча думали каждый о своем, словно персонажи Хоппера, словно деревья в
пейзаже.
Я до сих пор не знаю, почему трамвайчик настолько отклонился от курса на входе в
Большой канал, наверное, неожиданная стена белого марева сбила с толку нашего капитана.
Все более плотные клочья
тумана, словно вылетающие
изо рта облачка пара, терлись
о борта трамвайчика, который шел медленно-медленно;
на фоне тихого ворчания дизеля приглушенный гудок сирены показался сдавленным
криком.
Вспышка белого света, отраженного и тут же поглощенного молоком висящей в воздухе влаги, обнажила разрыв в
пустоте, в матовой тьме тумана.
Мне явился черный ангел — громадный, распахнувший в полете крылья, неподвижный, вызывающий трепет, находящийся совсем
близко. Ясно различимый во
мраке и в то же время совсем
темный в коварной белизне
тумана. Он оказался в нескольких метрах от меня, от нашего
трамвайчика, и в тот миг, показавшийся вечностью, я испытала огромный, необъяснимый страх.

[229]
ИЛ 5/20221

Изабелла Панфидо. Из книги “Лагунарий”

ни, я смотрела, как находившаяся прямо передо мной кампанила Сан-Джорджо исчезала,
начиная с верхушки, — ее стремительно поглощало густое, пушистое облако. Словно держащая огромную кисть рука живописца спешно закрасила белым
зеленый шатер, звонницу с черными проемами, рыжеватую
башню, а после и ее основание — быстро, за пару минут,
кисть полностью стерла остров
Сан-Джорджо-Маджоре.
Теперь за матовыми от соли досками причала, где так
никто и не появился, не было
ничего.
Тем временем слева, из
вод, разделяющих Рива-дельиСкьявони и только что исчезнувший остров, ко мне приближался широкий нос морского трамвайчика со знакомыми, ясными очертаниями.
Трамвайчик причалил, люди сошли, я зашла.
Я осталась стоять в открытой части — до Пунта-делла-Салюте недалеко. Там я намеревалась провести в безделии остаток дня, в месте, где обычно
сидят влюбленные, а по утрам — прогуливающие школу
подростки, где грустят, думая
о важном, где тихо радуются,
где дует ветер.
Трамвайчик двинулся дальше, направив нос на восток, готовясь пройти широко разлившимися водами перед пристанью Сан-Марко. Но белая краска, туман над Сан-Джорджо, за
мгновение уже покрыла все вокруг, стерев людей, предметы,

[230]
ИЛ 5/2022

Сирена прозвучала как раз
тогда, когда прожектор осветил апокалиптическое видение, которое, как я решила,
кроме меня никто не заметил.
Затем угас и звук, трамвайчик, резво свернув вправо,
взял правильный курс, и двинулся к правому берегу канала.
Редкие пассажиры вокруг
меня — тени в полутьме — не
выказывали ни малейшего беспокойства. Кораблик праздношатающихся продолжил свое
безмятежное, беспечное плаванье.

Статьи, эссе

Я была твердо уверена, что видела жуткую, невероятную галлюцинацию. Пока спустя несколько дней в местной газете
не написали о том, что боль-

шого ангела с кампанилы СанДжорджо сняли и увезли — изза внезапно покрывшего город густого тумана это оказалось опасной затеей.
Во время сильной грозы 5
сентября 1993 года в деревянную, обшитую листами меди
статую ударила молния: дерево
пострадало и требовало замены, потемневшую из-за электрического разряда металлическую оболочку можно было
восстановить.
Тем ноябрьским вечером
небольшая баржа с подъемным краном забрала огромную
статую с острова Сан-Джорджо и отвезла реставраторам,
которым предстояло воскресить моего пугающего черного ангела.

Элена Ферранте
Разлад
В мастерской писательницы

[231]
ИЛ 5/2022

Фрагмент эссе

Имя Элены Ферранте известно во всем мире. Книги “невидимой” итальянской писательницы, которая печатается под псевдонимом и не появляется
на публике, полюбились читателям во многих странах, в том числе и в России. Впрочем, отношение к ее творчеству довольно неоднозначное. Вероятно, все дело в неаполитанских страстях и в увлекательной интриге, из-за
чего ее произведения (в особенности популярнейшую тетралогию “Моя гениальная подруга”) нередко считают “женскими” любовными романами.
Эссе Ферранте, фрагмент которого выбран для этой публикации, в полной
мере отражает глубину и сложность ее творчества и позволяет по-новому
взглянуть на ее книги.
В сборник под названием “Разлад” (“La frantumaglia”) входят интер1
вью Ферранте, переписка с издателями Сандрой Оццолой и Сандро Ферри
и режиссерами Марио Мартоне и Роберто Фаэнцей, а также эссе с одноименным названием, написанное в ответ на вопросы двух журналисток.
Именно благодаря этому программному тексту у издателей появилась идея
выпустить целую книгу, своего рода “собрание мыслей” Ферранте. “Разлад” — это творческий манифест, приоткрывающий дверь в мастерскую
писательницы, и одновременно путеводитель по ее произведениям.
В своих книгах Ферранте новым языком рассказывает о женском опыте.
Она пишет о материнстве, отношениях между матерью и дочерью и дружбе
между женщинами без всякой идеализации. Не боится показывать сильные,
противоречивые эмоции (таковы и ее смешанные чувства к собственной матери — восхищение, страх, зависть, ревность) и телесность своих героинь,
пропитанных “потом и слюной”.
Ключ к пониманию женских персонажей Ферранте кроется в непереводимом неологизме из неаполитанского диалекта, давшем название и эссе, и
всему сборнику — “frantumaglia”, “разлад”. Перенятое у матери слово лег-

© Elena Ferrante, 2007
© Дарья Кожанова. Перевод, вступление, 2022
1. Супруги Сандра Оццола и Сандро Ферри — основатели римского издательства “Edizioni E/O”, в котором выходят произведения Элены Ферранте.

Элена Ферранте. Разлад

Перевод и вступление Дарьи Кожановой

[232]
ИЛ 5/2022

ло в основу концепции художественного мира писательницы. В эссе Ферранте не дает четкого определения, что такое разлад, а прибегает к “каталогу образов”, описывающих ощущение зыбкости бытия и необъяснимой тревоги.
Героини писательницы пытаются найти свой путь в мире, где женщинам уготованы роли жены, матери, сестры, дочери, и они должны погрузиться в разлад: разбиться на тысячи осколков под натиском вихря, чтобы обрести истинное “я”.
При чтении эссе становится ясно, из какого сора растут книги Ферранте:
она в равной степени черпает вдохновение из своих детских и юношеских
воспоминаний, из античной мифологии и литературы (любимые героини —
Ариадна и Дидона), из феминистской философии (ее собеседницы в этом
отрывке — Симона де Бовуар и Люс Иригаре). Весь этот “пестрый” материал нужен писательнице для того, чтобы выразить пульсирующую стихию
жизни, захватывающую женских персонажей, и найти для нее нужные слова,
экспериментируя с языком и намеренно пренебрегая изяществом стиля. Вот
почему произведения Ферранте — на первый взгляд, всего лишь драматичные истории о наших современницах — такие многослойные: в них соединяется прошлое и настоящее, мифическое и обыденное, фантастическое и
реальное, высокое и низкое, частное и общественное. Как читать ее книги,
зависит только от того, кто берет их в руки, и теперь у читателей есть это эссе — карта, чтобы путешествовать по миру писательницы.

Статьи, эссе

Дорогая Джулиана Оливеро,
1
дорогая Камилла Валетти ,
благодарю вас за ваш запрос
на интервью. Я попыталась написать ясные и лаконичные ответы, но, так как вы задаете
сложные вопросы (и делаете
это очень умело), результат показался мне неудовлетворительным. Поэтому я оставила мысль
об интервью и принялась писать просто из удовольствия отвечать на ваши вопросы.

1. Журналистки “L’Indice dei libri
del mese”, итальянского ежемесячного журнала о культуре и
литературе, специализирующегося на книжных рецензиях. (Здесь и
далее — прим. перев.)

Вихри
Вы спрашиваете меня о страдании в двух моих книгах и даже
формулируете гипотезу. Говорите, что, хотя Делия из “Любви в тягость” и Ольга из “Дней
одиночества” — современные
женщины, обе героини страдают из-за необходимости помнить о своих корнях, об архаичных женских образах, о средиземноморских мифах, все еще
живых у них внутри. Может
быть, и так, мне нужно об этом
подумать, но, чтобы это сделать, я не могу оттолкнуться от
той лексики, которую вы предлагаете: “корни” — это перегруженное смыслами слово, а оттенок значения используемых ва-

ему понимая его смысл, в детстве я думала, что от разлада заболевают и что, с другой стороны, больным рано или поздно
суждено погрузиться в разлад.
Но что это такое, разлад, я не
знала и не знаю до сих пор. Сейчас у меня в голове сложился
каталог образов, но они связаны не с мамиными проблемами, а скорее с моими собственными. Разлад — это зыбкий пейзаж, бесконечная воздушная
или водная масса, состоящая из
обломков, которая жестоко
предстает перед нашим “я” как
его единственно подлинная духовная сущность. Разлад — это
хранилище времени, где в истории, в рассказе нет хронологического порядка. Разлад — это
отзвук чувства потери, когда
мы уверены: все, что кажется
устойчивым, долговечным в нашей жизни, скоро сольется с
пейзажем обломков, который
нам видится. Разлад — это ощущать с невыносимой тревогой,
из какой разноголосицы поднимается наш голос, чтобы потом
в ней же потеряться. Я иногда
страдаю болезнью Ольги, героини “Дней одиночества”, и
представляю себе разлад как нарастающее жужжание и вихревое расщепление живой и
мертвой материи: пчелиный
рой над неподвижными кронами деревьев, неожиданный водоворот в медленном течении.
Но это еще и подходящее слово
для всего того, что — в этом я не
сомневалась — я видела в детстве (во всяком случае, в ту придуманную пору, которую мы,

[233]
ИЛ 5/2022

Элена Ферранте. Разлад

ми прилагательных (“архаичный”, “средиземноморский”)
сбивает меня с толку. Я предпочту, если позволите, поразмышлять о связанном со страданиями слове из моего детства, которое не покидало меня во время
работы над обеими книгами.
Мама оставила мне слово
из своего родного диалекта;
она употребляла его, чтобы
описать состояние, когда ее
раздирали противоречивые
чувства. Она говорила, что у
нее разлад. Разлад ее угнетал.
Иногда от него кружилась голова, а во рту появлялся привкус железа. Это слово обозначало не поддающуюся определению тревогу, скопление пестрых мыслей в голове, обломки в мутной воде сознания. Непостижимый разлад вызывал
непостижимые действия и был
источником всех страданий,
не сводимых к одной очевидной причине. Разлад будил уже
немолодую маму посреди ночи, побуждал ее говорить сама
с собой и потом этого стыдиться, подсказывал ей напевать
себе под нос какой-нибудь неразборчивый мотивчик, тут же
переходящий во вздох, гнал ее
из дома, так что мама оставляла включенной плиту, и соус
подгорал в кастрюле. Часто изза него мама плакала, и у меня
с детства осталось в памяти
это слово, означающее внезапный плач без видимой причины: слезы разлада.
У мамы уже не спросить,
что она в самом деле подразумевала под этим словом. По-сво-

[234]

Статьи, эссе

ИЛ 5/2022

взрослые, называем детством),
перед тем как язык, завладев
мной, наделил меня способностью речи: разноцветный
взрыв звуков, десятки тысяч бабочек со звонкими крылышками. Или это я просто называю
так страх смерти, ужас, что способность выражать чувства и
мысли нарушится, будто от паралича органов речи, и все то,
чем я владею с первого года
жизни до сегодняшнего дня, заколеблется и по капле или со
свистом вытечет из тела, все
больше походящего на вещь, на
сдувающийся кожаный мешок.
Список можно продолжать
бесконечно, это одно из четырех или пяти слов моего семейного жаргона, в которые я впихиваю все нужные смыслы. Но в
данном случае оно мне пригодится, чтобы кое-что объяснить. Если бы меня спросили,
что такое страдание для моих
двух героинь, я бы сказала только одно: чувствовать приближение разлада. У меня сохранилась страница из “Любви в тягость”, которую я не включила в
роман, но я ею воспользуюсь,
чтобы рассказать об этом приближении. В эпизоде говорится
о красоте черных как вороново
крыло волос Амалии, и повествование, разумеется, ведется от
лица Делии, когда в Неаполе
она расследует смерть матери.
У меня были тонкие волосы, как у отца. В слабых и
хрупких прядях не было ни
воздуха, ни света, они рассыпались по голове в беспорядке

и не слушались, поэтому я их
ненавидела. Их невозможно
было уложить в прическу, как
у мамы: шиньон, пышная волна на лбу, непокорный завиток, порой задевавший брови.
В ярости я смотрелась в зеркало, коварная Амалия не передала мне свои волосы. Она оставила густую шевелюру себе,
не желая, чтобы я стала такой
же красавицей, как она. А мне
дала посредственные волосы,
они легко прилипали к черепу, как темная глазурь, волосы
неопределенного цвета (издевательство!), каштановые, но
со слабым оттенком черного,
не ее смолянисто-блестящая
копна, мерцающее темным
светом расплавленное стекло,
волосы, от которых у всех, кто
говорил ей: “Какие они красивые!”, перехватывало дух.
Мне никто так не говорил. Напрасно я их распускала и мечтала о длинных-длинных волосах, до пят, таких длинных, каких у нее, вероятно, никогда
не было, да я и не помню, чтобы она ходила с распущенной
копной волос. Мои волосы некрасиво развевались; бутоны
на голове не расцветали, не
превращались в красивые
прически; в них не было ни капли силы, наполнявшей мамины волосы энергией редкого
весеннего растения. И так однажды, не знаю как все началось: мне было двенадцать;
может, мне нужен был повод,
чтобы погрузиться в страдания, вызванные неоспоримой
причиной; возможно, я чувст-

Знаю, почему десять лет назад я не включила в книгу этот
отрывок. Мне показалось, что в
эпизоде слишком много говорилось об отношениях матери
и дочери, так что другие важные детали отошли на второй
план. И перечитывая его сейчас, я не изменила своего мнения: символика волос очевидна, она показана слишком явно,
и только скромность, по-видимому, не позволила мне упомянуть Самсона и Далилу, Ириду,
срезающую прядь со светлой
шевелюры Дидоны, и бог знает
кого еще из персонажей, теснящихся вокруг писательниц,
прося, чтобы их образ использовали снова и снова, переделали, показали. И все же некоторые фразы в этом фрагменте
сейчас интересуют меня больше, чем десять лет назад: например, ожесточение, с каким
Делия уничтожает образ матери в своем теле, точно она может стать женщиной, лишь изгнав из себя Амалию; и плач
Амалии в финале, плач, который мы не можем объяснить до
конца, он не к месту, крайность. Дочь и мать, девочка и
взрослая женщина видят нечто, знают: стоит сделать чтото с волосами, и все сдвинется
как от землетрясения. Делия
глядит на себя, остриженную, в
окно-зеркало и замечает у себя
за спиной толпу девушек. Амалия смотрит на испорченные
волосы дочери и видит в них
нечто такое, что и сама не может описать, но вот оно там, и
из-за него она плачет навзрыд:

[235]
ИЛ 5/2022

Элена Ферранте. Разлад

вовала себя непоправимо
уродливой и устала искать в
себе красоту; а может, просто
хотела бросить вызов маме и
безмолвным криком выразить
свою неприязнь. В общем, я
украла ее портновские ножницы, прошла коридор, заперлась в ванной и с ожесточением искромсала себе волосы,
не плача и чувствуя хищную
радость. В зеркале показалась
чужая, незнакомая гостья с
тонким лицом, длинными и узкими глазами, бледным лбом,
с бесприютным убожеством в
покрывавшем череп мху. Я подумала: “Я другая”. И сразу же:
“И у мамы под волосами тоже
прячется другая женщины”.
Другая, значит, и другие, другие, другие. Сердце колотилось, я взглянула на остриженные волосы в раковине и на
полу. Нужно было сделать две
вещи. Сначала я все тщательно убрала, не желая, чтобы мама расстроилась, увидев разбросанные клочки моих волос. Потом я пошла к маме,
чтобы заставить ее страдать,
мне хотелось ей бросить:
“Смотри, мне больше не нужно делать прическу, как у тебя”. Амалия сидела за своим
“Зингером” и работала. Услышав меня, она повернулась и
выдохнула: “Что ты наделала”.
Глаза у нее заблестели, а круги
под глазами сделались фиолетовыми. Она не накричала на
меня, не ударила, не повела себя как строгая мать. Она увидела нечто, что ее ранило или
испугало. Она расплакалась.

[236]

Статьи, эссе

ИЛ 5/2022

“Моя дочь не принимает меня,
я не продолжусь в ней; становясь женщиной, она отвергнет
и разрушит меня”. Страдание
заключено в этой веренице событий, затрагивающих сокровенные струны души: вожделенная прическа, отвергнутая
прическа, в настоящем теснятся тени других женщин, от одного движения сгорают мосты,
разрываются цепи, начинается
водоворот, от которого распадаешься на части и плачешь. Из
этого вышли мои героини Делия и Ольга: они обе женщины,
дорожащие своим “я”, они его
укрепляют и закаляются, но потом обнаруживают, что достаточно остричь волосы, чтобы
все рухнуло, а они ощутили себя потоком разнородных обломков, все еще полезных или
непригодных, загрязненных
или очищенных.
Чтобы понять, так ли это, я
пролистала свои книги. Собиралась посмотреть, как я выстроила образ Делии, но перечитала всего десятка два страниц. Что касается Ольги, то мне
хватило пары строк: все слова
для ее образа до сих пор в моих
мыслях. В конце концов я решила проанализировать образы
обеих героинь, не опираясь на
тексты, и обнаружила, что у них
есть, по крайней мере, одна общая черта: они женщины, которые осознанно ведут наблюдение за самими собой. За женщинами предыдущих поколений
пристально наблюдали родители, братья, мужья, общество, но
они сами мало наблюдали за со-

бой, и если и делали это, то
пользовались методами своих
надзирателей. Делия и Ольга,
напротив, воплощают новый и
одновременно очень древний
вид наблюдения, связанный с
потребностью расширить свою
жизнь. Попробую пояснить, в
каком смысле.
У слова “наблюдение” появился негативный полицейский оттенок, но оно вовсе не
ужасное. Оно означает состояние, противоположное сонному дурману, — в нем заключена
метафора, противостоящая неясности и смерти. Оно подчеркивает бдение и бдительность,
присущие не взгляду, а жажде
жизни. Мужчины превратили
наблюдение в занятие часовых,
тюремщиков, шпионов. Но наблюдение, если правильно его
понимать, — это, скорее, аффективная способность всего
тела, когда оно выходит за пределы себя и разрастается.
Отголосок своих давних
мыслей на этот счет я уловила в
отвратительном слове vigere,
“расцветать”, которое с удивлением заметила в процитированном выше отрывке о волосах (я
о нем совсем забыла). Но мне
часто кажется, что в грубой писательской манере кроется
больше смыслов, чем в манере
изящной. У vigere — глагола, указывающего на прилив жизненных сил, — тот же корень, что и
у слов vigile, “бдительный”, и
veglia, “бдение”, и, на мой взгляд,
он проясняет смысл наблюдения. Я думаю о том, как наблюдает беременная женщина, о том,

Ольга, например, наблюдала за собой “по-мужски”, выработав самодисциплину и приучив себя следовать определенным правилам, но она
справляется с кризисом, в который ее поверг уход мужа,
лишь благодаря особому виду
наблюдения за собой. Ольга
остается бдительной, то есть
снова обретает желание бдеть,
а чтобы не потерять эту способность, призывает на помощь дочку Иларию, вручает
ей разрезной нож и просит:
“Как увидишь, что я забылась,
что я тебя не слышу, не отвечаю, уколи меня”, как будто говоря: “Причини мне боль, выпусти наружу свои недобрые
чувства, но напомни мне о необходимости жить”.
Так вот, образ девочки с
разрезным ножом, готовой ранить мать, чтобы та вновь стала бдительной и не потеряла
себя, для меня важен. В ранней версии романа запертая в
квартире, все более неуравновешенная Ольга приняла решение вручить дочке нож и
воспользоваться ее детской
враждебностью после очередного видения. На кухне ей явилась неаполитанка, не сумевшая пережить уход мужа и когда-то давно утопившаяся у
мыса Мизен, бедняжка, как теперь ее называли в квартале,
ведь она покончила с собой,
как покинутая Энеем Дидона.
Надо сварить кофе, кофе
прогонит сонливость. Я пошла
на кухню, развинтила кофевар-

[237]
ИЛ 5/2022

Элена Ферранте. Разлад

как мать наблюдает за детьми:
тело ощущает, как широко расходится волна, все органы
чувств эмоционально вовлечены в наблюдение. Думаю я и о
многовековом наблюдении женщин за всеми теми занятиями,
благодаря которым расцветает
жизнь. И я не имею в виду лишь
идиллическое состояние: vigere — это еще и приказывать, противостоять, всеми силами впитывать в себя жизнь. Я не их тех,
кто полагает, что жизненная
энергия женщин лучше, чем
энергия мужчин, я лишь считаю, что они разные. И мне нравится, что в наше время эта разница все более заметна. Я думаю, возвращаясь к тому особому смыслу наблюдения, который я пытаюсь сформулировать, об относительно новом явлении — о наблюдении за собой,
за своей исключительностью.
Женское тело познало необходимость бдеть, следить за развитием своей жизненной силы.
Да, силы. Сейчас нам кажется,
что это существительное подходит лишь для описания мужского тела. Но я подозреваю, что
изначально она была присуща
именно женщинам, что их жизненная сила была такая же, как у
растений, — буйная, безудержная, или (это слово производит
плохое впечатление) действенная. Мне импонируют женщины, которые действуют и наблюдают, в том числе за собой.
Я люблю о них писать. Чувствую, что они героини нашего
времени. Так я и придумала образы Делии и Ольги.

[238]

Статьи, эссе

ИЛ 5/2022

ку, насыпала в нее черную
пыль и закрутила верхнюю
часть. Будь внимательна, сказала я себе, обращай внимание
даже на то, как дышишь. Я уже
собиралась зажечь плиту, как
мне стало страшно: а что если
потом я не выключу конфорку?
Этот миг расставил в хронологическом порядке все мои движения, пока я готовила кофеварку, движения, которые до
этого момента были небрежными, беспорядочными, непоследовательными. У меня закралось подозрение, что я не
налила воды в кофеварку. Ничего ты не умеешь, тебе нельзя
доверять. Я отвинтила верхнюю часть и обмочила пальцы:
вода была налита. Конечно,
была, все было сделано так,
как нужно. Но зато я заметила,
что насыпала не кофе, а черную пыль, скорее всего, чай. Я
приуныла, надо было все исправить, но на это вдруг не оказалось сил. Я услышала шорох
и увидела женщину с пьяцца
Мадзини, сосредоточенно подметающую кухню. Она замерла
на мгновение, показала мне безымянный палец без обручального кольца.
— Самое ужасное — это его
снять, — сказала она. — Мое не
снималось, пришлось его разрезать. Если бы я знала, что
так высохну, то подождала бы.
Оно бы само свалилось с пальца, глянь, какие уродливые у
меня руки, жизнь утекла из
пальцев.
Я осознала, что у меня тоже не было кольца, сжала паль-

цы в кулак, чтобы почувствовать их силу. Женщина мне
улыбнулась и прошептала:
— Смотри, если кто-нибудь
проведет тебе метлой по ногам, ты никогда не выйдешь
замуж. А если не выйдешь замуж, то вот что случится.
Точно желая показать
мне, что произойдет, она принялась с ожесточением водить метлой по своим ногам.
С отвращением я заметила,
что от этого они крошились.
Ее ступни были из хрупкого
материала, который под ударами метлы распадался на окровавленные хлопья.
Я крикнула: “Илария!”

Отношения Иларии и Ольги не идеальны, они похожи
на взаимоотношения Делии и
Амалии. Но в отличие от Амалии у Ольги, нашей современницы, получается пройти путь
и принять враждебную любовь Иларии как живительное
чувство, разрушающее очарование смерти, исходящее от
прошлого, от бедняжки. Вместе — мать и дочь — они отстоят свое право на жизнь за рамками образа сломленной жен1
щины .
И вот теперь, возможно, я
смогу подойти к сути вашего вопроса. В приведенном отрыв1. Ферранте отсылает к сборнику
рассказов “Сломленная” французской писательницы и мыслительницы-феминистки Симоны де
Бовуар (1908—1986), который
также упоминается в “Днях одиночества”.

пути: “Вот она, Амалия. Я —
1
Амалия” . Я стремилась, чтобы
мои героини не преодолевали,
а высвобождали прошлое — хранилище страданий и отвергнутых способов существования.
Чтобы лучше понять, о чем
я говорю, следует сказать, как
боль изменяет наше представление о времени. Вспышка
страдания уничтожает линейное время, разламывает, превращает его в вихреобразные
каракули. Далекое прошлое
поднимается на заре сегодняшнего и завтрашнего дня. Страдание погружает нас в мир одноклеточных прародительниц,
в пещеры, где слышится сварливое или испуганное бормотание, в царство женских божеств, изгнанных во тьму земных недр, хотя при этом мы
крепко держимся — положим —
за компьютер, на котором пишем. Таковы сильные чувства,
они разрывают хронологию.
Эмоция — это сальто-мортале,
кувырок, головокружительный
пируэт. Когда боль пронзает
Делию и Ольгу, прошлое перестает быть прошлым, а будущее
будущим, нарушается хронология “до” и “после”. И в самом
акте письма сохраняется это
смятение. “Я” спокойно ведет
свой рассказ, ясно излагает, а
события текут неторопливо.
Но когда накатывает волна
чувств, письмо прогибается,
волнуется, задыхаясь, закручивается, вбирая в себя все во-

1. Перевод О. Поляк.

[239]
ИЛ 5/2022

Элена Ферранте. Разлад

ке — и в других не сильно отличающихся фрагментах, от чтения которых я вас избавлю, — я,
можно сказать, четко следовала
обозначенному вами курсу. В
ранних версиях романа образ
бедняжки неаполитанки был
символическим: она олицетворяла собой всех брошенных
женщин, начиная с Ариадны.
Срезанное с безымянного пальца обручальное кольцо, утрата
жизненной энергии, метла как
символ домашнего порабощения и сексуальная аллюзия,
страх никогда не выйти замуж,
не вступить в новый брак или
не найти мужчину, погрузиться
в разлад — в призраке бедняжки
Ольга видела все тревоги женщин патриархатной эпохи и узнавала их в себе. Но мне эта
идея быстро разонравилась. Я
убрала все связанные с ней детали, оставив только мыс Мизен,
отсылку к “Энеиде” Вергилия.
Убрала, потому что такой повествовательный ход, на мой
взгляд, был неудачным: я боялась, что может получиться разрыв между “до” (те самые архаичные образы и мифы) и “после” (Ольга, новая женщина), и
что Ольга покажется воплощением прогресса женского рода.
Вместо этого я решила исследовать смешение разных временных планов, как в “Любви в тягость”, где Амалия в прошлом
неотделима от Делии в настоящем; и поэтому только в финале
Делия может заявить, подтверждая конечную цель, высшую
точку жизненного развития, успешный результат всего своего

[240]

Статьи, эссе

ИЛ 5/2022

круг и пуская в оборот воспоминания и желания. Делии и
Ольге нужно постепенно успокоиться, чтобы их повествование от первого лица вернулось
к неспешному темпу. Но это замедление недолгое. Ход событий в хронологическом порядке — лишь передышка, когда
накапливается энергия перед
новым торнадо. Этот образ
оказался полезным: он наводит
на мысль о поре страданий,
что надвигается на нас, как
вихрь; а еще (когда пишу об
эмоциях) о звучном дыхании и
ветре из легких — играя музыку, он вращает обломки разных
эпох и в конце концов, кружась, успокаивается.
Делия и Ольга ведут свой
рассказ, находясь внутри вихря. Даже замедляя ход, они не
отгораживаются, не созерцают, не выкраивают место для
размышлений за пределами
этого торнадо. Они женщины,
которые рассказывают свою
историю, испытывая головокружение. Таким образом,

они не страдают из-за противоречий между образами женщин, какими они хотели бы
стать, и фигурами собственных матерей. Они не являются выстраданной финальной
1
точкой в генеалогии женщин ,
организованной в хронологическом порядке — от мира архаики и великих мифов Средиземноморья до них самих, олицетворяющих очевидную кульминацию прогресса. Страдание героинь проистекает из-за
того, что вокруг них, словно в
безвременье, параллельно теснятся прошлое их прародительниц и будущее тех женщин, которыми они пытаются
стать, тени, призраки; вплоть
до того, например, что Делия,
сняв современную одежду, может надеть старый мамин костюм, завершая свое расследование; а Ольга способна признать в зеркале, в чертах своего лица, образ покончившей с
собой бедняжки-матери как неотъемлемую часть собственного “я”.

1. Автор ссылается на концепцию
“генеалогии женщин” (перевод
И. А. Жеребкиной) французской
мыслительницы-феминистки Люс
Иригаре.

Наши интервью

“Мастерство и заслуги
не имеют пола...”
Анна Ямпольская беседует с директором Итальянского
института культуры в Москве Даниелой Рицци
Перевод Анны Ямпольской

Анна Ямпольская. Наш номер посвящен женской литературе Италии. В России, которая считается литературоцентричной страной, можно составить представление о людях, узнав,
кого они любят — Ахматову или Цветаеву, с кем из литературных героев или героинь отождествляют себя — с пушкинской
Татьяной, с Наташей Ростовой или Анной Карениной. Можно
ли сказать то же самое об Италии? Есть ли литературные героини, которых итальянские читатели воспринимают как живых
людей, в ком узнают себя, кому хотят подражать?
Даниела Рицци. Полагаю, что итальянский читатель эмоционально не настолько тесно связан со своей словесностью, как
в России. Вероятно, это объясняется тем, что, перефразируя знаменитые слова, в России литература — больше чем литература, в
то время как в Италии литература — это просто литература, особенно в последнее столетие: для среднего читателя написанные
на итальянском книги не важнее и не увлекательнее книг, с которыми он знакомится в переводе. Не могу представить, чтобы ктонибудь всерьез отождествлял себя, если говорить о женских персонажах, с Лючией Монделлой из “Обрученных” или Идой
Рамундо из “Истории”1 или чтобы о людях судили, исходя из того, нравится ли им Сибилла Алерамо или Грация Деледда, — для
нас все это связано не столько с лично “пережитой” литературой, сколько с ее историей. Литературные вкусы не важнее личных вкусов в любой другой области: они разделяют или объединяют тех, у кого они есть, не более того.
В любом случае с героями книг чаще отождествляют себя
читатели в возрасте. У меня сложилось впечатление, что молодые скорее выбирают тех, кто присутствует в их повседневной жизни, — певцов, актеров, блогеров, героев фильмов. Вероятно, дело в том, что литература сдает позиции другим
© Анна Ямпольская. Перевод, 2022
1. Речь идет о романе Алессандро Мандзони “Обрученные” и о романе Эльзы
Моранте “История”. (Здесь и далее — прим. перев.)

[241]
ИЛ 5/2022

[242]

Наши интервью

ИЛ 5/2022

“медиа”, поэтому нам нужно всеми средствами поддерживать
литературу и чтение: столкновение с воображаемыми ситуациями и героями открывает огромное пространство для роста личности и развития творческого начала.
А. Я. В последние десятилетия заметно стремление переосмыслить историю итальянской литературы: например, акцент
смещается с национальной литературы как цельного явления
на изучение местных традиций — Неаполя, Венеции, Сицилии
и т. д. Другая тенденция связана с переоценкой вклада женщин
в культуру, с попытками восстановить историческую справедливость, заполнить лакуны, познакомить с незаслуженно забытыми именами. На ваш взгляд, насколько это оправдано?
Д. Р. Насколько я понимаю, речь идет не о тенденции, которая последние полвека, после выхода фундаментального труда
Карло Дионизотти “География и история итальянской литературы”, связана с изучением отличных друг от друга культурных
контекстов в разных частях страны, а не с поиском элементов,
подтверждающих единство истории литературы Италии. Относительно недавний пример подобного рода — “Атлас итальянской литературы” С. Луццато и Г. Педулла, любопытная работа, вызвавшая в Италии немало дискуссий.
Предполагаю, что вас больше интересует региональная окраска итальянской литературы последних столетий, то есть переоценка местных традиций, выражающаяся, например, в анализе
персонажей не только с точки зрения их психологии и социального положения, но и с учетом особенностей их языка, поведения, ментальности, обусловленных принадлежностью к определенной территории. Италия — страна с чрезвычайно разнообразными традициями, обычаями, материальной культурой, это
безусловно влияет на личность писателей: родиться и вырасти
на Сицилии или в Валле-д’Аоста или во Фриули — совсем не одно
и то же. Это разные миры, с которыми до некоторой степени
связаны разные типы поведения, а значит, если говорить о литературе, разные стили и персонажи. Разнообразие населения
Италии — наше богатство, о котором не стоит забывать и которое справедливо подчеркивают писатели, характеризуя своих
персонажей, их речь, реакцию на те или иные события.
Что же касается переоценки роли женщин в литературе,
полагаю, она должна произойти, тут главное не перегнуть палку. История литературы написана преимущественно мужчинами, с этим не поспоришь. Как не поспоришь с тем, что единственная причина этого — более низкое социальное,
экономическое и культурное положение, которое всегда отводилось женщинам. То, что в сложившуюся картину можно вписать малоизвестные или совсем неизвестные примеры творче-

[243]
ИЛ 5/2022

“Мастерство и заслуги не имеют пола…”

ства женщин, — это правда, такие примеры следует изучать, давать им справедливую оценку, но я не думаю, что возможно переписать историю литературы, исходя из не очень многочисленных, ограниченных эпизодов. Что касается литературы
наших дней, здесь ситуация совсем иная.
А. Я. Другая новая тенденция, нашедшая отражение и в
этом номере журнала, связана с изучением транснациональной литературы, произведений писательниц, которые, не будучи итальянками по рождению, пишут на итальянском. Есть
ли среди подобных женских имен такие, что стали для вас
подлинным открытием?
Д. Р. Литература миграции в последнее время вызывает в
Италии большой интерес. Многие издательства печатают произведения писателей и писательниц-иммигрантов, упомяну
также Банк данных писателей-иммигрантов, пишущих на
итальянском (BASILI), Межкультурную ассоциацию “Eks&Tra”,
которая ежегодно проводит конкурс среди писателей-иммигрантов, а также сайт “Letterranza”, полностью посвященный
иммигрантам, пишущим на итальянском.
Как известно, Италия в отличие от других европейских
стран не имела колониальных владений, мощные волны иммиграции пришли к нам лишь в 90е годы прошлого века, тогда же появились первые произведения, написанные теми,
для которых итальянский не родной. Хотя феномен транснациональной литературы включает и мужчин и женщин, нельзя не отметить значительное число писательниц и их плодовитость: среди иммигрантов доля женщин-писательниц
составляет 56,2 %, причем они не только пишут больше, чем
мужчины, но и читают больше, чем коренные итальянки. Это
важные показатели, отражающие творческий потенциал и
интеллектуальную живость женской части иммиграции, кстати, эти показатели нередко выше, чем среди коренного населения европейских стран. Но дело не только в количестве, но
и в качестве, которого добиваются писательницы: бразильянка Кристиана де Кальдас Брито, албанки Ирма Курти и Орнела Ворпси, сомалийка Иджаба Шего — вот лишь несколько из
имен, которые я открыла для себя за последние годы.
А. Я. Как директор Итальянского института культуры в Москве вы, прежде всего, знакомите российскую публику с лучшими достижениями итальянской культуры. Можно ли сказать,
что сегодня феминистской теме справедливо уделяется большое внимания? Или это мода, которая рано или поздно пройдет? Например, если обратиться к самой престижной итальянской литературной премии “Стрега”, среди кандидатов и
финалистов последнего сезона преобладают женщины.

[244]

Наши интервью

ИЛ 5/2022

Д. Р. Мы видим, как с каждым днем присутствие женщин
во всех сферах становится заметнее — от политики до бизнеса
и науки. Это небыстрый и трудный процесс, во многом он еще
не закончен, но он разворачивается: сегодня женщины обладают большим весом в обществе, чем еще несколько десятилетий назад, хотя, на мой взгляд, говорить о подлинном равенстве, по крайней мере в Италии, преждевременно. Разумеется, это касается и культуры, художественного творчества,
включая литературу. Не думаю, что это связано с модой (в литературе нет “женских квот”), скорее, это отражает происходящие в обществе изменения, влияющие на нашу картину
мира. То, что в последнем сезоне премии “Стрега” женское
участие оказалось заметнее мужского, на мой взгляд, не обусловлено стремлением отдать им предпочтение, все дело в
мастерстве и заслугах, которые, к счастью, не имеют пола.
А. Я. Часто произведения современных авторов связаны с
осмыслением травмы, непростого жизненного опыта. Например, это можно сказать о книгах Элены Ферранте — вероятно, самой известной писательницы не только у себя в стране, но и за рубежом. Интересны ли вам такие произведения?
Вы поклонница Ферранте? Кого из итальянских поэтесс и писательниц вы могли бы порекомендовать нашим читателям?
Д. Р. Стремление проанализировать непростой внутренний опыт характерно и для современного итальянского кино — полагаю, что в каком-то смысле это обусловлено эпохой,
в которую мы живем. Дело не только в пандемии — это существенный, но не единственный фактор. Дело в том, что почти
везде в развитых обществах сегодня сталкиваешься с изоляцией, с тем, что благодаря социальным сетям и интернету можно
до бесконечности делиться опытом, мнением, переживаниями, но очень трудно делать это по-настоящему, в рамках отношений между людьми. Думаю, это подталкивает исследовать
механизмы эмоциональной и психологической жизни в попытке лучше понять, какие изменения происходят в человеческой душе в новых условиях. И, конечно, как во все времена,
проще построить повествование вокруг страданий и трудностей, чем вокруг счастья и благополучия. На мой взгляд, Ферранте умело работает в этом направлении, создавая страдающих женских персонажей. Вообще, независимо от сугубо
литературной оценки, которую мне бы не хотелось давать, хочу отметить, что у Ферранте интерес к социальным темам сочетается с интересом к человеческой психологии — в наши
дни это редкость. Ферранте прекрасно описывает среду, которая определяет развитие человека, благодаря этому она рисует

1. См. http://www.russinitalia.it; см. также об этом проекте: “Не широкая
река, а множество ручейков…” (беседа с А. д’Амелией и Д. Рицци). — Вопросы литературы, 2013, № 3, с. 184—194.

[245]
ИЛ 5/2022

“Мастерство и заслуги не имеют пола…”

правдивые, убедительные женские образы, среди которых
есть блестяще выписанные, остающиеся в памяти персонажи.
Что касается других итальянских писательниц и поэтесс,
которых мне бы хотелось упомянуть, я ценю романы Мелании Мадзукко и давно люблю стихи Патриции Вальдуги. Но
это мои личные предпочтения, и было бы лишним составлять перечни имен. Сегодня выходят произведения многих
итальянских писательниц и поэтесс; прочитав их, вы точно
не потратите время зря.
А. Я. Вы многие годы занимались изучением русской
эмиграции в Италии и являетесь одним из координаторов замечательного проекта “Русские в Италии”1. В каких сферах
находили себя русские эмигрантки? Были ли среди них яркие
персонажи? Верно ли, что женщины внесли большой вклад в
перевод и популяризацию русской литературы в Италии?
Д. Р. Если говорить о российской эмиграции и если понимать эмиграцию широко, рассматривая не только тех, кто покинул Россию из-за революции и Гражданской войны, но и тех,
кто по разным причинам оказался в Италии до 1917 года и потом остался в нашей стране, мы действительно обнаружим немало интересных женщин. Например, Ольга Ресневич (известная также как Синьорелли, по фамилии отца ее троих дочерей),
писательница и переводчица, автор первой в мире биографии
великой актрисы Элеоноры Дузе, с которой она была дружна.
Если говорить о переводчицах и интеллектуалках, заметный
вклад в итальянскую культуру внесли Ева Амендола-Кюн, Рашель Полледро-Гутман (которая вместе с мужем основала в 20е
годы издательство, специализировавшееся на славянской литературе, включая русскую), Эдита Брольо фон Цур Мюлен (игравшая вместе с мужем Марио Брольо видную роль в движении
“Пластические ценности”) и другие. Среди эмигранток были и
балерины Илэана Леонидофф и Ия Руская, и актрисы немого
кино Берта Нельсон или Диана Каренн (разумеется, все это
псевдонимы), весьма знаменитые в 20е годы. Жизнь многих из
них похожа на увлекательную историю: на встречах участников
проекта, обмениваясь результатами исследований, мы не раз
отмечали, что о каждой из них можно написать роман.
А. Я. Какой представляется итальянцам русская женщина?
Кто она — роковая красавица, как героини немного кино, или
комичная старуха, выведенная в рассказе Анны Банти “Адмирал” или в романе Альдо Палаццески “Сестры Матерасси”?

[246]

Наши интервью

ИЛ 5/2022

Д. Р. В Италии “классический” образ русской женщины
(при этом следует помнить, что часто понятия “русский” и “славянский” не различают, особенно когда речь идет о женских образах) отличается двойственностью: с одной стороны, это
femme fatale начала века, с другой — суровая деятельница социалистического движения. К примеру, некоторые из актрис и балерин, которых я только что упомянула (при этом я не ставлю
под сомнение их талант), добились в Италии большого успеха в
том числе потому, что они воплощали женский стереотип, нравившийся “латинскому мужчине”. С другой стороны, на итальянской политической сцене того же времени присутствовали
такие фигуры, как Анна Кулишёва и Анжелика Балабанова, выдающиеся примеры политически активных женщин, вдохновлявших боровшихся за эмансипацию итальянок.
Если говорить о сегодняшнем дне, мне кажется, в Италии
довольно широко распространен другой образ русской — женственной, но волевой, несколько агрессивной, напористой, в
общем, полной противоположности итальянской женщины —
“супруги, матери и хранительницы домашнего очага”, который, впрочем, больше не является примером для новых поколений.
А. Я. Удается ли вам следить за современной русской литературой?
Д. Р. Признаться, я не очень много читаю современную
русскую литературу. Помимо произведений отдельных поэтов, с которыми я давно дружу, мое знакомство с современной литературой, по сути, ограничивается “классиками”, произведения которых вышли сразу после распада СССР. Чтобы
быть в курсе, я периодически читаю обзоры критиков, но
рассказы или романы — почти никогда. Не хватает времени,
кроме того, я еще не прочитала столько прекрасных произведений прошлого, что, когда я могу заняться чтением, то выбираю проверенных авторов, тех, про кого я точно знаю: их
книги подарят мне эстетическое удовольствие и обогатят интеллектуально.
А. Я. Вы не только историк русской культуры и литературы, но и переводчик. Ваш перевод Мандельштама отмечен
премией “Россия—Италия. Сквозь века”. Продолжаете ли вы
заниматься переводами, любите ли переводить?
Д. Р. Помимо книги Андрея Белого “Одна из обителей
царства теней”, которую я перевела много лет назад, и эпизодического перевода статей и эссе, я занималась только Мандельштамом, причем только прозой: в 2012 году увидела свет
книга, в которую вошли “Шум времени”, “Египетская марка”
и другие прозаические произведения, а несколько месяцев

11 февраля 2022

[247]
ИЛ 5/2022

“Мастерство и заслуги не имеют пола…”

назад вышел “Разговор о Данте”, который я перевела и снабдила комментариями. Я восхищаюсь хорошими переводчиками и высоко ценю их труд, но человеку с моим темпераментом это занятие не подходит: перевод требует сил и времени,
которые я предпочитаю тратить на другое, а еще невероятного терпения — этого качества у меня нет. К тому же я никогда
не бываю довольна результатом. Впрочем, я всегда говорила
себе, что сделаю исключение, и я его сделала — для Мандельштама, которого очень люблю. Вернее, очень любила, прежде чем взялась переводить! Это шутка, конечно.
А. Я. И напоследок о планах. Быть директором Итальянского института культуры — безусловно, не только административная, но и творческая работа. Какие творческие задачи
вам бы хотелось решить на этом посту?
Д. Р. Работа в Итальянском институте культуры чрезвычайно разнообразна, в том числе ее творческая и интеллектуальная составляющие. Наша деятельность затрагивает все сферы
культуры, лично я очень рада тому, что могу заниматься не
только литературой, которой я всегда уделяла преимущественное внимание в своей академической карьере. Это дает возможность многое узнать, многому научиться, я вижу, что российские учреждения культуры с большой открытостью и
энтузиазмом приветствуют инициативы, связанные с Италией.
Но все же я ограничусь в своем ответе литературой и издательским делом, расскажу о текущих проектах. Через несколько месяцев выйдут первые две книги серии переводов
итальянской научной гуманитарной литературы XX века, над
которой мы работаем с крупным московским издательством
(планируется выпустить свыше десятка томов, кроме первых
двух книг, которые почти готовы, ведется работа еще над двумя). Институт культуры готовит две антологии — итальянской поэзии последнего двадцатилетия, а также антологию
прозы — авторов, которых еще не переводили на русский.
Обоими проектами занимаются итальянские специалисты,
они почти завершены, затем я планирую привлечь к переводу российских итальянистов. Это некоммерческие проекты,
поэтому можно сосредоточиться на авторах, которые заслуживают внимания, но с которыми широкий российский читатель, не специалист, не знаком, поскольку, как и во всех странах, издатели принимают решения, в основном исходя из
логики рынка. Кроме того, мы запланировали множество
различных событий, например, целый ряд инициатив, приуроченных к столетию со дня рождения Пазолини.

[248]
ИЛ 5/2022

“Меня нужно понять — либо
меня нет ”

Марина Цветаева на итальянском языке
С Мариленой Реа беседует Татьяна Быстрова
Перевод и вступление Татьяны Быстровой

Наши интервью

Первые переводы Цветаевой на итальянский язык изредка стали появляться в печати еще при жизни поэта, в 1930-е годы. В 1933 году в антологии
русской поэзии “Ночная фиалка” было напечатано стихотворение Цветаевой в переводе Ренато Поджоли, в 1954 году в другой антологии, подготовленной Анджело Марией Рипеллино, появилось уже несколько стихотворений в переводе самого составителя издания. Оба — знаменитые слависты,
проводники русской культуры в Италии. Однако отдельное издание, представляющее творчество Цветаевой как многогранного поэта, появилось
1
лишь в 1967 году . Составителем, переводчиком и редактором выступил
Пьетро Антонио Цветеремич, известный, прежде всего как вдохновитель
первого издания романа “Доктор Живаго” и его переводчик.
В задачи Цветеремича не входили поиски голоса конкретного русского поэта и его отражение в переводе. Скорее, он стремился представить
итальянской читающей публике как можно больше прежде незнакомых
(или знакомых очень мало) русских авторов, поэтому к переводам Цветаевой он в дальнейшем не возвращался. Тринадцать лет его книга оставалась
единственной. “Пьетро был очень хороший человек, абсолютный пионер.
Но с Цветаевой трудно”, — заметила однажды Серена Витале. Именно благодаря ее переводам Цветаева зазвучала действительно оригинально и обрела узнаваемый итальянский голос.
Что касается прозы Цветаевой, то она подавалась читателю осторожно,
маленькими порциями. Для первого знакомства переводчики выбрали автобиографические очерки о детстве — в антологии “Литературная Европа” (1962) появился очерк “Кирилловны”, “Мать и музыка” — в антологиях 1963 и 1967 годов.
Настоящий интерес к Цветаевой за рубежом (и, в частности, в Италии)
возник в начале 1980-х, после крупной международной конференции в Лозанне, где имя Цветаевой как большого русского поэта впервые прозвуча2
ло достаточно громко .

© Татьяна Быстрова. Перевод, вступление, 2022
1. M. Cvetaeva. Poesie. A cura di P. Zveteremich. — Milano: Rizzoli, 1967.
2. Большое значение данного симпозиума отмечал и сам Цветеремич. Об
этом см.: http://www.russianecho.net/contributi/speciali/zveteremich/simposio.html.

Татьяна Быстрова. С чего началось твое знакомство с
Цветаевой, когда и как ты узнала о ней?
Марилена Реа. Моя первая встреча с творчеством Цветаевой состоялась двадцать пять лет назад, во время учебы в университете. Меня сразу же поразило великолепие ее поэтики.
Сначала я прочла переписку 1910—1920 годов, на итальянском это собрание писем называлось “Страна души”1. С тех
пор я не могла оторваться от текстов Цветаевой.
Я с жадностью прочла все, что было в магазинах и библиотеках, я искала ее на блошиных рынках, пыталась найти чтото новое на книжных развалах, повсюду, где только можно.
Т. Б. Что тебя поразило, когда ты впервые прочла Цветаеву?
М. Р. Я почувствовала в Цветаевой совершенно невероятную силу. Она вошла в мою жизнь, когда я находилась в поиске
себя и дела своей жизни, я жаждала смысла жизни, искала сильных чувств, старалась постичь нечто, что находится за пределами рационального. Как и все молодые люди, я чувствовала себя
мятежницей, бунтаркой, и все это было в Цветаевой.
Я осознала, что она описывает то, что чувствую я сама. Мне
нравились ее лингвистические изыски, я считала, что это просто гениально, и потому я очень хотела прочесть ее на русском, хотя в те времена мои знания русского языка были на самом начальном уровне. Я вплотную занялась русским, потому
что хотела прочесть Цветаеву в оригинале; помню, с каким невероятным трудом мне давались ее первые строки на русском,
но я вгрызалась в нее с невероятной страстью и упорством.

1. M. Сvetaeva. Il paese dell’anima. Lettere (1909—1925). Traduzione di S.
Vitale. — Milano: Adelphi, 1988. (Здесь и далее — прим. перев.)

[249]
ИЛ 5/2022

“Меня нужно понять — либо меня нет”

В первой половине 1980-х выходят тринадцать изданий, из них десять — проза. При этом большинство переводов — переписка с Рильке и
Пастернаком, “Земные приметы”, “Черт и другие рассказы”, “Письмо Амазонке”, “Наталья Гончарова”, “Флорентийские ночи”, “Поэт и Время” выполнены Сереной Витале и ее ученицей Лучаной Монтаньяни. Отдельные
тексты перевели Джованна Спендель, Катерина Грациадеи, Надя Чиконьини. Однако к началу XXI века большой корпус цветаевских текстов все еще
оставался не переведен...
В последние годы огромную работу в области перевода Цветаевой проделала Марилена Реа, переводчица, преподаватель римского университета
“Линк Кампус”, с которой мы побеседовали о том, как воспринимается Цветаева в Италии сегодня, кто ее читатели, что привлекает современных
итальянцев в русской поэтессе начала XX века.

[250]

Наши интервью

ИЛ 5/2022

Ориентиром для меня стали переводы знаменитой Серены Витале, которая перевела многие книги Цветаевой. Ее переводы ценились в Италии и довольно сильно на меня повлияли. Цветаева вошла в мою кровь благодаря языку этой
прекрасной переводчицы. Не скрою, что много лет спустя,
когда пришла моя очередь публиковать переводы Цветаевой,
мне пришлось разбираться с той переводческой моделью, которая так импонировала мне в молодости. Мне пришлось
много работать, чтобы освободиться от влияния Витале.
Т. Б. С какими трудностями ты столкнулась, когда взялась
переводить Цветаеву? Смогла ли ты найти подходящие решения?
М. Р. Самые большие трудности всегда возникают при переводе звуковой игры, основанной на суффиксах и глагольных
приставках. Цветаева великолепно обыгрывает метаморфозы
слова, эти метаморфозы происходят не только в пределах
строки, но и в пределах строфы. Подобная парономазия у нее
не только в поэзии, но и в прозе. Это основная характеристика цветаевского языка. Подбирать нечто похожее в итальянском — невероятно трудоемкая работа, которую приходится
проделывать каждый раз, когда я перевожу Цветаеву. Правда,
в отличие от моих первых переводческих опытов, теперь я
уже выработала технику, чтобы справляться с этой задачей. Я
научилась хорошо понимать Цветаеву, знаю ее лингвистические приемы, не так боюсь ошибиться и потому сегодня я перевожу свободнее, креативнее и смелее.
Т. Б. Как, по-твоему, передают ли итальянские переводы голос Цветаевой? Какие переводы Цветаевой все еще переиздаются? Обращают ли читатели внимание на имя переводчика?
М. Р. Благодаря работе Серены Витале и Лучаны Монтаньяни Цветаева обрела настоящий голос — сильный, оригинальный и довольно мощный. Их переводы и теперь переиздаются, тогда как другие забылись. А вот антологии
цветаевской поэзии, подготовленной Пьетро Цветеремичем
в 1979 году, повезло меньше. В этом переводе от Цветаевой
не осталось ничего. В нем сохраняется разве что дословный
смысл стихотворений. Тем не менее и он все еще переиздается по той простой причине, что его автор стал первым переводчиком “Доктора Живаго” Пастернака для издательства
“Фельтринелли”. Того самого первого зарубежного издания.
Но я думаю, что вместо того чтобы читать устаревший перевод, моим соотечественникам следует обратиться к более
точным и современным переводам, которые пока все еще не
нашли должного отклика на книжном рынке. Но, несмотря
на тренды в издательском мире, итальянские читатели обра-

1. M. Cvetaeva. Scusate l’amore. Poesie 1915—1925. — Firenze: Passigli, 2013.

[251]
ИЛ 5/2022

“Меня нужно понять — либо меня нет”

щают пристальное внимание на имя переводчика и имеют
определенные предпочтения. Сегодня издательский успех в
Италии строится в том числе и на репутации переводчика,
которого привлекают к “раскручиванию” книги, и, если переводчик известный и компетентный, для читателя его имя является гарантией качества перевода.
Т. Б. Насколько вообще известна Цветаева в Италии?
Близка ли она итальянскому читателю? Есть ли сегодня к ней
интерес и кто его проявляет?
М. Р. За вычетом гуманитарных факультетов, Цветаева в
Италии известна, прежде всего, по письмам и прозе тридцатых годов. Тем не менее из семи книг Цветаевой, которые вышли в моем переводе (пять книг стихов и две прозы) наибольший успех имела антология любовной лирики под названием
“Простите любви”1, она вышла в 2013 году. Эта книга уже неоднократно переиздавалась, что говорит о том, что и к поэзии Цветаевой итальянцы не равнодушны. Естественно,
массового читателя больше интересует любовная лирика, и
здесь Цветаева очень востребована. Автобиографический
очерк “Мать и музыка”, который вышел в моем переводе в
2016 году, тоже вызвал читательский интерес. Итальянцы в
принципе любят биографии и воспоминания о детстве. Не
так успешна оказалась трагедия “Федра”, моя первая публикация Цветаевой, появившаяся в 2011 году. Поскольку текст
“Федры” невероятно сложный, его проще воспринимать как
развернутое лирическое произведение, чем как пьесу. Кстати
говоря, в 2015 году “Федра” была поставлена в Риме, а сейчас
готовится спектакль в Катании. Возможно, столь сложное
для постановки произведение — своего рода вызов нашим режиссерам, которые принимают его и начинают экспериментировать.
Т. Б. Как ты думаешь, способны ли итальянцы понять
Цветаеву? Что им ближе — поэзия, проза или поэмы?
М. Р. Итальянцы в большинстве своем люди образованные, они привыкли читать стихи и полностью подготовлены
к чтению Цветаевой. Цветаева — поэтический гигант по глубине своего творчества и в то же время лингвистический гений, поэтому такое чтение плодотворно и заманчиво, все
трудности полностью себя окупают. Важно и то, что современные издания сопровождаются богатейшим биографическим и лингвистическим комментарием, что делает текст куда более понятным и доступным.

[252]

Наши интервью

ИЛ 5/2022

Многих итальянских читательниц волнует женская судьба
Цветаевой, ее биография часто становится толчком для знакомства с ее творчеством, — вот почему автобиографическая
проза и письма пользуются таким успехом. Что касается поэм, то это далеко не простое чтение. Я перевела такие сложнейшие тексты, как “Переулочки”, “Новогоднее” (на перевод
ушло восемь лет!), “Поэму воздуха”, и понимаю, что для того,
чтобы вникнуть в эти произведения, нужно по-настоящему
погрузиться в творчество Цветаевой, иначе их смысл просто
ускользает. Поэтому, с моей точки зрения, поэмы Цветаевой
не для каждого.
Т. Б. Какие темы и образы лирики Цветаевой наиболее
близки итальянцам?
М. Р. Конечно, образ женщины-соперницы, а еще образ
девушки-бунтарки. Еще Цветаева известна как поэтесса, совершенно не принявшая советскую власть. Все это наложило
отпечаток на восприятие Цветаевой в Италии, поскольку популяризаторы ее творчества делали акцент именно на этих
моментах.
Сегодня очень выгодно выставлять Цветаеву радикальной
феминисткой, акцентируются сомнительные факты ее биографии. Для многих издателей это осознанная коммерческая
стратегия, помогающая увеличить продажи. На книжных ярмарках и встречах Цветаева часто подается как образцовая
феминистка, или, что еще хуже, как образчик женской популярной литературы. Мне совершенно не нравится подобная
тенденция. Я ценю в Цветаевой ее душевную и духовную сущность и невероятное богатство ее языка. Что касается сомнительных моментов ее биографии и сексуальных предпочтений — для меня все это совершенно не важно.
Т. Б. Много ли людей приходят на встречи, где ты представляешь переводы Цветаевой? Какие вопросы тебе задают?
Получаешь ли ты отклик от читателей?
М. Р. На встречах, посвященных новым публикациям
Цветаевой, всегда много людей. В основном это молодежь,
студенты и молодые переводчики, которых интересует техника поэтического перевода. Многие спрашивают, как я
справляюсь с таким сложным материалом, какие приемы использую. В общем, те вопросы, которые слышу я, связаны с
работой над переводом.
Вот уже двадцать пять лет, как Цветаева вошла в мою
жизнь, я сжилась с ее текстами, я в них как рыба в воде. Именно это привлекает читателей и тех, кто приходит на встречи
со мной. Я чувствую радость от того, что могу поделиться с
другими своим многолетний опытом. Особенно бывает доро-

[253]
ИЛ 5/2022

“Меня нужно понять — либо меня нет”

га похвала таких специалистов, как, например, Евгений Михайлович Солонович, который сказал, что в моих переводах
он услышал подлинный голос Цветаевой. Думаю, это и есть
то, что ценят итальянские читатели.
Т. Б. В России Цветаеву всегда противопоставляют Ахматовой, это две музы нашей поэзии. А что думают об этом
итальянцы? Кого знают больше, Цветаеву или Ахматову?
М. Р. От сравнения Ахматовой и Цветаевой никуда не
деться, оно возникает постоянно. Они — две звезды русской
поэзии, совершенно разные и вместе с тем одинаково яркие.
Обе жили и писали в одно время, жизни обеих наполнены
трагедией, что породило много мифов. И в Ахматовой, и в
Цветаевой видят, прежде всего, пример невероятного мужества, ослепительного поэтического таланта, их ценят за
глубину мысли, обеим удалось создать уникальные произведения в непростом культурном контексте, и обе стали жертвами Истории. Жизнь каждой из них — уникальный пример
женской судьбы. Цветаеву больше ценят за остроту стиха и
твердость характера, Ахматову — за изящество и содержательность поэтической мысли. Ахматова получила в Италии
большую известность, чем Цветаева. Почти все произведения Ахматовой переведены, и не раз, у каждого крупного издательства есть в каталоге что-то из Ахматовой, в то время
как Цветаева переведена далеко не вся и ее публикуют менее
известные издательства.
В 2020 году вышел мой перевод “Царь-девицы” — первая
публикация на итальянском этой поэмы Цветаевой. Потребовались годы работы, чтобы книга Цветаевой воспринималась
как настоящее событие в издательском мире. Конечно, это
очень сложное произведение, понятное не каждому, и круг
его читателей будет очень ограничен. У итальянского читателя до сих пор нет представления о полном объеме цветаевского творчества, нет целостной картины.
Т. Б. Сравнивают ли Цветаеву с кем-то из итальянских поэтесс? Кого ты сама считаешь наиболее близкой Цветаевой в
итальянской литературе?
М. Р. Обычно имя Цветаевой ассоциируется с любовной
лирикой, с сильными страстями, но этого недостаточно, чтобы получить представление о силе ее творчества. Если мы посмотрим на все ее произведения как на единое целое, мы не
найдем в итальянской поэзии ничего подобного. Ее работа с
метрикой и лексикой поистине уникальна. В Италии не было
женщины-поэта, которая бы воплотила свои чувства в подобной форме, это точно. ХХ век дал Италии нескольких сильных поэтесс, и в произведениях каждой есть какие-то черты,

[254]

Наши интервью

ИЛ 5/2022

присутствующие и в творчестве Цветаевой, но ни одна не может похвастаться таким разнообразием тем, форм, жанров,
как Цветаева. Три имени, которые сразу приходят на ум, —
Кристина Кампо, Амелия Росселли, Альда Мерини. Первая —
загадочная, в чем-то даже аскетичная, вторая — очень страстная, опередившая свое время, разработавшая особый метр и
особый узнаваемый стиль, и все же в поэзии Росселли нет той
высшей гармонии, что присуща стиху Цветаевой. Мерини же
вся обращена вовнутрь, ее поэзия посвящена поиску и исследованию глубин собственной души, однако ее стих далек от
совершенства в смысле формы.
Т. Б. А что ты думаешь о женской сущности Цветаевой?
М. Р. Для меня удивительно, как сильно верила Цветаева
в свое предназначение как поэта, в свою миссию. Я думаю,
женская сущность не измеряется числом возлюбленных или
другими внешними явлениями. Не измерима она и громкими
заявлениями о свободе и равенстве женщин. На мой взгляд,
сущность человека проявляется в его способности провидеть
свой путь и следовать ему вопреки всему. И женщина, которая смогла разглядеть свой талант и реализовать его, несмотря на предубеждения и социальные преграды своего времени, для меня и есть настоящая героиня. Цветаевой это
удалось. Она ставила свое поэтическое предназначение превыше всего и потому отдавалась творчеству целиком. Быть
собой до конца, до гробовой доски — невероятно тяжело,
большинству это недоступно. Нужно много смелости и сил.
Вот почему имя Цветаевой останется в истории литературы.
Т. Б. Как ты думаешь, в Цветаевой больше женского универсального или больше русского?
М. Р. Думаю, в ней куда больше русского. Но много лет назад я была прямо противоположного мнения. Сила настоящей литературы в том, что каждый раз, прикасаясь к ней, ты
открываешь для себя что-то новое. Если год от года твои впечатления от текста не меняются, вряд ли это шедевр всех времен. Если же текст идет в ногу с читателем и на каждой ступени жизненного пути человек находит в нем что-то новое,
значит, автор действительно может считаться классиком.
Мне кажется, с этой точки зрения Цветаеву в полной мере
можно назвать классиком.
23 августа 2022

“Венок сонетов ” в прозе:
посвящение русским женщинам
С Маргеритой Бельджойозо беседует Ирина Боченкова

[255]
ИЛ 5/2022

В 2018 году в издательстве “Гуанда” вышла книга Маргериты Бельджойозо
1
“Там, где сочиняют сны. Русские женщины” .
Маргерита Бельджойозо, журналистка и писательница, родилась в Милане, училась в Институте искусства Курто в Лондоне и в Лондонской школе экономики и политических наук. Осенью 2002 года Маргерита приехала
в Россию, где прожила более десяти лет, сотрудничала в качестве журналиста-фрилансера с различными итальянскими изданиями, курировала
культурные события, в том числе проводимые Посольством Италии в Москве. В настоящее время Маргерита проживает с семьей в Пекине.
Прасковья Ковалева-Жемчугова, Мария Волконская, Вера Фигнер,
Александра Коллонтай, Матильда Кшесинская, Зинаида Гиппиус, Анна Ахматова, Лиля Брик, Варвара Степанова, Ольга Берггольц, Светлана Аллилуева, Любовь Орлова, Екатерина Фурцева, Нина Берберова, Елена Боннер, Анна Политковская — вот имена, вошедшие в книгу Маргериты, посвященную
русским женщинам. Шестнадцать рассказов соединяются в цепочку исторической памяти, проходя через знаковые моменты русской истории двух
последних столетий: крепостное право, цареубийство, первая и вторая
русская революция, Великая Отечественная война, сталинский террор, оттепель, перестройка. “Связь времен”, как нить Ариадны, ведет читателя по
русской истории, рассказанной ярко, красочно, по-итальянски эмоционально. Так или иначе, женские судьбы в книге переплетаются, образуя
своеобразный “венок сонетов”, которым автор коронует русских женщин.

Ирина Боченкова. Маргерита, как у вас возник интерес к
судьбам русских женщин?
Маргерита Бельджойозо. Я одиннадцать лет жила и работала в Москве, сотрудничала, главным образом, в качестве
независимого журналиста, с такими итальянскими изданиями, как “L’Espresso”, “Il Sole 24 ore”, “Il Foglio”, “Il Manifesto” и
другими. Я очень люблю Россию, русскую культуру, за годы,
проведенные в Москве, я часто сталкивалась с интересными
© Ирина Боченкова. Перевод, вступление, 2022
1. Margherita Belgiojoso. L` dove s’inventano i sogni. Donne di Russia. —
Milano: Ugo Guanda Editore, 2018.

“Венок сонетов” в прозе: посвящение русским женщинам

Перевод и вступление Ирины Боченковой

[256]

Наши интервью

ИЛ 5/2022

историями, связанными с удивительными людьми и событиями, — мне казалось, они совершенно не известны в Италии. Я
бы сказала, что книга родилась не просто из интереса к судьбам русских женщин, а из интереса к России, к ее истории.
И. Б. Как вы отбирали своих героинь? Был ли какой-то
критерий отбора?
М. Б. Можно сказать, что критерий отбора у меня был. Важно, чтобы истории моих героинь отражали страницы русской
истории, о которых я хотела рассказать. И еще я искала героинь, у которых есть нечто общее, которые, возможно, пересекались в жизни или были лично знакомы. Я стремилась показать, что история — это цепочка взаимосвязанных событий, в
которой событие последующее становится возможным и в некотором смысле вызвано событиями предшествующими. Мне
хотелось показать своеобразную преемственность, историческую эстафету, — когда история, как эстафетная палочка, передается из рук в руки.
И. Б. Есть ли какая-то концепция, какой-то посыл, объединяющий все истории?
М. Б. Я бы сказала, что концепция — это идея исторической эстафеты, цепочки событий, о которой я уже говорила.
Мне, действительно, очень хотелось показать удивительные
пересечения, совпадения, невероятные повороты судьбы. Героини, разделенные столетиями, вдруг оказались рядом на
страницах моей книги: так, например, дворец, в котором жила Прасковья Ковалева, стал домом Анны Ахматовой; Александра Коллонтай поселилась в особняке, принадлежавшем
Матильде Кшесинской. Вера Фигнер восхищалась мужеством
Марии Волконской, а Зинаида Гиппиус насмехалась над явившимся в ее литературный салон Гумилевым, мужем Ахматовой. Нина Берберова встретилась на вокзале в Париже с возвращающейся из Лондона Ахматовой; Степанова и Родченко
сделали портрет Лили Брик для обложки поэмы “Про это”;
Ольга Берггольц пригласила выступить на Ленинградском
радио Анну Ахматову; Екатерина Фурцева считала Любовь
Орлову звездой номер один; Анна Политковская стала обладательницей премии имени Андрея Сахарова...
И. Б. Почему истории русских женщин интересны итальянским читателям?
М. Б. Мне кажется, что в Италии очень мало знают о русской истории. Читатели не ожидали, что истории русских
женщин будут такими занимательными, яркими, такими необычными. И еще, я полагаю, что через эмоциональное восприятие отдельных судеб можно лучше понять великие события мировой истории.

1. Ol’ga Berggol’c. Diario proibito. La verit` nascosta sull’assedio di
Leningrado. — Venezia: Marsilio, 2013. Также следует отметить последнее
издание, посвященное поэтессам Ольге Берггольц и Юлии Друниной:
Greta Poli. Poetesse combattenti. Ol’ga Berggol’c e Julija Drunina. Con il saggio
“Di vita e di guerra. Breve introduzione della poesia in Russia nel XX secolo”. —
Torino: Robin Edizioni, 2020. (Здесь и далее — прим. перев.)

[257]
ИЛ 5/2022

“Венок сонетов” в прозе: посвящение русским женщинам

И. Б. Одни имена (помимо Анны Политковской) в Италии достаточно известны, другие известны гораздо меньше.
Есть ли среди этих шестнадцати историй какое-то имя, о котором в Италии впервые узнали из вашей книги?
М. Б. Да, в Италии знают про Анну Политковскую, и это,
пожалуй, единственная более-менее известная история в моей книге. Я считаю, что итальянский читатель впервые познакомился в моей книге с Ольгой Берггольц. Несмотря на
то, что не так давно ее дневники были опубликованы в Италии1, это имя у нас мало кто слышал. Или Вера Фигнер, о
ней в Италии тоже знают крайне мало. Но как ни парадоксально, даже об Анне Ахматовой, известной среди специалистов по русской литературе и культуре, итальянский читатель, и даже читатель образованный, имеет весьма смутное
представление. Поэтому я чувствовала, что должна рассказать о ней, хотя до последнего момента сомневалась, включать ли в книгу такого “священного монстра”. Трудно, почти
невозможно рассказать о жизни Анны Ахматовой на тридцати страницах.
И. Б. Почему Анна Ахматова и Зинаида Гиппиус, а не Марина Цветаева?
М. Б. По очень простой причине: иначе книга была бы посвящена исключительно поэтессам! То же самое можно сказать и о балеринах: почему Кшесинская, а не Павлова? Мне не
хотелось, чтобы в представленных историях фигурировали
лишь поэтессы и танцовщицы, я старалась охватить как можно более широкий спектр, оставаясь тем не менее в поле культуры и искусства, поэтому возникли такие фигуры, как советский министр культуры Екатерина Фурцева, радиожурналист
(и тоже поэтесса!) Ольга Берггольц, актриса Любовь Орлова
и так далее. И еще мой выбор можно объяснить личным пристрастием: я выбрала Ахматову, а не Цветаеву, поскольку в
судьбе Ахматовой, как мне показалось, лучше и полнее отражается время: Серебряный век, сталинский террор, война и
блокада Ленинграда, идеологические гонения. Я подумала
также, что будет очень интересен контраст таких фигур, как
Ахматова и предшествующая ей в книге Зинаида Гиппиус. В
частности, Гиппиус мне показалась личностью яркой, разно-

[258]

Наши интервью

ИЛ 5/2022

сторонней, с сильным характером, и, к сожалению, совершенно неизвестной в Италии.
И. Б. Какие исторические источники вы использовали
при написании биографий?
М. Б. Я пользовалась опубликованной литературой. Это
исторические биографии, а также литература “от первого лица”, то есть дневники моих героинь, их стихи и проза, их
письма. Кроме того, дневники современников, в которых
упоминаются персонажи моей книги; труды по истории, воссоздающие исторический период, время, в котором жили
мои героини. Могу упомянуть также книги о моде, альбомы с
репродукциями картин, открытки и фотографии тех лет —
они помогали мне воссоздать ту особую атмосферу. Я пыталась быть в некоторой степени “фотографом” или “живописцем”, хотела, чтобы читатель “увидел” моих героинь в той
среде, в той обстановке, что их окружала, так что именно фотографии и картины тех времен очень пригодились мне для
исторической реконструкции.
И. Б. К какой категории вы отнесли бы свою книгу? Это
художественная или документальная проза, иными словами,
это реальные биографии или в них присутствует литературный вымысел?
М. Б. Непростой вопрос. Я думаю, его можно адресовать
множеству книг, вышедших в последние годы. Это книги, которые, конечно, нельзя однозначно отнести к художественной
литературе, но нельзя назвать и строго биографическими. В
них более или менее очевиден биографический элемент, повествование отталкивается от фактов, но затем идет своим путем. Не случайно на заднюю обложку моей книги вынесена
фраза: “Все события и герои, упомянутые в книге, реальны, но
при их описании автор волен использовать художественное
воображение”, — тем самым мне хотелось уточнить: эти биографии не являются строго историческими.
И. Б. Вы приписываете своим героиням слова и мысли,
которых они, вероятно, не произносили, но не исключено,
что они могли так думать и так говорить. Что для вас в данном случае важнее, историческая достоверность или авторская фантазия?
М. Б. Прекрасное наблюдение, спасибо. Я наделяю своих
героинь мыслями и чувствами, заставляю их действовать так,
а не иначе, при этом я не уверена, что они действительно так
говорили и так поступали. Но могли бы. Эти мысли, чувства,
поступки допустимые и вполне вероятные. Возможно, именно так и было, и подобные слова были на самом деле произнесены, хотя тому нет никаких доказательств, в истории не ос-

[259]
ИЛ 5/2022

“Венок сонетов” в прозе: посвящение русским женщинам

талось никаких следов. Итак, возвращаясь к вопросу о выборе между исторической достоверностью и фантазией автора:
в каком-то смысле писательское воображение приходит на
помощь исторической достоверности. Например, я не думаю,
что есть какие-либо документы, подтверждающие прогулки
Анны Ахматовой по кромке скованного льдом Финского залива... Но как знать, почему бы Ахматовой не прогуляться по
берегу моря в таком удивительно красивом месте? Разве не
впечатлило бы ее небо над Санкт-Петербургом, вспыхнувшее
февральским ярко-оранжевым закатом? В этом смысле воображение приходит на помощь исторической реконструкции.
Фантазия писателя может помочь в постижении истории; воображение позволяет раскрасить историю яркими красками,
в каком-то смысле облегчая ее понимание.
И. Б. В главе, посвященной Зинаиде Гиппиус, говорится,
что “она окончательно потеряла интерес к судьбе эмигрантской общины” после присуждения Нобелевской премии Ивану Алексеевичу Бунину. “И теперь, в октябре 1933 года, Нобелевскую премию получает Бунин? Возмутительно! Если
признание заслуг Мережковского уподобляли пощечине те,
кто считал, что надо поддерживать отношения с советской
Россией, награждение Бунина, который за всю свою жизнь
написал горстку стихов и рассказов, неприемлемо с точки
зрения литературной”. Неужели Гиппиус выражала подобное
мнение о творчестве Бунина? Если да, существуют ли подтверждающие это источники, либо в данном случае мы имеем
дело с авторской фантазией?
М. Б. Ответ на этот вопрос связан с предыдущим. Известно, что Мережковские рассчитывали на Нобелевскую премию и были разочарованы, узнав, что Дмитрию Мережковскому предпочли Бунина, с которым к тому же они не
слишком ладили. Достаточно вспомнить дневники Бунина,
где он смеется над Гиппиус из-за того, что у той в платяном
шкафу висит сорок одинаковых розовых юбок. Остальное в
цитируемом отрывке, безусловно, плод моей фантазии. Мне
кажется, учитывая сложный характер Зинаиды Гиппиус, ее
резкую, весьма саркастичную манеру общения, в цитируемом
отрывке сконцентрировано все, что Гиппиус думала про Бунина. В своей книге я пыталась увидеть героев глазами тех,
кто их окружал. Например, Лиля Брик в посвященной ей главе изображается личностью невероятно обаятельной и умной, а в следующей главе мы видим ее глазами Варвары Степановой, и здесь в образе Брик ярче проступает жесткость,
черты поверхностной, нередко весьма легкомысленной женщины. Конечно, я не согласна с тем, что Бунин написал лишь

[260]

Наши интервью

ИЛ 5/2022

несколько стихов и рассказов, но я подумала, что для создания образа Зинаиды Гиппиус такое высказывание будет кстати, таким образом она демонстрирует свое уничижительное
отношение к Бунину. Это своеобразная игра отражений: реальности не существует, она существует лишь в глазах смотрящего, поэтому она всегда разная, — мы можем считать, что
все знаем о ней, но это не так. В других отрывках, например,
в главе, посвященной Нине Берберовой, многие фразы взяты из ее книг. Вот один фрагмент, очень важный, на мой
взгляд, для понимания судеб русских женщин, о которых говорится в моей книге: “Все это не значит, что Мура не знала
страхов, но страхи ее были не те, прежние, которые были у
наших бабушек, они тоже были новыми, как и сами судьбы
внучек: страх тюрьмы, страх голода и холода, страх беспаспортности и — вероятно — страх раскрытия тайн. И радости
были новые: радость свободы личной жизни, не стесненной
ни моральным кодексом, ни тем, “что скажут соседи”, радость
выжить и уцелеть...” Этот отрывок взят из книги Берберовой
“Железная женщина”, посвященной баронессе Марии Будберг.
И. Б. В Италии ваша книга была встречена с большим интересом, вышло множество рецензий. Как вы считаете, это
свидетельствует об интересе к русской истории? К истории
феминизма? К жанру исторической биографии в целом?
М. Б. Трудно сказать. Возможно, это свидетельствует об
интересе к историческим биографиям, в этом жанре вышло
немало книг, получивших положительный отклик у читателей. Конечно, сказывается и интерес к вашей стране, стране
с богатой и сложной историей, о которой, к сожалению,
итальянскому читателю известно немного. Что же касается
феминизма, я не думаю, что тем, кто интересуется данной темой, будет интересна моя книга. Вообще-то я всего боялась и
очень не хотела, чтобы мою книгу связывали с феминизмом.
Я не считаю, что написала книгу, адресованную женской аудитории. Это книга о России, о русской истории и культуре,
рассказанная через призму историй конкретных женщин. Я
специально не разыскивала своих героинь, скорее искала интересные, малоизвестные, необычные сюжеты и случайно
“выловила” этих женщин — возможно, просто потому, что
про женщин в истории вообще гораздо меньше известно, чем
про мужчин.
И. Б. Что касается XIX века, мне приходит в голову Софья
Ковалевская, русский математик и механик, первая в России
и Северной Европе женщина-профессор и первая в мире профессор математики, получившая университетскую кафедру.

[261]
ИЛ 5/2022

“Венок сонетов” в прозе: посвящение русским женщинам

А во второй половине XX века самая известная, это пожалуй,
Валентина Терешкова — первая в мире женщина-космонавт.
Однако их историй нет в вашей книге... Почему?
М. Б. Важным критерием при отборе моих героинь было
то, что... их уже нет в живых. Все очень просто: давно ушедших людей легче рассматривать в исторической перспективе. Елена Боннер, например, была еще жива, когда я начинала свой проект, и ее история стала одной из последних,
включенных в мою книгу. Терешкову я исключила именно по
этой причине. Что касается Ковалевской, безусловно, это
женщина с очень интересной судьбой. Изначально я планировала включить и ее биографию, много читала о ней, но затем передумала. У меня никак не получалось “вставить” ее историю в составляемый мною пазл, она не хотела встречаться
с другими героями, о которых говорится в книге. Но есть и
еще одна причина: книга была задумана не просто как сборник занимательных биографий — это рассказ о новейшей истории России, а опыт Ковалевской, барышни, вынужденной
уехать из страны для того, чтобы продолжить обучение, уже
описан в главе, посвященной Вере Фигнер. Но Фигнер пересекается с Лениным в Швейцарии, в Монтрё, возвращается в
Россию, активно участвует в террористических организациях и покушении на Александра II — таким образом, ее судьба
прочно связана со значимыми событиями русской истории
рубежа XIX—XX веков. Судьба Софьи Ковалевской, конечно,
тоже интересна, но не столь показательна в контексте русской истории. Как я уже говорила, богатая событиями, необычная биография не являлась достаточным критерием для
того, чтобы я включила ее в свою книгу. В первую очередь,
она должна ярко и репрезентативно отражать русскую историю. Проще говоря, Ковалевская остается Ковалевской, выдающимся математиком, профессором, будь она русской или
итальянкой. Фигнер — нет, ее судьба очень тесно переплетена с судьбой России.
И. Б. Тот же вопрос хотелось задать о русских спортсменках, ведь в XX веке русские женщины добились в спорте больших успехов.
М. Б. Я бы ответила, как и на предыдущий вопрос: моя
книга — не сборник биографий, я ставила перед собой задачу
рассказать о русской истории, о ее последних двух с половиной столетиях. Мне как-то не вспомнились спортсменки (к
тому же те, кого уже нет в живых), через судьбы которых я
могла бы рассказать о важных страницах русской истории.
И. Б. Читали ли книгу ваши друзья в России? Что они говорят о ней?

[262]

Наши интервью

ИЛ 5/2022

М. Б. Немногие из моих друзей в России читали книгу, она
не переведена на русский язык. Я думаю, что моя книга не слишком подходит для российского читателя. Рассказывая о жизни
моих героинь, многие моменты мне, так или иначе, пришлось
упростить. Есть и такие аспекты, которые для читателя в России являются очевидными, а для читателя итальянского совсем
наоборот. Для российской аудитории рассказ о жизни Анны
Ахматовой, сжатый до тридцати страниц, будет, возможно, звучать как оскорбление, в то время как подавляющее большинство итальянских читателей ничего не знают об Ахматовой или
знают ее поэзию, но не контекст, в котором она создавалась.
Впрочем, многие мои русские друзья и друзья итальянские, слависты, со мной не согласны, они упрекают меня в излишней
скромности и говорят, что им как раз было бы очень интересно узнать, какие фигуры в российской истории заинтересовали
итальянскую журналистку. В одном я уверена: я писала книгу с
большой любовью к России, к ее истории и культуре и думаю,
что для итальянского читателя моя книга — это некий отправной момент, она способна заинтересовать, влюбить читателя в
русскую историю. Но вряд ли это книга для тех, кто хорошо знаком со своей историей, русской историей.
И. Б. Какой из шестнадцати рассказов вы любите больше
всего? Может быть, какая-то история близка вам лично?
М. Б. Я особо выделила бы для себя историю Ольги Берггольц. Не столько потому, что она близка мне, сколько потому,
что речь идет об удивительной, очень сильной женщине. И
личная трагедия Ольги, и ужасный контекст — блокада Ленинграда, одна из героических страниц в русской истории, — наряду с горем и отчаянием. О блокаде тоже очень мало знают в
Италии, путают со Сталинградом. Меня поразило не столько
мужество Ольги, сколько ее метания между официальной ролью журналиста на радио и внутренним разочарованием, связанным с потерей веры в социалистические идеалы. Меня
очень тронуло это ее душевное состояние, состояние личности, оказавшейся меж двух огней. История Светланы Аллилуевой также произвела на меня большое впечатление, по тем же
причинам: с одной стороны, она — дочь Иосифа Сталина, с
другой стороны, она прекрасно осознает его вину и его ошибки. С одной стороны, Светлана любит его, как дочь любит отца, с другой — осуждает за страшные грехи и не находит ему
прощения.
И. Б. Если бы подобная книга была написана об итальянских женщинах, кого бы вы посоветовали в нее включить?
М. Б. Прекрасный вопрос, я тоже время от времени задавала его себе. Я очень долго отбирала “правильных” героинь

1. Мария Монтессори (1870—1952) — врач и педагог, создатель педагогической системы, которая носит ее имя. Рита Леви-Монтальчини (1909—2012) —
нейробиолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине 1986 г.
Анита Гарибальди (1821—1849) — бразильско-итальянская революционерка,
жена и соратница Джузеппе Гарибальди. Кристина Тривульцио Бельджойозо (1808—1871) — княгиня, писательница, журналистка, видная участница борьбы за независимость Италии от Австро-Венгерской империи.

[263]
ИЛ 5/2022

“Венок сонетов” в прозе: посвящение русским женщинам

в том смысле, чтобы через них найти взаимосвязи, выстроить цепочку исторической преемственности, поэтому мне нелегко сразу назвать всех. Конечно, я бы включила в эту книгу
Марию Монтессори, Риту Леви-Монтальчини, возможно,
Аниту Гарибальди. Кристина Бельджойозо1 — по правде говоря, мы с ней не родственницы — это личность, которой я всегда восхищалась: ее независимостью, ее смелостью в то время, когда женщины во всем занимали второстепенные роли;
я считаю, она идеально подходит, чтобы через ее судьбу рассказать об эпохе Рисорджименто.
И. Б. Скорее, наблюдение, а не вопрос: портрет Зинаиды
Гиппиус выполненный Леоном Бакстом, который был использован для обложки книги, дан в зеркальном изображении. Немного непривычно. Случайность или сознательный
выбор?
М. Б. Это выбор графических дизайнеров издательства.
Изображение в первоначальном варианте закрывало заголовок, поэтому при верстке было решено его перевернуть. Я даже подпрыгнула на стуле, когда увидела макет обложки, настолько меня это удивило и даже разозлило. Но потом в
издательстве меня убедили, что так на самом деле лучше: вместе с заголовком и подзаголовком обложка книги выглядит
эффектнее, если рисунок дан в зеркальном изображении.
И. Б. И последний вопрос: в название книги вынесена цитата из стихотворения Анны Ахматовой “Вместо послесловия” в переводе Карло Риччо, слависта и знатока литературы Серебряного века. С чем связан выбор именно этой
цитаты?
М. Б. Выбор названия для книги был делом очень непростым, даже утомительным. Я всегда называла ее “Русские женщины” и привыкла к этому названию. Вообще-то про себя я
говорила так: “мои барышни”. Взять цитату из стихотворения Анны Ахматовой предложило издательство. Сначала я
скептически отнеслась к тому, чтобы использовать ее в качестве заголовка, ведь это довольно длинная фраза, ее трудно
запомнить, что для названия книги само по себе является существенным недостатком. Но потом согласилась, потому

[264]
ИЛ 5/2022

что — какой бы ни был контекст в поэзии Ахматовой — мне показалось, что “там” указывает на место, где сочиняют, производят, фабрикуют сны. И “там” — это в России. Идея “фабрики” сама по себе глубоко советская, как и сон-мечта-утопия, но
в то же время казалось, что цитату можно домыслить: “А там,
где сочиняют сны...”, потому что реальность слишком жестока. То есть название передает еще одну особенность, тоже глубоко советскую: повседневная жизнь была такой суровой, что
людям приходилось сочинять сновидения, уходить в фантазии, чтобы выжить. Это несоответствие мира реального и мира ментального, умозрительного, испытали на себе многие из
моих героинь. Тема рефреном повторяется в книге, особенно
в главах, посвященных советскому периоду, и я говорила об
этом, когда упоминала Ольгу Берггольц. Этим объясняется и
необычайный успех “легких” фильмов в сталинскую эпоху.
Все любили и с удовольствием смотрели музыкальные комедии, о которых рассказывается в главе, посвященной Любови
Орловой, потому что кинокомедии позволяли хотя бы на пару
часов забыть о том, что творилось вокруг.
6 сентября 2021

Ничего смешного

Франка Валери
Женщины
Фрагменты книги
Перевод Яны Арьковой

Неравнодушная воспитательница
От директрисы
Начальной школы Бертолини-аль-Монте
Многоуважаемая маркиза,
я звонила Вам, но мне не посчастливилось застать Вас дома (я
знаю, сколь насыщенную, полную забот жизнь вы ведете), поэтому я набралась смелости и решила излить на бумаге свои
соображения на тему, которая не дает мне покоя, — речь идет
об обучении ваших детей.
Когда Ваши очаровательные чада переступили порог нашей школы, в которой учатся отпрыски лучших семейств
Италии и дети иностранных дипломатов, я испытала поистине эстетическое наслаждение. Когда же я узнала, кто родители Марко и Элен, то обратила еще более пристальное внимание на Ваших дражайших деток, и моя учительская интуиция
подсказала, что впереди меня ожидает немало удивительных,
а подчас и волнующих открытий. Совершенно очевидно, что
дети развиты не по годам, и я решилась поделиться с Вами,
их матерью, этим невероятным наблюдением.
В свои восемь лет Марко уже необычайно красив и силен,
а глаза его горят загадочным огнем. Все эти четыре месяца я
присматривалась к нему и ждала, к чему же он проявит склонность. В прошлый понедельник во время диктанта Ваш сынок
витал где-то в облаках, я как бы невзначай подошла к его парте и увидела, что вместо того, чтобы писать простенький, если не сказать элементарный диктант, он нарисовал яйцо. Еще

© Franca Valeri, 1960
© Яна Арькова. Перевод, 2022

[265]
ИЛ 5/2022

[266]
ИЛ 5/2022

несовершенное по форме — яйцеобразной, как нетрудно
предположить, — оно предстало на бумаге во всем великолепии своего примитивного абриса. Я решила, что вы должны
об этом знать, маркиза, ибо интеллект и в особенности художественное дарование требуют еще более деликатной заботы, нежели детская психика в целом.
Я собиралась раньше сообщить Вам о результатах моих
любопытнейших наблюдений, но отвлеклась на школьные
дела, а вчера малышка Элен снова оказалась в центре внимания. От наших девочек не ускользнули ее проницательность,
ум и развитая интуиция, когда во время ежедневных упражнений в чистописании она над каждой черточкой поставила по
точке, так что в итоге получилась явная буква i.
В связи с этим, маркиза, я задаюсь вопросом, не следует ли
Вашим чадам заниматься по углубленной программе и не навредит ли юным умам размеренное традиционное обучение.
Не совершим ли мы самое настоящее преступление против
двух столь даровитых созданий?
Кроме того, вследствие интеллектуального превосходства
над юными одноклассниками Ваших отпрысков обуревают
противоречивые чувства, которые находят себе выход, в том
числе, в приступах агрессии, что вызывает определенное недовольство среди родителей. Можно понять тех, чью материнскую гордость ранит столь очевидное превосходство Ваших отпрысков над их детьми.
Разумеется, решение остается за Вами и Вашим супругом
маркизом. Если вы, получив мое письмо, в ту же секунду захотите забрать своих исключительных детей из нашей школы,
я все устрою прямо сегодня: как бы мне ни было жаль с ними
расставаться, я понимаю, что подобные меры необходимы
для их же блага.
Примите мою бесконечную благодарность за счастье,
пусть и недолгое, пребывать рядом с двумя вундеркиндами, и
позвольте еще раз выразить свою признательность Вашему
супругу за то, что он взял в услужение моего брата Джино, —
надеюсь, маркиз им целиком и полностью доволен.
С глубочайшим почтением,

Ничего смешного

Ассунта Бандини.

Подруги с пеленок

Дорогая моя, дражайшая Гитта,
на бегу черкну тебе пару строк, чтобы мысленно обнять и попросить о маленьком одолжении. Будь добра, выручи меня и
выплати моей няне жалование за месяц, а то она завтра, кажется, уезжает в Англию. Я все еще посещаю дантиста и вернусь на виллу только через несколько дней. Но душа моя спокойна, ведь малышка Чиприанина с тобой и твоей
кормилицей. Бедняжки, уж вы-то наловчились с твоими пятью чертятами. Как они поживают? Нежно целую все пять попок. Бейби, на всякий случай напоминаю, что у моей ненаглядной Чиприанины капризный животик.
Если ты вдруг вырвешься в Виареджо (ты ведь вырвешься
в Виареджо?), купи ей двенадцать кофточек из швейцарской
шерсти цвета детского румянца. Моя принцесса носит только
розовое. Слезно умоляю кормилицу не надевать на нее кофточки твоей куколки, даже выстиранные, ведь несчастная
крошка все-таки частенько страдает бронхитом... С питанием
все проще простого, не беспокойся. Я предусмотрительно оставила в кухне подробнейший список на каждый день, где указано, что и во сколько должна есть моя малышка, — только и
надо, что купить продукты и приготовить. Ничего особенного, всего девять блюд в день.
До чего же я беспокойная мать, милая моя Гитта! Ты права, что разрешаешь им бегать на улице в чем вздумается и не
делаешь из этого проблемы. Ах, ты ведь не знаешь еще самого главного! Завтра к тебе на виллу прямиком из Нью-Йорка
примчится моя свекровь, потому что муж закопался в делах, а
ей не терпится увидеть внучку. Так что сумасшедшая старуха
полетела одна, невзирая на загипсованную руку.
Бог знает, как она доберется! Погоди-ка, мне пришла в голову замечательная идея... Почему бы тебе — счастливице, которая не приходится ей невесткой, — не встретить ее во флорентийском аэропорту? А что, неплохая мысль!
Для нее важно, чтобы в доме был хороший чай. Ну что я
за дурочка, хоть бейся лбом о стену, потому что эта голова не
может не беспокоиться о других. Жизнь — такая чепуха, если
подумать, и ничего в ней нет веселого. Вероятно, будет гроза:
небо потемнело, и я места себе не нахожу от нервов. Буду восстанавливать силы, когда вернусь на виллу. Завидую, что у те-

[267]
ИЛ 5/2022

Франка Валери. Женщины

Откуда: Милан, мой дом, 3 августа
Куда: Форте-деи-Марми, вилла “Я тут”

[268]
ИЛ 5/2022

бя под боком безмятежное море, сосны и дети. Я бы все отдала, лишь бы оказаться рядом с моей Чиприаниной.
А здесь уже стало прохладно, представляешь? Даже если
на вечернее шелковое платье набросить норковый шарф, все
равно зябко. Знаешь, бэби, как мы поступим? Будь добра, зайди в ту безобразную гостевую комнату, где обычно спит мой
муж, открой зеленоватый шкаф, там на самой верхней полке
(возьми лестницу, только будь осторожна, она сломана — в
прошлом году кухарка так с нее навернулась, что до сих пор
не вышла из больницы) должны лежать два моих костюма,
поищи хорошенько. Передай их своей горничной, и пусть
она привезет мне их в Милан.
Ты же обойдешься один день без прислуги? Когда живешь
на море, ничего особо и не нужно. И пусть она заодно захватит ту твою белую норковую шубку, что ты дала мне поносить
еще в прошлом году, она висит у меня в шкафу. Только вот тебе придется сначала вызвать слесаря, потому что ключ от
шкафа... я увезла с собой!
А сейчас я вынуждена с тобой попрощаться, потому что
уже полвосьмого, через полчаса за мной зайдут, чтобы ехать
ужинать, а я до сих пор в халате и с маской на лице. Но мне
так хотелось тебе написать... Пока, золотко. Кстати, знаешь,
с кем я ужинаю? Попробуй угадать!
Холодно, теплее, тепло, горячее... горячо! С Джорджо!
Да-да, с Джорджо, твоим мужем!
Дорогая моя Гитта, до чего же тебе повезло, что ты встретила такого мужчину. Джорджо настоящее сокровище. С тех
пор как я в Милане, мы каждый вечер проводим вместе. Он
утонченный, нежный, и такой затейник... Не было ни дня — а я
здесь уже неделю в одиночестве, — чтобы он не дарил мне цветы и шоколадные конфеты; вместо всех этих набивших оскомину ресторанов он приглашает меня на танцы за город, на берег озера, и мы в шутку притворяемся молодоженами (забавно,
правда? я так и вижу, как ты смеешься). Я счастлива, что именно ты вышла замуж за такого мужчину, как Джорджо.
Ну все, мне пора, а то, если я не буду готова к его приходу,
он скажет, что я еще невыносимее, чем его жена. Пока, золотко, до скорого.

Ничего смешного

Твоя подружка.
P. S. Прости, но я не смогу привезти успокоительное, которое
ты просила. Я позвонила своему аптекарю, у него этих таблеток не оказалось, а потом я где-то потеряла рецепт.
Целую-обнимаю!

***

От: gloria@...
Кому: liliana@...

[269]
ИЛ 5/2022

Радость моя,
спектакль замечательный, я просто в восторге! Актеры выше
всяких похвал, кроме того парня — хорошо бы вообще от него избавиться, а если не можешь, убери хотя бы его беспомощный монолог, тем более что действие и так затянуто. Костюмы чудесные, кроме последнего — он явно из другого века.
Так и задумано?
Все равно ты молодец!
Гони взашей этого бездаря.
Пока,
Глория

От: liliana@...
Кому: gloria@...
Глория,
как, по-твоему, я избавлюсь от актера, если спектакль уже поставлен?
От: gloria@...
Кому: liliana@...
Скажи, что спектакль надо сократить, и убери еще кого-нибудь за компанию. А лучше вообще всех, выйдет отличный
монолог.
Глория

От: tetushkasofia@...
Кому: jacopo@...
В своем предыдущем мейле ты сообщил, что собираешься писать диплом (наконец-то!) о несправедливости. Замечательная идея! Что может быть актуальнее?
Уж я-то про несправедливость знаю не понаслышке. На
днях наша консьержка позвонила мне из Дубая, куда она по-

Франка Валери. Женщины

***

[270]
ИЛ 5/2022

ехала навестить родственников и прошвырнуться по магазинам (sic). Но каникулы подходят к концу, и вот она решила узнать, не обокрали ли еще кого-нибудь из жильцов. Было дело,
но это отдельный разговор. Ее двоюродные братья живут в
шикарном небоскребе с выдвижной лестницей (если я правильно поняла по ее описанию — она все-таки из Индии), по
которой можно спуститься прямо на поле для гольфа, а ее кузены от гольфа без ума.
Мало мне удушающей жары и нелепых семейных дрязг,
так еще этот звонок, он окончательно выбил меня из колеи.
Консьержкам оплачивают шопинг в Дубае, а я сижу дома и
принимаю за нее почту. Впрочем, в славные былые времена
тоже приходилось сталкиваться с несправедливостью. Помню, как-то бабушка читала вслух письмо от кухарки, уехавшей
в отпуск в свой родной Фриули: у той возникла какая-то закавыка с ее земельными участками (как выяснилось, они у нее
были), и она просила адвоката (дедушку) ей подсобить. Бабушка вся кипела от возмущения: “Она еще и намекает, что заплатит ему!”
В общем, если надо, я тебя легко обеспечу материалом для
диплома. Хотя, может, ты собираешься углубиться в научные
дебри. Откуда берется несправедливость, что это — чувство?
Нет, она возникает в мозгу, в нервной системе, это что-то политическое, виртуальное.
Короче, замечательная идея.
Обращайся, если что.

БиблиофИЛ

Среди книг

[271]
ИЛ 5/2022

с Татьяной Быстровой, Дарьей Кожановой,
Светланой Малининой, Светланой Смалевой
и Натальей Симоновой
Хелена Янечек Герда Таро:
двойная экспозиция. Перевод
с итальянского Ольги Ткаченко. — М.: Книжники, 2021. —
328 с.
Герои “словно не замечают,
что
их
фотографируют.
Фотограф встал напротив,
сфокусировал широкоугольный объектив и щелкнул их за
секунду. Однако кое-кто все же
заметил: мужчина за столиком
сзади отвлекся от газеты и,
опустив ее, следит за парой, о
чем свидетельствуют направление его взгляда и легкая
улыбка на лице. По ту сторону
сцены и времени, которое
обгоняет фотография, человек из прошлого века наблюдает за ними, как и ты”.
В сентябре 2021 года состоялась презентация перевода романа итальянской писательницы немецко-еврейского
происхождения Хелены Янечек “Герда Таро: двойная экспозиция”. В Италии эта книга
(оригинальное название “La
ragazza con la Leica” — “Девушка с ‘Лейкой’”) получила самую престижную литературную премию — премию “Стрега” (2018).
Романы Янечек всегда обращены к истории — будь то
история народа в эпоху глобальных потрясений (“Лас-

точки Монтекассино”) или
судьба отдельной семьи в период фашистских репрессий
(“Уроки тьмы”). Точнее, личность и история у Янечек неразрывно переплетены. Не
стал исключением и роман о
Герде Таро, первой женщине — военном фоторепортере,
погибшей во время гражданской войны в Испании в возрасте двадцати семи лет.
История Герды, представленная в форме биофикшн
(так называют художественное произведение об исторической личности, написанное
на документальной основе, но
с элементами авторского вымысла), погружает читателя в
атмосферу Парижа 1930-х годов, где молодые люди, бежавшие из разных стран от фашистов, осваивают новые профессии, влюбляются и пытаются быть счастливыми.
Наиболее яркими персонажами в этой пестрой толпе
оказываются молодые фотографы Герда Таро и Андре
Фридман, ставшие известными под именем Роберт Капа.
Вернее, под этим именем известен только Андре, но, как выяснилось позже, фотографии
прославленного “американца”, выдуманного Гердой, чтобы выгоднее продавать снимки, принадлежали им обоим.

[272]

БиблиофИЛ

ИЛ 5/2022

История Герды начинается
задолго до знакомства с Андре — до того, как он научит ее
пользоваться “Лейкой”, до того, как она уедет в Испанию и
станет военным фоторепортером, и, конечно же, до того,
как она погибнет во время бомбежки и станет легендой. Сначала Герда работает секретарем-машинисткой и снимает
комнатку вместе с подругой Рут
Сёрф, встречается со студентом по имени Георг Курицкес,
бывает у него дома, где мать семейства, Дина, читает молодым людям запрещенные газеты и напевает еврейские песни, а Вилли Чардак по прозвищу Такса, безнадежно влюбленный в Герду, мечтает хоть раз
оказаться с нею наедине.
Именно эти трое, Вилли,
Рут и Георг, рассказывают нам
о той, молодой Герде своей
юности — каждый о своей, каждый по-своему, из другого,
послевоенного времени. На
самом деле рассказывает историю Янечек, но словами друзей Герды, пользуясь их памятью, их чувствами, дорисовывая, как все это могло (должно
было) быть. Вот почему хронология событий нарушена,
эпизоды из жизни Герды представлены короткими сценами — так всплывают они в памяти самих рассказчиков.
Отдельное внимание уделяет Янечек фотографиям,
подробно рассматривая каждый образ, интерпретируя каждую деталь, так что помимо
самой истории мы получаем и
документальные подтверждения рассказа, и как бы оказываемся на фотовыставке. Между прочим, с фотографиями,
которые и вдохновили писа-

тельницу погрузиться в историю Герды, связана чуть ли не
детективная история: в 1990е
годы в Мексике был найден
целый чемодан снимков и негативов Капы! Позднее исследователи провели огромную
работу, чтобы отличить снимки Герды от снимков Андре.
Писатель Томмазо Пинчо
как-то заметил, что Янечек
стоит любить уже за то, что ее
истории не выдуманные, —
она просто восполняет пробелы, и давно умершие люди
оживают под ее пером и становятся нам близки. С этим нельзя не согласиться — Янечек берет готовую историю и приближает ее к нам, предлагает
рассмотреть сцены из жизни
Герды и ее друзей, как рассматривают фотографии... Зачем что-то выдумывать, когда
жизнь сама преподносит сюжеты для романа?
Янечек построила повествование на сложной фактологической базе — и переводчику, и нескольким редакторам
пришлось изрядно потрудиться, чтобы разобраться в незнакомом и отнюдь не простом
материале книги, которая подарила российскому читателю
не только историю Герды, но
и познакомила его с новым
крупным писателем.
Татьяна Быстрова

Анна Банти Артемизия.
Перевод с итальянского Анны Ямпольской. — М.: АртВолхонка, 2022. — 288 с.
В книге современной итальянской писательницы Мелании
Гайи Мадзукко о художнице и

архитекторе Плаутилле Бриччи (1616—1705) есть такой эпизод: когда начинающий художник Джованни Франческо Романелли говорит юной героине, что женщины ничего не понимают в живописи, несогласная с ним Плаутилла вспоминает рассказ отца о дочери пизанского мастера, которая могла
бы стать для нее примером для
подражания. Речь идет, конечно, об Артемизии Джентилески (1593—1653), художнице-караваджистке, сумевшей занять
свое место в истории искусства, где среди мужских имен не
так легко найти женские. Сегодня картины Джентилески выставляют по всему миру: достаточно вспомнить недавние экспозиции в Пушкинском музее
(2019) и Лондонской национальной галерее (2021), но на
протяжении нескольких столетий ее творчество, казалось,
пребывало в забвении. В 1916
году Роберто Лонги, впоследствии крупнейший итальянский
искусствовед, опубликовал статью “Отец и дочь Джентилески”, а в 1947м его жена, писательница Анна Банти (псевдоним Лючии Лопрести, 1895—
1985), выпустила роман “Артемизия” — и мир узнал о выдающейся художнице итальянского барокко.
Именно этот роман принес
Банти настоящую известность.
Впрочем, книга, которая теперь вышла и на русском языке, — это на самом деле вторая
“Артемизия”. Готовая рукопись погибла в 1944 году, когда
дом Банти был разрушен во
время бомбардировки Флоренции. Но невосполнимая, казалось бы, потеря позволила Банти создать ни на что не похо-

жее произведение, нечто большее, чем роман о жизни и творчестве полузабытой художницы. В книге нет подробного
жизнеописания Артемизии, а
лишь фрагменты ее биографии. Вместе с героиней мы
следуем из Рима во Флоренцию, перемещаемся в Неаполь,
путешествуем через всю Европу
в Англию к ее отцу Орацио, придворному художнику Карла I.
Банти в мельчайших подробностях восстанавливает быт того
времени, наполняя современный язык “древними, свежими
водами народной речи”. На
страницах романа — целая галерея запоминающихся персонажей: пестрое семейство Стиаттези, любопытные флорентийские подруги художницы и
колоритный натурщик-грек
Анастасио, мудрая и проницательная знатная генуэзка Пьетра Спинола.
И все-таки “Артемизия” —
не только историческое произведение, но и книга о том,
как рождается новый роман в
беседе писательницы и ее героини. С первых строк прошлое в нем неразрывно связано с настоящим, когда Банти
сидит на земле в саду Боболи и
рыдает и вдруг слышит голос:
“Не плачь!”. Она только что
потеряла рукопись и свою Артемизию под развалинами дома, но героиня ее не покидает,
фактически превращаясь в соавтора романа.
Для Банти Артемизия
больше чем персонаж — “подруга, жившая три столетия назад”. Они обе ищут свой путь в
мире, где женщинам традиционно уготована роль не творцов, а муз. “Всякая женщина,
занимавшаяся живописью в

[273]
ИЛ 5/2022

[274]

БиблиофИЛ

ИЛ 5/2022

1640 году, была храброй, — пишет Банти, — это можно сказать <...> и о сотнях других
женщин вплоть до сегодняшнего дня”, а Артемизия отвечает: “И о тебе”. Писательница
переосмысляет образ художницы через призму собственного опыта, их диалог — это
выражение женской солидарности (на эту особенность указывала и Сьюзан Сонтаг в предисловии к английскому изданию романа).
В романе нет подробного
рассказа о трагическом опыте
Артемизии, когда юную художницу изнасиловал Агостино
Тасси, коллега и друг отца. Тасси прельщал Артемизию обещаниями жениться, но, когда
выяснилось, что у него уже есть
супруга, Орацио подал на него
в суд. Началось долгое и унизительное для Артемизии разбирательство: ее несколько раз
подвергали гинекологическому
осмотру и пыткам с помощью
сибиллы, тисков для пальцев,
чтобы удостовериться в правдивости показаний. Джентилески выиграли дело, но насильник так и не понес наказание, а
вот имя жертвы было очернено. В романе художница противостоит пересудам и интригам,
повторяет сама себе: “Они еще
узнают, кто такая Артемизия”.
Именно творчество спасает
женщину и помогает ей обрести “возвышенную, нерушимую”
свободу. Работая над картиной
“Юдифь и Олоферн”, своим самым известным полотном, Артемизия с помощью кисти и
красок справляется с душевной
травмой. Подобно Банти, художница узнает себя в своей героине и обретает собственное
“я”: теперь она “ни на кого не

похожая женщина: не молодая
жена и не девочка, а та, что не
ведает страха”. История Артемизии не случайно получила
новое прочтение в наши дни,
когда женщины, в особенности
в творческой среде, борются
против домогательств и сексуального насилия.
Вместе с тем Артемизия,
какой ее представляет Банти,
вовсе не идеальная героиня. В
Риме она наслаждается тихим
семейным счастьем с мужем
Антонио, нежным и внимательным спутником, пока не
теряет его по своей вине, из-за
чего много лет страдает, чувствуя себя брошенной и одинокой. Единственная дочь Порция ее не любит и презирает
все, что связано с живописью.
Непросты и отношения Артемизии со строгим и немногословным отцом-учителем, с которым они могут по-настоящему разговаривать лишь “языком искусства”. Артемизия высокомерна, амбициозна, свободолюбива, она совершает
ошибки, в одиночку путешествует по разным странам, открывает собственную школу
живописи, плачет по ночам. В
этом, пожалуй, и заключается
актуальность
“Артемизии”:
сильная и слабая женщина,
она так похожа и на Анну Банти, и на наших современниц.
Дарья Кожанова

Роза Вентрелла История
одной семьи. Перевод с итальянского Яны Богдановой. —
СПб.: Аркадия, 2021. — 352 с.
Написанный в 2018 году роман “История одной семьи”

быстро завоевал популярность в Италии, был переведен на двадцать языков и экранизирован — по мотивам книги снят мини-сериал.
В центре романа — жизнь
обыкновенной девочки с заурядным именем Мария. Она
живет в Бари, в нищем, ветхом
квартале Старого города. Несмотря на то, что автор по образованию историк, исторической панорамы второй половины двадцатого века читатель
не увидит: на первый план выходят эмоции и переживания
главной героини. О родном городе она отзывается так: “Не
припомню ни одного дня, казавшегося мне ужасным или печальным, хотя уродство и боль
окружали меня повсюду”. Уродством, о котором идет речь,
пропитана вся жизнь квартала.
Уродливы его жители, уродливы их переломанные судьбы.
Перед читателем разворачивается жизнь сирых и убогих, но
при этом по-южному колоритных персонажей. Грешных
обитателей старого Бари Роза
Вентрелла не рисует черно-белыми красками — прекрасное
есть и в этих трущобах, и в
этих людях, на которых автор
смотрит с ностальгией.
В старом Бари царят строгие порядки, жизнь подчинена
негласной иерархии. Одни семьи десятилетиями не общаются с другими и даже с ними враждуют. У многих семей есть прозвища, например Ядоплюйки,
Церквосранцы, Бескровные.
Главную героиню называют Малакарне, то есть Дурное Семя, и
это имя постепенно определяет
ее жизнь, из него она черпает
силы, когда понимает, что от
своего естества не уйти, как не

уйти и от своего прошлого, своего квартала с его злостью, яростью, безжалостностью, грабителями и пройдохами.
Мария неоднократно нарушает правила квартала. Ей запрещено общаться с Микеле
Бескровным, мальчиком из неблагополучной семьи, с которым ее связывает сначала крепкая дружба, а потом любовь. Микеле стыдится дурной славы
своей семьи, не хочет идти по
стопам отца, но его все же втягивают в семейное дело — спекуляцию и содержание наркопритона. Даже военная служба в Риме не помогает ему вырваться из
цепких рук родного квартала.
Что касается Марии, то для
нее шансом выбраться из замкнутого круга становится поступление в университет — мотив,
довольно часто встречающийся
в итальянской литературе. Она
переросла своих сверстников
из квартала, но не может вписаться в “благополучное” образованное общество, для которого она изгой, пусть многие и относятся к ней с уважением. Героиня признает, что жесткость
и напористость, язык и повадки, усвоенные на улицах, стали
частью ее натуры. Она взяла
все, что смог дать ей старый Бари, и отправилась дальше, но
пока не нашла своего места.
Роман написан образно, эмоционально, автор погружает читателя в прошлое. Широкими
мазками Роза Вентрелла пишет
юг Италии, его красоту и неприглядную изнанку, в развернутых
описаниях использует диалект,
приводит типичные сценки из
жизни Юга (благочестивые
прихожане могут обратиться за
помощью к женщине по прозвищу Ведьма, попросить ее из-

[275]
ИЛ 5/2022

[276]
ИЛ 5/2022

гнать злых духов или наколдовать удачу, а на следующий день
они как ни в чем не бывало отправятся на мессу в церковь).
Уроженка Бари, Роза Вентрелла не случайно выбрала
жанр мемуара, ставший популярным среди феминисток,
ведь через воспоминания наилучшим образом передается
эпоха.
Светлана Малинина

БиблиофИЛ

Надя Терранова Прощайте, призраки. Перевод с
итальянского Екатерины Даровской. — СПб.: Polyandria
NoAge, 2022. — 255 с.
Можно ли окончательно повзрослеть, не преодолев подростковые обиды и не расставшись с призраками прошлого?
У Иды Лаквидары все складывается вполне благополучно:
она замужем, живет в Риме, работает на радио. Однако Ида
страдает от одиночества, сражаясь против целого мира, который когда-то давно отобрал
у нее отца. Возвращение в родной дом, в Мессину, дарит ей
возможность измениться, перестать разрушать саму себя.
Надя Терранова родом из
Мессины, ее детские впечатления во многом легли в основу
романа. Реальный город, опустевшие из-за невыносимой жары знакомые улицы сосуществуют с мифическим пространством Сицилии: здесь есть и
Сцилла с Харибдой, и загадочный дом с пугающими статуями, и остановившиеся часы...
Даже исчезновение Себастьяно Лаквидары, кажется, связано с колдовством.

Разбирая вещи в родительской квартире, которую предстоит продать, Ида вынуждена
разбраться в самой себе, распутать все нити, связывающие ее
с родными и друзьями. О том,
что чувствует героиня и что ей
хотелось бы чувствовать, написан весь роман. При этом Иду
не назовешь страстной, эмоциональной, напротив, по
сравнению с другими она кажется холодной и замкнутой.
Ее размышления о других людях так или иначе сводятся к
собственным проблемам, боли
и разочарованиям. Возможно,
поэтому легко сочувствовать ее
утрате, но очень сложно сочувствовать ей самой. А может, дело в том, что Надя Терранова,
будучи по профессии философом, больше размышляет о
причинах и следствиях человеческих поступков, чем проживает их вместе с героями. Поэтому финальное освобождение Иды от призраков кажется
отчасти утрированным и нарочито кинематографичным.
Впрочем, попрощаться с
призраками прошлого приходится не только Иде. История
трагических потерь есть у каждого — например, у Никоса Де
Сальво, который должен починить протекающую крышу
дома перед продажей. Никос
пережил гибель любимой девушки, они с Идой легко находят общий язык, их жизни параллельны, но, как и положено параллельным прямым, никогда не пересекутся. Ида, Никос, как и все герои романа,
замкнуты в себе и то ли не хотят, то ли не умеют по-настоящему сблизиться с другими.
Пространство романа напоминает шкатулку — вернее вло-

женные друг в друга шкатулки:
дом Иды, Мессина, Сицилия...
Ида перебирает содержимое
этих шкатулок, решает, что выбросить, а что оставить, что сохранить в памяти, а что отпустить и забыть. В родных местах
Ида вспоминает язык детства,
местный диалект (не без потерь, но эту значимую смену
языка удалось в переводе сохранить). Мессина, ее дома, жители, родной дом, язык — со всем
этим Ида спешит попрощаться.
Теперь, наконец-то повзрослев,
она готова к новому этапу жизни — той, в которой нет места
для прошлого или в которой
прошлое, по крайней мере, не
причиняет боль.
Светлана Смалева

Виола Ардоне Детский поезд. Перевод с итальянского
Андрея Манухина. — М.: КомпасГид, 2022. — 296 с.
Для России Виола Ардоне —
новое имя, другие ее книги не
переводились на русский
язык. “Детский поезд” вышел
в Италии в 2019 году и получил высокие оценки читателей и критиков.
Роман основан на малоизвестных исторических событиях. После Второй мировой
войны коммунисты организовали программу помощи детям: с Юга Италии их на длительный срок вывозили в более благополучные регионы
Севера и размещали в приемных семьях. Историю одного
такого ребенка, Америго Сперанцы, и рассказывает автор.
Все начинается в Неаполе в
1946 году накануне зимы. Кру-

гом разруха, голод. Америго
живет со своей мамой Антониеттой в нищих Испанских
кварталах. В крошечном доме у
него нет своего угла: днем мальчик собирает тряпки, чтобы затем их продать, и развлекается
разглядыванием ботинок прохожих: новый ботинок — плюс
одно очко, дырявый — минус,
если человек идет босиком —
ноль очков. Тяжелая, полная
страха и опасностей жизнь кажется семилетнему ребенку совершенно обычной — другой
он не знает. Все изменится, когда Антониетта отдаст его в
другой город на попечение семьи Бенвенути (в переводе с
итальянского benvenuti — “добро пожаловать”). В Модене все
другое, здесь, где живут сытой
и благополучной жизнью, говорят на другом наречии, мальчик впервые видит снег, но
главное — теперь он учится в
школе, играет на скрипке, а
позже “родители” помогают
ему поступить в консерваторию. Перед Америго открываются новые горизонты (не случайно его фамилия, Сперанца,
означает “надежда”), у него новая семья, но все же не родная,
и это угнетает и тревожит.
За простой и в то же время
совершенно невероятной историей скрыты сильные переживания, за будничными поступками — обостренные чувства. Права ли гордая и суровая
Антониетта, которая, казалось
бы, без малейшего смущения
отпускает маленького сынишку
в чужой мир? Ею движет желание обеспечить ему лучшую
жизнь, хотя она понимает: после его возвращения все будет
иначе, сын увидит ее другими
глазами. И все же она оставля-

[277]
ИЛ 5/2022

[278]
ИЛ 5/2022

ет за ним право решать самому
(даже если это решение сбежать из дома) и не стремится
его вернуть. На протяжении
всей истории мать и сын медленно движутся навстречу друг
другу, однако разговор между
ними происходит не так, как
ожидает читатель.
Свое путешествие — это основная тема романа — Америго не закончит никогда. Даже
обретение собственного дома
в финале, примирение с родным городом и с матерью, знакомство с племянниками, череда добрых дел окончательно
не поставят точку в бесконечном странствии.
Наверняка у каждого из
пассажиров того “детского поезда” была история, к которой
невозможно остаться равнодушными. Впрочем, у книги
есть еще одно достоинство:
она напоминает о времени, когда после победы над фашизмом и освобождения страны
наступило время надежд, солидарность между Севером и
Югом возобладала над местечковым патриотизмом, а итальянцы чувствовали себя единой
нацией и единой большой
семьей, в которой забота о детях — общее дело.
Светлана Смалева

БиблиофИЛ

Татьяна Нешумова Шестиногая собачка: Дневники
итальянских путешествий. —
М.: Новое литературное обозрение, 2021. — 360 с.
Дешевые гостиницы, монастыри, стакан сока с хлебом на
обед, электрички, лоукостеры,
бесконечные километры пеш-

ком и Джамбаттиста Тьеполо в
Сант-Альвизе, Якопо Понтормо в Лукке, Санта-Прасседе в
Риме, Прато-делла-Валле в Падуе. Шоколад с трюфелями в
Перудже. Аква альта в Венеции. И рисунки, рисунки...
Осенью 2021 года в издательстве “Новое литературное
обозрение” в серии “Письма
русского путешественника”
вышла книга со смешным названием “Шестиногая собачка” и поясняющим подзаголовком “дневники итальянских
путешествий”. Автор книги —
филолог, поэт, художник-самоучка Татьяна Нешумова.
Предисловие написала Ольга
Седакова.
Под твердой обложкой томика не слишком большого
объема, но весьма объемного
по содержанию собраны ежедневные посты, выложенные
Татьяной Нешумовой на ее
странице в соцсети с 2014 по
2020 год, репродукции ее рисунков, стихи, стишки и песенки, в которых она делится
своими невероятными путешествиями по Италии, художественными открытиями и
своей жизнью в целом.
Ошеломляющие по скорости и насыщенности, можно
сказать, авантюрные экспедиции в Италию, в какой-то степени напоминают фильм, снятый одним кадром. Перемещаясь из одного места в другое и
исследуя свое любимое Средневековье “со странными, наивными и очень выразительными линиями” в реальном
времени, писатель-“пейсмейкер” с самого начала задает ускоренный темп, опровергая
мысль о том, что никто не может объять необъятное.

Она может. С раннего утра
до глубокого вечера может впитывать в себя энергию художественного мира, созерцая фрески, скульптуры, иконы, лестницы, сады, мосты, виллы,
церкви и все-все, что она запланировала увидеть или куда она
нечаянно заглянула по пути.
Может, чтобы рассмотреть детали, встать в музее на стул и
переставлять его затем от картины к картине. Может внимательно осмотреть Дуомо в Удине за пятнадцать минут. Может
застыть на долгое время, разглядывая фрески в бинокль.
Может заплакать “от угла наклона между ангелом и первым
человеком”. Может увидеть чудо в ящерке. И затем подобрать правильные слова, которые, проникая в суть вещей,
точно выражают мысль и эмоцию автора. Чтобы сохранить
ее для себя и своего читателя.
Потому что фотография в телефоне в отличие от текста
или рисунка, излишне документальна и не передает подлинных переживаний.
Становление Татьяны Нешумовой как художницы —
лейтмотив книги. Поэтесса
обнаруживает в себе неудержимое желание рисовать, и
возникает мысль, что ей не
нужно больше “делать чужие
книги, ходить в архивы” и уже
и стихи “редко <...> приходят.
Потому что словами управляет другая часть головы, не та,
что отвечает за линии и цвета”. И она копирует великих
мастеров, постигая тайну
итальянской живописи Средних веков и Возрождения, за-

рисовывает все, что ей кажется интересным: колоритную
африканскую пару попутчиков
в поезде, артишоки, “грустную
рыбину” на рыбном рынке —
пескерии, плафон Веронезе,
даму на мосту... “Странное чувство, что главная жизнь происходит во мне тогда, когда
рисую, а все остальное время — перемогание. Из филолога я превратилась в художника”, — признается она.
Другая важная тема книги — люди. Люди, окружающие
Татьяну Нешумову в жизни, сопровождают ее и на страницах
“Шестиногой собачки”. Дочь,
муж, друзья (хотя бы и фейсбучные), коллеги, новые знакомые. Итальянцев она обожает априори, всех до единого.
Даже в венецианских работягах она умудряется увидеть
средневековых христиан. Ничего удивительного, что глядя
на поклонников, собравшихся
на площади около Ла Скала в
день прощания с итальянским
маэстро, Шумчик, как с нежностью называют ее близкие друзья, делает весьма сомнительный (а может, смелый?) вывод:
“...и я смотрела на эту самую
лучшую в мире толпу с восхищением, это была соль Европы, вынесшая из трудной многовековой европейской истории зерна ее гуманизма и интеллектуализма. И я поняла,
что меня тянет путешествовать по Европе, по Италии
именно это желание видеть
идеального человека в его
практическом воплощении”.
Наталья Симонова

[279]
ИЛ 5/2022

Авторы номера
[280]
ИЛ 5/2022

Анна
Владиславовна
Ямпольская
Переводчик с итальянского, кандидат филологических наук, PhD,
доцент Литературного
института имени А. М.
Горького. Лауреат премии области Тоскана
Серебряный гонфалон
[2007], имени Н. В. Гоголя в Италии [2009],
Государственной премии Италии в области
художественного перевода [2016], Инолиттл
[2019] и др., награждена
золотой медалью Общества имени Данте Алигьери [2017, 2019].

Даниела Рицци
Daniela Rizzi
Специалист по русской
литературе и культуре,
профессор Венецианского университета, директор Итальянского
института культуры в
Москве. Лауреат премий имени Н. В. Гоголя
в Италии [2010] и Россия—Италия. Сквозь века [2012].

Анна-Мария
Ортезе
Anna Maria Ortese
[1914—1998]. Прозаик и
поэт. Лауреат литературных премий Виареджо
[1953], Стрега [1967]
и др.

Автор работ по истории итальянской литературы, стилистике, теории перевода, составитель
антологий рассказов итальянских писателей.
Переводила произведения М. Банделло, А. Банти, Л. Да Порто, А. Де Карло, А. Дельфини,
М. Джецци, П. Джордано, Р. Калассо, Л. Литтиццетто, Дж. П. Лучини, К. Малапарте, К. Магриса, М. Мари, Ф. Т. Маринетти, А. Палаццески,
Р. Пацци, П. Соррентино, М. Л. Спациани,
М. Терцаги, Э. Ферранте и др., эссеистику, книги и статьи по истории искусства и литературы.
Составитель и переводчик специальных номеров ИЛ — Итальянская литература в поисках
формы [2008, № 10], Италия: времена года [2011,
№ 8], Сказки об Италии [2018, № 12], Швейцария: вчера и сегодня [2020, № 11], составитель рубрики Современный итальянский рассказ [2016,
№ 3], составитель рубрики Пьер Паоло Пазолини:
100 лет со дня рождения [2022, № 4].

Автор ряда статей и монографий об истории театра, поэзии и прозы XIX—XX вв., со-координатор публикаций серии Русско-итальянский архив,
а также масштабного проекта Русские в Италии.
Составитель [вместе с А. Д’Амелией] энциклопедии Русское присутствие в Италии в первой половине XX века [2019]. Переводила на итальянский
произведения русских авторов, в том числе прозу О. Мандельштама.

Автор романов Простые и бедные [Poveri e semplici,
1974], Порт Толедо [Il porto di Toledo, 1975], Шляпа
с перьями [Il cappello piumato, 1979], Алонсо и визионеры [Alonso e i visionari, 1996] и др.; сборников рассказов Море не омывает Неаполь [Il mare
non bagna Napoli, 1953], Летние страхи [Estivi
terrori, 1987], Во сне и наяву [In sonno e in veglia,
1987] и др.; стихотворных сборников Карета
Джейн [La carrozza di Jane, 1988], Моя страна —
ночь [Il mio paese f la notte, 1996] и др.
Перевод романа Игуана выполнен по изданию
L’Iguana [Milano: Adelphi Edizioni, 1997].

Антонелла
Анедда
Antonella Anedda
Поэт, прозаик, эссеист.
Лауреат премий имени
Синизгалли, Диего Валери и Международной
премии Монтале.

Патриция
Кавалли
Patrizia Cavalli
Поэт, прозаик, переводчик. Лауреат премии
Виареджо [1999].

Валерия
Паррелла
Valeria Parrella
Прозаик, драматург.
Лауреат премии Дж.
Т. Лампедузы [2010].

Дарья
Владимировна
Кожанова
Переводчик с итальянского, филолог, сотрудник департамента классической филологии и
итальянистики Болонского университета.
Сотрудничает с сетевыми изданиями Год литературы, Прочтение, Rara Avis, Литературно.
Куратор проекта География: современная итальянская литература для
онлайн-журнала Прочтение [2020].

Автор стихотворных сборников Зимние резиденции [Residenze invernali,1992], Ночи западной тишины [Notti di pace occidentale, 1999], C балкона
плоти [Dal balcone del corpo, 2007], сборника поэтических переводов и подражаний Далекие имена [Nomi distanti, 1998], книги рассказов и эссе
Свет вещей [La luce delle cose, 2000]. В ИЛ публиковались ее стихи [2008, № 10].
Публикуемые стихи взяты из книг Notti di pace
occidentale [Donzelli, 1999], Dal balcone del corpo
[Mondadori, 2007], Historiae [Einaudi, 2018].
Автор сборников стихов Мои стихи не изменят
мир [Le mie poesie non cambieranno il mondo,1974],
Небо [Il cielo, 1981], Избранные стихотворения.
1974—1992 [Poesie (1974—1992),1992], Вечно открытый театр [Sempre aperto teatro,1999], Ленивые боги, судьба ленивая [Pigre divinit` e pigra sorte,
2006] и др.
Публикуемые стихи взяты из книг Poesie
[Einaudi, 1992], Pigre divinit` e pigra sorte
[Einaudi, 2006] и Прекрасная жизнь [Vita meravigliosa. Einaudi, 2020].
Автор романов Белое пространство [Lo spazio
bianco, 2008], Какая еще любовь [Ma quale amore,
2010], Заявление об уходе [Lettera di dimissioni,
2011], Время учиться [Tempo di imparare, 2014],
сборников рассказов Муха плюс кит [Mosca pir
balena, 2003], Подумаешь, любовь [Troppa
importanza all’amore, 2015] и др., театральных монологов и пьес Приговор [Il verdetto, 2007], Три
трети [Tre terzi, 2009], Антигона [Antigone, 2012]
и др. В ИЛ опубликован ее рассказ Бег [2016,
№ 3].
Перевод пьесы Мужчина, чао! выполнен по изданию Сiao maschio [Milano: Bompiani, 2009].
Автор работ о творчестве М. Г. Мадзукко, Р. Милоне, М. Р. Кутруфелли, К. Медзаламы, В. Парреллы, С. Баллестры, Э. Ферранте, А. Барикко,
Д. Старноне, Р. Пьюмини. В ИЛ публикуется
впервые.

[281]
ИЛ 5/2022

Эдит Брук

[282]
ИЛ 5/2022

[Эдит
Штайншрайбер]
Edith Bruck
[Edith
Steinschreiber]
Прозаик, поэт. Лауреат
Национальной литературной премии для женщин-писательниц Рапалло-Каридже [1989], премии Виареджо-Репачи
[2009, 2021], Молодежной премии Стрега
[2021] и др. Кавалер
Большого креста ордена
За заслуги перед Итальянской Республикой [2021].

Убах Кристина
Али Фарах
Ubah Cristina Ali
Farah
Прозаик. Победитель
Национального литературного конкурса Родной язык [2006], лауреат
премии имени Элио
Витторини [2008].

Иджаба Шего
Igiaba Scego
Прозаик. Лауреат премии Eks&Tra для писателей-мигрантов [2003],
премий Монделло [2011],
Наполи [2020], премии
имени Матильды Серао
[2021] и др.

Орнела Ворпси
Ornela Vorpsi
Прозаик. Лауреат премии Гринцане Кавур
[2006], Национальной
литературной премии
для женщин-писательниц Рапалло Каридже

Автор более двадцати книг, среди них автобиографические романы Кто тебя так любит [Chi ti
ama cosz, 1959], Письмо матери [Lettera alla madre,
1988], Ласточка на батарее [La rondine sul
termosifone, 2017], Потерянный хлеб [Pane perduto,
2021], романов Голая собственность [Nuda
propriet`, 1993], Женщина в зеленом пальто [La
donna dal cappotto verde, 2012], книг стихов Зеркала [Specchi, 2005], Прожитые строки. Стихотворения (1975—1990) [Versi vissuti. Poesie (1975—
1990), 2018], Времена [Tempi, 2021] и др.
Рассказ Приговор [La sentenza] взят из сборника
Поедем в город [Andremo in citt`. Milano: Lerici,
1962].

Автор романов Маленькая мать [Madre piccola,
2007], Повелитель реки [Il comandante del fiume,
2014], Лунные станции [Le stazioni della luna,
2021].
Рассказ Рэп с Пунта [Rapdipunt] опубликован в
журнале Тетради 1900-х годов [Quaderni del ‘900,
2004, № 4. Pisa: Istituti editoriali e poligrafici internazionali; Fabrizio Serra].

Автор романов Рода [Rhoda, 2004], За пределами
Вавилона [Oltre Babilonia, 2008], Адуа [Adua,
2015], Цветовая линия [La linea del colore, 2020],
автобиографического романа Мой дом там, где я
[La mia casa f dove sono, 2010], документальной
книги Непризнанный Рим. Постколониальные
маршруты по городу [Roma negata. Percorsi
postcoloniali nella citt`, 2014] и др. Составительница сборников рассказов авторов иностранного
происхождения Итальянцы по призванию
[Italiani per vocazione, 2005] и афро-итальянских
писательниц Будущее. Писательницы сегодняшнего
дня рассказывают о нашем завтра [Future. Il
domani narrato dalle voci di oggi, 2019].
Рассказ Сальсичча [Salsicce] взят из сборника Черные овцы [Pecore nere. Bari: Laterza, 2005].
Автор романов Страна, где никогда не умирают
[Il paese dove non si muore mai, 2005], Рука, которую
не кусаешь [La mano che non mordi, 2007], Другой
мир [Fuorimondo, 2012], О матери [Viaggio intorno
alla madre, 2015].
Рассказ Пейте какао Ван-Гуттена! взят из сборника Bevete cacao van Houten! [Torino: Einaudi,
2010].

[2006], премии имени
Элио Витторини [2006]
за дебютное произведение.

Габриэлла
Курувилла
Gabriella
Kuruvilla
Прозаик.

Джара Кан
Djarah Kan
Прозаик.

Джампа Лахири
[Ниланьяна
Судесна]
Jhumpa Lahiri
[Nilanjana
Sudeshna]
Американский прозаик,
поэт. Лауреат множества литературных премий, в том числе премий имени О. Генри
[1999], премии ПЕН/
Хемингуэй [1999], Пулитцеровской премии
[2000], Азиатско-американской литературной
премии [2009]. Обладатель Национальной
медали за заслуги в сфере гуманитарных наук
США [2014]. Пишет на
английском и итальянском языках.

Изабелла ди
Морра
Isabella di Morra
[1520—1545/1546/
1548?]. Поэтесса эпохи
Возрождения.

Автор романов Бокал светлого пива и орешки
[Media chiara e noccioline, 2001; под псевдонимом
Виола Чандра], Милан, пока что все в порядке
[Milano, fin qui tutto bene, 2012], Обращаться осторожно [Maneggiare con cura, 2020], книги для детей Это не бэбиситтер [Questa non f una baby-sitter,
2010]. Куратор серии сборников рассказов Авторский город [Citt` d’autore].
Рассказ Аборт [Aborto] взят из сборника Такова
жизнь, милая [J la vita, dolcezza. Milano:
Morellini Editore, 2014].
Автор дебютного сборника рассказов Похитители зубов [Ladri di denti, 2020].
Рассказ Мое имя [Il mio nome] взят из составленного ею сборника Будущее. Писательницы сегодняшнего дня рассказывают о нашем завтра
[Future. Il domani narrato dalle voci di oggi.
Firenze: Effequ, 2019].
Автор романов Тезка [The Namesake, 2003; рус. перев. 2010], Низина [The Lowland, 2013; рус. перев.
2015], сборников рассказов Толкователь болезней
[Interpreter of Maladies, 1999; рус. перев. 2019], На
новой земле [Unaccustomed Earth, 2008; рус. перев.
2011]. На итальянском языке написаны книга
Одежда книг [Il vestito dei libri, 2016], роман Где я
нахожусь [Dove mi trovo, 2018], сборник стихотворений Тетрадь Нерины [Il quaderno di Nerina,
2020]. Составитель антологии итальянского рассказа двадцатого века [2019, английское и итальянское издания] и переводчик романов писателя
Доменико Старноне на английский язык. В ИЛ
опубликованы ее рассказы [2003, № 1].
Рассказ Подмена [Lo scambio] взят из книги Другими словами [In altre parole. Milano: Guanda,
2015].

Автобиографические стихи Изабеллы ди Морра
предвосхитили романтизм, в частности, некоторые стороны творчества Дж. Леопарди.
Публикуемые переводы выполнены по изданию
Стихи [Rime. Bari: Stilo Editrice, 2019].

[283]
ИЛ 5/2022

[284]
ИЛ 5/2022

Роман
Михайлович
Дубровкин

Автор монографии Стефан Малларме и Россия
[1998] и ряда статей, посвященных русско-французским литературным связям; составитель антологии Итальянская поэзия в русских переводах
[1992]. Почти полностью перевел поэтическое
наследие С. Малларме [1995 и 2012], издал в своих переводах книгу П. Валери [1992], поэму
Т. Тассо Освобожденный Иерусалим [2020]. Переводил стихи Э. По, Г. Лонгфелло, Р. Киплинга,
У. Б. Йейтса, Р. Фроста, П. Ронсара, В. Гюго,
А. Рембо, Э. Верхарна, Г. Гейне, К. Брентано,
Ф. Петрарки, Микеланджело, К. Кавафиса,
Й. Сефериса, Я. Рицоса и др. Совместно с И. Кузнецовой составил две антологии Из современной
канадской поэзии [1981] и Современная канадская
проза [1986]. Неоднократно публиковался в ИЛ.

Изабелла
Панфидо

Автор поэтических сборников Над самой водой
[A pelo d’acqua, 1997], Дом женщин [Casa di donne,
2005], Шекспир на венецианский манер
[Shakespeare alla veneziana, 2012), Благодать пережитой боли [La grazia del danno, 2016], ее стихи
включены в ряд антологий. Пишет произведения для детей, участвует в создании книг художников.
Отрывки из книги Лагунарий взяты из сборника
Lagunario [Treviso: L’Editrice Santi Quaranta, 2016].

[р. 1953]. Переводчик с
анг лий ско го, фран цуз ско го, не мец ко го,
италь ян ско го, но во гре че ско го язы ков;
ли те ра ту ро вед. Лауреат премии Мастер
[2014].

Isabella Panfido
Поэт, прозаик, журналист, переводчик с русского и английского языков. Лауреат литературных премий Флоренция
[1977], Лаурентум [2015],
Гамбринус [2017] и др.

Элена Ферранте
Elena Ferrante
Прозаик, эссеист. Лауреат литературной премии Прочида-Изола ди
Артуро-Эльза Моранте
[1992], американской
книжной премии Независимого издателя [2016]
и др.

Марилена Реа
Marilena Rea
Переводчик с русского,
профессор римского
университета
Линк
Кампус. Лауреат премии имени Бенно
Джейджера [2016].

Автор романов Любовь в тягость [L’amore molesto,
1992; рус. перев. 2021], Дни одиночества [I giorni
dell’abbandono, 2002; рус. перев. 2020], Незнакомая дочь [La figlia oscura, 2006; рус. перев. 2020],
цикла Неаполитанский квартет [L’amica geniale,
2011—2014; рус. перев. 2016—2017], Лживая взрослая жизнь [La vita bugiarda degli adulti, 2019; рус.
перев. 2020], детской книги Пляж ночью [La
spiaggia di notte, 2007], сборников эссе Случайное
изобретение [L’invenzione occasionale, 2019], Границы и диктовка [I margini e il dettato, 2021] и др.
Перевод фрагмента эссе выполнен по изданию
Разлад [La frantumaglia. Roma: Edizioni E/O,
2007].
Автор научных статей и пособий, а также многочисленных переводов из Б. Пастернака, М. Цветаевой, А. Кушнера, М. Вишневецкой, Э. Лимонова и др.

Татьяна
Александровна
Быстрова
Переводчик с итальянского, кандидат филологических наук, доцент
кафедры европейских
языков ИЛ РГГУ. Лауреат российско-итальянской премии Радуга
[2012].

Маргерита
Бельджойозо
Margherita
Belgiojoso
Журналист, писатель.
В период работы в Москве сотрудничала с
итальянскими периодическими изданиями
L’Espresso, Il Sole 24 ore, Il
Foglio, Il Manifesto.

Ирина
Дмитриевна
Боченкова
Переводчик с итальянского, кандидат исторических наук.

Франка Валери
Franca Valeri
[1920—2020]. Актриса
театра и кино, сценарист, драматург, театральный режиссер.

Светлана
Андреевна
Малинина
Переводчик с итальянского. Лауреат российско-итальянской премии Радуга [2019].

Светлана
Юрьевна
Смалева
Переводчик с итальянского. Студентка Литературного института

Автор более 50 научных статей, учебных пособий. В ее переводе вышли книги Неаполитанский квартет. История нового имени Э. Ферранте, Италия De Profundis Д. Дженны и др. В ИЛ в
ее переводе опубликованы рассказ А. Барикко
[2016, № 3] и книжные рецензии П. П. Пазолини [2022, № 4].

Автор книги Там, где сочиняют сны. Русские женщины [L` dove s’inventano i sogni. Donne di Russia,
2018].

В ее переводе напечатаны романы Ф. Боско,
Д. Биньярди, М. Мадзантини, Р. Савьяно, А. Камиллери, эссе У. Эко и др.
В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы
М. Лодоли [2011, № 2], С. Бенни [2011, № 8],
Дж. Буфалино [2020, № 12], главы из книги
Л. Донинелли Соборы [2018, № 12].
Автор книг Дневник синьорины Сноб [Il diario della
signorina Snob, 1951], Эта тут, этот там [Questa
qui, quello l`, 1965], Каникулы выживших, или
Старость [La vacanza dei superstiti (e la chiamano
vecchiaia), 2016], Век скуки [Il secolo della noia,
2019], автобиографии Не лгунья — молчунья
[Bugiarda no, reticente, 2010] и др.
Публикуемые фрагменты взяты из книги Женщины [Le donne. Milano: Longanesi, 1960].
В ее переводе выходили произведения Т. Джаньи [2017], К. Парлы и К. Джилл [2020], Г. Згардоли [2021]. В ИЛ в ее переводе опубликованы
мини-пьесы С. Бенни [2018, № 12], монолог Viva
la vida! Пино Какуччи [2018, № 12].

Участвовала в переводе книги А. Черазоли Великолепная десятка. Приключения в мире математики [2020]. В ИЛ публикуется впервые.

[285]
ИЛ 5/2022

имени А. М. Горького
[семинар А. В. Ямпольской].

[286]
ИЛ 5/2022

Наталья
Юрьевна
Симонова

Переводчик с итальянского, преподаватель
итальянского языка и
русского как иностранного, артистка балета,
культуролог.

В ее переводе публиковались произведения
А. Нове, М. Мадзантини, Л. Гинелли, С. Аучи и
др. В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы
М. Лодоли [2011, № 2] и С. Бенни [2011, № 8].

Пе ре во дчи ки
Ев ге ний
Ми хай ло вич
Со ло но вич

Автор книг стихов Между нынче и когда-то [2018], По эту
сторону [2020]. Переводил лирику Данте, поэтов Возрождения, римские сонеты Дж. Дж. Белли, стихи У. Сабы, Дж.
Унгаретти, Э. Монтале, М. Луци и др. классиков итальянской поэзии ХХ в., прозу Л. Шаши, А. Камиллери, Ф. Пикколо и др. Неоднократно печатался в ИЛ.

Ана ста сия Стро ки на

Ее переводы публиковались в журналах Континент, Вопросы литературы, Нева, Октябрь и др. В ИЛ в ее переводе напечатаны стихи З. Сассуна [2014, № 8], П. Тафдруп,
К. Фредриксен [2014, № 11], Н. Маккейга, Дж. Бейкера
[2016, № 7], Т. Кемпбелла, Н. Маккейга [2018, № 10],
Л. Глюк [2022, № 1], эссе “Преодолевать время” [2020,
№ 1].

Мар га ри та
Алек сан д ров на
Ста рос ти на

В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказ В. Парреллы
Бег [2016, № 3] и статьи Р. Савьяно [2018, № 4].

Ма ри на Ан д ре ев на
Коз ло ва

Автор статей о творчестве К. Збарбаро, Л.-П. Фарга,
Э. Верхарна, Ж. Роденбаха.
В ее переводе вышли произведения Л. Литтиццетто
[2013], Р. Савьяно [2017] и др. современных авторов. В
ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы Дж. Карофильо
[2011, № 8], эссе Л.-П. Фарга Монпарнас 1910—1935
[2020, № 3].

[р. 1933]. Поэт, переводчик.
Лауреат премий ИЛлюминатор [2001], Венец [2011],
Мастер [2012] и ряда зарубежных премий, в том числе
премии Монтале [1983] и Государственной премии Италии в области художественного перевода [1996]. Командор ордена Звезды Итальянской солидарности.
Поэт, филолог, переводчик с
английского, датского, французского и итальянского
языков. Лауреат программы
центра поэзии Шеймаса Хини [Белфаст] и премии
имени С. К. Апта [2014].

Переводчик с итальянского.

Переводчик с итальянского и
французского языков, литературовед, преподаватель Литературного института им.
А. М. Горького, редактор серии Литературные памятники. Лауреат российско-

итальянской премии Радуга
[2011].

Вла ди сла ва
Сергеевна Сы че ва

Переводчик с итальянского.
Студентка Литературного
института имени А. М. Горького [семинар А. В. Ямпольской]. Лауреат российскоитальянской премии Радуга
[2021] и Конкурса переводчиков имени Э. Л. Линецкой [2019, 2020].

Участвовала в переводе книг А. Черазоли Мистер Квадрат. Приключения в мире математики [2020] и Все на
праздник числа Пи [в печати], переводила произведения
М. Арены, Ф. Маранджи, Б. Сальвиони, А. Маджи. В ИЛ
публикуется впервые.

Ма рия Мак си мов на
Ля пу но ва

Участвовала в переводе книг А. Черазоли Мистер Квадрат. Приключения в мире математики [2020] и Все на
праздник числа Пи [в печати], переводила статьи и книги
о классической музыке. В ИЛ публикуется впервые.

Ма рия Вик то ров на
Тро фи мо ва

Участвовала в переводе книги А. Черазоли Числовые сюрпризы. Приключения в мире математики [2020]. В ИЛ
публикуется впервые.

Эли на Ра ди ков на
Га ди ло ва

Участвовала в переводе книги А. Черазоли Мистер Квадрат. Приключения в мире математики [2020]. В ИЛ публикуется впервые.

Яна Алек сан д ров на
Арь ко ва

В ее переводе опубликованы произведения А. Барикко,
У. Эко, Р. Савьяно, Л. Литтиццетто, А. Де Карло, М. Вирджилио, Ж. Неля. В ИЛ напечатаны ее статья Литературные премии Италии [2008, № 10], переводы стихов
Э. Бьяджини, А. Ханджари, Л. Лерро, С. Каратти, Ф. Моччи
[2007, № 11], фрагментов книги Р. Савьяно Гоморра [2008,
№ 10], рассказы Д. Карофильо [2011, № 8] и А. Табукки
[2018, № 12] и рассказ Ф.-А. Дезерабля [2021, № 7].

Переводчик с итальянского и
английского языков. Студентка Литературного института имени А. М. Горького
[семинар А. В. Ямпольской].
Лауреат конкурса начинающих переводчиков имени
Э. Л. Линецкой [2019].

Переводчик с итальянского.
Студентка Литературного
института имени А. М. Горького [семинар А. В. Ямпольской].

Переводчик с итальянского.
Студентка Литературного
института имени А. М. Горького [семинар А. В. Ямпольской].

Переводчик с итальянского
и французского языков.
Лауреат российско-итальянской премии Радуга
[2016] и премии Горького
[2016].

[287]
ИЛ 5/2022

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины итальянского
живописца Себастьяно
дель Пьомбо [1485—1547]
Виттория Колонна, маркиза
ди Пескара [1520—1525].

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru
Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.04.22
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Купить журнал можно:
Усл. печ. л. 25,20.
в Москве:
Уч.-изд. л. 24.
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17); Заказ № 1696/22.
Тираж 2000 экз.
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
Отпечатано в
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
ПАО “Можайский
просп., д.57);
полиграфический комбинат”.
143200, Россия, г. Можайск,
в интернет-магазине “Лабиринт”
ул. Мира, 93.
(http://www.labirint.ru)
Сайт: www.oaompk.ru
в интернет-магазине “Ozon”
Тел.: (495) 745-84-28;
(https://www.ozon.ru)
(49638) 20-685.
Официальный сайт журнала:
Присланные рукописи не
http://www.inostranka.ru
возвращаются и не
Наш блог:
рецензируются.
http://obzor-inolit.livejournal.com