2

I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 2 2 , № 2 , 1 – 2 8 8

2022

РОМАН
ФРАНЦА ХОЛЕРА
“ПОСЛАНИЕ
ИЗ ГЛУБИНЫ
ВЕКОВ, ИЛИ
ДОЛГИЙ
ПУТЬ В МОНТЕКАССИНО”

2
2022

РОМАН
ЭЙВАДИС:
“РИТУАЛЬНОЕ

ЯПОНИЯ — XXI ВЕК

УБИЙСТВО
В РЕДАКЦИИ”

[2]

2022

Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Вглубь стихотворения
Япония — ХХI век
Составление, перевод с
японского и вступление
Екатерины Юдиной

Статьи, эссе
Лувр

Трибуна переводчика
БиблиофИЛ
Авторы номера

3 Франц Холер Послание из глубины веков, или
Долгий путь в Монтекассино. Роман. Перевод с
немецкого Вячеслава Куприянова. Под редакцией
Анатолия Егоршева
125 Барбара Грушка-Зых Стихи. Перевод с
польского и вступление Никиты Кузнецова
131 Джон Мильтон Сонет ХIХ. Переводы с
английского. Составление и вступление Андрея
Корчевского
137 Екатерина Юдина Из малой прозы Японии
начала XXI века
140 Хирано Кэйитиро Посторонний № 7—9.
Рассказ. Мое “я” по шкале великих. Эссе
154 Миура Сион Лазурные воды, зеленые берега.
Рассказ
170 Ямадзаки Нао-Кола Вымышленная
генеалогия. Женщина, которая идет, наступая
на подол собственной юбки. Рассказы. Осязая
Землю. Эссе
192 Исака Котаро Линейка. Рассказ. После
землетрясения. Эссе
202 Мотоя Юкико Тайфун. Рассказ
207 Цумура Кикуко Роскошь бессмысленного
времяпровождения. Темная сторона вязания. Два
эссе
210 Ямаути Марико Застенчивая и милая
ятимун с Окинавы. Просто не было причин
пускаться в путь. Два эссе
215 Классики с Олегом Юрьевым. Колонки из газеты
“Тагесшпигель”. Перевод с немецкого и вступление
Татьяны Баскаковой
233 Анастасия Гладощук “Все тот же образ
здесь, пред Лувром возникает...”
236 Пьер Шнайдер Сжечь Лувр. Перевод с
французского Анастасии Гладощук
247 Пьетро Романелли Как я познакомился c
Дега. Перевод с французского Софии Бакаевой
254 Роман Эйвадис Ритуальное убийство в
редакции. Кровавая драма в письмах с прологом
и эпилогом
277 Среди книг с Екатериной Белавиной
284
© “Иностранная литература”, 2022

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Франц Холер
[ 3 ]
ИЛ 2/2022

Послание из глубины веков,
или Долгий путь
в Монтекассино
Роман
Перевод с немецкого Вячеслава Куприянова
Под редакцией Анатолия Егоршева

1

Д

ЛЯ него так и осталось загадкой, зачем он вдруг снял
эту трубку.
Стоя в длинном подземном переходе Бернского вокзала, он хотел сообщить жене, что прибудет более поздним поездом, и уже вставил карту в один из редких уличных телефонов, когда зазвонил соседний аппарат. Поискав глазами, не
готовится ли кто-нибудь ответить на этот звонок, он увидел
только человека с обличьем иностранца возле аппарата подальше, — тот говорил в трубку приглушенным голосом, явно
кого-то в чем-то убеждая, и на звонок даже не повернул головы. И тогда он сделал шаг, снял трубку и произнес:

© Franz Hohler
© Вячеслав Куприянов. Перевод, 2022

[ 4 ]
ИЛ 2/2022

— Алло?
— Эрнст, — услышал он женский голос, — это ты?
Он вздрогнул. Его тоже звали Эрнст.
Что за шутки, подумал он, но уже в следующее мгновение
произнес:
— Я. А кто говорит?
— Да это же я, — сказала женщина на другом конце провода.
— И что же из этого...
— Мне нужна твоя помощь.
— Но...
— Пожалуйста. — Голос звучал встревоженно.
— Но чем же я могу вам помочь?
— Эрнст, я прошу тебя. Мы ведь с тобой на “ты”.
— Естественно. Но чем я могу тебе помочь?
— Загляни ко мне и узнаешь.
— К сожалению, я должен...
— Ты уже говорил это вчера. Не отнекивайся и поднимайся ко мне. Я должна тебе кое-что передать.
В этот момент, подумал он потом, надо было повесить
трубку, но в нем заговорило любопытство, он решил продолжить игру и потому спросил:
— Где ты теперь живешь?
— На улице Справедливости, ты же знаешь.
— Конечно, знаю, — сказал Эрнст, — только вот номер дома?
Когда женщина назвала номер, он попытался вспомнить,
знаком ли ему этот голос. Низковатый, слегка надтреснутый,
он несомненно принадлежал очень пожилой женщине, но
никоим образом не походил на голоса знакомых ему женщин.
Тем не менее, сам того не ожидая, Эрнст вдруг произнес:
— Ну, хорошо. Я скоро буду.
Повесив трубку, он тут же заметил, что забыл спросить у незнакомки ее имя. Да зачем, подумал он следом, мы ведь давно
знакомы, к тому же мне известен номер дома. Поразмыслив таким образом, он повернулся и двинулся в сторону Старого города. Через пару шагов вспомнил, что его телефонная карта
осталась в другом аппарате, пошел назад и увидел молодую девушку, говорящую по этому телефону, как ему показалось, с нескрываемым удовольствием, — скорее всего оттого, что можно
было вдруг использовать не свою, а чужую телефонную карту.
Он поднялся по ближайшей лестнице наверх, повернул
направо, миновал отель “Швайцерхоф” и свернул в длинный
проезд, который заканчивался улицей Справедливости.
Хотя он некоторое время проработал в Берне, ему так и
не удалось запомнить, в какой последовательности три небольшие улицы почти заполняли ту артерию города, что вела

[ 5 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

вниз, к набережной Аре: Крамгассе, Шпитальгассе, Марктгассе или Марктгассе, Шпитальгассе, Крамгассе, или Шпитальгассе, Марктгассе, Крамгассе? Каждая из них имела право гордиться собственным именем, последняя же часть этой
артерии — перед мостом Нидегг — просто не могла не называться Герехтигкайтсгассе, то есть улицей Справедливости,
вот она и была целью его пути.
Его всегда трогало очарование увитых цветами и плющом
аркад со сводами. Они прикрывали тротуары и позволяли во
время дождя пройти улицу из конца в конец, практически не
промокнув. Под их защитой находились витрины лавок, которые теснились здесь, притягивая к себе одних прохожих и мешая другим двигаться быстрым шагом. Может быть, этим тоже
объяснялась легендарная неторопливость жителей Берна. Торопливым приходилось выходить из-под сводов на проезжую
часть, где им следовало, однако, быть начеку, потому как мимо
катились трамваи, автобусы и велосипедисты, и где остерегаться нужно было таких же прохожих, если они вдруг останавливались, чтобы поприветствовать друг друга возгласом “Tschou!”.
Эрнст не знал другого такого города, где бы люди делали это
столь же часто и при этом застывали на месте. Деревня, думал
он порой, деревня, и при этом столица Швейцарии, которая,
между прочим, способна принимать целые когорты иностранных туристов. Он видел, например, как они скапливались перед Цитглоггской башней в ожидании той минуты, когда на поворотном круге циферблата с ударом колокола начнется парад
символических фигур и речь самого громогласного гида потонет в щелканье фотокамер. Прошлое, с которым он встречался
чуть ли не на каждом шагу, оставляло достаточно места для настоящего. Подвальные помещения давно превратились в бутики, бары и уютные театрики, а за входами в них все еще виднелись распахнутые железные двери былых времен. Этот город,
так ему казалось, был однозначно построен для людей, и его
всегда охватывало чувство приятного покоя, когда он отдавался размеренному течению его улиц.
Впрочем, теперь к этому чувству примешивалась некоторая тревога, ведь он намеревался совершить нечто для него
совершенно не характерное. Вся его жизнь была четко расписана. Все его визиты были оговорены заранее, и к нему никто
не являлся без приглашения. Людей незнакомых он встречал
разве что на заседаниях, но их имена можно было заблаговременно найти в списках. Если он хотел встретиться с друзьями, то договаривался с ними тоже заранее. И вдруг он, безо
всякой на то причины, согласился на встречу с незнакомой
женщиной, которая его явно с кем-то перепутала и с которой

[ 6 ]
ИЛ 2/2022

у него не могло быть никаких общих дел, — все это никак не
вписывалось в его обычное поведение. Он был библиотекарем, прожил на этом свете уже сорок восемь лет, жену его звали Жаклин, ей было сорок пять лет, она тоже была библиотекарем, свои карьеры они выстраивали так долго, что
обзаводиться потомством было уже поздно. Жили они в городе Винтертуре, он работал в Центральной библиотеке Цюриха, сокращенно ЦБ, она — в Кантональной библиотеке СанктГаллена. Сегодня он приехал в Берн на заседание, на котором
долго говорилось о необходимости улучшать связи региональных библиотек с Национальной библиотекой. И вот он
нежданно-негаданно идет на встречу с пожилой женщиной
по имени “Я”, которая нуждается в помощи, в его помощи.
Он миновал Центр Роберта Вальзера, поборов в себе желание взбежать вверх по лестнице и поприветствовать директора, которого он знал не первый год, прошел мимо дома Эйнштейна, где ему вдруг вспомнилась формула “уравнения с
одним неизвестным”, и у него еще было время подумать, не повернуть ли обратно или просто свернуть с улицы Справедливости, на которой он уже находился, в соседний переулок, но любопытство оказалось сильнее, и как только он увидел номер,
названный ему незнакомкой, то сразу остановился и тут же
стал преградой для молодой мамы, чуть ли не наехавшей на него коляской с двойняшками. Пробурчав извинение, он сделал
шаг к двери и нажал на ручку. К его удивлению, дверь оказалась
открытой. И это тоже был его Берн, многоэтажный дом в центре города, куда любой прохожий может свободно войти.
За дверью на него пахнуло чем-то застоявшимся, вековым,
с примесью запахов сыра, железных подков и мешков из-под
муки. Коридор был довольно узким, и уже через пару шагов
он оказался перед почтовыми ящиками с именами их владельцев. Которое из них могло бы принадлежать ей? Иши? Делла
Джакома? Гаттикер? Бланшар? Не говорила ли она с акцентом? Шефер? Надпись на первой двери первого этажа гласила: “Р + М. Гаттикер”. Нет, она, скорее всего, одинока, подумал он и решил пойти вверх, чтобы обследовать каждую
дверь. На втором этаже одна из дверей была открыта. Заглянув внутрь, он увидел небольшой зал для собраний. Стены
увешаны снимками студенческих корпораций. Самые старые
приобрели коричневатый оттенок.
— Вы кого-то ищете?
За ним стоял человек в синем халате консьержа. Не услышав ответа, он сказал:
— Лекция завтра вечером.
— Спасибо.

[ 7 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

Эрнст помедлил.
— Мне, собственно, надо подняться выше, к одной старой
даме.
— К фрау Шефер? Она живет на четвертом этаже.
Эрнст кивнул, направился к лестнице, но вдруг, осененный какой-то мыслью, остановился.
— А ходить вверх-вниз она еще может?
Консьерж только пожал плечами.
— Пока еще может. Но о доме для престарелых и слышать
не хочет.
— Кому же хочется в дом для престарелых?
— Вы знакомы с фрау Шефер?
— Дальняя родственница, правда, мы давно уже не виделись.
Эрнст подивился той легкости, с какой ему давалось вранье.
— Надеюсь, она вас узнает, притом что она уже почти не
видит.
— Надеюсь, что и мне удастся узнать ее. Столько воды
утекло.
— Она будет рада. Ее мало кто навещает. Разве что на днях
кто-то заходил пару раз.
— Вот как? Всего вам хорошего!
— И вам того же.
Эрнст пошел вверх по лестнице. Деревянные ступени
скрипели при каждом шаге. На третьем этаже он оглянулся,
прежде чем идти дальше, и увидел, что консьерж все еще
смотрит ему вслед.
И тут сверху раздался голос:
— Эрнст, это ты?
Эрнст поднял голову, но никого не увидел.
— Да, — крикнул он, — иду!
Поднимаясь по скрипучим ступеням, он достиг верхней
площадки и увидел женщину, стоящую перед открытой дверью. Ростом она оказалась выше, чем он ее себе представлял,
на ней была длинная черная юбка в складку, синяя блузка с зеленой вязаной кофтой, седые волосы спадали на плечи неряшливыми прядями, лицо терялось под роговыми очками с
толстыми стеклами.
Слегка вытянув голову, она окинула его взглядом с головы
до ног.
— Ты изменился, даже твой голос звучит теперь звонче, —
сказала она, плавным движением руки приглашая его войти.
— Мы же давно не виделись, — воскликнул Эрнст и, входя,
скосил глаза на табличку в надежде увидеть рядом с фамили-

[ 8 ]
ИЛ 2/2022

ей ее имя. “Ф. + А. Шефер”, прочитал он, но по виду квартиры нельзя было предположить, что здесь обитает еще какойнибудь “Ф”. В прихожей, освещаемой сумрачным светом плафонной лампы, у левой стены громоздились стопки старых
газет, закрывая нижнюю часть большого зеркала, так что видеть в нем свое отражение можно было только до пояса.
— Пройдем на кухню, в комнату войти непросто.
Он проследовал за ней в кухню, задев плечом пальто на переполненной стоячей вешалке и едва не споткнувшись о кучу
теплой зимней обуви перед этим гардеробом. Кухня оказалась очень тесной, холодильник стоял чуть ли не вплотную к
столу, в раковине — гора немытой посуды.
— Садись, — сказала хозяйка, указав на табуретку перед кухонным столом, на которой лежала стопка журналов. Эрнст
взял ее в руки, отметив для себя, что верхним в ней были
“Альпы”, издание Швейцарского альпийского клуба. На столе он увидел миску с недоеденным салатом, дощечку с диетическим хлебом, чашку с помятым чайным пакетиком и бутылку оливкового масла в окружении немытых тарелок. Не найдя
для журналов свободного места, он положил их обратно на
табуретку и опустился на Церматтер Вайсхорн1. Затем решил
объяснить недоразумение.
— Дело в том...
— Смотри, Эрнст, я уже давно хотела передать это тебе, —
сказала хозяйка, не без труда открыла ящик кухонного стола — в каком-то месте его немного заело, и потому тарелки
звякнули, а бутылка оливкового масла покачнулась, — вынула
из него предмет, упакованный в плотную бумагу, и протянула
его гостю.
— Дело в том, что...
— Будет лучше, если это будет теперь у тебя.
— Я хотел рассказать...
— Они уже дважды спрашивали об этом.
— Кто это — они?
— Не спрашивай меня об именах, я давно уже ничего запомнить не могу.
— Но что их связывает с вами, я хотел сказать — с тобой,
или с этим...
— С Филиппом? Один из них был с ним знаком, так он говорил, вместе ходили в горы, но я этим никогда не увлекалась, и я его не помню, другой был из какой-то антикварной
1. Имеется в виду горная вершина Вайсхорн высотой 4506 м, у подножия
которой расположен город Церматт. (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, — прим. А. Егоршева.)

[ 9 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

лавки, его я помню еще меньше. Я буду очень рада, если ты
это возьмешь и будешь хранить. Нет, сейчас не разворачивай, тебе лучше уйти, пока они опять не пришли. От них всего можно ожидать.
Эрнст был в нерешительности. Он еще раз внимательно
посмотрел на женщину, которая так настойчиво просила о
помощи какого-то Эрнста... Поскольку тот не откликнулся,
то, может быть, облегчение ей принесет его неожиданное
вмешательство. Он почувствовал жалость к ней, стоящей
здесь, в захламленной кухне, потому как в комнату, наверное,
было просто трудно войти. Для начала лучше было бы, конечно, вымыть и убрать посуду, привести в порядок стол. Но об
этом должен был бы позаботиться настоящий Эрнст, если бы
он пришел. Только может быть, что именно из-за этого он сюда пока и не наведывался. И нельзя было не заметить, что старушка чего-то боялась, чего-то такого, что связано с этим
странным пакетом.
— Если ты так считаешь, — сказал он наконец, поднялся и
засунул пакет в свой городской рюкзак.
Старушка с облегчением вздохнула.
— Спасибо, — сказала она, — большое спасибо.
Эрнст направился к выходу и, протискиваясь в полусумраке сквозь прихожую, снова задел вешалку, с верха которой
свалилась большая черная мужская шляпа.
— Прошу прощения, — пробормотал Эрнст, поднял шляпу
и хотел было подать ее хозяйке квартиры, как вдруг она его
спросила:
— А не хочешь ли ты ее примерить?
Эрнст усмехнулся, оглядел шляпу и шутливым жестом надел ее на голову.
— Возьми ее, на память о Филиппе.
Эрнст повернулся к большому зеркалу, и ему показалось,
что на него смотрит какой-то чужой человек.
— Когда он умер? — спросил он осторожно.
— Он исчез в тысяча девятьсот восьмидесятом, а умершим
мы объявили его только через пять лет. Твоя мать все время
надеялась, что он еще вернется, я же почему-то была уверена,
что его уже нет в живых.
— Ну что ж, спасибо, мне она в самый раз, в ней, пожалуй,
и явлюсь домой.
Эрнст снова подивился сам себе. Зачем он так поступил,
ведь он никогда не носил шляп, не носил даже кепок. Обладая
пышной, каштановой, зачесанной назад шевелюрой, он никогда не ощущал потребности в головном уборе, разве что во
время вылазок в горы.

[ 10 ]
ИЛ 2/2022

— Я так рада, что ты побывал у меня, — сказала старушка и
на прощанье подала ему руку. Задержав ее на какое-то время в
его руке, вдруг спросила:
— А как поживают близнецы?
— Об этом я расскажу тебе в другой раз, — сказал Эрнст, —
мне уже пора. Он пожал ей руку чуть-чуть крепче, чтобы высвободить свою, и в ту же минуту вышел на лестницу.
Консьерж, все так же стоявший на лестничной площадке
второго этажа, попрощался с ним, сказав adieu!, слегка взмахнув при этом рукой и посмотрев на него, как показалось Эрнсту, несколько удивленно. Открывая вслед за тем дверь, чтобы выйти на улицу Справедливости, он чуть ли не столкнулся
с мужчиной, который явно хотел войти в дом. Ступив на тротуар, Эрнст еще раз оглянулся, чтобы запомнить номер дома,
и увидел, что человек этот, все еще придерживая рукой открытую дверь, смотрит в его сторону.
Он сел в ближайший автобус и доехал до вокзала. Здесь у
него было еще достаточно времени, чтобы записать номер
телефонного аппарата, на звонок которого он столь опрометчиво откликнулся. В вагон первого класса поезда, следовавшего в Цюрих, он сел со вздохом облегчения.

2
— Что случилось, Эрнст? Почему ты не позвонил?
Вернувшись с репетиции хора, Жаклин первым делом подошла к кабинету мужа.
— Я ждала тебя к ужину, пока все не остыло.
— Жаль, очень жаль, что так получилось, дорогая. Заседали
дольше обычного, телефонную будку с Гельвеция-плац, оказывается, давно уже убрали, к тому же я опаздывал на поезд.
— Я так и подумала, но как раз в таких случаях выручает
мобильник.
— Ты, как всегда, права, иначе нам никогда не избавиться
от телефонных будок.
— Но ужин-то ты разогрел?
— И даже уписывал его за обе щеки, дорогая. Большое тебе спасибо. А как прошла репетиция?
— Ты знаешь, с напрягом. Теноры вообще петь не умеют.
“Quis est homo“1 нам пришлось пропеть, наверное, раз семь,
прежде чем они попали в тональность. Ты был бы хорошим
тенором... А как твое заседание?

1. Имеется в виду одна из частей кантаты Дж. Перголези “Stabat Mater”.

[ 11 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

— Тоже, пожалуй, через пень-колоду. Коллеги далеко не
всегда находили нужную тональность.
Жаклин пожелала мужу спокойной ночи и ушла в свою
комнату, он остался сидеть за письменным столом.
Не для того ли, чтобы продолжать удивляться своим выкрутасам? Только что он опять с необычайной легкостью соврал, на этот раз — собственной жене.
Прибыв из Берна домой, он хотел было повесить свою новую черную шляпу на вешалку, но увидел при этом в стенном
зеркале человека, которого он не знал, но который ему почему-то сразу понравился. Черты лица его дышали отвагой, в
них читались решительность и целеустремленность. Немного подумав и покинув прихожую, Эрнст положил шляпу на
полку своего платяного шкафа, — в нем он хранил свою альпинистскую амуницию.
Потом он без особого аппетита поужинал на кухне, вернулся в кабинет, достал из рюкзака сверток и, держа его в обеих руках, был вдруг охвачен безотчетным страхом. И это было на него не похоже. Случалось, что в горах, когда он
отправлялся туда в одиночку, им вдруг овладевало сомнение:
— А стоит ли идти по столь крутому гребню до вершины, —
спрашивал он себя, и тогда желудок сводило спазмом, мысленно он уже летел вниз, но вместе с решимостью двигаться
вперед страх каждый раз проходил. И наоборот, чем дольше
он мешкал, тем сильнее становилось сомнение, тем настойчивей давал себя знать желудок, как будто кружение происходило не в голове, а в животе. Так как решение вскрыть сверток почему-то не приходило, он открыл ящик стола и
положил его туда. Затем включил компьютер и начал писать
отчет о заседании.
Или он просто не хотел, чтобы Жаклин застала его в тот
момент, когда он стал бы вскрывать сверток? Хотя его решение скрыть от жены свой визит на улицу Справедливости не
было сознательным, вел он себя так, будто оно было таковым.
Может быть, действовать так решил человек в черной шляпе,
которого он увидел в зеркале? В брак они вступали далеко не
молодыми, на счету у каждого были и романы и разрывы, легкомысленные и болезненные, и тогда они договорились ничего не скрывать друг от друга. И вот теперь случилось нечто
такое, что хотело быть тайной с такой силой, что уже заставило его соврать и походить при этом на тех незадачливых
мужей, что маскируют интрижку на стороне первой пришедшей на ум историйкой. К тому же он не только не знал, была
ли телефонная будка убрана с площади Гельвеции, но и не
мог с уверенностью сказать, стояла ли она там когда-нибудь. А

[ 12 ]
ИЛ 2/2022

ведь никакой причины скрывать от Жаклин то, что случилось с ним этим ранним вечером, не было и быть не могло.
Смешно, подумал он, завтра я ей все расскажу. Он сходил в
туалет, заметил, что лампа в ванной комнате погашена, подошел к комнате жены, прислушался, увидел, что свет между порожком и дверью не просачивается, вернулся в кабинет и открыл ящик письменного стола. Достал пакет и положил его
перед собой на стол. Пакет был завернут в коричневую бумагу и
перевязан пеньковым шнуром с одним из тех узлов, туго стягивать которые жена учила его всякий раз, когда он мучился с увязыванием старых газет в пачки. Безуспешно, у него всегда оставался зазор между узлом и верхней газетой размером с кулак,
так что при переноске газет с их этажа к выходу из дома они
могли в любой момент выскользнуть из связок. Ножниц среди
его письменных принадлежностей, как всегда, не нашлось. Достав из кармана перочинный нож, он перерезал шнур.
Бумага была обтянута клейкой лентой, когда-то прозрачной, со временем же приобретшей бурый оттенок. Он осторожно поддел ленту лезвием ножа, затем легким движением
разрезал ее. Под первой упаковкой оказалась еще одна. Листом, вырванным из какого-то сборника песен, был обернут
предмет, по формату примерно равный небольшой коробке
шоколадных конфет. Лист этот тоже был обтянут клейкой лентой. Эрнст перевел дыхание и стал ощупывать пакет. Скорее
всего, книга, подумал он, хотя обложка в этом случае показалась ему мягковатой. Как бы содержимое пакета не попало не
в те руки, вспомнились ему слова озабоченной старушки. Отринув последние сомнения, он взял нож и разрезал ленту.
Из-под оберток действительно появилась книга. Книга, при
виде которой его охватил легкий озноб. Темно-коричневый кожаный переплет со слегка загнутыми уголками, корешок с тонкой трещинкой до его середины, запах, как из давно заброшенного подвала со сводами — все это говорило о том, что на столе
перед ним лежала не просто старая книга, а послание из иных
времен. Названия не было ни на переплете, ни на корешке — это
тоже указывало на зачатки книжной культуры. Он осторожно
откинул обложку. Форзац был пуст и, как и вся книга, из пергамента. Значит, это рукопись. Перевернув лист, он почувствовал,
что у него заколотилось сердце. Огромное прописное “А” открывало первую страницу словом “Abrogans”1, а напротив, во
второй колонке, стояло слово “dheomodi”2. Вслед за ними, в той

1. Скромный, смиренный (лат.).
2. Смиренный (др.-в.-нем.).

1. Здесь: покорный, смиренный (лат.).
2. Кроткий (др.-в.-нем).
3. Словарные пары на средневековой латыни и древневерхненемецком:
помощь, дом, темнота, куча, на небе.

[ 13 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

же строке, располагались слова “humilis”1 и “samftmoati“2, явно
толкуя и объясняя значение первых двух слов.
Эрнст понял сразу, с чем он имеет дело. “Abrogans“ — это
латинско-древневерхненемецкий глоссарий, филологи считают его древнейшей книгой на немецком языке. В библиотеке монастыря Святого Галла она принадлежит к числу самых
ценных. Кроме того, вспомнилось ему, существуют еще один
или два списка этого словаря, и они тоже хранятся в библиотеках. Прежде чем перелистывать книгу дальше, нужно было
надеть перчатки из тонкой ткани, чтобы не оставить на страницах жирного следа от пальцев. Горные шерстяные перчатки для этой цели толстоваты, и он пошел на кухню, где в хозяйственном шкафу хранились разовые перчатки. Они
висели над пылесосом, их надо было только вытянуть из картонной упаковки. Вытянув оттуда одну пару, он натянул их и
уже хотел было выключить свет, как вдруг увидел Жаклин:
она смотрела на его руки с недоумением.
— Чем ты здесь занимаешься?
— Я посадил пятно, — сказал Эрнст, — фломастером, теперь, надо думать, очередь за чернилами.
— У тебя что же, нет тряпки? — спросила Жаклин.
— Не беспокойся, дорогая, все у меня есть. Иди лучше
спать.
— Хорошо. — Жаклин зевнула. — Спокойной ночи, не засиживайся долго.
Она зашла в туалет, Эрнст вернулся к себе в кабинет, закрыл за собой дверь и склонился над своей находкой.
Опять он солгал, не моргнув глазом. Завтра, утешал он себя,
завтра все объясню. Теперь же ему не терпелось взглянуть на
книгу повнимательнее. Он перевертывал страницы медленно,
одну за другой. Слова выписаны коричневыми чернилами, иногда какое-нибудь “а”, то или иное “d” или какое-нибудь “о” наполнено красной краской, некоторые начальные буквы окружены
кольцом из красных пятнышек. Отдельные слова и словосочетания он узнавал сразу, такие как auxilium — helfa, domus — hus,
obscurum — tunchal, cumolus — huffo, in caelum — in himile3.
В некоторых страницах зияли дырки, у других были надорваны края, у третьих закруглились уголки, наконец, были и такие, что выглядели так, будто их слегка погрызли мыши, — какникак, а пергамент изготавливался из кожи животных. На

[ 14 ]
ИЛ 2/2022

самом пергаменте имелись засаленные места, причем зачастую
до такой степени, что текст был почти нечитаем. Когда на одной из последних страниц он увидел начало древневерхненемецкого Отче наш, “Fater unseer thu pist in himile”1, то вдруг
прослезился, вытер глаза кончиками пальцев и тут же испугался, ощутив веками искусственную ткань одноразовых перчаток.
Он подивился собственному умилению. Он давно покинул
церковную общину, он не мог вспомнить, когда он последний
раз плакал, но в данный момент ему казалось, что он слышит
голоса монахов, шепчущих в романской капелле самую древнюю христианскую молитву. По работе ему не приходилось
иметь дело с древними рукописями, но сейчас он был почти
уверен, что книга, лежащая перед ним, подлинная. Случались
ли подделки старинных рукописей? Определить сегодня возраст пергамента не так уж и сложно, но фальсификатору придется сначала обзавестись пергаментом и кожей далеких времен, затем обработать листы так, чтобы на них появились
пятна и все нанесенные беспощадным временем повреждения, ну и, конечно же, раздобыть старинные чернила и краски. Все это казалось Эрнсту делом невозможным.
Но если эта книга подлинная, то откуда она пришла? Где
провела она последнюю тысячу лет? Заглянув в Интернет, он
увидел, что предположение его верно: кроме экземпляра в
Санкт-Галлене, существуют еще два списка этого глоссария
VIII века, один находится в Национальной библиотеке в Париже, другой в Баденской земельной библиотеке в Карлсруэ.
Оригинал же, созданный, вероятно, где-то в Баварии, не сохранился. А если то, что сейчас перед ним, и есть оригинал?
Или это просто еще один список из VIII или IX веков? Так
или иначе, но вещь эта бесценна, пронеслось у него в голове,
и он тут же спросил себя, а не назначена ли уже цена этой бесценной вещи?
Знал ли кто-нибудь об этой книге и не гнался ли уже за той
звонкой монетой, в которую она обещала превратиться? Как
она оказалась в руках старой, полуслепой женщины с бернской улицы Справедливости? Кем были друг по горным походам и антиквар, которые уже дважды интересовались этой
книгой? И почему она не интересовала настоящего Эрнста?
Завтра, решил он, надо будет расспросить кого-нибудь из
отдела рукописей, что им известно о книге и ее списках под
названием “Аброганс”. Затем следует как можно скорее еще
раз наведаться в Берн. И надо обо всем рассказать Жаклин.
1. “Отче наш, сущий на небесах” (др.-в.-нем.; прим. перев.).

Он завернул книгу в те бумаги, в которых получил ее, положил книгу в ящик, посадил фломастером несколько пятен
на перчатки, которые уже почти приклеились к его ладоням,
стянул их, потом тихо прошел в ванную, так же тихо вернулся в свой кабинет и лег в постель, — надеяться на то, что он
скоро заснет, не приходилось.

[ 15 ]
ИЛ 2/2022

— Тебе удалось удалить пятна? — спросила Жаклин следующим утром за завтраком.
— Просто потек фломастер. И закапал футляр. Но все быстро отошло. Выводитель-то у меня отличного качества.
Эрнст с треском впился зубами в хлебец. С тех пор как он
решил сбросить пару килограммов, он ел по утрам только
хлебцы для диабетиков. Жаклин составила ему компанию, хотя худеть ей было не надо, и если они не разговаривали, то
слышался только хруст размалываемых их челюстями полбяных, кунжутных или ржаных хлебцев.
— Доброго дня тебе и — до вечера!
Жаклин допила кофе стоя и попрощалась.
— Спасибо, желаю тебе того же!
Эрнст еще некоторое время оставался сидеть. Он был зол
на себя за то, что вчерашняя отговорка о чернильных пятнах
заставила его хитрить и сегодня. Очевидно, он стал пленником закономерности, которой до сих пор не существовало в
его голове, но которая порождала теперь в ней одну ложь за
другой. Ему просто не хватило времени, чтобы поведать эту
историю жене, рассуждал он, успокаивая себя. Непременно
расскажу ей обо всем сегодня вечером, решил он наконец.
В полдень он увидел в кафе Шлеккера из отдела рукописей
и подсел к нему со своим подносом, чем его слегка удивил: никаких общих дел у них до сих пор не было. Шлеккер, долговязый мужчина в очках без оправы и с легкой грустью во взгляде,
ел сосиски с картофельным салатом, прикладываясь к бокалу
белого вина. Зачерпывая ложкой свой не менее дежурный суп,
Эрнст спросил его, знает ли он что-нибудь об “Аброгансе”.
Шлеккер усмехнулся. Откуда вдруг такой интерес? Интерес у
племянника, экзаменационную работу он собирается писать о
самых древних немецких книгах. “Аброганс”, который хранится в Санкт-Галлене, он считает списком и хочет знать, продолжаются ли попытки отыскать оригинал. Нет, об этом ему ничего неизвестно, сказал Шлеккер, что же касается списка, то да,
это действительно копия, во всяком случае, так принято считать, оригинал же, по его данным, — тут его ухмылка перешла в

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

3

[ 16 ]
ИЛ 2/2022

смех, — никто сегодня не ищет, и в розыск он не объявлен. Ну а
если его племянник хочет узнать, как дела с оригиналом обстоят в реальности, то пусть обратится к отставному профессору
Зондереггеру. Это он издал “Аброганс” с подробным комментарием, в вопросе о древних рукописях он разбирается, пожалуй,
как никто другой, впрочем, ему уже под девяносто и живет он
где-то в восточной Швейцарии.
Мой племянник всегда удивлялся той точности, продолжал Эрнст, с какой удается определить возраст древних рукописей. Есть ли у коллеги опыт в этом деле?
Новых поступлений почти нет, ответил Шлеккер, а любой
навык требует упражнения. Вообще же работа начинается с того,
что почерк древней рукописи сравнивают с разными известными документами, у каждого времени ведь свои каллиграфические
особенности, затем исследуется словарь, какие слова можно посчитать свежими, с каких пор они в обращении. Конечно, это
предполагает хорошее владение мертвыми языками, такими как
средневековая латынь и древневерхненемецкий. Кто в них разбирается, тот может определить время создания документа действительно с поразительной точностью. Кроме того, существуют химические методы углеродного анализа, прежде всего
анализ пигментов. В Европе есть два-три знатока, утверждающие, что могут определить возраст рукописи с точностью до десяти лет, один из них недавно выступал здесь с докладом, он чех,
но пусть ваш выпускник все же обратится к людям, которые занимаются оцифровкой документов раннего Средневековья, они
знают толк в работе со старыми рукописями лучше других.
Эрнст поблагодарил коллегу за полезные сведения — от
имени племянника, добавил он с легким поклоном, — и предложил Шлеккеру эспрессо.
Вернувшись в офис, он уперся локтями в стол, подпер ладонями нос и закрыл глаза.
У него не было племянника, он изобрел его без раздумий.
Если книга, которую вручила ему добросердечная старушка,
есть не что иное, как еще один список “Аброганса” из раннего Средневековья, то это уже само по себе замечательно, если
же это оригинал, то ее появление будет воспринято германистами как сенсация.
Но каким путем могла она попасть из глубины веков в
ящик кухонного стола на улице Справедливости в Берне? И
кто были те другие, которые тоже знали об этом?
Он запросил в компьютере номер телефона фрау Шефер
в Берне, нашел его рядом с уже известным ему адресом, поднял трубку и стал набирать номер. Но набрав код города, положил трубку. Хотя второе место в кабинете пустовало — его

[ 17 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

сотрудница недавно стала матерью и находилась в отпуске, —
дверь в коридор, как обычно, оставалась открытой. Он встал,
чтобы прикрыть дверь, и вдруг подумал, что звонок со служебного телефона был бы неоправданным риском, и это заставило его вернуться к рабочему столу.
Когда в начале шестого он открыл дверь телефонной кабинки возле Центральной библиотеки и его окатило волной
из дребезга и скрежета, то он только укрепился в мысли, пришедшей ему в голову в офисе: нет, из кабинок, находящихся
поблизости от его работы, лучше не звонить, — и он двинулся
по Предигергассе в сторону Нового рынка.
Он любил не только аркады Берна, но и улочки Старого
города в Цюрихе. Некоторые из них виделись ему дорожками, проложенными для путников былых времен, — столь узкими, что автомобиль проезжал сквозь них, чуть ли не задевая стены домов, а разминуться с первым встречным можно
было, чуть ли не завязав с ним знакомство и не обойдясь без
приветствия, хотя ты видел этого человека впервые. Запахом
городских ремесел веяло в Предигергассе, здесь еще работали магазинчики велосипедов, мебельные и ювелирные мастерские, будто задавая ему немой вопрос: долго ли они еще
смогут выдерживать натиск реноваций и арендной платы? От
ближайшего угла на них уже надвигались первые бутики.
Покидая улочку Проповедников, он бросил взгляд на дом,
прятавшийся за вывеской “К золотому углу” возле магазинчика, где всегда можно было купить хороший виски. Здесь родился Готфрид Келлер. Подчас существование такого дома,
как этот, казалось Эрнсту невероятным. “Кто мог бы обитать
сегодня в комнате, — спрашивал он себя, — в которой из уст
младенца по имени Готфрид лет двести тому назад вырвались
первые крики? Не висят ли там теперь постеры рок- и попзвезд? Тех нынешних знаменитостей, от знакомства с голосами которых он уберег себя?”
Кабинка на остановке Ноймаркт показалась ему подходящей, чтобы наконец позвонить, хотя гул уличного движения
был более чем неприятен. И здесь дверь приветствовала или
скорее даже дразнила его своим скрежетом, но за этим легким неудобством тут же последовало второе, более весомое,
ибо Эрнст, потянувшись за бумажником, только сейчас обнаружил, что в нем нет телефонной карты, — она принадлежала
теперь молодой женщине в Берне.
А не позвонить ли ему из дома? Он же хотел рассказать сегодня всю эту историю Жаклин. Однако, если те, неизвестные, кем бы они ни были, начнут его разыскивать, было бы
все-таки надежнее воспользоваться уличным телефоном.

[ 18 ]
ИЛ 2/2022

Он прошел под кронами каштанов и кленов, стоявших на
страже перед зданием Верховного суда1, мимо фонтана, с которого вперед и вверх рвался огромный каменный конь, мимо
здания, в котором младенец с улицы Ноймаркт, 27, став бородатым и ворчливым, работал канцлером кантона, оставил за
собой Кирхгассе с ее антикварными лавками, миновал Гроссмюнстер, эту святыню протестантов всего мира, спустился на
набережную Лиммат, свернул с нее к Бельвю-плац, прошел мимо “Штернен-Гриля”, из которого на него дохнуло жареными
колбасками, и вошел наконец в магазин “Свисском”, где встал
в очередь и через полчаса купил за двадцать франков телефонную карту. Кажется, раньше здесь был магазин одежды? Пытаться вспомнить, как он выглядел хотя бы снаружи, не стоило, однако он не мог не думать с досадой о том, как быстро из
памяти его уходило то, что хранилось в ней долгие годы.
В подземном зале станции Штадельхоф он подошел к одной из двух последних колонн с таксофонами, вставил карту,
достал записку с номером и набрал его.
— Да, кто это?
— Это я, Эрнст.
— Ты вчера хорошо добрался до дому?
— Да, очень хорошо.
— Я так рада, что ты зашел ко мне. Вчера опять приходил
один из них.
— И о чем-нибудь спрашивал?
— О книге.
— О какой?
— О той, которую я отдала тебе.
— И что же он о ней говорил?
— Называл ее просто старой.
— А ты знаешь, как она оказалась у Филиппа?
— Он говорил, что это их фамильная ценность.
— А ты ее раскрывала?
— Нет, он сказал, чтоб я к ней не прикасалась. И никому ее
не давала.
— А почему ты хранила ее в кухонном столе?
— Это была его идея. Там искать ее никто не будет, сказал
он. И засмеялся при этом, как мальчишка.
— Но теперь ты ее все-таки отдала. Что же мне теперь с
ней делать?
— Просто держи ее у себя. И никому ее не показывай. И
никому о ней не рассказывай.

1. Верховного суда кантона Цюрих.

4
Эрнст Штоккер ехал в поезде, идущем в Берн, и глядел в окно на проплывающие мимо Юрские горы. Ему казалось, что
он единственный бездельник в вагоне. Одни его соседи, вооруженные ноутбуками и смартфонами, читали или писали,
другие, оснастившие себя наушниками, говорили по телефону, явно обсуждая свои текущие дела, ибо делали они это приглушенными голосами, отчего смысл их монологов становил-

[ 19 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

— Хорошо, так и сделаю.
— И следи за тем, чтобы она не попала в руки близнецам!
Послышался ее каркающий смех.
— Не волнуйся, об этом-то я позабочусь.
— У вас дома все хорошо?
— Да, у нас все в порядке. Но мне пора, мой поезд уже...
— Какой поезд? Ты что, уезжаешь?
— Нет, нет, ездил сегодня за город, буду звонить, пока, тетя.
— Пока, Эрнст!
Эрнст повесил трубку, вынул карту из автомата, поднялся
по лестнице и сел в электричку на Винтертур.
Перелистывая “Вечерний взгляд”, бесплатную газету, которую кто-то оставил на столике рядом с его сидением, он
слегка полюбовался улыбкой новой подруги принца Гарри,
принял к сведению катастрофу военного вертолета и признания некоего частного банкира, не проявив ко всему этому особого интереса.
Что же все-таки с ним происходит? Вчерашний день начинался нормально, заседанием в Берне, а сегодня он заблудился в
собственных фантазиях и действовал так, будто старается замести свои следы. В разговоре с коллегой он придумал себе племянника, а перед старой незнакомой женщиной роль племянника
уже разыграл. Во всяком случае, так у него получилось. Мать, о
которой говорила старушка, была, скорее всего, сестрой Филиппа Шефера, исчезнувшего в 1980 году и через пять лет после этого объявленного умершим. Или сестрой фрау Шефер. Не лучше
было бы отыскать настоящего племянника и передать ему эту
книгу? Но как? Не разбудит ли он таким образом спящих львов?
Настоящий Эрнст, очевидно, не горел желанием навещать свою
тетку, так что, может быть, он вообще не в курсе дела? Не рассказывай никому, предупреждала его тогда еще не знакомая ему
женщина по телефону. Может быть, надо принять ее слова всерьез и ничего не рассказывать даже собственной жене?
За этими рассуждениями он чуть было не забыл выйти в
Винтертуре.

[ 20 ]
ИЛ 2/2022

ся только более понятным. “Этого мы не должны так оставить”, — настаивал человек начальственного вида. “Нам надо
расширять клиентуру”, — призывал кого-то его визави. Соседи Эрнста не держали в руках ни газет, ни журналов, ни книг.
Новости приходили к ним из гаджетов, они читали их на крошечных, разрушающих зрение экранах. С каждой минутой в
нем крепло ощущение, что он едет не в поезде, а в большом
офисе на колесах. Именно с этим ощущением было связано
его отвращение к мобильнику. Работая в Центральной библиотеке, он обязан был иметь при себе пейджер, и этого было достаточно. Быть постоянно доступным для других людей
в онлайн-режиме — такого желания у него никогда не было.
Только вот не далее как в прошлый вторник начальница сказала ему, что если бы у него был мобильный телефон, то всегда можно было бы вовремя сообщить ему о любом срочном
заседании. Сожаление, прозвучавшее в ее голосе, он, конечно же, должен был истолковать как скрытый императив.
Сегодня утром он приехал на работу чуть раньше обычного и
положил на стол записку, которая гласила: “Вернусь после обеда.
Э. Шт.”. Затем продублировал ее на экране компьютера: “Отсутствую до 16 часов”. Так как он отвечал и за координацию каталогизации с другими библиотеками, не было ничего странного в
том, что он мог присутствовать на заседаниях и вне их офиса.
На горизонте виднелась теперь вершина горы Вайсенштайн, а воздух был так прозрачен, что возле станции канатной
дороги можно было различить даже отель “Курхаус”. Первая
многолетняя подруга Эрнста жила в его родном Золотурне,
вместе они не раз поднимались на Вайсенштайн, а то и добирались до вершин Хазенматта и Гренхенберга. Жаклин была, к сожалению, антитезой его горной подруге. Она ходила плавать в
бассейн, что, в свою очередь, не очень-то нравилось ему, любившему поплавать летом в реке или озере. В крытых бассейнах ему был противен уже сам их запах. Жаклин же ничего не
стоило одолеть там полсотни метров кролем десять, а то и двадцать раз, чтобы потом вывесить купальник на просушку в ванной комнате, отчего в ней часами пахло хлором. Но плаваньем
она сохраняла спортивность и стройную фигуру, чем вызывала
у него неизменное восхищение.
Вчера он решил пока не посвящать ее в произошедшее и
снова отправился в Берн с намерением выяснить, какие приятности или неприятности сулит ему обладание этой книгой.
Выйдя из поезда, он надел черную шляпу, что тут же придало ему храбрости, и зашагал по направлению к улице Справедливости, заранее представляя себе, как он войдет в знакомый ему теперь дом.

[ 21 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

Однако там его ожидала очередная неожиданность. Входная дверь оказалась просто-напросто запертой. Хотя рядом с
ней поблескивала металлическая табличка с кнопками и именами, переговорного устройства он не обнаружил. Могут ли жители квартир открывать эту дверь дистанционно? Если нет, то
спустится ли его знакомая с четвертого этажа, чтобы открыть
дверь неизвестному человеку? Как почтальон добирается здесь
до почтовых ящиков?
Неожиданно взгляд его упал на маленькую металлическую
дверцу под табличкой с именами. Чтобы ее отворить, требовался квадратный ключ. Эрнст достал перочинный нож, нашел в нем отвертку и, просунув ее между квадратным штырем
и стенкой, повернул штырь на девяносто градусов. Дверца распахнулась, он нажал на укрытую за ней кнопку, раздался жужжащий звук, и он ногой отворил входную дверь. Затем поднялся по лестнице.
Позвонив в дверь квартиры, он услышал шаркающие шаги
в коридоре и крикнул:
— Это я!
Фрау Шефер повернула ключ в замке, осторожно приоткрыла дверь и вдруг тихонько вскрикнула.
— Тетя, — спокойно сказал Эрнст, — что случилось?
Тетя стукнула себя ладонью по лбу и покачала головой.
— Мне вдруг показалось, что передо мной стоит Филипп.
Эрнст снял шляпу.
— Это из-за шляпы? Ты же мне ее подарила. Это я, Эрнст.
— Хорошо, заходи.
Она закрыла дверь на замок.
— Ты меня не предупредил, что придешь.
— У меня были дела здесь неподалеку, я и подумал, не заглянуть ли на минутку.
— И чего бы ты хотел? У тебя новые вопросы об этом
свертке?
— Нет, вовсе нет, я подумал, не помочь ли тебе немного с
уборкой.
— Это совсем не обязательно, Эрнст, я справляюсь сама.
— Позволь мне хотя бы вымыть твою многочисленную посуду, в кухне тогда будет немного свободнее.
— Но, Эрнст...
— Никаких но, тетя, я управлюсь за четверть часа.
Он снял куртку, повесил ее на по-прежнему переполненную вешалку и сверху положил черную шляпу.
Затем прошел на кухню, повязал фартук, который был наброшен на спинку стула, и принялся разгребать горы грязной
посуды. Сложив на пол сковородки, стоявшие перевернуты-

[ 22 ]
ИЛ 2/2022

ми в сушке, взялся за груду тарелок, сбрызгивая их найденным за краном средством и усердно работая губкой. Средство
предназначалось для мытья рук, никакого иного возле мойки
он не обнаружил, но жир им все-таки удалялся, делая любые
вопросы по ведению кухонного хозяйства излишними.
Зато у Эрнста были вопросы иного рода.
Наблюдая за хлопотами племянника, старушка присела на
табуретку, на которой по-прежнему лежали “Альпы”, и сказала, что никакой надобности в этом нет, однако даже самая малая помощь с его стороны ей любезна, ведь содержать квартиру в большом порядке с каждым днем все труднее.
Эрнст улыбнулся. О каком большом порядке может идти
речь... Стоя спиной к хозяйке квартиры и в третий раз подставляя тарелку с приставшей к ней лапшой под струю горячей
воды, он спросил ее, не может ли она подробнее рассказать
ему, как тогда исчез Филипп, — сам он был тогда еще мальчонком, и его родители почти ничего об этом не говорили.
Старушка тяжело вздохнула. Филипп отправился в горы с
лыжами, чтобы, как всегда, пройти по какому-нибудь маршруту, на сей раз в выходные на последней неделе мая, но в воскресенье вечером не вернулся.
— И не сказал, до какого места собирается дойти?
Эрнст занимался тарелкой со следами томатного соуса.
В том-то и дело, что никогда не говорил, особенно если уходил один, и однажды она перестала спрашивать его об этом.
Эрнст кивнул, такая ситуация была ему знакома.
— А были у него любимые места?
— Бернское нагорье. Любил подниматься на Юнгфрауйох1.
От следующей тарелки никак не хотели отходить остатки
кукурузной каши.
— А пытались его искать?
— Да, вертолет облетел все склоны вокруг Юнгфрау, но в
воскресенье погода испортилась, пошел снег, все следы замело, к тому же у спасателей не было уверенности, что они ищут
его там, где надо. Были опрошены все приюты этого нагорья,
не отметился ли он где-нибудь, но имя его не значилось ни в
одном списке.
— И с ним никого не было?
— Думаю, что не было, ведь никто больше не давал объявлений о пропаже человека. Если бы кто-нибудь видел, как он
гибнет, то непременно дал бы знать об этом. Когда прошел
месяц, а поиски так ни к чему и не привели, было решено счи-

1. Седловина перед знаменитой горой.

[ 23 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

тать его пропавшим без вести и отслужить панихиду. Ваша
мама тогда не взяла вас с собой?
Эрнст боролся с запахом уксуса, исходившего от салатницы с плесенью по краям, и закашлялся.
— Хм... Что-то не припоминается.
Ей тоже не помнилось. На панихиду пришло много народу, были чиновники из Федерального ведомства по культуре,
конечно же, товарищи по горным походам, но никто не мог
объяснить, почему он никому не сообщил, в какие края направляется. Об этом несчастном случае тогда говорили много, и в газетах писали, были на панихиде и люди из его немецкой родни, раньше она их здесь не видела.
— Ты говоришь, из немецкой родни?
— Ну да, ведь он был немцем, получившим здесь права
гражданства, после войны выучился на юриста, работал в немецком посольстве в Берне, занимался там, в частности, вопросами,
связанными с покупкой и продажей произведений искусства национал-социалистами, и потому был связан с Федеральным ведомством по культуре, куда он потом, — она рассмеялась коротким смешком, — после принятия швейцарского гражданства,
перешел на службу, не в последнюю очередь из-за секретарши.
— И это были вы, то есть это была ты?
— Как ты сразу угадал... Да, он ей понравился, красивый
мужчина, к тому же с характером, и она ему, видно, тоже понравилась.
— Красивая женщина, и тоже с характером? — Эрнст тщетно пытался освободить пластиковую банку от остатков затвердевшего шпината.
— Будто ты не знаешь, — сказала она, смеясь.
Не из-за нее ли он стал швейцарцем?
Не только из-за нее, ему было стыдно за Германию, на войне
он был совсем молодым человеком и говорить о войне отказывался. При этом никак не мог понять, почему ему не удается изжить в себе немецкость, одного слова на диалекте было бы достаточно, чтобы он был разоблачен.
— А старинная книга?
Он показал ее ей незадолго до своей гибели, вернее, показал всего лишь сверток, сказав только, что это очень старая
книга, а потому ее нельзя ни открывать, ни трогать, и, уж конечно, нельзя никому отдавать.
— А что с теми, которые о ней спрашивали?
Один из них — это его старый товарищ по Альпийскому
клубу, зовут его Зепп, во всяком случае он так представился,
но близко она никого из этой компании не знала, да и страстного влечения Филиппа к горам не могла понять, горы всегда

[ 24 ]
ИЛ 2/2022

внушали ей страх, но у нее было такое чувство, что для него
это нечто очень важное, глубоко личное, поэтому люди, просто одержимые горами, ее никогда не интересовали, ей они
казались скорее завсегдатаями пивных, где они вместо того,
чтобы говорить о женщинах, говорят о горах, она же никогда
не стремилась узнать, почему, например, южный гребень какой-нибудь горы коварнее, чем северный, или в каком месте
с Вайсхорна можно спуститься на канате.
Вторым человеком и спутником Зеппа был немец, он представился антикваром, занимается поиском старинных книг, и
ему якобы из надежных источников известно, что у Филиппа
есть одна из таких книг. В каких отношениях он с Зеппом, ей
непонятно, да и неинтересно.
Зато ей очень приятно, что Эрнст приходит сюда просто
так, ради того, чтобы помочь ей, к тому же чувствует она себя
уже гораздо лучше, — зная, что эта книга теперь у него.
Перемыв всю посуду, Эрнст расставил ее, следуя указаниям
тети, по полкам кухонного шкафа, убрал чайные чашки со стола в мойку, а бутылку с оливковым маслом в ящик под плитой,
вытер начисто стол, составил вместе с ней список вещей, которые надо обязательно купить, решил поверить в то, что она
справится с этим сама, убрал с табуретки “Альпы”, сунув их
просто в рюкзак, и, отдышавшись, спросил, может ли он зайти перед уходом в туалет. Картина там была такой же, как и в
кухне. Ополаскивая руки рядом с ванной, набитой какими-то
коробками, он увидел в открытом зеркальном шкафу старую
бритву “Philishave”1, шнур был подключен, и индикаторная
лампочка светилась красным светом.
Почувствовав, как у него вдруг засосало под ложечкой, он
вышел из ванной и попрощался с хозяйкой.
— Ты мне еще ничего не рассказал о близнецах, — сказала
она, стоя в дверях.
— В следующий раз, — крикнул Эрнст, ступая на площадку
первого этажа.
Выходя на улицу, он столкнулся с консьержем, который
спросил его, показывая на распахнутую дверцу в стене:
— Это ваша работа?
— Да, — ответил Эрнст, — моя тетка подсказала мне этот
трюк.
Нахлобучив на голову большую черную шляпу, он поспешил в сторону вокзала.

1. Фирма “Philips” использовала торговую марку “Philishave” для своих
бритв c 1939 по 2006 г.

5

1. В России роман вышел под названием “Французская сюита”, соответствующим названию оригинала.
2. Ирен Немировски писала роман с 1940 г. до своего ареста 13 июля 1942 г.
Он оказался неоконченным и был впервые напечатан в 2004 г., после того
как его рукопись была обнаружена в вещах погибшей писательницы.

[ 25 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

Сидя в поезде, идущем из Санкт-Галлена в Винтертур, Жаклин читала роман Ирен Немировски “Страсть”1. Чтение книг
на пути домой после работы стало для нее тем ритуалом, который позволял ей не только расслабиться, но и уединиться
среди любопытных, а то и назойливых пассажиров. Ее восхищала судьба этой писательницы и судьба этой книги, снова
востребованной и переизданной через шестьдесят лет после
гибели автора в Освенциме. “Страсть” была обнаружена в наследии Ирен Немировски, спасенном ее малолетними дочерьми во время оккупации Франции вермахтом2. Благодаря
предосторожностям матери они избежали депортации, самой матери сделать это не удалось. Она погибла, когда ей было всего тридцать девять лет.
Дочитав роман до того места, где рассказчик узнает, что две
молодые женщины, Бриджит Декло и Колетт Дорен, стали
подругами, Жаклин отложила книгу и сняла очки: стало ясно,
что ей абсолютно все равно, кто с кем там подружился. Она думала об Эрнсте. Похоже, что-то его в последнее время занимало, что-то такое, о чем он рассказывать явно не хотел. Уже в
тот вечер, когда он вернулся домой из Берна позже обычного,
в ней шевельнулось сомнение: а могло ли их заседание так затянуться, ведь библиотекари народец пунктуальный и стараются избегать работы сверх нормы.
На следующий день он вернулся на полчаса позже обычного, ему, мол, пришлось слишком долго стоять в очереди за телефонной картой. Правда, вчера он пришел домой вовремя, но от
него как-то странно пахло моющим средством. На ее вопрос,
что это за духи такие, он ответил, что заглянул на вокзале в туалет и вымыл там руки, только вот мыльный порошок оказался с
таким едким запахом, что у него даже запершило в горле.
Возможно, все так и было, но если предположить, что он
завел себе кралю, то это все типичные мужские отговорки.
Что если он ей все-таки изменяет? Набрав в грудь побольше
воздуха, Жаклин с силой выдохнула его. Так это у нее начиналось с последним партнером — с заседаний, которые вдруг
стали длиться дольше обычного. Почему мужчины не способны хранить верность?

[ 26 ]
ИЛ 2/2022

Долгое время она полагала, что не выйдет замуж. Ей хотелось быть независимой, она изучала англистику и германистику,
какое-то время преподавала — сначала в кантональной школе
Винтертура, потом два года за границей, в швейцарской школе
в Бангкоке, вернулась оттуда в Винтертур, работала в библиотеке кантональной школы на полставки, тем не менее вошла во
вкус, закончила специальные курсы и получила диплом библиотекаря. После разрыва со своим последним партнером она
приехала в Кур, на конференцию по каталогизации, и познакомилась там с Эрнстом, у которого только что тоже оборвалась
любовная связь. Они жили в одном отеле, оказались как-то вечером за одним столиком в траттории, поднялись затем к ней в номер и после двух-трех глотков кальвадоса отдались друг друг с такой страстью, которая ошеломила их обоих. В браках они до сих
пор не состояли, теперь же, недолго думая, съехались, без лишних слов поженились и вскоре смогли купить себе таунхаус в новом районе на окраине Винтертура. Недавно заселенные дома,
поблизости от лесистой возвышенности, спокон веку называемой здесь Ясеневой, словно взывали к установлению добрососедских отношений между жильцами, даже требовали их, и если
кто-то избегал знакомств, это сразу бросалось в глаза.
Завести детей они уже не надеялись, но Жаклин не страдала
от этого, ведь ей не надо было лавировать между семьей и профессией, как это приходилось делать женщинам, живущим по
соседству. Сегодня утром они заталкивали плачущих малышей
в машину, развозя их по дневным садам и яслям, на другое утро
спешили с четырьмя маленькими детьми к общей песочнице,
чтобы новым утром передать их на попечение следующей дежурной матери, которая в свою очередь весь день будет возиться с этим хнычущим квартетом. И у всех этих женщин была профессия, только не профессия матери.
А эта история с кухонными перчатками? Она никак не вяжется с ее мыслью о красивой любовнице, однако тоже кажется ей загадочной. Он что-то рассказывал про фломастер, который у него якобы потек. Но что должно случиться, чтобы
фломастер потек? А не спросить ли его как-нибудь о футляре,
чтоб увидеть, как удалял он то пятно? Только вот не ощутит ли
он себя грешником на допросе в инквизиции?
Вступая в брак, они договорились, что основой их отношений может быть только честность. Эрнст был так же обманут
своей последней подругой, как и Жаклин ее последним партнером, — именно это обстоятельство и сблизило их. Они могли
бы, шутил Эрнст, основать “Общество обжегшихся на молоке”.
И общество это функционировало нормально, страсть постепенно перешла в привычку, они шли по жизни рядом, не

[ 27 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

докучая друг другу, любовь все еще дарила им удовольствие, и
они встречались то у него, то у нее в комнате, чтобы провести “жаркую ночь”, как они это называли.
У каждого из них оставались свои увлечения. Эрнст ходил в
горы, она пела в хоре — с тех пор как почувствовала, что голос ее
может служить не только для того, чтобы просто уметь говорить.
Эрнст был человеком не без корысти, библиотекарем он стал из
интереса к книгам, а не потому, что ни в коем случае не хотел
стать учителем или журналистом. Библиотеки — это память человечества, говаривал он нередко вслух, и он тоже заботится о том,
чтобы она не оскудевала. Мысли Жаклин на этот счет были несколько иного рода. Библиотеки служат источником энергий,
удовольствий, развлечений и знаний, говорила она с воодушевлением, и потому она пытается делать все возможное, чтобы библиотека в старом Главном почтамте Санкт-Галлена не переставала быть привлекательным, понятным и даже неожиданным
местом, куда хочется прийти не в последнюю очередь и для того,
чтобы выпить там бокал латте макиато или перекусить, полистать свежие газеты или, поднявшись в башню, углубиться в чтение книги. Эрнст был человеком неразговорчивым, однако стоило ему сбросить с себя путы сдержанности, как он становился
очень обаятельным. Жаклин любила показаться рядом с ним и
на новогоднем приеме в Центральной библиотеке, и на интересном концерте, и в кругу его сотрудников.
А хорошо ли она его в общем-то знает, спросила она себя,
кладя конец своим размышлениям. И решила вызвать его на
откровенность — впервые за их совместную жизнь.
Сойдя с поезда, она направилась не к остановке автобуса, а
к магазину компании “Swisscom”, который находился поблизости от вокзала. Вытянув номер 942, она оглядела все выставленные на витрине айфоны и злилась теперь на пожилого мужчину, который стоял перед ней с номером 941, никак не мог
чего-то понять, упорно требовал замены этого чего-то другим
устройством — и задерживал всю очередь. Зато вскоре место у
прилавка освободил человек с номером 940, и она спросила
юного продавца, есть ли у них мобильные телефоны без особых заморочек, если можно так сказать. Конечно же есть, сказал продавец, окидывая ее слегка сочувствующим взглядом,
достал из ящика сотовый фирмы “Nokia” и подал его ей со словами: “Не такой ли вы имеете в виду?”.
Жаклин выбрала модель 079 и карту с предварительной
оплатой, заплатила на удивление незначительную сумму, зашла в ресторан, разместившийся в бывшем зале ожидания вокзала, заказала бокал латте макиато, выпила его не спеша и
только после этого направилась к остановке автобуса.

[ 28 ]
ИЛ 2/2022

Не успела она открыть дверь дома, как на нее пахнуло чудесным ароматом тушеных овощей, а в середине их кухни-гостиной она увидела Эрнста в фартуке с рисунком из морских рыб.
Подняв половник в знак приветствия, он торжественно произнес: “On vous attend, madame — pour l’apеro!”1, подошел к большому столу, на котором стояли тарелочки с маслинами, кубиками греческого рассольного сыра и вялеными помидорами,
вазочка с хлебными палочками и два тонких бокала, которые
Эрнст принялся наполнять игристым просекко.
Жаклин не верила своим глазам. Она повесила куртку на
вешалку, поставила на пол сумку и сказала:
— Прости, я немного опоздала.
— Ничего, моя дорогая, со мной это тоже случается. На
здоровье!
Она подняла бокал, и они чокнулись.
— На здоровье — какая неожиданность!
Как тут было не забеспокоиться, сказал Эрнст, подхватывая маленькой вилкой закуску, ну и, конечно же, ему очень
жаль, что на этой неделе ей дважды пришлось ждать его, зато
теперь они могут немного шикануть.
Она пришла сегодня позже только потому, что купила коечто для него, сказала Жаклин, наклонилась к сумке, достала
мобильник и положила его на стол.
Теперь уже Эрнст не верил своим глазам. Он наморщил лоб,
собираясь что-то сказать, но Жаклин опередила его. Этот телефон нужен для того, чтобы никому из них не приходилось беспокоиться, если он или она не может прийти вовремя. Зачем
звонить из поезда и громко говорить, дорогая, я приду сегодня
попозже, чтобы все твои соседи по вагону тоже были в курсе,
достаточно одной фразы, одной СМС, short message system, и в
то же время телефон всегда можно выключить, если не хочешь,
чтобы тебя беспокоили. Ей кажется, так будет лучше для них
обоих, чтобы не приходили на ум дурные мысли, если кто-то из
них задерживается. У нее давно уже есть мобильник, и она покажет ему, как с ним обращаться, вот только они закончат трапезу, — это действительно очень просто.
Эрнст смотрел на подарок так, будто рядом с оливками лежал гнилой баклажан, Жаклин же говорила, что она намеренно приобрела ему старый образец, без выхода в интернет и
сотен других никчемных функций, что есть только одна действительно полезная, и предназначена она для коммуникации в экстренных случаях.

1. “Мадам, вас ожидает аперитив!” (Фр.)

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

— Чтобы кричать SOS! посредством СМС? — пошутил
Эрнст, затем поцеловал ее и сказал: — Это очень мило с твоей
стороны, ты меня убедила. Спасибо!
Жаклин почувствовала облегчение. Она снова подняла
[ 29 ]
бокал:
ИЛ 2/2022
— Ну, тогда, еще раз — на здоровье!
— За наш союз, — провозгласил Эрнст и чокнулся с ней.
Затем он подал на стол ризотто с кайенским перцем, брокколи, цуккини и шампиньонами, натер пармезан прямо в тарелку и присоединил к этой снеди салат из листьев цикория с
рукколой и бутылку красного сухого итальянского вина.
Эрнст слыл в кругу друзей одаренным поваром, он с удовольствием отдавался приготовлению пищи, тогда как Жаклин смотрела на это занятие скорее как на необходимость. Она
не отказывалась готовить вместе с Эрнстом, особенно в выходные, хотя нередко при этом между ними возникали и трения,
и споры, ведь стряпали они в общем-то по-разному. Поставив
на плиту воду, чтобы отварить картошку или макароны, она
сразу же бросала в нее соль. Эрнст же предпочитал делать это
в тот момент, когда вода закипала, — так соль, по его мнению,
растворялась быстрее и лучше. И если теперь случалось, что
Жаклин, по той или иной причине, спешила выйти из кухни и
при этом встречала мужа, то вода могла оказаться посоленной
дважды. “Вот видишь, — говорила тогда ему Жаклин, вываливая в мусорное ведро кастрюлю белой, рассыпчатой картошки, — соль хорошо растворяется и так”.
Рис с овощами удался на славу, и Жаклин похвалила мужа.
Эрнст был в хорошем расположении духа.
— Что это за дурные мысли, которые приходят в голову, если кто-то опаздывает? — спросил он, разливая красное вино.
— А не идет ли он, отзаседавшись, на рандеву с какой-нибудь юной и эффектной библиотекаршей.
Эрнст опустил бутылку на стол и рассмеялся.
— На этот счет ты можешь быть спокойна. Я не знаю женщин, которые были бы эффектнее тебя.
Из взбитой сметаны и ломтиков яблок Эрнст соорудил небольшой десерт, Жаклин показала ему, как работает телефон, и записала на листке из блокнота ПИН-код, он вложил
листок в свое портмоне, а она отправилась в ванную комнату,
пообещав отправить ему оттуда пробную эсэмэску.
Эрнст оставался сидеть за столом, глядя на экранчик дисплея, пока тот не высветился одновременно со звуковым
сигналом, и он мог наконец прочитать срочное сообщение:
“А не провести ли нам ночь так, чтобы потом мы могли назвать ее жаркой?”

Эрнст улыбнулся, нашел кнопку со словом “ответ”, вписал
в открывшееся пустое поле короткое “ок” и нажал на “отправить”.

[ 30 ]
ИЛ 2/2022

6
Эрнст сидел за компьютером в Центральной библиотеке, а
по правую руку от него, возле клавиатуры, возвышалась настоящая башня из книг по истории искусств. Он был специалистом в этой области, и задача его заключалась в том, чтобы внести их в каталог к установленному сроку. Башня
выглядела такой и вчера, и за десять минут, которые он уже
провел за рабочим столом, она не стала ниже. С полгода тому назад система шифров изменилась, все библиотекари
прошли семидневную переподготовку по новой системе, однако наверстать отставание в учете новых поступлений так и
не удалось.
Сегодня он проснулся в пять утра, выскользнул из комнаты
жены, но заснуть больше не смог. Небольшую стопку журналов
“Альпы”, сложенных поверх газет, он решил укрыть последним
номером “Сельского вестника” — белоснежные вершины не
должны броситься в глаза Жаклин, если она спозаранку войдет
в его комнату. Он не был членом Швейцарского альпийского
клуба и не выписывал его журнал. А в клуб не вступал просто потому, что опасался неизбежных знакомств и обязанностей. Даже такую песню, как “Мы — горные бродяги” — в молодые годы
он часто слышал ее в клубных горных приютах, — он не запел
бы ни в коем случае. Над такими стихами, как “Подъем наш
крут, не смерть ли тут, но мы всей кучей висим на круче”, он мог
только посмеяться. Друзья, с которыми он иногда ходил в горы,
пытались убедить его в том, что он живет устаревшими представлениями об Альпийском клубе, но так и не смогли привлечь
его на свою сторону.
Прежде чем положить сверху “Сельский вестник”, Эрнст
открыл журнал, обложку которого украшала вершина Вайсхорна. Она давно его манила, покорить ее было его мечтой.
Прочитав историю восхождения по южному гребню с ночевкой в биваке на Шалийохе, — находясь в трехстах метрах от
цели, автору пришлось повернуть назад из-за сильнейшей
грозы, — и листая дальше, Эрнст вдруг наткнулся на странное
объявление.
Ищу старого друга моего отца по имени Филипп Шефер. Они
вместе ходили в горы. В последний раз виделись в 1944 году. Если
он прочтет эти строки, то, пожалуйста, пусть откликнется. С та-

Этим объявлением, несомненно, разыскивался человек,
чью шляпу он получил в подарок и чей “Аброганс” лежал сейчас в ящике его письменного стола. А не написать ли Риделю,
подумал Эрнст, но тут же одумался. Он не был знаком с Шефером, он познакомился с его вдовой, она же явно опасалась розысков, подобных тому, которым занимался сейчас Ридель. К
тому же контакт уже фактически установлен, скорее всего через Зеппа, тоже члена Альпийского клуба. Прочитав объявление Риделя, он не мог на него не откликнуться. Ридель, судя по
его электронному адресу, живет в Германии и может с легкостью приехать в Берн, чтобы поскорее достичь своей цели. Если его целью является эта книга, то полагает ли он, что имеет
право заполучить ее? Спросить Риделя прямо об этом было бы
неразумно, ведь в его собственном адресе — Эрнст вынужден
был признаться в своей неосмотрительности — фигурировало
его полное имя. Жаклин не советовала ему пользоваться электронной почтой, и она была, как всегда, права. Не надо выставлять свое имя на показ, говорила она, ведь кто только не промышляет в интернете, и со своим полным именем он
смотрится там как на виртуальном нудистском пляже. В швейцарской телефонной книге, которую он, немного подумав, вывел на экран, значились одиннадцать Эрнстов с такой же, как у
него, фамилией. Если кто-нибудь будет искать среди них его,
библиотекаря — а именно таковым он назвал себя в этой книге, — то этот человек выйдет на него довольно быстро.
А что если у своей тетки объявится настоящий Эрнст?
Сплошь вопросы, на которые у него нет ответа. Хорошо бы
спросить совета у Жаклин, она рассуждает практичнее, чем
он, но и вчера вечером его попытка выложить ей всю эту историю сорвалась. Задумав приготовить роскошный ужин, он хотел настроить ее на мирный лад, и его вопрос о дурных мыслях
мог бы стать для этого отличным началом, если бы в дело не
вмешался подаренный ему телефон. Хотя ведь именно этот сотовый придал его замыслу такой оборот, что все завершилось
самым замечательным образом — в комнате у Жаклин.
Выходит, что пока он может полагаться только на самого
себя.
Другой возможностью было бы, рассуждал он далее, немедленно выйти из игры, ни на какие контакты с фрау Ше-

[ 31 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

кой же просьбой обращаюсь ко всем, кто его знал или знает.
Мой адрес: triedel@t-online.de.
Это объявление размещено в журналах Альпийских клубов
Германии, Австрии и Швейцарии.
Большое спасибо. Торстен Ридель.

[ 32 ]
ИЛ 2/2022

фер больше не идти, встреч с пугающими ее призраками не
искать, “Аброганс” же передать в Центральную библиотеку. В
конце концов, старушка не знает ни кто он, ни где он живет,
более того, она даже не знает, что это за книга.
Но тогда как он объяснит, каким образом эта книга попала
к нему? Как он представит это дело библиотеке и, что еще
важнее, как он объяснит это Жаклин? А может, попытаться
передать эту редкость библиотеке анонимно? Через адвоката, который, в свою очередь, не обязан называть имя дарителя? Бывают же анонимные завещатели, надо об этом спросить Томаса, школьного друга, у него сейчас своя адвокатская
контора, он должен знать, как совершаются такие дарения.
Если вещь подлинная, то не передать ее в руки ученых просто
нельзя. Однако сначала необходимо удостовериться в ее подлинности. И без эксперта тут не обойтись. Так или иначе, но
придется посвящать в это дело многих.
А если подумать — что такого плохого в признании, как к
нему попала эта книга? Учитывая, что первой узнать об этом
должна его Жаклин.
Как-то само собой пришло на ум выражение “ломать себе
голову”. Именно этим он сейчас и занимается, ему даже показалось, что у него вот-вот треснет черепная коробка.
Тем не менее он написал на экране компьютера: “Отсутствую до 16 часов”, достал из ящика и положил на стол позавчерашнюю записку: “Вернусь после обеда. Э. Шт.”, стараясь ступать бесшумно, покинул свой отсек, кивнул фрау Хайнигер из
отдела англистики — она шла по коридору ему навстречу — и
направился в сторону вокзала.
Подойдя к дому на улице Справедливости, он увидел машину скорой помощи и двух санитаров, задвигавших в нее носилки, на которых лежал человек, полностью накрытый простыней. За их действиями наблюдал еще один санитар — с
медицинским саквояжем.
Эрнст сделал несколько шагов к открытой двери дома. Перед ней стоял консьерж. Эрнст вопросительно посмотрел на
него.
— Она упала с лестницы, — сказал он.
— И?
— Она умерла. Мне очень жаль.
Эрнст застыл на месте, тупо глядя перед собой. Он не
знал, что теперь делать.
— Вы хотите подняться наверх? Но полиция опечатала
квартиру.
— И когда же это случилось?
— Сегодня утром. Вы, кажется, ее племянник?

[ 33 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

— Да, — неожиданно сказал чей-то голос.
Эрнст обернулся и увидел приземистого мужчину в вельветовой кепке и с одутловатым лицом, на плече у него висела
сумка.
— А вы откуда знаете? — спросил этот человек, и в голосе
его звучало теперь недоверие.
— Я имел в виду его, — сказал консьерж, указывая на Эрнста.
— Вы заблуждаетесь, — оборвал его незнакомец. — Есть
кто-нибудь из полиции наверху?
— Нет, — сказал консьерж, — они пять минут как ушли. Но
если вы родственник, то можете позвонить по этому номеру. — Он вынул из кармана карточку с эмблемкой полиции и,
переводя взгляд с одного на другого, спросил: — Кому это
дать?
— Ему, — сказал Эрнст.
— Нет мне, — в ту же секунду сказал незнакомец, схватил
карточку, бегло взглянул на нее и сунул ее в карман.
— Может быть, нам пойти выпить кофе, — предложил
Эрнст настоящему племяннику, надеясь прояснить ситуацию.
— Пять минут, — сказал тот, — у меня нет лишнего времени, мне сейчас не до этого.
Оставив консьержа, который посмотрел им вслед с легким
недоумением, они сели за столик в уличном кафе напротив.
— Как вас зовут? — спросил Эрнст.
— Эрнст Леман, — скорее выпалил, чем сказал племянник
и тут же спросил: — А вас?
— Фишер, — услышал Эрнст свой голос, — Фред Фишер.
Он заказал себе капучино, Леман выбрал кофе со сливками.
— Откуда вы знаете мою тетю? — спросил Леман.
— Она позвонила мне, но, видимо, ошиблась номером и
приняла меня за вас. Попросила меня о помощи, была чем-то
очень встревожена, я находился в тот момент поблизости от
ее, то есть вот этого, дома и зашел к ней.
— Она хотела что-то передать вам?
— Поначалу, пожалуй, хотела. Но когда увидела, что я не
похож на ее племянника, она взяла и передумала. И была попрежнему очень встревожена.
— Она давно уже не в себе!
— Мне ее стало жалко. Силы у нее были явно на исходе.
Как она одна, почти ослепшая, справлялась со своим хозяйством, — вообще непонятно. Я помог ей вымыть посуду и ушел.
— И это все? Ну а консьерж, почему он решил, что вы племянник?
— Когда я решил заглянуть сюда еще раз, он не хотел меня
впускать, тогда я и сказался ее племянником. Я снова помог

[ 34 ]
ИЛ 2/2022

ей прибраться, чтобы по крайней мере столом можно было
пользоваться.
Леман посмотрел на него с подозрением.
— Вы и сейчас хотели помочь ей с уборкой?
— Так, немного. Вы видели, в каком состоянии у нее ванная?
— Вы из “Армии спасения”?
— Ну что вы, я из отделения сеятелей.
— Тогда вам хватает времени.
Эрнст сделал вид, будто не расслышал насмешки.
— Да я ведь уже сказал, мне стало ее жалко. А вы — вы пришли ее просто повидать?
Леман покачал головой.
— Она мне осточертела с ее болтовней. Мы давно собирались отправить ее в дом престарелых, но она ни в какую.
Официантка принесла кофе.
— А вы знали ее мужа? — спросил Эрнст.
— Моего дядю? Очень странный тип.
— Она мне сказала, что он пропал в горах.
— Все может быть. В горы ведь не ходят в одиночку. Я всегда думал, что он просто решил исчезнуть, моя тетка давно
уже действовала ему на нервы.
Леман хохотнул и позвал официантку.
— Счет!
— За двоих? — спросила официантка.
— Нет, каждый за себя.
— Не мог бы я вас угостить...
Но Леман уже положил деньги, поднялся и сказал, что ему
теперь надо идти в полицию, а благодетели могут спокойно
сидеть здесь и дальше.
— Как поживают близнецы? — спросил Эрнст, когда они,
прощаясь, пожимали друг другу руки.
— Об этом я расскажу вам в другой раз, — сказал Леман и
скрылся под аркадами.
Оставшись в кафе, Эрнст поглядывал на другую сторону
улицы. Не приходилось ли ему уже видеть того человека, который в эти минуты о чем-то расспрашивал консьержа?
Наконец он встал и, спускаясь к остановке автобуса, подивился тому, что теперь его зовут еще и Фред Фишер.

7
В один из мартовских дней 772 года, когда утреннее солнце
вновь заглянуло в узкую долину Дуная к юго-западу от Регенсбурга, дверь школьного класса в монастыре Вельтенбург дрог-

1. Помощь моя [от Господа] (лат.).
2. “Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя” (лат.; синодальный перевод).

[ 35 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

нула от стука, приоткрылась, и в ее проеме появилась голова
монаха Рагинальда. Наставник Готфрид, разбиравший с группой из десяти учеников 121й псалом и повелевавший им в
этот момент перевести “auxilium meum“1 на немецкий язык,
опустил линейку и спросил, в чем дело.
— Хаимо вызывают к настоятелю, — тихо сказал Рагинальд.
Все повернули головы к Хаимо, сидевшему на лавке у окна.
К настоятелю вызывали не каждый день, и обычно это не обещало ничего хорошего. Нарушение правил каралось строго —
как лишением пищи, так и поркой. Хаимо положил мел на
доску для письма, спокойно встал и пошел к двери, сопровождаемый взглядами, в которых любопытство перемежалось с
беспокойством.
Когда дверь за ним закрылась, наставник вернулся к прерванному занятию: “Levavi oculos meos in montes unde veniet
auxilium meum”2. Я спросил, что значит “auxilium meum”. Головы учеников cклонились над столами, послышался скрип
мела по грифельным доскам.
Хаимо, высокий, стройный девятнадцатилетний послушник с темными, кудрявыми волосами и голубыми глазами, шел
за слегка сутулым, седовласым Рагинальдом, исполнявшим поручения настоятеля. Он обрадовался, когда в монастырском
дворе по его лицу скользнул луч солнца. Это добрый знак, сказал он себе, ведь при мысли о встрече с настоятелем по спине
у него пробегал холодок.
Зигидо стал настоятелем монастыря в прошлом году, он
был моложе Рагинальда и при вступлении в должность призвал население Регенсбургской епархии посылать умных и
набожных юношей в монастырь Вельтенбург, где их будут готовить к служению Господу. Отец Хаимо был уважаемым
скорняком и довольно быстро обучил этому ремеслу старшего сына, младшего же, Хаимо, отдал в приходскую школу, где
тот вскоре прослыл проворным писцом и знатоком латыни.
Тогда и дошел до отца призыв настоятеля, на который он откликнулся тотчас же, отправив сына вверх по Дунаю — к бенедиктинцам в Вельтенбург.
Пройдя по короткой крытой галерее, Рагинальд и послушник оказались перед дверью настоятеля. Над тяжелой ручкой
нависало бронзовое кольцо со львиной головой. Рагинальд

[ 36 ]
ИЛ 2/2022

приподнял и отпустил его, вызвав звук удара о дверь. Из-за
нее послышался голос настоятеля, приглашавший их войти.
Рагинальд нажал на ручку, толкнул дверь, открывшуюся со
скрежетом в петлях, потянул Хаимо за руку, продвинул его
мимо себя вперед и сильным толчком в спину оставил наедине с настоятелем.
Зигидо сидел на резном стуле с высокой спинкой за большим столом, на котором послушник увидел чернильницу с пером, несколько пергаментных свитков, а также две или три
переплетенные книги. У настоятеля было узкое лицо, волосы
были коротко пострижены и слегка тронуты у висков сединой, на нем была черная туника. На стене позади него висело
Распятие. Освещалось это мрачное помещение одной-единственной свечой.
— Ora et labora1... — сказал он вместо приветствия, при этом
слово “labora” он произнес с вопросительной интонацией.
— ...et lege2, — ответил Хаимо и поклонился.
Настоятель кивнул и достал из ящика стола листок пергамента, на котором была изображена голова женщины.
— Знаешь, кто это?
Хаимо покраснел. Затем, немного помедлив, сказал:
— Это Мария.
— Матерь Божья?
— Нет, дочь кожевника.
— Кто это нарисовал?
— Я.
Зигидо приподнял брови. На какой-то момент в его взгляде появилось выражение сдержанной похвалы. Но уже в следующий момент оно сменилось выражением суровой неприступности:
— Мы нашли это сегодня под твоим матрасом. Поступая сюда, ты выучил наши правила3. “Настоятель обязан время от
времени проверять постели послушников на предмет наличия
в них личных вещей. Если у кого-то при этом будет обнаружено что-то такое, что не было получено от настоятеля...” — конец предложения он вновь произнес с вопросительной интонацией.
— “...то пусть он будет строго наказан”, — прошептал Хаимо, глядя в пол.

1. Молись и трудись… (Лат.)
2. …и читай (лат.).
3. При постриге послушники Доминиканского ордена приносят три обета:
целомудрия, нестяжания и послушания. Будучи послушниками, они должны соблюдать соответствующие правила.

[ 37 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

— Значит, ты выбираешь либо отказ от пищи, либо порку
розгами.
Хаимо молчал. Он подумал о монахе Хлодвиге, который
получал пищу тремя часами позже остальных и с которым
нельзя было разговаривать. Однажды на пальце у него заметили колечко.
— Итак... — произнес настоятель.
Удары розгами наносил Рагинальд, при отступлении от
целомудрия — по голой заднице, при других проступках — по
открытым ладоням. Хранение женского портрета расценивалось, скорее всего, как нежелание блюсти свое целомудрие,
но поскольку он сам нарисовал его, то, быть может, придется
всего лишь протянуть ладони рук. В худшем случае он поплатится и за то, и за это.
— Говори! — Зигидо начал терять терпение.
Хаимо поднял голову и произнес:
— Мне хотелось бы писать.
Настоятель на какой-то момент потерял дар речи.
— Что это ты такое говоришь?
— Мне хотелось бы писать, — повторил Хаимо и добавил: — Я это умею, писать и рисовать, и я могу каждый день заниматься письмом на час дольше. В наказание.
Зигидо молчал. Он думал о тех двух писцах, которые достались ему от его предшественника. Оба уже в летах, глаза их
нуждаются во все более ярком свете. Пальцы у них дрожат,
число ошибок при переписывании множится. Если рука юноши смогла выполнить такой рисунок, то он наверняка может
так же хорошо водить пером. Сомневаться в этом не приходилось.
— Ты на первом году своего послушания и хочешь быть
принятым в наш орден?
— Моему отцу так угодно, — не без вызова сказал Хаимо,
почувствовав, что с настоятелем можно говорить.
— Это угодно Богу, — осадил его настоятель, — прежде всего ты должен учиться здесь смирению. А смирение несовместимо с личной собственностью. Все, что тебе надобно, ты получил от меня: рясу, тунику, носки, башмаки, пояс,
перочинный нож, грифель, иголку, платок, доску для письма,
постель, где ты можешь преклонить голову. Все, чего требует
твое тело, ты получаешь от меня, хлеб насущный тебе обеспечен. Чтобы ты осознал, что ни в чем сверх этого ты не нуждаешься, я наказываю тебя лишением пищи, а поскольку ты еще
новичок, юн и разумен, то хватит и одной недели.
Хаимо вздохнул с облечением. Никакой порки розгами.
Закончив свою речь, Зигидо поднялся.

[ 38 ]
ИЛ 2/2022

— А теперь пойдем со мной.
Хаимо бросил прощальный взгляд на Марию, которая осталась лежать на столе настоятеля, и пошел вслед за ним.
Настоятель прошел широким шагом через крытую галерею, пересек двор и вышел к воротам монастыря: поблизости
от них находился скрипторий. Дверь он отворил без стука, и
они вошли в помещение, залитое приятным светом. Солнечные лучи падали на два наклонных пульта, за которыми на высоких стульях сидели два монаха. Перед ними лежали открытые книги, на страницы которых они, скрипя гусиными
перьями, что-то записывали, время от времени заглядывая в
книги, которые, в свою очередь, лежали на высоких столиках
рядом с пультами. Рядом с этими книгами стояли чернильницы и лежали перочинные ножи. Ноги монахов упирались в
скамеечки.
Завидя настоятеля и его спутника, писцы отложили перья, поднялись не без некоторого усилия и встали рядом с
пультами, отчего сразу стали меньше ростом. Хаимо был на
голову выше каждого из них и даже выше настоятеля.
— Salve abba1, — пробормотали оба.
— Salvete fratres2, — ответил им настоятель.
— Это наши писцы Гернот и Маурус, — сказал настоятель,
обращаясь к Хаимо, затем обратился к писцам: — А это Хаимо, он будет трудиться за третьим пультом и приступит к делу
уже сегодня.
— Salvete fratres, — сказал Хаимо и только теперь заметил,
что в помещении есть еще один пульт. Обустроенный так же,
как остальные, он в данный момент пустовал.
На лицах писцов появилось выражение недоумения.
— Вы покажете ему, как обращаться с гусиным пером и
чернильницей и как следует подчищать пемзой, чтобы не повредить пергамент.
— Что он будет переписывать? — спросил Маурус.
— Словарь. Я составляю его сам и буду выкладывать по частям на грифельных досках. Мы должны перевести латинский
на наш, немецкий, язык, чтобы все могли понимать слово
Господа, в том числе и те, что не владеют древним языком. Я
уже давно работаю над этим словарем.
Гернот наморщил лоб.
— И ты хочешь поручить переписку этому... — он указал
подбородком на послушника.

1. Привет тебе, настоятель! (Лат.)
2. Привет и вам, братья! (Лат.)

[ 39 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

— Хаимо, — подсказал тот и тут же добавил: — Письму я
учился в приходской школе. Буду рад поучиться и у вас. Пемзой я почти не пользовался.
Гернот и Маурус переглянулись, теперь в их глазах читалась растерянность. Пемзой они пользовались по многу раз
на дню, расходуя ее во все больших количествах.
— Я принесу сейчас доску с первыми словами, — сказал настоятель, — а Хаимо пусть пока что-нибудь напишет, у вас найдется для этого пергамент?
Маурус кивнул и, как только настоятель покинул скрипторий, подошел к сундуку при входе, наклонился, достал оттуда
сначала гусиное перо, потом перочинный нож и велел Хаимо
положить все это на свой пульт. Затем дал ему чернильницу и
начал наполнять ее черными чернилами из большой склянки.
Руки его при этом слегка дрожали, и несколько капель упало на руки Хаимо.
— Можно я сам это сделаю? — спросил Хаимо.
— Нет, я сейчас закончу, — сказал в ответ Маурус, но, когда
чернильница наполнилась, руки Хаимо были забрызганы
чернилами.
Маурус дал ему тряпицу обтереть чернильницу, а вслед за
тем и пемзу, указав при этом на тазик с водой, стоявший тут же
рядом на подставке.
— Для мытья рук. С пемзой все пятна отойдут.
Хаимо окунул руки в воду и стал оттирать пятна, но до конца они не отошли.
Гернот и Маурус стояли рядом, наблюдая за его действиями.
— Что-нибудь не так? — спросил Хаимо, пытаясь сдержать
раздражение.
Писцы дружно хихикнули.
— Считай, что это посвящение в писцы! — сказал Гернот.
Хаимо вытер руки.
— А у вас есть красные чернила?
Писцы переглянулись.
— Без разрешения настоятеля красных чернил не получить.
— Почему? — удивился Хаимо.
— Песок для их изготовления везут из Монтекассино, затем наши братья в Вессобрунне делают из него краску, — пояснил Гернот.
— Подмешивая к ней размятых в ступке вшей, — заметил
Маурус.
— Только ведь их надо где-то раздобыть, — сказал Гернот,
заражая своего собрата хриплым смехом.

[ 40 ]
ИЛ 2/2022

Затем Гернот объявил, что сейчас он покажет ему, как надо очинивать гусиные перья.
На что Хаимо сказал, что делать это он умеет, ведь как-никак, а в приходской школе их учили и письму. Так что не могли бы они наконец выдать ему листок пергамента.
Маурус подошел к сундуку, с кряхтеньем нагнулся над ним,
извлек из его глубины лист пергамента и закрыл крышку.
— На таких листах мы проверяем, хорошо ли пишут только что заостренные гусиные перья, — сказал он и вручил лист
Хаимо.
Хаимо сел за пульт, осмотрел перо, которое было довольно коротким, и сказал:
— С этого пера уже почти ничего не срежешь. Нет ли у вас
пера подлиннее?
Писцы вновь переглянулись, и Гернот сказал:
— Без разрешения настоятеля новые перья не выдаются.
— К тому же он требует смирения в обхождении с инструментом, — добавил Маурус.
Хаимо все же удалось слегка заострить кончик пера, и он
положил лист на пульт. Некоторые буквы на нем были выписаны почерком, который показался ему несколько неуверенным: у одних “а” были тонковаты спинки, у других — толстоваты брюшки, из одного “о” чернила стекали, так что оно
выглядело почти как “р”.
— Это все пробы пера, — сказал Гернот, заметив, что послушник смотрит на их работу критически, — теперь ты можешь попробовать сам.
Хаимо макнул перо в чернильницу и начал изящными буквами и с равномерным нажимом на закруглениях писать на
пергаменте свое слово.
Вернувшись в скрипторий, настоятель привстал на скамеечку и, заглянув послушнику через плечо, прочитал слово
“mar”.
— Это будет чье-то имя? — спросил он.
Хаимо вздрогнул.
— Нет, это название месяца, — сказал он, добавляя к трем
буквам маленькое, красиво изогнутое “s”.
Настоятель посмотрел на писцов.
— Братья, что вы об этом скажете?
— Для начала очень даже неплохо, — сказал Гернот, взглянув сначала на пастыря, и Маурус подтвердил его слова кивком головы.
— Тогда подайте мне лист пергамента для небольшой книги.
Маурус снова нагнулся над сундуком, открыл его, извлек
большой лист пергамента и передал его настоятелю.

8
В Нидеггской церкви собралось совсем немного народу, чтобы проститься с Аделе Шефер.
Сев возле вокзала в автобус, Эрнст Штоккер проехал до
конца улицы Справедливости, спустился по каменной лестнице во внутренний дворик и, зная, что у него есть запас времени, закурил сигарету перед бронзовым памятником основателю города. Он не курил со студенческих времен и купил в
привокзальном киоске пачку “Кэмел” с полоской спичек в
придачу. Легкое нервное возбуждение возникло, едва он вышел из офиса. Он опять оставил на своем столе записку, но не
отметился на этот раз в журнале прихода-ухода. Его отлучки
стали постепенно бросаться в глаза. Коллега Кронбергер,
рассчитывавший получить у него консультацию по какому-то
срочному вопросу, и не подумал скрыть свое возмущение, когда увидел на его пустом рабочем месте такую же записку.

[ 41 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

Зигидо в свою очередь вручил его Хаимо со словами:
— Это первый лист пергамента в твоей жизни. На нем ты
начнешь создавать свой словарь. Страницы, как видишь, уже
обозначены. Они будут разрезаны и переплетены. Писать ты
начинаешь на лицевой стороне листа, затем переворачиваешь его и пишешь на обратной. Затем снова переворачиваешь лист и снова пишешь на лицевой стороне. Ты меня понял?
Хаимо смотрел на страницы, которые он должен был заполнить в том порядке, в каком они были обозначены легкими надрезами. И на лице его читалось разочарование: потрудиться ему придется над созданием очень небольшой книги.
Книги, лежавшие на двух других пультах, были гораздо толще.
Настоятель не мог не заметить перемены в настроении
послушника и сказал:
— То, что переписывают Гернот и Маурус, это требники.
Такие книги потом остаются в церквях. А словарь можно будет брать с собой, он предназначен не только для прихожан. А
это вот грифельная доска с первым словом. На лицевой стороне — латинское слово, на обратной — слово немецкое. Словарь
начинается самым важным словом ордена бенедиктинцев —
“смиренный”. Прочитай мне его вслух.
Хаимо прочитал вполголоса:
— Dheomodi.
— Но сначала ты всегда пишешь латинское слово. Итак,
как будет “смиренный” на латыни?
Он перевернул доску, и Хаимо прочитал: “Abrogans”.

[ 42 ]
ИЛ 2/2022

Пусть сегодняшний день, решил он, будет последним в его
попытках разобраться со странным свертком. Пока же он пытался походить на праздного туриста, рассматривал статую и
дивился фантазии, с которой был изображен медвежонок,
стоявший позади ног Бертольда Пятого, повернувшись к нему спиной и держа в лапах шлем своего господина.
Докурив сигарету, он огляделся в поисках урны, не нашел
ничего даже похожего на нее, бросил окурок в гальку и, намереваясь затоптать его, увидел небольшую группу людей в черном. Она медленно двигалась ко входу в церковь. Пропустив
ее немного вперед, Эрнст присоединился к ней.
Консьерж, стоявший при дверях с таким видом, будто он
охранял дом на улице Справедливости, кивнул ему. Эрнст
снял шляпу и сел посредине последнего ряда.
На алтаре стояла урна с прахом и лежали два печальных
венка. Провожающие рассаживались во втором и третьем ряду, одни при этом словно замирали, другие стремились опуститься на гладкую светло-коричневую скамью побыстрее.
Консьерж прошел вперед чуть позже и сел позади провожающих. За органом, серебристые трубы которого поднимались рядом с клиросом до самого потолка, уже сидел бородатый органист. Вместе с первыми аккордами в храме появился
еще один человек, севший в последний ряд с краю. Эрнст окинул его беглым взглядом, и человек этот показался ему знакомым.
Эрнст не любил прощаний. Смерть не заслуживала добрых слов, она была просто последней пощечиной, которой
жизнь награждала человека, посылая его в темноту.
Панихида началась и шла как обычно: пасторская молитва, органная музыка, рассуждения о бренности и спасении в
Боге, снова органная музыка, слегка усыпляющая, так что
только при описании жизненного пути он снова прислушался, — не в последнюю очередь ради этого он сюда и прибыл.
Родилась в 1930 году, две сестры, выросла в Зумисвальде, коммерческое училище в Конольфингене, стажировка во франкоговорящей Швейцарии, отличная стенографистка, победы
на конкурсах, стенографистка в Федеральном собрании, секретарша в Федеральном ведомстве по культуре, замужество с
Филиппом Шефером, бездетна, муж пропал в горах, тяжелая
потеря, выход на пенсию, борьба с прогрессирующей слепотой. И снова органные аккорды, и снова в миноре, затем Отче наш, приглашение родных в ресторан под аркадами на улице Справедливости, под конец вновь органная музыка, на сей
раз более бодрая, призванная облегчить страдания, и выход
провожающих, без явных признаков скорби на лицах, среди

[ 43 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

них настоящий племянник в сопровождении двух подростков, наверняка тех анонимных близнецов, которым в эти минуты было явно тесновато в их новых костюмчиках. Эрнст не
был уверен, что другой Эрнст его узнал: тот вел под руку пожилую даму, обернувшись к ней и в чем-то ее убеждая.
Его сосед по лавке в последнему ряду подождал, пока не
вышли родные и близкие, взглянул на Эрнста и поднялся,
чтобы направиться к выходу.
— Вместе ходили по горам? — спросил Эрнст, присоединяясь к нему.
— Давно это было. Жаль.
— Что там с ним случилось?
Они остановились в притворе, перед выходом из храма.
— Если бы мы это знали. Он просто не вернулся из похода.
— Из похода куда?
— Никому ничего не сказал. У него с собой были лыжи. Думаю, что выбрал он на сей раз окрестности Юнгфрау. Быть
может, решил спуститься по Алечскому леднику к приюту
“Конкордия” или пройтись по леднику Эвигшнеефельд, заночевав сперва в приюте “Мёнхсйох”. Он шел один, с переменой
погоды мог попасть под снегопад, скрывший все следы. А вы
кто будете?
— Был немного знаком с этой женщиной. Меня зовут Фишер. Швейцарский альпийский клуб, Цюрих.
— А меня зовут Зепп. — Он протянул руку.
Эрнст пожал ее.
— Фред. Ты читал объявление о розыске в “Альпах”?
— Читал и написал Риделю.
— И что он тебе рассказал?
— Его отец и Филипп воевали в одном полку, ведь Филипп
был немцем. В одном из боев отца Риделя ранило, при отступлении его оставили в лазарете, тогда он вроде бы отдал Филиппу на хранение какую-то ценную книгу. Тот обещал вернуть ее при первой же встрече. Но свидеться им не довелось.
— А не поздновато ли начат розыск? Неужели надо было
ждать, пока им не займется сын?
— Отец не любил говорить о войне, сказал мне Торстен,
но слегка отступил от этого правила, когда почувствовал, что
дни его сочтены.
— Он приезжал сюда?
— Торстен? Мы вместе пошли к жене Филиппа. Но она готова была побожиться, что и понятия не имеет о какой-то там
ценной книге. Мы дважды осмотрели ее библиотеку. Ты бывал у нее?
Эрнст кивнул.

[ 44 ]
ИЛ 2/2022

— Тогда ты знаешь, какой у нее там был порядок! Ищи
иголку в стоге сена. Мы так ничего и не нашли.
Эрнст отступил на шаг в сторону, чтобы пропустить органиста.
— А он-то знает, что это за книга?
— Должно быть, одна из древнейших немецких книг, средневековье, рукописная. Говорят, таким книгам цены нет.
— Странно. — Эрнст покачал головой. — Ну да ладно. Мне
бы еще навестить туалет. Пока, Зепп, глядишь, еще встретимся на какой-нибудь вершине.
— Только не надо бродить по горам в одиночку! Пока,
Фред.
Когда Зепп вышел из церкви, его уже ожидали двое в
штатском, тут же показавшие ему свои удостоверения. Чуть
поодаль стоял консьерж.
— Уголовный розыск. У нас к вам несколько вопросов.
Зепп не верил своим ушам.
— Вопросов? О чем?
— О фрау Шефер и ее кончине. Пожалуйста, предъявите
ваши документы!
Эрнст успел заметить этих двоих, когда органист направлялся к выходу, и они ему не понравились.
Туалет он нашел в помещении рядом с притвором. Открыл дверь с надписью HERREN1, зашел, закрылся и осмотрелся. Окон в этом туалете не было. Выйдя из него, он вошел
в дверь с надписью DAMEN2. Окно в этом туалете имелось, но
оно было зарешеченным.
Покинув помещение с уборными, он осторожно открыл
одну из двух дверей в притворе и оказался в небольшом чулане с акустическими колонками и пюпитрами. Тут было два окна с подоконниками, заваленными всяческим хламом. С одного из них он убрал две большие свечи, поставив их рядом с
собой на столик, но отправив при этом пульт дистанционного управления в ящик с детскими игрушками, затем перенес
явно отслужившую свой век кофеварку на одну из колонок у
задней стены, подставил стул к окну, открыл его, встал коленками на просторный теперь подоконник, пригнулся, выбрался наружу и оказался на козырьке крыши, недоступном для
взгляда из сквера перед церковью. Сверху его защищали раскидистые ветви тисса, который уходил ввысь из сада по соседству с козырьком. Он притворил за собой окно и окинул

1. МУЖЧИНЫ (нем.).
2. ЖЕНЩИНЫ (нем.).

1. Я же говорил тебе, что швейцарцы помешаны на восхождениях (англ.).
2. И восходят даже на деревья? (Англ.)

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

сад быстрым глазом: прыгать вниз с такой высоты значило
рисковать жизнью. И тогда он шагнул на самый толстый сук и
пополз, продираясь сквозь путаницу ветвей, по стволу вверх.
Добравшись до балюстрады, отделявшей церковь от улицы,
[ 45 ]
он, ничтоже сумняшеся, перемахнул через нее.
ИЛ 2/2022
— Я выиграл пари! — радостно крикнул он пожилой паре,
оглянувшейся на него с удивлением, и вскинул вверх большой
палец правой руки, чтобы уже в следующее мгновение устремиться к другому берегу Аре.
— I told you in Switzerland everybody climbs1, — сказал мужчина своей спутнице.
— Even up a tree?2 — сказала она и покачала головой.
Эрнст отряхнулся, вытер ладони носовым платком, перешел мост, миновал Беренграбен, обходя по краю толпу туристов, поднялся вверх по Муристальдену, прошагал до площади
Гельвеции, сел там на трамвай до вокзала и уже вскоре после
полудня снова занимался тем, что заносил в каталог книги, образовавшие настоящую башню на его рабочем столе.
Где это он мог пораниться, спросила его за ужином Жаклин, когда он вылавливал сосиски из ячменного супа.
Чего это вдруг, удивился Эрнст.
Жаклин указала на средний палец его левой руки, на внутренней стороне которого была видна розовая царапинка.
— И правда, — сказал Эрнст, — я сам только сейчас это заметил.
Он положил себе на тарелку пару горячих сосисок и только тогда спросил:
— Тебе действительно важно это знать?
— Ну конечно важно, — сказала Жаклин, извлекая из кастрюли свою порцию сосисок.
Эрнст посмотрел на ранку и глубоко вздохнул.
— Дело в том, что сегодня утром я был в Берне, и мне пришлось там взобраться на дерево, за знакомой тебе церковью
Нидегг, по пути к улице Справедливости.
Жаклин положила вилку и суповую ложку на стол.
— Тебе пришлось?
Эрнст кивнул.
— В Берне?
— Да, после панихиды. Я выбрался из церкви через окно
подсобки, что было не так-то просто.
Жаклин откинулась на спинку стула, усмехнулась и сказала:

[ 46 ]
ИЛ 2/2022

— Ты, вероятно, спасался бегством от полиции?
Эрнст чуть подался вперед.
— Откуда ты знаешь?
Жаклин покачала головой и вдруг разразилась смехом.
— Я же тебя хорошо знаю, старый шутник! — Воткнув вилку в сосиску с такой силой, что брызнул сок, она отрезала себе кружочек и сказала: — Хорошо, что тебе не пришлось отстреливаться. Приятного аппетита, мистер Хемингуэй!
— И тебе тоже, мисс Геллхорн1, — сказал Эрнст, отрываясь от
своих сосисок. Затем, оглядев ранку, добавил: — Иногда уголок книги может быть острее любого ножа.

9
“...in liip euuikan; amen”2.
Тщательно выписывая букву за буквой, Хаимо закончил
Кредо словами о вечной жизни. Поставив точку после
“amen”, посыпал лист пергамента щепоткой песка, положил
гусиное перо на суконную тряпицу, поднял ноги над скамеечкой и с удовольствием поболтал ими. Потом вскочил со своего стула и так громко крикнул “Слава!”, что Маурус черканул
пером по странице, а Гернот опрокинул чернильницу, в которую только что макнул перо. И прежде чем они успели что-то
сказать, он расцеловал их по очереди в обе щеки.
— Готово, братья, готово! — с этим криком он вихрем вылетел из скриптория.
Писцы были так ошеломлены и озадачены, что какое-то
время не могли произнести ни слова. Наконец Гернот принялся вытирать тряпицей пролитые чернила, а Маурус стирать пемзой длинную черную черту.
— Молодежь, — сказал он, покачав головой.
— Что ты сказал? — не понял Гернот.
Маурус слегка повысил голос:
— Я произнес всего лишь одно слово — “молодежь”!
— Ах, эта молодежь... — пробормотал Гернот, выглядывая
в окно, и в глазах его было больше белой зависти, чем раздражения.
Во дворе танцевал Хаимо. Шел дождь, но юноша не спешил найти укрытие: он подставлял лицо летящим каплям,
1. Марта Геллхорн, американская журналистка, писательница, принадлежала к числу лучших военных корреспондентов XX в. Жена Эрнеста
Хемингуэя (1940—1945).
2. “…[и] в жизнь вечную; аминь” (др.-в.-нем.).

[ 47 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

хлопал в ладоши над головой, крутился вокруг собственной
оси, снова рукоплескал, ходил вприсядку и вприпрыжку, не
уставая при этом кричать во весь голос “Слава!”.
Рагинальд вышел из кельи настоятеля, в испуге вернулся
обратно и сказал Зигидо, который взглянул на него вопросительно:
— Мне кажется, в Хаимо вселился дьявол.
Настоятель встал, подошел к двери и чуть не столкнулся с
Хаимо, который хотел тотчас же обнять его.
Но Рагинальд пресек порыв послушника:
— Что это с тобой? Прочь!
— Брат настоятель, — кричал Хаимо, — брат настоятель,
“Аброганс” переписан! Слава тебе, Господи! — И он издал такой радостный крик, что его было слышно в дальнем конце
крытой галереи.
Настоятель положил руки на плечи Хаимо.
— Успокойся, Хаимо, мы радуемся вместе с тобой! Заходи,
расскажешь обо всем по порядку.
Хаимо отряхнул мокрую рясу и прошел вслед за настоятелем в его келью. За ним устремился Рагинальд, готовый в любой момент утихомирить взволнованного юношу, но настоятель кивком головы повелел ему оставить его с послушником
наедине.
— Садись, — сказал он, указав на стул без спинки и подлокотников. — Пергамент в скриптории?
— Да, Кредо еще подсыхает.
Два последних текста, полученных им от настоятеля для
копирования, назывались Отче наш и Кредо.
— Как только чернила высохнут, ты можешь принести мне
все листы. Рагинальд разрежет их и переплетет, как только
Адальбрехт выполнит свое обещание и доставит нам новую
кожу. Ты рад?
— Очень рад, отец настоятель, очень рад.
— Ты поблагодарил Господа за возможность выполнить
эту работу?
Хаимо опустил голову.
— Еще не успел.
— Ты останешься сегодня после вечерней молитвы в капелле еще на полчаса, чтобы воздать Господу благодарность.
Хаимо кивнул.
— Скоро два года, как ты стал у нас послушником. Через
три недели мы примем тебя на воскресной мессе в наш орден.
Твои будущие братья ожидают прихода этого дня с радостью.
Ты готов к этому?
Сделав глубокий вдох, Хаимо поспешил согласно кивнуть.

[ 48 ]
ИЛ 2/2022

— Мы пригласим на литургию твою семью, с которой ты попрощаешься, чтобы во всем следовать за нашим Спасителем.
Хаимо кивнул и сжал губы.
Настоятель поднялся. Хаимо тоже встал.
— Или ты хочешь еще что-то сказать?
Хаимо покачал головой.
И тогда настоятель подошел к нему совсем близко и, приглушив голос, сказал:
— От всей души благодарю тебя за огромный труд, который ты сейчас завершил.
Затем он обнял Хаимо, крепко прижал его к себе и поцеловал в губы.
Хаимо испугался, высвободился из объятий настоятеля,
открыл дверь и быстро зашагал по галерее.
Когда он вышел во двор, дождь уже перестал, из-за облаков проглянуло солнце.
Он был смущен таким проявлением благодарности. Еще
никто и никогда не целовал его в губы, тем более мужчина.
И он бы охотно сказал что-нибудь, отвечая на вопрос настоятеля, но слова застряли у него в горле.
Без малого два года, в паузах между ежедневными часами
молитв, работал он над словарем, и работа эта доставляла ему
радость, наполняя его сердце гордостью. Вскоре он попросил настоятеля выдать ему красные чернила, сразу же получил их с указанием расходовать их бережно, после чего начал
наполнять буквы “о” красными крапинками, так что по тексту
они рассыпались драгоценными рубинами. И это ему так понравилось, что он стал таким же образом украшать некоторые “р” и “d”, а затем и вообще все буквы, у которых была в
очертаниях выпуклость, не исключая “f” и “с”. В какой-то момент настоятель попросил его не слишком усердствовать, однако это не умерило пыл умельца, начавшего усиливать вертикальные линии некоторых заглавных букв второй красной
чертой. Такое слово, как “himil”, заслуживает поддержки, сказал он однажды в ответ на требование Зигидо дать объяснение такой щедрости: именно таким, а не каким-то иным образом “небо” обретает праздничный наряд. Возразить на это
было нечего, поэтому настоятель, которому не могли не нравиться рвение и смекалка юного писца, предоставил ему свободу действий и сам приносил ему все новые и новые слова,
если, конечно, не передавал их через Рагинальда.
Начиная как-то однажды новую страницу, Хаимо ощутил желание нарисовать красивую заглавную букву — такие ему доводилось видеть в богослужебных книгах его соседей, двух старых
писцов. Целое утро трудился он над большой буквой “С”, укра-

1. Ветер (лат. и нем.).

[ 49 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

сил ее животик крестообразным узорчиком, под верхней дужкой нарисовал что-то вроде рыбьего глаза в колечке из чешуек,
одни пробелы заполнил красными крапинками, другие — такими же черными, в третьих оставил цвет самого пергамента.
Он был так увлечен, что не заметил, как в скрипторий вошел Зигидо, зато уже через секунду-другую услышал, как настоятель, заглянув ему через плечо, спросил:
— Очень красивый орнамент — и для какого же слова?
Хаимо вздрогнул.
— “Copulat”, — прошептал он.
— И что оно значит?
Хаимо покраснел.
— “Связывает, соединяет”.
Настоятель погладил его по затылку, затем провел рукой
по волосам.
— Однако буква похожа на колпак шута.
Послушник воззрился на Зигидо с удивлением, но настоятель только улыбнулся, тогда как Маурус и Гернот обменялись понимающими взглядами.
Радость, которую Хаимо испытывал от творческих находок,
и его решимость испробовать другие формы продолжали расти.
Все слова, начинавшиеся с буквы “p”, он связал однажды одной
вертикальной линией, украсив ее с обеих сторон красными точками. И поступил так же, переписывая следующую страницу.
Зигидо не был в восторге от такой смелости. Погрозив выдумщику пальцем, он сказал:
— Хаимо, не надо проказничать. Это словарь, а не книга с
картинками для раскрашивания.
Со временем Хаимо понял, как далеко он может заходить со
своими украшениями, не вызывая у настоятеля раздражения, а
то и гнева. Ведь когда однажды он обратил его внимание на то,
что пара слов “ventus, wind”1 уже встречалась на одной из предыдущих страниц, Зигидо дал ему затрещину и сказал, что все, что
касается содержания словаря, он может спокойно оставить на
совести своего руководителя.
И вот он стоит в скриптории и проверяет, хорошо ли просохли слова о вечной жизни. Маурус поднял голову:
— И что же, Хаимо, был ли доволен настоятель?
— Мне кажется, да, был. Он меня даже обнял.
— Может быть, еще и поцеловал?
— Да, и поцеловал.
Теперь уже Гернот поднял голову:

[ 50 ]
ИЛ 2/2022

— Поцеловал в губы?
Хаимо покраснел:
— Да.
Гернот тихо присвистнул и посмотрел на Мауруса.
— Значит, он был очень доволен, — сказал Маурус, и они,
издавая дружное хихиканье, склонились над манускриптами.
Хаимо показалось, что они знают что-то такое, чего он не
знает, и это вызвало в нем чувство досады. Он подошел к сундуку, осторожно достал все покрытые его почерком листы пергамента, вернулся к своему пульту и положил их на лист с Отче
наш и Символом веры.
— Ты вовремя закончил, — сказал Маурус, — завтра прибывает Адальбрехт с новой кожей, и к твоему постригу словарь
будет переплетен.
— Настоятель сказал, что мои родственники получат приглашение. А вы можете сказать мне, кто им его передаст?
— Настоятель передаст его через Адальбрехта. Но воспользоваться им могут только твой отец и твои братья.
— А как же моя мать?
— Женщинам запрещено заходить в монастырскую церковь.
Хаимо вздохнул. Как мог он забыть об этом?
— А нельзя ли мне, братья, попросить Адальбрехта, чтобы
он передал письмо моей матери?
Гернот не удержался от того, чтобы не рассмеяться.
— Разве она умеет читать?
— Отец умеет читать. Он прочитает ей письмо.
— Все равно разрешение на это надо получить у настоятеля, ибо дело твое необычное, — сказал Маурус.
— Однако в твоем случае... — сказал Гернот и снова тихо
присвистнул.
Подхватив листы пергамента на руки и неся их, словно
младенца к купели, Хаимо спросил:
— Может кто-то из вас открыть мне дверь?
Оба тотчас же оторвались от своих пультов. Маурус открыл дверь, Хаимо вышел, писцы последовали за ним.
— Спасибо, — сказал Хаимо, — провожать меня не надо.
— Мы пойдем вместе с тобой, — сказал Гернот, — как-никак, а пока ты переписывал, ты был у нас под крылом.
— Значит, в какой-то степени это и наша книга, — сказал
Маурус
— Если вам так угодно, — согласился Хаимо.
— Нам так угодно, — сказал Маурус, — не правда ли, Гернот?
Гернот кивнул.
— К тому же так будет только лучше, не правда ли, Маурус?

[ 51 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

И они снова дружно хихикнули, и Хаимо снова не мог понять, почему и зачем.
Пройдя по галерее, они вышли к келье настоятеля, Маурус постучал в дверь львиной головой, отворил ее в ответ на
“Войдите!”, пропустил вперед Хаимо, встал от их подопечного справа, подав Герноту знак сделать то же самое слева, и
произнес:
— Брат настоятель, наш послушник завершил свой труд и
хочет вручить его тебе. Скрипторий благодарит тебя за то,
что ты прислал к нам этого толкового ученика, и выражает
надежду, что он останется с нами в качестве писца и после пострига.
Легким движением руки Зигидо повелел Хаимо положить
манускрипт на стол и поблагодарил со своей стороны послушника и обоих писцов.
Не дожидаясь прощального жеста настоятеля, Гернот сказал, что у Хаимо есть вопрос.
Зигидо взглянул на Хаимо и поднял брови.
— Моя мать не имеет права прийти в монастырскую церковь?
Настоятель кивнул.
— Да, это так.
— Можно мне написать ей письмо и передать его с Адальбрехтом?
— Если ты хочешь следовать за Господом нашим Иисусом
Христом, ты должен оставить отца и мать. Но так как ты еще
послушник, я разрешаю тебе написать им письмо. Но ты должен знать, что после поступления в монастырь никаких контактов с родителями у тебя быть не может, ибо семьей твоей
тогда будет орден.
Вернувшись в скрипторий, Хаимо достал из сундука — конечно же, с позволения Мауруса и Гернота — пробный лист
пергамента, нарисовал на нем сердечко и закрасил его яркокрасными чернилами. Затем взял нож и стал вырезать рисунок.
Оба писца тут же обернулись на царапающий звук.
— Я сделал ошибку, — поспешно сказал Хаимо и спрятал
листок под сутану.
— Чтоб ты мог сделать ошибку?! — воскликнул Гернот.
— Этого мы от тебя никак не ожидали, — промолвил Маурус.
— Я был очень взволнован, братья, вы-то можете это понять?
Маурус и Гернот кивнули и со вздохом склонились над
своими манускриптами, в то время как из-под пера Хаимо на
пергамент легли простые, трогательные слова: “Дорогая мама, я благодарю тебя за все. Хаимо”.

[ 52 ]
ИЛ 2/2022

На следующий день, незадолго до полудня, Рагинальд открыл ворота монастырского двора, и повозка с поклажей, влекомая двумя лошадьми, задребезжала по булыжной мостовой.
На козлах рядом с кучером сидел Адальбрехт, а рядом с ним
примостился парнишка, который должен был помочь мастеру
при выгрузке дубленой кожи. Лошадей распрягли, кучер отвел
их в конюшню, повозку разгрузили, гостей пригласили к трапезе. Имея от настоятеля разрешение, Хаимо подошел к
Адальбрехту и попросил передать письмо его матери, что тот
тут же и пообещал сделать. А вот его весточку Марии пусть передаст молоденький подручный, решил Хаимо, но, когда он заглянул отроку в глаза, кровь бросилась ему в голову. Ибо это
была Мария, переодевшаяся подростком и скрывавшая свои
длинные волосы под надвинутым по самые брови картузиком.
— Это тебе, — сказал он тихо и протянул ей руку с письмецом.
— Спасибо, — сказала она также тихо, быстро отняла руку
и спрятала листок пергамента в сумку.

10
— Ландшафт здесь, наверху, меняется постоянно, — сказал проводник Дёльф Абпланальп, обращаясь к своей группе, стоявшей на краю Верхнего ледникового моря1. — Взглянув, например, на ту сторону, вы увидите, как из скалы рвется поток
воды, — еще два года назад ничего такого здесь не было. Раньше вода уходила прямо в ледник, под его поверхностью.
C шестью немецкими курортниками он добрался после
обеда до приюта на Шрекхорне, а перед ужином спустился с
ними к леднику.
Широко раскрыв глаза от удивления, взирали его спутники на причудливые нагромождения льда — казалось, что
сквозь долину они двигались строем застывших великанов с
дубинами. Абпланальп рассказал о недавних обвалах в районе
Эйгера — они привели к образованию опасного ледникового
озера; показал руины гостиницы — ее пришлось спалить из-за
грозно нависшей над ней скалы и выстроить заново на более
высоком месте; не забыл сказать и о том, что скорость таяния
ледника в последние годы непрерывно увеличивалась.
Ледяные глыбы и столбы образовались здесь не в последнюю очередь потому, что подошва ледника тает быстрее, чем

1. Одна из частей Нижнего Гриндельвальдского ледника в Бернском нагорье.

[ 53 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

его поверхность, — отсюда их нередкая кривизна. Обрушиться они могут в любой момент, поэтому их так опасаются альпинисты. И как бы в подтверждение слов проводника послышался громкий треск.
— Это там, наверху! — крикнула одна из женщин, показывая на вздутие глетчера, нависшее над круто уходящим вниз
склоном, а рваное снежное облако обозначило то место, где
стоял ледяной столб, отдельные обломки которого еще катились по серому каменистому откосу.
Мужчины тут же прильнули к полевым биноклям:
— Смотри, один из обломков еще катится, правда, уже далеко внизу.
— А ведь там еще одна башня, но долго ей не стоять.
— Где ты ее видишь, слева?
— Нет, справа, над небольшим скалистым выступом.
— Я не вижу никакого выступа.
— Если возьмешь немного правее от середины облома, то
увидишь этот выступ, я же его вижу.
— Ага, вот теперь вижу. И это что, скала?
— А что же еще?
— Прямо во льду? Может такое быть, Дёльф?
Подняв свой охотничий бинокль, гид тоже стал осматривать место облома. Отыскав выступ, он покрутил колесико
наводки на резкость и долго вглядывался в даль, прежде чем
опустил бинокль.
Все посмотрели на него вопросительно.
— Нет, это не выступ скалы.
— Ну вот видишь. Я так и думал. Что же это?
— Это куртка.
— Ага, кому-то здесь стало жарко!
Кроме шутника никто не посмеялся этой шутке.
— Я должен позвонить в полицию, — сказал Дёльф, — это
не просто куртка, она же на кого-то надета.
Во время ужина все сидели за четырьмя столами: за одним — Дёльф со своими туристами, за двумя другими — гиды
из Валлиса и Берна со своими гостями, за четвертым — два
англичанина. Кроме туристов, все собирались двинуться с утра к вершине Шрекхорна, хотя прогноз обещал к вечеру перемену погоды.
Смотритель приюта и его помощница разносили рубленую телятину с рисом, когда послышался отдаленный рокот
вертолета. Дёльф поднялся и вместе со смотрителем вышел
наружу. Вертолет завис над глетчером, из него на канате спустился спасатель. Не отстегиваясь от каната, он обследовал
пространство вокруг трупа и снова был поднят в вертолет.

[ 54 ]
ИЛ 2/2022

Между тем наружу вышли не только все гости приюта, но и
повариха, в фартуке и в сопровождении сторожевой собаки.
— A dead man?1 — спросил один из англичан.
Дёльф и смотритель кивнули.
— I saw him first this afternoon2, — сказал кто-то из немцев.
Через пару минут вертолет приземлился на площадку рядом с приютом, и хлесткий ветер от его лопастей загнал любопытных обратно в помещение. Абпланальп и смотритель
остались снаружи.
— Кушайте, иначе остынет! — позвала повариха, и никто
не замедлил взяться за вилки с ножами, но аппетит уже был
не тот. Лишь оба англичанина не впали в уныние.
— Poor guy3, — сказал один, приправляя телятину горчицей.
— Never cross a glacier alone4, — сказал другой, накладывая
себе на тарелку горку риса.
Вскоре вертолет снова взлетел и ушел в сторону долины,
Дёльф же вернулся и сел за стол.
— Они извлекут его завтра утром, — сказал он, — место это
не совсем простое.
Гости проводника-валлисца, мужчина и женщина лет тридцати, взглянули друг на друга слегка озадаченно.
— Не бойтесь, маршрут вам по силам, а у Шрекхорна нет
ледников, — успокоил он их обоих.
Сразу после ужина альпинисты отправились спать — выход на Шрекхорн был назначен на половину третьего, — проводники же и туристы продолжали сидеть. Проводники заказали у смотрителя, который вскоре присоединился к ним,
пол-литра красного вина, немцы пили пиво.
— Известно ли, кто бы это мог быть? — спросил один из
них.
Дёльф покачал головой. Сначала надо посмотреть, что вообще от него осталось. Может быть, найдутся его документы.
Проводник из Берна предположил, что это может быть
гид, поиск следов которого ведется с 1973 года. Его имя присвоили горной хижине на северо-восточном гребне Эйгера.
— Я тоже о нем подумал, — сказал Дёльф, — мы ведь вместе
проходили курс подготовки гидов, парнем он был отчаянным, однажды ему понадобился всего лишь час, чтобы по обледенелой южной стене Надельхорна буквально взбежать на
1. Труп человека? (Англ.; прим. перев.)
2. Я заметил его сегодня днем (англ.; прим. перев.).
3. Бедняга (англ.; прим. перев.).
4. Никогда не ходите по леднику в одиночку (англ.).

1. Число таких случаев долгое время возрастало, пока не пошло на убыль —
примерно с середины прошлого века — благодаря лучшей подготовке восхождений во всех отношениях.

[ 55 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

его вершину, мы все им восхищались, и было бы, конечно, хорошо, если бы туман над этой историей наконец развеялся.
— А часто ли так случается, что ледник возвращает мертвецов из своего плена, — спросила одна из немок.
— Да, с потеплением климата это вновь1 случается чаще, —
сказал Абпланальп.
И валлисец рассказал о трех братьях из Лётшенталя, которые в 1926 году предприняли такую прогулку по горам, что
иначе как трагедией закончиться она не могла. А скелеты их
были найдены относительно недавно, уже в начале нынешнего века, на окраине ледника Алеч.
И пошел разговор о других смельчаках... Вспомнили двух
молодых гидов, тоже братьев, их снесло в пропасть свирепым ноябрьским ветром при восхождении на Эйгер по его западному гребню; вспомнили экстремала из Валлиса, он был
третьим из тех, кому покорились все восьмитысячники Гималаев, а погиб он при относительно простом восхождении; не
забыли гида из Граубюндена, одолевшего без кислородной
маски тринадцать из четырнадцати восьмитысячников и погибшего при спуске с горы Пиц Бернина в связке с двумя подопечными по обычному маршруту; не забыли и тех двух скалолазов, что поднимались по северной стене Веттерхорна и
чуть не достигли его вершины. Дёльф участвовал в поиске их
тел, когда он еще работал гидом. И он бы, наверное, продолжил свой рассказ об этом, если бы вдруг не воцарилась тишина и приют не наполнился бы силуэтами тех людей, которых
неудержимо влекло к покорению горных вершин, к хождению по гребням, не созданным для человеческих ног, к тому,
чтобы раз за разом подвергать себя испытаниям на стойкость
и смелость и доказать в конечном итоге, что ничего невозможного для них не существует.
Вообще-то среди проводников не было принято говорить о
несчастных случаях в присутствии восходителей. Но поскольку группа Дёльфа состояла не из альпинистов, а из пеших туристов, эти трое, возможно, сами того не замечая, забыли о предосторожности, словно нечаянная находка вдруг пробудила в
них все те страхи, что подстерегают путника в горах.
— А не слишком ли дорого обходится нам любовь к восхождениям? — спросила женщина, которая первой увидела, как
раскалывался ледяной столб.

[ 56 ]
ИЛ 2/2022

— Такой же вопрос вы можете задать себе при вождении
автомобиля, — сказал валлисец, — на дорогах людей гибнет
больше, чем в горах.
С этими словами к сидящим за столиками вернулась серьезность, проводники допили вино, Абпланальп призвал своих коллег быть назавтра максимально осторожными, все пожелали друг другу доброй ночи и пошли спать.
Когда утром туристы собрались за завтраком, на той стороне ледника уже шла работа по извлечению погибшего. Абпланальп вышел с кружкой кофе наружу и вместе со смотрителем приюта наблюдал за ней через свой охотничий
бинокль. Так как погибший был обнаружен в ледяной стене,
на верху ее соорудили настил, с которого страховали двух человек, спустившихся к нему. Один пытался высвободить его
из ледяного плена, скорее всего, с помощью фрезы, другой
держал наготове пластиковый мешок для останков.
— Вам хочется посмотреть, хоть зрелище это и не из приятных? — спросил Абпланальп, когда двое туристов тоже вышли наружу с биноклями.
— Ты же смотришь! — возразил один из них.
— Сейчас вот смотрю, а раньше приходилось этим заниматься.
Вскоре рядом с приютом приземлился вертолет. Пилот
спустился из кабины, поздоровался и сказал смотрителю, что
ему лучше подождать здесь, на леднике не найти сколько-нибудь надежного места, он слишком рассечен трещинами.
— Правильно, — сказала повариха, выходя наружу с дымящейся чашкой, — здесь есть даже свежий кофе.
Пилот поблагодарил и отпил глоток. Из его переговорного устройства время от времени слышался приглушаемый радиопомехами голос руководителя операции. Затем с базы в
Лаутербруннене пришло сообщение, что прокурор прибыл и
они вскоре доставят его к приюту.
— Прокурор? — удивились туристы.
— Каждый смертельный случай в горах подлежит судебному расследованию, — сказал Дёльф, — даже если он произошел в отдаленном прошлом.
— И что будут делать, когда извлекут тело?
— Сначала доставят в морг, а затем к судмедэксперту. Он должен будет определить, сколько времени тело пролежало во льду.
Убрав бинокль в футляр, Дёльф сказал:
— Но так долго ждать мы не можем. Пожалуйста, приготовьтесь! Через четверть часа выходим.
Немного погодя они уже шли по крутой тропе в направлении к Гриндельвальду, и над их головами вдоль долины проле-

тел вертолет с молодым прокурором в горном снаряжении на
борту, с ужасом думавшем о том, что ему впервые в его карьере предстояла встреча с человеком, нашедшем свою смерть в
горах.

[ 57 ]
ИЛ 2/2022

В один из метелистых январских дней 776 года к воротам монастыря Святого Галла подошли мужчина и женщина. Он
был в монашеской рясе и вел за собой осла с двумя навьюченными на него мешками. Она держала на руках закутанного в
теплую шаль младенца. С тех пор как эти два человека узнали
друг друга, на долю их выпало немало тревог и волнений.
Не одну ночь провел Хаимо в слезах, прежде чем его приняли в орден. Когда братья из Вессобрунна попросили доставить
им словарь, о котором они уже были наслышаны, Зигидо отправил его с “Аброгансом” в Южную Баварию с заданием переписать там, пока братья будут переписывать словарь, один из
трудов Блаженного Августина и послать его с оказией в Вельтенбург. Самому же отправиться с “Аброгансом” в Рим и оттуда в аббатство Монтекассино, сделав при этом остановку южнее Боденского озера в монастыре Святого Галла, а затем на
землях лангобардов в аббатстве Боббио, чтобы переписать там
в благодарность за копирование “Аброганса” одну или несколько книг. У монахов Санкт-Галлена предостаточно житий святых, из того, что имеется в Боббио, он охотно почитал бы сочинения Колумбана, например, его книгу о покаянии, а в
Монтекассино должна храниться книга заповедей бенедиктинцев, написанных самим святым Бенедиктом, и она могла бы
быть самым ценным подарком из тех, что он, наверное, привезет в родную обитель. Если он пройдет по дороге вдоль Дуная
от Кельхайма до замков с крепостными стенами и двинется оттуда на юг по дороге Клавдия Августа, то неизбежно выйдет к
монастырю Вессобрунн близ озера Аммерзе.
Cлегка удивившись тому, что “Аброганс” будет использоваться не в их монастыре, а для обмена, Хаимо спросил, долго
ли продлится его путешествие, на что настоятель сказал ему,
что если он проведет по одному году в скрипториях всех четырех монастырей, то есть Вессобруннского, Святого Галла, Боббио и Монтекассино, то вернется назад лет через пять или
шесть. И если будет на то Господня воля, то он к тому времени
все еще будет исполнять свою должность и будет рад снова заключить его в свои объятья, только теперь уже как зрелого и
опытного брата. Ну а чтобы его не принимали за бесполезного
странствующего монаха, у которого, как известно, все мысли

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

11

[ 58 ]
ИЛ 2/2022

только о том, как бы где-нибудь подкормиться да и заночевать
в тепле, он написал для него рекомендательное письмо. С этими словами настоятель вручил ему свиток пергамента, крепко
прижал его к себе и поцеловал в губы.
Когда Хаимо вошел в скрипторий и сообщил братьям, что
настоятель отправляет его в путешествие, которое может
продлиться лет пять, а то и шесть, и что он выходит уже завтра, Маурус спросил его:
— Настоятель обнял тебя на прощанье?
Хаимо кивнул.
— И поцеловал?
Хаимо кивнул еще раз.
— Прямо в губы? — спросил Гернот, и Хаимо кивнул в третий раз.
Но хихиканья не последовало, напротив, на глаза Мауруса
навернулись слезы, а Гернот посмотрел на лежащий перед
ним лист пергамента с опечаленным видом.
Хаимо был удивлен и смущен. Он всегда видел себя здесь
новичком и никогда бы не подумал, что он мог бы что-нибудь
значить для этих немолодых братьев.
— Храни тебя Господь, — сказал Маурус и протянул ему руку.
— Мы больше никогда не увидимся, — произнес Гернот с
грустью в голосе и тоже протянул ему руку.
— Спасибо, мне с вами было хорошо, — сказал Хаимо и, к
своему удивлению, тоже прослезился.
Но когда на следующее утро он вышел из монастыря к перекрестку, то пошел не по дороге на Кельхайм, что вело бы
его к югу, а, убедившись, что вслед ему никто не смотрит, направился в сторону Регенсбурга.
Мать его была немало удивлена, когда под вечер к ней заявился какой-то монах. Только когда он откинул капюшон, она
поняла, что это не кто иной, как ее младший сын. Он рассказал
ей, что настоятель отправляет его в большое путешествие по
монастырям и что он хочет попрощаться с ней, ведь ей не позволили присутствовать в церкви во время его посвящения в
монашеский сан, ну и кроме того, он просит дать ему немного
денег, на всякий случай, ведь он не знает, всегда ли найдется
для него приют в монастырях и христианских общинах. Мать
достала из шкафчика бережно хранимую ею сумочку с серебряными монетами, сунула ее сыну за пазуху, обняла его и расплакалась. Хаимо попросил ее пойти к Марии — с ней он тоже хотел бы попрощаться — и передать ей, что с наступлением
темноты будет ждать ее на берегу Дуная, под большой липой, —
именно там они любили встречаться в прежние годы. Мать, никогда не понимавшая, почему ее сын должен вести монашескую

1. Устаревшая или шутливая форма прилагательного “баварский”.

[ 59 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

жизнь, обещала сделать это, и тогда он снова натянул капюшон
по самые брови и поспешил покинуть родительский дом.
А две недели спустя монах-бенедиктинец покинул и баюварское1 село Струпинга, лежащее на берегу Дуная. Он вел за
собой осла, купленного на базаре у крестьянина, а рядом с ослом, на которого были навьючены два мешка, шел, не скрывая своего удовольствия, молодой конюх. Хаимо ждал Марию
в этом месте. Он выбрал иной, а не тот путь, который был
предписан ему настоятелем, — на тот случай, если кому-нибудь придет в голову идея искать его.
Мария тщательно подготовилась к побегу. Дождавшись
момента, когда к колодцу пришли ее подруги, она рассказала
им, что чувствует такую тоску по Хаимо, что ей лучше утопиться в Дунае, чем знать, что он томится за монастырскими
стенами, а самой ей суждено выйти замуж за какого-нибудь
толстопузого богача.
Затем она пошла к матери Хаимо и попросила у нее его рубашку и штаны — чтобы можно было помнить о нем, потерянном для нее, посвятившем жизнь свою Господу. И мать, давно
уже принявшая Марию в свое сердце, стала тут же собирать
эти вещи. Приложив к ним его картуз, она завернула в них
старые сандалии сына: младшего брата у него не было, и подарить их было некому.
— Как это прекрасно, — сказала Мария со вздохом, прижимаясь лицом к не такому уж маленькому узелку, — иметь возможность ощущать хотя бы запах любимого, отделенного от
меня стенами, близкими и такими далекими, и не знать, долго ли я смогу выносить все это.
В одну из следующих ночей, после того как два дня не переставая шел дождь, она прокралась с фонарем к липе на берегу
Дуная, сняла с себя юбку с кофтой, положила на них листок
пергамента с нарисованным сердечком, быстро облеклась в
Хаимовы вещи и помчалась что было сил по береговой тропинке, уводившей ее все дальше и дальше от родной деревни,
вниз по реке.
Когда наутро постель Марии оказалась пустой и жена
Адальбрехта побежала к подругам своей дочери, чтобы спросить их, не знают ли они, куда дочь ее могла запропаститься,
то они с испугу сразу же бросились, вместе с фрау Адальбрехт,
к липе на берегу Дуная и обнаружили там одежду Марии. Сверху на ней лежал листок пергамента с сердечком, не оставлявший сомнений в том, что бедная девушка утопилась.

[ 60 ]
ИЛ 2/2022

Она была не первой, кто таким образом расставался с жизнью. Бывало, что тело прибивало к берегу ниже по течению, но
вот если река прибывала, то найти утопленников не получалось. На сей раз Дунай полнился затяжным дождем, и потому в
тот день, когда Мария встретилась с Хаимо и направилась с
ним на юг, в Регенсбурге служили по ней панихиду, ради чего
Адальбрехтам пришлось пополнить кошелек викария немалой
суммой, ведь люди, совершившие не только перед Господом, но
и перед собой такой тяжкий грех, как самоубийство, не считались настоящими прихожанами. Хорошо, что хоть не надо было добывать разрешение на то, чтобы похоронить дочь в пределах кладбищенских стен, ибо для этого тоже потребовалась бы
порядочная сумма.
Мать Хаимо тоже была среди тех немногих, кто принимал
участие в этой тайной мессе, но в то время как жена Адальбрехта и подруги Марии рыдали, она подумала о том, что о рубахе и
штанах ее сына здесь никто ничего не сказал, и придала своему
лицу горестное выражение.
А Хаимо тем временем осведомился у священника в Струпинге, где к югу от их деревни находится ближайшее более или менее крупное селение, и шагал теперь вместе со своим конюхом
к Тингольфингу по дороге, которая тянулась через леса и поля и
по которой двигались люди, — кто на повозках, запряженных волами, кто верхом, а кто и пешком. Когда он спросил Марию, каким мужским именем она хотела бы зваться, она сказала “Альмар”. В этом имени было что-то и от Адальбрехта и от Марии.
Ночуя в стогах сена, в домах у священников, в небольших
монастырях, а порой и в постоялых дворах, где Хаимо расплачивался серебряными монетами из подаренной ему сумочки, и
расспрашивая там своих соседей о Вессобрунне, они добрались
до этого монастыря. Хаимо предъявил рекомендательное письмо и был принят очень радушно, его “Аброганс” был тут же передан одному из опытных писцов, ему же вручили “Исповедь”
Августина, которую он и начал переписывать на латыни — своими, как всегда, четкими, изящными буквами. Альмару нашли занятие в конюшнях — за пару дней до этого один из батраков
умер от чахотки, — и он усердно чистил и кормил лошадей и ослов к удовольствию главного конюха, который не мог при этом
не удивляться тому, что у Альмара никак не хотел ломаться голос. В их семье голос у всех мужчин ломался только к двадцати
годам, обычно говорил тогда новый батрак. Хаимо отвели место для ночлега в монастырской спальне, Альмар спал вместе с
министрантами.
Хаимо доложил настоятелю, что Зигидо хотел бы получить представление об окрестностях монастыря и просил его

[ 61 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

составить краткое их описание, и настоятель позволил ему
совершать в погожие дни прогулки в сопровождении новоиспеченного батрака и их осла. Альмар прикреплял к ослу мольберт, а Хаимо вешал себе на грудь сумочку с чернильницей,
перочинным ножичком и гусиным пером. По пути он делал
небольшие рисунки, снабжая их такими подписями, как “На
берегу Леха”, “Монастырь, взирающий на горы”, “Озеро Аммерзе, благословенное Господом Богом”. Настоятель Ильзунг хвалил его за это.
И все бы шло своим чередом, если бы брат главный конюх
не обратил внимание на то, что Альмар прибавлял в весе и обхвате с такой скоростью, которую никак нельзя было объяснить только хорошим питанием, состоявшим из баюварской
овсяной каши, ячменного супа и вкусного монастырского
хлеба. О чем он и сообщил настоятелю. Настоятель сначала
вызвал к себе и отчитал батрака, а затем созвал совет монастыря, состоявший из старейших братьев. Хаимо, также вызванному на совет, было велено ждать у закрытых дверей трапезной. Неожиданно из зала раздался такой оглушительный
хохот, какого стены монастыря Вессобрунн никогда и не слышали. Это настоятель только что объявил собравшимся монахам, что юный конюх Альмар беременен.
Когда Хаимо было позволено войти, монахи все еще похлопывали себя и своих соседей по бедрам и наклонялись назад и вперед, покатываясь со смеху. Когда же по столу застучал серебряный молоточек настоятеля, в зале слышались
всего лишь отдельные смешки, но и они вскоре стихли. Ильзунг просветил Хаимо, сказав ему, что он совершил тяжкий
грех, так как не только, будучи монахом, пошел на связь с
женщиной, но и дерзнул утаить от них всех истинную природу Альмара.
Они ее отправили в деревню к повитухе, где она пробудет
до рождения ребенка, но долее ни она, ни Хаимо в монастыре терпимы быть не могут. Списанную им “Исповедь” он отправит брату настоятелю в Вельтенбург с ближайшей партией краски, ему же надо взять свой “Аброганс” и отправиться в
дальнюю дорогу, к братьям нашим, в Монтекассино.
Встав перед настоятелем на колени, Хаимо попросил у него и братьев прощения и сказал, что переписывает сейчас ту
главу “Исповеди”, в которой Блаженный Августин рассказывает о своих искушениях, и что он тоже никакой не святой и
тоже подвержен искушениям. Но не могли бы они оказать
ему милость и позволить крестить младенца в монастырской
церкви, дабы он мог начать свой жизненный путь с благословением нашего Спасителя.

[ 62 ]
ИЛ 2/2022

Хаимо дописал главу об искушениях до конца, через десять дней младенец был наречен именем Тассило1, батрак
Альмар оправился от необыкновенных потуг, надел женское
платье, подаренное ему сердобольной повитухой, и снова
стал Марией. Взяв осла под уздцы, они зашагали в сторону Боденского озера и навстречу осенним ветрам, а десятка два бенедиктинцев вышли к вратам монастыря, чтобы помахать им
вслед.

12
Они сидели на уютной садовой площадке, граничащей со стеной соседнего дома, и наслаждались мягким майским вечером.
Жаклин пригласила на ужин бывшую сокурсницу, случайно повстречав ее за день до этого на вокзале. Регула, преподающая
германистику в университете нештатно, пришла со своим мужем Оливером, специалистом по компьютерным программам.
Заранее зная, что она вегетарианка, Эрнст поджарил на гриле
баклажаны и перцы с зеленью, Жаклин приготовила китайскую плетеную лапшу с обильным салатом, десерт состоял из ванильного мороженого с подогретой клубникой, и Эрнст предложил к нему мускат из Лангедока в маленьких рюмочках.
Поначалу вспоминали не только юность, но и детство, женщины расспрашивали друг друга о давно потерянных из виду сокурсниках и сокурсницах, потом заговорили о библиотеках и нестойких читателях, о тяжелом положении книги, окруженной
новейшими средствами информации и коммуникации, о трудностях, с которыми сталкиваются в попытках сохранить читателей в возрасте от пятнадцати до двадцати лет не только библиотеки средних школ, но и библиотеки публичные. Оливер завел
речь о достоинствах электронной книги, натолкнулся, однако,
на неприятие таких систем со стороны других участников застолья. Досталось и творцам корректорских программ, превращающим господина Тредина в господина Вредина, долину Маков в долину Раков, а о таком городе, как Дитикон, вообще
понятия не имеющим, зато бесстыдно утверждающим, что имели они в виду не что иное, как один, очень даже интересный,
дистихон. Посыпались другие не менее забавные примеры. Заверение слегка обиженного специалиста, мол, от любой корректорской программы не так уж и трудно избавиться, понимания
не встретило, но тут на помощь ему пришел Эрнст, заметив, что
без оцифровки библиотечное дело сегодня так же немыслимо,

1. Древнегерманское имя, означающее “сияющий как день”.

1. “Как можно медленнее” (англ.).

[ 63 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

как управление движением поездов и самолетов. Да и вообще,
какой человек не оказывался в ситуациях, когда требовалась настоящая помощь, и выручить тогда могут только такие знатоки,
как Оливер.
Чтобы перевести разговор на что-нибудь другое, Эрнст
стал рассказывать, как недавно он, покупая свечку, решил узнать, где она произведена, и обнаружил на ее тупом конце, рядом с надписью “Made in Poland“, цифры 24.03.2338, указывавшие на срок ее годности. Гарантия более чем на триста лет
показалась ему коктейлем из отваги, глупости и наглости, и он
подумал, не потребовать ли от производителя, чтобы тот обосновал такой фантастический срок, но Жаклин тут же сочла это
пустой тратой времени — нет, прервала она его, так можно
только увязнуть в правовых вопросах, ни к чему определенному это не приведет, а большие отрезки времени тоже по-своему прекрасны, ведь есть же, например, орган в Хальберштадте, который исполняет одну из пьес Джона Кейджа, следуя его
указанию “as slow as possible”1, а запрограммировано оно так,
что каждый новый аккорд звучит раз в два-три года, и вся эта
пьеса будет сыграна до конца, если ей память не изменяет, гдето в 2600 году. Орган этот находится в очень старой церкви.
Войдя в нее, ты оказываешься в таком звучащем пространстве,
в котором есть что-то необыкновенно утешительное, и каждый раз, когда объявляется звучание следующего аккорда, люди устремляются туда как на праздник, и ты чувствуешь себя
там причастным к чему-то такому, что превосходит человеческую жизнь и как-то связано с надеждой на то, что искусство
переживет все невзгоды и заблуждения времени. Вот там и может пригодиться долгосрочная польская свечка, заметил Оливер, что несколько смутило Жаклин, а Регула, немного подумав, сказала, что половина человеческой жизни тоже может
быть большим сроком, и, кстати говоря, читали ли они в утренних газетах заметку о том, что в Бернском нагорье обнаружен труп альпиниста, который погиб в 1980 году, только теперь освободился из-подо льда и сохранился так хорошо, что
удалось установить его личность?
Эрнст выронил из рук бутылку, из которой собирался подлить вина в рюмки, но тут же поднял ее с газона с такой ловкостью, что из нее почти ничего не пролилось. О да, конечно, она ее прочла, воскликнула в тот же момент Жаклин. В
памяти у нее сразу всплыла история, рассказанная Иоганном
Петером Хебелем, — о рудокопе, который очень молодым че-

[ 64 ]
ИЛ 2/2022

ловеком погиб под землей при обвале, и целой человеческой
жизни нужно было пройти, прежде чем его откопали, только
вот не было в живых уже никого, кто мог бы вспомнить этого
юношу — кроме его невесты, которая к тому времени стала
глубокой старухой.
Это же “Неожиданное свидание”, сказала Регула, название,
известное, пожалуй, каждому германисту, но когда выяснилось, что Оливер был единственным в их компании, никогда и
ничего не слыхавшим об этой истории, Жаклин принесла из
своей комнаты “Шкатулочку” Хебеля и начала читать вслух небольшую новеллу, в которой простыми словами описывается
все, что может случиться за время одной человеческой жизни, — и землетрясение в Лиссабоне, и Французская революция, и то, как однажды в одном из рудников, близ шведского города Фалуна, найден был юноша, хоть и пропитанный
железным купоросом, но не тронутый тлением, словно только
что прилегший и забывшийся сном, и как одна старая женщина сказала, что это ее нареченный, о котором она горевала так
долго, так долго, все эти пятьдесят лет, и с которым Господь
повелел ей увидеться перед смертью, — тут голос Жаклин задрожал, и она передала книжку Регуле, чтобы та дочитала новеллу до конца, но той пришлось сдерживать слезы после первых же двух-трех слов, и тогда она протянула книжку Эрнсту,
однако стоило ему прочитать всем о том, как жениха принесли
в светелку невесты, где она повязала ему платок из черного
шелка, обшитый алой каймою к их свадьбе, как и он начал, ища
помощи, оглядываться, пока его не выручил Оливер, взявший
из его рук книжку и спокойным голосом дочитавший до конца
историю, в которой старая седая женщина в праздничном платье провожает на кладбище жениха, сохранившего всю прелесть своей молодости.
Долго еще сидели в саду участники застолья, сморкаясь,
всхлипывая, поражаясь тому, с какой силой были смягчены
их сердца историей двухсотлетней давности.
Ближе к ночи, когда гости уже ушли и Жаклин закладывала тарелки в посудомоечную машину, Эрнст спросил ее, где
это она прочитала о мертвом альпинисте. В бесплатной газете, сказала Жаклин, но сообщение об этом можно, пожалуй,
найти и в интернете. Между прочим, она почти что уверена,
что человек этот шел по горам в одиночку, а потому не взять
ли ее мужу этот случай себе на заметку, как предупреждение,
ведь не жить же ей десятки лет в ожидании того момента, когда ледник соблаговолит вернуть его городу и миру. Он никогда не пойдет по леднику в одиночку, заверил свою жену
Эрнст, на этот счет она может быть спокойна.

1. Верхнее Ледниковое море (нем.).
2. Его положение могло указывать на направление движения погибшего
человека.

[ 65 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

Почему же он тогда так испугался, спросила Жаклин, от
внимания которой не ускользнуло, что во время краткого рассказа Регулы о трагедии в горах у него вдруг выпала из рук бутылка.
Не могу представить себе любителя ходить в горы, сказал
Эрнст, который не вздрогнул бы при известии о такой трагедии. Любой, кто ходит в горы, убежден, что с ним ничего не
случится, и именно поэтому хочется знать, что же произошло
с человеком, который вдруг сгинул в нашем прекрасном нагорье, какую ошибку он, скорее всего, совершил, — ошибку, которую ты сам бы никогда не совершил, во всяком случае, на это
надеется каждый, кто ходит в горы. Сейчас он посмотрит, что
известно об этом бедолаге, но так как в заметке говорится об
одном погибшем, то можно с большой долей уверенности сказать, что по леднику он шел один, не в связке и без страховки,
и это одна из самых серьезных ошибок, какие только можно
совершить, одна из тех ошибок, которые ведомы каждому, кто
ходит в горы, это такая серьезная ошибка, что ты сразу задаешься вопросом о причинах, не позволивших ее избежать.
Жаклин очень удивилась столь энергичному ответу Эрнста — в нем явственно звучала какая-то недоговоренность. Он
реагировал так, как будто эта смерть касалась его лично.
Сразу же после этого разговора Эрнст ушел в свою комнату
и открыл компьютер, чтобы посмотреть, что стало известно об
этом несчастном случае. Трагедия разыгралась на леднике Оберес Айсмеер1, а поскольку там найден был еще и мысок2 одной
лыжи, то было высказано предположение, что человек этот решил спуститься в Гриндельвальд на лыжах и при этом каким-то
образом свалился в трещину. Имя погибшего не называлось, зато было точно известно, что пропавшим без вести он считался
с мая 1980 года. Благодаря обнаруженным при нем документам,
неплохо сохранившимся, удалось установить его личность. Родственников разыскали и оповестили.
Леман, подумал Эрнст, Эрнст Леман. Теперь он знает, что
случилось с его странным родственником. И он может сообщить об этом немцу, который разыскивает его своим объявлением в “Альпах”.
Взяв с полки карту окрестностей Юнгфрау в масштабе
1:50 000, Эрнст разложил ее на письменном столе и отыскал
на ней Верхнее Ледниковое море. Его отважный “дядя” мог

[ 66 ]
ИЛ 2/2022

двигаться к своей цели по одному из двух путей: выйти из поезда на станции Айсмеер зубчатой железной дороги, подняться на ледник Айсмеер и выйти через перевал к его верхней
части или доехать до конечной станции Юнгфрауйох, чтобы
через перевал Мёнхсйох выйти на ледник Эвигшнеефельд и
оттуда уже к приюту. Прочитав его название, Эрнст задумался. Бергли... Бергли... Он выдвинул ящик письменного стола,
вынул из него пакет с “Аброгансом”. Ему вдруг вспомнилось,
что книга была завернута в лист бумаги, вырванный из какого-то песенника, и песней на этом листе — он хорошо видел
это сейчас — была песня “Uf em Bergli bin i gsesse”1.
Не успел он вновь завернуть книгу и спрятать ее в ящик,
как в дверь постучала Жаклин и тут же просунула в нее голову.
— Удалось обнаружить ошибку?
— Думаю, что удалось, — сказал Эрнст, — не хочешь посмотреть, как до приюта на Шрекхорне можно добраться из
окрестностей Юнгфрау?
Жаклин покачала головой. Она не считала себя любительницей читать карты.
— Он пошел не по той дороге?
— Не в этом дело, — сказал Эрнст, — на ледник Оберес Айсмеер он ведь все-таки вышел. Только вот...
— Что только вот?
— А то, что шел он один. В этом заключалась его ошибка.

13
Хаимо положил “Аброганс” на стол, за которым сидел брат
Ратперт, читая рекомендательное письмо от Зигидо. Большая белая свеча с трудом освещала мрачноватое помещение,
и Хаимо встал поближе к высокой чаше с тлеющими углями:
из нее исходил зыбкий поток теплого воздуха. Время от времени Ратперт поднимал голову, отрываясь от чтения и, видимо, желая сравнить пришельца с тем, что о нем было написано. Наконец отложил письмо в сторону, взял колокольчик и
громко позвонил.
Брату Отмару, который тут же возник в дверях, он приказал
доставить к нему писца Керо, и брат Отмар не замедлил удалиться, всем своим видом выражая покорность и услужливость. Хаимо с нетерпением ждал, что скажет Ратперт, но тот
продолжал его рассматривать, не прерывая своего молчания..
1. “Я на горочке сидела” (швейц. нем.).

[ 67 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

Когда Хаимо сообщил привратнику, что он должен явиться к
настоятелю, тот сказал ему, что настоятель находится в настоящее время в Констанце и что он спросит его заместителя, примет ли он посетителя. И вот он стоит в его приемной, держа
руки за спиной, чтобы они были ближе к хоть и слабому, но
верному источнику тепла.
Раздался стук в дверь, и в приемную вошел низкого роста,
полноватый, краснощекий монах с толстыми губами, поздоровался с братом Ратпертом и бегло кивнул Хаимо.
Ратперт, не говоря ни слова, протянул ему “Аброганс”.
Брат Керо раскрыл книгу, немного полистал ее и вопросительно посмотрел на Хаимо: ты писал эту книгу?
Хаимо кивнул и сказал, что настоятель монастыря Вельтенбург полагает, что они могли бы сделать копию с этой
книги, прежде чем он доставит ее в Боббио и Монтекассино.
Такого совета они ожидали, сказал Керо, обращаясь главным образом к Ратперту, латынь выходит из употребления,
на ней теперь уже нигде, кроме как в церкви, не говорят, и потому для распространения веры среди народа им крайне важно иметь список соответствующих немецких слов.
Как он оценивает искусство письма Хаимо, спросил его
Ратперт.
Керо слегка улыбнулся. Оно просто великолепно, и юный
переписчик доставил бы им большую радость, если он некоторое время потрудится здесь, в скриптории. Он сам охотно
посвятил бы его в некоторые тонкости этого искусства, притом что и его почерк содержит — как он, Керо, успел уже заметить, — такие новшества, которые они, в свою очередь,
могли бы у него перенять.
Ратперт кивнул и велел Керо удалиться: с братом Хаимо
ему нужно обсудить кое-что наедине.
Как только они остались одни, Ратперт спросил его, откуда он к ним прибыл. Из Вессобрунна, ответил Хаимо, где он
переписывал для своего монастыря “Исповедь” Блаженного
Августина, в то время как тамошние писцы снимали копию с
его “Аброганса”. Тогда Ратперт подался несколько вперед,
посмотрел на него в упор и спросил, как это получилось, что
он странствует с женщиной и ребенком.
Конечно же, он понимает, тихо сказал, потупив глаза, Хаимо, что такое могут и не потерпеть, но, когда его отправили
странствовать, Мария просто пошла вместе с ним, кроме того,
куда приятнее идти по миру и по жизни не одному, а со спутницей, так что он скорее покинет орден, чем оставит Марию.
Ратперт слушал с открытым ртом. Является ли он отцом
этого ребенка?

[ 68 ]
ИЛ 2/2022

Хаимо кивнул.
— Мальчика зовут Тассило, и крестили его братья из Вессобрунна.
Ратперт перекрестился.
— Ты знаешь правила нашего ордена и живешь в тяжком
грехе.
— Августин просил у Господа прощения.
— Но Господь сказал, нехорошо человеку касаться женщины. — Ратперт повысил голос.
Хаимо закусил губу. По нему было видно, что в прикосновениях к женщине он не только не находит ничего дурного, —
напротив, ничего более прекрасного он и представить себе
не может. И не понимает, почему это должно не нравиться
Создателю, не Он ли сам все это так устроил, и откуда бы тогда в этом мире взяться детям? Им же с Марией сейчас важно
одно: найти здесь приют.
— Мне очень жаль, — сказал он.
— Ввиду того, — произнес наконец Ратперт, — что Керо
дал ему лестную оценку, Хаимо может оставаться и работать
в монастыре, пока не вернется настоятель Иоганнес и не решит, как с ним быть дальше. Но для жены его места здесь нет.
— Даже в конюшне или в хлеву? — спросил Хаимо.
Ратперт покачал головой.
— Снаружи холодно, — тихо сказал Хаимо.
Ратперт молчал, продолжая покачивать головой, — в словах пришельца звучала дерзость, они ставили его в щекотливое положение. Как заместитель он должен не только остерегаться собственных ошибок, но и предугадывать решения
настоятеля. А решать надо было здесь и сейчас, нельзя же оставить молодую женщину с ребенком без крыши над головой,
да еще посреди зимы.
Взяв колокольчик, он снова вызвал Отмара и велел ему отвести женщину с ребенком в больницу, а также спросить там
сестер милосердия, не нуждаются ли они в помощнице. Ночевать она может пока в приюте для паломников, их там в это
время года не густо, впрочем — не может ли спутница Хаимо
внести за это в их скромную казну хоть какую-нибудь лепту?
— У нее есть немного серебряных монет.
Ратперт одобрительно кивнул.
— А как быть с ослом? — спросил Хаимо.
— Осла можно отвести в конюшню, — сказал Ратперт.
Почувствовав облегчение, Хаимо поблагодарил его от всего сердца и хотел было уже направиться вместе с Отмаром к
Марии, но Ратперт остановил его:
— Ты остаешься со мной, мы вместе пойдем в скрипторий.

[ 69 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

Книгописная келья поразила Хаимо своим простором.
Шесть пультов стояло там, и четыре писца подняли головы, когда они вошли туда с Ратпертом, Керо же ожидал их у дверей.
— Он останется здесь, пока не вернется наш настоятель, —
сказал Ратперт и, прежде чем удалиться, вложил “Аброганс” в
руки Керо.
Керо кивнул и был, похоже, в прекрасном настроении. Своим подопечным он представил Хаимо как писца из Вельтенбургской обители, который держит путь в Монтекассино со
словарем, и словарь этот столь ценен, что ему хотелось бы
снять с него копию для их библиотеки. Но поскольку еще неизвестно, как долго их гость пробудет здесь, он предлагает, чтобы копированием занимались они все вместе, а не он один. Начать он хотел бы сам, чтобы исключить любые случайности,
но должен сперва ознакомиться с содержанием и объемом книги — только после этого он сможет правильно распределить
работу. Он указал Хаимо на его пульт, и Хаимо тут же заметил,
что ему придется трудиться на большем расстоянии от еле
тлеющего очага, чем другим писцам. Он попробовал пошевелить пальцами правой руки. Они были закоченевшими.
— Не отморозив рук, к теплу не подойдешь, — сказал сухопарый монах, приподняв правую кисть. На сгибах его пальцев были видны красные припухлости.
— Откуда тут быть теплу, как не от нас самих, — воскликнул
самый маленький из четверых и рассмеялся. Остальные тут
же подхватили его смех. Перед их лицами появились белые
облачка пара.
— У брата Винитара вечная склонность к шуткам, — сказал
Керо и попросил свою команду больше не пугать новичка. Они
ведь успешно пережили все зимы. Затем он поднялся с Хаимо
по лестнице в библиотеку, чтобы вместе с ним выбрать из нескольких сотен книг те жития святых, которые могли бы представлять интерес для насельников Вельтенбурга.
Вот так и получилось, что Хаимо до самой весны заносил
на пергамент почерком, становившимся все более четким и
плавным, истории о том, как святые Марцеллин и Петр тайно крестили в застенке других заключенных и как потом их
пытали и обезглавили в Черном Лесу, как святой Агате отсекли груди, как огнем и кипящим маслом истязали и, не добившись своей цели, обезглавили святую Маргариту, и как римский солдат Лонгин вонзил копье в распятого Иисуса и лечил
свои глаза истекающей из него кровью.
Мария все это время трудилась в больнице. Она была услужлива и ловка, вливала травяной чай лежащим в жару, кормила беззубых овсяной кашей с ложки, помогала брату-фельд-

[ 70 ]
ИЛ 2/2022

шеру при кровопускании, беспрекословно делала все самое
неприятное, обмывала гниющие конечности настойкой арники, накладывала свежие повязки на гнойные раны, замывала следы рвоты, очищала от сгустков крови соломенные матрасы. Она понимала, что ее держат здесь только из-за ее
старательности, и потому постепенно сделала себя незаменимой. Своего малыша она кормила грудью по нескольку раз в
день и укладывала его в кроватку за ширмой под двумя-тремя
одеяльцами, ведь больница тоже находилась во власти зимней стужи и испытывала постоянный недостаток тепла.
В приюте для паломников, где ей было отведено спальное
место, она ночевала до тех пор, пока однажды не пришлось
давать отпор чересчур похотливому паломнику, после чего
она тут же перебралась в больницу, разложив там рядом с
кроваткой малыша соломенный тюфяк. Лучше уж было слышать ночами стоны больных и немощных, чем хоть раз услышать сопение и хрюканье паломника, стаскивавшего с себя
перед ней сутану.
Хаимо не разрешалось покидать пределы скриптория,
трапезной и спальни для гостивших здесь монахов, но он мог
видеть Марию из окон скриптория, когда она проходила из
больницы на кухню, она же, раз заметив, у какого окна он сидит со своим пером, каждый раз запевала песенку, чтобы обратить на себя его внимание, и тогда они махали друг другу.
Случалось, что в руках у нее была кастрюля, а маленький Тассило льнул к ней, будучи привязанным к ее спине. Как ни просил Хаимо брата Ратперта разрешить ему свидание с Марией
в монастырской приемной, всякий раз он получал отказ. Между тем в какой-то момент их жития здесь Мария не появлялась во дворе целую неделю, и тогда Хаимо спросил брата Отмара, не случилось ли что-нибудь с ней, и Отмар, кивнув,
сказал, что она заболела, но за ней ухаживают.
— Кто же в таком случае заботится о нашем сыночке? —
спросил Хаимо.
— Малыш ваш тоже заболел, и Господь призвал его к себе, — не сразу ответил брат Отмар, потупив взор и перекрестившись. Тогда Хаимо опустил голову на пульт с пергаментом и перестал писать. И есть он также перестал, и через три
дня после этого Ратперт разрешил ему навестить Марию.
Хаимо пришел в больницу, встал рядом с Марией на колени,
взял ее руку, и они тихо рыдали, пока Мария не приподнялась и не сказала: “Как только я поправлюсь, мы уйдем отсюда вместе”.
Настоятель Иоганнес возглавлял в то же самое время Констанцскую епархию и потому имел обыкновение проводить

холодное время года в своей тамошней резиденции: она отапливалась лучше, чем его монастырские покои в Санкт-Галлене. А поскольку зима в тот год выдалась холодная, вернуться
в аббатство он смог лишь в начале мая.
Ратперт доложил ему о пребывании в монастыре Хаимо и
Марии, Керо показал копию “Аброганса”, над которой они
работали вчетвером, положил перед ним копии житий святых, снятые с них рукой Хаимо, и спросил, нельзя ли оставить здесь такого одаренного писца. Ведь оригинал “Аброганса” можно отправить в Монтекассино с нарочным.
— Нет, — сказал Иоганнес, — о том, чтобы оставить в их
стенах монаха-грешника, не может быть и речи.
— Но не зря же говорится, — пытался возразить Керо, — что
каждая написанная буква снимает с писца один из его грехов.
Переубедить Иоганнеса не удалось, и через пару дней Хаимо покинул монастырь Святого Галла с четырьмя житиями
святых в переплетах из козьей кожи, уложенными в его переметную суму. Мария следовала за ним на осле.
Солнце только что взошло, и у них было легко на душе.

[ 71 ]
ИЛ 2/2022

Не было еще и семи утра, а Эрнст уже прибыл в Цюрих и стоял
теперь с альпинистским рюкзаком и горными лыжами в зале
подземной станции Лёвенштрассе, ожидая здесь своего друга
Томаса. Они договорились встретиться возле перрона “А”, поезд уже подошел, а среди самого разного люда, спускавшегося
по эскалаторам с досадной неторопливостью, Эрнст не заметил
пока ни одного лыжника в горной экипировке. Хорошо, что на
днях он обзавелся мобильником и что они с Томасом успели обменяться номерами. Сунув руку во внутренний карман куртки,
он быстро извлек его оттуда, включил, и короткий звуковой
сигнал тут же известил его, что пришло новое сообщение.
“Проснулся с высокой температурой, составить компанию не
могу. Извини, Том”.
Эрнст спрятал телефон в карман, застыл на мгновенье в
растерянности, но тут же двинулся к эскалатору. Когда же из
громкоговорителей раздалось: “Пассажиров просим занять
свои места!”, он стремительно повернулся, в три прыжка преодолел расстояние до перрона и спокойно вошел в вагон.
Не без труда уложив лыжи на узкую багажную полку и поставив рюкзак рядом с собой в проходе, он опустился на широкое
сиденье напротив пожилой ухоженной женщины, с явным интересом листавшей “Вестник счастья”, и стал обдумывать сложившуюся ситуацию.

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

14

[ 72 ]
ИЛ 2/2022

Была погожая весенняя суббота. Жаклин поедет сегодня на
встречу одноклассников, с ночевкой на Риги1. Он же предложил Томасу прогуляться по горам. Не замахиваться на Мёнх
или тем более Юнгфрау, а подняться в этот раз на Вальхерхорн, с ночевкой в хижине “Бергли”. Томас почему-то знал о
ней лишь понаслышке, при том что это была одна из старейших хижин их Альпийского клуба. Но популярностью она давно не пользовалась, смотрителя в ней не было, добравшемуся
туда восходителю нужно было самому и печку растопить, и кашу сварить. Хижина стояла на выступе огромной скалы, между
двумя мощными ледниками, и обещала гостю суровую ночь
под толстым слоем шерстяных одеял, в стиле былых романтических времен. О пропитании позаботился Эрнст, взяв с собой
два бифштекса, немного риса, несколько помидоров, а также
кофе, хлеб и масло для завтрака. Томас должен был захватить
веревку, потому как, начиная с Мёнхсйоха двигаться надо было по ледникам — как к хижине, так и на следующий день к вершине Вальхерхорна. Только ни в коем случае не в одиночку.
Вальхерхорн был горой дружелюбной, высотой три тысячи семьсот метров, вид с нее открывался великолепный, но
все это мало интересовало Эрнста. Его интересовала хижина
”Бергли”. Добравшись до нее, он надеялся обнаружить в ней
следы, которые вели бы к Филиппу Шеферу, к его загадочному наследству, к его трагической гибели. Кроме того, он рассчитывал вовлечь в эту историю юриста Томаса. Поэтому его
сообщением Эрнст был разочарован как бы вдвойне. Но чем
дольше он сидел в поезде, тем все яснее осознавал, что направиться туда он хочет сейчас, именно сейчас, и, когда кондуктор
пробил его билет и пожелал ему приятно провести время на
плато Юнгфрауйох, он, разумеется, поблагодарил его, но тут
же решил, что задерживаться там он не станет, а сразу двинется к перевалу Мёнхсйох и попытается примкнуть к какой-нибудь группе с альпинистским снаряжением.
В это время его визави захлопнула свой журнальчик и
спросила, действительно ли он едет на Юнгфрауйох.
— Ну, это как минимум, — сказал Эрнст, улыбаясь, после
чего дама сказала, что муж не раз обещал показать ей это место, но его уже, к сожалению, нет в живых, а одной ей для этого смелости не хватало.
— А вот смелости для этого никакой и не нужно, — сказал
Эрнст, — достаточно сесть в вагон зубчатой железной дороги,

1. Гора в центральной части Швейцарии, между Цугским и Фирвальдштетским озерами (1798 м).

1. Алпинизм? (Англ.; прим. перев.)
2. Высоко поднимались? (Англ.; прим. перев.)

[ 73 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

доехать по туннелю до конечной станции и выйти там на плато, с которого открывается вид на ледник Алеч и всю панораму Валлисских Альп. Картина фантастически красивая. Может быть, ей лучше поехать туда с подругой, ведь забраться
туда — дело в общем-то не хитрое.
Вздохнув, дама вновь обратилась к своему оракулу счастья,
и это только подтверждало, что она никогда не рискнет отправиться к подножию Юнгфрау.
Он же ехал туда и смешался при пересадке в Интерлакене
с толпой японцев и китайцев, которые садились в поезд на
Лаутербруннен и взирали на него с уважением. В вагоне электрички на Клайне-Шайдег одна из японок спросила его, может ли она с ним сфотографироваться. Ее спутница, хихикая,
нажала на спуск, а потом и сама села на ее место, чтобы тоже
сняться с ним рядом. В глазах этих азиаток Эрнст явно выглядел типичным швейцарским туземцем.
— Mountaineeling?1 — спросила одна из них.
Эрнст кивнул.
— Vely high up?2
Эрнст вновь кивнул.
— Yes, very high up.
На этом разговор иссяк.
При пересадке на Юнгфрауйох в Клайне-Шайдег он заметил группку таких же туземцев в горном снаряжении и спросил одного из них, каковы их планы. Вроде бы все намеревались съехать по леднику Алеч к Конкордияплац, кроме двоих,
решивших идти затем через перевал Лёченлюке дальше, но
никто не шел по его направлению.
Во время короткой остановки в северной стене Эйгера
дальневосточные гости бросились к большим окнам, чтобы
испытать чувство ужаса и восторга, возникающее при взгляде
в бездну, Эрнст же оставался невозмутимо сидеть — к этому
его обязывала роль местного туземца.
На конечной станции его вынесло через туннели вместе с
остальными пассажирами в зал с рестораном, сувенирными
лавками и закусочными, но очереди японцев, стоявших за
любимой лапшой в картонках, удержали его от покупки сэндвича — хлеба у него было, в конце концов, на двоих, — и он
направился прямо к плато, откуда одна из троп уходила к приюту на перевале Мёнхсйох.
Он давно не бывал наверху и с удивлением наблюдал теперь, как вечный враг чистого, глубокого переживания —

[ 74 ]
ИЛ 2/2022

ивент1 торжествовал и здесь, на подступах к красавице Юнгфрау. Расхваливалась и предлагалась езда на собачьих упряжках, лыжники поднимались теперь сюда с помощью канатной дороги, лететь в тарары можно было на тирольском
канате, ни минуты не проходило без воплей ужаса и ликования, сотрясавших воздух над головами тех, кто предпочитал
просто побродить по снегу. Казалось, что главный интерес
людей, выходивших из туннеля на ослепительно яркий свет,
состоял в том, чтобы тут же начать фотографироваться, — камерами, массивными планшетами, смартфонами с шестиками для селфи. И все эта суета сопровождалась взрывами смеха и криками возмущения тех, кто ступил на “Вершину
Европы” в полуботинках или кроссовках и уже через пару шагов ощущал, как они впитывают в себя холодную сырость.
Открывавшиеся с плато виды вызывали скорее разговоры,
чем восхищение. От горстки тех немногих, что предавались созерцанию, слышны были главным образом разговоры о том, находится ли Дан-Бланш слева или справа от Дан-д’Эран и скрывается ли Тешхорн в массиве Мишабель за Домом или все же за
Надельхорном. Это были вопросы, занимавшие умы туземцев.
Эрнст решил побыстрее покинуть это место. Снег был плотным, утрамбованным сотнями ног, натягивать мохеровые камусы2 не имело смысла, он взвалил лыжи на плечо и двинулся
вниз по тропе, ведущей к Мёнхсйоху. Веселящейся публики по
сторонам от него становилось все меньше, так что уже вскоре
он оказался среди людей, которые не боялись бродить по заснеженным склонам, были для этого достаточно хорошо экипированы, но он не увидел среди них ни одного, кто был бы с лыжами.
Выйдя на Мёнхсйох, он окинул взглядом огромное поле
вечного льда и снега, по которому тянулся одинокий лыжный
след, тут же заметил еще один — он уходил к Вальхерхорну, —
но не увидел следа к перевалу, за которым можно было идти
дальше — к хижине “Бергли”. Когда по левую руку от него показалось здание приюта “Мёнхсйох”, мелькнула мысль: а не подняться ли ему туда, вдруг кто-нибудь тоже собирается побывать
в хижине под названием “Бергли”.
Покоясь на мощных стальных опорах, приют “Мёнхсйох”
в то же время словно выступал из скалы. Сбоку от входа в него виднелось несколько пар горных лыж, а на выдвинутой
вперед террасе загорали многочисленные гости. Эрнст при1. Здесь: мимолетное, легковесное событие.
2. Накладки на скользящую поверхность лыж, уменьшающие отдачу при
движении в гору.

[ 75 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

близился к приюту на лыжах и, переводя дыхание, вдруг понял, что вопросов он задавать не станет. Идея найти здесь себе спутника как-то сразу пропала, и уж конечно он не желал
выслушивать предостережения от смотрителя и поварихи
этого приюта: он все равно останется к ним глух.
“Я доберусь туда, — сказал он себе, — мне это, конечно же,
по силам”. Он сделал хороший глоток чая из термоса, быстро
съел фруктовый батончик и заскользил по лыжне вниз — вначале с осторожностью, затем все быстрее и быстрее. Ему нравилось такое движение, и он остановился только тогда, когда
ему показалось, что пора бы уже повернуть и открыть собственную лыжню.
Свежий снег выпал, очевидно, ночью, но его было не так
много, чтобы лыжи серьезно проседали. Через какое-то время
они даже заскользили, и вскоре он вышел к подножию перевала.
Пристегивать здесь камусы тоже не имело смысла, поэтому он
поставил лыжи поперек склона и, делая шаг за шагом, пошел
вверх. Когда наст под ним вдруг дал слабину, заставив его соскользнуть на два-три шага вниз, он испугался, но быстро нашел
точку опоры и продолжил подъем. Снежная перемычка выдержала внезапную нагрузку, и он не мог этому не порадоваться.
Ступив на плато, он вынул из кармана брюк носовой платок и
вытер пот, снова достал из рюкзака термос и опустошил его на
добрую половину. Короткий подъем под полуденным солнцем
напряг его сильнее, чем он предполагал.
Вид на другую сторону был грандиозен. Прямо перед ним возвышалась южная стена Эйгера, закрывавшая почти весь горизонт. Он никогда ее не видел, и она показалась ему более неприступной, чем знаменитая северная стена. Над рассеченной
трещинами гладью льда она вздымалась мощным угрожающим
жестом. Если бы этот ландшафт мог заговорить, подумал Эрнст,
он всегда бы встречал нас только одним словом — “Нет!”.
Но он не мог не признать за человеком право строить здесь
дороги и прокладывать пути. Теперь по левую руку от себя Эрнст
видел окна и ворота железнодорожной станции Айсмеер, откуда
летом можно подняться к хижине “Миттелегги”, контуры которой четко вырисовывались на северо-восточном плече Эйгера.
А довольно далеко под собой он видел крышу хижины “Бергли”. Сколько метров высоты было до нее? Метров двести или
больше? Крутой склон, по которому ему надо было спуститься,
производил благоприятное впечатление, одна за другой его пересекали тонкие линии, похожие на меридианы географической карты.
Он застегнул молнию на ветровке, снова натянул перчатки и начал спуск. Не делая резких поворотов и напрягая зре-

[ 76 ]
ИЛ 2/2022

ние, он находил на склоне пологости, использовал ложбинки
и складки, тормозившие его движение, следил за тем, чтобы
оно не убыстрялось, становясь неуправляемым. И все шло
лучше, чем он ожидал. Он уже видел перед собой скалистый
гребень, на конце которого находилась хижина, как вдруг его
нижняя лыжа врезалась во что-то твердое, укрытое все тем
же свежим ночным снегом. Он потерял равновесие и полетел
лицом вниз. Очнувшись, понял, что последний поворот он
почему-то сделал рывком, вслух обругал себя балдой и поспешил убедиться, что ноги и руки его целы и что он может двигаться. Не вставая, освободился от креплений, поднялся и
преодолел последние метры пешком, в каждой руке по лыже,
палки волоча за собой.
Дойдя до груды скальных обломков, воткнул лыжи в снег
под самым крупным из них, накинул ремни палок на их мыски и двинулся вниз по гребню. Попасть в бревенчатую хижину можно было только через небольшую, нависавшую над
пропастью, террасу с перилами. За первой дверью с простым
замком Эрнст оказался перед дверью, состоящей из двух створок, — такими обычно оснащают коровники. И верхняя, и
нижняя открывались тоже совсем просто. Оставалось только
растворить окно и ставни, чтобы вовнутрь попало достаточно света и Эрнст мог осмотреться.
Двухэтажная кровать с матрасами, стопкой шерстяных
одеял и рядом подушек в красно-белую клетку, буржуйка с
конфорками, на которые можно поставить сковородки, висевшие тут же на стене, чурбан с топором, в углу штабель
дров, стол перед угловой скамьей, четыре стула, полка с подсвечниками и старыми справочниками по альпинизму.
Эрнст улыбнулся. Так, должно быть, выглядели хижины
Альпийского клуба в ту пору, когда он только создавался. Ему
стало зябко. Здесь давно уже никто не останавливался, и температура была такой же, как снаружи. Тогда он занес сюда с
террасы рюкзак и, положив его на кровать, принялся разжигать печку. Из стоявшей рядом корзины он взял несколько
щепок, достал оттуда же один из номеров “Бернского вестника”, вырвал из него и смял в комок две страницы, расколол несколько поленьев, сложил все это в печке горкой, ощутил на
мгновенье испуг, вспомнив, что у него нет с собой спичек —
их должен был иметь при себе Томас, курильщик, — но тут же
нашел целый коробок в ящике стола, и, когда огонь наконец
побежал по полешкам, он, понимая, что ждать все равно еще
придется долго — пока температура не повысится хотя бы на
два-три градуса, — неожиданно почувствовал радость: ночь он
проведет в приюте на краю света.

15

1. Сегодня это главный город швейцарского кантона Граубюнден.

[ 77 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

В пути на Боббио они находились дольше, чем предполагал
Хаимо. Керо, который уже бывал там, говорил о пяти-шести
неделях, но он, скорее всего, шел один — без таких спутников, как женщина или упрямый осел.
Покинув Санкт-Галленскую обитель и двигаясь вверх по
берегам Рейна, они достигли селения под названием Курия1 и
получили там разрешение заночевать в епископском приюте
для паломников. Еще вечером Хаимо вышел на берег стремительной Плессур к загонам мулов, чтобы узнать у погонщиков,
каким путем ему и его подруге лучше всего пересечь Альпы, и,
наверное, самый молодой из них посоветовал сделать это через перевалы Септимер или Юлиер, а также выразил готовность стать их проводником, если они согласятся помогать
ему в уходе за мулами. Хотя предложение это было не по душе
Марии, Хаимо согласился, и им пришлось ждать три дня, пока из Страсбурга не прибыл купец с двенадцатью тюками бобровых и выдряных шкурок, которые Рето, их проводник, должен был доставить в Кьявенну, чтобы обменять их там на
двенадцать бочонков вина. Ранним утром четвертого дня Хаимо помог ему навьючить мулов, и они тронулись в путь — Рето
впереди, а за вереницей из шести мулов Мария на их осле и
Хаимо, идущий рядом с ней.
Сначала они двигались по проселочным и проезжим дорогам вдоль берегов Рейна, потом по все более сужающимся тропам и склонам, которые заканчивались теснинами, обходили
стороной хутора и деревушки и так, постепенно, поднимались все выше в горы. Рето знал крестьянские дворы, в которых обычно ночевали погонщики с их животными. Остановившись в таком дворе, путники снимали с мулов поклажу,
Мария драила их скребницей и отводила затем к яслям, после
чего провести ночь можно было в сарае или амбаре на подстилке из соломы. Вечером второго дня Рето спросил хозяина, почему он не видит здесь погонщиков с юга, и тот сказал,
что на минувшей неделе перевалы закрыл обильный снегопад
и что поговаривают даже о лавинах.
Пришлось коротать в Бивио еще три дня. Только на четвертый день Рето увидел спускающийся с перевала Юлиер караван
и решил, что и они теперь могут смело продолжить свой путь.
На ногах у Хаимо и Марии были только сандалии, и, хотя
они обмотали ступни суконными тряпицами, холод и влага

[ 78 ]
ИЛ 2/2022

все равно проникали в них. Когда они, пройдя перевал, с наступлением сумерек вошли в долину Энгадин и нашли там
приют, им пришлось чуть ли не целый час растирать друг другу подошвы, испытывая при этом боль, еще долго не отпускавшую пальцы их ног.
Переход через перевал Малоджа по тропе, местами покрытой плотным и скользким снегом, тоже отнял у них немало сил.
В Кьявенне они наконец распрощались с Рето и уже собирались плыть по озеру Комо, как Мария вдруг обнаружила, что остаток ее серебряных монет исчез. Подозрение сразу же пало на
Рето, ведь доверия к нему она не испытывала с первых минут их
знакомства. Во время ночевок у него было немало возможностей опустошить ее кошелек. Хаимо решил было повернуть назад и взять его с поличным, но уже в следующее мгновение отказался от этой мысли. Оставить здесь Марию в одиночестве
было слишком опасно, если же они повернут назад вдвоем, то
вряд ли настигнут Рето, ведь Хаимо помогал ему на складе у купца крепить на мулах бочонки с вином, и они еще помахали ему,
когда он тронулся в обратный путь. Это было вчера после полудня, и Хаимо не мог не подивиться торопливости их хитроумного проводника. Остановились они в приюте для паломников
при монастыре, Мария жаловалась на усталость, поэтому вновь
отправиться в дорогу они смогли только следующим утром.
До Комума1 пришлось идти пешком, и это вызывало досаду
прежде всего у Марии, ведь она думала, что они проделают
этот путь по озеру на корабле. Каждый раз, когда теперь на его
глади появлялся парус, а под ним на палубе сидели люди, распевая песни, которые отражались от гор на обоих берегах
звонким, беззаботным эхом, она останавливалась и смотрела
на воду с тоской и надеждой.
В кошельке у них теперь не было ни гроша, монастырские
приюты, в двери которых бенедиктинец Хаимо мог просто постучаться, встречались им далеко не каждый день, и потому
они вынуждены были браться за работу, которая давала им верный кусок хлеба. Крестьянам помогали косить сено, кожевникам мездрить шкуры, — этому ремеслу Мария научилась у отца, — а однажды Хаимо пригодились его писцовые навыки: по
просьбе аббата одного небольшого монастыря он переписал
поземельную книгу, которую тот должен был сдать наместнику
короля Карла.
Лангобардское королевство, на земли которого они ступили, пало в те годы под ударами этого франкского короля. Хаи-

1. Ныне город Комо в Северной Италии.

1. Ныне город Милан.
2. Ныне город Пьяченца.

[ 79 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

мо с Марией видели пепелища и руины, напоминавшие об
ожесточенных схватках между местными жителями и пришельцами, а однажды даже чуть не попали под копыта конного отряда, впереди которого скакал офицер, держа над собой
знамя с изображением орла.
Хаимо не всегда удавалось объяснить держателям здешних приютов, почему монах странствует в сопровождении
женщины, и потому он обзавелся целым рядом версий. По одной из них, Марии полагалось стать невестой капитана, которому приказом короля предписывалось провести ближайшие
годы в завоеванной франками Павии, ему же, Хаимо, поручено опекать ее, поскольку путь его лежит в монастырь Боббио.
По другой версии, он набрел на нее под перевалом Юлиер,
вместе с отцом она попала там под лавину, но осталась в живых, а путь они держали в Рим, где дядя ее занимает высокий
пост в папской курии. В подтверждение своих слов он указывал иногда на следы обморожения на щиколотках Марии. По
третьей версии, она была сиротой из Курии и после смерти
родителей отправилась на поиски своего дяди, который проживал то ли в Медиолануме1, то ли в Павии, то ли в Плаценции2. Рассказывая о превратностях своей судьбы и представляя их себе каждый раз по-новому, Мария легко пускала слезы
из своих прекрасных голубых глаз, предотвращая таким образом любые дальнейшие расспросы.
Вот так и шли они вперед на юг, не поспешая, а то и обливаясь потом под жаркими лучами солнца в долине реки По, и
были несказанно рады, завидев за Плаценцией густые рощи
Апеннин. Монах-паломник, также направлявшийся в Боббио,
посоветовал им заночевать в пустующей хижине на берегу реки Треббии. Среди ночи Хаимо и Марию разбудили звуки, которые показались им волчьим воем. Успокоить их попытался
сосед по хижине. Перекрестившись, он сказал:
— Вам нечего бояться, это всего лишь слоны Ганнибала,
нашедшие свою погибель в битве с римлянами под Треббией
и вот так теперь оплакивающие в полнолуние свою судьбу.
Но слова эти не внесли в души путников умиротворения,
страхи Марии только усилились, волки были бы ей намного
милее.
Покинув жутковатую хижину, они двинулись дальше по
долине Треббии, которая становилась все более холмистой,
достигли через три дня того места, где река как бы обнимает

[ 80 ]
ИЛ 2/2022

остров, и увидели у подножия высокой горы, под пологом леса, монастырь Боббио.
Хаимо издал ликующий крик, монах же испуганно прижал
палец к губам, давая таким образом понять, что они приближаются к монастырю, в котором им предстоит соблюдать
обет молчания.
Но говорить все-таки пришлось.
Хаимо предъявил настоятелю Анастасию рекомендательное письмо и был им принят для беседы. К “Аброгансу” настоятель проявил особый интерес, похвалил красивый почерк и тут же разрешил Хаимо снять копию с книги
основателя монастыря Колумбана о покаяниях, удовлетворив таким образом просьбу настоятеля Вельтенбургского монастыря.
Что же касается Марии, то теперь ей уже не удавалось
скрывать свою женственность, она превратилась в красивую
молодую женщину, лицо ее обрамляли рыжеватые локоны, а
с тех пор как она кормила ребенка, очертания ее груди проступали сквозь накидку самым очевидным образом.
На сей раз Хаимо выбрал версию о лавине, сошедшей с перевала Юлиер, рассказал настоятелю, что после пребывания
в Боббио ему надлежит следовать в Монтекассино и что он
сможет проводить Марию до самого Рима.
Поблизости от монастыря находилась обитель набожных
женщин, которые занимались тем, что шили подрясники и туники для монахов, облачения для алтарей и епитрахили для
священников, вышивали украшения, стирали белье, а также
содержали небольшую богадельню, где ухаживали за больными и увечными. Марию там приняли с радостью, не задавая вопросов, и она работала там успешно, обладая навыками, полученными ею в Санкт-Галлене. Плохо было лишь то, что она не
могла видеться с Хаимо, так как он не имел права выходить за
пределы монастыря.
Скрипторий здесь был в два раза просторнее, чем в СанктГаллене, в нем уместилось полтора десятка пультов, на которые сквозь необычайно широкие окна падало достаточно
света. Почти за всеми пультами сидели монахи, тишина нарушалась лишь скрипением перьев по пергаменту. И библиотека была здесь, пожалуй, побольше, чем в Санкт-Галлене.
Брат Гуинибальдо, ее смотритель, подвел Хаимо к самым
старым книгам, к тем, которые написал сам основатель монастыря Колумбан, осторожно вынул том в четверть листа, поцеловал его, прошел затем вместе с Хаимо в скрипторий, положил том на свободный пульт и раскрыл его.
— Читай! — сказал он Хаимо на латыни.

1. Покаяния (лат.; прим. перев.).

[ 81 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

— Poenitentiale1, — произнес Хаимо, и все остальные писцы подняли и повернули к нему головы. Чуть ли не с испугом
в глазах, как показалось Хаимо.
Гуинибальдо кивнул.
— Пиши, — сказал он, прижимая указательный палец к губам.
Хаимо тихо спросил его, нельзя ли ему переписать это сочинение в меньшем формате, в одну восьмую, в формате “Аброганса”, ведь он должен будет взять его с собой в Монтекассино и вернуться с ним в Вельтенбург.
Гуинибальдо немного подумал, потом подошел к большому шкафу, достал оттуда лист пергамента, который был уже
расчерчен в октаву, и молча подал его Хаимо.
— Спасибо, брате, — пробормотал Хаимо, сел за свой пульт,
подточил гусиное перо и задумался над тем, чем и как ему лучше украсить заглавную букву “P”. Он охотно попросил бы цветных чернил, но предпочел поглядывать на соседние пульты,
вспомнив, что говорить здесь считалось делом еще более предосудительным, чем в Санкт-Галлене или Вессобрунне.
Чтобы псаломщик мог читать Святое Писание в трапезной без помех, было строго-настрого запрещено открывать
рот только для того, чтобы попросить передать тебе блюдо,
до которого ты не мог дотянуться сам. Но никому же не хотелось вставать из-за стола голодным, и потому был придуман
язык жестов. Руки, сложенные ладонями, означали просьбу
передать сыр. Чтобы не остаться без рыбы, изображались
движения пловца. Рука, прижатая к горлу, означала: передайте уксус!
Чтобы монахи не могли разговаривать друг с другом и во
время бритья, они должны были садиться на лавки друг против друга и брить сидящего напротив, при этом держащий в
руках бритву должен был непрерывно распевать псалмы, а
его визави безмолвно выставлять вперед свой намыленный
подбородок.
Хаимо было нелегко приспособиться к столь строгим правилам. Он заметил, что привык к свободной жизни странствующего монаха и к тому удовольствию, какое ему всегда доставляло не только написание слов, но и их произнесение. Но
больше всего он страдал от невозможности видеть Марию.
Разве Господь, спрашивал он себя, не дал Адаму Еву, чтобы
тот не был один? И разве не слышны по ночам в дормитории
стенания его собратьев, потому что природа требует своего?
Почему нужно считать это делом дьявольским?

[ 82 ]
ИЛ 2/2022

А Блаженный Августин, чью “Исповедь” он переписал в
Вессобрунне? Он наверняка испытывал — по крайней мере,
до крещения — то удовольствие, которое потом назвал грехом.
Может быть, в сочинении Колумбана о покаянии он узнает побольше о недозволенном и запретном, пока же он мечтает о том, как бы поскорее закончить работу в этом скриптории и отправиться странствовать дальше — вместе с Марией.

16
Прислонясь спиной к стене, Эрнст сидел на скамье за столом,
придвинутом поближе к печке. Он съел один из бифштексов,
со слегка жестковатой корочкой после разогрева, — из-за того, что он, собирая провиант, забыл про растительное масло.
Залитый талой водой рис во второй сковородке как следует
не размягчился. Помидор, нарезанный прямо в рис, оказался
чуть теплым. Тем не менее все это как-то гармонировало с
ужином в походных условиях.
Он просмотрел журнал, обязательную принадлежность
любого такого приюта. Последняя запись была единственной
в этом году. Три недели назад ее сделал гид по Бернскому нагорью, он был здесь с супружеской парой из Базеля и назвал
конечной точкой их маршрута Вальхерхорн. Журнал был заведен в 1990 году, то есть значительно позже после того, как
в этом приюте побывал Филипп Шефер, если, конечно, в его
планы входило передохнуть или заночевать именно здесь.
Сам он еще не сделал никакой записи, да и не знал, стоит ли
ему это делать. Кому какое дело до его затеи!
Из фляжки с вишневкой, стоявшей рядом с тарелкой, он
сделает пару глотков только перед отходом ко сну. Приняв это
нехитрое решение, он встал, отнес к печке тарелку и ложку с
вилкой, взял сковороду и вышел на воздух, чтобы набрать снега для мытья посуды и для чая. Сразу за хижиной, под гребнем,
снег еще не растаял, он уже пользовался им для пропарки риса. Стоя теперь опять на террасе, он вновь подивился той изобретательности, с какой этот приют сумел примоститься на узком скальном выступе между ледниками, которые подобно
двум скованным стужей водопадам обрывались слева и справа
от него в пропасть. Он попытался представить себе проводников, грузчиков и мулов, которые более ста лет тому назад, невзирая на всю эту сеть трещин и расселин, подняли сюда, под
облака, необходимый для постройки материал — бревна, двери, печку, окна, — и как потом плотники превратили эту массу
дерева в приличный приют. Потом он бросил взгляд на Шрек-

1. В переводе с нем. — Рог Испуга.
2. Игра слов, основанная на разных высотах Шрекхорна и горного хребта,
простирающегося с севера на юг Сирии вдоль Средиземного моря.

[ 83 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

хорн1, скалистые склоны которого светились медно-красным
вечерним светом и вызвали в его памяти картины, связанные
с Ахаггаром, Атласом и Джебель-эль-Ансарией, хотя в Африке
и на Ближнем Востоке он никогда не бывал. “Джебель эль
Шрек!”2 — воскликнул он и засмеялся. И был в то же время
слегка напуган эхом собственного голоса.
Густые сумерки заставили его надеть налобный фонарь.
Подбросив дров в огонь, он вскипятил в большой кружке воду для чая, запустил туда два пакетика мятного и два c шиповником, и подождал ровно десять минут, давая чаю настояться. Затем налил полную чашку и положил в нее ложку сахара
из банки, найденной им на полке в одном из углов приюта. Горячий напиток согрел его и придал ему сил: холодом веяло
уже в двух-трех шагах от печки. На ночь он расстелил четыре
одеяла, а еще два положил на стул рядом с кроватью в свернутом виде. И сидя теперь за столом, обдумывал план своих завтрашних действий.
Хорошо бы подняться на перевал пораньше — прежде чем
солнце сделает рыхлым не только весь снег, но и — в этом
главная опасность! — снежные перемычки над трещинами в
леднике. Потом забыть про Вальхерхорн и вернуться на
Мёнхсйох. Жаклин показала ему, как заводить будильник на
телефоне. Он включил мобильник и не поверил своим глазам, увидев на дисплее сообщение, — ведь он был уверен, что
до этой забытой богом скалистой и ледяной пустыни никакие
радиоволны не доходят.
“Желаю вам обоим спокойной ночи. Ж.”, — читал он на
дисплее, чувствуя, как в груди у него как-то сразу потеплело.
“Взаимно”, — набрал он, но тут же сообразил, что такой ответ
был бы нелепым, — Жаклин наверняка проводила эту ночь
одна. Поэтому он быстро стер куцее слово, написал: “Желаю
тебе того же. Привет с горных вершин, Э.”, нажал на кнопку
“Senden”, и сообщение выскользнуло из приюта, взмыло над
ледником и северной стеной Фишерхорна под небеса и проникло там в такой спутник, который тут же отправил его снова на Землю, где оно с безошибочной точностью нашло отель
“Риги Кульм” и вернулось к Эрнсту в виде двух слов: “Сообщение доставлено”.
Эсэмэска от Жаклин напомнила Эрнсту о том, что он собирался побывать здесь вместе с Томасом и рассказать ему, в

[ 84 ]
ИЛ 2/2022

какую историю он ввязался. И вот теперь он не понимал, что
ему делать здесь дальше одному. Разве важно ему знать, откуда начал свой спуск Филипп Шефер, — от приюта “Бергли”
или от станции Айсмеер? Установить это по прошествии тридцати лет невозможно, к тому же безоглядная смелость восходителя-одиночки не могла не привести тогда к такому финалу. Вот только лист из песенника не выходил у него из
головы. Книгу, которой, скорее всего, цены нет, немец завернул в лист бумаги с текстом старинной швейцарской песни “Я
на горочке сидела...”.
Чистая случайность? Или в этой песне1 скрыто какое-нибудь сообщение? Страницы с такими песнями по квартирам не
валяются, так что эту кто-то намеренно вырвал из песенника
или из какой-нибудь другой книги. Никакой случайности в
этой истории нет и быть не может, наконец решил Эрнст, иначе бы он не пришел сюда. Однако и скрытое в песне сообщение оставалось для него тайной за семью печатями.
Направляясь в туалет, который казался то ли привинченным, то ли приклеенным к скале и от которого к краю ледника
тянулся коричневатый след, он увидел, что над Шрекхорном
взошел месяц. Рога его смотрели влево, он был уже более чем
наполовину полным. В его холодноватом свете ледники и склоны гор выглядели еще более белыми, светлее стало и в хижине.
Эрнст погасил фонарь, налил стаканчик вишневки и выпил его
неспеша, маленькими глотками. Это согрело его на несколько
минут, и он потратил их на то, чтобы поставить будильник на
04.00, подбросить пару поленьев в печку, снять брюки, куртку и
свитер, заползти под одеяла и поскорее заснуть.
Он проснулся от какого-то треска и не сразу понял, где он
находится. Откололась глыба, подумал он, на ледниках такое
происходит сплошь и рядом, и необязательно днем. Эрнст
взглянул на часы — было немного за полночь, — повернулся
на другой бок — и замер. В том углу хижины, где был сложен
запас дров — это было хорошо видно даже в бледном лунном
свете, — спиной к нему стоял человек и шарил рукой по полке, на которой стояли банки с сахаром, солью, приправами, а
также две или три вещицы из кухонной утвари.
“Спокойствие, — сказал себе Эрнст, начиная дрожать всем
телом, — главное — спокойствие”.
И стал медленно, сторожко приподниматься в постели, не
спуская глаз с незнакомца. Альпинисты часто появлялись в приютах среди ночи, могли, например, припоздниться с выходом

1. На “Ютьюбе” ее можно слушать в исполнении Кармелы Конрад.

[ 85 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

на маршрут или встретить неожиданное препятствие. Но почему он не слышал, как этот человек вошел? Ведь пол здесь скрипел буквально при каждом шаге, и дверь открывалась со стоном,
как в каком-нибудь замшелом радиоспектакле. Недоумение вызывала и бесшумность, с которой он чем-то занимался у стены.
— Добрый вечер! — произнес наконец Эрнст, выбравшись
из-под груды одеял. Затем зажег налобный фонарь, направил
его луч на ночного гостя и спросил: — Хотите, я сварю вам суп?
Незнакомец выпустил из рук досочку — она с сухим треском встала на свое место в обшивке стены, — повернулся и посмотрел на Эрнста с нескрываемым удивлением. Он был бледен, рот его был открыт.
— Минутное дело, надо только подтопить печку, — сказал
Эрнст, открыл дверцу, взглянул на тлеющие головешки, поднял голову, но незнакомца в приюте не было.
Веря и не веря в то, чему он только что стал очевидцем,
Эрнст подошел к стене, от которой вверх вела лестница. Сделав по ней несколько шагов и включив фонарь, он увидел перед
собой небольшое помещение вроде мансарды, но никого и ничего, кроме пары матрасов, в нем не было. Тогда он спустился
вниз, вышел наружу и, собравшись с духом, крикнул “Ал-лоо!” в
пустынную лунную ночь. Издалека оно вернулось настолько ослабевшим, что могло быть только его собственным эхом. Второй раз он крикнул “Алло!” уже во всю мощь своих легких, и оно
пришло назад, отразившись от стен Фишерхорна, уже более
звучным.
Под крышу Эрнст ступил продрогшим до костей, встал у
стола, опустошил фляжку, подбросил в печку дров и забрался
под одеяла, еще хранившие его тепло. Немного погодя пошарил глазами по углу, в котором появилась и исчезла фигура
незнакомца, почувствовал, как вишневка ударила ему в голову
и погнала его мысли на карусель, вращавшуюся все быстрее
под мелодию незатейливой швейцарской песенки, и заснул в
конце концов в растрепанных чувствах.
Писк и верещание вперемешку с мигающими световыми
сигналами разбудили его в четыре утра: это был его телефон.
Он потянулся к нему, нажал на “стоп” и, отвечая на вопрос телефона, хочет ли он включить его, выбрал “нет”. Он никого не
станет беспокоить в столь ранний час. Включив фонарь, он сел
и потер виски. Голова болела. Он натянул на себя свитер, влез
в брюки и сунул ноги в громадные деревянные башмаки.
В печке еще тлели угли, он положил на них несколько щепок, а когда они занялись, добавил к ним несколько полешек.
На плиту он поставил сковородку с талой водой, посматривая
при этом в угол. Потом вышел из приюта и помочился сквозь

[ 86 ]
ИЛ 2/2022

перила узкой террасы в обрыв. Было еще темно. Месяц закатился.
Вернувшись под крышу, он аккуратно сложил одеяла, достал из корзинки для съестных припасов хлеб, масло и растворимый кофе, дождался момента, когда вода закипела, наполнил чашку, высыпал в нее пакетик кофе и положил ложку
сахара, отрезал ломоть хлеба и намазал его маслом. Кофе такого рода был бы ему не по вкусу даже в ресторане, но тут он
пил его с благоговением, глоточек за глоточком, и так же неспеша, кусочек за кусочком, поглощал бутерброд, пытаясь
при этом понять, что же произошло этой ночью.
Он не верил ни в призраков, ни в духов, и тем не менее в
нем крепло убеждение, что то, что ему привиделось этой ночью, не могло быть ничем иным. Он никогда бы не подумал,
что видение может быть столь сущим, таким живым. Он никогда бы не поверил, что человек, повернувшийся к нему вон
в том углу, не состоял из плоти и крови. В нем не было ничего призрачного и бестелесного, он даже отбрасывал тень, когда оказывался в свете налобного фонаря.
Или это у него, Эрнста, все-таки обман зрения? Он действительно видел тень? Или сам был зачарован лунным светом,
в котором всегда есть что-то нереальное, даже волшебное?
Он не произнес ни слова, этот человек, но ведь от него, а
никак не от Эрнста исходил звук, с которым сталкиваются
предметы, сделанные из дерева. Эрнст поднялся, зашел в
угол, в котором ему явился странный гость, и составил на пол
банки и кухонную утварь. Затем осмотрел стенную панель,
сбитую из коротких досочек. Одну из них почему-то можно
было отвести так, что она тут же возвращалась на свое место.
Осветив небольшое полое пространство за ней, он увидел то
ли книжку, то ли довольно толстую тетрадь. Достал ее, не отпуская упругую досочку, и прочитал на наклейке, почти уже
отставшей от переплета:
Ф. Шефер
1943/44/45
Досочка легла на свое место в панели с легким щелчком.

17
В первых числах сентября Хаимо попросил Анастасия об аудиенции и ясным солнечным утром стоял теперь перед ним
вместе со старшим писцом Гуинибальдо. На стол настоятеля
он только что положил копию монашеского устава и копию
книги покаяний Колумбана. Гуинибальдо, в свою очередь,
принес копию “Аброганса”, снятую его усердными писцами.

[ 87 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

Взяв в руки книгу, Анастасий полистал ее, одобрительно
кивнул и поднял голову:
— Ты не хочешь остаться у нас?
Вытянув худую шею, Гуинибальдо смотрел на Хаимо со
стороны ободряющим взглядом.
Хаимо покачал головой.
— Брат настоятель, я должен доставить “Аброганс” братьям в Монтекассино.
— А правила основателя нашего монастыря?
Настоятель положил книгу на стол.
— Она будет со мной, когда я вернусь в Вельтенбург. Настоятелю Зигидо хочется знать, что написано святым Колумбаном о покаянии.
Анастасий тихо вздохнул.
— О покаянии им написано очень много. И правила его
очень строги к тем, кто сворачивает с праведного пути.
Хаимо тяжело вздохнул. Он не только их переписал, он испытал их действие на собственной шкуре.
“Шестью палочными ударами наказывать каждого, кто
своим кашлем испортил пение псалма...” Записав однажды
это правило, Хаимо закашлялся на первом же богослужении,
за что и получил шесть ударов, которые отвесил ему старейший из певцов. Наверное, именно поэтому задница саднила
потом целую неделю, едва он садился за свой пульт.
Не успели опасть припухлости, как на него настучал
Маинардо, один из пожилых, вечно пребывающих в дурном
настроении писцов, — за то, что он, закончив переписывать
очередной абзац, воскликнул с облегчением: “Да будут благословенны все покаяния!” Такое высказывание считалось
праздным, бесполезным и наказывалось двенадцатью палочными ударами. Тогда уж лучше растянуться на церковном полу
и лежать так, не шевелясь, пока не отзвучат все двенадцать полуночных псалмов, — что и пришлось испытать ему, когда он
нечаянно опрокинул чернильницу.
Не мог он без содрогания смотреть в бане и на спину Бертулфа, который отважился заговорить перед монастырскими
воротами с маркитанткой и был за это зверски порот розгами. Это зрелище заставило его отказаться от попыток повидаться с Марией. С тем большим нетерпением ждал он того
момента, когда сможет отправиться в Монтекассино.
И вот он стоит перед настоятелем и не верит своим ушам:
с его дозволения Мария присоединилась к группе паломников и ушла в Рим, где может повстречаться со своим дядей. А
он-то с самого начала думал, что они одолеют дорогу в Монтекассино вдвоем и что никакой силе их потом не разлучить. И

[ 88 ]
ИЛ 2/2022

надо же так опростоволоситься! Разве не он заносил на пергамент правило Колумбана, согласно которому зачавший ребенка приговаривается к семи годам покаяния на хлебе и воде, а совершавший с женщинами непотребства должен
каяться три года? Как мог он быть таким наивным, чтобы полагать, что все это не бросает тени на него и Марию? Для монахов женщины были воплощением дьявола. То, что ему казалось естественным, было для тех, кто хотел быть одной
плотью с Христом, противоестественно.
Хаимо закрыл глаза, и в голове у него зазвучали покаянные слова, грешники размахивали листами пергамента, на
которых они были написаны, или пускались с ними в пляс,
женщины покачивали задами и трясли грудями, и ослы тоже
плясали, ощущая в своих отверстиях возбужденные члены
похотливых монахов, и покаяния не были бы записаны в книге, если бы все это не творилось братьями, под сутанами которых бунтовала их земная плоть, в то время как из их глоток
рвались слова псалмов, призванных эту плоть усмирить.
— Ты можешь идти.
Голос настоятеля заставил Хаимо вздрогнуть.
Он уже было двинулся к дверям, но неожиданно для себя
самого обернулся и спросил:
— А мой осел?
Настоятель, кажется, был готов взорваться.
— Какое наказание ждет того, кто говорит: это мое, а это
твое?
Хаимо опустил голову.
— Шесть палочных ударов.
— Ты избежал их, — сказал настоятель, — потому что решил покинуть нас. Осел принадлежит монастырю, чьим гостем ты был. Да пребудут с тобой Господь и святой Колумбан.
— Deo gratias1, — пробормотал Хаимо и покинул келью настоятеля вместе с Гуинибальдо. Прощаясь с ним у ворот, он
протянул ему руку, но Гуинибальдо испуганно отпрянул, и
Хаимо вспомнил, что рукопожатие тоже каралось шестью
ударами.
Он поклонился писцу и увидел, что на глаза его набегают
слезы. Поднял руку, желая ему всего хорошего, прошел через
ворота, поклонился толстому привратнику, одарившему его
кривой улыбкой, и взял курс на Монтекассино — с кожаной
сумкой, полной книг, на левом плече и с мешком провианта
на правом.

1. Слава Богу (лат.).

1. Ныне Тоскана, область в Италии.

[ 89 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

Он шел по дороге, которая весной привела его в Боббио,
чтобы выйти на дорогу, с которой свернул в Плаценции и по
которой паломники шли в Рим. Насколько радостнее и увереннее шагалось ему тогда по этой дороге!
При мысли о том, как в этом монастыре поступили с Марией, его охватывала ярость отчаяния. Для него было ясно как
день, что Анастасий мстил ему за то, что он взял себе в спутники женщину. И, конечно же, настоятель догадался, что не было
у Марии ни отца, погибшего под лавиной, ни высокопоставленного дядюшки, ожидавшего племянницу в Риме. И потому еще
более подлым выглядело его решение отпустить Марию в дальнюю дорогу одну. Пусть себе плетется в огромный Рим, где ее
никто не ждет, пусть себе топает, не ведая, что ждет ее впереди.
И что это за паломники? Это целая группа, или их, допустим, только двое? Паломничество — это одна из форм покаяния, ее выбирают люди с тяжкими грехами. Те, кто побогаче,
могут отправить в странствие тех, кто победнее, и таким образом откупиться от своих грехов. Хаимо доводилось встречать
профессиональных паломников, и это были по большей части
неотесанные детины, вроде извозчиков, люди, во всяком случае, к которым следует относиться с разумной мерой недоверия. Сумеет ли Мария, столкнувшись с парой таких проходимцев, выпутаться из того, что он напридумал о брате ее отца?
Дорога в Монтекассино вела через Рим, ближайшей целью
Хаимо был, таким образом, Вечный город, и он был полон решимости искать и найти там Марию. От Плаценции дорога вилась и петляла по крутым склонам Апеннин к перевалу МонсЛангобардорум, откуда можно было спуститься в ту или иную
долину Тусции1. Монастыри на его пути предлагали странникам передышку и ночлег, и он осторожно спрашивал о двух
или, может быть, трех паломниках, среди которых была женщина. Отвечая на недоуменные вопросы, говорил, что это его
сестра, с ней его в Альпах разлучила лавина. Но вспомнить о
такой компании никто не мог.
И только в приюте “Санкта-Мария” на перевале Монс-Лангобардорум привратник рассказал ему, что некоторое время тому назад у них заночевали два паломника с женщиной, которая
доверительно сообщила ему, что зовут ее Мария и что она хотела бы вернуться туда, откуда она пришла, но, поскольку паломники не хотели даже слышать об этом, помочь ей он не смог.
Можно ли сказать, что паломники эти были спецами в своем деле, спросил Хаимо, и привратник кивнул утвердительно.

[ 90 ]
ИЛ 2/2022

Это очень опечалило Хаимо, но теперь он хотя бы знал,
что она шла этим же путем и, скорее всего, обретается где-то
в Риме. В то же время он не представлял себе, как он найдет
ее среди многих тысяч жителей большого города, однако уже
одна мысль о том, что она находится в его пределах, внушала
ему некоторую надежду.
Не находя приюта при церквах, Хаимо помогал при сборе
яблок и при начавшемся сборе винограда, что обеспечивало
ему ночлег и пропитание. Все думы его при этом были о Марии, разве мог он за нее не опасаться, если в Риме, как было
ему известно, работорговцы безжалостно продавали людей в
неволю, будь то богатым римлянам, будь то купцам с Востока.
Ничего хорошего не предвещало и то, что он узнал от привратника о хитроумных паломниках в сутанах.
Он вышел к мраморным каменоломням близ Луни, в префектуре городка под названием Лукка снял копию с договора
купли-продажи, заключенного с одним из бенедиктинских монастырей, назвал себя замечательным писцом на рыночной
площади Сиены и был нанят богатым аристократом для сочинения любовных писем к его тайной возлюбленной, которые
Хаимо, к восторгу влюбленного, украшал такими метафорами
из Песни песней Соломона, как: “Две груди твои — как два олененка, как двойня газели” или “Твои заросли — гранатовая роща с сочными плодами...”1
Постепенно приближаясь к своей цели, он пересек границу провинции Латиум2, зная латынь, легко понимал странный, певучий говор ее жителей, вышел к живописному озеру
Больсена, которое показалось ему похожим на озеро Аммерзе и напомнило о днях, прожитых им с Марией в Вессобрунне, заметил, как после Витербо дорога стала полниться воловьими повозками, всадниками, торговцами, крестьянами,
солдатами, и увидел, наконец, в далекой дымке башни и стены города, который мог быть только Римом.

18
Эрнст долго, веря и не веря своим глазам, смотрел на толстую
тетрадь в клеенчатой обложке, которая вдруг оказалась у него
в руках. Решив наконец раскрыть ее, увидел на первой странице четыре цифры, явно написанные чернилами: 1 9 4 3.
Наверху следующей страницы стояло слово “Призыв”, после чего записи, размытые проникшей в тетрадь влагой, прак1. Перевод И. А. Дьяконова.
2. Ныне Лацио, область в центре Италии.

[ 91 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

тически не читались. Такими они оставались почти до середины тетради, потом делались карандашом, заканчиваясь наверху последней страницы датой — “Май 1945” — и единственной
фразой над ее нижним обрезом: “Конец близится!”.
Судя по всему, это был дневник, который кто-то вел в годы
Второй мировой войны. Немного подумав, Эрнст вырвал из того же номера “Бернского вестника” еще две страницы, встряхнул их, очищая от пыли и опилок, завернул в них тетрадь и сунул
ее в мешок с провизией. Зачем ему разбираться в этих записях
здесь, в спешке и неуюте, он займется ими дома, уединившись в
своем кабинете. Еще раз взглянув на угол, из которого они ему
явились, он подошел к стене, отвел упругую досочку и посветил
фонарем в открывшееся пространство. Оно было полым. То, на
что намекал ему ночной гость, он нашел.
Эрнст покачал головой. Вся эта история была выше его понимания. Что навело его на мысль о дневнике, который здесь
по какой-то причине спрятал Филипп Шефер? Его воспаленное воображение? Привидение, облекшее себя в плоть? Или
это ему просто приснилось?
Он вышел из приюта и сделал глубокий вдох. На небе все еще
дрожали звезды, но за гребнем Шрекхорна уже виднелась бледно-розовая полоска. Ужас этой ночи был побежден, но все еще
давал о себе знать. Он завернул за угол к туалету, который лепился к скале, напоминая ласточкино гнездо, но был все еще так возбужден, что не смог помочиться, заметив при этом, что он так
привык к гигиене, что уже одна мысль о невозможности помыть
руки мешает ему справить здесь большую нужду. Надо поскорее
вернуться на Юнгфрауйох, там есть приличные ватерклозеты,
устроенные с учетом японских вкусов.
Укладывая в мешок остатки съестных припасов, он достал из
него сверток с тетрадью и ощупал его. Не растворилась ли она в
воздухе, подобно ночному гостю? Но сверток сопротивлялся нажиму, настаивая на своем существовании как тетради, так и
дневника. В нем снова проснулось любопытство. Он развернул
сверток, сел за стол и, включив фонарь, стал искать записи, сделанные в 1944 году, — год этот фигурировал в журнальном объявлении. Рассвет еще не наступил, дорога на Юнгфрауйох не
займет более трех часов, значит, он может не торопиться.
Мелкий почерк и узкие пробелы между строками на листах
в клеточку затрудняли чтение, к тому же некоторые страницы
склеились или пострадали от сырости. Тем не менее ему удалось узнать, что Шефер воевал в дивизии горных стрелков, которая какое-то время стояла в северной части Италии, откуда
спешно двинулась на юг, получив приказ примкнуть к десантникам, державшим оборону под Монтекассино. Встретил он в тет-

[ 92 ]
ИЛ 2/2022

ради и сослуживца Шефера по имени Хольгер Ридель. Разговоры у них часто вращались вокруг гор, по которым они успели
походить в мирное время. Бросалось в глаза множество вопросительных знаков. Муссолини свергнут — чью же Италию они
должны тогда защищать? От кого и почему? В Апеннинах они
получили приказ расстрелять двух английских парашютистов и
выполнили его. Разве нельзя было отправить их в лагерь для военнопленных? Видимо, Хольгер продолжал верить в фюрера.
Не церемонились и с партизанами, если, конечно, удавалось окружить их. Не щадили и тех, кто укрывал партизан. Рассказывалось о маленьком монастыре, в котором работали и молились пятеро монахов. Командир посчитал, что именно они
вели огонь, которым были убиты пятеро солдат из их части, поэтому приказал казнить такое же число монахов. Их поставили
к монастырской стене, Филиппа и Хольгера отрядили в расстрельную команду. “Non siamo partigiani!”1 — успел крикнуть
самый юный из монахов, прежде чем пал на землю под градом
пуль. И снова вопросительный знак. Затем последовал приказ
взорвать монастырь. Хольгер был среди тех солдат, которые закладывали взрывчатку внутри здания и вышел оттуда с книжкой, которую позже показал Филиппу. К тому времени монастырь был уже одной сплошной грудой развалин. Книжку он
взял из монастырской библиотеки, она показалась ему старинной и поэтому ценной.
Заметки о боях вдоль линии Густава2 под Монтекассино
становились все короче, зато множилось число вопросительных знаков. Как получилось, что немцы ведут войну со всем
миром? С французами, поляками, англичанами, индийцами,
маори... Ради чего они должны умирать? В одном из боев, при
отступлении, Хольгер был тяжело ранен, но Филиппу с товарищем удалось дотащить его до полевого лазарета. Чтобы заняться раной, хирургу пришлось сперва взрезать куртку, при
этом из ее кармана полетела на пол книга: Хольгер носил ее с
собой как талисман. Филипп, не отходивший от товарища,
подобрал ее, а уже на рассвете нового дня, вместе с остатками
своей части, оказался далеко от этого лазарета.
Где теперь Хольгер? Этим вопросом открывалась следующая страница. В руках врага? На небесах? Хаос был неописуем,
потери были чудовищными. Пятно, делавшее половину одной
из страниц нечитабельной, было похоже на кровь: Филипп пи-

1. “Мы — не партизаны!” (Итал.; прим. перев.)
2. Оборонительная линия немецкой армии в центральной части Италии в
годы Второй мировой войны.

1. Последнее наступление в Северной Италии союзники начали 9 апреля
1945 г.

[ 93 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

сал, что ему повезло, что пуля только слегка его задела. Эрнст
стал переворачивать страницы быстрее, подразделение Филиппа отступало с боями, прошло чуть ли не половину Италии,
но все-таки тоже сдалось американцам1. “Надеюсь скоро оказаться в плену” — стояло на одной из последних страниц.
Когда Эрнст смог наконец оторваться от чтения, за окном
уже было светло. Фонарь давно работал вхолостую, но он этого не замечал. Он выключил его и сунул в рюкзак. Затем завернул тетрадь в газетную бумагу и убрал ее в мешок с провизией.
Встал с тяжелой головой, выпил глоток чая и стал готовиться
к выходу. Плотно закрыл дверцу печки — ни одной искре не вырваться из нее, — затворил ставни и запер дверь. Добравшись
по гребню до своих лыж, достал из рюкзака камусы, закрепил
их и пошел вверх к перевалу.
Держась в основном следа, проложенного им вчера при спуске, он уверенно скользил вперед, хотя пару раз лыжи все-таки
просели. Мыслями же он оставался в только что прочитанном.
Молодой солдат, до призыва, скорее всего, студент, спас от уничтожения одну из древнейших книг немецкого языка. И ему
вспомнилось, что немцы, заняв монастырь Монтекассино, тут
же отправили в безопасное место самые ценные книги и картины. Понимали, что вскоре последуют удары с воздуха. И они
действительно последовали. В результате громадный монастырь был разрушен союзниками до основания.
Затем память нарисовала ему тот чудесный храм, который он
видел в Южной Корее. На десятки тысяч деревянных дощечек
там нанесены изречения Будды. Иероглифы вырезались писцами в зеркальном отражении на протяжении многих лет. Во время корейской войны пилот корейской авиации получил от американцев приказ бомбить этот монастырь: предполагалось, что
там укрываются прокоммунистически настроенные партизаны,
но он отказался выполнять приказ.
Порядком вспотев, Эрнст снял перчатки и расстегнул молнию на куртке. С перевала дул легкий ветер, принося желанную свежесть. Достигнув его вершины, он перевел дыхание,
оперся на палки, выпил несколько глотков чая и съел полкраюшки хлеба с сыром, отрезая перочинным ножом от его куска ломтик за ломтиком. Толком он не позавтракал и теперь
чувствовал голод. Чтение заняло у него много времени, слишком много, понял он вдруг, — солнце приближалось к зениту.
Рядом с мрачной стеной Эйгера Мёнх сиял нежной белизной.

[ 94 ]
ИЛ 2/2022

Эрнст не знал его с этой стороны, и в данный момент он нравился ему больше, чем его широко известный, мощный силуэт, которым он смотрелся с плоскогорья, зажатый своими
вечными соседями — Эйгером и Юнгфрау. Интересно, почему его окрестили Монахом? Ведь Бернское нагорье было областью Реформации и не отличалось обилием монастырей,
по крайней мере сейчас он не мог припомнить ни одного.
Он пристегнул камусы к рюкзаку, снял глетчерные очки и
невольно зажмурился, нанося на лицо защитный крем во второй раз. Затем застегнул молнию доверху, снова надел перчатки и внимательно осмотрел склон, по которому ему предстояло
спуститься к леднику Эвигшнеефельд. Далеко внизу он увидел
двух лыжников, которые шли или от приюта на Мёнхсйохе или
от Юнгфрауйоха, намереваясь, наверное, спуститься по леднику к подножью Грос-Фишерхорна. Не спуститься ли ему, подумал он, ставя лыжи поперек склона, как делал он это вчера, поднимаясь сюда, на перевал, но все же решился на скоростной
спуск, который минут за десять вынесет его к тем двоим, не спеша идущим своим путем.
Оттолкнувшись, он устремился вниз и при первом же резком повороте сорвал ветровую доску1, которая захватила его и
понесла вниз по склону. Он потерял равновесие, попытался
вцепиться в снег обеими руками, перекувырнулся и остановился, только скатившись в длинную, узкую расселину в толще ледника. Оглушенный, он какое-то время лежал без движения, потом попытался пошевелить руками и ногами, — насколько это
было возможно. Левая ступня!.. При малейшем движении она
отзывалась острой болью. Ботинок оставался в креплении, вывернутый вместе с лыжей в сторону. Что бы это ни было — растяжение, разрыв или перелом, — без посторонней помощи ему
отсюда не выбраться. Это стало ему ясно сразу после падения.
Он сделал попытку приподняться, не вовлекая в это движение левую ногу, и тут же ощутил неимоверную тяжесть и
скованность во всем теле. Хотя крепление на правой лыже и
расстегнулось, подтянуть ее к себе было невозможно: правая
рука его была крепко зажата за его спиной.
— Спокойствие, главное — спокойствие, — сказал он, обращаясь к себе с этим призывом во второй раз за время между
полуночью и полуднем.
Вся надежда теперь была на его сотовый. Телефон находился во внешнем кармане рюкзака, который, в свою оче-

1. Ветровой доской называют плотный слой мелкозернистого снега, образующийся на подветренней стороне горных склонов.

19
Еще раз взглянув в зеркало, Жаклин направилась в ванную
комнату, чтобы переодеться и наконец лечь в постель, но в
этот момент раздался стук в дверь ее номера. Было уже за полночь. Лена? — подумала она. Они уже наговорились, изливая
друг другу душу, но что-то отвлекло их внимание в ту минуту,
когда Лена явно хотела спросить ее о чем-то интимном.
Она приоткрыла дверь, за которой стоял Анри с початой бутылкой вина и двумя бокалами. Не допить ли им ее вдвоем и до
конца, спросил он. Немного помедлив, она распахнула дверь и

[ 95 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

редь, находился у него за спиной. Нащупав лямку левой рукой, он потянул ее на себя, но и рюкзак был зажат так крепко,
что он даже не колыхнулся. Оставшись таким образом без телефонной связи, он, конечно же, вспомнил, что почему-то решил не включать мобильник. Спросонья или потому, что,
зная, можно сказать, наизусть номер спасателей с их вертолетом — 1414, — посчитал, что забрел слишком далеко и что они
были теперь вне зоны действия его телефона? Не могли бы
они, наверное, связаться с ним и по радио: расселина в этом
месте была глубиной не менее трех метров.
Важно было поэтому оставаться в постоянном движении
и попытаться расширить свое крохотное жизненное пространство в этом мире снега и льда. Между тем холод уже начал проникать сквозь его куртку. Это не сулило ничего хорошего, и, размышляя о возможностях своего освобождения из
этого студеного плена, он приходил к выводу, что надеяться
он мог только на тех двух лыжников, которые приближались
в этот момент к “Полю вечного льда”.
Ему надо было собраться, чтобы впервые в жизни попросить о помощи. И тогда он крикнул: три раза коротко, три раза
протяжно и еще раз трижды коротко. Это были “Ааа” без слов,
знаки азбуки Морзе, в сущности, SОS, save our souls, спасите наши души, они отзвучали без эха, и у него не было ощущения,
что они вышли достаточно далеко за пределы его расселины.
Тогда он издал свой троекратный крик во второй и в третий
раз. И умолк, ощущая сухость во рту, а значит и жажду. Но термос находился в рюкзаке, а открыть рюкзак было невозможно.
Двигайся, приказывал он себе, двигайся, Эрнст, чтобы ты
мог потом рассказать о своей авантюре. И он продолжал делать кистями рук и правой ступней пусть слабые, зато повторяющиеся раз за разом движения, в то время как боль в его
левой ступне только усиливалась, а холод хоть и медленно, но
неотступно сковывал его члены.

[ 96 ]
ИЛ 2/2022

пригласила его войти. В тайниках ее памяти замигал огонек
тревоги, но, когда Жаклин сказала себе, что она знает, чего она
хочет, он тут же погас.
Анри был ее близким другом в те дни и недели, когда они
заканчивали школу. Ей нравилось видеть рядом с собой человека, который не только обожал ее, но и восхищался ею. До
этого она не считала себя настолько привлекательной, чтобы
вызывать у сверстников плотские желания. Встречаясь с Анри, она узнала, что она женщина.
После окончания школы пути их разошлись. Анри мечтал
стать военным летчиком, а его забросило, и надолго, в сухопутные войска, Жаклин же с Леной отправились в Боливию
изучать эту страну. Однажды он сообщил ей, что делает карьеру, прослыв при этом дамским угодником.
Сегодня она увидела его в первый раз после окончания
школы. Организаторы встречи хотели провести ее еще год
назад, чтобы отметить двадцатипятилетие их выпуска, но не
сложилось. Собраться на Риги они смогли только этим вечером.
Настроение у всех было прекрасное, по рукам пошли фотографии тех лет, ударились в воспоминания, как вместе с
учителями ходили на стадион, как всем классом отправлялись в горы, не без опаски, конечно, — их классный руководитель, покоривший немало вершин, почему-то считал, что они
должны брать с него пример, и вел их обычно в одну из далеких долин, откуда надо было топать к какому-нибудь глухому
перевалу, чтобы спуститься с него в другом направлении, а затем вновь карабкаться вверх и добраться наконец до хижины,
в которой надо было развести огонь и сварить себе ужин. Рассматривая фотографию горного озера в Тессине, на которой
она с двумя школьными подругами сидела на огромной глыбе
гранита, а за ними к темно-синему небу вздымались, одна другой круче, белоснежные вершины, она вдруг поняла, почему
Эрнст так неравнодушен к горам, и решила в ближайшее же
время походить и полазить там вместе с ним.
Взглянув снова на фотографию, она вспомнила, что поздним вечером присоединилась к тем парням и девушкам, которых опять потянуло к этому озеру. Луна была почти полной и
отражалась в воде, Жаклин почувствовала необыкновенный
прилив романтических чувств и позволила Анри начать с ней
игру, которая не могла не обернуться увертюрой к ее первому
любовному роману.
И, конечно же, не обошлось без показа фотографий. У папаш и мамаш на них был гордый вид, они наводили на своих
деток смартфоны, стремясь запечатлеть их облик для исто-

[ 97 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

рии, маленькие принцессы дарили окружающим улыбки, держа на вытянутых ладошках пасхальные яйца, танцуя или играя на скрипочках, принцы стояли бок о бок со снеговиками,
восседали в самодельных шлемах на велосипедах или строили песочные замки, двое летели вниз по склону долины на
санках, зажав между собой сестренку и ликуя от радости;
здесь же, на Риги, всеобщее ликование вызвала Каролина, когда она, вышедшая замуж через год после окончания школы,
показала фотографию ее только что рожденного внука, и
Жаклин в тот момент как-то сразу стало ясно, что в ее возрасте уже можно быть бабушкой. Зашла речь и о первых разводах, и о нелегком жребии тех женщин, которые пытаются соединить заботы о семье с карьерным ростом. Ирина, лучшая
в их классе, была убеждена, что она не стала главным врачом
онкологического отделения только потому, что ее конкурентом был мужчина, у которого, ясный перец, было больше времени, чтобы публиковаться в специальных журналах.
“Надо же, желание заводить детей не пропадает”, — с удивлением думала Жаклин. Бездетных во всей компании было
только четверо, в том числе гомосексуалист Марко, всегда готовый прийти на помощь кому угодно и потому вызывавший
у нее неизменную симпатию. Это он сообщил ей за день до
сдачи выпускного экзамена по латыни, какой текст, по его
предположению, будет дан для перевода, — стихотворение
Катулла, которое почему-то не было включено их преподавателем в программу, хотя сам он слыл страстным почитателем
этого римского поэта. Вот так и получилось, что по латыни
она получила оценку, которая была выше ее познаний. Она
даже намеренно совершила две ошибки, чтобы избежать подозрений в списывании. Сегодня вечером она сидела за столом рядом с Марко, и, когда их соседи слева и справа начали
похваляться своими детьми, он сказал ей:
— Слушай, а ведь мы с тобой не нуждаемся в такой благодати!
Жаклин засмеялась и кивнула, подумав, правда, про себя,
уж не считает ли он ее лесбиянкой.
Погода была прекрасная, и весь день в ресторане было полно народу, но когда в семь часов вечера в долину ушла последняя
электричка, в нем остались только проживающие в гостинице,
и Джо, отвечавший в их классе за организацию вечеринок и
ставший прокурором, устроил после ужина в холле гостиницы
дискотеку, взял на себя роль диджея, начал ставить музыку времен их молодости — “Дайр Стрейтс”, Билли Айдола, Бон Джови,
а также Нену c Новой немецкой волной, — и они покачивались
в такт этой музыке, пели вместе с Марком Нопфлером “brothers
in arms“, вихрем кружились под “you were born to be my baby”, то

[ 98 ]
ИЛ 2/2022

поглядывая друг на друга с улыбкой, то ища на лицах признаки
старения, и Жаклин не без удовлетворения констатировала, что
она принадлежит к числу самых выносливых, не вспотевших и
не запыхавшихся ни после пятого, ни после шестого танца, и наконец отколола вместе с Анри под звуки “техно” такой феерический номер, что весь ее класс разразился аплодисментами, а
группка китайцев, как раз входившая в холл, застыла в дверях в
изумлении. Она и не подозревала, что может танцевать так хорошо и с удовольствием, чуть ли не впадая при этом в транс. Более того, в какие-то моменты ей даже казалось, что она вырвалась из телесной оболочки и смотрит на себя со стороны.
— Ты была неотразима, — сказал Анри, встав у столика в
номере Жаклин и разливая по бокалам красное вино.
— И ты тоже, — сказала Жаклин, — примерно таким мне и
виделся военный летчик.
Они подняли бокалы и чокнулись, но, когда Анри, наклонившись к ней, поцеловал ее, она спросила его, не хочет ли
он подняться сейчас вместе с ней на вершину горы1, вид оттуда открывается великолепный, тем более в полнолуние.
Как опытный охотник, Анри знал, что терпение приводит
к цели быстрее, чем нетерпение, поэтому тут же ответил согласием, и спустя минуту-другую они уже шли по тропе, которая должна была привести их к вершине. Слегка приобняв
Жаклин за плечи, Анри вскоре почувствовал, как рука ее легла на его бедро.
— Почти совсем как тогда в Тессине, — сказал он, — ты
помнишь?
— Конечно, помню, — сказала Жаклин.
Стоя рядом с Анри на смотровой площадке и переводя
взгляд от гряды альпийских вершин к плоскогорью с поблескивающей в лунном свете озерной гладью, она вдруг почувствовала такую тоску по утраченному времени и ранней любви, что не могла не ответить на его поцелуй долгим и нежным
поцелуем.
— И что же теперь? — тихо спросил Анри получасом позже, на лестнице перед входом в отель. А она неожиданно
опустилась на колени, ощутив приступ рвоты. И лишь освободившись от остатков позднего ужина, смогла попросить его
проводить ее в номер.
Марко, вошедший в фойе вслед за ними, крикнул, что позаботится об уборке. Узнав, что ночного портье нет на месте,
он вбежал в ресторан, сорвал с газетной стойки субботний

1. Горы Риги, где находится их отель.

[ 99 ]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

выпуск “Нойе цюрхер цайтунг”, прикрыл им следы рвоты и
догнал медленно, с трудом идущих к лифту. На третьем этаже
мужчины взяли Жаклин под руки, и вот так они вошли в ее
номер, где она, стоя перед раковиной, освежила лицо и прополоскала рот. Сил у нее хватило теперь только для того, чтобы рухнуть на кровать.
— Заварить тебе чаю с ромашкой? — спросил Марко.
— Ресторан давно закрылся, — сказал Анри.
— Не беда, — сказал Марко, — я всегда беру с собой в дорогу портативный кипятильник и чай разных сортов.
— Ну, тогда я пойду, — сказал Анри, пожелал Жаклин скорейшего выздоровления, взял пустую бутылку со своим бокалом и направился к дверям.
— Мне очень жаль, не понимаю, как такое могло случиться, — сказала Жаклин, но чай с ромашкой был бы ей сейчас
очень кстати.
Она чувствовала тошноту и слабость во всем теле, руки и
ноги у нее дрожали.
Марко вернулся минут через десять со стаканом горячего
чая, приправленного ромашкой. Взбив подушку под головой
Жаклин, он помог ей приподняться и подал чай.
— А это гомеопатические таблетки для успокоения кишечной флоры, можешь принять сразу две. Будешь просыпаться — принимай по одной.
— А что делать с тем, что вышло там из меня?
— Я все прибрал своим мокрым полотенцем.
— И куда дел полотенце?
— Сунул в мусорное ведро на террасе, вместе с газетой.
Тем, кто спустится к завтраку первыми, придется сначала
ощутить этот аромат.
Он засмеялся и спросил, не нужно ли ей еще чего-нибудь.
— Спасибо, — сказала Жаклин, — большое спасибо.
— И, пожалуйста, не выкладывайся так в следующий раз на
дискотеке. Ты же танцевала как шаманка.
Записав на листке бумаги номер своего сотового, он сказал
ей, что она может звонить ему в любое время ночи, если у нее
возникнут какие-нибудь проблемы, а она попросила его достать из ее сумки мобильник и положить его на столик рядом с
кроватью.
Включив его, как только Марко ушел, она прочитала сообщение от Эрнста и всплакнула. Однако попивая чай с ромашкой маленькими глотками, она постепенно успокоилась, а потом и уснула. Сон был глубокий, без сновидений, и длился до самого утра.
“Доброго пути!” — написала она Эрнсту, но не получила
подтверждения о том, что сообщение доставлено.

[100]
ИЛ 2/2022

Она встала, преодолевая легкое головокружение.
В восемь часов постучал Марко и спросил, как она себя
чувствует.
— Лучше, — сказала Жаклин, — чай твой мне помог, как,
наверное, и таблетки.
Не может ли он найти номер телефона Томаса, с которым
ее муж сегодня отправился в горы, сказала она, назвала его
полное имя и место жительства — Кюснахт, и Марко включил
телефонную книжку в своем мобильнике и записал для нее
номер на новом листе бумаги.
На девять часов был назначен завтрак, после десяти можно спуститься в долину или сначала прогуляться до РигиШтаффель или до Риги-Кальтбад и спускаться вниз уже оттуда. Жаклин приняла обильный душ, уложила в пластиковый
пакет вчерашнее нижнее белье и блузку — от них еще исходил
неприятный запах, — надела чистое белье и другую блузку —
надо же было не забыть взять ее с собой, — взглянула на часы,
они показывали ровно девять, а ответа от Эрнста все еще не
было, и тогда она позвонила Томасу.
Ева, жена Томаса, поднявшая трубку, очень удивилась, услышав голос Жаклин, которая интересуется самочувствием
обоих альпинистов.
Узнав, что Томас лежит в постели с температурой и, значит, не смог составить Эрнсту компанию, Жаклин испугалась.
И отправила еще одну эсэмэску. “Эрнст, где ты?” — спрашивала
она с тревогой.
Спустившись в ресторан и позавтракав двумя сухариками
с черным чаем, она вновь не увидела никакого ответа, отчего
чувство тревоги в ней только усилилось. Тогда она подошла к
столику, за которым Марко допытывался у Джо, почему тот
не поставил вчера вечером “Альпийскую розу” Поло Хофера,
и попросила Марко оказать ей еще одну небольшую услугу.

20
Вдали на холмах уже был виден город, когда Хаимо присоединился к монаху, который должен был доставить епископу Рима документы того монастыря в Лангобардском королевстве,
что был подарен ему королем Карлом после завоевания этих
земель. Вскоре монах привел его в один из тех римских монастырей, которые имели собственные гостиницы для монахов, находящихся в пути с поручениями и посланиями.
Хаимо показал привратнику письмо за подписью Зигидо.
Стараясь выглядеть изможденным и изголодавшимся, он попросил приютить его не на пять дней, как это здесь было при-

[101]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

нято, а на более длительный срок. Его долго била лихорадка,
рассказывал он привратнику, борясь с нею, он выбился из
сил. Чтобы шагать дальше, в Монтекассино, ему нужно хорошенько отдохнуть. Кроме того, он хотел бы, как только здоровье его пойдет на поправку, помолиться в храме Святой
Марии и Мучеников, а также в Латеранской базилике и выполнить таким образом наказ грешников из Вессобрунна и
Санкт-Галлена.
Привратник молча разглядывал его, не обращая внимания
на письмо Зигидо, и тогда Хаимо, вспомнив совет своего спутника, сунул в окошко последний золотой солид, заработанный
им в Сиене сочинением любовных посланий. Стражник кивнул и продлил его пребывание в гостинице до десяти дней.
Итак, у него десять дней, чтобы разыскать Марию.
И он отправился в Рим уже на следующий день. Хаимо никогда еще не видел такого огромного города, но вид его вызвал
в нем смешанные чувства. В Регенсбурге, где он вырос, дома
теснились в пределах городских стен, и, кроме площади перед
ратушей и церковью, глаз видел сплошные улочки и переулки.
Здесь же высокие церкви соседствовали с широкими площадями, улицы были просторны, многие сооружения свидетельствовали о былом могуществе, как вот этот театр, построенный
одним из римских императоров, или вот этот колоссальный
амфитеатр, полуразрушенный, но, говорят, все еще действующий, или дворец цезарей, в котором якобы жил император Август, а теперь обитали совы и пустельги. Под огромным куполом церкви Cвятой Марии и Мучеников когда-то почитались
римские языческие боги, а теперь она, по счастью, служит Богу истинному, и он там истово молился, но не за чужих грешников, которых он выдумал, а за себя самого, за то, чтобы Святая
Мария помогла ему найти в этом людском водовороте его Марию. Он слышал здесь греческую речь и речь на других, непонятных ему языках, впервые в жизни увидел здесь чернокожих
людей, их почему-то называли маврами. Погоняемые бичами
надсмотрщиков, они тянули по мощеным улицам тяжелые грузы. Местами по краям улиц из прямоугольных проемов поднимался пар, под нами здесь купальни с подогреваемой водой,
объяснил ему первый встречный, добавив, что там же, под землей, находятся катакомбы, своего рода тоже город, по которому можно бродить и бродить, но так и не найти выхода. А как
он мог не подивиться тому, что открылось его взору с холма, на
котором возвышалась церковь Cвятой Марии? Мощная стена
окружала не только весь город, но и большие участки земли, на
которых не было никаких построек, кроме разве что их развалин, видневшихся среди буйно разросшегося кустарника. Неу-

[102]
ИЛ 2/2022

жели вечный город был когда-то гораздо больше и величавее?
Или он живет в ожидании того момента, когда величие наконец придет к нему?
Хаимо же ждать не может, но как и где ему искать Марию?
Вместе с группой паломников она ушла в Рим, сказали ему в
Боббио. Поэтому он навел в своей гостинице справки обо
всех церквях, которые могли быть целью паломников, посетил одну за другой церкви Святых Петра и Павла, Святого
Лоренца, Святого Адриана, Латеранскую базилику, молился
во всех этих храмах, высматривая у входа в них паломников,
но вынужден был вскоре сказать самому себе, что он вряд ли
достигнет успеха таким образом, ибо времени уже прошло
так много, что та самая группа паломников, если она действительно существовала, давно уже успела здесь помолиться и
была уже в пути домой.
А если Мария все-таки придерживалась той версии, согласно которой она ищет своего дядю, занимающего при папском дворе высокую должность? Может быть, даже ей самой
предложили там какую-нибудь работу? Но когда он у ворот Ватикана спросил стражу о Марии из Регенсбурга, которая просила принять ее по личному делу, к нему отнеслись с большим
подозрением, и оно только усилилось, когда он назвался ее
братом. А когда он еще и попытался узнать, где здесь находится невольничий рынок, папский цербер не замедлил самым
грубым тоном ответить ему, что в священном городе невольничьих рынков быть не может.
Это вполне устроило бы Хаимо, только верить в это почему-то не хотелось. Рим мог быть святым, Рим мог быть вечным,
но Рим был и греховным, сомневаться в этом не приходилось.
Он слышал о публичных домах, слышал о трактирах, в задних
комнатах которых можно было не только хорошо закусить и
выпить, но и купить любовь женщины, и он очень надеялся,
что Мария не оказалась втянутой в это позорное занятие. Хаимо как-то раз прошелся по такому названному ему в этой связи
кварталу, из одних окон услышал там насмешки, призывные
голоса — из других, и то и другое вызывало в нем чувство неловкости, и он поспешил покинуть это злачное место.
Тогда он начал обходить лазареты и лечебницы, спрашивая охранников, не работает ли у них девушка по имени Мария из франконских земель.
— А почему бы тебе не попытаться поискать ее среди прокаженных в полях перед Тибуртинскими воротами, — сказала
ему привратница одного из женских госпиталей. — Только не
подходи к ним слишком близко, иначе недолго и самому подхватить эту болезнь.

[103]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

На подходе к одной из загородных больниц Хаимо был остановлен сторожем в глубоко надвинутой шляпе и с лицом,
покрытом странными пятнами. Он стоял возле мачты, над которой развевался черный флаг, и затрубил в рог, едва он завидел путника.
— Что тебе угодно? — крикнул он недовольным голосом.
— Я ищу Марию! — криком ответил ему и Хаимо.
Сторож печально покачал головой.
— Матерь Божия покинула нас, бедных грешников!
— Я ищу не небесную, а земную Марию, из франконского
города Регенсбурга!
Лицо в пятнах немного прояснилось.
— Мария, франконка, да она ухаживает здесь за самыми
несчастными!
У Хаимо сильнее забилось сердце.
— Скажи ей, что пришел ее брат Хаимо и что он хочет с
ней поговорить!
— Сказать-то я скажу, но подходить ближе тебе нельзя! Ты
меня понял?
Хаимо кивнул.
— А граница ее там, где я сейчас стою. Она это знает. Теперь знаешь и ты, верно?
Хаимо кивнул еще раз.
Сторож пошел к дому, окруженному деревянными домами
поменьше, Хаимо же остался стоять, в боязливом ожидании
переминаясь с ноги на ногу. Он никак не мог поверить, что
ему удалось найти Марию.
А она вышла из лепрозория, живая, в белом одеянии с
красным поясом, и, хотя лицо ее было скрыто под марлевой
повязкой, он бы сразу узнал ее даже по походке.
В двух шагах за ней шел сторож, вооруженный не только
рогом, но и копьем. Остановившись возле мачты под черным
флагом, она откинула повязку.
Хаимо опустился на колени.
— Мария! — крикнул он. — Это я, Хаимо!
Мария сложила ладони воронкой.
— Я рада, что ты пришел!
— У тебя все хорошо? — крикнул Хаимо.
— Да, хорошо! — крикнула в ответ Мария.
— Когда я могу тебя забрать?
Мария молчала.
— Когда? — крикнул Хаимо, повысив голос.
— Мне нельзя уйти отсюда!
— Как это — нельзя? — воскликнул Хаимо с отчаянием в голосе.

[104]
ИЛ 2/2022

Сторож, не понимавший их франконский немецкий, все же
понял, о чем они вели речь, и крикнул Хаимо по-италийски:
— Она должна оставаться здесь!
— Почему это? — крикнул Хаимо.
— Инфекция! — моментально ответил сторож.
И стоило Хаимо шагнуть через незримую границу, как он
опустил копье, направив его острием в сторону молодого монаха. Копье угрожающе блеснуло в лучах заходящего солнца.
— Я должна идти, храни тебя Господь! — крикнула Мария,
отпустила повязку, которая тут же закрыла ее лицо, повернулась и пошла к лепрозорию.
— Я приду снова! — крикнул Хаимо все с тем же отчаянием
в голосе и не двинулся с места, пока Мария не исчезла в дверях лечебницы.
В глазах его стояли слезы негодования, когда он направился к своей гостинице. Перед старым театром пестрая толпа актеров зазывала прохожих на комедию “Фальшивый доктор”.
Движимый смутным чувством противоречия, он вошел вовнутрь, хотя как монах-бенедиктинец не должен был этого делать, если он, конечно, не намеревался изгонять оттуда бесов.
В кармане у него было несколько монет, заработанных написанием коротких любовных посланий на рыночной площади, и одну из них он бросил в чашу при входе. Героем фарса
был бродячий схоласт, выдававший себя за врача и во всеуслышание обещавший исцеление от любых болезней. Метод его
заключался в применении грубой физической силы. Человеку
с больной ногой он бил по рукам, чтобы тот забыл о боли в ноге. Страдающему головными болями он наступал на ноги до
тех пор, пока боль в них не заглушала боль в голове. От болей
в желудке он избавлял ударами кулака в лицо. В результате подмостки оглашались непрерывными стонами, что, к удивлению
Хаимо, не мешало публике, сидящей на деревянных скамьях,
находить все эти грубые шутки забавными. Когда же перед ней
появился монах и пожаловался на зуд в заднице, а врач задрал
его рясу, заглянул под нее и зажал себе нос, веселью ее уже не
было удержу. Повторяя эту сценку раз за разом, врач все громче выражал свое отвращение, зрители толкали друг друга в бока локтями и поглядывали в сторону Хаимо, который сидел на
краю скамьи и хотел было покинуть помещение, но решил все
же остаться, чтобы увидеть, чем же закончится эта история.
Знахарь с явным наслаждением смешал свежую мочу гулящей
девки с конским навозом, смочил этой тинктурой полотенце,
приложил его к лицу монаха, через пару мгновений отнял, демонстрируя публике лицо подопытного, сплошь в разводах и
пятнах, а заодно и спрашивая, что у него теперь чешется.

21
— Фред?
Лишившись при падении глетчерных очков и защищаясь
от солнца, которое светило теперь прямо в расселину, Эрнст
лежал с закрытыми глазами. Ему понадобилось некоторое
время, чтобы сообразить, чье это лицо склонилось над краем
разлома.
— Зепп?
— Ты один?
— Как видишь, один. Напарник заболел.
Зепп покачал головой.
— Не послушался ты меня!
Над краем разлома появилась вторая голова.
— Вы знакомы?

[105]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

“Лицо!” — скорее каркнул, чем проговорил монах и начал
царапать лицо, раздирая его чуть ли не до крови — к вящему
восторгу публики. Сценки такого рода игрались до тех пор,
пока пациенты не разоблачили лекаря и не прогнали его с
подмостков, награждая тумаками и оплеухами.
Когда публика разошлась, Хаимо прошел за кулисы к исполнителю роли фальшивого доктора. Тот поначалу вздрогнул, полагая, что его могут привлечь к ответственности за
сценку с монахом, и вздохнул с облегчением, когда Хаимо всего лишь спросил его, не может ли он завтра изукрасить ему
лицо так, как это было сделано с лицом монаха, а он заплатит
за это двумя серебряными монетами.
Вот так и получилось, что в середине следующего дня перед
Тибуртинскими воротами возле мачты с черным флагом стоял
прокаженный в монашеской рясе и просил впустить его в лепрозорий. По счастью, стражу там нес в эти часы другой человек и он ничего не заподозрил, как никто ничего не заподозрил и в те минуты, когда в полной тишине после полуночи два
бенедиктинца покинули лепрозорий через черный ход и пошли в восточном направлении. Но сделать это им удалось потому, что еще утром того дня Хаимо увел из своей гостиницы
приличное монашеское платье и подложил его Марии, когда
она выводила из бани больного, сильно припадавшего на левую ногу. Наблюдая за этим, он сперва молча протянул вверх
руки с растопыренными пальцами, а затем двумя пальцами
правой руки потер на лице прыщик. Мария так же безмолвно
кивнула ему, уложила калечного в постель и напоила его с ложечки чаем. Сам он со своими неживыми руками был к этому
неспособен.

[106]
ИЛ 2/2022

— Чисто шапочное знакомство, — ответил Зепп и спросил
Эрнста, не получил ли он повреждений.
— Непорядок с левой ступней.
— Вызываем службу спасения.
Вызов был сделан незамедлительно. Нижний Мёнхсйох.
Лыжник зажат в расселине, пытаемся его обезопасить. Что?
Не зовут ли его Штоккер? Нет.
— Не нет, а да! — крикнул Эрнст снизу.
— Да, это он. Не сомневайтесь. Тебя уже ищут!.. Шел
один? В том-то и дело... О’кей, спасибо.
— Они уже летят, — сказал Зепп, — я думал, тебя зовут Фред.
— Мой горный псевдоним.
Поразмыслив, Зепп и его спутник решили, что спускаться
к Эрнсту было бы делом рискованным. Своим весом спасатель мог вновь привести в движение ту массу снега, в плену у
которой оказался этот ходок по горам. Поэтому они только
подбадривали его, а когда Эрнст попросил пить, Зепп спустил ему на веревке свою фляжку с чаем таким образом, что
Эрнст смог схватить ее левой рукой, отвинтить крышку зубами и сделать несколько глотков.
Треск винтов, послышавшийся через четверть часа, показался ему музыкой. Спасателю, который был спущен к нему на
тросе, осторожно освободил его из снежных тисков, подсунул под него сиденье и был вместе с ним поднят в вертолет,
он сказал, что чувствует себя как у Христа за пазухой.
— Приду тебя навестить! — крикнул Зепп.
— Не надо! — крикнул Эрнст в ответ. — Спасибо вам обоим!
В следующее мгновение он был уже в вертолете, выходной люк закрылся, помощник спасателя и женщина-врач уложили его на лежанку, сделали обезболивающий укол и ввели
противошоковый раствор.
Откуда они узнали его имя, спросил он, и ему сказали, что
позвонила его жена, как только она поняла, что он отправился в горы один, и забеспокоилась.
— И правильно, — сказал спасатель, — ходить по ледникам
в одиночку не самая хорошая идея.
— Знаю, — сказал Эрнст, — обычно я так и не делаю. А теперь вот жалею.
Застуженные места на плечах, спине и руках начали гореть, что было, по словам врачихи, хорошим знаком: наверное, он избежал обморожений.
Эрнст не знал, сколько времени пролежал в снегу и не задремал ли на минутку-другую, пока не появился Зепп.
Ожидая спасателей, Зепп спросил его, не возвращался ли
он из приюта “Бергли”, куда он направляется с товарищем.

[107]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

— Ты шел по маршруту Шефера? — уточнил он.
— Нет, хотел подняться на Вальхерхорн.
— И, наверное, закопался?
— Да нет, просто проспал.
— Может быть, нашел что-нибудь, что там мог оставить
Шефер?
— Нет, не нашел, — соврал Эрнст, — и не думал что-нибудь
искать.
В вертолете он убедился, что рюкзак не был забыт. Его поставили рядом с лежанкой.
Полет до Интерлакена показался ему на удивление коротким. Помощник спасателя записал его данные, спросил, не
состоит ли он в членах общества попечителей горноспасательной службы, на что Эрнст ответил:
— Завтра же не забуду вступить.
В больнице ему сделали рентген, осколочный перелом малой берцовой кости требовал операции, состояться она могла не раньше понедельника, а в зависимости от состояния
отека, может быть, даже только во вторник.
Только после полудня, когда он уже лежал с бандажем на
левой ноге в двухместной палате и слушал рассказ пенсионера о том, как можно грохнуться с лестницы и получить перелом таза, Эрнст вспомнил, что надо наконец позвонить Жаклин. Немного помедлив, ибо надо было подумать, как лучше
объяснить произошедшее с ним, он набрал номер.
Она долго не брала трубку, но, как только подключилась,
сразу атаковала его вопросом: “Эрнст, где ты?” В ее голосе
слышалось отчаяние.
Эрнст попытался ее успокоить. Томас заболел и не смог
составить ему компанию, тогда он решил идти один, и все было хорошо, но сегодня утром, на спуске, ему не повезло, осколочный перелом малой берцовой кости, двое таких же ходоков, как он, вызвали спасателей, и теперь он на больничной
койке в Интерлакене ожидает операции, которая состоится
завтра или послезавтра.
Жаклин была готова расплакаться.
— Значит, ты пошел по леднику в одиночку?
Эрнст ощутил легкий приступ раскаяния. Конечно, он дал
маху, иначе это не назовешь, но великолепная погода и этот
фантастический горный ландшафт... Остановиться было
просто невозможно.
— А ты как?
Она чувствует себя очень плохо, чем-то отравилась, ее уже
дважды вырвало, сейчас она на пути домой. Навестить его сегодня не получится, все мысли ее только об одном — поскорее

[108]
ИЛ 2/2022

добраться до дома и лечь в постель. Сможет ли она навестить
его завтра, она не знает, похоже, ей придется обратиться к
врачу.
Навещать его не надо, ни сегодня, ни завтра. Если все пойдет нормально, завтра ему сделают операцию, после которой
он вряд ли будет разговорчив. Конечно же, ему очень жаль,
что он не может за ней поухаживать, иначе он бы тотчас же
заварил ей чаю с ромашкой и положил на живот грелку.
Вошла медсестра, чтобы взять у него кровь, и Эрнст сказал, что перезвонит вечером.
Где это случилось, спросил его сосед, когда сестра вышла
из палаты, и Эрнст вкратце рассказал ему, где и как занесло
его в неприветливую расселину.
Да, сказал сосед, ледники, конечно, красивы, но они и
весьма прожорливы, вот недавно ведь нашли одного, который пролежал во льду сорок лет, читал ли он об этом?
Эрнст кивнул, чтобы не слушать известную ему историю,
но сосед не обратил на это внимания. Лестницы, продолжал
он, не менее опасны, чем трещины в ледниках, и необязательно ходить в горы, можно со всеми удобствами оступиться и дома, ему самому известны четыре случая, когда люди убивались
насмерть, упав с лестницы. Рассказывать о них он начал с женщины, которая решила взглянуть на какую-то картину в музее
с другого ракурса, сделала два шага назад, не оглядываясь, и —
при этих словах Эрнст почувствовал страшную усталость и
мгновенно уснул.
Проснувшись, он увидел в палате мужчину в темной кожаной куртке и молодую веснушчатую женщину с чемоданчиком. Они не были похожи на врачей.
— Господин Штоккер? — спросил мужчина, пододвигая
стул к кровати больного. Эрнст кивнул.
— Линхард, кантональная полиция, — представился тот.
Эрнст испуганно покосился на койку рядом. Она была пуста.
— Господин Фрай ненадолго вышел, — сказал полицейский.
— Меня зовут фрау Рот, кантональная полиция, — сказала
женщина. — Мы бы хотели снять у вас отпечатки пальцев, если вы будете так добры.
Она взяла его правую руку и прижала кончики указательного, среднего, а затем и большого пальцев к черной пластине.
Эрнст был озадачен.
— Вы всегда это делаете, если в горах что-то случилось?
Или дело в чем-то другом?

22
Им было что поведать друг другу, этим двум монахам-бенедиктинцам, которые при свете полумесяца держали путь по направлению к рассвету. Говорили они тихо, чтобы никто из
тех, кто обгонял их или шел им навстречу, не обратил внимания на слишком высокий голос одного из них.

[109]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

— Наш визит к вам связан со смертью фрау Аделе Шефер.
Вы же были седьмого мая в первой половине дня на улице
Справедливости в Берне. Вы можете сказать нам, зачем вы
пришли туда?
Закрыв на мгновение глаза, Эрнст увидел, как гроб с фрау
Шефер задвигают в машину скорой помощи.
— Я хотел зайти в гости.
— К кому?
— К фрау Шефер.
Допрос длился около четверти часа. А не был ли в Берне
уже утром того дня? Нет, отвечал он, он поехал в Берн девятичасовым и прибыл туда ровно в десять. Может ли кто-нибудь это подтвердить? Он вспомнил, что около половины девятого, покидая офис, он перекинулся парой слов с фрау
Хайнигер, и объяснил, как ее найти в Центральной библиотеке. Досадно, пойдут разговоры, очень досадно.
Сотрудница полиции сравнила свежие отпечатки с отпечатками в ее компьютере, и выяснилось, что он, Эрнст, неоднократно бывал у фрау Шефер. Зачем и почему, спросили
его, и он назвал ее своей давней знакомой, нуждавшейся с некоторых пор в социальной помощи.
К облегчению Эрнста, допрос был прерван появлением
врача-анестезиолога. Незваные гости собрали свои инструменты, Линхард вручил Эрнсту свою визитку, пожелал скорого выздоровления после операции, пообещал задать новые
вопросы и уступил таким образом свое место анестезиологу.
Подкрепляясь потом бульоном с ватрушкой, он вспомнил
сценку после прощания с фрау Шефер и утвердился в мысли,
что человеком, наведшим полицию на его след, мог быть
только Зепп.
Он так устал, что смог послать Жаклин только короткую
эсэмэску с пожеланием спокойной ночи, на которую она ответила так же коротко, и когда его сосед повел рассказ о том,
что гардеробная вешалка у его дочери стояла на верхней ступеньке лестницы, ведущей в подвал, и как он потянулся, чтобы снять с нее пальто жены, и вдруг оступился, Эрнст повернул голову в другую сторону и тут же заснул.

[110]
ИЛ 2/2022

Высокий голос рассказывал низкому, как однажды утром
ее увели из Боббио трое мужчин, совершавших паломничество в Рим и забравших ее с собой по указанию настоятеля Анастасия. Все ее просьбы позволить ей поговорить с настоятелем или с писцом Хаимо были отклонены, ее чуть ли не силой
вывели из обители набожных женщин, и ей не оставалось ничего иного, кроме как пойти с ними.
Один из троих вскоре отделился от группы, чтобы прийти в Рим побыстрее и найти там венецианцев и греков. По дороге она узнала от незнакомой женщины, что под последними имелись в виду торговцы, покупающие людей и
продающие их как рабов в Венеции или в Греции. В одном из
приютов она тайком попросила привратника помочь ей сбежать от конвойных, но получила отказ.
На вопрос, знают ли они, где находится в Риме резиденция папы и его курии, они отвечали уклончиво, и тогда ей
стало ясно, что у них и в мыслях не было проводить ее к папскому двору. Ну а если бы они вдруг передумали, то она сразу
попросила бы там защитить ее.
Когда они наконец приблизились к Риму, лжепилигримы
стали искать кратчайший путь к невольничьему рынку, но заблудились и оказались ранним утром в поле перед лепрозорием, из
которого в этот момент выносили умершего. Плачущие живые
стояли на границе перед кладбищем и скорбели по их санитарке. И тогда она сорвалась с места, закричала, что она новая санитарка, и бросилась к лечебнице. Церберы погнались за ней, но
были остановлены вооруженным сторожем. В дальнейшем они
не пытались выкрасть ее — из страха самим подхватить заразу.
Низкий голос время от времени вторил высокому глубокими вздохами, потом поведал о злобных кознях Анастасия, вызывавших у него возмущение, о долгой и полной лишений дороге в Рим, о мучительных поисках высокого голоса и о том,
как ему повезло наконец найти его. У него нет другого платья,
кроме монашеского, говорил низкий голос, и потому будет,
пожалуй, лучше, если она продолжит путь как монах-бенедиктинец, поглубже натянув на лицо капюшон и стараясь не произносить ни слова в обществе других людей, ибо он будет
представлять ее как глухонемую, точнее, глухонемого.
Когда взошло солнце, они были уже так далеко за пределами городских стен Рима, что могли позволить себе короткий
отдых в капелле, стоявшей на обочине дороги. Преклонив колени, помолившись и поблагодарив Господа за их спасение,
они примостились в одном из уголков капеллы, монах, что
был ростом пониже другого, склонил свою голову на его плечо, и они погрузились в недолгий сон.

1. Регион в античной Италии, прародина современных романских языков.

[111]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

Вот так эта странная пара двигалась на восток по просторам
Лация1, вдоль Апеннинских гор, которые то приближались к
ним, то удалялись от них, и были то выше, то ниже, меж пиний,
украшавших склоны холмов, и кипарисов, обрамлявших подворья, сквозь заросли камыша по берегам ручьев, через оливковые
рощи и виноградники, меж акаций, кактусов и агав. Если они не
находили ночлега при церквях, то помогали при сборе винограда и оливок, обеспечивая себе таким образом пропитание. Между тем наступила осень, и по утрам над землей лежал туман, который рассеивался только к полудню.
Во время ночлега в одном из монастырей, лежавшем всего
лишь в двух днях пути от Монтекассино, его насельники рассказали им об отряде сарацинов, которые якобы намереваются совершить налет на Монтекассино, поэтому им лучше уйти в горы,
там есть несколько небольших монастырей, в них можно пожить, пока опасность не минует. Кроме того, на выручку им
всем должны прийти солдаты папы Адриана или короля Карла.
Двое монахов-бенедиктинцев последовали совету их братьев. Они достигли перевала, с которого увидели вдали белые
стены монастыря, венчающего вершину громадной горы.
— Монтекассино! — воскликнул Хаимо. — Монтекассино! —
И он крепко обнял своего глухонемого спутника.
Но сначала они спустились в узкую долину, в конце которой находилась обитель Святого Антония в Долине, один из
тех малых монастырей, что были названы им с предупреждением, что некоторые монахи там, скорее всего, больны.
Когда они все же, ступив на очень узкую тропу, спустились
к нему, то были остановлены перед его стенами одним из
братьев. Пятна на его лице не оставляли сомнений в том, какой болезнью он страдал. Всех пятерых братьев настиг этот
бич Божий, сказал он, и они не знают, что с ними будет дальше. У них кончается еда, нуждаются они и в уходе, но никто
не отваживается спускаться к ним в долину.
Мария откинула капюшон и сказала, что она ходила за
прокаженными в Риме и что если они пожелают, то она будет
делать это и здесь.
У монаха разинулся рот от удивления, когда волосы упали
на плечи Марии.
— Но...
— Этой женщине пришлось спасаться бегством от работорговцев, — сказал Хаимо, — и я ей в этом помог.

[112]
ИЛ 2/2022

Монах вошел в монастырь, чтобы посоветоваться со своими братьями, через какое-то время вернулся и сообщил, что
братья согласны, пусть Мария возьмет на себя уход за ними.
Господь и святой Бенедикт наверняка отнесутся с пониманием к их особому случаю, когда женщина будет входить и выходить из монастыря. Ее здорового брата они просят доставлять
для них пищу из ближайшего монастыря. Жить они могут в
хлеву, где в настоящее время обитает только осел, но имеется
еще достаточно местa. Кроме того, они были бы весьма благодарны, если бы брат Хаимо взял на себя труд молиться за них,
если они сами окажутся не в состоянии делать это.
Так в пути двух молодых монахов произошла неожиданная
остановка. Мария делала то, что она умела, переоборудовала небольшую скромную баню так, что могла омывать больные члены
монахов и стирать им белье, Хаимо следил за тем, чтобы огонь
под котлом для кипячения воды не угасал, и каждые два дня он
отправлялся на осле через два перевала в ближайший монастырь, где ему выставляли перед воротами хлеб, овощи, фрукты
и вино, ибо с тех пор, как стало известно, что в монастыре Святого Антония разразилась проказа, с ним избегали прямых контактов, и он объяснялся с привратником возгласами и знаками.
Каждый раз он спрашивал о сарацинах, и каждый раз ему
кричали, что они еще не нагрянули, но ожидаются со дня на
день. Возвращаясь к больным братьям с провизией, он каждый
раз смотрел с перевала на Монтекассино, который то казался
бледным пятном, то сливался с синей дымкой, а то и совсем исчезал за пеленой густого тумана.
Свой “Аброганс”, “Покаяния” Колумбана и жития святых
из Санкт-Галлена он хранил в маленькой монастырской библиотеке, состоявшей из одной-единственной полки, а в сумке
для книг возил репу, яблоки и винные ягоды для страдающих
неизлечимой болезнью монахов.
Соблюдая устав, он заходил, если не был в пути за провизией, в маленькую капеллу и читал молитвы по часослову от утрени до повечерия, пел псалмы вместе с настоятелем или один, и
Мария каждый раз прислушивалась и была рада слышать его
голос.
“Когда здесь это кончится, — думал Хаимо, — я доставлю ‘Аброганс’ в Монтекассино и перепишу правила святого Бенедикта”. И он с нетерпением ждал наступления этого момента.

23
Пенсионера выписали утром, соседняя кровать была еще не
перестелена, и они были в палате одни.

[113]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

Накануне Эрнста прооперировали, восстановив малую
берцовую кость с помощью трех винтов и пластины. Сегодня
он очень осторожно сделал первые шаги и осваивал под руководством физиотерапевта ходьбу на костылях, отчего у него
слегка закружилась голова.
Жаклин пришла ближе к вечеру и сразу почувствовала облегчение, застав его в хорошем состоянии и бодром расположении духа.
— Однако что же должно было произойти в этом мире,
чтобы ты отправился в горы в одиночку? — спросила она, сидя в кресле для посетителей у его кровати, и в голосе ее слышался легкий упрек.
— Вальхерхорн меня не интересовал, — сказал Эрнст, — я
хотел побывать в приюте “Бергли”, надеясь обнаружить там
какие-нибудь следы того альпиниста, который пролежал в
леднике более тридцати лет.
— Разве ты был с ним знаком? — спросила Жаклин, покачав головой.
— С ним знаком не был, но был знаком с его вдовой, к тому же книга, которую она мне вручила, была завернута в лист
бумаги, на котором была напечатана старинная народная песня о Бергли, вот тогда я и подумал, что все это не могло быть
делом случая.
— Что за вдова? И что за книга? Какая народная песня?
Жаклин ничего не понимала, ей даже показалось, что Эрнст
не отошел еще как следует от наркоза, но тут он начал рассказывать всю историю — с того момента, как на вокзале в Берне, собираясь позвонить ей, он зачем-то снял трубку другого телефона,
как по какому-то странному, необъяснимому капризу отправился
к незнакомой старой женщине на улицу Справедливости, и как
все глубже и глубже погружался в перипетии чужой жизни.
Когда он дошел до прощания с Аделе Шефер, в дверь постучали, Эрнст подал Жаклин знак, прижав указательный палец к губам, Жаклин кивнула, и Эрнст произнес слабым голосом: “Войдите!”
Это был Зепп.
— Фред или, может быть, Эрнст, я только на минутку, узнать, как ты себя чувствуешь.
Он пожал больному руку и протянул ему коробку шоколадных конфет с коньяком.
— Спасибо, — сказал Эрнст, показывая рукой на другую
сторону своей кровати. — Моя жена Жаклин. А это Зепп. Это
он нашел меня застрявшим по уши в снегу.
Жаклин встала и через постель подала Зеппу руку.
— Спасибо, ему очень повезло, что вы оказались рядом.

[114]
ИЛ 2/2022

Она снова села.
— Не за что. В горах принято помогать друг другу. Как нога? — спросил он, повернувшись к Эрнсту.
— Вчера прооперировали. Осколочный перелом малой
берцовой кости. Самочувствие ниже плинтуса, — он сделал
глубокий вдох и прикрыл глаза. Через минуту снова открыл и
спросил: — Полицию ты ко мне направил?
Зепп кивнул.
— Да, я, они же тебя разыскивали. — Он засмеялся. -Ты
прямо-таки застрял в туалете в Нидеггской церкви. И ты назвался мне чужим именем. Кстати, я это сразу заметил. И у
Альпийского клуба нет отделения в Цюрихе, членом которого ты представился. Значит, у тебя для этого были основания.
Это ты столкнул ее с лестницы?
— Ты что, с ума сошел?
Жаклин встала.
— Я попрошу вас!
— Они спросили, есть ли у меня алиби. У меня оно есть. И
убийствами я не занимаюсь.
— А книгами?
— Оставьте моего мужа в покое! — Голос Жаклин дрожал. —
Разве вы не видите, как он измучен. Хотите, чтобы я позвала
врача?
— Ну, хорошо, — сказал Зепп, направляясь к дверям. — Желаю выздоровления, Эрнст. И объявись как-нибудь, я в бернской секции, пойдем в горы вместе. Чтоб тебе не пришлось
топать по леднику одному.
Он усмехнулся и открыл дверь.
Эрнст поднял руку.
— Спасибо, что навестил, — сказал он тихо.
Убедившись, что Зепп действительно ушел, он спросил
Жаклин:
— Как ты считаешь, я выглядел достаточно немощным?
Она еще не остыла от возмущения наглостью этого ходока по горам, и тогда Эрнст еще раз нарисовал ей картину своего бегства из Нидеггской церкви — в тот день она не поверила его рассказу, — и добавил, что полиция, скорее всего, не
исключает насильственной смерти Аделе Шефер и потому
проводит соответствующее расследование.
— Разве этой попыткой скрыться ты не навлек на себя подозрения?
— Ну как же, — сказал Эрнст, — еще одна моя глупость, иначе бы они не явились ко мне в воскресенье с допросом.
— Полиция была здесь? Час от часу не легче! — Жаклин ничего не понимала. Эрнст попросил ее набраться терпения и

[115]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

послушать, что же с ним случилось дальше. И рассказал о том,
как ему в полночь явилось привидение, как в стене приюта
вдруг нашелся военный дневник. Жаклин слушала, и по коже
у нее шли мурашки.
Он начал читать дневник в приюте, долго не мог от него
оторваться, и это было еще одной его глупостью. Если бы он
пустился в обратный путь пораньше, то ветровая доска оставалась бы, наверное, еще достаточно плотной и крепкой.
— Я думаю, дорогая, что тебе надо смириться с тем фактом, что ты живешь с дураком.
— Главное, он еще жив, — сказала Жаклин, — а теперь мне
тоже надо сказать кое-что этому дураку.
В этот момент в дверь снова постучали, и в палату вошли
Линхард и Рот.
Эрнст представил им свою жену, и Линхард попросил ее
оставить их на какое-то время одних.
Жаклин покинула палату раздраженной, попросив, в свою
очередь, полицейских учесть состояние ее мужа и не затягивать допрос.
Линхард сообщил Эрнсту, что показания свидетельницы
Хайнигер подтверждают его алиби и что вследствие этого подозрения с него снимаются. Но им хотелось бы узнать, что,
собственно, связывало его с фрау Шефер. Она была подругой
его покойной матери, не колеблясь, соврал Эрнст, так что он
знал ее с давних пор. Жизнь в последние годы давалась ей нелегко, глаза видели все хуже, и она попросила его о помощи.
Фрау Рот заносила его показания в свой ноутбук.
Но разве мог он в рабочее время отлучиться из офиса ради
того, чтобы навестить фрау Шефер? Свидетельница Хайнигер, во всяком случае, удивилась этому, как явствует из ее показаний. После последней встречи с фрау Шефер у него появилось какое-то нехорошее предчувствие, сказал Эрнст, и он
решил навестить ее еще раз. Что же касается отлучки, то он
это делает за счет сверхурочных и потому не может не подивиться удивлению фрау Хайнигер, но именно вот так и узнаешь, что о тебе думают твои же сотрудники. Впрочем, они могут спросить и его жену, поехал ли он тем утром на работу в
обычное время.
А слышал ли он что-нибудь о ценной старинной книге, которую хранила у себя фрау Шефер, спросила фрау Рот, вызвав на лице Эрнста улыбку. Книг у нее в квартире было более чем достаточно, но об особенно ценной он ничего не
слышал.
Тогда еще один вопрос: почему их коллеги не могли найти
его в церкви после прощания с фрау Шефер.

[116]
ИЛ 2/2022

А вот это для него вообще новость, сказал Эрнст, он ведь
сперва зашел в туалет и только потом покинул церковь, так
что коллеги, скорее всего, просто не туда смотрели, если они
вообще должны были его поджидать.
В подсобном помещении они обнаружили открытое окно,
продолжал Линхард, и, естественно, предположили, что он
мог выйти на улицу за храмом, взобравшись сперва для этого
на дерево.
Эрнст рассмеялся. Неужели он похож на человека, который в траурном костюме станет лазить по деревьям? Что тогда о нем подумают прохожие?
Санитарка, заглянувшая в дверь, сказала, что врач с обходом уже в соседней палате.
— Спасибо, это все на сегодня, — сказал Линхард, и фрау
Рот закрыла ноутбук. Попросив господина Штоккера далеко
не уезжать, поскольку могут возникнуть новые вопросы, они
пожелали ему скорейшего выздоровления.
Затем вошел врач с женщиной-физиотерапевтом, спросил, как он себя чувствует, и пообещал выписать его через
день, если упражнения в ходьбе пройдут успешно.
Наконец вошла Жаклин и сказала с легким замешательством, что ее спросили, в обычное ли время вышел он из дома
утром 7 мая?
— Ну и?
— Конечно, в обычное, они же показали мне календарь.
Это была пятница, и неделя была как неделя.
— Тогда тебе не стоит беспокоиться, муж твой хоть и похож на дурака, но уж никак не на убийцу, — сказал Эрнст и рассмеялся.
— Не вижу тут ничего смешного, — сказала Жаклин, — и вообще все эти твои va-et-vients1, научишься ли ты когда-нибудь
отдыхать?
— Будешь со мной рядом — конечно, научусь, — сказал
Эрнст. — Сейчас же хочу рассказать тебе, как они меня спасали, эти сильные и ловкие ребята, поспешившие ко мне на вертолете. Но ты ведь тоже наверняка позвонила в их службу?
— Я так испугалась, узнав, что ты один в горах! — воскликнула Жаклин со слезами на глазах.
— Мне очень жаль, дорогая, очень жаль. Больше такое не
повторится. А тебе стало плохо во время вашей школьной
встречи?
— Да, и я должна тебе рассказать, почему.

1. Здесь: блуждания (фр.).

В этот момент открылась дверь, в палату вошла санитарка
с ужином на подносе, выдвинула крышку стола и пожелала
Эрнсту приятного аппетита.
— Я даже не знаю, есть ли у меня аппетит, — сказал Эрнст,
когда она вышла. Взглянул на картофельную запеканку с грибным соусом растерянным взглядом и взял в руки вилку. Потом посмотрел на Жаклин.
— И почему тебе стало плохо?
Помолчав немного, она сказала:
— Я беременна.
Эрнст выронил вилку.

[117]
ИЛ 2/2022

24

1. “Ныне и в час смерти нашей. Аминь” (лат.). Последние слова католической молитвы Аве Мария.

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

1

“Nunc et in hora mortis nostrae. Amen” , — пробормотали три
монаха, стоя у края могилы, которую Хаимо выкопал на небольшом лугу, между стенами монастыря и опушкой ближайшего леса. Он приподнял саван с усопшим со стороны ног, настоятель хотел взяться за него с другой стороны, но застонал
от боли: вся рука его была изъедена язвами. Мария поспешила
им на помощь, общими усилиями они опустили брата Ангелуса в яму, и Хаимо забросал ее землей с двух холмиков, возникших при рытье слева и справа от нее.
На пути к монастырским воротам Хаимо снял с плеча лопату и остановился рядом с Марией.
— Не будет ли теперь тебе легче? — спросил он после недолгого молчания.
Мария покачала головой.
— Брат Гаэтано ходить больше не может, долго он не протянет.
— Ora pro nobis peccatoribus, — произнес Хаимо, — молись
за нас, грешных. Но чем же согрешили эти братья, за что они
так жестоко наказаны?
— Этого нам знать не дано, — сказала Мария.
— А вот я хотел бы это знать, — сказал Хаимо и спросил Марию, не подумывала ли и она о том, чтобы покинуть эту долину скорби и уйти в Монтекассино, куда он должен доставить
свой “Аброганс”. Появятся ли здесь грозные сарацины, никому
неизвестно, в любом случае они едва ли опаснее проказы.
В эту минуту из монастыря до них донесся крик боли, и
Мария поспешила на этот крик.

[118]
ИЛ 2/2022

— Это Гаэтано, я должна ему помочь.
Да, это так, думал Хаимо, она не может не помогать. Понимая, что ему придется идти одному, если он хочет поскорее
достичь Монтекассино, он также понимал, что никогда не решится уйти, оставив Марию здесь одну. Значит, нет иного выхода, кроме как ждать, когда страдания здесь закончатся. Думая о том, что завтра надо будет опять идти с ослом в другой
монастырь, он слышал крики Гаэтано из его кельи.
И тогда он взял лопату и выкопал вторую могилу.
Затем прошел в капеллу для вечерней молитвы и пропел
121й псалом: “Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя...”1.
На следующий день он перешел перевалы вместе с ослом,
погрузил на него два мешка с провизией, лежавшие перед
входом в монастырь, и крикнул привратнику, что брат Ангелус умер.
“Мир душе его!” — крикнул в ответ привратник, и Хаимо отправился в обратный путь.
Когда он вышел к монастырю, брата Гаэтано уже не было в
живых. Мария завернула его в саван, и они вынесли его ко второй могиле. Настоятель и брат Хиларий, последовавшие за ними, пропели короткий реквием, проговорили молитву к Деве
Марии и пошли к своим кельям. Брат Юлиан уже не вставал со
своей постели, и, когда Хаимо с ослом снова прибыл в соседний
монастырь, привратник крикнул ему, что провизии им теперь
оставлено меньше, поскольку их стало меньше, и Хаимо прокричал в ответ, что и этого им хватит надолго, ведь их осталось
только четверо, после того как брат Гаэтано и брат Юлиан тоже ушли в вечность.
На обратном пути он почувствовал тайную радость при
мысли о близком конце всей братии, но в следующую минуту
испугался, заметив, что торопит смерть двух еще живых и несчастных. Тогда он тут же упал на колени, прося у Господа
прощения за свои греховные помышления. Но предвкушение
радости не исчезло.
Через неделю им пришлось хоронить настоятеля. У Марии не было сил, чтобы помочь ему вынести труп из кельи,
так что и в могилу он опускал его один. Мария заплакала, когда земля полетела на саван, и взглянула на Хаимо с таким выражением, что он содрогнулся.
— Что с тобой, Мария? — крикнул он.

1. Из Библии в переводе Лютера.

Тогда она закатала рукава и показала ему руки, сплошь покрытые пятнами. Левый локоть был уже изъеден проказой.
Она хотела показать ему и свои голени, но Хаимо закрыл лицо руками.
— Разве мы согрешили? — сказала Мария.
— Нет! — воскликнул Хаимо. — Мужчина и женщина должны быть вместе, таково желание Господа!
— Я отправлюсь к моему Тассило, — сказала Мария, — а ты
можешь идти в Монтекассино.
Хаимо хотел ее обнять, но Мария отпрянула.
— Ты должен беречь себя, — сказала она, удаляясь вовнутрь монастыря, чтобы поддержать Хилария в его борьбе
со смертью.

[119]
ИЛ 2/2022

25
Эрнст и Жаклин ехали в поезде из Рима по просторам Лацио, вдоль Апеннинских гор, которые то приближались к
ним, то удалялись от них, и были то выше, то ниже, меж пиний, украшавших склоны холмов, и кипарисов, обрамлявших подворья, мимо зарослей камыша по откосам этой дороги, через оливковые рощи и виноградники, меж акаций,
кактусов и агав.
К их удивлению, поезд был переполнен, два сидячих места они успели купить в последний момент. Оба чемодана
Эрнст водрузил на багажную полку, а из перекинутого через
шею Жаклин платка выглядывала их доченька, по имени Мария. Две пожилые дамы, сидевшие напротив, не преминули
выяснить, сколько лет ребенку и девочка это или мальчик,
ужимками и гримасками попытались вызвать у младенца
улыбку, успеха не имели и вскоре задремали, у Марии тоже закрылись глазки, дремота одолела и Жаклин, только Эрнст
безотрывно смотрел в окно, ожидая, когда же на горизонте
появится силуэт монастыря Монтекассино.

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

Преодолев в очередной раз перевалы и подойдя к монастырю, Хаимо крикнул привратнику, что он возьмет только одну
сумку провизии и оставит здесь осла, который отныне будет
принадлежать им.
— Почему? — удивился привратник.
— Все братья умерли, остался я один!
— Может быть, хочешь присоединиться к нам?
— Нет! — крикнул Хаимо и побрел по свежевыпавшему
снегу к монастырю Святого Антония в Долине, где он уже выкопал себе могилу рядом с Марией.

[120]
ИЛ 2/2022

Через полтора часа они были почти у цели. “Проснись и
смотри, — сказал он, обернувшись к Жаклин, — мы приехали”.
Они вышли в Кассино и взяли такси до отеля “Ла Паче”1,
заказанного Жаклин через интернет. К ее ужасу, он оказался
отелем, который спокойно мог бы называться “Ла Гуэрра”2.
Фойе было густо украшено реликтами с полей сражений —
касками, патронными лентами, ручными гранатами, фаустпатронами, а на стенах висели карты с изображением линий
обороны и движения войск во время битвы под Монтекассино, на ресепшн предлагались экскурсии по местам боевых
действий. Через два дня нас здесь уже не будет, успокоил ее
Эрнст, и они заселились в номер, одно из окон которого выходило на улицу с движением автомобилей, что побудило
Жаклин заявить, что она теперь заречется заказывать отели
через интернет.
Правда, к их приезду для крошки Марии в номере поставили кроватку с решеткой, и Эрнст поглядывал на нее не без
умиления. После рождения дочери это было их первое семейное путешествие. Оправившись от потрясения, вызванного
беременностью Жаклин, он превратился в восторженного и
заботливого отца. Каждый вечер рассказывал своей дочурке
сказку про зайца, который висел над ее кроваткой и пускался
во все новые и новые приключения, пока Эрнст, потянув за
шнурок, не извлекал из него мелодию колыбельной песенки.
И он не прекратил этого занятия, даже когда Жаклин однажды спросила его, не полагает ли он всерьез, что дочь понимает смысл этой сказки. Она родила Марию с неожиданной легкостью, и роль матери, к которой она готовилась с некоторой
опаской, доставляла ей теперь радость.
Пока Жаклин кормила грудью, она выходила на работу реже или брала ребенка с собой в библиотеку. Теперь ей надо
наверстать упущенное, и они, возвратясь из этой поездки, отдадут Марию на два дня в ясли, а третий день проведет с нею
Эрнст. Пусть он не отправится разок на работу, но ввиду отсутствия служебного рвения этот шаг дастся ему легко. Менять пеленки он уже научился, знает также, как сварить кашку и дать бутылочку, и поэтому роль бармена для бэби, сказал
он Жаклин, будет ему только в кайф.
Устроившись в отеле, они отправились поесть пиццы и
оказались в ресторане с безобразными металлическими столиками и телевизором, по которому показывали футбольный
1. “Мир” (итал.).
2. “Войнa” (итал.; прим. перев.).

1. “Я, писец Хаимо, доставил эту книгу в Монте Кассино” (др.-нем.).

[121]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

матч. Мария была бодра и любопытна, не только официанты,
но и посетители заведения смотрели на нее с восхищением.
Пицца, приготовленная в печи на древесном угле, и вино местного розлива пришлись им по вкусу, и когда они вернулись
в свой воинственный отель, то были вполне готовы к завтрашнему визиту в монастырскую библиотеку.
Выздоровев и окрепнув, Эрнст показал книгу Шлеккеру,
ни словом не обмолвился о том, каким образом она попала
ему в руки, но сказал, что намерен предложить Центральной
библиотеке взять ее в свой фонд. Только сначала надо бы отсканировать столь драгоценную вещь, посчитал Шлеккер, и
поручил сделать это сотруднице, имевшей опыт работы со
средневековыми рукописями. В свое время она сканировала
самую древнюю книгу библиотеки, “Пурпурный псалтырь”, и
поэтому проявила к “Аброгансу” живейший интерес. Когда
Эрнст пришел, чтобы понаблюдать за ее работой, она показала ему листок пергамента, который выпал из книги, стоило
ей перевернуть первую страницу. Тем же почерком, каким
была написана вся книга, на нем было написано:
“Ih, Haimo scriptor, bringu hunc librum nah Montem
Cassinum”1.
— Таким образом, — сказала она, — перед нами, скорее всего, имя писца, Хаимо, и книгу в Монтекассино, скорее всего,
доставил он.
— Хотел доставить, — сказал Эрнст, подумав о фронтовом
дневнике Филиппа Шефера.
— Откуда бы вам это знать, — сказала сотрудница, не скрывая своего удивления.
— Расскажу вам об этом как-нибудь потом, ведь начать надо с того, как была найдена эта книга.
Списавшись с одним из бенедиктинских архивов в Италии, Эрнст узнал, что монастырь Сант-Антонио делла Валле
был основан в раннем средневековье, наряду с другими карликовыми монастырями, во время Второй мировой войны
был немцами взорван и больше не восстанавливался. Не утаили от него хранители истории и тот факт, что пятеро последних насельников монастыря были расстреляны.
— У меня было такое чувство, — сказал Эрнст, рассказывая
Жаклин о листке пергамента и о надписи на нем, — что писец
Хаимо не дошел до Монтекассино, а по какой-то причине застрял в этом карликовом монастыре. Ведь предполагается,
что рукопись создавалась в VIII столетии нашей эры то ли в

южнонемецких, то ли в баварских краях, а дойти оттуда в те
годы до середины нынешней Италии было ох как нелегко.

[122]
ИЛ 2/2022

— Неужели кому-то так важно знать, побывала ли эта книга в
Монтекассино, прежде чем попасть в карликовый монастырь? — сказала Жаклин.
— Мне это важно, — сказал Эрнст.
— И почему же?
— Эту книгу необходимо было доставить в монастырь
Монтекассино, и если это не удалось сделать писцу Хаимо, тогда...
— И что же тогда?
— Тогда это сделаю я.
Жаклин не верила своим ушам.
— Ты это серьезно? Через тысячу и двести лет?
— Мне не до шуток.
— Тогда я поеду с тобой, — сказала Жаклин.
Убедить Центральную библиотеку в том, что ей не придется стать счастливой обладательницей старейшей книги на немецком языке, оказалось делом нелегким. Между тем ее уникальность подтверждалась известным чешским специалистом,
а также историками, знакомыми с тонкостями каролингских
рукописей. В то же время были бы обречены на провал попытки изъять эту книгу у Эрнста. Он был ее обладателем, и тут не
помогла бы даже крупная сумма денег, которую библиотека собиралась выделить из лотерейного фонда. Аделе Шефер, по
просьбе которой он хранил книгу, уже не было в живых, расследование обстоятельств ее смерти было прекращено.
Со своим другом Томасом Эрнст подготовил официальную дарственную, в которой даритель фигурировал как аноним. Затем он показал ему фронтовой дневник, а также объявление в “Альпах”, и предположил, что Торстен Ридель,
скорее всего, найдет его, поскольку они оба знакомы с Зеппом. Томас посоветовал никому дневник не показывать. Тому, кто захочет завладеть им, понадобится устное распоряжение владельца, а оно юридической силы иметь не будет.
— Почему же Шефер не уничтожил дневник, а решил
спрятать его в тайнике, не отказавшись при этом от соблазна
указать, где этот тайник находится? — спросил Эрнст.
— Могу предположить, что Шефер, как и многие другие
ветераны, был страшно измучен войной и всю свою жизнь
стыдился того, что он некогда должен был совершать, — сказал Томас. — Его рискованные вылазки в Альпы, возможно,
также были связаны с этим переживанием. Впрочем, большинство людей, хранящих какую-нибудь тайну, не могут дол-

[123]
ИЛ 2/2022

Франц Холер. Послание из глубины веков, или Долгий путь в Монтекассино

го хранить ее в себе. Нередко они оставляют какой-нибудь
знак, чтобы ее можно было обнаружить, с этим я не раз сталкивался в моей практике.
И вот в одно из октябрьских утр Эрнст и Жаклин с маленькой Марией в платке-слинге сидели за темным дубовым столом в приемной библиотеки в Монтекассино, сидели, окруженные книгами, которые хранились здесь в шкафах за
решетками и толстыми стеклами. Сняв свою черную шляпу,
Эрнст развернул пузырчатую полиэтиленовую упаковку и положил “Аброганс” перед заведующим библиотекой, бенедиктинцем братом Грегорио.
Затем вынул из книги листок пергамента с надписью Хаимо, сказал на своем скудном итальянском, что этот экземпляр
попал в его руки случайно, приложил сертификат о его подлинности, сообщил также, что книга оцифрована в Центральной библиотеке Цюриха и доступна всем пользователям библиотеки, он же придерживается мнения, что
оригинал должен находиться здесь.
Брат Грегорио был подготовлен к дарению, но не такой
значимости. Он взял книгу в руки с благоговением, взглянул на
сертификат и, с явными нотками недоверия в голосе, спросил,
является ли возраст книги истинным.
— Да, — сказал Эрнст, — она написана в десятилетие между
годами семьсот семидесятым и семьсот восьмидесятым.
— У нас имеется только один более древний кодекс, — сказал библиотекарь, — это “Изречения Исидоро ди Сильвия”,
середина восьмого века, мы можем взглянуть на него потом в
архиве, “Аброганс” же — это такой большой подарок, что мы
даже не знаем, как за него благодарить.
Эрнст передал библиотекарю дарственную, переведенную в конторе Томаса на итальянский, и попросил его удостоверить получение “Аброганса” своей подписью. Увидев, что
дарителем является аноним, Грегорио взглянул на гостя с недоумением. Заметив это, Эрнст сказал, что для него так лучше, им же нечего опасаться, никаким незаконным путем книга не приобретена, он получил ее в подарок.
Тогда брат Грегорио попросил одну из своих сотрудниц
внести в приемную угощение, состоявшее из хлеба, сыра, салями и вина, произнес короткую речь, в которой выразил
сердечную благодарность за щедрый подарок и поднял бокал
за здравие Эрнста и Жаклин.
Встав со своего места и отвечая на тост брата Грегорио,
Эрнст сказал, что он хотел бы поднять бокал за писца Хаимо,
который, рука об руку со своим наставником, создавал эту чудесную книгу, скорее всего, в одиночку прошел пол-Европы,

[124]
ИЛ 2/2022

по какой-то причине до цели своей не дошел, своей надписью
на пергаменте посчитал, что его задание выполнено, и вот теперь оно действительно выполнено.
— Уверен ли ты, что Хаимо шел сюда один? — спросила
Жаклин, когда зазвенели бокалы.
— А ты как считаешь?
— Думаю, что в пути рядом с ним была женщина.
Эрнст перевел брату Грегорио и его сотруднице ответ
Жаклин. Грегорио улыбнулся, поднял вверх указательный палец, погрозил им, и все рассмеялись. Мария заплакала. Мать
передала дочку отцу, тот обнял ее, покачал и дал ей бутылочку
с соской, которую Жаклин достала из своей дорожной сумки.

Барбара Грушка-Зых
[125]
ИЛ 2/2022

Стихи
Перевод с польского и вступление Никиты Кузнецова

Легкость, чувственность, глубина
Стихи Барбары Грушки-Зых — это внимательный взгляд на простые, очень
земные, порой будничные вещи, приоткрывающий их глубинное значение.
Чеслав Милош, которого поэтесса считает своим учителем, когда-то определил движущую силу своего творчества так: “Нас вело любовное стремленье к сущности дуба и горной вершины, осы и цветка настурции. / Чтобы
они, запечатлевшись, подтверждали наш гимн против смерти”. У Милоша
это желание добраться до сути проявлялось многообразно: он анализировал философские и религиозные учения, исторические события, закоулки
человеческой души, но очень часто начинал свои поэтические изыскания с
того, что, казалось бы, лежит на поверхности. Грушке-Зых свойственна та
же тяга к открытию главного, однако выражается она несколько иначе, поженски, а ее стремление еще больше, чем в случае Милоша, заслуживает
того, чтобы называться любовным. Обращение к повседневности характерно и для нее, не даром польский нобелиат в конце жизни написал о ее ранних сборниках: “Я испытываю слабость к этим стихам, потому что они уделяют внимание повседневности, которую нынешние молодые поэты
упускают из виду”. И еще: “Очень смелая женская поэзия, не стыдящаяся

© Barbara Gruszka-Zych, 2014, 2015, 2019, 2020, 2021
© Никита Кузнецов. Перевод, вступление, 2022
Стихи публикуются с любезного разрешения автора.
Фото Доминики Кошовской (Dominika Koszowska).

[126]
ИЛ 2/2022

своей женственности, которая заключается в том, чтобы впитывать в себя
мир прежде всего чувствами”.
Чувственное познание действительности как отправная точка творчества в самом деле характерно для стихов Барбары. Острое ощущение своей телесности и материальности окружающего мира позволяет ей прикоснуться к самой себе, к другому человеку, к природе, к хорошо знакомым
неодушевленным предметам. А значит, стихотворение может начаться с
ночных рубашек старух, лежащих в больнице, с чахлых деревьев на краю
поля, со вздувшейся жилки на руке, с холодного пива в кафе, с изъеденного короедами старого распятия, с трусов, сушащихся на веревке, со щеки
любимого или с сумки, которую он помогает нести, с птиц, поющих на заре
после бессонной ночи. Но такое прикосновение — вполне физическое —
ведет к очень естественному и ненавязчивому проникновению в невидимую реальность, которая за всем этим стоит, к мыслям о любви и страдании, красоте и бренности, загадочной близости между людьми и их не менее загадочной отчужденности, о присутствии в мире Бога и смерти.
Еще одна черта поэзии Грушки-Зых — внимательность к деталям, порой таким, которые, кроме нее, мало кто замечает. Это обусловлено личной,
человеческой, женской восприимчивостью автора и в то же время тем, что
уже много лет силезская поэтесса живет на пересечении двух сфер деятельности: пишет стихи и занимается журналистикой. Почти все ее репортажи (в том числе и те, которые переросли в отдельные книги) — о людях.
Ее герои и собеседники могут быть всемирно признанными мастерами (такими как Милош, Занусси, Киляр, святой брат Альберт) или личностями никому не известными, но все они способны восхитить — прежде всего, красотой своей души. В творчестве Барбары Грушки-Зых поэзия и
журналистика взаимно поддерживают друг друга, помогая читателю проникать вглубь повседневности и возносить ее, а точнее, видеть ее высоту.
Среди авторов, особенно сильно повлиявших на нее, Барбара выделяет Милоша (которого называет “мой поэт”), а также Ружевича, Норвида,
Цветаеву, Ахматову, Бродского, Рильке, Хартвиг и Загаевского. Отвечая на
вопрос об истоках ее поэзии, она часто приводит фразу Евгения Рейна из
интервью, которое когда-то у него взяла: стихи рождаются в то мгновение,
когда жребий брошен, мосты сожжены. “Горит мой порог”, как назвала она
один из своих сборников. “Для меня — говорит поэтесса, — писать стихи — это удивляться тому, что меня восхищает. К счастью, такое по-прежнему происходит. Это задумываться, из чего я состою, помимо тела, волос
и угадываемой, хоть и неуловимой, души. Это пытаться осознать, что из
внешнего мира остается в нас, и в то же время настойчиво искать утешения”. Удивление, которое со времен Платона справедливо считается началом философии, у Барбары Грушки-Зых выливается в поэзию. Несмотря на
свою внешнюю простоту, поэзия эта задается самыми серьезными философскими вопросами и — как философия у Боэция — служит утешению,
действительно превращаясь в “гимн против смерти”, как бы часто смерть
ни становилась ее темой.

Так уж получилось, что стихи Барбары стали первыми, которые я начал
переводить, после того как много лет работал исключительно с прозой, эссеистикой и публицистикой. Перевод этой поэзии всегда радует, порой
изумляет, иногда дается очень просто, а иногда сопряжен с серьезными
трудностями. Дело в том, что Грушка-Зых, пишущая в основном верлибры
(как подавляющее большинство современных польских поэтов), — автор,
которому тем не менее свойственно разнообразие. У нее встречаются рифмованные стихотворения (одно из них присутствует в представленной подборке), а кроме того, она, хотя и сторонится головоломных языковых экспериментов, часто прибегает к игре слов, которая, ввиду языковых
различий, в некоторых случаях бывает почти непереводима. Много стихов,
основанных на такой игре, вы найдете в избранном, которое выйдет в этом
году в издательстве “Балтрус” при поддержке польского Института литературы. Например, в стихотворении о птицах, улетающих осенью на юг, используется слово “klucze”, которое означает, с одной стороны, ключи, “открывающие наши уши для бесконечности”, а с другой — птичьи клинья. В
переводе пришлось “вбивать” клинья в уши, чтобы открыть их, — к польскому читателю не понадобилось применять столь радикальных мер. Зато
российский читатель без труда узнает в одном из публикуемых здесь стихотворений отсылку к песне “Аквариума” — в Польше ее поймет не каждый.
И в заключение несколько слов о том, как возникает поэзия Барбары
Грушки-Зых. По ее словам, стихотворение может прийти к ней при пробуждении, за утренним кофе, на прогулке. Впрочем, несколько раз мне самому доводилось быть свидетелем рождения стихов — обычно это случалось
во время переписки в чате, когда Барбара вдруг на некоторое время замолкала, а затем в окошке чата появлялись только что написанные строки.
Иногда они потом дорабатывались и редактировались, иногда были готовыми сразу. Но всякий раз меня не оставляло ощущение чуда, к которому
мне было дозволено прикоснуться. Надеюсь, что чтение стихов Барбары
Грушки-Зых позволит и российскому читателю проникнуться ощущением
такого чуда.

[127]
ИЛ 2/2022

роза сомкни свои веки
когда нас здесь не будет
кончится мир
останется твой запах
проникший в наши ноздри
на все рассветы и ночи
когда ты стоишь раскрывшись
светла как наши тела
во власти лунного света
ты превращаешься в губы

Барбара Грушка-Зых. Стихи

***

[128]
ИЛ 2/2022

шепчущие ароматом
слова каких не услышат
ни птица ни прохожий
мы сами переходим
из венчиков в шелест песчинок
в страну песочных часов
куда утекает время
к тихим жестоким ножам
для срезания стеблей

***
не полетим мы в Порту или в Пуэрто-Рико
не будем есть эскимо среди толпы многоликой
и не найдем друг для друга общего мгновенья
в постели в воде озерной другие скрасят нам время
заменят сойдут с небес и себе присвоят
те чувства что теперь испытываем мы двое
простые уравнения что нужно решать доныне
женщине и мужчине

луга
ночные рубашки старых женщин
цветут вместо них в больничных коридорах
и между белыми лугами кроватей
где вместо жара кости ломит холод
они еще не стынут словно кровь в жилах
и учат врачей как можно спасаться
от смерти они мастерицы жизни
портнихи кроящие так чтобы хватило
еще на день хотя бы короткий
как ночная рубашка выше колена

***
я пишу для тебя
мои слова не меняют мир
но меняют твои глаза

***
чахлые деревья в поле
и вдруг тень как будто тьма
на мгновенье объяла землю
сухая трава а под ней
зеленая робко гадает
что сказать откуда взялась
откуда уверенность берется
что мне без тебя не жить
и в зенице твоего ока
я как мышь копаю ход
туда где со свежей травой
начинается надежда

[129]
ИЛ 2/2022

***
Иисус источенный
короедами влагой дождем
с Ним хотят покончить
но древо породившее Бога
расцветет

эти птицы начали петь
над свечами на нашем столе
хор небесных птиц
встречающих новый день
вместе с нами без боли ночи
ибо в наших глазах
горел негасимый свет
отпугивавший тьму
вдвоем мы были моложе
чем каждый из нас отдельно
краткость летней ночи внушала
что нельзя закрывать глаза
когда не можешь их оторвать
от тебя как поет “Аквариум”
и от меня как говоришь мне ты

Барбара Грушка-Зых. Стихи

***

клинья
[130]
ИЛ 2/2022

птицы дивные птицы улетают
в небесах крики диких гусей
словно деревянными крыльями
они молотят воздух выбивая
из тайн полета зерна метафизики
и еле слышное ночью
мерцание нашей тоски
в руках Бога их теплые клинья
вбиваются в наши уши
открывая их для бесконечности
мы как глиняные черные фигурки
слушаем великое небо
от которого отделяются
обрывки разговоров
и не ведаем каким чудом
нас к ним допустили

Вглубь стихотворения

Джон Мильтон

[131]
ИЛ 2/2022

Сонет XIX
Переводы с английского
Составление и вступление Андрея Корчевского

Сонет Джона Мильтона, обозначенный в черновиках автора как девятнадцатый, был впервые напечатан в его сборнике “Poems” в 1673 году — причем
под номером XVI. Этим курьезы с названием только начинаются: популярный
титул “На его слепоту”, приписываемый сонету XIX, Мильтону не принадлежит, а появляется впервые в издании 1761 года, очевидно, по воле редактора Томаса Ньютона. Многие комментаторы относят сонет к промежутку между 1652 и 1655 годами, когда слепота Мильтона (наступившая, вероятнее
всего, вследствие двустороннего отслоения сетчатки) возобладала; датировка, впрочем, остается неточной. Содержание девятнадцатого сонета мы
неизбежно воспринимаем как отражение личной трагедии автора: утраты
зрения. Но стоит ли понимать буквально выражение “потерянный свет”, которое мы находим в первой же строке? Не идет ли речь скорее о духовной
энергии, о чистоте веры, о понимании Божьего промысла?

© Андрей Корчевский. Перевод, составление, 2022
© Ю. Корнеев. Перевод, 1976
© А. Прокопьев. Перевод, 2006
© В. Светлосанов. Перевод, 2007
© С. Федосов. Перевод, 2020

[132]

Вглубь стихотворения

ИЛ 2/2022

Мильтон использует сонетную форму, обращаясь к петрарковской схеме рифмовки (АВАВАВАВСDЕСDЕ). Строгая форма — это всегда своеобразный вызов, который поэт бросает самому себе и своей музе. Иосиф Бродский говорил о стихосложении как о колоссальном ускорителе сознания. В
этом смысле форма служит тем магнитным полем, которое способно разогнать электроны поэтической мысли, направив их по неведомым траекториям. Поэтическая мысль далеко уводит и Мильтона: очевидно, что в девятнадцатом сонете содержится необычная интерпретация библейского
текста. Мильтон обращается к Евангелию от Матфея, к притче о нерадивом
слуге, зарывшем в землю ценную монету, “талант”, полученный от своего
хозяина; вернувшийся хозяин гневается, что его дар не был умножен, и обрекает слугу на вечные муки. Тем самым Евангелие говорит о необходимости использования человеческого дара для целей Царства Божия, о важности труда, отмеренного каждому в соответствии с его способностями. “Но
если кругом мрак, — спрашивает Мильтон, — как же в этой темноте мне
трудиться на благо Создателя?” Герой сонета получает совершенно неожиданный ответ от своего Терпения: Бог слишком далек от нас, Ему нет дела
ни до твоих трудов, ни до твоего таланта, дары людей Его не интересуют.
От тебя требуется только готовность служить, даже если это означает лишь
“стоять и ждать”. В какой-то степени Мильтон оспаривает обычное понимание притчи о талантах, но мы видим здесь отнюдь не богоборчество, а
скорее теологическую дискуссию. Как писала Цветаева: “Благословляю
ежедневный труд, Господню милость и Господень суд”. Так и у Мильтона
любые усилия человека вписаны в контекст божественного правления и
мироустройства. И спасение достигается не только трудом, но и благодатью, верой и служением.
На протяжении последних столетий Мильтон был одним из самых читаемых в России английских авторов. С момента первого рукописного перевода “Потерянного рая”, выполненного бароном А. Строгановым в 1740
году, мильтоновская поэма проникла во все слои русского общества, появилась она и в популярнейших лубочных изданиях. Пушкин, несомненно,
был знаком с сонетами Мильтона, о чем свидетельствуют разрезанные издания на английском в его библиотеке. Переводы отдельных стихотворений и сонетов на русский язык, однако же, отставали от переложений эпических произведений Мильтона. Опубликованный в журнале “Русская
мысль” в 1880 году сонет XIX (“Взгляни в мои глаза...”), подписанный
“А. О...въ”, — на самом деле попытка перевода мильтоновского сонета
ХХII. С. Маршак был, вероятно, первым, чей перевод мильтоновского сонета XIX стал нам доступен. Известно, что Самуил Яковлевич вдохнул немало
бернсовских интонаций в свои переводы Шекспира; а в переводе сонета,
выполненного в самый разгар Великой Отечественной войны, он придает
шекспировский дух Мильтону — вместо петрарковской формы сонета
Маршак неожиданно использует концовку с типичным для Шекспира рифмованным двустишием в конце (при этом примененная Маршаком общая
схема рифмовки — ABABABABCDCDEE — не характерна ни для Петрарки,

[133]
ИЛ 2/2022

Джон Мильтон. Сонет ХIХ

ни для Шекспира, ни для Мильтона, зато встречается у первооснователя
английского сонетосложения Филипа Сидни). Позднее приобрел известность перевод Юрия Корнеева, появившийся в “Библиотеке всемирной литературы” в 1976 году: вслед за Маршаком переводчик не сомневается, что
Мильтон говорит об утрате зрения — так теряется “второй план” сонета,
его метафизическое значение. Из варианта Корнеева мы узнаем, что любезный Творцу слуга “все принимает и превозмогает” — этим духоподъемным тезисом, кажется, подменена трагическая интонация оригинала. Версия А. Прокопьева, напечатанная в серии “Литературные памятники”,
также существенно меняет акценты оригинального текста: здесь фигурирует (вместо ангельских сонмов) земная толпа, которая “и бежит, и рада...
служить”, однако ее славней “тот, кто ждет”. У новосибирского переводчика Владимира Светлосанова мне нравится далекое от буквализма, весьма
поэтичное обращение к Богу: “Как я могу служить Тебе вслепую, / Коль я
ослеп по милости Твоей?”.
Появляются и новые переводы этого замечательного текста. Сергей Федосов, к примеру, в отличие от многих прежних переводчиков сохраняет
форму оригинала, где все строки заканчиваются “мужской” рифмой, ударением на последний слог. Чередование же мужских и женских окончаний,
привычное для русского слуха, порой приводит то к излишней распевности,
то к чуждой оригиналу бодрой, оптимистичной интонации. У Федосова
встречается необычное словосочетание “сонмы сонм” (вместо привычного
“сонмы сонмов”). Интересно, что подобное словоупотребление встречалось
в русской поэзии ранее — в поэме Максимилиана Волошина “Таноб”, где
цитируется отрывок из сочинения знаменитого православного и католического святого Иоанна Лествичника. Мы можем услышать здесь вольную или
невольную отсылку к проповеди высокого аскетизма, характерной для этого христианского автора: так новый перевод помогает перекличке Мильтона с текстами, принадлежащими иным столетиям.
Интерес к творчеству Мильтона между тем не угасает — свидетельством тому может быть и недавно напечатанная в России комедия современного американского драматурга Дэвида Довалоса “Темнопад, или Кто-то и
компания”, которая является своеобразным пересказом “Потерянного
рая”, причем действие перенесено в реалии Нью-Йорка и происходит в новогоднюю ночь 2000 года... Мильтон достаточно многослоен и сложен, чтобы быть абсолютно понятным сегодня, и достаточно прост и прямодушен,
чтобы оставаться загадкой, — тем самым тружеником, слепым и зорким
поэтом, проповедником, пророком.

[134]
ИЛ 2/2022

When I consider how my light is spent
Ere half my days in this dark world and wide,
And that one talent which is death to hide
Lodg’d with me useless, though my soul more bent
To serve therewith my Maker, and present
My true account, lest he returning chide,
“Doth God exact day-labour, light denied?”
I fondly ask. But Patience, to prevent
That murmur, soon replies: “God doth not need
Either man’s work or his own gifts: who best
Bear his mild yoke, they serve him best. His state
Is kingly; thousands at his bidding speed
And post o’er land and ocean without rest:
They also serve who only stand and wait”.

Когда подумаю, что свет погас
В моих глазах среди пути земного
И что талант, скрывающийся в нас,
Дарован мне напрасно, хоть готова
Душа служить творцу и в должный час
Отдать отчет, не утаив ни слова, —
“Как требовать труда, лишая глаз?” —
Я вопрошаю. Но в ответ сурово
Терпенье мне твердит: “Не просит бог
Людских трудов. Он властвует над всеми.
Служа ему, по тысячам дорог
Мы все спешим, влача земное бремя”.
Но, может быть, не меньше служит тот
Высокой воле, кто стоит и ждет.

Вглубь стихотворения

Перевод С. Маршака (1943)

Когда померк, до половины лет,
Свет для меня в житейской тьме кромешной,
“К чему мне, — вопросил я безутешно, —
Талант, который зарывать не след?
Как может человек, коль зренья нет,
Предвечному творцу служить успешно?”
И в тот же миг я, малодушьем грешный,
Услышал от Терпения ответ:

“Твой труд и рвенье, смертный, бесполезны.
Какая в них нужда царю царей,
Коль ангелами он располагает?
Лишь тот из вас слуга, ему любезный,
Кто, не ропща под ношею своей,
Все принимает и превозмогает”.

[135]
ИЛ 2/2022

Перевод Ю. Корнеева (1976)

И полпути земного не пройдя,
Когда подумаю, что — грешный, темный —
Мир все темнее, что талант, пусть скромный,
С ним вместе меркнет, хоть душа моя
Верна Тому, Кто много погодя
Вернется и Кому отчет никчемный
Представит, — я кричать хочу: “На что мне
Мой труд, Господь, раз увидать нельзя?”
Но, ропот мой предупредив, сей миг
Терпенье молвит: “Богу ведь не надо
Твоих хлопот. Дар — от Его щедрот.
Тот лучше служит, кто нести привык
Ярмо земное. И бежит, и рада
Толпа служить. Славней же тот, кто ждет”.
Перевод А. Прокопьева (2006)

Когда скорблю о слепоте своей,
Пройдя до половины жизнь земную,
С бессмысленным талантом существую,
И лишь душа живая дрожью всей
Волнуема, и нет покоя ей,
Тогда — “Господь! Зачем мне жизнь такую?
Как я могу служить Тебе вслепую,
Коль я ослеп по милости Твоей?” —

Воистину, нужды Ему в том нет;
Всевышнему тот служит не напрасно,
Кто, вопреки всему, стоит и ждет”.
Перевод В. Светлосанова (2007)

Джон Мильтон. Сонет ХIХ

Я спрашиваю. — Тотчас мне в ответ
Терпение, доходчиво и ясно:
“Не вашими трудами Бог живет;

[136]
ИЛ 2/2022

Когда я понял: свет навек пропал,
Почти полжизни погрузив во тьму,
И мой талант, с которым смерть приму,
Стал бесполезен, пусть мой дух алкал
Создателю служить и представлял
Все доводы к служению сему,
“Как мне во тьме полезным быть Ему?” —
Я вопросил; — И голос прозвучал
Терпения: “Владыке не нужны
Ни труд ваш, ни талант, что Им же дан;
Кто терпит стойче милосердный гнет,
Тот служит лучше. Сонмы сонм должны
Служить, спеша чрез Твердь и Океан;
Но также служит, кто стоит и ждет”.
Перевод С. Федосова (2020)

Когда я сознаю, что свет иссяк
В полдневный час, и тьма со всех сторон,
И мой талант бесценный погребен,
Хоть жаждал я за совесть, а не страх,
Служить Творцу, чтоб мой бесплодный прах
Создатель не презрел в конце времен, —
“Дневной урок, — спрошу я, удручен, —
Как выполнить в ночи?” Но молвит так
В ответ Терпенье: “Богу не нужны
Твой труд и дар. Блаженны, кто сумел
Влачить ярмо без жалоб. Божья мощь
Державна; и пускай снаряжены
Им тысячи, что мчат быстрее стрел, —
Ты служишь, даже если встал и ждешь”.
Перевод А. Корчевского (2021)

Япония — XXI век
Составление, перевод с японского и вступление
Екатерины Юдиной

[137]
ИЛ 2/2022

Из малой прозы Японии начала XXI века
Повинуясь принятой системе счисления, мы отмеряем века, распадающиеся на ровные десятки, и магия круглых чисел в начале очередного —
третьего — десятилетия как будто побуждает оглянуться назад. Тем более
что рубежный 2020 год действительно принес с собой перемены в привычном течении жизни не только в Японии, но и во всем мире.
В предлагаемую подборку вошли рассказы и эссе семи авторов, занимающие различные позиции в интервале от начала столетия до 2019-го года, от интеллектуальной, “чистой” литературы до литературы жанровой. Составляя список произведений, мы старались выбирать тексты, которые
принадлежат перу авторов пока еще не очень хорошо или вовсе не знакомых
русскоязычному читателю. Таких немало, ведь как бы ни ширился в последние годы спектр переводимых на русский язык творений современных японских писателей, он все равно охватывает пока лишь незначительную их
часть. В то же время смещение фокуса внимания всегда любопытно, оно расширяет контекст. И в этом плане нашу подборку можно сравнить с сечением
сложной геометрической фигуры: являясь частным проявлением целого, она
дает возможность посмотреть на предмет под непривычным углом.
Как отмечают исследователи, представления о ярко выраженной культурной специфике японской литературы уже не вполне соответствуют ре1
альному положению дел : сегодня это органичная часть литературы мировой, отражающая в своем развитии воздействие не только локальных, но и
глобальных факторов. И все же, находясь “на пересечении”, локальный
продукт объединяет в себе то, что легко поддается универсальной дешифровке, и то, что требует особого подхода. Читая художественный текст, мы
сталкиваемся с разнообразными проявлениями породившей его культурной традиции. Помимо всего прочего, она, можно сказать, определяет вид
плетения текстового полотна. Когда в непривычной структуре от нас скрывается главная нить повествования, возникает не столь уж редкая ситуация
даже не отторжения, а непонимания того послания, которое заложено в
произведении. И если при знакомстве с крупными литературными формами игнорирование подобных “технических” нюансов редко приводит к
прерыванию опосредованного контакта между писателем и читателем (вы-

© Екатерина Юдина. Перевод, вступление, 2022
1. Нумано Мицуёси. Граница японской литературы и ее сдвиги в мировом
контексте [Электронный ресурс] // Журнальный зал. — URL: https://
magazines.gorky.media/inostran/2002/8/granicza-yaponskoj-literatury-i-eesdvigi-v-mirovom-kontekste.html (дата обращения: 10.05.2021).

[138]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

ручает периодическое возвращение к ключевым образам), то в случае
малых форм оно может сыграть отрицательную роль. Представляя подборку произведений малой прозы, мы, конечно, хотели бы избежать столь досадного недоразумения. Поэтому далее позволим себе остановиться на паре простых и многим известных вещей, которые тем не менее могут сделать
знакомство с новыми авторами еще более приятным.
Если вернуться к образу текста как тканого полотна, то упоминавшиеся
выше глобальные и локальные тенденции в развитии современной японской
прозы можно будет сравнить с нитью утка и нитью основы. При этом в каче1
стве утка очень часто выступает постмодернистская парадигма . Тексты многих современных японских писателей, как и их иностранных коллег, вовлекают читателя в игру. Одно из самых распространенных развлечений — игра
в ассоциации, когда автор и читатель совместными усилиями выстраивают
паутину интертекста. Японские писатели черпают вдохновение как в родном
культурном наследии, так и в культуре других народов. В качестве примера
смешения различных традиций можно привести рассказ “Посторонний
2
№ 7—9”, принадлежащий перу Хирано Кэйитиро , пожалуй, наиболее “космополитичного” писателя в нашей подборке. В этом произведении автор начинает игру уже с заглавия, в котором сложно не усмотреть намек на известный роман А. Камю “Посторонний”. Автор как будто предупреждает, что
повествование в целом будет выходить далеко за рамки написанного текста,
и читателю придется самостоятельно достроить пласт вопросов и ответов,
порожденный сопряжением двух произведений. Впрочем, паутина слишком
плотной не бывает, и в тексте почти сразу возникает следующая параллель,
поскольку герой попадает в ситуацию, вызывающую ассоциации с одним из
рассказов Х. Кортасара (“Шея черного котенка”).
Отметим, что элементы магического реализма, как будто проникающие
в рассказ Хирано Кэйитиро вместе с аллюзиями на творчество Х. Кортасара, обнаруживаются в современной японской прозе практически повсеместно (в том числе в приведенных ниже рассказах). Метод магического реализма просматривается в произведениях прекрасно известных
русскоязычному читателю Абэ Кобо и Оэ Кэндзабуро, он часто упоминается в связи с творчеством Мураками Харуки. А в последние годы исследователи отмечают использование метода магического реализма и в жанровой
литературе. Например, в детективных романах Исаки Котаро (его произве3
дения также представлены в подборке) .

1. Л. Ю. Хронопуло. Японская литература конца ХХ — начала XXI века:
авторы, жанры, сюжеты, герои. Ч. 1, 2 [Электронный ресурс] //
Прочтение. — URL: https://prochtenie.org/geo/29693; URL: https://prochtenie.org/ geo/29613 (дата обращения: 10.05.2021).
2. Здесь и далее сохранен принятый в Японии порядок написания имен
собственных: сначала — фамилия, затем — имя.
3. Е. И. Кононович. Магический реализм в детективной прозе Исака Котаро: дис. …магистра востоковедения и африканистики: 41.04.03 /
Кононович Екатерина Игоревна. — Санкт-Петерб. гос. ун-т. — СПб, 2017.

1. А. О. Забережная “Спор о бессюжетном романе”: литературные дискуссии Акутагава и Танидзаки // Японские исследования, 2019, № 4. — С. 60—
71. DOI: 10.24411/2500—2872—2019—10028.
2. В одной из своих открытых лекций (11.08.2020) М. С. Прохорова, переводчица, аспирант Токийского университета международных исследований
(TUFS), характеризуя творчество современной японской писательницы
Каваками Хироми, обратила внимание слушателей на сходство принципов
построения поэтических и прозаических текстов автора. Аллегоричность
полного умолчания языка хайку просматривается, по мнению исследовательницы, и в прозе писательницы. Аналогия, на наш взгляд, весьма наглядная, поскольку сопоставление поэзии и прозы позволяет живо прочувствовать некоторые характерные особенности японских прозаических текстов,
созданных в том числе в последние десятилетия. (Прохорова М. С. (2020)
Обзор современной японской литературы [Видеозапись лекции
М. С. Прохоровой] // Facebook. 11 августа (https://www.facebook.com/
1538442746455734/videos/178565968492418). Просмотрено: 10.05.2021).

[139]
ИЛ 2/2022

Екатерина Юдина. Из малой прозы Японии начала XXI века

В то же время (вспомним про нити основы) при чтении произведений
современных японских писателей периодически возникает ощущение,
будто автор дарует читателю слишком много свободы, не просто освобождая от своих трактовок, но в принципе лишая его каких-либо ориентиров.
Можно и здесь углядеть косвенные приметы постмодернизма: самоустранение автора, отказ от дидактизма. Однако черты эти присутствуют на
1
страницах японской прозы гораздо более ранней , да и за пределами мира
литературы — не редкость. Вспомнить, например, японское выражение
“ку:ки-о ёму”, которое дословно можно перевести как “читать воздух”, то
есть чувствовать момент, атмосферу. Читать между строк. Эта норма поведения, трактуемая как общее правило хорошего тона — одно из множества конкретных проявлений той культурной традиции, к которой относятся
предлагаемые тексты. В сфере литературы данная традиция предопределяет главенство несказанного над сказанным, интонации — над словом,
образа — над действием и, в целом, лирического настроения над сюжет2
ной линией повествования .
Приведенный ниже рассказ Ямадзаки Нао-Колы “Женщина, которая
идет, наступая на подол собственной юбки” — это как раз одно из тех произведений, в которых не столько излагается последовательность событий,
сколько создается определенное настроение. Именно оно может послужить ответом на вопрос, зачем написан текст, какова его идея. Причем в
данном случае задача читателя несколько упрощается, поскольку автор направляет его при помощи множества легко узнаваемых символов: Париж — город любви, Венера — ее божественная покровительница и т. д.
Наконец скажем несколько слов о включенных в подборку эссе. По
сравнению с рассказами, которые порой ставят читателя в тупик, эти тексты кажутся ясными и понятными. Тем не менее здесь тоже имеется одно
“но”.
Знакомый нам жанр эссе, порожденный европейской литературной
традицией, возводят обычно к “Опытам” Мишеля де Монтеня, задавая тем
самым точку отсчета многовековой истории западной эссеистики. Путь

[140]
ИЛ 2/2022

жанра дзуйхицу (букв. “следовать за кистью”), который в наши дни неред1
ко именуют эссеистикой японской, еще дольше . Процесс становления и
развития двух этих жанров, закончившийся их гармоничным единением,
шел неодинаково, а потому исключать возможность проявления легких
различий в том, как две традиции не столько даже трактуют, сколько ощущают сегодня суть эссеистической литературы, все же не стоит. Забвение
этого момента не сделает предложенные тексты менее понятными русскоязычному читателю, но не исключено, что готовность принять некоторое несоответствие привычным жанровым эталонам позволит получить от чтения
большее удовольствие.

Хирано Кэйитиро

Япония — ХХI век

(р. 1975)

Родился в городке Гамагори префектуры Аити. Обучался на юридическом факультете Университета Киото. В 1998 году литературный журнал “Синтё” представил читателям дебютную
повесть автора, на тот момент еще студента, — “Солнечное затмение”, благодаря которой в следующем, 1999 году, Хирано Кэйитиро стал одним из самых молодых лауреатов в истории премии Акутагавы. Среди прочих престижных наград писателя —
премия “Бункамура Deux Magots” за роман “Заря” (2009), премия Ватанабэ Дзюнъити за роман “После концерта” (2017) и
премия “Ёмиури” за роман “Мужчина” (2018). Кроме того, в
2009 году роман “Прорыв” был отмечен премией Министерства
образования, культуры, спорта, науки и технологий Японии, а в
2014 году Министерство культуры Франции присудило писателю орден Искусств и изящной словесности. Многие произведения
автора переведены и изданы на французском, английском,
итальянском, китайском и корейском языках.
Рассказ “Посторонний № 7—9”, впервые опубликованный в
журнале “Синтё” (2005), входит в авторский сборник рассказов
“Там, где вы не были” (2007). Представленное эссе, выходившее в
периодической печати в 2000 году, включено в сборник “Меланхолия цивилизации” (2002, 2006).

1. В. Н. Горегляд. Дневники и эссе в японской литературе X—XIII вв. — М.:
Наука, ГРВЛ, 1975. — С. 335—350.
© Khirano Keyitiro, 2002, 2007

Посторонний № 7—9
Рассказ

1. Рассказ идет девятым в седьмой изданной книге писателя. (Здесь и далее —
прим. перев.)

[141]
ИЛ 2/2022

Хирано Кэйитиро. Посторонний № 7–9

К

ОГДА под сводами станционного зала “Алезия” показался поезд метро, следующий в направлении “Порт-деКлиньянкур”, главный герой девятой части седьмого
опуса (далее для краткости — герой № 7—9)1, намеренно жавшийся у стенки в надежде проскочить в вагон вслед за другими
пассажирами, перекинул на грудь висевшую через плечо сумку
и, крепко сжимая одной рукой ее стянутые застежкой-молнией
края, робко двинулся вперед. В ожидании прибытия поезда на
платформе перед ним уже успели встать в ряд друг за другом
светлокожая женщина лет двадцати пяти — двадцати шести в
платье без рукавов и высокий негр в деловом костюме — вероятно, ее коллега по работе. Разница в росте у них была столь велика, что казалось, будто рядом стоят взрослый человек и ребенок,
но мужчина, видимо, был моложе: обращаясь во время разговора к собеседнице, он словно тянулся с высоты своего немалого
роста еще выше, в ее заоблачные дали. Чувствовалось, что среди собравшихся на станции людей многие спешат, и неудивительно — был час пик, но ни к одним другим дверям состава в
очередь почему-то никто не становился. Герой № 7—9 подумал и
пристроился позади пары: он заранее посмотрел в руководстве
по эксплуатации, как открывать двери вагонов вручную, но так
и не смог до конца разобраться, что нужно делать.
Приняв вид скучающий и беззаботный, он тем не менее старался разобрать, что творится внутри поезда, и потому увидел,
как двери распахнулись. Произошло это еще до того, как поезд
окончательно остановился, и открыли их не стоявшие на платформе люди, а пассажиры. Судя по всему, нужно было просто
повернуть вверх серебристый рычаг. “Хорошо все-таки, что удалось сначала понаблюдать за процессом со стороны, — подумал
никогда раньше не спускавшийся в парижское метро герой, будто соглашаясь про себя с таким развитием событий. — Теперь
неплохо было бы посмотреть еще раз, чтобы не спеша, шаг за
шагом все для себя уяснить”. Почти сразу прозвучал сигнал, предупреждающий о том, что двери закрываются, и № 7—9 поспешил вскочить в вагон вслед все за той же парочкой. Однако двери, закрывшись лишь наполовину, замерли. Неужели сводить
их до конца тоже нужно вручную? “Да быть того не может!” — подумал № 7—9, но, судя по недоумению на лицах людей, погляды-

[142]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

вавших в сторону выхода, именно так все и было. К несчастью,
в тот момент ближе всех к дверям находился именно он. Герой
обвел пассажиров взглядом, надеясь, что кто-нибудь прочтет в
его глазах немой вопрос “Что же делать?”, но никто на беззвучный призыв не откликнулся. Тогда, отбросив сомнения, он потянулся к замеченному ранее рычагу, но именно в эту секунду
дверные створки, будто только того и ждавшие, пришли в движение и, пробежав каждая свою половину пути, плотно сомкнулись посередине. Все настолько точно совпало по времени, что
невольно возникало подозрение, не розыгрыш ли это.
“Какого черта, вы что, за идиота меня держите?” — проворчал
про себя № 7—9, почему-то подражая интонациям рассказчиков
ракуго1, хотя в Японии подобного брюзжания старался себе не
позволять. В итоге так ничего и не предприняв, он решил не изводить себя понапрасну из-за того, что все равно уже случилось.
Но когда почувствовал, что невольно расплывается в улыбке, тут
же стер с лица эмоции, проглотив их, точно жвачку, с которой по
невнимательности зашел туда, где жевать не следует и где не так
много возможностей незаметно от нее избавиться.
Вагон, разумеется, был полон французов. Заметив, что некоторые бросают в его сторону любопытные взгляды, герой уставился в пол. В городе № 7—9 уже вполне освоился, но сейчас, оказавшись запертым вместе с людьми в замкнутом пространстве,
осознал, насколько это отличается от мимолетных встреч где-нибудь на улице: он почувствовал, что действительно находится в
чужой стране. Французский язык был повсюду — вливался в уши,
мелькал перед глазами. И герой не понимал в этом потоке ни
единого слова...
По профессии он был поваром и до недавнего времени работал в баре-идзакая2 в Нисиадзабу3. Место это, несмотря на
подобную специализацию, отнюдь не принадлежало к разряду
типичных сетевых предприятий питания, под крышей которых постоянно мечутся звучные голоса перекрикивающихся
сотрудников. О нет, там и освещение было помягче, и цены —
повыше, и ставили всегда что-нибудь вроде “Kind of Blue” или
“Portrait in Jazz”4. В путеводителях и информационных издани1. Ракуго — одно из классических театральных искусств Японии. “Театр
одного актера”, в котором профессиональные рассказчики-ракугока
читают со сцены характерные сатирические миниатюры.
2. Идзакая — японское традиционное питейное заведение.
3. Нисиадзабу — один из кварталов специального района Минато в Токио.
4. “Kind of Blue” (“Оттенки грусти”) — выпущенный в 1959 г. альбом американского джазового музыканта Майлза Дэвиса, который называют самой
продаваемой джазовой пластинкой всех времен. “Portrait in Jazz”
(“Джазовый портрет”) — альбом американского джазового пианиста Билла
Эванса, выпущенный в 1960 г.

1. Популярные блюда японской кухни. Тэмпура — рыба, морепродукты или
овощи, обжаренные в кляре. Якитори — поджаренные на бамбуковых шампурах шашлычки из кусочков курицы и овощей.

Хирано Кэйитиро. Посторонний № 7–9

ях о нем писали, как о “баре-ресторане оригинальной японской кухни”, — вот каков был уровень этого заведения. № 7—9
начал работать сразу же, как закончил школу, так что нынче
шел уже третий год его службы. Несмотря на юный возраст,
[143]
трудился он на совесть, да и кулинарные премудрости схваты- ИЛ 2/2022
вал быстро, поэтому молодой хозяин бара, которому не исполнилось еще и сорока, частенько повторял, рассчитывая сыграть на честолюбии работника, что, когда будет открывать
новое отделение, поставит его там шеф-поваром.
Дело было ровно три месяца назад. Хозяин неожиданно заговорил с № 7—9 о переводе на новую должность. “Ты только
не удивляйся!” — дважды с нажимом повторил он и назвал место назначения: “Париж”. Сказано было буквально следующее:
“Во Франции сейчас все просто с ума сходят по японским блюдам, но найти там можно разве что суши, тэмпура или якитори1, а таких мест, как наши идзакая, у них пока нет. На днях я
связался с агентом недвижимости — она вообще-то по происхождению японка, но живет во Франции — и договорился открыть в квартале Сен-Жермен-де-Пре свое заведение — “Фешенебельный бар-идзакая”. Я хочу, чтобы управление новой
кухней взял на себя ты”.
Поначалу разговор этот радости у героя № 7—9 не вызвал.
Паспорт оформлять ему раньше не приходилось. За границу
он даже в качестве туриста никогда не выезжал, да ему туда не
очень-то и хотелось. Обстановка на нынешнем рабочем месте
сложилась хорошая, платили тоже вполне прилично. И девушка у героя была, и квартира, которую они вместе с ней снимали, его совершенно устраивала. Но с кем бы он по поводу своего назначения ни заговаривал, все реагировали слишком уж
остро, не скрывая зависти, и постепенно в нем проснулся интерес: неужели это действительно такое выгодное предложение? В конце концов даже подруга, которая, как он думал, однозначно должна была выступать против подобного повышения,
принялась его уговаривать, сказав, что обязательно приедет к
№ 7—9 в Париж развлекаться. Правда, днем позже она написала ему название модели и товарный артикул сумочки, которую
следовало ей купить — на тот случай, если она “вдруг не сможет
поехать, что, конечно же, крайне маловероятно”.
Насколько герой помнил, он так и не успел дать четкого
ответа, затянув с этим до последнего, однако подготовка к от-

[144]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

крытию нового заведения шла своим чередом — медленно, но
верно, и когда № 7—9 спохватился, отказываться было уже
поздно. “Займись французским!” — распорядился хозяин, но
мало того, что изначально герой не горел желанием участвовать в этой затее, у него и не нашлось бы столько свободного
времени: вечера напролет он работал и паковал вещи. Что касается жилья, то решено было, что после отъезда № 7—9 его
девушка поживет какое-то время в той же квартире одна.
Как оказалось, в столице Франции героя уже ждали меблированные апартаменты — и неудивительно, ведь подготовлено
все было стараниями той самой сотрудницы агентства недвижимости. Помещение площадью 20 м2 на юге четырнадцатого
округа: по 4й линии метро до станции “Сен-Жермен-де-Пре”
можно было доехать без пересадок.
Ему говорили, чтобы он приступал к делу сразу, как прибудет в Париж, но работы по внутренней отделке “Фешенебельного бара-идзакая” затягивались, и, как выяснилось, на тот
момент речи об открытии нового заведения еще не шло.
Французский партнер — совладелец будущего ресторана — сообщил № 7—9 при встрече, что по вечерам тот должен будет
инструктировать новых поваров, которых набирали из проживающих поблизости китайцев и лаосцев, а в остальном —
на ближайшее время может быть свободен: “Поброди пока по
округе, осмотрись, чтобы сориентироваться на новом месте”.
За разными хлопотами — то требовалось предоставить данные в Иммиграционную службу, то приобрести необходимые
в быту вещи — прошла почти неделя. И каждый раз приехавшая во Францию шесть лет назад сотрудница агентства недвижимости отвозила героя на машине туда, куда ему было
нужно. Однако дальше необходимо было проявлять самостоятельность, и № 7—9 моментально терялся. Он не понимал, о чем с ним говорят служащие учреждений, а они, судя
по всему, давали какие-то указания. Так что ему не оставалось
ничего иного, как появляться везде со словарем в руках. Если
на улице с ним кто-нибудь заговаривал, он на все вопросы отвечал: “Oui (Да)”. Уже где-то под конец первой недели пребывания в Париже, когда № 7—9 зашел за покупками в супермаркет и на кассе у него спросили: “Vous avez deux centimes? (У
вас не найдется двух сантимов?)”, не разобравшись толком, в
чем дело, он опять выдал свое “Oui”. Кассирша, решив, что
покупатель сейчас достанет монеты, начала готовить подходящую для расчета сдачу, одновременно в полный голос переговариваясь с сотрудницей за соседним кассовым аппаратом.
Однако время шло, а обещанная мелочь не появлялась. Когда
женщина повторила свой вопрос про “deux centimes”, поку-

1. RER (фр., Rеseau Express Rеgional d’Zle-de-France — “Сеть экспрессов
региона Иль-де-Франс”) — система скоростных железнодорожных линий,
связывающих Париж и пригороды.

Хирано Кэйитиро. Посторонний № 7–9

патель, как будто бы удивился и пролепетал в ответ: “Что?..
n... non (Н... нет)”. И тогда ей стало наконец понятно, что ему
непонятно ничего. Кассирша громко, от души прищелкнула
языком, затем нарочито тяжело и шумно вздохнула и выдала
[145]
сдачу, практически швырнув мелочь герою на ладонь. № 7—9 ИЛ 2/2022
торопливо сложил покупки в пакет и в заключение постарался произнести, по крайней мере, дружелюбное “merci (спасибо)”. Но продавщица на него даже не взглянула... Подобные
ситуации возникали не раз и не два, так что герой и сам наконец признал: пора ему записываться в языковую школу.
Накануне описываемых событий № 7—9 подал заявку на поступление в одно такое заведение. Поскольку его сопровождала
все та же дама из агентства недвижимости, формальные процедуры удалось пройти без особых проблем. Герою устроили собеседование, задав два-три вопроса. Ни на один из них он ответить не смог и потому определен был в качестве “dеbutant” в
соответствующий класс. Уточнив смысл слова у своей спутницы и узнав, что оно переводится как “начинающий”, герой решил, что это, конечно же, самый лучший для него вариант, и успокоился. Располагалась школа на улице Сен-Пласид...
На станции “Данфер-Рошро”, где линии метро пересекались с линией “B” пригородных поездов RER1, кто-то выходил, кто-то, напротив, садился в поезд. Сразу же стало невыносимо тесно. Герой под давлением напиравшей толпы
прошел вглубь вагона, вытянул правую руку — левой он все
так же придерживал края сумки — и вцепился в поручень. Состав с пронзительным металлическим скрежетом раскачивался, ощутимо заваливаясь то на один, то на другой бок. Возле
установленного прямо посреди прохода вертикального
стального шеста собралось, вместе с № 7—9, пятеро пассажиров, как будто бы взявших этот поручень в окружение. Там
оказались те самые люди — белая женщина и темнокожий
мужчина, — вместе с которыми герой ждал на станции прибытия поезда, и, кроме того, — севшие в вагон несколько минут
тому назад светлокожие старуха и мужчина средних лет. Покрытый сальными отпечатками тысяч рук поручень был жирным и скользким, да к тому же немного нагрелся. Возможно,
ему передавалось тепло, исходившее от этих пятерых. Любому из них достаточно было слегка пошевелить кистью, чтобы
задеть чужую ладонь, обхватившую поручень чуть выше или

[146]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

ниже, поэтому все держались за строго определенный участок шеста, время от времени проверяя, не сместилась ли случайно их рука.
Потупив взгляд, № 7—9 разглядывал одну за другой руки
на поручне, — уж больно занятная складывалась картина. Выше остальных располагалась рука темнокожего юноши. Она
была огромной, как бейсбольная перчатка: казалось, еще немного, и поручень согнется под ее весом. Впервые в жизни
№ 7—9 видел руку негра так близко, поэтому несколько удивился тому, что кожа на ладони при внимательном рассмотрении оказалась светлой. Далее следовала дамская ручка. Увлеченная беседой женщина, вероятно, и сама не замечала,
что периодически, словно по привычке, шевелит пальцами,
то и дело пытаясь перехватить шест поудобнее. Ее ухоженные ногти поблескивали розовым лаком. Все кольца на этой
руке были золотыми. Третьей по счету шла рука героя. Он
давно гадал, отчего японцев называют желтокожими, но теперь, приглядевшись, согласился: “Все понятно. Рука-то у меня и правда желтая...” Чуть ниже за поручень держался мужчина средних лет. Его рука, до самых кончиков пальцев
поросшая волосами, постоянно соскальзывала вниз по шесту.
Машинально возвращаясь на исходные позиции, он неизменно сдвигал ее слишком далеко наверх, задевая сжатую в кулак
ладонь № 7—9. Эти легкие касания, почти поглаживания,
ужасно раздражали героя. Сам мужчина, с головой погруженный в чтение бесплатной газеты “METRO”, судя по всему, ничего не замечал. Наконец, в самом низу маячила морщинистая старушечья лапка, покрытая тонкой сеточкой
проступающих сквозь высохшую кожу голубоватых сосудов.
Каждый раз, когда состав кренился на бок, все руки мягко
растягивались и вновь сжимались, помогая людям удерживать равновесие, так что никто не бился и не налетал на соседей. Можно было подумать, что движения пассажиров подчиняются единому механизму.
На станции “Монпарнас-Бьенвеню”, в этом запутанном пересадочном пункте, где несколько линий метро сходились с
одной из железнодорожных веток, занимавшая вагон публика опять сменилась, но из тех, кто держался за центральный
поручень, не вышел никто. На следующей станции — “СенПласид” — № 7—9 должен был сойти.
Он глянул в сторону дверей: там уже стоял какой-то пассажир, успевший занять место раньше героя и тоже, по-видимому, готовившийся к выходу. Юноша с редким для жителей Парижа золотистыми волосами, одетый в вытянутую футболку
и мешковатые джинсы, скрывавшие его длинное худое тело,

Хирано Кэйитиро. Посторонний № 7–9

выгнулся такой невообразимой закорючкой, что создавалось
впечатление, будто суставов у него больше, чем у обычных
людей. Присмотревшись, № 7—9 решил, что перед ним,
должно быть, студент, и представил на мгновение, что они
[147]
едут в одну и ту же языковую школу. От мысли о том, что в ИЛ 2/2022
этом поезде помимо него есть кто-то еще, кто не понимает
здешнюю речь, герою стало легче на душе. Но затем его
вновь охватила тревога: проявляя никому не нужную заботу,
он беспокоился о юноше, который мог не знать, как открывать и закрывать двери.
Было похоже на то, что, пока поезд не встанет, сдвинуться с места не удастся. За время пути № 7—9 как-то незаметно
переместился и теперь стоял лицом к выходу. Когда состав
начал замедлять ход и за окном, прорезая непроглядную черноту стен, замелькали станционные огни, люди зашевелились. № 7—9 бросил рассеянный взгляд на поручень. Как раз
в это время поезд остановился, кто-то открыл двери вагона, и
четверо стоявших рядом с героем пассажиров, оставив на
шесте свои руки, с абсолютно невозмутимым видом, словно
так и надо, направились к выходу. Герой собственными глазами видел, как в один момент от четырех запястий неожиданно отделились кисти. С тяжело бьющимся сердцем он поспешил проверить собственную ладонь. Она все еще была на
месте. Но неужели ему тоже придется оставить ее здесь?
№ 7—9 перевел взгляд на облаченную в красное женщинуевропейку средних лет, расположившуюся на откидном сидении неподалеку. Та сразу развернулась к нему, вскинув голову.
Сначала № 7—9 ткнул пальцем в четыре оставленные на поручне кисти, затем указал на собственную правую руку и с
большим трудом выговорил: “Il faut (Нужно)... Il... main?..
main?.. (рука?.. рука?..)”, слепив наугад то, что знал, — грамматическую конструкцию долженствования, которую успел заучить вчера для согласования графика занятий, и слово “рука”, постоянно звучавшее на кухне. Женщина вся как-то
подобралась и, вскинув брови, произнесла в ответ короткое
“oui”. Судя по выражению лица, ей сложно было представить,
чтобы в данной ситуации что-то могло вызывать сомнения.
Пассажиры, выходившие из поезда, сошли на перрон, ждавшие на платформе, загрузились в вагоны. Раздался сигнал,
возвещающий о закрытии дверей. Нужно было спешить! Эта
мысль заставила героя моментально принять решение и тут
же, не откладывая, перейти к действиям. Он сделал шаг, и
кисть его сама собой с легкостью отделилась от запястья, повиснув на поручне. Расталкивая стоявших на пути, № 7—9
бросился к сужающемуся просвету выхода. С разных сторон

[148]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

послышалось раздраженное цыканье. В тот самый момент,
когда ноги героя коснулись платформы, двери вагона с громким стуком захлопнулись у него за спиной. Все решили какието доли секунды.
№ 7—9 осмотрелся. Пассажир, которого он толкнул, выбегая
на перрон, недовольно косился в его сторону, переглядываясь со своим спутником. Среди прочих, кому герой не причинил никакого вреда, были такие, кто взирал на него с интересом, по-видимому, пытаясь понять, что произошло. Он уже
знал, как попросить прощения при помощи слова “pardon
(простите)”. Но в тот момент никакие речевые формулы на
ум не шли. Он ждал, когда уедет поезд, и, даже если встречался взглядом с пострадавшим, отворачивался, изображая на
лице нечто невразумительное. Казалось, он находится под
прицелом сотен глаз, неотступно следящих за ним из окон вагонов. И ему было горько оттого, что в решающую минуту у
него не нашлось слов.
Вскоре платформа опустела: лишь кое-где мелькали одинокие фигуры. Какой-то пьяный бродяга, сидевший в стороне от людского потока, медленно поднялся со скамейки, но
тут же потерял равновесие. Он попытался было исправить
положение, однако не рассчитал усилий и повалился назад,
растянувшись возле скамьи. Второй оборванец, околачивавшийся поблизости, бросился поднимать товарища, хотя и
сам с трудом держался на ногах.
Шагая вдоль путей, № 7—9 изучал вытянутую над запыленной платформой правую руку: смотрелась она крайне несуразно. Дальше запястья и правда ничего не было. Никаких
рваных ран — кисть заканчивалась гладкой округлой культей, — и никакой крови.
Герой наконец задумался о том, что ему делать. И, поразмыслив, понял, что напрасно поспешил выскочить из поезда.
Ничего бы не произошло, если бы он проехал на одну остановку дальше. Нужно было спокойно, не спеша все обдумать...
Он вспомнил про билет, который лежал в правом кармане, — чтобы достать его левой рукой, требовалось приложить
немалые усилия. На ходу сделать это было непросто, поэтому
герою пришлось остановиться на полпути, и только тогда,
изогнувшись дугой и изрядно попотев, он сумел его извлечь.
Вместе с билетом, демонстрируя всему миру бахрому свисающих ниток, наружу вылезла светлая ткань вывернувшегося
наизнанку кармана.
Дойдя до выхода, расположенного в конце платформы, герой обнаружил лишь дверь: никаких приспособлений, куда
можно было бы вставить билет, видно не было. Тогда он вер-

Хирано Кэйитиро. Посторонний № 7–9

нулся немного назад и осмотрел боковые ворота, но они, судя
по всему, использовались только для входа. С противоположной платформы на него уже начал с подозрением поглядывать мужчина в рубашке поло желто-зеленого цвета. Что же
[149]
делать? Герой успел еще немного побродить по залу взад-впе- ИЛ 2/2022
ред, прежде чем подошел следующий поезд, и перрон заполнила рвущаяся к выходу толпа. № 7—9 тут же спрятал правую
руку в карман, а левую запустил в сумку, притворившись, будто что-то там ищет. Встал он неудачно — прямо на пути у
вновь прибывших, все цедили “Pardon!” и спешили его обойти. Билет на выходе, судя по всему, не требовался. Люди один
за другим толкали тяжелую дверь и уходили. Приглядевшись,
герой заметил, что у некоторых, как и у него, не хватало одной руки, у других же обе кисти были на месте. Почему? И
можно ли было выйти, не оставляя конечностей в поезде?
№ 7—9 позволил людскому потоку подхватить и увлечь себя в сторону выхода. Шагавший впереди мужчина придержал
герою дверь, и тот поблагодарил его: “Merci”, на этот раз не
позабыв слов вежливости. Он тоже хотел придержать дверь,
оказав услугу идущему следом, но сделать этого не сумел, так
как по невнимательности попытался прижать створку укороченной правой рукой. Дверь подхватило ветром, и она с размаху больно ударила шедшую за героем молодую женщину.
Вцепившись в створку мертвой хваткой, женщина вперила в
героя разъяренный взгляд: “Non! Mais c’est incroyable! (Нет,
это просто невероятно!)” Решив, что надо бежать, герой припустил вверх по лестнице.
Выйдя на улицу, № 7—9 почувствовал, что утреннее солнце уже не греет его так, как грело еще совсем недавно, когда
он только спускался в метро. Как будто между ним и окружающим его пространством пролегла невидимая человеческому
глазу трещина.
Похоже, руки в поезде вынуждены были оставить только
те, кто держался за поручни. Он, не подумав, пожертвовал
правой рукой, а вдруг ее можно было поменять на левую? И
что теперь собираются делать остальные пассажиры? Нельзя
ли, например, вернуть себе руку, написав заявление на имя
начальника станции? Надо будет попробовать разузнать у госпожи риелтора. А если не получится, неужели отныне всегда,
до самого конца — вот так?..
Герой, не сбавляя шага, еще раз посмотрел на свою укороченную правую руку. Затем залез левой в сумку и вытащил оттуда карту, чтобы уточнить место расположения языковой
школы. Сравнил несколько раз изображение с домами вокруг
и попытался определить, где именно находится.

[150]
ИЛ 2/2022

Ему вдруг подумалось: “А что, если сегодня в школе начнут
расспрашивать о случившемся — как я им все объясню?”
Вспомнив безучастное лицо сотрудника, который проводил
вчера собеседование, № 7—9 вынул из сумки словарь и, прижимая его правым предплечьем к животу, левой рукой принялся перелистывать страницы в поисках слова “терять”.
“Perdre”, — подсказал словарь. И герой потихоньку двинулся
дальше, бормоча про себя: “Je perdre main. Je perdre main... (Я
терять рука. Я терять рука...)”. Впрочем, в данной ситуации,
наверное, именно французы должны были с первого взгляда
понимать, что с ним приключилось.
Тетради, ручки — все эти принадлежности, за которыми
№ 7—9 специально ходил вчера в магазин, стали совершенно
бесполезны. Но ведь накануне он и представить себе не мог,
что все обернется подобным образом. Куда важнее теперь
было, как дальше сложится с работой? Мысль эта впервые
пришла № 7—9 на ум лишь в этот самый момент, словно герой
до сих пор старательно гнал ее прочь. На что он вообще годен с одной левой рукой? Даже нож, и тот вряд ли удержит...
Ему вдруг стало нестерпимо тревожно, и он, сам не зная зачем, оглянулся по сторонам. Народ бодро шагал вперед, не отвлекаясь и не отклоняясь от заданного маршрута, может
быть — на работу, может — на учебу. Пожалуй, раз все так сложилось, № 7—9 и правда не стоило сюда приезжать. И почему
только тогда, в самом начале, он не ответил решительным отказом? Оттого, что ничего в этой ужасной ситуации изменить
нельзя, героя охватила горькая досада, углем выжигавшая его
изнутри. Но в то же самое время где-то в глубине души уже пробивались совершенно неожиданные для него самого ростки —
предвестники смирения: “Ничего не поделать, так вышло”.

Мое “я” по шкале великих

Япония — ХХI век

Эссе
Те, кто трудом и выдающимися свершениями вписывают свои
имена в историю рода человеческого, вызывают всеобщий интерес не только успехами на выбранном поприще — объектом
неиссякаемого любопытства становится сама их жизнь. Публику, похоже, среди прочего волнует, как подрастающие гении
проявляли себя в процессе учебы. Когда речь заходит о людях,
которые, подобно Акутагаве Рюноскэ, по любому предмету демонстрировали блестящие способности, получая высший балл,
все как будто соглашаются: “Ах, вот как? Действительно, чему же

1. Джордж Херман “Бэйб” Рут-младший (1895—1948) — американский бейсболист.

Хирано Кэйитиро. Мое “я” по шкале великих

тут удивляться”. Впрочем, если выясняется, скажем, что кто-то
из великих, напротив, был исключен из школы за неуспеваемость, это тоже воспринимается как факт по-своему привлекательный. Когда во втором-третьем классе младшей школы меня
[151]
не на шутку увлек бейсбол, я, как и все остальные, бросился шту- ИЛ 2/2022
дировать биографии “Бэйба” Рута1 и прочих спортсменов; меня,
помнится, особенно впечатлило то, что, вопреки ожиданиям, в
люди смогли выбиться даже самые отъявленные сорванцы. Отсвет зародившейся тогда надежды угадывался во мне потом на
протяжении многих лет. Со времен старшей школы я восхищался Томасом Манном и проявлял удивительное рвение: мне тоже
хотелось стать успешным и уважаемым членом общества. Поэтому я решил, что в университете имеет смысл изучать экономику, право или же, насколько это окажется мне по силам, штурмовать недосягаемое отделение литературы (поступил я в итоге
на юридический), а затем шаг за шагом двигаться в направлении
служащего какой-нибудь крупной компании. Я уже всерьез подумывал о подобной карьере, когда вынужден был заново столкнуться, что называется, “лицом к лицу” с самим собой, ибо этот
“я”, похоже, не видел для себя иной будущности, кроме профессии писателя. С этого момента тот факт, что я являюсь студентом юридического факультета, стал вызывать у меня неизъяснимую тревогу. По этой причине я выучил огромное количество
имен. Я запоминал имена без разбору, нимало не заботясь о том,
в какую эпоху и в каком социальном окружении творил тот или
иной человек, а также в какой части света он жил. Важно было
лишь одно — чтобы все эти люди были выпускниками юридических факультетов либо же имели за плечами опыт изучения права и смогли при этом реализоваться как писатели. Гёте, Мисима,
Бальзак, Бодлер, Маркес, Гомбрович и многие-многие другие...
И чем громче была их слава, тем, кажется, крепче становилась
моя вера в собственное будущее. Несомненно, прошлое великих
имеет свойство обретать особую значимость только тогда, когда
оглядываешься на него, оценивая весь пройденный ими путь. В
действительности обучение на юридическом факультете, равно
как хорошие или плохие оценки, само по себе почти ничего не
значит (ведь большинство выпускников юридического факультета все-таки не проявляет впоследствии литературного или какого-то иного художественного таланта). Однако способность
выискивать в событиях, любых фактах повод для столь наивной
и светлой надежды является одной из сильных сторон человече-

[152]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

ской натуры. Думаю, готовность доводить серьезные начинания
до конца на редкость глубоко укоренена в подобных субъективных убеждениях.
Мало того, что меня занимали такого рода факты, я испытывал исключительный интерес еще и к возрасту выдающихся людей. После рассказа о преклонении перед значимыми общественными фигурами рискую показаться непоследовательным и
все же замечу: именно потому, что творения Манна производили на меня столь глубокое впечатление, а также в силу непреодолимой тяги к искусству, восторги мои естественным образом
распространились на писателей (по большому счету вся моя
юность прошла в метаниях меж двух этих идеалов — литературой и общественной деятельностью). Из того, что я читал в ту
пору, когда только-только перешел в старшие классы, больше
всего меня потрясла книга Артюра Рембо “Одно лето в аду”. Мало того что я был под впечатлением от ее содержания, меня,
кроме всего прочего, охватило по прочтении нетерпение (воистину, редкостная наглость): я решил, что, если стану писателем,
непременно должен буду так же, как Рембо, к шестнадцати годам
доказать свой талант, создав что-то такое, что по своей гениальности не уступит его стихам. Разумеется, достигнув шестнадцатилетнего возраста, я ничем себя не проявил и, стало быть, этот
год прошел для меня впустую. Тогда я, подражая Мисиме, решил: “Радиге1 написал ‘Бал у графа д’Оржель’, когда ему было
двадцать лет. И мне тоже неплохо было бы закончить что-нибудь к двадцати”. Затем, когда минул и двадцатый год моей жизни, я вспомнил — ибо ничего другого не оставалось, — что тот же
Мисима создал “Исповедь маски” в двадцать три... Пишу и сам
поражаюсь собственному оптимизму, но вряд ли такое присуще
исключительно мне одному. Например, какие-нибудь музыканты, которые долгое время оставались в тени и добились признания лишь годы спустя после создания собственной группы,
всегда смогут назвать два-три имени своих успешных предшественников, разве не так?
Я только что упомянул широко известную историю об особом отношении Мисимы к Радиге, но для Мисимы важным
был не столько факт создания Радиге его лучшего творения до
рубежа двадцатилетия, сколько то, что он скончался совсем
молодым, сразу после окончания работы над шедевром. Далекое эхо зародившегося на этой почве стремления можно рас1. Реймон Радиге (1903—1923) — французский поэт и прозаик, который в
той или иной форме неоднократно появляется в произведениях Мисимы
Юкио, в том числе упоминается как автор, чей образ и произведения служили для молодого Мисимы источником вдохновения.

1. Эра Сёва — период в истории Японии, длившийся с 1926 по 1989 г. Сорок
третий год эры Сёва — это 1968 г.
2. Университет Васэда — один из наиболее престижных частных университетов Японии.
3. Сайго Такамори (1827—1877) — политический и военный деятель,
сыгравший заметную роль в свержении сёгуната Токугава и восстановлении власти императора. После реставрации Мэйдзи возглавил Сацумское
восстание, в ходе неудачных военных действий был ранен и, в соответствии с кодексом чести, покончил с собой.

Хирано Кэйитиро. Мое “я” по шкале великих

слышать и в предзакатные годы жизни Мисимы. В октябре сорок третьего года эры Сёва1 во время публичных прений со
студентами, проходивших в университете Васэда2, писателя
спросили, всерьез ли он проповедовал эстетику ранней смер[153]
ти, если сам до сих пор жив. Мисима ответил, что считает пре- ИЛ 2/2022
красной смерть Сайго Такамори3, а тот погиб в сорок девять,
и, значит, у него самого еще есть несколько лет в запасе (Мисиме на тот момент исполнилось сорок три). Признаваясь,
что все еще хранит верность прежнему идеалу, он говорил полушутя. И студенты, слушая его, тоже улыбались. Однако слова эти, так быстро и легко слетевшие у него с языка, свидетельствуют о том, что он действительно оставался верен своим
идеалам, давно уже сопоставляя собственный возраст с возрастом Сайго в момент гибели. Возможно, найдутся люди, которые сочтут поведение Мисимы в данной ситуации комичным.
Я сам в некоторой степени разделяю это мнение. Но верно
также и то, что в этом эпизоде мы наблюдаем наиболее искренние проявления его личности. Вообще трагическое всегда в чем-то комично, а комическое отчасти трагично. В тоне,
выбранном тогда Мисимой — не то насмешливом, не то серьезном, — проскальзывают едва различимые патетические нотки (он любил это слово — “патетика”), и я не могу сказать, что
они мне неприятны. В них, без всякого сомнения, слышен голос человека, написавшего “Море и закат”.
Сегодня я думаю о том юноше, каким был когда-то — непомерно мечтательном и впечатлительном, — с заметной долей
пренебрежения и верю, что черты эти непременно нужно было в себе изжить: такова суровая реальность. В свои двадцать
четыре я ни за что не допущу, чтобы в моих работах скрывались порожденные подобной наивностью изъяны. Я и вправду обратился к писательскому ремеслу, но, черпая вдохновение в чувстве надежды, которая несовместима с нетерпением,
силы я нахожу в источниках не столь уж далеких от идей того
мальчика, что напрасно считал когда-то годы жизни Рембо.

Миура Сион
(р. 1976)
[154]
ИЛ 2/2022

Родилась в Токио, в семье профессора Миуры Сукэюки, известного исследователя фольклора и древней литературы Японии. Закончила литературное отделение университета Васэда. После
университета занялась литературной деятельностью, параллельно подрабатывая в книжном магазине.
В 2006 году Миура-сан была удостоена премии Наоки (роман
“Мастера на все руки со станции Махоро”), в 2012 году завоевала
Главный приз японских книготорговцев (роман “Мы строим корабль”), в 2015 году стала лауреатом премии Оды Сакуноскэ (роман “Четыре женщины, живущие в том доме”), а в 2018 году —
премии Симасэ за лучшее романтическое произведение (роман “Переписка Ноны и Ханы”). Сегодня ее произведения переведены на
английский, немецкий, итальянский, китайский, корейский и
вьетнамский языки. Многие книги экранизированы.
Рассказ “Лазурные воды, зеленые берега” входит в сборник короткой прозы “Когда-то давным-давно”, изданный в 2005 году и
в том же году выдвигавшийся на премию Наоки.

Лазурные воды, зеленые берега
Рассказ

Япония — ХХI век

У

РАСИМА Таро
Однажды рыбак по имени Урасима Таро спас от жестоких детей черепаху. В благодарность та показала Таро дорогу в Рюгу-дзё, Дворец морского дракона, где его встретила прекрасная принцесса Ото-химэ. Дни во Дворце дракона походили
на сон и летели незаметно.
По истечении трех лет Таро решил, что пора возвращаться
домой. Ото-химэ подарила ему на прощание драгоценную шкатулку, крепко-накрепко наказав не открывать ее.
Черепаха проводила Таро назад, но родная деревня показалась
ему незнакомой. За те три года, что он провел во Дворце морского дракона, на земле прошло несколько столетий. Опечаленный
Таро открыл шкатулку. Оттуда вырвался белый дым, и рыбак
превратился в старика.
© 2005, 2008 by Sion Miura

1. Футон — толстый хлопчатобумажный матрас, постель. На ночь расстилается на полу, днем сворачивается и убирается в шкаф.

Миура Сион. Лазурные воды, зеленые берега

...число... месяц
Море сегодня опять было спокойно.
С утра вывел судно и, пока перебирал сети, как это нередко у меня бывает, залюбовался на наш берег. Я в этих местах
[155]
родился и вырос, и все равно что ни день ловлю себя на мыс- ИЛ 2/2022
ли: “Красота-то какая!” Может, конечно, это все мои причуды. Да только ведь и правда красиво.
Густо поросшие лесом пологие горы встали цепью. Море,
разделяющееся на множество небольших заливов, подходит к
самому подножию этой гряды, и людям остается обживать зажатую между косогором и водой полоску суши, в которую елееле вписывается одна-единственная узкая дорога, огибающая
все бухточки. Вдоль дороги, прижимаясь к склону, выстроились рядами двухэтажные деревянные дома. Их абсолютно
одинаковые фасады обращены в сторону залива. И в каждом
доме, куда ни глянь, в окнах второго этажа вывешены на просушку футоны1: посмотришь, возвращаясь с лова домой, а навстречу тебе будто пестрое цветущее поле раскрывается.
У многих зданий первый этаж служит гаражом для лодки.
Пол там опускается чуть ниже уровня воды, так что в таком
доме можно наблюдать даже прилив и отлив. Время от времени раздается чуть слышный плеск — это легкие волны набегают на основание стен. Я эти звуки очень люблю.
Подобные постройки, породнившиеся с морем, называют у
нас фуная — дома-лодки. Обычно ставят их отдельно, с жилыми
зданиями не объединяют — те-то, как правило, ютятся прямо
под горой, по ту сторону узкого дорожного полотна. Но мне всегда казалось: чем ближе к морю, тем лучше, поэтому я, единственный из всей семьи, поселился на втором этаже фуная.
В детские годы, узнав, что в природе существует такое явление, как цунами, я не на шутку перепугался. В нашем заливе
никаких молов, волнорезов — ничего такого, понятное дело,
и в помине не было. А море — вот оно! — начиналось прямо у
моих ног, стоило только выйти из дома и пересечь дорогу.
За ужином я спросил у родителей и старшего брата, что делать, если придет цунами. Кажется, в тот момент я чуть не плакал. Отец засмеялся и заверил меня, что никакое цунами в наши
края не явится. А на мой вопрос, откуда он об этом знает, сказал:
— Да потому что никогда такого не бывало!
Сейчас-то я понимаю, что отец на мой вопрос так тогда толком и не ответил. Но что верно, то верно: фуная совершенно
беззащитны перед лицом морской стихии, и, если бы на наш

[156]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

поселок хоть раз обрушилось — не то что цунами, а просто высокая волна, что сопровождает любой тайфун, от таких построек только мокрое место бы осталось.
Воды у этих берегов всегда тихие. Если здесь и поднимается волна, то разве что приливная. А все потому, что залив
наш — внутренний и выходит не в море, а в другой, более крупный залив, образованный массивом полуострова. Вот и живем
мы, не зная тех бед, что несут с собой тайфуны и цунами.
Нас кормит не столько суша, сколько море, и фуная как
нельзя лучше вписываются в местный уклад.
Говорят, где-то в Юго-Восточной Азии есть народы, которые ставят свои дома над водой — на свайных помостах вроде
древних башен-ягура1, так что рыбачить можно начинать сразу с порога, но для Японии такие места, как наш поселок, где
люди ведут “наполовину водный образ жизни”, видимо, большая редкость. Настолько большая, что к нам даже ученые
приезжали — осматривались тут.
Все взрослое население поселка, начиная с моего отца, в
один голос твердит: если фуная действительно такая диковинка, так давайте найдем им достойное применение, позовем сюда туристов! Говорить-то они говорят, да только сами до конца
не понимают, о чем толкуют, ведь именно в этих постройках и
протекают обычно наши будни. Впрочем, мне все равно: приедут к нам туристы, не приедут — как будет, так и будет.
Правда, дневник я завел именно после того, как ученые
расписали фуная и весь наш поселок как “особо ценные” и
“редкие”. Место это я очень люблю. И мне, конечно, было
приятно, когда его начали нахваливать. Вот я и подумал: если
стану каждый день писать про свое житье-бытье в фуная, может, и записи мои на что-нибудь сгодятся.
В поселке по вечерам развлекаться негде, зато на дневник
времени остается предостаточно. Чем-то подобным я последний раз занимался несколько лет назад — еще в школе, когда
сочинения писал, но мне такое по душе. Это же не домашнее
задание, и отчитываться ни перед кем не придется, так что,
думаю, дело это у меня пойдет. И даты, пожалуй, указывать не
обязательно. За каждым сегодняшним днем идет завтрашний.
И так до тех пор, пока я не остановлюсь. Все просто и понятно, и захочешь — не запутаешься.

1. Ягура — сторожевая башня, элемент фортификационных систем. Ранние
образцы возводились преимущественно из дерева и представляли собой
высокие укрепленные помосты, которые могли использоваться как смотровые и оборонительные площадки либо хранилища.

1. Тян — именной уменьшительный суффикс. Употребляется по отношению к
близким друзьям, младшим родственникам, детям, молодым женщинам и т. п.

Миура Сион. Лазурные воды, зеленые берега

...число... месяц
Cю-тян1 вернулся.
С тех пор, как он уехал из поселка, пять лет прошло. И за
все это время мы с ним ни разу не виделись. Я частенько про
[157]
себя думал: “Интересно, что сейчас Сю-тян поделывает?” Бы- ИЛ 2/2022
вало, закончишь лов, начнешь судно разворачивать, чтобы идти к берегу, — тут он и вспомнится. Так что я был рад встрече.
Я заметил его, когда выглянул из окна второго этажа — посмотреть, что там за звуки на улице: Сю-тян как раз выходил
из машины серебристо-серого цвета. Гладкий, округлый автомобиль напоминал вареное яйцо — у нас таких не увидишь. На
Сю-тяне был шикарный костюм, но сам он при этом внешне
нисколько не изменился. Как будто прошедшие годы не имели к нему никакого отношения.
Я высунулся из окна и хотел было окликнуть его: “Эй, Сютян!” — но осекся на полуслове. Потому что вслед за Сю-тяном
из машины вышла женщина. Стройная, белолицая, настоящая
красавица — в наших краях такую не сыщешь!
Пока я в растерянности топтался у окна, Сю-тян заметил
меня и весело прокричал:
— Эгей, сколько лет, сколько зим! Ну что, нашел себе девчонку?
Похоже, в этом вопросе он тоже остался верен себе.
В тот день, когда Сю-тян уезжал из поселка, он выдал мне
почти такое же напутствие: “А ты давай быстрей прощайся со
своей девственностью! У меня прям душа не на месте, что я тебя по части женщин так и не просветил. Ну да ладно, бывай!”
Я подумал: “Неужели тебе и сказать мне больше нечего?”
Вслух ничего не произнес, но, провожая его, испытывал смешанные чувства — не то злость, не то смущение. Впрочем, все
это дела уже давно минувшие.
А тогда белый седан, за рулем которого сидел Сю-тян, покатил по извилистой дороге, унося его все дальше. Через какое-то время машина показалась снова, мелькнув на мгновение в тени деревьев на противоположной стороне залива.
И — всё.
Сю-тян был мне все равно что старший брат, с малых лет
учил уму-разуму. В свое время порножурналы, которые он
мне давал, произвели на меня прямо-таки ошеломляющее
действие. Когда я спросил у него: “Сю-тян, ты что, тоже подобными вещами занимался?”, он с видимым раздражением

[158]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

пробурчал: “Не-а... Да Мари заладила: гадость-гадость. Э-э-эх,
а так бы я!..”
Сю-тян гулял с самой симпатичной девчонкой поселка,
Мари, и все равно вечно ныл, все ему было мало. Интересно,
а он в курсе, что Мари вышла замуж за сына Такэбаси — того,
что сакэ делает? Впрочем, если ему сказать, он, пожалуй,
только хмыкнет в ответ.
Конечно, что ему теперь, когда такую красавицу с собой
привез!
Стоя на дороге рядом с незнакомкой, Сю-тян смотрел
вверх, на меня. И я чувствовал, как багровею.
— Нет еще, — говорю. Нереально это — в таком крошечном поселке, как наш, ни на кого не оглядываясь, в свое удовольствие с подружкой встречаться.
Сю-тян сипло захохотал, а затем вместе со своей спутницей скрылся в соседнем доме.
Смех его прозвучал, как лай старой потрепанной псины.
...число... месяц
Вернувшись с лова, я прикорнул ненадолго на втором этаже фуная. Потом заглянула мать, позвала обедать, и я пошел
в общий дом есть сомэн1.
За обедом мать спросила:
— Слышал уже? Говорят, у соседей наших, у Сава, Сю-тян
вернулся.
— Знаю.
— И с ним, похоже, девица какая-то расфуфыренная. Так
соседи со вчерашнего дня шумят, такой тарарам устроили.
Сегодня с утра к нам бабуля ихняя прибегала — дух перевести.
Все жаловалась, охала да ахала.
“Расфуфыренной” я бы эту женщину не назвал. Великолепной — да, пожалуй.
Я только и спросил у матери:
— А чего шумят-то?
— Да ты что! Дело ли, привозить в поселок человека, который ни за что тут не приживется? Сю-тян как-никак старший
сын.
“Так Сю-тян на этой красавице жениться собрался, что
ли?” — подивился я про себя. А еще поразился упертости некоторых наших стариков, которые, похоже, до сих пор не разуверились в том, что Сю-тян рано или поздно обоснуется в
поселке.
1. Сомэн — тонкая пшеничная лапша. Летом, как правило, подается в холодном виде с соусом цую, имбирем и зеленым луком.

Миура Сион. Лазурные воды, зеленые берега

Берег этот ему опротивел, вот он и сбежал. И сейчас, скорее всего, приехал ненадолго, только чтобы представить семье свою невесту.
Думаю, если для меня этот чудесный залив с поселком в
[159]
придачу — простор и приволье, то для Сю-тяна, должно ИЛ 2/2022
быть, — ненавистный рыбный садок, где можно помереть от
скуки.
Отец, до сих пор молча поглощавший сомэн, включил телевизор. Передавали интервью с космонавтом, который вернулся с космической базы, построенной на Юпитере. Он рассказывал, что провел на базе всего год, но на Земле за время
его отсутствия прошло двадцать лет. Судя по всему, при нынешнем уровне развития космических технологий людям
приходится мириться с подобными вещами.
— Города очень сильно изменились, — делился впечатлениями космонавт. — Взять хотя бы дизайн автомобилей. Когда я покидал Землю, все вокруг было такое острое, угловатое, а когда вернулся — исключительно обтекаемые формы.
Просто удивительно!
— А вот в наших краях за двадцать лет вообще ничего не
поменялось, — проговорил отец, глядя в экран.
Да на берегах залива, вероятно, и сто лет назад все было
абсолютно так же! “Интересно, а каким станет наш берег столетие спустя?” — подумал я, но тут же отбросил эту мысль: меня к тому времени в любом случае уже не будет.
— Конечно, что есть, то есть: когда вернулся в деревню,
понял, что там действительно все осталось по-прежнему... —
продолжал космонавт. — Только мама уже умерла...
— Жалко-то как! — отозвалась моя мать.
— Но когда я выбирал эту профессию, то сознавал, что
внутренне должен быть готов ко всему, — заключил он.
Беседа, разворачивавшаяся одновременно по обе стороны экрана, порядком сбивала с толку.
Затем космонавт принялся объяснять, насколько важно
для человечества освоение других планет. Он что-то говорил
про серьезные климатические изменения: они, мол, приведут к тому, что Земля станет непригодной для жизни, и тогда
всем нам обязательно понадобится новое пристанище где-нибудь в космосе.
Впрочем, рассуждений его мы уже почти не слышали.
Потому что из дома Сю-тяна в это время раздались пронзительные крики и звуки бьющейся посуды.
— Эта баба тебе просто голову морочит!
— Сколько можно повторять: Камэ-тян не такая! Я тебя,
козел старый, на тот свет отправлю!

[160]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

— Ох, ужас, что творится, — вздохнула мать и увеличила
громкость телевизора.
А я подумал: “Стало быть, женщину эту зовут Камэ1-тян?
Совсем ей не идет...”
— Похоже, официальное заявление какое-то делать собираются, — отец ткнул в сторону телевизора палочками для
еды.
На экране высветился текст экстренного оповещения:
“Завтра в полдень правительство Японии обратится к населению страны с чрезвычайно важным сообщением. Держите, пожалуйста, включенными устройства теле- и радиовещания”.
“Что бы это значило?”, “Это еще что такое?” — обменялись
мы удивленными возгласами, но, естественно, до наступления
завтрашнего дня никто нам ничего объяснять не собирался.
— Чует мое сердце, либо возраст выхода на пенсию поднимут, либо налоги, — проворчал отец.
— Надо старшенькому позвонить, — предложила мать, —
может быть, он что-то знает.
У меня эта идея особого воодушевления почему-то не вызвала. Сообщение, надо полагать, действительно было важное. Вряд ли в поселковой администрации, где работал мой
братец, что-то знали.
Тем временем Сю-тян по-прежнему продолжал браниться
с отцом. Шум стоял невообразимый.
Решив, что надо заняться сетями, я вышел из дома и направился к фуная. Когда я пересекал дорогу, спутница Сю-тяна со скучающим видом прогуливалась в гордом одиночестве
перед домом его семьи.
— Добрый день, — поздоровалась она. Я ответил легким
поклоном.
Женщина, видно, совсем уже измаялась, не зная, как убить
время, потому что, стоило только мне сгрузить сети с судна
на берег и расположиться с ними на обочине, как она подошла и присела на корточки рядом со мной.
Я попробовал мысленно назвать ее по имени: “Камэ-тян”.
— Камэока Тацуко. Приятно познакомиться, — представилась она и протянула мне правую руку. “Значит, ее и правда
так зовут — Камэ-тян”, — подумал я. Смущаясь, вытер руки о
рубаху и пожал протянутую ладонь.
Камэ-тян и вблизи выглядела писаной красавицей, вот
только, похоже, была старше, чем я предполагал. Может быть,

1. Камэ — по-японски черепаха.

Миура Сион. Лазурные воды, зеленые берега

даже старше Сю-тяна. С виду она была удивительно спокойной. А еще от нее исходил едва уловимый, но очень приятный
аромат. Как будто в воде растворили несколько крупинок сахара, — так пахнут орхидеи.
[161]
В глаза Камэ-тян я смотреть не решался, поэтому делал ИЛ 2/2022
вид, будто занят починкой сетей.
— Вы ведь с Сю-тяном с самого детства дружите, верно?
— Все так.
— А каким он был раньше?
— У девчонок бешеной популярностью пользовался, — ответил я и только потом сообразил, что о таких вещах говорить, наверное, не стоило. Впрочем, Камэ-тян к моим словам
отнеслась вполне спокойно.
— Ну, это-то понятно, — отмахнулась она. — Есть в нем чтото такое, что невольно вызывает желание с собой увести.
Интересно, почему “увести”, а не “за ним последовать”?
Чудно как-то.
— А куда увести-то? — поинтересовался я. Оставив мой вопрос без ответа, Камэ-тян спросила:
— Как думаете, чем я занимаюсь?
По всему было видно, что Камэ-тян — женщина, от тяжелого физического труда далекая. На рыбачку она точно не походила.
— Дельфинов в океанариуме дрессируете, — предположил
я. Камэ-тян рассмеялась:
— Не угадали. Занимаюсь изучением белков в одном научно-исследовательском институте в пригороде Токио. Пытаюсь понять причины возникновения разных болезней и тому подобные вещи. Работа неспешная, скрупулезная, но
тема эта, можно сказать, находится на передовом рубеже
науки.
— Круто! — восхитился я.
— А то! Еще бы не “круто”! — шутливо передразнила Камэтян. — По мне, может, и не скажешь, но я вообще-то научный
руководитель проекта.
И вот однажды, как следовало далее из рассказа, проводившая невообразимо серьезные исследования Камэ-тян повстречала в коридоре института Сю-тяна.
— В институте работает множество народу. Поэтому коегде в его коридорах разные предприниматели стали обустраивать прилавки и сейчас, сменяясь по дням, ведут у нас торговлю. Овощи, саквояжи, разные полезные мелочи — каких
только ларьков у нас нет, что только не предлагают...
Судя по всему, Сю-тян, торговавший сантехническим оборудованием, тоже решил попытать там счастья.

[162]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

— А у меня, представляете, как раз кран дома сломался. Както раз я на удивление рано с работы освободилась, и Сю-тян —
он сказал тогда, что тоже планирует закрывать магазин — сразу же согласился поехать со мной. Конечно, услуги по ремонту
на дому он обычно не оказывает. Но, в конце концов, специализируется же их магазинчик на всех этих смесителях, резиновых прокладках, губках из нержавейки... Ну а там, понимаете...
— Как-то захотелось его увести? — спросил я, и Камэ-тян
засмеялась:
— Именно.
Вопли Сю-тяна были слышны даже на берегу. Камэ-тян, не
вставая, повернулась к дороге и жилым домам спиной. И принялась разглядывать фуная, мою шхуну, которую я пришвартовал возле нашей постройки, воды залива, подернутые вблизи берега легкой рябью.
— Хорошо тут, — вздохнула она. — Я рада, что мы сюда
приехали. Очень хотелось взглянуть на места, где Сю-тян родился.
Обрамленный густой зеленью залив был тих и спокоен:
здесь никогда ничего не меняется. Хотя, может быть, так считаем только мы — живущие на его берегах. А со стороны —
Сю-тяну, который не был в поселке целых пять лет, или приехавшей к нам впервые Камэ-тян — пейзаж этот, возможно,
представляется удивительным.
Мне вспомнился побывавший на Юпитере космонавт, которого Земля дожидалась целых двадцать лет.
— Вы с Сю-тяном свадьбу хотите сыграть?
— Да.
— А жить где будете, здесь?
— Шутите? — Камэ-тян бросила на меня мельком осторожный взгляд. — Разумеется, я заберу его с собой!
— Куда это? — снова спросил я.
В доме Сю-тяна опять поднялся шум.
— Далеко-далеко. Туда, где не существует границ, и сила тяготения будет не властна над нами, в бескрайнюю непроглядную темноту.
Как-то не верилось, что в этой “непроглядной тьме” могло
быть лучше, чем на нашем берегу. И тут, впервые за время беседы, наши взгляды встретились. Лицо Камэ-тян было исполнено такой решимости, что мне даже почудилась за этим какая-то жестокость.
В прихожей дома Сава с грохотом распахнулись двери.
— Камэ-тян! — Сю-тян пересек дорогу и подошел к нам. —
Прости, пожалуйста. И, что касается моего отца... просто не
бери в голову, ладно?

Миура Сион. Лазурные воды, зеленые берега

Впервые я видел, чтобы Сю-тян настолько терялся перед
женщиной.
— Конечно. Ничего страшного, — ответила с улыбкой Камэ-тян, поднимаясь на ноги. А затем обернулась ко мне: — Не
[163]
возьмете нас завтра днем к себе на шхуну? Всегда хотела хотя ИЛ 2/2022
бы разок попробовать, каково это.
Я был обескуражен поведением Сю-тяна, да и недавнее выражение лица Камэ-тян никак не шло у меня из головы, поэтому я медлил с ответом.
— Наверное, у вас женщинам запрещено подниматься на
борт? — забеспокоилась Камэ-тян. Я продолжал сидеть, и тогда Сю-тян хлопнул меня по макушке:
— Эй!
Это наконец привело меня в чувство:
— Да нет, ничего такого... Вот только по телевизору сказали,
что завтра в полдень какое-то важное объявление передавать
будут.
“У Сю-тяна в доме черт-те что творилось — наверняка пропустили экстренное сообщение”, — подумал я.
Сю-тян и Камэ-тян переглянулись. Вид у обоих был такой,
будто они собираются что-то сказать. При этом Сю-тян был
явно чем-то раздосадован.
— А на шхуне, случайно, нет радио? — ласково спросила
Камэ-тян.
— Есть.
Сам я обычно даже и не вспоминал о том, что на борту
имеется приемник.
— Я им не пользуюсь никогда, вот и теперь забыл о нем напрочь: просто не ухожу так далеко в открытое море, чтобы
возникала необходимость ловить метеосводки. Поэтому вдали от берега я обычно слушаю, как волны шумят.
— Замечательно! — Камэ-тян вновь перевела взгляд на зеркало залива. — Это сообщение в любом случае ничего не изменит. Так что лучше просто послушать шум волн.
— Пойдем прогуляемся? Я тебе поселок покажу, — предложил Сю-тян, и они с Камэ-тян неспешно двинулись по дороге.
— До скорого! — попрощался со мной Сю-тян.
— До завтра, — отозвался я.
Нынче ночью на море снова штиль. Я думал сделать в
дневнике запись покороче, а получился целый роман. Завтра
с самого утра опять выходить на лов, так что пора ложиться
спать.
И все-таки, куда Камэ-тян собирается увести Сю-тяна? Любопытно...

[164]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

...число... месяц
Кажется, будто весь поселок гудит растревоженным ульем. Да какое там “поселок” — сейчас, наверное, во всем мире
тихого уголка не отыскать!
А вот мне так и не удалось послушать то чрезвычайно важное сообщение. Потому что я был в море.
Мы поднялись на борт — я, Сю-тян и Камэ-тян, — и мое судно, “Рюгу-мару”, неспешно заскользило по водам залива.
С носовой части то и дело долетали радостные возгласы
Камэ-тян, наслаждавшейся морским ветром, который нес с
собой тучи мелких соленых брызг. Я решил, что негоже расстраивать даму, и, вернувшись с утреннего лова, тщательно
выдраил “Рюгу-мару”, окатив палубу чистой морской водой.
Так что когда Камэ-тян поднялась на борт, суденышко мое
блистало, словно это была не рыбацкая шхуна, а изящная белоснежная яхта. Запах рыбы, к моей великой радости, тоже
удалось приглушить.
Сю-тян стоял рядом с Камэ-тян и комментировал открывавшийся с “Рюгу-мару” пейзаж. На ногах он держался уверенно: ничего не забылось. Еще бы, ведь до окончания старшей
школы он каждое утро в море за рыбой выходил!
— А вон тот остров как называется? — спросила Камэ-тян,
указывая на маленький зеленый островок в устье залива.
— Аосима. Там проводят обряды поклонения божеству, которое охраняет наш поселок. На остров этот только женщинам высаживаться можно... Так ведь вроде у нас всегда было? — прокричал Сю-тян, оборачиваясь ко мне. Перекрыть
его зычный голос не удавалось даже мотору.
— Все так! — крикнул я в ответ, проводя судно мимо острова, затем повернул штурвал и направил “Рюгу-мару” к выходу
из залива.
— А почему только женщинам? — задала вопрос Камэ-тян,
оглядывая проплывающие за бортом берега Аосимы.
Остров напоминал перевернутую чашку. На вершине ее
шумели огромные деревья-великаны, увитые трепещущими
на ветру полосами белой ткани.
Раз в год в нашем поселке чествуют божество моря. В этот
вечер женщины поселка уплывают на Аосиму и развешивают
там светлые полотнища, заменяя старую ткань на новую. Как
женщины навязывают ленты на верхушки этих деревьев, я не
знаю. Потому что с наступлением темноты все мужчины запираются дома: им ни в коем случае нельзя видеть остров. У нас
говорят: если мужское любопытство нарушит ритуал, море
будет гневаться...
Примерно так я и объяснил все Камэ-тян.

1. Сетной порядок — несколько связанных между собой сетей.
2. Красный пагр, или красный морской карась, — вид лучеперых рыб семейства спаровых.
3. Мисосиру — суп с растворенной в нем пастой мисо из перебродивших
соевых бобов, риса или пшеницы. Основой для супа служит бульон-даси.
Прочие ингредиенты — рыба, мясо, овощи, грибы и т. д. — в значительной
степени варьируются в зависимости от места и времени приготовления
блюда.
4. Онигири — небольшие шарики или треугольники, слепленные из риса.
Внутрь онигири чаще всего кладут начинку, снаружи оборачивают сушеными водорослями нори.

Миура Сион. Лазурные воды, зеленые берега

— Просто бог моря — мужик, как пить дать! — усмехнулся
Сю-тян.
— А может быть, все как раз наоборот? Может быть, все от
того, что море — обитель женщины?
[165]
Как только мы вышли из залива, я заглушил мотор.
ИЛ 2/2022
Отсюда открывался отличный вид на зелень затейливо изрезанной береговой линии: ничто не ограничивало обзора, и
морская даль просматривалась до самого горизонта.
Я приготовил сети и спустил на воду буй, чтобы отметить
начало сетного порядка1.
— Как здесь красиво! — вымолвила Камэ-тян. Голос ее слегка дрожал. — Знаете, я даже не удивлюсь, если окажется, что
где-то в этих водах действительно существует Дворец морского дракона.
Она встала на носу моей маленькой, видавшей виды шхуны, указывая направление движения: вперед! И суденышко,
беспрекословно повинуясь ее жесту, заскользило по водной
глади. У ног Камэ-тян растянулся Сю-тян — тихий и неподвижный, словно мороженая рыбина.
Вновь разогнав “Рюгу-мару”, я начал потихоньку выметывать сети. Сю-тян взялся мне помогать, так что дело пошло куда быстрее и легче, чем обычно.
— А рыбу ловить, как я погляжу, занятие не из легких! Эти
сети надо будет завтра утром вытягивать? — Камэ-тян хотела
было подойти к сетям поближе, но ее остановил резкий окрик Сю-тяна:
— Ну-ка, в сторону! Тут опасно!
Покончив с этим делом, мы сели обедать прямо на палубе
шхуны. Я вытащил из садка выловленного только нынче утром красного пагра2: когда сбывал на рынке улов, этого красавца отложил для себя. Теперь почистил, выпотрошил и пустил в дело. Из головы получился наваристый бульон-даси, и я
тут же на портативной газовой горелке сообразил мисосиру3.
В довершение выложил рядком приготовленные матерью
онигири4.

[166]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

Камэ-тян была в восторге. Сю-тян поблагодарил и с ходу
приговорил целых четыре рисовых колобка.
Залитое мягким солнечным светом судно лениво покачивалось на волнах. И на душе у меня было необычайно радостно и легко. Думаю, Сю-тян и Камэ-тян пребывали в том же
блаженном состоянии... По крайней мере, мне очень хотелось бы думать, что все было именно так.
Наевшись досыта, мы отодвинули ведра, бухты троса и
прочее добро, и растянулись рядком на палубе. Солнце меж
тем поднималось все выше.
— Точно... Может, радио включим? — спохватился я.
— Да ну его, зачем? — отозвался Сю-тян, по-прежнему не
открывая глаз. Казалось, он внимательно прислушивается к
плеску волн, мягко ударяющих в борта шхуны.
Все вокруг погрузилось в тишину. Даже птичьих голосов
было не слышно.
— Я давно уже знаю, о чем будет говориться в этом важном
сообщении, — произнесла, чуть помедлив, Камэ-тян.
— Камэ! — предостерегающе окликнул ее Сю-тян, но она
сделала вид, что его не слышит.
— Через три месяца Земля, возможно, столкнется с крупным астероидом.
— Да ну, правда, что ли? — пробормотал я сонно, абсолютно уверенный в том, что это шутка.
— Судя по всему, планируется отправить один за другим
два эвакуационных космических корабля: один на Марс, другой на Юпитер. Но на них сможет спастись не больше десяти
миллионов человек. Только десять миллионов из всего населения нашей планеты!
— Марс и так уже, наверное, перенаселен. А на что рассчитывают те, кто полетят на Юпитер? Он же непригоден для
жизни.
— Они сделают остановку на базе Европы1, затем на базе
Юпитера... А после, вероятно, им останется только выйти на
планетную орбиту и двигаться по ней.
Я открыл глаза. Солнце слепило нещадно, поэтому я поднял ладонь, защищаясь от ярких лучей.
— И как долго им придется кружить по орбите?
— При благоприятном исходе, если столкновения не произойдет, они смогут сразу же вернуться назад.
— “Сразу же” — это, я так понимаю, лет через двадцать, да?

1. Европа — шестой спутник Юпитера.

Миура Сион. Лазурные воды, зеленые берега

Мне вспомнился вчерашний космонавт. Интересно, он
знал обо всем этом? Если не знал, то сейчас, наверное, жалеет, что вернулся на Землю.
— В космосе каких-нибудь два десятка лет — это же такая
[167]
малость! — улыбнулась Камэ-тян. — Однако если Земля дейст- ИЛ 2/2022
вительно столкнется с астероидом, тогда... вернуться они, конечно, уже не смогут. Сейчас никто не задумывается о том,
что в таком случае делать дальше. Похоже, рассчитывают на
то, что в космосе будет достаточно времени для размышлений.
Она серьезно, что ли? Я опустил руку, которой заслонялся
от солнца, и снова закрыл глаза:
— И кто сможет улететь на этих космических кораблях?
Как-то же, наверное, отбирают эти десять миллионов.
— Я полечу, — призналась Камэ-тян. — И Сю-тян тоже, так
ведь?
Лежавшему рядом Сю-тяну явно стало не по себе.
— На Юпитер в первую очередь эвакуируют ученых, добившихся в своей сфере значимых результатов. Те кандидаты, у кого имеется партнер, особенно если оба они еще не вышли из репродуктивного возраста, получат приоритетное
право посадки на спасательный корабль...
— Эй, давай-ка тоже полезай в эту ракету! — вставил Сютян.
— После того, как на корабль взойдут политики и ученые,
оставшиеся места будут распределены случайным образом
среди рядовых граждан, подавших заявку на полет. Вероятность успеха тут, конечно, ничтожно мала, но заявку подать
все-таки стоит. Пусть ненамного, но шансы пережить катаклизм увеличатся.
— Пожалуй, что так. Надо будет подумать над этим, — сказал я.
Неужели Сю-тян действительно полетит на космическом
корабле? Может быть, Камэ-тян и правда выдающийся ученый, но он-то — продавец сантехники. Положим, водопроводчики даже на космическом корабле — люди нужные, но наверняка можно найти кого-то и помимо Сю-тяна.
Да и так ли уж Камэ-тян необходим партнер? По идее, достаточно просто взять на корабль замороженную сперму. Тогда на освободившееся место можно будет усадить еще одно
“светило науки”.
“Разве не так рассудили бы те люди, что намереваются
спасти десять миллионов избранных, погрузив их на отбывающие с Земли космические корабли? — думал я. — А на деле
получается, что на Юпитер благополучно улетит Сю-тян?”

[168]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

Одолевавшие меня сомнения никак не желали рассеиваться, но я промолчал.
В душе царила полнейшая неразбериха, и голова работать
отказалась.
Если в Землю врежется астероид, то все живое на нашей
планете наверняка погибнет. Это ведь даже не цунами, которого я так боялся в детстве. И море, и наши зеленые горы —
все пожрет пламя, даже следов не останется. И произойдет
это, стало быть, уже через три месяца?
А если все же удастся сбежать с родной планеты, забившись
в тесную капсулу ракеты, то впереди тебя будут ждать лишь бесцельные скитания по бескрайнему космосу. Быть может, вероятность того, что Земля избежит гибели, еще ниже, чем шанс
пробиться в число десяти миллионов избранных, удостоенных
чести попасть на космический корабль. И как тогда найти в себе силы двигаться дальше, блуждая в лишенном света пространстве, если цепляешься за столь призрачную надежду?
Мне вдруг подумалось, что я неоднократно видел анимэ1 и
художественные фильмы с аналогичным сюжетом. Там всегда появлялся доблестный спаситель, который предотвращал
катастрофу, а обжившиеся на просторах космоса люди развязывали Галактическую войну. Но какое бы безумие ни происходило на экране, для героев этих историй все равно каждый
раз наступал новый день.
А вот в реальности, как вдруг оказалось, я не имел ни малейшего представления о том, что делать и как себя вести накануне неотвратимого крушения мира.
Впрочем, вряд ли отыщется человек, который мог бы с
уверенностью сказать, что он будет делать три месяца спустя.
Вот я, например, могу погибнуть, даже если столкновения не
произойдет, задолго до решающего дня, просто попав на море в шторм. Ведь даже если точно знаешь, что через три месяца тебе крышка, до этого часа еще надо дожить...
Потом на меня, наверное, опять навалятся страх и отчаяние, но в тот момент в сознании моем все сложилось именно
таким образом.
Волны тихонько раскачивали наше судно, словно детскую
люльку.
Когда мы в следующий раз открыли глаза, солнце уже клонилось к западу. Все втроем поспешно вскочили на ноги и тут
же дружно расхохотались, увидев, как покраснели наши обгоревшие носы.

1. Анимэ — японская анимация.

Метеорит! На нас упадет метеорит!..
Кажется, остаток дня, до темноты, изо всех щелей то и дело раздавалось бурчание, в котором смешались гнев и беспокойство. Оно проскальзывало в причитаниях бабулек, остановившихся поболтать по дороге, то и дело доносилось из
телевизора, который у нас дома не выключали до самой ночи.
Но сейчас поселок наконец затих.
Похоже, народу, весь вечер обсуждавшему бесполезные
предсказания и прогнозы, это занятие надоело, и все, как
обычно, отправились на боковую.
Да и мне пора ложиться. Завтра опять в море — надо будет
выбрать выставленные сегодня сети.
Сю-тян и Камэ-тян, наверное, уже подъезжают к своему дому в Токио. Я представляю себе, как их серебристый, похожий на яйцо автомобиль несется по скоростному шоссе...
Стало быть, миру скоро придет конец. И все же берега нашего залива сегодня были так же зелены, как и всегда.

Миура Сион. Лазурные воды, зеленые берега

Я вернул шхуну обратно в залив.
Проведя полдня в море, на сушу Камэ-тян ступила неуверенно, ее заметно пошатывало:
— Такое впечатление, будто под ногами все еще палуба гу[169]
ляет, — веселилась она.
ИЛ 2/2022
Едва сойдя на берег, они с Сю-тяном сразу же уезжали обратно в Токио.
— С семьей договориться так и не удалось, но я, по крайней мере, познакомил отца с Камэ-тян! — подвел итог Сю-тян.
А потом добавил: — А тебе пора бы уже распрощаться со своей девственностью, сколько можно!
Поскольку рядом стояла Камэ-тян, мне стало неловко.
“Разве это так важно?” — подумал я. И послал его про себя куда подальше.
Камэ-тян села в серебристый автомобиль и тут же опустила со стороны пассажирского сидения стекло:
— Я буду счастлива, если нам доведется увидеться вновь, —
сказала она.
— Прощайте, — ответил я ей.
Вот, собственно, и все. Всегда считал: долгие проводы —
лишние слезы.
Я зашел в дом и, как обычно, сел ужинать вместе с родителями. За едой ни о чем особо не разговаривали. Наверное,
все случившееся на “Рюгу-мару” мне просто приснилось.

Ямадзаки Нао-Кола
(р. 1978)
[170]
ИЛ 2/2022

Родилась в городе Китакисю префектуры Фукуока, росла и училась в префектуре Сайтама, куда семья будущей писательницы переехала вскоре после рождения дочери. Закончила отделение японской литературы университета Кокугакуин. Ее первый роман
“Не смейтесь над сексуальной жизнью людей” был удостоен литературной премии “Бунгэй” (2004). Тогда же появился и псевдоним
Нао-Кола как знак привязанности к одноименному напитку. Помимо дебютной награды можно назвать премию Симасэ за лучшее романтическое произведение “Прекрасное расстояние” (2017).
Книги Ямадзаки Нао-Кола регулярно выдвигаются на самые престижные премии страны: пять раз они номинировались на премию Акутагавы, четырежды — на премию Номы для начинающих писателей и один раз — на премию Мисимы.
Рассказ “Вымышленая генеалогия” входит в цикл произведений “Разум и чувства друг с другом не спорят”, изданных в форме сборника в 2008 году. Рассказ “Женщина, которая идет, наступая на подол собственной юбки”, печатавшийся в журнале
“Бунгакукай” (2009), входит в авторский сборник “Мужчина,
точки, линии” (2009). Эссе “Осязая Землю” опубликовано в сборнике “Содовая с кончиков пальцев” (2007).

Вымышленная генеалогия
Рассказ

Япония — ХХI век

О

ДНАЖДЫ возник свет. И упали лучи на камень.
И все в нем из-за солнечных лучей пришло в движение:
содержание аминокислот увеличилось, бока вспучились, словно подошедшее тесто. Основание раздавшегося камня
сделалось неустойчивым, да к тому же сам камень утратил твердость и стал рыхлым. Он не мог больше держаться на гребне утеса и поэтому — кувырк! — покатился вниз.
А поскольку свалился он в море, то стал амебой и принялся плавать туда-сюда.
Было тихо. Лишь где-то в вышине чуть слышно вздыхали поднимающиеся одна за другой волны, да откуда-то из глубин доносилось едва различимое клокотание извергающихся вулканов.

© Yamadzaki Nao-Kola, 2008, 2009

Ямадзаки Нао-Кола. Вымышленная генеалогия

Амебе было одиноко. Она уже достаточно долго плавала.
Почти тысячу лет. Все нарезала круги вокруг материка. И
одиноко ей, надо полагать, было оттого, что плескалась она
там одна-одинешенька. И мечтала. Чтобы появился кто-ни[171]
будь еще.
ИЛ 2/2022
Поэтому амеба занялась сексом сама с собой и произвела
на свет другое существо.
Затем и оно, в свою очередь, тоже занялось в одиночку
сексом и произвело еще одно существо.
Так амебы размножились, и стало их видимо-невидимо.
Тем временем у кого-то возникло подозрение: “Может быть,
секс — это что-то такое, чем нужно заниматься не в одиночку, а
вместе с другими такими же созданиями?” Посему прижались
они друг к дружке и попробовали совокупиться. Попробовали — получили потомство.
Потомство это, став рыбой, плавало по миру ни много ни
мало пять миллионов лет. Морских просторов рыбе оказалось
недостаточно, и она стала заходить в реки.
А рыбий отпрыск — лопастеперый целакант — как-то ночью
даже отважился выбраться на сушу. Перебирая плавниками, он
потихоньку продвигался вперед: шлеп-шлеп... Светила полная
луна, небеса утопали в сиянии бесчисленных звезд. В те времена уличных фонарей и прочей иллюминации еще не существовало, так что ночное небо представало во всем своем великолепии — яркое и живое. “Ах, до чего прекрасны звезды! И как
только под этим звездным небом может существовать столь ничтожное существо, как я?” — на какое-то время оробевший целакант погрузился в глубокие философские раздумья. Он лежал
на каменистом берегу, закинув плавники за голову, созерцал выси и потихоньку приучался дышать легкими.
Целакант отложил икру, и из нее вылупилась лягушка.
Эта лягушка произвела на свет динозавра.
А динозавр породил двоих. Старший стал птицей, младший — мышью. Младший брат был хитер: он опередил старшего, присвоив себе все земли мира. Он уверял, что земля дарована ему богами. Поэтому старший брат, лишившись
пристанища, оставил земную твердь и стал летать по небу.
Младший брат занял мировую сушу, а пока осваивал ее,
научился ходить на задних лапах.
Когда это произошло, передние лапы у всех освободились,
и жившие вместе друзья-сотоварищи начали общаться друг с
другом при помощи жестов. Теперь, пытаясь описать что-то
“во-о-от такое вот круглое”, они рисовали передними лапками
окружность, а когда хотели поведать о чем-то “просто жуть каком огромном”, широко разводили лапы в стороны.

[172]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

Со временем одних жестов им стало мало, и они начали
подавать сигналы голосом — всякие “А-а-а” и “У-у-у”. Так появились слова.
А когда овладели словом, смогли давать живым существам
имена и названия.
Ямада стала кормиться собственным трудом — она возделывала поля и разводила скот.
Однажды случился потоп. Взяв с собой одного мальчика,
коров и прочих домашних животных, Ямада взошла на судно
и какое-то время жила там. Оправдываясь тем, что делать все
равно нечего, она постоянно играла — то на рояле, то на гитаре. Так и появилась музыка.
Ямада занялась с мальчиком сексом и произвела на свет
дитя. И нарекла ему имя Танака.
Когда вода отступила, Танака, устав от родителей, которые только и знали, что музицировали с утра до ночи, покинул дом.
Он поселился один, в пещере, и все силы отдавал росписи
ее каменных сводов. Так появилась живопись
Но однажды, никого не спрашивая, в пещеру вошла девчонка:
— Это что? Ты нарисовал?
— Ну да, — смутился Танака.
— Здорово у тебя получается! — похвалила она.
На радостях они занялись сексом и первыми завели разговоры в постели. Так появились рассказы и сказки.
Танака родил Судзуки. А у Судзуки было пятьсот человек
сынов и дочерей.
Эти пятьсот человек собрались вместе в один жужжащий
беспокойный рой. И охватило их ощущение собственного могущества: “Вся земля принадлежит существам человеческим.
Нам все подвластно!” И решили они строить башню. Когда
башня была возведена, в нее ударила молния. Одновременно с
этим пропала способность людей общаться между собой. Все
слова языка смешались. Не понимая слов собеседника, люди
начали отдаляться друг от друга. Теперь они ластились лишь к
тем, у кого находили хоть какие-то словечки, с горем пополам
напоминавшие их собственную речь. И пока они обнимались
да целовались, образовались разные страны.
Управляя своими странами, народ повсюду разделился на
тех, кто властвует, и тех, кто прислуживает.
В Японии в числе людей подневольных оказались в основном крестьяне, которые выращивали рис.
И Сато тоже работал на поле, и рис с его полей был вкусен. Сато прожил двести пятьдесят лет и умер.

Сато родил Такахаси. Во времена Такахаси закончился период самоизоляции страны.
Такахаси родил Ито. При жизни Ито был положен конец сословной структуре общества. Количество занятого в сельском хо[173]
зяйстве населения уменьшилось, а число людей, задействован- ИЛ 2/2022
ных в сфере услуг, возросло. Правда, Ито к третичному сектору
экономики отношения не имела: она была домохозяйкой.
Ито родила Кандагаву. Кандагава служила в компании. И никого не рожала. Она сняла квартиру на двоих со своим возлюбленным, и зажили они вместе. А потом как-то раз, накинув на
шею красное полотенце, Кандагава в компании любимого отправилась в общественную баню, что располагалась в переулке. Вытянув ноги, она нежилась в горячей ванне и вспоминала, как когда-то давным-давно была рыбой. Сквозь водную рябь виднелись
покрытые лаком ногти на ногах, напоминавших плавники. Кандагава пошевелила стопами, послышался плеск. Женщина закинула руки за голову и, глядя на поднимающийся над водой пар, на
какое-то время погрузилась в глубокие философские раздумья.

Рассказ

М

Ы сидели вчетвером в том же самом баре, что и всегда, расположившись точно так, как это у нас заведено: возле Камиямы-куна1 устроился Утагава-кун, напротив него — я, рядом со мной — Сакаки.
Я выпила “Кассис Оранж”, вслед за ним — “Кальпис сауэр”,
потом — “Кассис Соду”2.
Сакаки в это время сметал еду со стола, переходя от одного блюда к другому: салат с соевым творогом, никудофу, сырные макиагэ, жареные онигири, тако-васаби3, рыбу и что-то
там еще. Сакаки тощий, как скелет, но поесть любит.
1. Кун — именной суффикс. Используется людьми равного социального
положения, чаще всего приятелями, коллегами, а также при обращении
старших к младшим. В случае несовершеннолетних используется обычно
по отношению к лицам мужского пола.
2. “Кассис Оранж” и “Кассис Сода” — алкогольные коктейли на основе ликера “Крем де Кассис”. “Кальпис сауэр” — марка японского напитка, в состав
которого, помимо алкоголя, входит содовая “Кальпис” вместе с различными фруктовыми соками (в данном случае — лимонным).
3. Никудофу — тушенное с соевым творогом и овощами мясо, приправленное соевым соусом и специями. Макиагэ — начиненные сыром рулетики из
теста, зажаренные во фритюре. Тако-васаби — традиционная закуска из
ферментированного мяса осьминога, приправленного васаби.

Ямадзаки Нао-Кола. Женщина, которая идет, наступая на подол собственной юбки

Женщина, которая идет, наступая на подол
собственной юбки

[174]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

Болтали в свое удовольствие: обсудили и приватизацию
Почтовой службы, и Министерство образования, и пенсионные взносы, и музыкальную группу Утагавы-куна. Дело в том,
что мы уже на четвертом курсе1, и после окончания университета Камияма-кун пойдет работать на почту, Сакаки планирует стать учителем младших классов, а Утагава-кун хочет попрежнему заниматься своей группой, совмещая репетиции с
подработкой на полставки.
Мне нынешней весной пришло уведомление из одной
фирмы: они приняли предварительное решение о моем приеме на работу. После этого я неоднократно посещала подготовительные тренинги, но, когда меня зачислили в филиал, в
префектуру Сидзуока, я поняла, что идти к ним не хочу. Поэтому в ноябре подала заявление с просьбой “отменить приказ о предварительном зачислении на службу”, хоть и считала, что поступаю некрасиво. Иными словами я оказалась
единственной, кто не определился с планами на будущий год.
Однако ребята сказали: “Как-нибудь образуется!” Они в этой
ситуации причин для глубоких переживаний не увидели, и я
воспряла духом.
Вскоре Камияма-кун, Утагава-кун и Сакаки принялись
втроем обсуждать свое “выпускное” путешествие.
Я растерялась. И замолчала.
Мы провели четыре года в одном студенческом кружке по
интересам и до сих пор всегда действовали сообща, все решали вчетвером. А уж сколько раз собирались выпить своей компанией — просто не счесть! И после этого они отправляются
в путешествие, а я, значит, оказываюсь не у дел?
Эта троица, по-видимому, твердо верила: если останавливаешься где-нибудь вместе с девчонкой, о развлечениях можешь забыть. “Куда едем?”, “Какими средствами располагаем?” — они полчаса муссировали эти темы, словно меня не
было рядом.
Потом решили сменить обстановку: покинули бар и переместились в семейный ресторанчик.
Парни вообще частенько лакомятся парфе.
Я уже была сыта, поэтому попросила принести аннин-тофу2.
Рассеянно запустив руку в карман джинсов, наткнулась на
карточку. А ведь верно: вечером, перед тем, как выйти из университета, я заглянула в бюро по трудоустройству, а там на
1. Средний срок обучения в японских вузах составляет четыре года (программа бакалавриата).
2. Аннин-тофу — легкий десерт на основе молока из ядер абрикосовых
косточек, напоминающий бланманже.

Ямадзаки Нао-Кола. Женщина, которая идет, наступая на подол собственной юбки

приемной стойке лежали донорские карточки, и я взяла одну.
Небольшая, размером с визитку картонка желтого цвета. С
одной стороны напечатано изображение ангела, с другой —
фраза: “Я даю согласие на трансплантацию после подтвер[175]
жденной гибели головного мозга следующих органов, отме- ИЛ 2/2022
ченных в списке кружком”, и следом названия органов: сердце, легкие, печень...
Я достала ручку и обвела все пункты.
— А что ж душу не предлагаешь? — поинтересовался Утагавакун, заглядывая в донорскую карточку. Я рассмеялась. Подумала, не вписать ли еще и душу, как он посоветовал, но потом оставила эту затею: ведь тогда, в случае моей скоропостижной
кончины, вообще все написанное в карточке могут принять за
баловство.
— Благодаря пересадке моих органов какой-нибудь человек,
которому по заключению врачей оставалось, может, всего полгода, проживет дольше! — сказала я.
— А что тогда вообще значит “жить”? — спросил Камияма-кун.
— Нехорошо это, в сердце ведь тоже воспоминания остаются, — подхватил Утагава-кун.
— Не стоит понапрасну продлевать человеческий век, —
продолжил Сакаки, а Камияма-кун подытожил:
— Если кому-то пересадят один за другим все органы, разве не возникнет вопрос, что за человек складывается, так сказать, в сумме?
То ли все трое были против трансплантации, то ли просто
не понимали, о чем говорят.
— Когда я умру, пепел развеют с небес, дабы земля вернулась к земле, прах к праху, — произнес Утагава-кун.
— Это ты про обычай посыпать голову пеплом в знак траура? — уточнила я.
— Нет, я имею в виду, что сам обращусь в прах и в таком
виде осяду на поверхность земли, — возразил Утагава-кун.
— А что это такое — “ты сам”? — задала я вопрос.
— Ты — это ты, разве не очевидно? — ответил Камияма-кун.
— И пальцы, и волосы, и ноги — это все ты? — спросила я,
и Сакаки кивнул:
— Ну, да!
— Ладно, а что тогда будет с отрезанными волосами? —
снова спросила я.
— Зашевелятся и поползут! — тут же выпалил Утагава-кун,
и я опять засмеялась. Мне представилось, как волосы гусеницами расползаются по полу парикмахерской.
— Все, хватит средневековой философии, запрещаю!
Это Утагава-кун внезапно скомандовал.

[176]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

— А из современных философов кого-нибудь вспоминать
можно? — полюбопытствовала я.
— Меня, — разрешил Утагава-кун. — Философия завтрашнего дня будет моих рук делом.
Вообще-то Утагава-кун высокий — если выпрямится. Но
он всегда сутулится, поэтому выглядит не слишком презентабельно.
Камияма-кун ел парфе с карамельным сиропом, Утагавакун — шоколадно-банановое парфе, а Сакаки — парфе из черничного йогурта.
Я собралась с духом:
— Ребят...
— Что такое? — Камияма-кун приготовился слушать.
— Возьмите меня с собой, — попросила я.
— Ого! Но ты ведь не сможешь спать с нами в одном номере? — засмеялся Сакаки.
— А если у каждого будет отдельная комната? — предложила я.
— Ну, даже не знаю... Мы-то ладно, а вот у Камиямы подружка есть. Она разве не рассердится, если вдруг выяснится, что
имеются не только попутчики, но и... попутчицы? — спросил
Сакаки.
— Дайте-ка подумать. Вообще-то она знает Аю-тян, так что
если все объяснить, проблем, наверное, не возникнет, — ответил Камияма-кун.
— Нет-нет, нужно всеми силами избегать поступков, которые могут быть истолкованы превратно. Я тебе говорю: девушка будет не в восторге, — замотал головой Сакаки.
Только я подумала, что дело принимает не самый удачный
для меня оборот, как Утагава-кун произнес:
— Хорошо, поедем все вместе.
— Эй, с каких это пор ты у нас за главного? — возмутился
Сакаки. Он, похоже, был недоволен тем, что решающее слово осталось за кем-то другим.
Как бы то ни было, я получила возможность присоединиться к путешествию по случаю выпускного. Конечным
пунктом выбрали Париж.
Заботы по приобретению билетов на самолет и бронированию отеля взял на себя Камияма-кун. Что касается маршрута,
то, по крайней мере, его мы обсуждали все вместе, хотя и
здесь окончательное решение было за Камиямой-куном, он
составлял график поездки.
В конце февраля я направилась в аэропорт Нарита. Спустя
пять минут после условленного времени, когда я тихо-мирно

1. Сискон — японский термин, образованный слиянием двух английских
слов — “сестра” (sister) и “комплекс” (complex), обозначающий чрезмерную
привязанность брата к сестре. Изначально использовался для описания
соответствующих сюжетных клише в анимационных произведениях и
рисованных историях-манга.
2. По мнению японских модниц, наличие складки на верхнем веке, т. н.
“двойное веко”, — один из атрибутов настоящей красавицы. Эффект “двойного века” достигается разными способами: с помощью макияжа, специальной липкой ленты, пластических операций и т. д.

Ямадзаки Нао-Кола. Женщина, которая идет, наступая на подол собственной юбки

сидела на диванчике под часами, меня окликнули. Обернулась — рядом стоит Камияма-кун.
— Облажался! — произнес он, ероша волосы, и из-за этих
его слов я подумала, что так оно, пожалуй, и есть. Ему больше
[177]
шло с длинными волосами — они у него легкие, шелковистые. ИЛ 2/2022
Слишком коротко постригся. И как-то сразу стал выглядеть
старше.
— Есть такое дело.
— Время на стрижку ушло, вот и опоздал.
— Постой, ты сегодня, что ли, постригся?
— Думал встряхнуться перед путешествием.
— Ничего себе!
Он, похоже, собрался занять соседнее место, и, пока голова моя еще соображала, как лучше поступить, рука уже хлопала по обивке сидения:
— Садись сюда!
Камияма-кун опустился рядом со мной.
— Правда, до этого тут Сакаки сидел.
— Вернется — я встану.
На нем были очки в черной оправе.
— Хорошо, — мотнув головой в знак согласия, я увидела
фотографию младшей сестры Камиямы-куна. Он загрузил
снимок на экран сотового. Хорошенькая...
— Какая милая, — сказала я, и у него лицо просияло от счастья. Сискон1 да и только.
— И волосы мне тоже сестренка подровняла. За три тысячи.
Раз у него такая младшая сестра, то по части женской красоты он, должно быть, дока. Внешне она не очень на него похожа. Огромные глазищи, визуально увеличенные за счет
двойного века2, школьная форма-матроска и черты лица, которые любого приведут в восторг: “Какая очаровательная малышка!”
Подружка у Камиямы-куна тоже из числа “миленьких”. Девочка, которая моментально погружает в атмосферу чрезмерной, удушающей заботы. Впрочем, с Камиямой-куном они,

[178]
ИЛ 2/2022

должно быть, на одной волне: он сам вечно беспокоится обо
всем на свете.
Тут вернулся Сакаки. Камияма-кун встал:
— Прости. Я твое место занял.
— Все в порядке, сиди. Конфеты будете? — и Сакаки вложил нам с Камиямой-куном в руки каждому по шарику лимонной тянчуки, которую, видно, купил в торговом ларьке.
В итоге Камияма-кун остался на прежнем месте.
Двадцать минут спустя объявился Утагава-кун. Этот никогда не приходит в назначенный час. Он, и бар покидая, тоже
еле шевелится, не проявляя ни малейшего желания двигаться — в общем, на редкость несобранный человек, так что никто его опозданию не удивился.
— Ну что, пойдемте? — Камияма-кун поднялся на ноги, и
мы вереницей потянулись к стойке авиакомпании, где все по
очереди зарегистрировались на рейс.
В самолете Сакаки уступил мне место у окна, я сидела и любовалась видами. Когда внизу показалось море, Сакаки через
мое плечо заглянул в иллюминатор:
— О, вон Онигасима1, — и он указал на виднеющийся посреди волн островок.
— Хмм?
— А вон там, гляди... Вако, — он показал на корабль.
— Вако — это которые в период Муромати промышляли?2 — спросила я.
— Да нет же, это университет! Там плывет судно университета Вако3, — нес околесицу Сакаки.
Спать, ужасно хочется спать. Сейчас бы под пуховое одеялко,
на водный матрасик, к морю, и чтобы до вечера никто не беспокоил... Если бы только можно было от всего сбежать, устроив себе вечные каникулы...

Япония — ХХI век

До Парижа лететь целых четырнадцать часов. В Куала-Лумпуре у нас была единственная пересадка. Ребята поначалу шумели, балагурили, но через какое-то время заснули.
Я не могу спать, даже если поменять подушку, а уж на борту самолета сон ко мне и вовсе не идет. Только, бывает, забудешься,
1. Онигасима — остров демонов из японской сказки о герое Момотаро.
2. Период в истории Японии, длившийся с 1336 по 1573 г. Вако — пираты,
которые разбойничали в морях Восточной Азии в XIII—XVI вв., разоряя
берега Китая и Кореи.
3. Университет Вако — частное высшее учебное заведение, расположенное
в городе Матида префектуры Токио.

как тут же — хоп! — опять очнулась. Вскоре я сдалась: достала из
сумки вторую книгу “Мелкого снега”1 и погрузилась в чтение.
На фоне ночного неба стало видно, как сияет алым конец
крыла. Не знаю, зачем нужен этот свет, но там горел красный
[179]
огонек. Очертаниями крыло самолета напоминало акулий хвост. ИЛ 2/2022
Через какое-то время начало светать, небо стало восхитительно слоистым. Сверху вниз: голубой, нежно-зеленый, телесный, оранжевый, красный и — облака.

Из аэропорта выбрались, воспользовавшись RER. Это местные пригородные поезда.
Заняли четыре сидения, расположившись попарно лицом
друг к другу. Когда сели, Камияма-кун возвестил:
— А у Сакаки на шее след от поцелуя, — и ткнул в его сторону пальцем.
И правда. Над левой ключицей у Сакаки виднелась красная отметина.
— Как тебя угораздило? — поинтересовалась я.
— Это я его заверил, — признался Утагава-кун. Судя по всему, в самолете, пока Сакаки спал, он оттиснул на нем свою
именную печать2. Если приглядеться как следует, внутри
красного кружка можно было разобрать подпись “Утагава”.
Так что Сакаки в тот день доставалось от всех:
— Весь в помаде, а туда же!..
От станции до отеля шли пешком. Прогулялись по набережной Сены. Камияме-куну, судя по всему, приспичило в туалет.
Он дал понять, что терпит из последних сил:
— Если сейчас кто-нибудь тихонько подойдет и толкнет
меня сзади — то все, мне хана...
Позже, когда мы добрались до отеля, он первым делом, не
успев даже зарегистрироваться, спросил на ломаном англий1. Роман в трех книгах Танидзаки Дзюнъитиро (1886—1965), прозаика и
драматурга, признанного классика японской литературы.
2. В Японии оттиски традиционных именных печатей широко используются
вместо личных подписей либо наряду с ними.

Ямадзаки Нао-Кола. Женщина, которая идет, наступая на подол собственной юбки

Стоило нам сойти с самолета в аэропорту Шарль-де-Голль,
как мы сразу оказались в окружении множества привлекательных светлокожих людей.
Все француженки выглядят как актрисы кино. Глубокий
взгляд огромных глаз. Роскошная грудь. А какая задница! В
Японии такие формы еще поискать! Одним словом, страна
Брижит Бардо.

ском у стоявшего за стойкой администратора, где тут уборная, и умчался туда. Сакаки последовал за ним.

[180]
ИЛ 2/2022

Вернулся Сакаки мрачнее тучи, прикрывая шею рукой.
— Что-то случилось? — спросила я.
— Да не стирается никак!
Он, видно, попытался смыть “клеймо поцелуя”, но — безрезультатно. Мне стало смешно:
— Нашел о чем беспокоиться!
Мы забронировали четыре одноместных номера — каждому по комнате. Оставшись одна, я нырнула в постель.

Япония — ХХI век

Дружеские посиделки в женской компании мне не даются. Я
чувствую себя очень неуверенно, поэтому общаться с приятельницами на равных у меня не получается.
Разговаривая с парнями, я пользуюсь тем, что я девушка.
Люблю ситуации, когда оказываюсь единственной представительницей женского пола в мужской компании. Удобно
быть иной. Мне кажется, если нет нужды сравнивать себя с
другими, живется легко и просто.
Еще, пожалуй, я не хочу, чтобы мне навязывали роль лидера. Когда я нахожусь среди парней, от меня не требуется держать оборону. Меня не заставляют лезть в запевалы, не вытягивают из меня клещами идеи. Весьма привольно. И приятно.
На следующее утро мы сидели, свесив ноги в Сену, и разговаривали; темно-зеленая река, перед глазами — Нотр-Дам, поверхность воды искрится в лучах раннего солнца.
У ранца Камиямы-куна оторвалась лямка, поэтому я, развернув небольшой швейный набор, взялась за дело.
— Ты продул! — объявил Утагава-кун Камияме-куну. Они
развлекались тем, что соревновались друг с другом, выясняя,
кто лучше подготовился к дороге по части багажа.
— Твоя правда, продул вчистую! И лямка отпала, и с будущим местом работы определился — вот ведь неудачник! — парировал Камияма-кун.
— Ты ему ранец штопаешь? — неразборчиво пробубнил Сакаки, но я не расслышала и потому не ответила. Тогда он повторил еще раз:
— Ты ему ранец штопаешь?
— Какая прелесть. Сакаки уже дважды спросил: “Ты ему ранец штопаешь?”. Ясно — влюблен в Аю-тян, — сказал Камиямакун.
То, что Сакаки в меня влюблен, — просто шутка: за четыре
года учебы эта побасенка то входила в репертуар нашей ком-

пании, то внезапно оттуда исчезала, и так уже несколько раз.
И это несмотря на то, что у Сакаки периодически появлялись
подружки. У него и теперь имелся объект воздыхания, правда, чувства оставались безответными. Я не принадлежу к тому
[181]
типу девушек, что привлекают Сакаки, а он даже близко не ИЛ 2/2022
похож на молодых людей, которые нравятся мне. И все это
прекрасно понимают. Но именно потому, что всем очевидно:
“Эти двое не сойдутся ни за что и никогда”, можно свободно
пикироваться и обмениваться шуточками.

Мы подозвали официанта. Когда я произнесла: “Месье!”, в ответ раздалось: “Мадам?”. Это так волнительно. Во Франции
ничего не стоит влюбиться. Здесь слова создают ощущение
интимности.
До поездки в Париж я глотала романы один за другим и
полагала, что у меня есть Танидзаки — любовь всей моей жизни. Но считать своим возлюбленным писателя ушедшей эпохи, на свидание с которым нет ни малейшего шанса, нелегко.
Мне двадцать два, я девственница, у меня полно друзей среди
мужчин, а вот молодого человека нет, и куда я пойду работать
после выпуска — неизвестно.
Состояние, когда свобода твоя исчерпана еще не до конца, — прекрасно. Пусть каждый шаг дается с трудом, но именно оттого, что ты еще не обрел окончательной формы, тебе
хочется двигаться вперед. Хочется, подобно Цумуре-куну из
“Лиан Ёсино”1, сполна насладиться вольной жизнью и при
этом не сломаться.
Вот только можно ли жить, руководствуясь подобной философией?
Выйдя из кафе, мы пошли гулять.
1. “Лианы Ёсино” — рассказ Танидзаки Дзюнъитиро о путешествии молодого человека по имени Цумура, успевшего приобрести репутацию гуляки,
но сохранившего чистоту помыслов и чувств, на родину покойной матери,
которое он совершает в компании друга.

Ямадзаки Нао-Кола. Женщина, которая идет, наступая на подол собственной юбки

Позже, когда мы завтракали в кафе, Сакаки принялся что-то
вертеть в руках.
— Ты чем занимаешься? — поинтересовалась я. Сакаки переспросил:
— Что, прости?
И Утагава-кун снова его подколол:
— Когда мы его окликаем, он, мне кажется, мысленно рычит на нас: “Чего надо?”. А как Аю-тян к нему обратилась, так
сразу — “Что, прости?”, и голосок — ла-а-асковый такой.

[182]
ИЛ 2/2022

Париж. Повсюду целующиеся люди — и на улице, и в кафе.
Прижмутся друг к другу и что-то шепчут, дотрагиваются до
волос, касаются бедер.
Глядя на это, Сакаки, почти не затихая, шипел: “Же-еессть”, выражая тем самым свое крайнее неодобрение.

Япония — ХХI век

От Вандомской площади к церкви Мадлен и дальше — на площадь Согласия.
Потом прошлись по Елисейским полям, завернув по дороге в одно старое кафе. Выглядело оно так, будто там регулярно проводят отбор претендентов на литературную премию.
Мы все заказали горячий шоколад. Вместе с густым напитком
нам подали сладкую выпечку.
Cразу после этого мы поднялись на Триумфальную арку.
Внизу поблескивали проезжающие по Елисейским полям
машины: как будто лобовые стекла автомобилей превратились в брильянты.
— Какая красота! Машины на дороге точно драгоценные
камни в оправе. — Я ткнула пальцем вниз.
— Между прочим, среди камней, используемых в ювелирном деле, есть как драгоценные, так и полудрагоценные. К
последним относят, например, гранат и лунный камень. Но
они не так уж редки, а вот драгоценные камни — большая редкость и потому дороги. Пять величайших драгоценных камней, соответствующих пяти началам мира, — алмаз, рубин,
сапфир, изумруд и александрит. Так-то! — Утагава-кун решил
блеснуть широтой своих познаний.
— В число семи смертных грехов входят, как известно,
тщеславие, зависть, гнев, уныние, алчность, чревоугодие, а
также блуд, но многие считают, что куда страшнее словоблудие. Так-то! — отчеканила я.
Наверное, виной всему смена часового пояса. Аж пошатывает. Вроде бы все как обычно, вот только кажется, будто еще
немного, и я, потеряв опору, опрокинусь вверх тормашками.
Равновесие удерживаю с трудом. И еще ужасно закладывает
уши! Ни с того ни с сего возникает ощущение, будто кто-то
обхватывает сзади голову, прокатывает ее по плечам и груди,
и когда я прихожу в себя, замечаю, что занята уже чем-то новым — словно каждый раз совершаю прыжок во времени.
Вторую половину дня мы провели в Лувре.
Венера Милосская в своей спущенной на бедра юбке.
Груди неприветливо торчат в стороны, почему-то отказываясь повиснуть.

Живот до уровня пупка плоский как доска, а ниже — от
пупка до юбки — круглится.
Юбка соскользнула до того низко, что еще чуть — и покажутся волосы на лобке.
[183]
Прическа как у Будды: вьющиеся пряди струятся, закручи- ИЛ 2/2022
ваясь кольцами.

Мона Лиза с ее бесподобной улыбкой.
Если хотя бы раз кто-нибудь посмотрит на меня, улыбнувшись подобным образом, кажется, этого одного будет достаточно, чтобы жить дальше.
На лице женщины читается не просто надежда вызвать у
зрителя какой-то отклик — она взывает к нему, ловко примешивая к чувствам тонкий расчет.
Изгиб шеи, слегка втянутой в покатые плечи, затененность
левой половины лица, ложбинка между грудей, лоб настолько
высокий, что выглядит едва ли не облысевшим, одеяния, которые, кажется, в любой момент могут упасть к ногам Джоконды.
Женское лицо, какого не встретишь в реальной жизни.
И в то же время — метафизический лик, живущий в сознании каждого из нас.
Был там и кодекс Хаммурапи.
Черный камень высотой в два человеческих роста.
Параграфы законов выбиты вплотную друг к другу.
Улучив момент, когда смотрители отвернулись, я дотронулась до стелы.
Клинописные знаки были глубоко прорезаны в камне.
Интересно, есть ли смысл бродить вот так по музеям и просто разглядывать все вокруг? По словам Утагавы-куна, “смысл
заключается уже в том, что живешь”.
— Да ну?
— Об этом еще пару тысяч лет назад было сказано! — заверил Утагава-кун.
— Откуда это? Так Христос учил? — полюбопытствовала я.
— Не-е, это же Сокрапон!

Ямадзаки Нао-Кола. Женщина, которая идет, наступая на подол собственной юбки

Складки трепещущей ткани, увековеченные в мраморе Ники
Самофракийской.
Женский стан плюс крылья.
Эпоха, когда еще не существовало искусства фотографии.
Тогда возможность остановить время и насладиться мгновением полета развевающейся на ветру материи должна была
вызывать куда более глубокое изумление, чем сейчас.

Должно быть, имелся в виду Сократ. А “пон” здесь появился, надо полагать, в качестве уменьшительно-ласкательного
суффикса.

[184]
ИЛ 2/2022

Поздно вечером вернулись в отель. По дороге завернули в супермаркет и купили спиртного.
— Предложи Утагаве-куну всем вместе выпить, — попросила я Камияму-куна, и тот передал Утагаве-куну:
— Давай всей компанией посидим.
— А где? — спросил Утагава-кун.
Я словно воды в рот набрала и с ласковой улыбкой неотрывно на него смотрела.
— У меня нельзя, — покачал он головой, — грязно.
— А в соседней комнате? — подсказала я.
— Хороший вариант, — согласился Утагава-кун, ни с кем не
советуясь.
— Эй, ты же в курсе, что рядом — моя! — начал было Камияма-кун, но все же пригласил всех к себе.
Мы уселись в кружок на кровати и достали карты.
Игра поглотила нас целиком. Даже в туалет старались не
отлучаться — терпели.
Только Сакаки посреди партии встал и удалился в уборную. Камияма-кун не шелохнулся: “Воздержусь!” И пояснил,
что “вариант неприемлем, ибо слышимость тут, судя по всему,
отменная”.
Коробку модульной ванной комнаты1 установили прямо
возле кровати, так что, справляя нужду, на приватность надеяться не стоило.
— Я все к голосам вашим прислушивался, потом спохватился, а дело-то — хоп-па! — сделано уже! — хохмил Сакаки. В
действительности, пока он был в уборной, никакого журчания оттуда не доносилось, только под конец взревел поток
смыва. Все то время, что обсуждали туалетную тему, я помалкивала. И ни в какую уборную, естественно, не пошла.

Япония — ХХI век

Играли в “Нищего”2.
В процессе я то и дело уточняла: “Новая последовательность началась?” Или просила: “Подождите секундочку! Только разложу все в нужном порядке!”
1. Модульная ванная комната изготавливается как единая сборная конструкция и монтируется внутри помещения.
2. “Нищий”, иначе “Миллионер”, — японская карточная игра, в которой
колода делится между участниками, и игроки, соблюдая ряд условий, выкладывают по очереди одну или несколько карт, стремясь как можно быстрее избавиться от карт на руках.

Я родилась не просто какой-то там девчонкой. Наверное, меня, как и героиню истории про принцессу-рыцаря1, тоже угораздило появиться на свет с мужским сердцем в груди. Хотела
бы я стать мальчишкой!
Будь я мальчиком, легко заводила бы дружбу с другими ребятами, и окружающие не обсуждали бы мою особу по любому поводу. Можно было бы спокойно жить, ничуть не заботясь, есть у
меня девушка или нет, да и собеседникам, пожалуй, было бы со
мной проще без всех этих условностей. Как подумаю об этом,
вздыхаю: везет же парням!
Воистину, быть девчонкой — сомнительное удовольствие: захочешь, например, подружиться с молодым человеком, а иного
пути, кроме как стать его девушкой, для тебя не существует.
Вернувшись под утро к себе в комнату, я первым делом разобралась с насущными потребностями организма. Потом машинально включила телевизор. Шел документальный фильм
про африканский обычай женского обрезания, и я какое-то
время не отрывалась от экрана. Слов не поняла, но засыпала
в настроении мрачном и тоскливом.
Я — маленькая птичка.
Я поймана в клетку отеля.
1. Принцесса, у которой в груди бьется сразу два сердца, мужское и женское, — главная героиня комикса-манга “Рыцарь ленточки”, созданного
художником Тэдзукой Осаму в середине прошлого столетия. В России эта
история издавалась под названием “Принцесса-рыцарь”.

Ямадзаки Нао-Кола. Женщина, которая идет, наступая на подол собственной юбки

Я старательно высчитывала, как лучше использовать доставшиеся мне карты, и все время их перегруппировывала.
По окончании каждого раунда устраивали интервью с героем: победивший делился секретами успеха. Получалось забавно.
[185]
Победителем, как правило, выходил Камияма-кун, он с во- ИЛ 2/2022
одушевлением вещал о том, “когда и с какой карты нужно ходить, чтобы переломить ход игры”.
В какой-то момент Сакаки ткнул пальцем в даму и валета:
— Послушайте, я все хотел у вас спросить...
— Да, что такое? — отозвался Камияма-кун, и Сакаки с серьезным видом продолжил:
— У которой из карт стоимость двенадцать?
Он, похоже, плохо знал значения непронумерованных
карточных фигур.
— О-о-о!.. — протянули мы в один голос.
Как Сакаки объяснил, в детстве он в карты почти не играл, так что для него эта забава была в диковинку.

[186]
ИЛ 2/2022

Из окна моего номера видно воробьев.
Парижские воробьи мало чем отличаются от токийских.
Просто они мельче.
Кажется, будто пятачок пестрой земной поверхности, который виден отсюда, из окна цокольного этажа, бурлит, вскипая тут и там бурунами, — в глазах рябит от этого мельтешения.
Я представляю, что превращаюсь в воробья, присоединяюсь к стае и тоже становлюсь скачущим цветным пятнышком.
Спустя какое-то время воробьиная стая поднимается в небо и, подхваченная порывом ветра, устремляется в Африку.
На следующий день ничего особенного не делали. Сказывалась усталость от карточных баталий, поэтому мы забрались
на Монмартр и праздно слонялись там до самого вечера.

Япония — ХХI век

Еще через день я проснулась рано.
Камияма-кун с загадочным видом торчал в лобби, замирая
каждый раз, как мимо него кто-нибудь проходил.
— Эй! Чем это ты занят?
Когда я его окликнула, Камияма-кун вздрогнул от неожиданности.
— Я ждал вас, — сказал он.
— Но ты себя как-то странно вел и вообще выглядел подозрительно, — заметила я.
— Я просто всегда стараюсь быть предельно внимательным к окружающим, только и всего, — ответил Камияма-кун.
— Понимаю, когда всерьез чем-то озабочен, выглядишь
весьма неестественно, — согласилась я.
— А ты меня неплохо знаешь!
— Продержись, пожалуйста, на службе хотя бы годика
три! — попросила я.
— Дорогая Ая-тян, займи, пожалуйста, пост премьер-министра! — пожелал мне в ответ Камияма-кун.
Слушая других, я вечно, как дурочка, что-нибудь додумываю.
Вот и сейчас, смеясь, предположила:
— Мне кажется, ты слишком себя накручиваешь.
— Пожалуй. Натура у меня беспокойная, ничего не могу с
собой поделать: должно быть, до конца жизни таким останусь! — вздохнул Камияма-кун, и мне стало смешно.
Камияма-кун любит все усложнять, загружать себе голову.
Но это не значит, что он чересчур закапывается в детали —
этим злоупотребляю я. Он из тех людей, что без конца, шаг за
шагом просчитывают в голове любые, даже самые незначительные взаимосвязи: такой-то считает так-то, поэтому, если я

С мальчишками, как правило, поговорить интересно. Разговоры с девушками, напротив, — сущее мучение. Беседы девочекподружек всегда очень традиционны, вертятся вокруг них самих и крайне скудны на громкие заявления, вроде: “Прорубим
дорогу в жизнь своими силами!” или “Давайте сами что-нибудь
придумаем”. Быть ласковой и милой с окружающими, следовать моде, искать партнера — вот темы, которые, судя по всему,
их волнуют, но я всем этим уже сыта по горло. Чего я добьюсь,
подстраивая свою систему ценностей под окружающих? Неужели сознательная взрослая жизнь сводится к поиску возлюбленного и рождению детей? Да быть того не может! Смысл понятия “зрелая личность” кроется, вероятно, в чем-то другом.
Жизнь, конечно, одна, и потому бесценна, и все же — почему
мы не хотим задуматься о чем-то принципиально новом? Отчего бы не попытаться: “Давай выстроим отношения иначе — так,
как до нас никому даже в голову не приходило”?
В тот день по плану значилась поездка к “Идеальному дворцу
Шеваля”.
Объекту неотступного интереса Камиямы-куна.
Почти сто пятьдесят лет тому назад в небольшом селе Отрив, расположенном на юге страны, вдали от столицы, жил
мужчина по имени Шеваль, служивший почтальоном.
Разнося письма, Шеваль беспрестанно кружил по селу и
все время — до той поры, пока ему не исполнилось сорок, —
рисовал в своем воображении образ постепенно разрастающегося идеального замка. Но однажды, когда Шеваль шагал
по дороге, чтобы доставить корреспонденцию, под ногу ему
подвернулся камень, и он упал. А упав, обратил внимание на
интересную форму этого неожиданного препятствия. “Вот и
славно, построю-ка я замок!” — подумал он, и с этого времени
стал собирать приглянувшиеся камни. Набрал на речном берегу песка и замешал цемент.
Целых тридцать три года Шеваль собственными руками
возводил замок.

Ямадзаки Нао-Кола. Женщина, которая идет, наступая на подол собственной юбки

поступлю подобным образом, он наверняка отреагирует
этак, а такие-то сойдутся полюбовно вот на этом... И хотя я
посмеиваюсь над подобным ходом мыслей, мол, глупости какие, но в глубине души нахожу это милым.
[187]
— Лучше все-таки сильно себя не накручивать. Очень уто- ИЛ 2/2022
мительно, — повторила я, и Камияма-кун засмеялся:
— Это мы уже слышали! Было бы, конечно, здорово, стань я
таким, как ты. Но, может, я вообще болен? Какой-нибудь синдром обостренной мнительности, а?

Эта постройка и есть “Идеальный дворец Шеваля”. Объект так называемого искусства аутсайдеров, ар-брют.

[188]
ИЛ 2/2022

Сначала мы сели на TGV и направились в Лион. TGV — это такой
вид транспорта, что-то вроде японских высокоскоростных поездов-синкансэн. Уселись в своей обычной последовательности.
Зашел кондуктор. Мы поприветствовали его — “Бонжур!” — и предъявили билеты.
Пока я смотрела в окно, окружающий пейзаж начал меняться, постепенно приобретая деревенский колорит.
Сакаки почему-то вдруг бросился объяснять, что именно
ему во мне нравится:
— Ая-тян кажется не особо приветливой, высокомерной,
что ли, но это как раз неплохо. Мне нравится это чувство, когда словно идешь по следу, добиваясь внимания, — выдал он.
Я кивнула: “Ага”, но Сакаки замотал головой:
— Только не подумай ничего такого! — Мол, это он не про
дела сердечные.
Я все прекрасно понимаю. Он вовсе не имеет в виду, что ему
в радость наш вымышленный роман, просто это его конек —
сесть во время разговора собеседнику на хвост и не отставать.
— Да знаю! У вас с Утагавой-куном отношения на том же
строятся, — ответила я.
— Серьезно? Меня добиваются? — Утагаву-куна это, похоже, всерьез озадачило.
В Лионе мы сошли и купили билеты на автобус до Сен-Валье.
В Сен-Валье пересели на другой автобус — до Отрива.

Япония — ХХI век

Полюбовались на “Идеальный дворец Шеваля”, возвышающийся над сельскими домиками.
Весь, в каждой своей детали, такой восхитительный и милый.
В нем соединились стиль индуистских храмов, атмосфера
исламских мечетей и форма христианских церквей.
Воплощенная детская мечта.
Бетонные стены, словно бока глиняных сосудов эпохи
Дзёмон1, покрыты трепетной рябью волн. И все это поверху
сплошь облеплено ракушками.
Взрыв безумных страстей, бушевавших тридцать лет и три
года в самом заурядном человеке.
Переночевав в дешевой гостинице в Отриве, на следующий
день мы возвращались в Париж.
1. Эпоха Дзёмон — период в истории Японских островов, продолжавшийся
с XIII тыс. до н. э. до начала III в. до н. э.

1. Первая прогулка ребенка в парке обставляется некоторыми японками
как событие весьма значимое и торжественное. Считается, что это момент
включения ребенка в круг сверстников, а его мамы — в сообщество местных
матерей-домохозяек.

Ямадзаки Нао-Кола. Женщина, которая идет, наступая на подол собственной юбки

В торговом автомате на станции я купила бутылку колы, и
мы сели на TGV, который шел в столицу.
Заняв свое место, я отвинтила крышку: послышалось шипение.
[189]
— А почему ты выбираешь колу? — спросил Сакаки.
ИЛ 2/2022
— Это зависимость. Подсела на газировку, — объяснила я.
— Тебе разве не больно? — У самого Сакаки, похоже, от газированной воды начинало першить в горле.
— Я мазохистка. Люблю немного пострадать.
— Мазохистка? — перепросил Камияма-кун.
— Нет, наверное, все-таки садистка, — исправилась я, подыграв ему.
— Только мазохисты прилюдно признают себя садистами, — изрек он.
— А что на счет тебя самого?
— Я в сексуальных предпочтениях не оригинален.
— Так нечестно.
— А знаете, почему Санта-Клаус в красном? — вмешался
Утагава-кун.
— Не представляю. Цвет крови? — предположила я.
— Ха-ха, ошибаешься! Образ Санты создала компания,
производящая колу. Ибо сказано: вначале была реклама! — засмеялся Утагава-кун.
— Если не сможешь устроиться на работу, может, тебе замуж выйти? — выдвинул сумасбродную идею Сакаки.
— Не пойдет! Если мой мир настолько сузится, я совершу
что-нибудь противозаконное. Все эти ритуалы вроде первого
выхода ребенка на прогулку в парк1, — это же просто кошмар
какой-то, — возразила я.
— Такое что, правда существует? — удивился Камияма-кун.
— Еще как существует! Тебе тоже, если женишься, непременно придется супругу поддерживать. Хотя когда у вас дети
пойдут, ты, наверное, в них души не будешь чаять, — предположила я, и Камияма-кун моментально изобразил на лице
полнейшую безучастность:
— Очень нужно с ними нянчиться! Постараюсь их не замечать.
— Не-ет, хоть ты так и говоришь, а станешь любящим отцом. Я вот своих буду баловать! Ведь единственное, что родители могут дать детям, — это научить их “воспринимать
жизнь как безусловное благо”.

[190]
ИЛ 2/2022

— Вот как? — Камияма-кун, заинтересовавшись, подался
чуть вперед, поэтому я кивнула, с силой тряхнув головой:
— Именно!
Радость пробегала по икрам, повторяя их изгиб, и ныряла
куда-то в ботинки.
В Париже мы зашли пообедать в кафе, которое, по рассказам,
частенько посещали Сартр и Симона де Бовуар.
Я заказала кафе-о-ле и крок-месье1. Камияма-кун — горячий шоколад и сэндвич, Утагава-кун — кафе-о-ле и сэндвич,
Сакаки — горячий шоколад и крок-месье.
Прямо перед глазами — колокольня Сен-Жермен-де-Пре.
Пожилые женщины задерживались в кафе подолгу. Вот
дама лет шестидесяти или старше, давно уже убивающая время в компании книг и журналов, приветствует заглянувшего в
зал мужчину лет сорока — по-видимому, своего знакомого.
Мужчина подходит, они обмениваются поцелуями, и он садится на соседний стул.
Когда я, подняв руку, подозвала молоденького официанта
попросить счет, тот поинтересовался, как я нахожу Париж.
— У вас ужасно холодно, — призналась я. Тогда он переформулировал свой вопрос:
— Я понимаю, что ужасно холодно, я не об этом. Что вы думаете о городе?
— Эрэганто! — произнесла я, и официант заулыбался:
— Bien! И вы тоже! Вы тоже — еlеgant.
Парижане и в самом деле без всякого стеснения прилюдно
обнимаются. Даже на станциях метро, даже на улице. Пожилые супруги гуляют, взявшись за руки, а пары, которым за сорок, спокойно целуются на глазах у прохожих.

Япония — ХХI век

Когда вернусь в Токио, сдам донорскую кровь, а потом попробую вступить в регистр доноров костного мозга. Так я свяжу
себя с остальными людьми — и без всякого секса.
Я верила, что когда-нибудь смогу стать мальчишкам верным
товарищем. Такая у меня была мечта.
Но тогда я даже не представляла, что все погрузятся в работу, что ребята женятся, и каждый заживет своей жизнью, а
наши шансы стать по-настоящему близкими друзьями с годами будут только уменьшаться, постепенно сходить на нет.
1. Кафе-о-ле — кофе со взбитым молоком. Крок-месье — горячий бутерброд
с ветчиной и сыром.

Осязая Землю
Эссе

[191]
ИЛ 2/2022

Ямадзаки Нао-Кола. Осязая Землю

Я хочу не столько осознавать, сколько воспринимать.
Не столько давать определения, сколько выражать суть.
Для меня не так важно знать, что “деревья очищают воздух”, — куда важнее попробовать коснуться их.
Мне, может быть, незачем включать или выключать свет,
но я хочу почувствовать легкое сопротивление выключателя — щелк!
Наверное, если притронуться к лепесткам, можно ранить
цветок. Наверное, если коснуться чужого возлюбленного,
можно вызвать чей-то гнев. Так много вещей, которые лучше
не задевать. Есть даже такие, одно прикосновение к которым
превращает тебя в преступника.
И все же касания приятны, поэтому, выходя на прогулку,
я тянусь ко всему, что меня окружает.
Когда я бываю в музеях, даже если вижу табличку “Руками не
трогать!”, все равно украдкой, пока рядом нет смотрителей, щупаю экспонаты. Каменные изваяния, керамические чайные чаши-тяван, мебель — глядя на подобные предметы, я испытываю
беспокойство: мне нужно знать, каковы они на ощупь. Иногда
поверхность вещей оказывается удивительно гладкой, иногда,
в полном соответствии с моими ожиданиями, — шероховатой.
Но чего бы я ни касалась, жажда тактильных ощущений не
утихает.
На свете существует много такого, что я не трогала никогда в жизни, хотя наблюдаю едва ли не каждый день, с самого
детства.
Например, голуби и воробьи. Скачут повсюду, мелькают перед глазами, но всегда успевают упорхнуть, поэтому обнять их
не удается. Они, должно быть, гораздо нежнее, чем кажутся.
Хочется потрогать часы над железнодорожным перроном. Но они очень высоко — не достать. Их, наверное, покрывает тонкий слой пыли?
Хочется коснуться облаков. Это желание настолько сильно, что, когда путешествую самолетом, меня так и тянет разбить стекло иллюминатора и попробовать высунуть руку наружу. Облака, наверное, холодные?
Хочу коснуться звезд. Они, должно быть, пылают?
В том, чтобы хотя бы мысленно дотронуться до чего-то, что
невозможно пощупать руками, тоже есть свое удовольствие.
Когда люди вспоминают свои ощущения от соприкосновения с вещью или же только представляют, каким мог бы быть

[192]
ИЛ 2/2022

на ощупь тот или иной предмет, они не облекают переживания в слова.
Не придавая мысли законченной формы, люди прибегают
в сознании к чему-то неясному и туманному, что предшествует рождению слов.
И пока тактильные переживания существуют в голове одного-единственного человека, пока нет нужды разменивать
их на знаки, они не требуют иного обхождения.
Но когда они сталкиваются со словами, рождается импульс.
И мне хочется щекотать, хочется тревожить ощущения
речью. Я мечтаю сплетать вместе такие удивительные слова,
которые ничего не определяют и ни в чем не ограничивают,
а лишь будоражат то смутное и трудноуловимое, что клубится
в мыслях окружающих меня людей.

Исака Котаро

Япония — ХХI век

(р. 1971)
Родился в городе Мацудо префектуры Тиба. Обучался на факультете права Университета Тохоку, в городе Сэндай, где проживает до настоящего времени. После завершения образования работал системным инженером. Первым успехом на литературном
поприще стали для него поощрительная премия “Сантори” за
достижения в жанре детектива (1996) и Приз детективного
клуба издательства “Синтё” (2000). Широкую известность автору принесла номинация на премию Наоки (2003). Затем последовала премия Ёсикавы Эйдзи для начинающих писателей за
роман “Утка домашняя, утка дикая и бог в камере хранения” и
премия Японской ассоциации писателей детективного жанра
за роман “Смерть точна” (2004), премия Ямамото Сюгоро за
роман “Золотая дремота” (2014) и премия Сибаты Рэндзабуро
за сборник новелл “АнтиСократ” (2020).
Исака Котаро известен и за пределами Японии: его произведения переведены на многие языки мира и регулярно издаются в
странах Азии, Европы и в США. В 2012 году роман “Молитва
Одюбона” был удостоен французской литературной премии
Мастертона в номинации “Иностранное произведение”.
Рассказ “Линейка” был издан в составе сборника короткой
прозы автора “3652” (2010, 2015). Эссе “После землетрясения”
было размещено в периодическом издании “Сэндайгаку” (2011),
а позже вошло в сборник эссе “Жизнь в Сэндае” (2012).
© Isaka Kotaro, 2010, 2012

Линейка
Рассказ

У

Я склоняю голову к самому плечу. С линейкой это никак не
связано. Мне на глаза попался экземпляр моей новой книги,
которая поступит в продажу в ноябре. И я размышляю над
тем, насколько удачной была идея упомянуть в заглавии утку,
если данное пернатое никакого отношения к описываемым в
книге событиям не имеет1.
Чтобы сменить настрой и отвлечься, поднимаюсь со стула
и тут же бьюсь коленом о ножку стола.
Ой.
От удара линейка, которую я оставил на самом краю столешницы, мягко соскользнув, падает с другой стороны стола.
Она исчезает, не произведя ни малейшего шума.
Я спешу заглянуть в щель между столом и стеной, но ничего там не вижу. Надо признаться, я был свято уверен в том,
что рабочий стол стоит вплотную к стене, и даже не подозревал, что их разделяет какое-то расстояние. А между ними, оказывается, оставлен зазор, пусть и совсем небольшой.
1. Имеется в виду роман автора “Утка домашняя, утка дикая и бог в камере
хранения”.

[193]
ИЛ 2/2022

Исака Котаро. Линейка

меня в комнате есть линейка. На письменном столе, за
которым я обычно работаю над своими рукописями,
стоит подставка для канцелярских принадлежностей в
форме маленького бочонка. Вот там линейка и хранится. Не
знаю, кто поставлял этот товар на продажу: на полоске пластика длиною тридцать сантиметров выведено что-то непонятное — не то название фирмы-производителя, не то наименование какого-то насекомого. Сказать по правде, линейкой
этой я пользуюсь еще с тех времен, когда учился в младшей
школе. Просто не возникало нужды покупать ей замену.
Возьмем любую другую канцелярскую принадлежность,
например ластики: они при каждом использовании понемногу стираются. И в шариковых ручках постепенно расходуются чернила. Но с линейками ничего подобного не происходит. Они не портятся и не изнашиваются.
Я достаю из бочонка линейку и задумчиво ее разглядываю.
И тут у меня возникает вопрос.
А за счет чего вообще существуют компании, производящие линейки?
Вот я — когда еще соберусь купить себе новую?

[194]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

Мне становится любопытно, какова же в действительности ширина щели, но, чтобы ее замерить, требуется линейка,
а она покоится на дне этого провала: тупиковая ситуация.
С досады пощелкиваю языком, и мне вдруг приходит на
ум: “Из-за таких вот потерь новые линейки, наверное, и приобретаются!” Но я тут же отказываюсь от этой идеи: едва ли
мой случай вообще можно рассматривать как “потерю”. Ведь
существует множество способов извлечь беглянку на свет
божий!
Мысленно перебрав это самое множество, останавливаю
свой выбор на “выуживании”.
Прежде всего нахожу катушку ниток, которые используются для запуска бумажных змеев, замеряю высоту стола и отрезаю ниточку нужной длины. Затем беру маленький кусочек
скотча и, соорудив из него по-быстрому что-то вроде двусторонней клейкой ленты, прикрепляю свое творение на конец
нитки. Теперь нужно опустить нить в щель между столом и
стеной и, используя собранную конструкцию на манер удочки, достать оттуда линейку. Вот такой вот план.
Вытягиваю шею и, зажмурив один глаз, припадаю другим
к щели. Темно. Расстояние до пола определить невозможно.
Вдобавок еще и пылью пахнет.
Спускаю ниточку в щель, направляя ее вперед тем концом,
к которому прилеплен скотч, — пока что исключительно в рекогносцировочных целях.
Поначалу нащупать ничего не удается. Но только я приступаю к сматыванию нитки, как замечаю на том конце какое-то
сопротивление.
Такое чувство, будто ниточку куда-то затягивает. Натяжение не сильное, но вполне ощутимое. На секунду во мне загорается надежда: “Неужели удалось подцепить скотчем линейку?” Но — нет, на линейку это не похоже.
Добыча моя тяжелеет.
Я снова склоняюсь над щелью. Ничего не видно: передо
мной несколько миллиметров непроглядной тьмы — и только. Но я начинаю улавливать какой-то неясный шорох, доносящийся снизу, из-за стола.
Мне становится не по себе, и все же я торопливо приближаю к щели ухо. И тут же вздрагиваю: брр! Словно ледяной
водой окатили!
То, что достигает моего слуха, напоминает мечущееся над
пропастью эхо или гул, поднимающийся из глубин бездонного колодца.
Прижимаюсь ухом вплотную к щели. Этот шелест, похожий на приглушенные вздохи задувающего ветра, едва слы-

1. Скаковые дорожки многих японских ипподромов имеют овальную форму
и подразделяются на участки: два прямых и четыре кривых. Четыре кривых
отрезка называются углами (по-японски кона от англ. corner) и нумеруются
по порядку, начиная от стартовых ворот. Четвертая кривая — последняя в
гонке, и ее прохождение нередко определяет исход соревнований.

Исака Котаро. Линейка

шен, но звучит он, словно чей-то голос. Чей-то шепчущий голос. Прямо мороз пробирает!
Ниташка.
Я отчетливо различаю человеческую речь. И весь покрыва[195]
юсь гусиной кожей. Дело даже не в том, что я слышу какой-то ИЛ 2/2022
голос, а в том, до чего странно он звучит: в нем чувствуются
воодушевление и настойчивый призыв, а еще угадывается совершенно необъяснимый напор — такому и не захочешь, а
подчинишься.
Нитку затягивает чуть глубже в щель. Она начинает как-то
подозрительно подрагивать, и дрожь передается моей правой руке.
Гадаю: может, это насекомые? Жучки какие-нибудь — ползут себе вверх по нитке... Но в этот самый момент снова слышу голос.
Ниточка.
Сомнений быть не может: произносят именно это слово.
Говорят шепотом, да и голосок сам по себе очень тихий, слабенький, но интонации почти командирские.
И тут со дна провала доносится не приказ и даже не воинственный клич, а жуткий вопль сродни звериному вою. Точьв-точь рев толпы в четвертом углу ипподрома1, когда жаждущие победы мужчины, сжимая в руках билеты тотализатора,
одновременно разражаются криками — будто сама земля стонет, иначе и не скажешь.
Вверх. Вверх. Вверх.
Я и правда слышу чей-то нестройный хор. И пусть этот
приглушенный рокот не громче вибраций стрекозиного крыла, слагает его на самом деле множество голосов. Их гудение
накрывает меня, словно сходящая снежная лавина.
Нить натягивается все сильнее. Не настолько, чтобы ее
трудно было удерживать, но ощущать противодействие до того жутко, что я буквально лишаюсь дара речи.
Между столом и стеной точно кто-то есть: ползает там,
суетится и покрикивает.
Ниточка — ниточка — ниточка! — нить — быстрее — живее —
скорее — эй, больно же! — не толкайся! — это еще что такое?! —
вот черт! — этот урод сверху пинается — ты у меня еще попляшешь! — живо наверх! — наверх, я сказал! — не толкаемся! — не
толкаемся! — не толкаемся, ну! — мы все закончим, как тот про-

[196]
ИЛ 2/2022

хвост, Кандата! 1 — если нитка опять порвется, что тогда? —
ладно, ползите уже! — выше!
Мне кажется, я даже вижу этих существ, отчаянно карабкающихся наверх: их крошечные фигурки, широко распахнутые глаза и тощие ручки, цепляющиеся за нитку.
Все величиной с тлю, они и копошатся, будто обычная
тля. И все же там, внизу, не просто букашки, а обезумевшая
человеческая толпа.
Стоит только в это уверовать, и у меня тут же волосы встают дыбом. По руке бегут мурашки, и не успеваю я опомниться, как пальцы, удерживавшие нить, сами собой разжимаются. Нить бесшумно падает вниз.
Затаив дыхание, делаю шаг назад и смотрю на свой письменный стол.
Сердце колотится как сумасшедшее. От страха зуб на зуб
не попадает.
А стол стоит себе, красуется как ни в чем не бывало. За
ним — ни намека на движение. И никаких звуков оттуда больше не доносится. Но в щель за столешницей я уже вряд ли когда-нибудь осмелюсь заглянуть.
Тяжело вздыхаю и выдвигаю ящик стола. Достаю бумажник. Натягиваю носки, направляюсь в прихожую.
И пока запираю входную дверь, принимаю неизбежное.
Все ясно: пришло время покупать новую линейку.

После землетрясения
Эссе

Япония — ХХI век

С момента землетрясения прошел месяц2. Сразу должен сказать, что сам я больших потерь и убытков не понес. Я живу в
Сэндае, но все мои домочадцы благополучно пережили тот
день, дом тоже уцелел. Так что в сравнении с людьми, которые
действительно оказались в бедственном положении, я практи1. Кандата — герой рассказа Акутагавы Рюноскэ “Паутинка”, разбойник,
который попал за свои прегрешения в ад. У Кандаты в жизни было одно
доброе дело – спасение паучка, поэтому Будда спустил разбойнику с берегов
райского озера паутинку. Кандата почти выбрался по ней из ада, но в тот
момент, когда он пожалел паутинки для других грешников, что полезли
вслед за ним, тонкая нить оборвалась.
2. Великое восточно-японское землетрясение 11 марта 2011 г., сильнейшее
среди известных в истории Японии. Эпицентр находился в 130 км к востоку от города Сэндай. Землетрясение вызвало цунами, которое произвело
массовые разрушения на островах японского архипелага, в том числе —
послужило причиной аварии на АЭС “Фукусима-1”.

Исака Котаро. После землетрясения

чески не пострадал. И все же, несмотря на это, чувствую себя
совершенно измученным и опустошенным. Жизнь как будто
бы вернулась в прежнее русло, но душа все еще не на месте.
Пока я терялся в сомнениях, не зная, о чем написать, по[197]
дошел срок сдачи рукописи.
ИЛ 2/2022
И я решил: пусть пока будет так. Не вдаваясь в размышления, описывая то, что придет на ум, попробую рассказать о
событиях и переживаниях последнего месяца. По крайней
мере, записи смогут передать мое “душевное состояние, не
позволяющее разобраться в произошедшем и прийти к каким-либо заключениям”.
Написав это, я вырубил компьютер и уже собирался ложиться спать, когда пошли сильные сейсмические толчки.
Седьмое апреля, ночь: жена обнимает спящих детей, пытаясь
защитить их; мебель шатается, дом ходит ходуном. Удары все
не прекращаются... Меня охватил ужас, к которому, однако,
примешивалось негодование: “Неужели опять?” И еще билась мысль: “Что делать?” Тряска прекратилась, а вместе с
ней прекратилась и подача электроэнергии. Водоснабжение
не нарушилось. Воспользовавшись карманным фонариком, я
собрал осколки разбившейся посуды, потом вытер полотенцем пол в коридоре: набранная в ванну вода выплеснулась через край и залила все вокруг. Достал из холодильника замороженные продукты и сложил в термобокс. “Надо было заранее
купить баллоны для газовой конфорки, — корил я себя. — При
нынешнем раскладе пригодились бы”.
Послушал радио, узнал, что эпицентр очередного землетрясения находился в акватории у берегов префектуры Мияги. Стало тревожно: все ли в порядке в районе Фукусимы, где
разрушения чреваты ужасом атомной аварии. Но от меня все
равно ничего не зависело, поэтому я решил лечь спать.
Утром прибежали дети:
— Света опять нет! Телевизор не показывает!
— Ну, дела! Это что же, нам заново все переделывать? —
бодро воскликнул я, немного подняв семье настроение.
Переделывать заново. А ведь так оно, пожалуй, и есть. И
здесь мы тоже бессильны что-либо изменить. Вспоминаются
муравьи: сколько бы ни разоряли их муравейник, они тихо,
без лишней суеты возводят его снова. Вот и нам не остается
ничего иного, кроме как раз за разом начинать все с начала.
Примирившись с мыслью о том, что надо снова приспосабливаться к жизни без электричества, начали потихоньку
что-то делать, и тут дали свет. Все вздохнули с облегчением.
И правда: будто гора с плеч. До этого марта я не осознавал,
насколько мы зависим от подачи электроэнергии.

[198]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

И вот я снова возвращаюсь к рукописи. Я совершенно не
представляю, когда нам придется столкнуться с новым бедствием, и придется ли, что произойдет на следующей неделе, что
с нами будет к тому времени, когда этот текст выйдет в печать.
Я, как и намеревался, просто записываю то, что приходит
на ум. События, которые мне довелось пережить с тех пор,
как произошло землетрясение, несомненно, мало отличаются от выпавшего на долю любого другого жителя города Сэндай, поэтому я сильно сомневаюсь, что имеется особая необходимость специально их здесь излагать, но пишу, чтобы
разобраться в собственных чувствах.
11 марта, когда началось то землетрясение, я находился в
кафе на первом этаже здания у восточного выхода со станции
“Сэндай”. Заняв по своему обыкновению самый дальний от
входа столик в глубине зала, я сидел за раскрытым ноутбуком
и работал над новым текстом. О том, что пошли подземные
толчки, я понял по слабой боковой качке.
Поначалу я не придал этому значения, решив, что скоро
все затихнет, однако через какое-то время нас крепко мотнуло в сторону, — будто кто-то взял и переключил скорость в коробке передач. Пол заходил под ногами влево-вправо, стулья
тоже куда-то поехали.
Качка еще усилилась, и посетители кафе зашумели: послышались крики, некоторые поспешили покинуть зал. Тут наконец и я захлопнул ноутбук: “Кажется, плохо дело”. Хозяин заведения, изо всех сил напрягая голос, оповестил присутствующих,
что в этот раз плата не требуется, и направил всех на улицу.
Снаружи возле здания столпилось множество народу. Казалось, прямо под нами ворочается громадный зверь, перекатываясь туда-сюда. Можно было подумать, что он пытается нас стряхнуть. Я всерьез ждал, что земная твердь вот-вот расколется.
“Остановись, остановись уже...” — твердил я про себя, но
тряска все никак не прекращалась. Одно небольшое здание
раскачивалось так сильно, что едва не падало. Глядя на него,
кто-то с дрожью в голосе произнес:
— Тот дом, он же сейчас рухнет!..
В момент, когда нас перестало трясти, исчезло вообще
все. Прекратилась подача электроэнергии. Сотовый телефон
тоже никак не мог поймать сеть. Мне не удалось пересечь железнодорожный переезд, попавшийся на пути к дому, поскольку над ним, не переставая, разносился трезвон звуковой
сигнализации. Все светофоры погасли. Сам не понимаю, как
сумел проехать по городу, не попав в аварию.
Добравшись до дома, отправился за детьми в детский сад.
Когда вся семья собралась вместе, от сердца немного отлег-

Исака Котаро. После землетрясения

ло, что верно, то верно, однако осознать произошедшее все
еще не получалось. Между тем начало смеркаться. В доме света не было, за окном — тоже темень, ни огонька. Легли пораньше, но при каждом повторном сейсмическом толчке я
[199]
просыпался, так что в ту ночь почти не спал.
ИЛ 2/2022
Наступило утро, я вышел на улицу. Умом я понимал, что все
это не сон, но ощущение реальности происходящего отсутствовало. Случайно встретился взглядом с кем-то из окрестных жителей, которого прежде никогда встречал, и мы поздоровались.
Вместо обычных слов приветствия само собой вырвалось:
— У вас все в порядке?
— Вчера ужас что творилось, верно?..
Не знаю, кто первым подал эту идею — я или жена, — но,
как бы то ни было, мы с ней решили, что первым делом необходимо запастись продуктами. Пока растерянно бродили туда-сюда, заметили, что какой-то магазин открылся. Перед
ним уже выстроилась очередь, стояли целыми семьями. Не
представляя, чем там на самом деле торгуют и нужно ли нам
это, мы пристроились в хвосте. Сразу же подтянулись еще
люди и заняли место за нами. Стоя в очереди за покупками, я
радовался тому, что у меня есть какое-то “нужное дело”. Не
будь его, я бы совсем растерялся.
Подошли сотрудники магазина, чтобы организовать очередь, все — в повседневной одежде, без униформы. “Естественно, они ведь тоже пострадали и наверняка еще не успели
привести жилье в порядок”, — подумал я, испытывая невероятную благодарность. Пока ждали, выяснилось, что “в одни
руки отпускают до десяти единиц товара”. Мы стали советоваться с женой, что лучше приобрести, но на ум ничего не
шло. В этот момент маленький ребенок, который стоял вместе с родителями сразу за нами, произнес:
— Давайте конфет попросим!
— Неужели ты хочешь потратить на сладости одну из десяти драгоценных возможностей что-то купить? — спросил его
отец, и я улыбнулся.
В итоге мы простояли перед магазином почти три часа. За
это время мимо нас проехало несколько грузовиков электромонтажной службы. Естественно, их появление едва ли означало, что в нашем районе сразу начнутся ремонтные работы.
Наладчики просто ехали мимо. Но мы были крайне озабочены тем, когда восстановится электроснабжение, и один только взгляд на эту автоколонну привел всех в волнение. “Мы так
вас ждали! Пожалуйста, почините все скорее!” — взмолился я
мысленно. Стоявший рядом со мной тоже бросил им вслед:
— Уж вы постарайтесь, удачи там...

[200]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

Я случайно опустил взгляд на номер машины и увидел надпись “Ниигата”. “О, из Ниигаты подоспели...” — задумчиво заметил кто-то вполголоса, еще один прошептал: “Значит, затемно выезжали”.
Услышав последнюю фразу, про себя я ахнул. А ведь верно:
чтобы к этому часу прибыть в Сэндай, колонна, должно быть,
выдвинулась из Ниигаты еще ночью. Если принять во внимание время, затраченное на подготовку к работам и дорогу, получится, что эти люди поспешили нам на помощь практически
сразу, как стало известно о землетрясении. И можно было не
сомневаться, что аналогичным образом отреагировали, незамедлительно начав действовать, специалисты самых разных
регионов. Не знаю, как вернее описать мои чувства: я был тронут? благодарен? Кажется, именно в тот момент — впервые после произошедшей трагедии — я заплакал.
Впоследствии господин Хидзиката, редактор “Сэндайга1
ку” , объяснил мне, что “люди, столкнувшиеся со стихийным
бедствием, под влиянием пережитого могут ни с того ни с сего расплакаться, легко выходят из себя, впадают в прострацию или глубокое уныние”. По его словам, “это что-то вроде
присущего живым существам инстинкта самосохранения, поэтому, испытывая подобнее, очень важно самому осознавать,
что с тобой происходит”.
Надо полагать, когда человек переживает сильное потрясение, душевное равновесие в нем нарушается. В подобных
ситуациях люди часто несдержаны в выражении эмоций,
бросаются из крайности в крайность. Видно, таким образом
они потихоньку приводят чувства в прежнее гармоничное состояние.
Возможно, поэтому в течение месяца после землетрясения я лил слезы по самым разным поводам.
Например, был такой случай. Несколько дней спустя после стихийного бедствия мой сын играл с соседскими ребятишками у нас дома, и кто-то из детей сказал, что хочет поскорее посмотреть новый фильм про наездников в маске2. А я
подумал, что, учитывая нынешнюю ситуацию, рассчитывать
на показ фильма в кинотеатрах Сэндая точно не стоит, и заплакал. Сам не понимаю, что на меня нашло. То ли виной все1. Историко-культурное и литературное периодическое издание, представляющее читателям традиции и современность префектуры Мияги и региона Тохоку в целом. Выходит дважды в год в издательстве “Араэмиси”, с
которым автора связывает многолетнее сотрудничество.
2. Наездники в масках, камэн райдеры, — герои произведений различных
форматов, повествующих о вселенной райдеров, которая была придумана
в начале 70-х гг. художником Исимори Сётаро.

1. Одна из крупнейших транспортных компаний Японии.

Исака Котаро. После землетрясения

му была жалость к наивным детям, то ли, напротив, чувство
радости за них: пережили землетрясение и все равно ждут не
дождутся своих супергероев, — вот это стойкость!
Или вот такая еще история. Со мной связался один знако[201]
мый из Токио: “Появилась возможность доставлять к вам ве- ИЛ 2/2022
щи, их будут довозить до конторы “Сагава экспресс”1. В отправленном мне электронном письме он сообщал, что станет
регулярно засылать лапшу быстрого приготовления и другие
продукты, что его друзья будут ездить в контору и забирать
посылки, а потом на велосипедах развозить их по домам. Затем он писал: “У меня к вам две просьбы. Первое: если вы
знаете кого-то за пределами зоны бедствия, кто вышлет вам
продовольствие, не могли бы вы связаться со мной?” Но это
было не все, имелось продолжение: “И второе: если порции
растворимой лапши окажутся слишком большими, чтобы
съедать их целиком одному, поделитесь, пожалуйста, с кемнибудь”. В те дни я внимательно следил за новостями об аварии на атомной электростанции и пребывал в состоянии постоянного страха, и все же от заключительных строк письма
на душе стало немного легче. То ли они меня позабавили, то
ли пробудили какую-то надежду, не знаю, но я снова заплакал.
Чем меньше от человека толку, тем чаще он льет слезы.
Мне кажется, неплохо было бы нам обзавестись такой поговоркой.
Это землетрясение заставило меня со всей остротой ощутить, насколько я в подобных ситуациях бессилен. Я и сейчас
отчетливо осознаю свою беспомощность. Но недавно наконец решил: “Так не пойдет”. Причиной стало электронное
письмо от товарища. Мой друг, проживающий в Сэндае государственный служащий, который помимо своих основных
обязанностей обеспечивает теперь поддержку пострадавшим
от стихийного бедствия и потому, похоже, не имеет ни минуты свободного времени, писал мне, что “именно в такие моменты и должны проявлять себя сотрудники госучреждений”. “Вот как?” — подумал я. В сообщении чувствовалась
глубокая убежденность человека, который выбрал свою профессию, намереваясь показать все, на что способен, именно
в кризисных условиях. И он, вероятно, в этом не одинок. Несомненно, в эти дни многие выполняют свою работу с тем
чувством, что “уж теперь-то надо держаться во что бы то ни
стало”. Осознав это, я понял, что просто не имею права без
конца хандрить.

[202]
ИЛ 2/2022

Вдоль дороги, по которой я в последнее время частенько
хожу, тянется эстакадная линия поездов-синкансэн. Там всегда стоит строительная техника, работают люди. Пусть не
слишком быстро, но дело у них идет. И городской пейзаж
день ото дня меняется.
Мы не просто “переделываем заново”. Даже повторяя одно и то же, мы все же движемся вперед. Пожалуй, так.

Мотоя Юкико
(р. 1979)
Родилась в небольшом городке Хакусан префектуры Исикава. Сразу после окончания школы переехала в Токио, где поступила на
курсы актерского мастерства. В 2000 году основала собственную
театральную труппу. Первые награды — в 2006 м и 2009 годах —
принесли автору ее драматические сочинения. Несколько позже
получила признание и проза: Юкико Мотоя становится лауреатом премии Номы для начинающих писателей (2011, роман
“Медленный яд”), премии Оэ (2013, сборник рассказов “Пикник
посреди бури”), премии Мисимы (2014, роман “Как полюбить себя”) и, наконец, премии Акутагавы (2015, сборник новелл “Брак
с другими видами”).
Рассказ “Тайфун” опубликован в 2012 году — сначала в литературном журнале “Гундзо”, затем в авторском сборнике “Пикник посреди бури”.

Тайфун
Рассказ

Япония — ХХI век

—Н

А, держи! Это очень вкусно.
Укрывшись от непогоды под козырьком автобусной остановки на привокзальной площади,
я ждал мать, когда ко мне обратился мужчина с зонтиком в
руках.
Я и заметить не успел, в какой момент этот человек возник рядом со мной. Одежда на нем была изодрана в клочья.

© Motoya Youkiko, 2015

Мотоя Юкико. Тайфун

Приветливо улыбаясь, он протянул мне пакет, в котором лежали рассыпавшиеся в мелкую крошку сладости, и повторил:
— Ты же, наверное, голоден? Угощайся. Это действительно вкусно.
[203]
Мы находились в эпицентре гигантского тайфуна, в ушах ИЛ 2/2022
свистел разбушевавшийся ветер, но мне казалось, что я все
равно ощущаю исходящую от этого типа кисловатую вонь.
— Ух ты! Печенье! — изобразив детский восторг, я взял
угощение. Мне было как-то не по себе, поэтому я сделал вид,
что жую, а сам украдкой спрятал печенье в кулаке. И тут вдруг
мой радетель ткнул пальцем в сторону перекрестка, где бежавшая от железнодорожной станции широкая дорога сходилась с дорожкой поуже, снова заговорил. “Не надо думать,
будто эти люди — дураки!” — вот что он мне сказал.
Он указывал на мужчину в деловом костюме, стоявшего
перед светофором: кругом свирепствовала буря, но человек
отчаянно сопротивлялся стихии, подняв над головою зонт.
Виду я не подал, но в груди тревожно екнуло: он что, мысли мои читает, что ли? В последнее время, сколько бы я ни
наблюдал за такими людьми, всегда от души над ними потешался.
Каждый раз, когда по телевидению передавали сообщения о тайфунах, я недоумевал, глядя на экран: вот чудаки, и о
чем они только думают? Вода с них бежит ручьем: костюмы
европейского кроя, волосы и, наверное, даже носки — все насквозь мокрое, но они упрямо шагают под зонтами, хотя при
порывах встречного ветра эти флаги все равно приходится
приспускать, так близко сводя спицы, что кажется — еще немного, и зонты окончательно закроются. “У них с головой все
в порядке? Вроде бы взрослые люди, чего они на свои зонтики молятся?” — поражался я. Но ни с кем и никогда подобными мыслями не делился.
— Смотри, сейчас ничего, кроме остова, не останется, —
изрек оборванец. Я не понял, что имелось в виду. Но он произнес это столь уверенно и властно, словно был капитаном
корабля, и я устремил взгляд туда, куда указывал его узловатый палец, — то есть на облаченного в деловой костюм мужчину, который судорожно цеплялся за установленные вдоль
проезжей части ограждения, обрамлявшие перекресток. Даже мое укрытие начинало заливать косым дождем, и мне казалось, что меня вот-вот вынесет на дорогу. Что уж говорить о
перекрестке, который продувался всеми ветрами.
Три! Два! Один!
Как только мой сосед выкрикнул: “Один!”, зонт прохожего моментально вывернуло наизнанку, так что он стал похож

[204]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

на чайную пиалу, а вслед за тем, лишившись разодранного
нейлонового покрова, ощетинился обнажившимися спицами. Я потерял дар речи. Ведь все это действительно произошло ровно в ту самую секунду, когда рядом со мной раздался
крик.
С подобным человеком лучше не связываться. Умом-то я
это прекрасно понимал, и все же затрапезный вид собеседника и исходящая от него страшная вонь беспокоили меня все
меньше. Он протянул мне еще один кулек печенья. Я помялся, раздумывая, не пора ли спасаться бегством, но потом все
же взял сладости и изобразил, будто что-то грызу. Дядька оставил мои актерские потуги без внимания и, глядя куда-то
вдаль, пробормотал:
— Хочешь послушать историю?
Я промолчал, и тогда он начал рассказ, не дожидаясь моего ответа. Это была история о маленьком мальчике, который
жил где-то в глуши, посреди дремучих лесов, а еще о том, на
что решился этот мальчишка, чтобы получить зонт, завезенный в их деревеньку чужеземцем.
— Он взял ветку и пошел драться, — поделился со мной сказитель. Ветер трепал его длинные спутанные космы, и от этого казалось, будто разметавшиеся пряди со всех сторон
вгрызваются ему в лицо.
— Ветку?!
— Да. В той деревне с давних пор раз в год проводили ритуал, в котором могли участвовать только взрослые мужчины. Они должны были по очереди хлестать друг друга ветками. И вот старейшина объявил о своем решении: тому из
мужчин, кто под ударами дольше всех будет хранить молчание, он вручит зонтик. Никто из жителей деревни не знал, зачем этот зонт нужен и как им пользоваться. “Должно быть, чужеземец бил им людей, точно так же, как мы бьем друг друга
ветками”, — решили они. Им не приходило в голову, что комуто может не нравиться мокнуть под дождем. Ведь в тех краях
испокон веку считалось, что дождь ниспослан людям духом
леса, и мокнуть под дождем совершенно необходимо, чтобы
после смерти родиться заново, став насекомым. Вот такое
вот родовое поверье, согласно которому люди перерождаются в букашек!
По спине пробежал холодок: я ощутил то же чувство гадливости, с каким, бывало, смотрел, не отрываясь, на кучку
мелких крошек, напоминающих кладку мушиных яиц. Стоило
только услышать слова “дух леса”, как я занервничал: мне
вдруг стало страшно находиться рядом с незнакомцем. Неужели дело все-таки принимает скверный оборот? Теперь мне

Мотоя Юкико. Тайфун

не давал покоя попавшийся недавно на глаза заостренный наконечник зонта в его руках. Я поспешил сунуть несъеденное
печенье в карман, пока мою уловку не раскрыли. Пряди волос
все также обгладывали лицо дядьки, а он — все также — про[205]
должал вещать.
ИЛ 2/2022
— Мальчик любой ценой хотел заполучить зонт и потому
стал первым ребенком, принявшим участие в ритуале, во время которого взрослые охаживают друг друга ветками. И как
бы ни колотил мальчишку вставший рядом с ним детина, тот
до самого конца не проронил ни словечка. Подумать только,
маленький мальчик, а не издал ни звука! Когда здоровяк, почувствовав боль в руке, застонал и прекратил побои, мальчик
упал и больше уже не поднимался. Он был мертв. Ты понимаешь, почему он так мечтал об этом зонте, что даже отважился
ради него на подобный поступок?
Неожиданный вопрос застал меня врасплох, и я замотал
головой:
— Нет, не понимаю!
— Он думал, что с помощью зонта человек может летать.
Рассказ, судя по всему, подошел к концу, и я вздохнул с облегчением, но в то же самое время понял, что слегка разочарован таким ответом. Видимо, сам того не сознавая, ждал от
этой истории чего-то большего — какой-то по-настоящему
оригинальной, захватывающей концовки. Я начал гадать, когда уже появится мать, и как бы улизнуть отсюда, пока ничего
не случилось, но тут незнакомец показал пальцем на очередного вымокшего до нитки прохожего, который изо всех сил
старался удержать раскрытый зонт, и сказал:
— И все эти люди до сих пор думают так же.
Он начал считать, как и незадолго до этого: три, два... И в
ту секунду, когда дошел до единицы, произошло такое, что я
не поверил собственным глазам.
Прохожий, пошатываясь, прикрыл зонт, приподнялся,
поставив ногу на дорожное ограждение, а затем вдруг изо
всех сил оттолкнулся от него и прыгнул. В тот же миг его подхватило ветром, и я ахнуть не успел, как он уже был высоко в
небе.
— Он это сделал! — глядя в небеса, мой сосед победно выбросил вверх сжатый кулак. — У этого малого была отличная
постановка корпуса. Я так и знал, что у него получится!
Высунувшись из-под козырька автобусной остановки, я
ошалело посмотрел в ту сторону, куда улетел человек в деловом костюме. Смахнул с лица дождевую воду, отвел волосы,
которые лезли в глаза, и внимательно пригляделся: среди
черных туч парило множество крошечных человеческих фи-

[206]

Япония — ХХI век

ИЛ 2/2022

гурок! Я так и застыл, раскрыв рот, даже моргать перестал от
удивления.
Все они мертвой хваткой держались за свои зонтики, для
них существовала лишь одна задача: не сорваться вниз!
Сколько же их там? Человек пятьдесят, сто, а может, больше?..
Кажется, все то время, что я изучал небеса, незнакомец находился прямо у меня за спиной, но когда я наконец пришел
в себя и обернулся, его уже не было. Вернее, не было на автобусной остановке.
— Счастливо оставаться! — раздался у меня над головой
его радостный голос. — Пока-пока! Пока-пока! Счастливо!..
С тех пор, даже если в сообщениях о тайфунах раз за разом прокручивают записи с участием вымокших с головы до
пят бедолаг, попавших в камеру в тот самый момент, когда их
зонты превращаются в пучок оголившихся спиц, у меня уже
не возникает мысли: “Вот умора!” или: “У них что, не все дома?”. И если в дни ненастья мне случается повстречать тех,
кто пытается во что бы то ни стало удержать над головой раскрытый зонт, я говорю себе: вот отважившиеся на серьезный
поступок смелые, тонко чувствующие люди, не то что я. Думаю, однажды, когда вокруг будет свирепствовать буря, я тоже заведу разговор с хмурым мальчонкой, спрятавшимся гденибудь от дождя и ветра. “Попробуй-ка это печенье, оно
действительно очень вкусное”...
По пути домой я боязливо взял в рот одно из тех печений,
что дал мне незнакомец, и удивился. Оно было легким и хрустящим. Вкуснее печенья за все свои одиннадцать лет я и
правда не пробовал.
На следующий день моего удивительного собеседника обнаружили в соседнем городке: он разбился насмерть. Но до
сих пор всякий раз, когда на дружеских посиделках меня просят развлечь честную компанию, я неизменно рассказываю
эту историю. И если мне до самого конца удается удержать
внимание слушателей, то финальная фраза — “Пока-пока! Пока-пока! Счастливо!..” — обязательно приводит публику в восторг.

Цумура Кикуко
(р. 1978)
Родилась в городе Осака, где живет и сейчас. Училась на литера- [207]
ИЛ 2/2022
турном отделении Университета Отани (г. Киото). Интерес к
сочинительству проявляла уже в детские годы.
Первое же опубликованное произведение — роман “Людоед” —
принесло Цумуре Кикуко премию Дадзая Осаму для начинающих писателей (2005). Среди прочих престижных наград автора — премия Номы для начинающих писателей (2008, роман
“Да пребудет с тобой музыка!”), премия Акутагавы (2009, повесть “Судно золотистого лотоса”), премия Оды Сакуноскэ
(2011, роман “Дайджест трудяг”), премия Кавабаты (2013,
рассказ “Водонапорная башня и черепаха”), премия “Мурасаки
Сикибу” (2017, рассказ “Блуждающий дух в Бразилии”). В 2016
году роман Цумуры Кикуко “Легкой работы в этом мире не бывает” был отмечен премией Министерства образования, культуры, спорта, науки и технологий Японии.
Представленные ниже очерки входят в сборник авторских эссе “А песни довольно одной, чтоб только допеть — и опять на боковую” (2015).

Роскошь бессмысленного времяпровождения
Уже почти десять месяцев, как я ушла из компании и стала вольным литератором, но, видимо, все никак не привыкну к тем порядкам, которым в будние дни подчинена жизнь окружающих.
Вот и недавно, собравшись поработать с музейными материалами в Киото, совершила глупость, решив, что и так знаю, какие
дни в музее — нерабочие: это же на входе в здание написано. В
музей я приехала сразу, как завершилась первая половина Золотой недели1 — тридцатого апреля (во вторник), и прочла на дверях: “Понедельник — выходной день”. Ниже шла приписка: “В
праздники музей открыт, выходной переносится на следующий
день”. Какое-то время я смущенно хихикала, но позже, на обратном пути, уже подходя к станции Карасума линии Ханкю Дэнтэцу, ощутила вдруг, как меня охватывает ярость: “Так ведь разо© Tsumura Kikuko, 2019
1. Золотая неделя — период, когда подряд друг за другом следуют нерабочие
дни, — национальные праздники и выходные. В Японии приходится на
конец апреля — начало мая и включает День Сёва (29 апреля), День
Конституции (3 мая), День зелени (4 мая) и День детей (5 мая).

Цумура Кикуко. Роскошь бессмысленного времяпровождения

Эссе

[208]
ИЛ 2/2022

браться (в этом запутанном графике мне, столь невнимательной
особе) вообще нереально!” Отправившись в Киото сразу по
окончании череды праздников, так ничего толком и не проверив, но предположив, что теперь-то волна туристов схлынет, я
руководствовалась исключительно своими личными соображениями. И, разумеется, когда наконец внимательно изучила сайт
музея, обнаружила календарь, где выбранный мною день был
четко обозначен как выходной... Дорога от дома до Киото и обратно занимает около четырех часов. Так бездарно потратить
четыре часа времени!
Разочарованная и совершенно разбитая, я села в экспресс и
поехала обратно в Осаку. В студенческие годы я пользовалась
экспрессом, чтобы добраться от станции Умэда1 до станции Карасума, и хотя сейчас ехала в обратном направлении, переживала ровно то же, что и тогда: я вновь вернулась в момент вынужденного безделья и витала мыслями где-то далеко. Поначалу,
правда, злая на саму себя, я пылала тихой ненавистью ко всему
белому свету, но пока любовалась сельскими домиками и вьющимися вдоль железнодорожного полотна тропинками, которые когда-то наблюдала довольно часто, ощутила покой и необычайную легкость, словно ноги мои оторвались от земли. Я
прониклась бесполезностью чистого времени, не замутненного ни делами, ни смыслом. Это было время, которое я всей душой невзлюбила с тех пор, как стала взрослой и осознала, что в
подобные моменты можно разве что дремать, пытаясь выспаться впрок.
На станцию Умэда я возвратилась чудесным образом приободрившаяся и неожиданно для себя самой завернула в заведение, специализировавшееся на европейской кухне, куда
частенько заглядывала в бытность студенткой. По сравнению
с тем, что хранили мои воспоминания, вкус спагетти, которые я не ела уже целую вечность, заметно испортился. Думаю, странный получился день. Впрочем, после всех этих перипетий мне осталось лишь одно: я почувствовала себя на
удивление отдохнувшей.

Темная сторона вязания
Япония — ХХI век

Эссе
Я и сама знаю, что вяжу слишком много. Начала я в феврале,
и благодаря этому занятию живу с тех пор, как мне кажется,
1. Умэда — крупнейший железнодорожный узел, “северные ворота” города
Осака.

Цумура Кикуко. Темная сторона вязания

припеваючи, хотя, когда шагаю куда-нибудь, руки мои шевелятся, будто в них зажаты спицы, — я вяжу что-то прямо из
воздуха, да и, выходя из ванной, первым делом лечу к шерстяной пряже. Засыпать стало гораздо проще, а ведь это порой
[209]
превращалось для меня в проблему: возможно, дополнитель- ИЛ 2/2022
но нагружая мозг, я, наконец, выкладываюсь по полной. Я
научилась вязать небольшие вещицы, так что могу позволить
себе сколько угодно новых шапочек и шарфиков, — и все по
цене обычной шерсти.
Я так расписываю свое пристрастие, словно вижу в нем
одни лишь плюсы, но, честно говоря, этим дело не ограничивается. Стремясь хотя бы на минуточку увеличить время, отведенное вязанию, я перестала готовить. Накупила слишком
много пряжи. Без конца пересматриваю собственноручно
связанные вещи, тихонько про себя умиляясь, а потом хожу и
самодовольно посмеиваюсь. Жуть, нарциссизм какой-то.
До тех пор, пока не начала вязать, считала, что мне с вязаньем ни за что не справиться, а взявшись за спицы, подумала: “Если бы вязать было слишком сложно, это вряд ли притягивало
бы такое множество людей”. Что я только не перепробовала,
коротая досуг, но хотелось найти увлечение, в которое можно
погрузиться с головой, заодно наблюдая какие-никакие результаты, даже будучи новичком. А в вязании, как оказалось, и
впрямь есть нечто, что делает его хобби номер один.
Но я, кажется, поняла, в каком настроении люди садятся
вязать. На ум часто приходит образ благочинной пожилой леди, которая с улыбкой на лице беззаботно вяжет у окна... Но
это, увы, совершеннейшая иллюзия. Я тянусь за вязальными
спицами в состоянии стресса. А когда воспоминания о досадных неприятностях и неудачах вгоняют меня в уныние, бегу
покупать пряжу. Иными словами, я вяжу, когда что-нибудь
выводит меня из себя: “Вяжи, как в последний раз, не останавливайся — будто завтрашний день для тебя не наступит!”
И, пока руки заняты работой, настроение потихоньку налаживается. Вполне возможно, у ваших благодушных бабушек и
мам, излучавших спокойствие, в действительности внутри
все клокотало от ярости, и они вязали просто потому, что не
желали делать ничего иного. Только вязание, только сеанс
управления гневом с помощью спиц. Тем более что обязательным бонусом к этому еще и шарфик прилагается.

Ямаути Марико
(р. 1980)
[210]
ИЛ 2/2022

Родилась в городе Тояма одноименной префектуры. Закончила
отделение кинематографа и новых средств массовой коммуникации Осакского университета искусств. До двадцати пяти лет
жила в Киото, работала журналистом. Переехала в Токио, начала писать. Дебютировала сравнительно поздно: первый сборник ее работ — “Приезжай на встречу со своей тоской” — увидел
свет лишь семь лет спустя, в 2012 году. Хотя за четыре года до
этого один из рассказов автора завоевал приз зрительских симпатий литературной премии “R-18” (премия издательства
“Синтёся” для начинающих писательниц). С Ямаути Марико
охотно сотрудничают периодические издания. Среди ее произведений — романы “Пропавшая без вести Адзуми Харуко” и “Эта
девочка из благородных”, которые были экранизированы.
Представленные эссе печатались в периодических изданиях в
2014—2015 годы и 2018—2019 годы. Первое эссе впоследствии вошло в сборник “Покупки и я: С любовью из центрального универмага” (2016), второе — в сборник “Настольное руководство для
юных особ: Из чего же сделаны девчонки?” (2020).

Застенчивая и милая ятимун с Окинавы

Япония — ХХI век

Эссе
В марте 2014 года, когда я впервые в жизни попала на Окинаву,
остров встретил меня холодом. Ехала я в прекраснейшем настроении, прихватив с собой футболки, купальник да солнечные очки, однако погода до самого моего отъезда простояла пасмурная: дул сильный ветер, было совсем не жарко. А я-то
поверила в красивые слова, мол, в марте на Окинаве наступает
лето...
Но несмотря на то, что небесная канцелярия оказалась ко
мне не слишком благосклонна, домой я вернулась довольная:
целью моего визита была ятимун, и я собрала богатый улов.
Ятимун — это местная керамика. Ее поверхность обычно украшают нанесенные небрежно тут и там цветные пятна естественных оттенков, что создает невероятно приятное впечатле-

© Yamauti Mariko, 2014—2016, 2020

1. Сансин — трехструнный щипковый музыкальный инструмент, попавший
в XIV в. из Китая на острова Рюкю (ныне входят в состав префектуры
Окинава), предшественник сямисэна.

Ямаути Марико. Застенчивая и милая ятимун с Окинавы

ние; я всегда мечтала о подобной посуде. Она, конечно, свободно продается в интернет-магазинах, но мне хотелось, по возможности, посмотреть на изделия вживую, побродить, повыбирать, поэтому я терпеливо ждала, игнорируя значок “Добавить
[211]
в корзину”. Терпение мое лопнуло на Цубоя-ятимун-дори.
ИЛ 2/2022
Эта улица, застроенная жмущимися друг к другу посудными
лавочками, находится в пределах города Наха — крупнейшего
экономического центра Окинавы, недалеко от торгово-развлекательного квартала Кокусай. Товар там везде один и тот же —
ятимун, но каждая такая лавка — это чей-то маленький частный
магазинчик, и в каждом свято блюдут свою собственную цветовую палитру. Я планировала избегать лишних трат, но не успела
оглянуться, как уже развязала мошну, готовая сорить деньгами
направо и налево: блюда, тарелки и тарелочки, чашки-блюдца и
даже чайник — я решила накупить столько посуды, сколько поместится в мой буфет. Цены на товар различались, но в среднем
за небольшую тарелочку просили около семисот йен, так что в
общем и целом все изделия стоили не дороже обычной домашней утвари. Оглядывая один за другим прилавки “керамической” улицы, я периодически подмечала наметанным глазом какую-нибудь вещицу: “Хм, а вот это — интересный экземпляр.
Должно быть, авторская работа”, — прикидывала я про себя и,
как правило, оказывалась права.
В изысканных токийских магазинах возле каждого товара
(или лучше сказать — произведения?) обязательно имеется
претенциозно оформленная табличка, на которой четко и ясно написано, что “это работа мастера такого-то”. Однако на
Цубоя-ятимун-дори подсказок подобного рода покупателям
не полагалось. В одном из магазинчиков, сильно смахивающем на “бабушкин сувенирный ларек”, где последние тридцать лет, должно быть, вообще ничего не менялось и все
добро было свалено в одну кучу, среди изделий за пару тысяч
йен я обнаружила несколько совершенно удивительных авангардистских кружек. Не чуя подвоха, я понесла их на кассу, но
восседавшая там старушка, беззаботно наигрывая на сансине1, выдала мне что-то вроде: “О, а это у нас уважаемый Ямада Синман делал. Пожалуй, дороговато получится, ничего?” Я
потом посмотрела, кто такой этот уважаемый господин Ямада, и, обнаружив, что он — “один из видных деятелей гончарного искусства Окинавы”, буквально обомлела. Вот это да!
“Если в этой лавке тоже развесить таблички, да посолиднее,

[212]
ИЛ 2/2022

то и торговля пойдет живее”, — подумала я, понимая, впрочем, что мне и самой эта идея не нравится.
Несмотря ни на что, вместе с возникающим повсюду на
Ятимун-дори ощущением, что торговля идет не слишком успешно, и неуверенностью в том, остались ли еще силы вести
торг, в душе воцарялись мир и покой. Продавцы-мужчины все,
как один, вели себя необычайно скромно, чем невольно вызывали симпатию. И хотя смотреть мне прямо в глаза никто из
них не решался, встречали меня везде очень приветливо.
Похоже, крупные лавки вели не только розничную, но и
оптовую торговлю. В одном месте я заметила целую гору разложенных по картонным коробкам товаров, ожидающих погрузки. На них стояла метка: “Многоуважаемым заказчикам, в
Универмаг ‘Исэтан’, Синдзюку”. Ничего себе! Вот что значит — центральный столичный универмаг! Выходит, там даже
ятимун продается?.. Постойте, то есть все это там продается?

Просто не было причин пускаться в путь

Япония — ХХI век

Эссе
Каждый, кто отправляется в путешествие, руководствуется при
этом какими-то своими соображениями. И все-таки существует,
мне кажется, нечто вроде общих тенденций, характерных для
того или иного периода.
Когда мне было лет двадцать — двадцать пять, многие молодые люди придерживались распространенного почему-то в ту пору мнения, что нет ничего лучше, как пуститься бродяжничать
по Азии с рюкзаком за плечами. Скитаясь, словно нищие босяки,
они как будто соперничали друг с другом в том, на чью долю выпадет больше испытаний: “А вам какие опасности довелось пережить в Индии?” Казалось бы, зачем вообще все это было нужно?
А причина имелась: они искали себя.
Юность моя пришлась как раз на эпоху “познания и обретения своего истинного ‘я’”. Царившая тогда в Японии атмосфера, чересчур тихая и благостная, совершенно не способствовала такого рода поискам. Поэтому молодежь в погоне за мирами,
где ее метания найдут живой отклик, толпами устремлялась за
море — путешествовать по чужим странам. В то время бродяжничество — для юношей это оказалось особенно актуально —
служило чем-то вроде обряда инициации.
Прошли годы, и сегодня знамя молодых, как эстафетная палочка, переходит к следующему поколению. Вновь юноши и

Мы вступили в эру “потребности в признании”, и социальные
сети, переводящие одобрительные отклики пользователей,
“лайки”, в числовые значения, переживают свой расцвет. Несомненно, на духовный облик и состояние человека влияют
самые разные общественные процессы и механизмы, но возникает ощущение, будто желание быть замеченным стало определяющим именно с появлением социальных сетей. А ведь
когда-то такое выражение, как “потребность в признании”,
можно было услышать разве что от специалистов-психологов.
Как бы то ни было, для людей, воспринимающих учетную
запись в “Инстаграме” почти как удостоверение личности,
путешествие — наиболее благодатный материал, и они, естественно, не в силах игнорировать подобный ресурс. При
этом целью заполучить побольше “лайков” руководствуются
не только маленькие девочки, отнюдь: эта страсть — мировой
двигатель туристического бизнеса, таковы законы времени.
Так что далекие берега и экзотические достопримечательности тоже прилагают немалые усилия к тому, чтобы предстать
перед интернет-сообществом в наилучшем виде.

Ямаути Марико. Просто не было причин пускаться в путь

девушки пускаются в путь. Вот только тех, кого гонит вперед
желание испытать себя, словно это монашеская аскеза, среди
них как будто все меньше. Такое впечатление, что поколение
социальных сетей с шумом и весельем срывается с места, под[213]
чиняясь единому общему порыву: “Хочу сделать удачный ИЛ 2/2022
кадр!”.
Действительно, в любом заграничном путешествии с высокой долей вероятности можно наткнуться на молоденьких
девочек, по виду — японок, безостановочно фотографирующихся в компании своих приятелей. Наблюдая разодетую в
пух и прах молодежь, самозабвенно позирующую перед камерой, невзирая на взгляды и прочие знаки внимания со стороны окружающих, кто-то тихонько вздохнет про себя: “Да-а,
времена изменились...”. Но мне лично кажется, что деятельность всех этих девочек, разворачивающаяся в новом мире
под названием “социальные сети”, не сильно отличается от
того, чем были заняты в свое время мои сверстники.
Дороги тех и других расходятся из одной точки, в которой рождается желание придать расплывчатой и туманной
сущности под названием “я” определенные очертания. Просто сегодня никто не пытается себя найти — в наши дни себя,
скорее, создают. И, похоже, изобретение различных способов выстраивания своего образа в социальных сетях требует
от людей колоссальных затрат времени, сил и средств.

[214]

Кого-то эти сменяющие друг друга модные поветрия приводят в восторг, а кто-то общего ликования не разделяет. Я
искренне симпатизирую тем, кто “остается в стороне”, и вот
почему...

ИЛ 2/2022

Если вспоминать, чем в молодые годы жила я, перешагнувшая
рубеж двадцатилетия в самый разгар эпохи всеобщих исканий,
окажется, что за границу я не ездила и, не считая визитов на
свою малую родину, практически никуда не выбиралась. У меня
не было денег, к тому же я держала кошку и не могла оставить
дом. Да и не ощущала я в себе такого избытка душевных сил,
чтобы пускаться в странствия.
При всем том меня не покидало чувство некой неполноценности. Заграничный опыт сверстников ослеплял, сияя, словно
медаль. Хотя желания самой примкнуть к рядам скитальцев,
признаться честно, у меня и в помине не было. Ведь я мечтала
не о дальних путешествиях и не о возвращении из-за моря, мне
всего лишь хотелось заполучить что-то вроде той медальки,
чтобы иметь возможность хвастать ею перед людьми, вызывая
восхищение и зависть.
Эта сияющая награда, пусть и невидимая глазу, была, по
сути, “лайком”. Я тоже испытывала потребность в одобрении
окружающих, но не рассматривала это как повод куда-то уезжать. В свои двадцать пять я была слишком наивна и обрела
саму себя в нашей крошечной Японии, просто проживая день
за днем, потому что делала все от души, не жалея сил.
Не так давно, справив тридцатипятилетие и простившись с
кошкой, за которой ухаживала до последних дней ее жизни, я
наконец почувствовала, что на самом деле хочу отправиться в
путешествие. Не для того, чтобы покрасоваться в “Инстраграме” или примерить образ бродяги под рюкзаком, — я решила съездить куда-нибудь в качестве самого обычного туриста. И если бы меня спросили, зачем я еду, ответила бы, что
хочу побывать в тех краях, где никогда не бывала, вот и все.
Сегодня тот факт, что на свете существует множество вещей,
о которых я даже не узнаю, если не попробую ступить за родной порог, волнует меня с новой силой.
В дороге я часто задаюсь вопросом: что же это такое — путешествие? Зачем люди куда-то едут? Ведь ценность человека не
меняется в зависимости от того, как много стран он повидал,
так почему же в то время это казалось нам таким важным?

Статьи, эссе

Классики с Олегом Юрьевым

[215]
ИЛ 2/2022

Колонки из газеты “Тагесшпигель”
Перевод с немецкого и вступление Татьяны Баскаковой

“Прошло три года со смерти Олега Юрьева (1959—2018). Все эти годы идет
работа по публикации и републикации его наследия. Началась она со стихотворений, включая стихотворения в прозе. С этой книги начинается посмертное издание юрьевской прозы в собственном смысле слова. Литературная судьба Юрьева во многом парадоксальна. Он оставил след во всех
областях и родах словесности”. Так начинается предисловие Валерия Шубинского к книге Олега Юрьева “Франкфуртский бык”, опубликованной в
2021 году в петербургском Издательстве Яромира Хладика.
Олег Юрьев, чуткий ко всем языковым регистрам поэт, автор коротких
парадоксальных драм и нескольких великолепных экспериментальных романов, был еще и блестящим знатоком литературы, и очень важным участником нынешнего российского литературного процесса — как один из основателей литературной группы “Камера хранения” (существует с 1983/1984
года) и литературного сайта “Новая камера хранения” (2002—2015), как автор книг “Заполненные зияния. Книга о русской поэзии” (2013), “Писатель
как сотоварищ по выживанию” (2014), “Неспособность к искажению”
(2018), как один из составителей “Ленинградской хрестоматии” (2019).
Меньше известно у нас, что Олег Юрьев, с 1991 года живший с женой и
сыном в Германии, во Франкфурте-на-Майне, был посредником между
культурами — русской, еврейской, немецкоязычной.
Все его драмы, романы, рассказы, отчасти и стихи были переведены на
немецкий (и драмы ставились в немецких театрах). Он и сам в конце жизни писал по-немецки: роман “Неизвестные письма” (“Unbekannte Briefe”,
2017; русская версия 2014), поэмы “Обстоятельства мест” (Von Orten,
2010), “Обстоятельства времен” (“Von Zeiten”, 2015) и “Обстоятельства образов действий” (“Von Arten und Weisen”, 2018) — по-русски они были изданы под заглавием “Книга обстоятельств. Три поэмы” (2019). Он получал
премии, не только в России, но и как писатель, значимый для Германии:
премию имени Хильды Домин “Литература в изгнании” (2010), стипендию
с правом годичного проживания в Международном доме художников “Вилла Конкордия” в Бамберге (2013/2014) и др. Он писал послесловия к немецким переводам таких книг как “Турдейская Манон Леско” Всеволода

© О. Юрьев (наследники)
© Татьяна Баскакова. Перевод, вступление, 2022

[216]

Статьи, эссе

ИЛ 2/2022

Петрова (2013), “Повесть о Татариновой” Анны Радловой (2015), “Щенки”
Павла Зальцмана (2016).
Тексты, переводы которых публикуются ниже, создавались Юрьевым
только на немецком. Дело в том, что в 2006 году редактор культурного отдела берлинской газеты “Тагесшпигель” предложил ему регулярно вести колонку в этом издании. Юрьев согласился и занимался этой работой на протяжении семи лет, до декабря 2013 года, когда газета вообще отказалась от
публикации такого рода материалов. Тексты из серии “Классики с Олегом
Юрьевым” печатались раз в месяц и неизменно вызывали большой интерес
у подписчиков. В совокупности они фактически составили целую книгу (72
колонки, около 150 страниц), с вводным и заключительным обращениями к
читателям, и сейчас в Германии готовится их издание именно как книги.
Юрьев пишет — без малейших признаков какой-либо классификации,
хотя бы хронологической, — об очень разных писателях: русских (Геннадий Гор, Антиох Кантемир, Леонид Аронзон, Иннокентий Анненский, императрица Елизавета Петровна, Леонид Добычин, Сергей Прокофьев, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов, Виктор Серж [псевдоним Виктора
Кибальчича] и др.), английских (Джозеф Конрад, Уильям Теккерей, Генри
Филдинг и др.), ирландских (Брэм Стокер), французских (Никола Буало,
Серж Генсбур, Реймон Радиге и др.), шведских (Сельма Лагерлёф), еврейских (Шолом Алейхем, Владимир Жаботинский), американских (Джеймс
Фенимор Купер, Натанаэл Уэст и др.), греческих (Константинос Кавафис),
польских (Циприан Камиль Норвид), чешских (Карел Гинек Маха), китайских (Пу Сунлин), даже немецких (Карл Май, Генрих фон Клейст, Иоганн
Петер Гебель, Якоб Михаэль Рейнхольд Ленц, Арно Хольц и др.).
Получается очень пестрая компания классиков, отчасти забытых, недооцененных или к настоящему времени переместившихся на периферию внимания немецкого читателя. Отчасти — впервые или недавно переведенных
на немецкий. Или не переведенных. Олег Юрьев не ставит перед собой задачу дать исчерпывающий анализ их творчества. Прелесть этих маленьких эссе в том, что их автор как бы беседует с нами, рассказывая, почему тот или
иной писатель сейчас ему интересен. Беседует — прежде всего с немецким
читателем, учитывая его багаж знаний и его мнения. Но и для русских читателей эти тексты притягательны тем, что отражают всякий раз неожиданный
взгляд человека (смотрящего на русскую литературу одновременно изнутри
и “снаружи”, из пространства общеевропейской культурной традиции), с которым очень хотелось бы встретиться лично как с собеседником.
И сам он тоже хотел говорить с нами не с позиции всезнающего составителя литературных канонов, но именно “с глазу на глаз”, как с интересными ему собеседниками:
Если уж ты русский писатель, ты очень близок к тому, чтобы стать классиком. Мы все время от времени говорим друг другу — особенно, как тот
Чижик-пыжик, после второй рюмки: “Старик, ты и я, мы ведь живые классики (мы, дескать, тоже парни не промах)”! Что, само собой, полная чушь.

Классик — это тот, кто умер, покрылся зеленой патиной и стоит [в виде статуи] в парке. Но мы все же надеемся, надеемся... Так что не удивляйся, дорогой читатель, если я буду писать о классиках как о добрых соседях, я ведь
знаю многих из них и сам когда-нибудь войду в их число...
В Германии процесс производства в классики практически прекращен.
<...> Как (от случая к случаю) немецкий писатель, я отношусь к такой возможности гораздо спокойнее... Так что не удивляйся, дорогой читатель, если я буду писать о классиках как об экзотических существах.

[217]
ИЛ 2/2022

Это была цитата из “Первой колонки”. А “Последнюю колонку” Олег
Юрьев закончил так:
Я вновь и вновь пытался разделить знания и особенности видения,
принесенные мною с Востока, с немецким читателем, для которого они часто оказывались новыми и неожиданными. Но еще чаще я сам, пока готовил
очередную колонку, узнавал много нового и неожиданного для себя и оттого становился немного умнее, за что я хотел бы особенно — обоих наособицу — поблагодарить и раздел с этими колонками, и газету, в которой
они появлялись.
Однако больше всего я благодарен вам, дамы и господа, — моим читательницам и читателям!

“Почему-то действительно все,
кого я знал из тех, кто умер в Рождество, были если не святыми,
то... неомраченными”, — сказал
мне недавно один молодой поэт
1
из Москвы . Мы с ним говорили
о дочери Петра I, русской императрице Елизавете. И только
днем позже мне вдруг вспомнилось: 25 декабря умер и Роберт
Вальзер. В 1956м.
По крайней мере последние
двадцать три года он жил (в психиатрической лечебнице города Херизау) если и не святой,
1. Речь идет о реплике Василия
Бородина на сайте “Новая камера
хранения. Стихотворный отдел.
Журнал Олега Юрьева” (31.10.
2006). Я благодарю Ольгу Мартынову за это разъяснение. (Здесь
и далее — прим. перев.)

то, во всяком случае, ничем не
омраченной жизнью, которая,
как это ни парадоксально, была
следствием помрачения его рассудка. Трапезы, сон, никакого
сочинительства, чтение простых книг, долгие прогулки, не
требующая особого напряжения физическая работа, которой он занимался с удовольствием. Никаких забот о будущем... Этот беспокойный дух —
который с тех пор, как ему исполнилось семнадцать, сменил
бессчетное множество профессий и адресов, исписал тысячи
страниц своим все более микроскопическим почерком, под конец вообще исчезнувшим из области зримого, — наконец нашел покой и жил, изживая его,

Классики с Олегом Юрьевым. Колонки из газеты “Тагесшпигель”

Старый человек на снегу (о Роберте Вальзере)

[218]

Статьи, эссе

ИЛ 2/2022

пока не обрел окончательный
покой на снегу Херизау1.
Роберт Вальзер освободился от страданий — от одиночества, нехватки любви, неуверенности, — которые он безуспешно пытался преодолеть
посредством сочинительства.
Думаю, он не мог найти нужную (для целительного эффекта)
дистанцию по отношению к созданному им миру. В отличие от
великих писателей XIX века, он
не мог быть владыкой, и богом, и
законом для этого своего мира. В
отличие от классиков модернизма, он не был подданным и рабом собственного творения. Он
не выдумывал эту жизнь, как
Толстой или Достоевский. И не
был выдуман этой жизнью, как
Кафка или Пруст. Автора Роберта Вальзера мы всегда ощущаем
как находящегося среди созданных им персонажей, как одного
из них — не крупнее, не мельче,
не умнее, не глупее других, — как
равного им и отличающегося, в
точности как они, неисцелимой
неуверенностью.
Может, так получилось потому, что он был швейцарцем?
Вздор!
Но может, хотя бы чуточку
потому, что он был швейцарцем — с молоком матери впитавшим принципы равенства, прямой демократии? Если бы его
персонажи избрали его, в ходе

1. В рождественскую ночь 1956 г.
Роберт Вальзер, видимо, отправился на прогулку. Его нашли 25
декабря, умершим от инфаркта, на
заснеженном поле под Херизау.

выборов, на роль автора или
имели бы право путем референдума принимать решения о собственной участи — может, тогда
литература заменила бы для него психиатрическую лечебницу?
Его не назовешь неудачником: он опубликовал много
книг, был очень высоко оценен
коллегами (Кристиан Моргенштерн, его редактор в “Издательстве Бруно Кассирера”, в
одном письме владельцу издательства утверждал, что Вальзер
мог бы стать новым Достоевским), однако читатели едва ли
испытывали к нему интерес. Соответственно, он был беден, ему
приходилось браться за заказные работы. Но главное: писательская работа не приносила
ему исцеления.
Теперь Роберт Вальзер
стал для нас тем, что он есть:
самым молодым и, возможно,
самым актуальным классиком
немецкого языка.
“Вторая карьера” Вальзера
начиналась постепенно, посмертно. Все победоносно решилось в его пользу лишь после
последней в Европе попытки
“персонажей действительной
жизни” взять судьбу в свои руки — после бунтов 1960-х годов.
После этой попытки европейский человек все отчетливее видит себя в той же позиции, какую занимает в собственных
произведениях Роберт Вальзер:
не как хозяина жизни, но и не
как раба. Как одного из участников жизненного процесса. Как
того, кто просто живет. Не
зная, что будет дальше. Без уве-

ренности в завтрашнем дне. Без
гарантий на будущее.
Как мало все же значит эта
жизнь:
С лица она как будто
дружелюбна,
Да не поймешь, какой в том
интерес.
Играет, скажем, музыка в саду
Каком-нибудь, идет гулянье,
люди
Едят и пьют, потом ко сну
отходят;
Сидит в кафе, и труд свой
повседневный
И прочий труд вершит
привычно каждый,
Кто числит членом общества
себя1.

Печально ли это? Да.
И что же, мы все должны
податься в психиатрическую
лечебницу Херизау?
Вздор. Мы уже в каком-то
смысле находимся там.
Пардон, это тоже вздор.
Ничего мы не должны. Он
сделал это за нас. Мы можем и
впредь размышлять о том, что
же нам делать с этой несущественной, однако для нас самих наиважнейшей штуковиной — нашей жизнью. И старый человек, когда-то упавший на снег Херизау, поможет нам в этом. Всегда будет
помогать.

[219]
ИЛ 2/2022

В последний (и первый) раз,
когда я его видел, он своими сухими, негнущимися пальцами
гладил заплаканное круглое лицо французской студентки, которая передала ему из Парижа
привет от его сына, режиссера
Андрея Тарковского. Это было
летом 1986го. Арсений Тарковский читал свои стихи в
Московском культурном центре. Андрей Тарковский находился на Западе и был смертельно болен. О чем знали мы
1. Одно из последних стихотворений Роберта Вальзера, “Сон”
(“Schlaf”). Оно продолжается (и
заканчивается) так: Но то, что
именует он движеньем / И проч.,
и проч. — скорее сон. Друг друга /
Забудем ли мы исподволь, помалу,
/ По жизни светлому гуляя залу?
(Перевод Валерия Шубинского).

все, пришедшие на этот редкостный вечер.
В декабре того же года Тарковский-сын умер. Тарковскийотец умер спустя три года. В
2007м исполнилось 100 лет со
дня его рождения. Странно, подумал я тогда, он всегда казался
столетним стариком — по крайней мере, поэтам моего поколения, поколения 1970—1980-х.
Может, это объяснялось тем,
что ему лишь очень поздно позволили публиковать свои стихотворения. В 1962м, когда вышел на
экраны первый фильм родившегося в 1932м Андрея Тарковского
(“Иваново детство”), появился и
первый поэтический сборник его
пятидесятипятилетнего отца.
Вскоре после этого отец и стал
для всех “старым Тарковским”,

Классики с Олегом Юрьевым. Колонки из газеты “Тагесшпигель”

Младший из семьи (об Арсении Тарковском)

[220]

Статьи, эссе

ИЛ 2/2022

осколком русского модернизма,
“серебряного века”. Он сам об
этом сказал: “Я младший из семьи
/ Людей и птиц, я пел со всеми
1
вместе...” Младший, кто мог по
праву оплакивать всех великих
русских поэтов XX века. Одновременно он был старшим. Последним голосом несоветской
России. Поэтому он вызывал восхищение — как соединительное
звено (единственное!) между нами и более ранней культурой.
Словесное мясо его стихов было
не того сорта, что всегда имелся в
наличии, — не советского. Они
были просто написаны на другом
языке, на другом русском.
Но почему именно он стал
уникальным в советской литературе вкраплением? Его биография ответа на этот вопрос
не дает.
В 1940—1950е годы он был
“переводчиком с языков братских республик” (профессия,
которая родилась из политики
“дружбы народов” и идеологической необходимости переводить всё на русский язык). Причем столь успешным, что кремлевские подхалимы будто бы
выбрали именно его, когда искали переводчика для тирана,
который в юности — говорят,
что небесталанно, — сочинял
стихи на грузинском языке. Все
это держалось в строжайшем
секрете (“Товарищ Сталин, сюур-приз!”). Великому вождю
идея будто бы не понравилась,
1. Строки из стихотворения Арсения Тарковского “Рукопись”
(1960).

подстрочники и переводы в
итоге были изъяты, но Тарковскому ничего плохого не сделали и даже выплатили гонорар —
дескать, спасибо, товарищ.
В годы Второй мировой он
писал боевые частушки для
фронтовой газеты (солдаты вырезали их и учили наизусть),
воевал и сам, потерял ногу.
В 1930е он был журналистом, в 1920е — студентом; в
Гражданскую войну (1918—
1921) он был еще ребенком и
скитался, голодный и мерзнущий, по всему югу России — со
многими приключениями.
Родился он в 1907м, в Елиса1
ветграде (теперь Кировоград ,
на Украине). Согласно семейному преданию, Тарковские не просто происходят из знати, но их
предками будто бы были шамхалы, то есть князья или даже цари
кумыков (одного из кавказских
народов), сделавшие своей резиденцией крепость Тарки в Дагестане. Отсюда и фамилия. Правда, ко времени рождения Арсения семья стала совершенно русской (к тому же “прогрессивной”:
его отец как революционер состоял под надзором полиции;
старший брат, погибший в Гражданскую, был анархистом). Честно говоря, большинство исследователей считают историю о происхождении от шамхалов легендой, которой украшал себя молодой поэт: Кавказ ведь тесно связан с русской романтической поэзией (Пушкин, Лермонтов и
1. В 2016 г. город получил новое
название — Кропивницкий.

многие другие). Все же, скорее
всего, семья происходила от
польской мелкопоместной знати, но к моменту рождения Арсения она совершенно русифицировалась и дальше все было так,
как рассказано выше.
Все это, однако, вовсе не
ведет с неизбежностью к тому,
чем стал он, чем стал его язык.
Многие советские поэты его
поколения имели похожие
биографии, были талантливыми и писали хорошие стихи.
Почему же именно он?
Мне кажется, я знаю ответ:
среди всех, кто мог бы взять

на себя такую миссию, он был
единственным, кто этого действительно захотел.
Если бы не нашлось никого, кто хочет занять это место,
протянутая сквозь советскую
ночь соединительная нить порвалась бы. Тогда бы не было
и меня (по крайней мере, такого, какой я сейчас). И потому я
чувствую к Тарковскому-отцу — младшему из старинной
семьи русских поэтов и старшему в нашем, младшем, ответвлении той же семьи — глубокую персональную благодарность.

[221]
ИЛ 2/2022

В 30-ю годовщину смерти Владимира Набокова (1899—1977)
отель в Монтрё на Женевском
озере, где Набоков провел последние шестнадцать лет жизни, предлагал провести ночь в
“набоковском сьюте” — за 1393
евро (в стоимость включены
лимузин от аэропорта, завтрак
в зимнем саду, книга о Набокове
и 90 минут caviar facial, то бишь
массажа лица по маске из черной икры). Набоков, ненавидевший пошлость, наверное,
весь 2007 год ворочался в гробу.
Каждый ребенок знает: Владимир Набоков — автор “Лолиты”, того поразительного произведения о безответной любви Старой Европы к Новому
Свету (такому, каков он есть, —
вульгарному, невежественному
и неотразимому для стареющих европейцев в твидовых

пиджаках), которое наконец
обеспечило поразительному
русскому писателю-в-изгнании
(и вполне обычному американскому профессору литературы)
спокойную жизнь, свободную
от материальных забот.
“Знаменита Лолита, а не
я”, — шутил Набоков, и все же
“моя девочка”, как он любовно-иронично называл Лолиту,
сделала его одним из самых
знаменитых писателей XX века. Теперь, в XXI веке, он внезапно начинает превращаться
в “автора Лауры”. Вы не знаете
или забыли, кто или что это —
“Лаура”? Не беспокойтесь, помощь вот-вот подоспеет.
В сейфе одного из швейцарских банков хранились, на протяжении десятилетий, примерно
50 каталожных карточек с фрагментами “Лауры и ее оригинала”,

Классики с Олегом Юрьевым. Колонки из газеты “Тагесшпигель”

Мой отец, Лаура и я (о Владимире Набокове)

[222]

Статьи, эссе

ИЛ 2/2022

последнего романного проекта
Набокова. Для сравнения: рукопись “Ады” охватывает 2000 таких карточек. В июне 1976го Набоков писал из больницы, что роман уже полностью завершен в
его голове и даже беззвучно прочитан вслух — “павлинам, голубям, моим давно умершим родителям, двум кипарисам, нескольким юным сиделкам, сгрудившимся вокруг, и семейному врачу, настолько старому, что он
1
стал почти что невидим” .
Набоков завещал, чтобы
карточки сожгли, — он не хотел
оставлять после себя ничего,
что не было бы совершенным.
Его вдова Вера не решилась на
это. После того как Дмитрий,
его сын, начал единолично распоряжаться отцовской славой,
присутствие “Лауры и ее оригинала” становилось все более
ощутимым. Сперва — в рамках
того элитарного массового движения, участники которого называют себя “набоковианцами”,
позже — также и за его пределами, среди постоянно расширяющейся читательской аудитории.
Эти 50 карточек превратились в
“половину текста (романа)”, как
заявил Дмитрий Набоков на одном из вечеров, посвященных
столетнему юбилею его отца.
Одновременно пехотинцы набоковианского воинства впервые услышали о приказе сжечь

1. Цит. по: Брайан Бойд. Владимир
Набоков. Американские годы.
Библиография. – Гл. 27, VI / Перевод А. Глебовской и С. Б. Ильина. — СПб.: Симпозиум, 2010.

рукопись — и содрогнулись от
страха. С тех пор так оно и шло:
наследник то говорил о перспективах возможной публикации, то выражал готовность исполнить свой “сыновний долг”.
Однажды он даже намекнул,
что, возможно, в определенном
смысле уже этот долг исполнил.
О ужас! Однако едва ли хоть ктото этому поверил — слишком
много неопределенности содержалось в его утверждении.
Волны связанного с такой
возможностью страха вздымались все выше. Они делали Лауру, еще никому не известную
(если не считать павлинов, голубей, двух кипарисов и горстки набоковианцев), все более
знаменитой. Пик связанного с
романом ажиотажа пришелся
на 14 февраля 2008 года — когда
достопочтенная “Таймс” уделила этой проблеме действительно много места. Были представлены оба мнения (SAVE IT says
John Banville; BURN IT says Tom
1
Stoppard ). Мистер Бэнвилл
даже посоветовал разослать
копии карточек лучшим знатокам творчества Набокова, которые в дальнейшем могли бы
стать консультантами Набокова-младшего, — например, писателям Джону Апдайку и Мартину Эмису.
Поскольку я убежден, что
Владимир Набоков, который
при жизни так мучительно ненавидел идиотизм “массового
1. “СПАСИТЕ ЭТО, говорит Джон
Бэнвилл; СОЖГИТЕ ЭТО, говорит Том Стоппард” (англ.).

Знаменита Лаура, а не я. И
смеется.
...2 апреля 2008 года Дмитрий Набоков сообщил российскому телеканалу “Звезда”
(“Звезда” — это телеканал Министерства обороны Российской
федерации, которое, очевидно,
имеет широкомасштабные культурные интересы), что он “давно” принял решение все-таки
опубликовать “Лауру и ее оригинал”. Если бы отец знал его положение (то есть: что так много
людей так сильно хотят заполучить эту книгу), сказал Набоковмладший, он бы с таким решением согласился. Дескать, книга
вскоре должна выйти — одновременно во многих странах.
Как “Гарри Поттер”.
P. S. “Лаура” действительно вышла, одновременно на многих
языках, как “Гарри Поттер” (на
немецком — осенью 2009го, под
не вполне адекватным заглавием “Das Modell ftr Laura”, “Модель для Лауры”). Но кто сегодня помнит о ней, кроме горстки набоковианцев и меня? Даже
Дмитрий Набоков — уже нет, он
скончался в феврале 2012го. Чуда не случилось. Опять...

Три поэта (о Николае Заболоцком)
Осенью 1958 года в Москве хоронили Николая Заболоцкого — члена Союза писателей
СССР, одного из заметных лириков, правда, не из первой когорты советских поэтов, но все
же исправившего ошибки сво-

ей молодости и ставшего значимым голосом в хоре советских
литераторов (таков был его
официальный статус).
Родился он в 1903м, под Казанью, вырос в Вятской губернии
(на севере России: много лесов,

[223]
ИЛ 2/2022

Классики с Олегом Юрьевым. Колонки из газеты “Тагесшпигель”

человека”, начиная с 2007 года,
из-за caviar facial, ворочается в
гробу, мне остается предположить, что после такого удара он
просто переменил направление
и что ворочаться ему теперь
пришлось еще проворнее.
Сжигать или не сжигать —
вопрос ведь не в этом. Дмитрий
Набоков имел право сделать и
то и другое (но не одновременно, как ему бы хотелось). Интересно тут нечто иное: смогут ли
эти 50 карточек когда-нибудь
действительно заменить в массовом сознании “Лолиту”? Подумает ли кто-то когда-нибудь,
услышав имя Набокова, что это
“автор Лауры”, а не “автор Лолиты”? Случись так, это было
бы своего рода триумфом виртуальности. На сей раз — в литературе (после того как торговля
чисто спекулятивными ценностями уже стала основой всей
биржевой экономики).
...Владимир Набоков внезапно перестает ворочаться в
могиле, незримо выходит из
нее к матово-блескучему, высоко и косо подвешенному в небе Женевскому озеру, и беззвучно говорит павлинам, голубям, кипарисам и пр.:

[224]

Статьи, эссе

ИЛ 2/2022

много зимы, много бедности),
его отец был агрономом, мать —
сельской учительницей. Учился
сначала в Москве (1920, медицина), потом в Ленинграде (1921—
1925, русская литература). В Ленинграде начал писать стихи,
присоединился к весьма сомнительной, с идеологической и эстетической точек зрения (потому что она была “авангардистской” и “абсурдистской”), литературной группе ОБЭРИУ (к числу
ее участников относились Даниил Хармс, сегодня уже довольно
известный в Германии, и только
“прокладывающие себе дорогу” в
здешних краях гениальные Александр Введенский и Константин
Вагинов). Его первый поэтический сборник “Столбцы” (1929),
своего рода коллекция экспрессионистских образов города, сопоставимая скорее с немецкой
живописью и графикой того времени, чем с какой бы то ни было
литературой, сделал Заболоцкого знаменитым. Книга подверглась яростным нападкам со стороны верных партийной линии
критиков, но на этом неприятности для автора и закончились —
время было еще относительно
“вегетарианское” (по выражению Анны Ахматовой). К тому
же у Заболоцкого нашлись почитатели в самой партийной элите — одним из них был Николай
Бухарин (1888—1938, расстрелян). Когда-то друг Ленина и
“теоретик партии”, Бухарин был
Сталиным “понижен” до должности главного редактора газеты
“Известия”, но он и независимо
от нового назначения имел вкус к

поэзии и помогал многим выдающимся поэтам, что после его
окончательного падения (1936—
1937) сыграло роковую роль в
судьбе тех, кому он прежде оказывал поддержку (Осипа Мандельштама, например). Перед расстрелом Бухарин писал в камере
стихи, которые очень напоминают натурфилософские и абсурдистские обэриутские тексты...
Арестованный в Ленинграде
в 1938м (НКВД пыталось сфабриковать дело об “антисоветской писательской организации”), Заболоцкий, в отличие
от очень многих, ни в чем не
признался и никого не оговорил — он сразу притворился невменяемым, продемонстрировав тем самым повышенную
вменяемость. Отправленный в
Сибирь на принудительные работы, он через несколько лет —
опять-таки в отличие от очень,
очень многих! — был амнистирован и смог в 1946 году вернуться в европейскую часть России с разрешением продолжить
литературную деятельность.
Как человек Заболоцкий всегда оставался самим собой, непрерывность его персонального
развития и целостность личности никаких вопросов не вызывают. Но существовало по меньшей
мере три поэта с именем Николай Заболоцкий! Не одновременно — сменяя друг друга. Этот упрямый педант, которого друзья в
шутку называли “немцем” или
“Карлхеном Миллером” (да-да,
именно такими в России представляют себе немцев), как поэт
менялся настолько радикально,

ловека Заболоцкого) был признан классиком советской литературы.
“Ранний” и “средний” Заболоцкий — два выдающихся поэта, сопоставимые с самыми
мощными величинами в русской поэзии XX века; третий же,
“поздний”, хотя вовсе не плох и
написал сколько-то хороших
стихотворений, далеко не столь
значим. Может быть, потому,
что переход от “среднего” к
“позднему” Заболоцкому происходил под влиянием тюремного
и лагерного опыта: Заболоцкий
“разоружился перед советской
властью” (согласно ходячему
выражению той эпохи) — а человеком с двойным дном он никогда не был.
И все же два великих поэта — для одной личности этого более чем достаточно, не
так ли?

Легенда про легенду (о Блезе Сандраре)
...Ах, эти белые ночи

Но кто входил в них и кто

Санкт-Петербурга,
как сияние белых полей в моей
памяти.
В полночь мосты разводили,
словно двери из камня,
ведущие в небо,
или из ада...

1. Олег Юрьев дословно повторяет
это высказывание в эссе о Заболоцком “Параллельно ‘Столбцам’, перпендикулярно ‘Столбцам’”
(теперь опубликовано в: Олег
Юрьев. Неспособность к искажению. — СПб: Изд-во Ивана Лимбаха,
2018. — С. 235).

выходил, мне было тогда
невдомек,
белой ночи подобна память моя
по сей день,
потому что похитили Елену мою
И Троя уже превратилась
1

в пепел...

Так будто бы звучит легендарная “Легенда о Новгороде”,
первая поэма поэта, романиста
1. Цит. по: Blaise Cendrars. La
Lеgende de Novgorode. — Paris:
Fata Morgana, 1997. — Р. 21—22.

[225]
ИЛ 2/2022

Классики с Олегом Юрьевым. Колонки из газеты “Тагесшпигель”

что между тремя этапами его
творчества едва ли можно распознать какое-то сходство, проследить закономерность развития
или преемственность. Много лет
назад я написал в одном русском
1
эссе , что-де “посадили раннего
Заболоцкого” (точнее, среднего,
поскольку вскоре после “Столбцов” Заболоцкий оставил первый, обэриутский путь), “а выпустили позднего”.
Ранний Заболоцкий был
экспрессионистом, сатириком, версификатором-эксцентриком.
Средний — натурфилософом,
через посредство которого
смогли выразить себя, в пространных гармоничных стихах,
все бессловесные создания: лошадь, корова, лес, поле.
Третий Заболоцкий — “нормальным” советским лириком,
и именно он (после смерти че-

[226]

Статьи, эссе

ИЛ 2/2022

и кинематографиста, который
родился в 1887 году в Ла-Шо-деФоне, кантон Невшатель, как
Фредерик-Луи Созе, а умер в январе 1961го в Париже как Блез
Сандрар. Сандрар, сам легенда,
много путешествовал по Азии,
Африке и Америке, принадлежал к радикальнейшему парижскому авангарду 1910-х годов,
добровольно сражался в Первую мировую за избранную им
новую родину, Францию, и в результате потерял руку... Если бы
тоненькая книжечка, вынырнувшая в 1995 году в одном софийском антикварном магазине, действительно представляла
собой русский перевод его первого, не дошедшего до нас, произведения, это было бы сенсационным открытием!
Фредерик-Луи Созе, в шестнадцать лет бежавший из родительского дома, одно время работал в Петербурге помощником ювелира, причем его угораздило оказаться там прямо во
время первой русской революции 1905—1907 годов, в события
которой он случайно оказался
замешанным. Он даже ненадолго подвергся аресту, потому что
некая революционерка пригласила его на дачу, находившуюся
под наблюдением полиции. После этого ему пришлось покинуть Россию. Уже вернувшись в
Швейцарию, он получил известие об ужасной смерти своей
первой возлюбленной, которая
в результате ночного несчастного случая — опрокинув на постель керосиновую лампу — сгорела заживо. Эту девушку звали

Еленой: похитили Елену мою И
Троя уже превратилась в пепел.
Отсюда — псевдоним Сандрар
(Cendrars), то есть Пепельник.
Потрясенный, он пишет свою
первую подписанную этим именем поэму, “Легенду о Новгороде”. Судя по его собственному,
несколько противоречивому,
сообщению (он был большим
фантазером), Сандрар послал
рукопись в Санкт-Петербург
своему старшему другу, сотруднику Императорской публичной библиотеки (знаменитой
“Публички”), — человеку, который в свое время и соблазнил
швейцарского юношу на сочинение стихов (среди прочего
тем, что дал ему почитать старинное издание Франсуа Вийона). Библиотекарь перевел эту
поэму на русский и опубликовал
свой перевод тиражом в 14 экземпляров. Вскоре он умер, четырнадцать книжечек и оригинальная рукопись исчезли...
Обнаруженная в Софии книга перешла (будто бы за 50000
американских долларов) в собственность анонимного коллекционера, французский текст
был в ходе тщательнейшей работы “реконструирован” группой энтузиастов и, вместе с русской версией, опубликован. После чего начали высказываться
сомнения, что продолжается
вплоть до сегодняшнего дня.
Точнее сказать, большинство
интересующихся этим вопросом людей твердо убеждены,
что “Легенда о Новгороде”
представляет собою фейк, —
убеждены с того недавнего вре-

мени, когда еженедельник “Le
Figaro littеraire” посвятил обоснованию этой точки зрения
пространное досье. Я, со своей
стороны, могу добавить лишь
следующее: текст “русского перевода” никоим образом не мог
возникнуть в начале XX века —
по причинам языковым, литературным и относящимся к технике стихосложения как таковой.
Это даже и не плохой поэтический текст, просто он определенно был создан не в начале, а
в конце XX века.
“Легенда о Новгороде” —
действительно фальшивка, но
кто же мог быть фальсификатором? “Le Figaro littеraire” заподозрил того, кто эту книгу нашел: болгарского поэта Кирила
Кадийского. Тот защищался

всеми возможными средствами, вплоть до угрозы обращения в суд, и говорил, что не владеет русским языком в такой
мере, чтобы создать сложный
русский текст “Легенды”, и что
обвинения в его адрес будто бы
являются частью кампании по
дискредитации Болгарии. Как
бы то ни было, я, пожалуй, благодарен безвестному авантюристу и поэту: этот талантливо
аранжированный скандал сделал знаменитого авантюриста
и поэта Блеза Сандрара, со всей
свойственной ему человеческой и литературной противоречивостью, снова живо присутствующим среди нас — по
крайней мере, в России, где его
поэтический путь начался, и во
Франции, где он закончился.

[227]
ИЛ 2/2022

Между Сталинградом и Парижем
Начало 1945го. Молодой офицер инженерных войск Красной
армии, тяжело раненный в руку,
получает хороший совет от военного врача: срочно начать
ежедневно что-то рисовать или
писать, чтобы восстановить тонкую моторику. Иначе, мол, он
может навсегда распроститься
со своей профессией (молодой
человек до войны изучал архитектуру). Пациент выбирает второй вариант: ему, с его эпикурейской натурой, лежать приятнее,
чем сидеть, а писать он может и
лежа ничком на больничной
койке. Так возникла рукопись,
окольными путями попавшая к

влиятельному московскому критику, который сразу же загорелся идеей ее издать. В 1946 году (в
августовском, сентябрьском и
октябрьском номерах журнала
“Знамя”) появился роман, который тотчас был заподозрен в
близорукости и эмпиризме, а то и
другое в мире социалистического реализма считалось тяжким
грехом. Но Сталин прочитал “В
окопах Сталинграда”, где он упомянут только несколько раз и
где лишь единожды, из уст второстепенного персонажа, изливаются заверения в любви к нему (для того времени определенно минималистский рекорд), и

Классики с Олегом Юрьевым. Колонки из газеты “Тагесшпигель”

(о Викторе Некрасове)

[228]

Статьи, эссе

ИЛ 2/2022

наградил автора Сталинской
премией второй степени, которая обеспечила восходящей литературной звезде неприкосновенность.
Такова сказка о Викторе Некрасове. Интересно в ней то,
что она, скорее всего, правдива:
этот правитель очень серьезно
относился к своему имени и все
номинированные на высшую
премию книги читал персонально. И, само собой, не чувствовал
себя скованным догмами сталинистской литературной критики. Но после этой сказки началась еще одна сказка, имеющая
уникальную значимость для советской литературной истории:
родившийся в 1911 году в Киеве
(и после демобилизации вернувшийся в Киев) Виктор Некрасов, хотя он и попал в высший
круг культурной элиты сталинской империи, оказался человеком, не поддающимся коррупции. Точнее, не способным к
превращению в литературного
бонзу — в одного из тех, кто заседает в президиумах, делает закупки в спецмагазинах, каждые
два-три года ваяет новую, соответствующую актуальному партийному курсу эпопею. Он всегда и каждому говорил то, что
думает, и имел немало конфликтов с верхушкой Союза писателей и партийным начальством,
особенно в Киеве. Между прочим, это его заслуга — что место
массового убийства евреев в
Бабьем Яру не было застроено.
Он писал протестные письма и
статьи, он приходил туда с букетом цветов в каждую годовщину

убийства — поначалу один или с
немногими друзьями, потом стали приходить многие. В конце
концов власти были вынуждены
установить памятник убитым
“советским гражданам”, как значится на табличке (слово “евреи” в советской Украине предпочитали не употреблять).
Защищенный Сталинской
премией, Некрасов пережил
годы сталинизма. Плохо для
него стало потом: Хрущеву не
понравились его путевые
очерки об Америке (Некрасов
мог выезжать за границу, это
входило в число его привилегий). В газете “Известия”, возглавлявшейся зятем Хрущева,
в 1963 году был напечатан памфлет “Турист с тросточкой”,
где Некрасов обвинялся в низкопоклонстве перед Западом.
Так началось постепенное вытеснение этого человека из советской литературы, что привело к домашним обыскам и
долгим допросам в КГБ, а закончилось в 1974 году его выездом в Швейцарию (Некрасов происходил из дворянской семьи и имел родственников среди эмигрантов первой волны). Он поселился в
Париже, работал на радио,
публиковался в русских эмигрантских журналах и издательствах. И в похожей на осиное
гнездо эмигрантской писательской среде 1970—1980-х
годов он тоже оставался верным себе: всегда готовым к язвительной шутке и глотку чего-нибудь крепкого. Умер он 3
сентября 1987го.

Он не был диссидентом по
призванию. Он был лучезарно-молодым и хорошим человеком, который не позволял,
чтобы его унижали ложью и
осторожной расчетливостью.
И он был автором “В окопах
Сталинграда”, первой совет-

ской книги, которая показала
войну такой, какой она действительно ощущалась. Этот маленький роман — возможно,
единственная великая книга
Виктора Некрасова, но она
выдержала испытание временем и будет читаться всегда.

[229]
ИЛ 2/2022

Гений и Отвратительное
В “Моцарте и Сальери” (1830),
одноактной драме Пушкина —
классика во всех жанрах русской
литературы, — Сальери задает
вопрос (себе), совместимы ли
“гений и злодейство”, то есть может ли гений еще и совершать
злодеяния. После всего, что человечеству довелось испытать за
последние сто лет, мы, пожалуй,
больше не станем задаваться
этим сальериевским вопросом:
само собой, любой человек, и гений тоже, теоретически может
совершить любое злодеяние —
например, отравить Моцарта.
Но есть другой, того же плана
вопрос, который все еще беспокоит меня, хотя история ответила на него еще однозначнее: может ли гений быть презренным
существом — мелким мошенником, озлобленным обывателем,
юдофобом и коллаборационистом? Ответ на этот вопрос мы
знаем, потому что мы знаем ЛуиФердинанда Селина, великого
французского писателя.
Родившийся в 1894 году под
именем Луи-Фердинанд Детуш в
малообеспеченной семье, он в
1912м, после неудачных попы-

ток получить какую-то профессию, добровольно вступил в армию. Он принимал участие в
Первой мировой, тоже в качестве добровольца; но уже осенью
1914го был ранен и признан героем национального значения,
что впоследствии очень помогало ему находить разные экзотические работы (например, разъездного пропагандиста, участника кампании против туберкулеза, организованной Фондом
Рокфеллера), а после 1918го помогло в получении медицинского образования, завершением
которого стала докторская диссертация (скорее представляющая собой антисемитский памфлет против основоположника
гигиены Игнаца Земмельвейса).
Мировую славу Селину принес его первый роман “Путешествие на край ночи”, писавшийся в 1928—1932 годах. Эта слава
привела его в 1936м в Москву
(но коммунисты недостаточно
им восторгались, поэтому он, так
сказать, показал им спину, написав на них злой пасквиль), позже — в нацистскую Германию,
которую он в 1944—1945м с каки-

Классики с Олегом Юрьевым. Колонки из газеты “Тагесшпигель”

(о Луи-Фердинанде Селине)

[230]

Статьи, эссе

ИЛ 2/2022

ми-то подозрительными целями
изъездил вдоль и поперек, а после окончания войны — в Данию, где он оказался в тюремном
заключении и ждал, когда во
Франции отменят вынесенный
ему (за измену родине и коллаборационизм) смертный приговор, что и произошло в 1950 году. Потом, десять лет (до его
смерти в 1961м), — существование в качестве озлобленного мизантропа, неисправимого бывшего нациста и циничного летописца собственной жизни и европейской истории. Ни от чего
он не отрекся, ни в чем не раскаялся, что подтверждают как его
произведения, так и письма,
опубликованные в 2009 году.
Я полагаю, что в данном случае — и особенно в первом романе Селина — мы сталкиваемся с подлинным героем XX столетия, с его самовыражением.
Для прояснения этой мысли
стоило бы сравнить несимпатичного Фердинанда Бардамю,
рассказчика из “Путешествия”,
и симпатичного Йозефа Швейка из книги Ярослава Гашека:
это один и тот же тип человека — застрявший на полпути выскочка из народных низов, мошенник и филистер одновременно; и выношен он был в осклизло-теплом, уютно-зловонном чреве Утопии, верящей в
прогресс, окончательную победу разума и возможность вечного мира на земле, — европейской утопии, характерной для
двух последних десятилетий перед Первой мировой. Гашек,
сангвиник и коммунист, описы-

вает такого человека снаружи: и
мы смеемся; Селин, холерик и
фашист, показывает его изнутри: и он кажется нам отвратительным; но отличие, по сути,
заключается не в разных темпераментах авторов, а в том, ведется ли повествование от первого или от третьего лица. Интересно, что даже фабулы обеих книг, особенно в первых частях, практически совпадают:
начало войны, заражающее воздействие на протагониста (на
подсознательном уровне) массового ликования, его добровольное вступление в армию,
затем инстинктивное отрезвление, попытка увильнуть от службы, и т. д. и т. д. Было бы неплохо соединить оба романа в одну
книгу — чтобы они с двух концов устремлялись навстречу
друг другу и вместе образовывали книгу-перевертыш: “Бравый
солдат Швейк на краю ночи”.
Такой человеческий тип
был питательной почвой для
обеих тоталитарных утопий
XX века, для исполнителей
массовых преступлений (а также их массовых жертв); Селин
же, пожалуй, был первым и,
возможно, единственным, кто
позволил представителю этого типа полностью выговорить себя, выразить — в их
взаимозависимости — свои побуждения, обиды и мировоззренческие установки. Поэтому Луи-Фердинанд Селин навсегда останется одним из
важнейших европейских писателей, независимо от того, какой он был человек: останется

всю мерзость, таящуюся в нем
самом.

Еврейский орел русской литературы
(о Владимире Жаботинском)
Этот роман мгновенно завоевал
1
сердца немецких читателей .
Кем был его автор? И как его
правильно называть? В любом
случае не Jabotinsky, как значится на обложке книги. Это французское написание принуждает
немца к неправильному произношению, чего мы определенно
не хотим. Правильно было бы
Schabotinski, еще правильнее —
Zhabotinski. С личным именем
все еще сложнее: мальчика, родившегося в 1880 году в Одессе,
звали Velvl, что на идише соответствует немецкому Wolf
(“волк”). Став знаменитым переводчиком и публицистом, он
предпочел, чтобы его называли
Владимир, такого рода изменения имен были обычным делом
в среде эмансипированных евреев, которые хотели показать
свою принадлежность к русской
высокой культуре: из Янкеля получался Яков, из Натана Николай, из Пинхуса Петр... Кишиневский погром 1903 года разрушил всю веру евреев в российское государство — которое не

1. Речь идет о романе “Пятеро”
(1936). Русское изд. (последнее):
В. Жаботинский. Пятеро. — М.:
Текст, 2014. Немецкое изд.:
Vladimir Jabotinsky. Die Ftnf.
Roman. Aus dem Russischen von
Ganna-Maria Braungardt. — Berlin:
Die andere Bibliothek, 2012.

могло и, что очевидно, не хотело обеспечить достаточную защиту своим еврейским подданным, — и в русский культурный
слой, продемонстрировавший
определенное понимание по отношению к антиеврейским эксцессам. Жаботинский стал врагом идеи еврейской адаптации и
сионистом. Позже он начал называть себя Зеэвом (Zeev), переведя таким образом на иврит
свое прежнее немецкое имя
Вольф.
Русский писатель Александр
Куприн, известный как своей
юдофобией, так и юдофильством, писал одному еврейскому
литератору: “У Жаботинского
врожденный талант, он может
вырасти в орла русской литературы, а вы украли его у нас, просто украли... Боже мой, что вы
сделали с этим молодым орлом?
Вы потащили его в еврейскую
черту оседлости и обрезали его
1
крылья” . Сказано не без пафоса
и, если смотреть с точки зрения
Куприна, не лишено оснований,
хотя Жаботинский, который
стал основателем так называемого “ревизионистского сионизма”, антисоциалистического и
воинствующего течения в сио1. Цит. по: Иосиф Недава. Зеев
Жаботинский. Вехи жизни. — М.—
Иерусалим: Гешарим, 1991.

[231]
ИЛ 2/2022

Классики с Олегом Юрьевым. Колонки из газеты “Тагесшпигель”

зеркалом, в котором нынешний европеец может увидеть

[232]
ИЛ 2/2022

низме (но никак не “еврейского
фашизма”, в чем его обвиняли
левые сионисты), сделал гораздо
больше для еврейского народа и
государства Израиль (которого
ему не довелось дождаться, он
умер в 1940 году в Нью-Йорке),
чем мог бы сделать для русской
литературы. Казалось бы. Но теперь чуть ли не каждому стало ясно, что уже один только роман
“Пятеро” (1936), который он написал в Париже (англичане запретили ему въезд в Подмандатную Палестину), больной и предающийся скуке, делает его одним из величайших русских прозаиков XX века.
“Пятеро” — печальная семейная история из времен детства и юности Жаботинского,
проведенных в Одессе; роман,
который, собственно, не мог
удаться, потому что в основе его
лежит, как кажется, слишком абстрактная, слишком “искусственная” идея: показать на примере пяти братьев и сестер, носящих фамилию Мильгром,
пять основных вариантов “еврейского пути” в XX веке. Само
собой, еврейскую жизнь невозможно исчерпать, сведя ее к пяти вариантам, существует бессчетное множество промежуточных позиций и поворотов,
Жаботинский однако дорисовал свою пентаграмму до конца.
И все же роман не испортился,
превратившись в схему. Жизненность и трехмерность ему
придает печальный и влюбленный взгляд автора, обращенный назад из Парижа 1930-х го-

дов. Жаботинский влюблен в
Одессу своей юности, в ее шумы, запахи, краски, в ее смешанный из многих языков диалект...
Дело именно в этом — и еще в
печальном знании о судьбе евреев южной части России (в годы
революции и гражданской войны), которая была настолько
ужасна, что только Холокост
мог ее в этом смысле превзойти.
Жаботинский, видимо, предчувствовал и такое...
Этот влюбленный и безнадежный авторский взгляд еще и
окутывает всё нежным, пастельным флером, что принципиально отличает роман “Пятеро” от
произведений писателей “южнорусской школы” (Бабель,
Олеша, Багрицкий и другие замечательные одесситы). Они
прославляли остроту жизненных переживаний — любви, зрительных впечатлений, но также
и убийства; они наслаждались
языковым сумбуром и, в определенном смысле, криминальной
романтикой, без которой Одесса не была бы Одессой. Жаботинский же, в отличие от них,
написал своего рода “английский роман” на русском языке —
книгу остроумную, меланхоличную, внимательную к деталям,
психологически выверенную и,
из-за временной отдаленности
описываемых событий, несколько дистанцированную по
отношению к ним. Можно, выходит, и так стать орлом русской литературы — не претендуя на это и за четыре года до
собственной смерти.

Лувр

Анастасия Гладощук
“Все тот же образ здесь,
1
пред Лувром возникает...”
Какие литературные ассоциации может вызвать Лувр? В
прозе — роман “Западня” (1877) Э. Золя, в третьей главе которого описываются блуждания по музею невежественной свадебной процессии. В поэзии — стихотворение “Лебедь”
Ш. Бодлера, включенное в раздел “Парижские картины” второго издания “Цветов зла” (1861). Символично, что именно в
окрестностях Лувра, на площади Карусели, поэт начинает
размышлять о судьбе города:
Это, в залежах памяти спавшее, слово
Вспомнил я, Карусель обойдя до конца.
Где ты, старый Париж? Как все чуждо и ново!
2
Изменяется город быстрей, чем сердца .

К этому же десятилетию относится следующая запись в дневнике Дега: “Джотто! Не мешай мне видеть Париж, а ты, Париж, не
мешай мне видеть Джотто!” Налицо — отождествление Парижа
и Лувра, имеющее не только художественно-историческое, но
и политико-экономическое основание. “Если в былые времена
один-единственный шедевр — знаменитая статуя Венеры Праксителя — привлекал в город Книд народы со всех концов света,
скольких людей примут наши стены, призванные заключить в
себе тысячи шедевров? Париж станет, осмелюсь сказать, столицей мира...”3 — читаем в “Размышлениях о Национальном Музее” (1793) художника, коллекционера и торговца картинами
Жан-Батиста Пьера Лебрена, занимавшего должность комиссара Лувра и отвечавшего за формирование и представление музейных коллекций вплоть до прихода к власти Наполеона Бонапарта. Именно в 1793 году Лувр, чья история начинается с
крепостной башни, воздвигнутой королем Филиппом-Августом
в конце XII века в одном из углов нынешнего Квадратного дво© Анастасия Гладощук, 2022
1. Из стихотворения “Лебедь” Ш. Бодлера. Перевод В. Шершеневича.
2. Перевод В. Левика.
3. Rеflexions sur le Musеum National par le citoyen Lebrun. — P. 4—5.

[233]
ИЛ 2/2022

[234]

Лувр

ИЛ 2/2022

ра, официально становится музеем. Однако лишь по прошествии двух веков, когда министерство финансов покинет крыло
Ришелье, музей сможет занять всю площадь огромного дворца.
Энциклопедический проект, возрожденный в разгар Революции, оправдал самые амбициозные ожидания, о чем свидетельствует открытая в 1989 году стеклянная Пирамида, сделавшая
музейное пространство намного более доступным.
И все же именно дворцовое прошлое делает Лувр музеем с
большой буквы — к такому выводу пришел известный французский искусствовед Пьер Шнайдер (1925—2013), автор фундаментальной монографии о Матиссе и книги “Луврские диалоги” (1972 — первое издание; 1991 — второе, расширенное),
объединившей записи бесед с одиннадцатью современными
художниками (среди них — Марк Шагал, Хуан Миро, Альберто Джакометти), которым Шнайдер предложил погулять вместе с ним по Лувру. Цель подобного эксперимента помогает
понять предпосланное “диалогам” эссе “Сжечь Лувр”: Шнайдер хотел проверить на прочность ту связь, что установилась
между художниками и музеем на заре его существования, показать неоднозначность отношения авангарда к традиции, обнаружить то вневременное, что роднит все эпохи искусства и
называется “красотой”. Анализируя причины и значение “музеефобии” художников последних ста лет, то есть со времен
Эдуара Мане, Шнайдер часто обращается к Дега, портрет
которого дополняет редкое свидетельство — воспоминания
скромного современника “belle еpoque”, тезки известного археолога — венецианца Пьетро Романелли, родившегося в 1874
году и умершего в конце 1950-х. О его жизни мы знаем мало: в
возрасте шестнадцати лет он отправляется совершенствоваться в немецком языке (на котором впоследствии сможет
переписываться с Р. М. Рильке, влюбленным в его младшую
сестру Адельмину) в Лейпциг, но уже на следующий год переезжает в Париж, где останется вплоть до 1939-го. В Париже
Романелли настолько увлекается искусством, что по окончании Первой мировой войны будет регулярно читать лекции в
Лувре. Впервые заметка “Как я познакомился с Дега” была
опубликована 13 марта 1937 года в “Фигаро литтерер” — через
двадцать лет после смерти художника, по случаю большой
ретроспективной выставки в музее Оранжери.

Исторический план Лувра и Тюильри (1911)

Анастасия Гладощук. “Все тот же образ здесь, пред Лувром возникает...”

[235]
ИЛ 2/2022

[236]

Пьер Шнайдер
Сжечь Лувр

ИЛ 2/2022

Перевод с французского Анастасии Гладощук

Я не смогу вам ответить,
пока не окажусь в Лувре.
Невозможно говорить о живописи,
не имея ее перед глазами.

Поль Сезанн

Лувр

Как-то в дождливое воскресенье Люсьен Гитри предложил
жене пойти в Лувр. “Что, опять?!” — воскликнула она. С тех
пор как он ее последний раз туда водил, прошло лет пятнадцать.
Первое, что приходит в голову, когда задумываешься о причинах столь бурной реакции, — не иначе как бедная женщина
стала жертвой скуки. Но я склоняюсь к другому объяснению:
впечатления того дня были настолько сильны, что она помнила его, словно то было вчера. Есть музеи, ни в чем не уступающие Лувру по богатству и значительности коллекции, но это
обстоятельство не делает его менее особенным, волшебным.
Когда несколько лет назад у меня возникла мысль погулять по
Лувру вместе с художниками и послушать, что они будут говорить об экспонатах, я ожидал услышать в ответ уклончивые отказы. Ничего подобного. Имел бы я такой же успех, если бы
предложил пойти в Уфицци, или Метрополитен, или Национальную галерею? Фантен-Латур говорит за всех художников
разом: “Лувр, Лувр, нет ничего, кроме Лувра!” Такого же мнения придерживался Сезанн: “Мне кажется, в Лувре есть все,
чтобы научиться любить и понимать искусство”. Лувр — волшебное место, поскольку Лувр — не музей, а Музей.
Лувр — Музей постольку, поскольку музеем не является.
Место прогулок, место свиданий. “Мне нужно многое тебе
сказать и объяснить, — читаем в письме Бодлера матери от 16
декабря 1847 года. — Одно-единственное письмо стоит мне
гораздо больших усилий, чем целая книга. Вместе с тем все в
твоем доме внушает мне отвращение, в особенности слуги.

© Pierre Schneider
© Анастасия Гладощук. Перевод, 2022

[237]
ИЛ 2/2022

Пьер Шнайдер. Сжечь Лувр

Поэтому я просил бы тебя встретиться со мною сегодня в Лувре, в Музее, в большом Квадратном салоне, в назначенный тобою час, но как можно раньше. Впрочем, Музей откроют
только в одиннадцать. Лучшего места для беседы в Париже не
найти; там тепло и нескучно ждать; а еще это самое приличное из мест, где можно назначить свидание женщине”.
В том же Квадратном салоне прошла свадьба Наполеона и
Марии-Луизы. Путь свадебного кортежа лежал из Тюильри —
императорской резиденции — по так называемой набережной галерее, более известной под именем Большой галереи,
длина которой составляла 442 метра. Настоящая сокровищница искусства (Наполеон громоздил там отнятые у покоренной Европы шедевры), Большая галерея была всего лишь коридором между двумя королевскими домами, городским и
загородным: Лувром и Тюильри.
Лувру многое довелось пережить, прежде чем стать музеем.
В его стенах печаталась первая во Франции газета, работала
ковровая мануфактура, располагалась Французская академия
и ее младшие сестры — Академии живописи и скульптуры, а
также Биржа, пороховой склад, политические клубы, проводились революционные собрания и выборы.
Но главное, что в Лувре жили. Начиная со Средних веков,
Лувр являлся второй, а позднее — главной резиденцией французских королей. Как и всякий дом, Лувр представлял собой
обыденное пространство, где у каждой вещи есть своя функция. Когда Людовик XIV перенес королевский двор в Версаль,
Лувр утратил свои привилегии, однако стены его продолжали
хранить память об изначальном предназначении и пробуждались при любом удобном случае. Революция 1848 года вновь
сделала Лувр дворцом — дворцом Народа. Повстанцы ночевали в Большой галерее и пили из греческих и римских ваз. При
этом вели они себя ничуть не более непочтительно — надо сказать, все вазы остались в целости, — чем Дега, которому случалось вешать брюки на картину Эль Греко, ему принадлежавшую. Такая развязность — выражение практического, живого
отношения к вещи. Один плохой художник как-то сказал Дега:
“Картины — предмет роскоши”, — на что Дега ответил: “Ваши,
быть может, и да. Наши картины — предмет первой необходимости”.
Безусловно, хорошие картины — не самые лучшие вешалки. И Дега понимал, что искусство в конечном счете скорее
роскошь, чем необходимость. Поистине мучительным для него было осознание того, что живопись неизбежно переходит
из второй категории в первую, перемещаясь из мастерской
художника в апартаменты коллекционера. Мы знаем, что Де-

[238]

Лувр

ИЛ 2/2022

га с трудом расставался со своими картинами и нередко пытался их вернуть, дабы, как он говорил, исправить. Не хотел
ли он на самом деле их оживить? Ведь произведение, переставшее служить и участвовать в диалоге, умирает. По той же
самой причине Боннара однажды выставили за дверь Люксембургского музея (в те времена — музея современного искусства): смотритель застал его в тот момент, когда он, с палитрой в руке, переписывал одно из своих полотен.
<...>
В пространстве дома картина гораздо меньше замыкается
на себе, становясь предметом искусства, чем в пространстве
музея. <...> Вот почему современные художники любят Лувр.
Лувр изначально был дворцом, а не музеем: искусство там не
только созерцали — в нем жили. В его стенах словно звучит эхо
утраченной и ставшей вновь желанной проницаемости, прозрачности. Официально Лувр, по крайней мере Квадратный
салон, стал музеем в 1790 году — стал не вдруг, но постепенно,
по прошествии многих лет. Когда в 1519 году в Амбуазе умирает Леонардо да Винчи, все содержимое его мастерской, в том
числе “Джоконда”, “Святая Анна” и “Иоанн Креститель”, переходит в руки Франциска I. Так король, предпринявший строительство дворца, оказался у истоков того процесса, что преобразит его в музей. Ведь картины Леонардо уже не были частью
обстановки: словно метеориты, чужеродные в пространстве
дома тела, плотные и странные, они были предметами искусства, предметами коллекции.
<...>
Картины, завещанные Леонардо Фринциску I — корень королевских коллекций, — были раковой клеткой в теле дворца. Разрослась она мгновенно. Мысли Людовика XIII были заняты декором, а не музеем. Он мечтал превратить Большую галерею в зал
празднеств и с этой целью вызвал из Италии Николя Пуссена. “Я
так и не смог понять, что его величеству было от меня угодно”, —
напишет Пуссен. На самом деле задача перед ним стояла простая, но Пуссен, в глазах которого живопись — самостоятельный
мир, не мог примириться с тем, что его принуждают вписывать
ее в окружающую обстановку.
Понять Пуссена смог бы, вероятно, кардинал Мазарини.
Прежде чем поселиться в собственном дворце, он жил в Лувре.
Именно в его покоях — апартаменты коллекционера, зародыш
музея — Лувр впервые из пространства обитаемого становится
пространством созерцаемым. Кардиналу Мазарини были знакомы тревоги музейного хранителя. Когда Кристина, королева
Швеции, просила позволения посетить его коллекцию, Мазарини, бывший в то время в отъезде, писал своему управляющему

[239]
ИЛ 2/2022

Пьер Шнайдер. Сжечь Лувр

Кольберу: “Не дайте безумице зайти в мои покои в Лувре, как бы
кто не унес оттуда мои маленькие картины”.
Кольбер был самым ценным приобретением Людовика XIV
из всего завещанного Мазарини. Именно он собрал в Лувре все
королевские коллекции. Насчитывавшие около двухсот работ в
начале правления, к концу они расширились до двух тысяч. (На
сегодняшний день Лувру принадлежит более двадцати пяти тысяч произведений искусства, из них пять тысяч — картины, в
экспозиции же представлены две тысячи.) Историки долгое
время искали ответ на вопрос, что побудило “короля-солнце” переселиться из Лувра в Версаль. По всей видимости, его потеснили картины и скульптуры. Музей для жизни не предназначен.
Умудренный парижским опытом, Людовик XIV позаботился о
том, чтобы оградить свой дом от музейной язвы: ни один из шедевров не был использован при оформлении помещений Версаля, все предметы коллекции были перенесены в Управление королевских зданий, где частные лица могли их осматривать и
даже брать взаймы.
Официально Лувр стал музеем лишь в 1793 году — стоило
гражданину Бареру заявить перед Национальным собранием
в 1791м: “Необходимо возродить Лувр, чтобы сделать из него великий музей”. План преобразований, представленный
Давидом, был принят на следующий год. Художник претворял в жизнь проект, близкий энциклопедистам. В статье
“Лувр” Дидро предлагал объединить королевские коллекции
и, в частности, вместо макетов королевских крепостей разместить в Большой галерее картины. Вдохновленный этой
идеей, граф д’Анживилье, заведовавший изящными искусствами при Людовике XVI, поручает разработать проект реконструкции Большой галереи, который бы предусматривал
верхнее потолочное освещение. Планы, споры... В 1793 году,
дав волю воображению, Юбер Робер изобразил Большую галерею такой, какой мы знаем ее теперь. Немногим позже Робер создает вторую версию картины, на которой обращенная
в руины Большая галерея предстает в величественно печальном свете, напоминая термы Каракаллы. Так художник словно дает понять, что у обезлюдевшего Лувра есть только два
пути: стать музеем или прийти в упадок.
Покинутый королем, Лувр избирает второй путь. Постепенно дворец оказался в кольце трущоб. Округ стал пользоваться дурной славой. При Людовике XV поговаривали о том,
чтобы его снести. Лувр спасла Помпадур.
То было не самое блистательное в истории музея время, но
именно тогда между Лувром и художниками зародилась особая,
сохраняющаяся по сей день, близость. Действительно, бывший

[240]

Лувр

ИЛ 2/2022

королевский дворец стал своего рода “Кораблем-прачечной”1.
Художники и скульпторы жили и работали на антресолях Большой галереи. Они позволяли себе всяческие вольности в отношении прославленного здания и его благородных сводов, так
что из прекрасных окон то тут, то там высовывались дымовые
трубы. Куапель, Депорт, Буше, Шарден, Верне, Грёз, Давид —
все искусство XVIII века квартировало в Лувре. Художники могли ходить друг к другу в гости, переговариваться во время
случайных встреч в коридорах — одним словом, вести жизнь
настоящего сообщества. Надо думать, особенно весело жилось
им во времена Юбера Робера — в чьем нраве не было и намека
на печальные руины его картин и чьи проделки, как правило,
имели спортивный характер (например, как-то ночью он по
внешней стене взобрался на самый верх Колизея) — и его друга
Фрагонара. “Папаша Фраго” не потерял беззаботности даже среди бурь Революции. Узнав, что пенсию, пожалованную ему Людовиком XVI, сократили на две трети, старый художник стал радостно выплясывать.
— Ты в своем уме? — спросила его жена.
— Я рад.
— Рад! Что может быть хуже?
— Нас могли лишить всего.
Быть может, именно огонек свечи Фрагонара заметил Наполеон, когда однажды вечером, в 1805 или 1806 году, проходил мимо Большой галереи. Еще в 1802-м году он распорядился, чтобы
дворец отныне принадлежал не художникам, а их творениям.
Разгневанный тем, что приказ его не был исполнен, император
велел тотчас всех из Лувра прогнать. Так, около двух сотен художников — среди них Фрагонар, Вьен, Лагрене, Верне, Робер,
Давид — лишились крова.
Это изгнание ознаменовало рождение Лувра как настоящего музея. Жест Наполеона имел глубоко музейный смысл.
Император, можно сказать, исполнил тайное желание всех
хранителей, мечтающих о том, чтобы искусство обходилось
без художников. Не обладая, чаще всего, диктаторской властью Наполеона, они довольствуются формами символического остракизма, к примеру, замещая творческую индивидуальность такими понятиями, как стиль, Zeitgeist2, школа или
техника, которые, по их мысли, и порождают произведение.

1. “Bateau-Lavoir” — название знаменитого общежития художников на Монмартре, ставшего колыбелью авангардного искусства. Постояльцами “Корабля” в свое время были Пикассо, Модильяни, Хуан Грис, Бранкузи. (Здесь
и далее — прим. перев.)
2. Дух времени (нем.).

[241]
ИЛ 2/2022

Пьер Шнайдер. Сжечь Лувр

О другом мечтают художники. Стоя перед “Лёжкой косуль”
Курбе, висевшей над “Апофеозом Гомера” Энгра, Сезанн восклицал: “Ничего не видно... Хуже места не найти... Когда уже,
черт возьми, Лувром займется настоящий художник?” Сезанн, что характерно для XIX столетия, относит золотой век
к будущему, тогда как в данном случае он уже — факт прошлого. В самом деле, именно художникам короли поручали все заботы по составлению и управлению своими коллекциями.
Франциск I посылает Андреа дель Сарто в Рим, доверив ему
порядочную сумму на покупку “древностей”; завладев деньгами, флорентийский маньерист остался в Италии. Этот неприятный опыт не помешал Людовику XIV сделать Шарля
Лебрена хранителем кабинета живописи, а Куапеля — кабинета рисунка. Вплоть до прихода к власти Наполеона хранители — “консьержи”, как тогда говорили, — избирались среди
художников.
<...>
По сей день любой художник, оказавшийся в Лувре, принимает вид монарха, вернувшегося на престол после долгих
лет изгнания. Когда один гид предложил Тулуз-Лотреку и его
товарищам из Школы изящных искусств свои услуги, тот ответил: “Зачем это? Лувр — дело наших рук!”
Его слова следует понимать двояко. Художник не только пополняет коллекцию музея новыми работами, в его глазах — и,
рискнем сказать, только в его глазах — искусство прошлого продолжает жить, иными словами, не застывает как памятник культуры и предмет почитания. Сила воздействия живописи старых
мастеров на художника такова, что Энгр велел своим ученикам
надевать на глаза повязку, поскольку к полотнам божественного
Рафаэля можно было пройти лишь одним путем — мимо мерзкого Рубенса.
Единственный посетитель Лувра в XIX веке, на кого живопись производила такое же сильное впечатление, хоть он и не
был художником, — маленькая проститутка, воспетая Бодлером как “рыжая нищенка”. Первый раз она пришла в Лувр в сопровождении поэта; тот впоследствии рассказывал, как при
виде обнаженных фигур она заливалась краской и закрывала
лицо руками.
Начиная с 1848 года Лувр перестал быть местом проведения Салона. Однако он не переставал быть салоном для художников. Именно там Мане познакомился с Фантен-Латуром, когда тот копировал шедевры венецианских мастеров,
завороженный их колоритом; Фантен-Латур же, в свою очередь, представит Мане сестрам Моризо. Именно в Лувре Мане заметит юношу, пытающегося выгравировать прямо на

[242]

Лувр

ИЛ 2/2022

медной пластине “Инфанту” Веласкеса, и, обратившись к нему, воскликнет: “А вы смельчак!”.
Этим юношей был Дега. Порывая с традицией, Мане не нарушил тесной связи между современными художниками и музеем. Именно в Лувре Мане встретит старьевщика Колларде,
который будет позировать ему для “Любителя абсента” — первой картины, в которой проявилась его творческая индивидуальность. Все же Мане еще стоял одной ногой в прошлом. А
его преемники — к примеру, Сезанн?
За всю свою историю Лувр не видел более усердного, увлеченного посетителя. В старости Сезанн приезжал туда раз в неделю. Живя вдалеке от Парижа, он прикалывал к стене фотографии своих любимых картин: “Смерть Сарданапала” Делакруа,
“Прибытие Марии Медичи в Марсель” Рубенса. И неустанно
возвращался к “Флоре” Пуссена в надежде на то, что она подскажет ему заветный прием для его собственных “Купальщиц”.
Около 1900 года пали последние бастионы традиции. А между
тем художник, благодаря которому современная живопись
достигнет зрелости — Матисс, — часами бродил по Лувру вместе с Марке, выискивая “пробелы”, “слабые места” на картинах и пытаясь понять, почему даже самые великие шедевры
бывают недоработаны. По примеру своего учителя Гюстава
Моро Матисс будет посылать своих учеников в Лувр. И даже
совершив революцию, он сам не раз туда вернется — не только и отнюдь не ради удовольствия. В 1909 году он работал над
портретом Грэты Молл и никак не мог его закончить. “Он искал утешения и вдохновения, — рассказывает модель, — а потому отправился в Лувр, и мы прервали работу на несколько
дней. Внимание его привлек портрет Веронезе. Хотя дама
изображена не в белой блузке и руки у нее довольно полные и
округлые, держит она их перед собой точно так же, как я. Перенеся их на мой портрет, Матисс, по своему обыкновению,
полностью его переписал. ‘Небывалое великолепие’. Теперь
Матисс был доволен”.
Редко когда живой художник находит в Лувре то конкретное, что ищет. Скорее, Лувр дает ему поддержку в более широком смысле, как однажды объяснял сам Матисс: “Я изучал
привлекавших меня художников, подобно тому как писатели
читают разных авторов, чтобы найти самого себе близкого; я
воспитывал свой дух, а не охотился за чужими приемами! От
какого-нибудь голландца я обращался к Шардену, от итальянца — к Пуссену”. Такого рода переходы выводят произведения за рамки биографического или исторического контекста, возвращая их к анонимности, преобладавшей в ту пору,

1. “Кризис стиха”. Перевод И. Стаф.

[243]
ИЛ 2/2022

Пьер Шнайдер. Сжечь Лувр

когда королевские коллекции находились в попечении художников.
<...>
То, что роднит фаюмский портрет с портретом Мане, та
связь, что преодолевает и, можно даже сказать, отрицает Историю, проявляется лишь на фоне времени. Парадоксальным
образом только в музее — пространстве, упорядоченном искусствоведами, где все отнесено к той или иной школе, направлению или культуре — художник начинает постигать то, что не
принадлежит Истории. Музей не отрицает время, но открывает художнику глаза на другое его измерение, которому он, движимый потоком истории, также может принадлежать. Чем
сильнее ощущение скоротечности, тем настойчивее будет художник искать опоры в Лувре. Сезанн столь часто ходил в Лувр
именно потому, что принадлежал к направлению, культивировавшему мгновение: “Я хотел, чтобы импрессионизм обрел
прочность и основательность музейного искусства”. Художники возвращаются в Лувр, когда чувствуют себя растерянными,
сомневаются или решаются на что-то новое: так моряки, попавшие в бурю, вспоминают о тихой гавани. Не у Пикассо ли
однажды возникла мысль повесить свои полотна среди шедевров Большой галереи, чтобы проверить, “удержатся” ли они?
Иными словами, обладают ли они тем общим для всех великих
произведений искусства — независимо от эпохи создания — качеством, что и любители искусства, и сами художники называют красотой, не пытаясь дать ей определение, находя удовлетворение в том постоянстве, о котором говорил Малларме: “Я
не вижу, это глубокое убеждение мое, чтобы исчезло что-то из
почитавшегося в прошлом прекрасным”1.
Малларме ошибался: красота картин исчезает стремительно быстро. Стоя перед “Вступлением крестоносцев в Константинополь”, Сезанн сетовал: “Это ужасно... ведь вы ничего
не видите. И уже не увидите. Эта картина умирала, выцветала, исчезала у меня на глазах. Печальное зрелище. Годы стирают краски... В один прекрасный день от них ничего не останется”. Делакруа был одержим мыслью о смерти своих
творений, однако средства, к которым он прибегал, чтобы ее
отвратить, а именно смолы, лишь ускорили ее (сходным образом Кантен де Ла Тур убил свои пастели, стараясь их закрепить). Ars longa, vita brevis — говорит афоризм; однако для современной живописи верно обратное. “Оказавшись перед
‘Есфирью’ Паоло Веронезе в Лувре, — пишет Фенеон, — мы с

[244]

Лувр

ИЛ 2/2022

удивлением отмечаем, что белые облака, проглядывающие
между колоннами дворца Артаксеркса, плывут по черному,
как чернила, небу, а ведь когда-то оно имело модный голубой
оттенок”. И далее: “Сильнее всего почернели картины того
художника, кто с наибольшим вниманием относился к изготовлению красок, — Леонардо”. Как если бы пространство реальное, материальное хотело отомстить искусству, которое
посредством магии перспективы заменило его иным, мощным и бесплотным.
Существуют, очевидно, более эффективные способы
борьбы. “Немедленно сожгите Лувр, — восклицает Сезанн, —
если вы, черт возьми, боитесь красоты!”
Призыв сжечь Лувр исходил от художников. Начиная с Писарро и Моне и заканчивая Пикассо и футуристами, художники
неоднократно требовали разрушить музей — прежде чем их работы стали его частью. Тот же Сезанн, заявлявший: “Да, Лувр —
наша азбука”, — признавался: “Я хотел сжечь Лувр”.
Протест против музея вызывает чувство — нередко неосознанное — несовместимости прошлого и настоящего. Учиться у
Истории — значит отказаться от творчества, жизни. “С тех пор
как для шедевров стали создавать музеи, — писал Катрмер-деКенси в 1815 году, — музейные коллекции шедеврами не пополнялись”. Протест против музея столь же естественен, как неповиновение ребенка родителям. Когда Курбе ходил по Лувру
вместе с отцом, тот спрашивал его, что он думает об увиденных
картинах. “Вся эта живопись в сравнении с моей, — восклицал
Курбе со своим франшконтийским акцентом, — дэрьмо!” Может
показаться удивительным, что столь резкое суждение принадлежит художнику, явившемуся в общем и целом последним
крупным представителем традиции. Но непочтение к родителям не отменяет законов наследственности. Возможно, именно
в момент кажущегося разрыва подлинная цепочка становится
длиннее на одно звено.
У музеефобии художников есть и другие причины. Всякий музей — немного музей мадам Тюссо. Картина, попавшая в музей, изымается из обращения — выпадает из цикла жизни и
смерти. Перестает быть произведением искусства — становится предметом. Что делать с предметами? Их можно только коллекционировать. Любая коллекция, какой бы посещаемой она ни была, по сути — склад. Снятая со стены церкви
или кабаре, фреска уже не говорит с нами напрямую.
Отсутствие непосредственного контакта с публикой все более и более тяготило художников — с тех пор, как они ощутили
необходимость прямого высказывания, а именно со времен

1. Автор приводит не совсем точную цитату. В оригинале: “Ah! Giotto!
Laisse-moi voir Paris, et toi, Paris, laisse-moi voir Giotto!” — “Джотто! Не
мешай мне видеть Париж, а ты, Париж, не мешай мне видеть Джотто!”

[245]
ИЛ 2/2022

Пьер Шнайдер. Сжечь Лувр

Эдуара Мане. Поиск настоящего в изъявительном наклонении в
искусстве подразумевал отказ от всего приобретенного ранее,
иными словами, отказ от традиции, образчики которой хранит
музей. Связь между музеем и традицией становилась глубже. Оба
понятия родились в одну эпоху и отвечали одной потребности.
Замкнутому на себе искусству эпохи Возрождения необходимо
было абстрактное, изолированное от обыденной жизни пространство — так картина отделена от материального мира рамой.
Эти условия создавал музей. Невозможно затронуть основы системы, созданной Джотто, Ван Эйком и их продолжателями,
обойдя стороной то место, куда рано или поздно попадают все
картины, как люди — на кладбище. “Жизнь! Жизнь! Я был ею
одержим. Я хотел сжечь Лувр”, — говорил Сезанн.
И добавлял: “...вот дурак!” Поскольку Сезанн осознавал, что
музей не только открывает всеобъемлющее пространство искусства, но и сохраняет творческую индивидуальность. Чем сильнее
проявляется в произведении индивидуальность, тем упорнее
оно сопротивляется интерьеру. В чистом виде индивидуальное и
декоративное несовместимы. Препятствуя растворению искусства в действительности, музей (коллекция) становится истинным измерением индивидуального, его рамой. Уничтожить музей — значит отказать художнику в индивидуальности, что,
начиная с эпохи Возрождения, равносильно нанесению увечья.
Даже те, кто в XIX веке вновь открывают возможности двухмерного пространства, в котором картина обращается в плоскость, сливающуюся с плоскостью стены — реальное пространство говорит на языке декоративного искусства, — не готовы
пренебречь плотностью, самобытностью вещей (и самих себя),
хоть для того, чтобы их передать, им приходится “разрушать
стены”. Современный художник осознает, что один подход
исключает другой, но при этом отказывается делать выбор.
“Джотто, избавь меня от Парижа! Париж, избавь меня от Джотто!”1 — читаем в записной книжке молодого Дега. Мане стремится одновременно к безмолвию живописи и выразительности рассказа. Всю жизнь Матисс пытался сочетать плотность
Сезанна с декоративностью мусульманского искусства. Создается впечатление, что художники намеренно искали такого рода
противоречия, как если бы чувствовали, что современное пространство не сводится ни к реальной двухмерности, ни к иллюзорной трехмерности, но должно родиться в области их
пересечения. Так, проблема, вставшая перед некоторыми ху-

[246]

Лувр

ИЛ 2/2022

дожниками начиная с 1860 года, странным образом перекликается с главным вопросом нашего времени, которым задаются и
экономисты, и социологи, и философы: как примирить пространство личного и пространство коллективного?
Возможно, этот дуализм когда-то будет понят как ключевая
характеристика эпохи. Именно он объясняет противоречивое
отношение к музею художников последних ста лет. С одной
стороны, Лувр привлекает их и как дом, и как музей. С другой,
этот музей, будучи одновременно воплощением и отрицанием
пространства их мечты, то представляется им раем, то вызывает жгучую ненависть.
Однако огонь, которым они грозят Лувру, не горит: он —
само искусство.
<...>
Буквально воспринятое, произведение искусства ничем не
отличается от предмета. Однако предмет для искусства — лишь
основа, как дерево для огня. Произведение должно этот предмет упразднить. Материальность и вся совокупность условностей и значений, составляющих предмет, исчезают в пламени,
которое они же и питают. Это пламя не горит, и его необходимо постоянно разжигать: если однажды картина, всегда нам чтото говорившая, замолчит, виноваты в этом будем мы. В тот день
музей станет для нас всего лишь музеем. Предмет невыносим,
как безжизненное тело. Чтобы от него избавиться, нам остается
только выбросить его на свалку: история, социология, психология, эстетика сотрут в порошок то, что мы не смогли или не захотели сжечь. Однако отвергать всякое произведение искусства
по той причине, что оно содержит в себе предмет, — все равно
что избегать людей под предлогом, что они уже почти трупы.
Авраам собирался принести в жертву своего сына Исаака,
когда Голос приказал ему заклать вместо ребенка агнца. Этот
обмен был основополагающим цивилизационным актом, ознаменовавшим конец безраздельного господства буквального
толкования. <...> Голос определил тождественные сущности,
однако преобразовать и связать их должен сам человек. Вино
не станет кровью без участия поэзии. Преодолеть буквальность
можно лишь мыслью. Лишь мысль способна породить негорящее пламя. Лишь мысль способна постичь истину иллюзорного
изображения, неподвластного Истории и в то же время ей принадлежащего. Ведь История, безусловно, длится, огонь жжется, а предмет имеет вес. Но только не в момент жертвоприношения Авраама, вновь и вновь совершающегося в каждом
произведении искусства. В тот день, когда символический обмен станет невозможен, мы не пойдем больше в Лувр.

Пьетро Романелли
Как я познакомился с Дега

[247]
ИЛ 2/2022

Перевод с французского Софии Бакаевой

Хотя Дега был истинным французом, Италия сыграла в его жизни немаловажную роль. Дедушка “де Га” сбежал в Неаполь во время Французской революции и, как поговаривают,
основал там банк. Частица
“де” присоединилась к имени, но художник любил,
чтобы его называли Дегас, — как в детстве. Одна
из его сестер вышла замуж
за генуэзца Морбилли, и
поэтому в Париже Дега
всегда был окружен итальянцами.
Именно
благодаря
итальянскому языку я смог
долгие годы поддерживать
отношения с великим художником. Когда он говорил по-итальянски с легким неаполитанским акцентом, он — что было редкостью — чувствовал себя
счастливым, и его лицо
принимало забавное выраЭдгар Дега (1834—1917)
жение, напоминающее маску Пульчинеллы.
Я — один из последних ныне живущих, кто восхищался и понимал импрессионизм еще до того, как его ценность нашла
подтверждение в высокой стоимости картин. Я слышал, что о
Дега говорили как о человеке исключительном, окруженном
тайной. Увидев у Молина1 набросок танцовщицы, я (прежде
знавший лишь Каррье-Беллёза2!) загорелся желанием познако© София Бакаева. Перевод, 2022
1. Люсьен Молин — парижский арт-дилер. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Альбер-Эрнест Каррье-Беллёз (1824—1887) — французский скульптор и
художник, создавший много картин с изображением балерин.

[248]
ИЛ 2/2022

миться с художником, который несколькими штрихами смог передать такое чувство жизни. Когда я попросил представить меня Дега, мне рассмеялись в лицо.
Я часто посещал мадам Мане, которая относилась ко мне
чуть ли не с материнской теплотой. Именно у нее, отчаявшись,
я попросил рекомендацию для знакомства с недоступным художником. По выражению лица мадам Мане я понял, как сложно было сказать “да” или “нет”... Однако в конце концов она пообещала написать ему. Несколько дней спустя, сгорая от
нетерпения, присущего молодости, я отправился к ней за ответом. Ответа еще не было. Я прождал неделю и, так как ответа
по-прежнему не было, настоял, чтобы мадам Мане написала
второе письмо. Опять ничего! На третье письмо Дега, наконец, ответил: “Скажите этому итальянцу, что я не знаю, для чего ему со мной знакомиться, но раз вы меня об этом просите, я
увижусь с ним на днях за обедом”.
Я ждал недолго: уже на следующий день, ровно в 12:30,
спрашивал у консьержки дома по улице Виктор Массе, на каком этаже проживает господин Дега. Мне ответили, что он занимает три этажа, а обедает обычно на пятом. Сердце выпрыгивало из груди, когда я звонил в указанную дверь. Через
несколько мгновений я услышал медленные шаги. Дверь приоткрылась, и передо мной предстало сморщенное лицо старухи в очках из тонкой железной проволоки. Недоверчивым
тоном она спросила мое имя, велела подождать, закрыла дверь
и затем вернулась сообщить, что господин примет меня. Я прошел через пустую прихожую и оказался в очень светлой комнате, где были лишь стол, несколько соломенных стульев и
картины, одни — повернутые к стене, а другие — настоящий
праздник цвета; среди них особенно выделялся портрет господина Дюранти в библиотеке.

Лувр

Первый визит
Господин Дега (или, скорее, Дегас) сидел за столом, накрытым простой салфеткой, и ел баранью отбивную, соседствующую с десертом и чашкой дымящегося липового отвара. Напротив стоял пустой стул, а на голой столешнице лежала
газета “Свободное слово”.
Прием выдался, можно сказать, радушным, поскольку художник был очень горд тем, как хорошо он говорит с итальянцем на
его родном языке. Однако он мне сказал: “Я вас принимаю только потому, что мадам Мане три раза написала мне вас принять.
Очень надеюсь, что вы не журналист и не торговец картинами”.

Узнав, что я из Венеции, он с дружеской улыбкой заговорил о
своем давнем друге художнике Дзандоменеги, тоже венецианце.
Разговор понемногу оживлялся, и я смог распознать в этом
мизантропе чувствительность, какой могли бы позавидовать
так называемые добрые люди. Он говорил со мной о Мане с
волнением, смешанным с иронией, о своей жизни в Италии и о
родственниках, которые там еще живут. “Свободное слово”, лежащее на столе, меня немного интриговало. Потом я решил,
что за обедом эту газету ему читала Зое, служанка. Дело Дрейфуса было в самом разгаре, и, возможно, мой важнейший подвиг,
как достойного земляка Макиавелли, состоял в том, что я утаил
свое мнение и не оказался за дверью, так как на этот счет Дега
был непоколебим.
Понемногу я привыкал к обстановке: слушал, что он мне
говорил, не переставая бросать страстные взгляды на шедевры, которые меня окружали.
Дега не переносил ни похвалы, ни невежественных суждений. Однако он охотно говорил о живописи и был щедр на слова восхищения в адрес великих классических художников всех
школ, а также некоторых современников. Энгр и Делакруа, чьи
полотна он увлеченно коллекционировал, были его идолами
девятнадцатого века. В особенности Энгр. Он понемногу показывал мне все, чем владел. Ни одна из картин не висела на
стене. Он рассказал, каких ухищрений и жертв стоили ему эти
приобретения, и, когда история была особенно пикантной, заливался смехом и сам себе аплодировал.

[249]
ИЛ 2/2022

Он мне рассказал, как однажды показывал свою коллекцию одному англичанину и, провожая его до двери, произнес: “Вы увидите,
все это не переплывет океан”. Англичанин равнодушно ответил:
“О! Но пролив Лё Манш поуже будет”. Бедный наивный старик.
Он не предполагал, что вследствие его неосмотрительности его
самые любимые произведения, в том числе портрет барона Швитера, уникальное творение Делакруа, пересекут после его смерти
“ce Manche”, “этот Манш”, над которым он так потешался.
Во время наших бесед я услышал множество непечатных
слов, которые он, человек с репутацией брюзги, произносил с
удивительным изяществом.
Он испытывал глубокую симпатию к Больдини. Казалось, что
он надсмехается над ним, но, возможно, в насмешках таилась зависть к восхитительной самоуверенности этого художника, благодаря которой он и стал несравненным виртуозом.

Пьетро Романелли. Как я познакомился с Дега

Делакруа и Больдини

[250]
ИЛ 2/2022

После выставки портрета графа де Монтескье1 Дега, привыкший считать Больдини художником, который рисует женщин, намекающих своими позами и нарядами на то, что показывать непристойно, подошел к нему и сказал: “Мой дорогой Больдини, вы
обладаете великим талантом, но какое же у вас странное представление о человеческой природе. Когда вы рисуете мужчину, вы его
высмеиваете, а когда женщину — вы ее бесчестите”.
Я не думаю, что Дега был равнодушен к почестям. В глубине души он уважал Почетный легион, но не показывал, что
хочет получить орден. Дега рассказал, как однажды на одной
пышной свадьбе встретил Пюви де Шаванна, увешанного
знаками отличия, и сказал ему с легкой иронией: “Вы усыпаны орденами как звездами, и это меня унижает...”
Немецкий художник Либерманн написал небольшой научный труд о творчестве Дега. Тогда, в молодости, мне казалось,
что Дега интересуется своей репутацией за рубежом, и я предложил сделать перевод текста на французский, чтобы потом
ему прочитать. Этим я будто бы выписал себе неоплаченный
чек, так как проза Либерманна была столь сложной и путаной,
что, даже в совершенстве зная немецкий, мне с трудом удалось
сделать понятный перевод. Я провел за работой две бессонные
ночи, надеясь получить в награду маленький рисунок... Наконец я отправился к Дега, чтобы прочитать свой перевод.
Закончив чтение, длившееся почти полчаса, я, затаив дыхание, ждал от Дега слов одобрения, а он лишь посмотрел на меня с сочувствующим видом: “Если увидите Либерманна, скажите ему, что я счастлив дать ему возможность повеселиться”.
И ни одного, даже самого маленького, рисунка для меня!

В мастерской художника

Лувр

Когда наши отношения стали более дружескими, я удостоился
редкой чести быть принятым в его мастерской — настоящей
“bottega”, какой ее мыслили великие художники Возрождения.
Ничего лишнего, только творчество — необъятное и мучительное — занимало все пространство. На полу стояли картонные
коробки, набитые рисунками; картины маслом и пастелью — на
мольбертах; ящички с красками; пыльная кушетка из кретона,
один из лейтмотивов творчества Дега, которая, по воле искусства, представлялась то в самых ярких цветах, то в самых замы-

1. Портрет, созданный итальянским художником-портретистом Джованни
Больдини (1842—1931); хранится в музее д’Орсе.

словатых. Маленькая белая балетная пачка, уже ставшая серой,
подарила нам чудесный флористический образ, который мы
видим сегодня на выставке в музее Оранжери. Несколько простых искусственных цветов валялись на полу, послужив яркими
штрихами на тюлевых юбках танцовщиц.
Его модели, разумеется, знали свое дело. Он заставлял их принимать наиболее неудобные позы и извлекал из этого самую суть.
Однажды уже пожилая Тальони1 (та самая Тальони!) зашла повидаться с ним в мастерскую. Нужно было слышать, с
какой почти набожной скромностью Дега рассказывал, как
расспрашивал ее о некоторых танцевальных движениях и как
вежливо она делала ему замечания, профессионально указывая на ошибки, которые он мог допустить. Все потому, что
Дега была присуща скромность настоящих великих творцов.
Как-то один художник, по рекомендации друга, явился к Дега и показал картину, спрашивая его мнение. Дега был совершенно сбит с толку. Было видно, что картина не вызывала у него неприязни. Чувствовалось, что он хотел быть искренним...
Он начал заикаться и в итоге высказал свое мнение скорее жестами, чем словами.
Его труд был тяжелым трудом настоящего ремесленника.
Он начинал работать с первыми лучами солнца и заканчивал
на закате. А после, чтобы отвлечься, садился на трамвай и
ехал от площади Клиши до Трокадеро.

[251]
ИЛ 2/2022

Я встретил его вечером на трамвайной остановке после распродажи коллекции Руара2, где за 550 000 франков была продана его “Танцовщица у станка”. Пока он с милой улыбкой давал свои три су контролеру, я сказал ему по-итальянски: “Ну,
господин Дега, что скажете о сегодняшнем аукционе?” Ответом мне было лишь: “Sono pazzi” (“Они сумасшедшие”).
Когда была продана за баснословную сумму его картина
“Танцовщица у фотографа”, он мне сказал: “Это все устроил
Дюран-Руэль, думая доставить мне удовольствие”. Он испытывал отвращение к продавцам, а еще больше ненавидел любителей, которые покупали предметы искусства у спекулянтов.

1. Мария Тальони (1804—1884) — итальянская балерина эпохи романтизма;
ввела в балет пачку и первая станцевала на пуантах в балете “Сильфида”
(1832).
2. В декабре 1912 г.

Пьетро Романелли. Как я познакомился с Дега

“Танцовщица у станка ”

[252]

Лувр

ИЛ 2/2022

Он возмущался, когда его подозревали в нелюбви к великой живописи. Однажды в Лувре перед “Прекрасной садовницей” он обратил внимание своего спутника на одну очень
тонкую деталь. Тот посмотрел на него с изумлением: “Господин Дега, как хорошо вы знаете Рафаэля!”. На что Дега ему
ответил: “Так вы думаете, что сам я рисую д...мо?”
Хаяси, парижский торговец восточным искусством, подарил ему однажды эстамп. “Купальщицы” Киёнага имели определенное сходство с обнаженными художника. Дега подарил ему один из своих рисунков, и, когда услышал от меня,
что этот эстамп имеет исключительную ценность, ответил,
смутившись:
— И что, мне нужно будет подарить ему второй рисунок?
Беспорядок, царивший в его мастерской, был только видимостью. В пыльных папках хранились серии упражнений в
рисунке, которые формировали однородное и гармоничное
единство. Ему нравилось соединять свои первые наброски с
более поздними, и он заканчивал серию рисунком, на котором образ, по его мнению, выглядел безупречно.
Было забавно наблюдать, как он придумывает названия
своих картин. Стоя перед пастелью, изображавшей двух девушек с обезьяньими лицами, которые трогали волосы, он поребячески смеялся:
— Волосы у них тонкие или жесткие, как лошадиная грива?
Как бы ни был суров, к своим натурщицам он относился с
большой нежностью, имея неисчерпаемый запас снисходительности к их моральному облику.
Он обожал кустарный промысел Парижа и бесконечно
ценил плоды воображения мастеров Монмартра. Шляпы
именитых модисток оставляли его равнодушным, но он мог
остановиться, пораженный, перед витриной с головными
уборами за 4,95 франка. Именно благодаря этому чувству восхищения праздношатающегося человека появились шедевры, которые находятся сейчас в Оранжери. Как ни один
художник, Дега находил место для ленты или цветка.
Он не соглашался с теми, кто утверждал, что искусство не
имеет родины. Он бы хотел, чтобы все шедевры, разбросанные по миру, были возвращены туда, где они создавались.
— Говорят, что Рафаэля отправят по железной дороге, — и
прибавлял с презрением: — Чтобы показать его как в цирке
Барнума?
Он произносил имена Рафаэля, Боттичелли и других с таким удовольствием, будто смаковал вкусные фрукты. Упоминая их, он вскидывал голову, словно в молении к Богу.

Сезанн выступал против официального Салона. Дега возражал:
— Я чувствую себя мастерски униженным, когда выхожу
оттуда...

[253]
ИЛ 2/2022

Сигара
Когда стало известно, что я часто бываю у Дега, меня стали
осаждать люди, желающие с ним познакомиться. Одна молодая светская дама, обожавшая его искусство, говорила мне,
что была бы счастлива ему позировать, если бы ее тело могло
его вдохновить. Я сделал все возможное, чтобы отговорить
ее, но сдался и неохотно поговорил с Дега. В его ответе я услышал удивление, смешанное с презрением и любопытством:
— Скажите этой даме света, что я плачу сто су за сеанс.
Чего хочет женщина, того хочет Бог! Не знаю, приняла
ли она эти сто су, но она позировала Дега, так как спустя несколько дней он, не без восхищения, весело сказал мне:
— Вы знаете, у вашей дамочки прелестное тело. Цвета кубинской сигары.
После того, как он переехал с улицы Виктор Массе, я встречал его лишь случайно. Его облик приобрел трагическую красоту. Его длинные белые волосы, изношенное пальто, маленькая
круглая шляпа набекрень придавали ему вид знатного господина, превратившегося в бродягу. Даже итальянские слова, с
которыми он еще обращался ко мне, казались в его едких устах
чужеродными. Он исчез для меня, словно тень, которая со временем становится все больше и больше.
Выставка, увековечивающая его славу, внушает мне восхищение, смешанное с бесконечной радостью, ибо я с болью в
сердце думаю о суровой дисциплине, которой придерживался Дега, чтобы создавать завещанные нам шедевры.

Трибуна переводчика
[254]
ИЛ 2/2022

Роман Эйвадис
Ритуальное убийство
в редакции
Кровавая драма в письмах с прологом и эпилогом

Et in Arcadia ego sum

Этот “плач Кассандры” адресован, прежде всего, литературным
переводчикам и редакторам, а также тем “продвинутым” читателям, которые — в отличие от многих издателей и владельцев
разнообразных интернет-сайтов, тоннами публикующих переводную литературу (и не утруждающих себя упоминанием переводчика!) — понимают, что имя переводчика-писателя, как его
уважительно называли в недавнем прошлом, неотделимо от
имени автора, ибо “переводчик от творца только именем рознится” (В. К. Тредиаковский). Об этом писали многие теоретики и практики.
Was nttzt mir meine Weisheit, wenn die Dummheit regiert?1
Какой прок от бесконечно совершенствуемой теории перевода, от поиска оригинальных подходов к решению тех или
иных переводческих задач, если у издателей давно уже своя
“теория и практика” и последнее слово за ними. А они живут
в параллельном мире, и серьезные переводчики для них —
балласт, старые маразматики, которые своими принципами
только мешают коммерции. И вы уже вряд ли сможете убедить их, что это они — инопланетяне...
Вы можете сколько угодно “нудить”, что, мол, имя автора
надо транслитерировать как “Кристине”, а не как “Кристин”,
потому что она немка, а не англичанка или француженка; или
“Henrich“ — это “Хенрих”, а не “Генрих”, потому что привычный русскому уху “Генрих” по-немецки пишется “Heinrich“;
мол, давайте не будем уподобляться некоторым старым переводчикам, которые писали “Черлок Хольмс” или “Гюи де Мо-

© Роман Эйвадис, 2022
1. Какая мне польза от моей мудрости, если правит глупость? (Еврейская
поговорка.)

Уважаемая В. Ю.!
Посылаю Вам текст перевода романа К. К. “...”.
Хотел бы обратить Ваше внимание на одну особенность
текста. Мадам К., видимо, желая подчеркнуть “французский
колорит”, щедро сдобрила роман французскими фразами и
словами. Притом что действие романа происходит во Франции, все действующие лица — французы, во всяком случае говорят по-французски, и это понятно даже самому дремучему
читателю. (Для “колорита” вполне достаточно было бы “месье”, “мадам”, “мадемуазель” и прочих чисто французских
реалий!)
Я, разумеется, оставил все эти “bonjour!”, “•a va!” и т. п. (и
на всякий случай сделал сноски с переводом), поскольку не

[255]
ИЛ 2/2022

Роман Эйвадис. Ритуальное убийство в редакции

пассан” (им это простительно, поскольку многие из них учили язык исключительно по книгам)... Издатель вас выслушает — не лично, а через какое-нибудь юное создание — и сделает по-своему, и вы до конца жизни будете доказывать
коллегам, что это не вы — серый валенок, а ваш издатель...
Нормальные, вменяемые переводчики — это уже сектанты...
Я с некоторых пор при заключении договора внимательно изучаю пункт о правах издателя. И настоятельно рекомендую коллегам делать то же. Пусть издатель сколько угодно
комментирует, иллюстрирует “произведение”, снабжает предисловиями и послесловиями и т. п., но он не должен касаться ни единой запятой, ни единого окончания без ведома “автора”, не говоря уже о целых словах и предложениях...
Однако даже такая параноидальная забота о своих авторских правах не гарантирует вам (т. е. вашему имени) и вашему переводу безопасность. Убедившись в этом, я решил поделиться своей тревогой по поводу грядущей катастрофы.
Опытных переводчиков эта история немного развлечет (и
освободит от последних иллюзий), молодые, надеюсь, смогут
извлечь из нее массу полезной информации. Ну а читатели
наконец узнают хоть что-то о суровых буднях литературных
переводчиков. (С жизнью кино- и поп-звезд они уже успели
основательно познакомиться.)
Итак, выполнив по заказу одного издательства с эффектным элегантным названием перевод немецкого романа, я отправил рукопись в редакцию и через два месяца получил
“корректуру”. Остальное читатели поймут из моей переписки
с этими господами. Из этических соображений я заменил
имена инициалами. Но сохранил орфографию и пунктуацию
в письмах моих оппонентов.

[256]

Трибуна переводчика

ИЛ 2/2022

имею даже ПРАВА (не говоря уже о желании) “корректировать” оригинал.
(Не знаю, как с этим поступил мой коллега, переводивший первый роман, но я бы оставил все, как у автора.)
И еще одна просьба: я все делаю СОЗНАТЕЛЬНО, поэтому очень хотелось бы, чтобы ни редактор, ни корректор не
меняли ни единого слова без моего ведома. Я приветствую
грамотную, профессиональную правку, но категорически
против ВКУСОВОЙ... И у меня, к сожалению, уже есть отрицательный опыт “медвежьих услуг” “из добрых побуждений”.
Всего доброго
С уважением
Роман Семенович Эйвадис
Уважаемая Я.!
Спасибо за файл, но я не понимаю, как мне с ним работать.
Обычно мне присылают вордовский файл в режиме “рецензирование”, где вся редакторская правка видна, и я могу принимать ее или отклонять — по своему разумению. В этом весь
смысл. Это общепринятая практика, и именно так я работаю со
всеми серьезными издательствами уже много-много лет. Предъявлять правку АВТОРУ ПЕРЕВОДА до ее внесения — это святой
долг любого издателя:) Никаких особых амбиций у меня нет, но
я работаю осознанно, поэтому внимательно отношусь к редакторской правке: то, что улучшает текст, принимаю с благодарностью. Не забывая, однако, что “улучшать текст” иногда означает
улучшать и ОРИГИНАЛ, а это уже нарушение авторских прав и
главного принципа художественного перевода — ни хуже, ни
лучше, а именно так, как есть, т. е. АДЕКВАТНО... Я имею в виду, что если у автора, скажем, пять раз в одном абзаце употребляется слово “собака”, то я просто обязан передать это “своеобразие оригинала”:)) Я не только не хочу, но и не имею права из
посредственного автора делать блестящего стилиста. (Это я
ВООБЩЕ, а не применительно к данному автору.) Впрочем,
иногда приходится идти на компромиссы, потому что вряд ли
кто-нибудь поверит в некомпетентность автора; скорее подумают, что плох переводчик.
НО — для того, чтобы найти эту пресловутую золотую середину, я для начала должен иметь перед глазами редакторскую
правку. Присланный же Вами файл, как я понимаю, я могу прочитать или просмотреть исключительно с ознакомительной
целью. В нем ничего не видно, а я, — хоть и всегда хорошо помню свой текст и мгновенно вижу, где редактор внедрялся в него, — увы, не могу позволить себе сравнивать каждое слово корректуры с исходным текстом перевода, заглядывая туда-сюда.

Это, простите, сизифов труд:)) Да это и не в Ваших интересах,
поскольку негативно отразится на сроках. К тому же при чтении корректуры перед переводчиком стоит задача не только
разобраться с редакторской правкой, если таковая имеется, но
и еще раз, так сказать, “свежим глазом” окинуть ЦЕЛОЕ...
Надеюсь, эту ситуацию можно как-нибудь изменить?
Всего доброго
С уважением
Роман Семенович Эйвадис

[257]
ИЛ 2/2022

Добрый день, Роман Семенович!

Принятие1 редакторской и корректорской правки является
частью технического процесса подготовки книге к верстке.
(Так и хочется сказать словами моих студентов, этих высокоинтеллектуальных “бакалавров” и “магистров”: “Сама-то поняла, чё сказала?” —
Р. Э.) Варианты с правкой, конечно, находятся в редакции. Но
над ними после завершения каждого этапа была проведена работа — по принятию или отклонению с точки зрения правил
русского языка, по согласованию с предыдущим томом. По
транслитерированию наименований-названий. И так далее. Заняло это около месяца достаточно напряженной работы уже в
редакции. В результате был подготовлен текст, который я Вам и
отправила. И нам важно Ваше мнение именно о конечном продукте — том, которого ждут наши читатели. Текст не является
ознакомительным — Вы можете его править по своему желанию
в режиме рецензирования или как-то иначе. И мы будем рады получить Вашу правку.
С искренним уважением,
Я.
Уважаемый П.!
Обращаясь к Вам с полушутливой просьбой оградить меня
от излишнего энтузиазма редакторов и корректоров, я как
будто чувствовал, что меня ждут нелегкие испытания в связи
с данным проектом. И вот я получаю от Вашей сотрудницы
1. Курсив и выделение жирным шрифтом, а также восклицательные знаки
в скобках — мои и сигнализируют о том, что мой последний волос на голове при чтении данных пассажей вставал дыбом…

Роман Эйвадис. Ритуальное убийство в редакции

(Обожаю эту эпистолярную находку XXI века! Она настраивает на лирически-пасторальный лад; так и ждешь, что дальше последует: “Во
первЫх строках моего письма позволь сообщить тебе, что я жива и
здорова, чего и тебе желаю...” — Р. Э.)

[258]

Трибуна переводчика

ИЛ 2/2022

Я. З. то, что всегда называлось первой корректурой. По-моему,
она очень своеобразно поняла Ваши пожелания или указания относительно моего перевода. Судите сами (посылаю Вам нашу с
ней короткую, но не предвещающую ничего хорошего переписку):
..........................................................................................
Очень надеюсь на Ваше понимание, на Ваш профессиональный опыт и жду Вашей реакции на сложившуюся ситуацию. Самому продолжать “разъяснительно-воспитательную работу” с г-жой
З., увы, считаю делом безнадежным и вредным для здоровья...
Всего доброго
С уважением
Роман Семенович Эйвадис
Здравствуйте, Роман.
(До меня, наконец, начинает потихоньку доходить, что отчество уже
окончательно отменили. И будь вы хоть столетний старец, вы не дождетесь, адекватного обращения, сколько бы вы ни намекали на свое неприятие фамильярности, подписываясь “РОМАН СЕМЕНОВИЧ”. Видимо, все
панически боятся какой-то возрастной дискриминации... А как нам завидуют немцы! Во всяком случае, более или менее образованные, читавшие
нашу классику. У них нет обращения по имени-отчеству. Им это кажется
очень красивым — “Зергей Васильевитш” и т. п. — Р. Э.)
Высылаю вам еще раз окончательный вариант романа, но
хочу подтвердить, что Я. действовала исключительно в
рамках тех правил, которые приняты у нас в редакции. А
именно: переводчику на ознакомление высылается
ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ текст (!!!).
Объясню причину. Когда текст пестрит исправлениями, порой очень непросто воспринимать его как единое целое и часто
бывает так, что какое-то исправление поверх правки может войти в противоречие с другими — ну, например, потеряется согласование хотя бы. То есть после этого потребуется еще одна редакторская вычитка, а на это уже просто нет времени.
Также хочу сказать, что вы не правы относительно подготовки и профессиональных качеств Я. — она опытный редактор и очень ответственно подходит к своей задаче.
Что касается улучшения авторского текста. Это вопрос
философский и на этот счет есть разные мнения. (Дальше следует пошлейшая лекция по теории и практике перевода. Что называется, яйца курицу учат! — Р. Э.) Мне близко высказывание Владимира Баканова, который утверждал, что переводчик
должен сделать конфетку даже из очень посредственного
оригинала. (А вот я, например, убежден, что НЕ НАДО делать “конфетку” из дерьма! Ибо переводчик — не АССЕНИЗАТОР, а худож-

1. Не могу отказать себе в удовольствии прокомментировать это слово.
Особенно занятно слышать его в значении “высококачественный” из уст
заведующего редакцией. Впрочем, как говорится, поезд уже ушел: сегодня
уже трудно встретить человека, знающего, что может быть “качественный
рывок”, “качественное изменение”, но не “КАЧЕСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОД”,
ПОТОМУ ЧТО “качественный” — это ни плохой и ни хороший, а всего
лишь относящийся к качеству предмета… Увы, НЕГРАМОТНОСТЬ (и
отсутствие каких бы то ни было комплексов по этому поводу!) — одно из
характернейших качеств сегодняшних издателей.

[259]
ИЛ 2/2022

Роман Эйвадис. Ритуальное убийство в редакции

ник. — Р. Э.) На эту тему можно еще вспомнить легендарный
афоризм, что “романы Воннегута сильно проигрывают в оригинале”. И действительно — мы же переводим ХУДОЖЕСТВЕННОЕ произведение, а не историческую надпись на древнем пергаменте, где ни слова нельзя выкинуть. Мы работаем
для русскоязычного читателя, мы его любим и уважаем и
хотим, чтобы он получил удовольствие от чтения. Для достижения этих целей (!) вполне допустимо (!) вносить стилистическую редактуру, которая — разумеется — не должна
нарушать суть и дух повествования. (Как же, интересно, г-н Баканов делает конфетку из дерьма, не нарушая “суть и дух повествования”?.. — Р. Э.) А если подходить буквально, то тогда надо
оставлять и порядок слов, принятый в исходном языке и
его устойчивые обороты, которые на русском будут смотреться совершенно инородно. (Хочется взвыть от тоски и отчаяния! Или послать оппонента в дальний путь на языке боцмана какого-нибудь ракетного крейсера. Потому что всё это — АЗЫ
переводческого ремесла, понятные даже студенту... — Р. Э.)
В данном случае наш автор — явно не Набоков. Ваш пример
с кучей “собак” это хорошо иллюстрирует. Ведь явно же это не
какая-то словесная игра или смысловое усиление — просто стилистическая небрежность. Далее в оригинале есть место, где
чрезмерно изобилуют местоимения. Что-то вроде “она с ней
взяла ее и потом она” — к концу абзаца у читателя встанут дыбом
волосы и он уже просто отчается разобраться где тут речь о матери, где о дочке, а где о гостинице. (Где мой “оппонент” взял это
“она с ней взяла ее и потом она”, для меня — загадка. — Р. Э.) Конечно же не стоит тут слепо следовать за автором — читатель этого не оценит, а будет только недоволен работой издательства над рукописью.
Ваш перевод получился вполне добротным и качественным1. Чувствуется опыт и рука мастера. Конечно же глаз “замыливается” и местами редактор отполировал (запомните это
слово! — Р. Э.) ваш текст, что нисколько не исказило первоначальный смысл. Таких мест не так уж много. Что же касается “улучшения” оригинала, давайте договоримся, что та-

[260]

Трибуна переводчика

ИЛ 2/2022

кова наша издательская политика (!!!). Она же вас ни в коем
случае не ущемляет, ведь так? Поэтому предлагаю следующий
вариант: прошу вас прочитать этот текст не глазами переводчика, а глазами читателя. Абстрагируемся от того, что было у автора, что исправил редактор. Вы совершенно правильно сказали — “надо свежим взглядом окинуть целое”. Смотрим,
и если глаз за что-то цепляется — тогда помечаем.
Надеюсь, что мы найдем с вами консенсус и завершим на
этом работу с текстом, потому что времени у нас немного — в
понедельник я хотел бы отправить файл на верстку.
(Интересно еще то, что мой “оппонент” сам мне признался, когда я
сказал ему, что правильней все же называть автора “КРИСТИНЕ”, а не
“Кристин”, что он-то со мной согласен, но “Москва”, т. е. их хозяева,
видите ли, решила, что правильней “КРИСТИН”... То есть какая-то московская барышня дает указания — через голову переводчика! — заведующему редакцией... — Р. Э.)
Уважаемый П.!
Спасибо за “оперативный” и исчерпывающий ответ, а также за краткую лекцию по теории и практике перевода, в которой я, впрочем, не нашел для себя ничего нового. Теперь я
охотно верю, что Я. “действовала исключительно в рамках
тех правил, которые приняты [у Вас] в редакции”. Но я эти
“правила”, тем не менее, по-прежнему считаю совершено дикими. Чтобы текст, который через три дня должен идти на
верстку, не “пестрел исправлениями”, затрудняющими его
восприятие, ознакомление с редакторской правкой в серьезных издательствах происходит на более ранней стадии. Тем
более что я сдал перевод на целый месяц раньше указанного
в договоре срока, и в том, что на снятие вопросов и “работу с
редактором’ (есть такое понятие в литературной практике)
осталось всего три дня, моей вины уж точно нет. Однако теперь все это уже — “разговор в пользу бедных”. Лет десять назад (когда моя нервная система была менее восприимчива к
подобным перегрузкам) я бы просто заставил Ваше издательство соблюдать закон об охране авторских прав (переводчика) и проделать все как должно (существуют вполне реальные
и очень эффективные меры воздействия на нарушителей этого закона). Но сейчас я не стану ни с кем воевать, я попробую
последовать Вашему совету и прочитать “конечный продукт”
редакторской работы Я. З. Хотя бы из любопытства. А там будет видно.
Всего доброго
С уважением
Роман Семенович Эйвадис

[261]
ИЛ 2/2022

Роман Эйвадис. Ритуальное убийство в редакции

Уважаемый П.!
К сожалению, вынужден Вас огорчить: моя самоотверженная попытка ознакомиться с “конечным продуктом” работы редактора — предпринятая мной исключительно из гуманных соображений, чтобы избежать серьезного конфликта, — лишь
окончательно убедила меня в том, что все это — вопиющая профанация и безумие. Даже просто прочитать 14 авторских листов за три-четыре дня, имея и другие занятия (преподавание, переводческую работу и личную жизнь) — задача не из простых. А
если необходимо еще и анализировать правку (которая мне все
же очень хорошо видна, потому что это совершенно не мой язык,
не моя лексика, НЕ МОЙ ГОЛОС), то ни о какой “верстке в понедельник” и даже “во вторник” НЕ МОЖЕТ БЫТЬ И РЕЧИ.
Что касается правки, то это как раз — яркий пример той
самой “вкусовой” и при этом беспардонной правки, от которой я и просил меня избавить, сдавая рукопись. Я не против
борьбы с обилием местоимений, каким-нибудь не очень органичным порядком слов и т. п. Я готов обсуждать и более серьезные моменты, но я должен иметь возможность выразить
СВОЕ понимание и видение того или иного проблемного
момента, и чаще всего в таких случаях, если сомнения редактора обоснованы, я придумываю некий третий, СВОЙ вариант.
Редактор же, забыв, что это не ЕГО интеллектуальная собственность и не ЕГО имя будет стоять на обороте титула, не
“отполировал”, как Вы изволили выразиться, а просто методично переписал, точнее ПЕРЕКРАСИЛ текст на свой вкус, не
останавливаясь даже перед искажением смысла, изменением внутренней структуры текста (например, беспощадно
изничтожая внутренние монологи главного героя, изменяя
тема-рематические отношения, не считаясь со стилистически-синтаксическими особенностями оригинала и т. п.), не
говоря уже о таких “дамских” перлах, как “животинка”, “проказница” и т. д., которые чужды не только моему лексикону,
но и авторскому и к тому же резко диссонируют с характером
персонажей. А между тем редакторские внедрения в текст, касающиеся смысла или стиля, во всех цивилизованных издательствах всегда делались С ВОПРОСОМ (этого требует не
только авторское право, но и элементарное уважение к автору перевода). Без ведома автора можно править только грамматику, орфографию и т. п., да и то если у редактора есть абсолютная уверенность в своей правоте.
У меня сейчас нет возможности давать подробную оценку
действиям редактора, я просто хотел как можно скорее поставить Вас в известность о том, что предложенный Вами
путь не спасет положение. В ТАКОМ ВИДЕ печатать мой пе-

[262]
ИЛ 2/2022

ревод я Вам не позволю. Я не допущу, чтобы моя репутация
приличного переводчика пострадала из-за гипертрофированного трудового “энтузиазма” Вашего сотрудника.
Увы, я вынужден обратиться к руководству издательства.
Если я не найду понимания и там, мы обсудим возможности
минимизировать ущерб для обеих сторон.
Всего доброго
С уважением
Роман Семенович Эйвадис

Трибуна переводчика

Уважаемая Т.!
Мне очень жаль огорчать Вас, но Вы, наверное, уже проинформированы о конфликте, возникшем по поводу моего
перевода.
Поверьте, это не блажь, не старческие причуды. Я в принципе не люблю конфликты и всячески их избегаю. Но я не
могу позволить кому бы то ни было обращаться со мной,
вполне “адекватным” переводчиком с многолетним опытом
и сложившейся репутацией, как со студентом, которому
плевать, что будет с его переводом — лишь бы напечатали! У
меня публикаций более чем достаточно, и мне не надо самоутверждаться, я не требую НИЧЕГО ЛИШНЕГО. Я всего-навсего хотел бы, чтобы меня ознакомили с правкой и дали возможность ее оценить и, в зависимости от ее правомерности,
(частично или полностью) принять или отклонить. Тем более что я сдал рукопись на целый месяц раньше указанного в
договоре срока...
А мне практически швыряют в лицо готовый (и, как выясняется, изуродованный) текст и требуют, чтобы я в течение
3—4 дней его “одобрил” и благословил на верстку. Это невозможно.
Очень надеюсь на Вашу поддержку. Вы, как переводчик,
не можете меня не понять.
Прилагаю копию своего последнего письма П. Щ.
Всего доброго
Роман Эйвадис
P.S. Даже если бы правка была гениальной, такая практика
порочна, и, в сущности, за тридцать с лишним лет работы с разными (в том числе и иностранными) издательствами я впервые
сталкиваюсь с подобным неуважением к переводчику.
Здравствуйте, Роман,
Мне очень жаль, что именно с Вашим переводом произошел такой неприятный казус. Поверьте, наши сотрудники ни

[263]
ИЛ 2/2022

Роман Эйвадис. Ритуальное убийство в редакции

в коей мере не хотели ранить Вашу профессиональную гордость (какой слог!.. — Р. Э.), и хотя, как я вижу, в некоторых
случаях они действительно “погорячились”, сильного искажения стиля я не увидела, сравнив (правда, лишь по нескольким
страницам) Ваш оригинальный перевод и исправленный
текст...
Я сама переводчик и, как и Вы, бываю возмущена, когда редакторы беспощадной рукой правят мои тексты. Буквально пару месяцев назад я сама чуть не поссорилась с редактором из-за
своего перевода(((Но я обязана помнить, что книгоиздание —
процесс коллективный, и что не зря целый штат редакторов
и корректоров во всех издательствах контролируют переводческий (!) процесс (Слава Богу! Наконец-то я узнал, что делают
и что контролируют эти господа!.. Век живи, век учись... — Р. Э.)
Обычно процентов 70% правки вносится “по делу”, но случается, к сожалению, что оставшиеся 30% действительно
портят стиль переводчика или даже искажают смысл оригинального текста. Именно поэтому мы ВСЕГДА посылаем
правку переводчику на просмотр, чтобы он рукой мастера
еще раз прошелся по тексту и привнес в него окончательные
штрихи, уже после того, как редакторы сделали черновую работу — убрали повторы, разнооборазили бедный авторский
стиль (!!) и т. п. (Невольно вспоминаешь слова гайдаевского героя:
“Иван Васильевич, когда вы говорите, такое впечатление, что вы бредите”. Дилетанты, гордые своей причастностью к такому благородному виду деятельности, как КНИГОИЗДАНИЕ, с упоением говорят о
“высоких материях”, не допуская даже мысли, что собеседник тоже
“в курсе”... — Р. Э.)
К сожалению, в режиме правки текст послать мы не можем, потому что над ним работали три человека, каждый в
своем файле вносил исправления и принимал их.
Очень прошу Вас еще раз прочитать текст и выправить те
места, которые, на Ваш взгляд, требуют корректоровки. Конечно, за три дня Вам не управиться — назначьте дату сами!
Понимаю, что Вы, должно быть, страшно устали от этого
текста, но, чтобы всем нам было потом приятно брать книгу
в руки, давайте еще немного помучаемся, хорошо?
Я поговорю с начальством о том, чтобы выплатить Вам
небольшую компенсацию за дополнительные усилия — раз у
нас назрел конфликт, с этим романом придется еще повозиться.
Кстати, посылаю Вам эскиз обложки первого романа —
очень интересный ход, на мой взгляд: обложка с вырубкой,
через которую виден пейзаж Лазурного берега, и с клапаном,
которым можно закладывать страницы. как она Вам?

[264]
ИЛ 2/2022

Хотела еще сказать, что мы очень ценим возможность нашего сотрудничества и сделаем все возможное, чтобы уладить все миром.
С уважением,
Ваша Т.

Трибуна переводчика

(Язык, на котором эти господа говорят о проблемах перевода, их манера изъясняться, невольно наводит на мысль, что это какая-то “художественная самодеятельность” в области книгоиздания... Что называется, полное отсутствие всякого присутствия! Они увлеченно
играют в эту игру, они очень высокого мнения о своей компетенции.
При этом никто из них не удосужился прочитать НИ ОДНОЙ книги по
теории художественного перевода, а если все же “удосужились”, то
непонятно, чем они в момент чтения думали.
Помните режиссера самодеятельного театра из фильма Рязанова
“Берегись автомобиля”, роль которого исполняет Евгений Евстигнеев? “Перестаньте пороть отсебятину! Во времена Шекспира не было
сигарет ‘Друг’”! И: “И не забудьте сказать: ‘Быть или не быть!’” — более наглядной иллюстрации к данному явлению, пожалуй, не найти.
Однако это только цветочки. Ягодки — впереди! — Р. Э.)
Дорогая Т.!
Спасибо за Ваш тонкий, сбалансированный подход к ситуации:) Я, честно говоря, опасался, что Вы — перед лицом угрозы срыва сроков — так сказать, встанете на защиту интересов издательства.
Мне и самому очень хочется поскорее унести ноги из этого проекта:). Но передо мной и в самом деле стоит “сверхзадача”: мучительно сравнивать два текста и убивать эти “30%”,
которых, уверяю Вас, как минимум все 50 (я тоже просмотрел
лишь 10 страниц, и мне этого удовольствия хватило за глаза,
а впереди еще в 20 или 30 раз больше... Я продолжу эту гармонизирующую душу работу, но умоляю Вас проследить за тем,
чтобы на верстку пошел именно тот текст, который я Вам
потом пришлю! То, что я сочту возможным и полезным принять, я приму, а то, что меня не убеждает и даже раздражает,
я вычеркну. Хочется верить, что я не впустую потрачу кучу
драгоценного времени...
Я не буду вникать во все эти “унификации” и “транслитерации” (это, в конце концов, дело издательства), хотя меня
уже подбросило, когда я увидел название “Две пальмы” и к нему сноску с переводом на французский (?!..) Опять же, я не
знаю, что там с названиями и наименованиями в первой книге, на которые редактор ориентировался во время “унифика-

ции”; было бы очень обидно, если правильнее у меня (у меня
все же под боком был французский переводчик и бывший редактор), а эталоном станет первая книга... Но решать Вам.
Что касается сроков, то пока я даже представить себе не
могу, сколько на это потребуется времени. Единственное, что
я могу обещать, это усиленный темп работы.
Про обложку, к сожалению, ничего сказать не могу: тут я
не специалист. Вроде ничего:)
На материальной “компенсации” я не настаиваю:)) Лучшей компенсацией для меня был бы нейтралитет редактора...
Всего доброго
С уважением
Роман

[265]
ИЛ 2/2022

1. Не следовать догматически за авторским текстм.
Читатель вряд ли заглянет в оригинал — он узнает автора по русскому тексту, поэтому русский текст должен
быть легок для восприятия и полностью адаптирован к
пониманию российским читателем.
Это значит, что мы не должны идти за буквой авторского
текста, а скорее, впитывая дух оригинала и авторский стиль,
переводчик создает собственный аналог на русском языке,
максимально приближенный к духу оригинала, но без ущерба для русского языка. (Какое счастье, что мне наконец-то открыли эти сверкающие, заоблачные истины — о “духе оригинала” и об
“авторском стиле”!.. Невольно представляю себе, как мой одиннадцатилетний внук, необыкновенно начитанный и умный отрок, берет
с моей же полки, скажем, “Перевод — средство взаимного сближения народов”, “Прогресс”, Москва, 1987, и, прочитав одну из статей
этого сборника, покровительственным тоном дает деду парочку советов о том, как надо переводить художественную литературу... Но

Роман Эйвадис. Ритуальное убийство в редакции

Роман, спасибо за понимание! Увы, конфликты между переводчиками и редакторами случаются нередко, как у нас, так и
в других издательствах.
Очень прошу Вас, работая с текстом, иметь в виду следующие
издательские принципы “...” (название издательства. — Р. Э.):
(Далее опять — не менее пошлая “лекция”, от которой должны перегореть пробки у любого приличного переводчика, не говоря уже о
серьезных теоретиках перевода! Одно сплошное изобретение велосипеда. Но не того, что был благополучно изобретен без них, а какого-то
говнохода с квадратными колесами, езда на котором опасна для жизни. — Р. Э.)

[266]

Трибуна переводчика

ИЛ 2/2022

ему это было бы в какой-то мере простительно. А вот моим “оппонентам”, этим провинциальным артистам книгоиздательской самодеятельности, которые не стыдятся давать советы “космического
масштаба и космической же глупости” “человеку с университетским
образованием”, следовало бы МОЛЧАТЬ И СЛУШАТЬ!.. МОЛЧАТЬ И
СЛУШАТЬ!
Увы, они предпочитают говорить... Зверская серьезность и
НАЗИДАТЕЛЬНОСТЬ, с которой эти милейшие джентльмены и “дамы,
приятные во всех отношениях”, дружно возвещают прописные истины, — верный признак дилетантизма. — Р. Э.)
Если еще более конкретно: если автор пять раз в одном абзаце упоминает одно и то же слово, мы (со вздохом) меняем текст,
разнообразя его словарный запас)) (Спешу успокоить читателей и,
прежде всего, коллег: что касается пресловутой “собаки”, ПЯТЬ РАЗ упоминаемой в одном абзаце, я в принципе того же мнения, и мы с редактором — при нормальном “раскладе” — решили бы этот вопрос в
РАБОЧЕМ ПОРЯДКЕ. — Р. Э.)
2. Серийность
Это роман — серийный, в предыдущем романе уже были
введены какие-то правила (я не вдавалась в подробности, если честно), поэтому все эти “унификации” и “транслитерации” не трогайте, пожалуйста.
Разве что увидите нечто вопиющее — тогда сообщите мне,
хорошо? В этом случае придется вносить правку в первый
текст.
3. Не думаю, что Вам стоит сравнивать Ваш изначальный
текст и редакторскую правку — это сильно затрудняет дело. Я
уверена, что если Вы начнете читать последний вариант, то
сразу заметите же все “ляпы”. По крайней мере, я сразу вижу,
когда мои любимые выражения были заменены, или когда
мысль, над которой я долго размышляла и мучительно формулировала, изменили в худшую сторону.
4. Не могу назвать детективы К. шедеврами мировой литературы, но давайте сделаем все возможное, чтобы читателям они понравились))
С уважением,
Ваша Т.
Дорогая Т.!
Я не испытываю никаких родственных чувств к этой раскрученной графоманке К., но я все же литературный переводчик и должен стремиться как минимум к пресловутой “золотой середине”. Я должен считаться не только с “читателем”,
но и с коллегами, которым мой перевод когда-нибудь может

попасться на глаза. Одним словом, Ваш намек я понял. Попробую залезть на елку, не ободрав задницу...
Про “унификации” и “транслитерации” я уже сказал.
“Изначальный текст” и “редакторскую правку” я специально
не сравниваю. Я просто читаю текст, присланный З., и почти в
каждом предложении (не говоря уже об абзацах) мгновенно вижу ее руку. И тогда уже смотрю в “изначальный” текст...
Короче говоря, работаем.
Всего доброго
С уважением
Роман

[267]
ИЛ 2/2022

Дорогой Роман,
Коллеги ООООЧЕНЬ просят Вас оставить где можно
французские словечки — в первой книге, как выяснилось, их
несть числа, все вычищать нет возможности, поэтому если
можно, пощадите их по возможности, хорошо?
Ваша Т.

Дорогая Т.!
Спешу сообщить Вам, что впереди уже замаячил финиш:
мне осталось 50 стр. Впечатлений, конечно, масса... Потраченного времени безумно жалко, но я все же доволен: у меня
теперь есть богатейший (местами просто сенсационный) иллюстрационный материал для очередной статьи по теории и
практике перевода... Вы тоже получите удовольствие, можете
мне поверить:)))
Всего доброго
С уважением
Роман
Дорогая Т.!
Посылаю Вам файл корректуры и краткий анализ редакторской правки отдельным файлом. Я работал в режиме “редактирования”. Вы можете скрыть мою правку и отправить
файл прямо на верстку. (О чем я Вас и прошу:)) Я же не враг

Роман Эйвадис. Ритуальное убийство в редакции

Понял, Т. Как скажете. (Именно этого я и опасался — что мы
будем ориентироваться на первую книгу, независимо от степени ее совершенства. А вот если бы редактор ПЕРЕД НАЧАЛОМ работы над таким сложным проектом связался с обоими
переводчиками и посоветовался с ними по этому поводу, все
было бы иначе. Но опять же — нет худа без добра: век живи, век
учись. Ученье — свет, а за свет нужно платить...)
Роман

[268]
ИЛ 2/2022

своему тексту! Хуже он уж точно не стал. Смею надеяться, что
он стал гораздо лучше: я выскреб из него всю эту дилетантскую чушь, весь этот дамский “сюсюк” (есть такой литературный жаргонизм). Так что можете смело довериться мне.
Всего доброго
Роман
Краткий анализ редакторской правки:

Трибуна переводчика

Уважаемые коллеги!
Так как мне неизвестно, сколько было редакторов и кто
какую часть перевода редактировал (мне сообщили, что
это — “коллективный труд”), я буду в дальнейшем называть
этот “творческий коллектив” РЕДАКТОРОМ, и пусть эти господа сами делят лавры победителя в этой гонке со здравым
смыслом.
Итак, после знакомства с присланным мне “конечным результатом” могу без преувеличения сказать, что это был уже
не мой перевод романа, а фантазии по мотивам романа К.
Шедевр графоманства, не имеющий никакого отношения ни
к переводу, ни к оригиналу.
1. Редактор настолько не считается с автором, что расставляет абзацы по своему усмотрению (как Софья Андреевна Толстая, расставлявшая абзацы в рукописях Льва Николаевича,
начисто лишенного чувства абзаца, — с его, однако, согласия!..) и на каждом шагу в той или иной степени изменяет
смысл текста (не говоря уже о его стилистических особенностях), последовательно уродуя его примитивными домыслами и вымыслами.
Целый абзац вообще переставлен в другое место!
Так может, вообще не стоило издавать этого автора?.. А то
получается, что это вовсе не редактирование, а ритуальное
убийство перевода, а заодно и оригинала.
2. Если уж редактор сознательно или неосознанно переписывает текст по своему вкусу, то он должен иметь хоть какието элементарные литературные задатки и навыки. Но анализ
правки позволяет мне сделать вывод о его полной несостоятельности как литератора. Да, надо отдать ему должное, он
видит проблемные места в тексте, но абсолютно не в состоянии справиться с ними самостоятельно. ДА И НЕ ДОЛЖЕН
этого делать! Его задача — лишь указать автору перевода на
“шероховатости” и предоставить переводчику — литератору-профессионалу! — устранить эти изъяны. Вместо этого он
берет на себя смелость самостоятельно, причем радикально

1. Французское ругательство.

[269]
ИЛ 2/2022

Роман Эйвадис. Ритуальное убийство в редакции

изменять текст. И демонстрирует при этом примитивное, допотопное представление о стилистике: он совершенно не
учитывает, диалог ли это, авторская речь или внутренний монолог. Он, как зомби, исступленно изничтожает соседство
однокоренных слов и любые повторы, даже если они трижды
оправданы...
Редактор полагает, что “правильная” проза — это гладкописание, он не СЛЫШИТ речь, а тупо заменяет любые “шероховатости” нелепыми, немыслимыми словами, пошлейшими штампами — плюс страдает НЕДЕРЖАНИЕМ ПЕРА... Это
просто какой-то патологический графоманский зуд. Хоть одно слово, — а мое! Ну, хоть поменять местами два слова!.. Так
пусть берет любую газету и утоляет эту жажду!.. (Часто такое
бывает с внештатными редакторами, желающими показать
свою “эффективность”.)
ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ убирая лишние “было”, “были” (будь то
диалог или авторская речь), однокоренные слова и т. п., он
сам делает ТАКИЕ СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ОШИБКИ, ЧТО
ВЯНУТ УШИ, заменяет “неправильное” словами или выражениями, которые выглядят седлом на корове:
“...Дювалю показалось, что на пуговицах... ‘красуется’
эмблема Черутти” (уже если “красуется”, то это должно было
броситься в глаза, а не “показаться”!)
“поместил на стойку блюдечко” (вместо “поставил”)
вместо “на...этаже живут...” (в отеле) — пишет “обитают”,
“размещены”... (А это прямая речь... “Разместить” можно роту солдат или группу туристов...)
вместо “Ты хоть представляешь себе, что это за работа?” —
“Ты хоть представляешь себе, что это за адский ад?” (Это
что — “тетенькинский” стиль или т. н. “олбанский” язык?)
— Putain de merde!1 Вы что, мне мертвенького подсовываете?! вместо “...хотите мне пришить убийство?!”
Редактора то и дело подводит языковое чутье:
“чувствовала” и “ощущала” себя — НЕ АБСОЛЮТНЫЕ
СИНОНИМЫ!..
смотрела на него “так виновато, словно решила, что он немедленно ее арестует” (так не говорят!)
“Я попала в неприятности” (!!!)
“Я какое-то время не стану выходить на связь...” (вместо
“не буду”... Это уже другой смысл!!)
“клавиша” (электрического) выключателя вместо “кнопки” (редактора не смущают ассоциации с компьютером или

[270]

Трибуна переводчика

ИЛ 2/2022

роялем). Да, сегодня выключатели часто выполнены в виде клавиш, и тем не менее, мы говорим “кнопка выключателя”... Тем
более что в каком-то старинном ФРАНЦУЗСКОМ домике вполне может быть обыкновенный, допотопный выключатель. А
главное — в оригинале на этот счет нет никаких уточнений...
“...сделал вид, что ни секунды не сомневаюсь” (ни секунды
не сомневался — можно, а...юсь — НЕЛЬЗЯ. Но редактор не
чувствует это...)
“для такого большого мегаполиса” (как будто бывают
маленькие мегаполисы!)
“времени было преизрядно” вместо “было уже поздно”
“за столь поздний звонок” (редактор не чувствует грани
между стилями — его все время тянет к “ломоносовскому штилю”! Я все ждал, когда он уже напишет “в ночи”:))
То без нужды везде сует “весьма”, то заменяет “раза два”
на “пару раз” (просторечие) или “дал газу” — на “ударил по
газам”, “поспешил к машине” на — “рванул к машине” (притом что это — авторская речь!)
Редактор смело изменяет смысл (масса примеров).
“Тебе же не было и двух лет, когда прадедушка с прабабушкой держали птичий двор. Птичник (!!) был внизу, а дедушка
с бабушкой жили наверху”. (Вместо “Тебе же не было еще и
двух лет, когда у прадедушки с прабабушкой был птичий двор.
Они (т. е. прадедушка с прабабушкой! — Р. Э.) жили внизу, а дедушка с бабушкой наверху”.)
“Строго говоря, на Рю де Мимон было два арабских парикмахера, а еще двое обслуживали исключительно африканцев — людей с иным типом волос”. (Как будто арабы — не африканцы... Вместо “Строго говоря, на Рю де Мимон было два
арабских парикмахера, а еще двое на этой же улице обслуживали африканцев с другим типом волос”. (т. е. негров! — Р. Э.))
Перечень примеров можно было бы продолжить.
Редактор совершенно не учитывает, КТО С КЕМ говорит.
НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦИИ говорит своему комиссару:
“месье Дюваль”!.. (вместо “Дюваль”) То же самое — с коллегами, которые обращаются друг к другу по фамилии, а к начальнику — “комиссар”.
Все личные местоимения редактор заменяет на “женщина”, “девушка”, “мужчина”, “молоденькая женщина” словно
опасаясь, что у читателя плохо с памятью и он не сможет припомнить, о ком идет речь. (Прием, устаревший еще лет сто
назад и употребляемый лишь в дамских романах для умственно отсталых домохозяек.)
Особое место в редакторской версии занимает “отсебятина”:

[271]
ИЛ 2/2022

Роман Эйвадис. Ритуальное убийство в редакции

“наглого интригана, хозяина положения” вместо “его”,
“паршивец” вместо “он” и т. д.
У “обаятельной” вместо “этой” крошки Мартин...
“Эта вздорная дамочка” вместо “она”
“Дюваль подавил зевок” (в оригинале — ничего подобного!)
“плотину самообладания прорвало” вместо “И тут ее [героиню!] прорвало”
“Благодаря своей работе, он слишком хорошо представлял все сложности в работе системы правосудия” —
вместо “Он был хорошо знаком с этой проблематикой”. (Это
все равно что сказать вместо “Бог” — “то высшее существо, которое мы чтим” или что-нибудь в этом роде... Не говоря уже о
“работе” два раза...)
И “девушка охотно принялась посвящать комиссара в
тысячи житейских мелочей размеренной жизни в горах,
которая совершенно не похожа на нервную суету, царящую в
Ницце и в Каннах” — вместо “и она принялась рассказывать о
своих трудовых буднях в горах и о жизни, которая совершенно
непохожа на нервную, суетливую жизнь в Ницце и в Каннах”.
Пресловутые “унификация” и “транслитерация” тоже вызывают недоумение.
Как можно, не зная французского, делать это наобум святых, не призвав на помощь специалиста, для меня — загадка.
Понт-Карно вместо Пон-Карно, Санс-Абрис вместо Санзабри... Кредит Фонсьер де Монако вместо Креди Фонсье де
Монако, Си-Фи-Эм!!! (Креди Фонсье де Монако) — вместо
КФМ!
И как можно, например, из французского имени “Анни”
сделать какое-то американское или английское “Энни”?..
Зная, к тому же, что речь идет о француженке, мадемуазель
Шатель?.. Это все равно что из “Пьера” сделать “Петера” или
из “Жана” — “Иоганна”!.. (Неужели реактор никогда не слышал имени знаменитой актрисы Анни Жирардо?..)
Столкнувшись с несколькими “перлами” вроде “мертвенького”, я имел все основания аннулировать “конечный
результат” и потребовать повторного редактирования. Однако я выбрал меньшее из зол (для всех нас). Я проделал огромную работу и привел перевод в надлежащий вид, что-то приняв, что-то категорически отклонив, во многих случаях
придумав свой, третий вариант и т. д. Поэтому еще раз настоятельно прошу отправить на верстку именно присланный
мною файл и хотел бы затем увидеть и верстку.
Обжегшись на молоке, я, к сожалению, теперь вынужден
дуть на воду и хотел бы (на всякий “пожарный” случай) преду-

[272]

Трибуна переводчика

ИЛ 2/2022

предить “редакторский коллектив”: если кому-то вздумается
пренебречь мнением переводчика и продолжить политику
“единовластия” и “художественной самодеятельности”, мне
придется принять соответствующие меры. Но я все же очень
надеюсь, что мы наконец поняли друг друга и все недоразумения позади...
Мне искренне жаль, что я невольно стал источником неприятных переживаний для сотрудников редакции, но надеюсь, что, ознакомившись с этим кратким анализом правки,
они смогут меня понять (и простить:)).
С уважением
Роман Семенович Эйвадис
Добрый вечер, Роман Семенович!
Вы проделали колоссальную работу над текстом этой книги, за что мы вам очень благодарны. (Однако от стыда никто не
умер. И даже не извинился за столь вопиющие проявления непрофессионализма. — Р. Э.) Тем не менее, у нас остались некоторые вопросы (они отмечены в тексте). Дело в том, что мы издаем только переводную литературу и, хотя почти все
являемся переводчиками, правда с английского (у меня первая книга вышла в 1999 году), стараемся, чтобы наш сугубо
русскоязычный читатель не спотыкался на кальках с чужого языка и не ломал голову над усложненными конструкциями, которые часто возникают при попытке сохранить букву автора. (Опять лекция! Одно сплошное постдипломное
образование... — Р. Э.) Конструкции типа “она ему сказала, а
он ей ответил”, а также бесчисленные повторы в одном абзаце местоимений (еще есть варианты всех склонений одного
местоимения в абзаце) или одних и тех же слов и даже словосочетаний, приемлемые, скажем, в английском и, вероятно, в
немецком, для русского уха и глаза довольно неприятны. Мы
также стараемся избегать излишнего употребления пресловутых “был” — ведь русский язык богат синонимами! (Неужели?.. А я-то, болван старый, думал, что только немецкий богат синонимами!.. — Р. Э.) — а также слов-паразитов, вроде “как будто”,
“уже” и прочих подобных.
Я отметила в тексте в виде Примечаний сомнительные с
точки зрения понимания моменты (корректор обязательно
потребует объяснений), а также выделила цветом (разными
цветами) повторы. Мы будем очень признательны, если вы обратите на них внимание и поможете нам сделать эту книгу приятной для неискушенного в тонкостях перевода читателей.
С уважением,
Я. З.

[273]
ИЛ 2/2022

Роман Эйвадис. Ритуальное убийство в редакции

Уважаемая Я.!
Благодарю Вас за дополнительные “сомнения”, “предложения” и т. п., которые действительно помогли еще немного
улучшить текст. Правда, в некоторых случаях я пошел Вам навстречу, не совсем разделяя Вашу точку зрения, — просто для
того, чтобы еще больше не затягивать процесс. Кроме того, я
давно уже руководствуюсь простым принципом: если читатель на чем-то споткнулся, значит, там, скорее всего, что-то
нужно изменить, а редактор — это первый читатель.
Кое-что я безоговорочно принял, где-то дал свой, третий
вариант, но что-то оставил без изменений. Одним словом,
как сейчас модно выражаться, я Вас услышал:). И то, что я не
принял, пусть будет на моей совести. Я несу главную ответственность за качество перевода, мое имя будет стоять на обороте титула. Этого я очень просил бы не забывать.
Сначала несколько общих замечаний:
1. Слишком или не слишком много местоимений (как, например, в самом начале) — вопрос в пользу бедных. Их обычно столько, сколько нужно. К тому же прошу не забывать о
“внутренних монологах”, на существование которых я уже
давно тщетно пытаюсь обратить Ваше внимание. Они не тождественны авторской речи, и некоторые “стилистические
погрешности” в них не только допустимы, но иногда и желательны. Но тем не менее мне удалось кое-что придумать, чтобы местоимений стало меньше.
2. По поводу произвольной перестановки абзацев я уже
писал (см. файл “Особенности правки”, присланный мной
П. Щ. и А. Г. Не знаю, дошел ли он до Вас.). Это всегда вопрос к автору, а не к переводчику.
3. Относительно замечаний вроде “непонятно, кто или кого, или кому”, “надо догадываться...” и т. п. Давайте все же не
будем доводить формальный подход до полного абсурда, до
полной победы над разумом:).
4. В плане пресловутой унификации и транслитерации попрежнему, как говорится, конь не валялся... (Вот, кстати, более важные задачи для корректора, как и повторяющиеся
сноски, чем консультирование переводчика по вопросам стилистики, — не в обиду будь сказано!) Но это, как мы уже договорились, дело издателя.
5. Кстати, о транслитерации и “французском колорите”.
Я (уже не в первый раз) настоятельно советую не позориться вместе с переводчиком первой книги и все же остановиться на французском имени “Анни”, которое этот персонаж
носит в оригинале (Annie, а не Anny). Учитывая известную
всем взаимную “любовь” французов и англичан, имя “Энни”

[274]
ИЛ 2/2022

выглядит еще и неправдоподобно. А. Р. в нашем с ней разговоре сказала, что еще не поздно изменить какие-то вопиющие несоответствия в первой книге. Я думаю, это тот самый
случай.
(Далее мне поневоле пришлось провести с неутомимым редактором маленький мастер-класс по русскому литературному языку, т. е.
долго и мучительно обосновывать свое несогласие с его замечаниями
вроде “это не по-русски”, “такого слова нет в словарях”, “подобного
словосочетания в русском языке не существует” “корректор настаивает на такой форме” и т. п., опровергать мнение редактора или корректора соответствующими словарными статьями словарей, примерами из
литературы, давать определения таким понятиям, как, например, “окказионализм”... Пожалуй, я не стану злоупотреблять терпением читателей, воспроизводя здесь этот странный диспут. Замечу лишь, что
впервые испытал зловещее, леденящее душу чувство, когда нужно доказывать “инопланетянину”, что ты-то как раз вполне свободно владеешь русским языком, а вот у него весьма странные представления о
“великом и могучем”, не говоря уже о навыках и умениях. Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно... — Р. Э.)

Трибуна переводчика

Уважаемая Я.!
В заключение хотел бы сказать еще несколько слов.
Поверьте, что, работая над переводом, я все делаю более
или менее сознательно, так сказать, в здравом уме и твердой
памяти, опираясь на богатый, многолетний переводческий
опыт. (Первый мой перевод вышел тридцать лет назад, а в
1996 году я уже был членом Союза писателей СПб, кроме того, я преподавал теорию и практику перевода в разных ВУЗах
и т. д. Так что вряд ли Вам стоило утруждать себя попытками
сообщить мне что-то новое в этой области.) И уж если я упорствую в неприятии каких-то решений, предлагаемых редактором или корректором, то в этом есть определенный смысл.
Еще раз спасибо Вам за проделанную работу.
С уважением
Роман Семенович Эйвадис
Роман, большое спасибо за правку.
Правда, я не смогу отправить этот текст прямо на корректуру, придется еще раз прочитать его. Я заглянула в текст, и
сразу же наткнулась на такую правку:
“Он частенько покупал здесь на обратном пути пару круассанов, фрукты, багет или бутылку розе”. РОЗЕ??? Русский читатель именно так и прочитает. Поэтому или надо возвращать
“бутылку розового вина”, или придумывать дургой вариант...
(Я — при всем моем пессимизме относительно современных читате-

лей — все же гораздо лучшего мнения о них. Думаю, не многие из них
поймут это так, как поняла моя “оппонентка”... — Р. Э.)
Наверняка будут еще какие-нибудь замечания, я попрошу
Я. прислать Вам еще раз текст, выделив спорные места, когда
она прочитает. Хорошо?
С уважением,
Ваша Т.

[275]
ИЛ 2/2022

Слава Богу, все кончается. Кончилось и мое взаимодействие
с этими джентльменами и “дамами, приятными во всех отношениях”. Свой перевод, зверски убитый в редакции издательства с эффектным элегантным названием, мне нечеловеческими усилиями удалось воскресить, как Господь воскресил
четырехдневного Лазаря. О том, что чаша сия ждет еще многих переводчиков (а многие уже вкусили этого смертоносного нектара), я стараюсь не думать...
Кстати, уже после вышеизложенной истории одна моя
знакомая переводчица тоже стала жертвой этого высокотоксичного книгоиздательского предприятия. Сдав рукопись,
она — после шести месяцев полной неизвестности и гробового молчания издательства, — наконец написала им и поинтересовалась судьбой своего перевода. В ответ ей любезно сообщили, что книга уже в типографии и вот-вот появится на
прилавках магазинов... Но ей необыкновенно повезло. Я бы
вообще назвал это настоящим чудом. Когда моя коллега выразила свои чувства по поводу этого запредельного варварства
и намекнула на карающий меч правосудия, ей все же прислали правку. Задним числом. Редактором (думаю, внештатным),
к счастью, оказался не просто профессионал, а профессионал-виртуоз, каким-то ветром занесенный в эту “палату номер
шесть”. И после анализа правки на первых же страницах можно было расслабиться и довериться зоркому взгляду и опытному перу редактора. Пути Господни неисповедимы... (Хотя
опять же — свое талантливое перо редактор по всем писаным
и неписаным законам должен был держать за голенищем:)),
предоставив устранение “шероховатостей” автору перевода.)
Похоже, в нашем деле незаметно произошла “смена власти”.
Во многих издательствах профессионалов вытеснили дурно
воспитанные и невежественные дилетанты (считающие себя
профессионалами!), и речь давно уже идет не о литературе, а

Роман Эйвадис. Ритуальное убийство в редакции

Хорошо. (Что касается “розе”, я бы обошелся ударением, потому что это слово давно у всех на слуху.)
Р.

[276]
ИЛ 2/2022

исключительно о коммерции. Какие-то господа делают деньги, и им плевать, что поступает на прилавки книжных магазинов, — лишь бы покупали!
То есть понятие “художественный перевод” — это уже
АРХАИЗМ, сданная в архив реалия или, иными словами, списанная на живодерню полудохлая кляча, по которой скорбит
лишь горстка чудаков, получивших образование в ХХ веке.
То, что с благословения вышеупомянутого г-на Баканова производят на своих “конфетных фабриках” современные издатели, не имеет ничего общего с литературой. Это, как правило, некий псевдолитературный продукт, предназначенный
исключительно для пополнения денежных запасов хозяев издательств.
Кстати, на эту тему у меня есть “эксклюзивный” пример.
Некий книгоиздательский “концерн” уже много лет тиражирует бездарнейший перевод одного из лучших романов
хорошо известного русским читателям и любимого ими немецкого автора. В этом “переводе” я насчитал СЕМЬДЕСЯТ
ПЯТЬ смысловых ошибок, в том числе грубейших. (А того,
что называется “стилем”, там вообще не найти.) То есть, это,
по сути, чудовищная клевета на автора. Когда я, наивный
Дон-Кихот, предложил главному редактору свою версию —
БЕСПЛАТНО! (просто потому, что люблю этого автора и
многим ему обязан; а кроме того, понимал, что иначе его не
заинтересуешь), меня не удостоили даже ответом. И логика
этого господина мне вполне понятна: зачем тратить деньги и
терять время на новую верстку, когда стоит нажать на кнопку — и пошел новый тираж старой клеветы? А такие понятия,
как стыд, профессиональная гордость, чувство собственного
достоинства, нашим бизнесменам вообще неизвестны.
Остается лишь пожелать нам всем, чтобы развитие книгоиздательского бизнеса и искусства художественного перевода вырвалось за рамки родного реализма и пошло по какомунибудь фантастическому — не анти-, а просто утопическому —
сценарию и не привело к полной победе над разумом.

БиблиофИЛ

Среди книг

[277]
ИЛ 2/2022

с Екатериной Белавиной

Наследие Витковского:
трехнефный собор
французской поэзии
Трехтомная “Франция в сердце” (СПб: Крига, 2019), объединившая более шестисот поэтических имен или около двух
сотен переводчиков, — это
больше, чем антология. Это
последний грандиозный проект, который успел закончить
Евгений Витковский.
А я ведь не знаю, какое сегодня
число,
Куда меня ветром времен и за
что занесло.
Евгений Витковский

Переводчик так или иначе
работает с преодолением линейности времени: воскрешает ли он голос автора отдаленной эпохи или переводит современника, давая ему шанс
навсегда остаться в литературной памяти другого народа.
“Франция в сердце” — огромный собор французской
поэзии, выстроенный великолепным переводчиком, глубоким и тонким знатоком галльской культуры Евгением Владимировичем Витковским,
сплотившим вокруг себя замечательных поэтов-переводчиков и увлеченных исследовате-

лей литературы. Во многом настоящее издание — плод работы уникального сайта “Век перевода”, основанного Евгением Витковским в 2003 году.
Все в этой книге, как и во
взмывающем к небу соборе,
способно поразить воображение: в первую очередь, охват
эпох от Средневековья до модерна, то есть девять столетий, начиная с трубадуров и
труверов XII века до авторов
начала XX века. В этом грандиозном проекте Евгений Витковский соревнуется сам с собой: предыдущее его монументальное собрание вобрало
1
семь веков , уместившихся в
одном фолианте. С 1999 года,
за два десятилетия, огромная
организационная работа с переводчиками по всему миру
позволила охватить еще два
века и выпустить в свет эти небывалые три тома “Франция в
сердце”, названные цитатой
из стиха Альфреда де Виньи
“В каждом сердце о Франции

1. Семь веков французской поэзии
в русских переводах. — СПб.: Евразия, 1999.

[278]

БиблиофИЛ

ИЛ 2/2022

грёзы свои”. (Безглагольность
предполагает
множественность прочтений: у кого-то
Франция уже в сердце, а комуто Франция сейчас и откроется, со страниц полетит в самое
сердце.)
Это трехтомное издание —
абсолютный рекорд и по количеству представленных авторов, для многих поэтов дана
довольно обширная подборка,
представляющая возможность
ознакомиться с разными этапами творчества (у Жоашена
Дю Белле, Бодлера, Аполлинера по два десятка стихотворений, а Верлен представлен
тридцатью текстами).
Правильно ли называть
три тома “Франции в сердце”
антологией? Евгений Владимирович не очень любил антологии, а тем более хрестоматии, он иначе определяет
свою задачу и, приводя слова
1
О. А. Дорофеева в одном из
2
своих предисловий , полемизирует с ним: “Антологии! О
скорбные ковчеги, сколачиваемые по милости Божьей
для спасения поэтических особей и видов, унылые посудины, на борту которых к каждым семи парам чистых примазывается по паре нечистых...”
Речь не идет о судорожном
метании перед катастрофой, о
спасении от верной гибели по1. См. О. А. Дорофеев. Созвездие в
зеркальной перспективе. Предисловие к книге: Поль Верлен,
Артюр Рембо, Стефан Малларме.
Стихотворения. Проза. — М.:
Рипол-классик, 1998. — C. 7.
2. Е. Витковский. Под взглядом
химеры // Семь веков французской поэзии в русских переводах. — Спб.: Евразия. 1999.

этов на просторах бушующего
моря-времени. Витковский
создает книгу для чтения, которую можно читать и подряд,
следя за сменой эпох и стилей,
и открывать наугад, с неизменным удовольствием обнаруживая поэтические находки, живой вневременной стих, как,
например, тот, в котором Этьен де ла Боэси, современник
Ронсара и Дю Белле, описывая вечернюю прогулку на
природе с женой, заключает:
“Здесь наш злосчастный век,
как страшный сон далек” (перевод Е. Витковского).
О каком это веке, о XVI? О
XIX? О нашем?
Прогулка длится из века в
век и заканчивается с истинным лиризмом рубежа XIX—XX
веков Анны де Ноай, так редко
появлявшейся в русских переводах:
В траве сияюще-зеленой
Спит кашка полевая, — вся!
Спит ветер, зноем опаленный,
На крыльях мельницы вися.
В избытке золота природа
Отяжелела, но светла,
Как опьяневшая от меда,
Блаженно-сонная пчела <...>
(Перевод И. Тхоржевского)

Все жанры и формы соседствуют на этих страницах.
Внезапно шутливо-актуально
звучат строки Анри Леве
(1874—1904):
Глядим издалека, как встарь
на Палестину
Евреи, на блестящий Порт-Саид.
На берег не сойти нам из-за
карантина —
Венецианская конвенция гласит.
(Перевод Б. Булаева)

Евгений Витковский — по
образованию и призванию —
историк, и эта страсть, внимание к деталям, желание расширить взгляд обывателя, сместить центры внимания с привычных ключевых фигур к непрерывной ткани литературного процесса с его вершинами и
неудачами, видна во всем его
колоссальном труде. В емком и
образном предисловии, в котором Витковский сам встречает
читателя на пороге Собора
“под взглядом химеры”, очень
отчетливо слышатся его манера
речи, порой язвительная, его
способность видеть глубинные
связи в истории языка, развития поэтических форм, истории религий, в войнах, политике и экономике стран Европы.
В этой насыщенной вступительной статье даны не только необходимые вехи, помогающие
ориентироваться в истории
французской поэзии, но и ценнейший материал о поэтическом переводе в России, который со второй половины XVIII
века стал одной из динамичных
составляющих русской литературы. Евгений Витковский датирует начало поэтического перевода в России эпохой силлабики: “...по крайней мере первый достоверно известный сонет таким [силлабическим] и
был. В. К. Тредиаковский в
1732 году опубликовал сонет
“Боже мой! твои судьбы правости суть полны!”” — и это был
перевод из Жака Валле де Бар1
ро (1599—1673)” . Для того вре-

1. Е. Витковский. Под взглядом
химеры (Девять веков французской поэзии) // Франция в сердце. — СПб: Крига, 2019. — С. 9.

мени, как показал Ефим Эткинд
1
в своей книге , отношение к авторству и, соответственно, к переводу отличалось от современного: в эпоху классицизма именно мысль подлежала совершенному выражению на родном
языке, каждый поэт, бравшийся за сюжет, стремился приблизиться к идеалу, вступая в негласное состязание поэтов заочно, поверх границ стран и времен. Русская переводческая
школа за два с половиной века
выработала
многообразные
техники, позволяющие бережно переносить все страты формы (переплавляя силлабику в
силлаботонику, соблюдая строфику, рифмовку, лексический и
ритмико-синтаксический строй
оригинала).
Если этимологически “антология” (от греческого ἀνθολογία, дословно “собрание
цветов, цветник”, что происходит от ἀνθολογέω “я собираю
цветы”) предполагает субъективность, избирательность, избранность, что подчеркивает
редакция издательства “Галлимар”, представляя новое издание двухтомной антологии
2
французской поэзии , то Евгений Витковский стремился к
превосходству: “Надо сказать,
что по объему она [“Франция в
сердце”] сейчас превышает
знаменитый двухтомник изда-

1. Е. Эткинд. Русские поэты переводчики от Тредиаковского до
Пушкина. — Л.: Наука, 1973.
2. “Собирать цветы — а не косить
луг — это делать выбор” — “Cueillir — sauf ` tondre la prairie — c’est
choisir”. (Anthologie de la poеsie
fran»aise — Bibliothfque de la Plfiade — GALLIMARD — Site Gallimard).

[279]
ИЛ 2/2022

[280]
ИЛ 2/2022

тельства ‘Галлимар’”1. Это не
цветник, а гербарий, “от кедра
до иссопа”, или, скорее, это величественное здание, к которому применимы строки Луи
Менара из стихотворения
“Пантеон”:
О храм возвышенный моих
молений
Принявший всех богов, что
посетили мир!
Им курят фимиам десятки
поколений,
И древний здесь и нынешний
кумир <...>
(Перевод Я. Старцева)

БиблиофИЛ

Возводили этот собор около двух сотен переводчиков,
виртуозов версификации, разбросанных по всему миру, от
Америки до Китая. (Список из
восьмидесяти фамилий, которые читатель видит на форзаце, — лишь перечень правообладателей, но собрать такую
масштабную панораму можно
было, только привлекая и переводы, перешедшие в категорию domaine public, свободные от прав). Алфавитный указатель переводчиков в конце
третьего тома с указаниями переведенных авторов (равно
как и алфавитный указатель авторов) упрощает навигацию по
этому гигантскому изданию.
Первый том антологии,
объединивший поэтов XII—
XVI веков, восполняет лакуны
вокруг ключевых фигур: от
первого трубадура Гийома
(Гильема) Аквитанского до по-

1. Е. Витковский. Под взглядом
химеры (Девять веков французской поэзии) // Франция в сердце. — С 24.

этических опытов его правнука английского короля Ричарда I Плантагенета — сохранилось две песни, которые Ричард Львиное Сердце написал
на французском языке; от другого знаменитого пленника
королевской крови с трагической судьбой Карла Орлеанского и истинного Франсуа
Вийона (была проведена тщательная работа по атрибуции
текстов; некоторые произведения подражателей, долго
приписываемые Вийону, были
переведены в разряд Вийонадов) до Клемана Маро, до Дю
Белле, Луизы Лабе и Ронсара.
Кто был вокруг них, чьи песни
и плачи сохранила история?
Кто может рассказать о Готье
де Куанси или о Понтюсе де
Тиаре? Любой из этих текстов
ценен уже своей судьбой, преодолением толщи веков.
Второй том ведет читателя
от классицизма к Парнасу XIX
века, он открывается стансами любимого ученика Малерба Онора де Ракана XVI, а завершают его Леконт де Лиль и
Гюстав Надо. Третий том посвящен XIX веку в его устремленности к XX. Удобно было
бы начать последний том с
Бодлера, с которого любой
француз мысленно ведет отсчет современной поэзии,
poеsie moderne, но не таков
метод Евгения Витковского:
Бодлеру предшествует Пьер
Дюпон (1821—1870) и Ондина
Вальмор (1821—1853), дочь поэтессы эпохи романтизма
Марселины Деборд-Вальмор,
в которую был влюблен СентБёв, а Анри де Латуш считал
своей дочерью.
Научная ценность этой
книги во многом заслуга не

только ее составителя, но и ее
научного редактора — доцента
ВШЭ Артема Серебренникова. Евгений Владимирович
очень рано распознал талант
Артема, когда тот был еще студентом филологического факультета МГУ и сразу же ввел
его в круг переводчиков, на переводческий форум сайта “Век
перевода”. Артем Серебренников — не только филолог, за
плечами которого опыт работы в Оксфорде, но и замечательный переводчик. Кто-то
скажет, сколько переводов
“Альбатроса” Бодлера уже существует, неужели нужно еще?
Но все же приведем перевод, который поражает своей
точностью передачи содержания (узнается каждое словосочетание оригинала, например
gouffres amers — горькие глубины, причем горечь эта применима и к вкусу, и к сфере
чувств, или indolent compagnon de voyage — беспечный
спутник) и бережным вниманием к форме:
Матросами порой изловлен
для забавы
Бывает альбатрос, крылатый
великан,
Беспечным спутником парящий
величаво
За судном, что плывет сквозь
горький океан.
(Перевод А. Серебренникова)

Не только золотой александрийский двенадцатисложник и перекрестная рифмовка
сохранены, но в большинстве
строк соблюдена цезура в конце полустишия (“Матросами
порой/изловлен для забавы”
6+6). Ее незначительные смещения придают ритму гиб-

кость, и за счет этого стихотворение, несмотря на прекрасно подобранную поэтическую и архаическую лексику,
читается как современное и
живое.
Желание дать дорогу молодым переводчикам-исследователям, показать новые переводы всегда было присуще Евгению Витковскому. Радостно
видеть, например, в антологии работы филолога Никона
Ковалева. Но гораздо более
широко представлены переводы поэта и литературоведа из
Ростова-на-Дону Александра
Триандафилиди. Хотя удивительно, что в среде блюстителей точности формы был выбран для публикации перевод
сонета Поля Верлена (второй
в цикле “Подруги”), который
любопытен именно обыгрыванием метафоры, заложенной в
названии рифм мужских и
женских (в случае с французским языком женской рифмой
считается непроизносимое -e
[ә] в конце строки): цикл сонетов, где все персонажи женские, построен исключительно на женских рифмах, — Триандафилиди этого будто не заметил.
Публикация этого перевода
курьезна особенно при наличии, по крайней мере, двух переводов, соблюдающих стратегию рифмовки. Один из них
принадлежит Михаилу Яснову
(стихи из сборника “Парал1
лельно” ). Поэт, автор многих
книг переводов, составитель
коллективных антологий, Ми-

1. Опубликованы в “ИЛ”, 2012, № 7.

[281]
ИЛ 2/2022

[282]
ИЛ 2/2022

хаил Давыдович Яснов в последние годы жизни выпустил
четыре книги, посвященные
французской поэзии (“Обломки опытов. Из французской поэзии. Переводы. Комментарии. Заметки на полях” (2016),
“О французских поэтах и русских переводчиках” (2017),
“Детская комната французской
поэзии. Переводы. Портреты.
Встречи” (2019), “Романтики и
декаденты. Из французской поэзии XIX века. Эссе. Переводы.
Гипотезы” (2020)).
Он ощущал себя “кентавром”, переходя из одной ипостаси в другую: поэт, переводчик, эссеист. Во все три тома
“Франции в сердце” Яснов
внес огромный вклад. Ему давался и величественный слог
поэтов Плеяды, и эксцентричные стихи Шарля Кро. Со
свойственным ему воодушевлением он брался и за великого Ронсара, и малоизвестного
прециозного поэта XVII века
Исаака де Бенсерада.
В переведенных им строках Ронсара, обращенных к музе, звучит и его собственное
торжество над временем:

БиблиофИЛ

К музе
Мой стих железа крепче — ни
аллюром
Стремительным летящие года,
Ни ярость вод, подвластных
Диоскурам,
Его не уничтожат никогда.
Окончен срок великого труда,
И в смертный час, мои
сомкнувший веки,
Не весь Ронсар исчезнет
без следа —
Всем лучшим он останется
навеки.
И вновь, и вновь, избегнувший
опеки

Теней подземных, я взлечу
в зенит
И возвеличу те поля и реки,
Где был прославлен я и знаменит
Той лирою, которая звенит,
Двумя увековечив голосами
Родной Вандом, обитель аонид.
Вперёд же, Муза! Мы добыли
сами
Победу, разнеси под небесами
Тот клич, что долго зрел в моей
груди;
Воспой Ронсара гордыми устами
И лаврами героя награди!

Причем в любой миниатюре, как, например, на пространстве четырех строк “Эпитафии кардиналу Ришелье (I)”
И. де Бенсерада видна чеканность формулировок, юмор и
афористичность Яснова:
Ну вот и Кардинала смерть
взяла —
Он прожил жизнь достаточно
примерную:
Он скверно делал добрые дела,
Зато всегда добротно делал
скверные.

При создании столь монументальной панорамы французской поэзии неизбежны
проблемы выбора, но главное
сделано: перед нами три нефа
Собора французской поэзии
на русском языке. Погрешности формы и адекватности перевода могут быть уже предметом отдельных исследований
о рецепции творчества того
или иного автора в России.
Парадоксально, но тот
факт, что антология заканчивается ключевыми фигурами
Аполлинера и Анны де Ноай,
связан не только с изменением
закона об авторском праве (как
это объясняет в предисловии

Витковский, “в антологии нет
ни одного автора, умершего
после 1947 года”), но и, возможно, в большей мере, эстетическими привязанностями
составителя и его гильдии переводчиков. Виртуозно владеющие версификацией, с
нежностью, как четки, перебирающие названия твердых
форм — канцона, рондо, альба,
пастораль, стандартный габби,
французская баллада, терцины, сонет, — они не стремились в век XX, век верлибра.
Может быть, еще и потому, что
последний век не выработал
однозначной теоретической
опоры, метода перевода, строгого канона перевода нерифмованных поэтических текстов. Так, причина внешняя —
экономическая — совпала с
внутренним требованием но-

вой формации переводческих
сил для перевода поэзии.
В многообразии великолепных
переводческих голосов можно
заметить отсутствие прекрасного питерского поэта-переводчика Игоря Булатовского или Натальи Стрижевской. Такое огромное полотно французской поэзии создает впечатление исчерпанности темы: кажется, что
“Век перевода”, сайт, из которого
выросли антологии Витковского, опубликованные в XXI веке,
уже объединил всех поэтов-переводчиков, но все же это не совсем
так. Остается надеяться, что время, которое всегда сохраняет лучшее, поможет культурной дипломатии, и работа сайта “Век перевода” будет продолжаться, объединяя всех мастеров Высокого
искусства перевода.

[283]
ИЛ 2/2022

Авторы номера
[284]
ИЛ 2/2022

Франц Холер
Franz Hohler
[р. 1943]. Швейцарский
прозаик, поэт, кабаретист. Лауреат премии
Шиллера [1991], Кассельской литературной
премии [2002], премии
Иоганна Петера Гебеля
[2014] и др.

Барбара
Грушка-Зых
Barbara
Gruszka-Zych
Польская поэтесса, журналист, сотрудник еженедельного журнала Воскресный гость. Лауреат
многочисленных премий, в частности, Первой премии Поэтического конкурса имени Халины Посвятовской [1999]
и Литературной премии
имени Яна Твардовского
[2015].

Автор романов Новая гора [Der neue Berg, 1989],
Стук [Es klopft, 2007; рус. перев. 2018], Платформа
№ 4 [Gleis 4, 2013; рус. перев. 2016], новеллы Камнепад [Steinflut, 1998], сборников рассказов Отвоевание города [Die Rtckeroberung, 1982], Камень [Der
Stein, 2011], сборников стихов После сорока [Vierzig
vorbei, 1988], Летний смех [Sommergelbchter, 2018],
книг для детей Чипо [Tschipo, 1978], Большая книга
[Das Grosse Buch, 2009], Жил-был однажды ежик [Es
War Einmal Ein Igel, 2011], Ночь кометы [Die Nacht
des Kometen, 2015; рус. перев. 2019]. В ИЛ опубликован его рассказ Отвоевание города [2020, № 11].
Роман Послание из глубины веков, или Долгий путь
в Монтекассино публикуется по изданию Das
Pbckchen [Mtnchen: Luchterhand, 2017].
Автор более двадцати стихотворных сборников,
среди них Напиться первой воды [Napiс sik
pierwszej wody, 1989], Горит мой порог [Pali sik mоj
prоg, 1997], Последний завтрак [Ostatnie ёniadanie,
2009], Ночная рубашка выше колена, [Koszula przed
kolana, 2014], Прибор для очистки воды [Przyrz”d
do uzdatniania wody, 2015], Такие хрупкие [Tacy
kruchutcy, 2017], воспоминаний о Чеславе Милоше Мой поэт [Mоj Poeta, 2007] и Войцехе Киляре
Такая прекрасная жизнь. Портрет Войцеха Киляра [Takie pikkne μycie. Portret Wojciecha Kilara, 2015],
а также интервью-реку Семейная жизнь Занусси.
Беседы с Эльжбетой и Кшиштофом [Życie rodzinne
Zanussich. Rozmowy z Elμbiet” i Krzysztofem, 2019].
Публикуемые стихи взяты из разных сборников.
Стихотворение эти птицы начали петь... переведено по рукописи.

Никита
Кузнецов

Перевел книги таких авторов, как св. Тереза из
Лизье, А. Вайда, Ю. Чапский, Я. Шубер. В последние годы занимается главным образом творчеством Чеслава Милоша: в его переводе вышли
роман Долина Иссы [2012], эссеистика Азбука
[2014] и Земля Ульро [2018], сборник стихов На
берегу реки [2017] и Хроники [2020]. В ИЛ опубликованы его переводы стихов Я. Шубера и Ч. Милоша [2020, № 6], воспоминания Ю. М. Рушара
“Солидарность”. Это случилось со мной [2021,
№ 6].

Джон Мильтон

Автор поэм Потерянный рай [Paradise Lost, 1667]
и Возвращенный рай [Paradise Regained, 1671].

[р. 1973]. Переводчик с
польского, редактор, сотрудник польского Института литературы, с
2018 г. посол неформальной вильнюсской
Республики Ужупис в
Кракове. Обладатель нагрудного знака За заслуги перед польской культурой. Живет в Кракове.
John Milton
[1608—1674]. Английский поэт и публицист.

Андрей
Корчевский

[р. 1966]. Поэт, переводчик, композитор, кандидат физико-математических и доктор биологических наук, сертифицированный гигиенист и
токсиколог. Победитель
конкурса поэтического
перевода в рамках XIII
международного фестиваля русской поэзии и
культуры Пушкин в Британии — 2014. Живет в
Денвере [Колорадо].

Автор многочисленных научных работ, пяти
сборников стихов и переводов. Перевел Гамлета
и Ромео и Джульетту Шекспира в версии Первого
кварто, Двойное вероломство Шекспира и Флетчера в версии Льюиса Теобальда, Герцогиню Мальфи
Д. Уэбстера, Хронику Перкина Уорбека Д. Форда,
комедии современного американского драматурга Д. Довалоса Виттенберг и Кто-то и компания,
или Темнопад, стихи Джона Донна, Дилана Томаса, Э. Ситвелл и др. В ИЛ в его переводе опубликованы сцены 1 и 8 пьесы Арден из Фавершэма [2018,
№ 8], Сонет-диалог из пьесы Ромео и Джульетта
[2020, № 6] и Сонет VIII [2021, № 12] Шекспира,
Улисс А. Теннисона [2021, № 1].

Екатерина
Алексадровна
Юдина

В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ Хори
Тацуо Соломенная шляпка [2021, № 4].

Олег
Александрович
Юрьев

Автор книги рассказов Франкфуртский бык
[1996, 2е изд. 2021], романов Полуостров Жидятин [2000], Новый Голем, или Война стариков и
детей [2004], Винета [2007], Неизвестные письма
[2014], сборников эссе Заполненные зияния: Книга о русской поэзии [2013], Писатель как сотоварищ по выживанию [2014] и др., поэмы Обстоятельства мест [2010], нескольких пьес, переводившихся на немецкий, английский, французский, польский и украинский языки, и изданного
посмертно двухтомного Собрания стихотворений
[2021].

Татьяна
Александровна
Баскакова

В ее переводе издавались произведения Жан-Поля, Р. Сафрански, П. Фон Матта, К. Крахта,
А. Шмидта, А. Дёблина, Т. Бернхарда, Г. Йонке,
Х. Х. Янна, Р. Йиргля, Х. Плешински, Х. Волльшлегера и др. Составитель [вместе с М. Белорусцем] и переводчик книги Пауль Целан. Стихотворения. Проза. Письма [2008]. Составитель и переводчик специальных номеров ИЛ — Немецкий
экспрессионизм [2011, № 4] и Немецкие литературные премии [2021, № 3]. Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Историк, переводчик с
английского и японского
языков. Финалист и поедитель Международного
молодежного конкурса
перевода Littera Scripta
[2018—2020],
лауреат
III Открытого конкурса
художественного перевода [Магадан, 2019].

[1959—2018]. Русский
писатель, поэт и драматург, переводчик, литературный критик. Лауреат премий имени
Хильды Домин [2010],
журнала Звезда [2012],
журнала Новый мир
[2013], поэтических
премий Различие [2014]
и ANTHOLOGIA [2016].

Переводчик с немецкого, французского и
итальянского языков.
Лауреат премий Андрея Белого [2008], имени Жуковского [2010],
Немецкой переводческой премии [2014],

[285]
ИЛ 2/2022

[286]
ИЛ 2/2022

премии имени Фридриха Гундольфа Немецкой академии языка и
литературы в Дармштадте [2020].

Анастасия
Валерьевна
Гладощук

Автор статей о творчестве О. Паса, Х. Кортасара, Р. Дарио, рецепции французской литературы
в Латинской Америке. В ее переводе выходили
произведения А. Бретона, Ф. Супо, А. Арто,
Р. Десноса, Р. Кено, Б. Сандрара, Н. Бувье,
О. Паса, Э. М. Эстрады, стихи О. Хирондо,
О. Ороско, А. Перье, В. Годеля. Составитель специальных номеров Швейцария: вчера и сегодня
[2020, № 11] и Иное небо [2021, № 5], литературных гидов Шарль Бодлер [2021, № 7] и Флобер —
200 лет [2021, № 12]. Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Пьер Шнайдер

Автор книг Зрение и знание: Эссе о Николя Пуссене
[Le Voir et le Savoir. Essai sur Nicolas Poussin, 1964],
Луврские диалоги [Les dialogues du Louvre, 1972],
Матисс [Matisse, 1984], Маленькая история бесконечности в живописи [Petite histoire de l’infini en
peinture, 2002] и др.
Перевод эссе Сжечь Лувр [Le feu au Louvre] выполнен по изданию Луврские диалоги [Les dialogues du Louvre. Paris: Еditions Adam Biro,
1991].

Литературовед, переводчик с французского
и испанского языков,
кандидат филологических наук. Специалист
по истории литератур
Латинской Америки и
Франции. Постдок Школы филологических наук НИУ ВШЭ.
Pierre Schneider
[1925—2013]. Французский искусствовед и художественный критик.
Лауреат премий ЭлиФор за лучшую книгу об
искусстве [1984], Жоржа Помпиду [1996],
Французской академии
за эссе [2002].

Роман
Семенович
Эйвадис

Автор многочисленных публикаций на русском и
немецком языках.
В его переводе вышли повести Г. Гессе Петер Каменцинд, Сиддхартха и Нарцисс и Гольдмунд, романы Искра жизни Э. М. Ремарка, Плат Святой
Вероники и Венок ангелов Г. фон Лефорт, новый
перевод Страданий юного Вертера И. В. Гёте, переводил также произведения П. Зюскинда,
Т. Хюрлимана, Ю. Беккера, Д. Глаттауэра,
Б. Шлинка, М. Сутера, Ф. Дюрренматта и др. В
ИЛ в его переводе опубликован рассказ Ю. Цее
Подаренный час [2004, № 11].

Екатерина
Михайловна
Белавина

Автор диссертации о поэтике П. Верлена, книги
о современной французской поэзии [Lire en
fran»ais la poеsie 1950—2000, 2017], книг стихотворений, научных статей, составитель и переводчик сборника П. Верлена Подруги [2003].
В ее переводе опубликованы стихотворения
П. Верлена, М. Деборд-Вальмор, Л. Жанвье,
М. Уэльбека. Ее стихи на французском языке публиковались в переводах Ж.-Л. Бакеса, А. Абриля,
Ф. Вутева. В ИЛ в ее переводе напечатан текст из
сборника Сказки и тайны леса К. Ивона [2008,
№ 11] и Стихи Г. Альтена [2021, № 7].

[р. 1956]. Переводчик с
немецкого, член Союза
писателей Санкт-Петербурга, член гильдии
Мастера литературного перевода.

Поэт, переводчик, литературовед, кандидат филологических наук. Преподаватель во Французском университетском
коллеже [2000—2019].
Член международной ассоциации литературных
критиков [AICL].

Пе ре во дчи ки
Вя че слав Гле бо вич
Ку прия нов
[р. 1939]. Поэт, прозаик, переводчик, член российского
ПЕН-клуба, Лауреат Европейской литературной премии [Югославия, 1987], Премии министерства культуры
и образования Австрии
[2006], международной премии имени Бранко Радичевича [Сербия, 2006], международной премии Моравская грамота [Сербия,
2008], Бунинской премии
[2010], журнала Дети Ра
[2015, 2018], Европейский
атлас поэзии [Сербия,
2017], Золотой ключ Смедерева [Сербия, 2021] и др.
Обладатель Македонского
литературного жезла [1999].

Со фия Ан д ре ев на
Ба кае ва
Филолог, лингвист, переводчик, преподаватель французского языка в МГИМО
МИД России.

Автор сборников стихотворений От первого лица [1981],
Жизнь идет [1982], Домашнее задание [1986], Эхо [1988],
Дайте договорить [2002], Лучшие времена [2003], Ода
времени [2010], Нечто человеческое [2013], Противоречия [2019] и др., романов Башмак Эмпедокла [1994], Синий халат Вселенной, или Ваше звероподобие [2006] и
др., повестей, рассказов. В его переводе выходили стихи
Гёльдерлина, Новалиса, Р. М. Рильке, Б. Брехта, Э. Яндля,
Х. Калау, Э. Фрида. В ИЛ в его переводе опубликованы
стихи Х. Гриля, М. Крюгера, Х. Хартунга, Р. Герхардта,
Х. М. Энценсбергера [2004, № 11], Х. Э. Пачеко [2014,
№ 12], М. Павловича [2017, № 9], рассказ Ф. Холера [2013,
№ 11], Из ранних рассказов Г. Гессе [2016, № 1], М Павловича [2017, № 9].

Занимается исследованиями в области классической и современной франкоязычной литературы. В ИЛ публикуется
впервые.

[287]
ИЛ 2/2022

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины японского
художника
Ёситомо Нара [р. 1959]
Злыдня с ножиком.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.01.22
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Купить журнал можно:
Усл. печ. л. 25,20.
в Москве:
Уч.-изд. л. 24.
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17); Заказ № 10852.
Тираж 1900 экз.
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
Отпечатано в
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
ПАО “Можайский
просп., д.57);
полиграфический комбинат”.
143200, Россия, г. Можайск,
в интернет-магазине “Лабиринт”
ул. Мира, 93.
(http://www.labirint.ru)
Сайт: www.oaompk.ru
в интернет-магазине “Ozon”
Тел.: (495) 745-84-28;
(https://www.ozon.ru)
(49638) 20-685.
Официальный сайт журнала:
Присланные рукописи не
http://www.inostranka.ru
возвращаются и не
Наш блог:
рецензируются.
http://obzor-inolit.livejournal.com