I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 2 2 , № 1 2

, 1 – 2 88

12
2022

12
2022

СПЕЦИАЛЬНЫЙ НОМЕР

АРГЕНТИНА –
“ОТКРЫТАЯ КНИГА”

[12]
2022

Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Аргентина — “открытая книга”

3 Эдуардо Берти Круг читателей. Перевод и
вступление Анастасии Гладощук
122 Сильвина Окампо Рассказы из сборника
“Фурия”. Перевод Марии Городенцевой. Вступление
Анастасии Гладощук
Из номера в номер
153 Андрес Неуман Странник века. Роман.
Перевод Ольги Кулагиной [Окончание]
“...история почти
192 Андрес Неуман Вымысел, синхронизация и
мистическая”.
инопланетяне. Речь на вручении премии
Вместо послесловия
“Альфагуара”
Составление
200 Андрес Неуман Как придумывается город?
и перевод
Воображаемое путешествие от северо-востока
Ольги Кулагиной
Германии до написания романа
209 Андрес Неуман и его роман о Германии. Беседа
с Педро Пабло Герреро
Неклассическая классика 215 Маседонио Фернандес Избранное.
Составление и вступление Александра Казачкова.
Перевод Александра Казачкова, Ксении Дмитриевой
“Книга
249 Сесар Айра Три эссе из книги “Читающая
как предмет магический”
волна”. Перевод Александра Казачкова
Архив
256 Хорхе Луис Борхес Три повести. Из лекций
о Флобере. Перевод и вступление Анастасии
Гладощук
Черный юмор
262 Диего Пашковски Кольца. Перевод Ольги
Кулагиной
264 Луис Фоти Китайские шкатулки. Перевод
Ольги Кулагиной
266 Луиса Валенсуэла Лучшая обувь. Перевод
Ольги Кулагиной
267 Педро Оргамбиде Праздник в саду. Перевод
Ольги Кулагиной
269 Сильвия Ипаррагирре Книга. Перевод Ольги
Кулагиной
271 Хуан Филлой Гипотетическая благодарность.
Перевод Ольги Кулагиной
Библиография
273 Содержание журнала “Иностранная
литература” за 2022 год
281 Алфавитный указатель авторов журнала
“Иностранная литература” за 2022 год
Авторы номера
283
© “Иностранная литература”, 2022

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Эдуардо Берти
[ 3 ]
ИЛ 12/2022

Круг читателей
Перевод и вступление Анастасии Гладощук

Игра с классикой
“Счастлив тот, кто находит себе подобных, читателей активных”1 — это суждение старого писателя Морелли, чьи теории отнюдь не исчерпывают своего
творческого потенциала на страницах “Игры в классики”, могло бы послужить еще одним эпиграфом к “Кругу читателей” Эдуардо Берти. В книге Берти читательская активность — не только “внешнее” требование текста, но и
магистральный сюжет, принимающий самые разные жанровые формы.
Наследник Кортасара, Берти развивает те линии кортасаровского творчества, которые сближают его с легендарным литературным объединением
УЛИПО (OULIPO, что расшифровывается как “Ouvroir de littеrature potientielle” — “Мастерская потенциальной литературы”), основанным во Франции в 1960 году Франсуа Ле Лионнэ и Рэмоном Кено. Сохранились сведения о том, что улиписты намеревались пригласить Кортасара стать членом
группы, но остается неясным, отказался ли писатель или же приглашение
ему так и не было передано. Спустя тридцать лет после смерти Кортасара,

© Eduardo Berti
c/o Schavelzon Graham Agencia Literaria
www.schavelzon.com
© Dorothеe Billard, 2020. Иллюстрации
© Editorial Pаginas de Espuma, S. L., 2020
© Dorothеe Billard/Monobloque. Фото
© Анастасия Гладощук. Перевод, вступление, 2022
1. Х. Кортасар. Игра в классики / Пер. Л. П. Синянской. — М.: АСТ:
Астрель; Владимир: ВКТ, 2011. — С. 398.

[ 4 ]
ИЛ 12/2022

в июне 2014 года, Эдуардо Берти, пишущий как на испанском, так и на
французском, стал первым аргентинцем, принятым в УЛИПО.
Войти в “Круг читателей” можно с любого места оглавления (вспомним
“таблицу для руководства” “Игры в классики”): некоторые части книги, такие как “Непрерывность рассказа” и “Завтра будет лучше”, были изданы
Берти отдельно и по-французски. Примечательно, что косвенная отсылка к
УЛИПО — через патафизику — в одном из “быстрых и легких способов
стать читателем” возникает именно в связи с поиском альтернатив алфавитному порядку при расстановке книг. Общее для Кортасара и УЛИПО
стремление создавать тексты, в которые читатель был бы вовлечен не
меньше автора, становясь его “сообщником” (“lector cоmplice”), сотворцом и соисследователем, воспринимается Берти как “ограничение” (“contrainte” — правило, творческое задание — ключевое в поэтике УЛИПО по1
нятие), делающее, по мысли Кено, писателя более свободным , а
читателя — более ответственным.
Исследуя чтение как поведенческую и творческую модель, Берти пытается исчерпать ее игровые возможности и перевернуть привычную иерархию отношений между читателем и писателем, используя как любимые улипистами формы инструкций и каталогов, так и классическую форму
рассказа (“Динерман в городе”, “Стоит только приглядеться”). При этом от
своих читателей Берти, разумеется, также ждет соучастия: воображения,
2
памяти и любопытства (говорят ли вам что-нибудь имена Славко Супсича
и Дежё Костоланьи?). В первом и втором “Круге” автор играет с читательскими ожиданиями, наделяя своих “героев” фамилиями известных литературных героев: если поведение Троила и Крессиды, Фунеса и Германта отвечает характеру прототипов, то в случае с Дюруа (“Милый друг”), Сомсом
(рассказ “Енох Сомс” Макса Бирбома, включенный в “Антологию фантастической литературы” Борхеса, Бьоя Касареса и Сильвины Окампо, или “Сага
о Форсайтах”), Оливейрой (“Игра в классики”), Бартлбутом (“Жизнь способ
употребления”), Гуровым (“Дама с собачкой”), Паломаром (Итало Кальвино), Тестом (Поль Валери) ассоциации оказываются обманчивыми, побуждая продолжить упражнение. Связь с “национальными традициями” также оказывается условной: герои Берти — “сеньоры” и “сеньориты” —
представляют единую страну под названием литература.

1. “Ошибочно ставить в один ряд вдохновение, исследование подсознательного и освобождение; случай, автоматизм и свободу. Эта свобода,
заключающаяся в слепом следовании любому импульсу, на самом деле
является настоящим рабством. Классик, который пишет свою трагедию,
соблюдая некоторое количество известных ему правил, более свободен,
чем поэт, который пишет все, что приходит ему в голову, и который оказывается рабом других, неизвестных ему правил” (R. Queneau. Le voyage en
Grfce. — P., 1973. — P. 94; цит. в переводе В. Кислова по изд.: Р. Кено.
Упражнения в стиле: Романы, рассказы и др. — СПб.: Симпозиум, 2001. —
С. 558).
2. Для облегчения дальнейших поисков приводим оригинальное написание имени автора: Slavko Zupcic.

1. R. Queneau. Les fondements de la littеrature d’aprfs David Hilbert //
OULIPO. La Bibliothfque oulipienne. Vol. 1. — P.: Еditions Ramsay, 1987. —
P. 46.
2. G. Perec. Lire: esquisse socio-physiologique (1976) // Esprit. 1978. n° 453
(janvier). — P. 9—20.

[ 5 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

“Непрерывность рассказа” — вариации на основе знаменитого рассказа Кортасара “Непрерывность парков”, открывающего второе, расширенное издание сборника “Конец игры” (1964), — может служить иллюстрацией одной из теорем, изложенных Рэмоном Кено в последнем
опубликованном им при жизни тексте — “Основаниях литературы, согласно Давиду Гильберту” (1976): “Теорема 7. Между двумя словами одной
фразы существует бесконечное множество других слов. Комментарий.
<...> Любая фраза заключает в себе бесконечно много слов, но мы воспринимаем лишь малую их часть; другие слова так и остаются в своей беско1
нечности или в нашем воображении” . Своим упражнением Берти побуждает задуматься о роли каждого слова в развитии текста, делает их
зримыми и свободными от заданных значений.
В последней части книги — “Завтра будет лучше” — Берти пытается
вообразить мир, в котором все были бы одержимы литературой, а чтение
подчинило бы себе остальные сферы жизнедеятельности, делаясь в прямом смысле слова заразительным (читатели-клептоманы; читатели —
жертвы плохого переводчика; читатели-“буквалисты”, отстаивающие интересы и вымыслы любимых авторов). Отсюда — оригинальная коллажная
композиция, напоминающая фельетон: литература становится “событием”
не менее актуальным, чем президентские выборы или бой за звание чемпиона мира по боксу. Такое переосмысление чтения как социальной и телесной практики близко к тому, что осуществил другой член УЛИПО, Жорж
2
Перек, в эссе “Чтение: социально-физиологический очерк” (1976) . Цель
Берти — вывести литературу из замкнутого круга “пассивных” или “избранных” читателей. Начатая им (и продолженная нами) “игра с классикой” ведет к реабилитации искусства в повседневности и преображению
повседневности в искусство.

ОГЛАВЛЕНИЕ

[ 6 ]
ИЛ 12/2022

ИНСТРУКЦИЯ, КАК ПРАВИЛЬНО ЧИТАТЬ КНИГУ. . . . . . . 7
РАССКАЗЧИК . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 8
КРУГ ЧИТАТЕЛЕЙ I . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 9
Сеньор Сомс . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 9
Сеньора Рапен . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 10
Сеньорита Мотлери . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 10
Сеньор Борбас . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 12
Сеньор Бартлбут . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 12
Сеньор Брист . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 13
Сеньор Фунес . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 13
Сеньор Германт. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 14
Сеньор Троил и сеньора Крессида . . . . . . . . . . . . . . . . . . 15
Сеньор Крапп. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 16
ДИНЕРМАН В ГОРОДЕ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 18
БЫСТРЫЙ И ЛЕГКИЙ СПОСОБ СТАТЬ ЧИТАТЕЛЕМ . . . . 25
КРУГ ЧИТАТЕЛЕЙ II . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 32
Сеньор Брайтлинг . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 32
Сеньор Дюруа . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 34
Сеньор Гуров . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 34
Сеньор Паломар . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 35
Сеньор Петель . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 37
Сеньор Тест . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 37
Сеньор Кофилд . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 39
Сеньор Оливейра . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 40
Сеньорита Шах . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 41
БИБЛИОТЕКА КРАТКОЙ ПРОЗЫ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 45
НЕПРЕРЫВНОСТЬ РАССКАЗА . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 54
СТОИТ ТОЛЬКО ПРИГЛЯДЕТЬСЯ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 76
ЗАВТРА БУДЕТ ЛУЧШЕ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 80
Один . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 80
Два . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 83
Три . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 86
Четыре . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 91
Пять . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 93
Шесть . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 96
Семь . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 99
Восемь . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 104
Девять. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 109
Десять. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 113
ЧИТАТЕЛЬ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 117
ТЕЛЕПРОГРАММА . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 118

Вдохновленный читатель — явление еще более
редкое, чем вдохновленный писатель.

Хайме Харамильо Эскобар
Быстрый и легкий способ стать поэтом

[ 7 ]
ИЛ 12/2022

Мариэль и Улиссу
Соседу по парте в третьем классе —
моему первому читателю

Должно быть, многие уже не раз замечали, что некоторые
предложения сочетаются друг с другом таким образом, что
входящие в их состав слова тяготеют к словам последующих
предложений и читаются друг за другом, так что слова, идущие
после, обретают смысл за счет слов, идущих до, уступая в какой-то момент место новому сочетанию, и это явление может
повторяться по диагонали или по прямой, на самых различных уровнях. Сконцентрировавшись и положив правую руку
под заднюю обложку, а левую — под соответствующую ей переднюю, вы в любую секунду будете иметь в своем распоряжении страницу или страницы. Каждая из этих страниц имеет
две стороны, четную и нечетную, и располагается либо чуть
до, либо чуть после предыдущей, — таков основополагающий
принцип, делающий книгу книгой, другие последовательности, при всей возможной красоте и оригинальности, не могут
дать непрерывный ход истории от завязки к развязке.
Во время чтения книгу следует держать спереди, поскольку
читать ее сзади или сбоку весьма неудобно. Естественнее всего
при этом неподвижно сидеть, опустив ноги на пол и задрав голову, но не слишком высоко, иначе вы рискуете потерять страницы, находящиеся в поле зрения. Дышите медленно и спокойно.
Чтобы начать читать книгу, необходимо привести в движение ту
часть тела, которая находится слева, как правило, выше пояса,
почти никогда не бывает покрыта замшей или кожей и, за редкими исключениями, без труда умещается под страницами. Расположив под передней обложкой и корешком книги, которую хотите прочитать, указанную часть тела, которую для краткости мы

1. В “Инструкции, как правильно читать книгу” я, конечно же, переписываю “Инструкцию, как правильно подниматься по лестнице” Хулио
Кортасара. Точнее, “перекодирую” ее (используя, как сказали бы некоторые, так называемый прием “трансдукции”). (Здесь и далее, кроме оговоренного
случая, — прим. автора.)

Эдуардо Берти. Круг читателей

Инструкция, как правильно читать книгу 1

[ 8 ]
ИЛ 12/2022

будем далее называть рукой, поднимите соответствующую часть
тела с правой стороны (также называемую рукой, но которую не
следует путать с вышеупомянутой рукой) так, чтобы она оказалась на уровне руки, и не прерывайте движения до тех пор, пока
она не окажется под страницами с правой же стороны. Таким образом, правые страницы лягут на руку, а левые страницы — на руку. (Первые страницы всегда самые тяжелые, но по ходу чтения
вы научитесь координировать свои действия. Совпадение между
“рукой” и “рукой” затрудняет изложение предмета. Будьте осторожны и не вздумайте одновременно поднимать руку и руку.)
Перелистнув страницу, повторяйте поочередно вышеописанные действия до самого конца книги. Выходить из положения чтения не трудно. Захлопнув книгу с чувством исполненного долга, найдите для нее подобающее место в книжном шкафу,
где она простоит до тех пор, пока вы не решите ее перечитать.

Рассказчик
Я был рассказчиком, а не автором романа. Ничего страшного, бывает, утешали меня остальные герои. Однажды мне захотелось выглянуть наружу и посмотреть автору в лицо. Узнать, какой он. А может, мы вообще смогли бы немного
поговорить, почему бы и нет. В тексте было несколько не
вполне понятных (по крайней мере, с моей точки зрения)
мест. Не делай этого, не делай, отговаривали меня остальные
герои. Но искушение было слишком велико. Когда я высунулся, мне удалось увидеть руки. Женские руки, с красным лаком
на ногтях, сообщил я остальным, продолжая рассказывать (к
счастью, в романе имелись длинные описания, во время которых мы могли поболтать). Увиденные украдкой руки разожгли мою отвагу. В следующий раз я выглянул в середине XVI
главы, воспользовавшись фигурой умолчания. То новое, что
я смутно различил, свелось к беспорядочному движению
форм: скользящая туда-сюда кисть, слова, каракули, зачеркивания по всей ширине тетрадного листа, раскаленная лампа,
от которой бы тотчас растаял снеговик... И все. Ни намека на
лицо. Роман продолжался, оставалось всего лишь восемьдесят страниц. Я набрался мужества. Я должен был увидеть писателя. То есть писательницу. Увидеть ее лицо. Остальные герои вновь попытались меня отговорить. Теперь я понимаю,
что они, должно быть, что-то предчувствовали. Я помню, как
не удержал равновесие и выпал из книги, помню живо, но
будто сквозь сон, должно быть, именно такими остались в памяти некоторых читателей страницы романа, рассказчиком

которого я был. Конечно же, моей первой реакцией было
вернуться в книгу: так солдат хочет занять свое место в строю
и продолжить бой; однако роман (то есть бумага) сопротивлялся и сводил на нет все мои усилия. Писательница, надо
признать, неплохо справилась с концовкой: третье лицо сообщает о моей смерти и довольно изящно ставит за меня точку, выдавая такой ход за новаторский прием. Что касается меня, то мне, конечно, нелегко в изгнании, и я тоскую по тем
золотым временам, когда, не будучи богом, был словом. Время от времени, в качестве утешения, некоторые авторы дают
мне немного места в своих книгах, как, например, здесь, где я
могу хоть чуть-чуть проявить свой талант рассказчика.

[ 9 ]
ИЛ 12/2022

Круг читателей I
Перед тем как сесть за чтение нового романа (а читал он исключительно сидя), сеньор Сомс пересчитывал страницы.
Первая глава начиналась на странице 12? Конец приходился на страницу 348? В таком случае текст занимал 336 страниц, а значит, для того чтобы найти середину книги, нужно
было поделить 336 на два и прибавить 12. Открыв 180-ю страницу, сеньор Сомс вновь принимался искать середину (опять
же, не на глаз, что было просто недопустимо, а производя
подсчет не только всех слов и букв, но и пробелов), с которой
уже начинал читать, а точнее, искать то, что представлялось
ему идейным средоточием книги.
— Вот он, — восклицал сеньор Сомс, — краеугольный камень, на котором держится все здание романа, — обводя пальцем группу безобидных, ничем не примечательных слов —
для всех, но только не для него.
Редко когда искомое место обманывало ожидания сеньора
Сомса и не становилось для него откровением. Фраза, которая, как ему казалось, озаряла собою весь текст, заключала в
себе конечный смысл. Обыкновенное действие, в общем-то
незначительное, в котором отражалась вся книга (в таких случаях сеньор Сомс использовал термин mise en abyme).
Было ли это случайностью? Авторским замыслом? Или
же, хоть он и не хотел допускать такой мысли, его собственной потребностью в структуре, стремлением к симметрии?
Некоторые предлагали ему провести такой же эксперимент с другими страницами.

Эдуардо Берти. Круг читателей

Сеньор Сомс

— Да, можно было бы попробовать. Хорошая мысль, — отвечал сеньор Сомс.
Но от своего правила не отступал.

[ 10 ]
ИЛ 12/2022

Сеньора Рапен
Сеньора Рапен боялась непрочитанных книг, как чумы.
Вот уже больше десяти лет, как она приняла решение не
читать, а только перечитывать. И перечитывала сеньора Рапен исключительно во время поездок.
По правде говоря, только ради этого она порой и отправлялась в путь. Зачем, скажем, устраивать рабочее совещание
в Амстердаме или в Цюрихе, если все вопросы можно было
решить по телефону? Уж очень хотелось сеньоре Рапен чтонибудь перечитать.
При этом она неукоснительно придерживалась двух правил: никогда не брать с собой книгу в то место, где эта книга
была впервые прочитана; никогда не читать китайских авторов по пути в Китай, испанских — по пути в Испанию, норвежских — по пути в Норвегию и т. д.
— Мне нравится, — объясняла она, — когда я могу взять с
собой две-три книги и перечитать их в новой, чужой обстановке.
Было в ее методе нечто поучительное: одна и та же книга,
в зависимости от времени и пространства, неизбежно становится другой книгой.
Но интереснее всего было, по ее выражению, “скрещивать воспоминания”.
— Перечитывая “Пармскую обитель”, — говорила сеньора
Рапен, — я не только восстанавливаю в памяти сюжет, персонажей, описания. Я вспоминаю также атмосферу, в которой
читала ее в самый первый раз: август, каникулы, городок на
берегу моря. И это воспоминание сталкивается, скрещивается с другим августом и другим городком, вдалеке от моря.
Иногда воспоминания были настолько близки, что одно
незаметно переходило в другое. Но бывало и так, что между
ними пролегала пропасть, и сеньоре Рапен казалось, что нет
в мире ничего прекраснее таких несовпадений.

Сеньорита Мотлери
В тот дождливый вечер сеньорита Анна Мотлери читала сборник рассказов Дино Буццати, как вдруг из соседней комнаты раздался странный шум. Войдя, сеньорита наткнулась на огромную
машину размером со шкаф, немного кособокую. Видела она ее,

[ 11 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

насколько помнила, впервые. Этой машины в ее доме раньше не
было. Да и сама она никогда бы не поставила ее прямо посреди
комнаты. Глыба надменно гудела. Об ее назначении можно было
только гадать. Сделав инстинктивно шаг назад, сеньорита Анна
задумалась, не напоминает ли происходящее тот самый рассказ
Буццати, чтение которого она вынуждена была прервать. В рассказе речь шла о машине, останавливающей время, которую изобрели, как полагают, в Пизанском университете. Некоторое время сеньорита внимательно разглядывала прибор, но так и не
решилась до него дотронуться. Сомнений в том, что машина
эта — из книги, быть не могло, так что в конце концов она протянула худую руку и нажала единственную горевшую кнопку. Машина вздрогнула, зажужжала, и вот на крошечном мигающем экране одна за другой стали появляться две, четыре, шесть, восемь
цифр — должно быть, дата, сообразила она: 17 — 10 — 1953. Да, по
всей видимости, то были день, месяц и год, когда мир должен
был остановиться. Любопытно, что сама она появилась на свет
после этого события. Разочарованная тем, что ничего особенного после нажатия кнопки не произошло, сеньорита Анна хотела
было вернуться в соседнюю комнату, но обнаружила, что ноги ее
движутся как в замедленной съемке, а вокруг воцарилась тревожная тишина. Не было слышно ни дождя, ни уличного движения.
Не под влиянием ли машины? Медленно, очень медленно Анна
переместилась к креслу, где оставила книгу. Но тут случилось нечто непредвиденное: книга была той же и не той, потому что стала совсем тоненькой. Из тридцати рассказов осталось лишь восемь. Сеньорита стала искать рассказ, на котором прервалась, —
рассказ о машине, останавливающей время. Но он исчез. И тут
ей вспомнилась дата. Год, в который мир остановился, предшествовал году публикации книги. Вывод: Буццати не успел написать все рассказы. Нельзя сказать, чтобы эта мысль заставила
сеньориту Анну содрогнуться. Но она задалась вопросом: почему, если все остановилось, она продолжала двигаться? Быть может, ответ содержался в рассказе Буццати. Быть может, Буццати
объяснял, что люди, родившиеся после того, как миру суждено
было остановиться (что само по себе парадоксально: родиться в
то время, когда времени больше нет), теряли энергию и скорость не сразу, а постепенно, как то приключилось с ней. Сеньорита Анна представила, как с каждой минутой у нее будет все
меньше и меньше сил, а потом они необратимо иссякнут. Она не
решалась ни выглянуть в окно, ни включить телевизор, ни позвонить в дверь к соседям. Мало того, что она сама не решалась — у
нее уже и сил не оставалось на подобные действия. Вдруг ее осенило: машина в соседней комнате! Стоит нажать на кнопку — и
все вновь придет в движение! Стараясь как можно быстрее пере-

[ 12 ]
ИЛ 12/2022

ставлять ноги, она медленно, ужасно медленно, но решительно
направилась туда, подобно героям, спасающим человечество, о
которых она так любила читать. Бедняжке Анне казалось, что между шагом и шагом проходят часы. Но вот наконец она переступила порог соседней комнаты, и внутри у нее все сжалось: комната была пуста. Машина бесследно исчезла, что, конечно, внушало
тревогу, однако не было лишено смысла. Если Буццати так и не
написал рассказ, на каком основании стала бы существовать машина, тем более — из фантазии становиться реальностью? Так
она говорила сама себе, не зная, должна ли при этом испытывать
облегчение или страх, как вдруг, совсем рядом, услышала знакомый, настойчивый гул: так гудела машина, останавливающая время, но только все тише и тише, все слабее и слабее, все медленнее и медленнее...

Сеньор Борбас
Глубокой ночью, очнувшись от беспокойного сна, сеньор Борбас встает, делает глоток воды, бежит к книжному шкафу, чтобы взять с полки ту самую книгу, которая как стояла, так и стоит на привычном месте, но беспокойство не уходит, и тогда
непослушными сонными пальцами он пытается ее открыть,
чуть ли не трясет от нетерпения, но это его самого трясет, начинает проверять, листать, листать, тридцать, нет, скорее,
пятьдесят страниц, листает, листает, и вот наконец-то можно
выдохнуть, все персонажи на своих местах, каждый занят своим делом, произносит все те фразы, что сеньор Борбас, перечитывавший их столько раз, знает почти наизусть, все слова,
точки, запятые — где были, там и остались, значит, это был всего лишь страшный сон, и теперь он может спать спокойно.

Сеньор Бартлбут
Когда сеньор Бартлбут читал, ему всегда мешали его собственные мысли. Какую бы книгу он ни открыл, они тут же занимали
место текста. Вместе с тем следовало признать, что самые лучшие идеи приходили к нему именно тогда, когда он читал, так
что к книгам сеньор Бартлбут прибегал намеренно, в надежде
на то, что по окончании чтения (которое, впрочем, так никогда
и не начиналось) он сделает какое-нибудь открытие, а может даже, почему бы и нет, переживет откровение.
Поначалу сеньору Бартлбуту казалось, что значение и глубина его мыслей соразмерны выбранной книге, ну или, по крайней мере, от нее зависят. По прошествии времени он признался
себе, что книга, которую держал в руках, вообще не играла ника-

кой роли, более того, одной и той же книги (одной-единственной, тоненькой и посредственной) было достаточно для того,
чтобы в голове у него зародились тысячи мыслей.
С самого детства Бартлбут не раз слышал, что книги заключают в себе несметные сокровища. Теперь он испытал
это на собственном опыте.

[ 13 ]
ИЛ 12/2022

Только лишь с младых ногтей авторов немецких сеньор Брист
читал, а авторов других отнюдь, решительно книг их не знал.
Говорить и читать по-немецки хорошо сеньор Брист умел, поскольку научен отцом и матерью был и большое удовольствие
от этого, безусловно, имел. Обыкновение завел в книжных города страны южной континента американского, где жил, искать сеньор Брист книги на языке немецком написанные, но в
городе том, где жил он, книжных мало было, которые книги на
языке немецком продавали или языке ином иностранном, так
что покупал какой-то книги немецкой в оригинале написанной
перевод испанский и себя сеньор Брист утешал. Сказать можно, что занятием главным сеньора Бриста было не книги немецкие, а переводы испанские читать, но они за исключениями
редкими, которые по руки одной пальцам пересчитать можно,
очень хорошими ему не казались. Занятием его, в шутку сеньор
Брист говорил, было переводы исправлять, а именно, порядок
слов менять. Поскольку со временем заметил он, что плохо выбраны переводчиками слова не были, тогда как предложений
члены в последовательности странной шли, структуру немецкому свойственную копировали. Часами бывало сеньор Брист над
правкой корпел и метод свой имел: на листочках отдельных
слово каждое писал и образом таким порядок лучший искал или
не так звучащий странно. Без сил оставался. Но веселился изрядно. Когда запутанным слишком перевод был, себе позволял
издательству книгу выпустившему письмо написать, где, чтобы
улучшить и понятным сделать текст, предлагал варианты свои.
Никогда почти ответа не получал. Все равно было ему. На деле
самом удовольствие истинное было в том, чтобы лучше фразы
звучали. И братьям подобно книги в шкафу его стояли: близ переводов чужих свои исправленные размещал.

Сеньор Фунес
Сеньор Фунес полагал, что знает все прочитанные книги наизусть. Не сомневались в том и окружающие. Стоило произнести:
“‘Война и мир’, часть первая, глава XIX”, как срабатывал некий

Эдуардо Берти. Круг читателей

Сеньор Брист

[ 14 ]
ИЛ 12/2022

механизм. “Седой камердинер сидел, дремля и прислушиваясь к
храпению князя в огромном кабинете”, — заводил сеньор Фунес.
И продолжал: “Из дальней стороны дома, из-за затворенных дверей, слышались по двадцати раз повторяемые трудные пассажи
Дюссековой сонаты...” И так далее, до последнего слова. Бывало, он целиком вспоминал книгу, совершенно не помня, что ее
читал. Это происходило в тех случаях, когда книга не производила на него впечатления. И тем не менее текст, холодная масса
слов, оставался в его голове, хотел того Фунес или нет. Найдется ли среди книг хоть одна, что заставит память ему изменить?
Не так проста, не так предсказуема история Фунеса.
Сеньор Фунес полагал, что знает все прочитанные книги
наизусть, и был прав. С небольшой оговоркой: к каждой из них
он прибавлял фразу в восемь, десять, пятнадцать, самое большее — шестнадцать слов, всегда новую и для него самого незаметную. Из всех этих фраз, взятых вместе в определенном, совершенно особом порядке, складывалась книга — книга
сеньора Фунеса. Без его ведома. Кроткий, скромный, он был,
как ему казалось, застрахован от выдумок. Образец верности.

Сеньор Германт
“Боясь выдать волнение, он медлил, делая вид, будто завязывает шнурки. Затем разом проглотил снотворное и таблетки
для улучшения кровообращения, запив их той водкой, что оставалась в бутылке брата, а было там почти пол-литра”.
Добравшись до этого места, сеньор Германт рассудил, что
самое время бросить читать роман. Выбрав одну из хранившихся в специальном ящичке закладок, он вложил ее между
страницами 204 и 205, а затем поставил книгу в шкаф, где она
заняла место рядом с другими такими же восемьюдесятью
или девяноста недочитанными романами, которые составляли его личную библиотеку.
Происходило это не случайно. Роман мог наскучить или,
наоборот, увлечь. Он все равно никогда его не дочитывал.
Если бы кто-нибудь присмотрелся к книжкам на полках, то
увидел бы, что из каждой, как хвостик, торчит закладка. Каждая, несколько виновато (хвостик), отмечала место, где он
прервал чтение. На самом же деле все эти закладки были чистой условностью, поскольку Германт помнил в мельчайших
подробностях, на какой сцене, в какое мгновение, на какой
именно фразе замер мир каждого романа.
Начиная с этого места, роман становился плодом его воображения. Иногда он решал, что наилучшей развязкой будет смерть
главного героя; порою думал, что другого финала, кроме как же-

нитьба, нельзя и помыслить. Но были и такие романы, для которых он придумывал пять, шесть разных концовок, одинаково
многообещающих и столь же неудовлетворительных.
Друзья, знакомые и родственники сеньора Германта были
по большей части осведомлены о его привычках. Чуть только
разговор заходил о книгах, при малейшем на них намеке, он
сразу принимал настороженный вид. К счастью, случалось
это очень редко (все старались таких тем избегать), но сеньор Германт знал, что бдительности терять нельзя. Так, по вине заурядного телесериала, он узнал, чем кончается один
классический русский роман.
С тех пор, из осторожности, он читал (разумеется, не дочитывая) романы выдающиеся, общепризнанные, избегая самых популярных, чья концовка могла где угодно застать его
врасплох.
Так, сеньор Германт решил читать, не дочитывая, до тех пор,
пока ему не исполнится шестьдесят, или же до тех пор, пока число романов в его библиотеке не достигнет ста десяти. Второе
приключилось раньше, и ему в то время было пятьдесят восемь.
Все свои воображаемые концовки он записал в двух роскошных тетрадях. Постепенно он стал пересматривать свои
идеи и в итоге оставил сто десять концовок, по одной на роман. Все сомнения и вариации остались в прошлом.
Лишь одной, самой главной развязки ему не хватало: развязки истории самого сеньора Германта.
Первый вариант сводился к тому, что все его предположения оказались неверны, но он ничуть не был этим расстроен:
его развязки были лучше; настоящие же представлялись ему
нелепыми, предсказуемыми.
Другой возможный исход: он все “угадал” (сам глагол был
ему не по душе, казался неправильным), но при этом не испытывал ни радости, ни гордости, а был, напротив, глубоко разочарован. Ведь он сто десять раз надеялся на самую неожиданную концовку... И все напрасно.

[ 15 ]
ИЛ 12/2022

“О чем ты думаешь?” — спрашивала сеньора Крессида. “Именно об этом я и думаю, о чем думаешь ты?” — подхватывал сеньор Троил.
Они любили друг друга безумно, они писали друг другу письма, в которых через строчку повторяли: “...мы всегда будем вместе... никогда не расстанемся... как единое целое”.
Верные своей одержимости (в их понимании, верные
друг другу), они нашли прекрасное, на их взгляд, средство ей

Эдуардо Берти. Круг читателей

Сеньор Троил и сеньора Крессида

[ 16 ]
ИЛ 12/2022

не изменять: читать вдвоем одни и те же книги, параллельно,
а все прочее, за исключением газет и документов с работы,
читать воспрещалось.
Они читали ночью, в постели, перед сном. Они читали на
выходных — особенно воскресными вечерами — на старом синем плюшевом диване. Иногда сеньор Троил держал книгу, а
сеньора Крессида клала голову на его плечо. Иногда сеньора
Крессида читала какой-нибудь фрагмент вслух, а сеньор Троил
слушал, прикрыв глаза. Иногда они держали книгу вместе, Троил — левой рукой, Крессида — правой. Иногда кто-то быстрее
прочитывал страницу (она, как правило, читала медленнее), и
ждал, как машина на красном светофоре. Метод был превосходный, однако — увы, увы — нет в мире совершенства. Невозможно было воспрепятствовать тому, чтобы в их сознании не возникали две разные книги. Чем короче и неопределеннее было
описание места или персонажа, тем больше различий было между тем, как они их себе воображали. Они решили такие моменты обсуждать. Находить компромиссные решения. Так, например, волосы у прекрасной героини романа были такими,
какими их представил себе Троил, а глаза — какими их вообразила Крессида.
Однажды они прочитали очень короткий и немного странный рассказ о влюбленных, которые читали только вдвоем. Делали они это, устроившись в старом синем плюшевом кресле, и
больше ничего рассказчик о них не сообщал: ни имени, ни возраста, ни слова о внешности.
Они сделали привычную паузу. Высказали свои мнения.
Сравнили. Эти влюбленные, сказала сеньора Крессида, точьв-точь как мы с тобой. Так их рисовало ее воображение.
Наступило неловкое молчание.
— Он — вылитый я, — согласился сеньор Троил. — А вот
она... — Он колебался.
— И о чем же ты думаешь? — спросила в смятении сеньора
Крессида. — Точнее, о ком?..

Сеньор Крапп
Сеньор Крапп может читать лишь в гостиничных номерах.
Не то чтобы ему там лучше читалось, и дело не в концентрации. Нет, все гораздо сложнее, так что и понять никто не может. Если сеньор Крапп возьмется читать в баре, ресторане,
на скамейке в парке, в поезде или даже в обыкновенной, не
гостиничной комнате, как бы он ни старался, книга в его руках тут же становилась “непроходимыми дебрями” (по выражению самого сеньора Краппа), как если бы была написана

[ 17 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

на неизвестном языке. Началось это у сеньора Краппа не
вчера, а лет семь назад, и усугублялось тем, что сеньор Крапп
не был читателем-любителем. Поскольку чтение являлось
неотъемлемой частью его работы, сеньор Крапп подписал
договор с двухзвездочной гостиницей недалеко от дома —
гостиницей “К” семьи Кребб. Там ему за почасовую оплату
(иначе бы на гостиницу уходил весь его заработок) сдают
комнату 103.
Сеньор Кребб и сеньор Крапп завели обычай. Среди постояльцев всегда находятся те, кто опаздывает, или же те, кому, наоборот, нужно уехать пораньше. Неиспользованные
ими промежутки времени доставались сеньору Краппу. По условиям договора, он не имел права читать в кровати. Порой
ему было весьма трудно бороться с искушением, однако правило это имело разумное основание: пару раз случалось, что
клиент приезжал пораньше и сеньору Креббу приходилось в
срочном порядке выселять сеньора Краппа: в такой ситуации
разобранная кровать с грязными простынями становится помехой.
Шесть лет назад, когда Крапп еще только осваивал свой
еженедельный метод гостиничного чтения, за ним еще не было закреплено номера. А ведь сеньор Крапп не может читать
пять-шесть часов подряд, иногда ему хочется выйти покурить
или выпить кофе и заодно размять ноги. Поэтому однажды
Крапп попросил Кребба, чтобы тот давал ему одну и ту же комнату, потому что за время перерыва он свой номер забывал, а
потом никак не мог его вспомнить. Все было бы гораздо проще, если бы сеньор Крапп пользовался закладками (впрочем,
загибать уголки страниц он тоже не любил) или если бы на гостиничных ключах были брелки. За неимением того и другого,
сеньор Крапп зачастую путался и просил у сеньора Кребба
ключ от номера 110 (вместо 115) и, соответственно, пропускал
пять страниц в книге.
Поначалу сеньор Кребб думал, что у сеньора Краппа есть
любовница. Но так как сеньор Крапп всегда приходил один, а
в гостинице одновременно с ним не было одиноких женщин,
Кребб довольно скоро пришел к выводу, что Крапп — чудак,
одержимый какой-то идеей.
Однажды в понедельник, не в силах сдержать любопытства, Кребб добился от Краппа признания. С тех пор они завели
своего рода игру: вместо фамилии своего самого преданного
жильца Кребб записывает в книге постояльцев фамилию автора той книги, которую Крапп в тот день читает.
Вчера, например, в гостинице останавливался сеньор
Критт. Вполне гостиничная фамилия.

Динерман в городе
Альберто Мангелю

[ 18 ]
ИЛ 12/2022

I
Сеньор Коблер, преклонного возраста венгерский адвокат,
имевший дворянский титул, коллекционировал книги и читателей. Свой большой загородный дом, располагавшийся в получасе езды от Будапешта, он весь заполнил книгами, но места им
все равно не хватало, так что его столичный особняк стал своего
рода филиалом, куда он определил поэзию и эссе разной тематики. Вот что можно сказать о первой, заурядной его страсти —
книгах (предпочтение он отдавал ветхим и потрепанным);
однако известность по всей Европе принесли сеньору Коблеру
не книги, а его коллекция читателей. Эта вторая коллекция отличалась от первой тем, что собиралась она не по “накопительному”, по его выражению, принципу. Если к своим книгам сеньор Коблер почти никого не подпускал, а сам обращался с ними,
лишь надев специальные перчатки, как хирург перед операцией, то коллекция читателей требовала публичной церемонии,
которую он проводил не менее двух раз в год и на которую приглашалась самая избранная публика. Было в этих встречах чтото от невропатологических представлений Шарко. Говорили,
что в молодости — как раз после войны — сеньор Коблер мечтал
заниматься медициной, но отец принудил его учиться на адвоката. Эта нереализованная склонность давала о себе знать в таких
деталях, как перчатки, или же в том подобии подмостков, которые он сооружал у себя посреди мансарды, где могли одновременно находиться около двадцати человек.
Его коллекция состояла из тридцати читателей, которых
Коблер с успехом демонстрировал на протяжении многих лет.
Разумеется, каждый представлял собой исключительный случай:
мужчина, который мог читать только тогда, когда книга была перевернута вверх ногами; женщина, которой было достаточно
быстро пролистать книгу, чтобы вникнуть во все подробности;
мужчина, для которого читать означало вымарывать прочитанное, так что после его “цензуры” от книги не оставалось ни
строчки. Отклонения в таком роде. В отличие от менее амбициозных коллекционеров, ограничивавшихся описаниями диковинных читателей, самое большое — показывавших их фотопортреты, Коблер считал приобретенными только тех
читателей, которых ему удавалось представить зрителям на мансарде своего особняка в центре Будапешта. Если для этого нужно
было оплачивать проезд, Коблер не скупился. Читатели — суще-

ства, как правило, бедные и страдающие, были благодарны скорее за деньги, чем за минуту преходящей славы.
В круг избранных гостей Коблера входили книготорговцы,
издатели, писатели и — почему бы и нет? — журналисты; за последние два года он отверг множество заявок на членство, в основном исходивших от друзей и знакомых тех, кто уже был принят. Чтобы заполучить редкостных читателей, Коблер
полагался на команду искателей, которую возглавлял некий Ференц Микукс; команда эта, несмотря на некоторое непостоянство, отличалась упорством и в своих поисках не знала границ.
Года четыре или пять назад к сеньору Коблеру пришла женщина, которая умела читать одновременно две книги, и даже на
разных языках: положив по книге на колени, женщина с полчаса пребывала в трансе. А десять лет назад сеньора Коблера посетил мужчина, в процессе чтения романов безошибочно угадывавший грядущие события. Для чистоты эксперимента,
Коблер предложил одному из гостей написать текст по случаю,
и тот, не без коварства, выдумал совершенно невероятный, абсурдный сюжет. Поначалу читатель немного колебался, по всей
видимости, с непривычки к такого рода литературе, но, добравшись до середины, с поразительной точностью рассказал, что
произойдет дальше.

[ 19 ]
ИЛ 12/2022

Такого рода экземпляры — гордость любого коллекционера.
Однако в последнее время до Коблера стали доходить досадные слухи: в Будапеште поговаривали, что половина, если не
все его читатели — симулянты; другие сетовали на то, что в
коллекции не было ни одного венгра. В глазах многих это последнее обстоятельство было самым постыдным. Самые верные его искатели, Микукс и Салаши, пытались его утешить:
слухи эти порождены завистью, и распускали их те, кого Коблер не принял в свой круг. Чтобы заткнуть рты злопыхателям
и добиться еще большего расположения сторонников, Коблер велел своим подручным отыскать самого эксцентричного
в мире читателя, с тем условием, что он будет венгром, рожденным от родителей венгров, чьи родители и прародители
также были бы венграми. Следующим шагом будет неожиданно пригласить к себе всех тех, кого он раньше отвергал.
Обычно искатели звонили ему раз в месяц или давали
письменный отчет. “Узнал о странном случае в Берлине, еду
завтра”. Если след оказывался ложным, они сразу же его бросали. Репутация у искателей была, сказать по правде, не самая
лучшая; время от времени кто-то пропадал (всему виной, ду-

Эдуардо Берти. Круг читателей

II

[ 20 ]
ИЛ 12/2022

мал Коблер, развратная жизнь), но они старались и в целом
работали эффективно.
Коблер понимал, что в этот раз задача перед ними стояла
совершенно особенная. Но надежд не терял. И все же по прошествии трех месяцев он стал немного волноваться. Волнение
усилилось, когда один из завсегдатаев поинтересовался, каким
“новым образцом” он собирается их порадовать. Ответив чтото неопределенное, он поспешил к своим книгам, которые давно не навещал. Было уже одиннадцать, если не половина двенадцатого ночи, когда в загородном доме Коблера зазвонил
телефон, и он бросился к трубке, даже не снимая своих книжных перчаток. Низкий голос Ференца Микукса дрожал от нетерпения, как никогда:
— Я поймал его, поймал Динермана! В этот раз он от нас
не убежит.
Коблер не помнил, чтобы давал Микуксу или другим искателям свой загородный телефон. Но волшебное слово, фамилия “Динерман”, заставило его об этом забыть.
Именно Динерман побудил Коблера коллекционировать
читателей. Виной всему — книга под заглавием “Круг читателей”, представляющая собой историю чтения, которая ничем
бы не отличалась от написанных ранее, если бы не увлекательнейшее приложение с описаниями необыкновенных читателей. Среди них лишь один еще оставался в живых: некий
господин Динерман, с которым автору книгу довелось встретиться.

III
“Динерман неукоснительно соблюдает три правила. Первое:
покупать книги только рядом с домом, всегда в одном и том же
магазине, и читать только их. Второе: размещать все книги в
специальном шкафу, строго в порядке приобретения, сверху
вниз, слева направо, и в этом же порядке читать. Третье: читать каждую книгу два раза, первый — от начала до конца, второй — в обратном направлении, но не по буквам, а по словам.
Так, если роман заканчивается фразой: ‘Растиньяк отправился
обедать к мадам Нусинген’, — он, не останавливаясь, продолжает читать: ‘Нусинген мадам к обедать отправился Растиньяк’, — и так до самого начала.
Конечно, последнее его правило — самое странное. Поспешим, однако, исправиться: нельзя сказать, что Динерман
читает ‘два раза’, поскольку сам он их не различает, для него
прочитать книгу значит прочитать ее и ‘туда’ и ‘обратно’, по
его собственному выражению”.

[ 21 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

Коблер знал наизусть все девять абзацев, посвященных
Динерману в “Круге читателей”.
“Почему Динерман вот уже сорок с лишним лет практикует
такой метод чтения, остается полнейшей загадкой. Быть может, кто-нибудь по ошибке или из злого умысла внушил ему, что
так правильно? Быть может, Динерман, будучи самоучкой, составил превратное представление о хорошем читателе? Возможно и третье объяснение, маловероятное: Динерман рос и
учился в иностранной среде, где половина населения читала на
иврите; возможно, наблюдая за ними издалека — Динерман в
принципе был человек застенчивый и держался ото всех на
почтительном расстоянии, — он заключил, что окружающие
читают на одном языке, но в разных направлениях.
Кто-нибудь заметит, что в случае Динермана смущает не
столько его ‘метод’, сколько поведение окружающих, которые
не решаются сказать ему, что он читает ‘полкниги’ зря. Но Динерман слыл мудрецом. Молва приписывала ему удивительные
открытия. Как известно, причуды мудрецов и гениев у большинства вызывают лишь немое удивление.
Как бы там ни было, жаль, что Динерман такой замкнутый
и никогда не рассказывает о прочитанном. А не делает он этого потому, что не хочет тратить драгоценного времени на
что-нибудь, помимо чтения. В те немногие разы, когда лысому книготорговцу удавалось расспросить Динермана о книге,
которую тот носил под мышкой (Динерман живет с книгой
под мышкой, всегда под правой, потому что он левша), в ответ он слышал: ‘начиная с середины, действие теряет динамику’, ‘мутная развязка’, ‘автор увлекся экспериментами’.
Как мы уже говорили, Динерман использует два выражения: читать ‘туда’ и читать ‘обратно’. Такова, в его понимании,
‘книжная мудрость’: чтение сродни жизни, а книги сродни горам; ‘подъем’ всегда тяжек, поскольку сначала нужно приноровиться к стилю, познакомиться с персонажами, освоиться в
сюжете; но стоит лишь достигнуть высшей точки понимания
(что, по наблюдению Динермана, чаще всего происходит к середине книги), все озаряется светом, будто личность в расцвете сил. Затем начинается путь ‘обратно’, ‘спуск’, и знакомый
мир меркнет, постепенно распадается на части. Идти становится труднее, пейзаж делается более пустынным, персонажи
выбиваются из сил не меньше автора.
Динерман слышал, что все или почти все писатели гораздо больше правят начало, чем конец своих произведений, по
той простой причине, что написанное раньше чаще перечитывается, а значит, переписывается. С тех пор он убежден в
том, что писатель проявляет свое мастерство по пути ‘обрат-

[ 22 ]
ИЛ 12/2022

но’. И что то же самое верно в отношении переводчиков. Динерман хорошо знает английский, и однажды, когда ему случилось выверять перевод одного романа Вальтера Скотта, он
поймал переводчика на ошибках именно во ‘второй части’.
Динерман читает с карандашом в руке, но его очень раздражает, когда подчеркнутый, а значит, поразивший его по
пути ‘туда’ фрагмент на ‘обратном пути’ оказывается совершенно плоским. Разочарование, которое он при этом испытывает, порой заглушает первоначальное удовольствие.
Бывают завязки убедительные, а бывают — незаурядные. Динерману, безусловно, известны такие более или менее классические примеры, как ‘Нас было четверо — Джордж, Уильям Сэмюэль Гаррис, я и Монморанси’ (‘Трое в лодке, не считая
собаки’ Джерома К. Джерома, чье имя прекрасно читается по
‘методу Динермана’) или начало ‘Анны Карениной’: ‘Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья
несчастлива по-своему’. Самое трудное, на его взгляд, — начинать читать в обратную сторону. В этом смысле ни одна книга
не сравнится с ‘Улиссом’ Джойса по музыкальности и выразительности второго начала: ‘Yes will I yes said I yes and mad like
going was heart his and yes perfume all breasts my feel could he...’”

IV
Искатели думали, что тот, кто поймает Динермана, станет
фаворитом Коблера. Двое утверждали, что им это почти удалось. Теперь же задача осложнялась тем, что после нескольких неудачных попыток Динерман догадался, что за ним следят, и стал еще более скрытным и неуловимым.
Коблер все еще находился в своем загородном доме, когда
два или три дня спустя ему снова позвонил Микукс. Голос у
него дрожал, можно было подумать, что старый искатель выпил лишнего. Тем не менее говорил он связно:
— Я поговорил с Динерманом. Он приедет, если потом мы
оставим его в покое.
— Соглашайся, соглашайся! — воодушевился Коблер.
— Для этого мне не нужно было бы с вами советоваться,
сеньор.
— В чем же дело?
— Гонорар. Он просит в три раза больше, чем обычно. За такую цену он готов будет сказать, если вы того пожелаете, что его
бабушка была венгеркой и что в его жилах течет наша кровь.
— Превосходно! — воскликнул Коблер. — Скажи ему немедленно, что я принимаю его условия и жду его у себя через три
недели.

Вернувшись в Будапешт, Коблер всю ночь не мог заснуть.
Его коллекция пополнилась самим Динерманом! Как только
Микукс сообщил ему точную дату прибытия Динермана (тот
боялся самолетов и перемещался исключительно на поездах), Коблер заказал в типографии роскошные пригласительные, включив в список гостей тех, кто безуспешно пытался
добиться этой милости раньше. Все его мысли вскоре
вытеснила одна: Динерман станет венцом его коллекции. Любой другой читатель перед ним меркнет.

[ 23 ]
ИЛ 12/2022

В отличие от других читателей, Динерман пожелал приехать
в Будапешт всего лишь за два часа до выступления. И только
после этого, по условиям контракта, он должен был провести
неделю в роскошной гостинице в Пеште.
Пока Микукс ждал в кафе на конечной станции, Коблер без
чьей-либо помощи наводил порядок в мансарде. Никто из его
слуг не ночевал в доме, так как он не выносил постоянного
присутствия других людей. Время от времени приходили кухарка или горничная, делали свою работу, получали деньги и
уходили. Не более того.
В этот раз гости были как никогда пунктуальны. Любопытно, что завсегдатаи вовсе не сторонились новеньких. В мансарде царило особое оживление, хотя, быть может, Коблеру
так казалось от собственного нетерпения. Из-за шума он не
сразу услышал телефон. Звонил Микукс с вокзала. И снова его
голос звучал как пьяный.
— Странно, уже семь с половиной. Поезд прибыл в шесть
с четвертью, но Динермана нет как нет.
— Вы точно его не пропустили? А если вызвать по громкоговорителю?
Искатель схватился за идею. Но уже через несколько минут снова раздался звонок.
— Его нигде нет... Наверное, он не приехал...
— Так я и думал! — воскликнул Коблер. — Нельзя было оставлять его одного!
Микукс хотел было возразить, но не нашел слов.
Коблер в ярости бросил трубку и только тогда заметил,
что сам оказался в положении актера. Взгляды собравшихся
были обращены к нему и в то же время искали Динермана.
— Мошенник, подлый мошенник... — пробормотал Коблер, сам не понимая, что делает. — Обещал приехать. Запросил втридорога. Получил аванс. И, разумеется, не явился...
Вот если бы его бабушка действительно была венгеркой, но

Эдуардо Берти. Круг читателей

V

[ 24 ]
ИЛ 12/2022

нет же! Так и вижу, как он пересчитывает сейчас купюры и
смеется над нами во весь голос...
Гости стали расходиться. Первыми ушли враги Коблера, и
многие открыто злорадствовали. Завсегдатаи пытались, кто
как мог, утешить хозяина, но их слова вконец его расстроили.
По крайней мере, с ними он мог поделиться закравшимся подозрением: не исключено, что Динерман перешел на сторону
соперников.

VI
В доме сеньора Коблера царил мрак. Микукс звонил в дверь
дважды — безрезультатно. Тогда он осмелился позвать:
— Сеньор Коблер! Сеньор Коблер!
Это уже настораживало. Не случилось ли чего плохого?
В полицейском участке ему сказали, что только пожарные
могли выломать дверь. Пожарные же, в свою очередь, объяснили, что делают они это лишь при явных признаках дыма
или огня, или же по решению суда. Слесарь выставил невероятную цену, уточнив:
— Это ночной тариф. После половины девятого выйдет
дешевле.
Надо сказать, что Микукс потратил изрядную сумму в кафе
на конечной станции. Главной его слабостью было виски. И,
признаться, он не очень-то старался отыскать Динермана: посмотрел на часы, заказал порцию виски со льдом, потом еще
одну, и еще, прислушался к шуму, доносившемуся со станции,
снова посмотрел на часы и только тогда заметил, что уже семь
вечера.
В конце концов слесарь, долго, хоть и учтиво, поторговавшись, согласился выполнить свою работу по дневному тарифу, но только в семь утра. Кажется, никто даже не обратил
внимания на то, что два незнакомых человека пытаются взломать дверь одного из самых богатых домов в районе.
Оказавшись внутри, они не услышали ни звука. В лабиринте комнат немудрено было и заблудиться. Вдруг слесарь воскликнул: “Свет!”
Они поднялись по лестнице.
— Пустите меня первым, — решительно произнес Микукс,
толкнув притворенную дверь. Сеньор Коблер лежал на животе, ковер под ним был мокрый. Правая его рука была в перчатке, а рядом с ним, там же на ковре, лежала книга “Круг читателей”.
Можно было подумать, что Коблер мертв, но он дышал.
При помощи слесаря Микукс перевез Коблера в больницу. По-

Быстрый и легкий способ стать читателем
Начните читать книгу. Дочитав ровно до того места, после
которого начинается середина (допустим, на странице 130),
бросьте ее. Найдите другую. Вообразите, что читаете ту же
самую книгу. Откройте страницу 130 и принимайтесь дочитывать. Возможно, вам придется произвести ряд замен и привыкнуть к тому, что Мэри теперь зовут Таней, заброшенный

[ 25 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

ка слесарь требовал от таксиста ехать на красный свет, поскольку дело шло о жизни и смерти, Микукс заметил, что губы Коблера дрожат. Склонившись к нему, он как будто уловил два слова:
— Подлый мошенник, подлый мошенник...
Врач оценил состояние Коблера как тяжелое.
— Острая сердечная недостаточность. Еще бы час — и мы
бы его уже не спасли...
Слесарь все не уходил, как если бы был родственником
или другом сеньора Коблера.
— Это моя вина, — сказал он совершенно неожиданно для
Микукса. — Надо было мне сразу соглашаться на дневной тариф. Из-за меня бедняга пробыл в таком состоянии целых семь
часов! А если он умрет? Что же я натворил!
Искатель попытался успокоить его, думая о том, что есть
еще в мире совестливые люди. Не все были “подлыми мошенниками” под стать Динерману.
— Давайте что-нибудь выпьем, пока сеньор Коблер в реанимации.
Они спустились в кафе и, за неимением алкоголя (больница все-таки), заказали два кофе.
Рассеянно листая оставленную для общего пользования газету, Микукс совершенно случайно заметил в разделе полицейской хроники такую новость: “Пассажир отказался сходить на
конечной станции. Несмотря на вмешательство сотрудников
органов безопасности, пассажир отказался уступить место тому, кто должен был его занять в обратном направлении, утверждая, что он проехал лишь половину пути, поскольку...”
Дальше он мог уже не читать. “Динерман! — пронеслось у
него в голове. — Скажи мне, как ты читаешь, и я скажу, как ты
путешествуешь...”
— Теперь все ясно... Сомнений быть не может... — воскликнул он с торжествующим видом.
Слесарь, заказывавший в тот момент второй кофе, смотрел
на него, недоумевая. А Микукс думал: “Только бы сеньор Коблер поскорее очнулся. Я должен прочитать ему эту новость”.

[ 26 ]

техасский городок стал морозным Новосибирском, а у мистера Уилкинсона нет больше кур, потому как госпожа Иванова
и две козы госпожи Ивановой заняли собою весь текст. Такого рода трудности. Для того и нужны читатели.

ИЛ 12/2022

Разрежьте книгу, которую не смогли дочитать (которая наводила на вас скуку и, как говорят, “падала из рук”). В таком деле
требуются острые, стальные ножницы, а не дешевые пластиковые. Из полученной бумаги постройте себе дворец. Поселитесь в нем на несколько месяцев. Живите, размышляйте, спите. Вчитайтесь в окружающие вас стены, если только обрывки
фраз сохранили какой-то смысл. Почувствуйте, что теперь,
наконец, эта книга вас не отталкивает, что вам очень даже
уютно в лоне ее слов. Пригласите в гости друга.
Откройте какой-нибудь роман на случайном месте. Прочитайте четную страницу, затем соседнюю нечетную. Дочитав,
вернитесь к началу четной страницы. Повторите два, три, десять, пятьдесят, сто раз или же столько, сколько потребуется
для того, чтобы читать безостановочно, по инерции. Повторяйте и будьте уверены в том, что продвигаетесь вперед. Так,
по ходу чтения, вы почувствуете, что и слова, и сюжет, да и
вы сами не совпадаете с собой. И тогда вам откроется вся
ошибочность выражения “кончить страницу”.
Научитесь подделывать чужой почерк. Поначалу вы старательно убеждаете себя в том, что вы — не вы, но отвыкнуть от
собственного почерка, конечно, непросто. Пройдет время, и
вы так набьете руку, что сможете подражать кому угодно, а ваши копии никто не отличит от оригиналов. Тогда-то вы будете готовы к самому трудному: подписывать книги от имени авторов вашей огромной библиотеки. То, что Чарльз Диккенс
давно умер, а Гюстав Флобер не написал бы и фразы (слова)
по-испански, не имеет совершенно никакого значения. Выберите одну из тех книг, которые считаются “бессмертной классикой”, и посвятите ее самому себе, безвестный читатель.
Прочитайте (перечитайте) книгу под впечатлением от слов,
обращенных к вам великим писателем.
Сравните книгу, совсем недавно оказавшуюся у вас в руках, с
кем-нибудь из ваших друзей, а лучше — знакомых: тех людей,
с которыми вы довольно часто в последнее время видитесь,
но о которых на самом деле не так много знаете. Подумайте о
том, что вы успели узнать об этой книге (людях, ее населяющих) за два часа знакомства.

Откройте роман и читайте только нечетные страницы, как
если бы на четных не было текста. По окончании вернитесь
в начало, но читайте уже только четные страницы. Сравните
два романа. (При желании и/или наличии времени возьмитесь читать в третий раз, но теперь уже не пропуская страниц, и пусть вас радует мысль, что вы приобрели три книги
по цене одной).

[ 27 ]
ИЛ 12/2022

Соорудите в своем доме исповедальню. Вам потребуются: одна/две простыни, картонные коробки, доски, два стула. Пригласите нескольких друзей (желательно атеистов). Грешник
сядет слева и начнет исповедоваться. Вы же будете исполнять
роль священника, вооружившись четырьмя/пятью поэтическими антологиями. Прослушав очередной грех, вы выберете подходящее стихотворение и будете читать его шепотом,
как молитву, так чтобы никто, кроме исповедующегося, вас
не услышал.
Сделайте вдох. Прочитайте три фразы. Выдох. Закройте глаза. Повторите только что прочитанные фразы так, как они
вам запомнились. Сделайте вдох, откройте глаза (медленно,
чтобы не закружилась голова), сравните свое воспоминание
(текст вашей памяти) с оригиналом.
Читайте только безымянных писателей. То есть книги, на обложках которых не значится ни имени, ни фамилии автора.
Прочитайте пятнадцать, двадцать таких книг подряд; читайте их друг за другом так, как если бы все они были написаны
одним человеком.

Возьмите с собой книгу в постель. Книга должна быть подходящей: ни слишком твердой, ни слишком толстой, ни слишком маленькой. Желательно, чтобы написана она была
тем/той, с кем бы вам хотелось провести ночь. Попробуйте
обнять книгу, прижать ее к груди. Положите ее между ног. Не
бойтесь использовать книгу как подушку, даже если ее страницы оставят отпечаток в ваших снах. Если вы сомневаетесь,
можно ли спать с незнакомой книгой, книгой в процессе чтения или уже прочитанной, руководствуйтесь опытом отношений с теми, кто побывал в вашей постели за все эти годы.

Эдуардо Берти. Круг читателей

Выберите известную, великую книгу. Прочитайте ее так, как
если бы вы были ее самым первым читателем. Как если бы
книга только что была издана, и ее значение и ценность еще
не были признаны.

[ 28 ]
ИЛ 12/2022

Приступая к чтению романа или рассказа, вычеркните все
прилагательные. Замените их на одно-единственное, вне зависимости от контекста. Через несколько месяцев повторите
эксперимент с другим прилагательным. (Не думайте, что оно
должно обязательно отвечать вашему настроению.) Сравните впечатления.
Позвоните по номеру с автоответчиком. Прочитайте отрывок из книги, строчек десять. При этом никто не должен догадаться о том, что вы читаете, и тем более, что вы читаете
книгу.
Прочитайте роман, чье действие развивается в далекой стране в далекие времена. Присвойте героям лица ваших родственников.
Откройте книгу (в идеале — роман) на той странице, с которой начинается повествование. Отметьте все “а” красным,
синим или зеленым карандашом. Переверните страницу. Тем
же цветом отметьте все “б”. И так далее, по алфавиту, страница за страницей. Когда дойдете до “я”, начинайте снова с “а”.
Повторяйте до самого конца книги. Сложите все подчеркнутые “а”, “б”, “в” и т. д. Посчитайте, какая буква вышла победительницей, то есть набрала больше всего очков. Если “ц”, “х”
или “щ”, выразите удивление.
Прочитайте полное собрание сочинений умершего автора,
но только в обратном порядке. Начните с его последней книги и закончите дебютной. Если у автора есть сборник рассказов, читать начинайте с заключительного.
Расставьте свои книги в неочевидном порядке. Скажем, в алфавитном, но не по первой, а по последней букве заглавия.
Или по второй букве фамилии автора. Или же в патафизическом порядке, на основании завещания покойного доктора
И. Л. Сандомира: P O U R Q I V T L C D E M N Y A S G H F B J
X Z K W. Забудьте про алфавит: книги можно расставить по
году издания, по количеству страниц, по суммарному количеству букв в имени автора и заглавии произведения, или же по
количеству раз, что встречается в тексте определенное слово, например, “книга”.
Касайтесь букв кончиками пальцев. Как если бы читали брайлевскую книгу. А может, так оно и есть? Как если бы вас настигла слепота. А может, так оно и есть?

Выведите свою книгу на прогулку. Выберите самое подходящее для нее место. Если, к примеру, книга озаглавлена “Парк
развлечений” (каких только заглавий не встретишь...), конечно, вам не следует идти в парк развлечений. Вам нужно, наоборот, найти незнакомое для книги место, ну или по крайней мере такое, о котором она не упоминает, а значит (вероятно), ей
будет там интересно. Не будьте эгоистом, нельзя всю прогулку
просто читать. Придумайте что-нибудь, доставьте книге удовольствие, равное тому, что приносит она вам, позволяя себя
читать.

[ 29 ]
ИЛ 12/2022

Читайте вниз головой, свесившись с ветви большого дерева,
до тех пор, пока не станет больно. Посчитайте количество
слов, которые вам удалось таким образом прочитать. Если
меньше пятидесяти, попробуйте повторить эксперимент в
другой день. Выберите другую книгу или другое дерево, но не
одновременно.
Поменяйте местами авторов своих любимых книг: прочитайте
“Монт-Ориоль” Мопассана, как роман Достоевского, прочитайте “Игрока” Достоевского, как повесть Стефана Цвейга,
прочитайте “Шахматную новеллу” Цвейга, как новеллу Набокова... Сравните “фальсификации” с оригинальными произведениями авторов. Найдите переклички, параллели, лейтмотивы, взаимосвязи. Перечитайте остальные книги в свете
новоявленной.

Сгруппируйте свои книги так, как если бы ваша библиотека
была картой мира. Заполните участки, соответствующие каждой стране, книгами родившихся там писателей, оставьте пустоты для морей и океанов. Когда все страны будут укомплектованы, отступите на шаг назад и оцените сделанное. Вам станет
очевидна нелепость вашей затеи. Опасная нелепость. Подумайте о том, как прекрасны библиотеки, в которых нет никаких границ и книги не обязаны представлять культуры или
страны. Библиотеки, в которых книги живут по более благородным законам, стоят плечом к плечу и сами за себя.
Выберите самую тяжелую, самую толстую книгу в своей библиотеке. Если ни одна не подходит, возьмите словарь или старый

Эдуардо Берти. Круг читателей

Проснитесь посреди ночи. Дотянитесь до прикроватного
столика. Выберите на ощупь одну из тех книг, что лежат там
неделями. Откройте ее и погрузитесь в чтение. Затем снова
ложитесь спать. Проверьте, приснится ли вам прочитанное.

[ 30 ]

телефонный справочник. Захлопните ее и прижмите изо всех
сил. Сохраняйте это положение (желательно) дня два-три, чтобы удар произвел должный эффект. И тогда вам удастся извлечь из ее страниц музыку, доступную лишь немногим.

ИЛ 12/2022

Когда вы заканчиваете читать книгу, выбрать следующую бывает довольно трудно, не так ли? Пусть в заглавии новой сохранится какое-нибудь слово из заглавия предыдущей, ну или
хотя бы не менее восьми букв.
Представьте, будто вы — рьяный фетишист. Представьте, что существует книга, от которой невозможно оторваться. Представьте, что вы всегда должны держать эту книгу при себе, в сумке ли,
в кармане, двадцать четыре часа в сутки. Представьте, что бы
произошло, если бы этой книги (чьи заглавие и автор известны
лишь вам) не существовало.
Возьмите книгу, которую прочитали с удовольствием более четырнадцати лет назад (не жульничайте, не пройдет), откройте на
странице 99 и прочитайте только ее. Примите на веру ту странную теорию — многие приписывают ее Форду Мэдоксу Форду, —
согласно которой именно страница 99 дает представление о качестве книги в целом. Подумайте, есть ли в теории Форда (или же
того, кого принимают за Форда) хоть малая доля правды.
Соорудите гору из книг. Замок. Египетскую пирамиду. Другие
здания. Вообразите, что ваши книги — огромные кирпичи
конструктора “Lego”. Подберите книги, наиболее пригодные
для строительства неприступной крепости.
Найдите книгу, в заглавии которой фигурирует редкое слово. А
лучше, наоборот, для начала найдите редкое слово в каком-нибудь старинном словаре. Не полагайтесь на волю случая, если
вам попадутся “любовь”, “история”, “дерево”, “приключение”
и т. п. Пробуйте еще и еще, до тех пор, пока словарь не откроется на “абсцесс”, “бурда”, “анафема” и т. п. Если вы не найдете книгу с этим словом в заглавии, подумайте, какой из известных вам
романов можно было бы таким образом переименовать.
На закате попросите своего пятилетнего сынишку или дорогую девятилетнюю дочку прочитать вам вслух страницу поразившего вас задолго до их рождения романа.
Купите (в крайнем случае — одолжите) роман, написанный поанглийски. Проверьте, насколько хорошо вы знаете язык. Если

вы его совсем не знаете, пройдите интенсивный курс, прежде
чем переходить на следующий этап. После чего откройте книгу
на любой странице. Закройте глаза, выберете пальцем наугад
какое-нибудь место в тексте. Откройте глаза, прочитайте абзац.
Перечитывайте его пять, восемь, десять раз. Подумайте, в какую песню “Битлз” можно было бы подставить эти слова. Пропойте (старайтесь не фальшивить) новую версию “Help”,
“Penny Lane”, “Yesterday” от Леннона-Маккартни-Теккерея,
Леннона-Маккартни-Остен, что-нибудь в этом духе.

[ 31 ]
ИЛ 12/2022

Представьте, что один из двух ваших шкафов оказался колченогим (не вините столяра, нет в мире совершенства) и спасти
положение могла бы книга, которую бы вы подложили под
короткую ножку. Подумайте, какой из книг, что усердно собирают пыль в соседней комнате, вы могли бы пожертвовать
ради несчастного хромого.
Позвоните на работу и скажитесь больным, притворитесь, как
умеете только вы, что потеряли голос или вас замучил кашель,
скажите, что у вас “температура под сорок”, сводит ноги, или
ломит спину, или все сразу, добавьте про невыносимую мигрень. Затем сядьте поудобнее в кресло, выбрав книгу, которая
бы вылечила вас за пять минут в том случае, если бы у вас действительно были все вышеперечисленные симптомы.

Сделайте так, чтобы вас пригласили на вечеринку, но не все
равно какую. Постарайтесь попасть на вечеринку в дом с
большой библиотекой. Улучите момент, когда никто не будет
обращать на вас внимание, возьмите с полки книгу, спрячьте
в карман или любое подобное место и, ни с кем не попрощавшись, уходите. Вернувшись домой, как можно скорее прочитайте книгу. Верните ее анонимно по почте. Второй вариант:
если по косвенным признакам (например, закладки или заметки на полях) вы можете заключить, что книга владельцу
дорога, пошлите ему письмо, как делают похитители. Напишите, что книга у вас, можете приложить фотографию в качестве доказательства. Потребуйте за заложника выкуп. Цену в
таком случае пусть определяет владелец книги.

Эдуардо Берти. Круг читателей

Пойдите под дождем на маленькое кладбище в чужом городе,
чтобы оставить на незнакомой могиле книгу, которую выберете
перед отъездом из собственной библиотеки. Ходите по кладбищу до тех пор, пока дождь не прекратит печально перестукиваться с зонтиком. Возложите на ближайшую могилу (выбранную по воле дождя) вашу книгу, как если бы это были цветы.

[ 32 ]
ИЛ 12/2022

Прочитайте незначительную, малоизвестную, не имеющую
особой ценности книгу так, как если бы она была единственной в истории человечества. Вчитывайтесь в каждую фразу,
не пропуская ни слова, чтобы уловить эхо тех книг, которые
вы, быть может, читали прежде, но которые отныне и впредь
не существуют и не существовали.
Представьте, что вам нужно вырвать пять страниц из книги,
которая вам очень нравится, одной из любимейших ваших
книг. Представьте, что книга эта существует в единственном
экземпляре, обладателем которого являетесь вы, и что те пять
страниц, которые вам придется вырвать (и сжечь), погибнут
безвозвратно. Перечитайте книгу не спеша, думая о том, какие
пять страниц не так жалко будет вырвать. Вырывать две страницы подряд не разрешается. Так же как не разрешается вырывать те, что идут в конце (с содержанием), и в начале (титульный лист, выходные данные, пресловутый эпиграф).
Поиграйте в “орла или решку”. Подбросьте книгу в воздух. Если она упадет обложкой вверх, вы должны будете сразу же ее
прочитать; а если обложкой вниз, вы уже никогда не сможете
ее прочитать.
Представьте (хоть это и нелегко), что где-нибудь на углу, на
улице найдут бездыханное тело вашего родственника/друга.
Подумайте, какую книгу обнаружат в его сумке/кармане/рюкзаке. Вообразите других людей в этом положении.
Подберите для них последние книги. Наконец, если хватит
духу, вообразите себя на их месте.

Круг читателей II
Сеньор Брайтлинг
Сказать “а вот и сеньор Брайтлинг” — все равно что объявить
“идет гроза всех писателей”. Не было такого вечера или фестиваля, читки или презентации, в которых бы он, все время искавший случая стать литературным героем, не принял участия. Он
лелеял эту мечту с детства. Ему едва исполнилось девять, когда
учительница спросила учеников, кем они хотят стать, когда вырастут. Было холодно, шел снег (настоящему герою надлежит
помнить такие подробности). Большинство отвечало: “летчик”,
“футболист”, “врач”, “архитектор”. И только сеньор Брайтлинг

[ 33 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

сказал, не колеблясь: “героем романа”. Учительница, должно
быть, не поняла его или же не захотела понять (как впоследствии объяснял себе случившееся Брайтлинг), поскольку, нахмурив брови, стала говорить, что это глупость, и что персонажи —
не люди, и такая профессия — вздор. Однако через несколько
недель маленький Брайтлинг наткнулся в газете на интервью одного знаменитого писателя (перед которым благоговели не
только его родители, но даже его учительница), где тот говорил,
что все его герои списаны с реальных лиц. Так значит, между реальностью и вымыслом нет жестких границ? А то, что он считал
своим призванием, — не вздор?
На самом деле сеньор Брайтлинг мечтал о большем. Вот уже
несколько десятилетий, вопреки категорическим отказам писателей, он хотел не только во что бы то ни стало добиться того,
чтобы главный герой выдающегося, культового романа (от
этих эпитетов у него загорались щеки) носил его имя и был как
две капли воды на него похож и внешне и внутренне, но также
чтобы в этом романе как можно более подробно и правдоподобно описывалось какое-нибудь событие или момент его жизни. Сеньор Брайтлинг прекрасно понимал, что именно здесь
его слабое место, ведь жизнь его была такой однообразной и
скучной... Чтобы это исправить, он придумывал про себя истории, с которыми набрасывался на очередную жертву (автора),
повторяя из раза в раз: “Со мной случилось нечто невероятное,
и я хочу вам об этом рассказать. Наверняка моя история пригодится вам для книги”. Только вот придумывать сеньор Брайтлинг не умел (на то и нужны писатели), а потому заимствовал
сюжеты из уже написанных романов, которые авторам были в
той или иной мере известны.
Но сеньор Брайтлинг проявлял удивительное упорство и
не терял надежды. “В скором времени со мной обязательно
что-нибудь произойдет, — заверял он друзей. — Нечто великое,
незабываемое. Мне не хватает лишь этого, только этого, чтобы стать настоящим героем”. Друзья сочувственно похлопывали его по плечу. Конечно, все были единодушны: не хватает
лишь “этого”. Все остальное у него имелось в избытке: глубокие, лучащиеся добротой глаза, за право описать которые дорого бы дали многие, решительные жесты, идеальные для важных сцен, и тому подобное. Хотите верьте, хотите нет, но
время от времени у писателей возникал интерес. Со временем
сеньор Брайтлинг научился отличать тех, кто проявлял дежурную любезность, от тех, кто действительно попадался на удочку. Между тем “это” (чрезвычайное происшествие, необыкновенное событие) запаздывало и никак не случалось. Как вдруг
Брайтлинга осенило: исключительное “это”, сделавшее бы его

[ 34 ]
ИЛ 12/2022

идеальным героем, уже давным-давно произошло и стало достоянием прошлого. Найдя себе такое оправдание, в последние
месяцы жизни Брайтлинг с новым пылом принялся осаждать
авторов, имевших несчастье попасться ему на глаза. Быть может, им удастся воскресить тот забытый эпизод?
Никто уже и не вспоминал сеньора Брайтлинга, так что и
могила его, точно неухоженное лицо, вся заросла, как вдруг
его мечта, казалось бы, наконец осуществилась: роман под заглавием “Сеньор Б.” — это история человека с больным воображением, который преследует писателей, чтобы стать героем романа. Журналисты не раз спрашивали автора, есть ли у
персонажа прототип. Автор “Сеньора Б.” отвечал отрицательно. История сеньора Б. — чистый вымысел.

Сеньор Дюруа
В письме от июля 1953 года сеньор Дюруа признавался, что читает только во сне. Письмо адресовано племяннице, единственной дочери его старшей сестры. Свое решение сеньор Дюруа
объясняет тем, что во сне читает гораздо быстрее. Так, за одну
ночь он проглотил всего Пруста, в другой раз — Генри Джеймса. Поскольку теперь он уже и не представляет, как можно читать бодрствуя, он просит дорогую племянницу подтвердить,
что Пруст и Джеймс его снов (тексты которых по пробуждении
он помнит дословно) — настоящие Пруст и Джеймс. Ответ племянницы — короткий, но учтивый — датирован сентябрем того
же года (должно быть, ей понадобились каникулы?). Сеньор
Дюруа прочитал его, конечно же, во сне. Ведь он уже и не хочет
и не может иначе. Однако письмо, прочитанное во сне, и письмо, что по сей день хранит у себя племянница племянницы
сеньора Дюруа, — это два совершенно разных письма.

Сеньор Гуров
Так начинается история сеньора Гурова, однажды утром совершившего открытие: все войны в мире имеют одну-единственную причину. Всякий раз, как кто-нибудь читает определенную
песнь из “Илиады”, на противоположном конце земли вспыхивает война. Теория Гурова ни у кого не вызывает сомнений, однако же у многих возникает мысль, что было бы очень жаль пожертвовать “Илиадой” ради мира во всем мире. Конечно же,
сеньор Гуров против таких радикальных мер. Ведь виной всему
одна-единственная песнь. Вопрос в том, какая именно.

Сеньор Паломар
[ 35 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

Поскольку все вокруг только и делали, что говорили ему об
этой книге, сеньор Паломар решил-таки ее приобрести. Найти
ее не стоило труда, так как книга захватила умы решительно
всех, а потому в книжных (по крайней мере, в тех, куда он успел заглянуть вечером) сооружали целые башни из сотен, тысяч экземпляров, наподобие башен из консервов в супермаркетах, с той только разницей, что книжные громады разной
формы (стандартная пирамидальная, квадрат, многогранник,
круг, подкова) влекли к себе куда настойчивее тунца в оливковом масле, будто текст вот-вот испортится.
Сеньор Паломар расстроился, когда обнаружил, что все
эти книги (разве можно говорить о “книге”, когда их было
столько?), имевшие столь привлекательный вид, были запакованы. Даже полистать нельзя перед покупкой. К черту, решил
Паломар. Жребий брошен. Он купит этот роман, он не мог его
не купить, так ему будет о чем поговорить с прочими смертными, которые не могли думать ни о чем другом и смотрели на него в ужасе, когда он признавался, что нет, не читал Книги.
Через несколько часов, вернувшись домой, Паломар достал из сумки свой экземпляр, глубоко вздохнул (словно из
пластикового плена вызволили не книгу, а его самого) и сел в
кресло, где было побольше света. Тут он обнаружил, что ничего не видит. Точнее, что в романе нет текста. Конечно, Паломар помнил те “книги”, волна увлечения которыми прошла
несколько лет назад: пустые альбомы с заглавиями в духе
“Что мужчины знают о женщинах”. Только вот эта книга не
могла быть розыгрышем, он был совершенно в этом уверен,
поскольку встреченные им в разных местах и по разным поводам люди, друг с другом не знакомые, совпадали в пересказах. Обыкновенный производственный брак, ошибка типографии, рассудил он, стараясь сохранять спокойствие, хоть и
был раздосадован тем, что ему снова придется ехать в магазин, показывать свой бракованный экземпляр, делать возврат (а может, лучше оставить его себе, пройдет время, и такой раритетный экземпляр будет стоить миллионы) и
возвращаться уже с нормальной книгой, одной из тех тысяч,
что, в ожидании своего читателя, вынуждены упражняться в
унизительной эквилибристике книжных пирамид.
Должно быть, тогда-то все и началось. Когда книготорговец (слишком красивое имя для безучастного кассира, который только и делал, что улыбался, брал деньги, снова улыбался) взял как ни в чем не бывало книгу, пролистал ее, выслушав
Паломара: “Страницы пустые, видите? Думаю, с другим экзем-

[ 36 ]
ИЛ 12/2022

пляром проблем не возникнет”. Страницы не были пустыми,
это было очевидно даже для недалекого кассира, так что тот
лишь молча улыбнулся, отложил “бракованный” экземпляр,
достал новый и вручил его, разумеется с улыбкой, Паломару.
Тогда-то все и началось? Скорее, началось все чуть позже,
когда Паломар вернулся домой, распаковал вторую книгу и
сел в кресло. Должно быть, читатель уже догадывается, что
Паломар снова видел перед собой пустые страницы.
Пришло время вкратце изложить дальнейшие события.
Еще раз десять, тридцать, шестьдесят, а то и девяносто (девяносто — слишком, но звучит хорошо, не так ли?) сеньор Паломар садился на красный автобус (оставляю средство передвижения на усмотрение читателя), приезжал в книжный,
возвращал роман без текста, покупал замену, распаковывал
книгу дома, садился в кресло и ничего не видел.
Чем все закончилось? Как и следовало ожидать, после
стольких поездок туда-обратно (представьте, если бы Паломар распаковывал книги, не отходя от кассы, этак сто в час,
было бы совсем не так интересно), когда Паломар уже совершенно отчаялся и менял книги по инерции, он обнаружил,
что злосчастные пирамиды изменились: те же формы (квадрат, подкова и т. д.) принимали другие “кирпичи”. Роль единственной в мире книги перешла к другому роману. Он также
был запакован, но заглавие было короче и, справедливости
ради следует признать, соблазнительнее.
Сеньору Паломару стало грустно от нахлынувших воспоминаний. Надо же было так привязаться к роману без слов.
Сжимая в руке очередной бракованный экземпляр, он вдруг
почувствовал, что на этот раз все будет иначе и он получит
наконец книгу с текстом. Тогда только он заметил, что в магазине был новый продавец, и немного растерялся. Быть может, в этом заключалась их тактика, вместе с книгами менять
продавцов? Вместо того чтобы развернуться и признать еще
одно неминуемое поражение, он вручил продавцу свою пустую книгу и уже собирался объяснить ему все то, что его предшественник угадывал без слов (за это время они достигли
полного взаимопонимания), но тот бросил на него презрительный взгляд и принялся расхваливать новый роман. Вот
это действительно выдающаяся книга. Та, что возвращал Паломар, ни в какое сравнение не идет. Он (то есть продавец)
ничего не видел в том другом романе и никогда не мог понять, что же видели в нем окружающие.
Сеньор Паломар засмеялся и почувствовал себя не таким
одиноким, обнаружив, что порой тебя могут понять благодаря недопониманию.

Сеньор Петель
Сеньор Петель написал единственную книгу, но она одна стоила нескольких десятков книг, поскольку им-то и была посвящена. Называлась она “Голоса вымысла” (“Voices of Fiction”): первое ее издание — скромное, робкое — увидело свет в 1957 году и
особого внимания к себе не привлекло, в отличие от второго, и
на сегодняшний день последнего, встреченного серией язвительных по большей части рецензий. В своей книге сеньор Петель утверждал, что обладает редким даром слышать голоса литературных персонажей, их “истинные” голоса, подобно тому
как в 1932 году норвежец Мауриц Йельмесет, одержимый кино,
заявил, что различает голоса актеров в немых фильмах. Если верить Петелю, Мартин Чезлвит говорил в нос и невнятно. Голос
Шерлока Холмса очень напоминал Уинстона Черчилля. Самым
большим разочарованием (любимый его пример) стал для него
визгливый голос Айвенго. В то же время он сочувствовал читателям, которые не имели, как он, счастливой возможности услышать “громовой голос” Хитклиффа. По неизвестной причине (вероятно, в силу исторической и национальной общности)
сеньор Петель слышал голоса героев только в романах, написанных по-английски и чьи авторы давно умерли. Его регулярно
приглашали на радио и старались разговорить, чтобы он описал
недавно услышанные голоса, но он всячески этого избегал. Известность пришла к Петелю позднее, когда он уже потерял изрядную долю своей уникальной способности, которую сравнивал с “абсолютным слухом”: единственный известный (или, по
крайней мере, документированный) случай абсолютного литературного, а не музыкального слуха.

[ 37 ]
ИЛ 12/2022

Все началось с того, что сеньор Тест нашел в одной из книг, написанных Морисом Лебланом, телефонный номер его героя Арсена Люпена. Сеньору Тесту было за пятьдесят, но читал он преимущественно так называемую “литературу для юношества”.
Быть может, потому, что так и не повзрослел. Быть может, потому, что хотел вновь почувствовать себя молодым. В любом случае
из всех многочисленных героев жанра его любимым был Люпен.
Так что стоило Леблану для большего правдоподобия упомянуть
телефон Люпена (648—73), сеньор Тест, ни секунды не раздумывая, его набрал (очевидно, номер старого образца, таких коротких уже и не встретишь) и стал ждать, воображая на другом конце провода дребезжащий звонок, как в черно-белых фильмах,

Эдуардо Берти. Круг читателей

Сеньор Тест

[ 38 ]
ИЛ 12/2022

пока трубку наконец не подняли. Конечно же, голос принадлежал не Люпену. Он не мог принадлежать Люпену. С ним говорил
Морис Леблан, и по его “алло” казалось, будто он пробудился от
очень долгого сна. Однажды в порыве хорошего настроения
Леблан присвоил Люпену свой собственный номер телефона и
время от времени, шутки ради, играл роль своего знаменитого
героя. Сеньор Тест, человек по природе робкий, не знал, что сказать. Так что разговор вел Морис Леблан. Писатель, понятное дело, привык иметь дело с надоедливыми поклонниками. Их любезная беседа продлилась недолго: Леблан поспешил
распрощаться с сеньором Тестом, ссылаясь на пять страниц, которые он положил себе за правило писать в день. Писать, повторил Тест завороженно. Морис Леблан поведал ему вкратце, над
чем собирался работать: конец главы, в которой Люпен встречает в городском парке девятилетнего мальчика. Должно быть, он
меня испытывает или что-то путает, подумал сеньор Тест. Ведь
эта глава уже была написана. По правде говоря, прочитал он ее
минут пятнадцать назад. Она как раз предваряла ту, в которой
упоминается телефон Люпена. Поэтому ради спасения своей читательской репутации или же ради самого писателя, чтобы он не
тратил времени на то, что уже было не только написано, и хорошо написано, но и напечатано, Тест пролистал книгу назад, нашел нужный отрывок и зачитал Леблану. Помните? Вы об этом
уже писали. По правде говоря, Леблан совершенно забыл. А то,
что прочитал ему Тест, поспешил добавить писатель, казалось
ему не слишком удачным, за исключением одной-двух фраз...
Можно еще раз? Пока сеньор Тест перечитывал, ему слышался
скрип пера по бумаге. Морис Леблан переписывал Мориса Леблана? Писателям случается повторяться. Или, как говорят злопыхатели, подражать самим себе. После минутного молчания послышался голос Леблана, задумчиво повторявшего последнюю
фразу. А как дальше развивались события? Сеньор Тест продолжил воодушевленно читать. Раза два Морису Леблану приходилось его прерывать: помедленнее, пожалуйста. В конце романист спросил, не пишет ли сам сеньор Тест. Конечно же нет,
заверил его поклонник; но поскольку Морис Леблан, казалось,
мог прислушаться к его словам, сеньор Тест спросил, запинаясь,
может ли он кое-что ему посоветовать. Посоветовать? — повторил Леблан, и в голосе его зазвучала холодная нотка. Сеньор
Тест боялся злоупотребить доверием автора, который и без того
наверняка каждый день получал горы писем от читателей, не довольствовавшихся своей ролью читателей и без конца предлагавших ему как хорошие, так и плохие идеи для будущих книг. В
обычных обстоятельствах сеньор Тест бы воздержался. Но, черт
возьми, не он ли только что продиктовал Леблану целую главу?

Кто, как не он. Дав полную волю своему энтузиазму, сеньор Тест
предложил Леблану сообщить читателям телефон Люпена. Телефон? — смутился Леблан. Да, номер телефона Люпена, месье
Леблан, вынужден был уточнить Тест. Все равно какой, но можно было бы и личный. Да, пожалуй, так будет лучше всего. Быть
может, кто-то из читателей примет эту шутку всерьез и позвонит.
На другом конце провода внезапно стало тихо. Сомнений быть
не могло, он переступил черту. Месье Леблан, вы еще здесь? Месье Леблан? Вы меня слышите? У сеньора Теста засосало под ложечкой. Ладони вспотели настолько, что телефон едва не выскользнул из рук. Почему Леблан молчал? Одно из двух: либо он,
смертельно обиженный, бросил трубку; либо идея с номером была настолько хороша, что великий писатель не знал, что сказать.

[ 39 ]
ИЛ 12/2022

Однажды в воскресенье сеньор Кофилд, слывший человеком с
завидной эрудицией, на счету которого было то ли пятьсот, то
ли тысяча, то ли две тысячи, то ли пять тысяч книг, пришел в
гости к своему другу Х., еще одному неукротимому (хоть и в гораздо меньшей степени) читателю, но в первую очередь — виртуозному гитаристу. Уже на пороге сеньор Кофилд заметил,
что его друг чем-то огорчен. “Мои книги, — принялся объяснять ему Х., едва оказавшись в гостиной, где была собрана его
огромная библиотека, — все мои книги расстроились!” Минутное помешательство! — испугался было сеньор Кофилд за друга, который, должно быть, путал в бреду музыку и чтение, но
тот, против всяких ожиданий, продолжал: “На гитаре я играю
часто, а вот те книги, которые я не читал и не перечитывал последние пять лет, все расстроились, какая беда!”
Кофилд попытался представить себе расстроенную книгу.
Черт знает что такое! Тем временем Х. уже протягивал ему пострадавший экземпляр. “Признаюсь, что уже и не помню, когда последний раз брал ее в руки”, — прошептал Х. Запинаясь,
Кофилд стал читать: “Ламанчском В некоем которого селе...”
Как будто кто-то в порыве гнева перемешал все слова на странице. “Вот, значит, что представляет собой расстроенная, по
выражению Х., книга...” — размышлял сеньор Кофилд. Он бы,
конечно, дал подобному явлению другое название. Кстати сказать, не все части книги были одинаково повреждены. Больше
всего страдали первые главы.
Хотя сеньор Х. был безутешен, поскольку настроить книгу
было невозможно (“необратимый процесс”, вздыхал он), сеньор
Кофилд находил в случившемся нечто занимательное и даже за-

Эдуардо Берти. Круг читателей

Сеньор Кофилд

[ 40 ]
ИЛ 12/2022

держался, исследуя библиотеку друга. Некоторые книги были в
порядке, а если даже они и расстроились, то по воле случая новый порядок слов был на удивление логичен, зато роман одного
из его любимых авторов теперь изобиловал фразами вроде “...отвага битвы оставили чья пушка знаки имелись значительные...”.
Ночью, лежа у себя в кровати, сеньор Кофилд задумался,
что вызывало большее удивление: недуг, жертвой которого стала библиотека Х., или же смелость Х., признавшегося в том, что
он не перечитывал (хуже того, вообще не читал) те расстроенные книги, о которых столько раз рассуждал с видом знатока? В
эту секунду сеньора Кофилда пронзила страшная мысль. Что,
если его книги постигла та же беда? Проще всего было, конечно, встать и проверить. Но Кофилд предпочел оставаться в неведении, ведь, если его книги расстроились, все будут знать,
что его громадная библиотека — не более чем декорация, и он
будет на всю жизнь опозорен. “Если мои книги расстроятся, —
подумал с ужасом сеньор Кофилд, — моя репутация эрудита лопнет, как старая струна на гитаре”.

Сеньор Оливейра
Как читатель сеньор Оливейра отдавал явное предпочтение молодым (или, по его выражению, “восходящим”) авторам. По счастливому совпадению, двое его друзей были издателями и часто
дарили ему книги. Так, однажды в руках Оливейры оказался
Славко Супсич, который, вопреки своему имени, не был ни сербом, ни хорватом, ни словаком, но писал по-испански и жил в
Венесуэле. Если вся книга в целом вызвала у Оливейры интерес,
то рассказ “Реквием” он прочитал с лихорадочным интересом
по двум причинам: во-первых, его захватил сюжет, а во-вторых,
такие истории, подумал он, не могут читаться иначе. Главный
герой, Фелипе, крадет книги ныне живущих авторов, а спустя
несколько дней получает известие об их смерти: первой жертвой стал Борхес, затем Бьой Касарес и Артуро Услар Пьетри.
Прочитав рассказ, Оливейра пошел в ближайший книжный
и, дабы воздать честь Супсичу, украл его книгу. Поскольку воровал Оливейра не очень умело, чтобы скрыть содеянное и смягчить свою вину, он купил еще две книги авторов постарше, не
“восходящих”, которые в свое время потерял. Быть может, дважды заплатив за одни и те же издания, он сможет в какой-то мере
компенсировать кражу. Как бы там ни было, вернувшись домой,
он почувствовал в одном из карманов своих старых брюк, что у
него звонит телефон; именно почувствовал, а не услышал, потому что телефон стоял, как говорят, “на вибрации”. Звонил ему

тот самый друг-издатель, от кого он получил в подарок Славку
Супсича. Воспользовавшись случаем, Оливейра сказал, что ему
очень понравилась книга, особенно рассказ “Реквием”; друг же, в
свою очередь, сообщил ему, что этот самый Супсич только что
попал в аварию. А ведь этого и следовало ожидать, как же он не
подумал, прежде чем идти в книжный? Удрученный этой новостью, Оливейра не решился спросить, насколько тяжелой была
авария, и уже хотел было сбросить, когда друг его добавил, что
сам Супсич, чудом выживший, только что звонил ему из больницы и, корчась от боли, продиктовал имена тех, кого следует оповестить. Среди них, загадочным образом, был Оливейра.
Только по прошествии нескольких часов Оливейра, казалось, нашел объяснение: Супсич почему-то знал, что виноват во
всем Оливейра и только он мог все исправить. Так что на следующий день рано утром он пошел в книжный и вернул украденную
книгу. Для большей верности, чтобы окончательно стереть последствия своего преступления, Оливейра поставил ее на прежнее место, между “Последними ночами Парижа” Филиппа Супо
и “Парижскими тайнами” Эжена Сю. После чего он на время забыл о случившемся. Но уже под вечер не удержался и позвонил
своему другу-издателю, чтобы спросить про Супсича. Оливейра
не был удивлен тем, что Супсич чувствует себя хорошо. Удивляло другое: его друг не помнил своего вчерашнего звонка. Авария?
Какая авария? Его друг ничего об этом не слышал.

[ 41 ]
ИЛ 12/2022

Юная сеньорита Шах, хоть и была умна, не могла понять, почему — по нерадивости ли сотрудников или же из соображений экономии — на полках публичной библиотеки, куда она
ходила, так часто оказывались книги, в которых какой-нибудь наглый читатель писал карандашом или, еще тоже хуже,
ручкой. Конечно, делать это запрещалось. Но одного запрета
недостаточно. Неужели так сложно было проверять вернувшиеся книги, не оставил ли последний читатель заметок на
полях, не подчеркнул ли он целые абзацы (и такое бывало)?
Библиотекари явно были слишком снисходительны. Сеньорита по собственному опыту знала, сколько пагубны последствия такого варварства. Некоторое время назад она взяла
почитать “Милого друга” Мопассана. По ходу чтения книга
все больше и больше увлекала ее. Как вдруг, в тот момент, когда Жорж знакомится с Клотильдой, ее отношения с книгой,
ее близость с главным героем (на ком был сфокусирован сюжет и она сама) были грубо прерваны высокопарными и глу-

Эдуардо Берти. Круг читателей

Сеньорита Шах

[ 42 ]
ИЛ 12/2022

пыми комментариями другого читателя, который, вдобавок
ко всему, писал синей гелевой ручкой с блестками. Сеньорита Шах не могла дальше читать. И, конечно же, кипя негодованием, вернула книгу. Не так страшно найти чужой волос в
гостиничной кровати. Или почувствовать чужие духи на одежде любимого мужчины. Принимавшая книгу дежурная библиотекарша нехотя открыла ее своими пухлыми руками на
странице, где было совершено преступление. Любопытным
образом невоспитанный читатель нигде больше помет не оставлял, ограничившись одним эпизодом, более того, одной
страницей. Книга оказалась в одной стопке с другими. Как
вскоре убедилась сеньорита Шах, никто не собирался их
уничтожать или изымать. Библиотекарша предложила ей
взять экземпляр поновее, но другого издательства. Сеньорита Шах вежливо отказалась. У нее пропало всякое желание
читать этот роман.
Прошло три года, и сеньорите Шах вновь попалась исписанная книга — “Джуд Незаметный” Томаса Харди. Но на этот
раз все было по-другому. Присутствие читателя не ограничивалось одной страницей, аккуратные пометы черной ручкой
были рассыпаны по всему тексту; помимо подчеркнутых фраз
и абзацев, на полях встречались комментарии, старательно
выведенные красивым разборчивым почерком, а главное, на
редкость проницательные и умные. В отличие от “Милого
друга”, все эти записи не мешали читать. Напротив, у сеньориты Шах возникало чувство, будто ее ведет чья-то дружеская рука, и этот кто-то знает, понимает и толкует мир книги
гораздо лучше, чем она сама. Так что ее опыт чтения становился более совершенным. Хотя “совершенный” не совсем
подходящее слово. Точнее было бы сказать более богатым.
Более глубоким, ярким. Настолько, что она читала и не могла
остановиться.
Ближе к концу книги одна заметка вызвала у нее особый
интерес. Предыдущий читатель (читательница?) соотносил
один из эпизодов с некоторой сценой из романа Джордж
Элиот, о котором сеньорита Шах слышала впервые. Поначалу она не придала этому комментарию значения. Он имел более рассудочный характер, чем прочие наблюдения, тонкие и
чуткие (именно поэтому ей казалось, что за ними стоит не
мужчина, а женщина), окаймлявшие текст Харди. Но уже
ночью, когда книга была прочитана и ждала возвращения в
библиотеку, сеньорита решила прочитать упомянутый роман
Джордж Элиот, как будто ее подруга-читательница (то была
женщина, вне всяких сомнений) горячо его порекомендовала.

[ 43 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

Удивилась ли сеньорита Шах, когда, стоя у кафедры выдачи, открыла наугад роман Джордж Элиот и увидела тот самый
почерк и ту самую черную ручку? Удивилась, но не очень. На
самом деле, размышляла она впоследствии, она этого ждала.
И ее опыт с Элиот, ни в чем не уступавший пережитому с Харди, убедил ее в том, что неизвестная читательница чувствует
сходным с ней образом. Сродство душ, как говорят. Конечно,
та другая видела, понимала, угадывала то, что сама она не замечала, но ее суждения были настолько верны, что сама сеньорита Шах не могла бы сказать иначе, если бы видела, понимала, угадывала все без ее помощи.
В самом конце романа, в день свадьбы Миры, дружеская
рука проводила параллель с Диккенсом. Прилежная и сообразительная сеньорита Шах, конечно же, раздобыла Диккенса.
Так у нее возникла теория: читательница, ее читательница,
указывала ей путь, вела ее от книги к книге. За Диккенсом последовал Троллоп, за Троллопом — Энн Бронте и Маргарет
Олифант. Сеньорита Шах с грустью подумала о всех тех книгах (были среди них и значимые), которые прочитала без
своей мудрой наставницы. Очень, очень жаль. То и дело на
память ей приходили ставшие любимыми произведения, чтение которых доставило ей наибольшее удовольствие, и тогда
она искала их в библиотеке, чтобы проверить, не попадался
ли какой-нибудь экземпляр ее подруге. Но нет, казалось,
план, связывавший книгу с книгой, не предусматривал отступлений. Они шли в строгой, нерушимой последовательности.
Разумеется, со временем сеньорита Шах стала открыто
бояться того, что поначалу представлялось ей лишь смутно:
что план неизбежно ведет к концу и в какой-то момент она
дойдет до книги, где дружеская рука не оставит указаний. Это
будет равносильно смерти. Разве что роман Харди не был
первым в длинной цепочке, и у него найдутся предшественники. Ну или хотя бы предшественник — книга, на полях которой упоминается “Джуд Незаметный”. Этот страх отвлекал
ее и мешал читать, особенно на последних страницах, поскольку все внимание сеньориты Шах было приковано не к
повествованию, а к заметкам на полях, где должна была появиться отсылка к следующей книге.
После нескончаемых английских романов неожиданно наступил так называемый “второй период” (череда французов:
Бальзак, Дюма, Виктор Гюго, а также Моруа, Мориак, Моран —
целый отряд авторов на “М”). И вот однажды зимней ночью,
когда сеньорита читала короткий роман Эрве Базена, случилось нечто невообразимое: комментарии ее подруги стали на

[ 44 ]
ИЛ 12/2022

удивление поверхностными. Сеньорита Шах не могла поверить своим глазам. Это было так же странно, как и то, что на
двадцати страницах вообще не было помет. Читала ли их подруга или же бессовестным образом пропустила? В последнее
время сеньорита стала замечать, что почерк ее наставницы
стал менее аккуратным и твердым. Ее рука как будто дрожала,
то ли от возраста, то ли от какой-то болезни. Любопытно, что
в романе Базена речь как раз шла об одинокой женщине, которой поставили два совершенно разных диагноза, до того разных, что несчастной ничего не оставалось, кроме как выбрать
врача, в руках которого погибать. В конце (в самом конце, почти что на последних словах Базена) дружеская рука записала
следующую книгу, но настолько торопливо, что буквы в фамилии автора слились в пятно, а заглавие романа стало ребусом.
Крупица соли? Граница воли? Зарница боли?
Сеньорита Шах вернула роман Базена, предчувствуя, что
наступил момент прощания. И все же решила не оставлять
попыток найти книгу, замыкавшую цепочку. Заглавие состояло из двух слов: первое оканчивалось на “ица” или “ница”; второе, несомненно, на “и”, но как быть с остальными тремя буквами? Возможных комбинаций — тысячи. Она составила
список, в который вошло свыше двух сотен книг. И принялась терпеливо читать. Некоторые романы показались ей интересными, но своей подруги она не находила: ни ее заметок
на полях, если только ей удалось прочитать эту последнюю
книгу, ни намека на ее литературные вкусы, в том случае если
дальше заглавия и имени автора она не продвинулась.
Как странно вновь читать “в одиночку”, не находя помет,
скользя глазами по чистым страницам. Она уже отвыкла. Точно вдруг осиротела или овдовела. И чувствовала себя так, как
если бы вновь посетила места, где никогда не бывала одна, а
если и бывала, то так давно, что уже и не знала, как себя вести. Тем не менее сеньорита Шах стала понемногу привыкать
к тому, что раньше считала естественным. Хотя ее подруга
так и не объявилась, сеньорита Шах в скором времени поймала себя на том, что слышит ее голос (воображаемый), когда
читает какой-нибудь диалог или сцену, заслуживающие пристального анализа. Без преувеличения можно сказать, что читала она чужими глазами. Или, скорее, наоборот, подруга читала глазами сеньориты Шах. Она усвоила урок. Сеньорита
Шах была идеальной ученицей. Настолько идеальной, что,
когда ей пришло короткое и строгое письмо от нового директора библиотеки, она не стала прятаться и отрицать того,
что предъявленные ей десять или пятнадцать романов исписаны ее рукой. Она писала, не отдавая себе в том отчета. И не

она одна. Можете проверить при желании. На полках вашей
библиотеки стоят сотни, тысячи исписанных читателями
книг.

[ 45 ]

Библиотека краткой прозы1

ИЛ 12/2022

Рассказ в стиле магического реализма
История голубой собаки, которая займет в конце концов достойное место в рассказе, который прекрасно бы без нее обошелся.

Рассказ, изобилующий общими местами
История читателя, державшего правой и левой рукой бумажные страницы книги, скользившего по словам глазами, как
корабль по волнам, который влюбляется телом и душой в
прекрасную принцессу, чьи уста подобны розе, а в глазах над
носом отражается голубое небо.

Парадоксальный рассказ
История рассказчика, отрицающего свой рассказ самим фактом рассказа.

Неоантидетективный рассказ
История читателя, который на последних абзацах рассказа, в
то время как звуки полицейских сирен на улице становятся все
громче, обнаруживает, что убийца — не кто иной, как он сам.

История рассказчика, которому не удается довести до конца
свой рассказ, поскольку к нему врывается полиция, раскрывшая его преступный замысел.

Неоструктуралистский рассказ
История смерти автора.
1. “Библиотека краткой прозы” вдохновлена Жаком Рубо и Фредериком
Форте. Но прежде всего Гаем Беннеттом и его великолепными
“Самоочевидными поэмами” (“Self-evident Poems”). “Рассказ со списком
опечаток” — дань дружбе и восхищения Полем Фурнелем.

Эдуардо Берти. Круг читателей

Неодетективный антирассказ

Неопостмодернистский рассказ
История смерти автора от рук другого автора.

[ 46 ]
ИЛ 12/2022

Жестокий рассказ
История автора, решившего быть жестоким по крайней мере
с одним из своих героев, наверное, затем, чтобы сублимировать желание совершить пару-тройку злодеяний, на которые
у него не хватило мужества с людьми из плоти и крови.

Инфантильный рассказ
История избалованного вниманием и лаской читателя, который со временем осознает, что в мире взрослых, за редкими
исключениями, так не бывает.

Длинный рассказ
История издателя (относительно успешного и слывшего тираном), не печатавшего короткой прозы и попросившего одного
писателя (на десять лет его младше), предложившего ему двадцать рассказов (однажды в январе в полдесятого утра), дописать тот из них, что он счел лучшим (тогда можно будет дать
подзаголовок “роман”), “раздуть” этот текст (так и сказал, “раздуть”), как делают авторы, когда хотят заметить что-то в скобках — иные прибегают к тире, — или же те, кто хотят обогатить
деталями (описаниями, лирическими отступлениями, диалогами, размышлениями и т. п.) простое повествование.

Рассказ, сам себя сознающий
История рассказа, который прекрасно знает, что в эту самую
минуту его не только рассказывают, но также читают, и что
тот, кто его читает — хотите верьте, хотите нет, — есть не кто
иной, как читатель этих самых строк: таким образом, его читатель (то есть вы) также развивает свое самосознание.

Рассказ в стиле басни
История читателей, которые надолго забывают или решают
забыть, что животные не говорят и что не следует типизировать и утверждать, например, что львы — прирожденные лидеры, а лисы — несравненные хитрецы, или что у всякой басни есть мораль вроде “не следует делать обобщений”.

Рассказ без знаков препинания
История точки запятой точки с запятой и даже многоточий а
также кавычек скобок и тире которые никак не помещались в
рассказе и которые смотрели не без зависти на вопросительные и восклицательные знаки которые автор неизвестно почему решил использовать на самом деле рассказ читался бы гораздо лучше без них думали они изгнанные в некую область за
пределами текста и мысли их конечно же были забраны в кавычки и включали в себя точки запятые точки с запятыми тире скобки все в полном согласии с правилами предписанными
академией а иначе вся история приняла бы весьма противоречивый характер не так ли

[ 47 ]
ИЛ 12/2022

Рассказ с открытым финалом
История читателя, которого раздражают рассказы с неоднозначной концовкой (“нерешительной”, по его выражению) и
который, в приступе раздражения, решает, что писатель бездарен, а потому пошел по легкому пути и бросил персонажей
в тот самый момент когда

Очевидный рассказ
История читателя, все время предвосхищающего намерения автора и который, вместо того чтобы признать свою проницательность и блестящий ум, обвиняет автора в очевидности, так что в
конце концов бросает читать рассказ, убежденный в том, что уже
знает, чем он закончится. (Однако же проверять себя не стал.)

Неожиданный рассказ

Рассказ в стиле новости
(РИА) Аргентинский писатель Эдуардо Берти написал и
опубликовал сверхкороткий рассказ под заглавием “Рассказ в
стиле новости”, входящий в сборник рассказов, которые, в
отличие от процитированного рассказа, не были написаны в
стиле газетной новости, сообщает издательство, выпустившее на днях процитированный рассказ вместе с другими вышеупомянутыми рассказами.

Эдуардо Берти. Круг читателей

История критика, обнаружившего неумолимую повествовательную логику там, где ее не видел сам автор разрозненных
фрагментов.

Рассказ без диалогов
[ 48 ]

История персонажей, разговаривающих друг с другом только
тогда, когда читатель закрывает книгу.

ИЛ 12/2022

Кафкианский рассказ
История фантастического рассказа, который, проведя беспокойную ночь, по пробуждении стал псевдореалистическим.

Рассказ-плагиат
История писателя, которому не удается убедить присяжных в
том, что он всего лишь упражнялся в интертекстуальности.

Исторический рассказ
История героя, который после смерти становится героем
рассказа, в котором вновь живет и действует, не подозревая о
том, что однажды станет героем рассказа.

Настойчивый рассказ
Достопамятная и необыкновенная история книготорговца,
которого многие считали лучшим в городе и которому однажды прислали книгу, достопамятную и необыкновенную книгу,
которая настолько ему понравилась и так сильно, так сильно
его впечатлила, что он сразу же провозгласил ее наилучшей
из всех, что когда-либо задумывались, сочинялись, писались
и, разумеется, печатались во все времена и на всех языках, и
вот этот ученый и необыкновенный книготорговец доходит
до того, что забывает о существовании прочих книг, собирающих пыль в его лавке, забывает решительно, так что не
только становится одержим желанием продавать столь поразившую его книгу, но и категорически отказывается продавать что-либо еще, и только и делает, что расхваливает ее своим покупателям, так что те в скором времени начинают
обходить его лавку стороной, прослышав о его одержимости,
но книготорговец все твердит и твердит “вы должны купить
и прочитать эту книгу”, добиваясь в итоге обратного, а те немногие, которых ему удалось уговорить, конечно же, были
обмануты в своих ожиданиях, поскольку книга оказалась не
такой уж достопамятной и необыкновенной.

Рассказ-объявление (1)
Перс. ищет рассказ желат. реал. / пред. опыт второстеп.
перс. романа / хор. реком. / нач. писат. воздержаться.

[ 49 ]
ИЛ 12/2022

Рассказ-объявление (2)
Мноогобещ. повесть 130 с., возм. адап. киносц., ищет молод.
чит. желат. женск. пола нетребоват. для сер. и длит. отнош. —
авангард и любовь абсол. бестселлер.

Рассказ с привидениями (1)
История читателя, знающего, что в рассказе, который он читает, должно появиться привидение, и история того, как автор, знающий, что читатель знает, что в его рассказе появится привидение, старается вопреки всему удивить читателя
или по меньшей мере его немного испугать.

Рассказ с привидениями (2)
История писателя, увлекшегося описанием, которое представляется ему виртуозным, и забывшего о том, что лучшие
привидения — те, которых не видно.

Рассказ в жанре научной фантастики
История мира, который тем больше отражает наш, чем меньше его напоминает.

Рассказ крупным кеглем

РАС

СКАЗ
ЕЛЕСПРОБ
ЛЕМАМИЗРЕНИЯ

Идеальный рассказ
История писателя, которому удалось найти то, что ищут все
остальные писатели, в том не признаваясь, и история того,
как все остальные писатели старательно ищут в его рассказе
какой-нибудь изъян, в том не признаваясь.

Эдуардо Берти. Круг читателей

ОЧИТАТ

Поспешный рассказ
[ 50 ]

История писателя, пишущего и думающего ногами, которые,
в довершение всех бед, еще и слишком быстрые.

ИЛ 12/2022

Рассказ с эпимоной
История писателя, который в один прекрасный день написал
рассказ, а потом, в один прекрасный день, читая университетскую рецензию, которую кто-то, в один прекрасный день,
посвятил этому рассказу, наткнулся на трудное слово (“эпимона”), и это трудное слово не выходило из его головы до тех
пор, пока, в один прекрасный день, писатель не нашел его
значения и не осознал, что в самом деле использовал “эпимону”, не подозревая о ее существовании, в чем признался автору рецензии, отправив ему в один прекрасный день письмо.

[Рассказ без заглавия]
История о том, как автор этого рассказа, вопреки тому, что
вы видите, не смог или не захотел давать ему заглавие, а потому издатель или кто-то еще, помимо автора, назвали его “рассказом без заглавия” в квадратных скобках.

Рассказ из трех фраз
История, начинающаяся двумя очень короткими фразами.
Шесть слов в первой, семь — во второй. А затем, в том же абзаце, без предупреждения, вслед за этими двумя фразами, которые двумя мазками обрисовали панораму (главный герой, эпоха, исторический контекст, тон повествования), рассказ
принимает форму длинной замысловатой фразы — осложненной тире и скобками, — которая на каждом слове испытывает
читателя, в то же время вознаграждая его за внимание и терпение экскурсиями и приключениями, поскольку все препятствия — своего рода чудесные памятники, которые читатель не
без удовольствия собирает на пути к финалу, наступающему (не
замедлит он убедиться) внезапно.

Короткий рассказ в форме хокку
В своих ладонях
читатель сейчас найдет
короткий рассказ

Рассказ со списком опечаток
История о том, как по причинам, от нас не зависящим, в рассказ, напечатанный вчера на этих самых страницах, прокралось несколько досадных опечаток, а именно:
1й абзац, 3-я строчка: вместо “Марта” должно быть “Мирта”.
1й абзац, 5-я строчка: вместо “Парагвай” должно быть
“Уругвай”.
2й абзац, 10-я строчка: вместо “широкие лопатки” должно
быть “душа ушла в пятки”.
3й абзац, 6-я строчка: вместо “Мирта” должно быть
“Марта”.
4й абзац, 7-я строчка: вместо “был в полном праве” должно быть “подвергся расправе”.
6й абзац, 8-я строчка: вместо “Марта, а не Мирта” должно
быть “Мирта, а не Марта”.
7й абзац, 9-я строчка: вместо “хозяин фабрики не держал
зла на Педро” должно быть “хозяин фабрики украл козла
Педро”.
9й абзац, 1-я строчка: вместо “распустилась коса” должно
быть “укусила оса”.
9й абзац, 3-я строчка: вместо “Марта” должно быть
“Мирта”.
11й абзац, 2-я строчка: вместо “ее брат был артистом”
должно быть “ее брат был аутистом”.
13й абзац, 3-я строчка: вместо “Марта терпеть не могла
Мирту” должно быть “Мирта терпеть не могла Марту”.
15й абзац, 4-я строчка: вместо “придурок Альберто” должно быть “турок Альберто”.

[ 51 ]
ИЛ 12/2022

История читателя, не согласного ни с тем, как изображен главный герой (он представлял его себе более толстым, не таким
высоким и с другими усами), ни с тем, как изображен замок, окруженный деревьями (деревья должны быть выше, сам замок —
меньше, а башня — совсем другой формы), однако же с удивлением отмечающего, что художнику удалась последняя иллюстрация — портрет самого читателя.

Намеренно запутанный рассказ
История писателя по имени Даниэль, решившего сочинить
рассказ, в котором всех персонажей, как мужчин, так и женщин, будут звать Даниэль, и история его тезки-читателя, ко-

Эдуардо Берти. Круг читателей

Рассказ с иллюстрациями

торому пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы не
запутаться во всевозможных Даниэлях.

[ 52 ]
ИЛ 12/2022

Рассказ в стиле телеграммы
Довольно эпистолярных рассказов. Точка. Ничего нового.
Точка. Слишком длинно. Точка. Лучше телеграфный стиль.

Рассказ с двойной зевгмой
История читателя, экономившего на страницах и обедах,
чтобы поскорее добраться до конца книги и месяца.

Рассказ со множеством первых раз
История читателя, который впервые пропускает два первых абзаца, чтобы начать с третьего, и впервые встречает в рассказе
слово “хоругвь”, и впервые читает рассказ, действие которого
разворачивается в голландском городе Гасселтербурвенсемонд,
и впервые сталкивается с главным героем (по имени Ф.), который может оказаться как мужчиной, так и женщиной, поскольку рассказчик не удосужился внести ясность или же намеренно
путает читателей, и впервые по прочтении рассказа он чувствует себя одновременно сбитым с толку и рассерженным, так что
впервые у него возникает желание, чтобы автор горел в аду.

Рассказ по аристотелевскому канону
История юного студента-филолога, который желает и должен
знать, что собой представляет классическая фабула по Аристотелю, и готов приняться за исследование, пожертвовав здоровьем и молодостью, но вскоре замечает, что некая враждебная сила намерена ему в этом помешать. Поначалу ему не
совсем понятно, идет ли речь о человеке, группе лиц или о
чем-то менее обозримом (например, стечении неблагоприятных обстоятельств), но очевидно, что эта враждебная сила не
отступит. В конце концов студент осознает, что другой филолог, студент постарше, не хочет, чтобы он узнал, что такое
классическая фабула по Аристотелю, в результате между молодым студентом и студентом постарше разгорается конфликт.
Рассказ завершается своеобразной моралью: одним своим по-

явлением студент-антагонист дал студенту-протагонисту возможность понять базовый принцип классической фабулы по
Аристотелю.

Рассказ в стиле силлогизма

[ 53 ]
ИЛ 12/2022

Нет ничего лучше, чем этот рассказ.
Кое-что лучше, чем ничего.
Кое-что лучше этого рассказа.

Рассказ со множеством сносок1

1. Известный также под заглавием “История со множеством сносок”.
2. В данном случае, как, должно быть, уже понял читатель (нужно лишь
немного сообразительности), речь идет не о “рассказе” вообще, в абстрактном смысле, а о том самом рассказе, который он сейчас читает.
3. Поскольку установить объективную меру для количества сносок представляется затруднительным, следует придерживаться критериев, разработанных венгерским семиологом Сандором Будаи (1929—1983), который в ставшем классическим эссе “Histoire et pratique de la note en bas de page”
(История и практика постраничных сносок. — Париж: Галлимар, 1975, первое издание) развивает мысль, что употребление сносок становится злоупотреблением в том случае, когда суммарное количество сносок в тексте, который содержит Х слов, превышает двадцать пять процентов от Х.
4. Поставьте себя на место переводчика и задумайтесь о том, что бы произошло с рассказом, если бы “nota” в значении “сноска” была принята за
“nota” в значении “оценка”, или “nota” в значении “заметка”, или “nota” в
значении “музыкальная нота”.
5. Сноска к невосполнимой переводческой потере. По-испански сноски
ставятся, буквально, “у ноги” (“al pie”) страницы. Отсюда — пространное
рассуждение автора этого рассказа: “По неизвестной причине слово ‘нога’
в данном контексте используется в единственном числе, из чего следует
вывод, что у рассказов, в отличие от прочих млекопитающих, всего одна
нога. Возможен и другой вариант: ног у рассказа две, но лишь одна из них
удостаивается сносок”.

Эдуардо Берти. Круг читателей

Рассказ2 со множеством3 сносок4 5.

Непрерывность рассказа1
[ 54 ]
ИЛ 12/2022

Он начал читать роман несколько дней назад. Забросив
книгу из-за срочных дел, он вернулся к ней лишь в вагоне, на
обратном пути в усадьбу; постепенно его захватывало развитие сюжета, фигуры персонажей. Под вечер, написав письмо
своему поверенному и обсудив с управляющим вопросы аренды, он вновь раскрыл книгу в тишине кабинета, выходившего
окнами в парк, где росли дубы. Устроившись в любимом кресле, спиной к двери, вид которой наводил бы его на мысль о
нежеланных посетителях, и поглаживая левой рукой зеленый бархат, он принялся читать последние главы. Его память
усваивала без всякого труда имена и характеры героев; почти
сразу же он втянулся в интриги захватывающего сюжета. С
каким-то извращенным наслаждением он с каждой строчкой
отходил все дальше от привычной обстановки и в то же время чувствовал, что его голова удобно покоится на среди дубов, струится вечерний воздух. Слово за словом, поглощенный коварными замыслами героев, образы которых делались
все ближе и яснее, начинали двигаться и жить, он стал свидетелем последней их встречи в горной хижине. Первой туда
осторожно вошла женщина; следом появился любовник, на
лице его алела свежая царапина: он только что наткнулся на
ветку. Она самозабвенно останавливала кровь поцелуями, но
он отворачивался от нее, он пришел сюда не затем, чтобы повторять обряды тайной страсти, укрытой от чужих глаз массой сухих листьев и лабиринтом тропинок. На груди его грелся кинжал, а под ним билась вера в долгожданную свободу.
Тревожный диалог катился по страницам, как клубок змей, и
чувствовалось, что все давно предрешено. Даже эти ласки,
опутавшие тело любовника, как будто желая удержать и разубедить его, лишь напоминали о ненавистных очертаниях другого тела, которое предстояло уничтожить. Ничто не было
забыто: алиби, случайности, возможные ошибки. Начиная с
1. “Непрерывность рассказа” основывается на хрестоматийном коротком
рассказе Кортасара “Непрерывность парков”. Одиннадцать вариаций,
составляющих “Непрерывность”, были написаны словами кортасаровского рассказа так, чтобы не нарушался порядок их появления в тексте. Цель
упражнения, как объясняет Берти в предисловии к французской редакции,
состоит в том, чтобы получить не сокращенные версии оригинала, а самостоятельные сюжеты, выявить смысловые “пробелы” в заданной последовательности слов. Автор вариаций (на любом языке) имеет право расставлять в них любые знаки препинания.
Полный текст рассказа приводится в комментарии на с. 120—121. (Прим.
перев.)

этоповторили безжалостный план, и торопливый шепот прерывался лишь движением руки, поглаживающей щеку. Начинало смеркаться.
Уже не глядя друг на друга, накрепко связанные общим делом, они расстались у дверей хижины. Ей следовало уйти по
тропе, ведущей к северу. Двинувшись в противоположном направлении, он на секунду обернулся посмотреть, как она убегает прочь, как колышутся и отлетают назад распущенные волосы. Он тоже побежал, укрываясь за деревьями и оградами,
идущую к дому. Собаки должны были молчать, и они молчали.
Управляющий не должен был встретиться в этот час, и его
здесь не было. Любовник поднялся по трем ступеням на веранду и вошел в дом. Сквозь стучавшую в ушах кровь он слышал слова женщины: сперва голубая гостиная, потом галерея,
в глубине — лестница, покрытая ковром. Наверху две двери.
Никого в первой комнате; никого во второй. Дверь в кабинет,
и тут — кинжал в руку, свет, слабо льющийся в окна, высокая
спинка кресла, обитого зеленым бархатом, и голова мужчины,
который сидит в кресле и читает роман.

[ 55 ]
ИЛ 12/2022

Он начал читать роман несколько дней назад. Под вечер, обсудив с управляющим вопросы аренды, он вновь раскрыл книгу
в тишине кабинета, выходившего окнами в парк, где росли дубы. В любимом кресле, спиной к двери, поглаживая левой рукой зеленый бархат, почти сразу же он втянулся в интриги захватывающего сюжета и стал свидетелем последней их
встречи в горной хижине. Любовник отворачивался от нее. На
груди его грелся кинжал. Все давно предрешено. Эти ласки напоминали о ненавистных очертаниях другого тела, которое
предстояло уничтожить. Они расстались у дверей хижины. Он
побежал к дому. Управляющий не должен был встретиться в
этот час, и его здесь не было. Любовник поднялся и вошел. Гостиная. Лестница. Две двери. Никого. Дверь в кабинет. И тут —
кинжал в руку. Высокая спинка кресла, обитого зеленым бархатом, голова мужчины, который читает роман.

Эдуардо Берти. Круг читателей

I

[ 56 ]
ИЛ 12/2022

Он начал читать роман несколько дней назад. Забросив
книгу из-за срочных дел, он вернулся к ней лишь в вагоне, на
обратном пути в усадьбу; постепенно его захватывало развитие сюжета, фигуры персонажей. Под вечер, написав письмо
своему поверенному и обсудив с управляющим вопросы аренды, он вновь раскрыл книгу в тишине кабинета, выходившего
окнами в парк, где росли дубы. Устроившись в любимом кресле, спиной к двери, вид которой наводил бы его на мысль о
нежеланных посетителях, и поглаживая левой рукой зеленый бархат, он принялся читать последние главы. Его память
усваивала без всякого труда имена и характеры героев; почти
сразу же он втянулся в интриги захватывающего сюжета. С
каким-то извращенным наслаждением он с каждой строчкой
отходил все дальше от привычной обстановки и в то же время чувствовал, что его голова удобно покоится на бархате высокой спинки, что сигареты лежат под рукой, а за окнами,
среди дубов, струится вечерний воздух. Слово за словом, поглощенный коварными замыслами героев, образы которых
делались все ближе и яснее, начинали двигаться и жить, он
стал свидетелем последней их встречи в горной хижине. Первой туда осторожно вошла женщина; следом появился любовник, на лице его алела свежая царапина: он только что наткнулся на ветку. Она самозабвенно останавливала кровь
поцелуями, но он отворачивался от нее, он пришел сюда не
затем, чтобы повторять обряды тайной страсти, укрытой от
чужих глаз массой сухих листьев и лабиринтом тропинок. На
груди его грелся кинжал, а под ним билась вера в долгожданную свободу. Тревожный диалог катился по страницам, как
клубок змей, и чувствовалось, что все давно предрешено. Даже эти ласки, опутавшие тело любовника, как будто желая
удержать и разубедить его, лишь напоминали о ненавистных
очертаниях другого тела, которое предстояло уничтожить.
Ничто не было забыто: алиби, случайности, возможные
ошибки. Начиная с этого часа, у каждого мига имелось свое,
особое назначение. Они дважды го часа, у каждого мига имелось свое, особое назначение. Они дважды го часа, у каждого
мига имелось свое, особое назначение. Они дважды повторили безжалостный план, и торопливый шепот прерывался
лишь движением руки, поглаживающей щеку. Начинало
смеркаться.
Уже не глядя друг на друга, накрепко связанные общим делом, они расстались у дверей хижины. Ей следовало уйти по
тропе, ведущей к северу. Двинувшись в противоположном направлении, он на секунду обернулся посмотреть, как она убе-

гает прочь, как колышутся и отлетают назад распущенные волосы. Он тоже побежал, укрываясь за деревьями и оградами,
и наконец в синеватых вечерних сумерках различил аллею,
идущую к дому. Собаки должны были молчать, и они молчали.
Управляющий не должен был встретиться в этот час, и его
здесь не было. Любовник поднялся по трем ступеням на веранду и вошел в дом. Сквозь стучавшую в ушах кровь он слышал слова женщины: сперва голубая гостиная, потом галерея,
в глубине — лестница, покрытая ковром. Наверху две двери.
Никого в первой комнате; никого во второй. Дверь в кабинет, и тут — кинжал в руку, свет, слабо льющийся в окна, высокая спинка кресла, обитого зеленым бархатом, и голова
мужчины, который сидит в кресле и читает роман.

[ 57 ]
ИЛ 12/2022

Он вновь раскрыл книгу. Устроившись в любимом кресле
спиной к двери, он чувствовал, что его голова удобно покоится на бархате высокой спинки. Поглощенный коварными замыслами героев, он стал свидетелем последней их встречи. В
горной хижине? Любовник, кровь, обряды тайной страсти,
кинжал и тело, которое предстояло уничтожить. Накрепко
связанные общим делом, они расстались. Он поднялся в дом.
Сперва гостиная, потом лестница. Дверь в кабинет, и тут —
спинка кресла, обитого бархатом, голова мужчины, роман.

Эдуардо Берти. Круг читателей

II

[ 58 ]
ИЛ 12/2022

Он начал читать роман несколько дней назад. Забросив
книгу из-за срочных дел, он вернулся к ней лишь в вагоне, на
обратном пути в усадьбу; постепенно его захватывало развитие сюжета, фигуры персонажей. Под вечер, написав письмо
своему поверенному и обсудив с управляющим вопросы аренды, он вновь раскрыл книгу в тишине кабинета, выходившего
окнами в парк, где росли дубы. Устроившись в любимом кресле, спиной к двери, вид которой наводил бы его на мысль о
нежеланных посетителях, и поглаживая левой рукой зеленый бархат, он принялся читать последние главы. Его память
усваивала без всякого труда имена и характеры героев; почти
сразу же он втянулся в интриги захватывающего сюжета. С
каким-то извращенным наслаждением он с каждой строчкой
отходил все дальше от привычной обстановки и в то же вреотходил все дальше от привычной обстановки и в то же время чувствовал, что его голова удобно покоится на бархате высокой спинки, что сигареты лежат под рукой, а за окнами,
среди дубов, струится вечерний воздух. Слово за словом, поглощенный коварными замыслами героев, образы которых
делались все ближе и яснее, начинали двигаться и жить, он
стал свидетелем последней их встречи в горной хижине. Первой туда осторожно вошла женщина; следом появился любовотходил все дальше от привычной обстановки и в то же вреник, на лице его алела свежая царапина: он только что
наткнулся на ветку. Она самозабвенно останавливала кровь
поцелуями, но он отворачивался от нее, он пришел сюда не
затем, чтобы повторять обряды тайной страсти, укрытой от
чужих глаз массой сухих листьев и лабиринтом тропинок. На
груди его грелся кинжал, а под ним билась вера в долгожданную свободу. Тревожный диалог катился по страницам, как
клубок змей, и чувствовалось, что все давно предрешено. Даже эти ласки, опутавшие тело любовника, как будто желая
удержать и разубедить его, лишь напоминали о ненавистных
очертаниях другого тела, которое предстояло уничтожить.
Ничто не было забыто: алиби, случайности, возможные
ошибки. Начиная с этого часа, у каждого мига имелось свое,
особое назначение. Они дважды повторили безжалостный
план, и торопливый шепот прерывался лишь движением руки, поглаживающей щеку. Начинало смеркатьсяотходил все
дальше от привычной обстановки и в то же вре.
расстались у дверей хижины. Ей следовало уйти по тропе,
ведущей к северу. Двинувшись в противоположном направлении, он на секунду обернулся посмотреть, как она убегает
прочь, как колышутся и отлетают назад распущенные волосы. Он тоже побежал, укрываясь за деревьями и оградами, и

наконец в синеватых вечерних сумерках различил аллею,
идущую к дому. Собаки должны были молчать, и они молчали.
Управляющий не должен был встретиться в этот час, и его
здесь не было. Любовник поднялся по трем ступеням на веранду и вошел в дом. Сквозь стучавшую в ушах кровь он слышал слова женщины: сперва голубая гостиная, потом галерея,
в глубине — лестница, покрытая ковром. Наверху две двери.
Никого в первой комнате; никого во второй. Дверь в кабинет, и тут — кинжал в руку, свет, слабо льющийся в окна, высокая спинка кресла, обитого зееным бархатом, и голова мужчины,

[ 59 ]
ИЛ 12/2022

Под вечер он вновь раскрыл книгу. В любимом кресле, спиной к двери, он принялся читать слово за словом, поглощенный коварными замыслами героев, их поцелуями. Он отворачивался от нее. Обряды тайной страсти, как клубок змей,
опутавшие тело любовника, напоминали о ненавистных
очертаниях другого тела, которое предстояло уничтожить. У
каждого имелось свое особое назначение. Она убегает прочь.
Он тоже побежал. Управляющий должен был встретиться в
этот час. Любовник вошел в дом. В глубине — лестница, покрытая ковром. Наверху — кабинет. Тут — кинжал в руку. Высокая спинка кресла, голова мужчины...

Эдуардо Берти. Круг читателей

III

Он начал читать роман несколько дней назад. Забросив

[ 60 ]
ИЛ 12/2022

книгу из-за срочных дел, он вернулся к ней лишь в вагоне, на
обратном пути в усадьбу; постепенно его захватывало развитие сюжета, фигуры персонажей. Под вечер, написав письмо
своему поверенному и обсудив с управляющим вопросы аренды, он вновь раскрыл книгу в тишине кабинета, выходившего
окнами в парк, где росли дубы. Устроившись в люки, опутавшие тело любовника, как будто желая удержать и разубедить
бимом кресле, спиной к двери, вид которой наводил бы его на
мысль о нежеланных посетителях, и поглаживая левой рукой
зеленый бархат, он принялся читать последние главы. Его память усваивала без всякого труда имена и характеры героев;
почти сразу же он втянулся в интриги ки, опутавшие тело любовника, как будто желая удержать и разубедить захватывающего сюжета. С каким-то извращенным наслаждением он с каждой строчкой отходил все дальше от привычной обстановки
и в то же время чувствовал, что его голова удобно покоится на
бархате высокой спинки, что сигареты лежат под рукой, а за
окнами, среди дубов, ки, опутавшие тело любовника, как будто желая удержать и разубедить ки, опутавшие тело любовника, как будто желая удержать и разубедить струится вечерний
воздух. Слово за словом, поглощенный коварными замыслами
героев, образы которых делались все ближе и яснее, начинали двигаться и жить, он стал свидетелем последней их встречи в горной хижине. Первой туда осторожно вошла женщина;
следом появился любовник, на лице его алела свежая царапина: он только что наткнулся на ветку. Она самозабвенно останавливала кровь поцелуями, но он отворачивался от нее, он
пришел сюда не затем, чтобы повторять обряды тайной страсти, укрытой от чужих глаз массой сухих листьев и лабиринтом тропинок. На груди его грелся кинжал, а под ним билась
вера в долгожданную свободу. Тревожный диалог катился по
страницам, как клубок змей, и чувствовалось, что все давно
предрешено. Даже эти ласки, опутавшие тело любовника, как
ника, как будто желая удержать и разубедить ки, опутавшие тело любовника, как будто желая удержать и разубедить его,
лишь напоминали о ненавистных очертаниях другого тела,
которое предстояло уничтожить. Ничто не было забыто: алиби, случайности, возможные ошибки. Начиная с этого часа, у
каждого мига имелось свое, особое назначение. Они дважды
повторили безжалостный план,
щей щеку. Начинало смеркаться.
Уже не глядя друг на друга, накрепко связанные общим делом, они расстались у дверей хижины. Ей следовало уйти по
тропе, ведущей к северу. Двинувшись в противоположном на-

IV
Написав книгу, он принялся читать последние главы и с каждой строчкой отходил все дальше от привычной обстановки,
чувствовал, что он в горной хижине. Первой вошла женщина. Следом появился любовник, чтобы повторять обряды
тайной страсти. Начинало смеркаться. Они расстались у дверей хижины. Ей следовало уйти по тропе, ведущей к дому
мужчины, который читает роман.

[ 61 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

правлении, он на секунду обернулся посмотреть, как она убегает прочь, как колышутся и отлетают ки, опутавшие тело любовника, как будто желая удержать и разубедить ки, опутавшие тело любовника, как будто желая удержать и разубедить
ки, опутавшие тело любовника, как будто желая удержать и разубедить назад распущенные волосы. Он тоже побежал, укрываясь за деревьями и оградами, и наконец в синеватых вечерних сумерках различил аллею, идущую к дому. Собаки должны
были молчать, и они молчали. Управляющий не должен был
встретиться в этот час, и его здесь не было. Любовник поднялся по трем ступеням на веранду и вошел в дом. Сквозь тиная,
потом галерея, в глубине — лестница, покрытая ковром. Наверху две двери. Никого в первой комнате; никого во второй.
Дверь в кабинет, и тут — кинжал в руку, свет, слабо льющийся
в окна, высокая спинка кресла, обитого зеленым бархатом, и
голова мужчины, который сидит в кресле и читает роман.

[ 62 ]
ИЛ 12/2022

Он начал читать роман несколько дней назад. Забросив книгу из-за

срочных дел, он вернулся к ней лишь в вагоне, на обратном
пути в усадьбу; постепенно его захватывало развитие сюжета,
фигуры персонажей. Под вечер, написав письмо своему поверенному и обсудив с управляющим вопросы аренды, он вновь
раскрыл книгу в тишине кабинета, выходившего окнами в
парк, где росли дубы. Устроившись в любимом кресле, спиной к двери, вид которой наводил бы его на мысль о нежеланных посетителях, и поглаживая левой рукой зеленый бархат,
он принялся читать последние главы. Его память усваивала
без всякого труда имена и характеры героев; почти сразу же
он втянулся в интриги захватывающего сюжета. С каким-то
извращенным наслаждением он с каждой строчкой отходил
все дальше от привычной обстановки и в то же время чувствовал, что его голова удобно покоится на бархате высокой
спинки, что сигареты лежат под рукой, а за окнами, среди дубов, струится вечерний воздух. Слово за словом, поглощенный коварными замыслами героев, образы которых делались
все ближе и яснее, начинали двигаться и жить, он стал свидетелем последней их встречи в горной хижине. Первой туда
осторожно вошла женщина; следом появился любовник, на
лице его алела свежая царапина: он только что наткнулся на
ветку. Она самозабвенно останавливала кровь поцелуями, но
он отворачивался от нее, он пришел сюда не затем, чтобы повторять обряды тайной страсти, укрытой от чужих глаз массой сухих листьев и лабиринтом тропинок. На груди его грелся кинжал, а под ним билась вера в долгожданную свободу.
Тревожный диалог катился по страницам, как клубок змей, и
чувствовалось, что все давно предрешено. Даже эти ласки,
опутавшие тело любовника, как будто желая удержать и разубедить его, лишь напоминали о ненавистных очертаниях другого тела, которое предстояло уничтожить. Ничто не было
забыто: алиби, случайности, возможные ошибки. Начиная с
этого часа, у каждого мига имелось свое, особое назначение.
Они дважды повторили безжалостный план, и торопливый
шепот прерывался лишь движением руки, поглаживающей
щеку. Начинало смеркаться.
Уже не глядя друг на друга, накрепко связанные общим делом, они расстались у дверей хижины. Ей следовало уйти по
тропе, ведущей к северу. Двинувшись в противоположном направлении, он на секунду обернулся посмотреть, как она убе-

V
Он вернулся к ней под вечер. Его память усваивала с каким-то
извращенным наслаждением образы последней их встречи в
горной хижине. Он пришел сюда, чтобы повторять обряды
тайной страсти. Эти ласки... Ничто не было забыто. У дверей
хижины в синеватых вечерних сумерках они молчали. Любовник вошел в дом, и тут — кинжал!..

[ 63 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

гает прочь, как колышутся и отлетают назад распущенные волосы. Он тоже побежал, укрываясь за деревьями и оградами,
и наконец в синеватых вечерних сумерках различил аллею,
идущую к дому. Собаки должны были молчать, и они молчали.
Управляющий не должен был встретиться в этот час, и его
здесь не было. Любовник поднялся по трем ступеням на веранду и вошел в дом. Сквозь стучавшую в ушах кровь он слышал слова женщины: сперва голубая гостиная, потом галерея,
в глубине — лестница, покрытая ковром. Наверху две двери.
Никого в первой комнате; никого во второй. Дверь в кабинет, и тут — кинжал в руку, свет, слабо льющийся в окна, высокая спинка кресла, обитого зеленым бархатом, и голова
мужчины, который сидит в кресле и читает роман.

[ 64 ]
ИЛ 12/2022

Он начал читать роман несколько дней назад. Забросив
книгу из-за срочных дел, он вернулся к ней лишь в вагоне, на
обратном пути в усадьбу; постепенно его захватывало развитие сюжета, фигуры персонажей. Под вечер, написав письмо
своему поверенному и обсудив с управляющим вопросы аренды, он вновь раскрыл книгу в тишине кабинета, выходившего
окнами в парк, где росли дубы. Устроившись в любимом кресле, спиной к двери, вид которой наводил бы его на мысль о
нежеланных посетителях, и поглаживая левой рукой зеленый бархат, он принялся читать последние главы. Его память
усваивала без всякого труда имена и характеры героев; почти
сразу же он втянулся в интриги захватывающего сюжета. С
каким-то извращенным наслаждением он с каждой строчкой
отходил все дальше от привычной обстановки и в то же время чувствовал, что его голова удобно покоится на бархате высокой спинки, что сигареты лежат под рукой, а за окнами,
среди дубов, струится вечерний воздух. Слово за словом, поглощенный коварными замыслами героев, образы которых
делались все ближе и яснее, начинали двигаться и жить, он
стал свидетелем последней их встречи в горной хижине. Первой туда осторожно вошла женщина; следом появился любовник, на лице его алела свежая царапина: он только что наткнулся на ветку. Она самозабвенно останавливала кровь
поцелуями, но он отворачивался от нее, он пришел сюда не
затем, чтобы повторять обряды тайной страсти, укрытой от
чужих глаз массой сухих листьев и лабиринтом тропинок. На
груди его грелся кинжал, а под ним билась вера в долгожданную свободу. Тревожный диалог катился по страницам, как
клубок змей, и чувствовалось, что все давно предрешено. Даже эти ласки, опутавшие тело любовника, как будто желая
удержать и разубедить его, лишь напоминали о ненавистных
очертаниях другого тела, которое предстояло уничтожить.
Ничто не было забыто: алиби, случайности, возможные
ошибки. Начиная с они расстались каждого мига имелось
свое, особое назначение. Они дважды повторили безжалостный план, и торопливый шепот прерывался лишь движением
руки, поглаживающей щеку. Начинало смеркаться.
Уже не глядя друг на друга, накрепко связанные общим делом, они расстались у дверей хижины. Ей следовало уйти по
тропе, ведущей к северу. Двинувшись в противоположном направлении, он на секунду обернулся посмотреть, как она убегает прочь, как колышутся и отлетают назад распущенные волосы. Он тоже побежал, укрываясь за деревьями и оградами,

VI
Он начал читать роман, почти сразу же втянулся в интриги захватывающего сюжета и в то же время чувствовал долгожданную свободу. Диалог катился по страницам, как будто желая
удержать его, и прерывался лишь движением руки. Они расстались. Ей следовало уйти. Он наконец читает роман.

[ 65 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

и наконец в синеватых вечерних сумерках различил аллею,
идущую к дому. Собаки должны были молчать, и они молчали.
Управляющий не должен был встретиться в этот час, и его
здесь не быСквозь стучавшую в ушах кровь он слышал слова
женщины: сперва голубая гостиная, потом галерея, в глубине — лестница, покрытая ковром. Наверху две двери. Никого
в первой комнате; никого во второй. Дверь в кабинет, и тут —
кинжал в руку, свет, слабо льющийся в окна, высокая спинка
кресла, обитого зеленым бархатом, и голова мужчины, который сидит в кресле и читает роман.

[ 66 ]
ИЛ 12/2022

Он начал читать роман несколько дней назад. Забросив
книгу из-за срочных дел, он вернулся к ней лишь в вагоне, на
обратном пути в усадьбу; постепенно его захватывало развитие сюжета, фигуры персонажей. Под вечер, написав письмо
своему поверенному и обсудив с управляющим вопросы аренды, он вновь раскрыл книгу в тишине кабинета, выходившего
окнами в парк, где росли дубы. Устроившись в любимом кресле, спиной к двери, вид которой наводил бы его на бархат, он
принялся читать последние главы. Его память усваивала без
всякого труда имена и характеры героев; почти сразу же он
втянулся в интриги захватывающего сюжета. С каким-то извращенным наслаждением он с каждой строчкой отходил все
дальше от привычной обстановки и в то же время чувствовал,
что его голова удобно покоится на бархате высокой спинки,
что сигареты лежат под рукой, а за окнами, среди дубов, струится вечерний воздух. Слово за словом, поглощенный коварными замыслами героев, образы которых делались все ближе
и яснее, начинали двигаться и жить, он стал свидетелем последней их встречи в горной хижине. Первой туда осторожно вошла женщина; следом появился любовник, на лице его
алела свежая царапина: он только что наткнулся на ветку.
Она самозабвенно останавливала кровь поцелуями, но он отворачивался от нее, он пришел сюда не затем, чтобы повторять обряды тайной страсти, укрытой от чужих глаз массой
сухих листьев и лабиринтом тропинок. На груди его грелся
кинжал, а под ним билась вера в долгожданную свободу. Тревожный диалог катился по страницам, как клубок змей, и чувствовалось, что все давно предрешено. Даже эти ласки, опутавшие тело любовника, как будто очертаниях другого тела,
которое предстояло уничтожить. Ничто не го часа, у каждого
мига имелось свое, особое назначение. Они дважды повторили безжалостный план, и торопливый шепот прерывался
лишь движением руки, поглаживающей щеку. Начинало
смеркаться.
Уже не глядя друг на друга, накрепко связанные общим делом, они расстались у дверей хижины. Ей следовало уйти по
тропе, ведущей к северу. Двинувшись в противоположном направлении, он на секунду обернулся посмотреть, как она убегает прочь, как колышутся и отлетают назад распущенные волосы. Он тоже побежал, укрываясь за деревьями и оградами,
и наконец в синеватых вечерних сумерках различил аллею,
идущую к дому. Собаки должны были молчать, и они молчали.
Управляющий не должен был встретиться в этот час, и его

VII
Забросив усадьбу, он сразу же втянулся в интриги. Поглощенный коварными замыслами, он отворачивался от нее. На груди
его — кинжал. Безжалостный, он на секунду обернулся посмотреть, как отлетают назад распущенные волосы... Управляющий поднялся на веранду и вошел в дом. Кровь женщины.
Дверь в кабинет, и тут — кинжал и голова...

[ 67 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

здесь не было. Любовник поднялся по трем ступеням на веранду и вошел в дом. Сквозь стучавшую в ушах кровь он слышал слова женщины: сперва голубая гостиная, потом галерея,
в глубине — лестница, покрытая ковром. Наверху две двери.
Никого в первой комнате; никого во второй. Дверь в кабинет, и тут — кинжал в руку, свет, слабо льющийся в окна, высокая спинка кресла, обитого зеленым бархатом, и голова, который сидит в кресле и читает роман.

[ 68 ]
ИЛ 12/2022

Он начал читать роман несколько дней назад. Забросив
книгу из-за срочных дел, он вернулся к ней лишь в вагоне, на
обратном пути в усадьбу; постепенно его захватывало развитие сюжета, фигуры персонажей. Под вечер, написав письмо
своему поверенному и обсудив с управляющим вопросы аренды, он вновь раскрыл книгу в тишине кабинета, выходившего
окнами в парк, где росли дубы. Устроившись в любимом кресле, спиной к двери, вид которой наводил бы его на мысль о нежеланных посетителях, и поглаживая левой рукой зеленый
бархат, он принялся читать последние главы. Его память усваивала без всякого труда имена и характеры героев; почти
сразу же он втянулся в интриги захватывающего сюжета. С каким-то извращенным наслаждением он с каждой строчкой отходил все дальше от привычной обстановки и в то же время
чувствовал, что его голова удобно покоится на бархате высокой спинки, что сигареты лежат под рукой, а за окнами, среди
дубов, струится вечерний воздух. Слово за словом, поглощенный коварными замыслами героев, образы которых делались
все ближе и яснее, начинали двигаться и жить, он стал свидеОни дважды повторили безжалостный план, и торопливый
телем последней их встречи в горной хижине. Первой туда осторожно вошла женщина; следом появился любовник, на лице его алела свежая царапина: он только что наткнулся на ветку. Она самозабвенно останавливала кровь поцелуями, но он
отворачивался от нее, он пришел сюда не затем, чтобы повторять обряды тайной страсти, укрытой от чужих глаз массой сухих листьев и лабиринтом тропинок. На груди его грелся кинжал, а под ним билась вера в долгожданную свободу.
Тревожный диалог катился по страницам, как клубок змей, и
чувствовалось, что все давно предрешено. Даже эти ласки,
Они дважды повторили безжалостный план, и торопливый
опутавшие тело любовника, как будто желая удержать и разубедить его, лишь напоминали о ненавистных очертаниях другого тела, которое предстояло уничтожить. Ничто не было забыто: алиби, случайности, возможные ошибки. Начиная с
этого часа, у каждого мига имелось свое, особое назначение.
Они дважды повторили безжалостный план, и торопливый
Они дважды повторили безжалостный план, и торопливый
Они дважды повторили безжалостный план, и торопливый
Они дважды повторили безжалостный план, и торопливый
шепот прерывался лишь движением руки, поглаживающей
щеку. Начинало смеркаться.

VIII
Он начал читать письмо в любимом кресле, поглаживая левой рукой зеленый бархат. С каждой строчкой, слово за словом женщина останавливала обряды тайной страсти. На груди его грелся кинжал, как клубок змей. Чувствовалось, что все
давно забыто. Уже не глядя, он побежал. Кинжал — в руку.

[ 69 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

Уже не глядя друг на друга, накрепко связанные общим делом, они расстались у дверей хижины. Ей следовало уйти по
тропе, ведущей к северу. Двинувшись в противоположном направлении, он на секунду обернулся посмотреть, как она убегает прочь, как колышутся и отлетают назад распущенные волосы. Он тоже побежал, укрываясь за деревьями и оградами,
и наконец в синеватых вечерних сумерках различил аллею,
идущую к дому. Собаки должны были молчать, и они молчали.
Управляющий не должен был встретиться в этот час, и его
здесь не было. Любовник поднялся по трем ступеням на веранду и вошел в дом. Сквозь стучавшую в ушах кровь он слышал
слова женщины: сперва голубая гостиная, потом галерея, в
глубине — лестница, покрытая ковром. Наверху две двери. Никого в первой комнате; никого во второй. Дверь в кабинет, и
тут — кинжал в руку, свет, слабо льющийся в окна, высокая
спинка кресла, обитого зеленым бархатом, и голова мужчины,
который сидит в кресле и читает роман.

[ 70 ]
ИЛ 12/2022

Он начал читать роман несколько дней назад. Забросив
книгу из-за срочных дел, он вернулся к ней лишь в вагоне, на
обратном пути в усадьбу; постепенно его захватывало развитие сюжета, фигуры персонажей. Под вечер, написав письмо
своему поверенному и обсудив с управляющим вопросы аренды, он вновь раскрыл книгу в тишине кабинета, выходившего
окнами в парк, где росли дубы. Устроившись в любимом кресле, спиной к двери, вид которой наводил бы его на мысль о
нежеланных посетителях, и поглаживая левой рукой зеленый бархат, он принялся читать последние главы. Его память
усваивала без всякого труда имена и характеры героев; почти
сразу же он втянулся в интриги захватывающего сюжета. С
каким-то извращенным наслаждением он с каждой строчкой
отходил все дальше от привычной обстановки и в то же время чувствовал, что его голова удобно покоится на бархате высокой спинки, что сигареты лежат под рукой, а за окнами,
среди дубов, струится вечерний воздух. Слово за словом, поглощенный коварными замыслами героев, образы которых
делались все ближе и яснее, начинали двигаться и жить, он
стал свидетелем последней их встречи в горной хижине. Первой туда осторожно вошла женщина; следом появился любовник, на лице его алела свежая царапина: он только что наткнулся на ветку. Она самозабвенно останавливала кровь
поцелуями, но он отворачивался от нее, он пришел сюда не
затем, чтобы повторять обряды тайной страсти, укрытой от
чужих глаз массой сухих листьев и лабиринтом тропинок. На
груди его грелся кинжал, а под ним билась вера в долгожданную свободу. Тревожный диалог катился по страницам, как
клубок змей, и чувствовалось, что все давно предрешено. Даже эти ласки, опутавшие тело любовника, как будто желая
удержать и разубедить его, лишь напоминали о ненавистных
очертаниях другого тела, которое предстояло уничтожить.
Ничто не было забыто: алиби, случайности, возможные
ошибки. Начиная с этого часа, у каждого мига имелось свое,
особое назначение. Они дважды повторили безжалостный
план, и торопливый шепот прерывался лишь движением руки, поглаживающей щеку. Начинало смеркаться.
Уже не глядя друг на друга, накрепко связанные общим делом, они расстались у дверей хижины. Ей следовало уйти по
тропе, ведущей к северу. Двинувшись в противоположном направлении, он на секунду обернулся посмотреть, как она убегает прочь, как колышутся и отлетают назад распущенные волосы. Он тоже побежал, укрываясь за деревьями и оградами,

IX
В вагоне, на обратном пути в усадьбу, он отходил все дальше
от привычной обстановки. За окнами, среди дубов, образы
начинали двигаться и жить. Он пришел сюда, чтобы повторять обряды страсти. Его вера — в очертаниях другого тела.
Ничто не было забыто? Начинало смеркаться. Наконец в синеватых вечерних сумерках — дом женщины. Сперва — никого. И тут — свет и голова мужчины...

[ 71 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

и наконец в синеватых вечерних сумерках различил аллею,
идущую к дому. Собаки должны были молчать, и они молчали.
Управляющий не должен был встретиться в этот час, и его
здесь не было. Любовник поднялся по трем ступеням на веранду и вошел в дом. Сквозь стучавшую в ушах кровь он слышал слова женщины: сперва голубая гостиная, потом галерея,
в глубине — лестница, покрытая ковром. Наверху две двери.
Никого в первой комнате; никого во второй. Дверь в кабинет, и тут — кинжал в руку, свет, слабо льющийся в окна, высокая спинка кресла, обитогозеленым бархатом, и голова
мужчины, который сидит в кресле и читает роман.

[ 72 ]
ИЛ 12/2022

Он начал читать роман несколько дней назад. Забросив
книгу из-за срочных дел, он вернулся к ней лишь в вагоне, на
обратном пути в усадьбу; постепенно его захватывало развитие сюжета, фигуры персонажей. Под вечер, написав письмо
своему поверенному и обсудив с управляющим вопросы аренды, он вновь раскрыл книгу в тишине кабинета, выходившего
окнами в парк, где росли дубы. Устроившись в любимом кресле, спиной к двери, вид которой наводил бы его на мысль о
нежеланных посетителях, и поглаживая левой рукой зеленый бархат, он принялся читать последние главы. Его память
усваивала без всякого труда имена и характеры героев; почти
сразу же он втянулся в интриги захватывающего сюжета. С
каким-то извращенным наслаждением он с каждой строчкой
отходил все дальше от привычной обстановки и в то же время чувствовал, что его голова удобно покоится на бархате высокой спинки, что сигареты лежат под рукой, а за окнами,
среди дубов, струится вечерний воздух. Слово за словом, поглощенный коварными замыслами героев, образы которых
делались все ближе и яснее, начинали двигаться и жить, он
стал свидетелем последней их встречи в горной хижине. Первой туда осторожно вошла женщина; следом появился любовник, на лице его алела свежая царапина: он только что наткнулся на ветку. Она самозабвенно останавливала кровь
поцелуями, но он отворачивался от нее, он пришел сюда не
затем, чтобы повторять обряды тайной страсти, укрытой от
чужих глаз массой сухих листьев и лабиринтом тропинок. На
груди его грелся кинжал, а под ним билась вера в долгожданную свободу. Тревожный диалог катился по страницам, как
клубок змей, и чувствовалось, что все давно предрешено. Даже эти ласки, опутавшие тело любовника, как будто желая
удержать и разубедить его, лишь напоминали о ненавистных
очертаниях другого тела, которое предстояло уничтожить.
Ничто не было забыто: алиби, случайности, возможные
ошибки. Начиная с этого часа, у каждого мига имелось свое,
особое назначение. Они дважды повторили безжалостный
план, и торопливый шепот прерывался лишь движением руки, поглаживающей щеку. Начинало смеркаться.
Уже не глядя друг на друга, накрепко связанные общим делом, они расстались у дверей хижины. Ей следовало уйти по
тропе, ведущей к северу. Двинувшись в противоположном направлении, он на секунду обернулся посмотреть, как она убегает прочь, как колышутся и отлетают назад распущенные волосы. Он тоже побежал, укрываясь за деревьями и оградами,

X
Под вечер, в тишине, в любимом кресле, поглаживая левой
рукой бархат, он с каким-то извращенным наслаждением отходил все дальше от привычной обстановки и чувствовал,
что под рукой струится вечерний воздух. Обряды тайной
страсти, как клубок змей, опутавшие тело... Другого тела не
было. Слова женщины... Никого. Спинка кресла, обитого бархатом. Голова мужчины.

[ 73 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

и наконец в синеватых вечерних сумерках различил аллею,
идущую к дому. Собаки должны были молчать, и они молчали.
Управляющий не должен был встреться в этот час, и его здесь
не было. Любовник поднялся по трем ступеням на веранду и
вошел в дом. Сквозь стучавшую в ушах кровь он слышал слова
женщины: сперва голубая гостиная, потом галерея, в глубине — лестница, покрытая ковром. Наверху две двери. Никого
в первой комнате; никого во второй. Дверь в кабинет, и тут —
кинжал в руку, свет, слабо льющийся в окна, высоая спинка
кресла, обитого зеленым бархатом, и голова мужчины, который сидит в кресле и читает роман.

[ 74 ]
ИЛ 12/2022

Он начал читать роман несколько дней назад. Забросив
книгу из-за срочных дел, он вернулся к ней лишь в вагоне, на
обратном пути в усадьбу; постепенно его захватывало развитие сюжета, фигуры персонажей. Под вечер, написав письмо
своему поверенному и обсудив с управляющим вопросы аренды, он вновь раскрыл книгу в тишине кабинета, выходившего
окнами в парк, где росли дубы. Устроившись в бархат, он принялся читать последние главы. Его память усваивала без всякого труда имена и характеры героев; почти сразу же он втянулся в интриги захватывающего сюжета. С каким-то
извращенным наслаждением он с каждой строчкой отходил
все дальше от привычной обстабархате высокой спинки, что
сигареты лежат под рукой, а за окнами, среди дубов, струится
вечерний воздух. Слово за словом, поглощенних встречи в
горной хижине. Первой туда осторожно вошла женщина; следом появился любовник, на лице его алела свежая царапина:
он только что наткнулся на ветку. Она самозабвенно останавливала кровь поцелуями, но он отворачивался от нее, он пришел сюда не затем, чтобы повторять обряды тайной страсти,
укрытой от чужих глаз массой сухих листьев и лабиринтом
тропинок. На груди его грелся кинжал, а под ним билась вера
в долгожданную свободу. Тревожный диалог катился по страницам, как клубок змей, и чувствовалось, что все давно предрешено. Даже эти ласки, опутавшие тело любовника, как будто желая удержать и разубедить его, лишь напоминали о
ненавистных очертаниях другого тела, которое предстояло
уничтожить. Ничто не было забыто: алиби, случайности, возможные ошибки. Начиная с этолишь движением руки, поглаживающей щеку. Начинало смеркаться.
Уже не глядя друг на друга, накрепко связанные общим делом, они расстались у дверей хижины. Ей следовало уйти по
тропе, ведущей к северу. Двинувшись в противоположном направлении, он на секунду обернулся посмотреть, как она убегает прочь, как колышутся и отлетают назад распущенные волосы. Он тоже побежал, укрываясь за деревьями и оградами,
и наконец в синеватых вечерних сумерках различил аллею,

XI
Он начал читать роман несколько дней назад и с каждой
строчкой отходил все дальше от привычной страсти. На свободу! Тревожный диалог катился по страницам, как будто желая разубедить его. Уничтожить роман!

[ 75 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

идущую к дому. Собаки должны были молчать, и они молчали.
Управляющий не должен был встретиться в этот час, и его
здесь не было. Любовник поднялся по трем ступеням на веранду и вошел в дом. Сквозь стучавшую в ушах кровь он слышал слова женщины: сперва голубая гостиная, потом галерея,
в глубине — лестница, покрытая ковром. Наверху две двери.
Никого в первой комнате; никого во второй. Дверь в кабинет, и тут — кинжал в руку, свет, слабо льющийся в окна, высокая спинка кресла, обитого зеленым бархатом, и голова
мужчины, который сидит в кресле и читает роман.

Стоит только приглядеться1
[ 76 ]
ИЛ 12/2022

Это история читателя по имени Виньо. Хотя пусть лучше зовется Пейандро, звучит оригинальнее. В конечном счете гораздо важнее то, что этот Пейандро (чистокровный француз,
жертва перхоти и любитель книг) — страстный поклонник
Марселя Эме, автора новеллы “Проходящий сквозь стены”. До
того страстный, что однажды он решает написать рассказ, слепо подражая манере своего кумира. Как машина (в данном случае, копировальная), он принимается перечитывать собрание
сочинений Эме, отмечая повторяющиеся слова и сюжетные
схемы. К примеру, первые фразы. Рассказы Эме, как вскоре
убедился Пейандро, обычно начинались словами: “В городе N
жил человек, который...”. Или фантастические элементы. Рассказы Эме, как вскоре убедился Пейандро, изобилуют героями
со странностями, а реальность изумляет, но так, что никто и
виду не подает: к примеру, у одного героя над головой вырастает нимб святого, настолько яркий, что не дает никому спать по
ночам; другой герой пишет весьма посредственные с художественной точки зрения картины, обладающие, однако, пищевой
ценностью (“питательное масло”), так что всякий, кто на них
посмотрит, остается сыт. Такие идеи и находки восхищали
Пейандро.
Вот уже много лет, как Пейандро мучается на какой-то незаметной работе, скажем, инспектором на птицеферме или кемто в этом роде, так что поначалу он не может себе позволить
одновременно жить, работать и писать; тем не менее он решает отпроситься с работы (более молодой инспектор, к тому же
более дружелюбный и без перхоти, птицам не повредит), его
освобождают на два месяца (без сохранения заработной платы, разумеется), в течение которых Пейандро, тратя по крупицам свои скромные сбережения (о которых думает в последнюю очередь), высиживает в день по слову и старается извлечь
все возможное из своего скудного вдохновения. То, что он видит перед собой на листе бумаге, — еще не рассказ. Но ему удалось разработать план, создать так называемый “набросок”. По
истечении отпуска, вернувшись к грустной рутине птичьей работы, на протяжении многих месяцев он отнимает у себя один
час сна, чтобы продолжить свой рассказ, устраняя неувязки в
сюжете, оттачивая каждую фразу, добиваясь благозвучия и
точности выражения, но самое главное, — абсолютного сходства с великим Марселем Эме.

1. “Стоит только приглядеться” — вариация рассказа, включенного в мой
роман “Отец-иностранец” (“Un padre extranjero”, 2016) в качестве отступления.

[ 77 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

Этот опыт стал для Пейандро откровением. Теперь он
смотрел на творчество обожаемого учителя новыми глазами.
Пропускал через себя каждое слово, каждую точку, каждую запятую. Как те поклонники футбола, что раз в шесть-семь лет
решают погонять мяч, и на следующий после своего спортивного подвига день чувствуют движения мастеров как свои
собственные.
Можно было бы ожидать, что наш Пейандро вновь отпросится с работы. Но наступил отпуск, и вот один хороший друг
предоставил в его распоряжение (то есть один знакомый сдал
ему в аренду по умеренной цене) свой загородный дом, где Пейандро, чуждый манере Поля Валери, оставлявшего тексты незавершенными, дописал свой рассказ в тени лиственниц. Не только дописал, но и рискнул отправить своему учителю. Положив
рукопись в огромный конверт, в котором уместилось бы два, а
то и три романа, что уж и говорить о несчастном рассказе,
Пейандро надписал на нем мелким робким почерком: “М. Эме,
издательство ‘Галлимар’, Париж”. Всем известно, кто такой
Эме, где расположено издательство “Галлимар” и как связаться
по почте с автором. Не будь Пейандро одновременно наивен и
настырен, он не только бы не написал этот рассказ и не отправил бы его своему кумиру, но и не осмелился бы добавить, более
или менее в шутку, под заглавием своего многострадального творения (“Дежавю”) три слова: “Рассказ Марселя Эме”.
С этого момента Пейандро уходит со сцены, и в центре нашего внимания оказывается Эме. Время действия — октябрь
1949 года. Хотя пусть лучше будет ноябрь 1950 года, когда Эме
опубликовал сборник “Назад”. У издательства “Галлимар” есть
почтовый ящик, в который неустанно бросают конверты вроде того, что отправил Пейандро: “А. Жид, издательство ‘Галлимар’, Париж”; “Р. Кено, издательство ‘Галлимар’, Париж”;
“Ж. Полан, издательство ‘Галлимар’, Париж”. Как если бы вся
Франция жила по этому адресу. А может, так оно и есть. Образно говоря. Как бы там ни было, однажды осенним утром
Марсель Эме получил рассказ Пейандро, инспектора птицефермы. И этот Пейандро называл себя автором рассказа, написанного Эме. Не в первый раз получал Эме тексты от неизвестных по почте. Но среди них не встречалось написанных
от его имени. Поэтому он его и прочел. Только поэтому? Каков сюжет? Всякий раз, как некий Мартен (непонятно, то ли
имя, то ли фамилия) идет в кино, он испытывает странное
дежавю и на десятой или пятнадцатой минуте неизбежно
осознает, что уже знает продолжение и концовку фильма. Дело не в том, что он его смотрел раньше (Мартен, напротив,
предпочитает книги и в кино ходит нечасто), а в том, что по
неизвестной причине он его “помнит”, и первые минуты будто пробуждают в его голове цепочку воспоминаний: эпизод за

[ 78 ]
ИЛ 12/2022

эпизодом, кадр за кадром. Нередко ему на память приходят целые диалоги.
Фальсификатор, по-видимому, изучил его тексты с дотошностью инспектора. Но усвоил при этом, скорее, недостатки вроде
повторяющихся слов, которые, помимо воли автора, переходят
из книги в книгу. Результат получился весьма удовлетворительный, заключил Эме и положил рассказ в ящик своего рабочего
стола. Почему туда? Ведь именно в этот ящик допускались лишь
тексты, написанные если не его рукой, то его машинкой “Rooy”?
Быть может, по невнимательности. Быть может, он принял всерьез подзаголовок “рассказ Марселя Эме”. А может, в силу невероятного совпадения, инспектор Пейандро использует ту самую
машинку “Rooy”, на которой Эме пишет свои рассказы (а также
романы) в тех случаях, когда не пишет от руки или же когда перепечатывает “начисто” рукописи? Не исключено — кто бы мог
доказать обратное? — и то, что рассказ показался Эме сносным и
у него возникла беглая мысль переписать его “начисто” своими
словами.
Мы не знаем даты смерти Пейандро. Но мы знаем, что Эме
умер 14 октября 1967 года. Можно было бы вообразить, что писатель и инспектор птицефермы скончались в один день, в тот
же час. Но такой сюжетный ход был бы натяжкой и, как мы
вскоре убедимся, не пошел бы на пользу нашей истории. Существенно то, что после смерти автора продолжают выходить книги Эме, рождаться читатели Эме и приходить письма для
“М. Эме, издательство ‘Галлимар’, Париж”, по крайней мере,
еще несколько месяцев, подобно тому, как у мертвых растут по
инерции ногти и волосы, если прибегнуть к грубому сравнению,
или же в силу того, что погасить жизнь не так легко, если говорить поэтично. Если один человек может проходить через стены, если у другого вырастает нимб над головой, а третий пишет
съедобные картины, почему писатель не может публиковать
книги после смерти? Для этого — ничего сверхъестественного —
существуют душеприказчики, друзья, наследники, а также “литературоведы, специализирующиеся на творчестве автора”.
Стало быть, через несколько лет после смерти Марсель Эме
проходит сквозь стены своей могилы с новой книгой. В ней собраны рассказы, печатавшиеся в журналах и подготовленные к
публикации молодым специалистом по имени Дюпон. Все сходятся на высокой оценке книги, как если бы Эме был жив, а мир
более чем когда-либо полон рассказов, которые начинаются
фразой “В городе N жил человек, который...”.
По прошествии времени, года через четыре, лет через пять,
тот же самый молодой специалист месье Дюпон, “знаток Эме”,
получает официальное предложение издать “полное собрание
рассказов” мастера. Сбылась мечта всей его жизни. Из здорового честолюбия Дюпон принимается искать неопубликованные

[ 79 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

материалы. Семья Эме открывает ему заветные двери (своего
дома, той комнаты, в которой Эме писал, того шкафа, в котором
они собрали его бумаги, уже начинавшие желтеть) и ящики, в
одном из которых лежал рассказ инспектора Пейандро. Юный
Дюпон держал его в руках, как сокровище, упавшее с неба. Машинка “Rooy”. Стиль Эме. Конечно, это не лучший его рассказ.
Но он никогда еще не печатался. Прошло уже больше двадцати
лет с тех пор, как Эме выбросил конверт и письмо, в котором
Пейандро объяснял, что осмелился...
Так, рассказ покойного Пейандро вошел в издание “Полного
собрания рассказов” Эме. Но почему покойного? Представим,
поскольку достоверных сведений о нем у нас мало, что Пейандро
жив. Пусть теперь у него меньше волос и перхоти, но он жив. Читая “Полное собрание рассказов”, Пейандро, конечно же, задается вопросом: как быть? Молчать и умереть, тщетно гордясь тем,
что отныне он — неотъемлемая часть творчества другого человека, и не какого-нибудь, а того, кем он больше всего восхищался и
продолжает восхищаться? Или во всем признаться?
Если он откроет истину, рассудил Пейандро, его примут за
сумасшедшего, а в худшем случае решат, что он страдает манией величия. Так что он колебался. И размышлял. Для этого ему
не нужно было отпрашиваться с работы, поскольку он давно
вышел на пенсию. Размышляя, он выносит свое однообразное
существование за скобки, и эти моменты сравнимы лишь с теми
незабываемыми месяцами, в течение которых он писал рассказ
Марселя Эме. Единственный за всю свою жизнь. Что совсем не
плохо. Нет ничего плохого в том, что он, ученик, лишь один раз
попробовал себя в качестве писателя.
Что чувствует Пейандро, когда видит свой рассказ в одном
толстом томе со всеми рассказами Эме? Конечно же, в свое время он ждал, что Эме ему ответит. Даст знак. Какой угодно. Мы бы
не рискнули утверждать, что инспектор Пейандро предпочел бы
услышать жесткую критику вместо полного молчания, которым
Эме встретил его текст. Он не был одним из сотни начинающих
писателей, которые стремятся снискать похвалу или одобрение
мастера. Нет, для Пейандро был гораздо важнее сам Эме, а не тот
непритязательный рассказ, что был написан в манере Эме. Вот
почему, не получив ответа учителя, он будто получил нож в спину. Но теперь, благодаря грандиозной ошибке специалиста, он
наконец-то узнал, что не одна только ребяческая выходка (“рассказ Марселя Эме”) поспособствовала тому, что его текст вошел,
как заноза, в корпус рассказов автора. Очевидно, что учитель сохранил и сберег его рукопись среди своих личных бумаг и дорогих вещей, неизвестно зачем и почему.
Несколько месяцев спустя неизвестный читатель полного
собрания рассказов пишет письмо, в котором приводит неоспоримые доказательства того, что новонайденный рассказ “Дежа-

[ 80 ]
ИЛ 12/2022

вю” не принадлежит Марселю Эме. Письмо было адресовано
“М. Дюпону, издательство ‘Галлимар’, Париж”. Хотя мало кто
знал Дюпона, обличительное письмо в конце концов оказывается в его руках, повергая молодого специалиста в изумление обилием деталей. Не менее изумлены были родственники писателя.
По всей видимости, говорится в письме, рассказ был напечатан
на машинке “Rooy” с неисправной клавишей “d”. Тогда как на машинке самого Эме эта самая клавиша по прошествии стольких
лет остается как новенькая. Можно даже сказать, что из всех клавиш только она и сохранилась, словно бы ждала своего звездного часа, когда сможет пролить свет на тайну. Этот аргумент подкреплялся еще целым рядом фактов. Сорт и плотность бумаги;
орфографическая ошибка, которую бы Эме никогда в жизни не
допустил. Машинописную копию (“оригинал”) рассказа держали в руках от силы двенадцать человек, включая Дюпона. И вот
теперь они обмениваются недоверчивыми и удивленными
взглядами. Автор письма заключал: “Из всего вышеизложенного
со всей очевидностью следует, что данный рассказ был написан
подражателем или почитателем”. Такое письмо, пусть и не
слишком заносчивое по тону, пристало какому-нибудь ученому
педанту, который бы не преминул подписаться. Но отправитель
предпочел не открывать своего имени, и это побуждает думать,
что написал его инспектор Пейандро. В письме нет ни намека
на личность автора. Для хорошего финала необходимо, чтобы
кто-нибудь заметил, что письмо напечатано на машинке “Rooy”
с неисправной клавишей “d” (разве может быть иначе?). Стоит
только приглядеться.

Завтра будет лучше

1

Один
Задержанный в прошлый понедельник тридцатитрехлетний
мужчина, бегавший голым по центру нашей столицы, не видит в своих действиях ничего предосудительного, ссылаясь
на то, что он — “человек-невидимка”. “Я невидимка, а значит,
никто не может обвинить меня в оскорблении общественной

1. “Завтра будет лучше” представляет собой коллаж из девяти сюжетов:
девять чередующихся, как рубрики, новостей, развертывающихся на протяжении десяти газетных выпусков. Французская версия книги, писавшаяся параллельно с испанской, вышла в свет в 2021 г. (“Demain s’annonce plus
calme”). “Клептоманские обложки” были созданы специально для этой
книги Доротеей Бийар, участницей творческого тандема “Monobloque”,
вместе с которым мы осуществили проект “Каталог (выдуманных) изобретений” (“Inventario de inventos (inventados)”, 2017).

[ 81 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

морали”, — утверждает рецидивист, которому будет назначена психиатрическая экспертиза.
Национальная баскетбольная лига подписала соглашение,
в соответствии с которым комментаторы и журналисты, освещающие ход матчей, должны проходить антидопинговый
контроль наряду с игроками и судьями. В настоящий момент
список запрещенных для журналистов веществ не обнародован, будет ли он отличаться от списка, утвержденного для героев их репортажей, неизвестно.
Новая тюрьма в небольшом городке на севере нашей страны открылась на день раньше запланированного вследствие
инцидента, жертвой которого стал комиссар полиции, убитый собственным подчиненным в ходе ожесточенного спора.
Преступление было совершено в здании тюрьмы, где участники конфликта должны были принять последний этап работ и проверить систему безопасности. Согласно свидетелям
происшествия, спор вспыхнул вследствие обвинений, предъявленных полицейским своему начальнику, который “закрывал глаза” на многочисленные изъяны в устройстве исправительного учреждения. Сегодня вечером арестованный
полицейский должен будет выступить с речью в свою защиту,
если только не исполнит к тому времени своего намерения и
не совершит побег, доказав тем самым свою правоту в споре
с комиссаром, поскольку тюрьма в самом деле не отвечает минимальным требованиям безопасности.
Появившиеся вчера в сети фрагменты проекта “Декларации прав и обязанностей чтения и письма для читателей и
писателей”, который будет представлен на этой неделе на заседании Национального конгресса, вызвали бурную реакцию
пользователей. “Утечка” обеспокоила членов правительства,
выступивших с опровержением истинности документа. По
словам пресс-секретаря президента, законопроект “ни в коей
мере не содержит столь радикальных мер”. Согласно обнародованному вчера тексту, закон предусматривает запрет на
чтение эротических романов в общественных местах (нарушителям грозит штраф или тюремное заключение), а также
суровое наказание для тех, кто, видя перед собой читающего
человека, перескажет ему концовку произведения или сообщит разгадку тайны, вокруг которой строится сюжет.
В этот понедельник директор сети публичных библиотек
нашей страны выразил обеспокоенность тем, что за последние десять месяцев многие книги из фондов подверглись
порче и искажениям. По словам директора, если в целом читательский спрос за год упал на 4,5 % (на 7,2 % в случае романов и художественной литературы), то количество испорчен-

[ 82 ]
ИЛ 12/2022

ных и/или искаженных книг выросло на 26 % за тот же период. Среди самых частых повреждений: зачеркивания, вырванные страницы, рисунки (“необязательно неприличные
или кощунственные”), которые некоторые читатели вкладывают между страниц или приклеивают к обложкам книг. “В
последние месяцы мы наблюдаем не без тревоги, что читатели стали прибегать к небывалым приемам”, — заявил директор, отказавшись сообщать подробности.
В недавнем сообщении главной больницы города, вызвавшем, несмотря на краткость, всеобщее недоумение, говорилось, что двумя днями ранее в отделение скорой помощи поступил мужчина пятидесяти восьми лет, сотрудник страховой
фирмы, который, проведя беспокойную ночь, проснулся насекомым. Подробности этого случая, по-видимому, беспрецедентного, неизвестны.
Власти обеспокоены деятельностью сообщества читателей,
одержимых мыслью привести нашу столицу в полное соответствие с тем, как она описана в романах их любимого автора. Если
в одном из них говорится, к примеру, что на углу такой-то улицы
расположена аптека, читатели спешат исполнить указание, даже если (как произошло вчера) для этого им приходится брать
штурмом кондитерскую и учреждать на ее месте условную аптеку, до своевременного вмешательства стражей порядка. На данный момент полиция относится к читательским причудам снисходительно, однако сообщество получило предупреждение о
недопустимости “скандалов и бесчинств”.
Первые три недели работы новоиспеченного директора
Музея современного искусства не обошлись без происшествий.
В прошлый вторник в одном из дальних залов музея застали
рисующую женщину: холстом для двадцатипятилетней злоумышленницы послужила картина “Верность” известного и почитаемого во всем мире старого бельгийского художника, проживавшего несколько лет назад в нашей стране. Прибыв с
некоторым опозданием на место преступления, дежурный
смотритель не смог помешать ей переписывать, а точнее, дописывать картину: благоговейно подобрав использованные художником цвета, вредительница обводила черные и темно-серые штрихи на фоне, который в официальном отчете,
представленном впоследствии руководству музея и полиции,
смотритель охарактеризовал как “лимонно-желтый”. Злоумышленница, однако, не смогла перейти к исполнению второй части плана, которая, очевидно, заключалась в обратном: использовать “лимонно-желтый” цвет фона, чтобы утончить или даже
закрасить некоторые черные и темно-серые штрихи. В ходе
расследования полиция установила, что ситуацию можно было

легко предотвратить за счет усиления мер безопасности. Злоумышленнице удалось безнаказанно пронести свои кисти и полотна под тем (истинным или ложным) предлогом, что она как
студентка художественного института имела обыкновение копировать, в целях самообразования, работы современных художников во всех музеях мира. Согласно полицейским источникам, предполагаемая студентка, остающаяся со вторника под
арестом, сдалась без сопротивления.
По прогнозу национальной метеорологической службы,
сегодня ожидаются дожди с грозами, местами — прояснения,
ветер слабый или умеренный, преимущественно северного
направления, температурный фон от +12 °С до +22 °С. Завтра
будет лучше: погода ясная, ветер северный с переходом на
восточный, слабый или умеренный, температурный фон от
+15 °С до +23 °С.

[ 83 ]
ИЛ 12/2022

Выдавая себя за одного из наших самых известных актеров —
на которого он в самом деле похож — мужчина сорока двух
лет получил главную роль в полнометражной картине, съемки которой начались несколько недель назад на юге нашей
страны. Узнав о случившемся, знаменитый актер подал в суд
на своего двойника, выразив готовность играть вместо него
за ничтожную плату. Режиссер картины ответил, что, несмотря на уловку, предпочитает работать с двойником.
Национальный конгресс приступил к бурному обсуждению
новой “Декларации прав и обязанностей чтения и письма для
читателей и писателей”, явившейся результатом трех лет упорных трудов. Среди прочих мер, устанавливаемых законопроектом и уже критикуемых, фигурирует следующая: если читатель
оказывается однофамильцем главного героя романа (обстоятельство будет считаться доказанным лишь по предъявлении
продавцу в книжном магазине удостоверения личности), он
вправе купить означенный роман со скидкой 22 %.
Второй случай превращения в насекомое после беспокойного сна был выявлен вчера, сообщает специалист по связям с
общественностью главной больницы нашего города. На данный момент информации о состоянии пострадавшего, которому потребовалась срочная госпитализация, не поступало.
Пресс-секретарь главной больницы нашего города не прокомментировал слухи о том, что жертвой этого второго случая также стал сотрудник страховой фирмы.
Адвокаты старого бельгийского художника, чья картина
“Верность” на прошлой неделе подверглась нападению в Музее

Эдуардо Берти. Круг читателей

Два

[ 84 ]
ИЛ 12/2022

современного искусства нашей столицы, опровергли информацию, согласно которой художник собирался заводить против нашего музея миллионный процесс по обвинению в халатности и
несоблюдении мер обеспечения сохранности произведения, поскольку, объяснили они, “картина застрахована, страховая компенсация — обыкновенная практика в подобных ситуациях”. Адвокаты исключают возможность приезда художника в нашу
страну для засвидетельствования и оценки причиненного картине вреда. Двадцать четыре года назад другая картина знаменитого бельгийского художника получила многочисленные повреждения в одном музее Италии вследствие землетрясения, которое,
казалось, избрало ее своей жертвой, поскольку другие экспонировавшиеся полотна остались целы. В этих обстоятельствах знаменитый художник не только отправился в Италию, чтобы восстановить произведение, но и дал согласие на то, чтобы музей
взимал входную плату с посетителей, желавших увидеть вблизи,
как он работает и как преображается на глазах картина, а вырученные деньги пошли на ремонт крыши и окон главного здания.
Сегодня такого рода мероприятие невозможно повторить, поскольку из-за серьезных проблем со здоровьем восьмидесятилетний художник был вынужден прекратить творческую деятельность. “Помимо того, что я стал очень плохо видеть, у меня
дрожат руки, мне трудно держать равновесие, и я страдаю судорогами”, — признавался художник (как правило, предпочитающий не обсуждать свою личную жизнь) пять лет назад в редком
для себя сообщении в прессе, объявляя о своем уходе. Не решаясь оценить стоимость ущерба, причиненного картине “Верность” и, как следствие, репутации музея, министерство культуры страны вышло на связь с адвокатами художника, чтобы
выразить “самую искреннюю солидарность” и пообещать, что
“злоумышленница будет должным образом наказана”.
По прогнозу национальной метеорологической службы в
столице и области сегодня ожидается переменная облачность, северо-восточный ветер, местами порывистый, температура воздуха будет колебаться от +12 °С до +25 °С. Завтра будет лучше: погода ясная, ветер северный с переходом на
восточный, слабый или умеренный, температурный фон от
+15 °С до +23 °С.
Вчера стражи порядка задержали нескольких членов сообщества читателей, одержимых мыслью привести наш город в полное соответствие с тем, как он описан в романах их
любимого автора. Группа, чья деятельность вызывает беспокойство властей, потребовала развернуть движение на одной
из улиц, поскольку герои двух романов их обожаемого автора
перемещаются по ней из центра в область, а не наоборот. Ру-

[ 85 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

ководитель департамента транспорта и развития дорожнотранспортной инфраструктуры города подтвердил, что на
момент публикации знаменитых романов движение по вышеупомянутой улице осуществлялось в обратном направлении,
и не исключил возможности рассмотреть вопрос “реорганизации дорожного движения на данном участке”.
Директор сети публичных библиотек нашей страны обратился в полицию с просьбой расследовать участившиеся случаи, когда выданные на дом книги возвращаются в фонды испорченными или искаженными. Директор сообщил, что
означенные акты вандализма совершаются по шаблону, который из соображений безопасности было решено не разглашать, но который будет должным образом изучен сотрудниками следственной службы.
Суд приговорил к двум годам тюрьмы и существенному штрафу писателя, который случайно, сам того не подозревая, списал
полное собрание сочинений другого — притом иностранного —
автора, с той только разницей, что списывал и публиковал он
свои книги в обратном порядке, от последней к первой. Обратил внимание на это обстоятельство переводчик потерпевшего.
Приступив к переводу на наш язык второго его романа, переводчик стал замечать, что текст очень напоминает ему одну недавно прочитанную книгу, оказавшуюся предпоследним романом
виновного. Согласно показаниям, которые переводчик дал в качестве свидетеля, он не замедлил связаться с виновным (с которым, между прочим, имеет общих друзей) и поделиться с ним
своим наблюдением. Тот был искренне удивлен, и оба подумали
о совпадении, но через несколько месяцев переводчик получил
заказ на другой роман того же иностранного автора, читая который вновь испытал своего рода дежавю и вновь убедился в несомненном сходстве с другим романом осужденного вчера автора.
Обвинение выявило многочисленные совпадения между восемью романами, опубликованными при жизни пострадавшим, и
восемью опубликованными на сегодняшний день романами виновного. Адвокат последнего (правонарушителю шестьдесят четыре года, и до недавнего времени он работал преимущественно врачом) представила многочисленные доказательства того,
что ее клиент не только не читал иностранного автора, которого он якобы копировал, но и вообще не знал о его существовании. Принимая во внимание эти доводы, суд вынес приговор на
основании “непроизвольного плагиата”, однако защита намерена обжаловать это решение: как наказание (тюремный срок),
так и состав преступления, поскольку понятие “непроизвольного плагиата” можно интерпретировать в том смысле, что обвиняемый читал другого писателя, а затем забыл о его влиянии.

[ 86 ]
ИЛ 12/2022

Вдова иностранного автора, скончавшегося два года назад, осталась удовлетворена исходом дела. Что касается осужденного, то
вчера он дал пресс-конференцию, на которой объявил, что продолжит писать и надеется опубликовать в следующем году роман. Он станет девятым по счету в его карьере и уже заинтриговал и друзей, и недругов, ведь у иностранного автора не осталось
больше книг, которые осужденный мог бы списать. “Рано делать
выводы, — заявил вчера писатель, — но у меня есть чувство, что
этот роман будет самым личным моим произведением”. Между
тем в кулуарах суда прошел слух, что вдова иностранного автора
недавно обнаружила неизданные рукописи своего супруга, предположительно, тексты, написанные им в юности.
Губернатор самой северной провинции нашей страны постановил запретить использование условного наклонения всем
работникам государственных учреждений, объявив эту форму
глагола “бюрократической”, на том основании, что она служит
“предлогом для бездеятельности”. Запрет, распространяющийся как на письменные, так и на устные формы отчетности и делопроизводства, вступит в силу через две недели.

Три
Национальный конгресс примет ряд срочных поправок к
проекту “Декларации прав и обязанностей чтения и письма
для читателей и писателей”, чье обсуждение вызывает непрекращающуюся полемику. Стало известно, что закон обязывает писателя, продавшего менее пятидесяти экземпляров одной из своих книг, угостить ужином всех читателей этой
самой книги, которые должны будут предъявить на входе в
ресторан свой экземпляр, а также кассовый чек или платежную квитанцию, подтверждающие покупку.
Один из наших самых авторитетных художественных критиков высказался вчера по поводу двадцатипятилетней девушки, совершившей нападение на картину в Музее современного
искусства и вот уже несколько дней находящейся под стражей
в столичной тюрьме самого строгого режима. По словам критика, нападавшая “действовала не в порыве слепой немотивированной агрессии, как утверждали до сих пор, но в согласии с
авторской волей”. В качестве подтверждения своих слов критик предоставил аудиозапись одной публичной беседы (своего
рода лекции), которую старый бельгийский художник, автор
пострадавшей картины, провел в Центре Помпиду (Париж)
без малого десять лет назад. Отвечая на вопрос одного из слушателей (“Если бы вы сейчас создавали свои шедевры, вы бы
написали их иначе?”), художник стал подробно объяснять, что

[ 87 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

бы изменил в трех своих самых знаменитых работах. В их числе — “Верность” (именно эта картина подверглась нападению в
нашем музее), о которой художник говорил несколько минут, и
изложенный им тогда в Париже замысел, по-видимому, совпадет с тем, что намеревалась воплотить злоумышленница, оказавшаяся студенткой художественного института. Копия аудиозаписи была передана полиции, которой предстоит
установить, принадлежит ли женский голос на пленке (голос
слушательницы, задававшей вопрос в Центре Помпиду) задержанной. Вслед за неожиданным открытием нашего художественного критика, перевернувшим представление о случившемся на днях в столице, представитель Музея изобразительных
искусств в Будапеште — чья коллекция может гордиться двумя
картинами старого бельгийского художника — сообщил, что
два месяца назад одному из смотрителей пришлось выгнать молодую студентку, стоявшую “с подозрительным и угрожающим
видом” перед другой из трех картин, которые художник упоминал в Париже, говоря о созданных в 1960е годы работах, которые хотел бы переписать, не так ли? Директор музея, в котором выставлена третья картина (Национальная пинакотека в
Риге), пока не прокомментировал ситуацию, однако распорядился снять полотно “в качестве меры предосторожности”.
Министерство юстиции нашей страны направит в музей Будапешта просьбу как можно скорее сообщить, является ли молодая студентка, замеченная два месяца назад перед картиной
бельгийца, той самой, что была задержана в нашей стране.
Шесть членов сообщества читателей, стремящихся привести нашу столицу в полное соответствие с тем, как она описана в романах их любимого автора, были выпущены вчера
на свободу после недельного заключения. Освобожденные
остались довольны полученным опытом, поскольку тюрьма
внутри оказалась именно такой, какой ее изобразил их кумир.
Правящая партия предъявила иск к одной из партий оппозиции после того, как по итогам долгого заседания за закрытыми дверями на прошлых выходных она выдвинула в качестве
кандидата на предстоящих президентских выборах молодого
человека двадцати двух лет, почти не имеющего политического
опыта, но чьи фамилия и имя совпадают с фамилией и именем
лидирующего по данным опросов кандидата, которого избрала
сама правящая партия. В своем иске партия, находящаяся ныне
у власти, призывает обратить внимание на “очевидное желание
обмануть и запутать наш народ”, а также на “отсутствие политического опыта кандидата, представленного этим сектором оппозиции”, как прямую угрозу будущему страны. Партия также
требует от суда принятия мер, которые бы помогли различить

[ 88 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

[ 89 ]
ИЛ 12/2022

[ 90 ]
ИЛ 12/2022

двух кандидатов, а от оппозиции — возвращения прежнего названия, которое было изменено в ходе состоявшегося на этих
выходных заседания, под предлогом заключения нового политического союза, так что новая аббревиатура очень напоминает аббревиатуру партии, находящейся ныне у власти.
Парикмахер стал жертвой собственного клиента, требовавшего отрезать ему уши. Инцидент произошел на юге города. В
ответ на отказ парикмахера разгневанный клиент набросился
на него с бритвой, которую предварительно выхватил у него из
рук. От полученных ранений пятидесятишестилетний мастер
скончался на месте. Убийца попытался сбежать, но был схвачен
местными жителями, которые сразу же вызвали полицию. Находящийся два дня в следственном изоляторе убийца — мужчина тридцати пяти лет — мог бы сказать в свою защиту, что этот
самый парикмахер ранее не отказывался отрезать уши тем, кто
его об этом просил.
Представители следственной службы полиции города объявили вчера на пресс-конференции о начале расследования обстоятельств дела, возбужденного в связи с тем, что с недавнего
времени многие книги, выданные на дом, возвращаются в библиотечные фонды в искаженном виде. Глава отдела продемонстрировал ряд испорченных экземпляров. Среди них выделяются “1844” Джорджа Оруэлла, “Двадцать лет одиночества”
Габриэля Гарсиа Маркеса, “Две повести” Гюстава Флобера и
адаптированные для детей издания, такие как “Два мушкетера”
и “Девятьсот и одна ночь”. Полиция установила, что во всех
случаях злоумышленники действовали путем сокращения числительных в заглавии произведений. На сегодняшний день не
было зафиксировано ни одного случая прибавления, отметил
глава следственного отдела, не исключая, однако, распространения этого приема в будущем.
Метеорологическая служба города прогнозирует сегодня
сильные дожди и грозы, шквалистые усиления ветра до ста
километров в час, температура будет колебаться в пределах
+8 — +18 °С. Завтра будет лучше: погода ясная, ветер северный с переходом на восточный, слабый или умеренный, температурный фон от +15 °С до +23 °С.
Директор главной больницы нашего города хочет успокоить жителей на фоне распространившихся “тревожных слухов” в связи с тем, что вчера подтвердился третий случай превращения в насекомое после беспокойного сна. Ассоциация
врачей нашей страны обратилась с просьбой о срочной встрече к министру здравоохранения, ссылаясь на то, что ситуация
требует вмешательства правительства. Директор больницы сообщил, что все три жертвы странного недуга, по их словам, чи-

тали накануне происшествия книгу, автором которой является
Франц Кафка. “Нам предстоит выяснить, не является ли данное обстоятельство случайным”, — заявил директор больницы,
большой почитатель Кафки.
Вчера ночью на олимпийском стадионе нашего города полиция задержала болельщика, выстрелившего по мячу в тот
момент, когда он уже летел в ворота его команды. Выстрел
попал точно в цель, и мяч сдулся, не коснувшись сетки. Обошлось без гола и без пострадавших.

[ 91 ]
ИЛ 12/2022

Старый бельгийский художник, чья картина “Верность” была
повреждена на днях в столичном Музее современного искусства, прибыл вчера в нашу страну, чтобы оценить состояние своего произведения, но прежде всего встретиться с виновницей
происшествия — некой студенткой художественного института. По словам адвокатов, старый художник не планировал совершать поездку, поскольку вот уже четыре года как отказывается от всех проектов, требующих дальних передвижений,
однако стоило ему узнать, что молодая студентка внесла в его
картину точно такие исправления, какие он предполагал сделать сам несколько лет назад, выступая в Центре Помпиду в Париже, как он изменил свое намерение. С видимой усталостью
художник дал пятнадцатиминутное интервью журналистам,
стихийно окружившим его в центральном вестибюле нашего
международного аэропорта. Выразив радость в связи с возвращением на наши земли спустя тридцать лет (напомним, что художник прожил здесь без малого десятилетие), бельгиец “самым решительным образом” отверг любые намеки на то, что
сам дал молодой студентке задание переписать произведение.
“Если бы я действительно хотел изменить свою картину, я бы
уже давно сюда приехал”, — заявил художник, выразив сожаление по поводу того, что “нападавшая восприняла настолько буквально мои смутные и случайные идеи, которые я озвучил в
ходе неформальной беседы много лет назад”. Министерство
юстиции страны подтвердило, что студентка примет художника в специально оборудованном зале столичной тюрьмы самого строгого режима, где она содержится.
Крупнейшее издательство нашей страны объявило, что
собирается завести дело против известного автора, последний детективный роман которого не имел положенной развязки. Автор же, в отместку, заведет дело против издательства, заметившего, что у книги нет финала, только после того,
как она была напечатана.

Эдуардо Берти. Круг читателей

Четыре

[ 92 ]
ИЛ 12/2022

Несмотря на усиленный контроль со стороны полиции и
принятые меры предотвращения, за последнюю неделю в нашей стране были зафиксированы новые случаи порчи книг.
Вчера рано утром в центральную библиотеку столицы вернулись экземпляры “Пяти тысяч лье под водой” Жюля Верна и
“Второго человека” Грэма Грина. По данным официальных
источников, на сегодняшний день более пятидесяти книг
подверглись такого рода количественной деформации.
Ассоциация врачей нашей страны сделала официальное
предупреждение о “высокой вероятности начала эпидемии
средней интенсивности” вслед за тем, как в прошлый понедельник женщина сорока пяти лет, проведя беспокойную
ночь, проснулась насекомым. Этот случай стал пятым (первым среди женщин) за все время наблюдения за странным недугом, вызывающим все большее беспокойство министерства
здравоохранения и значительной части населения.
По требованию министерства юстиции страны и различных ассоциаций, таких как “Граждане против преступников”
(ГПП), один из наших главных телевизионных каналов прекратит съемки провокационной передачи “Битва банд”, которая вышла в эфир в первый и единственный раз в прошлый
четверг и сразу побила все рекорды по количеству зрителей.
Идея передачи состояла в том, чтобы пять воровских шаек
соревновались друг с другом в такого рода испытаниях, как
взлом сейфа, угон автомобиля, налет на банк и т. д. В конце
все члены выигравшей банды вознаграждались сокращением
на одиннадцать процентов своего тюремного срока.
По данным национальной метеорологической службы, сегодня будет облачно, возможны осадки, ожидается неистовый южный ветер, способный сровнять с землей наш город.
Завтра будет лучше: погода ясная, ветер северный с переходом на восточный, слабый или умеренный, температурный
фон от +15 °С до +23 °С.
Организаторы традиционного конкурса “Мисс вселенная”
объявили о введении со следующего года новых правил. Отныне премии будут вручаться в одиннадцати номинациях: “Мисс
глаза”, “Мисс губы”, “Мисс уши”, “Мисс ноги” и еще семь по тому же принципу, то есть по частям тела. “Прошло время универсальных красавиц, наступило время специализаций”, — посчитали нужным объяснить организаторы.
В нашем городе объявилось новое сообщество читателей.
На презентации для прессы, устроенной вчера в небольшой
гостинице в центре города, новое сообщество заявило о несовпадении во взглядах с читателями первого сообщества, которые, напомним, стремятся привести нашу столицу в полное со-

ответствие с тем, как она описана в романах их любимого автора. Выбрав в качестве модели другого писателя (“лучшего”, по
их мнению), новое сообщество хочет, чтобы наш город воплощал его замыслы, а не замыслы кумира их соперников.
Вчера по итогам напряженного голосования Национальный конгресс отклонил новую “Декларацию прав и обязанностей чтения и письма для читателей и писателей”. Проект не
был принят, набрав сто голосов “за” и сто три “против”. Не менее пятидесяти оппозиционно настроенных членов конгресса
покинули свои места в знак протеста, вследствие чего голосование началось на час позже запланированного. Оппозиция считает “недопустимыми” ряд положений закона, как, например,
то, что цена книги будет устанавливаться в зависимости от количества слов в тексте и веса одного экземпляра (“такая пропорция — абсурд, обреченный на провал”, по словам представителя одной из протестующих партий), или то, что издатели
обязаны указывать на видном месте обложки не только РРЦ
(рекомендуемую розничную цену), но также ЦПП (цену печатной продукции), получаемую при делении РРЦ на количество
печатных знаков в книге, без пробелов.

[ 93 ]
ИЛ 12/2022

Верховный суд вынес решение по делу двух политических партий, вступивших в конфликт после того, как несколько недель
назад стало известно, что у представленных ими на президентские выборы кандидатов совпадают как фамилия, так и имя. Суд
обязал партию оппозиции изменить официальную аббревиатуру своего названия, признав ее слишком похожей на аббревиатуру правящей партии. Что касается кандидатов, оказавшихся одновременно тезками и однофамильцами, суд ограничился
указанием на то, что “каждый гражданин имеет право использовать имя, данное ему при рождении”, и что было бы несправедливо принуждать какого-либо из двух претендентов “изменять
своей родословной”. Правящая партия обжаловала это решение, потребовав, чтобы кандидат от оппозиции представился
под своим средним именем и фамилией матери.
Министр здравоохранения подтвердил, что все восемь
читателей Франца Кафки, проснувшиеся насекомыми после
беспокойного сна, читали одну и ту же версию знаменитой повести австрийского писателя — новый перевод, недавно выпущенный одним маленьким независимым издательством. Правительство и руководство главной больницы настоятельно
рекомендуют воздержаться от чтения или любого другого контакта с этим текстом и уже распорядились изъять из продажи

Эдуардо Берти. Круг читателей

Пять

[ 94 ]
ИЛ 12/2022

все тысяча двести экземпляров книги, которую еще можно приобрести в ряде книжных магазинов страны.
Национальная метеорологическая служба дает на сегодня
совсем не радужный прогноз: небо будет черным, как чернила, ожидаются кратковременные грозовые дожди. Завтра будет лучше: погода ясная, ветер северный с переходом на восточный, слабый или умеренный, температурный фон от +15 °С
до +23 °С.
Вчера вечером имело место генеральное сражение между
двумя враждующими сообществами читателей, преследующих сходную цель — привести нашу столицу в полное соответствие с тем, как она описана в произведениях их кумиров.
Конфликт вспыхнул, когда одно сообщество взяло штурмом
кинотеатр в центре города, чтобы учредить в нем посольство
Греции (в соответствии с топографией одного раннего романа их обожаемого автора), в то время как другое сообщество
пыталось превратить тот же самый особняк в театр-варьете,
как того требует роман их фаворита. Столкновение закончилось массовыми задержаниями. Во избежание новых инцидентов члены конфликтующих сторон были заключены под
стражу отдельно друг от друга.
Правительство согласилось внести коррективы в проект
“Декларации прав и обязанностей чтения и письма для читателей и писателей” после того, как на недавнем заседании Национального конгресса оппозиция массово проголосовала
против текста документа. По некоторым данным, правительство исключит четыре или пять статей, вызвавших наибольшую критику (в том числе ту, согласно которой заглавие книги не может превышать двадцати пяти слов), а также учтет
два или три предложения оппозиции.
Небольшому бару-ресторану на обочине национальной автомагистрали номер одиннадцать, расположенному почти в
самом сердце страны и вот уже четыре с лишним десятилетия
служащему перевалочным пунктом и местом отдыха для дальнобойщиков и водителей автобусов, было по ошибке присвоено пять звезд в рейтинге лучших гостиниц и ресторанов, публикуемом нашим самым авторитетным и избирательным
гидом. Составители перепутали название заведения (а также
населенного пункта, который оно обслуживает) с почти омонимичным названием одного французского ресторана, который вдобавок ко всему находится в городе, чье название также
очень напоминает название поселка на обочине одиннадцатой
автомагистрали. В течение последних недель владельцы и завсегдатаи скромного и уютного бара-ресторана с удивлением
замечали за своими столиками новые лица: эти изысканные,

[ 95 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

взыскательные и, очевидно, состоятельные люди в большинстве случаев оставались довольны сочетанием традиционной
кухни, доступных цен и колоритной обстановки — сочетанием,
надо сказать, весьма отличающимся от того, что обещает последнее издание гида, рекомендуя попробовать в этом барересторане изумительный матлот с соусом из сидра и алиго
по-овернски. Команда же знаменитого французского ресторана, упустившего вследствие ошибки составителей гида возможность побить исторический рекорд (тридцать лет подряд
не сходить с пятизвездочного пьедестала), отнеслась к недоразумению по-философски и объявила о том, что в предстоящую
субботу их шеф-повар даст специальный ужин в маленьком баре-ресторане на обочине. Не исключено, что повар бара-ресторана приедет во Францию с ответным визитом.
Чемпион страны по боксу в полусреднем весе убил вчера
случайным ударом арбитра. Происшествие имело место в
конце шестого раунда поединка, который чемпион, очевидно
для всех, должен был выиграть. Судя по обнаруженным позднее записям в блокноте арбитра, эта победа была ему не столь
очевидна: по неизвестной причине чемпиону он присудил на
три очка меньше, чем противнику.
Столкнувшись с массовой порчей книг из фондов публичных библиотек страны, полиция приняла ряд срочных мер,
чтобы установить личность возможного преступника. В настоящий момент остается неизвестным, имеем ли мы дело с одним
“читателем-клептоманом”, как его окрестила полиция, или целой преступной группировкой. Глава следственного отдела полиции обещал взять под особый контроль все произведения, в
заглавии которых фигурируют “элементы с арифметическим
значением, будь то слова, будь то цифры, римские или арабские”. Полиция обратилась с просьбой о содействии в расследовании ко всем директорам библиотечной сети страны, насчитывающей порядка девяноста учреждений, а именно о
предоставлении сведений о читателях, бравших за последние
месяцы книги, в заглавии которых есть числительные. Союз
любителей романов (СЛР) не замедлил выразить крайнюю
обеспокоенность данной мерой, в которой усматривает “посягательство на личную свободу, под стать ‘Декларации прав и
обязанностей чтения и письма для читателей и писателей’, которую мы отвергли не менее решительно”.
Вчера в столичной тюрьме самого строгого режима состоялась долгожданная встреча знаменитого бельгийского
художника, автора “Верности”, со студенткой художественного института, которой удалось, невзирая на все принятые в
музее меры безопасности, переписать часть картины. Встре-

[ 96 ]
ИЛ 12/2022

ча, отложенная на несколько дней по причине плохого самочувствия старого художника после долгого перелета, едва не
была вновь перенесена из-за вызывавшего серьезные опасения бунта, вспыхнувшего в тюрьме всего за несколько минут
до его прихода. Хотя сразу же появилась информация о том,
что художник взят в заложники группой восставших преступников, министр обороны и безопасности страны поспешил
опровергнуть это сообщение, пояснив, что возмущение не
имело “ни малейшей связи” с визитом бельгийца, а было вызвано решением правительства отменить снимавшуюся там
же провокационную телепередачу “Битва банд”, в которой
пять воровских шаек соревновались ради сокращения своего
тюремного срока. По официальным источникам, состоявшееся вчера утром свидание художника с молодой студенткой продлилось без малого два часа, после чего художника
выпустили через один из двух специальных проходов, предусмотренных в здании исправительного учреждения.

Шесть
Двое экспертов Всемирной организации здравоохранения
прибыли вчера в нашу страну с целью изучить двенадцать случаев превращения в насекомое после беспокойного сна,
жертвами которого стали читатели повести Франца Кафки.
Эксперты попытаются выяснить, что именно возбудило
странную патологию в организмах читателей, а также оценить риски заражения в масштабах страны.
Вчера утром в центральном парке нашего города взорвалась бомба, обратив в пыль одну из самых древних его скульптур. Спустя несколько часов ответственность за случившееся
взяли на себя члены сообщества читателей, вот уже больше
месяца держащих в страхе жителей столицы, которая, согласно их замыслу, должна точь-в-точь соответствовать своему образу в романах их кумира, а в них, несмотря на пространные
описания центрального и прочих парков, не упоминается ни
одной скульптуры.
Производители экспериментальной вакцины от иностранного акцента объявили вчера о своем решении прекратить продажу препарата, чей эффект состоит в том, что человек, который, не смыкая глаз, зубрил грамматику и правописание,
вникал в социоисторические аспекты формирования иностранного языка, начинает говорить на нем так же свободно и
естественно, как носители, без намека на акцент. Решение лаборатории связано с выявлением ряда необъяснимых случаев
“синдрома иностранного акцента” среди волонтеров, участво-

[ 97 ]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

вавших в испытаниях вакцины. По неофициальным данным,
одиннадцать человек из числа испытуемых стали говорить на
родном языке со странным и немотивированным акцентом, не
похожим ни на один из известных и привычных, как если бы он
происходил от какого-нибудь реликтового или еще не изобретенного языка. “Наши исследователи уже ищут объяснение случившемуся”, — сообщил профессор, под руководством которого осуществлялись испытания вакцины.
“Читатель-клептоман”, от рук которого вот уже несколько
месяцев страдает вся сеть публичных библиотек страны, оказался целой преступной группировкой, сообщили вчера вечером из следственного отдела полиции. Несмотря на тщательные поиски и усиленный контроль, банда не прекратила
преступной деятельности, но, как представляется, с каждой
новой обложкой лишь оттачивает мастерство подмены. Среди
последних ее “творений” — “Одиннадцать часов из жизни женщины” Стефана Цвейга, “Три миллиарда стихотворений” Рэмона Кено и “12/Модель для сборки” Хулио Кортасара. Новый
случай был зафиксирован на прошлых выходных, в этот раз
местом преступления стала маленькая библиотека нашего
главного портового города, единственная в окрестности, куда
вернули экземпляр “154° по Фаренгейту” Рэя Брэдбери. Этот
случай отличается от предыдущих тем, что злоумышленники
не ограничились обложкой, но изменили также некоторые
страницы внутри книги. Так, вместо “451° по Фаренгейту —
температура, при которой воспламеняется и горит бумага” мы
теперь читаем: “154° по Фаренгейту — температура, при которой кошка засыпает на батарее”. Полиция проведет повторную проверку поврежденных книг по всей библиотечной сети
с целью установить пропущенные ранее искажения в текстах
произведений, если таковые имеются.
Знаменитый бельгийский художник, автор “Верности”,
покинул вчера нашу страну, однако накануне отъезда сделал
официальное сообщение через своих адвокатов, из которого
следует, что разговор со студенткой художественного института, обвиненной в порче его картины, получился “глубоким
и увлекательным”. “Нелегко говорить об эстетике с нынешними молодыми людями”, — признался художник, отметив,
что студентка (большая почитательница его творчества)
“проделала работу на совесть”. Намереваясь “признать в законном порядке” ее правку, художник передал в органы правосудия просьбу “сразу же отпустить задержанную и снять с
нее все обвинения”. Министерство юстиции заверило, что
просьба будет рассмотрена. Пока же студентку перевели в
тюрьму общего режима.

[ 98 ]
ИЛ 12/2022

Премия “Иллюминатор” за лучший отечественный фильм
прошлого года была присуждена второй полнометражной работе одного из наших самых многообещающих режиссеров.
Отмеченная наградой картина напоминает притчу или аллегорию: это история одного безвестного романиста, который
живет в несуществующей стране Кимерии (режиссер отдает
явное предпочтение вымышленным местам действия) и каждые три-четыре года публикует непримечательный роман; но
вот однажды писателю становится известно, что в одном крошечном городке его страны, а именно в Опутии, существует
некое тайное общество или секретная организация, члены
которой с нетерпением ждут выхода его книг, сообразуя с ними свою деятельность. Писатель так и не выяснит, чем занимается эта организация; поначалу его мучает подозрение, не
опасная ли это секта, преступная группировка или кружок политических заговорщиков; в поисках объяснений писатель
начинает понимать, что ничего не понимает, а когда решит
побывать в Опутии и познакомиться лично с членами организации, еще больше запутается. Они — его самые верные читатели; единственные в мире, кто следит за выходом его книг;
однако приняли они его с видимой холодностью, без какоголибо воодушевления, как будто говоря: “Нас интересует ваше
творчество, а не вы”. Вернувшись домой, писатель осознает,
что вся эта ситуация с читателями, которые находят в его
текстах знаки, расстроила его настолько, что он не может
вернуться к работе над книгой, которая должна была стать
его девятым романом. Не хватало еще сообщества читателей,
ищущих на страницах его произведений смысл жизни. Преодолев хандру, писатель решает, что не верит во все это. Точнее, отказывается верить в то, что пишет для кого-то инструкции. Нет, он пишет романы. Вымыслы. Истории, которыми
хочет развлечь, увлечь, убедить, а может даже, почему бы и
нет, впечатлить читателя, но которые не содержат в себе
жизненных советов, тем более — зашифрованных посланий.
“Главный герой ищет благозвучия, сочетания определенной
формы красоты и точности, он хочет извлекать из слов музыку, но никак не учительствовать...” — объяснял свой замысел
режиссер чуть менее года назад по случаю премьеры фильма,
в интервью нашей газете.
Правительство объявило вчера, что на этих выходных
специально созванная комиссия будет “в усиленном режиме”
разрабатывать новую версию проекта “Декларации прав и
обязанностей чтения и письма для читателей и писателей”. В
комиссию войдут пять парламентариев от правящей партии
и пять парламентариев оппозиции. Предложение было

встречено с одобрением как Союзом свободных читателей
(ССЧ), так и Союзом любителей романов (СЛР), выражавших в последние дни обеспокоенность новым законопроектом, который (согласно распространившейся информации)
обязывал издательства адаптировать географию переводных
романов к нашим широтам, так что местом действия становилась наша страна, а все герои — нашими соотечественниками.
Прогноз метеорологической службы на сегодня: дождь будет идти почти без перерыва, ураганной силы ветер будет
дуть в непредсказуемых направлениях, а ночью наступит удушающая жара. Завтра будет лучше: погода ясная, ветер северный с переходом на восточный, слабый или умеренный, температурный фон от +15 °С до +23 °С.
Молодое издательство объявило о том, что начиная со следующего года планирует запустить новую серию под общим названием “Классики в черном”. В серию войдут тридцать знаменитых реалистических романов (скажем, от Джейн Остен до
Стендаля), переизданных с добавлением преступления или детективной интриги, которая “не нарушит связности сюжета” и
по объему не превысит пяти процентов от общего количества
слов оригинала. Для реализации проекта издательство прибегнет к помощи команды киносценаристов, бывших полицейских и университетских преподавателей.

[ 99 ]
ИЛ 12/2022

Министр культуры обязался выступить посредником в нашумевшем конфликте между двумя сообществами читателей,
чьи столкновения вот уже несколько недель приводят к различным нарушениям общественного порядка на улицах нашей столицы. Вместе с тем полиция объявила на сегодня первый из десяти уровней опасности и установила наблюдение
за всеми статуями во всех парках после того, как в минувший
четверг в Интернет попали секретные планы одного из сообществ читателей-фанатиков, совершивших целый ряд актов
вандализма в разных частях города. Семьям рекомендуют не
располагаться на отдых близ памятников и бюстов.
Директор сети публичных библиотек нашей страны известил вчера министра обороны и безопасности о том, что в минувший вторник в его столичный офис доставили письмо от
некой “Диверсионной группы Корнель Эшти”, члены которой
объявляют себя авторами массовой порчи книг. Письмо (к которому был приложен экземпляр “Первого пола” Симоны де
Бовуар) содержит угрозу: группа предпримет новые действия,
если правительство не отзовет проект “Декларации прав и

Эдуардо Берти. Круг читателей

Семь

[100]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

[101]
ИЛ 12/2022

[102]
ИЛ 12/2022

обязанностей чтения и письма для читателей и писателей”, вызвавший массу возражений за последние недели.
Министерство спорта постановило, что в предстоящем году,
после десятилетнего перерыва, в нашей стране вновь пройдет
“Большая велогонка”. Возобновление соревнований стало возможным благодаря соглашению с министерством связи и массовых коммуникаций. В новом сезоне “Большой велогонки” гораздо больше этапов, многочисленные заезды продлятся почти
весь год и будут организованы не для всех участников одновременно. Такая система позволит велосипедистам оказывать содействие почтовым служащим в разных областях страны. По
подсчетам министерства связи и массовых коммуникаций,
“Большая велогонка” осуществит почти 40 % объема работ по
доставке писем, печатных изданий, небольших посылок, что
приведет к значительной экономии бюджетных средств. В предстоящую пятницу министр спорта встретится лично с тремя
представителями Ассоциации профессиональных велосипедистов, чтобы развеять их опасения: руководство почты обещало
следить за тем, чтобы пакеты, которые велосипедисты будут перевозить в передней и задней корзинах (довольно огромных),
весили совершенно одинаково, а любая разница компенсировалась дополнительными грузами.
Национальная метеорологическая служба прогнозирует
на сегодня густой туман, яростную грозу и, с высокой вероятностью, ураган. Завтра будет лучше: погода ясная, ветер северный с переходом на восточный, слабый или умеренный,
температурный фон от +15 °С до +23 °С.
Одна из самых влиятельных оппозиционных партий нашей страны предложила выступить посредницей в конфликте между правящей партией и другой партией оппозиции,
причиной которого стало совпадение имени и фамилии выдвигаемых ими на президентских выборах кандидатов. Глава
миротворческой партии предложил, чтобы на предстоящем
этапе выборов все бюллетени содержали фотографии кандидатов, чтобы “избиратели не испытывали затруднений при
выборе между одинаковыми именами”. Появление тезки-однофамильца изменило настроения электората. Согласно данным последних опросов, кандидат правящей партии остается
фаворитом, на второе же место вышел “повторный кандидат”, как окрестила его общественность.
“Абсолютный успех” — такую оценку дало правительство
проходившему на прошлых выходных “в усиленном режиме”
заседанию, в ходе которого была разработана новая версия
“Декларации прав и обязанностей чтения и письма для читателей и писателей”. Подготовка текста документа была пору-

[103]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

чена специальной комиссии, в которую вошли пять парламентариев от правящей партии и пять парламентариев оппозиции. Стало известно, что последняя редакция проекта (голосование по которому должно пройти на этой неделе)
содержит ряд нововведений, среди них — закон, запрещающий мужчинам делать комплименты и заговаривать в общественных местах с читающими женщинами.
Адвокаты бельгийского художника, автора “Верности”,
встретились вчера с министром юстиции страны, чтобы просить его прекратить дело студентки художественного института, подправившей знаменитую картину в соответствии с
публичными заявлениями мастера, когда он, по просьбе аудитории, стал описывать, как бы изменил свою работу. Старый
художник предложил, чтобы девушка довела правку до конца
(картина осталась на полпути между оригинальным замыслом и “новой концепцией”), став тем самым его соавтором,
что тотчас бы упразднило обвинение в “нанесении вреда чужому произведению”. Однако предложение было отклонено
не только обвиняемой, не допускающей и мысли о соавторстве (хотя завершить работу она согласилась), но и органами
правосудия, полагающими, что признание любого нового авторства имеет юридическую силу только в том случае, когда
предшествует творческой реализации. Что касается новоиспеченного директора Музея современного искусства, вступившего в должность несколько месяцев назад, то такое решение вопроса представляется ему рискованным. “Подобная
мера создаст опасный прецедент, дающий кому угодно повод
и право искажать и портить произведения искусства”.
Тридцатилетняя женщина требует миллионной компенсации с ателье, которому она заказала свое подвенечное платье и
которое “оставило ее без свадьбы”, поскольку платье разошлось
по швам на глазах у родственников и гостей и она осталась полуголой. На прошедшем вчера заседании суда невеста запросила астрономическую сумму за причиненный ущерб: по вине ателье она лишилась удовольствия фотосессии и танцев с
друзьями. Через несколько недель после заключения брака пара решила расстаться.
Издатель и переводчик книги Франца Кафки (книги, которую за последние несколько недель читали пятнадцать человек,
госпитализированных с одними и теми же симптомами) должны будут явиться сегодня на слушание в суд по уголовным делам
высшей инстанции. Участие издателя, жалующегося на плохое
самочувствие после двух беспокойных ночей, остается под вопросом. Между тем начиная с сегодняшнего дня, по просьбе
правительства и Всемирной организации здравоохранения, в

[104]
ИЛ 12/2022

известной гостинице в центре города приступит к работе чрезвычайная комиссия, в которую войдут литературные переводчики, знатоки немецкого языка и литературоведы, специализирующиеся на фантастической литературе в целом и
творчестве Кафки в частности, чья задача состоит в том, чтобы
тщательно проанализировать новый перевод знаменитой повести австрийского автора, оказывающей столь пагубное воздействие на здоровье читателей.

Восемь
Министерство обороны и безопасности постановило временно закрыть “все без исключения” публичные библиотеки страны в связи с угрозой новых атак, поступившей по адресу директора сети от самопровозглашенной “Диверсионной группы
Корнель Эшти”. Банда “читателей-клептоманов” вот уже несколько месяцев систематически меняет обложки книг, в заглавии которых фигурируют числительные. Среди последних
ее преступлений — экземпляр “Трех персонажей в поисках автора” Луиджи Пиранделло, подвергшийся также обширным
искажениям внутри.
Национальная метеорологическая служба ожидает сегодня
в небе сказочные перисто-кучевые (cirrocumulus) и перистослоистые (cirrostratus) облака, вопреки которым ночью наступит ледяной холод. Завтра будет лучше: погода ясная, ветер северный с переходом на восточный, слабый или умеренный,
температурный фон от +15 °С до +23 °С.
Вчера на торжественном заседании Национального конгресса, в атмосфере редкого единодушия между правящей
партией и оппозицией, был представлен и вынесен на голосование новый проект “Декларации прав и обязанностей чтения и письма для читателей и писателей”. Плод многих недель напряженных обсуждений, проект был одобрен почти
единогласно, вызвав, однако, жесткую критику со стороны
почетного президента Союза свободных читателей (ССЧ),
назвавшего “недопустимыми” ряд положений закона, в том
числе оговорки, направленные на то, чтобы “сдержать распространение иностранных заимствований и неологизмов”.
Согласно новому закону, отныне и впредь иностранные заимствования должны будут в обязательном порядке выделяться
курсивом, а их количество не превышать 0,25 % от общего
объема слов в книге.
Возмущенный тем, что никто не обращает внимания на запрет ходить по газону, смотритель главной площади самого
крупного северного города нашей страны решил высадить

[105]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

там плотоядные растения, несмотря на протесты жителей.
Правительство обещало вмешаться.
Чрезвычайная комиссия переводчиков и литературоведов,
которая, по просьбе правительства и Всемирной организации
здравоохранения, собирается последние несколько дней в известной гостинице в центре столицы с целью тщательно проанализировать недавний перевод на наш язык знаменитой повести Кафки, чтение которого приводит к серьезным
проблемам со здоровьем, дала первый публичный комментарий. В докладе, прочитанном в конце третьего дня работы, комиссия назвала “предсказуемым” то обстоятельство, что разные читатели, проведя беспокойную ночь, превращаются в
различных насекомых, поскольку — заявляют эксперты — знаменитый австрийский писатель “ни разу на всем протяжении
повести не уточняет, о каком насекомом идет речь, давая полную свободу воображению читателей, а оно, по законам литературы, совпадает с воображением автора или идет с ним
вразрез”. Согласно мнению комиссии, чьи заседания продлятся вплоть до следующей субботы, “велика вероятность” того,
что каждый из читателей, ставших жертвой небывалой эпидемии, превратился в того насекомого, которого вообразил в
процессе чтения повести Кафки. В дальнейшем комиссия попытается установить, почему из всех переводов именно этот
провоцирует подобную реакцию организма.
Адвокаты автора знаменитой картины “Верность” объявили, что их клиент готов подарить Музею современного искусства нашей столицы три своих шедевра, если только суд снимет
обвинения со студентки художественного института, внесшей в
работу небольшие изменения. Стоимость дара оценивается в
миллион, его составят три картины, которые бельгийский художник никогда не думал выставлять, поскольку их следовало
бы сначала подправить и доработать, на что у него уже нет “ни
сил, ни терпения, ни здоровья”. По словам адвокатов, студентка, получившая два дня назад условное освобождение, в ожидании решения суда, “предварительно согласилась” довести до совершенства эти произведения, во всем следуя указаниям
мастера. Что касается новоиспеченного директора Музея современного искусства, вступившего в должность несколько месяцев назад, то такое решение вопроса представляется ему великолепным. Знаменитый бельгийский художник обращался и
ранее с просьбой прекратить преследование девушки, однако
министерство юстиции, обнаруживая готовность смягчить обвинения, решительно не допускает помилования. Между тем в
прошлую пятницу студентка художественного института завершила работу над картиной “Верность”. Правка была “должным

[106]
ИЛ 12/2022

образом согласована” с бельгийским художником, изъявившим
желание увидеть новую версию, прежде чем ее одобрить; на
встречу с восьмидесятидевятилетним мастером отправился
эксперт, постоянно сотрудничающий с Музеем современного
искусства нашей столицы.
Инновационная разработка прошлого года — компьютерная программа, которая позволит сокращать любой роман до
размеров рассказа на пятнадцать страниц, — пока не поступит в продажу. По предварительной информации, программа также сможет создавать краткие содержания романов в
стиле одного из двенадцати знаменитых новеллистов, по выбору пользователя.
Международная федерация регби сообщила, что на следующем чемпионате мира, который должен состояться через три
года, будет опробована новая система, которая позволит “странам, не имеющим богатой традиции в нашем виде спорта,
стать полноправными участниками соревнований, объединяющих мир на празднике физической культуры”. А именно: у
каждой из двадцати четырех стран, прошедших квалификацию, будет страна-напарник. Таким образом, предстоящий
чемпионат станет первым в истории (как регби, так и других
видов спорта) соревнованием бинациональных команд; предложение было восторженно встречено Организацией Объединенных Наций и Движением сторонников мира. В зависимости от своего положения в рейтинге, который каждые два
месяца составляет федерация регби, двадцать четыре сборные
из числа тех, что не пройдут отборочный этап на мировое первенство, получат право объединиться с командами-участницами. Пары будут формироваться путем жеребьевки за шесть месяцев до начала чемпионата; тренеры обязуются следить за
тем, чтобы на поле находилось не менее трех игроков “сборной-напарницы” с каждой стороны. В настоящий момент неизвестно, будут ли команды выступать под своими традиционными именами (“All Blacks”, “Springboks”, “Pumas” и т. д.) или
выберут, по случаю, другие. Ассоциация игроков регби выступила вчера с поддержкой инициативы.
Вчера по итогам напряженных переговоров было подписано соглашение между двумя сообществами читателей, с недавнего времени вовлеченных в беспрецедентную войну. Новость была объявлена на пресс-конференции с участием
министра культуры, младшего лейтенанта полиции и двух
представителей читательских сообществ. Правительство
обещало дать исчерпывающие подробности соглашения, на
основании которого на ближайшие полгода объявлено перемирие и запланирована серия переговоров.

Эдуардо Берти. Круг читателей

[107]
ИЛ 12/2022

[108]
ИЛ 12/2022

Девять
[109]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

Национальная метеорологическая служба прогнозирует на
сегодня резкую, невыносимую, удушающую жару. Завтра будет лучше: погода ясная, ветер северный с переходом на восточный, слабый или умеренный, температурный фон от +15 °С
до +23 °С.
Знаменитая прорицательница покончила с собой через
несколько минут после полуночи, поскольку не умерла в предсказанный себе самой день (позавчера). Ей было шестьдесят
два года. Астролог привыкла говорить, что мир для нее лишен секретов, что она способна читать будущее, как открытую книгу, но когда дело доходило до грядущих событий ее
собственной жизни или жизни ее близких, она терялась, и
глаза ее “застилал туман”. Похороны пройдут в узком кругу
друзей и близких.
Президент страны огласил вчера вечером чрезвычайный
указ о помиловании, упраздняющий все ранее выдвигавшиеся обвинения против студентки художественного института,
которая пару месяцев назад переписала знаменитую картину
одного прославленного бельгийского художника. Дело разрешилось при посредничестве министра культуры и директора
музея, выступивших с ходатайством о помиловании девушки
после того, как старый художник встретился с ней лично и
“безоговорочно” принял ее правку. В то время как президент
подписывал указ, одно популярное желтое издание опубликовало статью, в которой делается бездоказательное предположение о том, что студентка приходится художнику дочкой.
Редакция спешила напомнить читателям, что знаменитый
бельгийский художник не только прожил в нашей столице
почти десять лет (вместе со своей единственной женой), но и
имел здесь в это время роман с одной нашей соотечественницей. Адвокат студентки не замедлила ответить, пригрозив подать на журнал в суд: по ее словам, о несостоятельности подобных домыслов свидетельствует то, что девушка родилась
после отъезда художника из страны.
В предстоящую пятницу вечером в нашей столице начнется
седьмой по счету фестиваль “Новые направления в театре”, который проводится каждые два года и с каждым разом обретает
все больший резонанс, собирая все больше зрителей и талантов. Фестиваль откроется мировой премьерой пьесы одного из
наших самых смелых и сильных драматургов, выступившего
также в роли режиссера-постановщика. Пьеса “Telma H”, заявленная как “попытка зеркального театра”, представляет собой
“остаточное произведение”, задуманное на основе шекспиров-

[110]
ИЛ 12/2022

ского “Гамлета”, то есть с использованием тех же персонажей:
король Клавдий, королева Гертруда, принц Гамлет, Фортинбрас, Полоний, Офелия и т. д., вплоть до массовки — солдат и
слуг. В новой пьесе такое же количество действий и сцен, что и
в “Гамлете”, однако на этом параллели заканчиваются, поскольку в основе “Telma H” лежит принцип оппозиции, а точнее
взаимодополнительности. Действующими лицами каждого
эпизода становятся те персонажи, которые в соответствующем
эпизоде “Гамлета” не выходят на сцену. Приведем пример для
лучшего понимания приема: если в третьей сцене первого акта
шекспировской трагедии действуют Клавдий, Гертруда, Гамлет, Полоний, Лаэрт, Вольтиманд и Корнелий, а также горстка
придворных дам и вельмож, в третьей сцене первого акта
“Telma H” соберутся не эти, а остальные персонажи. Несмотря
на то, что сюжет “Telma H” изобилует более или менее явными
отсылками к шедевру Шекспира, пьеса была задумана как самостоятельное произведение. “Зрители могут даже не знать, о чем
‘Гамлет’, это не помешает им разобраться в сюжете
‘Telma H’”, — отметил автор и постановщик пьесы. В написанном специально для программы фестиваля тексте, который будет раздаваться зрителям перед началом спектакля, автор объясняет, что представлял себе “Telma H” как пьесу, которую
можно было бы играть параллельно с “Гамлетом” в своего рода
зеркальном театре, в центре которого была бы двойная сцена:
на “лицевой” стороне будет играться “Гамлет” для одной группы зрителей, а на “оборотной” — “Telma H” для других зрителей, изолированных от первых. Хотя реализуется замысел иначе и на невидимой “изнанке” оказывается, скорее, Шекспир,
“Telma H” играется “с оглядкой” на “Гамлета”, так что не только продолжительность каждого акта рассчитывается относительно шекспировского текста, но и все персонажи “Telma H”
носят костюмы, которые должны были (или могли) быть у героев “Гамлета”. Однако время действия “Telma H” не совпадает
с гамлетовским, что создает интересный эффект: нормальное в
“Гамлете” (одежда как примета эпохи) кажется вычурным в
“Telma H”. Что касается персонажей, то они такие же, как в
“Гамлете”, но другие: Полоний в “Telma H” фигурирует под другим именем; Гертруда в “Telma H” также названа другим именем. “‘Telma H’ — это история тридцатилетнего молодого человека, уехавшего учиться в столицу нашей страны, а затем
вернувшегося в родной город, который кажется ему теперь серым, заурядным, провинциальным, и то же самое — осознает он
не без грусти — можно было бы сказать о его старых друзьях”, —
поделился с нашей газетой автор и режиссер. Чтобы объявить
о своем возвращении и его отпраздновать, главный герой ре-

[111]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

шает устроить маскарад с единственным требованием к гостям:
каждый получит по почте имя одного из действующих лиц знаменитой пьесы Шекспира. Лишь один персонаж “Telma H” отсутствует в “Гамлете”: бывшая девушка главного героя, которая
придет на вечеринку без шекспировского костюма, обиженная
тем, что он ее не пригласил. “Этот новый для ‘Гамлета’ персонаж — небольшая вольность, которую я себе позволил, должно
быть, из чувства неповиновения, желания независимости”, —
признался драматург, сын знаменитого актера, по сей день считающегося лучшим исполнителем роли Гамлета в истории нашего театра.
Соглашение, к которому с таким трудом пришли два сообщества читателей нашего города на прошлой неделе, рискует
быть расторгнутым после того, как члены одного из сообществ
распространили по городу обличительные листовки, обвиняя
правительство в том, что оно “отдавало явное предпочтение
автору, за которого ратуют наши соперники”, когда определялись так называемые “точки схождения”, послужившие основой мирного договора. Для акции протеста было выбрано
шесть перекрестков, поскольку именно так произошло в одном из самых известных романов их кумира, когда однажды
зимним утром город обнаруживает расклеенные на шести перекрестках плакаты и лозунги. Потомки и душеприказчики автора, которого сообщество берет за образец, по-прежнему воздерживаются от публичных комментариев.
Правительство серьезно обеспокоено результатами последних опросов среди избирателей ввиду предстоящих президентских выборов. Кандидат от правящей партии, за которого
вплоть до последних нескольких недель собиралось голосовать большинство, теперь уступает “повторному кандидату”, за
которым стоят широкие круги оппозиции и который носит те
же имя и фамилию, что и недавний фаворит среди претендентов на пост главы страны. По мнению ряда аналитиков, высока вероятность того, что общество видит в “одноименном кандидате” более молодого и сговорчивого “дублера” кандидата
правящей партии, на которого он к тому же довольно (“не случайно”, как говорят злопыхатели) похож внешне. Правительство ожидает, что избиратели вернутся к изначальным предпочтениям, когда эффект новизны потеряет силу, однако
некоторые аналитики полагают, что оппозиция произвела искуснейший маневр и что правительственный кандидат, скорее
всего, уже не сможет восстановить свое преимущество.
Вчера утром были срочно госпитализированы знаток немецкого языка и двое специалистов по фантастической литературе, проснувшиеся насекомыми после беспокойного сна.

[112]
ИЛ 12/2022

Трое пострадавших — мужчины сорока пяти и пятидесяти лет,
а также женщина сорока лет — входят в чрезвычайную комиссию, которая, по просьбе правительства и Всемирной организации здравоохранения, вот уже несколько дней заседает в известной гостинице в центре города. Руководство гостиницы
поспешило заверить постояльцев, что риска заражения для
них нет. Правительство, однако, настояло на том, чтобы гостиница оставалась закрыта до тех пор, пока министерство здравоохранения и чрезвычайная комиссия не прояснят ситуацию. Между тем переводчик повести Франца Кафки, читатели
которой на протяжении последних недель госпитализировались с одинаковыми симптомами под видом безусловных насекомых, после череды отсрочек предстанет наконец сегодня перед судьей по уголовным делам высшей инстанции для дачи
показаний.
Союз свободных читателей (ССЧ) в лице своего почетного
президента призвал вчера общественность к проведению масштабной демонстрации против новой “Декларации прав и обязанностей чтения и письма для читателей и писателей”, принятой несколько дней назад Национальным конгрессом. Вчера
же вечером глава союза посетил редакцию нашей газеты, чтобы изложить мотивы неприятия различных положений закона,
которые, по его словам, “были уже опробованы в других странах с наихудшими результатами”. К примеру, на территории нашего северного соседа до конца прошлого века действовал закон, запрещающий печатать любого рода книги, будь то
художественные, будь то нехудожественные, авторам, не достигшим двадцати семи и старше шестидесяти двух. “Наше руководство заимствовало это правило, не учитывая культурных
различий между двумя странами”, — отметил почетный президент, пояснив, что рубежный возраст, избранный нашими соседями (на первый взгляд, произвольный), на самом деле, что нетрудно проверить, соответствует возрасту, в котором самый
почитаемый романист страны опубликовал свою первую и последнюю книги. “Вместе с тем, — добавил президент, — закон не
помешал многим поэтам и прозаикам искусно обходить запрет”. Известно, что одному прославленному поэту едва исполнилось восемнадцать, когда он завершил работу над своим первым сборником, и что ему пришлось ждать почти десять лет,
чтобы отдать его в печать. Несмотря на это, тексты распространялись устно и в рукописных копиях (правила созданы для
того, чтобы их нарушать: в постановлении говорилось лишь об
“издании книг”) и привлекли внимание одного признанного
поэта, которому на тот момент было сорок девять лет. Так, в
стране наших соседей некоторое время существовала знамени-

тая книга, написанная в ответ на несуществующую, но известную многим — пусть не напрямую — и считающуюся знаменитой, хоть она и не имела права на существование. Другой способ обмануть закон (остававшийся в силе в течение
десятилетий) состоял в следующем: после шестидесяти трех
лет многие писатели начинали публиковать книги от имени
своего двадцативосьмилетнего сына или же “писателя-призрака”, пользуясь его законным возрастом. Почетный президент
Союза свободных читателей просит всех, кто намерен участвовать в демонстрации, запланированной на следующий четверг,
не иметь при себе ни книг, ни плакатов с именами конкретных
авторов. “Это шествие в поддержку чтения в самом широком
смысле, вне индивидуальных и коллективных предпочтений”, — подчеркнул глава ССЧ. Союз любителей романов
(СЛР) подтвердил свое участие в демонстрации, несмотря на
существующие разногласия с Союзом свободных читателей.
Один авторитетный литературный критик нашей столицы
обнаружил, что “Диверсионная группа Корнель Эшти”, жертвой атак которой за последние недели стала вся сеть публичных
библиотек страны, присвоила себе имя героя венгерского писателя Дежё Костоланьи. Об этом открытии он сообщил в недавней записи своего блога — одного из самых читаемых в настоящий момент, — комментируя блестящий рассказ Костоланьи
“Переводчик-клептоман”, главный герой которого не может
удержаться от краж, переводя с одного языка на другой. Так, если в оригинале на люстре десять лампочек, в переводе их будет
пять или шесть. Или если герой держит в кармане пять купюр
по сто, в переводе у него останется не более трех купюр по
пятьдесят. Полиция, занятая расследованием дела, сообщила,
что уже напала на след и что в ряде библиотек страны были обнаружены абонементы, открытые на имя некоего Корнеля Эшти. По данным следователей, более семидесяти процентов
книг, подвергшихся порче за эти последние месяцы, прошли
через руки читателя с этим именем и фамилией.

[113]
ИЛ 12/2022

Полиция задержала мужчину, находившегося за рулем без
прав, по дороге в суд, куда его вызвали за вождение без прав.
Инцидент произошел на одном из участков седьмой автомагистрали нашей страны. Сотрудники госавтоинспекции задержали в прошлый вторник водителя без прав, представлявшего
серьезную опасность для всех участников дорожного движения. По словам мужчины, он не мог поступить иначе, поскольку должен был явиться в суд по тому же самому обвинению, а

Эдуардо Берти. Круг читателей

Десять

[114]
ИЛ 12/2022

других средств передвижения не имел. Нарушитель прибыл в
суд в сопровождении полицейских, где его сначала судили за
прошлое преступление, а затем — как рецидивиста.
Президент Национальной федерации бокса сообщил вчера
прессе, что после тщательного изучения архивов и личных дел,
охватывающих почти столетие существования организации,
исторических прецедентов для случившегося в прошлую субботу на большом крытом стадионе нашей столицы во время боя за
звание чемпиона мира в среднем весе между действующим чемпионом страны и его мексиканским соперником, обнаружено
не было. Шла последняя минута поединка, когда наш чемпион,
продержавшийся все четырнадцать раундов в обороне, уклоняясь и блокируя сыпавшиеся градом удары противника, нокаутировал его невероятным “кроссом”. Арбитр поединка признался
в интервью нашей газете, что не раз хотел сделать бойцу предупреждение или отнять у него очки за то, что на протяжении четырнадцати раундов он не нанес противнику ни одного удара и
даже не пытался отбиваться, но его останавливала мысль, что
перед ним мастер, а значит, “такая пассивность не может не
быть стратегией”. Удрученный соперник прокомментировал
свой внезапный проигрыш с горькой усмешкой: “Кому — дар,
кому — удар”. Мексиканская пресса же, куда более резкая, наградила своего бойца заголовками вроде “Хорошо бьет тот, кто
бьет последним”, “Сто раз промахнись, один — ударь”. Победитель комментариев до сих пор не давал.
Сегодня наша столица примет молодого писателя, который вот уже три недели объезжает все книжные магазины
страны в связи с “серьезной опечаткой”, проникшей в его
первый роман. В свое время издательство отказалось удовлетворить просьбу романиста изъять из продажи все экземпляры и исправить ошибку на том основании, что опечатка была
“незначительной”, других опечаток в книге не было, а главное, автору присылали и гранки, и верстку до того, как роман
ушел в печать, и никаких замечаний с его стороны в установленные сроки получено не было. На следующий день после
того, как роман поступил в продажу, писатель зашел без предупреждения в один из крупнейших книжных магазинов столицы и принялся молча исправлять что-то в тексте черной
ручкой, экземпляр за экземпляром. Сотрудники службы охраны попытались остановить его, дело дошло до криков, применения силы и вмешательства полиции. Несколько дней потребовалось автору, издательству и ассоциации книжных
магазинов страны на то, чтобы договориться о беспрецедентном “турне с целью продвижения и исправления книги”, которое уже успело принести всем большую выгоду. Турне за-

[115]
ИЛ 12/2022

Эдуардо Берти. Круг читателей

вершится через два месяца, если только до этого времени роман, поднявшийся за последнюю неделю на шестую строчку
рейтинга продаж (не иначе как благодаря турне), не будет переиздан. Издательство и автор объявили о намерении сохранить “серьезную опечатку” в том случае, если второе издание
состоится, а также организовать второй этап турне — но не
более. “В предполагаемом третьем издании книги опечатка
будет исправлена с той же тщательностью и профессионализмом, которыми всегда отличалась наша работа с книгами”, —
говорится в недавнем пресс-релизе издательства.
Около десяти тысяч человек, по данным организаторов (три
тысячи пятьсот, по данным полиции), приняло участие во вчерашнем шествии к зданию конгресса в знак протеста против
новой “Декларации прав и обязанностей чтения и письма для
читателей и писателей”, одно из самых спорных положений которой состоит в следующем: издательства и книготорговцы обязуются выпускать и продавать книги иностранных авторов в соответствии со сложной системой квот, определяющей для
каждого месяца каждого года пару разрешенных стран. Так, кубинские и албанские авторы будут напечатаны лишь в октябре
следующего года, а писателям таких стран, как Норвегия, Марокко и Таиланд, придется ждать почти три года, прежде чем их
произведения станут доступны нашим читателям. В ответ на
критику президент страны заявил, что “пересматривать закон,
почти единогласно принятый правительством и оппозицией,
было бы неразумно”, однако обещал принять представителей
ССЧ (Союза свободных читателей) и СЛР (Союза любителей
романов) и учесть их требования, среди которых — отмена ряда
статей, таких как 12, 33, 45 и 57 bis. Последняя статья запрещает
писателям “давать слишком открытые финалы, рискующие вызвать неудовольствие читателей”.
Отпечатки пальцев на испорченных книгах, некоторые детали личного характера в переписанных фрагментах текста...
Пять членов “Диверсионной группы Корнель Эшти” оставили
слишком много следов, поэтому полиции не составило труда задержать их вчера утром в одном из почтовых отделений столицы в тот момент, когда они собирались отправлять экземпляр
“Белоснежки и гнома”, предназначавшийся, вероятно, министру культуры. В настоящий момент пять членов банды находятся
под стражей в тюрьме самого строгого режима, в то время как
полиция пытается установить, не осталось ли у них сообщников
на свободе. Между тем литературный критик, рассказавший на
днях нашей газете, что группа “Корнель Эшти” взяла себе имя
главного героя новеллы одного известного венгерского писателя, высказался с глубоким сожалением по поводу избранного

[116]
ИЛ 12/2022

ими метода вычитания. “На мой взгляд, — пишет критик, —
опыт чтения есть прибавление, а не вычитание, так что группа
ошиблась в выборе метафоры своей деятельности”. По логике
критика, “если произведение представляет собой оригинальное
явление, всякое прочтение подобно воспоминанию о нем и в
этом качестве не только совпадает с чужими воспоминаниями,
но и дополняет их, привносит что-то свое, как то свойственно
памяти”. Исходя из этого, полагает критик, заглавия вроде “879°
по Фаренгейту” или “Десять мушкетеров” “гораздо лучше бы выразили суть грандиозной практики чтения, если только группа
‘Корнель Эшти’ хотела что-то выразить — вопрос остается открытым”.
Адвокат переводчика книги Франца Кафки, которую за последние недели прочитали около тридцати пяти человек (проснувшиеся насекомыми после беспокойного сна) заявил, что его
клиент “не виновен и не несет ответственности за явление, его
превосходящее”. Вчера суд по уголовным делам высшей инстанции заслушал показания обвиняемого. Переводчик признался,
что позволил себе “некоторые вольности” и допустил “пару непростительных ошибок” при переводе Кафки, однако свою причастность к необъяснимой эпидемии, вызывающей с каждым
новым случаем все большее беспокойство министерства здравоохранения, отрицает. Переводчик признает, что “ошибки прошлого забвению не подлежат”, но надеется на то, что правосудие и общественность отнесутся к нему “с пониманием”.
Трое мужчин и две женщины были задержаны вчера при попытке подорвать бюст одного из самых известных писателей
нашей страны. По данным полиции, все пятеро являются членами сообщества поклонников другого писателя. Согласно комиссару, задержанные вину признают, но в свое оправдание говорят, что действовали в угоду другого сообщества читателей,
кумиром которых является автор, послуживший моделью для
бюста, а главной целью — привести нашу столицу в полное соответствие с тем, какой она предстает в романах почитаемого
ими литератора. По словам задержанных, парк, в котором они
намеревались произвести взрыв, описан в нескольких романах
писателя, которым восторгаются их соперники, и “в этих описаниях ни разу не появляется и не мог бы появиться бюст самого автора”.
Вчера при огромном стечении посетителей открылся новый
зал Музея современного искусства нашей столицы. Торжественная церемония состоялась при участии министра культуры. В
новом выставочном пространстве помимо “обновленной”, по
выражению директора музея, версии знаменитой картины
“Верность”, посетители смогли увидеть три остававшиеся до се-

годняшнего дня неизвестными работы ее автора — знаменитого
бельгийского художника, проживавшего несколько десятилетий назад в нашей стране. Вслед за министром культуры слово
взяла молодая студентка художественного института, внесшая,
по просьбе мастера, ряд “небольших исправлений и дополнений” во все четыре картины. Из-за проблем со здоровьем девяностолетний художник, прекративший с недавнего времени как
творческую деятельность, так и поездки, не смог присутствовать на церемонии, но передал через студентку написанную по
случаю речь, в которой выражал “удовлетворенность, гордость
и радость признания”.
По прогнозу метеорологической службы, сегодня ожидается самый сильный снегопад за всю историю наблюдений.
Завтра будет лучше: погода ясная, ветер северный с переходом на восточный, слабый или умеренный, температурный
фон от +15 °С до +23 °С.

[117]
ИЛ 12/2022

Читатель
Умирает последний в мире читатель, а вслед за ним, за считанные минуты, исчезают все книги, все написанные слова, как будто на всех существующих в мире страницах вмиг испарились
чернила и они стали совершенно белыми. Но нет, умирает последний читатель, а книг его смерть не коснулась, да и никого
эта смерть не коснулась, потому что никто об этом и не узнал,
ведь такое событие лишено всякого интереса, к тому же как вообще об этом могли бы узнать, если никто уже и новостей не читает? Но нет, умирает последний читатель, и один ребенок, совсем еще маленький, находит спустя много лет его библиотеку,
последнюю оставшуюся в мире библиотеку, и открыв ее, всю
свою жизнь посвятит расшифровке этих знаков, только нет в
мире человека, который бы сказал ему, правильно ли он читает.
Но нет, этот последний читатель еще не умер, он при смерти, а
его близкие не осознают, что вместе с любимым человеком умрет нечто большее и гораздо более важное. Но нет, последний
читатель уже давно умер, он умер, пока читал, и уже никогда не
узнает концовки романа, который так ему нравился. Но нет, умерев, последний читатель обнаруживает, что кто-то ждет его там,
кто-то ждет последнего читателя не в раю и не в аду, а в месте,
похожем на библиотеку, и этот кто-то ждет его с книгой, той самой книгой, которую он не успел дочитать, и так последний читатель найдет свой конец и последнюю в мире концовку.

Эдуардо Берти. Круг читателей

Стивену Диксону

Телепрограмма
00.30 “Книга Бога” (программа религиозного содержания).

[118]
ИЛ 12/2022

00.45 “Новости черным по белому”.
Новинки и переиздания, заслуживающие внимания.
01.30 “Спорт для полуночников”.
Соревнования не на равных между писателями и профессиональными дзюдоистами и каратистами.
02.55 “Comedy Masters”.
Заядлые читатели шутят в стиле великих писателей.
03.42 “Пустая страница” (повтор).
04.53 Сериал “Слова” (глава XXXIV).
Молодая женщина прочитала книгу, но значение некоторых слов и фраз остается для нее загадкой. Из серии в серию разные люди предлагают ей разные трактовки прочитанного.
06.00 Прогноз погоды. Сегодня: грозовой перевал.
06.05 “Мистер Магу идет читать”. Мультфильм.
06.30 Телемагазин электронных книг.
07.00 Классика в пересказе. Сегодня: “Братья Карамазовы”.
07.01 “Телешкола для всех”. Сегодня: как сделать книжный
шкаф из бумаги и закладку из дерева.
07.51 Телероман. “Разворот”.
Женщина не может простить мужу-писателю, что в своем
последнем романе он раскрыл ее глубоко личные тайны. Чтобы отомстить, она идет на всевозможные ухищрения.
09.00 “Война ботаников” (игра для всех).
Каждую районную библиотеку представляет своя команда
завсегдатаев-ботаников, соревнующихся с командами других
библиотек. На этой неделе: метание энциклопедий.
10.00 “Здоровье наших книг”.
Сегодня: черви и прочие паразиты.

11.00 “Большой брат. 3й сезон”. Реалити-шоу.
Девять специалистов по творчеству Джорджа Оруэлла
проводят восемь месяцев запертыми в актовом зале одного
ветхого университета. Множество невидимых камер дают
возможность беспрерывно следить за перипетиями их судеб.
Каждый месяц зрители выбирают специалиста, которого хотят исключить.

[119]
ИЛ 12/2022

13.10 Йога и книги.
Учимся расслаблять тело во время чтения.
14.05 “Sherlock Comes” (английский сериал, дублированный
на русский).
Безумный поклонник детективных историй Конан Дойля
воображает себя Шерлоком Холмсом. В Скотленд-Ярде его
принимают за безнадежно помешанного, но все меняется, когда у читателя обнаруживается незаурядная способность разгадывать тайны и преступления.
15.00 “Вслепую” (развлекательная программа).
Знаменитые литературные критики рассуждают о книгах,
которых не читали и о которых даже не слышали.
15.42 “Пустая страница” (повтор повтора).
16.53 “Недоросли” (телефильм для юношества).
Двое молодых людей, не умеющих читать, неожиданно
получают в наследство от предка пять тысяч книг.
18.10 Лотерея в реальном времени. Сегодня: Вавилон.

18.45 “Последняя глава”. Дискуссия по поводу плохой книги
при участии самых ярких представителей мира искусства.
19.30 Футбол.
21.00 “Литература, диктатура...” (фильм).
В одной стране с диктаторским режимом полиция арестовывает женщину за хранение запрещенных книг. Пытаясь
спасти преступницу, адвокат влюбляется в нее.

Эдуардо Берти. Круг читателей

18.20 “Готовить — просто песня” (программа для домохозяек
и семьи).
Рецепты, написанные одиннадцатисложным стихом в
рифму.

22.34 Лотерея (повтор).

[120]

22.44 “Хочу издателя... а вы?” (развлекательная программа)
Неопубликованные авторы ищут издателей и наоборот.

ИЛ 12/2022

23.17 “Литературная мастерская” (документальный образовательный фильм).
Каждый четверг женщина, мечтающая стать писательницей и получить Нобелевскую премию, посещает курсы литературного мастерства. Сегодня: “Блуждающая точка зрения
всеведущего автора” и “Как написать хороший текст для суперобложки”.
23.49 “Очная ставка” (злободневная передача).
Каждую неделю политик-консерватор встречается с писателем левых взглядов, который совсем к нему не расположен.
00.30 “Книга Бога” (программа религиозного содержания).

Комментарий к с. 54
Французская версия “Непрерывности рассказа”, опубликованная
Эдуардо Берти в 2015 году в серии “Библиотека УЛИПО” (E. Berti.
0
Dix-continuitеs. La Bibliothfque Oulipienne. n 217. Paris, 2015), основывается на переводе Лоры Гий-Батайон, главной переводчицы
Кортасара.
Для русской версии за основу мы взяли перевод В. С. Спасской
(Кортасар Х. Полное собрание рассказов: В 4 т. — Т.1. — СПб.: Амфора, 2001. — С. 201—202). Поскольку предлагаемый прием нацелен на
“обнажение” узловых конфликтов сюжета, в ряде случаев мы должны были приблизить русский текст к оригиналу: заменить “тайную
связь” на “тайную страсть” (“pasiоn secreta”), “весь план” — на “безжалостный план” (“despiadado”), “человека” — на “мужчину”; а также
исправить одну смысловую неточность, которая становится более
заметной в новых контекстах: вместо “неприглядной ссоры героев”
у нас — “коварные замыслы героев” (“sоrdida disyuntiva”).
Приводим полностью исходный текст:
НЕПРЕРЫВНОСТЬ ПАРКОВ
Он начал читать роман несколько дней назад. Забросив книгу изза срочных дел, он вернулся к ней лишь в вагоне, на обратном пути в
усадьбу; постепенно его захватывало развитие сюжета, фигуры персонажей. Под вечер, написав письмо своему поверенному и обсудив
с управляющим вопросы аренды, он вновь раскрыл книгу в тишине

кабинета, выходившего окнами в парк, где росли дубы. Устроившись
в любимом кресле, спиной к двери, вид которой наводил бы его на
мысль о нежеланных посетителях, и поглаживая левой рукой зеленый бархат, он принялся читать последние главы. Его память усваивала без всякого труда имена и характеры героев; почти сразу же он
втянулся в интриги захватывающего сюжета. С каким-то извращенным наслаждением он с каждой строчкой отходил все дальше от привычной обстановки и в то же время чувствовал, что его голова удобно покоится на бархате высокой спинки, что сигареты лежат под
рукой, а за окнами, среди дубов, струится вечерний воздух. Слово за
словом, поглощенный коварными замыслами героев, образы которых делались все ближе и яснее, начинали двигаться и жить, он стал
свидетелем последней их встречи в горной хижине. Первой туда осторожно вошла женщина; следом появился любовник, на лице его
алела свежая царапина: он только что наткнулся на ветку. Она самозабвенно останавливала кровь поцелуями, но он отворачивался от
нее, он пришел сюда не затем, чтобы повторять обряды тайной страсти, укрытой от чужих глаз массой сухих листьев и лабиринтом тропинок. На груди его грелся кинжал, а под ним билась вера в долгожданную свободу. Тревожный диалог катился по страницам, как
клубок змей, и чувствовалось, что все давно предрешено. Даже эти
ласки, опутавшие тело любовника, как будто желая удержать и разубедить его, лишь напоминали о ненавистных очертаниях другого тела, которое предстояло уничтожить. Ничто не было забыто: алиби,
случайности, возможные ошибки. Начиная с этого часа, у каждого
мига имелось свое, особое назначение. Они дважды повторили безжалостный план, и торопливый шепот прерывался лишь движением
руки, поглаживающей щеку. Начинало смеркаться.
Уже не глядя друг на друга, накрепко связанные общим делом,
они расстались у дверей хижины. Ей следовало уйти по тропе, ведущей к северу. Двинувшись в противоположном направлении, он на
секунду обернулся посмотреть, как она убегает прочь, как колышутся
и отлетают назад распущенные волосы. Он тоже побежал, укрываясь
за деревьями и оградами, и наконец в синеватых вечерних сумерках
различил аллею, идущую к дому. Собаки должны были молчать, и
они молчали. Управляющий не должен был встретиться в этот час, и
его здесь не было. Любовник поднялся по трем ступеням на веранду
и вошел в дом. Сквозь стучавшую в ушах кровь он слышал слова женщины: сперва голубая гостиная, потом галерея, в глубине — лестница, покрытая ковром. Наверху две двери. Никого в первой комнате;
никого во второй. Дверь в кабинет, и тут — кинжал в руку, свет, слабо льющийся в окна, высокая спинка кресла, обитого зеленым бархатом, и голова мужчины, который сидит в кресле и читает роман.

[121]
ИЛ 12/2022

Сильвина Окампо
[122]
ИЛ 12/2022

Рассказы из сборника
“Фурия”
Перевод Марии Городенцевой
Вступление Анастасии Гладощук

“Сильвина Окампо — случай в аргентинской литературе уникальный”1 —
таким творчество писательницы видится не только в перспективе завершенного XX века, из которого ей не довелось прожить лишь десять лет. Исключительность Сильвины была очевидна уже современникам. “Личность,
изображающая саму себя, — это необыкновенное и значительное явление
2
я наблюдаю впервые” , — писала в проницательной, но отнюдь не хвалебной рецензии на первый сборник рассказов самой младшей из пяти своих
сестер Виктория Окампо, основательница легендарного журнала и издательства “Сур”, где книга и была напечатана (“Забытое путешествие”, “El
viaje olvidado”, 1937). За вычурными образами и неловкими грамматическими конструкциями (первыми языками девочек в семье Окампо были
© Silvina Ocampo 1959
© Мария Городенцева. Перевод, 2022
© Анастасия Гладощук. Вступление, 2022
1. Цит. по: S. Ocampo. Antologya esencial / Selecciоn y presentaciоn de Mercedes Gtiraldes y Daniel Gigena. — Buenos Aires: Emecе Editores, 2001. — P. 9.
2. V. Ocampo. “Viaje olvidado” // Sur. 1937. A…o VII, n0 35. — P. 119. “Una persona disfrazada de sy misma” — буквально “личность, переодетая в саму себя”
или “личность, скрывшаяся под маской самой себя”. Примечательно, что
на большинстве фотографий Сильвина, иронизировавшая над своей внешностью, старается закрыть лицо, как на той, что мы выбрали для настоящей публикации.

1. M. Fernаndez. La literatura del Dudar del Arte // Destiempo. 1937. A…o I,
n0 3 (diciembre). — P. 2.
2. Цит. по: M. Enryquez. La hermana menor: Un retrato de Silvina Ocampo. —
Santiago de Chile: Universidad Diego Portales, 2014. — P. 24.

[123]
ИЛ 12/2022

Сильвина Окампо. Рассказы из сборника “Фурия”

английский и французский, испанский давался Сильвине с большим трудом и долгое время казался неестественным) Виктория не узнавала их общего детства. На первую критику начинающая писательница отреагировала болезненно: много лет спустя, не называя имен, она рассказывала, что
“человек”, которому она доверила свои рассказы, потерял рукопись, а его
молчание было для нее хуже выговора. Ждать участливого и постоянного
(пусть и не самого верного) читателя Сильвине пришлось недолго: в 1940
году она выходит замуж за Адольфо Бьоя Касареса, в соавторстве с которым напишет детективный роман “Ненависть любви” (“Los que aman,
odian”, 1946). Не менее заинтересованным читателем Сильвины на протяжении многих лет был Хорхе Луис Борхес, ценивший ее поэзию и посвятивший ей знаменитый рассказ “Пьер Менар, автор Дон Кихота” (1939). Связанные как интеллектуальными интересами, так и крепкой дружбой,
Борхес, Бьой и Сильвина вместе составили “Антологию фантастической литературы” (Antologya de la literatura fantаstica, 1940) и “Антологию аргентинской поэзии” (Antologya poеtica argentina, 1941). Сильвина и Борхес
могли часами гулять на окраинах Буэнос-Айреса. Каждый вечер Сильвина
и Бьой ждали Борхеса к ужину (тысячестраничная книга Бьоя “Борхес”
представляет собой непрерывную хронику этих бесед и встреч).
Эксцентричность, детская непосредственность и раскованность Сильвины были понятны и близки и Алехандре Писарник, и Хулио Кортасару. Показательно также, что писательница сразу привлекла внимание Маседонио
Фернандеса, уловившего в ее текстах то “сомнение”, что отличает, по его
1
мысли, подлинное искусство : литература должна быть “неудобной”. В мире Сильвины нормальная, правильная, упорядоченная, буржуазная, лицемерная, вульгарная повседневность все время дает трещины, сквозь которые прорываются неподвластные человеку инстинкты, разрушительные
страсти, а порой и сверхъестественные силы. Такому мироощущению соответствуют странные желания и поступки героев, деформирующие реальность, как сны и кривые зеркала. Так выявляются — и утрируются — изъяны самой реальности. На вопрос, почему в ее рассказах столько жестокости,
Сильвина наивно отвечала: “Потому что жизнь жестока”.
“Я пишу, потому что не люблю говорить”, — признавалась писательница, начавшая свой путь в искусстве как художница. Уехав в 26 лет в Париж,
Сильвина безуспешно просилась в ученицы к Пикассо, затем, по воле случая, стала брать уроки у Джорджо де Кирико (“Я пошла на открытие одной
из его выставок, картины мне совсем не понравились, но показывал он их
2
увлеченно” ), а перед возвращением в Буэнос-Айрес, уже по собственной
воле, — у Фернана Леже. Постепенно разочаровываясь в живописи и

[124]
ИЛ 12/2022

красках, в поиске чистых форм Сильвина обратилась к рисунку, а затем —
к письму. Переход к литературе совершился закономерно, однако тщательность, с которой Сильвина выписывает детали, неизменно напоминает о художественной стороне ее воображения.
Робкая и скрытная, Сильвина не стремилась к публичности и славе, но
очень огорчалась, что ее не переводят на английский (сама же она последние годы жизни посвятила переводу полного собрания сочинений Эмили
Дикинсон). Вместе с тем писательница удивлялась, что в Италии и Франции
читателей у нее больше, чем на родине. На русский язык переведено все1
го лишь два рассказа Сильвины: “Фотографии” (пер. Н. Ванханен) из
сборника “Фурия и другие рассказы” ("La furia y otros cuentos", 1959) и
2
“Искупление” (пер. Т. Шишовой) из сборника "Гостьи" ("Las invitadas",
1961), включенное во второе, расширенное издание “Антологии фантастической литературы” (1965). Все пять рассказов настоящей подборки входят в упомянутый сборник "Фурия", опубликованный в октябре 1959 года
издательством “Сур”. Именно “Фурия”, второе издание которой вышло всего через год после первого, считается самой репрезентативной для Сильвины книгой: не случайно в подготовленной самой писательницей антологии
1984 года “Фурия” представлена гораздо полнее других сборников (переводчица и редакция совпали с автором в выборе трех рассказов: “Сахарный дом”, “Гагат” и “Сны Леопольдины”). Открывающий подборку “Сахарный дом” — любимый рассказ Кортасара.

Сахарный дом

С

УЕВЕРИЯ не давали Кристине спокойно жить. Стершаяся монета, чернильное пятно, луна, виднеющаяся сквозь
два стекла, инициалы ее имени, случайно вырезанные на
стволе кедра, сводили ее с ума от страха. Когда мы познакомились, на ней было зеленое платье, которое она носила до тех
пор, пока оно не порвалось, потом она объяснила мне, что оно
приносило ей удачу и что, когда она надевала другое, синее, которое лучше на ней сидело, мы не виделись. Я препятствовал
этим нелепым маниям. В ее комнате висело разбитое зеркало,
но как бы я ни старался убедить ее в том, что разбитые зеркала
1. Аргентинские рассказы / Сост. Элла Брагинская. — М.: Художественная
литература, 1981. — С. 73—77.
2. Книга песчинок: Фантастическая проза Латинской Америки / Сост. Всеволод Багно. — Ленинград: Художественная литература, 1990. — С. 305—314.

[125]
ИЛ 12/2022

Сильвина Окампо. Сахарный дом

следует бросать в лунную ночь в воду, чтобы отвести невезение,
она хранила его; я заметил, что она не пугалась, когда в доме
внезапно выключался свет, и спокойно зажигала множество
свечей, хоть это было верным предзнаменованием смерти; к тому же она всегда оставляла шляпу на кровати — ошибка непростительная. Ее страхи имели глубоко личный характер. Она
подвергала себя настоящим лишениям, например, не могла покупать клубнику в декабре, слушать определенную музыку или
украшать дом красными рыбками, которые так ей нравились.
Мы не могли переходить определенные улицы, встречаться с
определенными людьми, смотреть фильмы в определенных кинотеатрах. В начале наших отношений эти суеверия казались
мне очаровательными, но потом они стали меня раздражать и
всерьез беспокоить. Когда мы обручились, нам пришлось искать совершенно новую квартиру, так как, согласно ее убеждениям, судьба предыдущих жильцов могла повлиять на ее жизнь
(она ни разу не упомянула о моей жизни, как будто опасность угрожала только ей и наши судьбы не были связаны любовью).
Мы объехали все районы города; в поисках квартиры, в которой никто не жил, мы добрались до самых отдаленных пригородов: все уже было арендовано или продано. Наконец на улице Монтес-де-Ока я нашел маленький домик, который,
казалось, был сделан из сахара. Его белизна сияла необычайным светом. В доме имелся телефон, а перед входом — крошечный сад. Мне показалось, что этот дом только что построили,
но позже я узнал, что в 1930 году там проживала семья, а после,
чтобы сдать его в аренду, владелец немного отремонтировал
его. Я должен был заставить Кристину поверить, что в этом доме никто не жил и что это было идеальное место: дом нашей
мечты. Когда Кристина увидела его, она воскликнула:
— Как же он отличается от тех квартир, что мы видели!
Здесь пахнет чистотой. Никто не сможет повлиять на наши
жизни и испачкать их мыслями, отравляющими воздух.
Через несколько дней мы поженились и поселились там.
Родители Кристины подарили нам мебель в спальню, а мои родители — в столовую. Остальную часть дома мы планировали
обставлять понемногу. Я боялся, что Кристина узнает о моей
лжи от соседей, но, к счастью, она делала покупки в других районах и никогда не разговаривала с ними. Мы были счастливы,
так счастливы, что иногда мне становилось страшно. Казалось, что спокойствие никогда не нарушится в этом сахарном
доме, пока телефонный звонок не разрушил мою иллюзию. К
счастью, в тот раз Кристина не ответила на звонок, но она
вполне могла ответить в следующий. Звонивший попросил
сеньору Виолетту: очевидно, так звали предыдущую съемщицу.

[126]
ИЛ 12/2022

Если бы Кристина узнала, что я обманул ее, нашему счастью,
скорее всего, пришел бы конец: она бы больше не разговаривала со мной, потребовала бы развода, и в лучшем случае нам
пришлось бы покинуть дом, переехать в Вилья-Уркиса, а может быть, в Кильмес, стать пансионерами в каком-нибудь доме,
где нам бы пообещали местечко для строительства — из чего?
(из мусора, потому что на лучшие материалы мне не хватило
бы денег) — комнаты и кухни. Ночью я осторожно снимал
трубку, чтобы ни один неуместный звонок не разбудил нас.
Почтовый ящик я повесил у входной двери; ключ был только у
меня, так что все письма проходили через мои руки.
Однажды утром в дверь постучали: кто-то оставил посылку.
Из своей комнаты я услышал, как моя жена сначала отказывалась ее принять, а затем стала комкать бумагу. Я спустился по
лестнице и обнаружил Кристину с бархатным платьем в руках.
— Мне только что принесли это платье, — восторженно
сказала она.
Она взбежала по лестнице, чтобы переодеться: платье
оказалось с очень глубоким вырезом.
— Когда ты заказала его?
— Давно. Мне идет? Я надену его, когда мы пойдем в театр.
Как тебе?
— И как ты за него заплатила?
— Мама подарила мне несколько песо.
Это показалось мне странным, но я ничего не сказал, чтобы ее не обидеть.
Мы безумно любили друг друга. Но тревога не отпускала
меня — я больше не мог обнимать Кристину по ночам. Я заметил, что ее характер изменился: если раньше она была веселой, общительной, уравновешенной, то теперь стала грустной, замкнутой, нервной. У нее пропал аппетит.
Она перестала готовить свои вкусные и немного тяжелые
торты из взбитых сливок и шоколада, которые так мне нравились, и больше не украшала дом нейлоновыми оборками —
ни крышку унитаза, ни полки в столовой, ни шкафы, — как делала раньше, повсюду. Она уже не ждала меня с ванильными
бисквитами к чаю, и ей не хотелось ни в театр, ни в кино, даже когда нам присылали бесплатные билеты. Однажды вечером в сад вошел пес, лег перед входной дверью и завыл. Кристина накормила его мясом и напоила, а после купания, от
которого у него поменялся цвет шерсти, заявила, что теперь
он останется жить с нами, и окрестила его именем Амор1, по1. От исп. amor — любовь. (Здесь и далее — прим. перев.)

[127]
ИЛ 12/2022

Сильвина Окампо. Сахарный дом

тому что он появился в нашем доме в момент настоящей любви. У пса было черное нёбо, что свидетельствовало о чистоте породы.
В один из дней я вернулся домой раньше обычного. Я остановился у входа, потому что увидел оставленный в саду велосипед. Я беззвучно вошел, проскользнул за дверь и услышал голос Кристины.
— Что вы хотите? — повторила она дважды.
— Я пришла за своим псом, — послышался голос девушки. — Он так часто проходил мимо этого дома, что полюбил
его. Кажется, будто дом ваш сделан из сахара. С тех пор как
его перекрасили, он привлекает внимание всех прохожих.
Но его прежний цвет — розовый, романтический, как у старинных особняков, — нравился мне больше. Этот дом всегда
казался мне загадочным. Все мне в нем нравилось: фонтан, куда прилетали напиться птички; желтые вьюнки-колокольчики; апельсиновое дерево. С того момента, как мне исполнилось восемь лет, я надеялась познакомиться с вами, с того
самого дня, когда мы разговаривали по телефону, помните?
Вы пообещали, что подарите мне воздушного змея.
— Воздушные змеи — это игрушка для мальчиков.
— У игрушек нет пола. Мне нравились воздушные змеи, потому что они были похожи на огромных птиц: мне казалось,
что я парю на их крыльях. Для вас пообещать мне того воздушного змея было шуткой, а я не спала всю ночь. Мы встретились в булочной, вы стояли ко мне спиной, и я не видела вашего лица. С того дня я не могла думать ни о чем, кроме вас,
о том, какое у вас лицо, о вашей душе, о ваших лживых жестах. Вы так никогда и не подарили мне того воздушного змея.
Деревья шептали мне о вашей лжи. Потом мы с родителями
переехали в Морон. Сейчас, вот уже неделю, я снова живу
здесь.
— Я живу в этом доме только три месяца и раньше никогда
не бывала в этих местах. Вы, должно быть, обознались.
— Я вас представляла именно такой. Я представляла вас
столько раз! К тому же вы встречались с моим мужем.
— Я ни с кем, кроме своего супруга, не встречалась. Как зовут этого пса?
— Бруто.
— Заберите его, пожалуйста, пока я к нему не привязалась.
— Виолетта, послушайте меня. Если я отведу пса к себе домой, он умрет. Я не могу заботиться о нем. Мы живем в очень
маленькой квартире. Мы с мужем работаем, и некому его выгуливать.
— Меня зовут не Виолетта. Сколько ему лет?

[128]
ИЛ 12/2022

— Бруто? Два года. Вы хотите оставить его? Я бы приходила проведать его время от времени, потому что уж очень люблю его.
— Моему мужу не понравилось бы, что я принимаю в своем доме незнакомцев и беру от них в подарок псов.
— Тогда не говорите ему. Я буду ждать вас каждый понедельник в семь вечера на площади Колумбии. Вы знаете, где это?
Перед церковью Санта-Фелиситас. Или же я могу ждать вас
там, где захотите, и в то время, в которое вам будет удобно. Например, на мосту Конституции или в парке Лесама. Мне достаточно будет лишь взглянуть на Бруто, чтобы почувствовать себя счастливой. Сделаете мне одолжение, оставите его у себя?
— Ладно. Я оставлю его.
— Спасибо, Виолетта.
— Меня зовут не Виолетта.
— Вы поменяли имя? Для нас вы — Виолетта. Все та же загадочная Виолетта.
Я услышал, как захлопнулась дверь и застучали каблуки
Кристины, поднимавшейся по лестнице. Я немного подождал, прежде чем выбраться из своего укрытия и притвориться, будто только что пришел. Хоть я и убедился в невинности
разговора, меня терзало глухое недоверие. Все это казалось
театральной постановкой — реальность должна была быть
иной. Я не признался Кристине, что стал свидетелем ее
встречи с девушкой. Я ждал развития событий, вечно опасаясь, что Кристина обнаружит мою ложь, и сожалея о том, что
мы поселились в этом районе. Каждый вечер я проходил мимо площади перед церковью Санта-Фелиситас, чтобы проверить, пришла ли Кристина на встречу. Кристина, казалось,
не замечала моего беспокойства. Иногда мне даже приходило
в голову, что все это мне приснилось. Как-то раз, обнимая собаку, Кристина спросила меня:
— Тебе бы хотелось, чтобы меня звали Виолетта?
— Мне не нравятся цветочные имена.
— Но Виолетта красивое имя. Это цвет1.
— Я предпочитаю твое имя.
Однажды в субботу, на закате, я нашел ее на мосту Конституции, она свесилась через железные перила. Я подошел к
ней, но она ничуть не смутилась.
— Что ты здесь делаешь?
— Смотрю. Мне нравится наблюдать за путями сверху.

1. От исп. violeta — фиалка; фиолетовый.

1. Первая строчка сонета Лопе де Веги “Ir y quedarse, y con quedar partirse…”.

[129]
ИЛ 12/2022

Сильвина Окампо. Сахарный дом

— Это очень мрачное место, и мне не нравится, что ты гуляешь здесь одна.
— Мне оно не кажется таким мрачным. И почему я не могу
гулять одна?
— Тебе нравится этот черный паровозный дым?
— Мне нравится транспорт. Мечтать о путешествиях. Уезжать, не уезжая. “Уйти, но остаться, а оставшись, уйти”1.
Мы вернулись домой. Обезумев от ревности (ревности к
чему? ко всему), по дороге домой я не сказал ей ни слова.
— Может быть, мы могли бы купить домик в Сан-Исидро
или в Оливос, просто этот район такой неприятный, — сказал
я ей, делая вид, что мне по карману заполучить жилье в тех
местах.
— Даже не думай. Здесь мы живем рядом с парком Лесама.
— Да ведь он в запустении! Разбитые статуи, фонтаны без
воды, сгнившие деревья. Нищие, старики и калеки ходят с
мешками, то разбрасывая, то подбирая мусор.
— Я не обращаю внимания на такие вещи.
— Раньше ты даже не хотела садиться на скамейку, где ктото ел мандарины или хлеб.
— Я сильно изменилась.
— Как бы ты ни изменилась, такой парк не может тебе нравиться. Да, там есть музей с мраморными львами, которые охраняют вход, и ты там играла в детстве, но это ничего не значит.
— Я тебя не понимаю, — ответила Кристина. И я почувствовал, что она презирает меня, и ее презрение могло обернуться ненавистью.
В течение нескольких дней, которые показались мне годами, я наблюдал за ней, пытаясь скрыть свою тревогу. Каждый
вечер я проходил через площадь перед церковью, а по субботам — по ужасному черному мосту Конституции. Как-то раз я
рискнул сказать Кристине:
— Если бы мы узнали, что в этом доме кто-то жил до нас,
что бы ты сделала, Кристина? Уехала отсюда?
— Если бы кто-то жил в этом доме, он был бы как те фигурки, которыми украшают пирожные или торты на день рождения: не человек, а сахар. Этот дом внушает мне доверие, наверное, дело в садике у входа — мне здесь спокойно. Не знаю!
Я бы не уехала отсюда за все золото мира. К тому же нам некуда переезжать. Ты мне сам уже давно об этом говорил.

[130]
ИЛ 12/2022

Бесполезно было настаивать. Чтобы успокоить себя, я решил, что время расставит все на свои места.
Однажды утром в дверь позвонили. Я брился и услышал
голос Кристины. Когда я закончил бриться, моя жена уже разговаривала с незваной гостьей. Я решил подсмотреть за ними
через дверную щель. У непрошеной гостьи был такой низкий
голос и такие большие ноги, что я рассмеялся.
— Если еще хоть раз вы увидитесь с Даниэлем, Виолетта,
вы за это дорого заплатите.
— Я не знаю никакого Даниэля, и меня зовут не Виолетта, — ответила моя жена.
— Вы лжете.
— Я не лгу. Я не имею никакого отношения к Даниэлю.
— Я хочу, чтобы вы знали все как есть.
— А я не хочу вас слушать.
Кристина закрыла уши руками. Я вошел в комнату и сказал
незнакомке, чтобы она убиралась. Вблизи я внимательно рассмотрел ее ноги, руки и шею. Тогда я понял, что это был мужчина, переодетый женщиной. Не дав мне времени на раздумья, он вылетел из дома, оставив за собой приоткрытую
дверь.
С Кристиной произошедшее мы не обсуждали, я так и не
смог понять почему; казалось, наши губы были запечатаны
для всего, что не было нервными, неудовлетворенными поцелуями или бесполезными словами.
В те дни — такие печальные для меня — Кристине вздумалось петь. У нее был приятный голос, но он приводил меня в
отчаяние, потому что был частью того тайного мира, который отдалял ее от меня. Почему, если раньше она никогда не
пела, то теперь делала это днем и ночью: когда одевалась, или
принимала душ, или готовила, или закрывала ставни?
Когда однажды Кристина воскликнула с загадочным видом:
— Я подозреваю, что наследую чью-то жизнь, чьи-то радости и горести, заблуждения и истины. Я заколдована, — я сделал вид, что не услышал этой мучительной фразы. И вместе с
тем, сам не знаю почему, начал выяснять у соседей, кто такая
эта Виолетта, где она сейчас, в общем, все подробности ее
жизни.
В полуквартале от нашего дома находился магазинчик, где
продавали почтовые открытки, бумагу, тетради, карандаши,
ластики и игрушки. Продавщица из магазина показалась мне
самым подходящим человеком для моих расспросов: она была болтливая и любопытная, падкая на лесть. Однажды вечером, под предлогом покупки тетради и карандашей, я зашел в

[131]
ИЛ 12/2022

Сильвина Окампо. Сахарный дом

магазин поговорить с ней. Я расхвалил ее глаза, руки и волосы. Но никак не осмеливался произнести слово Виолетта. Я
объяснил ей, что мы соседи. И наконец решился спросить,
кто жил в нашем доме. Я робко поинтересовался:
— Не жила ли там некая Виолетта?
Она ответила мне очень туманно, что меня еще больше
обеспокоило. На следующий день я попытался разузнать в
продуктовом магазине какие-нибудь другие подробности.
Мне сказали, что Виолетта находится в санатории для душевнобольных, и дали адрес.
— Я пою не своим голосом, — сказала Кристина с прежним
таинственным видом. — Раньше это огорчило бы меня, но теперь я радуюсь. Я другой человек, возможно, более счастливый, чем я.
Я снова сделал вид, что не слышу ее. Я читал газету.
Признаюсь, выясняя подробности жизни Виолетты, я оставлял без внимания Кристину.
Я отправился в санаторий для душевнобольных, который
находился в Флорес. Там я спросил про Виолетту, и мне дали
адрес Арсении Лопес, ее преподавательницы пения.
Чтобы добраться до Оливос, мне пришлось сесть на поезд
в Ретиро.
Во время поездки мне в глаз попала песчинка, так что, когда я оказался на пороге дома Арсении Лопес, у меня текли
слезы, будто я плакал. Еще с улицы я услышал женские голоса, распевавшие гаммы под аккомпанемент пианино, больше
похожего на шарманку.
В конце коридора показалась высокая, худая, ужасающая
Арсения Лопес с карандашом в руке. Я застенчиво сообщил
ей, что пришел узнать новости о Виолетте.
— Вы муж?
— Нет, я родственник, — ответил я, вытирая глаза платком.
— Вы, должно быть, один из ее бесчисленных поклонников, — сказала она, прищурив глаза и взяв меня за руку. — Вы
пришли, чтобы узнать то, что всем интересно: как прошли
последние дни Виолетты? Садитесь. Если человек умер, не
стоит воображать его чистым, верным и добрым.
— Вы хотите утешить меня, — сказал я.
Сжав мою руку влажной ладонью, она ответила:
— Да. Я хочу вас утешить. Виолетта была не только моей
ученицей, но и моей близкой подругой. Если она и порвала со
мной, то, скорее всего, потому, что раскрыла мне слишком
много секретов, и потому, что больше не могла обманывать
меня. В последние дни, когда я видела ее, она горько сокруша-

[132]
ИЛ 12/2022

лась о своей судьбе. Она умерла от зависти. Без конца она повторяла: “Кто-то украл мою жизнь, но он дорого за это заплатит. У меня больше не будет моего бархатного платья, оно будет у нее; Бруто будет принадлежать ей; мужчины не
переоденутся в женщин, чтобы войти в мой дом, они сделают
это для нее; я потеряю голос и передам его другому недостойному горлу; мы уже не обнимемся с Даниэлем, как в прежние
времена, на мосту Конституции, веря в нашу невозможную
любовь, и не будем, склонившись над железными перилами,
наблюдать за уходящими поездами”.
Арсения Лопес посмотрела мне в глаза и сказала:
— Не расстраивайтесь. Вы найдете еще много других, более преданных женщин. Конечно, она была красивая, но разве красота — это единственное хорошее, что есть в мире?
Не проронив ни слова, в полном ужасе, я вышел из этого
дома, даже не назвав своего имени Арсении Лопес, которая
при прощании попыталась обнять меня, чтобы выразить сочувствие.
С того дня Кристина превратилась — по крайней мере, для
меня — в Виолетту. Я старался следовать за ней всегда и повсюду, чтобы застать в объятиях любовников. Я так отдалился от
нее, что она стала для меня чужой. Одной зимней ночью она
сбежала. Я искал ее до рассвета.
И так и не понял, кто стал жертвой кого в том сахарном
доме, где теперь никто не живет.

Фурия
Моему другу Октавио

В

РЕМЕНАМИ мне кажется, что я до сих пор слышу тот барабан. Как бы мне выбраться из этого дома незамеченным? И если предположить, что я смогу отсюда выйти,
как бы мне отвести мальчика домой? Лучше дождаться, чтобы
кто-нибудь заявил о его пропаже по радио или в газетах. Или
избавиться от него? Это невозможно. Покончить с собой? Это
уже последнее средство. К тому же, как бы я это сделал? А может, сбежать? Куда? Сейчас по коридорам ходят люди. Окна заколочены.
Я тысячу раз задавал себе эти вопросы, пока не обнаружил
перочинный нож, который мальчик держал в руке и время от
времени прятал в карман. Я успокоился, решив, что в крайнем случае смогу перерезать ему вены в ванной, чтобы не запачкать пол. Как только он умрет, я положу его под кровать.

Сильвина Окампо. Фурия

Пока мальчик для виду играл с бахромой покрывала, с ковром и со стулом, я, чтобы не сойти с ума, вытащил из кармана
блокнот и записал все, что произошло со мной с тех пор, как
я познакомился с Уинифред.
[133]
Я встретил ее в Палермо. Теперь я понимаю, что ее глаза ИЛ 12/2022
сверкали, как у гиены. Она напоминала мне одну из фурий.
Она была хрупкой и нервной, как женщины, которые тебе не
нравятся, Октавио. Ее черные тонкие курчавые волосы были
похожи на те, что растут под мышками. Я так и не узнал, какими духами она пользовалась, потому что запах ее тела перебивал аромат из флакончика без этикетки, украшенного амурами, который я мельком увидел у нее в сумке.
Наш первый разговор был коротким:
— Ты не похожа на аргентинку, че.
— Ясное дело. Я филиппинка.
— Ты говоришь по-английски?
— Ясное дело.
— Ты могла бы меня научить?
— Зачем?
— Пригодится.
Она гуляла с ребенком, за которым присматривала, а я — с
учебником по математике или логике под мышкой. Уинифред была не очень молода; я догадался об этом по венам на ее
ногах, просвечивающимся под кожей, на уровне колена, как
синие деревца, и по выраженной припухлости век. Она сказала мне, что ей двадцать.
Мы встречались субботними вечерами. Одно время мы
гуляли, как в первый день: от бюста Данте, что рядом с агуарибаем, до клетки с обезьянами; не сводя глаз с наших запыленных ботинок или кормя котов сырым мясом, мы повторяли один и тот же диалог, расставляя иные акценты, я бы
даже сказал, придавая словам иные смыслы. Мальчик без
конца стучал в барабан. В тот день, когда мы взялись за руки, коты перестали нас занимать: было неудобно разрывать
мясо на кусочки одной рукой. Однажды мы принесли хлеб
для голубей и лебедей: это дало нам повод запечатлеть себя
под мостом, ведущим к острову на озере, обнесенному оградой, которая была испещрена порнографическими надписями. Уинифред вздумалось написать наши имена рядом с
одной из самых непристойных надписей. Я неохотно согласился.
Я влюбился в нее, когда она прочла александрийский стих
(Октавио, это ты научил меня метрике).
— Как часто я вспоминаю свое детство, когда у меня были
крылья ангела.

[134]
ИЛ 12/2022

Чтобы скрыть свое смущение, я посмотрел на ее отражение в воде. Мне казалось, что она плачет.
— У тебя были крылья ангела? — спросил я сентиментальным голосом.
— Они были ватные и очень большие, — ответила она. — И
обрамляли мое лицо. Они были белые, как мех горностая. На
день Богоматери монахини нарядили меня, как ангела, в небесно-голубое платье, вернее тунику. Под нее я надела голубой купальник, а на ноги — туфли, тоже голубые. Мне сделали
кудряшки и приклеили их смолой.
Я обнял ее за талию, но она продолжила говорить:
— На голову мне надели венок из искусственных лилий.
Хотя лилии ведь очень душистые, должно быть, это были туберозы. Да, туберозы. Меня тошнило всю ночь. Я никогда не
забуду тот день. Моей подруге Лавинии, которую в школе ценили не меньше меня, выпала та же честь: ее нарядили, как
ангела, розового ангела (розовый ангел играл не такую важную роль, как небесно-голубой).
(Я вспомнил твои советы, Октавио: не будь рохлей, если
хочешь покорить женщину.)
— Не хочешь присесть? — спросил я, обнимая ее перед
мраморной скамейкой.
— Давай сядем на траву, — ответила она.
Сделав несколько шагов, она плюхнулась на землю.
— Я бы хотел найти четырехлистный клевер... и мне бы хотелось поцеловать тебя.
Она продолжала, словно не слышала, что я сказал:
— Моя подруга Лавиния умерла в тот день: это был самый
счастливый и самый печальный день в моей жизни. Счастливый, потому что мы обе были одеты, как ангелы; печальный,
потому что я навсегда потеряла счастье.
Чтобы я мог прикоснуться к ее слезам, она положила мою
руку на свою щеку.
— Всякий раз, когда я вспоминаю о ней, я плачу, — сказал
она дрожащим голосом. — Тот праздничный день закончился
трагедией. Одно из крыльев Лавинии загорелось от пламени
свечи, которую я держала. Отец Лавинии бросился спасать
свою дочь: он схватил ее, побежал к клиросу, пересек патио и
вбежал в уборную с живым факелом на руках. Когда он погрузил ее в ванную с водой, было уже поздно. Моя подруга Лавиния обуглилась. От ее тела осталось только это кольцо, которое я храню как зеницу ока, — сказала она, показывая мне
маленькое колечко с рубином на безымянном пальце.
— Однажды, пока мы играли, она пообещала, что подарит
мне это кольцо, когда умрет. Конечно, были и те, кто обви-

[135]
ИЛ 12/2022

Сильвина Окампо. Фурия

нил меня в том, что я намеренно подожгла крылья Лавинии.
Но, если говорить честно, я могу похвалиться добрым отношением лишь к одному человеку — к ней. Я посвятила свою
жизнь заботе о ней, я воспитывала ее, исправляла ее недостатки, как настоящая мать. Мы все не без изъяна: Лавиния
была гордой и боязливой. У нее были длинные светлые волосы и очень белая кожа. Однажды, чтобы усмирить ее гордыню, я отрезала ей прядь волос, которую потом тайно хранила
в медальоне; чтобы выровнять прическу, ей пришлось подстричь остальные волосы. В другой раз я облила ее щеки и
шею одеколоном, от которого кожа покрылась пятнами.
Рядом с нами мальчик бил в барабан. Мы сказали ему, чтобы он отошел подальше, но он не послушался.
— А может, нам отнять у него барабан? — нетерпеливо
спросил я.
— У него случится нервный срыв, — ответила Уинифред.
— Смогу ли я когда-нибудь встретиться с тобой без мальчика или без этого барабана?
— Пока что нет, — ответила Уинифред.
Я начал думать, что он был ее сыном, раз она так ему во
всем потакала.
— А мать, его мать за ним не следит? — язвительно спросил я.
— За это мне и платят, — ответила она так, будто я ее оскорбил.
После серии поцелуев, которыми мы обменялись среди
листвы, она продолжила свои откровения, при этом мальчик
не переставал стучать в барабан.
— На Филиппинах есть райские уголки.
— Здесь тоже, — ответил я, полагая, что она говорит о деревьях.
— Райские уголки счастья. В Маниле, где я родилась, окна
домов украшены жемчужницами.
— Украшенные жемчужницами окна делают человека счастливым?
— Жить в райском уголке и есть счастье; но ты знаешь, что
в любой момент может появиться змей, и ждешь. Землетрясения, японское вторжение, смерть Лавинии — все это случилось потом. Хоть я это и предчувствовала. Мои родители всегда ставили рядом с входной дверью блюдце с молоком,
чтобы змеи не заползали внутрь. Однажды ночью они забыли
это сделать. Когда мой отец лег в кровать, он почувствовал
что-то теплое между простынями. Это была змея. Ему пришлось ждать до утра, чтобы застрелить ее. Он не хотел пугать
нас выстрелом. Именно тогда я догадалась обо всем, что произойдет. Это было предчувствие. Я вставала на колени в

[136]
ИЛ 12/2022

школьной часовне и пыталась просить Бога о защите, но мне
мешали мои ноги. Я подгибала их и выпрямляла, сгибала то в
одну, то в другую сторону, но никак не могла найти удобной
позы, чтобы сосредоточиться. Лавиния смотрела на меня с
удивлением; она была очень умной и не понимала, как такого
рода трудности могут помешать общению с Богом. Она была
рассудительной, а я — романтичной. Однажды, бродя с книгой по заросшему ирисами полю, я уснула. Было уже поздно.
Меня разыскивали с фонариками: процессию возглавляла Лавиния. В тех местах ирисы наводят сон — эти цветы действуют, как наркотик. Если бы меня не нашли, то сегодня, это уж
точно, ты бы со мной не разговаривал.
Мальчик, все также барабаня, подсел поближе к нам.
— Почему бы нам не отнять у него барабан и не выбросить
его в озеро? — рискнул заметить я. — Я уже оглох от этого шума.
Уинифред сложила свой красный плащ пополам, пригладила его и продолжила говорить:
— Лавиния плакала по ночам в общей спальне, потому что
боялась животных. Чтобы побороть ее необъяснимые страхи, сначала я засунула ей в кровать живых пауков. Потом подбросила дохлую мышь, которую нашла в саду, а в другой раз
положила жабу. Но как бы я ни старалась, я так и не сумела
ее исправить; наоборот, на какое-то время ее страх даже усилился. Он достиг своего апогея в тот день, когда я пригласила ее к себе домой. Вокруг столика с чайными чашками и пирожными я расставила всех зверей, которых мой отец
поймал на охоте в Африке, а потом забальзамировал: там было два тигра и лев. Лавиния не притронулась ни к пирожным, ни к молоку. Я играла и делала вид, что кормлю зверей.
Она плакала. Я отвела ее к гамакам в саду, чтобы она успокоилась. Она не переставала плакать до самой ночи. Потом я
воспользовалась темнотой, чтобы спрятаться в зарослях.
Страх высушил ее слезы. Она думала, что осталась одна. Гамаки висели в стороне от дома. Она стояла у необтесанной
скамьи и нервно почесывала колени, когда я вылезла из укрытия, вся увешенная банановыми листьями. В темноте я
разглядела ее бледное лицо и струйки крови на расцарапанных коленках. Пытаясь изменить свой голос, я трижды произнесла ее имя: Лавиния, Лавиния, Лавиния — и сжала ее ледяную руку. Она, кажется, потеряла сознание. В ту ночь ей
пришлось положить грелки в ноги и лед на голову. Лавиния
сказала своим родителям, что больше не хочет меня видеть.
Мы, конечно же, помирились. Чтобы это отпраздновать, я
отправилась к ней домой, прихватив пару подарков: шоколадки и аквариум с красной рыбкой; но больше всего ей не

Сильвина Окампо. Фурия

понравилась обезьянка, одетая в зеленое платьице с четырьмя колокольчиками. Родители Лавинии тепло приняли меня
и поблагодарили за подарки, а Лавиния мне даже спасибо не
сказала. Мне кажется, рыбка и обезьянка умерли от голода. А
[137]
шоколад Лавиния вообще не попробовала. Еще одна из ее ИЛ 12/2022
причуд: она боялась есть сладкое, за что ее часто бранили, а
иногда даже насильно засовывали в рот конфеты или шоколадки, которые я ей приносила.
— Не хочешь прогуляться в другом месте? — спросил я,
прерывая ее откровения. — Идет дождь.
— Хорошо, — ответила она, надевая плащ.
Мы пересекли пальмовую аллею и дошли до памятника испанцам. Там мы сели в такси. Я дал водителю адрес. По дороге мы купили мальчику шоколад и хлеб. Этот дом ничем не отличался от других заведений такого рода, разве что был
побольше. В комнате стояли зеркало с позолоченной лепниной и вешалка для одежды, концы которой были сделаны в
форме лебединых шей. Мы спрятали барабан под кровать.
— Что будем делать с мальчишкой? — спросил я, но в ответ
получил лишь объятие, которое завело нас в лабиринт других
объятий. Мы ринулись в него, а потом долго не могли выбраться из темноты туннелей, ослепленные светом сада, где
нам было так хорошо.
— А мальчишка? — снова спросил я, увидев в полутьме, что
от мальчика остались лишь соломенная шляпа и белые перчатки, а его самого нигде нет. — Может, он сидит под кроватью?
— Бродит, наверное, по коридорам.
— А если его кто-нибудь увидит?
— Подумают, что он хозяйский сын.
— Но сюда не пускают с детьми.
— А как же его тогда пропустили?
— Под твоим плащом его было не видно.
Я закрыл глаза и вдохнул духи Уинифред.
— Как жестока ты была с Лавинией, — проговорил я.
— Жестока, жестока? — взвилась она. — Это с другими я жестока. И с тобой буду жестока, — сказала она, кусая мои губы.
— Ты не сможешь.
— Уверен?
— Уверен.
Теперь я понимаю, что она просто хотела искупить свою
вину перед Лавинией, совершая еще большие жестокости в
отношении других людей. Искупление через зло.
Прошло время, и я отправился на поиски ребенка, потому что она меня попросила. Я бродил по коридорам. Никого

[138]
ИЛ 12/2022

не было. Я остановился в патио, куда подъезжали такси с парочками, старающимися скрыть смех, радость, смущение.
Белый кот карабкался по лозе. Мальчик мочился на стену. Я
поднял его на руки и понес, стараясь не попасться никому
на глаза. Войдя в комнату, я ничего не увидел: темнота была
абсолютной. Потом я заметил, что Уинифред не было. От
нее не осталось ничего: ни сумочки, ни перчаток, ни платка
с голубыми инициалами. Я бросился к двери, чтобы попытаться догнать ее в коридоре, но не уловил даже запаха ее духов. Я закрыл дверь и, пока мальчик коварно возился с бахромой покрывала, отыскал его барабан. Я проверил
каждый уголок, где Уинифред могла бы, по рассеянности,
оставить хоть что-то о себе, какой-нибудь знак, который помог бы мне найти ее снова: свой адрес или адрес подруги,
свою фамилию.
Несколько раз я попытался завязать разговор с мальчиком, но от этого было мало толку.
— Не стучи в барабан. Как тебя зовут?
— Синтито.
— Это прозвище, как тебя зовут по-настоящему?
— Синтито.
— А твою няню?
— Нини.
— А фамилия?
— Нет ее.
— Где она живет?
— В маленьком домике.
— Где?
— В маленьком домике.
— Где этот домик?
— Не знаю.
— Если ты мне скажешь, как зовут твою няню, я дам тебе
конфет.
— Дай мне конфет.
— Потом. Как ее зовут?
Синтито продолжал играть с покрывалом, с ковром, со
стулом и с барабанными палочками.
И что мне теперь делать? — думал я, разговаривая с мальчиком.
— Не стучи в барабан. Покатай его, это намного веселее.
— Почему?
— Потому что не надо шуметь.
— А если я хочу.
— Не стучи, говорю тебе.
— Тогда верни мне перочинный ножик.

— Это не игрушка для детей. Ты можешь пораниться.
— Тогда я буду стучать в барабан.
— Если ты дотронешься до барабана, я убью тебя.
Он начал кричать. Я взял его за шею. Попросил его замолчать. Он не хотел меня слушать. Я заткнул ему рот подушкой.
Несколько минут он сопротивлялся, а потом вдруг замер с закрытыми глазами.
Нерешительность — один из моих недостатков. Несколько минут, которые показались мне вечностью, я повторял
один и тот же вопрос: “И что мне теперь делать?”
Сейчас же я лишь жду, когда откроется дверь моей темницы, в которой я до сих пор заперт. Я всегда был таким: чтобы
избежать скандала, я мог совершить преступление.

[139]
ИЛ 12/2022

Гагат
аргентинец. Я пробрался на корабль. В Марселе я добился, чтобы врач подписал справку, подтверждающую, что я невменяемый. Ему это ничего не стоило,
потому что он, возможно, и сам был невменяемый. Таким образом, я смог сойти с корабля, но меня заперли в сумасшедшем доме, а отсюда — я уже и не надеюсь — меня никто не сможет вытащить.
Вот и вся моя история: чтобы не видеть больше свою родную землю, я пробрался на корабль, а за то, что я сбежал с корабля, меня заперли в сумасшедшем доме. Покинув родину и
сбежав с корабля, я думал, что убегаю от своих воспоминаний,
но каждый день я заново переживаю историю своей любви, от
которой мне не спрятаться и не скрыться, — она моя тюрьма.
Говорят, что я влюбился в Аурелию из ненависти к элегантным женщинам, но это неправда. Я любил ее, как не любил ни
одну другую женщину в своей жизни. Аурелия была служанкой; она едва умела писать, едва умела читать. Глаза у нее были черные, а волосы — вороные и прямые, как гривы лошадей.
Как только она заканчивала мыть кастрюли или полы, она
брала в руки карандаш и бумагу и уходила в дальний угол рисовать лошадей. Это было единственное, что она умела рисовать: лошади скачут галопом, прыгают, сидят, лежат; они бывали чалыми и гнедыми, а еще пегими, булаными, вороными,
серыми, белыми; порой она рисовала мелом (когда находила
мел), порой — цветными карандашами, когда кто-нибудь дарил ей карандаши; также она использовала чернила, иногда —
краски. У каждого коня было свое имя: больше всего она любила Гагата, потому что он был черный и строптивый.

Сильвина Окампо. Гагат

Я

[140]
ИЛ 12/2022

Когда по утрам она приносила мне завтрак, до меня сначала доносился ее смех, похожий на ржание, а потом уже, лягая
дверь, она заходила в мою спальню. Я не мог воспитать ее, я
не хотел воспитывать ее. Я влюбился.
Мне пришлось покинуть родительский дом и поселиться с
ней в Часкомусе, на самой окраине деревни. Я боялся, что
бесконечные стены города разрушат наше счастье. Я с радостью продал все свои вещи, свою машину и мебель, чтобы
арендовать крошечное поле, где жил в бедности, ослепленный своей невозможной любовью. На ярмарке я купил несколько коров и табун лошадей, чтобы работать в поле.
Поначалу я был счастлив. У нас не было ни ванной, ни
электричества, ни холодильника, ни чистого постельного белья — но разве это имеет значение? Любовь заменяет собой
все! Аурелия околдовала меня. Ступни у нее были шершавые,
руки всегда красные, а манеры грубые, но мне было все равно, я был ее рабом!
Ей нравилось есть сахар. Я клал себе на ладонь сахарные
кубики, а она хватала их ртом. Ей нравилось, когда ее гладили по голове: я часами ласкал ее.
Иногда я искал ее целый день напролет, но нигде не находил. Как ей удавалось спрятаться на совершенно плоской равнине, где даже деревья не росли? Она возвращалась босая и с
такими спутанными волосами, что ни одна расческа не могла
привести их в порядок. Я предупреждал ее, что вдоль берега,
недалеко от нас, раскинулись крабовые топи.
Порой я заставал ее, когда она разговаривала с лошадьми.
Она, такая молчаливая, болтала с ними без умолку. Они окружали ее, они обожали ее. А она больше всего любила Гагата.
В деревне меня считали идиотом; были и те, кто жалел меня, но их было совсем мало. Мне продавали плохое мясо, а в
магазине пытались дважды брать деньги за одну и ту же покупку, полагая, что я все равно не замечу. Мне было больно
жить в этом враждебном одиночестве.
Мои враги говорили, что я женился на Аурелии, чтобы в
мясной лавке мне давали мясо получше; могу заверить их, что
сделал это лишь для того, чтобы жить достойно. Аурелия развлекалась, целуя конские носы; она вплетала свои волосы в
лошадиные гривы. Эти игры говорили о том, какая она все
еще юная и какое у нее нежное сердце. Она была моей, не в
пример той ужасной элегантной женщине с накрашенными
ногтями, в которую я был влюблен несколько лет назад.
Однажды вечером я застал Аурелию с бродягой: они разговаривали о лошадях. Из их разговора я вообще ничего не понял. Схватив Аурелию за руку, я повел ее домой, не сказав ни

Сны Леопольдины
тех пор, как родилась Леопольдина, женщинам в семье
Япурра давали имена, начинающиеся на букву “л”, а меня, из-за того что я был таким маленьким, прозвали
Чангито.
Людовика и Леонор — самые младшие в семье — каждый
день на закате искали у ручья чуда. Мы ходили к роднику под
названием Агуа-де-ла-Сальвиа. Оставив бутыли у воды, мы са-

С

[141]
ИЛ 12/2022

Сильвина Окампо. Сны Леопольдины

слова. В тот день она нехотя приготовила ужин и так лягнула
дверь, что та сломалась. Я запер ее на ключ и объяснил ей, что
это наказание за то, что она говорила с незнакомцем. Она, кажется, не поняла меня. Пока я ее не простил, она спала.
Чтобы больше она не уходила далеко от дома, я рассказал
ей, какая ужасная смерть постигает людей и животных, увязших в топях и ставших добычей крабов. Она не слушала меня.
Я схватил ее за руку и закричал ей в ухо. Тогда она встала и
вышла из дома с высоко поднятой головой, направляясь к берегу.
— Куда ты идешь? — спросил я.
Она продолжала шагать, даже не посмотрев на меня. Я вцепился ей в платье, а она сопротивлялась, пока платье не порвалось. Я развернул ее к себе и, в отчаянии, ударил. Она встала на
ноги и продолжила свой путь. Я последовал за ней. Когда мы
приблизились к реке, я начал умолять ее не идти дальше, потому что там уже начинались отвратительно пахнущие крабовые
топи. Она продолжала идти. Она шла по узкой тропинке меж
крабовых топей. Я шел за ней. Наши ноги тонули в трясине,
над нами неистово кричали птицы. Вокруг не было видно ни
одного дерева, а тростники закрывали горизонт. Мы добрались до места, где дорога уходила в сторону, и увидели Гагата,
вороного коня, увязшего по брюхо в крабовой топи. Аурелия
на миг остановилась, даже не испугавшись. Решительно, одним махом, она прыгнула в крабовое болото и начала увязать.
Пока она пыталась добраться до коня, я пытался добраться до
нее, чтобы спасти. Я лег и пополз, как ящерица, по хлюпкой
трясине. Я поймал ее за руку и начал тонуть вместе с ней. В какой-то момент у меня промелькнула мысль, что я погибну. Я заглянул ей в глаза — они блестели так, как блестят глаза умирающих, — и увидел в них отражение коня. Тогда я отпустил ее
руку. Скользя, как червяк, по отвратительной поверхности
крабовой топи, я до самого рассвета ждал, когда Аурелия и Гагат наконец утонут. Но для меня это был еще не конец.

[142]
ИЛ 12/2022

дились на камень и смотрели во все глаза, ожидая наступления ночи. Говорили мы всегда об одном.
— Хуан Маманис приедет в Катамарку, — говорила Людовика.
— Ах! Какой же у него красивый велосипед! Он каждый
год совершает паломничество к Деве Марии Долин.
— Ты бы смогла, как Хавьера, дать обет дойти туда пешком?
— У меня слабые ноги.
— Вот если бы у нас была такая Дева Мария!
— Хуан Маманис не поедет в Катамарку.
— Ну и что? Я только из-за Девы Марии грущу.
Я никогда не мог усидеть на месте; они знали мои привычки. “Брось его, Чангито, — говорила мне Людовика, — эти пауки ядовитые”, или “Чангито, не делай этого. Не писай в родник”.
Кто-то сказал им — должно быть, целительница, — что по
вечерам в расщелине между камнями сияет свет, а на берегу
ручья появляется тень.
— В один прекрасный день мы найдем ее, — говорила Леонор. — Она будет похожа на Деву Долин.
— Может, это чья-то неприкаянная душа, — ответила ей
Людовика. — Я особо не мечтаю. — Она опустила ноги в ручей, обрызгав мне глаза и уши. Я задрожал.
— Что же ты будешь делать, Чангито, когда выпадет снег и
все деревья и земля станут белыми? Ты и носа из дома не высунешь, да? Если даже от теплой воды ты дрожишь, как звезда.
— Если мы обнаружим новую Деву Марию, о нас напишут
в газетах. Скажут так: “Двум девочкам из Чакибиле явилась
новая Дева Мария. Высокое начальство поедет засвидетельствовать сей акт”. Для статуи построят освещенный грот, а
потом возведут базилику. Я уже представляю себе, какой будет Дева Мария Чакибильская: чернявая, в пунцовом одеянии, украшенном зеркальцами, и в синей мантии с золотой
каймой.
— А мне все равно, пусть хоть носит такую же, как у нас,
юбку и платок на голове, лишь бы дарила нам подарки.
— Богоматери не дарят подарки и не одеваются, как мы.
— Ты всегда хочешь быть правой.
— Что есть, то есть.
— Для тебя и молчание — знак несогласия, — заметила Леонор, поглаживая меня по голове.
Внезапно наступила ночь, она пахла мятой и дождем.
Людовика и Леонор наполнили бутыли, напились воды и
пошли в сторону дома. По дороге они остановились погово-

[143]
ИЛ 12/2022

Сильвина Окампо. Сны Леопольдины

рить со стариком, который нес суму за плечами. Разговор зашел о долгожданном чуде. Они рассказали, что по ночам видение призывает их к себе. Старичок отвечал:
— Это, должно быть, лис поет. К чему искать чудес за порогом, когда у вас есть Леопольдина, которая творит чудеса во
сне.
Людовика и Леонор задумались.
Леопольдина сидела на кухне на маленьком плетеном
стульчике с высокой спинкой и курила. Она была настолько
старая, что походила на закорючку: ни глаз, ни рта не видно.
Она пахла землей, травой, сухими листьями, но никак не человеком. Она знала с точностью барометра, когда будет гроза, а когда — солнце; и раньше меня чуяла хищника, спускавшегося с холма, чтобы поживиться козлятами и свернуть
шеи жеребятам. Хотя она вот уже тридцать лет как не выходила из дома, она помнила не хуже птиц, в какой долине и у
какого ручья растут грецкие орехи, инжир, спелые персики;
и даже лесной козодой, что поет унылые песни и прячется,
подобно лисам, от людей, клевал однажды с рук Леопольдины размоченные в молоке сухари, должно быть, приняв ее за
куст.
Сидя на плетеном стульчике, Леопольдина видела сны.
Иногда, проснувшись, она находила у себя на юбке или на полу вещи, которые ей приснились, но сны ее были такими
скромными, такими бедными — сны о колючках, сны о камнях, сны о ветках, сны о перышках, — что никто не удивлялся
чуду.
— Что тебе снилось, Леопольдина? — спросила в тот вечер
Леонор, входя в дом.
— Мне приснилось, что я иду вдоль сухого ручья и собираю круглые камешки. Вот один из них, — сказала Леопольдина своим тоненьким голосом.
— А как ты заполучила этот камешек?
— Просто смотрела на него, — ответила она.
На следующий день Леонор и Людовика не ждали, как в
другие вечера, наступления ночи у родника, в надежде лицезреть чудо. Они вернулись домой торопливым шагом.
— Что тебе снилось, Леопольдина? — спросила Людовика.
— Перья ушастой горлицы, которые падали на землю. Вот
одно из них, — добавила Леопольдина, показывая ей перышко.
— Скажи, Леопольдина, почему тебе не снятся какие-нибудь другие вещи? — продолжала Людовика с нетерпением.
— Внученька, что же ты хочешь, чтобы я увидела во сне?
— Драгоценные камни, кольца, ожерелья, браслеты. Чтото полезное. Автомобили, например.

[144]
ИЛ 12/2022

— Внученька, я не знаю.
— Чего ты не знаешь?
— Что это за штуки. Я прожила на свете уже сто двадцать
лет и всегда была очень бедной.
— Пришло время разбогатеть. Ты можешь принести богатство в этот дом.
Все следующие дни Леонор и Людовика сидели рядом с
Леопольдиной и смотрели, как она спит. Время от времени
они будили ее.
— Что тебе снилось? — спрашивали они. — Что тебе снилось?
Иногда она отвечала, что ей снились перышки, иногда —
камешки, а иногда — травы, ветки или лягушки. Бывали дни,
когда Людовика и Леонор не могли скрыть раздражения или
же возмущались, но нежно, чтобы разжалобить Леопольдину,
но она не была хозяйкой своих снов: в конце концов Леонор
и Людовика так ей надоели, что Леопольдина уже и заснуть
не могла. Тогда они решили накормить ее чем-нибудь неудобоваримым.
— От тяжелого желудка всегда спать хочется, — сказала
Людовика, помешивая темное жаркое с аппетитным запахом.
Леопольдина все съела, но заснуть — не заснула.
— Давай дадим ей вина, — предложила Людовика. — Глинтвейна.
Леопольдина все выпила, но заснуть не смогла.
Леонор — более дальновидная из сестер — отправилась к
целительнице, чтобы попросить у нее снотворных трав. Целительница жила вдали от всех. Нам пришлось идти через ЛаСьенагу, и одна наша мулица завязла в трясине. Травы, которые раздобыла Леонор, тоже не помогли. Несколько дней
обсуждали Людовика и Леонор, куда им следует отправиться
за доктором — в Тафи-дель-Валье или в Амаичу.
— Если мы поедем в Амаичу, то привезем винограду, — сказала Леонор Леопольдине в утешение и рассмеялась. — Хотя
сейчас не сезон.
— А если поедем в Тафи-дель-Валье — привезем сыру с сыроварни Чурки, — сказала Людовика.
— Вы возьмете с собой Чангито, чтобы он прогулялся? —
отозвалась Леопольдина, как будто ей не нравились ни сыр,
ни виноград.
Мы отправились в Тафи-дель-Валье. Верхом на лошадях
мы медленно и осторожно пересекли Ла-Сьенагу, где погибла
мулица. Оказавшись в городе, мы нашли больницу, где Леонор стала искать доктора. Мы ждали ее в патио. Пока Леонор
разговаривала с доктором, мы успели прогуляться по городу;

[145]
ИЛ 12/2022

Сильвина Окампо. Сны Леопольдины

когда мы вернулись, Леонор уже ждала нас на пороге больницы со свертком в руке. В пакете лежали лекарство, шприц и
игла. Леонор умела делать уколы: одна знакомая медсестра
тренировала ее на апельсинах и яблоках. Мы переночевали в
Тафи-дель-Валье и с утра пораньше отправились обратно.
Увидев нас, Леопольдина сказала, что очень устала, как если бы сама вернулась из дальнего путешествия, и заснула
впервые после двадцати дней бессонницы.
— Вот бандитка, — сказала Людовика. — Уснула, а о нас не
подумала.
Увидев, что она просыпается, они накинулись на нее с расспросами:
— Что тебе снилось? Ты должна рассказать нам, что тебе
приснилось.
Леопольдина пробормотала что-то невнятное. Людовика
тряхнула ее за руку.
— Если ты не расскажешь нам, что тебе приснилось, Леонор сделает тебе укол, — добавила она и показала ей шприц с
иглой.
— Мне приснилось, что собака пишет обо мне историю,
вот она, — сказала Леопольдина, протягивая нам несколько
листов мятой и грязной бумаги. — Может, вы прочтете мне
ее, внученьки, чтобы я могла послушать?
— Неужели так трудно увидеть во сне что-то более важное? — возмутилась Леонор, бросая на пол листы. Затем она
принесла огромную книгу, пахнущую кошачьей мочой, с
цветными иллюстрациями, которую ей одолжила учительница. Внимательно пролистав ее, она выбрала несколько страниц и начала показывать их Леопольдине, обводя пальцем
разные предметы.
— Автомобили, — она перелистнула страницу, — ожерелья, — еще перелистнула, — браслеты, — а теперь стала дуть, —
драгоценности, — смочила большой палец слюной, — часы, —
страницы бежали между ее пальцами. — Вот что тебе должно
сниться, а не весь этот мусор.
Именно тогда я заговорил с тобой, Леопольдина, но ты
меня не услышала, потому что снова уснула, и что-то проскользнуло между твоим прошлым и настоящим сном.
— Ты помнишь моих предков? Если ты воскресишь их в памяти — пузатых, задиристых, вспыльчивых и трепетных, как
я, — то вспомнишь и самые роскошные вещи, которые видела
в жизни: позолоченный медальон с прядью волос внутри, который тебе подарили на свадьбу; камни из ожерелья твоей матери, которое украла твоя невестка; сундучок, полный кулонов с
аквамаринами; швейную машинку; часы; экипаж с лошадьми,

[146]
ИЛ 12/2022

ставшими совсем ручными от старости. Невероятно, но все
это существовало. Помнишь, как в Тафи-дель-Валье ты купила
в том ослепительном магазине брошку с головой собаки, похожей на меня, которая была выгравирована на камне? Только я
могу напомнить тебе обо всем, ведь именно я согревал твою
грудь, чтобы вылечить от астмы.
— Если ты не уснешь, мы сделаем тебе укол, — пригрозила
Людовика.
В ужасе Леопольдина снова заснула. Плетеный стул, покачиваясь, издавал странные звуки.
— Это воры? — спросила Леонор. — Луна скрылась.
— Должно быть, духи, — ответила Людовика.
Знала ли она, почему я плакал? Потому что чувствовал
приближение ветра сонда.
Ни Леонор, ни Людовика не слышали его за своими голосами, в которых звенело то ли отчаяние, то ли надежда:
— Что тебе снилось? Что тебе снилось?
На этот раз Леопольдина не ответила им, она вышла на
улицу и позвала меня:
— Пойдем, Чангито, пора.
В это самое мгновение подул ветер сонда. Люди всегда
знают о его приближении: небо становится слишком голубым, солнце — бледным и резким, издалека доносится угрожающий шум моря (которое я никогда не видел). В этот же
раз сонда налетел внезапно, как молния, смел патио, загнал
листья и ветки в расщелины холмов, обезглавил зверят, прятавшихся между камней, уничтожил посевы и вихрем поднял
в воздух Леопольдину и меня, ее собаку пила1 по кличке Чангито, который записал эту историю в предпоследнем сне своей хозяйки.

Молитва

Л

АУРА молилась в церкви:
Господи, неужели Ты не вознаградишь за добрые деяния рабу Твою? Я понимаю, что иногда была не очень
хорошей. Я нетерпелива и, бывает, лгу. Мне не хватает милосердия, но я всегда стараюсь получить Твое прощение. Разве
я часами не стояла на коленях на полу в своей комнате перед
изображением одной из Твоих дев? Этот ужасный ребенок,
которого я спрятала в своем доме, чтобы спасти от людей, хо-

1. Аргентинская порода голой собаки.

[147]
ИЛ 12/2022

Сильвина Окампо. Молитва

тевших линчевать его, неужто он не принесет мне никакого
искупления? У меня нет детей, я сирота, я не люблю своего
мужа, Ты это прекрасно знаешь. Я ничего от Тебя не скрываю. Мои родители выдали меня замуж, как отдают в школу
или кладут в больницу. Я послушалась их, потому что думала,
что все будет хорошо. Я не скрываю от Тебя: нельзя любить
по велению, и даже если бы Ты сам приказал мне любить моего мужа, я не смогла бы подчиниться Тебе, если только Ты не
внушишь мне любовь, которой у меня нет. Когда он обнимает
меня, мне хочется убежать, спрятаться в лесу (с самого детства я всегда представляю себя в огромном заснеженном лесу,
где я прячусь от своего несчастья); он говорит мне: Какая ты
холодная... как мрамор.
А мне больше по душе уродливый кассир, который иногда
дарит мне билеты в партер, чтобы я посмотрела кино с сестренкой, или тот довольно противный продавец из обувного
магазина, что ласкает мою ногу между своих, когда подбирает
мне туфли; или белокурый каменщик, которого я встречаю на
пересечении проспекта 9 Июля и Корриентес, совсем рядом
с домом моей любимой ученицы, и который так мне нравится, с черными глазами, тот, кто обедает, сидя на земле, хлебом, луком и мясом с виноградом, тот, кто спрашивает меня:
Вы замужем? — и, не дожидаясь моего ответа, говорит: Как
жаль.
Тот, кто провел меня через строительные леса, чтобы показать квартиру, в которую должны были заселиться новобрачные.
Я четыре раза была в той недостроенной квартире. В первый раз это случилось утром; рабочие укладывали кирпичную
стену, разделяющую комнаты. Я присела на деревянные бруски. Это был дом моей мечты! Каменщик (которого зовут Ансельмо) отвел меня в самую верхнюю часть дома, чтобы я могла полюбоваться видом. Ты знаешь, что Твоя раба не хотела
задерживаться на стройке допоздна и что, подвернув лодыжку,
она вынуждена была помимо воли своей находиться столько
времени среди мужчин и ждать, пока не пройдет боль. Второй
раз я пришла после обеда. Они ставили стекла, а я разыскивала позабытый кошелек. Ансельмо хотел показать мне террасу.
Когда мы спустились обратно, было уже шесть часов вечера и
все остальные рабочие ушли. Проходя мимо стены, я испачкала известью руку и щеку. Ансельмо, даже не спрашивая моего
разрешения, стер пятна своим платком. Я увидела, что глаза у
него голубые, а губы очень розовые. Наверное, я смотрела на
него слишком долго, поэтому он сказал мне:
— Какие у вас глаза!

[148]
ИЛ 12/2022

Мы спустились по лесам, держась за руки. Он сказал мне,
чтобы я пришла на следующий день в восемь вечера, потому
что один из его товарищей будет играть на аккордеоне, а жена
другого принесет вино. Ты знаешь, Господи, что я пошла на
эту жертву только чтобы не обидеть его. Когда я пришла, товарищ Ансельмо играл на аккордеоне. Остальные сидели вокруг
бутылок, при свете фонаря. Женщина принесла в корзине стаканы, и мы выпили. Я ушла раньше остальных. Ансельмо довел
меня с фонарем в руках до выхода. Он хотел пройти со мной
еще несколько кварталов. Я ему не разрешила.
— Вы вернетесь? — спросил он меня, прощаясь. — Вы еще
не видели мозаики.
— Какой мозаики? — сказала я, смеясь.
— Той, что в ванной, — ответил он, словно целуя меня. —
Возвращайтесь, они приедут завтра.
— Кто?
— Молодожены. Мы можем подсмотреть за ними.
— Я не привыкла подсматривать.
— Я покажу вам светящуюся вывеску — туфли с крылышками. Вы когда-нибудь такое видели?
— Никогда.
— Завтра я покажу вам.
— Ладно.
— Вы придете?
— Да, — ответила я и ушла.
В третий раз в здании никого не было. За деревянной оградой горел костер; на камнях стоял котелок.
— Сегодня я подменяю ночного сторожа, — сказал он, увидев меня.
— А молодожены?
— Ушли. Поднимемся посмотреть на светящуюся вывеску? — спросил он меня.
— Хорошо, — ответила я, скрывая волнение.
Господи, я не знала, что ждет меня на том седьмом этаже.
Мы начали подниматься. Я думала, что сердце мое колотится
оттого, что мне пришлось преодолеть столько ступенек, а не
потому, что я была совсем одна в этом здании и с этим мужчиной. Когда мы оказались наверху, на террасе, я была рада увидеть светящуюся вывеску. В воздухе порхали подсвеченные
крылатые туфли. Мне было страшно. Перила еще не установили, и я попятилась в спальню. Ансельмо взял меня за талию.
— Не упадите, — сказала он и добавил: — Здесь они поставят постель. Это так приятно — пожениться и иметь гнездышко, правда?

[149]
ИЛ 12/2022

Сильвина Окампо. Молитва

Произнеся эти слова, он уселся на пол рядом с небольшим
чемоданчиком и связкой одежды.
— Хотите посмотреть фотографии? Садитесь.
Он положил на пол газету, чтобы я могла присесть. И я села. Открыв чемоданчик, он достал оттуда, Господи помилуй,
конверт, а из конверта несколько фотографий.
— Это моя мать, — сказал он, придвинувшись ко мне. — Видишь, какая она была красивая? — Он начал обращаться ко мне
на “ты”. — А это моя сестра, — сказал он, подув мне на лицо.
Он прижал меня к стене и начал обнимать, не давая вздохнуть. Боже, Ты знаешь, что я безуспешно пыталась вырваться
из его объятий. Ты знаешь, как я притворялась, что мне больно, чтобы он образумился. Ты знаешь, что ушла я в слезах. Я
ничего от Тебя не скрываю. Домой я вернулась в рваном платье, но несмотря на все это, мне пришлось снова встретиться
с ним на следующий день, когда я пошла искать кошелек, который всегда где-то теряю. Я ничего от Тебя не скрываю. Я
понимаю, что не добродетельна, но много ли добродетельных женщин Ты знаешь? Я не из тех, кто ходит по воскресеньям на реку в очень узких панталонах и с полуголой грудью наружу. Конечно, мой муж был бы против таких
выходок, но иногда я могла бы воспользоваться его невнимательностью, чтобы сделать все по-своему. Я не виновата, что
мужчины смотрят на меня: они видят во мне девчонку. Я молодая, это правда, но им нравится не это. На Росауру и Клару,
когда они идут по улице, никто не заглядывается: я уверена,
что и летом они не слышат комплиментов. Даже непристойных, которые так легко получить. Я хорошенькая, разве это
грех? Хуже быть злой. С тех пор как я вышла замуж за Альберто, я живу в Авельянеде, на этой темной улице. Ты прекрасно
знаешь, что она не вымощена и что вечером, по дороге домой, я все время рискую подвернуть лодыжку, когда надеваю
высокий каблук. В дождливые дни я натягиваю на себя давно
уже порванные резиновые сапоги и плащ, похожий на мешок, чтобы добраться до работы. Ну конечно, сейчас мешки — последний крик моды. Я учительница фортепиано и могла бы стать великой пианисткой, если бы не мой муж,
который был против, и отсутствие у меня какого-либо тщеславия. Иногда, когда к нам домой приходят гости, он настаивает, чтобы я сыграла танго или джаз. Чувствуя себя униженной, я повинуюсь и нехотя сажусь за фортепьяно, поскольку
знаю, что ему это нравится. В моей жизни нет радости. Каждый день, кроме праздников и суббот, я прохожу по улице Испании в одно и то же время, чтобы добраться до дома одной
из моих учениц. На пустынном отрезке грунтовой дороги с

[150]
ИЛ 12/2022

канавами, где я столько раз думала о Тебе, дней двадцать тому
назад (которые мне кажутся вечностью), я увидела пятерых
играющих мальчишек. Я рассеянно наблюдала, как они резвятся в грязи на краю канавы, будто ненастоящие. Двое из
них дрались: один отнял у другого желто-голубого воздушного змея, которого тот прижимал к груди. Тогда второй мальчик столкнул первого в канаву, схватил за шею и опустил головой в воду. Какое-то время они боролись: один старался
утопить, другой — вырваться. На поверхности мутной воды
показались пузыри, так бывает, когда погружаешь в жидкость
пустую бутылку и она делает буль-буль-буль. Не ослабляя хватки, мальчик вцепился в свою жертву, а у того уже не было сил
защищаться. Товарищи аплодировали. Минуты иногда кажутся или очень длинными, или очень короткими. Я смотрела на
эту сцену, как в кино, даже не думая, что могла бы вмешаться.
Когда мальчик отпустил голову противника, тот тихо погрузился в грязь. Тогда все бросились врассыпную. Дети убежали. Я поняла, что стала свидетельницей преступления, преступления, которое казалось невинной игрой. Дети бегом
вернулись по домам и объявили, что Клаудио Эррера убил
Амансио Араоса. Я вытащила Амансио из канавы. Вот тогдато местные женщины и мужчины, вооруженные палками и
арматурой, хотели линчевать Клаудио Эрреру. Мать Клаудио,
которая очень любит меня, в слезах попросила спрятать сына у меня дома, что я, по доброй воле, и сделала, после того
как уложила покойничка на кровать, где его закутали в саван.
Мой дом находится вдали от того места, где живут родители
Амансио Араоса, и это облегчило задачу. Во время погребения люди не оплакивали Амансио, а проклинали Клаудио. Обходя с гробом квартал, они останавливались у каждой двери и
выкрикивали оскорбления в адрес Клаудио Эрреры, чтобы
все узнали о совершенном им преступлении. Они были так
возбуждены, что даже казались счастливыми. Женщины расхваливали яркие цветы, которыми был украшен белый гроб
Амансио. Несколько детей, не состоявших в родстве с покойником, присоединились к процессии от скуки: они шумели и
смеялись, волоча за собой палки по булыжникам. Кажется,
никто не плакал, потому что у возмущения нет слез. Только
одна старуха, нищенка Кармен, всхлипывала, потому что не
понимала, что произошло. Боже мой, как мало великолепия
и как мало роскоши было в этих похоронах. Клаудио Эррере
восемь лет. Невозможно понять, в какой мере осознает он
свое преступление. Я забочусь о нем, как мать. Не знаю, почему я чувствую себя такой счастливой. Я превратила свою маленькую гостиную в спальню — там я его поселила; в задней

[151]
ИЛ 12/2022

Сильвина Окампо. Молитва

части дома, где раньше был курятник, я поставила ему качели
и гамак; я купила ему ведро и лопату, чтобы он мог разбить небольшой сад и заботиться о растениях. Клаудио любит меня
или, по крайней мере, ведет себя так, будто любит. Он слушается меня больше, чем собственную мать. Я запретила ему показываться на балконах и на крыше дома. Я запретила ему отвечать на телефонные звонки. Он ни разу меня не ослушался.
Он помогает мне мыть посуду после ужина. Он моет и чистит
овощи, подметает по утрам патио. Мне не на что жаловаться;
хотя, возможно, под влиянием соседей, я начинаю видеть в
нем преступника. Я уверена, Господи, что он разными способами пытался убить Хасмин. Сначала я заметила, что он положил яд от тараканов в миску, куда мы кладем ей еду; затем он
попытался утопить ее под краном и в ведре для мытья патио.
Я знаю, что он уже несколько дней не давал ей воды, а если и
давал, то смешанную с чернилами, от которой Хасмин отказалась, залаяв. Я думаю, что диарея у нее началась от какой-то
дьявольской смеси, которую он добавил ей в мясо. Я поговорила с врачом, я всегда хожу к ней за советом. Она знает, что
у меня в аптечке много лекарств, в том числе успокоительных. В последний раз она сказала мне:
— Дорогая, закрывай аптечку на ключ. Детская преступность опасна. Дети используют любые средства для достижения своих целей. Они изучают энциклопедии. От них ничто
не ускользает. Они все знают. Он может отравить твоего мужа, на которого, как ты мне сказала, держит зуб.
Я ответила ей:
— Чтобы человек снова стал хорошим, нужно доверять ему.
Если Клаудио заподозрит, что я ему не доверяю, он натворит
ужасных дел. Я уже рассказала ему про все пузырьки и показала те, что с красной этикеткой, на которых написано “ЯД”.
Господи Боже, я не запираю аптечку на ключ и делаю это
нарочно, чтобы Клаудио научился подавлять свои инстинкты, если он действительно преступник. Однажды вечером, за
ужином, мой муж отправил его на чердак за ящиком, в котором хранятся плотницкие инструменты. Мой муж увлекается
столярным делом. Поскольку мальчик все никак не возвращался, муж поднялся на чердак, чтобы понаблюдать за ним.
Клаудио, по словам моего мужа, сидел на полу и играл с инструментами, протыкая крышку полированного деревянного
ящика, которым так дорожил мой муж. Возмутившись, он там
же на месте устроил ему взбучку. А потом за ухо притащил его
к столу. У моего мужа нет воображения. Как он мог подвергнуть наказанию — которое и меня бы свело с ума от ярости —
ребенка, которого мы считаем ненормальным? Мы продол-

[152]
ИЛ 12/2022

жили ужинать в тишине. Клаудио, как обычно, пожелал нам
“спокойной ночи”, а когда мы остались одни, муж сказал мне:
— Если это чудовище не исчезнет в ближайшее время из
дома — я погибну.
— Какой ты нетерпеливый! — ответила я ему. — Я делаю
доброе дело. И ты должен это понимать.
А чтобы произвести на него впечатление, я упомянула
Твое имя. Перед сном мы принимаем снотворное из пузырька в аптечке, потому что оба страдаем бессонницей: он не
спит допоздна и шуршит то книгой или газетой, когда читает,
то пачкой сигарет, когда закуривает, а я слушаю его и жду, когда он наконец уснет, а сама боюсь, что не засну. Мой муж так
же, как и врач, говорил мне, чтобы я запирала аптечку на
ключ. Я не придала его словам значения и как повторяла, так
и буду повторять: нет средства лучше, чем доверие. Мой муж
так не считает. В последние дни он стал таким мнительным.
Он говорит, что кофе странный на вкус и голова от него начинает кружиться, чего раньше никогда не случалось. Когда
муж дома, я закрываю аптечку на ключ, чтобы его успокоить.
А потом снова открываю. Многие из моих друзей не приходят ко мне в гости: я не могу принять их, потому что никто не
знает о моем секрете, кроме врача и, конечно, Тебя, Господи,
ведь Ты всеведущий. Но мне не грустно. Я знаю, что однажды
мне за все воздастся, и в тот день я снова почувствую себя счастливой, как в ту пору, когда была не замужем и жила рядом с
садами Палермо, в маленьком домике, который существует
теперь только в моей памяти. Как странно, Боже милостивый, я себя сегодня чувствую. Мне хочется остаться в этой
церкви навсегда, и можно даже сказать, что я это предвидела,
потому что положила в сумочку пару конфет, чтобы не упасть
в обморок от голода. Уже прошел час обеда, а у меня с семи утра не было ни крошки во рту. Ты же не обидишься, Господи,
если я съем одну конфетку. Я не сластена; Ты ведь знаешь,
что я страдаю малокровием, а шоколад меня бодрит. Не знаю,
почему я боюсь, что дома что-то стряслось: у меня дурные
предчувствия. Эти сеньоры в лохмотьях и в черных шляпах с
перьями, и священник, который вошел в исповедальню,
предвещают неладное. Кто-нибудь когда-нибудь прятался в
Твоих исповедальнях? Идеальное место для ребенка. А разве
я сейчас не похожа на ребенка? Когда священник и сеньоры в
перьях выйдут, я открою дверцу исповедальни и заберусь
внутрь. Я не буду исповедоваться священнику, я исповедуюсь
Тебе. И всю ночь я проведу вместе с Тобой. Господи, я знаю,
что Ты вознаградишь рабу Твою за добрые деяния.

Из номера в номер

Андрес Неуман
Странник века
Роман1
Перевод Ольги Кулагиной

Стоя перед письменным столом, господин Готлиб заканчивал ревизию приданого: семейные драгоценности, заморские веера, кожаные перчатки, тонкие щеточки, флаконы c ароматической водой,
дорогие морские губки, массивные бонбоньерки. После каждой паузы между пунктами списка Софи произносила “да” или “точно”, а ее
отец бурчал что-то вроде “все верно”, и подсчеты продолжались.
Как только инвентаризация закончилась, лицо господина Готлиба приобрело торжественное выражение. Он отложил в сторону
дымившуюся трубку, одернул жилет и вытянулся в струнку, как генерал, готовый исполнить порученную миссию. Затем он предложил дочери руку и провел ее сквозь стужу длинного коридора. Софи догадалась, что они идут в его комнаты, куда она не заходила
уже много лет.
Дорожка света рассекала комнату от массивных окон до задней
стены; все остальное тонуло в полумраке. Медленно, чеканя каждый шаг, господин Готлиб подошел к огромному шкафу из красного дерева. Дважды повернул ключ, открыл неповоротливый замок,
трижды вздохнул, бормоча имя дочери на каждом вздохе. Затем погрузил руки в недра шкафа и извлек оттуда что-то длинное и ослепительное. Софи узнала подвенечное платье матери. Оно казалось
невероятно легким. Словно сотканным из света. Софи смотрела на
протянутый ей свадебный наряд: ласкающая, шелковистая ткань,
небольшая вставка органзы на талии, облако тюля вокруг юбки. Положив платье на руки дочери и словно уступая место невидимому
танцору, господин Готлиб произнес: тот самый белый цвет, который так любила твоя мать, цвет яичного белка, по-настоящему белый, самый чистый из всех, тот, что олицетворяет чистое сердце.
Ах!, если бы она сейчас могла быть с нами! Девочка, девочка моя,
скоро ли у меня будут внуки? Я так жалею, что ты едва успела познакомиться со своими дедушками и бабушками. И не хочу, чтобы и

1. Окончание. Начало см. в “ИЛ”, 2022, № 7—11.

[153]
ИЛ 12/2022

[154]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

с моими внуками вышло так же. Но подожди-ка, дочка! Нужно проверить, годится ли оно тебе.
Через четверть часа Софи снова появилась в комнате отца, уже
в подвенечном платье. Как только она его надела, сразу стало ясно,
что оно ей впору. Разве что сзади немного давили три перламутровые пуговки. Да еще позолоченный бант на груди оказался, возможно, на сантиметр-два ниже идеальной линии. Но размер, несомненно, подходил. Эльза помогла хозяйке справиться с устаревшей
моделью корсета, который подтянул ее фигуру и приподнял грудь,
оставляя на виду ровно столько, сколько полагалось. Затем Софи
надела шелковые чулки с вышивкой и украшенные лентами туфли.
Взглянув на себя перед уходом в зеркало, она почувствовала нечто
вроде укола иглой в спину.
Увидев дочь в подвенечном платье, господин Готлиб не произнес ни звука. Он молча замер и смотрел на нее, смотрел сквозь нее,
как приглядываются близорукие, как прислушиваются слепцы. Он
увяз где-то в прошлом, не здесь, но вдруг глаза его с потемневшими
зрачками расширились, рот приоткрылся, и он запоздало сказал:
Идеально, любовь моя, идеально.
Уже давно, с самого детства, Софи не слышала, чтобы отец называл ее “любовь моя”.
Затем господин Готлиб произнес: Подойди ко мне, дочка, подойди поближе, любовь моя.
Софи подошла. Она остановилась в двух шагах от отца. Не шевелясь, позволила ему себя обнять.
Плечи у тебя, сказал ее отец, как у твоей матери.
Софи стало не по себе. В этой комнате нечем было дышать.
Подвенечное платье давило на талию. Так же, как руки отца.
И талия у тебя, сказал ее отец, как у твоей матери.
Белое платье целиком отражалось в зеркальной секции шкафа.
И кожа у тебя, продолжал ее отец, как у твоей матери.
Воздух, платье, зеркало.
Словно выныривая из колодца, Софи отпрянула, оттолкнувшись от него руками.
Но я и моя мать — это не одно и то же, сказала она.
Губы господина Готлиба снова скрылись за усами. Черты лица
разгладились. Зрачки пришли в норму.
Доченька, пробормотал он, ты так молода, ты еще так молода!
(не огорчайтесь, отец, ответила Софи, в вас тоже сохранилась молодость), нет, во мне ее уже нет (ну что вы, отец!, возразила она),
дело не только в годах, дорогая, дело в пережитом, понимаешь?, у
тебя впереди еще много лет молодости, потому что, как бы это сказать?, в тебе живо ощущение собственной целостности, и я вижу,
что ты стремишься его сохранить. Но едва человек его утрачивает,
это ощущение целостности, так сразу вступает в свой истинный
возраст, и молодости приходит конец... не знаю, понятно ли я говорю. Ах, ты ведь мне так дорога!

Вскоре в дверь постучал слуга Руди. На Оленьей улице Софи
поджидала карета.
Что-то не так, дорогая?, спросил Руди, стряхивая пальцем
крошки табака с бархатного камзола. У меня?, встрепенулась Софи, нет, все хорошо!, а что? Да так, ничего, ответил Руди, источая
цитрусовый аромат, я просто довольно долго пытаюсь обсудить с
тобой свадебное меню, но ты почти не отвечаешь. А!, воскликнула
она, но ведь известно, как мало меня интересуют такие мелочи,
право!, реши лучше сам! Мало интересуют?, уточнил он, или полностью безразличны? Послушай!, вздохнула она, ну какая тут, собственно, разница? Кучер!, крикнул Руди, три раза стукнув в потолок, останови-ка здесь!

[155]
ИЛ 12/2022

Выехав за ворота особняка на рутинную прогулку в карете, в нескольких метрах от пересечения с Крайней аллеей, на правой стороне Королевской улицы, Руди увидел его. Прохлаждавшегося в
своем подстрекательском берете, в безвкусном сюртуке с неаккуратно повязанным шейным платком, этой своей раздражающей походкой, то ли расслабленной, то ли вызывающей, одновременно
небрежной и продуманной, напоминавшей его лохматые патлы:
вроде бы он сам по себе, но ни на минуту не забывает о том, что на
него смотрят. Увидев его через стекло, Руди едва не потерял самообладание и сделал глубокий вдох, чтобы немного успокоиться. Затем три раза размеренно стукнул в потолок, не стал сопротивляться тряскому торможению и проехался ягодицами по суконному
сиденью. Затем подождал, пока кучер распахнет перед ним дверцу,
изящно изогнул бедро и перенес ногу на раскладную подножку. Нажал на ступеньку, скрипнул лаковой кожей, откинул мощный торс,
чтоб скомпенсировать наклон кареты, и дотянулся до тротуара, не
замарав панталон. Он нагнал Ханса, некоторое время шел за ним

Андрес Неуман. Странник века

Не останавливайся, стонала она или только так думала. Но Ханс замер, словно вдруг о чем-то вспомнил. О чем-то, что уносило его
прочь из этой комнаты и одновременно позволяло отчетливо ее
видеть. Они находились в ней. Он видел себя. Она тоже видела.
Их обоих, лежавших поперек кровати (он на боку, ноги под ее
ногами), вдруг посетило одно и то же виденье, одно и то же, хотя
они этого не знали. Они видели два торса, погружавшиеся в воду буквой L, словно застигнутых врасплох во время полового акта с собственным отражением, во время попытки овладеть своим отражением и одновременно от него обособиться. Словно в своем
противонаправленном натиске ни один из двоих не чувствовал уже
собственного тела и не мог понять: они вдвоем или каждый сам по
себе? Словно ни один из них не мог расшифровать другого, вглядываясь в него, вглядываясь в себя, отдаваясь друг другу. И когда оба
они, дрожа, вскрикнули, видение исчезло. Вода сомкнулась. Ртуть
распалась на капли. Их тела остались холодны.

[156]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

следом, в том же ритме, а затем сделал решительный шаг вперед.
Твердо впечатав в землю острый каблук, он упруго оттолкнулся второй ногой и соединил гибкие лодыжки. Протянул обтянутую перчаткой руку и постучал пальцем по Хансову плечу. Как только тот
обернулся, Руди, ни слова не говоря, картинно влепил ему кулаком
в лицо.
Ханс упал, как кукла, и распростерся на тротуаре. И сразу же попытался встать. Руди подал ему руку, помог подняться и снова ударил. Два раза. Обоими кулаками. В обе скулы. Ханс снова упал. Падая на этот раз, сквозь пульсирующую боль и рябь в глазах он
наконец понял, что происходит. Уже на земле его настигли шесть
или семь коротких, точных пинка лаковым ботинком. Он не пытался защищаться. Да и не мог. В вихре ударов он успел заметить, что
Руди не намерен ломать ему кости: он выбирал мягкие ткани, целился в живот и избегал ребер. Бил он на удивление сильно, но
очень четко, как вестовой, отбивающий сигнал на тамбурине. Принимая кару, Ханс старался не задохнуться и не слишком громко
охать. Когда экзекуция закончилась, кроме страха, вкуса желчи и
горячего обруча вокруг головы, он почувствовал волну унизительного неосуждающего понимания.
Слегка разгоряченный Руди осмотрел свои перчатки, проверяя, не испачкались ли они ненароком. Он похвалил себя за то,
что сумел обойти рот и нос, поскольку следы от таких ударов превращают побежденного в явную жертву и приводят к ненужной
пачкотне. Руди восстановил дыхание, подровнял рукава и скорректировал высоту подбородка. Только теперь он заметил, что
уронил свою шляпу, украшенную пряжкой, и поднял ее, надломившись в талии, а затем тщательно обдул. Водрузил ее на голову и
вернулся к карете. Заметив приближавшегося конного жандарма,
Руди подождал, пока тот подъедет, и только после этого подал кучеру сигнал.
Комиссар встретил его с вялым интересом, словно вид Хансовых ссадин вырвал его из объятий послеобеденного сна. Он разомкнул челюсти, и на его лице изобразилось нечто вроде улыбки.
Прежде чем заговорить, комиссар выбил зубами дробь, похожую на
звук рассыпающегося домино. Караульный жандарм, тот что арестовал Ханса, перевел взгляд на потолок. Там он насчитал шесть
трещин, четыре ненужных свечи и трех пауков за работой.
Снова к нам?, хрумкнул комиссар, времени зря не теряете, любите поразвлечься.
Комиссар допрашивал его в течение получаса. В ходе допроса
Ханс из категории “вы” был переведен в категорию “чужак”. Когда
он спросил о Руди, ему было сказано, что господин Вильдерхаусмладший освобожден от всяких разбирательств, поскольку защищал свою честь. А вот Хансу придется провести под стражей несколько часов, чтобы обдумал свои связи и инцидент с
потерпевшим. С потерпевшим?, удивился Ханс. Видя, что чужак не

[157]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Странник века

намерен сотрудничать, комиссар приказал запереть его в камере на
всю ночь, дабы дать ему возможность освежить мозги.
Камера сама по себе не была страшной, скорее отвратительной.
Обыкновенный темный куб. Не более грязный, чем жилище шарманщика. И, конечно, холодный. Но более всего сырой, такой сырой, будто стены его покрывала смесь конденсата и мочи. Тюфяк
тоже был не из худших. Но одеяло Ханс из предосторожности решил снять. Тюремный надзиратель отличался склонностью к постоянной отрыжке и весьма своеобразным чувством юмора. Казалось, что аресты и все прочее, происходившее в участке, были ему
глубоко безразличны. Его дело было отпирать и запирать решетку.
Остальное, как он полагал, его не касалось, да и платили ему не
столько, чтобы проявлять беспокойство. Когда Ханс спросил, можно ли использовать лохань в качестве сиденья, надзиратель пожал
плечами: Порукоблудствуйте на ней, если хотите. И добавил: Именно этим на ней все и занимаются. Ханс немедленно оставил лохань
в покое и кое-как устроился на корточках.
Сначала его удивило, что надзиратель так настойчиво навязывает ему ужин. Даже недобрые шутки тюремщика (на казнь и то отправляться веселей, прокомментировал тот, ежели не на пустой
желудок) Ханс счел забавными. Он жадно съел соленый хлеб, кусок
сала и сосиску. Позднее ему с неожиданной предупредительностью
был предложен еще один кусок соленого хлеба. Вскоре он понял
причину такой заботы: надзиратель получил приказ не давать ему
воды. Ничего личного, сказал он, и не нойте: могло быть гораздо
хуже. А вы что думали?, что мы вас свяжем?, будем бить?, подвесим
за ноги? Не будьте идиотом. У нас принято экономить силы. Помучайтесь жаждой целый день. Или же подписывайте показания и
ступайте себе восвояси.
Среди ночи Ханса разбудил судебный исполнитель, колотивший дубинкой по прутьям решетки. Непрерывно прихлебывая воду и специально расплескивая ее по сторонам, он требовал, чтобы
Ханс подписал письменное признание в подстрекательстве и организации общественных беспорядков в обмен на немедленное освобождение. Каждый раз, когда Ханс отказывался, чиновник оборачивался к тюремщику и восклицал: “нет!, ты видел?”, “ты
понимаешь?”, “что ты на это скажешь?”. Тюремщик отвечал: “говорят, он в Йене учился”, “весь из себя важная цаца” и прочее в том
же духе. Если Ханс ссылался на закон или требовал адвоката, чиновник, смеясь, повторял: “адвоката!”, а тюремщик комментировал: “какая прелесть!”.
Раздраженный упрямством заключенного (в душе уже порядком
напуганного), судебный исполнитель, прежде чем уйти, сказал: Законы, говоришь?, ты мне будешь толковать про законы?, так я тебе
напомню, как работают законы! Фриц Рейтер два года просидел в
тюрьме за демонстрацию черно-красно-желтого флага. Арнольда
Руге приговорили к пятнадцати годам по подозрению в принадлеж-

[158]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

ности к подрывной организации. Некоторые из твоих приятелей в
тюрьмах покончили с собой. Другие умоляют отправить их на каторжные работы, чтобы получить возможность пить воду и видеть
солнце. В Граце закон не запрещает калечить заключенных. И не
только там. Если ты вдруг не в курсе, то в нашем княжестве допускается казнь топором. Крестьянам, которые воруют, отрубают головы. И многие платят по восемь грошей, чтобы на это посмотреть. И правильно делают. Назидательное зрелище. Не знаю,
доходчиво ли я объяснил. Это и есть закон. Это и есть реальность,
сукин ты сын! Спокойной ночи.
Придя наутро будить Ханса, надзиратель застал его без сна. Через
решетку в камеру заползал свет, густой и маслянистый, как бульон.
Молоденькому капралу поручили проводить арестанта к комиссару,
который так и не снял с себя вчерашней одежды или надел сегодня утром ту же. Ну что?, успокоился ли, чужак?, поприветствовал его комиссар, удалось ли ему собраться с мыслями?, готов ли он оформить
документы? Охваченный страхом, раздираемый сомнениями, Ханс
снова отказался подписывать показания. Комиссар велел отправить
его обратно в камеру. У задней стены куба Ханс беззвучно поплакал.
Через несколько минут тюремщик открыл решетку и выпустил его на
волю.
Ханс растерянно вышел из участка. На углу улицы Шпоры его
поджидал Альваро. Наконец-то!, воскликнул он, затянулось все это,
однако! Как тебе удалось меня вызволить?, обнял его Ханс. Очень
просто, ответил Альваро, внесением залога. О!, но разве это было
возможно?, удивился Ханс. Причем в весьма умеренной сумме, кивнул Альваро, а что?, тебе об этом не сообщили? Угадай!, вздохнул
Ханс, и что же они тебе сказали? Я пришел с самого утра, объяснил
Альваро, и мне объяснили, что нужно дождаться, пока составят
протокол.
Понурив головы, они прошли Гончарную улицу, зигзагами приближаясь к кафе “Европа”. Ну ладно!, хлопнул Ханса по плечу приятель, как ты себя чувствуешь? Превосходно, hombre!1, ответил
Ханс, они всего лишь хотели меня припугнуть. И своего добились!,
улыбнулся Альваро. Отчасти, кивнул Ханс.
За второй чашкой кофе его сонливость уступила место тому лихорадочному просветлению, которое снисходит на всякого, проведшего бессонную ночь. Ханс рассказал Альваро об избиении на
Королевской улице, о допросе, о переводе в тюремную камеру, о
разговоре с судебным исполнителем. Болит?, кивнул Альваро на
его распухшую скулу и покрасневший нос. Ханс собрался ответить,
но тут его внимание привлекли два игрока в глубине зала: под стук
бильярдных шаров Руди одарил его саркастической улыбкой. Смотри, кто тут у нас, пробормотал Ханс, отводя глаза и понимая, что

1. Здесь: приятель! (Исп.)

[159]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Странник века

отводит их в страхе. Сбесившийся барчук!, проворчал Альваро,
пойду уведомлю его, что сегодня в восемь жду его на мосту: посмотрим, как у него обстоят дела с чувством чести! Не геройствуй!, сказал Ханс, закажи лучше себе успокоительного чаю. А я говорю, что
вызову его на дуэль, не унимался Альваро, а тебе... да отпусти ты
мою руку!, отпусти же! Хансу удалось утихомирить друга. И даже
без особых усилий: тому совсем не нужны были неприятности с
Вильдерхаусами. Когда друзья собрались уходить, официант сообщил им, что их счет оплачен Руди.
Едва он вошел, хозяин с несвойственной ему прытью выскочил из-за конторки. Сегодня уже четверг!, озабоченно приветствовал он Ханса. И, обхватив живот, как мешок с фасолью, добавил: Утром к вам заходили жандармы (что?, перепугался Ханс, и
вы это допустили?), помилуйте!, у них штыки!, я попытался им помешать, но они, представьте себе!, пошли обыскивать ваш номер
(черт!, воскликнул Ханс, хватаясь за голову), правда, мне удалось
шепнуть Лизе, чтобы она перетащила ваш сундук в пятый номер,
который нынче пустует. Нет, оставьте ваши благодарности! Вы
всегда исправно платили. А постоялец, сударь мой, это всегда постоялец.
Ханс взбежал по лестнице так быстро, как только мог. На лестничной площадке он столкнулся с Томасом, но мальчишка, как кот,
проскользнул у Ханса между ног, дернул его за штанину и кубарем
скатился вниз.
Ханс вошел в свою комнату и огляделся. Стулья были перевернуты, половина матраса свисала с кровати, кругом валялись выброшенные из раскрытого чемодана вещи, корыто переместилось в
другой угол, бумаги на столе были перерыты, а дрова из печи вывалены на пол. Он внимательно осмотрел каждую вещь и убедился,
что жандармы не унесли ничего важного, кроме денег, которые
хранились у него в носке, в чемодане. Серьезно пострадала только
акварель, он подобрал ее с пола, но зеркальце было вдребезги разбито. Выглянув за дверь и убедившись, что там никого нет, он перешел в соседний номер, где под кроватью с облегчением обнаружил
свой сундук, загороженный несколькими метлами и глиняными тазами, которые Лиза нагородила там для маскировки.
Через несколько часов, после хорошей ванны, обеда и непродолжительного сна, Ханс пошел искать экипаж, чтобы ехать в пещеру. Франц, почти весь день проведший у постели хозяина, встретил гостя с тем же восторгом, с каким часовой встречает смену
караула. Шарманщик заметно сдал. Он весь горел, глаза его запали.
Глаза болят, кхэ, сказал старик, и какой-то морок, кхэ, тянется из
ушей, словно я куда-то плыву. Вы долго пробыли один?, спросил
Ханс. Я не один, возразил шарманщик, за мной ухаживает Франц,
кхэ, и Ламберг тоже приходил, кхэ, и приносил поесть. Теперь вам
лучше?, спросил Ханс. Иди сюда, кхэ-кхэ, сказал старик, посиди со
мной немного.

[160]
ИЛ 12/2022

В четверг после обеда Ханс получил бежевую записку. Она была лаконичной, а почерк чересчур чопорным для Софи. Это означало,
догадался он, что записку ей пришлось писать против воли или, по
крайней мере, заставляя себя написать то, что она написала: завтра
ему лучше не приходить в Салон.
Однако перед подписью Ханс прочел слово “любовь”, а после
подписи постскриптум:

Из номера в номер

P. S. Думаю, теперь я знаю, почему у “Люцинды” нет второй части.
Ханс смял записку и приготовился выйти из дома. Надел берет, засомневался, снял его, снова надел, снова засомневался и с проклятьями бросил в печь.
Шрам Бертольда растянулся до невероятной длины, словно на губах его расцвели сразу две улыбки: одна вежливая, другая издевательская. Сожалею, но молодой госпожи нет дома, объявил Бертольд, оне
изволят пить чай в особняке Вильдерхаусов, желаете оставить письмецо? Я хотел бы, сказал Ханс, почти не думая, засвидетельствовать
свое почтение господину Готлибу.
Ханс и господин Готлиб присматривались друг к другу. Хозяин
дома пытался угадать истинную причину неожиданного визита, а
посетитель пытался выяснить, получила ли огласку новость об его
аресте и столкновении с Руди. Ни одному из двоих не удалось разрешить свои сомнения. Хотя оба заметили друг в друге перемены:
всегда гостеприимный господин Готлиб держался сухо и раздраженно, а Ханс выглядел нервозным и не таким элегантным, как
обычно. Откуда у вас царапины на щеке, господин Ханс?, спросил
господин Готлиб, не позволяя ни малейшему намеку просочиться
сквозь усы. Кошка, ответил Ханс, на постоялом дворе полно кошек.
Да, сказал господин Готлиб, с кошками никогда не знаешь. Этим,
согласился Ханс, они похожи на людей. Золотые ваши слова, сударь мой, с серьезным видом кивнул господин Готлиб, золотые ваши слова.
Ханса отнюдь не выпроваживали, но и чаю не предложили. Когда он собрался уходить, господин Готлиб попросил его секунду подождать, сходил в кабинет и вручил ему диптих, украшенный изящными арабесками. Пришлось сделать их именными, сказал
господин Готлиб, покусывая трубку, слишком много намечается
гостей. Увидев отпечатанные имена сочетающихся браком, Ханс
почувствовал, что внутри у него все сжалось. Уже направляясь к
двери, он обратил внимание на декоративную вазу, в которой Софи составляла букеты: букет был лиловый.
Ханс оставил позади Оленью улицу и на Рыночной площади
встал в очередь за экипажем. Пока он ждал, мимо него, покачивая
пузом, проковылял господин Цайт.
Хозяин постоялого двора семенил с большим трудом: он опаздывал забрать сына после урока катехизиса. С церковного крыль-

Субъект в черной шляпе снимает с вешалки длинное пальто. Некоторое время держит его перед собой за лацканы, как охотник, разглядывающий дичь. Сегодня ему почему-то тошно, и странно сосет под ложечкой. Он вешает пальто на место. Согласно установленному
ритуалу, перед выходом он разминает руки и ноги. Медленно. Быстро. Медленно. Быстро. Ткань панталон приподнимается от эрекции.
Он вздыхает. Снимает шляпу. Ищет в полутемной комнате свой муслиновый носовой платок. Искать трудно: без очков, не позволяющих
надеть маску, он видит с каждым днем все хуже. Наконец платок найден среди его новых стихов. Он расстегивает панталоны. Засовывает
руку в нижнее белье. Извлекает пенис. Механически мастурбирует,
думая о чем-то своем. Это лишь обыкновенная потребность, которую
необходимо удовлетворить, чтобы сохранять спокойствие и терпение, пока он будет ждать. А еще это помогает предотвратить или хотя бы сократить столь неприятные ему поллюции на утро после совершенного дела. Он выплескивает сперму в центр платка.

[161]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Странник века

ца с ним поздоровался дьякон. В это время сын господина Цайта
выписывал пируэты под портиком церкви. Как только господин
Цайт начал подниматься по ступенькам, дьякон растворился в сумраке храма. Почти в ту же секунду на его месте возник отец
Пигхерцог.
Дай Бог тебе доброго дня, вымолвил священник, как поживает
твоя супруга? Мое вам почтение, святой отец, поклонился господин Цайт, все хорошо, премного благодарен. Я рад, сын мой, заулыбался отец Пигхерцог, здоровье семьи — это наша главная благодать. Раз уж ты здесь, я хотел спросить тебя, а как там твой
постоялец? Который?, не понял господин Цайт, а!, этот?, хорошо,
хорошо. Ничего особенного. Ложится поздно, спит до обеда. Целыми днями читает в своей комнате. С ним никакого беспокойства. Ты разве не видишь, что он безбожник?, спросил священник. Я
мало что вижу, отец мой, пожал плечами господин Цайт, старею,
надо полагать, помаленьку. Единственное, что я подмечаю, знаете
ли, это талеры и гроши, ведь их всегда можно пощупать рукой. Не
знаю, еретик ли господин Ханс. Но, коли вы так говорите, святой
отец, у меня сомнений нету. Однако платит он исправно, этого никто не может отрицать.
За весь день шарманщик не оторвал головы от тюфяка. Лоб его
был залит потом. Есть он не хотел. В присутствии Ханса старик немного оживился. Увидев, что хозяин шевелится, Франц бросился
вылизывать ему бороду. Говоришь, кхэ, лиловые? Огромный букет,
кивнул Ханс. В таком случае, сказал шарманщик, опять роняя голову на тюфяк, тебе незачем о ней беспокоиться, кхэ, такие цветы выбирает спокойное сердце, а знаешь, что мне сегодня снилось?, так
странно!, кхэ, целая толпа безруких мужчин. И что они делали?,
спросил Ханс, промокая шарманщику лоб. Это и есть самое удивительное, ответил старик, они меня приветствовали!

[162]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

Осторожно складывает его вчетверо. Приводит в порядок одежду.
Бросает платок в корзину с грязным бельем. Моет руки с большим количеством мыла. Заодно подстригает ногти. Освежает лицо холодной водой, чтобы обострить рефлексы. С досадой улавливает легкий
запах медвежьего жира, исходящий от его головы. Смачивает голый
череп одеколоном. Глотает три половинки помидора, приготовленные на тарелке. Стимулирующим эффектом помидора пренебрегать
нежелательно. Затем ополаскивает рот. Снова моет руки. Возвращается к вешалке. Повязывает шарф. Надевает шляпу. Застегивает пальто. Проверяет содержимое карманов: нож, маска, веревка, перчатки.
Вздыхает. Думает о Фихте. Протирает глаза. Выходит из дома, игнорируя жжение в желудке. Дверь закрывается; на одном из крючков вешалки смутно белеет украшенный буклями парик.
Herein!, клацнул зубами комиссар, открывая ящик стола и извлекая
из него срочное донесение, только что доставленное ему конным
постовым.
После нескольких секунд преднамеренной задержки, будто специально подстроенной для того, чтобы разжечь нетерпение комиссара, в кабинет вошли оба лейтенанта Глюка. Они шагали чинно,
наслаждаясь тем, что на них смотрят. Их сопровождали два жандарма, вооруженные серьезней, чем обычно. Между лейтенантами
и жандармами шел со связанными за спиной руками бледный и безучастный профессор Миттер.
В течение получаса профессор Миттер выслушивал подробный
отчет лейтенантов и предъявленные ему обвинения. На вопросы комиссара он отвечал односложно. Даже почти не моргал. Губы его подергивались от едва сдерживаемого смеха. Словно сквозь сон доносились до него голоса поймавших его людей. Он слышал, как
молодой лейтенант рассказывал, что в квартире злоумышленника
(профессор не сразу понял, о ком идет речь, и его развеселил примитивный чиновничий жаргон: “злоумышленник”!) среди прочих инкриминирующих вещдоков (“вещдоков!”, скривился профессор, какая дикость!) они обнаружили и изъяли коллекцию венецианских
масок и набор стальных прусских ножей. Он слышал, как старый
лейтенант (тот выражался вразумительнее и, как заметил профессор, имел склонность к естественной лексике, избегая по возможности казенных оборотов) достаточно точно описал его modus
operandi1 (хотя сей чин не употребил, конечно, выражения “modus
operandi”, да и знакомство с латынью вряд ли входило в список его
добродетелей). Он слышал, как молодой лейтенант перечислял (а
скорее неуклюже пытался оправдаться) те трудности, которые мешали им сделать выбор среди последних подозреваемых и которые возникли из-за уловок и отвлекающих маневров преступника (профес-

1. Образ действий (лат.).

[163]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Странник века

сор позволил себе иронично похлопать глазами: иные из перечисленных уловок ему и в голову не приходили!). И также слышал его
слова о том, что, сопоставив все нападения, они выяснили: только
одно из них пришлось на пятницу, в августе. И что именно это обстоятельство остановило их выбор на преступнике, чьи привычки
они к тому времени уже изучали, в том числе знали о его визитах в
Салон Готлибов, который был закрыт только в летние месяцы (прекрасно!, возразил про себя Миттер, но разве не подозрительнее было бы пропустить какую-нибудь пятницу в Салоне?). Он слышал, как
старый лейтенант уточнил, что одной из причин их сомнений была
изрядная резвость, которую ряженый проявлял на коротких дистанциях и которая поначалу казалась им несовместимой с возрастом
профессора (примем эту апорию, мысленно съехидничал профессор, за своеобразную похвалу). Он услышал, как молодой лейтенант
прокомментировал, что хорошая физическая форма поименованного (Боже праведный!, “поименованного”!) их действительно удивила, но что в конце концов они узнали о его пристрастии к физическим упражнениям и здоровому образу жизни. Он слышал, как
старый лейтенант добавил, что в ходе расследования одна маленькая
улика стала решающей: запах жира, точнее запах медвежьего жира,
который как минимум две жертвы уловили сквозь благоуханье его
одеколона. До этого момента, продолжал лейтенант, подозреваемых
было несколько. Когда мы убедились в том, что речь идет о медвежьем жире, об этом доморощенном средстве от облысения, нам стало
ясно, что мы ищем недовольного своей лысиной лысого (что за кретинская тавтология!, мысленно возмутился профессор, какой же лысый доволен своей лысиной?), а этот человек, господин комиссар,
никогда не выходил из дома без парика. Можно сказать, что он пал
жертвой собственного кокетства.
Услышав последние слова, Г. Л. Миттер, доктор филологии, почетный член Берлинского общества немецкого языка и Берлинской
академии наук, заслуженный профессор Берлинского университета, постоянный автор “Поэтического альманаха” города Геттингена
и главный литературный критик газеты “Знаменательное”, сделал
то, чего никто от него, даже он сам от себя, не ожидал: безутешно
разрыдался.
Что ж, господа, мы отлично поработали, подытожил сказанное
комиссар.
Мои вам поздравления, господин комиссар, съехидничал лейтенант Глюк-младший.
Назавтра в полдень всех участников Салона Готлибов уведомили лаконичными записками на бежевой почтовой бумаге, что их
встречи откладываются на неопределенный срок.
Еще не сбросившими с себя сон глазами, заглатывая поздний
завтрак в кафе “Европа”, Ханс прочел на третьей странице “Знаменательного” страстную редакционную заметку, заканчивающуюся
такими словами:

[164]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

“... этого сомнительного субъекта, чьи лютеранские взгляды не
раз вызывали беспокойство у наших властей, не говоря уже о его
возможных контактах с различными анабаптистскими сектами. Да
и стиль его казался уже не тем, что в первые годы: пусть прежние
его достижения не вызывают сомнений, однако уровень его нынешних литературных трудов, и этого не могли не заметить наши взыскательные читатели, явно понизился. По этой и другим причинам
наша газета, а теперь еще и в свете открывшихся отвратительных
обстоятельств (о которых мы можем говорить без утайки), уже долгое время рассматривала возможность заменить вышеупомянутого
автора в наших воскресных выпусках, имея своей благородной, как
нам кажется, целью дать дорогу молодым, новаторским голосам, которых наша публика безусловно достойна и которыми редакция газеты всегда стремилась ее обеспечить. Всплывшие вчера омерзительные факты стали решающей точкой для этой неизбежной
замены: как сказал мудрец, бывают случаи, когда судьба негодяя начертана и изменить ее нельзя. Мы, профессионалы пера и отцы семейств, всей душой приветствуем этот стремительный арест. Ничего иного мы и не требовали, выступая с нашей трибуны как активно,
так и пассивно. Что ж!, теперь наш долг повелевает нам задать себе
вопрос: до конца ли, полностью ли раскрыто данное преступление?,
действительно ли презренный уголовник орудовал один?, гарантируют ли нам, что только он виновен во всех и в каждом нападении?
Или речь идет об официальной версии властей, стремящихся успокоить своих сограждан? Вопрос представляется нам не праздным, и
от его полного разрешения зависит безопасность нашего семейного очага. Мы уверены, что в настоящий момент здравый смысл подсказывает подобные сомнения и нашим читателям. Однако все это
мы детально обсудим в нашем завтрашнем выпуске”.
Ноябрьские дни выстывали, шарманщик горел. В середине месяца
доктор Мюллер вынужден был признать, что состояние пациента
ухудшилось: его бронхи постепенно слипались, потоотделение нарастало, и в последние дни он несколько раз впадал в беспамятство.
Иной раз, придя в себя, он произносил три-четыре связные фразы и
снова закрывал глаза, чтобы погрузиться в прерывистый сон. Доктор Мюллер продолжал прописывать слабительное, втирания, отвары, компрессы и клизмы. Но делал это уже не так уверенно (или Хансу так показалось), как будто затверживал перечень минералов. Вера
столь же могущественна, друг мой, как любое лекарство, заметил
доктор во время одного из своих последних визитов. Вы полагаете,
доктор?, сказал Ханс, пытаясь протащить ночной горшок между исхудавших ног старика. У меня нет ни малейших сомнений, ответил
Мюллер, наука начинается с человеческого духа. Имейте терпение и
веру, и, возможно, ваш друг еще поправится. А если и дальше будет
только хуже?, воскликнул Ханс. Доктор Мюллер улыбнулся, пожал
плечами и сложил стетоскоп.

[165]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Странник века

Веки старика дрогнули, как две гусеницы. Собрались гармошкой, вспухли, расклеили липкие края и обнажили два глазных яблока, плававших в сочащейся влаге. Глаза пошарили вокруг, скрылись
за веками и, наконец, медленно поймали фокус. Франц взмахом
языка освежил шарманщику лоб. Где-то далеко позади собаки, откуда-то из глубины ему помахал рукой Ханс. Затем Ханс нагнулся, преодолел разделявшую их стоячую воду бликов и теней и заговорил
старику в ухо. Сейчас придет доктор, прошептал он. Какая жалость,
закашлялся старик, а я как раз собрался за покупками. После этого
он снова замолчал и лежал, неподвижно глядя в потолок.
Ханс разглядывал его, не смея к нему прикоснуться, дышал вместе с ним, сопровождал каждый вдох и выдох его легких, наблюдал,
как он исторгает и втягивает в себя жизнь, неуверенно замирая в
промежутках. Ханс опустился на колени, бережно взял старика за
плечи и сказал: “Только не уходите”.
Шарманщик снова разлепил веки и медленно, не кашляя, ответил: Ханс, дорогой мой, я не ухожу, наоборот, скоро я буду везде.
Взгляни на поля. Взгляни на листья берез.
И, сказав это, впал в долгий, но не надрывный приступ заливистого кашля.
Ханс протянул ему платок и обернулся, чтобы взглянуть на листву. Из глубины пещеры была видна только одна береза с почти
уже голыми ветвями. Он задержал взгляд на этих ветвях, на унылом
покачивании листьев.
Ханс, окликнул его старик. Что, отозвался тот. Хочу попросить
тебя об одном одолжении, сказал больной. Я вас слушаю, кивнул
Ханс. Пожалуйста, кхэ, обращайся ко мне на “ты”, сказал шарманщик. Как?, не понял Ханс. Это все, ответил старик, только это, кхэ:
говори мне “ты”. Тс-с!, не надо много разговаривать, прошептал
Ханс, не разговаривай так много, имей терпение, скоро тебе будет
лучше. Да, вздохнул старик, как и этой березе.
Где-то у реки засвистел ветер. Ветви сосен превратились в погремушки. У шарманщика в легких тоже гремел воздух, поднимался
по стволу, разветвлялся. Сосны распарывали иглами туман. Грудь
старика взбиралась по веткам.
Преодолевая стыд, а может быть, пытаясь оставаться с ним
столько, сколько сумеет, Ханс поддался любопытству. Это как-то
чувствуется?, прошептал он шарманщику в ухо. Казалось, что вопрос старику понравился. Чувствуется, сказал старик, оно пахнет,
оно к тебе прикасается. Но особенно, кхэ, оно слышится. Ты входишь в него постепенно, как будто с кем-то чем-то меняешься. Но
все очень медленно, кхэ, очень медленно, оно узнаваемо, понимаешь?, оно приближается, и ты его слышишь, как будто снаружи замирает, кхэ..., какой-то мрачный аккорд, и в нем есть ноты пронзительные, и ноты печальные, они все между собой в ладу, одни
взмывают, другие опадают, кхэ, взмывают, опадают, разве ты не
слышишь?, не слышишь?, не...?

[166]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

Доктор Мюллер дважды прочистил горло. Ханс испуганно
обернулся, вместо приветствия Мюллер снял шляпу. Я уж думал,
что вы не придете, воскликнул Ханс, скорее умоляюще, чем укоризненно. К несчастью, ответил доктор, приходится навещать слишком много больных. Ханс промолчал и отодвинулся от постели
больного. Доктор Мюллер встал на колени возле тюфяка, прослушал грудную клетку старика, измерил ему температуру, вложил в
рот пилюлю. У него довольно сильный жар, сообщил Мюллер, но,
похоже, ему лучше. Доктор, возразил Ханс, он потеет и дрожит!,
как ему может быть лучше? Сударь, возразил доктор Мюллер, вставая на ноги, я в своей жизни видел многих людей, проходивших через этот кризис, и я вас уверяю, что редко встречал кого-то, кто бы
так мало страдал. Вот, смотрите. Пощупайте его запястье. Пульс у
него спокойный, удивительно спокойный для такого скверного дыхания: кажется, он засыпает, смотрите, а?, ну да!, он уснул. Что ж,
это самое лучшее, что он мог бы сделать. Ему требуется покой, полный покой. А теперь расслабьтесь, сударь, я дал ему снотворное.
Отдохните вы тоже.
Прошла долгая неделя, наполненная слякотными часами. Здоровье
обладает одним скользким свойством: его стремительное истощение неуловимо. В то время как болезнь, наоборот, сдерживает, останавливает время, которое сама же парадоксальным образом истребляет. Немощь наваливалась, расползалась по телу больного,
втирала в него новые тени. Его конечности усохли. Кости обтягивала лишь прозрачная пленка. Когда жар доходил до своего апогея,
руки его тряслись вдвое лихорадочней, выбрасывая в воздух зашифрованные узоры. Тем не менее казалось, что старик угасает с
какой-то кроткой естественностью. Когда его не изматывали обмороки и тошнота, он даже мог приподняться на грязном тюфяке и
пристально вглядывался во что-то скрытое в сосновой роще и еще
дальше, за ее пределом. Тогда Франц, покидавший свой пост у постели хозяина только для того, чтобы поискать пропитание и справить среди деревьев нужду, тоже навострял треугольные уши и сосредотачивал взгляд. Слушаешь, Франц?, поощрял его шарманщик,
слышишь ветер?
Ханс приходил в пещеру каждый полдень. Он приносил шарманщику обед, следил за тем, чтобы больной достаточно пил, и оставался с ним до сумерек. В зависимости от того, был ли шарманщик в силах, они разговаривали или молчали. Старик много спал и
почти не жаловался. Казалось, что Хансу гораздо страшнее, чем самому больному. Франц тоже нервничал: он напрягался, выпускал из
пасти облачка пара и как-то раз даже попытался укусить Ламберга,
когда тот вошел в пещеру. Однажды Ханс задремал возле старика и
очнулся, дрожа перед погасшим костром. Он снова раздул огонь и
в темноте отправился к себе привычной дорогой через мост, так
часто хоженой за этот год. Но если раньше прогулки по невидимым

[167]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Странник века

лугам казались ему таинственными и навевали легкую эйфорию,
свойственную человеку, который добровольно решился на риск, то
теперь они были долгими, утомительными и безрассудными. Едва
переступив порог своей комнаты, он укутывался во все, во что мог,
падал на кровать и спал несколько часов кряду. Утром с трудом разлеплял глаза. Обтирался холодной водой, пил три чашки черного
кофе кряду, писал письмо Софи и садился за перевод. Большую
часть времени он сидел, уткнувшись в работу и шевеля губами над
какой-то книгой, написанной на враждебном, непостижимом, тарабарском языке.
Как-то раз он вышел из дому с опозданием. Увидев, что свободных экипажей нет, и оценив стоявшую на Рыночной площади очередь, он решился идти пешком. Но вместо того чтобы выбрать привычную Речную дорогу, свернул на боковую тропинку, ведущую
напрямик к сосновой роще и пещере. В путь он отправился с совершенно пустой головой. Холодные дожди размыли землю. Ветер, вялый, как прохудившийся мешок, то и дело менял направление. Вдалеке то появлялись, то исчезали исчирканные бороздами
пшеничные поля. Блеклый свет сужал контуры пейзажа. Такой денек (подумал Ханс) хорош для художников, но не для пешеходов.
Он решил оценить, далеко ли еще до рощи, и тут понял, что заблудился.
Сориентироваться снова ему удалось лишь тогда, когда впереди, уже очень близко, замаячило пшеничное поле. Ханс направился к нему, чтобы окончательно убедиться в том, где находится. Вереница склонившихся к земле крестьян двигалась параллельно
горизонту. Подойдя поближе, Ханс обратил внимание на сутулый
силуэт одного старого батрака. Остановившись, он присмотрелся к
нему внимательней.
Батрак по ту сторону изгороди поднял голову и попытался угадать, какого рожна пялится в их сторону этот патлатый тип. На секунду ему показалось (но он убедил себя в ошибке), что тот смотрит
именно на него. Батрак сплюнул (иным просто позавидуешь: видать, барчуку делать больше нечего) и снова нагнулся к земле. (Нужно было поторапливаться. Без дураков. Десятник помещика Румениге примчался и брызгал слюной от ярости. Орал, что они отстают
на два дня. Что время для бороздования упущено. Что некоторые
борозды кривые, как змеи. И что с завтрашнего дня он урежет им
плату вдвое, если они не наверстают упущенное. Пожалуй, десятник
прав, но, если бы они бороздовали быстрее, получилось бы только
хуже. Посеешь как попало, узел стебля окажется недостаточно глубоко. Давно, что ли, сам не сеял? Вот и получается: если будем нестись как угорелые, засеем паршиво. Не будем нестись как угорелые, нам ни шиша не заплатят. Так нынче ставится вопрос. Тех, кто
не работает в хорошем темпе, больше вообще не нанимают, особенно таких стариков, как Рейхардт. Интересно, что же все-таки разглядывает этот волосатый кретин?) Он снова поднял мешок, при-

[168]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

жал его к левому боку, погрузил руку в семена и метнул еще одну пригоршню, стараясь очертить запястьем полную дугу (и как, черт подери, можно делать это быстро, если ветер меняется каждую секунду и
нет никакой возможности раскидать зерно равномерно?).
Ханс отошел от изгороди, не отрывая глаз от цепочки батраков,
которые продвигались вперед, расчесывая борозды короткими и
длинными мотыгами. Интересно, как будет “мотыга” на тех языках,
которые он вроде бы знал? И почему последнее время он так плохо
переводит?
Ханс вернулся на тропинку и прибавил шагу, перебирая в голове лекарства, которые должен принести шарманщику. Теперь, когда старик угасал, Ханс наконец-то понял, какими призрачными были его путешествие, его любовь, его существование в этом городе,
его убежденность в каких-то вещах. Теперь он знал или признавался себе в том, что заботился о друге не столько из преданности,
сколько ради себя: чтобы не менять в очередной раз свою судьбу,
чтобы продолжать цепляться за Вандернбург, за Софи, за те веселые вечера, которые он провел в пещере, чтобы отдалить тот день,
когда ему придется уехать, как уезжал он всегда и отовсюду, из любого города, из любой страны, встречавшейся на его пути.
Недалеко от моста под бесцветными тучами пронеслась стая ворон и расселась на ветвях, ожидая того момента, когда зерно останется без присмотра. Вдруг одна из них упала вниз так отвесно,
словно с ветки швырнули камень. Несколько других ворон с заполошным карканьем ринулись за ней следом. Сквозь мельтешение
клювов Ханс разглядел растерзанное брюхо овцы, ее фиолетовые
кишки и рой жужжащих мух.
Когда он склонился над шарманщиком, тот открыл глаза и постарался улыбнуться. Ты много ходил, сказал он, сдерживая кашель, где ты был? Как ты догадался?, удивился Ханс, ты что, ясновидящий? Не говори глупостей, ответил старик, у тебя на ботинках
грязь, комья грязи. Ах да!, улыбнулся Ханс, я хотел срезать путь и
потерял дорогу. Открою тебе один секрет, сказал шарманщик, кхэ,
слушай!, знаешь, что нужно делать, чтобы не теряться в Вандернбурге? Нужно всегда выбирать самый длинный путь.
Ханс услышал, как кто-то расседлывает лошадь, и выглянул наружу. Воздух стал жестче, солнце покидало мир вещей. Я так и знал,
что ты здесь, сказал Альваро, обнимая друга. От его рубашки пахнуло конской гривой и женскими духами. Как поживаешь?, спросил
Альваро (Ханс пожал плечами), что издательство? (от меня не в
восторге, ответил Ханс, я уже все сроки нарушил), а Софи? (это я и
сам хотел бы знать, вздохнул Ханс). Шарманщик вскрикнул, и они
вернулись в пещеру. Старик спал и во сне говорил сам с собой. Часто он бредит?, спросил Альваро. Бывает, ответил Ханс, протирая
больному лицо, это зависит от температуры, последние дни она у
него очень высокая. Вчера он так бредил, словно оказался уже не
здесь. Думаю, сейчас ему немного лучше.

Жар накатывал и опадал, разгорался и остывал, взбирался шарманщику на лоб и немного отступал, давая ему передышку. Ханс спал по
четыре часа, и попросил в издательстве недельный отпуск.
Эй, Ханс, прохрипел старик. Да!, обернулся Ханс, я вижу, ты
бодрствуешь? Я всегда бодрствую, ответил тот, кхэ, особенно когда
сплю. Ханс не понял, бредит старик или говорит серьезно. Эй, а
знаешь, что мне снилось?, сказал шарманщик, что-то совершенно
несусветное, кхэ, я знаю, я всегда так говорю, но на этот раз было
что-то особенное, интересно, что ты на это скажешь?, человек с
двумя спинами!, кхэ, мне приснился человек с двумя спинами. Ханс
смотрел на старика с удивлением и страхом. Он попытался представить себе подобное существо и вздрогнул. Человеку с двумя спинами пришлось бы жить, глядя в разные стороны, расходясь в разные
стороны или одновременно приходя и уходя в любую из сторон.
Эй, кхэ, скажи, снова заговорил шарманщик, ты веришь в то,
что сны не лгут? Кто знает, ответил Ханс, стараясь не думать о человеке с двумя спинами, Новалис говорил, что сны возникают между душой и телом в тот момент, когда душа и тело химически связаны (аха!, сказал старик, кхэ, и это значит, что они не лгут?), ну, в
определенном смысле, да (я так и думал, кивнул старик, закрывая
глаза).
Эй, кхэ, Ханс, прохрипел он снова, открывая глаза, ты еще здесь?
(здесь, здесь, ответил тот, протирая больному лоб влажным платком), мне скучно, Ханс, уже целую вечность, кхэ, сколько же?, я не играю на шарманке, а когда, кхэ, я на ней не играю, мне становится
скучно, и ей тоже (Ханс посмотрел в глубину пещеры и не смог удержаться от дрожи при виде темной массы накрытого одеялом инструмента), об этом я больше всего сожалею, у нас с Францем нет больше
музыки, кхэ, и долгими часами мы слушаем только ветер.
Кхэ, Ханс, эй, Ханс, снова проснулся старик, расскажи мне чтонибудь! (но что?, спросил Ханс), что хочешь, что в голову придет,
ты всегда что-нибудь рассказываешь (даже не знаю, замешкался
Ханс, ты меня застал... застал врасплох, дай подумать, что же?, ничего не приходит на ум, а!, вот), кхэ, я знал! (расскажу тебе еще коечто о Новалисе, о котором говорил тебе раньше, помнишь?), кхэ,
конечно, я же умирающий, а не маразматик (ты не умирающий), будет тебе!, конечно, умирающий, но ты продолжай (хорошо, так
вот, я вспомнил другое его высказывание на твою любимую тему),
о шарманках, кхэ? (нет-нет!, о снах), а!, отлично (нечто в том роде,
что, пока мы спим, тело переваривает все увиденное душой, иными
словами, что сон — это процесс переваривания впечатлений души,
понимаешь?, эй, шарманщик, ты не спишь?), нет, кхэ, нет, я думаю.

[169]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Странник века

Убедившись, что хозяин под присмотром, Франц отправился
на поиски еды. В глаза ему хлынуло небо. Горизонт куда-то стремительно бежал. Солнечный свет распугивал тучи, словно наводящий
панику факел.

[170]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

Ханс, послушай (ты проснулся?, хочешь пить?), да, спасибо, кхэ,
но скажи мне, кхэ, правильно ли я понимаю: когда тело переварило
все, что проглотила душа, кхэ, когда у него уже не остается снов, чтобы их переваривать, тогда мы вдруг просыпаемся голодными?
Кхэ, Ханс!, э (да?), я (хочешь пить?, хочешь еще воды?), нет,
спасибо, пить нет, кхэ, я боюсь (боишься смерти?), нет, смерти —
нет, она наступает и все, кхэ, это всего лишь миг, не знаю, больно
ли будет, кхэ, но телесная боль мне уже знакома, понимаешь?, я за
шарманку боюсь, Ханс, за мою шарманку, кхэ, кхэ, кто станет на
ней играть?, иди, подойди сюда (говори, я здесь!), я хотел тебя кое
о чем попросить (все, что хочешь), кхэ, я хочу, чтобы ты узнал, как
звучит слово “шарманка” на всех языках, на которых ты сумеешь
его отыскать; я хочу, чтобы ты прочитал мне эти слова, кхэ, хочу их
услышать, сделаешь это для меня?, а?, Ханс!, окажешь мне такую услугу?
Дни истекали светом, как треснувший кувшин молоком. Выпал первый снег и облепил ветви деревьев. Ледяной воздух калечил поля.
Старик теперь уже не кашлял, нечто более глубокое рвалось наружу
из его грудной клетки. Чтобы расслышать его слова, приходилось
наклоняться очень близко. Он издавал звуки без вибрации, безнадежно растрачивая воздух. Он скорее хрипел, чем говорил. Увидев
Ханса, шарманщик попытался приподнять голову. Они с тобой?,
прошептал он, ты принес мне слова? Ханс отодвинул в сторону
затхлый ком простыней, соломы и шерсти. Сел на тюфяк. Взял бесплотную руку старика и вынул из кармана лист бумаги.
Как ты знаешь, кроме Leierkasten, сказал он, мы называем ее
Drehorgel (мне это название никогда не нравилось, прошептал шарманщик, я предпочитаю Leierkasten, так я ее всегда называл), ну тогда, с чего начнем?, хорошо, смотри, например, на итальянском
она называется organetto di Barberie (правда же, сказал шарманщик, в
этом слове есть юмор?, такое праздничное словцо!) и на французском оно звучит похоже, вот так: orgue de Barberie (уж эти мне французы!, засмеялся, прислушиваясь к выговору Ханса, шарманщик),
на голландском ее называют по-разному: есть название, похожее на
то, которое тебе не нравится, не буду его повторять, но есть и другое, очень простое: straatorgen (звучит отлично, ничего не скажешь,
одобрил шарманщик, как говорится, ни добавить ни убавить, а,
кстати, ты знаешь, что шарманка родилась именно там, в Голландии?), нет, не знал, я думал, это мы ее придумали, ну что у нас еще?,
по-датски lirekasse (хорошо, отлично, похоже, что они слегка скопировали нас, правда?), может быть, а может, мы скопировали их
(нет, это исключено, исключено, немецкие шарманки старше), ну
хорошо, тогда читаю дальше, э-э, на шведском она называется
positive (чудесно, чудесно), норвежцы именуют ее fatorgan (такое название подошло бы инструменту покрупнее), португальцы — realejo
(странно, но красиво), а вот на польском шарманка называется

Он уже не кашляет, сказал Ханс, это хорошо? Я бы сказал, ответил
доктор Мюллер, что это неизбежно.
Долгими часами шарманщик остекленевшим взглядом смотрел
в потолок, а в промежутках между рваным сном стонал. Казалось,
ему больно дышать, словно вместо воздуха он втягивает в себя какую-то липкую бурду. Напора его голоса едва хватало на то, чтобы
слова пробились сквозь бороду. Ему трудно было помочь сходить
по нужде. Вымыть хотя бы половину его тела было уже подвигом.
Он весь засалился, волосы слиплись в волокнистую массу, кожу изъели клопы. Он был отвратителен и красив в совершенно особом
смысле, он был достоин всяческой любви.
Прихватив на постоялом дворе одеяла и постель, Ханс уже несколько ночей провел в пещере: он решил пробыть здесь до конца.
Каждый день приезжал Альваро и привозил им корзинку еды. Однажды Ханс попросил его прихватить томик Новалиса. Мне нужно
с ним подискутировать, объяснил он. Когда приятель привез книгу, Ханс встревожился: это был не тот экземпляр, который он оставил на письменном столе и о котором упомянул в своей просьбе,
а тот (по крайней мере, так ему показалось), что лежал в сундуке.
Альваро нашел ключ от сундука? Задержался ли он, чтобы разглядеть остальное? Что еще он успел увидеть? Ханс посмотрел другу в
глаза. Но прочесть в них ничего не смог. Спрашивать он тоже не
стал.
Ближе к вечеру Ханс почувствовал, что на фоне пелены мокрого снега веки его слипаются. Немного позже он проснулся в полной
темноте от звука ломающейся ветки. Снег уже не падал. Ханс раздул
огонь, обернулся к старику и понял природу услышанного звука.
Это была не сломанная ветка, это были легкие. Шарманщик стонал
с вытянутым от напряжения лицом. Холодный воздух врывался в
пещеру, но едва выходил у старика изо рта. Что с тобой?, подошел
к нему Ханс, что? Ничего, ответил шарманщик, уже ничего, это как
будто кто-то другой уходит.
Шарманщик?, позвал Ханс, ты здесь? Сам не знаю, ответил тот.
Как я испугался, воскликнул Ханс, я подумал, что... Скоро, уже ско-

[171]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Странник века

katarynka (великолепно!, в этом слове звенят бубенцы!), ну а на английском шарманка имеет множество названий, в зависимости от
размера инструмента и от его предназначения (этого следовало
ожидать: ведь они такие практичные, эти англичане), ну например,
они называют ее barrel organ (аха!), а есть еще fair organ (так!), а еще
есть другое, street organ (хорошо, хорошо), но мое любимое hurdygurdy (о, да!, звучит совсем по-детски!).
Когда Ханс закончил список, шарманщик задумался. Красиво,
кивнул он с улыбкой, смазавшей его черты, очень красиво, спасибо, теперь мне намного лучше. Казалось, что от мимолетного облегчения его лицо немного разгладилось. Но почти сразу же его
снова свела судорога.

[172]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

ро, простонал шарманщик. Послушай, склонился к нему Ханс, я хотел задать тебе один вопрос, вернее, не хотел, а должен, прости меня, но где бы ты хотел быть похоронен? Я?, прошептал старик, нигде, спасибо, оставь меня здесь. Как здесь?, не понял Ханс, где
здесь? Здесь, где угодно, на земле. Как это на земле!, запротестовал
Ханс, хотя бы достойные похороны!.. Спасибо, не надо, сказал старик, если ты оставишь меня на земле, то мое тело съедят вороны и
звери, а если ты меня зароешь, то его съедят черви и муравьи, так
какая разница?
Эй, Ханс, эй, прошептал шарманщик, ты спишь? Нет-нет, зевнул
Ханс, ты что-то хотел? Ничего, ответил старик, хотел только тебя
попросить: когда это произойдет, приберись немного в пещере.
Весь день шарманщик ничего не говорил. Не шевелился на своем
ложе. Не стонал. Был неподвижен, но в сознании. Черты его лица
казались нарисованными острым углем. На нем читались боль и
вялость, как у человека, который не хочет знать того, что знает.
Сидя рядом с ним в темноте, Ханс чувствовал, что это ожидание и
есть максимальное одиночество и одновременно его главный спутник.
Вдруг шарманщик начал тихо говорить какие-то слова. Ханс
смотрел на него в страхе. Утром он предложил привести священника, но старик отказался. Сам не зная, что ему делать, Ханс поцеловал старика в грязную бороду. Спросил, хочет ли он соблюсти какой-нибудь ритуал. Шарманщик разомкнул деревянные губы, взял
Ханса за запястье и прошелестел: Это и есть ритуал.
Подошел Франц, лизнул пальцы хозяина. Ханс инстинктивно
обернулся ко входу, заведомо зная, что никто не придет: Альваро
свою корзинку уже привез, Ламберг на фабрике, о визите доктора
Мюллера он не договаривался. Ханса поразила суровая простота
этой минуты. Они вдвоем, одни, и больше ничего не будет. Даже великой фразы. Во время болезни у шарманщика было много мудрых
слов, но сейчас, перед концом, он молчал. Он лишь смотрел на Ханса, слабо улыбался и не отпускал его руку, как ребенок, собирающийся с духом для прыжка. Не в силах выносить это молчание,
Ханс спросил: Хочешь воды?, вина?, чего тебе хочется? Шарманщик еле заметно качнул головой и сказал: Мне хочется дышать. Потом закрыл глаза, вдохнул, и все.
Ханс продолжал смотреть на него, не веря очевидному. Он пока не плакал. Некоторое время он просидел в позе человека, раздавившего в руке фужер и не решавшегося разжать пальцы. Затем
медленно встал, с трудом концентрируясь на каждом движении. Он
старался не смотреть на тюфяк, чтобы не потерять голову, пока не
выполнит обещанное. Обойдя всю пещеру, он разложил по местам
домашнюю утварь, упаковал инструменты, подобрал упавшие мелочи. Когда он подошел к шарманке, ноги его подкосились. Он потоптался на месте и отошел. Затем вернулся и сдернул с нее одеяло. На

крышке инструмента лежал придавленный камнем обрывок бумаги. Кривыми каракулями на нем было нацарапано: “Ханс”.
Стоя у входа в пещеру, лаял Франц. Ветер начал набирать силу.

[173]

Дождливая морось подтапливала снежный покров, впервые по-настоящему укутавший Вандернбург. Хлипкая жижа не столько помыла улицы, сколько добавила грязи: почва на дорогах превратилась в
кашу, образовав на бордюрах потеки, между брусчаткой плескалась
кофейная бурда. Утренний свет разгорался с таким трудом, как будто его тащили наверх чьи-то неуклюжие руки. Печной дым чернил
тучи. Сновавшие по улицам тени заметно раздобрели от теплой
одежды.
Ханс остановился посреди Рыночной площади. Взгляд его снова скользнул в тот угол, где обычно останавливался шарманщик. Какая неприметная, какая безмерная образовалась там пустота! Ханс
попробовал посмотреть на площадь глазами шарманщика, посмотреть так, как только старик умел на нее смотреть. Он видел ее простой и уродливой. Спрятав руки в карманы и опустив голову, он побрел дальше.
Хотя часть просроченной работы удалось наверстать, но его не
покидало ощущение, что работать он стал хуже. Запершись в комнате на целый день, он поглощал страницу за страницей, рылся в
словарях, добивался прежней производительности, но делал это
без всякого интереса. В часы досуга, если не считать встреч с Альваро, занять себя было нечем. Увидеться с Софи не представлялось
возможным: господин Готлиб не сводил с нее глаз и запретил ей
выходить из дома до самой свадьбы. Она могла позволить себе
лишь прогулки с Руди, всегда в экипаже, всегда от двери до двери.
У них оставались только письма. Эльза помогала им, хоть и неохотно, но со своей обычной преданностью. Каждый раз, выйдя из дому по какому-нибудь поручению, она оставляла или забирала записку на конторке постоялого двора и сразу же исчезала в конце
улицы.
Пространные, пылкие письма Софи заставляли Ханса страдать
и разрываться между желанием быть рядом с их отправительницей
и отчаянием, что не может представить себе ее лицо. Лицо Софи,
понемногу стиравшееся из памяти, словно вновь теперь незнакомое. Перед его мысленным взором мелькали отдельные черты лица, смутные контуры, фрагменты улыбок, но не сливались в общий
портрет. Зато он отчетливо помнил протянутые к нему руки. Руки
и голос. Этот голос он слышал, когда читал ее письма. Этот голос
говорил с ним обо всем, кроме неизбежного.
Что касалось Софи, то скупые, тоскливые письма Ханса вызывали у нее недоумение. Он по-прежнему исправно писал, не скры-

ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Странник века

V. Ветер полезен

[174]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

вал своей страсти, готовности терпеть. Но за всеми прекрасными
словами, которые он ей говорил, сквозило прощание, как будто он
уже смирился с тем, что никогда ее не увидит, как будто каждое его
письмо было преамбулой к отъезду. Но говорил ли он ей то, что говорил, потому что знал, что уезжает? Или наоборот, говорил ей все
это потому, что все-таки решил остаться? Если же решил уехать, то
чего же он ждал?, почему до сих пор в городе? Но такие вопросы не
годятся для писем. Точнее, на такие вопросы нельзя получить настоящий ответ, не глядя в глаза друг другу. А она?, чего ждала она?
Это, собственно, и был самый трудный вопрос. Насколько она понимала, ждать ей было нечего. Но в те редкие минуты, когда бывала откровенна сама с собой, она догадывалась, что за этим, не свойственным ей, смирением, за этой, уже ставшей привычной,
печалью, скрывается какая-то надежда.
В возвратно-поступательном потоке писем они не ограничивались признаниями и не скрывали своих растревоженных чувств.
Они даже письменно занимались любовью. И проделывали это настолько литературно, насколько могли. Иногда Ханс просыпался
утром от лиловой записки такого содержания: “Лижу его. Открой
глаза”. Или: “Я сверху. С добрым утром”. Все еще заспанный, он отвечал: “Три пальца внутрь. Так и быть”. Или: “Перепачкал тебя, извини за юбку”. Потом мастурбировал и спускался завтракать.
Опустив голову, держа руки в карманах, Ханс перешел площадь.
Когда его терзали сомнения, единственным способом успокоиться
была ходьба. Движение имело способность утешать его ощущением, что все позади. Но раз так, значит, настал час возобновить свой
путь? Это его судьба? Или бегство? Кто свободнее: тот, кто согласился признать поражение, или тот, кто упрямо остается, чтобы
быть побежденным? Возле барочного фонтана шляпа Ханса отлетела на несколько метров. Флюгер на Ветряной башне растерянно
скрипел. Птицы кружили вокруг башни, как минуты.
Лиза то и дело закрывала глаза, морщила нос, дышала ртом. Зловоние смешалось с накатившей волной хлора и натрия. Она истратила два ведра воды, вычистила нужники, снова ополоснула. Едва закрыв за собой дверь, Лиза разом выдохнула весь воздух и наподдала
ногой ведра. Когда она неохотно нагнулась за ними, одно из них порезало ей руку острым краем. Лиза вскрикнула и чуть было не сунула костяшки пальцев в рот, но, выругавшись, вовремя остановилась. У колодца она отмыла руки. Размазывая мыло, Лиза не
спускала с них брезгливого взгляда: такие руки, с метками реки на
запястьях, с воспаленными суставами, поломанными ногтями и
ободранными пальцами, не могли понравиться такому человеку,
как Ханс. Такому человеку, как Ханс, думала Лиза, нравятся всякие
дуры с пальчиками принцесс, вроде этой барышни Готлиб, наверняка не умевшей ведра из колодца достать, не говоря уж о том, чтоб
его донести. Барышни Готлиб, пыжившейся изобразить лицемер-

1. Растительное масло использовалось для очистки уборных и устранения
неприятных запахов.

[175]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Странник века

ную улыбку всякий раз, когда они встречались на лестнице. Барышни Готлиб, которая без всех этих купленных папенькой нарядов и
сооруженных служанками причесок была ничем не лучше Лизы. Барышни Готлиб, уже столько времени, кстати!, не посещавшей Ханса! Они мало виделись и часто друг другу писали. Ну что ж, решила
Лиза, вытирая руки, это хороший признак.
Лиза вошла в квартиру, чтобы отложить накрахмаленное белье.
Убедившись, что Томаса нет дома, она уделила себе несколько минут, чтобы умыться и причесаться. По коридору Лиза шла, уже чтото мурлыча себе под нос. В гостиной, в печи, трещали дрова и дымился котел. Господин Цайт дремал за стойкой. Лиза заглянула в
кухню. Мать помешивала суп и нарезала сало, дожидаясь, пока обжарится картошка. Ты все погладила?, не оборачиваясь, спросила
госпожа Цайт. Лиза всегда удивлялась, как удается матери даже
спиной улавливать ее присутствие. Да, матушка, ответила она, все.
А нужники?, спросила госпожа Цайт. Тоже, вздохнула Лиза. Хорошо, сказала госпожа Цайт, налей в них масло1. Простите, матушка,
перебила ее Лиза, эти тушеные овощи — на сегодня? Да, сказала госпожа Цайт, а что? Господин Ханс, невозмутимо объяснила Лиза,
снимая с крючка черпак, просил принести ему обед, остальное вы
мне доскажете потом, я только отнесу ему эти две тарелки и кусок
хлеба и сразу вернусь.
Лиза поставила поднос на пол. Постучала в дверь и по своему
обыкновению вошла, не дожидаясь ответа. В комнате стоял запах
тревоги. Лиза, обладавшая невероятно чувствительным нюхом, была убеждена, что, когда человека что-то беспокоит, он плохо дышит
и пачкает воздух. Угли в печи почти догорели. На стуле небрежно
валялась мятая одежда Ханса. Половина нечесаной головы, склонившейся над пюпитром, виднелась между стопками книг. Слабый
свет из окна едва освещал бумажные лабиринты, среди которых
стояли незажженные канделябры и лампа.
Я принесла обед, нараспев объявила Лиза. Отлично, спасибо,
буркнул Ханс. Я открою ставни пошире?, предложила она. Как хочешь, ответил он. Лиза уперлась руками в бока и оглядела его нетерпеливым взглядом. Вид у тебя усталый, сказала она. Да, я устал,
ответил Ханс, не поднимая глаз от тарелки. Ты злишься?, предприняла она новую попытку. Я?, удивился он и поднял голову, на кого?,
на тебя? Лиза обреченно кивнула. Ханс отодвинул тарелку, встал и
подошел к ней. Девочка моя, сказал он, беря ее лицо в ладони, как
я могу на тебя злиться? Вот теперь, наконец-то!, он ей улыбнулся.
Лиза моргнула и сосредоточилась на горячих ладонях Ханса, на
кончиках его пальцев, на их мягкой силе. Вот такой, именно такой
и должна быть жизнь!, всегда! Каким наслажденьем, подумала она,

[176]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

было бы сейчас упасть в обморок. Она чувствовала, как кровь отливает от головы к груди, животу, ногам. Ей даже показалось, что губы Ханса немного приблизились, не сильно, совсем чуть-чуть!, к ее
губам. Лиза!, загремел из-под лестницы голосище госпожи Цайт,
Лиза!, масло! Ханс отдернул руки и отступил назад. Лиза не двигалась. Ее лицо исказила гримаса ненависти. Иду!, крикнула она, выходя из комнаты.
Вечером на постоялый двор забежал Альваро, заставил Ханса
одеться и выйти с ним на улицу. Ханс безропотно позволил отвести себя на Гончарную. Оживление, царившее в “Развеселой таверне”, причиняло ему боль: весь белый свет смеялся, пьянел и втихаря развлекал себя рукоблудием. На свисавших с потолка железных
кольцах свечи горели через одну: в такое время лучше было не выставлять все забавы публики напоказ. Ханс глядел в пивную кружку,
как в калейдоскоп. Ты сегодня не пьешь?, удивился Альваро. Пью,
пью, пробормотал Ханс и одним глотком влил в себя половину. Безуспешно опробовав две-три темы, Альваро потрепал друга по плечу. Сколько ты ее уже не видел?, спросил он. Ханс вздохнул и мысленно подсчитал: Две с половиной недели, почти три. Желая
расшевелить Ханса, Альваро стукнул по его кружке своей. Успевшему снова отключиться Хансу пришлось отреагировать, чтобы пиво
не расплескалось по столу. Золотистый луч заметался в кружке, коснулся краев, но все же уберегся, продолжая дрожать.
Розоватая жидкость выгнулась языком, отразив в себе карусель карбидных ламп, взлетела к краям бокала и бешено выплеснулась на
гипюровую скатерть. Двое слуг тут же подскочили, чтобы промокнуть пятно влажными салфетками. Руди удержал бокал, криком
прогнал их прочь и приказал закрыть за собой дверь и оставить их
в покое.
Не донеся куска до рта, Софи украдкой следила за Руди. В последнее время он повышал голос в ее присутствии чаще, чем за весь
предыдущий год. Когда в столовой стало тихо, он воскликнул: Как
ты посмела произносить это имя в моем доме? Извини, ответила
она, я думала, слуги не знают, о ком идет речь. Слуги знают все!, отрезал Руди, они знают все и всегда! Я уже сказала: извини, повторила Софи и отвела глаза в сторону. Но как ты могла?!, закричал он,
вот что я хочу понять!, как ты могла?! Друзья давно меня предупреждали, доносили мне разные сплетни, но я не хотел их слушать! А
знаешь, почему, Софи? Потому что я верил тебе, верил! Боже мой,
какое предательство! Я уж не говорю о скандале! Как можно быть такой неблагодарной? Нет!, здесь ничего не говори! Выйдем в сад!
Стуча зубами от садовой сырости, моргая воспаленными глазами и понимая, что отпираться бесполезно, Софи дрожащим голосом признала наконец всю правду. К ее удивлению, вместо того чтобы разбушеваться еще сильней, Руди, выслушав ее, затих. Он
погрузился в свои мысли и забегал вокруг кустов, как гончая, обна-

[177]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Странник века

ружившая свой трофей. Видя, как он мечется, Софи почувствовала
к нему жалость. И хоть и проклинала себя, но не могла избавиться
от чувства вины. Много раз она давала себе клятву ни при каких обстоятельствах, никогда не сожалеть о содеянном, о решении поступить так, как ей хотелось. И вот теперь все обернулось крахом: она
обманула Руди, ее помолвка висит на волоске, Ханс, похоже, собирается уехать, и вдобавок ко всему и вопреки всем своим принципам она пожалела о собственной дерзости. В этот момент снова заговорил Руди. Но как?, произнес он умоляющим тоном, как ты
могла предпочесть его мне? Растроганная его слабостью, Софи постаралась смягчить свои слова. Дело не в предпочтениях, прошептала она, это другие чувства. Другие?, воскликнул он, какие же другие?, меня ты ценишь, а его любишь?, меня любишь, а его
желаешь?, объясни мне!, говори же! Ты уверен, что хочешь продолжать этот разговор?, спросила она, разве не достаточно того, что я
тебе уже сказала? Прошу тебя, объясни мне!, воскликнул он, я хочу
понять, не ты ли у нас такая мастерица разговаривать?, так объясни мне! Не видя возможности продолжать не причиняя ему еще
большей боли, Софи предпочла отмолчаться. Она знала, что мужская ярость нуждается в оппоненте. И если ей удастся уклониться
от противостояния, Руди будет к ней снисходительней.
Через полчаса, когда они все еще были в саду, их роли стали постепенно меняться. Как только тайна раскрылась и обман выплыл
наружу, Софи в каком-то смысле стало легче. Теперь, когда все обвинения иссякли, уже Руди ощутил свою беззащитность. Софи много месяцев ходила по краю обрыва и, как и следовало ожидать, в
конце концов с него сорвалась. Зато теперь могла смотреть на Руди
без притворства. И неожиданно заметила, что в ее откровениях неверной женщины было больше силы, чем в озлобленном возмущении ее жениха. От упреков он перешел к растерянности, от растерянности к страданию. Я так этого боялся!, стонал он, топая
ногами, клянусь тебе, я так этого боялся! Променять меня! На этого хлыща! Но если ты так боялся, ответила Софи в порыве какой-то
удивительной для нее самой супружеской спеси, тогда почему ты не
вернулся раньше?, почему остался на курорте?, как ты мог быть так
уверен в себе? Руди замер. Он уткнулся взглядом в землю и тихо сказал: Нет. Я не был уверен в себе. Никогда и никого я прежде так не
любил. Никогда не верил в себя меньше, чем с тобой. Руди!, прошептала она и прикусила губу. В Бадене, продолжал он, я только и
делал, что сомневался. Сомневался в себе, в тебе, во всем. Иногда
по ночам я плакал, спрашивая себя, не лучше ли внезапно вернуться в Вандернбург. Но старался убедить себя, что я должен верить
тебе, верить в нас. Что нельзя вести себя, как какой-нибудь ревнивый муж, которого такая женщина... такая женщина, как ты, никогда бы не пожелала себе в мужья. И всякий раз я решал остаться, надеялся, что ты расценишь мое отсутствие не как беспечность, а как
самое трудное из всех возможных доказательств моей любви.

[178]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

Руди сформулировал эти последние фразы с такой ледяной
отчетливостью, с какой врач диагностирует собственную болезнь.
Софи молчала. Какое-то время оба были заняты тем, что прислушивались к своему молчанию, к синкопированной дроби фонтана. Наконец Руди сказал: И все-таки это доказательство любви не самое
трудное. Я все равно тебя люблю. Так же или даже сильнее, чем вначале. Боже мой! Софи Готлиб, посмотри мне в глаза и послушай,
что я тебе скажу. Я готов простить тебя, готов все забыть, понимаешь?, я тоже сумасшедший, я все еще на это готов. Мы будем вместе
все отрицать, мы будем отрицать это до тех пор, пока он не уедет,
до тех пор, пока это не забудет весь мир. Что ты мне скажешь? Одно твое слово!, ты слышишь?, один-единственный знак, и все будет,
как прежде! И здесь ничего не было, понимаешь? Ничего. Проси у
меня все, что хочешь. Проси!
Не в состоянии вымолвить ни слова, Софи поняла, что никогда
не уважала Руди больше, чем сейчас, и никогда не любила его меньше, чем сейчас.
Его веки набухали, как бельевые мешки. На потолочных балках жирела паутина. Неспособные остановиться даже во сне, его измученные глаза продолжали бегать слева направо, вчитываясь в темноту.
Ему снилось, что пол вращается вокруг своей оси, что тело его —
это часовой механизм, а кроватью ему служит нечто вроде водяной
мельницы. Она двигалась, не продвигаясь вперед, сминала пространство в спирали, описывала круги, орбиты внутри орбит. А в самом центре закручивалась воронка. Чья-то рука махала ему из потока, взывая о помощи. Ханс шел и не шел, земля превратилась в
липкую паутину, ноги под ним подгибались, и вдруг у него не стало
одной руки.
Он проснулся, словно от падения на спину. Было холодно. Очередное блеклое утро залило всю комнату. Кровать показалась ему
какой-то странной. Как только он понял, что ноги его лежат на подушке, а голова на месте ног, ему стало ясно, что время пришло.
Вскочив с постели одним прыжком, он накинул теплое пальто и сел
писать письма.
Эльза выглянула посмотреть, кто пришел, и опрометью бросилась вниз, чтобы опередить Бертольда. Столь ранний визит Лизы
ее удивил: обычно Ханс присылал свои записки не раньше завтрака. Эльза спрятала конверт за вырез платья. Погладила Лизу по плечу, угостила анисовой карамелью и закрыла за ней дверь. Лиза брела на рынок, виновато грызя карамельку: до каких же пор она будет
принимать сладости, как какая-нибудь малолетка?
Софи заперлась в спальне и прочла письмо. Думать она не могла. Только чувствовала острую боль во всем теле и пустоту в венах.
Она яростно прикусила губу. Попыталась отвлечься, глядя в окно.
Потом позвала Эльзу и сказала, что им срочно нужен предлог. Что
бы там ни было, сегодня они должны выйти из дома.

[179]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Странник века

Моросил дождь. Теперь он моросил постоянно. Казалось невероятным, что всего пару месяцев назад Ханс гулял здесь под ярким
солнцем. Он укрылся под какими-то балконами. И стал ждать. Вода
капала с его носа, отсчитывая секунды. Он поднял запястье, чтобы
ее промокнуть, но в тот же момент заметил далеко впереди своего
носа спешившую в мелькании зонтов и экипажей Эльзу. Он хотел
помахать ей рукой, но из осторожности передумал. Его обеспокоило, что он нигде не видит Софи. Но тут Эльза подала незаметный
знак (слегка вытянула шею и привстала на цыпочки), а затем повернула обратно. Ханс совсем испугался, но Эльза как ни в чем не бывало появилась снова, шагая с высоко поднятой головой, а в нескольких метрах за ней шла Софи и смотрела на него во все глаза. Эльза
обернулась, сказала что-то своей госпоже и осталась стоять на углу
улицы Точильщиков. Пока Софи подходила, пряча лицо под зонтом, Ханс чувствовал, как у него все переворачивается в желудке. То
же самое чувствовала и Софи, пока приближавшиеся сапоги, сюртук и шарф Ханса становились все больше в размерах.
Хорошо, что ты смогла прийти, сказал Ханс. На то были причины, ответила Софи, сдвигая зонт назад. Они изумленно разглядывали друг друга. Софи показалась Хансу невероятно красивой и немного уставшей, похожей на актрису с чернотой под глазами. Ханс
показался ей чересчур худым и довольно симпатичным со своей истекающей водой шевелюрой. Наступила пауза, словно они встретились лишь для того, чтобы разглядывать друг друга. Тогда Софи,
привыкшая обороняться, переходя к практической стороне дела,
заговорила первой. Эльза, пояснила она, будет ждать на том углу
пять минут. Я попросила тебя встретиться именно здесь, потому
что это район мастеровитых людей, и мои знакомые сюда не суются. Ханс засмеялся, но тут же стал серьезным. Я написал в издательство, что увольняюсь, сказал он тихо. А как же европейская антология?, спросила Софи. Не знаю, ответил Ханс, может, как-нибудь
потом. Хорошо бы!, прошептала она. Еще я хотел сказать, что поговорил с ними о тебе и отправил им некоторые твои переводы и стихи, и, не делай такого лица!, они хотят с тобой познакомиться.
Ханс, возмутилась Софи, кто тебе разрешил?, сколько раз я тебе?,
ладно, спасибо, сейчас мне не до этого. Но ты хотя бы подумай, настаивал он. С этим я сама разберусь, сказала она. Ты на меня очень
злишься?, спросил Ханс. Нисколько, сказала Софи, я понимаю, это
твоя жизнь. Теперь мне нужно сконцентрироваться на своей. Но
это и твоя жизнь тоже!, заметил он, переводить, писать, разве нет?
Это, возразила она, всего лишь мои мечты.
Стоя на углу улицы Точильщиков, скрестив руки на груди и качая головой, Эльза сверлила Софи укоризненным взглядом. Софи
отмахнулась, показывая, что идет.
Послушай, заторопился Ханс, я не могу здесь оставаться, я
должен продолжать свой путь, я должен двигаться, начинать сначала. Знаю, знаю, вздохнула она, куда же ты отправишься? Ду-

[180]
ИЛ 12/2022

маю, в Дессау, ответил он, хотя, как знать! Угу, кивнула она. Послушай, воскликнул он, пожалуйста, послушай!, я знаю, ты не можешь, но я хотел бы, чтоб ты уехала со мной. Софи молчала. Глаза у Ханса загорелись. Или все-таки можешь?, настаивал он,
время еще есть!, поедем? С удрученным, но решительным видом
Софи сказала: Не кажется ли тебе, что лучше ни за кем не следовать? Ханс пожал плечами. Софи улыбнулась сквозь слезы. Эльза
перешла дорогу.

Из номера в номер

Как удивительны прощания. В них, как и в смерти, есть что-то леденящее, но одновременно они пробуждают яростную жажду жить. Как
знать, возможно, расставания и образуют основу той территории
или возвращают нас на ту единственную, принадлежащую нам территорию, имя которой “одиночество”. Как если бы каждая жизнь
должна была время от времени возвращаться в эту зону, переходить
некий рубеж и говорить себе: я отсюда родом, я была такая, какая я
теперь? Раньше я думала, что любовь придаст мне уверенности. Но
наша любовь принесла мне только сомненья. Какая я? Не знаю, никогда не знала. Теперь я осталась наедине с собой (с одной стороны я, с
другой — она), и в некотором смысле это стало возможным благодаря
твоей компании. Ах, любимый, боюсь, я ничего не объяснила! Надеюсь,
ты поймешь меня без слов. Это нечто вроде “здравствуй” внутри “прощай”, понимаешь? И, конечно, острейшая боль, она прежде всего. Я заморочила тебе голову! (Но зато, может быть, смогу, пока ты разбираешься в этих строчках, xxx xxxx xxxx украсть у тебя поцелуй.) Ханс,
ведь я увижу тебя еще, хотя бы на минуту? Если я смогла сбежать один
раз, то смогу и второй. Знаешь, что сказал мне отец, когда увидел, что
я вернулась с...
...для прощаний, как ты говоришь. Думаю, что по большей части
жизнь в том и состоит, чтобы встречать событие так, как оно того
заслуживает, и расставаться с ним с должной благодарностью. Подозревая, что такого совершенства не удалось достигнуть никому.
Софи, я хотел тебе признаться. Xxxx xxxx xxx xxx Раньше, когда я
приезжал на старое место и встречал старых друзей, то дело всегда заканчивалось моим прощанием со всеми. Сейчас я почему-то чувствую,
что со мной прощаются другие. Не знаю, хорошо это или плохо. Человек постепенно перестает бояться отбросить свой багаж, а заодно уверенность в своем праве на его содержимое.
Моя любовь (смогу ли я когда-нибудь впредь назвать тебя своей любовью?), конечно, мы увидимся. Хотя бы на несколько минут. Как это
устроить, мы решим. Я так многое хотел тебе сказать. В этом письма похожи на влюбленность: всегда не хватает времени высказать все,
что тебе бы хотелось.
Ты спрашиваешь меня, думаю ли я о старике. Я думаю о нем каждый день. А еще я беспокоюсь (не смейся) за Франца, собаку, ты его помнишь? Не знаю, где он. Я искал его повсюду, но не...

...уверена, что домоседы гораздо больше подвержены ностальгии, чем
путешественники. А ты как считаешь? Для тех, кто никуда не ездит, время ползет медленно, оставляя свою метку, след, похожий на
след улитки на листке календаря. Неподвижность — это пища для воспоминаний. Ностальгия наваливается на тех, кого мы покидаем, и я
знаю, о чем говорю. Ничто не повергает меня в такую задумчивость,
как чьи-то проводы и вид уменьшающегося и исчезающего экипажа. А
когда я поворачиваю обратно, мне всегда кажется, что в этом городе я
чужая. Я все время думаю о том, что было бы со мной, если б я пошла
тебя провожать, и клянусь тебе, любовь моя, это было бы выше моих
сил. Я даже представить себе не могу, какими глазами смотрела бы я
вокруг, каким увидела бы все после того, как твой экипаж...

[181]
ИЛ 12/2022

Он был готов к любому варианту. Что его записку не прочтут. Что
никто не спустится открыть ему дверь. Что вызовут жандармов.
Осыплют его громкой бранью. Вытолкают взашей. Он был готов к
любому варианту, кроме этого: господин Готлиб принял его без
возражений.
Ханс дал себе слово не уезжать из Вандернбурга, не попрощавшись или хотя бы не попытавшись попрощаться с господином Готлибом. С одной стороны, он чувствовал себя в долгу за то гостеприимство и доброе отношение, которое проявил к нему отец Софи в
первое время после его приезда. С другой стороны, уехав как беглец, он тем самым признал бы свою вину, а он не хотел ее признавать. Преодолевая неловкость ситуации, свое возмущение деспотизмом господина Готлиба по отношению к собственной дочери и,
возможно, глубоко запрятанный стыд, он отослал письмо с просьбой принять его в том доме, в котором не был уже больше месяца,
а затем отправился с последним визитом на Оленью улицу. Однако,
очутившись у ворот, лицом к лицу с ласточкой и львом на дверных
молотках, он увидел ситуацию несколько в ином свете. Какого черта он здесь делает?, зачем подтверждать авторитет пустого места?,
и в какой мере его визит может быть истолкован как извинения?
Как раз в этот момент правая створка ворот поползла внутрь, Бер-

Андрес Неуман. Странник века

...потому что я тоже не смог бы этого выдержать. И тоже предпочитаю так.
Ты права, путешественники убегают от ностальгии. В пути нет
времени для воспоминаний. Глаза наполнены. Мускулы утомлены. И
вряд ли хватает сил на что-то еще, кроме движения вперед. Сборы в дорогу не приносят ощущения перемен, скорее, они заставляют нас отодвинуть назад прошлое, пока настоящее вбирает в себя все неотложные хлопоты. Время скользит по коже путешественников. (Как
поживает твоя кожа?, чем она пахнет?, какого цвета на тебе чулки?)
Время скользит по ней, именно так. Своей избыточностью долгое
путешествие провоцирует нечто вроде амнезии, и человек думает:
уже?, и это все?, а где же во всем этом был я?..

[182]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

тольд неохотно впустил Ханса во двор и, не дожидаясь гостя, взбежал вверх по лестнице. Хансу пришлось чуть ли не гнаться за ним
бегом. В прихожей Бертольд, избегая смотреть на Ханса, буркнул,
что хозяин ждет в кабинете. Ханс отважился спросить, дома ли госпожа Готлиб. Вышла, ответил Бертольд, поворачиваясь к нему спиной.
Ханс снова ощутил головокружительность этого коридора, его
смутно различимого потолка, его леденящей протяженности. Он
не удержался и, прежде чем войти в кабинет, заглянул в гостиную,
где провел столько пятниц: он увидел расставленную, как в музее,
мебель, зачехленные кресла, пустые вазы. Большие окна закрывали
плотные портьеры. Часы на стене показывали неправильный час.
В круглом зеркале криво отражался погасший камин.
Кабинет пропах табачным дымом, потом и коньяком. Господин Готлиб, не столько скрытый сумраком, сколько слившийся с
ним воедино, был больше похож на плоский портрет. Когда он передвинул лампу к центру письменного стола, Ханс заметил на его
лице морщины: интересно, сколько ему может быть лет? Приветствия задерживались. Плотная тишина упивалась собой. Ковер дышал пылью. Ханс ожидал первого упрека, гневного жеста, крика.
Но хозяин, казалось, смотрел на него без особой враждебности:
чем действительно полнились его глаза, чем действительно они
сочились, так это тоской. Садитесь, произнес он наконец. Ханс сел
напротив кожаного кресла. Господин Готлиб указал ему на коньячную бутылку, Ханс налил себе четверть бокала. Еще!, приказал господин Готлиб. Ханс налил еще столько же и поднял бокал, не зная,
за что пьет.
Разговор начался, как все важные разговоры, с другой стороны. Они обсудили пугающую новость о профессоре Миттере. Ханс
постарался изобразить печаль. Господин Готлиб высказал категорические сомнения и надежду на то, что речь идет о бесчеловечной клевете или даже о полицейской ошибке. Он озвучил свое
мнение с таким жаром, что Ханс понял: этот потерпевший фиаско
хозяин дома не может вынести мысли о том, что одновременно
принимал у себя и насильника, и прелюбодея. Они обсудили волну
холодов. Достоинства французского коньяка. Удовольствия езды
на санях. И наконец оба умолкли. После этого они перешли к делу.
Сударь, сказал Ханс, я пришел проститься. Знаю, ответил господин Готлиб, дочь говорила мне, что вы уезжаете. Только поэтому
я вас и принял. Видите ли, попробовал объяснить Ханс, я понимаю,
сколько неприятностей могла причинить вам моя дружба с вашей
дочерью (нет-нет, спокойно перебил его господин Готлиб, не кайтесь), поверьте, я к этому не стремился, но когда чувства... когда
возникают чувства, иной раз невозможно, а может, и бесчеловечно, предсказывать, в какой мере... Не утруждайте себя, вздохнул
господин Готлиб, так уж вышло. И не могу сказать, что я сильно
этому удивлен.

[183]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Странник века

Он попытался раскурить трубку. Пересохший, холодный табак сопротивлялся пламени. Господин Готлиб не произнес ни
слова и не поднял глаз, пока не добился своего. Только когда дым
застлал ему глаза, он снова заговорил. Его усы напоминали вымокшую птицу.
Я этого боялся, продолжал господин Готлиб, боялся с самого
начала. С тех пор как увидел вас вдвоем, ее и вас, за разговором. Я
увидел неизбежное. Оно уже там присутствовало. И ничего нельзя
было сделать. Я смотрел, как вы разговариваете, и это пугало. У Софи светилось лицо. У нее светилось лицо, и меня охватила нежность и боль. Конечно, я боролся до конца. Я боролся, черт возьми.
Как всякий разумный и порядочный отец. Хотя уже тогда подозревал, что все напрасно. Я хорошо знаю свою дочь. Она, она... (вспомнив их первых разговор, Ханс подсказал: Восхитительна, но с характером?), Боже мой, именно так!, и с каким характером! Сначала
я решил не пускать вас в дом. Не удивляйтесь, было такое. И размышлял над тем, как мне любой ценой не допустить ваших встреч
вне дома. Но, зная свою дочь, я сказал себе: так будет только хуже.
Она взбунтуется, поссорится со мной, с Вильдерхаусами, со всем
белым светом. И я решил положиться на ее здравый смысл, а сам
скрестил пальцы. Мне хотелось верить, что так, без принуждения,
она потихоньку образумится и позабудет свою прихоть. Я знал: чем
больше я буду вмешиваться, тем упорнее она будет видеть в ней героическую страсть. Но я не учел, как далеко вы зайдете. Что займетесь совместным писательством, эдакая незадача! Подождите, дайте мне договорить. Пришлось терпеть. И притворяться. Перед
дочерью, перед Руди, даже перед вами. Притворяться, как последнему идиоту. Эти месяцы были настоящим адом. Не могу пересказать вам всего, что лезло мне в голову в это время, но, поверьте,
диапазон моих идей был весьма широк. Тогда же я решил навести о
вас справки.
У Ханса замерло сердце. Он едва не выронил бокал. Какие
справки?, спросил он тем незнакомым голосом, который порождает стремление говорить естественно.
В Йене, сказал господин Готлиб, не отрывая глаз от кольцеобразных отсветов огня в своем бокале. Уже несколько месяцев назад, когда мы готовились к свадьбе. Дело стало выходить из-под
контроля, и мне пришло в голову написать в университет Йены,
чтоб навести о вас справки (и?, это было все, что Ханс смог из себя
выдавить). Результат, конечно, был тот, о котором вы и сами догадываетесь: в архивах не нашлось никого с таким именем, закончившего или хотя бы проходившего там курс. Другой информации мне
уже не понадобилось (господин Готлиб, я могу объяснить), не надо,
какая разница? (Почему же вы не рассказали об этом Софи?), вообще-то я рассказал. (Рассказали?, забеспокоился Ханс, и что она ответила?) Что ей все равно. Вот что она ответила. Что не это важно!
К данной теме мы с ней больше не возвращались. Вижу, что и вы с

[184]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

ней тоже. Софи решительная девушка. Что еще я мог сделать? Сидел здесь и ждал. И, как видите, все обернулось чудовищным бесчестьем. Настоящим бесчестьем. (Я хотел бы только повторить, что
мне искренне жаль.) Могу себе представить! Могу себе представить!
Господин Готлиб тяжело встал. У Ханса начала кружиться голова. Пройдя несколько шагов, господин Готлиб остановился в дверях кабинета: провожать гостя по коридору он не собирался. Ханс
не знал, сымпровизировать ли какие-то слова прощания или просто исчезнуть как можно быстрей. Его сомнения разрешил сам господин Готлиб: он положил руку ему на плечо, уставшую, потемневшую руку, и сказал, со злостью глядя ему в лицо: Оставьте мою дочь
одну. Не уверен, ответил Ханс, что правильно вас понимаю. Я говорю, повторил господин Готлиб, оставьте мою дочь в полном одиночестве, проклятый лицемер.
В последний день своего пребывания в Вандернбурге Ханс встретился с Софи в кафе “Европа”. Они сели в глубине зала и заказали
горячий шоколад. За соседним столиком, покачивая ногой, читала
Эльза.
Ханс говорил медленно, но Софи заметила, что голос его звучит как-то придушенно, словно он зажимает себе нос. Внешне она
казалась спокойной, но Ханс видел, как бурно вздымается ее коралловое ожерелье в вырезе платья. Ханс слишком часто приглаживал
волосы. Софи хваталась то за чашку, то за блюдце, то за ложку.
Значит, сказал Ханс, свадьбу ты отменила. Софи пожала плечами и перевела взгляд на потолок. А твой отец?, спросил он, должно
быть, он в ярости? Она вяло кивнула, попробовала улыбнуться, но
лишь сморщила губы. Как это все странно, сказал Ханс. Страннее
некуда, прошептала Софи.
Между столами прошел официант, держа крючок с зажженной горелкой. Лампы в светильниках начали оживать, как клетки, вновь обретшие своих птиц. Сколько уже времени?, спросила Софи. Ханс ощупал запястья. Она посмотрела на часы на стене. Снова перевела взгляд
на Ханса, несколько раз быстро моргнула, сморщила губы. Он видел,
что она готова встать. Эльза захлопнула книгу. Ханс чувствовал, как копятся в нем недосказанные слова. С бешеной скоростью звучали в голове все те объяснения, которые он мог ей дать, все причины, по которым вынужден был уехать. Он представил себе, как бросается к ней.
Целует у всех на глазах. Демонстративно опрокидывает мраморный
столик. Срывает с нее одежду. Он не двигался с места. Софи уходила.
Ханс оставил возле чашки несколько монет и пошел за ней следом. Все
трое цепочкой продвигались к выходу. Когда Софи была уже в дверях,
Ханс схватил ее за руку и удержал. Уже за дверью они оказались лицом
друг к другу. Любой посетитель, сидевший близко к окну, мог видеть,
как Эльза, заметив движение Ханса, пошла вперед, сжимая в руках
книгу, потряхивая волосами под шалью и не оборачиваясь назад.

Ханс пришел на постоялый двор, поднялся к себе в комнату и открыл сундук. Он порылся в нем, отыскивая пространное письмо,
которое написал тем утром, когда решил уезжать из Вандернбурга.
Перечитав его, он многое вычеркнул, но кое-что добавил. Сперва
он хотел отдать его Альваро, но затем побоялся, что тот его прочтет. Запечатав письмо в конверт, Ханс пошел искать Лизу.
Лиза оказалась в гостиной, где, стоя на коленях, раздувала огонь
в очаге. Она резко вскочила, отряхнула подол и грустно посмотрела
на Ханса. Это правда, что ты завтра уезжаешь?, спросила она. Правда, ответил он, сдерживаясь, чтобы ее не приласкать. Не может
быть, сказала она, качая головой. Может, улыбнулся он. И добавил: Я
хотел попросить тебя о последнем одолжении. Все, что хочешь, сказала Лиза. Мне нужно, объяснил Ханс, чтобы ты сегодня же отнесла
этот конверт в дом Готлибов, сейчас уже слишком поздно?, или ты
сможешь выйти? Лиза посмотрела на улицу, оценила, насколько там
светло, и гордо сказала: Если прямо сейчас, то смогу. Отлично, воскликнул Ханс, тогда слушай. Это письмо нужно, как всегда, отдать

[185]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Странник века

Ханс и Софи смотрели, как уходит Эльза.
Софи, пойми!, пробормотал он, застегивая сюртук, после всего
что здесь произошло, я уже не могу, вернее, не мог бы. Тс-с!, прошептала она, завязывая шаль, так лучше. Лучше для нас обоих. Игра стоила свеч. Для меня, сказал Ханс, ты была настоящим чудом.
Замолчи, сказала Софи, поднося к губам указательный палец, и уходи! Чудес нет. Тебя тоже.
Пока они молча заканчивали одеваться, как два бойца, вновь натягивающие всю свою амуницию перед боем, Софи видела, что
Ханс откровенно плачет, плачет для нее. И она засомневалась, или
не засомневалась, зная, что совершает самое трудное, зная, что так
будет лучше. Какой ты таинственный господин!, попыталась она
пошутить, уезжаешь так же, как приехал. Да, сказал он, беря себя в
руки. Нет. Уезжаю я не так, как приехал.
Когда Ханс сделал шаг в другую сторону, Софи окликнула его:
Подожди. Он быстро обернулся.
— Спасибо!
— Я тоже хотел тебе сказать. Спасибо!
Он уходил по Стекольному проезду. Его тень переползала с одной витрины на другую. Софи смотрела ему вслед, и глазам ее было
холодно. Не переставая чувствовать иголку в желудке, которую терпела с самого прихода в кафе, она ощутила какое-то странное удовлетворение.
Чтобы догнать Эльзу, ей пришлось пробежать пару улиц. А Ханс
в это время шел широким шагом к Рыночной площади. Если бы ктото подсматривал за ними сверху, с высокого балкона или из бойницы Ветряной башни, они казались бы ему незначительными персонажами, двумя черточками на снегу. Но на уровне земли это были
два живых человека.

[186]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

горничной. И очень, очень важно передать ей, чтобы она отдала его
не раньше, чем завтра после завтрака. Поэтому сегодня ночью ей
следует держать его у себя и сделать все, чтобы его никто не увидел,
ясно? Буду тебе бесконечно благодарен, если ты сделаешь это как
можно скорее. Завтра на рассвете я уеду и, возможно, мы уже не увидимся. Ты не представляешь себе, как для меня важен этот конверт и
как я ценю твою помощь, моя дорогая Лиза.
Она с важным видом взяла конверт. Спрятала его между юбкой и
рубашкой, глубоко вздохнула и бросилась в объятья Хансу, едва успевшему отреагировать, чтобы не дать ей грянуться об пол. Почувствовав его руки, Лиза поцеловала его в уголок губ и объявила: Я скажу матери, что Томас забыл в школе тетрадку, которая ему нужна, чтобы
доделать уроки. А если твой брат узнает?, забеспокоился Ханс, если
скажет матери, что это не так? Она усмехнулась, как истинная героиня, и сказала: А что, по-твоему, я собираюсь сейчас выкрасть из комнаты? Далеко же ты пойдешь!, удивился он. Это мы увидим, сказала
Лиза и направилась к двери. А!, и неплохо бы тебе чем-нибудь отвлечь
это исчадье ада. Он здесь, играет в коридоре. Пожелай мне удачи.
Ханс пошел искать Томаса, который в тот момент был крайне
сосредоточен на изувечивании, расчленении и изучении деревянной тележки. Во что играешь?, спросил его Ханс. Мальчик показал
Хансу погнутую ось и оторванное колесо. Томас, малыш, наклонился к нему Ханс, я завтра уезжаю, ты знаешь? А мне что?, ответил
мальчик и ущипнул Ханса за ногу.
Лиза пулей помчалась к Оленьей улице. В одной руке она сжимала конверт, другой придерживала капор. Она думала о важности своей миссии, о том, какой же Ханс красивый и как безмерно ей доверяет. Однако к середине пути что-то начало ее тревожить, затем
раздражать и вдруг взбесило. Она замедлила шаг. Резко остановилась. Осмотрела конверт. Беглый, твердый почерк Ханса. Имя этой
идиотки Софи, которую Лиза наконец-то могла проклясть и выдать.
Лиза огляделась в поисках освещенного подъезда. Села на ступеньку и без колебаний вскрыла конверт, стараясь не повредить. С трудом осилила несколько первых абзацев. Предложения были неимоверно длинными, почерк оказался слишком неразборчивым. Ей
удалось расшифровать обрывки фраз, отдельные слова. Она заметила много знакомых глаголов и некоторые существительные. Содержания письма она не поняла, но ей было ясно, что это любовное
письмо Ханса к этой идиотке. Любовное письмо, которое Лиза не
смогла даже прочесть. Она в ярости вскочила. Что она делает? Как
можно быть такой простофилей? Она побежала в другую сторону.
Добралась до Высоких ворот. Едва впереди, под мостом, блеснула
река, она разорвала конверт на миллион клочков и бросила их в
Нульте.
Ханс и Альваро прощались в “Центральной”. Говорили они мало,
только поглядывали друг на друга, неловко улыбались и сдвигали

Он ударил себя по щекам ледяной водой и сам же вздрогнул. Затем
побрился перед разбитым зеркальцем акварельной картинки. Порезался в двух местах. Ему хотелось верить, что ночью он немного
поспал, но не проходило ощущение, что до рассвета он что-то тихо
говорил.
Одежду пришлось утрамбовывать, книги втискивать плотнее,
бумаги складывать в несколько раз. Наконец удалось закрыть все
крышки. Ханс огляделся вокруг, проверяя, не забыл ли чего. Под

1. Спокойной ночи, брат (исп.).

[187]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Странник века

кружки. Холод проникал в щели заведения, сводя на нет усилия
дровяных печей. Прямо перед ними, по краям Рыночной площади,
торговцы с вечера готовили рождественские прилавки с трещотками, ржаными хлебами, звездами, колотым сахаром, блестящими
шарами, флягами с вином, разноцветными свечками, миндальной
пастой и гирляндами.
Не надо было приходить, проворчал Альваро, последний вечер
это всегда такой кошмар! Заказать тебе еще пива, мученик?, спросил Ханс, похлопав его по спине. Стало быть, на этот раз точно?,
допытывался Альваро, в самом деле уезжаешь? Да!, ответил Ханс,
тебя это так удивляет? Нет, пожал плечами Альваро, ну, может
быть, чуть-чуть: наверно, я надеялся, что случится что-то, сам не
знаю что, да что угодно!, и ты все-таки останешься. Amigo mio, поднял кружку Ханс, мне нужно продолжать свой путь. Еще тебе нужно, поднял свою кружку Альваро, поработать над своим испанским
произношением. Если хочешь, сказал Ханс, мы могли бы поговорить о твоем немецком произношении. Их дружный смех резко
оборвался. Короче, вздохнул Альваро, я никогда не видел, чтобы
кто-то уезжал из Вандернбурга. Для точности давай оговоримся,
сказал Ханс, что я пока еще здесь. Никогда!, изумленно повторил
Альваро. Что ж, наверно, я не выношу рождественских праздников. А я расставаний, сказал Альваро, поэтому, если ты не против,
я предпочел бы завтра не оказываться в том месте, откуда отправится твой экипаж.
Друзья вышли из таверны. Шагая рядом, они пытались сменить
тему, на что-нибудь отвлечься, и так до тех пор, пока не остановились на углу улицы Старого Котелка. Здесь они встретились глазами. Вздохнули. Кивнули одновременно. Пообещали писать. Снова
вздохнули. Ханс сделал шаг вперед и раскрыл объятья. Альваро отступил назад. Нет, лучше не надо, сказал он, хватит. Не могу я, серьезно. Хватит с меня уже того, что завтра придется одному возвращаться в эту чертову таверну. Давай сделаем вид, что завтра
встретимся, как обычно. Вот так. И все. Я пошел домой. Спокойной
ночи. Que descanses, hermano1.
Альваро поднял руку, развернулся и исчез за поворотом.

[188]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

кроватью, среди клочьев пыли, пестрела какая-то тонкая тряпица,
которую он принял за носок, но это оказался совершенно неожиданный предмет: в руках он держал ночную сорочку Лизы. Он расставил по стенам стулья, подравнял канделябры, прикрыл ставни,
и сразу же оконные створки разлиновали крыши соседних домов.
Ханс вытащил в коридор чемодан, сундук за обе ручки, остальные
свои пожитки. Сундук показался ему еще более тяжелым, чем в день
приезда. Оборачиваться на пустую комнату он не стал. Просто вышел в коридор и закрыл за собой дверь.
По дороге к лестнице он чудом не налетел на елку: накануне вечером ее здесь вроде бы не было. Весь багаж он оставил на лестничной площадке. Спустился вниз и застал госпожу Цайт уже облаченной в рабочую робу, подвязанной фартуком, в разгаре кипучей
деятельности. Завтракать?, спросила она, держа в каждой руке по
ведру грязной воды. Спасибо, только кофе, ответил Ханс. Как это
“только”?, осекла его хозяйка, собираетесь отправиться в путь на
пустой желудок?, ничего не выйдет!, а ну подождите! Госпожа Цайт
поставила ведра (две грязные тряпки зашевелились в мыльной воде, как осьминоги) и вышла на кухню. Затем она снова появилась с
двумя свиными колбасами, головкой сыра и глиняным горшком,
обвязанным салфеткой. Возьмите, приказала она Хансу, и питайтесь как следует. Сейчас подойдет муж и поможет вам с вещами.
Физиономия господина Цайта краснела, надувалась, поблескивала, выталкивала воздух со свистом, как воздушный шар. Пока они
спускались по лестнице, Хансу казалось, что хозяйское пузо, передавленное свертками и расплывшееся по ним сверху, добавляло тяжести его поклаже. Они составили все вещи за конторкой. Господин Цайт рухнул на стул (дрожащий, с провисшей, как гамак,
спиной) и раскрыл свой гроссбух. Сегодня понедельник, неуверенно объявил он. Ханс протянул ему кошель с монетами. Хозяин развязал кошель и вопросительно взглянул на Ханса. Чаевые, пояснил
Ханс. Это лишнее, сказал господин Цайт, но я не из тех, кто отказывается. Скажите, спросил Ханс, а Лиза дома? Только что ушла,
ответил хозяин, повела Томаса в школу, ей что-то передать? Нет,
нет, заколебался Ханс, спасибо, ничего.
Чтобы убить время до назначенного возницей часа, Ханс в последний раз обошел Вандернбург. На улицах пахло грязью, хлебом
и мочой. В магазинах и лавках уже заскрипели решетки. Рассвет
подтопил ночную наледь. Ханс прогулялся по Стрельчатой улице,
миновал церковь, обошел Рыночную площадь, постоял на углу. Он
заметил нищего, тот шел, пиная ногами воздух, чтобы размять затекшие члены. Хансу показалось, что это Олаф. Он окликнул его.
Нищий обернулся: это был не он. Извините, сказал Ханс, вы помните шарманщика, который играл здесь, на этом месте? Какого еще
шарманщика, буркнул нищий и пошел дальше.
Ханс взглянул на часы Ветряной башни. И медленно побрел обратно на постоялый двор. Только оказавшись перед дверью, он с

удивлением сообразил, что ни разу не сбился с пути. На двери дрожал рождественский венок.

[189]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Странник века

Ветер это борона, подъемный блок, рычаг, ветер всё знает, полирует земную поверхность, бегает повсюду, всюду чужой, приближается и принимает определенные формы, очерчивает пояс вокруг
Вандернбурга, позволяет себе обрушиться вниз, фланирует между
крышами, оголяет трубы, будит фонари, царапает стены, скользит
по ним со свистом, раскидывает снег, присаживается на порогах,
стучится в двери, вертится, кружит, снует по переулкам, летит на
площадь, на площади пустынно, мостовая скользит, рождественские прилавки еще не готовы, из барочного фонтана сочится нечто
вроде ледяного крошева, ветер стряхивает его и разметает, делает
резкий вираж, ускоряется, уносится вверх, словно по откосу, карабкается на башню, земля внизу мельчает, козырьки крыш вибрируют, сама башня невозмутима, но не заключенное в ней время, оказавшись в ловушке, оно кашляет в механизме часов, и ветер
развлекается тем, что трясет флюгер, заставляя его повернуться в
другую сторону, проделывает пару кругов, сильно вытягивается
вверх, выбрасывается наружу, падает по параболе, уходит в штопор, обрушивается на крышу экипажа, немного тормозит его ход,
отскакивает и ползет между каменными плитами, гудит на заднем
дворе городского совета, на Рыночной площади пусто или почти
пусто, бродит только собака, обнюхивает прилавки, черная собака
с треугольными ушами, с подвижным хвостом и внимательной мордой, ветер прикасается к загривку Франца, лохматит его хвост,
Франц поднимает голову, в животе у него урчит, он спешит дальше,
покидает площадь, рыщет возле чьих-то дверей, копает лапами землю, что-то находит в разных местах, ошметки жира, шелуху, подгнивший фрукт или кость, теперь он глядит уже веселее, любопытствует там и тут, поворачивает за угол, пересекает Стрельчатую
улицу и, пробегая мимо церкви Святого Николауса, мимо ее кривого фасада, готового сию минуту рухнуть, задерживается, чтобы
обильно его обмочить, стена впитывает в себя часть мочи, Франц
продолжает путь, исчезает из виду, остаток мочи сохнет на ветру,
ветер вытирает стену, разбегается по разным лестничным пролетам, обнимает портик, вылизывает арки, проникает под железную
дверь, катится по центральному нефу, заставляя дрожать свечи и
масло в лампадах, кружит по боковым нефам, налетает на лавки, ознобом пробегает по спинам ранних пташек, одна из прихожанок
ежится, подносит руку к груди и теребит свои четки, госпожа Питцин шевелит накрашенными губами, под глазами у нее синяки, она
молится и молится, в то время как другая спина, покостлявей, читает те же молитвы в голос, госпожа Левин выразительно интонирует, расставляет акценты, смакует каждую фразу, ветер сворачивает
к алтарю, протирает распятье, канделябры, выстуживает ангелам
ноги, а в это время в ризнице, по другую сторону алтарных украше-

[190]

Из номера в номер

ИЛ 12/2022

ний, отец Пигхерцог опоясывается цингулумом, открывает дверь,
и, едва она оказывается открытой, внутренний воздух сталкивается
с ветром, и, словно отброшенный поршнем, ветер отскакивает назад, проскальзывает под дверью, снаружи распадается на части, и
на какое-то время воздух над Вандернбургом замирает в неподвижности, дым из печных труб выпрямляется, оконные стекла обретают покой, белье на веревках отдыхает, но лишь до тех пор пока ветер не находит все свои части, не собирает их воедино, после чего
крепчает и снова скачет по лестницам, берет высоты, покоряет
церковь, ломает шпиль на башне, трясет колокольню, пролетает
несколько улиц и слабеет, смягчается, струится по балконам, изливается каплями, смешавшись с водой из цветочных горшков, делит
себя на пряди, одна из которых ползет по земле, бродит по Стекольному проезду, извивается между лошадьми, колесами и ногами,
избегает витрин, не появляясь в их отражениях, облизывает вход в
кафе “Европа”, пропитывается запахом шоколада, медлит у двери,
за которой Альваро сидит у стола, опершись локтями на экземпляр
“Газеты”, он всю ночь не спал, давно уже здесь и, не читая, смотрит
в стену, ветер летит дальше, спешит вперед и на следующем перекрестке сталкивается с остальными своими частями, кружит на
месте, разбухает, пересекает улицу Старого Котелка и через заднюю дверь проникает на постоялый двор, подметает коридор, врывается в комнаты Цайтов, заглядывает в детскую, трогает игрушки
Томаса, обнаруживает Лизу со свечой под кроватью, где она занята
тайной учебой и чтением по слогам из тетради, пока на другом конце комнаты трещат дрова, ветер ныряет в дымоход, преодолевает
его и вылетает к белесому небу, гибко вытягивается над центром города, опирается на рыночную башню, обматывается вокруг нее,
как лассо, крутит флюгер и прокладывает диагональ до Оленьей
улицы, дверные молотки на воротах Готлибов, лев и ласточка, готовы ударить по толстой древесине или даже незаметно ударяют,
вибрация передается на галерею, в каретный сарай, в заледеневший сад, верхушка ветра уже перенеслась наверх, наверху господин
Готлиб спит и не желает вставать, Бертольд не утруждает себя уговорами, Петра проклинает еду, которую готовит напротив пяти колокольчиков, ведущих в пять комнат, оборудованных устройством
для вызова прислуги, а на последнем этаже Эльза без особого запала листает учебник английского языка, в последнее время у нее мало работы, этажом ниже настенные часы ждут, чтобы кто-нибудь
завел их пружину, в гостиной все кажется неподвижным, но шторы
цвета берлинской лазури все-таки шевелятся, они изгибаются, образуют складки от проникающего через неплотно закрытую раму
ветра, его порывы выбрасывают немного пепла из мраморного камина, на каминной полке скучают позолоченные статуэтки и бесполезные цветы, по одну его сторону, между семейными портретами,
копиями Тициана, трактирами и сценами охоты, скромно красуется картина с изображением путника, уходящего в лес, в заснежен-

ный лес, похожий на сосновую рощу, в которой и сейчас дует ветер, прокладывая путь между камнями холма, между скелетами тополей и замерзшей лентой Нульте, между иглами сосен и входом в
пустую пещеру, ветер проникает во всё и всё покидает, покидает
гладкие, белесые поля, посевы озимых, застывшие пастбища, стада
овец, начавших ягниться наперекор зиме, он покидает огороженные участки, на которых крестьяне закапывают корни, покидает
лопасти ветряков, текстильную фабрику, красящую воздух, стертые тропинки, главную дорогу, огибающую Вандернбург с востока
вместе с немногими дилижансами, спешащими на север, в сторону
Берлина, или, может быть, на юг, в сторону Лейпцига, покидает дорогу, ведущую к мосту, на которой стоит с двумя чемоданами Софи,
придерживая от ветра капор, и ждет ближайшего экипажа, с двумя
чемоданами, заполненными одеждой, бумагами и сомнениями, а
вдали, очень далеко отсюда, ветер впрягается в карету Ханса, который едет неизвестно куда со своим сундуком, трясущимся на брезентовой крыше, придавленным парусиной, веревками и снегом,
Ханса, который везет в ногах деревянный ящик с шарманкой, Ханса, который расчищает рукавом окошко, открывает его, выглядывает наружу и чувствует, как его приветствует ветер.
Гранада, июнь 2003 — ноябрь 2008

[191]
ИЛ 12/2022

“...история почти мистическая”.
Вместо послесловия
[192]

Составление и перевод Ольги Кулагиной

ИЛ 12/2022

Андрес Неуман
Вымысел, синхронизация
и инопланетяне
Речь на вручении премии “Альфагуара”1

1. От музыки к моей маме
В доме моего детства звучала музыка. Вернее, наш дом полностью принадлежал музыке. Мои родители не только целыми
днями слушали музыку, но и сами ее исполняли. Они жили этим,
создавали из музыки особую жизнь. Мама играла на скрипке,
отец — на гобое. Я не играл ни на чем, кроме их чутких нервов.
Маме особенно импонировал камерный жанр. Поэтому она
играла, слушала, обсуждала с отцом Франца Шуберта. В доме
звучали песни Шуберта и, конечно, его чудесный песенный
цикл “Зимний путь”. Я выучил эти песни наизусть, еще не понимая их слов, не зная, какому персонажу они вложены в уста.
Некоторое время спустя, став не намного выше ростом и убедительно доказав свою неспособность учиться игре на скрипке,
я наконец открыл для себя содержание этих песен. Я узнал, что
их текст принадлежит поэту Вильгельму Мюллеру, в то время
как сам он принадлежит далекому прошлому. Я познакомился с
таинственным героем “Зимнего пути”, который покидает свой
дом, чтобы узнать, куда ведет его дорога. Жадный до впечатлений, он идет, не выбирая цели, и останавливается только возле
старого шарманщика. Старик, такой одинокий, но вполне довольный компанией своей музыки, крутит под снегопадом ручку
шарманки, не сомневаясь в том, что здесь и есть его место, и тогда странник спрашивает себя, не остаться ли и ему петь с ним
рядом. Именно в этот момент музыка Шуберта обрывается.

© 2009, Andrеs Neuman
© 2010, Santillana Ediciones Generales, S.L.
© Ольга Кулагина. Составление, перевод, 2022
1. Речь, произнесенная писателем в штаб-квартире “Группы Сантильяна”,
Мадрид, 26 мая 2009 года.

Потом мне пришло в голову рассказать об этой встрече:
странника, бегущего от своего прошлого, и шарманщика, у которого есть только настоящее, но тогда я даже не подозревал,
что из этой маленькой сценки родится множество других пер[193]
сонажей, родится целый роман, уже не имеющий отношения к ИЛ 12/2022
Шуберту. Потом я начал его писать. Потом, в середине романа,
моя мама заболела, умерла молодой, и ее скрипка онемела.
Несколько раз я был на грани того, чтобы заставить замолчать свой роман. Я спрашивал себя, какой смысл облекать
его в слова и мелодию, если мамы больше нет и мы лишены
ее музыки. Но в конце концов решил, что шарманка все же
должна доиграть эту историю до конца, что продолжение
жизни ее героев станет одним из способов отринуть смерть,
что пение несет в себе гораздо больше любви, чем тишина. В
писательстве есть безнадежная надежда, проявление земной
веры. Подобно страннику, отправившемуся в путь, чтобы узнать, куда ведет его дорога, я теперь понимаю, для чего продолжал писать этот роман: чтобы посвятить его маме. Чтобы
иметь возможность произнести эти слова, поминающие ее,
выражающие ей мою благодарность.

Жизнь как процесс снова возникает, реализуется в каждом
романе, который мы начинаем читать или писать. И точно
так же опыт смерти в какой-то степени предчувствуется, ощущается в завершении каждого романа. А передают нам эти
крайние ощущения персонажи книги, которые сопровождают и обучают нас на протяжении всего романа, а затем бросают, как сирот. Но это одиночество не в пустоте. И сиротство
не полное, потому что опека и влияние на нас литературных
героев продолжаются и за пределами романа.
Чтобы увидеть себя со стороны, в поисках самоидентификации, дети придумывают невидимых друзей. Мы, взрослые,
стыдливее детей, поэтому обращаемся к повествованию, к знакомым теням литературных героев. Литературные персонажи
во всем их бесконечном разнообразии — от реалистичных до
абсурдистских, от костумбристских1 до пародийных — составляют мастерскую человеческой души. Душа, и сама будучи пер1. Костумбризм — направление в литературе и изобразительном искусстве
Испании и Латинской Америки в XIX—XX вв., характеризующееся стремлением максимально точно отобразить народный быт, обычаи и нравы.
(Здесь и далее в рубрике — прим. перев.)

Андрес Неуман. Вымысел, синхронизация и инопланетяне

2. От мамы к литературному герою

[194]
ИЛ 12/2022

сонажем, выстраивает себя из предоставляемого ей материала,
из заимствованных эмоций, из украденного опыта, испытанного на чужой шкуре. И если мы не пустые внутри, то только потому, что нас наполняют содержанием вымышленные герои.
Последние главы “Странника века” я дописывал невероятно
медленно, чуть ли не в страхе, подобно тому как мы затягиваем
чтение некоторых романов, стараясь, чтобы они подольше не
кончались. Чем ближе виделся мне конец, тем упрямее тормозила рука, тем медленней вращалась шарманка. За какими гранями оказываются литературные герои, когда автор обрывает
описание их жизни? Или, может быть, наоборот? Именно автор перемещается в лимб, обретаясь там без сюжета? Кортасар
сказал, что любой текст возникает из неудовлетворенности текстом предыдущим. Наверно, каждый персонаж рождается из
того одиночества, в котором мы, существа предположительно
реальные, остаемся, когда от нас уходят литературные герои.

“…история почти мистическая”. Вместо послесловия

3. От вымышленного персонажа
к художественной литературе
Поскольку мы знаем, что ни воображение, ни поэзия не сдали
своих позиций даже в период расцвета позитивизма, глупо полагать, что художественная литература в наши дни утратила
свою полезность. Меняться могут аллегории, но не аллегорическое мышление. Причина кажется мне очевидной: как прежде,
так и теперь, в самом отдаленном прошлом и в самом бурном
настоящем, художественный вымысел всегда представляет собой вторую половину реальности.
Мы в прямом смысле слова неспособны интерпретировать
реальность, не думая о прочитанных или рассказанных нам историях, увиденных фильмах, услышанных песнях. Вымысел глубоко укоренился в нашем представлении о реальности, в нашем
участии в ней. Позвольте мне по-аргентински бестактно спросить: как могут не быть реальными символы, домыслы, фантазии, если миллионы людей платят довольно ощутимые деньги
психологам, чтобы разъяснить для себя все эти категории, объявленные догматическим эмпиризмом несуществующими?
Считается, что в нашем мире, жадном до актуальности и
информации, художественная литература утратила свое
влияние. Но мы забываем, что если взять такое, например,
современное и массовое искусство, как кинематограф, то сразу выясняется, что большинство зрителей предпочитает не
документальный жанр. Мы забываем, что сейчас, как и во
времена “Дон Кихота”, основную долю самых читаемых во

4. От художественной литературы
к Европе XIX века
“История — это роман фактов”, — написал Клод Адриан Гельвеций. И добавил: “А роман — это история чувств”. С этой
точки зрения все романы можно считать историческими. И
не только потому, что любое повествование предполагает явное или неявное историческое обрамление. Важно еще и то,
что чувства, которым мы иной раз приписываем безупречное
постоянство, на протяжении эпох меняются.
Говоря об Истории, мы имеем в виду не конкретную тему и
не конкретный момент, но все то, что обуславливает наше приближение к теме и увязывает моменты. Никогда раньше я не

Андрес Неуман. Вымысел, синхронизация и инопланетяне

всем мире книг составляют произведения художественного
жанра. А что такое видеоигры, если не плод вымысла? И каким нам представляется или должен представляться современный пользователь интернета как не всеядным, торопли[195]
вым, склонным к ассоциациям читателем?
ИЛ 12/2022
Предполагаемое обесценивание художественной литературы обычно увязывают с еще одним беспочвенным аргументом:
с мнимой утратой словом былого могущества в условиях нашей
аудиовизуальной среды. Меня раздражает, когда я слышу как о
чем-то само собой разумеющемся, что любой зрительный образ
ценнее тысячи слов. Но эта не предполагающая слов доктрина
сама без слов не обошлась. А ведь она уже не раз подставляла себя под удар и бывала полностью разгромлена в бесчисленных
книгах, статьях и научных выступлениях. Речь идет об удивительном парадоксе: каждый раз, когда мы, разинув рот, замираем перед выразительным изображением в каком-то конкретном воплощении, нас рано или поздно охватывает потребность
поговорить о нем, подвергнуть сомнению или подтвердить его
совершенство — с помощью именно слов. Все вышесказанное
наглядно иллюстрирует такой превосходный гибрид видеотеки и публичного обсуждения, как “Youtube”. Там, кстати, можно убедиться: чем больше у видеоролика просмотров, тем больше написано к нему комментариев.
“Да ведь слово ветер носит”, — возразят поклонники немоты. Что ж, смотря чье: слова Платона, Виргилия, Данте звучат — на зависть аудиовизуальным средствам — весьма упорно. Слово никогда не бывает противоположностью факта,
оно — возможность его существования, его описание, память
о нем. Точно так же слово не противник образа, оно — его дополнение, замысел, имя.

[196]

“…история почти мистическая”. Вместо послесловия

ИЛ 12/2022

пытался написать роман, действие которого происходило бы
не в моем веке, представляющем для меня — как раньше, так и
теперь — наибольший интерес. Но мне всегда казалась абсурдной навязчивая идея делить романы на те, в которых действие
происходит сегодня, и те, которые относятся к прошлому или
будущему. Романы делятся на хорошо и плохо написанные. И,
конечно, их актуальность не зависит от того, в какие времена
разворачивается сюжет. Есть очень консервативные романы о
современности. Есть футуристические романы, похожие на
античные. Или романы о прошлом, обсуждающие проблемы и
язык настоящего. Интерес к этим последним и побудил меня
написать “Странника века”.
Воображение задает вопросы, ради которых вымысел изучает реальность. Вернемся к старому шарманщику и таинственному страннику, которого будут звать Хансом. Представляя себе их
встречу, я, конечно, задумывался над тем, когда она могла произойти. И решил, что справедливо было бы назначить ее на тот
же год, когда Вильгельм Мюллер опубликовал “Зимний путь”.
Речь идет о 1827 годе, оказавшемся также и годом смерти поэта.
Затем я спросил себя, где могли встретиться Ханс и шарманщик.
И подумал, что лучше всего выбрать место где-то между Дессау,
родным городом Мюллера, и Берлином — городом, в котором
он учился. Затем я спросил себя, какой была в ту эпоху Германия. И стал изучать ее быт, нравы и обычаи. Меня заинтересовали литературные салоны и их хозяйки -образованные дамы,
современницы Мэри Шелли и Жорж Санд, проживавшие в годы между изданием “В защиту прав женщин”1 и Французской революцией с ее порой женоненавистническими лозунгами. И я
стал изобретать салон Софи, еще одной героини романа, к которой Ханс будет испытывать противоречивую страсть, базирующуюся на искусстве художественного перевода. Потом я задумался над европейской политикой тех времен. И понял, что
Европа эпохи Реставрации во многих аспектах стала началом
Европы сегодняшней. И если мы, перефразируя Варгаса Льосу2,
спросим себя, когда же так испаскудилась Европа, ответ будет: в
XIX веке.
Консервативная Европа эпохи Реставрации и ретроградские идеалы Священного Союза стали возможны благодаря
разгрому Наполеона, начавшего с предложения конституций,

1. Книга (1792) британской феминистки XVIII в. Мэри Уолстонкрафт
(1759—1797).
2. Речь идет о романе Варгаса Льосы “Разговор в соборе”, в котором герой
спрашивает себя: “Когда же это так испаскудилась его страна, его Перу?”
(Перевод А. Богдановского.)

прав и свобод, а закончившего провозглашением себя императором, захватом чужих земель и претензиями на неограниченную власть. Сейчас нечто подобное происходит в мировом
масштабе. Идеи левых революционеров деградировали до
[197]
уровня презренных диктатур и режимов всевластных кауди- ИЛ 12/2022
льо. На руинах этой горькой правды неолиберальные силы,
управляющие тем, что мы называем Западом, объединились с
Европой Ватикана и мультинациональными корпорациями в
угаре общей ксенофобии.
Однако я не собирался писать академический труд или достоверную историческую хронику. Я хотел написать необычную
книгу. Футуристический роман о прошлом. Перемотанную назад научную фантастику. Именно поэтому роман не повествует
ни об одном историческом событии, в нем нет ни одного реального героя. Именно поэтому Вандернбург, в котором разворачивается сюжет, — город воображаемый. Место для чужеземцев, для заблудившихся людей. Место, из которого Ханс, этот
вечный кочевник, никак не может выбраться. Что-то вроде “Ангела-истребителя”1 в европейском масштабе. Полагаю, что Бунюэль действительно умер. В противном случае приношу ему
свои извинения.

Я никогда не мог понять, почему многие романы о событиях
прошлого пишутся таким традиционным языком, пресным и
плоским. Пишутся так, как будто начиная с девятнадцатого
века никто больше ничего не писал. Как будто не существовало Джойса, Кафки, Набокова, Борхеса, Беккета, Лиспектора,
Монтерросо, Перека, Карвера. Многие их этих романов не
заслуживают права называться историческими. Вместо того
чтобы исследовать историческое развитие, они его отвергают. В этом плане кинематограф, искусство гораздо более молодое, мог бы многому научить матушку-литературу. Исторические фильмы не цепляются за старый язык визуализации, а
используют самую изощренную технику и самые современные методы. Стало быть, не существует историй о девятнадцатом веке, а существуют взгляды на него. Поэтому мне ка-

1. Фантасмагорическая трагикомедия испанского режиссера Луиса
Бунюэля (1900—1983), в которой присутствующие на званом ужине герои
обнаруживают, что, по каким-то загадочным причинам, они не могут
выйти за порог гостиной.

Андрес Неуман. Вымысел, синхронизация и инопланетяне

5. От Европы XIX века к миру XXI века

[198]

“…история почти мистическая”. Вместо послесловия

ИЛ 12/2022

жется, что мы еще не добрались до XIX века. То есть еще не
вернулись к его обдумыванию из нашего настоящего.
Попытка учиться у мастеров XIX века не кажется мне несовместимой с признанием авангардистских приемов. Более
того, сочетая эти два наследия, мы смогли бы отдать справедливейшую дань Толстому, Стендалю, Флоберу, Остин, Эсе де
Кейрошу, Кларину, Гальдосу, поскольку эти писатели являлись литературным авангардом своего времени. Уж не говоря
о йенских романтиках: братьях Шлегель, Новалисе, Клейсте
и других — скрытом источнике литературного модернизма,
постмодернизма и чего угодно еще.
Начиная роман, я держал в голове две строки Новалиса:
“незнакомец / с задумчивым взглядом”1. Герой Новалиса —
выходец из каких угодно земель, никаких конкретно. Странствующий персонаж, на все взирающий глазами иностранца.
И, конечно, при мне всегда оставались две начальные строки
“Зимнего пути”: “Чужестранцем пришел я, / чужестранцем
ухожу”. Роман написан на испанском языке, характерном для
каких угодно земель, никаких конкретно, то есть на естественном языке многочисленных эмигрантов и их зыбкого мира. И поэтому Вандернбург, город странника2, тоже словно
двигается изнутри, перемещается в пространстве, меняет
свою планировку. Что-то подобное проделала в XIX веке и Европа. Чем-то подобным занимается сейчас и разобщенный,
но необходимый Европейский Союз.
Значительную часть прошлого века вся лучшая латиноамериканская литература чувствовала себя обязанной писать
собственный портрет. Она словно смотрела на себя сквозь
призму ожиданий остального человечества. Что изменилось
сейчас? Пожалуй, исчезло стремление запечатлевать определенные национальные и политические черты. Первые имеют отношение к идее родины и изгнания в каноническом
смысле этих понятий. Вторые — к конкретной форме понимания политических обязательств. Они не утрачиваются, но
переформулируются.
Испаноязычная литература, как и другие великие литературы (например, североамериканская) и языки (например,
французский или немецкий), имеет право сделаться символом любого жизненного пространства, стать метонимией мира. Начиная примерно с девяностых годов прошлого века
ощущение многих вновь пришедших в литературу писателей
было таково: с территориальными предрассудками поконче1. Новалис “Гимны к ночи”.
2. Wandern — бродить (нем.).

Андрес Неуман. Вымысел, синхронизация и инопланетяне

но. Они стали переносить свои повествования в самые отдаленные края, вернее — проецировать иностранный взгляд на
якобы собственную землю.
В связи с этим ощущением отрыва от конкретной терри[199]
тории мне пришла в голову мысль, что можно было бы напи- ИЛ 12/2022
сать письмо инопланетянам, интересующимся изучением
землян. В нем говорилось бы примерно следующее: “Уважаемые сеньоры инопланетяне, представляем вам типичную латиноамериканскую литературу — целый сонм произведений,
написанных сыновьями и внуками иммигрантов, многие из
которых являлись выходцами из Европы, обучавшимися на
литературе остальной планеты. И так же, как их предки,
большая часть этих писателей, или их сыновей, или их внуков снова эмигрировала в более или менее знакомые места,
где их сочли более или менее иностранцами. Возможно, описанная ситуация вас позабавит, сеньоры инопланетяне. Надеемся, нам удалось прояснить ваши сомнения или хотя бы их
подогреть. Искренне не ваши, мы, другие”.
Это — письмо инопланетянам. А вам, всем прочим другим,
большое спасибо за прекрасную премию и за то, что выслушали меня с таким терпением.

[200]

Андрес Неуман
Как придумывается город?

ИЛ 12/2022

“…история почти мистическая”. Вместо послесловия

Воображаемое путешествие от северо-востока Германии
1
до написания романа

Один из въездов в
городок Jtterbog
(Йютербог) на северо-востоке Германии, расположенный не более
чем в часе езды от
Берлина на поезде, но в долгих часах, если ехать в
старинном экипаже. Сейчас ворота
выглядят неплохо, но они ни для
кого не страшны,
тем более днем. Я
решаю перенести
по нра вив шую ся
мне арку с башней
в мой придуманный город. В романе нужно будет описать эти ворота ночью и снова замостить
булыжником мостовую. И, конечно, убрать дорожные знаки. В
связи с последним соображением у меня возникают метафизические сомнения: превышала ли высота обычного немецкого
экипажа, например, двухместной кареты, максимально допустимую высоту в три метра семьдесят сантиметров? Проверим. Нет
таких непредвиденных обстоятельств, которые не пошли бы на
пользу роману.

1. Опубликовано в воскресном приложении к газете “Эль Периодико” (El
Periоdico), № 354 от 28 июня 2009 г.

1. Видимо, по аналогии с “Тур де Франс”, многодневной шоссейной велогонкой, проводимой уже более ста лет во Франции.

Андрес Неуман. Как придумывается город?

Вид сбоку на
Kloster Zinna (монастырь Цинна) в
той же Земле Бран[201]
денбург, название
ИЛ 12/2022
которой пародирует мое несуществующее княжество
Вандернбург. Поскольку монастырь
находится в нескольких километрах от городка, я
еду туда на велосипеде и убеждаюсь в
трех истинах: что в июне жарко даже в Германии, что я не рожден для побед в “Tour de Prusia” (“Тур де Пруссия”1) и что изза особенностей ландшафта красивейшее здание монастыря
немного кренится назад. Этот факт наводит меня на мысль,
которую я записываю в блокнот, пока, счастливый и потный,
паркую велосипед: собор Святого Николауса в моем придуманном городе будет сильно крениться, но вперед. Словно задумав в один прекрасный день рухнуть, как подкошенный.
Словно его подталкивает земная история. Я убеждаюсь в том,
что наблюдение за реальностью дает повод для конкретной
выдумки.
Nuthe (Нуте) — так называется река, протекающая через
Jtterbog и его окрестности. Я собирал о
ней материалы, изучал ее историю, она
снилась мне долгими месяцами. И теперь, когда я наконец ее увидел, она
меня разочаровала.
Бедняжка ничего собой не представляет:
узкая, мелкая, с грязной водой. Обращая
неудачу во благо, я
принимаю решение

[202]

“…история почти мистическая”. Вместо послесловия

ИЛ 12/2022

описать несуществующую реку с предельно усиленными характеристиками Nuthe. Это будет — записываю я в своем блокноте — анемичная, почти стоячая река, которая течет по равнине,
словно взывая о помощи. Ниточка, вздох. Не река, а скорее воспоминание о реке. В романе я не смогу назвать ее Nuthe, потому
что она будет совсем другой. Но название мне нравится, и в голове смутно маячит английское слово “беззвучный” (“mute”),
имеющее, кстати, еще одно значение: “сурдина”. Я дам ей имя
“Нульте” — смесь из названий трех существующих рек (Nuthe,
Mulde и Elba — Нуте, Мульде и Эльба) в самом подходящем, как
мне кажется, сочетании для реки. Приветствую вас на берегах
Нульте! В честь этого события, прежде чем сесть на велосипед,
я орошаю ее двумя каплями мочи.
Век Просвещения был веком тьмы. Если бы не кино, мы даже представить себе не могли бы (представить себе всегда стоит
труда) жизнь среди полумрака, тлеющих огоньков и дрожащих
язычков пламени. Хотя моя история разворачивается немного
позже, в первой трети XIX века, но газовое освещение и тогда
еще не проникло во все города, особенно в такие отдаленные и
архаичные, как придуманный мною город. Поэтому, бродя по
улицам, я прикрываю глаза и стараюсь смотреть на них с неуверенностью пешехода, который пробирается от одного случайного масляного фонаря к другому в постоянном страхе споткнуться или стать жертвой нападения. Чтобы избежать грубых
ошибок, я изучил
различные типы свечей, фитилей, волокон, керосиновых
ламп и фонарей. Но
мне интересна не
столько техника старинного освещения
(ведь роман не энциклопедия), сколько предоставляемый
им обзор и навеваемое им настроение.
На ночных фотографиях ничего толком
не разберешь, поэтому я выхожу на улицу
в сумерки. И, чтобы
самого себя увлечь,
фотографирую против света.

[203]

Я останавливаюсь, привлеченный заметным отличием трех
домов, одинаковых по высоте, но очень разных по характеру.
Первый (справа) — без сомнения самый старый и единственный,
в котором сохранилась характерная для этих мест архитектура.
Не случайно в нем и окна самые большие. Два века назад именно
таким образом в Cеверной Германии добивались максимального
естественного освещения, которое ценилось на вес золота, особенно зимой. Такое обилие окон, безусловно, располагало к подсматриванию за ближним. Я представляю себе неясные силуэты,
то задергиающие, то отдергивающие занавески, шпионящие за
улицей, распускающие сплетни. Когда не было телевидения (и антенн на крышах), Старшим Братом были мы все. Я пользуюсь отсутствием на улице машин, чтобы прихватить эти окна домой.
Готическая
церковь
Святого
Николауса
в
Jtterbog привлекает меня
двумя своими асимметричными башнями. Я подмечаю всякую мелочь, которая поможет мне выстроить необычный, непредсказуемый, лабиринтообразный город. И пытаюсь
смотреть вокруг таким же
несимметричным взглядом, как эти две башни: одним глазом фиксирую то,
что вижу, а другим — словно проектирую перекошенные декорации, как в кино-

Андрес Неуман. Как придумывается город?

ИЛ 12/2022

[204]

“…история почти мистическая”. Вместо послесловия

ИЛ 12/2022

экспрессионизме1. Если бы при описании Вандернбурга я мог
совместить филигранную точность романов XIX века с энтузиазмом немецких романтиков и сновидческой тревожностью “Кабинета доктора Калигари”! Я отправляюсь на поиски какого-нибудь фантастического вымысла. Подойду к собору, но не совсем для исповеди.
Бродя вокруг церкви
Святого Николауса, я замечаю дерево, разделенное
солнечным светом на две половины. Я вижу в этом не
столько Божье чудо, сколько
подарок случая, всегда щедрого к тем, кто прогуливается не спеша. Подобные
мелочи стимулируют воображение. Птицы предпочитают солнце или тень?
Сколько света остается дереву? Или у этого дерева два
времени, как у некоторых
садов Магритта: одно —
дневное, другое — ночное? Я
чувствую себя вознагражденным и благодарю за это удачный день.
В своих заметках
для романа я отметил,
что в центре моего выдуманного города будет башня. Пугающая,
одинокая, остроконечная башня, вокруг которой будут витать призрачные образы Вандернбурга. На ее шпиле я вижу скрипучий
флюгер: он вертится,
как безумный, едва не
срываясь со своего
штыря, не указывает
1. Направление в немецком кинематографе в 1920—1925 гг., отправной точкой которого стал фильм “Кабинет доктора Калигари” (1920) режиссера
Роберта Вине (1873—1938). В фильме использовались деформированные,
предельно стилизованные декорации.

ту, которую себе представляю. Этот факт доказывает, что
вымысел собирает материал не столько из реальности,
сколько из наших ожиданий и видений. Поскольку на сфотографированной площади нет ни души, я убеждаюсь в том,
что Вандернбург должен быть городом немного фантастическим. Зато на фотографии отлично видно красивое здание муниципалитета, и я добавляю его в свою книгу. Здесь,
на торжественном приеме, Ханс познакомится с отцом Софи, второй героини книги. Когда она появится в романе,
вся его архитектура взлетит на воздух, и ни Ханс, ни я не будем знать, что делать.

Андрес Неуман. Как придумывается город?

ни на какую сторону света. Я назову эту башню Ветряной. Не
найдя нужных башен в Jtterbog, я еду на велосипеде до ближайшего городка Luckenwalde (Луккенвальде). В нем слишком много машин, и он, безусловно, уродливее предыдущего,
[205]
но — вот подарок! — посреди одной из площадей мне на глаза ИЛ 12/2022
попадается башня с флюгером и с необычными квадратными
часами черного цвета. Я принимаю решение похитить эту
башню из Luckenwalde, переделать ее на свой лад и возвести
на центральной площади Вандернбурга. К счастью, художественной литературе не нужны ни ипотека, ни ремонт, ни имущественная оценка.
На углу такой типичной рыночной площади странник из
романа, Ханс, познакомится с шарманщиком, из-за которого будет каждый раз, когда надумает уехать, опаздывать к
экипажу. На противоположной стороне площади я поставлю Ветряную башню, но сначала ее надо придумать. Честно
говоря, я не нашел (и так и не найду) площадь, похожую на

[206]

“…история почти мистическая”. Вместо послесловия

ИЛ 12/2022

Крутя педали по краю шоссе и стараясь не свернуть себе
шею, я одной рукой фотографирую окрестные луга. Это один
из немногих получившихся неразмытыми снимков. Мне нравится его мятежное небо, словно фейерверком приветствующее утро. Иногда пейзаж сюрреалистичней самого пейзажи-

ста. Чтобы придумать для Вандернбурга какую-нибудь
правдоподобную экономическую деятельность, я приглядываюсь к сельскохозяйственным посадкам в тех местах, куда
собираюсь поместить свой город. Во время экскурсии я замечаю пшеничные поля. Дополнительная домашняя работа:
проверить фазы созревания пшеницы, методы ее возделывания и наиболее приспособленные к немецким зимам сорта.
Забавно, что, сочиняя роман, с удовольствием изучаешь то,
что ненавидел в школе. Нужно по возможности не попадать в
истории, подобные той, что произошла с одним поэтом в саду. “А что это за симпатичные растеньица на воде?” — спросил
поэт. “Маэстро, это лилии из ваших стихов”, — ответил его
почитатель.
Иногда в искусстве одно пришедшееся кстати пиво становится источником идей. Если следовать этой логике, то два
пива становятся... двумя источниками идей? Карта на столе —
это план Берлина. Я отмечаю на нем некоторые музеи и библиотеки, которые пригодятся мне для сбора материала. А заодно и некоторые пивные в районе Kreutzberg (Кройцберг).

[207]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман. Как придумывается город?

И магазины с музыкальными дисками. И кафе с ночными концертами. Все ради искусства.
Музей старинных инструментов в Берлине. Я, не выспавшийся и толком не причесанный, после того как нашел, наконец, шарманку, которую искал для своего старика-шарманщика. Шарманка с этой фотографии изготовлена Джованни
Бачигалупо в 1913 году в его берлинской мастерской. Инструмент в романе будет основываться на этом, но с небольшим поэтическим отклонением: чтобы усилить его красоту и
хрупкость, он будет не трубчатый, а струнный; поэтому сделают его не в Германии, а в Италии; и дата его изготовления,

[208]

“…история почти мистическая”. Вместо послесловия

ИЛ 12/2022

в соответствии с требованиями сюжета, перенесется на предыдущий век. Мне нужно будет посетить еще один музей. И,
возможно, немного подстричь шевелюру.
Вернувшись домой, я раскладываю фотографии и переписываю заметки в чистовик, который скоро тоже превратится
в черновик. На одном из пюпитров полыхает небо Фридриха1, моего “настольного” немецкого художника. На картине
женщина с двумя детьми возвращается домой по полю, пока
вокруг опускаются сумерки. На заднем плане смутно видны
две башни — прежде я их не замечал. Мне приятно думать,
что в этой картине заключена такая же маленькая и бесконечная тайна, как и в устройстве USB, на котором записаны эти
слова.

1. Каспар Давид Фридрих (1774—1840) — немецкий живописец эпохи
романтизма.

Беседа с Педро Пабло Герреро

1

Педро Пабло Герреро. Боланьо сказал, что ранняя писательская зрелость не является главным свойством твоего таланта,
2
но все-таки отметил ее . Чем ты ее объясняешь? Стремлением поскорее опубликоваться?
Андрес Неуман. Стремление, если и было, то в основном к
сочинительству. К процессу сочинительства. Это мне больше
всего нравится в жизни, и это единственное, что я умею делать.
Я говорю не о рынке и не об издательствах. Я говорю только о
своем призвании, которое обнаружил в детстве. И не вижу в
этом никакой проблемы. Механизм предельно прост, почти
примитивен: я пишу книгу, правлю ее и пытаюсь опубликовать,
чтобы сбыть с рук и ощутить потребность написать другую. Сло3
ва Кортасара кажутся мне очень верными .
П. П. Г. Почему тебя так увлекли песни Шуберта из “Зимнего пути”, ты даже перевел их текст — стихи Вильгельма
Мюллера — на испанский, а затем, отталкиваясь от них, написал роман?
А. Н. Эта история почти мистическая. Почему нас вплоть до
одержимости захватывает какая-то музыка, какое-то повествование? Можно ссылаться на разные причины, начиная с магии
и кончая Фрейдом. Я слушал эти песни на протяжении всего
детства, не представляя, что в них говорится. Но понимал их,
не понимая. Удивительно, что, повзрослев, я прочитал слова и
отождествил себя с историей, которую они излагают. В песнях
говорится о страннике: он выходит из дома и отправляется в
путь, сам не зная куда. Это неисправимый бродяга, и нигде он
не чувствует себя уютно. Но однажды он встречает шарманщика: старику на голову падает снег, на него лают собаки, никто

1. Интервью опубликовано в чилийской газете “Эль Меркурио” (El Mercurio)
5 июля 2009 года.
2. Роман А. Неумана “Барилоче” стал финалистом премии “Эральде”, когда
автору было двадцать два года.
3. Видимо, имеются в виду слова из рассказа Х. Кортасара “Танго возвращения”: “Мне нравится сочинять для себя, исписывать тетради одну за другой, сочинять стихи и даже целый роман, мне нравится сам процесс, и,
завершая его, я чувствую освобождение, как после любви, когда приходит
сон, а на другой день уже что-то новое стучится в твое окно…”. Перевод
А. Борисовой.

[209]
ИЛ 12/2022

Андрес Неуман и его роман о Германии

Андрес Неуман и его роман
о Германии

[210]

“…история почти мистическая”. Вместо послесловия

ИЛ 12/2022

его не слушает, но кажется, что он совершенно счастлив. И тогда странник спрашивает себя: как такое возможно? Он чувствует соблазн составить старику компанию. На этом месте музыка
Шуберта заканчивается. И начинается роман.
П. П. Г. Твои родители были профессиональными музыкантами? Где они играли? Помимо Шуберта, каким был их “домашний”, если можно так сказать, репертуар? И какое, на твой
взгляд, влияние оказало на тебя музыкальное воспитание?
А. Н. Да, они были профессионалами. Мы всегда по этому
поводу немного смеялись, потому что, когда я в детстве говорил
кому-то, что моя мама играет на скрипке, мне отвечали: да, это
хорошо, но кем она работает? Мама играла в филармоническом
оркестре театра Колон в Буэнос-Айресе. Папа был гобоистом в
оркестре имени Филиберто в театре Сервантеса, тоже в БуэносАйресе. Им обоим очень нравилась камерная музыка, они предпочитали интимность нескольких инструментов величию музыки симфоний. У нас дома звучали последние квартеты
Бетховена и Дворжака, квинтеты Моцарта и Шуберта. И Бах,
его кантаты и партиты. Как это на меня повлияло? Понятия не
имею. Я очень люблю классическую музыку, но и рок тоже. Я бы
не смог жить без “Битлз”, “Пинк Флойд”, “Кинкс”, “Кинг Кримзон”, “Квин” и Боуи. Мне больше по душе семидесятые. Для
скрипки я оказался “настоящей катастрофой”, и моя святая мама утешала меня, говоря: это потому, что музыка получается у тебя из слов. Бедняжка! Короче, как знать. Возможно, синтаксис —
это своего рода нотный стан.
П. П. Г. Ты сказал, что смерть твоей матери долго не позволяла тебе закончить книгу.
А. Н. Естественно, ее смерть стала горем, из-за которого
застопорилось все: моя жизнь в целом и роман в частности.
“Странник века” вообще долгая история. Я два года собирал
материал, вел записи и находился где-то примерно посредине книги, когда мамы не стало. Я едва не забросил роман, мне
казалось, что нет смысла корпеть над вымыслом, если реальность отняла у меня человека, которого я любил больше всех
на свете. Потом я понял, что основной смысл дописывания
романа состоял в том, чтобы посвятить его маме. Придумывать истории — это достойный способ защититься от смерти.
Герои книги воскресают каждый раз, когда мы ее открываем.
П. П. Г. В романе шарманщик сравнивает музыкальное
исполнение с литературным повествованием. Писатель — это
шарманщик?
А. Н. Идея приблизительно такая. Мы все испытываем потребность рассказывать истории, они объясняют нам жизнь и
готовят к смерти. Пока художественный вымысел продолжает

1. Исторический роман французской писательницы Маргерит Юрсенар
(1903—1987), изданный в Париже в 1951 г. издательством “Плон”.
2. Видимо, речь идет о докторской диссертации Генри Киссинджера
“Peace, Legitimacy, and the Equilibrium (A Study of the Statesmanship of
Castlereagh and Metternich)”.

Андрес Неуман и его роман о Германии

крутить ручку своей шарманки, мир продолжает вращаться.
Изломанный, грязный, несовершенный. Но он вращается.
П. П. Г. “Мне претит мода на исторические романы”, “Я
думаю, что прошлое должно служить нам не развлечением, а
[211]
лабораторией для анализа настоящего”, — заявляет главный ИЛ 12/2022
герой романа.
А. Н. Я хотел говорить не о прошлом, а об истоках настоящего. Мы все знаем, что научная фантастика создает придуманное будущее, чтобы отойти на некоторое расстояние от настоящего и таким образом лучше его анализировать. Наверно,
что-то похожее можно сделать и в обратном направлении, перемотав научную фантастику назад. Я ничего не имею против
жанра исторического романа (“Воспоминания Адриана”1,
“Война и мир” — каждый, по-своему, тоже могут считаться историческими романами), но я против многих его литературных воплощений. Язык этих книг обычно безлик, примитивен, почти лишен новаторства. Мне же хотелось написать
историю XIX века, используя возможности современной стилистики и аудиовизуального мира: кинематограф, зэппинг.
П. П. Г. Что подтолкнуло тебя к написанию романа, действие которого происходит за пределами твоего века?
А. Н. Прежде всего, любопытство. И смиренное восхищение перед мастерами романа XIX века, способными создавать
могучие конструкции, которых мы теперь избегаем, и придумывать героев, настолько же неисчерпаемых, как человеческая
душа, чего мы, боюсь, делать не умеем. И, конечно, желание не
повторяться, не допустить, чтобы ресурсами предыдущей книги решались проблемы следующей. Мне кажется, что каждая
очередная книга — это новая возможность учиться писать.
П. П. Г. Почему ты поместил свое повествование в 1827 год?
А. Н. 1827 год — это дата подразумеваемая, я использую ее
условно, и для чтения романа она не имеет значения. Поэтому я ее даже не упоминаю. Я выбрал ее только потому, что в
этот год были опубликованы стихи, на которые Шуберт написал “Зимний путь”.
П. П. Г. Ты знал, что Европа Меттерниха и Реставрация
вызывали особый интерес у Киссинджера2?
А. Н. Понятия не имел, хотя, к сожалению, меня это не
удивляет. Выражаясь по-варгасльосски: в какой момент испа-

[212]

“…история почти мистическая”. Вместо послесловия

ИЛ 12/2022

скудился Запад? Вероятный ответ: в XIX веке, после Наполеона. Да он и сам тому поспособствовал.
П. П. Г. Интересна установленная тобой связь между художественным переводом и эротикой.
А. Н. Переводить означает трансформировать одно вербальное тело в другое через вожделение к слову. И в любви
есть многое от перевода: желание понять и недопонимание.
Кроме того, мне казалось, что намного занятнее смешивать
сексуальные сцены со сценами перевода, чем разделять их, как
будто секс и литературная теория не имеют ничего общего.
П. П. Г. Ты переводишь с немецкого? Можешь вспомнить, какое первое произведение ты перевел с этого языка?
А. Н. Перевел один-единственный раз и приложил огромные усилия для того, чтобы понять стихи Вильгельма Мюллера
и дружески обнять Шуберта. Начал я с оригинального текста и
переводил его по слову, а потом сопоставил результат с разными версиями на французском и английском. Я бы затруднился
повторить такой опыт. Это была литературная прихоть. Мой
долг перед Шубертом и маминой скрипкой. Ничего больше.
П. П. Г. Что ты имел в виду, сказав, что книга “написана на
испанском языке, характерном для каких угодно земель, никаких конкретно”? Будучи аргентинским писателем, как ты решил тему “восео”1? Тебе помогла жизнь и работа в Испании?
А. Н. Я имел в виду, что мы, многие эмигрировавшие писатели, прошли через опыт обучения родному языку как иностранному. Кем был, в конце концов, Боланьо? Чилийцем, жившим в Каталонии и написавшим великий мексиканский роман. В тех, кто
эмигрировал в детстве, это различие, возможно, еще заметнее. Ты
учишься в школах двух стран, которые по-разному используют
один и тот же язык, и начинаешь понемногу понимать, насколько
непредсказуемы и случайны диалекты. Исходя из этого, я и пишу.
Конечно, кроме тех случаев, когда сюжет разворачивается в совершенно конкретной стране. Тогда я ими безусловно пользуюсь.
Так было с романом “Барилоче”, который написан на двух диалектах. Нейтрального языка не существует. Разве что язык, не совпадающий ни с каким диалектом, франкенштейн, вскормленный
разными землями, никакими конкретно. Такой кастильский койне2 мне действительно был бы интересен. Если бы в нем присутствовала творческая идея. Именно этим я и пытаюсь заниматься, ко-

1. Принятое в некоторых странах Латинской Америки употребление слова
“vos” вместо “ tw” (ты).
2. Первый надрегиональный диалект Греции, возникший в постклассическую античную эпоху.

Андрес Неуман и его роман о Германии

гда сюжет не привязан ни к какой конкретной местности, как в
случае со “Странником века”.
П. П. Г. Ты ездил специально в Германию, чтобы собрать
материал?
[213]
А. Н. Я ездил на пару недель, чтобы на велосипеде исколесить ИЛ 12/2022
ту местность, в которой предположительно должен был находиться Вандернбург. Но собирал я не материал, а скорее образы. Я искал не столько знание, сколько вдохновение от знакомства с какими-то обстоятельствами. Под конец я, на манер Итало Кальвино,
перемешал города, которые видел, с городами, которые придумал.
Все остальное пришлось изучать при помощи очерков, фильмов,
романов, писем, дневников. У меня нет немецких предков, в этом
и состояла увлекательность моей затеи. Придумать город в малознакомой стране. Которая, так или иначе, является осью современного Запада, как в хорошем смысле, так и в плохом.
П. П. Г. В книге присутствует критика противоречивой
немецкой склонности к культуре и к насилию. В романе появляется высокообразованный профессор, лютеранин и антисемит. Но и семейная пара Левин оставляет малоприятное
впечатление о местной еврейской общине.
А. Н. Совершенно верно. Германия олицетворяет все лучшее
и худшее в Европе. Передовую философию, превосходные технологии, индустриальный прогресс, неистощимое искусство. А с
другой стороны — непримиримый национализм, империалистические устремления, дух воинственности. Мне было интересно
остановиться на этом противоречии. Но я не хотел впадать в манихейство, поэтому постарался, чтобы Левины из романа, будучи жертвами антисемитизма, сами вовсе не были безупречны. В
них тоже присутствует гнильца. Как в каждом человеке.
П. П. Г. Почему ты считаешь йенских романтиков (Шлегелей, Новалиса, Клейста) “скрытым источником литературного модернизма, постмодернизма и всего чего угодно прочего”?
А. Н. Я подозреваю, что если мы перечитаем афоризмы,
фрагментарные очерки, мечтательные стихи, гибридные
рассказы и экспериментальные романы немецких романтиков, то почувствуем себя очень старомодными.
П. П. Г. Какой скрытый смысл ты вкладываешь в постоянное упоминание романа Шлегеля “Люцинда”?
А. Н. Изменение роли полов. Насколько я знаю, это первый
роман своего времени, в котором на примере семейной пары затрагивается тема мужской женственности и женской мужественности, горизонтальной, эгалитарной любви. В романе она
сформулирована почти как историческая утопия, но она в нем
присутствует и, конечно, вызвала серьезную бучу. Двести лет назад. Мы двигаемся медленно.

[214]
ИЛ 12/2022

П. П. Г. Роль странника в немецком романтизме интересует тебя и с точки зрения твоей биографии тоже?
А. Н. Романтический странник — в отличие от современного туриста — никогда толком не знал, куда и для чего он
идет. Он выстраивал свою задачу и цель уже в дороге: приключение заключалось в том, чтобы проделать путь, двигаться куда-то, как в “Итаке” Кавафиса. Возможно, потомки иммигрантов, которым снова довелось эмигрировать, имеют
сходное представление о родине.
П. П. Г. Получив похвалы Боланьо, получил ли ты также
возможность познакомиться с ним лично? Что ты думаешь о
его суждениях, которые теперь цитируются в твоих книгах?
Почему ты считаешь, что его так сильно волновало будущее
молодых писателей? Какие писатели из списка “Богота 39”,
по твоему мнению, сумеют себя обессмертить?
А. Н. Боланьо был выдающимся писателем, сложным и
противоречивым человеком, как и все интересные люди. Я
познакомился с ним после вручения премии “Эральде 99”, когда вышел в свет “Барилоче”. С тех пор и до своей смерти он
всегда был очень добр ко мне, за что я могу его только благодарить. Его суждения категоричны, но в то же время нет
смысла считать их сакральными, включая те, что касаются
меня. Он никогда не произносил их как завет или аксиому. А
что до бессмертия, я в бессмертие не верю. Зато верю, что о
каждом можно судить по тому, во что он верит.

Неклассическая классика

Маседонио Фернандес
[215]
ИЛ 12/2022

Избранное
Составление и вступление Александра Казачкова
Перевод Александра Казачкова, Ксении Дмитриевой

Дать определение творчеству Маседонио —
задача невыполнимая:
это все равно что пытаться описать алое через свойства
другого цвета...

Слова Борхеса у могилы Маседонио Фернандеса

К 70 летию со дня смерти Маседонио Фернандеса
1 июня 1874 года в Буэнос-Айресе родился столь уникальный и неповторимый писатель, что нет необходимости называть его фамилию. Достаточно
сказать: “Маседонио”, чтобы любой аргентинец понял, о ком идет речь, хотя литературные произведения Маседонио Фернандеса менее известны,
чем неисчерпаемая сокровищница историй из его жизни. Как ни парадоксально, но восхищение, которое питал к этой незаурядной личности Борхес, затмило его писательские труды и укрепило за ним статус литературного эксцентрика (то есть фигуры вне центра, вне классики).

© Александр Казачков. Составление, вступление, перевод, 2022
© Ксения Дмитриева. Перевод, 2022

[216]
ИЛ 12/2022

Альваро Абос, один из биографов писателя, отмечает: “Тезис о дилетантстве Маседонио, как и множество прочих граней мифа о нем, в значительной степени происходит из частых упоминаний, которые находим у
Хорхе Луиса Борхеса начиная с 1921 года, когда тот впервые говорит о
близком друге и университетском товарище его отца...” В 1961 году, в предисловии к антологии произведений Маседонио Борхес утверждает, что
его учитель и друг, которому он, по его собственному признанию, подражал
“вплоть до благоговейного плагиата”, при жизни избегал публикации своих книг. Борхес представляет его как “аргентинского мыслителя, предполагавшего оставить в наследство не письменную продукцию, а некий суррогат размышлений в духе Сократа ХХ века”. Абос, однако, считает, что
“вопреки мифу, Маседонио страстно мечтал о публикации своих произведений. Его отстраненность, долгое молчание, загадочность трудов были отнюдь не преднамеренными и объяснялись прежде всего непониманием окружающих и, в меньшей степени, нерешительностью и непрактичностью
самого автора”.
Определенные обстоятельства его жизни закрепили за Маседонио образ “чудака”, превратившего собственную жизнь в свое главное литературное произведение. Однажды он даже согласился стать кандидатом в
президенты страны, участвуя в розыгрыше, подсказанном его неповторимым чувством юмора и отражавшем бесцеремонное отношение к пустопорожней и праздной болтовне политиков.
В 1920 году уходит из жизни его супруга Елена де Обьета, великая любовь его жизни. Ей он посвятил прекрасные строки:

Неклассическая классика

Любовь ушла; пока она была —
Все полнилось отрадой.
Когда ушла —
Одна лишь боль осталась.

Ныне Маседонио признан крупнейшим представителем литературного
авангарда Аргентины 1920-х годов. Страсть к эксперименту — единственное, пожалуй, что перевешивало его стремление к немедленной публикации произведений. Тексты Маседонио наполнены неиссякаемыми смыслами, они словно обновляются всякий раз, когда очередной читатель
погружается в их чтение. Если отвлечься от мифа, что шлейфом тянется за
ним, от его дружбы с отцом Борхеса и от оценки его таланта в искусстве беседы, останется суть Маседонио — автора уникальных новаторских творений, создателя того литературно-философского пространства, где и следует искать подлинную аргентинскую литературу.
Маседонио Фернандес — оригинальный прозаик, мастер парадокса.
Лирический поэт, нежный и отзывчивый. Юморист — продолжатель народной традиции (литературовед Ноэ Хитрик считает, что “развитие юмора
в Аргентине на всех уровнях в его нынешней форме непредставимо без Маседонио”). Исследователь, толкователь и персонаж Буэнос-Айреса, внесший весомый вклад в развитие мифологии города:

Буэнос-Айрес, бесподобный город,
где тени зыбкие блуждают,
живет впотьмах, не ведая судьбы,
он словно ярко освещенный лайнер
во мраке необъятном океана.

Неустанный искатель счастья для себя и для ближнего. Мэтр, который
приходит в ужас от банальных клише. Свободолюбивый аргентинец, припечатавший недуг властей четким приговором (“Стремление командовать
говорит о неполноценности”). Если для Леопольдо Лугонеса, известного
аргентинского поэта-модерниста, ровесника Маседонио, “жизнь — это состояние силы”, то для Маседонио “жизнь — мечта, которую спугнули”.
Писатель трудится над словом ради отрицания реализма: “...реализм —
это по части торговцев зеркалами. Я стремлюсь творить реальность, а не реализм. А реальность проходит через вербальную конфигурацию, через работу
над словом и над воображением”. Мысль Маседонио — неистовая, безумная
с точки зрения традиционной философской логики — создает национальную, креольскую философию. Поэтому его тексты стремятся не тешить читателя узнаванием персонажей и ситуаций, а сбивают с толку, заставляют думать. “Бывают книги, — говорит Хитрик, — не дающие нам уснуть, ибо
тревожат нас, беспокоят, вызывают бессонницу. Это и есть литература. И Маседонио — бессонный писатель, он сам не дремлет и нас лишает сна”.

[217]
ИЛ 12/2022

Н

АДВИГАЕТСЯ ненасытная Машина, но это отречение,
отказ, скудость, подобная сопоставлению Города с Природой, Эрзаца (суррогата) с Натуральным продуктом,
механизма с физиологизмом, машины с телом-умом-эмоцией Рабочего. Машина — это принесение в жертву Стандартному беспредельно взыскательного, переменчивого личного Вкуса.
Стандартное явно обедняет. Машина, Стандарт, Суррогат выгодны лишь конъюнктурно.
***

Путешествия прекрасны тем, что не сводятся к “прибытию в
гавань”; шансов “опоздать” со скоростью 300 км в час ныне
ничуть не меньше, чем в странствиях пешком пару веков назад. Странник, Великий странник лишь тот, кто затевает
Странствие, не думая о том, чтобы куда-то добраться.
***

Нет ничего беззаветнее материнского чувства, а потому никого нет прозорливее матери.

Маседонио Фернандес. Из книги “Тетради: всё или ничего”

Из книги “Тетради: всё или ничего ”

***

Уединение и отрешение от страстей дают потенциальному
гению возможность отточить свой ум, но возможно ли это?

[218]

***

ИЛ 12/2022

Школы нужны для того, чтобы побыстрее обогнать в знаниях отца. “Александр Македонский сказал то-то и то-то”, “Самая высокая гора и самая длинная река — такие-то”. Отцу это
неведомо, ребенок знает больше отца о движениях Земли, которых не понимает, и т. д. И он получает особое свидетельство или диплом, дающий право пренебречь всем остальным,
всем тем, что известно отцу и матери. Сей паренек, игнорирующий познания родителей, есть форменный дипломированный невежда.
***

Наступает величайший момент, когда все, чем наполнен мир,
все, что в нем происходит, — это морщинка на чулке баронессы.
***

По-моему, единственным путем к освобождению человека от
навязывания государством определенных вкусов и действий
может стать разделение человечества на миллион муниципальных общин, численностью по одной-две тысячи каждая.
***

Что мешает человеку быть неизменно счастливым? Казалось
бы, более всего для этого подходят дети. Однако, кроме неспособности взрослых их понять и желания ими командовать, есть еще непреодолимые сложности физиологического
порядка — прорезывание зубов и прочее, а это уже истинные
муки.
***

Как недолговечно знание: в 20 лет я был всезнайкой; в 70 не
понимаю ничего.
Неклассическая классика

***

“Бактерия поэзии”. (Бактериологический анализ стихотворения.) В чем кроется подлинно эстетическое — возбудитель
эмоций в чистом виде, и как он действует.
***

Начало романа. Оказавшись перед настежь распахнутой дверью, я понял, что кто-то забыл о ключах, повеяло преступле-

нием, богатый опыт подсказывал, сколь опасна открытая без
причины дверь, тотчас она стала непреодолимой преградой,
и мне пришлось повернуть назад.
***

[219]
ИЛ 12/2022

Потерявшаяся девочка спрашивает у прохожего: “Вы не видели сеньору, которая шла без такой девочки, как я?” (Бесподобная забавная сценка безымянного автора.)
***

Государство порой угадывает, с кого взимать налоги, но никогда не догадывается, кого следует облагодетельствовать или
вознаградить в счет взысканной суммы.
***

В баре будущего, где клиентам подают звуковые фильмы на
заказ: “Сервируйте нам дождь при луне, и чтобы веял знойный ветер, стелилась пыльная тропка, а ее мягкий ковер окропили бы первые крупные темные капли”.
***

На днях иду я в глубоких раздумьях и вдруг набредаю на самый диковинный ручей в мире, вообразите — этот берег у него оказался на том берегу.
Метафизик — это человек, который мысленно воображает себе
смерть и настойчиво о ней думает, хотя в этот момент он не
едет в автобусе, не пытается опасливо вставить скорее всего неисправный штепсель в розетку, не собирается проглотить сомнительный кусочек рыбы, — обстоятельства, ранее навевавшие думы о смерти. Поскольку каков опыт, такова и
уверенность, и чем больше опыта, тем тверже уверенность, то
и мысли о смерти за письменным столом или в кресле для размышлений мало обоснованы.
***

Опаздывать никогда не поздно; времени для этого всегда
хоть отбавляй.
***

За год в Буэнос-Айресе выпадает много дождей, но, поскольку почти ни один из них не упоминается в прогнозе погоды,
промокнуть под ними невозможно, — с научной точки зрения.

Маседонио Фернандес. Из книги “Тетради: всё или ничего”

***

***

[220]
ИЛ 12/2022

Я мечтаю ночь увидеть днем.
Есть, но чтоб под ложечкой сосало.
Убегать и гнаться за собою.
В доме обитать, но лишь снаружи.
***

Супружество, идущее на спад: два супруга в поисках невстречи.
***

Себе теперь я чужестранен. Недооценен, и к тому же себя не
знаю и не чувствую себя.
***

Мир наверняка придет к тому, что люди будут жить по месяцу
в году. Мне было бы весьма кстати убивать себя на июль-августсентябрь или хотя бы на июль-август, но пока процедуры эти,
по-моему, весьма неприятны. Лед ранит ткани и медики действуют довольно грубо. Но следует надеяться, что в будущем при
погружении в небытие будет соблюдаться разумность.
***

Он художник, даже не безумец.
***

Брак уходит в прошлое, скоро он будет не нужен даже для развода.
***

Устроителю Изобилия полагается брат — Устроитель Дешевизны, ведь при нынешнем экономическом укладе Изобилие
не обязывает к Дешевизне. Следует поощрять бунтарство
против всего, что ведет к обнищанию.
Первым делом надо отмести различия между нуждой-роскошью-пороком; им всем требуется изобилие.

Неклассическая классика

***

Боязнь рождения приходит слишком поздно, ведь рождаешься,
когда еще нет опыта и нельзя понять, что это такое — родиться.
Затем мы живем со страхом смерти, но страх наш вырос бы неизмеримо, узнай мы, что никогда не сможем умереть.
***

В мире есть чиновники, врачи, адвокаты, управляющие, а
еще есть Порядочность. Порой они идут рука об руку.

***

Античность настоящего.
***

Согласно моей теории, для создания Повести высочайшего
Накала, ошеломляющей Читателя так, чтобы он, увлекшись
чтением, погрузился в него с головой, требуется персонаж,
от начала и до конца рассказа висящий над пропастью, уцепившись за последний корешок, за последний камешек, выступающий на краю расселины-бездны.

[221]
ИЛ 12/2022

***

О его недалеком уме скажем лишь, что он путал четверги со
вторниками, а порой и с совсем уж непохожими днями.
***

Бурно прогрессирует Пацифизм, а также Фортификации.
***

Он так растолстел, будто хотел стать еще одной персоной.
***

Хроника прослушивания Тишины. Хрупкая пауза в Тишине —
это мгновение Музыки, великодушно подаренное жизнью.
Разновидности уединения по численности аудитории. Для пожилой сеньоры одиночество — это оказаться в гостиной в окружении пяти таких же сеньор. Для лектора — перед двадцатью слушателями. Для общественного деятеля — среди пятисот граждан.
***

Добрых дел у человека должно быть побольше, чем недобрых.
Писателям следует выполнять свою миссию, уделяя писанию
чуть больше времени, чем его уйдет на чтение написанного; писатель из деликатности никак не может оказаться в выигрыше
по отношению к читателю.
***

— Всех звезд не увидеть ниоткуда. Хотя из дома родного их
видно немало. А в пылу Страсти — порой видны все.
***

Хорошо бы заменить длину на ширину: жить поменьше, но с
большим удовольствием.

Маседонио Фернандес. Из книги “Тетради: всё или ничего”

***

***

Здравствуй, Мироздание, опять ты феноменальничаешь.

[222]
ИЛ 12/2022

***

Здесь покоится N; он терял память до тех пор, пока не забыл
проснуться.
***

Рождаешься в муках, умираешь в муках, узкий вход в бытие,
узкий из него выход. Но есть и такая смерть, что согреет,
приголубит, а входить порой легко и быстро.
***

Вокруг столько интересных людей, — почему же мы так любим восхищаться собой?
***

На днях я придумал забавную сценку:
— Мамочка, я чуть не отыскала твои ножницы под платяным шкафом.
— Но их там не было?
— Нет. Но сама видишь, полдела уже сделано.
Насколько я понимаю, население Аргентины одобряет и
даже любит подобные нелепые остроты.
***

Тем временем юноша поучал старика: “Вам не следует продолжать поиски очков после того, как вы их нашли. Для новых поисков вам необходимо снова их потерять; после каждой потери очков вы не можете найти их более одного раза; в этой непростой
жизни изобилия нет ни в чем; потерять однажды и обрести дважды — подобный подарок в этом мире немыслим”. (Потрясенный старик, зажав очки в кулаке, судорожно пытался их найти.)

Неклассическая классика

***

Если верно, что человеческий интеллект и наука следуют по пути
прогресса и новые знания идут нам на пользу, как ужасно было бы
родиться 200 тысяч лет назад; некоторые проницательные люди
приходили в ужас при мысли о том, что они могли родиться всего сто лет назад. По-моему, 200 тысяч лет назад жизнь была лучше.
***

Надо бы провести такой эксперимент: животному с относительно непродолжительным жизненным циклом, например
курице, предоставить абсолютно все, что ей приятно — солн-

це, температуру, удобный насест, прохладу, тень, пищу и так
далее, — и посмотреть, поспособствует ли это продлению ее
жизни или все-таки она умрет в отведенные ей сроки.
***

[223]
ИЛ 12/2022

Бедняжка космос, как мне его жаль! Все-то он роняет. Надо посоветовать ему сменить слугу.
***

Нескладная автобиография.
— Я родился 1 июня 1874 года.
— А когда еще?
— Как это? Я родился лишь тогда!
— И вы до сих пор обходились этим единственным разом?
***

Тотальная стандартизация: личных предпочтений больше
нет.
***

Затонувшая рыба.
***

Жизнь — мечта, которую спугнули.
В будущем половые функции и половые органы исчезнут. Человек будет рождаться в лаборатории. Мир тогда невероятно изменится, сексуальность для цивилизации — главное бедствие:
она вообще не приносит удовольствия и чревата болезнями,
неврозами, злодеяниями, скрытностью, ответственностью,
тревогами, и даже женитьбой, и холостячеством мужчин, и незамужностью женщин. (Для мужчины быть холостым — это счастье, для женщины быть не замужем — несчастье).
***

Не будь смерти, не было бы и баталий. Если научный или политический конгресс заявил бы, что открыта теория и практика
жизни без смерти — кроме несчастных случаев по причине
травм и отравлений, — от этой новости самораспустились бы
все армии мира, ведь человек соглашается умереть, поскольку
знает, что он смертен.
***

Откуда знаю я, что я не знаю, что мне делать?

Маседонио Фернандес. Из книги “Тетради: всё или ничего”

***

***

[224]
ИЛ 12/2022

Энергичные ножницы задевают ухо клиента, и тот обращается к мастеру-парикмахеру с невинным вопросом:
— Скажите, маэстро, какие уши нынче в моде — подлиннее, покороче?
***

Жизнь, ты пытаешься скрыть все, насколько это возможно,
но Самоубийца тебя распознал. И Самоубийца сбежал от тебя, тебе его не догнать. Факир же тебя игнорирует и тебя проживает: живет без тебя.
***

Не то чтобы он был некрасив, просто его лицо не подходило
к физиономии. Но вот с бородой, то есть без лица, облик его
оказывался вполне привлекательным.
***

Звезды живут в мире и согласии, подальше друг от друга; поэтому даже нескромное подглядывание телескопов не смогло
превратить звездный мир в “коммуналку”, испортить звезды
жилищным вопросом.
***

Профессия — Бытователь.
***

Неклассическая классика

Каждые полвека у плебса вспыхивает желание поглядеть, как
пашут на унизительных работах аристократы, особенно герцогини и прочие важные дамы.
И плебс прав, ведь знати следовало бы слегка пожертвовать собой и ему потрафить; но ситуация всегда тривиальна —
рабочий не желает трудиться, да и аристократ не тревожится
о грядущей катастрофе.
Человечество жаждет Зрелища каждые полвека. И тогда
аристократ-перебежчик — из-за разлада со своим классом —
переходит на другую сторону и возглавляет плебс.
***

Раз я не способен сочинить частушку или поговорку, подобную любой из тех, что придуманы народом, мне не остается
иного пути, как стать автором многотомных произведений.
***

— Приятель, у вас грустный вид.

— Да, только что у меня вышел сборник стихов, и они почему-то всем понятны.
***

Надо вновь воссоздать Опечатку, так как упадок всемирной
литературы, видимо, объясняется тем, что рукописи отдают
в типографию перепечатанными на машинке, то есть выверенными. Литераторам следовало бы заказать специальные
машины, которые в написании какого-либо из часто употребляемых слов время от времени, например, при повторении в
десятый раз слова “линия”, творчески и автоматически ставили бы “лилия”. Как знать, может, так мы добьемся возрождения великого искусства литературы, обильного урожая метафор и эпитетов.

[225]
ИЛ 12/2022

***

В рождении кроется подвох: мы приходим в мир, а тут уже
масса тебе подобных. Они в столь несметном количестве,
что, строго говоря, быть одним из них — значит меньше, чем
не быть вовсе.
После трех дней квазигриппа, сопровождавшегося страшной
вялостью, ломотой всех костей, жаром, отсутствием умственной активности, невероятной склонностью ко сну, часам к девяти-десяти вновь пробудились во мне интеллектуальные порывы, и целый час я размышлял о формуле азартных игр
д’Аламбера. В полночь погасил свет и четыре часа лежал в
кровати в темноте, но не скучая, а думая о проблемах метафизики, вопросах музыки, шахматных задачах; и все симптомы
гриппа исчезли. Я точно знал, что никакого гриппа не было,
да и не верю я в него, а верю, что бывают простуды тяжелые
и не очень.
Я думал, сколь чудесны многие аргентинские народные
мелодии и даже танго, и предположил, как это уже бывало,
что сказал бы Бетховен, услышав их. Еще я отметил сходство
между самбой “Фартучек” и траурной песней под названием
“Кладбище”, ее пел итальянский солдат на давней войне.
***

— Милочка, во сколько тебе обошлась эта шумовка?
— 1,90.
— Да что ты? Это ж просто грабеж!
— Ну да, дырки нынче подорожали. Под предлогом войны
дерут с нас втридорога.

Маседонио Фернандес. Из книги “Тетради: всё или ничего”

***

[226]
ИЛ 12/2022

— Так купила бы себе без дырок!
— Тогда это был бы половник, им пену не снимешь.
— Неважно; нельзя переплачивать. Это всё фокусы дырочного рынка.
***

Самое печальное в мире — собака без человека. И самое радостное зрелище, известное на земле: собака с человеком.
***

Он так всех донимал, что даже его отсутствие прогоняли плетью.
***

Курица с красивым оперением позволяет клевать корм своим
цыплятам, но потомству облезлой курицы не даст ни единого
зернышка.
Значит, и между курами нравственных различий не меньше, чем между людьми.
***

Заснул матрас.
Легла кровать.
Залезла лестница.
Стул сел.
Дождем пролился зонтик.
И громом прогремел.

Неклассическая классика

***

Через много дней после завершения Потопа одному из самых
терпеливых натуралистов удалось поймать клопа-самца, а
спустя некоторое время и самку, спасшихся от всемирного
наводнения. Ученый поместил ее на той же линии тропика,
на которой обнаружил первое насекомое, и сказал себе: “Нет
сомнения, со временем они встретятся. И будет восстановлено чуть было не утраченное биологическое богатство”. Но
они не встретились и не расплодились, потому что оба двигались вперед вдоль тропика в одном и том же направлении,
так что между ними постоянно сохранялась одна и та же дистанция. Вот почему, дорогой читатель, теперь клопов нет.
***

Смерть не приходит окончательно, хотя наступает в конце
жизни, да и не все в ней смерть: она изначально рядом, но
полностью так и не свершается.

***

Мистика — это когда не чувствуешь грядущего.
***

Внутренняя жизнь растения, живущего тысячу лет, совершеннее ли она жизни человека, живущего пятьдесят? Растение, не сдвинувшееся с того места, где оно проросло, живет
тысячу лет несмотря на молнии, ветер, холод, зной.
Дерево, наверное, наделено чувством. Что из того, что мы
умеем “думать”. Если есть деревья, живущие намного дольше
человека и не обладающие способностью мыслить, то, видимо, мышление — это лишь средство, возмещающее вегетативное несовершенство? Растению не требуется мыслить, чтобы
иметь совершенное внутреннее строение. Наслаждение от
воды — знак того, что растение живет и чувствует. Оно порой
даже и улыбается, когда после засухи идет дождь или его поливают. Поскольку я верю, что дерево наделено чувством, совсем не важно наличие мысли, она всего лишь развлекает.
Важно наличие усилия — именно в нем проявляется чувство,
а в игре сознания его нет.

[227]
ИЛ 12/2022

***

***

Желание властвовать — это стремление отвечать за дождь и
засуху. Стремление командовать говорит о собственной неполноценности и неумении убеждать; последним особенно
отличаются те, кто повинуется, но ворчит.
***

Привязанность к Гнезду, к птенцам; это и мне присуще: прийти домой с множеством пакетов — уют очага, жена, дети, — и
больше ничего не надо. И общий кров для одной мечты на
всех.
Перевод Александра Казачкова

Маседонио Фернандес. Из книги “Тетради: всё или ничего”

— Доктор, какой аппарат вы рекомендуете для гимнастики в
целях похудения?
— У вас есть маленькие дети?
— Один ребенок годовалый, другой двух лет.
— Значит, у вас дома уже есть два аппарата: займитесь ими
и целыми днями ходите вместе с ними; станете образцовой
матерью и при этом будете очень стройной.

Рассказы
Вот вам роман

[228]
ИЛ 12/2022

Ф

РАНЦУЗСКАЯ крестьянская семья из четырех человек, жившая в доме неподалеку от границы с Бельгией — отец и мать лет шестидесяти, сын и дочь лет двадцати — вела хозяйство и работала в поле, невзирая на то, что
идет война, кровопролитнейшая из доселе известных, они
слышали гром орудий, ощущали близость боев, происходивших неподалеку, но особо не задумывались об этом, понимая,
что войны бывали и раньше, они не ведали, кто с кем сражается, как складывается ход войны и, наконец, чем она закончилась, о чем они узнали лишь через несколько месяцев после того, как стихла орудийная канонада.
Оставляя в стороне события трехлетней войны, я описываю жизнь этих людей. Пишу роман или пьесу. Эти люди никогда не думали о войне. Порой задавались вопросом: “А
вдруг к нам придут? Нас что, убьют?”. Но волновало их отнюдь не это. Они жили обыденной жизнью, и беспокоила их
только одна мысль: как защититься от урагана, если он вдруг
налетит, как не погибнуть от какого-нибудь природного катаклизма.
В день когда дочь выходит замуж, где-то там идет Ютландская битва; в момент боя в проливе Скагеррак мать тяжело болеет; когда в Париже кричат “Мир наступил!”, рождается первый внук. И всё в таком духе.
Они никогда не говорят о войне.
Осталось только написать роман.

Неклассическая классика

Невероятно уцелевший
“Обычно за рассказом о катастрофах обращаются к выжившим; только их расспрашивают и им верят. Я был там, когда
все случилось; я ехал в поезде, на который сошел оползень.
После обеда все пассажиры и проводники по обыкновению
сели за карты, выпивая и покуривая, я же предпочитаю сон;
сплю я долго и беспробудно; когда на поезд обрушилась лавина, круша и сминая все вокруг, спал лишь я один, причем так
крепко, что, естественно, ничего не заметил и не почувствовал. Не удивляйтесь, пожалуйста, моей способности спать; жена иногда говорит о моей бессоннице, но сам я о ней не знаю.
Хуже всего, сказал я обнаружившим меня спасателям, что сон
мой прервался прежде, чем вы меня откопали, и потому, про-

снувшись, я ощутил сполна весь ужас случившегося: меня всего сдавило, а рот забило землей и снегом. Впредь, когда вы будете откапывать уцелевших и вам придется хорошенько повозиться, все-таки делайте это поскорее, вдруг среди них
окажется человек ответственный, серьезный и крупный специалист в своей области. Я лгу ничуть не больше, чем это делают все выжившие”.

[229]
ИЛ 12/2022

Перевод Александра Казачкова

Юмор
Фотографироваться
Автобиография
Поза № 1

Маседонио Фернандес. Юмор

В

СЕЛЕННАЯ, она же Реальность, и я родились 1 июня
1874 года, и нетрудно добавить, что оба рождения произошли недалеко отсюда, в городе под названием БуэносАйрес. Для каждого рождения есть свой мир, и в не-рождении
нет ничего личного, это просто, когда нет мира. Родиться и не
обнаружить его невозможно; еще не встречалось ни одного “я”,
которое, родившись, оказалось бы без мира, а потому думаю,
что имеющуюся Реальность приносим мы, и от нее ничего не останется, если мы действительно умрем, как боятся некоторые.
Напрасно история в своих огромных томах утверждает,
что мир был многообразен до того 1 июня; я знаю только о наличии ее бестолковых томов (но не фактов), однако я познакомился с ними после рождения, как и со всем остальным. Меня
могло бы убедить Искусство, истинное и более привлекательное: прелюдия Рахманинова, взгляд, запечатленный кистью
Гойи, но искусство не столь легковерно, оно не разевает рот
перед каждым траурным кортежем, подобно истории.
Я родился, другие тоже это совершили, и по сути это подвиг. Он стерся из моей памяти, но я продолжаю использовать
сей факт, не вдаваясь в подробности, поскольку он ни на что
иное не влияет, кроме как на возраст. Однако нынешний интерес к моей биографии (а ведь автобиография — самая лживая из известных художественных форм; лишь исторические
науки являются еще большим подлогом) показывает мне,
сколь несправедливо относился я к такому литературному
факту, как появление на свет. (У меня столько раз спрашивали эту дату, причем с такой игривой улыбкой, что возникла

[230]
ИЛ 12/2022

иллюзия, будто сие означает, что для моего рождения возможна дата получше и меня побуждают выбрать и запросить
ее, и мне ее устроят. На всякий случай, хотя эти вежливые
предложения так ни к чему и не привели, констатирую, что
мне хотелось бы родиться в 1900 году.)
Поскольку ничего выдающегося для рассказа о моей жизни
я найти не могу, мне остается только забавляться с датами рождения, но теперь со мной приключилось вот что: я становлюсь автором. Из Адвокатуры я переехал; недавно вступил в
Литературу1, и так как никто из моей судебной клиентуры за
мной не последовал, первого читателя у меня пока нет. Таким
образом, любому человеку теперь может посчастливиться, и
благодарные потомки это признают, и он станет первым читателем некоего писателя. Это единственное, что меня радует,
когда я задумываюсь о судьбе моей книги: “Можно спать и с открытыми глазами”. Не забывайте: я единственный из имеющихся литераторов, у которого вы можете стать первым читателем. Кроме того, моя книга, и это еще более неслыханно, —
единственное, что можно отыскать в Буэнос-Айресе из чеголибо, пока торжественно не открытого Президентом. Печатаются все свидетельства моего первого читателя, которые, по
расчетам, могут понадобиться. А для сохранения за книгой
второго ценного качества, ее украшающего, Издатель выставил наблюдателей на всех подъездных путях, откуда может
появиться нежелательное Открытие с участием Президента.

Неклассическая классика

Автобиография на заказ
Поза № 2
Я аргентинец с давних пор: родители, дедушки, бабушки, прадедушки, прабабушки; до этого Испания со всех сторон. В числе моих предков следует упомянуть одного из величайших или
крупнейших — до чего неприглядный и обязательный способ
характеристики — испанских художников, от которого я унаследовал и преумножил полную неспособность к рисунку, мощное зрение, радужную оболочку бесполезного голубого цвета,
ибо мир я вижу в тех же тонах, каким он представляется черноглазым, и вода для меня столь же бесцветна, как и для них, так
что тот, кто взял на себя труд окрасить мои глаза — наверное,

1. Большое спасибо! — сказала Адвокатура; Никто меня не испугает! — молвила Литература; Умилительно! — произнесла мне-все-равно Невозмутимость.
(Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, — прим. автора.)

[231]
ИЛ 12/2022

Маседонио Фернандес. Юмор

это был Бог, — не предвидел на этот раз, что я окажусь бездарным в использовании украшений; или, возможно, я смотрю изпод радужных оболочек, подобно тем, кто поднимает очки на
лоб; если со мной это происходит помимо меня, тут нет ничего странного, ведь я только в сорок лет узнал, что сплю на правом боку. На каком боку спите вы, дорогой читатель? Вероятно, вы ответите: Раньше я спал на спине, но сейчас... — Как это
“сейчас”? Вы уже засыпаете у меня на первой странице? Дайте
сказать... — Как это “дайте сказать”; вы уже норовите стать автором! И тут, откровенно говоря, мы оба недовольны нашим
положением: я — тем, что пишу, вы — тем, что читаете, и мы с
удовольствием поменялись бы местами.
Я убежден, что мне никогда не удастся ничего написать.
Взять, к примеру, великого мыслителя, которого я возненавидел с того момента, как он попытался заключить меня в двенадцатые скобки на своей первой странице; я выпрыгнул за финальную палочку, когда он ее уже водружал, и поклялся не
читать дальше. Но отказ от чтения чем-то сродни пассивной
немоте, писать — вот истинный способ не читать и мстить за
столько всего прочитанного.
Я отношусь к лицам свободных профессий; довольно беден. Если бы я назвал себя “бедняком”, читатель подумал бы,
что я собираюсь что-то у него попросить. Я действительно беден, и мое скверное положение не случайно. Об этом я расскажу позже, прошу мне напомнить.
Я сухощав и скорее некрасив. Что касается моего здоровья, то даже у любого аптекаря, будь он при этом еще и сыном
врача, и женатым на акушерке, вряд ли оно окажется хуже. У
меня букет болезней, но, думаю, в конце концов обойдусь одной. Я с ними не борюсь, поскольку не знаю, какая именно
пригодится мне в последний день моей жизни, в который, надеюсь, соберется много народу и тогда все, благодаря прежде
скрываемым талантам, обнаружат, что я был неплохим человеком (о чем я и заявлял, но тщетно).
На данный момент мне не более пятидесяти лет, и это немного, если принять во внимание мою изначальную дату. С учетом тех лет, что я еще проживу, кое-кто уже сейчас дает мне шестьдесят; если же вычесть время, которое я проспал с
открытыми глазами (я столько всего прочитал, в моей стране
столько политики, столько вегетарианцев, моралистов, служащих Армии Спасения, столько памятников самоотверженным
людям, столько глубоких и тонких, основанных на “материалах
доктрины” правовых решений о том, кто должен менять оконные шпингалеты — собственник или квартиросъемщик, столько героев педагогической нивы, столько сотен выдающихся

[232]

Неклассическая классика

ИЛ 12/2022

людей, причем у каждого из них соответственно свой день рождения, и дата сия ежегодно отмечается в безудержной тяге к
годовщинам, столько речей при закладке “первого камня” на
открытии), то из духа противоречия я дал бы себе сорок.
Рост у меня неплохой; смотря как его использовать. Снизу
он начинается одновременно с ростом Фирпо1; сверху оставляет достаточно пространства до неба, но его недостаёт, чтобы дотянуться до форточки, хотя за мгновенье до этого он
был вполне достаточным, чтобы завязать шнурки на бутсах.
Невероятно, но факт: бутсы до сих пор используются там, куда руки не дотягиваются.
Представьте себе, что я родился и с малолетства жил в доме дамских портних, и вообразите себе также, что в те времена, как и сегодня, были вещи, однако далеко не все, которые
делались на заказ и примерялись; и что в том доме была небольшая гостиная, уставленная углубляющими пространство
зеркалами, для примерки заказчицами новых платьев. (Думаю,
научный показатель степени счастья определенной эпохи и
общества зависит от количества вещей, которые обычно “дают примерить”, и не знаю, как сегодня, но мне кажется, что теперь их больше, чем в пору моей юности.)
Вплоть до шестилетнего возраста я входил и выходил (нынче я бы точно не вышел) через двери маленькой гостиной для
примерок, и ни одна из заказчиц меня не видела, не видела,
что я хожу и вижу. Дело кончилось тем, что в доме обнаружили, что мне исполнилось шесть лет (я не верил, что можно догадаться об этом по лицу; откуда же им известно?), и запретили
мне входить под предлогом того, что раньше я видел, а теперь
смотрю. Но я извлек из этого пользу, обретя великую склонность к математике в части кривых линий и углов.
В семь лет я научился летать вниз с балкона и сразу плакать; удар меня не обескураживал; я не расстраивался, не долетев до земли, когда еще никакой пользы от плача не было.
Для начинающего это был тяжелый случай: в падении я
преодолел десять метров подряд строго вертикально и ни на
что по пути не отвлекался, как мне всегда рекомендовали, когда посылали с “поручением”: я все проделал без посторонней помощи. Десять метров для семилетнего ребенка — это
многовато, если падаешь в одиночку, да и математики этого
не одобряют и не хотят этому верить из-за несоразмерности
соотношения метров к годам. Все оказалось столь серьезно,

1. Луис Анхель Фирпо (1894—1960), известный аргентинский боксер. (Прим.
перев.)

что нет уверенности в факте моего существования после случившегося, а газеты время от времени объявляют о моей кончине, поскольку какой-то репортер слышал в разговоре, что
сорок лет назад я просвистел через перила по вертикали десять метров без остановки.
(Земля ждет повсюду, где вас угораздит шмякнуться, добрая спутница, она встретит при падении любого и отмерит
высоту, столь ценную для такого этажного авиатора, как я.
Эти воздухоплаватели, старательно взмывающие ввысь, будто намереваются повторно выкурить дым сигареты, выпущенный мгновенье назад, совершают нечто подобное тому,
что случилось недавно со мной, когда, идя с приятелем и беседуя с ним, я споткнулся и полетел с такой силой вперед, что
догнал только что произнесенные мною слова: я услышал самого себя и имел возможность исправить некую несусветную
чушь, в них обозначившуюся.)
Я столь прекрасно исполнил полет вниз, что во мне предположили особое призвание, и, когда какому-нибудь мальчику
в нашем районе по недосмотру грозило падение и он на глазах
у всех качался на краю балкона, бежали за мной, чтобы я выполнил падение вместо него. Мои синяки выделялись не только на теле, но и во всей нашей округе; даже среди особо выдающихся кровоподтеков мои бросались в глаза, и по части
сравнительного синяковедения я слыл знаменитостью.
В итоге, согласно моей норме, обучаясь искусству верховой езды, я начал с падений, правда, с невысоких лошадок.
Поскольку пишу я под гнетом неуверенности в моем существовании, хватит на сегодня этой почти посмертной литературы; я благоразумнее Марка Твена, единственного, кроме
моего, подобного случая1.

[233]
ИЛ 12/2022

Родился я жителем Буэнос-Айреса, причем в году очень даже
1874м. Не сразу тогда, но едва ли не чуть позже меня принялся цитировать Хорхе Луис Борхес, почти не опасаясь при этом
восхвалений и этим сгоряча подвергнув себя столь огромному
риску, что я немедленно превратился в автора всего лучшего

1. Выдающейся заслугой Твена был его весьма жизнерадостный характер,
несмотря на ужасное несчастье, под впечатлением от которого он прожил
все свои годы после восьмилетнего возраста, когда он купался в ванне с братом-близнецом, чрезвычайно на него похожим, и один из них утонул, причем так никогда и не узнали, кто именно.

Маседонио Фернандес. Юмор

Поза № 5, для журнала “Сур ”

[234]

Неклассическая классика

ИЛ 12/2022

из написанного им. Я слыл талантом де-факто в силу сокрушительной победы, узурпации его творчества. Какая несправедливость, дорогой Хорхе Луис, истинный маэстро той поры,
поэт “Труко” или “Генерал Кирога катит на смерть в карете”.
Равно как Психология — это наука обо всем, что неведомо
о душе, так и моя первая книга о Бодрствовании и Сновидении (“Можно спать и с открытыми глазами”) заведомо не содержала ничего, кроме вопросов, какими я задаюсь, и количества их. В качестве компенсации теперь я считаю себя
всех ответов. Но от этого моя книга вопросов не будет пользоваться большим спросом. “Записки новоприбывшего” все
были раздарены, но, судя по тому, как охотно они были приняты, наверняка их можно было и продать. В них содержались все мои многочисленные здравицы, которые, вылившись в единую дозу, привели к тому, что мне приписали
симпатичный план освобождения от болезней, предполагавший вдохновенное применение модной несколько лет назад
терапии “предельных” доз, либо убивающих, либо излечивающих навсегда.
Естественно, описанным успехам понадобилось не более
тридцати лет истории молчания для того, чтобы возродился
порыв к написанию новых книг: том “Роман начинается” и
сразу за ним, пока не разбрелась публика, обычно весьма доверяющая огромным анонсам о Последнем Представлении,
последующие: “Продолжение Небытия”, “Этерна и Пай-Девушка” (первый хороший роман) и “Адриана Буэнос-Айрес”
(последний плохой роман). И хотя продаваться они будут
вместе и за одну цену, проходя по разряду близнецов, они не
станут Двойным Романом, который, согласно моему учению
о жанре романа, содержит или являет собой единственный
способ полностью реализовать в романе понятие Бель-Арте,
еще не осознанного современниками.
Следует разъяснить читателю намек на Двойной Роман. В
мои планы, которые, возможно, никогда не осуществятся,
входило написать роман о двух или трех персонажах, которые
по обыкновению собираются для чтения другого романа, и таким образом эти читающие роман люди явственно оживают в
представлении читателя по контрасту с героями читаемого
романа. Так что герои “романа читающих” выглядят как живые на фоне все менее выразительного поведения героев “читаемого романа”. Заметьте, что мои ожидания от постоянного параллельного противопоставления в уме живого
читателя, а именно вас, благодаря одновременному эффекту
приглушения образов или призраков читаемого романа на
фоне рельефности героев “романа читающих”, ожидания мои

предполагают, что вы, живой читатель, порой усомнитесь,
что вы реально существующий читатель, и содрогнетесь,
представив на миг, что вы не более чем читаемый персонаж.
Разумеется, у героев “романа читающих” разворачивается при
[235]
этом их собственный роман с разнообразными событиями и ИЛ 12/2022
характерами, в промежутках между безмятежными встречами
для чтения другого романа.
По моему мнению, с которым, возможно, не все согласятся, роман, для этого использованный (я предварительно поупражняюсь в “последнем плохом романе” — “Адриана Буэнос-Айрес”), роман наваждения, суть которого приобщить
читателя к радостям и горестям персонажа, безнадежно легкомыслен; художественным окажется лишь роман, предполагающий — и достаточно активно реализующий — высший результат тотального потрясения сознания, потрясения,
означающего полную открытость на пути к всеобъемлющей
метафизической загадке. (В ряде публикаций я бегло представил эту тему; надеюсь дать более полную трактовку.)
Вместо всего этого я мог пообещать безусловное молчание. Но какой тщеславный автор может без ужаса вообразить
себе спасительное бегство и то, что публика в это поверит?
Итак, биографическое дополнение: мой почти 70летний
опыт — я никогда не соглашался брать деньги за мои публикации или книги, поскольку не могу писать по заказу. Когда у
меня есть что-то написанное, я сам прошу это опубликовать.
Ведь, как бы то ни было, все мои читатели поместятся в один
автобус, да и то сойдут на первом перекрестке.

Шел дождь, характерный для дня воскресного, являясь полным недоразумением, ведь это был вторник, день недели сухой по преимуществу. Но при этом не происходило ничего:
предписание об отсутствии событий исполнялось.
Не противореча столь сумбурному положению вещей, я
решительным движением оттолкнул стул, на котором восседал, и после такого авторитарно-офисного шума замначальника канцелярии, наводящего трепет и напугавшего два десятка вечно дремлющих, я снял вешалку со шляпы и в рукава
последней вдел обе руки, завел календарь, оторвал сегодняшний листок на часах и подбросил угля в холодильник, добавил
льда в печку, прибавил к висящему термометру все градусники, припасенные для борьбы с подступавшим холодом, и, поскольку в достижимой близости медленно проходил трамвай,

Маседонио Фернандес. Юмор

Роман для людей с крепкими нервами

[236]
ИЛ 12/2022

я прыгнул в сторону тротуара и удобно уселся, упав в мое любимое кресло в кабинете.
Кстати, было о чем подумать; с некоторых пор дни проходили, однако не прояснялась тайна (все мы не подозревали,
что таковая есть) относительно спроектированного моста.
Первое, нас ознакомили с чертежом моста, отражавшим продвинутое состояние работ еще до того, как никто не задумался о его создании; второе: чертеж того, каким был мост, когда
кто-то о нем подумал; третье: фотография прохожего на мосту; четвертое: уже начат первый участок. В итоге: мост был закончен, лишь оставалось дотянуть его до другого берега, поскольку, по скромному недоразумению, его расположение
было спланировано с одного берега на тот же берег.
Далее, почему продуманную речь, которую Министр произнес, соревнуясь в значимости с данным сооружением, закашлявшись или даже начихав на мост, поскольку был слегка
простужен, то ли Министр, то ли мост, я уж не помню, сочли
неблагодарностью по отношению к правительству?
Известно, как страдало человечество от неблагодарности
мостов. Но в случае с этим мостом, где коренилась неблагодарность? Вряд ли на другом берегу, поскольку мост к другому
берегу не стремился, и, по сути, наисложнейшая задача момента заключалась в том, чтобы развернуть реку, дабы она
прошла под мостом. Это наименьшее, чем можно было реку
побеспокоить и чего ждать от нее, ничуть не удосужившейся
вникнуть в проблему моста.
Перевод Александра Казачкова

Из книги “Разное ”

Неклассическая классика

Дни

С

ЧАСТЛИВЫ ли дети? Бывают ли в жизни человека периоды истинного счастья?
Я не задаюсь вопросом, можно ли назвать жизнь хорошей или счастливой, ведь в ней часто приходится страдать, и
через тридцать лет мы не можем позволять себе подобную наивность. Но существует ли пора или возраст благополучия,
продолжительного и истинного блаженства?
Не раз в период невзгод терзания мои усугублялись нетерпеливым стремлением к счастью, внушенным заключительной главой из какой-нибудь книги Скотта, в которой, как всегда случается в произведениях этого чудесного волшебника,

[237]
ИЛ 12/2022

Маседонио Фернандес. Из книги “Разное”

главный герой устраняет последнее препятствие и после нескончаемых подвигов вступает в беспечальную жизнь. Тогда
я еще верил в возможность не очень краткого подлинного
счастья, однако Шопенгауэр по-прежнему уверял, что в наслаждении нет толку и лишь страдание положительно.
Я безмерно восхищался тогда и до сих пор восхищаюсь могучим интеллектом самого выдающегося метафизика на свете,
но бесконечные мытарства и скудость умственной энергии не
позволяли мне правильно воспринимать этого знаменитого
пессимиста, чтобы устоять перед его авторитетом.
Позднее я с ясностью увидел, что вне своей несравненной
метафизической доктрины Шопенгауэр, подобно многим писателям, как правило, упорствует в ребяческих утверждениях, в которые и сам не верит.
Лишена всякого смысла и, главное, бесспорности его концепция о том, что страдание позитивно, а наслаждение нереально и негативно, как полагал и Вольтер; попытки понять суть
данного утверждения — пустая трата времени, ибо сути этой
нет; если же отойти от усложненности концепции, тогда неверно и то, что страдание встречается чаще наслаждения или ощущается острее, ибо оно не более реально, чем последнее.
Что до невыразимо глупой и нудной слезливости Леопарди (оправдываемой лишь его стихами и утонченным стилем),
почти всегда выражавшейся в непрестанных жалобах на бесчестность и низость людей — самой невыносимой и незрелой
форме пессимизма, — никто не стал их опровергать, причем
отнюдь не из-за их неопровержимости.
Добра в людях не меньше, чем зла, наслаждений в мире не
меньше, чем страданий. Так что с точки зрения эвдемонизма,
да, возможно, и в широком плане, жизнь мало или даже ничего не стоит, а выбор между бытием и небытием не релевантен.
Любая жизнь человека или животного, нынешняя или будущая, есть и всегда будет сферой действий, где чередуются Наслаждение и Страдание — в силу психологического закона компенсации и относительности и космологического закона
устройства и сложности Вселенной.
Когда на протяжении нескольких лет подряд страдание в
нашем бытии преобладает над наслаждением, в сознании не
остается средств для воссоздания образа блаженства; из памяти стираются юношеские радости, теряется вера в реальность благополучия и остроты удовольствий.
И, напротив, когда благоприятный период оказывается
продолжительным, представление о страдании уходит; предполагается, что благополучие неотделимо от жизни, а потому
совершаются самые необдуманные и безрассудные поступки;

[238]

Неклассическая классика

ИЛ 12/2022

невзгоды незамедлительно возвращаются и воспринимаются
в сорок лет с тем же изумлением и малодушием, что и в двадцать. Если, допустим, с тридцати до сорока лет мы наслаждались длительным благоприятным периодом, мы относим его
на счет нашего опыта, умений и мужества, обретенного в годы несчастий. Отчасти это верно, но большая ошибка — воображать, как это происходит со всеми, будто данный опыт, интеллектуальная сила и богатство, повседневная активность и
стойкость перед лицом суровых нравственных и физических
обстоятельств жизни приобретены раз и навсегда. Утрата их
происходит примерно за то же количество лет, что понадобилось для их приобретения; в условиях благополучия они утрачиваются так же, как приобретались в страдании.
Страдания определили усилия, необходимые для приобретения мускульной или интеллектуальной силы, для обуздания эмоций и желаний, для формирования навыков и умений; благополучие, ставшее следствием этих самых приобретений, в свою
очередь, ведет к постепенной их утрате. Опыт, бесконечные общие и частные понятия, разного рода умственные установки и
накопленные ресурсы, беспристрастное представление о самом
страдании сходят на нет, равно как и нравственные устои, мужество, благоразумие; когда страдание возвращается, оно застигает
нас врасплох, оказываясь для нас абсолютным неизвестным до
такой степени, будто мы едва вышли из колыбели.
Сегодня, 21 декабря 1906 года, я нахожусь в состоянии
почти полного житейского благополучия, которое стало проявляться, пусть и невыразимо медленно, несколько лет назад,
но заслужило именоваться благополучием лишь с недавнего
времени, несколько недель назад.
Полагаю, что к 1 марта 1907 года оно, вероятно, возрастет
благодаря небольшому нюансу, которого пока недостает для
того, чтобы благополучие стало полным, не будучи интенсивным. По достижении этой даты я сообщу читателю, подтвердился ли мой прогноз.
Затем мое состояние благополучия продолжит энергично
расти, как и моя нынешняя деятельность, в течение срока,
который, разумеется, весьма нелегко рассчитать.
Думаю, что интенсивность счастья также будет повышаться на протяжении полутора лет, с 1 марта 1907 по 1 сентября
1908 года, приблизительной даты, когда будет достигнута высочайшая степень каждодневного наслаждения и мускульноинтеллектуальной активности, каковая только возможна в моем бытии; и что непосредственно вслед за этим и то и другое
пойдет на спад, придя еще через полтора года, 1 марта 1910 года, к состоянию полного, но не интенсивного благополучия, в

котором я буду находиться уже через два месяца, 1 марта 1907
года, en rebroussant chemin1.
Это снижение уровня продолжится, так что я снова пройду
через повседневные состояния, которые пережил в текущем
1906 году и при которых в небольшой пропорции преобладало
наслаждение. Таким будет год с 1 марта 1910 по 1 марта 1911.
После этой даты снижение уровня благополучия и активности продолжится в течение полудюжины лет; в 1912 году доли
страдания и наслаждения сравняются, а затем невзгоды начнут
преобладать очень медленно, но неуклонно, пока не наступит
пора непрестанных бедствий и мытарств, которые уже выпали
на мою долю в 1897, 1898 и 1899 годах. Надеюсь, к тому времени я уже не буду пребывать в мире авторов и читателей.

[239]
ИЛ 12/2022

Я бы сказал, что при самоубийствах, основанных на строго
психологических причинах и не связанных с физиологическими нарушениями или с внезапной невыносимой болью
физического или нравственного рода, одной из наиболее активных предпосылок — я говорю это сознательно и, возможно, не без желания удивить — является пережитое перед этим
состояние счастья, кратковременное, но в тот момент полноценное, и безмятежное пребывание в постсчастливом настоящем без каких-либо актуальных неприятностей. Счастье,
возникшее из совпадающих обстоятельств, неожидаемых
или призываемых намеренно к этому моменту, преподносящее нам подлинно прекрасный день (когда желания умиротворены), за которым следуют еще один-два дня, не омраченных какими-либо невзгодами или их угрозой.
Вкусив счастья, ты испытываешь невероятную слабость,
не дающую противостоять мысли о каком-либо страдании.
Речь идет о счастье, не о причинах счастья; это мгновенье
жизни, когда ты был счастлив, воспользоваться им или продлить его невозможно (подобно лотерее, после выигрыша в
которой строятся радужные планы); соединение или совокупность восхитительного целого, в котором остаются лишь
отзвуки удовольствия после того, как им насладились. Так
вот, я считаю обычным условием обычного самоубийства
этот день счастья; спокойный день, следующий за очень счастливым днем, которым уже насладились, не отмеченный но1. При обратном счете (фр.; прим. перев.).

Маседонио Фернандес. Из книги “Разное”

Непроверенная концепция в психологии

[240]

Неклассическая классика

ИЛ 12/2022

выми заботами или убедительным предвестием грядущего
счастья, хоть и сулящего близкие отрадные минуты, но сопряженного с огромным волнением и нетерпением.
Однажды я отметил, что причиной самоубийства является
тягостное состояние, на мгновение полностью охватывающее
сознание, а ныне, пожалуй, утверждаю обратное. Но я возвращусь к тому же, если скажу, что после прекрасно проведенного
дня чувствительность невероятно обостряется, и ты с безмерным малодушием воспринимаешь любое беспокойство; после
испытанного наслаждения последующая безмятежность или послевкусие обычно предполагают возможность самоубийства.
Этой ситуации соразмерно состояние негативного аффективного моносознания, то есть состояние боли в чистом виде,
но это негативная аффективность эмоционального типа,
страх перед будущим, неизменно несущим страдание, а не актуальная боль; это малая эмоциональная боль, которая в сочетании с мыслью о вчерашних наслаждениях ведет к решению о
нежелательности каких-либо страданий после счастливого
дня. Малая боль, когда в сознании нет ничего, кроме этой боли, — самая ужасная из всех; нельзя распознать количество или
остроту этой боли, равно как и то, имманентна она или же связана с незаполненной остальной частью сознания, не способной к сопротивлению, не отделяющей сознание от воли, могущей остановить побуждение уйти из жизни.
В качестве защиты (от такого самоубийства) жизнь не дает
нам ни одного счастливейшего дня; если она желает, чтобы мы
жили вечно за счет нашего счастья, пусть не дает нам ни одного прекрасного дня с последующим днем безмятежным.
Вне сомнения, данное изложение потребует какого-нибудь
дополнительного разъяснения и, возможно, поправок. Добавлю, что глубокомысленная французская фраза “la joie fait peur”1
отражает страх, который ощущается в течение счастливого часа,
хотя этот час меня не очень интересует, я изучаю постсчастье. И
тем не менее она подтверждает мои мысли об опасности, подстерегающей удрученное негативное моносознание после того
как предельный накал счастья уже невозможен.

Мораль пчелиного роя
Свойственная Пчелиному рою мораль позволила бы покончить со всеми политическими и экономическими разногла1. “Радость наводит страх” (фр.; прим. перев.).

[241]
ИЛ 12/2022

Маседонио Фернандес. Из книги “Разное”

сиями. Но как рождается мораль Роя? В силу предшествующей политики (принуждения)?
Мораль Роя основывается на смешении каждого индивида
с остальными членами группы. То есть психологически: у каждого индивида есть (заведомо) своя собственная психика, а
также психика тяготения к совместному действию.
Лишь определенного рода политика могла бы привести к
такой морали, которая может возникнуть и в результате совокупности случайностей или совпадений: при необходимости
действовать коллективно для противостояния внешним опасностям возможно формирование подобной социологии и
психологии Роя. На двадцатый раз, когда группа рабочих поднимает по команде балку или весла или тянет за канат, совершается процесс идентификации, невозможный в случайной,
произвольно подобранной группе.
Каковы конкретные причины сосуществования по типу
Пчелиного роя? Почему тяга к Рою наблюдается у пчел, а не
у комаров, хотя пчелы снабжены защитными доспехами и
могли бы жить по одиночке?
Вероятно, постоянная необходимость вести борьбу в условиях, когда индивидуальное действие не эффективно, определила столь тесную сплоченность: боевая сила одного “укуса”,
недостаточная, чтобы поразить неприятеля, дополнялась силой двадцати укусов, то есть в бой вступало сообщество. Закусанные насмерть роем пчел — лучшее тому подтверждение.
Пчелы выжили как вид, поскольку случайность (произвольная, природная) выработала в их психике, в их активных импульсах побуждение одновременно нападать на одного и того
же противника всем вместе, когда атакует одна из них; так как
индивидуальное нападение не обладает нужной мощью, этот
тип насекомых не смог бы выжить, — как данный тип? или стал
бы иным типом? Для возникновения этого психического импульса их физиология требует неких нейронных особенностей. Каких именно, мы никогда не узнаем; да и в знании этом
нет никакой необходимости или пользы. Ведь величайший из
физиологов и все представители рода человеческого отнюдь
не страдают от незнания точного числа миллионов клеток,
имеющихся в том или ином человеческом теле.
Подобного результата можно достичь и посредством политики или воспитания: надо заменить данную космическую
случайность, вызвавшую рождение Роя, продуманным планом, ведущим к тому же итогу. Полиция применяет систему
численного подавления противника: пять на одного; мораль
Роя направлена на воспитание в детях доброты, чтобы они
чувствовали чужую боль, как свою.

[242]
ИЛ 12/2022

Мы, люди, весьма уязвимы в биологическом плане; думаю,
многие животные могут жить без питания и дыхания, используют системы самостоятельной каталепсии и впадают в паралич
при неблагоприятных обстоятельствах. У нас, у людей, стоит
лишь упасть в обморок, как уже бежит врач, готовый вывести
нас из обморока, словно речь идет о бездонной пропасти. Если
в ходе поединка боксер упал, его обмахивают и, максимум, обтирают влажным полотенцем. Помощь извне принимается в таких случаях потому, что мы рассчитываем на сотрудничество;
определенные вещи и действия мы делегируем, потому что так
проще. Например, с физиологической точки зрения, если мы
подавились косточкой, посторонняя помощь будет более эффективной, ведь нам трудно заглянуть в собственное горло. То
же и с боксером, которого поливают водой, но делают это отнюдь не из необходимости “вмешаться”. Чувство роя?

Неклассическая классика

Высказываться откровенно и терять друзей
Цивилизацию можно представить себе, как человечество, состоящее из Двадцати Человеческих Особей, а именно:
1 миллионер, который возомнил себя богатым, поскольку
посвятил себя этой цели и даже потому, что — столько всего
произвел!
1 недотепа-политик, уверенный в полезности государства.
Бесчисленные демократии душат нас законами и налогами;
облагают штрафами всю нашу жизнь.
1 недотепа-медик, со стажем менее сорока лет в профессии и в возрасте шестидесяти пяти лет, — сохранивший веру
в Медицину!
1 журналист, который возомнил себя всезнающим и обогащается (пресса ничем не отличается от других форм капитализма, но более гнусна, ибо разыгрывает из себя Чувство,
Миссию Апостольства), уверовав в свое Бескорыстие.
1 клирик (любой конфессии), не оставляющий попыток и
надежды Управлять человечеством.
1 адвокат, который не верит ни во что на свете и, пожалуй, считает, что однажды будет изобретен Автоматический
закон, обладающий таинственной эффективностью, дабы
другие законы в силу этого соблюдались сами собой.
1 коммерсант, способный продавать консервированное
солнце для пасмурных дней; 90 % тех, кто занимается Бизнесом, разоряется.
1 “юноша-белоручка из зажиточной семьи”, уверенный,
что у “прислуги” нет права есть и спать, он мнит себя смыш-

[243]
ИЛ 12/2022

Маседонио Фернандес. Из книги “Разное”

леным во всем, за два-три года проматывает все полученное
наследство и разбазаривает труд десятков рабочих, добро,
произведенное другими.
1 военный, уверенный, что войны плодотворны.
1 гражданин, уверенный, что нынешняя мирная практика
плодотворна.
1 рабочий, уверенный в том, что если он трудится по четыре часа каждый день, за вычетом пятнадцати дней в году для отпуска, на легкой, удобной работе, не сопряженной с механическими рисками и риском лишиться заработка (в силу
договоренностей или, как минимум, желаний и планов), то он
великий труженик, достойный ежедневно зарабатывать на
свои нужды и удовольствия своей жены, не имеющей заработка
и проводящей время в беседах с соседками; удостоенный определенной привилегии человека, избавленного от банкротства,
хотя и страдающего при этом от рабства, но какая птица, рыба
или зверь свободны от рабства?
1 лектор, уверенный, что жители Буэнос-Айреса — германцы, англичане, американцы — не такие торгаши, как евреи.
1 чиновник, который счастлив, взимая сборы с двориков на
солнечной стороне, и опечален тем, что бюрократии до сих пор
не вменяется в обязанность учить население дышать и ходить.
Политик, патрон, рабочий, финансист, торговец, журналист, художник, профессор и прочие к тому же уверены, что
Машины обеспечивают экономию Труда.
Что из всего этого может получиться?
Однако силен идеалистический порыв у этих указанных
мною социальных зверей, они звери в сфере карьеры и конкуренции — для обогащения, — но: 1) они не злонамеренны;
2) весьма сердечны в семье и дружбе; отличаются кое-каким
патриотизмом, причем без ненависти, как многие виды патриотизма на других континентах.
Для мира вне этого:
Хватит обвинять.
Никто этого не хотел, мы все это сделали. Политики, журналисты, преподаватели, писатели, ополченцы, клир, миллионеры, пролетарии.
Не предъявлять обвинений, ведь соберутся 10—15 школ
социологов, экономистов, политиков; школы профессионалов ненависти: расистов и противников расизма, поборников демократизма и его противников, коммунистов и антикоммунистов, националистов и борцов с национализмом,
умеренных и антиумеренных.
Ведь никто не знает, какова ныне ситуация в мире, почему
она такова и для чего.

[244]

Неклассическая классика

ИЛ 12/2022

Устраним любую вину.
Займемся социологией без истории.
Дезавуируем всех, кто за 300 песо в месяц неистово выступает за демократию или против демократии, за евреев или
против евреев, за разные отечества или против отечеств.
В общем, сделаем то, что возможно.
Чрезвычайно трудно обладать истиной в психо-политикосоциально-экономическом вопросе.
Я без всякой уверенности, полной ясности осмеливаюсь
отметить следующее:
Как преодолеть несправедливость случая, когда нажитое
человеком состояние не соответствует тому, что он произвел, а сам он не препятствует попыткам вмешательства со
стороны праздного и противоестественного Бюрократизма
государственников.
Отдать неистовую игру случая на милость толстосумов.
Но не их наследников; размер наследства не должен превышать пять процентов от чистой суммы накопленного, аккумулированного “удачливыми” богатеями, облагодетельствованными судьбой и составляющими примерно пять процентов
от общего числа богатых.
В биржевом, меркантильном натиске дельцов нет никому
пощады. Значит, следует осудить на двадцать лет тюрьмы всякого везучего дельца, если он обогащается?
Нет, ведь если эти люди эгоистичны, какова надежда на то,
что бюрократия таковой не является? Никакой надежды нет.
В генеральных планах, простых и очень немногочисленных, можно черпать должное вдохновение для организации
столь необходимого, мало-мальски пристойного Правительства. При наличии хороших планов (порой предлагаются и
хорошие) сформируется коллективное сознание, которое не
потерпит их искажения; тогда бюрократия будет обезоружена (и не сможет мешать).
В деятельности Фабриканта, лишь пять процентов относится к честному производству: все остальное — война цен, за
их “разницу”, и здесь ничего не создается, лишь кто-то оказывается в выигрыше, потому что другой в проигрыше, а это ничего не дает человеческому обществу.
Замечу, что понимаю нередкие случаи благоволения богачей и родившейся в достатке молодежи, чье сострадание и
щедрость к бедным людям умиляет тем, что влечет за собой
двойное заблуждение: 1) они считают себя счастливее бедняков; и 2) потому обязанными облагодетельствовать их своей
безвозмездной помощью, немало допекая назойливыми притязаниями; не думаю, чтобы они были счастливее.

Что делать?
Наделить разумом и добрыми качествами Богатых и допустить власть абсолютной экономической Игры случая и
личного обогащения; или наделить разумом и добрыми качествами несметную армию Чиновников, дабы они налагали
арест на любой барыш или операцию по сделкам, не приносящим общественной пользы.

[245]
ИЛ 12/2022

Перевод Александра Казачкова

Стихи
Мольба к жизни
Елене де Обьета

Иные сосуды
неси нам.
До края
страстью небесной
наполни чашу,
сном убаюкай
в обмане отрадном
соедини навсегда души наши.
Жизненный путь
одолеем едины,
к брегу последнего вздоха
веди нас.
Да будет так.
(Январь 1/1901)

© Ксения Дмитриева. Перевод, 2022

Маседонио Фернандес. Стихи

Сияние жизни
непостоянно
суть бытия — своенравные волны
бризом пьянящим
горьким прибоем
дремою праздной лагуну наполнят
берег застыл
новый век наступает
жесток ли? улыбчив? кто это знает?
он хрупкую душу
на гребне химеры
пред нами являет.

Вечер
[246]
ИЛ 12/2022

День празднично нарядный уже сменяет вечер,
бредет усталым шагом задумчиво к закату.
Сплелись златые кудри с небесною вуалью,
его ступни белеют, воды едва касаясь.
Тончайший этот образ меж вод морских и неба
скользит и замирает порою на мгновенье.
К губам он перст подносит, взирает с изумленьем
и путь свой продолжает, а окоём бледнеет.
С небес, с земли нагрянув, толпа теней бесплотных
спешит за ним и, множась, безмолвно торжествует...
Сраженная любовью, Земля передо мною
в дремоте сладкой грезит Полдневным поцелуем.
У ног моих сверкая, навстречу горизонту
бескрайняя стихия плещется Морская.
Спокойное дыхание над бездною вздымает
в мерцанье переливов волн шелковистых стаи.
Туманная картина извечного блаженства,
во сне привольно дышит простора необъятность!
Зеленый фон подвижен, пронизан ярким светом,
искрится и смеется на гребнях волн кристальных.
Помедли, полюбуйся. Прозрачные глубины
ответят ясным взором, и отзовется эхом
в тебе та Боль, что вечно в душе у нас клубится,
осыпав горьким пеплом природу человечью.

Неклассическая классика

Неотвратимо вечер поход свой завершает,
все ближе пламенеет костер, где солнце скрылось.
Пришел; в изнеможении главу свою склоняет;
прелестный светлый локон сиянье озарило.
Изящным силуэтом скользит по тонкой кромке
небесного пожара, что рдеет, угасая,
бросается на гибель, в Закате алом тонет.
Стон слышен затаенный от края и до края.
Кружась остывшим пеплом,
угасший день витает,
предвестьем нависает облако угрюмо,
пугает грозным взглядом,
мой шаг в песках сбивает,

в груди моей зияет
глубокой раной дума.
(1904)

[247]

Из книги “Город Бестелесных Душ ”

ИЛ 12/2022

Лаида
Поэма смятенного разума:
Аделаида — Бетховен — 1800
1
Лаида — Мираж-любви — 1930

Смерть никогда не хотела, чтобы в нее поверили.
И проявившись в Лаиде, подтвердила красноречиво это
свое желание.
Всех, кто знаком был с Лаидой, она словами добрыми не
забывала приветить, “Как радостно, что живешь ты!” —
произносила, и радость эта звучала во всем, что она говорила.
Они никогда не смогут ни в ее, ни в свою смерть поверить.
Есть ли в Реальности смерть Лаиды? То, чья природа —
жизнь и чувство, никогда не изменит своей природе.
Мертвое всегда таковым было и будет, никогда не
изменит своей природе.
Как же не знать, что Лаида на свете была?!
Как же однажды узнать, умерла ли Лаида?
Отныне придется поверить — смерть за Лаидой пришла.
О нет, не время сейчас верить в кончину Лаиды.
Лаиде благодаря станет возможным понять, что в Смерть
не следует верить.
Смертны лишь те, в ком не бьется неверие в кончину
Лаиды.

1. Мираж-Любви (Deunamor, полное изначальное определение — “МиражЛюбви, Несуществующий Рыцарь”) — персонаж, наделенный автобиографическими чертами самого Маседонио Фернандеса, из его авангардного
антиромана “Музей Романа об Этерне” (1925—1952, опубликован в 1967 г.),
который считается шедевром писателя. Написан в нелинейном стиле как
последовательность разноплановых дивертисментов, дискуссий и авторских размышлений. Основной “текст” произведения предваряется более
чем полусотней предисловий. (Прим. перев.)

Маседонио Фернандес. Из книги “Город Бестелесных Душ”

Зовите, зовите! Вы ищете слов ради Лаиды?
— Но мы не ведаем слов, чтобы просить за Лаиду, тех слов,
что вернут Лаиду.
— Но все же зовите, зовите!

Может, пришла ты затем, чтоб неверие в смерть
утвердилось.

[248]
ИЛ 12/2022

Необъятная тишина, величайшее из безмолвий.
О, сколько же ты молчала, Лаида!
О Стена, о Молчание. Ты на Бреге ином, куда не
доносится с этого берега эхо!
Там, где виден последнего шага ноги отпечаток.
О Лаида, в отзвуке эха плачет имя твое.
След последний? Последний?
Лаида Лорган. Ах!
Грань последняя
отпечаток последний
ноги живой шаг последний.
Душа моя, Верить не смей!
Бытие нескончаемое скрыто в Ней.
Она не сказала: “Прощайте!”, так о чем вы?!
Лаида непрекращенная. Видите, она возвращается.
Перевод Ксении Дмитриевой

“Книга как предмет магический”

Сесар Айра
Три эссе из книги
“Читающая волна ”
Перевод Александра Казачкова

Султан
Кто на ярмарке чарующих историй мог бы рассказать их
лучше Пуига? Или, иными словами, был ли кто-то, способный предложить историю лучше, чем у него? По-моему, никто. Когда другие отчаянно
бились, возбуждая к себе интерес, он уклонялся, самоустранялся, отводил взгляд. Он был
величайшим из рассказчиков,
ибо знал: историю не обязательно рассказывать. Пуиг не
Шехерезада, выторговывающая себе еще один день жизни. По сути, он ее противоположность: нетерпеливый жестокий султан, который неизменно отплатит смертью.
Он словно подметил одно
отличие, редко кем замечаемое. Читатель отнюдь не тот,
кто, затаив дыхание, спешит
узнать, что же произошло. Он,
скорее,
дешифровальщик,
цель которого не история, а
язык. То, что можно поведать
языком, находится вовсе не
здесь, а в другом измерении.

© 2021, Cеsar Aira
© Александр Казачков. Перевод, 2022

Дабы попасть в это измерение
(и об этом в конечном итоге
повествуют романы Пуига), в
свою очередь требуется история, великая история, уносящая нас в такие дали, о которых мы и не подозревали.
Для жизни нам язык не нужен, но необходим голос, дабы возвестить издалека, в ночи, что мы живы. Столь необходимый и насущный, этот голос — добыча смерти. Этот голос, который повествует о
чем-то из самой тьмы мрака,
сам творит ночь и сгущает ее
до кромешной черноты, до
пустоты, где он может отзываться с леденящей душу четкостью. Но голос дается далеко не каждому. Те из нас, кто
родился с особым даром речи
(этой роскошной, но тяжелой
ношей) и его последствий в
виде социальной и семейной
принадлежности,
должны
отыскать голос, проведя особую работу. Язык приходит к
голосу через плетение историй, историй любви такого
рода, в каком Пуиг был мастером, ведь он понял, что эти истории всегда и без исключения горестные и безжалостные. Счастье — нечто боль-

[249]
ИЛ 12/2022

[250]

“Книга как предмет магический”

ИЛ 12/2022

шее, чем эстетическая ошибка, это отрицание времени,
оно блокирует траекторию
Судьбы. Служитель времени,
хозяин настоящего, раб свободы, детище труда, романист
творит судьбы. Говорение —
быстрое и мимолетное, писание — медленное и трудное.
Обретение голоса-собеседника — процесс гораздо более
длительный: измеряется он
сроками целых жизней.
Рассказ может рассказать
лишь тот, кто остался жив. Но
смерть никогда не случается с
другими, она настигает тебя
самого, ты должен уступить
свое место, свой голос другому, а тот третьему — во все более стремительной череде.
Пока не останется лишь один.
Истинно достойный рассказ
может быть рассказан только
последним. Последним же он
оказывается не по прихоти серийной случайности, но благодаря обдуманному писательскому маневру, который мы
именуем “призванием”, а порой “гениальностью”.
Отчуждение языка, обычно упоминаемое в связи с Пуигом, — не более чем изъятие
голоса смертью, которая продвигается вперед, оставляя за
собой опустошенную землю,
пустыню горьких воспоминаний, неутоленных желаний,
прожитых напрасно жизней,
пустыню, где эхом отзываются
голоса, ставшие добычей исчезновения.
Звучащий взгляд-разрушитель мира, внимавший лишь
голосу смерти, был фирменным знаком Пуига. И все же он
самый трогательный из авторов, хотя только аргентинцы,
пожалуй, сумели это почувст-

вовать. В его труде таился изначальный жест любви: он
простирался дальше всего остального и всё пережил. Пуига
больше всего отличает то, как
он ценил необходимость выживать. Пожалуй, ничего иного он и не сделал — лишь окончательно выразил эту необходимость.
Особям уготована смерть,
но можно любить и весь вид,
который длится и сохраняет
заложников, тех, кто выжил, и
в конечном итоге только одного — романиста. В романах
Пуига особь проявляет себя
как член семейства, как читатель, как ученик, усваивающий язык: он, несомненно,
принадлежит к аргентинскому
среднему классу. В свою очередь, вид представлен пролетариатом. Но пролетарии не
читают романов; единственный, кто занят дешифровкой,
это член семейства. Отсюда,
пожалуй, проистекает поныне
не удовлетворенное требование о признании Пуига, а также его скверные отношения с
критикой. Вероятно, отсюда
возникает и система исключений, та, что засоряет весь его
труд и помещает в непроницаемые отсеки, в частности,
устный и письменный.
И тогда некий голос, обнаруженный в финале смерти,
рассказывает историю... Но
рассказывать ее он должен кому-то, кто готов внимать, являя такую любовь, что способна подстроиться к стилю, а
значит — к иному. Стиль не
только пробуждает внимание,
он еще его и творит. Голос обретает стиль в зависимости от
истории семейства. Голосу
предшествует жест, с которым

курса. В этом механизме заложен дородовый нюанс и, возможно, очарованность писателя кинематографом происходит из этого.
Отделение матери в последнем романе не означает
отсутствия в нем детей, напротив. Они есть, их, пожалуй, даже больше, чем когда-либо, но
они трансформированы в некий вид — в незабываемый образ ночных стражей Рио.
Пуиг-повествователь родился в эпоху, когда из повествования (для придания ему
серьезности и презентабельности) требовалось извлечь
разные элементы, чем больше, тем лучше. Пуиг принял
это неудобство с наивной послушностью ребенка. Он отложил в сторону свой голос повествователя и все, что должен
был сказать о событиях и персонажах. И в итоге оставил
лишь непроницаемую тьму, в
которой раздавались странные и по большей части непонятные голоса. Так ему удалось стать послушным ребенком, который отправился в
кровать, дал погасить свет и
упорно пытается расшифровать голоса взрослых, долетающие до его страха и беззащитности. Эти взрослые голоса принадлежат и критикам, с
которыми у него сложились
отчаянные отношения любвиненависти.
Но вернемся к началу: повествовательной техникой Пуига
была “презентификация” истории, а не ее рассказывание.
Презентификация эта световая — сияние, для которого
прежде создана вся тьма. И в
этом мрачном небытии творится созидание человеческо-

[251]
ИЛ 12/2022

Сесар Айра. Султан

голос зарождается, а это дается матерью. Ребенок подражает ей безотчетно, причем способен делать это столь же хорошо, как те насекомые, что
прикидываются листьями и
веточками... Но смерть — слепой охотник.
Пуиг — это сплошной стиль
до такой степени, что его изумительные романы оказываются вторичными по отношению
к заложенной в них модальности. Можно сказать, да и говорилось, что у него, мол, нет стиля. Подобно самой истории,
стиль либо прячется, либо мимикрирует. История и стиль у
Пуига по сути одно и то же.
Узловой элемент этих парадоксов — мать. Мать есть история, она же передает смысл,
не будучи ничем иным, ничего
иного не делая. Пуиг был поэтом материнства. Будучи человеком-матерью, он был человеком-историей и человекомстилем. И если в романе, ставшем, на мой взгляд, вершиной
его гения — “Кровь взаимной
любви”, — писатель довел до
последней точки выражение
ужаса судьбы в фигуре матери,
то в последнем романе “Падает тропическая ночь” он добился невероятного: отделил
мать от системы семейства и
заставил ее одну свободно вращаться в ином измерении.
Словно слабый лучик надежды
засветился в конце, вопреки
всему. Пуиг был мастером в деле темноты. Все его творчество тяготеет к самой непроглядной черноте, даже в своей
технике. Самая очевидная его
особенность — мизансцена с
обнаженными голосами — была средством для зримого выделения темноты вокруг дис-

[252]
ИЛ 12/2022

го сердца, чье биение преображается в зримый образ.
И именно там, на краю
судьбы, возможно, брезжит далекий свет. В самом сердце
мрака.
1991

“Книга как предмет магический”

Против детской
литературы
Известно отвращение Борхеса к детской литературе. Человек другой эпохи, он естественно видел в ней некую аберрацию, досадное следствие
роста издательской индустрии
и корыстной сегментации
рынков. Возможно, были и
иные мотивы, самый очевидный — воспитание литературного вкуса в английской традиции, наиболее пострадавшей от индустрии, рассчитанной на детей. Многим английским классикам словно была
уготована пуэрилизация. Гулливер, Робинзон Крузо, Алиса, “Остров сокровищ”, Диккенс, Уэллс подвергались преступным адаптациям, упрощениям, продолжениям, неизбежно ранившим восприимчивость благодарного читателя.
Несколько углубляясь в анализ
этого чувства, следует задаться вопросом о сущностной связи между чтением и детством,
связи изначальной и постоянной даже у столь просвещенного читателя, как Борхес. К
чтению приходишь, будучи ребенком, потому что больше нечем заняться, потому что готов проникнуться чужими
мечтами. Эти мотивы остаются неизменными у взрослого
читателя и дают ему веское основание относиться с уваже-

нием к тому ребенку, каким он
некогда был. Книги по-прежнему те же, библиотека определяет неразрывную преемственность мечтаний, историй,
судьбы. Пока внезапно, в какой-то момент ХХ века, не
происходит бифуркация и
континуум нарушается. В силу
гнусных коммерческих причин (других, по сути, нет) начинают появляться — на глазах у возмущенного и недоумевающего Борхеса — книги для
детей, которые уже не будут
читать взрослые.
Вот вам Борхес, или гипотетическая реконструкция его
неприятия. Мы можем согласиться с тем, что первородный
грех детской литературы — более индустрии, чем жанра, —
заключается в этом отрыве и
делении территорий детства и
взрослой жизни. Размышляя о
моем собственном отвращении к детской литературе, я бы
добавил: сублитературой она
становится потому, что не создает своего читателя в рамках
операции, определяющей подлинную литературу, а считает
его созданным и завершенным, наделенным чертами, которые устанавливает не внушающее доверия племя психопедагогов: от 3 до 5 лет, от 5 до
8, от 8 до 12, для раннего подросткового, юношеского возраста, мальчиков, девочек; их
интересы заранее известны,
их реакции просчитаны. Заведомо нарушается великая творческая свобода литературы и,
прежде всего, свобода сотворения читателя, его превращения одновременно в ребенка и
взрослого, мужчину и женщину, одного и множество.

разделение здесь губительно.
Книга как предмет магический являет собой предысторию литературы, но нам лучше не отдаляться от нашей
предыстории. В деле восстановления первоосновы непреложным предварительным условием является воссоединение этапов жизни или возврат
детства взрослому читателю,
где ему и место.
2001

[253]
ИЛ 12/2022

Кукла-путешественница
В прошлом году, преодолев
рамки металлоискателей в аэропорту, я услышал душераздирающие крики, заставившие обернуться всех окружающих. Это была безутешно плакавшая девочка лет трех-четырех. Мать взяла ее на руки, пытаясь успокоить, но тщетно.
Крики становились все громче, девочка явно и с упорством
пыталась привлечь всеобщее
внимание к своему безутешному горю. Она крепко обнимала
куклу, и, глядя на это, я понял,
что скорее всего произошло:
служба безопасности подвергла куклу досмотру. Моя догадка подтвердилась, когда они
проходили мимо, и я услышал
слова матери: “Поверь, они ей
ничего плохого не сделали,
клянусь...”. Позже, когда я рассказал эту историю, кто-то
объяснил мне, что куклы и игрушки в этих обстоятельствах
представляют особую угрозу,
поскольку угонщики самолетов неоднократно использовали их для того, чтобы пронести на борт оружие. Неизвестно, что творилось в голове девочки, когда она увидела свою

Сесар Айра. Кукла-путешественница

Я усматриваю особенно досадное последствие этого разделения: книгоиздательская
индустрия приберегла для детской отрасли лучшие образцы
выдумки и изобретательности
во внешнем оформлении книги. Книги для взрослых, те что
я покупаю, читаю (и, ах!, пишу), это обычные и скучные
предметы, всегда одинаковые — страницы, обложки. Новации и сюрпризы мы обнаружим лишь в отделах детской
литературы, где, конечно, не
найдем ничего, что стоило бы
читать. (Книги по искусству,
дорогие, тяжелые, громоздкие и тоже обыкновенные —
не в счет.)
Там, для детей, у которых и
так полно игрушек, на зависть
нам, в поражающем изобилии
разложены игрушки-книги:
книжки-гармошки, книги тканевые, раскладные, прозрачные, со звуковыми эффектами, трансформеры (как те,
что создал гениальный Лотар
Меггендорфер), книги, напечатанные невидимой краской,
книги-оригами, эластичные и
чудесные флипбуки.
Кто-то скажет: литература,
хорошая литература добивается всего этого и даже большего, не прибегая к манипуляциям с бумагой или картоном.
Мол, эти фокусы — “детские
штучки”. Согласен. Но это
означает, что дети остались
в литературе имплицитно,
именно их присутствие как
неизбывная первооснова и делает литературу хорошей.
Техника может превзойти
свою первооснову, искусство
никогда. Литературу неизменно питает ее изначальный источник — детство, и любое

[254]

“Книга как предмет магический”

ИЛ 12/2022

куклу в руках у полицейских,
возможно, они протыкали куклу иголками или бесцеремонно ее прощупывали; возможно, малышка пережила своего
рода косвенное насилие; в
конце концов, девочки питают к своим куклам особые чувства.
Как бы то ни было, кукла
прошла досмотр, хотя и ценой
слез своей хозяйки, и уже находилась в “транзитной” зоне.
Ситуация напомнила мне одну
малоизвестную историю из
жизни Кафки.
В 1923 году, живя в Берлине, Кафка часто ходил в парк
Штеглиц, существующий и поныне. Однажды он повстречал
плачущую маленькую девочку,
которая потеряла куклу. Кафка тотчас придумал историю:
кукла не потерялась, она просто отправилась в путешествие, чтобы увидеть мир. И написала хозяйке письмо, оно у
Кафки дома и завтра он принесет его девочке. Так и случилось: в тот вечер он со всей
серьезностью взялся писать
письмо. (Дора Диамант, поведавшая историю, пишет: “Им
овладело нервное напряжение, охватывавшее его всякий
раз, когда он садился к письменному столу, даже если надо
было написать письмо или открытку”.) На следующий день
девочка ждала его в парке, и
потом, ежедневно в течение
трех недель, она продолжала
получать корреспонденцию.
Кукла никогда не забывала передать слова любви девочке,
вспоминала о ней и скучала,
но зарубежные приключения
задерживали ее вдали, а свойственное миру фантазий ускорение вело к тому, что при-

ключения перерастали в ухаживания, помолвку и, наконец, в замужество и рождение
детей, так что возвращение
откладывалось на неопределенный срок. К тому времени
девочка, очарованная читательница этого эпистолярного романа, смирилась с утратой, которую в итоге стала
считать приобретением.
Привилегированная берлинская девчушка, единственная читательница наипрекраснейшей книги Кафки. Мне
рассказывали, и хочется этому
верить, что великий исследователь творчества Кафки Клаус Вагенбах долгие годы разыскивал эту девочку, расспрашивал тех, кто жил по соседству с парком, изучал реестр
ближайших домовладений, давал объявления в газетах, но
все напрасно. И до сих пор он
регулярно наведывается в
парк Штеглиц, приглядывается к пожилым дамам, которые
приводят внуков поиграть...
Девочке, вероятно, уже под
девяносто, и вряд ли он ее
встретит. Но усилие того стоит. Письма куклы вполне заслуживают того, чтобы о них
мечтал не только такой издатель, как Клаус Вагенбах.
Плач моей девочки в аэропорту перекликался с плачем
девочки из парка Штеглиц восемьдесят лет спустя. Мы
склонны улыбаться в ответ на
плач детей, ведь их драмы кажутся нам мелкими и легкоразрешимыми. Для них это не
так. И попытки вникнуть в условности их мира равнозначны попыткам вникнуть в мир
художника, где всё есть знак.
Договор девочки с ее куклой — это договор семиотиче-

ский, творение смысла, поддерживаемое напряжением
правдоподобия и фантазии. А
потому история эта не случайна: Кафка был величайшим открывателем знаков в современной жизни. Райнер Стах в
биографии Кафки вполне резонно отмечает, что для писателя важно не только наблюдать, но и выявлять знаки,
скрытые в том, что он наблюдает. Восхваляемая хирургическая точность, свойственная
взгляду Кафки, позволяла ему
преобразовывать увиденное в
знак, и на этом основано его
творчество.
Исчезновение книги с
письмами куклы, как бы мы об
этом ни жалели, следует расценивать как знак положительный. Этот элемент в силу его
отсутствия придает смысл остальному творчеству — подлинной саге исчезновений,

чей факт существования в
форме повестей и всего написанного нацелен на облегчение боли утраты.
Эта функция, хотя мы мало
о том задумываемся, привела к
рождению сказок, которые
рассказывали детям, чтобы
научить их бояться окружающего мира и при этом осознавать, что мир существовал до
них и будет после них. Именно эта терапевтическая, дидактическая функция присуща
творчеству Кафки, а потому
им завершился исторический
цикл детской литературы. С
появлением его волшебных
сказок все остальные сказки
стали анахронизмом; по этой
причине у ХХ века не было
своих Перро, своих Андерсенов (и своего Диккенса). Но у
него был Кафка, и этого достаточно.
2004

[255]
ИЛ 12/2022

Архив
[256]
ИЛ 12/2022

Хорхе Луис Борхес
Три повести
Из лекций о Флобере
Перевод и вступление Анастасии Гладощук

Х. Л. Борхес рос билингвом, поскольку его бабушка по отцовской линии,
Фрэнсис Хейзлем, была англичанкой. Отсюда — известная любовь Борхеса
к английской литературе и скептическое отношение к литературе французской, отразившееся в рассказе “Пьер Менар, автор ‘Дон Кихота’”, о чем
1
писал Хуан Хосе Саер в известном эссе “Борхес франкофоб” (1990). Между тем в мае 1979 года, отвечая на вопросы “анкеты Пруста”, Борхес назвал
в числе своих любимых писателей одного французского, а именно Флобера.
До недавнего времени имена Борхеса и Флобера эксплицитно связывало два текста: эссе “Флобер как образец писательского удела” и “Оправдание ‘Бувара и Пекюше’” из второго издания сборника “Обсуждение”
(1957). Однако в 2019 году ведущий исследователь творчества Борхеса Даниэль Бальдерстон вместе с коллегами издали очень ценный архивный материал — черновики шести лекций о Флобере, прочитанных Борхесом между 26 мая и 7 июля 1952 года в Свободной школе высшего образования
(Colegio Libre de Estudios Superiores, CLES) в Буэнос-Айресе. С вышеназванными текстами лекции связаны генетически: первая лекция послужила основой для эссе “Флобер как образец писательского удела”, последняя —
2
для “Оправдания ‘Бувара и Пекюше’” . Как замечает Бальдерстон, борхесовский метод работы с флоберовским корпусом поразительным образом
напоминает метод самого Флобера: на протяжении всего курса Борхес цитирует более семидесяти авторов, обнаруживая глубокое знание как текстов Флобера (включая переписку), так и современного состояния их изучения и издания.
В целом в борхесовской рецепции Флобера прослеживаются два направления: одно связано с проблемой стиля и “совершенства”, другое — с
проблемой текстовой реальности. На наш взгляд, особого внимания заслуживает лекция о “Трех повестях”, где Борхес затрагивает важнейший для
своей собственной эстетики вопрос правдоподобия и фантастического.

© by Jorge Luis Borges, used by permission of The Wylie Agency LLC
© Анастасия Гладощук. Перевод, вступление, 2022
1. См.: J. J. Saer. El concepto de ficciоn. — Buenos Aires: Seix Barral, 2014. —
P. 30—37.
2. Вторая лекция посвящена “Саламбо”, третья — “Воспитанию чувств”, четвертая — “Трем повестям”, пятая — “Искушению святого Антония”. Так
Борхес намеренно обходит вниманием “Госпожу Бовари”.

1. Альбер Тибоде (1874—1936) —
литературный критик и историк,
специалист по творчеству Флобера, издатель его произведений.
Борхес ссылается на его лекции о
Флобере, впоследствии собранные в книгу (A. Thibaudet. Gustave
Flaubert. Sa Vie. Ses Romans. Son
Style. — P.: Librairie Plon, 1922), а
также на “Историю французской
литературы с 1789 года до наших
дней” (A. Thibaudet. Histoire de la
littеrature fran»aise de 1789 ` nos
jours. — Paris: Stock, 1935). (Здесь и
далее — прим. перев.)

ских усилий и энциклопедических разысканий. Как замечает
1
Дюмениль , три повести соотносятся с тремя эпохами, на которые традиционно делится
мировая история (схема, ставшая, по мнению Шпенглера,
повсеместной и вечной): древность, Cредние века, современность. (Термин “Средневековье” возник в середине XVII века в Голландии, его автор — некий профессор Горн.) Возможно, издавая в 1877 году свои
“Три повести”, Флобер хотел
символически овладеть прошлым. Открывает сборник
“Простая душа”, следом идет
“Легенда о св. Юлиане”, а за
ней — “Иродиада”: из настоящего автор углубляется в прошлое.
“Простая душа” — самое
трогательное и правдоподобное из всего написанного Флобером. (“Правдоподобный” —
коварное слово, поскольку
правдоподобие подразумевает
либо притворство, либо видимость; лучше использовать
слово “подлинный”). “Простая душа” — история трогательная в силу своей подлинности. Мы верим в Дон Кихота, хотя, возможно, и не всегда верим речам, которые
вкладывает в его уста Сервантес; читая “Простую душу”, мы
верим всему и во все, будь то
1. Рене Дюмениль (1879—1967) —
литературный и музыкальный
критик, либретист, автор целого
ряда работ о Флобере и предисловий к его произведениям. Борхес
ссылается на его книгу “Гюстав
Флобер: Жизнь и творчество”
(R. Dumesnil. Gustave Flaubert:
L’homme et l’—uvre; avec des documents inеdits. — P.: Desclеe de
Brouwer, 1932).

[257]
ИЛ 12/2022

Хорхе Луис Борхес. Три повести

Бытует мнение, что “Три повести” являются высшим творческим достижением Флобера.
“Две из трех можно считать
безупречными”, — пишет Тибо1
де , вынося за скобки “Иродиаду”. Тибоде добавляет: “‘Простая душа’ — история старой
служанки, почерпнутая Флобером из жизни собственной семьи, — и ‘Легенда о св. Юлиане
Странноприимце’, написанная
по мотивам витража одного
нормандского собора и сама напоминающая витраж, представляют собой изысканнейшие образцы флоберовского стиля, а
точнее, стилей (тем более примечательно, что, работая над
“Тремя повестями”, Флобер не
терпел легендарных ‘мук творчества’)”. Изнуренный “Буваром и Пекюше”, Флобер хотел
отвлечься или передохнуть, сочиняя эти относительно короткие и легкие истории. Воспринятые как вершина флоберовского творчества, “Три повести” подрывают основы его эстетики, противоречат его скрупулезности и требовательности к себе. Как бы там ни было,
наименее совершенная из
трех, “Иродиада”, стоила автору наибольших стилистиче-

[258]

Архив

ИЛ 12/2022

персонажи, их действия и слова, или топография, и если
“Простая душа” уступает “Дон
Кихоту”, то только потому,
что мы не можем отождествить себя с Фелисите так же,
как отождествляем с сервантесовским героем. Человек, подобный Фелисите, не смог бы
прочитать и понять ее историю. Флобер — это Эмма Бовари (“Госпожа Бовари всегда
будет Флобером, как и Саламбо, и Мари Арну...” — пишет
Дюмениль), в Фелисите же он
искал свою противополож1
ность, маску, “anti-self” (“By
the help of an image / I call to
my own opposite, summon all /
That I have handled least, least
2
looked upon” ), говоря словами Йейтса. Издревле (интуиция или традиция, что так возмущала Блейка: “Глупец не
войдет в рай, каким бы святым
3
он ни был” ) простота и даже
слабоумие или безумие приравнивались к святости; в мусульманских странах народ верит в то, что душа безумцев
обитает на небесах, а значит,
действия, совершаемые телом, не имеют никакого значения. В одном из писем Флобера читаем: “‘История простой
души’ — это бесхитростный
рассказ об одной незаметной
жизни, жизни бедной деревенской девушки, верующей, но
1. “Анти-я” (англ.).
2. Из стихотворения У. Б. Йейтса
(1865—1939) “Ego Dominus Tuus”
(сборник “Дикие лебеди в Куле”,
1919): “Я ищу / В себе свой новый
образ — антипода, / Во всем несхожего со мною прежним”. Перевод
Г. М. Кружкова.
3. Из “Видения Страшного Суда”
(“A Vision of the Last Judgement”,
1810).

1
не склонной к мистике , преданной без экзальтации, мягкой и нежной. Она поочередно
отдает свою любовь мужчине,
детям своей хозяйки, племяннику, старику, за которым ходит, и, наконец, своему попугаю. Когда попугай околевает,
она заказывает из него чучело,
а когда приходит ее смертный
час, ей чудится, будто попугай — это Святой Дух. И это совсем не ирония, как вы, может
быть, думаете, а напротив,
очень серьезно и очень груст2
но” . В Евангелии от Матфея
говорится, что Дух Божий спустился с небес, как голубь; этот
голубь послужил прообразом
попугая в “Простой душе”.
Жорж Санд, просившая
Флобера писать со всей свойственной ему нежностью и
вдохновившая его на создание
этой повести, умерла, так и не
увидев ее завершенной. “Я
3
вновь потерял мать” , — говорил Флобер.
“Рассказ написан с точки
зрения Фелисите”, — отмечает

1. В издании Конара, которое
цитирует Борхес, пропущена
отрицательная частица “pas”:
“dеvote mais mystique”, то есть
“верующая, но склонная к мистике”. В издании “Плеяды” пропуск
восполнен.
2. Письмо г-же Роже де Женетт от
19 июня 1876 г. Цит. в переводе
Т. Хмельницкой по изд.: Г. Флобер. О литературе, искусстве,
писательском труде: Письма,
статьи. Т. 1 и 2. — М.: Художественная литература, 1984. — Т. 2
(1862—1880), с. 175.
3. См. письмо Морису Санду от 25
июня 1876 г.: “Мне казалось, что
я вновь хороню свою мать”. //
G. Flaubert. uvres complftes. Correspondance. Septifme sеrie (1873—
1876). — Paris: Louis Conard, 1930. —
P. 309.

1. C. Digeon. Le dernier visage de
Flaubert. — Paris: Aubier, Еditions
Montaigne, 1946.
2. “Никто не умел так торговаться, как она”. Перевод Н. Соболевского. — Г. Флобер. Собрание
сочинений в 5-ти тт. — М.: Правда,
1956. — Т. 4, с. 96.

сеньор не пользовался ею, не
находя возможным следовать
1
обычаю язычников” ). В соответствии с канонической версией легенды, Юлиану было суждено стать убийцей своих родителей; Флобер делает его охотником. “Верный своему методу,
Флобер обнаруживает влияние
наследственности и окружения
на характер своего героя. Обреченный убить отца и мать, Юлиан с детства упивается кровью”, — заявляет Дюмениль. На
вдохновившем Флобера витраже руанского собора, что повествует о жизни святого Юлиана,
мы, конечно же, не найдем изображения охоты; за исключением святого Франциска Ассизского, проповедовавшего птицам,
представление о том, что человек, убивающий животных, жесток, характерно, скорее, для
буддистов и индуистов, а не христиан. (В XVII веке Декарт, мысливший в русле христианской
традиции, называл животных
механизмами, что возмущало
Шопенгаэура, а он, в свою очередь, соотносил евангельский
рассказ о Симоне, наловившем,
по слову Иисуса, столько рыбы,
что “даже сеть у них прорыва2
лась” , с историей Пифагора, купившего у одного рыбака весь
его улов, чтобы затем отпустить
рыб в море.) Этой “счастливой
вине” или невнимательности
Флобера мы обязаны лучшими
страницами повести. Будучи
еще совсем ребенком, Юлиан
убивает белую мышку в часовне

1. Цит. в переводе А. Блока по
изд: Г. Флобер. Легенда о святом
Юлиане Милостивом. — М.: Прогресс-Плеяда, 2007. — С. 53.
2. Лк. 5:6.

[259]
ИЛ 12/2022

Хорхе Луис Борхес. Три повести

Клод Дижон в книге “Послед1
ний лик Флобера” . В ее характере есть замечательные черты;
так, Фелисите — сама святость —
упряма и скупа... когда дело касается благосостояния ‘Мадам’, ее
2
хозяйки, ее Госпожи .
Надо думать, помимо дружеского и творческого контакта с
Жорж Санд, следует учитывать
влияние на Флобера личности
и творчества Тургенева, также
дружившего с Золя и Доде.
Начинается повесть (и в
этом, быть может, сказывается
влияние Бальзака) с описания
места действия; у читателя может возникнуть ощущение, что
ему показывают пустую сцену,
на которую впоследствии выйдут актеры, — в этом, как мне кажется, состоит недостаток подобного приема. Все, таким образом, обретает ирреальный характер. В “Легенде” же такой
прием оправдан: реальность не
имеет значения, главное — конкретность и выразительность
всех ее составляющих. Фантастическое должно быть точным
(что хорошо понимал Данте, а в
наши дни — Уэллс); Флобер будет подробно описывать чудесное, но до этого он не менее
подробно описывает обыденное, выявляя их однородность.
Воссоздавая типичный замок и
его владельцев, Флобер не скупится на правдивые детали (“В
укромном месте была даже римская баня; но добродетельный

[260]

Архив

ИЛ 12/2022

своих родителей, затем — гревшегося на солнце голубя, затем,
уже на коне и с соколом, охотится на ворон и грифов, затем “он
убивал медведей ножом, быков
топором, кабанов рогатиной; и
ему случалось одной палкой отбиваться от стаи волков, глодав1
ших трупы под виселицей” . Однажды зимним утром он выехал
на охоту и незаметно для самого
себя, убивая всех встреченных
животных, оказался на вершине
столь высокой горы, что небо
над нею казалось почти черным. Продолжая путь, он замечает вдали застывшее озеро,
что “поблескивало, как сви2
нец” . Убив одной стрелой черномордого бобра, он словно попадает в рай: взору его открывается огромный сад, изобилующий дичью. И мы читаем, как
Юлиан “вошел в аллею высоких
деревьев, образовавших верхушками своими как бы подо3
бие триумфальной арки” . Перед смертью необыкновенный
олень предрекает юноше, что
родители его погибнут от его же
руки. Чтобы предсказание не
сбылось, Юлиан бежит в далекие, варварские края.
Моя цель — не пересказать
эту невероятную историю, а понять (насколько возможно), как
удалось рассказать ее Флоберу.
Сам он в нее не верил, но и к тому, чтобы мы поверили, не стремился. В связи с этим можно было бы заметить, вопреки Буало
и заодно с Джонсоном, что вера

1. Цит. в переводе М. Волошина по
изд.: Г. Флобер. Легенда о святом
Юлиане Милостивом. — С. 103.
2. Там же, с. 62. Перевод А. Блока.
3. Там же, с. 19—20. Перевод И. Тургенева.

не является условием эстетического удовольствия. В предисловии к изданию Шекспира Джонсон клеймил “мнимую необходимость правдоподобия в драме”. Сходным образом Кольридж
(а он, как правило, с Джонсоном
не соглашался) говорил о “готовности к временному отказу
от недоверия, которая и состав1
ляет поэтическую веру” . На самом деле мы верим в “Святого
Юлиана” так же, как верим в
“Сказки тысячи и одной ночи”
или в “Неистового Роланда” —
не как в реальность, но как в непрерывный сон.
“Простая душа” — это реальность повседневного, можно
даже сказать, реальность вечного и повсеместного; “Святой
Юлиан” — реальность легенды,
страстной, откровенной грезы;
“Иродиада” напротив, подобно
“Саламбо”, представляет собой
исторически достоверную видимость, старательно и кропотливо воссозданную человеком
невероятно искусным, но
порою очень уставшим. Удивительно, что Тэн считал “Иродиаду” лучшей из трех повестей
и признавался, что из восьмидесяти ее страниц он узнал об истоках христианства гораздо
больше, чем из всех трудов Ренана. Вдохновившись “Иродиадой”, Уайлд пишет по-французски “Саломею” — “геральдическую”, по выражению Сары Бернар, драму.
Страницы повести изобилуют примерами чудесной изобретательности, достойными
1. Biographia literaria, гл. XIV.
Цит. в переводе В. В. Рогова по
изд.: С.-Т. Кольридж. Избранные
труды. — М.: Искусство, 1987. —
С. 98.

го существа” (которое едва ли
уже можно было назвать человеком), заточенного в еще более глубокое подземелье, —
ужасного пророка, чье тело
было едва видно во тьме.
Другие детали: Саломея,
шепелявя, как ребенок, просит тетрарха, чтобы ей преподнесли на блюде голову, но
забывает имя, колеблется и добавляет с улыбкой: “Голову
Иоканана!”
Палач видит ангела, чье тело было сплошь покрыто глазами, и отступает, но его вынуждают исполнить долг.
Пока длится казнь, гости
тетрарха скучают.
Флобер пишет: “Показалась голова, — Маннэи держал
ее за волосы, вытянув руку,
1
гордясь рукоплесканиями” .
Проконсул бросает на голову равнодушный взгляд.
Трое учеников несут голову в Галилею.
“Так как она была очень тяжела — они несли ее поочеред2
но” .
Книга завершается наречием — эту стилистическую особенность с похвалой отметил
Пруст.
Флобер добивался отрицательного эффекта, ощущения
обыденности и даже незначительности происходящего,
как Эдуар Мане в “Казни императора Максимилиана”.

1. Письмо Эрнесту Фейдо от 15 июля
1861 г. Цит. в переводе С. Шлапоберской по изд.: Г. Флобер. О литературе, искусстве, писательском
труде: Письма, статьи. — Т. 1
(1830—1861), с. 447.

1. Цит. в переводе М. Эйхенгольца по изд.: Г. Флобер. Собрание сочинений в 5-ти тт. — Т. 4,
с. 149.
2. Цит. в переводе И. Тургенева
по изд.: Г. Флобер. Собрание
сочинений в 4-х тт. — М.: Правда,
1971. — Т. 4, с. 102.

[261]
ИЛ 12/2022

Хорхе Луис Борхес. Три повести

воображения скальдов или Дефо; единственный их недостаток состоит, пожалуй, в том,
что нам очевидна их функция — усилить правдоподобие.
Так, римские солдаты в Галилее носят щиты в чехлах,
чтобы защитить их от дорожной пыли. Проконсул понимал по-арамейски и держал
при себе толмача лишь для того, чтобы выиграть время и
обдумать ответ.
Любая задача, которую ставил перед собой Флобер, чревата одержимостью и бесконечными обязательствами. И тогда
писатель начинал ненавидеть
избранный предмет (“Карфаген приводит меня в смертель1
ную ярость” ) и искать спасения в другой работе, которая
лишь умножала его мучения,
требуя новых библиотек и бессонных ночей, и вновь возникал опасный соблазн бегства в
другую работу, которая бы
лишь умножила его мучения...
В случае “Иродиады” Флобер
также боялся повторить атмосферу и эффекты “Саламбо”, в
чем его, несомненно, стали бы
упрекать.
В одном из подземелий
дворца проконсул обнаружил
сотню прекрасных ухоженных
белых коней, чьи гривы были
выкрашены в синий цвет. Их
описание предваряет, по контрасту, описание “человеческо-

Черный юмор

Диего Пашковски
[262]
ИЛ 12/2022

Кольца
Перевод Ольги Кулагиной

П

О заведенной у нас традиции я всегда дарил своей возлюбленной кольца. У нас были странные отношения,
иногда мы два месяца виделись, затем три пропускали, затем снова виделись в течение двух, и так постоянно.
Странным было и то, что каждый раз мы договаривались о
свидании в новом месте, но, наверно, тогда нам это нравилось. Наш роман начался в Нью-Йорке, потому что все, как
известно, начинается в Нью-Йорке. Она рассматривала кольца в каком-то магазинчике в Виллидж, а я искал себе теплые
перчатки. Было второе февраля, шел снег. Я посмотрел на
нее — вся в сомнениях, она куталась в свою шерстяную куртку — и сказал, что могу отгадать ее имя. Я обратился к ней поанглийски, но она ответила мне по-испански: что ж, валяй,
попробуй. Мария, рискнул я, решив, что столь расхожее имя
обеспечивает больше шансов. Нет, ответила она, Урсула. Ну,
конечно, Урсула, сказал я, демонстрируя, что тоже владею
кастильским. Чтобы загладить свой промах, я предложил ей
выбрать и купить кольцо. Я думал, она откажется, но она со-

© Diego Paszkowski
© Ольга Кулагина. Перевод, 2022

1. Уличные фольклорные музыканты. (Здесь и далее в рубрике — прим. перев.)

Диего Пашковски. Кольца

гласилась: к тому времени мы уже влюбились друг в друга.
Кольцо было простенькое, симпатичное, за пять долларов, с
поддельным черным камнем. Самое обыкновенное, но оно
было первым из многих. Через несколько месяцев в уличном
[
]
киоске в Мадриде, недалеко от станции метро “Сан-Бернар- ИЛ263
12/2022
до”, я нашел похожее кольцо с фиолетовым камнем, тоже
примерно за пять долларов. В тот день она ждала меня в квартире, которую нам предоставили во временное пользование,
и, отдав ей кольцо, я понял, что уже никогда не смогу перестать дарить ей кольца, перестать с ней встречаться. На окраине Буэнос-Айреса мы гуляли по парку под названием “Столетний” и на местной ремесленной ярмарке обнаружили
такое же кольцо с поддельным зеленым камнем. Женщина в
белой льняной одежде продала нам кольцо с голубым камнем
в Гвадалахаре, на улице, где проживали марьячи1, а молодая,
красивая бразильянка подарила нам кольцо с красным камнем на пляже Итапоа, в Сан-Сальвадор-де-Байа. И везде: в
Бангладеш, в Марокко, в Йоханнесбурге, в Праге и Варшаве,
на тесной улочке Старого города в Монтевидео и на другой, в
старинной части Сан-Себастьяна, на ступеньках лестницы,
ведущей на Монмартр, и в кондитерской Сан-Франциско —
везде Урсула принимала от меня дешевенькие кольца с простыми камнями, словно подтверждая неизбежность нашей
помолвки. Мы были счастливы, прожив таким образом несколько лет. До тех пор пока однажды я не предложил ей дом,
возможность в нем обосноваться и золотое обручальное кольцо. Она всё отвергла.

Луис Фоти
[264]

Китайские шкатулки

ИЛ 12/2022

Перевод Ольги Кулагиной

П

Черный юмор

ОКА он ползал на четвереньках, в его распоряжении
был почти весь прямоугольный парк. Благодаря теплому климату он мог передвигаться по зеленому и тихому пространству необъятного размера все солнечное время дня. Наверно, такое детство, подозрительным образом
всплывшее в его памяти спустя много лет на приеме у психоаналитика, и породило в нем жажду простора, размаха, открытости и полета.
Когда он приобрел навык, пока еще слабый, пользоваться
мозгами, его извлекли из парка и переместили в удлиненную
комнату, в которой гувернантка научила его различать буквы,
цифры и геометрические фигуры. Он провел в этой комнате
пять лет. Про парк пришлось забыть. Теперь он лишь рассеянно поглядывал на цветы из высокого окна огромной комнаты. А иногда придумывал, как можно было бы побегать по
парку, потому что теперь уже умел держаться на ногах и даже
ходить.
Затем на ближайшие пять лет его перевели в другую комнату, поменьше. Здесь его наставники сменялись каждый час.
Парк исчез из виду. Он его не вспоминал. Только изредка
смутно представлял себе просторную комнату и ноги еще не
старой гувернантки.
Четвертый возраст он провел в маленькой комнатушке.
Днем он спал. Ночью при пламени свечи до рассвета штудировал толстые книги, полные Законов, которые, похоже, управляли всем на свете. Теперь для него существовало только пламя свечи и он сам, склоненный над огромными потрепанными
книгами, переходившими, подобно принудительному наследству, из одного поколения в другое. Ни парка, ни ног гувернантки он не вспоминал.
В пятом возрасте его пространство словно бы приумножилось. Не потому что достигло протяженности парка, а потому
что он нашел — или решил, что выбрал, —маленькие альтер-

© Luis Foti
© Ольга Кулагина. Перевод, 2022

Луис Фоти. Китайские шкатулки

нативные пространства, в которые перемещался день за днем
в определенные часы. Это был возраст подъема и размаха. По
крайней мере, тогда он в это верил. В кабинете было окошко,
оно выходило на другие окошки. Поскольку все было рассчи[265]
тано — и отношения со временем, и привязка к пространст- ИЛ 12/2022
ву, — устав от кабинета, он плавно перемещался на двухместное ложе, которое каждую ночь делил с молодой блондинкой.
В чередовании малогабаритного кабинета и двухместного ложа прошел его пятый возраст. Только в конце этого этапа он
ощутил определенную тоску по простору и размаху и пошел к
психоаналитику. А тот, человек дотошный, проводил его в самое детство, предоставив ему возможность вспомнить парк и
ноги гувернантки, и убедил в инфантильности его желаний,
его стремления к обширным пространствам. Комплексы, которые следует изжить, диагностировал он. Психоаналитик
любезно помог ему отделаться от воспоминаний о парке, от
навязчиво всплывающих в воображении ног гувернантки. Он
убедительно показал, что нельзя жить мечтами и что лишь
попеременное пребывание в двух маленьких комнатках и составляет реальность взрослой жизни.
В течение шестого возраста он был прикован — из-за невыясненного расстройства — к креслу в маленькой комнате с одноместной кроватью. Иногда его навещали люди, с которыми он был
связан по кабинету, чтобы обсудить какую-нибудь закавыку в Законе. Блондинка к тому времени стала независимой женщиной
и работала гувернанткой.
Шестой возраст лишил его кресла. Теперь он жил в узкой
кровати. Иногда в больнице. Иногда в том самом замке своего
детства. Он мог видеть современные фотографии (всегда найдутся добрые люди) просторного парка, бесконечную череду наставников, пламя свечи, горы бумаг в кабинете, лицо блондинки, кресло.
И тогда он перешел в седьмой возраст своего жизненного
пути, а на самом деле был помещен — сам того не ведая — в
длинную и низкую коробку, навсегда.
В очень просторном и зеленом парке ползал другой мальчик, растрачивая свой первый возраст и ничего пока не зная
о Законе.

Луиса Валенсуэла
[266]
ИЛ 12/2022

Лучшая обувь
Перевод Ольги Кулагиной

Черный юмор

Н

АСТОЯЩЕЕ нашествие нищих, но остается утешение: никто из них не останется без обуви, обуви хватит на всех. Конечно, в отдельных случаях приходится стаскивать башмак с какой-нибудь отрубленной ноги,
которая валяется в кустах и может сгодиться лишь на то, чтобы обуть хромого. Но такое случается редко, обычно труп бывает целым и в двух неповрежденных башмаках. Вот одежда
действительно ни на что не годится. Обычно она вся в дырках от пуль и в пятнах крови, или разорвана в лохмотья кнутом, или уродливо и очень заметно прожжена электрошокером. Поэтому на одежду мы не рассчитываем, но ботинок
поступает уйма. К тому же, как правило, хороших, почти неношеных, потому что их владельцам не удалось уйти по Жизни слишком далеко. Только высунулся, только подумал (а думами ботинки не испортишь), и уже все решено, достаточно
им сделать нескольких шагов, как их выкашивают на ходу.
Так что ботинки мы находим, а поскольку они не всегда
нужного размера, то пришлось поставить на заброшенном
пустыре небольшой киоск для обмена. За услуги мы берем сущие гроши: с нищего много не возьмешь, но на листья мате и
масляное печенье накопить все-таки удается. Настоящий куш
можно сорвать только тогда, когда подворачивается крупная
© Luisa Valenzuela
© Ольга Кулагина. Перевод, 2022

сделка. Иногда родственники мертвецов, бог весть откуда
прознав про наше существование, приезжают и умоляют продать им обувь покойного, если она у нас имеется. Башмаки —
это единственное, что бедняги могут похоронить, потому что
[267]
труп им, конечно, никто забрать не позволит.
ИЛ 12/2022
Обидно, конечно, когда отличная пара обуви выбывает из
обихода, да и нам на что-то жить надо, к тому же мы не можем
отказаться от благого дела. Наши труды воистину апостольские, их и полиция так воспринимает и никогда нас не тревожит, когда мы бродим по пустошам, оврагам, полям, перелескам и прочему безлюдью, где можно обнаружить труп. В
полиции отлично знают: благодаря нам этот город может похвастаться самыми обутыми в мире нищими.

Педро Оргамбиде

Праздник в саду

К

ЛЯНУСЬ, мне нравилось работать у сеньорито Хулиана, и я ему, кажется, преданно служил все те долгие годы, что живу в Мексике. Мне нравилось ухаживать за
его садом в Педрегале, подавать ему завтрак на выходившую в
сад веранду, вести с ним беседы о моей родине. Ему, с детства
увлеченному корридой, моя страна казалась бескрайней ареной, заполненной музыкой и кровью. Наверно, он был прав —
ведь сеньорито Хулиан, скажу я вам, был очень умный, — и я
© Pedro Orgambide
© Ольга Кулагина. Перевод, 2022

Педро Оргамбиде. Праздник в саду

Перевод Ольги Кулагиной

[268]

Черный юмор

ИЛ 12/2022

никогда ему не перечил. А для меня родина все равно что мертвая мать, кто-то, кого уже нет, и кто вдруг является тебе во сне.
Оставив ее почти сорок лет назад, я позабыл ее запах.
Но сеньорито Хулиан все время ее упоминал. Он говорил
о корриде, а я видел самолеты и бомбы, которые взрываются
на улицах, и свою мать, бегущую с ребенком на руках. Разве
это не странно? Я видел себя на руках у матери, но то был уже
не я. Никто не остается прежним после стольких лет.
— О чем ты думаешь? — спрашивал меня хозяин.
— О шиповнике, — отвечал я.
Клянусь, я не врал. Я думал о шиповнике, который обглодали муравьи, о людях, бегущих в 1936 году. О муравьях. О людях.
— Ты потихоньку выживаешь из ума, — говорил сеньорито
Хулиан.
И смеялся.
Cеньорито Хулиан всегда был в хорошем настроении. Что
правда, то правда, ничего не могу сказать.
Я был доволен, когда заботился о нем, когда слушал, как
он разговаривает со своими мексиканскими друзьями по-английски.
— Иди сюда, тореро! — кричал он мне, и его друзья смеялись, и я тоже смеялся, потому что он говорил это без злого
умысла. Они бодали меня, как быки (вы же знаете молодежь,
им нравится развлекаться), а я со скатертью в руках проделывал перед ними веронику1. Женщины, подружки сеньорито
Хулиана, хлопали от радости в ладоши.
Но в тот вечер они слишком много выпили. Я отдыхал в
комнате для прислуги, а они вышибли дверь, ворвались, как
разъяренные быки, и стали меня бить.
— Вставай, Эрнан Кортес! — приказал сеньорито Хулиан.
— Вставай, сукин сын! — рявкнул другой.
Я послушался, как и в ту ночь, когда в наш дом пришли
жандармы и расстреляли моего отца. Помню, что луна стояла
над холмами высоко. Она освещала сад, кусты шиповника, ограду из вулканического камня, которая отделяла нас от мерзости этого мира. Мне показалось, что я вижу в руке сеньорито Хулиана пистолет.
Вот что сбило меня с толку. Сам не помню, как занес мотыгу над головами этих молодых людей, которые хотели поразвлечься, только и всего. Клянусь, я этого не помню. Вижу только луну и сад, похожий на бескрайнюю арену, заполненную
музыкой и кровью.

1. Обманное движение, которым тореадор при помощи плаща отводит от
себя атакующего быка.

Сильвия Ипаррагирре
[269]
ИЛ 12/2022

Книга
Перевод Ольги Кулагиной

© Sylvia Iparraguirre
© Ольга Кулагина. Перевод, 2022

Сильвия Ипаррагирре. Книга

Ч

ЕЛОВЕК посмотрел на часы. До отправления поезда
оставалось двадцать пять минут. Он встал из-за стола,
заплатил за кофе с молоком и направился в туалет. Горевшего в закутке тусклого света хватило на то, чтобы в заляпанном зеркале отразилось его лицо. Растопыренной пятерней он машинально провел по волосам. Вошел в кабинку, там
было светлее. Нажал на кнопку, спустил воду. Когда он повернулся, чтобы выйти, в глаза ему бросилась книга, засунутая за
накладную панель на стене. Книга была маленькая, но объемистая, в твердом переплете, на удивление тяжелая. Секунду он
ее рассматривал. На ней не было ни титульного листа, ни названия, ни фамилии автора, ни реквизитов издательства. Заинтригованный, он опустил крышку унитаза, сел и пролистнул
первые страницы. Посмотрел на часы. Время поджимало.
Устроившись поудобнее, он прочитал более внимательно
несколько случайно выбранных абзацев. К его удивлению, ему
попалось несколько совпадений. Он вернулся в начало. На одной из страниц прочитал названия мест и имена людей, которые были ему знакомы; дальше — больше: пробегая глазами по
страницам, он наткнулся на имена своих родителей, данные

[270]

Черный юмор

ИЛ 12/2022

им при крещении. Примерно через три главы ему в глаза бросилось безошибочно написанное полное имя Габриэлы. Он решительно захлопнул книгу — она внушала ему беспокойство и
некоторую гадливость. Он сидел неподвижно, упершись взглядом в грубо окрашенную зеленую дверь, исписанную различными изречениями. Прошло несколько секунд, в течение которых он уловил далекий гул вокзала и шум кофейной машины
в баре. Справившись с нелепым предчувствием, он снова открыл книгу. Полистал страницы, не видя слов. Наконец его
глаза наткнулись на строчки: “Горевшего в закутке тусклого
света хватило на то, чтобы в заляпанном зеркале отразилось
его лицо. Растопыренной пятерней он машинально провел по
волосам”. Он вскочил. Заложив пальцем страницу, изумленно
посмотрел на себя в зеркало, словно желая подтвердить происходящее. Затем снова открыл книгу. “Он вскочил. Заложив
пальцем страницу, изумленно посмотрел...” Книга упала в раковину, она словно обожгла его. Он смотрел на нее с ужасом. Поезд отходил через десять минут. Неконтролируемым движением, приписав его своему безумию, он выхватил книгу из
раковины, сунул в карман пиджака и вышел. По удлиненному
залу он спешил в сторону перронов. Вызывая усиливающуюся
тоску, его грызла мысль, что каждое его движение уже записано, даже эта ходьба в сторону перрона. Он ощупал отвисший
от тяжести книги карман и в страхе подавил в себе соблазн — с
каждой минутой все более сильный и властный — прочитать ее
последние страницы. Но вдруг он остановился — до отправления поезда оставалось три минуты. Что делать? Он посмотрел
на гигантский куполообразный потолок, словно надеясь найти
на нем ответ. Были ли эти страницы адресованы ему, или книга обладала свойством подстраиваться под всякого, кто ее найдет? Он хотел ускорить шаг в сторону перрона, но по какой-то
необъяснимой причине развернулся и побежал, ощущая мертвый вес книги в кармане. Петляя между столиками, он пробежал через бар и снова очутился в туалете. Книга в его руке выглядела зловеще; он поборол почти непреодолимое желание
открыть ее в самом конце и оставил на полу, за дверью. Не переводя дыхания, промчался через холл. По платформе он бежал так, как будто за ним гнались. Он успел вскочить в вагон,
когда поезд уже выезжал с вокзала на открытое пространство,
когда машинист выбирал один из многих расходившихся в разные стороны путей.

Хуан Филлой
[271]
ИЛ 12/2022

Гипотетическая благодарность
Перевод Ольги Кулагиной

© Juan Filloy
© Ольга Кулагина. Перевод, 2022
1. Денежная единица Аргентины в период с 1985 по 1991 г.

Хуан Филлой. Гипотетическая благодарность

М

Ы с женой частенько ходим в ресторан “АПИСИУС”
на улице Арройо. Исключительная атмосфера, исключительно изысканное меню... и все прочее. Позавчера вечером, когда я платил по счету кассирше, она, возможно, держа в голове сумму сдачи, которую должна была
мне сдать с банкноты в сто тысяч аустралей1, взяла с меня по
ошибке только двадцать пять.
Я заметил, что она дала мне лишнее, но промолчал. Кабальеро всегда должен быть благородным, но не превращаться в дурака. А дуростью страдают все те несчастные, которые
возвращают деньги — и найденные, и попавшие к ним в руки
по ошибке или по милости божьей. Поэтому цинизм злорадно игнорирует честность и десять процентов чаевых — тариф
дураков, готовых вернуть деньги, этот волшебный дар судьбы! Естественно, я напустил на себя рассеянный вид и положил всю сдачу в бумажник.
В тот вечер, подводя итог, кассирша поняла, что в кассе
не хватает семидесяти пяти тысяч аустралей. От неожиданности у нее глаза на лоб полезли. Затем беднягу охватило

[272]
ИЛ 12/2022

слезливое отчаяние, которое уже не отпускало ее, пригибая к
земле, до самого дома.
Конечно, она не смогла уснуть. Деньги были огромные,
патрон — суровый. Терзаемая ужасной бессонницей, она задыхалась от отчаяния. Ничто не могло ей помочь. На рассвете в цепочке своих воспоминаний она выделила одно. Среди
клиентов, оплативших счет большой купюрой, ей вспомнился хорошо одетый сеньор в сопровождении цветущей дамочки. Скорее всего, именно он получил от нее лишнюю сдачу. И
как бывает, когда ухватишься за последнюю соломинку, память подтвердила внешность той пары.
Мы ужинали в ресторане “АПИСИУС” в пятый или в шестой раз. Вручая кассирше счет для оплаты, я заметил некоторую заминку в ее работе, а затем — быстро брошенный на меня взгляд. Севшим от эмоций голосом кассирша произнесла:
— Извините, сеньор. Дня два назад, точнее, во вторник,
когда вы платили мне по счету, я сдала вам сумму, которую
должна была взять с вас.
Я даже бровью не повел. Истинный кабальеро всегда благодушен. И я продемонстрировал это, не отвечая на ее вопрос:
— Сеньора, я аргентинец. Во мне нет ничего ни от генуэзца, ни от француза, ни от шотландца, то есть от тех типов, которые тщательно считают сдачу. Когда я иду в банк обналичивать чек, то никогда не проверяю, какую сумму мне выдал
сотрудник. Точно так же я поступаю, когда мне дают сдачу в
ресторане или в магазине. Я всегда полагаюсь на то, что со
мной обошлись честно. Поэтому я вправе считать, что и вы
вручили мне правильную сумму. Однако, если исходить из допущения, что вы дали мне больше, могу лишь выразить вам
свою благодарность. Гипотетическую благодарность, разумеется...

Библиография

Содержание журнала

“Иностранная литература”
за

2022 год [1—12]

Специальные номера
Америка: “...забыв про календарь” [1]
Ирландия известная. И неизвестная [3]
Италия: женские голоса. Составитель Анна Ямпольская
[5]
Аргентина — “открытая книга” [12]

Романы, повести, рассказы,
пьесы
Агуалуза Жузе
Эдуарду
Алекси Шерман
Алмейда Жерману
Андру Василе
Берти Эдуардо
Брук Эдит
Бруссоне Феликс
Бэнвилл Джон

Валенсуэла Луиса
Валери Франка
Вега Ана Лидия
Вобманн Фанни
Ворпси Орнела
Гиллиган Рут

Два рассказа. Перевод с португальского Варвары
Махортовой [6]
Примерный размер моей любимой опухоли. Рассказ.
Перевод с английского Марии Еремеевой [1]
Кабо-Верде — центр мира. Перевод с португальского
Марии Мазняк [6]
Свадьба после смерти. Роман. Перевод с румынского
Михая Препелицэ [8]
Круг читателей. Перевод с испанского и вступление
Анастасии Гладощук [12]
Приговор. Рассказ. Перевод с итальянского Светланы
Малининой [5]
Унимог. Рассказ. Перевод с испанского Надежды
Мечтаевой [9]
Плащаница. Роман. Перевод с английского Даниила
Адельсона. Под редакцией Анастасии Бородачевой [3, 4]
“В ожидании освободительницы-смерти”. Публикация,
перевод с французского и вступление Александра
Ливерганта в рубрике “Пруст” [7]
Лучшая обувь. Рассказ. Перевод с испанского Ольги
Кулагиной [12]
Женщины. Фрагменты книги. Перевод с итальянского
Яны Арьковой [5]
Рассказы. Переводы с испанского. Вступление Дарьи
Синицыной [4]
Две обнаженные в стакане воды. Роман. Перевод с
французского Елены Морозовой [10]
Пейте какао Ван-Гуттена! Рассказ. Перевод с
итальянского Марии Ляпуновой [5]
Ночь большого ветра. Рассказ. Перевод с английского
Екатерины Крыловой [3]

[273]
ИЛ 12/2022

Гэлгут Дэймон

Дебру Тьерри

[274]
ИЛ 12/2022

Джойс Джеймс

Ипаррагирре
Сильвия
Исака Котаро

Библиография

Йазыджы
Мехмет Хаккы
Каваками Хироми

Обещание. Фрагменты романа. Глиняный бычок.
Рассказ. Перевод с английского
Анастасии Бородачевой [6]
Кукла с “Титаника”. Пьеса. Перевод с французского
Нины Хотинской [11]
Аравия. Рассказ. Переводы с английского
Е. Д. Калашниковой, Марии Орловой. Публикация и
вступление Татьяны Чернышевой [3]
Книга. Рассказ. Перевод с испанского
Ольги Кулагиной [12]
Линейка. Рассказ. Перевод с японского Екатерины
Юдиной [2]
Рассказы. Перевод с турецкого Михаила Шарова [8]

Страйк. Перевод с японского Екатерины Юдиной в “На
два голоса. Рассказы японских писателей” [7]
Кан Джара Мое имя. Рассказ. Перевод с итальянского Марии
Трофимовой [5]
Коуту Миа О Коте и Темноте. Сказка. Перевод с португальского
Варвары Махортовой [6]
Кравейринья Жозе Мамана Фаниссе. Рассказ. Перевод с португальского
Варвары Кузнецовой [6]
Курувилла Габриэлла Аборт. Рассказ. Перевод с итальянского Светланы
Смалевой [5]
Лавер Сэмюэль Король О’Тул и святой Кевин. Легенда. Перевод с
английского Ольги Сиротенко [3]
Ларсен Нелла Убежище. Рассказ. Перевод с английского Анастасии
Елагиной [1]
Лахири Джампа Подмена. Рассказ. Перевод с итальянского Элины
Гадиловой [5]
Маккормак Майк Солнечный остов. Фрагменты романа. Перевод с
английского и вступление Павла Зайкова [3]
Маккорт Фрэнк Анджела и Младенец Иисус. Рассказ. Перевод с
английского Ольги Сиротенко [3]
Миура Сион Лазурные воды, зеленые берега. Рассказ. Перевод с
японского Екатерины Юдиной [2]
Морли Кристофер Рассказы. Перевод с английского и вступление Михаила
Матвеева [1]
Мотоя Юкико Тайфун. Рассказ. Перевод с японского Екатерины
Юдиной [2]
Неуман Андрес Странник века. Роман. Перевод с испанского Ольги
Кулагиной [7—12]
Ницше Фридрих Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для
кого. Перевод с немецкого и вступление Алексея
Цветкова [11]
Нуньес Сигрид План. Рассказ. Перевод с английского Анны Лысиковой
[1]
Окампо Сильвина Рассказы из сборника “Фурия”. Перевод с испанского
Марии Городенцевой. Вступление Анастасии Гладощук
[12]
Онджаки Прозрачные. Отрывок из романа. Перевод с
португальского и вступление Александра Стесина [6]

Праздник в саду. Рассказ. Перевод с испанского Ольги
Кулагиной [12]
Орсенна Эрик Грамматика — тихая песня. Повесть-сказка. Перевод с
французского, вступление и послесловие Алины Поповой
[9]
Ортезе Анна-Мария Игуана. Роман. Перевод с итальянского Анны
Ямпольской [5]
Паррелла Валерия Мужчина, чао! Пьеса. Перевод с итальянского
Маргариты Старостиной [5]
Пашковски Диего Кольца. Рассказ. Перевод с испанского Ольги Кулагиной
[12]
Пикколо Франческо Будничный калейдоскоп. Страницы из книги. Перевод с
итальянского Евгения Солоновича [9]
Пирс Патрик Барбара. Рассказ. Перевод с ирландского Ольги
Сиротенко [3]
Плат Сильвия Мэри Вентура и Девятое королевство. Рассказ.
Перевод с английского и вступление Анастасии Макеевой
[1]
Рот Йозеф
Поверитель мер и весов. Роман. Перевод с немецкого
Веры Менис [11]
Сем-Сандберг Стив Тереза. Роман. Перевод со шведского Елены Тепляшиной
[6, 7]
Табукки Антонио Фестиваль. Рассказ. Перевод с итальянского Валерия
Николаева [9]
Таракки Голи Анар-бану и сыновья. Рассказ. Перевод с персидского
Владлены Брыкиной, Сергея Колмакова, Ильи Сёмы, Олеси
Парасоцкой. Под редакцией Евгении Никитенко [9]
Тессон Сильвен Глен. Рассказ. Перевод с французского Людмилы Николе
[9]
Умбраль Франсиско Рассказы. Перевод с испанского Татьяны Ильинской [11]
Уортон Эдит Керфол. Рассказ. Перевод с английского Михаила
Вострикова и Анастасии Макеевой [1]
Уэлти Юдора Благотворительный визит. Рассказ. Перевод с
английского Евгения Хвалькова [1]
Фагундес Теллес Рождество на пароме. Рассказ. Перевод
Лижия с португальского Варвары Махортовой [9]
Фарах Али Убах Рэп с Пунта. Рассказ. Перевод с итальянского
Кристина Марины Козловой [5]
Фернандес Избранное. Составление и вступление Александра
Маседонио Казачкова. Перевод Александра Казачкова, Ксении
Дмитриевой [12]
Филлой Хуан Гипотетическая благодарность. Рассказ. Перевод с
испанского Ольги Кулагиной [12]
Форд Джон Суд над леди. Пьеса. Перевод с английского Андрея
Корчевского. Вступление Лизы Хопкинс. Перевод
вступления с английского Ксении Жолудевой [10]
Фоти Луис Китайские шкатулки. Рассказ. Перевод с испанского
Ольги Кулагиной [12]
Хастингс Катрина Королевич Ирландский. Легенда. Перевод с
ирландского Ольги Сиротенко [3]
Хёрстон Зора Нил Рассказ. Перевод с английского Ирины Морозовой [1]
Оргамбиде Педро

[275]

Содержание журнала “Иностранная литература” за 2022 год

ИЛ 12/2022

Хирано Кэйитиро

Хирано Кэйитиро

[276]
ИЛ 12/2022

Холер Франц

Шего Иджаба
Шепард Сэм
Шеридан
Ричард Бринсли
Шопен Кейт
Эберхарт Миньон
Экуни Каори

Эллин Стенли
Энрайт Энн
Эрли Тони
Ямадзаки Нао-Кола

На шаг впереди. Перевод с японского Екатерины
Юдиной в “На два голоса. Рассказы японских писателей”
[7]
Посторонний № 7—9. Рассказ. Перевод с японского
Екатерины Юдиной [2]
Послание из глубины веков, или Долгий путь в
Монтекассино. Роман. Перевод с немецкого Вячеслава
Куприянова. Под редакцией Анатолия Егоршева [2]
Сальсичча. Рассказ. Перевод с итальянского Владиславы
Сычевой [5]
Следуй призыву. Рассказ. Перевод с английского Ларисы
Беспаловой [1]
Школа злословия. Комедия. Перевод с английского и
вступление Александра Ливерганта [6]
Два рассказа. Перевод с английского и вступление
Анастасии Ашитковой [1]
Расследования Сюзан Дейр. Две повести. Перевод с
английского Александра Авербуха [1]
Ночь, жена и чистящие средства. Под ясным
безоблачным небом. Перевод с японского Екатерины
Юдиной в “На два голоса. Рассказы японских писателей”
[7]
Преступление Иезекииля Коэна. Рассказ. Перевод с
английского Михаила Грачева [1]
Два рассказа. Перевод с английского Александра
Авербуха [3]
Рюкзак. Рассказ. Перевод с английского Сергея Катукова
[1]
Вымышленная генеалогия. Женщина, которая идет,
наступая на подол собственной юбки. Рассказы.
Перевод с японского Екатерины Юдиной [2]

Стихи
Анедда Антонелла
Батлер Сэмюэл
Бекфорд Уильям
Блайнд Матильда
Гилмор Мэри
Глюк Луиза
Грушка-Зых Барбара
Грэм Кеннет

Библиография

Джойс Джеймс
Дизраэли
Бенджамин
Ибсен Генрик

Стихи. Перевод с итальянского Евгения Солоновича [5]
Стихи. Перевод с английского Георгия Велигорского
[10]
Стихи. Перевод с английского Георгия Велигорского
[10]
Стихи. Перевод с английского Георгия Велигорского
[10]
Стихи. Перевод с английского Татьяны Гуревич [10]
Стихи. Перевод с английского Анастасии Строкиной [1]
Стихи. Перевод с польского и вступление Никиты
Кузнецова [2]
Стихи. Перевод с английского Георгия Велигорского и
Дарьи Хрипуновой [10]
Стихи из книги “Камерная музыка”. Перевод с
английского и вступление Андрея Деменюка [7]
Стихи. Перевод с английского Георгия Велигорского
[10]
Терье Виген. Поэма. Перевод с норвежского и
вступление Павла Зайкова [4]

Инголдзби Пат
Йейтс
Уильям Батлер
Кавалли Патриция
Килмер Джойс
Коуту Миа
Лима Консейсау
Мильтон Джон
Морра ди Изабелла
Оуэн Уилфред
Пагис Дан
Пазолини
Пьер Паоло
Патракин
Луиш Карлуш
Реверди Пьер
Семедо Одете
Сёренсен Кнуд
Тавареш Ана Паула
Томас Дилан

Фэйнлайт Рут
Хассан Зурина
Хогг Джеймс
Шекспир Уильям

Стихи. Перевод с новогреческого и вступление Ксении
Калаидзиду [4]
Стихи разных лет. Перевод с английского Шаши
Мартыновой [3]
Ирландский авиатор предвидит свою смерть.
Переводы с английского. Составление и вступление
Павла Зайкова [3]
Стихи. Перевод с итальянского Анастасии Строкиной
[5]
Стихи. Перевод с английского Татьяны Гуревич [10]
Стихи. Перевод с португальского Ирины ФещенкоСкворцовой в “Наших стихов корабли” [6]
Стихи. Перевод с португальского Варвары Махортовой
в “Наших стихов корабли” [6]
Сонет XIX. Переводы с английского. Составление и
вступление Андрея Корчевского [2]
Канцоньере. Перевод с итальянского и вступление
Романа Дубровкина [5]
Стихи. Перевод с английского Антона Черного [10]
Стихи из трех книг. Перевод с иврита и вступление
Никиты Быстрова [10]
Стихи. Перевод с итальянского Евгения Солоновича [4]
Стихи. Перевод с португальского Ирины
Фещенко-Скворцовой в “Наших стихов корабли” [6]
Стихи. Перевод с французского и вступление Алины
Поповой [11]
Стихи. Перевод с португальского Ирины ФещенкоСкворцовой в “Наших стихов корабли” [6]
Стихи. Перевод с датского и вступление Норы
Киямовой [7]
Стихи. Перевод с португальского Варвары Махортовой
в “Наших стихов корабли” [6]
“Не следуй кротко в ночь спокойных снов...”.
Переводы с английского. Составление и вступление
Андрея Корчевского [9]
Стихи из сборника “Так далеко отсюда”. Перевод с
английского и вступление Марины Бородицкой [6]
Стихи. Перевод с малайского и вступление Виктора
Погадаева [8]
Стихи. Перевод с английского Георгия Велигорского
[10]
Сонеты. Перевод с английского Михаила Кузмина.
Вступление Игоря Шайтанова [8]

Документальная проза
Срода Кшиштоф

Фальковский Илья

Путешествия в Армению и другие страны с
добавлением наиболее интересных наблюдений
природы. Перевод с польского и вступление Елены
Барзовой и Гаянэ Мурадян [4]
По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет
спустя. Фрагменты книги [7]

[277]
ИЛ 12/2022

Содержание журнала “Иностранная литература” за 2022 год

Иконому Йоргос Л.

Публицистика
Три эссе из книги “Читающая волна”. Перевод с
испанского Александра Казачкова [12]
Аллен Вуди Так ел Заратустра. Эссе. Перевод с английского
Александра Ливерганта [6]
Амаде Ада Как я оказалась в Мозамбике [6]
Андрес Неуман и его роман о Германии. Беседа с
Педро Пабло Герреро. Перевод с испанского Ольги
Кулагиной [12]
Бего Элвис Музей призраков. Эссе в “Заняться хоть чем-нибудь”.
Составление и перевод с английского Анны Лысиковой
[1]
Борхес Хорхе Луис Три повести. Из лекций о Флобере. Перевод с
испанского и вступление Анастасии Гладощук [12]
“Венок сонетов” в прозе: посвящение русским
женщинам. С Маргеритой Бельджойозо беседует Ирина
Боченкова. Перевод с итальянского и вступление Ирины
Боченкой [5]
Вуонг Оушен Сдаюсь. Эссе в “Заняться хоть чем-нибудь”. Составление
и перевод с английского Анны Лысиковой [1]
Гандлевский Сергей Заметки об Алексее Цветкове [8]
Гандлевский Сергей Лед и пламень [10]
Гладощук Анастасия “Все тот же образ здесь, пред Лувром возникает...”
[2]
Горелик Михаил Агата Кристи: евреи, и не только евреи [9]
Горелик Михаил Восемь эпизодов из гуляющей допоздна маленькой
книги [1]
Горелик Михаил Маргиналии к Агате Кристи [9]
Грицман Андрей Транслингвальная поэзия и авторский перевод [10]
Евина-Бартоломеу Язык и другие культурные коды [6]
Елена
Ильинский “...музыка должна что-то менять в этом мире” [11]
Владимир
Исака Котаро После землетрясения. Эссе. Перевод с японского
Екатерины Юдиной [2]
Калмыкова Вера “Не вопрошай порог при новый адрес...” [10]
Киоко Мори Сквозь бамбуковые занавеси. Эссе. Перевод с японского
и вступление Екатерины Юдиной [10]
Клайн Эмма Посмотри на меня. Взросление, друзья по переписке и
девочки Мэнсона. Эссе в “Заняться хоть чем-нибудь”.
Составление и перевод с английского Анны Лысиковой
[1]
Классики с Олегом Юрьевым. Колонки из газеты
“Тагесшпигель”. Перевод с немецкого и вступление
Татьяны Баскаковой [2]
Кожанова Дарья Нечто большее, чем Италия. Рассказы
транснациональных итальянских писательниц [5]
Кункель Тор Германия, Германия прениже всего. Перевод с
немецкого Наталии Васильевой [7]
Ливергант Александр Агата Кристи: свидетель обвинения. Фрагменты книги
[9]
Айра Сесар

[278]

Библиография

ИЛ 12/2022

Морли Кристофер
Надаш Петер

Неуман Андрес

Неуман Андрес

Пазолини
Пьер Паоло
Пазолини
Пьер Паоло
Пазолини
Пьер Паоло
Пазолини
Пьер Паоло
Панфидо Изабелла

Рицци Даниела
Романелли Пьетро
Серебренников
Артем
Смит Зэди

Спайс Николас
Стесин Александр
Суриц Елена
Фаркаш Петер
Ферранте Элена

Заняться хоть чем-нибудь. Эссе в “Заняться хоть чемнибудь”. Составление и перевод с английского Анны
Лысиковой [1]
В изоляции. Очерк. Перевод с английского Анастасии
Хлопуновой [11]
Петрович [8]
Лоскутья [8]
Европейское мягкое порно, лебедь Грига и свободная
воля. Перевод с венгерского Юрия Гусева [7]
Разлад. В мастерской писательницы. Фрагмент эссе.
Перевод с итальянского и вступление Дарьи Кожановой
[5]

[279]
ИЛ 12/2022

Содержание журнала “Иностранная литература” за 2022 год

Махортова Варвара
Мелихов Александр

“Мастерство и заслуги не имеют пола...” Анна
Ямпольская беседует с директором Итальянского
института культуры в Москве Даниелой Рицци. Перевод с
итальянского Анны Ямпольской [5]
Terra incognita [6]
Фридрих Ницше: человеческое и сверхчеловеческое [11]
“Меня нужно понять — либо меня нет”. Марина
Цветаева на итальянском языке. С Мариленой Реа
беседует Татьяна Быстрова. Перевод с итальянского и
вступление Татьяны Быстровой [5]
Эссе. Перевод с английского и вступление Михаила
Матвеева [1]
Речь на открытии Книжной недели. Будапешт, 9
июня 2022 года. Перевод с венгерского Юрия Гусева
[10]
Вымысел, синхронизация и инопланетяне. Речь на
вручении премии “Альфагуара”. Перевод с испанского
Ольги Кулагиной [12]
Как придумывается город? Воображаемое
путешествие от северо-востока Германии до
написания романа. Перевод с испанского Ольги
Кулагиной [12]
Из этюдов о жизни Тестаччо. Перевод с итальянского
Наталии Ставровской [4]
Саба: к его семидесятилетию. Перевод с итальянского
Анны Ямпольской [4]
Я думаю о метафизических мирах... Перевод
с итальянского Анны Ямпольской [4]
Я и Бокаччо. Интервью Дарио Беллецце. Перевод
с итальянского Наталии Ставровской [4]
Из книги “Лагунарий”. Перевод с итальянского и
вступление Анны Ямпольской [5]
Президентская азбука. Афоризмы американских
президентов. Перевод с английского Александра
Ливерганта [8]
Вступление к номеру. Перевод с итальянского Анны
Ямпольской [5]
Как я познакомился с Дега. Перевод с французского
Софии Бакаевой [2]
Традиция и индивидуальный талант [10]

Филиппов-Чехов
Александр
Хёрстон Зора Нил
Хирано Кэйитиро

[280]
ИЛ 12/2022

Цветков Алексей
Цирюльник Борис
Цумура Кикуко

Шнайдер Пьер
Эйвадис Роман
Ямадзаки Нао-Кола
Ямаути Марико

Юдина Екатерина
Юдина Екатерина
Ямпольская Анна

Переделкино [10]
Эссе. Перевод с английского Ирины Морозовой [1]
Мое “я” по шкале великих. Эссе. Перевод с японского
Екатерины Юдиной [2]
Молоток и болты [8]
Пахарь и глотатели ветра. Перевод с французского и
вступление Ирины Дмоховской [8]
Роскошь бессмысленного времяпровождения. Темная
сторона вязания. Два эссе. Перевод с японского
Екатерины Юдиной [2]
Сжечь Лувр. Перевод с французского Анастасии
Гладощук [2]
Ритуальное убийство в редакции. Кровавая драма в
письмах с прологом и эпилогом [2]
Осязая Землю. Эссе. Перевод с японского Екатерины
Юдиной [2]
Застенчивая и милая ятимун с Окинавы. Просто не
было причин пускаться в путь. Два эссе. Перевод с
японского Екатерины Юдиной [2]
Вступление к “На два голоса. Рассказы японских
писателей” [7]
Из малой прозы Японии начала XXI века [2]
Пазолини, знакомый и незнакомый [4]

БиблиофИЛ
Пазолини
Пьер Паоло

Книги вразнос. Что у нас переводят. И как. Экспрессрецензии Даши Сиротинской [1, 4, 7, 11]
Книжные рецензии. Перевод с итальянского Татьяны
Быстровой [4]
Среди книг с Ириной Алексеевой [10]
Среди книг с Виктором Андреевым [8]
Среди книг с Екатериной Белавиной [2, 4]
Среди книг с Татьяной Быстровой, Дарьей Кожановой,
Светланой Малининой, Светланой Смалевой и Натальей
Симоновой [5]
Среди книг с Борисом Ковалевым [9]
Среди книг с Александром Ливергантом [3]
Среди книг с Константином Львовым [9]

Библиография

Библиография

Американская литература на страницах “ИЛ”
2019—2021 [1]
Ирландская литература на страницах “ИЛ” 2007—
2021 [3]

Авторы номера [1—12]

Алфавитный указатель авторов
журнала “Иностранная литература”
за

2022 год [1—12]

Агуалуза Ж. Э. [6]
Айра С. [12]
Алеви Д. [7]
Алексеева И. [10]
Алекси Ш. [1]
Аллен В. [6]
Алмейда Ж. [6]
Амаде А. [6]
Андреев В. [8]
Андру В. [8]
Анедда А. [5]
Ашиткова А. [1]
Барзова Е. [4]
Баскакова Т. [2]
Батлер С. [10]
Бего Э. [1]
Бекфорд У. [10]
Белавина Е. [2, 4]
Бельджойозо М. [5]
Берти Э. [12]
Блайнд М. [10]
Бланш Ж.-Э. [7]
Бородицкая М. [6]
Борхес Х. Л. [12]
Боченкова И. [5]
Брук Э. [5]
Бруссоне Ф. [9]
Быстров Н. [10]
Быстрова Т. [5]
Бэнвилл Д. [3, 4]
Валенсуэла Л. [12]
Валери Ф. [5]
Вега А. Л. [4]
Вобманн Ф. [10]
Ворпси О. [5]
Вуонг О. [1]
Гандлевский С. [8, 10]
Герреро П. П. [12]
Гиллиган Р. [3]
Гилмор М. [10]
Гладощук А. [2]
Глюк Л. [1]
Горелик М. [1, 9]
Грицман А. [10]

Грушка-Зых Б. [2]
Грэм К. [10]
Гэлгут Д. [6]
Дебру Т. [11]
Деменюк А. [7]
Джойс Дж. [3, 7]
Дизраэли Б. [10]
Дмоховская И. [8]
Доде Л. [7]
Дубровкин Р. [5]
Евина-Бартоломеу Е. [6]
Зайков П. [3, 4]
Ибсен Г. [4]
Иконому Й. Л. [4]
Ильинский В. [11]
Инголдзби П. [3]
Ипаррагирре С. [12]
Исака К. [2]
Йазыджы М. Х. [8]
Йейтс У. Б. [3]
Каваками Х. [7]
Кавалли П. [5]
Казачков А. [12]
Калаидзиду К. [4]
Калмыкова В. [10]
Кан Д. [5]
Килмер Дж. [10]
Киямова Н. [7]
Клайн Э. [1]
Ковалев Б. [9]
Кожанова Д. [5]
Корчевский А. [2, 9]
Коуту М. [6]
Кравейринья Ж. [6]
Кузнецов Н. [2]
Кункель Т. [7]
Курувилла Г. [5]
Лавер С. [3]
Ларсен Н. [1]
Лахири Д. [5]
Ливергант А. [3, 6, 7, 9]
Лима К. [6]
Львов К. [9]
Макеева А. [1]

[281]
ИЛ 12/2022

[282]
ИЛ 12/2022

Маккормак М. [3]
Маккорт Ф. [3]
Малинина С. [5]
Матвеев М. [1]
Махортова В. [6]
Мелихов А. [11]
Мильтон Д. [2]
Миура С. [2]
Мори К. [10]
Мориак Ф. [7]
Морли К. [1]
Морра ди И. [5]
Мотоя Ю. [2]
Мурадян Г. [4]
Надаш П. [10]
Неуман А. [7—12]
Ницше Ф. [11]
Нуньес С. [1]
Окампо С. [12]
Онджаки [6]
Оргамбиде П. [12]
Орсенна Э. [9]
Ортезе А.-М. [5]
Оуэн У. [10]
Пагис Д. [10]
Пазолини П. П. [4]
Панфидо И. [5]
Паррелла В. [5]
Патракин Л. К. [6]
Пашковски Д. [12]
Пикколо Ф. [9]
Пирс П. [3]
Плат С. [1]
Погадаев В. [8]
Попова А. [9, 11]
Реа М. [5]
Реверди П. [11]
Рицци Д. [5]
Романелли П. [2]
Рот Й. [11]
Семедо О. [6]
Сем-Сандберг [6, 7]
Серебренников А. [10]
Сёренсен К. [7]
Симонова Н. [5]
Синицына Д. [4]
Сиротинская Д. [1, 4, 7, 11]
Смалева С. [5]
Смит З. [1]
Спайс Н. [11]

Срода К. [4]
Стесин А. [6, 8]
Суриц Е. [8]
Табукки А. [9]
Тавареш А. П. [6]
Таракки Г. [9]
Тессон С. [9]
Томас Д. [9]
Умбраль Ф. [11]
Уортон Э. [1]
Уэлти Ю. [1]
Фагундес Теллес Л. [9]
Фальковский И. [7]
Фарах Али У. К. [5]
Фаркаш П. [7]
Фернандес М. [12]
Ферранте Э. [5]
Филиппов-Чехов А. [10]
Филлой Х. [12]
Форд Д. [10]
Фоти Л. [12]
Фэйнлайт Р. [6]
Хассан З. [8]
Хастингс К. [3]
Хёрстон З. Н. [1]
Хирано К. [2, 7]
Хогг Дж. [10]
Холер Ф. [2]
Хопкинс Л. [10]
Цветков А. [8, 11]
Цирюльник Б. [8]
Цумура К. [2]
Чернышева Т. [3]
Шайтанов И. [8]
Шего И. [5]
Шекспир У. [8]
Шепард С. [1]
Шеридан Р. Б. [6]
Шнайдер П. [2]
Шопен К. [1]
Эберхарт М. [1]
Эйвадис Р. [2]
Экуни К. [7]
Эллин С. [1]
Энрайт Э. [3]
Эрли Т. [1]
Юдина Е. [2, 7, 10]
Ямадзаки Н.-К. [2]
Ямаути М. [2]
Ямпольская А. [4, 5]

Авторы номера
Эдуардо Берти
Eduardo Berti
[р. 1964]. Прозаик, переводчик, журналист,
сценарист, эссеист. Лауреат премий издательства EMECЕ [2011], Las
Amеricas de Novela [2012],
фонда Конекс [2014] и
др.

Анастасия
Валерьевна
Гладощук
Литературовед, переводчик с французского
и испанского языков,
кандидат филологических наук. Специалист
по истории литератур
Латинской Америки и
Франции.

Сильвина
Окампо
Silvina Ocampo
[1903—1993]. Писательница, поэтесса, переводчик. Лауреат Национальной поэтической

Автор романов Вода [Agua, 1997], Жена Уэйкфилда [La mujer de Wakefield, 1999], Все Фунесы [Todos los
Funes, 2004], Тень боксера [La sombra del pwgil, 2008],
Воображаемая страна [El pays imaginado, 2011],
Отец-иностранец [Un padre extranjero, 2016], Идеальное присутствие [Une prеsence idеale, 2017], Faster
[Faster, 2019], Сын-иностранец [Un hijo extranjero,
2022] и др.; сборников рассказов Птицы [Los
pаjaros, 1994], Невыносимая жизнь [La vida
imposible, 2002] и др.; эссе об истории аргентинского рока Спинетта: хроника и озарения [Spinetta:
Crоnica e iluminaciones, 1988], Рокология: документы
80-х [Rockologya: Documentos de los ‘80, 1989] и др.
Его книги переводились на французский, английский, португальский, турецкий, японский, чешский и корейский языки. В ИЛ опубликована
подборка его малой прозы [2021, № 5].
Перевод публикуемой книги выполнен по изданию Круг читателей [Cyrculo de lectores. Madrid:
Pаginas de Espuma, 2020].
Автор статей о творчестве О. Паса, Х. Кортасара,
Р. Дарио, рецепции французской литературы в Латинской Америке. В ее переводе вышла одна из
глав книги Лабиринт одиночества О. Паса [2018] и
его эссе о Р. Дарио [2017] и Ш. Бодлере [2022]. В
ИЛ опубликованы ее статьи Паломники красной
земли [2019, № 6], Кто вы, Филипп Супо? [2020, №
4], Неврозы благоденствия [2020, №11], Бодлериана
[2021, № 7], переводы эссе А. Бретона и А. Арто о
Мексике [2019, № 6], Тайна Авраама-иудея Р. Десноса [2020, № 3], Знаете ли вы Париж? Р. Кено
[2020, № 3], Антверпен Б. Сандрара [2020, № 11],
фрагменты книги Ф. Супо Утраченные профили
[2020, № 4] и его роман Последние ночи Парижа
[2020, № 4, 5; совместно с Е. Дмитриевой], фрагменты книги О. Паса Орел или солнце? [2020, № 6],
Радиограмма пампы Э. Мартинеса Эстрады [2021,
№ 5], отрывки из книг Н. Бувье [2021, № 11], стихи
В. Годеля и А. Перье [2020, № 11], стихи О. Хирондо и О. Ороско [2021, № 5], эссе П. Шнайдера
Сжечь Лувр [2022, № 2]. Составитель специального
номера Швейцария: вчера и сегодня [2020, № 11],
литературных гидов Шарль Бодлер [2021, № 7],
Флобер — 200 лет [2021, № 12].
Автор сборников рассказов Автобиография Ирен
[Autobiografya de Irene, 1948], Фурия и другие рассказы [La furia y otros cuentos, 1959], Гостьи [Las
invitadas, 1961], Корнелия перед зеркалом [Cornelia
frente al espejo, 1988] и др.; книг стихов Метрические пространства [Espacios mеtricos, 1945], Имена
[Los nombres, 1953], Горькая сладость [Lo amargo

[283]
ИЛ 12/2022

[284]
ИЛ 12/2022

премии [1962], премии
Эстебана Эчеверриа
[1989], почетной премии Союза аргентинских писателей [1992]
и др.

por dulce, 1962], Небесно-желтый [Amarillo celeste,
1972] и др.; составитель Антологии фантастической литературы [Antologya de la literatura
fantаstica, 1940; совместно с Х. Л. Борхесом и
А. Бьоем Касаресом] и Антологии аргентинской
поэзии [Antologya poеtica argentina, 1941, совместно с Х. Л. Борхесом и А. Бьоем Касаресом]. Вместе с мужем Адольфо Бьоем Касаресом написала
детективный роман Ненависть любви [Los que
aman odian, 1946]. Перевод публикуемых рассказов выполнен по Полному собранию рассказов I
[Cuentos completos I. Buenos Aires: Emecе
Editores, 1999].

Андрес Неуман

Автор романов Жизнь в окне [La vida en las
ventanas, 2002], Странник века [El viajero del siglo,
2009], Говорить в одиночку [Hablar solos, 2012],
Разлом [Fractura, 2018], сборников рассказов
Тот, кто ждет [El que espera, 2000], Последний миг
[El wltimo minuto, 2001], поэтических книг Правила ночи [Mеtodos de la noche, 1998], Тобогган [El
tobogаn, 2002], Песнь антилопы [La canciоn del
antilope, 2003], Вглубь мистики [Mystica abajo,
2008] и др. В ИЛ напечатаны его рассказы [2010,
№ 10; 2015, № 12, 2021, № 5], романы Барилоче
[2016, № 4] и Странник века [2022, № 7—12].
Переводы Речи на вручении премии “Альфагуара” Вымысел, синхронизация и инопланетяне
[Ficticios, sincronizados y extraterrestres. Discurso de
recepciоn del Premio Alfaguara], эссе Как придумывается город? [?Cоmo se inventa una ciudad?] и беседа с Педро Пабло Герреро [Andrеs Neuman y su
novela de Alemania por Pedro Pablo Guerrero] выполнены по изданию El viajero del siglo [Santillana
Ediciones Generales, 2010].

Andrеs Neuman
[р. 1977]. Поэт, прозаик,
переводчик, журналист.
Лауреат премий имени
Антонио
Карвахаля
[1998], имени Гарсиа
Лорки [1999], издательства Гиперион [2002],
Альфагуара [2009], национальной премии
литературных критиков Испании [2010],
премии сообщества литературных журналов
США Фейерверк [2016]
и др.

Ольга Кулагина
Переводчик с английского и испанского языков, по образованию математик. Лауреат премии Инолит [2017].

Переводила тексты в области финансов и информационных технологий. В ее переводе опубликованы три рассказа Д. Безмозгиса. В ИЛ в ее
переводе опубликованы рассказы Н. Олгрена
[2016, № 1], А. Неумана и С. Швеблин [2021,
№ 5], романы Х. Ибаргуэнгойтиа [2016, № 2;
2019, № 9], А. Неумана [2016, № 4; 2022, № 7—
12], Э. Росеро [2016, № 10; 2017, № 4], фрагменты книги Маэстро Хуан Мартинес, который там
побывал [2017, № 11] и документальная проза Хуан Бельмонте, матадор [2020, № 9] М. Чавеса Ногалеса, повесть А. Мангеля Возвращение [2018,
№ 10], фрагменты книги К. Ландероса Я, Елена
Гарро [2019, № 6], повесть С. Айры Портниха и
ветер, эссе В. Окампо, микрорассказы Э. Г. Киффера, А. М. Шуа, Д. Лагмановича [2021, № 5].

Маседонио
Фернандес
Macedonio
Fernаndez
[1874—1952]. Поэт, прозаик, устный философ.

Александр
Израилевич
Казачков
[р. 1954]. Переводчик с
испанского.
Лауреат
премии имени А. М. Зверева [2021].

Сесар Айра
Cеsar Aira
[р. 1949]. Прозаик, эссеист, переводчик. Лауреат премий фонда Конекс [1994 за перевод,
2004 за роман], имени
Роже Кайуа [2014, Франция], Ибероамериканской литературной премии имени Мануэля Рохаса [2016, Чили] и др.
Кавалер ордена Искусств и словесности
[Франция].

Хорхе Луис
Борхес
Jorge Luis Borges
[1899—1986]. Прозаик,
поэт, эссеист, переводчик.

Автор сборников стихов Красавица Смерть
[Muerte es Beldad, 1942], Стихотворения [Poemas,
1953], книг экспериментальной прозы Можно
спать и с открытыми глазами [No toda es vigilia la
de los ojos abiertos, 1928], Записки новоприбывшего
[Papeles de Recienvenido, 1929], Начало романа [Una
novela que comienza, 1940], Музей Романа Этерны
[Museo de la Novela de la Eterna, 1967], Тетради: всё
и ничего [Cuadernos de todo y nada, 1972] и др.
Перевод публикуемого текста выполнен по изданию Избранное [Textos selectos. Buenos Aires:
Ediciones Corregidor, 2014].
В его переводах выходили произведения М. Пуига, Х. Л. Борхеса и А. Бьоя Касареса, А. Монтероссо, Х. Бенета, Г. Ньельсена, О. Бустоса Домека, А. Ди Бенедетто и др. Составитель, автор
вступлений и переводчик специального номера
Иное небо, посвященного аргентинской литературе [2021, № 5].
Неоднократно публиковался в ИЛ.
Автор более 100 романов, повестей, новелл, эссе, драматургических произведений, в том числе
Эмма-пленница [Ema, la cautiva, 1981], Призраки
[Los fantasmas, 1990], Как я стал монахиней
[Cоmo me hice monja, 1993], Литературный конгресс [El congreso de literatura, 1997], Эпизод из жизни странствующего художника [Un episodio en la
vida del pintor viajero, 2000], Варамо [Varamo,
2002], Принс [Prins, 2018]. Его произведения переведены на английский, французский, немецкий, нидерландский, китайский, болгарский и
др. языки. В ИЛ опубликованы его повесть Портниха и ветер, новеллы и эссе [2021, № 5].
Переводы эссе Султан [El sultan], Против детской литературы [Contra la literatura infantil] и
Кукла-путешественница [La mu…eca viajera] выполнены по изданию Читающая волна [La ola que
lee. Penguin Random House Grupo Editorial, 2021].
Автор книг стихов Страсть к Буэнос-Айресу [Fervor
de Buenos Aires, 1923], Луна напротив [Luna de
enfrente, 1925], Сан-Мартинская тетрадка [Cuaderno de San Martyn, 1929], Создатель [El hacedor,
1960], Иной и прежний [El otro, el mismo, 1964] и др.;
сборников новелл Вымышленные истории
[Ficciones, 1944], Алеф [El Aleph, 1949], Сообщение
Броуди [El informe de Brodie, 1970], Книга песка [El
libro de arena, 1975] и др.; книг эссе Разыскания [Inquisiciones, 1925], Обсуждение [Discusiоn, 1932, 1957],
История вечности [Historia de la eternidad, 1936], Новые разыскания [Otras inquisiciones, 1952] и др. Произведения Борхеса не раз публиковались в ИЛ
[1984, № 3; 1990, № 3, 12; 1995, № 1; 1995, № 6;
1998, № 5; 1999, № 9; 2005, № 10, 2012, № 4 и др.].

[285]
ИЛ 12/2022

Перевод лекции о Трех повестях Флобера выполнен по изданию Эссе [Ensayos. Borges Center;
University of Pittsburgh, 2019].

[286]

Диего
Пашковски

ИЛ 12/2022

Diego Paszkowski
[р. 1966]. Прозаик, журналист. Лауреат премии
La Naciоn [1998].

Luis Foti
Луис Фоти
[р. 1940]. Прозаик, литературный критик,
журналист.

Луиса
Валенсуэла
Luisa Valenzuela
Писатель и журналист.
Лауреат многих национальных и зарубежных
премий.

Педро
Оргамбиде
Pedro Orgambide
[1929—2003].
Сценарист, драматург, прозаик, танцор танго. Лауреат премии Каса-де-ласАмерикас [1976], Национальной премии Мексики [1977], премии фонда Konex [1994] и др.

Сильвия
Ипаррагирре
Sylvia
Iparraguirre
Писательница и правозащитница. Лауреат
премии имени Хуаны
Инес де ла Крус [1999]
и др.

Автор романов Диссертация об убийстве [Tesis
sobre un homicidio, 1998], Другой Гомес [El otro
Gоmez, 2001], Вокруг Лорены [Alrededor de Lorena,
2006], Розен [Rosen, 2013] и др.
Перевод рассказа Кольца [Anillos] выполнен по
изданию Лимит на слова [El lymite de la palabra.
Palencia (Espa…a): Menoscuarto Ediciones, 2007].
Автор сборников рассказов Нерожденный [El
innacido, 1964], Грациозный зверь [Animal lwcido,
1980] и др.
Перевод рассказа Китайские шкатулки [La celda]
выполнен по изданию Лимит на слова [El lymite
de la palabra. Palencia (Espa…a): Menoscuarto Ediciones, 2007].
Автор романов Надо улыбаться [Hay que sonreyr,
1966], Как на войне [Como en la Guerra, 1977],
Хвост ящерицы [Cola de lagartija, 1983], Черный
роман с аргентинцами [Novela negra con argentinos,
1990] и др., многих сборников рассказов и эссе.
Перевод рассказа Лучшая обувь [Los mejor
calzados] выполнен по изданию Лимит на слова
[El lymite de la palabra. Palencia (Espa…a): Menoscuarto Ediciones, 2007].
Автор романов Встреча [El encuentro, 1957], Сестры [Las hermanas, 1959], Инквизиторы [Los
inquisidores, 1967], Чистая память [Pura memoria,
1985], Воспоминания хорошего человека [Memorias
de un hombre de bien, 1998] и др., многих сборников рассказов, эссе, сценариев, пьес, биографии
Танго для Гарделя [Un tango para Gardel, 2003].
Перевод рассказа Праздник в саду [Fiesta en el
jardyn] выполнен по изданию Лимит на слова [El
lymite de la palabra. Palencia (Espa…a): Menoscuarto Ediciones, 2007].
Автор романов Парк [El parque, 1996], Огненная
земля [La tierra del fuego, 1998], сборников рассказов Зимой в городе [En el invierno de las ciudades,
1988], Ночью возможен дождь [Probables lluvias por
la noche, 1993], Страна ветра [El pays del viento,
2003] и др.
Перевод рассказа Книга [El libro] выполнен по
изданию Лимит на слова [El lymite de la palabra.
Palencia (Espa…a): Menoscuarto Ediciones, 2007].

Хуан Филлой
Juan Filloy
[1894—2000]. Писатель,
юрист. Лауреат премий
имени Эстебана Эчеверриа [1991], Траектория [1993] и др., обладатель Большого почетного приза фонда поэзии Аргентины [1996],
Кавалер ордена Искусств и литературы
[Франция, 1990].

Автор пятидесяти пяти романов, все они имеют
название из семи букв. Среди них Толпа [Caterva,
1938], Красотка [La potra, 1973], Как есть [Tal
Cual, 1980], Чистка [La purga, 1992], Дон Хуан
[Don Juan, 1995].
Перевод рассказа Гипотетическая благодарность
[Gracias Hipotеticas] выполнен по изданию Лимит на слова [El lymite de la palabra. Palencia
(Espa…a): Menoscuarto Ediciones, 2007].

Пе ре во дчи ки

Ма рия Ген на ди ев на
Го ро ден це ва

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с испанского.

Ксе ния Ле о ни дов на
Дмит рие ва
Переводчик с испанского.

В ее переводе публиковались произведения А. Бен Эзры
Книга суждений о звездах [2 тт.], Т. Масиа Лунная астрология, Геммоастрология и др.
В ИЛ опубликован ее перевод стихов Абеля Мурсии [2020,
№ 5; в соавторстве с А. Казачковым].

[287]
ИЛ 12/2022

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины американского
художника Рика
Бирхорста [р. 1960]
Девушка с красной книгой.

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
15.11.22
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Купить журнал можно:
Усл. печ. л. 25,20.
в Москве:
Уч.-изд. л. 24.
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17); Заказ № 3882/22.
Тираж 1900 экз.
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
Отпечатано в
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
ПАО “Можайский
просп., д.57);
полиграфический комбинат”.
143200, Россия, г. Можайск,
в интернет-магазине “Лабиринт”
ул. Мира, 93.
(http://www.labirint.ru)
Сайт: www.oaompk.ru
в интернет-магазине “Ozon”
Тел.: (495) 745-84-28;
(https://www.ozon.ru)
(49638) 20-685.
Официальный сайт журнала:
Присланные рукописи не
http://www.inostranka.ru
возвращаются и не
Наш блог:
рецензируются.
http://obzor-inolit.livejournal.com