Собрание сочинений в четырёх томах. Т.3 Поле притяжения. Проза о поэзии. Всё вместе. Переводы - Дудин М.А.

Author: Дудин М.А.

Tags: поэзия стихи стихотворения художественная литература собрание сочинений издательство современник

Year: 1988

Similar

Собрание сочинений в четырёх томах. Т.1 Переправа. Стихотворения и поэма 1935-1962

Собрание сочинений в четырёх томах. Т.2 Время. Стихотворения и поэмы 1963-1986

Собрание сочинений в четырёх томах. Т.4 Где наша не пропадала. Повесть. Рассказы и очерки

Вместе со всеми

Text

lOinMÜÜCO

Михаил
Дудин
СОБРАНИЕ
СОЧИНЕНИЙ
В
ЧЕ ТЫРЕХ
ТОМАХ
«СОВРЕМЕННИК»

Михаил
Дудин
СОБРАНИЕ
СОЧИНЕНИЙ
ТОМ
ТРЕТИЙ
ПОЛЕ
ПРИТЯЖЕНИЯ
ПРОЗА
о
поэзии
ВСЕ ВМЕСТЕ
П ЕРЕВОДЫ
МОСКВА
1988

ББК84Р7
Д81
Составитель
Н.
В.
Бан к
Дудин
М.
А.
Д81
Собрание
со ч ине ний:
В
4-х
т.
Т.
3.
Пе рев оды.
По
ле
притяжения:
Проза
о
по э зии.
—
М.:
Современник,
1988.—
560 с.
Третий
том
соб ран ия
сочинен ий
М.
А.
Дудина
со стави ли
из
бранные
переводы
и
книга
литературных
п орт рет ов,
очерков
и
э ссе
о
поэзии
«Поле притяжения»»
4702010200—159
Д
М1 06(03)—88
подписное
ББК84Р7
© Издательство «С ов р еме н н ик», 1988, состав .

ВСЕ ВМЕСТЕ
ПЕРЕВОДЫ

Из дре вле
сладостный
со юз
Поэтов
меж
собой
св я зуе т...
А,
С,
Пушкин

с
английского
66-Й СОНЕТ ШЕКСПИРА
Я
ум ер
бы,
от
вс ех
невзгод
устав,
Чтоб
кровную
не
видеть
нищету,
И
веру
справедливости
без
прав,
И
праздного
ничтожества
тщету,
И
не
по
чести
почестей
черед,
И
на
цветущей
девственности
сор,
И
силу,
что
ка ле кою
бредет,
И
совершенство,
впавшее
в
позор,
И
в
соловьином
горле
кл яп
властей,
И
глуп ость
в
об лаче нье
мудреца,
И
праздник
лжи
над
п ра вдою
страстей,
И
чес ть
добра
под
пяткой
подлеца.
Я
умер
бы,
судьбы
не
из ме ня,
—
Но
что
ты
б удешь
делать
без
меня?
Е СЛИ. ..
(Из Редьярда Киплинга)
Ес ли
ты
не
потеряешь
головы
в
смятенье
общем,
О динаков о
встречая
и
успех,
и
неуспех,
И
пройдешь
достойно
мимо
клеветы
и
те х,
кто
ропщет,
В
правоте
сво ей
уверен
в опре ки
с омне нью
всех;
Если
ты
сумеешь
выждать
до
положенного
срока
И
подсчитывать
не
бу дешь
наговоры
по длеца,
Если
ненависть
сумеешь
об узд ать
в
с ебе
же с токо
II не выглядеть пижоном в старой маске мудреца;
Ес ли
ты
мечту,
мечтая,
не
поставишь
в ыше
бог а
И
само
теченье
мы сли
самоцелью
не
сочтешь,
И
Б еду
с
Триумфом
в мест е,
что
пошлет
тебе
до рога ,
Встретишь
равно,
понимая,
что
у
них
в
основе
ло жь;
7

Ес ли
в
с лове
краснобая
ты
св ое
услышишь
слово,
Как
надежную
приманку
для
дов ерчи в ых
ослов,
Если
д ело
жизни
прахом
рассыпается,
и
снова
На
р азвал ин ах
и
пепле
можешь
действовать
с
основ;
Е сли
ты,
рискнув,
поставишь
на
орла,
а
выйдет
—
решка,
Все
накопленное
жизнью
проиграешь
до
конца,
И
не
вымолвишь
ни
сло ва,
сожаленье
и
усмешка
Не
коснутся
даже
тенью
ни
д уши
и
ни
лица;
Если
в
горькую
минуту
безысх одно ст и
и
боли,
В
миг,
когда
с
ус талы м
те лом
разойтись
готова
жизнь,
Ты
с ум еешь
серд цу ,
нервам
приказать
ве лен ьем
воли,
Вс ею
собранностью
с трас ти
бесп ощ адн ое : «Держись!»;
Ес ли
ты
с ум еешь
правду
н епо дкуп но сти
и
чести
Говорить
царям
и
толпам,
отв еча я
головой,
Ес ли
в
нужную
минуту
все
друзья
с
врагами
вместе
Пусть
хотя
не
сли шко м
много,
но
считаются
с
тобой;
Ес ли
каждую
секунду
ты,
как
спринтера
уд ачу,
Ценишь,
жизни
невозвратной
понимая
быс трый
бег,
—
Вся
Земля
твоя
от ныне ,
все
земное
—
тоже,
значит,
Ты,
мой
сын ,
и-
сам
отныне
в
это м
мире
—
Человек.

с
армянского
АВЕТИК
И
САА КЯН
*
*
*
Погоди,
мое
сер дце,
быть
может,
рассвет
Разгорится
—
и
яр ко
по
ясному
след у
З аси яют
фиалки
и,
солнцу
вос ле д,
Над
проклятою
тьмою,
быть
может,
по беду
Ты
оде ржи шь
в
бо рьб е.
Не
смиряйся,
держись
До
по сл едн его
вздоха
надежды,
и,
может,
Горизонт
разойдется,
и
горькая
жизнь
Улыбнется...
К акая
змея
тебя
гл оже т?
Иль
т ебе
не
под
си лу
сомненье
твое
И
жестокая
скука?
Иль
яз ва
измены
Отравила
священной
любви
бытие?
...Что
ж!
Страдай
и
н ад ей ся...
***
Хочешь
—
я
росою
в
очи
Пр осв ерк аю
ярче
гро з?
Проб егу
дыханьем
ночи
По
копне
твоих
волос?
Хочешь
—
вспыхну
сердца
рядом
Роз ой
в
царственном
венц е,
Солнца
утреннего
взглядом
Заиграю
на
л ице?
Хочешь
—
дер ево м
и
тенью
Ст ану
и
среди
ветвей
Дам
укрытье
вдохновенью
Пти ц
над
го лово й
твоей?
Хочешь
—
бу ду
кем
угодно:
Тьмою
ночи,
светом
д ня,
И
ска ло й,
и
гладью
водной
—
Только
ты
люби
меня!
9

***
Мое
сердце
—
это
небо,
И
любая
жизнь
земная
В
нем
св ою
звезду
имеет,
Свой
пре сто л
имеет
в
нем.
Мое
сердце
—
это
небо,
Мое
сер дце
дарит
щедро:
Аромат
—
цветам
весенним,
Жизнь
—
безжизненной
пустыне
Обездоленного
сер д ца,
Юным
девушкам
—
лю бовь.
Мое
се рдце
—
это
небо.
***
Жизнь!
За
тебя
готовый
к
бою,
Стою
я
твердо,
как
скала.
Грохочет
гр ом
над
го ловою
—
С тою
я
твердо,
как
скала.
Бу шует
буря
подо
мною
—
Стою
я
т вер до,
как
скала.
Во лна
—
к
волне!
И
нет
подмоги
—
С тою
я
твердо,
как
скала.
Плыви
ко
м не!
Среди
тревоги
Стою
я
твердо,
как
скала.
Бросай
свой
якорь
мне
под
н оги
—
Стою
я
твердо,
как
скала!
***
Крепка
в
окне
решетка.
Через
ночную
тьму
Звезда
печали
крот ко
Глядит
в
мою
тюрьму.
И
плачут
мать
с
сестрою
В
отеческом
дому
Под
этою
звездою
По
се рдцу
моему.
40

***
Бойся
гл аз
чернее
ночи,
Глаз
т е мней,
чем
смертный
ч ас,
—
Ть ма
погибель
напророчит;
Опасайся
черных
глаз.
Че рный
взгляд
острей
кинжала
Заглянул
мне
в
душу
раз
—
И
душа
моя
п роп а ла...
Опасайся
черных
гла з,
й
й
й
У
лю дей
и
у
птн ц
ест ь
дру зья
до
поры.
Я
—
од ин,
и
бездомно
мое
бытие.
Боль
на
сердце
моем
т яжел ее
горы
И
тем нее
и
глубже
ущелий
ее.
Ты
сама
мне
сказа л а: «Уйди,
пропади!»
А
куда
я
пойду,
и
любя,
и
скорбя?
Эта
б оль
от
теб я.
Для
меня
впереди
Нет
от
боли
спасения,
кроме
те бя,
й
й
й
Хо лодн ый
ветер
желтым
ивам
Срыв а ет
праздничный
на ряд.
И
листья
под
его
порывом
На
зе млю
груст ную
летят.
И
только
ворон
в
го лой
кроне
Сидит,
как
черный
господин,
Да
я,
прижав
к
груди
л адон и,
На
вашу
дверь
гляж у
один.
&&&
Мне
снился
сон.
Во
сне
плыл а
Ночная
улица
рекою,
И
мат ь
моя
в
тол пе
была,
Как
те нь
с
про тя нут ой
рукою.
И

Она
брела,
стара,
слеп а,
В
оцепенении
глубоком
—
И
равнодушная
т олпа
Ее
толкала
ненароком.
И
плакал
я
во
сне
своем
И
на яву
—
неутолимо.
А
мы
спешим
с воим
пу тем
—
Куда?
Какого
горя
мим о ?..
***
Мне
снил о сь
море.
В
нежной
Лазури
ден ь
дрожал.
На
пол осе
прибрежной
Я
раненый
лежал.
Вздыхая,
море
млело
В
раздумии
своем,
Язвила
рана
тело
Из
глуби н ы
огнем.
И
светлый
голос
жиз ни
Ле тел
из -за
мор ей
От
бер ег ов
Отчизны,
От
Мате ри
моей.
**л
Луна,
как
л ебедь ,
стороной
Плывет
до рог ой
сон н ой.
Двор
как
колодец
под
луной
От
тишины
б ездо нно й.
Но
сердце
у
меня
в
груди
Тре в огой
неизменной
На
всю
вселенную
гудит,
Как
колокол
в селе нно й.
12

***
Род ин а!
Горы
твои
—
исполины
—
За
облаками
вс тре чают
р ассве т.
Р еки
журчат
и
смею тся
до л ины,
Но
для
дет ей
твоих
радос ти
не т.
Ро дина!
Если
б
владел
я
отныне
Тысячью
жизней
в
прид а чу
к
одной,
—
Тысячу
жизней,
как
высшей
святыне,
Отдал
бы
в
жертву
отчизне
родной.
Тысячу
жиз не й,
как
жерт ву ,
залогом
Жизни
прекрасных
тв оих
сыновей,
И
лишь
о дну
для
себя,
чтобы
в
строгом
Гимне
сопутствовать
славе
твоей.
И
восславлять
те бя
так
же,
как
вестник
Ю ной
весны
в
обновленном
краю
Славит
свободно
ликующей
песней
Солнце
любви
и
свободу
свою,
***
***
Мираж
воз ник
в
пустыне
дико й.
И
в
обр аз
жё нщ ины
о дин
Всей
безысходностью
великой
Ду ши
влюбился
бедуин.
Гордой
молодости
го ды
Пр оме ль кн ули,
как
звезда.
И
лю бовь
моей
с воб оды
С
ним и
скрылась
навсегда.
Не
оставили
на
камне
Камня
сл езы
от
пот ерь.
Плачь
не
плачь,
а
те
го да
мне
Не
ве рну ть
уже
те пе рь.
13

И
он
пошел
за
ней
по
черной
Пус тын е
страха
и
тоски
И
рухнул
под
колю ч ки
терна
На
р аск аленные
пески.
И
умер
в
жажде
ненапрасной
По
человеческой
весне,
И
об раз
же нщины
прекрасной,
Как
сон,
в
его
вит ает
сне.
***
***
Ви диш ь,
черный
орел,
гордый
горный
орел,
С
высоты
своего
наз нач ень я,
Как
тер з ает
закона
слепой
произвол
Мое
сер дце
в
пле ну
заточенья.
Мое
сердце
на
горн ых
вершинах,
Где
в
сплетении
мо лний
и
м глы
Дерзновенно
и
неустрашимо
С
ураганами
спорят
орлы.
Вы,
властители
жизни
и
смер т и,
Храбрецы
самого
мятежа,
Перед
вами,
склоняясь,
очертит
Славой
подвиги
ваш и
душа!
Вы
есть
дух
и
надежда
н ар ода.
И
с
оруж и ем
держит
рука
Твой
с ве тиль ник
го рящи й,
Свобо да,
Оз аря ющий
жиз нь
на
века.
П усть
на
зем лю
сойдут
ураганы,
Старой
скверны
развеют
туманы,
Разобьют
пал ача
реквизит.
И
д уша
над
п еч алью
на с илья
Вскинет
мыс ли
бессмер тны е
крылья
И,
как
м олни я,
зло
поразит.
14

Мысль
и
слово,
с во бодная
песня
любви
Опорочены
смехом
по р ока.
И
мечты
моей
крылья,
как
звезды
в
крови,
Сбиты
в
пра х
мановением
ока.
Растерзай
мою
грудь,
черный
горный
оре л,
Вырви
с ердце
и
с
ним
поднимися
В
синий
мир,
где
алмазный
заж ег
ореол
Млечный
Пут ь
пад
вершиной
Масиса«
Подними
мое
се рдце
и
мир
огляни,
Где
оно
бунтовало
до ныне.
И
на
сам ой
вершине
его
схорони,
На
великой
могучей
вершине.
***
Под
лаской
солнца
син яя
вода
Сверкает
в
море,
обнажив
глубины.
И
облаков
серебряных
гряда
Венчает
гор
хрустальные
вершины.
.
И
к ар аваны
милых
журавлей
Несут
весну.
И
от
родного
кл ика
Теп ло
земли
восходит
от
полей
И
зацветает
горная
гвоздика.
И
лес
звенит.
И
в
зелени
ветвей
В
истоме
сла дкой
замирает
птица.
И
сердце
зам ир ает
вместе
с
ней,
И
мечется,
чтоб
в
пес не
воплотиться.
И
я
лечу.
И,
с
ветром
на
ле ту
Невидимой
с оеди ненны й
тканью,
Я
растворяюсь
в
мире
и
цвету
С
могучим
дубом,
с
бабо чко й
и
ланью.
И
волны
моря,
сердцу
в
лад
звеня,
По ют
во
мне
живыми
голосами.
Всел енн ая
заполнила
меня,
И
я
един
с
землей
и
не бесами .
15

Весна
во
мне.
Я
радуюсь
опять
Ее
животворящему
приходу.
И
сам
благословляю,
словно
мать,
В ели кую
и
вечную
природу.
Л
**
Весна-к р асна
з елен ой
ранью
По
мягким
радугам
в
лугах,
Мир
овевая
лунной
тканью,
Прошла
с
фи алк ами
в
руках.
Она
достигла
тайной
ц ели
На
голубой
вершине
д ня.
Но
птицы
р ад остно
запели
Свой
ги мн
любви
не
для
меня.
Всем
жадным
сердцем
полным
пыла
Я
потянулся
на
огон ь
Ее
любви,
но
сер дце
б ыло
Пустым,
как
нищего
л адо нь.
★**
Заб ыт ый
всеми
х олм
в
пустынном
поле,
Безлюдие
и
тиш ина
кругом.
Кто
э тот
прах
здесь
схоронил
на
в оле?
Кто
плакал
здесь
на
камне
гробовом?
Век а
и дут
беззвучным
ш агом
мимо,
И
жаворонки
славят
торжество
Земной
весны.
Вок руг
необозримо
Цветут
пол я...
А
кто
любил
е го?..
Л
А
А
И
вот
я
изгнан
на
го да
От
своего
порога,
И
сам
не
в едаю,
к уда
Ве дет
ме ня
дорога.
16

Кому
скажу
св ою
беду,
Зе мли
бесправный
житель,
И
где ,
в
каком
кра ю
найду
Последнюю
обитель?
Тем но.
Заносит
мокрый
снег
По
прошлому
по ми нки.
И
нет
надежды
на
ночлег,
И
не
видать
тропинки.
И,
как
спасения
на мек,
В
холодной,
мглистой
д али
Не
светит
тусклый
огонек
Лампадою
п еч али.
Ли шь
только
ветер
и
пурга.
Метел ь
тос ки
и
боли.
...Я
не
желаю
для
вр ага
Такой
бездом но й
до ли.
***
Любимая!
Изгиб
твоих
бровей
—
Меч
палача
над
го лов ой
моей.
Мир
—
лж ивый
сон
—
и
су етен,
и
пуст.
Любимая!
Одна
мольба
в
груди:
Дай
мне
испить
твоих
прекрасных
уст
Прекрасное
в ино
и
—
голову
руби!
Любимая!
Изгиб
твоих
бровей
—
Меч
палача
над
гол овой
мо ей.
***
Бежит
во да.
Ручей
журч ит .
Там
и ва,
как
беда,
Молчит.
Мечта
не
ждет.
Пут ем
пр ост ым
17

Придет,
уйдет
И
—
с лед
простыл.
Лье т
слезы
ив а.
Мир
ж ес ток.
Игриво
Пенится
поток.
***
Обними.
И
тогда
Я
почувствую
вн овь,
Что
разлуки
г ода
Не
уб или
лю б овь.
Улыбнись.
И
на
миг
Засм еет ся
крутом
Мир,
как
звонкий
родник
За
родным
очагом.
Слово
молви.
И
кол ос
В
полях
зашумит,
И
том ит ельн ый
голос
В
ду ше
защемит.
Осторожно
по гл адь
По
моей
седине,
Чтоб ы
детство
опять
Воротилось
ко
мн е.
***
Осанка
эт ой
шеи
г олой
В
оправе
жемчуга
строга.
И,
как
по
мрамору
глаголы,
—
По
г ордой
шее
жемчуга.
Их
ту ск лый
свет,
их
бл еск
печальный
Не
из
глубин
седых
морей
—
Из
горьки х
с лез
первоначальной
Лю бви
и
нежности
моей.
18

л
*
Я
на
мосту
Риа ль то
встретил
Твой
тонкий
стан,
твой
легкий
ша г,
Ночной
поток
волос ,
как
ве тер
В
лиц о,
и
—
яхонты
в
ушах.
Два
черных
солнца
из-под
черных
Бровей.
Их
ра дость
и
п еч аль.
В
цветах
и
звездах
с
непокорных
Пле ч
ниспадающую
ша ль.
Два
наших
взгляда
—
пламя
в
пла мя
И
тен ь
сму ще нья,
и
за
ней
Све т
промелькнувшей
между
на ми
Улы бки
женственной
твоей.
Я
не
наи вен .
В
сердце
скрыто
См яте нье
опытом
тоски,
А
сер дце
юное
ра зби то
Так им
же
взглядом
на
кус ки.
АНИ1
1 Древняя столица Армении.
Здесь
предки
возводили
вв ысь
Седые
стены
в
дальней
рани,
Здесь
облекалась
плотью
мысль,
Явл яя
буду щег о
грани.
Ты
как
сокровище
Зе мли,
Как
беспокойный
дух
нар о да,
И
в
ис тори чес кой
дали
Тв оя
таинственна
при род а.
Приблизясь
к
твоему
столпу,
Я
наблюдаю
вещим
око м
Событий
пеструю
толпу
В
теч енье
времени
глубоком.
Надвинув
шлем,
готовясь
в
б ой,
Т очу
копье,
как
мне
сдается,
19

И
чутк о
слушаю
с
тобой
Призывный
голос
полководца.
Там
пле мя
лютое
и дет
Потопом
нов ых
поколений,
Уже
грозя
зажать
под
гнет
Твой
гордый
дух
и
светлый
гений
Их
тьма.
И
каждый
варвар
лих.
Их
кони
мчатся,
словно
птицы,
И
топчут
на
полях
твоих
Литое
золото
пшеницы.
Века
идут.
И
льется
кровь.
И,
подчиняясь
г орна
знаку,
Сраженный
ожива е т
вновь
И
поднимается
в
атаку.
А ни,
ты
видишь
страх
в
оча х,
И
тень
тре вож ную
с
рассвета,
И
затухающий
очаг
Огня
священного
обета.
Ты
—
наше
Зн амя
и
Алтарь.
И
наша
сила,
непокорна,
Ждет,
соб и раяс ь,
как
и
в ст арь,
Призывы
п рав е дного
горна.
В
Р АВ ЕННЕ
На
ве р шине
Арарата
в
снег
На
мгновенье
опустился
век
И
ушел.
Ос ветил а
молнии
струя
Ч и стого
алмаза
ос трия
И
ушл а.
Смертный
взгляд,
на полн енный
тоской,
Обращал
к
вершине
род
людской
И
ушел.
20

Тв ой
черед
на
тво й
ложится
путь:
На
вершину
гордую
взглянуть
—
И
пройти.
ДЫМ
ОТЕЧЕСТВА
Я
снова
на
зе мле
своей
родной.
И
снова
детским
наблю даю
взглядом
Свет
чистых
звезд
из
вечности.
И
рядом
Мир
чудом
предстает
передо
мно й.
Бежит,
журча
и
веселясь,
поток,
Как
старый
др уг
игры
и
удивленья,
Качая
на
зеркальности
дви жень я
Моей
судьбы
ликующий
цветок.
Щебечет
пт ица
в
сине й
тишине,
И
не
спеша,
под
бр емене м
заб оты,
Отец
мой
возвращается
с
работы
С
на де ждою
сво ей
наедине.
И
мил ый
голо с
входит
в
мой
покой.
Зовет
меня.
Пора
кон ча ть
забавы.
И
мать,
как
солнце
на
вершине
славы,
Меня
л ас кает
легкою
рукой.
Смеркается.
Над
старым
очагом
Дымок
струится,
как
душистый
ладан.
Беседуют
родные
чинно,
ладом,
И
я
др ем лю,
и
ск азки
спят
кругом.
И
кроме
света
это го
ог ня
В
пустынном
ми ре
горя
и
отра в ы,
—
Ни
же нщ ины
желанной
и
ни
сла вы,
Ни
золота
—
не
на до
для
меня.
Хо тел
бы
я
туда,
в
тепло
и
св ет
Начальных
дней,
ч тоб
увидать
от туда
В есь
мир
пр еоб разующе го
чуда
И
те х,
кого
ср еди
живу щи х
пет.
21

***
Тот
д уб,
что
станет
гро бом
мне
Прощанья
в
час
печальный,
Еще
ли ст вою
по
весне
Ликует
в
ро ще
дальней,
Но
ше лест ит
его
тоска
О
то м,
что
см ерть
моя
бли зк а.
ДЕТСТВО
Пылало
солнце.
Тенью
злаков
Играла
речка
—
р ад ость
всех.
И
красных
роз,
и
красных
маков
П ерел ивался
красный
смех.
Сливалось
жаворонка
пенье
С
призывным
ржа ние м
коней.
Кипело
зелени
цветенье,
И
крылья
ветра
бил ись
в
ней.
И
речка
обда в ала
те ло
Брызг
изумрудною
росой,
И
дет ст во
песней
отзвенело
Под
со лнцем
радости
босой.
22
***
Вс ей
бе сп реде л ьной
тяжестью
пространства
Вселенная
в
ко сми ческо й
глуш и
По
странному
закону
постоянства
Вис ит
на
волоске
мо ей
душ и.
***
С
друзьями
детских
игр
на
вольной
вол е
Под
с вет лым
небо м
беспечальных
дней
Мы,
деревянных
о сед лав
коней,
Безумно
м чали сь
че рез
гумна
в
поле,
К
далеким
странам
сказки
и
мечты,
В
прекрасные
кр ая
воображенья.

....Потом
я
видел
взлеты
и
крушенья,
Пересекал
границы
и
мосты,
Блеск
совершенства
в
чуждой
стороне
Завистливою
памятью
отметил,
Но
тех
миров,
тех
дивных
стран
не
встретил
Где
я
ск акал
на
сказочном
коне,
***
Всё
—
суета.
Всё
—
п роход ящ ий
со н.
И
свет
звезды
—
свет
гибели
мг нов енной.
И
человек
—
ничто.
Пылинка
в
мир е
он.
Но
бол ь
его
громаднее
вселен ной!

СИЛЬВА
КАПУТИКЯН
ИВА
Обожженную
иву
на
груде
камней
Я
увидела
в
жаркое
лето.
И
ду ша
моя
сразу
откликнулась
ей
Т ихой
песней
любви
и
привета.
И
сказал а
я
музе,
д ик тующей
стих,
Понимающей
доброе
братство:
«Лет уж сорок,
наверно,
в
капризах
тв оих
Я
никак
не
м огу
разобраться.
Ты
пл ыла
по
морям
и
летала
со
мной
Над
семи
континентами
света,
Над
лесами
и
джунглями
в
хол од
и
зпой,
Над
пустынями
мертвого
цвета,
Шла
по
гла дк ой
ра внине
осенних
ст епе й,
На
песок
океанов
ступала,
И
земле,
и
ликующей
жиз ни
на
ней
Удивлялась
со
мною
немало.
Но
ни
разу
в
ладонь
не
вл о жила
пер а,
Ок аз алась
на тур ой
строптивой.
Почему
же
ты
мне
приказала
вчера:
«Начинай!» перед дряхлою ивой» .
И
ответила
м уза : «Пора бы понять
И
тебе
за
нелегкие
год ы
То,
что
песне
от
века
д ано
поднимать
Волю
слабых
на
крыльях
свободы.
Что
могучему-лесу
от
песни
тво ей
—
Он
оставит
ее
без
ответа,
А
печальная
ива
за с охших
ветвей
Ждет
одна
вдохновенья
поэта».
24

СЛОВО
ПЕРЕД
КАЗНЬЮ
Памяти
Мисак а
Манушяна,
героя
французского
Сопротивления
Будет
неб о
без мо лв ным
и
гильза
пустой.
Будет
жизнь,
у
которой
не
буд ет
меня.
И
окончится
времени
ход
холостой
На
туманном
пороге
победного
дн я.
Я
лю блю
тебя,
Франция,
горькой
с удь бой
Сироты
и
скитальца
и,
с
песней
вдвоем.
Остаюсь,
как
положено
сыну,
с
тобой
Всею
верностью
в
рыцарском
сердце
твоем.
Я
лю блю
эту
з емлю
б еды
и
удач.
Желчной
злобы
в
душе
ни
к
кому
не
та я,
Да же
против
т ебя
не
им ею,
палач,
Ничего,
безутешна
пус т ыня
твоя.
Вы,
живые,
—
живите!
Светла
и
нежна
Вас
на
праздник
весна
позовет
в
зеленя.
Полюби,
ес ли
вс трет ишь,
другого,
жена,
И
бу дь
счастлива
в
этой
любви
за
меня .
Я
мечтал
быть
по этом .
Я
грезил
в
с вой
ср ок
Нянчить
сына
в
построенном
мно ю
дому.
.. .А
ост ав ил
тетрадь
незаконченных
с трок
Да
пропахшее
порохом
имя
в
дому.
Отв езите
в
Ар мен ию
эти
листки,
Эти
знаки
тоски,
и
мечты,
и
труд а.
Здравствуй,
Род ин а!
Вот
мы
и
стали
близки
В
эт ом
мире
с
тобою.
Прощай
навсегда!
ИР ОНИЧЕ СК ИЕ
СТИХИ
Свои
Достоинство
и
Честь
У
Возраста
—
по
чести.
В
его
распо р яж енье
есть
Сто
сп осо бов
для
мести.
25

О
Небо!
Укрепи
ст окра т
Мой
дух
в
бою
упорном,
Что б
этот
дьявол
мой
Закат
Не
сделал
смехотворным.
***
Любовь,
смятенье
и
тос ка
поте рь
—
Куда
вы
скрылись
из
живого
зданья
Моей
души,
где
через
окна
в
дверь
Мелькают
сквозняки
воспоминанья?
Л
мне
казалось
—
вы
в
моей
крови,
В
моей
душе
замкнулись
вечным
кругом.
В
усталый
день
без
гнева
и
любви
Мы
п опр ощалис ь
навсегда
друг
с
другом.
Я
как
бы
наблюдала
в
стороне
Безропотные
расставанья
эти.
И
не
верн ут ся
никогда
ко
мне
Моих
тревог,
моих
бесс онн иц
дети.
Что
ж!
Примирись.
Не
прячь
печаль
в
оча х.
Сама
себе
как
будто
незнакома,
Храни
одн а
еще
живой
очаг,
Давно
детьми
п оки нут ого
дома.
САД
КАМНЕЙ
Д.
Гранину
О
сад
камней,
о
сад
камней
В
заморском
городе
Киото
С
гр а нитной
памятью,
и
в
ней
Де рж ать
ме ня
тв оя
за бот а.
Твой
д ух,
тв оя
живая
те нь
Незабываемо
упр ям ы.
...Единственный
в
Киото
ден ь
Ушел
на
ст атуи
и
храмы.
26

День
сразу
высох
и
пропал
В
огн ях
вечерних
за
тол по ю,
И
ве чер
ру хну л,
как
обвал.
И
я
не
встретилась
с
тобою.
И
но чь
была.
И
в
той
но чи
Раздумьем
каж дого
мгновенья
Душа
моя
еще
кри чит
От
горькой
боли
сожаленья.
А
у тром
самолет!
Спеши!
Но
п рок
какой,
скажи
на
милость,
Что
м имо
гл аз
моей
д уши
Пр ошла
тв оя
неповторимость.
О
сад
камней,
о
сад
камней!
Все ,
что
я
видела
в
Киото,
Забылось
в
быстром
беге
дней,
Как
несущественное
что-то.
И
размышленья
о
тебе
Случайны
или
не
случайны,
Но
ты
живе шь
в
моей
судьбе
Вс ей
восхитительностью
тайны.

АМО
САГИЯН
*
*
*
К огда
я
гов о рю; «Армения»
—
Щеки
мои
начинают
гореть,
Но ги
мои
начинают
н еметь ,
Г убы
мои
расцветают
в
ог не
И
возвращается
юность
ко
мне ,
Слезы
в
мо их
закипают
очах,
Легкие
крылья
растут
на
пле чах,
Мир
моим
домом
становится
вновь,
Смерти
опять
не
боится
любовь.
Отчего
это
происходит?
Я
не
знаю,
Но
тол ько
так
я
и
здравствую.
*
*
*
Сны
че рез
все
потери
Сознанью
моему
Распах ив ают
двери
В
отечес ком
дому.
Там
мама
м есит
тесто,
Там
раск ален
тондир.
И
хлебом
по дне бесный
Благоухает
мир.
Я
вновь
себе
хоз яин ,
Раб
со вест и
своей.
Я
ею
ос язае м
И
верен
тол ько
ей.
28

И
вновь
я
сыт
дарами
Земного
бытия.
И
за
семью
горами
Погибель
с пит
м оя.
И
сны
цветные,
веря
Со знан ью
моему,
Расп ахив ают
дв ери
В
отеческом
дому.
*
*
*
Г оры
не
видно
в
туч е,
Растаяла
гора.
Томит
и
пар ит
кручи
Полдневная
жара.
Вода
шуршит
в
с оломе :
«Не торопись теперь.
В
твоем
отцовском
доме
Давно
забита
двер ь ».
ПОМОЩ НИК
Сестра
шиповник
спелый
рвет,
Я
у
нее
—
помощник.
О тец
идет
на
обмолот,
И
я
за
ним
—
помощник.
Ма ть
—
за
мукою
на
порог.
Я
вместе
с
ней
—
помощник.
Готовит
ба бушк а
пирог.
Я
у
нее
—
помощник.
У
все й
деревни
на
виду
Я
всем
во
в сем
помощник.
В
дни
похорон
и
им енин
Мне
до рог
каждый.
Я
о дин
Во
всех
делах
по мо щник.
Но
кто
ж
порадует
меня
В
пустом
дому
к
исходу
дня,
Где
у
п отухш его
огн я
Лишь
тольк о
я
—
помощник?
29

***
Я
в
детств о
впасть
опять
хочу.
В
окно
к
Газбелу
постучу.
Ночь
приглашу
к
себе
в
кровать
Оде ж дой
бог а
поиграть.
Засну.
Во
сне
найду
косу,
Скошу
на
не бе
полосу
И
в
м олотилк у
на
кругу
Се дое
облако
впрягу.
И
ветром
горным,
как
прутом,
Чу ть
подгоню
его
потом.
З атем
на
Мле чн ый
Путь
зайду,
По ярче
выберу
звезду
И
принесу
ее
с
лун ой
В
рассветный
час
к
себе
домой.
***
Там
в
тишине
кричит
т ропа
глухая.
Молчит
поток,
срываясь
с
высоты.
Там
бабо ч ки
цветут,
благоухая.
Там
бабочками
кружатся
цветы.
Там
т ени
задыхаются
на
зное.
Там
топ оля
на
холоду
др ожа т.
Ж ивые
—
разлетелись.
А
пустое
Гнездовье
—
не живые
сторожат.
***
Изношен
день.
Он
д ожил
до
конца.
Ну
что
ж!
Мир
пр аху
твоего
творца.
Спросить
бы
день
и
по лучи ть
ответ:
Ку да
и
кто
дневной
уносит
свет?
30

В
каком
ущелье
сто ль ко
голосов
День
п ряч ет,
за пи рая
на
засов,
Пока
летит
над
прахом
пр ошлы х
дн ей
Со
скал
в
ущелье
конница
т еней?
ПРИРОДА
И
вот
я
вст аю
на
колени,
Тебе
поклоняюсь,
лю бя.
Я
жажду
тв оих
повелений
И
милости
жду
от
тебя.
Избавь
же
меня
от
мученья
И
радостью,
жит ь
научи.
Дай
вечной
красе
удивиться,
Открой
отк ров ен ья
круги.
Как
мне
от
те бя
от де ли ться
И
с ли ться
с
то бой
—
пом ог и.
З астав ь
ме ня
веровать
чу ду
И
бедствия
делать
избавь .
Открой
мне
границы
запрета
Г розы
неразумных
стихий.
В сел енско ю
м узы кой
света
Пройди
по
пространствам
глухим.
И
все
полюса
воедино
Су дь бой
моей
жизни
с кр епи,
***
Ущ елье
прядет
из
тумана
печаль
По
всем
журавлям,
уле та ющим
вдаль.
Цветок
безымянный
укутался
в
тень,
И
в
черную
но чь
превращается
день.
Холодного
обла ка
белая
мгла
На
темя
в ысо кой
вершины
легла.
И
со лнце,
как
ч аша
с
багровым
вином,
В
по двале
заката
стоит
кверху
дном.
31

По
сочетанию
этих
пр име т,
Наверно,
уходит
великий
поэт.
***
—
Что
предпочтешь
ты,
если
зпаешь
точно,
Что
на
земле
и
небе
рая
нет?
Иль
преданность
о седлых
голубей
Свои м
гнездовьям,
или
аистиный
Весенний
и
осенний
перелет?
—
Я
предпочту
судьбу
реки.
Опа
Бежит
от
дома
к
морю,
к
океану,
К
волнующейся
вечности
воды...
Но,
убегая,
остается
дома.
***
Моя
душа
в
тяжел о м
сн е,
И
нет
мое й
печали
края ,
—
А
день
куп ает ся
в
весне,
Сам
со
своим
хвостом
играя.
***
Вершины
гор
еще
пок орны
сну,
И
снег
в
го рах
еще
не
пахнет
пр ель ю.
Не
ласточки
приносят
к
нам
весну
—
Весна
приносит
ласточек
к
ущелью.
В
горах
грох очут
реки.
Синь
ясна.
Трава
лучами
потянулась
к
зною.
Не
с
ласточками
к
нам
спеш ит
ве сна,
А
ласточки
торопятся
с
весною.
Ныряют
ласточки
в
голубизну,
Нод
рад угой
м елька ют
нав есно ю.
Не
ласточки
приводят
к
нам
вес ну,
А
следом
прилетают
за
весною.
32

л
**
П еще ры...
Пещеры
готовы
в
любую
минуту
Дат ь
раненой
птице
пр иют
И
по кой
исцеленья.
П еще ры...
Пещеры,
от
холода
т реск ая сь,
плачут
И
тихо
на
стон
отвечают
Сочувс тв и я
стоном.
Пещеры
На
боль
о блако в
отзываются
вздохом.
И
жалобы
ветра,
И
шелест
о сенне го
леса,
И
крик
один око й
кос ули
Г лубоки е
слышат
п ещер ы.
И
зависть
к
пещерам
Мне
душу
в олн ует
порою.
***
Новорожденный
солн ца
свет,
летящий
в
глубь
ущелья,
И
умирающая
тьм а,
бегущая
по
лугу,
Встречаясь,
слышат
детский
смех
беспечного
ве с елья.
Узнать
бы:
что
они
о
нас
пе ред ают
друг
другу?
Свет
ум и рающе го
дня,
скользящий
вве рх
по
скл ону ,
И
страх
новорожденной
тьмы,
б ег ущей
по
отрогу,
Встречаясь,
слышат
тиш ину
и
вздо х,
подобный
стону.
Что
гов орят
они
о
на с,
известно
тол ько
богу,
***
Я
должен
верить
мудрости
зерна:
Его
погибель
кормит
мир
живущий.
Наград
не
получая
с
жиз ни
сущей,
Я
должен
верить
мудрости
зерна.
Моя
душа
его
судьбе
верна,
Судьбой
благословляема
гряд уще й.
Я
должен
верить
мудрости
зерна:
Его
поги бе ль
кормит
мир
жив ущ ий.
2М.
Дудин ,
т.3
33

***
Там
облака
как
ку по ла,
Там
скалы
как
ко локо ла.
Там
эхо
чистых
родников
Звучит,
как
музыка
веко в.
Там
ли ца
каменные
гор
На
голубой
глядят
простор.
Там
от
дыхания
богов
Сте каю т
с лезы
со
снегов.
Когд а
моя
земная
мысль
Лети т
в
за облачн ую
высь,
В
д уше
моей
си яет
свет
И
в
м ире
ненависти
нет»
***
Луна .
Не
спится.
Встану
и
пойду,
Рассею
надоевшие
заб от ы.
И
те нь
моя
у
ми ра
на
виду
Земных
дорог
обн имет
повороты
И
на
лун е
уснувшие
поля.
И,
жажду
откровенья
утоля,
Я
н овой
песней
за тоск ую
см ерт но
И,
в
песне
во сславл яя
бытие,
На
кре пос тн ой
стене
Ворот на бе рда
Орлиным
когтем
напишу
ее.
л
**
Ах,
молодость!
Ты,
как
река
Араз,
Нахлынула
и
заблудилась
гд е-т о,
Ушла ,
как
со н,
из
у ди вле нных
глаз
В
еще
туманной
тишине
рассвета.
■34

А
что
потом?
Живой
п оток
ус ох,
Захваченный
заманчивою
целью.
И
сам
я
и зме льчи лся,
как
пес ок
Столетий
по
безводному
ущелью.
«**
Ты
камни
кл ал
в
фундамент
мира
И
с
горьки м
роком
в
битвах
креп.
Ты
выпек
в
пропасти
т онд ира
Своей
су дьбы
упрямый
хлеб.
Ты
своему
младенцу
камень
Кротил
в
п охлебк у
по
утрам.
И
он
тя желы ми
руками
Сложил
из
камня
гордый
храм.
Тв оей
судьбы
век а
и
миги
На
пр азд ник
мир а
и
на
суд
Искусства
каменные
кн иги
Столетьям
буд ущ им
несут.
СЕРДЦЕ
Ты
мерзнешь,
сл або е,
как
пре ж де,
От
взгляда,
брошенного
вспять,
И,
малой
верное
надежде,
Восп ламеняеш ь ся
опя ть.
И,
ошарашенное
ложью,
В
смертельной
маеш ь ся
тоске.
И
страх
тебя
пронзает
дрожью
От
гибели
на
волоске.
Будь
ты
железным,
зо лот ою
Бы ла
б
дорога
к
н ебеса м.
Но
как
бы
мы
тогда
с
тобою
Земным
дивились
ч уд есам?
35

л
**
Тоскуют
ио
моим
но гам
Отцовские
тропинки
И
по
мо им
рукам
—
цветы
На
материнском
поле.
Т оск уют
по
мо им
уша м
Птиц
голоса
в
ущелье.
По
песням
юности
мо ей
Т ос куют
птицы
в
небе.
Я
утолю
тоску
твою,
Тоскующее
сер дц е.
Я
осторожно
соберу
Их
слезы
и
улыбки
И
пр ило жу
к
твоим
давно
Кров от очащи м
ранам.
И
ты,
почувствовав
св ое
Вы зд оров ле нье,
сразу
Пошле шь
воздушный
п оц елуй
Вершинам
и
ущельям.
Ты
повернешься.
Поспешишь
К
тем
н е оглядн ым
далям,
Где
стосковались
по
тебе,
Как
ты
по
ним
тоскуешь.
л
**
Я
пер епут ал
д ень
и
ночь,
Закат
с
рассветом.
И
мне
уже
никто
помочь
Не
в
силах
в
эт ом.
Я
узн ав ал
твои
сл еды
Везде
и
сразу,
Не
доверял
своей
беды
Чужому
глазу.
36

Я
сам
тер ялс я
и
терял
Везде
и
всюду
И
сон
и
явь
—
материал,
Пригодный
чуду.
Я
ле чь
дорожным
камнем
мог
Тебе
под
но ги,
Чт обы
подняться,
словно
бог
Свое й
тревоги.
А
ты
—
как
храм.
Ты
—
как
кинжал
В
люб ви
и
с трахе .
...Я
впереди
себя
б ежал
Ягненком
к
пла хе.
***
Ты
да
я
да
ве чер
п оз дний.
Б ерег
моря.
Я
и
ты.
Может,
чувств
лиш илис ь
звезды
От
боязни
выс от ы?
И
уп али
звезды
в
море.
Звезды
в
м оре
не
по йма ть.
Гор е
это
иль
не
горе,
Нам
с
тобою
не
п он ять.
Может,
с
на ми
шутят
зв езд ы?
Может,
да,
а
может,
нет.
Может,
в
этот
вечер
поз дн ий
Нам
опасен
звездный
свет.
КАК
ТУЧА
Я,
как
туча ,
стоял,
опираясь
плечом
На
вершину
з ао блачн ой
кручи.
Я
че рн ел,
и
бледнел,
и
клубился
ключом
—
Повторял
тр анс фо рма ции
тучи.
37

Я
гремел,
разры в ая
о
камни
бока,
Распадался
на
клочья,
б есцель но
Сыпал
мо лнии,
вновь
собирался
—
до ка
Не
устал,
словно
туча,
смертельно,
***
Уйти
бы
мне,
уйти
бы
мне,
Спалить
бы
пам ять
на
огне,
Избавиться
от
фа льши .
У йти
бы
в
море,
как
река,
И
раствориться
на
века
От
гла з
тв оих
п ода льше.
И
та м,
в
глубинах
горьких
во д,
Забыть
всю
жизнь
свою,
свой
р од,
И
в ст речи,
и
разлуки.
...Но
в
некий
час,
почуяв
страсть,
Суметь
себя
тебе
украсть
И
выдать
на
поруки.
**ж
Со
дня
рожденья
моего
И
до
рожденья
моего
Сколько
пришло
и
уш ло
человеческих
судеб
—
Никто
не
знает.
Если
мне
взя ть
и
сложить
Все
эти
судьбы
в мест е,
Получится
пят ь
тысяч
вечностей.
Это
и
есть
моя
жизнь.
А
я
еще
ворчу,
Что
мало
прожил
и
ничего
не
видел.
**
*
Левону
Мкртчяну
Мне
часто
ка же тся,
что
я
Жиз нь
п рои грал
свою.
Все
дни
38

Сво и
пустил
на
ветер,
а
лю бовь
Отдал
бы стр оте к ущему
потоку.
Я
точ но
знаю :
горсть
моя
пуста,
Но
сер дце
не
ску дее т,
слава
богу.
И
все-таки
мне
ка же тся,
что
я
Жиз нь
проиграл
сво ю.
Когда
Я
дрался
—
дрался
от
души,
А
если
что-нпбудь
дарил
—
Дарил
от
сер дца .
И
все-таки
мне
ка же тся,
что
я
Жизнь
проиграл
свою.
Все
дни
Св ои
пустил
на
ветер,
а
любовь
Отдал
быстротекущему
потоку.
*
**
Я
не
боюсь
того,
что
меня
не
будет.
Я
не
бо юсь
своей
см ерт и.
Но
у
меня
дрожат
колени:
Я
бо юсь
см ерти
всего
бессмертного
мир а
Нашей
населенной
г е ниями
планеты,
К
сожалению,
такой
жалкой
и
бе ссил ь ной.
*
*
*
На
в с трече
судеб
откровенью
с трас тей
В
железе
и
скорости
тесно.
Б аза ром
шумит
наступающий
ден ь,
И
старая
память
в
обгон
новостей
Уводит
мою
одинокую
тень
—
Куда?
Сатане
неи звес тно .
***
Всёлеипая
не
знает
языка.
Сменяются
народы
и
века,
39

У
каменного
эпоса
времен
Не
разгадаешь
прошлого
времен.
Не
прочитаешь
тайну
до
по ры
Над гроб ия
заоблачной
горы.
Но
в
легендарном
прошлом
и
теперь
Вселенная
не
ведает
потерь.
И
та йный
эп ос
музыки
вр ем ен,
Звучащий
в
нас,
не
будет
заменен,
й
**
Миры
из
мир а
ис чез ают
в
мире,
Но
мир
живет
и
д елает ся
шире.
Чт об
из бежат ь
гряд ущего
крушенья,
Из
пепла
поднимается
опять,
П реобра зи в
восторги
разрушенья
В
с ладч айше е
м уче нье
созидать.
Чт об
жиз нь
твою
обиды
и
поте ри
Не
ра зъ едал и,
сил ы
не
жалей:
Всей
го ре чью
в
г ряд ущее
поверив,
Мученьем
созиданья
за боле й.
*йЙ
В
мой
век
космических
полетов
Я
—
словно
всадник
без
коня.
Од ин
блуждаю
в
бездне
дня
В
мой
век
кос мич ески х
полетов.
Куда,
по
выкладке
расчетов,
Он
должен
вывести
меня ?
В
мой
век
космических
полетов
Я
—
словно
всадник
без
кон я.
Й
Й
*
Хотел
бы
я
к
Салвард-горе
сходить,
Полюбоваться
на
ее
вершину,
40

И
перед
нею
голову
склонить,
И
позабыть
усталости
причину.
И
все
с вои
безгрешные
гре хи
Оплакать
там,
и
отряхнуть
тревоги,
У
родн и ка
в
тени
густой
ольхи
Омыть
с вои
нат р уж енные
но ги.
И
вно вь
душой
для
рад ост и
п розрет ь,
И
птиц
надежды
выпустить
из
мрака,
И
хоть
немного
сердце
отогреть
На
пламени
пылающего
мака.
***
***
Терпению
не
скажешь: «Пожалей»,
Терпенье
наседает
тяжелей
На
п лечи
на ши
вопреки
хотенью,
А
горы,
как
пророки
новых
д ней,
Все
еще
уч ат
разум
наш
терпенью..<
У тесы
и
скалы
с тоят
на
по стах
У
вечности,
словно
вопросы.
Я
—
трепет
и
дрож ь
на
холодных
устах,
На
ваших
уступах,
утесы.
Стоите
вы
в
позах
се дых
королей,
Б ека
не
меняетесь
в
лицах.
Я
—
ка пля
росы
на
изгибах
бровей,
На
ваших
гранитных
глазницах.
Содружество
ва ших
испытанных
пле ч
Века
без
уси лия
тащит.
И
в ам,
несгибаемым,
время
беречь,
Вы
—
вечны,
а
я
—
уходя щий .
Но
ес ли
у
вас
в
непо мер но й
да ли
Возникнет
тоска
к
непокою,
Зовите!
Я
вст ану
из
гре ш ной
земл и
Под
вашей
гранитной
пятою,
41

ftftft
Я
ухожу
из
возраста
любви,
И
гол ос
мой
—
как
из
г лубин
колодца,
Зови
его
теперь
иль
не
зов и
—
Не
возвратится
и
не
отз ов ется .
Как
сотрапезник
мудрости
зем ной,
Чьи
по мыс лы
свободны
и
нер о бки,
Я
привыкаю
к
музыке
иной,
Безумье
страсти
заключая
в
ско бки.
**Л
На
берегу
реки
Зор зоры
Мне
из
цветущей
мя ты
с тих
О
в сех
достоинствах
твоих
Собрать
бы
рад и
нас
двоих
На
берегу
ре ки
Зор зоры.
Уш едше й
юности
вослед
Сл ожи ть
бы
мне
на
склоне
лет
На
берегу
реки
Зорзоры ,
Как
песню,
мяты
милой
цве т
—
Твоей
су дьбе
живой
прпвет
От
берегов
реки
Зорз оры.
ft*it
Я
снег
увидел
на
вершине
—
И
мой
обрадовался
в з гляд.
Цве ты
в
лугах
ко
мне
спешили,
И
я
заплакал
нев поп ад.
Играл
руче й
на
зво нк ом
зпое.
Над
ним,
з апря т анное
в
т ень,
Увидел
я
гнездо
пуст о е.
И
—
по тем пел
прекрасный
день.
42

***
Беспутный
ветер
в олочи ть ся
рад
За
осенью
и
за
ее
п од олом
Там,
где
кусты
шиповника
по
долам,
Как
янт ар ем
осыпаны,
горят.
И
ес ли
тень
от
облака
кус ты
Шиповника
пылающего
м имо
Не
обой д ет,
беда
непоправима:
Они
в
кольце,
и
—
с ожже ны
мосты.
Тата рни к
обнажает
острия
Взъерошенной
и
яростной
отваги
Поосторожней!
Кончик
каждой
шпаги
На
верной
службе
у
небытия.
Не
с лушаю т
д ерев ья
и
кусты
Напутствия
утесов
патриарших:
«Вы равнодушны к откровенью старших,
Л
с
ветром
д ове ри тельно
просты.
Остерегайтесь!
Этот
об орм от
Завистлив
и
не благод аре н.
Вы
—
на
сносях.
Он
—
от родясь
бесплоден
И
в аше
дос тоян ье
оборвет.
Он,
словно
беспощадный
печенег,
Сочтет
свое
беспу т ст во
за
обычай
И
улетит
с
прекрасною
добычей
За
горы
на
неве домый
ночлег».
Л
А
*
Подходит
осень
к
перемене.
На
тонкой
плоскости
вод ы
В
ее
холодной
белой
пене
Горят
шиповника
плоды.
Гор ит
любовь
оби д
и
тягот,
Которую
через
года
Ко
мне
в
свеченье
поздних
ягод
Несет
осенняя
вода..
43

***
Прочтут
осеннему
туману
Стихи
Терьяна
тополя.
И
песня
горлицы
пол я
Отдаст
ос еннем у
тум а ну.
Я
погреб
открывать
не
стану,
Той
песней
д ушу
ут оля.
Прочтут
осеннему
туману
Стихи
Те рь яна
топ ол я.
ВО ЛНА
Огромного
неба
и
солнца
полна,
На
гор ы
из
моря
выходит
волна.
Утес
накрывает
до
самых
бровей
И
падает
в
пропасть
на
груды
камней.
К рич ит,
и
грохочет,
и
просит
помочь,
Ст иха ет
и
м едлен но
ка тится
прочь,
Дробится,
танцует,
смеясь
надо
мной,
Потом
поднимается
с
новой
вол но й.
Опять
пропадает
у
гребн ей
в
кр угу.
И
я
за
в олной
уследить
не
могу,
Во лна
зат их ает
у
м оря
в
плену,
И
старое
м оре
глотает
волну,
Как
радости
юной
глубок ий
глот ок .
А
новые
волны
грохочут
у
но г.
***
От
глухого
взрыва
тучи
В
полудреме,
в
по лу сне
Сам
себе,
на
всякий
случай,
Улыбнулся
б елый
сне г.
44

И,
почувствовав
тревогу,
Просыпаясь
навсегда,
З аст ру илась
понемногу
И
—
с
ума
сошла
вода.
Как
ст рем ит ельн ое
время,
Хл ынул
яростный
поток.
Взорвалось
в
глубинах
семя,
И
проклюнулся
росток.
От
глухого
взрыва
туч и
Чуть
качнулись
дерева,
И
от
р адо сти
летучей
Закружилась
голова,
И
со
сказки,
и
с
поверья
Взрывом
сорвана
пе чат ь.
Все
исполнено
доверья
—
Время
пе ть,
а
не
м олча ть
Рад и
этой
жи зни,
рад и
Трепета
ее
кругом
Я
п ишу
в
свои
тетради
То,
что
мне
диктует
гром.
45
***
Ручей
улыбался.
Ручей
был
нич ей.
Ручей
без
назв ань я,
Без
русл а
ручей.
Седой,
но
не
ста ры й.
Ручей
без
угла.
Гл аза
у
руч ья
Не
туманила
мгла.
Ручей
без
терпенья.
Ручей
без
оков.
Он
нес
отраженья
Седых
облаков.
Никем
не
о биж ен,
Ничем
не
храним.
И
птицы,
как
тени,
Ско льзи ли
над
ним.

Р ека
повстречалась
Руч ью
на
п ути.
Р учью
за хоте лось
Реку
пе рейти .
Ручей
улы ба лся,
Ручей
был
нич ей.
...Река
унесла
безымянный
ручей.
***
***
С
кустов
шиповника
плоды
Стекают
каплями
воды
Р учью
на
спин у.
Наверно,
этот
лес,
и
ск алы,
И
мха
зел еног о
кло ки,
И
к амня
дикого
завалы,
И
ру сло
высохшей
р еки,
И
кле н
над
липою
в
печали
—
Для
нас
имели
б
интерес...
Но,
может,
мы
друг им и
стали
Или
в
другой
попали
лес.
***
На
о блаке
угас
последний
лу ч,
И
облако
обрушилось
в
долину.
Сбли жа ются
вершины
темных
круч,
И
со нный
ветер
падает
на
спину .
Все
затихает
ме дленн о
кругом
У
материнской
вечности
в
охвате,
И
только
эхо
прев ращ ает
в
гром
Журчание
воды
на
перекате.
Земные
те ни
вместе
поднялись
На
гребни
гор,
как
д очери
п еч али.
А
неб еса,
спустившиеся
вниз,
Восторгом
счастья
зем лю
увенчали.
46

Ру чей
с
карниза
на
карниз
Уносит
красный
трепет
вниз
С
горы
в
д олин у.
Его
струя
свежа,
добра,
Бл естит
отливом
с ер ебра
И
стали
стылой.
Руч ей
из
ка мня
был
рож ден
И
сам
собой
освобожден,
Своею
сил ой.
Ручей
бежит.
Ручей
поет.
Ручей
пу с кается
в
полет
И
камни
сносит.
Летит
с
карниза
на
карниз.
Мою
любовь
уносит
вниз,
Унос ит
осень.
**й
Что
хочет
этот
в е тер- вор,
Взбесившийся,
как
пес?
Куда
он
о сени
ковер,
Перемахнув
через
забор,
При
свете
дня
у нес?
В
моем
сад у
в
сре ди не
дня
Он
рве т
последний
лист.
Че го
оп
хочет
от
меня,
Задира
и
а рти ст?
Он
основательно
подряд
Пр одул
ве сь
мир
до
зве зд,
Последний
о сени
наряд
С ебе
надев
на
хвост.
Чего
он
хочет
от
меня,
Что
над об но
ему?
Уже
ни
дыма,
ни
огня
Нет
у
меня
в
дому,
47

И
ласточка
моя
давно,
Ни
с вет
и
ни
заря,
Ост ави в
пе рыш ко
одно,
Ум ча лась
за
моря.
Пус ть
этот
ветер-обормот,
Бессовестный
и
злой,
Тепер ь
с ебе
его
бер ет
И
—
с
гл аз
мо их
долой!
й
й
й
Тропинка
в
поисках
воды
Св ой
проложила
с лед
Сквозь
горы
г оря
и
бе ды
До
речки
Лорагет.
Потом,
узнав
мои
следы,
Мне
свой
от к рыла
след
До
удивительной
во ды
На
речк е
Лора ге т.
И,
неотложные
дела
Оставив
вдалеке,
Она
вел а
меня,
вела
И
пр иве ла
к
р еке.
В
пригоршнях
подала
воды
Из
речки
Лорагет
—
И
ничего
за
все
т руды
Не
требовала.
Нет!
Й
Й
Й
Лу чи
лишились
чувства.
В
чаш е
Свежо.
С ебя
разгоряча,
Тень
муравья
ку да -то
тащит
Хвост,
отлетевший
от
луча.
В
тени
деревьев
без
опоры
Скользят
последние
лучи.
48

Го ра
в
г орах
рождает
горы,
И
горы
движутся
в
ночи.
*А#
Пусть
в
неб е
царствует
оре л,
Обозревая
с
не ба
землю,
—
Я
песне
жаворонка
внем лю,
Пусть
в
небе
царствует
оре л.
Орлу
п олож ен
оре ол
И
это
гордое
паренье.
Пусть
в
не бе
царствует
о рел
И
льется
жаворонка
пенье.
ААД
Глаза
пе щер
с
глазницами
без
век
Глядят
изустной
в ечн ости
глазами.
И
волны
мут ных
и
прозрачных
рек
Те кут
изустной
в ечн ости
словами.
Ущелий
бесконечных
череда
Лежит
из уст ной
вечности
картиной.
Ве лик их
в ойн
великая
беда
Ес ть
грех
все
той
же
вечности
единой.
А
А
А
Свежеет.
К
закату
склоняется
ден ь.
И
дуб
од ино кий
с
крутого
уте са
Вполглаза
в
ущелье
тревожно
и
кос о
Глядит
на
св ою
непомерную
тень.
Он
в идит
на
со бст вен ном
т еле
пятно
Дупла,
а
потом,
цепенея
от
страха,
Вс ей
тяжестью
падает
гулко,
с
р азм аха
С
высокой
вершины
ущелью
на
дно .
Он
рухнул
—
и
собственной
тени
подол
Накрыл
его
прошлое
саваном
черным.
49

И
ветер,
сте кая
по
ск лон ам
нагорным,
Последние
тени,
как
листья,
по дмел.
И
лес
п рогуд ел
от
вершин
до
ко р ней,
И
гордые
горы
вздохнули
ус та ло,
И
вз дрогн ул о
черное
небо
теней
И
в
темное
море
раздумий
упало.
***
Невидящим
глазам
безразлично,
Что
в
потоке
сл ез
водопада
Одной
рад угой
стало
мен ьш е.
Бушующим
моря м
незачем
волноваться
О
то м,
что
в
маленькой
стра н е,
Заброшенной
высоко
в
горы,
Одна
речка
иссякла.
Ко гда
мы
отдаем
пр ах
человека
земле
—■
На
одну
горс ть
земли
земля
становится
б оль ше,
Но
где-то
в
мире
что-то
убывает
такое,
.Чего
будет
недоставать
вечно.
***
Гора
в
объятиях
горы .
Ущ елье
спит
в
уще лье.
Следы
чудовищной
и гры
—
Камней
к олов раще нье .
Откос
ложится
на
отк ос,
Как
каменная
шкура.
И
над
откосами
утес
Возносится
понуро.
Его
замшелый
па нцир ь
груб,
Сползает
по
карпизу.
Дуб
на
вершине
словно
чуб,
И
—
ежевика
снизу.
50

Стоит
утес.
Молчит
утес,
Тяжелый
лоб
нахмуря.
Он
в
каменную
лаву
врос,
Как
к амен ная
буря.
Он
вдаль
пыт ает ся
шагнуть,
В
да ле кую
до рогу.
Он
клонит
голову
на
груд ь
И
опускает
ногу.
Стоит
у
без дны
на
краю,
Обдумывая
действо,
И
смотрит
на
семью
св ою,
На
гордых
гор
семейство.
На
мир ,
п рогрет ый
со лнцем
ве сь,
На
об лак а,
на
рек и,
На
землю,
что
был а
и
есть
Арменией
в о веки.
***
***
Ах,
ущелья
мои
—
ко л ыбель
Мо его
нез абыт ог о
детств а.
Я
душою
ре бен ка
досель
Ощущаю
ущелий
соседство,
С ловно
клад бищ е
прожитых
дней.
Е сть
ли
ч то -ниб удь
в
мир е
родней
В ас,
ущелья
мои?!
Вы
—
приют
Дням,
которые
завтра
придут.
Когда
тебе
цел ят ся
в
спину ,
Твоя
осторожность
не
имее т
с мысла
К огда
дер ево
оценивают
по
вы сот е,
Его
тол щин а
не
имеет
смысла.
И
есл и
в
пашем
грешном
мире,
Давным-давно
сбившемся
с
пути,
Так
много
мудрецов
—
Быть
му дре цом
не
имеет
смыс ла.
51

И
опять,
словно
солнцем
ущелье,
Озарится
мое
бытие,
И
на пол нитс я
новою
цел ью
Жадной
рад ос ти
сер дце
мое.
Л
**
Волчица,
что
ли,
ощенилась?
Сквозь
солнце
—
лив е нь.
Как
немилость,
По токи
взбалмошной
во ды
Сбивают
с
яблони
плоды,
Еще
не
зре лые .
И
совесть
Свою
развертывает
повесть,
И
пресловутая
тос ка
Укорам
со вест и
бли зк а,
И
па
себя
в
д уше
до сада ,
И
слезы
душу
мне
щемят.
В
душе
туман...
Волчица
ра да,
Вол чи ца
пестует
щенят.
**#
Что
я
принес
с
гор?
Полную
пазуху
теплых
с лов
И
па
плечах
целое
не бо;
Грудь,
наполненную
верой
в
эту
землю,
Грусть
по
утратам;
И
.
целое
сердце
совести,
И
лицо,
способное
краснеть,
И
живую
душу
сво ю;
Я
принес
чес ть
до ма
И
мудрость
рода;
И
еще
я
принес
глаза,
А
в
них
—
жнивье
и
пашню,
Сад
и
полдень,
И
за ход
со лнц а;
И
еще
я
принес
уши ,
Полные
молитв
И
пт ичь его
щ ебет ань я;
52

Рот,
наполненный
Музыкой
первозданных
го воров,
Пересыпанных
Грубоватой,
первозданной
нежностью;
И
еще
я
прин ес
П окорн ость
И
раскаяние.
*
*
*
Шиповник,
рд ея
у
до роги ,
Глядит
на
голые
поля,
Где
с таи
пт иц
полны
т рев оги
И
ск орбен
гол ос
журавля.
Где
в
тростнике
сухие
звуки
—
Как
о
погибели
намек
И
где
га зе лью
о
разлуке
Довольствуется
руч ее к.
53

BAAH ТЕРЬЯН
СТРАНА
НАИРИ
***
Я
словно
сын
Лаэр та
или
Улисс,
и
зла я
пыль
и
соль
Моих
дорог
скрывать
не
в
си ле
Мото,
для
всех
чужую,
бо ль.
Мои
ст опы
в
дорож ном
пра хе
Несут
мой
дух
сквозь
горьк ий
дым
К
родным
камням,
застывшим
в
стр ах е,
И
к
эти м
хижи нам
родным.
Какие
мне
сирены
пели!
Как
были
песни
хороши!
Но
эти
песни
не
сумели
Смутить
зе рно
моей
ду ши.
Сквозь
бл еск
торж ес тв
и
вой
метельный,
Через
тоску
чужих
ар ен
Мне
голос
песни
кол ыбе льн ой
Был
сла ще
голоса
сирен.
И
во т,
скиталец
неизвестный,
Как
те нь
из
сумрака
т еней,
Я
возвращаюсь
к
эт ой
п есне.
Пою
и
плачу
вместе
с
ней.
**.*
Печальны
на ши
песни.
Горек
Их
безутешно
грустный
гне т.
Чуж ой
беды
чужой
ис торик
Их
скорбной
сути
не
по йме т.
Но
та
га рм ония
печали
Сердцам
растерзанным
сродни.
54

Она
пришла
из
дальней
дал и
В еков
в
сегодняшние
дни.
Я
вижу
в
пепле
наш и
села
И
серый
пепе л
смуглых
р ук,
На род
под
вл ас тью
произвола
В
оцепененье
вечных
му к.
Пусть
песни
до ли
безысходной
Звучат
в
душ е
моей
опять.
Душе
чуж ой,
душ е
холо дн ой
Их
скорбной
сути
не
по ня ть.
*
*
Л
С
какой
тоской,
с
какою
цель ю,
С
какой
тревогой
—
не
пон ят ь,
Зд есь
над
мо ею
ко лыбел ью
Свой
страх
выплакивала
мать.
Наш
дом
—
и
гл ух
и
не м.
И
в
мире
Глухая
ночь.
Немая
мгла.
И
вековой
бе дой
Напри
Рыдают
все
колокола.
***
На
родине
моей
в
крови
Ночь
зад ых ает ся
глухая
Там,
где
над
пес ней
о
любви
Склонялись
розы,
полыхая.
Там
сл овно
сабля
каждый
взгляд,
И
мысль
под
взглядом
сл овно
рана,
Там
труп ы
голые
глядят
В
пространство
мертвого
тумана.
Туда,
где
ра дость
жи зни
п ела,
Где
жизнь
не
ведала
предела,
Ворв а лись
злые
времена.
И
древняя
душа
Наири
Цве тк ом
пон и кла
в
это м
мире,
Бессильна
и
осквернена,
55

***
Вернуть
утраченное
ярк о
Воспоминанию
дано.
Опять
твоя
стрекочет
прялка
И
крутится
веретено.
И
бес коне чно
длится
сказка,
И
беско неч но
вьется
нить.
Прекрасна
душ
живая
связка.
Ее
нельзя
разъединить.
Как
нить,
твой
чис тый
голо с
то но
Другого
нет
ему
взамен.
Ия
—
в
р аю,
я
вно вь
ребенок
В
жи вом
тепле
твоих
колен.
Мелька ю т
медленные
спицы.
В
глазах
—
туман,
в
окне
—
темно.
Погасло
солнце.
Вечность
длится,
И
крутится
веретено.
А
Л
А
Ты
не
кичлива,
не
гор да
По знань я
дре вн ей
далью.
Ты
горькой
мудростью
мудра
И
жгучею
печалью.
Л
я
люблю
те бя,
люблю
В сей
чистотою
чести.
И
я
судьбу
сво ю
терплю
С
т^оей
с уд ьбою
в мест е.
Ты
мне
не
закрывала
свет
Своею
сла вой
древней,
И
для
меня
на
свете
нет
Твоей
ду ши
напевней.
Мне
мил
тв ой
ми р,
и
ветхий
кров.
И
ст арая
дорога,
И
грустный
з вон
колоколов,
И
тусклый
св ет
с
порога.
56

ВЯЧЕСЛАВУ
ИВАНОВУ
(Акростих)
Вручая
пламенные
розы,
Я
Вам
сей час
клянусь,
Поэт,
Что
Сада
жиз ни
больше
нет,
—
Есть
только
горе ,
кровь
и
слезы.
Сердца
св етл еют
от
любви.
Любовь
и
песня
лечат
боли.
А
зде сь
—
пустое
смерти
поле.
Вся
жиз нь
земли
моей
в
крови.
И
б еспощ ад но,
и
открыто
В
пес ок
времен
как
градом
вбита.
А
мир у,
что б
забыл
угрозы,
Недолгий
сро к
затишьем
дан.
О,
сколько...
сколько...
Сколько
ран
Вокруг...
кровавых,
словно
ро зы.
*й*
Не
будет
для
тебя
близка,
Как
некий
опыт,
Моя
н аир ская
то ска
И
жа лоб
ропот.
Про
нашу
боль
и
нашу
честь,
Про
муки
мертвых
Те бе
вовеки
не
прочесть
На
камнях
с те ртых.
И
кол окол ьн ый
перезвон
За
дальней
даль ю
Твоей
души
не
тронет
сон
Свое й
печалью.
И
на
пи ру,
наедине
С
веселой
чашей,
Ты
не
почувствуешь
в
вине
Вк ус
кро ви
наш ей.
57

***
Я
помню
осень
позднюю
И
первый
в здох
зимы.
Он
дымко ю
морозною
Окутывал
холмы,
Село
и
г оры
голые,
Реку
и
берега,
И
пашни
не весел ые,
И
грус тны е
луга.
Я
помню
мать,
сидя щу ю
Со
мн ою
на
крыльце,
Б ольну ю
и
ск орбящ ую ,
С
улыбкой
на
лиц е.
Там
в
тиш ине
расколотой
За
острою
горой
Протяжно
плакал
колокол
Вечернею
порой.
*л*
Как
не
любить
мне,
Родина
мо я,
Твою
судьбу,
подъятую
на
сабли,
У
нежной
Бого мате ри
м оля,
Ч тоб
сил ы
наши
в
муках
не
ослабли.
В раги
в
т вое
вломились
бытие,
Охочие
до
крови,
оголтело.
И
сердце
непорочное
твое
Втоптали
в
земл ю,
и
рас пя ли
тело.
И
вечная
д уша
тв оя
бы ла
В
смятении.
Но,
не
темнея
ликом,
Ты
родовые
муки
приня л а
Погибели
в
■ достоинстве великом .
И
абр ико с
под
со л нцем
з ол отой
Созрел.
Набухли
сило й
реки.
58

Надень
дос пе хи
ревности
св ятой
И
мглу
ночную
разорви
навеки.
*А*
Опускается
ночь.
Беспощадная
ночь.
Смертью
пахнет
рассвет,
но
моя
пламенеет
душа .
Но
душ а
моя
верит
в
грядущее
утро
спеша,
В
си лу
духа,
способного
все
превозмочь.
Пусть
еще
беспросветней
сгущается
м рак
Над
мо ею
Зе млей ,
окровавленной
з лою
бедой,
Верю
—
верное
сер дце
и
силы
прилив
мо лод ой
Не
сдадутся
под
натиском
новых
атак.
Я
иду,
как
паломник,
из
др е вних
эп ох
и
времен,
Нет
в
пу ти
ост ан овок
—
я
в
завтрашний
день
устремлен.
Пус ть
зловещая
ночь
предвещает
конец.
Чем
темней
—
тем
упрямей
надежда
в
груди.
Возрождайся,
страна
мо я!
Веруй!
Иди !
Свят
твой
пу ть
и
прекрасен
терновый
венец,
**Л
Мпе
улыбнулась
наи р янка.
И
вот
кот орый
день
горят
В
моей
д уше
светло
и
ярко
Ее
лицо
и
грустный
взгляд.
И
ср еди
этой
зимней
п розы
Мне
Север
до рог
стал
и
мил.
В
моей
д уше
раскрылись
розы,
И
мой
язы к
заговорил.
Как
будто
в
мире
ст ало
шире
И
этот
взгляд,
как
легкий
луч,
Сверкнул
мне
там,
в
моем
Наири,
Надеждой
жиз ни
из-за
туч,
*Л*
Я
—
Последний
п оэт ?..
Неужели
У
Наири
не
будет
пев ца?
•59

Не
поверю,
чтоб
о цепене ли
И
навек
з а молчали
сер дца.
Ты
со
мно ю
в
изг на нье
да леко,
Но
и
зд есь,
от
теб я
вдалеке,
Я
молюсь
за
те бя
одиноко
На
бессмертном
твоем
языке.
Мне
твой
голос
звучит
сквозь
туманы
Вечной
пр ав дой,
одной
на
двоих,
И
го рят
мои
страшные
раны
Я рче
роз
благородных
твоих.
Ве рен
нашей
еди нствен но й
цели,
Я
оста н усь
твоим
до
конца.
Я
—
Последний
поэт?
Неужели
У
Наири
не
бу дет
п евц а?..
**Л
Ты
из
тумана
как
виденье
Вс та ешь,
печальная
с тран а,
Как
бы
из
грус ти
и
п роще нья
Терпением
сотворена.
И
камни
в
небо ,
словно
руки,
Прост ер ты
в
жертвенной
мольбе
Восторгом
жизни,
болью
му ки
Веков,
отпущенных
тебе.
Живет
как
бо ль
судьбы
и
рока
Тво я
по беда
и
беда
В
твоей
израненной
жестоко
Ду ше,
свободной
навсегда,

ЕГИШЕ
ЧАРЕНЦ
СЛУЧАЙНОМУ
П РОХОЖЕМ У
ПА МЯТ НИК
Я
памятник
се бе
в
мой
тр уд ный
век
воздвиг,
Когд а
вокруг
меня
все
гибло
и
сто нало
И
вр емя
изменяло
мира
л ик.
Мне
мудрых
песен
в
мире
был о
мало,
—
Я
наполнял
ра зд умьем
каж дый
миг
О
том,
чем
жиз нь
цвел а
и
ликовала.
Род илс я
в
Карсе
я.
Потом
мне
в
кров ь
проник
Ирана
древний
зной.
И
сбросил
покрывало
В есь
мир
передо
мной,
прекрасен
и
велик.
ПО ЭТ
И
зло
становится
доб ром .
И
мир
перед
поэтом
В
вечерний
час
живым
ковром
Цветет
под
звездным
светом.
Великолепны:
бег
карет,
П рой дохи
и
скитальцы
И
н а блюдающи й
по эт
Весь
этот
бред
сквозь
пальцы,
В есь
эт от
призрачный
туман
И
лег кой
страсти
цену ,
Не
з аме чаю щий
об ман
И
вечную
изм ену .
Я
ваш
с ою зник
и
поэт.
И
в
эт от
ве чер
поз дн ий
Душ ой
ле чу
на
синий
св ет
Печали
в
сумрак
звездный.
61

И
я
ищу
судьбы
иной,
Иные
слышу
трубы,
Це луя
в
страсти
незем но й
Измуч ен ны е
губы.
И
я
пою,
весь
мир
л юбя
В сей
силой
в
человеке:
«Благословляю,
жиз нь,
те бя
Отныне
и
в о веки!»
СЛОВО
ПРО ЩА НИЯ
Я
сам
гас ил
огни
в
гл азах
мои х
И
звезды,
что
в
душ е
моей
сияли.
И
жизнь
пр ошла ,
и
голос
жиз ни
стих,
Но
песня
б удет
жи ть,
как
память
в
д альн ей
дали«
Жизнь
утечет,
угаснет,
как
свеч а,
Бесцельно,
безутешная
в
трясине.
І’о ска
мо ей
души,-
горька
и
го ря ча,
Умолкнув,
з ате ряется
в
помине.
Замкнется
жизни
к руг,
и
замолчит
молва,
Заб вень ем
равнодушия
объята.
Но,
может
быть,
останутся
слова
О
том,
как
я
лю бил
тебя
когда-то.
Я
душу
пел
твою,
улыбку
милых
глаз ,
Святую
грусть
лица,
—
напрасные
ус иль я:
П рост ран ств о,
разделяющее
на с,
Мо ей
тоски
не
одолели
крылья.
Мой
ве чер
пр ибл ижает ся ,
сес тр а,
Душа
ско р бит
над
проп ас тью
разлуки, ■
Судьба
моя
пуста,
и
б оль
моя
остра.
Дрожит
с така н,
и
холодеют
рук и.
Сомненья
истерзали
жизнь
мою.
Но
грусть
моя
св етл а,
глаза
твои
не
лживы,
И,
что
б
ни
ст алось,
не
кляни,
м олю,
Моей
тоски
напрасные
порывы.
62

**л
Шумит
в
моем
сердце
ночная
глухая
тоска,
Как
ветер
далекий,
тре в оги
идущей
примета,
Как
м аят ник
вечности,
тихо
стучит
у
виска,
Час ы
и
секунды
считая
всю
ноч ь
до
рассвета.
О
чем,
неизвестно,
ш умит
в
безмятежной
но чи
И
плещется
в
се рдц е,
и
сердцу
становится
сиро,
И
ловит
душа
в
те мно те
звуковые
лучи,
Как
некий
сигнал
из
глубин
н еот кры того
мир а.
И
ха ос
веков
просыпается
тайно
во
мне,
Вслепую
ра зго ном
волны
океанской
грохочет.
Безликий,
как
время,
кипит
на
холодном
огне,
Су м бур ный,
как
бред,
он
гуд ит
и
умолкнуть
не
хочет.
То
песни
забытой
негромкую
стелет
волну,
То
плачет
ре бе нком
у
пропасти
мрака
над
краем,
То
псом
беспризорным
ворчит
на
седую
л уну
И
снова
заходится
хриплым
за л ивис тым
лаем.
И
слу ш ает
хаос
души
моей
тонкая
нить,
Зв уч ит,
и
не
рвется,
и
выхода
ищет
в
тумане.
...А
жиз нь
моя
бу дет
течением
времени
плыть,
Пока
не
угаснет
в
оглохшем
его
океане,
***
Уйду
и
я
из
жиз ни
этой,
Освобожусь
от
эт их
пут.
И
тело
вместе
с
песней
спетой
Друзья
покою
предадут.
Жи знь
не
заметит
той
потери.
Другим
р аздар ит
солнце
пыл.
И
даже
мать
не
будет
в ери ть,
Что
я
на
эт ом
свет е
бы л.
Над
холмиком
могилы
бедной
Забудутся
мои
грехи.
И
■ станет жизнь моя легендой
И
ве лич ав ой,
как
стихи.
63

**л
Есть
гости.
Трудно
в
ник
поверить.
Они
из
звездной
вышины
Неслышно
проникают
в
двери
Под
пазухой
у
тишины.
Без
г олоса ,
без
тени
бродят
Меж
нами,
где-то
тут
и
там.
Куд а -то
входят
и
ух одят,
Но
это
неизвестно
нам.
И
только
лиш ь
ко гда
глубоко
Нам
души
бередит
бе да,
Мы
понимаем
одиноко,
Что
кто-то
вышел
навсегда.
С ЛУЧ АЙНО МУ
ПРОХОЖЕМУ
Одна
у
нас
жизнь
и
од на
нез емная
пе ча ль.
Мы
оба
уход им
в
од ну
невозвратную
даль .
Послушай,
прохожий,
куда
ты
то роп ишь ся
вдруг?
Быть
может,
ты
мой
на
дороге
неузнанный
друг.
П ослуша й,
прохожий,
куда
ты
бежишь
от
мен я,
От
зво нко й
улыбки
горящ е го
золотом
дн я?
Ты
раз ве
не
рад
э той
встрече
на
нашем
пути?
Нам
на до
опять
невозвратной
д оро гой
идт и.
И
мне
одному,
как
тебе,
в
невозвратную
да ль
Своею
дорогой
нести
неземную
печаль.
Ты
сл епо
прошел
без
улыбки
на
смуглом
челе
Своею
дорогой
один
в
в еч ере ющей
мгле.
Но
я
тебя
помню:
я
в идел,
как
плотная
мг ла
Тебя
п оглоти ла
и
ду шу
мою
облегла.
64

НА
РОДИНЕ
В
снегах
ущелий
синий
св ет
озер.
И
гор
вершины
—
белою
стеною.
И
небеса
—
как
чистый
детский
вз ор.
Я
был
один.
И
ты
бы ла
со
мною.
Когда
я
слушал
рокот
с иних
в од,
Прекрасный
мир
окидывая
вз глядом ,
Твоей
мечты
я
видел
дре вн ий
свод
В
сам ом
с ебе
с
моей
мечтою
рядом.
М олчали
гор ы.
Кто-то
звал
ме ня
Настойчиво.
И
в
сутеми
морозной
Душа
моя,
том ясь
исхо д ом
дня,
Парила
где-то
над
р екою
з вездно й.
УДИ ВИТЕЛ ЬНА Я
ОСЕ НЬ
Не т,
о сени
такой
я
не
встречал
ни
разу,
—
Она
мне
строй
особый
принесла
И
мудростью
наполненную
фр азу
Обожествила
чудом
р еме сла.
Холодный
ветер
прозвучал
сигналом
Зовущей
к
бою
золотой
трубы.
Дождь
освежил
про хлад н ым
опахалом
Мое
л ицо
перед
лицом
судьбы.
И
жи знь
мою
дождя
живы е
нит и
Соединили
с
музыкой
планет.
Деревья
встали
на
призыв
событий,
Стряхнув
тос ку
давно
прошедших
лет .
Мне
эта
осень
предвещает
тему,
Великой
жизни
пролагая
след.
И
я
вхо жу
в
осеннюю
поэму,
Какой
на
свете
не
б ыло
и
нет.
ада
На
озер е
синем
по
лаковой
плоскости
вод
Пленительный
лебедь
как
бе лое
чудо
пл ыв ет.
3М.
Дуди н
т.
3
65

И
неба
под
ним
опрокинут
высокий
шатер,
И
озеро
сверху
стоит
в
обрамлении
гор .
Не
видно
гр а ницы
у
н еба,
зе мли
и
воды.
Рас кин ь
свою
душу
над
прахом
тоски
и
бе ды.
Плыви,
словно
лебедь
по
озеру,
но
не
забудь
Огнем
и
железом
по
жизни
про ло же нный
п уть.
ОБЫКНОВЕННАЯ
ИСТОРИЯ
Он
должен
написать:
поэму,
Бо льш ой
рассказ,
по том
роман.
... Он
вз ял
перо.
Наметил
сх ему
Пути
сквозь
творческий
туман
На
пик
Кон фли кт а.
Принял
п озу
Творца.
Услышал
смутный
гул .
Потом,
как
б удто
принял
д озу
Питья
снотворного,
—
уснул.
И
долго
спал.
Проспался
славно.
Газету
вз ял.
Прочел
пя ть
раз
О
то м,
что
. созд ал
он
недавно
Роман,
поэму
и
рассказ.
ПЕСНЯ
ЛИЧНАЯ
Пок ин ув
отчий
дом
в
родимой
стороне,
И
сад,
и
небо
голубое
Кар са,
-
Не
попрощавшись
с
милой
Ка ри нэ,
Я
пленником
дороги
оказался.
И
вот
бреду
без
песни
и
огня, •
Сквозь
шум
ми рск ой
путь
беск он ечно
дли тся.
И
с мотр ят
рав н оду шно
на
меня,
Как
топором
сработанные,
лица.
Чужая
жизнь
—
ей
в
серых
буднях
тлеть.
Чуж ая
песн я
—
как
чужая
рана.
Кого
мне
слуш ать
и
кому
мне
пе ть,
Как
сбросить
гне т
свинцового
тумана?
66

Безумный
пут ь.
И
я
один
в
пути.
И
как
мне
чере з
ско пищ е
по рок ов
Под
небе са
Ам а нта1
до бр ести
В
блаженный
мир
поэтов
и
пророков?
1 Амант—страна поэтов.
Я
все
пройду
пол ож ен ное
мне
И
от
греха
свое
очищу
сердце.
...Кто
будет
в
Карсе,
—
милой
Каринэ
Пусть
передаст
сочувствие
Чаренца.
СОЖЖЕННЫЕ
ПЕ СНИ
Когда
для
смертного
умолкнет
шумный
де нь
И
на
н емые
стогны
града...
А.
С.
Пушкин
Печальный
вечер
т ихо
сел
на
кро в ли,
Через
окно
пробрался
на
кров а ть.
Я
в
ко мна ту
вошел
и
в
изголовье
Нашел
св ою
вчерашнюю
тетра дь .
Ее
листы
перелистав
ус та ло,
Я
сам
к
себе
прислушался
в
тиши.
И
мне
н евыно симо
горько
ст ало
От
разоренья
родственной
ду ши,
Которой
в
эт ом
мире
вышли
сроки
Любви
и
страсти,
песни
и
огня.
И
вот
она
через
мои
же
с тро ки,
Вос крес ну в,
п осм отре ла
на
меня.
К
моим
глазам
своим
прини кл а
взглядом,
Как
дуновеньем
легкого
крыла.
С
моей
тоскою
оказавшись
рядом,
Мою
тос ку
своей
тоской
сняла.
Я
слушал,
оглушенный
т ишино ю,
Ее
слова,
плывущие
в
тени:
«Мужайся,
д руг
мой,
просветлей
душою
И
мр ак
воспоминаний
разгони.
3*
67

Не
превращай
его
в
живое
лихо
Тос ки
для
сострадательных
сер д ец.
Не си
его
безропотно
и
тихо
И
бу дь
неутомимым,
как
борец».
Потом
она
исчезла.
Как-то
зыбко
Растаяла,
прозрачна
и
чиста.
С
ее
л ица
печальная
улыбка
Переместилась
на
мои
уста.
Она
не
возвратилась
сно ва.
Б оле
Я
на
д уше
печали
не
храню.
Я
предал
пес ни
па мят и,
по
воле
Ее
судьбы,
забвенью
и
огню.
***
Все,
что
народ
сбер ег
в
седы х
веках,
Все,
что
борь бой
в
тру де
и
славе
п одн ял,
Он
бережно
хранит
в
сво их
руках
И
все
тебе
передает
сегодня.
Бери!
Храни!
И
славоіі
славу
множь.
Смешай
с
былой
сегодняшнюю
славу.
И
ты
любовь
народа
обретешь
И
передашь
грядущему
по
праву.
68

с
балк арс кого
КАЙСЫН
КУЛИЕВ
***
В.
Н.
Орлову
Я
многих
на
милой
зе мле
любил,
И
много
проше л
дорог,
И
добр ым
словом
не
по за был
Прославить
чужой
порог.
И
ты
мне
с вой
г ород
откры л ,
как
друг.
Судьбы
его
б ыс трый
б ег,
Бе лых
ночей
его
зыбкий
круг,
Зим ы
его
белый
сне г.
Здесь
все
те бе
д орог о:
пыль
веков
И
ве ка
гря ду щего
слог.
С
этой
зве здо ю
меж
обл ако в
Когда-то
беседо вал
Блок.
З десь
он
умирал,
вот
в
этом
дому,
В
се рый,
бесцветный
день .
И
эта
лестница
больше
ему
Уже
не
подставит
ступень.
А
в
эт ом
о кне
жила
Она,
И
—
только
что,
а
не
давно
—
Он
тихо
прошел
у
ее
окна
И
посмотрел
в
ок но.
Ах,
эти
о кна,
их
милый
свет,
О шелом ляющи й
нас!
Где -то
в
снегу
затерялся
с лед
Песни
моей
с ейч ас,
Быть
может,
она
уже
видит
сны
Иль
сон
ее
с час тьем
скуп.
О,
вк ус
смородины
и
вес ны
В
изгибе
славянских
губ!
69

Тут
Пушкин'жил,
Достоевский
—
здесь.
Там
Тютчев
прошел
как
тень.
Ты
оказал
мне
в ысо кую
честь
В
благословенный
день .
Весь
го род
твой,
как
старинный
д руг,
Со
мной
в есь
день
пировал.
И
пр едо
мно ю
открылся
вдруг
Невиданный
перевал.
Я
МОГ
БЫ
СРАЖАТЬСЯ
В
МАДРИДЕ
Я
мог
бы
сражаться
в
Мадриде
И
пасть
за
Гренаду
в
бою ,
И
со лнце,
пылая
в
зе ни те,
Смотрело
б
на
ра ну
мою.
Я
мог
бы
сражаться
в
Мадриде
И
грудью
на
камни
уп а сть,
Чт об
только
над
Корд ов ой
видеть
Свободного
знамени
в ла сть.
Я
мог
бы
сражаться,
я
б
встретил
В
М адр иде
последний
рассвет:
Лик
му жест ва
ясен
и
свет е л.
.Чужбины
для
по дви га
нет.
Я
отдал
бы
все
без
отказа,
Там
жи знь
бы
св ою
завершил
—
И
благословенье
Кавказа
Дошло
б
ко
мне
с
д ре вних
вершин.
Я
мог
бы
в
М адр иде
сражаться
—.
Везде,
негасимый,
гори т
Све т
мужества,
воли
и
братства,
Я
мог
бы
стоять
за
Мад рид .
СИМОНУ
ЧИКОВАНИ
Жить
привелось
мне
без
родной
земли,
Я
видел
лиш ь
во
сне
Эл ьб руса
купол
белый,
70

Шла
тень
орла
по
куполу
вдали,
И
я
следил
за
ней
душою
онемелой.
Я
знал
тоску.
Мне
снился
мой
К авк аз.
Чег емск ий
во до пад
и
влажный
гул
Дарьяла«
И
го ды
шли
мо и,
как
медленный
рассказ
О
то м,
че го
в
пути
недоставало.
Я
раскрывал
твой
том
и
не
смежал
ре сниц,
И
д руга
верного
я
локтем
чуял
локоть.
Перед
душой
моей
вставали
со
страниц
Ка вка зски е
хребты,
ле тел
орл и ный
клекот.
Я
раскрывал
твой
то м,
и
прибавлялось
си л.
Я
в идел
наяву
вс е,
что
хр анил
в
пом ине.
На
склонах
ска л
багровый
зрел
кизил ,
И
солнечный
рассвет
струился
по
д ол ине.
Ронял
листву
засохшую
орех,
Тень
от
платана
поднималась
кос о,
Ф орель
плескалась,
словно
детский
смех,
В
потоке
у
подножия
утеса.
Я
раскрывал
т вой
том
от
родины
вдал и,
Приобретала
с мысл
иной
зем ля
чужая:
Как
бу дто
мы
с
тобой
под
облаками
шли ,
Нагорным
снегом
гу бы
освежая.
Как
будто
я
лежал
в
т ени
гор ы
крутой
И
Ушб ой
любовался
в
светлой
ран и.
Там
пир
шумел,
и
добрым
тама дой
Тем
пир ом
правил
друг
мой
Чиковани.
Я
раскрывал
твой
том
и
на
крылах
парил
По э зии,
исполненной
привета.
За
мил ый
мир
те бя
бл агода рил
И
дожидался
своего
рассвета.
...Об
эт ом
вспомнил
я
се йчас,
взойдя
Уступами
на
перевал
Крестовый,
Увидел
наш
Кавказ
под
ст ру ями
дож дя,
Бл есн увш ий
в
душу
мне
своей
красою
новой.
71

Ты
братство
пел ,
лелеял
дружбу
ты,
Средь
мастеров
как
м астер
ты
в
почете.
Твои
с тихи
—
орлами
с
высот ы.
Твои
ор лы
вс ег да,
мой
друг,
в
полете.
Издревле
лю ди
лю бят
масте ро в
—
Гранильщиков
камней
и
ювелиров
слова.
С
крутых
в ысот
Ка вка за
я
го тов
Петь
мастерство
ду ши
в ысо кой
снова.
Стихом
с воим
ты
д ел аешь
Кав ка з,
Его
вершины,
выше
и
прекрасней.
Го ра
к
г оре
—
их
не
охватит
глаз,
И
со лнце
жизни
над
хребтом
не
гас не т.
Мой
пут ь
с
твоим
нерасторжимо
слит,
Арагви
Тереку
не
посылает
вызов.
Пуст ь
эта
песня
ласт очкой
ле тит
И
вь ет
г нездо
у
твоего
к арни за.
***
Я
те бя
вспоминал
у
Адайских
высот.
Над
чинарами
солнечный
св ет
ликовал,
Ты
жи ла
в
этом
мире
открытых
крас от.
У
Адайских
выс от
я
т ебя
вспоминал.
У
Адайских
высо т
ты
врывалась
в
мой
ст их
Вместе
с
зе лен ью
веток,
как
солнечный
луч.
Разгорался
рассвет,
отк рове не н
и
тих.
И
чинары
молчали
у
каменных
к руч.
Я
за жег
в
тв ою
честь
п олун очн ый
костер
У
Адайских
высот.
Я
с тоял
на
к раю
Г олуб ых
пропастей,
пер ед
с онм ищем
гор,
Ты
заполнила
полностью
память
мою .
И
с
Адайских
высот
до
те бя
аромат
Расцветающих
тра в
этот
стих
донесет,
Где
чинары
и
скалы,
восход
и
з акат
Вспоминают
тебя
у
Адайских
высот.
72

Я
с
Аданских
высот
посыл аю
мой
стих,
Грохот
горных
потоков
его
просквозил.
Он
гуде л
водопадом
в
ущельях
пустых,
Где
на
острых
обрывах
а леет
кизи л.
У
Адайских
высо т
для
т ебя
р оди лись
Все
слова,
что
сегодня
тебе
говорю.
Как
в
тво й
ли к,
запрокинутый
в
звездную
выс ь,
У
Адайских
высот
я
смотрел
на
зарю.
У
Адайских
высот,
где
с
отвесной
скалы
В одо пад
ледниковую
воду
несет,
Где
навстречу
заре
вылетают
орл ы,
—
Я
тебя
вспоминал
у
Адайских
высот.
***
***
Рассвет
пришел,
как
первый
ден ь
творенья,
И
в
мире
все
омолодил
рассвет.
Привнес
св ое
звучанье
и
значенье
Живущему.
Славь
молодость,
поэт!
Ол ень
за рю
проносит
на
рогах
Над
бе з дною
об рыва
под
бедою.
Он
видит
не бо
си нее
в
горах,
Белеющих
над
тихою
водою.
Как
чист
исто ч ник!
Как
вкусна
тра ва!
Как
свеж
прозрачный
воздух
перевала!
Ол ень
сил ен
и
молод.
Синева
Безоблачна.
И
пуля
—
миновала.
Он
знает
это...
Я
к
тебе
прийти
Хотел
оленем
юным,
а
не
мулом.
И
о поз дал.
Д алек ие
пути
Меня
нем ног о
сд ела ли
сутулым.
Но
мне
еще
мерещится
олень,
Тот,
полный
си лы
и
весенней
не ги,
Умеющий
уви д еть
в
зимн ий
д ень
Сквозь
белы й
сн ег
зеленые
по бе ги.
73

Исполнена
осо бо го
при в ета
У
девушки
улыбка
на
устах
—
И
зимний
полдень
пр еврат ился
в
лето,
Лавандой
и
смородиной
пропах.
К онь
м ол одой
не
уставая
ск ач ет.
Снег
на
з аре
прозрачен,
как
зар я,
И
дер ево
весеннее
маячит,
Как
парус
в
море,
и
зовет
в
моря.
Вода
земная
в
молодости
чище,
И
хл еб
насущный
в кусн ого
вкусней,
Ого нь
в
пустыне
молодость
отыщет
И
разожжет.
Не
р асст ава йся
с
ней !
И
солнце
светит
в
молодости
жарче
На
празднике
отваги
и
весны.
И
небеса
прозрачней,
звезды
—
ярче,
Явь
—
сказочнее
и
прекрасней
сны.
О
молодость!
Ей
все
плоды
в
награду,
П тиц
голоса
и
таинство
планет.
И
ра дость
одолевшего
преграду
Дер зан ия.
Слав ь
молодость,
поэт!
л
**
О,
этот
танец!
Это т
поединок,
Единоборство
смерти
и
огня.
Он
хочет
быть
свободным,
воедино
Живую
жизнь
с
мечтой
соедини.
О,
этот
танец!
Он
рас св ет
и
вестник
О
празднике
над
гибелью
бе ды.
Танцующая
же нщ ина
пре ле стн ей
И
радостнее
утренней
зв езды.
О,
этот
танец!
Молния
в
кромешной
Пустыне
подземелий
и
т емн иц.
Сквозь
легкий
сон
в
зел е ной
р още
вешней
Божественное
ликованье
птиц.
О,
этот
танец!
Вызов
и
смятенье.
Он
см ел
и
юн.
Его
душа
в
крови.
74

Он
как
приказ
и
тихое
мо лень е
О
торжестве
свободы
и
любви.
О,
этот
танец!
Как
светла
и
в ласт на
Его
судьба
—
самой
л юбви
родня.
Танцующая
же нщ ина
прекрасна,
Как
вечное
свеч ен ие
огня.
ПОЛОВЕЦКАЯ
ЛУНА
Поэма
1
Освещается
степь
половецкой
луной.
Облака,
словно
сны,
бе спо ко йны
и
рваны.
Кр асн ой
кровью
намокла
трава
по до
мной,
И
пылают
мои
обнаженные
ран ы.
Я
смотрю
на
луп у.
Я
раздумьем
томим.
Нету
судьбам
прошедшего
ясного
счета.
Те,
что
шли
че рез
гибе ль
под
ликом
твоим,
На
зе мле
этой
са ми
ост ав или
чт о-то?
Отвечайте
мне,
п редк и,
чем
память
жива,
Где
плоды
ваших
рук ,
торжество
урожая,
И
каки х
отк ров ен ий
вы сок их
слова
Вы
оставили
миру,
ст олеть я
сближая?
Где
он,
вашим
стараньем
построенный
к ров?
Где
они ,
м астер ов
и
с трои те лей
ве хи?
Или
только
од на
лишь
пролитая
кровь
На
косматом
пожарище
ради
утехи?
Вы
неслись
по
земле
черн ой
бу рей
пус ты нь,
В
дикой
с трас ти
сам им
разрушениям
р ады.
Нас лаж даяс ь
пожаром
прекрасных
святынь,
Вы
не
знали
в
кровавом
разгуле
п ощ ады.
С му тный
св ет
половецкой
л уны
надо
мной,
Слов но
ст раш ная
те нь
от
кровавого
с леда.
И
устала
луна,
и
трава
под
лун ой
В
бе спо щадно ст и
памяти
горького
бреда,
75

Ваша
б оль,
ваши
ра ны
—
на
теле
моем.
Ва ши
судьбы
ме ня
окружают
стеною.
Я
к
траве
припадаю,
пронзенный
огнем,
П риг вожд е нный
к
зе мле
оперенной
стрелою.
Я
смотрю
в
этот
лик
половецкой
луны,
Проклиная
железную
ханскую
волю.
И
в
наплыве
застывшей,
как
кровь,
тишины
Я
надежде
своей
умереть
не
позволю.
Эти
звезды
разбили
меч и
н адо
мной.
И
кипчакскую
степь
раздробили
коп ыта .
Ночь
к р аснеет
в
степи
половецкой
лупой
И
в
глаза
м оей
памяти
смотрит
открыто.
2
В
ле гком
танце
При
свете
багровой
л уны
Половецкие
девушки
Ст рас ти
пол ны.
В
их
глазах
и
движеньях
Н адеж да
и
ст рах.
Храбрецы
отдыхают
В
зеленых
шатрах.
Меч
п ротерт
ковылем
И
запрятан
в
ножны.
Половецкие
девушки
В
страсти
нежны.
Ночь,
как
темные
косы,
Тепла
и
длинна.
И
траву,
и
шатры
Освещает
луна.
Половецкие
девушки
—
Юность
и
стать.
Мне
сегодня
опять
Этой
ночью
не
спать.
•76

Белый
ханский
шатер
И
тума н
п елено й,
И
зел ена я
степь
Под
кровавой
луной.
3
И,
может
быть,
в
том
та нце
непрестанном
Кружилась,
всех
свободней
и
смел ей,
Красивей
всех
лицом
своим
и
ст ано м,
Прабабушка
прабабушки
моей.
И
красота,
и
ст ать
ее,
возможно,
Вс ей
чистотой
любви
и
молока
Пер ед алас ь
по
капле
осторожно
В
грудь
матери
моей
че рез
века.
Их
кровь
—
во
мне,
в
моей
судьбе
и
крови,
В
мо их
словах
—
их
жизни
молоко,
Лишь
то
в
потомках
оживает
внове,
Что
в
пр едка х
ут в ерд илось
глубоко.
Их
с лово
возникало,
оживая,
В
мо ей
строке,
пр идя
издалека.
Я
—
веточка
зеленая,
живая
На
дер еве
родного
язы ка.
Они
умели
тихо
и
сурово
Переносить
утраты
острой
бо ль.
Через
мое
сегодняшнее
слово
Их
сл езы
проступают,
словно
с оль.
Полынь
и
пыль
в
степи
кипчакской
стары.
Забвение.
Ни
песен,
ни
имен.
Толпятся
звезды,
как
в
жару
отары,
И
лик
лу ны
—
как
зеркало
времен,
4
Красавица!
Я
снова
в
бой
иду,
Ты
освети
мне
сер д цем
пут ь
до
срока.
Бы ть
может,
снова,
поб е див
беду,
Вернусь
к
тебе
по
доброй
воле
рока.
77

Я
в
бой
бросался
с
именем
твоим.
И
ты
меня
от
метких
стрел
спасала.
Ты
приходила
в
сон
—
и
нам
двоим
Ночь
звездное
дарила
покрывало.
Из му че нный
я
падал
на
траву
И
вспоминал
глаза
твои
и
брови.
Ты
светом
звезд
светилась
наяву
И
шла
ко
мне
по
сл еду
свежей
крови.
Но
сно ва
в
бой
жестокий
рвется
х ан,
И
я сный
де нь
кровоточит
пожаром.
Сквозь
по св ист
стрел,
через
седой
тум ан
Твой
лик
мне
улыбается
недаром.
На
пол е
боя
мертвые
молчат,
И
сытый
ворон
кар к ает
на
камне.
Ко гда
м еня
покроет
смертный
чад,
Т воя
слеза
сверкнет
издалека
мне.
5
Мой
пре док ,
з ак ален ный
на
войне,
Считая
хра брос ть
в ыше,
всяких
правил,
Сидел,
как
тигр,
на
б ешено м
ко не
И
зл ую
гибель
ни
во
что
не
ст а вил.
Он
был
в
св оей
уверенности
слеп.
По жар
и
кровь
—
его
судьбы
дорога.
Он
не
растил
и
не
лелеял
хлеб
И
острый
меч
считал
превыше
бог а.
Под
всадниками,
дики
и
в ольны ,
П ластались
к они
днями
и
ноч ами.
И
лик
лун ы,
как
лик
самой
войны,
Темнел
над
обнаженными
меч ами.
Вы
были
храб ры,
родичи!
И
ст рах
Пред
вами
душу
прожигал
потемкам.
И,
все
живое
превращая
в
прах,
Че го
же
вы
ос тав или
по том кам?
78

Над
временем,
с ама
се бе
указ,
Поет
ст рел а,
как
ва рв арск ая
лира.
Я
знаю
ваш у
храбрость.
Но
у
вас
Я
не
нашел
Спинозы
и
Шекспира.
Вот
ва ша
жи знь
—
судьбы
моей
исток,
И
мне
нести
св ою
по
жизни
ношу.
Но
я
не
бу ду
к
прош лом у
жесток
И
камень
в
это
прошлое
не
брошу.
Та м,
в
темном
незабытом
далеке,
Не
только
страха
см ерт ная
остуда,
Я
говорю
на
вашем
язы ке,
Признательный
душой
за
это
чудо.
Мне
го рек
за пах
ваших
пепелищ.
Моя
душа
—
чу жой
бедо ю
слепла.
И
с вой
о чаг
я
—
голоден
и
нищ
—
В
годину
го ря
во зв одил
из
пепла.
И
я
судить
вас
строго
не
могу.
У
времени
—
законы
жизни
строги.
И
разные
в
единственном
кругу
Суд ьбою
перекрещены
дороги.
В
степи
полынной
затерялся
след.
Ра зве ян
пра х.
И
сквозь
тоску
столетий
Из
ва ших
дней
ид ет
печальный
с вет
В
мою
судьбу,
в
мои
раздумья
эти .
И
светит
одиноко
из
темпа,
Тревожному
под
с тать
великолепью,
П р ост р еленная
с тре лами
лу на
—
Багровая
—
над
половецкой
степью.
6
Несется
сно ва
конница
из
мглы
На
смертный
бой
лавиною
летучей.
Лет ят
за
на ми
черные
орлы,
И
солнце
баг ровее т
в
черной
туче .
79

Сверкает
в
туче
ханской
сабли
сталь.
В
глазах
темно.
Но
я
скачу
быст р ее,
Др ожит
з емля.
И
древняя
печаль
Отточенного
лезвия
острее.
Надеждою
и
ги б елью
маня,
Пронзает
ту чи
ше лко вое
знамя.
И
вр аг
заносит
саблю
на
ме ня.
И
черные
орлы
летят
за
нам и.
И
я
скачу.
И
кров и
жаждет
ха н,
И
кров ь
те чет,
и
сохнет
на
кургане.
И
вороны
л етят
через
тум ан,
И
черные
орлы
кричат
в
тумане.
Не
веда ю,
где
мой
последний
бо й.
Зач ем
я
убиваю
—
не
отвечу,
Летят
орлы
над
гибельной
судьбой,
И
я
л ечу
погибели
н ав стр ечу.
О
мат ь
моя,
из
это го
огня
Мне
не
уйти.
И ссякл а
в
сер дце
сил а.
Моя
стрела
уже
нашла
меня,
Вошла
в
м еня
и
сер дце
погасила.
Ни
пра вых ,
ни
виновных.
Но чь
темна.
И
нет
на
свете
ни
зимы,
ни
лета.
К ачае тся
к ро вавая
лу на
И
в
черном
небе
пропадает
гд е-т о.
7
Кипчакскую
степь
осветила
седая
луна.
Равно
одинакова
к
горечи
бед
и
победам.
На
сонной
земле
и
на
д аль ней
зв езде
ти шин а.
И
я
в
тишине
ни
земле
и
ни
звездам
нев ед ом.
На
мягкие
тр авы
стрела
меня
сбила
с
кон я.
Мне
хоче тс я
спать,
но
заснуть
мне
придется
едв а
ли.
Таинственна
степь.
И
по ги бшие
зде сь
до
ме ня
По
бо ли
и
ранам
се годн я
мне
равными
стали.
80

Под
летней
луной,
под
спокойной
звезд о ю
тепла
Трав а
и
земля.
И
пол но
мое
сердце
любовью.
Слезою
вселенной
звезда
с
гори зон та
стекла,
И
ти хо
печ аль
подошла
к
мо ему
изголовью.
Не
м ысль
мудреца
здес ь
когда-то
сверкала,
а
меч !
Не
книга,
а
прах.
Не
трава,
а
полынь
на
кургане.
И
черным
орла м
здес ь
пол ож ено
память
беречь,
И
звездам
высоким
тревожно
светиться
в
тумане.
З десь
гулом
копыт
невысокая
бр едит
трава,
И
призрак
беды
над
туманной
клубится
водо ю.
Как
старый
табунщик,
лу ну
окликает
сова,
И
пахнет
над
степью
багровый
рассвет
лебедою.

ПОС ЛАНИЯ
ИЗ
ЧЕГЕМА
ПЕРЕД
ПОРТРЕТОМ
МАТЕРИ
Спит
мой
Чегем,
но
до
рассвета,
Ночь
отведя
рукой,
как
ша ль,
Ма ть
на
меня
глядит
с
портрета
Через
своей
судьбы
п еча ль.
Глядит
открыто,
очи
в
очи,
—
И
мне
становится
видней
Через
пу ст ыню
темной
ночи
Долина
всех
минувших
дней,
Познаний
пер вые
приступки,
И
в
мир
распахнутая
дверь,
И
те
дела,
и
те
поступки,
Казнюсь
которыми
те пе рь.
Кото рые
как
из
тумана
Мне
проясняет
до
конца
Не
зн авш ий
фальши
и
обмана
Све т
материнского
лица.
В зг ляд,
укоряющий
с
п ортре та
И
вопрошающий
потом,
Как
я
с ебе
позволил
это,
Ее
вс к ормл енный
молоком.
Теперь
м оей
ду ши
веленьем
Ее
судьбы
не
воскресить
И
никогда,
к
ее
коленям
Ск лоня сь,
прощенья
не
просить.
Но
каждый
де нь
З имы
и
Ле та,
Со
м ной
встречающий
зар ю,
Я
материнского
пор тре та
Открытый
взгляд
бла го дар ю.
82

Своей
д уши
глубинным
светом
Ло влю
его
печальный
св ет
И
каждый
день
перед
портретом
Держу
в
сво их
дел ах
ответ.
И
е сли
слово
в
песне
лживо,
Ма ть,
н акл о няясь
над
строкой,
Его
решительно
и
живо
Отводит
в
сторону
рукой.
Спит
мой
Чегем.
А
жиз ни
по вест ь
Жи вет
в
душе
ночей
и
д ней.
И
мат ь
глядит
в
ме ня
как
совесть
В сех
дел
и
памяти
моей.
ОДА
ЧЕГЕМУ
Я
вновь
в
моем
Чегеме
С
друзьями
давних
л ет,
Но
одного
меж
те ми
Друзьями
др уга
не т.
Он
жил
со
всеми
вместе
И
рад ость
знал
и
бо ль
И
добы в ал
по
чести
Труд ом
и
мед,
и
соль.
Нав ек
осталась,
потом
С вой
голод
утоля,
Верна
его
з аб отам
Чегемская
земля.
Обвал
забил
дорогу,
—
Он
отыскал
об ход
И
у
друзей
подмогу
Нашел
в
голодный
год.
Война
явилась
с
горем,
С
бедой
на
по вод у,
—
Сказал
он: «Переборем
И
вы дю жим
беду!»
83

И
выдюжили.
С
чистой
И
мудрою
душой,
С
дороги
каменистой
Смотрел
он
в
мир
большой.
И,
что
бы
ни
случилось.
Своею
волей
жи л,
Не
ду мая
про
милость,
Ли шь
истине
служил.
И
прогонял
усталость
Г лотк ом
из
родника.
Судьба
его
ос тала сь
Живущим
—
на
века.
Его
дела
и
с лово
В
живы х
живут
досель,
Как
но вого
основа
И
будущего
цель.
Цветут
как
вызов
горю
Альпийские
цветы.
Чег ем
стремится
к
морю
С
Адайской
высо т ы.
И
солнце
жизни
светит,
И
мир
несокрушим.
«Все вынесем на свете!» —
Мне
слышится
с
вершин.
РАННИЙ
СНЕГ
Снег
выпа л
нынче
раньше
срока,
У кутал
голые
холмы.
И
мир
з аду мался
гл у боко
Над
белой
книгою
Зимы.
Снег
выпа л,
а
за
снег ом
вышел
М ороз
—
заботы
новой
весть.
Какое
сча стье ,
что
под
крышей
Ог онь
и
хлеб
в
запасе
ес ть.
84

Хв ала
су дьбе
и
тем,
кто
верит
В
мозоли
верных
делу
ру к.
Холодный
ветер
бье тся
в
двери,
И
вьется
бел ый
снег
в ок руг,
Бел ы
дома,
гора,
и
небо,
И
дым
из
труб,
и
облака.
Хвала
огню,
и
ломтю
хлеба,
И
полной
кружке
мо ло ка.
Я
зна л
тоску
бездомной
но чи,
И
ес ть
еще
мои
сл еды
В
ущелье
го рьки х
одиночеств,
В
густом
репейнике
беды.
О,
бич
жестокости,
еще
ты
Свистишь
в
руках
у
палачей
И
сво дишь
с
Песней
жиз ни
счеты
В
железном
холоде
ночей.
С нег
выпа л
нынче
слишком
рано,
Сковал
морозом
г орло
дню .
Хвала
о гню
на
дне
с така на,
Хвала
домашнему
огню.
Мы
не
обделены
судьбою,
Х оть
жизнь
не
баловала
на с.
Есть
хл еб
и
к ров
у
нас
с
тобою
И
добр ый
мужества
запас.
З десь
все
нам
бл изко
и
знакомо:
Земля,
и
небо,
и
са ма
За
окнами
род н ого
до ма
Вот
эта
ра нняя
зим а.
ПЕС НЯ
МАТЕРИНСКОМУ
ЯЗЫКУ
Язык
материнский,
как
сладостен
ты
В ыс оким
значеньем
своей
правоты.
Глупей
меня
не
было
б,
если
бы
я
Лишен
был
те бя
на
пир у
бытия.
85

Ты
—
му жест ва
голос,
с вобод а
и
честь,
Грядущему
прошлого
мудрая
весть.
Све т
звезд
над
безмолвием
белых
вершин,
Ты
тяжестью
времени
несокрушим.
На
празднике
жизни
народа
да на
Теб е
откровений
его
глубина.
Он
дал
тебе
тв ер дость ,
и
силу,
и
ту
Подобную
горным
ручьям
быстроту.
Героев
отвага
в
т ебе,
и
краса
Ве сеннег о
солнца,
и
пт иц
го л оса,
Шуршание
ветра
в
вер ш инах
чинар,
Цветущего
мака
пунцовый
пожар,
И
горн ог о
тура
оса нк а,
и
зной
Июньского
полдня,
и
дождь
навесной,
И
нежность
влюбленных,
и
лунная
те нь,
И
ночь,
и
рассвет,
открывающий
день,
И
цокот
копыт
по
уступу
гор ы,
И
сок
на
разломе
ар буз ной
кор ы.
Как
снег
на
Эльбрусе,
ты
ве чен
и
чист.
Пожаром
пыл ает
кизиловый
лист.
Зима
на
пороге,
—
и
ночью
и
дне м
Ты
греешь
нас
вместе
с
домашним
огнем
Преданьями
ле та,
зимы
и
весны.
Ущелья
и
горы
тебе
не
тесны.
Я
зн аю:
н арод
без
тебя
—
не
народ.
Ты
судь бы
народные
движешь
вперед.
И
в
тяжкие
годы
в
туманной
но чи
Убить
не
сум ели
те бя
палачи.
Яз ык
материнский,
воистину
ты
Достоин
вскормившей
тебя
высоты.
86

И
мужества
м удрос ть
твоя
глубока,
Слу жив шая
старцам
и
детям
века,
Язык
моей
жиз ни
и
песни,
народ,
Создавший
теб я,
нико г да
не
умрет.
Возлюбленный
с
детства
язы к
матерей
—
Н ад ежда
народа
и
жизни
моей.
Язы к
материнский,
дарованный
м не,
Светивший
во
тьме,
не
сгоревший
в
огне,
Я
смертную
гибель
приму
за
твое
Достойное
славы
земно й
бытие.
Ценой
моей
жи зни
и
смерти
живи,
Бессмертный
яз ык
материнской
любви.
Ж иви
и
красуйся
во
в еки
ве ков
На
празднике
равенства
всех
языков.

с
башк ир ск ого
МУСТАЙ
КАРИМ
ВСТРЕЧИ
1
У
дв ух
бер ез
Веселый
ветер
Подол
зеленый
теребил,
У
двух
берез
Я
утром
встретил
Ту,
что
навеки
полюбил.
О,
если
б
это
было
можно,
Чт об
мотыльком
бы ла
он а,
Цветком
я
стал
бы
—
Осторожно
Коснулся
б
тонкого
крыла.
Когда
она
проходит
рядом,
Я
встретиться
хочу
с
ней
взглядом,
А
как
посмотрит
на
меня,
Я
цепене ю
от
огня!
2
Сти ха ет
шу м.
И
над
до рог ой
Застыл
рябиновый
закат.
А
я
од ин
вдвоем
с
тревогой.
Чему
я
рад?
Чему
не
ра д?
Не
жду
сегодня
никого
я
И
никого
не
проводил.
Я
только
знаю :
Нет
пок оя
От
дум,
что
в
се рдце
разбудил.
88

Гу стой
ро сой
Трав а
намокла.
Навстречу
свету
рвется
тень,
Волной
лиловой
хлещет
в
стекла
Из
п алисад ник а
С ирень .
Вт ек ает
в
о кна
Свежий
воз дух.
Кричат
перепела
в
ночи.
И
м оты льки
ко
мн е,
Как
звезды,
Слетают
роем
на
лучи.
О,
если
б
в
полночи
безмерной
Ты
мотыльком
лететь
могла,
—
В
моей
ду ше
Тебе,
наверно,
Хв ат ило
б
света
и
тепла,
3
Был
вечер,
И
автомобили
Летели
берегом
рек и.
Я
шел
с
работы.
Вдруг
завыли
Ос ата н елые
гудки.
Растаял
где-то
в
отда ле нье
Сирен
учебных
Долги й
вой.
Меня
приводит
в
отделенье
За
нарушенье
постовой.
Моя
ст епная
недотрога,
А
ты
зачем
пришла
сюда?
Я
у
нее
спросил:
«Тревога?»
Она
мне
отвечала:
«Да!»
Сн а чала
говорили
взгляды.
Потом,
потом
приш ли
слова.
89

Той
в с трече
звезды
были
р ады,
Деревья,
Ве тер
И
трава.
Давным-давно
п рошла
тревога.
Была
ро са
светлее
слез.
Нас
повела
од на
дорога,
Дорога
мимо
двух
бере з,
ЛУННАЯ
ДОРОГА
Бежит,
струится
от
лун ы
До
нашего
порога
На
гребне
медленной
волпы
Весел ая
дорога.
Мы
долг о
слушали
прибой
На
голубом
просторе,
Ост авим
бер ег
и
с
тобой
Давай
от чал им
в
море.
Дорогу
выстелет
лу на
На
эт ой
глад и
зыбкой.
Нам
бу дет
спутницей
волна,
Нам
будет
море
зыбкой .
... А
во лны
выше
и
си ль ней,
Дорога
стала
ши ре.
Чем
дальше
в
море,
тем
светлей
И
на
душе ,
и
в
мире.
РАСПАХНИ
ОКНО
Туч и
собираются
в
лазури,
Ты
не
бойся,
веселей
гляди .
Расп ах ни
ок но
навстречу
буре,
Молнии
крылатые
следи.
Гро мы
прокатились
по
округе
В
проблесках
сти хийн о го
огня.
90

Ты
не
бойся!
Вспоминай
о
друге,
Расскажи
в сем
бли зки м
про
меня.
Что
те бя,
далекую,
утишит?
Ве тер,
завывая
на
ле ту,
Кос ы
расплетенные
рас чешет ,
Молнии
рассеют
те м ноту.
Если
св ет
слепящий
н очью
брызнет
-
Это
я
послал
тебе
привет.
Ес ли
б уря
—
это
весть
о
жиз ни,
А
других
не
над о бно
примет*
Т учи
соби ра ют ся
в
лаз ур и,
Гр ом
незатихающий
гремит.
Бу ду
жить,
п ока
грохочут
бури ,
И
гореть,
как
молния
горит!
ЗВЕЗДЫ
НА
ЗЕМЛЕ
В
огнях,
в
свинцовой
крутоверти
В
атаку
конники
идут,
И
спор
о
жизни
и
о
смерти
Ми нуты
с
вечностью
ведут.
Дрожит
земля
и
звезды
меркнут
От
орудийного
огня.
И
вдруг
седая
ночь,
как
б еркут ,
Накрыла
крыльями
меня.
Не
тронь
меня,
проклятый
бер кут !
Земля,
ос вобо ди
меня!
Но
кровь
теч ет,
и
звезды
меркнут,
И
нет
поблизости
кон я.
И
н очь
пл ыла,
и
тьма
кололась,
Как
вороненые
штыки.
Я
в друг
услышал
ти хий
голос,
Дыханье
ок оло
щеки:
«Очнись,
джигит!»—
Во
мраке
ночи
Я
не
заметил
ничего*
91

Я
только
видел
очи
—
о чи,
Как
звезды
счастья
моего.
Зачем
мне
небо
в
метеорах
И
звезды
северных
ночей?
Я
на
зем ле,
где
дым
и
п орох,
Нашел
родник
живых
лучей,
Я
узнаю
России
милой
Звезду
мою,
Судьбу
мою,
Я
наливаюсь
но вой
с илой.
Я
ож ив аю,
Я
пою.
МОЙ
к онь
Ко нь
—
это
крылья
му жа ..,
Мне
снился
конь,
мой
друг
крылатый,
Товарищ
верный
бранных
дел.
В
мою
больничную
палату
Он
с ловно
молния
влетел.
Заржал
он,
рад
со
мно ю
встрече,
И
пена
капала
с
у дил.
И
человеческою
речью
Со
мн ой
мой
ко нь
заговорил:
«Мне ветры гриву растрепали.
Три
д олгих
месяца
сполна
Дж иг ита
ноги
не
ст у пали
В
мои
литые
стремена.
Я
был
тебе
ли шь
только
верен,
—
Бежал
я
прочь
от
вс ех
д руги х.
И
все
искал
тебя.
За теря н
Был
след
твой
в
вихрях
ог не вых,
Еще
клинки
не
о тзв енел и.
Враг
не
добит,
и
степь
в
огне.
Вставай
ск о рей,
джигит,
с
постели
—
Нет
без
тебя
покоя
мн е!
Когда
ты
снова
троне ш ь
стремя,
На
своего
взлетишь
ко ня ?..»
...О,
доктор,
мне
хворать
не
время
—
Скорее
вылечи
ме ня!
92

НЕЗАБУДКА
Был
первый
гром.
Гроза
п рошла.
Вода
стекла
по
тро пам .
И
незабудка
расцвела
На
бруст в ере
окопа.
Здесь
поле
боя ,
Здесь
по ка
Гремит
стихия
зл ая.
На
горизонте
облака
Расходятся,
пылая.
Но
тот
цветок
Свои
глаза
От
солнца
не
скрывает.
И
на
ресницах
не
слеза
—
Роса
го рит
и
тает,
А
для
солдата
На
во йне
Был
тот
цве ток
—
отрада.
Я
знаю,
долго
биться
мне,
Но
горев ать
не
над о.
Железный
ливень
И
гро за
Безжалостны
и
жутки,
В
моей
д уше
тв ои
глаза
Горят,
как
незабудки,
***
Туман,
словно
вата,
Застыл
в
камыше.
А
что
у
со лда та
Сейчас
на
душе?
Горит
за
холмами
Чужих
берегов
Далекое
пламя
Родных
оча г ов.
93

Как
взгляды
любимой,
Сиянье
огн я
Таинственной
силой
Наполнит
меня.
Как
стелется
рано
Туман
в
камыше.
Но
не ту
тумана
В
сол д атск ой
душе.
ДАЛЕКО,
ГДЕ
СОЛНЦЕ
ВСХОДИТ
К
25-летию
Башкирии
1
Как
далеко
моя
зе мля,
Лю б имая
навек.
Там
солнце
вышло
на
п оля
И
растопило
снег .
Сте пные
ветры
в
том
кр аю
У
св е тлой
Ак-Идель
\
Как
руки
матери,
мою
Качали
колыбель.
Там
все
мальчишеские
сн ы,
Что
не
вернутся
вн овь.
Там
дв адц ать
две
мо их
весны
И
первая
любовь.
2
У
нас
рассвет
едва
алел,
А
зап ад
был
в
огне.
По жар
мет ался
и
ревел
В
далекой
стороне.
И
пожелтел
зеленый
луг
В
долине
Ак- Ид ель.
1 Белая река.
94

Перехлестнула
че рез
Буг
Свинцовая
метель.
И
плач
детей,
и
стон
стоял
На
сотни
верст
вокруг.
В
то
утро
в
первой
битве
пал
Мой
старший
б рат
и
друг.
И
птицы
под ня ли
галдеж,
Ле тя
на
встречу
дн я.
Печально
наклонялась
рожь,
К олос ьями
звеня.
3
Быстрее
самых
быстрых
стрел
Над
шорохом
травы
В
то
утро
земл ю
о бл етел
Тревожный
кли ч
Москвы,
Н ед олги
сборы.
П уть
далек.
Труба
зовет,
звеня.
Джигит
’ проверил
с вой
кл инок
И
о седл ал
коня.
Джигитам
был
нев едом
страх.
Мы
рва лис ь
в
бой
ско р ей.
Бл есте ли
сл езы
на
глазах
У
наш их
матерей.
А
день
был
зноен
и
хорош,
И
оседала
пыль
На
вызревающую
рож ь,
На
голубой
ковыль.
4
Как
далеко
моя
земля,
Любимая
навек.
Там
со лнце
вышло
на
по ля
И
рас топ ило
снег .
Как
шел
моим
родным
местам
Ве сны
цветной
наряд.
95

Сего дн я
да же
не
цветам,
А
камню
был
бы
р ад.
Но
голубь
родины
моей
Махнул
ту гим
крылом.
И
громче
гром а
батарей
Удар ил
пер вый
гром .
На
поле
боя
в
третий
ра з,
Судьбой
приведена,
В
огне,
в
ды му
встречает
нас
Вое нная
весна.
В
полн е ба
зарево
встает,
А
трудный
пу ть
далек.
Мой
верный
кон ь
не
устает,
Не
ту пи тся
кли н ок.
5
Орудий
грохот.
Едкий
дым
Сп олз ает
по
горе.
Звезда
над
лагерем
мои м,
Атак а
на
зар е!
Копытом
иноходец
бь ет
По
ледяной
кор е.
Не
сп ят
джигиты
—
каж дый
ждет
Ата ки
на
зар е.
Клинок
отточен н ый
со
мной
В
узорн ом
се реб ре.
С
побе дой
я
вернусь
домой.
Атака
на
зар е!
ОНА
БЫ ЛА
СО
МН ОЮ
РЯДОМ
1
В
палате
лампа
голуб ела .
Сл епая
бо ль
бы ла
остра,
И
на
ме ня
в
то ске
глядела
Всю
ночь
бо ль нична я
се стр а.
95

«Усни,
чего
те бе
не
спится?»—
«Да,
да,
ус ну.
К оторы й
час?» —
Я
видел
влажные
рес н ицы
И
синеву
к раси вых
г лаз.
Я
засыпал
под
этим
взглядом
В
сиянье
тихого
огня.
Она
бы ла
со
мною
ряд ом
И
не
оставила
меня.
2
Я
поправлялся.
Сизый
голубь
Ходил
с
голубко й
по
трубе.
И,
словно
погружаясь
в
прорубь,
Я
расск аз ал
ей
о
тебе.
Мы
сразу
как-то
з амо лчали ;
П окорн о
голову
с кло ня,
Она
одна
ушла
в
п еч али,
Но
не
оставила
меня.
3
Весна
на
большаке
изрытом
Водой
клокочет
и
поет.
Опять
подкованным
коп ыто м
Мой
ин оход ец
землю
бьет.
Опят ь
в
с плош ных
огнях
и
гр омах
Дорог
стремительный
ра збе г.
И
конь
п ьет
воду
незнакомых,
Чу жих
голубоватых
рек .
Но
где
бы
ни
был:
в
тьм е
д орожн ой,
В
сле пящ ем
зареве
огней,
—
Тот
образ,
светлый
и
тревожный,
Был
всюд у
в
памяти
моей.
4М.
Дудин
т.
3
97

ВОЗВРАЩЕНИЕ
1. ИЗ ЕЕ ПОСЛЕДНЕГО ПИСЬМА
Пос ади ла
я
весною
красный
мак,
Мак
надежды
поливала
по
утрам.
Все
жд ала
тебя.
Смотрела
на
бол ьш ак.
Все
прислушивалась
к
, западным ветрам.
Мак
расцвел
огнем
,и начал увядать,
А
с удьба
сулила
ж дать
тебя
и
ждать.
Только
молодость
не
ро зо вый
туман,
Только
верю,
будет
встреча
впереди.
В
это
вре мя
не
один
потух
вулкан,
А
любовь
сильней
горит
в
моей
груди.
Что
мне
рад ости
мгновенной
легкий
миг ?
—■
Нуж но
с час тье
мне
такое,
как
родник.
Сколько
зим.
ты
не
был
дома,
сколько
лет !
Если
б
знал
ты,
как
заждался
отчий
дом!
Ты
вернешься
—
бу дет
солнечный;
рассвет
И
земля
в
цветы
оденется
кругом.
Даже
есл и
в
зимний
ден ь
вернешься
ты,
На
сн егу
в
тот
де нь
по яв ятся
цветы.
2.
ОТВЕТ
Тиш ина
лежит
над
сумраком
полей,
Гром
железный
не
спугнет
теперь
ее.
Я
за
тридевять
пол ун очн ых
морей
Слышу
лег кое
дыхание
т вое.
От дых ают
утомленные
в о йска.
Пут ь
д алек
к
тебе,
но
родина
близка.
Сколько
пр ойд ено
троп ин ок
и
дорог,
В
скольких
реках
мой
буланый
воду
п ил,
Я
себ я
четыре
го да
не
берег,
А
любовь
твою,
далекая,
хра ни л,
Со
слезами
тв ой
портрет
не
целовал,
Горе
горькое
ветрам
не
раздавал.
Мне
в
пу ти
была
и
ведома
тоска,
И
охватывала
сердце
мое
д рож ь...
Наш а
встреча
так
желанна
и
близка
—
98

Ты
к
груди
мо ей
при жмеш ь ся
и
з амре шь,
И
в
последний
раз
на
карие
глаза
От
смятенйй
накатится
слеза,
***
С
моей
любимой
уплывает
По
Белой
б елый
пароход.
Он
сер дце
бо лью
р аз ре зает,
А
не
волну
вечерних
вод .
Волна
в ск ипела
и
умолкла,
И
солнце
скрылось
за
рекой.
Тот
пароход
увез
над олг о
Мою
любовь
и
мой
покой.
В
тревожном,
трепетном
смятенье
По ют
над
Белой
соловьи.
Не
привыкай,
душа,
к
тер пень ю
Ни
в
ненависти,
ни
в
любви!
Сте пн ые
сонные
озера
Гниют
без
ветра
в
камыше.
Жи вая
мысль
потухнет
скоро
Ли шь
только
в
др ем лющей
душе.
Застыли
шорохи
и
шу мы,
Рас т аял
сл ед.
Й
тишина.
В
моей
душе
вскипают
думы ,
Как
в
бурю
белая
волна.
***
Прогремел
последний
залп
над
водой«
Соскочил
с
к оня
джигит
молодой.
Видно,
был
клинок
булатный
остер,
И
джигит
его
травою
отер.
Вдруг
заметил
он
цветок
голубой
И
склонился
над
цветком
го ловой .
9$

Долго-долго,
опершись
о
клицок,
Он
задумчиво
смотрел
на
цветок.
Может,
вспомнил
он
л юбим ый
Урал,
Может,
милые
глаза
вспоминал..,
Я
не
знаю,
это
дым
иль
слеза
Затуманили
джигиту
глаза.
Он
поднялся
и
вскочил
на
кон я.
...Не
похож
ли
тот
д жигит
на
меня?
В
ДАЛЕКОМ
ГОРОДЕ
В
больнице,
в
городе
да леко м,
Лечил
мне
раны
старый
врач.
И
свет
звезды
моей
высокой
Гна л
смерть
и
был
еще
горя ч.
А
на
дв оре
метель
распелась,
Мороз
разрисовал
ок но.
И
мне
увидеть
захотелось
Друзей,
оставленных
давн о.
А
ветер
ш ало влив ый
где-то
Калиткой
хлоп н ул
вдалеке..,.
Я
услыхал
слова
привета
На
материнском
языке.
Минуты
радости
крылатой.
Пе режив ать
нам
трудн о
в друг:
Ко
мне
в
больничную
палату
Вошел
мой
ста ры й,
бли зк ий
друг.
Спешу
спросить.
Не
жду
ответа..,
«Как там живет моя Уфа?
Что
пишут
там
друзья-поэты,
Крепка
ль
в
стихах
у
них
ст ро фа?»
Как
будто
кто
ее
заставил,
Душа
от
ра дос ти
поет.
А
д руг
мой,предо
мной
поставил
В
кувшине
наш
башкирский
мед .
100

И
вдруг
пахнуло
тихим
летом,
Хлебов
раз ли вом
золотых,
Исхо дят
липы
терпким
цвет о м,
И
пч елы
кружатся
ср едь
них.
И
жаворонка
г олос
звонкий,
На
мал ьв ах
капельки
рос ы,
И
песни
девушек,
и
тонкий
В
лугах
зеленых
звон
косы.
И
вдруг
ударила
с
разбега
Ме тель
в
ок онн ый
переплет...
Но
все
равно
за
этим
снегом
Весна
на
родине
цветет.
Над
нею
солнце
не
з аходи т
И
гонит
про чь
з авесу
тьмы.
И
в
эт ом
вечном
хороводе,
В
моем
краю,
в
мо ем
народе
Нет
ни
метелей,
ни
зимы .
**Л
Всегда
тре вож но
и
несмело,
К огда
в
дорогу
про вожа ть ,
Ты
говоришь,
что
не
успела
Мне
с лово
ну жное
сказать.
В
нем
все
—
горе нье
и
надежда,
Любовь,
согретая
в
груд и,
—
Вся
ты.
Все
то,
что
бы ло
прежде,
И
все,
что
бу дет
впереди.
И
я
хоч у,
что б
в
час
прощанья,
На
склоне
ветреного
дня,
Спокойно
это
обещанье
Благословило
бы
мен я.
В
КРАЮ
МО ЕЙ
ЛЮБИМОЙ
Я
побывал
в
краю
моей
любимой.
Его
весну
я
долго
в
сердце
не с.
101

Здесь
детство,
с
милой
п робе гало
мимо
Веселых
подрастающих
берез.
Бы ть
может,
я
иду
сейчас,
ступая
В
ее
когд а-то
промелькнувший
след.
Зд оров аю сь
с
березами,
не
зная, •
Что
им,
как
ей,
наверно,
столько
ж
лет.
Земл я
в
цвету.
Седой
дымок
тумана
По
бере гам
окутал
ва лу ны.
Спасибо
вам ,
долины
Сармасана
Цветы
в
лугах,
с вет
солнца
и
лун ы.
Тебе,
земля,
и
вам,
по ля
и
горы,
Сердечное
сп ас ибо
и
привет.
В
ее
душе
—
твои,
земля,
просторы,
В
ее
глазах
—
твои
тепло
и
свет.
Ну,
здравствуй,
юность!
Протяни
мне
рук и,
В еди
меня
зе лен ою
тропой,
Сквозь
столько
лет
тр ев оги
и.
раз луки
Я
наконец-то
вст рет ился
с
т обой.: ;
Как
будто
мне
семнадцать.
Я
не
чаял,
Ка кие
грозы
вс тр етятся
со
мной,
Я
не
успел
притронуться
к
печалям,
Я
не
коснулся
радости
зем ной.
Как
будто
я
еще
в
вод е
не
плавал,:
Не
умирал
и
не
горел
в
огне.
Я
как
роса
в
лесу
на
переправе,
Я
как
птенец...
Хо тя
известно
м не,
Что
розовая
ма льв а,
как
ни
ж ажд ет,
Цвести
весно ю
дв ажды
не
вольна,
Что
ветер
не
вор оти тся,
что
дважды
Одн а
не
р азбив ает ся
волна.
Я
это
знаю.
А
на
склоне
горном
З венит
ручей.
Живой
водой
бежит.
* Сарм ас ан —река
в
Башкирии.
102

И .п оросл ью,
и
дружной,
и-упорной,--
.........-
П од лесок
■под .
березами
. шумит.
•-
И
ласточки
щебечут.
Воздух
св ет ел.
Когда
б
ум ел,
я
ла сто чке
ответил,
Заговорил
с
ней
го лос ом
птенца.
...А
девушки
п роходя т,
я
заметил,
На
бе рег
Сармасана.мимо
ветел,—
Какие,
чьи
по
ним
горят
се рдц а?
В
м оей
груд и
огонь
такой
же
властный.
Он
не
потухнет,
ес ли
я
горю.
«Ну что же,
здравствуй,
юн о сть!
Здравствуй,
Девичья
юность
мира!»—
Гов орю .
ПРОЩАНИЕ
С
КАВКАЗОМ
Расулу
Гамзатову
На
Урале,
наверное,
черная
осень,
Там
по
бел ым
снегам
стосковалась
земля.
Ветерок
здесь
от
моря
прохладу
приносит,
Желтизной
по
вер ш инам
платанов
пыля.
Золотистая
пыль,
как
румянец
на
коже,
На
зеленых
вер ш инах
платанов
видна,
На
твоих
волосах,
преждевременно
тоже,
Засквозила,
как
первый
снежок,
се ди на.
Эти
горы
и
м оре
напомнят
достойно
Твой
характер,
и
мы сли
твои,
и
мечты.
Здесь,
как
ты,
эти
старые
горы
спо кой ны.
Беспокойное
мо ре
шумливо,
как
ты.
Здесь
плоды,
как
стихи,
на
деревьях
соз ре ли.
Я нт арем
отливая
в
листве
золотой.
Светом
ясного
солнца
налиться
успели
И
н аполни ть ся
доброй
земной
теплотой.
И,
оки пув
земли
твоей
мил ой
просторы,
На
прощанье
последнее
сл ово
скажу.
103

И
на
с инее
море,
на
дымные
горы
Дай
еще
раз,
как
в
сер дце
твое,
погляжу.
О,
Кав каз!
Для
друзей
не
страшны
расстоянья,
Ты
мне
в
память
вошел,
ты
мне
в
сердце
п рони к.
И
«прощай»
в
этот
тягостный
миг
расставанья
На
п роща нье
не
может
промолвить
язык.
&&&
Глаз
не
под нят ь
перед
твоим
лицом
—
А
я
себя
считаю
храбрецом.
Алма з
и
яхонт'
мой
ласкали
взор.
На
солнце
тож е
я
глядел
в
упор.
И
видеть
с час тье
до во дил ось
мне ,
И
смерть
встр ечат ь
не
раз
н аедин е.
Нет
ничего
превыше
красоты.
Л
кр ас отой
для
сердца
стала
ты.
Гл аз
не
под н ять
перед
твоим
лицо м
—
Напрасно
я
счи таю сь
храбрецом.
***
Ты
говоришь,
чтоб
я
себя
берег
Для
нашей
жизни.
Ты
всегда
в
тревоге,
Но
я
всю
жизнь,
как
конь,
не
чуя
ног,
Скакал
на
с качка х
по
степной
дороге.
А
смерть
придет
—
я
смерть
не
обвиню.
Не
первый
я,
и
некуда
мне
де тьс я.
Вот
мне
тогда
упасть
бы,
как
коню
На
со ст язань ях,
от
разрыва
сердца...
104

с
болгарс кого
ДОБРИ
ЖОТЕВ
АНАМНЕЗ
К
чему
догадки,
доктор!
Сам
Скажу
ист ор ию
своей
болезни*
Сл уш ай:.
Я
был
бойцом
из
арми и
бесправных,
Свое
у
жи зни
требующих
право.
Меня
пронзали
Острые
оскол ки .
Ш р апнель
врага!
Она
вспахала
почву
Моей
души;
Я
под
нояіом
т оми лся
палач а.
Я
ум ир ал.
И
снова
в ос крес ал,
Чтобы
опять
погибнуть
И
воскреснуть.
Я
был
предсмертным
восклицаньем
тех,
Кто
шел
на
смерть.
Я
слышал
их
последние
шаги.
Запоминал
последние
слова,
Погибшие
друзья
Кричат
во
мн е.
Они
хотят
С вои
живыми
видеть
думы.
Я
был
зра чк ом,
к оторы й
п рогло тил
Тоску
и
ужас.
Видел
человека,
Схороненного
заживо
живыми.
Я
видел
гол ову,
на детую
на
к ол,
Без
шеи
и
сп ины.
И
ж енщ ина
металась
под
кол ом
И,
руки
простирая
к
г оло ве,
105

Кричала:
'
=
-
■-
.
«Сыне!*
Я
был
на
поле
бо я,
где
врагов
Косила
смерть
И
взрывы
разрывали
-
Колючку
с
проволокой
человечьих
нер во в.
Там
умерла
то ска
моя.
И
там
Самоубийством
кончил
страх,
а
р адо сть
Испеп ел илась
в
смерти
и
страданье,
Я
ненавистью
был.
Был
верой,
Был
гневом
и
б ессмер т ною
мечтой.
Всю
жизнь
сво ю
во
сне
и
н аяву
Я
зва л
победу,
чт об
она
см ела
Все
зл ое
на
земле
и
стала
Воистину
по бедным
днем
добра.
К
чему
догадки,
доктор!
Самый
острый
резец
бо ле зни
Мне
вон зи лся
в
сер дце,
Ког да
я
был
победой.
Потому
что
В
ее
рассвете
был
уже
намечен
Зачаток
по р ажень я.
О,
пораженье
победителя!
'Не
зна ю,
Ког да
и
как
лакей
и
проходимец
Наставниками
сделались
моими.
Бессовестный
стал
совестью.
Д онос чик
—
Владетелем
суд ьбы
моей.
И
снова
Я
гневом
стал
и
ненавистью,
но
Я
был
бес силе н.
Сила
превратилась
Сам а
с ебе
в
тяже л ые
оковы.
Не
мог
я
двинуться
и
дух
перевести,
А
тысячи
ораторов
кричали,
Что
я
дышу
свободно
и
легко.
Душ а
моя
заплакала
от
горя.
А
ей
в
ответ
на
разных
языках
Заверещали
ра дио ко р обки,
, Что
счастлив
я.
Ж

С
«Товарищи!» мы начинали и кончали оборы,
Как
вечность,
бесконечные...
Но
вот
Невинно
обвиненные
бессл едно
И
как-то
незаметно
исчезали,
Как
в
в оду
канув.
Редкие
из
них
О брат но
возвращались,
онемев
И
по сед ев,
как
мох
на
диких
камнях.
Тогда-то,
доктор,
Болью
ст ал
я.
Болью
Тяж ел ой
без
начала
и
ко нца.
Она
росла.
Ко му
я
мо г,
сказать?
Врагам?
Но
кто
мой
друг
и
враг
—
узнай
попробуй.
Допрашивали
друга
моего
—
Не
я
ли
враг? ;
Потом
меня
допрашивали
строго—
.
Не
он
ли
вра г?
А
б оль
моя
росла
И
сделалась
хро ни че ской
болезнью.
Ве рни
п отеря нн ое,
доктор!
Н адо
Мне
долю
человеческой
тоски.
Гнев
изнуряет
д ушу.
Мне
тоска
;,
Нужна,
как
отдых
от
слепого
гнева.
...
Ве рни
мне
страх!
Я
с
ненавистью
только
П роигры в аю
тяжк ие
бои
Со
всеми
страшными
людьми.
Мне
нужен
страх!
В
советчики
для
этой
битвы
грозной/'
Мне
жизнь
по ги бшей
рад ости
верни!
Боль
убивает
душу.
Дай
мне
радость!
Я
радости
хочу!
Затем,
что
есть
Земля
и
травы,
не беса
и
звезды
И
л юди
есть
правдивые,
как
правда.
И
си ла
естЬі
перед
которой
в
страхе
Срывается,
как
в
пропасть
камень,
зл о.
Но
ты
мол чишь !
Что
это?!
Ты
не
можешь?
Скажи,
что
можешь!
Можешь,
—
говори...
167

с
грузинского
НИК ОЛ ОЗ
БАРАТАШВИЛИ
СОЛОВЕЙ
И
РОЗА
На
кус те
росистом
ро зы
пел
и
плакал
соловей.
Он
насвистывал/и
щелкал,
говорил
влюбленно
ей:
$0 мучительница роза,
дай
ув и деть,
дорог ая,
Как
ты
но чью
рацветаёшь,
тай ну
сердца
раскрывая».
Но
в ост оргу
светлой
страсти
тож е
с вой
бывает
ср ок:
Но чь
спустилась
на
д олин у,
легкий
дунул
ветерок,
И,
когд а
певёц
умолкнул,
вышла
полная
лу на,
—
Вся
до лина
аром а том
роз
бы ла
напоена.
И
заснул
певёц
влюбленный,
с ладк ой
песней
утомлен.
Встало
солнце
золотое.
Пт ицы
подняли
трезвон.
Соловей
проснулся,
замер
от
нахлынувшей
тоски,
Он
увидел:
с
милой
розы
об ле тели
лепестки.
В
бедном
се рдце,
полном
грус ти ,
струны
все
оборвались.
Он
крылом:
в
кры ло
ударил,
в
голубую
взвился
высь.
Он
запел.
И
ст ольк о
скорби
было
в
песн е
незем но й!
«Где мне боль свою развеять,
птицы,
сжал ь тесь
надо
мной
От
рассвета
до
п олно чи
розу
я
боготворил,
Не
жалел
ночей
бес со нны х,
песни,
жизни
не
щади л»
Я
желал
совсем
немного,
не
с было сь
мое
желанье,
Я
хотел
расцвет а
розы,
а
увидел
ув яда нь е».
КЕТЕВАН
Дики й
бер ег
К сани
крут.
Во лны
в ольн ые
бегут.
И
при б режных
рощ
кусты
См о трят
в
волны
с
выс оты.
Там
сид ит
в
печали
горькой
под
уще рбною
луною,
Голову
склонив
к
чон гури ,
тих о
женщина
одна,
108

И
по ет
она,
и
плачет
над
холодною
волною,
И
распущенные
ко сы
с
плеч
сбегают,
как
волна,
«Ты,
волна,
угомонись,
Не
к ида йся
пено й
ввысь,
Успокойся,
не
зо ви
Чистой
преданной
любви.
Почему
ты,
мой
л юбим ый,
по
какому
наговору
Необдуманно
и
быстро
из ме нил
своей
мечте?
И
мое
святое
чувство
предал
горьк ом у
позору,
Пренебрег
любовью
верной
и
поверил
клевете?
Почему
—
ты
.в
час
восторга,
бесконечно
повторяя,
«Я твоим навеки буду!» —м не
откр ыто
говорил?
И
мою
земную
ра дост ь,
не
увидевшую
рая,
Так
поверившую
в
праздник,
необдуманно
уб ил?
Почему
ты
беззаботность
и
невинность
беззаботно
П окор ил,
св оим
признаньем
обрекая
на
тоску?
В
д ень
весеннего
р асцв ета,
уходя
бесповоротно,
Почему
ты
дал
увянуть
нерасцветшему
цветку?
Без
тебя
в
подлунном
мире
жиз нь
бе зра достн о
пустынна«
Есть
одн о
лиш ь
утешенье:
в ера
сердца
в
мир
ино й.
Ты
когда-нибудь
у знаешь ,
как
чиста
я
и
не винна ,
И
найдешь
меня
в
том
мире,
и
останешься
со
мно й»*
Я
у
бездны
на
краю
Горький
голос
узнаю,
Раз лич ая
сквозь
туман
Стан
воздушной
Ке тев ан.
Па
ве тру
захолодела
жизнь,
лишенная
опоры,
Утешений
поздних
слезы
—
не
бальзам
глубоких
ра н,
’
Тол ько
имя
Амил бара
повторили
эхом
гор ы,
Перед
тем
как
в
белой
пене
во лн
пропала
Кет ев ан,
СУМЕРКИ
НА
МТАЦМИНДЕ1
1 Акрополь в Тбилиси.
Св ятая
Мтацминда,
высоких
раздумий
гора.
На
плечи
твои
ниспадают
небесные
росы,
109

Прекрасны
и
дик и
гранитных
уст упов
откосы/
И
в
отблесках
солнца
отр ад ны
твой
вечера.
Есть
таинство
т айны
в
твоей
несравнимой
судьбе.
И
глаз
покоряет
открытая
глазу
с
вершины
В
се ре брян ой
дымке
цветущая
ск ате рть
до л ины,
И
дым
фими ама
цветы
воскуряют
тебе.
По
эти м
тропинкам
на
склоне
пе чальн ого
дня
Я
здесь
проходил,
размышляя
в
глубокой
пе чали .
И
вечер
был
ти х,
и
туманны
нагорные
дали.
Природа
дарила
взаимностью
бра тс кой
меня.
Тревожно
и
нежно
си яла
ее
красота.
И
в
сердце
моем,
как
подарок,
остались
навеки
Высокого
неба
лазурные
чистые
реки,
Но
мыслям
моим
недоступна
небес
в ыс ота.
За
гра нью
небесной
я
се рд цем
тревожным
пар ю.
Забыв
про
зе мно е,
ищу
сво им
мыслям
отв ета,
Чтоб
с броси ть
т рев оги
в
о би тели
горнего
света,
—
Но
смертным,
увы,
не
подняться
к
том у
алт арю .
Стоял
я
и
дума л,
за
горную
гля дя
гряду,
А
майские
су мерк и
т ихо
заполнить
успели
Дыханием
вет ра
ущелий
поющие
щели,
И
сер дце
мое
н ахо ди лось
с
природой
в
ладу.
На
смену
печалям
при ходи т
ул ыбок
пора.
Ты
вечно
живая,
и
склоны
тво и
не
угрюмы.
' Тебе доверяю свои сокровенные думы,
Ты
д руг
одиноким
—
Мтацминда,
святая
іэра.
Звезда
за
луною
по
небу
пл ыла
не
спеша,
И
сумрак
окрестность
заполнил
своей
тишиною.
Что
мож но
сравнить,
с
проплывающей
в
небе
'
луною,
—
Невинную
ду шу,
к огда
р асцвет ает
душа.
Так
сумерки
шли
на
в ыс окое
темя
горы
И
мысли
в
слова
облек алис ь,
подобные,
чуду.
Уступы
Мтацминды,
я
вас
ни ко гда
не
з аб уду.
Мне
сердце
отрадой
наполнили
ваши
дар ы.
Н0\

В
мое
утешенье
тот
в ечер
остался
со
мно й.
Его
вспо мин аю ,
к огда
я
печалями
сгорблен.
И
сразу
от
сердца
отходят
угрюмые
скорби,
И
Сумрак
смывается
Солнца
рассветной
волн о й.
ТАИНСТВЕННЫЙ
ГОЛОС
Чей
это
голос?
Почему
Он
ско р бен
сердцу
моему?
Лишь
только
я
познать
хотел
Мгновенный
мир,
родной
пр едел
Покинул,
где
в
кругу
друзей
Шло
время
юности
мо ей,
—
С
тех
пор
тот
голос
слышен
мне.
.
,
Мой
ум
преследуя
во
сне
И
наяву,
сквозь
явь
и
со н,
Твердит
о дно
и
то
же
он:
«Ищи свой жребий,
с вой
уд ел,
:
Ищи
се бе
достойных
дел».
Не
нахожу.
Ищу
оп ять.
Мне
скорбных
дум
не
отогнать.
Тот
го лос
с ледуе т
за
мной
Уп ре ком
со в ести
зе мно й.
Но
в
чем?
Ду ша
моя
светла«
Она
не
сотворила
з ла.
Ты
ангел
мой
иль
демо н
мой,
Или
Судья
суд ьбы
, иной,
Кто
б
ни
бы л,
—
пре д
тобой
сто ю:
Чем
ты
наполнишь
жизнь
мо ю,
Ответь
и
тайну
п риот крой :
Мне
жребий
выпадет
какой?
ДЯДЕ
ГРИГОРИЮ
Кабахи,
дядя,
родины
твоей
Те бя
лишил
завистливый
язык;
Что
может
бы ть
на
свете
тяж ел ей
—
Жить
без
то го,
к
чему
д ушой
привык.
111

Но
в
сердце
живы
милые
м еста
И
теневой,
и
светлой
стороной
В
гла зах
твоих
родная
красота
Не
заслонилась
кра с отой
ин ой.
Тебе
в
пле ну
на
С евере
невм оч ь,
Когда
в
Кабахи
свищут
соло вь и
И
украшают
праздничную
ночь
Пл енит ель ные
с вер с тницы
твои.
НОЧЬ
В
КАБАХИ
Люб лю
окрестности
Кабахи,
любезные
глазам
моим,
Прох лад у
тихой
майской
ноч и,
окутанную
в
легкий
дым.
И
света
лунного
нездешний
таинственный
по лун ам ек,
И
освежающий
дыханье
с
Коджор
л етящ ий
ветерок,
И
закипающую
бурно
и
вновь
притихшую
Куру
—
Ее
страстей
необъяснимых
неповторимую
игру.
Та
ноч ь
б ыла
такою
тоже,
и
с вет
ее
ме ня
бодрил,
Я,
как
обычно,
по
Кабахи
в
сво ем
раздумии
бр оди л,
Сме яли сь
девушки,
гуляя,
и
хвастались
в
кругу
под руг
Своею
праздничной
одеждой,
своим
изяществом.
В округ
Их
круга
юно ши
толпились,
разглядывая
их
в
упор,
Самонадеянно
иль
робко
завязывали
раз говор.
К
себе
не
видя
предпочтенья,
ушла
за
облака
луна,
К
с воим
земным
прекрасным
с ест рам
законной
з авист и
полна.
О дна
из
д еву шек
сказала
Кафлану,
на клон яя
стан:
«Никто не волен над собою»
спо й
нам,
пожалуйста,
Кафлан».
И
он
запел
свободно,
страстно,
и
песня
тр ону ла
сер дца,
И
озарила
нов ым
светом
в
азарт
вошедшего
певца
И
ли ца
девушек
застывших,
вокруг
певца
сомкнувших
Круг.
И
грус ть
напополам
с
том лен ьем
сердцами
овладела
вдруг.
Среди
к расав иц
в
бе лом
платье
стояла
девушка
одна.
Я
увидал
ее
—
и
в
сердце
моем
оборв ала сь
ст рун а.
Мне
стало
жарко
и
тревожно,
я
сам
не
знаю
почему,
Расчет
и
смелость
изменили
мгновенно
трезвому
уму.
112

Когд а- то
я
встречался
с
нею,
но
красоте
не
отда л
данъ.
Теперь
она
стояла
робко,
как
в
окруженье
ти гров
лань.
Я
видел,
как
изгибом
шен
прекрасный
излучался
свет.
Она
мой
взгляд
перехватила
и
улыбнулась
мне
в
ответ.
И,
ободренный
этим
взглядом,
смиряя
сердца
пере б ой,
Я
ей
с каза л: «Безмерно счастлив тем,
что
положено
судьбой
Мне
вас
с егод ня
встретить
снова...»
—
И,
тихо
голову
склоня:
«Благодарю,
—
она
сказала,—
за
то,
что
помните,
меня.
Плохая
па мять
нынче
в
моде.
Знакомых
помн и ть
—
тяжкий
труд ».
А
я: «Ни годы и ни моды ваш образ в сердце не сотрут . .. »
От
эти х
сл ов
по
белой
к оже
румянец
разливался
ал,
А
ветер
между
тем
украдкой
ее
одеждою
играл.
Потом
игриво,
беззаботно
вдр уг
легкий
припо д нял
на ряд
И
обнажил
ее
колени,
округлые,
как
виноград,
Потом
лу на
лучом
скользнула
сквозь
ткань
по
груди
налитой.
И
сердце
замерло.
И
мысли
пленились
этой
красотой.
Но
в
это
вр емя
кто-то
тре ти й,
нежней
меня
и
горячей.
Ее
по
имени
окликнул.
И
—
скрылся
свет
моих
очей,
РАЗДУМЬЯ
НА
БЕ РЕГУ
КУРЫ
Я
отправился
в
печали
в
тишину
прибрежных
ск ал
И
сво им
угрю м ым
думам
утешение
искал.
Зд есь
я
плакал
в
мягких
травах,
откровением
дыша,
И
сливалась
с
грустью
мир а
грусти
полная
душа.
А
Ку ра
катила
волны
в
ло же
каменных
оков,
Отражая
в
б ыс трых
струях
легкий
трепет
облаков.
Опершись
о
камень
локт ем ,
я
течению
внимал,
И
простор
земли
и
не ба
бесконечен
был
и
ма л,
'
И
никто
не
ведал
в
мире,
ни
с егодн я
ни
вчера,
То,
о
чем
повествовала
безглагольная
Кура.
Поч ем у,
я
сам
не
зна ю,
в
этот
час
с
горы
крутой
Жизнь
предстала
предо
мно ю
бесконечной
с ует ой.
В
эт от
час,
сосредоточась,
размышляя,
думал
я:
Наша
жизнь
—
сосуд
скудельный,
миг
мгновенный
бытия.
113

' Кто свое насытил сердце,
кто
нашел
всему
ответ?
Нет
предела
превращенью
и
же ла нью
мер ы
пет.
Даже
сил ьн ые
владыки,
чей
престол
непо бедим,
В
чьи х
руках
м ирск ая
слава,
ненадежная,
как
дым,
Те
цари,
которым
равных
нет
в
оби те ли
зем ной,
Поднимая
меч
кровавый,
ополчаются
войной
На
со сед ние
пределы,
сея
гор е,
кровь
и
страх,
Сами
гибнут
в
ч ас.
урочн ы й
и
ложатся
пра хом
в
п рах.
Да же
добры й
ца рь
не
может
быть
спокойным
ник ог да
В
сл аве
д обле стн ых
деяний
благотворного
тр уда,
В
той
о
буду щ ем
заботе
госуд арст ва
своего,
Ч тобы
сын
его
не
проклял
в
злобе
и мени
его ,
Чтоб
за
ним
идущий
следом
в
том
далеком
далеке
О
д елах
его
пов ед ал
на
достойном
языке.
Мы
сын ы
и
слуги
мир а.
Нам
судьбу
его
п он ять.
Слыша
мира
отчий
голос,
мы
должны
ему
внимать.
Жалок
то т,
ко го
не
тронет
в
мир е
ра дос ть
й
беда,
Кто
живет
в
мир у,
о
мир е
не
заботясь
никогда.
ЧОНГУРИ1
1 Струнный музыкальный инструмент.
Времен
том и тельн ые
звуки,
Воспоминанья
горькой
муки
Тревожат
с трой
моей
души .
Услышу
ли
в
сво ей
печали,
Ч тоб
струн ы
радостью
зв уча ли,
.Чтоб
бо ль
от
сердца
отлегла.
В
твоем
звучанье
нет
восторга.
Опять
струна
тв оя
ис торгла
Лиш ь
сердца
ран е ного
стон.
МОЕЙ
ЗВЕЗДЕ
Звезда
моей
судьбы
разгневана
давно,
.
И
мне
в
пыл у
борьбы
лю бить
ее
дано,
114

Тревожно
бытие,
но
для
ме ня
близка
-■
Угрюмости
ее
холодная
тоска.
Ого нь
моей
зв езды
горит
через
туман,
Но
что
мне
гр уз
бе ды,
трев ога
и
обман,
—
Когда
моя
звезда
в
метель
е два
в идна,
Ду ша
цветет
и
рад ость
не
бедна,
В
каком
бы
виде
ты
ни
показался
мне,
Огонь
мечты
—
в
тво ем
жи вом
огне,
Души
высокий
свет,
прекрасный
не ба
свет,
И
твой
привет
смывает
горя
след.
Сквозь
сумрачную
даль
блистай
в
моем
пу ти
И
смой
мою
п еч аль,
и
сердце
просвети,
Печальная
сестра
небесного
огня,
Как
иск рам и
к остра ,
заворожи
меня,
НАПОЛЕОН
«Что принесла мне власть?» —
спр осил
Наполеон
И,
Францию
окидывая
взглядом,
Все
жертвы
славы
он
увидел
ряд ом
И
в
сумрак
мысли
погрузился
он.
«Довольно!
—
он
ска зал .
—
Жела н ьям
е сть
конец.
Я
утвердил
св ою
земную
славу,
Мощь
Фр а нции
и
о тдал
ей
по
праву
Покорность
завоеванных
сер д ец.
Но
духу
моему
м ала
земная
плоть.
Я
время
в
руки
в зял.
Ия
—
его
надежда.
На
нем
моя
величия,
одежда-.................
Ме ня
ни что
не
в
силах
побороть.
Судьба.
Но
что
су дь ба?
Я
с
нею
наравне.
Мне
ни к огда
возвышенная
сила
Не
изменяла
и
не
изменила,
Не
предпочла
других
питомцев
мне.
Соперников
пе
зна л
Наполеон,
Среди
с иль нейш их
ми ра
сам ый
сил ьны й.
Мне
равных
нет,
и
даже
мрак
могильный
Со
мной
никем
не
бу дет
разделен»., ;
-
115

И
много
дней
прошло.
Его
огонь
п отух.
И
вновь
воскрес
по-новому
в
помине,
И,
словно
м оря
гро м,
тревожит
нас
доныне
И
по раж ает
мир
его
угасший
д ух.
КНЯЖНЕ
ЕКАТЕРИНЕ
ЧАВЧАВАДЗЕ
Твоя
открытая
душа
Неповторимо
хороша
И
в
го л осе,
и
в
пенье.
В
твоих
глазах,
глядящих
вдаль,
Мое
смятенье
и
печаль,
В
улыбке
—
исцеленье.
Всег да
и
всюду
в
св ой
че ред
Т вое
явленье,
твой
приход
Веселием
отмечен,
Открытый
см ысл
твоих
речей
Отраден,
как
живой
ручей,
Ч ист
и
доброс ерде чен .
=
Я
помню
все
твои
черты,
Когда
в
застолье
пе ла
ты
Про
«Соловья и розу»,
И
в
одиночестве
св оем
.
Забыл
я
тем
блаженным
днем
Своих
п ечал ей
проз у. ,
МЛАДЕНЕЦ
Любезен
мне
младенца
звонкий
крик
И
лепет а
неведомый
язык,
Ко торы й
ли шь
способна
понимать,
Как
ра дост ь
р ая,
молод ая
мать.
Он
мир
воспринимает
без
забот.
Он
материнской
ласкою
живет.
За бо тлив ой
улыбкой
о сенен,
Земную
рад ость
созерцает
он.
Он
радуется
радостью
без
дум.:
.
Что
для
нег о
ст раст ей
мгновенный
шум,
116

к
Когда
родн ых
рождением
одним
Он
-заставляет
тешиться
над
н им.
Что
ж,
лепечи
беспомощно,
по ка
Тебя
лелеет
доб рая
рука,
Пока
не
повернулся
пред
т обой
-Превратный
мир
обратной
стороной.
СЕРЬГА
Вот
мотылек
Садится
на
цветок,
И
рад
нарцисс
его
прикосновенью.
Так
и
се рьга
слегка
В
колечке
зав итк а
Заигрывает
со
своею
тенью.
Как
счастлив
тот ,
Кто
дух
переведет,
Губами
тронув
завиток
под
тенью,
Остудит
пыл,
К отор ым
пол он
был,
И
передышку
даст
се рдцеби ень ю.
Кто
страсти
г руз
Прикосновеньем
уст
Самозабвенно
облегчит
избыток.
Душ ой
прильнет,
Пригубив,
не
прольет
Блаженного
бессмертия
напиток.
ОД ИНОК АЯ
ДУША
Кто
потерял
родн ых
по
крови,
пус ть
В
отчаянную
не
впад ает
грусть.
Невосполнима
в
мировой
глу ши
Потеря
только
сродственной
души.
Утратившие
бли зк их
и
родных
Находят
мир
в
товарищах
своих.
Родную
душу
потеряв,
душ а
Тускнеет,
безнадежностью
ды ша.
117

Она
теряет
веру
в
этот
свет.
Страшась,
ро беет .
Утешенья
нет.
Судьба
ее
не
повернется
вспять.
И
некому
довериться
опять.
Пред
нею
одиночество,
как
ночь.
И
р адо сть
м ира
отлетает
прочь.
Е сть
памяти
печальной
бытие,
И
только
ст он
—
отрада
для
нее.
***
Любимая!
Я
не
случайно
В
твоих
глазах
за по мнил
ст рах
И
недоверенную
та йну
Мне
на
замкнувшихся
устах.
Но
не
оплакивали
эти
Глаза
печали
мировой.
И
лик
твой
был
и
чист,
и
светел
П розо рлив ос тью
неземной.
Теперь
я
оценил
значенье
...
Тех
сл ез,
сверкавших
в
тиш ине.
Они
п ророчи ли
мученье
Сирот ств а ,
тягостного
м не.
Теперь,
ко гда
я
вижу
слез ы
В
глазах,
твоим
слезам
сродни,
Сквозь
стон
мо ей
житейской
п розы
Я
вспоминаю
счастья
дн и.
МОЯ
МОЛИТВА
Боже,
взгляни
на
ме ня,
как
отец
на
заблудшего
сын а,
С тра сти
мои,
пр инос я щие
зло,
ус поко й.
Кто,
как
не
ты
—
всемогущая
в оля
и
сил а,
—
Грешного
сы на
поддержит
надежной
рукой,
118

О
всеблагой,
не
лишай
меня
благ
упованья.
Вспомни:
невинный
Адам
нерушимый
цару ш ил
закон,
Ж ертв уя
раем,
свои
ис полн яя
желанья,
Рая
блаженство
почувствовал
все-т аки
он.
Жи зни
источник,
источника
чистую
во ду
Дай
мне
испить
и
недуги
мои
утоли.
Челн
мое й
жизни
и збавь
от
страстей.
В
непогоду
Тиху ю
пристань
открой
мне
на
л оне
зе мли.
З наю щий
сер дце
мо е,
чем
оно
надрывается,
бьется,
В
книге
суд еб
наперед
мои
мысли
прочти.
Что
мне
еще
у
теб я
попросить
остается?
Ты
и
м олчан ье
мое
за
мо л итву
святую
сочти.
.
***
Ты,
словно
второе
светило,
Рассеяла
м ра чную
тень
И
сер дце
мое
просветила,
И
светом
на по лнила
день.
Ужель
ты
яв ил ась
навечно
В
мою
н еп робуд ную
тиш ь
И
смуту
печали
сердечной
Минувшим
блаженством
д ари шь?
Сия й
чистотою
лазури,
Р аски нь
золотые
лучи .
В
заржавленных
струнах
чонгури
Молитвою
жиз ни
звучи.
Чт об
я,
свою
рад ость
не
пряча,
Блаженное
зр ел
бытие
И
в
песне,
ликуя
и
плача,
Восславил
сиянье
твое.
Клянусь,
я
не
р ади
забавы
Пред
св ет лые
очи
т вои
Кла ду
отреч ен ие
слав ы
За ло гом
бессмертной
л юбви ,;
-119

ЕКАТЕРИНЕ^ПОЮЩЕЙ
ПОД
АККОМПАНЕМЕНТ
ФОРТЕПЬЯНО
Касань ем
рук
Рожд ен ный
звук
И
песня -п раз д ник
Уже
познавшую
обман,
Кровоточащую
от
ран
Мне
душу
дразнит,
Я
созерцал
Лица
ов ал,
Глаза
и
ше ю*
И
разум
мои
В
тоске'земной
Следил
за
не ю.
Слеза
светла
Из
глаз
текла
Светлей
кристалла,
Грудь
облегавшая
сполна
Ко ей
распущенно»
волпа^
Благоухала.
Лу чи
очей
Острей
меч ей
До
сердца
—
мукой.
И
улыбался
юный
рот,
Как
роза ,
вполуоборот
Любви
порукой.
МОИ М
ДРУЗЬЯМ
Пока
на
ваш у
жизнь
с
улы бк ой
см отри т
утр о
И
властвует
любовь
над
горечью
сер дец,
Удары
зло й
судьбы
не
замечая
мудро,
Слезу
об ид
утрите
наконец.
За
жизнью
следом!
Медл и ть
не
годи тс я,
От
пла ме ни
любви
не
отстраняйте
ли к.
Увы,
смешон
старик,
который
молодится,
И
трижды
жалок
юно ша
—
старик.
120

Хв алю
TOFO, кого в любую пору
Любой
поры
прекрасное
зовет.
Довольно
буд ет
под
гору
и
в
г ору
В
бы ст ротеку щем
времени
за бот.
Когда
ж
пройдет
р асб вет
и
по л день
зн оем
брызнет.
И
л ожь
вокруг
дюбв й
з амк нет
обы чны й
к руг,
Я
вам
даю
со вет
во
имя
доброй
жизни,
Поверьте
м не,
я
зн аю
тот
недуг;
Не
увлекайтесь
женщиной,
чье й
целью
Является
игра,
холодной
страсти
сле д,
Влюбленного
слова
—
п ре длог
ее
в есел ью
—
Ответную
любовь
не
вызывают,
н ет.
**★
Любимая!
Бессмертные
черты
Твоей
души
—
пр ичин а
немо т ы.
Х очу
быть
сол нцем.
Протянуть
хочу
Закатный
луч
рассветному
лучу.
Х очу
зв ездо ю
быть,
предвестницею
д ня,
Чт об
ликовали
соловьи
на
розах
в
че сть
меня.
Хочу,
чт об
ты
небесною
рос ой
Сверкала
над
засохшей
полосой,
Ч тоб
влажный
бл еск
росы
и
солнечная
в ысь
Жизнь
озарили
и
переплелись
И
до
скончанья
мира
—
без
разлук
—
Блаженный
мир
изб а вили
от
мук.
Ужель
мое
жел анье
не
любовь?!
Тогда
пус ть
со лнце
потускнеет
вповь.
И
пусть
земля
под
мертвой
синево й
Не
пахнет
розой,
не
шумит
трав ой .
121

Пусть
женщиной,
о б ычной
станешь
ты.
Но
ты
п олна
нездешней
красоты.
В
своей.
душ е
несешь
не бес ный
свет.
Для
чувств
моих
определенья
нет.
***
Я
обнаружил
хра м
в
пустынном
мире.
Был
ос вещ ен
светильником
пр идел.
Хор
ангелов,
и гра ющих
на
лир е
Давидовой,
со гл асно
ги мны
пел .
Я
странником,
усталым
от
тревоги,
Искал
успокоения
привал.
И
сер дце,
зло м
убитое
в
дороге,
.
Светильником
священным
согревал.
Принес
я
в
жертву
вместо
фимиама
Своей
любви
чистейшую
зар ю.
Под
св ода ми
торж ес тв ен ного
храм а
Блаженствовал
и
м нил
себя
в
раю.
Но
светлый
праздник
радости
не
веч ен.
Исч ез
в
пустыне
заповедный
хр ам.
Блаженства
быстро
догорели
свечи,
И
—
в
сердце
мра к
со
скорбью
попо л ам.
Мой
хр ам
исчез
б ессл едно ,
без
ост атк а,
Спален
дотла
зловещим
светом
дн я.
И
в
мире
л жи,
где
пусто
все
и
шатко,
Ос та лся
мне
светильник
без
огня.
Любви
моей
бе спло дные
свершенья
Не
возведут
на
пе пле
хр ам
святой.
Превратностью
закрыты
утешенья.
Я
вновь
один
скитаюсь
сиротой.
*А*
Люблю
истому
г лаз
твоих,
Вошедшую
в
свои
пре де лы,
И
об рам ляющи е
их
Ресни ц
пронзительные
стрелы,
122

Я
зн аю
гибель
в
их
ог не.
Ведь
ими
раненный
не
может
Бежать
от
них.
Пон ят но
мне,
К акая
бур я
их
тревожит.
В
них
и
надежда,
и
приказ,
И
исцеленье
в
смертной
дрожи.
И
смерть
под
взглядом
эт их
гл аз
Бессмертья
смертному
дорож е.
■
ГИ АЦИН Т
И
ПИЛ ИГРИМ
Пилигрим
О
гиацинт,
где
т вой
отрадный
цвет,
Кот оры й
м иру
пос ы лал
привет?;'
Где
твоего
цветенья
а ром ат,
Что
опь я нял
свободной
жизни
сад?
Гиацинт
'
••
О
пилигрим,
на
родине
моей
Мне
в
наслажд ень е
щелкал
соловей/
Там
май
шумит,
сверкающ
и
луч ист .
В
з елен ой
роще
соловьиный
свист/
А
я
томлюсь
в
темнице
без
конца-,
Не
ви дя
с лад коглас ног о
певца.
Пилигрим
Но
тв ой
уют
над ежен
и
хорош.
Ты
утешенье
в
рос кош и
найдешь.
От
холода
и
солнца
тв ой
побег'
Здесь
так
оберегает
человек...
Г
и
а
ци нт
На
что
мне
роскошь,
плен ник у
в
дому.
Темно
и
душно
сердцу
моему.
Здесь
нет
рос ы.
Холодный
ключ,
звеня.
Не
об тека ет
весело
меня.
И
ежевик и
призрачная
тень
От
солнца
не
спасает
в
знойный
день.
Пилигрим
Но
вспомни
зиму,
гиацинт.
З има
Тебя
спалила
б
холод ом
с ама.
123

А
здесь
от
той
беды
наверняка
Тебя
спасет
хозяй ска я
рука.
Ги ац инт
Последний
час
на
свете
есть
всему.
Есть
сро к
с ущест в ов анью
моему.
Зим ой
не
у мир ает
сад
земно й,
А
встречи
ждет
с
возлюбленной
весной.
Когда
касатка
запоет
о
ней,
Он
зацветет
всей
зеленью
ветвей,
У
каждого
пр ивя з анност ь
своя,
Я
расцвету,
увидев
соловья.
Пилигрим
Пойду
искать
по
м иру
с вой
цветок.
Он,
как
и
ты,
от
родины
далек.
И,
мож ет
быть,
засохли
от
то ски
Врачующие
Сердце
лепестки,
***
Зме ятс я
локоны
твои
По
бело й
груди.
В
глазах
мо их
приют
л юбви
Надежду
будит.
Когда
же
ветер
их
завьет,
Скользнув
по
коже,
—
Глаз а
мне
завистью
зальет
И
сердце
тож е.
***
Суровые
ветры
жив ите ль ной
жи зни
кра су,
Прекрасный
цветок
мо й,
сгуби ли
в
зе ле ном
лесу.
Он
в
бле ске
рассвета
сверкал,
о бр я женный
в
росу.
Но
злобное
время
росу
превратило
в
слезу.
Когда
я
увижу
засохший
его
лепесток,
—
В
по стыл ую
жизнь
животворный
вливается
со к.
Но
длится
не до лго
обманчивой
рад ос ти
срок,
И
миг
расставанья
с
последней
утратой
жесток.
124

Не
ставь
изменчивость,
спеша,
В
упрек
мужчине.
Его
любовь
твоя
душа
Не
тешит
ныне.
Ув ы,
не
вечна
красота,
Дар
смертной
плоти.
За
новой
кра сот ой
мечта
Уже
в
поле те.
.
Но
ест ь
другого
чувства
свет
—
Он
небом
меч ен.
Ему
в
любви
измены
нет,
Он
чи ст
и
вечен.
Таких
прекрасных
душ
родству
Бессмертье
кстати,
Как
от кров е нье
естеству
Во
бл аг о дати.
Лишь
им
доступны
навсегда
В
прекрасном
рвенье
Бессмертной
истины
звезда
И
озаренье.
***
Впереди
бездорожье.
Б ы стрее,
М ер ани!
Вор он
каркнул.
Скрываются
горы
в
тумане,
Мчись,
М ер ани,
свистящего
ветра
рез вей!
Тяжкий
м рак
моих
мыслей
по
ветру
развей.
По
гора м
и
ущельям
над
дикою
яростью
вод
Нетерпенье
мое
захлестни
быстротою
в
пути.
Через
холод
и
зно й,
через
пропасть
земных
непогод.
Не
ща дя
с едо ка,
обгоняя
ус та лос ть,
лети,
Я
покинул
отчизну,
оставил
друзей
и
родных.
Не
увижу
лю бим ой
и
п есни
о
ней
не
спою.
Св ой
рассвет
и
закат
п ов стре чав
на
распутьях
иных, •
Только
звездам
пов едаю
тайну.свою.
125

Тольк о
с корос ти
бе га
и
вольности
моря
Я
ост ат ок
лю бви
раздарю,
раззадоря
Бурю.
Ветер,
тоску
мо их
мыслей
р азв ей!
Мчись,
Мера пи ,
свистящего
вет ра
резвей!
П усть
любимая
с лез
не
п ролье т
на до
мною-в
тоске.
Пусть
мой
прах
не
схо роня т
на
старом
отцовском
погосте.
Во рон
выроет
яму
в
пустынном
сыпучем
песке.
Ви хрь
ревущий
засыплет
мои
одинокие
кости.
Словно
слезы
любимой,
роса
уп адет
на
меня .
Причитанья
родных
мне
заменит
зловещая
птица,
Так
быс тр ее
лети
за
предел
уход ящего
дн я.
Н ик огда
тво й
хозяин
с
уделом
своим
не
смирится.
Пус ть
умру
одиноко,
отвергнут
судьбою,
Ста ль
вр ага
навсегда
пр ез ир аема
мною.
Мчись,
Мерани,
свистящего
ветра
резвей!
Тяжкий
мрак
моих
мы слей
по
ветру
развей.
Не
беспло дно
стремленье
души,
обреченной
в
борьбе.
Путь ,
пробитый
тобой,
не
исчезнет
бесследно,
как
дым.
Пус ть
с обра тьев
моих,
на
извечную
зависть
судьбе,
Быстроногий
скакун
прон ес ет
по
дорогам
круты м .
Впереди
б ез доро жье.
Быстрее,
Мер ани!
-
Вор он
каркнул.
Скрываются
горы
в
тумане.
Мчись,
Ме рани ,
свистящего
ветра
ре зве й!
¡Тяжкий мрак моих мыслей по ветру развей.
НА ДПИСЬ
НА
ЧА ШЕ
КНЯЗЯ
БАРАТАЕВА
Наполнишь
вином
—
Веселие
в
нем.
Выпил?
На
радость!
МОГИЛА
ЦАРЯ
ИРАКЛИЯ
'’2 ■
!
Князю
М.
П-чу
Баратаеву
О
славный
царь,
колени
преклоняю
И
слезы
лью
над
именем
твоим, >
126

Ты
от дал
все
о тече ском у
кра ю—
:_
Он
царственным
предвиденьем
храним
Див л юсь
твоим
пророчес ки м
заветам.
Заботы
мудрой
нахожу
следы.
С
твоих
посевов
собираю
летом
Высоких
мыслей
сладкие
плоды.
Твои
сыны,
заветов
не
нарушив,
Несут
домой
по зна ний
чис тый
м ед,
Любовь
и
просвещение.
Их
души
На
севере
растапливают
лед.
Их
до брый
труд
служения
отчизне
Свои м
восходом
озарит
века.
И
у
ко рм ила
управленья
жизни
Не
меч
войны,
а
мирная
рука.
На
Каспии
сиянье
голубое,
И
шторм
затих
от
Грузии
вдали.
И
заменили
к ора бли
разбоя
На
Черном
м оре
дружбы
кора бл и.
Мир
прах у
тво ем у!
Разумной
силой
Ты
гордый
дух
Иверии
вознес.
Она
ск лон илас ь
над
твоей
могилой.
Над
памятником,
выросшим
из
слез.
127
***
Злой
дух,
наедине
со
мн ой
открыто
го вори :
З ачем
и
кто
тебя
послал
ко
мне
в
поводыри?
Зач ем
ты
разум
возмутил,
смутил
души
покой
И
веру
юности
уб ил
безжалостной
рук ой?
Ты
разве
это
м олод ой
моей
судьбе
су лил,
Учи л
померяться
с
бедой
игрой
свободных
сил ?
Среди
страданий
рис ов ал
блаженный
мир
услад.
Ты
мне
свободу
о бещал
и
делал
рае м
ад!
Где
обещания
твои
сегодня?
—
дай
ответ.
От
светлых
помыслов
мо их
где
потерялся
след?
Где
ты
скрываешься
сейч ас,
в
ка кую
канул
тьму?
И
колдовство
т вое
теперь
бессил ь но
по ч ему?

Будь
проклят
день,
когда
те бе
дов ери л
я
в
т иши
Слепую
жадность
чи стот ы
неопытной
душ и.
Зна ть,
суждено
навеки
ей,
как
в
пропасти,
пропасть.
И
жажду
ду ха
моего
не
утоляет
с трас ть.
Злой
д ух,
оставь
меня,
уйд и!
Я
в
ми ре
один ок,
Без
ясной
цели,
без
пути.
Душою
изнемог,
Умом
из вер ился
во
всем
над
бездной
пустоты.
И
горе
горькое
тому,
к ого
коснешься
ты.
***
Я
высуш у
слезы,
тобою
угадан.
Душ ою
т вою
соз ер цая
красу,
И
пепел
сгоревшего
сердца,
как
ладан,
Безропотно
в
жертву
тебе
принесу.
В
глазах
твоих
—
райского
лета
цветенье.
Улыбка
—
отрадная
сут ь
бытия.
Погибель
моя
и
навек и
спасенье,
Без умье
и
Я сная
мудрость
моя.
Склоняюсь
п ред
этим
божественным
светом.
Тв оим
добродетелям
ж ить
и
сиять.
Ты
сделала
сердце
земное
поэтом,
Что б
этому
сердцу
тебя
воспевать.
ЧИНАРА
На
скале
одинокой
чинара
стоит
молодая,
Над
к рутою
вершиной
высокие
ветви
спл е тая.
Там
о тра дно
мечтать
в
б лагода тно й
про хла дн ой
тени,
Под
журчанье
во ды
забывая
превратные
дни .
Кат ит
волны
Кура.
У
чинары
закинуты
руки,
Шелестящей
листвы
усыпляюще-сладкие
звуки.
Верю
в
этот
язык!
Он,
как
мир,
бесподобен
и
вечен.
Он
живе й
и
прекраснее
все х
человечьих
наречий.
Как
влюбленный
к
возлюбленной,
рвется
в
тоске
бесполезной
В
белой
пене
К ура
к
той
ве рш ине
над
сумрачной
бездной.
128

Тольк о
брызги
летят.
А
чинара
стоит
молодая,
И
горда
и
надменна,
зе леной
вершиной
ка чая.
Е сли
только
чинара
под
ветром
нагнется
ус тало,
От
обиды
Ку ра
темным
валом
ударит
о
скалы.
Так
же
тайно
и
сильно
страдает
вл юблен н ый
навек,
Св ет
нездешней
любви
ощутивший
в
себе
челов е к.
***
Хвала
со здател ю
тв оих
достоинств.
Слов но
диво,
Они
под
со л нцем
и
лун ой
цветут
кра с нореч ив о.
Я
сын
у
матери
один,
но,
поклоняясь
свято
Од ной
тебе,
тобой
живу
и
гибну
без
возврата.
Я,
словно
некий
странник,
жил
и
н ажил
в
жи зни
мал о.
Есть
только
бурка
у
ме ня
да
острие
кинжала.
Но
что
богатство
мне,
когд а
весь
мир
в
твоем
привете
И
р авных
сердцу
твоему
сокровищ
нет
на
свете.
***
Ког да
я
с час тлив
в ст речею
с
тобой,
С
твоей
улыбкой,
радос тне е
мая,
Я
г оворю ,
в
глазах
твоих
сгора я,
Пер ед
т воею
и
моей
судьбой:
Не
знаешь
ты,
как
ты
лю бима
мною!
Когд а
разл ука
повергает
в
грус ть
Мой
красотою
похищенный
разум,
Я,
все
печали
с оби рая
разом,
Высокой
скорби
серд ц ем
предаюсь!
Не
знаешь
ты,
как
ты
любима
мною!
Я
радостью
с
отчаяньем
живу.
Душа
моя
б ессо нными
часами
То
с
ч истым и
роднится
небесами,
То
кличет
смер ть ,
то
грезит
наяву,—■
Не
знаешь
ты,
как
ты
любима
мно ю?
5М.
Дудин
т.3
129

***
Синий
цвет,
небесный
свет,
Н еба
си него
при ве т,
Первозданный,
неземной
С
детства
светит
надо
мной.
И
теперь,
ког да
ост ыл
Сердца
опытного
пыл ,
В
ве рн ости
п ред
синев ой
Отвергаю
цвет
ино й.
Я
в
глазах
любви
ловлю
Синь,
которую
люблю,
Светлым
обл ак ом
чуд ес
В
мир
сошедшую
с
небес.
И
мечту
земных
забот
Синь
заветная
зовет,
Чт об
любовь
сияла
там
С
си ним
светом
пополам.
Вместо
сл ез
родных
—
на
прах
На
моих
п охорон ах
Н еба
синег о
ро са
На
мои
сойдет
глаза.
Жизнь,
сгоревшую
дотла,
Жертвенная
скроет
мгла,
И
оставит
легкий
сл ед
В
си нем
небе
синий
цвет.
***
В
благословенный
день
я
—
чаш а
—
с озд ана
И
Марте
вручена
как
р ад ости
и збыто к.
Кого
гнетет
тоска,
пусть
пье т
ме ня
до
дна
—
И
тысячу
с корб ей
р аз веет
мой
напиток.
130

СУ ДЬБА
ГРУЗИИ
Историческая
поэма
КАХЕТИНЦАМ
О
к ахет инц ы,
Грузии
сыны
Исконные,
не
ведавшие
страха,
Вы
у зами
родства
пр иоб щены
К
в ыс окой
славе
Мале н ьк ого
Ках а.
И
ес ли
н ыне
в
Грузии
живут
Предвиденья
Ираклия
во
многом,
Вам
посвящаю
этот
скромный
тру д
И
оставляю
храбрости
залогом.
Когда-нибудь
за
чашею
вина,
В
кругу
друзей
встречая
час
рассвета,
Пе р ечис ляя
пре дк ов
имена,
Не
поз а будь те
имени
поэта.
К- зь
Н.
Б.
ГЛАВА
ПЕ РВАЯ
«Всевышний пастырь,
час
подходит
лих.
Молю
тебя
о
подданных
своих:
На
Груз ию
идущая
беда
Те бе
сейчас
известна,
как
всегда.
Неисчислимы,
господи,
враги!
Всезнающий,
грузинам
помоги!
Над
нашею
су дь бою
господин,
Вос ста нов и
отечество
грузин!»—
.
Так
цар ь
Ирак л ий
вышнего
царя
Молил,
отечество
боготворя,
И,
словно
жертву
к
небесам,
вознес
Взор,
просветленный
от
горячих
сл ез,
Свои м
войскам
пред
битвою
веля
Собраться
на
Крцани сск ие
поля ,
Чт об
там
достойный
пол учил
ответ
Жестокий
и
м огуч ий
Магомет.
131

И
в
это
время
с
юга
двинул
враг.
Сияло
солнце,
разгоняя
мра к,
И
озаряло
поле.
Пр ед
собой
Ираклий
видел
предстоящий
бой
И
воинов.
И
обратился
к
н им:
«Враг в дерзости своей необратим .
Ид ут
войной
неверные
на
нас .
Реш аетс я
в
неотвратимый
час
Благословенной
Грузии
суд ьб а.
Отваги
ваш ей
требует
борьба.
Сего д ня
я,
как
подобает
мне,
Сре дь
воинов
—
со
всеми
нар авн е.
Оружие
оп ред елит
в
бою ,
Кто
больше
любит
родину
свою!»
«Благословен создатель твой,
что
вновь
Дал
нам
твою
почувствовать
лю бов ь!
—.
Ответствовали
воины
царю.
—
Мы
все
умрем,
чтобы
п родли ть
зар ю
Твоей
су дьбы .
Ты
у
грузин
один.
И
что
нам
враг!
К огда
любой
грузин
С вою
на дежд у
видит
лишь
в
тебе,
Готовый
жизнью
жертвовать
в
борьбе
И
умереть
достойно
за
т ебя!»
Ираклий,
по-отечески
лю бя,
Внимал
присяге
верн ых
сыновей
В
признательности
искренней
своей.
Раскат
трубы,
как
гром,
ска тил ся
с
гор,
Войскам
последний
об ъя вляя
сбор.
И
этот
зв ук
неукротимых
сил
Ге роям
Картли1
дух
воспламенил,
О тв ажил
труса
на
кр ова вый
час
И
душу
у
храбрейшего
потряс.
Жестокий
бой
подогревает
гнев,
Как
на
доб ычу
разъяренный
ле в,
Гру з ины
рину лис ь
на
персиян.
1 Картли (Карт али н и я)
— восточное
грузинское
царство.
Во лна
Ку ры
смешалась
с
кровью
ра н,
132

И
пок р аснел а
пена
у
волны.
И
обе
стороны
—
распалены.
Сын
Моу рав а
—
енисенц
Тамаз,
И
Абашидзе
—
кахетинский
князь,
Капланишвили
—
ис т инный
герой,
Бараташвили,
левой
стороной
Командующий,
—
как
один
Кулак,
отвагой
собранных
грузи н ,
Ираклием
соединенный
впрок.
В
разгаре
битва.
Подступает
срок,
Как
предки
завещали,
в
этот
день:
Из
ножен
—
шашки,
шапки
—
набекрень,
Порывом
общим
каждый
осиян
И
вру ко па шную
на
персиян.
Лиш ь
мр ак
ночной
в
раздумье
по груз ил
Врагов
и
победителей-грузин,
Затихнул
бой.
Сраженья
гроз ны й
вид
Грузинского
царя
не
веселит.
Стр аш на
по беды
дорогой
цена.
З десь
юноши
стояли
как
стена
За
Г рузи ю,
за
жизнь
ее
и
честь.
С его дня
их
име н
не
перечесть.
Развеяны
героев
имена,
И
памятников
нет .
И
письмена
Молчат
с ег одня
о
презревших
страх,
Лиш ь
тишина
покоит
вечный
прах*
Но
вашу
славу,
д олгов еч ней
плит
Могил ьн ы х,
провидение
хра ни т,
Зовет
на
подвиг
и
из
род а
в
род
В
грядущие
в ека
передает.
О
вашей
славе
не
умолкнет
ве сть,
Пока
о
Магомете
п амять
есть.
Ца рь
пр и каза л : «Полезней нам теперь
Вернуться
в
город,
и
захлопнуть
дверь,
И
укрепиться
пон аде жней
т ам.
Отвага
зав тра
не
поможет
на м,
Когда
нас
здесь
увидит
Магомет.
Его
войскам
числа
и
сче та
нет.
А
если
мы
за
к реп остн ой
стеной
Ук рое мся,
—
в
его
глазах
ин ой
Предстанет
наша
с ила.
Йа
войне
Оправданы
все
хит рост и
вполне».
133

Все
с огла сили сь
с
д оводо м
царя
И
в
ту
же
ночь,
не
т ратя
время
зря,
Вернулись
в
город,
мужества
полны,
В
кольцо
гранитной
кре пос тно й
стены.
Нас та ло
утро.
Но
на
эт от
раз
Лик
солнечный
за
тучами
угас,
Какой-то
мра чны й
источая
свет.
И
подступил
к
Тбилиси
Магомет.
Трехсуточная
прис т упа
беда
Не
пр ич инила
крепости
вреда.
И
Маг о мет
отд ать
приказ
хотел
Вой с кам
пок ину ть
Грузии
предел,
Над еж ду
на
по беду
потеряв.
Но
был
Иуда.
В
подлости
лукав.
И
из ощре н
в
предательстве,
и
тих,
Пожертвовав
сородичей
своих,
Твердыню
стойкости
на
берегу
Он
от дал
вероломному
врагу.
Когда
Ираклий
об
измене
весть
Услышал,
—
гневом
распалился
весь.
И
был
готов
обруш ит ь,
с ловно
л ев,
На
Магомета
беспощадный
гнев,
Но
бы ло
по здно .
Хитрый
М аг омет
У
городских
ворот
встречал
рас св ет,
Разыскивая
в
ярости
того,
Кто
отнял
силу
власти
у
него
Над
Грузией,
избавив
с вой
народ
От
трон а
ин озе мног о
забот.
А
в
это
время
доб рог о
ко ня
Серебряными
шпо ра ми
гоня,
Мель к ая
тенью
меж
гр анит ных
ска л,
Ираклий
в
Мтиулетию
1 скакал.
1 Мтиулетия —
горная
местность
в
верховьях
Арагвы.
ГЛАВА
ВТОРАЯ
Вол на
Арагвы
скалы
бь ет
в
уп ор,
Ей
вторит
шумом
лес
на
склонах
гор.
Накаты
набегающих
ва лов
Игра ют
отраженьем
берегов.
О
милые
Арагвы
бер ега ,
Отрада
ва ша
сердцу
дорога.
Пред
этой
красотой,
ле гко
п он ять,
134

Любой
грузин
не
может
уст оять.
Привычно
спрыгнет
с
легкого
седл а
И
позабудет
важные
дела,
Прервет
на
в ремя
самый
срочный
путы
Хлебнет
вина,
приляжет
отдохнуть.
Смежит
глаза,
пок а
пасет ся
конь.
Прос н етс я.
Вод у
зачерпнет
в
ла донь ,
Умоется
и
песню
запоет,
И
песня
по
Арагве
уплывет,
С
ее
волной
со г ласно
прожурчит,
И
да ль ний
пут ь
его
не
огорчит.
По
небу
разыгрался,
язы кат,
Над
горной
Мт иуле ти ей
закат,
И
за
Ар агв ой
наблюдает
с
гор
Видавший
в иды
боевой
шатер.
В
нем
царь
Ираклий
пребывает.
В зор
Его
скользит
по
очертаньям
гор
В
задумчивости,
и
рука
царя
П ереб ир ает
зерна
янтаря.
С
Ир акли ем
советник
Соломо н.
Его
су дьба
с редь
добл ес тн ых
имен
>
Отечества.
С
отеч ес тв ом
ед ин
Слуга
царя,
л юб имец
всех
грузищ
'
Где
ныне
люд и,
равные
ему
По
совершенству
действий
и
ум у?
Царь
молча лив ы й
долго
на блюда л
Игру
Арагвы
по
ущельям
скал
И,
тяж ело
вздохнув,
промолвил
ош
«Ты знаешь мое сердце,
Солом он.
Тебе
из вест на
Грузии
с удь ба,
Возможности,
и
с ила,
и
борьба.
Ты
исцел ял
мне
р аны
в
час
потерь
Советами
ра з ум ными.
Теперь
Раздумий
груз,
как
с ыну
моему,
Я
д ов еряю
твоему
ум у.
Я
испытал,
в зош едши
на
престол,
Дух
недоверия
и
произвол.
И
насаждать
не
просто
было
мне
Дух
преданности
в
этой
стороне.
Я
помышлял,
что
скоро,
в
свой
черед,
Узнает
благоденствие
народ.
135

Но
что
случилось?!
Средь
р од имых
гор
Я
получ ил
предательства
позор!
Теперь
особенно
позабывать
не
след ,
Как
жаждет
н ашей
крови
Маг о мет
В
гордыне
оскорбленной.
Каждый
час
К
тяжелым
бедам
пр иб лижает
н ас.
На
юге
и
на
севере
беда
Ждет
мига
подходящего,
когд а
Начнут
отк рыт о
подданные
мне
В
междоусобной
погрязать
войне.
Я
духом
еще
крепок,
не
таю,
Но
го ды
подточили
мо щь
мою,
И
не
похож
Ираклий
на
того,
Каким
ты
прежде
вид ы вал
его.
Кто
может
ныне
доблестью
блистать?
Кто
Грузии
опорой
может
стать?
Кто
восстановит
разоренный
край?
О
господи!
Грузин
не
об река й
На
гибель!
Что
ты
ск аж ешь
мне,
Советник
мой?..
В
далекой
стороне
Россия
есть.
Меж
на ми
с
давних
пор
Достойный
существует
дог овор
И
вера
одинакова
у
нас.
И
в
это т
размышлений
с корбн ый
час
За щиту
Грузии
я
вижу
там
И
Грузию
—
России
пер едам!»
Внимающий
суждению
царя,
Столь
быстрой
сменой
мыс лей,
говоря
По
правде,
был
советник
поражен,
И
так
царю,
подумав,
молвил
он:
«Что ты сейчас сказать изволил,
цар ь?!
Прод ли
твои
года,
господь!
Как
встарь,
Ца ри
и
властвуй,
Грузию
любя!
Пуст ь
эт их
сл ов
не
с лышит
от
тебя
Отечество
возлюбленных
груз и н...
И
продавать
свободу
нет
пр ич ин!
Уверен
ты,
что
Грузии
н арод
В
руках
России
с ча стье
обретет?
Для
государства
с хожес ть
о бщих
вер
Всеобщему
единству
не
пример.
У
двух
н арод ов
—
разные
черты.
136

Как
отразится,
понимаешь
ты,
России
си ла
на
судьбе
грузин,
И
бу дет
ли
их
общий
пут ь
ед ин?
Взаимным
уваженьем
до
ко нца
Проникнутся
ли
розные
се рдц а?
Ин аче,
цар ь,
людей
правдивых
круг
Ты
обречешь
на
горечь
тайных
мук,
И
п амять
об
Ираклии
тогда
Кто
сохранит
на
долгие
года?
Нет,
государь!
Забудь
сво и
слова!
Пусть
Грузия
останется
жива!
Пусть
так
поступит
чья-нибудь
рука ,
К
правленью
неспособная.
Пок а
Живет
Ираклий,
государства
честь,
—
В
несчастье
нашем
наше
счастье
есть!»
«Мой Соломон,
—
отв ет ил
царь
ему,
—
Известно
это
сердцу
моему,
Но
для
спасе нь я
Грузии
п ути
Н ад ежнее
и
лучше
не
най ти.
Не
мне
в
гордыне
ли чн ости
своей
Пл атить
за
сла ву
кровью
сыновей
Возлюбленных.
Я
мыслю
как
отец
Их
жи знь
бл агоус троит ь
наконец,
Пока
я
жив.
Лихие
дни
войны
Тяжелыми
потерями
полны.
И
хорошо
известно
нам
с
тобой,
Какой
урон
прине с
вчерашний
бой.
Благодаренье
богу,
Магомет
В
одном
Тби ли си
ограничил
сл ед
И
кров ь
в
окру ге
не
пустил
рекой.
Нео бхо дим
для
Грузии
покой.
Ли шь
то лько
под
защитой
русских
нам
Под
си лу
бу дет
отомстить
вра г ам.
И
бу дь
уверен
—
доброй
славы
гла с
Среди
потомков
прозвучит
о
нас ,
И
тени
пре дк ов
обретут
п окой
Над
беспощадной
вечности
рек о й»*
Смиряя
с ердце
из
последних
сил,
Ца рю
советник
тут
же
возразил:
«Твой замысел,
о
царь,
меня
дивит.
Ираклий
знает,
как
светло
горит
137

Отвагою
грузинская
душа ,
Святой
свободой
роди ны
дыша!»
«Мой Соломон,
пусть
мы сль
т воя
прав а,
Но
чем
гр уз ины
подтвердят
слова
Твои
под
гнетом
роков ых
невзгод?
И
как
Ираклий
выведет
н арод
На
добрую
дорогу
мирных
лет?
Я
принимаю
сердцем
т вой
совет,
’
Свои м
раздумьям
отрезая
путь,
Но
ты
мои
слова
не
позабудь:
Сво ю
защиту,
зн аю
наперед,
В
России
только
Грузия
найде т !»
Так
размышляли
в
час
беды
большой
За
родину
болевшие
душ ой
Ца рь
и
советник
над
было й
грозой.
Глаза
грузин
туманились
сл езой,
Взошла
луна
и
озарила
вдруг
Мир
ра дос ти,
сверкающий
в ок руг,
И
гол убы е
звезды
в
вышине,
И
горный
воздух
в
чуткой
тиш ине ,
Арагва,
освещенная
луной,
Играющая
вольною
во лно й,
Исторгли
ти хий
оди нок ий
стон
Из
уст
царя.
И
вновь
припомнил
он
Дни
беспечальной
юности
сво ей
И
к ах ети нцев,
искренних
друзей,
К огда
он,
славой
не
обр ем енен,
Не
размышлял
над
суетой
времен,
Героем
был
Ках е тии
родной
И
не
прощал
обиды
ни
одной
Своим
врагам.
И
дол го
цар ь
глядел
На
оскверненный
родины
предел.
П отом
с ка зал : «Далеко до утра.
Нам
возвращаться,
Соло мо н,
по ра
В
Тбилиси
разоренный.
Тяжек
путь.
А
я
х очу
еще
раз
завернуть
В
Кахет ию ,
что бы
п ос тичь
ее
Печал е й
и
страданий
бытие,
А
ты
в
Тби ли си
направляйся
вновь.
Там
жди
меня
и
встречу
приготовь».
138

Струится
утра
синеватый
дым.
Ущельем
Ксанским,
д умами
томим,
'
Идет
советник.
З десь
его
порог,
Сюда
семью
в
сумятице
тревог
Он
п осе лил
подальше
от
врага.
Он
пове р нул
на
за пах
очаг а
И,
вспомнив
с
гос уд арем
ра згов ор,
Раздумьям
в
се рдце
распахнул
п рос тор:
«О боже,
слав а
делу
твоему!
Ты
власть
даешь
над
всеми
одному
И
поручаешь
пр ави ть
до
конца
Равн о
судьбой
гл упца
и
мудреца.
И
он,
как
в
кос ти
опы тн ый
игрок,
Их
суд ьбам и
играет
должный
срок.
Но
кто
дал
право
для
царей
земных
Дарить
другом у
подданных
своих?
По
своему
желанью,
наконец,
Попрать
свободу
подданных
сер д ец?
Ца рю
народ
достоинство
да ет,
Чт об
царь
собою
защищал
народ.
Народу
служат
помыслы
царя.
И
ца рь
об
э том
забывает
зря.
Бы ть
может,
царь,
у
с корбн ых
дум
в
плену^
Преувеличил
подданных
вину
И
сер дце,
преисполненное
сил,
От
Грузии
печальной
отвратил?
Но
нет,
Ираклий
понимает
сам,
Как
он
любезен
Грузии
сынам.
Какой
он
мыслью
сердце
нагрузил,
Столь
преданное
родине
груз ин ,
Кто
ведает
об
этом?
Может,
он
Обширней
нас
о
нас
о свед омл ен?
Божественные
по мыс лы
царей
Непостижимы
для
простых
людей!»
В
противоречья
мы сли
погружен,
К
порогу
до ма
подступает
он.
Его
встречает,
крот ости
полна,
София,
дос точ ти мая
жена,
Чья
красота
и
ум ный
разговор
Еще
не
позабыты
до
сих
пор.
Увидев
мужа
смутное
ли цо,
139

Зовет
его
подняться
на
крыльцо.
И,
добр ым
взглядом
мужа
од аря,
Рас сп р аши вает
о
делах
царя.
«Боюсь,
София,
тяж елы
дела.
Ираклия
измена
довела
До
крайности.
Его
у пор ный
дух
Встревожен
и
к
моим
советам
глух.
И
в
гроз ном
гневе
наказать
г отов
За
непокорность
Грузии
сыно в.
Н амер ен
он,
короче
говоря,
Прос и ть
защиты
русс кого
царя.
И
я
тог да
не
буду
поражен
Переселением
пре кр асны х
жен
Из
Грузии
на
б ерега
Невы.
Тогда,
София,
обретете
вы
В
ц аре
России
—
доб рог о
отца,
В
царице
—
ма ть.
Без
кр ая
и
конц а
Свободу
независимости
вдруг
И
наслажденье
рос кош и
в ок руг.
Из
Грузии
до
невских
берегов
Не
долетают
г олоса
врагов.
Среди
па лат
в
чертогах
цар ски х
там
—
В се,
что
угодно
для
высоких
дам .
Кто
пожелает
видеть
в
том
раю
Ист ерз анну ю
Грузию
свою?»
«Скорей мои пускай иссякнут дни,
Мне
на
ч ужб ине
тягостны
они.
Холодным
одиночеством
дыша,
К
родн ой
д уше
не
склонится
д уша,
Осиротевшая
в
чужом
краю.
В едь
нежно му
не
ну жно
соловью
Роскошной
клетки.
Ли шь
на
воле
он
Свободою
родною
упоен,
Равно
по ет
и
рад ость ,
и
печаль.
Мне
сл авы
человеческой
не
жаль ,
Когда
свободы
лишена
она ,
Как
ясных
звезд
ночная
в ышин а.
Ведь
чел ов ек
спасенье
от
невзгод
Ли шь
под
звездой
отечества
найдет,
Где
душ
родство
о дним
огнем
горит
140

И
сер дце
с
се рд цем
просто
говорит.
Зачем
нам
лицезреть
чужих
царей,
У
нас
сво и
достойней
и
добрей.
Мы
к
ним
привыкли
с
отроче с ки х
л ет,
И
в
нашем
сердце
им
замены
нет.
В
св оих
страданьях
на
земном
п ути
Что
нам
еще
поло же но
на йт и?»
,*
а
пч4
Предполагал
зар ане
С олом он
Застать
ж ену
в
смятении,
но
он
См ят енья
не
нашел
и
на
плечо
Своей
жен ы
склонился
горячо.
О
же нщ ины
тех
незабвенных
лет !
Благословенен
вашей
славы
след
В
ист ор ии
отчизны!
Почему
ж
Не
унаследовала
ваших
душ
Взлелеянная
вами
молодежь!
Подобных
вам
се годн я
не
найдешь!
Холодный
отб леск
северных
с ветил
Сердца
у
наших
женщин
подменил.
Что
им
отчи зн ы
гор е
и
успех,
Охотницам
до
со бст ве нных
утех!
Отчизну
на
иные
п леме на
Сменяет
современная
жена!
Взглянул,
к
Тбилиси
при б лижая сь,
ца рь
Сквозь
слезы
на
р аз валины
и
гарь,
На
гор ьки й
прах
род но го
очаг а,
На
сл ед
кровавый
лютого
врага,
На
дикое
безл юди е
кругом,
На
ужа с
запустенья
и
раз гром .
Лиш ь
имена
погибших
в
тишине
Накат
волны
передавал
волне.
И
понял
царь,
что
из
всего
добра
Осталась
только
в
це ло сти
Кур а.
Так
царь
вер ну лся
в
город.
В
свой
че ред
За
ним
его
последовал
народ.
Отстроил
быстро
стены
и
мосты,
На
этот
раз
не
пр ежней
кра сот ы.
141

Но
без
тревог
не
может
время
течь.
Ираклий
снова
обнажает
ме ч,
Чт обы
пре стиж
на
севере
сп асти,
Чт об
пор ажень е
персам
нанести.
А
к
старости
таких
набрался
си л,
Что
турок
потесниться
попросил
И
подвигом
с ебя
прославил
вно вь.
Но
тщетно
было
вс е!
Его
лю бо вь,
Его
душа,
познавшая
борьбу,
Давно
решила
Грузии
судьбу.
142

МИХАИЛ
КВЛИВИДЗЕ
ЛЕТО
Заполонили
женщ и ны
метро.
Вагон
лет ит
в
мельканье
светотени.
И,
как
тов ар,
оформленный
хитро,
Белеют
об на же нные
колени.
И
груд и
в
блузах
мл еют
от
жары,
Как
в
лузах
биллиардные
шар ы.
Шелк,
облегая
округ лен н ос ть
плеч,
Горит,
как
трут,
и
начинает
же чь.
И
пах нет
серой
в
середине
дня
От
это го
нездешнего
огня.
Ва гон
метро.
Сто
ж е нщин.
Двести
ног ,
Как
ба лю ст рада
мраморных
балясин,
Пупок
у
каждой
втянут
в
позвонок
И
кожею
снаружи
оп ояс ан.
У
всех,
согласно
моде,
синевой
Подчеркнута
прямолинейность
взгляда.
Но
спрос
проходит
где-то
стороной,
И
в
в оз духе
сгущается
дос ада .
Си дят,
махнув
рукою
на
мужчин,
Модели
Мод ил ьяни
по
порядку,
Как
следствия
ут рач енны х
причин,
Как
сфинксы,
потерявшие
разгадку.
Не
з аме чая,
как
о дин
чудак
Стоит
и
от
смущения
не
дышит,
Глядит
на
них
сквозь
окуляры
так,
Как
ангелы,
и
что-то
в
книжку
пишет.
143

Н:
Через
всех
перемирий
че рту,
Через
новой
войны
маету,
Как
слепой
марафонец
в
поту,
Все
куда-то
бежит
человечество.
***
И
вот
ко
мне
из
неоглядной
дали
Я вил ась
смерть
без
боли,
без
печали.
Моей
судьбы
последняя
ст ран ица
Сле за ми
в аши
омра чи ла
лица.
Я
не
заметил
появленья
см ерти ,
■
На дп исы вая
адрес
на
конверте,
Когда
мое
на
стол
ск лон илось
тело
И
светлое
пространство
потемнело.
Потом
я
без
определенной
цели
Куд а-т о
шел
п рос пе ктом
Ру ст авели.
И
см ех
друзей,
и
звон
застольных
песен,
И
голос
птиц
был
чи ст
и
ин тер ес ен.
Там
стол
от
яств
л оми лся
под
платаном
И
виноград
гл ум ился
над
стаканом.
А
в
это
время
вы,
меня
оплакав,
С тояли
д олго
сре дь
могильных
знаков,
Обычая
и
уваженья
р ади,
С
задумчивой
тревогою
во
взгляде.
И
т олько
я,
наперекор
кручине,
Уже
куда-то
мч ался
на
машине.
Жизнь
продолжалась,
как
всегда,
сначала
И
перекрестной
рифмою
звучала.
Весну
спо ко йно
заменяло
Лето.
И
Осень
в
Зиму
превращалась
где-то»
144

по эты
То
—
в
тишине
волнения
по ра,
То
—
в
с тра сть
движенья
миг
покоя
вкраплен
Но
наш а
жизнь
всегда
чернильной
каплей
Висит
на
са мом
острие
пера.
***
Ты
—
здесь.
Ты
—рядом.
Т олько
ч уду
Твое
под в ласт но
бытие.
На
всем ,
чем
я
ж иву,
—
пов сюд у
Лежит
владычество
тв ое
—
И
в
час
труда,
и
в
час
забвенья,
В
миг
встреч
дневных,
ночных
разлук...
Так
волн
м орс ких
нагроможденья
Мы
яс но
ощущаем
вдруг,
Не
видя
их.
Так
вздоха
толком
Не
замечаем
мы,
ды ша.
И
подтверждает
слово
только,
Что
в
нас
присутствует
ду ша.
***
Что
делать
мне?
Как
мне
о
том
сказать?
Где
мне
добы ть
пок орнос ть
мысли
слову?.
Как
мне
присвоить
и
с
моей
св язать
Твоей
судь бы
стихийную
ос н ову?
Как
я
горд ие в
у зел
развяжу?
Как
роковую
разре шу
задачу
Ты
—
не
моя?
З ачем
же
я
дрожу,
Страшась
того,
что
я
теб я
утрачу?
МОНОЛ ОГ
РЕМЕСЛЕННИКА
Продав
пер о
и
по заб ыв
при
этом
Сво ю
причастность
к
рифмам
и
поэтам,
Родной
язык
на
кле й
переваря,
Открыл
я
мастерскую
кустаря.
Я
у кле иваю
разные
безделки:
■
Черн иль ницы,
кувшины
и
тарелки,1
145

Стекло,
фая нс,
пластмассу
и
металл
—
И
к аж ется,
что
сам
я
клеем
с тал.
Стара юсь
я,
чтоб
снова
был и
святы
Обыч аи ,
надежды
и
мандаты,
Нарушенные
клятвы
и
сердца,
Разбитые
еще
не
до
конца.
Над
груд ой
этих
неотложных
дел
Я,
словно
старый
Га млет,
по се дел
И
сгорбился,
наладить
торопясь
Времен
и
душ
разорванную
связь.
ВЫХОДЯТ
ЗАМУЖ
АНГЕЛЫ
Знать,
посходили
ангелы
с
ум а:
На
на шу
Землю,
в
греш ны е
дома,
По
светлым
струям
дождика
с
небес
Спускаются,
ст раст ям
наперерез,
Обм ени вают
крылья
на
фат у
И
—
св адьб а
славит
брачную
чет у.
Вы хо дят
заму ж
ангелы.
Пора
Земной
лю бви,
любовная
игра
Им
по
душе.
Им
скучны
и
пусты
Молитвы,
песнопенья
и
посты
Строжайшие.
И
гвоз ди
из
креста
Ид ут
на
каблуки.
И
неспроста,
Хозяйками
войдя
в
семейный
храм,
Толстеют
н аши
ан гелы .
А
нам
Что
оставалось
делать,
если
нас
Любовь
испепеля ла
бл еско м
гла 'з
И
мы
готовы
были
за
нее
Л ететь
на
небо
и
в
небытие?!
146
***
Когда
под
вечер
замыкают
звенья
Боль
отчужденья
и
тос ка
времен,
—
Я
набиваю
дробью
вдохновенья
Свое й
душ и
отстрелянный
п ат рон.

к
ы...
Ид ти
меня
не
призывай
К
с вя тыне
н ового
порога.
Не
жд и.
Я
в
твой
не
верю
рай .
И
зн ай
—
я
не
меняю
бога.
И
не
играй
со
мной
в
слова
В
от кры тую
и
под
сурдинку.
Ты
на
своем
пу ти
права.
Я
прав,
то ря
сво ю
тропинку.
Я
зн аю,
ве ря
в
ст ари ну,
Что
в
ней
прекрасно,
что
в
ней
плохо,
И
от
ме ня
в
твоем
плену
Жди
не
смиренья,
а
подвоха.
Я
маску
друга
иль
раба
На
ду шу
песни
не
надену.
Те бе
сулит
моя
су дьба
При
первом
случае
измену.
***
Пространство
—
расстоянье
до
Конца,
А
Время
—
ожиданье
О кон ча нья.
Всему
свой
финиш.
И
томит
сердца
Стремительность
полдневного
си янь я.
Но
вечер
б лиз ится
и
тяжелеет
взгляд.
И
Мысль
о стр ее,
и
Наде жда
глуше ,
И
Расст о янь е
с
Ожиданьем,
в
ряд
Встающее,
тревожит
наш и
ду ши,
***
Я
не
глупец
и
не
хвастун
Перед
своей
страной.
Как
мне
ее
коснуться
ст рун
Своей
души
струной?
Как
оправдать
и
с оль,
и
хле б,
Как
стать
«одним из тех»,
147

Чтоб
жил
в
су дьбе
ее
суд еб
Моей
с удьбы
ус п ех?..
ПОСЛ ЕДНИЙ
РАУНД
Ды мит ся
в озд ух.
Высохли
моря.
Земля
дрожит
и
крошится
порода.
Бежит,
о
передышке
не
м оля,
В
боях
полуразбитая
Природа.
Хрипят
ущелий
пе рес охших
р ты,
Земные
недра
стонут
от
разбоя.
И,
как
легионеры
правоты,
Деревья
молча
умирают
стоя.
Уходит
жизнь
из
своего
жилья.
Как
ток,
как
стог,
пылает
по ле
боя.
И
больше
не
усл ыш ать
соловья
Потомкам
в
час
вечернего
покоя.
Уход ит
все.
Последний
чуя
срок,
Бегут
олени,
уползают
змеи.
И
тигру
ин вент ар ный
номерок
Уже
не
сбр о сить
с
арестантской
ш еи.
Природе
не
понять
своей
в ины.
Все
уже
кру г.
Все
б лиже
оккупанты.
И
скверы
в
горо да х
обречены
На
верную
погибель,
как
десанты.
С
бол ь шим
запасом
п рочн ости
не
зря
Построенные,
беспо ща дно
жалки,
Как
в сех
военнопленных
лагеря,
Бетонные
пустыни
—
зоопарки.
Мы
выиграли
славную
войну,
Мы
вырвали
победу
у
Природы,
Громами
оглушили
тишину,
Лес а
срубили,
отравили
воды .
Ч его
ж
еще!
Давай
кричи
«Ура!»,
Пока
не
дорасходована
сме та
148

И
не
пришла
последняя
пора,
Последний
срок
последнего
рассвета.
«ПОЭТ»
О седл ав
трибуну
с
б ою,
Словно
пушечный
лафет,
Крутит
ли хо
г олово ю
Перед
публикой
поэт.
Хлещет
спереди
и
сзади,
А
потом
наоборот,
Словн о
пул ю
в
пулю
с адит
Дл инно й
очередью
рот .
Шпа р ит,
рифм ам и
играя,
Той
картиной
веселя,
Где
«от края и до края
Простирается
зе м ля».
И
смеется,
и
зевает,
И
печалится
народ,
Потому
что
точно
знает,
Что
он
скажет
наперед.
Где
пр иб авит
к
«солнцу»
—
«ярко»,
Где
вздохнет
—
и
потому
В
в иде
лучшего
подарка
Ап лоди руе т
ему.
Обе
стороны
непл о хо,
Словно
разные
миры,
Соблюдают
без
по дво ха
Твердо
правила
игры.
И
смолкают
в
общем
трансе
Восхищения
вдвоем.
А
земля
плыве т
в
пространстве
Словно
бомба
с
фитилем.
Мимо
а да,
сбоку
рая ,
И
не
ведает
о
то м,
Что
«от края и до края
Прос ти рае тс я»
кругом.
149

Р. 8.
Я
г оворю
избитые
слова
Затем,
что
в
них
п одозре в аю
с редст во
Как
можно
д ольше
сохранить
права
На
юность
и
на
золотое
детство.
Я
отдал
дань
новаторству
и
вно вь
К
сво ей
старинной
возвращаюсь
лире.
И
лучше
рифмы,
чем
«любовь и кровь»,
Увы,
не
нахожу
в
подлунном
мир е.
Банальность
иль
душевное
тепло,
Наивность,
запр о си вшая
отсрочку,
—
Та
самая,
что
мудро
и
св етло
Естественностью
о живл яет
с троч ку.
Так
бу дем
откровенны
до
конца,
Оце нива я,
не
играя
в
прятки,
Высокие
банальности
ли ца
Поэзии,
оставшейся
в
достатке.
Банальна
л аска
материнских
глаз
И
старые
И сто рии
страницы,
И
же нщ ины
прекрасной,
как
алмаз,
В зг ляд,
поражающий
из-под
ре сниц ы.
Он
был
в
употреблении.
Он
стар,
Тот
бл еск
алмаза
яр кий
и
печальный,
Тот
Время
поражающий
кристалл,
Как
Вечностью,
Поэзией
банальной.
Как
тем
самозабвением
в
но чи
Неповторимой
страсти
без
расчета.
...А
впрочем,
хватит,
сер д це,
не
стучи
В
давным-давно
отк рыты е
ворота.
150

с
е вре йс кого
РИВА
БАЛЯСНАЯ
***
Ты
душу
мне
п одж ег.
И
в
пла ме ни
ск ольз я,
Мне
без
тебя,
мой
б ог,
Как
без
стихов,
нел ьз я.
Я
слишком
много
лет
Была
святых
святей,
Му чите ль ный
ответ
Ища
ср еди
людей.
Что
сердцу
и
уму
Досада
и
упрек?
И
вечным
«почему»
Сегодня
кончен
срок.
Настало
—
маску
снять,
В
от кры тую
глядет ь.
Теб е
повелевать
Мо ей
душою
впредь.
*##
А
ты
прости
сейчас
меня,
тоску
и
зависть
извиня*
Насколько
же
твоя
жена
счастливее
меня.
Она
в
сравнении
со
м ной
—
как
жухлая
трава,
Но
что
поделать,
—
у
нее
есть
на
тебя
права»
И
незачем
ка чатьс я
ей
ря б иной
на
ветру.
Вести
с
душою
и
молвой
позорную
и гру.
А
у
ме ня
в
пл охой
игре
всегда
ве се лый
вид,
Х оть
ночи
длинные
мои
проплаканы
навзрыд.
151

Любить
“ не только счастьем жить,
т ре вогу
утоля
Моя
любовь
на
мне
лежит,
как
на
пл ечах
п етля,
***
Я
для
тебя
с горе ла
навсегда,
И
этот
с вет
остался
одиноким.
Ты
ст ал
теперь
мне
до рог,
как
звезда
Свои м
огнем,
холодным
и
далеким.
$£*
Мне
кажется
порой,
что
расстояний
не т.
Е сть
бу нт
в
крови,
м олчан ие
—
в
ответ.
Не
на до
глаз.
Как
с ку льпт ор,
поспеши
Проче с ть
ду шой
лицо
моей
душ и.
Коль
мо же шь,
изваяй
мне
сердце
изо
л ьда.
Чтобы
р ас таяло
оно
слезою
без
следа.
Дошло
к
т ебе,
сверкнуло
вдалеке
Солинкой
счастья
на
мое й
строке.
Ах,
глупый
мой,
ты
ищешь
ложный
след:
Есть
т олько
я,
все
остальные
—
бре д.
***
Тик-так!
'
:
Тик-так!
Это
сердца
мерный
такт.
Мне
тр е вожно
и
легко.
Ходят
песни
высоко.
Песни
чистые
л етят
От
об ид
и
от
досад,
Бь ются
сердцу
в
ун исо н,
Стерегут
мой
легкий
со н.
Тик-так!
Тик-так!
Это
сердца
мерный
такт.
Скоро
восемь.
Ну
и
что
ж!
Все
равно
ты,
с ер дце,
ждешь.
152

Ждешь,
уставши
от
потерь,
—
Ты
придешь,
отк роешь
дверь.
Тик-так!
Тик-так!
Се рдце
мечется
не
в
такт.
Сча стье
милое
двоих.
Чу ть
касаюсь
губ
твоих.
Сердце
легк ое,
беда,
У л етает
в
никуда.
Хорошо,
что
я
п оэт,
—
Для
ме ня
гр а ницы
нет.
$фф
Идет
гроз а,
и
дождь
прядет
волокна,
Косые
ст руи
б ар абанят
в
окн а,
Бью т
в
мед ь
дверей
настойчивой
рукой.
Пус ть
мне
в
поводыри
при ходи т
непокой.
Мужают
люди
под
грозой
само й.
Омытый
ливня ми,
свежеет
свет
земно й.
Бой
закаляет
нежность.
Мир
таков,
—
Он
штормом
учит
юн ых
рыбаков.
153

с
мо лдавс ког о
ПЕ ТРУ
ЗАДНИПРУ
ГАЗЕЛИ
Цепочкою,
с
карниза
на
карниз,
В
долинный
мир
спускаются
га зели .
Я
—
снизу
вверх,
Газели
—
сверху
вниз,
—
Друг
дру га
различаем
еле-еле.
Смотрю
на
взлет
отвесной
высоты
Беспомощностью
достиженья
цел и.
С
вершины
ми ра
В
мир
моей
мечты
Божественно
спускаются
газели.
И
св ет
их
гла з,
Их
грация
и
стать
Душе
моей
Мир
раск р ыв ает
шире.
И
кто
сейч ас
надумает
стрелять
—
Меня
слепым
Оставит
в
эт ом
мир е.
154

с
сербскохорватского
БРАНКО
РАДИЧЕВИЧ
РЕВНОСТЬ
Пел
де нь
тогда
в
вер ш инах
тополей.
Я
вспоминал
тебя
своей
душою
грешной.
Ты
шла
купаться
об лака
белей.
Я
мучился
от
ревности
кромешной.
Я
к
ры бам
ревновал,
и
ревновал
к
реке,
И
к
женственной
ольхе
твой
образ,
недотрога,
И
ю ный
клен
к
т ебе
тянулся
налегке.
И
на
тво ем
че ле
росли
два
белых
рога.
Пел
день
тогда
в
ве рш инах
тополей.
Попарно
звери
шли.
Сменили
г нев
на
мил ост ь
Два
бе лых
родника,
томя сь
в
гр уди
твоей.
Чт об
увидать
те бя,
тростник
на
два
к оле нца
вырос«
Я
на
колени
только
мог
упасть.
Мне
с трас ти
первородной
б ыло
мало.
В
оч ах
тв оих
плы ла
туманом
влас т ь.
И
все
во
мне
кипело
и
страдало.
Пел
день
тогда
в
вершинах
тополей,
И
бедра
крепкие,
как
бедра
танцовщицы.
Два
рога
проросли
на
голове
моей.
И
ты
бежала
вдаль
быстрее
буй во ли цы.
Был
сум ас ше дшим
яростный
галоп
С
утра
до
ночи
через
луг
и
жит о.
И
я
смотрел
на
поб ледн ев ший
лоб:
Зрачк и
—
в
зрачки,
в
откры тую
—
открыто.
И
день
ум олк
в
вершинах
тополей.
Корнями
кверху
поднялись
деревья.
Глаза
у
волка
сделались
добрей.
Шептали
р ыбы
тайные
поверья.
Два
неба
появились
на
реке.
Л юдск им
тепло м
люба я
ветка
волгла.
И
черный
месяц
выпл ыл
вдалеке
И
губы
вытянул
и
трон ул
шкуру
волка.
155

И
день
умолк
в
вер ш инах
тополей.
И
ты
легла
на
па по ро тник
колкий.
Ро га
пропали
с
головы
моей.
А
ты
м огла
принадлежать
и
волку,
И
мне
равно
в
тот
вечер.
Наугад
Я
уход и л,
я
убегал
чащобой.
И
спин у
мне
оже г
упрямый
взгляд
Твой
или
волка,
—
разбери,
попробуй.
156

ИЗЕ Т
САРАЙЛИЧ
ПОСВЯЩЕНИЕ
Посвящаю
т ебе
я
гла за
свои,
губ ы
и
ру ки.
Песни.
Впрочем,
что
т ебе
песни
дадут?
Я
писал
их,
м олча ть
яѳ
умея*
Впрочем,
что
т ебе
песни
мо и!
В едь
они
не
умеют
любить»
Мы
с
тобой
не
похожи
на
пт иц
или
на
богомольцев*
Не
упругие
крылья,
а
сильные
руки
у
нас
И
последнее
в
Жиз ни
не
может
быть
на шею
Смертью,
Ибо
ст раст ь
нашей
крови
с вое
продолженье
найдет.
Ты
ведь
же нщ ина.
Девочка.
И
не
теб я
ли
Мне
в
баллады
мои
августовский
з анес
листопад.
У
м еня
есть
Люблю,
неподвластное
в сем
переменам*
Оставайся
в
глазах
моих
и
доверяйся
ем у.
Мы
еще
про живе м
дольш е
наших
холмов
надмогильных,
Ибо
мы
научились
и
в
груб ост и
нежность
беречь.
От
гр анат
и
ножей
уход я,
мы
в
с ебе
убивали
жес ток о
Св е тлых
ангелов,
___
Чтобы
Вернуть
себе
их
чи сто ту.
Ах,
потомки!
Когда-нибудь
нас
по
б агров ым
след ам
отыщите.
Под
безмолвной
землей
т олько
наших
не
трогайте
т еле
О с торожне й
ступайте:
Ведь
можно
нам
губ ы
поранить
Или
мертвые
взгляды
Сл учай но
в
траве
затоптать,
157

ЙОЛЕ
СТА НИШИЧ
***
Ушел
я
в
лес
зеленый,
кроткий,
Стряхнул
оковы
городов,
Смотал
дороги,
как
обм от ки
Моих
скитальческих
годов.
Весны
зеленые
туманы
Мне
обнажили
в
тишине
Всю
боль
земли
м оей
и
раны,
Кровоточащие
во
мне.
Там
заросли,
как
виадуки,
Сплетались
с
отраженьем
зв езд:
Ветвей
внимательные
руки
Д ер жали
шап ки
новых
гнезд.
И
этот
лес
в
рассвете
раннем
Был
чувству
моему
под
стать.
Я
стал
опять
воспоминаньем.
Я
стал
ж елан ием
опять.
ЧИТАЯ
СКАЛЫ
Див лю сь
на
прекрасные
ми ги
Поз нан ия
первой
зари.
Там
скалы
раскрыты,
как
книги,
Как
первой
лю бви
буквари.
Там,
между
слоям и ,
в
неверной
Неволе
встречающий
день ,
Сплетением
огненных
нервов
В
базал ь т
засучкован
кремень.
Не
мо лния
ль
это
влетела
В
скалу
и
застыла
во
тьме
158

И
сжала
себя
до
предела,
Своей
удивляясь
тюрьме?
И
светит
как
рва ная
рана
Через
железняк
и
гранит
И
гне вно й
зв ез дой
урагана
На
сломанной
ма чте
горит.
Горит,
словно
вызов
железной
Тюрьме,
обреченной
на
слом,
И
время
связует
над
бе здн ой
Растерзанной
ноч и
узлом.
Один
я.
Свободная
птица,
Поющая
песню ,
и
я.
И
древняя
эта
страница
Застывшего
здесь
бытия.
Ущелья
уходят,
как
штоль ни
В
с едые
гл уб ины
веко в.
И
к ам енных
скал
колокольни
Молчат
под
грядой
обл ако в.
ОРЛЫ
СЕДЕЮТ...
Орлам
в
ущельях
тяжело
ды ша ть.
Ор лы
седеют
в
ледниках,
Где
те ни
Их
мощных
крыл
вмерзают
в
ледники.
Орлы
седеют
в
ск алах ,
Где
рассвет
Слепит
глаза,
Где
глупые
птенцы
Срываются
из
гнезд,
Где
солнце
Заходит,
как
бескрылое
жел ань е,
Где
сумрак
рассыпае т
в
вышине
При горшн и
звезд,
Где
пес ни,
С лет ев,
Не
возвращаются
обратно.
Ор лы
седеют
над
тоской
ущелий
От
бде ни я,
159

И
капли
молний
Им
обжигают
перья
и
печаль...
***
Над
снежны м
на горь ем
Л етят
жу р авл и...
Долетят
ли?
Ум олк ни,
сом нень е!
И
холодом
Крылья
не
тронь.
Как
черные
всадники
С
копьями
мо л ний,
Р ассейт есь ,
Осенние
тучи!
Иначе
За плач ут
о
птицах
Дал еко й
зе мли
бер ег а.
Под
ними
холмы
И
долины
пожа р ом
дымились,
Их
легкие
кры лья
Огонь
погасить
Не
могли.
Лет ят
журавли
Над
хребтами,
покрытыми
снегом.
***
Плющ,
обвивая,
убивает
тополь
Побегами
н адеж ней
тетивы.
И
толь ко
ветер
понимает
ропот
Зеленой
умирающей
листвы.
Оковы
с лово
оплетают
тесно
И
к
г орлу
песни
тянутся
давно.
Но
толь ко
Солнцу
да
свободной
песне
Се дую
Землю
исцелить
дано.
Когда
вернусь,
наверно,
тополь
старый
Уже
погибнет
от
тос ки
изме н.
160

И
отчужденьем
по
глазам
ударит
Слепое
гор е
опустевших
ст ен.
Но
на
судьбу
не ну жные
укоры
Я
в
сердце
одиноком
затворю.
Уйду
с
пе чаль ю
в
сумрачные
го ры
И
с
н ими
на
заре
заговорю.
Склоняясь
над
живыми
родниками
В
зе л еном
царстве
молчаливых
гор,
Я
бу ду
слушать
жа д ными
глазами
Поэтов
мертвых
древний
разговор.
ОДА
ПАМИРУ
Живу т
Ганнибалы.
Как
прежде,
Кровавы
Неронов
дел а.
Мне
крылья
выс око й
надежды
Г ора
на
расп ут ье
д ала.
Страх
мучит
в
но чи
Тамерланов.
Времен
беспощаден
кли н ок.
Но
зори
из
тонких
туманов
Сплетают
Памиру
вено к.
Стоит
он,
раздвинув
п лечам и
Седой
караван
облаков,
Рассвет
п рон ося
над
ночами,
Над
распрей
племен
и
веков.
Стоит
он,
высокий,
могучий,
У
светлой
надежды
в
чести,
И
бр емя
страдания
учит
Сквозь
вечную
бур ю
нести.
Я
зн аю
дороги
пустыни,
Где
пл ава ет
мутная
мгла.
Сейчас
я
ув идел,
как
иней
Бе леет
на
крыльях
орла.
Сейчас
я
увидел,
как
в
бе здны
Ты
стряхиваешь
обва л.
6М.
Дудна
г.3
161

Услышал,
как
грохо т
железный
Гре мел
по
р асщ ели нам
скал.
Под
каменной
кры шею
мир а
Понятна
мне
горская
честь.
В
суровой
осанке
Памира
Б ессм ерт ие
мужества
есть.
Он
тянется
к
солнцу
сквозь
тучи,
И
солнце
всех
ближе
к
нему.
И
ветер
не
в
си лах
колючий
Сорвать
ледяную
чалм у.
С удь бою
упря мой
и
дивной
Он
с
песней
моей
зао д но.
И
падают
звездные
ливни
Бездонным
ущельям
на
дно.
***
Моя
звезда
На
яворе
высоком,
И
св ет
ее
По
зелени
разлит.
И
в етер
хочет
Бешеным
наскоком
С орват ь
ее
И
в дребе зги
разбить.
Но
он
бе сси лен.
В сей
судьбой
доныне
Я
о ст авался
ве рен
Только
ей.
Она
о дна
Сверкает
на
вершине
Мо их
над ежд
И
юности
моей.
162

с
украинского
МИКОЛ А
БАЖАН
ПЕРВЫЙ
СНЕГ
4, .И
тол ько
твой
сл ед
на
чистейшей
пороше,
Подчеркнутый
синею
тенью,
притих,
Уж
сердцу
теплее
под
легкою
ношей
Пар ящи х
снежинками
мы слей
моих.
Они
покрывают
покровом
во л нистым
На
сер дце
глубокие
шрам ы
бед ы.
И
снова
под
настом
мне
слышится
чистый
Серебряный
ле пет
весенней
воды.
И
сердце
пул ьс иру ет
почкой
березы
В
придуманном
мно ю
апрельском
тепле,
Где
на сте жь
распахнуто
не бо
и
грозы
В
сверкании
капель
и дут
по
земле.
А
капли
звенят
и
блестят
как
сережки,
С
березовых
веток
бегут
на
карниз,
Чуть-чуть
повисят,
покачнутся
немножко
И
ст рун ами
страсти
срываются
в низ.
Весна
наступает.
И
пахнет
весною
Стыдливой,
как
де в ичий
вздох,
снег опа д.
Мы
—
рядом.
Мы
м едленн о
входим
с
то бою
В
наполненный
каплями
музыки
са д.
С озв учья
колышутся
травами
в
по ле.
Мелодией
вьется
т ропа
че рез
луг.
И
тихое
сер дце
по
собственной
вол е
Спокойно
вступает
в
з аснеженный
круг.
И
я,
через
все
п роходя,
вспоминаю
То,
что
никогда
позабыть
не
смогу.
И
нежно
в
ладонях
св оих
по дним аю
Твой
след,
отпечатанный
в
теплом
снегу.
163

$**
На
луг
летит
бла гослов ен ье
снега.
Он
кружится,
мелькает,
м ельте ши т,
Колышется.
Спешит
на
зем лю
с
неба
Тишайшей
тайной
опыта
души.
Хмель
сумерек
седое
сердце
кружит
Под
купол ом
сере брян ой
зари.
И
из
глуб ин
души
л етят
наружу
Пур пур ным
фейерверком
сн еги ри.
И
я
по йду
в
ту
даль
за
дальней
далью,
И
где-то
там,
забыв
земные
сны,
За
тем
пределом,
над
сво ей
пе чал ью
Раст аю
на
ладонях
тишины.
И
новое
пространство
открывая,
Из
снов
земных
вступая
в
сон
иной,
Я
молчаливо
до бр еду
до
краяе
Завороженный
вечной
тишиной#
ВАЛЬС
СИБЕЛИУСА
В
ЛЕНИНГРАДЕ
'
Нин е
В
бессонницу
белого
света,
неярко
Сквозящего
в
сумраке
старых
аллей,
Пустынной
тропинкой
Приморского
парка
Мы
вх о дим,
причастные
груст и
сво ей.
Прислушайся,
милая,
и
зап ечал ь ся
Д ви жением
лет
и
полетом
минут,
Как
вздо хо м,
приливом
ст ари нн ого
вальса,
Для
радости
нашей
возникшего
т ут.
Прозрачность
смещения
св ета
и
тени,
Прозрачность
и
призрачность
тр ав
и
воды .
И
эти
смычки,
словно
стебли
растений,
По
струнам
пою щим
на
грани
беды.
И
музыкой
смы та
дн евная
за бот а,
И
светит
предчувствия
чистая
даль
164

И
сердца
прозренье
на
пол-оборота
Звучаньем
любви
приглушает
печаль*
И
всеми
оттенками
звезд
перламутра
Играет,
на
мель
набегая,
вода.
И
бел ая
ночь,
уходящая
в
ут ро,
Там,
в
памяти
нашей
любви.
Навсегда!

НАТАЛКА
БЕЛОЦЕРКОВЕЦ
ДВЕ
СКАЗКИ
I
Ма льчик
домой
возвратился
с
войны.
В
до ме
его
ни
дверей
ни
степы.
—
Мама!
—
позвал
он,
по
матери
пет .
Толь ко
со бака
завыла
в
ответ.
.
М альчи к
с
собакою
хлеб
разделил.
На
но чь
шинель
на
двоих
ра с ст елил.
Лунною
ноч ью
в
поко й
тишины
Бе лая
мама
спустилась
с
луны.
Сы на
л аск ает,
за
ку дри
берет,
Ножку
к ури ную
Жучке
да ет.
—
Не
пожалею
тебе
ничего,
Ты
приласкала
сынка
моего.
II
Щенок
и
ма льч ик
в
лопухах
молчат.
М ать
и
собака
на
солдат
кричат.
М ать
и
собака
на
ветле
висят.
Щенок
и
мальчик
в
го лос
голосят.
.. .Как
ясен
день .
Как
ло пухи
тихи.
Как
тихо
солнце
смотрит
в
лопухи.
■ САД
Не
б ыль,
не
боль,
Не
смех,
не
грех,
166

А
сад
И
в
том
саду
орех.
Орехов
На
его
ветвях,
Как
добр ых
дел
В
людских
руках.
И
для
меня,
Круглее
все х,
Один-единственный
Орех.
В
живой
траве,
Расту щ ей
тут ,
Жив ые
с
мертвыми
Идут.
И дут
сквозь
б оль,
Сквозь
смех
и
грех,
В
саду,
Где
вырос
мой
оре х.
$$$
На
грудь
мою
твоя
рука
легла.
И
тихо
стало.
И
закружилась
солнечная
мгла
И
напугала.
Мне
рук
твоих
не
от толк нуть ,
не
снять.
Стою.
Немею.
Обнять
бы
мне
те бя,
поцеловать.
Но
не
умею.
Д уша
моя,
рассудку
вопреки,
Себя
не
пря чет.
Но
рвется
с ердце
из
твоей
рук и
И.
слышишь,
—
плачет.
167

***
На
Киев
дождик
с
тихой
ран и
Идет
ве сь
день .
И
смуглый
кле н
В
роскошно
выросшем
бу рьян е
Читает
летопись
в р емен.
Летят
года,
как
листья
с
клена,
Л етят,
серея,
как
зола,
С
волной
колеблемого
звона
На
душ и
и
на
к упо ла.
Отзолотеет
Византия.
Придет
м онг ол.
Уйд ет
м он гол.
И
сне га
белая
стихия
Прикроет
жуткий
произвол.
Но
листья
кленов
на
погосте,
Сама
земля
и
солнца
свет
Согреют
наш их
пр едко в
кости
И
р осс ыпь
эллинс к их
монет.
ГИМН
О
юность,
юность!
Виноград
и
слива!
Хмель
с
яблоком!
Но
не
твоя
вина
В
том,
что
немая
смерть
несправедлива
И
самой
крупной
с олью
солона.
Но
вн овь
и
вновь,
как
звезды
среди
ноч и,
Закрученные
ритмом
старипы,
Поту хши е
пленительные
очи
На
мо лод ом
лице
повторены.
И
эта
юность
новых
побережий
Вс ей
жаждой
крови
на
п ути
вперед
Из
уст
в
уста,
как
выдох
сч асть я
свежий,
Любовь
приемлет
и
передает.
Там
праздник
т ела
моего
и
плоти,
Высокой
страсти
огненный
виток,
Моя
душа
раскрытая
в
полете,
Как
со л нцем
обнадеженный
цветок.
168

А
смерть
всегда
приходит
сл ишко м
рано,
—
Жи знь
рвет,
как
парашютное
кольцо,
Наносит
окровавленные
р аны
Л етящ ей
пулей
времени
в
лицо.
Се дая
Вечность
точно
и
умело
За
нею
посылает
к ораб ли.
И
вот,
как
соль,
мое
белеет
тел о
На
черном
х лебе
вскопанной
зем ли.
Но
вновь
и
вновь,
как
звезды
с реди
ночи,
Уже
опять
мелькают
без
конца
Прекрасно
повторяемые
оч и,
Улыбки,
губы,
л ица
и
сердца.
Нет
см ер ти,
не т!
Мы
лю бим
на
кладбище.
Мы
жи знь
воспринимаем
во
плоти.
В
себе
живых
да вно
уше дши х
ищем ,
Пророчествуя
новые
пути.

СА ВВА
ГОЛОВАНИВСКИЙ
ГОР А ЦИЙ
Гора ци й
Флак
—
первоизбранник
м уз,
Защитник
Ри ма,
приз в ан ный
войною,
Повел
се бя,
как
паникер
и
трус ,
И
повернулся
к
мужеству
спиною.
Струилась
кровь
на
месте
смертных
се ч,
И
Брут
еще
не
утвердился
в
Риме,
Гора ци й
Фл ак
забросил
щит
и
меч
И
в
тыл
подался,
пр яч ась
за
други м и.
Не
удивил
он
подвигами
м ир.
Его
в
ты лу
ин ая
ст рас ть
забрала:
Там
он
решил,
что
слог
его
сатир
И
громких
од
надежнее
забрала.
Издалека
он
воздавал
хвалу
СолдатэхМ
наступленья
и
свободы.
Мечи
героя м
делают
в
тылу,
Но
храбрости
—
в
тр анш еях
пишут
оды.
Отходчивы
у
воинов
се рдц а:
И
после
боя
тянутся
к
прощенью.
Я
сам
душ ой
поэта
и
бойца
Учи л
любить
и
не
учился
мщенью.
Меч
в
п луг
перековали
кузнецы.
А
я
пр ип ом инаю
без
реляций,
Как
погибали
верные
бойцы
И
с
поля
боя
убежал
Гораций.
ЗИМНИЙ
ЭТ ЮД
И
вновь
следы
в
по лях
по за мет ало,
И
сум е рек
снотворна
п еле на.
Чистейшее
накинув
покрывало,
Извечным
сном
заснула
целина.
170

Под
бе лым
п ухом
провода
провисли.
И
по
сугробам,
др уг
за
другом
в
след,
Ид ут
ст в олы,
и
в
передаче
мы сли
Как
будто
бы
другого
средства
не т.
Спокойна
степь.
Тиха,
и
б лагод ушна ,
И
немотой
великой
хороша.
И,
как
ребенок,
немоте
послушна,
Молчит
новорожденная
душа .
И
все
сна чал а
—
первые
попытки
Раскаянья,
восторга
и
греха.
И
предстоит
впервые
до
калитки
Протаптывать
тропинку
для
стиха.
МАР Т
Еще
зпма
вче р ашняя
грозна
В
каком-то
о зл обл ении
гл уб
пмм.
Но
нежная
рассвета
желтизна.
По
горизонту
проступает
соком.
И
с нег
захватывает
с инев у.
Туман,
как
п ар,
пласт ает ся
над
полем.
И
зап ад
розовеет
наяву,
И
душу
напо л няет
непокоем.
Безмолвпе.
И
ут ра
сны
легки.
И
через
легких
сн ов
не пос тоян ств о
Из
тр уб
струятся
се рые
дымки
В
умытое
п розр ачн ое
п рост ран с тво.
Над
ш иф ером
оттаявшим
спираль
Се дого
дым а
вьется
мелким
бесом.
Ее
сши ба ет
и
уносит
вдаль
Легчайший
ветер
над
туманным
лесом .
А
де нь
спросонок
дышит
с
вышины,
Вернее,
только
пробует
дыханье.
И
ст ря х ивает
капли
тишины
Дремучий
бор
под
веток
колыханье.
171

Дым ,
словно
шерсть,
клубится
в
мокрой
м гле
В
перемещенье
белизны
и
сини,
И
припадает
волнами
к
земле,
И
за лив ает
ямы
и
низины.
И
этот
д ым,
струящийся
в
тиши.
По каз ыв ает
нову ю
примету
Святой
прямолинейности
души
В
ее
с тре млен ье
к
высоте
и
свету.

ИВ АН
ДРАЧ
***
С
чего
ты,
сердце,
вздумало
боле т ь?
По ра
б
тебе
чуть-чуть
забронзоветь,
-
А
ты
к ипишь
от
б оли
и
от
мук.
Огонь
все
ши ре
р азд в игает
круг,
И
там
во
мне ,
на
золотом
огне,
Жар -пт ица
появляется
на
дне
Души
моей.
Торопится
в
полет
И
мысл ь
мою
эле кт рошок ом
бьет
В
момент
рожденья,
раздирает
грудь,
Раскраивает
будн ичн ую
суть,
Все
т вер дое
на
с вой
кромсает
лад
И
все
живое
превращает
в
ад,
Из
клетки
р ебер
вылететь
спеша.
И
нищею
становится
душа.
В
ду ше
бездушно.
Пепел
да
зола,
И
маленькое
перышко
с
крыла
Жар-птицы,
вылетевшей
из
меня.
Тем
перышком
о
к ле коте
огня
Пишу
сво их
воспоминаний
свод,
Весь
прокопченный,
словно
дымоход
Потом
врачую
я зву
странных
р ан,
Используя
канупер
и
катр ан
\
И
к лятв ою
по след нею
клянусь,
Что
я
на
пепелище
не
вернусь.
...Но
чувствую,
что
это
на
конец:
Опять
проклевывается
птенец,
Р астет
и
начинает
токовать,
Вогнав
мне
в
ду шу
меч
по
рукоять.
СПИ НО ЗА
Ч е му-то
наученные
мальчишки
И
в
чем-то
перенаученные
си дят
‘Канупер и катран —
лече бные
травы.
173

И
с лушаю т
транзистор,
а
над
ними
Гу дят
в
деревьях
майские
жуки.
Но
жадные
к
познанию
мальчишки
Жуков
сби вают
и,
ис кус но
им
Соломинки
для
скорости
вс тавл яя,
Пускают
их
в
Галактику:
лети!
Веселием
перенасыщен
воздух,
И
гулкий
хохот
к ати тся
в
п рост ран ств о.
А
тучная
корова
на
витрине
Крещатика
ры дае т.
»..И
лет ят
Ракетами
по
трассам
межпланетным
Заплаканные
майские
жук и
К
выс ок им
звездам
с
жалобами
на
Изрядно
образованных
мальчишек.
«Природа состоит из атрибутов
Законченных», —
оповестил
Спиноза
На уч ный
мир,
но,
чу вст вуя
в
себе
Соломинку,
рванулся
с
пальца
в
небо.
ПИСЬМО
КАЛИНЕ,
ОСТАВЛЕННОЙ
НА
РОДНОМ
Л УГУ
В
ТЕЛИЖЕНЦАХ
Мне
некому
пи с ать.
Из
в сей
большой
родни,
Калина
милая,
ост алис ь
мы
о дни.
Последней
тетка,
в
том
родном
углу,
Поникла
веткой,
обронив
во
м глу
Серебряные
листья
на
траву.
А
ты
—
ж иви!
Во
сне
и
наяву,
Оставив
Вислу,
Енисей,
Дунай,
Спешу
к
т ебе
в
бл агосло ве нн ый
край,.
Из
дальних
стран
леч у
к
т ебе
одной
И
называю
м атерь ю
род ной ,
Лиц ом
касаюсь
до
твоих
колен
И
плачу,
прославляя
эт от
плен.
Мне
некому
пи с ать.
Осталась
ты
одна.
174

Со
вс ей
земли
моей
ду ше
ви дна.
Куд а
мне
д ет ься?
Я
навеки
тво й.
Прошелести
мне
звонкою
листвой,
Пусти
по
ветру
огненную
медь
И
гроздьями
червонными
ответь.
На
Енисей,
на
Вислу,
на
Дунай
За
бабу
Танасину
отв еча й
И
за
Килину
тож е.
Как
они
В
т ени
тв оей
свои
проводят
дни
На
свете
том ,
судача
о
бе де
На
земляной
завалинке.
Там ,
где,
Наверно,
курят
горький
са мос ад
Д ядья
мо и,
что
не
при дут
назад.
О
их
су дьбе
не легк ой
напиши
Великодушием
своей
души.
Ответь
за
них
красой
св оих
ветвей
Святой
забо те
внуков
и
детей,
Весенние
соцветья
им
вручи
И
намяти
достойной
научи,
И
для
меня,
ро су
рон яя
в
Росъ,
Хо ть
весточку
сквозь
время
перебрось*
Пусть
сок
твоих
калиновых
корн ей
В
мо их
по бег ах
верности
верней
Тече т
по
жилам,
пусть
моя
строка
Твоей
п еча лью
будет
глубока,
Чт об
память
о
т ебе
осталась
в
ней.
Расти,
моя
к ал ина,
зеленей.
И
мне
калинописыо
отвечай
На
Припять,
на
Севан
и
на
Алтай,
Там,
где
мой
ко нь
кры ла
ми
бьет
спе ша.
Ты
—
моя
со вест ь.
Ты
—
моя
душ а!
Так
будь
всегда
здорова
и
права!
Ты
не
по йдеш ь,
к алин а,
на
дрова.
За
целый
мир
тебя
я
не
отдам.
Так
зеленей
навстречу
в сем
ветрам
И
осеняй
мои
дела
и
сны
Бессмертным
светом
правды
и
весны .
175

МАДОННА-СТЮАРДЕССА
—
Беги!
—
кричали
летчики,
—
бег и!
—
,..С чужим дитем сквозь гибели круги,
Сквозь
крик
и
стон,
че рез
живой
погост
Она
бежала
с а молету
в
хвост.
И
все
погибли...
Ли шь
она
одна
Мадонною
погибели
со
дна
Из-под
обломков
встала
впереди
Людских
тревог
с
ребе н ком
на
груди .
Са ма
реб ен ок.
Но
уже
как
мать
Она
его
умела
понимать
И
чувствовала,
как
под
пиджаком
Грудь
щекотало
первым
молоком,
И
плакала.
К
обломкам
корабля
За
ней
машину
вы слала
Земля.
Жизнь
продолжала
в
мире
тор же ств о.
А
в
Ней
сияло
жизни
рождество.
С ВЕЧА
На
дне
ночей
моих
Свеча
горит
б елея.
Шел
ветер
—
не
задул.
Шел
вол
—
не
п отуши л.
Шел
резвый
к онь
—
но
гривой
не
смахнул.
Шел
танк
—
на
цыпочках,
А
с ам олет
—
с
зонтом
Распахнутого
неба
—
И
не
погасили!
Нет!
Осторожно
каждый
проход ящ и й,
Склонясь
к
моей,
св ою
зажег
свечу.
Шел
ветер
—
со
свеч ой.
Шел
ко нь
—
и
нес
свечу.
И
вол,
и
танк,
и
са м олет
несли
Св оих
свечей
мигающее
пламя.
Шел
с
маленькой
свечо й
большой
дворец,
И
маленький
комарик
—
большую
нес
свечу,
І76

И
где-то
На
глуби н е
ночей
моих
г орела ,
Не
потухая,
белая
свеча.
Звучит
во
мне
томительная
радость,
П оет
во
мне
мучительная
радость.
Невы раз им ая
до
немоты,
А
где-то
та м,
на
дне
мо их
б е ссо нниц,
Све т
излучает
белая
свеча,
$&$
Мне
Грузии
твоей
грудь
распирают
го ры,
и
ветер
в
уши
бьет,
и
ст онет
перевал.
Сурами
видел
я,
в
Рустави
был
и
в
Гори,
но
р огом
голубым
ты
пу ть
мой
оборвал.
Что
з нал
я
про
т ебя!
И
мне
стихов
отраву
из
рога
твоего
дал
выпить
Пастернак,
в
ты
к
губ ам
моим
св ою
по дно сишь
Славу,
Проказник
Солнечный,
да
разве
можно
так!
Характером
ино й,
с
твоей
Земной
дороги,
я
вглядываюсь
в
мир
че рез
тв ою
слезу.
Через
твою
судьбу
смотрю
на
гор
отроги
в
в
бездны
пропастей,
синеющих
вниз у,
В
тридцать
шестом
г оду
Б ажан
и
Заболоцкий
ст ояли
здесь
с
тоб ой
и
пи ли
эту
синь .
Сквозь
с орок
лет
не
перекинешь
доски,
—
п лащ
светозарный
с вой
над
бездно й
перекинь.
Гвоздику
кинул
ты.
И
та
гвоздика
вбита
в
мою
су дьбу ,
как
гвоздь.
И
верный
сердцем
ей,
за
этот
мир
вступаю
в
бой
отк ры то
—-
в
сво их
губа х
с
гвоздикою
твоей.
7М.
Ду дин,
т.3
177

ДМИТРО
П АВЛ ЫЧКО
***
Сними
мне
т ихо
легкою
ру кою
Снежинку
с
брови.
Вы нь
из
сердца
лед
П е чальн ого
пристрастия
к
покою,
Накопленного
на
пути
в пер ед.
А
впрочем,
—
нет!
Знакомо
сердцу
р ане
Двойное
жало
юно го
тепла.
Пусть
этот
л ед,
как
но ж,
лежи т
на
ране,
Ч тоб
уж
не
так
бол ела
и
пекла.
$&$
Е сть
дн ей
моих
немало
за
горою,
За
звездами
в
неб есно й
глубине.
Прошедшее
зат ерян о
во
сне,
Лиш ь
то,
что
будет,
обладает
мною.
Обожжено
мечтою
огневою,
Грядущее
формуется
во
мне.
В
моей
д уше
на
стр емен но м
ремне
Играет
время
шпорою
крутою.
Но
ест ь
на
све те
добр ая
рука,
Которая
в
мои
надежды
светом
Вливается,
как
нежн ая
р ека.
Опа
д ает
мне
пра во
бы ть
поэтом.
В
мое м
стихе,
ее
огнем
согретом,
Играет
кровью
звонкая
с трок а,
**#
Так
чудно
твой
ут ре нний
г олос
В
мое
зал етал
с нов идень е,
178

И
песня
о
стекла
кололась,
Как
ветра
нагое
движенье.
Текла
синева
без
п ред ела,
М ерц ала
звезда
благодарно.
И
легкие
к он туры
т ела
Све тили сь
сквозь
дымку
янтарно,
Они
золотели
волнисто.
И
сер д це,
сме ясь
над
бедою,
Звенело,
омытое
чисто
Восторга
живою
водою.
И
гр ом
пробужденья
рассвета
Разбил
те мн оту
без
уси лья,
И
в лаж ная
ба бочка ,
где-то
На
сер дце,
расправила
крылья.
***
***
Да,
ты
о дна,
моя
лю б овь,
Даешь
мне
силу
обновленья
И
каждый
день
рождаешь
вно вь
Меня.
Со
дна
ду ши
к амень я
Ты
достаешь
сама
собой,
Как
бу дто
новые
камеи
С
моим
лицом.
Ах,
боже
мой,
Останови
с вои
затеи
И
вдохновение
не
трать
В
угод у
каверзной
указке
Ты
—
д ождь.
Я
—
кле н.
В ысо кой
кроной
Ловлю
теб я.
И
капли
—
вроз ь
—
Моей
вершины
сон
зеленый
Пронзают
свежестью
насквозь,
Чтоб
листья,
словно
свечи
жажды,
Твоей
судьбой
сиять
могли,
Ты
в
д ушу
мне
приходишь
д ва жды:
Сперва
—
с
небес,
по том
—
с
зем ли,
179

И гры
лукавой.
Я
не
та ть,
Чт обы
в
чуж ой
скрываться
маске*
Я
правдой
искренней
живу,
Где
пт ица
быть
не
может
змеем,
И
мне
не
надо
на яву
Того,
что
с во йств енно
ла кеям ,
Раб ам
с
повадкой
хитреца,
Те м,
чья
натура,
как
подушка,
Податлива.
А
я
с
лиц а
Упрям,
и
кам ню
не
игрушка.
Ну,
что
ж!
Мен яй
меня,
как
бог
Всей
справедливостью
до
точки.
Чт об
не
ослеп
и
не
огло х
Мой
дух
в
случайной
оболочке.
180

с
че шс кого
МИРОСЛАВ
ФЛОРИАН
ИЗ
ЗАПИСНОЙ
книжки
Был
ма рт.
За
городом
в
лощине
Сжи гали
прошлогоднюю
траву.
В
большой
п ожар
домов
и
кор абл ей
Ш утя
играло
маленькое
пламя,
Похожее
на
п лащ
то реа дора ,
Разодранный
об
острые
рога .
На
этот
пл ащ
наб р асывался
ветер
В
сто
первый
раз,
и
пар а
жалких
искр
Мгновенно
гасла
на
его
ладонях.
Ил ь,
может
быть,
играло
пл амя
в
ст рас ть,
В
пожар
—
сильней
пожара
городов,
Азартнее
турниров?
И
когда
Ему
для
взлета
не
хват ало
силы,
Оно
пласталось
по
зем ле
и
тихо,
Цепляясь
за
сол ом ин ку,
пол з ло,
А
в
ком
из
нас
нет
выж женно й
зе мли,
Лощины
обгоревших
маргариток
И
си них
к олоколь чик ов ?
На
ней
Чернеет
только
ржа вая
заколка,
Готовая
по-прежнему
к олотьс я,
Хот ь
нечего
закалывать
уже.
Зал изы в ает
дождик
пепелище,
И
новая
веселая
трава
Сквозь
сер ый
пепел
прорастает.
Здравствуй,
Не
з нающ ая
ги бели
В есна!
От
д олг ого
спокойствия
идиллий
Избавь
меня
и
дай
мне
ра дост ь
верить
—
Сгнию
ли
я
в
болоте
иль
замерзну,
—
Что
я
причастен
к
твоему
огню.
181

КОНЕЦ
Л ЕТА
Кончается
лето.
Все
терпкое
хоч ет
Бы ть
сладким.
Прохладней
ст ано вят ся
ночи.
Лун а,
словно
чайная
ложечка
в
чашке,
З ве нит.
И
ру мя ные
яблоки
тяжки.
И
ще ки
твои
и
прекрасное
тело
Любовь,
р аспаля сь,
обож гла
и
п рогре ла.
Как
в
я блоке ,
ле то
—
в
крови
и
на
коже
Особую
мету
оставило
тоже.
Но
рук
твоих,
пахнущих
лесом,
луга м и,
Я
с
нежностью
робкой
касаюсь
губами
Как
выс шег о
дара
Земли
и
немею.
Твоею
судьбой
поражен,
перед
нею.
ЛЮБОВЬ
1
Ш и пящую
Зем лю
из
кам ня
и
пламени
Кузнец
закалял
в
океанской
волне.
И
искры,
как
зв е зды,
взлетали
и
плавали
И
солью
твердели
в
ночной
вы шин е.
Земля
з астыв ала
ко рой
над
вулканами,
От
страсти
пал ящей
дро жа
ино г да,
И
в
сердце
л юдс кое
вошли,
а
не
канули,
Любов ь
и
тревога,
огонь
и
во да.
2
Ревет
ураган
и
беснуются
мо лнии ,
Земля
под
дождем
извивается
вся.
Последним
усилием
боре тся
с
волнами,
Ед ва
на
извечной
орбите
вися.
Но
буря
прош ла ,
и
кос мат ою
гривою
Рек а
отмывает
на
радуге
грязь.
Земля
улыбается
небу,
счастливая,
Глубокими
шр ама ми
страсти
гордясь.
182

ГОВОРИТ
МАТЬ
Он
род илс я.
Неб о
светом
О за ри лось,
и
п ахн уло
летом.
Это
было,
ка же тся,
в чера.
Где
же
он,
мой
ма ле ньк ий?
С
дороги
С лово
в
утешение
тревоги
Нап иса ть
бы
матери
п ора.
Может,
он
проходит
диким
лесом.
Может,
пропасть
меряет
отвесом.
На
седой
кача етс я
волне.
Передайте,
ес ли
вам
не
трудно,
Пусть
он
не
рискует
безрассудно.
Пусть
хоть
это
обещает
мне,
Возит
уго ль,
или
мес ит
тесто,
Иль
меж
звезд
определяет
место
Звездолета,
иль
Вселенной
лик
Пер ед
ним
сияет
без
предела,
И
звезда
л учом
ще коче т
тело,
Зал етев
ему
за
воротник.
Мой
он,
мой !
Он
—
все,
что
я
имею!
Он
красив?
—
я
сп ори ть
не
умею.
В
эт ом
с ами
разберетесь
вы.
Он
—
раним,
поглядывайте
в
оба,
И
его
п орою
портит
злоба.
Же нщ ины?..
И
же нщ ины,
увы .
Что
создаст
он,
что
он
уни чт ож ит?..
Но
ме ня
он
об ман уть
не
может,
В
миг
прощанья
на
исходе
дня
Он
опять
под
се рд цем
шевельнется,
И
вокруг,
сия я,
раз о лье тся
Вечное
свечение
огня.
***
Х оть
травой
обернись,
Раздробись
на
гравий,
—
183

Я
тебя,
моя
жизнь,
Не
любить
не
вправе,
И
трава
не
са ма
Подогнет
к оле на,
Но
за пах нет
Зи ма
Ароматом
сена.
Мелкой
к рошк ой
кремня
Заблестят
тропинки,
Приласкают
меня
Детские
бот и нки.
Эту
даль,
эту
выс ь
Гибе ль
не
очертит.
Как
же
мне
тебя,
Жизнь,
Не
любить
до
см ерт и!
ДОМ
но чи
Идущей
ночи
сумрак
не
молчит.
В
нем ,
лучший
дом
заканчивая
в
мире,
По
звездной
крыше
кровельщик
стучит,
Как
шпагою
о
шпа гу
на
турнире.
И
штукатур
бер ет
ве дро
лу ны
И
с
нею
поднимается
на
доски,
И
о б наж ается
лиц о
стены
Под
бе лым
откровением
известки.
Сопутствует
строителям
успех.
Сияют
светом
залы
и
палат ы.
И
комн а ты
имеются
для
вс ех
Жел ающ их
—
без
ордера
и
платы.
И
в
эт ом
доме
ветер-почтальон,
Исполненный
особого
вниманья,
184

В
люб ую
сторону
со
все х
сторон
Раз но сит
сокр овен н ые
желанья,
И
воз ле
до ма
теплая
рек а,
Как
го луба я
молния
—
с
плотины.
Ее
потока
легкая
рук а
У ст алости
вы равн ивает
спины.
Стремительно
летящая
во да
Легко
переворачивает
лодки ,
И
платит
за
круш ен ье
иногда
П ода рком
неожиданной
находки,
ЛюбимаяІ
П ора стороп н ей
будь!
И
нам
с
тобой
переселиться
в
силе,
Пока
в
больших
бидо нах
М ле чный
Пу ть
По
городу
еще
не
развозили.
ДЫМ
О кт ябрь
садится
на
кр аю
зари,
Ботву
картошки
сыплет
на
бумажку,
Прикуривает,
делает
затяжку
И
го вори т
м не:
—
Мирек,
покур и!
—
Сердечному
вниманию
вне м ля,
Я
медленно
вдыхаю
без
опаски
Щемящий
за пах
кле в ера
и
ряски,
Твои
мечты
и
грусть
твою,
Земля,
Вдых аю
все,
что
не
вош ло
в
слова,
Все ,
что
осталось
за
пр едело м
слова,
Что
ежедневно
повторяют
снова
Деревья,
волны,
птицы
и
трава,
А
что
же
мы
оставим
для
молвы,
Для
будущего
мир а
постояльцев,
185

Когда
нас
время
разомнет
меж
пальцеВ|
Как
эту
пл оть
картофельной
ботвы.
МАЛЕНЬКИЙ
РЕКВИЕМ
1
Небесны й
с вод
л ежит
на
облак ах,
Но
знает
глуби н у
небес
комета,
Та
звездочка,
мгновением
в
веках
Сгоре в шая
от
перегрузки
свет а.
Все й
тяжестью
на
скальный
грунт
легли,
Наваливаясь,
го ры
и
до лины ,
Но
меряется
тяж есть
всей
Земли
Над
крышкой
гроба
горстью
мокрой
глины.
2
Ж изнь
бли зк их
—
бел ая
страница,
Хоть
нам
отпущенные
дни,
Как
уголь
—
пламени,
как
птица
—
Простору
воздуха,
сродни.
Они
уйдут.
И
в
спешке
буден,
В
по зе мке
мелкой
суеты,
Мы
их
улыб ки
позабудем
И
характерные
черты.
И
в
нас
их
жи знь
себя
означит,
Своей
проявится
судьбой
—
Так
в
гул кой
раковине
плачет
Давно
исчезнувший
приб о й,
АЛЕШОВСКАЯ
ЗИМА
Декабрь.
Зима.
Продрогшие
дома
Молчат,
в
снега
укутанные
жарко.
Ворчит,
не
зна я
почему
сама,
С
порога
на
прохожего
овчарка,
Все
за мер ло
в
син еющ ем
снегу.
Но
вот
на
повороте
ск р ипнул
полоз.
186

И
легк ий
кол окол ьчи к,
на
бегу
Л ихих
коней,
выравнивает.голос,
Морозной
пылью
за мет ает
след
Мелькающих
копыт.
А
у
вознипы
Из-под
ресниц
сияет
синий
с вет
И
си ний
ин ей
липнет
на
р есн ицы.
Смеркается.
За
стенами
кв арт ир
Во
всех
домах,
в
любом
окне,
повсюду,
Горит
одн о
простое
слов о
—
Мир
—
В
костре
мет ели ,
сродственное
чуду.
187

с
шведского
ЭДИТ
СЁДЕРГРАН
ВОЗ ВРАЩЕНИЕ
ДОМОЙ
УСЛОВИЕ
Я
не
м огу
Без
действия
прожить.
И
я
умру
—
прикованная
к
лире.
Ах,
если
бы
она
бы ла
прекрасней
Всех
лир
на
свет е,
я
бы
заплатила
Ей
ве рн остью
пылающей
ду ши.
Тот,
кто
руками
в
ссадинах
и
шрамах
Не
хочет
рушить
стену
серых
буден,
Пусть
погибает
молча
у
стены.
Он
недостоин
видеть
солнце
жизни,
ТРИУМФ
жизни
Чего
бояться
мне?
Я
д очь
В сел енно й,
Частица
ма лая
ее
в ел икой
силы,
Мир
оди нок ий
в
с онм ище
миров,
Звезда,
как
точка
окончанья
жиз ни.
О,
счастье
жить,
дышать
и
понимать,
Как
ледяное
время
бьется
в
жилах,
И
слуш ать
ночь,
течение
ее,
Стоять
и
пе ть
под
с ол нцем
на
горе!
Вот
я
иду
по
солнцу.
Я
стою
На
с ол нце,
заполняющем
весь
мир .
Ты,
со лнце ,
руш ишь ,
изменяя,
время
И
хитрости
придумываешь,
чтобы
Заставить
жи ть
ме ня:
зер но м,
К ол ьцом
зме и,
седеющ им
утесом
В
пучине
моря.
Время,
уходи
С
дороги
жизни!
Ты
убийца,
время!
Мне
солнце
медом
напо л няет
грудь.
Пусть
звезды
гаснут
ран о
или
по здно ,
—
Свети,
звезда!
У
света
страха
нет!
188

ДО ЧЬ
ЛЕСА
С ВЕТЛА Я
Ах,
разве
это
б ыло
не
вчера,
—
Дочь
леса
светлая
сво ю
справляла
свадьбу,
И
вместе
с
нею
веселились
все ?
Она
был а
и
птицей,
и
ручьем,
Тропинкой
тайной
и
кустом
в есе лым,
Она
была
бесстрашной
и
хмельной,
Она
не
з нала
эт ой
ночью
меры
Стыдливости
и
смех а,
поп ро сив
Калиновую
дудку
у
кукушки,
Она
п рошла ,
тан цу я,
меж
оз ер,
Наигрывая
песенку,
и
—
ср азу
Ни
одного
несчастного
не
стало
На
праздничной,
на
с вадебн ой
зем ле.
Дочь
леса
светлая
не
признает
пе чал и.
Над
светл ым
ликом
волосы
ее
Светлы,
и
в
них
цветет
ме чта
И
тайное
очар ов ан ье
ст раст и.
Вот
почему
на
с вадь бе
у
нее
Стояли
горд о
со сны
по
о бр ывам,
И
елочки
пл ясал и
между
них,
И
можжевельник
пел
на
солнцепеке,
И
одевались
в
венчики
ром ашк и,
Леса
роня ли
семена
в
сердца
Людей,
а
у
л юдей
в
глазах,
Переливаясь,
искрились
оз ера
И
бабоч ки
порхали
над
водой.
Р ОЗА
Я
выросла
в
твоем
саду,
любимый,
И
ут олила
жажду
под
до жде м,
И
напилась
под
ярким
со лнцем
зноя,
И
расцвела,
и
—
жду
те бя
те пе рь.
БЛУЖДАЮЩИЕ
ОБЛАКА
На
горных
склонах
в
ожиданье
ветра
Блуждающие
стынут
об лак а.
Но
ветер
их
не
гонит
по
ущельям,
Не
поднимает
к
солнцу
выше
го р,
189

И
вот
они
совсем
закрыли
солнце,
—•
Висят
тяж елы е,
как
флаги
будней,
И
монотонно
дни
уходя т
в
вечность,
Как
музыка
в
раскрытое
окно.
Еще
пестреет
осени
ковер.
Крепки,
как
сахар,
б елые
вершины.
В
долину
с
гор
спускается
зим а,
И
г оры
улы баю тс я.
ЕВЕРНАЯ
ВЕСНА
Все
воздушные
замки
растаяли
снегом
в
до ли не.
Все
мечты
уте кли,
словно
полые
вод ы
под
мо ст.
Лз
всего,
что
любила,
о стало сь
в
сердечном
по мине
Т олько
син ее
неб о
да
бледная
музыка
зве зд,
Ветер
в
ветках
играет,
и
слуша ют
ветер
деревья.
П уст ота
отдыхает.
И
грезит
вода
о
ве сне.
И
старинная
е ль,
охмелев
от
тумана
дов е рья,
Одинокое
облако
ти хо
целует
во
сне.
ОЖИДАНИЕ
Я
здес ь
о дна
у
озера
л есног о
Дружу
с
большой
семь ею
старых
ел ей
И
тайнами
с ердеч ны ми
делюсь
С
кудрявыми
рябинками.
Я
жду.
Но
никого
не
видно
на
тропинке.
Ромашки
мне
кивают
головами.
Щекочет
шею
тонкий
стебелек.
Все
это
н азы в ается
любовью,
НОКТЮРН
В
с ере брян ом
рас творе
За
дюнами
вольна
Перебирает
море
Полночная
волна.
190

Печальные
туманы
И
сер ебр о
во лны
Хранят,
как
великаны,
В
долине
валуны.
И
веет
до
рассвета
Под
белою
луной
Б лагосло ве н ьем
лета,
Мечтой
и
ти шин ой.
ЛЕСНОЕ
ОЗ ЕРО
В
янтарном
со лнце
кр уча.
И
с
кру чи
в идно
мне:
Плывет
по
небу
туча,
И
остров
—
по
волне,
А
сл а дость
до
отвала
На с ытила
ст во лы.
И
в
се рдце
мне
запала
Жемчужина
смолы.
ОСЕНЬ
Д ерев ья
обнажились
и
от кры ли
Дорогу
небу,
в оз духу
и
свету
В
т вой
легкий
дом
на
бер егу
высоком
И
от рази ли сь
в
зеркале
воды.
Там
девочка
в
тум ан н о-с ерой
дым ке
Не сет
цветы
кому-то,
а
за
нею
Взлетают
с таи
серебристо-белых
Птиц
над
гори зон тал ьн ою
водой,
ЧУ ЖИЕ
СТРАНЫ
Ду ше
моей
чужие
снятся
страны,
И
вижу
я
в
далекой
стороне
Два
о дино ких
валуна,
к уда
мне
Вернуться
мысли
тайные
велят.
Картину
эту
некий
чужестранец
На
гриф ел ьной
доске
моей
ду ши
191

Нарисовал.
П роходя т
дни
и
ночи,
Я
думаю
о
том,
что
нѳ
свершится*
Печаль
моей
души
утолен а .
БЛЕДНОЕ
ОЗЕРО
ОС ЕНЬЮ
Бледному
озе ру
осенью
Снятся
туманные
сны
О
белом
весеннем
острове,
Утонувшем
в
морской
да ли.
Бле дн ого
оз ера
осенью
Зеркало,
скрытое
в
тень,
Тих о
глядит
из
просини
На
умирающий
день .
Бледное
озеро
осенью
Сое ди няет
на
миг
Жизни
высокое
небо
С
г ибель ю
сонной
волны.
ВЕЧЕР
Я
с лыша ть
не
хоч у
печальной
сказки
слово,
Которую
р асс казыв ает
л ес.
Там
вздох
листвы
И
х во йный
шеп от
снова,
Там
тени
мел?
стволами
бесто л ков о
Сбегаются
стволам
наперерез.
Скорей
к
дороге!
Нас
не
встретит
ли хо,
Где
меж
к анав,
петляя
наугад,
Дорога
поднимается
и
тих о
Глядит
на
перевернутый
за кат.
НА
БЕРЕГУ
Мне
тоскливо
и
тревожно
в
се рый
ден ь
над
серым
морем.
Я
смеюсь
навстречу
солнцу
и
люблю
дразнить
со л еный
Вет ер
в
брызгах
бе лой
пены
над
вы сок ою
волной.
192

Я
живу
в
пещере
вместе
с
темными
нетопырями.
Я
бе ла,
и
я
красива,
и
глаза
мои
лукавы,
Не
найдешь
на
целом
свете
ног
прекраснее
моих,
Я
их
мою '
то
и
дел о
и
водой,
и
легкой
пеной,
Рук и
у
меня
нежнее
сам ой
нежной
бе лиз ны.
Я
с ияю
счастьем,
сл овно
этот
берег.
А
когда
Я
смотрю
в
глаза
прохожим,
в
очи
пут ник ов
случайных.
То
они
по кой
те ряют
до
скончанья
дней
своих.
Отчего
ж
я
оп уск аю
тихо
голову
на
руки ,
Почему
мне
сердце
давит
непонятной
бол и
груз?
...Я
тогда
ушиблась
больно
о
скалу,
когда
хотела
Умереть,
напр а сно
рук и
простирая
вслед
пришельцу, ;
Промелькнувшему
однажды
на
пустынном
берегу.
$**
Скажи,
затворница,
когд а- ни будь
Смотрела
ль
ты
через
решетку
сада
На
син ие
вечерние
т ро пинки
Своих
мечтаний?
Ощущала
ль
ты
На
языке
невы пл ак анн ых
сл ез
Ожо г
со лены й,
в
тих ий
миг ,
когда
Над
су мра ком
нехоженых
дор ог
В
кровавой
т уче
исчезало
со л нце?
МОЯ
ДУ ША
Моя
ду ша
об
истине
молчит.
Она
смеется
или
тихо
п лаче т.
Она
не
помнит
и
не
защищает
И
не
умеет
возвышать
д руги х.
Мне
в
детстве
м оре
опалило
синью
Гл аза,
а
в
юности
цветок
Краснее
красной
крови,
а
сейчас
Сидит
передо
мною
чужестранец
Бесцветно-молчаливый,
как
дра кон ,
Но
я
не
дева
в
красно-белом
платье,
И
у
меня
п одг лэзи ны
темны.
193

ПЕС НЯ
НА
Г ОРЕ
Солнце
в
пе не
морской
потонуло,
и
берег
за сну л.
А
высоко
в
горах
чья- то
боль
о
несбыточном
пела
П есня
падала
в
вод у,
и
горького
голоса
гул
Затихал,
умирая
на
кромке
ноч н ого
предела,
И
пришла
тиш ина .
И
представила
я
в
тишине
На
вечерней
скале
одинокое
сер д це,
от
боли
Исходившее
кровью
и
песней
в
седой
вышине
О
прекрасной
судь бе,
что
уже
не
воротится
б оле,
СВЕЖЕЕТ
ДЕНЬ
I
Свежеет
день...
Но
вот
моя
рук а,
Испей
с
нее
те пло
весенней
крови.
Возьми
ее.
Тревожно
и
светло
Опа
белеет
в
сумраке
вечернем.
Возьми
желанья
узких
пл еч
моих.,.
Познания
благословенна
ночь,
Уп авша я
на
грудь
мою
твоею
Дов ерчив ой
тяжелой
головой.
II
Ты
кинул
роз у
к рас ную
лю бви
На
грудь
мо ю.
Горячими
руками
Держу
я
креп ко,
при жима я
к
сер дцу ,
Так
быстро
ув яд ающую
розу.
Возлюбленный
с
холодными
глазами,
Я
пр ин имаю
горд ую
корону
Из
рук
твоих,
с кло няясь
головой.
III
Я
впервые
его
уви да ла
сегодня.
Задрожав,
я
узн ала
его.
И
сейч ас
Еще
чувствую
сильную
руку
его
На
зап ясть е
своем.
Где
ж
мой
де в ичий
смех
194

И
сво бод а
с
закинутой
гордо
надм енно й
Головой?
Еще
телом
в
восторге
дрожащим
Ощущаю
железную
хватку.
И
слышу
Жест кий
голо с,
хлестнувший
по
хруп кой
мечте»
IV
Ты
ис кал
цветок,
А
нашел
я бло ко.
Ты
искал
родник,
А
нашел
море.
Ты
иск ал
же нщи ну,
А
нашел
душ у.
Ты
разочарован...
ЧЕРНОЕ
И
БЕЛ ОЕ
Пусть
реки
убе га ют
под
мосты,
Пусть
у
обочин
св етятся
ромашки
И
пусть
леса
склоняются
к
земле,
—
Мне
это
все
равно,
все
безразлично.
И
черным
стало
б елое
с
тех
по р,
Когда
не
я,
а
женщина
чужая
У шла
вдвоем
с
возлюбленным
моим»
ОСЕННИЕ
ДНИ
Прозрачны
дни
о сенн ие.
Прозрачны
Окрашенные
в
золото
леса,
Улыбкой
осененные
осенней...
Как
хорошо
забыться
без
желаний.
Заснуть,
у став
цвести
и
зеленеть,
С
венком
вина
рябин
у
и з голов ья.,,
Осенний
де нь
недолог,
и
его
Прохладны
пал ьц ы,
и
в
прохладных
снах
Повсюду
видит
он
необозримый
Снежинок
р ой,
слетающий
с
небес»
7*
195

ЖЕЛАНИЕ
Я
мечтаю:
во
всем
нашем
солнечном
мир е
О
за бы той
поляне
в
пустынном
саду,
Та м,
где
греется
кот
на
скамейке.
Там
хотела
бы
я
посидеть,
Прижимая
К
сердцу
бел ый,
единственный
в
мире
конверт.
Вот
и
все,
что
мне
надо.
А
ЧТО
ЖЕ
ЗАВТРА?
А
что
же
завтра?
Завтра,
без
тебя
Другие
рук и
с
той
же
самой
болью.
Ноя
уйду,
чт об
сд елат ься
му др ей.
Потом
вернусь
в
т вои
глаза
об ратн о
С
другого
не ба,
с
но вым
откровеньем,
Все
с
тем
же
вз глядом ,
но
с
д ругой
звезды,
С
желаньем
новым
в
старой
оболочке;
В сей
злостью
и
вс ей
верностью
вернусь,
Чтоб
из
пустыни
сердца
твоего
Вести
борьбу
же ст окую
с
собою,
;
С
предначертаньем
собственной
с удь бы.
За тем
с
ул ы бкой
шелковую
нитк у
Пер ев яжу
на
па льце,
а
клубок
Твоей
судьбы
за пря чу
в
складки
платья.
ГАМЛЕТ
Что
хочет
сердце
смертное
мое?
Оно
молчит
и
ничего
не
хочет.
Из
судороги
неба
и
земли
Возникнул
призрак
серый,
словно
пепел.
Я
думаю.
Я
зн аю
—
он
пр идет
В
какое-то
случайное
мгновенье.
Он
видит
через
запертую
дверь
Ме ня
и
мне
протягивает
руку.
И
выбора
нет
больше
на
земле.
Где
ист ин а?
Над
истиной
туман.
Она
живет
меж
зме й
и
пе пла
в
скл епе.
198

Но
я
иду
за
ней
и
освещаю
Ей
пут ь
своим
с корб ящим
фон аре м.
В
ЛЕСАХ
ДРЕМУЧИХ
В
ле сах
дре му чих
я
блуждала
до лго
Тропинкой
счастья
детства
моего.
В
горах
в ысо ких
я
одна
искала
Воздушный
замок
юности
моей.
В
твоем
саду
веселая
кукушка
Отсчитывает
сча стье ,
но
не
мне.
НАДЕЖДА
Отны не
быт ь
хочу
бесцер ем он но й.
Высокий
стиль
не
по
мо ей
душе ,
—
Закатываю
рукава
по
локти,
Как
на
дрож ж ах
стиха
восходит
тесто,
—
Обидно,
что
нельзя
испечь
собор.
Ф орм
благородство
—
цель
мо их
же ла ний.
Я
тоже
со в ре менно сти
дит я,
И
дух
мой
тоже
ищет
оболочку
Достойную.
И
я
должна
ис печь
Собор,
п ока
живу
на
свете.
Л ЕТО
В
ГОРАХ
Поднимается
в
горы
неяркое
лето,
Зацветают
луга.
Улыбается
х ижина
старою
д верь ю,
И
нег ро мко
ручей,
сл овно
вечное
с част ье,
журчит.
НЕ
СОБИРАЙТЕ
ЗОЛОТО
И
КАМНИ
Зачем
ва м,
лю ди,
золото
и
камни?
Да
бу дут
переполнены
сер дца
Живой
мечтой,
пы лающе й
как
угол ь.
197

Достаньте
драгоценные
рубины
Из
гордых
взглядов
ангелов.
И спе йте
В оды
холодной
из
колодцев
ад а,
Но
тол ько
не
копите
драгоценных
Камней
и
побрякушек
золотых,
Достойных
разве
жалких
попрошаек,'
А
подарите,
люди,
де тям
вашим
Еще
ни кем
не
ви данн ую
сил у
Прорваться
сквозь
не бесны е
врат а,
С КЕРЦО
Ня
небе
ясно,
и
на
сер дце
ясно,
И
я
едина
с
э той
звездной
ночью,
Сидящая,
дрожа,
на
тонкой
нитке,
Прот яну той
на
земл ю
от
звезды.
Ты,
словно
преисподняя,
о
время,
Обманываешь
нехотя
ме ня
Опасн ост ь ю
для
рук
канатоходца,
Опасн ост ь ю
для
легких
ног
моих.
Погибни,
время!
Каждая
звезда
В
лицо
мне
говорит: «Я
—
это
ты!
Побудь
со
мною!»—
и
целует
в
губы.
И
звездное
смыкается
кольцо,
И
всю
мою
земную
оболочку,
Кружа,
окутывает
звездный
п ух.
Что
делать
мне,
смеяться
или
плакать?
М ечта ет
вечер.
А
морской
к ороль
Из
раковины
пь ет
и
не
напьется.
Встает
плясунья
посредине
но чи
И
—
на
ко ле ни,
простирая
руки ,
Шл ет
п оце луй
прекрасному
вослед.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
ДОМОЙ
Дере во
моего
детства
ликует
вокруг
меня.
Травинка
меня
приветствует,
го лову
наклопя.
198

И
я
склоняюсь
к
травинке
среди
тишины
лесной
Все
прошлое
остается
навек
за
моей
спиной.
Моими
друзьями
от ныне
под
сен ью
родных
неб ес
Опять
ст ано вят ся
озеро,
берег
его
и
лес.
Я
мудрость
бе ру
у
ели,
чей
си ний
шатер
высок.
Мне
истину
мира
д арит
бе резы
сладчайший
со к.
Из
стебля
лесной
травинки
д уша
моя
сил у
пьет.
Великий
защитник
жизни
мне
рук у
св ою
дает,
ОБ
ОСЕНИ
Приходит
осень.
Золотые
пт ипы
Летят
на
юг
над
синею
водой.
А
я
одн а
на
берегу
песчаном
Си жу
и
слышу
тихое:
прощай.
Прощанье
велико
и
неизбежно
Мне
будущую
в ст речу
обещ а ет
И
легкий
сон
с
ла дон ью
под
щекою.
С
тишайшим
материнским
поцелуем
На
сердце
и
на
сомкнутых
ресницах;
—
Ус ни,
дитя,
до
солнца
д ал еко.
СТР АНА,
КОТОРОЙ
НЕТ
По
той
с тран е,
которой
не т,
тоскую.
В едь
то,
что
ест ь,
—
желать
душа
устала.
А
свет лая
лу на
серебряные
рун ы
По ет
мне
о
стране,
которой
нет.
Там
исполнение
желаний
наших.
Там
нет
цепей.
Там
лунная
роса
Лож и тся
на
п ыл ающие
ли ца.
Я
жиз нь
свою
в
горячке
пр ожи ла.
Но
как
мне
удалось,
са ма
не
зна ю,
Найти
страну,
которой
нет.
А
в
той
стране
в
с ия ющей
короне
Мой
навсегда
возлюбленный
живет.
—
Любимый
мой !
—
зов у
я.
Ноч ь
мо лчит .
—
Где
мой
л юбим ый?
—
вопрошаю
снова.
Высоко
св од
вздымается
не бесны й,
И
в
бес коне чн ых
голубых
глубинах
139

Теряется
мой
голос...
Но
дитя
Страданий
человеческих
превыше
Небесн ых
сводов
простирает
рук и
И
слышит
се рд цем:
—
Я
ест ь
тот,
к ого
Ты
любишь
ныне
и
обречена
Любить
всегда...
С ОШЕС ТВИЕ
В
ЦАРСТВО
ТЕНЕЙ
Смо три !
У
вечности
в
гостях
Н оток
бежит
по
дну .
И
смерть
играет
здесь
в
кустах
М елод ию
одну.
Смерть!
Почему
ум олкла
ты?
Мы
шли
издалека.
И з голода лись
наши
рт ы,
И
души
—
в
в есне
правоты,
Связующей
века.
Венок,
который
снился
мне,
К
твоим
ногам
кладу.
Дай
мне
в
диковинной
стране
Увидеть
череду
Колонн
и
пал ьм,
где,
словно
зно й,
Сквозит
волна
тоски
зем ной.
Я
ОБОШЛА
ГАЛАКТИКИ
ПЕШКОМ
Я
обошла
галактики
пеш ко м,
Разыскивая
красных
ни ток
к
п латью .
Я
чистотой
предчувствия
пол на.
Там,
п оср еди
В селе нно й,
между
звезд,
Ви сит
мое
иск ря щ ееся
сердце,
И
каждый
вздрог
его
неповторимый
К
другим
безме рн ым
устремлен
сер дцам .
200

ПОЛЕ
ПРИТЯЖЕНИЯ
ПРОЗА
О
ПОЭЗИИ

1
СВ ОЙ
поэт
Перед
п амят ью
о
нем
я
всегда
чувствую
с ебя
в инова
тым,
потому
что
обязан
ему
очень
многим
и
в
своей
лите
ра турн ой
судьбе,
и
просто
в
жиз ни.
У
каждого
поэта
дол
жен
быт ь
свой
поэт,
и
им
стал
для
мен я
Александр
Ни
колаевич
Бла г ов.
Он
был
тем
старшим
товарищем,
слово
и
пр имер
жизни
которого
был и
для
меня
образцом
и
ор и
ентиром
в
моей
ранней
самостоятельности.
Мне
шел
пятнадцатый
год.
У
меня
не
б ыло
никого
и
ничего,
кроме
неопределенных
пла нов
на
будущее.
И
я
по
ступ ил
в
Ивановскую
текстильную
фабрику-школу
на
ткацкое
отделение.
Са ма
школа,
только
что
отстроенная,
находилась
в
центре
гор ода ,
ря дом
с
музеем,
на
улице
Ба
тури н а,
а
общежитие
—
в
конце
этой
же
улицы,
в
двух
этаж н ом
красного
кирпича
фабричном
кор пус е,
где
среди
со тни
ко ек,
накрытых
разноцветными
одеялами,
б ыло
и
мое
место.
Один
де нь
мы
уч или сь,
другой
—
работали
на
«Дзер-
жин ке
ном ер
два », маленькой фабрике,
снабженной
тк ац
ким
оборудованием
все х
сист ем .
Фабрика
эта
была
на
ок ра ине
города,
на
берегу
Уводи,
около
городского
парка
к ульт уры
и
отдыха.
И
мы
бегали
туда
на
работу
че рез
вес ь
город,
вст авая
вместе
со
вс ем
го род ом
в
четыре
часа
утра.
Со
мной
на
одной
парте
сидел
парень
угрюмого
вида,
высокого
роста,
кре п кого
сложения,
с тр иже нный
под
ма
шинку.
Он
смотрел
ис под лобья
и
ст арал ся
выдвинуть
под
бородок
в пе ред,
подчеркивая
и
без
то го
за метн ое
сходство
с
юн ым
Маяковским.
Он
даж е
ноги
р асс тавл ял
шир о ко,
как
Маяковский,
и
баси л.
Он
писал
с тихи
и
однажды
пока
зал
мне
целую
тетрадку
вырезок
из
газеты
«Всегда готов»,
где
уже
п еч атал ся.
Мы
подружились
и
бегали
на
работу
в
свою
«Дзержинку»
вм ест е,
и
снег
скрипел
под
наши ми
каблуками,
и
бесчисленные
гудк и
заста вл ял и
ускорять
ша г,
и
утренний
морозец
подбадривал
нас
и
снимал
о стат
ки
с на,
застрявшего
в
уголках
гла з.
Мо его
друг а
звали
Гриша
Рябинин.
Он
меня
пригла
202

шал
к
се бе
домой,
где
у
него
в
сарае
была
св оя
библиотека.
А
у
меня
в
тумбочке
лежала
тол ько
книга
сочинений
Не
красова,
подаренная
мне
на
выпускном
собрании
в
сель
ской
Бибиревской
школе.
Это
было
мое
единственное
со
кровище.
Мы
шли
впритруску
на
св ою
фабрику
и,
по
обы кнов е
нию,
читали
друг
другу
стихи.
В
тот
раз
был а
моя
о че
редь,
и
я
начал:
Будильник-друг,
не
измени,
В
четыре
к
смене
зазвени.
Не
жди,
когда
споет
гудок.
Буди,
кричи
в
ра бочи й
срок.
■*-
А
ты
знаешь,
чьи
это
стихи?
—
спр о сил
мой
друг.
Я
ничего
не
ответил.
—
Бро сь
притворяться.
Ты
же
знаешь,
что
это
стихи
нашего
Благова,
—
он
гак
и
сказал
«нашего», —
ты
сам
пишешь
ст ихи,
и
вообще
завтра
после
уроков
я
познаком
лю
теб я
с
Благовым.
Он
хоть
и
не
Маяковский,
но
все-та
ки
свой,
ивановский
поэт.
И
вот
мы
вход им
в
комнату
местного
отделения
РАППа.
Впе реди
Гриша,
а
я
за
ним,
стесн яясь
своего
др а
но го
полушубка
и
зал атанн ы х
бр юк.
Навстречу
нам
из- за
сто ла
поднимается
худой
чел ов ек
небольшого
роста.
Ва
ленки,
пиджак,
синяя
ластиковая
косоворотка
с
поя сом ,
чуть
свисающие
по
складкам
д об рого
рта
ус ы,
оч ки
в
же
лезной
оправе,
сп олз шие
на
самый
кончик
носа,
поверх
очк ов
ясные
улыбающиеся
глаза,
светлые,
как
мар т ов ский
день
за
ок нами ,
удивленно
вскинутые
брови
и
над
морщи
нами
выс ок ого
лба
чуть
волнистые
русо-каштановые
во
лосы.
Вот
так
я
с
ним
и
познакомился,
а
вскоре
и
достал
толь
ко
что
вышедший
в
московском
издательстве
«Федерация»
большой
сборник
стих о тво р ений
Александра
Николаевича.
Назывался
он
«Ступени», и редактором его был Эдуард
Багрицкий,
поэму
которого
«Дума про Опанаса»
я
зн ал
наизусть.
Эт от
сбо рник
ст ал
мо им
другом,
потому
что
ду
ховный
мир
его
стихов
был
м иром
окружавших
меня
лю
дей
и
стр о чки
из
поэмы
«Десять писем»:
Хочу
я
про ст о,
как
рабочий,
С
рабочим
другом
говорить
воспринимались
мно ю,
мо ей
душой
не
как
желани е
авто
ра,
а
как
уже
существуюшая
доверительность
живого,
203

отзывчивого,
обаятельного
человека,
сумевшего
сочувст
вием
и
судьбой
своей,
своим
терпеливым
мужеством
не
то
чт обы
пок орит ь
мою
душ у,
а
при д ать
ей
опыт
своей
уверенности
в
жиз ни.
Александр
Николаевич
Благов
был
моим
з ем ляком
по
сущ ест ву
своего
характера,
по
сути
своей
судьбы.
Он
ро
ди лся
в
1883 году в селе Сорохте самого бедного во всей
Костромской
губернии
Н е рехтс кого
уезда,
в
семь е
бе ззе
мельного
крестьянина.
Он
учился
в
Писп ов ско м
двухклас
сно м
училище,
потом
батрачил
у
кулака,
„потом,
как
и
большинство
людей
нашего
те ксти льн ого
края,
пошел
на
фа бри ку.
Он
был
тка чом ,
отбельщиком,
машинистом,
он
зна л
не
понаслышке,
а
по
собственному
опыту,
что
такое
двенадцатичасовой
рабочий
день
и
что
значит
«волчий би
лет »
безработного,
уволенного
с
фабр ики,
за
р аспро ст ране
ние
газеты
«Правда» .
Так
он
проходил
первые
уроки
марк
сизма ,
р азб ир ался
в
том , «куда идти,
в
каком
сражаться
ст ане ».
Он
был
раб о чим,
пролетарием.
Он
зн ал
и
л юбил
поэзию
по
святой
нео бхо ди мо сти
свое
го
таланта.
К огда
я
с
ним
познакомился,
он
был
уже
признанным
певцом
поднятого
и
обновленного
рев олю цией
тек стил ь
но го
края.
Он*сам
был
и
св идетел ем
и
участником
этого
преображения.
Мне
—
полсотпи.
Что
ж?
Полсотни
—
Еще
годы
не
такие,
Чтобы
только
из
ка мо рки
Наблюдать
за
ход ом
жизни.
И
он
не
был
только
на блюдат елем .
Он
был
строителем
жизни
всегда
и
во
всем.
А
в
Иванове
тогда
было
много
писателей.
Был
еще
жив
стар ый
грав е р,
первый
председатель
первого
в
России
Со вета
рабочих
депутатов
Авенир
Евстигнеевич
Но здрин,
книг у
стихотворений
ко тор ого
«Старый парус»
я
тоже
отыскал.
На
литературные
в ечер а,
ку да
мы
пробирались
послушать
Ви ктора
П ол торац кого,
приходил
стеснитель
ный,
с утул ый
челов е к,
глухо
покашливающий
в
кулак,
гля дящи й
на
со бес едника
из-под
нависших
бро вей
дет ским
печальным
взглядом.
Он
читал
ст ихи
тихо,
п очти
шепотом,
и
они
были
неж ные
и
трогательные,
как
он
сам.
Звали
его
Дми т рий
Николаевич
Семеновский.
Я
в стре ти лся
и
с
Ми-
204

хайлом
Дмитриевичем
Шошиным,
и
с
Дмитрием
Георгие
вичем
Прокофьевым.
Все
они
были
прекрасные
люди,
вни
мательные
и
с троги е
к
нашим
опытам,
но
Александр
Ни
колаевич
был
для
нас
сам ым
близким.
Наверное,
его
чел о веч еская
доверительность
и
громадный
жизненный
опыт,
з нание
людей
и
жи зни
делали
его
таким
доступным,
а
д оступ н ость
с ама
по
себе
вызывала
ответную
волну
вы
сокого
уважения.
А.
Н.
Благов
прекрасно
знал
и
русскую
литературу
и
западную,
и
поэзия
жила
в
его
пам я ти,
как
в
собственном
дому,
и
он
нас
всегда
удивлял,
извлекая
из
своей
коп илки
неожиданных
для
нас
в
те
времена
Бернса
и
Рембо,
Вер -
харна
и
Шекспира,
Мицкевича
и
Шелли,
Петефи
и
Саади.
Он
не
кичился
св оей
начитанностью,
а
просто
делился
ею
по
щ ед рости
св оей
душ и
и
радовался
тому,
что
мы,
схваты
вая
это
на
лету,
шли
дальше
и
знакомились
с
э тим
богат
ством
полн ей
и
ши ре
уже
са мос тоят ельн о
в
читальном
за
ле
центральной
библиотеки.
Он
мог
от
стихов
Багрицкого
перейти
к
Тютчеву
и
трезвость
суждений
Баратынского
подкрепить
горькой
бес
пощадностью
Тараса
Шевченко.
■ Ему удавалось после чтения «В о
весь
голос»
Маяков
ского
как-то
незаметно
переключиться
на
«Персидские
мотивы»
Есенина.
Он
воссоздавал
м ногооб разн ый
мир
п оэ
зии
и
жил
в
нем
р ад остно
и
св ет ло.
И
нас
он
тоже
зара
жал
эт ой
радостью
творчества,
и
мы
был и
б лагод арн ы
ему
за
э то,
и
естественно
тянулись
к
нему,
и
любили
его
со
всей
признательностью
юно ст и.
Он
был
б есп оща ден
к
пошлости.
Он
ценил
зна ние
и
точность
глаз оме ром
и
опытом
раб оче й
со вес ти.
В дали
отрадно
и
свет ло
—
Не
бы ть
бы лому
б е здорож ью.
И
я,
годам
м оим
назло,
Шагаю
вместе
с
молодежью.
Страна
поэзии
был а
для
него
страной
вечной
молодо
сти,
и
он
был
верным
подданным
э той
нео бык но венно й
страны
—
всей
своей
жизнью,
в сей
доброй
душой.
Стихи
его
прозрачны
и
чисты.
Они
под
ст ать
той
поч
ве,
то му
миру,
в
котором
они
выросли.
В
них
нет
броскости,
но
в
них
ес ть
глубин а .
В
них
мало
игр ы,
но
ес ть
н еоб ходи
мость.
В
них
отсутствует
в ы чурн ость
рифмы,
но
есть
с вя
тая
интонация
естественности.
Благов
был
верен
своему
Ивановскому
кр аю,
душе
его
205

прекрасного,
скромного
на рода,
звучному
округл ом у
го
вору
ткач их
и
прядильщиц,
подмастерьев
и
раклистов,
гра
веров
и
слесарей.
В
их
су дьба х
—
его
с удь ба,
его
вер но сть
и
исполнение
своего
долга
и
назначения.
О пыт
п рекра сн ого
порыва
творческой
ду ши
вс егда
со
временен.
И
мне
каж етс я,
что
тот
вы со кий
нравственный
настрой,
с
которым
написаны
«Десять писем», «Детство»
и
многие
еще
стихи,
будет
долго
сл ужи ть
благородному
де лу
форми
рования
человеческой
душ и.
А.
Н.
Благов
не
изменил
рабочему
Ивановскому
краю
до
самого
по след нег о
дня,
он
умер
на
этой
зем ле,
не
дожив
трех
лет
до
своего
восьмидесятилетия.
Он
сам
сказал
о
своей
судьбе
просто
и
в ра зуми те льно : «Я жизнью празд
ною
не
жи л».
И
это
так.
И,
склоняя
голову
перед
па м ятью
своего
товарища
Авенира
Евстигнеевича
Ноздрина,
на
склоне
жиз ни
он
написал:
Он
мой
товарищ
и
ровесник,
Мы
с
ним
встречали
Пя тый
год.
Мы
всей
д ушой
любили
песни,
Что
звали
в
бой,
вели
вперед,
На перек ор
жестокой
вла сти,
И
не
смолкали
на
п ут и...
В
те
дни
мы
с
ним
имели
счастье
Под
красным
з наме нем
идт и.
Вот
такое
было
у
него
счастье
в
жиз ни.
А
я
счастлив
тем,
что
он
был
и
остался
в
моей
жиз ни
и
уйдет
к
новой
молодости
со
своей
песней,
к отора я
вно сит
сво й
цвет
в
неисч ис лим ую
мозаику
веч но
меняющегося
калейдоскопа
По эз ии.
2577
ЖЕСТОКИЙ
ХЛЕ Б
НЕЖНОСТИ
У
каждого
род ни ка
свой
исток,
св оя
долина
водосбора,
со
своими
запах ам и
трав,
по чвы
и
корней
деревьев,
ра сту
щих
тол ько
в
этой
до л ине.
Вода
каждого
родн ик а
имее т
особый
привкус,
и
иногда
тру дно
определить
его,
потому
что
в
нег о
входит
мельчайшей
частицей
своей
индивиду
альности
каждая
травинка,
со пр ик асающ аяся
с
ней.
Так,
наверное,
возникает
и
индивидуальность
поэ ти че
ского
голоса,
с оби рающа я
в
многообразии
своей
долины
жи зни
только
ему
свойственную
интонацию,
интонацию
208

неповторимости
своей
су дьбы ,
и
зап о лняет
п усты ню
вр е
мени
смыслом.
Владимир
Жуков
—
мой
зем л як,
родник
его
песни
вы
бился
наружу
в
исконной
почве
ср единн ой
Ро сс ии,
в
Ив а
нове.
Нашей
дружбе
перевалило
за
сорок.
Ког да
мы
познакомились,
он
оканчивал
десятилетку,
а
я
уже
работал
в
га зе те.
Мы
жи ли
на
смежных
улицах,
за росши х
п одорож ни ком
и
разъезженных
телегами.
Около
его
до ма
была
волейбольная
площадка.
На
ней
мы
и
позна
комились.
Мы
были
влюблены
в
одн у
девушку.
Звали
ее
—
Поэ
зи я.
Между
нами
не
возникало
ссо р.
Мы
только
начинали
и
были
похожи
на
тех
ры бол овов,
которые
ловят
рыбу
чужими
удочками.
Нам
кое-что
даже
по падал ос ь,
и
мы
по
неопытности
своей
с чи тали
эт от
у лов
со бст вен ным.
Четыре
года
разницы
в
возрасте
между
нами
в
один
прекрасный
де нь
стерлись
одновременно
полученными
по
вестками
из
райвоенкомата.
П а ровоз
свистнул,
перечеркнув
бравурный
гром
орке
стра.
Д ым,
прибитый
октябрьским
до ждем
к
земле,
заво
лок
ли ца
провожающих,
и
теплушки,
набитые
опт имизмо м
юности,
перестукивая
ко л есами
на
стыках
рельсов,
понес
ли
нас
навстречу
тревожной
с ол датс кой
судьбе.
Мы
чувствовали,
но
еще
не
понимали
до
конца,
какие
горы
ответственности
ложатся
на
н аши
пл ечи.
Мы
пели,
дур ач или сь
последней
дура шлив ос тью
прощ ающи хс я
на
всегда
с
юностью
мальчишек.
Станция
«Юность»
без
воз
врата
уход ил а
в
страну
воспоминаний,
затушеванную
рос черк ам и
косого
дождя,
оглушенную
гр охот ом
колес
и
гудением
телеграфных
проводов.
Эшелон
л етел
в
траге
д ию,
и
ост анов и ть
его
б ыло
нельзя.
В
раскрытые
о кна
теп
лушки
св ист ел
ветер
и
уно сил
в
бе ск онечн ос ть
мир а
сти
хи
на шего
общего
друга
Николая
Майорова,
к оторы е
мне
читал
Жуков,
л ежа
на
голых
дос ках
нар:
Мы
все
уставы
зпаем
наизусть.
Что
гибель
на м?
Мы
да же
смерти
выш е.
В
могилах
мы
построились
в
отряд
И
ждем
приказа
нового.
И
пусть
Не
думают,
что
мертвые
не
слышат,
Когда
о
них
потомки
говорят
Это
уже
была
не
лов ля
к ара сей
на
ч ужую
удочк у,
а
п ре дощущен ие
своей
соб ст венно й
судьбы
и
судь бы
поко
207

ления.
Мы
знали,
что
к олеса
наш их
теплушек,
как
колесо
во енн ой
неизбежности,
не
могут
крутиться
в
обратную
с то
рону.
Но
отку да
нам
был о
знать,
что
не
удаст ся
закончить
даже
полковую
шко лу
м ла дших
командиров,
что
нас
в
с пешн ом
порядке
отправят
в
жесткий
с нег
Карельского
перешейка.
Мы
не
предполагали
тогда,
что
останемся
в
живых,
а
Коля
М айор ов
рухнет
замертво
в
см оле нску ю
землю.
Прежде
чем
понять
своей
ш кур ой,
что
война
—
беспо
щадный,
выматывающий
физич е ск ие
и
нравственные
сил ы
труд,
жестокий
труд ,
мы
с
Жуковым
перед
первым
боем
около
походной
кухни
разрубили
напополам
буханку
мерз
лого
хл еба,
выпили
по
«мерзавчику»
—
так
назывались
стограммовые
пузырьки
водки,
—
зак у сили
горячи м
бор
що м,
обн яли сь
по-братски
и
разошлись
—
он
в
свою
пу
леметную
роту,
а
я
в
свою
батарею.
Встретиться
нам
суж
дено
б ыло
только
в
1945 году.
И
ему
и
мне
хватит
па
всю
жизнь
тог о
промерзлого
хлеба,
которы й
мы
разрубили
на поп олам .
Я
приехал
в
Иваново
из
Л енинг рад а,
ставшего
для
ме
ня
после
крещения
бло кадо й
второй
ро д иной.
Мы
встрети
лис ь
и
пошли
к
своему
наставнику,
тишайшему
челов ек у
с
голубыми
гл аз ами
под
нав ес ом
клочкастых
бровей
и
не
слы шно й
походкой,
с
ти хим
хрипловатым
голосом,
произ
носящим
только
правду,
к
ред ком у
русскому
поэту
Дмит
рию
Николаевичу
Семеновскому.
Оп
стал
еще
тише.
Ви
димо,
это
сделали
скрипка
и
см ыч ок,
висевшие
на
стене,
—
вс е,
что
осталось
ему
в
п амять
о
его
сыне,
погибшем
на
Великой
Отечественной.
Он
был
рад
в
своей
печали
том у,
что
мы
остались
живы,
хот я
печаль
его
от
этого
стала
ост
рее.
Вот
тогда
Жуков
и
прочел
строчки,
которых
уже
не
вычеркнуть
из
моей
па мя ти.
В
книгах
Жукова
это
с ти хот
во ре ние
наз ыв ает ся
«Пулеметчик»:
С
железных
рукоятей
пулемета
Он
не
снимал
лад он ей
В
дни
вой ны ...
Оп асн ая
и
страшная
ра бо та.
Не
вздумайте
взглянуть
со
стороны.
Я
помню,
как
Дм ит рий
Николаевич
по про сил
пов то
рить
эти
строчки
и
надолго
зад у м ался,
и
его
задумчивое
молчание
был о
высшей
с тепе нью
признания.
М еня
эти
строки
ошеломили
не
сразу.
Оше ло мл енпе
пришло
потом,
когд а
я
понял,
что
в
них,
в
их
предельной
203

сжатости
до
состояния
жидкого
кислорода,
заключена
судьба
моего
дру га,
ве сь
его
пу ть
по
все м
кругам
в ойны,
все
мужество
его
незаурядного
характера,
эт алон
его
ма
стерства.
Это
б ыло
рождение
поэта
из
глуби н
испепеле н
ной
д уши
поколения,
беззаветно
растратившего
себя
для
грядущей
жи зни
Родины
и
утверждения
ее
мировых
ид е
а лов.
В
т в орче ской
судьбе
каждого
поэта,
отмеченного
та
лантом,
можно
найти
оп ти че ское
чудо,
через
которое
вид
на
его
суть,
его
особенное
свойство
с трои ть
с вой
мир.
Для
ме ня,
например,
э тим
оптическим
чудом,
дающим
воз мо ж
ность
заглянуть
в
поразительный
мир
Пушкина,
являются
строки:
Я
вас
лю бил
так
искренно,
так
нежно,
Как
дай
вам
бог
любимо й
быть
др угим .
В
судь бу
Ес е нина
я
смотрю
че рез
это
г орько е
при
зна ние .
Я
пришел
на
эту
землю ,
Ч тоб
скорей
ее
покинуть.
Это
оп ти чес кое
чуд о
субъективно,
и
я
не
хочу
узакони
ват ь
с вой
взгляд.
У
каждого
человека,
об щающего ся
с
тем
или
иным
по эт ом,
может
быть,
да,
наверное,
и
должна
быт ь
своя
точка
соприкосновения
с
ним,
а
возможно,
и
т ожде ств а.
Творчество
Жукова
я
воспринимаю
через
приведенного
выш е
«Пулеметчика».
Талант
—
это
риск,
смелость,
мужество,
правда.
Эти
ка
чества
—
по чв а■та ла нта.
Чтобы
нап исат ь
«Пулеметчика», Жукову надо было
пройти,
п ропо лзти
на
животе
со
своим
пулеметом
чере з
кровавый
с нег
и
минные
поля
Карельского
переш ейк а
и
за
день
до
перемирия
упасть
в
этот
сыпучий
снег ,
чуд ом
выжить
в
гос пи тале
от
см е ртел ьной
раны,
полу чит ь
белый
бил ет
и
снова
во
время
Великой
Отечественной
оста в ить
Институт
и
добровольно
вернуться
в
армию,
и
пр ойт и,
командуя
пулеметным
взводом,
от
ленинградских
болот
до
Праг и,
чтобы
потом
ск азать
самому
себе
перед
чистым
ли
ст ом
бумаги:
Не
умаляй
ни
радостей,
пи
горя,
—
В едь
ло жь
—
она
как
г возди
в
са пог ах.
8м.
Дудин,
т.3
209

Ка зало сь
бы,
что
жестокая
квалификация
чернорабоче
го
войны
должна
была
очерствить
душу,
выветрить
ве ру
в
че лов ечес кое
начало
в
человеке,
заставить
его
замкнуться
в
отчуж ден и и
и
тоске.
Но
Жуков
шел
на
смерть
рад и
са
мых
человеческих
идеалов,
муж ая
и
закаляясь
в
вер но сти
им.
Эту
верность
он
по дтв ерди л
тем,
что
стал
коммунистом,
эту
верность
п одт ве рдила
сама
Родина
вы со кими
знаками
признания
его
храбрости.
За
пле ча ми
личного
опыта
поэта
вставал
грандиозный
оп ыт
пок о ления
ровесников
Революции.
Это
поколение
ушло
на
фронт
в
пор у
становления,
в
лучшую
пору
чело
веч еско й
нежности.
И
война,
как
заморозок
по
цветущей
я бло не,
должна
была,
казалось,
похоронить
под
пластами
ж ес токост и
этот
благородный
цвет
жизни.
Однако
жиз нь
оказалась
м удр ее,
она
сохранила
в
наших
душах
пласты
это й
нежности
в
их
н ет рон утой
це ль но сти.
Стихи
и
поэмы
Жукова
не жны
в
прямом
и
точном
понимании
этого
слова.
Эта
нежность
переполняет
его
книги
—
«Солдатскую сла
ву », «Эхо», «Иволгу», «Первую любовь»
и
вы ше дший
в
Ярославле
сбо рн ик
«Осенние версты» .
И
мне
не
н адо
это
доказывать.
Мое
дело
дать
ключ
в
руки
читателя,
для
то го
чтобы
он
заг ля нул
в
э тот
мир
опаленной
порохом
солдат
ской
нежности,
а
лучшим
к люч ом,
как
мне
ка же тся,
яв ля
е тся
стихотворение
о
черемухе.
Сюжет
его
прост:
в
позднее
полуночное
метро
спу ск ает ся
на
эскалаторе
военный
с
г ро
ма дным
бу кет ом
свежей
подмосковной
че рем ухи
и
разда
ет
белое
облако
нежности
встр еч но му
потоку
уставших
за
день
людей.
Жуков
сам
похож
на
этого
военного,
знающего
цену
жизни
и
пр еле сть
радости,
и
он
раздает
сво ю
нежность
с
естественной
щедростью,
радуясь
тому,
что
з апас
н еж
ности
увеличивается
от
его
щедр о сти,
а
впрочем,
он,
быть
может,
этого
и
не
чув ст в ует.
Поэзия
—
это
влюбленность
в
жизнь,
перехлестываю
щая
барьеры
обы чн ого
и
делающего
обычное
праздником.
Она
по
природе
своей
оптимистична.
Оптимистична
даже
в
тех
случаях,
когда
каса ется
самых
трагических
я вле ний
нашей
усложняющейся
жизни,
потому
что
призвание
ее
в
утверждении
жиз ни,
ее
веч ной
к рас оты,
гармонии.
Поэ зия
не
может
существовать
вне
действия.
Ее
исто
ки
—
в
благородстве
человеческого
труда,
какой
бы
он
ни
был,
доведенного
до
совершенства.
Ее
истоки
—
в
тревож
ной
и
самозабвенной
заб оте
о
кра с оте
жизни.
Поэз ия
инт е рна циона ль на,
потому
чт о,
рассуждая
о
210

поэте,
мы
всегда
на ходи м
в
его
творчестве
связ и
с
ми ро вой
по эз ией,
для
которой
он
отдает
обязательно
посильную
д олю
своего
кис лор о да.
Вот
каки е
раздумья
владели
мной,
когд а
я,
прежде
чем
напи сат ь
эти
строки,
перечитывал
книги
Владимира
Жу
ков а.
1975
ВМ ЕСТО
ПЕ СНИ
Я росл ав
Смеляков!
О
нем
мне
надо
бы
написать
песню,
а
я
пи шу
воспо
ми на ния.
Пишу
и
не
верю,
и
не
могу
поверить,
что
его
жизнь
за
вершена.
П ишу
и
утешаю
се бя
тем,
что
зав ер шена
его
жизнь,
но
не
его
поэтическая
с удь ба.
Правда,
это
малое
утешение,
—
я
сам
его
провожал
в
безвозвратную
дорогу
и
знаю,
что
на
желтой
стерне
эт ой
осенней
земли,
под
этим
ветреным
небом
нам
уже
ни когд а
не
в стр ет иться
и
не
ск азать
др уг
другу
каких-то
с куп ых,
ничего
не
зн ачащ их
для
посторонних
слов,
исполненных
для
нас
дв оих
особого
смысла.
Я
их
говорю
теперь
один
и
мо лча
м оему
Ярославу
С м еляков у,
в
минуты
предрассвет
но го
раздумья,
и
всегда
слы шу
его
ответ
в
сказанном
ко
гда -т о,
но
жи ву щем
сейч ас,
с
но вым
и
необходимым
для
меня
оттенком.
Легкой
жизни
я
просил
у
бога.
Легкой
смерт и
на до
бы
прос ит ь.
Эти
ст рочки
я
впе рвые
услышал
в
блокадном
Ленин
граде
от
Леонида
Ильича
Бори сов а,
тощего
и
с ухог о,
как
п рош логодн ий
ольховый
лист.
У
нег о
б ыли
гол убы е
глаза,
и
их
острый
взгляд
свер к ал
над
ввалившимися
щеками,
как
лезвие
бритвы.
Он
тол ько
что
закончил
тог да
повесть
об
Александре
Гри не,
и
душа
его
был а
еще
до
краев
полна
романтического
пафоса.
Вот
он
мне
и
сказал,
что
эти
строчки
нап исал
Бунин.
У
Бунина
я
их
не
нашел.
Я росла в
Васильевич
т оже
знал
эти
строки
и
тоже
спро
сил
однажды,
не
зна ю
ли,
кто
их
написал.
Я
вспомнил
об
этом,
прощаясь
с
ним
в
последний
р аз,
под
тусклым
ос енни м
небом,
нав аливш им ся
все й
душной
211

тяжестью
на
мокрые
ветви
деревьев
Н ов одев ич ьего
клад
бища.
Вспомнил
потому,
что
зн ал
о
характере
Ярослава
С ме
лякова,
о
его
горьком
умении
никому
ни
па
что
не
жа ло
ваться.
Вспомнил
потому,
что
знал
о
трагических
пов орот ах
его
судьбы
и
его
каменном
умении
быть
верным
св оему
ха
рактеру.
А
характер
у
него
был
т оже
каменный,
раз
и
навсегда
вытесанный
верой
в
дух
своего
времени.
Смерть
б ыла
добра
к
Яр ослав у
Васильевичу
и
не
мучи
ла
его
п одробнос тям и
прощания
с
этим
миром.
Ему
оста в а
лось
всего
несколько
недель
до
праздника
шестидесятиле
ти я.
В
жиз ни
у
не го
не
много
бы ло
праздников,
поэтому
он
хотел
встретить
эт от
во
всем
его
б леске.
А
так
как
си л енок
было
уже
маловато,
он
решил
перед
с воим
праздником
леч ь
в
больницу,
что бы
отдохн уть,
со
браться
с
мыслями
и
подправить
здоровье.
Он
пошел
в
больницу
вес ело ,
как
в
баню.
Пошел
и
занял
с вое
место
в
белой,
как
белый
свет ,
па
лат е,
и
лег
на
больничную
кой ку
в
по лож е нный
час
отбоя,
пог а сив
на стольн ую
ла мпу,
п оложи в
голову
на
казенную
п одуш ку,
п одсун ув
для
мяг кос ти
ладонь
правой
р уки
под
правую
щеку,
и
накрылся
казенным
байковым
одеялом.
Это
был
последний
его
жест.
Последнее
его
движение.
Больше
он
уже
не
пр осн улся
и
не
раскрыл
гла з
на
в с тречу
серому
све ту
ни зк ого
н ояб рьского
дн я.
Так
умирают
труженики.
Он
умер.
И
в
редк ой
роще
моего
поколения
стало
еще
тише
и
просторней.
Он
ум ер.
И
в
гордом
лес у
русской
поэзии
прекрасное
дерево
его
поэзии
стало
в друг
заметнее
выделяться
своей
ст рог ой
кон и чес кой
кроной
на
фоне
бел ых
кучевых
об ла
ков
с
бездо нны ми
провалами
яс ной
гол уби зн ы.
После
похорон
я
не
п ошел
на
пом инки ,
а
побрел
по
мо ско вски м
улицам
ку да
глаза
гляде ли .
Шел
и
вспоминал
его
стихи.
Они
звучали
во
мне
как
музыка.
А
потом,
засыпая
в
«Красной стреле», я почему -т о
ви
дел
ажу р ные
переплеты
Эйфелевой
башни,
закрывшей
все
небо,
и
в
середине
этого
железного
переплетения
косых
конструкций
звенел,
переливался
высокий
голос:
Если
я
заболею,
К
врачам
обращаться
не
стану.
212

Обращаюсь
к
друзьям
(Не сочтите,
что
это
в
б ред у):
Постелите
мне
степ ь,
Занавесьте
мне
окна
туманом,
В
изг оловье
по ставьт е
Ночную
звезду.
Я
не
чувствовал,
как
скорость
р аск ачив ала
вагой
ж
он
стучал
колесами
по
стыкам
рельсов,
и
не
видел,
как
горела
его,
смел я ко вск ая,
но чная
звезда
над
в семи
могиламй
зе м
ли
и
над
все ми
летящими
че рез
ноч ь
поездами.
Яр осл ав
Смеляков
ум ер
27 ноября 1972 года.
Ум ер
на
ве рш ине
подъема,
са мой
смертью
п одче ркн ув
свою
зна
чимость.
Он
был
ст арше
мен я
всего
на
три
года.
Но
он
был
поэ
том
молодости
моего
п ок олен ия.
Таким
он
и
ост ан етс я.
И
вре мя
не
будет
старить
его.
Оно
будет
тольк о
прояснять
его
су дьбу ,
уподобляя
еѳ
подвигу.
Судьб е
Смелякова
уготована
добрая
памя ть ,
потому
что
он
уме л
наполнять
время
особым
смыслом,
потому
что
челов е чно сть
его
исполосованной
шрамами
д уши
прониза
на
светом
сам ой
революции
и
чиста
ее
чистотой.
Когда
в
ра згов оре
с
молодыми
литераторами
я
говорю
о
то м,
что
поэт
—
это
не
профессия,
а
су дь ба,
что
в
этой
су дьбе
си ня ков
и
шишек
куда
больше,
чем
яблок ,
что
жир
самоуспокоенности
бездарен,
—
я
всегда
думаю
прежде
вс его
о
н еле гкой
жиз ни
Ярослава
См ел яков а.
Поэзия
б ес поща дна
в
своей
лю бви.
И
Яро сла в
См е ляков
знал
это .
Зна л
с
самого
начала,
поним а я
свою
отв етственн ос ть
перед
временем,
перед
жизнью
и
см ерт ью
товарищей,
перед
белым
листом
бумаги
с
лег кой
тенью
от
с коль зящег о
дыма
незатухающей
па
пи ро сы.
Я
хочу,
чтобы
в
моей
работе
Сочеталась
бы
го ря чка
парня
С
мастерством
художника,
кот ор ый
Все-таки
ум еет
рисовать.
Это
был а
не
только
его
собственная
декларация,
необ
ходимость
утверждения
своего
прин ципа
отношения
к
жизни,
—
это
становилось
тв орче ски м
воздухом
по ко ле
ния
ровесников
революции.
То,
как
он
вход ил
в
мою
жизнь,
во
многом
по хоже
на
то,
как
он
входил
сво ей
судьбой
в
судьбу
моего
п околе н ия,
становясь
и
оставаясь
его
поэтом.
213

Поздней
осенью
1930 года я оказался на привокзальной
площа ди
города
Иванова.
У
меня
не
б ыло
никого
и
ниче
го,
кроме
чувства
голода
и
слабой
надежды
на
то,
что
там,
где
есть
люди,
не
проп а дешь,
а
сл абой
потому,
что
на
вок
з але
мне
ночевать
больше
бы ло
нельзя
—
ме ня
оттуда
вы
стави ли .
По том
я
сам
пришел
в
городскую
ко мис сию
по
бор ьбе
с
беспризорностью,
и
ме ня
направили
в
текстильную
шко
лу
ФЗУ.
Я
стал
учиться
на
ткацком
отд елен ии
и
жит ь
в
общежитии.
Рядом
со
мной
за
па ртой
сидел
высокий
бритоголовый
парень
с
наплывающим
на
глаза
тяжелым
лбом.
Парень
чем-то
напоминал
Маяковского.
—
Ряб ин ин,
—
буркнул
он
мне
и
замолк.
А
однажды,
когд а
в
моей
тетрадке
по
ткачеству,
на
лекции
инженера
Горицкого,
заметил
что-то
рифмованное,
сразу
просветлел
и
после
урок ов
потащил
к
себе
домой.
И
жиз нь
моя
обрела
смысл
и
надежду.
Мой
новый
др уг
Гриша
Ря б инин
сня л
робость
с
ду ши
и
дал
веру
в
собственную
силу.
Мир
стал
прекрасным
и
удивительным.
Гриша
уже
печатался
в
местных
г а зетах
и
журналах.
У
него
был
целый
альбом
вырезок.
Он
ме ня
познакомил
с
секретарем
комитета
комсомола
нашей
школы
Вениами
ном
Уе мо вым,
потом
с
поэтами
рабочего
края
Александ
ром
Николаевичем
Благовым
и
Дмитрием
Николаевичем
Се мен ов ским
и
с
автором
только
что
вышедшей
в
ме ст ном
издательстве
книжки
стихов
«Строительный сезон», редак
тор ом
моей
буд ущей
первой
книжки
Виктором
Полто
р ацки м.
Стихи,
быв шие
до
этого
моей
пог иб ел ью,
стали
мо им
светом.
И
все-т о
нам
удавалось
тогда.
И
уче ба.
И
ра бот а.
И
еж ед невная
ст енная
га зета
«За кадры».
Мы
захлебыва
ли сь
радостью
поэзии.
Она
жила
и
ликовала
в
наших
мо
лодых,
не
зна в ших
удержу
д ушах.
А
в
походной
сумке
Спички
и
табак,
Тихонов,
Сельвинский,
Пастернак...
Мы
знали
и
Паст ерн ак а,
и
Сельвинского,
и
Тихонова,
и
самого
Багрицкого,
написавшего
эти
стихи,
но
нам
не
214

хватало
во
всей
м и ровой
поэзии
еще
только
одного
наше
го
поэта,
не
хв ат ало
ровесника
по
судьбе
и
вр ем ени.
И
этим
поэтом
ок азался
Я росла в
Смеляков,
фото гра
фия
которого
висела
в
Гришиной
комнате.
Смеляков
связал
для
нас
все
времена
в
непрерывную
це пь
поэзии
и
открыл
нам
будущее,
дал
возможность
уве
ровать
в
него.
Он
сво им
появлением
в
пашей
жизни
как
бы
прояснил,
сделал
поня т нее
и
Гом ер а,
и
Пушкина,
и
Верхарна,
и
Брюсова,
и
Маяковского,
и
Ахматову.
И
да
же
Есенин
в
его
присутствии
не
так
уж
безнадежно
ще
мил
душу.
Это
была
счастливая
пора
по з нания
и
уди в лени я.
Смеляков
радовал
нас
каждым
своим
но вым
стихотво
р ение м.
Он
зас тавл ял
нас
радоваться
поэзии
мира.
Но
эт о,
в
силу
жадности
своего
во с прия тия,
мы
тог
да
еще
не
понимали.
На
сво их
комсомольских
конференциях
мы
п ели
без
дирижеров
и
усилителей,
дружно
и
громко,
так,
что
стены
гуд ел и:
На
барже
номер
девятой
Умпа-а-ра-ра!
Мы
служили
с
Ванькой-братом,
Их
ты
и
да-да!
А
он
нас
уч ил
своими
стихами,
что
это
самое
«умпа -
а - ра- ра!» хоть и громко,
но
б ес см ысленно ,
а
на
«барже
ном ер
девятой»
далеко
уехать
н ель зя.
Смеляков
б ыл,
как
и
мы,
рабочим
парнем,
но
он
еще
облад ал
редким
качеством
«мастерства художника,
кото
рый
вс е-та ки
ум еет
ри со вать ».
Мой
дру г
Гри ша
Ря б инин
зна л
о
нем
все :
и
то,
что
он
род и лся
в
1913 году в городе Луцке,
в
семье
весовщика
железнодорожной
с танции ,
и
то,
что
он
после
семилетки
учился
в
московской
полиграфической
школе
ФЗУ,
и
то,
что
у
н его
выходит
в
19-летнем
в озра сте
вторая
уже
к ни
га
под
названием
«Работа и любовь», и то,
что
эту
книгу,
как
и
самое
первое
свое
стихотворение
в
жу рн але
«Ок
тя брь», он набирал сам в наборном цехе .
И
мы
заучили
эту
к нигу
наизусть.
От
к орки
до
корки.
Потом
читали
други е
его
ст ихи.
Мы
ходили
по
весен
ним
б ере гам
Уводи
и
по
дорожкам
с ада
«Первое мая»
и
бесконечное
количество
раз
повторяли
для
себя
и
для
Друзей:
215

Посредине
л ета
В ысы хают
губы.
Отойдем
в
сторонку,
С ядем
на
дива н.
Вспомним,
погорюем,
Сядем,
моя
Люба.
Сядем,
пос мее мс я,
Люб ка
Феягельман!
Э тим
стихотворением
он
освобождал
наши
д уши
от
глупого
бодрячества,
за ст авляя
задумываться
над
пре
лестью
окружающей
нас
жиз ни,
над
ее
сутью,
над
непо
вторимым
праздником
юности.
Он
был
серьезен
и
пер е
давал
эту
серьезность
нам,
но
легко,
без
нажима.
И
хотя
он
гов ори л,
как
бы
предупреждая
нас:
Только
мпе
обидно
За
своих
поэтов.
Я
своих
поэт ов
Зп аю
наизусть.
Как
же
это
вышло,
Что
июньскпм
летом
Слуша ю т
ребята
Импорт ную
грусть?
—
мы,
соглашаясь
с
ним ,
не
б ыли
в
обиде
на
его
стихи,
по
тому
что
грусть
его
стихов
был а
светла
и
бра ла
за
живое
какой-то
отличной
от
«гражданина Вертинского»
особен
ностью.
Только
мне
не веро ятн о
мало
—>
Открывая
стар ые
пути,
По
пустым
селениям
журналов
Грустным
и
задумчивым
пройти.
З нач ит,
его
душа
искала
мн огооб раз ия
в
мире,
стара
лась
жит ь
пол не е.
И
эта
жажда
наполненности,
подхлест
нута я
интонацией
дов ер ит ельн ой
откровенности,
несла
нас
на
волне
радости.
Мы
б ыли
влюблены
в
Яр ослава
Смелякова
всей
цели
ной
наших
ду ш,
всей
своей
наи вно сть ю.
Его
откровения
становились
нашими.
Он
был
про ст
и
сер деч ен,
но
прос тота
его
бы ла
с
осо
бой
изюминкой
и гры
и
недоговоренности,
наводящей
па
тр оп инку
собственной
выдумки
и
игры.
Он
не
переходил
дорогу
другим
по этам
—
ни
Ушако
ву,
ни
А сееву ,
ни
Тихонову,
ни
Ахматовой.
Он
не
мешал
нам
читать
и
восхищаться
Маяковским
и
216

Есениным,
Пр окофье вы м
и
Заболоцким.
С
ним
ле гко
ужи
вались
Ги тов ич
с
Коваленковым
и
Корн ило в
с
Павлом
Васильевым.
Он
сам
выигрывал
от
их
со сед ств а,
а
они
обрет али
че рты
своих
индивидуальностей
в
его
при сут
ствии.
Но
он
был
больше
в сех
на шим.
Его
интересовала
душа
рабочего
человека
в
его
исто
риче ск ой
перспективе.
Интересовала
не
по
командировке
газ е ты,
не
по
заданию
редакции,
а
по
внутренней
не об
ходимости.
И
планш айб а
в
его
стихах
не
была
самоцелью
и
не
заслоняла
масштабность
времени.
Ему
не
на до
бы
ло
думать
о
гражданственности
сво ей
позиции,
он а,
эта
гражданственность,
б ыла
его
челов ече с кой
сутью.
Нам
время
пе
даром
дается.
Мы
трудн о
и
гор до
живем.
И
сл ово
трудом
дост ается ,
И
слава
добыта
трудом.
Свое й
безусловною
властью,
От
имени
сверстников
всех,
Я
проклял
д ешевое
счастье
И
легкий
развеял
успех.
Я
с троил
окопы
и
доты,
Ж елезо
и
камень
тесал,
И
сам
я
от
этой
работы
Же ле зным
и
каменным
с тал.
Бесценный
опыт
познания
жизни
че рез
гор ьки й
пот
и
кровавые
мозоли
собственной
судьбы
придал
его
лири ке
весомость
и
в елик ое
благородство.
Как
же
было
его
не
любить
и
не
ликовать
вместе
с
ним
над
его
жаждой
утверждения
прекрасной
мозаики
жизни
и
не
плакать
вместе
с
ним
над
его
обидами!
Впрочем,
он
очень
ран о
разучился
плакать.
Муж ест во
знает
только
слезы
восторга.
Его
талант
жил
и
мудрел
вместе
с
беспощадным
д ви
жением
само й
жизни.
Он
первым
брался
за
раскаленное
железо
времени
не
из
желания
«выпередиться», а по сознанию долга и чаще
в сех
и
больнее
все х
обж иг ался .
Гранитные
же рно ва
времени
перемалывали
его
суд ь
бу,
сплавляя
ее
с
судьбами
поколений,
но
зе рно
его
твор
ческой
душ и
ос та валос ь
каким-то
чудом
в
первоначальной
целости.
217

Потом
он
скаж ет
как
бы
вскользь
в
«Надписи на «И с
тории
России»
Соловьева»:
История
не
терпит
суесловья ,
Трудна
ее
нар о дная
стезя.
Ее
страницы,
залитые
кровью,
Нельзя
любить
бездумною
любовью
И
не
люби ть
без
памяти
нельзя.
Его
душ е
бы ли
свойственны
все
градации
чувств
и
настроений
—
от
шелк ово й
нежности
до
медного
купоро
са
сарказма.
Он
был
точен
и
последователен
в
св оих
раз
на
всю
жизнь
принятых
пристрастиях.
Вернее,
он
их
не
выбирал,
они
проявлялись
и
углублялись
вместе
с
его
талантом,
вместе
с
движением
жизни
н ар ода.
Жиз нь
его
уч ила
ответственности,
и
любовь
его
была
ст рог ой
и
бе ско мпр о миссно й:
И,
глядя
в
прожитые
д али
Отсюда,
из
своей
земли,
Д а вайте
вспомним
в
зве зд ном
зале,
Что
мы
и
нынч е,
как
вначале,
Не
отступились,
не
солгали,
Не
отошли,
не
подвели.
Это
из
стихотворения
«Размышления у новогодней
ел к и», эпиграфом к которому Смеляков взял строчку «М ы
кузнецы,
и
дух
наш
м олод . ..».
Ёще
строчки:
Добра
моя
ма ть.
Добра,
сердечна.
Приди
к
пей
—
увенчанный
и
увечный
—
Де лит ься
удачей,
печаль
с крыв ать
—
Чайник
согреет,
об ед
поставит,
В ыслуш ает,
но чева ть
ост авит :
Са ма
—
на
супдук,
а
гостям
—
кровать.
Вот
где
истоки
его
щедрости,
его
умения
раздаривать
самого
себя
построчно.
Разве
мог
он
жалеть
се бя
для
на
рода,
для
людей!
Да
нет,
См е ляков
об
эт ом
даже
не
задумывался.
Ему
не
надо
был о
об
эт ом
задумываться,
потому
что
это
чув
ство
пр онз ит е льной
л юбви
к
людям
во шло
в
его
кровь
с
материнским
молоком.
Он
был
трогателен
и
нежен
в
св о
их
пристрастиях.
И
пронзительность
его
лирики
держится
на
этой
трогательной
нежности,
а
стеснительность
му же
218

ства
подчеркивает
не жн ость,
де лая
ее
еще
б олее
дейст
ве нно й.
Она
возвеличивает
и
ошеломляет,
совестит
и
очи
щ ает.
Кор нев ая
система
истоков
его
тв орчес тв а
глуб ока
и
ветвиста.
Общечеловечность
его
души
—
в
инт ер нацио
на льн ой
сути
национального
характера.
Он
не
восприни
мал
народ
как
нечто
отвлеченное
от
себя.
Не т,
он
был
сам
частицей
этого
океана,
и
его
душа,
как
капля
океана,
жила
бурями
и
страстями
всего
океана.
И
я
л юбил
и
люблю
его
за
это
умение,
за
эту
«вмес
т им ост ь », за его четкие строки,
«полные любви и удив
л е нь я», отражающие мир озарений и трагедий человече
ской
жизни:
Пускай
ме ня
мечтатель
не
осудит:
Я
радую сь
сегодня
за
дво их
Тому,
что
жизнь
всегда
была
и
будет
Намного
выш е
вымыслов
моих.
Он
был
певцом
и
с троит ел ем
нашеіі
жизни.
И
высота
нужна
бы ла
ему
затем,
чтобы
видеть
дальше.
«Легкий шажок и широкий шаг.
И
над
обоими
кра с
ный
флаг».
Это
он
«снял»
глупое
утверждение
антагониз
ма
между
Маяковским
и
Есениным,
св ел
их
вместе
раз
и
навсегда
и
для
се бя
и
для
вс ех,
потому
что
сам
ход
ис то
рии
подсказал
ему
это,
и
сам
он,
Ярослав
Смеляков,
встал
вместе
с
ним и
под
сень
красного
флага.
Традиции
и
новаторство
его
тв орч еск ой
судьбы—
в
тра
диции
и
новаторстве
сам ой
и стори и
на ро да.
Стих
Смелякова
прост
и
емок,
и
сама
его
форм а
всег
да
с оотв етс тв ует
содержанию.
Она
н ас только
едина
с
со
держанием,
что
ни ко гда
не
возникает
необходимости
об
ращать
на
нее
внимание
отдельно.
Он
умел
видеть
глав
ное
в
жизни,
в
каждом
ее
п ро явл ении.
Это
заставляло
браться
за
перо,
призывало
к
дей ст вию:
Я
с тихи
писать
не
бу ду
Из-за
в сякой
ерунды:
Что
мне
ссуды,
пересуды,
Алиментные
суды.
Пусть
ч итают
н аши
люд и,
В еселяс ь
и
морщ а
лбы,
Эту
книгу
мно гих
судеб
И
одной
—
моей
—
су дьбы.
219

Как
п рио брета ло сь
это
умение
видеть
зерно
глав н ого
во
времени
и
в
себе,
в
каждом
кон кре тном
случае
жизни,
ко тор ый
он
бр ал
за
основу,
—
дело
самого
т алант а,
его
вос
пит ани я
и
самовоспитания.
За
п ле чами
Смелякова
бы ла
шк ола
рабочего
кла сс а,
его
заботливо-хозяйского
отношения
к
вещественному
и
духов ном у
мир у.
Эт от
пр о цесс
вызревания
человеческой
ду ши,
ду ши
строителя
нового
мира,
сд елан
им
эпически
широко.
На
морозе,
затаив
дыханье,
Выпили
мы
чашу
испытанья.
Молча
братья
ум ир али
в
ротах.
П ели
школьницы
на
эшафотах.
Пыль
клубилась.
Пенились
по т оки.
Т рубач и
т рубил и,
как
пророки.
И
солдаты,
медленно,
как
судьи,
Н аводи ли
тяжкие
орудья.
Дым
сраженья
и
труба
воз мезд ья .
На
ф ураж ках
алые
созвездья.
Дух
му жест ва
поколения
з апеч атл ен
См еляк ов ым
и
его
товарищами
по
песне
основательно,
точно,
по
достоин
ству
самого
подвига
и
таланта.
Эпо с
«Строгой любви»
са
мо го
Ярослава
Смелякова,
эп ос
«Триполья»
и
«Моей Аф
рики»
Бориса
Корнилова,
эпо с
«Любавы»
Бориса
Ру чь ева
и
в есь
строй
лирического
потока
поэзии
его
сверстни
ков
—
в
родн ик ов ой
чистоте
верности
времени,
вере
в
сп ра
ведливость
своего
един ств енн ог о
убеждения.
Это
гранди
о зный
мир
начала
нашего
особого
времени.
С
дистанции
сегодняшнего
дня
он
нач инает
сверкать
вс еми
гранями
по дли нно го
чу да
творческого
духа
по коле ни я,
беззавет
ности
его
общечеловеческого
подвига.
Подвиг
поколения
стал
мер ило м
и
сутью
по э зии,
а
поэзия
поколения
в ошла
как
составная
часть
в
сам
подвиг
пок олен и я.
Ярослава
Смелякова
и
его
друзей
по
пес не
не
зря
на
зывают
комсомольскими
поэтами.
Не
случайно
их
первые
книги
выходили
в
молодежных
издательствах.
Не
зря
сам
Ярослав
Смеляков,
его
творчество
б ыло
отмечено
пре
мией
Ленинского
ко мсо мо ла,
а
с обр ание
его
сочинений
вы
шло
в
издательстве
«Молодая гвардия»
как
продолжение
220

его
м олодос т и,
как
п амятни к
его
мятущемуся
неукроти
мому
духу.
И
я
сойду
с
блестящей
высоты
На
землю
ту,
где
обитаешь
ты.
Приближусь
прямо
к
сча с тью
свсему,
Рукой
чугунной
тих о
обниму.
На
выпуклые
гр озн ые
глаза
Вдруг
на бе жит
чу гунн ая
слеза.
И
ты
у сл ышишь
в
парке
под
М оск вой
Чу гу нный
гол ос,
не жный
голос
мой.
Он
был
вл юбле н
в
свою
Родину,
в
свою
Рос сию
всем
восторгом
и
горем,
всем
пророчеством
и
недо у мение м,
вс ей
верностью
подвига
и
просчета,
всей
святостью
дер
зания
и
отк ров ени я,
вс ей
тяжестью
прозрения
и
испыта
ни я,
наконец,
в сей
стеснительностью
и
неумением
сказать
об
эт ой
любви.
Он
смотрел
на
Род ин у,
на
ее
историю
и
на
ее
бу ду щее
глазами
заботы
рабочего
человека,
глазами
мл аден чес ког о
у див ле ния,
глазами
философа.
Она
своею
тьмой
и
светом
Ме ня
ом ыла
и
ожгла.
Все
явственней
ее
п риме ты,
Понятней
мысли
и
дел а.
Мне
этой
радост и
доны не
Не
вы падало
отродясь.
И
с
каждым
днем
нерасторжпмей
Вся
та
преемственность
и
св язь.
Как
словно
я
мальч он ка
в
шубке
И
за
тебя,
родная
Русь,
Как
бы
за
бабушкину
юбку,
Спе ша
и
падая,
держусь.
Он
любил
ее,
сво ю
Родину,
вс ей
сутью
сво ей
нелегкой
жиз ни,
всем
сво им
восторгом,
всем
с воим
опытом
про ш
лого
и
надеждой
на
грядущее.
И
если
в
изголовье
Есенина
на
кургане
его
памяти
ро
ня ет
желтый
л ист
разметавшая
по
ветру
звонкие
ко сы
березка,
то
над
судьбой
Сме ляков а ,
как
бы
завершая
ее,
стоит
кон ич ес кое
чу до
вечнозеленой
ели,
прекрасной
в
своем
вечном
н ар яде,
колючей
и
ласковой...
А
над
ними
обоими
небо,
од на
верность
беспр едел ьн ой
221

сини,
извечное
на ча ло,
материнское
начало
праматери
Земли.
Как
скульптура
из
ветра
и
ста ли,
На
откосах
железных
путей
Днем
и
ночью
бес см енно
стояли
Батальоны
седых
матер ей .
Я
не
знаю,
отличья
какие,
Не
умею
я
вас
р аз дел ять:
Ты
о дна
у
меня,
как
Россия,
Ми ло серд ная
русская
ма ть.
Это
слово
про тяжно
и
кратко
Произносят
на
весях
родных
И
младенцы
в
не крепких
кроватках,
Й
солдат ы
в
мог ила х
своих.
Больше
нет
и
не
надо
разлуки,
Й
держу
я
в
ладони
своей
Эти
милые
трудные
рук и,
Словно
рук и
России
мое й.
В
государстве
русского
языка,
в
непрерывной
це пи
его
поэзии
ес ть
зве но
Ярослава
Смелякова.
Оно
не
заменимо
цикѳм
и
нич ем,
его
нельзя
выну ть
из
общей
цепи,
эта
цепь
не
то
чтобы
р аспад ет ся
от
его
отсутствия,
она
ок а
жется
неполной,
и
само
отсутствие
его
звена
б удет
напо
минать,
что
оно
б ыло,
долж но
быть.
От
всех
несправедливых
оби д,
печалей
и
трагедий
Сме
лякова
спасал а
отходчивость
русского
характера,
пушкин
ск ая
отходчивость.
Пу шки ну
не
было
еще
и
двадцати
лет,
когд а
он
воскликнул
в
«Руслане и Людмиле»
со
в сем
юно ше ским
пыло м,
со
в сей
строгой
осмысленностью:
Мы
весело,
мы
грозно
бились,
Делили
да ни
и
дары
И
с
побежденными
с адили сь
За
дружелюбные
пиры.
Яр осл ав
Смеляков
любил
мир
человеческих
с трас тей
во
всех
его
проявлениях,
л юбил
и
знал
рус скую
поэзию
и,
как-то
по-особому
светясь,
лю бил
своего
Пу шки на
как
чуд о,
как
неограниченную
возможность
человека
в
его
пу ти
к
человечности.
С мею
д ум ать,
пушкинская
м ечта
о
тех
временах, «ког
да
нар о ды,
распри
позабыв,
в
великую
семью
соединятся»,
проявленная
и
усиленная
идеями
ленинской
революции
Ж
огнем
беззаветного,
молодого,
комсомольского
энтузи-
.
222

азма,
жила
в
нем
как
тяга
к
гармонии
человеческого
бр ат
ства,
глубоко,
фундаментально.
Он
был
интернационалистом
и
на
словах
и
па
де ле.
Впрочем,
слова-то
как
раз
и
были
его
делом.
Он
разговаривал
в
своих
стихах
с
Фиделем
Кастро
и
с
Че
Геварой,
с
Назымом
Хикметом
и
Георгием
Димит
ровым.
Его
поэзия
заинтересованно
радовалась
каждой
побе
де
рабочего
человека
в
каждой
точк е
земно го
шар а,
вспых
нувшей
красным
огоньком
революционной
надежды.
Он
был
се рдц ем
и
словом
своим
на
всех
баррикадах,
где
шел
бой,
спр аве д ливый
бой
за
поб еду
рабочего
дел а.
Он
умел
видеть
мир
во
вс ем
м н огообраз ии
движения
рев олю ции.
Он
вставал
в
караул
над
все ми
жер тв ами
рев ол юци й,
над
их
солд ата ми
и
вождями
и
п о-д ругом у
поступать
не
мог,
Терпенье
ну жно
и
геройство
И
да же
гибель,
мо жет
быть,
Ч тоб
всей
земл и
пер еу стр ойс тво
Как
подобает
завершить.
И
сам
был
добровольным
переустроителем
мира.
Он
жил
поэ зи ей
и
знал
ее.
Локаторы
его
заинтересованности
улавливали
каждое
ее
проявление,
стоящее,
с
его
точки
зрения,
внимания
и
забо ты.
Сколько
он
отдал
си л,
темперамента,
знаний
мо лод ым
ст ихот вор цам ;
сколько
он
затратил
труда,
времени
и
т ер
пения
на
переводы
своих
бра тьев
по
пе ру
из
нацио наль
ных
республик
—
уму
непостижимо!
Ре зуль т аты
этой
ра
бо ты,
исполненной
рвения
и
увлеченности,
трудн о
о цен ить
по
достоинству.
Он
ум ел
обыкновенные
слова
наполнять
высоким
зву
чанием
времени.
Он
об лада л
ред костн ы м
умением
мыслить
государст
венно,
ма сш табно .
Он
не
признавал
мелочности.
Больше
всего
его
б есила
алчн ость
з ажир евш ей
д ушон ки
обывателя.
А
в
нем
самом
иногда
проглядывали
черты
воспетого
им
«рязанского
Марат а»
—
максимализм
и
чи ст ота
отношения
с
миром.
Вст упая
в
бой
за
сво и
по зи ции,
он
был
непримирим.
Таким
я
его
знал.
Таким
запомнил.
Таким
пронесу
в
св оей
памяти
до
конца.
.
<
•223

Он
был
фабзайцем,
и
я
то же.
Мне
открыл
его
на
по
рог е
юности
мой
друг
Гриша
Ря б инин,
сосед
по
парте,
напарник
по
гаечному
клю чу
на
фа бри ке
им ени
Дзе р
жи нс кого
и
первый
читатель
мо их
словесных
оп ус ов,
скр еп
ле нных
рифмой.
Он
много
обе щал,
мой
Гри ша
Ря бинин,
и
много
ему
был о
отпущено
ума,
таланта,
и
настойчиво
с ти,
и
силы ,
и
кра сот ы,
и
ис пыт аний
—
под
са мую
зав язку .
У
м еня
сохранилась
только
его
послевоенная
ф отогр а
фия,
присланная
в
Ленинград
из
Ялты ,
где
он
ловил
ке
фаль,
и
надпись
па
о бор оте : «Миша,
в спо мни
о
проп а щем
друге,
это
был
хороший
человек».
Потом
пришло
со обще
ние,
что
стихи
писать
он
бросил,
а
если
что-нибудь
к ог
да-нибудь
напишет,
так
это
будет
что-то
вроде
«Горя от
ум а».
И
я
жду.
Уже
лет
тридцать
п ять
жд у,
ко гда
он
объявится
снова.
Да,
Гриша
Ря б инин
открыл
мне
Ярослава
Смелякова
т ам,
в
Иванове,
в
юности.
И
мы
знали
с
ним
все,
что
писал
и
печ ат ал
в
то
время
Я росл ав
Смеляков,
наизусть.
Он
был
нашим
поэтом.
И
фотография
его
висела
над
к нижны м
шкафом
в
сарайчике
Гри ши
Рябинина.
И
на
целом
св ете
не
б ыло
для
нас
красивее
этого
удлиненного
ли ца
с
чуть
опущенными
уголками
губ,
с
плоскими
ще
кам и,
с
чу ть
выдающимся
носом
и
бесцветными
бровями
над
темными
пр ищу ре нными
глазами,
над
которыми
про
стирался
высокий
упрямый
лоб,
срезанный
русой
прядью
волос,
зачесанной
с
левого
виск а
к
правой
стороне
затыл
ка.
Да,
еще
на
этом
п ортре те
выделялась
темная
рубаш
ка
с
застежкой-молнией
—
предмет
пашей
тайной
зависти.
Правда,
Гриша
Ряб и нин
на
гонорар
от
первой
на печа тан
ной
поэмы
купил
се бе
та кую
рубашку
на
«барашке»
—
так
н азы вал ась
барахолка
в
Иванове,
—
а
я
не
мог
эт ого
с дела ть,
потому
что
моей
зарплаты
на
такую
роскошь
не
хв а тало,
а
гон орары
мне
тогда
пол уч ать
бы ло
негде.
Я
встретился
с
Ярос лав ом
Васильевичем
уже
после
нашей
победы
в
Москве.
Но
знакомиться-то,
с об ст венно
говоря,
нам
было
не
надо.
Мы
уже
знали
друг
друга ,
и
нам
стоило
тольк о
обме н ятьс я
взглядами
и
пожатием
рук,
чтобы
закрепить
это
знакомство.
Я
не
скажу,
что
наши
отношения
бы ли
уж
очень
близ
кими,
не т,
они
нико г да
не
п ере ходи ли
в
приятельство,
этому,
наверное,
как
мне
кажется
теперь,
мешала
жившая
во
мне
и
живущая
сейч ас
мальчишеская
влюбленность
в
его
судьбу
как
в
судьбу
поэ та
молодости
моего
поколения.
224

Он
был
моим
спутником
во
всем,
что
выпадало
на
мою
долю.
Он
был
мо ей
«строгой любовью», нравственным стерж
нем
моей
души,
моих
раздумий
о
мире
и
о
времени.
Он
был
мне
необходим
и
на
п лощад и,
и
в
комнате
в
разговоре
с
глазу
на
глаз.
Ме ня
ра дов ало
каждое
н овое
стихотворение,
каждая
нов ая
книга
Сме ляков а .
От
года
к
году
они
становились
все
доверительней
и
человечней,
и
пронзительность
их
интонации
нап ол ня лась
благородством
мудрости,
вырос
шей
на
почве
оп ыта.
Смеляков
л юбил
слушать
тревожное
гуде н ие
жизни
ог
ромной
че лов ечес кой
семь и
на
всех
материках
планеты,
на
всех
па раллелях
и
меридианах,
и,
бывая
за
границей,
он
отыскивал
для
се бя
то,
что
бы ло
ему
родственно,
—
про я вле ние
судьбы
и
характера
рабочего
человека,
стро
ит еля
и
хозяина
этого
прекрасного
мир а.
Он
был
резок
и
беспощаден
в
спорах
за
рабочую
прав
ду,
потому
что
она
бы ла
и
его
правдой,
и
опытом
его
справедливой
жиз ни.
В
нем
ж ило
и
билось
неистребимое
удивление
художника
человеком,
и
он
всей
своей
судьбой
вос пит ыва л
в
своих
чи тате лях
это
удивление.
Он
умел
гре мет ь
и
говорить
шеп ото м
с
какой-то
ош е
лом ляющей
дов е рит ельнос тью
и
святостью
чувства,
Вам
пе
слу чалос ь
ли
вл юбл ять ся
—
Мне
просто
грустно,
ес ли
нет,
—
Когда
вам
было
чуть
не
двад цат ь,
А
ей
почти
что
сорок
ле т?
..............................................
.
і
:
И
вот
вчера,
угрюмо,
су хо,
Войдя
в
какой-то
м алый
з ал,
Я
безнадежную
старуху
Средь
юны х
женщин
ув ид ал.
И
вдруг,
хоть
это
в
давнем
стиле,
Средь
суе ты
и
красоты
Меня,
как
гр омо м,
ог луш или
Пол уз аб ытые
черты.
И
к
вам
идя
сквозь
шум
базарн ый ,
Как
на
угасшую
за рю,
Я
на кло няюсь
б ла год арно
И
ничего
не
говорю.
Лишь
с
нас лажден ием
и
мукой,
Забыв
печ али
и
дела,
Це лую
старческую
руку,
Что
белой
ручкою
была.
225

Я
перечитываю
прекрасные
строки
и
уд ив ляю сь,
вспо
мина я
и
Пушкина,
и
Блока,
и
Бунина,
этому
вызываю
щему
с лезы
восторга
умению
передавать
веч но
меняю
щуюся
зыбкость
жизни,
сотканной
из
нежности
и
любви,
удивляюсь
ум ению
передать
в ысо кий
строй
страстей
че
лов ечес ки х.
Как
сдержанно
и
изящно
делал
это
Смеляков,
истин
ный
художник,
знающий
цену
радости.
Он
л юбил
ездить
по
новым
городам
и
строительст
вам,
на
праздники
и
юбилеи.
Он
любил
всматриваться,
вживаться
в
это
могучее
движение
жизни,
где
«нет величия и страха,
а
ли шь
ес
тественность
одна».
Он
видел
в
эт ом
вечном
потоке
начало
и
конец
к аж
дой
отдельной
жиз ни,
ее
мгновенность
и
б ессмер т ие,
он
не
любил
прогретой
воды
ме л ков одья,
его
всегда
тянуло
па
глубину.
Он
знал,
что
чистое
те чен ие
жиз ни
всегда
выбрасывает
на
п ов ерхнос ть
лег ков е сную
дрянь,
бр ос аю
щу юся
в
глаза
и
но здр и,
а
истинное
в
жизни
не
так
уж
заметно
своей
монументальностью,
истинному
незачем
с тре мить ся
к
показухе.
Он
любил
перекрестки
жиз ни,
где
возникали
связи
времен
и
характеров.
И
себе
в
утешение,
с
мудростью
и
простотой
вспомнил
он
о
девочке,
пов яз авш ей
ему
на
шею
пионерский
галстук:
Помню
воздух,
Н асыщен н ый
праздником
света,
Слышу
туш
ор кест рант ов,
У ставши х
играть.
. ..Не
м огу
я
Дове рие
де воч ки
эт ой
Хоть
едва
обмануть,
Хоть
чуть-чуть
ос мея ть.
Он
был
нежен
с
детьми
и
с
животными,
как
большой,
старающийся
всем и
силами
забыть
см ерт ельн ую
обиду
р ебено к.
Ин огда
это
ему
уда в алос ь.
И
иногда
эта
обида
выходила
нару жу ,
и
он
мрачнел,
делался
колючим,
зади
ристым
и
беспомощным
в
э той
сво ей
обиде,
потом
это
со
стояние
сме н ялось
зад ум чи в остью
и
сосредоточенностью
и
поисками
р о дства
с
жизнью,
с
лег ким и
ласточками
ра
дости,
снующими
над
крышами
человеческого
муравей
ника.
Наступала
прос в етле ннос ть
души.
Нач пна лась
по э
зи я!..
Его
су дь ба,
его
счастье,
его
жизнь.
226

Я
любил
его.
Мне
казалось
и
каж етс я,
что
его
нельзя
не
любить.
Я
вижу
его
и
сейчас.
Вот
он
смотрит
на
меня
чу ть
грустным
взглядом
с
той
самой
фотографии,
кот ора я
ви
села
над
к ниж ным
шкафом
в
сарае
Гри ши
Рябинина.
Я
вижу
его
—
вот
он
и дет,
окруженный
разношерст
ными
дво рня га ми,
по
о сен нему
лесу
на
своей
да че
в
Пе
ределкине,
шурша
мо д ными
ботинками
по
опа в шим
сухим
листьям,
чуть
приподняв
правое
плечо,
наклонив
голову
в
неизменной
кеп очке .
Ид ет
о
чем-то
задумавшись,
поку
ривая
папиросу
и
слегка
опираясь
на
па лку ...
У
этой
пал ки
тоже
ес ть
своя
история.
У
мен я
с
детства
осталась
пр ивычк а
таскать
в
кар
мане
перочинный
ножик
и
что-нибудь
строгать.
И
я
де
лаю
палки.
Из
мо жжевел ьн ик а
или
ореха
—
у
нас
на
се
вере,
из
кизила
или
граба
—
к огда
б ываю
на
К ав казе
или
в
Крыму.
Потом
о бжиг аю
и
полирую
их.
И
мне
это
до
ст авля ет
удовольствие.
А
потом
я
их
дар ю
своим
друзьям,
которым
уже
тре бую тся
эти
палки
не
для
фасо на .
Ка ж ется,
в
Михайловском,
Я росл ав
Васильевич
по
просил
ме ня
сд елать
и
ему
палку.
И
я
сделал.
Сделал
из
можжевельника.
Вы с ушил
и
отполировал
и
на
ручке
вырезал
звериную
морду.
Вот
он
и
ходил
с
этой
моей
палочкой
по
осеннему
ле су
в
Переделкине,
прислушиваясь
к
писку
си ниц
и
к
возне
бел оче к
на
с тарой
ели,
око ло
дупла.
И
ему
был о
хорошо
отт ого,
что
в
руке
ест ь
эта
самая
вырезанная
мною
палоч
ка
и
что
на
нее
можно
опи ра тьс я,
а
мне
был о
приятно
и
грус тно
знать
об
эт ом.
Так
он
и
у шел
с
этой
п алочк ой
в
больницу,
чтобы
там
у
докторов
н абрат ься
сил
к
своему
празднику.
На
обратную
д орогу
она
ему
не
по на доби лась .
Праздник
его
шестидесятилетия
не
сос тоялся .
Ос та лся
праздник
его
поэ зии.
А
сам
он
ос талс я
спутником
молодости,
моего
поколе
ния .
Т олько
ли
моего
и
только
ли
спутником?..
Его
судьба
начинает
перераст ать
в
я вле ние
национальной
куль туры .
Что
бы
он
еще
мог
сделать?
—
спрашивать
об
этом
не
пристойно.
Он
сделал
то,
что
с делал .
Песня
его
жиз ни
—
песня
его
Род ин е.
Мир
его
души
—
всему
миру!
1977
8*
227

ПО
ПРАВУ
РАЗДЕЛЕННОЙ
СУДЬБЫ
Я
знаю
Ольгу
Берггольц
давно.
Оч ень
давно
—
с
пер
вой
ее
к нижк и,
п ростод ушн ой
и
радостной,
выпущенной
в
начале
тридцатых
годов.
И
время,
со быт ия
этого
време
ни
нас
уже
подравняли
в
возрасте,
и
я
могу
говорить
о
ней
как
о
своей
сверстнице
и,
если
хотите,
как
о
самом
себе,
настолько
мне
близко
вс е,
что
она
сделала,
и
я
пони
маю
то
единственное
ее
право,
с
которым
она
оп ре деля ет
свое
назначение:
Ты
во з никаеш ь
естеств енн е й
вздоха,
Крови
мое й
клокотанье
и
тишь,
И
я
Тобой
становлюсь,
Эпоха,
И
Ты
ч ерез
се рдце
мое
говоришь.
И
это
действительно
позиция,
а
не
поза.
Как
она
ес
тественна,
эта
позиция,
для
людей,
чьи
души
преданы
Ро
ди не,
чья
в ера
чиста
и
незапятнанна.
И
только
с
чистейшим
сердцем
и
только
ск ло нив
коле но ,
Те бе
присягаю,
как
знам ен и,
целуя
его
края,
—
Тр агедия
всех
трагедий
—
ду ша
моего
поколенья,
Единственная,
пр екр ас ная,
большая
ду ша
мо я.
У
Ольги
Бе ргголь ц,
поэта
своего
поколения,
по двиг
гр ажд анск ий
и
под виг
поэтический
само й
судьбой
сл иты
воедино.
Их
нельзя
расчленить:
н ас только
крепко
их
взаи
мосвязь,
что
трудно
най ти
начала
и
концы
одного
и
дру
гого.
...Н е см отря
на
стремительность
времени,
знакомство
наше
было
постепенным,
медленным.
Снач ала
я
прочел
и
запомнил
ее
стихи.
Я
и
сейчас
их
помню.
И
почему-то
мне
особенно
запомнилось
из
в сей
книжечки
в
с еро- голуб ова
том
бумажном
переплете
вот
именно
это
стихотворение:
На
углу
случилась
остановка,
Поглядела
я
в
о кно
мельком:
В
желтой
куртке,
мол одо й
и
ловкп й,
Проходил
товарищ
военком.
Это
б ыло
в
само м
начале
тридцатых
год ов
в
библиоте
ке
Ивановской
текстильной
фабрики-школы,
где
я,
неиз
228

вестно
по
какому
праву,
был
допущен
к
полк ам
и,
естест
венно,
не
пропускал
ни
одного
нового
поэтического
сборни
ка.
Я
прочел
ее
книжку
залп ом ,
по том
показал
ее
соседу
по
парте,
приверженцу
Маяковского,
Грише
Рябинину,
и
он
разделил
со
мной
восторг
моего
открытия,
не
преми
ну в,
однако,
заметить,
что
она
слишком
много
кокетнича
ет
в
эт ом
с тихот воре ни и
со
своим
во енко мо м.
Он
так
и
сказ ал —«кок ет ни ча ет», и я удивился этому слову,
кото
рое
т огда
был о
каким-то
чужим
в
нашем
обиходном
языке.
Кокетство
кокетством,
а
военком
запал
мне
в
п а мять,
и
я
с тал
выискивать
стихи
Ольги
Берггольц
в
лен инг рад
ских
журналах.
Так
произошло
первое
знакомство
(о котором она ни
че го
не
знала
и
не
могла
з на ть ), так она стала частицей
моего
в оз духа,
моего
света,
и
мир
от
общения
с
ней,
от
одного
ее
присутствия
становился
ярче,
шире,
свежей,
мно г оо бра зней.
Потом
то ва рищ
в оен ком
прислал
мне
повестку.
И
с
этим,
уже
реальным,
военкомом
нельзя
бы ло
спо
рить,
потому
что
наступило
его
время,
и
мы
смутно
ощу
ща ли
всю
ту
гран ди озн ую
ответственность,
к отора я,
как
медле нно
оползающая
с
в ер шины
в ека
гора,
осе да ла
на
наши
плечи,
как
бы
приучая
к
той
неимоверной
тяжести,
которую
надо
будет
вынести
сквозь
огонь
и
к ровь
н ака
тывающейся
катастрофы.
Я
служил
на
полуострове
Гангут.
За
моими
плечами
уже
была
ф и нская
ка мпан ия
—
мерзлая
кров ь
на
заиндевелых
валунах
и
мерзлом
в ер еске,
теплые
ноздри
к оня
и
латунные
з вез ды,
вырезанные
из
котелков,
на
столбиках
свежих
могил
друзей,
уже
соеди
нивш ихс я
с
вечностью.
За
моими
пле ча ми
бы ла
первая
к нига
мо их
сти хотв оре
ний,
напечатанных
Николаем
Тихоновым
в
журнале
«Звез
да », в том самом журнале,
где
я
ког да -то
выиск ив ал
ее
стихи.
Вот
так
мы
и
со шл ись,
как
два
ж неца
на
одном
поле,
еще
не
зная
др уг
друга,
но
уже
соединенные
временем
и
судьбой.
А
фашист
пер
на
Восток.
Он
подходил
к
Москве.
Он
окружил
Ленинград.
Я
работал
в
газете
«Красный Гангут», писал листов
ки,
стихи,
очерки.
Я
работал
вместе
с
прекрасным
худож
нико м
Бори сом
Пророковьтм.
П исем
мы
почти
не
по лу ча
ли.
Г азеты
приходили
с
опозданием
и
редко.
Бо гом
229

нашей
связи
с
Б ольш ой
землей
был
радист
Гриша
Сыро
ватко,
принимавший
сводки
Инфо р мбюр о
и
пр ик азы
Вер
ховн ог о
Гла в нок ома нд ую щего.
Вот
у
не го
в
рад и оруб ке
я
и
у слыш ал
ее
голос
из
Ле
нинграда.
Взволнованный
ж енск ий
голо с,
исполненный
ко лдо вско й
мужественности.
Она
читала
с вои
ст ихи
п ро
ст о,
как
будт о
разговаривала
со
в сем
миром
о
той
страш
ной
трагедии,
которую
он
переживал.
И
ее
готовность
по й
ти
на
все
рад и
спасения
этого
мира
брала
за
жпвое,
как
будто
она
пров оди ла
ладонями
по
мои м
ще кам
и
заг ляды
ва ла
в
глаза
до
той
сам ой
глубокой
гл убин ы,
куда
и
само
му
себ е
заглядывать
страшновато.
Мы
будем
др ать ся
с
беззаветной
силой,
Мы
одолеем
бешеных
зверей,
Мы
победим,
клянусь
те бе,
Россия,
От
им ени
росси йски х
матерей.
Я
всл уш ив ался
в
эти
слова.
Я
впервые
слушал
ее
го
ло с.
Это
была
наша
вторая
встреча,
и
не
был о
между
на
ми
ни
расст оя ния ,
ни
времени.
Она
с няла
своим
голосом
все
эти
четыреста
пятьдесят
штормовых
ки лом е тров
от
Л енин град а
до
Гангута,
на чине нны х
минами,
пылающих
и
гремящих
порохом
и
тротилом.
Она
сделала
это
ле гко
и
незаметно.
И
Сыроватко
развел
руками,
ко гда
она
вне за пно
кон
чила,
когда
трескотня
радиоразрядов
п рошила
н аши
на
ушники,
словно
пулеметными
оче ре дям и.
А
пот ом
я
услы
шал
ее
в
н очь
на
3 декабря в рубке тральщика БТЩ -218,
куда
я
попал
пос ле
соленой
мо рс кой
купели,
и
мен я,
един
ственный
раз
в
жизни,
пря м о-т аки
выматывала
качка.
Я
лежал
на
каком-то
диванчике
и
сквозь
б оль
и
бред
ус
лыш ал
оп ять
ее
голос:
Да,
зубы
сжав
и
брови
сдвинув,
Не
отведя
от
смерти
глаз,
Мы
о тм ечали
гр озны й
час
Двадцать
четвертой
го до в щины.
Я
слушал
это
и
вспоминал,
как
мы
встречали
двадцать
четвертую
годовщину
Октября
там ,
куд а
уже
не
вернем
ся,
на
полуострове
Гангут.
Мы
да же
нашли
где-то
по
г лот
ку
спирта,
и
я
тоже
об
это м
написал
стихи:
Мы
все
переживем:
тоску
и
стужу,
И,
как
сегодпя,
отстояв
за рю,
Мы,
вспомнив
праздник,
выг лянем
наружу
И
молча
у лыбн емся
Октябрю.
230

И
пок а
я
это
вспоминал,
боль
о тсту пи ла,
дикие
судо
роги
жел у дка
кончились
и
наш
тральщик,
как
утюг
раз
двигая
ш угу,
подо ше л
к
Гогланду.
А
потом
я
ее
встретил
в
Ленинграде,
весн ой
с орок
вто
рого
года,
и
нас
не
надо
бы ло
знакомить—наверное,
по
тому
я
и
не
запомнил
подробностей
эт ой
встречи.
Я
пони
мал
только
одно,
и
чем
больше
я
думаю
об
этом,
тем
боль
ше
убеждаюсь
в
моем
тогдаш н ем
ощущении:
Ольга
Федоровна
Берггольц
был а
не
просто
поэтом,
она
была
голос ом
блокадного
Ленинграда,
пеленгом
мужества,
за га
дочной
духовной
сутью
Победы,
ж ивущ ей
во
глубине
глу
бин
душ
измотанных
гол одо м
и
бомбежками
ленинградцев.
И
время
в ыб рало
имен но
ее
говорить
обо
всем
этом
со
в сем
миром
«по праву разделенного страданья», как она
сам а
в
эт ом
призналась
спустя
несколько
лет.
На ходя сь
в
самом
эпицентре
траге дии ,
где
поединок
жизни
и
смерти
заполнил
все
пространство
внешнего
и
внутреннего
мира,
где
вечные
нравственные
категории
со
вести
и
долга,
мужества
и
ве рно сти
стали
во
в сей
обн а
женности
и
см ысло м
и
двигательной
энергией
По двиг а,
она
не
имела
времени
рассуждать
о
наз нач ении
поэта
—
ей
н адо
было
через
трагедию
своей
души,
че рез
г оре
ут
рат ы
сво их
родных
и
близ ки х
понять
трагедию
своего
го
рода,
своего
народа
и
найти
в
се бе
нравственные
и
ф изи
ческие
силы
для
сиюминутного
действия.
Она
могла
поги бн уть
каждую
м ин уту,
на
каждом
ша
гу
от
голода
или
от
обстрела,
как
по ги бли
сотни
и
тысячи
ее
сограждан,
в
святой
с трас ти
своего
непокорного
духа ,
потому
что
си ла
ее
убежденности
в
пр ав оте
и
правде
по бе
ды
б ыла
выш е
голода,
и
ст раха ,
и
самой
см ер ти.
Она,
са ма
то го
не
пон и мая,
ст ала
жи вой
легендой,
сим
волом
стойкости,
и
ее
го лос
был
для
ленинградцев
кисло
род ом
мужества
и
уверенности
и
мостом,
перекинутым
че
рез
мертвую
зон у
окружения,
он
помогал
соединять
пр о
странства
и
души
в
один
общий
порыв,
в
о дно
общее
у сил ие.
И
эт от
опыт
трагедии
заставлял
на ходи ть
безошибоч
но
точные
слова
—
слова,
равные
пай ке
блокадного
хлеба.
Они
не
утоляли
голода,
но
они
был и
подтверждением
у ве
ренности:
Я
никогда
героем
не
б ыла,
Не
ж ажд ала
ни
славы,
ни
награды.
Дыша
одним
дыханьем
с
Ленинградом,
Я
не
ге ройст во вал а,
а
жи ла.
231

И
эта
жиз нь
в
самой
о быденно ст и
подвига
бы ла
чудом
и
остается
чудом,
возвеличивающим
человеческую
душу.
Ольга
Берггольц
падала
в
снег
от
голодного
обморока,
но
на ход ила
в
с ебе
сил ы
подняться.
Я
ви дел
ее
во
время
б ло
кады,
легкую,
гн ущу юся
под
ветром
былинку,
на
зав а
ленной
снег ом
Малой
Садовой,
окол о
Радиокомитета.
Я
встречал
ее
в
дивизии
Симоняка,
в
солдатских
зем лян
ках
и
в
цех ах
Кировского
завода.
Она
был а
частицей
Ле
нинграда,
его
живинкой,
его
необходимостью.
Она
был а
ленинградкой,
питеркой
по
само й
своей
ду
шевной
пр ир оде.
Она
родилась
з десь
в
1910 году,
в
семь е
врача
за
Невской
заставой.
И
жизнь
подарила
ей
все,
что
только
можно
пожелать:
обаяние
и
страсть,
т алант
и
ду
шу,
золотую
косу
и
глаза
как
проруби...
Подвиг
ее
поэтической
души,
совершенный
ею
в
дни
и
ча сы
трагических
испытаний,
был
не
только
ее
подвигом
—
он
вырастал
в
нечто
бо ль шее,
он
становился
символом,
двигательной
энергией,
поднимающей
человеческие
души,
на
общий
подвиг
Жизни.
Поэтому,
наверное,
все,
что
она
делала
во
время
бл о
кады,
все,
что
она
писала,
в се,
что
она
говорила
в
мик ро
фо н,
осталось
не
только
как
документ,
нет,
—
это
все
ж иво
в
самом
в оздухе
мужества
и
беспокойства,
которым
ды
шит
понимающий
существо
жизни
Человек.
Учителями
ее
характера
были
русская
поэзия
и
рево
люция,
их
вели чайш ая ,
преобразующая
мир
справедли
вость.
Ее
наставниками
были
Ал ексей
Максимович
Гор ь
кий
и
Анна
Андреевна
Ахматова.
Ее
друзьями
был и
Кор
нилов,
Светлов,
Твардовский.
В
ее
голосе
живет
г олос
времени,
его
динамика
и
его
страсть.
И
три
тома
собрания
ее
сочинений
—
это
ее
подарен
ная
всем
нам
д уша,
щедрая
и
чистая.
Вглядись
в
нее ,
вслушайся
в
нее.
Л енинг рад .
Севастополь.
Сталинград.
«Первороссийск» .
«Верность». . .
Она
ищет
подтверждений
своей
уверенности,
своей
в ысо кой
правде
—
и
н аход ит
их.
Она
пытается
св ою
с тра сть
сопрягать
с
выс ок ой
страстью
бе спощ адног о
в
св о
ей
строгости
и
чи стот е
времени.
Она
наполняет
время
смыслом.
Она
мн огообраз на
и
изменчива
в
своем
неповторимом
единстве,
Не
спи,
вставай ,
кудрявая!
232

Это
Бори с
Корнилов
про
нее
написал,
хотя
она
никогда
не
завивала
свои
прекрасные,
золотые,
тя жел ые,
как
нео б
мо ло че нный
сноп
пшеницы,
волос ы.
Ее
пытались
изобразить
кистью
Бо г аевс кая
и
Альтман.
Ее
пробовал
вырубить
в
мр амо ре
и
дереве
Ва си лий
Астапов.
Ее
старалась
передать
на
экране
Ал ла
Демидова.
И
все
эти
попытки
талантливы,
каждая
по-своему,
и
в
каждой
из
них
есть
оста н овле нн ый
миг
лика
ее
души.
А
сама
она...
Ее
ст ихи
и
поэмы,
ее
п роза
и
ее
драмы
ес ть
дв иже ние
мы сли,
времени,
чувства.
Ее
поэтическая
судьба,
как
и
подобает
истин но
поэти
ческой
судьбе,
вс ей
сво ей
неповторимой
иск л ючит ел ьно
с тью
лиш ний
раз
подтверждает
вечную
исти ну ,
что
под
л инный
п оэт
не
может
быть
ненародным,
негражданст
в енн ым.
Долог
путь
к
вершине
человеческого
совершенства
—
ка же тся,
чем
бли же
подходишь
к
горе,
тем
она
становится
выше .
Но
без
стремления
к
это й
ве рш ине
нет
жизни,
те
ряется
ее
смысл,
пропадает
пр из вание
челов е ка.
Я
перечитываю
книгу
стихов
Ольги
Берггольц
«Узел».
Перечитываю,
потому
что
трудно
с
одного
р аза
по сти чь
ее
благородную,
ист и нно
по эти чес кую
суть,
поня ть
истоки
той
си лы
гражданственности,
на
которой
за меша на
эта
удивительная
книга.
Она
оптимистична
выс ок им
оптимиз
мом
трагедии,
она
потребовала
от
автора
по лн ого
откр ове
ния,
полной
правды
души.
«Узел»
—
действительно
креп
кий
узе л,
зав язан ны й
худо жн ик ом
для
того,
что бы
совре
менники
осмыслили
выстраданное
им,
задумались
над
т рудны м
прекрасным
опытом
на рода ,
может
быть
единст
венным
в
мире
опытом,
который
наверняка
поможет
чело
вечеству
ре альн о
поверить
в
жизненную
глуб и ну
по нят ий
Свобода,
Равенство,
Братство,
в
вечные
идеалы,
омытые
кровью
рыцарей
Правды,
не
потерявшие
своей
солнечной
те плоты
и
единственные
в
своей
незаменимости...
В
жиз ни
у
Берггольц
было
мно го
трудного.
Она
вышла
из
в сех
испытаний
чистой
и
светлой,
ум удре нн ой
и
жа д
ной
до
жизни,
верной
в ысо ким
идеалам
и
борющейся
за
них.
В
книг у
«Узел»
включены
стихи,
на пис анные
с
1937
по
1964 год .
Стихи,
которые
не
включались
в
други е
кни
ги.
Стихи,
написанные
в
минуты
мучи те льн ых
раздумий.
Собранные
вместе,
они
з асверк ал и
обжигающей
душ у
правдой,
ударили
в
душу
таким
ослепляющим
светом
от
кровенности,
бо ли
и
любви,
что
гражданственность
автора,
233

по
к райн ей
мере
для
меня,
поднялась
до
вершин
по дви га.
И
о
чем
бы
ни
писала
в
эт ой
книге
Ольга
Берггольц
—
о
любви
или
о
предательстве,
о
мировой
катастрофе
или
о
личн ой
трагедии,
—
все
это
пронизано
тем
ленинским
ду
хом
правды
и
непримиримости,
которые
не
могут
не
за
ставить
читателя
пристально
посмотреть
в
самого
себя,
поверить
во
все
самое
высокое
и
чистое.
Ее
творчество
было
и
всегда
будет
современно
муже
ству.
С
высоким
строем
поэтической
душ и
знакомиться
ни
когда
не
поздно.
И
вот
она
ушла.
Уш ла
тихо,
неожиданно.
Ушла
навсегда,
о ст авив
в
само м
о сен нем
в оз духе
э то
го
прекрасного
и
тревожного
мира
какое-то
легкое
д ви
жение
ветра,
зы бко
струящийся
свист
над
просекой
ог о
ленной
березовой
рощи...
Я
разучился
плакать
за
две
во йны
и
блокаду.
Я
мо гу
зап лак ать
только
от
радости.
За
полт ора
месяца
до
ее
смерти
я
разговаривал
об
этом
с
Ольгой
Федоровной,
си дя
у
ее
по сте ли
в
ее
кварти
ре
на
Черной
речке,
и
она
соглашалась
со
мной,
и
нам
бы ло
хорошо
оттого,
что
мы
стали
вот
такими,
что
можем
пл ак ать
только
от
ра дост и.
Она
разговаривала
лежа,
не
вставая...
В
ее
жизни
б ыло
все:
любовь
и
война,
клевета
и
сл ава.
И
са ма
верность
ее
мятущейся
души
бы ла
соткана
из
п ро
тиворечий
веч но го
по иска.
Она
могла
видеть
дневные
звезды
из
глубокого
колод
ца
своей
па мят и.
И
эти
звезды
остались
от
нее
живущим.
Ос тал ись
в
ее
стихах,
в
ее
прозе
и
драмах,
в
ее
судьбе,
причастной
подвигу
Ленинграда,
великому
подвигу
света
и
весны,
подвигу
веч но го
обновления
жизни.
Она
ушла.
Уш ла
тихо
и
незаметно
из
больничного
одиночества
—
беззвучной
пе сней,
слетевшей
с
за пек ших ся
губ
вместе
с
последним
дыханием.
«Никто не забыт,
и
ничто
не
забыто!»
Эти
ее
слова,
выбитые
рез цом
времени
на
гра нит ных
плитах
Пискаревского
кладбища,
живу т
и
предупреждают.
Она
ушла.
Ушла
навсегда.
Я
это
зн аю
и
не
верю
этому.
И
ленинградцы
вновь
идут
сквозь
дым
рядами
—
Живые
с
м ертвы ми;
для
сла вы
мерт вых
нет
—
234.

это
уже
Ахматова.
Ну
и
что
из
того!
Есть
ли
у
вечной
женственности
начало
и
конец?
Ве дь
сладкий
го лос
Сафо
от
берегов
солнечной
Эллады
все
еще
звенит
над
миром
о
любви
и
не жн ости ...
Она
н ик огда
не
думала
о
своей
щедрости.
Это
был о
ее
врожденное
свойство.
И
она
идет
по
Земле,
песней
своей
утоляя
печаль
тех,
кто
в
этом
ну жд ает ся.
И дет
через
з иму
и
лето
—
к
Ав гус ту
Человечества.
Идет
наш а
Оля .
Наша
Ольга.
Наша
Ольга
Федоровна.
Дочь
и
сестра
Ленинграда.
Прорицательница
По беды
и
ее
плакальщица.
Она
идет
легко
и
ти хо.
И
ветер
ее
пшеничных
волос
чуть
касает с я
на ших
гу б,
освежая
их
своим
пленительным
прикосновением.
Она
и дет
в
мир,
названный
ее
сло в ами:
«НИЧТО НЕ ЗАБЫТО» .
1979
ПАМ ЯТ НИК
НЕДОПЕТОЙ
ПЕСНЕ
Мы
движемся
в
одном
потоке
к
совершенству
мира
и
к
совершенству
самих
себя.
Лени н ская
революция
б ыла
на
чалом
раск р епо щен ия
мысли
народной.
В ели кая
От ечес т
венная
война
была
защитой
со зданно г о
свободной
мыслью,
за щи той
духа
созидания,
защитой
самой
Поэзии
—
осно
вы
основ
всего
пре кра сн ого
и
в
челов ек е,
и
в
народе.
Оставшиеся
после
Великой
Отечественной
войны
в
живы х
помнят,
какой
сил ой
наполняла
наш и
сердца
на пи
санная
в
самом
ее
начале
песня:
Пусть
ярость
благородная
Вскипает,
как
волна,
Ид ет
война
народная,
Свящ енная
война!
И
сейч ас ,
к огда
я
слышу
слова
этой
п есни,
проника
юсь
ее
м узык ой,
в
сер дце
моем
одн ов ре менно
закипают
восторг
и
слезы,
и
я,
оставаясь
собой,
уже
ре альн о
начи
наю
понимать,
что
за
моими
п ле чами
стоит
народ,
с илы
которого
не исч исли мы,
и
жиз ни
моей
нет
ни
нач ал а,
ни
конца.
Сейчас
передо
мн ой
лежит
объемистая
книга
в
в осе мь
сот
страниц
с
мемориальным
названием:
СОВ ЕТСК ИЕ
ПОЭТЫ,
ПАВШИЕ
НА
ВЕ ЛИКОЙ
ОТЕЧЕСТВЕННОЙ
В ОЙНЕ
235

Книга
эта
выш ла
в
Больш ой
серии
«Библиотеки по
эт а », основанной Максимом Горьким .
Все
в
э той
книге,
на чин ая
с
предисловия
Але кс ея
Суркова
и
кончая
приме
ча ния ми
со став ител ей
кни ги
В.
Ка рд ина
и
И.
Усок ,
ис
полнено
благородного
см ысла
и
щемящей
душу
про нз и
тельной
торжественности.
И
я
иду
по
страницам
это й
книг и,
как
ходят
по
пес
ча ным
д орож кам
Трептов-парка
или
по
каменным
пл и
там
Пи ск арев с кого
кладбища
на
рассвете
тихого
июнь
ского
дня,
когда
одуряюще
пахнет
цв ету щая
сир ень,
а
на
лепестках
багровых
тюльпанов
еще,
переливаясь,
горят
капельки
росы.
Я
душой
своей
иду
по
этой
книг е,
как
по
песне
моего
поколения,
сл учай но
возникшей
на
привале
и
недопетой,
потому
что
прозвучал
сигнал
тревоги,
песня
о бор вал ась
на
полуслове,
но
сам а
музыка
ее,
сам
строй
ее
уже
убе
д или
душ у,
что
эта
песня
когда-то
непр ем енн о
возникнет
снова
как
ра здум ье
пер ед
но вым
све рш ение м.
Ис ти нная
поэзия
всег да
беззаветна.
Мы
живем
в
нерушимой
круговой
порук е
ме жду
пав
ш ими
и
живущими.
Нити
этой
незримой
связи
в
последо
ва тельн ости
нашего
общего
д вижен ия
к
человечности,
до
бру
и
свету.
Пятьсот
девяносто
шесть
стихотворений
сорока
восьми
поэтов,
чьи
судьбы
были
обо рв аны
железной
рук ой
вой-
пы,
сверстаны
под
од ин
син ий
коле нк оров ый
пе реп лет.
Многие
из
них
б ыли
моими
друзьями.
Многих
из
них
я
знал
по
голо с у.
Со
мно г ими
беседую
впервые.
И
все
они
жи вы
для
моей
ду ши.
Они
просто
отошли
от
нашего
об
щего
костра
на
ра ссвете .
К
вечеру
они
об яз ател ьно
вер
нут ся
и
подбросят
дров
в
за ту хающе е
пламя.
И
первым
подо йдет
к
кос тру
мой
др уг
по
Иванову,
штурман
подводной
лодки,
коренастый
крепыш
Алексей
Лебедев,
притушит
прямую
короткую
т рубк у,
взглянет
на
Полярную
звезду
и,
немного
картавя,
прочтет:
Не
плачь,
мы
жили
жизнью
см елой ,
Умели
храбро
уми рать ,
—
Ты
на
шт абн ой
бумаге
белой
Об
этом
можешь
п рочит а ть.
Переживи
внезапный
хол од,
По лг ода
замуж
не
спеши,
А
я
останусь
вечно
молод
Т ам,
в
тайниках
твоей
душ и.
236

А
если
сын
родится
вскоре,
Ему
одна
стезя
и
цель,
Ему
одна
дорога
—
мор е,
Моя
могила
и
ку пель .
Подводная
лодк а
Лебедева
л ежит
где-то
около
Готлан
да,
и
глубинное
течение
шевелит
над
ней
гиб кие
водоро
сл и.
Лебедев
погиб
в
ночь
на
3 декабря 1941 года .
В
ту
самую
но чь,
ког да
я
возвращался
в
Ленинград
с
послед
ним
эшелоном
с
п олуос тров а
Ханко,
ко гда
наш
корабль,
подорвавшись
на
тре х
минах,
б еспомо щно
сел
на
«банку» .
Лебедев
шел
охранять
нас.
В
лепете
левской
волны,
н аб ега ющей
на
гранитный
бе
ре г,
мне
всегда
слышится
его
глухов а тый
голос.
И
вторым
подойдет
к
кос тру
мой
товарищ
и
земляк,
пол ит рук
пулеметной
роты
Николай
Майо р ов
и
с
юноше
ской
ст есн ител ьно с тью
произнесет:
Е сть
в
голосе
м оем
звучание
мет ал ла.
Я
в
жиз нь
вошел
тяжел ы м
и
пр ямы м.
Не
все
умрет.
Не
все
войдет
в
каталог.
Но
только
пусть
под
имепем
мои м
Потомок
ра злич ит
в
архпвком
хла ме
Кусок
г оряче й,
верн ой
нам
земли,
Где
мы
прошл и
с
обуг ле нн ыми
рт амп
И
мужество
как
зп амя
пронесли.
«Что ж,
—
скажет
он,
—
я
оч ень
много
думал
о
буду
щем,
но
в
будущем
я
уже
ничего
не
напишу:
проклятая
пуля
в
февральской
метели
под
Смоленском
лиш ила
ме
ня
эт ой
в о змо жно сти».
И
тре тьим
подойдет
к
костру
мой
ленинградский
друг
лей тенант
Георгий
Су воров,
лихой
гвардейский
коман
дир
взвода
противотанковых
ружей,
присядет
на
корточ
ки,
улыбнется
широкой
улыбкой,
пр ов едет
л адонь ю
по
усам
и,
в ыним ая
из
полевой
сумки
самодельную
те трад ь,
скажет: «А ну,
пос лушай :
В
воспоминаньях
мы
тужить
не
будем.
Зачем
тум анить
г русть ю
я сност ь
дне й.. .»,—
а
потом,
помолчав,
до бав ит: «Ты мою книгу назови « Сло
во
солдата».
Я
зна ю,
что
это
не
особенно
красивое
на зва
ние,
но
точное».
Потом
я
пр очту
эти
сти хи
на
мраморной
плите
в
Слан
ц ах,
око ло
к оторых
по гиб
Георгий
в
1944 году.
Потом
я
увижу
имя
Алексея
Лебедева
на
одной
из
ул иц
Кр онш
тадта,
а
Коли
Майорова
—
па
одной
из
у лиц
Ив анов а.
237.

А
кос тер
бу дет
гореть,
и
на
смену
Му се
Джа лил ю
по
дой дет
Михаил
Кульчицкий.
И
Кульчицкого
сменит
за
думчивый
Пав ел
Коган
и,
может
быть,
спо ет
вполголоса
свою
песн ю
о
бригантине.
А
костер
будет
гореть,
и
фронтовое
братство
по э зии,
задумчиво
перебрасываясь
уже
ставшими
вечными
слова
ми,
бу дет
сидет ь
у
костра,
и
доброе
пламя
будет
выхва
тывать
из
тем н оты
молодые
сосредоточенные
лиц а
лейте
нантов
и
ряд ов ых,
героев
и
мучеников,
навсегда
остав
шихся
служить
беспощадной
М атер и-По беде .
Йх
служба
бессрочна,
и
даж е
мин ист р
об орон ы
не
мо
жет,
не
в
силах
демобилизовать
их.
У
них
у
всех
д во йная
служба:
служба
защиты
Родины
и
служба
защиты
Поэзии
от
мещанской
мелочности
и
фи
листерства.
Книг а,
о
которой
я
го ворю ,
—
книга
беззаветного
Под
вига.
И
мне
очень
жаль,
что
я
не
смог
упомянуть
в
своем
ра згов оре
всех
сорока
восьми
авторов
этой
бесподобной
книги.
Вы
можете
бе се дов ать
с
лю бым
из
них
доверитель
но
и
о ткры то.
У
каждого
из
них
с вой
гол ос
и
своя
суд ьба,
и
все
вместе
они
и
ж из нями
своими,
и
песнями
д али
во з
мо жн ость
тянуться
к
солнцу
вашим
жизням.
Помните
это
и
ос та ньте сь
вместе
со
мно й
благодарными
святой
б лаго
дарностью
этой
книге
—
п амятни ку
недопетой
пес не.
1967,
В
БЕЛОМ
ЧИСТОМ
ПО ЛЕ
и.И
все-т ак и
он
очень
страдал
от
эт их
шрамов,
от
эт их
руб ц ов,
от
на чи сто
слизанной
язы к ами
огн я
кож и,
от
вы
горевших
на
щеках
и
подбородке
мускулов,
от
перекошен
ног о
века
на
левом
глазу,
от
сведенных
на
руках
пальцев
в
бугристых,
еще
кровоточащих
наростах.
Он
страдал
физи
чески
от
осто черте в шей
боли,
к
которой
так
и
не
мог
пр и
выкнуть,
но
больше
всего
страдал
от
шрамов
на
д уше,
на
самых
ее
чувствительных
глубинах.
Шрамы
на
лиц е
потом
зарастут
рыжеватой
шкиперской
бородкой,
глаз
переста
нет
слезиться
и
сгоревшее
веко
как-то
прикроется
лихим
волнистым
чубом,
но
шра мы
на
душе
останутся,
останутся
навсегда,
как
осколки
раз дроб лен ной
кости,
и
б удут
сад-
нит ь
и
болеть
все
время.
Он
два жды
горел
в
танке,
потому
что
уходил
из
т анка,
как
это
и
положено
командиру,
по сл едним :
сначала
вытал
238

кивал
товарищей,
по том
уже
пробивался
через
адское
пламя
газойля
сам.
Вот
че лове к
—
он
искалечен,
В
рубцах
лицо.
Но
ты
гляди
И
взгляд
испуганно
при
вст рече
С
его
л ица
не
отводи.
Он
шел
к
победе,
задыхаясь,
Не
думал
о
себ е
в
п ути,
Чтобы
она
бы ла
такая:
Взглянуть
—
и
гл аз
не
от ве сти!
—*
так
Сергей
Ор лов
нарисовал
себя
и
свою
душу
одновре
менно.
Я
з нал
его
еще
до
войны
по
статье
Корнея
Чук ов ск ого
в
«Правде»
и
помнил
его
стихи,
процитированные
Чуков
ским:
В
жару
растенья
никнут,
Бегут
от
солнца
в
тень .
Одна
ли шь
чушка-тыква
На
солнце
це лый
день.
Растет
ряд очк ом
с
брюквой
И,
кажется,
вот-вот
От
счастья
громко
хрюкнет
И
хвостиком
мах нет .
Эти
ст ихи
нельзя
б ыло
не
запомнить.
В
них
—
весь
Ор
лов,
лаконичный,
т оч ный,
урожденный
поэт.
Мы
познакомились
с
ним
в
конце
сорок
пятого
года.
Впрочем,
нам
не
над о
был о
знакомиться.
Мы
просто
встре
т ил ись,
как
две
необходимости,
на
всю
жизнь.
Тогд а
мы
готовили
к
печати
первую
книгу
его
стихотворений.
Орл ов
назвал
ее
«Третья скорость» .
Это
значит
—
боевая
ск о
рос ть
т анка.
На
это й
скорости
он
и
вошел
в
по эзи ю.
... Мй
бы ли
ну жны
др уг
другу
все м,
чем
нас
наградила
судьба,
каждого
в
отдельности.
Его
тетрадка
в
картонном
переплете,
пропахшая
газойлем,
та
са мая
тетрадка,
в
ко
тор ой
я
впервые
п ро ч ел: «Его зарыли в шар земной», так
была
похожа
на
мою
тетрадку,
в
которой
был и
записаны
мое й
рукой
уже
известные
ему
«Соловьи» .
А
потом
была
целая
жизнь
поисков,
с п оров,
пу теш е
ствий,
взаимных
надежд
и
разочарований.
Целая
жизнь!
И
вот
его
не
стало.
Он
упал
как
пулей
подкошенный.
У пал
и
не
поднялся.
Упал.
И
на
скошенном
войной,
уже
покрытом
зим ним
239

снегом
белом
пол е
пок ол ения
ровесников
Революции
ста
ло
еще
пустыннее
и
холоднее.
Его
песня,
как
былинка,
на
пе ре кор
в сем
ветрам
и
вьюгам
качала
не пок орной
г олово й
над
с неж ным
настом
и
вс ем
своим
одиночеством
кричала
о
могучей
весне,
о
будущ ем
буйном
цве те нии
разнотравья,
вставшего
навстречу
дьявольскому
огню
смерти
и
смертью
своею
сохра н ив шего
зер но
жизни.
Больше
пет
Сергея
Ор ло ва.
Нет
его,
жженого,
с трел ян ого,
нежного
и
верного!
Сколько
ни
оглядывайся
—
не
увидишь.
У
него
был
чуткий
поэтический
талант,
закаленный
опытом
мужества.
Он
был
истинным
сын ом
н арод а;
песня
его
души
—
это
приветствие
и
напутствие
г ряд ущему ,
спа
сенному
подвигом
его
поколения.
Бы ло
бы
неверным
сказать,
что
Великая
Отечествен
ная
война
д ала
нашей
поэзии
бли ст ате льн ую
плеяду
по это в,
ров ес ни ков
Сергея
Орлова,
таких,
как
Сергей
Н аровч атов ,
Семен
Гудзенко,
Ге орги й
С увор ов,
Александр
Межиров,
Мустай
Карим,
Кайсы н
Ку л иев,
Михаил
Лу к онин.
Нет,
они
ст али
поэтами
вопреки
войне,
а
други е
остались
на
ее
п олях,
не
успев
с казать
ни
единого
слова.
Это,
наверное,
о
них
О рлов
и
нап исал
св ое
удивительное
стихотворение-
памятник:
Его
зарыли
в
шар
земной,
А
был
он
ли шь
солдат,
Всего ,
друзья,
сол дат
простой,
Без
званий
и
наг рад .
Величие
п рост оты
этого
стихотворения
достойно
с олда т
ско го
подвига.
Безымянных
солдат
не
бы ва ет.
Об
этом
он
з нал
и
по м
нил.
У
каждого
из
двадцати
миллионов
погибших
в
ог
ненной
круговерти
войны
был и
мать
и
отец,
были
имя,
от
чество
и
фа м илия.
Сергей
Сергеевич
Орл ов
—
солдат
и
поэт,
верный
дол
гу
жизнц
и
со вест и,
славой
слова
своего
и
подвигом
судь
бы
своей
остается
в
поэзии
русского
языка,
в
поэзии
ру с
ского
характера.
.
Я
не
з наю,
куда
она
затерялась,
эта
сам ая
медаль
«За
об оро ну
Лени нгр ад а», его,
Сергея
Ор ло ва,
ме да ль,
к от орую
он
мне
показывал,
медаль
искореженная
и
смятая.
К огда
она
бы ла
новой,
он
нос ил
ее
над
левым
карманом
гим на
с тер ки,
над
с ердцем .
И
она
защитила
его
от
смертельного
ос колк а
в
б ою.
Ос коло к
смял
и
иск ов ерк ал
ее
вместе
с
комсомольскихМ
билет о м,
но
сер дце
тогда,
осталось
целым.
240

И
вот
сердце
его
треснуло,
и
никакой
вра ч
уже
не
мог
его
спасти.
Это
сер дце
умело
заботиться
только
о
други х.
Так
уж
оно
б ыло
устроено.
Оно
трес н уло
от
перегрузки.
Тре сн уло
и
сломалось.
И
тихи й
звук,
как
к олоколь ный
звон,
идет
по
белому
по
лю
скошенного
войной
поколенпя,
идет
и
колеблет
ре дкие
жесткие
былинки,
поднимающиеся
над
снегом.
Их
стало
на
одну
меньше
в
б елом
чистом
поле.
Минуют
годы,
но
душа
моя
до
по сле днег о
вздоха
на
этой
земле
так
и
не
прим ирит с я
с
тем,
что
Сергея
Орлова
не
будет.
Мне
этому
не
поверить.
И
что
из
т ого,
что
не
его,
Се ргея
Орлова,
губ ы,
а
мои
произносят
слова,
пр инад л ежащ ие
только
ему:
Я
требую
немногого,
Немногого
хо чу
—
Планету
за
порогом,
Всю
в
солнце,
как
ба хчу.
Да,
может
быть,
травинку
С
росянкой
в
ж елобке ,
Травинку
с
паутинкой
Одну
па
сквозняке,
—
Когда
мой
сын,
не
старый,
Да
и
не
молодой,
Со
мн ой
прощаться
станет,
Обросшим
бор одой.
Что
из
того ,
повторяю
я,
что
эти
слова
говорит
не
он,
а
я,
все
равно
они
жив ут
в
мир е
и
ве чно
бу дут
жит ь
на
пл а
нет е,
похожей
на
солнечную
бахчу,
буду т
жит ь
и
в
малой
капельке
рос ы,
з астр я вшей
в
ло жби нке
малой
травинки,
в
кап ель ке
росы,
отражающей
большое
солнце.
1980
САЛЮ ТУ Я
Ж ИВУЩИМ
Он
так
и
останется
на
все
времена
ровесником
комсо
мола.
И
в
дни
праздника
юности
ему
б ыло
бы
шестьдесят
л ет,
и
я
бы,
наверное,
полетел
из
Лен ин г рада
в
В олго
град,
на
его
родину,
на
его
Волгу,
о
которой
он
так
нежно
и
проникновенно
говорил
в
сво их
стихах,
я
полетел
бы
к
9М.
Дудин,
т.3
241

нему ,
как
летал
десять
лет
наз ад
из
Л енинг рад а
в
Волго
град
вместе
с
героем
фронтового
братства,
нашим
общим
другом
и
ровесником
Сергеем
Орловым.
Но
его
тож е
нет,
как
и
Луконина,
ему
тоже,
как
и
Луконину,
ни когд а
не
будет
шестидесяти
лет.
Оба
ушли.
Лу к онин
пер в ым,
Ор
лов
—
через
го д.
А
я
еще
до
сих
пор
не
могу
примириться,
да,
наверное,
так
до
конца
дней
своих
и
не
примирюсь
с
мыслью,
что
их
нет
и
не
будет.
Будут
их
юбилеи.
Будут
праздники
их
бессм ер тны х
мужественных
кни г,
только
их
сами х
уже
не
будет
на
этих
прекрасных
праздниках.
Они
сами
уш ли
навсегда.
И
Ми
хаил
Лу к онин
и
Сергей
Ор лов.
И
тот
и
другой
от
разрыва
сер дца,
от
эт ой
трещины
че рез
все
пр едсер дие,
че рез
ве сь
ж е лудоче к,
чере з
все
сер д це,
как
че рез
земной
шар
от
полюса
до
пол юса.
Ю билеи
будут.
Кому
ж
справлять
юбилеи,
если
не
им!
Но
уже
ни когд а
Михаил
Луконин
не
скажет,
обращаясь
к
своим
гостям,
как
он
это
говорил
на
своем
пя тид ес яти
летии,
с
улы бк ой
оча рова те льн ого
великодушия
по пол ам
со
сте сн и тел ьн ост ью: «Друзья мои!
Вы
о чень
щед рые
лю
ди.
Я
благодарю
ка жд ого
из
вас
за
то,
что
вы
подарили
мне
по
три
дня
своей
жизни.
Извините
уж
меня
за
то,
что
я
заставил
вас
так
безбожно
т рат ить ся».
Михаил
Луконин
—
это
особая
страница
рус ск ой
поэ
зии.
Страница
бессмертного
духа,
му жест ва
и
собранности,
не жн ости
любви
и
великолепия
верности.
Его
к ом сом оль ская
юность
прошла
на
родной
Волге,
на
Сталинградском
тра кторн ом .
Здесь,
в
его
цехах,
будучи
фабзайцем,
он
сам
себе
сделал
гаечный
ключ,
как
ключ
к
своей
собственной
жизни,
умеющий
отмы ка ть
все
тайны
человеческого
бытия .
Зде сь
он
начал
писать
стихи
и
играть
в
нападении
«Трактора».
Он
был
форвардом
по
са мой
с во
ей
н ат уре.
У
него
был
с вой
рисунок
и гры
и
на
зел ен ом
футбольном
поле,
и
в
по э зии.
Он
был
всегда
впереди,
был
по
складу
своего
характера
добровольцем.
Та ким
он
ушел
в
снег
и
мороз
Карельского
перешейка
в
1939 году с лыжным батальоном,
вместе
с
товарищами
по
Литературному
институту
и мени
Горького.
Он
был
неунывающим
и
надежным
товарищем.
На
него
б ыло
можно
положиться
во
всем:
и
в
жизни,
и
в
рифме.
Он
не
умел
филонить.
Он
был
рыцарем
ор ужия
и
слова.
Слушай те,
как
он
гов ор ит:
242

Лет
восьми
я
узпал,
что
ро ди лся
в
России,
П аст ухом
провожал
я
к оров
па
рассве те,
Мим о
мира,
где
тр авы
пар ные
косили.
Мне
об
этом
шепнул
набегающий
ветер,
И
зв езды
тогд а
р ассы палис ь
тут
же,
Под
кры ша ми
нахохлились
птицы.
Я
боялся
бег ать
по
лужам,
Чтобы
в
небо
неч аянн о
не
провалиться.
Слушайте
еще:
В
это м
зареве
ветровом
Выбор
был
небольшой.
Но
лу чше
прийти
С
пустым
рук авом ,
Чем
с
пустой
душой.
Душа
ег о,
беспокойная
душа
русского
поэта
двадцато
го
века,
всегда
был а
от кры та
пронзительному
ветр у
в ре
мени.
Слово м
и
кровью
своей
он
защ ища л
Родину
и
р ус
с кую
по эзи ю.
Он
был
ма ст ером
своего
дела
с
только
ему
прис ущ им
почерком.
Он
был
масштабен
и
нежен.
Случилось
так,
что
и
ему,
Ми ха илу
Луконину,
пришла
нео бх одим ост ь
написать
«про это»:
Никогда
никого
не
р асс пр ашив айте
об
эт ом
Ни
друга,
ни
ветер,
ни
самую
у мную
ночь.
Ликуйте
или
страдайте
од ни
И
не
верь те
поэтам,
Поэты
и
сами
себе-то
не
могут
помочь.
Берите
всю
радост ь
себ е,
не
отдавайте
и
мук у,
Это
только
вдвоем
открывают,
Уж
если
любовь.
Воспоминания
о
любви
Не
го дят ся
в
пауку,
Все
не
так.
Все
по-новому,
снова,
Не
снова,
а
вновь.
Мне
трудно
оборвать
на
полуслове
этот
пронзитель1*
ный,
выстраданный
луконинский
монолог;
Нельзя
о б ъяснить
—
Что
это
со
мно й
или
с
вами.
Один
среди
поля,
под
ливнем,
и
ходит
гроза.
Об
это м
никак
невозм ожн о
чужими
словами,
Слова
не
пр иход ят
—
243

Мол чи те
глазами
в
г лаза.
Мо лчи те,
чтобы
ресницы
задели
ресницы,
Ч тоб
сердце
услы шало
сердце
друг ое
в
громах.
Любите
друг
друга.
Не
думайте
—
явь
это
все
или
снится,
Любите
друг
друга,
не
бойтесь,
Не
ройт е сь
в
томах.
Ни
ад реса
не т,
ни
параграфа
нету ,
ни
ГО СТа,
Бу дет
она
неотступна,
муч ит ельн а,
как
и
со
мно й.
Не
пи шется
это ,
Не
слышится,
Д ышится
просто.
Так
и
поэзия
—
Дыши тся
жизнью
самой.
Михаил
Лу к онин
был
рожден
самой
жизнью
для
поэ
з ии,
и
поэ зия
для
него
был а
высшим
проявлением
жизни.
.
Он
всегда
оставался
самим
собой
—
в
эпосе
и
в
лирике,
в
возвышенности
побе ды
и
в
приниже нно с ти
обиды,
в
вос
торге
л юбви
и
в
пропасти
обм ана.
Он
был
мужествен
и
беспо щ аден.
Н ежен
и
раним.
Его
душа
могла
петь
горном
и
лебединым
голосом,
щедрая,
как
Волга,
душа.
• Таким он ушел.
Таким
он
остался.
Потому
что
мужество
не
уходит
из
жизни,
мужество
поэзии
тем
более.
Весть
о
его
смерти
зас тал а
ме ня
в
Пушкинских
го
р ах,
и
я
з аписал
тогда
в
св оей
тетради:
Прощайте!
Уходим
с
порога,
Над
старой
судьбой
не
в ол ьны.
Кончается
наш а
дорога,
Дорога
пришедших
с
войны.
Прощайте!
Со
в рем енем
вместе
Накатом
последней
волны
Уходим
дорогою
чести,
Дорогой
пришедших
с
войны.
Уходим...
Над
хлебом
насущным
В е ликой
Победы
ве нец.
Ид ем,
са люту я
жив ущим
Разрывами
н аших
се рде ц.
1978
ЖИВАЯ
ВОД А
Веселый
хар ак тер
—
тоже
д ар,
и
оч ень
счастливый.
И
кроме
этого
счастливого
дара
балтийский
моряк
Ва ня
244

Ган а бин
обладал
еще
и стинно
поэтическим
песенным
да
ром.
Он
был
превосходным
моряком
и
вер ным
товарищем
в
н елегк ой
матросской
судьбе,
запевалой
и
гармонистом,
и
его
звонкий,
легкий
гол ос
воодушевлял
м ат росск ие
серд
ца
перед
бо ем
и
утешал
их
в
скорби
о
погибших
тов ари
щах.
Я
фл оту
очень
бла год аре н:
Я
окр оплен
мор ской
волной,
Морской
в олной
—
Жп вой
во дой!
Ваня
Ганабин!
Иначе
мне
его
и
не
назвать.
Он
был
юн,
и
его
льняные
вьющиеся
волосы,
как
зо лот ой
венец,
об
рамляли
милое
улыбчивое
лицо,
о све щенно е
огнем
голу
бых
глаз,
как
свет ом
само й
верной
верности.
Он
был
ро дом
из
Юж и,
маленького
городка,
затерянного
в
небогатых
по
лях
и
перелесках
Центральной
Ро ссии,
и
в
его
характере
эта
Россия
светилась
и
жила
как
само
июльское
солныш
ко
в
по дсо лну хе.
Он
был
см ел
и
храпр
и
ни ко гда
пе
кичился
этим.
И
ушел
очень
рано,
с
подъема
на
саму ю
к рутую
гор ку
своего
расцвета,
с
душой,
распахнутой
к
рад ост и
отвоеван
ной
им
жизни.
Ваня
Ганабин
отдал
св ою
пе сенну ю
душу
людям,
раз
дарил
ее
беспо щадно
и
легко,
рас точил
ее
по
капле
в
пе с
не
и
любви.
Он
л юбил
пе ть,
подыгрывая
себ е
на
баяне,
незаметно
становясь
ц ен тром
в ерн ей шего
товарищества.
Умел
гру
с тить
вместе
со
всеми
под
вздохи
полонеза
Огинского,
и
эта
груст ь,
как
вольный
ветер,
снимала
с
истомленных
войной
душ
корос ту
ненависти,
наполняла
их
светом
ве
ры
и
мечты.
Таким
он
и
ос талс я
в
своих
стихах
и
песнях,
в
нашей
памяти.
К огда
я
был
в
Соп от е,
в
том
самом
гор оде ,
кот о
рый
освобождали
балтийские
матросы
и
в
боях
за
ко то
рый
был
ранен
и
контужен
Ваня
Ганабин,
я
забрел
в
дре в ний
собор.
Там
было
п рохл адно
и
тихо,
и
эта
прохлад
ная
тишина
располагала
к
раздум ью ,
к
уравновешенно
с ти.
А
пус тота
старого
собора
был а
особой
п ус тотой
высо
кой
сосредоточенности.
И
когд а
тихий
старый
монах
по
узк ой
винтовой
лестнице
стал
взбираться
на
ба лко н,
я
по
смотрел
ему
вслед
и
увидел
орган
—
чудо
датских
масте
ров
семнадцатого
века,
орган
с
серебряными
птицами
и
зверями,
причудливыми
деревьями
и
ангелами
с
труб ам и
победы
в
руках,
готовыми
вскинуть
эти
тру бы
и,
пр ижи мая
245

их
к
губам,
наполнить
мир
восторгом.
Орган
запел,
и
мир
на п олни лся
торж ес твом
музыки,
и
со лнце
сквозь
цветные
вит раж и
заиграло
на
сер еб ре
и
зол от е,
и
серебряные
пти
цы
с
веселым
ще бет ом
замелькали
в
снопах
синег о ,
голу
б ого,
же л того
и
красного
цветов,
и
в друг
я
увидел,
как
ан
гел
с
лицом
Вани
Га наб ина
поднял
зо лот ую
тру бу
—
и
в ре
мя
ушло,
ушла
смерть!
Осталась
Поэз ия .
Ее
чу до.
Она
пе ла
и
ликовала.
И
я
плакал
от
счастья
жиз ни
и
пам я ти.
И
Ваня
Ганабин
вс тал
рядом
со
мн ой
во
всем
т реп ете
сво ей
юности,
всем
подвигом
св оей
души,
верной
жизни!
Потом
я
вышел
в
мир
старых
зеленых
лип ,
красной
черепицы
и
ж ел того
песка,
на
который
бес кон ечн ой
чере
дой
нак ат ывались
свинцовые
волны
Бал тик и,
и
черные
стрижи
с
пронзительным
визгом
взмывали
в
пронзительно
голубое,
как
глаза
Ва ни
Ганабина,
небо.
1980
ПЕ ВЕЦ
МУЖЕСТВА
В
1966 году летом мы хоронили Александра Ильича
Гитовича.
Он
умер
в
Ком ар ове
на
57-м
го ду
жиз ни,
в
р ас
цвете
своего
мастерства
и
таланта,
оснащенного
мудро
стью
жизненного
опыта.
Мы
хоронили
Ги тов ича
на
Комаровском
кладбище,
ис
полняя
его
волю.
Стоял
ветреныщ
перемешанный
дож дем
и
со лнцем
день,
и
с
его
окаменевшего
навсегда
л ица
не
сх о дила
д обрая
улыбка.
Он,
покидая
навсегда
этот
удиви
тельн ый
мир,
прощался
с
ним
достойно,
как
свойственно
воину,
исполнившему
сво й
долг.
Прямые
сосны,
устремляясь
вершинами
в
в ысо кое
не
бо,
шумят
над
его
могилой,
и
ямбический
шум
их
вершин
торжествен
и
печален.
Иногда
мне
кажется,
что
этот
шум
похож
на
его
ст ихи.
Гитович
всегда
был
певцом
мужества.
И
в
первой
его
книг е
«Мы входим в Пишпек», и в «Артполке»
сам
строй
стиха
походил
на
армейскую
амуницию,
потому
что
му
жество
не
терпит
расхристанности.
Естественно,
что
он
был
похож
на
свои
стихи,
—
подтянутый,
спортивный,
со
бранный.
Я
уз нал
его
таким
в
блокадную
зи му
1941/42 года,
когда
он
ра бот ал
в
газете
«Боевая красноармейская» .
Он
24В

н е.сидел
в
редакции.
Если
ему
надо
б ыло
написать
о
снай
пер е,
он
уход ил
вместе
с
ним
на
передний
край
в
засаду
и
сам
всм атр ивал ся
в
оптический
прицел
и
открывал
св ой
сч ет
справедливой
мести.
Если
ему
надо
было
написать
о
летчике,
он
отправлялся
с
ним
в
полет
и
наж им ал
на
га
шетку
бом бо метател я.
Он
не
мог
поступать
иначе.
Это
б ыло
закономерностью
характера,
свойством
душ и,
свойством
стиля,
гармонически
выражавшим
душу.
Он
был
с трог
и
бе сп ощ аден
и
к
себе
и
к
своим
товари
щам.
Об
это м
лучше
всего
свидетельствуют
его
стихи,
ве
сомость
и
точность
его
прекрасных
пер ево дов
классических
китайских
поэтов
и
то,
что
осталось
в
его
рабочем
ст оле,
то,
что
продолжает
его
бесп око йну ю
жизнь
сегодня.
Он
не
любил
дешев ог о
успеха
и
не
иск ал
его .
Он
любил
как
это
положено
истинному
поэту,
путеше
ствия,
но вые
горизонты
земли
и
души.
Средняя
Азия,
Ка
релия,
Корея
и
Армения...
Он
был
всегда
в
походе,
и
ст и
хи
его
кратки,
как
привалы.
Не
так-то
уж
много
людей,
которые
по сле
смерти
Алек
сандра
Титовича
с ка з а ли: «Какого поэта мы потеряли!»
Уверен,
что
куда
больше
людей,
которые
гов орят
и
еще
ск ажут : «Какого поэта мы открыли», —
потому
что
истин
ная
поэзия
всегда
на
пол ша га
впереди.
1968
ЛЕТАЮЩИЙ
МАЛЬЧИК
ОБЯЗАН
ЛЕТАТЬ
Я
пытаюсь
положить
на
бумагу
Или
высечь
из
камня
То
состояние,
От
кот оро го
захватит
дух,
Как
это
сл уч илось
со
мн ою
Одна жды
в
де тств е. ..
Эти
строки
принадлежат
моему
старому
другу
поэту
Виктору
Гончарову.
Он
стал
поэтом
в
годы
Ве лик ой
Оте
чественной
войны.
Он
з нает
войну
по
тому,
как
в
атак е
т ело
останавливает
встречная
пуля
и
оно,
те ряя
движение,
падает
в
пропасть
беспамятства.
Виктор
Гончаров
трижды
падал,
обливаясь
кровью,
на
отвоеванную
им
святую
зем
лю
России.
Он
ум ел
смотреть
в пер ед,
ко гда
бежал
в
атаку,
не
отворачиваясь
от
погибели.
Ком с омол ь ский
бил ет
в
на
грудном
кармане
его
гимнастерки
был
пробит
встречной
247

пулей,
про бит
на выле т
вмест е
с
грудью.
Но
он
об
эт ом
не
написал,
наверное
потому,
что
на
бумаге
это
выглядело
бы
уж
оч ень
красиво
и
неправдоподобно
и
непр ав до по добн ой
красивостью
не
захватило
бы
ду х.
Поэтому
он
и
писал
о
другом,
более
обыденном,
б олее
суровом.
Я
помню
его
пер
вые
стихи:
Больной,
как
будто
бы
гранату,
Бутылку
бромную
берет,
И
снова
сонную
палату
Корежит
хри плое: «Вперед!»
Он
все
и дет
в
свою
атаку,
Он
все
зове т
друзей
с
собой...
Он
так
и
погибнет
на
госпитальной
ко йке,
эт от
па
рень,
прошитый
п улем ет ной
очередью,
с
бут ылк ой
брома
в
руке .
Он
умрет
в
атаке,
отдавая
все
сил ы,
всего
себ я
грядущей
жиз ни,
которой
так
и
не
увидит.
Вместо
не го
«... в несу т
кого-то
к
нам
в
па лату
на
ту
же
самую
постель».
Эт от
парень
умрет,
пе
приходя
в
себ я,
не
выбравшись
из
грохочущего
коловорота
войны,
и
вместо
него
к
нему
до
мой
придет
печальная
тень
безжалостной
женщ ины
со
странным
именем
П охоронк а.
О
нем
останется
только
беспощадная
правда
поэзии
в
стихах
его
соседа
по
палате
Виктора
Го нча ров а.
И
ст ихи
эти
в сей
к ров оточа щей ,
горькой
пра в дой
утешали
ду ши
бли зк их
парня,
примиренного
с
вечностью.
А
о
себ е
Виктор
Г онча ров
напиш ет
другое:
Когда
те бя
бес со нной
ночью
Снарядный
ви зг
в
око п
швырнет
И
ты
пойме шь,
что
жизнь
короче,
Чем
южной
звезд очк и
полет,
Пусть,
славя
жизнь,
и
ночь,
и
осень,
Отбой
горнисты
протрубят...
Глотая
к ровь,
ты
сам
попрос иш ь
Сво их
друзей
добыт ь
тебя.
Но
не
добьют...
Внесут
в
пал ату,
Дадут
железных
капель
пить,
Наложат
гипс,
п
в
белых
лат ах,
Как
п ам ятник,
ты
с танеш ь
жить.
И
вых о дят!
Как
из
пе лен ок,
Ты
в
жизнь
ш агнеш ь
из
простыней,
Нетерпеливый,
как
ребенок,
С пешащи й
к
матери
сво ей.
Гон ча ров
напишет
это
о
себе,
не
задумываясь
о
том,
что
здесь
биография
его
поколения.
218

У
стихов
Виктора
Гон чаров а
ест ь
железная
необходи
мос ть
н аписа ния
—
признак
неистребимости
по эзи и.
А
к ог
да
за
стихами
стоит
опыт
жизни,
жертвенный
о пыт
души,
пыт авш ейся
защитить
сами
истоки
жизни,
стихи
выз ыва
ют
то
самое
чувство,
от
ко то рого
«захватывает дух», как
это
случилось
с
Виктором
Гончаровым,
по
его
собственно
му
признанию,
в
дет ст ве.
С
первой
его
строки
п оэт
Виктор
Гончаров
ст ал
для
меня
человеком
надежным.
А
ведь
как
ва жно
знать,
что
че лове к,
ид ущий
с
тоб ой
рядом
по
дороге
жизни ,
—
наде
ж ен!
Я
зна л
об
это м
и
потому,
наверное,
не
так
часто
смотрел
в
его
сторону,
и
теперь
жалею
о
своей
невнима
тельности.
В
ст ихах
Ви кт ора
Гончарова
я
постоянно
чув ст вов ал
направление,
как
бы
парал лель но е
азимуту
по иско в
и
мо
ей
душ и.
От
э того
псиного
лая ,
Лиш е нная
те пло го
сн а,
Ко тен ком
на
кры шу
сарая
Забралась
худая
луна.
Мне
тож е
куда-нибудь
надо...
Опять
та м,
где
се рдце ,
б оли т...
Как
бу дто
сквозь
зар осли
сада
Засада
за
на ми
с ле дит.
Как
и
Ви ктор
Гончаров,
я
учился
смотреть
в
ту
сторо
ну,
где
должна
закипеть
буря ,
как
и
он,
понимал,
что
поэ
зия
не
может
ж ить
без
двух
свойств
—
удивления
и
пр е
дупреждения.
Однажды
я
устр оил
себе
праздник
—
обложи лс я
к ни
гами
Г онч аров а,
перечитал
его
однотомник,
и
с бор ник
п оэм
(«Мечта») —о н
их
наз ы вает
ладами,
—
поэм,
написанных
белым
стихом,
и
первую
част ь
стихотворной
п ове сти
«Ле
т ающий
м альчи к».
Я
удивлялся
его
удивлениями,
т рев ож ился
его
трево
гами,
очаровывался
его
очарованиями:
Но
ты
п озво ль
мне
мальчиком
о стать ся,
Которого
нев згод ам и
секло,
Чтоб
с
ули цы
тоб ою
любоваться,
Расплющив
нос
о
толстое
стекло.
Мир
Ви кт ора
Го нча ров а,
к
м оему
восторгу,
ок азался
гораздо
шире
моего
представления
о
нем.
Он
был
воисти
ну
праздничен,
как
это
и
положено
поэтическому
мир у.
249

И
прелесть
праздника,
неподдельная
молодость
его
души
закружили
мою
душу.
И
все
я
изъездил,
что
можно,
Ку да
невозможно
—
летал.
И
сам
вдруг
травой
придорожн ой,
Сухим
под орож ник ом
стал.
Ис т инный
поэт
всегда
ноо быче н
в
сво их
трансформа
ци ях.
Он
умеет
см ещ ать
времена
и
даты,
поднимать
звезды
со
дна
л есных
озер
и
прикреплять
их
на
св ои
места
на
августовском
небе,
он
мож ет
слушать
живую
душу
дерева
и
соединять
континенты.
Он
в
ро дст ве
со
вс ем
необозри
мым
миром
жизни.
Мо жет
у те шать
плачущую
бог
весть
по
какому
поводу
девочку
и
корм и ть
с
ладони
неоперив
шихся
птенцов
пог иб шей
пеночки
в
гн ез де.
Он
может
в се.
На
то
он
и
поэт.
Он
может
лет ат ь.
Просто
так
летать.
За брат ься
на
по
жарную
ка лан чу
или
на
ба шню
в одока чк и.
Забра ться
тог
да,
ко гда
весь
мир
во
главе
с
гл авным
с торож ем
спит.
За
браться
—
и
полететь
над
шк олой
и
железнодорожной
станцией,
над
крыльцом
со бстве нно го
до ма
и
над
окн ом
знакомой
девочки
из
параллельного
класса.
Ему
это
со всем
просто,
ведь
он
поэ т.
Правда,
Виктор
Гон ча ров
эти
в олшеб ные
свойства
пе
рен ес
на
другого
человека.
Тол ько
вы
ему
не
верьте:
ле
тающий
мальчик
из
волшебной
сказки
под
таким
назва
нием
—
это
он
сам,
это
он
летал,
когд а
в есь
мир
во
главе
с
г лавны м
с тороже м
спал.
Конечно,
он,
иначе
отк уда
бы
ему
знать,
как
это
так
можно
летать
человеку
без
мотора
и
крыльев,
по
своему
собственному
хотению!
Виктор
Г он чаров
совершал
эти
полеты
в
детств е,
совер
шает
и
сейчас.
Летает,
но
не
пр и зна ется
в
этом.
Летающий
мальчик
обязан
летать
до
глубокой
старости.
Ах,
рыбка,
красноперка
золотая!
Ты
так
мала,
иди
себе,
гуляй.
И,
рыбку
золотую
отпуская,
Я
грустью
переполнен
через
к рай.
Мне
нечего
п росит ь
у
эт ой
рыбки,
Нет
у
ме ня
желаний
сверхземных.
Качаясь
в
лодке,
как
ре бен ок
в
зыбке,
Давным-давно
я
уб аю кал
их.
Та
песпя,
что
хотелось,
Не
сло жилась.
Вино,
что
пил,
Хвороба
от ня ла.
250

Та
женщина,
которая
любилась,
Упала
вдруг,
Упа ла
да
разбилась,
Как
ст опоч ка
Пустая
со
стола.
Но
праздник
уд ивле ния
и
пред у пр ежд ения
на
эт ом
не
кончался.
Уж
есл и
чел ов ек
с
детства
ум еет
летать
без
мо
тор а
и
кры лье в,
сам
по
себе,
—
значит,
л юбое
чудо
ему
в пору.
И
я
див илс я
на
празднике
в стре чи
с
Виктором
Гонча
ровым
не
только
выс око й
че лов еч ности
его
поэзии,
пе
толь
ко
прекрасному
дару
сочувствия,
заключенному
в
поэти
ческом
с лове,
точном
и
пронзительном.
Я
дивился
еще
г ла
зам
и
рукам
Ви к тора
Го нча ров а,
умеющим
видеть
и
воспроизводить
красками
на
бумаге
и
полотне,
резц ом
в
каменной
п лоти
базальта
и
г ран ита
зримый
мир
волшеб
ст ва,
сопутствующий
его
поэ зии.
Я
д ивилс я
на
этом
внезапно
открывшемся
для
меня
празднике
нравственной
чистоте
и
музыкальности
рус с ко
го
слов а
и
атмосфере
самого
творчества,
его
исто ко в
и
за
гадок
на
будущее.
И
снова
я
повторял
про
себя
слова
мо
его
старого
товарища
по
пе сне:
Когда
я
смотрю
на
то,
Что
мно й
сде ла но,
Мне
кажется,
Что
это
всего-навсего
Только
дорога
К
том у,
от
че го
захватывает
ды хан ие.
Летающие
мальчики
не
те ряют
своего
исключительно
го
свойства
до
конца
жизни.
Жизни,
которая
п охожа
на
полет
из
вчера
в
з авт ра.
Мой
старый
друг,
наверное,
это
знает.
Летающие
мальчики
обязаны
летать.
Никто
кроме
них
этого
делать
не
может.
И
жиз ни,
очевидно,
надо,
что
бы
они
летали.
Из
вчера
в
завтра.
Потому
что
без
этих
по
летов
и
жизнь
не
в
жиз нь.
И
я
опять
пов торяю
для
с ебя
и
для
всех
слова
моего
дру га
и
сверстника:
Мой
соловей
п еред
зар ей
поет.
Все
с пят
еще ,
л ишь
я
проснулся
только.
От
пе ния
мне
радостно
и
горько
И
на
ду ше
тяжелый
т ает
ле д.
Прислушайтесь.
Соло ве й
поет.
И
на
душе
от
его
песни ,
правда,
тает
тяжелый
ле д.
Капля
по
капле
тает.
И
это
так
прекрасно,
что
захватывает
дыхание.
1983
251

ПОЭ Т
И
ЕГО
ПОКОЛЕНИЕ
Поколение
ровесников
нашей
Революции
—
особое
по
коление,
поколение
самой
в ыс окой
верности
д елу
своих
отцов.
Эту
верность
оно
доказало
жизнью
и
кровью
на
по лях
ср ажений
Ве лик ой
Отеч еств енно й
войны.
Это
п око
ление
у стояло
в
смертельной
схватке
с
фашизмом,
п обе ди
ло
фашизм,
но
почти
все
осталось
там,
на
переднем
к рае
фронтовой
линии,
в
невысоких
курганах
братских
могил
печали
и
бессмертной
славы.
Марк
Ма ксимо в
—
поэт
этого
п околе ни я.
Его
личную
судьбу
с олд ата
и
поэта
нельзя
отделить
от
судьбы
его
сверстников.
Их
подвиг
—
это
и
его
подвиг.
Его
поэзия
—
это
их
и
его
собственная
су дьба
и
биография.
М арк
М аксимо в
род ил ся
на
Ук р аине
в
го роде
Снов-
ске
в
1918 году в семье лесничего,
в
тех
самых
местах,
где
начиналась
легендарная
партизанская
слава
Ник о лая
Щорса.
Сабельный
отсвет
эт ой
славы
л ежит
на
в сей
судьбе
Марк а
Максимова.
Он
прирожденный
по эт.
Его
незаурядный
талант,
по
догретый
великой
ром ан тик ой
революции
и
гражданской
войны,
его
мальчишеская
д уша,
раз
и
навсегда
зачарован
ная
революционными
бурям и ,
выбрали
единственное
на
правление
к
де йст вию.
...И яблони у глиняной
стены
Узнали,
обступая
полукружьем,
Как
в
дни
б оев
рожденные
сыны
Берут
в
бои
отцовское
оружь е.
Я
прочел
эти
стихи
в
жу рн але
«Звезда»
в
1939 году,
прочел
и
понял
наперед,
что
у
меня
ест ь
на
свете
еще
один
верный
друг,
с
которым
я
могу
разделить
все,
что
мне
положено
сделать
в
жиз ни, —
в
этих
стихах
был
тот
воздух
мужества,
которым
дышало
все
на ше
по кол ен ие,
готовясь
к
битве
за
мировую
че лове че скую
справедливость.
И
тогда,
во
время
нашей
первой
заочной
вс треч и,
я
по
ня л,
что
у
моего
поколения
появился
еще
оди н
запе вал а,
и
мне
стало
не
то
чтобы
легче,
а
уверенней
на
одну
песню
жить
на
этом
свете.
Стихотворение
называлось
«Наслед
ство».
Оно
воо душе вл яло
и
обязывало
одновременно.
И
я
взял
его
с
со бой
в
сво ю
да ль нюю
д орог у.
В
эт ом
стих о тво р ении
весь
Максимов,
его
характер,
почерк,
его
гражданская
и
поэтическая
индивидуальность,
солдатская
собранность,
бе спо щадно е
умение
отс ека ть
все
252

лишнее,
умение,
свойственное
мастерам,
—
но
об
этом
тогда
не
б ыло
времени
д ум ать.
Н ачала сь
война.
В ели кая
Отечественная
война.
Битва
за
жиз нь
не
на
живот,
а
на
смерть,
М арк
Максимов,
быв
ший
студент
Киевского
п ед агоги чес кого
инс титу т а,
оказал
ся
в
армии,
где
ему
и
пол ож ено
б ыло
быть
по
долгу
и
по
убежденности.
По том
волею
судьбы
он
о казал ся
в
знаме
нитой
парт из анско й
бригаде
Гришина
и
ст ал
командиром
конной
разведки
бр иг ады.
Наверное,
сабельный
свист
щор-
совской
славы,
сверкнувший
над
его
колыбелью,
привел
его
к
партизанским
к остр ам
Гришина...
С
Марком
Максимовым
я
познакомился
в
конце
1944 года в Москве на квартире Павла Григорьевича Ан
токольского,
для
которого
все
мы,
по сле
гибели
его
собст
ве нног о
сына ,
были
кем-то
вроде
сыновей.
Все
поэты
фронтового
поколения,
будто
по
уговору,
в
Ленинграде
шли
к
Н ик олаю
Семеновичу
Тихонову,
а
в
Москве
—
к
Павлу
Григорьевичу
Антокольскому.
Тихонов
и
Антоколь
ский
бы ли
своеобразными
аккумуляторами,
вдохновите
ля ми
и
первыми
открывателями
поэтов
В ели кой
Отечест
венной
во йны.
Мы
с
Марк ом
М аксимо в ым
пож али
друг
другу
рук и
как
старые
знакомые
и
не
скрывали,
па
ра
дость
Павл а
Гри горье в ича ,
радости
пашей
встречи.
С
тех
пор
прошло
почти
сорок
лет
поисков,
потерь,
на
ходок
и
разочарований,
по ездо к,
вс треч ,
за сто лий
и
похо
ро н.
Судьба
подарила
нам
—
тому
и
д ругом у
—
сорок
лет
жив ой
жизни.
И
при
лю бой
в ст рече
с
М аксим овы м,
при
любом
раз гов оре
с
ним
из
глуб и ны
моей
д уши
всегда
вста
вал и
ст ихи,
которые
он
читал
тогда,
давным-давно,
на
квартире
Павла
Гри горье в ич а,
во
время
первой
ка шей
встречи.
Вот
они:
Жен
вспом инал и
на
привал^
Друзей
—
в
бото.
И
только
мать
Не
то
и
вправду
забывали,
Не
то
стес нял ис ь
вспоминать.
Но
было,
Что
пред
смертью
с амой
Видавший
не
один
поход
Седой
рубака
крикнет:
—
Мама!
—
...и под копыта упадет.
Это
стихотворение
написано
за
линией
фронта
в
немец
ком
т ылу
в
1942 году .
Это
—
трагическое
стихотворение:
253

сам а
трагедия
своей
подчеркнутой
дерзостью
говорит
о
не*
победимости
жизни.
Так
же
как
и
сверстники
по
литературе
и
войне,
М арк
Максимов
стал
поэтом
не
благодаря,
а
вопреки
во йне.
Великий
подв иг
ровесников
Максимова
дал
ему
возмож
ность
смотреть
на
мир
и
оценивать
с удьбы
этого
ми ра
с
вершины
эт ого
беспримерного
подвига.
В
си лу
талан
та,
закаленного
опытом
м ужест ва
пок о ления ,
Макси
мов
сумел
с каза ть
об
э том
поколении
с вое
поэ ти чес кое
слово.
Слово
Максимова
—
емкое
сл ово.
Стиль
Максимова
—
четкий
стиль.
Н ет,
не
уг рюмым
стал
и
грубым,
Кто
на
прицеле
гл аз
дер жа л:
Т ому,
Кто
в пр авду
шел
по
тру пам,
Пр им ять
ногой
травинку
жаль.
Он
ста л
взыск атель н ей ,
и,
верьте,
Он
лю бит
жизнь
еще
нежней!
А
хвастает
привычкой
к
сме рти
Ли шь
т от,
Кто
не
встречался
с
ней.
Сор ок
лет
служит
Марк
Ма ксимо в
советской
по э зии.
Служит
вс ем
своим
талантом
и
опытом
мас тер а.
Служит
в сей
верностью
ед инож ды
на
всю
жизнь
принимавшего
присягу
с олд ата.
Вс е,
за
что
брался
и
б ерет ся
Максимов,
он
д елает
с
полной
отда че й
таланта,
сил ы
и
б еспо щад но сти
к
себ е
са
мому.
Он
исполняет
св ой
добровольный
и
единственный
до лг
так,
как
эт о.
полож ен о
убежденному
в
своей
единст
венной
правоте
мастеру.
Кроме
ст ихот воре ни й
и
поэм,
он
написал
блистатель
ные
по
своей
правде
и
динамике
стиля
оче рки
о
партизан
с кой
бри га де,
в
которой
с лужи л,
о
верных
друзьях
и
ле
гендарном
командире
Гришине.
По
сценарию
Максимова
бы ла
поставлена
п рекра сна я
кинолента
о
ге рои чес кой
жиз
ни
бесстрашного
революционера
Камо.
Как
и
положено
истинному
интернационалисту,
добрую
да нь
своего
та
л анта
Максимов
отдал
переводам.
Он
перевел
на
русский
язык
поэму
Тараса
Шевченко
«Наймичка», поэму Назыма
Хикмета
«Зоя», книгу стихов перуанца Сесара Миро,
кни
гу
осетинского
поэта
Ду ата
Дарчиева,
стихи
грузинских
друзей
Г ри гола
Абашидзе,
Ира кли я
Абашидзе,
Симона
Чиковани
и
Хута
Бирулавы.
Он
занимался
этим
делом
254

сближения
песенных
душ
пародов
вдохновенно
и
отв е тст
венно.
Вершина
т ворче ск ой
судьбы
Марка
Максимова
входит
в
стано во й
хребет
великого
подвига
поколения
р ов есни
ков
нашей
Революции,
свершений
этого
беззаветного
по
коления.
И
когда
Ма рк
Максимов,
размышляя
о
судьбе
своего
поколения,
говорит:
В
чем
мы
жили
так,
а
в
чем
—
не
так, -=
Н овые
мальчишки
разберутся.
Но
не
троньте
пам яти
атак,
А
не
то
погибшие
проснутся,
—-
я
вслушиваюсь
в
д ыха ние
этого
стиха,
вижу,
как,
подни
маясь,
колеблется
завиток
Вечного
огня
над
одним
из
не
высоких
курганов
в
пар тиз анск их
лесах
Бе лорусси и ,
и
от
св ет
этого
огня
ложится
на
ли цо
моего
ста рин н ого
дру га,
обрамленное
седой
шевелюрой.
1983
«ЗНАК ДОВЕРЬЯ ВАШЕГО»
«Мы не любили индивидуалистов ...»
Эта
фраза,
как
бы
случайно
вставленная
в
как
бы
случайно
написанную
за
метку
о
своей
судьбе,
л учше
всего
и
сейч ас
характеризует
его
самого,
Ил ью
Френкеля,
одного
из
первых
комсомоль
цев,
скромного,
застенчивого
человека,
истинного
поэта,
ум еюще го
всегда
оставаться
с амим
со бой
И
в
жизни,
и
в
ст рочк ах
отли чны х
стихов,
продолжающих
его
жизнь
уже
независимо
от
него.
И
есл и
уж
разобраться
до
конца,
то
он
окажется
очень
серьезным
в
нел юбви
своей
к
индивидуалистам.
Это
было
и
осталось
знаком
его
поколения
и
знаком
его
личного,
индивидуального
человеческого
и
поэтического
характера.
Он
вер но
пронес
в
с ебе
эту
черту
до
своих
семидесяти
пя
ти
лет,
до
своей
благородной
седин ы,
до
эт ого
вот
взгляда
прик рыт ых
окулярами
внимательных
гла з,
переполненных
сочувствием,
готовым
сию
же
минуту
превратиться
в
дей
ствие.
Иногда
мне
кажется,
ко гда
я
перечитываю
его
стихи
или
вспоминаю
о
н ем,
что
он
когда-то,
давным-давно
уя с
нил
простую
и
благородную
истину,
что
прекрасное
дело
пе реус тройс тв а
мира
над о
начинать
с
самого
себя,
и,
свя
255

то
веруя
в
эту
истину,
выле пил
се оя,
св ою
индивидуаль
ность,
ненавидящую
индивидуализм.
Во
вр емя
войны
он
на пис ал
песню
«Давай закурим»
и
как
бы
поделился
не
своей
махоркой,
а
душ ой
сво ей,
вни
мательной
и
доброй,
со
все ми,
кто
слышал
сло ва
эт ой
пес
ни
или
нап евал
их
сам
в
минуты
раздумья
и
с осре дото
ченности
перед
своей
совестью
и
перед
совестью
мир а.
Над
пыльной
кровавой
долиной
Багровый
закат
задрожал,
И
горестный
запах
полынный
Как
будто
за
солнцем
беж ал.
И
рев
орудийного
хора ,
Откуда
неведомо,
вдруг
Закрыл
на
мг нов ень е,
как
штора,
Огр о мный
немыслимый
зв ук.
То,
смерти
уставы
нарушив,
Над
бо ем
прошли
ж ура вли
И
зл ые
солдатские
души
Горючей
тоской
обожгли...
И
то,
что
душа
его
умела
одновременно
видеть
и
сам
бо й,
и
журавлей
над
э тим
бо ем
в
клубящемся
зловещем
гро хоте
пушечного
дыма,
возвышало
его
стихи,
наполняя
их
сочувствием
и
преодолением
трагедии.
И
я
р ад,
что
эта
беспокойная
соч ув ств ую щая
душа
жи
вет
в
его
отм ече нн ых
особой
индивидуальностью
стихах
и
немного
грустн о
произносит:
Мне
дороже
всех
реликвий
'г
Знак
доверья
вашего.
Что
ж,
она
достойна
ег о,
этого
доверья.
На
все
время
достойна.
1978
ГОЛОС
ВРЕМЕНИ
Лучше
в сего
с
поэтом
р аз го вар ивать
наедине,
д ов ери
тельно
и
откровенно,
слушая
его
г олос,
пр он ик аясь
его
пес ней,
спетой,
быт ь
может,
на сп ех,
но
с
неповторимой
интонацией
свидетеля
и
участника
событий,
с
неподкуп
ной
правдой
человека,
имеющег о
право
ск аз ат ь: «Свиде
те льств ую
си м!»
Анатолий
Тимофеевич
Чи вил ихин
име л
это
простое
право
—
подо
всем,
что
он
нам
оставил,
написать: «Сви
детельствую
си м!»
256

Он
был
моим
товарищем
по
песне.
Я
з нал
его
р аз
ным:
веселым
и
насмешливым,
отчаявшимся
и
грустным,
но
нико г да
не
видел
его
л ж ивым,
—
чистота
очень
боль
шой
правды
жи зни
был а
в
сам ом
существе
его
характера,
в
голуб из не
открытого
взгляда.
Чит ат елю
м ало
д ела
до
того,
что
мог
сделать
п оэт,
ему
важно
прежде
всег о,
что
он
сделал.
Но
мне
в се-так и
очень
хоче тс я
видеть
в
лице
читателя
чело ве ка,
способного
ду
шой
своей
понять
и
оц ен ить
тот
порыв,
кот орый
был
за
ложен
в
характере
поэта,
наз ре вал
и
не
успел
полностью
вылиться
в
строки,
достойные
его
талант а.
Я
не
могу
примириться
с
горьк ой
м ыслью ,
что
Анато
лия
Ч иви лих ина
нет,
мне
до
сих
пор
к аж ется,
что
он
уе хал
в
какую-то
очень
длительную
командировку
и
не
сегодня-завтра
об яз ате льно
должен
вернуться
и
сно ва
по
разить
чем-то
удивительным,
тем,
что
я
сам
искал,
а
он
нашел
и
выразил
ярч е,
точнее.
И
хо тя
мы
с
ним
впервые
встретились
в
со рок овом
году,
мне
к аж ется,
что
я
его
помню
давным-давно,
с
са
мо го
детства.
Э то,
наверное,
потому,
что
мы
оба
вол жан е
и
я
бывал
еще
мальчишкой
в
Мологе,
в
городке,
где
он
род и лся.
Я
з нал
Анатолия
Чивил ихи на
по
р асска зам
его
отца-садовода,
так,
словно
сам
лазил
к
ним
в
сад
чер ез
забор
и
набивал
за
пазуху
пахнущую
ме дом
антоновку;
Сейч ас
над
тем
городком
ход ят
высокие
волны
Ры
бинского
моря,
а
к
куполу
ко локольн и
прикреплен
ба
кен,
чтобы
п роход ящие
су да
не
наткнулись
на
купол.
Иногда
засушливым
летом
эт от
купол
поднимается
над
водой,
как
начало
сказк и
о
гра де
Ки теже .
Я
мо гу
на
мгновение
закр ы ть
глаза
и
увидеть,
как
под
церковными
сво д ами,
лениво
пер еб ирая
плавниками,
плавают
пуд о
вые
сомы
и
в
лилово-зеленоватые
квадраты
о кон
кид а
ет ся
испуганная
рыбья
м ел очь.
И
словно
через
сло й
вод ы,
сквозь
нарастающее
время
я
слы шу
опять
глухов а ты й,
чуть
ока ющ ий,
полный
иро
нии,
твердый
голос:
Где
д ремл ют
в
б ездей ств ии
грознохм
Лишь
чу да
морс ки е
о дни
—
Зажгутся
подобные
з вез дам
Лю дск их
по селен ий
огн и.
Вторженья
бетона
и
ст али
Там
разума
вла сть
утвердят.
Веков
быстролетные
стаи
Над
п ашей
земл ей
пролетят.
257

Быть
может,
спл ош ает
историк,
—»
И
в
том
его
будет
вина ,
Что
первых
разведчиков
моря
П от онут
в
век ах
имена.
Он
не
очень
много
дум ал
и
печалился
о
то :.’
будут
или
не
буду т
наш и
стихи
жит ь
в
бу дущ ем,
—
для
этого
был о
сли шко м
ма ло
времени
в
его
с олдатс ко й
судьбе.
Он
больше
всего
жил
настоящим.
Убежденность
в
поль
зе
передачи
вот
эт ой
текущей
секунды
б роса ла
его
в
раз
ные
ко нцы
нашей
родины,
стремление
усл ыш ать
гол ос
сверстника
на
пронзительном
вет ру
времени
ве ло
на
пои ск
и
открытие.
Опыт
войны
научил
его
остроте
во спр ия тия
и
сдержанности.
Они
ж ивы
в
его
стихах,
упр угих
как
пружина.
С та рший
товарищ
и
д руг
Анатолия
Чиви лих ина
поэт
Александр
Ги то впч
писал:
Не
для
того
я
побывал
в
аду ,
'
Над
ремеслом
спины
не
разгибая,
Чтобы
стихи
ве ла
на
поводу
О бозна я
гар мо шка
краснобая.
Стих ам
Анатолия
Чи вил их ина
близка
и
любезна
эта
мысль.
На
его
стихах
хорошо
пригнанная
армейская
ф ор
ма,
не
броск ая ,
но
до
предела
л адн ая,
как
бы
сд еланная
для
трудного
пер ех ода.
В
стих ах
Ч иви лих ина
ес ть
еще
одна
сч астл ива я
ос о
бенн ост ь
—
он
умел
плотно
соединять
лирику
и
эпос,
по
этому
по
его
стихам,
очень
личным,
вы
можете
пу теш е
ствовать
как
по
времени.
Клятв а
одного
сол д ата
в
стихо
творении
«Мы прикрываем отход»
выр аст ает
в
клятву
поколения:
Не
дум ай,
—
умр у,
от
своих
не
отстану.
Вон
катер
последний
концы
отдает,
—
Плыви,
коль
поспеешь,
ск ажи
капит ан у:
Мы
все
полегли.
Мы
прикрыли
отход.
Слияние
своего
«я»
с
общим,
умение
своим
личным
служить
общему,
естественность
эт ого
высокого
граждан
ского
па фос а,
ду м ается
мне ,
сулят
стихам
Чи вилих ина
долгую
и
достойную
жизнь.
Надо
только
уме ть
увидеть
эт от
ба кен
над
затоплен
ной
Рыбинским
морем
Мол огой,
надо
только
довериться
атому
б ак ену.
1964
268

ПО
ДОЛГУ
С ОВЕС ТИ
У
Дмитрия
Константиновича
Ост ро ва
бы ло
очень
чу т
кое
и
отзывчивое
сер д це,
обла дав ш ее
острым
чувством
справедливости.
Оно
б рало
на
себя
непомерные
нагрузки.
Чет ыре
ра за
оно
отка зы в ало,
почти
переставало
би ться
и
только
бла год аря
упорству
врачей
снова
вх од ило
в
четкий
ри тм.
Наконец,
в
пятый
ра з,
оно
не
выдержало
и
на
шестьдесят
пятом
году
жизни
остановилось
навсегда.
И
если
жизнь
человеческая
сравнима
с
лестницей,
то
судьба
человека,
его
пр изв ание
и
е сть
не
что
ин ое,
как
преодоление
эт ой,
с
каждой
завоеванной
ступенькой
все
увеличивающейся,
все
прибавляющейся
высо т ы.
Конечно,
человек
может
остаться
та м,
внизу,
и
навсегда
отказаться
идти
по
той
лестнице
вверх,
это
в
его
воле,
но
это
счита
ется
позором
между
настоящими
людьми.
Дм итр ий
К он
стантинович
рано
уяснил
это
и
выбрал
путь
разведчика,
не изв ед анный
пут ь
вверх,
на
котором
выковывался
ха
рактер,
св оя
манера,
свой
стиль.
Наверное,
он
глубоко
понимал
слова,
сказанные
когда-
то
его
з емляк ом,
прекрасным
писателем
А ндр еем
Плато
нов ым: «Без меня народ неполный», потому что в своей
раб оте,
в
раскрытии
духовного
ми ра
сво их
героев
он
был
безошибочно
точен,
а
герои
его
рассказов
и
пов есте й
всегда
находили
св ое
место
в
общем
д виж ении,
в
гранди
озн ых
у сил иях
с трои тельст в а
нового
мир а.
Они
жи ли
от
крытой
жизнью
и
умирали
с
достоинством
ради
жизни
др угих.
Справедливость
его
героев
естественна,
она
живет
в
их
хара ктерах
незаметно,
как
сама
собой
разумеющаяся,
она
является
как
следствие
их
труд а.
Дмитрий
Остров
умел
над еля ть
сво их
героев
высокими
пр из нак ами
д ея
тел ьно сти ,
благородством
и
сам
в
семье
своих
героев
был
своим
человеком,
и
его
био г ра фию,
точнее
биографию
его
души,
легче
всего
найти
та м,
в
его
р асск аз ах,
в
словах
и
фразах,
из
кот орых
он
так
ум ело
лепил
душу
челове
ка,
иду ще го
в
гору.
Он
ум ел
с троит ь
с вои
р асск азы
так,
что
у
читателя
возникало
ощущение,
словно
он,
читая
их,
как
бы
входил
в
чистую
горн иц у
с
вымытыми
о кнам и,
с
выструганными
по л ами,
с
капельками
янтарной
с молы
на
сучках
золотых
сос новых
б р евен,
в
горни ц у
с
чистейшим
отстоявшимся
воздухом,
ра сп олага ющи м
к
душевному
откровению
и
вза
9*
259

имному
доверию,
из
которого
потом
непременно
между
автором
и
читателем
возникало
родство.
Дми три й
Остров
об лада л
врожденным
вкусом
к
ру с
скому
слову
и
умел
пользоваться
с ловом
бе реж но
и
за
б отли во.
Он
зн ал
жиз нь
нашего
«прекрасного и яростного ми
ра», выражаясь словами Платонова,
не
понаслышке,
а
по
утверждающему
и
трагическому
о пыту
своей
судьбы,
судь бы
своего
народа.
Сын
паровозного
машиниста
из
борисоглебского
депо,
он
с
детства
любил
встречный
ветер
движения,
бла город
ство
самого
т руда,
его
поэзию,
его
с кры тое
чу до,
делаю
щее
человека
человеком.
Он
верил
сам ой
глубокой
верой
в
облагораживающий
и
поддерживающий
на
высоте
че
л овеч еск ую
душу
труд.
Его
герои
и
са му
войну
вос пр ини
мают
как
тяжкий
неотвратимый
т руд
и
побеждают
этим
трудом
и
своею
в
нег о
вер ою.
Его
творчество,
нач авшееся
с
небольшого
поэтичного
и
дерзкого
сборника
рассказов
«В окрестностях сердца»,
по том
выровнялось,
наполняясь
мудростью
жизни
и
ра
зум ной
осторожностью
опыта,
вошло
в
русло
той
манеры
классической
русс кой
пр озы,
кот ора я
дает
возможность
полного
раскрытия
индивидуального
начала.
И
он
стал
ниточкой,
наматывающейся
на
огромный
клуб ок
нашего
наследия
и,
как
теперь
очевидно,
нео бх о
димой
в
это м
кл убке .
Он
был
в
своем
тв орче ст ве
добр
добротой
ра боч его
человека,
бережливого
ко
всему
сущему
в
эт ом
мир е,
ви
дящего
в
эт ом
мир е
возможности
неограниченного
пре
вращения.
Он
был
исполнен
веры
в
человека
вопреки
всему.
Трагическая
по в есть
об
исковерканной
судьбе
Капель
ки
глубоко
человечна
своей
беспощ адно ст ь ю.
Она
не обы ч
на
по
ракурсу,
но
этот
ракурс
как
раз
и
дает
понять
ги
бельность
эгоцентризма,
ставшего
сутью
выродившегося
человека.
Воспитательное
значение
повести
неос пор имо.
Дмитрий
Ос тров
был
всю
войну,
всю
б лока ду
здесь ,
в
Ленинграде,
и
его
р асска зы
этого
времени,
собранные
в
кни гу
«Огонек в окне» (она вышла сразу после Победы),
до
сих
пор
ост аю тся
маленькими
шедеврами.
В
этих
ко
ротеньких,
на
пол торы -три
с тра ницы
ра сск азах
между
абзацами
есть
кака я-то
полоса
многозначительного
мо л
чания,
объясняющая
секрет
наполненности,
ем ко сти
и
точности
каждой
фразы.
260

В
одном
из
этих
рассказов,
так
и
названном: «Когда
над о
м ол чат ь», восемь разведчиков уходят за «я зы ком» .
Под
колючей
проволокой
переднего
края
тяжело
ранят
р азв едчи ка
Каткова.
Он
корчится
от
боли,
боясь
закри
чать,
боясь
криком
пом еша ть
своим
товарищам
выпол
ни ть
задание.
И
ког да
д рузья
вернулись, «два пленных
ис пу ганно
см от рели
на
начальника
штаба,
на
разведчи
к ов,
на
умирающего
Каткова.
На
ко ле нях
перед
Катко
вым
с тоял
сапер
Спиридонов:
—
Ва ся!
Ну,
чего
же
ты...
Теперь
можно...
Ты
слы
шишь?
Теперь
можно
кричать,
дру г
мой...
Ва с я...
На
след ую щий
день
сапер
Спиридонов
выстругал
до
щечку
и
попросил
м еня
написать
несколько
слов,
посвя
ще нных
памяти
Каткова.
Он
лю бил
пошуметь
—
этот
Кат ко в,
любил
пет ь
пес
ни,
л юбил
посмеяться
и
всегда
с торо ни лся
мо лчалив ы х
людей.
О
нем
много
можно
б ыло
бы
рассказать,
но
до
щеч ка
была
такой
мале нь кой ,
а
хороших
сл ов
у
ме ня
бы
ло
так
много,
что
они,
пожалуй,
не
пом е сти лись
бы
на
ней».
Краткость
от
богатства
—
вот
как
можно
оп ред ел ить
этот
лаконичный
и
поэтический
стиль,
свойственный
про
зе
Дмитрия
Острова.
Он
был
вз ыск ат елен
и
к
себе,
и
к
молодым
писателям,
работе
с
кот орым и
отд ав ал
много
времени
и
душевной
энергии,
и
те
из
них,
кото рые
стали
теперь
с
его
помощью
на
крепкие
ног и
в
нашей
се годн яшн ей
литературе,
всег
да
с
особой
тепло то й
вспоминают
эту
островскую
тре бо
вательность.
На
первый
взгляд
герои
рассказов
Д.
Ост ро ва
не при
метны.
Неприметен
их
труд,
скр ом ен
характер.
Но
это
мни мая
неприметность,
и
оп ред елен ие
«простые люди»
для
них
оскорбительно.
Они
сложны,
и
ск ром нос ть
по д
нимает
их
в
незаметном
де ле
на
высоту
обще челов е че
ского
подвига.
Они
как
бы
гов орят
в сей
своей
судьбой:
«Я
—
че лов ек,
и
вся
моя
жиз нь
для
лю д ей»,
1972
ПОЭТИЧЕСКАЯ
ДУШ А
Тат ьян у
Григорьевну
Гнедич
мы
давно
знаем
как
бли
с та тел ьного
переводчика
бапроновского
«Дон-Жуана».
Э тот
перевод
—
по двиг
ее
жизни,
и
он
не
слу ча ен;
лю бовь
261

к
иноязычной
поэзии
у
Татьян ы
Григорьевны
в
крови.
Еще
Александр
Сергеевич
Пушкин
и
все
просвещенные
люди
России
восхищались
переводом
гомеровской
«Илиа
д ы », сделанным ее предком Николаем Ивановичем Гне-
ди чем,
верным
слугой
от ече ст вен ной
сл овесн ост и.
А
для
того
чтобы
с
таким
та кт ом,
поэтичностью
и
точ
ностью
перевести
на
рус ск ий
язы к
творения
байроновско-
го
гения,
как
это
сделала
Татьяна
Григорьевна,
конечно
же,
надо
обладать
кроме
знания
языка
поэтическим
та
лантом.
Талант,
редкостное
владение
в ысо ким
строем
поэзии
бы ли
при с ущи
истинно
поэтической
д уше
Татья ны
Гри
горьевны
Г нед ич,
и
в
это м
можно
убе дить ся,
чи тая
сбор
ник
ее
оригинальных
стихотворений.
Она
писала
всю
сво ю
жиз нь.
И
в
университете,
и
в
штабе
партизанского
движения
в
блокадном
Ленинграде,
и
в
тяжкие
дни
несправедливой
обиды.
Стихи
помогали
ей.
Б ыли
ее
со бст венн ым
благородным
убеждением.
Бы
ли
ее
добровольной
прекрасной
ка ба лой
и
вольной
волей.
Она
всегда
п омога ла
молодым,
начинающим
стихо
творцам.
Учила
их
уму-разуму
и
вкусу,
вернее,
помогала
им
проявлять
с вой
талант
и
вкус.
Она
делала
это
увле
ч енно
и
убедительно.
Поэзия
был а
ее
судьбой.
В
п оздн ий
час,
когда
в
оконной
р аме
Ночь
ид ет
в
конвое
фонарей,
С илу
слов,
простертую
над
нам и,
Мы
невольно
чу вст вуем
острей...
Под
диктовку
тайного
желанья
На
лист ке
бумаги
в
это т
час
Властно
возникают
очертанья,
Обретая
жиз нь
помимо
н ас.
Поз абыв
т ревог и
и
утраты,
Мы
стремимся
в
звездный
водоем
И
с
невольной
нежностью
со брат а
По
движенью
крыльев
узнаем...
...Татьяне
Г риг орьев не
не
суждено
бы ло
дожить
до
праздника
выхода
первой
и
единственной
книги
ее
собст
венных
стихотворений.
Она
ушла,
не
завершив
св оих
замыслов,
разнообраз
ных
и
удивительных,
но
ее
творческая
душа
осталась
в
благородном
беспокойстве
ее
поэ зии .
1978
262

Б ОЛЬЮ
ОПЫТА
И
НАД ЕЖД
Ес ли
бы
ме ня
спр осил и,
какая
гл авн ая
черта
характе
ра
Андрея
Андреевича
Мыльникова
как
художника
и
как
человека,
я
бы
ответил,
что
эт ой
чертой
мыльниковской
творческой
индивидуальности
является
обстоятельность,
фундаментальность.
За
что
бы
он
ни
б ра лся,
в
любом
де
ле
он
пы тает ся
про ник нут ь
в
сам ую
суть,
подойти
к
той
абсолютной
ясности,
когда
все
встает
на
место
и
сомнения
ух одя т,
или
временно
бросить
то,
что
не
получается,
и
зан ять ся
други м
делом,
чтобы
опя ть
с
новой
энергией
вер
нуться
к
недоделанному,
бе сп ощ адно
перекромсать
на
чат ое,
подойти
к
нем у
с
д ругой
ст ор оны,
но
все-таки
до
бра тьс я
до
ист ин ы.
М еня
всегда
поражает
н еугом он нос ть
его
творческого
духа
в
поисках
совершенного
выражения
опыта
своего
времени.
Такой
уж
он,
Мыльников,
и
в
малом
и
в
большом.
Так
уж
он
воспитал
себя .
И
мне
очень
нр авит ся
его
настойчи
вость,
беспокойная
неудовлетворенность,
требовательность
прежде
всего
к
себе,
к
собственному
тв орче ств у,
к
делу
с обст венно й
судьбы.
Недавно
я
был
несколько
дней
с
ним
вместе,
на
в ер
шине
зеленого
июля,
еще
не
тронутого
приз ра ч ным
на
м еком
осени,
июля,
пронизанного
дождем
и
солнцем,
жи
вотворящими
в олн ами
влажного
тепла
и
свет а.
Мы
ходили
с
ним
по
лесу,
бродили
по
бе ре гам
озера,
заросшим
малинником
и
не жне йшими
метелками
цв ету
щей
медуницы,
заполонившей
сво им
запахом
в есь
безгра
ничный
мир
июльской
щедрости.
Великое
чувство
напол
ненности
жиз ни
обновляло
нас
св оей
вечной
молодостью,
как
бы
за медл яя
и
прояс няя
время.
Это
был
наш
празд
ник,
вдруг
ни
с
то го
ни
с
сего
подаренный
нам
по
какому-
то
непонятному
волшебству.
Потом
мы
лов или
рыбу.
В
лодке.
В чет вер ом.
И
у
в сех
у
нас
клевало.
У
всех,
кроме
Мыльникова.
Он
сид ел
на
нос у
лодк и
и
немножко
растерянно
и
недоуменно
смот
рел
на
наши
успехи.
Мы
вытаскивали
окун е й.
Потом
по
шла
плотва.
Наши
поплавки
то
и
де ло
подскакивали
на
легкой
волне,
лески
пр ужинил и,
и
на
дно
лодки
шлепа
лись
серебряные
живые
слитки.
А
н ас адку
на
м ыльни ко в
ской
удочке
да же
ер ши
не
нюхали.
Он
ме нял
глуби ну
и
насадку.
Он
п робов ал
заки дыв ат ь
в
разные
места
—
справа
и
слева
лодки.
И
все
равно
—
как
отрезало.
По
пла вок
был
невозмутим,
как
сам
Мыл ьн ик ов,
восседав
263

ший
в
бе лой
шапочке
на
но су
лодки.
Он,
как
в сег да,
у мел
ждать.
И
его
отражение
в
лучах
выбегающего
из
грозовых
туч
со лнц а,
золо тясь
и
р астек ая сь,
ра ск ач ива
лось
на
легких
во лна х.
Он
умел
ждат ь
и
дождался
с во
ег о,
той
само й
точк и,
того
самого
мгновения,
когда
у
него
все
сошлось.
П ока
мы
в
азарте
клева
распутывали
пер е
путанные
лески,
он,
как-то
незаметно
манев рир уя
согн ув
шим ся
в
ду гу
удилищем,
подвел
к
лодке
и
молчаливо,
без
иодсачника,
придерживая
леску
рукой,
вык ину л
в
лод ку
к расавц а
окуня,
это го
полосатого
ти гра
камышовых
за
рослей.
Это
был
действительно
окунь,
годный
и
в
уху,
и
па
сковородку.
Он
петушился,
ра спус кая ,
как
крылья,
плавники,
он
бил
хвостом,
ста р аясь
напряжением
упр уг о
го
горбатого
те ла
выскочить
из
ведра.
И
в есь
наш
улов
как-то
сразу
поблек.
А
Мыльников
сидел
на
но су
и
ул ыб ался
в
белую
боро
ду,
насаживая
н ового
ч ер вяка,
предоставляя
нам
полный
простор
с
мел кой
завистью
пер ежив ат ь
его
удачу.
Мы ль
ников
и
здес ь
о ст авался
Мыльниковым,
человеком,
веря
щим
в
удачу
и
знающим
п ути
к
это й
удаче,
вернее,
тер
пел иво
и
неотступно
умеющим
отыскивать
пут и
к
ней.
Пот ом
мы
на пра вилис ь
к
берегу,
и
хозяин
лодки,
си
дящий
на
корме,
обкатывая
на
малых
оборотах
с вой
но
венький
«вихрь», вел лодку бережно,
не
спеша,
но
в се-
таки
невысокая
встречная
волна,
ш лепая сь
о
нос
лодки,
обдавала
нас
мелкой
бисерной
пылью,
и
в олны
теплого
и
св еж его
во зд уха
нак ат ыв ались
по о чер едно
на
лод ку,
раз
лив аясь
внутри
нас
блаженством
и
покоем.
Мы
были
полны
этого
прекрасного
покоя,
к огда
под
ходили
к
красному
домику
на
зел е ном
холме,
окаймлен
ном
березами.
Их
грациозные
тела
струились
снизу
вверх,
закручиваясь
ле гки ми
зелеными
конусами,
и
над
н ими
стояли
св ист
к ры льев
и
щебетание
ласточек,
вылет ав ши х
из
гнезд
и
з а пол нивших
сво ей
ди кой
с тре ми тел ьн остью
все
вечернее
небо.
И
мы
см от рели
на
них
задрав
гол овы ,
радуясь
и
удивляясь
этому
ласточкину
празднику,
не
за
мечая
грома,
поднимаемого
реактивными
м оторам и
ма нев
рирующих
самолетов.
Мы
понимали,
что
от
эт ого
грохот а
дв а дца того
века
у йти
некуда.
Наше
время
и
зде сь
бы ло
вместе
с
нами,
и
мы
были
в
не м.
А
молодые
ласточки,
в
первый
раз
ис пыта в
сладость
полета,
не
захотели
в
эту
теплую
н очь
ночевать
в
тесных
гпе зд ах.
Они
ус трои лис ь
на
кр ыше
и
на
сосне,
на
двух
264

мотках
ромбообразно
намотанной
проволоки
телевизион
ной
антенны.
Я
сп ал
в
мез он ине
красного
домика
и
всю
ночь
сквозь
сон
слушал
их
во зню
на
коньке
кр ыши
и
слабое
попискивание.
И
под
эту
ночную
возню
и
писк
мо л одых
ласточек
я
думал
о
судьбе
хозяина
красного
домика,
о
прекрасном
художнике
и
удивительном
челов ек е
Андрее
Андреевиче
Мыльникове.
Я
зн аю
его
с
1945 года,
с
незабываемого
го да
нашей
Победы,
к огда
в
м асте рс кой
Игоря
Гр абар я
Мыльников
приступил
к
своей
дипло мно й
раб от е,
к
той
самой
«Клятве балтийцев», которая принесла автору гром
кую
славу
п ерв окл асс ного
художника
и
встревожила
всех,
кто
увидел
в
ней
себя
и
своих
товарищей,
а
также
вели
чие
и
це ну
нашего
общего
подвига
по
с пасен ию
Р од ины.
Это
был
праздник
не
тол ько
самого
художника,
это
был
праздник
времени,
праздник
па мя ти,
оставленной
на
по
лотне.
Кар т ина
ошеломила
меня
своим
благородным
со
вершенством,
неподкупной
правдой,
пр онз ите льн ос тью
воздействия,
сочувствием
и
естестве нно сть ю
мужества.
Она
во сп ринима ла сь
как
памятник
по кол ен ию,
остановив
шем у
темную
р еку
сме рт и.
Она
вос пр инимал а сь
как
р аз
говор
с
бу ду щим,
без
переводчиков
и
посредников,
а
так
—
глаза
в
глаза,
душа
в
душу .
Спустя
тридцать
с
л иш
ним
лет
я
увидел
ее
снова
на
выставке
дипломных
работ
студентов
художественных
вузов
с тран ы.
Она
не
потеряла
силы
воздействия.
Наоборот.
Время
как
бы
прояснило
ее,
подтвердило
ее,
как
кл ятву ,
опытом
сво их
свершений.
Вот
с
та кой
по зици и,
с
такой
высоты
Мыл ьни ков
и
нач инал
свой
пут ь,
св ою
трудную
дорогу
в
гору.
Его
твор
ческая
сила
и
врожденное
чувство
ответственности
искали
нового
прил оже н ия,
выдалбливая
но вую
приступку
в
не-
поддающемся
обработке
граните
заманчивой
в ысо ты,
взд ы
мающемся
отвесно.
Он
был
виден
на
этой
высоте
всем,
по
тому
что
высоко
забрался.
Он
понимал,
что
он
—
в
р азв ед
ке,
что
отступления
нет
и
б ыть
не
может,
да
он
и
неспо
собен
был
на
отступление.
Мастерская
монументальной
живописи
в
Институте
им ени
Ре пина ,
где
он
остался
преподавать,
потом
стал
и
профессором,
и
академиком,
и
бе ссмен ным
руководите
лем
мастерской,
всег да
пр ивл ек ала
к
с ебе
внимание
целе
направленностью
работ
студентов,
се рьез нос тью
тем,
глу
биной
их
осмысления
и
мастерством
исполнения.
Трид
цать
лет
он
отдал
этой
мастерской.
Он
бывает
здесь
почти
каждый
день ,
наблюдая,
со
265

ветуя,
пом о гая
талантливой
юности
найти
се бя,
найти
в
се бе
смелость
и
умение
выразить
сво е
по- своем у.
Он
учи т
видеть,
думать
и
не
отс тупа ть.
Он
строг
и
великодушен,
требователен
и
отзывчив.
Он
относится
к
студентам
так
же,
как
относились
к
не му
в
свое
вре мя
его
учителя,
как
он
относился
сам
к
воплощению
сво их
замыслов
на
холс
те
или
бу ма ге.
А
больше
всег о
он
лю бит
оставаться
од ин
на
один
с
холстом
и
мольбертом,
с
прот ив оре чи вым
миром
своей
беспо койн ой
души,
требующей
в ы хода.
Он
понимает,
что
истины
вырастают
на
от вес ной
стене
со мнений.
Он
упорен
в
поиске
то го
еди нст вен но го
решения,
ко
торое,
по
его
убеждению,
точнее
всего
выра жа ет
через
его
д ушу
его
время,
страсть^
боль
и
ве ру
его
современников.
Чем
да льше,
тем
больше
у
него
становится
вариантов
по
иска
при
ре ш ении
за дум ан ного.
Я
бл агода рен
тому,
что
в
течение
трех
с
лишним
д есят илет ий
мог
наблюдать
его
душу,
жит ь
и
дышать
кисл ор одо м
его
поиска,
беспокой
с твом
его
тревоги
и
радоваться
его
продвижению
вве рх
по
гр ан итной
стене
сомнения.
Я
учился
у
него
беспощад
ности
к
самому
себе
и
б лагод арен
ему
за
эту
науку,
пото
му
что
понял
на
и стор ии
его
тв орче ской
судьбы
од ну
про
стую
истину:
для
человеческой
души
нет
предела
совер
ше нства.
А
душа
его
росла
от
картины
к
картине,
на бир ая
муд
рость,
емкость,
предельно
скупую
выразительность.
Несколько
лет
н азад
он
написал
и
выставил
свой
«Пол
день»
—
сво ю
«Данаю»,
с вою
«Венеру»,
свою
«Олим
пию», —
свою
обнаженную
мо дель
же нщ ины
на
фо не
за
стывшего
в
удивлении
леса
и
озера,
от раж а ющего
тишай
ший
лес
и
привставшее
на
цыпочки
небо.
Он
написал
сущность
самой
крас оты ,
б есп омо щной
и
великой,
написал
ее
как
начало
вс ех
начал,
как
чистейший
источник
жизни.
Написал
как
предупреждение,
как
крик
об
ответственнос
ти,
потому
что
ум е ющий
видеть
обязательно
соо т несет
ее
мир
с
дьявольским
светом
атомного
взрыва.
Около
нее
можно
о
многом
задуматься,
потому
что
узлы
между
нею
и
жизнью
многочисленны
и
крепки.
Я
знаю
вариантов
тр идца ть
этой
картины,
вариантов
законченных,
а
сколько
их
было
со ско блен о
и
переписано!
Такой
уж
он,
Андрей
Андреевич
Мыльников,
такое
уж
у
него
тре бо ват ельн ое
отношение
прежде
вс его
к
с ебе
и
потом
—
к
миру.
Мало
кто
знает,
ск ол ько
б ыло
перепробовано
матери
266.

алов,
ско ль ко
было
пересмотрено
документов,
скол ь ко
бы
ло
сдела но
вариантов,
прежде
чем
на
занавесе
в
Кремлев
ск ом
дворце
съездов
появился
проф и ль
ленинской
голо
вы,
ставший
изобразительным
символом
времени,
знаком
нашего
века.
Я
видел
изображение
этог о
знака
на
й од
по льны х
листовках
в
Латинской
Америке,
на
транспаран
те
студенческой
демонстрации
в
Лондоне,
я
видел
эт от
проф иль ,
тщательно
перерисованный
неумелой
де тск ой
ручон кой
на
выставке
в
д етс ком
саду.
И
никому
в
мир е
нет
сейч ас
д ела
до
того,
ско ль ко
и
как
муч ил ся
над
этим
изображением
художник,
сколько
он
затр ати л
на
это
эн ер гии
и
драгоценного
материала
ду
ши,
да
р едко
кто
и
знает
вооб щ е,
что
это
сделал
Андрей
Андреевич
Мыл ьн ико в.
Он
попал
в
т очку:
авторство
ху
дожника
настолько
со впал о
с
движением
времени,
что
время
как
бы
взяло
авторство
на
себя.
Мыльников
обладает
основательными
знаниями,
опы
том
и
тв орче ской
п ам ятью.
Иногда
эта
чрезмерность
по
знания
сво ими
наслоениями
мешает
ему,
как
мне
ка жет
ся,
полнее
и
непосредственнее
выразить
себя.
Но
ведь
индивидуальность
каждого
сле дующ ег о
художника
не
ест ь
ли
ко нгло м ерат
из
опы та
предшественников,
скреп
ленный
новым
характером,
взявшим
на
себя
прод олжен и е
эстафеты?
И
не
л ежит
ли
в
основе
его
т ворче с кой
ин ди
видуальности
живой
пример
взаимосвязей
и
взаимовлия
ний
на
п ути
к
человеческому
братству,
о
котором
не
мо
жет
не
ме чта ть
пи
один
подлинный
худ ожн ик ?..
Не
зна ю.
Это
по каж ет
бу дущ ее.
Но
поиски
Мыльникова,
думается,
не
напрасны,
они
находят
ни ти
родства,
а
не
различия,
и
помогают
подготавливать
душ и
л юдей
современного
мира
к
решению
глоб аль ны х
проблем
человеческой
жиз
ни
на
Земле.
Об
этом
мы
с
ним
говорим
во
время
наших
молчали
вых
встр еч ,
потому
что
мы
научились
разговаривать
по
л у намек ами
и
жестами,
потому
что
мы
научились
с
ним,
отталкиваясь
в
сво их
размышлениях
от
одной
точки,
ид
ти
парал лел ьным и
путями
к
одному
результату.
Он
рабо тае т
много.
Ж ивет
наполненной
жи зн ью.
И
его
фантазия,
как
мне
кажется,
так
и
не
да ст
ему
ни к огда
покоя.
В
издательстве
«Аврора»
вышла
б ольш ая
мо ног ра
фи я,
по свя щ енная
творчеству
А.
А.
Мыльникова.
В
конце
этого
издания
помещена
репродукция
с
картины
«Про
щ ан ие », удостоенной Государственной премии СССР.
Кар
267

ти на
была
закончена
в
1975 году и в том же году пока
зана.
Это
сво ео бра зный
памятник
подвигу
поколения.
В
пространстве
картины
только
двое:
ма ть
и
сы н.
Ему
идт и
в
бой.
Ей
ж дать
и,
надеясь
на
победу,
делать
все
за
себя
и
за
него.
Он
стоит
как
образ
все х
д вад цати
миллио
нов,
не
вернувшихся
с
дымных
пол ей
во йны,
и
она
смот
рит
на
него,
еще
живого,
еще
не
тронутого
во йно й,
но
уже
приобщенного
к
вечности
подвига,
смотрит
в
его
глаза
с
н аде ждой
и
тоской
всех
тех
матерей,
которые
так
и
не
дождались
с
во йны
сво их
сы но вей.
Их
только
двое.
Мат ь
и
сы н.
И
ее
лиц о
как
п оле
жизни,
перепаханное
раска
ленными
траками,
с
двумя
родничками
светящихся
неист
ребимой
волей
жиз ни
и
страхом
глаз,
с
гл убокой
бороздой
прикушенных
скорбных
губ,
с
поднятыми
у то пками
бро
в ей,
переходящих
в
продольные
морщины
прикрытого
тенью
от
платка
л ба.
И
на
груди
мнущие
б елый
платок
руки.
Это
руки
в сей
Рос сии,
всех
матерей
ми ра.
Они
пре
красны
тем,
что
на
них
н езри мо
з апеч ат лены
след ы
всех
человеческих
д ел,
украшающих
землю.
Они,
как
две
п ес
ни
жизни,
благословляют
его ,
даже,
может
быть,
зная,
что
он
не
вернется.
Их
только
двое.
Мать
и
сын.
В
роковой
миг
прощанья.
Проща н ья
навсегда.
Их
двое.
И
над
ними
дымный
хвост
пож а ра,
застилающий
правую
четверть
св ет лого
неба
с
крестами
ст олбов
телеграфной
линии,
с
покосившимся
брандмауэром
уц е лев шего
дома,
с
батальоном
солдат
вд а
ли,
кот орых
через
минуту
он
бр осит ся
догонять.
Перед
эт ой
ка рти ной
можно
плакать
о
величии
подви
га,
воссиявшего
над
бездонной
пропастью
материнского
горя.
Эта
картина—песня
мужеству
и
благородству,
в здох
уди вле н ия,
слез а
восторга
и
скорбь
памяти
о д нов ременно .
Она
доступна
и
естественна.
Ей
мож но
кланяться,
как
самому
подвигу
нашей
Ро дины.
На
эту
картину
ушло
го да
три .
Жаль,
что
М ыльн и
ков
многие
варианты
уничтожил,
пок а
не
пришел
вот
к
такому
ок онч ате льном у
р еш ению.
А
ве дь
сн ачал а
у
не го
проща лас ь
просто
же нщ ина
с
мужчиной,
потом
жена
с
мужем,
по том
любимая
с
в о злю бленн ым,
и,
наконец,
на
полотне
появились
м ать
и
сын.
Причем
в
чертах
матери
стал
просматриваться,
по
кр а йней
мере
для
меня,
образ
мат ери
самого
художника,
милой
Веры
Николаевны,
же н
щи ны
благородного
дос тои нства
и
ре дча йш его
умения
о дним
своим
присутствием
делать
других
чище
и
светлее.
Когда
отсвет
ее
души,
ее
материнского
благословения
лег
268

на
картину,
та
ож ила
и
засветилась
таинственным
озаре
н ием
жизни.
От
нее
повеяло
благородной
нежностью
и
пе
чалью,
и
в
каждом
шт рихе
появилась
пронзительность
чуд а.
А
художник
по шел
да льше.
Раза
два
в
тече ни е
пос
ледних
десяти
лет
он
побывал
в
Испании
и,
как
это
го
в ори тс я, «заболел»
ее
историей,
ее
трагедией
и
надеждой.
В
его
мастерской
появились
три
нов ых
п олотн а: «Кор
р ида
в
Мад риде», «Распятие в Кордове»
и
«Смерть Гарсиа
Лорк и ».
Три
креста
Испании,
три
вспышки
ст раст и
и
мысли,
три
крика
предупреждения.
П ол отна
полны
сочув
ствия
и
недоумения,
горя
и
веры,
как
будто
сам
он,
А нд
рей
Андреевич
Мыльников,
стоит
рядом
с
Федерико
Гар
сиа
Л оркой ,
с
нежнейшим
поэтом
двадцатого
века
на
нашей
земле,
стоит
вместе
под
невидимыми
дулами
винто
вок ,
н ет,
не
стоит,
а
уже
с
картонной,
смятой
пулями
грудью
падает
на
зрителя
и
не
может
уп ас ть,
а
все
жде т
помощи,
смер тель н о
не
желая
расставаться
с
э той
темной
землей,
заросшей
колючим
татарником.
Эта
заключитель
ная
часть
триптиха,
как
памятник
расстрелянной
песне ,
поднимает
поэта
над
временем.
В
средней
же
части
тр ип
ти ха
мол ода я
м ать
в
отсветах
то
ли
пожара,
то
ли
миро
вой
катастрофы,
приж ав
к
груди,
несет
своего
первенца,
несет,
как
над ежд у
жизни,
и
в
глазах
ее
мольба
уже
сме
ня ется
решительностью.
А
на
первом
холсте
—
арена
и
чудовищно
чернеющий
бесформенной
тучей,
поверженный
на
кровавый
песок
бык
с
высунутым
языком
и
закатившимися
гл аз ами
и
над
ним
роскошный
Победитель,
как
мраморный
крест,
испещ
ренный
ажурным
узором
серебряной
канители,
стоит,
и
его
ли цо
исполнено
темно й
стра с ти,
как
лицо
палача.
Это
триптих
—
беспо ща дно е
раздумье
над
судьбой
Испании,
над
судьбой
м ира
и
жиз ни.
И
хо тя
триптих
уже
обн аро дов ан,
художник
продолжает
над
ним
ра бо
тать,
вы дел яя
од ни
детали
и
убирая
д ругие .
Он
бес по щаден
в
самом
процессе
творчества
и
к
себ е,
и
к
мат ер иал у,
и
иногда
мне
к аж ется,
что
он
только
тем
и
занят ,
что
отсекает
от
воображаемой
картины
лишнее.
Он
в идит
ее
на
полотне
г ото вой
во
всех
ме льч а йших
п од
робн остях
рисунка
и
колор ита
и
убирает
кистью
все
не
нужное.
Это
свойство
живе т
в
нем,
в
его
методе
с
давних
времен,
тех
самых,
ког да
он
в
Академии
худ оже ств
с
пер
вого
курс а
архитектурного
отделения
перешел
в
мастер
скую
монументальной
живописи
Иго ря
Грабаря;
и,
виды-
269

ію,
учитель
и
ученик
сразу
нашли
тот
единственно
нео б
ходимый
в
эт ом
случае
яз ык
высшей
до ве ри тельн ости ,
яз ык
правды,
правды
поним а ния
жиз ни
и
ее
выражения,
ее
устремленности
в
зав т раш ний
день ,
ее
способности
не
заметного
з аво евания
зрителя.
...Вот
так
лежал
я
и,
глядя
в
бе лый
скошенный
п ото
лок
мансарды,
думал
о
своем
друге .
А
за
открытым
окном
уже
мыч али
кор о вы,
и
зап ах
п арн ого
молока
и
клевера
переваливал
через
подоконник
и
щекотал
но здр и.
Я
спуст ил ся
вниз.
Хозяин
уже
был
на
ногах.
Мы
по
здоровались
и,
не
сговариваясь,
задр али
головы,
потому
что
все
небо
за по ло нили
ласточки.
Они
сн ов али
на
всех
этажах
светлого
утра,
прошивая
его
легким
св ист ом
крыльев,
и,
видимо,
радовались
тому,
что
их
не бо
не
тре
щало
по
швам
от
грохот а
сверхзвуковых
са мол ето в.
Мы
тоже
бы ли
рады
этому.
1979
ПОЭТ
НЕПРИМ ЕТНОЙ
ВЕЧНОСТИ
Когда
я
смотрю
на
офорты
и
рисунки,
исполненные
китайской
туш ью
на
р исов ой
бумаге
искусной
рук ой
мо
его
да вн его
друга,
тонкого
и
изящного
мастера,
вд ум чи
вого
хранителя
и
учителя
красоты
Василия
Михайловича
Звонцова,
мне
прия т но
думать
о
то м,
что
наши
штреки
ид ут
параллельно
в
одной
и
той
же
трудной
породе
вр еме
ни
и
удары
его
сердца
звучат
в
унисон
ударам
моего,
как
бы
подбадривая
уверенностью
общего
поиска.
Мы
ровесники
с
ним.
И
я
зн аю
и
лю блю
его
давно
и
нежно.
И
одн о
только
ощущение,
что
он
ест ь
в
это й
жиз
ни,
делает
мою
жизнь
увереннее
и
по лне е,
а
то,
что
над
колы б елями
наших
судеб
с иял
св ет
костров
рев ол юц ии,
дает
нам
возможность
понимать
друг
друга
с
полуслова.
Наверное,
это
чув ств о
сл итно сти
поколения
—
чувство
с ол
д ат,
всем
опытом
сво их
судеб
понимающих,
что
человече
ство
едино,
что
сейчас
у
народов
м ира
ес ть
о дна -е динс т--
венная
дорога
ра ди
общего
восхождения.
И
мы
много
ду
маем
об
этом.
Об
этом
нельзя
не
думать.
Когда
я
бываю
в
его
м а сте рской
на
девятом
э таже
вы
строенного
в
само м
устье
Невы
до ма
и
любуясь
солнечным
бле ском
Финского
залива
с
дымками
бук си ров
и
стре
мительными
росчерками
бе лой
пе ны
за
под во дным и
крыль
ями
«метеоров», вижу,
там,
на
само й
кромке
гори зон та ,
270

лиловато-сиреневый
абрис
Кронштадта,
я
ду маю
о
суд ь
бе
моего
др уга,
подносящего
к
глазам
еще
мокрые
оттис
ки
с
зеркальных
цинковых
пластин
и
как
бы
всм атр ив а
ющегося
в
мир ,
оттиснутый
типографской
кра ско й.
Он
прекрасен
в
своей
работе,
нето р о плив
и
аккуратен.
Им
мож но
залюбоваться.
И
я
л юбу юсь
им.
Его
глазами,
ч истым и
и
светлыми,
его
седе юще й
бородой,
окаймляю
щей
округлое
лицо.
Лю бу юсь
свисающим
на
правую
сто
рону
лба
тяжелым
чу бом
волнистых
воло с,
прикрывающих
глубокие
борозды
мо р щин;
любуюсь
его
мастерской,
при
бранной,
проветренной,
наполненной
скользящими
запа
хами
красок,
реактивов
и
таинственной
нетронутостью
бумаги,
го то вой
принять
на
себя
волны
отражений
души
художника;
любуюсь
разложенными
по
ст руга ной
глади
стола
и
развешанными
на
стенах
рисунками
и
оттисками
и
вижу,
как
в
них
проявляется
его
душа ,
беспокойная,
трепещущая
жизнью,
ее
светом,
как
солнечное
све че ние
над
блеском
залива
с
дрожащим
на
горизонте
размытым
в
сиреневой
дымке
Кронштадтом.
На
ра ботах
Звонцова
каждая
травинка
по ет
песню
жи зни
по-своему.
На
листах,
посвященных
Пушкинскому
заповеднику,
звучит
вечная
музыка
эт их
волнистых
просторов
земл и,
березовых
и
с осно вых
перелесков,
разбегающихся
во
все
концы
лет а,
заглядывающих
на
бегу
в
тишайшие
зе рк ала
озер,
как
в
глаза
бессме рт н ой
любви
и
ст рас ти.
Как
это
ему
у дает ся
выхватывать
ростки
жизни
и
п ере нос ить
их
на
бумагу,
превращая
их
в
сим вол ы
жизни,
в
зна ки
веч
ности!
Ах,
как
прекрасна
эта
в е точка
белого
шиповника
в
стеклянной
банке!
Она
как
птица,
расп уст ивш ая
стре ло
в идные
листья
перышек,
готов а я
выскочить
из
прозрач
ной
воды ,
на
миг
уцеп ить ся
ла пка ми
стебля
за
округлую
закраину
банки
и
на
глазах
в сп орхн уть
и
растаять
в
кл у
бя щемс я
мареве
зво нко го
осеннего
дня.
Мир
художника
богат,
и
скупость
штр иха
и
цвета
не
ума ляют
его,
а,
наоборот,
о б нажая,
подчеркивают
это
богатство,
как
бы
гов орят:
чем
больше
это
богатство,
тем
бережливее
к
нему
должно
быть
от но шен ие.
Где
он
этому
научился?
Да,
наверное,
там,
в
деревень
ке
Ва хоньк ин о,
затерянной
в
лесах
Вологодского
края,
от
своего
отца,
сельского
учителя,
да,
наверное,
т ам,
под
Старой
Руссой,
лежа
в
во ро нке
от
ав иабом бы,
пережидая
артобстрел
и
на блю дая
за
ландышем,
вставшим
на
цы
271

почках
над
сре зом
развороченной
земли
и
стряхнувшим
капельку
росы
на
измазанный
в
глине
рукав
его
гимнас
терки.
Василий
Михайлович
был
прекрасным
защитником
Род ин ы,
потому
что
в
д уше
был
прекрасным
художником,
влюбленным
в
мир
света
своей
зем ли,
в
неоглядность
ее
чуда.
Он
окончил
войну
подполковником,
начальником
штаба
дивизии.
Он
был
и
остался
великолепным
педагогом,
это
у
нег о
наследственное
от
отца.
После
окончания
Ака
демии
художеств
он
ос та лся
на
кафедре
графики,
выр ас
тил
много
учеников,
которые
теперь
сами
участвуют
в
борьбе
за
благородную
гармонию
человеческого
познания,
продолжая
в
это м
учителя.
Василий
Михайлович
Звон
цов
—
коммунист
по
самому
складу
своего
характера,
по
чувству
ответственности,
выработанной
о бщ ением
с
людь
ми
и
заботой
о
наполненности
их
жизни.
Он
не
умеет
считать
трат
эн ерг ии
своей
души,
это
не
в
его
характере.
Он,
как
дер ево
на
осенней
поляне,
ст р ях ивает
удиви
тельные
листья
со
св оих
веток,
и
они
летят,
подхваченные
ветром
времени,
доступные
вс ем
и
радующие
всех,
кто
берет
их
в
руки.
Он
учи т
кр ас оте
челов еч еск ую
душ у,
потому
что
зна
ет
истинную
красоту
мужества
человеческой
души
по
оп ы
ту
своего
поколения
ров ес ни ков
Революции,
по
сво ему
собственному
опыту.
Я
люблю
наблюдать
за
ним,
к огда
он
работает,
за
его
крепкими
руками
мастерового,
за
поворотом
ок ругл ых
п леч
крестьянина,
за
всей
плотно
сбитой
фи гурой
ч ело ве
ка,
скупого
на
жесты
и
движения.
Тонкая
точность
и
филигр анно с ть
его
штриха
с оотв ет
ствуют
его
характеру
--
не жно му
и
твердому,
как
острие
штихеля,
которым
он
виртуозно
действует,
словно
л еско в
ский
Ле вша,
подковывающий
блоху.
Он
умеет
видеть
в
обыкновенном
подорожнике,
п ро
бившемся
меж
бетонных
плит
космодрома,
спокойную
у ве
ренность
жизни
в
своей
правоте.
Он
умеет
всегда
остаться
самим
собой.
Поэтом
непри
метной
вечности.
197Ѣ
СЕМЬЯ
СОВРЕМЕ НН ИКО В
Наверное,
у
скульптора
талант
находится
где-то
в
са
мых
кончиках
пальцев.
По
крайней
мер е,
так
мне
показа
272

лос ь,
ко гда
я
впервые
набл юдал
за
ра бо той
Ва с илия
Аст а
пов а.
Его
со средо т оч енные
глаза
смотрели
на
натуру
вн и
мательно,
как
бы
прощупывая
ее
объ емно ст ь,
вникая
в
ее
суть,
а
руки,
большие,
добрые
руки
мастерового,
жил и
са
мостоятельной
жизнью,
и
маслянистая
голубоватая
гли на
мя гко
и
упруго
скользила
в
пальцах,
приобретая,
прежде
чем
попасть
на
каркас,
какую-то
только
одним
им
ведо
мую
форму.
Такие
ру ки
я
видел
у
ткачей,
заправляющих
в
станок
но вую
ос н ову,
—
грубов аты е ,
темные
от
машинного
ма сла
руки,
с
пора з ит ельн ой
остротой
и
четко с тью
чувствующие
тон чай шие
нити
и
справляющиеся
с
их
немыслимым
пе
реплетением
без
помощи
глаз .
Такие
руки
я
видел
у
са
пожника
дяди
Саши,
безногого
инва л ида
гражданской
вой
ны,
который
одновременно
умел,
подколачивая
подметку,
читать
га зе ту,
положенную
на
верстак,
или
всучивать
в
просмоленный
варом
конец
щ етин у.
И
была
в
движениях
этих
рабочих
пальцев
не
заученная
м еха ни чно сть,
а
высо
кая
артистичность.
Так ие
р уки
я
видел
у
неапольского
грузчика.
Он
лежал
в
те ни
ст оящ ей
на
ст апел ях
крас а
вицы
яхты .
На
ее
лакированной
поверхности
зыбко
сколь
з или
отраженные
бли ки
зно йног о
моря.
Он
спал .
Возле
него
на
старой
газете
лежали
ост атк и
зав тр ака:
недопитая
бутылка
кьянти,
надкусанный
помидор
и
недоеденный
ку
сок
хл еба.
Грузчик
отдыхал,
отки ну в
набок
голову
и
сло
жив
на
груди
тяже л ые
кис ти
р ук.
Р уки
—
в
голубоватых
переп летен иях
в ен,
с
твердыми,
резко
очерченными
ног
тями,
с
подушками
восковых
мозолей,
со
следами
мазута
на
тыльных
ст орона х
ладо не й
—
лежали
покойно.
Они
умели
делать
все ,
эти
руки ,
грубые
и
ласковые
о дно вр еменн о.
Без
таких
рук
мир
де йст ви тель но
как
без
ру к!
Он
ими
держится.
Я
думал
об
этом,
глядя
на
рук и
Астапова
в
его
мастер ско й,
полной
спокойного
ти хого
св е
та,
запаха
земли
и
г ипса.
Руки
работали,
преобразуя
уви
денное
глазами
в
новую
форму,
как
бы
останавливая
вре
мя,
чт обы
пр одл ить
его
в
это й
форме
на
долгие
времена.
С
Астаповым
я
встретился
впервые
в
бло кадно м
Ле
нинграде,
в
узкой
вы соко й
комнате
у
пос тел и
б ольн ого
поэта.
Тел о
поэта,
укрытое
до
по дбор о дка
одеялом,
не
двигалось,
не
жило.
Жили
л ишь
руки,
воспаленные
влаж
ные
глаза
и
губы,
произносящие
слова.
Я
с
трудом.улав
ли вал
смысл
этих
слов,
до
моего
сознания
доходил
только
ук ачив ающ ий
ритм,
изредка
подхлестнутый.
монотонной
р ифмо й.
Поэт
ви дел
мир
только
в
зеркале,
поставленном
Ю
М.
Дуд ин,
т.3
273

напротив
о кна.
Окно
был о
крест-накрест
проклеено
бу
мажными
полосами.
Время
от
времени
в
зеркале
вспы хи
вал и
зарницы
канонад
и
бомбежек.
Поэту
не
хватало
во з
духа,
и
его
ст ихи
об
а таках
и
ср ажения х
б ыли
похожи
на
бл ед ные
рост ки
картофеля,
про ро сшег о
в
темном
подвале.
Мы
ничего
не
мо гли
сделать,
чтобы
наполнить
его
ком
нату
нашей
страстью
к
жизни,
ненавистью
к
врагу.
По эт
все
равно
видел
мир
че рез
свое
зе рка ло,
привык
к
этому
и
не
мог
иначе.
Астапов
сидел
у
изголовья
поэта
—
широ
коплечий,
пло т ный,
строго-внимательный.
Св ой
шлем
та н
кис та
он
п оложи л
на
по до кон ник.
Его
переполняла
не
нужная
жалость
и
делала
его
л ицо
непривычно
скорбным.
Когда
А стапо в
гл ухо ва тым
голосом
начал
читать
сво и
беспощадно
су ро вые
стихи,
в
комнате
запахло
перегаром
по рох а,
гор яще й
броней
и
сырым
валежником,
хрустящим
под
траками.
От
волнения
он
вз ял
шлем
е
подоконника,
й
его
пальцы
забегали
по
ребристой
округлости
«чертовой
кожи»,
п отом
нащупали
звездочку
и,
сосредоточившись
на
ней,
успокоились.
Сейчас
я
оп ять
слежу
за
пальцами
Астапова,
переби
р ающ ими
глин у,
скользящими
по
ней ,
как
по
ребристой
округлости
танкового
шле ма,
там,
на
8-й
Советской
улице,
у
по ст ели
бо льн ого
поэта,
мыслен но
пе рен ош усь
туда
и
ви жу
в
т ускл ом
зеркале
над
к ров атью
поэта
лицо
Аста
по ва
и
слышу
его
глухов ат ы й
голос:
Я
по
пол ю
смертников
ша гаю,
Вра г
из
рощи
бьет
из
автомата.
Но
иду
я,
в
сердце
ужас
спр ят ав,
Пляску
бл изк ой
смерти
презирая.
Пусть
зубами
проскрежещет
мина,
В
клочья
разрывая
человека.
Я
пред
нею
не
сгибаю
спину
И
не
жм урюсь
опаленным
веком .
Я
осталс я
гордым,
как
и
прежде...
Я
вслушиваюсь
памятью
в
эти
слова
и
опя ть
смотрю
иа
Астапова,
как
бы
сравнивая
ег о,
сегодняшнего,
с тоя
щего
передо
мной
в
своем
измазанном
ко мбине зо не,
с
т ем,
кот оро го
я
в идел
впервые
на
8-й
Советской.
Н еиспо в едимы
человеческие
пути!
И
в
каждой
судьбе
ес ть
сво я
закономерность.
Наверное,
в
то м,
что
он
пере
ст ал
писать
ст ихи
и
взял
в
р уки
глину,
был а
своя,
един
ст ве нно
пра вил ьна я
необходимость.
Важно
то,
что
поис
ки,
какими
бы
оии
ни
б ыли,
привели
к
празднику
резуль
т ата
этих
поисков.
274

Он
родился
в
городе
Грозном
в
семье
по том стве нных
рабочих.
В
двухмесячном
возрасте
лишился
отца.
На
ру
ках
у
матери
осталось
четверо
ребят.
Он
хор ошо
уяс нил
се бе,
что
такое
х леб
и
как
он
добы ва ет ся.
Окна
их
дома
выходили
к
предгорью,
где
уже
нач ина ли
маячить
в
седой
те рп кой
пол ыни
а жу рные
основы
черных
не фт яных
вы
шек.
И
он
вместе
с
оглашенной
голопятой
оравой
ре бят
с
утра
до
вечера
иг рал
в
«красных»
и
«белых» .
Потом
б ыла
школа.
Пионерский
от ряд
и
стенная
га
зета.
Драматический
кружок
и
первые
стихи.
В
1934 году
Василия
приня ли
в
комсомол.
Он
увлекся
рисованием.
Уроки
рисования
в ела
в
городской
школе
скульптор
Еле
на
Ипполптовна
Мроз.
Он
пробовал
лепить
и
с
ув ле чени ем
стал
помогать
своей
учительнице
закончить
большой
ба
рельеф
к
десятилетию
Чеченской
автономной
области.
И
теперь
его
нельзя
бы ло
оттащить
от
глины.
Он
начал
п он имать
мир
на
ощупь.
Однажды
он
выпросил
у
отчима
м оло ток
и
зу би ло,
в ыруби л
в
песчанике
ба релье ф
Ленина
и
от
благодарности
душ и
своей
по дар ил
его
учительнице.
Это
бы ла
первая
самостоятельная
р абот а,
первый
успе х
среди
товарищей,
первая
похвала
и
первая
гордость,
к ото
рые
привели
к
единственному
ре шению
—
быт ь
скульп
тором.
В
1934 году в пионерском лагере « Чишк и»
он
выле
пил
двухфигурную
к ом по зицию
пионера
и
пионерки,
и
они
стояли
около
лине йки
посредине
лагеря.
К
X съезду комсомола Василий сделал барельеф
«К светлому будущему», который показывался на краевой
конференции
комсомола
в
Пятигорске,
и
га зета
«Молодой
большевик»
похвалила
его.
Жаль,
что
он
не
зна л
тогда
самой
технологии
формов
ки.
Все
работы
б ыли
выполнены
в
глине
и
погибли.
Со
хранились
только
желтые
выцветшие
вырезки
из
газет,
где
на
слепых
клише
слабо
проступают
кон туры
дина
мичных
фигур,
идущих
к
со лнцу.
Это
была
учеба.
Жадн ая
и
по рой
торопливая
проба
сво их
возможностей.
В
1937 году он окончил школу и,
подчиняясь
одной-
единственной
мечте,
по ступ ил
учиться
в
Одесское
худо
жественное
учи ли ще
на
скульптурное
о т дел ение.
Учился
увлеченно.
И
«Как закалялась сталь»
Ник ол ая
Остров
ского
и
стихи
Владимира
Мая ковс кого
стали
его
настоль
ны ми
книгами,
наставниками
душ и,
моральным
и
эт иче
ски м
коде ксо м
жи зни.
Высокая
романтика
ленинской
275

рев ол юции
жил а
в
них
и
треб ов ала
полной
самоотдачи.
Громадное
слово
«долг»
требовало
громадного
наполнения.
И
это
с лово
властно
заставило
оставить
резец
и
пойти
в
конце
1939 года в райвоенкомат,
остричь
неп око р ные
ви х
ры,
сменить
ком бине зон
на
серую
солдатскую
шинель
и
отправиться
с
эшелоном
под
Ленинград.
До
Петсамо
прошел
Василий
Аста пов
по
ржавым,
за
метенным
поземкой
болотам,
по
мерзлому,
лиловому,
как
застывшая
кровь,
вереску,
по
вы жже нным
перелескам,
че рез
противотанковые
рвы
и
надолбы,
чер ез
проволоку
и
развороченные
толом
доты.
Много
друзей
оставил
он
в
сы п учих
снегах
и
на
ледяных
вал унах
Заполярья
и
пове
рил
навсегда,
что
ничего
нет
на
свет е
крепче
и
б лаг ород
нее
солдатского
братства.
Никогда
эти
беззаветные
люди,
полные
огня
молодос
ти,
не
уй дут
из
его
сердца.
Потом
память
вернет
его
к
ним,
заставит
задуматься
и
воскресить
их
в
бронзе
и
г ра
ните.
А
сейч ас,
на
скупых
привалах,
он
снов а
берет
ка
рандаш
и
зак р епл яет
рифмой
пережитое.
Правда,
в
апре
ле
1941 года ему удается выкроить время и вылепить пя
ти фи гурн ую
ко мпо зицию
«Наше знамя на доте»
для
вы
ставки
красноармейских
худ ожн ик ов
окру га.
Правда,
он
и
во
время
О тече ств енно й
войны
найдет
«щель»
между
боями
и
сумеет
сделать
несколько
работ,
но
все
это
бу
дет
наспех
и
не
удовлетворит
его
требовательности.
Толь
ко
здесь,
на
по ле
сме рт ельн ых
бо ев
под
Ленинградом,
он
поймет,
что
ему
еще
оч ень
многого
не
хватает,
что
одним
желанием
в
искусстве
не
возьмешь,
что
п отре бую тся
го ды
труда,
самозабвенного
и
т яж елого.
Мысли
о
гибели,
пусть
даже
с лучай ной ,
отойдут
куд а- то
далеко-далеко,
и
их
за слон ит
м ечта
во
что
бы
то
ни
стало
выдюжить,
выжит ь
в
это й
борьбе
и
поступить
в
Ака демию .
И
меч та
его
сбыл ась.
В
1945 году он стал студентом
Вс ер о ссийско й
Академии
художе ств .
Его
учителем
был
скул ь птор
В.
А.
С инай ский .
Доброе
слово
о
его
ра бо тах
го вори л
изумительный
мастер
А.
Т.
Мат в еев.
Ва сили й
Ас
тапов
сам
начинал
понимать
с вою
силу.
Это
бы ли
радост
ные
дни
поисков
и
о ткр ытий,
бесконечных
и
жарких
ст у
денческих
сп оро в.
Дни
уверенности
в
правильности
своего
пут и
и
в
силе
своего
хар ак т ера.
Впе ре ди
—
диплом
и
р а бота.
Увлеченный,
св ятой
и
вдохновенный
труд.
Мечты
и
загадки.
Философское
ос
мысле ние
той
бури,
которая
п рошла
по
сердцам
его
со
временников
и
не
сломила
эти
сер дца,
а
только
зак али ла
276

их
своим
ледяным
огнем,
протерла
кол ючи м
снегом
ро
зовые
очки
и
раскрыла
пер ед
глазами
неист о вый
мир
борьбы
и
страсти.
И
я
опять
смотрю
на
торопливые,
бесп око йные
па ль
цы
Астапова,
мягко
пе реб ирающ ие
голубоватую,
масл ено
лос нящую ся
глину.
Я
думаю
о
его
удивительно
упорном
характере,
характере
художника-коммуниста,
весь
свой
талант
отдающего
кр асот е
нашего
яростного
мир а.
Я
смотрю
на
его
внимательные,
немного
уста лы е
гл а
за,
глаза
вид евшег о
жиз нь
человека,
умеющего
постоять
за
эту
жизнь
твердо
и
основательно.
Гранит
и
ги пс,
глина
и
м рамо р,
песчаник
и
бронза
горели
под
его
рука м и.
На
всех
художественных
выстав
ках
од на
за
другой
стали
появляться
работы
Астапова.
Его
пропзведенпя
путешествовали
с
передвижными
вы
ставками
по
ст р ане,
принося
автору
до брое ,
заслуженное
слов о
признательности.
Я
смотрю
на
бронзовую
голову
старого
большевика
Чернокозова,
верного
друг а
Николая
Островского.
Ост
ровский
называл
его
Батя,
а
в
одном
из
писем
писал: «Ме
ня
с
тобой
нав сег да
св язал а
дружба,
ве дь
мы
с
тобой
ти пич ные
представители
м оло дой
и
старой
гвардии
боль
ш евико в».
Я
вижу
человека
большой
во ли,
лицо
раб оче
го
и
фи ло софа,
умудренного
опытом
бор ьбы,
вниматель
ного,
строгого,
влюбленного
в
жизнь,
завоеванную
собст
ве нными
руками.
Ес ть
в
э том
л ице
в оля
и
ласковость,
тре бов ате льн ость
и
прямолинейность,
заботливость
о тца
и
прозорливость
учителя.
Ему
можно
в ери ть,
за
ним
можно
идти,
потому
что
он
может
научить
всему
гла вн о
му
в
жизни.
И
опыт
жиз ни
этого
замечательного
человека
Аст а
пов
передал
точно
и
выразительно,
запечатлев
навсегда
его
образ
в
тускло
поблескивающей
бронзе.
Этот
п ортре т
как
бы
возглавляет,
да ет
тон
вс ей
обшир
ной
сери и
портретов
сов р еменни ков ,
написанной
Аста
повым.
А
в
друзьях
у
Астапова
очень
много
современни
ков ,
цел ая
гале рея .
Н ефт яник
Зуе в
и
боксер
Феронов,
слесарь
Ул анов
и
хлопкороб
Закиров,
инже не р
Шляги н
и
учитель
Кашинцев,
сту дент
Му жур ьянц
и
ви н оград арь
Мигеров,
сталевар
Романов
и
колхоз ни к
К учубе ков ,
ст а
рый
большевик
Аршавский
и
по ля рник
М уров,
Се рго
Орджоникидзе
и
ч абан,
о т дых ающий
на
камн е,
Анна
Ах
матова
и
мать
ск ульпт ора,
Ольга
Бе ргго льц
и
Станислав
ский .
Запечатленные
в
бронзе
и
мраморе,
в
гран и те
и
гпп -
277

се,
они
разошлись
по
музеям,
р асск азы вая
о
многообраз
ном
мире,
о
душевной
кра со те
советского
человека.
Это
целая
семь я
со вр ем еннико в
—
беспо ко йных
стро
ител ей
нового
мира,
вылепленных
со
страстью,
с
убеж
де ннос ть ю.
В
каждом
из
них
ес ть
оп ыт
жизни
и
мысль,
беспокойная
творческая
мысль.
А стапо в
много
размышляет
о
связи
вр емен
и
по ко ле
ний,
вгл яд ыв ается
и
вслушивается
в
жизнь,
понимая
все
возрастающую
ответственность
художника
перед
со бой
и
пе ред
временем.
Он
понимает,
что
прекрасное
серьезно.
Серьезное
от
но шение
к
мир у
определило
его
характер.
Вот
он
решил
вылепить
автора
«Интернационала»
Эжена
Потье.
Сколько
через
его
ру ки
прошло
материала!
Он
списался
с
переводчпком
Потье
Александром
Гато
вым ,
он
просмотрел
весь
имеющийся
в
ар хива х
и
музе ях
иконографический
материал,
связанный
и
с
самим
Эже
ном
Потье,
и
с
его
временем,
и
с
жизнью
и
деятельностью
композитора
Пьера
Дегейтера.
Он
пробовал
сотни
вариан
тов,
по ка
не
остановился
на
одном-единственном,
от веч а
ющем
его
внутреннему
состоянию,
его
пре дст ав лени ю
об
эт ом
образе.
Собственно,
он
лепил
не
Эжена
Потье.
Он
лепил
«Вста
вай,
проклятьем
заклейменный»
—
и
выр а зил
суть
этих
сл ов
в
пластике.
Он
по быв ал
в
Ин дии,
и
по сле
эт ой
пое зд ки
сем ья
его
бронзовых,
гип сов ых
и
гранитных
друзей
поп олн ила сь
ликами
Востока,
и
мудрость
и
божественная
кр ас ота
ст и
хов
Раб инд р аната
Тагора
как
бы
витает
нек им
облаком
над
его
изваянной
головой,
прекрасной
в
своем
творче
ском
величии.
От
Василия
Павловича
Астапова
можно
ожидать
мно
го го,
потому
что
он
сделал
мно го
и
этим
своим
творче
ск им
делом,
как
бы
подготовил
себя
к
боле е
глубоким
свершениям,
потому
что
для
н ас тоящег о
художника
нет
пр еде ла
на
пу ти
к
совершенству.
1967
КНИ ГА
О
Д РУЗ ЬЯХ
ИСТИННОГО
ДРУГА
Любить
искусство
—
это
не
проф ес си я,
а
врожденная
черта
характера,
и
это й
ред кос т ной
чертой
счастливо
об
ладает
автор
ориг ин ал ьной
по
форме,
и
по
содержанию
кни ги
Борис
Федорович
Семенов.
Он
назвал
книгу
«Вре
278

мя
мо их
друз ей », это очень точное заглавие:
книга
во с
поминаний
рождена
талантом
др ужб ы.
По
специальности
Б.
Ф.
Семенов
художник-график,
иллюстратор
кн иг,
но
это
только
небольшая
ча сть
его
де
ятельности.
Я
знаю
его
давно.
На шей
дружбе
с
первого
взгляда
минуло
больше
сорока
лет .
Ч его-че го
мы
не
зате
вали
за
это
время.
И,
как
ни
странно,
многие
из
затей
—
совместно
с
нашими
друзьями
—
нам
удавалось
превра
тить
в
жи вое
де ло.
Мой
дру г
обл адае т
удивительной
способностью
видеть
в
каждом
челов е ке
изюминку
и
превращать
ее,
иногда
вопреки
самому
обладателю
«изюминки», в живой цветок
тв орч ест ва,
в
радость.
Мой
друг
т ам,
где
среди
его
друзей
возникает
нечто
интересное,
и
он
незаметно
в
это
интересное
вкладывает
свой
запас
д рож жей
заинтересованности,
отменного
вкуса
и
настойчивой
трудоспособности.
Не
без
его
энтузиазма
еще
во
время
во йны
возник
журнал
«Костер».
Не
без
его
инициативы
и
влюбленно
сти
в
новую
идею
«Ленинградский альманах»
превратил
ся
в
журнал
«Нева», не без его практических советов на-,
чала
выходить
«Аврора».
Я
бы
мог
при
же лан ии
п родли ть
спи сок
его
«подклю
чений»
к
на ч ина ниям
сво их
друзей
и
его
со бст в енных
за
тей ,
от
авторства
которых
он
поразительно
ум еет
не за
метно
уходить
в
сторону.
Да
и
эту
книгу,
написанную
с
величайшим
трудом
и
л юб овью
к
каждой
запятой,
он,
ес
ли
его
спросить,
наверняка
поставит
в
заслугу
настойчи
вости
своих
друз ей ,
заставивших
ег о,
Бориса
Федоровича
С емено ва,
в зять ся
за
перо.
Он
пис ал
эту
кн игу
до лго
и
увлеченно.
Он
не
может
жить
без
увлеченности,
увлеченности
людьми
прежде
всего.
«Задолго до того как я сел писать свою книгу,
стра
нички
мо их
блокнотов
бы ли
усеяны
заметками
о
пр екр ас
нейших
людях,
о
те х,
кто
сдела л
жиз нь
мою
действитель
но
счастливой,
—
ч итаем
мы
у
Б.
Ф.
С емено ва.
—
Нет ,
бог
не
обделил
меня
друзьями,
и
почти
никогда
я
не
зна л
мук
одиночества.
:>
Нет
возможности
перечислить
людей
с
поистине
з оло
тыми
сердцами,
каких
встречал
я
за
свою
жизнь.
Часто
я
записывал
меткую
фразу,
мимолетное
словцо,
как
щел
кает
на
ход у,
пыт ая сь
о стано в ить
мг но вение
жиз ни,
че
лов ек
с
ф отоап па рат ом».
279

Это
книга
о
друзьях
истинного
друга .
И
п ортре т
ис
тинного
и
пре кра сно го
д руга
возникает,
как
чуд о,
из
мо
заи ки
характеров
его
друзей
(В.
В.
Лебедева,
Д.
И.
Хар м
са,
А.
Ф.
Пахомова,
Александра
Введенского
и
многих
других
художников,
п оэто в,
уше дш их
и
жи в ых).
Мне
остается
только
позавидовать
в ашей
возможнос
ти
войти
через
эту
книг у
в
кр уг
влюбленных
в
мастерст
во
своего
дела
людей.
1982
БЕССМЕРТИЕ
«ПЕСНИ О ГАЙАВАТЕ»
Генри
Лон гф елло
прожил
долгую,
наполненную
жизнь.
Многообразное
его
творчество,
верное
высоким
ид еям
гу
манизма,
воистину
благородно.
И
ест ь
в
его
наследии
по
этическая
вершина
—
«Песня о Гайавате»,
поражающая
до
сих
пор
мир
своей
человечностью,
красотой
духовного
строя
ее
гер о ев,
простотой
и
отточенностью
формы.
«Пес
ня
о
Гайавате»
по
праву
входит
в
сокровищницу
мировой
поэзии
как
гордость
и
слава
американской
литературы.
Поэма
эта
был а
написана
в
1855 году и сразу,
в
теч е
ние
полугода,
выдержала
тридцать
изданий,
ошеломив
и
очаровав
читателей
само й
Амер ик и,
и
пошла
по
вс ему
мир у,
сд елав
Лонгфелло
знаменитым
п оэтом .
О
нем
стали
говорить,
что
он
откр ыл
американцам
Америку.
С
этим
утверждением
нельзя
не
согласиться,
но
рад и
истины
стоит
разъяснить,
что
он
откр ыл
завоевателям
Ам ер ики,
потомкам
этих
завоевателей
ту
Америку,
которую
они
ис
требляли
огнем
и
мечом,
иско нну ю
Америку,
вековую
к ульт уру
ее
по дли нных
хозяев,
их
мудрость,
их
вел ич ие.
Это
был о
по дви гом
Лон гфе лло
пер ед
вс ем
миром.
Вот
по
чему
к
поэме
тянулись
человеческие
ду ши,
вот
почему
ее
переводили
на
други е
языки
и
зачитывались
ею,
восхища
ясь
ее
неподкупной
красотой
и
правдой.
Русский
яз ык
прекрасен
еще
и
тем,
что
его
поэты,
вс ей
су дьбо ю
своей
служившие
ему,
перевели
многочис
ленные
обра зц ы
всей
м ир овой
по э зии,
тем
са мым
не из ме
римо
расширив
горизонты
его
звучания.
Конечно,
они
не
могли
пройти
ми мо
и
этого
бессмертного
творения
Лонг
фелло.
Впервые
русского
читателя
в
отрывках
с
ним
по
знакомил
Д.
Л.
Михаловский
еще
в
конце
семидесятых
год ов
прошлого
века.
А
потом
«Песне о Гайавате»
очень
пов езло :
за
ее
перевод
на
рус ск ий
я зык
взялся
со
в сей
280

молодой
с трас тью
и
влюбленностью
Иван
А ле ксеев ич
Бу
нин
и
выполнил
его
со
вс ем
блеском
и
великолепием
не
подражаемо
тонкого
мастерства.
Перевод
Бунина
—
чуд о,
равное
по
значению
ч уду
ори
гинала.
Только
благодаря
бунинскому
пер ево ду
«Песня
о
Гайавате»
вош ла
в
душу
русского
читателя,
прибавив
долю
своего
кислорода
к
воз дух у
русской
к ультуры .
Поэма
прекрасна
естественной
прелестью
жизни.
Ге
рои
ее
исп ов едую т
мужество,
св обо ду,
красоту
и
любовь.
Она
помогает
растить
духов н ый
мир
человека.
И
в
этом
не о ценим ая
з аслуг а
Бунина,
как
бы
перенесшего
душ у
Лон гф елло
на
ру сску ю
почву.
Кирилл
Владимирович
Ов чи ннико в
впервые
прочел
«Песню о Гайавате»
будучи
студентом-дипломником
Ин
с ти тута
имен и
Репина,
прочел
и
«заболел»
ею.
И
на
вы
ставке
дипломных
р абот
выпускников
института
1959 го
да
я
впервые
ув идел
его
гравюры,
посвященные
«Гайава
те».
Они
и
тогда
произвели
на
меня
добр ое
впечатление
и
запомнились.
С
тех
пор
прошли
г оды
радо ст но го
труд а
и
поисков,
разочарований
и
откры ти й.
И
вот
работ а
завершена.
Ов
чинников
не
илл юст ри ров ал
поэму,
а
как
бы
со здал
ее
графический
перевод,
и
эти
двухцветные
и
трехцветные
гравюры,
исполненные
на
линолеуме
т оч ными
и
выверен
ными
в
бесконечных
в ариан тах
штрихами,
воссоздали
ее
мир
с
тем
мастерством
и
влюбленностью,
которые
позво
л яют
верить
в
подлинность
изображенного
резцом
мира.
Художник
ра сшири л
мир
поэмы.
Он
придал
ей
сво им
искусством
д ополн и тельны е
краски
и
объем,
но
оста лся
в
тех
же
рамках
ме ры
и
красоты,
в
которых
создавалась
поэма
самим
Лонгфелло,
в
которых
она
переводилась
на
русский
язы к
Буниным.
Эти
гравюры
озаряет
Поэзия.
Та
сам ая
Поэзия,
о
ко
то рой
так
проникновенно
и
мудро
сказал
создатель
«Пес
ни
о
Гайавате»
Ге нри
Уодсуорт
Лон гф елло: «В жизни выс
ший
смысл
сокрыт».
1965
ПРЕКРАСНЫЙ
СВЕТ
ЖИЗНИ
На
всех
выставках
книжной
и
станковой
графики,
где
мне
приходилось
встречаться
с
Ксенией
Александровной
Клементьевой,
м еня
всегда
поражала
в
ее
раб ота х
непо-
281

средственная
естественность
глубины
обра за ,
его
завер
шенность
и
ар т ист ическ ая
(другого слова,
наверное,
и
не
подберешь)
аккуратность
каждого
штри ха,
легкого,
пе
вучего,
выверенного.
Ее
работы
всегда,
отличаясь
«лица необщим выра
же нье м », выделялись индивидуальностью самого выбора
темы,
самого
предмета
изображения
и
его
трактовки.
В
них
всегда
жил а
убежденность
художника,
переходя
щая
в
убедительность.
Эта
особенность,
это
свойство
жи
ло
и
живет
в
ней
с
самых
ранних
начал,
с
того
самого
пер
вого
урок а,
на
к от ором
учи те ль,
рассматривая
впервые
ее
ри су нок,
сделанный
с
натуры,
рисунок,
который
ка
зал ся
ей
чудом
совершенства,
вдруг
передвинул
л ампо ч
ку:
те ни
сме ст илис ь,
и
ее
«надежда»
на
глазах
сломалась,
а
учитель
сказал: «Нужно рисовать не то,
что
сверху,
а
то,
что
в нут ри».
И
эти
слова
стали
тем
стержнем
ее
не
за урядн ого
таланта
и
жизненного
опыта,
который
сфор
мировал
характер,
пытливый
и
упрямый,
выстроил
непо
вторимую
творческую
индивидуальность.
Вот
я
сижу
сейч ас
в
ее
к ом нате
на
четвертом
эт аже
старого
дома
по
улице
Каляева,
в
комнате
с
высокими
ок
нами,
и
див лю сь
жиз ни
этой
женщины,
ее
молодым
гла
зам
и
скупым
жестам,
исполненным
благородства,
и
ее
душ е,
оставленной
на
бу маг е,
ее
душе,
размноженной
в
тысячных
тир ажах
кни г,
которые
она
углуби ла
своим
прочтением,
—
ив
турге нев с кой
«Асе», в его «В еш них
во
дах»
и
«Первой любви», в « Дет ст ве»
и
«Отрочестве»
Льва
Николаевича
Толстого,
в
«Русских женщинах»
Некр асо
ва.
Начинаю
улавливать
жиз нь
и
судьбу
самой
Ксении
Александровны
Клементьевой.
Ее
ри сун ки
автобиогра
ф ичны,
и
тут
уж
никуда
не
уйдешь,
воистину
—
би огра
фи я,
чья
бы
она
ни
была,
прежде
всего
отражает
того,
кто
ее
писал,
и,
естеств енно ,
портрет,
чей
бы
он
ни
б ыл,
пре ж
де
всего
по ртрет
тог о
художника,
который
его
создал.
Да,
поэтому
я
и
находил
в
тургеневских
героинях,
в
героях
Льва
Николаевича
Толстого
и
Некрасова
черты
матери
Ксении
Александровны,
воспитанной
эт ой
блиста
тель н ой
литературой,
—
великое
родство
искусства
с вя
зывало
времена
и
судьбы
в
о дин
поток
истории
русского
народа.
За
пл еча ми
Ксении
Александровны
бескрайнее
п оле
жизни,
с
тремя
революциями
и
че тыр ьмя
войнами,
с
даль
н ими
дорогами
и
эшелонами
поездов.
И
она
живет
жаждой
необоримой
тяги
за
че рту
достуг
282

ного
горизонта.
Ей
все
еще
хочется
заглянуть
за
тот
пр е
де л,
куда
уходит
белая
ночь,
за
ту
черту,
отк уда
встает
над
зубчатой
кромкой
ле са
солнце.
Она
знала
Маяковского
и
Хлебникова,
Наримана
На
риманова
и
бесстрашного
Камо,
ее
друзьями
бы ли
Вла
д имир
Лебедев
и
Нат ан
Альтман.
Наполненности
ее
жизни
можно
поз ав и дова ть.
Но
эта
наполненность
—
не
рад и
наполненности,
эта
наполнен
но сть
—
рад и
щедрой
самоотдачи,
р ади
той
радости,
кото
рую
она
раздает
все м,
с
кем
встречается
на
перекрестках
искусства.
Окно
ее
д уши
всегда
раскрыто
для
всех,
и
ка ж
дый
в
этом
о кне
может
найти
для
себ я
свое
чудо,
своего
ко ня
удачи,
который
примчит
его
к
единственно
необ х о
димой
победе.
В згляд
ее
ясен.
Ду ша
ее
бесп око йн а.
И
то,
что
он а,
Ксения
Александровна
Клементьева,
делает,
наполнено
прекрасным
светом
жизни.
1979
ПЕСНЯ
ЧЕРЕЗ
ОКН О
У
каждого
че лов ека
свой
подвиг
и
своя
трагедия.
■
За
свет л ым
широким
окном
с воим
чередом
ид ет
время,
перетасовывая
дожди
и
сне га,
синие
ос кол ки
январских
звезд
и
колдовство
белой
ночи.
Весной
в
окно,
отряхива
ясь
первой
зел ень ю,
заг ля д ывает
голе на сты й
т оп оль.
Зи
мой
с
м ете лки
голых
п рутье в
топ оля
ветер
с дува ет
ша п
ки
инея.
Изредка
на
голые
ветки
садится
стайка
воробь
ев.
За
окн ом
вечной
своей
новизной
п оет
и
шумит
жизнь,
полная
неразрешимого
таинства.
Занавеска
от одв ин ута
в
сторону,
и
в
ок но
входит
ми
лый
дн евно й
свет.
На
по доко нн ике
кактус
—
колючий,
как
человеческая
су дьба ,
и
та кой
же
причудливый
и
не
о быкно ве нный .
Справа
от
ок на
маленький
столик.
Слева—
этажерка
с
книгами
и
телевизор.
Две
тахты,
койка
и
шкаф.
На
стене
две
акварели
и
по ртр ет
молодого
пар ня,
види
мо,
увеличенный
со
случайной
фотографии.
В
э той
к ом нате
живу т
три
женщины.
Бабушка,
м ать
и
дочка.
Три
же нщ ины
ждут
мужчину.
Жд ут
давно,
с
1943 го
да.
Он
смотрит
на
их
жиз нь
с
увеличенной
сл учай ной
фо
тог р афии,
м олодой
и
силь ный ,
тако й,
каким
уше л
на
283

фронт,
такой,
ка ким
сгорел
в
своем
танке
на
переправе
чере з
реку
Сож.
Б абуш ка
ж дет
сына.,
Ма ть
ждет
мужа.
Дочка
ждет
отца.
Они
свыклись
с
ожиданием.
Дочка
не
видела
отца.
Ма ть
с
утра
уходит
па
работу
в
с вой
Институт
за
щи
ты
растений.
Бабу ш ка
стара,
но
расторопна
в
своей
обы к
новенной
житейской
заботе
и
суете.
У
внучки
—
книги,
тел ефон ,
телевизор
и
окно.
Внучка
видит
мир
только
в
окно,
чер ез
колючий
к ак
тус
своей
судьбы.
К
ней
п риход ят
друзья
и
преподаватели
пз
у ниве рси
тет а.
Иногда
приходит
негодующий
на
сво ю
беспомощ
ност ь
врач.
А
иногда...
Я
те леви зор
выключаю,
Я
в
гости
не
зову
дру зей.
Я
все
ч итаю,
все
читаю
Жиз нь
замечательных
людей.
Старик
Андерсен
все-таки
может
дарить
чудес а.
Он
по
сылает
добрую
фею
—
Поэзию.
У
Гали
Гампер
был
полиомиелит.
Она
ни
раз у
не
хо
дила
по
з елен ой
трав е
босиком.
Но
в
комнате
поселилась
четвертая
женщ ина
—
П оэ-
вия.
И
она
научила
добрую
д ушу
воспринимать
радость
мир а,
научила,
может
быть,
высшей
радости
ч елов ека
—
умению
делиться
с
людьми
певучим
с ловом
души,
делить
ся
сво им
удивлением
миру.
Мой
легкий,
мой
везу ч ий
день.
Я
беды ,
как
кусты,
раздви ну,
Заб ро шу
голубую
тень,
Как
ша рф
за
праздничную
спину.
Это
подвиг.
По двиг
преодоления
самого
себя .
Мне
очень
хочетс я,
чтобы
и
вы
услышали
эт от
чистый
голос.
Эту
песню
через
окно.
Потому
что
чистый
го лос
песни
всегда
необходим
человеку.
Мне
хоче тся ,
чтобы
он
был
необходим
и
для
вас.
1965
284

ОХР АНН ЫЕ
ГРА МО ТЫ
Очень
хороший
писатель
—
явление,
как
правило,
ред
ч ай шее.
Для
меня
таким
редчайшим
со вр ем енным
писателем
яв ляетс я
Николай
Иванович
С ладко в.
Я
лю блю
его
книг и.
Мне
бл изко
пронизывающее
их
чувство
любопытства,
бес
покойства,
в ели кое
чувство
ро дст ва
со
все м
живым
в
уди
вительном
мир е,
к оторы й
нас
окружает.
Николай
Сладков
родился
в
раб оче й
семье
в
Москве,
но
ро с,
учился
и
жил
в
Ленинграде.
Он
был
городским
мальчишкой,
у мею щим
постоять
за
себя
и
товарищей
из
сво ей
ватаги.
Он
не
отличался
от
друг их
св ерс тни ков
ни
че м.
Но
это
казалось
с
первого
взгляда.
А
при
боле е
при
стальном
знакомстве
в
нем
обнаруживалась
не обы кно
венная
любовь
к
свету
и
солнцу,
и
сам
он
был
п охож
па
росток
татарника,
который
пробил
каменную
ко рку
ас
фальта
у
входа
в
подворотню
и
этой
тя гой
к
жиз ни
пора
зил
воображение.
Ве тер
пространства
стал
щекотать
ноздри
ма льчи шки
запахом
беско неч но ст и.
Для
него
все
в округ
стано в ил ось
удивительным.
Это
свойство,
заложенное
в
его
натуре,
тр е
бовало
выхода.
И
сам а
жизнь,
чувствуя
его
желание,
шла
ему
навстречу,
пом ога ла
видеть
необыкновенное
в
обыкно
вен ном ,
помогала
понимать
каждую
травинку,
про к лю нув
шуюся
через
сте ну
отчуждения.
Ко ля
Сл адко в
по шел
в
кружок
юннатов
при
Зоологи
ческом
институте
АН
СССР,
кружок,
над
которым
шефст
вовал,
щ едро
раздаривая
сво ю
душ у
де тям,
од ин
из
пер
вых
ст роит елей
советской
детской
литературы
В ит алий
Валентинович
Б ианк и.
Учи тель
и
ученик.
Помните,
что
написал
на
своем
п ортре те,
под аре нн ом
юному
Пушкину,
Василий
Андре
е вич
Жуковский?
—
«Победителю ученику от побежден
но го
учителя».
Ученик
непременно
должен
превзойти
сво е
го
учителя,
в
этом
вы сшая
заслуга
учителя,
его
пра во
на
бессмер т ие.
Вот
что
сказал
Виталий
Валентинович
Бианки
сво ему
лучшему
ученику
Николаю
Ивановичу
Сл адк ову
во
в ремя
одной
из
последних
п рогулок
с
ни м: «Старые
и
опытные
соловьи
обучают
пе нию
молодых.
Как
гов оря т
пти ц ел овы , «ставят их на хорошую песню».
Но
как
ст а
вят!
Не
тычут
носом,
не
прину жд а ют
и
не
заставляют.
Они
просто
поют.
Изо
в сех
своих
пти чьи х
сил
стараются
пет ь
как
можно
лучше
и
чи ще.
Гла вн ое
—
чище!
Чистота
сви
285

ста
це нит ся
у
них
превыше
всего.
Старики
поют,
а
мо ло
дые
слушают
и
учатся.
Учатся
петь,
а
не
подпевать!»
Эти
слова
Ви тали й
Бианки
сказал
своему
лучшему
ученику
иа
пороге
той
двери,
из
которой
уже
не
возвраща
ются
обратно.
И
ученик
записал
слова
уч ите ля
и
пошел,
как
это
подо бает
на ст ояще му
ученику,
дальше
учителя.
Пошел
уже
од ин,
по ст епе нно
окружая
себя
собственными
учениками
и
п ов торяя
им
слова
своего
учителя: «Каждое
поколение
—
я
в
эт ом
ув ер ен!
—
до лжно
и
обяз ано
изб а
вить
идущих
за
ним
хотя
бы
от
бед
и
невзгод,
какие
вы
пал и
на
его
долю».
Все
на
свете
держится
на
продолжении.
Страшен
п од
ражатель!
Он
замыкает
к руг
—
и
жиз нь
вырождается.
Это
Сладков
понял
да вно
и
каждым
слово м
каждой
своей
кн и
ги
с
поразительной
настойчивостью
и
умением
вкладывает
эту-истину
в
ду ши
своих
читателей.
В
это’ .м
его
заслуга,
его
судьба.
Где
бы
ни
был
Николай
Иванович
С ладко в,
в
любом
краю
земл и,
в
любом
д еле
он
остается
прежде
всего
пис а
телем,
той
беспокойной
душой,
для
к ото рой
все
песни
зем
ли
сливаются
в
од ну
радость
непобедимой
и
вездесущей
жизни.
Как-то
из
очередного
своего
путешествия
Ник ола й
И ва
нович
прислал
мне
фотографию.
При с лал
затем,
чтобы
я
удиЕвился
его
у дивл ению .
Ему
уда лось
сфотографировать
на
берегу
бур ной ,
захлестнувшей
берег
весенней
реки,
на
смутном
фоне
г олой
тайги
—
сразу
чет ыре х
медведей.
Причем
два
из
них
стояли
на
четвереньках,
а
два
ст али
на
задние
ла пы,
и
глаза
всех
че тв ерых
б ыли
устремлены
в
сторону
фотоаппарата,
и
бы ли
в
этих
глазах
удивление
и
тревога.
Николай
Иванович
Сладков
прислал
мне
эту
фот огра
ф ию,
чт обы
я
порадовался,
что
еще
не
всех
мед вед ей
пе
реловили
и
распределили
по
циркам
и
зооп ар ка м,
что
есть
еще
дикие
медведи;
чтобы
я,
глядя
на
фотографию,
гл уб
же
и
основательнее
понял
его,
писателя,
д ушу,
заключен
ную
вот
в
этих
сл о вах : «Я слишком хорошо знаю диких
лесных
животных,
чтобы
быть
охотником
и
стрелять
в
них.
И
мне
непонятна
такая
лю бовь
к
природе,
когда
об ъ
ясняются
в
своей
лю бви
с
ружьем
в
рук ах».
Я
смотрел
на
редкостную
фотографию
и
в след
за
Ни
колаем
Ивановичем
Сладковым
п ов торя л: «За всю жизнь
я
столько
задолжал
прир о де,
что
сейчас
нел о вко
у
нее
даже-грибы
брать...»
И
другое
признание
Николая
Слад-
286

к ова
мне
по
сер д цу : «В душе я охотник.
Но
не
за
шкурой
и
мясом
и
не
с
дурацким
ружьем
в
руках.
Я
сам
с ебе
ру
жье .
я
сам
собой
прицеливаюсь
и
собой
с треляю ».
Я
смо т рел
на
фотографию
и
ощущал
в
душ е
волну
лю бви
к
ее
автору
и
родство
с
ни м.
Сладков
мне
родствен.
Потому
что
все гда ,
да же
в
холодных
блок адн ых
ночах,
как
бы
склепанных
из
грома
и
железа,
я
искал
«старинного
родства»
со
в сем
жи вым
на
земл е.
Так
прекрасно
знать,
что
ты
не
о дин,
что
вместе
с
то
бой
по
дороге
к
истине
идет
единомышленник!
Я
чит ал
книги
Николая
Сладкова,
исполненные
высо
кой
поэзии
и
любви.
Я
проникался
его
тревогой.
Мне
ст а
новилось,
как
и
ему,
страшновато
оттого,
что
«скворцы в
пригородах
все
р еже
подражают
иволгам
и
соловьям
и
все
ч аще
мотоциклам
и
гудк ам
электричек».
Я
читал
книги
Сл адк ова
и
вместе
с
ним
путешествовал
по
вечно
молодой
земле,
удив лял ся
чуду
разнообразия
жизни
в
океане
и
в
тайге,
в
тундре
и
в
пустыне,
в'
пл ав
нях
и
в
заоблачных
горах,
подпирающих
небо.
Я
по быва л
вместе
с
ним
на
Ку бе
и
в
Африке.
Пролетел
с
его
белы ми
журавлями
от
истоков
Оби
через
Туркмению
и
Афганистан
к
ма ле ньк ому
б олоту
на
севере
Индии,
где
бе лым
журав
лям
стало
неч ем
корм и ться .
Это
бы ли
не
праздные
путешествия,
нет!
Они
расши
ря ли
в
моих
глазах
трепетный
мир
жизни,
требующий
на
шей
защиты.
А
однажды,
читая
книгу
Сладкова,
я
словно
бы
сам
отправился
в
п ещ еру...
Держа
в
зуб ах
электрический
фо
нарик,
я
залез
в
уз кую
щель
меж ду
к ам нями,
приняв
её
за
вхо д
в
п е щеру,
и
попал
в
тупик.
П рямо
перед
собой
я
увидел
змею
и
о це пенел
от
неожиданности.
Мои
руки
за
клинились
в
узк ом
проходе
и
окаменели,
а
фонарик
вы
валился.
Змея,
м ед ленно
перетекая
по
камням,
двинулась
к
моему
лиц у,
и
я
закрыл
глаза.
А
потом
прошла
вечность.
Я
почувствовал
легкое
прикосновение
травинки
к
лицу
и
замер,
пон яв
не
разумом,
а
кожей,
что
это
змея
трогала-
меня
своим
раздвоенным
язы чко м.
Потом
я
открыл
глаза
и
у виде л,
что
змея
обвила
фонарик
и
гр ела сь
у
его
тепла.
Она
успокоилась
и
пе
препятствовала
мо ему
выходу
из
ее
жилища.
Кн иги
Нико л ая
Сладкова
просты
и
очаровательны
про
стотой
и
очарованием
са мой
природы.
Они
учат
мужеству
правды,
мудрости
терпения.
Эти
книги
светлы
и
прозрачны,
как
отражение
перво
287

го
луч а
восходящего
солнца
в
той
капле
рос ы
на
ивовом
листе,
которую
собирается
сглотн уть
соловей,
что бы
ост у
дит ь
раз гор яче нн ое
песней
г орло.
Кн иги
Николая
Ивановича
Сладкова
стали
для
меня
охранными
грамотами
всего
живого
на
нашей
пре крас н ой
земле.
1980
ПОС ЛЕ
ТО ГО,
КОГДА
ВСЕ
КОНЧЕНО
Весна
в ошла
в
полную
силу.
Она
за вя зала
все
уз лы
жизни,
пе ред
тем
как
передать
ее
завтрашнему
лет у
. для
созревания,
для
вечной
эстафеты.
На
Комаровском
клад
бище
зелень
заполнила
вс е.
Она
почти
непроницаема,
только
редким
лучам
удается
пробить
густое
сплетение
сосновых
вершин,
дотянуться
до
земли
и,
остановившись,
помочь
малому
побегу
ив ан-чая
выпрямиться,
стряхнуть
прошлогоднюю
хв о инку
и
потянуться
в сей
скр ыто й
тайной
жиз ни
к
со л нцу.
Я
стою,
прислонившись
к
золотой
колонне
соснового
ствола
в
з елено м
сумраке
леса,
пронизанного
солнцем,
ст ою
и
слушаю
шор ох
корн ей
и
веток,
пор аз ит ельн ую
му
зы ку
преображения,
и
ду ша
моя
сладко
замирает
на
этой
гран иц е
ушедшего
и
не
поя в ив ше гося.
Я
стою,
смотрю
на
ос едающи й
холмик
уже
увядших
венков
и
цветов
и
вижу,
как
майс кий
жук,
дело вит о
пе
ребирая
л апк ами,
взбирается
по
белому
камешку
к
фанер
ке,
на
которой
чернильным
ка ран дашом
нап исано :
ВЛАДИМИР
В АСИЛЬЕ В ИЧ
ТОРОПЫГИН
1928-1980
Я
не
был
здесь,
ког да
с
ним
прощались
близкие,
нѳ
видел
слез,
не
слышал
пе чальн ой
музыки
и
последних
сл ов
прощания,
я
не
бросил
на
крышку
гр оба
св ою
горсть
зем
ли.
Я
не
хотел
и
не
мог
с
ним
прощаться.
А
сейчас
при
шел
и
вот
стою,
прислонившись
к
стволу
сосны
пл ечо м,
в
этом
зо лот ом
с обор е,
пронизанном
сол нцем,
и
слушаю
мир,
слушаю
теч ение
времени,
к от орое
идет
чер ез
меня,
гудит
в
у шах
и
бьется
во
всем
мо ем
теле.
Я
слушаю
тайны
жизни
и
см ерт и.
Я
причастен
к
ним.
И
мне ,
живому,
трудно
поверить,
что
ег о,
Владимира
То-
288

ропыгина,
нет ,
потому
что
взаимный
све т
наших
отн ош е
ний
не
может
уйти
из
этого
мира
до
тех
пор,
по ка
су щ ест
вует
моя
п амят ь.
Наполненный
г улом
весны,
я
вспо минаю.
Четыре
месяца
назад
мы
находились
с
ним
в
одной
больнице:
он
на
пятом
этаже,
я
—
на
третьем.
Я
за хо дил
к
нему
пять-шесть
раз
на
дню ,
в
то
время,
когд а
был
сво
боден
от
процедур
и
обходов.
Здесь,
в
больнице,
он
дошел
до
своей
пал аты
сам,
без
пом ощи
нянь
и
сидело к.
Он
при
нес
с
собою
те тра дь
и
шариковую
ручку,
несколько
книг
и
рукопись.
Он
пришел
с
тв ерд ым
намерением
выздоро
веть.
Потом
он
перестал
встав ат ь
с
койки,
и
его
уверенность
в
выздоровлении
стала
угасать,
но
он
не
показывал
вида,
вернее,
старался
всеми
силами
не
показать
другим,
что
он
знает
о
том ,
что
ему
уже
не
встать
на
ноги.
18 января он сначала прочел,
а
потом
по
мо ей
п рос ьбе
з аписал
в
мою
тетрадку:
Веселые
забавы
Пол узаб ыт ых
дней:
Вино,
желанье
славы,
Любовь,
тоска
по
ней
—>
Все
прахом
раз летело сь,
А
породил
тот
пр ах
Лиш ь
ст арч еск ую
смелость
В
поступках
и
с лов ах.
На
следующий
день
он
прочел
и
записал
в
ту
же
мою
тетрадь
сл едую щее:
И
опять
лис тва
густая
Будет
ро щу
н ак рыв ать,
Защебечет
птичья
с тая
Над
рекою,
и
оп ять
Хмарь
уйдет
в
ни зин у,
тая
В
свете
солнечного
д ня.
Будешь
ты
совсем
другая,
Потому
что
нет
меня.
Больше
он
уже
ничего
не
написал
и
не
напишет.
Это
были
по сле дние
слова,
которые
нашептала
ему
муза
на
больничной
койке.
Рак
с
удаленного
левого
л егко го
пере
п олз
на
кости.
Я
знал,
что
дни
его
сочтены,
он
догадывал
ся
об
это м
и
молчал
так
же,
как
и
я.
И
вот
я
стою
перед
холмиком
ув яд ших
венков
и
цветов,
Пр исло нивш ись
к
зо лот ой
колонне
соснового
ствола,
и
чувствую
пле чо м,
как
земля
разговаривает
с
небом.
Я
слы
289

шу
эт от
разговор,
но
не
мо гу
улов и ть
его
см ысла.
Я
смот-
рю
на
колышек,
вбитый
в
перевернутый
кверху
же лтой
сугли н ис той
подкладкой
пла ст
почвы,
на
майского
жука,
вып ол зшег о
из
земли,
пер ебир аю щег о
с
пора зи тельн ой
со
гласованностью
тре мя
парами
лап ок,
выпускающего
из-
под
тв ер дых
надкрылий
слюдяную
перепонку
еще
не
оп
робованных
в
полете
кры ль ев.
Заче м
я
слежу
за
эт им
майским
жуком?
Может
быть,
весна
на рочн о
его
под с унула
под
мой
взгляд,
что бы
от
влеч ь
от
сосредоточенности?
Нет!
—
воспоминания
оп ять
из
подспудных
глубин
вы
бив ают ся
на ру жу.
Я
вспо минаю .
Он
пришел
ко
мне
семнадцатилетним
мальчиком
осенью
1945 года,
сразу
после
во йны.
Он
еще
учился
в
школе.
Я
жил
тогда
на
четвертом
этаж е
ба шни
в
доме
No
8 по улице Союза Печатников .
Это
б ыло
ст ранн ое
восьмигранное
соор ужен ие ,
прод ува ем ое
ветром
со
всех
сторон.
Перил
на
лестнице
не
был о,
а
на
п лоща дке
второ
го
эт ажа
углубление,
выбитое
каблуками,
прикрывалось
толстым
слоем
железа.
Эт от
железный
ли ст
г рохот ом
св о
им
предупреждал
о
появлении
гос т ей.
Первым,
о
ком
он
предупредил,
был
Сергей
Орлов,
вторым
—
Иван
Демьянов,
третьим
—
Воло дя
Торопыгин.
Володя
принес
стихи
и
стал,
как
и
О рлов
с
Демьяно
вы м,
своим
человеком
на
«башне», потому что он был ис
тинным
поэ том
по
самой
природе
своего
характера.
Время,
которым
мы
по том
д ышали ,
п ос тара лось
как-
то
незам ет но
сравнять
нас
в
возрасте
и
сде ла ть
то ва ри
щами
уже
иа
всю
жизнь,
а
поэзия
помогла
нам
обрести
чувство
взаимной
необходимости.
Это
было
время
н адежд,
и
сам
пр о цесс
становления
ха ра кте ров
и
овладения
мастерством
шел
вр ов ень
с
п они
ман ием
ответственности
перед
жиз нь ю.
Потом
он
поступил
в
университет,
и
мы
ст али
со би
ра ть
для
из дани я
первую
его
книжку,
и
я
по
его
новым
стихам
начал
догадываться,
что
скоро
он
должен
прийти
ко
мне
вдвоем.
Я
не
ошибся.
На
«башню»
вместе
с
ним
пришло
милое
чудо
с
темной
косой
и
крут ы ми
бровями,
под
которыми
в
трост ни ков ых
зарослях
ре сниц
пыла ли
темной
глуб ин ой
бездо нн ые
проруби
верности
и
лукавства.
И
вот
она
стоит
сейч ас
в
дв ух
шагах
от
меня,
с
глаза
ми,
полными
неистребимой
печали,
под
скорбными,
с ве
д енным и
углом
широкими
черными
бровями.
.
Она
уже
не
пла чет.
Она
научилась
плак ать
в
одиночку.
290

Ей
предстоит
ж ить
памятью,
работой,
взрослыми
детьми,
жив ущ ими
своими
су дьбами .
Я
зна ю
мужество
ее
души,
ее
терпение
и
умение
брат ь
три
четв ерт и
его
непо мер ног о
страдания
на
себя.
Я
видел
это
са м.
Я
видел ,
как
рак,
это
проклятие
дв а дц атого
века,
превращал
те ло
моего
друг а,
полное
силы
и
благородства,
в
какой-то
комок,
похожий
на
только
что
вылупившегося
из
яй ца
аистенка,
выпавшего
из
гнезда
в
траву.
Он
был
нелеп
и
б еспомо щен,
как
этот
аистенок,
но
аистенка
можно
был о
под нят ь
в
гнездо,
а
дру га
моего
уже
от ве ргла
са ма
жизнь,
и
никакие
са мые
жестокие
лекарства
не
могли
за
ставить
его
тело
снова
распрямиться.
П ока
сознание
не
по
кинуло
его,
рак
был
для
нег о
болью
самого
времени.
И
он
боролся
с
этой
болью
до
последнего.
...Я
смо т рел
на
ее
опущенные
пле чи
и
не
пытался
ее
утешать,
потому
что
утешение
в
этом
вес ен нем
лесу ,
на
полненном
торжествующей
жизн ь ю,
бы ло
лишним,
кощун
ственным.
Потом
я
долг о
ходил
меж ду
могил,
дожидаясь
ее,
и
слушал
веч ерню ю
перекличку
щеглов
и
чечеток,
томи
те льн ую
песню
иволги,
п одче ркн утую
схожим
с
метроно
мом
голосом
ку кушк и ...
У
Володи
слово
не
р асх одил ось
с
делом.
Он
был
че
ловеком
действия.
Что
бы
ему
ни
пору чали :
литератур
ный
отдел
комсомольской
газеты
«Смена»,
редактирова
ние
«Костра»
или
«Авроры»
—
он
отдавал
се бя
этим
обя
занностям
целиком.
И
я
лю бил
его
за
эту
преданность
де
лу,
за
это
р едкос т ное
умение
со бир ать
вокруг
себя
та лан т
ливую
по рос ль.
Он
был
поэтом
и
ре дактор о м,
журналистом
и
перевод
чиком,
был
прозаиком
и
драматургом.
Он
умел
слушать
время,
понимать
его
и
служить
ем у.
И
его
обнаженная,
отзывчивая
и
лег ко
уязв има я
творче
с кая
ду ша
осталась
в
живом
д еле,
сде ланн ом
им
для
ра
дости
других.
Я
начинаю
вспоминать
его
стихи
и
его
л ицо,
осенен
ное
доб рой
улыбкой,
когда
он
читал
стихи
вслух.
Я
слышу
его
голос
и
опя ть
возвращаюсь
к
холм и ку
увядших
цветов
и
венков.
Взгляд
мой
уходит
в
глуби ну
печали
с тоящ ей
со
мно й
рядом
женщины
іи,
след уя
за
ее
взглядом,
останав
л ивает ся
на
белом
столбике
с
прибитой
к
не му
фанеркой.
Те перь
мы
видим
о ба,
как
ма йский
ж ук,
забравшись
на
верхний
конец
колышка,
выпускает
из-под
жестких
корич
невых
надкрылий
янтарные
слюдяные
крылышки,
вибри
2»1-

руя
ими ,
снимается
с
колышка,
жужжа
делает
круг
над
нашими
головами
и
скрывается
в
непроницаемом
навесе
зеленой
хвои .
Не
сговариваясь,
мы
поворачиваемся
и
медленно
иде м
на
дорогу,
и
я
сквозь
том и тельн ый
голос
иволги
слышу
голос
моего
др уга:
Сп асиб о,
сосны!
Я
смотрю
на
вас
И
стано влю сь
спокойным
и
счаст ливы м:
Так
ваша
кра со та
не су етлив а
И
так
необычайна
каждый
ра з.
В ыс окие
стволы
благодарю
За
пря мот у,
за
медное
горенье,
За
их
неудержимое
ст ремлен ь е
Все
выше,
вы ше
—
п ер выми
в
зарю...
Он,
э тот
голос,
теперь
уже
пр инад лежи т
всем
и
всему:
людям,
птицам,
зем ле
и
не бу,
весне
и
осени...
1980
ПО ЭЗИЯ
ОСТАЕТСЯ
По эт
уходит.
Поэзия
остается.
Ушла
Нина
Альтов с к ая.
Ушла
и
больше
не
вернется.
Но
под
син им
колоколом
дня
все
еще
звучит
и
будет
д ол
го
звучать,
отдаляясь,
как
песня
жаворонка,
ее
неповтори
мый
голос.
В
эт ом
голосе
влюбленность
в
пес енно е
слово
русского
языка
и
завораживающая
человеческую
душ у
т айна
поэ зии.
Ли ст
к
лис ту
лет ит
в
поля
золот ы м
валетом.
А
ку да
л етит
Земля?
А
опять
за
ле том!
П овторе нь е
стары х
нот,
мир
в
четыр е
краски:
зелень,
синь
и
желть,
а
вот
и
снежок
январский...
Кто-то
непременно,
пр очтя
эти
стихи,
за ду м ается
о
своей
судьбе,
о
своем
назначении
в
круговороте
жизни,
за
думается
о
сво ей
дороге
на
этой
зе мле
и
об
этих
стихах,
в друг
возникших
на
обочине
дороги,
как
ромашка,
но
292

ром аш ка
не о бычн ая,
умеющая
своей
н епр им етно стью
за
падать
в
память
и
возникать
там,
в
п амя ти,
по до бно
ма
ле ньком у
со лн ышку
в
сумерках
ухо дящего
дня.
Возникать
и
св ет ит ься.
У
стихов
Нины
Альтовской
есть
обязательность
на пи
сания.
Им
св о йстве нны
лю бовь
и
сочувствие.
В
них
даже
сама
ирония
улыбчива
и
ч иста
светящейся
чистотой
до
вер ител ь но сти.
Ст ихи
б ыли
для
нее
жизненной
необходимостью,
ее
судьбой
—
судьбой
человека
т алан тлив ог о,
души
открытой,
свет ло й,
всегда
доб рож ел ат ельн ой
к
людям.
Прочь
зависть,
суета,
ожест очень е
—
все
мелкое,
все
ни змен ное
прочь,
—
встань
за
плечом
мои м
стихотворенье
и
ясный
день
назавтра
напророчь!
‘Она много работала в многотиражных газетах ( ос обен
но
долго
на
Балтийском
за во де ), уставала,
уч ила сь
па
от
делении
журналистики
Ленинградского
университета
по
вечерам.
Б ыла
мат ерь ю
и
хозя йк ой
дома.
Свободного
от
каждодневных
за бот
времени
ос та в алось
совсем
мало.
И
оно
было
для
Нины
Альтовской
цел ико м
заполнено
по
эзи ей.
Н ина
А ль то вская
родилась
в
Ленинграде,
но
часто
бы
ва ла
на
родине
своих
дедов
в
городе
Кинешме.
И
п оэто му
в
ее
стихах
жиз нь
предстает
увиденной
с
дв ух
этих
то
чек
зрения:
с
плоского
каменного
берега
Н евы,
с
пл ощ ади
Революции
Ленинграда
и
с
высокого
обрыва
Волги,
со
стапелей
Балтийского
завода
и
из
соловьиных
зарослей
сирени
над
волжской
пристанью.
Она
б ыла
истинным
поэтом,
не
умеющим
жить
без
по ис ка.
Она
умела
бы ть
в
своих
стихах
беспо щадн ой
к
самой
с ебе.
После
себя
Нина
Альтовская
оставила
четы ре
сбо рн и
ка
стихотворений.
Последняя
кн ига
«Диктанты сентября),
ясн ая
и
чистая
по
м ысли
и
чувству,
единая
в
разнообразии
своем,
по
звучанию,
включает
но вые
стихи
и
лучше е
из
того,
что
ею
было
создано
пр еж де.
В
одном
из
стихотворений
она
написала
о
своей
судьбе:
Вся
жизнь
моя
—
признание
в
любви.
Наверное,
так
оно
и
есть
на
самом
де ле,
ведь
о
поэте
никто
точнее
его
самого
не
скажет.
1983
293

БИОГРАФИЯ
СТИХОВ
К нига
избранных
ст ихот воре ни й
и
поэм
Сергея
Д авы
д ова
—
книга
его
творческой
судьбы.
В
ней
собрано
лу ч
шее
из
то го,
что
он
у спел
нап исат ь
в
своей
еще
далеко
не
законченной
творческой
жизни.
' Он родился в 1928 году на Алтае,
но
там
он
только
родился,
а
вырос,
и
окреп,
и
прирос
душою
к
земл е
людей
в
Ленинграде
на
Васильевском
ос тро ве,
на
острове
кора
бел ов
и
художников,
на
ос т рове
зеленых
лип
и
тополей,
легких
парусов,
наполненных
свежим
ветром,
и
синего
неба
над
белыми
барашками
Финского
залива,
—
он,
эт от
самый
Васильевский
остров,
был
академией
его
жиз
ни,
его
увлеченностей
и
его
чел ове че ской
верности
сво е
му
призванию,
своей
ответственности
пер ед
жизн ью .
Зде сь
он
бег ал
в
шк олу
и
гонял
на
пустыре
ф утб ольн ый
мяч,
з десь
учился
владеть
веслом
и
с лово м.
И
зд есь,
на
берегу
Балтики,
в
пи он ерс ком
лагере
под
Мартышкином,
увидел
войну,
уви де л,
как
самолеты
с
черными
св аст ика
ми
пикировали
на
Кронштадт
и
чер ная
грив а
ды ма
зас ти
лала
июньское
сол нце.
Отец
ушел
на
фронт,
а
он
попытался
ус трои ться
в
во
енную
спецшколу,
но
не
вз яли
по
возрасту.
Блокадную
зиму,
страшную
зиму
1941/42 года,
он
оставался
вм есте
с.
матерью
в
Ленинграде,
и
вместе
с
не й,
полуживой
от
го
лода
и
холода,
был
эвакуирован
по
Дор оге
жизни
на
Боль шую
землю.
О чн улся
он
в
Шарье,
в
той
самой
Ша рье
нев да леке
от
пушкинского
Болдина,
где
была
потом
похо
ронена
его
сверстница
Та ня
Савичева,
так
и
не
сумев
шая
поправиться,
а
его
выходили,
он
выжил,
но
уже
б оль
ше
не
увидел
материнских
гла з.
Мат ь
его
тоже,
как
и
Та
ня
Савпчева,
не
смогла
вернуться
к
жизни.
В
Шарье
находилось
в
эвакуации
лен и нгр адс кое
Учи
лище
военных
соо б щений.
Сергея
приня ли
воспитанником
в
музыкантский
взвод
и
выдали
форму,
но
под в ела
сущая
малость
—
отсутствие
слуха.
Одн ако
он
все-таки
попал
в
армию,
в
1566- й
з е нитный
полк,
и
на
шестнадцатом
го ду
жиз ни
принял
присягу,
по том
окончил
полковую
школу
и
стал
сержантом,
заместителем
командира
пулеметного
от
деления.
Он
вид ел
во йну
своими
собственными
глазами
сквозь
л инию
прицела
зенит но го
пулемета,
и
первые
его
стихи
бы ли
напечатаны
в
дивизионной
газ ет е.
После
демобилизации
он
ст ал
ра бот ать
тока ре м
на
за
воде
«Севкабель» .
Он
вырос,
окреп,
силы
у
н его
хв а тало
294

и
на
работу,
и
на
зан яти я
в
вечерней
школе
и
в
гре б ном
клубе.
А
для
стихов
оставались
ночи.
Первый
с бор ник
стихотворений
Сергея
Давыдова
вы
шел
в
1956 году,
и
это
стало
началом
его
литературной
био гр афии.
Он
раб отал
много
и
упорно.
Много
путешество
вал
и
пристально
вг ля д ывался
в
жизнь.
От
кн иги
к
книге
рос ло
его
мас тер ст во
и
расширялся
горизонт
отв ет ств ен но
ст и.
Он
писал
стихи
и
п розу,
раб ота л
на
р адио
и
в
кино,
был
вл юбле н
в
спорт
и
в
заманчивые
дороги
к
новострой
к ам.
Он
ум ел
быть
верным
товарищем
своим
сверстникам
по
жизни,
и
добрая
сила,
к отор ая
играла
в
мускулах
его
кре п кой
и
рослой
фигуры,
и
нежность,
свойственная
это й
доброй
силе,
оживали
потом
в
его
стихах.
Он
научился
с л ужить
поэзии
так
же
преданно
и
увле
ченно,
как
и
самой
жизни.
И
поэзия
ст ала
его
судьбой
уже
на
все
время,
отпущенное
его
творческой
ду ше
—
душе,
от
кры той
совершенству,
удивлению
и
сочувствию.
1983
ЛЮБОВЬЮ
ПРОДИКТОВАНО
Ви ктор
Астафьев
—
писатель
редкостного
умения
вглядываться
в
жизнь
н аро да,
подмечать
в
ней
все,
су
ди ть
это
подмеченное,
разм ышл я ть
о
нем
и
сочувствовать
челов ече с кой
ду ше,
на
которой
держится
зыбкая
жиз нь
современного
ми ра
со
всеми
его
надеждами
и
просчетами,
частностями
и
глоб ально стям и .
Виктор
Астафьев
ум еет
заряжать
своим
беспокойством
читателя,
п одк люч ать
его
ду шу
к
деятельному
поз нани ю,
к
бе спо щадно й
любви
своей
душ и.
За
эти
свойства,
наверное,
его
и
лю бят
читатели,
за
это
лю блю
его
и
я
и
жду
его
книг,
откровенных,
испол
нен ных
над ежд
и
со мнен ий.
В
книгах
Астафьева
всегда
чувствуется
железная
не
обходимость
их
создания.
Они
возникают
из
гл уби ны
ж из
ни,
как
некая
па на цея
самой
жизни,
для
ее
утешения,
для
спасения
ее
ве ры
в
свое
совершенство.
Они
суров ы
и
неж ны
од но вре менно .
Они
сочувствуют,
лечат,
убивают
и.дают
надежду.
В
них
—
очистительная
свежесть
правды
жизни,
п ро
сти рающ аяся
из
с егод ня
в
завтра,
и
чувство
в ели кой
от
ветственности
перед
сегодняшним
и
завтрашним
днем.
29.5

Новый
роман
В.
Астафьева
«Печальный детектив»
прочитан.
И
я
вслед
за
автором
повторяю
про
с ебя
его
ра с
суждения:
«Реальность,
бытие
всего
сущего
на
зем ле,
правда
—
с ама
земля,
небо,
л ес,
вода ,
рад ость ,
горе,
слезы,
смех ,
ты
сам
с
кр ив ыми
или
прямыми
но г ами,
твои
дети.
Правда
—
самое
естественное
состояние
человека,
ее
не
выкрикнуть,
не
вы с тона ть,
не
выплакать,
х оть
в
лю бом
крике,
в
любом
стоне,
песне,
плаче
она
стонет,
п лаче т,
вздыхает,
смеется,
умирает
и
рождается,
и
даже
когд а
ты
привычно
лжешь
с ебе
или
другим,
—
это
правда,
и
самый
страшный
убий
ца,
вор,
м ордо ворот ,
неумный
нач аль ник ,
хитрый
и
ковар
ный
командир
—
все-все
это
правда,
по рой
неудобная,
от
вратительная.
И
к огда
великий
по эт
со
стоном
восклик
нул : «Нет правды на земле,
но
нет
ее
и
в ыше!» —
он
не
притворялся,
он
говорил
о
высшей
справедливости,
о
той
пр ав де,
которую
в
муках
осмысливают
люди
и
в
попытке
дос т ичь
высоты
ее
сры в аются ,
погибают,
разбивают
свои
личные
судьбы
и
судьбы
целых
народов,
они,
как
альпи
нист ы,
лезут
и
лезут
по
гибельно
отвесному
кам ню.
По
стижение
правды
есть
высочайшая
ц ель
чел ове че ской
жизни,
и
на
п ути
к
ней
ч ело век
со здает ,
не
может
не
соз
да ть
ту
правду,
которая
станет
его
лестницей,
его
путевод
ной
звездой
к
высшему
свету
и
созидающему
раз уму» .
Так
Виктор
Астафьев
пишет
о
наз нач ении
человека,
назначении
своего
ге роя
Леонида
Сошнина,
так
он
опре
деляет
в
новом
романе
свою
суд ьбу
и
назначение.
С
таких
по зиц ий
смотрит
он
на
жи знь
и
пишет
ее
картину,
следуя
св оему
прозрению.
Роман
«Печальный детектив», так же как и его глав
ный
герой
оперативный
уполномоченный
богом
забытого
Хойловского
района
где-то
в
гл убин е
Сибири,
силен
горь
кой.
беспощадной
правдой,
обнаженной
и
обнадеживаю
щей
страстной
верой
в
истоки
жизни
и
в
созидательное
высокое
назначепие
человека
на
земл е.
И
сам
роман,
и
его
главный
герой
созданы
в елик ой
лю бов ью
автора
к
жизни,
к
людям,
к
взлетам
их
души
и
к
слабостям,
к
их
отчаяниям
и
выстраданным
надеждам.
Главный
герой,
и
окружающие
его
люди,
и
в есь
мир
при
ро ды
от
по сл едне го
лис тик а
на
продавленной
нерадивыми
трактористами
озимке
до
яр ко
сияющих
загадочных
звезд
в
августовском
бархатном
небе
в ыпис аны
талантливо,
глубоко,
объемно,
ярко.
Когда
читаешь
роман,
как-то
за
бы в аешь
о
том,
что
это
книга,
а
вз апр авду
живешь
и
дей
296

ст ву ешь
вместе
с
героями,
огорча ешьс я
и
надеешься,
не
год уеш ь
и
радуешься
их
прозрениями
и
ошибками,
истин
ной
чистотой
их
нр а вст венных
начал.
И
сам
автор,
и
гл авны й
герой
его
Леонид
Сошнин,
от
поч ко вав шийс я
от
щедрой
душ и
ав то ра,
ли чно сть
са мо
стоятельная,
незаурядная,
—
люд и
большого
мужества
и
беспощ адног о
добра.
Оперативный
уполномоченный
Хайловского
района
Леонид
Сошнин
—
сл уга
и
ревнитель
закона,
но
сл уга
не
каменной
тяж ести
буквы
закона,
а
его
жив ой
человечной
сущности.
Сошнин
живет
в
это м
за бы том
богом
«обезму -
жиченном»
крае,
среди
деревень
с
заколоченными
окна
ми
домов,
с
запущенными
дорогами,
неубранными
поля
ми,
с
пе ча ль ными
глазами
вдов,
превратившихся
от
г оря
и
работ ы
в
с та рух.
Он
живет
наравне
со
всеми
в
этой
жизни,
пон имая
ее
печаль
и
отчаяние.
Он
гон и тся
за
бан
дюгами
и
пропойцами.
Он
нес ет
людям
справедливость.
Ра ди
этой
справедливости
он
вв язы в ается
в
драку
и
п олу
чает
нож
в
спину
и
пули
из-за
угла.
На
Сош ни на
над е
ют ся
и
его
не на вид ят.
Он
гонится
за
пьяным
загулявшим
полярником,
угнавшим
грузо ви к.
Сошнина
сбивают,
вр ач
чудом
возвращает
его
к
жизни.
Потерявший
человече
ский
о блик
уголов ни к
нападает
на
н его
с
навозными
вилами
и
р аспары вает
плечо.
И
снов а
тот
же
чудо-врач
спасает
его
от
с мер ти.
А
начальство
увольняет
на
пен
сию.
Он
скр ом ен,
мужествен,
безотчетно
смел
и
ч ело ве чен,
эт от
оперативный
уполн ом очен н ый
из
Вейска.
Он
живет
в
гу ще
жизни,
где
у
ка жд ого
человека
сво й
характер,
своя
ни
с
кем
другим
не
сравнимая
индивиду
альн ос ть,
выписанная
незаурядным
ис кусст во м
мас те ра
с
такой
любовью
и
верой,
с
таким
сочувствием,
ко то рое
рас
сеивает
мр ак
з апу ст ения
жизни
как
нел епо е
наваждение,
и
са ма
правда
становится
той
высшей
н р авств енно сть ю,
которая
вновь
поднимает
головы
людей
и
за ста вл яет
их
в
который
раз
верить
и
надеяться
на
зе л еное
по ле
жизн и
под
с иним
небом
в есенне го
д ня.
«Печальный детектив»
—
книга
тр удн ой
правды,
труд
ной
любви
и
надежды.
Это
книга
великой
животворящей
искренности.
Вик тор
Астафьев
да вно
знает,
что
вы ше
правды
нет
ничего
на
све те,
и
свято
придерживается
этой
по
строч ка м
выстраданной
им
ис ти ны.
Отсюда
нелегкий
оптимизм
ве ры
в
победу
вы со ких
нравственных
начал
жиз ни
народа,
освещающий
кни гу.
297

Прочтите
эту
трудную,
горькую
книгу,
и
на
ду ше
у
вас
станет
легко
от
правды,
которой
она
дышит.
1086
И
ХЛЕБОМ
ИСПЫТАНИЙ...
«И хлебом испытаний ...»
Так
на зы ва ется
роман
Вале
рия
Мусаханова,
в ыпущ е нный
Ленинградским
отделени
ем
издательства
«Советский писатель».
К
сожалению,
ро
ман
вышел
небольшим
тиражом,
а
до
выхода
отдельной
книгой
в
журналах
не
печатался,
поэтому,
наверное,
его
мало
знают
читатели
и
намертво
молчат
о
нем
крит ик и.
А
поговорить
о
романе
сл е дует.
Он
заслуживает
большего
распространения
и
внимания.
Он
о тно сится
к
категорий
книг
предельной
тревоги,
таких,
как
распутинский
«По
жар», как «Печальный
детектив»
Викто р а
Астафьева
или
«Плаха»
Айтматова.
Эт от
роман
тоже
подобен
крику
пре
дупреждения
над
бездной,
и
надо
сделать
так,
чтобы
этот
кр ик
услышали,
ч тобы
он
не
за глох
в
пустыне
равноду
шия,
что бы
он
достойно
«поработал»
в
запущенных
полях
на шей
человеческой
нравственности.
Роман
сло жен
в
той
мере,
в
ка кой
сложна
современная
жизнь,
в
ко тор ой
все
ч аст ное
и
личное
становится
гло
бальным,
а
ответственность
растет
с
непомерной
быстро
той
на
всех
гори зон та х
деятельности
человека.
Война
отвратительна
еще
и
тем,
что
ми ны
взрываются
после
войны
и
бе спо щадно
калечат
душу
нового
пок оле
ния,
д ушу
безотцовщины.
Главный
герой
романа
Ва лери я
Мусаханова
Ал ексей
Ще рбаков ,
блокадный
мальчишка,
тоже
п олучае т
ко нту зию
и
осколок
от
эт ой
мины ,
взор
вавшейся
после
войны:
постепенно
скаты в аяс ь
по
нака
танной
д орожк е
в седо зво л енно сти,
он
начинает
жи ть
в
с облаз н ите льной
т ени
закона
и
становится,
незаметно
для
себя,
преступником,
человеком
отверженным,
ущербным,
человеком
без
совести
и
чести,
человеком
двойной
ду ши
в
ночного
св ета.
В
результате
он
оказывается
о су жден ным
на
двенадцать
ле т.
В
своем
романе
Валерий
Мусаханов
в зв али вает
на
се
бя
непомерно
тяжелую
задачу
—
в ыв ести
ду шу
подопеч
ного
героя,
нравственного
инвалида
во йны,
на
истинный
путь
чести
и
совести,
пут ь,
достойный
челов е ка,
чтобы
потом,
в
за клю чен ие
ром ан а,
сказа ть
самому
себ е
и
своим
ч ита те ля м: «Я неколебимо убежден,
что
в
прошлом,
если
298

подходить
к
не му
с
подлинным
ист ор изм ом,
заложен
оп
тимистический
потенциал
».
Путь
жи зни
Але кс ея
Щербакова,
пут ь
пре одо лени я
са
мог о
себя ,
трагичен,
труден
и
же сто к.
Правда
этого
пути
со
всей
неопровержимостью
—
художественно
—
доказана.
Роман
написан
от
первого
лица,
это
п о-ос обо му
п од
черкивает
его
псп ов едаль но сть .
Она
пос т епенно
на ра ста
ет
в
душ е
героя
и
наконец
становится
той
двигательной
энергией,
к отора я
преображает
человека,
круто
поворачи
вая
его
жизнь,
возвращая
его
самого
к
нравственным
началам,
составляющим
его
первородную
сущность.
Хле б
испытаний
ге роя
горек
и
бес пощ аден.
Вершина
са моп оз
нания
—
крута,
о брыв ист а,
малейшая
самопоблажка
гро
зит
тут
же
у ничт о жить
рез у льт аты
вс ех
усилий
и
снова
от
бросить
в
пу сты ню
отчуж де нно сти ,
за
по ля рный
круг
бледного
полуб ы ти я.
Хле б
испытаний
горек,
к
нем у
не
привыкнешь,
и
бледное
солнце
из б ав ления
призрачно
и
безнадежно
светит
сквозь
холодный
туман
полярного
кру
га.
Но
жиз нь
ид ет
и
там,
жизнь
презревших
закон
и
ска
тив ших ся
по
наклонной
плоскости
вседозволенности
за
полярный
к руг
зябкого
пол убы ти я.
Иде т
год
за
годом.
«Мне было двадцать семь лет,
и
де
вять,
из
них
я
провел
в
заключении,
под ч иняя сь
заведен
ному
распорядку
подъемов,
проверок,
отбоев»,—
вс по ми
нает
Алексей
Щербаков.
За
это
время
он
стал
шофером.
Он
зна л
машину
как
самого
себ я,
словно
машина
' была
продолжением
его
те ла.
У
Алексея
был а
работа.
Именно
работа
спасла
и
выручила
его.
И
он
это
запомнил
не
толь
ко
п амя тью,
но
каждым
мускулом.
Случилось
так.
Недалеко
от
лаг ер я,
на
нефтепромыс
лах ,
п роиз ошла
авария.
На
одной
из
ск важ ин
вспыхнул
пожар,
и
огненная
струя
адского
пламени
белым
жирным
нездешним
свет ом
осветила
мертвенно-белый
сне г
и,
по
тушив
звезды,
пр евр ат ила
небо
в
черное
беско неч н ое
пр о
стра нс тв о.
Буровики
не
смогли
справиться
с
п ож аром
сам и.
Им
на
выручку
пришла
арм ейск ая
артиллерия.
И
у
нее
то
же
ничего
не
вышло.
А
белы й
жирный
ого нь
преисподней,
вы рва вшис ь
наружу,
продолжал
не ис тов ств ов ать.
И
то гда
капитан,
командовавший
пушками,
очевидно
не
в
первый
раз
вступивший
в
единоборство
с
разнузданным
подзем--7
ным
огнем,
выбрал
себе
в
помощники
заключенного
Алек
сея
Щербакова.
П ока
они
тренировались,
столб
подземно
го
ог ня
покрыл
копотью
бел ый
сн ег
и
лица
буровиков.
299

И
вот
два
грузовика,
набитые
взрывчаткой,
колесо
к
колесу
и дут
на
свистящее
и
щелк ающе е
пламя.
Дверцы
с
машин
сняты.
За
руле м
одной
машины
артиллерийский
капитан,
за
рулем
другой
—
Алексей
Щербаков.
А
пламя
с
каждым
поворотом
к олеса
все
ближе,
чудовищный
свист
п
щелканье
—
все
громче,
жара
—
нестерпимей.
Как
они
вместе,
к апит ан
и
Щербаков,
выбр о сил ись
из
кабин,
никто
не
в идел
и
не
сл ыша л.
Все
бы ли
огл ушен ы
взр ыв ом
и
ос лепле ны
н авал ивш ейся
темнотой.
По жар
был
пот у
шен,
а
в
личном
де ле
за ключен н ого
Ал ек сея
Щербакова
появилась
за п ис ь: «С риском для жизни принял меры,
оказавшиеся
решающими
для
лик вид а ции
очага
огня».
Его
освободили
досрочно.
Он
еха л
в
родной
Ленинград
и
«боялся той,
уже
раз
пережитой
неприкаянности,
болезненного
чувства
своей
ненужности,
посторонности
в
жизни
города».
Он
с тал
работать
таксистом.
Но
прошлое
не
отпустило
его
сразу,
и
он
опя ть,
только
с
большей
осторожностью,
стал
ж ить
не
по
за кон у,
а
в
тени
закона.
Он
стал
рабом
старых
связей
преступного
мира,
и
вырваться
из
э тих
сетей
было
гораздо
трудней,
чем
освободиться
досрочно
из
ла геря.
Но
жило
в
его
изм а явшей ся
ду ше
вместе
с
этой
мрач
ной
безнадежностью
ве лико е
чувство
любви
к
женщине,
ч увс тво,
очищающее
человека
от
скверны,
по дним ающ ее
душ у
из
грязи
бытия
и
заставляющее
ее
вест и
человека
на
подвиг.
Это
чувство
диктует
с каза ть
самой
любви,
ос
вободившей
ду шу
от
накипи
двойственности
и
о бмана ,
слова
п рек расн ой
правды
и
стра ш ной
жестокости: «Нам
пр идется
расстаться,
наверное,
очень
надолго...»
Да,
А лек сей
Ще рбак ов
стал
настолько
свободным
че
ловеком,
что
мог
теперь
судить
с ебя
с амым
беспощадным
образом,
а
д ело
добровольного
признания
своей
вины
пе
ред
правосудием
ст ало
для
него
первой
необходимостью.
Пути
человеческих
суд еб
неиспо в едимы .
Но
путевод
ный
ого нь
правды,
живущей
в
человеческой
ду ше,
может
сделать
чудо,
этому
чу ду
н ик огда
не
поздно
св ер шит ься,
если
ч елов ек
захочет.
Я
сухо
пе ре ск азал
суть
романа
Вал ерия
Мусах ан ов а.
В
сам ом
во здух е
это й
доб рой
и
в ыс окочел ов ечн ой
к ни
ги
слышится
кри к
предупреждения
перед
бездной,
из
ко
торой
не
так-то
ле гко
выбраться...
1987
300

ПЕРЕКРЕСТОК
ЖИЗНИ
Крылья
тал ан та
за
пле ча ми
Гл еба
Горбовского
опале
ны
тревожным
дыханием
нашего
времени.
У
э тих
крыль
ев
есть
сила,
и
опыт
п ре одолен ия,
и
вера,
неистребимая
вера
в
победу
гармонии,
в
ее
истоки.
Г леб
Горбовский
роди л ся
здесь,
в
нашем
Ленинграде,
в
семье
учителей,
и,
наверное,
любовь
к
по э зии,
к
празд
нику
книги,
к
познанию
был а
воспитана
спецификой
са
мой
семьи,
самим
воздухом
просвещенности,
которым
он
дышал
в
детстве.
Он
родился
в
1931 году.
И
жил
и
рос
‘здесь,
на
Васильевском
острове,
здесь
бег ал
в
шко лу
со
своими
сверстниками,
и
отсюда
весной
сорок
первого
го
да
мат ь
увезла
его
на
каникулы
на
родину
его
отца,
на
милую
Псковщину,
в
деревню
Горбово,
в
мир
тех
самых
горбовских
мужиков
и
баб,
из
которого
и
вынес
его
оте ц
сво ю
фамил ию .
Мат ь
оставила
его
у
родни
на
каникулы,
на
лето.
Но
три
месяца
этих
каникул
превратились
в
четыре
год а
грохота
и
огня,
пепла
и
крови,
голода
и
нищеты,
че
ловеческого
унижения
и
упорства.
Что
та кое
фашизм,
он
увидел
глазами
сво ей
души,
всей
ее
дет с кой
чистотой
и
впечатлительностью.
Это
бы ла
жестокая
школа.
Школа
колючей
проволоки
и
окрика.
Школа
пули
и
виселицы.
Ш кола
восторга
мести
и
жажды
справедливости.
Он
увидел
глазами
своей
дет ско й
душ и
народ,
его
горе,
его
с илу
и
благородство.
Он
понял,
что
же сток ос ть
есть
орудие
страха.
Понял
и
узнал
цену
х леба
и
слова.
Он
оч ень
рано
стал
взрослым.
И
эт от
о пыт
ж ес токос ти
не
ожесточил
и
не
озлобил
его
душ и,
а,
как
потом
ок аз алос ь,
проявил
и
утвердил
в
ней
то
истинн о
чел о вече с кое,
что
в
ней
б ыло
заложено.
Вот
так
и
шло
воспитание
его
характера
—
обидчивого
и
от ходч и вого,
умеющего
совмещать
несовместимое
и
во с
принимать
мимолетное,
выхватывая
из
него
сам ую
суть.
А
потом,
в
ремесленном
учи ли ще,
на
само й
гр ани
де рз кой
юности,
пришли
стихи,
пришла
п оэз ия,
заворожи
ла
его
душу,
обескуражила
и
в оз ве личила
ее,
открывая
ка
кие-то
еще
не поня тные ,
но
донельзя
заманчивые
перспек
тивы.
Она
стала
неотвязной.
И
он
пошел
за
ней,
как
за
своей
судьбой.
И
другой
дороги
уже
не
был о
и
не
могло
быть.
Потом
он
служил
в
армии,
учился
в
полиграфическом
301

техникуме,
ск ит ался
рабочим
с
геофизической
па рти ей
по
Сахалину
и
по
Якутии,
срывался,
негодовал
и
снова
зати
хал
над
белым
листом
бумаги,
как
над
сам ым
не пос т ижи
мым
чудом.
Мастерство
и
с вой
п очерк
пришли
не
сразу.
Но
они
пр ишл и.
Он
ов ладе л
ими,
и
соб ла зн
легкого
успеха
отск о
ч ил,
напугавшись
его
колючести,
характер
взял
свое
и
су
мел
отличить
сомнительное
приятельство
от
товарищества.
У
не го
выш ло
полтора
десятка
книг
стихотворений.
Это
—
книги
Горбовского.
У
них
своя
су дьба ,
свой
мир,
с вой
воз дух
любви
и
пристрастий.
Они
человечны,
эти
книги
Гле ба
Горбовского.
Они
сотканы
из
тал ан та,
из
мастерства
и
опыта.
И
мир
его
любви
стоит
крепко
и
ос
новательно
на
этом
кре пк ом,
единственно
возможном
для
поэзии
фундаменте.
Поэзия
помогает
человеку
по
крупинке
наращ ив ать
внутри
своей
душ и
стержень
высо к ой
нравственности,
так
сейчас
необходимой
человеку
в
о смыс лении
своего
м еста
в
жизни,
сво ей
о тветств ен но сти
перед
сам им
собой
и
перед
миром.
И
заряд
этой
вы со кой
нравственности
свойствен
ст и
хам
Гл еба
Горбовского,
они
излучают
его.
Спится
Земля
—
Голубая,
как
де тство .
Бездна
пространства.
И
—
некуда
деться.
Мир
Горбовского
со здан
лю б овью
и
добр ом .
Он
на
с тороже н
и
прекрасен,
как
само
на ше
время,
оше ломля
юще е
нас
и
поднимающее
нас
к
действию.
А
теперь
Гл еб
Го р бовс кий
занялся
еще
и
прозой.
Я
только
что
прочитал
его
н овую
повесть
«Вокзал».
Про
чел
эту
повесть
—
и
вспомнил
стихи,
которые
зн аю
давно:
Приходите
ко
мне
ночевать.
Мяг че
но чи
моей
—
только
сн ы.
Я
из
трав
соберу
вам
кр оват ь
На
зелененьких
ножках
весны.
Приходите
ко
мне
молодеть.
Ванну
при ме те
в
горной
реке.
На до
только
ре кой
овла дет ь
И
держать
ее
гриву
в
руке.
Приходите
ко
мне
погрустить,
Это
лучше
вс его
у
костра.
Надо
голову
чут ь
опустить
И
тихонько
сидеть
до
ут ра.
■302

Я
вспомнил
эти
стихи
потому,
что
и
в
прэзе
Глеб
Горбовский
остается
поэтом,
остается
верным
себе,
своей
внимательности
к
миру,
трога тел ьно сти
своей
влюбленней
в
жиз нь
ду ши.
Но
сам
он
об
этом
е два
ли
знает,
да,
на
верное,
и
знать
ему
об
это м
незачем.
Его
повесть
«Вокзал», как теплая ночная река,
снима
ет
неверие
и
ус та лос ть,
зас тавл яет
еще
раз
огля н утьс я
вокруг
себя
на
э тот
поразительный
человеческий
мпр ,
выйти
на
перекресток
пестрых
человеческих
судеб,
таких
разных
и
таких
похожих;
—
и
поверить
в
свое
единственно
редкостное
человеческое
наз нач ение,
в
трепет
и
гром
тр е
вож ной
и
прекрасной
жизни.
Я
должен
еще
добавить,
что
эта
повесть,
как
ночная
река,
полна
отражения
добр ых
звезд
полуночного
не ба,
их
тайн,
загадок
и
откровений.
Она
по лна
доверия
ист ин
ной
поэзии,
и
ее
глубинное
течение
открыто,
как
русская
душа.
А
то,
что
она
написана
рукой
знающего
це ну
и
пре
лесть
своего
тр уда
мастера,
умеющего
из
сл ов
воссозда
вать
человеческие
душ и,
—
в
этом,
надеюсь,
со г лася тся
со
мной,
закрывая
последнюю
страницу
повести,
ее
читатели.
1979
303

СО З ВУЧЬЕ
СЛОВ
живых
В ели кая
поэзия
есть
возвышенный
праздник
души.
Ск оль
ни
соп рик асай ся
с
ней,
она
не
тускнеет
от
повто
рения.
Наоборот,
при
каждом
н овом
прочтении
она
от
крывает
но вые
грани.
Поэзия
роднит
че лове чес кую
д ушу
с
миром,
делает
ее
мужественней
и
светлей,
приближая
ее
к
кос тру
чело
веческого
братства.
И
как
это
великолепно,
что
слова
Александра
Серге
евича
Пушкина,
обра щенн ы е
к
Ча ад аев у: «Мой друг,
от
ч изне
посвятим
ду ши
прекрасные
порывы!»—
стали
для
мо его
поколения
первой
присягой
верности
и
любви
к
Ро
дине,
к
синему
морю
и
к
голубому
небу,
к
ландышам
и
звездам,
к
сладости
хле ба
и
к
мудрости
познания.
Поэзия
ест ь
нр ав ств енная
атмосфера
времени,
подни
мающая
нас
к
вы сот ам
творческого
духа
человека
на
бесконечных
путях
его
совершенствования.
Все
это
я
го
ворю
потому,
что
у
ме ня
с егод ня
то же
праздник,
праздник
необычно
радостный,
и
мне
хочется
поделиться
эт ой
ра
достью
со
в семи,
кто
не
имеет
глухой
души
отчуждения,
замкнутой
на
корысти
и
се бял юбии.
У
меня
в
руках
два
изящно
изданных
томика
в
з еле
ны х,
под
ко жу
переплетах,
в
превосходно
оформленных,
окаймленных
золотом
суперобложках,
с
четк им и
надпися
ми
на
ко ре ш ка х: «Русская лирика XIX
века».
Все
в
эт их
том и ках
достойно
похвалы.
И
бум а га,
и
пе чать .
И
верстка,
и
лаконичные
по
своей
манере
и
вы
разительности
п орт реты
и
рисунки
художника
Г.
Клод та.
И
отли чающи й ся
тонким
вкусом
подбор
са мих
стихотво
ре ний,
сделанный
доб рым
знатоком
рус ской
поэзии
Вла
димиром
Николаевичем
Орловым,
и
написанное
им
поэти
чески
точное
и
ем кое
предисловие.
Антология
нач и нает ся
стихами
Василия
Андреевича
Жуковского,
этого
ры царя
творческого
духа .
Великая
за
с луга
его
в
то м,
что
он
познакомил
просвещенную
Россию
своего
вре м ени
с
образцами
ми ро вой
поэзии
и
тем
са мым
подготовил
благодатную
почву
для
во зник но ве ния
такого
304

явления,
как
Пу шк ин.
Но
и
его
со бст ве нные
стихи
плени
тельны
и
сегодня.
И
оба
томика
лирики
высочайшего
класса,
лирики,
знакомой
мне
с
детства,
лирики,
которую
я
к огда- то
знал
наизусть,
плакал
и
ликовал
над
нею,
сно ва
захватили
ме
ня
своей
живой
страстью,
взбудоражили
д ушу
своим
бе с
смертным
беспокойством,
наполнили
се рдце
великой
г ор
достью
за
откровения
рус ск ой
души
и
красоту
русского
языка,
как
бы
созданного
для
в ысо кой
по эзи и.
И
я
вслед
за
Батюшковым
повторяю
с егод ня: «О память сердца!
Ты
сильней
рассудка
памяти
п еч ально й».
И
я
счастлив
наполненностью
этих
слов.
Листаю
страницу
за
страницей
и
восхищаюсь
каждым
шедевром
(а в этих томиках собраны только шедевры),
имеющим
свое
наз нач ен ие
и
корневую
систему
в
своем
времени,
и
з еле ную
крону
в
нашем.
И
мне
прия тно
ду
мать,
что
у
внутреннего
ми ра
моего
поколения
б ыла
такая
удивительно
насыщенная
почва,
ему
было
где
и
из
чего
набираться
духовного
опыта.
Листаю
страницу
за
страницей
и
в
которы й
раз
д ив
лю сь
неоценимому
б огатст ву
родников
тв орчес тв а
своего
народа
и
его
поэтов,
зеркально
отразивших
эти
родн ик и
в
блистательной
гл убин е
своей
лир иче с кой
по э зии,
и
в
ко
торы й
раз
пов торя ю
вслед
за
Михаилом
Лермонтовым:
Есть
си ла
благодатная
В
созву чье
слов
живых,
И
дышит
не по нятна я,
Святая
прелесть
в
них.
Гов ори ть
о
лирике
прошлого
в ека
—
это
значит
го во
рит ь
о
гря дуще м,
потому
что
она
вс ем
своим
ст ро ем,
все й
своей
пот ряс ающ ей
человечностью
устремлена
в
бу дущ ее.
Она
полна
верой
в
кровное
родство
с вое
с
песней
завтраш
н его
дн я.
И
я
вновь
с клон яю
гол ову
пред
тихой
скром
ностью
Е вг ения
Баратынского:
Мой
дар
убог ,
и
голос
мой
не
громок,
Но
я
живу,
и
на
зе мли
мое
Кому- ни буд ь
любезно
бытие:
Его
найдет
дале кий
мой
потомок
В
мо их
стихах...
И
мне
прия т но
знать
о
том,
что
мои
корн и
там ,
в
п ро
шл ом
веке,
в
м уч ениях
и
снах,
в
вере
мо их
предшествен
нико в.
Что
их
пример
служения
своему
народу
и
светлому
11 М.
Дудин
т.
3
305

о пыту
че ловеч ес тва ,
пример,
потрясающий
своей
дально
зоркостью
и
человечностью,
покоряет
меня
сег о дня.
Лирическая
поэзия
—
это
о пыт
бесп око йно й
ду ши,
как
бы
паря щ ей
над
св язью
времен
и
поколений,
несущей
на
крыльях
своего
откровения
предупреждение
и
наставле
ние,
саму
жажду
открытия
и
кра с оту
правды.
Поэзия
ищ ет
не
ра зд ора,
а
согласия,
потому
что
она
верна
гармонии
пос туп ат ельног о
движения
истории.
И
я
вместе
с
Николаем
Некрасовым
говорю
над
вечным
огнем
моих
утра т:
Одни
я
в
мире
под смот рел
Св яты е,
искренние
слезы
—,
То
с лезы
бе дных
матерей!
Им
не
забыть
своих
детей,
П ог ибших
на
кровавой
нив е,
Как
не
поднять
плакучей
иве
Свои х
поникнувших
ветвей...
И
мне
от
этого
повторения,
от
сочувствия,
иду щег о
из
прошлого
века,
легче
дышится
и
надежней
смотрится
в
тревожный
завтрашний
день,
как
будто
все
сорок
пя ть
темпераментов
и
голосов,
заключенных
под
обложк ам и
этих
томиков,
живут
во
мне
и
де лают
ме ня
богаче
на
со
рок
пя ть
преодолений
вершин
человеческого
духа.
Вот
как ой
праздник
подарило
мне
это
путешествие
в
высокогорный
лес
рус ск ой
лирической
поэзии
прошлого
века.
Она
не
постарела,
нет!
Ее
доброе
пророчество,
ее
сочувствие,
подтвержденное
угаданным
ею
опытом,
сде
ла ли
ее
весо мей
и
значительней
в
нашем
сегодняшнем
борении,
в
наш их
сегодняшних
поисках
мира
и
света.
1978
ПОЭТ,
РЫЦ АРЬ,
ЧЕЛ ОВЕ К
Все
эти
три
высоких
сл ова,
написанных
с
большой
бу квы,
относятся
к
В аси лию
Андреевичу
Жуковскому
—
удивительному
явлению
в
истории
нашей
Род ины,
в
судь
бе
нашей
о теч естве нно й
литературы.
Жуковский
з аслу жил
признание
своих
потомков
под
ви гом
благородной
жизни,
о тданно й
без
остатка
служе н ию
прекрасным
идеалам
современников,
лучших
людей
Ро ссии.
306

В
нем
не
б ыло
ни
лжи,
ни
раздвоенья
-
Он
все
в
се бе
ми рил
и
совмещал.
Так
опре де лил
суть
личности
Жуковского
Федо р
Ив а
нович
Тютчев,
его
ученик
и
последователь.
Его
стихов
пл енител ьная
сладость
Пройдет
веков
завистливую
даль,
И,
внемля
им,
взд охне т
о
славе
младость,
Утеши тся
б езм олвн ая
печаль
И
резвая
з аду мае тся
радость.
Так
на пис ал
о
нем
с
пронзительной
благодарностью
Александр
Сергеевич
Пушкин,
предрекая
бу ду щее
своего
учителя
и
з асту пник а.
Он
написал
это
приз на ние ,
обр а
щ аясь
к
по ртре ту
Жук овс ког о,
и
само
время
золотом
по
красному
граниту
начертало
эти
слова
на
цоколе
памят
н ика
Жуковскому
в
сквере
у
Адмиралтейства
в
Лен ин
граде.
Я
видел
сво ими
глазами
в
январе
1942 года,
в
с амый
тяжелый
месяц
бл окад ы,
на
чистейшем
сн егу
перед
чут ь
склоненной
бронзовой
гол овой
пам ятн ика
в
белой
шапоч
ке
снега
и
в
белы х
эп олет ах
—
красные
цикламены
пр и
знательности,
положенные
чьей-то
рукой.
Я
о цепен ел
перед
эт ой
картиной
полумертвого
промерзшего
города
и
живыми
цветами,
как
будто
они
бы ли
моими
цветами,
имели
самое
непосредственное
отношение
к
моей
личной
бл аг одар нос ти
Жуковскому.
.. .В
ноч ь
на
третье
декабря
1941 года я вместе с по
сл едни м
караваном
кораблей,
эвакуировавших
гарн из он,
возвращался
с
п олуос тров а
Ханко
в
Ленинград.
И
где-то
на
тра ве рсе
Таллин
—
Хельсинки
наш
кора бль
наскочил
на
минно е
п оле
и
попал
в
вил ку
обстрела
береговых
ба
тарей.
Многие
герои
Гангута
погибли,
многие
попали
в
п лен,
а
добрая
половина
с
т ра нспо рта
«Иосиф Сталин»
была
снята
и
дос тав лен а
тральщиками
на
остров
Го г ланд.
Я
помню
н очь
на
это м
острове,
ноч ь
по сле
трагедии,
после
дикой
качки
в
штормовом
о сенн ем
море,
окон ча
тельно
вымотавшей
нас.
Помню
сарай,
битком
на би тый
солд ата ми
и
матросами,
пытавшимися
согреться
после
лед яно й
купели
в
это й
пронизанной
колким
ве тром
темно
те,
наполненной
п ростуд ны м
кашлем
и
сипл ым
дыханием
сот ен
г лото к.
Каждый
ст арался
поплотнее
прижаться
к
товарищу,
отойти
от
кошмара
катастрофы.
И
для
того
что
бы
ото гна ть
от
своей
душ и
и
от
душ
сво их
товарищей
ви
307

де ния
только
что
пережитой
ги бе ли,
я
н ачал
читать
«Ку
бок»
Жук ов ск ого:
Кто,
ры царь
ли
знатный,
иль
латник
простой,
В
ту
бездну
п рыгн ет
с
вышины?
И
ср азу
наст уп ила
тиш ина
сосредоточенности:
И
волны
спирались,
и
п ена
ки п ела:
Как
бу дто
гроза,
наступая,
ревел а.
И
во ет,
и
свищет,
и
бьет,
и
шипит,
Как
влаг а,
ме шая сь
с
огнем,
Волна
за
волною;
и
к
небу
летит
Дымящимся
пе на
ст олб ом ...
В
пронизанном
ветром
сарае
людям
открывалось
в
строках
Жуковского
чудо
пережитого
ими
с ами ми.
И
они
находили
в
словах
п оэта
и
мужество
свое,
и
во лю
к
жиз
ни,
и
жуткую
необходимость
нелепой
смерти,
и
приз ыв
к
справедливой
мести,
и
реквием
по
друзьям,
нашедшим
свою
могилу
в
ледяной
вод е
Балтики.
Приходит,
уходит
волна
быстротечно!
А
юно ши
нет
и
не
буде т
уж
вечно.
Это
бы ло
и
сочувствием
и
наказом
одновременно,
как
будто
сам
Жуковский
присутствовал
ср еди
нас
как
«Певец
во
стане
русских
воинов»
и
словом
своим
воодушевлял
наши
души
на
подвиг
жиз ни
и
смерти,
ко торы й
надо
бу дет
совершить
на
рассвете
завтрашнего
дня
и,
собрав
силу
и
волю,
п одг отов ит ься
к
нему.
Вот
почему
цикламены
у
п амятни ка
Жуковскому
я
считал
своими
лич ны ми
цветами,
цв е тами
моих
боевых
друзей
своему
Поэт у
за
его
сочувствие
и
пророчество.
На
поле
бранном
тишина;
О гни
м ежду
шатрами;
Друзья,
здесь
светит
нам
луна,
Зд есь
кров
небес
над
нами.
Н аполн им
кубок
круговой!
Дружнее!
руку
в
рук у!
Зальем
вином
кровавый
бой
И
с
падшими
разлуку.
Кто
люби т
видеть
в
чашах
дно ,
Тот
б одро
и щет
бо я...
О,
всемогущее
ви но,
Веселие
героя!
308

..А
фляги
со
спиртом
все-таки
кое
у
ко го
тогда
уцеле
ли
на
ре м нях,
и
глоток
спирта
снимал
кашель
и
тревогу
о днов р еменно ,
и
сам
Жуковский
был
с
нами
в
это м
про
мо згл ом
сар ае,
битком
набитом
героями
прошлых
би тв
и
будущих
сражений.
С
нами
был
«Кубок»
Жуковского,
поэ зия
его
певучей
души,
поэзия
братства,
мужества
п
удивления.
Я
знал
Жук ов ск ого
и
лю бил
его
пок оряю щ ие
душ у
стихи
и
баллады
с
юно ше ских
лет .
Эта
любовь
с
годами
становилась
о смыс ленно й
и
подтвержденной
опытом
жизни.
Нр ав ств енный
стержень
благородной
души
Жуков
ского
до
сих
пор
вер но
служит
ориентиром
для
многих
и
многих.
Ва с илий
Андреевич
Жуковский
родился
29 января
(по старому стилю) 1783 года в селе Мишенском Белев
ского
уез да
Т ульск ой
губерн ии
в
ус ад ьбе
помещика
Буни
на.
Отцом
его
был
сам
помещик
Бунин,
а
м ате рью
плен
ная
турчанка
Сальха,
которую
Бунин
купил
как
рабыню,
но
сына
не
записал
на
свою
фам или ю,
а
заставил
своего
приживальщика
А.
Г.
Жук ов с кого
стать
нареченным
от
цом
мальчика.
И
хотя
эт от
маль чи к
воспитывался
в
семье
своего
подлинного
отца,
все
его
звали
«турчонком», и это,
естественно,
на
всю
жиз нь
отра зи лось
на
характере
бу ду
щ его
поэта,
на
его
умении
со чувс тв ов ать
униженным
и
о ско р бленны м.
Великая
бла года ть
сочув ств и я
человече
ского
сделала
жизнь
Жук ов ск ого
и
все
его
творчество
высокогуманным.
Он
с тал,
сам
о
том
не
дума я,
нравствен
ной
совестью
своего
времени
и
остался
в
этом
проявлении
своего
благородства
в
своей
поэзии
для
всех
вр емен.
Он
был
ген и альн ым
по этом
и
человеком.
И,
понимая
свое
назначение
во
в ре мени,
доб рую
половину,
если
не
больше,
своей
творческой
энергии
затратил
на
переводы,
на
то,
чтобы
познакомить
читающую
публику
Ро ссии
с
об
разцами
мировой
поэ зии.
Он
сдел ал
это
блистательно,
как
и
подобает
мастеру,
понимающему
св ою
ответственность.
Грандиозная
раб ота
Жуковского-переводчика
равна
по
своему
истинному
результату
—
подвигу.
Этим
по дви гом
своей
души
Жуковский
подготовил
ту
почву,
на
ко тор ой
ст ало
возможным
возникновение
такого
яв ления ,
как
Александр
Сергеевич
Пушк ин .
Этого
ни когд а
не
над о
за
быва ть .
Он
был
великодушен
и
бескор ыст е н,
был
абсолютно
лишен
зависти
и
обиды.
И
когда
Пушкин
н аписал
«Рус-
309

слана
и
Людмилу»
—
Жуковский
подарил
ему
с вой
порт
рет
с
н адп и сью : «Победителю -уче н ик у
от
побежденного
учителя
в
тот
высокоторжественный
де нь,
в
которы й
он
окончил
св ою
поэму
«Руслан и Людмила», 1820, марта 26,
Велик ая
пят ница ».
Переводы
переводами!
Но
переводы
Жук ов ск ого
не
обычны.
И
в
этом
т оже
над о
разобраться,
и
прежде
всего
вспомнить
высказывание
о
переводах
самого
Жук ов-<
с ко го : «Переводчик в прозе есть раб;
переводчик
в
ст и
х ах—
с опе рни к».
Жуковский
действительно
был
соперни
ком
Гёте
и
Ши ллер а,
Б айро на
и
Вальтера
Скотта,
Бояна
и
Гоме ра.
Он
как
бы
пересаж ивал
произведения
великих
поэтов
на
почву
русского
языка
и
неназойливо
делал
их
достоянием
своего
читателя,
расширяя
его
гори зон ты
р од
ст ва.
.. .И
новый
скальд
чужую
песню
сложит
И
как
свою
ее
произнесет.
Я
не
зн аю,
думал
ли
Ос ип
Мандельштам,
отчеканивая
эти
сло ва,
о
своем
предшественнике
Василии
Андреевиче
Жуковском.
Но
он,
по -мо ему,
этими
сло в ами
очень
точно
опре дел ил
метод,
творческое
отношение
к
своим
перево
дам
Ж уков с кого,
его
проникновение
в
сам ую
суть
обще
ния
с
по эз ией,
в
ко тор ой
прозревало,
очевидно,
великое
братство
людей,
—
не
зря
же
он
сам
говорил
о
том,
что
«поэзия есть бог в святых мечтах земли».
А
что
мо жет
быт ь
святее
и
прекраснее
братства
человеческих
ду ш,
ко
торому
служит
и
ко то рое
проп ов ед ует
на
всех
сущи х
яз ы
ках
мира
поэ зия
нар о дов
Зе мли!
В
этом
проявлении
гения
подвиг
Жуковского
особенно
грандиозным
каж е тся
се й
ч ас,
яв ляя сь
обр азцо м
и
примером
для
современных
пере
водчиков
поэзии
мира.
Следуя
Жуковскому,
они
с бли жа
ют
души
ко нти ненто в
и
нар одо в,
приближая
праздник
родства
всего
Человечества,
праздник
всеобщей
Поэзии,
осененной
с амой
гармонией
Природы.
Но
Жуковский
не
только
скальд,
ум ею щий
чужую
песнь
прои зн оси ть
как
свою,
—
он
по эт,
и
поэ т
великий,
и
вершина
дерева
его
благородной
поэзии
до
сих
пор
по д
нимается
над
по длес ком ,
как
могучий
тысячелетний
тис ,
готовый
по
ве ликой
доброте
своей
принять
на
себя
удары
в сех
молний.
И
я
прислушиваюсь
к
его
голосу,
как
к
голосу
проро
ка,
ищущего
в
сомнениях
зер но
ис тины.
Не
часто
ли
в
величественный
час
Вечернего
зе мли
преображенья,
310

Ко гда
ду ша
смятенная
полн а
Пророчеством
великого
виденья
И
в
бес п реде льн ое
ун есен а,
—
Спирается
в
груди
боле зне нн ое
чувство,
Хотим
прекрасное
в
полете
удержать,
Н ен арече нн ому
хотим
наз ва нье
дать
—
И
об есс иле нно
б езмол вству ет
искусство...
Чем
выше
по эт,
тем
глубже
трагедия
его
души,
траге
ди я,
че рез
которую
он
цено й
сво ей
жизни
переступает
по
соб ст вен ной
воле .
П оэт
говорит: «Поэзия час от часу де
ла ется
для
ме ня
чем-то
боле е
возвышенным.
Не
надобно
д ума ть,
что
она
только
забава
воображенья...
Но
она
долж
на
иметь
вл ияние
на
д ушу
всего
нар о да».
Все
это
совре
менно.
Оч ень
со в ремен но.
Потому
что
у
подлинной
поэзии
нет
старости,
нет
страха
перед
бу ду щим
и
подобострастия
перед
про шед ш им.
За
трога тельн о
наив но й
трагедией
«Светланы»
надле
жит
просматривать
тр аге дию
души
самого
Жуковского,
за
которого
так
и
не
выдали
замуж
обожаемую
им
Маш у
Протасову,
потому
что
он
был
«турчонком»,
незаконно
рожденным
сыном
помещика.
Успех
поэзии
Ж уков с кого
н ача лся
с
«Певца во стане
рус ск их
вои н ов»
—
одической
поэмы
героям
1812 года,
затмившим
в е ликой
славой
мужества
своего
славу
побеж
денного
ими
Н а полеон а.
После
этого
успеха
Жуковский
был
приглашен
ко
двору
и
ст ал
наставником
детей
рус
ского
царя
и
самого
ца рс кого
наследника.
Так
Жуков-
ский -по эт
вол ею
суд еб
сделался
царским
приближенным.
Но
и
в
орде на х
и
лентах
царского
в ельмож и
он
оставался
верным
принципам
добра
и
сочувствия,
переполнявшим
его
т во рчес кую
душу.
Это
он
добивается
смягчения
ссылки
Пушкина.
Это
он
помогает
Баратынскому
освободиться
от
сол дат чин ы.
Это
он
доб ив ае тся
р азр еш ения
и
помогает
А.
И.
Герцену
вы
ехат ь
за
границу.
Это
о н...
Мне
хо ч ется
пр одолжи ть
рассказ
о
великоду
шии
и
гуманности
поэта
чуть-чуть
по-иному.
В
. 1979 году я побывал в Киеве на празднике воссоеди
нения
народов
Украины
с
народами
Рос сии.
Это
был
доб
рый
и
размашистый
праздник,
подсвеченный
кан дел яб
рам и
цветущих
каштанов
и
оглашенный
сол ов ьин ыми
г ол осами
расцветающей
в есны.
Ради
этого
праздника
была
от кры та
выставка
шедевров
рус ск ой
ж иво писи.
И
когд а
я
увидел
на
ней
—
в
весеннем
праздничном
К ие
311

ве
—
порт рет
Василия
Андреевича
Жук ов с кого,
написан
ный
кистью
одного
из
величайших
художников
своего
вр еме ни
Кар ла
Брюллова,
мое
сердце
зашлось
таким
вос торго м,
что
сл езы
признательности
пром ыл и
мои
глаза
и
наполнили
видимый
ими
мир
радостью,
в ерой
в
прекрас
ное
будущее.
Если
хорошенько
разобраться,
праздник
это т
сделал
для
меня
Василий
Андреевич
Жуковский.
В едь
он
зат еял
это
дело,
он
был
его
инициатором.
И
Б рюллов
написал
портрет
Жуковского
во
в сем
бл еске
его
благородной
кра
соты
и
одухотворенности
—
ради
того,
чтобы
на
выручен
ные
деньги
выкупить
из
поз ора
кр епо стно й
ка торги
не
кого-нибудь,
а
Тараса
Григорьевича
Шевченко,
его
гени
альную
душу,
равную
по
своему
звучанию
д ушам
Жуков
ского
и
Бр юллов а.
И
са ма
красота
этого
благородного
действия
гениев
ос
вети ла
меня
на
этом
празднике
неистребимым
светом
че
ловеческого
доверия.
Вот
как
простирается
поэзия
и
судьба
Василия
Андре
еви ча
Жук овс ко го
ч ерез
два
почти
век а
на
наше
время.
Она
оживает,
и
цветет,
и
просвещает
наши
ду ши
своим
неиссякаемым
благородством,
и
зовет
нас
к
совершенст
ву,
заставляя
быт ь
лучше
и
дос то йнее
сво их
великих
предков,
в
нашей
жизни,
полной
своих
ну жд
и
печалей,
пои с ков
сво их
пут ей
к
человеческой
радости.
Поэзия
бе сс мер тна.
Она
создает
в
Конечном
результате
своего
действия
нравственную
атмосферу
творческого
ду
ха
народа
и
времени.
Судьба
и
поэзия
Василия
Андрееви
ча
Жук ов ск ого
верно
служат
это му.
Надо
бе речь
его
наследие,
чтобы
искать
в
нем
и
сам и
истоки
нра вст ве нных
начал,
и
си лу
для
их
продолжения
в
нашем
в ре мени.
Ва си лий
Андреевич
Жуковский
был
рыцарем
Слова.
Слово
было
для
него
судьбой
и
делом.
Он
был
великим
мастером
своего
дела,
мастером
из
того
могучего
сорта
людей,
на
плечах
кот орых
все
д ерж а лось,
держится
и
бу
дет
держаться
в
эт ой
жиз ни
на
нашей
земле.
И,
п амяту я
об
этом,
мне
хочется,
чтобы
и
вы
вместе
со
мной
прочли
вслух
его
прекрасные
стихи:
О
милых
спутниках,
кот оры е
наш
свет
Своим
соп утст вием
для
нас
живо твори ли,
Не
говори
с
тоской:
их
нет;
Но
с
благодарностию:
были.
1983
312

С
ПУШ К ИНЫМ
Здесь,
как
о
будущем
расск аз,
Живет
поэзия
п овсюд у. ..
«В Михайловском»
Невозможно
се бе
представить
Александра
Се рг еевич а
Пу шки на
страстным
охотником,
вскидывающим
ружье
на
под нят ых
собаками
дупелей
или
в
пустых
о сен них
полях
спускающим
борзых
вдогонку
уб ег ающем у
зайцу.
С тре лял
он,
правда,
из
пистолета
неплохо,
пу лю
в
пу
лю
всаживал,
но
это
бы ла
с тр ельба
для
разрядки,
что
ли,
от
деревенского
вынужденного
одиночества.
Иногда
он
принимал
уча сти е
в
стр ел ьбе
ок оло
баньки
в
имении
Осипо вых
в
Тригорском,
ко гда
к
молодому
Вуль
фу
вместе
с
Пушкиным
яв лялс я
из
Дерпта
неугомонный
Языков
и
они
от
избытка
чувств
палили
в
бел ый
св ет,
как
в
копеечку,
на
рад ость
притворно
пугающихся
дочерей
Осиповой,
да
и
сам ой
хозяйки,
любившей
повеселиться
вместе
с
молодежью.
Но
это
бы ла
игра,
а
не
охота.
Да
и
в
книгах
у
Пушкина
вы
не
найдете
воспевания
охотничьей
стр ас ти.
У
него
и
Дуб ров ск ий
убивает
медв е
дя
не
по
доб рой
вол е.
Пушкин
л юбил
жизнь
во
всем
ее
живом
мно го о бразии .
Он
любил
слушать
иволгу,
с леди ть
за
утиными
выводками
на
сонной
предзакатной
глад и
Маленца,
жирующими
окол о
камыша,
на
откры той
воде,
возле
обнесенного
ср у
бом
родничка,
из
кот ор ого
брали
на
уса дьб у
во ду
для
са
м ова ра.
Он,
наверное,
от
душ и
радовался
этому
пестрому
по
ющему
пернатому
мир у
скворцов
и
дроздов,
соловьев
и
синиц,
снегирей
и
д ятлов ,
тетер ево в ,
ря бчи ков
и
куликов,
токующих
на
отмелях
Сороти
и
Кучане,
аисто в ,
разгули
вающих
в
поисках
лягушек
на
заливном
луг у,
подвижных
как
рт уть
тря со гуз ок,
помахивающих
длинными
лопа
точка м и
хво ст ов
на
вс ех
доро жк ах,
снующих
тут
и
там
по
своим
неотложным
дел ам.
Он
лю бил
слушать
кукушку,
ее
о дноо бр азно
задум
чи вый
голос,
голос
самого
быстротечного
времени,
голос,
как
бы
обязывающий
наполнять
это
время
смыслом
жиз
ни.
Он
л юбил
жизнь.
Радовался
ее
движению.
И
как
бы
в
ответ
на
эту
любовь
многоликая,
п ес трая
жиз нь
славит
его
и
поныне
в
заповедных
местах
его
оча
313

р ов аний,
его
страстей
и
тоски,
его
б ессон ных
раз ду мий
о
пр ош лом
и
грядущем,
о
связи
времен
и
поколений,
о
то
мительной
прелести
любви
и
уд ивле ния
человеческой
души,
такой
же
бе сп ред ельно й
в
своих
свойствах
и
же
л а ниях,
как
окружающий
ее
мир.
Александр
Сергеевич
люби л
жиз нь
любовью
творче
ской,
беззаветной,
вызывавшей
ответную
волну
лю бви
от
всего,
к
ч ему
обращался
его
светлый
ге ний.
Мне
ино гда
кажется,
что
бе лый
аи ст,
свивший
гнездо
на
выс око й
ели
у
самого
входа
на
уса дьбу
со
стороны
Маленца,
закидывая
голову
и
ра ссы пая
сухую
барабан
ную
дробь
часто-часто
вибрирующим
к люв ом,
как
бы
прилетел
из
вч ерашн ег о,
пушкинского
века,
смести л
вр е
мена,
св язав
судьбы
этих
вереницей
идущих
людей,
иду
щих
каждый
день
на
свидание
с
Пуш к иным,
с
теми
дня
ми,
когда
Пушкин
сам
томился
зд есь,
ликовал
и
пл ак ал,
восхищался
и
ско рбе л,
прозревая
и
угадывая
смутные
очертания
будущего
своим
духов н ым
взором.
И
в
этой
реа льнос ти
связи
есть
неизъяснимая
прелесть
веры
в
си
лу
человеческого
духа.
...Здесь
бы ла
пустыня.
Немецкие
фашисты
не
оставили
здесь
камн я
на
камне.
Все
бы ло
в
золе,
в
пепле,
в
колю
чей
ржавой
проволоке,
и
тощий
сугл ин ок
был
обезобра
жен
рвами
и
траншеями
и
на чине н
мин ами .
Они
даже
заминировали
саму
могилу
Пушкина,
т ам,
на
холме
Святогорского
монастыря.
Безумцы!
Песня
вз мыла
жа во ронк ом
над
мин ным
полем.
Запрокинь
г олову,
прищ ур ь
глаза,
ч тоб
тебя
не
ос ле
пи ло
со л нце,
и
послушай
—
он
звенит,
это т
нев идим ый
жаворонок,
и
вызывает
во
в сем
живущем
ответную
песн ю
радости
жизни,
весен нег о
ее
обновления.
Да,
я
помню
эту
пустыню.
Но
я
не
помню,
как
она
превратилась
опять
в
мир
пушкинского
удивления.
Он
снова
возник
естественно
и
неожиданно,
как
песня
жаворонка
в
солнечное
утро
над
изумрудной
рожью,
по
к ото рой
прошел
ветерок
и
смахнул
п рохлад ную
росную
пыль,
освежив
дыхание
и
прояснив
глаза.
Да,
я
помню,
как
вот
на
эт их
голых,
обожженных
ва
лунах,
еще
с
не
смытой
дождями
гарью,
въевшейся
в
ноздреватую
каменную
плоть,
плотники
закладывали
первый
венец
пушкинского
дома.
Про летело
тридцать
с
лишним
лет .
Сколько
людей
прошло
че рез
эт от
порог
за
это
время
мимо
колы бе ли
са
314

мой
по эз ии,
не
замечая
то го,
что
эта
колыб ель
отстроена
зан ов о?..
Но
я
помню,
что
здесь
б ыла
пустыня.
И
забывать
об
э том
п рес туп но,
потому
что
забвение
равносильно
сам ой
катастрофе,
грозящей
живой
душе
мир а.
Светлый
гений
Александра
Сергеевича
Пушкина
уже
вне
зависимости
от
нашего
желания
соп ров ожд ает
каж
до го
из
нас
всю
жиз нь
от
первого
до
последнего
дня .
Он
всеобъемлющ
и
поэтому
необходим
нам
как
довери
тельный
советчик,
как
учитель
и
утешитель,
как
пример
вс ех
тех
благородных
качеств
и
свойств
человека,
которые
и
делают
его
человеком.
Мы
остаемся
благод а рным и
ему
за
э тот
поразитель
ный
опыт
нравственных
начал
в
те чен ие
всей
своей
жиз
ни:
и
в
мо мент
ее
раскрытия,
и
на
вершине
ее
торж ест в а,
и
на
склоне
дней,
у
того
рубежа,
к огда
нам
как
оч ищ ение
в
наших
помыслах
и
в
раздумьях
о
жизни
вдруг
п рихо
дят
на
память
примиряющие
с
вечностью
мудрые
слова:
И
пусть
у
гробового
входа
Младая
буде т
жизнь
играть...
И
для
меня
тоже
мой
прекрасный
Пушкин
нач инал ся
тогда,
в
золотую
п ору
младенчества,
ког да
моя
мама,
ка
чая
зыбку
сестренки,
зим ним
веч еро м
пела
тихим
гру д
ным
г олос ом
«Буря мглою небо кроет .. . » .
П ела
рад и
того,
чтобы
сестренка
заснула,
и
ради
того,
наверное,
чт обы
успокоить
ка кую- то
бурю
в
своей
душе.
И
я
забывал
при
звуке
этой
пес ни
о
морозной
тьме
там,
за
окнами,
о
ветре,
ко тор ый
так
ст рашно
елозил
по
стеклу
веткой
липы,
растущей
под
нашим
окном,
и
св и стел
ка
ким-то
нездешним
свистом
в
печной
трубе.
Мама
моя
был а
неграмотной,
и
она,
наверное,
не
зна
ла,
что
эту
песню
написал
Пушк ин ,
да
ей
до
эт ого
не
бы ло
ни ка кого
дела,
она,
эта
песня ,
существовала
для
нее
как
воздух,
как
небо
и
земля,
как
зи мняя
ночь
за
окном,
пол
ная
тревоги
и
неожиданности,
пол ная
надежды
на
за вт
рашний
рассвет,
на
сияние
света
ра дос ти
над
бесконеч
ными
снег ам и
с
тенью
синих
сугробов.
Пушкин
мне
так
же,
как
и
всем,
кто
с
ним
общался,
откры в ал
Родину
в
волшебной
ее
кон кре тно сти ,
и
ученый
кот
на
з олот ой
цепи,
рассказывающий
сказки,
был
дейст
вительно
тем
чуд ом
живой
по эз ии,
кото рая
заполняла
мальчишеское
воображение
и
делала
окружающий
мир
трепетным
и
во л шебным.
315

Его
поэзия
приобщала
к
любви,
глуби н ной
и
неи з
менной.
Я
понмю,
как
учитель
нашей
с ельск ой
школы
Алек
сандр
Николаевич
Куракин,
к раса вец
с
волнистыми
каш
тановыми
волосами,
единственный
человек
во
в сей
ок руге
носи вший
галстук,
читал
нам
вс лух:
П ока
свобод ою
горим,
По ка
сердца
для
чес ти
живы,
Мой
друг,
от чи зне
посвятим
Душ и
прекрасные
по р ывы!
Я
не
зн аю,
вспоминал
ли
эти
слова
мой
однополчанин
Дмитрий
М олодц ов
т ам,
на
левом
берегу
Н евы,
во
вр емя
тяж елого
бо я,
к огда
разрывали
железное
кольцо
бл о кады
Ленинграда,
брос аясь
на
амбразуру
фашистского
дз ота,
смертью
своей
прикрывая
своих
товарищей.
Может
быть,
в
секунду
духовного
взлета
он
не
вспо
ми нал
этих
слов,
но
я
ув ере н,
что
подвиг
его
души
был
воспитан
и
эт ими
пушкинскими
словами.
Я
думал
об
этом
недавно
у
могилы
Дмитрия
Молод
цова ,
на
месте
его
геройской
г ибели .
Я
зачерпнул
полную
горсть
речного,
высушенного
м оро зом
песка,
и
он
тек
из
кулака
тонкой
ст руйк ой
долго-долго
на
скованный
бел ым
снегом
холмик
скуп ой
сол да тс кой
памяти.
Пушкин
у чил
нас
верности
и
благородству:
Я
вас
л юбил
так
искренно,
так
нежно,
Как
дай
вам
бог
любимой
быть
другим.
Ка кая
пронзительная
человечность
в
э тих
словах,
ры
царски
великодушных
и
м удр ых,
как
сама
жизнь,
как
ее
неумирающее
звучание.
В
них
над о
вслушиваться,
сосре
доточиваясь
на
их
откровении,
сверяя
свой
внутренний
мир
с
их
обнаженной,
пульсирующей
тре пе том
жизни
сутью.
Это
чудо
пр оник нов ения
в
чел ове че скую
душу,
умения
зас тавл ять
верить
эту
душ у
в
с вое
выс око е
пр и
звание.
Пушкин
нар о ден.
Колодцы
и
истоки
его
поэзии
—
на
само й
глуби не
пре кра с ного.
Только
так,
очевидно,
и
нуж
но
понимать
его
зовущую
к
вершинам
народность.
В
День
П обеды
—
9 мая 1945 года
—
Пушкин
тоже
при шел
на
эт от
великий
праздник
утверждения
поб еди в
шей
жизни.
Я
ощуща л
его
живое
ды хан ие
в
робкой
з еле
ни
сиреневых
куртин
на
Марсовом
по ле
и
не
мог
отс тра
ниться
от
наваждения
эт их
слов,
от
этой
высокой
истины:
316

Да
здравствует
со л нце!
Да
скроется
тьма!
Я
понял
только
одно
в
эт от
бла гослов е нн ый
день :
чт о,
оказывается,
там,
в
хол оде
и
голоде
бл ока ды,
в
адском
сплетении
грохот а
и
огня,
мы
жил и
и
эт ой
пушкинской
верой
в
праздник
раз у ма,
и
он
пришел
по
пеплу
и
крови
п рос ве тлен ной
Победой.
Таков
он,
гений
Пушкина.
Поэзия
всегда
т ам,
где
из
искры
возгорается
пламя.
Она
—
как
кислород
для
этого
пла ме ни.
Истинная
поэзия
не
может
быт ь
не
гражданской.
И
творчество
Пу шк ина
—
неоспоримое
тому
подтверждение.
Время
идет,
и
неотвратимость
поступательного
движе
ния
само й
И стор ии
поднимает
все
выш е
ленинскую
прав
ду
мо ей
земли
над
труд н ым
путем
че лов еч еского
п рогре с
са,
и
поэзия
Пу шки на
с
самых
первых
дн ей
революции
сроднилась
с
ней.
И
долго
буду
тем
л юбе зен
я
народу,
Что
чувства
добрые
я
ли рой
пробуждал.
Вспоминая
эти
слова,
я
мысленно
пе ре ношу сь
в
ию нь
сорок
д ев ятого
года,
в
тол ько
что
восстановленный
из
руин,
еще
пах нущ ий
не
совсем
просохшей
краской
Ца р
скосельский
лицей
и
вижу
полуприкрытые
полукружием
тяж елы х
век,
горящие
темным
огнем
глаза
П абло
Неру
ды,
слы шу
его
гор та нный
голос.
Неруда
стоит
на
том
же
само м
месте,
где
когд а-то
ст оял
Пушк ин ,
чи тая
стихи
Дер
жавину
на
выпускном
экзамене.
Неруда
не
знает
об
этом.
Но
я
слышу
в
переводе
его
слова,
слова
поэта,
принимаю
щег о
пушкинскую
эстафету:
Пушкин,
ты
ст арш ий
брат
поэз ии
и
свободы!
Далеко
за
пределами
своих
обширн ых
гра ниц
—
твоя
Р о дина.«
В
н е кролог е,
напечатанном
в
«Литературных прибав
лениях»
к
«Русскому инвалиду»,
Александр
Сергеевич
Пушкин
был
назван
«солнцем русской поэзии» .
Мы
мож ем
добавить
с егод ня
к
этим
прекрасным
сл о
вам,
что
это
сол нце
нез ак атн о,
что
с вет
его
идет
все
да ль
ше,
шире,
что
время
не
зат у манив ает ,
а
проясняет
твор
317

ческую
благ ор о дную
душу
поэта,
открывая
в
ней
все
но
вые
грани.
Пушкин
современен
потоку
сам ой
жизни.
И
как
пророчески
точ но,
проникновенно
и
открыто
сказано
у
него:
Я
па мятник
с ебе
в оздв иг
не рукот во рн ый,
К
не му
не
зарастет
на р одная
т роп а...
Пушкин,
его
образ,
не
смываемый
временем,
его
свет
лый
ген ий,
открывающий
все
новые
горизонты,
—
это
наш
праздник.
.. .Я
люблю
приезжать
в
Михайловское,
в
эти
м еста
за
поведных
очарований.
Добрый
хозяи н
Пушкинского
заповедника
Семен
С те
панович
Гейченко
пр иуч ил
ме ня
по
сво ему
примеру
вст а
вать
ран о,
вместе
с
петухом,
который,
слетев
с
я блон и,
где
он
ночует,
раз в одит
зо лот ую
радугу
крыльев,
набирает
в
грудь
воздуха,
выгибает
шею
и
огла шае т
эт от
притихший,
готовый
преобразиться
мир
мо щн ыми
перекатами
голоса.
Мир
начинает
оживать
на
наших
глазах.
И
ра дость
пробуждения
жизни
зах ват ы вает
нас
своей
пес ней,
своей
св еж ес тью,
и
стрекот
мо т оц икла,
как
п улем ет,
простро
чивший
рассвет,
ка жетс я
диким
и
не ле пым.
А
пот ом
понемногу
начинают
.
сходиться
посетители.
Сначала
одиночки,
для
которых
зде сь
все
свято,
все
пре
испо л нено
особого
высокого
см ысла .
Потом
появятся
эк ск урси и,
по том
т олпа
начинает
пестреть
на
всех
д орож
ка х,
и
голос
иволги
на
фоне
людского
говора,
как
голос
скрипки,
все-таки
сводит
к
одному
знаменателю
разного
лосицу
наступившего
дня .
...Заповедник
е сть
заповедник,
и
в
нем
стрелять
не
положено.
Поэтому
в
нем
много
всякой
живности
—
и
ле
та ющ ей,
и
бегающей.
А
когда
осенью
нач инает ся
охот а,
вся
птица
с
окрестных
о зер
слет ает ся
на
Ма лен ец
и
Ку-
ч ане,
под
защиту
Пушкина.
А
это
п рекр ас но.
1974
БЕР ЕГИТ Е
ПУШКИНА
СЕЙЧАС
Сто
пятьдесят
лет
тому
назад
был
убит
Александр
Сергеевич
Пу шк ин.
Он
был
убит
на
гл азах
со вр ем еннико в.
И
никто
не
з аст уп ился
за
него.
Никт о
его
не
спас.
Не
сб ы
лось
его
полушутливое
пророчество
о
собственной
смерти:
318

ни
чума
его
не
под це пи ла,
ни
мороз
не
окостенил;
не про
ворн ог о
инва лид а
и
шлагбаума
тоже
не
бы ло.
А
палач,
на
шелся.
И,
наверное,
он
з на л, «на что он руку поднимал» .
Знал
—
и
в ыс трели л.
Выстрелил
безжалостно
и
точно.
Это
убийство
в друг
со
всей
беспощадностью
обнажило
страш
ную
сут ь
случившейся
беды,
—
словно
Россия
с
самим
Пушкиным
потеряла
с казку
о
справедливости.
В
истории
человеческих
отношений
на
зем ле
убийство
поэта
не
было
новостью.
«Сперва поэтов убивают,
чтобы
цитировать
потом», —
скажет
со
свойственной
ему
зади
ристостью
Евгений
Евтушенко,
скажет
так
о
Франсуа
В ийон е,
но
эти
слова
можно
отнести
и
к
Пушкину,
и
к
Лермонтову,
можно
отнести
к
Лорке,
Маяковскому,
Есени
ну,
Твардовскому,
Смелякову...
Это
—
правда,
а
от
правды
никуда
не
уй де шь.
«Истинная поэзия
—
это
лю б овь,
мужество
и
жерт
ва», —
напророчествует
о
сво ей
судьбе
нежнейший
п оэт
дв ад цат ого
столетия
Федерико
Гарсиа
Лорка,
расстрелян
ный
фалангистами
и
так
ими
захороненный,
что
Испания
до
сих
пор
не
может
найти
могилу
своего
светлого
гения,
поразившего
с воим
талантом
все
континенты
нашей
Зем
ли,
где
л юди
не
могут
жит ь
без
по э зии,
потому
что
между
по э зией
и
справедливостью
з нак
равенства.
Да,
на
зем ле
идет
н епрер ыв ная
вой на
за
с пра ве дли
вость.
Люди
борются
за
власть
справедливости.
Но
беда
состоит
в
то м,
что
когд а
они
эт ой
власти
достигают,
то,
в
большинстве
слу чае в,
забывают
о
справедливости
власти
и
превращаются
в
деспотов
и
диктато ро в .
Одной
беды
напасть
Для
в сех
определилась:
Иде т
война
за
в ласт ь,
А
не
за
справедливость.
Проповедник
нравственных
на чал
человека
Лу
ций
Анней
Сен ека ,
по
всем
правилам
сво их
воззрений
воспитывал
Нерона,
но
из
Нерона
выр ос
такой
крова
вый
деспот,
к оторый
уничтожил
прежде
всего
своего
учи
те ля.
Пушкин
зн ал
историю
С енеки
и
Не ро на.
Зн ал
он
так
же
наставительное
обращение
Га ври ила
Романовича
Де р
жави на: «Богов певец не будет никогда подлец»
и
его
оду
«Властителям и судиям», которая и сегодня звучит воз
в ышенн о
и
смело:
319

Ваш
дол г
есть:
со х ранять
законы,
На
лица
сильных
не
взира т ь,
Без
помощи,
без
обороны
Сир от
и
вд ов
не
оставлять.
Не
внемлют!
—
в идят
и
не
знают!
Покрыты
мзд ою
очеса:
Злодействы
землю
п от рясаю т,
Неправда
зыблет
не б еса.
Державин
благословил
Пушкина.
И
Пушкин
оправдал
это
благословение.
По
примеру
Державина,
как
и
он,
от
тал ки в аясь
от
«Оды к Мельпомене»
Горация,
Пушкин
на
писал
свой
вариант
«Памятника», в котором точно и ясно
сказал
о
своей
су дьбе:
И
д олго
буд у
тем
любезен
я
народу,
Что
чу вства
добрые
я
лиро й
п робу жд ал,
Что
в
мой
жестокий
век
восславил
я
свободу
И
милос ть
к
падшим
призывал.
Истинный
поэт
всегда
пророк
своей
су дь бы.
Но
пуш
кинский
«Памятник»
не
только
итог
и
пророчество,
это
г имн
назначению
поэта,
исполненный
веры
и
надежды,
гордости
и
благородной
силы
поним а ния
св оей
ответст
венности
в
д виж ении
истории.
«Памятник»
Пушкина,
как
духов н ый
маяк,
светил
и
светит
всем
следующим
за
Пуш к иным
поэтам
рус ск ой
зе мли,
во лш ебным
мастерам
русского
слова,
хранителям
любви,
сочувствия
и
утешения.
Я
слышу
—
сквозь
визг
раздираемого
дьявольской
си
лой
металла,
сквозь
пронзительный
ск рип
фанеры,
на
ко
т орой
же нщ ина
тащит
по
Невскому
блокадной
зимо й
на
к ладб ище
тельце
высохшей
от
голода
доч ки,
закутанное
в
тряпье,
—
слы шу
голос,
свободный
и
гордый,
как
голос
самой
ро дин ы:
Не
страшно
под
пулями
мертв ыми
лечь,
Не
горько
ос тать ся
без
крова,
—
И
мы
сохраним
те бя,
русская
речь ,
Вели кое
ру сск ое
слово.
Это
говорит
Анна
Ахматова.
Говорит
векам
и
нар ода м,
маршалам
и
солдатам,
вождям
и
арестантам.
Говорит
на
том
же
самом
языке,
на
котором
писал,
сл о вами
которого
дум ал
наш
Пушкин,
а
Россия
в сей
своей
историей
не
смогла
его
спасти
от
гибели.
«Ненависть бесплодна!» —
кричу
я
завтрашнему
дн ю,
и
выстрелом
с
Черной
речки
мне
отвечает
мое
прошлое.
320

Оплывая,
гаснут
свечки
В
смут ной
памя ти
времен.
Белый
сн ег
на
Черн ой
речке
Кр асн ой
кровью
обагрен.
Гроб овщи к
стругает
доски,
Крестится
на
образа.
Гасит
П ушкину
Жуковский
Отглядевшие
г лаза.
Стонет
мир.
В
метельном
гуле
Кр угом
х одит
голова,
И
лет ят
в
века
как
п ули
Лермонтовские
сл ова.
Никогда
ме тели
белой
Сл ед
кр ов авый
не
заместь.
В
откровенности
несмелой
Покраснела
на ша
честь.
Длится
ги бель
дру г
за
друга ,
К
своему
ид ет
ко нцу.
И
наотмашь
хлещет
в ьюга
К расн ым
снегом
по
лицу.
Пушкин
ме шал
высокой
пра в дой
творческой
души
вс ем,
кто
ст оял
у
власти
и
позабыл
о
справедливости
влас
ти.
Потому-то
его
и
убили.
Перед
г ибель ю
Пушкин
чувствовал,
что
беда
ходит
за
ним
по
п ятам
и
что
на
эт от
раз
ему
от
беды
не
уйти.
Он
го
тов
был
вст рет ить ся
с
нею
глаза
в
глаза.
Он
смотрел
пря
мо
в
дуло
пистолета.
Он
не
зажмурил
глаз...
Пушкин
был
великим
м ас тером
русского
слова.
Он
до
сти г
тех
совершенных
вершин
по эзи и,
откуда
виден
зав т
рашний
де нь
ми ра
и
дорога
к
нем у.
Поэт
передал
нам
это
ве лик ое
рус ск ое
слово
свободным
и
чистым,
каким
и
пред
ставляла
с ебе
его
в
страшный
час
нашего
отечества
Анна
Ахматова.
Будем
же
до сто йны
нести
это
великое
русское
слово
каждый
к
своей
вершине.
Человечество
не
мо жет
спасти
атомная
бомба.
Жи знь
может
спасти
и
спасает
только
Гармония.
Шота
Руставели,
простившись
с
этим
мир ом
вдалеке
от
возлюбленной
Гру зи и,
своим
«Витязем в тигровой шку
ре»
сп ас
груз ин с кое
слово,
то
сам ое
слово,
кото р ым
гово
рит
современная,
спасенн ая
эт им
слово м
Грузия.
Это
чудо.
И
мы
не
должны
забывать
об
это м
чуде
в
скорбный
де нь
гибели
на шего
Пушкина.
В
мир е
много
п оэт ов,
а
Пушкин
у
нас
один.
Один
во
321

всей
вселенной
русского
языка,
на
котором
мир
говорит
о
празднике
Мира.
Пушкин
живет
в
наших
душах,
как
и
язы к,
на
кото
ром
он
говорил
в сему
миру
о
тех
в ре м ена х, «когда народы,
распри
позабыв,
в
ве ли кую
семью
соединятся».
Мы
не
смогли
уб ере чь
Александра
Сергеевича
Пу шки
на
от
гибели
во
время
его
жизни7.
Бу дем
же
беречь
Пушкина
сейч ас,
на
празднике
бес
смертия
его
гармонии,
будем
беречь
в
самих
с ебе
благо
родный
дух
его
поэзии
на
вечной
до роге
совершенства
че
ловеческой
души.
1987
ПОДВ ИГ
ПОЭТ А
Так
же
как
Волга,
возникая
из
родничка,
с оби рая
в
себя
ручейки
и
речки,
обр етая
силу,
накапливая
ее,
р ас
ширя ет
русло
и
во
в сей
красоте
и
могуществе
п ер есека
ет
Россию,
становясь
ее
гл а вной
рекой,
так
и
поэзия
Ни
кол ая
Алексеевича
Некрасова,
возникнув
на
бе рега х
Вол
ги,
вобрав
в
себя
к рас оту
и
силу
русского
народного
язы
ка,
печали
и
боли
людей
труда,
их
надежду
и
в еру
в
свое
будущее,
обрела
значение
могучего
потока,
глубокого
и
широкого,
захватившего
своими
волнами
глубинные
про
цессы
жизни,
стала
истинной
пес ней
народа
о
его
судьбе.
Да,
Н ек расов
еще
при
жиз ни
ст ал
поэтом
своего
на
рода,
глашатаем
его
чаяний.
И
вершина
его
гения
—
ря
дом
с
вершинами
Пушкина
и
Лермонтова.
Но
у
некрасов
ск ой
по эзии
с воя
собственная
кра с ота,
свое
озарение,
сво я
лю бовь
и
ненависть,
сво я
вера
и
мечта,
и
доколе
бу
дет
жить
на
земл е
и
уд ивл ять
л юдс кие
ду ши
пле нит ель
ное
русское
слово,
не
померкнет
слава
одного
из
его
пре
красных
мастеров.
Талант,
ка кой
бы
он
ни
б ыл,
без
поз нан ия
жизни,
без
выс ок их
идеал ов
останется
пустоцветом.
Тал ант
закаля
ют
и
отшлифовывают
бор ьб а,
в ысо кие
стремления
к
со
вершенству,
слитность
поэта
со
сво им
отечеством,
пони
мание
главного
в
тех
исторически
прогрессивных
проц ес
сах.
которыми
живет
народ.
Некрасов
знал
народную
жизнь
России
своего
време
ни
болью
собственной
жизни.
Вчерашний
день,
часу
в
шестом,
Зашел
я
на
Сенну ю,
322

Там
били
же нщину
кнутом,
Кр есть янку
молод ую.
Ни
звука
из
ее
груд и,
Лишь
бич
свистал,
играя...
И
М узе
я
ска з ал : «Гляди!
Сестра
твоя
родная!»
Некрасов
на чал
формироваться
как
по эт
еще
при
жи з
ни
Пушкина.
Был
жив
Го голь ,
и
юный
Лермонтов
про
клинал
и
пророчествовал,
оттачивая
острие
своего
тал ан
та,
расплачиваясь
ар ест ом
и
ссыл кой
за
г нев
и
возмуще
ние,
которыми
были
переполнены
написанные
кр овью
сердца
его
стихи.
Соре в нов а ться
с
Пушкиным
и
Лермонтовым
был о
не
легко,
это
правда.
Но
это
соревнование
на чис то
отметало
наде жду
на
ле гкую
уда чу
сочинительства
гл адк их
вир
шей.
Свою
первую
кн игу
«Мечты и звуки»
Некрасов
с
грустью
скупил
с ам.
И
уничтожил
свое
незадачливое
де
т ище.
Видимо,
в
то
время
он
понял
навсегда,
что
путь
п од р ажания
ничего
хорошего
не
даст .
Подражатель
низ
во дит
с
вершины
то,
че му
подражает,
в
ко нце
концов
губит
саму
идею,
и
только
продолжатель
способен
сделать
с вое
собственное
открытие,
найти
с ебя,
св ой
язык,
с вое
место
в
литературе.
Некрасов
чувствовал
всю
о тветств енно сть
за
ту
эст а
фету,
которую
он
мыс ленно
бр ал
у
своих
великих
пред
шественников.
Судьба
Пушкина
и
Лермонтова...
Трагиче-.
ск ие
выстрелы...
Рука,
наводившая
пи сто леты
на
того
и
на
другого,
была
сильна
и
бес пощ адна,
глаз ,
наблюдав
ший
за
целью
через
п рорез ь
прицела
и
мушку,
был
на
тренирован
и
зорок.
Здраво
оценивая
соотношение
сил,
Некрасов
знал:
ест ь
ли шь
од ин
путь.
Он
ст ал
учиться
глядеть
вперед
«без обычного страха». «М еч ты
и
звуки»
с
их
фи лос оф
ской
и
нравственной
неопределенностью
отныне
беспово
ротно
заслоняются
«музой мести и печали» .
Служение
народу
становится
главной
целью
его
жиз ни
и
тв орче ст
ва,
его
на пр яже нной
работы
пу блиц и ста
и
ред акт ора,
а
по
сути
д ела
—
организатора
ли тер ату рног о
проц ес са
про
грессивных
сил
тогдашней
России.
В
нашей
литературе
всегда
бы ло
так:
пи сат ель,
поэт —
это
обяз а тельн о
еще
и
общественный
деятель
в
широком
понимании
слова.
Это
началось
с
пе рв ого
нашего
пи сате
ля-профессионала,
с
Пушкина,
а
может
быть,
даже
и
с
Ломоносова,
и
продолжается
до
сих
пор.
Некрасов
был
11*
323

поэтом-деятелем.
И
его
пр имер
прекрасен
и
поучителен.
Его
мног ол ет няя
деятельность
на
посту
редактора
«Со
временника»
и
«Отечественных записок»
не
имее т
в
ис
тории
се бе
равных,
разве
что
потом
Але кс ей
Максимович
Горький
возьмет
на
себя
та кую
же
воистину
по дв ижни
ческую
роль .
Но
это
уже
будет
другое
время,
д ругой
мир,
другие
возможности,
в
его
распо р яжен ии
будет
уже
воз
дела нн ая
почва
и,
гл авно е,
пример
и
опыт
Некрасова.
Как
организатор
Некрасов
ум ел
на ходи ть
и
объеди
нять,
предопределять
и
предугадывать,
чувствовать
в еле
ние
самого
времени.
Все
л учше е,
что
был о
со зд ано
тогда
в
Ро ссии,
напечатано
в
некрасовских
журналах.
Белин
ский
и
Добролюбов,
Дост оевс ки й
и
Толстой,
Тургенев
и
Салтыков-Щедрин,
Чер ныш евск ий
и
Успенский,
Остров
ский
и
Гончаров,
Герцен
и
Огарев,
Писемский
и
Решет
ников,
Гаршин
и
Писарев...
Вся
эта
блестящая
плея д а,
обессмертившая
русскую
литературу,
поднявшая
ее
зна
че ние
на
недосягаемую
высоту,
прошла
че рез
с тра ницы
редактируемых
Некрасовым
журналов.
Бл естящи е
умы
Ро ссии
—
ее
интеллектуальный
мир
—
были
сосредоточе
ны
здесь
и
группировались
вокруг
Некрасова.
С
вершин
нашег о
времени
это
ясно
и
каждому
че лов еку,
уважаю
щему
историю
борьбы
б л агородн ых
рыцарей
своего
на
рода.
Сам
же
Некрасов,
вспоминая
о
начальной
поре
этой
ти
та н ичес кой
борьбы,
писал:
Праздник
жизни
—
молодости
го ды
—в
Я
убил
под
тяжес ть ю
труда
И
по э том,
ба ловн ем
свободы,
Другом
лени
—
не
был
никогда.
И
дальше
—
о
своем
стихе,
в
ко то ром
живет
Та
любовь,
что
добрых
п ро славля ет,
Что
клеймит
злодея
и
глупца
И
венком
терновым
наделяет
Безз ащи тн ого
певца...
Жизнь
Некрасова
—
подвиг.
Ежедневно
в
течение
тр ид
цати
лет
свершаемый
по двиг ..
Подвиг
упорн ой
и
после
дов а тельн ой
бор ьбы
за
сча стье
своего
народа.
Борьбы
с
дикостью
невежества
и
произвола,
борьбы
с
властями
и
цензурой,
борьбы
с
са мим
собой,
выматывающей
и
оч и
щаю ще й,
к огда
«над душой воцаряется мгла,
ум,
бездей
ствуя,
в яло
тоск ует », когда душа так жаждет,
чт об
«все
324

в
гармонию
жиз ни
слилось».
А
эта
гармония,
др азн я,
убе
гает
все
дальше
и
да льше.
И
сомнения
«рыцаря на час» —
это й
удивительной
по
бесп ощ адно ст и
к
само му
с ебе
ис
поведи
—
приводят
к
чудовищным
выв од ам:
Вы
еще
не
в
могиле,
вы
ж ивы,
Но
для
дел а
вы
мертвы
давно,
С ужд ены
вам
благие
поиывы,
Но
свершить
ничего
не
дан о...
4 И рядом с этим,
как
бы
в
утешение
само му
себ е,
как
бы
в
ободрение
своим
товарищам,
как
бы
в
назидание
идущим
с ле дом,
слова,
исполненные
ве ры,
почти
кр ик
за
клинания:
Да
не
робей
за
от чиз ну
любезную...
Выне с
достаточно
русский
народ,
Вы нес
и
эту
дорогу
железную
—
Вы несет
все,
что
господь
ни
пошлет!
Вы несет
все
—
и
широкую,
я сную
Грудью
дорогу
проложит
себе...
Нек ра сов
з нал
с вой
народ,
зна л
не
понаслышке,
а
по
разделенной
судьбе.
Он
с
полным
правом
мог
сказать
о
своей
подвижнической
ж из ни: «Я лиру посвятил народу
сво ем у».
Х уд ожник
обязан
о бла дать
опытом
познания
жиз ни.
Без
этого
опыта
нет
художника.
У
Некрасова
кро
ме
богатейшего
знан ия
народной
жизни,
кро ме
опыта
ее
по з нания
был
еще
особенно
развитый
дар
сочувствия.
Дар
сопереживания.
Он
по ним ал
русский
характер
во
в сех
его
гранях,
с ве тлых
и
те мных .
С
каким
состраданием
и
точностью
рис ует
он
образ
исковерканной
рабством
душ и,
не
вынесшей
надругатель
ства
и
так
чудовищно
отомстившей
обидчику:
Як ов
на
сосну
высокую
прянул,
Вожжи
в
ве ршин е
ее
ук репил ,
Перекрестился,
на
солнышко
глянул,
Голову
в
петлю
—
и
ноги
с пу стил !..
Этот
тра геди йн о
слож ны й
образ,
воплощение
его
в
слово
под
сил у
ли шь
могучему
таланту,
оснащенному
до
скональным
знанием
душевной
жи зни
и
человеческой
су
ти
своего
героя.
Да,
Не кр асов
далек
от
упрощения.
Ис
тинно
великое
—
п рос то.
Таковы
убеждения,
ст иль
и
фор
ма
Некрасова.
Не
п ри бедненпе
перед
про ст ым
р ус ским
человеком,
а
титанический,
непрекращающийся
труд
по
325

раскрепощению
духовной
сил ы
н ар ода,
по дспу дных
запа
сов
его
интеллекта.
Не
взгляд
сверху
вниз,
а
понимание
ответственности,
н ало жен ной
на
художника
само й
исто
рией.
И
эта
простота
делает
Некрасова
в елик им
худож
ником.
Никто,
пожалуй,
в
русской
поэзии
не
от дал
такой
т ро
гательной
да ни
женщине,
как
Некрасов.
Со зданны е
им
образы
прекрасны.
Женщины
Некрасова
деятельны
и
вдо
хновенны,
люб овь
их
благородна
и
светла,
кра сота
их
скр о мна
и
величественна.
В
и гре
ее
конный
не
сл ови т,
В
беде
—
не
сробеет,
спасет:
Коня
на
с каку
остановит,
В
г оря щую
из бу
в ой дет!
Он
по дар ил
нам
«Орину,
мать
солдатскую»,
образы
де кабри сто к,
жен
мучеников,
загнанных
в
свинцовые
руд
ники
Сибири,
которые
разделили
трагическую
судьбу
св о
их
мужей.
Он
о ст авил
нам
лирические
стихи,
исполненные
у важения
к
женщине,
в осхи щен ия
ею.
Сколько
песен
со здано
на
певу ч ие
стихи
Некрасова,
сколько
их
се йчас
еще
звучит
—
песен,
поднимающих
че
ло ве ческу ю
душу,
очищающих
ео,
как
это
и
положено
пе
сням!
Более
ста
лет
звенит
.
к ол окольч ик
некрасовской
«Тройки»
и
томит
сердца
безысходной
женской
тоской,
более
ста
лет
мечут
искры
веселья
на
праздниках
затей
л ивые
некрасовские
коробейники...
Во
времена
Пу шк ина
и
Лермонтова,
во
времена
Не
к р асова
не
было
специально
детских
писателей
и
детской
литературы.
И
Некрасов
первый
пи шет
стихи
о
де тях
и
для
детей.
Кто
из
нас
не
в ос хища лся
«Генералом Топ
т ыг иным», кто
из
нас
не
плакал
над
страницами
поэмы
«Мороз,
Красный
н о с»! Кто из нас не был признателен
д едуш ке
Мазаю ,
кто
из
нас
не
застывал
в
восхищении
пе
ред
картинами
родной
природы,
с
так ой
теплотой
и
вп е
чатл и тел ьн остью
написанными
Некр асо вым ?!
И
здесь,
в
эт их
стихах,
посвященных
детям,
п оэт
ос
тавался
верен
себ е.
Он
воспитывал
чувство
лю бви
к
ро
дине,
чувство
благородства
и
гордости,
он
зва л
юных
к
действию,
к
де яте льн ости ,
потому
что
сам
знал
и
сл адост ь
тру до вого
пота,
и
цену
хлеба.
Некрасов
—
мастер,
тонко
понимавший
и
чувствовав
ший
время.
Его
друзьями
были
б лестящи е
мыс лит ел и-
со вр ем енник и:
Бе линс к ий,
Чернышевский,
Добролюбов.
326

И
так
же
как
у
Пушкина
«Евгений Онегин», так же как
у
Толстого
«Война и мир», у Некрасова есть своя вер
шина
мастерства
и
идейной
сосредоточенности,
ест ь
ле
бединая
песня
его
жиз ни
—
поэма
«Кому на Руси жить
хорошо».
Это
энциклопедия
крестьянской
Рос сии
пр ош
лог о
века,
энциклопедия
хар ак теро в
крестьян,
их
быта,
труда
и
праздников
и
непревзойденных
картин
природы,
в ыпис анны х
с
влюбленностью,
присущей
Некрасову.
Это
п амятни к
времени
и
призыв
к
справедливости,
это
гл у
бинное
вскрытие
сложного
внутреннего
м ира
своих
геро
ев.
Это
новаторство
не
ра ди
новаторства,
это
форма,
по д
сказанная
самим
материалом,
это
мастер ств о
в ысшег о
качества,
до ве денн ое
до
той
превосходной
степени,
ког
да
оно
каж етс я
естественным
как
дыхание
и
н езаме тны м.
И
эта
некрасовская
вершина,
как
и
вся
его
жизнь,
ис
пол ненн ая
т руда,
поиска
и
сомнения,
устремлена
ввыс ь,
в
грядущее.
Поэма
Некрасова
—
пример
ос ущест в лени я
высокого
призвания
че лов ека,
понимавшего
это
призва
ние
и
исполнившего
свой
долг.
Россия
оценила
его
жиз не нный
и
поэтический
подвиг.
Когд а
Некрасов,
измученный
болезнью,
по сл едни ми
уси
лиями
во ли
боролся
за
жизнь,
к
нему
пришли
студенты.
Это
бы ло
признание.
Поэзия
имее т
сво йс тво
з апеч ат л евать
время
для
в сех
времен.
Время
Некрасова
чере з
его
поэзию
откры то
и
для
нас.
Он
—
наш
со вр емен ник.
Опыт
Некрасова
лег
в
основу
стихов
Блока
о
Р ос сии.
Опыт
Некрасова
помог
Ма як ов
ско му
стать
Маяковским,
а
Есенину
—
Есениным.
Опыт
Некрасова
живет
в
нашей
советской
поэзии
и
продолжа
етс я
ею.
Некрасов
жив ,
и
слава
его
действенна,
В
раб ств е
спасенное
Сердце
свободное
—.
З оло то,
золото
Сердце
народное!
Это
благодарное
се рдце
славит
сег о дня
своего
поэта,
1971
ВЕТРЕНАЯ
ГЕ БА
Один
дор огой
для
меня
че лов ек
не давно
п ода рил
мне
том ик
стихотворений
Федора
И ва новича
Тютчева.
Томик
327

этот
вмещает
в
се бя
почти
все
поэтическое
нас ледст в о
поэта.
И
я
но шу
его
с
собою.
Он
прямо-таки
прирос
к
мо
ей
душ е,
вступившей
по
возрасту
в
свойственную
тют
че вско й
поэзии
а тм осфе ру.
Да
в едь
ск оль ко
ни
чи тай
Тют
чева,
каждый
раз
открывается
к акая -то
новая
грань
его
гения.
Т ебя
ж,
как
первую
любовь,
России
сердце
не
забудет!..
Эти
строчки
написаны
в
1837 году как слово прощания
с
Александром
Сергеевичем
Пушкиным.
Они
замыкают
глубокое
раздумье
Тю тч ева
о
су дь бах
времени,
о
Ро ссии
и
ее
поэте.
Он
назвал
Пу шк ина
первой
любовью.
Но
ведь
у
самого
Федора
Ивановича
была
и
перв ая
лю бо вь,
и
в то
рая,
и
третья
—
с амая
муч ите ль ная
и
пр ек расная .
Лю
бовь
есть
лю б овь,
первая
она
или
вторая,
ее
дело
возвы
шать
человеческую
душ у,
приобщать
к
высшему
сос тоя
нию
восторга,
света,
добра
и
ответственности.
Любовь
прекрасна
в
л юбом
случае!
И
лю бовь
к
само
му
Тютчеву,
к
его
поразительным
откровениям,
испол
ненным
благородства,
заключенным
в
скупые
с троки ,
окаймленные
риф мо й,
простирается
до
того
самого
пр е
де ла,
ка кой
о щущае т
человеческая
душ а
на
своем
взлете
со в ер шенств а,
на
своей
вершинной
точке
прозрения
и
ли
кования.
У
мен я
эта
любовь
к
Тютчеву
началась
давно,
еще
в
первом
кла ссе
сельской
школы,
с
«Книги для чтения».
Она ,
как
это
и
подобает
любви,
н ачал ась
с
приз на ния ,
вот
с
этих
сам ых
строк:
Люблю
грозу
в
начале
м ая,
Когда
в е сенний,
первый
гром,
Как
бы
резвяся
и
играя,
-
Грохочет
в
не бе
го луб ом.
Я
читал
это
вслух
у
кл ассно й
доски
перед
учителем
и
своими
товарищами.
Мне
каз алос ь,
словно
эта
с амая
гро
за
играла
за
окнами
школы
над
бибир евским
прудом,
на
катывая
тучи
от
Бекетной
горы
и
свер к ая
молниями,
словно
она
был а
во
мне
и
на
каких-то
легчайших
нев едо
мых
крыльях
несла
меня
по
не объ ятны м
про стр анс тв ам
зарождающегося
воображения:
Гремят
раск аты
мо лод ые,
Вот.
до ждик
брызнул,
пы ль
летит,
328

Повисли
пе рлы
дожд евые,
И
солнце
нити
зо ло тит.
И
праздник
этой
грозы
уже
нельзя
б ыло
остановить;
он
шел
по
зе лен ой
траве,
и
бе рез ки
на
п ригор ке
подби
р али
ажур ны е
подолы
первых
листьев
и
пускались
в
пляс.
Вот
они
уже
подходят
к
сам ым
окнам
школы,
захваты
ваю т
и
кружат
меня
в
своем
хор овод е:
С
горы
бежит
поток
пр ов ор ный,
В
лесу
не
молкнет
птичий
га м,
И
гам
л есной
и
шум
нагорный
—=
Все
вт орит
ве село
громам.
С
тех
пор
я
никогда
не
боялся
грозы.
Мне
всегда
хо
телось
бежать
навстречу
молнии
и
грому,
раскинув
ру ки,
захлебываясь
струями
дождя
и
мокрого
ветра.
Но
ве дь
в
«Книге для чтения»
не
бы ло
строфы,
за
ключающей
стихотворение.
Я
ее
прочел
только
чер ез
два
или
три
года.
Она
меня
ошеломила
тогда
и
поставила
в
тупик:
Ты
скажешь:
ветреная
Геба,
Кормя
Зе весова
орла,
Громокипящий
кубок
с
неба,
См еяс ь,
на
зе млю
пролила.
М еня
поразило
это
непосредственно
ко
мне
относяще
еся
д ов ери тельн ое
обращ е ни е.
Оно
сбило
меня
с
толку,
потому
что
я
не
зна л
тогда,
что
эта
самая
Ге ба
—
богиня
вечной
юности
—
на
пирах
о ли мпи йцев
был а
виночерпи
ем,
и
ей
даже
разрешалось
л ас кать
орла,
сидящего
у
ног
Зевса,
и
подносить
ему
нектар.
Я
об
эт ом
не
знал,
а
рас
спросить
учителя
боялся,
потому
что
д ов ери тельн ость
об
ра щ ен ия: «Ты скажешь»
—
отрезала
п ути
к
расспросам.
И
я
жил
в
этом
мире
предположений
и
догадок,
п ока
не
наткнулся
на
книгу
«Легенды и мифы Древней Греции».
Кра сота
мира
ож ила
для
ме ня
и
наполнилась
ме дом
но
вого
смысла,
и
я
до
сих
пор
див л юсь
эт ой
ка р тине
п ро
никновения
в
сущность
родства
человеческой
д уши
с
ок
ружающим
миром:
Не
то,
что
мните
вы,
природа:
Не
слепок,
не
бездушный
лик
—
В
ней
есть
душа ,
в
ней
есть
свобода,
В
ней
ес ть
лю бов ь,
в
ней
есть
язык...
329

Это
пришло
потом.
Это
я
беззвучно
повторял,
когда
ходил
по
заросшим
д орож кам
за п ущенн ого
кладбища
Но
водевичьего
монастыря
в
Ленинграде.
Кладбищенские
де
ревья
пылали
октябрьским
огнем,
и
прочищенная
дождем
и
со лнцем
голубизна
светилась,
как
прорубь
в
вечность,
в
еще
не
облетевших
шапках
кле нов
и
тополей.
Я
прошел
от
могилы
Некрасова
к
мо гил ам
В рубе ля
и
Фофанова,
потом
остановился
у
креста
над
м оги лой
Федора
Ивановича
Тютчева.
Я
стоял
с
обнаженной
го ловой
в
тихой
прозрачности
этого
хрус та льн ого
дня,
и
кленовые
листья,
кружась,
с ле
та ли
к
изголовью
тютчевской
могилы.
Тютчев
не
писал
ст и хов.
Они
каким-то
чу дом
возни
к али
в
нем
и
росли,
как
листья
на
клене.
Пот ом
он
ронял
их,
как
клен,
и
шел
дальше
по
своей
человеческой
дороге
любви,
горя,
удивления
и
сочувствия.
И
только
ему
од
ному
дано
был о
понять:
Когда
проб ьет
последний
час
природы,
Со став
частей
разрушится
земных:
.
Все
зримое
опя ть
покроют
воды,
И
бо жий
лик
изобразится
в
них !
Я
ст оял
и
ду мал
—
в
э том
мед л енном
кр уже нии
с лета
ющих
кле нов ых
листьев,
в
это й
хруст альн ой
тиш ине,
в
се
редине
отстраненного
раздумьем
городского
грохота
—
о
своей
признательности
упавшим
на
мою
чел ове че скую
до
рогу
бе сценн ым
листьям
тютчевской
души.
Сколько
раз
я
пов торя л
себе
и
друзьям
своим,
повто
рял
громко,
в
полный
голос,
шепотом,
про
себя,
и
молча,
в
воображении:
Мужайтесь,
о
други,
боритесь
приле жн о,
Х оть
бой
и
неравен,
борьба
безнадежна!
Над
вами
свети ла
молча т
в
вышине,
Под
вами
могилы
—
молч ат
и
оне.
Воспринимал
это
и
как
приказ
об
ответственности,
е динст ве нно
неизбежный
приказ
по сл едней
силе
и
с обра н
ности.
Я
стоял
в
кр асн ом
кр уже нии
отгоревших,
оттрепетав-
ших
таинством
жизни
лис тьев
и
с лушал
время.
Как
Тют
чев
ум ел
расширять
горизонты
человеческой
душ и
и
учил
ее
не
бояться
масштабности
этих
горизонтов!
Чудеса
делала
тютчевская
поэзия
—
его
ветреная
Ге
ба
—
богиня
вечной
юности,
его
му ч ение
и
спас ение,
его
330

погибель
и
торж ес тво .
Он
был
це лико м
в
ее
власти,
хо тя
сам
и
не
думал
об
это м.
Ког да
Ма рия
Александровна
Ульянова
пров ожа ла
сво
его
вт оро го
сына
в
его
первую
ссылку
в
Сибирь,
она
по
дарила
ему
не
что-нибудь,
а
томик
сти хотв орен и й
Тютче
ва.
И
куда
бы
ни
забрасывала
судьба
Владимира
Ильича
Ле нин а,
он
нико г да
не
расставался
с
эт им
подарком.
Он
люб ил
сво ю
мать
пр едан но
и
доверчиво.
И
мать
знала,
что
нужно
для
д уши
ее
сына
в
его
человеческой
д ороге .
Она
была
любящей
и
прозорливой
матерью.
Я,
к аже тся,
ви дел
этот
томик.
«Кажется»
я
говорю
потому,
что
уж
очень
много
с
тех
пор
прошло
в ре мени.
Я
был
мальчишкой,
и
в
каждой
моей
кровинке
пели ,
пе
рел иваясь
всеми
красками,
всем
тр епето м
единственной
веры
в
свое
наз нач ение,
тютчевские
слова:
Мы
молодой
весны
гонцы,
Она
нас
выслала
вперед!
Мне
дов ело сь
побывать
в
Москве,
в
Кремле,
в
ленин
ско й
квартире.
И
я
запомнил
его
раб о чий
ст ол
и
стол ,
приставленный
к
рабочему
столу,
и
на
э том
приставлен
ном
столе,
покрытом
зе лен ым
сукном,
к усок
чугуна
пер
вой
плавки
восстановленной
дом енно й
печи,
присланный
Владимиру
Ильичу
металлургами,
и
поразившую
мое
во
ображение
скульптуру
из
желтовато-белого
камня,,
из о
бражавшую
обезьяну,
рассматривавшую
человеческий
череп,
по дар енну ю
Ленину
одним
американским
бизнес
меном,
и
еще
я
запомнил
лежащую
на
это м
же
с толе
книгу,
раскрытую
на
той
с амой
странице,
где
бы ло
напе
чатано
уже
зн ак омое
мн е:
Умом
Россию
не
по ня ть,
Аршином
общим
не
измерить:
У
ней
особенная
стать
—
В
Россию
можно
только
верить.
В
вел ико м
подвиге
моего
поколения
—
защите
Род и
ны
в
тяж кие
дни
и
н очи
Отечественной
войны
есть
оду
хотворяющий
све т
тютчевской
по э зии.
Труд но,
почти
не
возможно
пр ос леди ть
и
оц ени ть
степень
ее
воздействия
и
вл ияния .
Атмосфера
поэзии
просветляет
и
сдерживает
чувственное
сознание
человека;
расширяя
мозаику
мир а,
учит
человека
ответственности.
О блада я
пора зи т ельн ой
силой
прозрения,
Тютчев
вме
шивался
в
космический
хао с
мира,
ст арая сь
понять
себя,
свое
назначение
в
его
движении:
331-

При рода
—
с финкс;
И
тем
она
верней
Своим
искусом
губит
человека,
Что,
может
статься,
никакой
от
век а
Загадки
нет
и
не
б ыло
у
не й.
Тютчев
у мел
трагедией
своей
д уши
сочувственно
уг а
дывать
боль
и
т раг едию
той
жизни,
кот орая,
«как под
стреленная
птица ,
подняться
х очет
—
и
не
м о жет»,
и,
как
бы
останавливая
себя
в
размышлениях,
предупреж
дал:
Кто
смеет
молвить:
до
свиданья
Ч рез
бездну
дв ух
или
т рех
дней?
В
тю тче вс кой
поэзии
все
превосходно,
все
отлито
и
о тч ека нено
из
чистого
золота
самой
в ысоко й
пробы.
Все
выстрадано
со бст венн ой
бол ью
или
пропущено
через
та
кое
сочувствие,
которое
рав но
самому
стр ада нию
или
люб
ви.
Его
сомнения
п охожи
на
ст упе ни
той
лестницы,
кото
рая
п од нимает
к
ис ти не,
поэтому
его
поэзия
истинна
и
обязательна.
Он
не
писал
стихов.
Он
их
рон ял,
как
роня
ют
листья
осен ние
деревья.
И
можно
представить
себе,
как
он
сам
неспешной
походкой
ходил
по
засыпанным
красными
листьями
дорожкам
царскосельского
парка,
приса живался
на
ск амью
и
поправлял
клетчатый
плед,
натягивая
его
на
зябнувшие
плеч и.
И
мне
ка жет ся,
что
на
сегодняшних
листьях,
слетающих
к
надгробью,
есть
как ая-то
отметина
взгляда
его
все
за м еча ющих
глаз:
Во
сне
ль
все
это
с нится
мне,
Или
гляж у
я
в
самом
деле,
На
что
при
э той
же
луне
С
тобой
ж ивые
мы
гля дели?
А
высоко
в
не бе
сквозят
в
вершинах
кленов
и
топо
лей
проруби
зябкой
синевы,
и
к ажет ся,
что
листья
сл ета
ют
с
неба,
с
каких-то
дру гих
планет
и
галактик,
как
пись
ма
признания.
И
женщ ин а
одиноко
и
несп ешно
подходит,
шурша
листьями,
и
останавливается
рядом
со
мной,
по
том
нагибается,
подбирает
красный
кленовый
ли ст
и
так
же
тихо
уходит,
пр ижим ая
его
к
груди.
Потом
появляет
ся
дет ски й
сад,
похожий
на
стайку
пингвинов,
и
деловито
начинает
собирать
ли ст ья.
Я
тоже
снимаю
со
своего
пле
ча
слетевший
кле но вый
лист,
напо л ов ину
затекший
зеле
но ва той
желтизной,
и
кладу
его
в
маленький
томик
ме ж
332

ду
страницами.
И
в
которы й
раз
вбираю
глазами
остав
ленные
и
мне
знаки:
Нам
не
дано
предугадать,
Как
слово
наш е
отзов е тс я,
И
нам
соч ув ст вие
даетс я,
Как
нам
дает ся
благодать...
1978
ВЕТЕР
ВРЕМЕНИ
И
ПОЭТ
...И
вот
я
вижу ,
я
представляю
себе,
как
через
огром
ный
материк
рус ск ой
кул ьтур ы,
пер есек ая
его
сверху
вниз ,
оплетая
его
бесчисленными
руслами
притоков,
те
чет,
как
Волга,
наб ир ая
силу
дви жен ия
и
звучания,
неис
сякаемая
река
русс кой
поэ зии.
Из
как их
сокровенных
глубин
народной
души
просочи
ло сь
ее
н а чало,
в
какой
океан
человеческого
братства
ид ут
волны
ее
благородства?..
Этот
по ток
могуч
и
не обрат им ,
и
бесчисленные
его
ис
токи
и дут
из
утре нн его
тумана
истории,
из
малых
род
ничков
п есен
и
притч,
ск аз аний
и
л еген д,
из
глубин
тв ор
ческого
духа
народа-языкотворца.
Он
непостижим
в
своем
величии.
У
его
истока
плачет
вещий
голос
Яр ослав н ы,
гудят
гусли
ск ом оро хов
и
на чи
нает
ликовать
медная
труб а
Д ерж авина.
Через
утренние
плесы
и
старицы
Ж уков с кого,
отра зи в шие
сияние
звезд
мирового
неба,
он
спеши т
к
весеннему
разливу
пушкин
ского
гения,
и
звезды
мирового
неба
начинают
дивиться
его
к рас оте
и
сил е,
его
уверенности
в
торжестве
челове
ческо г о
братства.
Потом
этот
поток
пе реходи т
чер ез
лер
монтовскую
горловину
трагедии
к
жажде
собранности
и
в елик ой
печали
равнинного
течения
некрасовского
голо
са,
оставляя,
как
загадки,
тютч евс кие
глуби ны
от кров е
ния .
Рек а
русской
по эзии
течет
в
океан
человеческого
брат
ст ва,
достойно
неся
в
с ебе
бессме рт н ый
опыт
народа,
его
истории.
Она
хлещет
че рез
ба рьеры
лжи
и
несет
чистую
правду
времени
будущему.
И
ест ь
в
эт ой
необыкновенной
ре ке
бло ко вский
пере
кат .
Александр
Александрович
Блок!
Судьба
наградила
его
всем:
кра сот ой
и
силой,
муже
с твом
прозрения
и
великодушием
гения.
Он
вр ос
в
свое
333

время,
и
время
это
уже
невозможно
представить
с ебе
без
его
поэзии.
О,
весна
без
кон ца
и
без
кра ю
Без
конца
и
без
к раю
мечта!
Узнаю
тебя,
жизнь!
Пр иним аю!
И
при ветст вую
звоном
щит а!
—
так,
в опре ки
в сему,
как
и
подобает
истинному
ры цар ю,
он
ви дел
и
сл авил
жизнь,
тайные
истоки
ее
тво р ч еских
начал
и
никогда
не
изменял
этому
высокому
оптимизму,
даже
на
краю
гибели.
Он
был
истинным
поэтом,
а
истинная
поэзия
всег да
имела
свойство
заглядывать
в пер ед,
стягивать
к
своему
магнитному
полюсу
меридианы
всех
тревог
вр еме ни.
По
эзия
нико г да
не
искала
бл агоп ол учия.
Ее
стихией
бы ли
тревога
и
боль.
Ист и нный
поэт!
Чтобы
им
быть,
мало
одной
одаренно
сти ,
надо
еще
иметь
судьбу,
сродственную
с
судьбой
вр е
ме ни,
надо
еще
быть
на
высоте
понимания
д вижу щих
сил
в ре мени,
надо
чувствовать
все
звенья
бесконечной
ц епи
жизни
и
обладать
творческой
вер ой
в
себя,
в
ми р,
в
чел о
века.
Чем
талантливее
п оэт,
тем
он
кре пче
срастается
нерв
ными
волокнами
сво ей
души
с
миром
и
временем,
тем
боль ш ую,
по
своей
воле,
берет
он
на
себя
ответственность.
Александр
Блок
пон им а л : «Жить стоит только так,
чтобы
предъявлять
безм ерн ые
требования
к
ж изни:
все
или
нич ег о;
ждать
нежданного;
верить
не
в
«то,
чего
нет
на
свете», а в то,
что
должно
быт ь
на
свете;
п усть
се й
час
этого
нет
и
долг о
не
будет.
Но
жиз нь
отдаст
нам
эт о,
ибо
она
—
пре крас н а».
Блок
был
птицей
своей
стаи.
Его
миром
был
мир
вы
сокой
просвещенности.
Он
был
рожден
в
сем ье
потомст
венных
русс ки х
интеллигентов:
его
дед
был
ректором
Пе
тербургского
университета,
от ец
—
профессором
права,
мать
—
писательницей,
пер ев одч ицей .
Его
женой
стала
д очь
великого
русского
ученого
Д.
И.
Мен дел еев а.
Но
истинная
поэзия
—
это
то р жество
индивидуальнос
ти,
а
не
индивидуализма.
Творческая
же
ин ди в ид уальн ость
так
устроена,
что
обязательно
оказывается
на
пе ре днем
кра е
жиз ни,
—
ду ша
ее
может
дышать
только
на
сам ых
пронзительных
сквозняках
времени.
А
он,
мятежный,
просит
бури,
Как
будто
в
бурях
есть
покой!
334

Р озов ый
т ум анный
круг
«Стихов о Прекрасной Даме»
о казал ся
те сен
для
душ и
поэта.
Ду ша
запросилась
на
вольную
волю
высшей
о тв етствен но сти .
Аполлон
от
дво
рянства,
двадцатитрехлетний
филолог,
рыцарь
Прекрас
ной
Дамы
увидел
то,
что
в
конечном
сч ете
изменило
его
судьбу,
придало
ей
полновесную
зна чи м ость,
а
слову
поэ
та
—
ответственность.
Он
увидел
главное
и
с воим
прекрас
ным
четким
почерком
написал
на
белом
листе:
ФА БР ИКА
В
соседнем
до ме
окна
жолты.
По
вечерам
—
по
вечерам
Скрипят
задумчивые
болты,
П одход ят
л юди
к
воротам.
И
глухо
за пер ты
ворота,
А
на
ст ене
—
а
на
ст ене
Недвижный
кто-то ,
черный
кто-то
Людей
считает
в
т ишин е.
Я
слыш у
все
с
моей
вершины:
Он
медным
голо со м
зовет
Со гну ть
измученные
с пины
Внизу
собравшийся
народ.
Они
войдут
и
разбредутся,
Навалят
на
спины
к ули.
И
в
жолтых
окнах
засмею тся ,
Что
этих
нищих
провели.
Он
переписал
это
набело
и
поставил
внизу
дату:
«24 ноября 1903».
Это
был а
пер вая
ступень,
с
которой
Блок
начал
подниматься
к
вершине
своей
жизни,
по эзи и,
сво ей
человеческой
судьбы.
1903 год.
Время,
ко гда
«Победоносцев над Россией
простер
сов иные
кры л а».
Когда
уже
пробуждались
силы
первой
ру сско й
революции.
Год
В тор ого
съезда
РСД РП,
съезда
размежевания
и
создания
ленинской
партии
ра
бочего
кла сса .
По эт
Александр
Блок
был
далек
от
этих
проблем,
но
сама
правда
поэзии
р асст авл яла
в
лабирин
те
его
духовного
м ира
те
точные
ориентиры,
которые
да
вали
ему
возможность
в
одиночку
выбирать
правильное
направление.
С
м окро го
и
серого
ноябрьского
дня,
когда
была
написана
«Фабрика», сочувствие души Блока стало
перерастать
в
уверенность
и
убе жде н нос ть.
П роце сс
про
исх оди л
мед ленно ,
б ол езненн о,
но
бесповоротно,
хотя
335

мертвенный
болотный
морок
сим во лизм а,
еще
курясь,
ту
м анил
его
высокое
о кно
и
застилал
горизонт.
Но
прос в ет
л ение
душ и,
вопреки
всему,
шло
че рез
правду
тра геди и
времени,
и
красный
жесткий
сне г
с
Дворцовой
пл ощ ади,
завиваясь
воронками,
хле стал
в
его
лицо
и
просветлял
зр ение ,
а
он,
Александр
Блок,
как
никто,
умел
слушать
ветер,
не
отвращая
от
н его
лица.
Он
любил,
как
это
любят
все
поэты
мир а,
ходить
по
улицам
своего
города,
свер яя
ритм
биения
своего
сердца
с
измен чийым
ритмом
окружающей
жизни
люд ей
и
де
ревьев,
камней
и
воды.
Он
любил
ходить
по
торцовым
мостовым
площадей,
по
т ротуа рам
Невского
проспекта,
по
набережным
бес
численных
п ет ербург ски х
каналов.
Ш аги
Блока
звучали
по
гулким
спинам
мостов,
по
узким
тропинкам
петербург
ск их
пригородов
и
кладбищ.
Он
любил
сво й
го род
и
с
ка ж
дым
взглядом
на
него,
с
каждым
вздохом
обнаруживал
новые
узелки
р о дства
с
его
прошлым
и
с
его
будущим.
По эт
жил
гор ем
и
тра ге дие й,
величием
и
тоской
своего
г орода .
Слышал
залпы
его
баррикад
и
видел
красную,
как
з намя
над
баррикадой,
кровь,
вмерзшую
в
снег,
зато п тан
ный
солдатскими
каблуками
и
подкованными
копытами
ло ша дей.
Он
был
беспо щадно
пра в див
и
верил
в
праздник
прав
ды.
Он
ст рада л,
не
показывая
ви да,
как
это
по до бает
му
жеству.
Первая
русская
революция
обнажила
всю
несостоя
тельность
самодержавия,
весь
его
«прогнивший хлев» .
Блок
искал
«дорогу к делу», мучительно искал.
Он
вид ел,
«как тяжело лежит работа на каждой согнутой спине» .
Призрачная
неопределенность
символизма
мешала
ему
дышать
и
мыслить,
верить
и
любить,
и
он
все
ч аще
ст ал
переступать
через
символистские
каноны.
Он
первый
из
символистов
понял
подвиг
Максима
Горького,
увидел
в
нем
пример
слу жения
народу.
Блок
и
сам
в
пись ме
к
С.
Го
р одец кому
пр из навал ся
в
том ,
что
«искусство должно изо
б раж ать
жиз нь
и
проповедовать
нравственность».
Вну т рення я
борьба
изматывала
и
в
конечном
счете
просветляла
его
беспокойную
творческую
душу.
Гроба,
наполненные
гнилью,
Свободный,
сбрось
с
могучих
плеч!
—»
ч тобы
сказать
та к,
нужны
были
сил а,
в оля
и
убе жде ни е.
Александр
Блок,
был
многогранен
в
своей
лирической
336

ст ихи и,
и
в
каждой
грани
его
тал ан та
светилась
истина,
открытая
поэтом
для
себя
(она же
—
для
самого
себя
по
ст авленна я
вех а): «человек есть будущее».
Он
умел
любить
трог ате льн о
и
про нзи те л ьно.
Девушка
пе ла
в
церковном
хор е
О
в сех
уст алы х
в
ч ужом
кр аю,
О
всех
кораблях,
уше д ших
в
м оре,
О
вс ех,
забывших
радость
сво ю.
Так
пел
ее
гол ос,
л етящий
в
купол,
И
луч
сиял
на
белом
плече,
И
каждый
из
мр ака
смотрел
и
слуш ал,
Как
белое
платье
пе ло
в
луче.
И
всем
казалось,
что
р адо сть
будет,
Что
в
тихой
за води
все
корабли,
Что
на
чужбине
у ст алые
лю ди
Светлую
жи знь
себе
обрели.
И
го лос
был
сладок,
и
луч
был
тонок,
И
только
высоко,
у
цар с ких
врат,
При час тн ый
та йн ам,
—
пл акал
ребенок
О
том ,
что
никто
не
придет
назад.
Это
с ти хотв орен ие
написано
в
августе
1905 года,
пос
ле
расстрела
у
Зимнего,
пос ле
баррикад
и
демонстраций,
на
одной
из
ко тор ых
сам ому
Алекс а н дру
Блоку
довелось
обже чь
ладони
о
древко
с
пылающим
живым
языком
пла
мени
красным
кум ачо м,
—
Бл ок
нес
знамя
впереди
де
монстрации.
Что
это
было?
Случай?
Или
роковое
совпа
де ние
случая
с
убеждением?
Не
знаю.
Но
ду маю,
что
отсвет
кумача
сверкал
в
молодых
и
гордых
глазах
Ал ек
сандра
Блока
как
высший
зн ак
сч ас тья,
как
сама
судьба
и
вера
в
победу
справедливой,
единс твенно
справедливой
судьбы.
Блок
написал
с тихо тв орен ие
«Девушка пела в церков
ном
хоре...»
как
молитву,
исполненную
сочувствия
утра
там
и
жертвам.
Стихотворение
бы ло
дорого
самому
Блоку.
Каждое
свое
публичное
выступление
он
з ак анч ивал
им ен
но
этим,
отмеченным
какой-то
особой
чистотой
и
уравно
вешенностью
вздохом.
А
п отом
был и
«Вольные мысли»
—
Высокий
г имн
о
то м,
как
ясны
зо ри,
Как
с т ройны
сосны,
как
вольн а
душа...
«Вольные мысли», как четыре чаши отборного белого
ямба,
стоят
особняком
в
лирике
Александра
Бл ока
и
в
рус ской
по эзи и.
Они
жизнеутверждающи
по
мысл и
,и
чувству,
скульптурны
по
форме,
прос ты
святой
мудростью
12 М.
Дудин
т.3
337

гамой
Природы
и
прекрасны-ее
глубинной
и
вечной
кра-:
сотой.
Они
пахнут
п рогре той
июльским
солнцем
водой,
жарким
мо жжев е льник ом
и
поющим
на
гребнях
дюн
пес
к ом.
Они
бе гут
как
четыре
волны
по
гла дк ой
отмели
в зм орья.
Моя
ду ша
прос та .
Со л еный
вет ер
Мо рей
и
с мольн ый
дух
сосны
Ее
питал.
И
в
ней
все
те
же
знак и,
Что
на
м оем
обв ет ре нном
лице.
И
я
пре крас ен
—
нищей
красотою
Зыб учи х
дюн
и
с еверн ых
морей.
«Вольные мысли»
—
одна
из
вершин
б лок ов ской
г ар
монии.
И
ес ли
вс е,
что
был о
написано
до
«Вольных мыс
ле й», можно и должно считать воздухом,
первородной
обо
лочкой,
то
начиная
с
них
п о яв ляется
зр елос ть
Блока,
та
яс н ость
мысли
и
точность
формы,
которые
и
д елают
его
поэтом
своего
времени.
Здесь
нач инает ся
лирич ес к ий
эп ос
Блока.
Спустя
пять
лет
по сле
«Вольных мыслей»
он
призна
етс я
с ебе: «Пора развязать руки,
я
больше
не
школьник..
Ника ких
символизмов
больше».
Так
наступает
осознанность
гражданского
долга
цоэта.
Он
встанет
перед
но вым
дне м
и
ск ажет:
И,
наполняя
гру дь
весельем,
С
вер ши ны
самых
снежных
ска л
Я
шлю
лавину
тем
ущельям,
.
Где
я
л юбил
и
це лова л.
Да,
прошлое
забыть
нельзя,
и
оно
волей
поэта
ожива
ет
под
его
пером
т реп етом
сегодняшней
жи зни
и
устрем
ляе тся
в
завтра.
И
вечный
бой!
Покой
нам
только
снится
Сквозь
кровь
и
пыль...
Летит,
летит
ст епн ая
кобылица
И
мн ет
ковыль...
«На поле Куликовом».
Какая
сил а
у
э тих
ст и хов!
Ка
кая
железная
связь
слова
со
временем!
Какая
возвышаю
щая
ду шу
верность
Родине
и
долгу!
Они
п окор яют
че ло
веческую
душу
сразу
и
не
отп ус кают
от
се бя
уже
нигде
и
никогда.
Я
впервые
прочел
эти
стихи
ма л ьчик ом,
как
эпиграф
взятые
Ник ола ем
Тихоновым
для
первой
его
книги
«Бра
га ».
Через
эпи гр аф
я
узнал
о
существовании
поэзии
Александра
Блока,
и
разыскал
его
книги,
и
оча ров ал ся
338

йми
на
всю
жизнь.
Слова
Блока
стали
эпиграфом
жиз ни
моего
пок ол ения
и
моей
собственной
су дь бы.
Не да ром
мой
сверстник
поэ т
Ар он
Копштейн,
пог ибш ий
в
б ою,
послед
нее
ст ихот воре ни е
закончил
словами: «И вечный бой!
По
кой
нам
тольк о
снится.
Так
Блок
сказал ,
так
я
оказать
бы
мог».
В
го ды
реакции,
наступившие
посл е
раз грома
первой
рус ск ой
р ево лю ции,
в
годы
приниженности
человеческой
души,
по те рявш ей
в еру,
Александр
Блок
становился
с об
раннее,
ясней,
про ще
и
глубже.
Кажется,
Пушкин
и
Лер
монтов,
Тютчев
и
Некрасов,
вся
поэзия
его
предшествен
ников'
вс тавал а
за
п леч ами
Блока
высоким
строем
и
вы
двигала
его
вперед
как
своего
п род олж ат еля.
И
Бл ок,
понимая
ответственность
своего
наз начени я,
как
бы
перекликаясь
с
Пушкиным,
стал
говорить
О
том, .что мы в себе таим,
О
том,
что
в
здешнем
ми ре
живо,
О
т ом,
как
зре ет
гн ев
в
сердцах,
И
с
гневом
—
юность
и
свобода,
Как
в
каждом
дышит
дух
народа...
Вп р оче м , «Возмездие», он так и не закончил
—
очевид
но,
возрастающая
требовательность
к
жизни,
к
сам ому
с ебе
и
к
своему
сло ву
з астав ила
его
пересмотреть
перво
начальные
пл аны
ром ан а,
он
задумался
об
эт ом
и
упус ти л
время.
Но
законченные
глав ы
и
н аб роски
сами
по
с ебе
яв л яются
лучши ми
образцами
поэзии
Бл ока.
...узнаю
тебя,
начало
Высо ки х
и
м ятеж ных
дней.
Блоку
всегда
приходила
на
выручку
вера
в
бу ду щее,
она
ставила
крест
на
пророчестве
г ибели.
Но
поэ т
вид ел
в
тра геди й ном
начале
поэзии
высший
оптимизм
правды
жиз ни.
Он
уже
приучил
св ою
душу
«к вздрагиваниям мед
ленного
хл а да».
Он
ждал
ослепительных
луч ей
из
б уду
щего.
Жд ал
и
верил
в
них.
Жизнью
и
смертью
верил.
Пускай
я
ум ру
под
забором,
как
пе с,
Пусть
жиз нь
ме ня
в
землю
втоптала,
—
•
■
Я
верю:
то
бог
меня
снегом
занес,
То
в ьюга
ме ня
целов ала!
Он
был
лири ко м
по
пр иро де
св оего
гения.
Его
удиви
те льн ые
с тихи
о
лю бви,
об
ошеломляющем
откровении
ст рас ти
—
буйные
как
июньские
гроз ы,
светлые
и
ч истые ,
ззэ

как
ма йс кое
ут ро,
тревожные,
как
августовская
ночь,
пе-
реливающиеся
блеском,
как
мартовский
с нег
на
солнце.
Снежный
костер
его
страсти
и
обожания
нео бычен.
Блок
вы вел
романс
из
ресторана,
сделал
его
песней
лю б
ви,
таинственной
и
заманчивой.
Удивительный
мастер,
он
помогал
сам ой
пр иро де
рождать
чудо.
И
в
зареве
его
—
т воя
бе зумн а
младость...
Все
—
музыка
и
свет:
нет
сч асть я,
нет
измен...
Мелодией
одной
звучат
печаль
и
радость...
Но
я
люблю
тебя :
я
сам
такой,
Кармен.
Б лок
сделал
романс
принадлежностью
выс око й
поэ
зии.
Вслед
за
Блоком
Сергей
Есенин
в
«Москве кабацкой»
и
в
«Персидских мотивах»
по-своему,
поэтически
о смыс
лил
романс.
А
потом
бло ко в ский
опыт,
б ыть
может
ничего
не
зная
о
нем,
повторит
в
«Цыганском романсеро»
ве ли
кий
б рат
Блока
по
песне
и
любви
Федерико
Гарсиа
Л ор-
ка .о
В
душном
вак уу ме
безвременья
поэтом
Александром
Бл оком
владело
чувство
уп орст ва,
про тив ост оя ния
«мер
зостям
ж из ни», то чувство преодоления,
на
ко то ром
де р
жатся
все
человеческие
д еяния .
Блок
д виг ался
к
вершине
своего
гения,
—
к
че му
бы
ни
прикасался
его
талант,
он
высекал
искры.
Фрагменты
«Возмездия»,
драма
«Роза и крест»,
«Снежная
маска»,
«Клеопатра»,
«Три
пос ла н ия»,
«Друзьям», «Поэты»
и,
н ак он ец , «Россия»
с
ее
пророче
ски
заклинательной
интонацией:
Ну
что
ж?
Одн ой
за бо той
б оле
-=
Одн ой
слезо й
река
шум ней,
А
ты
все
та
же
—
ле с,
да
поле,
Да
пл ат
узо рн ый
до
бровей...
И
невозможное
возможно,
Дорога
долгая
легка,
Ко гда
блеснет
в
дали
дорожной
Мгновенный
взор
из-под
пл атк а,
Ко гда
звенит
тоской
острожной
Глухая
пе сня
ямщика!..
Эти
стихи
надо
чи та ть,
как
читают
присягу,
с
той
ве
рой
в
судьбу
своей
Родины,
с
которой
идут
на
см ерт ный
бой .
Есть
в
этих
стихах
простор
и
в оля
волшебной
лю б
ви,
благородство
сил ы
и
достоинство
страсти.
Он и,
как
жаворонок
под
си ним
колоколом
дня
над
ро зов ым
полем
клевера,
льются
с ами
по
себ е
прямо
в
душу
человека,
просветляя
ее
и
наполняя
верой.
340

Россия!
Сколько
раз
Александр
Блок
п ри каса лся
к
твоим
ранам
и
к
твоей
истории,
какой
верой
в
твою
су дь
бу
он
наполнил
музыку
твоего
име ни,
про сл авля я
тебя!
Это
была
любовь
сын а
и
творца
к
истоку
своей
жизни,
к
роднику
сво ей
одаренности,
к
чаше
своего
муче н ия
и
в ос
торга.
Поэт
был
всегда
верен
тебе
своим
словом,
напол
ненным
с тра стью
жизни,
и
жи зн ью,
отд анно й
с лову.
Он
л юбил
твой
язы к,
как
мастер,
расширяя
его
грани
цы,
углубляя
его
звучание.
Ты,
знающая
д аль ней
це ли
Путево д ител ьн ый
маяк,
Простишь
ли
мне
мои
метели,
Мой
б ред,
поэзию
и
мрак?
Иль
можешь
лучше:
не
прощая,
Будить
мои
колокола,
Чтобы
распутица
ноч ная
От
род ины
не
ув ела.
К
ком у
это
обращение
—
к
родине,
к
женщине,
к
са
мо му
себе ?
Не
все
ли
равно!
Это
с ама
беспощадность
оч и
щен ия
душ и,
это
—
алмазная
грань
сов ест и,
снимающая
корос ту
ко р ысти
с
глубоких
шрамов
своих
оби д
и
сочув
ствий
чужому
горю.
Рожденные
в
года
глухие
Пути
не
помнят
сво его.
Мы
—
дет и
страш ных
лет
России
—=
Забыть
не
в
си лах
ничего.
Испепеляющие
годы!..
Но
и
в
эти
год ы
есть
голубые
провалы
неч аянн ых
ра
до ст ей.
Есть
рад ость
«Итальянских стихов», написанных
сл овно
бы
чистым
золотом
по
белому
мрамору.
Как
будт о
мед ь
торжественной
ла т ыни,
которая
пела
ему
в
уши
с
на дгр обны х
пл ит
Да нта
и
Теодориха,
со
всей
отчетли
востью
запела
в
его
собственных
с ти хах,
чи сты х,
как
ве
сенняя
лазурь
неапольского
гори з онт а,
наполненная
скры
той
силой
по дземно го
огн я
Везувия.
В
«Итальянских стихах»
—
необъяснимое
очарование
торжественной
пр ос тоты
и
пышная
строгость
венеци ан
ских
до жей,
по л дневн ое
спо ко йств ие
русского
характера
й
сосредоточенность
на
прекрасном
незнакомом
мире,
уже
связанном
узами
родства
с
миром
со бств енно й
кра соты
и
надежды.
И
есть
в
эти
испепеляющие
душу
го ды
мудрая
ск азка
341

^Соловьиного сада»
—
п есня
о
соразмерности
страсти
и
долга,-
прит ча
о
безрассудности
желания
и
ответственно-'
сти
свободы,
г имн
несказанной
п релес ти
зно йног о
неба»
цветущего
зеленого
побережья
и
ос леп ите льно
бир ю зо
в ого
моря.
Ассоциативный
строй
поэмы
прост
и
многооб
разен.
И
да же
обнажение
главной
мысли
поэмы
—
«За
глуши ть
рокотание
м оря
соловьиная
пес нь
не
вольна»!—
не
снимает
мозаики,
ра зн ос торон нос ти
ее
восприятия,
по
том у
что
она
го р аздо
ши ре
заложенной
в
ней
ид еи
и
ее
нельзя
расчленить
хо л одным
способом
привычного
а на
лиза.
Да
ее
и
не
надо
анализировать.
Она
соз дан а
не
для
анали за,
а
для
восторга
по
поводу
красоты
мира,
красоты
человеческого
ума
и
чувства.
Все
в
э той
поэме
предельно
сжато,
но
от
этого
простор
отраженного
ми ра
не
теряет
своих
широких
горизонтов.
Поэма
празднична
по
зв уча
нию ,
потому
что
праздничен
труд,
которы й
возвел
и
увен
чал
роза ми
бе лую
оград у
соловьиного
са да.
Да,
эт от
труд
праздничен,
но
и
трагичен,
он
оборачива
ется
тя желы ми
потерями.
И
Блок
бу дет
вновь
бродить
по
св оему
горо ду,
как
все
поэты
мира,
в
поисках
чуда ,
по ка
нак о нец
не
поймет,
что
...через край перелилась
Восторга
тв орчес к ого
чаш а,
И
все
уж
не
мое,
а
наше,
И
с
миром
у тве рди лась
связь.
.
П оэт
опять
—
в
который
раз!—прислушивается
к
в ет
ру
времени,
пыт аясь
понять,
о
чем
он
поет.
И
опя ть
п ой
дет
ла бири н том
улиц
и
пе ре улков ,
вышагивая,
вымеряя
и
выверяя
ри тм
своей
д уши
соотносительно
с
нервным
ритмом
мир а.
И
пролетят
г ода
и
миры
перед
его
мыслен
ным
взором.
И
он
опять
задумается:
Что
счастие?
Короткий
миг
и
тесный,
Забвенье,
со н,
и
о тдых
от
з аб от...
Очнешься
—
вновь
бе зумный ,
неиз в естный
И
за
сердце
хватающий
полет.
Ему
уже
не
выйти
из
этого
круга.
Он
—
поэт.
Он
не
может
жи ть
без
раздумий
о
мир е.
Такова
уж
его
судь
ба.
Он
на
век и
веков
п ригов оре н
к
этому
прекрасному
беспокойству.
Он
и
после
смерти
своей
не
даст
п окоя
всем,
кто
за хоче т
взглянуть
в
его
вселенную,
кто
поп ад ет
в
со
ловьиный
сад
его
по э зии,
в
его
космический
к ораб ль,
стар
342

товавший
из
своего
земного
дня
в
завтрашний
ден ь
чело
веческого
восторга
и
страдания.
Лирическая
летопись
души
ст ала
у
Блока,
к
нашей
радости,
духовной
летописью
времени.
И
его
«Авиатор».,
гибнущий
на
глазах
у
жадной
до
сенсаций
публики,
си
лой
размышлений
поэта
встает
из
обломков
как
некий
символ
времени,
проецируется
на
со бы тия
и
страхи
на
ших
дней :
Иль
отравил
тв ой
м озг
несчастный
Грядущих
войн
ужасный
ви д:
Ночной
летун,
во
мгле
ненастной
Земле
несу щий
дина ми т?
Как
правило,
эти
«летуны», как бы предупрежденные
Блок ом ,
плохо
кон ча ли,
ища
спасения ,
или
в
монастыре,
или
в
сумасшедшем
доме.
Их
разум
был
опален
страхом
или
раскаянием.
Адское
пламя
атомного
взрыва
шло
за
ними
как
расплата
за
содеянное
зло.
Блок
видел
св оими
вещими
г лаз а ми , «пляску смерти»,
слышал
чутким
слухом,
как
«кости лязгают о кости»:
Живые
с пят.
Ме рт вец
встает
из
гроба,
И
в
банк
идет,
и
в
суд
идет,
в
сенат..
Чем
н очь
б^лее,
тем
чернее
злоба,
И
п ерья
то рж еств ующе
скр ип ят.
Ме ртв ец
распоряжается
жизнью
живых,
и
«петроград
ское
не бо
мути т ся
дожде м », и по приказу мертвецов жи
вые
убивают
живых,
и
поэ т
не
может
с тоять
в
стороне
от
э тих
событий.
Он
вместе
с
народом,
и
шовинистиче
ск ий
уга р
не
ослепляет
его
трезвого
взгляда.
Он
видит,
Как
по лзет
по
ле сам
и
полям
России,
по
ее
городам
и
ве
сям
«отравленньій пар с галицийских кровавых полей».
И
по эт
пр из нает ся
себе,
и
времени,
и
вс ем
временам:
Да.
Так
д иктует
вдохновенье:
Моя
св ободн ая
мечта
Все
льнет
туда,
где
униженье,
Где
грязь,
и
мрак,
и
нищета.
У
не го
х ват ает
си лы
и
м уж е ст ва , «пускай грядущего
не
видя,
—
дням
настоящим
молвить:
не т\».
Блок
не
мо жет
стоят ь
и
не
стоит
в
стороне
от
дикого
грохота
во йны.
На
его
пле чах
т оже
шинель
беспросветно
серого
цвета,
серого,
как
т уча
г оря
и
п еч али,
закрывшая
над
Россией
солнце
жизни.
Поэ т
с
народом,
в.
н аро де.
Он
сам
частица
это го
необозримого
множества
воль
и
ха
рактеров,
множества,
которое
мертвецы
предали
и
завели
343

на
минно е
поле.
Вст у пая
в
перекличку
с
Некрасовым,
Блок
сам
начинает
размышлять
о
той
о дно й-е динстве нной
душе,
которой
«не вернуть своих детей,
погибших
на
кро
вавой
ни ве».
Он
соз дае т
потрясающий
обр аз
скорбящей
Ро ссии:
Чертя
за
кругом
пл ав пый
круг ,
Над
с онным
лу гом
коршун
кружит
И
смот рит
на
пустынный
луг.
В
избушке
мать
над
сыно м
тужит:
«На хлеба,
на,
на
грудь,
соси,
Расти,
покорствуй,
крест
н еси».
Иду т
век а,
шумит
война,
Вст ает
м ятеж,
горят
деревни,
А
ты
все
та
ж,
моя
страна,
В
красе
заплаканной
и
древней.
Доколе
матери
тужить?
Доколе
коршуну
кружить?
Это
написано
в
1916 году .
На
третий
год
мировой
вой
ны.
За
год
до
нашей
революции.
Это
написано
в
год
мо
его
рождения.
Написано
о
моей
р од ине,
России,
и
о
мо ей
матери
Елене
Васильевне.
Это
написано
о
миллионах
матерей
мира,
об
их
доле,
об
их
глазах,
полных
горючих
сл ез
и
надежды.
И
я
могу
пл ак ать
над
этой
за пе чатл ен
ной
судьбой
от
сочув с тви я
и
в ос торга
перед
нею,
оттого,
что
сам
причастен
к
истории
и
жиз ни
моего
на рода ,
знаю
его
отходчивую
душу.
Изнурительное
бре мя
войны
измотало
на род
и
в
де
ревне
и
в
городе.
Ра зруха,
нищета,
голод,
беда.
Демагогия
Временного
правительства.
Мыл ь ные
сло ва,
потерявшие
почву
и
значение.
И
пыл инк а
да лек их
ст ран
на
лезвии
карманного
но жа
при
всем
воображении
не
заменит
хле
ба,
которого
нет.
Блок
в
эту
по ру
все
больше
сб лижается
с
Горьким,
раб о тая
с
ним
по
его
приглашению
в
изда
т ельст ве
«Всемирная литература» .
Он
переводит
Исаакя-
на
и
финских
п оэ тов.
Он
прислушивается
к
ре чам
орато
ров
на
митингах,
вглядывается
в
з апавш ие
глаза
сол дат ,
в
их
обросшие
щети но й
лица.
Он
добросовестно
разгреба
ет
«прогнивший хлев»
самодержавия,
работая
в
комис
сии
по
рас сле дов ан ию
его
преступлений.
Блок
«всем те
лом,
всем
с ерд цем,
всем
с оз нание м»
«слушает револю
цию».
Он
надеется
на
ее
очистительную
бурю
и
накануне
Октября
записывает
в
дн е в ни ке : «Один только Ленин ве
рит,
что
захват
власти
демократией
действительно
ликви
дирует
войну
и
наладит
все
в
ст ран е».
344

Блок
ждет
р ево люцию
и
приветствует
ее.
Он
в идит
в
ней
единственное
спасение
России
и
поэзии.
И
когда
Все
российский
Центральный
Исполнительный
Комитет
после
победы
Октября
пригласил
в
Смольный
худож ест ве н ную
ин телл иген ц ию
Петрограда,
чтобы
обсудить
с
нею
вместе
на с ущные
вопросы
развития
культуры,
—
в
Смольный
при
шло
несколько
чело ве к,
ср еди
них
были
Александр
Бл ок
и
Владимир
Маяковский.
Блок
п ошел
вместе
с
народом
и
отдал
ему
все
свои
сил ы,
знания
и
опыт.
Он
это
сделал
по
собственной
воле
и
убеждению,
посл е
долгих
лет
глу боч айш их
раздумий
над
суд ьба ми
Р ос сии,
над
путями
й
перепутьями
ее
ху
дожников.
«„Мир и братство народов”
—
вот
зн ак,
под
которым
проходит
русская
р ев олюци я.
Вот
о
чем
ревет
ее
поток».
Так
писал
Александр
Блок.
И
его
слово
не
рас ходил ос ь
с
делом,
потому
что
его
де лом
б ыло
с лово,
обнаженная
революцией
правда
слова.
Ве лик ая
сила
революции
создавала
св оих
вел ик их
ху
дожников,
и
эти
х уд ожник и,
дыша
во здухом
ее
вер ы,
соз
давали
шедевры,
достойные
рев о люци и.
Среди
них
поэма
Александра
Блока
«Двенадцать».
Б лок
пе рвый
по-своему
услышал
и
воспел
Р е волю
цию.
Его
песня
стала
первым
памятником
Революции
п
л ебедино й
песней
поэта,
вершиной
его
гения,
верши
ной,
с
высоты
которой
ви ден
весь
трудный
пут ь
под ъ
ем а,
вся
долина
п оэ зии,
возделанная
его
ру ка ми.
Это
вершина,
примечательная
для
других
художников,
вершина,
достойно
венч аю щая
сложный
и
прекрас
ный
пут ь
поэта
к
н арод у,
к
празднику
человеческого
братства.
«Двенадцать»
Александра
Бл ока
—
первый
ориентир
Октябрьской
революции
в
по эзи и.
Маяковский
напишет
«Хорошо!», Демьян
Бедный
«Главную улицу»—п от ом ,
после
поэмы
Блока,
ког да
она
разойдется
по
всему
мир у,
вызывая
удивление
и
восторг
друзей
нового
мира,
зл обу
и
ненависть
—
в
лагере
реакции,
у
вне ш них
и
вну тр енн их
в рагов
республики.
Блок
написал
«Двенадцать»
по
горя чим
сл едам,
через
два
месяца
после
победы
Октября.
Написал
быстро,
за
несколько
дней.
Очевидно,
сам
материал,
сам
напор
со бы
тий,
перспектива,
к ото рая
вдруг
открылась
перед
духов
ным
взором
Блока,
так
захватили
и
воодушевили
его,
что
он,
по
обыкновению
очень
строгий
судья
всего
выходпв-
345

шего
из-под
его
пер а,
на
этот
раз,
окончив
поэму,
записал
в
дневнике: «Сегодня я
—
г ений ».
Сойдя
со
страниц
газе т ы,,
уже
отдел ив ши сь
от
своего
соз дат еля ^
поэма
начала
с ам ост оятельн ую
жизнь.
Си ла
ее
воздействия
бы ла
огромна.
Она
об ъ ясн яла.
Пр еду пр еж
дала.
Звала.
Организовывала!
Ре в ол юционн ый
де ржит е
шаг!
Н е угомон ный
не
д ре млет
вр аг!
Она
подбадривала,
наполняла
верой,
в ооду шев ляла :
.
Вперед,
вп ер ед,
Рабочий
народ!
-
Блок
всегда
им ел
чуткий
слух.
Он
уме л,
как
никто,
слушать
и
понимать
ветер
вр ем ени.
И
ветер
победившей
революции
сви ст ел
в
его
поэме,
н аполня я
ее
неистовый
мир
свежестью
и
надеждой.
И
рваный
ритм
стиха
был
под
стать
убыстренному
революцией
ритму
жизни.
Сама
необычно
новаторская
форма
поэмы,
ее
ра згов орн о-ло зун
говый
строй,
сама
определенность
ее
революционной
на
правленности
делали
ее
..доходчивой,
дейс тв енно й.
Всей,
со бранно ст ью
сво их
двенадцати
глав
она
учи ла
собранности
характера
и
души.
-
Она
стала
народным
явлением.
Явлением
рев ол юци и,
Взрывной
силой-
ее
действия.
,
Мы
на
го ре
всем
бу рж уям
Мировой
пожар
р азду ем,................
................... Мировой пожар
в
крови
—............................
Господи,
благослови!
Поэма,
естеств енно ,
потребовала
от
Бл ока
средоточия
всего
опыта,
всего
мастерства,
собранности
последних
сил
построчечно
растраченного
з доров ья
и
души.
Он
от
дал
поэме
все,
ничего
не
пожалел,
ничего
не
ос т авил
се
бе.
Она
как
бы
опус тоши ла
его
и
физически
и
духовно.
На
большее
у
него
не
хватит
сил.
Правда,
он
еще
увидит,
как
Высоко
—
над
на ми
—
над
волнами,
—
Как
заря
над
черн ым и
ск ала ми
—
Ве ет
знамя
—
Интернацьонал!
Правда,
он
еще
успеет
сказать
чело веч еств у:
346

В-последний-раз—опомнись,
старый
ми р!
-На
братский
пир
труда
и
мира,
В
последний
раз
на
свет лый
братский
пир
С зывает
в арварск ая
лира!
Это
свя тая
правда,
что
«песня с бурей вечно сестры».
И
в
великой
кладовой
куль турн ого
наследия
Человечества
есть
слово
судьбы
русского
поэта
Александра
Блока.
Есть
в
могучей
ре ке
русской
поэзии
бло ко вс кий
перекат,
жи
вой ,
бунтующий,
кл око чущи й
стр асть ю
и
нео бор имо й
силой
устремленности
в
завтрашний,
светлый
день
мир а.
Эт от
перекат
воз ник
на
перекате
ми ровой
и стори и,
и
вм е
сте
с
породившей
его
революцией
он
держит
св язь
времен
и
поколений.
Надежно
держит.
Словно
обращаясь
к
миру
и
к
себе,
размышляя
о
сво
ей
судьбе,
Александр
Бл ок
говорит:
Пусть
душит
жизни
сон
тяже лый,
Пусть
зад ых аюсь
в
это м
сн е,
—=
Бы ть
может,
юноша
в еселы й
В
грядущем
скажет
обо
мне:
Простим
угрюмство
—
разве
это
Сокрытый
двигатель
его?
Он
весь
—
дитя
добра
и
света,
Он
весь
—
свободы
т орже с тво!
...Т ак
пусть
эт от
юноша,
стоя
у
перек ат а
истории,
на й
дет
в
с ебе
си лу
и
право
повторить,
размышляя
над
св оей
судьбой,
всл ед
за
Блоком :
Сотри
случайные
че рты
—
И
ты
увидишь:
мир
прекрасен.
1980
ОХОТНИК
ЗА
ПЕСНЯМИ
МУЖЕСТВА
Русский
по эт
Николай
Степанович
Гум иле в,
родился
в
К рон шта дте
15 апреля 1886 года в семье военного кора
бельного
врача.
Вскоре
после
рождения
сына
семья
Гуми
левых
перебралась
в
Царское
Село,
потом
в
Грузию,
в
Тбилиси,
где
юный
гимназист
пробует
писать
ст ихи
и
да
же
печатает
од но
из
них
в
«Тифлисском листке».
В
1903 году Гумилевы снова возвращаются в Царское
Село,
и
семнадцатилетний
Николай
поступает
в.
седьмой
347

к ласс
Николаевской
царской
гимназии,
той
самой,
дирек
тором
которой
был
тогда
Иннокентий
Анненский.
-
Очевидно,
смолоду
Ник ола й
Гум и лев
рос
очень
упря
мым
и
настойчивым
человеком.
Он
хотел
быть
героем,
по
это м
или
путешественником
и
воспитывал
в
себе
чувст
ва
м ужест ва
и
бесстрашия.
Еще
гимназистом,
в
1905 году Гумилев издал первый
сбо рник
сво их
с тихо тв орени й
«Путь конквистадоров», где
вполне
определенно
говорил
о
своем
назначении:
Как
конквистадор
в
па нцир е
железн ом,
Я
выш ел
в
пу ть
и
весело
иду,
То
отд ы хая
в
радостном
саду,
То
наклоняясь
к
пропастям
и
безднам.
Это
был а
не
только
де клар аци я,
но
попыт к а
самоут
верждения
личности,
попыт к а
найти
достойное
место
под
небом,
желани е
с дела ть
по зу
позицией.
«Путь конквистадоров»
—
первый
вы ход
поэт а
к
чи та
телю,
н ачало ,
может
бы ть,
неосознанного
сп ора
с
Баль
монтом
и
Блок ом ,
начало
утверждения
будущих
собст
венных
взглядов
на
поэзию.
От
книги
к
н овой
кн иге
растет
мастер ств о
Гумилева,
стих
обретает
громкость,
энергию,
а
сам
автор
превраща
е тся
по степе нно
в
путешественника
и
охот ни ка
за
песня
ми
мужества.
Потом
он
объявит
о
несостоятельности
символизма,
начнет
п ропов е дова ть
св ою
теорию
поэзии,
назовет
ее
за
гадочно
и
зв он ко:
ак меиз м-,
но
эта
тео рия,
как
покажет
время,
подобно
ниспровергаемому
ею
символизму,
ни
на
йоту
не
приблизит
по эзию
ни
к
жизни,
ни
ко
времени.
А
в едь
п оэзи я,
как
са ма
жизнь ,
непрерываема.
Ее
по
ток
перехлестывает
чере з
ме ли
п
перекаты
и
от ст аивает
ся
на
глуби н ах,
чтобы
вместе
с
сам ой
жизнью
двигаться
да льше .
Он
пересыхает
с
затуханием
жиз ни
и
возрождает
ся
с
ее
пробуждением;
любой
капле,
лю бой
струе
всегда
найдется
место
в
непредсказуемом,
как
са ма
жизнь,
пот о
ке
п оэ зии.
Это т
поток
особенно
у силив ает ся
от
весеннего
паводка
предчувствий
грядущих
войн,
катастроф
и
рев о
люций.
Не
случайно
Велимир
Хлебников
в
книге
«Учитель
и
уче нп к», выпущенной в 1912 году,
замечает
как
бы
в с кользь: «... не
след уе т
ли
жда ть
в
1917 году падения го
су дарс тва?» —
ив
эт ом
нет
никакой
м истики :
предчувст
вия
поэ зии
продиктованы
необходимостью
времени.
Поэзия
си льна
индивидуальностями.
348

Был
си мво л изм,
но
от
него
остались
Блок,
Брюсов,
Бе
лый .
Ушел
футуризм,
но
ост ал ся
Маяковский.
Был
и ма
жинизм,
но
ос та лся
Есенин.
Был
акмеизм,
но
остались
Ахматова
и
Гумилев.
Все
яснее
простая
истина,
что
без
индивидуальности
Николая
Гумилева
по ток
поэзии
явно
не
полон.
К
счастью,
в
юности
мне
попалась
в
руки
прекрасная
книга.
Она
был а
внушительна
по
раз мер ам
и
тяж ела
на
вес.
Под
именами
составителей
И.
С.
Ежова
и
Е.
И.
Ша-
мурина
на
белой
мягкой
обл ож ке
к ру пными
красными
буквами
бы ло
напеч атано: «РУССКАЯ ПОЭЗИЯ XX
ВЕ
КА», а ниже
мельче
че рн ело
с лово : «Антология» .
Эта
книга
бы ла
выпущена
в
св ет
в
1925 году издательством
«Новая Москва» .
На
семистах
тридцати
страницах,
в
две
колонки,
здесь
были
нап еча т аны
сти хи
ста
двадцати
вось
ми
поэтов
начиная
с
Мере ж ков ск ого
и
кончая
Светловым.
Эта
к нига
вышла
всего
в
пяти
ты сяч ах
экземпляров,
но
я
ее
встречал
у
многих
своих
друзей
поэтов
и
просто
у
це
нителей
поэ зии .
У
меня
эта
антология
тоже
есть.
Я
ее
вым еня л
на
о фи
церский
па ек
8 сентября 1942 года в блокадном Ленингра
де
около
Дома
к ниги
у
одного
старика,
пережившего
с трашн ую
зим у.
Радости
моей
не
б ыло
конца.
В
книге
отк рыв ало сь
прекрасное
единство
русских
поэтов
начала
дв адц атог о
века,
т оч нее,
первой
его
четверти.
Теперь
антология
б ыла
лично
моей,
и
я
путешествовал
по
ее
страницам
и
почти
половину
стихов
знал
наизусть,
и
в
моей
душ е
—
в
б ло
кадном
Ленинграде
—
уживались
рядом
со
строками
Ин
нокентия
Анненского:
Среди
миров,
в
мерцании
свети л
Одной
Звезды
я
повт оря ю
имя ...
Не
потому,
чтоб
я
Ее
люби л,
А
потому,
что
я
томлюсь
с
другими,
И
е сли
мне
с омне нье
т яж ело,
Я
у
Нее
одной
мо лю
ответа,
Не
потому,
что
от
Нее
светло,
А
потому,
что
с
Ней
не
на до
света,
стихи
рабочего
теплоэлектроцентрали
Никифора
Тих ом и
рова,
напечатанные
в
той
же
антологии:
Мы
с
то бой
родн ые
братья:
Я
—
рабочий,
ты
—
мужик,
Н аши
кр е пкие
объ ят ья
—
Смерть
и
гибель
для
влад ык .
349

Это
была
самая
демократичная
по
составу
поэтов
ан
тология.
А
с
Никифором
Тихомировым,
как
и
со
многими
участ
никами
книги,
я
потом
познакомился
лично;
Эти
зна ко м
ств а
пр одолжа ютс я.
Несколько
дн ей
тому
наз ад
в
ме ж
дународном
аэ роп орту
Лен ингр ад а
мне
довелось
встре
чать
де вян ос тодв ухлетн юю
уч аст ницу
все
той
же
а нто ло
гии
поэтессу
Ирину
Одоевцеву,
одну
из
учениц
Николая
Степановича
Гумилева,
вернувшуюся
из
Парижа
в
ро д
ной
го род
на
Неве
пос ле
шестидесяти
пяти
лет
эмиграции...
'
Вот
я
и
думаю
сейчас
о
том,
что
все
поэты
мира
—
родственники,
что
ист инная
п оэз ия,
как
и
все
подлинное
искусство,
ни ког да
на
была
и
не
может
быть
контррево
лю цио нной.
После
окончания
Царскосельской
гимназии
Гумилев
п ост упил
на
филологический
факультет
П ет ерб ургск ого
университета.
Потом
жил
в
Пар иже.
С лушал
лекции
в
Сорбонне.
Совершил
несколько
путешествий
в
А фри ку.
Был
в
А биссин ии
и.
Сомали.
Пребывание
в
Африке
дли
ло сь
в
общ ей
с ложн ости
около
двух
лет.
А
в
1914 году
Гумилев
ушел
добровольцем
в
русс кую
армию.
По
свиде
тельству
однополчан,
он
был
безрассудно
храб рым
солда
том,
за
что
и
о каза лся
награжден
двумя
Георгиевскими
крестами
и
произведен
в
прапорщики.
Между
тем
вслед
за
книгой
«Путь конквистадоров»
Гум и лев
выпу с тил
друг ие : «Романтические цветы», «Жем
чуга», «Чужое небо», «Колчан», вышли пьеса в стихах
«Дитя Аллаха», поэма «М и к», сборник стихов «К ос т е р»,
«Фарфоровый павильон», «К синей звезде», переводы из
Тео фи ля
Готье
(«Эмали и камеи»), С.
Т.
Кольриджа
(«По
эма
Ъ
с таром
мо р яке »), перевод древневавилонского эпо
са
«Гильгамеш».
Г умиле в
ра бот ал
много,
беспо щ адно
к
самому
себе,
от-
тачйіал
с вой
стиль,
сво ю
манеру.
И
хотя
вс е,
что
он
пи
с ал,
было,
в
общем,
далеко
от
событий
надвигающейся
революции,
в
его
поэзии
тем
не
ме нее
чувствовался
ветер
мужества
и
оз он
б лиз кой
грозы,
которую
он
не
мог
не
приветствовать.
В
стихах
и
п розе
Гумилева,
в
его
р ецен
зи ях
и
выступлениях
на
литературных
вечерах,
в
ор га ни
зованной
им
литературной
студии
билось
живое
дыхание,
тревожный
ри тм
времени.
Некоторые
критики
называли
Гумилева
п ос ледов ат елем
Киплинга
и
Ремб о.
Он
знал
их
действительно
хо рош о,
как
и
всю
французскую
и
совре
мен ную
ему
английкую
поэзию;
Но
все-таки
он
был
поэ-
350

том
русским
и
писал
о
тайном
тр еп ете
русской
ду ши
па
русском
язы ке
для
ру сск ого
читателя.
И
этот
читатель
был
б лагод аре н
поэту
за
открытый
им
мир
прекрасной
и
благородной
романтики,
за
свежий
ветер
мужества,
эа
лю бовь
к
жизни,
за
вечную
и
таинственную
ее
красоту,
кот ор ой
дышали
стихи.
И
я,
четырнадцатилетним
мальчишкой,
с
восторгом
чи
тал
соседу
по
парте
в
Ивановской
ш коле
ФЗУ
Грише
Ря
би нину
запомнившееся
наизусть
со
вто рог о
-пр оч т ения
в
антологии
Ежо ва
и
Шамурина
(тогда библиотечнойі),
ошеломившее
своей
таинственностью
«Шестое чувство»:
Прекрасно
в
нас
вл юбл енн ое
в ино
И
добрый
хлеб ,
что
в
пе чь
для
нас
садится,
И
ж енщина,
которою
дано,
Сперва
измучившись,
нам
насладиться.
Но
что
нам
делать
с
ро зо вой
зарей
Над
холодеющими
н ебесам и,
Где
тишина
и
неземной
покой,
Что
делать
нам
с
бессм ерт ны ми
стихами?
Ни
съесть,
ни
вы пит ь,
ни
п оц еловат ь
—
Мгновение
бежит
неудержимо,
И
мы
ломаем
руки,
но
опять
Обречены
идти
все
мимо,
мимо.
Как
мальчик,
иг ры
позабыв
свои,
Следит
порой
за
девичьим
купа нье м
И,
ничего
не
зная
о
любви,
Все
ж
мучится
таинственным
желаньем.
Как
некогда
в
разросшихся
хвощах
Ревела
от
соз на ния
бессилья
Тв арь
скользкая,
почуя
на
плеч ах
Еще
не
п оя вивш иеся
к рыл ья.
Так
век
за
веком
— скоро ли,
господь?
Под
скальпелем
природы
и
искусст в а
Кричит
наш
дух,
изнемогает
пло ть,
Рождая
ор ган
для
шестого
чувства.
Нас,
влюбленных
сразу
в
Ма як овск ого
и
Есенина,
Ти
хонова
и
Багрицкого,
это
стихотворение
заставляло
ду
мать
об
удивительной,
захватывающей
бе згра ни чн ости
мира
и
человеческой
души,
нашей
души,
имеющей
какие-
то
свои
очаровательные
нер азг ад анн ые
тайны.
Г ум илев
не
мешал
нам
любить
Ма яков ск ого
й
Есенина,
Тихонова
и
Багрицкого.
Он
расширял
наш
мир
поз на ния
чем-то
не
изведанным
и
заманчивым.
И
мы
ех али
в
«Заблудившем
351

ся
трамвае»
—
«через Неву,
через
Нил
и
С ену
мы
п рогре
мели
по
трем
мостам», и «Пьяный
д ер ви ш», превратив
т р амвай
в
парусник,
выр ывал
из-за
пояса
пистолет,
и
на
палубу
с
брабантских
розов ых
м анжет
сыпалось
легкое
золото
кружев.
А
пару сник
шел
по
Нигеру,
и
винты
па
роходов
его
крок оди лы
разбивали
могучим
уда ром
хвос
тов.
Представить
это
нам
б ыло
не
трудн о.
И
мы
были
бла года рн ы
Гумилеву
за
этот
первозданный
ми р,
требу
ю щей
от
человека
мужества
и
великодушия.
Я
помню,
как
в
мутный
осенний
день
1942 года с «н ев
ского
пятачка»
на
правый
б ерег
Невы,
в
редакционную
земл ян ку
вер ну лся
мой
д руг
Г е оргий
С увор ов.
Его
л ицо
и
плащ-палатка
были
пер еп ач каны
в
крови
и
глине.
Он
посмотрел
на
меня,
устало
сел
рядом
на
нары,
сд ерн ул
с
высокого
прекрасного
лба
пило т ку,
закинул
наз ад
с лип
шиеся
от
п ота
волосы
и
прочел:
И
так
слад ко
ря дить
Победу,
Словно
девушку
в
жем чу га,
П ро ходя
по
д ымн ому
следу
Отступающего
врага.
Я
ему
отв ети л
тоже
стихами
Гумилева
—
т акая
уме
между
нами
был а
заведена
игра:
Я
бродяга
и
трущобник,
непу те вый
че лове к,
Все,
чему
я
научился,
все
забыл
теперь
навек,
Ради
розов ой
усмешки
и
напева
од ног о:
Мир
лиш ь
луч
от
лика
друга,
все
ин ое
тень
его!
Ге орги й
С уворо в
улыбнулся
мне,
потом
освободился
от
плащ-палатки
—
не
скинул
ее
с
себя,
а
вылез
из
нее,
не
снимая
сапог,
вдвинулся
в
глубину
нар
и
заснул.
Он
тоже
зн ал
ст ихи
Гумилева
по
моей
антологии,
а
занимать
у
Гумилева
храбро сти
ему
не
н адо
было.
Гумилев
был
нашим
поэтом.
Нам
казалось,
что
в
сво
их
стихах
он
понимал
на с.
Иногда
мы
со бир ал ись
на
Зве-
ринской
улице
в
дом е
No
2 на шестом этаже,
на
кухне
в
квартире
Николая
Семеновича
Тихонова.
Г ум илев
был
улан.
Т и хонов
—
гусар.
Они
оба
б ыли
поэтами
нашего
сол
датского
братства.
Белоголовый,
обветренный
до
бронзового
к алени я,
вы
носливый,
как
Дворцовый
мост,
хозяин
на
Зверинской
сам
читал
гумилевскую
«Молитву мастеров», и его рокочущий
голос
мы
слушали
как
откровение:
В сем
оскорбителям
мы
говорим
прив ет ,
Превозносителям
мы
о т вечаем
—
н ет!
352

Упреки
л ьсти вые
и
гул
молвы
хвалебный
Равно
для
т ворч еск ой
святыни
не
потребны,
Вам
с тыдно
мас тер а
дурманить
беленой,
Как
карфагенского
с лона
пе ред
войной.
Тихонов
кончил
читать.
Раскурил
тру бку.
Затянулся.
Выпустил
дым
и
произнес
ти хо
и
раз де ль но: «Это ошиб
ка.
Зря
его
расстреляли.
Он
ни
одного
с лова
не
напечатал
против
Советской
в ласт и».
И
снова
умолк.
Только
эхо
дальней
канонады
чу ть
тронуло
гулом
перекрещенные
бумажными
лентами
сте кл а.
В
этой
нацеленной
тишине
р аздал ся
голо с
Марии
Константиновны,
же ны
Тихонова.
Сколько
она
знала
на
изусть
стихов,
подсказывала
всем,
кто
сбивался,
подска
зывала
и
самому
Тихонову,
и,
грешным,
нам ,
терявшим
ся
от
стеснительности...
На
эт от
ра з,
вслушиваясь
в
ее
голос,
только
на
второй
или
тре тье й
строфе
я
понял,
что
она
читает
сти хотв оре ни е
Гумилева
«Мои читатели»;
...Много
их,
сильных,
злы х
и
веселых,
Убивавших
слонов
и
людей,
Умиравших
от
жажды
в
пустыне,
Замерзавших
на
кромке
вечного
льда,
Верн ых
на шей
планете,
Сильной,
веселой
и
злой,
Возят
мои
кн иги
в
седельной
сумке,
Читаю т
их
в
п альм овой
роще,
Забывают
на
тонущем
кора б ле.
Я
не
ос корбл яю
их
невр аст ен ией ,
Не
унижаю
душевной
теплотой,
Не
надоедаю
многозначительными
намеками
На
содержимое
выеденного
яйца,
Но
когда
вок руг
свищут
пули,
Когда
вол ны
ломают
борта
.
....................................................7
7!
Я
учу
их,
как
улыб ну т ься,
И
уйти,
и
не
возвращаться
больше.
А
когда
придет
их
последний
час,
Ровный,
кр а сный
туман
зас тел ет
взоры,
Я
научу
их
ср азу
припомнить
Всю
жестокую,
мил ую
жизнь,
Всю
родную,
странную
землю
И,
пр едст ав
пред
ликом
Бога
С
про ст ыми
и
мудры ми
словами,
Ждать
спо ко йно
его
суда.
Мы
опять
умолкли.
Кажд ый
про
с ебя
понимал,
что
прекрасному
нужна
тишина.
353

«Не метр был Гумилев,
а
мастер»,—
ск ажет
Марина
Цветаева.
И
это
останется
правдой
о
Гумилеве.
.
Жестокость
отвратительна
сама
по
себе .
Она
непрос
тительна,
когда
от
нее
по ги бает
Поэт.
Правда,
у
истинно
го
поэта
нет
см ер ти.
Пре кра с но,
что
сейчас
тв орче ст во
Николая
Степанови
ча
Гум иле ва
возвращается
из
полузабвения
к
с воим
чи
тателям
и
круг
Поэзии
становится
ши ре
не
только
для
Охотников
за
пе с нями
мужества,
Ж
В ОЛ ЬНЫЕ
ПТИЦЫ
ХЛЕБНИКОВА
Среди
редких
я вл ений
р о ссийск ой
словесности
есть
осо
бенное,
вызывающее
искреннее
удивление,
имя
ему
—
Ве лим ир
Хлебников.
Исполнилось
сто
лет
со
дня
рождения
Велимира
Хл еб
ник о ва,
и
мы
не
смогли
обойти
вниманием
эту
примеча
тельную
дату,
поскольку
им еем
дел о
с
высоко
одаренной
личностью,
оказавшей
и
продолжающей
оказывать
своим
творчеством
заметное
влиян ие
на
советскую
поэзию.
Владимир
Маяковский
считал
Велимира
Хлебникова
своим
другом
и
учителем.
Стоит
и
с ег одня
прислушаться
к
словам
Маяк ов ск ого: «Поэтическая слава Хлебникова
неиз мер им о
мень ше
его
значения...
Биография
Хлебникова
равна
его
блес тящ им
словесным
построениям.
Его
би огр а
фия
—
при мер
поэтам
и
уко р
поэтическим
дельцам».
Сам
же
Хл ебн ико в,
размышляя
о
своей
судьбе,
ск аз ал: «Одна
из
тайн
Творчества
—
видеть
пер ед
собой
тот
народ,
для
которого
пиш ешь ».
■
Он
и
писал
о
победе
Рев ол юци и,
которую
п р едска зы
вал
и
ждал,
писал
одним
из
первых:
Свобода
при ходи т
нагая,
Бросая
на
сердце
цветы,
И
мы,
с
нею
в
ногу
шагая,
Б есед уем
с
небом
на
ты.
Мы,
воины,
строго
ударим
Рукой
по
суровым
щитам.
Да
бу дет
на род
государем
Вс егд а,
навсегда,,
здесь
и
там!
Пусть
де вы
споют
у
оконца
Меж
п есен
о
древнем
походе
О
верноподданном
солнца
Са модерж а вном
народе.
354

Эти
строки/были
написаны
19 апреля 1917 года .
В
по
следующем
варианте
сти хотв оре ни я
п оэт
заменил
слово
«самодержавный»
на
«самосвободный» .
Хлебников
гордился
тем,
что
«Россия тысячам тысяч
С воб оду
д ала».
Он
понимал,
что
«мировая революция тре
бует
м иро вой
совести».
Он
знал,
что
гов ори л,
верил
в
это
в сем
существом
своего
сознания
и
осознания
собственной
судьбы
в
судьбе
времени.
Он
так
зн ал
родной
русский
язык ,
так
у мел
плавать
в
его
о кеа не,
что
все
ошеломляющие
нас
исключительно
сти
языка
бы ли
для
него
нормой:
Черти
не
мелом,
а
любовью
Тог о,
что
буд ет,
черт ежи .
Его
сер дце
билось
в
унисон
—
удар
в
удар
—
с
бесп о
койным
с ерд цем
н ар ода,
билось
так
не
по
приказу,
а
по
чувству
кровного
р одс тва
высшей
ст еп ени.
•Велимир
-Хле бн ик ов
родился
в
семье
рус ски х
интелли-
тентов-подвижников
28 октября (9 ноября) 1885 года в
- ха нской
ставке
Малодербентского,
улуса
калмыцкой
степи,
или,
как
он
сам
писал,
—
«в стане монгольских,
исповеды-
вающих
Будду,
кочевников».
Его
отец,
Вла ди мир
Алексе
еви ч
Хлебников,
был
ученым-орнитологом^
посвятившим
жизнь
изучению
пт иц,
искавшим
в
мир е
бескрайней
ст епи,
прожженной
со лнцем
и
освистанной
метелями,
родства
человеческой
дущи
с
живой
душой
на ро да,
н ас еляющего
эту
землю,
и
со
всем
многообразием
живой
жизни
приро
ды
на-земле.
У
него
были
прис т аль ные
глаза
и
.неи ссяк ае
мое
любопытство
ученого.
Оставленные
им
записи
о
тог
дашних
нр авах
и
обы ча ях
калмыков
с тали
те перь ,
сп устя
столетие,
уникальными
свидетельствами
истории,
прежде
всего
для
самих
калмыков.
Потом
он
о дин
из
организато
ров
первого,
учрежденного
В.
И.
Ле ниным
А с траха нс кого
заповедника.
Он
хотел,
чтобы
его
де ти
продолжали
нач атое
им
дело,
стали,
как
и
он,
естествоиспытателями.
Он
учи л
их
этому,
и
сын
Велимир
с
великой
радостью
уезжал
или
уходил
с
отцом
в
бескр айню ю
калмыцкую
степь
и
знал
ее
оби та те лей
—
от
кузнечика
до
лебедя
—
с
дет ств а.
Он
учился
у
отца
понимать
птичий
яз ык
и
яз ык
травы
й
ветра,
но
не
стал
орнитологом.
Он
ст ал
поэтом,
его
млад
шая
сестра
Вера
—
художницей.
Поэз ия
околдовала
душу
Велимира
Хлебникова,
и
тот
мир ,
который
очаровал
его
с
детства,
вошел
в
его
стихи,
полные
в олшеб ств а
и
музыки.
Эти
стихи,
свежие,
как
утренний
ветер
в
ковыльной
12*
355

степи,
как
з апах
дик их
ло тос ов
в
де льте
Волга,
можно
на
звать
вольными
птицами
Хлебникова.
Они
доверчивы
и
диковаты
одновременно.
У
колодца
расколоться
Так
хотела
бы
вод а,
Чтоб
в
болотце
с
позолотцей
О т разили сь
повода.
Мчась,
как
узкая
зме я,
Так
хо тела
бы
стр уя,
Так
хотела
бы
водица
Уб егат ь
и
расходиться.
Показательно
и
прекрасно,
что
первая
книга
Велимира
Хлебникова,
выпущенная
к
столетию
со
дня
его
рожде
ния,
вышла
на
родине
поэта,
в
Элисте,
в
дико й
когда-то
калмыцкой
степи.
Книга
сделана,
как
любое
хорошее
дело,
с
большой
любовью
и
вкусом.
Она
являет
пример
того,
как
надо
изд ав ать
поэзию.
В
книге
реально
воплотилось
чув
ст во
братства
наших
по э зий,
их
жи вая
взаимосвязь.
Мы
бл агод арны
калмыкам
за
исключительно
бережное
отно
шение
к
поэтическому
нас леди ю
Хлебникова
как
к
насл е
дию
своего
зе м ляка,
расширяющего
тв орч еск ие
г оризо нты
их
нацио на льно й
культуры.
Книга
«Ладомир», вышедшая
в.
Элисте,
подтверждает
ту
св ятую
и сти ну,
что
все
в ели кое
в
духовной
деятельности
человека
вырастает
на
перекре
стках
добра
и
света,
лю бви
и
дружбы.
Я
р аду юсь
самой
возможности
ка лмы ков
издавать
у
се бя
такие
книг и.
Велимир
Хлебников
был
поэтом
поиска.
Он
пытался
гово ри ть
с
птицами
на
птичьем
язы ке,
с
травами
—
на
языке
трав,
с
обла к ами
—
на
язы ке
облаков,
с
водой
—
на
языке
во ды,
с
п рошлы м
—
на
языке
прошлого
и
с
буду
щим
—
на
языке
грядущего
свободного
человечества.
Он
пы т ался
предсказать
это
буду щ ее
и
с озд ать
язык
для
него.
Хлебников
был
из
той
категории
русских
людей,
ко
тор ых
при
жизни
счи та ют
чудаками,
а
после
их
ухода,
спохватившись,
наз ыв ают
п ророка м и.
Когд а
я
смотрю
на
фотографию
Ве лими ра
Хлебникова,
на
это
прекрасное
лиц о
с
высоким
лбом,
на
лиц о,
чу ть
удлиненное
и
суживающееся
к
по дбор о дку,
на
лицо
с
п ух
лыми,
почти
детскими
губами,
налитыми,
как
вишни,
со
ком
жиз ни,
ко гда
я
смотрю
в
его
глаза,
широко
раскрытые,
полные
наивного
удивления
и
доверия,
ког да
смотрю
на
это
лицо ,
чем-то
напоминающее
л ицо
м ол одого
Рахмани
356

нова,
мне
приходит
па
память
судьба
Циолковского,
кото
рого,
как
и
Хлебникова,
при
жиз ни
с чи тали
забавным
чу
дако м,
а
эт от
«чудак»
в
начале
века
предупреждал
сегод
няшнее
на ше
человечество.
Вс луша емс я
в
это
открове
ние : «Близкое знакомство с некоторыми вещами может
быть
п аг убно
для
людей.
Ну,
представьте
себ е,
что
мы
вдруг
научились
вещество
полностью
превращать
в
энер
гию,
то
есть
воплотили
бы
преждевременно
ф орму лу
Эй н
штейна
в
действительность.
Ну,
тогда
при
человеческой
морали
—
пи ши
пропало,
не
снос ит ь
людя м
г оло вы.
Земля
превратилась
бы
в
ад
кромешный:
уж
лю ди
по ка зали
бы
с вою
голубиную
умонастроенность
—
камня
на
камне
бы
не
осталось,
не
то
что
людей.
Человечество
бы ло
бы
унич
тожено!
Помните,
мы
как-то
говорили
с
вами
о
ко нце
све
та.
Он
бл изо к,
есл и
не
восторжествует
ум!
Вот
тут-то
и
необходимо
запрещение
—
строгий
запрет
в
разработке
пр о блем
о
структуре
материи.
А
с
др угой
стороны,
если
нало жи ть
запрет
на
эту
область
физики,
то
н адо
затор
мозить
и
ракету,
ибо
ей-то
необходимо
атомное
горючее.
Од но
цепляется
за
другое.
По-видимому,
прогре с с
невоз
можен
без
риска!
Но
тут- то
человечество
воистину
риску
ет
все м».
Сравните
это
вы ск азы вание
со
стихами
Велимира
Хлеб
никова,
написанными
почти
одновременно
с
предупрежде
нием
Ц иол к овс кого:
Есл и
я
пр евр ащу
че лов ечест во
в
часы
И
покажу,
как
ст рел ка
столетья
движется,
Неу же ли
из
нашей
времен
полосы
Не
в ылети т
война,
как
ненужная
ижица.
Мы
убеждаемся,
что
сло ва
ученого
и
поэта
продикто
ва ны
одной
и
той
же
благородной
тревогой
за
нашу
жизнь,
за
жизнь
человечества,
только
у
Хлебникова
боль ше
по э
тического
оптимизма
и
в еры
в
благоприятный
исх од
собы
т ий.
У
Циолковского
же
доминирует
логическая
бесп о
щадность
научного
мышления.
При
в сей
своей
де тс кой
ст есн и тель ност и,
п ер еход ящей
в
робость,
Велимир
Хлебников
имел
до ста точ но
мужества
и
внутренней
хра бр ости
говорить
то,
что
думал,
во
что
ве
рил .
Он
много
знал.
Он
мог
бы
быт ь
великим
математи
ком.
И
был
им.
Но
он
с ое динил
математику
с
поэзией,
и,
как
пи
странно,
из
этого
сплава
получилось
нечто
удиви-
357

-тельное,
дающее
человеку
возможность
заглядывать
в
свой
завтрашний
де нь.
Хлебников
ставил
перед
сво ей
поэ з ией
невероятные
за
да чи
создания
общечеловеческого
языка.
Он
занимался
эт ими
п робле мам и
как
ученый
и
поэт
о дно вр еменн о.
У
него
хватало
смелости
говорить
пал ач ам
первой
рус
ской
революции: «О,
рассмейтесь,
с мехач и!» В этом был
не
только
эпатаж,
но
и
ве ли кая
вера
во
что-то
очень
за
манчивое.
По эт
верил
в
победу
справедливости.
Он
прежде
всего
сам
себе
говорил:
Се го дня
сн ова
я
пойду
Туда,
на
жизнь,
на
т орг,
на
рынок,
И
войско
п есен
поведу
С
прибоем
рынка
в
поединок.
Его
стихи
о шелом ляли,
как
мог
ошеломить
его
взгляд
даже
с
портрета
в
книге.
Взгляд
по-детски
чистый
и
наив
ный ,
пронзительный
взгляд
неподкупной
правды.
.
Я
с
мальчишества
помню
его
стихи:
Когда
ум ира ют
кони
—
дышат,
Ко гда
умирают
травы
—
сохнут,
Ко гда
уми ра ют
солнца
—
они
гаснут,
Когда
умирают
л юди
—
поют
пе сни.
Позж е
я
убедился
в
то м,
что
это
сущая
правда,
а
не
только
красивые
поэтические
слова.
И
сейчас
в
глубоком
раздумье
я
повторяю
рассуждение
Хлебникова:
Год ы,
люд и
и
народы
У бега ют
навсегда,
Как
текучая
вода.
В
гибком
зеркале
п ри роды
Звезды
—
невод,
рыбы
—
мы,
Бог и
—
пр изр аки
у
тьмы.
Он
ум ел
«пить голубые ручьи чистоты».
Он
был
бес
корыстен
в
дружбе
и
в
любви.
У
не го
не
бы ло
нич его ,
по
тому
что
он
умел
раздавать
то,
что
имел,
тут
же,
вс ем,
кто
в
это м
ну жд ался.
У
него
б ыли
Вселенная
и
Вечность.
И
этим
он
был
счастлив.
Д рузья
—
шутя,
а
враги
—
с
неприкрытым
ехидством
наз ывали
его
председателем
зем ног о
шара.
Сам
же
он
это
звание
принимал
всерьез,
старался
быть
достойным
его
и
в
слове,
и
в
деле ;
М ежду
словом
и
делом
у
не го
не
был о
358

различия,
потому
что
слово
был о
делом
его
судьбы
и
жизни.
Велимир
Хл ебник ов
оставил
богатое
и
ра зн ообра зн ое
насл едие,
в
котором
необходимо
разобраться.
Эту
благо
родную
раб оту
начали
ко гд а-то
Юр ий
Тыня н о в,. Николай
Степанов,
Н ик олай
Харджиев,
Нау м
Берковский.
Сейчас
ее
п родолж аю т
Викто р
Григорьев,
Руд ол ьф
Дуганов,
Вл а
д имир
Ал ьф онс ов.
Время
нас
убеждает
в
то м,
что
Маяковский
пото ропи л
ся,
ск аз ав : «Хлебников
—
не
поэт
для
потребителя...
Хле б
н иков
—
поэт
для
прои зв од ит еля».
Вр емя
за став ляет
нас
с огласи ть ся
с
иным
т олков ан и ем : «Хлебников
—
поэт,
тро
па
к
которому
загромождена,
—
писал
Н.
Я.
Берковский.
—,
Мно го
тут
виноваты
друзья
и
ком ме нтато ры ,
уверявшие,
что
Хлебников—«поэт
для
по эт ов». ..
Поэз ия
Хлебникова
сильна
прежде
всего
своим
содержанием,
не
речетворст-
вом
и
трудными
опы там и
по
части
сло ва
и
стиха,
а
своим
смысло м
и
объемом
этого
смысл а».
-
Творчество
Хлебникова
живет
и
становится
духовной
необходимостью
для
людей.
А
тем,
кто
при
его
жиз ни
из- ,
девался
над
ним
и
над
его
творчеством,
он
о тве тил
сам:
Еще
раз,
еще
раз,
Я
для
вас
вечерняя
Зве зд а,
Го ре
моря ку,
взявшему
Невер ный
уг ол
своей
ладьи
;
И
зве зды :
.
Он
разобьется
о
камни,
О
подводные
мели.
Горе
и
вам,
взявшим
Неверный
угол
сердца
ко
мне :
Вы
разобьетесь
о
ка мни,
И
к амни
буд ут
насмехаться
Над
вами,
Как
вы
насмехались
Надо
мн ой.
Хорошо
зная
прошлое,
В ел имир
Хлебников
уме л
муже
ственно
смотреть
в
бу ду щее
и
потому
был
в елик им
пу те
шественником
в
пространстве
и
во
в ре мени.
Его
сти хи
—
вольные
птицы
из
в че рашне го
дня.
Они
л етят
к
нам
в
наше
завтра.
Поэт
Велимир
Хлебников
в сег
да
будет
современником
тому,
кто
в
по иск е.
Современни
ком
завтрашнего
дн я.
1986
359.

ПРЕКРАСНА
МАЯКОВСКОГО
СУДЬБА...
У
ге ниа льных
л юдей
не
бывает
легк ой
судьбы,
потому
что
они
в
одиночку
ворочают
камни
истории.
Маяковский
на
развалинах
старого
мира,
увидев
образ
нового
и
поверив
в
него,
строил
мост
нового
искусства,
ис
кусства
ре во лю ции.
Он
был
поэтом
Советской
власти.
И
его
по эзи я,
нова
торс ка я
сама,
по
себе,
по
своей
со ци альн ой
сути,
искала
и
находила
новые
рус ла,
естественно
обретая
нов а торс кую
форму.
Маяковский
будет
необходим
в се гда.
Его
гений
могут
отри ц ать
только
л юди
непросвещенные,
не
понимающие
диалектического
движения
времени,
или
провокаторы
и
в раги
этого
д вижени я.
Обыв атель
вообще
страшен.
Литературный
обыватель
в
ря се
философствующего
п ророк а
—
бедствие!
А
сколько
их
был о
на
пут и
Маяковского!
Сколько
их
осталось
сей час!
Ген ий
Мая ковс кого
традиционен
в
своей
основе,
в
ум е
нии
служить
са мым
прогрессивным
идеям
времени,
то
ест ь
в
то м,
что
прежде
всего
отл ича ет
на шу
о теч ес твенну ю
литературу,
которая
подготавливала
почву
ре во лю ции,
иног д а,
может
быть,
даж е
не
до
конца
сознавая,
что
она
делает.
Ее
в ыру чила
необоримая
тяг а
к
правде.
И
это
род
нит
Маяк овс кого
с
Пу шк иным
и
Лермонтовым,
с
Некрасо
вым
и
Блоком.
В округ
М аяков с кого
шл и,
иду т
и
будут
вс пых ива ть
са
мые
яростные
споры,
которые
лишний
раз
доказывают
его
зна чи мос ть,
его
гениальность.
И,
что
бы
мы
сейчас
ни
решали
в
своем
литературном
де ле
(да только ли в лите
р ат ур но м!), мы не можем обойтись без Маяковского,
пот о
му
что
он
—
как
воздух,
которым,
хотим
мы
этого
или
не
хотим,
а
дышать
—
надо!
Я
ж
с
небес
поэзии
бросаюсь
в
коммунизм,
потому
что
нет
мне
без
не го
любви.
Наследие
Ма яков ск ого
огромно.
Лир и ка.
Пу блицис т и
ка.
Сатира.
Театр.
Кино.
Радио.
«Многопольная»
система
его
хорошо
организованного
хозяйства,
к
нашему
счастью,
дала
небывалый
урожай,
семенами
которого
кормилось
и
кормится
прогрессивное
искусство
сов ременно г о
мир а.
Оно
360

там,
где
идет
передний
край
борьбы
за
челов еч еск ую
с ира
БОДЛИВОСТЬ.
Маяковский,
так
же
как
и
Пушкин,
по нима я
ответст
ве нно сть
своего
призвания,
сам
рассказал
о
времени
и
о
себ е,
как
бы
подытоживая
свой
труд,
в
поэме
«Во весь
голос».
И
пушкинские
строки:
И
до лго
буду
тем
любезен
я
народу,
Что
чувства
добрые
я
ли рой
п робуж дал,
Что-
в
мой
же сто кий
век
в осслави л
я
св об оду
И
мил ост ь
к
падшим
призывал,
—
находятся
в
кровном
родстве
со
строчками
Маяковского:
Явившись
в
Це
Ка
Ка
идущих
свет лых
лет,
над
бандой
поэтических
рвачей
и
в ыжиг
я
по дым у,
как
большевистский
партбилет,
все
сто
том ов
моих
па рт ийных
книже к.
Здесь
возникает
род ст во
по
са моо тда че,
по
благород
ству
слу жения ,
по
ответственности
за
сказанное.
Гов оря
о
Маяковском
и
его
времени,
я
вовсе
не
хочу
умалять
достоинств
и
достижений
в сех
п оэт ов,
работав
ших
с
ним
в
одном
тя гле.
Просто
с
ве рш ины
его
наследия
виднее
сам а
революция
и
ее
перспективы.
Он,
как
никт о
из
его
современников,
умел
находить
о сно вные
узлы
про
тиворечий
своего
времени
и
со
в сей
убе жд ен но стью
ра с
путывал
их,
подводя
их
раздробленность
под
единый
зна
менатель
политической
ясности.
Маяковский,
как
и
по до бает
истинному
гению ,
сл о жен,
но
это
сложность
поиска,
сло жн ость
колоссального
труда ,
в
котором
«изводишь,
единого
слова
р ади,
тысячи
т онн
словесной
руды».
Он
умел
мы слить
любыми
категориями:
от
«Нигде кроме,
как
в
Моссельпроме»
—
до
«Вселенная
спит,
положив
на
лапу
с
клещами
звезд
огромное
ух о».
Масштабность
его
творческого
диапазона
удивительна.
Мелкая
душонка
всегда
ищет
в
судьбе
великого
че лов е
ка,
не
гнушаясь
фальсификацией
и
передергиванием,
ту,
с
ее
точк и
зрения,
задиринку,
которая
оправдывала
бы
ее
собственные
мелкотравчатость
и
подлость.
Картежник,
присвоивший
не
положенные
ему
суммы,
оправдывает
се
361

бя
перед
с удом
совести,
вспоминая
Некрасова.
А
непри
знанные
гении,
наверно,
хоте ли
бы
оставить
из
всего
сде
ланного
Маяковским
одну-единственную
фразу:
Бывает
—
в ыброс ят,
не
напечатав,
не
издав...
Но
ничего
из
этого
не
п олуча ет ся.
Переделывание
и
воспевание
жизни
иде т
путем
Маяковского,
невероятно
сложным,
порой
трагическим
путём.
А
«дрянь пока что
мало
по р едел а»—
это,
к
сожалению,
правда.
Но
дрянь,
кроме
того,
что
она
др янь
и
дурно
пахнет,
имеет
еще
одно
свойство,
от
которого
она
и
хоте ла
бы
из
бавиться,
да
не
может,
—
это
спо соб нос ть
св оим'
присутст
в ием
еще
ярче
оттенять
и
подчеркивать
прекрасное.
Маяковский
был
политическим
поэтом,
ясн о
зн ающ им
сво ю
ц ель
и
место.
Он
был
провидцем
й,
как
никто,
ум ел
заглянуть
в
грядущее,
увидеть
«за горами горя солнечный
край
непочатый».
В
его
характере
лежала
не
сти хи я,
а
ма
тематическая
организованность.
В
этом;
видимо,
сказались
опыт
па рти йн ого
подполья,
школа
Бутырской
тюрьмы
и
полицейского
надзора.,
о
которой
Он
вспомнил
сам: «И бу
тырских
м еся цев.
Важнейшее
для
меня
в ре мя».
Он
вышел
из
глуб ин
народа
и
знал,
эти
глубины.
Маяковский
—
народен.
Его
стихи,
как
в
свое
вр емя
стихи
Пушкина
или
«Горе от ума»
Гр ибо едо ва,
в ошли
в
-народный
язы к,
обогатив
и
рас шири в
его.
.
...
-Два
десятилетия
напряженной
борьбы,,
война
в
раз
ведке
на:
переднем
крае,
где
нужно
вести
наступление
на
-всех
фро нта х
без
чет ког о
определения,
границ
и
одновре
менно
держать
круговую
оборону.
Это
выматывало
даже
сл онов ые
силы.
И
—
я
с
удо вольс т вие м
сп равлю сь
с
двоими,
а
разозлить
—
и
с
т ремя,
—
очевидно,
б ыло
ск аз ано
не
столько
для
уст р аше ния
вра
гов,
а
для
самовзбадривания.
Врагов
Маяковскому
хвата
ло
с
излишком.
В спо мним
ст ихи
Николая
Асе ев а:
И
в от,
.
покуда
—
признать,
не
признать?
—
раздумывали, • гадая,
вок руг
н его
362

поднималась
возня
вредителей
и
негодяев.
Травля
и
шантаж
Мая ковс кого
шли
с
разных
сторон,
и
на
все
стороны
надо
бы ло
отбиваться.
«Еле двигаю моей
машины
части», —
признавался
Маяковский,
а
это
приз на ние
пропускалось
мим о
ушей,
ос
тавалось
не
замеченным
друзьями
и
рад ов ало
врагов.
Время
еще
разберется
в
то м,
чья
рука
в ло жила
в
руку
Маяковского
пистолет,
заставила
подвести
дул о
к
сер дцу
и
нажать
на
спусковой
кр юч ок.
Он
ру хну л,
как
одинокий
могучий
дуб
на
ши рок ой
пой
ме.
Он
был
са мым
ро сл ым,
все
мо лнии
пр инима л
на
себя,
все
бури
встречал
один
на
один,
за щищ ая
подл есо к.
Революция
не
уб ере гла
своего
поэта.
Бикфордов
шнур
одиночества
дотлел,
и
трагедия
око нчи ла сь
взрывом.
«За
вод,
вырабатывающий
с част ье», остановился.
Ценой
этого
взрыва,
ценой
этой
катастрофы
мы
по ня ли,
что
гений
неза
меним.
-
Маяковский
был
борцом
беско мп ро м иссн ым,
чуждым
созерцательства,
поэтому
его
стиль
—
стиль
насту пл ения
и
атаки.
Он
умел
пользоваться
в сей
гаммой
человеческих
чувств
со
вс еми
оттенками
—
от
нежнейшей
нежности
до
бе спо щадно й
ненависти.
Как
живой
с
живыми,
он
и
сейчас
говорит
со
всем
миром:
Читайте,
зави ду йт е,
я
—
гр ажда нин
С ове тс кого
Союза.
Трудно
се бе
представить
историю
нашего
госуд арс тв а
без
Маяковского,
потому
что
он
вошел
в
плоть
и
кр овь
нашей
жиз ни
принципиально
новым,
ленинским
от ноше
нием
к
судьбе
на рода
и
его
революционного
искусства.
Тв орч ес кое
наследие
Маяковского
—
это
це лая
эпоха
в
ис
ку сстве
мира,
это
эпос
необоримого
движения
р ево л юции.
Мы
говорим
—
Ленин,
.
подразумеваем
—
партия,
мы
говорим
—
партия,
подразумеваем
—
Лепин.
363

По эт
со ве рш енно
др уго го
диапаз о на
и
манеры,
но
та кой
же,
как
и
у
Маяковского,
предельной
ч исто ты
и
честно
сти
перед
временем
и
собой,
Анна
Ахма то ва
в
со рок овом
году,
предчувствуя
на дв и гающуюся
м ир овую
бурю,
закон
чила
свое
ст ихот во рени е
«Маяковский в 1913 году»
сло
вами;
И
еще
не
слы шан ное
имя
Молнией
влет е ло
в
душный
з ал,
Чтобы
-ныне,
в сей
стр ано й
хранимо,
Зазвучать,
как
боевой
с игна л.
Опыт
Маяковского
—
в
нашем
распоряжении.
Де ло
со
временной
поэзии
не
в
подражании
этому
опыту,
а
в
его
расширении,
потому
что
идеологические
бит вы
революции
усложняются.
Судьба
Ма як овск ого
прекрасна.
Гений
Маяковского
жи в,
потому
что
дело
ге ния
жи вет
б еск онеч но
д олго
и
за
мены
не
тре бу ет.
1968
КАК
ПЕСНЯ
ИВОЛГИ..
Когда
мне
случается
слышать
имя
Сергея
Александро
вич а
Ес е нина
или
думать
о
нем,
читая
его
стихи,
мой
слух,
мою
душу,
все
существо
мое
начинает
наполнять
пр онз и
тельностью
и
ч исто той
сер еб р яная
песня
иволги,
словно
иду
я
в
беско неч но й
сутеми
бер езо вых
с тв олов,
по
высокой
утренней
траве,
под
тенью
зеленых
неподвижных
вершин,
уже
озаренных
ра ссвето м,
иду
и
слушаю
трехколенную
флейту,
и
ее
звонкое
и
не обык нов ен ное
по
св оей
свежести
звучание
завораживает
меня,
приобщая
к
какой-то
непо
стижимой
тайне
жиз ни.
Эт от
звук
как
бы
снимает
с
моих
глаз
пелену
только
что
окончившейся
ночи,
проясняя
окру
жа ющий
меня
мир,
проявляя
его
подлинную
поэтическую
сущность.
Флейта
иво лг и,
промытая
росой,
б ерет
верх
над
всем
раз ноо браз ие м
птичьего
хора,
над
все ми
чечетками
и
дроз
дами,
над
пеночками
и
поползнями,
над
малиновками
и
зябликами,
над
ласточками
и
жаворонками,
под чиня я
их
радость
какой-то
определенности
единства,
родства.
Флей
та
иволги
становится
тем
веретеном,
на
ко то рое
нам аты
вается
пить
звучания
само й
жизни,
и
го лос
кукушки
на
ее
фоне
в
сво ей
привычной
обыденн ост и
незаметно
отм е ряет,
как
метроном,
время.
364

-
Я
теперь
скуп ее
стал
в
желаньях,
Жизнь
моя,
иль
ты
приснилась
мне?
Словно
я
весен н ей
гулкой
раныо
Проскакал
на
розовом
коне .
Восхищение
перед
ис кусс тв ом
так
расск аз ат ь
о
движе
нии
своей
д уши
заста вл яет
как
бы
замереть
перед
этим
ч удом
и
на
мг нов ение,
равное
вечности,
увидеть
полет
это
го
коня,
прикоснуться
к
его
движению,
соединяющему
вре
мена
и
миры
и
превращающему
б лагода рн ые
слез ы
в
зв е
нящее
мерцание
со звез дий.
Это
и
ес ть,
наверное,
поэз и я,
томительная
нео б ъя сни
мость
ее
обаяния.
Иволга
—
птица
редкая,
она
прилетает
в
наши
бер езо
вые
ле са
п оз днее
всех
и
в ьет
гн езда,
сплетая
их,
как
га
мач ки,
в
развилках
сучьев
высо ких ,
уже
оперившихся
зе
ленью
берез.
Она
начинает
петь
в
конце
мая
или
начале
июня,
и
все
в
березовом
лесу
по дч инено
голосу
этой
золо
той
с
черными
подкрылками
птицы,
вся
музыка
леса
при
слушивается
к
ее
г олосу .
А
как
красиво
в
полете
з олот ое
веретено
ее
стремительного
т ела
на
фон е
ослепительно
светлой
утренней
си ни!
Потом
она
замолкает
на
неделю,
на
д ве,
на
три
—
в ыво дит
птенцо в .
А
в
ию ле
запевает
опять,
но
в
ее
голосе
уже
появляются
нот ки
оза бо ченн о сти
и
тревоги
перед
обратным
путем
в
Африку
—
ведь
улета
ет
она
уже
в
августе-,
одн ой
из
первых.
Я
пришел
на
эту
землю,
Чтоб
скорей
ее
покинуть.
Но
весь
эт от
ми р,
исто мл енн ый
зрелостью,
живет
еще
ее
серебряным
го лос ом
и
долго
не
забудет
его;
оледенелые
ветки
берез
на
про нз ит ельном
февральском
ветру
бу дут
позвякивать
др уг
о
друга,
и
в
это м
хрус та ль ном
звоне
мелькнет
отголосок
ее
песни
как
напоминание
о
торже
ст венно м
празднике
л етн его
блаженства
зелени,
промытой
гр озо й,
и
ро зо вый
ко нь
жизни
будет
нест и
нового
всадни
ка
по
н еогл ядны м
полям,
по
св етл ым
лес ам
—
к
радости.
Это
и
есть
п оэзи я,
ее
св ятое
таинство,
ее
завораживаю
щее
ду шу
благородство.
Иногда
мне
к ажет ся,
что
жар-птица,
озаряющая
свои
ми
крыльями
русс ки е
сказки,
пленительные
и
чистые,
на
вер но е.
и
ест ь
пр еоб р аженная
тв орчес ки м
духом
народа
и вол га,
другого
примера
для
полета
столь
яркой
фанта
зии
я
не
могу
себ е
представить.
У
Сергея
Александровича
Есенина
была
короткая,
как
365

праздник
ив олги
в
наших
березовых
лес ах,
жизнь,
но
пе с
ня
его
бы ла
прекрасна,
и
душевна,
и
нео быч на,
она
ос та
ла сь
в
самом
воздухе
бессмертного
русского
языка
как
от
кровение,
как
з апах
медуницы
на
заливном
лугу
пер ед
завтрашним
сенокосом.
Он
любил
эту
землю
какой-то
еще
доселе
неведомой,
необыкновенной
любовью.
И
в
эт ой
лю б
ви
было
и
мужество
и
пророчество:
Если
кр икнет
р ать
святая:
—
Кинь
ты
Русь,
ж иви
в
раю!
—
Я
скажу:
не
надо
ра я,
Дайте
родину
мою.
К
искренности
этого
голоса
нельзя
б ыло
не
прислуши
ваться,
потому
что
в
нем
была
и
связь
в р емен,
и
ощуще
ние
мим о летно сти
своего
земного
быт ия,
и
еще
что-то
ве ч
но е, . стоящее
за
эт ой
мимолетностью
жиз ни:
Уже
ты
стал
немного
отцветать,
Другие
юно ши
поют
другие
песни.
Они,
пожалуй,
бу дут
ин т ер есней
—
Уж
не
село,
а
вся
земля
им
ма ть.
И
опять
эти
извечно
рус ски е
поиски
родства
со
вс ем
миром,
опять
эта
пушкинская
мечта
о
временах, «когда на
роды,
р аспри
позабыв,
в
великую
се мью
соединятся»,
оп ять
эта
непр ек ращ аю щ аяся
эстафета
п оэ зии,
ее
общ еч е
ловеческое
н ач ало,
помогающее
раскрывать
национальную
сущность
человеческого
характера,
его
особенности
в
об
щей
гармонии,
и
оп ять...
Но
и
тогда ,
Ко гда
во
всей
п ла нете
Пройд ет
вр ажда
пле ме н,
И сче знет
ло жь,
и
грусть,
—
Я
бу ду
во сп евать
В сем
существом
в
по эте
Шестую
часть
зе мли
С
наз вань ем
кратким
«Русь» .
В от,
он,
этот
исповедальный
п уть
поэта,
пронизанный
вековым
опытом
н арод а,
раскрывшимся
в
его
душе.
Всю
жиз нь
Есенин
искал
родства
со
в сем
живым
в
э том
мире.
Он
понимал
и
остро
чувствовал
га рм онию
и
соразмерность
и
гармонией
своей
творческой
души
тяну л ся
к
гармонии
ч елов ече ств а,
миров
и
с озв ез дий.
Оц
говорил
в
послании
к
своим
грузинским
с обратья м ,
что
«поэт поэту есть кунак»,
опять-таки
продолжая
н а чатое
Пушкиным:
И здр евле
сладостный
союз
-
.
Поэтов
меж
собо й
свя зу ет:
366.

:5
Они
жрецы
единых
муз,
Единый
пламень
их
волнует;
Друг
другу
чужды
по
судьбе,
Они
родня
по
вдохновенью.
Да
эта
эстафета
и
не
может
кончиться,
потому
что
поэ
зия
живе т
поисками
родства,
это
и
есть
ее
почва,
это
и
есть
ее
извечный
п ер елет
с
ко нт ине нта
на
континент,
с
эквато
ра
к
полярным
зонам.
И
я
в спо ми наю,
ка к,
будучи,
уже
глубоким,
девяносто
летним
стари ко м,
американский
поэ т
Роберт
Фрост
с ка
зал,
при ле тев
в
М оскв у: «Я знаю вас лучше,
чем
госде
партамент:
я
изучил
Россию
по
рус ской
поэзии
и
приехал
проверить
все,
что
она
мне
ск аз ала».
И
улыбнулся
ка ж
дой
морщиной,
глубокой,
как
борозда,
и
в
этих
коричневых
бороздах,
проложенных
на
его
лиц е
опытом
жиз ни,
как
небо
сияли
д етс кой
восхищенностью
глаза
мудрости.
И
эта
мудрость
поз на ния
заставляла
его
произнести
те
лучшие
слова
в
том
лучше м
порядке,
которые
и
определяли
его
надежду,
его
бла го сл ов ени е: «Поэзия
—
это
мечта,
со здаю
щая
великое
будущее».
Наверное,
Сергей
Александрович
Есенин
мог
бы
вст ре
т ить
Роберта
Фроста
в
Москве
в
эт от
его
приезд,
ведь
Есе
нин
моложе
его,
и
они
могли
бы
побеседовать
о
своих
с удь бах
и
о
с удьб ах
мира.
Но
я
не
могу
се бе
представить
лик
Ес е нина
в
ве нце
седых
волос.
Я
согласен
с
Глебом
Г ор бов ским
—
Есенин
«не вмещается в старость»:.
Вот
он
стоит
сквозь
возраст,
И
стат ь
его
пряма!
Под
русскою
березой,
Как
молодость
сама.
'
Он
есть
заг а дка
челов ече с кой
простоты
во
в сей
ее
с лож ност и,
как
будто
са ма
музыка
вре м ени
коснулась
его
душ и,
и
этот
многообразный,
как
сводный
оркестр,
инстру
м ент
зазвучал
в
унисон
вс ем
временам
откровением
свое
го
времени.
Он
ум ел
видеть
вс е:
и
то,
как
«режет серп тя
желые
ко лосья,
как
под
г орло
режут
лебедей», и то,
как
«изб бревенчатый живот трясет стальная лихорадка».
Он
был
до
крайности
рус ск им
человеком
и
истинным
сыном
Земли
в
само м
в ысо ком
значении
эт ого
понятия.
И
его
сер д це,
его
ду ша,
отз ыв чив ые
на
горе,
умеющие
по
ред
чайшей
своей
особенности
воспринимать
чужое
г оре
как
свое
собственное,
всегда
кровоточили;
может,
поэтому
зо
367

лотые
крылья
его
про нз ит ельн ой
песни
и
не
вынесли
э той
нагрузки
лю бви
и
нежно сти.
Я
лю блю
его
давно ,
с
первой
сво ей
вл юблен ност и,
тай
ной
и
безответной.
Я
люблю
его
за
то,
что
он
помог
и
мне
понять
мою
родину
и
ве сь
земной
человеческий
м ир,
я
лю блю
его
за
то,
что
он
учи л
меня
мужеству
и
нежности.
И
сейч ас
я
во все
без
удивления
смотрю
на
то,
что
вр е
мя
свело
их
вместе
с
Маяковским
и
они
вовс е
не
противо
речат
друг
другу.
Я
любл ю
стихи
Ес е нина
так
же,
как
лю блю
с луша ть
и волг у.
На
июн ь
я
часто
уезжаю
из
города
в
гости
к
своему
дру гу
—
директору
Пушкинского
заповедника
Семену
Сте
пановичу
Гейченко.
Мы
с луша ем
вместе
ут р еннюю
пе сню
и волг и,
и
мне
каж етс я,
что
она
льется
не
из
птичьего
вздрагивающего
горла,
а
из
глубин
само й
природы,
из
тр а
вы
и
листьев,
из
вод ы
и
неб а,
из
иг ры
солнечных
пятен
в
з аро слях
орешника.
И
всегда
ее
песня,
а
утром
особенно,
звучит
как
обе -
щани е
продолжения
чуда,
как
будто
в
самом
дел е
«пред
назначенное
расставанье
о бещ ает
встречу
впереди».
А
ино г да,
когда
я
хожу
по
лес у
и
она
молчит,
я
нач и
наю
свистеть,
подражая
ее
г олос у.
Когд а
мне
удается
свистнуть
более
точно,
она
на чина ет
отвечать
мне,
так
мы
пересвистываемся
с
ней
некоторое
время.
А
порой,
когда
я
раздражаю
ее
своим
непохожим
свист о м,
она
начинает
верещать,
как
кошка,
которой
отдавили
хвост.
И
я
ум ол
каю.
Вечером
она
прилетает
к
нижне м у
п руду
усадьбы,
са ди тся
где-то
на
верхушке
се ребрян ой
ивы
и
начинает
петь,
ее
флейта
уже
ост ает ся
со
мной
на
в есь
вечер,
и,
когда
я
начинаю
засыпать,
мне
кажется,
что
она
все
еще
звучит
где-то
по ср едине
звездного
неба.
И
мне
видится
вс адник,
скачущий
на
ро зо вом
коне
по
ро зо вой
дол ине,
и
летит
над
ним
золотая
пт ица
с
черными
подкрылками.
- 1975
ВРЕМЯ
И
ПОЭТ.
ПОЭТ
И
ВРЕМЯ
Поэт
живет
дважды.
Сначала
время
формирует
поэта.
Потом
п оэт
преобразует
время.
Поэзия
возникает
на
перекрестке.
Она
держит
два
кон
ца
времени
—
прошлое
и
грядущее.
Отталкиваясь
от
п ро
'368

шлого,
она
устремляется
в
завтрашний
день
мира.
В
этом
ее
суть
и
назначение,
ее
обязанность
и
судьба.
Жизнь
поэта
Николая
Семеновича
Тихонова
завер
шена.
Жизнь
его
поэзии
продолжается.
Тихонов
про жил
долгую,
наполненную
действием
жизнь.
Он
признался
одн а ж ды: «Иногда мне кажется,
что
я
жил
несколько
жизней».
Эти
жизни
оставлены
в
его
к нига х.
Там
его
судьба,
его
пу ть
восхождения
к
в ерши не
своей
тропой,
неизвестной
до
него
и
от кры той
им
для
всех.
Э тот
путь
целен
и
целенаправлен,
как
его
характер.
-
В
Николае
С емено вич е
Тихонове
б ыло
много
силы
и
страсти.
В
жизни
и
в
поэзии
он
лю бил
игру.
Праздничный,
веселый,
бесноватый,
С
марсианской
жаждою
творить,
Вижу
я,
что
не бо
небо гат о,
Но
про
зе млю
стоит
говорить.
л
.
Породнившись
с
этой
зем ле й,
он
породнился
с
п оэ зией
и
научился
г лину
з амеш ив ать
огнем.
Вся
русская
поэзия
от
Державина
до
Блока
стал а
необозримым
по лем
его
у див ле ния,
и
голос
Ярославны
с
в ыс окой
стены
Путивля
доле те л
до
его
ликующей
ду ши
в
яв и.
Он
умел
слы ша ть
и
слу ш ать
этот
голос.
Иногда
он
лю бил
вслух
читать
сти
хи
своего
предшественника.
Читал,
как
бы
убеждая
и
себя
и
дру гих,
слушающих
его :
Смерть
песне,
смерть!
Пускай
не
существует!,.
Вздор
риф мы,
в здор
стихи!
Нелепости
оне!..
А
Ярославна
все- так и
тоскует
В
урочный
час
на
ка менно й
стене.
Он
был
беспощаден
к
самому
с ебе
и
поэтому
стал
ма
стером.
Но
об
эт ом
потом.
Николай
Семенович
Т ихон ов
родился
в
Пе терб урге
3 декабря 1896 года,
в
семь е
ремесленника,
в
доме,
кото
рый
и
по
сей
день
стоит
на
уг лу
улиц
Г оголя
и
Дзержин
ского
(в ту пору она называлась Гороховой).
Его
отец
был
парикмахером.
Тихонов
почему-то
никогда
не
говорил
и
не
пис ал
об
это м,
одн аж ды
т олько
он
обронил
фра зу
о
т ом,
что
его
«воспитание не отличалось сентиментальностью».
Он
учился
в
городской
школе
на
По чта мтск ой
улице,
потом
ходил
в
Торговую
школу
на
Фонтанке.
Там
он
по
13 м.
Дудин
т.3
369

лучал
официальное
образование.
А
самовоспитание
ду ши
шло
че рез
книги,
через
Пушкина
и
Гоголя,
Ле рм онто ва
и
Баратынского,
через
Фенимора
Купера
и
Стивенсона.
Мал ьчи ш кой
он
читал
их
зап ое м.
Он
грезил
Индией
и
сам
сочинял
книги
о
путешествиях
и
приключениях,
о
людях
чести
и
подвига
—
рукописные
книги,
иллюстрированные
его
же
рисунками.
Это
бы ло
увлечение,
переходящее
в
стр асть,
и
ветер
ро
ман ти ки
пел
жадной
юношеской
д уше
гимны
свободы
и
справедливости.
Он
не
бегал
на
подпольные
сходки
и
не
р аспр ост р анял
подпольной
литературы.
Но
трагедия
Кров а вого
воскре
сенья
раз ыг р ывал ась
на
его
глазах
ок оло
его
дома.
Он
ви
дел
со бств енным и
г лаз ами
человеческую
кровь,
смерзшую
ся
на
истоптанном
снегу
9 января 1905 года .
Он
з а помнил
ее
цвет
и
запах,
запомнил
сухое
щелканье
выстрелов,
хр ап
разгоряченных
кон ей,
че рне ющие
на
снегу
брошенные
в
панике
шапки
и
платки,
калоши
и
ва режк и
и
людей
с
застывшим
криком
в
не под вижных
губах.-
И
хотя
ему
шел
вс его
девятый
год,
он
уже
м ыслен но
был
го тов
защ ищ ать
те х,
в
к ого
стреляли.
Это
чув ств о
рос ло
и
прояснялось
в
его
душе,
сочувствие
искало
выхода
в
действии.
Он
лю бил
св ою
родину,
Россию,
и
когда,
н ачал ась
ми
ровая
война,
сердце
рыцаря
привело
его
добровольцем
в
армию.
И
тогда,
д евят над цат илет ний
юно ша,
он
написал
на
белом
ли сте
четким
с воим
и
пря мым
почерком
сти хотв оре
ние ,
которое
озаглавил
п ророчес ки м
с ловом : «Революция».
Под
музыку
шарманки,
Под
пляску
косарей,
Улыбку
маркитантки
И
пурпуры
царей,
Под
свист
толпы
народной,
Где
сто п
и
пу лем ет,
Дор огою
свободной
Вперед
она
идет.
...Ее
я
знаю
имя,
Молчат
теперь
о
ней
И
колоннады
в
Риме,
И
сфинксы,
и
Пире й.
Ей
люб
огонь
заката
И
красны й,
алый
ц вет ...
Я
жда л
ее
когда-то,
И
жду...
Сомнений
н ет!
Стихотворение
написано
в
1915 году,
за
два
года
до
победы
Октя брь ск ой
рев олю ции.
Всей
верностью
своей
ок
370

рыленной
поэзией
д уши
девятнадцатилетний.поэт
верил
в
ее
пр ихо д.
Это
было
его,
тихоновское,
пророчество,
его
вы
бор
пути,
ве ра
в
грядущее
России
и
верность
ей,
это
была
его
клятва
и
его
пре дчув ст ви е,
как
бы
подхлестывающее
приход
Рев о люци и.
Он
был
гусаром.
За
его
пле ча ми
уже
была
ата ка
под
Роденпойсом,
о
которой
он
писал:
Мы
дрались,
как
во
в реме на
М юрат а,
Ру бя
в
уп ор,
г
И
та м,
, где лес снаряды гнули,
Я
придержал
ко ня.
Других
кругом
искали
пул и,
Но
не
ме ня.
Спустя
двадцатилетие
Тихонов
н апе чат ает
эти
стихи
из
походных
тетрадей
и
назовет
их
«Жизнь под звездами».
Пе речи ты вая
их
се йча с,
дивишься
заложенной
в
них
энер
ги и,
п рев ос ходн ому
мастерству
и
поэтической
соб ранно ст и.
Эти
стихи
совсем
еще
юно го
Тихонова,
похожи
на
гусар
с ких
коне й
перед
атакой
—
пох ожи
своей
готовностью
ри
нуться
в
атаку,
закусив
удила.
Я
заб ыт
в
это м
ми ре
покоем,
Многооким
хромым
стариком;
Никогда
не
молюсь
п еред
боем,
Не
прошу
ни
о
ч ем,
пи
о
ко м.
И
ко гда
загорится
граната
Над
кудрями
зелен ыми
рощ ,
П рини маю
ст радань е,
как
брата,
Что
от
голода
до лго го
тощ.
Только
я
ожи даю
восхода
Не о бычно го
солнца,
когда
На
к ро вавые
ни вы
и
воды
Ля гут
мирные
тен и
труда.
Тихонов
л юбил
с вой
город
на
Нев е
само й
крепкой
и
на
дежной
любовью
—
люб овью
поэта.
Он
знал
го род
на
изусть
—
это
был а
для
не го
сам ая
лучшая
к ниг а : «Пускай
не
каждый
житель
т вой
—
п оэт,
но
каждый
камень
т вой
—
по эм а!»
Рад и
судьбы
этого
великого
города,
ра ди
его
буду щег о
поэ т
очень
ран о
науч ил ся
разбираться
в
то м, «куда идти,
в
каком
сражаться
ст ан е».
Товарищество
гус а рск ого
по л
ка,
прекрасная
выучка
с олдат а
пригодились
потом
защит
ник у
Революции
Тихонову.
374

Поэ зия
для
него
бы ла
во площен и ем
человеческой
спр а
в едлив ост и.
Ре вол юция
т оже
бы ла
воплощением
справедли
вости
н аро да.
Значит,
между
поэзией
и
революцией
—
зн ак
равенства.
Ти хон ов
сам
этот
зн ак
поставил.
Раз
и
навсегда,
со
в сем
пылом
ду ши,
всей
силой
мы сли
и
талан
та,
всем
опытом
и
лихостью
гусарской
смелости.
Не
плачьте
о
мерт вой
России
Живая
Россия
вст ает ,
—
Ее
не
увидят
слепые
И
жалкий
ее
не
поймет.
Мы
радо сти
с нова
добудем,
Как
пчелы
—
меды
по
весне.
Поверим
и
солнцу,
и
л юдям,
И
песням,
рож ден ным
в
огне.
Дерзостью
молодости,
всем
ее
отчаянием
и
про зре ни ем
он
понимал
масштабность
революции,
о щущал
вкус
ее
ч ист ейшег о
в оз духа.
Две
свои
первые
книги
—
«Жизнь под
зв ездами »
и
«Перекресток утопий»
он
положил
на
дно
сун дук а,
считая
их
несовершенными,
уже
отставшими
от
бешеного
аллюра
революции.
Время
захлестывало
его
петлями
железной
необходи
мос ти
участия
ег о,
тихоновского,
слова
в
нарастающем
вих
ре
событий.
Тихонов
отлично
знал
поэ зию
прошлого.
Надежно
по
служив
своему
времени,
она
п ом огала
опытом
своим
но
вым
песням,
рожденным
в
ог не
и
крови,
прокладывать
до
рогу
новой,
небывалой
по эзи и.
Молодости
все
под
силу.
Ее
дерзание
крылато.
Слова
Баратынского
«когда возникнул мир цветущий из равно
весья
диких
сил»
запели
в
душе
Николая
Тихонова
как
собственные,
связав
в
его
представлении
вр е мена
и
судьбы
в
е диный
поток
действия.
Тихонов
не
называл
себ я
поэтом
революции.
Он
им
был
по
своей
сущности.
У
н его
не
бы ло
ниче го ,
кроме
гряду
щего.
Он
не
накопил
ни как их
богатств.
Единственное
свое
имущество
—
кавалерийское
седло
он
прод ал
какому-то
спек у лян ту
и
на
вырученные
деньги
напечатал
первую
сво ю
кн игу
«Орда», взяв эпиграфом к ней слова Баратын
ского.
Первый
экземпляр
книги,
кот орый
поэ т
держал
в
руках,
щекотал
ду шу
запахом
типографской
краски.
Мы
разучились
нищи м
подавать,
Д ышать
над
морем
высотой
соленой,
Встречать
зарю
и
в
лавках
покупать
372

За
медн ый
мусор
—
золото
лимонов.
Случайно
к
нам
заходят
корабли,
И
рельсы
г руз
приносят
по
привычке;
Пересчитай
людей
моей
земли
—
И
с кол ько
мертвых
вст ан ет
в
перекличке.
Но
всем
торжественно
пренебрежем.
Нож
сломанный
в
работе
не
г одит ся,
Но
эт им
черным
сломанным
ножом
Разрезаны
бессмертные
страницы.
Он
прочел
это
вслух,
прислушался
и
улыбнулся
с ебе
самому
и
всему
грядущему
миру.
Он
уже
умел
видеть,
как
«в каждой капле спал потоп,
сквозь
малый
камень
про
раст али
г оры,
и
в
прутике,
раздавленном
ногою,
шумели
чернорукие
леса».
По
книге
«Орда»
можно
бы ло
п оня ть,
что
у
п обе дивш ей
революции
есть
сво й,
такой
же
м олодой
и
дерзкий,
как
она
сама,
поэ т,
мастер
своего
дела,
кот орог о
революция
на уч ила
«словам прекрасным,
горьк им
и
жесто
ким », есть поэт,
к оторый
принял
как
эстафету
сказанное
уходящим
в
вечность
А лекс ан дром
Блоком: «И вечный
б ой!
Покой
нам
только
снится».
После
«Орды»
и
«Браги»
п оэт
Николай
Тихонов
ср азу
с тал
явлением
по эзи и.
Он
пришел
в
поэзию
зрелым
масте
ром,
умеющим
слу ш ать
время,
понимать
его
и
сво е
в
нем
назначение.
Есть
люди,
к
которым
просвещение
льн ет
и
лепится
само.
Оно
как
бы
подкладывает
на
их
пути
к ниги
великих
мудрецов
и
по эт ов,
открытия
философов
и
историков,
сво
дит
их
с
мыслителями
и
книгочеями,
с
путешественниками
и
п ророка м и,
с
людьми
мечты,
пок лонник а ми
вечного
бес
покойства.
Николай
Тихонов
был
таким
—
ив
молодости
(судя по его книгам), и в зрелости ( по
моим
личным
на
бл юд е ниям ), и в старости,
которая
совсем
не
вяж етс я
с
н им,
хо тя
он
ушел
из
это го
мира
восьмидесяти
трех
лет.
Ник ол ай
С емен ович
всегда
обл ад ал
жаждой
познания,
пу
тешествий,
в ст реч,
радостно
стремился
к
дружескому
за
столью,
к
дороге.
Он
гот ов
был
в зять
в
спутники
все
че
ловечество.
Самый
тяжкий
груз
—
гру з
п оз нания
—
он
нес
по
жиз
ни
легко
и
щедр о,
по-рыцарски.
Он
о бл адал
редкой
р ас
п ахн утос тью
д уши
и
умел
тратить
ее
з апасы
не
жалея,
потому
что
зна л
о
свойстве
души
расти
и
со ве ршен ств о
ваться
от
эт ой
трат ы.
Он
пел
о
себе
и
о
своих
св е рст
никах
вдохновенно
и
ром ан ти чно,
возвышенно
и
убеж
денно.
373

Владеть
кр ыла ми
вет ер
на учил,
Пожар
шу мел
и
де лал
кр овь
янтарной,
И
брагой
т емной
путников
в
ночи
З емля
поила
благ о дар но.
И
вот
под
неб ом,
д рог нувш им
тогда,
Открылось
в
дико м
и
простом
уб ран ст ве.
Как
в
каждом
взоре
пе нит ся
звезда
И
с
ка ждым
ша гом
ширится
прос тра н ст во.
Он
люби л
д орогу ,
потому
что
дорога
ве ла
к
встрече,
расширяла
про стра нс тво
м ира
и
мир
познания,
Разведчик
я.
Лишь
нагибаю
ветки,
Стволы
рубц ую
з нак ами
разведки,
Веду
тропу,
неутомим,
Чт обы
тов ари щ
меткий
Во сп ольз овался
опытом
мои м.
Тихонов
был
не
только
поэтом
р ево лю ции,
но
и
строи-:
телем
н овой
советской
литературы.
К
этому
нелегкому,
от
ветственному
д елу
он
ок азался
внутренне
подготовленным.
То
было
время,
ко гда
Александр
Блок
проводил
про
ща льны м
в згля дом
сво их
двенадцать
апостолов
под
крас
ным
флагом
в
колючую
метель
живой
истории.
Время,
ко г
да
Владимир
Маяковский,
прощаясь
с
Блоком
у
кр асн о
гвардейского
костра,
сверяя
свои
шаги
с
тактом
«Левого
м а рша», шел в промерзшую мастерскую дорисовывать оче
редное
«Окно РОСТА» .
То
было
время,
когда
юный
Есе
нин
вместе
с
Николаем
Клюевым
плакали
слезами
в остор
га
и
ум иле ния
над
пришествием
мужицкого
рая
в
Ро сси ю.
Время,
ко гда
на
короле
поэтов
Игоре
Северянине
уже
на
чинала
качаться
под
пронзительным
ветром
«королевская»
корона.
И
Анна
Ахматова,
кутая
ша лью
от
пр ониз ыва ю
щего
холода
времени
острые
плечи,
трагическим
шеп ото м
читала:
Мне
голо с
бы л.
Он
звал
утешно,
Он
говорил: «Иди сюда,
Оставь
свой
кр ай,
глухой
и
грешный,
Оставь
Россию
навсегда.
Я
кровь
от
рук
твоих
отмою,
Из
сердца
выну
черный
стыд,
Я
новым
именем
покрою
Б оль
поражений
и
обид».
Но
равнодушно
и
спокойно
Руками
я
замкнула
слух,
Чтоб
этой
речью
недо с тойн ой
Не
осквернился
скорбный
ду х.
374

Это
б ыло
время,
ког да
в
Кутаиси,
за
тысячи
верст
от
Петро гра да,
поэт
с
огромными,
как
две
по ля рных
ночи,
глазами
и
с
др евним ,
как
вселенная,
таким
же,
как
она,
за
га дочны м
им енем ,
будущ ий
друг
Николая
Тихо нов а
Тици
ан
Табидзе,
выв о дил
древней
вязью
свое
пророчество:
Но
ответ
столетий
нес ом не нен,
И
исход
сраженья
пре дреш е н.
Но чь
запомнит
только
имя
«Ленин»
И
заб удет
прочее,
как
с он.
Потом
время
с ведет
и
Николая
Тихонова,
и
Т ициа на
Табидзе,
и
переводчика
этих
стихов
Бориса
Паст ер нак а
у
одного
костра
братства
поэзии
и
снов а
разбросает
их
су дь
бы
в
разные
стороны.
Это
будет
позже.
В
1920 году Николай Тихонов напи
сал
поэ му
«Сами», первую в мире поэму о Владимире Иль
иче
Ленине
и
об
индусском
мальчике
Сами,
трога тельн ую
историю
о
мужании
и
росте
юношеской
ду ши,
которая
ос
вободилась
от
ра бско й
покорности.
Эта
поэма,
была
одним
из
первых
пр из наний
русской
поэзии
Ленину.
Признанием
се рдеч ным .
Интернационалистским
по
духу.
Тогда
же-
состоялось
мое
первое
знакомство
с
поэтом
Николаем
Тих о нов ым,
знакомство
заочное,
но
очень
па
мятное.
Я
учи лся
во
втором
кла ссе
Бибирезской
сель ско й
школы.
Стоял
январь
1924 года .
Ранн им
утром
(серый
просвет
на
во ст оке
темного,
как
омут,
не ба
на
утро
лишь
нам е ка л), подгоняемые морозом,
мы
сходились
из
пр ил ега
ющих
к
Бибиреву
деревень
к
светящимся
окнам
нашей
школы .
В
тот
ден ь
занятий
не
было.
Наш
учитель
Алек
сандр
Николаевич
Куракин
собрал
всех
учеников
в
одном
кла сс е.
Он
сказал
на м,
что
уме р
Ле нин.
И
стало
очень
ти
хо.
Даже
ча сы
са ми
по
с обе
остановились.
Александр
Ни
колаевич
по до шел
к
н им,
Подтянул
г ири,
а
потом
пальцем
осторожно
пустил
маятник.
И
он
затикал.
Жизнь
вырва
ла сь
из
темного
омута
тишины
и
снова
пошла.
Учитель
по
в ерн улся
к
нам
лицом,
подо ш ел
к
столу,
взглянул
на
нас
всех
прекрасными
глазами,
полными
трев оги
и
смятения,
и
начал
читать
стихи.
Стихи
о
мальчике
со
странным
им е
нем
Сами,
который,
зн ая
только
имя
«Ленин», перестал
бояться
злого
хозяина.
Мы
все
в
шк оле
любили,
когда
Александр
Николаевич
ч итал
нам
стихи.
На
этот
раз
он
чит ал
очень
тихо,
так,
что
б ыло
слышно
т ик анье
ма ятн и
ка
уже
снова
идущ е го
времени.
Это
тиканье
как
бы
п од
черкивало
каждое
слово
поэмы.
Слово
за
словом
напизы-
375

валось
на
что-то
острое
в
вашем
сознании,
с
тем
чтобы
остаться
там
на
всю
жизнь.
Учитель
знал,
что
у
ме ня
хорошая
память.
Наверное,
поэтому
он
отдал
мне
мале ньк ую
книжицу
с
портретом
Лен ина
на
б елой
о бложк е
и
сказал,
чтобы
я
выучил
к
за
втрашнему
дню
стих и,
н апеч атанны е
в
этой
к нижице .
На за втра
в
шк оле
собрались
на ши
от цы
и
матери.
И
мне
пр ишлос ь
перед
ними
читать
заученные
стихи.
Как
и
учитель
вчера,
я
то же
чи тал
тихо,
глядя
в
лица
мужи
ков.
Они
ст ояли
опустив
глаза.
Я
чувствовал
их
дыхание,
как
бы
с огла сов ан ное
с
ритмом
произносимых
мною
слов,
п одчерк н утое
коле бан и ем
морозного
запаха
еловой
хвои ,
которой
был
убран
портрет
Владимира
Ильича
на
ст ене
за
моими
плечами.
Так
далеко
был
это т
Ленни,
А
услышал
тотчас
же
Сами.
Й
мальчик
стоял
на
ко л енях
С
мо кры ми
большими
г лазам и.
А
вскочил
легк о
и
проворпо,
Точно
ма слом
намазали
бед ра,
Ёечер
пролил
на
стан
его
черный
Благовоний
полные
ведра,
Будто
сн ова
оп
родился
в
Амритсаре,
Й
на
этот
раз
че лове ком,
—
Никогда
его
больше
не
уда рит
Зл ой
Са гиб
своим
жес тк им
стеком.
Я
читал
это
вс лух,
и
душа
моя
обретала
свободу
во ль
ной
птицы,
прекрасное
чувство
какой-то
удивительно
ре
альн ой
возможности
не
дать
се бя
обидеть
ни
при
ка ких
обс то яте льст в ах.
Я
еще
не
знал,
как
оно
наз ыв ае тся
по
имени
—
ве лик ое
чувство
человеческого
достоинства
и
гордости
за
то,
что
ты
человек.
Но
я
впервые
испытал
это
чувство
благодаря
Николаю
Тихонову.
Вот
так
по эт
Николай
Тихонов
стал
моим
поэтом,
в ме
сте
с
Некрасовым
и
Пуш к иным,
Жуковским
и
Никитиным,
вместе
с
Тютчевым
и
Лермонтовым.
Он
уже
был
в
гори
зонте
моего
м а льчише с кого
вним ани я,
и
ничто
на
свете
не
могло
его
выключить
с
это го
г ориз онт а.
Увлечение
поэзией
кончилось
тем,
что
я
сам
стал
пи
са ть
ст ихи.
А
за
Тихоновым
я
стал
следить
особ о.
В
би бл иот еке
ивановской
школы
ФЗУ,
куда
я
посту
пил
учиться
в
1931 году,
бы ло
довольно
много
поэтиче
ских
книг,
я
перечитал
их
все,
а
столкнувшись
с
книгами
376

Тихонова,
половину
его
баллад
запомнил
наизусть
вместе
со
ст ихам и
Мая ковс кого
и
Есенина.
Сколько
мы
знали
тогда
стихов
наизусть!
Мы
не
просто
захлебывались
стихами:
Но
мертвые,
прежде
чем
упа ст ь,
Делают
шаг
вперед
—
Не
гранате,
не
пул е
сегод ня
власт ь
И
не
нам
отступать
черед.
Мы
были
готовы
к
самопожертвованию.
Нас
учила
этому
поэзия
р ево люции.
Ни к олай
Тихонов
был
одним
из
ее
зачинателей,
одним
из
первых
преемников
и
новаторов
великой
русской
поэ
зии,
ее
могучей
рек и,
хлещущей
из дале ка
через
пор оги
времени
в
грядущее.
Где
ты,
кон ь
м ой,
сабля
зол от ая,
К осы
полонянки
м олодой ?..
Ког да
те пер ь,
вспоминая
те
далекие
времена,
я
про из
н ошу
про
себя
эти
прекрасные
слова,
душа
моя
молодеет
и
вечно
юна я
с ила
поэзии
поднимает
дух,
сушит
на
ресни
цах
соленую
влагу
и
проясняет
зрен и е.
Я
лю бил
Николая
Тихонова.
Любил
в
книгах
и
в
жиз
ни.
Люблю
его
и
в
воспоминании.
Иногда
я
бер у
с
п олки
его
книг у
и
перечитываю
сл ова,
обращенные
ко
мне,
вы
веденные
его
отчетливым,
прямым
и
решительным,
кр а
сив ым,
как
и
его
жиз нь,
п оч ер ко м: «Молодому дьяволу
Миш е
Дудину
от
старого
дьявола,
живущего
на
покое,
с
любовью
Николай
Тихонов.
1946. 4.IV .
Мо сква ».
Я
пере
чит ыв аю
эти
сл ова
и
снова
испытываю
бл а года рнос ть
судь
бе,
которая
сочла
нужным
и
обязательным
свести
меня
с
э тим
человеком.
Я
ни к огда
не
говорил
ему
о
то м,
что
люблю
его.
Он
тож е
никогда
не
признавался
мне
в
этом
чув с тве
в слух.
Но
я
счастлив
был
его
присутствием
в
эт ом
мир е
и
в
м оей
жизни
—
его
присутствие
наполняло
мою
жизнь
смыслом.
И
еще
я
и
мои
сверстники
бла го дарн ы
ему
за
то,
что
он
своим
примером
уч ил
нас
с луша ть
и
понимать
в ремя
и
ра
ботать
при
любых
усл ов иях
с
полной
на груз кой .
Ник ол ай
Тихонов.
Он
не
был
н ик огда
ни
молодым,
ни
ст ары м.
С
первой
и
до
последней
книги
—
с
«Орды»
до
«Песен каждого дня»
—
он
был
Поэтом,
вдохновенным
мас
тером,
а
мастерство,
как
известно
издревле,
не
имеет
воз
377

раст а
(впрочем,
он о,
как
вино,
чем
с та рше,
тем
прекрас
нее) .
Вот
сейчас
передо
мной
лежат
его
книги.
Стихи.
По
эмы.
Повести.
Рассказы.
Оч ер ки.
Статьи.
Воспоминания.
Сценарии.
Заметки.
Переводы...
Он
работал
с
наслаждением.
Без
устали.
И
только
за
два-три
го да
до
см ер ти,
после
первого
инфаркта,
он
ска
зал
мне,
как
бы
извиняясь
за
то,
что
болел,
сказал,
пр и
жимая
правую
руку
к
с ер дцу : «Я его загнал,
как
л ош адь».
Он
произнес
эту
фр азу
за
столом
на
даче
в
Передел-
І«ине.
Сказал
и
по шел
по
лестнице
на
второй
этаж
к
се бе
б
кабинет
за
ра боч ий
стол,
пошел
легкой
походкой
б ыва
лого
альпиниста.
; Он умел ценить время и наполнять его смыслом .
Он
был
строг
к
се бе
и
доброжелателен
к
друзьям.
В
ег о>
доме
всегда
б ыли
гости.
Памятуя
о
то м,
что
поэзия
ище т
в
мир е
родства,
он
первым
в
советской
литературе
начал
гран ди озн ую
ра бо
ту
по
организации
общения
поэзии
в
ленинском
братстве
народов'
Советского
Союза.
■
Он
пешком
обл ази л
в есь
Кавк аз .
Зн ал
все
его
верши-;
ны,
все
хребты
и
ущелья,
буйные
ре ки
и
орлиные
о зер а.;
Он
был
выно сл ивым ,
как
тур,
и
любил
повторять
слова.
Л ерм он тов а: «Горы для меня священны».
В
каждой
новой
кни ге
он
удивлял
своего
чита тел я
и
новизной
самого
мира,
показанного
в
ней,
и
гибкостью^
точностью
подвластного
ему
сло ва.
Как
в
плески,
полн ые
прох ла ды,
Я
пог ру жа лся
в
реч ь
твою ,
Гр узи но- русски е
отря ды
В
при мерн ом
встретились
бо ю.
Т ИХОНОВ
ЦерВЫМ
ПРОЛОЖИЛ
ДОрОГу
РУССКОЙ
ПОЭЗИИ
НЭ
Кавказ
и
в
Среднюю
Азию,
одним
из
первых
ста л
обога
ща ть
рус ск ую
поэ зию
переводами
стихов
поэтов
Кавк аз а
и
С р едней
А зии.
Он
был
другом
Востока.
Интернациона
лизм
был
у
нег о
в
крови.
Своими
путешествиями
он
умел
раздвигать
гр аницы
в ели кой
русской
поэзии.
Только
в
1935 году,
сразу
же
по сле
Пер во го
съезда
писателей,
он
выпустил
две
кн и ги: «Стихи о Кахетии»
и
«Тень друга».
Помню,
когд а
я
проче л
«Стихи о Кахетии», меня дол
го
не
покидало
чувство
праздника,
молодого,
буйного,
звонкого,
на
котором
во ем
был о
хорошо
—
и
читателям,
и
сл ов ам,
и
музыке,
и
сам ому
ав тору.
И
сейч ас,
спустя
поч
378

ти
полвека,
ме ня
вно вь
будоражит
это
ощущение
благо
родной
праздничности,
к рас оты
и
силы.
И
где-то
в
подъ-
язычье
звенит
как
заклинание:
Я
прошел
над
Ала заны о,
Над .
волшебною
водой,
Поседелый,
как
сказанье,
И,
как
песня,
молод ой.
В
этих
строчках
я
ви жу
не
только
внешний
о блик
Ни
колая
Тихонова,
но
и
облик
его
поэзии,
простертой
светом
своим
в
завтрашние
дни.
Поэзия
Тихонова
всегда
была
тре в ожн ой,
обеспокоен
ной
завтрашним
дне м.
Вышедшая
вслед
за
«Стихами -
о
Кахетии»
«Тень друга»
бы ла
книгой-предупреждением.
В
1935 году в Париже проходил Конгресс в защиту
культуры.
Ни кол ай
Тихонов
был
де лега том
это го
Конгрес
са.
Кр оме
франции,
во
время
поездки
ему
уд алось
по бы
ва ть
в
Польше
и
Чех о слов аки и,-Б ельг ии
и
Англии.
Б
кни
ге
«Тень друга»
возникли
для
меня
тогда
и
остались
до
сих
пор
два
об раз а,
два
сим вол а,
две
ипостаси
времени,
Я
ув иде л,
как
призрак,
Работы
п ре дел:
Море
рваное,
Мокрые
латы.
Неслы ши мы й
вет ер
гу дел
Над
ле тящ ей
победой
кры лат ой.
В
к ры латом
мраморе
с татуи
Самофракийской
победы
вслед
за
Тихоновым
и
благодаря
ему
я
увидел
совершен
ств о
человеческого
г ения
и
совершенство
слова,
обр ис о
вавшего
это
мраморное
чуд о:
Серый
мрамор,
По
телу
Ст руя сь
полотном,
Словно
л аты
к
плечам
тяжелея,
Н апряже ннейших
кры ль ев
Закончив
излом,
Бил ся
жилкой
Л егча йшей
на
ш ее.
Пот ом,
когда
мцс
довелось
побывать
в
Лувре,
я
о ты
скал
в зг лядом
эту
саму ю
пульсирующую
жилку
на
изгибе
шеи
—
прихоть
гениального
резца,
адекватно
переданного
словом.
Но
кроме
этого
чуд а,
Тихонов
увидел
и
нарисовал
си м
вол
унижения,
знак
надвигающейся
катастрофы:
379

Прот ивог а з!
Твое й
резиной
липкой
Обтянута
Европы
голова.
И
больше
нет
ни
смеха,
ни
ул ыбк и,
Лес
не
шумит
и
не
шуршит
трава.
Лишь
рыбий
глаз
т омитс я,
озирая
Стальную
муть
дневных
глубин,
—
Какой
ак тер
увлек
те бя
иіуая,
Какой
те бя
любо вник
погуоил?
Ты
да же
не
у сл ышишь
сквозь
резину,
Когда,
поднявши
г ро хота
пласт ы,
Такая
гибель
пасть
с вою
раз ин ет,
Что
все
сожрет,
чем
так
гордилась
ты!
Каждым
сво им
нервом
эта
предупреждающая
че ло ве
чество
книга
кричала
о
надвигающейся
беде,
кричит
и
се
го дня
в
каменные
уши
мир а,
з арос шие
мх ом
обыватель
ско й
беспе чно ст и.
Книга
пред у преж д ает
о
более
страшных
катастрофах,
которые
готовит
для
Европы
и
для
всего
ми ра
тот
же
самый
фашизм,
ко тор ый
сорок
с
лишним
лет
тому
на зад
залил
Европу
кровью,
отравил
ее
воздух
вонью
к онце нт ра ционных
лаг ерей
и
га з овых
камер.
Сорок
лет
на зад
Европа,
к
сож ален и ю,
не
услышала
этого
предупреждения.
К
сожалению,
она
и
сейчас
мал о
думает
о
грозящей
ей
и
всему
м иру
г ибели.
Я
пи шу
сейчас
об
э том
потому,
что
творчество
Николая
Тихонова,
как
это
и
п оложе но
тв орчес тв у
большого
худож
ника ,
кровно
связано
с
временем.
Художник,
к оторый
был
нужен
лучшим
людям
своего
времени,
нужен
для
всех
времен.
Следом
за
«Тенью друга»
б ыли
написаны
циклы
«Чу
десная
трев ог а», «Горы»
и
«Осенние прогулки».
Эти
ци к
лы
лирических
с ти хотв орен ий
о
любви
и
нежности,
о
ры
царской
верности
че лов еч еског о
сердца,
о
страсти
и
дове
рительности
—
тож е
пол ны
предупредительной
тревоги.
По эт
как
бы
стоит
на
вечной
страже
прекрасной
беззащит
ности
и
нежной
зыбкости
этого
мир а.
Все
спит
в
оц епен ен ии
од ном,
И
д аже
вы
—
ме няя
сон
за
сном.
А
я
зато
в
каком-то
чудном
гу ле
У
темных
снов
ст ою
на
ка рау ле.
И
слушаю:
какая
в
ми ре
тиш ь.
.. .Втору ю
ночь
уже
горит
Париж!
Т акая
уж
у
истинной
поэзии
обязанность
—
хоть
на
йолшага
идт и
впе ре ди
времени,
видеть
раньше
других,
пр еду гад ыват ь
и
пр ед упр ежд ать
события,
пом ога ть
людям
380

встречать
их
во
всеоружии
мужества
и
бесп ощадн ой
правды.
Я
хочу,
чтоб
в
это
лето,
В
лет о,
п олное
угроз,
С инь
военного
берета
Не
коснулась
ваши х
кос ,
Чтоб
зелен ой
куртки
пламя
Не
одело
б
ваших
пле ч,
Чтобы
др уг
ваш
перед
вами
Не
посмел
бы
ме рт вым
лечь.
Эти
стихи
Тихонов
на пис ал
за
год
до
начала
вто рой
мировой
во йны.
В
это
время
я
служил
в
гарнизоне
полуо стров а
Га нг ут.
Я
был
ряд овым
во
взводе
разведки
полковой
батареи
на
конной
тяге.
Мы
строили
укрепления,
чи ст или
коней,
за
нимались
строевой,
б оевой
и
политической
подготовкой,
несли
караульную
служ бу.
Сам
не
знаю ,
как
при
эт ой
на
грузке
я
умудрился
написать
то гда
целую
тетрадь
стихо
творений
о
первой
своей
во йне
1939—1940 годов.
Написав
эту
тетрадь,
я
почувствовал
себя
свободнее,
легче .
Летом
мы
жил и
в
палатках,
а
с
приближением
осени,
закончив
о снов ные
узлы
о боро ны,
принял ис ь
за
стр о ит ель ство
ка
зар м.
Когда
построили
казармы,
ока за лос ь,
что
их
нечем
крыть.
И
тут
я
вспомнил
о
то м,
как
мальчи шк ой
с
отцом
драл
дранку.
Я
обратился
по
инс т ан циям
с
предложением
сделать
драночный
стано к.
И
он
у
нас
по лучи лс я.
И
дран
ка
пошла.
Сначала
мы
по к рыли
уборную,
затем
кухню.
Потом
всех
разведчиков
командование
превратило
в
ин
структоров
по
дранке.
Пр обле ма
кр ыш
па
полуострове
бы
ла
реш ен а.
И
командир
Восьмой
особой
бри гад ы
ген е рал-
майор
Симоняк
наградил
меня
отпуском
на
меся ц.
Я
поехал
в
свое
родное
Иваново.
А
на
обратном
пути
в
Ленинграде
за шел
в
редакцию
журнала
«Звезда»
п
оста
вил
там
св ою
тетрадку.
Через
нед елю
я
п олуч ил
пись мо
от
Нико л ая
Тихонова.
Это
была
моя
вторая
встреча
с
ним.
В
первую
встречу
я
узнал
о
нем.
Во
вторую
и
он
обо
мне
узн ал
и
в
письме
сообщил,
что
редакция
намерена
печ ат ать
мои
стихи,
а
м еня
он
просил
для
л ичн ого
знакомства
зайти
в
редакцию
или
к
нему
домой
на
Зверинскую, 2.
С
п олуос тров а
Га н
г ут,
за
четыреста
пять десят
ки л ом етров
от
Лен ингр ад а,
мне
было
невозможно
добраться
до
Зверинской, 2, но Ти
хонов
—
по
оставленному
адресу:
Ленинград,
п/я 306, оче
381.

видно,
подумал,
что
я
про хож у
службу
где-то
совсем
ря
дом
с
ним.
Стихи
мои,
почти
вся
те трад ь,
были
на печа тан ы
в
дву х
номерах
«Звезды», и это изменило мою судьбу .
На
страни
цах
этого
же
журнала
я
вст рет ился
со
сво ими
свер ст ник а
ми
Недо г оно вым
и
Наровчатовым,
М акс имо вым
и
Луко
ниным,
так
же
как
и
я
проползшими
на
животе
по
мерз
лому
вереску
К ар ельс кого
перешейка
от
Сестры
до
Выборга,
от
той
сам ой
Сестры,
о
которой
двадцать
лет
том у
назад
наш
Николай
Тихонов
сказал
коротко
и
вр а
зуми т ельн о:
Ре ка
Сестра,
а
берега
не
братья.
И
в
э том
нам
при шлос ь
убедиться
в
ту
холодную
и
гром
кую ,
как
колокол,
зи му.
Но
эт от
хо ло дный
кол о кол
гуде л
уже
позади.
А
впереди
кл окота ло
за
смутным
кровавым
горизонтом
чт о-то
не пре д
ставимое,
и
сама
война
говорила
мне
словами
Тихонова:
Но
помните,
позвавшие
меня,
Я
не
простой
бегущий
столб
огн я,
Пок орны й
ваш ей
кровожадной
воле,
Сжигающий
од но
чужое
поле,
—
Н ет,
запо ве ди
черны е
войны
Для
вс ех
сторон
смерт ель н ы
и
равны.
Война
пришла
и
нав али л ась
всей
тяжестью
жел еза
и
огня
на
п лечи
молодости
мо их
ро ве снико в.
Я
познакомился
с
Николаем
Тихоновым
в
п ос елке
Ток-
со во
под
Ленинградом,
где
стояла
тогда
редакция
и
по
ходная
типография
газеты
«Защитник Родины» (я был
зачйслеп
в
штат
редакции
на
д олжн ость
п и са теля).
Тихо
нов
приехал
с
Фадеевым.
Оба
еще
молодые,
худые,
обвет
ре нные
и
белоголовые,
как
будто
оба
п ос едели
по
заказу
одинаково.
Мы
с
Тихоновым
узнали
друг
друг а
без
посто
ронней
помощи
ср азу,
и,
к
удивлению,
Тихонов
предста
вил
меня
Фадееву
как
своего
с та рого
знакомого.
Это
была
моя
третья
встреча
с
Николаем
Тихоновым,
кот ора я,
к
радости,
позволила
подумать,
а
по том
и
убедиться
в
том,
что
я
ему
небезразличен.
Вскоре
меня
перевели
в
редакцию
газеты
«На страже
Ро дин ы»
в
Л енинг рад ,
и
д орога
с
Невского, 2, где была
расположена
редакция,
до
Зверинской, 2, где жил Нико
лай
Семенович
Тихонов,
стала
мне
очень
знакомой.
Шести-
382

эт ажны й
дом,
в
котором
жил
Тихонов,
мал о
чем
изменился
за
эти
сорок
л ет.
Он
ст оит
вое
на
том
же
мест е,
на
углу
Бол ьш ого
проспекта
и
Зверинской.
Все
так
же
нижний
этаж
по
Большому
проспекту
зан имае т
гастроном.
Все
так
же
выгл ядит
подъезд,
и
дверь
та
же,
только
слева
от
двери
на
стене
прикреплен
кус ок
серого
гранита,
на
кото
ром
написано:
Зд есь
с
1922 по 1944 год
жил
и
работал
Герой
Социалистического
Труд а
писатель
и
общественный
деятел ь
Ник о лай
Семенович
Тихонов
С
грустью
перечитываю
я
эти
слова.
Душ а
все
не
мо
жет
прим ирит ьс я
с
тем,
что
Николая
Семеновича
нет.
Мне
все
ка же тся,
что
он
уехал
в
командировку
и
должен
со
дня
на
де нь
вернуться,
позвонить
или
написать
мне.
А
тогда,
сорок
два
года
тому
назад,
я
шел
впервые
в
этот
дом
по
холодному,
сл епо му
г ород у.
Ленинград
был
пуст
и
темен,
и
на
Дворцовом
мосту
мне
навстречу
не
по
палось
ни
одного
прохожего.
Ок оло
Ростральных
колонн
м еня
ок лик нул
патруль
и
пров е рил
пропуск.
Когд а
я
по
вернул
на
ул ицу
Добролюбова,
мне
п ришлос ь
идти
по.
мо
стовой.
На
тротуарах
бы ло
много
воронок
и
обвалившихся
от
бо мбеж ки
стен.
Воронки
и
обвалы
были
об несе ны
же
лезными
кроватями
без
матрацев.
Ско л ько
их
зде сь
было!
Они
то
и
дело
попадались
под
ноги.
И
мне
казалось,
что
все
жители
куд а- то
уш ли
из
домов,
ос тавив
до ма
в
полном
одиночестве,
а
кровати
выбежали
вдогонку
за
сво ими
вл а
дельцами
и
в
нед оу м ении
остановились
посредине
улицы,
не
зная,
куд а
им
идт и.
А
н ебо
бы ло,
несмотря
на
холод,
душным
и
низким,
как
ватный
колпак,
иногда
раздирае
мый
багровыми
вспышками
за р ницы
и
смят ым
гро хот ом
д аль них
залпов.
Тихонов
жил
на
шестом
этаже
в
многокомнатной
квар
тире
генерала
Неслуховского.
Того
самого
Неслуховского,
который
пом ог ал
Владимиру
Ильичу
Лени ну
после
пора
жения
революции
1905 года скрываться на своей кварти
ре
и
три
дочери
которого
не
то
что
бы ли
большевичками,
383

но
явно
сочу вс тв ов али
и
помогали
оолыпевикам,
следуя
примеру
отца,
в
октябрьские
дни
1917 года.
Николай
Се
менович
переехал
сюд а
в
1922 году,
женившись
на
сред
ней
доче ри
генерала,
и
не
ме нял
эту
крышу
до
отъезда
в
Москву
в
1944 году.
По
этой
лестнице
на
шестой
э таж
в
свое
вр емя
поднимались
и
Есенин,
и
Маяковский,
и
мно
гие
з апевалы
разноязыкого
братства
зачинателей
и
с трои
телей
советской
литературы.
М еня
встретила,
открыв
дверь
на
лестницу,
Мари я
К он
стантиновна,
жена
Тихонова,
в
ее
руках
был
ка кой -то
све
тильник,
значит,
э лек трич ест во
не
горело.
Я
сразу
ее
уз
на л,
не
узнал,
а
догадался,
кто
эта
высокая
жен щин а
с
продолговатым
л ицом
и
волнистой
пр ядью
ру сых
волос,
косым
уго льн ик ом
пок ры вавш их
половину
чистого
л ба.
Она
ме ня
то же
узнала
и
улыбнулась,
как
старому
зн ако
мому,
и
повела
по
длинному
коридору
на
кухню.
Об
эт ом
то же
б ыло
нетрудно
дога д атьс я,
потому
что
в
больши нс т
ве
домов
во
время
бл о кады
жиз нь
теплилась
(в букваль
ном
см ысле
этого
слова)
на
кухнях.
Там
с тоял
стол,
и
за
столом
сиде л
сам
хозяин
Николай
Семенович,
все
три
сестры
Неслуховские,
дочка
мла дшей
сестры
Ольга,
вм е
сте
с
матерью
работающая
в
д етс ком
приемнике,
поэт
Бо
рис
Лихарев
и
ху до жник
Валентин
Курдов,
только
что
вернувшиеся
из
партизанского
края.
Мн е,
как
и
воем,
на
лили
ч аю.
Потом
явился
м олодо й
лейтенант
с
острыми
глазами
на
заго рел ом
лиц е
и
редкими
щеголеватыми
у си
ка ми
над
чу ть
припухшей
губой.
—
Г еорги й
Суво ров,
—
представил
лейт енант а
Т ихо
но в,
и
беседа
пр одолжи ла сь.
Мы
с
Георгием
Сув оро вым
сразу
поняли,
что
пе ред
нашим
приходом
ре чь
шла
о
па мя ти.
О
том ,
что
без
па
мяти
ж ить
катастрофично.
Что
без
прошлого
нет
и
не
мо
жет
быт ь
будущего.
Как
бы
закл ю чая
это т
разговор,
Нико
лай
Семенович
сказ ал ,
что
надо
обязательно
оставить
в
сохр анн ос ти
ве сь
двухсоткилометровый
руб еж
же лез ного
кольца
бл ок ады,
на
котором
б ыли
остановлены
фашисты.
Оставить
и
прев рат ит ь
в
памятник.
А
в
то м,
что
фашисты
буду т
разбиты,
не
могло
быть
сом нений. ..
Начали
читать
стихи.
Первым
чи тал
Борис
Лихарев.
Читал
страшное
по
убежденности
своей
с ти хотв оре ние
с
пов т оряюще йс я,
как
заклятие,
ст р око й: «Ты будешь выть,
Г ер ман ия !» В голосе Лихарева была такая сила и убеж
денность,
словно
с
войной
уже
б ыло
пок онче но
и
победа
в
сам ом
дел е
не
за
го р ами.
384

Потом
ст ихи
читал
Георгий
Суво ров,
сдержанно
и
чу ть
картавя:
Как
полумесяц
молодой,
Сверкнула
чайка
на до
мной ,
В
гр уди
заныло
у
меня .. .
Зачем
же
в
сам ый
вих рь
огня!
И
крикнул
чайке
я:
— Держи сь!
Коль
люб ишь
жизнь
—в
Борись
за
жизнь!
Оч еред ь
д ошла
до
Николая
Семеновича.
Он
читал
ве сь
цик л
«Чудесная тревога», начиная с « К ув ш ина»
и
кон
чая
сти хотв оре ни ем
«Пусть серый шлак перегорит в му
чен ьях...», читал
прекрасно,
жестом
ру ки
подчеркивая
ритм
и
знаменитые
тихоновские
инверсии
—
некий
при
зн ак
демократизации
стиха.
Читал
ле гко
и
убедительно.
А
ког да
закончил,
Ма рия
Константиновна
сказ ал а:
—
Ну
вот,
ты
же
позабыл
проче ст ь
самое
главное,
—
и
тут
же
нач ала
читать
сам а:
Стих
может
заболеть
И
ржавч ин ой
по крыт ься .
Иль
потускнеть,
как
ме дь
Времен
Аустерлица...
У
Марии
Константиновны
был а
прекрасная
память.
Она
знала
наизусть
не
только
ст ихи
Николая
Се менов ича ,
но
и
наши
и,
когда
мы
путались
в
чтении,
подсказывала
нам.
Ник ол ай
Семенович
был
летописцем
подвига
защ ит
ников
Ленинграда.
Вдохновителем
эт ого
по дви га.
Он
не
умел
жалеть
себя
и
использовал
в
своей
работе
все
формы,
которые
ему
давал
его
богатейший
литературный
оп ыт
и
которыми
он
ум ел
пользоваться
в
совершенстве,
как
это
и
положено
мастеру.
Потом
его ,
вопреки
его
желанию,
перевели
в
М ос кву,
и
на
его
плечи,
плечи
опытного
а льпинис т а,
легло
столько
обяз анн ос тей ,
что
нем ысли мо
представить
себе,
как
можно
бы ло
одному
человеку
с
ни ми
справляться,
А
он
справлял
ся,
потому
что
был
Тихоновым.
Мы
за
глаза
наз ы вали
его
Могучим.
Кажется,
так
окре
ст ил
его
первым
в
блокадные
дни
его
друг
Александр
Про
кофьев.
И,
по-моему,
очень
точно.
Вс тре чи
с
ним
всегда
были
праздником.
Дом
его
всегда
был
полон
лю дей
и
гостеприимства.
385

А
он
всегда
находил
время
для
того,
чт обы
сесть
за
ст ол
и
склониться
над
белым
по лем
чистого
листа
бумаги«
В
этом
б ыло
с час тье
его
судьбы.
Мы
прожили
вместе
так
долго
-я
Хорошие,
злые
года ,
Что
в
сене
искать
нам
иголку
Уже
не
составит
труда.
Иголку
искат ь
мы
не
бу дем,
Но
в
нашем
пут и
непростом
Мы
отдали
г лавн ое
людям,
И
мы
не
жа леем
о
том.
Это
он
написал
Марии
Константиновне
и
всему
свое
му
по кол ению
разведчиков
и
рыцарей.
Наш
век
пройдет.
Откроются
ар хивы,
И
все,
что
бы ло
скрыто
до
сих
пор,
Все
тайные
истории
извивы
Покажут
миру
славу
и
позор.
Богов
иных
тогда
померкнут
лики,
И
об нажитс я
всякая
беда ,
Но
то,
что
б ыло
истинно
великим,
О ста нется
вели ки м
навсегда.
Это
он
написал
о
времени.
Он
отдал
сво ему
времени
всег о
себя
без
остатка.
Весь
свой
г ений.
Всю
св ою
ст рас ть.
Всю
жизнь
до
по сле дне го
в зд оха.
Он
лю бил
жиз нь,
ее
беско неч н ую
мозаику.
Он
был
а ль
пинис то м,
имел
с част ье
видеть
вос ход
солнца
пер в ым.
Он
лю бил,
когда
его
л юб или.
Он
у шел
из
жиз ни
8 февраля 1979 года.
Встал
и з-за
с тола
в
своем
кабинете
на
втором
этаже
переделкинской
да чи
—
и
ушел.
И
хотя
я,
прощаясь
с
ним,
бросил
на
его
гроб
горсть
смерзшейся
земли,
я
не
верю,
что
он
уше л
на
всегда.
... .И
на
часах
двенадцать,
и
не
с тра шно,
И
ветер
счастья
холодит
вис ки!
Так
кон чае тся
о дно
из
его
последних
стихотворений.
С
такими
сл о вами
не
ум ира ют,
а
уход ят
и
о стают ся
в
живых.
и^4
386

С
ДУШОЙ ,
ПЕР ЕПОЛН ЕННОЙ
НАДЕЖДАМИ
У
меня
сохранился
каким-то
чудом
номер
«Роман-г а зе
ты»
пятидесятилетней
давности,
посвященный
советской
поэзии.
Открывался
он
стихами
и
портретом
Демьяна
Бе дно го,
а
заканчивался
БорисОхМ
Пастернаком.
Ни кол аю
Тихонову
и
П авлу
А н токоль ском у
место
б ыло
отведено
то же
бли же
к
концу,
причем
ст ихи
Николая
Тихонова
бы
ли
н ап ечатаны
в
раз де ле
«На путях к поэзии пролетариа
т а», а стихи Павла Антокольского
—
в
самом
последнем
разделе,
для
кот ор ого
составители
антологии
даже
не
по
доб рали
подходящего
наз вани я.
Но
я
уже
тогда
с
юноше
с ким
задором
скандировал
строчки
Эдуарда
Багрицкого:
А
в
п охо дной
су мке
—
Спички
да
табак...
Тихонов,
Сел ьв инский,
Пастернак.
И
слово
«попутчик»,
которым
н азы вал ись
Багрицкий
и
Тихонов
с
Пастернаком
и
Антокольским,
совсем
не
в яза
л ось
с
их
стихами,
полн ым и
живой
э не ргии
человеческой
м ысли.
И
Тихонов
рисовался
мне
на
кон е
с
обнаженной
ша шко й,
бешеным
аллюром
летящим
в
атаку.
Какой
же
он
попутчик?
А
Павел
Антокольский
по
его
«Санкюлоту», напечатан
но му
в
той
же
«Роман - газ е те», и по портрету,
где
он
был
изображен
в
кожанке,
шляпе
и
с
т руб кой
во
рт у,
был
для
ме ня
загадочной
фигурой.
Мать
моя
ко лдунь я
или
шлюха,
А
отец
какой-то
старый
граф.
До
его
сиятельного
слуха
Не
дошло,
к ак,
юбки
ра зодрав
На
пеленки,
две
осенних
но чи
Выла
мат ь,
родив
меня
во
рв у,
Да же
дождь
был
ма ло
оза бочен
И
плевал
на
то,
что
я
жив у.
И
все
это,
сказаное
с
санкюлоте,
в
моем
мальчишеском
сознании
относилось
неп оср едств енно
к
самому
автору
и
ро днил о
мою
беспризорную
судьбу
с
его
судьбой,
а
сам
ав
т ор,
единожды
попав
в
пол е
зрения
моей
ув лече н ност и,
уже
навсегда
остался
в
нем,
и
я
уже
стал
выискивать
вс е,
что
он
печатал
в
книгах
и
журналах
и
что
говорилось
и
13*
387

печа т ал ось
о
его
поэз ии.
Я
был
в
во стор ге
от
крепко
сруб
ленных
строк:
Конч алс я
прошлый
век
в
ку печ еских
столовых.
Сверкало,
как
огонь
из
золочен ых
ра м,
Молчанье
В рубеля,
что
на
крылах
лиловых,
Рыдая,
пр о летал
по
рухнувшим
мирам.
И
само
время,
уже
шелестевшее
над
с удь бой
нашего
поколения
лиловыми
крыльями
в руб ел ев ского
Дем он а,
не
зам ет но
превратило
неп оня тных
«попутчиков»
в
самых
необходимых
спутников
и
учителей
в
наэлектризованном
тревогой
п ред грозье .
Тихонов
был
в
Ленинграде.
Антокольский
был
в
Мос к ве.
При
вс ей
разнице
характеров
и
стил ей
они
б ыли
поэ
тами
высокого
предчувствия
и
уч или
собранности.
Немудрено,
что
молодые
поэты
моег о
поколения
дер
жа ли
равнение
в
сво их
поисках
и
н адеж дах
на
них :
в
Ленинграде
—
на
Тихонова,
в
Москве
—
на
Антокольского.
Да
и
оба
эти
мастера,
как
никто,
с
неослабным
вниманием
и
лю бо вью
смотрели
за
нашим
вхождением
в
жизнь,
на
став л яя
и
поддерживая
нас.
Помню,
как
ср азу
же
посл е
фи нско й
во йны
Николай
Сем енов ич
Тихонов
в
редактируемом
им
по эти ческ ом
отд е
ле
«Звезды»
напе чат ал
первые
стихи
Алексея
Недогонова
и
Сер гея
Наровчатова,
Ми хаи ла
Луконина,
Ма рка
Макси
мо ва
и
мои,
отк рыв
нам
дорогу
в
круг
той
по э зии,
кот о
рой
жил
и
трепетал
сам.
А
Павел
Григорьевич
Антоколь
ский
поддерживал
своим
плечом
всех
из
нашего
ф ронтов о
го
братства
поэзии
и
пел
гимны
том у,
в
ком
вид ел
опыт
ным
гла зом
учителя
достойное
вн има ния
будущее.
Я
не
был
с
ним
знаком
лично
до
1943 года,
и
можно
представить
мое
удивление,
ко гда
я
пос ле
прорыва
блока
ды,
уже
будуч и
поэтом
фронтовой
газеты
«На страже Ро
д ин ы », очутился в Москве и,
встретившись
с
ним
впервые,
поня л,
что
дорог
ему.
Что
он
з нает
обо
мне
больше,
чем
я
са м.
Он
повел
ме ня
к
с ебе
домой
и
по
дороге
читал
мои
стихи.
Читал
всю
«Волгу»
от
начала
до
конца:
Мы
воины,
не
маменькины
мямли,
—
В
последнем
нам
то рж ес тв овать
бою!
И
глаза
его
блестели
радостью
и
люб овь ю.
А
потом
он
повел
меня
в
издательство
«Молодая гвар
ди я», где главный редактор издательства Борис Евгеньев
388

дал
мне
в
руки
уже
готовый
с бор ник
моих
стихов,
—
на
первой
странице
бы ло
напечатано: «Под редакциейП.
Ан
токольского».
Оказывается,
Павел
Григорьевич
сам
собрал
мои
стихи,
печатавшиеся
тогда
в
«Комсомольской правде», составил
с борн ик
и
снес
его
в
издательство.
Я
смотрел
на
Павла
Григорьевича
и
на
Бориса
Евгеньева
как
на
волшебников,
заставивших
ме ня
на
всю
жизнь
поверить
в
достоинство
братства
Поэзии
—
в
самое
верное
бр атство
на
всей
зем ле.
Па влу
Григорьевичу
не
бы ло
тогда
еще
пятидесяти
лет.
Мне
б ыло
на
двадцать
лет
м ень ше,
и
он
смотрел
на
меня,
как
смотрит
отец
на
сына
после
долгой-долгой
раз
луки.
Он
тогда,
впрочем,
на
в сех
нас,
фрон тов ых
п оэт ов,
смотрел
действительно
как
отец
на
сво их
сыновей,
и
не
потому,
что
своего
единственного
сына
только
что
опла
кал
обжигающими
ду шу
стихами,
но
и
потому,
что
у мел
видеть
в
нас
ед ино мы шлен ни ков
и
дру зе й,
людей,
кото
рым
можно
доверить
переполненную
надеждами,
исхо д я
щую
люб овью
ду шу.
С
тех
п ор,
с
первого
в зг ляда,
он
ст ал
мне
другом
на
все
время,
отпущенное
мне
жизнью.
Он
от
носился
ко
мне
та к,
будто
знал,
что
я
ни когд а
не
подведу
ег о.
И
это
радовало
меня
и
окрыляло.
А
время
.шло,
и
возрастной
рубеж
между
нами
стано
вилс я
все
уже
и
уже.
И
когда
Павлу
Григорьевичу
Анто
кол ьс ком у,
этому
неистовому,
переполненному
поэзией
человеку,
исполнилось
восемьдесят
л ет,
я
пос лал
ем у,
бу
дучи
где-то
в
дороге,
те легр амму:
Все
бы ло
вз ято
с
бою,
И
по
календарю
Я
всей
своей
судь б ою
Ваш
путь
благодарю.
М осты
и
переправы
В
железе
и
огне,
Где
отсвет
Вашей
слав ы
Св етил
и
свет ит
м не.
А
чере з
несколько
месяцев
он
мне
прис л ал
письмо
на
вечер
моего
шестидесятилетия,
потому
что
был
болен
и
сам
прийти
не
мог.
Вот
это
пись мо :
«Дорогой мой друг и брат не во Христе,
а
в
Аполлоне,
то
ест ь
поэт
моложе
меня
на
двадцать
лет ,
шестидесяти
летний
юноша,
седина
которого
незаметна,
как
у
в сякого
белокурого
человека...
поэ т
из
города
Ива нов а,
что
в
рай
оне
Владимира,
т.
е.
чу ть
дальше
на
восток,
нежели
Моск
389

ва.
Все
эти
данные
не
случайны
в
судьбе
поэта.
Чело век а,
солдата
Вел и кой
Отечественной,
второй
ми р овой
войны
на
шего
века.
Наша
вс тр еча
был а
далеко
не
случайна,
ибо
организо
вал
ее
не
кто
и ной
как
Ни кола й
Тихонов,
при зна нн ый
ком
позитор
вс ех
сложных
химических,
соединяющих
во ед ипо
разных
людей,
реакций.
И
п обл агод арим
его
за
эт о.
Можно
и
порадоваться
этому,
и
запоздало
присоеди
ниться
к
это й
встрече.
Это
необходимо
нужно
сд ела ть,
ибо
все
мы
живем
в нут
ри
истории.
Из
ее
плотного
окружения,
совсем
не
похоже
го
на
кольцо
бло кад ы,
мы
не
можем
да
и
не
хотим
вы
рваться,—
во
веки
веков.
Аминь.
И
я,
старый
поэт,
благословляю
дни
и
ноч и
наш их
вс тре ч,
наш их
со в падени й,
их
б ыло
много
и
в
М оск ве,
и
в
Ленинграде,
и
в
Михайловском».
.. .Он
вошел
в
мою
д ушу
душой,
переполненной
надеж
дами .
■
Он
уш ел,
и
на
о дну
любовь
судьба
моя
стал а
меньше-.
Но
о н,..сам
того
не
думая,
учил
меня
любви.
И
я
любил
его
и
н ик огда
не
го вор ил
ему
об
это м,
но
он,
наверное,
знал,
что
я
его
люблю.
И
этого
уже
ничто
на
свете
не
в ла
стно
изменить.
1982
ЧУДО
«ЛАДА»
В
тридцать
пятом
или
тридцать
седьмом
году
я
прочел
в
жур на ле
«Красная новь»
стихотворение
Николая
Ник о
лаевича
Асее ва.
Называлось
оно
«Водопад Муруджу».
Я
его
отлично
помню:
Ж енщи на
стоит
у
водопада.
Рада,
ра да,
Что
ее
—
с
головы
до
пят
—
В
бле ск
и
шум
о дел
водопад.
Во допа д
—
ее
фа вор ит,
И
она
ему
говорит:
«Драгоценный мой Муруджу,
Хочешь
—
я
от
тебя
рожу,
Я
рожу
от
т ебя
д ев чонку,
Зам ечател ьн у ю
речонку,
Совершенно
такую,
как
ты,
Неописанной
красоты!»
390

Мне
в
эт ом
стихотворении
не
понравились
инородные
для
моего
то гда шн его
восприятия
слова
«фаворит», «заме
ч ат ел ь н ая», но я навсегда запомнил эти строки .
Однажды,
уже
в
пятидесятые
годы,
я
приехал
в
Чече
н о- И нгушет ию.
Мы
мчались
на
машине
с
друзьями
—
че
ченскими
поэтами
—
по
бес коне чно
петляющей
горной
до
роге,
как
по
«венку сонетов» .
Шофер
круто
пов е рнул,
и
я
увидел
открывшийся
за
поворотом
спадающий
со
скалы
во доп ад.
Я
ни ко гда
не
бывал
в
этих
местах
и
эт от
водопад
видел
впервые,
но
смо тр ел
на
не го
как
на
что-то
очень
знакомое
и
памятное.
Я
вспомнил
сти хи
Асеева
и
прочел
их
друзьям.
Это
действительно
был
водопад
Муруд жу.
В
с ти хотворе н ии
Асеева
нет
никаких
описательных
при мет
этого
водопада,
но
ест ь
в
них,
очевидно,
необыкновенная
точность
поэтического
восприятия,
и
сил а
передачи
этого
восприятия
так
своеобразна
и
внутренне
сильна,
что
ста
новится
вещественно
ощутимой.
Вот ,
по-моему,
в
эт ом
и
ес ть
чудо
поэ зии,
умение
за
ставить
читателя-поэта
(в моем представлении человек,
читающий
стихи,
тоже
причастен
к
поэзии)
видеть
мир
гл азам и
самого
поэта,
написавшего
эти
стихи,
глазами
его
души.
Мы,
поэты,
ув ы,
даж е
с ами
подчас
как
будто
забыва
ем,
на ск олько
свежа
и
оригинальна
в
с воем
многообразии
на ша
поэзия.
В
не й,
к
сожалению,
ест ь
свои
моды,
и
ча
сто
та кая
м ода
уводит
от
н ас тоя щего
к
показному,
же ла
ние
«выпередиться»
иногда
становится
смыслом
сущест
в ова ния
поэта,
и
он
волей-неволей
превращается
из
по во
ды ря
и.
разведчика
в
по та кате ля
об ыв ате льск им
вкусам.
И
в
этой
суете
иногда
по
своей
скромности
остается
в
те ни
настоящее.
Поэзия
под
си лу
только
юной
восторженной
душе.
Она
любит
ходить
по
первым
про та ли нам
босиком,
не
боясь
п рос туди тьс я.
Вот
это й
вечной
юностью
и
пов е яло
на
меня
от
кн иги
стихов
Н.
Асеева,
моего
давнего
спутника
и
неназванного
друга
на
всю
жизнь.
Книг а
«Лад»
молода
и
свежа,
как
трава
заливного
лу
га
в
испарине
первой
росы
на
утренней
зорьке.
Молодость
ощущения
мира
в
ней
подкреплена
опытом
жи зни
доброй
души
разбирающегося
в
сути
жиз ни
человека,
понимаю
щего
сер дцем
своим,
вс ем
ладным
строем
своей
поэ зии ,
что
391.

С
тех
пор ,
как
шар
з емной
наш
круж итс я,
Сквозь
вечность
продолжая
мчаться,
великое
людей
содружество
вп ер вые
стало
намечаться.
Этому
великому
содружеству
и
посвящена
удивитель
ная
книга,
полная
раздумий
и
ответственности
за
все
жи
вое
на
земле,
за
поэзию
добра
и
света.
И
о
чем
бы
ни
писал
Н.
Асеев ,
этот
богаты рь
нашей
сов ет ской
п оэ зии,
ее
м астер
и
настройщик,
оди н
из
те х,
кто
со здал
и
оп ре делил
целую
эпоху
в
ее
развитии,
он
всегда
останется
верен
эт ой
мысли.
В
«Песне о Гарсиа Лорке»
за коно ме рно
прорисовыва
ется
не
только
судьба
убитого
испанскими
фашистами
за
мечательного
лирика
—
в
ней
поднимается
в
пол ный
рост
поэзия
м ира
во
в сей
сво ей
значимости.
Она
пронизана
величайшим
оптимизмом
человеческого
ду ха
—
о птим из
мом
трагедийности.
И
в
блестящем
ст ихот воре н ии
«Двое идут»
любовь
де йст в ител ьно
идет,
выражаясь
словами
Маяковского,
«всей вселенной».
Высокая
арти сти чн ость
ес ть
в
любом
де ле.
В
нашей
деревне
был
мужик
—
д ядя
Володя,
лучший
косец.
Его
прокосево
всегда
можно
было
отличить.
Он
не
ко сил
траву,
а
брил,
и
бабы,
пришедшие
разбивать
валы,
зачарованно
люб ов алис ь
его
работой.
Ра ботой
Н.
Асеева,
его
а рти сти чнос тью
можно
восхи
щаться
на
пр от я жении
вс ей
книги.
Но
это
а ртис ти чн ость
не
ра ди
артистичности.
Она
естественна,
как
само
ды ха
ние.
В
ней
есть
старинный
русский
ла д.
Стихи
Асеева
трогают,
берут
за
живое,
да
иначе
и
не
мо жет
быть,
потому
что
сам
автор
сказал
о
своей
работе:
О чень
ча сто
сердце
разрывается,
только
гул
не
слышен
от
разрыва.
Таков
был
наш
старейший
бес поко йн ый
мастер
Нико
лай
Ник ол ае вич
Асеев ,
сч астли во
соединявший
в
своей
работе
м удр ый,
высокий
талант
с
отточенным
мастерст
вом,
умевший
удивляться
и
уди в лять.
1962
392

ПОЭЗИЯ
Н АРОД НОЙ
ДУШИ
Великая
поэзия
тем
и
велика,
что
она
только
ей
сво й
ственн о й
силой
обобщения
и
прозрения
на
исторических
поворотах
народных
судеб
умеет
создавать
атмосферу
уве
ренности
в
неиссякаемых
истоках
жизни
н арод а,
связывая
его
прошлое
и
бу ду щее
в
единый
пот ок
не ра сторжи м ого
времени,
где
ли чн ость
и
народ
едины ,
где
подвиг
героя
вы раст ает
из
подвига
народа
и,
возвеличивая
его,
ведет
его
да ль ше.
Великая
поэ зия
вырастает
на
ве ли ких
идеях
и,
как
правило,
в
лучших
своих
образцах
несет
обще челов еч е
с кое
н ача ло,
помогающее
своим
размахом
и
своей
глубиной
раскрытию
национальных
особенностей
и
до сто ин ств
наро
да,
его
культуры,
его
творческого
духа.
Поэзия,
так
же
как
любо е
иску сств о,
инт ерн ацио наль
на
по
своей
сути.
Главным
героем
для
Александра
Трифоновича
Твар
довского
в
его
эпосе,
и
в
его
лирике,
во
вс ей
его
деятельно
сти
Поэта
с
большой
бук вы,
понимающего
свое
время
и
свою
ответственность
перед
ним,
был
всегда
народ
—
его
вдохновитель
и
его
судья,
сегодняшний
и
завтрашний.
А
сам
народ,
в
б лагода рн ост и
своего
признания,
считал
Александра
Твардовского
гл а вным
своим
поэтом,
главным
выразителем
того
духовного
напряжения,
ко тор ым
жил
на род
на
вершине
своего
м ир ового
подвига.
Фронт
налево,
фронт
направо,
И
в
февральской
вьюжной
мгле
Страшный
бой
идет,
кровавый,
Смертный
бой
не
ради
славы,
Ра ди
жизни
на
земле.
«Василий Теркин», книга про бойца,
как
ее
назвал
Александр
Твардовский,
од на
из
прек р асны х
вершин
его
тв орче ств а,
о дно
из
уд ивит е льных
яв лений
рус ск ой
и
ми
р овой
поэзии
времен
смертельной
схватки
с
фашизмом,
со
здавалась
на
про т я жении
в сей
войны
как
некий
д не вник
подвига,
и
ее
си юм ину тно сть
достоверности
не
помешала
ей,
и
прежде
всего
ее
а в тору,
по д нять
этот
подвиг
на
вы
соту
общечеловеческого
по двиг а.
И
сам
герой
книги
В аси
лий
Теркин,
замыкая
на
себе
лучшие
качества
н арод ной
души,
отдаляясь
во
времени,
превращается
в
символ
эт ой
великой
д уши
и
становится
воистину
народным
героем,
гордостью
и
славой
не
только
советской
по эз ии,
а
самой
393

духовной
сути
народа,
сумевшего
найти
в
себе
силу
и
со
бранность
в
трагический
час
ист ор ии
мира.
Ва сили й
Теркин,
так
же
как
и
по эт,
создавший
его
в
пе кле
эт их
событий,
был
гла в ным
героем
Победы.
Он
был
многолик
в
проявлении
своего
мужества,
смелости,
вын ос
ливости.
Он
вырастал
из
повседневности
войны
в
гранди
озно
о бо бщенны й
обр аз
н ар ода,
творца
победы
и
истории.
В
этом
и
е сть
неоценимая
заслуга
Але кса н дра
Твардов
ского
перед
своей
Родиной,
пе ред
всем
миром,
перед
его
б ессмер т ным
искусством,
ломающим
стену
отчуждения
меж ду
человеческими
душами.
Книга
про
бойца
«Василий Теркин», к нашей радости,
становится
общечеловеческой
книгой,
и
только
время
мо
жет
оц енить
силу,
масштаб
ее
действия.
Этой
книг е
уго
тована
долгая
и
беспокойная
жизнь.
Она
благородна
и
св етл а,
и
времена
не
страшны
ей,
потому
что
подвиг
вечен,
потому
что
мужества
с
каждым
новым
дн ем
жиз ни
на
земл е
человеку
будет-
требоваться
все
больше
и
больше.
■ Для того чтобы создать такую книгу,
над о
было
иметь
высокий
дар
и
опыт
поз нан ия
жизни.
Сама
природа
и
са
ма
жиз нь
не
поскупились
и
все
это
дали
Александру
Тва р
довскому,
скрестив
на
его
творческой
об о бщ ающей
и
про
роческой
судьбе
судьбы
времени
и
нар о да.
По эт
выдержал
эти
связи
с
честью
и
достоинством,
присущим
великим,
художникам^
которые,
отдаляясь
от
нас
во
времени,
обре-:
т ают
значительность
своей
судьбы,
у див ляя
.и
восхи
щая
нас.
Он
род илс я
в
1910 году на Смоленщине,
на
хуторе
пу
стоши
Ст олпово
в
семь е
сельского
кузнеца.
Он
с
детства
знал
святость
и
прелесть
хл еба,
цену
и
благородство
мо зо
лей
крестьянского
труда .
Его
поэтические
истоки
т ам,
в
ко
лыбельной
песн е
м атери ,
в
неброском,
ще мяще м
душ у
пейзаже
окрестного
мира,
в
книгах
Пушкина
и
Некрасова,
которые
отец
знал
наизусть
и
по
вечерам
читал
из
них
стихи
себе
на
радость,
а
семье
в
удовольствие.
И,
видимо,
эта
крестьянская
жиз нь
и
нау чи ла
будущего
поэта
сы з
мальства
серьезно
отн оси тьс я
ко
всему
в
этом
мире,
даже
к
шутке,
которую
он
любил.
Воо бщ е,
его
хар ак тер
во
вс ем
от ли чала
основательность
знающего
се бе
цену
человека,
умеющего
по сто ять
за
себя.
И
его
ст их
и
стиль,
свойственный
его
стиху,
был
народен
в
том
понимании,
что
с
величайшей
простотой
выр ажал
глубину
и
благородство
мысли,
в ысо кую
творческую
сущ
ность
Нар о да.
Сама
жиз нь
восторгом
и
горем
своим,
сч а
394

сть ем
и
о бидо й,
синяками
и
лас кой
дала
ему
священное
право
собственного
опыта,
право
не
рассу жд ать
о
своих
связях
с
народом,
а
просто
с чи тать
самого
себ я,
с вою
жизнь ,
сво ю
судьбу
частицей
народной
су дьбы .
И
у
нег о
хватало
для
эт ого
внутреннего
чу вст ва
ответ
ственности.
Признание
и
удача,
как
всегда
в
эт ом
мире,
пришли
к
Александру
Твардовскому
не
сра зу.
Нужно
было
пройти
и
шк олу
мастерства,
огран и чив шую
незаурядный
талант,
и
шк олу
жизни,
шк олу
родства
и
с
самим
народом,
и
со
временем
пре обра зую щи х
действий
ре во лю ции.
И,,
види
мо,
работа
в
газете
научила
Александра
Твардовского
уме
нию
вслушиваться
и
вглядываться
в
те
главные
процес
сы,
которые
движут
временами
и
судьбами,
напо лняя
их
смыс ло м.
Он
остался
верен
эт ой
св оей
привычке,
с тав шей
свойством
его
характера,
до
самого
пос леднег о
дня,
когда
Москва
на
Новодевичьем
кладбище
серым
декабрьским
днем
1971 года прощалась со своим поэтом,
и
б ес покой ст
во
по эта
стояло
где-то
рядом
с
признанием
нар о да,
обна
жи в шего
го ловы .
Признание
и
успех
пришли
к
Александру
Твардовско
му
в
1936 году вместе с выходом поэмы « Ст р ан а
Мура ви я».
И
с
тех
пор,
по
его
собственному
выра же нию,
он
начинает
«счет своим писаниям,
которые
могут
характеризовать
его
как
литератора».
И
с
тех
пор
внимание
читателей
не
от
ступает
от
него,
и
су дьба
поэта
срастается
с
судьбой
на
рода,
и
он
становится
глав ны м
поэтом
народа,
выразителем
тех
п ро цессов ,
которые
оп ре д еляли
эп оху.
У
нег о
хватило
и
сил ы
и
чувства
ответственности
пе
ред
по э зией
и
жизнью
н ести
на
своих
плечах
миссию
Пер
вого
поэта
Советской
Ро сси и,
творчеством
с воим
подтверж
дая
это
нелегкое
призвание,
это т
выбор
времени
и
судьбы.
Все
пя ть
томов
сочинений
Александра
Твардовского
—
это
з апеч ат лен ный
дух
времени,
чуждый
мелочности
и
тщеты.
Он
основателен,
эт от
прекрасный,
не
име ющ ий
се
бе
равных
труд,
как
характер
и
жизнь
поэта,
в ыпол нивше
го
святой
д олг
пер ед
народом
и
пер ед
временем.
Его
творчество
зна ч ите льно
и
для
со в рем енни ков
и
для
потомков,
потому
что
оно
прод и ктов ало
жизненной
н еоб
ходимостью
и
необходимо
для
жизни.
И
все-таки
в
наследии
ка жд ого
художника
ест ь
с воя
вершина,
с
которой
видна
вся
зе мля,
им
возделанная,
в есь
урожай
его
нивы.
Такой
вершиной
для
Александра
Твар
дов ск ого
ос та лся
«Василий Теркин».
Твардовский
сам
пи
395

сал
об
эт ом : «„Книга про бойца”,
каково
бы
ни
б ыло
ее
собственно
литературное
значение,
для
ме н я...
бы ла
ис тин
ным
счастьем.
Она
мне
дала...
ощущение
очевидной
полез
ности
моего
т руда,
чувство
полной
св о боды
обращения
со
стихом
и
словом
в
естестве нно
сложившейся
непринуж
денно й
форме
из ло же ния».
Мне
она
всех
прочи х
боле
Дорога,
родна
до
слез,
Как
тот
сын,
что
рос
не
в
х оле,
А
в
годину
бед
и
г роз...
В
характере
Василия
Теркина,
очень
русском,
очень
советском,
много
общечеловеческого,
необходимого
совре
менно му
чел ов еку
и,
очевидно,
человеку
будущего,
истин
ному
сыну
Земли.
197в
ДУШИ
ВЫСОКАЯ
СВО БОД А
Дума я
об
Анне
Андреевне
Ахматовой,
я
вс пом инаю
сыро й
мартовский
день
1966 года,
когд а
мы
стоя ли
у
гроба
эт ой
удивительной
по
своему
тал ан ту
и
характеру
русской
женщины,
с
которой
мир
прощался
навсегда.
Я
смотрел
на
ее
высокий
гордый
лоб,
на
неподвижные
ресницы,
на
классический
нос
с
горбинкой,
на
плотно
сжатые,
с
чут ь
затаенной
ул ыбк ой
губ ы
и
говорил
тогд а
о
то м,
что
он а,
Анна
Андреевна
Ахматова,
уже
становится
дос тоян ие м
ми
ровой
культуры,
чт о,
уходя
из
этого
мира,
она
оставляет
ему
св ою
поэ ти чес кую
душу,
сво и
пронзительные
слова
о
великом
таинстве
любви,
ее
трагедиях
и
пре одоле н ии
этих
трагедий
и
что
эти
слова
сама
жизнь
поставила
в
ряд
пр е
красных
творений
бес смер т ной
ру сс кой
литературы.
Сейчас,
спустя
двадцать
лет,
вспоминая
это
скорбное
прощание
с
Ахматовой,
уже
из
другого
времени,
с
точки
зрения
нового
опыта
пос т иже ния
жиз ни
я
читаю
стихи
А нны
Андр еев ны:
Сказал,
что
у
м еня
соперниц
н ет.
Я
для
н его
не
женщин а
земная,
А
солнца
зимнего
утешный
св ет
И
песня
дикая
ро дн ого
края.
К огда
умру,
не
ста нет
он
грустить,
Не
крикнет,
об е зуме вш и: «Воскресни!» —
Но
вдруг
поймет,
что
не возможн о
жить
Без
солнца
телу
и
ду ше
без
песни.
.. .А
что
те пе рь?
396

Я
прои зн ошу
эти
ст ихи
и
понимаю,
что
ее
поэзия
глу
бо ко
сочувствует
челов ек у
и
просветляет
ег о,
делает,
его
духовный
мир
о см ысле нным
и
прекрасным,
существенным
и
значительным.
Я
пр оиз ношу
эти
стр оки ,
и
они
сливаются
со
стихами
классической
Сапфо:
Конница
одним,
а
други м
пехота,
Стройных
к ор аблей
вереница
—
третьим.
А
по
мн е,
на
чер ной
земле
вс ех
краше
Только
любимый...
Они
—
эти
два
поэта
—
в
одном
ря ду.
Что
из
того,. что
между
ним и
лежит
пропасть
вр емени!
Они
сестры,,
для
песен
кот орых
не
существует
ни
времени,
ни
прос тран с тв а.
Они
с луж или
одному
сол нцу
жиз ни
и
любви .
В
само й
Анне
Андреевне
все
было
значительно
—
и
в не шний
облик,
и
духовный
мир .
Как-то
мне
дов ело сь
вместе
с
ней
ех ать
из
Ленингра
да
в
Москву
в
од ном
куп е
«Красной стрелы».
Мы
бы ли
знакомы
раньше,
но
особенно
бл изко
судьба
нас
не
ст ал
кивала.
Не
помню,
о
чем
мы
говорили
тогда,
но
в
памяти
сохранилась
одна
фраза,
сказанная
Анно й
Андреевной:
«Мы,
поэты,
—
лю ди
голые,
у
нас
все
видно,
поэтому
нам
на до
позаботиться
о
том,
чтобы
мы
выглядели
пр ист ойн о».
Я
знал,
что
в
ее
жиз ни
бы ло
много
т яже лого,
тр аги че
ского.
Знал
из
рассказов
моих
с та рших
товарищей-лите
раторов,
знал
и
по
тем
событиям,
которые
происходили
у
ме ня
на
глазах.
Но
никогда,
ни
в
одной
из
ее
книг
я
не
находил
отчаяния
и
растерянности.
Никогда
не
в идел
ее
с
поникшей
гол овой .
Она
всегда
была
прямой
и
строгой,
был а
человеком
воистину
незам етн о го
великого
мужества.
Этому
существенному
к ач еству
можно
и
нужно
уч ит ься
у
ее
обнаженно
правдивых
книг.
Ду ши
высо к ая
свобода,
которой
она
обладала,
давала
ей
возможность
не
гнуться
под
л юбыми
ветрами
клевет
и
предательств,
оби д
и
несправедливостей.
Она
проходила
ч ерез
в сѳ, как будто мир земных реальностей был для нее
астральным.
Она
не
то
чтобы
не
об ра щала
на
не го
вн и
мания,
не т,
ее
волновало
вое
в
эт ом
мире,
но
она
ум ела
с
поразительной
точностью
о
нем
и
для
него
оставлять
с вои
за м еты,
знаки
добра
и
удивления,
знаки
бо ли
и
со
чувствия
—
в
песне
своего
опыта.
397

Ахматова
родилась
на
юге
Р осс ии,
в
Оде сс е,
а
в
юно с
ти
бывала
в
Евпатории
и
Хер со несе
на
бе регах
Черного
моря.
Опа
несл а
в
своей
душ е
Солнце
ра дос ти
жизни,
ще
мящую
к рас оту
женственности,
ее
непостижимую
п ре
лесть.
И
ес ли
мне
сейч ас,
в
будничной
су ете
жизни,
бывает
невы но симо
тревожно,
я
сним аю
с
полки
том
Ахматовой
и
о тыскив аю
поэму
«У самого моря».
Бухты
из рез али
низкий
берег,
Все
па руса
убежали
в
море,
А
я
суш ила
солен ую
ко су
За
версту
от
земли
на
плоском
кам не. ..
Я
читаю
эти
ст ро ки,
и
ме ня
начинает
обступать
му
зык а
радости
и
света,
музыка
солнечных
бликов
и
л ег
ких
барашков
волн,
набегающих
на
золотой
песок,
меня
начинает
з ах ваты вать
ощущение
с ча стья
жизни,
я
Вижу
провал
в
бес коне чн ую
глубь
пронизанной
сол нцем
сине
вы,
чувствую
з апах
моря,
как
зап ах
вечности,
н ап олн яюсь
св ежесть ю
этого
юно го
мир а,
свежестью
ветра
с
. привку
сом
степной
пол ын и.
Поэма
захлестывает
меня,
как
м орск ая
волна,
и
смы
вает
с
меня
весь
пе пел
пе ре горев ших
раздумий
о
безвы
ходности
человеческого
горя,
сует ная
тревога
становится
о смысл енно й,
пус т ыня
не ве рия
и
от чужд ен н ости
зацвета
ет
дикими
маками
веры,
вырастающими
на
крови
нен а
висти
и
расплаты.
Я
очень
люблю
поэму
«У самого моря», поэму вечной
трагедии
истинной
любви,
поэму
вечного
ее
возрождения.
Смуглый
и
ласковый
мой
царевич
Тихо
лежал
и
гляде л
на
неб о.
Эти
глаз а
зеленее
м оря
И
кипарисов
наших
темнее, —
Видела
я,
как
они
погасли...
Лучше
бы
мне
родиться
слепою.
Он
застонал
и
невнятно
крикнул:
«Ласточка,
ласточка,
как
мне
больно!»
Наверное,
чуд о
поэзии
в
это м
и
ест ь
—
чуд о
умения
преодолением
своего
г оря
снимать
г оре
с
другой,
бл изко й
по
страданию
ду ши,
возвращая
ее
к
ра дос ти
жизни.
Ведь,
в
кон це- то
концов,
жит ь
—
значит
ра дов а тьс я! «...И
нам
сотугвствие
дается,
как
нам
дается
благодать».
Я
пони
маю:
м удрость
Тют ч ева
была
и
ее,
ахматовской
муд
ростью,
редчайшим
свойством,
дарованным
истинному
ху
398

дожнику,
понимающему,
что
в
самом
де ле
«невозможно
жить
без
солнца
те лу
и
душ е
без
песни».
В
ее
теле
жило
это
со л нце,
в
ее
душе
жила
эта
песня.
И
она
всю
свою
жизнь
делилась
с
миром
этими
неубыва
ющ ими
редчайшими
сокровищами.
За
это
ей
благодарны
все,
кто
ищет
общ ен ия
с
ее
поэзией
и
уме ет
понимать
ее
благую
исключительность.
Поэ зия
Ахматовой
солнечна,
проста
и
свободна,
как
ее
юность.
Она
родная
сестра
прекрасной
поэзии
Элла ды.
Пусть
у
нее
другой
строй
и
ритм,
другая
музыка,
это
не
мешает
ей
быть
по-эллински
вещей
и
веч но й.
Когда
я
впервые
увидел
в
Лу вре
статую
Ники
Само-
фр ак ийско й,.
то
вслед
за
стихами
Николая
Тихонова
•вспомнил ахматовского «Р ы ба ка».
Вспомнил
потому,
чт о,
как
и
стихи
Тихонова,
как
са ма
статуя
Самофракийской
Победы,
ахматовское
с ти хотв орен ие
предельно
просто
и
точно
передает
мы сль
о
к рас оте
про я вле ния
божественно
го,
творческого
духа
челов е ка.
Эти
явления
искусства
стоят
в
од ном
р яду
пре кра с ного.
Здесь
одна
и
та
же
пла
стика—
в
слове
и
в
мраморе,
п л астика
предельно
высоко
го
мастерства:
Руки
г олы
выше
локтя,
А
гл аза
синей,
чем
лед.
Едкий,
душный
запах
дегтя,
Как
загар,
тебе
идет.
И
всегда,
в сегда
ра спах нут
Ворот
куртки
голубой,
И
ры ба чки
то лько
ахнут,
За красн евш и сь
пр ед
тобой.
Да же
девочка,
что
ходит
В
г ород
продавать
камсу,
Как
по теря нная
бродит
Вечерами
на
мысу.
Щ еки
бледны,
руки
слабы,
Истомленный
в зор
глубок,
Ноги
ей
щекочут
крабы,
Выползая
на
песок.
Но
она
уже
не
ловит
Их
прот я нут ой
рук ой.
Все
си льн ей
биенье
крови
В
теле,
раненном
то ской.
Откуда
пришло
к
ней
это
м астер ство
(стихотворение
написано
в
1911 году), эта филигранная выразительность
399

слова,
дающая
заключенной
в
нем
мысли
э стафет у
веч
ности!
Так
нач инался
ее
пут ь,
пут ь
сов е ршенс тв а,
путь
по
з нания
и
самопознания,
пут ь
выс око й
ответственности
души,
самый
тяж елы й
и
единственно
необходимый
п уть
одаренных
тя гой
к
познанию
творческих
натур.
Уже
пер
выми
ее
стихами
подтверждается
неп ре ложны й
за кон
творческого
труда:
п рекра сна я
мысл ь
всегда
на ход ит
се
бя
в
прекрасном
выражении
—
и ной
и
не
может
быт ь
в
высоком
искусстве
св язи
между
формой
и
содержанием.
Родилась
А.
А.
Ахматова
на
юге
России,
в
Одессе,
в
ию не
1889 года,
в
семь е
отставного
и нженер а-мех ани к а
флота,
но
вскоре
ее
род ит ели
переехали
в
Царское
Село,
где
она
росла
и
з аним алась
в
гимназии.
Ес ли
Эллада
уч и
ла
ее
точности
простоты,
то
Петербург
и
Царское
Се ло
учили
ее
душ у
глуб и не
и
осмотрительности.
Она
знала
французский,
читала
в
подлиннике
Данте.
Первыми
из
р ус ских
поэтов
она
узнала
Державина
и
Некрасова.
По
том
уже
открылся
Пушк и н,
б еззав етн ая
любовь
и
у див
ле ние
им
прошли
через
всю
ее
жиз нь.
И
там,
где
Смуглый
отрок
бродил
по
аллеям,
У
озе рн ых
грустил
берегов,
—
там
и
она
оставила
следы,
уже
ничем
не
изгладимые
из
русской
по э зии.
Первое
с ти хотв орен ие
она
написала
в
одиннадцати
летнем
возрасте.
Ху д ожник
нач инает ся
с
беспощадности
к
самому
се
бе.
Видимо,
к
ней
эта
бе сп ощ адно сть
пришла
после
того,
как
она
увидела
корректуру
«Кипарисового ларца»
Ин
нокентия
А нн енс ко го : «Я была поражена и читала ее,
за
быв
все
на
св ет е».
Потом
она
назовет
Ан не нс кого
учит е
лем
и
напишет:
А
тот,
кого
уч ит елем
считаю,
Как
тень
прошел
и
т ени
не
оставил,
Вес ь
яд
вп ит ал,
всю
эту
одурь
вып ил,
И
славы
жд ал,
и
с лавы
не
до жд ался,
Кто
был
предвестьем,
предзнаменованьем,
Всех
пожалел,
во
всех
вдохнул
т омлен ье
—
И
задохнулся...
Сам
о
с ебе
Иннокентий
Анненский
сказал
горько
до
само
ун ичи жения : «Я слабый сын слепого поколенья» .
Мо
400

жет
быть,
у
нег о
и
научилась
Анна
Андреевна
строгому
отношению
к
де лу
своей
судьбы
—
По эзии.
Я
улыбаться
п ерест ала.
Морозный
ве тер
гу бы
студит,
Одн ой
надеждой
мен ьше
стало,
Одною
песней
больше
будет.
Анна
Ахматова,
как
мне
к ажет ся,
очень
р ано
начала
понимать,
что
писать
надо
только
те
стихи,
которые
е сли
не
напишешь,
то
ум решь.
Без
этой
кандальной
обязатель
ности
нет
и
не
может
быть
Поэзии.
А
еще,
чтобы
поэт
мог
сочувствовать
людям,
ему
на до
пройти
че рез
полюс
св о
его
отчаяния
и
пу ст ыню
собственного
горя,
научиться
преодолевать
его
в
одиночку.
Характер,
талант,
судьба
человека
л еп ятся
в
юности.
Юность
Ахматовой
была
со лнеч ной.
А
я
рос ла
в
узорной
ти шине ,
В
пр охла дн ой
детской
мол одого
века.
Но
в
этой
узорной
тишине
Ца рск ого
Села
и
в
ослепи
те льн ой
голубизне
древнего
Херсонеса
трагедии
шли
за
ней
по
п ятам
неотступно.
А
Муза
п
глохла
и
слепла,
В
земле
и стле вала
зерном,
Ч тоб
снова,
как
Феникс
из
п епла,
В
эфире
восстать
голубом.
И
она
восставала
и
снова
бра ла сь
за
свое.
И
так
це
лую
жизнь.
Че го
только
не
выпадало
на
ее
долю!
И
смерть
сестер
от
ча хотки ,
и
у
самой
кровь
го рлом ,
и
разлад
ме ж
ду
м а терью
и
отцом.
Две
революции,
две
страшных
во й
ны,
трагическая
гибель
муж а
Ник о лая
Степановича
Гу
милева,
ссылка
еди нственн ог о
сына.
И
всю ду
клевета
с оп у тств овала
м не,
Ее
ползучий
шаг
я
сл ыш ала
во
сне
И
в
мертвом
городе
под
беспощадным
неб ом,
Скитаясь
нау гад
за
кровом
и
за
хлеб ом.
Так ие
признания
диктуют
Совесть
и
Прав д а.
Я
держу
в
руках
том
Ахматовой
и
читаю: «В то время
я
гостила
на
зе мле.
Мне
дали
имя
при
крещенье
—
Анна,
сла дча йше е
для
губ
людских
и
слух а» .
Так
она
пишет
о
14 М.
Д удин
т.
з
401

своей
юности
—
торжественно,
о дич ёски,
а
в едь
м ало
кто
знает,
ч то,
когда
она
узнала
о
том,
что
она
П оэт,
и
пове
ри ла
в
эту
неизбежность,
не
кто
иной,
как
отец,
запре
тил
ей
подписывать
стихи
отцовской
фамилией
Горе н ко
и
она
взя ла
фамилию
своей
прабабушки
—
Ахматова.
Мир
б лагод аре н
этому
имени.
Я
прои зн ошу
его
вслух,
и
это
начальное
«Ах!», заклю
ченное
в
ее
поэтическом
име ни,
выражает
и
мое
вос хи
щенное
отношение
к
ее
судьбе
плакальщицы
и
п ророчи
цы,
некоронованной
королевы
лю бви
и
красоты,
которым
в
конечном
счете
надлежит
побе дит ь
на
зем ле
все
зл ое
в
че лов еке
и
человечестве.
Я
чи таю
книгу
Ахматовой
как
отк ров ен ие
человече
ск ой
души,
примером
своим
обла гор аж и ва ющей
мою
•жизнь и жизни всех людей,
ко тор ые
ск лоняют
головы
пе
ред
песней
ее
откровения.
Из-под
ка ких
развалин
го во рю,
Из-под
какого
я
кричу
обвала!
Я
с нова
все
па
свете
раздарю,
И
этого
еще
мне
будет
мало.
Я
притворилась
смертною
зимой
И
вечн ые
н авек
за кр ыла
двери,
Но
все-таки
узнают
го лос
мой ,
И
все-таки
ему
опять
поверят.
Восточная
мудрость
гласит,
что
не
каждую
правду
го
воритъ
нужно,
но
эта
мудрость
может
пл одит ь
только
льстецов.
Творчество
Ахматовой
предельно
п рав диво
и
искренне.
Жи знь
Анны
Андреевны
Ахматовой
проходила
в
су
ровое
время
и
не
щадила
ее
нежную
душ у.
Но
эта
ду
ша
ок аз алась
стойкой,
высоконравственной,
способной
пе
реносить
лиш ения
всяческих,
сло вами
Маяковского, «бед
и
обид»
и
выращивать
из
них
открыто
правдивую
по э
зию.
Водою
пахнет
резеда
И
я бло ком
—
любовь.
Но
мы
узнали
навсегда,
Что
кр овью
пах нет
только
кровь.
Как
она
умела
добиваться
такой
сжатости
и
поэ ти че
ской
динамики,
схожей
с
про цессо м
превращения
угля
в
алмаз!
Здесь
все
просто
и
значительно,
как
в
«Азбуке»
Ль ва
Толстого,
по
которой
она
учи ла сь
чит ать.
Все,
что
попадало
в
поле
ее
зрения,
все,
что
вызывало
в
ней
же
402

лание
выразить
увиденное
и
тронувшее
ее
душу
с ловом ,
по сле
ее
замет
становилось
и
ос та ва лось
веч ным .
Я
не
знаю ,
сколько
раз
она
бывала
в
Кисловодске.
Это
не
имеет
значения.
З начен ие
име ет
то,
что
в
дв ух
стро
ках:
Зд есь
Пушкина
изгнанье
нач ал ось
И
Лерм онт ова
кон чилос ь
изгнанье,
—
она
передала
всю
трагическую
суть
событий,
связанных
с
эти м
местом.
К нига
соб рани я
стихотворений
Анны
Андреевны
Ах
матовой
—
очень
емкая,
масш т аб ная
книга
о
двадцатом
веке,
его
трагедиях
и
надеждах.
Ее
сти хи
—
как
трава,
вы
рвавшаяся
к
солнцу
на
пепелище,
трава,
вопреки
всему,
густая,
зел еная.
Гуще
и
зеленее
прежней,
которая
здесь
росла,
нова я
вырастает
на
пепле
старой,
как
зн ак
вечной
жизн и,
вечного
ее
продолжения
и
преображения.
Ког да
б
вы
знали,
из
какого
сора
Растут
стихи,
не
веда я
стыда,
Как
желтый
одуванчик
у
забора,
Как
лопухи
и
л ебе да.
Сер ди тый
окрик,
де гтя
запах
свежий,
Т аинств енная
п лесен ь
на
ст ене.. .
И
стих
уже
звучит,
задорен,
нежен,
На
радость
вам
и
м не.
Анна
Андреевна
Ахматова
любила
жи знь
во
всем
мно
гообразии
ее
проявлений.
Она
любила
св ою
родину
—
Рос
сию .
Это
был а
прежде
вс его
лю бовь
к
русс ком у
языку,
к
его
богатству,
его
по э зии,
сам ая
главная,
сам ая
верная
ее
лю б овь,
подтвержденная
всем
ее
многострадальным,
уст
ремленным
к
совершенству
творчеством.
Эта
любовь
инд ивид уа ль на
и
общезначима.
Она
и схо
дит
от
нее
одной,
Анны
Ахматовой,
—
ко
всему
миру.
Об
это м
я
думал
и
говорил
в
пр итих ший
зал
в
день
ее
похо
рон,
а
потом,
вернувшись
домой,
наугад
рас к рыл
ее
книгу
и
застыл
от
неожиданности
—
передо
м ной
был а
«Мо
ли тв а», стихотворение,
написанное
в
1915 году:
Дай
мне
горь ки е
го ды
недуга,
Задыханья,
бессонницу,
ж ар,
Отыми
и
ребен к а,
и
друга,
И
таинственный
песенный
дар
—
Так
молюсь
за
твоей
литургией
После
стольких
т омит ельн ых
дн ей,
Чтобы
т уча
над
темной
Россией
Стала
облаком
в
сл аве
лучей.
403

Она
ж ила
для
великой
земной
любви
и
пе ла
об
этом,
и
в
эт ом
был
смысл
ее
жизни,
естественное
состояние
ее
души.
Она
все
з амеч ала
—
и
«осуждающие взоры спокой
ных
загорелых
б аб»,
и
хром ог о
человека,
обогнавшего
тройку,
в
которой
ехала,
человека
с
пронзительно-голубы
ми
гл аз ами
и
со
шрамом
от
же лезн ого
«браслета»
на
ру
ке.
Она
запомнила
его
голос,
б ла гост ный
и
звонкий
одно
временно,
б лагосл овляв ши й
ее
реб ен ка:
.«Будет
сын
твой
и
жив
и
з дор ов».
Видимо,
это
было
на
тверской
зем ле
в
ус ад ьбе
мате
ри
му жа
Анн ы
Ивановны
Гумилевой,
ку да
перед
самой
первой
мировой
войной
она
уехала
из
Пет ербу рга ,
а
по
том
вернулась,
уже
в
П е троград ,
и
в скоре
разошлась
с
Н.
Гумилевым,
как
ра с ход ятся
две
р еки
из
одного
ру сла
в
разные
стороны,
каждый
к
своей
траге дии .
В
1912 году вышла ее первая книга стихотворений
«Вечер».
Несмотря
на
тираж
три ста
экземпляров,
книга
стала
заметным
явлением
в
рус с кой
по эзии,
а
вышедшие
через
два
год а
«Четки»
подтвердили
и
расширили
уда чу
«Вечера» .
В
рус ск ой
поэзии
появился
но вый
мастер
с
удивитель
но
чистым
голосом,
глубокая
интимность
которого
у си
ливала
его
искреннее
гр ажд анск ое
звучание.
Конечно,
Ахма то ва
не
могла
написать
«Двенадцать»
или
«Левый марш».
Это
сд елали
Блок
и
Маяковский.
Она
писала
другое:
Мне
голос
был.
Он
звал
утешно,
Он
гов орил : «Иди сюда,
Оста вь
свой
кра й
гл ухой
и
грешный,
Оставь
Россию
н авсег да.
Я
к ровь
от
рук
твоих
отмою,
Из
сердца
вы ну
черный
ст ыд,
Я
новым
име нем
покрою
Бо ль
поражений
и
обид».
Но
равнодушно
и
спокойно
Руками
я
замкнула
слух,
Чт об
это й
речью
недостойной
Не
осквернился
скорбный
дух.
Так
она
писала
в
1917 году,
и
высказанное
в
эт ом
горьком
с тихо тв орени и
же ла ние
осталось
не
пустой
ф ра
зой,
стало
действ ием ,
добровольно
взятой
на
себя
об я
занностью
перед
ново й
жи зн ью,
ст ало
судьбой.
Никаких
бл аг
эта
судьба
не
сули ла ,
но
в
ней
проглядывала
в ели
кая
правда
времени,
жестокого
и
многообещающего.
Сн у-
404

стя
три
года,
на
развалинах
сво ей
прошлой
жиз ни,
Ах
матова
г оворит
уже
невозвратимой,
уже
ненужной,
уже
отболевшей
жизни,
гово ри т
с ебе
и
миру
же ст окую
правду
об
ис пыт ания х,
о
вер е
своей
д уши
в
новое,
еще
непонят
но е,
но
ощутимо
заманчивое
начало
жизн и:
Все
расхищено,
предано,
продано,
Черной
смерти
мелькало
крыло,
Все
голодной
тоскою
изглодано,
Отчего
же
нам
стало
светло?
Днем
дыханьями
веет
ви шн евыми
Неб ыв алый
под
го род ом
лес,
Ночью
блещет
созвездьями
нов ыми
Глубь
прозрачных
июльских
небес,
—=
И
так
близко
подходит
чудесное
К
развалившимся
грязным
до мам...
Нико му ,
никому
пе
известное,
Но
от
век а
желанное
н ам.
Гакова
была
ее
извечная,
просветленная
болью,
не из
мен но
чис тая
любовь
к
России
и
к
ее
будущему,
так
она
ждала
этого
будущего,
так
ему
верила.
И
дикой
свежестью
и
силой
Мне
счастье
вея ло
в
лицо,
Как
будто
друг
от
века
ми лый
Вс х одил
со
мн ою
на
крыльцо.
Ей
посвящали
стихи
Блок
и
Пастернак.
Ее
портреты
писали
лучш ие
художники
времени
—
и
реалисты,
и
сверх
модные.
Слава
не
отх оди ла
от
ее
дв ерей ,
ио
она
не
то
чтобы
не
пу с кала
ее
к
себе,
нет,
она
просто
не
придавала
ей
уж
очень
большого
значения.
Она
бы ла
необходима
времени,
и
время
был о
нео б
ходимо
для
нее
в
самых
разных
формах
его
проявления.
Трезвый
взгляд
на
д виже ние
самого
времени
никогда
не
из меня л
ее
ум ению
и
вкусу.
Ее
оц енки,
как
правило,
вс егда
бы ли
и
просты,
и
точны,
как
это
и
подобает
истин
но му
поэту.
Как
т рогате льно
она
вспомнила
о
Владимире
Ма яков ск ом,
как
бу дто
бы
таком
да леком
для
характера
ее
тал ант а,
а
на
сам ом
де ле
та ком
бл изко м
и
дружест
в енно м:
Вс е,
чею
касался
ты,
к асало сь
Не
таг.
им,
как
было
до
сих
пор,
То,
что
разрушал
ты,
—
разрушалось,
В
каждом
слове
бился
приговор.

Одинок
и
часто
недо во л ен,
С
нетерпеньем
торопил
судьбу,
Знал,
что
скоро
выйдешь
весел,
волен
На
свою
великую
борьбу.
Ах ма това
сам а,
лучше
всех
критиков
опре дели ла
свое
назначение
в
мире,
св ою
судьбу
и
св ою
программу:
Чтоб
б ыть
современнику
ясным,
Вес ь
на сте жь
распахнут
поэт.
Этой
распахнутостью
она
то же
умела
владеть,
владеть
мастерски,
скромно,
без
экзальтации
и
пр иниже ния.
Она
и
тут
была
верна
святой
естественности
челов ече с кой
души.
Она
умела
по-тютчевски
сочувствовать
и
очища ть
че
ло ве че скую
душу
от
ненависти
и
м ести
осм ысле нием
прав
ды
трагедии.
Она
умела
осмыслять
прошлое,
р ади
того
чтобы
его
трагедии
не
повторялись
в
боле е
широком
м ас
штабе.
Гуманизм
был
врожденным
свойством
ее
характера.
И
когда
началась
великая
беда
мир а
—
вторая
мировая
во йна,
она
писала:
Когда
погребают
эпоху,
На дг робн ый
псалом
не
зв у чит,
Крапиве,
чертополоху
Украсить
ее
предстоит.
И
только
могильщики
лихо
Работают.
Де ло
не
жде т!
И
тих о,
так,
господи,
тихо,
Что
сл ыш но,
как
время
иде т.
А
после
она
выплывает,
Как
труп
на
весен ней
ре ке,
—<
Но
матери
сын
не
узнает,
И
внук
отвернется
в
тоске.
И
клонятся
головы
ниже,
Как
м аятник,
ходит
луна.
Так
вот
—
над
погибшим
Парижем
Т акая
теперь
т ишин а.
Это
уже
э пос
времени,
и
в есь
цикл
«В сороковом го
ду», так же как «Северные
эл ег ии»
и
«Библейские сти
х и », есть предчувствие,
есть
ощущение
смертельной
ми
ро вой
беды
и
надвигающейся
на
родную
зе млю
ка тас т
рофы.
Пророческие
слова,
соединенные
строгим
ритмом,
на
поминают
по
вещему
женскому
чув ств у
плач
Ярос ла вны ,
406

и
мне
невольно
вспоминаются
ст ихи
Случевского: «АЯро
славна
все-таки
тоскует
в
урочны й
час
на
каменной
сте
не ».
Значит,
поэзия
жива
и
неистребима.
Герой
французского
Сопротивления,
прекрасный
п оэт
Фр а нции
и
св обо ды
Поль
Элюар
пи сал: «Пока на земле
все
еще
ест ь
насильственная
смер т ь,
первыми
должны
умирать
поэты...»
Они
так
и
ум ир али , «сердце отдав вре
менам
на
разрыв», Пушкин
и
Лермонтов,
Некрасов
и
Блок,
Есенин
и
Маяковский,
Твардовский
и
Смеляков.
В
эт ом
святая
правда
по эзи и,
без
которой
человеческая
жи знь
на
земле
заш ла
бы
в
тупик.
Я
ду маю
об
этом,
скло
няя
гол ову
перед
п амя тью
А нны
Андреевны
Ах мат ов ой.
В едь
это
она
в
первые
дни
н ашест ия
фашизма
на
Со
ветский
Со юз
обратилась
ко
всем
же нщина м
Родины
со
словами
клятвы:
И
та,
что
сегодня
прощается
с
милым,
—
Пус ть
бо ль
сво ю
в
си лу
она
пер еп лави т.
Мы
детям
клянемся,
кля нем ся
могилам,
Что
нас
покориться
никто
не
заставит!
Я
слышал
эту
клятву
вместе
с
однополчанами
запад
нее
Ленинграда
и
вместе
со
всем
нар о дом
верил
в
то,
что
«Дело наше правое.
Враг
будет
разбит,
и
По беда
будет
за
нам и».
Верила
в
это
и
Анна
Ахматова.
Мы
знаем,
что
нынче
ле жит
на
весах
И
что
со ве рша ется
ныне.
Час
мужества
про бил
на
наших
часах,
И
муж ест во
нас
не
по кине т.
Не
ст рашн о
под
пулями
мертв ыми
лечь,
Не
горько
остаться
без
кр ова,
—
И
мы
сохраним
те бя,
русская
речь,
Великое
рус с кое
слово.
Свободным
и
чистым
теб я
пронесем,
И
внукам
дадим,
и
от
плена
спасем
Навеки!
Анна
Ахматова
верила
в
Победу,
звала
нар од
к
П обе
де,
она
вместе
со
своим
народом
по беди ла
самое
страш
ное
зло
дв ад ца того
века
—
фашизм.
Великое
русское
сло
во,
произнесенное
А хм атов ой:
«Для славы мертвых
нет»
—
озвучено
мрамором
и
бронзой
памятников
Гнева
и
Скорби
павшим
защитникам
Ро дины.
Где
елей
искалеченные
руки
Вз ывал и
к
мщенью
—
зел ене ет
ел ь,
И
та м,
где
сердце
ны ло
от
разлуки,
—
Там
м ать
по ет,
качая
колыбель.
407

Ты
стал а
вновь
мог учей
и
свободной,
Страна
мо я!
Но
живы
навсегда
5 сокровищнице памяти народной
Войной
испелеленные
года.
Для
мирной
ж изни
ю ных
поколений,
От
Каспия
и
до
полярных
льдов,
Как
па мятн ики
вы жженных
селений,
Встают
г рома ды
новых
г ород ов.
Она
успела
это
увидеть,
успела
об
эт ом
сказать
и
точ
но,
и
впечатляюще
просто.
В
сентябре
1941 года,
в
бло
кадном
Ленинграде,
вместе
со
всеми,
с
противогазом,
пе
рекинутым
через
плечо,
она
дежурила
на
крыше,
а
в
1950 году,
тоже
вместе
со
вс еми,
сажала
тоненькие
побе
ги
лип
на
топкой
и
пустынной
косе,
где
теперь
«десятки
быстрокрылых
легких
яхт
на
воле
тешатся...
Да,
это
парк
Победы».
Анна
Андреевна
Ахматова
был а
великой
труженицей.
Кроме
лирики,
она
оставила
нам
прекрасные
и сс ледо
вания,
посвященные
Александру
С ерге ев ичу
Пушкину,
литературные
воспоминания
о
сверстниках,
«Поэму без
героя»
и
«Реквием»
—
страницы
высокой
Правды
Вр е
мени
и
Поэзии.
Она
много
и
плодотворно
з аним ал ась
пе
реводами,
на
которы х
л ежит
отличительная
печать
ее
вкуса
и
мастерства.
Строгий
и
вразумительный
голо с
Ахм ато во й,
испол
ненный
глубинного
мужества,
нельзя
спутать
с
други м и
голосами
блистательных
поэтов
двадцатого
века.
Он
оч ень
индивидуален
и
вызвал
целую
волну
подражаний,
столь
назойливую,
что
Ахматова
са ма
обра ти ла
на
нее
внимание
в
«Эпиграмме»:
М огла
ли
Биче,
словно
Дант,
т вори ть,
Или
Ла ура
жар
любви
восславить?
Я
научила
женщин
говор ит ь...
Но,
боже,
как
их
замолчать
заставить!
Талант
Ахматовой
был
муд рым
и
хорошо
знал,
что
подражание
губит
поэзию,
разъедает
ее
сво ей
мнимой
зн ачи м остью
и
общедоступностью.
Крест
индивидуаль
ности
тал анта
—
очень
т рудны й
крест,
избавиться
от
него
нельзя,
и
Анна
Андреевна
Ахматова
несла
его
до
конца
своих
дней .
Он
был
ее
мукой
и
утешением
о дно вр еменно .
Многое
еще,
наверно,
хочет
Бы ть
вос пе тым
голосом
моим:
408

То,
что,
бессловесное,
грохочет,
:
Иль
во
тьме
подземный
камень
точит,
Или
пробивается
с квозь
дым.
У
меня
не
выяснены
счеты
С
пламенем,
и
ветр ом ,
и
водой...
Ѳттого-т о
мне
мои
дремоты
Вдруі
так ие
распахнут
ворота
И
ведут
за
утренней
звездой.
Когда
ее
во зр аст
пересек
семидесятилетнюю
черту,
когда
ее
ч ерная
челка,
спускавшаяся
на
прямые
строгие
брови,
освещенная
зелено
вато-сероватым
светом
удлинен
ных
гла з,
п обе лела
и
откинулась
на
затылок,
обнажив
прекрасный
высокий
лоб,
когда
ее
походка
стала
подчерк
нуто
степенно й,
к
ней
пришла
слава,
уже
основательно
верная,
а
не
ветреная,
как
прежде,
пришла
и
неотступно
следовала
за
ней.
Опа
ее
не
пр огон яла
и
даж е
не
ирони
зировала
над
н ею.
Она
принимала
ее
как
д олжн ое,
без
охов
и
а хов,
с
полным
сознанием
своего
достоинства.
Уходи
оп ять
в
ночные
чащи,
Там
пое т
бродяга
—
соловей,
Слаще
меда,
з ем ляники
слаще,
Даже
сл аще
ревности
м оей.
За
два
года
до
смерти
Ахматова
побывала
в
Италии,
за
год
—
па
родине
Шекспира.
В
Италии
ей
в ручи ли
пр е
мию
«Этна- Т аорм и н а», в Англии
—
диплом
почетного
док
т ора
Оксфордского
университета.
Она
и
это
пр иня ла
как
должное.
В
1965 году в издательстве « Сов ет ск и й
писатель»
в
Л ени нгр аде
вышел
одн ото мн ик
ее
стихотворений
и
п оэм
—
объемистый
том
в
белой
суперобложке
с
рисунком,
сде
ланным
во
вре ме на
«Вечера»
и
«Четок»
в
Париже
ее
итальянским
другом
худо жн иком
Моди л ьяни .
Ахматова
н азв ала
одн от о мник
«Бег времени» .
Бег
времени
ее
судьбы,
ее
жизни,
ее
поэзии
завершал
ся.
Чер еда
уходящих
в
глубь
прошлого
с обыт ий
сделала
Ахматову
заметнее
в
мире
не
то лько
по э зии,
по
и
с амой
жизни.
Она
не
сетовала
на
возраст.
Она
и
с таро сть
принимала
как
дол жное .
Она
была
жизнестойкой,
как
татар ни к,
п ро
бивалась
к
солнцу
жизни
из-под
всех
р аз валин,
вопреки
всему
—
и
оставалась
собой.
А
я
иду,
где
нич его
не
над о,
Где
самы й
милый
с пу тник
—
толь ко
тень,
И
веет
вет ер
из
глухог о
сад а,
А
под
ногой
могильная
ступень.
409

Два дц ать
лет
наз ад
в
промозглый
мартовский
день
я
сто ял
у
ее
изголовья
и
смотрел
на
ее
гордое
лицо
с
непо
движными
ресницами.
Я
не
знал
тогда,
да
и
теп ерь
не
знаю ,
какие
т ени
витали
над
ее
прекрасным
лбом
и
пл от
но
сжатыми
г уба ми,
что
эти
тени
хотели
с каз ать
ей,
что
она
могла
им
ответить...
А
в ооб раж а ть...
воображать
в
ми
нуты
прощания
не
положено.
Мы
ее
похоронили
под
Ленинградом,
в
по сел ке
Кома
ро ве
на
Карельском
перешейке,
на
к ладб ище
ср еди
сос
нового
леса.
И
летом
и
зимой
на
ее
могиле
всегда
лежат
живые
цве ты.
Ро зы.
Ла нд ыши.
Цик ла ме ны.
И
ромашки
тоже.
Дорожка
к
ее
могиле
не
зар ас тает
травой
летом
и
не
заносится
снегом
зимой.
Вет ер
с
залива
шумит
в
вер
шинах
сосен,
и
они
разговаривают,
чуть
раск ач ив аясь,
между
собою
о
чем-то
своем,
недо ст уп ном
нам,
людям.
К
ней
при ход ят
и
юность,
и
с тар ость,
п риход ят
женщины
и
мужчины.
Для
многих
она
ст ала
необходимостью.
Для
мног их
ей
еще
пр едсто ит
необходимостью
стать.
Та кая
у
нее
уча сть.
В едь
истинный
п оэт
живет
оч ень
долго
и
по сле
смерти
своей.
И
люди
буду т
идти
сюда
д ол
го,
оч ень
долго.
Будто
там
впе ред и
не
могила,
А
таинственной
лестницы
взлет.
Муже ст во
Правды
и
Поэзии
ничего
не
боялось
и
не
боится,
даж е
бессмертия.
Оно
выдержит
и
это
испытание.
1985
ЗАЧАРОВАННАЯ
ГЛ УБ ИНА
«Иногда мне кажется,
что
я
жил
несколько
жизней» —
эти
слова
Ник о лая
Семеновича
Тихонова
можно
пол
ностью
отнести
к
жизни
и
к
тво р ч еской
судьбе
его
до б
рого
товарища
Всеволода
Александровича
Рождественско
го,
редкостного
по
ма сте рств у
поэта.
Одну
из
последних
сво их
кн иг
Всеволод
Рождествен
ский
назвал
просто
и
справедливо—«Страна
молодости».
Страна
молодости
—
страна
по эзии .
И
он,
Всеволод
Алек
сан др ови ч,
—
верный
подданный
э той
необыкновенной
страны.
Долги е
год ы
со бир ал
он
по
слову
и
обра зу
свой
под ар ок
эт ой
ст ран е,
вплетая
соб ст вен ную
судьбу
в
ее
неистовый
и
разноголосый
хор.
410

Ты
у
моей
сто яла
колыбели,
Твои
я
песни
слышал
в
полусне,
Ты
ласт очек
дарила
мне
в
апреле,
Сквозь
дождик
со л нцем
у лыба лась
мне
—
так
он
писал
о
родной
природе,
отождествляя
ее
с
поэзи
ей,
пронося
чере з
все
ис пыт ания
жиз ни
св ое
отношение
к
миру,
свой
характер,
раз
навсегда
уверовав
в
оп ред е
ленность
своих
пр инц ипо в.
Всеволод
Рождественский
был
истинным
поэтом.
И,
на
верное,
то,
что
он
роди л ся
в
Царском
Селе,
где
директо
ром
гимназии,
в
кот ор ой
он
учился,
был
Иннокентий
Ан
не нский,
где
в
тенистых
липовых
са дах
еще
слышался
голо с
юного
Пу шк ина
на
перекличке
лицеистов
и
в
зер
кальных
заводях
прудов
можно
б ыло
увидеть
курча в ое
великолепие
шевелюры
Пушкина,
—
наверное,
все
это
спо
со бст во вало
прояв л ен ию
его
собственного
таланта
и
вкуса.
Потом
Царское
Се ло
превратилось
в
Де тс кое
Село,
а
он,
Все воло д
Рождественский,
из
долговязого
студента-
филолога
стал
добровольным
защитником
Петрограда
от
б анд
Ю денича ,
навсегда
соединив
св ою
жиз нь
и
поэтиче
с кую
судьбу
с
п обе дивш ей
революцией.
Он
учился
в
уни
верситете
вместе
с
Ларисой
Рейснер
и
жил
в
одной
ком
нате
с
гусаром
Николаем
Тихоновым.
С
Тихоновым
они
оставались
всю
жи знь
верными
друзьями,
каждый
своим
пут ем
отыскивая
дорогу
к
общей
вершине
человеческого
праздника.
Они
лю били
свой
город,
его
историю
со
всей
во сторже нн ос тью
молодости,
со
всей
ве рой
поэзии
в
его
гр яду щее.
Б ыть
может,
ветры
Б а лтики
суровой
Взрастили
в
нем,
зак ован н ом
в
гра нит ,
Огонь
мечт ы
о
солнце
жизни
н овой
И
вер у
в
то,
что
Пр авда
победит.
От цов
наследьем,
шедшим
издалека,
Жила
н еуг асим ой
до
конца
Она
в
ме т елях
Александра
Блока
И
в
свисте
пул ь
у
З имне го
дворца.
Эту
юношескую
возвышенную
лю бовь
к
сво ему
горо
ду,
к
его
поэтам
и
поэзии
Всеволод
Рождественский
со
хранил
в
душе
нав сег да.
Алексей
Максимович
Горький,
понимая
тол к
в
мо ло
дых
талантливых
лю дях,
не
зря
привлек
Всеволода
Рож
дественского
для
работы
в
издательстве
«Всемирная ли
тература».
Тогда-то
Рождественский
начал
переводить
411

французских
п оэт ов,
находя
в
песнях
Пьера-Жана
Беран
же
п
в
стихах
В ик тора
Гюго
подтверждение
исторической
правды
побе див ше й
русской
революции.
Всев оло д
Рождественский
шел
рук а
об
ру ку
с
Ал ек
сандром
Бл оком ,
олицетворившим
собой
для
н его
все
ра
зумное
и
прекрасное
в
душе
интеллигенции
старой
Рос
сии.
Вос хи щая сь
пророческой
судьбой
и
ха рак те ром
Бло
ка,
он
уч ился
на ходи ть
сво е
ме сто
в
движении
в ре мени,
учился
отдавать
св ой
талант
торжеству
правды
своего
на рода
и
его
великого
языка,
на
котором
разговаривала
революция.
В
те чен ие
полувека
как
переводчик
Всев оло д
Рождест
венский
участвовал
в
благородной
деятельности
сближе
ния
народов,
укрепления
их
братства.
Пример
тому—кни
га
его
переводов
из
французских
п оэт ов,
выпущенная
издательством
«Прогресс»
в
библи о теке
«Мастеров поэти
ческого
пер ев о да» (она вышла уже после смерти В.
А.
Ро
жд ест венск о го ), и другие книги.
Может
быть,
по
скромно
сти
и
мягкости
своего
характера
В сево лод
Александрович
Рождественский
и
не
думал
о
столь
высо ком
назначении
своей
переводческой
ра бот ы,
своего
творческого
вклада
в
расширение
поэтических
горизонтов
русского
языка,
—
и
тем
не
мене е
он
о ставил
по сле
себя
доброе,
живое
наслед
ство
продолжения
и
развития
высоких
традиций,
за ве
щанных
оте чес тв енн ой
поэзии
Вас или ем
Андреевичем
Жу
ковским.
Каждый
настоящий
ху д ожник
по- сво ему
у беждает ся
в
то м,
что
все
прекрасное
в
многообразной
духовной
де я
тел ь ности
человека
—
ив
поэзии
то же
—
рождается
на
пе
рекрестках.
Дом
поэта
—
дом
с
распахнутыми
двер ь ми.
Замкнутость
в
с ебе
приводит
к
вы рожде ни ю
песни
и
ду
ши.
И
судьба
Всеволода
Рождественского
в
своей
за вер
шенности
предстает
перед
нами
как
пример
разумного
использования
таланта,
умения
на ходи ть
под ходя щи е
для
него
перекрестки
и
оставлять
на
них
с вой
немеркнущий
свет.
До.
конца
Всеволод
Рождественский
оставался
вер ен
доброй
старой
ис т ине,
о
которой
когда-то
написал:
Ниче го
нет
на
свете
прекрасней
дорог и !
И
это
поэтическое
ощущение
дв иже ния
времени
и
пр о
странства
было
почвой
его
лирики.
Для
не го
поэзия
всегда
была
зачарованной
глубиной,
412

и
эта
зачарованность
стала
сутью
его
соб ст венно й
поэзии
и
запечатленного
в
ней
мира
светлой
мечт ы,
светлого
чувс тв а,
облаченного
в
св етл ые
топа
акварельных
красок
радуги.
На
его
глазах
шумно
возникали
и
гибли
в
беспочвен
ности
всевозможные
«школы»
и
«направления».
А
он
придерживался
всегда
строгой
традиционности
опробован
ного
временем
русского
классического
стиха.
Ему
больше
был
по
сердцу
не
водопад,
а
плавное
течение.
И
есл и
уж
говорить
о
каких-то
специфических
особенностях
его
поэ
ти ческ их
книг,
то
они
как
раз
и
заключены,
на
мой
в з гляд,
в
его
особой
влюбленности
в
рус ск ий
язык,
в
его
во л
шебное
звучание,
в
его
емкость
и
плавность.
Это
любовь
врожденная,
как
сам
талант.
Стихи
Всеволода
Александровича
Рождественского
просты
и
н апев ны.
В
них
есть
гл убоки й
оптимизм
красо
ты
жиз ни
и
прикрытое
с держ ан н остью
красок
и
чувств
беспокойство.
Й
его
в
самом
д еле
мо жно
уподобить
той
са мой
ромашке,
ко тора я
в
тихих
руках
девушки
ум еет
го
ворить
по следним
лепестком
только
одно
с лово: «любит» .
Он
умеет
это
делать
благородно
и
незаметно,
и
здесь
не
предвзятость
во ли,
а
естественность
характера
самого
по
эт а,
знающего
цену
человеческого
добра
и
умеющего
из
лучать
добро
светом
своей
поэзии.
Он
не
бросок
и
не
велеречив,
но
есть
в
эт ой
его
не-
броскости,
как
в
самом
с ред не русск ом
пейз аже,
своя
ни
с
чем
не
сравнимая
глубина
прекрасного
чувства
сосредо
точен н ости
и
возвышенной
гармонии.
У роки
Пушкина
и
Ле рмон тов а,
Некрасова
и
Блока
запали
глубоко-глубоко
и,
найд я
подходящую
почву,
по
могли
слеп и ть
характер
его
соб ст вен ной
по эзи и,
выявив
в
его
голосе
свойственное
ему
звучание.
Всеми
сво ими
корн ями
—
и
поэтическими
и
граждан
ским и
—
Всеволод
Александрович
Рождественский
был
истинным
ленинградцем.
Его
жиз нь
прошла
на
бе регах
Н евы,
связанная
самы м
не ра зр ывным
об р азом
со
всеми
ошеломившими
мир
со бытия ми ,
которые
зде сь
происхо
дили.
Он
защищал
этот
город
во
время
гражданской
войны,
он
словом
своим
и
оруж ие м
помогал
солдатам
и
ленин
град ца м
в
тяжелые
дни
фашистской
бло кады.
И менно
то гда,
в
бло кадн ом
Ленинграде,
я
и
познакомился
с
ним.
Я
всегда
дивился
его
огромной,
но
незаметной
дея
тельности.
Он
был
постоянно
в
р абот е.
Он
излучал
энер
413

гию
добра.
Его
глаза
св ети лис ь,
опер ежая
желания
тех
глаз ,
в
которые
он
всматривался.
Он
все
лю бил
делать
добротно.
Был
надежен
в
сво их
отн ошени ях
со
словом
и
с
людьми.
И
слово
и
люди
отно
сил ись
к
н ему
ответно
с
абсо лю т ным
доверием.
До бр ый,
человечный
талант
Всеволода
Рождествен
ского
п род олж ает
жить
в
наш ей
поэзии.
В
сменяющихся
волнах
ее
те пла
е сть
его
энергия.
И
так
легко,
при
н еб оль
шой
доле
воображения,
представить
себ е
самого
поэта:
Снова
в
печ ке
огонь
шевелится,
Кот
кл убочком
свернулся
в
тепле,
И
от
ламп ы
зе ле ной
лож и тся
Ровн ый
к руг
на
вечернем
столе.
Можно
заглянуть
в
этот
ровный
круг,
на
белые
лис
ты,
испещренные
чет ки м,
прямым,
раз борчив ы м
почер
ко м,
—
ве дь
у
поэтов
секретов
н ет.
1976
ОБЫКНОВЕННОЕ
ВОЛШЕБСТВО
В
суете
по все дневно ст и
многие
из
нас
не
замечают
удивительности
обы чног о
и
те ряют
ощущение
празднич
ности
мир а,
со зд ают
вокруг
себ я
эт ой
собственной
не вни
ма тельн ос тью
атмосферу
пустоты.
Я
всегда
на чина л
ду
ма ть
об
эт ом
после
встреч
и
бесед
с
Иваном
Сергеевичем
Соколовым-Микитовым,
где
бы
они
ни
происходили:
на
шумной
улице,
или
за
ст ол иком
добрых
друзей
в
каком-
нибу дь
тихом
уго лке
пи вно й,
или
в
его
рабочем
каб ин е
те,
похож ем
на
кабинет
лесовода
и
зоолога,
не
успевшего
разобрать
сво ю
коллекцию,
п ахн ущую
лесо м,
ст епь ю,
мо р ским
побережьем
и
тонким
ароматом
капитанского
табака.
Как
невозможно
сказать
о
воздухе,
которым
ты
ды
шишь
все
время,
что
ты
любишь
его,
так
и
мн е,
ка к,
впро
чем,
и
всем,
кто
общался
и
общается
с
книгами
Ивана
Сергеевича,
трудно
сказать,
что
я
любл ю
его
творчество.
Потому
что
это
признание
не
будет
полностью
в ыр ажать
сло жны й
комплекс
естественных
взаимоотношений
п иса
т еля
и
читателя.
Он
пришел
в
мою
жиз нь
давно,
с
первыми
книгами,
с
первым
удивлением
печатному
с лову,
со
сказками
Пу ш
кина,
с
р асск аз ами
Тургенева,
со
стихами
Есенина.
Он
414

был
со
мной
с
детства
и
юности
в
самой
атм ос фере
ру с
с кой
литературы,
которой
я
дышал
взахлеб,
жадно,
не
зам ечая
благотворного
влияния
эт ой
атмо сф ер ы,
воспри
нима я
ее
как
долж ное .
И
потом,
ког да
в
1945 году,
после
во йны
и
бл окад ы,
проб уя
сам
водить
пером
по
бу маг е,
я
встретился
с
ним
лично
и
понял
по
лукавинке
в
г лу бине
его
синих
глаз
его
доброе
ко
мне
отношение,
мне
стало
не
легче,
а
свободнее.
Вся
его
ладная
ф иг ура,
неторопливость
д виж ений,
об
стоятельность
и
немногословность
речи,
аккуратно
п од
стриженная
бородка,
потухшая
трубочк а
в
уг лу
доброго
рта
и
крепкие
руки
мастерового,
держащие
эту
трубочку,
как
бы
подчеркивали
запомнившуюся
нам
фразу
из
его
рассказа
«Чарши»: «Я счастлив тем,
что
пр ос тые
люди
м еня
лю бят
и
я
люблю
людей,
что
не
был
я
никогда
на
зем ле
одинок».
Чтобы
ск аз ать
это,
надо
бы ло
обладать
громадным
за
пасом
внутренней
нравственной
сил ы,
опытом
поз на ния
людей,
со бст ве нным
опытом
жизни,
на до
бы ло
матросом
на
т орг овом
судне
избо р о здить
земные
о кеа ны,
с
двуствол
кой
за
плечом
пройти
по
теплой
земл е
Родины
от
Ш пиц
б ерге на
до
Ленкорани,
на до
б ыло
быть
братом
милосер
ди я,
мотористом
на
первом
русском
бомбардировщике
«Илья Муромец», журналистом
при
спасении
ледокола
«Малыгин»
в
по ля рных
льдах.
Н адо
был о
пройти
чер ез
трагедию
одиночества
и
невосполнимых
потерь
и
ос та ть
ся
сами м
собой.
Его
друзьями
были
Куприн
и
Грин,
Ремизов
и
Бунин,
Ольга
Форш
и
Федин ,
Приш ви н
и
Паустовский.
Точные
слова
о
его
че лов ечес кой
мудрости
написал
его
земляк
Александр
Твардовский.
Он
и
его
книги
—
это
жив ая
связь,
прод олже н ие
волшебной
русской
классики
на
поч ве
по беди вш ей
р ев ол юции.
Он
очень
русс ки й
писатель,
с
не
обычайно
чутким
чувством
языка,
ум ею щий
виртуозно
владеть
этим
языком
и
б ыть
его
редчайшим
мастером.
Его
кн иги
любезны
и
необходимы
любому
воз рас ту.
В
них
огромный
з апас
добра
и
любви
к
людям,
к
природе,
к
живой
прелести
жизни.
Он
смотрит
на
мир
синими
гл а
зами
удивления.
Он
знает:
т ам,
где
кончается
удивление,
кончается
художник.
Я
помню
его
последние
го ды.
Бор ода
его
была
совсем
бе лая,
но
он
во лнов алс я
в семи
сложными
тревогами
сов
ременного
мир а.
Иван
Сергеевич
поселился
в
Карач ар ове
под
Москвой,
415

на
Волге,
в
бревенчатом
домике,
окруженном
лесом . ,
и
в
нем
еще
жило
желание
походить
по
э той
милой
земле
в
пои ск ах
обыкновенного
удивления.
—
Но
зн ае те,
—
говорил
он,
и
его
крепкая
рука
не
уверенно
нащупывала
на
столе
спичечный
коробок
и
п од
нос ила
пламя
спички
к
по тухше й
трубке,
и
на
ме ня
вмес
то
гла з
смо т рели
черные
о чки
темной
п еч али,
—
но
зна
е те,
—
по вт орял
он,
—
мне
снятся
цв ет ные
сны,
дороги
и
птицы,
а
ког да
я
пр ос ыпаю сь
—
в
глазах
туман.
А
с
эт ой
штукой,
—
он
указывал
на
магнитофон,
—
я
еще
не
успел
свыкнуться.
И
все-таки
он
пр одол жал
работать.
У
меня
на
столе
че ты рехт ом ное
со брани е
сочинений
Ива на
Сергеевича
Соколова-Микитова
—
четыре
колодца
живой
воды .
В
могучем
потоке
русской
литературы
е сть
его
частица
—
частица
обы кно венно г о
волшебства.
1979
С ЛУ ЖЕНИЕ
ПОЭЗИИ
Вся
жиз нь
Владимира
Николаевича
Орлова
бы ла
по
священа
Поэзии.
Он
сам,
по
своей
влюбленности,
выбрал
эту
судьбу
и
служил
Поэзии
как
рыцарь
до
ко нца
дней.
Он
написал
боле е
д вух
де сятк ов
кн иг
и
сотни
ст ат ей,
посвященных
русской
дореволюционной
и
со вет ской
поэ
зии,
писал
о
поэтах-декабристах,
Павле
Катенине
и
Де
нис е
Давыдове,
Языкове
и
По ло нско м,
писал
о
Радищеве
и
Грибоедове,
был
п ри ста льно
внимателен
к
груз и нс кой
поэзия,
любил
Ка йс ына
Кулиева
и
Павла
Антокольского,
они
бы ли
его
друзьями.
Но
самой
главной,
самой
б ольш ой
лю б овью
Владими
ра
Николаевича
—
исследователя,
ученого,
лит е ратор а,
просто
человека
был
Александр
Блок.
Он
отдал
Блоку
больше
пятидесяти
лет
из
семидесяти
семи,
которые
про
ж ил.
От дал
Блоку
свой
талант,
сво ю
полемическую
страсть,
сво ю
вер у
в
поэзию
и
ее
назначение.
Он
ст ал
пропагандистом
Блока,
сам ым
п ос ледов а тельн ым
и
вер
ным,
п
в
то м,
что
творчество
поэта
стало
всенародным
достоянном,
что
его
знают
да леко
за
рубежами
нашей
Ро
дины,
больша я
заслуга
прежде
вс его
Владимира
Ник о ла
евич а.
Он
кропотливо
ра ботал
над
текстами
Блока,
н ас
тойчиво
с оби рал
блоковское
наследие.
Многие
издания
416

Блока
вышли
с
к оммен та ри ями
и
вступительными
с тать
ями
В.
Н.
О рлова .
О
Блоке
написаны
его
книги
«Гама
ю н», «Поэт и город», «Здравствуйте,
Александр
Блок» —
последняя
его
работа.
О
«Гамаюне»
хочется
сказать
особо.
О
поэте,
очевид
но,
на до
пи сать
на
уровне
вершин
его
пр озре ни я.
Такие
книг и
рс-дкп,
как
редки
сами
поэты.
В.
Н.
Орлов
на ішсал
прекрасную
книг у.
Она
читалась
«нарасхват»,
когда
в
отрывках
печ ат алась
в
журнале
«Дружба народов», весь
тираж
отдельного
издания
«Гамаюна. »
разошелся
молние
носно.
Трудно
опре де ли ть
жанр
этой
книг и,
да,
наверное,
и
н еза чем
это
делать.
«Гамаюн»
—
книга
о
судьбе
поэта
Революции,
написанная
поэтической
душой,
влюбленной
в
эту
судьбу.
И
воздух
прекрасной
влюбленности,
с труясь
в
каждой
строке,
де лает
книг у
приметной
не
только
в
на
шем
литературоведении,
не
только
в
наш ей
литературе,
но
в
самой
культуре
того
самого
языка,
на
котором
пе ла
и
разговаривала
наша
Ре в олюци я.
Кни га
об
Александре
Блоке
учит
добру
и
свету,
свободе,
ответственности
и
л юб
ви
к
бесконечному
миру
на
живой
кон кре тн ости
св ящен
ного
по ня тия
Ро дины.
Это
книга
о
подвиге
Р осс ии,
о
не
иссякаемом
творческом
духе
ее
народа
и
его
поэзии.
«... для
меня
Б лок
еще
весь
в
будущем,
—
писал
В.
Н.
Орлов.
—
Он
нескончаем,
как
все
ве ли кое
в
искус
стве.
Для
множества
людей
он
начинается
только
сегод
ня,
для
других,
которых
будет
еще
бол ьше ,
начнется
завтра».
Думая
об
этих
людя х,
Владимир
Николаевич
с де
лал
очень
мно го
для
организации
музея-квартиры
Блока
в
Ленинграде.
Он
подарил
музею
ред чайш ую
библио т еку
русской
по эзии
нач ала
XX века вместе с коллекцией кар
тин
и
рисунков,
посвященных
Блоку
и
его
времени.
Эти
сокровища
покинули
кабинет
Владимира
Николаевича
в
до ме
No
1 по улице Желябова,
с
тем
чт обы
навсегда
обос
новаться
в
одной
из
комнат
пос лед ней
квартиры
Бл ока
на
Пр яжке .
Это
п осл еднее,
что
сдела л
В.
Н.
Орлов
для
Блока,
для
всех,
кто
еще
откроет
для
себя
великого
поэ
та
России.
Пример
служения
Владимира
Николаевича
Орлова
оте
че ств ен ной
кул ьтур е,
русской
по эзии
ред кост ен
и
неповто
рим .
Он
был
созд ат ел ем
уникального
из да ния
«Библиоте
ка
поэта».
В
бытность
Владимира
Николаевича
г лав ным
ре дакт ором
«Библиотеки поэта»
в
Большой
и
Малой
ее
сериях
выш ли
десятки
зам еч ател ьны х
к ниг
—
это
был
з оло той
век
«Библиотеки» .
417

Со бст венн ыми
стих ами
Владимир
Ник ол ае вич
зани
ма лся
всю
жизнь ,
но
от
случая
к
сл уч аю,
считая
это
заня
тие
сво ео бр азным
отдыхом
ду ши.
И
все
же
при рожд е н
ный
в кус
к
с лову,
просвещенность,
глубоч ай ше е
зна ние
и
понимание
поэзии
делают,
как
мне
каж етс я,
собствен
ные
поэтические
опыты
В.
Н.
Орлова
достойными
нашего
внима ния.
Он
не
печ атал
свои
стихи
в
пе риод иче ск ой
пе чат и,
но
год
за
годом
собирал,
выстраивал
и
выверял
книг у.
Складывалась
книга
поэтических
за мет
времени,
связ ан ных
его
душе вн ой
логикой,
определенной
последо
вательностью,
книга,
отражающая
связи
его
духовного
м ира
с
жизнью.
Он
понимал,
из
каких
мелочей
житейской
прозы
растет
сама
поэзия,
понимал
это
не
только
как
исследователь,
но
и
как
п оэт.
Он
писал:
Я
был
в
той
комна т е,
где
умер
Б лок.
Я
ви дел
в
ней
заве тн ый
уголок,
Где
на
стене
висит
портрет
поэта,
Под
ним
сухая
ветка
бересклета.
Посереди
мещанского
у юта
(Его так тонко понимал поэті)
Искусство
помогает
жить
кому-то
—
И
для
н его
удела
в ыше
нет!
Жиз нь
Владимира
Николаевича
Орлова
была
исполне
на
благородного
с мысла.
Вся
она
—
служение
По эзи и.
И
с борни к
с обств енных
его
с тихот воре ни й
«Дым от кост
ра»
открывает
од ну
из
граней
личности
В.
Н.
Орлова
и
венчает
его
преданность
де лу
всей
жизни.
1987
ХРАНИТЕЛЬ
ЛУКОМОРЬЯ
Наверное,
влюбленность
в
дело
И
ес ть
поэзия
сам а.
«Письмо в Михайловское»
Удивительными
людьми
держится
мир,
его
история,
его
культура.
Удивительные
люд и
вс тр еча ются
не
часто,
но
все-т аки
встречаются,
и
от
обще ни я
с
ними,
от
их
присутствия
в
нашей
жизни
хоче тся
жит ь,
т рати ть
себя
полней
и
целесообразней,
вглядываться
внимательнее
в
души
людей,
находить
в
них
искры
творческого
начала
и
приобщать
их
к
общ ему
свету.
418

Это
правда:
не
место
красит
челов е ка,
а
человек
мес
то.
Но
иногда
и
само
место
очарованием
своим
облагора
живает
человека,
делает
его
лучше,
выш е,
значительней.
Это
—
обоюдная
связь.
Прекрасны
в
северо-западной
полосе
России
п уш кин
ские
места
—
эта
древняя
земля,
густо
за сеянн ая
кость
ми
и
политая
кровью
доблестных
наш их
предков.
Ес ть
в
этих
беско неч ных
холмах
и
курганах,
по ро сших
со сно вы
ми
перелесками
и
березовыми
рощами,
заглядывающими
в
тишайшие
вод ы
бесч ис лен ных
оз ер
западных
отр огов
Валдайской
возвышенности,
осо б ая,
умудряющая
и
урав
новешивающая
челов е ка
красота.
Эти
места
когда-то
очаровали
Пушкина,
а
он
очаровал
ими
нас
в
своих
стихах.
Не
будь
в
судьбе
Пушкина
Михайловского,
у
п ас,
на
верно,
не
было
бы
того
Пушкина,
которым
мы
дыш им
с
детств а.
Ряд ов ой
минометного
ра сче та
Семен
Г ейче нко
не
до
шел
до
Пушкинских
Гор
и
не
участвовал
в
бо ях
за
эту
святую
землю.
Его
тяжело
ранило
под
Новгородом.
Форс и роват ь
Ве
ликую
и
Сорот ь,
штурмовать
Т ри горск ое
и
М их айло вс кое,
врываться
в
Св ятогорск ий
монастырь
пришлось
другим.
А
бои
в
этих
местах
бы ли
жестокие.
Какое
дело
б ыло
фашистам
до
святынь
рус ск ой
куль туры !
Под
знаменитым
дуб ом
в
Тригорском,
под
тем
самым
дубом ,
при
в иде
которого
г убы
невольно
шепчут: «У лу
ком орья
дуб
зе лен ый. . . », они сделали блиндаж .
С амо
Ми
ха й лов ское
бы ло
превращено
в
уз ел
об орон ы,
парк
пер е
рыт
ходами
сообщения,
в
дом е
Пу шк ина
бы ла
огневая
позиция
арт иллери с тов ,
колокольня
в
Святогорском
мо
настыре
бы ла
взорвана,
а
могила
Пушкина
заминиро
вана.
Ого нь,
д ым,
пепел
да
золу,
искореженную,
оплетен
ную
ржавой
колючей
проволокой,
на чин ен ную
мина ми
земл ю
—
вот
что
оставили,
отступая,
фашисты.
Вместо
заповедника
—
пустыня.
Рваная
незатянувша
яся
рана,
б оль
и
мертвая
тиш ина.
Бывший
тогда
п ре зиденто м
Академии
н аук
Сергей
Иванович
Вавилов
по
стар ой
памяти,
чер ез
верных
дру
зей
разыскал
С емена
Степановича
Гейч енко .
Он
зна л
его
давн о
как
работника
Пушкинского
дома,
как
хранителя
петергофских
дворцов;
це нил
этого
не
ведающего
покоя
ученого,
ум еюще го
мыслить
и
действовать.
419

—
...Я
над еюсь
па
вас.
Беритесь.
Восстанавливайте!—
с казал
Сергей
Иванович,
за канч ив ая
беседу
с
Гейч енко .
Стоял
апрель
1945 года .
Война
иодхотила
к
Б ер лину
во
всей
своей
нарастающей
сил е
и
беспощадности.
Земля
оживала.
Ее
ож ивл ял
о бр етаю щий
св ое
истинное
призва
ние
чел ов ек.
В
это
время
на
попутных
машинах,
с
вещмешком
за
пл еч ами,
по
разъезженной,
перевороченной
железным
та
раном
войны
дороге
и
прие х ал
в
Пушкинские
Го ры
Семен
Степано в ич
Гейченко.
При ех ал,
чтобы
ост аться
здес ь
на
все гда.
Ник аких
«или»
не
могло
быть.
Только
нав сег да!
Над о
был о
ра счис ти ть,
разгрести
эту
опоганенную
вой
ной
землю
и
на
пепле
восстановить
все
та к,
как
было
при
Пушкине.
Это
понимали
все,
об
этом
говорилось
и
в
пред
п исан ии
Академии
наук.
На до
бы ло
восстановить
ра вно
весие
и
в
собственной
искореженной
войной
душ е,
в ос
становить
эту
д ушу,
—
об
этом
зн ал
только
он
сам
да,
может
быть,
догадывалась
жена,
Любовь
Джелаловна,
ко
торая
приехала
к
нему
вскоре.
Надо
был о
найти
в
се бе
силы
для
эт ого
двойного
подвига.
Он
отлично
понимал,
что
восстанавливать
гораздо
трудней,
чем
строить
наново.
Но
для
него
слово
был о
делом.
—
Ну
что
ж,
м илый,
начнем...
—
сказал
он
не
то
себе ,
не
то
первому
скворцу,
кот орог о
увидел
в
чудом
сохра
нившейся
скворечне
на
полуобгорелой,
иссеченной
ос
колк а ми
б ер езе,
одиноко
стоящей
у
раз в алин
фундамента
домика
няни.
—
Тебе-то
легче,
у
те бя
ест ь
скворечник,
а
у
меня
ничего
нет.
Ну,
х оть
ты
пой
—
все-таки
веселее...
За
скворцами
прилетели
утки,
цапли.
Два
аи ста
облю
бов али
старую
ганнибаловскую
липу
со
сбитой
снарядом
верхушкой
и
начали
ви ть
г нездо .
Запела
се реб ряную
пес
ню
иволга.
—
Раз
аисты
прилетели,
значит,
все
будет!
—
это
ск а
з ала
тетя
Ш ура
Федорова,
а
может
быть,
дяд я
Ле ня
Б ель
ков,
только
что
вернувшийся
по сле
ранения
из
госпиталя,
а
может
быть,
Вася
Шппнев
—
м астер
па
все
рук и.
Все
опи
—
м ест ные
жители,
и
Пушкин
был
для
них
своим,
родным
ч ело ве ком.
И
всем
им
надо
налаживать
свои
жиз
ни
на
этом
пустом
месте.
Трава
пошла
в
рост.
По сеч енны е
осколками
березки
пускали
новые
побеги.
На
треть
подпиленная
м огуча я
со-
спа,
на
которой
был
наблюдательный
пункт
и
которую
фа-
420

шисты
не
успели
срезать,
заплывала
смолой
и
оживала.
Из-под
векового
дуба
в
Т ригорс ком
по
бревнышку
был
вытащен
весь
блиндаж,
а
пустое
пространство
забит о
землей
и
навозом.
И
дуб
с тал
охорашиваться,
и
при
неко
торой
д оле
воображения
в
его
зеленых
листьях
мож но
бы
ло
заметить
скрывающихся
русалок.
Могила
Александра
Сергеевича
от
взрыва
оползла,
п
каменный
с клеп
пришлось
перекладывать
зано во
и
укреп
лять.
Все
кругом
ра ста ще но,
разгромлено,
разворовано
фашистами.
Но
ди рек тор
заповедника
и
люди,
ра бота ю
щие
с
ним ,
верили
святой
верой
в
то,
что
все
будет
так,
как
было,
и
не
жалели
для
этого
си л,
работая
от
зари
до
зар и.
Первым
был
восстановлен
до мик
няни.
И
тетя
Шура,
полушутя-полусерьезно
изображая
Ари
ну
Родионовну,
села
у
окна
светелки,
под пе рла
двумя
пальчиками
ще ку
и
певучим
голосом
ск азала :
—
Во т,
бывал о ,
зайдет
сюда
ко
мне
Александр
Серге
евич
и
скажет: «А не выпить ли нам,
Арина
Родионов
на?» — «Что
ж,
—
отвечала
я,
—
это
можно...»
—
и
шла
в
погребок
за
наливочкой,
а
погребок-то
вот
тут
рядом,
под
окошком,
и
бы л.
Теперь
это т
погребок
т оже
восстановлен.
В
1949 году был построен дом Пушкина и состоялось
торжественное
открытие
заповедника.
Я
хорошо
помню
прекрасный
полнокровный
июнь ск ий
день
Пушкинского
народного
праздника.
Я
нарочно
по д
черкиваю
народного,
потому
что
на
не м,
в
эт от
благо
сл ов енный
день,
наполненный
сол нц ем
и
грозой,
ливнями
света
и
радугами,
свистом
птиц
и
пересверком
молний,
в сех
—
и
почтенного
академика,
и
колхозника
—
объеди
ня ла
о дна
с вятая
лю бовь
к
чуду
своего
нар о да,
к
чуду
своего
языка
—
к
вечному
Пушкину.
Со
всех
кон ти не нтов
на
это
неумирающее
то р жество
поэзии
съехались
поэты,
и
их
разноязыкие
голоса,
у си
ленные
ре продук торам и ,
зве нели
в
промытой
буйной
зе
лени,
и
к
ним
прислушивались
пестрые
пра з днич ные
тол
пы
людей,
и
в
самом
Святогорском,
около
могилы
поэта,
и
в
Михайловском,
на
широком
лугу
у
вход а
в
усадьбу.
Я
запомнил
на
всю
жизнь,
как
люди
входили
в
домик
Арины
Ро дионо вны ,
—
разувшись,
что бы
не
зап ачк ать
п олы
п
не
спугнуть
св ятой
тишины.
И
среди
эт ой
праздничной,
восхищенной
и
зачарован
ной
толпы
то
тут,
то
там
мелькала
сух ая
высокая
фи гура
421

резкого
в
движениях
человека
с
выразительным
острым
лицом,
с
доброй
улы бк ой
и
густым
наплывом
рус ых
во
лос,
спадающих
на
глаза.
Он
то
и
д ело
поправлял
их
или
единственной
правой
рукой,
или
хар ак тер ным
взмахом
го ловы .
Он
объяснял,
советовал,
показывал.
Он
в есь
был
в
движении.
И
глубокое
чувство
удовлетворенности
сод е
янным,
может
быт ь
даже
неосознанное,
делало
его
пре
красным.
Я
за любо ва лся
им.
Потом
жиз нь
подарила
мне
Семена
Степановича
в
друзья.
И
от
этой
дружбы
я
стал
богаче,
уверенней
в
жизни,
наполненней.
И
сам
Пушкин
стал
для
меня
другим,
куд а
б олее
глу
боким
и
многообразным,
куд а
более
трагическим
в
своем
одино ч ест ве.
То лько
здесь
во
вс ей
полноте
я
понял,
на
ско ль ко
Пушкин
народен.
Сколько
раз
я
бывал
в
Михайловском,
мне
теперь
уже
и
не
припомнить.
Я
езди л
туда
ежегодно
и
зимой,
и
ле
том,
и
ранней
весной,
и
в
пору
золотой
осени.
Ездил
как
к
себе
домой.
Сколько
вечеров
мы
пр окор ота ли
за
разго
ворами
ок оло
лежанки
в
заставленной
книжными
полка
ми
квартире
Семена
Степановича
или
г уляя
по
т ро пин
кам
и
ал леям
заповедных
па рков
и
лесов.
Мне
всегда
там
хорош о
рабо тал ос ь,
хорошо
дума лос ь
и
о
м ире,
и
о
людя х.
Сейчас
в
самом
Михайловском,
в
Т ри горск ом
и
в
Св я
тогорском
монастыре
восстановлено
в се.
Летом
1977 года
откры л ось
Петровское,
—
и
все
стало
как
при
Пушкине.
Важна
даже
не
точность
реставрации,
ва жно
то,
что
восстановлен
сам
дух
природы,
которая
когда-то
очарова
ла
Пушкина.
«Ель- ша тер»
рухнула,
посеченная
во
время
во йны
пулями
и
осколками,
липы
на
алле е
Керн
п одоз ри
тельно
скрипят
во
время
ветра,
а
иногда
и
падают
замер т
во,
—
что
п оде ла ешь,
д еревь я
т оже
старятся,
—
но
вместо
них
растет
нов ая
поросль.
На
месте
тре х
сосен
поднимает
ся
вершинами
другое
«племя,
мл ад ое,
незнакомое», похо
жее
на
то,
к ото рое
в идел
сам
Пушкин.
Оно
от
одних
и
тех
же
ко рн ей,
из
о дних
и
тех
же
семян.
Четверть
век а
отдал
Семен
Степанович
Пушкинскому
заповеднику.
Хозяйство
у
не го
беспо ко йно е,
и,
конечно,
все,
что
он
делал
и
де ла ет,
он
делает
не
один,
он
умеет
заражать
своим
бесп око йст в ом
окружающих.
Он
су мел
породнить
сво их
товарищей
по
тр уду
с
Пушкиным,
вну
шил
им
любовь
к
жиз ни
справедливой
и
вечной.
Это.
он
422

заставил
полуграмотного
пар ня
Ва сю
Шпинева
закончить
десятилетку,
а
потом
и
Псковский
педагогический
инсти
тут,
и
теперь
Василий
Шпинев
—
хранитель
заповедника,
чел ов ек
с
обш ир ными
познаниями.
Число
паломников
Пушкинского
заповедника
давно
перевалило
за
семизначную
цифру.
Сюда
иду т
и
едут
со
все й
стра н ы,
со
всего
света.
Здес ь
ведется
громадная
воспитательная
и
научная
ра бота.
Здесь
всегда
гост ят
уче ны е,
поэты,
писатели,
худож
ник и,
музыканты,
студенты.
Здесь
идет
приобщение
народа
к
ду ху
творчества.
Экскурсия
по
заповедным
пушкинским
местам
не
п ро
сто
экскурсия,
а
пог руже н ие
в
прекрасную
пу шки нск ую
душу.
А
ск ол ько
эт их
экскурсий
провел
сам
Семен
Степа
нович!
Он
знает
Пушкина,
как
никто.
Знает
по-своему.
В
его
отлично
систематизированном,
уникальном
по
сво им
мат ер иа лам
архиве
со браны
рассказы
старожи
лов
обо
всем,
что
касается
жизни
самого
поэта
и
его
дру
зей.
Эт от
материал
ждет
обработки
и,
наверное,
будет
сформирован
в
книгу.
В
поисках
материалов
была
ис хо
жен а
и
изъезжена
вдо ль
и
поперек
вся
ок руга
и
Пу шки н
ского
р айо на,
и
Себежского,
и
Новоржевского.
Семен
Степанович
ста л
в
этих
м естах
своим
челов е
ком ,
заслужившим
по
достоинству
и
уважение
и
доверие.
Он
посвятил
Пушкину
свою
с удь бу,
талапт,
с тра сть.
То ль
ко
он
да
ближайшие
сотрудники
его
зна ют,
ско ль ко
тр у
дов
положено
па
поиски
каждой
пушкинской
реликвии,
выставленной
в
витринах
заповедника.
Пре кр ас ное
очень
тяжело
соз дав а ть.
Но
ра ди
этого
стоит
жить!
Ради
этого
и
живет
хранитель
пушкинского
лук оморья ,
ре дко стный
челов е к
—
Семен
Степанович
Г ей
ченко.
Одаренность,
талантливость
ни ког да
не
бывают
одн о
сторонними.
Г ейч енко
написал
кн игу
«У лукоморья?) —
и
состоялось
рожд ен ие
нового
писателя,
умеющего
не
толь
ко
увлекательно
рассказать
об
исторических
фактах,
но
и
н аделе нно го
редкой
способностью
«начинать работу там,
где
кончается
д окум ен т»,
умеющего
домысливать,
при
думывать,
воображать,
как
в
рассказе
«Из дневника игу
мена
Святогорской
обители»
и
других,
касающихся
жизни
423

Пушкина
в
Ми хайл о вско м,
—
одним
словом,
писателя,
зна
ющего
и
пон имаю ще го
ве ли кое
чудо
жизни.
Первое
издание
книги
«У лукоморья»
вышло
в
1971 го
ду
и
сразу
же
стало
библиографической
редкостью,
так
же
как
и
второе
издание.
Вниманию
и
доброжелательной
заинтересованности,
с
к оторы ми
она
был а
встречена
и
чи
тателями
и
рецензентами,
могла
бы,
без
пре у ве личе ния,
позавидовать
люба я
книга.
Да
наверняка
и
третье
издание,
дополненное
новыми
расск аз ам и,
не
будет
по сл едним ,
и
книга
будет
расти
вм е
сте
с
читательским
к
ней
инте рес ом .
Она
по-настоящему
по л юбил ась
самым
различным
людям,
тем,
ко му
дорога
поэ зи я,
наш
Пушкин
и
русское
слово,
не суще е
в
тревож
ный
мир
св ет
и
гармонию.
1973

3
ОТКРЫТИЕ
ПРАЗДНИКА
Кроме
Некрасова,
Пушкина
и
Лермонтова,
мне
попа
лас ь
в
дет ств е
еще
книга
сочинений
Василия
Андреевича
Жук ов ского,
и
через
эту
прекрасную
книгу
мой
мир
де
ревенского
ма льчи шки
расширился
до
бескон ечн ост и .
Со
мно й
на
русском
языке
за говори л и
Гомер
и
Байрон,
Гёте
и
Шиллер,
моими
героями
стали
Шильонский
узник
и
Унд ин а,
На лъ
и
Дамаянти,
таинственный
Лесной
ца рь
и
ужа с ный
скупердяй
е писко п
Гат т он,
ко то рого
в
наказа
ние
за
его
ск упос ть
съ ели
мыши,
и
мне
не
б ыло
его
жалко.
Так
на чал ся
мой
праздник.
Я
был
сча стли в
от
этого
общения,
счастлив
своей
наполненностью
по э зией
всех
времен
и
народов.
Л уч шего
подарка
для
моего
воображе
ния
тогда
не
был о
и
не
могло
быть.
Меня
поражало,
как
это
мог
Ва си лий
Андреевич
Жу
ковский
с де лать
о дин
такую
грандиозную
работу.
Я
и
сей
час
поражаюсь
этому
по двиг у
Жуковского-переводчика.
Он,
по
су ти
дела,
тогдашнюю
просвещенную
Россию
по
знакомил
с
образцами
мировой
п оэ зии,
и
сделал
это
бл и
стат ельн о,
и
тем
самым,
как
мне
представляется
сейчас,
подготовил
ту
благодатную
почву,
на
которой
мог
возник
нуть
наш
на циона л ьный
гений
Александр
Сергеевич
Пушки н .
Я
бла год аре н
Жуковскому
за
это
открытие
праздника,
которым
жив у
по
сей
день .
Ка же тся,
Шиллер
сказа л
о
то м,
что
«человек,
который
нужен
был
лучши м
лю дям
своего
времени,
—
нужен
для
всех
времен».
Наверное,
это
мудрое
суждение
надо
отнес
ти
к
судьбе
нашего
Жуковского,
так
прекрасно
перело
жившего
на
русский
яз ык
шиллеровскую
балладу
«Ку
бо к», этот образец перевода самой сути стиха и для сов
ременных
пер ев одч иков .
Зде сь,
пож ал уй,
у местно
вспомнить
высказывание
са
мо го
Жуковского
о
переводе.
«Переводчик в прозе— р аб, —
писал
он,
—
а
в
поэзии
—
с опе рни к».
Жуковский
всегда
п рид ерж ивался
неукоснительнейшим
образом
этого
прави
ла
в
сво ей
совершенной
до
филигранности
работе.
Я
это
425

говорю
потому,
что
Жуковский
примером
своего
по движ
ничества
сделал
и
меня
переводчиком.
Я
переводил
стихи
моих
друзей
Мус тая
Карима
и
Кайсына
Кулиева
—
поэтов
одн ой
со
мною
с ол датс кой
судьбы.
Переводил
классика
груз ин с кой
литературы,
прекрасного
лирика
Николоза
Ба
раташвили,
уже
до
меня
переведенного
Бори сом
Па стер
наком,
но
настолько
зачаровавшего
меня
св оими
стихами,
что
за хоте лось
попробовать
сделать
и
свой
ва р иант
рус
ского
Бараташвили:
ве дь
од но
дел о
читать
пер ево ды,
дру
гое
дело
—
переводить,
как
бы
соучаствовать
в
самом
пр о
цессе
тв орче ств а
и
наблюдать,
как
у
т ебя
на
гл аз ах,
рож
даясь,
выр аст ает
дерево
стихотворения.
Это
очень
трудно
и
радостно...
Переводил
я
и
лирику
классика
армянской
литерату
ры
Аве тик а
Исаакяна.
Переводил
современных
друзей-
поэтов
и
находил
в
этой
работе
высокую
ра до сть
и
уд ов
летв орен и е.
Перевод
поэзии
оч ень
важен,
он
сближает
культуры
народов,
воплощая
в
жиз нь
ме чту
Александра
Сергеевича
Пушкина
о
том
в рем ен и , «когда народы,
распри
позабыв,
в
в елик ую
семью
соединятся».
Без
это й
пушкинской
м еч
ты
ж ить
сейчас
нельзя.
1979
ВЕРШИНА
НИКОЛОЗА
Б АР АТАШ ВИЛИ
В
могучем
дре вн ем
хребте
в ели кой
культуры
грузин
ского
народа,
где-то
рядом
с
вершиной
творческого
гения
Шота
Руставели,
осв об ожд аясь
от
обл ако в
забвения,
на
чинает
все
ярче
блистать
наследие
Н ик олоза
Бараташви
ли,
ибо
великие
поэты
тем
и
велики,
что
они
всегда
со
временны.
Он
у мер
в
1845 году,
оч ень
молодым,
на
двадцать
в ось
мом
г оду
жизни,
вдалеке
от
родины.
При
жиз ни
не
б ыло
напечатано
ни
одн ой
его
строчки.
И
то,
что
дошло
до
нас
из
его
наследия,
сохра ни л ось
чу
дом.
Судьба
его
схожа
с
трагической
судьбой
Лермонто
ва.
Когд а
чи та ешь
его
великолепную
лирику,
невольно
возникает
предположение,
что
он
вст р ечался
с
Лермон
товым
и
пил
с
ним
из
одной
чаши,
бе сед уя
как
равный
с
равным
о
проблемах
мятущейся
в
поисках
правды
чело
веческой
души,’
о
гордом
национальном
достоинстве
св о
426

его
н арод а,
о
возвышенной
любви
к
жизни
и
к
женщине.
Когда
ему
бы ло
всег о -нав сег о
двадцать
оди н
го д,
он
написал
поэму
«Судьба Грузии»
—
пророчество
и
откро
вение
для
своего
нар ода.
В
те
сложн е йшие
времена
он
на
шел
в
себ е
внутреннюю
силу
и
собранность
сказать
в
этой
поэме
устами
царя
И р ак лия : «Свою защиту,
зна ю
на пе
ред,
в
Рос сии
только
Грузия
найд ет!» Политик и историк
видят
в
этом
государственную
и
п олити чес кую
про ница
тельность,
п оэт
увидит
за
этими
словами
всю
бо ль
и
на
дежду,
с
которыми
они
написаны,
и
поймет,
насколько
был
храб р
и
гениален
поэт,
их
написавший.
Творчество
Н ик олоза
Бараташвили,
отмеченное
з ре
лостью
мысли
и
масштабностью,
освещено
высоким
све
том
тра гед ии
его
возвышенной
д уши
и
траги чес кого
оди
ночества
его
жизни.
Тал ант
без
опыта
жизни
—
это
ин
струм е нт
без
материала.
За
каждым
с ловом
Николоза
Ба
раташвили
стоит
выстраданность.
Он
брат
по
духу
Лермонтову,
Байрону,
Леопарди.
Оп,
как
истинный
сын
своей
возлюбленной
Грузии,
стано
вит ся
сейчас,
к
нашей
общей
радости,
сыном
Земли,
ее
бра тств а.
Я
переводил
его
сти хи
для
того,
чтобы
узнать
его
из
нутри,
чтобы
протянуть
ниточку
духовного
родства
из
глубины
тех
времен
к
современникам,
и,
чего
гре ха
таит ь,
мне
хотелось
самому
сдут ь
облака
с
его
вершины,
с
той
стороны,
к ото рой
она
обращена
к
северу,
ч тоб
мои
сооте
чественники
лишний
раз
уб едил ись ,
насколько
эта
в ер
шин а
прекрасна.
Эта
ве р шина
нужна
всему
миру,
потому
что
на
пре
кра сн ом
растут
лучшие
человеческие
качества
—
мужест
во,
храбрость,
братство.
1974
ПОИСК
и стины
Я
только
что
прочел
«Книгу скорби»
Григора
Нарека-
ци
в
рифмованном
пер ев оде
на
русс ки й
язык,
выполнен
ном
Наумом
Гре бнев ым,
причем
в
книге
пер ево ду
соп ут
ствует
текст
на
гра бар е
и
некоторые
глав ы
в
подстрочном
перев од е.
Перевод
сделан
выборочно,
но
тем
не
менее
он
дает
представление
о
величии
и
великих
тер зан иях
тв ор
ческого
духа
авто р а,
пы та юще гося
дойти
до
сути
ист ин ы,
поэтому
даже
религиозные
догмы
и
п ос тула ты,
осмыслен
427

ные
с
разных
сторон
пытливым
раз ум ом
гения,
превраща
ются
из
узаконенной
неподвижности
в
живов
биеппе
мыс
ли,
ищущей
вых о да.
Что
такое
знание?
Что
значит
знать?
—
как
бы
спра
шивает
автор
и
вс ем
своим
страстным
рассуждением,
бле стя ще
оправленным
в
образную
с ист ему
сравнений
и
метафор,
отв ечае т:
знать
—
значит
бр ать
ответственность
на
себя.
И
в
этом,
как
мне
каж ет ся,
и
есть
первооснова
современности
«Книги скорби».
Он
был
монахом,
это т
мучающийся
противоречиями
своей
души
п оэт
и
фил ос оф,
Григор
Н арек аци,
и
эхо
его
вну тр е нней
борьбы
за
справедливость
Не ба
и
Земли,
Че
ловека
и
Бога,
отчеканенное
в
бронзе
его
по э зип,
че рез
десять
столетий
доходит
до
нас
и
поражает
своей
страстью,
неистовым
борением
мы сл ей,
отчаянием
и
страданием
не
отвратимого
по иска
истины,
как
б удто
«нет правды на
зе мле,
но
правды
нет
и
выше».
Это
не
только
слова
из
пушкинской
трагедии,
ио
и
смысл
«Книги скорби»,
та
почва,
на
ко то рой
растут
мучительные
поиски
творческого
духа
человечества
и
в
нашем
двадцатом
столетии,
и
ут
верждение
Н арек аци : «Горе
грешнику,
ход ящем у
по
двум
ст езя м»
—
становится
особенно
понятным
сегодня,
овеянное
горячим
дыханпем
спотыкающейся
от
скорости
истории.
К огда
читаешь
«Книгу скорби», поражаешься титани
ческой
силе
Григора
Нарекаци,
ворочающего
каменные
глыбы
вековечных
устоев
челов ече с кой
мо ра ли,
и
начина
ешь
понимать,
что
на
этих
камнях
сом нений
только
и
мо
жет
расти
з еленая
трава
ист ин
человеческой
жизни.
«Семь раз отмерь
—
о дин
раз
отрежь»
—
эт им
только
и
з ан имает ся
авт ор
«Книги скорби»
в
бесчисленных
вари
антах,
в
лабиринтах
возможного
и
невозможного,
проби
раясь,
продираясь
через
них
к
свету
гармонии.
Дело
не
в
том,
н аход ит
он
или
не
нах о дит
истин у.
Де
ло
в
методе,
в
запечатленном
п ути
поиска,
обрывающего
ся
бездной,
и,
наверное,
поэтому
«Книга скорби»
пред
стала
передо
мной
как
книга
великого
творческого
муже
ства
человека,
отважившегося
на
эт от
подвиг
во
имя
связи
всех
концов
в
од ин
уз ел
жпзни.
Видимо,
автор
обл ад ал
какой-то
нечеловеческой
упо р
ной
силой
н астой ч ив ости.
Свет
его
души,
оставленный
в
его
поэ зии ,
ока зы вае т
ся.
горит
п
сег од ня
и
светит
свершениям
наших
дней.
Я
думал
об
этом,
когда
смотрел
прекрасную
лепт у
ре
428

жиссера
Генриха
Маляна
«Наапет»
о
стр адно м
пут и
му
чений
и
предательств,
свалившихся
на
плечи
одного
че
ловека,
и
его
пр ео доле нии,
о
гордой
че лов ечес кой
сут и,
о
человеческом
начале
в
сам ой
ду ше
человека,
у меющег о
саж ать
в
возделанную
им,
его
руками,
каменистую
зем
лю
семена
самой
жизни,
семена
мудрости
и
познания.
Слава
несущему
самый
тяжкий
груз
на
зе мле,
груз
познания
человеческого
рода!
Григор
Нарекаци
—
п оэт
из
храмовой
библ ио т еки
об
щеч елов еческ ой
к ульт уры.
Он
есть
хвала
и
честь
армян
ского
па ро да,
его
гл убок их
корн ей
в
прошлом,
его
ветви
стой
кроны
в
будущем.
«Книга скорби»
—
это
голубое
вы
сокое
не бо
совести
с
чистым
сол нцем
великой
мысли
в
куполе,
с
со л нцем
беспоко йно й
мы сли,
ра вно
спасающей
нас
от
ожпр е ния
бе зда рнос ти
и
от
п а тологии
корысти.
1978
В
ВЕНОК
ОБ ЩЕЙ
БЛАГОДАРНОСТИ
После
человека
остается
его
дело
—
ме ра
его
жизни
и
бессмертия.
Делом
жизни
Ми ка эла
Н ал банд яна
был а
мысль,
об
лач ен ная
в
слово.
Его
творческая
беспокойная
ду ша
вс ей
болью
и
на
деждой,
ве рой
и
пророчеством
бы ла
обращена
в
гряду
щее,
к
нам
с
ва ми,
его
наследникам
и
продолжателям.
Он
был
верен
единственной
и
верной
верностью
судьбе
своего
н ар ода.
Налбандян
сам
выбрал
эт от
путь.
Он
лю
бил
свободу
сутью
своей
возвышенной
натуры
и
в сей
ло
гикой
разума
понимал
ве ли кую
ответственность.
Он
умел
чувствовать
время
и
с
вершины
познания
определять
свое
назначение
в
не м.
Он
знал
раны
Армении
не
хуж е
Абовяна.
В
неразрывной
слитности
с
бедой
и
ча я ниями
своего
народа
Налбандян
отдал
ему
в
признательности
любви
и
сочувствия
в есь
огонь
и
пыл,
всю
с тра сть
своей
м олод ой
жизни.
Он
поднимал
народ
па
борьбу
за
прав
ду
и
с ча стье
жи зни
и
п риоб щал
его
к
братству
всех
на
род ов.
Он
прославлял
его
истомленную
историей
сопро
т ивле ния
ду шу
и
сам
занял,
не
думая
об
этом,
достойное
мест о
в
кругу
бл аг ородн ых
ум ов
челов ече с тва .
Микаэл
Налбандян
был
единомышленником
Герцена
и
Чернышевского
—
предшественников
Ленина.
Он
на
429

зывал
Тараса
Шевченко
пророком
с вобо ды
и
не
пред
ст ав лял
себе,
что
стихи
Тараса
Гри горье в ича :
Без
малоду шно й
укоризны
П ройти
мытарства
т рудной
жизни,
Из вед ать
пропасти
страстей,
Понять
на
дел е
жиз нь
людей,
Прочесть
все
черные
страницы,
Все
беззаконные
дела
И
со храни ть
п олет
орл а
И
сердце
чистой
г олубиц ы
—
Се
человек!—
лучше
всяких
хар ак тер ист ик
обрисуют
его,
Микаэла
На л
бандяна,
облик.
Он
пр ошел
страдный
п уть
народного
п ророка ,
и
сы
рые
стены
Петропавловской
крепости
не
сломили
его
светлого
человеческого
дух а,
его
мужества.
Из
дальней
дали
шестидесятых
го дов
прошлого
века,
с
высокого
берега
Волги,
из
Камышина,
с
по следнег о
пр ича ла
жизни,
Налбандян
шлет
нам
с вой
огонь,
свою
на деж ду,
св ою
б оль
и
свое
благословение.
В
пес не
на шей
рев ол юции
есть
живой
голос
его
души.
Микаэл
На лбандя н
—
рыцарь
своего
народа
и
чело
вечества.
Его
су дьба
держит
связь
времен
и
поколений
и
учит
мир
мужеству
слова
и
верности
любви.
И
современный
человек,
ес ли
он
хочет
не
прозябать,
а
быт ь
причастным
к
Проме те ев у
о гню,
может
обтачи
вать
с вой
характер
о
кремень
его
души.
Его
бессмертие
там,
где
человек,
возвышаясь
над
ми
ро м,
умее т
жертвовать
собой
ра ди
гр яду щего
праздника
жизни.
И
сегодня
мы
кладем
в
изголовье
бе сс ме ртия
Микаэ
ла
На лбан дяна
р озы
своей
любви
и
печали.
1979
С
Ж АВ ОРОН КОМ
НА
ПЛЕЧЕ
Поэзи я
есть
праздник
человеческого
духа
—
с амый
удивительный
праздник
человека.
На
этом
празднике
блистают
лучшие
человеческие
качества:
великодушие
и
доброта,
нежность
и
мужество,
талант
и
мастерство,
чу в
ство
времени
и
гармонии,
чувство
родства
с
людьми
и
со
звездами
и
—
лю бо вь.
Поэзия
высоконравственна
и
откровенна,
и
сам
п оэт
прекрасен
обнаженностью
своего
чувства.
430

Таким
был
и
Аветик
Ис аа кян
—
человек-праздник,
потому
что
он
лучился
по э зией,
потому
что
поэзия,
по
редчайшему
ст еч ению
обстоятельств,
была
его
сущ
ностью.
На
примере
его
тв орчес тв а
мы
можем
самым
убеди
тельным
образом
п он ять,
что
поэт
—
это
не
проф ес си я,
а
су дь ба,
на
которой
время
скрещивает
все
нервные
кана
лы
в
оди н
пул ьсиру ю щий
узе л,
связанный
своими
сиг на
ла ми
со
в семи
кораблекрушениями
и
катастрофами
.мира.
Все
—
суета.
Все
—
проходящий
со н.
И
свет
звезды
—
свет
гибели
мгновенной.
И
че ловек
—
ничто.
Пылинка
в
мире
он.
Но
б оль
его
г ромад нее
вселенной!
Это
Аветик
Ис аакян
ск ажет
уже
на
склоне
дне й,
умудренный
опытом
любви
и
познания.
Истинный
сын
своего
на р ода,
верный
сын
че лов ече ств а,
он
отличался
осо б енной
глубиной
сочувствия
человеческому
стр ад а
нию ,
равного
по
силе
само му
страданию.
Сочувствие
не
о сво бо ждает
от
страдания.
Оно
уч ит
пр еод оле нию.
И
в
этом
его
человечность.
Сам
п оэт
пр из нает ся
в
это м
открыто
и
проникно
венно:
Всей
б ес пре де льной
тяжестью
пространства
Вселенная
в
космической
глуши
По
стр анн ому
закону
по ст оян ства
Висит
на
в ол оске
моей
души.
Вот
какую
ответственность
бр ала
его
поэзия
на
се бя.
И
вот
что
удивительно
—
он
сп р ав лялся
с
это й
н епо мер
ной
тяжестью,
как
некий
Антей,
поддерживая
и
сохраняя
равновесие
гармонии,
и,
сам
то го
не
з амечая ,
он
приоб
щал
лю дей
творчеством
своим
к
гармонии
человеческого
братства.
В
эт ом
его
неоценимая
заслуга
пе ред
поэзией,
пер ед
человечеством,
м учи тель но
ищущим
Мира.
И
с лова
нашей
признательности
к
нем у
всегда
испол
нены
лю бви
и
нежности.
Он
жил
для
людей,
и
связи
его
с
миром
просты
и
естественны,
обычны
и
повседневны.
Но
в
эт их
связях
всегда
присутствует
д оля
по эзи и,
возвышающая
их.
Его
родина
—
др ев няя
как
мир
.Армения
—
была
пе ре
к рес тком
веко в
и
судеб,
катастроф
и
взлетов,
варварства
и
про зр е ния,
и
каж дый
камень
на
ее
дорогах
имеет
сл е
ды
крови
и
огня ,
сл ед
взгляда
гения
и
ладон е й
строителя.
431

Надо
уме ть
только
вглядываться
в
эти
обожженные
бл а
г ос ло венным
со ледѳм
камни.
Над о
только
уметь
чи тать
по
эт им
камням
живую
д ушу
истории
на род а,
его
борьбы
и
страданий,
его
мужества
и
т ерп ения,
его
не истр ебим ой
веры
в
причастность
празднику
всеобщей
пе сни.
«Чтобы
быть
художником,
надо
пи ть
из
вс ех
родников
ку льт у
ры»,—
говорил
Аветик
Исаак ян.
Он
умел
читать
письмена
судеб
своего
народа
и
вер ил
в
торжество
его
мечты.
Во
дни
п
ноч и
сво их
скитании
по
дорогам
этого
бес ко неч но
древнего,
вечно
обновляемого
м олод ос тью
мир а
и
даже
в
Равенне,
куда
его
забросила
судьба
скитальца
и
из г нанник а,
где
«медь торжественной
латыни
поет
на
плит а х,
как
труба », он видел свой Ара
рат
в
алмазном
сверкании
фирнового
л ьда
и
теиь
века,
скользнувшую
по
этому
заоблачному
л ьду.
Он
перед
ним
сиял
всю
жиз нь
призрачностью
н ев озв ра тного
прошлого
и
неопределенностью
надежды.
Он
все
умел
видеть
из-под
тяжелых,
как
бы
вырублен
ных
из
ка мня
век
по-детски
доверчивым
в згл ядом
че р
ны х,
как
вечность,
глаз,
и
кому
выпало
с част ье
наблю
да ть
св ет
этих
глаз,
тот
ни ко гда
не
забудет
обаяния
э то
го
свет а.
Он
был
многообразен,
этот
прекрасный
свет.
Дитя
мира,
сын
своей
Армении,
Аветик
Ис аа кян
лю
бил
ее
верной
лю б овью.
В
самом
начале
нашего
век а
в
Женеве,
где-то
на
м ан
сарде
или
в
под в але
из гоя,
он
писал,
обращаясь
к
своей
возлюбленной
Армении:
Роди на !
Горы
т вои
—
исполины
За
об лак ами
вст речаю т
рассвет,
Реки
журчат,
и
смеют ся
дол ипы,
Но
для
д етей
твоих
ра дос ти
нет.
Роди на !
Ес ли
б
владел
я
отиыпе
Ты сячь ю
жизней
в
придачу
к
одной
—
Тысячу
жизней,
как
вы сшей
святыне,
Отдал
бы
в
жертву
от чи зне
родной.
Тысячу
жизней,
как
жертву,
залогом
Жизни
прекрасных
твоих
сыно ве й,
И
л ишь
о дну
для
с ебя,
чтобы
в
строгом
Г имне
сопутствовать
славе
твоей.
И
он
сдержал
слово,
отдал
«тысячу жизней»
своих
пе сен
единственной
любви
—
св оей
Армении.
Раны
ро жд али
пес ни.
Песни
лечили
раны.
432

В
эт ом
бы ло
его
призвание,
его
роль,
исполненная
д оброг о
наз начения .
Где
бы
Ис аакян
ни
находился,
ку да
бы
ня
заносила
его
участь
гариба-страннпка,
он
верно
и
достойно
нес
в
своей
жиз нп
судьбу
своего
народа.
И
народ,
как
бы
в
на
граду
за
это
служение,
принял
поэта
в
свое
бессмертие.
Лирика
Иса ак яна
—
это
внутренний
ра зг овор
с
самим
собой,
осененный
искренностью
и
благородством.
Опа
т ро
гательна
и
светла.
Она
сильна
с воим
непосредственном
действием
на
человеческую
душу.
Мне
снился
сон.
Во
сне
п лыла
Ночная
ул ица
рекою,
Там
мать
моя
в
толпе
брела,
Как
тень
с
протянутой
рукою.
Опа
был а
стара,
слепа,
В
оцепенении
глубоком
—
И
равнодушная
толпа
Ее
толкала
ненароком.
И
плакал
я
во
сне
сво ем
И
наяву
—
неутолимо.
А
мы
спешим
своим
путем
—
Куд а?
Какого
го ря
м им о?..
Он
предпочитал
говорить
негромко,
но
вразумитель'
но.
Это
было
свойством
его
тал ант а,
его
хар ак те ра.
В
сти
хах
И саак яна
древний
армянский
язы к
звучит
во и стину
с ладо стно
и
победно.
Я
сн ова
на
земле
своей
род но й.
II снова детским наблюдаю взглядом
Свет
чистых
зве зд
из
вечности.
И
рядом
Мир
чудом
п ре дстает
передо
мн ой.
Бежит,
журча
и
веселя сь,
поток,
Как
старый
д руг
л юбви
и
уд ивлен ья,
Качая
на
зеркальности
дв иженья
Мо ей
с удьбы
ликующий
цветок.
Щебечет
птица
в
спней
т ишине ,
И
не
спеша,
под
бременем
заботы,
О тец
мой
возвращается
с
работы
С
надеждою
своей
наедине.
И
милый
го лос
входит
в
мой
покой.
З овет
меня.
П ора
кончать
заб ав ы.
И
мать,
как
солнце
на
ве рши не
славы,
Ме ня
ласкает
легкою
рукой.
15 м.
Дудиа
т.
з
433

С мерк ает ся.
Над
старым
очагом
•
Дымок
струится,
как
душистый
ладан.
Беседуют
родные
чинно,
лад ом,
И
я
др емл ю,
и
сказки
с пят
кругом.
И,
кроме
с вета
эт ого
ог ня
В
пустынном
м ире
г оря
и
отравы,
—
Ни
женщины
желанной,
и
ни
славы,
Ни
золота
—
не
на до
для
меня .
Хотел
бы
я
туда,
в
тепло
и
све т
Начальных
дней,
что б
увидать
оттуда
Весь
мир
п реобразу ющег о
ч уда
И
тех ,
к ого
среди
живущих
н ет.
Это
чудесное
стихотворение,
которое,
как
и
другие
стихи,
я
пр иво жу
в
моем
переводе,
Исаа кян
на пис ал
в
1926 году,
впервые
приехав
в
родную
А рм ению,
где
«тру
жени к
сам
стал
хозяи н ом
святого
труда
и
честного
хл еба
своего').
На
родине
поэта,
на
эт ой
каменной
земле,
которая
еще
хранит
теплое
прикосновение
его
пяток,
нельзя
не
вспом
нить
о
то м,
что
в
моем
г ороде
на
Н еве
гениальный
поэт
Рос сии
Александр
Александрович
Блок
с
та кой
заи н те
ресованной
люб овью
переводил
ст ихи
своего
брат а
Аве
тика
Иса акян а,
первым
приобщая
их
к
мировой
культуре.
Он
сч ел
ну жным
и
необходимым,
посылая
эти
пе рев оды
издателю,
сопроводить
их
теперь
уже
известными
всем
словами: «Я не знаю,
как
вышел
перевод,
но
п оэт
Иса
акян
—
первоклассный;
может
быть,
так ого
св е жего
и
не по ср едствен но го
тал а нта
теперь
во
все й
Европе
нет».
Стараясь
бы ть
точным,
он
вкладывал
в
эти
пе рев оды
всю
сво ю
душ у.
Нам
известно,
что
строгий
и
справедливый
Александр
Блок,
тонкий
знаток
русской
и
мировой
по
эзии,
обладающий
проникновенным
талантом
предвиде
ни я,
редко
о шиб ался
в
своих
оценках.
Трогательному
от
нош ению
Александра
Блока
к
стихам
Аветика
Исаа кян а,
так
же
как
и
гражданскому
подвигу
Валер ия
Яковлевича
Брю сов а,
выпустившего
в
том
же
1916 году антологию
армянской
по эзи и,
можно
только
поклониться
и
позави
довать.
Нам
ле гче
теп ерь ,
чем
Блоку
и
Брюсову,
потому
что
у
нас
ес ть
дорога,
ими
открытая.
Мы
берем
их
начало
в
пример
для
наших
сегодняшних
взаимосвязей,
потому
что
знаем,
что
бра тств о
поэзии
есть
не
что
иное,
как
про
образ
братства
народов,
о
котором
мечтал
Пушкин
и
в
которое
верил
до
отчаяния
Аветик
Исаак ян.
434

Поэт
большого
масштаба,
Аветик
Ис аа кян
был
п од
линным
новатором.
Он
исповедовал,
как
мне
кажется,
са
мую
древнюю
традицию
новаторства,
ту,
которой
поль
зовались
великие
художники
всего
ми ра
во
все
времена.
См ысл
эт ого
новаторства
прост:
у
прекрасной
мысля
всег
да
прекрасное
выражение,
ибо
нет
формы
без
со д ержа
ния
и
духа
без
плоти.
Этому
он
учился
у
трагической
истории
сво ей
Армении
и
всего
мира.
Это
он
зна л
по
ко
лы бе льной
пе сне
м ате ри,
по
стихам
Григора
Нарекаци,
Н аапета
Кучака
и
Саят-Новы,
по
откровениям
Пу шк ина
и
Лермонтова,
имя
которого,
по
собственному
признанию,
не
мог
произносить
без
слез.
Этому
он
учился
у
всего
братства
ми р овой
по эзи и,
которую
он
знал
и
кислородом
которой
дышал
в
минуты
вдохновения
и
безысходного
горя.
А
как
он
л юбил
—
светло
и
нежно!
К
эт ой
нежности
даже
боязно
прикасаться
—
из
таких
тончайших
нитей
чувства
она
соткана.
Осан ка
этой
шеи
голой
В
оправе
жемчуга
строга.
И,
как
по
мра мор у
глаголы,
—
По
гордой
шее
ж емчуг а.
Их
тусклый
с вет,
их
блеск
печальный
Не
из
гл убин
седых
морей
—
Из
г орьк их
слез
первоначальной
Любви
и
нежности
моей.
Его
любовь
бы ла
озарена
необыкновенным
светом
во
сторга,
в ерн ости
и
самопожертвования,
как
будто
он
в
самом
де ле
перевоплощался
в
то го
беду ина,
о
к от ором
писал:
Мираж
возник
в
пустыне
дикой.
И
в
образ
женщины
од ин
В сей
без ысх о дно стью
великой
Ду ши
влю би лся
бедуин.
И
он
пошел
за
ней
по
черной
Пустыне
страха
и
тоски
И
рухнул
под
к олю чки
терна
На
ра ска ленн ые
пески.
И
умер
в
жажде
не
напрасной
По
человеческой
весне.
И
образ
женщины
прекрасной,
Как
сон ,
в
его
витает
с не.
435

Я
вижу
в
чистой
естественности
интонации
эт ого
сти
хотв оре ни я,
вспыхнувшего
как
костер
на
дороге,
в
этом
совершенстве
соединения
чувства,
мы сли
и
формы
об ра
зец
той
возвышенной
лирики,
кот ора я
просветляет
чело
ве чес кую
душу,
открывает
ей
неизведанные
высоты
ра
дости.
Такая
любовь
—
это
не
убежище
от
земной
сквер
ны,
нет,
—
это
реа ль нос ть,
расширяющая
мир
человече
ско го
бытия,
придающая
человеку
силу.
Поэт
вериг
во
всепреображатощую
мощ ь
любви,
как
бу дто
дает
нам
пр е
к рас ную
возможность
догадаться
о
том,
что
че лов ек,
не
у мею щий
любить
женщину,
мать,
друга ,
не
может
любить
родину,
зем лю,
человечество,
в есь
этот
поражающий
нас
мир
жиз ни
и
д ви жения,
реа льн ос ти
и
мечты.
Ис аа кян
вводит
нас
своей
лир ик ой
в
богатый
мир
че
л ов ечес кой
душ и,
в
мир
познания
чувства.
И
это
пре крас
но!
В
э том
и
ест ь
подлинность
по эз ии.
Лирика
Исаакяна
мужественна
и
сердечна.
С
трибу
ны
Всесоюзной
конференции
сторонников
мир а
в
1949 го
ду
он
скажет
с
присущей
ему
простотой
и
проникновен
н ос ть ю: «Мы хотим мира,
потому
что
любим
человечест
во,
потому
что
мы
любим
наших
матерей
и
детей» .
И
это
будет
голос
са мой
Ар ме нии.
И
это
будет
тож е
поэзия,
по
тому
что
подлинный
п оэт
остается
поэтом
во
всех
п рояв
лениях
своей
беспоко йно й
душ и.
Еще
в
1907 году,
вдалеке
от
р о дины,
размышляя
о
соб
ственной
с удьб е,
Аветик
Исаакян
как
бы
з авещ ал
нам
св ою
волю:
Видишь,
чер ный
оре л,
гордый
горный
оре л,
С
высоты
своего
на зна чень я,
Как
тер з ает
закона
слепой
п роизв ол
Мое
сердце
в
плену
зато чен ь я.
Мысль
и
сло во,
свободная
пе сня
любви
Опорочены
смехом
порока.
И
меч ты
моей
крылья,
как
звезды
в
крови,
Сб иты
в
п рах
ман овени ем
ок а.
Растерзай
мою
грудь,
черный
горный
оре л,
Вырви
сердце
и
с
ним
поднимися
В
синий
ми р,
где
алмазный
зажег
ореол
Млечный
Пу ть
над
в е ршиной
М асис а.
По дни ми
мое
сердце
и
мир
огляни,
Где
оно
б ун товало
доныне.
И
на
самой
вершине
его
схорони,
На
велик ой
мог уче й
вершине.
436

Но
мы
не
м ожем
с хорони ть
его
серд це.
Это
не
в
на
шей
во ле,
потому
что
оно
и
сегодня
живет
и
бь ется ,
кро
воточит
и
радуется
вместе
с
нами .
И
мы
бл агодар ны
ему
за
это.
А бул
Ала
Маари
—
ди тя
воображения,
любви
и
тоски
Аве т ика
Исаакяпа
по
справедливости,
—
как
изв естно ,
по
летел
в
огненном
плаще
к
бессмертному
Солнцу.
И
полет
его
был
величествен
и
по беден.
И,
быть
может,
на ши
зна
токи
галактик
найдут
его
сл ед
в
космосе
и
назовут
до
сих
пор
не
известную
во
Вселенной
точ ку,
излучающую
непонятное
тепло,
его
благородным
им енем.
Пус ть
будет
так.
Пусть
его
поле т
будет
нескончаемым.
Но
сам
Аветик
И са акян
остался
на
Земле
со
вс ей
своей
влюбленностью
в
ее
весну,
всей
страстью
н еист ре
бимой
ве ры
в
ее
совершенство.
Он
воображал
ее
в
ви де
ж е нщины,
у
которой
на
пл ече
сидел
жаворонок,
а
на
гру
ди
пылала
цвет у щая
ро за.
Вот
он
ид ет
сам
с
жаворонком
на
плече
и
с
кр асно й
роз ой
на
груди
по
вс ей
Ар ме нии,
по
всему
мир у,
от
души
к
душе.
Идет,
растворяясь
в
цветущем
мире,
и
говорит
—
слушайте:
И
в олны
моря,
серд цу
в
лад
зв еня,
По ют
во
мне
живыми
голосами.
Все ленна я
заполнила
ме пя,
И
я
е дин
с
землей
и
небесами.
Весна
во
мн е.
Я
ра дую сь
опять
Ее
животворящему
приходу.
И
сам
б ла гос ловляю,
словно
ма ть.
Ве ли кую
и
вечную
природу.
Счастливый
пут ь
емуі
Ему
и
его
по э зии.
М ежду
ними
нет
различия.
Счастливый
путь!
Он
идет
по
миру.
А
ко гда
устает,
забирается
на
п ье
дестал
и,
закинув
рук и
за
спин у,
пр идер жив ая
пл ащ
и
трость,
превращается
в
бронзового
и
задумывается
о
чем-
то
своем.
Но
потом
он
спу ск ает ся
с
пьедестала,
непременно
спу
скается,
незаметно
для
н ас,
потому
что
ему
те сен
эт от
пьедестал.
По эта
надо
искать
ср еди
людей.
Тол ько
среди
людей.
1978
;
437

«СВОЕЙ ЛЮБОВЬЮ БЕСКОНЕЧНОЙ .. . »
Лучше
всего
и
глубже
всего
мне
объяснил
судьбу
Еги-
ше
Ч аре нца
согбенный
годами
прекрасный
художник
Ге
во рк
Степанович
Гри горя н.
Причем
он
сделал
это
внуши
тельное
об ъя сне ние
не
сл ова ми,
а,
как
и
подобает
худож
нику,
своей
картиной
«Прощание Чаренца с Комитасом» .
У
Геворка
Степановича
мно го
полотен
с
изображени
ем
Еги ше
Чаренца,
и
каждое
полотно,
каждый
эскиз
и
набросок
говорят
прежде
всего
о
единстве
модели
и
ху
дожника,
об
их
в зап мо ув ажении
и
любви,
взаимной
нео б
ходимости
и
ответственности
друг
пе ред
другом
и
пере д
сами м
наро д ом
и
временем.
На
этой
картине
Григоряна
всего
два
про филя:
внизу
пр офи ль
Комитаса,
как
просветленная
страданием
мас ка
сам ой
трагедии,
с
впа дина ми
глазниц
под
высо ким
бугром
благородного
обнаженного
л ба,
и
темные
борода
и
ус ы,
как
бы
подчеркивающие
см ерт ельн ую
бледность
губ
и
щек,
а
над
этим
п рофи лем
—
п роф иль
Чаренца,
склонен
ного
над
завершенной
судьбой
своего
брата,
пр офи ль
ре
шительный
и
гордый,
нежный
и
чу тк ий,
проф и ль
гор
дый
в
своей
ст ати чн ости
и
изменчивый
в
своей
нежности.
Я
вглядываюсь
в
него,
и
он
ожива е т
на
моих
глазах,
и
сведенные
гор ем
губы
раскрываются
и
начинают
лепить
слова,
поня т ные
тол ько
для
моего
слуха .
О
песн я
сумрачных
веков,
О
наш
т ысяч еле тний
гений,
Видавший
тысячи
вр аго в,
Терпевший
тысячи
лиш е ний!
Т ебя
в
неволе
крепостной
Взрастил
народ
простосердечный
Своею
м укою
страстной,
Своей
любовью
бес ко нечно й!
Эти
стихи
он
произносит,
обращаясь
к
Комитасу,
склонясь
над
ним,
прощаясь
с
ним
навсегда,
в
этих
ст и
хах
живет
тысячелетняя
история
его
на род а,
мудрость
его
п олудн я,
бу дущ ие
тысячелетия
счастья
че лов ечес тв а,
в
которое
верит
и
которое
он
строит
сл овом
своим,
р ас
п ахн утой
душой
своей.
Он
склоняется
над
Комитасом,
как
живой
цветок
пе с
ни
над
застывшей
м узы кой.
Я
вспоминаю
это
как
чудо
слитности
дв ух
характе
ров,
д вух
поэтических
стих и й.
Но
стоит
мне
мысленно
повернуть
картину
—
и
над
профилем
з ад умчи вого
Ча-
438

ренца,
над
его
чубом,
спадающим
на
к рутой
лоб,
встанет
профиль
Ко мит аса
и
его
музыка
зазвучит
гимном
жизни
над
притихшей
по этич еско й
строкой,
как
бы
со бир аю щей
силы
для
нового
взрыва
революционной
с трасти
Чаренца.
И
я
зачарованно
наблюдаю
за
эт им
смеш ением
су деб.
Я
ды шу
эт им
праздником
взаимосвязи
д вух
начал,
д вух
ипостасей
искусства,
музыки
и
по эзи и,
впрочем,
нет,
к
ним
еще
присоединяется
третье
начало
—
судьба
Геворка
Степановича
Григоряна,
его
добрый
ген ий,
сумевший
то
же
«своей любовью бесконечной»
вой ти
третьим
в
желез
ную
связ ь
эт их
двух
рыцарей
народного
духа ,
повторив
нерушимый
строй
им
же
с озданн ог о
«Вардананка».
Они
теперь
вместе
все
трое
в
пантеоне
славы
и
гор
дости,
в
глубинах
памяти
ар мянс к ого
на рода ,
они
его
пу
теводные
о гни.
Пожалуй,
Григорян
сво ей
картиной
«Прощание Ча-
реица
с
Комитасом»
и
заставил
м еня
заново
откры ть
для
себя
ветвистое
дерево
поэзии
Чаренца
и
вкусить
зано во
плодов
ег о,
понять,
насколько
они
прекрасны.
Я
па мя тник
себе
в оздви г
в
мой
трудный
век,
Когда
все
руши лос ь,
что
камня
и
м етал ла
Векам и
почитал
п роч нее
человек.
Я
па мятн ик
се бе
воздвиг
и$
вещи х
дум
И
пес ен
яростных,
звучавших
в
сердце
века,
Как
бури
роковой
неукротимый
шу м.
Я
в
Карсе
был
рожде н ,
и
хот ь
Ирана
зной
Жег
душ у,
как
тоск а
по
родине
п рекр асн ой,
С тал
род иной
моей
весь
эт от
мир
земной.
Это
сти хотв оре ни е
он
назвал
«Памятник» .
И
в
нем
действительно
заключен
сжат ый
до
сим во ла
смысл
жизни
Егише
Чаренца,
понявшего
в сем
опытом
с в ои м, «сколько
сложнейших
вопросов,
неразрешимых
когда-то,
просто
разрешены
в
непримиримой
бор ьб е!».
Он
был
современником
Есенина
и
Лорки.
.
Прошел
школу
Ве рлен а
и
Маяковского.
Поднялся
к
вершине
об
щечеловеческой
мы сли
на
гребне
революции
и
остался
ей
верен
до
по сл едне го
вздоха.
От
печальной
дымки
ра нних
«Трех причудливых пе
сен
бледно-печальной
де в ушке»
он
пришел
к
эпо су
рево
люции,
к
своей
Лен иниан е
и
от
уверенности
«Эпического
рассвета»
чере з
«Лирический антракт»
к
зрелой
мудрости
«Книги пути».
Его
талант
мужал
и
совершенствовался,
439

набирая
высоту
и
силу
вместе
с
поступательным
движени
ем
н ового
мира.
Его
певучая
душа,
подобно
раковине,
со
бирала
музыку
в сего
океана
и,
преображая
ее,
пыіалась
звучать
многообразием
всего
океана.
Я
трудно
пе сни
пе л,
с
упорством
их
слаг ая ,
Как
грузчик,
на
с ебе
их
тяжкий
гр уз
волок,
Ища
свою
тропу
средь
жиз ненных
дорог,
И
вместо
солнца
мне
свети ла
цель
б лагая .
Это й
целью
была
гармония
м ира
во
всей
многообраз
ной
бе сп реде льнос ти
самого
м ира
и
совершенства
че ло
века
в
нем.
Чаренц
пытался
с вязать
ты сяч елетн юю
ис то
рию
своей
Армении
с
началом
нового
дня
нового
мира,
с
его
перспективой
заманчивого
гря дуще го
и
представить
их
вм ест е.
И
его
воистину
неистовая
душа
ликовала
и
пророчила,
открывала
и,
задумываясь,
искала
новые
ва
рианты
и
в
жиз ни
и
в
стихе,
потому
что
ст их
был
его
жизнью,
ее
пе рв оосн ов ой.
Он
был
на
ст ерж не
революции,
на
крутом
греб не
ее
волны.
Он
был
каплей
ее
необратимой
движущей
сил ы.
Ему
б ыло
в
1917 году всего двадцать лет,
и
юность
рево
люции
бы ла
его
юностью,
и
эта
связь
осталась
между
ни
ми
навеки.
Двадцать
лет
он
в ерой
и
правдой,
вдохновением
и
с трасть ю
слу жил
революции,
открывая
но вые
гори зон ты
по э зии,
наращивая
мастерство
и
обретая
м удрость
пр о
зрения.
Он
стал
гордостью
а рмян ск ого
языка
и
славой
совет
ско й
поэзии.
Он
погиб
на
снежном
пик е
своего
творческого
рас
цвета.
Ночной
проклятый
ветер
страха
и
затмения,
ни зос ти
и
предательства
дунул
из-за
угла
на
его
ду шу,
и
она ,
как
оду ва нчи к,
разлетелась
по
каменным
зубцам
и
ущельям
древней
земли.
Но
поэзия
бессмертна,
и
семена
одуванчика
его
душ и
на
легких
парашютиках
летели
над
землей
и
на ход или
свою
почву.
Они 7
снова
зацветают,
эти
одуванчики,
пот о
му
что
без
их
ц вет ения
нет
жиз ни
на
земле.
Потому
что
они
и
есть
вечность,
часовые
вечности,
несущие
ее
эста
фету.
П есня
бессмертия
в
душ е
на рода ,
в
его
множестве,
и
в
бес см ерт ии
песни
бе ссмер т ие
поэта.
На
дороге
из
Гар ни
в
Е р еван,
петляющей
между
взгорьями
и
ущельями,
по
каменным
осыпям
спаленной
440

со л нцем
земли,
есть
небольшая
беседка,
сложенная
из
ог
раненных
блоков
розового
туфа.
Здесь
между
колонн,
под
пи ра ющих
кры шу,
можно
присесть
на
скам ью ,
взглянутъ
в
сторону
Ар арат а
и
задуматься
о
судьбе
человека,
о
ве
ли ком
томлении
его
д уши
по
справедливости
и
гармонии,
которые
приносит
в
чело ве ческ ую
душу
поэ з ия.
Эта
бе се дка
выстроена
в
память
о
Чаренце.
Я
был
в
тех
местах
осенью,
на
за кате
сухого
погожего
дня
и
смотрел
на
юго-запад,
туда,
где
в
т ум анной
се ро
багряной
дымке
горели,
как
рубины,
две
ледяные
верши
ны
Арарата.
Я
и
сейчас
ви жу
их,
и
на
эти
мои
строк и
как
бы
ложится
розовый
отб леск
их
света.
Мир
и
свет
пе сне
твоей,
Арменпя!
Мир
и
чес ть
твоей
древней
и
прекрасной
душе!
Геворк
Степанович
Григорян
своей
картиной
заставил
ме ня
заново
отк ры ть
Чаренца.
Он
зав ел
мое
сердце
ка
ким -то
волшебным
ключом
до ве ри тельн ости .
Он
уме л
делать
чуд о
из
красок
и
полотна,
так
же
как
Чаренц
у мел
делать
его
обыкновенным
карандашом
на
белом
листе
бу маг и.
Это
чудо
для
всех .
И
для
меня
тоже.
Оно
вьется
причудливой
виноградной
лозой,
цепля
ясь
тоненькими
волосками
корн ей
за
глыбы
литого
камня.
Оно
тяне тс я
из
ущелья
на
простор
к
со лнцу .
Оно
тянет
ся
к
бе с пред ельн ой
синеве
неба,
где
звучит
струна
беспо
койного,
как
память,
томительного
голоса
Комитаса.
Жизнь
и
поэз ия
неиссякаемы.
1977
ПИСЬМО
С
ПРЕДИСЛОВИЕМ
С
Геворком
Степановичем
Григоряном,
или
иначе
Дж от то,
как
он
подписывал
с вои
картины,
м еня
с вел
мой
ленинградский
знакомый,
молодой
поэт
Рубен
Ангаладян.
Сто ял
конец
октября,
и
в
Ер е ване
тихое
золото
топо
лей
и
чинар
и
высокая
голубизна
чистого
неба
дышали
свежестью
и
по к оем,
как
будто
в
каждой
частице
време
ни,
отм е рен ной
секундной
стрелкой,
жила
вечность
и
у
радости
жиз ни
не
б ыло
ни
конца,
ни
нач ала.
—
Вот
они...
—
сказал
приятель,
т ронув
меня
за
руку,
и
кивком
головы
указал
в
сторону
желтеющей
ку пы
ку
ст ов
в
глубине
внутреннего
двора.
Он
был
ростом
ни же
своей
ж ены
и,
в идимо ,
старше,
441

потому
что
она
вела
его
под
руку
с
какой-то
зачарован
ной
трога тельн ост ью,
ве ла
осторожно,
как
будто
несл а
дра гоце нн ую
ча шу,
б оясь
расплескать
живую
во ду
и
его
и
своей
судьбы.
Они
шли
ме дл енно
и
разговаривали
м ед
ле нно
с
особым
благородством
скупых
жестов
навсегда
взаимно
доверенных
д руг
другу
людей.
При
нашем
появлении
они
ожи в и лись,
и
мы
пошли
в
мастерскую,
вернее,
не
в
мастерскую,
а
в
те
четыре
ком
н аты
первого
этажа,
которые
Геворк
Степанович
и
Диа на
Нестеровна
превратили
в
музей.
Они
переехали
с юда
не
давн о.
Лет
десять
—
п ятн адц ать
назад.
А
всю
остальную
жиз нь
прожили
в
Тбилиси,
где
их
св ела
судьба
и
одари
ла
святым
чувством
взаимности:
ар м янина
и
груз ин ск ую
красавицу
с
золотой
копной
в олос,
освещенных
светом
огромных
золотисто-голубых
глаз.
Я
ловлю
се бя
на
то м,
что
в
каждой
ка р тине
Г ев орка
Степановича
присутствует
и
она,
его
Ди ана
Нестеровна,
ее
свет,
ее
з аб ота,
ее
обаяние.
Ка рти ны
нельзя
пересказать.
Они
не
для
этого
и
со
зда ю тся.
Их
надо
смотреть.
Смотреть,
сосредоточиваясь
на
о бщен ии
своей
душ и,
ее
опы та
с
опытом
души
худож
ника,
умеющего
кистью
останавливать
свое
время
и
за
став лят ь
это
время
говорить
своей
радостью
и
трагедией
и
делать
всех
в
эт ом
о бщ ении
лучше,
выше,
благ о ро днее,
открывать
связь
родс тв а
с
прекрасным
миром
жизни.
Ге
ворку
Степановичу,
когд а
мы
встретились,
б ыло
уже
без
мало го
восемьдесят.
Я
хо жу
от
картины
к
картине,
разговариваю
с
Есени
ным
и
у л ыбаюсь
Шаумяну,
удивляюсь
мужеству
Комита-
са
и
прислушиваюсь
к
Чаренцу,
сочувствую
Пиросмани
и
встаю
четвертым
в
железный
тройственный
со юз
«Варда -
на нка ».
И
они,
эти
люди
упр ям ой
во ли
и
мужества,
лю
ди,
созданные
кистью
проникновенного
мастера,
прини
м ают
меня
как
равного.
Яз ык
его
картин,
его
искусство
до
предела
откровен
ны,
скупы
и,
естественно,
символичны.
А
он
сидит
посредине
освещенной
золотистым
светом
комнаты,
сухой,
остроплечий,
заботливо
укутанный
Д иа
ной
Нестеровной
в
плащ,
и
через
очки,
пер ег ляды ваясь
с
ней ,
смотрит,
как
я
вхожу
в
его
мир,
и
я
начинаю,
к
ра
дости
своей,
понимать,
что
он
как
бы
разрешает
мне
быт ь
другом
его
друз ей ,
другом
его
удивительного
мира.
Эти
четыре
комнаты
на
первом
эт аже
показались
мне
своеобразной
клад ов ой
самого
ду ха
армя н ског о
н арод а,
442

его
катастроф
и
поисков,
его
извечной
божественной
по
эз ии.
Он
ничего
не
об ъ ясня ет.
Он
знает,
что
у
его
дет ей
до
ступный
для
вс ех
яз ык
и
они
прекрасно
объясняются
с
мир ом
своего
со зд ат еля.
В
этих
четырех
комнатах
светло.
Светло
от
св етлых
мысл ей,
светло
от
доброго
чув ст ва
ро дс тва,
светло
оі
ве
ликой
ответственности,
которую
вз вал ил
художник
на
с вои
худ ые
плечи
по
со бств енно й
воле,
светло
от
све р
шений,
от
само й
судьбы,
лишенной
тщеты
и
мельтешения.
Потом
я
приходил
туд а
еще
р аз.
Ме ня
звал
э тот
мпр
к
се бе,
становился
для
мо ей
душ и
необходимостью,
и
я
дышал
чистейшим
воздухом
и
был
благод арен
этому
жи
вому
чуду,
утверждающему
радость.
Потом
я
вспоминал
его
на
разных
дорогах
и
при
раз
ных
обс тоя те льст ва х.
Я
знал
или
по
крайней
ме ре
догадывался
о
том ,
что
он
не
ду мал
о
славе.
Ему,
очевидно,
неко г да
об
эт ом
б ыло
ду м ать.
Сам
восторг
творчества,
его
восхищение
и
кабала
б ыли
выше
желания
славы
и
пр из нания .
Геворка
Степа
новича
уже
нет
(он умер в конце 1976 года), а слава его
только
нач ин ается
и
будет
расти,
как
раст ут
пла т аны,
ос
новательно
и
благородно.
Пусть
ветвится
эт от
платан,
—
в
тени
его
ветвей
че лов еку
легче
дышится,
да
и
сам
че
лов ек
становится
чище.
1977
Ч АША
ЖИЗНИ
Севан...
Это
чуд о
в
каменных
ладонях
вечности,
вск и
нутое
к
солнцу,
приходилось
видеть
мне
в
разные
време
на
года:
и
весной
в
малахитовом
обрамлении
свежей
зе
лени,
гол уб ое
под
голубым
небом
без
ед иной
тучки;
и
зи
мой
в
горностаевой
опушке
белейшего
сне га.
Севан
—
чаш а
жиз ни
Ар ме нии.
Еще
в
ладонях
каменного
ложа,
Как
зерк ало ,
синеет
тво й
Севан ,
И
ес ть
еще
для
праздника
армян
Воз можн ост ей
шагреневая
кожа.
И
на
Раздан
река
судьбы
п охо жа:
Над
ними
н еиз вест н ости
ту ман
Судьбой
произрастания
семян
Колышется,
грядущее
тр ево жа.
443

В
судьбе
вселенной
и
в
с удьбе
зерна
•
Садовника
достойная
н аград а.
Ду ша
творца
истоку
жи зни
рада.
И
плачет
о
бе сс ме ртии
зурн а,
Своей
изв ечн ой
музыкой
верна
Воде
и
Солнцу
в
кисти
в ин огра да.
Арме н ия
прекрасна!
Но
нет
и
не
мож ет
быть
А рм ении
без
армян,
древнейшего
на
земле
на ро да,
трудом
и
муд
ростью
прославившего
эту
каменную
зе млю
и
сделавшего
ее
почвой
своего
бессмертия.
Я
прикасался
к
в ел икой
поэзии
армянского
народа
и
понимал,
что
все
высокое
в
его
духовном
мир е
рож да лось
па
перекрестках
истории
и
было
замешено
на
крови
т ра
гедий,
на
упорстве
и
мужестве.
Я
смотрел
на
древние
фолианты
армянских
по эт ов,
и
ве ка
разговаривали
со
м ной
языком
п реод олен ия
с трад а
ний.
а
пространство
ист о рии
зацветало
маками,
как
пу
стыня
после
дождя,
и
сам
Егише
Чаренц
следом
за
Г ри
го ром
Напекаци
клал
на
мое
плечо
руку
и
говорил:
Дикий
наш
язык
и
непокорный,
Мужество
и
сила
д ышат
в
не м.
Он
сияет,
как
маяк
нагорный,
Сквозь
сто лет ий
мг лу
живым
огн ем.
Он
говорил
это
мне,
глядя
в
глаза,
и,
сверкая,
как
фа-
ке т,
уходи л
в
р ассве т
тревоги
наступающего
дня
и
ра сг-
вогялся
в
не м.
И
я
начинал
чувствовать,
как
поэзия
вели
ких
прозрений
вырастает
из
величайшего
опыта
сопро-
тигсепия.
и
поэзия
д уши
армянского
народа
начинала
течь
по
мои м
капиллярам,
как
солнечное
вино,
приготов
ленное
из
того
самого
в ин огра да,
из
той
сам ой
лозы,
кото
рая
б ыла
выращена
на
камне,
орошенном
живой
водой
из
ч аши
жи зни
—
С ева на.
Я
всматривался
в
каменное
чуд о
Гегарда
и
Гарни.
Ме
ня
туд а
дважды
возил
Рафаэл
Ар амян ,
истинный
армя
нин,
облад ав ший
абсо лют н ым
вкусом
совершенства,
умев
ший,
как
и
положено
н ас тоя щему
поэту,
де р жать
в
одной
рук е
два
наэлектризованных
провода
—
вчерашнего
и
за
втрашнего
дня.
Глаз а
его
светились
добром
и
радостью,
словно
он
был
создан
для
братства
и
верности,
и
да же
сей ча с,
когда
его
уже
нет,
он
не
позволяет
мне
быть
оди
ноким.
Мы
говорили
с
ним
о
то м,
что
верность
не
может
быть
444

односторонней...
Пам ять
о
нем
дае т
мне
сейчас
право
ска
зать,
что
исп ыт анная
мудростью
времени
верность
на ших
народов
—
верность
навсегда.
Я
беру
к нигу
Хачатура
Абовяна
«Раны Армении»
и
ч итаю: «Да будет благословен тот час,
когда
русские
б ла
гословенной
своей
стопой
вс туп или
на
на шу
светлую
зе м
лю
и
р азв еяли
проклятый
зло бный
дух
кизилбашей».
По
том
я
раскрываю
том
Ав етик а
Исаакяна
и
читаю: «Хача
тур
Абовлн
для
нас
вс е.
Он
учитель
и
воспитатель.
Он
источник
нашего
патриотизма.
Он
восторженный
за веща
т ель
а рмян ск ого
буд ущ ег о».
П олт ора
века
дружбы
Армении
и
Ро ссии
с тали
празд
ни ком
бра тств а
народов
—
самого
высокого
з ав оевани я
на
шей
ре во люции.
В
верности
этому
братству
—
наша
си ла
и
тор же ств о,
победа
разума
и
справедливости.
В
э том
празднике
—
прообраз
общечеловеческого
праздника.
Благодаря
поэзии
армянской
культуры
мне
от кры лась
древняя
ду ша
эт ого
н ар ода,
народа
—
ма сте ра
и
певца,
ищущего
родства
в
тре во жном
человеческом
мир е
я
по
нимающего
всей
щедростью
души
своей,
что
замкнутость
в
с ебе
самом
ги бе льна ...
Севан
мне
то же
показывал
Рафаэл
Ара мян .
Я
пил
се
ванскую
неб ес ную
синь
своими
глазами
и
не
мог
напи ть
ся
до сыт а.
Я
еще
п ос тара юсь
там
побывать.
Хот я
бы
в
памя ть
о
Рафаэле
Арамяне
побываю.
Его
сер д це,
так
же
как
и
его
Армения,
состояло
из
камн я
и
влаги,
и
он,
как
это
и
по до бает
подлинному
художнику,
верному
сыну
св оей
земли
и
всего
человеческого
братства,
добав и л
свою
ка плю
меда
в
чашу
жизни
Ар мени и.
Он
знал:
если
так
же,
как
и
он,
будет
поступать
каждый,
то
эта
ча ша
жиз
ни
будет
неиссякаемой.
1978
СЛОВО
НА
КАМН Е
За
бел ыми
зубцами
Кавказского
хребта,
в
тени
а лмаз
ных
вершин
Арарата,
иногда
показы шлющихся
из
об лач
ных
завес,
живет
Сильва
Ка пу ти кян.
Сегодня, 5 января
1979 года,
у
нее
праздник.
Се го дня
ее
вспомнят
и
на
востоке
и
на
западе,
сег од ня
и
я
ее
вспомню,
и
Зульфия,
и
Дебора
Вааранди.
Мы
ее
в спом ним
потому,
что
она
пт ица
одн ого
с
намп
445

полета,
и
п уть
наших
пе сен
зарождался
в
одн ом
времени,
и
мы
летели
по
жиз ни,
через
ее
грозы
и
ясные
дни
крыло
в
крыло
к
одн ой
цел и.
Что
из
того,
что
мы
г овор им
на
разных
языках,
что
из
того,
что
у
нас
разные
п оче рки
полета
и
разные
голоса,
мы
—
вместе,
и
е сли
нашим
песням
выпадет
су дьба
пр о
долж и ть
наши
жиз ни,
они
останутся
р ядом
на
общей
пе
ре кли чке,
потому
что
они
вскормлены
росой
од ной
мечты,
проверены
бурям и
века.
У
Сильвы
Капутикян
много
дру зей
искренних
и
вер^
н ых.
У
нее
мно го
дру зей
во
в сех
городах
и
се лах
нашей
большой
Родины
и
та м,
до ма,
в
прекрасной
Армении,
где
я
быв ал
в
гостях
и
видел
и
понимал,
как
ее,
Сильву
Капу-
тикяп,
любят.
Я
бывал
у
нее
в
доме
в
Ереване,
ездил
с
ней
по
доли
нам
и
горам
Армении
и
д ивилс я
ее
необходимости,
ее
ро д
ству
с
древними
камнями
гор,
с
голубой
бездонностью
Се
вана,
с
янтарным
солнечным
отстоем
виноградного
сока,
развязывающего
язы к
и
по дгиба ющег о
в
коленях
ноги,
я
дивился
ее
связи
с
историей
ее
н ар ода,
с
его
душой,
на
полненной
памятью,
с
его
каменным
упорством
и
такой
же
каменной
верностью.
Книги
Сильвы
Ка пути кян
читают
не
только
ар мяне
в
самой
Ар ме нии,
че рез
переводы
на
русс ки й
язы к
они
хо
рошо
известны
почитателям
ее
светлого
тала нта
во
всей
нашей
ст ране .
Они
полны
добра
и
света
и
доходят
до
ее
соотечественников,
р азв еян ных
по
в сей
земле
бедой.
Капутикян
пишет
стихи
и
прозу
для
взрослых
и
для
детей.
Она
вер но
служит
талантом
своему
в ре мени,
вни
мательно
и
чутко
прислушиваясь
к
его
усиливающемуся
сер дце биен ию.
Сильва
Капутикян
—
п оэт
беспокойного
характера
и
глубокого
интереса
к
происходящим
на
зе мле
событиям,
к
живому
движению
жизни.
Поэтому
она
много
путешест
в ует
по
материкам
и
стр ан ам
нашей
планеты,
по
широтам
и
долготам
нашей
Ро дины ,
всматриваясь
в
жи знь
людей,
в
их
тревоги
и
радости,
в
их
заботы
и
люб овь,
и
рас ска
зывает
об
э том
с
присущей
ей
проникновенностью
и
п ро
стотой.
Но,
естественно,
больше
всего
и
глубже
ее
в олно вала
и
в олну ет
Армения,
чья
культура
и
история
поражают
упорством
и
жизненной
силой
народа,
ум еющег о
добы в ать
хл еб
и
вин о
из
камня.
В сей
тре в огой
и
очарованием
св о
им
А рм ения
входит
в
строчечную
сут ь
стихов
Сильвы
Ка-
446

путикян.
И,
наверное,
ее
не оце нима я
з аслуг а
поэта
в
том
и
заключается,
что
она
песней
д уши
своей
перекидывает
мостики
родства
от
Армении
ко
всему
миру,
к
душам
и
сердцам
вс ех
людей.
Ее
стихи
тревожны
и
откры ты .
В
них
ест ь
материн
ское
начало,
ест ь
любовь
ко
всему
сущему.
Живая
кон
кретность
жиз ни
а рмя нск ого
народа
силой
ее
по эзии
вы
ходит
за
горный
горизонт
Армении
на
все общий
празд
ник
человеческого
единств а.
Мы
с
Сильвой
Капутикян
л юди
одного
поколения.
Я
зна ю
ее
давно,
с
1947 года .
С
первой
встречи
на
Пер
вом
совещании
молодых
писателей
в
Москве
на
Маросей
ке,
собранном
Центральным
Комитетом
Ленинского
ком
сомола
и
Союзом
писателей.
Мы
были
молоды
тогда,
и
са ма
По беда,
од ер жанная
сод руже ст вом
справедливости
над
диким
м ра кобесие м
фашизма,
б ыла
фундаментом
наших
характеров,
па шей
лирики
и
эпоса.
И
мы
остались
верны
этой
дружбе,
а,
где
бы
ни
перекрещивались
наши
пути,
мы
оставались
со л
датами
и
поэтами
подвига
нашего
поколения
и
смо т рели
на
все
в
мир е
с
ве р шины
этого
под виг а,
да
и
не
могли
смотреть
иначе.
Познакомившись,
мы
уже
не
могли
обойтись
д руг
без
друга.
Нас
нес ли
од ни
и
те
же
волны
времени.
Нам
при
ходилось
противостоять
одн им
и
тем
же
штормам.
Мы
ды
шали
одним
воздухом
надежды
и
пе ча лил ись
одн ими
пе
чалями.
Мне
иногда
приходилось
да же
переводить
стихи
Силь
вы
Капутикян
на
русский
язы к
и
радоваться
тому,
как
со
временем
зрело
ее
м астер ство
и
мысль
обр ет ала
упру
гие
крылья
мудрости.
Сейчас
ее
талант
в
расцвете
познанья
жизни.
Многое
—
уже
сдела но.
Многое
—
делается.
Самое
главное
—
впереди.
Ее
пут ь
—
пу ть
в
гору
по
своей
тропинке,
проложен
ной
шаг
за
ш агом
со бст вен ным
усилием.
Он
выверен,
это т
п уть,
цено й
раздумий
и
трагедий
и
великим
даром
сочув
ствия,
присущего
настоящим
художникам.
Что
задумывает
Сильва
Капутикян,
чем
она
обр адует
нас
и
куда
увлечет
наши
ду ши,
на
какую
только
ей
из
вестную
высоту,
я
не
знаю.
Но
я
уверен
в
одном:
опа
ни
к огда
не
свернет
с
этой
сво ей
тропинки
в
гору,
потому
что
она
знает
ц ену
камню
и
слову,
горечь
материнских
сл ез
447

и
бессм ерт ие
виноградной
ло зы,
посаженной
человеком.
Она
живет
для
ра дос ти
д руги х,
для
сочув ств и я
и
уте
ш ения
и
в
э том
на ход ит
св ою
радость,
са мую
выс оку ю
и
саму ю
чистую,
и
пусть
она
живет
эт ой
радостью.
Сегодня
к
ней
в
Ер еван
прилетит
много-много
ласто
чек
уважения
и
восторга,
в
том
числе
и
из
Тал лина,
и
из
моего
Лен ингр ад а,
и
от
п оэт ов,
и
от
в сех,
кто
любит
ее
поэзию.
1979
ПО
ДОРОГЕ
НА
РОДИНУ
ДРУГА
В
свежем
утреннем
св ете
пробуждающийся
Ереван
остается
позади.
Сухая
п рошлог одн яя
листва
па
плата
нах ,
как
тысячелетний
пергамент,
держится
за
ветки,
буд то
этой
листве
над о
сказать
что-то
оч ень
важное
для
жизни,
о
чем
сама
жиз нь
не
знает,
но
что
ей
непременно
надо
знать,
а
в
ни зко
опущенных
ветвях
при дорож ны х
плакучих
ив
уже
ютится
горьковатый
запа х
почек
и
сами
ветви
сквозят
желтизной,
гот ово й
превратиться
в
первую
зел ень .
Мы
едем
с
Се ро
Николаевичем
Ханзадяном
на
его
ро
дину
в
Зангезур.
То,
что
мы
с
ним
однополчане,
я
узнал
совсем
недавно,
лет
пять
тому
назад,
ко гда
познакомился
с
ним,
когда
прочел
его
книгу
«Три года и 291 день», ко
гда
мне
стало
ясно,
что
его
минометная
рота
вход ил а
в
состав
д ивиз ии
ле ген да рного
генерала
Николая
Пав лов и
ча
Симопяка,
что
он,
Серо
Николаевич
Хан задян,
таким
образом,
ленинградец
по
защите
и
освобождению
Ленин
гр ада
от
проклятой
бл ока ды,
что
его
кров ь
есть
в
с ост аве
ленинградской
земли
на
левом
берегу
Нев ы
и
на
Си кя-
впн ск их
болотах.
И
вот
мы
ед ем
к
нему
в
его
родной
Зангезур,
и
весен
ний
воздух
ще коче т
нам
ноздри
свежестью,
и
призрач
ный,
как
роз овое
кр ыло
фламинго,
Арарат
пробивается
справа
сквозь
белую
кипень
о блако в
с воим
острым
углом
и
стоит
над
н ами
как
щит ,
отражающий
солнце
всем
с воим
перламутровым
великолепием.
Мой
однополчанин
набивает
трубочку
и
закуривает,
всмат ри ваясь
острыми
карими
глазами
в
парение
возду
ха
над
черной
рек ой
асфаль т а,
и
улыбается
чему-то
сво
ему
в
седые
усы
с
рыжими
от
ник от ина
подусниками.
Мы
в спо ми наем
общих
друзей
по
дивизии.
Б ольше
448

мертвых,
меньше
живых.
Потому
что
в
живых-то
осталось
оч ень
немного.
А
машина
тем
временем
сворачивает
на
лево
в
долину
Ар ии,
в
гор ы,
и
летит
се бе,
наб и рая
с ко
рость
согласно
нашему
раз гов ору
в
само
ц арс тво
гор,
ми
мо
Дилижанского
ущелья
к
Ехегнадзору.
Мой
д руг
з десь
свой
че ло век.
Его
знают
все
не
только
по
у сам
с
рыжими
от
никотина
подусниками,
а
по
ею
душе,
оставленной
в
книгах.
Его
знают,
и
лю бят,
и
гор
дятся
им
как
с воим
земляком
и
летописцем.
Он
воистпнѵ
народный
писатель.
И
я
начинаю
думать
о
судьбе
своего
однополчанина,
о
его
книгах,
о
судьбе
всего
нашего
по
ко лени я.
Ч тобы
стать
летописцем
и
выразителем
благородных
свершений
своего
н аро да,
одного
таланта
мало,
надо
еще
закалить
э тот
талант
опытом
поз на нпя
жизни
на ро да,
его
усилий
и
стремлений,
его
усп ех ов
и
неудач
на
пу ти
к
че
ловеческому
бр атств у.
Армянский
писатель
Серо
Ха нзад ян
имеет
и
незауряд
ный
талант,
и
бо гате йш ий
опыт
жизни,
он
—
ис тинный
сын
своего
на рода
и
верный
борец
ленинского
бра тс тва
нар од ов
нашей
Роди ны.
Родился
Серо
Ха нза дян
в
1915 году в одном из самых
высокогорных
районов
Ар мен ии,
в
Зангезуре,
в
городе
Г ор нее.
Там
он
рос,
пас
скот,
обрабатывал
нещ ед рую
ка
менистую
зе млю,
учи лся
и
вид ел
нарождающуюся
новую
жиз нь
на ро да,
вглядывался
в
нее
и
готовил
себя
к
этой
жнзнп.
Великая
Отечественная
во йна
застала
его
учителем
в
сельской
школе.
На
фронт
он
ушел
добровольцем
и
во
евал
всю
войну,
сначала
на
Волховском
фронте,
потом
уча
ствовал
в
прорыве
бло кады
Ленинграда
п
в
б оях
по
окон
ча тел ьно му
раз гром у
фашистов
под
стенами
этого
в ета
ко го
города,
а
завершил
войну
командиром
минометной
р оты
под
Кенигсбергом.
Писатель,
чье
имя
сейчас
стоит
в
ряду
имен
наиболее
крупных
худо жн ик ов
сл ова
нашей
многонациональной
лит ера ту ры,
нач инал ся
в
горниле
войны:
первые
его
рас
сказы
написаны
в
те
годы.
А
вернувшись
с
во йны
в
Ар
мению,
Серо
Ханз адян
вскоре
на пис ал
роман
«Люди на
шего
п олка », сказав в нем правду о войне,
о
ратных
под
вигах
св оих
фронтовых
тов ар ищей .
На чало
б ыло
многообещающим.
Серо
Ханзадян
обрел
чувство
времени
и
мастерство.
Потом
увидели
св ет
его
ро маны
«Земля», «Мхитар спарапет», «Каджаран», «Рас
449

с вет
над
Се вано м», повести « Ле топ ись
б ыло го», «Шесть
но че й », «Жажду
—
дайте
вод ы », сборники отличных рас
ск азо в,
книги
для
детей
«Случай в горах», «Страна семи
д олин », «Сказки»
и
другие.
Он
стал
л юбимым
писателем
Армении,
и
его
Собрание
сочинений
в
семи
книгах,
вы
шедшее
на
родном
языке,
по дт вер дило
и
как
бы
по дыт о
жило
его
славу
благородного,
обладающего
чувством
вр е
м ени
художника.
К ниги
Серо
Ханзадяна
вы ходи ли
в
переводе
на
рус
ск ий
язык,
на
язы ки
народов
на шей
родины
и
за
ее
гра
ницами.
«Три года и 291 день»
—
книга,
в
которой
пи са тель
спустя
тридцать
лет
вновь
вернулся
к
пережитому.
Он
дал
ей
подзаголовок
«Фронтовой дневник» .
Достоверная
по
материалу,
точная
и
выразительная
по
изложению,
опа
повествует
о
патриотизме
и
жизнестойкости
советского
челов ек а,
советского
солдата.
Война
—
великое
испытание:
в
чрезвычайных
услови
ях
раскрывается
истинный
характер
личности.
И
Се ро
Хан задян
в
своеобразной
ис по веди
поколения
мальчиков,
п ов зрос лев ших
раньше
времени,
показывает
во йну
как
она
есть
—
и
смер т ь,
и
стра х,
и
отчаяние,
и
преодоление
всего
этого,
и
сознание
собственной
правоты,
и
веру
в
победу;
по к аз ывает
героическое
в
обыденном,
в
буднях
войны.
Муж ес тво
его
юного
героя
вз ыва ет
к
мужеству
гряду
щих
поколений.
Об
это м
я
думал
по
дороге.
В
Ехег на д зоре
секретарь
ра йк ома
партии
дал
нам
вмес то
такси
своего
«козла», и
вот
мы
уже
уходим
к
царской
белизне
Вор ата не кого
пе
ревала
на
высоту
дву х
с
половиной
тысяч
метров,
и
мо
розные
звезды
прожигают
темнеющее
небо ,
и
мокрый
снег
начинает
намерзать
на
«дворниках».
Потом
мы
сид им
за
добрым
столом
в
просторном
доме
бра та
моего
од ноп олча
н ина,
и
беседа
течет,
как
горная
речка
с
перепадами,
те
чет
че рез
ворота
душ и,
проясняя
ее
светом
своей
в ели кой
необходимости,
и,
всл уш ивая сь
в
ее
стр у ящ ееся
жу рча
ние,
я
дум аю
о
том,
что
книги
моего
д руга
тоже
имеют
св ою
естественную
необходимость,
как
эта
в ечер няя
бе
сед а
в
кругу
родни,
в
к ругу
земляков,
перед
которыми
нельзя
говорить
неправду.
А
потом
мы
заснули
и
спали,
как
после
б оя,
без
снов,
спали,
как
в
детстве.
А
утром
я
увидел
родину
моего
дру
га.
Белые
д еревь я
в
белых
полушалках
из
инея,
бе лые
го
450

ры
и.
б елое
небо.
Увидел
всю
зем лю
и
жизнь
на.
пей,
чи-
птую-чистую,
ту
самую
зе млю
и
жиз нь,
за
которые
мой
друг
Серо
Хан задян
за
три
тысячи
кил ом етр ов
отсюда
п оч
ти
сорок
лет
тому
наз ад
под
моим
Ленинградом
не
пож а
лел
своей
крови.
И
на
душ е
моей
был о
тоже
бе ло
и
свет
ло,
как
в
этом
древнем
городке
Г ор исе,
прижавшемся
к
ще ке
заснеженного
ущелья.
Мы
вышли
на
у лицу
и
улыбнулись
вместе
белому
ми
ру,
потому
что
не
улыбнуться
было
нельзя,
и
белобокая
сорока,
сев
на
ве р шину
платана,
стряхнула
на
нас
шапку
снег а.
Мы
подняли
головы
и
увидели
сквозь
мельчайшую
снежную
пыль
голые
пергаментные
листья
платанов,
ос
т ав шиеся
на
ветках
с
прошлого
го да.
И
я
подумал
о
сход
стве
наш их
душ
с
эт ими
пергаментными
прошлогодними
листьями,
каким-то
чу дом
цепко
сидящими
на
ветках
веч
ного
ствола
жиз ни:
их
ве дь
т оже
судьба
не
ба лов ала
—
и
мо роз ом
ожгла ,
и
солнцем
па лила ,
и
градом
била,
и
ур а
ганным
ветром
рвала.
А
они
выстояли.
И
мой
д руг
Серо
т оже
в ыс тоял.
В ы стоял
и
о ст авил
почерк
своей
судьбы
на
своем
ли
сте
жизни
—
мудрые
сло ва
железной
необходимости.
И
оп,
это т
пергаментный
прошлогодний
лист,
должен
что-то
передать
но вой
зе леной
л иств е,
что-то
очень
важ
ное
для
ее
зеленой
жизни,
потому
что
без
прошлого
нет
будущего.
Об
этом
знают
и
прошлогодние
листья
платанов
и
жи
вая
душа
моего
одн опол чан и на
Серо
Николаевича
Х ан-
за дяна,
позвавшего
меня
в
гости
из
моего
Лен ингр ад а
в
свой
Зангезур.
1981
ЖИТЬ
УД ИВЛЕ НИЕ М
Мне
часто
кажется,
что
я
Жиз нь
проиграл
свою.
Все
дни
Свои
пустил
на
ветер,
а
любовь
Отдал
быстротекущему
потоку.
Так
начинаются
стихи
Амо
Сагияна,
посвященные
на
шем у
общему
с
ним
другу
Левону
Мкртчяну,
которые
я.
пе рев ел
на
русский
язык .
Амо
Сагиян
вспоминает,
как
родились
эти
стихи: «Не
ск ол ько
лет
назад
мы
спускались
в
ущелье
из
санатория
451

«Горная Армения».
Всегда
веселый
и
раз гов орчив ы й
Ле
вон
был
молчалив
и
грустен.
—
Не
случилось
ли
что?
—
спрашиваю
я.
М олчи т.
Вдоль
дороги
густо
растет
тр ава.
Левон
с ры
ва ет
дикий
кле в ер.
До хо дим
до
школы-интерната.
Там
—
олени.
На
голос
Левона
они
в ы ходят
из-под
навеса,
по д
хо дят
к
забор у .
Он
сквозь
прутья
протягивает
им
пу чки
кле в ера...
Возвращаемся...
«Вот уже три дня не могу работать,
—
сетует
Левон.
—
Так,
впустую,
проходит
время.
Де нь,
ме
сяц...
Глядишь
—
и
жизнь
проиграна».
В
тот
день
я
написал
ст ихот воре ни е,
навеянное
на
строением
Левона,
и
посвятил
ему.
Я
точ но
зпаю
—
горс ть
моя
пуста,
Но
сердце
не
ск удее т,
с лава
богу.
Левон
Мк ртчя н
тем
и
удивителен,
что,
прожив
на
зе м
ле
свои
пя т ьдесят
лет,
он
не
перестал
удивляться.
И
это
удивление
пом ог ает
ему
справляться
с
должностью
про
фессо ра
и
заведующего
кафедрой
русского
язы ка
и
л ите
ра туры
в
Ереванском
университете,
писать
научные
трак
та ты
и
исследования,
быть
членом
разных
секций
и
ре
дакций
и
успевать
выпускать
прекрасные
книги,
полные
м уд рого
юмора
и
лукавой
убежденности
в
п рав оте
св оих
суждений
и
в ывод ов.
Он
любит
св ою
Ар мени ю
и
у меет
в люблять
души
лю
дей
в
ее
историю,
в
ее
сегодняшний
ден ь
и
завтрашнее
ут ро.
Он
великий
мастер
по
классической
подготовке
д ру
зей
Армении.
Он
преподает
это т
«курс»
с
поразительным
искусством.
Ког да
Я
д рался ,
—
дрался
от
души.
А
если
что- нибудь
дарил
—
Дари л
от
сердца.
И
все-таки
мне
ка жет ся,
что
я
Жизнь
проиграл
свою.
Все
дни
Свои
пустил
на
ветер,
а
любовь
Отдал
быстротекущему
потоку.
Амо
Сагиян
и
я
—
мы
оба,
вместе
—
так
ничего
и
не
можем
поделать
с
этими
«проигрышами»
нашего
друг а
Левона
Мкртчяна,
потому
что
ветер,
на
к оторы й
он
пу
ск ал
свои
дни ,
и
бы ст роте кущи й
поток,
которому
он
от
дав ал
свою
любовь,
делали
его
душу
еще
добрей,
а
глаза,
ос ененны е
улыбкой,
—
в ес елей
и
дов ери тельн е й.
452

Он
умеет
не
жал еть
себ я
рад и
жиз ни,
которую
любит,
и
она
ему
платит
тем
же.
Пусть
так
оно
и
продолжается
д альше .
На
ра дость
са
мого
Левона
Мкртчяна
и
на
ра дост ь
жизни,
которая
его
окружает
всей
прелестью
своего
м ног ообрази я.
1983
Н ЕСМЫ ВАЕМА Я
ДОЖ ДЕМ
Подлинный
п оэт
метафоричен.
Это
редкое
ка чес тво
о
от лича ет
ист инну ю
поэзию
от
скучного
и
ничего
не
стоя
щег о
сочинительства,
сделанного
по
всем
правилам
про
писно г о
стихосложения.
У
м еня
в
руках
кн ига
ст ихот воре ни й
Рубена
Гевор-
кян ца,
и зда нная
в
Ереване.
Я
раскрываю
ее
и
читаю:
Мы
пи шем
на
з апо тевш их
сте к лах
имена.
Мы
сад им ся
на
неоседланных
ло ш адей
и
спешим
вдаль.
Мы
опускаемся
на
колени
и
срываем
цветок.
Мы
все
рисуем
картинки
акварель ю.
Но
при ход ит
вр емя
дождей...
Я
начинаю
искать
в
книге
то,
что
не
мо жет
быт ь
смы
то
дождями.
Я
ищу
эту
метафору
жизни,
не смыв аему ю
д ожде м,
и,
к
в ели кой
радости,
нахожу.
Я
вчитываюсь
в
нее
несколько
р аз,
потому
что
она
мне
дорога,
потому
что
она
з астав л яет
меня
задуматься
над
миром
и
над
собой.
Я
читаю:
В
обманутых
надеждах
И
лжи вом
о тр ;ѵкении зеркал
Нам ,
Уст авшп м
от
л юбви
обе спе ч енно й,
Не
на йти
Той
деревянной
двери,
К отор ая
пахнет
смолой
девственного
леса.
А
корабли,
бел ые
корабли
Плывут
очень
да ле ко,
II не дотянуться до них,
Не
до пл ыть.
Все
очень
пр осто .
Ожида ни ю
пр их одит
конец,
И,
уставший,
Ты
рисуешь
распахнутые
окна,
И
белые
ко раб ли
рисуешь,
И
засеваешь
свой
сад
одува н чик ами .
До
первого
в етр а...
453

В
Меру
манерно,
излишне
красиво,
но
. все-таки
мета
форично.
И
я
начинаю
думать
о
другом.
Я
начинаю
ду
мать
о
кинокартине
«Добрый след», найденной,
у ви ден
ной
и
снятой
ре жи ссе ром
Ереванской
студии
докумен
тальных
фильмов,
тем
же
Ру бено м
Геворкянцем.
В
ней
всего
о дна
часть,
в
эт ой
картине,
и
я
ее
ви дел
год
тому
назад,
и
она
до
сих
пор
в олнуе т
меня,
ко гда
я
ее
вспоми
н аю.
А
всп ом инаю
я
ее
часто,
потому
что
она
им еет
св ой
ств о
рифмоваться
со
многим,
что
я
вижу .
Опа
ассоциатив
на,
вернее,
ассоциативна
метафора,
заключенная
в
ней.
Я
закрываю
глаза
и
начинаю
в
нее
всматриваться.
Я
ви жу
ш и рокую
улиц у
большого
города.
Улицу,
за
полненную
машинами,
мчащимися
двумя
по то ками
на
в с тречу
д руг
д ругу.
И
каких
только
нет
машин
в
этих
двух
потоках.
И
легк ов ые,
и
груз овые ,
и
пожарные,
и
военные,
и
«Жигули», и «В олг и», и
«КамАЗы», и «Кировцы», и
подъемные
краны,
и
бе тон ом ешалк и.
И
все
они
движут
ся,
спешат,
ф ырк ают,
р адо стно
ск рип ят
и
отра в ляют
день
выхлопными
га за ми.
Их
встречные
потоки
нескончаемы.
И
эту
улицу,
эти
два
потока
встречных
машин
п ыта
ется
перейти
старый
человек
с
б елой
плотной
щетиной
на
подбородке,
с
ху дым
острым
лицом
и
с
живым,
нацел ен
ным,
острым
взглядом.
На
старом
человеке
какой-то
не
п охожи й
на
други е
плащ,
шир оки й
берет,
сдвинутый
на
ухо,-и
перекинутый
через
плечо
па
широком
р емне
вну
шительный
ящик.
Машины
идут,
а
старый
че лов ек
ждет.
Он
торопится,
а
машины
идут ,
и
между
человеком
и
машинами
как
бы
стоит
непроходимая
г рани ца
взаимно
го
отчуждения.
Ее
не
сдвинуть,
не
пе рес кочи ть.
В
ко нце
концов
старого
человека
замечает
сам
бог
этого
движения,
перетянутый
ремнями
и
портупеями,
в
блестящих
сапогах,
не
подверженных
пыли,
со
св ис тком
в
губах,
с
за до рно
вскинутым
носом
над
аккуратной
че р
ной
бабо ч кой
усиков.
Бог
дви жен ия
з амеч ает
старого
человека
с
ящиком
и
направляется
к
нему .
Ме жду
ними
возникает
ра згов ор.
Мы
этого
разговора
не
сл ыш им,
но
догадываемся
по
же
ст ам,
о
чем
«бог»
говорит
со
ст ари ком.
И
старик
перехо
дит
два
потока
движения,
два
конвейера
беспо щ адно й
жел езн ой
скорости.
Старик
бл агод ари т
«бога»,
по том
здоровается
с
чи
454

ст ил ьщик ом
са пог
и,
весело
ему
улыбнувшись,
сворачи
вает
в
б ок овую
улицу.
*
Он
идет
по
ней
размеренной
походкой
сосредоточен
ного
на
своем
деле
чело ве ка.
Он
поднимается
в
гору,
по
том
сворачивает
в
узкий
переулок
и
че рез
п уст ырь
при
ходит
в
ди кий,
жесткий
мир
бетона
и
железных
коробок,
заполнивших
все
неоглядное
до
горизонта
пространство
своей
с
ума
св од ящей
одинаковостью.
Это
царство
индивидуальных
гаражей.
Здесь
все
о динако во
и
по
размерам
и
по
серому,
как
собственность,
цвету,
и
по
расколотому
трещинами
ас
фа льт у,
запачканному
газойлем
и
маслом.
Зде сь
только
зам ки
разные,
они
висят
на
д ве рях,
как
челюсти
волко
даво в
и
бульдогов,
вцепившись
в
железо
намертво.
Ди
кое
царство.
И
старик
пропал
и
как
бы
растворился
в
нем.
И
его
становится
жалко.
Я
оглядываюсь,
и
мне
на
память
приходит
од на
по
сл ов ица,
возникшая
в
последней
четверти
нашего
двадца
то го
ст олети я,
которую
я
слышал
из
уст
знакомого
пожи
ло го
шоф ера : «Машина не конь,
—
где
постоит,
там
ни
чего
не
вырастет».
И
по ка
я
думаю
об
этом,
стари к ,
осто
рожно
оглядываясь,
робко
и
тих о
выходит
из-за
уг ла
га
раж а,
снимает
с
плеча
ящи к
и
прекрасной
рукой
худ ож
ник а
ощупывает
чуть
трон утое
ржой
мер т вое
и
ж ес ткое
же лез о.
А
п отом
снимает
пл ащ
и
раскрывает
э тюдн ик,
в ыни
мает
кисти
и
бережно
отлаживает
их
дли нным и,
гибки
ми
пальцами,
отступает
от
двери
гар ажа
и
всматривается
в
нее.
...А
потом
на
это й
двери,
в
это м
мер т вом
и
жес тко м
ми ре,
вырастают
тропические
деревья,
зацветают
фанта
стические
цветы
и
радужные
птицы
наполняют
чистый
воздух
звонкими
и
веселыми
песнями.
Мир
меняется
на
глазах,
и
душа
об рет ает
крылья
уди
вления
и
восторга.
Старик
опя ть
отс тупа ет
от
д вер ей,
пре
вращенных
его
руками
в
праздник,
и
вместе
со
зрит еля
ми
вглядывается
в
него.
Потом
со бир ает
свой
этюдник.
Над ев ает
плащ
и
перекидывает
заученным
жестом
широ
кий
ремень
этюдн и ка
че рез
плечо.
Уходит.
И
я
вместе
со
все ми,
кто
смотрел
и
еще
будет
смотреть
эту
ленту,
смотрю
в след
старику
с
бл агод арнос тью
и
надеждой
на
то,
что
чудо
живой
жизни
на
зем ле
не
ис
сякнет
нико г да.
455

Старик
уходит,
но
оставленную
им
ме та фору
уже
не
смоют
никакие
дожд и.
Старик
уходит,
но
количество
две
рей
в
э том
мертвом
мире,
пр евр ащен ных
его
кистью
в
метафоры
живого
мир а,
рас те т.
Старика
зовут
Асатур
Джерманян.
Ему
восемьдесят
три
года.
Многое
он
вид ел
в
своей
скитальческой
жи зни.
В
1970 году он вернулся на свою родную землю из Фран
ции
и
работал
модельером
обуви.
Сейчас
он
на
пе нсии .
Но
он
не
может
жит ь
без
дела.
И
он
сам
себе
придумал
его .
Он
превращает
мертвый
мир,
сделанный
нашей
не
осмотрительностью,
в
живое
чу до
жизни.
Он
сам
в
эт ом
своем-необходимом
деле
видит
р адо сть
и,
не
жалея,
дарит
ее
другим.
Он
л юбит
жиз нь
и
учит
любить
ее.
Картина
Рубена
Гево р к янца
н азы в ается
«Доб
рый
след».
Эта
кар ти на
так
же
метафорична,
как
и
его
луч шие
ст ихи
из
к ниги
«Время дождей».
Ф ильм
звучит
как
сти
х отв орен ие
о
бесп око йн ой
человеческой
душе,
одарен н ой
склонностью
к
творчеству,
1982
С
ВОЗ ЛЮ БЛ ЕННОЙ
ГР УЗИЕ Й
В
СЕРДЦЕ
Письмо
Ираклию
Абашидзе
«Горы Кавказа для меня священны!» Эти лермонтов
ски е
слова
я
всегда
произношу
и
воспринимаю
как
зав е
щание,
да
иначе
их
и
не
произнесешь,
так
уж
они
сл епле
ны
на
все
времена,
так
уж
они
врублены
и
горят
золотом
в
граните
на
цоколе
п амятн ика
нашему
бра тств у.
Эт от
памятник
у
нас
в
душе.
Он
одинаково
свят
для
русских
и
кав ка зских
п оэт ов.
Я
люблю
К ав каз,
д ре внюю
и
мудрую
поэ зию
его
на
родов.
И
я
лю блю
тв ою
Грузию,
Ираклий,
эту
к олыбе ль
Прометеева
огня,
тво ей
возвышенной
душ и
и
твоей
му
жественной
пес ни.
М еня
учи ли
этой
люб ви
Пушкин
и
Лермонтов,
Руста
вели
и
Толстой,
Т ихон ов
и
Бараташвили,
Пастер н ак
и
Галактион
Табпдзе.
Еще
в
сельской
школе,
читая
у
классной
доски : «Кав
каз
по до
м но ю...»
—
я
парил
в
необыкновенной
мечте
ря
дом
с
пушкинским
о рлом
над
горами
твоей
Гру зи н,
Ирак
ли й.
Потом
я
видел
это
парение
отраженным
в
св етлой
456

ст руе
Сагурамо,
тонко
и
пронзительно
воспетой
Николаем
Заболоцким.
Я
люб лю
те бя,
Ираклий,
потому
что
ты
похож
на
св ою
Гру зи ю,
потому
что
пес ня
твоей
душ и
п охожа
на
тебя.
Ты
это го
не
можешь
заметить
сам,
но
я
со
стороны
вижу,
как
она
под
стать
те бе
красива,
собранна
и
стр о йна.
У
нее
твое
смуглое,
обветренное
ли цо
с
высоким
лбом,
увенчан
ным,
как
Ушба,
п рек рас ною
с едино й
раздумья;
у
Еіее
—
ты
этого
тоже
не
можешь
видеть
—
тв оя
медлительно-быст
рая
походка
высокого
человека,
уверенного
в
своей
спле.
Я
лю блю
тебя,
Ир а клий,
за
то,
что
тв оя
возлюбленная
Грузия
вс ей
своей
историей,
с лавой
и
кро вью
наградила
тебя
щедрым
талантом
и
добрым
с ерд цем.
Я
закрываю
глаза,
и
ты
возникаешь
передо
мн ой
во
всем
своем
бл еске.
Я
ви жу
твою
оч аров ате льную
ул ыбку ,
осененную
веселым
светом
чут ь
затемненных
ир он ией
глаз,
и
слышу
твой
хрипловатый
г олос.
Сам
ты
ст есн яеш ь
ся
это й
хрипловатости,
а
мне
она
приятна,
она
напомина
ет
соловья,
к оторый
жил
в
зарослях
сирени
под
окнами
пушкинского
дом а
в
Михайловском.
Ах,
как
он
п ел!
И
очень
сме лым
был
—
на
расстояние
вытянутой
ру ки
подпускал
к
себе.
И
вдруг
с
ним
что-то
сл учил ос ь.
Мо
жет
быть,
он
выпил
каплю
сли ш ком
холодной
рос ы
с
зе
леной
ладо шки
испещренного
ворсинками
молодого
лис та
орешника
и
пр остуд ил
свое
соловьиное
го рло?
Простудил,
но
не
растерялся:
начал
пет ь
шепотом,
п
это
был о
так
удивительно
и
так
прекрасно,
что
листья
и
звезды,
кузнечики
в
траве
и
комары
над
травой
замирали,
всл уш ивая сь
в
его
пение.
Я
закрываю
глаза
и
вслушиваюсь
в
т вой
голос,
голос
п ростуди в ш его
гор ло
соловья,
сглотнувшего
слишком
хо
лодную
каплю
р осы
с
виноградного
листа.
Но
ведь
не
мне
нап омина т ь
т ебе
восточную
мудрость:
ес ли
хочешь,
что б
те бя
лучше
слышали,
—
говори
шепотом.
И
ты
говоришь,
и
я
слушаю:
Пес ня
жи зни
моей !
От
рожденья
грузинской
всецело,
Всем
напевом
свои м
Ты
бе ссм енно
грузинской
б ыла.
Искушеньями
юности
Сердце
вск ип ало
и
пело,
И
меч та
вы растала,
Как
сильные
крылья
орла.
И
опять
«Кавказ подо мною», воспетый на сей раз не
Пушкиным,
а
тобой,
раск ид ывает
свои
б лагода тн ые
ра в
457

нины,
осененные
бе лыми
вершинами
гор,
наполненные
музыкой
во ды
и
ветра.
И
мы
идем
с
тоб ой
в
гости
к
юн о
му
Ма яков с кому
в
Багдади,
ходим
по
твоему
Кутаиси,
потом
поднимаемся
по
ступеням
Мц хет ы,
смотрим
на
р осс ыпь
огней
вечернего
Тбилиси
и
на
куче в ые
облака
над
ним,
подсвеченные
то
ли
закатным
со лнце м,
то
ли
плавкой
стали
в
Рустави.
Мы
идем
вместе
по
дороге
Ти
хонова
—-
Алазанской
дол ин ой
в
имение
кня зя
Чавчавад-
зе,
и
нас
пригл а ша ют
на
пи р,
где
вместе
с
хозяином
си
дят
его
к расави цы
дочери
Нин а
и
Екате р ин а,
и
Грибоедов
знакомит
Пушкина
и
Лермонтова
с
только
что
вошедшим
Николозом
Бараташвили,
потом
(поэзии подвластно вре
мя
и
пространство)
мы
о к аз ываемся
в
гостях
в
горной
хиж ине
каменного
богатыря
Важа
Пшавела,
и
он
читает
нам
«Змеееда»
в
переводе
Бориса
П астер нак а.
Мы
слуша
ем
его
гортанный
голос,
и
вместе
с
нами,
оказываются
ря
дом
Г еор гий
Леонидзе
и
Симон
Чик о вани,
а
Реваз
Мар-
гиани
разливает
и
подносит
нам
по
голубому
ту рьему
ро
гу
цина нда л и.
Понимаешь,
Ираклий,
я
пьянею
от
памяти
и
лю бви
к
тебе
и
к
твоей
возлюбленной
Грузии,
которая
свила
в
твоей
ду ше
гнездо
радости
и
б лагос лов ила
тебя
па
стр ад
ный
пут ь
своего
поэта.
Ты
вс егда
был
для
меня
образцом
поэта,
и
я
при
ка ж
дой
вс тре че
с
тобой
любовался
твоей
м ан ерой
и
умением
держаться
в
лю бой
компании,
согласованностью
и
пла
стичностью
твоих
поэтичных
жесто в,
естественностью
плавной
речи,
подкрепленной
обширными
и
глубокими
по
знаниями
само й
жизни
и
наследия
культур
разных
на
родов.
Мне
приятно
в
де нь
твоего
вершинного
праздника
го
ворить
о
твоей
возвышенной
душе
возвышенным
строем
моей
родной
русс кой
речи.
Ты
—
груз и н,
а
я
—
русский.
Что
из
того?
Ведь
в
од
ной
зе мле
на
склоне
Мтацминды
лежит
пр ах
Гри бо едо ва
и
Бараташвили.
Ведь
в
одной
бра тс кой
могиле
в
Сланцах
захоронены
останки
наводчика
нашей
батареи
грузина
Автандила
Чхеидзе
и
русского
поэта,
командира
взвода
противотанковых
ружей
Ге орги я
Суворова.
Они
не
знали
д руг
друга,
но
оба
отдали
свои
жизни
за
жи знь
Ленингра
да.
Они
был и
моими
друзьями,
и
я
в
равном
долгу
перед
памятью
то го
и
дру го го.
Ираклий,
я
с лушаю
тво й
голос
и
иду
следом
за
твоей
песней,
потому
что
знаю:
она
ме ня
никогда
не
обманет.
458

Я
с лушаю
твой
голос,
Ираклий.
Я
знаю,
как
великий
ар
мянин
Григор
Нар ек аци
тысячу
лет
назад
разговаривал
с
богом.
Я
читал
его
испо вед и
—
и
д ивилс я
кипучей
стра
сти
его
поэтической
речи.
Я
слушаю
тв ою
«Палестину. . . »
в
бли ста тельн ом
пер евод е
Александра
Меж иро ва
—
и
д ив
л юсь
твоей
смел ост и
говорить
с
миром
и
прежде
в сего
с
твоей
возлюбленной
Грузией
от
име ни
самого
божествен
ног о
Руставели:
Просто
был
я
сам
собой,
Дума я
о
человеке,
Чел овеческ ой
судьбой
Не-
по велевал,
вовеки.
В
эт ом
видел
я
свои
Озаренья
и
ненастья.
Был
'я
да нни ком
любв и
И
рабом
еди но власт ья .
Я
слушаю
твой
голос
и
иду
по
с леду
тв оей
песни,
Ираклий.
И
перекрестки
твоей
судьбы,
п родут ые
пронзи
тельными
ветрами
двадцатого
века,
ста нов ят ся
моими
пе
рекрестками.
У
твоего
Мерани
достойный
всадник.
А
когда
ты
говоришь:
Ду ша
по эта
—
Рим
былых
времен,
Сюда
весь
мир
стремится,
уповая
На
то,
на
се.
.
Она
ж
—
огонь
и
с тон,
И
вечный
бой,
п
сх ватк а
м ир овая,
—
я
тоже
это
начинаю
понимать.
И
я
говорю
т ебе
за
это
спасиб о ,
Ираклий!
1979
ВЕЛИКОЛЕПИЕ
И
ЩЕДРОСТЬ
Карло
Каладзе!
Это
в едь
не
человек,
а
чудо!
И
всего-
то
ему
природа
отпустила
с
лих в ой.
И
таланта.
И
здо
ровья.
И
присущего
истинным
бог ат ырям
доб родуш и я.
И
вот
Карло
Каладзе,
в
которого
я
в люб лен
с
первого
в зг ляда
и
па
всю
жизнь,
исполняется
восемьдесят
л ет.
Это
тот
самый
в озра ст,
ко гда
чел ов еку
можно
говорить
сколь
ко
угодно
хороших
сл ов
о
нем,
потому
что
они
не
могут
его
исп ор тить .
459

И
я
говорю
о
кем
са мые
хорошие
слова,
потому
что
он
их
заслуживает
в сей
своей
жизнью.
А
чем
же
он
хорош,
мой
Карло
Каладзе?
Да,
во-первых,
тем,
что
он
прежде
всего
прекрасный
поэт,
воспевший
в
книгах
стихов,
поэм,
пе сен
и
д рам
сво ю
возлюбленную
Груз и ю,
всю
—
вдоль
и
поп е рек,
с
таким
темпераментом
и
с
такой
силой ,
с
такой
непосредствен
ностью
и
мастерством,
как
будто
его
н аставни кам и
в
ли ч
ном
о бщен ии
б ыли
и
Гомер,
и
Шот а
Руставели,
и
Пушкин
с
Лермонтовым,
и
Блок
с
Маяковским,
и
Есенин
с
Тици
аном
Табидзе.
Кар ло
К ал адзе
с казал
сам
о
своей
судьбе
отчетливо
и
веско:
У
сердца
на
бессмертье
нет
расчет а,
Его
земная
оболочка
—
я.
Без
отдыха
ид ет
его
работа
В
моей
груди.
А
отдых
—
смерть
моя .
Во-вторых,
мне
хочется
с каза ть
о
Карло
Калад зе,
что
он
инстпнный
и
верный
друг,
ум еющ ий
хр а нить
и
разда
в ать
сво ю
преданность.
А
в-третьих,
он
ры ца рь,
он
надежен
и
в
слове,
и
в
д еле.
Сказанное
им
и
сделанное
им
красиво
и
добротно.
Он
все
ст арает ся
делать
как
м астер ,
умеющий
помо
гат ь
сам ой
при ро де
рождать
на
ра дос ть
другим
чуд о,
по
двигать
и
окружающих
его
л юден
делать
ч удеса .
Я
не
вс треч ал
на
К ав казе
тамады,
ко тор ый
мог
бы
сравниться
с
Ка рло
Кал адз е
в
этом
др ев нем
артистиче
ск ом
искусстве
дружественного
застолья.
Он
ум ел
воссе
дать
за
столом
как
бог
и
всех
возвеличивать
своим
вели
чие м.
Мне
приходилось
в идеть ,
как
на
эт их
пирах
он
танце
вал ,
—
как
его
стопятидесятпкплограммовая
фигура
бога
тыря
вдруг
превращалась
в
легкий
аэростат
и
парила
над
пиром,
как
гр а ция.
С
какой
легкостью
(боже мой!) оп де
л ал,
привстав
на
носках,
молниеносные
повороты
и
прыж
ки,
и
женщины,
подбадриваемые
им,
пор хал и
вок руг
не
го,
как
ба боч ки
в
самые
чу дные
мгновения
своей
жиз ни.
Сколько
в
нем
бы ло
сил ы
и
за дора ,
великолепия
и
щедрости!
И
вот
мо ему
Карло
Каладзе,
у
ко то рого
в
друзьях
весь
Кавказ
и
половина,
если
-не
три
четверти,
лучших
поэтов
Ро ссии ,
за
право
перевести
которого
на
русский
язы к
спорили
и
спорят
лучшие
переводчики,
так
во т,
м оему
Карло
Каладзе
и сп олни лось
восемьдесят
ле т!
460

Его
вдохновенный
труд,
его
необозримый
п уть
удиви
тель ны
и
прекрасны.
И
я
надеюсь ,
все
бесчисленные
друзья
Карло
Каладзе
вид ят
его
в
де нь
восьмидесятилетия
там,
на
вершине
рас
цвета
его
бытпя,
могучего,
красивого,
г отового
на
подвиг
во
имя
связующей
ве сь
мир
Поэзии
и
свершившего
это т
пр ед наз нач енный
само му
с ебе
п одв иг:
t
Всю
азбуку
при род ы
паше й
горной
Ст ара лся
я
в
ст ихи
свои
собрать.
Вот
на
страницах
книги
—
строй
узорный,
Отряды
букв,
как
боевая
рать.
Так
повелось,
что
в
Грузии
любое
Событье,
подвиг,
радость
или
честь
Должны
оставить
следом
за
собою
В
жив ых
стихах
рассказанную
весть.
И
эта
весть
самого
К арла
К ал адзе
в
эстафете
буду
щему
дню
уже
несмываема.
1987
НА
ПУТ И
К
ВЕРШИНАМ
Очевидно,
для
то го
чтобы
поэт
ста л
истинным
тв орц ом
и
выразителем
своего
времени,
надо,
чтобы
река
в рем ени
прошла
че рез
его
душу,
наполнив
ее
до
краев
своим
а ро
матом
и
своей
горечью,
вечной
надеждой
и
трагедией,
ра
достью
победы
над
проп ас тью
пор ажени я,
торж е ств ом
че
ловеческого
духа,
его
нр ав ств енным
возвышением
над
мерзостью
зл а.
Спеши,
мой
стих,
ручь ем
от
ледников
В
людс к ое
море
ра дост и
и
песен.
Так
сказал
Кайсын
Кулиев
о
сво ем
наз нач ении
и
о
своей
по эзии.
Он
называет
себ я
кавказцем,
горцем,
и
ве р шина
его
тал ан та
с
каждой
но вой
книгой
приобретает
на
горизон
те
нашей
поэзии
все
б олее
заметные
и
только
од ной
ей
свойственные
к онтуры .
Он
в л юблен
в
гор ы
не
м еньш е,
чем
в
поэзию
Лермон
това.
К огда
народ
Кайсына
—
балкарцы
—
был
лишен
сво
их
го р,
Ка йс ын,
имея
возможность
остаться
в
горах,
уш ел
со
своим
наро д ом.
Разделяя
с
ним
тоску
изгнания,
но
ве
461

руя
н еистр ебимо й
вер ой
в
торжество
ленинских
идей,
про
никнутый
люб ов ью
в
волшебное
слово
Лермонтова,
он
п ер евел
в
эти
дни
его
«Демона»
на
свой
балкарский
язык.
Не
знаю,
мо жет
быть,
я
в ыдаю
та йну
Кай с ына,
по
я
не
мо гу
ее
не
выдать,
так
она
поэтична
и
примечатель
на.
Это
бы ло
уже
после
возвращения
ба лкарс ко го
народа
на
св ою
земл ю,
после
того
как
стали
выходить
в
пе ре
воде
на
русский
язык
книга
за
книгой
Кайсына,
уд ив ляя
и
п ораж ая
читателей
своей
масштабностью
и
откровени
ем.
Кайсын
показал
мне
карту
Ка вка за,
на
которой
его,
Кайсына,
рукой
был
от меч ен
по
изг ибам
ущелий
путь
Демона
на
свидание
к
Тамаре.
—
Вот
зде сь
он
и
лете л,
—
сказал
Кайсын.
И
я
п ове рил
в
придуманную
им
сказку.
Ей
б ыло
нель
зя
не
поверить,
потому
что
к
нам
в
окно
заглядывал
Эль
брус,
све р кая
чистейшей
двухглавой
бе лиз ной
на
бархат
ном
зв ез дном
небе
бескон еч нос т и.
Он
звал
к
себе.
А
зачем
все-таки
че лов еку
нуж но
идти
в
горы ,
караб
кать ся
с
уступа
на
уступ,
по
непроходимым
троп и нк ам,
ежеминутно
рискуя
попла тит ь ся
го ловой
за
люб ую
св ою
неосторожность?
Человека
всегда
тянет
к
вершине
и
к
неизведанному.
Да
он
и
перестает
быт ь
человеком,
если
в
нем
угасает
э то,
рожденное
вместе
с
ни м,
желание,
эта
стра ст ь.
Он
же рт
вует
собой,
но
идет,
сантиметр
за
сантиметром
от вое вы
вая
высоту,
утверждая
мужество
своего
ду ха.
С
вершин
виднее
мир
и
возможности
человека.
Об
э том
знают
альпинисты
и
поэты.
Они
первыми
замечают,
как
из-за
горизонта
вы каты
вается
сол нце
и
первый
его
луч
приветствует
их
дерзость.
Это
ощущение
ни
с
чем
не
сра вним о.
Ра ди
него
можно
идт и
на
любой
р иск,
потому
что
бл а
городству
порыва
нет
с мер ти,
потому
что
за
покоренной
вершиной
встает
и
зовет
новая,
более
высокая
и
прекрас
ная
высота
на
п ути
к
бесконечному
совершенству.
Зав идна
судьба
первооткрывателей
и
первопроходцев
па
этой
дороге .
Поэзия
зовет
первооткрывателей
в
пут ь.
Она
перв ая
побывала
на
Л уне
и
подготовила
в
душе
космонавтов
ув е
ренность
в
прилунении.
Там
прежде
них
уже
по быв али
и
Ломоносов,
и
Мильтон,
и
Байрон,
и
Лермонтов.
Поэзия
летит
впереди
открытия.
В
это м
ее
назначение.
462

Ты
х очешь
в
горы,
в
высоту
и
стужу,
'
’
:
Возьми
ее
в
свои
пр о во дники.
У
ка жд ого
по эта
должно
быть
и
есть
свое
лукоморье,
свое
Михайловское,
свои
травы,
деревья,
син ицы,
д ятлы
и
иво л ги,
дож ди
и
ме т ели,
с вой
купол
неба,
сливающийся
с
з убч атой
кромкой
лесо в
на
горизонте,
свой
привычный
с
детства,
о бжито й
мир
природы
—
то
окно
очарования
и
света,
через
кот ор ое
ид ет
живое
общ ение
с
природой,
веч
ное
и
непрекращающееся.
У
Кайсына
Кулиева
его
луком орье
называется
Верх
ним
Че гем ом.
Это
аул,
воле ю
судеб
и
человеческого
упор
ст ва
закинутый
на
уст уп
Кавказского
х р ебта,
окружен
ный
веч но
б елыми
зубцами
задумчивых
вершпн,
вт ис ну
тый
между
темными
скалами
Ч егем с кого
ущелья,
порос
шег о
ки зи лом
и
карагачем.
Его
сакли
л еп ятся
по
гранитным
выступам,
сливаясь
с
ними ,
как
ласточкины
гне зда .
Над
пропастями
петляют
тропинки,
и
под
обрывом
грохочет,
пенится
холодный
и
чистый
Чегем.
По ля
и
ог ород ы,
по кос ные
лужайки
так
малы,
что
ко
си ть
траву
можно,
тол ько
предварительно
привязав
себя
к
дер еву .
Тут
и
живе т
племя
Кайсына,
его
су дьба
и
песня
—
его
народ
балкарцы,
у мею щий
добывать
свой
прекрасный
и
трудный
хлеб
из
камня.
Здесь
и
род ился
Кайсын
за
шесть
дн ей
до
революции
в
семь е
горца,
в
старой
сакле-крепости
с
плоской,
порос
шей
полынью
крышей,
поддерживаемой
могучими,
про
копченными
временем
и
очажным
дымом
балками,
выте
санными
грубым
то по ром
из
ствола
чинары
пять
или
шес ть
веков
назад.
Над
саклей
поднимается
башня
с
узкими,
как
прищур
монгольских
глаз,
бойницами
—
ее
защита.
Из
э той
сакли
и
вышел
кайсыновский
род
маст ер ов
камня,
хлеборобов,
охотников
и
дровосеков,
людей
твер
дого,
как
камень,
характера,
покоривших
ка мен ь,
людей,
знающих
благородство
и
позор
ор ужия .
Возле
сакли
—
ло ск утное
одеяло
поднимающегося
террасами
огорода,
где
каждая
полоска
земли
не
больше
ослиного
ст ой ла.
И
рядом
с
огородом
звенит,
поет,
пере
л ив аясь
по
камням,
как
белозубая
улыбка
горской
девоч
ки,
радостная
речка
Жилга.
Напротив
сак ли
отвесная
стена
гор ы.
Е сли
закинуть
463

го лову,
то
над
ее
угловатым
профилем,
как
со
дна
колод
ца,
ударит
в
глаза
чистое
небо,
и
тень
ор л иных
кры лье в
скользнет
по
м окром у
те лу
скалы,
и
гортанный
кле кот
до лго
будет
перекатываться
эхом
по
ущелью.
Все
видела
эта
сакля:
и
первый
взгляд
ребенка,
и
мо л
ча ли вое
прощанье
с
близкими.
Все
слышали
эти
каменные,
поросшие
мохом
стены :
и
за с толь ную
свадебную
п есню,
и
молитву
об
урожае.
Все
вынесла
эта
сакля:
и
о бвал ы,
и
набеги,
—
и
кажет
ся,
сам
воздух
му жест ва
отстоялся
за
ее
стенами
и
запол
нил
все
угл ы.
Сто ит
только
пр итих нут ь,
сосредоточиться,
и
он
заго
ворит.
Стоит
только
выйти
лун ной
но чью
к
Жилге,
встать
на
камень,
и
можно
увидеть
в
на плы вах
водянистого
лу н
ног о
света,
как
лит ым
серебром,
переблескивая
па
пере
катах,
играет
форе ль,
выскакивая
из
бьющей
по
камням
воды
и
пар я
какое-то
мгновение
в
во зду хе.
Сто ит
только
встать
пораньше
—
и
можно
заметить
на
вершине
скалы
в
первых
проб леск ах
сол нц а,
как
гордый
тур
заглядывает
вниз,
п рисл уш ив аясь
к
голосам
пробуж
дающегося
ущелья,
к
поз вя к иванию
посуды
и
к
треску
карагача
в
низких
оч агах,
к
пронзительному
крику
осли
ков,
пасу щ ихся
па
зеленых
лужайках.
Это
место
б ыло
и
осталось
на
все
времена
для
Кайсы-
на
и
его
читателей
л уком орье м-чуд ом ,
во лш ебным
окном,
через
которое
влетела
в
его
ду шу,
блестя
фазаньим
опе
р ени ем,
поэзия.
Зде сь,
у
своих
родичей,
он
и
учился
мужеству,
добру
и
ответственности
слова.
У
него
были
прекрасные
учителя,
строгие
и
спр авед
ливые,
скупые
в
словах
и
точные
в
жес тах ,
потому
что
з десь
са ма
при рода
заста вл яет
отбрасывать
все
ли шнее ,
как
гибельное.
Рождаются
великие
творенья
Не
потому
ли,
что
порою
гд е-то
Обычным
у див ляю тся
яв ле ньям
Ученые,
художники,
поэты.
Я
удивляюсь
и
ц ветам
и
пт ица м,
Хо ть
мне
их
не
понять,
как
ни
пыт аюс ь.
Я
удивляюсь
и
словам
и
лицам,
Чужим
стихам
и
песням
удивляюсь.
464

Т екут
ручьи,
зв енят
их
го ло са,
Я
слыш у
м оря
гул
и
птичье
пенье.
Земля
нам
дарит
щедро
чудеса
И
ждет
взамен
труда
и
удивленья.
Здесь
жил
наст авн ик
Кайсына
—
мудрец
и
поэт,
пас
тух
и
кузнец,
седобородый
горец,
хромоногий
К язим
—
предтеча,
в
котором
ис то рия
и
судьба
сосредоточили
о пыт
и
культуру
ба лка рск ого
н арод а.
Он
восхищал
Кайсына
и
был
для
н его
образцом
доблестного
человека.
Путь
Кязима
Мечиева
можно
бы
с ра внить
с
жизнен
ным
путем
Сулеймана
Ста л ьско го
и
Г амзата
Ц адасы
или
Дмитрия
Гулиа
—
первых
столпов
поэзии
и
культуры
ка в
казс ких
народов,
освобожденных
Октябрьской
революци
ей,
даровавшей
им
печатное
слово.
И
не
вина
Кязима
в
том,
что
его
творчество
недоста
точно
зна ют.
(А впрочем,
само е
хорошее
в ино
не
ч асто
по
дают
к
столу,
и
от
этого
оно
становится
еще
заманчивей,
исключительней.)
Ве рю
в
то,
что
Кязим
еще
зазвучит
в
полный
г олос
как
первый
певец
балкарского
на род а,
как
пр оник нов ен
ный,
люб ящи й
земл ю
и
человека
художник.
В
а уле
от кры ли
первую
школу,
и
Кайсын
одним
из
первых
переступил
ее
порог.
Организовали
пионерский
отряд
—
и
у
Ка йсына
на
груд и
заалел
красный
галстук
пионера,
как
вызов
старо
му,
замшелому
мир у,
как
св ет
зари,
ярос тн о
плеснувший
в
глаза
из
завтрашнего
дн я.
Ста ли
создавать
комсомольскую
ячейку
—
и
Кайсыну
одному
из
первых
вручили
комсомольский
билет.
Он
видел
и
постепенно
испытывал
на
себе
зарождение
в
людях
ле нин с кого
братства
зем ли.
Он
учился
жадно
и
л ихорад очн о,
как
будто
в
нем
од
ном
сосредоточилась
вся
вековая
тяг а
его
народа
к
свету,
к
знаниям,
—
ведь
балкарцы
до
революции,
как
и
многие
малые
народы
царской
России,
не
имели
даже
письмен
ности,
и
Кайсын,
не
умевший
произносить
сло во
«хлеб»
по- рус ски ,
увидел
пытливыми
мальчишескими
глазами
н овую
ра дость
за
снежными
перевалами.
И
ему
з ахот елось
пе ть
об
эт ой
радости,
сочинять,
ле
пить
слово
к
слову
так
же
удивительно
и
складно,
как
это
делал
аульный
кузнец,
седобородый
Кязим.
Ка йс ын,
как
и
все
в
ауле,
смотрел
на
своего
учи те ля
с
восхищением,
и
это
восхищение
о стало сь
в
душе
К ай
сын а,
как
чувство
первой
любви,
навсегда.
16 М.
Дудин
т.3
4о5

Потом
пришли
Пушкин
и
Ле рм он тов,
Некрасов
и
Го
го ль,
Маяковский,
Есенин,
Бл ок.
И
первая
ра дос ть
на пе
чатанного
в
газете
стихотворения
окрылила
его ,
напол
нила
свежим
ветром
его
ле гкие .
Ему
снились
горные
вершины
и
бесконечные
т ро пин
ки,
по
которым
он
поднимался
к
ледникам,
срыв ая сь
с
уступов,
п адая,
но
не
расшибаясь.
Он
ро с,
потому
что
летал
во
сне.
Мир
раскрывался
пе
ред
г ор ским
мальчиком
бесконечной
перспективой
неиз
веданного
и
возможного.
—
Ты
очень
хоро шо
пляшешь,
—
сказал
ему
Кязим.
—
Учись
так
же
искусно
пи са ть.
И
он
уч илс я.
Он
ув идел
Нальчик,
первый
сказочный
огонь
Б аксан
ско й
гидростанции,
обильные
сад ы
и
п оля,
бурно
расцве
тающую
жизнь,
принимаемую
им
со
всей
юношеской
вос
торж ен н ость ю.
Первым
его
стихи
заметил
и
перевел
на
русский
язык
уд ивит ел ьный
знаток
поэзии
кав казс ки х
народов,
ее
пер
вый
пропагандист,
об ожже нн ый
а ль пийск им
со лн цем
пу
тешественник
и
поэ т
Николай
Семенович
Тихонов.
Ка йсын у
он
импонировал
всем:
и
необычно
молодым
лицом,
и
белой,
как
у
Кяз им а,
шевелюрой,
и
таким
зна
нием
географии
и
истории
Кавк а за,
словно
он
род ился
в
горах
и
прожил
здесь
всю
св ою
жиз нь,
облазил
все
го
ры
и
занял
бле ск
для
сво их
про ница те л ьных
гла з
у
фи р
нового
льда
вечных
вершин.
Кайсыну
нравились
и
ритмы,
и
же стка я
точность
ти
хоновских
ст ихо в,
и
его
характер,
общительный
и
вес елый.
Это
правда,
что
ни
на
чем
ничего
и
не
вырастет.
А
у
Кайсы на
в
молодости
был а
прекрасная
п очва
и
чис тей шее
небо
с
высокими
и
отчетливо
яркими
зв езд а
ми.
У
нег о
бы ло
из
чего
расти
и
куда
тянуться.
Как
ручей ,
выхлестнувшпйся
из-по д
гнета
каменной
скалы,
не
зн ает
в
первое
время,
куда
течь,
и
вслепую
выискивает
русло,
так
и
он
в
нач але
своего
п ути
еще
не
знал,
по
каким
ущельям
и
долин а м
пойдет
поток
его
жизненной
страсти
и
каки е
жернова
и
турбины
придется
крутить
его
неукротимой
энергии,
чтобы
о тдать ,
разда
рить
эту
энергию,
этот
свет
без
остатка.
Он
с ам,
наверное,
не
объяснит
сейчас
толком,
почему
он
поступил
в
театральную
студию
великого
артиста
Ос
тужева,
—
может
быть,
потому,
что
хоте л
быт ь
в сем:
и
поэтом,
и
звездочетом,
и
трагиком,
обращающим
к
па-
466

пряженному,
притихшему,
слившемуся
в
о дну
живую
ду
шу
залу
роковые
шекспировские
слова: «Быть или не
бы ть?»
Но
все
равно
и
это
шло
ему
на
пользу.
По
к р айней
ме ре,
он
научился
че тк ости
интонации,
которая
потом
перешла
в
кайсыновские
ст ихи,
обернув
шись
четк ост ью
мысл и;
по
к р айней
мере,
он
научился
один
на
оди п
разговаривать
с
Шекспиром
и
удивляться
ему
не
меньше,
чем
Пу шки ну
и
Лермонтову,
скандируя
чут ь
хрипловатым
от
волненпя
голосом
заключительное
двустишие
66- го
со нет а:
Измучась
всем,
не
стал
бы
ж ить
и
д ня,
Да
другу
буд ет
трудно
без
меня .
А
п ред ст авлен ия
о
верности
и
дружбе
для
нег о
всегда
был и
и
ос тали сь
выс ок ими
и
чистыми,
как
ледники.
Он
был
пос тоян но
щедр ,
как
челов е к,
неосознанно
знающий,
что
запасы
его
духовной
сил ы
от
их
бес по щадно й
траты
толь ко
увеличиваются.
А
может
быть,
он
об
э том
и
не
думал,
настолько
был
завораживающ
вихрь
времени,
пове р нувш ийс я
к
нему
бл еско м
радуги
и
радости,
жаждой
чести,
бит вы
и
подви
га
во
имя
это го
пре кра сн ого,
ошеломляюще
радостного
вихр я.
Каждый
день
нес
ему
н овое
открытие:
то
пестрый
ко
вер
врубелевских
откровений,
то
узо рную
в язь
пастерна
ков ско й
лирики,
то
задумчивую
нежность
Лорки.
Все
это
ост ав ляло
благородные
семена
на
почве
его
души,
а
душа,
в
сво ю
оч ер едь,
училась
от би рать
лучши е
с емена .
Та лан ту
необ х од имо
испытание
так
же,
как
голодно
му
хлеб.
Без
испы та ния
тала нт
вянет,
искусство
превращается
для
нег о
в
самоцель.
Вел ик ая
Отечественная
война
стал а
для
Кай сына
Ку
лиева,
как
и
для
все х
его
сверстников-поэтов,
тем
то чи ль
ным
камнем,
на
котором
закал ен ны й
кл инок
обретает
окончательную
остроту.
Война
зас тала
Кайсы на
в
десантных
парашютных
вой
сках.
Он
был
храбрым
и
с мелым
воином,
он
испытал
и
горечь
отступления,
и
ликование
победы.
Он
понял,
что
мужеству
правды
нет
границы,
что
Есть
уп оени е
в
бою
И
бездны
мра ч ной
на
краю,
—>
.^1

когда
эт от
бой
справедлив,
как
рождение
ребенка.
Потом,
как
бы
подытоживая
эт от
опыт,
он
писал,
об
ращаясь
к
грядущему:
Не
только
за
счасть е
родного
селе нь я
Я
па дал
в
зо лу
на
дымящемся
п оле,
За
в ас,
мои
пр ав нуки,
шел
я
в
сраженья,
И
молодость
отдал,
и
кровь
свою
пролил.
Не
знаю,
какие
возьмете
вершины,
Какие
дороги
вам
разум
о тыщ ет,
Как
б удут
устр оены
ва ши
машины
И
как
будут
выглядеть
ваш и
жилища.
Но
знаю,
как
нынче,
в
сад ах
ваших
птицы
Засвищут,
зальются
тоской
человечьей,
И
будут,
как
нынче,
пол я
ко лос ит ься
И
хлебы
сажаться
в
горячие
печи.
Ко гд а-то
перед
войной
наш
общий
с
Кайсыном
друг
и
ровесник,
башкирский
по эт
Мус тай
Карим,
написал
бал
лад у
о
комсомольском
бил ет е.
В
ней
говорилось
о
том ,
как
во
время
гражданской
войны
пуля
проб ила
комсомольский
билет
м олодог о
бой
ца
и
прошла
через
его
се рдце
и
он,
умирая,
передал
этот
бил ет
товарищам.
Баллада
выглядела
романтичной
и
в
меру
страдала
дидактикой.
Но
когд а
осколок
немецкого
с наря да
пробил
насквозь
комсомольский
бил ет
Мус тая,
к
счастью
не
затронув
сер дц е,
баллада
прев рат ил ась
в
пророчество.
И
этот
ком
сомольский
билет,
пробитый
осколком,
е сть
в
стихах
мно
гих
наших
сверстников:
и
у
Межелайтиса,
и
у
Луконина,
и
у
Юхана
Смуула,
и
у
Сергея
Орлова.
Ес ть
он
и
у
Ка йсын а
Кул иева,
как
сим вол
верности
и
вер ы
всего
нашего
поколения,
выросшего
под
справедли
вым
знаменем
Л ени на,
присягнувшего
этому
знамени
все й
жизнью
и
на
всю
жизнь.
Потом
коммунист
Кайсын
Кулиев
в
ставшей
теперь
хрестоматийной
«Горской поэме о Ленине»
с каж ет:
За
мир
-п ознан ья
я
в
н его
влюблен,
Его
иде и
ревностный
служитель.
И
в
этих
простых,
как
вздох,
словах
нет
ни
по зы,
пи
декларации.
Кайсын
был
и
остается
верным
ле нинск им
идеям,
за
468

них
он
не
раз
проливал
св ою
кровь,
вынужденный
взя ть
ся
за
оружи е .
Что
он
принес
с
во йны?
Разочарование?
Нет .
Ощущение,
что
би тва
не
кон че на,
что
жиз нь
трижды
прекрасна.
Когда-нибудь
в
б удущ ем
историки
и
просто
л юди
Земли
у див ятся
наш ему
оптимизму
и
поймут,
что
мы
не
могли
и
не
умели
жит ь
по
пр инципу
«после нас
—
хоть
по т оп», что мы,
как
никто,
чувствовали
связь
времен
и
ж изн ями
своими
м ос тили
переправы,
чтобы
эта
связь
не
прервалась,
что бы
ландыши
пахл и
ландышами,
а
не
тро
тилом,
чтобы
доб ытый
в
поте
л ица
хлеб
был
сладостен,
чтобы
у
воды
не
было
привкуса
крови.
«Хлеб и роза», «Огонь на горе», «Раненый камень»,
«Мир дому твоему», «Кизиловый отсвет»
—
послевоенные
книги
Кайсы на,
вышедшие
в
переводах
на
русский
язык,
стали
дос тоя ни ем
миллионов
советских
читателей.
В
них
ес ть
нежность
розы
и
твердость
камня,
вечное
ст рем ле ние
познавшего
мир
человека
к
справедливости
и
люб ви,
человека
мужественной
и
рыцарски
последова
тельной
в
эт ом
мужестве
ду ши,
Эти
книги
просты
мудрой
простотой
вы с трада н ного
о пыта,
необходимостью
ска зать
именно
это
л
имен но
так,
а
не
иначе.
На
земле,
и
сол не чной
и
спежпой,
Не
в
соседстве
ль
камень
с
виноградом?
Твердост ь
камня,
винограда
нежность
Разве
у
меня
в
душе
не
рядом?
На
земле,
и
сол нц ем
озаренной,
И
посеребренной
снегопадом,
Обручен
я
с
пес не ю,
рожденной
От
соседства
ка мня
с
вино гр адо м.
Поэзии
Кай сына
свойственны
вещные
и
вечные
кате
гори и
жизпи.
Ве сь
з апас
вековой
мудрости
его
п аро да,
передавав
шийся
изустно
от
поколения
к
поколению,
отобра н ны й
и
проверенный
временем,
во
всем
сво ем
золотом
блеске
точ
нос ти
был
в
распоряжении
Кайсына,
и
надо
быт ь
спра
ведливым
до
конца,
чтобы
сказать,
что
Кайсын
эт им
бо
гатством
умеет
пользоваться
как
ма сте р,
приобщая
его
к
мировой
гармонии
по эз ии.
Большинство
его
с ти хотв оре
ний
напоминает
по
своему
строю
чет ко
сделанные
чер но
4С>9

б елые
гравюры,
где
каждая
гр ань
мысли
оттенена,
как
грань
го рн ого
изгиба
во
время
ясного
и
спокойного
дня.
Черн ый
конь
ум и рает
На
белом
снегу.
Вчитайтесь
в
это
стихотворение,
и
вы
увидите
одну
из
важных
деталей
кайсыновского
взгляда
на
мир,
оди н
из
важных
приемов
поэтизации
этого
мира.
Этим
прие
мом
он
и
достигает
той
предельно
концентрированной
правды,
без
которой
не
может
существовать
п оэз ия.
Он
не
боится
стыка
прот ив оп оложн ос тей ,
поним а я,
что
в
эт ом
лежит
секрет
выра з ит ель нос ти.
В
поэзии
Ка йсын а
большой
заряд
неистребимого
че
ловеческого
добра
—
добра,
подкрепленного
мужествен
ностью
характера,
твердостью,
волей,
ре шит ельн остью .
В
его
стихах
мир
живет
высокими
страстями,
и
эти
страсти
чисты
и
прозрачны
как
родн и ки,
не
стесняющие
ся
своей
прелестной
обнаженности.
Же нщина
купается
в
реке,
Солнце
замирает
вдалеке...
........................ Г
!Л
Рядом
с
ней,
касаясь
гол овы ,
Мокнет
тень
береговой
лис твы.
....................... .
Я
Пле щется
купальщица
в
воде ,
Н ету
зла,
и
смерти
нет
нигде .
В
мире
нет
ни
вьюги,
ни
зимы,
Нет
тюрьмы
на
свете,
нет
сумы,
Войн
ни
на
одном
материке...
Же нщина
купается
в
реке.
Здес ь
Ренуар
и
Кустодиев,
Боттичелли
и
Рубенс
спла
вились
в
каком-то
н овом
свете,
запели
всеми
красками
торжества
жизни ,
засве рк ал и
благородством
страсти
и
тревоги.
Познание
жизни
есть
с плав
глубокого
изучения
миро
вой
культуры,
ее
поэзии
с
тем
сугубо
личным
опытом
са
мого
поэта,
кот орый
дает
ему
возможность
видеть
явле
ния
объ ем но
с
разных
ст оро н,
ре льеф но
и
точно
лепить
образ,
как
лепит
уз ког орлы й
кувшин
горс ки й
го нчар ,
на
ощупь
проверяя
точность
и
завершенность
каждой
линии.
Мир
поэзии
Кайсына
—
горы
и
в есь
мир.
470

Он
умеет
видеть
одновременно
и
противоречия
челове
ческой
души,
и
страдания
раненого
камня.
Творчество
.ег о
интернационально
и
человечно,
оно
активно,
оно
насту
пательно,
оно
вызывает
чувство
сопереживания.
В
нем
е сть
самы е
необходимые
поэзии
к ачест ва
—
зн ачи тел ь
ность,
масштабность
вид е ния
и
изображения,
бес п окой
с тво
и
ответственность
за
сказанное.
Как
альпинист,
идущий
по
едва
заметному
карнизу
над
бездо нно й
проп ас тью ,
рассчитывает
каждое
сво е
д ви
жение,
соразмеряя
нагрузку
на
каждую
мышцу,
так
и
Кайсын
ум еет
в
лучших
св оих
стихах
со раз мери ть
напря
женность
мысли
—
редкая
способность,
подтверждающая
присутствие
круп н ого
тал ан та,
умение
ско рее
врожден
но е,
нежели
б л агопри обре те нн ое.
Я
это
го ворю
не
только
как
читатель,
люб ящ ий
твор
чество
Кайсына,
но
и
как
скромный
переводчик
его
сти
хов,
потому
что
сам
процесс
перевода
да ет
возможность
глубже
о быкно вен но го
вн ик ать
в
строчечную
суть,
как
бы
соучаствовать
в
сам ом
пр о цессе
тв орч ест ва,
в
самой
лепке
образов
и
характеров,
ид ти
вторым
по
еле
замет
но му
карнизу
горы,
повторяя
по-своему
все
д виже ния
впереди
ид ущ его
проводника,
иногда
даж е
подстраховы
вая
его
на
более
опасных
пов орот ах
тр ассы.
Путь
настоящего
поэ та
всегда
нелегок,
часто
трагичен.
Благополучной
поэзии
нет
и
не
може т
быть
потому,
что
она
отв е чает
за
человека,
и
в
мире
она
беззащитна.
Я
люд ям
дарил
на
доброй
Земле
И
песни
и
се рдце
свое.
Я
рав по
л юбил
на
доброй
Зе мле
И
р озы
ее
и
ре пье.
Л юбил
людей,
говоривш их
мне
«друг»,
Твердых
твердостью
этих
ска л,
И
травы,
м ягкие
мягкостью
рук,
К оторые
я
ласк ал.
Кайсы н
умеет
видеть
противоречия
и
в
человеческой
д уше,
и
в
мир е
и
умеет
не
боясь
изображать
их;
он
зна
ет,
что
трагедия
—
высшая
фо рма
выражения
оптимизма.
Герой
кайсыновской
поэмы
«Перевал»
Азрет
спасае т
жизнь
матери
и
новорожденного,
а
сам
ги бнет
в
горном
обвале.
Но
подвиг
его
прекрасен
в ысо ким
бла город ст
вом
мужества,
и
заключительные
слова
поэмы
звучат
как
хор ал:
471

Ритм
чис тый
мо его
сердцебиенья
Тяжелый
с нег
остановил
наве к,
Как
сн ег
нагорный,
чистые
стремленья
Моей
души
за сыпа л
горный
снег .
Прости
меня!
Мне
оправдаться
нечем,
У
радости
и
горя
свой
союз.
Гру з
смерти
я
вз вал ил
се бе
на
п лечи
И
на
в ерш ину
поднял
этот
г руз.
У
К ай сына
ес ть
глубокая
корневая
связь
со
своим
па
родом,
с
истоками
его
языка
как
хранителя
духовной
жиз ни
народа,
и
Кай сын
говорит
об
эт ом
светло
и
шир о
ко,
вс помина я
день
ро жд ения
Л енин а:
Я
вечно
б уду
слави т ь
эт от
день,
Он
для
меня
высоким
светом
светел,
Мы
без
не го
бр о дили
б,
словно
тень,
И
гор е
нас
развеяло
б,
как
пепел,
Как
серый
пух
у бито го
ор ла,
И
наш
я зык
пропал
бы
бесполезно,
Как
ко нь,
окровенивший
удила,
Подстереженный
к амен ною
бездной.
Но
он
пе
сгинул
в
смятном
д алеке,
—
Я
с тих
веду,
как
поводами
правлю,
П ишу
стихи
на
этом
языке
И
тот
апрель
б лаг ословенн ы й
славлю.
В
этих
словах
и
биография
Кайсына,
и
гимн
ленин
ской
национальной
политике,
разбудившей
духовный
мир
так
наз ыв аем ых
малых
народов,
п о казавш их
всему
мир у,
какие
сокровища
ес ть
в
каждом
народе
и
как
много
надо
с дела ть
в
мир е,
чтобы
эти
сокровища
стали
до стоян ие м
всех.
Вот
поэ том у
я
всегда
с
восхищением
смотрю
на
судь
бу
верных
друзей
Ка йсына
по
по э зии:
Мустая
Кари ма,
Расула
Гамзатова,
Давида
Кугультинова,
на
многих
то
варищей
Кай сына
и
моих
товарищей,
которые
сделали
го ры
Ка вк аза
в ыше
и
прекрасней,
которые,
возвеличивая
свои
нар о ды,
сделали
мир
шире
и
добрее.
Кайсыи
любит
забираться
поработать
в
с вой
Верхний
Чегем,
в
свое
лук ом орье .
И
Ве рхни й
Чегем
—
или
мне
это
тол ько
к аж ется?
—
оставил
с вой
отпечаток
не
только
на
характере
самого
Кай сына,
но
и
па
его
облике:
на
пока
том
лбу
с
каменными
складками
раздумья,
на
осанке
ко
ренастой,
ладно
организованной
фи гуры
всад ник а
и
ка
менотеса.
472

Ко гда
Кайсын
улыбается,
я
вижу
в
его
улыбке
нежно
розовеющие
на
горных
пастбищах
мальвы,
мне
к аж ется,
что
зуб ы
заняли
св ою
бе ли зну
у
вечных
снегов
зао бл ач
ных
вершин.
Когда
Кай сын
негодует,
в
его
глаз ах
я
ви
жу
мо лнии,
сверкающие
в
горном
ущел ье.
Я
зн аю
К айсына
с
1957 года .
Но
иногда
мне
каж ется ,
что
з наю
его
давным-давно,
с
тех
самых
п ор,
когд а
еще
мальчишкой
приехал
на
ст ро
ительство
Б акса нс кой
электростанции.
Мои
стихи
—
ручьи,
они
журчат,
Теряются
в
потоках
на
равнине.
Мои
сти хи
—
ст риж и,
они
парят
И
растворяются
в
бескрайней
си ни.
Мой
стих
—
искрящийся
на
солнце
с пег,
Он
принесет
вам
радост ь
и
раст ает .
Мой
с тих
—
не
в е чный,
но
живой
по бег,
Он
р асцв етает
в
срок
и
ув яд ает.
Это
я
ц ит ирую
«Книгу Земли»
—
к нигу
обстоятель
ную,
кн игу
зре лой
мысли
и
зрелого
чу вст ва
художника,
умеющего
слушать
вр емя
и
стихом
вы яв лять
те
качества
человеческой
душ и,
которые
на и более
свойственны
вр е
мени.
За
пле ча ми
Кайсын а,
за
плечами
его
пок ол ения
гра н
ди озн ый
опыт
по з нания
мечты
и
трагедии,
мужества
дей
ствия
и
совершенства
мысли.
Пл атан
его
поэзии
рос
на
площади,
отк ры той
в сем
ветрам,
у
не го
крепкие
корни.
Его
ломали
бури,
но
на
месте
сломанной
ве тви
вырастали
три
новые,
потому
что
он
рос
на
прекрасной
почве.
Пусть
же
растет
платан
на
площади.
Пусть
он
соеди
няет
траву
и
облака,
соловьев
и
звезды.
Пусть
он
ра ст ет.
Ведь
только
поэзия
умеет,
как
и
он,
тучей
св оих
ли стье в
пр евращ ат ь
смог
отчуждения
в
пр ек расн ый
во здух
че ло
веческого
братства,
1970
СВЕТ
ЛЮБВИ
И
ЖИ ЗНИ
Уходи т
наше
пок олен ие .,,
Михаил
Лу к онин ...
Сергей
Орлов...
Сергей
Н аров ча тов ...
Ре ваз
Маргиани...
Кай сын
Кулиев..,
473

Они
уже
больше
нич его
не
скажут,
на ши
уш едш ие
друзья.
Они
свое
ск азал и
с
кровью,
из
сердца
вырванны
ми
словами.
Они
уходят
с
ве ликим
достоинством
солдат
ск ой
судьбы
и
пе сни.
Их
никто
не
заменит.
Они
там
—
в
т у манных
лугах
пам ят и.
Они
уш ли
туда,
откуда
не
воз
вращаются.
«Уходит наше поколенье.. . .»
—
эти
слов а
принадле
жат
Ка йсы ну
Кулиеву,
он
их
произнес
после
того,
как
я
написал
стихи
памяти
Михаила
Луконина
и
п рочел
ему,
Кай сыну : «Прощайте!
Уходим
с
порога,
над
старой
судь
бой
не
вольны...»
Кайсын
ск азал
мне
тогда: «Я тоже об
э том
думал,
и
я
тоже
напишу
об
этом.
О
святой
верности
поэтов
нашего
фронтового
по колен и я».
Он
написал
цик л
из
тре х
с ти хотвор ен ий
«Говорю мое
му
по ко лен ию», посвятил его мне и прислал эти стихи в
сво ем
подстрочном
переводе,
а
я
из
подстрочника
сделал
русский
в ариа нт
одного
стихотворения
из
этого
цикла:
Уходит
н аше
поколенье
Без
грома
с
молнией,
та йко м.
Л
ведь
когда-то
мы
ка ме нья
Раскалывали
кулаком.
Костром
в
сн егу
п еред
веками
Пылали
верности
год а.
Теп ерь
мы
ст али
стариками.
И
вот
уходим...
Н авсег да.
Несем,
как
некогда
под
пули,
С вою
судь бу
своим
путем.
Когда-то
мы
п одк овы
гнули.
И
вот...
в
историю
идем.
Мы
был и
си лою
вели к ой
В
боях,
кот ор ым
ра вных
пет.
И
наши
л ица
стали
ликом
Жпз нь
утверждающих
Побед.
Мы
шли
за
жизнь
и
смерть
в
ответе
Сквозь
все
лишения
вперед.
Уход ит
все
на
этом
свете,
И
наступает
наш
черед.
За
нам и
грозпая
эп оха
К
рассвету
выхода
из
т ьмы.
Но
в
свой
короткий
век
неплохо
Трудились
и
сражались
мы.
Дн ей
табуны
с удьбы
веленье,
Как
тучи,
г опит
ми мо
на с.
474

Уходит
наше
поколенье, —
I Свой день у каждого,
сво й
ч ас!
Теперь
часы
и
дни
стократ
Лет ят
быстрее,
чем
мгновенья.
О
мой
любимый
др уг
и
б рат.
Уходит
наш е
поколенье.
...Свой
час
по дош ел
и
к
Ка йсы ну.
И
мой
Кайсын,
за
водила
и
разведчик
поэзии
и
жизни,
весельчак
и
му др ец,
заболел.
Пять
лет
он
боролся
со
своим
страшным
неду
гом,
как
со
своим
личным
врагом
и
с
врагом
всего
чел о
вечества.
Боролся
всем,
что
тол ько
было
в
его
распоряже
нии,
и
прежде
в сего
—
т алант ом
своей
великой
душ и,
опытом
потерь,
опытом
солдатского
мужества,
не
призна
ющего
огляд ки .
Боролся
в сей
своей
нежностью
и
любо
вью
ко
всему
живому,
своим
у див ление м
вселенной
—
от
колосьев
до
зве зд.
Кайсын
знал,
что
у
не го
за
болезнь,
и
поскольку
не
боялся
правды,
скрыть
ее
от
него
б ыло
невозможно.
На
верное,
поэ том у
в
самом
начале
бо лезни ,
после
первой
операции,
он
сказал
мне: «Миша,
мне
над о
торопиться
сказать
то,
что
я
обязан
сказать».
Он
успел.
Спустя
полгода
по сле
смерти
вышла
его
п рек расна я
книга
«Человек .
Птица,
Де рев о», оформлен
ная
его
другом
художником
Вла ди ми ром
Мед вед евым
(Кайсын не успел поблагодарить его за прекрасное офор
мление).
На
его
ра боче м
ст оле
остался
неопубликован
ный
роман.
И
все
это
он
сделал
за
пя ть
лет
—
от
бол ьни
цы
до
больницы.
А
еще
он
из
больницы,
из
св оей
палат ы ,
из
своей
вы
жидательной
тишины
писал
письма
друзьям
—
ив
сти
х ах,
и
в
прозе.
У
Ка йсын а
был
размашистый,
под
ст ать
его
характеру,
почерк.
Он
прекрасно
умел
превращать
сво их
старых
верных
друзей
в
друзей
своих
новых
друз е й.
Он
обрастал
друзь
ями,
как
матка
рое м
гудящих
пч ел.
Он
познакомил
ме ня
с
Берды
Мурадов и чем
Кербаба-
евым,
и
этот
мудрый
а ксака л
позволил
мне
быть
его
другом.
Он
поз на к омил
ме ня
с
Абд иж ами лом
Нурпеисовым,
бл ист ат ельн ым
казахским
писателем,
и
тот
ст ал
моим
другом,
отзывчивым
и
ве рн ым.
Он
св ел
меня
с
удивительным
армянским
поэтом
Амо
Сагияном,
и
я
с
восхищением
пе рев ел
его
книгу
на
ру с
475

ский
язык,
а
Левон
Мкртчян,
по
рекомендации
Кайсына,
раскрыл
мне
св ою
А рм ению
во
вс ех
ее
измерениях.
Я
поз н ак омил
его
с
моим
лучшим
другом
Сер г еем
Ор
ловым,
и
О рлов
вошел
равным
в
к руг
нашего
дружества.
Вот
что
Кайсын
писал
Абдижамилу
из
бо ль ницы:
«Дорогой друг Абдижамил!
Я
шлю
т ебе
мой
сердечный
привет.
Также
шлю
по
кл он
глубокоуважаемой
Аджар,
в сей
твоей
семье ,
твоему
дому,
где
я
провел
счастливые
часы.
Сегодня
я
обнимаю
тебя
в
чине
больного.
Этот
противный
плен
хорошо
тебе
известен...
Здесь
зима,
в
эт ом
г оду
оч ень
холодно.
Но
тв оя
шап ка
—
на
моей
глуп ой
го лове .
Я
нош у
тв ой
до рог ой
по
дарок
шес той
год,
я
нош у
ее
с
гордостью.
...Посылаю
тебе
стих и,
в
которы х
благодарю
тебя
за
братский
подарок.
Мой
друг
Абдижамил
—
из
п лем ени
орл ов,
Глазами
зор ок
и
талантом
яр ок.
Я
до
скончанья
дней
моих
гото в
Хранить
его
внимательный
подарок.
Он
бережет
мне
г олову
зимой,
Он
г реет
г олову
мою,
когда
мне
По-дружески
кивают
головой
З асне женны е
тополи
и
камни.
Нет
ничего
до роже
головы
Для
человека ,
—
ив
ли хое
время
На
з ави сть
ч еловеческ ой
молвы
Мне
шапка
друга
согревает
темя.
Забота
друга
навсегда
со
мной,
Хранит
ме ня
и
прибавляет
си лу.
И
каждый
де нь,
который
год,
зимой
Я
воздаю
хвалу
Абдижамилу.
Степей
казахских
доброе
тепло
Доходит
до
Чег емско г о
уще лья .
И
от
не го
судьбе
моей
светло
В
дни
горьких
дум
и
в
редкий
час
весел ья.
И
му за
гор
благодарить
должна
Достойным
словом
дружескую
музу.
И
никакая
стужа
не
стр ашна
Дв ух
верных
душ
прекрасному
сою зу.
Кайсын
был
мужественным
че лов еко м.
Не
зря
он
слу
жил
и
встретил
войну
в
части
десантников-парашюти
стов.
А
когда
в
1944 году,
опираясь
на
палку,
он
в ышел
после
ранения
из
полевого
госпиталя,
его
тут
же
настиг
476

ла
страшная
весть
о
том,
что
его
на род
выслан
из
Чегем
ского
ущелья
в
Киргизию.
Кайсын
ск аз ал: «Народов пло
хих
не
быва ет,
на
празднике
жиз ни
все
народы
одинако
вы,
а
от
подлецов,
к
сожалению,
ни
од ин
н арод
пока
еще
не
избавлен».
И
он
уше л
вместе
со
своим
нар о дом
в
эту
несправедливую
ссылку.
Он
верил
и
поддерживал
ве ру
своего
народа
в
справедливость.
Он
зарабатывал
на
жиз нь
переводами
с
киргизского
на
русский.
Он
пи сал
стих и,
но
не
печатал
их,
потому
что
их
негде
б ыло
печа
тать.
В
это
тяжкое
для
его
на рода
в ремя
он
перевел
на
родной
балкарский
яз ык
лермонтовского
«Демона».
Вот
таким
был
Кайсын.
Он
вер ну лся
к
сво ему
Эльбру
су
вместе
со
своим
народом.
Он
з нал
мировую
по эз ию,
поэзию
русс кую
и
все
со
дружество
поэзий
Советского
Союза.
Он
был
в есел ым
и
надежным
товарищем
и
час то
дарил
с вой
Эльбрус
друзь
ям.
Его
ослепительно
б елая,
как
с нег
Эльбруса,
улыбка
одаряла
радостью
нашу
многоликую
поэзию.
Кайсын
уме л
дружить.
Он
писал
из
больницы
Левону
Мкртчяну:
Дни
наших
встр еч
и
н очи
ликований
Ты
п роз орливы м
взгл яд ом
озарил.
С
тобой
я
г оворил
как
с
Чиковани,
Как
Сагияпу
—
пыл
души
дарил.
И
в
дружеской
беседе
не
для
ви да
Сквозь
прошлое
мы
вгл яды вал ись
в
даль:
Бы ла
те бе
балкарская
обида
Бл изка ,
как
мне
армянская
п е чаль.
Мы
поровну
делили
хлеб
и
слово,
И
цел ь
поэзии
—
была
ясна.
В сем
мас тер ам
мы
кл апял ись .
И
снова
Нас
молодили
Песн я
и
Веска.
Ты
х лебу
дружбу
мыслил
сд ел ать
р авн ой.
И
эта
мысл ь
мой
согревала
дом
И
приобщала
к
цели
жпз ни
главной,
И
я
свет лел,
и
мир
св ет лел
кругом,
И,
возникая
трепетно
и
зыбко,
С
того
незабываемого
дня
Тв ой
чистый
голос
и
твоя
улыбка
В
воспо минан ья х
радуют
мепя.
Мы
в сем
тал ан там
всех
народов
в
мире
Пророчили
усп ехи
без
прикрас.
И
ми р,
как
праздник,
раскрывался
шире,
И
песня
дружбой
связывала
нас.
477

Тр убил
олень,
и
пробуждались
птицы,
Играя,
пела
горная
ре ка.
И
шла
весна,
и
мол одели
лиц а
Поэзией
и
верой
на
век а.
Кайсын
вел
бой
с
болезнью.
Ему
пом ога ли
в
эт ой
чу
довищной
схватке
врачи
и
м удрец ы
в сем
своим
веко вым
умением.
Ему
помогало
сочувствие
всех
поэтов,
которы х
он
зна л
и
любил.
Он
писал
Амо
Сагияну:
По ка
Амо
Сагиян
смотрит,
Как
ложатся
се мена
во
влажную
земл ю,
Пока
он
вид ит,
Как
пронзительна
синева
неб а
над
Арменией,
По ка
оп
любуется
звездами
над
домами
И
светом
в
ок нах
домов,
Пока
он
пытается
понять
язык
кам ня,
Дерев а,
тропы,
дождя,
снега,
Пока
он
сидит
под
абрикосом,
Раз га ды вая
чудо
цветения,
и
слагает
стихи, —
Мне
легче
жи ть
в
этом
т рудн ом
мире
Нап ерек ор
обступающим
ме ня
тяготам
и
болезням.
И
то,
что
Амо
Са гиян
живет
на
св ете
—
Одн о
это
д ает
мне
силы
жить.
...Вот
каков
свет
любви
и
ж изни,
Который
идет
от
истинных
поэто в!
Но
страшный
не дуг
оказался
сильнее
его
си лы
и
во
ли.
Он
сначала
заставил
Кайсына
в зять
в
руки
палку,
потом
вме сто
палки
сунул
ему
под
мы шки
кос тыл и,
а
по
том
уложил
в
пос тель
и
зам у чил
его.
Я
видел,
как
он
страдал
на
своем
последнем
лож е.
В идел
по
его
глазам,
светившим
мне
в сей
своей
беспо
мощностью
из
гл а зниц,
как
из
бездонных
колодцев.
А
К айсын
еще
проб овал
шут и ть.
Тихим,
мягки м,
ше
лестящим
как
папиросная
б ум ага,
гол ос ом
он
ска зал
мне :
«Врачи отказываются меня лечить,
и
завтра
я
отправля
юсь
в
св ой
Чегем.
Че му
бы ва ть,
тому
не
ми но вать ».
Сам
оп
«выглядывал»
оч ень
плохо.
Болезнь
превра
т ила
его
могучее
ладное
тел о
в
т ело
беспомощного
птен
ца
орла,
тол ько
что
вылупившегося
из
яйц а,
не
умеюще
го
под н ять
голову
на
топкой
голой
шее.
Он
высох,
лицо
его
сжалось
и
побелело.
Остались
одни
глаза
да
усы,
бе
лые
зубы
да
шир окн е
бр ови,
под
кот орым и
чуть
теплил
ся
прид ав ленный
болью
медленный
свет.
478

Он
едва
глядел
на
меня,
как
бы
извиняясь
за
свое
си-
стояние,
и
его
ко г да-то
каменной
хватки
ладонь
был а
хо
лодной
и
чуть
шевелилась
в
моей
ладони.
На
прощание
он
е ле- еле
м оргн ул
ресницами
и
закрыл
глаза...
В
самолет
его
в не сли.
Он
просил
летчика
извинить
ег о,
Кайсына,
за
н еуд обст во
перед
пассажирами
и
обя
зательно
сделать
та к,
так
пров е сти
самолет,
чтобы
он,
Кайсын,
мог
увидеть
в
последний
раз
белую
гру дь
Эль
бруса.
Он
уже
пр имир илс я
со
своей
обреченностью.
Он
об
это м
з нал
п ять
лет
т ому
назад.
Зна л
и
не
сдавался,
глу
шил
боль
работой.
Работа
тоже
не
помогла.
Че рный
конь
умирает
На
белом
снегу.
Это
я
п ов торяю
про
се бя
сти хи
Ка йс ына.
Мой
Кайсын
умер.
И
со лнце
моей
судьбы
затмила
тя
ж елая
беспросветная
туча,
и
б елая
чалм а
д ву главог о
Эль
бру са
потемнела
в
моих
глазах
и
скрылась
за
горизонтом.
Но
мир,
которому
Кайсын
пел
св ою
песню
на
самой
вершине
цветущего
и
щебечущего
праздника
сам ой
вес
ны,
цветет
оп ять
восторгом
вечной
жиз ни
и
смотрит
в
его
закрытые,
запавшие
глаза.
Прощай,
Кайсын!
Я
вижу
твою
белозубую
улыбку
ра
дости,
любви
и
д ру жест ва.
Я
слышу
твой
голос:
Жепщипа
купается
в
рек е...
И
в
радуге
бры зг
ледниковой
в оды
пл авитс я
полуден
ное
ос леп ите льное
солнце
жизни .
Ты
был
радостью,
Кайсын!
Р ад остью
живого
мир а
и
моей
радостью.
Слово
твое
ид ет
по
миру
и
учит
мир
радо
сти,
радует
его
само
по
себе.
Оно
уходит
вместе
с
жаво
ронками
в
синий
провал
июньского
неба,
свободное
и
чи
стое
слово.
Я
люб лю
тебя,
Кайсын!
Больше
мне
нечем
расплатить
ся
за
тво ю
любовь
на
пороге
твоей
глухой
и
безответной
вечности.
...Н а
пут и
из
Москвы
в
Чегем
летчики
не
смогли
вы
полнить
последнюю
п рось бу
Кайсына.
Он
так
и
не
у ви
дел
Эльбруса.
Эльбрус
был
закрыт
об лак ами
и
туманом.
1986
479

ЭТО Т
НИ КО ГДА
НЕ
ПРЕКРАЩАЮЩИЙСЯ
ВЕТЕР...
Смуул
—
значит
ветер.
Он
сразу
напоминает
о
себе,
когда
я
произношу
это
слово,
эти
у д лине нные
звуки,
передающие
его
вечное
движение,
и
из
этого
по юще го
д вижения ,
как
из
самого
дыхания
земли,
сразу
возникает
Ю хан
Смуул,
счастливо
п ереня вш ий
от
ветра
не
толь ко
свое
земное
звание,
св ою
фамилию,
но
и
умение
д виж ением
своим
быт ь
причастным
ко
всему
вс тре чном у.
Юха н
Смуул
—
произношу
я,
вытягивая
губы,
и
сам
превращаюсь
в
ветер,
каки м
его
изображали
искусные
граверы
на
старых
географических
картах.
Юха н
См уул
—
го ворю
я
в
немой
сумрак
предутренне
го
пространства,
и
он
возникает
передо
м ной
во
в сей
сво
ей
постоянной
устремленности,
весь
состоящий
из
каких-
то
острых
световых
треугольников,
косым
па рус ом
плеча
расталкивающий
клубы
тумана,
застрявшего
в
низинах
сонной
ноч и.
Он
ид ет
размашисто.
Он
спешит,
как
спешит
мат ро с,
услышавший
скрип
леб едк и,
поднимающей
тр ап
на
гото
вом
выбрать
якоря
су дне.
Он
спешит,
как
спешил
всю
сво ю
жизнь,
опаздывая
к
неотложному
делу,
только
ему
известному
смертельно
неотложному
де лу,
и
его
тре уго льн ое
ли цо
и
треуго льн ое
крыло
непокорных
волос,
спадающих
на
глаза,
оза ре ны
прекрасным
светом
озабоченности.
Он
на
ход у
говорит
мне:
Ах,
утро,
ты
мне
обещало
Размеренный
д ень
трудовой,
Но
зов
услыхал
я
с
причала,
Сигнал
ус лых ал
судовой.
Я
в
сушу
вц епилс я
н огтя ми,
Я
душу
закрыл
па
засов,
Но
в
си лах
ли
островитянин
На
тот
не
о ткл икну ться
зов...
И
он
ид ет.
Спешит
к
своему
неотложному
де лу.
Он
беспокоен
как
ветер.
Он
бра т
ветру.
Его
стихия
—
дви
жение,
и
он
не
вп исывает ся
ни
в
как ие
рамки.
Он
роди лся
на
острове
и,
как
истинный
ос тров итя ни н,
всегда
вглядывается
в
плоский
гори зон т
м оря
в
поисках
вт оро го
берега.
Его
остров
невелик.
В сех
его
ж ител ей
Смуул
знает
поименно.
И
хотя
в
ста
шаг ах
от
его
дом а
у
заросшей
480.

камышами
дамбы
гнездятся
л ебеди,
это
несравненное
чу
до
земли,
—
древнее
чувство
всех
ос тров и тян
поднимает
его
г оло ву,
заста вл яет
смотреть
за
горизонт,
поверх
бе лых
лебедей:
а
вдруг
да
покажется
там,
в
нев едо мой
дали,
другой
берег,
бер ег
чел ов ече ск ого
праздника!
Он
роди лся
путешественником
и
по эт ом.
Это
у
него
в
крови.
Как
будто
все
его
родичи
по
острову
Муху,
весь
этот
неунывающий
народ,
влюбленный
в
сол еное
море,
стряхивающее
белую
п ену
волн
на
чистейший
пес ок,
и
в
никогда
не
затихающий
ветер,
пропахший
колким
запа
хом
мо жжевел ьн ик а,
перед ал и
Юхану
Смуулу
сокровен
ность
св оих
душ ,
спл е те нных
в
единую
с еть
для
уловле
ния
р ад ости
жизни.
Б ери
ее
и
лов и
п есню
рад ости
в
со
леном
мо ре
жиз ни,
и
неси
ее
достойно,
как
по да рок
свое
го
малого
народа
па
всеобщий
певческий
праздник
че ло
веческого
родства!
И
Ю хан
Смуул,
уже
познавший
тяжкую
сл адос ть
вес
ла,
что
за ры вае тся
во
взбаламученную
ш торм ом
воду,
по
знавший
податливую
легкость
вожжей
ид ущ его
бо роз дой
коня,
стал
задумываться
над
песней
своего
малого
на рода ,
как
над
св оей
собственной
судьбой.
И
к
нему
пришла
Поэз и я.
Она
выплыл а ,
как
бела я
ле
бедь
на
чистую
тишайшую
в оду
из
дремучих
зарослей
тростника
возле
ст арой
дамбы.
Его
остров
невелик.
Что
из
того!
Чудо
жи зни
не
обде
ли ло
его
удивлением
красоте
и
сказке.
К
нему
приш ла
Поэзия
и
заста вил а
п оп робова ть
пе ре
д ать
в
слове
эту
неск аз анну ю
красоту
мира,
р а ссказ ать
о
ней
бе регам
и
людям,
живу щ им
там,
за
сверкающей
к ром
кой
гори зон та .
Он
крепко
л юбил
жизнь,
потому
что
з нал
непомерную
тяжесть
ее
радости.
И
он
с тал,
сам
о
том
не
думая,
све
жим
ветром
удивительной
душ и
своего
малого
нар о да,
соединяющим
в
своем
поле те
берега
и
су дьбы,
гори зон ты
над ежд ы
и
печали,
дороги
кров и
и
тоски
с
верой
в
з ав
трашний
день .
В
нем
все
было
естестве нн о .
Душа
его
не
во с приним а
ла
наигрыша
и
фа льш и.
Она
просто-напросто
был а
им
чужд а
по
своей
сути.
Его
взгляд
был
младенчески
ч ист
и
доверчив,
и
чи с тота
и
доверчивость
эти
з аста вл яли
даже
жесткую
душу
очерствевшего
человека
теплеть
и
обр е
та ть
с вои
первоначальные
свойства
доверия
и
лю бви,
Я
его
тоже
по лю бил
сра зу.
Это
б ыло
в
апреле
1944 года,
в
те
самые
дни,
когда
481

Ленинградская
гв ар дия
и
вместе
с
ней
Эстонский
кор пус
готовились
решительным
броском
освободить
Прибалти
ку.
В
в озд ухе
пахло
весной.
И
к
на м,
в
Дом
пи сате ля
имени
Ма яков ск ого,
пришли
писатели
Эстонии
во
глав е
с
председателем
Верховного
Совета
Эстонской
Республи
ки
Йоханнесом
Варесом,
д еят ельны м
че лов еком
с
доброй
у лыбк ой
на
к руглом
оза бочен н ом
лице.
Все
они,
кроме
самого
Вареса,
Се м пера
и
Деборы
Вааранди,
красавицы,
с
черн ой
копной
волос,
в
кот оры х
можно
было
утонуть,
б ыли
в
военном:
и
Март
Рауд,
и
Феликс
Котта,
и
совсем
юные
Ральф
Парве
и
Ю хан
Смуул.
На
Неве
еще
был
ле д,
но
солнце
св ети ло
по-весеннему,
и
глубинная
голуби зн а
неб а,
отражаясь
в
глазах,
подчеркивала
их
уверенный
оп
тимизм.
Вот
то гда
Юха н
и
пригласил
меня
на
с вой
остров
Му ху.
Потом
он
меня
приглашал
туда
много
раз
при
к аж
дой
нашей
встрече.
Но
что-то
нас
все
вр емя
отвлекало
от
этой
заманчивой
поездки
на
остров
л ебедей,
задорных
пе
сен
и
ячменного
пива,
сдобренного
ягодами
можжевель
ника.
Так
мы
туда
вместе
и
не
попали.
Я
увидел
милую
родину
Юха на
Смуула,
когда
его
са
мо го
уже
не
бы ло
на
этой
земле,
а
после
него
осталась
т олько
его,
Юха на
Смуула,
ни
на
чью
д ругую
не
похо
жая
чел ов еческ ая
песня.
Я
был
на
его
острове
в
разгар
ве сны.
Хо дил
по
траве,
еще
не
трон утой
ни
косой,
ни
скотиной.
За рыва лся
лицо м
в
лиловую
пе ну
цветущей
сир ени .
Я
смотрел
на
от кры тую
дверь
сеновала,
туда,
в
смутную
темноту,
где
Юх ан
спал
в
томительные
белые
ночи.
Я
наконец-то
отв е дал
в
его
доме,
ставшем
уже
музеем,
знаменитого
пива,
с добре нн о
го
ягодами
можжевельника.
Ко рмил
крошками
хле ба
бе
лых
лебедей
в
тростниковых
зарослях
на
ст арой
дамбе.
Слушал
песни
ос тров и тян
и
пытался
выводить
ногами
ка
кие-то
кренделя
в
общем
хороводе.
Я
хо дил
по
тропинкам
его
юности
и
его
песни...
В
жизни
я
встречался
с
ним
много
раз,
и
каждый
раз
неожиданно.
Он
в
самом
дел е
налетал
как
ветер
и
так
же
незаметно
скрывался,
оставляя
легкое
удивление
и
свет
лую
тоску
по
будущей
встрече.
Его
нельзя
бы ло
не
любить.
Он
был
ре дк остн ым
чу
дом
на
великом
празднике
жиз ни.
И
я
думал
о
нем
и
о
его
судьбе
там,
на
его
острове,
под
син им
весенним
не
482

бо м,
ср еди
его
ва лун ов
и
деревьев,
сре ди
его
малого
и
крепкого,
как
мо жже ве ль ник,
на род а,
ср еди
корней
его
души,
в
тени
вершин
его
песен.
Иногда
он
был
шумным,
как
ветер.
Что
поделаешь
—
он
был
Смуул!
И
за
что
бы
он
ни
б ра лся,
все
ему
удавалось.
И
сти хи
удавались.
И
поэмы
тоже
удавались.
А
когд а
ему
не
хв ат ало
ме ста
в
стихах
и
поэмах,
он
на чин ал
писать
про зу
—
и
она
ему
т оже
у да вал ась.
А
ко
гда
его
неугомонная
душа
требовала
прямого
ра згов ора
с
миром
людей,
он
писал
драмы
и
трагедии
—
и
это
ему
т оже
уда ва лось.
Когда
ему
надоедала
суета,
он
отправлялся
в
океан
с
просоленными
морским
ветром
моряками,
уходи л
на
Шпицберген
или
в
Антарктиду.
Ему
непременно
надо
бы
ло
увидеть
ов цебыко в
и
пингвинов
в
живом
в иде
на
воль
ной
во ле.
И
он
не
зря
совершал
эти
путешествия:
он
при
возил
отт уда
прекрасные
книги
о
мятущейся
душе
совре
мен ног о
человека.
Он
л юбил
смотреть
на
мир
из
и ллю
минатора,
и
даж е
ок но
в
своем
доме
сделал
круглым
и
очень
гордился
тем,
что
оно
напоминает
ему
об
океане.
Юхан
не
мог
жит ь
без
иг ры.
Через
двор
его
д ачи
пр о
те кал
руче е к.
Он
запрудил
ег о,
сделал
небольшой
во до
ем,
п осе лил
в
эт ом
во д оеме
морского
кар ас я,
назвал
его
Ми кки,
приу чил
под пл ыват ь
к
мосткам
на
это
имя
и
чуть
ли
не
из
рук
хозяина
бр ать
толстыми
губами
хл ебные
крош к и.
Как
очень
здоровый
духом
человек,
он
любил
см е ять
ся.
Не
пр еу вели чив ая,
скажу,
что
его
книга
«Путешест
вие
мухомцев
на
певческий
праздник
в
Таллин»
—
одна
из
самых
ве се лых
книг,
написанных
в
нашем
двадцатом
веке.
П опроб уйте
п роче сть
ее,
ес ли
еще
не
читали,
—
и
у
вас
ремень
лопн ет
от
см еха.
Смуул
был
бес п оща ден
и
безжалостен
к
себе.
Неза
мет но
для
других
он
работал
на
износ,
с
полной
отд ачей
своего
че лов ечес кого
сочув с тв ия.
Таким
он
остался
в
сво их
книгах,
которым
уготов а н
долгий
ве к,
ост алс я
на
певческом
празднике
в сех
наро
дов
Земли.
Он
вывел
на
этот
праздник
с вой
малый
народ
небольшого
острова,
наверное
зная,
что
без
его
малого
народа
певческий
праздник
нар од ов
земли
бу дет
непол
ным .
Он
ни ко гда
не
кричал
о
том,
что
малых
нар од ов
на
ве лик ом
празднике
жизни
не
бывает,
все
ра вны.
Это
для
483

пего
б ыло
и
так
ясно.
Таким
уж
он
вырос
на
сво ем
ос тро
ве,
ср еди
своего
народа,
там,
где
ду ет
н ик огда
не
прекра
щающийся
ветер.
1982.
О ТКРО ВЕНИЕ
ВРЕМЕНИ
Открытое
письмо
Ч инг изу
Айтматову
под
Нов ы й, 1981 год
Дорогой
Чинг из ,
кроме
того,
что
я
хочу
поздравить
тебя
с
Новым
1981 годом,
у
меня
еще
ест ь
к
тебе
одн о
н е отложн ое
дело
души.
А
так
как
это
дело
каса ется
не
тольк о
тебя
и
меня,
а
всех
людей,
которым
свойственпо
умение
прислушиваться
к
ветру
времени,
я
пиш у
это
от
крытое
письмо.
В
тревожные
дни
зи м него
солн це ворот а
я
закончил
чтение
в
журпале
«Новый мир»
твоего
романа
«И дольше
ве ка
длится
ден ь».
Я
переполнен
нахлынувшими
на
меня
чувствами,
вы зв а нными
беспокойством
твоего
духовного
мира,
благородством
его
совести
на
перекрестке
беспо
щадной
вс тр ечи
прошлого
с
грядущим.
Я
читал
страницу
за
страницей,
и,
по
мере
тог о,
как
передо
мной
раскрывались
глуб ин ы
человеческой
траге
дии
в
ром а не,
возрастала
моя
рад ость
за
тебя
как
за
ху
дожника,
коснувшегося
в
своем
бескомпромиссном
твор
честве
самых
сокровенных
страстей
современного
че ло
ве ка
и
пе ре болта н ной
реактивными
ско ростя м и
атмосфе
ры
его
времени.
Я
должен
тебе
сказат ь ,
что
правда
трагедии
жиз ни
в
твоем
романе
выс ока.
У
это й
в ысо кой
правды
бескорыст
но
открытая,
п о дсказан ная
временем
пророческая
пози<
ц ия.
Опа
глоб альн а ,
эта
правда.
Ока
к асаетс я
всего
че
ловечества
и
каждого
человека.
Она
ка саетс я
всей
нашей
прародительницы
Земли
целиком
и
каждой
су щей
жиз
ни
на
ней.
Ты
в зял
эпиграфом
к
роману
две
с троки
из
«Книги
скорби»
Гри гора
Нарекаци
—
великого
а рмян ск ого
поэта-
бунтаря,
жившего
в
X веке и умевшего разговаривать и
спорить
с
сам им
богом
без
переводчика.
Я
догадываюсь,
что
тебе
под ари л
эту
книгу
прекрасный
знаток
армян
ской
литературы
—
поэт
и
уче ны й,
понимающий
связь
времен
человек,
—
Левон
Мк ртчян ,
догадываюсь,
потому
что
он
мне
т оже
в
свое
время
подарил
эту
книгу,
и
на
такой
п ода рок,
кроме
не го,
ппкто
на
св ете
не
способен.
484

И
кн ига
эта
—
вместо
моег о
тел а,
И
слово
это
—
вместо
души
м ое й...
Именно
эти
слова,
которые
ты
поставил
эпиграфом
к
своему
ром а ну,
могут
одинаково
точно
пр едваря т ь
и
твой
роман
«И дольше века длится день»
и
«Книгу скорби»
самого
Г риг ора
Н арек аци,
потому
что
обе
эти
книги
п ро
диктованы
одн ой
забо т ой,
одним
беспокойством.
Я
понимаю:
книга
потребовала
напряжения
и
отдачи
в сей
энергии
души
и
тела.
И
ты
сейчас
опустошен.
Нс
это
великое
опустошение
—
начало
бол ее
высокой
наполнен
ности,
ведь
родн и к,
дающий
благо
и
добро,
неиссякаем
вовеки.
Дорогой
Чингиз !
В
эти
тревожные
мутные
дни
зимне
го
солнцеворота
ты
сво ей
книгой
пове р нул
в
сторону
ве с
ны
и
мою
измотанную
душ у.
Ты
сделал
это
чудо,
и
те
пе рь
о но,
это
чудо
сп ир ально го
возвращения
к
жиз ни,
не
обратимо.
Я
еще
до
сих
пор
по
во ле
твоего
тв орче ского
прозре
ния
живу
на
з абы том
бо гом
разъезде
Боранлы-Буранном,
в
к раю
ве лик их
пустынных
пространств
Сары-Озеки
в
Сре динных
землях
желтых
степей ,
и
бесконечные
поезда
трев ог
иду т
через
мое
сер дце
с
зап ада
на
восток
и
с
во
сто ка
па
запад.
Я
жи ву
на
эт ом
разъезде
и
останусь
зде сь
уже
навсегда,
потому
что
ты
э тот
разъ е зд
сил ой
дарован
ного
тебе
та лан та
сд елал
це нт ром
мира,
ц ен тром
внима
ния
человечества
и
ка жд ого
человека,
живущего
на
зе м
ле.
Подозреваю,
не
я
первый,
не
я
последний
бу ду
о ста
ваться
на
эт ом
разъезде,
буд у
пить
глубинную
воду
тв о
его
про зр е ния.
Не
беспокойся
—
этой
благородной
влаги
хватит
всем
желающим,
а
перенаселение
не
ст рашно:
ме
ста
на
ра зъ езде
достаточно.
Знаешь,
Ч инги з,
что
тв ой
Едигей
Буранный
мой
ро
весник
и
брат
по
с олдат ск ой
су дь бе.
На
нем
держится
роман,
на
его
плечах,
как
на
плечах
Атланта,
ле жит
всей
т яж естью
земля
с
пр ошлым
и
будущ и м
населяющих
ее
людей,
и
он,
Едигей,
незаметно
и
естественно
сп р ав ляет
ся
с
этой
своей
обяз ан нос тью .
Он
верен
в
деле
и
в
слове.
Он
естествен
в
печали
и
радости.
Он
трогателен
в
лю бви
и
нежности.
Он
мудр
извечной
мудростью
корней
своего
н арод а.
Он
верит
мне,
и
я
ве рю
ему.
Вот
ведь
в
чем
дело,
Чингиз!
Вот
почему
я
пишу
тебе
485

это
откры тое
пись мо
для
всех.
Мне
уже
не
про жит ь
без
твоего
Едигея,
и
ему
без
меня.
Он
грешен,
твой
Ед иге й,
но
ве лик
даже
в
грехе
св о
ем,
потому
что
стоит
выше
греха
умением
пре одо лева ть
его.
Вместе
с
твоим
Едигеем
я
возвращался
с
в ели кой
в ой
ны,
вместе
с
ним
ловил
я
для
его
ж ены
Укубалы
в
осен
нем
Аральском
мо ре
сказочную
рыбину
—
золотого
мек -
ре,
вместе
встречал
и
провожал
пое зд а,
расчищал
пут и
от
заносов.
Вместе
с
ним
проклинал
кре че тогла зого
Тансык-
баева,
растоптавшего
любовь
Абуталипа
и
Зар ины .
Вме
сте
с
Еди ге ем
я
плакал
об
исчезнувшей
из
его
судьбы
Зар ине,
как
о
единственной
в
жиз ни
надежде
на
с част ье.
Через
Едигея,
Ч ингиз ,
я
познакомился
с
душой
тв ое
го
н арод а.
Через
него
и
народ
твой,
да
и
ты
сам
стали
мне
еще
необходимей
и
дороже.
И
мне,
уже
пожилому
и
кое -ч то
видавшему
и
пер ежив шем у
человеку,
не
стыдно
открыто
признаться
в
этой
любви.
Стоит
мне
зак р ыть
гл аза,
и
я
уже
вместе
с
твоим
Еди
г еем
раскачиваюсь
на
царственных
горба х
Буранного
Ка-
ранара
и
еду
по
пу с тынным
увалам
к
древнему
кладби
щу
Ана -Бей ит
во
главе
печальной
процессии,
и
белохво
стый
коршун
пар ит
над
нашей
пе чаль ю
и
связ ыв ает
незримой
нитью
отчужденность
судеб,
человеческих
стр а
ст ей
со
страстями
ины х
вселенных,
где
нашла
почву
и
пристанище
жизнь
и
м ысль
по до бных
нам
существ,
ищу
щих
с
нами
обще ния .
Т воя
книга,
Чин гиз ,
масштабна
м асшт абн остью ,
не
имеющей
ни
нач ала,
ни
ко нца
жиз ни.
Тв оя
книга
нап ол нена
живы ми
под робнос тям и
жиз ни,
их
медом
и
их
полынной
горечью.
Я
пл акал,
Ч инги з,
над
прекрасной
любовью
Раймалы-ага
и
юной
Бегимай
и
над
страшным
горем
Най ман-ана,
погибшей
от
руки
своего
сына ,
к от орого
жестокие
жуаньжуаны
превратили
в
ман
курта,
человека
без
па мя ти.
Ритм
твоей
книги
—
как
бег
царственного
Буранного
Каранара.
Ты
позволил
мне
вместе
с
твоим
Едигеем
взглянуть
на
мир
с
вершины
могучих
горбов
Каранара
глазами
твоей
души
и
задуматься
над
очарованием
мира,
над
его
кра
сотой
и
грозящей
ему
н очью
г ибел и.
Я
смотрю
на
затылок
впереди
меня
сидящего
между
верблюжьими
г о рбами
Едигея.
Я
зн аю:
он
сейчас
подъе
дет
к
з або ру,
где
колючая
пров олок а
остановит
Буранного
486

К аран ара.
Кла дби ще
Ана- Бейит
больше
не
с ущест вуе т.
Туда,
к
последнему
ус по коени ю,
в
страну
сво их
предков,
вез
своего
друга
Казангапа
Буранный
Едигей.
Едигей
знает,
что
без
прошлого
нет
будущего.
И,
в ер
ный
своей
мудрости,
он
начинает
прошлое
на
новом
ме
сте.
На
похорон а х
Казангапа
он
св языв ает
вре ме на
св о
ей
судьбой
и
держит
их.
Тво я
книга,
Чингиз ,
отличается
особой
на по лне нно
стью.
В
ней
нет
пустот,
поэтому
чи тать
ее,
вопреки
беше
но му
полету
времени,
над о
медле нно .
В
твоей
книге
есть
откровение
времени.
Она
бл а город
на
великой
любовью
и
сочувствием,
продиктованными
му
же ст вом
и
мудростью.
Я
ув ере н,
что
твою
к нигу
можно
и
нужно
перевести
на
все
сущие
в
мир е
язы ки
и
она
бу
дет
понятна
всем.
Ты
принес
мне
великую
радо сть
своей
книг о й,
Чингиз,
и
я
рад
с каза ть
тебе
об
э том
во
всеуслышанье.
Тво я
уд а
ча
ес ть
и
моя
удача,
человека,
живущего
рядом
с
тоб ой
на
одной
земле,
человека,
вл юбленно г о
в
твое
справедли
вое
с лово
истин но го
ху д ожника .
Тревожные
дни
зимнего
солнцеворота
поз ад и,
и
моя
д уша
над
твоей
книг о й,
Ч инги з,
повернулась
необратимо
к
весне.
Спасибо
т ебе
за
это.
Будь.
Т вой
Михаил
Дудин.
1980
Д ОЛГ
Долг.
Э тим
коротким,
отрезвляющим
ответственностью
сл овом
прекрасный
казахский
писатель
Абдижамил
Нур-
пеисо в
наз вал
с вой
новый
роман.
Имя
Абд и жами ла
Нурпеисова
хорошо
изве стн о
ру с
ско му
и
иностранным
читателям
прежде
всего
по
его
три
л огии
«Кровь и пот», представляющей собою эпос борьбы
и
становления
казахского
народа
в
Ленинском
братстве
нар о дов
нашей
ст ран ы.
Абдижамил
Нурпеисов
—
писатель
масштабный,
он
глу
бо ко
видит
и
понимает
жиз нь
своего
народа,
з нает
корни
его
характера,
языка,
истории,
досконально
знает
про ш
лое
народа
и
болеет
за
его
будущее.
Талант
писателя
от
шлифован
беспощадностью
к
своей
судьбе,
к
сво ему
ма
стерству.
Нурпеисов
—
реалист
в
самом
высоком
и
сгро-
487

гом
значении
этого
слова.
Э тим
он
завоевал
любовь
и
вни
мание
большого
читателя,
а
новым
романом,
как
мне
ка
жется,
значительно
укрепит
эти
благородные
связи.
Нравственная
сила
и
притягательность
романа
«Долг»
—
в
его
современности
и
железной
необходимо
сти
напи сани я.
Это
уро к
размышления
и
действия.
Главное
действующее
л ицо
романа
—
Ара льск ое
море.
С
его
судьбой,
жизнью
и
трагедией
с вязан ы
жиз ни,
судь
бы
и
трагедии
людей,
живущих
на
его
бе регах .
Проблема
тика
романа
географически
заземлена
и
—
глобальна:
ду
мы
п иса теля
—
о
вс ей
нашей
пра мат ери
Зе мле,
обо
всем
окружающем
нас
мир е.
Роман
«Долг»
беспокоен
и
трагичен,
как
беспо ко йна
и
трагична
жизнь
современного
человека
на
Земле,
обес
покоенной
жизнью
и
смер ть ю
всего
живого
на
н ей.
Гла в
ный
защи тн ик
Жиз ни
в
романе
—
Жадигер.
Его
слова:
«Быть или не быть человеку на Земле,
зависит
от
того,
будет
или
не
будет
при ро да»
—
по
существу,
тот
стер
жень,
вокруг
которого
крутится
все
в
жизни
мира
и
от
дельного
человека,
почему,
повторю,
роман
и
глобален
в
своей
географической
заземленности.
Эпиграфом
к
новому
роману
Абдижамил
Нурпеисов
взял
слова
из
древнеегипетского
папируса: «Я не чинил
людям
зла...
Я
ие
уби в ал...
Я
не
преграждал
п уть
бе гу
щей
воде...»
Очевидно,
в
этих
многозначных
словах
пи
сатель
услышал
предупредительный
кри к
из
глуб ины
ве
ко в,
донесшийся
в
наш
сегодняшний
ден ь,
крик,
пол ный
тревог
и
стр астей ,
уже
и
тогда
снедавших
челов е ка,
как
и
за боты
о
вечной
связи
человеческой
д уши
со
стихиями
Зе мли,
Во ды
и
Н еба.
Я
не
оговорился,
наз вав
гл а вным
героем
романа
«Долг»
Аральское
море.
Так
оно
и
есть.
Талантом
и
умением
Аб-
ди жам ила
Нурпеисова
А раль ское
мо ре
живет,
страдает,
б лагодар ит
и
мстит,
цепляется
за
жизнь
и
—
на
грани
ум ирания
—
не
сдается.
Оно
многообразно
во
всех
прояв
ле ниях
своего
характера,
и
трудн о
умалить
его
роль
в
жпзни
народов,
связав ших
сво ю
жизнь
с
его
жи зн ью.
Ар альск ое
м оре
—
это
чаша
жи зни,
из
которой
пь ет
и
на
бирает
сил ы
все
живое
в
ре ги оне
земли,
называемом
С редне й
Азией.
Хлеб
и
с оль,
хлопок
и
виноград,
песня
и
танец,
прошлое
и
бу дуще е,
все,
чем
ж ивут
лю ди
эт ого
ре
гион а,
свя з ано
с
Аральским
мо рем
самыми
древними
и
самыми
крепкими
узами.
А
с
Аральским
морем
беда.
488

Аральское
м оре
уходит
в
себ я,
свертывается,
как
пе р
гамент,
сжимается,
как
шагреневая
кожа .
Аральское
море
уходи т,
о став ляя
на
раскаленном
та
кыре
не леп ые
в
своей
обнаженной
беспомощности
кате
ра
и
ло дки,
к ораб ли
и
рыбацкие
шхуны,
и
чайки
улетают
от
этих
кораблей,
и
народ,
издавна
насел явш ий
эти
бере
га,
уходит
искать
другого
пристанища,
уходит,
оставляя
.свою
веко ву ю
суд ьбу
и
историю,
св ою
б оль
и
песни.
Аральское
м оре
у ходи т,
превращаясь
в
мертвое
мо ре.
Амударья
и
Сырдарья
больше
не
втекают
в
его
высыхаю
щую
ча шу,
их
в оду
перехватывают
кан алы
и
арыки,
хл оп
ковые
пол я
и
виноградники,
и
Ар альс кое
море,
со ло нея,
сохнет,
и
рыбаки
перестают
бы ть
рыбаками,
потому
что
им
неч его
ловить
в
его
уми рающе й
воде.
Б ольшое
Ар аль ское
мо ре
превращается
в
большую
беду.
И
писатель
Абдижамил
Нурпеисов,
сын
потомственных
ры ба ков
Аральского
моря,
счел
долгом
суд ьбы
словом
и
талантом
с воим
заступиться
за
су дьбу
моря.
Роман
«Долг»
продиктован
высоким
долгом
судьбы
пи сател я,
судьбы
заст у пн ика
жизни.
«Я не преграждал путь бегущей воде .. .»
Он
услышал
эт от
предупредительный
к рик
из
глуб и ны
ве ков,
кр ик,
оставшийся
на
высохшем,
как
пустыня
Са ха ра,
папирусе.
В
романе,
как
и
в
сам ой
жизни,
есть
две
точ ки
зрения
на
с удьбу
А ра льс кого
моря.
Ест ь
точка
зр ения
председателя
рыб ац кого
кол хо за
Жадигера,
главного
героя
романа,
гл авн ого
защитника
А ральс кого
м оря;
его
живая,
воистину
творческая
душа
сжим ается
от
боли,
как
само
Аральское
море
от
палящего
солнца
и
отсутствия
притока
жив ой
во ды
перехваченных
ре к.
И
ест ь
другая
точк а
зр ения
—
точка
зрения
именитого
зем ляка
Жадигера,
академика
Азима,
которы й
в
горд ы
не
своей
не
говорит,
а
вещает: «...Мы
предлагаем
сам ый
э ффек т ивный
и
прогрессивный
подход:
выращивать
на
освобожденной
от
моря
плодородной
зем ле
хлопок,
рис
и
другие
пер едо вые ,
выгодные
ку льтуры. ..»
И
в едь
ему,
этому
говоруну,
удается
прив ле чь
на
с вою
сторону
не
дальновидных
руководителей.
Академику
Азиму
везет,
он
вроде
бы
побеждает,
и
Жадигер,
как
оказавшаяся
на
такыре
рыбина,
зад ых ает
ся
под
п алящ им
со лн цем
одиночества,
Но
он
не
сдается.
489

Он
знает,
что
«преграждать -
пут ь
бегущей
воде»
—
пельзя,
потому
что
она
нес ет
жизнь
туда,
куда
нужно
самой
жизни.
Жадигер
верит
в
ее
истоки,
в
ее
извечные
таинства.
Я
рассказал
о
сути
романа.
Мне
остается
сказать,
что
художественные
дос тои н ст
ва
романа
соответствуют
благородству
его
ид еи,
идеи
за
щи ты
ве лик ой
жизни,
ее
я вных
и
т айных
истоков.
Талант
выполнил
свой
долг
перед
жизнью,
как
это
и
по ложен о
т алант у.
Конец
романа
трагичен.
Воле ю
суд еб
и
во лею
автора
эт их
суд еб
Жадигер,
и
Азим ,
и
бывшая
ж ена
Жадигера
Бакизат
ок аз ываю тся
на
унесенной
в
зимнее
ш тормя щее
море
льдин е .
Аральское
море
еще
имеет
сил у,
еще
сп о
со бно
пос т оять
за
свою
судьбу.
Оно
неистовствует.
Пер
вым
в
эт ой
смертельной
схватке
погибает
самое
неви н
ное
с ущ ество
—
лоша дь.
Что
будет
с
людьми
на
льдипе
в
бе шено м
море,
что
бу дет
с
самим
морем
—
н еизв естно .
Но
справедливость
кон еч но
же
на
стороне
Жадигера,
по-
п има то щего
свое
назначение
в
э том
прекрасном
и
ярост
ном
мире,
к оторы й
тре буе т
от
человека
исполнения
до л
га
—
падежной
защиты
этого
мира
от
самого
человека.
1985
ПО
ЗАВ ЕТУ
ПУ ШК ИНА
Слух
обо
мне
прой де т
по
всей
Руси
великой,
И
н азо вет
меля
всяк
сущий
в
пей
язык,
И
гордый
вну к
славя н ,
и
ф инн,
и
пын е
дикой
Тунгуз,
и
друг
степей
калмык.
Эти
про рочес ки е
строки
из
пушкинского
«Памятни
ка»
как
бы
пр ед опр еде лили
по явле ние
в
нашей
поэзии
Давида
Кугультинова,
предопределили
его
творческую
судьбу,
его
характер.
Да вид
Кугультинов
сам
л юбит
говорить
об
этой
пред
сказанной
Александром
Сергеевичем
Пушкиным
связи
своей
поэ ти че ской
с удьбы
с
животрепещущей
судьбой
ог
ромного
поэтического
братства.
Он
род ил ся
в
Калмыкии,
в
семь е
сельского
учителя,
в
1922 году.
И
неоглядный
мир
ковыльной
ст епи,
озарен
ной
встающим
со лнц ем,
огла шен ной
призывным
ржанием
вожака
бе счисл ен но го
табуна
и
пронизанной
тонким
св и
сто м
стоящих
с толбик ам и
у
сво их
норок
сусликов,
во
490

шел
в
его
глаза,
наполненные
радостью
жиз ни
и
удивле
ния ,
огромные,
как
сам
м ир,
глаза
с
узким
прищуром,
не
боящиеся
см отр еть
на
со лнц е.
И
вместе
с
эт ой
не обоз ри
мостью
мира,
врастая
в
его
впечатлительную
душу,
вошел
постепенно
отстоянный
воздух
истории
его
народа,
зол о
той
воздух
легенд
и
сказаний,
былей
и
небылиц,
яви
и
фантазии,
обид
и
предчувствий,
воздух
света
и
надежд
н арод а,
его
пам ят ь,
мечта
и
его
дл инный
п уть
от
теплой
колы бе ли
экватора
сюда,
в
замкнутую
туманно
отд аля
ющимся
горизонтом
степь,
пронизанную
ра спл а вл енным
с ол нцем
и
продутую
белой
п рорв ой
январской
мет ел и.
Этот
мир
по
праву
насл еди я
ста л
его
миром
с
первым
взглядом,
с
первым
звуком
материнского
голоса.
По том
стихийная
сила
лю бви
прев рат ил ась
в
осознанность
и
п ро
свещенность
и,
по дк реп ленная
мудростью
опыта
жизал
и
смерти,
д ала
ему
ве р шины
осмысления
зе мли
и
человече
ства.
Поэзия
Давида
Кугультинова
стала
поэзией
зрелой
мысли
и
возвышенной
души.
Пожалуй,
никто
из
совре
ме нных
п оэт ов,
кот орых
я
знаю ,
так
широко,
эпически-
не
раскрывал
п рир оду
нависшей
над
человечеством
траге
дии,
как
это
сделал
он
в
поэме
«Бунт Разума» .
Судьба
не
бы ла
к
нему
особенно
милостивой.
Она
о де
лила
его
верностью
лю бви
и
горечью
предательства,
пр о
вела
его
по
переднему
к раю
всенародного
под в ига
Вели
кой
Отечественной
войны
к
празднику
Поб ед ы,
не
позво
л ила
ему
склонить
кудрявую
голову
перед
у ниже ние м,
нау чи ла
спо к ойно
нес ти
бесп око йно е
брё мя
заслуженной
сл авы.
Лирик
и
фил ос оф
по
природе
дарования,
он
не
без
успеха
обращался
к
эп и че скому
жанру
поэмы,
от
книги
к
кн иге
вырабатывая
с вой
строй
четкой
поэтической
ре
чи.
Его
стихи
с тали
теперь
заметным
я влен ием
не
только
в
интенсивной
духов ной
жизни
его
н арод а,
но
вышли
на
перекресток
мировой
поэзии,
принесли
на
него
поэтиче
ский
празднпк
д уши
калмыцкого
на род а,
души,
певучей,
как
весенний
ветер,
пробегающий
по
цветущим
тюльпа
нам
ков ыль ной
степи.
Как
ты
прекрасна,
степь
моя,
в
апреле!
Хрустально-звонкий
воздух,
и
простор,
И
колокольчик
—
жаворонка
тр ел и!..
Тьт
—
м узык а,
чьи
звуки
с
давних
пор
Какой-то
ген ий,
в
не извест н ость
канув,
Переложил
па
музыку
тюльпанов.
491

Поэзия
Давида
Куг ул ьтин ова
красочна,
добра,
общи
тельна,
как
сама
душа
поэта,
понимающая,
что
чуж ого
горя
не
бывает,
и
исповедующая
каждым
сл овом
своим
эту
прекрасную
истину.
Его
книги
дост упн ы
всем
—
и
малым
и
старым
—
и
почитаемы
по
до сто инств у.
У
его
книг,
как
у
птиц,
далекие
маршруты
весенних
перелетов,
они,
как
ласточки,
умеют
вит ь
гнезда
под
застрехами
че
ловеческих
ду ш.
У
его
поэзии
глу бок ие
корн и,
она
выросла
на
по ле
на
родной
неиссякаемой
мудрости,
на
том
самом
червонном
золоте
нар одн ого
опыта,
к оторы й
так
тщательно
в
тума
не
ушедших
с толети й
отбирала
и
сохраняла
и ст ория.
У ди
вительный
эпос
«Джангар», сказки и легенды были для
него
во
всей
сво ей
прелести
раскрыты
с
детства.
Он
по
стигал
их
сущность
вместе
с
постижением
мир а.
Это
был
бесценный
дар
су дь бы.
Это
богатство
никто
не
мог
от о
брать.
Его
можно
бы ло
тол ько
дарить.
Передо
мно й
книга
сказок
Давида
Кугультинова,
вы
шедшая
уже
вторым
изданием.
И
в
ней
по эт
остался
ве
рен
традициям
Пу шки на,
так
блистательно,
на
основе
русского
фо льклора ,
созд ав ш его
с вои
сказки,
то
ес ть
вер
н увше го
н а родное
на роду.
Эти
ск азки
народны,
и
в
то
же
время
они
отмечены
любовью,
талантом
и
характером
самого
Кугультинова,
да,
кстати,
он
сам
сказ ал
об
эт ом
точно
и
вразумительно:
У
каждого
из
слов
ду ша
своя,
На
душу
г оворя щ его
похожа.
Недавно
я
перевел
с ти хотв орен ие
Давида
Кугультино
ва,
в
котором,
как
мне
ка же тся,
заключена
сут ь
исканий
поэта,
близкого
мне
по
духу.
БАЛЛАДА
ИСТРЕБИТЕЛЯ
ТЬМЫ
Ночная
д аль
ч ерн еет
без
конца.
Нет
у
нее
ни
формы,
ни
л ица.
С вет
желтых
фар
машины
на
лету
Заглатывает
с
ходу
темноту,
Неумолимо
движется
вп ере д,
И
р вет
п рост ранст во
н ен асыт ный
рот.
Пе ред
маш ин ой
бе с покойн ый
мрак,
Отодвигаясь,
пятится
как
рак.
492

Поспешно
уползает
от
луч ей
Хозяин
тайной
темноты
ночей
И
властн ым
жестом
волосатых
рук
Как
бы
преграду
воздвигает
вдруг.
Глаза
гляд ят,
сомкнуться
не
спеша,
И
нач инае т
ликовать
душа
Надеждой
ож идань я
и
тревог
Там,
впереди,
дороги
поп ере к.
И
т ешитс я
созн ани е
в
груди
Свободою
незнанья
впереди.
II вместо фар — горят мои глаза,
И
вместо
пог
—
четыре
колеса.
И
тьмы
не убы ваю щая
даль,
Как
прошл ого
великая
печаль,
Встает
навстречу
мое му
у му,
За крыв
дорогу
к
счастью
моему.
И
с
темнотою
непроглядной
зло
Уже
на
все
пространство
наползло.
Я
с
этим
злом
не
примирюсь
вове к
Как
истребитель
ть мы.
Я
—
человек.
Я,
устремленный
к
завтрашнему
дню ,
Свою
мечту
и
сам
себя
гон ю.
Быстрей
стрелы
лечу
через
ковыль,
Из- под
колес
о тб расы вая
пыль.
Путем
орла
—
в
небесной
в ышине ,
Холодной
рябью
—
по
морск ой
волне,
Порывом
ветр а
—
ч ерез
ка мы ши,
Через
пустыню
мира
и
ду ши.
Клык и
оскалив,
волком
на
бе гу
Вгрызаюсь
в
горло
своему
врагу.
Куски
отхватывая
на
лету,
З аглат ываю
эту
темноту.
Я
тороплюсь,
уничтожая
зло,
Что
с
темнотою
вместе
на пол зло.
Я
радуюсь
и
сам
се бя
гоню
Навстречу
наступающему
дн ю.
493

1982
Растет
мой
разу м,
силы
не
т ая,
Пр емудрос тью
земного
бытия.
«Тьмы истребитель»
—
так
я
н ареч ен
Историей
народов
и
времен.
И
мысль
моя
открыта
и
чиста.
И
в
эту
мы сль
влет ает : «Элиста!»
И
возникает
вд руг
передо
мно й
В
сиянье
св ета
мой
очаг
родной.
Как
будто
я,
его
судьбе
в
от вет,
Принес
ему
животворящий
свет,
Во
сне
дорожном
темный
нег ати в
Извечной
жизни
жадно
проглотив.
Грядущему
и
прош лому
в
ответ
Кричу
я,
у лыб ая сь: «Здравствуй,
св ет!»
ПОДТВЕРЖДЕНО
КРОВ ЬЮ
Поэзия
бескорыстна
своей
для
в сех
раскрытой
душой,
полной
уд ив ле ния,
б оли
и
тревоги.
Она
отв е чает
за
все,
пот ому
что
в
ней
живет
совесть
мира,
его
справедливость.
И
когд а
башкирский
поэ т
Муст ай
Кар им
в
своей
книг е
«Реки разговаривают»
как
бы
вскользь
замечает:
Но
нет
вселенн ой
дела
до
ме ня,
А
мне
—
до
всей
в селенн ой
д ело
есть,
—
чую
за
эти м
не
одностороннюю,
а
двустороннюю
связь,
взаимодополняемость
времени
и
поэта,
родство
м ира
его
души
с
жизнью.
Я
зна ю
Мустая
давно.
Мы
л юди
одного
п околен и я.
И
пусть
не
обидится
на
ме ня
наш
общий
дру г
Сергей
Наро вч атов ,
если
я
приведу
в
подтверждение
своих
мы с
лей
его
слова,
сказанные
в
частном
пи сь ме:
«Наше поколение не выдвинуло великого поэта,
но
оно
само
по
себе
—
все
вместе
—
выдающийся
поэт
с
по
разительной
би огра фие й
и
прекрасной
по э зией,
одухотв о
ренной
могучими
идеями.
И
у
нас
е сть
с вои
герои,
свои
мученики,
с вои
святые».
Т учи
соби раю тся
в
ла зури ,
Гром
незатихающий
гр ем ит.
494

Буду
жить,
пока
грохочут
бури,
И
гореть,
как
молния
горит!
Это
стихи
Мустая.
Я
их
перевел
ср азу
же
после
вой
ны,
по сле
Первого
совещания
молодых
писателей.
Мы
со
бра лис ь
тогда
в
здании
Центрального
Комитета
комсо
мо ла
на
Маросейке.
Собрались
с
разных
фронтов,
оглу
шенные
грохотом
Победы,
удрученные
тяжестью
не воз
вратных
потерь.
Мы
зн али
друг
друга
по
голосу
—
теперь
узнали
в
лицо.
Мы
уже
были
друзьями.
Нам
не
хватало
только
рукопожатий,
чтобы
закрепить
эту
дружбу,
как
сол дат
закрепляет
верность
д олгу
присягой.
Вот
тогда
и
оформилось
на ше
фронтовое
с олдат ск ое
бр атство
по э зии,
о
котором
с
такой
проникновенностью
говорил
Сергей
На
ровчатов.
Але кс ей
Недогонов
и
Платон
Воронько,
Миха
ил
Луконин
и
Семен
Гудзенко,
Сергей
Ор лов
и
Мустай
Карим
ст али
навечно
братьями
не
толь ко
по
судьбе,
но
и
по
строчечной
сути.
Для
всех
нас
багровое
небо
войны,
естественно,
б ыло
тем
фоном,
на
котором
нам
отчетливее
видно
было
великое
мужество
советского
человека,
его
ду
ша,
заслонившая
собой
мир
от
гибели
и
по зор а.
Я
много
переводил
Мус та я.
Мно го
раз
приезжал
к
не
му
в
кр ай
розов ых
мальв
и
нефт я ных
вышек.
Мы
вместе
бр одил и
по
обрывистым
бе рег ам
Белой,
вместе
слуша лп
соловьиные
перекаты
в
липовых
зарослях
Де мы,
вместе
встречали
рассвет
над
тишайшей
водой
Ак-Маная.
И
пе
редо
мной
постепенно
раскрывалась
с уть
д уши
моего
степного
друга.
Сюд а,
на
гр аниц у
Европы
и
Азии,
к
нам
стекались
реки
поэзии
и
с
Востока
и
с
Запада.
Омар
Х ай
ям
и
Низами,
Байрон
и
Верхари,
Пушкин
и
Лермонтов
сливались
в
один
океан
добра
и
света.
И
в
эт от
океан
вливалась
рек а
Мустая
Кари ма.
Свет
его
по эзи и,
его
человеческая
нежность,
его
бо ль
и
радость.
Я
уход ил
из
аула
С
котомкою
за
спиной.
Маленькая
котомка
Да
море
надежд
со
мной
И
он
в ерну лся
в
с вой
аул
с
вещевым
мешком
солда
та
за
пл еч ами,
с
опытом
борца
и
бойца
в
сер дце,
и
ду ша
его
научилась
быт ь
камертоном
мира.
...Тяжелый
с нег
иде т
три
дня. ..
Три
дня
по др яд,
Три
дня
подряд.
495

И
ноет
ран а
у
ме ня
—
Три
дня
подряд,
Три
дня
подряд.
...Тяжелый
снег
идет
три
дня .
И
ра на
ноет
у
меня ,
А
в
ней
осколок
заодно,
Он
превратился
в
б оль
давно.
Его
сырой
рудой
нашли
В
глубинных
залежах
земли.
Руду
тяжелую
купил
Король,
что
ненависть
ко пил,
Что
в
Ру ре
мину
отливал,
А
на
Днепре
в
ме ня
стрелял.
Горячей
кров ью
налитой,
Гремел
рассвет.
Потом
затих.
И
два
оск олк а
мины
той
Поп али
в
нас
д воих.
Один
в
сержанте
Фомине
(Лежит в могильной глубине),
Другой
достался
мн е.
Д ве надца ть
лет
он
жж ет
м еня ...
Тяжелый
снег
ид ет
три
дня .
Придет
весна.
Оп ять
в
снегу
Весной
ручей
за говори т .
Не
стихнет
нена висть
к
в рагу
—
Ведь
кровь
металл
не
ра ст вори т.
А
ра ны
старые
горят.
В
Париже
третий
день
под ряд
О
но вых
войнах
говорят.
...И
сн ег
и дет
три
дня
по дря д.
Я
нарочно
привел
это
с тих отв орен ие
полностью,
что
бы
лу чше
можно
бы ло
п оня ть,
чем
живет,
какими
сред
ствами
оперирует
поэзия
Мустая
Карима,
каким
пу тем
он
достигает
обнаженной
выразительности
своего
чувст
ва.
Я
стар ал ся
перевести
это
ст ихот воре ни е
как
можно
точнее,
передать
необычность
скрытого
в
нем
огня,
его
естественность,
его
музыку
и
правду,
чу до
с очувс тв ия
и
тре в огу
предупреждения.
Но
по-башкирски
оно
звучит
лучше
—
это
я
по ним аю.
Стихию
мысли
передать
еще
можно,
стихию
языка,
его
почв у
—
н ельз я!
Поэзия
Мустая
Карима
прос та
и
загадочна,
как
зве зд
ное
августовское
небо.
Она
народна,
ибо
народ
мудр.
Она
чиста
пушкинской
чистотой,
ч исто той
Барата шви л и
и
Л ор
ки.
Она
добра
и
щедра
в
своей
доброте,
как
поэзия
наше-
496

го
общего
д руга,
балкарского
поэта
Кайсы на
Кулиева.
У
Карим а,
так
же
как
и
у
Ка йс ына
Ку ли ева,
очень
много
стихов-посвящений,
поэтических
бесед
с
друзьями
о
с удь
бах
времени
и
по эзи и,
бесед
д ове рит е льных
и
высоких,
ко
торые
над о
слушать
молча.
Поэзи я
Мустая
Карима
ли
рич на
до
той
редкой
степени,
когда
ясно
выра же н ное
ав
торское
«я»
пер ест ает
быть
заметным.
Она
очень
совре
менна
и
при кр епл ена
вот
к
эт ой
опре де ленн ой
секунде,
но
всем
своим
н ап ором
и
целеустремленностью
она
рвет
ся
в
грядущее.
Трагедийная
поэма
«Черные воды»
—
о дна
из
лучших
в
нашей
советской
поэ зии,
всем
сво им
строем,
всей
остро
той
пр ед ельн ой
откр ове нн ос ти
учит,
как
и
лермонтовский
«Беглец», мужеству и верности .
Суровый
оптимизм
прав
ды
очищает
ду шу
и
побеждает
скорбь.
Поэзия
Мустая
Карима
новаторская,
потому
что
в
ее
почве
опы т
мировой
по э зии.
Рек и
разговаривают.
У
них
нет
тайн.
Они
сливаются
в мест е.
Мустай
Кар им
верно
служит
сам ой
прекрасной
че лове ческ ой
организации
—
друж бе.
Он
ры ца рь.
Ты
говоришь,
чтоб
я
себя
берег
Для
на шей
жизни
в
буд уще м
немного,
Но
я
всю
жизнь,
как
ко нь,
не
чуя
но г,
Скакал
на
скачках
по
степной
до рог е.
А
смерть
придет
—
я
смерть
не
обвин ю.
Не
первый
я,
и
некуда
мне
д еть ся.
Вот
мне
тогда
упасть
бы,
как
ко ню
На
со стяз аньях ,
от
рызрыва
сердца...
Он
вереи
себе.
Поэтому
верен
поэзии
и
людям.
И
мы
благодарны
М иха илу
Светлову
и
Ни кол аю
Рыленкову,
Ирине
Снеговой
и
Еле не
Николаевской,
Марку
Максимо
ву
и
Л юдм иле
Татьяничевой
за
то,
что
они
вывели
с
ураль
ских
от рог ов
на
русс кую
р авни ну
добрую
р еку
поэзии
Мустая
Карима.
Пусть
она
сливается
с
другими
реками.
Пусть
в
мир е
больше
будет
добра.
1967
ЗВ ОНКО,
МОЛОДО,
ГО РЯЧО
Я
чит ал
книгу
Ивана
Драча
«Солнечный гром» .
Чит ал
в
Ялте
па
праздничной
набережной
в
светлый
ве сенний
}7 м.
Дудин
т.
з
497

день,
и
зеленые
горы
все й
тяжестью
прожитых
тысячеле
тий
ле гко
ст ояли
за
моими
плечами,
и
лазорево-беспокой
ное
мо ре
бе лыми
гребнями
охлес ты в ало
каменную
набе
ре жн ую,
а
надо
мно ю,
как
малахитовый
фонтан
жизни,
фантастическим
переплетением
поднимался
платан.
Он
был
наполнен
в оздухом
и
светом,
как
ча ша,
он
был
мо
гу ч,
как
гос ударс тв о
мир а
и
равновесия,
и
его
листья
шептались
с
не бом
о
каких-то
своих
тайнах.
Мне
было
хо рош о,
и
душа
моя
был а
в
родстве
и
с
го
ра ми,
и
с
небом,
и
с
брызгами
на бега ю щих
вол н,
и
с
могу
чим
платаном,
и
со
словами,
напеч атанны ми
в
книге,
на
ее
белых
страницах,
по
которым
вместе
с
моим
взглядом,
опережая
его
и
следуя
за
ним,
скользили
причудливые
те ни
от
ли стье в,
и
мне
казалось,
что
платан
вместе
со
мн ою
читал
эту
книгу.
У
них
бы ла
своя
взаимосвязь,
пе
реходящая
во
влюбленность.
Чувство
сродственно
философии,
а
поэзии
нет
без
мы с
ли,
и
чем
стройнее
лад
поэзии,
чем
выше
ответственность
п^эта
пе ред
с ловом ,
тем
шире
мир
его
ассоциативных
свя
зей.
Об
это м
я
думал,
п ерел истыв ая
страницы.
Я
читал:
Непогода
выла,
и
скр ипела,
и
гна ла
безг лазую
п ургу,
и,
визжа,
т очила
нож
сво й
белый
на
земном
вер тящ ем ся
кругу.
И
оттого,
что
это
было
замечено
до
мен я,
от кры то
мне
и
предоставлено
в
полное
мое
владение,
ощущение
празд-
пика
становилось
по лн ей.
Вечный
суд
поэзии
над
вечным
садом
жиз ни
и
в хо
д ящая
че рез
поэзию
в
эту
борьбу
ч ело веч еская
д уша
с ли
вались
в
одной
гармонии
со лнеч ног о
беспокойства
со
всей
мо заи кой
мира,
ос ененно го
э тим
днем.
Я
читал:
И
д уша
моя
полна
слез
По
самые
очи...
—
признавался
п оэт
пл а тану
и
мне,
бры зг ам
во лн
и
небу ,
и
стоящим
за
нашими
плечами
зеленым
весенним
горам
—
свидетелям
наших
об щ ений,
и
«золотая Луковичка», по
даренная
мне
поэтом,
выкатываясь
из
его
книги,
как
«зо
л отая
весталка
из
таинственного
Храма
Бытия,
с жа вшая
ся
в
золотой
кулачок
и сп уга ...», ложилась на мою ладонь,
как
ку сок
со лнц а,
радуя
мой
глаз
блеском
ощутимо
т яже
лой
наполненности.
498

Я
читал
книгу
Ивана
Драча
под
раскидистым
плата
ном
па
вид у
у
моря,
гор
и
не ба,
в
весенней
праздничной
Ялте,
и
книга
наполняла
мою
душу
радостью
сочувствия.
Каждое
сти хотв орен и е
рос ло
на
моих
глазах
подобно
де рев у,
на бир ая
высоту,
ф орми руя
крону,
занимая
сво е
место
в
книге,
и
в
мире,
и
в
моей
душе.
Я
чи тал
книгу
Ивана
Драча
и
вспоминал
его
самого,
высоколобого
и
прямого,
умеющего
вкладывать
душу
в
слова
и
с вой
разговор
подчеркивать
завершающим
жестом
руки.
Та ким
он
мне
запомнился
в
окруженном
по лярн ой
ночью
Норильске,
в
зале
библ ио т еки,
на
фоне
цветущего
куста
китайской
розы.
Он
читал
«Январскую
ба лл аду
1924 года», п голос его наполнялся особой силой убеж
денности
и
убедительности,
когда
он,
р асска зыв ая
о
по
хорона х
Р Ільи ча
на
Красной
п лоща ди
и
о
присутствую
щих
на
этих
пох орона х
сво их
зе мляк ах
в
заключение
ск аз ал:
И
мало й
слезою,
на
самом
краю,
Еще
не
рожденный,
я
с
ними
стою.
Это
был и
не
просто
слова.
Это
бы ла
высо к ая
поэзия!
Она
про ня ла
ме ня
в
Н ори льск е,
когда
я
услышал
балла
ду
впервые,
забрала
ме ня
в
Ял те,
когд а
я
ее
прочел,
тр о
гает
меня
до
слез,
ко гда
я
всп ом инаю
это
сейчас
перед
белым
листом
бумаги.
Стихи
невозможно
пересказывать.
Их
н адо
читать,
их
надо
пить,
как
п ьет
иволга
ка плю
ро сы
с
березового
листа.
П оп робуй те
пр очес ть
«Вечернюю акварель»:
П астушо к
сидит
на
пригорке,
Па сет
на
лу гу
вечер,
Сбивает
зве зды
кнутом,
посвистывая,
А
в ечер
п асется ,
хвостом
помахивая.
Идет
моя
з олот ая,
идет
пританцовывая,
П есет
мне
полные,
непригубленные
губы,
Несет
мне
полные,
Н ер аспл еска нные
перси,
П омеран цевое
тело
де вич ье
песет
В
син ей
чаш е
шелкового
платья,
Сп ешит
моя
золотая.
сердце
свое
догоняя.
Эй,
п астушо к
на
пригорке,
Ну-ка,
кнутиком
хлестани,
Чтобы
не
задерживалась
моя
золотая!
Прочли?
Перечтите
же
снов а,
и
зол от ой
св ет
радости
з апо лнит
ваш у
душу ,
и
ду ша
подобреет
и
улыбнется
са
499

мой
прекрасной
улыбкой,
и
рад ость
ст раст и
во йдет
в
ва
шу
кровь
как
ме д,
собранный
пчелами
б лаго родс тва
с
цветов
самой
вечности.
И
мне
уже
не
уйти,
да
я
и
не
хочу
уходи ть
из-под
вл а
сти
«Солнечного грома».
Он
продиктован
жадной
жаждой
жиз ни
и
сочувствием,
свойственным
большим
т алант ам.
Поэ зия
строит
мост
между
человеческими
душами
и
душами
веков
и
континентов.
Мосты
для
ненависти
не
строят,
они
существуют
для
р о дства,
и
я
счастлив,
что
«Солнечный гром»
вплетается
в
эту
нич ем
не
ист р ебим ую
музыку
мира,
растущую,
как
солнечный
платан
на
набе
режной
Ялты,
за к рывая
собою
летнее
небо,
полное
зн оя
и
теплого
дождя
с
полу к ру глой
радугой.
Мне
по л юбил ось
в
«Солнечном громе» « Пи с ь мо
Тици
ану
Табидзе».
Я
иногда
перевожу
заново
иноязычные,
уже
переве
д енные
кем-то
стихи,
кото р ые
мне
очень
по
душе,
пере
вожу
для
собственного
удов ольств и я,
как
бы
прослежи
вая
процесс
произрастания
дерева
стихотворения.
Это
увлекательное
зан ятие
да ет
воз м ожнос ть
неко ег о
соп ере
живания
творческого
процесса,
п усть
неполного,
но
пре
красного
даже
в
мал ой
малости.
В
этом
сти хотв оре ни и
я
увидел
продолжение
извечной
традиции
поэтической
переклички,
связующей
века
и
ха
рактеры
в
еди ную
атмосферу
мировой
п оэ зии.
И
я
иду
за
мыслью
Ивана
Драча,
по
ступеням
его
образов,
в
р ит
ме
его
по х одки,
и
будто
бы
не
он
один,
а
и
я
вместе
с
ним
обращаюсь
к
Тициану
Табидзе:
Мне
Груз ии
твоей
грудь
распирают
го ры,
И
вет ер
в
уши
бь ет,
и
стонет
перевал.
Сурами
видел
я,
в
Р ус тави
был
и
в
Гори,
Но
ро гом
г олуб ым
ты
путь
мой
оборвал.
Что
зпал
я
про
те бя?
И
мне
стихов
от раву
Из
рога
твоего
дал
выпить
П аст ернак ,
И
ты
к
губам
мои м
свою
подп оси шь
славу.
Проказник
солнечный,
да
разве
можно
так!
Х арак тером
иной,
с
твоей
земной
дор оги ,
Я
вг ляд ываюсь
в
мир
через
т вою
слезу.
Через
твою
судьбу
смотрю
на
гор
отроги
И
в
бездны
пропастей,
си не ющих
внизу.
В
тридцать
шестом
го ду
Б ажап
и
Заболоцкий
Стояли
здесь
с
то бой
и
пил и
эту
си нь.
500

Сквозь
сорок
лет
пе
перекинешь
доски,
—
Пл ащ
светозарный
сво й
иод
бездной
перекинь.
Гвоздику
кинул
ты.
И
та
гвоздика
в бита
В
мою
судьбу,
как
гвоздь.
И,
верный
с ер дцем
ей,
За
этот
мир
вступаю
в
бой
от кр ыто
—
В
своих
губах
с
гвоздикою
твоей.
1978
ПОД
СЕНЬЮ
ЗНАМЕНИ
Как-то
во
время
вечернего
раз гов ора
о
превратностях
и
в ост оргах
нашего
особого
ремесла
Аркадий
Александ
рович
Куле шов
сказал
мне
о
том,
что
Александр
Тр ифо
нович
Твардовский,
которого
К уле шов
счи та л,
не
только
по
праву
землячества,
своим
другом,
товарищем
и
учите
л ем,
всегда
ко
всему,
даже
к
шутке,
свойственной
его
характеру,
относился
по-хозяйски
серьезно,
очевидно
по
нимая
сво ю
ответственность
перед
действием
слова,
и на
че
говоря,
ответственность
своего
высокого
человеческо
го
назначения.
И,
вспоминая
сейчас
эт от
наш
раз говор
и
сво и
собст
венные
встречи
с
Александром
Трифоновичем,
я
не
мо гу
не
сог лас ит ься
с
этим
тонким
и
точным
наблюдением
Ар
кад ия
Кулешова,
больше
того,
я
вижу
эту
благородную
человеческую
черту
хозяйственного
отношения
к
миру
у
самого
Кулешова
—
в
его
своеобразной
поэзии
и
в
его
по
этической
жизни.
Да,
наверное,
оно
и
не
может
быть
ин аче.
И
это
не
тождественность,
а
ско рее
родс тв ен нос ть
самих
характе
ров ,
при
вс ей
их
непохожести.
Онн
служили,
служат
и
будут
слу жит ь
творчеством
своим,
своими
судьбами
одному
и
тому
же
прекрасному
делу
—
делу
торжества
че лов е ческ ого
разума,
д елу
едине
ния
человеческих
ду ш.
Эта
служба
т ребуе т
полной
с а моо тдачи
дух овн ых
сил
художника.
И
эт ой
са м оотда чей
Аркадий
Кулешов
был
болей
д ав
но
и
неисправимо.
Муже ств о
поэзии
незаметно
и
естественно,
и
чем
оно
естественней,
тем
незаметней.
Глубинное
—
не
броско.
Поверхностное
—
кри чи т,
а
слава
Аркадия
Кулешова
—
это
добротная
слава
поэта,
понимающего
ответственность
сло ва
как
о тветств енно сть
самого
действия.
501

Я
знал
Аркадия
Александровича
Кулешова
давно.
Помню,
как
в
блокадном
Л енинг рад е
Па вел
Кобзарев-
ский,
тол ько
что
ве рну вши йся
из
г оспит аля
и
еще
не
ус
певший
вставить
выби тые
осколком
зу бы,
читал
мне,
кос-
ноязыча,
поэму
Аркадия
Кулешова
«Знамя бригады»,
читал
по-белорусски.
И
я,
продираясь
через
обм анч иву ю
с хожес ть
языка
и
через
дебри
объяснительного
подс троч
ника,
ви дел
в
эт ой
святой
трагедийности
победу
Белорус
сии
и
по беду
Ленинграда.
Это
бы ло
Чудо
с
большой
буквы.
Ч удо
пр оник но ве ния
поэзии
в
саму ю
суть
народной
души,
в
ее
симв ол ы.
Я
увидел
через
строки
этой
поэ мы
знамя
в еры
в
серд
цах
соотечественников
поэта,
и
в
его
сер дце,
и
в
своем
то же.
Зн амя
—
свята я
святых
совести,
веры,
мужества,
—
несмотря
на
предательства
и
измены,
не см отря
на
пень
к овую
петлю
и
выстрел
в
спину,
ост ав а лось
в
изначаль-
ности
своей
чистым
и
недосягаемым
для
врага.
Оно
бы ло
самим
бессмертием.
Такой
эта
поэ ма
осталась
для
ме ня
навсегда.
И
сейч ас,
спустя
десятилетия,
я,
перечитывая
ее,
как
бы
вступаю,
а
не
вх ожу
в
храм,
где
все
свято,
все
п од
чинено
выс ок ой
и
с т рогой
мысли ,
все
исполнено
благо
родной
серьезности.
Пер ечи ты вая
ее,
воистину
н ачи на
ешь
понимать,
что
прекрасное
—
серьезно.
И
чем
дальше
она
уходит
во
времени,
тем
прекрасней
и
ч ище
ее
величественный
и
простой
язык,
ее
музыка.
Я
па
кровь
на
людс кую
глядел,
На
пожары,
на
пепел
летучий
И
не
в
строки
собрать
их
хотел,
А
в
могучую
тучу.
И
этой
туче
далеко
не сти
запас
озона
и
мо лний.
За
пас
нашего
мужества,
в еры
и
опыта,
грозного
пр име ра
того,
как
за каляли сь
и
очищались
души
в
жестоком
огне
трагедии.
Но
поэзия
е сть
память
д уши
и
совести.
Она
может
дышать
только
чистым
и
свежим
воздухом.
И
эт им
воз
духом
живе т
и
дышит
творчество
Кулешова.
Оно
объем
но
и
всегда
целеустремленно.
Оно
ищет
главное
в
глав
ном,
Открывает
его
и
песет
людям.
Я
сам
себя.готов
скорей
повесить,
Чем
жи ть
для
мелких
и
ничтожных
де л.
502

Когд а
я
наедине
встречаюсь
с
кулешовскими
книга
ми,
когд а
я
живу
и
н ап олн яюсь
его
миром,
я
не изме нно
ощущаю
в
с ебе
присутствие
некой
возвышенности
души,
ощущение,
схожее
с
тем
первым
чувством
роб ос ти
и
бес
п ред ельно сти ,
готовности
ко
всему
и
святости,
которое
я
ис пыт ыва л,
с тоя
в
карауле
у
полкового
знамени.
И
сейч ас
мне
ка же тся,
что
на
вс ем
творчестве
Ку ле
шова
есть
печать
эт ой
возвышенности,
словно
на
всем,
что
он
сд елал,
над
в сей
его
судьбой
ес ть
сен ь
знамени.
И
это
оч ень
т рога ет
и,
думается
мне,
делает
друг их
лу ч
ше
и
чище,
смелей
и
мужественней.
Он
любил
праздник
мысли.
Был
ч ужд
праздности.
Его
слово
постоянно
и
основательно.
«Цунами»
и
«Варшавский шлях», «Монолог»
и
лири
ка
последних
лет
освещены
все
тем
же
желанием
до ско
нальности
познания,
все
той
же
тревогой
о
правде
в ре
ме ни
и
человеческой
жизни.
М ос там,
а
не
конструкторам
завидую,
Дорогам,
по
к оторы м,
вз яв
разгон,
Проносятся
составы
деловитые,
Не
помня
слав ных
некогда
имен.
Хочу,
чт об
слово,
если
уж
написано,
Вот
так
же,
долгих
тягот
не
страш ас ь,
От
и мени
и
славы
н езавис имо
С
эпохой
и
людьми
держало
связь.
Опи
по-прежнему
просты
—
по сл едние
с тихи
поэта,
но
простота
эта
стала
более
глубокой,
и
тре в ога
обр ела
большую
убедительность,
и
каждая
проблема,
соше дшая
с
кончика
пера,
отметая
масштабы,
ст ала
глобальной.
Поэ т
всегда
стремится
из
калейдоскопа
жиз ни
сдел ать
радугу,
для
нег о
не
существует
частностей,
он
ищ ет
гар
монии
познания.
На
звездной
карте
нашей
поэзии
поэтическая
судьба
Арк ад ия
Кулешова
шла
по
своей,
заметной
для
все х
ор
бите,
от
«сладкого сна неопытной души»
до
углу блен н ой
оза бочен нос ти
ра здр облен нос тью
сов ременно г о
мира.
Он
искал.
Он
всегда
был
в
пои ске.
Да
иначе
и
не
мо
жет
жить
и
действовать
талант,
зака ле нны й
опытом
тра
гедии.
В сей
зре лостью
своей
оп
делал
все
от
себя
зависящее
для
тог о,
чтобы
«душа весною другой откликнулась душе» .
1974
503

И
ТАЛАНТОМ
И
ОПЫТОМ
М аксим
Танк
—
яв ле ние
в
современной
поэзии
по
сво
ей
значимости
и
ма сшт абн ости
примечательное.
Его
та
лант
пр ошел
прекрасную
шк олу
поз на ния
жиз ни,
и
эта
школа
дал а
крыльям
его
тал ан та
си лу
ве ры
и
убежден
ности.
И
сегодня,
в
день
его
праздника,
не л ишне
вспом
нить,
что
он
род и лся
в
Зап ад ной
Белоруссии
и
узнал
о
то м,
что
такое
фашизм
панской
Польши,
не
понаслышке,
а
по
з астенк ам
виленской
тюрьмы
Лу киш ки.
В
1928 году
ег о,
шестнадцатилетнего
парня,
за
участие
в
забастовке
выгнали
из
виленской
гимназии.
В
ответ
на
это
он
всту
пил
в
комсомол
и
ст ал
подпольщиком.
В
1932 году он был
впервые
арестован,
на
следующий
год
арестован
снова
и
осуж де н
на
два
год а
тюрьмы
с
последующим
лишением
пра в
па
восемь
ле т.
Перв ая
его
книга,
изданная
в
Вил ь
но
в
1936 году,
н азы вал ась
«На этапах» .
Дав айт е
загля
нем
в
эту
первую
к нигу
Максима
Танка
и
прочтем
ст ихо
творение,
написанное
почти
полвека
назад.
Н аз ывает ся
оно
«Не забывай!».
Не
з аб ывай
ни
на
минуту,
Мой
брат-колодник:
жиз нь
не
ждет!
П или
и
рви
сталь н ые
путы,
Окпа
железный
п ереплет !
Не
забывай!
Счит ай
кирпич
стены
пр окля то й,
Шаги
т юре мных
сторожей!
Не
з аб ывай
о
дне
расплаты,
Ко гда
сорвешь
за мок
с
дверей!
Не
забывай!
Не
отступай!
В
борьбе
суровой
Иди,
как
шел,
в
оп асн ый
пу ть!
Там
солнце
вст ан ет
в
битвах
новых,
—
Готовым
к
этим
битвам
бу дь!
Не
забывай!
По эт
—
всегда
прор ок
сво ей
судьбы.
Максим
Танк
то
же,
судя
по
эти м
ст иха м,
ста л
сам
с ебе
пророком.
Ею
п уть
к
и дее
справедливости
человеческой
жиз ни
на
зе мле
пря м
и
последовательно
неизменен.
Он
нико г да
не
сб и
вался
с
высокого
ориентира
цели.
Его
жиз нь,
творчество,
его
гражданское
«я»
и
лирическое
«я»
слились.
Мне
очень
по
душе,
ког да
он
за явл яе т: «Я люблю людей,
которые
верят
в
аист ов ,
при н ося щих
весну...» —
и,
п одтв е рдив
это
5С4

заявление
поэтическими
примерами,
делает
логи чес ки й
для
с ебя
и
для
нас
с
вами
вы во д: «Я остерегаюсь людей,
не
верящих
ни
во
что».
Да,
у
Максима
Танка
прекрасная
жизнь
коммуниста,
освещенная
поэзией.
Его
оптимизм
вырос
из
трагедии.
Он
зас тавл яет
меня
видеть
кар ти ну
нашей
общей
тревоги,
нарисованную
с
пр он зи тел ьной
убедительностью:
Ночь
вад
Ха т ынью
Сот ка на
из
лу нных
бликов,
Соловьиного
щелканья
И
бессонного
колок ольн ог о
п ерез вон а.
Я
слышу
этот
к олокольн ый
перезвон.
Слышу
ко лок ол
души
поэта,
гудящий
отзв уком
в сех
тревог
современн
ио
мир а.
М аксим
Танк
достиг
ве рш ины
мастерства.
Ему
оди
наково
доступен
р ифмо ва нный
ямб
и
амфпбрахпй
бе лого
стиха,
перек р ест ная
рифма
сон е та,
подчеркнутая
т ройс т
венной
связью
терцины,
и
емк ая
проза
со
свойственной
поэту
кон кре тн остью
раскрытия
обра за .
У
него
много
по ль ная
система
возделывания
почвы
своей
поэтической
ду ши.
И
он
ум еет
выр ащ иват ь
урожай
без
сорняков
и
уби
рать
его
до
по сл еднег о
зернышка.
Он
до бр
и
му др
в
своем
творчестве
и
ироничен
по
от
но ше нию
к
самому
себе.
Он
пишет,
как
бы
заглядывая
в
зеркало:
М еня
спросили:
—
В
какой
имп ери и
Никогда
не
за ходил о
солнце?
Я
ответил:
—
Только
в
одной
—
в
импе рии
по эз ии.
И
провалил
Экза мен
по
истории.
Может
быть,
он
действительно
когда-то
провалил
эк
замен
по
истории,
но
он
ст ал
творцом
истории
своего
на
р ода
и
певцом
человеческого
братства.
Я
думаю,
что
это
не
так-то
уж
ма ло.
1982
505

А
КОРАБЛИК
ПЛЫВЕТ
Николай
Семенович
Тихонов,
когд а
он
переехал
в
Москву,
жил
на
улице
Серафимовича,
в
дом е
No
2, на
седьмом
или
вос ьмо м
этаже.
На
ш ир оком
ок не
его
каби
не та
был
подвешен
пар у сный
к ораб лик,
и
вечером,
если
хозя ин
был
дома,
снизу
бы ло
видно,
как
силуэт
эт ого
ко
ра бли ка
плыл
на
всех
парусах,
парил
над
миром,
звал
за
собой.
Он
был
условным
знаком
гостеприимства,
а
«ста
рый
дьявол,
жи вущ ий
на
по ко е», как называл тогда себя
сам
Тихонов,
не
мог
жи ть
без
г ост ей,
и
его
шир оки й
стол
в
столовой
был
накрыт,
как
мне
каж етс я,
круг лы е
сутки.
И
я
сейчас
с
благодарностью
вс по мина ю,
как
за
этим
сто
лом
я
тогд а
познакомился
с
большими,
и
малыми
л ов цами
времени.
И
П ятраса
Цвирку
я
тоже
впервые
увидел
здесь.
Он
пришел
в
разгар
разговора
о
братьях
и
сестрах
Джапаридзе,
з нам ениты х
альпинистах,
штурмовавших
Ушбу.
Пришел
не
один,
а
с
Антанасом
Венцловой,
седым
красавцем
с
высоким
лбо м,
украшенным
подковообраз
ным
шрам ом .
Цвирка
был
мо лод
и
кре по к.
И
был
одно
временно
похож
на
артиста
и
на
крестьянского
парня.
И
я
д ивил ся
тому,
когд а
же
он
успел
написать
сбо рник
стихотворений,
сказки
для
детей ,
книги
рассказов
и
три
объемистых
ром а на,
в
том
чис ле
«Земля- к орми ли ца ».
Я
т олько
что
накануне
чит ал
эту
книгу
и
мыс ленн о
ср ав
нивал
ее
глав н ого
гер оя
Юра са
Тарутиса
с
автором.
По
том
мы
очутились
вместе
с
Цв и ркой
в
кабинете
Николая
Семеновича,
перед
окном
с
корабликом.
Это
бы л,
собст
венно,
не
кораблик,
а
силуэт
кораблика,
вы рез анны й
ка
ким-то
восточным
мастером
из
темного
троп иче ск ого
де
ре ва.
Он
п лыл
над
огнями
полуночной
Москвы,
как
по
млечному
п ути
необозримого
пространства
жизни,
и
Цвир
ка
сказа л : «Всю жизнь я хотел быть моряком».
Потом
мы
молчали,
вслушиваясь
в
бархатный
баритон
Владимира
Луговского,
подчернутый
нестерпимо
тон
ким,
как
бри тв а,
голосом
Александра
Ф ад еева:
Жалко
только
волю шку
Во
ш ирок ом
полюшке,
Солнышка
на
не бе
Да
любви
на
земле.
И
трагическое
очарование
песни
как
бы
сдвинуло
на
ши
души,
и
они
отозвались
общ ей
внимательностью
к
песне
и
обрели
единый
строй,
и
нам
стало
хорошо
от
ощу
506

щ ения
единства-
наших-уже-родственных
душ
и
бес пр е
де льнос ти
мира
с
голосами
че л ов ече ского
братства,
т аин
ст вом
ночи
и
пе ре све том
земных
огней
со
св еч ения ми
В се
ленной.
Нам
был о
хоро шо .
И
стоит
мне
сейчас
смежить
глаза,
это
ощуще ни е
в оз
ник ает
во
мне
с
той
первой
свежестью
и
р адо стью
пр иоб
щен ия
к
прекрасному,
и
за ст ав ляет
плыть
мой
кораблик
за
далеко
ушедшпми
в
будущее
корабликами
душ
тех
лю
дей,
которые
удивлением
и
откровением
сво их
суд еб
сде
лали
ме ня
счастливым.
И
ск олько
бы
я
ни
жил
на
этой
земле,
ажурпый
п ро
фи ль
судьбы
Пя тра са
Ц вирк и,
ушедшей
куда-то
далеко
далеко
за
гребни
во лн
жи в ого,
все
еще
буде т
подавать
мне
сигналы
из
будущего,
наполняя
светом
мою
д ушу,
рву
щуюся
к
солнечному
не бу
и
к
любви
на
земле.
1979
ВСТРЕЧАЮЩЕМУ
Р АССВЕ Т
Расулу
Гамзатову
в
день
его
пя тидеся тил етия
Дорогой
Расул!
Помнишь,
несколько
лет
назад
у
нас
в
Ленинграде
проход ил а
Неделя
дагестанского
искусства
и
литерату
ры,
и
на
од ном
из
вечеров,
ка жет ся
в
Публичной
библи
отеке,
где
выступал
и
ты,
твой
соотечественник
М аго мет
Сулиманов
подарил
мне
старый
горс ки й
кинжал
с
потрес
к авш ейся
рукояткой,
с
тусклой
вязью
черни
на
сереб
ряной
от де лке
ножен,
с
обоюдоострым
лезвием
отлива
ющей
голуби зн ой
стали.
Я
бе ру
его
сейчас
в
руки
и
читаю
стекающую
по
желобку
лезвия
на д пис ь: «Время трудное
при де т,
против
ста
—
од ин
пойдешь!» Я знаю,
что
его
владелец
пог иб
смертью
ге роя,
защ ищ ая
Ленинг ра д,
что
у
него
не
б ыло
по
молодости
сына,
котор ому
он
мог
бы
положить
кинжал
в
изголовье.
С
его
гибелью
оборва л ся
древний
и
славный
род
джигитов.
Магомет
передал
мне
этот
кинжал
по
просьбе
с то летнег о
старейшины,
у
кот о
ро го
ничего
не
осталось,
кроме
памяти
о
смерти
сына
и
этого
кинжала.
Он
вис ит
у
ме ня
на
сто йке
книжной
пол
ки
над
томиками
Лермонтова
и
Тютче в а.
И
сейчас
я
вспомнил
о
нем,
наверное,
потому,
что
знаю:
ведь
дво е
твоих
старших
братьев,
по
все й
видимости
моих-ровесни-
507

ков,
то же
не
вернулись
с
воины
и
их
ки нж алы
тож е
не
ком у
положить
в
изголовье.
Они
по г ибли
смертью
гер о
ев,
и
то,
что
написано
на
желобке
переданного
мне
кин
жала,
бы ло
их
руководством
к
действию,
и
каме нн ая
тя
жесть
их
славы
лежит
на
наших
с
тобой
судьбах,
потому
что
мы
ж ивы
и
наши
места
в
ст ае
бел ых
журавлей
пока
еще
свободны.
Мы,
живые,
давно
нес ем
каменную
тяж есть
сла вы
на
ших
погибших
братьев,
наш их
друзей
и
товарищей,
и
нам
надо
позаботиться,
чтобы
эта
слава
перешла
как
до б
рое
оружие
в
достойные
руки.
Мы
главным
образом
толь
ко
тем
и
за няты,
что
передаем
ее
как
эстафету
времени
от
сердца
на шего
поколения
тем,
кто
иде т
следом
за
на
ми,
ко му
предстоят
более
сложные
и
труд ны е
дороги
к
вершине
че лов е ческ ого
совершенства.
Да
и
есть
ли
эта
вершина?
—
спрашиваю
я
с ебя,
так
же
как
и
ты
спрашп-
ваешь
в
часы
раздумья
самого
себя
об
этом.
Наверное,
есть.
А
впрочем,
какое
это
имеет
значение:
важна
не
столько
вершина,
ск ольк о
подъем,
ва жно
движение.
Дв и
жение
времени,
дв иже ние
истории,
движение
мысли .
Дви
жен ие
к
совершенству.
Мы
давно
знакомы
с
тобой,
Расул.
Я
очень
яс но
пом
ню
к орид оры
и
кабинеты
Центрального
Ком ит ета
ком
сомола,
отданные
нам ,
нашему
Первому
совещанию
мо
лодых
пис а теле й.
По мню
талый,
истоптанный
мартовский
снег
за
окнами
и
сосульки
на
кры ше
П оли техн ич еск ого
музея,
и
тебя
тоже
помню,
м олодог о,
черноволосого,
стес
нительного,
краснеющего
от
внутреннего
смущения,
что
те бя,
твой
тр уд ный
русский
раз гов ор
не
понимают.
И
бы
ло
трогательно
и
сме шно
смотреть,
как
от
усе рд ия
ска
зать
точную
фразу
на
твоем
л бу,
на
надбровных
дуга х
и
висках
выступали
маленькие
капельки
пота.
Но
мы
по
нимали
тебя
отлично.
И
ты
понимал
нас
т оже
х орош о.
Понимал
и
Луконина,
и
Орлова,
и
Мустая
Ка рим а,
и
Пла
тон а
Воронько.
Мы
был и
люди
одного
времени.
Одно й
трагедии
и
одного
восторга.
И
вот
т ебе
тож е
пять десят
лет ,
Расул!
Мн ого
это
илп
мало?
А
з ачем
нам
знать!
Мы
еще
жи
вы,
и
мы
еще
нужн ы
нашпм
друзьям.
У
нас
еще
столько
недоделанных
дел.
Но
все-таки,
может
быть,
и
стоит
на
какой-то
миг
оглянуться
на
то,
что
сделан о,
чтобы
сори
ентироваться
п
уверенней
по смо тр еть
в пер ед,
на
эту
са
мую
вершину,
которая
по
мере
приближения
к
ней
ста
новится
все
выше
и
выш е.
508

Что
ты
сделал
за
это
время,
Расул?
Да
врод е
бы
ничего
особенного.
Прав д а,
го ры
твоего
Дагестана
благодаря
тебе
стали
чуть-чуть
повыше.
Их
увидел
мир
и
понял,
что
т вой
Да
гестан
и
его
люди
поют
удивительную
песню,
смеются,
и
плачут,
и
несут
в
мир
св ою
надежду,
и
твой
Абуталиб
ходит
по
Ф ра нции
с
Тартареиом
из
Тар аск она
и
разгова
ривает
за
вечерней
трапезой
с
До н- Ки хотом
под
катал о н
скими
звездами.
Ты
ничего
вро де
бы
особенного
не
сделал
за
это
время.
Ты
только
протянул
от
своего
Дагестана
ни ти
чело
ве че ского
родства
ко
всему
мир у,
ко
в сем
людям.
Ты
толь
ко
всег о -на всег о
по длож ил
свою
вязанку
д ров
в
общий
костер
человеческой
дружбы,
освещающий
но чь.
Ты
про
сто
понял,
что
без
эт ого
кос тра ,
без
этой
жиз ни
вместе
нет
жиз ни
в
отдельности.
Ты
ничего
вроде
бы
особенного
не
сд ел ал.
Ты
всего-навсего
научился
говорить
со
всем
миром
сво ими
книгами
о
своих
гора х,
о
своем
маленьком
народе,
о
его
большой
душ е,
о
его
вековой
мудрости,
о
его
че сти
и
о
его
надеждах.
И
тебе
в
эт ом
ра згов оре
очень
пом ог ли
твои
друзья
переводчики,
и
прежде
всего
переводчики
с
твоего
материнского
аварского
языка
на
яз ык
откровения
ленинской
революцип,
на
язык
мировой
надежды,
на
ве
ликий
русский
язык,
цементирующий
на шу
связь,
нашу
дружбу.
И здревле
слад ост ны й
со юз
Поэтов
меж
соб ой
связ уе т:
Они
жрецы
единых
муз,
Единый
пл ам ень
их
волнуе т ;
Дру г
другу
чужды
по
судьбе,
Они
родня
по
вдохновенью.
Н аши
с
тобой
друзья
вместе
с
нами
исп ов едую т
эти
сл ова
Александра
Сергеевича
Пуш кин а
как
самое
святое
в
нашей
доброй
и
добровольной
взаимозависимости.
Утрать
мы
это
прекрасное
чувство,
и
поэзия
о нем еет
и
мир
с катится
к
дикости.
Нам
над о
бер еч ь,
ох
как
нам
надо,
Расул,
беречь
эго
живое
чувство
лок те вой
связи,
эту
высокогорную
чистоту
откровения
наших
душ.
Ст н :;ом своим ты делаешь Кавказ,
Его
верш ин ы
выше
и
п рек расней !
509

Это
сказа л
наш
с
тобой
друг,
бал кар ски й
по эт
К ай-
сын
Кул иев
о
нашем
общем
друге,
н ыне
уше дш ем
маст е
ре
чеканного
грузинского
стиха
Симоне
Чик ов ани,
Эти
слова
он
мог
бы
сказать
и
применительно
к
твоей
судьбе.
Я
т ебя
зна ю,
Расул ,
так
же
давно,
как
Мустая
Кар и
ма,
Платона
Воронько,
Кайсына
Кулиева,
Давида
Ку-
гультинова.
И
нам
с
тобой
не
про ж ить
без
них,
оч ень
т уск лой
и
одинокой
бу дет
без
них
эта
жизнь.
Я
давно
те бя
знаю ,
Расул,
как
человека
жа дно го
до
работы,
до
сл авы,
до
любви.
Такой
уж
у
тебя
характер.
Ты
не
можешь
жить,
не
растрачивая
с ебя.
Ты
л юбишь
жит ь
полнокровію,
и
больше
всег о
те бе
нрав ит ся
встре
чать
рассвет
за
столом.
Эти
горы
и
море
напомнят
достойно
Т вой
характер,
и
мысли
твои,
и
мечты.
Здесь,
как
ты,
эти
старые
го ры
спокойны,
Бесп ок ой ное
море
шумли во,
как
ты.
Эти
сти хи
на писа л
о
тебе
Мус тай
Карим.
Я
их
только
перевел.
Да,
ты
похож
на
с вой
Дагестан.
Я
был
в
Махач
к але
и
в
Гу нибе,
смотрел
па
син ий
Каспий
с
развалин
Дербентской
крепости
и
удивлялся
рукам
кубачинских
ювелиров.
И
это
все
жи вет
в
тебе.
Это
воздух
твоих
книг ,
твоей
поэ зии .
Тебе,
Расул,
п ять десят
лет.
Это
и
много
п
мало .
П оэ
зия
вечно
м олод а.
Она
живет
тол ько
молодостью
воспри
яти я,
молодостью
первой
любви,
неповторимой
сладостью
первого
искушения.
Я
думаю
сейчас
о
тебе.
И
снова
мне
приходят
на
память
ст ихи
Мустая:
Золотистая
пыл ь,
как
румяпец
па
коже,
На
з елен ых
вер шинах
платанов
в идна.
На
твоих
волос а х
преждевременно
то же
Засквозила,
как
пе рвый
снежок,
седина.
Впрочем,
не
за скв ози ла
—
бе ло й-бе лой
ста ла
вся
голова,
будто
горпая
метель
по
ней
п рош ла.
Ну
и
что
ж!
Не
у ны
вай!
Пустая
голова
не
сед еет .
Это
я
тебе
го ворю ,
и
Абу-
талиб
наверняка
со
мной
со гласи тся .
А
что
ка сает ся
надписи
на
кинжале,
я
ее
по ним аю,
Расу л.
Понимаю
и
помню.
И
ты
знаешь
об
этом.
1973
510

Л УКИ
ПЛАТОНА
ВОРОНЬКО
Все
мальчишки
мира
отлично
зн ают,
что
само е
зав ет
ное
сокровище
—
перочинный
ножик.
Я
до
сих
пор
пом
ню
мое
ощущение,
когда
м ечта
сбылась
и
единственный
карман
моих
штанов
стал
пр ият но
тяжелеть
металличе
ско й
тяжестью
перочинного
ножа.
Я
хо дил
п оход кой
прин
ца,
словно
в
моем
ка р мане
бы ло
чудо,
ничуть
не
меньшее
созвездия
Гончих
Псов.
Я
не
знаю,
кто
подарил
Платону
Воронько
первый
пе
рочинный
ножик.
Я
не
спрашивал
его
об
этом,
но
догады
ваю сь,
что,
может
быть,
сделал
это
его
отец,
от ков ав
этот
нож ик
в
своей
к уз нице
из
лучшей
ст али.
Наверное,
этого
но жа
у
Платона
сейчас
нет,
так
же
как
нет
и
у
ме ня
мо
его
первого
сокровища,
но
я
видел
сам,
как
Платон
стру
гал
кизиловую
палочку:
и
его
св ет лые
глаза
под
широ
кими
бровями,
и
добрые
губ ы
над
ок руглы м
подбородком,
и
два
се деющ их
крыла
гус тых
волос,
об рамляющ их
со
сре дото ченн ы й
мир
его
лица,
б ыли
в
э тот
миг
прекрасны.
Может
быть,
я
выдал
се кре т,
а
может
быть,
в
эт ом
нет
никакой
тайны,
но
умо лча ть
об
этом
я
уже
не
м огу,
ес ли
заговорил.
Де ло
в
то м,
что
Платон
делает
прекрасные
лу
ки,
кле ит
их
из
разных
древесин,
пол ируе т,
подбирает
жилы
буйволов
для
тетпвы,
мудрит
и
мудрствует,
потом
любуется
сделанным
луком ,
наводит
на
него
окончатель
ный
бл еск
и
дарит
кому-нибудь
из
св оих
дру зе й.
Зачем
он
делает
эти
луки?
Я
не
зн аю.
Но
он
делает
их
с
тем
же
увлечением
и
с
той
же
само о тдач ей,
с
какой
пишет
свои
стихи,
с
той
естественностью,
с
какой
он
прожил
свои
шестьдесят
с
ли шком
лет ,
на пол не нных
временем,
как
зо
лотой
горн
—
дыханьем
горни ст а,
играющего
подъем.
Я
не
знаю
также,
как
время
из
пок ол ения
в
поколение
отбирало
и
передавало
черты
хара кте ра
моего
друга,
че р
ты
его
неповторимого
и
несравненного
тал ан та.
Эт о,
на
верное,
тайна,
как
сама
п оэз ия,
не
поддающаяся
логике
логарифмической
линейки.
Мой
д руг
Платон
Воронько
—
герой
времени,
и
не
толь
ко
потому,
что
строил
Ва хшску ю
плотину
и
был
утеше
ни ем
батьки
Ко впа ка
в
его
сумасшедшей
по
смелости
походной
пар тиз анск ой
жиз ни.
Слов
нет,
эта
героическая
сторона
его,
комсомольского
в
то
время,
ха рактера
при
м ечат ель на
сама
по
себе,
но
он
еще
и
рас сказать
сум ел
о
своей
судьбе
достойно
и
красиво.
Я
благод аре н
ему
за
э то,
и
ведь,
наверное,
не
оди н
я
б ла годаре н.
511

...Я
вид ел,
как
Платон
Воронько
пе рочи нн ым
ножом
стругал
кизиловую
па лочку .
Он
не
просто
ст руга л,
он
ар-
тистическп
играл
чем-то
только
одному
ему
доступным
и
ведомым,
тем,
что
еще
смутно
клуб илос ь
в
его
душе,
об
рета я
форму.
Он
не
дарил
мне
своего
лука,
но
у
ме ня
ест ь
лук
его
поэзии
и
полный
колчан
со
стрелами.
И
мне
очень
хоче т
ся,
чтобы
эти
стрелы
вс егда
звенели
в
моем
синем
небе
и
в
глуби н е
ваших
небес.
Пусть
каж дый
дарит
что-нибудь
другому.
Платон
уме ет
это
делат ь
превосходно!
1973
ДЕБОРЕ
ВААРАНДИ
Мила я
Де бора
Вааранди,
я
поздравляю
Вас
в
эти
ве т
реные
ос енние
д ни,
полные
золотого
ш елест а
опавшей
листвы,
с
праздником
Вашей
зрелости,
с
осенней
верши
ной
Вашего
познания.
И
там,
в
д уше
народа
родной
Вам
Эстонии
и
в
сердцах
любителей
и
ценителей
Вашей
по
эзии
на
всех
язы ка х,
на
кот оры х
звучал
Ваш
преобра
женный
переводами
голос
выстраданной
р адо сти,
пусть
отзовется
мое
слово.
Я
не
могу
сказать
о
сво ем
чув ст ве
признательности
Вашему
светлому
тал а нту
по-иному,
потому
что
в
си лу
личного
опыта
зн аю,
какой
ценой
дает ся
рад ость
откро
вения
поэзии,
ра дость
познания
мира,
человеческого
брат
ства
и
глуб ин
собственной
души.
Вы
—
подлинный
поэт,
редкостный
поэт,
умеющий
на
полнить
смысл ом
истинной
лю бви
отпущенное
Вам
вр е
мя.
В
э том
Ваше
сча стье
и
отчаяние,
веч ная
тревога
и
беспокойство,
колдовство
белой
молочной
ночи,
окутыва
ющей
вековые
вал уны
и
звонкие
сосны
Балтийского
по
бережья
дымчатым
светом
по эзи и.
Я
зна ю
Вас
очень
давно.
И
когд а
читаю
Ваш и
стих и,
то
ви жу
в
эти
минуты
В аше
отк рыт ое
лиц о
с
прищурен
ными
глазами,
вглядывающимися
в
тол ько
Вам
в идим ые
и
п оня тные
гориз онт ы.
Вижу,
как
Вы
идет е,
к аса ясь
левой
рук ой
колючих
веток
мо жжев ель ника,
словно
выгорев
ших
вихров
детских
головенок,
ведь
Вы
знаете,
что
та кое
братская
верность
дерева.
И
вся
поэзия
Ваша
—
как
звон
кая
сосна
на
берегу
Балтики.
Она
все
время
в
движении,
в
противоборстве.
Она
поет,
эта
сосна,
о
ра дос ти
и
печали,
о
прекрасном.
Мне
всегда
п рия тно
вспоминать
о
Вас
и
мысленно
ра з
512

говаривать
с
Вами,
с
тех
сам ых
пор,
ког да
мы
познако
мились
в
только
что
освобожденном
от
бло ка ды
Ленин
граде
и
войска
н ашего
фронта
вместе
с
Эстонским
к ор
пусом
готовились
пе рей ти
чере з
Нарву
на
выручку
Ва
шей
родине,
окутанной
дымом
и
п епл ом, «как дерево го
рящих
г незд ».
Ваша
суд ьба
ч ур алась
б лагоп олуч ия ,
оно
было
чу ж
до
ей
по
самой
сути
Вашего
отношения
к
жизни ,
по
са
мо му
таинс тв у
в оз ник нов ения
и
расцвета
дерева
Вашей
жизни.
Оно
все
в
шрамах,
это
дер ево .
А
я
это
тож е
знаю.
Но
что
может
бы ть
пр екр аснее
этих
шрамов!
Не
в
них
ли
кров ь
Вашего
сердца
превращается
в
прозрачный
япгарь
удивительных
песен,
излучающих
солнце?
Шелестит
осень
опавшим
золотом
зрелости.
А
сосна
стоит
па
песчаном
побережье,
и
ветер
играет
ее
неизмен
но
з е леной
вершиной,
и
ее
прямой
ствол
поет,
как
натяну
тая
между
не бом
и
зе млей
с труп а,
Я
слушаю
В ас,
Дебора!
1976
ПИСЬМО
В
ЛИТВУ
ЭД УАР ДАСУ
МЕ ЖЕЛ АЙТИ СУ
Дорогой
Эду ар дас!
Вот
и
т ебе
ст укн уло,
как
го ворят,
полсотни.
Исходя
из
собственного
опыта,
скажу,
что
это
не
так
уж
ст рашно.
Да,
н аше
военное
пок олен ие
поэтов
подво
дит
в
сво ей
ра боте
не кую
мысленную
че рту.
Что
подела
ешь,
вре мя
лет ит,
и
п яти де сяти л етняя
в еха
твоей
жизни
лиш ний
раз
говорит
н ам,
что
жили
мы
не
напрасно,
что
в
эт ом
тревожном
времени
е сть
тв ой
голос,
задумчивый,
человечный.
Будь
жив
сейчас
Роберт
Фрост,
он,
наверное,
напи
сал
бы
о
тебе
корот ко
и
прекрасно,
так
же
вдохновенно,
как
ты
в
свое
время
н ап исал
о
нем,
раскрыв
его
душу
и
нарисовав
его
мудрый
и
по-детски
на ивный
образ.
При
в сей
разнице
характеров
пл емя
поэтов
земли
одинаково.
Я
поздравляю
сегодня
т вою
милую
Лит ву
с
тем,
что
у
нее
ест ь
ты.
Я
поздравляю
всех
советских
читателей
с
тем,
что
у
них
е сть
ты
—
поэт,
гражда
нин,
коммунист,
превосходно
сделавший
кардиограмму
душ и
современного
человека,
твердо
с тоящ его
на
з емле,
гор до
закинув
голову
в
небо,
касаясь
зв езд,
чувствую
513

щего
мировую
гармонию
доброй
человеческой
мысл и.
Поэзия
возникает
из
преодоления
страдания
и
из
л юб
ви.
Ты
зн аешь
это
хорошо
потому,
что
умеешь
строгать
стр оку
и
отбрасывать
все
лишнее.
Я
это
говорю
не
ра ди
красного
сл о вца,
а
потому,
что
л юблю
тебя
и
книги
т вои
давн о
за
то,
что
ты
судьбой
своей
сделал
мою
жизнь
у ве
ренней
и
благородней.
Я
вспоминаю
сегодня
солнечную
августовскую
Пала н
гу,
белые
холмы
дюн,
поющий
песо к
и
накатывающие
на
волны
песка
син ие
с
белыми
гребнями
волны
моря.
Я
вспоминаю
на ши
молчаливые
беседы,
когда
мы
шлепали
босыми
ногами
по
кромке
при б оя,
отыскивая
в
водорос
л ях,
выброшенных
на
песо к,
к ус очки
янтаря.
А
вокруг
нас,
то
за бег ая
вперед,
то
от ст авая
от
на с,
носился,
свер
кая
пятками,
радуясь
солн цу
и
воде ,
твой
пя т илет ний
сынишка.
Я
почему-то
звал
его
Тинтель-Виптель,
и
это
ему
тогд а
очень
нравилось.
Сейчас
он
уже
в ырос
и
во з
мужал.
Ему
уже
врем я
думать
о
своем
Тинтеле-Виптеле,
о
загадке
и
смысле
жиз ни,
о
горизонте,
которы й
ши ре
и
слож не е
на ш его,
но
у
него
твои
глаза
и
почв а
его
ду ши
одинакова
по
составу
с
твоей.
Ты
любишь
встречать
рассвет.
Помнишь,
как
мы
однажды
поздней
по чью
вые х али
на
рыбалку
куд а-т о
за
Русню,
чтобы
встретить
солнце?
Рассвет
был
се рый,
дождливый.
Ни
одна
рыбина
так
и
не
клюн ула .
Мы
промокли
до
ко стей,
прозябли.
—
Но
солнце
все
равно
взошло,
—
сказал
ты
в
у теше
ние,
—
мы
его
встретили.
Не
все
ли
равно,
как
и
где
встречать
рассвет
солнца
—
на
рыбалке
или
за
письменным
столом,
—
в ажно
не
про
спать,
а
встретить
эту
удивительную
минуту,
ко гда
ве сь
мир
оживает,
наполняясь
таинством
жизни.
Ты
умеешь
это
делать
потому,
что
не
можешь
ж ить
без
этого,
пото
му,
что
ты
по эт
всей
сутью
своей
и
на
все
времена.
Я
обнимаю
тебя
в
этот
де нь,
как
бра т
брата,
ср еди
бе
лесых
дюн
и
бронзовых
сосен,
к
подножью
к ото рых
бегут
без
к онца
и
на чала
свинцовые
во лны
и
стряхивают
с
бе
лых
гребней
на
чистейший
пе сок
во д ор осли.
Тебе
надо
снова
раньше
всех
выходить
на
побережье
и
брести
по
кромке
прибоя
двух
стих ий ,
выпскивая
кус очки
прозрач
ного,
пахнущего
вечностью
ян таря.
Счастья
и
удачи
тебе,
мой
добр ый
друг,
встающий
на
рассвете!
1969
514

СУ ДЬБА
ЭД ИТ
СЁДЕРГРАН
Ее
звали
Э дит
Сёдергран.
Она
родилась
в
Петербурге
в
1892 году.
Ее
родители
был и
финские
шв еды.
Она
ходила
по
Невскому
в
Немец
кую
школу
и
очень
ра но
начала
писать
стихи,
сначала
по-русски,
потом
по-немецки
и,
наконец,
на
сво ем
родном
шведском
языке.
В
1917 году ее отец,
занимавшийся
к ом
мерческими
делами,
вместе
с
женой
и
дочерью
переехал
в
Рапволу
(ныне
—
Рощино)
и
вс коре
умер,
ос тав ив
же
ну
и
до чь
без
перспектив
на
безбедну ю
жизнь.
Э дит
многое
при шлос ь
побеждать:
одиночество
и
из
мену,
предательство
и
ппщету,
но
опа
не
могла
по бедит ь
набившегося
в
ее
легкие
ватного
тяжелого
т ум ана,
назы
ваемого
туберкулезом.
В
конце
концов
он
и
задушил
ее
на
оди поко й
скале
ее
таланта.
В
поселке
Рощино
на
выс око м
берегу
озера
стоит
па
раллелепипед
из
темного
камня.
Это
ее
могила
и
па
мятник.
Опа
пр ож ила
неполные
тридцать
лет.
По сле
нее
оста
лось
четыре
сборника
ст ихотв орен и й.
Она
ж ила
на
перекрестке
трех
языков,
двух
револю
ций
и
одной
войны.
У
нее
бы ли
с в етлые
г лаза
и
светлые
волосы.
Ду ша
ее
бы ла
нежной
и
проницательной.
Она
ост ала сь
в
ее
ст иха х,
дав
им
обаяние
и
долговечность.
Дере во
моего
детства
ликует
вокруг
меня.
Тр ав инка
ме ня
п р и ветству ет,
г олову
на кл они.
И
я
склоняюсь
к
тр авин ке
ср еди
тишины
л есно й.
Все
про шлое
о ст ается
п авек
за
моей
спиной.
Моими
друзьями
отныне
под
сенью
родных
пебес
Опять
становятся
озеро,
берег
его
и
лес .
Я
му дрост ь
б еру
у
ели ,
чей
синий
шатер
высок.
Мне
истин у
мира
дарит
березы
сладчайший
сок .
Из
стебля
лесной
травинки
душа
моя
силу
пье т.
Великий
за щитник
жизни
мне
рук у
сво ю
дает.
Ее
с тихи
л юбит
сег о дняшн яя
юность
Скандинавии,
ищущая
с вой
пут ь
в
слож н ом
мире.
Стихи
Эди т
Сёдер
гран
учат
мужеству
преодоления,
пежпости
любви,
благо
род ст ву
красоты
и
верности
че лов ече ск ому
братству.
Я
пе
мо гу
Без
де йстви я
прожить.
И
я
умру
—
прпк ова нпа я
к
лире.
Ах,
если
бы
она
была
пре кр асн ей
515

Всех
лир
на
свете,
я
бы
заплатила
Ей
верностью
пылающей
души.
Т от,
кто
руками
в
ссадиных
и
шрамах
Нс
хочет
рушить
стен у
серых
буден,
Пусть
погибает
мо лча
у
стены.
Он
недостоин
видеть
с олнце
жизни.
Эта
поэзия
светла
и
задумчива.
Она
ничего
не
боится,
даже
времени.
На
одну
треть
Эди т
Сёдергран
и
наша
соотечественни
ца,
и
без
ее
песни
в
кос тре
нашей
поэзии
буде т
пе
хва
тать
искры
ее
таланта,
ее
про зр е ния.
Об
эт ом
я
думал,
ко гда
переводил
ее
стихи.
1980

4
МЫ
СЛЫШИМ
ТЕБЯ,
ПА БЛО
НЕРУДА
Он
мог
кормить
со
сво их
рук
вс ех
птиц
мира.
И
это
ему
ле гко
удавалось.
Потому
что
он,
как
никто
на
свете,
обл ад ал
пр ек расным
свдйством
—
чув ств ом
чуда.
Оно
жило
в
его
душе ,
в
его
о бл ике,
в
глуб ин е
его
глаз.
Он
любил
игру,
как
дети,
отдаваясь
ей
целиком.
Он
ум ел
сверять
ритм
своих
стихов
с
тяжел ы м
ритмом
ва
лов
Тихого
океана,
набегающих
на
каменистое
поб ер ежье .
Он
у чил
сво ю
душу
со ве сти
у
бе ли зны
вечных
снегов
в ысо ких
Анд.
Он
учился
гн еву
у
г нева
вулканов
и
тиш ине
у
тиши
ны
пус т ыни
А так ама.
И
с
этими
свойствами
ничего
нельзя
было
под елать,
потому
что
он
был
поэтом
по
складу
своего
характера,
по
ос обенно ст и
св оей
судьбы.
Он
н азы вал
св ою
родину
«балконом Тихого океана».
Он
л юбил
ее
самой
верной
верностью.
В сей
сво ей
болью,
вс ем
своим
восторгом,
все м
трепетом.
И
имя
у
нег о
б ыло
фантастическое,
как
с ама
его
ро
дина:
Нефтали
Рикардо
Рейес
Басуальто.
Но
мир
знал
его
как
П абло
Неруду.
Он
жил
и
пел ,
как
с ама
гармония
справедливости.
И
мир
удивлялся
его
п есне.
Потому
что
она
бы ла
песней
мир а.
Я
познакомился
с
ним
в
1949 году в Пушкине,
в
то ль
ко
что
восстановленном
Пушкинском
лицее,
в
том
самом
з але,
где
мудрый
Гавр ила
Державин
заплакал
слезами
счастья,
услышав
на
выпускных
экзам ен ах
голос
юного
Пушкина.
И
первым
писал,
что
в
России
есть
гений.
П абло
Неруда
пр иех ал
на
праздник
стопятидесятиле-
тпя
со
дня
ро жд ения
Пушкина.
И
он
говорил
о
Пушкине
с
тог о
самого
места,
где
Пушкин
читал
стих и
Д ер жавину .
Он
был
исполнен
и
в ол нения
и
гордости.
Он
говорил
недолго,
но
значительно.
И
я
понял
тогда
по
его
словам,
по
дословному
пе рев оду
эт их
стихов
грома днос ть
его
ду
ши,
излучающей
энергию
до бра
и
света.
Я
до
сих
пор
помню
его
слова,
обращенные
к
Пушки
517

н у: «Во всех местах,
куда
бы
ни
пошли
бороться
и
воспе
вать
тв ою
Ро дин у,
—
память
о
т ебе
всегда
будет
с
нами,
давая
нам
источник
вдохновения,
му жеств а,
красоты
и
юности».
И
да льше : «Твои произведения и твоя кровь стали
знаменем
твоей
Род ин ы,
которую
мы
люб им» .
Я
помню
их,
эти
слова,
сказанные
Пабло
Нерудой
в
Пушкинском
лицее
в
1949 году.
В
году
нашего
знакомства,
наших
об
щих
надежд,
выросших
на
пепл е.
Я
мысл енно
могу
их
повторить
сейчас
о
Пабло
Неруде.
Его
нет
б оль ше.
Он
умер.
Ушел
один
из
сам ых
вос хи
тительных
поэ тов
современного
мира.
И
душа
моя
теря
ет ся
и
путается
в
сл ова х,
выбираясь
из
дебрей
непопра
вимого
горя.
Я
з нал
о
том,
что
он
тяж ко
и
неизлечимо
болен.
Мне
сказал
об
это м
Пьер
Гамарра
в
де ка бре
1973 года в Па
риже.
Я
помню
его
сл ов а: «Неруда уехал из Парижа два
дня
назад,
уехал
в
Чил и.
Он
болен
и
хочет
побыть
на
ро
дине».
И
я
представил
се бе
Исла-Негра,
где
был
в
гостях
у
Па бло
Неруды,
в
его
фантастическом
доме,
где
соб раны
редкости
со
всего
света:
бутылки
и
раковины,
книги
и
барабаны,
ма ски
и
картины,
огромный
рекламный
бо ти
нок
и
пестро
р аск раш енный
локомобиль.
Он
сидел
за
с то
лом,
как
бог,
и
угощал
нас
дарами
своей
родины.
Он
лю
бил
поесть
и
выпить.
И
делал
это
красиво,
с
пониманием.
И
я
смотрел
на
его
высокий
ло б,
на
круглые
черные
бр о
ви,
на
удивительные
глаза.
И
видел
за
его
плечом
на
сте
не
три
фот ограф ии :
м ол одого
Рембо ,
мо лодо го
Маяков
ского
и
молодого
хозяина.
И
удивлялся
сходс тв у
между
ними.
И
он
заметил
это
и
лукаво
улыбнулся
мне .
У
меня
ес ть
его
книги,
надписанные
его
размашистым
почерком.
А
его
нет.
Но
его
нельзя
от нять
у
мира,
потому
что
он
жив ет
навсегда
в
само й
надежде
мира.
Он
ум ер
там,
на
своем
«балконе Тихого океана», в
страшный
час
истории
своей
р оди ны.
Я
не
знаю,
как
он
ум ер
и
что
он
сказал
перед
кончиной,
ком у
он
улыбнулся
темными
озерами
усталых,
умеющих
обнадеживать
гла з.
Он
распознал
фашистов
в
Ис па нии,
и
они
пришли
к
его
смертному
изголовью,
как
гиены
к
раненому
льв у.
Но
гие на
остается
ги еной.
Она
трус ли ва
и
жестока.
Жестокость
—
это
оборотная
сторона
трусости.
Я
в спо
минаю
слова
П абло
Неруды
из
поэ мы
«Испания в серд
це »:
518

Но
однажды
ут ром
все
з апы лало,
однажды
утром
ст али
выбиваться
из-под
зе мли
костры
и
пожирать
живое,
и
с
той
поры
—
огонь,
и
порох
—
с
той
поры,
кро вь
—
с
той
поры.
Громи лы
с
самолетами
и
марокканцами,
громилы
с
перстнями
и
герцогинями,
гр оми лы
с
черными
священниками,
благословляющими
их,
летели
по
не бу,
чтобы
уби ва ть
детей,
и
кровь
д етей
по
улицам
т екла,
точь-в-точь
как
кровь
де тей.
Он
умер
в
страшный
час
и с тории
сво ей
родины.
Ум ер,
проклиная
р еакц ию
всей
своей
сутью,
сво ей
все общ ей
песней,
своим
б ессмер тие м.
И
он
по бедит
вместе
со
св оим
народом.
Ра но
или
позд
но,
по
победит!
Потому
что
слова
его
песни,
как
пт ицы,
бьются
в
уши
и
глаза
мира,
бь ются
и
к р ич ат: «Смотрите,
кров ь
течет
по
мостовым!»
Мы
слышим
это.
Мы
в идим
это,
Пабло
Н ер уда!
Пт и
цы
твоей
поэзии
л етят
через
Ан ды.
Чудо
не
умирает,
1974
МУЗЫКАЛЬНЫЕ
ПАЛОЧКИ
Они
лежат
у
меня
на
столе,
как
две
свечи
толщиной
в
большой
п алец
ка жд ая,
цвета
воскового
загара
и
глад
кие ,
как
хорошо
отшлифованный
янтарь.
Иногда
я
б еру
их
в
рук и
и
стукаю
па лоч кой
о
палочку,
и
от
эт ого
воз
ни кает
чи сте йший ,
ни
на
что
не
похожий
звук,
словно
там,
в
гл убин е
древесины,
пробужденной
уд аром ,
звучит
тонкий
голос
времен
и
неумирающей
жизни.
Мне
подарил
эти
палочки
Николас
Ги льен ,
п оэт,
уме
ющ ий
понимать
душу
певучего
дерева
и
ду шу
человека.
Познакомил
меня
с
Гильеном
Пушкин.
Это
бы ло
дав
но,
тридцать
пя ть
лет
тому
назад,
когда
Гильен
после
победы
Кубинской
революции
пр иехал
к
нам
в
Москву,
а
потом
попал
на
Пушкинский
праздник
поэзии
в
Михай
ловское.
Я
знал
«Зеленую ящерицу»
и
раньше,
до
нашей
ветре-
519

чи,
и
че рез
это
с тих отв орен ие
рис ова л
в
воооражении
и
сам
ос т ров,
и
его
поэта,
откуда-то
с
высокого
облак а
в
си
нем
неб е
любующегося
вытянутым
телом
своей
зеленой
земли ,
окаймленной
жемчужной
п еной
гол убо го
океана,
накатывающего
свои
волны,
как
волны
ст иха,
на
золотые
пляжи
и
о т мели.
А
теперь
мне
запали
в
душу
и
г олос
Гильена,
и
его
белозубая
улыбка,
и
пальцы
рук,
похожие
по
цвету
на
деревянные
палочки,
наполненные
волшебной
музыкой,
те
сам ые
па лочки ,
которые
спустя
несколько
лет
мне
по
дарил
на
сво ей
К убе
Гильен.
Мы
сидел и
тогда
за
столиком
в
маленьком
пригород
ном
ресторанчике
под
камышовой
крышей
на
отк ры той
веранде,
пи ли
белое
вин о
и
слушали,
как
др уг
Г ильен а
—
пианист,
пев ец
и
к ом поз итор
Бола
стремительными
про
бежками
с воих
молниеносных
корот ки х
па льц ев
скользил
по
клавишам,
и
они
кипели
под
прикосновениями
рук,
как
прнбой
океанской
волны,
и
наполняли
душу
светом
и
зв уком
радо ст и.
Бо ла
игра л,
подпевая
сам
себ е
хрипловатым
голосом,
играл
прекрасно,
а
Гильен
в
такт
стремительным
пасса
жам
Бола
ма нипул иро ва л
тол ько
что
купленными
в
су
венирном
ларьке
музыкальными
палочками,
и
голоса
де
ре ва,
струн,
человека
сливались
в
едином
звучании.
Потом
он
под ари л
эти
п ал очки
мн е.
Опи
леж ат
у
ме ня
на
столе.
Ин огда
я
бе ру
их
в
рук и
и,
к аж ется,
чувствую
прикосновение
пальцев
самого
Гильена,
добрых
пальцев
цвета
старого
ян та ря,
теп лых,
по-человечески
живых.
Я
ударяю
п ало чкой
о
палочку,
и
возникает
томитель
ны й,
таинственный
звук
гл убин ного
очарования
верности,
с кры той
в
дереве
и
в
на ших
душах.
1082
НАВСЕГДА
С
ТОБОЮ,
КУБА!
Океана
не
видно.
Он
закрыт
облаками,
но
через
них,
просвеченные
бьющим
снизу
со лн цем,
угадываются
ус
ловные
скрещения
параллелей
и
меридианов,
как
на
г ло
бусе.
Очень
хоче тся
увидеть
океан!
Мне
уже
ни когд а
не
быт ь
ни
летчиком,
ни
шофером.
Я
не
мо гу
сос ред оточи ться
на
дороге:
она
для
ме ня
вс ег
да
сравнение,
всегда
смешение
виденного
с
будущим.»
520

Из
иллюм и на тора
вид но
крыло,
зыбкий
к руг
вин та
и
опо
знавательный
зн ак
на
се ре брян ой
пл ос кост и.
Я
разговариваю
с
Чкаловым
и
с
Экзюпери.
Я
читаю
про
себя
стихи
Габриелы
Мистраль:
Люди
в
мире
бес при ютны,
И
у
всех
печаль
своя.
Я
к
г руди
теб я
прижала
—
И
не
од инок а
я.
Ни не
Булгаковой
и
Римме
Казаковой
тож е
пе
спится.
Они
шт уди руют
испанский.
Нина
жила
на
Куб е
два
года.
Она
прекрасно
знает
испанский
я зык
и
испанскую
лите
ратуру.
Куба
для
нее
—
св оя
зе мля.
Я
вспоминаю:
а
что
я
з наю
по-испански?
Амиго
—
значит
друг.
Венсеремос
—
мы
победим.
А
что
еще?
Но
пасаран!
О,
эти
слова
я
знаю
давным-давно.
Я
тв ерд ил
их
вслух
в
тридцать
шестом
году,
когд а
в
Иванове
шел
по
Соковской
улиц е
в
райвоенкомат
и
нес
в
к арм ане
за
явление,
чтобы
меня
отправили
добровольцем
в
И спан ию.
—
Не
выйдет!
—
сказал
мне
комиссар.
Ес ли
бы
по бедил а
Исп анс кая
республика
в
то м,
1937 году,
думаю
я,
может
быть,
не
б ыло
бы
второй
ми
ров ой
во йны,
а
вся
Латинская
Америка
по стро ила
бы
свою
жиз нь
на
ин ой
ла д.
Это
пок а
умо зри те льн ое
предположе
ние,
но
на
обратном
пут и
оно
обра стае т
подтверждени
ем
—
от
реа льн о
увиденного.
Коп илк а
человеческого
оп ы
та
опл ач ена
кровью.
Надо
развпвать
память
и
человека,
и
человечества...
Я
за ви дую
и
Нин е
Булгаковой,
и
Римме
Казаковой.
Завидую
тому,
что
первая
прекрасно
знает
испанский
яз ык,
а
вторая
с
ходу
перенимает
его
и
тут
же
л ихо
пе
ребрасывается
испанскими
фразами
с
со седя ми
по
купе,
кубинцами
(к их общему одобрению).
Я
же
зл юсь
ча
се
бя,
на
то,
что
не
могу,
как
Римма,
быстро
найти
ру сло
в
эт ом
мел одич но м
водовороте
звуков,
Я
могу
т олько
улы
баться
кубинцам.
А
это го
мало.
К уба ...
Она
бы ла
и
мировой
надеждой
и
мировой
тр е
вогой
о дно вр еменно .
Спасая
Кубу,
мир
спасал
Землю.
А
Зе млю
надо
сп ас ти,
потому
что
она
у
нас
по ка
только
одна.
Чтобы
спасти
Землю,
надо
каждому
человеку
на
Земле
понять
необходимость
эт ого.
А
как
людей
убе ди ть
в
этой
необходимости?
В сех
людей
Земли?
На
высоте
десяти
тысяч
метров
нет
горизонта,
есть
ощуще н ие
несовершенства
собственного
зрения
—
у
него
суще с тв ует
пре де л,
рубеж
привычного
опыта,
за
который
521

не
перешагнуть.
А
перешагнуть
надо!
Можно
прдставить
себе,
что
столетия
мелькают
так
же
быстро,
как
слетаю
щие
с
осеннего
клена
листья.
Можно
вызвать
из
глубины
ист ор ии
лю бую
картину
и
прояснить
ее
для
себя.
Одной
из
первых
книжек,
которую
я
прочитал
са мос тояте льно,
был а
книжка
о
Колумбе.
И
вот
память
накладывает
плен
ку
на
пле нк у,
не га тив
на
негатив.
И
века
перемещаются,
обретая
реальность
птицы,
з ал етевш ей
на
кор аб ль
Колум
ба
и
вселившей
на дежду
на
б лиз кую
зем лю.
Пт ица
была
радостью
для
корабля,
но
она
оказалась
и
зловещим
пред
вестником
смерти
многих
народов
со
своим
языком,
со
своей
культурой.
Я
был
в
тури с тс ком
центре
Гуама.
Его
построили
уже
после
р ево лю ции.
Осу ш или
болота.
П рорыли
каналы.
За
гна ли
крок оди лов
за
реш ет ку.
Нас тро или
фешенебельные
дом ики
на
св аях
с
п альм овы ми
крышами
и
кондициониро
ванным
воздухом,
по са дили
деревья,
сд ела ли
бассейны
и
перекинули
легкие
м ости ки
чер ез
каналы,
под стри гл и
травку
и
постлали
д еревя нные
тротуары,
а
на
одном
из
островов
сд ела ли
макет
индейской
дере вн и.
Макет
сделан
очень
натурально.
И
сам
вигвам
под
кон ус ообр азн ой
кры
ше й,
и
шал аши
для
жилья,
и
сами
индейцы:
вот
индеец
пе
рекрутил
веревкой
морду
крокодила
и,
ухватив
его
за
хвост,
приподнял
от
земли:
вот
индеец
выны рнул
из-п од
волны
и
поймал
за
лапы
не
успевшую
вспорхнуть
утку;
вот
индеец,
бросающий
в
земл ю
зерна;
мо лода я
индианка,
по хо жая
на
Ассоль,
грус тн о
смотрит
в
море,
ища
не види
мые
корабли
сво ей
суд ьбы;
вот
дети,
иг рающи е
в
мяч;
вот
пряха
и
р ядом
с
ней
другая
вы со кая
женщ ина,
вяжу щая
сет ь,
а
нем но го
поодаль,
на
полянке,
сидит
старейшина
и
раскуривает
трубку
мира.
Все
индейцы
р о слые,
ладные,
с
п еч атью
непо пя т ных
житейских
дум
на
п рям он осых,
строгих
и
одновременно
добрых
лицах.
Я
смотрел
на
них,
и
тоска
временами
переполняла
мое
сердце.
Н очью
в
сво
ем
великолепном
домике
с
кондиционированным
возду
хом
я
не
мог
сомкнуть
гл аз.
Я
ду мал
о
том,
как
могло
с лучи ть ся,
что
на
п амяти
новой
истории
мог
быть
унич
тожен
це лый
народ.
От
народа
остался
только
муляж.
А
над
Куб ой
висела
та кая
угроза,
что
в
о дин
миг
мог
ла
превратить
не
только
Кубу,
но
всю
Землю
в
мертвый
муляж
бывшей
жизни .
Я
об
этом
думал.
И,
подлетая
к
К убе,
почувствовал
холодок
в
левом
боку...
Мне
очень
хотел ос ь
увидеть
океан
св е рху,
глаза
в
гла
522

за.
И
он
бл есн ул
на
меня
сразу
чистейшим
ультрамарином
и
белой
линией
прибоя
у
кори чн ев ой
береговой
полосы.
Было
раннее
утро,
и
зеленые
ме те лки
королевских
пальм
врассыпную
разбежались
по
пригоркам,
и
розовая
Гавана
п роп лыла,
накренясь,
в
левом
иллю м и нат оре.
Я
так
и
не
увидел
целиком
«зеленую ящерицу» .
Весь
знойный
и
влажный
мир
заслонила
добрая,
белозубая
улыбка
певца
«зеленой ящерицы»
Николаса
Гильена.
Я
впервые
познакомился
с
ним
в
1949 году в Пушкин
ских
Горах.
Мы
обменивались
улыбками
и
запомнили
друг
друга
по
улыб ка м. ..
А
улыбается
Гильен
божествен
но,
во
ве сь
шир оки й
рот
с
до бр ыми
губами,
и
крылья
нозд
рей
ч уть
вздрагивают
при
улы бк е,
и
из- под
прищуренных
век
бьет
черный
бархатный
свет
лукавства.
Ему
уже
за
шес тьд еся т.
Он
смеется
и
говорит
мне
через
Н ину
Булга
ко ву : «Мне не шестьдесят.
Мне
два
р аза
по
тридцать!»—
й
хлопает
ме ня
по
сп ине.
И
я
его
хлопаю
по
мускулисто
му,
крепко
сбит о му
т улов ищу.
Мы
вспоминаем
Б ух арест
и
Москву,
белые
ночи
Лен ингр ада.
Он
похож
на
с вои
сти
хи,
на
к ак ую-то
еще
не
знакомую
мне
муз ык у,
с о ткан
ную
из
з е леных
листьев,
про низа нн ых
солнцем.
Мне
уже
не
прожить
без
этой
музыки.
Она
вошла
в
ме ня
и
вместе
с
улы бк ой
брата,
с
доверительной
улы бк ой
д руга
будет
соп ров ожд ать
нас
по
в сей
Кубе
в
течение
т рех
пед ель ,
по
ка
счетчик
в
нашем
«кадиллаке»
не
отсчитает
трех
ты сяч
километров
и
ле гкое
скольжение
по
асфальту
не
сменит
ся
сно ва
мелкой
дрожью
самолета.
На
аэродром
встретить
нас
вместе
с
Гильеном
пришла
Дор а
Алонсо.
Ее
роман
«Беззащитная земля»
вышел
в
русском
переводе.
У
нее
много
работы.
Еще
больше
пла
но в.
Она
соб ир ае тся
в
гости
к
нам .
А
по эт
Файяд
Хамис
уже
побывал
в
Советском
Союзе.
Он
редактирует
жур на л,
выпускает
к ниги
и
пишет
картины.
Об
это м
мы
узнали
из
беглой
беседы,
по ка
та мо женник и
оформляют
н аши
до
кументы,
пока
мы
едем
до
гостиницы
по
утренней
Гаване,
пахнущей
поджаренными
булочками
и
йодистой
свеже
с тью
океана.
А
дальше
начинается
путешествие.
Путешествие
па
восток,
в
Са нтьяго ,
и
на
запад,
к
Л инар -д ель -Рио ...
Ар-
нальдо
молод.
Ему
нравится
сама
машина
и
асфаль т ов ая
рек а
дороги.
Он
—
бог
на
ч етыр ех
колесах.
Еще
нас
со
провождает
Уго .
Ему
двадцать
четыре,
года.
Со
всей
юно
шеской
стра ст ью
он
л юбит
сво ю
революцию..
Он.
был
сол
датом.
Учился
на
дипломатических
курсах,,
р або тал
ди
523

ре кт ором
фабрики,
два
г ода
был
корре сп он де нтом
в
Ал
жи ре.
Он
хочет
заниматься
философией
и,
если
это
по
лучится,
н аписат ь
книгу.
У
него,
наверное,
все
получит
ся,
потому
что
глаз а
его
жа дны
к
жиз ни,
потому
что
он
влюблен
в
мир
и
о беспо ко ен
его
буду щи м.
Воз дух
в лажный ,
и
сол нце
беспо щ адно е.
Над
асфаль
товой
рекой
дрожит
раск ал енное
марево,
и
стволы
пальм
неподвижны,
как
св ечи.
Они
ппкогда
не
гн утс я,
а
острые
веера
листьев
звенят
на
ветру,
будто
откованные
из
м ед
ных
пластинок,
и
фламбойян
цветет
розовыми
тапками,
как
паш а
рябина
осенью.
До
Санта-Клары
с
нами
едет
писатель
и
художник,
ре дак тор
выходящего
при
ун ив ер
ситете
в
Санта-Клара
ж урн ала
«Острова»
—
Самуэль
Фейхоо.
Он
болен
Кубой,
ее
музыкой,
ее
танцами,
ее
на
родом.
Он
ве се лый
и
остр оум ны й
собеседник,
но
больше
всего
вопросов
он
задает
сам
се бе
и,
как
мне
к аже тся,
не
успевает
на
них
отв еча ть,
потому
что
спрашивает
слишком
много.
В
не зн ак омой
дороге
всегда
ищешь
что-то
похо же е
па
свое,
родное.
И
я
уже
на
второй
де нь
но чью
пр инима л
пальмы
за
наш и
сосны.
Наверное,
так
удобнее.
По
край
ней
мере,
для
меня.
А
дорога
л етит
к
зеленым
тоннелям
гигантских
а ка ций,
и
по
бока м
ме льк ают
старые
города
и
деревни
с
хижинами,
покрытыми
пальмовыми
лис тья
ми.
Крыши
похожи
на
наши,
соломенные.
В
м ире
есть
бра тств о
соломенных
кры ш,
великое
братство
тружеников
земли.
Под
соломенными
крышами
во
в сем
мир е
лю ди
думают
о дина ково .
И
Фейхоо
соглашается
с
э той
моей
мыслью.
Он
езди л
по
России
с
Ниной
Булгаковой,
и
те
пе рь
они
вместе
готовят
антологию
русс ко й
поэ зии .
А
Са
му эль
тол ько
что
окончил
первый
том
своих
записок
о
путешествии.
Он
собирается
приехать
к
нам
снова.
Тропическая
но чь
темна,
как
пропасть.
Все
улицы
рас
цвечены
фонариками
и
гирляндами,
масками
и
цветами.
Все
ул ицы
запружены
народом.
На
каждом
угл у
оркестр.
И
ок оло
каждого
оркестра
песни
и
танцы.
Поют
и
танцу
ют
все .
Переулки
и
улицы,
площади
и
бульвары,
лю ди
и
деревья,
дома
и
звезды.
Это
просто
какое-то
наваждение,
от
которого
нельзя,
невозможно
отделаться.
И
Фейх оо
подхватывает
мо их
спутниц,
и
они
сначала
робко,
потом
см елее
входят
в
о бщий
ритм
т анца.
Мои
но ги
т оже
сами
по
себ е
начинают
выделывать
какие-то
незнакомыэ
мне
коленца,
и
я
то же
с
кем-т о ,
незнакомым
мне,
обнявшись,
скачу
в
эт ом
бе шено м
хо ровод е.
524

Потом,
уже
запыхавшись,
за
стаканом
лимонада,
Фейхоо
говорит:
—
И
американцы
хоте ли
запугать
такой
народ!
Он
бессмертен,
такой
народ,
если
так
со гл асно
п ляше т.
Правда?
Куба
не
только
пляшет.
К
сожалению,
мы
опоздалп
на
са фру.
Но
со бр ать
шесть
миллионов
тонн
сахара,
ра
ботая
т яже лым
мачете,
—
а
работала
вся
Куба
от
мала
до
велика,
—
что-нибудь
да
зн ачи т.
Народ
весел
и
оз абоч ен.
Братская
улы бк а,
доверитель
ность...
Я
уношу
ее
с
беседы
со
студентами
университета
Са нт ьяго.
Мне
приятно
услышать,
что
жители
Са нт ьяго
называют
себя
кубинскими
ленинградцами.
Я
унош у
в
ду ше
эти
улы бк и,
бе сед уя
со
встречными
крестьянами
в
придорожных
кафе.
И
мне
становится
ле гче
в
это м
неу ст
роенном,
переполненном
различными
противоположными
в озмо жн ос тями
мир е.
И
я
остаюсь
на
К убе,
хо тя
сам о лет
отрывается
от
вз лет ной
полосы
и
«зеленая ящерица»
скры
в ается
за
облаками.
Я
остаюсь
с
Алехо
Карпентьером,
прекрасным
писателем,
создавшим
удивительный
роман
«Потерянные следы» .
Он
сейчас
зака нчи вает
к нигу
о
ре
в олю ции
и
коор ди ни рует
работу
в сех
издательств.
Я
оста
юсь
с
по этам и
Ретамаром
и
Де пе стром .
Остаюсь
у
мавзо
лея
Хосе
Марти,
в
тихой
поч ти те льнос ти
склоняясь
пер ед
п рахом
эт ого
мудреца,
поэта
и
рыцаря.
Остаюсь
на
вер
ши не
Гран-Пьедра,
и
хре бты
Сьерра-Маэстра
убегают
к
гори зон та м,
и
партизанские
костры
Фиделя
горят
под
ко
ролевскими
пальмами.
Я
о ст аюсь
в
тихом
кабачке
Га ва
ны,
где
друг
Гильена
Бола
напевал
нам
простуженным
го
лос ом
сво и
песни
и
пытался
спеть
по-русски
«Подмосков
ные
в ечера ».
Я
о ст аюсь
с
Хос е
Портуондо
и
с
Хосе
Лим а
рассуждать
о
том,
как
улучшить
о бщение
наших
п оэт ов,
потому
что
песни
сближают
люд ей.
Я
ос таюс ь
с
Файядом
Хамисом
и
Робертом
Брангли,
со
старейшиной
кубинских
поэтов
Мануэлем
Наваррой
Луна,
человеком
необычной
подвижности
и
оптимизма.
Я
ос тав ляю
зд есь,
на
Кубе,
часть
своей
души.
В
последнюю
ночь
перед
отлетом
муж
До ры
Алонсо
возит
нас
по
Гаване,
в
последний
раз
показывая
эт от
у ди
вительный
город,
где
у
меня
остается
столько
до брых
дру
зей.
Где
остаюсь
я.
По жи лой
мужч ина ,
п охожи й
на
«папу Хемингуэя»,
за пу скает
над
океаном
змея.
Я
еще
не
видел
та кого
с по
соба
лова.
Я
наблю даю
за
ни м.
Зме й
вз в ивает ся
выс око
525

над
синей
водой
на
триста
—
п ят ьсот
метров
и
зеленеет
далеко
в
оке ан е,
метров
на
сем ьс от
—
тысячу,
по том
пл а
нирует
над
само й
вод ой.
К
змею
на
поводке
прикреплен
крю чок
с
насадкой,
и
человек,
пох ожи й
на
«папу Хемин
гуэ я», вытаскивает рыбину .
И
какую!
Он
едино бор ст ву ет
с
пей
ч аса
полтора.
И
я
спускаюсь
с
двенадцатого
этажа,
чтобы
полюбо ва ть ся
э тим
двухпудовым
мо рс ким
чудом,
чей
спинной
пл авник
п охож
на
парус
китайской
джонки,
а
нос
выд ает ся
вперед,
как
шпага.
Человеку,
похожему
на
«папу Хемингуэя», наплевать,
что
на
гориз онт е
стоит,
как
утюг,
американский
крейсер
«Оксфорд» .
Человек
выудил
р ыбину .
А
крейсер
не
мож ет
увести
на
бук си ре
К убу.
Хо тел
бы,
да
не
может!
И
я
о ст аюсь
с
э тим
рыбаком,
с
этим
человеком,
остав
ленным
за
горизонтом.
Я
навсегда
с
ним.
И
стоит
мне
за
крыть
глаза,
как
гориз онт
исчезает
и
я
вижу
его
на
на
бережной,
где
ленивая
волна
Атлантики
нак аты ва ет
на
гранит
и
обдает
со лен ыми
брызгами
раск ален ный
тропи
ческим
с ол нцем
асфальт.
1965
ЦВ ЕТ
ЖИЗНИ
-
КР АСН ЫЙ
ЦВ ЕТ!
В
процессе
самой
революции
рождались
ее
вечные
сим во лы,
рождались
и
становились
оруж ие м
бесчислен
ной
армии
борцов
за
самый
справедливый
мир
человече
ских
отношений.
С ло ва: «Мы наш,
мы
новый
мир
достро
им»— перестали
быт ь
просто
сл ова ми,
они
превратились
в
организующую
сил у,
в
клятву
верности
и
единства,
Ведь
если
я
гореть
не
буд у,
и
если
ты
гореть
не
будешь,
и
если
мы
гореть
пе
будем,
так
кто
же
здесь
р ассеет
тьму?
Я
помню
Назыма
Хикмета,
этог о
несгибаемого
бо рца
с
душой
ребенка,
которая
светилась
в
его
чистейших
голу
бых
глазах
под
высоким
лбом
м ы слит еля,
окаймленным
с едеющи ми
кудрями.
Люди
до брой
воли
вырвали
его
из
тюремного
застенка,
и
он
приехал
к
на м.
Он
рад ов ался
и
свободе,
и
вно вь
обретенным
друзьям.
Душа
его
лико
вала
и
на
л ету
жадно
схв ат ывала
каждое
сл ово
иск рен не
526

го
приве т а
и
восхищения
его
стойкостью.
Я-
помню,
как
мы
сид ели
в
гостиной
нашего
До ма
п исат еля
на
берегу
Н евы,
как
Назым
подходил
к
широ ком у
окн у
и
вгляды
вался
в
голубеющий
контур
«Авроры», стоявшей па веч
ном
приколе
у
проти в опол ожн ого
б ере га.
Над
вод ой
кри
чали
чайки,
из-под
а рок
Литейного
мос та
вылет али
го
лу би,
вс пу гну тые
низк им
гудком
речного
буксира.
На
флагштоке
«Авроры»
бился,
переливался,
горел
красный
фла г,
и
его
отсвет
ло жил ся
на
бл едн ое
л ицо
Хикмета,
на
его
улыбку
—
д об рую,
доверчивую,
солнечную.
Потом
Назым
чи тал
стихи,
и
его
гортанный
голо с
и
ритм,
подчеркнутый
скупым
и
властным
жестом
руки,
делали
нас
всех ,
присутствовавших
на
этой
встрече,
людь
ми
одного
кост ра,
давным-давно
близкими
людьми.
При
каждой
но вой
в с трече
с
На зы мом
и
с
его
книга
ми
ро сло
мое
восхищение
этим
борцом,
его
жадной
рабо
тоспособностью,
его
уме ни ем
отдавать
всего
се бя
целиком
вот
эт ой
струящейся
минуте
ра дост и.
Таким
он
и
остался
в
мо ей
ду ше,
веч но
живым,
веч но
беспокойным,
с
отсве
том
пламени
от
флага
«Авроры»
на
прекрасном,
улыба
ющемся
ми ру
л ице.
Он
был
коммунистом
ленинской
вы учк и.
Победа
ми
ровой
революции
была
для
не го
делом
времени.
Он
уже
ум ел
видеть
ее
перспективы,
ее
возможности,
уход ящи е
в
даль
в ре мен.
Гармония
революции
была
гармонией
его
по эзи и.
Революция
с де лала
его
мировым
поэтом.
И
его
поэзия,
пер евед енная
на
многие
языки
мир а,
продолжает
бороться
за
ре во люцию.
Революция
и
поэзия.
Это
сест р ы.
Их
род с тво
заста ви
ло
Эжена
Потье
н аписат ь
«Интернационал».
Их
родство
заставило
Глеба
Кржижановского
написать
русскую
«Варшавянку».
Их
родство
привело
Александра
Блока
к
красногвардейскому
костру
и
прод и ктов ало
ему :
Революцьонный
держите
ш аг!
Неугомонный
не
д ремлет
враг!
И
эти
сло ва
ст али
п арол ем
для
в сех
час овы х
рево
люции.
В
июне
1917 года Клименту Аркадьевичу Тимирязеву
шел
семьдесят
пятый
год .
Б ыло
так
называемое
двоевла
стие,
политическая
неразбериха.
Но
старый
учен ый ,
к ог
да -то
с ка з а вш ий: «Наука и демократия
—
тесный
со юз
527

знания
и
труда
—
десятк и
лет
был
моим
лю бим ым
пр и
зывным
кличем», —
мудрой
и
молодой
душой
своей
сумел
поня ть
неизбежную
правду
времени.
«Теперь мы можем смело сказать,
что
из
все х
волн
лучи стой
энергии
Со л нца,
возмущающих
безбрежный
оке
ан
мирового
эфир а
и
проникающих
на
дно
нашей
атмос
фер ы,
обл адают
наибольшей
энергией,
наибольшей
раб о
тоспособностью
именно
красные
волны...»
И
дальше,
до
самого
конца,
все
такой
же
высокий
строй
взволнованной
поэтической
мудрости:
«Перед человечеством стоит все тот же выбор:
св о
бодные
народы
или
послушные
бичу
стада.
Развернет
ли
человечество
свое
с лав ное
красное
зна
мя,
или
исступленным
и
трусливым
вр агам
«красной
тр я пки»
у дастся
еще
раз
в олочи ть
его
в
лужах
пролитой
ими
крови?
Раздастся
ли
победный
гимн
свободе
и
ми ру
всего
мира,
или
он
по то нет
в
диком
вопле
пок лон ни ков
во йны: «Кровушки!
кровушки!
кров ушк и!
Кров и
посве
ж ей!» Вот в чем вопрос.
Сказал,
и
на
ду ше
стало
ле гч е».
Красное
знамя!
Мы,
мое
по коле ние
сверстников
ре
волюции,
принимали
под
эти м
знаменем
пи он ерс кую
клятву.
Мы
ходили
под
э тим
знаменем
через
любой
огонь
п улем етов
в
атаку.
Мы
спасали
это
зна мя
по
казематам
и
лагерям
смерти.
Мы
водрузили
это
знамя
на
рей хс та ге.
Мы
победили
с
эт им
знаменем
величайшее
зло
д ва дц атого
века
—
фаш изм!
Однажды
был
у
меня
в
гостях
колумбийский
поэ т
Хо р
хе
Саламеа.
Мы
разговаривали
о
Гарсиа
Лорке.
И
Хорхе
Саламеа
—
он
не
коммунист,
он
просто
че с тный
интелли
гент
—
рассказал
мне
о
том,
что
он
был
другом
Лорки,
что
у
нег о
е сть
сорок
пис ем
от
ве ли кого
ис п ан ского
поэта.
И
на
одной
из
книг
Лорки,
изданной
на
рус ском
языке,
написал
мне: «Моя поэзпя
—
поэз ия
открытых
вен» .
И
поя с нил
п от ом : «Это так Лорка определял свою поэзию,
так
писал
мне».
А
я
про
с ебя
припомнил
Брю с ова: «И песня с бурей
вечно
сестры».
Мы
пили
к расн ое
в ино
мукузани
и
вспоминали
общих
знакомых,
а
потом
читали
стихи,
он
на
испанском,
я
—
на
русском.
И
стихи
убирали
расст оя ния
и
гр а ницы
и
во
времени
и
в
пространстве.
И
вместе
с
нами
сидел и
Габри
ела
Мистраль
и
Анна
Ахматова,
Яннис
Рицос
и
Н ик олас
Г иль ен.
528.

Хорхе
уехал.
Уехал
мо им
другом.
И
у
нег о
те перь
ест ь
д руг
в
Ленинграде.
Больше,
чем
друг,
—
товарищ!
Хорхе
изумительно
читал
с вои
стихи.
Его
густой,
вы
разительный
го лос
до
сих
пор
звучит
в
мо ей
памяти.
Он
у
себ я
дом а
часто
выступает
с
ч тени ем
св оих
стихов.
П ла
стинки
с
его
стихами
име ют
большой
спрос
в
Колумбии.
Сту денты
распространяют
эти
стихи
листовками.
Одну
такую
листовку
он
оста в ил
мне
на
память.
И
вот
я
перевел:
ЖАЛО БА
— Лепешки
из
маиса
мне
только
са днят
рот.
Монет
холодный
нике ль
— как
языки
огня.
И
новая
рубашка
мне
больно
ко жу
жжет.
Я
— черный
мальчик,
ма ма,
И
все
—не
для
мен я.
— Нет,
ты
из
м еда
сделан,
из
молока,
сынок,
Как
все
на
св ете
дети,
чтобы
дышать
легко.
Ты
пахнеш ь
этим
медом
от
головы
до
ног.
—Но
мед
был
че рны м,
мам а,
И
черным
— молоко.
Да,
я
читать
умею.
Я
зпаю
точный
сч ет.
Да,
я
писать
умею.
Что
объяснишь
— пойму.
Но
только
это
время
не
для
м еня
течет.
Я
— ч ерный
мальчик,
ма ма,
И
все
— мне
ни
к
чем у.
— Нет,
ты
из
м яса
сделан
и
из
костей,
сынок.
Как
все
на
св ете
дети,
ч тоб
жизнь
была
бел а.
—Но
что
поделать,
мама,
я
бе лым
быть
не
с мог,
Зпать,
мясо
бы ло
ч ерным
И
черной
кость
была.
И
то,
что
я
имею, — мне
ни
к
че му
теперь,
Что
отд аю
другому
— другому
не
родня.
О
чем
мечтаю
ночь ю
—не
для
меня.
Поверь,
Я
— черный
ма льчик,
мама,
И
все
—не
для
м еня.
— Нет,
ты
из
кров и
сделан,
она
красна,
сынок.
—Из
черно й
крови,
мама,
но чь
у
ме ня
вн ут ри.
...Мать
рвет
зубами
руку.
И
бры зж ет
красный
сок.
—Из
черной?..
Не т,
из
красной...
Смотри
сюда,
с м отри!
Я
ст арал ся
как
можно
точнее
передать
смысл
этого
стихотворения.
Э тот
см ысл
дает
мне
право
с чит ать,
что
в
дал ек ой
Колумбии
у
ме ня
есть
бр ат
по
п есне,
что
сим
18 М.
Дудин
т.
3
529

волика
его
пристрастий
почти
такая
же,
как
и
моя,
а
в се,
что
накопило
в
своей
не л егкой
борьбе
человечество,
освя
щено
нашей
кро вью ;
ее
красным
цветом.
1966
С
ВЕРШИНЫ
МУЖЕСТВА
Путь
художника
всегда
не
прост.
И
чем
больше
ху
дожник,
тем
с ложн ей
и
трагичней
этот
путь,
потому
что,
оперируя
пр об лем ами
мира,
ху до жник
отв е чает
за
все,
—
это
его
обязанность,
его
су дьб а,
его
сочувствие
и
помощь,
познание
и
предупреждение,
подкрепленные
опытом
со б
ственной
трагедии.
Худ о жник
бье тся
в
одиночку,
но
су дьба
его
индивиду
а льн ости
—
глоба льн а.
Такой
мне
пр ед став ля ется
и
высоко
одаренная
инди
видуальность
Франца
Верфеля
во
в сех
его
прозрениях
и
терзаниях
на
п ути
к
вершине
творческого
по двиг а
его
беспокойной,
мятущейся
жиз ни
в
кровавых
водоворотах
нашег о
дв а дц атого
века.
Франц
Вер фе ль
родился
в
1890 году в Праге в бога
той
купеческой
еврейской
сем ье.
После
окончания
гим
назии
учился
в
Ле йпциге
и
Гамбурге.
Его
друзьями
в
поисках
истины
был и
Кафка'
и
Эгон
Эрвин
Киш.
Он
очень
р ано
заболел
неизлечимым
беспокойством
«о перемене мира путем духовного обновления всех
людей».
Он
бро салс я
от
христианства
к
марксизму.
До
п ослед
него
затухания
творческого
гения
он
так
и
не
нашел
твер
дой
почвы
для
своих
бе спо ко йных
поисков.
Он
писал
стихи
и
др амы,
оче рки
и
эссе,
романы
и
па м
флеты
и
во
всех
жанрах
оставил
свое
сл ово,
сво ю
неза
уря дн ую
индивидуальность,
интересную
и
сейчас
не
толь
ко
историку
литературы.
Он
умер
в
К а лифор нии
в
1945 году,
и
сумрак
разоча
рований
изгнанника,
подсвеченный
салютом
Победы,
сом
кнулся
над
его
п рахом
на
чужой
земл е.
Он
был
ищущей
натурой,
обла д ав шей
ре дко ст ным
ло
катором
предчувствия
и
озаренностью
про зр е ния.
В
числе
лучших
умов
европейской
культуры
двадцато
го
столетия,
в
о дно
и
то
же
время
с
Ром е ном
Ролланом,
Томасом
Ман ном,
Лионом
Фейхтвангером
и
Пер ом
Лагер-
квистом,
Ф ранц
Верфель
первым
нач ал
свою
лич ную
во й
530

ну
с
фашизмом.
Это
была
жестокая,
борьба
не
на
живот,
а
на
смерт ь .
Как
у
каждого
художника,
пытавшегося
понять
св ое
время
и
св язать
своей
судьбой,
своей
тв орче ской
инд ив и
д уальнос тью
прошлое
с
грядущим,
у
Франца
Верфеля
был а
св оя
трагедия
и
св оя
вершина,
благ ода ря
которой
он
заслужил
бесс мерт ие.
Я
говорю
о
его
эпическом
романе
«Сорок дней Муса-
Дага».
Эта
книга
была
написана
в
1933 году .
Она
б ыла
од
ним
из
первых
выстрелов,
одним
из
первых
предупреж
дений
и
сам ой
Германии,
и
всему
человечеству
о
появле
нии
реального
фашизма
во
все й
его
ом ерз ит ельн ой
кро-
ва вой- су щнос ти.
-
Книга
яс но
и
убедительно
гов ори ла
о
то м,
что
у
Г ит
ле ра
и
Му ссо лини
б ыли
в
двадцатом
веке
с вои
предшест
венники,
она
предупреждала
Европу
и
весь
мир
о
то м,
-ч то
эти
ученики
пойдут
да льше
сво их
учителей
и
в
ма с
штабах
и
в
изощренности
кровавых
дел .
Кни га
учила
лю дей
бдител ь но сти.
Она
был а
не
только
.п амятн и ком
жер т вам
геноцида,
но
прежде
всего
учебни
ком
сопротивления.
Она
разоблачала
и
самих
палачей
че
ловечества,
и
их
кров ав ую
фи ло соф ию.
Фр анц
Ве рф ель
знал,
что
палач,
кроме
всего
прочего,
отвратителен
и
опасен
-т ем,
что
имеет-свойство,
ког да
у
него
нет-деда,
придумывать
и
выискивать
е го,ч то,од на ж-
ды
попробовав
челов ече с кой
крови,
он
уже
не
может
жить
без
нее.
Полв ек а
книга
Франца
Верф еля
бор о лась
с
пал ачам и
человечества
и
продолжает
сво ю
благ о ро дную
историче
ск ую
ми ссию
по
сей
де нь.
.............
................
Она
был а
переведена
почти
на
все
европейские
язы
ки,
опа
воспитывала
умение
человека
в.
трудный
час
судь
бы
жертвовать
собой
ради-своих
бра тье в.
Она
учи ла
этому
высшему
подвигу,
—
и
в
раз гром е
фашизма,
самого
отвра
ти тел ьного
и
стра ш ного
зла
двадцатого
века,
ес ть
ее,
еще,
быт ь
может,
не
о ценен ная
по
достоинству
заслуга.
Эта
кн ига
и
сейчас
в
строю.
Она
продолжает
благо
родное
дело
души
Франца
Верфеля,
и
гори зон ты
действия
эт ой
книги
безграничны.
Слова
Фридриха
Шиллера
о
том,
что
человек,
которы й
был
нужен
лучшим
людям
своего
времени,
ну жен
для
всех
времен,
ц ели ком
относятся
к
судьбе
Франца
Верфеля
и
к
его
вершинной
книге
«Сорок
дней
Муса-Дага».
531

Эт от
обстоятельный,
остающийся
и
по
сей
день
совре
менным
роман
издан
на
русском
язы ке
впервые,
и
я
ув е
р ен,
что
сегодняшний
читатель
поймет
всю
великую
со
временность
романа,
всю
его
прилагательность
к
проти
воречивым
возможностям
вершин
и
про ва лов
нашего
вр е
мени
и
проникнется
пронизывающим
душу
сочувствием,
свойственным
книг е.
Мне
ка жетс я,
что
восклицание
Юлиуса
Фучика,
обр а
щенное
ко
всему
миру: «Люди,
я
любил
ва с!
Будьте
бди
те ль ны!»—
звучит
как
сам ая
точная
р еценз ия
на
к нигу
его
с тарше го
соотечественника
Франца
Верфеля,
потому
что
обоими
владело
о дно
и
то
же
убеждение,
о дна
и
та
же
верность
человеческому
братству,
о дна
и
та
же
уверен
ность,
-что
палачи
побеждаемы,
какими
бы
жестокими
они
ни
был и,
тем
более
что
жестокость
не
что
иное
как
обратная
сторона
трусости.
Ес ть
в
Ереване
на
к рутом
бер егу
Занги
печальный
па
мятник
жертвам
геноцида,
памятник
п озору
истории
Тур
ци и.
Это
память
о
чудовищном
преступлении
разнуздан
ного
национализма,
можно
сказать,
первом
реа льн ом
дей
ствии
фашизма
в
двадцатом
ве ке,
уничтожившем
в
1915 году половину армян.
Па мятн ик
же ст окос ти.
Па-
мятник-предупреждение
вс ем
н арода м
в сей
нашей
зем ли.
Когда
я
там
бываю,
я
сл ышу
плач
Комитаса;
про нз и
те льн ый
п лач
недоумения
и
тревоги,
п лач
человеческой
ду ши
из
космоса,
обращенной
вечным
своим
звучанием
ко
вс ем
человеческим
д ушам
будущих
времен.
Этот
плач
сливается
в
мо ей
д уше
с
плачем
Майданека
и
Осв енц има;
Клооги
и
Бухенвальда,
с
криком
детей
Лидице
и
Хатыни.
Но
Франц
Ве рф ель
обратился
в
сво ей
к ниге
не
столько
к
жертвам,
сколько
к
героям,
не
к
пассивному
подчине
нию
же сток ости ,
а
к
сопротивлению,
к
при ме ру
актив
ного
противостояния
палачам.
Герой
его
книги
Га бри эл
Багратян,
армянин
по
проис
хождению,
сын
бога тых
родителей,
получивший
б лестя
щее
гуманитарное
образование
в
Европе,
офицер
турец
кой
армии,
им еющи й
награды
за
хра брос ть
на
балканском
театре
военных
действий,
вместе
с
француженкой
женой
и
сыном
возвращается
из
Парижа
как
наследник
в
име
ние
умершего
отца
в
Турцию,
к
подножию
го ры
Муса-Даг,
возвращается
в
страну
своего
детства,
в
мир
своих
сор о
дичей-армян,
издревле
жив ущ их
в
эти х
м естах .
У
него
ес ть
вс е:
д еньги ,
семья,
прекрасный
до м,
своя
земля
и
устойчивое
положение
в
обществе.
—
532-

Но
весь
этот
мнимый
мир
б лагоп олучи я,
шатаясь,
ру
шится
под
натиском
непредвиденных
событий.
Гл ава
тогда шне го
тур ецк ого
правительства
Энвер-па
ша
об мано м
отнимает
у
арм ян
оружи е
и,
объ яв ляя
их
вое
закона,
обруши в ае т
на
них
ненависть
фанатиков.
В
этом
разгуле
национализма
на чи нает ся
планомерное,
хорошо
разработанное,
огнем
и
мечом,
пог о ло вное
истребление
армян.
И
тогда
с
бле с тящег о
офицера
турецкой
армии
Г аб
ри эла
Багратяна,
отмеченного
турецкой
наградой
за
хра
брость,
слетает
весь
лос к
европейского
космополитизма
—
он
становится
сыном
своего
н арод а.
Сами
со быт ия
ставят
его
во
главе
сопротивления;
Он
знае т
во енно е
дело.
Он
со-
бираетг
армянское
население
окрестных
деревень
и
ведет
из
долины
на
Мус а-Д аг.
Он
на ходи т
единомышленников
и
оружие
и
организует
оборону
по
всем
правилам
форти
фикации.
Ему
некогда
бы ло
д умать ,
как
он
прев рат ился
в
Л ео
нид а,
а
его
сородичи
стали
пох ожи
на
греков
в
бит ве
при
Фермопилах.
По
в сей
Ту рции
идет
резня
армян.
Их
грабят,
нас иль
но
сгоняют
с
давным-давно
обжитых
мест
и
гонят
по
всем
дорогам
Турции
в
гиблые
места,
где
они
будут
умирать
от
голода
под
беспощадным
со л нцем
пустыни.
Через
четверть
век а
эс эсо вцы
по
приказу
Гит ле ра
бу
дут
так
же
с гон ять
в
Бухенвальд
и
О свенцим ,
в
Равенс-
брю к
и
Кл оогу
ев рее в,
и
поляков,
русских
и
цыган
—
всех
неугодных,—
к
газовым
печам,
к
ям ам,
буд ут
жечь,
рас
стреливать
в
уп ор
женщин,
детей,
стариков
и
ст ар ух,
и
над
в сей
Е в ропой
будет
пах нут ь
пал е ным
человеческим
волосом...
...По
вс ей
Турции
идет
резня
армян.
Но
стоит
Муса-
Д аг,
непр ист упная
гора
му жест ва
армян.
Гарнизон
отб и
вает
.
ата ки
регулярных
ба таль онов
Талаата.
Истекает
кровью,
но
держится
Муса-Даг,
у
его.
гарнизона
нет
др у
го го
в ы хода.
Он
стоит
на
сво их
рубежах.
Он
отб ив ае тся
и
наступает.
Один
ср еди
вс ей
земли,
охв аче н ной
огнем
безумия,
не
сдает
высоты
мужества
своего
ч ел ове ческ ого
дух а.
С
таким
же
упорством
буду т
стоять
четверть
век а
спу
стя
защитники
Бреста
и
Ганг ут а,
защитники
Аджимуш-
кая
и
Одессы,
защитники
Л енинг рад а
и
Москвы.
Все
братья
по
мужеству,
все
герои
битвы
за
человеческое
до
стоинство.
533

Сто ит
Муса -Дат ,
Сорок’дней
и
ночей
на
голодном
пай
ке,
без
хле ба
и
пороха.
Стоит
и
бу дет
стоять
как
пример
стойкости
для
всех
на ро дов
вс ей
земли,
для
всего
че ло
веческого
братства.
И
нет
смерти
ге роям
Муса-Дага,
их
подвиг
останется
на
века
в
ду ше
самого
времени.
Эт от
подвиг
для
всех
времен
и
всех
народов
ос тав ил
сочувствием
сердца
своего,
мужеством
души
своей,
ма
стерством
сво им
и
талантом
писатель
Франц
Верфель.
Он
написал
эту
книгу
в
1933 году .
Написал
как
пре
дупреждение
все й
Европе
и
в сему
ми ру
о
том,
что
на
земл е
по яв ился
Гитлер,
что
за
ним
и
с
ним
идет
беда
круп
нее
по
масштабам
и
коварнее
по
изощренной
жестокости.
Франц
В ерф ель
не
ош ибся
в
своем
прогнозе
и
поп ла
тился
собст ве нно й
судьбой
за
это
откровение.
Гитлер
вы
гн ал
его
из
родной
Ав стри и.
Он
переехал
в
П ариж.
Гит
лер
выгнал
его
из
Парижа.
Вместе
с
Томасом
Манном
Верфель
тайно
перебрался
в
И спани ю,
потом,
через
Пор
тугалию,
в
Америку.
Гитлер
хотел
превратить
его
в
из
гоя ,
а
он
ст ал
сыно м
зем ли,
певцом
людей,
которым
ни
чего
не
стр ашн о,
ес ли
они
готовы
ум ерет ь
друг
за
д руга
каждую
м и нуту.
Книга
Франца
Ве рф еля
«Сорок дней Муса- Д ага »
—
это
песня
мужеству.
Она
написана
абсолютно
тала нтли
во.
У
ка жд ого
героя
этой
книги
свой
характер
и
свой
го
ло с.
Она
ум на
и
дальнозорка.
У
нее
будет
завидно
дол
гий
век,
потому
что
от
д уши
идущее
слово,
наполненное
страстью,
долговечнее
даже
мрамора,
на
котором
оно
вы
сечено.
В
этой
книге
жив ут
и
действуют
мудрость
познания,
горечь,
опы та
и
-беспощадность
предвидения.
Как
книг а
большого
художника,
она
на писа на
не
назойливо,
с
той
долей,
естественной
правдивости,
к отор ая
делает
ее
духов
ным
явлением
времени.
-В
само м
Ереване
на
крутом
бер егу
З анги
стоит
пе
чальный
памятник
жер т вам
ге но цида.
Там,
внутри
скло
ненных
знамен,
как
в
каменных
ладонях
вечности,
горит
Вечный
огонь
памяти
и
звучит
про нз ит ель ная
музыка.
Э тот
памятник
лишнее
напоминание
человеку
о
его
че ло
веческом
до лге
перед
жизнью.
А
за
го родом ,
по
дороге
в
Эчмиадзищ
у
деревни
Муса-
лер,
той
само й
деревни,
в
которой
живу т
по то мки
защ ит
ников
МуСа-Дага,
есть
другой
п амятни к
—
героя м
Му са-
Да га.
Он
стоит
как
башня
бесстрашия
на
вз горье,
соору
женный
из
красного
ту фа,
на
лицевой
стороне
просматри
534

вает ся
означенный
рельефом
оре л
—
сим вол
смел ост и
и
кра с оты
человеческого
ду ха.
Этот
памятник
построен
самим
народом.
И
каждый
год
в
День
Победы
на
Муса-Даге
собираются
наследники
героев
и
молча
клянутся
н ести
эстафету
мужества
по
до
ро ге
че лов е ческ ого
бра тств а.
На
красной
кладке
добротно
обтесанного
ту фа
по ка
еще
не
выбито
ни
одного
и мени
героев
Муса-Дага.
Они
буду т
выб ит ы,
эти
им ена.
Все
до
одного.
И
ср еди
них
мне
хотелось
бы
увидеть
также
имя
Франца
Верфеля,
во ссоз
д ав шего
этот
подвиг
для
в сех
людей
на
все
времена.
Он
достоин
этого.
1982
ПЯТЬ
ПОГИБЕЛЕЙ
ПОСЛЕ
БОЯ
Я
завидую
всем,
кто
только
что
прочел
книг у
«Только
поз ов и»: перед ним открылась живая картина тяжких
страстей
Америки,
ее
лицевая
сто ро на
и
ее
п одо пл ека.
А
я
эту
книгу
уже
давно
прочел,
уже
испытал
ра дост ь
первооткрытия
и
могу
то лько ,
зано в о,
пер ежит ь
собствен
ное
ликование
и
горечь.
Она
очень
современна,
эта
книга,
и
боль
правды,
за
ключенная
в
ней,
касается
всего
человечества
и
к аж дого
отдельного
человека;
потому
что
человечество,
хоти м
мы
этого
или
не-хотим,
есть?
единый
организм,,
а
каждый
че
ловек
ест ь
вс елен на я.
:
Эта
книга
тр аги чна
и
беспощадна.
Она
о
гибели
четы
рех
люд ей,
удивительных
в
своей
неповторимости.
>
Четыре
ге роя
этой
книги
по ги бли,
но
о пыт
их
гибели
встает
знаком
восклицания,
как
предупреждение
вс ему
че лов ечест в у.
В
этой
книге
речь
идет
о
минувшей
войне,
и
автор
в сем
своим
талант о м
и
солдатским
опытом
за явля ет
о
том,
что
в
современном
мир е
литература
о
войне
должна
быт ь
тол ько
а
н
т
и
в
о
е
н
н
о
й,
а нтиимпе р иалис тич е ск ой
—
в
эт ом
ее
вел ик ая
беспощадная
правда,
ее
убеждение
и
на
дежда.
Книгу
н апи сал
Джеймс
Джонс,
известный
американ
ск ий
писатель.
Он
родился
в
штате
Иллинойс
в
1921 году,
а
умер
в
1977 году на Лонг- Ай лен де .
С
1939 по 1944 год
он
служил
в
американской
армии.
За
его
плечами
штурм
япо нс ких
у к репл ений
на
Соломоновых
островах.
Он
был
ранен
и
награжден
мед аля ми
«Бронзовая звезда»
и
«Пур
535

пурное
сер д це».
Он
мечтал
о
то м,
чтоб
его
«читала и по
нимала
вся
Америка», и досадовал на то,
что
«минувшие
годы
навели
на
соб ыт ия
второй
ми р овой
войны
глянец
и
отполировали
их
порой
до
неузнаваемости,
ибо
в
Амери
ке
и стори я
пишется
представителями
высших
кл ассо в
ис
ключительно
для
собственного
употребления»,
поэтому
она
«дает широкий простор стратегам,
тактикам
и
теоре
тикам,
но
ли шь
в
само й
минимальной
степени
позволяет
судить
о
мыслях
и
чувствах
обросших,
немолодых,
взя
тых
в
арм ию
из
бедняцкой
среды
солдат,
волею
командо
вания
брошенных
на
передовую
линию» .
Джеймс
Джонс
зн ал
кровавый
т руд
во йны
по
собст
венным
шрамам.
Он
умел
жить
по
высшей
кат егори и
че
ловеческого
доверия,
по
неписаному
кодексу
солдатского
братства
—
способности
прикрывать
собой
товарища
по
окопу.
Он
понимал,
что
великое
мужество
растет
только
на
благородной
почве
духовного
мира
че лов ека.
Джеймс
Джонс
на пис ал
немало
книг.
Две
из
них
пе
реведены
на
рус ск ий
я зык
и
знакомы
нашему
читателю.
Но
в
судьбе
к аж дого
художника
ес ть
вершинная
книга,
книга
его
су дь бы,
с
высоты
которой
видн о
все
возделан
ное
художн и ком
поле,
книга
—
крик
надежды,
обращен
ный
в
безответную
бездну
будущего.
Джеймс
Джонс
—
гуманист.
В
сво ей
последней
книг е
он
как
бы
продолжает
разговор,
начатый
его
ст ар шими
современниками
—
Хемингуэем
и
Дос
Пассос ом ,
Барбю-
сом
и
Ремарком,
обнажая
унизительно
тяжкий
со лдатск ий
тр уд,
античеловеческий
т руд
истребления
себе
подобных
со лд ат,
труд,
исполненный
горя
и
проклятия.
Он
заме ча
е т: «Военные специалисты всегда чувствуют себя удобнее
и
непринужденнее,
есл и
разговор
о
войне
носит
чис то
профессиональный
характер,
без
обращения
к
деталям
со
циального,
этического,
религиозного
и
психологического
ха ра кт ера,
к
тому,
что
оп ре де ляет
человеческую
специфи
ку
в оенно го
конфликта...
Тем
не
м енее
всегда
находится
кто-то,
кто
не
дов ольст в уе тся
чисто
внешним
рисунком
вой ны
и
и дет
д альше ,
только
так
и
можно
поня ть ,
что
представляет
собой
война».
Изображение
во йны
в
книге
Джеймса
Джонса
—
не
самоцель.
Война
здесь
—
кровавая
почва,
душ и,
мучитель
но
ищущей
выхода
из
древнего
к руга
о бреч енно ст и:
«Кровь рождает только кровь!» И пусть писатель не нахо
дит
этого
выхода
—
он
обоз на чае т
сту пен ь
на
лестнице
536

понимания
существами,
именуемыми
людьми
и
убежден
ными
в
то м,
что
они
о бладают
разумом,
—
поним а ния
того,
что
именно
ра зумом
освещается
пу ть
из
без дны
мрака
и
проклятия.
«Только позови»
—
так
звучит
на
русском
язы ке
на
звание
книги.
Это
кн ига
о
гибели
че ты рех
великих
в
своей
непримечательности
американских
солдат,
мужественных
и
чест ны х,
ценой
гибели
св оей
дающих
нам
понять
про
цесс
начавшегося
в
них
трагического
прозрения.
Ко гда
бы ло
нужно,
Америка
поз в ала
их,
своих
сы но
вей,
в
б ой.
Они
верно
исполнили
с вой
воинский
долг,
а
вернувшись
домой,
в
Штаты,
ув ид ели,
что
дома
нет.
Транс
пор т
с
искромсанным
пуш е чным
мясом
шел
к
Тихоокеан
с кому‘ поб ере жью,
но
огромный
голубой
континент
от сту
пал
все
дальше
й
да льше .
Со л даты
Джонса
не
нашли
до
ма.
Родина
оказалась
чужой,
бесчувственной,
богатеющей
на
во йне
страной.
Она
послала
их
в
бой
за
д ем ократ ию
и
обм ан ула
их,
предала
их
надежды
на
спокойную
нормаль
ную
жизнь.
Тогда-то
они
и
услышали
т рубн ый
зов
смерти.
Я
читал
эту
книгу,
и
передо
мной
роила сь ,
как
куче
вые
облака,
подсвеченные
багровым
закатом,
фантасма
гори я
одного
научно-популярного
фильма
о
жизни
терми
тов.
Это
был
американский
фильм.
Цветной.
Широкоэк
ранный.
То,
что
я
увидел,
пора зи ло
воображение.
Снача
ла
был
по ка зан
как
бы
социальный
ст рой
термитного
со
общества.
Оно
состояло
из
королевы
и
короля ,
из
больших
и
ма лых
ра боч их
и
больших
и
малых
сол да т.
К оролев а
и
король
занимались
воспроизводством
себе
подобных,
боль
шие
и
малые
рабочие
ухаживали
за
королевой
и
королем,
кормили
потомство,
убирали
помещение,
пасли
ст ада
мо
лочных
тлей,
ре м онт иров али
и
пе ре оборуд ова ли
св ой
т ер
митник.
Все
они
были
в
движении,
и
каждый
доскональ
но
знал
сво и
обязанности.
А
большие
и
ма лые
солдаты
лежали
на
сво их
нарах,
ели
под но сим ую
рабочими
пищу.
Но
вот
на
термитник
обрушивается
полч ище
хищных
странствующих
муравьев.
И
тут ,
по
какому-то
непонятно
му
людям
сигналу,
поднимаются
большие
и
малы е
солда
ты
по
всем
правилам
мобилизационной
готовности
челове
ческих
арм ий.
И
на чин ается
бой.
Бой
неправдоподобно
жестоких
чу
довищ,
увеличенных
линз а ми
до
невероятных
размеров.
Те
и
другие
действуют,
строятся
и
ат ак уют,
от ходят
и
за
манивают,
разведывают
и
устраивают
засады
По
в сем
пр а
вилам
пехотной
с тра теги и.
537

Бой
идет.
Смертельный
бой;
Трещат
челюсти,,
тара
щатся
ненавистью
дьявольские
глаза.
Изгибаются
полоса
тые
тигрообразные
туловища.
Цепляются
колче ноги е
когтистые
лапы.
Бой
идет,
и
нет
ему
ни
конца
и
ни
кр ая.
А
в
это
самое
время
бол ь шие
и
малые
рабочие
с
пора
зительной
быстротой
начинают
за делы в ать
входы
и
вы
х оды
св оей
крепости.
И
вот
задел а н
последний
вход,
по
сл еднее
повреждение.
Наконец
полчище
кочующих
муравьев
ра зб ито
и
раз
громлено.
В
мире
наступает
тишина.
Самая
стр ашн ая
ти
шина
на
свете.
Тишина
по сле
бо я.
Но
победители
не
ли кую т,
и
никто
не
поздравляет
их
с
победой.
Большие
и
малые
рабочие
уже
замуровали
все
входы
в
термитник.
Побе ди те лям
нет
туда
обратной
доро
ги,
и
они
умирают
от
голода
на
по ле
ср ажения.
А
король
и
короле ва
начинают
зан има ть ся
усиленным
воспроизвод
ством
новых
полчищ
больших
и
ма лых
солдат.
Я
читал
беспощадную
к нигу
Д жейм са
Д жон са,
а
па
м ять
моя
иллюстрировала
ее
кадрами
американского
фильма
из
жиз ни
термитов.
Я
читал
эту
книгу,
вслушиваясь
в
ее
тревожный
ритм,
как
в
зву ки
сигнальной
тр убы
в
спящей
казарме
перед
рас све т ом.
Я
лик о вал
и
плакал
над
ее
страницами,
как
над
со бст венно й
су дьбо й,
которую
я
уже
не
в
силах'
пе ре
д е лать.
Ас со циа тивный
строй
этой
книги
захватывал
и
бу
доражил
старый
к олодец
мо ей
еще
не
высохшей
памяти,,
и
б уря,
которая
закипала
в
это м
старом
колодце,
не сла
меня
по
мое й
судьбе
и
по
судьбе
мира
на
волне
сочувст
вия,
недоумения
и
гнева.
То,
что
книга
посвящена
«каждому,
кто
во
время
вт о
рой
мировой
войны
служил
в
Вооруженных
силах
США
независимо
от
то го,
выжил
он
или
нет,
нажился
или
нет,
сра ж ался
или
не
сра жал ся,
отсидел,
срок
или
не-
отсидел,
спятил
после
всего
этого
или
нет», —
не
умаляет
ее
воз
де йств ия
и,
на деюсь ,
не 'п омеш ает
тому,
кто
бу дет
читать
ее,
понять
заложенную
в
ней
общечеловеческую
боль
о
безмерных
трат ах
юной
эн ерг ии
мира.
А
моя
собственная
солдатская
па мять
бы ла
даже
че
ресчур
назойливой,
и
ассоциативный
ход
ее
движения
не
постижимо
связывал
жизнь
и
ст рад ани я,
ос тро ту
про з ре
ний
и
кислотный
оса док
ненависти
героев
книги
с
про зре
ниями
и
недоумениями
моей
души,
обеспокоенной
своим,
совсем
другим
военным
опытом.
538

Вместе
с
э тими
четырьмя
солдатами
я
продирался
че
рез
проклятые
троп ик и,
чер ез
чавкающую
зловонную
жи
жу
забытых
бого м
и
д ьяв олом
Соломоновых
ос тровов.
Вместе
с
ним и
я
лежал
в
засаде,
вы слежив ал
японского
генерала.
В месте
с
н ими,
ух одя,
из-под
мино мет но го
об
с трела ,
попал
под
прицел
крупнокалиберного
пулемета.
Вместе
с
ними
стар ал ся
не
стонать,
когд а
их
гр узи ли
на
па роход
и
смрадный
от
разлагающегося
человеческого
мяса
и
раздробленных
ко стей,
стиснутых
каменной
хват
кой
гипса,
ветер
гулял
по
некогда
роскошным
салонам
и
палубам
превращенного
в
ковчег
страданий
океанского
лайнера.
У
ме ня
были
на
этот
сч ет
свои
воспоминания,
но
вместе
с
четырьмя
ге роям и
книги
Дж еймса
Джо нса
и
пе
реживал
и
перелопачивал
их
заново.
Эта
книга
ст ала
для
ме ня
прожектором,
с
какой-то
потрясающей
остротой
вы
свечивающим
уже
давно
пережитое
и
перечувствованное
на
неопределенный
экран
возможного
будущего.
. ..А
лайнер
шел,
раскачиваясь
на
волнах
Тихого
океа
на,
и
чайки,
вст р ечая сь
с
ним,
отвалпвали
в
сторону
от
вони,
которая
тянулась
за
ним .
Потом
эти
четверо
иск алеч енных
попали
на
конвейер
реставрации,
и,
так
как
они
еще
был и
молоды,
их
орга
низмы
.
стали
быстро
набирать
си лу
жизни.
Они
выздоровели.
Все
четверо.
Но
вместе
с
в ыз доров
лением
плоти
у-каждого
по -св оему
шел
пр о цесс
о смыс ле
ния
того,
что
с
ним
произошло,
и
великое
мужество,
с
ко
торым
они
воевали
на
этих
забытых
бо гом
и
дьяв олом
Со
ломоновых
островах,
оказалось
на
поверку
осмеянным
и
обманутым,
и
у
каждого
из
них
возникла
св оя
пропасть
и
своя
ст ена
отчуждения
между
душой
и
миром,
рад и
кото
рого
он
выкладывался
до
сам ой
последней
капли
крови.
Сначала
они
пустились
во
все
тяж кие ,
но
кабаки
и
же нщин ы
не
принесли
об легче ни я
ни
выздоравливающей
плоти,
ни
бушующему
сомнениями
д уху..
Фронтовое
то
варищество
и
верность
был и
преданы,
высшая,
категория
человеческого
доверия
бы ла
оп ле вана
са мой
жиз нь ю,
и
пе
ред
каждым
из
них
в ыр осла
своя
непреодолимая
стена
отчуждения.
Вход
в
термитник
был
замурован.
Первый
из
четверых,
самый
юный,
уш ед ший
на
фронт
добровольцем,
счита й,
со
шко льно й
парты,
демобилизует
ся
.и
в
десяти
шагах
от
госпиталя
бросается
под
машину.
Вт орой ,
самый
ч ест ол юби вый,
мечтавший
о
славе
и
539

получ ив ши й
высшую
награду
Аме ри ки
—
Почетную
ме
даль
конгресса
—
вконец
из муч ен ный
операциями,
на
разбитых
крупнокалиберным
пулеметом
ногах,
затевает
пьяную
др аку
и
п адает
замертво
от
удара
б илья рд ным
ки
ем
по
голове.
Третий
из
них,
б оевой
кадровый
сержант,
ор ет
из-за
решетки
отделения
для
буйнопомешанных
в
армейском
госпитале
непотребные
слова
об
отступлении
и
бьется
окр ова в лен ной
го лов ой
о
желе зн ые
прутья.
Четвертый
попадает
в
новую
часть
и
отправляется
за
к анчи вать
войну
в
Европу.
Он
грус тно
смотрит
в
туман,
за
которым
пропала
Америка.
Корабль
окутывает
ночь,
беззвездная
и
сырая.
И
на
ду ше
у
четвертого
сыро
и
без
звездно..
Он
равнодушно
подходит
к
борту
и,
перевалив
шись”
чер ез
:край,
п адает
в
черную
холодную
воду;
на
идущем
кора бле
никто
не
з ам ечает
этого.
Так
гибнут
четыре
с олдата .
Так
гибнут
после
боя
четыре
человеческие
души,
че
ты ре
незаменимые
вселенные.
Так
гибнут
четыре
мо ло дые
жиз ни,
кажд ая
в
св оем
ту
пик е,
каж дая
в
своем
одиночестве.
Но
в
это й
щемящей
душу
книге
Джеймса
Джонса
ес ть
еще
пятая
погибель.
Д жеймс
Джонс
уеха л
из
Америки
в
Пари ж
в
се ред и
не
60-х
годов.
«В сущности,
я
уехал
из
Штатов,
—
гово
рит
он,
—
тольк о
потому,
что
американскому
писателю
по л езно
п осм от реть
со
стороны
на
св ою
родину
и
поста
раться
с
выгодной
стор оны
оценить
ее
дух овн ый
климат».
П ятн адц ать
л ет,
кото р ые
Джеймс
Джонс
прожил
в
Париже,
был и
годами
глубоких
раздумий,
годами
оценок
и
переоценок.
В
1973-м
он
вернулся
в
Штаты,
чтобы
це
ликом
отдаться
гла вн ой
книге.
И
последний
его
роман
—
это
крик,
обращенный
к
будущему.
П ре дост ер ега ющий
крик
влюбленной
в
жизнь
душ и.
Три
пос ледн ие
главы
романа
воссозданы
другом
пи
сате ля
по
его
черновикам
и
наброскам.
А
заключитель
ные
страницы
даны
по
ма гн ит офонн ой
записи,
оставшей
ся
от
Джонса.
Он
успел
их
продиктовать.
Продиктовал
и
умер
от
тяжелой
болезни
сердца
—
пять
лет
н азад,
восьмого
мая.
.
Это
пятая
погибель
после
бо я.
Джеймс
Джонс
был
хра бры м
солдатом.
Он
умел
во
евать
с
войной
даже
в
одиночку.
540

Он
ушел
за
своими
ге роями
и
остался
вместе
с
ним и
в
своей
книге
вс ей
своей
с олдат ско й
доблестью,
всем
умени
ем
умирать
за
других.
Он
знал,
что
м ины
взрываются
и
по сле
во йны.
Зн ал,
но
все-таки
шел
по
минному
полю,
г лядя
в
темно е
пустое
небо.
А
я,
читая
его
кн игу,
шел
за
ним
по
его
следу.
И
он
ме ня
на
это м
п ути
неназойливо
убеждал
в
то м,
что
ве
ликая
победа
человеческой
душ и
на чин ае тся
с
осознания
сво их
неудач
и
уме ния
их
пережить.
1982
ПРЕК РА С НОЕ
РАСТЕТ
НА
ПЕРЕКРЕСТКАХ
Прошлое
—
беспомощно.
Будущее
—
беспо ща дно .
И
только
че лов еку
дано
дер ж ать
между
п рошлым
и
будущим
переправу,
заполнять
эту
бездну
жизнью,
отби
р ать
и
переносить
семена
с
одного
берега
на
другой.
И,
на
верное,
жажда
другого
берега
и
заста вл яет
человека
стро
ить
свой
к ора бль
и
плы ть
в
неизвестное,
зна я,
что
если
е сть
о дин
берег,
то
непременно
должен
быт ь
еще
и
д ру
гой .
Пропасть
не
может
быть
бес коне чно й.
Об
этом
я
думал
п олтора
год а
тому
назад
на
мы се
Ка
бо-да-Рока,
на
само й
западной
точке
Европейского
конти
нента.
Дума л,
вслушиваясь
в
грохот
атл антич еск их
волн ,
нак ат ываю щ ихся
на
уход ящи е
в
глубины
уступы
скал,
в
гр охо т,
как
бы
разрубленный
на
равные
части
уда рам и
маячного
колокола,
все
еще
посылающего
сигналы
всем
невернувшимся.
Я
дышал
этим
вл ажным
ветром
тревоги,
запахом
эв
калипта
и
сосны,
смешанным
с
йодистым
запахом
водо
рослей,
выр ва нных
глубинными
течениями
и
выброшен
ных
на
бе рег
и
забитых
в
щели
между
оск ли злым и
гр а
нит н ыми
г л ыбами.
Я
с тоял
у
подножия
белого
к рес та,
сложенного
из
к ру пных
необработанных
голышей,
и
бе
лый
крест
пл ыл
надо
мн ой
чере з
рваные
низкие
облака,
ст арая сь
захватить
их
своим
объятием,
как
ускользающие
крики
разорванной
в ре менем
памяти.
И
этот
крест
каз ал
ся
мне
мачтой
вс его
континента,
плывущего
в
неизвест
ность
к
др угом у
берег у .
Потом
это
видение
не
ост авля ло
меня
до
тех
пор,
по ка
не
закрепилось
на
бу маг е:
541

Над
целью
да леки х
по хо дов
Пы лает
холодный
рассвет.
Погибель
веков
и
нар о дов
Идет
за
Колумбом
вос лед .
И
тучу
греха
и
порока
На
том
оерегу
не
в ида ть.
И
долго
с
родного
порога
Оставленным
же нам
р ыда ть.
Л
но вых
пространств
постояльцы
Забудут
учет
и
расчет.
И
дождь
золотой
че рез
пальцы
Б ыстрее
в оды
протечет.
По
не
остановится
время
От
э тих
кр ов авых
затей.
И
вырастет
новое
племя
Гр еха
и
П ечали
детей.
И
там,
в
атл ан тич е ской
ночи,
Над
пр ахом
друзей
и
врагов
Сверк нут
мне
пре кр асны е
очи
Надеждою
дв ух
б ерегов.
Я
нап исал
эти
стихи
потом,
к огда
вернулся
домой,
по
тому
что
грохот
атл ант ич еск их
во лн,
разрубленный
маяч
ным
колоколом,
и
белый
крест,
поставленный
в
па мять
в сех
повернувшихся,
не
давали
мне
покоя.
Я
посвятил
эти
стихи
Габриэлю
Гарсиа
Ма рке су,
че
ловеку,’
ум ею щ ему ;’■ как никто,
заполнять
бездну
между
беспомощностью
прошлого
и
беспощадностью
будущего.
Я
посвятил
ему
эти
стихи,
влюбленный
в
его
характер,
характер
человека,
умеющего
сводить
к
м ысу
Доброй
На
де жды
материки
и
вселенные
человеческих
ду ш.
Я
читал
его
кни ги
и
д ивилс я
его
силе,
тому,
как
он
в
о диноч ку
расправился
со
вс еми
бывш ими ,
настоящими
и
будущими
диктаторами
стран,
где
хозяйничают
эксплуа
та торы .
Он
их
препарировал
по
вс ем
пра вила м
х иру ргии
и
воображения
художнического
гения.
Препарировал
при
роду
диктатора,
по ка зал
настоящему
и
будущему
челове
чества
его
н еос м отрит ел ьнос ть,
сд елал
в сех
диктаторов
и
палачей
беспомощными
на
все
времена.
Я
дивился
его
умению
из
раздробленности
мира
лепить
мозаику
цельного
характера,
пон ятн ого
как
от кров ен ие
души
сына
человечества
в сем
языкам
и
континентам.
Он,
Габриэль
Гарсиа
Мар к ес,
перепробовав
все,
что
можно-
бы ло
п оп робова ть,
остался
са мим
со бой.
Он
никог
да
ничего
не
писал
в
угоду.
Он
не
угождает,
он
учит
на-
542

ходить
п ути
мира
и
с вой
путь.
Эти
два'пути
для
него
не
раздельны.
Он
соединяет
два
бе рега
в
од ин
континент
и
и щет
от
имени
этого
континента
переп рав у
на
новый
бе
рег.
Он
—
с трои тель
мостов.
Удивительный
строитель.
Это
его
призвание.
Друг им
он
быть
не
может.
Едины
мы,
чтоб
сбросить
раб ств а
бремя,
Чтоб
в
мир
пришло
велик ой
правды
время
—
так
напис а л
од ин
из
первых
поэтов
Латинской
Ам ер ики,
тоже,
как
и
Габриэль
Гарсиа
М ар кес,
сын
д вух
берегов,
прекрасный
никарагуанец
Рубен
Дарио,
Черный
лебедь
возвышенной
по эзи и.
«Без Дарио латиноамериканцы во
об ще
не
умели
бы
говорить»
—
так
сказал
о
нем
Пабло
Нер уда ,
и
это
понял
Га б риэль
Гарсиа
М ар кес.
И’крыла
тая
фраза
Ч е рного
лебе дя : «В мундир там облеклись сви
репые
пантер ы!» —
превратилась
под
пером
Габриэля
Г ар
сиа
Ма рк еса
в
«Осень патриарха», в учебник человеческой
ответственности
двадцатого
века.
Я
думал
об
эт ом
на
мы се
Кабо-да-Рока,
думал
и
тогда,
когд а
наш
само л ет
шел
кур
сом
Мо сква
—
Мехико
и
справа
по
борту,
над
нагромож
дение м
подожженных
золотом
облаков,
дотлевал
призрач
ный
пепел
белой
ночи,
тесни мо й
экваториальной
бар х ат
ной
тьмой
к
зыбкой
прозрачности
Северного
по люс а.
Я
третий
раз
летел
в
Латинскую
Америку.
Лет ел
на
земл ю,
п росл авле н ную
П абло
Нерудой,
Габриэлой
Мист
ра ль,
Хулио
Кор та сар ом
и
Алехо
Карпентьером,
Мигелем
Ан хел ем
А ст уриа сом
и
Миг елем
Отеро
Сильвой.
Я
летел
вместе
со
своими
друзьями
на
родину
Симона
Боливара
в
бывший
для
меня
тайной
го род
К арака с,
в
котором
све
тились
«пяток небывалых рифм», оставленньіх для меня
Вла ди ми ром
Маяковским.
И
мои
друзья
по
убеждению,
что
. чужог о
го ря
в
мире
не
быв ает,
знали,
что
на
празднике
жиз ни
все
народы
земли
равноправны,
что
плохих
нар од ов
нет
и
что
ка ж
дый
из
э тих
народов,
к
сож ален и ю,
из-за
св оей
бе сп еч
ности
не
избавлен
от
предателей
и
кровавых
палачей,
ко
торые
и
в
наш
просвещенный
век
имеют
свойство
расти,
как
под за борн ые
шампиньоны,
ср азу
целыми
династиями.
Мы
летели
через
Гандер,
Гавану
и
Мехико
в
Ка рака с
на
Меж дун ар одн ую
конференцию
сол и дарн ости
с
наро
дом
-Никарагуа,
кот орый
сор ок
с
лиш ним
лет
том у
наз ад
попал
в
беду
не
.
без
помощи
морской
пехоты
Соед ин ен
ных
Ш тато в.
-
543

С орок
с
лишним
лет
наз ад
морская
пехота
помогла
диктатору
Сомосе
в зять
власть
в
с вои
рук и,
а
для
охра ны
э той
власти
помогла
ему
с озд ать
национальную
г вар дию.
По сле
первого
Сомосы
появились
второй
и
трет ий .
О дин
сволочнее
и
бо лее
жестокий,
чем
предыдущий.
Ди
настия
Сомосы
стала
невыносима,
и
нар од
Никарагуа
во с
ст ал,
и
национальная
гвардия,
вооруженная
своими
хозя е
вами
с
севера,
стал а
истреблять
мужчин
и
же нщ ин,
ст а
риков
и
детей
—
без
раз б ора.
Тридцать
тысяч
жертв
толь
ко
за
последние
месяцы
ди ктата
на
сч ету
по сл еднег о
Со
мосы
—
о дна
д есятая
всего
нар о да!
Вот
мы
и
летели
по
пр изы ву
латиноамериканских
дру
зей
на
конференцию
соли да рнос ти
с
народом
Никарагуа
Летит
президент
Всемирного
Совета
Мира
Ромеш
Ча нд
ра,
летят
двести
делегатов
из
64 стран со всех континен
тов,
л етят
великие
мастера
синхронного
перевода,
эти
не
заметные
рыцари
сб л ижения
человеческих
душ.
Наш
пу ть
из
Москвы
—
через
Га нд ер,
Гавану
и
Ме
хико
—
в
Ка ракас .
И
я,
закрывая
глаза,
сквозь
гул
вселенной
слышу
со к
ращенные
ко
всем
нам
слова
венесуэльского
поэта
Фер
нандо
Пас
Кастильо:
Но
знай,
что
в
скорбном
поле
От кры то
о кно
у
ме ня,
И
все
о гни
—
единое
пламя,
И
голосу
голо с
—
родня.
И
мы
доверяемся
и
этому
огню,
и
этому
г олос у.
Прежде
всего
Сомоса
первый
убил
генерала
свобод
ных
людей,
защитника
никарагуанского
народа
от
северо
американской
опеки
Аугусто
Сесара
Сандипо.
Уб ил
п од
ло,
предательски.
Но,
как
нап исал
Эрнесто
Кард ен аль,
по
эт
чистого
сердца
и
чистейшей
сов ести
и
веры:
Если
бы
м еня
заставили
выб рат ь
жребий,
—
сказал
мне
Базе
Б оне
за
три
дня
до
смерти,
бы ть
у биты м,
подобно
Сандино,
или
быт ь
президентом,
подобно
у бийце,
я
бы
выбрал
жребий
Сандино.
На род
Ни караг уа
выбрал
жребий
Сандино,
и
лучшие
де ти
народа
стали
сандинистами,
людьми,
верными
свое
му
на роду ,
солдатами
на род ной
победы.
А
самолет
шел
из
Гандера
в
Гавану,
и
облака,
и
не бо
544

вниз у
были
такими,
словно
п лохо
управляемый
бу ль дозе р,
скользя
по
чистейшему
синему
льд у,
ра зг реб
б елый
лег
чайший
сн ег
в
причудливые
гряды
и
скрылся
за
го риз он
том.
Экв а тори аль ное
солнце
отбрасывало
те нь
самолета
на
бе лые
гряды,
и
они
сразу
об рет али
от
эт ой
те ни
пло т
ную
объемность.
И
ч ис тота
высокого
мира
рифмовалась
с
чистотой
наших
высоких
надежд,
потому
что
солидарность
с
народом
Никарагуа
бы ла
для
нас
солидарностью
со
в се
ми
угнетенными
народами,
вступившими
на
п уть
своего
ос вобож де ни я.
Наш
с амо лет
был
ковчегом
в
это м
п ротив оре чив ом
и
раздробленном
мире,
уставшем
от
отчужденности
и
об
ратившемся
к
разумному
поиску
ро дст ва.
С
аэродрома
Гаваны
наш
самолет
берет
курс
на
Мех и
ко.
И
вот
«зеленая ящерица с изумрудными глазами», как
наз вал
Кубу
Ни кола с
Гил ь ен,
ныряет
в
оке ан
и
скрыва
ет ся
в
белой
п ене
облаков.
Жалко,
чт о,
ко гда
остановился
самолет,
у
меня
не
хватило
времени
пройти
по
улочкам
Старой
Гаваны
и
по сидеть
в
подвальчике
за
чашкой
ко фе
вместе
с
Николасом
Гильеном,
улыбнуться
его
милой
улыбке
на
смуглом
лице,
обрамленном
^елой гривой .
Мы
видимся
с
ним
почти
каж дый
год,
на ч иная
с
первого
П уш
кинского
праздника
в
Михайловском
в
1949 году,
где.- н ас
познакомил
Пу шк ин.
И
когда
Гильен
успел
пос еде ть,
я
и
представить
се бе
не
могу.
Самолет
идет
на
М ехи к о,: и Карибское море просвечи
вает
г олу бой
сталью
в
белых
-
провалах.
Ромеш
Чандра
на
кресле
впереди
меня,
отк ин ув
с то-
лищ
углубляется
в
с вои
^бумаги.
Он
всег да
в
де ле,
всегда
в
движении,
сраз у
умеющий
точно
реагировать
на
лю
бое
к
не му
обращение.
И
эта
мягкая
внимательность
к
окружающему
вызывает
ответную
волну
доброжелатель
ного
внимания.
Я
смотрю
на
не го.
Он
кивает
мне
гол овой ,
и
я
начи
наю
думать
о
своем.
А
к ого
я
знаю
из
ник ар аг уанцев?
Прежде
всего,
знаю
певчую
ду шу
Черного
лебедя
Ру
бе на
Дари о,
ост авле н ную
миру
в
его
лирике.
Она
пер е
ведена
на
русский
яз ык
и
дав но
живе т
в
ре ке
поэзии
рус
ского
языка.
«Быть сильным
—
это
значит
быть
сп око й
ны м»,—
говорит
он
мне,
и
«Песня жизни и надежды»,
написанная
им,
становится
восторгом
и
страданием
моей
ду ши.
И
мозаика
моего
ми ра
ув ели чи вается
на
один
цвет
добра
и
р адо сти.
К/к

Потом
я
начинаю
думать
о
Густаво.
Он
тоже
никара
гуанец.
Но
живет
в
Москве-.
Жив ет
несколько
лет.
Он
учи лся
в
университете,
уже
окончил
его,
а
сейчас
закан
чивает
аспирантуру.
Он
отлично
учится.
Его
послали
учи тьс я
друзья.
Как
бы
Гус та во
хотел
быт ь
сей час-
ря дом
с
друзьями
своими
т ам,
в
одном
из
отрядов
сандинистов,
где
он
впер
вые
пол учи л
боевое
крещение,
откуда
его
п ос лали
в
Мо ск
ву,
в
университет.
Он
учится
со
всем
п рил ежанием
ума
и
сердца,
и
его
темные,
как
тропическая
ночь,
глаза
под
черным
крылом
прямых
волос,
спадающих
на
смуглый
л об,
горят
решимостью
и
нетерпением.
При
внешнем
спо
койствии
и
м ед литель ной
грации
д виже ний
все
в
нем
ки
пит
ожиданием
б уду щей
деятельности.
Он
должен
оправ
да ть
надежду
пославших
его,
и
он
не
жалеет
себя.
Но
молодость
бе рет
свое,
ищ ет
свои
тропинки,
не сет
по
эт им
тропинкам
свои
огоньки
к
единому
пламени,
о
котором
говорит
Фернандо
Пас
Ка сти льо.
Де ло
в
том,
что
у
мо ей
доброй
давнишней
знакомой
ес ть
доч ка,
и
моя
давнишняя
знакомая
вместе
с
дочкой
переехала
лет
пятнадцать
тому
н азад
на
н овую
квартиру
в
районе
Университета
им ени
Патриса
Лумумбы.
И
од
нажды
дочка
встретила
Густаво.
Они
стали
мужем
и
же
ной,
у
них
род и лся
сын,
и
они
назвали
его
Эрнесто,
он
с
самого
начала
говорит
на
дв ух
язы ках .
—
Все
они
в
Латинской
Америке
—
Че
Гевары,
—
в ор
чит
моя
давнишняя
знакомая
и
влюбленно
поглядывает
на
т рехлет не го
внука,
собирающегося-в
детски й
саДі
а
я,
подмигивая
Гус тав о,
говор ю:
■.
—
Прекрасное
рождается
на
перекрестках!
И
'Густаво,
незаметно
для
моей
давнишней
знакомой,
улыбаясь,
кивает
мне
гол овой .
Эрнесто
знает,
кто
такой
Сан дин о.
Он
ему
как
род ст
ве нник.
И
когда
по
радио
он
слышит
приятные
вести
из
Никарагуа,
он
радуется
вместе
с
отцом
и
м а терью
и
моей
давнишней
знакомой.
И
я
радуюсь
их
радостью
вместе
с
ним и,
представляя
себе,
как
они
сейчас
пь ют
вечерний
чай
за
с еме йным
столом
и
смотрят
с
нетерпением
пос ле д
ние
известия
по
тел ев и зору.
Потому
что
для
всей
этой
сем ьи
су дьба
Никарагуа
—
их
су дь ба.
А
я
как
бы
отхожу
от
них
и
заглядываю
в
окно
и
в ижу
голые
сухие
го ры/
словно-
их
только
что
вынули
из
пе чи
для*
обжига
го лубой
глины,
Карибское
м оре
осталось
по
зади.
Нач инается
М ексика .
546

Здесь,
по жалу й,
больше,
чем
г де- либо
в
Америке,
оста
ло сь
первородного
начала,
исконных
хозяев
Американско
го
континента.
Здесь,
наверное,
более,
чем
где-либо
в
дру
гом
месте
Америки,
поня т на
дорога
к
братству
чере з
кров ь,
о
которой
я
думал
и
пи сал
т ринад цат ь
лет
назад,
в
чилийском
городе
Чильяне,
рассм ат ривая
росписи
Си
кей рос а,
сделанные
им
в
школе,
п ода рен ной
Ме ксико й
разрушенному
землетрясением
г ород у.
И
я
опять,
как
и
тогда,
в
городе
Чильяне,
м ысленно
чи таю
про
с ебя
стихи
Че рн ого
лебе д я,
великого
ника ра
гуанца
Рубена
Дарио:
Б е спр авья,
мятежей,
сражений,
бедствий
шквал,
Пут и
исхожены,
надежды
все
изжиты,
О
Христофор
Колумб,
н есч астны й
адмирал,
Мо лись ,
молис ь
за
ми р,
то бой
для
нас
открытый!
И
мне
оди на ково
дороги
о ба--и
Рубен
Дарио,
и
Гу
ставо.
Они
дороги
для
меня
как
прошлое
и
б удущ ее
нег
ведомой
мне
страны
со
странным
для
моего
языка
и
слуха
названием
—
Никарагуа.
Они
дороги
мне
оба
как
эстафе
та
жиз ни
и
поэзии,
как
выход
из
пус т ыни
одиночества
к
перекрестку
человеческого
братства.
.
-
Руб ен
Дарио
умер
в
год
моего
рождения,
Густаво
по
возрасту
год и тся
мне
в
сыновья,
он
и
наз ыв ает
меня
«дядя
Миша», а на мне
—
так
же
как
и
на
Габриэле
Гарсиа
Мар
кес е
— лежит
св язь
вчерашнего
и
завтрашнего
дня..
.
В
Каракас
мы
прилетели
поздно,
и
он
о бдал
нас
влаж
ным
жарким
запахом
океана
и
отработанными
парами
бензина.
Все
приезжие
делегаты
расселены
в
отеле
«Хил
то н», конференция тоже будет проходить в подвальных
помещениях
этого
оте ля.
Я
жи ву
на
двенадцатом
этаже,
и
мне
вид на
вся
долина
Каракаса,
застроенная
вн изу
жест
кими
блок ам и
высотных
зданий
из
бет о на,
стекла
и
метал
ла.
Банки,
отели,
конторы,
и
между
ни ми
в
три
э тажа
вьется,
вяжется,
летит,
с
петлями
связок
и
развязок,
с
расхлестнутыми
концами
съ ез дов
и
въездов,
скоростная
автомагистраль.
Она
летит
с тре м ит ельно,
не
признавая
человека.
—
У
нас
скоро
президентом
буд ет
Автомашина,
—
не
весел о
шу тят
венесуэльцы,
отплевываясь
от
про пит а нно
го
выхлопными
газами
в оз духа.
В
городе
все
для
машины
—
трот уар ов
н ет,
а
ес ли
они
есть
на
старых
улицах,
то
они
так
з аст авлен ы
автомоби
лями,
что
пешеходу
не
пройти.
547

П рямо
под
моим
окном
—
строящийся
театр,
немного
поодаль
—
высотное
здание
стр ахов ой
компании,
напо
минающее
по
своему
пр офи лю
нефтяную
вышку.
На
обра
щенной
в
мою
сторону
стене
—
светящиеся
цифры
эл ек
тронных
часов,
как
бы
подчеркивающих
бего м
св ет ящих
ся
знаков
скорость
убыстряющейся
жизни.
Это
—
внизу.
А
по
обеим
сторонам
ущелья,
сползая
в низ
и
наступая
на
жесткую
змею
петляющей
между
отелей
и
кон тор
с ко
ро ст ной
автострады,
бесконечными
террасами
из
кирпича,
до сок
и
жести,
лепясь
к
выступам,
цеп ля ясь
друг
за
д руга,
как
лоскутное
одеяло,
кричат
о
своей
нищете
трущобы
Ка ракаса .
Там
своя
жиз нь
и
с вои
законы.
Венесуэла
—
в
переводе:
маленькая
Венеция—была
от кры та
экспедицией
Алонсо
де
Охеды
в
1499 году,
в
1811 году национальный конгресс провозгласил ее рес
публикой.
Зде сь
нача л
войну
за
освобождение
Латинской
А мер ики
бесстрашный
кре ол
Симон
Боливар,
он
стремил
ся
к
превращению
в сей
Южн ой
Ам ер ики
в
о дну
федера
тивную
рес п убли ку.
Потом,
уже
после
конференции,
у
ме ня
выпа л
свобод
ный
часок,
и
я
хотя
и
мель ко м,
но
все-таки
посмотрел
кон
тр асты
К арак аса
и
п обыв ал
окол о
памятника
Симону
Бо
ливару
и
его
сподвижникам.
На
роз ово м
камне
цоко л ей,
по дним ающ их
бронзовые
фигуры
героев
борьбы
с
испан
ским
владычеством,
были
высечены
по
годам
имена
всех
офицеров,
погибших
в
борьбе
за
с воб оду
Латинской
Аме
ри ки.
И
в
первой
стр оке
1820 года мне бросилась в глаза
фамилия
моего
соотечественника.
Иван
Майоров!
Какая
судьба
зан есла
те бя
в
эт от
край,
в
эту
самую
далекую
от
России
страну?
Как ой
высо кий
порыв
вел
бесстрашную
д ушу
твою
в
смертный
бой
за
с воб оду
незнакомых
брать
ев?
И
я,
склоняя
голову
перед
эт ой
да ле кой
сла во й,
вспом
нил
сло ва
моего
д руга
Кайсына
Кул иев а : «Отчизны для
подвига
нет»
—
и
понял,
что
они
подтверждены
кровью
ровесника
декабристов,
рыцаря,
пог ибш его
за
свободу
на
родов
Латинской
Америки
и
ставшего
героем
человече
ства.
Конференцию
открыл
Миг ель
Отеро
Сильва,
автор
удивительного
по
сво ей
паиравленности
романа
«Когда
хоче тся
плакать,
не
пл ачу»,
блистательный
ст ил ист
и
эрудит.
Его
слова
до
сих
пор
звучат
в
мое й
душе:
—
После
гибели
С анд ино
в
Никарагуа
наступило
по л
века
из о ляции
и
см ертн ой
тишины.
Но
С анд ино
пробу
548

дился
в
джунглях.
Никарагуа
возрождается
и
возродится!
Потом
выс ту пил
Ромеш
Чандра:
—
Народы
мира
имеют
возможность
защ ит ить
мир
от
гибели
и
изменить
его .
Мы
с
вами
плечом
к
плечу,
герои
Никарагуа,
и
мы
гордимся
тем,
что
поддерживаем
вашу
бо рьб у.
Ректор
Г онд урас ск ого
университета,
обращаясь
к
со
бравшимся,
заверил
их:
—
Ес ли
н аше
правительство
не
порвет
отношения
с
Сомосой,
мы
не
будем
поддерживать
на ше
правительство.
И
с
этим
з ая вл ением
на до
был о
считаться
не
только
пр ави тель ст ву
Гон дура с а.
—
Танки
и
самолеты
Сомосы
сделаны
в
Израиле,
—
соо бщ ил
следующий
оратор.
—
Мы
обвиняем
С о единенные
Штаты,
Гватемалу
и
Сальвадор
как
соуч аст ни ков
гено
цид а.
Потом
была
прочитана
телеграмма
от
командования
Фронта
национального
освобождения
имени
Саидино.
Она
зака нчив ал ас ь
словами: «Наше дело победит!» И с порт
ретов,
р аск леен ных
по
стенам,
смотрело
в
зал
волевое
ли цо
генерала
св обо дных
людей
С аидино .
Он
вдруг
ожи л
в
каждом
из
нас,
во
все х
людях
мира,
сочувствующих
ни
карагуанскому
народу.
А
потом
под
именем
Луи са
Мартинеса
выступил
один
из
руководителей
Фронта.
Это
был
м олод ой
человек
лет
двадцати
п яти
с
прекрасным
от кры тым
лицом,
еще
не
перечеркнутым
ни
одной
морщиной,
с
отливающими
син ью
волосами,
закинутыми
с
высокого
лба
на
затылок,
еще
не
тронутыми
се д иной,
со
спокойным
в згляд ом
выра
зительных
глаз,
с
припухшими
мальчишескими
гу бам и,
с
упр я мым
подбородком
и
уверенным
голосом.
Он
сказал:
—
Фронт
национального
освобождения
—
единствен
ная
с ила,
в
которой
п арод
Никарагуа
ви дит
с вое
освобож
ден ие
и,
на д еясь
на
свободу,
поддерживает,
эту
сил у.
Мы
поб еди м..
У
нас
нет
другого
пути.
Я
любовался
эт пм
героем,
только
что
вышедшим
из
боя
и
тол ько
что
снявшим
военную
куртку.
Он
был
пр е
красен
верой
в
правое
дело
своего
н арод а,
и
сама
победа
стояла
у
его
плеча,
невидимым
крылом
своим
прикрывая
его
судьбу.
И
я
потом,
бе с едуя
с
ним,
по жел ал
ему
удачи,
и
он
сказал
мне
о
том,
что
вы сшая
ра дост ь
для
него
—
это
увидеть
св ет
радости
в
глазах
своего
на рода .
Это
бы ли
пе
просто
слова,
а
живой
трепет
ду ши,
живое
биение
мысли
и
крови.
549

«Быть сильным
—
это
значит
быт ь
с по кой ным».
Эти
стихи
бы ли
уже
не
стихами
Рубена
Дари о,
а
сутью
Лу и
са
М арти не са,
и
я
ве рю
в
то,
что
не
раз
еще
встречу
его
на
перекрестках
св оей
жизни,
потому
что
верю
в
н его
всем
с воим
опытом,
ве рй
как
в
подлинного
г ероя
челов е
ческого
братства
второй
половины
двадцатого
столетия.
Я
пожелал
ему
удачи,
зная,
что
за
удачу
платят
кр овью ,
но,
как
сказал
ве л икий
рус ск ий
поэт
Некрасов:
«Дело
п рочн о,
когда
под
ним
струится
кровь».
А
это й
уд ачей,
как
весенним
ветром,
уже
веяло
в
ко
ридорах
и
за ле
заседаний
от еля.
Эта
предстоящая
удача
никарагуанского
народа
уже
озаряла
н еп рину жде нные
и
сосредоточенные
лица
участников
конференции
и
слова
о бр ащений,
потому
что
горе
и
отчаяние,
переполнившие
ч ашу
терпения,
превратились
в
благородное
вино
с обран
но го
мужества,
которому
ничего
не
стра ш но.
Потому
что
для
на рода ,
который
берет
св ою
судьбу
в
сво и
руки ,
уже
не
с ущест в ует
страха.
ч
Мы
покидали
Каракас
вечером.
Самолет
сорвался
с
бетонной
л адон и,
и,
плавно
забирая
над
океаном
вверх,
повернул
к
югу,
и
Южный
Крест
з асвет ился
над
зар ево м
Каракаса.
Мы
летели
через
Боготу
в
Лим у,
чт обы
там,
пере сев
"на наш «И Л», через Гавану и Лисабон отправить
ся
домой.
На строе н ие
у
вс ех
в
самолете
б ыло
приподня
то е,
то
ли
от
уверенности,
то
ли
от
предчувствия,
а
мне
еще
радостно
был о
от то го,
что
я
вез
Эрнесто,
сы ну
Густа
во,
золотые
плоды
манго,
ананас
и
еще
какой-то
зеленый
фрукт
груше обра зн ой
формы,
на з вание
которого
я
поза
бы л.
Мне
хотелось,
чтобы
ма л ьчик
прикоснулся
к
эти м
пло дам
и
почувствовал
вкус
земли
своего
вто рог о
берега;
Ведь
он
родился
на
перекрестке,
и
в
нем
воистину
жи ла
кровная
история
всего
человечества.
Мне
хорошо
думалось,
и
я
начал
понемногу
припоми
на ть
стихи,
которые
написал
в
Лисабоне
полтора
г ода
на
зад,
вглядываясь
в
багровый
з акат
с
мыса
Кабода-Рока.
Я
как
бы
видел
сам
себя
здесь,
в
Юж ной
Америке,
отту
да
—
с
само й
западной
точк и
Европейского
континента.
Ме длит ел ьно
входило
Сквозь
розовый
туман
Баг р овое
светило
В
ли ло вый
океан.
Страданье
мирозданья
Ложилось
п ласт
па
пласт,
550

И
о
тщ ете
познанья
Р ыдал
Екклесиаст.
А
я
с мотре л
и
видел
В
пустыне
райских
врат
Сего дняш нюю,
.гибель
И
прошлого
возврат.
И
новое
нач ало
Путей
из
тупика
О
буду ще м
к ри чало
.В.
минувшие
века .
И
был
я
в
мире
этом
В
тот
миг
не
у ди влен
Во
мне
г оревши м
светом
Вс ех
жизней,
всех
времен.
В
Лисабоне
мы
у зн али,
что
Сомоса
бежал
в
Ма йами
вместе
со
своими
летчиками,
что
н ацио нал ьная
гва рд ия
с л ожила
о ружи е,
что
временное
правительство
На цио
нального
возрождения
Никарагуа
въех ало
в
столицу.
И
эта
скупая
проза
был а
для
м еня
лу чше
пя ти
«небы
валых
ри фм »> оставленных в Венесуэле Маяковским .
1979

С ОДЕР ЖА НИЕ
ВСЕ
ВМЕСТЕ
ПЕРЕВОДЫ
С
английского
66-й
сонет
Шекспира...............................
.... >■ 7
Если...
(Из Редьяра Киплинга).. .. ... ... .. ... ... .. ... ... .
,
7
С
ар мянск ого
Аветик
И сааки и
«Погоди,
мое
сер дц е,
быть
може т,
рассвет...»
.
,,
«
9
«Хочешь — я росою в очи...». ... ... .. ... ... .. ... ... .. . ..
,
,
,
9
«Мое сердце —это небо. . . »
10
«Жизнь!
За
т ебя
го тов ый
к
б ою. ..»
.
,
,
,,
,.
,
10
«Крепка в окне решетка. . .». ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. .
,
10
«Бойся глаз чернее ночи...»....................... ....
,
,.
,
11
«У людей и у птиц есть друзья до поры...»
..
,,
,
И
«Холодный ветер желтым ивам.. .». .. ... ... .. ... ... .. ... .. *
,
11
«Мне снился сон.
Во
сне
плыл а. ..»
11
«Мне снилось море.
В
нежной
лазури...»
12
«Луна,
как
л ебе дь,
сторон ой... »
12
«Родина!
Го ры
тво и
—
исполины...»
13
«Гордой молодости годы. . . »
,
13
«Мираж возник в пустыне дикой. .. » .. ... ... .. ... ... .. ... . .. .. ..
,
13
«Мое сердце на горных вершинах . .. »
.
.
.
.
.
,
,
14
«Видишь,
черный
орел,
гордый
г ор н ый орел...»
...
14
«Под лаской солнца синяя вода.. .».. .. ... ... .. ... ... .. .. .. .. .
.
15
«Весна красна зеленой ранью. . .» . ... .. ... ... .. ... ... ..
16
«Забытый всеми холм в пустынном поле . . . »
. ....
16
«И вот я изгнан на года...»
............
16
«Любимая!
Из гиб
тв оих
б ро вей . . .»...........................
,
17
«Бежит вода...»
.
................................
17
«Обними.
И
тогда
я
п очувс т вую
вп овь...»
18
«Осанка этой шеи голой . .. ». ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .
18
«Я на мосту Риальто встретил .. .» .. ... ... .. ... ... .. ... .
19
Ани................................. ....
........................У
?5
19
В
Р а венне
.......................
...........
20
Дым
о течест ва
.
.............................................................. 21
«Тот дуб,
что
станет
гребем,
мне...»
........
22
Детство..............................................
22
«Всей беспредельной тяжестью пространства .. .»
.
.
,
22
«С друзьями детских игр на вольной воле. . . »
. ...
22
«Всё — суета.
Всё
—
проходящий
сон...»
......
23
Сильва
К апут икяп
Ива.......................................
;24
Слово
п еред
казнью
.......................
25
Иронические
стихи.........................................
25
«Любовь,
смятенье
и
то ска
п оте рь. ..»
.
..............................26
Сад
камней
.....................................
........
26
552

Амо
Сагиян
«Когда я говорю: «Армения».,.»
,
,
28
«Сны через все потери...».........................................................28
«Горы не видно в туче...»...................... ,
.
,
...
,
28
П омощн ик
.
..............................................
29
«Я в детство впасть опять хочу . . . »
Зо
«Там в тишине кричит тропа глухая . .. » . ... .. ... ... .. ... ... .. .
30
«Изношен день.
Он
дожил
до
ко нца .. ». .,,,.,
30
Природа
................................................................. ....
.
’
31
«Ущелье прядет из тумана печаль .. . » .. .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ...31
«Что предпочтешь ты,
ес ли
зна ешь
т очн о...»
....
32
«Моя душа в тяжелом сне...»....................................
,
32
«Вершины гор еще покорны сиу .. . »
.......................................32
«Пещеры...»....................... .... ........................... ....
.
.
.
33
«Новорожденный солнца свет,
л етящ ий
в
глубь
уще лья ...»......................................................................... :
33
пЯ
должен
верить
мудрости
зерна...»
.. .... .
33
«Там облака как купола .. ..»
.....................................
34
«Лупа.
Не
сп ит ся.
Встан у
и
пой ду...»
.
,
.
,
.
.
.
34
«Ах,
молодость!
Ты,
как
река
Ара з...»
.. .. ...
34
«Ты камни клал в фундамент мира...»
.......
35
Сердце
................................................... ....
.
.
.
.
.
35
«Тоскуют по моим ногам...»....................................................36
«Я перепутал день и ночь...»
............................
36
«Ты да я да вечер поздний .. .»
.
.
.
......
.
37
Как
ту ча
.......................................................
37
«Уйти бы мне,
уйти
бы
м не .. .».......................
38
«Со дня рожденья моего . . »
.............................. 38
«Мне часто кажется,
что
я . ..».........................................
38
«Я.
не
боюсь
того,
что
ме ня
не
бу дет ...»
......
39
«На встрече судеб откровенью страстей.. .»
.
.
.
.
.
39
«Вселенная не знает языка ... ».. .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... 39
«Мпры из мира исчезают в мире...»
.
............................
40
«В мой век космических полетов. ..» . ... .. ... ... .. ... ... ..
40
«Хотел бы я к Салвард- горе
с ход ить ...»
............................. 40
«Утесы и скалы стоят на постах. . .». ... .. ... ... .. ... ... .. ... ..
.
41
«Терпению не скажешь: «Пожалей» .. .».. .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... .41
«Я ухожу из возраста любви...»...........................................42
«На берегу реки Зорзоры ...»
.
:....................................
42
«Я снег увидел на вершине.. .»
..........
42
«Беспутный ветер волочиться рад . .. »
...... .
43
«Подходит осень в перемене ... »
........................................... 43
«Прочтут осеннему туману ... »
.........................................
44
Волна
.
................................. .... ................................,
,
44
«От глухого взрыва тучи ...». .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ...
44
«Ручей улыбался. . . ». ... ... .. ... ... .. .. .
.
.•.......................... ; 45
«Наверно,
это т
лес,
и
скалы...»
;46
«На облаке угас последний луч ... » .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ...
46
«С кустов шиповника плоды.. .»
..........
46
«Что хочет этот ветер-вор. .. » ... .. ... ... .. ... ... .. .
47
«Тропинка в поисках воды. .. ». ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... .
.
48
«Лучи лишились чувства .
В
чаще..,.», .
......
48
«Пусть в небе царствует орел . . . »
.... .....
49
«Глаза пещер с глазницами без
.век...»
..... .
49
«Свежеет.
К
закату
склоняется
д ен ь...».............................49
553

«Невидящим глазам безразлично... ». ... .. ... ... .. ... ... .. ... ..
,
50
«Гора в объятиях горы. . . »
.
.
,
,
'50
«Когда тебе целятся в спину ... »
«
51
«Ах,
ущелья
мои
—
колыбель...»
.
,
,
.
.
.
»»«
51
«Волчица,
что
ли,
о ще нил а сь?..»
52
«Что я принес с гор?..» ... ... .. ... ... .. ... ... .
52
«Шиповник,
рде я
у
д оро ги. . .»....................... ....
.
.
.
53
Ва нн
Терь ян
Страна
Наири
«Я словно сын Лаэрта или ...». .. ... ... .. ... ... .. .
.
.
.
»
54
«Печальны наши песни. ..»
.................................................... 54
«С какой тоской,
с
какою
целью...»
55
«На родине моей в крови...»....................................
55
«Вернуть утраченное ярко... »
..........
56
«Ты не кичлива,
не
го рда...»
..........
56
Вячеславу
Иван ов у
.
•.•
.
.
.
.
...
.
.
.
*.
57
«Не будет для тебя близка ... »
..........
57
«Я помию осень позднюю ...»
...........................
58
«Как не любить мне,
Родина
м оя...»
.......
58
«Опускается ночь.
Беспощадная
ночь...»
......
59
«Мне-улыбнулась
наиряпка...»
..........
59
«Я — Последний поэт?..
Неужели...»
.
.................................. 59
«Ты из тумана как виденье ...»
..........
60
Египте
Чаренц
Случайному
пр охо жему
П амят ник
......
,
.
.
...
.
.
.
.
.
61
Поэт
.......................................................
61
Слово
про ща ния
....................................................................... 62
«Шумит в моем сердце ночная глухая тоска. ..»
...
63
«Уйду и я из жизни этой...»
......... ..
63
«Есть гости.
Трудно
в
них
поверить...»
.
.
.... .
64
С луча йн ому
прохожему
.. ..... ..
,
.
.
64
На
родине
.......................
.. ..
65
У ди вител ьная
осе нь
............................................. .
65
«На озере синем по лаковой плоскости вод. . . »
.
.'
.
.
65
Обыкновенная
исто рия
.
............. .....................
66
Песня
личная...........................
66
Сожженные
пе сни.. ... ... .. ... ... .. ... ..
67
«Все,
что
н арод
сберег
в
седы х
веках...»
.
.
.
.
;
68
С
балкарского
Кайсын
Ку лиев
«Я многих на милой землю любил...»
... ....
69
Я
мог
бы.
сражаться
в
Ма дри де... ... .. ... ... .. ... ...
,
.
.
70
Симону.
Чиковани
..............
.
.
70
«Я.
тебя,
вспо ми нал
у
Адайских
в ыс о т.. .».............................72
«Олень зарю проносит на рогах...». ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. 73
«Рассвет пришел,
как
первый
день
тв ор е нья...»
...
73
«О,
это т
танец!
Этот
поединок...»
........................................... 74
По лов ец кая
луна.
Поэма.........................................................75
По слани я
из
Чегема
Перед
портретом
матери...........................
82
Ода
Чегему...........................
83
Ранний
сн ег
.
.....................................................................
84
Песня
материнскому
языку
.
.........................................
85
554

С
' башкирского -
Мустай
Ка рим
....................
Встречи
....................... ......
,
.
,
,
.
.
88
Лунная
дорога
............................................. 90
Распахни
окно.............................................. ,
,
.
,
,
90
Звезды
на
з емле
91
Мой
конь.......................................................
92
Незабудка
.............................
93
«Туман,
словно
ва та.. .»...........................
,
,
s,
.
,
93
Далеко ,
где
солнце
всхо ди т
94
Она
была
со.
мною
рядом
.
.
.
,........................... ,
,
96
В озвра щен ие
...........................
98
«С моей любимой уплывает. .. »... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ...99
«Прогремел последний залп над водой.. .»
.
♦..»
99
В
далеком
городе
.......................
........
100
«Всегда ,
тревожно
и
н есм ело ...»
.
.
.
,
,
.
.
,
» 101
В
-кр аю
мо ей
любимой............................................................101
Прощание
с
Кавказом
.
.
.
.... .. ... ... .. ... ... .. ... ...
103
«Глаз,
не
поднять
п еред
твоим
л ицо м...»
......
104
«Ты говоришь,
чтоб
я
себ я
бе рег ...»
........
104
С
болгарского
Добри
Жотев
Анамнез.
..................
105
С
грузинского
Николоз
Бараташвили
Со ло вей
и
роза
108
Ке тев ан
.......................
............
108
Суме рки
на
Мтацминде
.............
109
Таинственный
гол ос
.
.
.
.
,
...
.
.
.
.
.
.
.
111
Дя де
.Григорию...........................................
111
Ночь
в
Кабахи
. .....
.
................................
.
112
Раздумья
на
берегу
Ку ры
............
ИЗ
Чон гур и
...................................................
......
114
Мо ей
зве зде
.
............
........
:,.
.
/;..114
Н аполе он
.
.
\... ../
.
.
;.....115
Кпяжпе
Екатерине
Чавчавадзе
;........116
Младенец
...........................
116
Серьга.................................................... ...
.
.
;..
-.'117
Одинокая
душ а
..
.
.
.
.
.
..
.
..
.
.
.
.
;. 117
«Любимая!
Я
не
случайно...»
.
.
.
118
Моя
мо лит ва
................................
118
«Ты,
словно
второе
све тило .. .»
.
.
.
..
,.
.
.
.' 119
Екатерине,
поющей
под
акк ом па нем ент
фо р тепь яно
120
Моим
друзьям......................................... .......
120
«Любимая!
Бессмертные
чер ты. ..»
.... .....
121
«Я обнаружил храм в пустынном мире...»
.
.
.
¿.122
«Люблю истому глаз,
т вои х...»
.....
,
.
é»...122
Гиацинт
и
Пили грим. .. ... ... .. ... ... .. ...
123
«Змеятся локоны твои.. .»... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .
124
«Суровые ветры живительной жизни красу .. .»
.
.
.
,
124
«Не.
ставь
и змен чивос т ь,
сп еша ...»
........
125
«Впереди бездорожье .
Быстр ее,
М ер ан и!..»
...
.
.
,
125
Надпись
на
ч аше
кн язя
Баратаева
.
,. ...
.....
126
Могила
ц аря
Ираклия
....................
..
.
.
.
.
,
.
.
126
.
«Злой дух,
наед ине
со
мной
открыто,
г овор и... »
....
127
555

«Я высушу слезы,
тоб ою
уг адан ...»
128
Чинара
......................................................................................... 128
«Хвала .
создателю
твоих
достоинств.
Словно
д ив о.,.» 129
«Когда я счастлив встречею с тобой...»............................. 129
«Синий цвет,
небесный
с вет ...»................................................. 130
«В благословенный день я —
ча ша
— соз дан а,..»
.
.
.
130
Судьба
Гру зии
.........................
. .... .... .
131
Миха ил
Квливидзе
Лето
.......................................
! 143
«Через всех перемирий черту. . . »
.........
144
«И вот ко мне из неоглядной дали. . .»
.......
144
Поэты.................................................
В
145
«Ты —
здесь.
Ты
— рядом.
Тол ько
чуду...»
......
145
«Что делать мне?
Как
мне
о
том
сказать?..» .
.
, ...
145
Монолог
ремесленника,
........................
145
Вы ходят
з амуж
ангелы..................................
146
«Когда под вечер замыкают звенья. . . »
.......
146
К
N................................. ....................................... .... . . S t 147
«Пространство —
расст оян ье
до
Ко н ца. .»............................. 147
«Я не глупец и не хвастун .. .»
.
.
.
.
.
147
Посл едний
раунд...................................
....
.
г
.
і
,.
148
«Поэт»
.
................................... .
.
.
.
,............................ 149
Р.
S. .............................. * » , в
. ................................... ?
в
150
С
еврейск ого
Рива
Балясная
«Ты душу мне поджег ... »
.
.
151
«А ты прости сейчас меня,
т оску
и
зависть
изви ня. . .» 151
«Я для тебя сгорела навсегда . . . »
.
.
..............................
152
«Мне кажется порой,
что
ра сст оян ий
нет...» ..... 152
«Тик-т а к!..».........................................................................
.
152
«Идет гроза,
и
до ждь
прядет
волокна...»
......
153
С
молдавского
Петру
Заднипру
Газели.........................................................
154
С
сербскохорватского
Бранко
Ради чев ич
Ре вн ость
..........
.................................. 155
Изет
Сарайлич
...
По св я щение
................................................................................157
Йол е
Ста ниш ич
.
«Ушел я в.
лес
зел еный ,
кро ткий.. . »
... .... ...
158
Читая
скалы
............................................ .
.....
.
158
Орлы
седеют
..................................
.
? 159
«Над снежным нагорьем...»...................................................... 160
«Плющ,
обвивая,
убивает
топо ль .. .»
.......
160
Ода
Памиру......................................................
161
«Моя звезда ...»
..........
i.....162
С
украинского
Микола
Бажан
Первый
снег.................................................
і.....163
«На луг летит благословенье снега . .. »
.......
164
Вальс
Сибелиуса
в
Ленинграде
.. ..
і....,164
Наталка
Белоцерковец
Двесказки.......................................
166
Сад
.
166
556

«На грудь мою твоя рука легла
.»,
,
,
,
.
,
,•,
167
«На Киев дождик с тихой рани.. .»
168
Гимн
................................................................................... ,
168
С авва
Г оло ваии вск ий
.
Гора ц ий
......................................... .........
170
Зимний
этю д
.
170
Март
........................................................................................ 171
И ван
Драч
«С чего ты,
с ер дце,
вздумало
бо л еть ?..»........................... 173
Спиноза
..............................................
173
Письмо
калине,
ост ав ленн ой
на
родном
лугу
в
Т ели-
женцах................................................................
174
Мадонна-стюардесса............................................................ .176
Свеча
........................................................................................ 176
«Мне Грузии твоей грудь распирают горы. . . »
....
177
Дмитро
Павлычко
«Сними мне тихо легкою рукою...»
........
178
«Есть дней моих немало за горою.. .».. .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... . 178
«Так чудно твой утренний голос.. .» . ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ..
178
«Ты—дождь.
Я
—клен.
Высо ко й
к ро ной ...»
.
,
.
,
.
179
«Да,
ты
одна,
моя
любовь...» ,
,
179
С
че шск ого
Мирослав
Фл ориа н
Из
з апи сной
книжки
.................. ................
181
Конец
лета.. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ...
182
Любовь
■.,,
.
.
.
.
,
,
.
...
,
,
.
,
.
.
182
■ Говорит мать...................................
183
; ’ ; «Хоть травой обернись .. .»
. ....... .....
183
Дом
ночи
.
.
.
.
...
.
.
.
.
.
.
.
.
.
...
184
Дым
.
.
.
............................
185
Маленький
рек ви ем
186
Ал ешо вск ая
зима...........................
186
С
шведского
Э дит
Сёдергран
'
.
...
...
'.
В озвращ ени е
до мой
Условие
...........................
і
іі.188
Триумф
жи зни
.......................
188
Дочь
леса
светлая....................................
189
Роза........................................... ....
і.
.
.
189
Бл у ждающ ие
облака
..............
189
С евер ная
весна.........................................
.190
Ожидание
.....................................................................
.
190
Ноктюрн................................
190
Лесн ое
озеро
...................
............
191
Осень
.......................................................
191
Чужие
страны...........................
191
Б ле дное
озеро
осенью
........................
.......
192
Вечер
.
.
.....................................................................
,
192
На
берегу...........................................................
192
.
«Скажи,
за т ворн и ца, ко гда-нибуд ь...»
... ....
193
Моя
душа
,
.
.
.
.
.
.
.
.
.
,
.
.
.
.
,
193
Песня
на
горе..............................................
194
С вежеет
день
.
.
.....................................
194
■ Черное и белое..............................................
195
557.

Осенние
дни
.
,.
,;
,
.
.
,
.
,
.
,Л,
195
Желание.
..
.
.
,
.
.
.
,
,
.
.
.
.
.
.
.
.
196
А
что
же
з автр а?
............
;..196
Гамлет.................................
...
;і.196
В
лесах
дремучих.......................
.
.................................
.
197
• Надежда
.....................................
197
Лето
в
горах.........................................
197
Не
собирайте
золото
и
камни...........................
.
.
.
197
Скерцо
.......................
.............
198
В озвращ ени е
д омой
¿
¡
.
198
Об
осени................................
199
Ст рана ,
кот орой
нет
..............
199
Сошествие
в
ц арст во
теней..........................
200
Я
обошла
галактики
пешком.........................................
200
ПОЛЕ
ПРИТЯЖЕНИЯ
ПРОЗА
О
ПОЭЗИИ
1
Свой
поэт................................
і ...
.
202
Жестокий
хлеб
нежности
....................................................... 206
Вместо
песни....................................
211
По
праву
разделенной
судьбы
.
.
.
...........................
228
П амятник
недопётой
песне
.
.
.....
.
.
.
.
235
В
белом
чистом
поле...............................
238
Салю ту я
жив ущим
..............................................
241
Живая
вода
.
.
..
.
.
............................
.
.
.
.
.
244
П евец
мужества
.
.
.
.
...
.
.
;.....246
Ле таю щий
мальчик
о бяз ан-
летать
...
.
....
247
По эт
и
его
поколение
.............
252
«Знак доверья вашего»
....................................................... 255
Го лос
врем ен и
.
256
По
д олгу
совести
..........................................
.....
259
Поэтическая
ду ша
.
.
.
.
,
.
.
л
.
,
.
.
.
.
261
Б олью
опыта
и
надежд
... ..
г
.....
.
263
По эт
неприметной
в ечнос ти
.....
.
.
.
,
.
.
.
270
Сем ья
современников
272
Книга
о
др узья х
ис ти нного
друга................................
.
278
-Бессмертие
«Песни.
о
Гай ав ате»
..... ....
280
Прекрасный-свет-жизни-............{
.
;.......281
Песня
через
окно
.....................................
.....
283
Охранные
грамоты...........................
285
После
т ого,
когда
все
кончено
. ...
.
.
.
.
.
..
288
Поэзия
о ста ется
.
.
.
.....
,
.
,
,
.
.
.
.;292
Биография
стихов
.
.
.
.
.
..
......................... .
294
Любо вь ю
продиктовано
............................................................ 295
И
хлебом
испытаний............................................
298
■Перекресток жизни... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ...
301
2
Созвучье
слов
живых
.
.
.
.
.
.
.
-.. ... .. ... ... .. ... ...
; 304
Поэц,
Рыцарь,
Человек........................... .
.......................... 306
558

С
Пушкиным..................................................................... .313
Перегите
Пу шкина
сейч ас
..........
.
318
Подвиг
поэта
........................
..........
322
Ветреная
Г еба
.
............................ ♦
327
Ветер
вре мен и
и
поэт......................
333
Охотник
за
песнями
му жес тва
..........
347
Вол ьные
птицы
Хлебникова
...........
354
Прекрасна
Маяковского
судьба...
..................................... .360
Как
песня
иволги.....................................
364
Времяз
и
поэ т.
Поэт
и
время
........
.
,
368
С
душой,
п ерепо лнен ной
надеждами
... ...
.
387
Чудо
«Лада»...........................................................
390
Поэзия
на род ной
душ и
............
393
Душ и
вы сока я
свобода
.......................................................
396
Зачарованная
глубина
...
і ........ . 410
Обыкно в енно е
волшебство.................................................. 414
Служе н ие
поэзии....................................
416
Хранитель
Лукоморья
..... ....
...
418
3
От кры тие
праздника.......................;
,
425
В ерш ина
Н ико лоза
Бараташвили
.... .... .
426
Поиск
истины....................................
427
В
венок
общей
благодарности....................................
.
429
С
жаворонком
на
пле че
............................................................ 430
«Своей любовью бесконечной... »... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. ... ... .. . 438
Письмо
с
предисловием......................
441
Ча ша
жизни....................................
443
Слово
на
камне
...
... ......
...
445
По
до роге
на
родину
друга
.......
,
.
.
448
Жить
уд и влен ием
...................................................................... 451
Несмываемая.
дождем...........................
453
С
возлюбленной
Г рузи ей
в
сердце
,
.....................................456
Великолепие
и
щедрость
.
.
.
...
.
.
,
.
,
.
459
На
пу ти
к
вершинам...........................
461
С вет
любви
и
жиз ни
.
..
.
.
,
.
.
.
..
.
...
.
473
Этот
никогда
не
прекращающийся
в етер ...
.....
480
Откровение
времени
...........................
484
Долг
...............................................................
487
По
з авету
Пушкина
490
Подтверждено
кровью
.,
...
... .. ..
.
494
Звонко,
мо ло до,
горячо
... .. ... .. ...
497
Под
сенью
знамени
....................................................... .
, 501
И
талантом
и
опытом
.......................................... .
.
.
504
А
кораблик
плывет
506
Вст речаю щему
рассвет...................,
.
j.
,
.
.
.
5Ô7
Луки
Платона
Воронько.......................................................511
Деборе
Вааранди
.........................................
.....
512
Письм о
в
Литв у
Эдуардасу
М ежелай ти су
......
513
Су дьба
Эдит
Сёдергран
....
.
.....
,
.
.
515
559

4
Мы
слышим
тебя,
Пабло
Неру да
.... .....
517
Музы ка льн ые
палочки.......................
.....
.
519
Навсегда
с
тобою,
К у ба !...................... ....... 520
Цвет
жизни
—
кра сный
цвет!
..........
526
С
вершины
мужества......................
530
Пять
погибелей
после
боя
....... ....
535
Прекрасное
ра стет
на
перекрестках
541
Михаил
Александрович
.Дудин
СОБРАНИЕ
СОЧИНЕНИЙ
В
4-х
Т.
Т.3
Переводы
П ОЛЕ
ПРИТЯЖЕНИЯ
Проза
о
поэзии
Редактор
Б.
Романов
Художник
Н.
Пескова
Художественный
ре да ктор
А.
Ник ул ин
Те хнич еск ий
ре да ктор
H.
Ганина.
Ко рре ктор ы
Г.
Черепенник ова,
Т.
Люберец
ИБ
.No
5161
Слано
в
набор
17Л1.87.
Подписано
к
печати
04.04 .88 .
Формат
84ХЮ8'/э2.
Гарн тура .
об.
нов.
Пе чать
высо
кая.
Бумага
т ип.
No
1.
Усл.
краск.-отт.
29,82 .
Ус л.
печ.
л.
29,40. Уч. -изд.
л. 26,53. Т ир аж
50 000 экз.
Зак аз
111, Цена 2
руб.
Издательство
«Современник»
Г осударст венног о
ко
ми тета
РСФСР
по
делам
издательств,
полиграфии
и
книжной
то рго вли
и
Со юза
пи сат елей
РСФСР.
123007, Москва ,
Хорошевское
шоссе, 62.
Тип ограф ия
No
2 Росглавполиграфпрома,
152901, г.
Андропов,
ул.
Чк ал ова, 8.