ISSN 0132-0637

Н Е З А В И С И М Ь1Й
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТ ВЕННЫЙ
И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ Ж УРН АЛ Р О С С И И
ИЗДАЕТСЯ С МАЯ 1924 ГОДА

2
1995
Ф Е В Р А Л Ь

Общественный совет: Л. БАТКИН, Ю. БУРТИН, В. БЫКОВ,
Б. ВАСИЛЬЕВ, А. ВОЗНЕСЕНСКИЙ, И. ВОЛГИН, А. ГЕЛЬМАН,
Д. ГРАНИН, Ю. КАРЯКИН, Р. КИРЕЕВ, Д. КУГУЛЬТИНОВ,
А. КУРЧАТКИН, Ю. МОРИЦ, Р. САГДЕЕВ, Л. САРАСКИНА,
Вад. СОКОЛОВ, Л. ФИЛАТОВ, И. ФИЛОНЕНКО, Ю. ЧЕРНИЧЕНКО, Р. ЩЕДРИН.

в

н

о

м

е

р

е:

ПРОЗА и п о э з и я
Алексей ВАРЛАМОВ.
Лох. Р о м а н .................... .....
Наталья ГОРБАНЕВСКАЯ.
Былые времена у каждого свои... С т и х и
Иван ОГАНОВ.
Глубокое лето (Пиросмани)

.

.

.

.

„

•

.

Сергей БЕЛОРУСЕЦ.
Чет и нечет. С т и х и ..........................
Асар ЭППЕЛЬ.
Разрушить пирамиду. Р а с с к а з

.

ПУБЛИЦИСТИКА И ОЧЕРКИ
Григорий МАРЧЕНКО.
Какую Россию мы обретаем!

143

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА

«Это светлое имя — П уш кин»
Онегинская энциклопедия. От замысла к воплощению.

Предисловие Н. И. М и хай л о во й ........................ ......

.

6. Ш АЛЬМ АН
«Соперница Запретной розы...» Стихотворение Пушкина

«К. А. Тимашевой»

.

.

, ,

в

.

Кирилл КОБРИН.

Человек, которому (не)повезло . • . « • « i i «

;

177
183

Евгений ПЕРЕМЫШЛЕВ.
«В двойном освещении». «Петербургский миф» в поэзии

Н. Заболоцкого

186
189

Виктор КРОТОВ.
Личность в поэзии речи

Главный редактор А. ▲. АНАНЬЕВ.
Редакционная коллегия: И. Н. БАРМЕТОВА (заместитель главного
И. А. БРЯНСКАЯ, Н. К. ЛОШ КАРЕВА (первый заместитель главного
И. К. НАЗАРОВА (отв. секретарь).
Коммерческий директор Л. Б. ЖУРАВЛЕВ.

редактора),
редактора),

Технический редактор Т. С. Т р о ш и н а .
Учредитель — трудовой коллектив редакции журнала «Октябрь».
Регистрационное свидетельство № 1 от 14 августа 1990 г.
Сдано в набор 10.01.95.
Подписано к печати 30.01.95,
Формат 70 X 108Vi6.
Высокая печать.
Уел, печ. л. 16,80.
Уел. кр.-отт, 17,50.
Учетно-изд. л. 21,61.
Тираж 34 400 экз.
Заказ № 19.
Цена 4000 руб.
В розницу — цена свободная.
Адрес редакции: 125124, Москва, А-124, ул. «Правды», 11/13.
Телефоны: главный редактор — 214-62-05, заместители гл. редактора — 214-63-64,
214-69-37, ответственный секретарь—214-60-24, отдел прозы—214-51-68, отдел поэзии—
214-69-37, отдел критики — 214-71-34, отдел публицистики — 214-60-24.
Телефакс: 214-50-29,
Типограф ия и здательств а « П р есса » . 125865

ГСП

М осква. А-137. /ул . «П равды». 24.

© «Октябрь». 1995. При перепечатке материалов ссылка на журнал обязательна.

Алексей ВАРЛАМОВ

Лох
РОМАН

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1

ырым и прохладным апрельским утром тысяча девятьсот шестьдесят
третьего года на окраине Москвы у Крестьянской заставы точно в срок,
как и предсказывали врачи, родился мальчик с рыжими корочками бровей.
Его немолодая мать, у которой было уже двое сыновей, решилась на третьи
роды лишь потому, что мечтала о девочке. Добрая женщина полагала, что
в будущем, когда сыновья обзаведутся семьями и покинут родителей, доч­
ка останется при них и послужит утешением в старости, пусть даже к тому
времени наступит, как уверял муж, коммунизм и всякая надобность в лич­
ном утешении отпадет. Ни тем, ни другим надеждам не суждено было ис­
полниться, но рождение третьего ребенка, в честь деда по материнской ли­
нии названного Александром, принесло семье долгожданную квартиру на­
против Тюфилевских бань от щедрого государства и трехстворчатый полиро­
ванный шкаф от богатого, но прижимистого старика, доселе не желавшего
признавать коммунистического зятя и его потомства. Этим дедушкины бла­
годеяния не исчерпались, и он пообещал отписать дочери садовый участок
в местечке Купавна близ Бисерова озера при условии, что младенец будет
крещен.
Последнее обстоятельство сильно смутило Анну Александровну. Она и
думать не смела, чтобы рассказать обо всем супругу и хотела было отка­
зать отцу, потому что мир в семье был ей дороже любых дач, а лгать мужу
она обыкновения не имела. Однако ребенок от рождения был слаб, часто
болел, и после одной из сильных простуд она решилась втайне отнести его
в церковь и окрестить. Бывший восприемником Александра дедушка свое
обещание сдержал и за полгода до смерти завещал дочери дачу. С тех пор
семья проводила все лето в благословенной Купавне, возделывая неболь­
шой огород и сад, помогавшие своими плодами скрасить уныние москов­
ской зимы.
Виновнику всех этих счастливых приобретений, впрочем, никакого дела
до них не было. Он не унаследовал ни ума, ни житейской ловкости стар­
ших братьев, рос в их тени, донашивал за ними одежду и ходил в те же
детские учреждения, где его звучная фамилия была хорошо известна.
Очень скоро заметили в нем, однако, черты, тезкинскому роду несвойствен­
ные. Мальчик был задумчив и тих, не любил шумных игр и ярких игрушек
и с младенчества отличался двумя странно связанными между собою осо­
бенностями: таинственным предощущением смерти и необыкновенной влюб­
чивостью во все женское.
Еще ребенком в саду, где из-за непрекращавшихся простуд его клали
спать одного в теплой комнате, он просыпался всякий раз, когда молодень­
кая воспитательница Лариса Михайловна переодевалась и, высоко подняв
Отдельным изданием роман выйдет в 1995 г. в издательстве «Слово».

руки, закалывала пышные волосы. Тезкин таращился на нее во всю ширь
своих серых глаз. Чувствуя на себе этот совсем недетский взгляд, она то­
ропливо надевала халат, со странным волнением наклонялась над его кро­
ваткой и велела ему спать. Санечка послушно закрывал глаза и задумчиво
улыбался: маленькая, гибкая женщина казалась ему такой чудесной, что
за ее красоту и беззащитность он был готов простить ей даже то, что она
заставляла его есть гречневую кашу с молоком, превращая столь приятное
занятие, как еда, в сущую муку. Но одновременно с этим пронзительным
восхищением ужас сжимал его сердце. Точно он чувствовал, что скоро от­
кроется страшная вещь: воспитательница больна туберкулезом, и ее немед­
ленно уволят, всех детей станут обследовать, делать прививки, но по сча­
стью ничего не найдут и ее все забудут. Только год спустя он услышит, как
одна нянечка скажет другой, что Лариса умерла.
В ту же ночь она пришла к нему во сне, еще прекраснее, чем наяву, в
своей прозрачной кружевной комбинации, наклонилась над кроваткой и по­
пыталась взять на руки. Но в тот момент, когда ее холодные пальцы дотро­
нулись до него, он проснулся и сначала не понял, что случилось. А потом
заплакал от обиды, что это был только сон и вокруг него обыкновенная ноч­
ная пустота, равномерное и глухое урчание автозавода, редкий отблеск
проехавшей по переулку машины и сопение братьев. Он закрыл глаза, что­
бы снова увидеть ее, и она пришла, но уже не приблизилась, а стояла вда­
ли, обещая, что иногда будет приходить.
Она снилась ему довольно часто — иногда каждую ночь, иногда реже,
и в такие дни он по ней сильно скучал и даже забывал короткой детской
памятью. Но когда забывал — она приходила снова и звала к себе, глядя
печально и нежно. Семилетний Тезкин сильно исхудал, лицо его сделалось
прозрачным и бледным, и встревоженные родители повели его к психиатру.
Пожилая участливая женщина напрасно выспрашивала его, кем он хочет
стать, что ему нравится делать, какие ему снятся сны, — он интуитивно
чувствовал, что его хотят разлучить с воспитательницей и, упорно сжав
губы, молчал.
С той поры он влюблялся во взрослых женщин — девочки, сверстни­
цы не интересовали его. Он любил безответной любовью школьную пионер­
вожатую Таню, ради нее таскал каждую неделю из дома сумки с макула­
турой и сделался членом совета дружины. Потом Таня вышла замуж за
араба из Университета дружбы народов и уехала с ним в далекую аравий­
скую страну, где стала третьей женой, а снившийся ей в горьких душных
снах пионер был уже без памяти влюблен в десятиклассницу Ирочку Раев­
скую, ходившую по школе в длинном гимназическом платье. Ирочка ни­
сколько не удивлялась его обожанию, разрешала идти рядом с собой до
метро и нести ее портфель, на прощание проводила рукой по нестриженым
тезкинским волосам, и когда она ушла совсем, Сане подумалось, что нико­
го больше он не будет любить так сильно. На самом деле не смогла полю­
бить она и всю жизнь томилась тоскою, даже не ведая, кто был тому при­
чиной.
А Санина душа пребывала в состоянии вечной влюбленности, то мимо­
летной, то более продолжительной, встречая всякий раз недоуменное и
смутное чувство. Лишь молодая учительница математики Серафима Евдо­
кимовна Хренова не умилилась его любви и, пользуясь своим положением,
попыталась от себя его отвадить. Дитя страдало, огорчаясь не напрасными
двойками, а ее холодностью, опытное педагогическое око насквозь прон­
зало влюбленного шестиклассника. Чисто женское презрение хорошенькой
математички относилось не к тому, что он дерзнул смотреть на нее иначе,
чем положено ученику, но к его нелепой и бестолковой будущности.
И действительно, похоже, ничего путного выйти из Тезкина не могло.
Природа, верно, истратила весь свой запас на его братьев, а он ничем особо
не интересовался, ни в какие кружки и секции, любимые детворою и под­
ростками, не ходил. Единственным, что занимало его праздный ум, была
висевшая на стене огромная карта звездного неба, которую он облазил
вдоль и поперек, выучив сотни никому не'нужных названий. Учился он
плохо, и если бы не фамильная репутация, заслуженная старшими Тезкиными, Саню непременно выперли бы из спецшколы с ее весьма строгими
нравами. Впрочем, когда дело доходило до критической отметки, он словно

нехотя собирался, зазубривал положенное количество правил и стихов и
переваливался в следующий класс. Но в душе относился к своей сложенной
из красного кирпича школе в рабочей слободке с содроганием, достойным
хулигана и двоечника.
В семье, где родители считали долгом дать детям образование, не жа­
лея для этого ни денег, ни сил, это было едва ли не горем. Напрасно Саню
на все лады пробовали убедить, как важно хорошо учиться, расширять
кругозор, много читать, заниматься сверх программы и уже теперь думать
об институте. Все эти разговоры он пропускал мимо ушей. О будущем своем
никогда не задумывался, и, если бы ему, как некогда Парису, предложили
отдать заветное яблочко одной из трех богинь, ведавших властью над ми­
ром, славой и любовью, он не колеблясь отдал бы его вслед за своим горе­
мычным порфирородным тезкой Афродите.
И Афродита щедро ему платила. Невинность была потеряна им еще в
том возрасте, когда его хитроумные одноклассники довольствовались тем,
что, опустив под парту карманное зеркальце, разглядывали пухлые ножки
ерзающих сзади одноклассниц и грезили ими во влажных отроческих снах.
А вечно опаздывающие к роковому моменту отцы ломали голову, пытаясь
решить задачу неразрешимую — как бы половчее объяснить внезайно по­
взрослевшим чадам, что делать с беспокоящей их штуковиной. Саня же
купался в эту пору по ночам в Бисеровом озере с одной легкомысленной
дачницей, художницей двадцати с лишним лет, очарованной его задумчивы­
ми глазами, мальчишеской худобой и сухой горячей кожей. По утрам он
сидел у нее на терраске в чем мать родила и позировал для карандашных
экзерсисов, покуда она не снимала сарафан и, бросив работу, не увлекала
его на старенький дачный топчан.
Подобное приключение, через которое раньше или позже проходят
почти все и быстро забывают, а если вспоминают, то с неловкостью и сты­
дом, оставило в его душе след, куда больший, чем можно было предполо­
жить. Тезкин полюбил свою первую женщину, как только и любят в пят­
надцать лет, и мысли не допускал, что они расстанутся. Их роман продол­
жался все лето. Старшие братья, живо смекнувшие, где пропадает балбес
ночами, завидовали ему смертельно (и не зря — недаром еще мудрец Баль­
зак заметил, что лучшей любовницей женщина бывает в двадцать пять, ког­
да она молода и свежа, но уже достаточно смела и искусна). Юная страсть
быстро обучилась необходимой сдержанности, но не обучилась этому без­
рассудная мальчишеская душа.
Сперва, слушая романтические бредни о вечной любви, женщина ка­
чала головой и лишь приговаривала:
— Откуда ты взялся-то только на мою голову? Ну, ей-Богу, блаженненький какой-то! Глаза, как у младенца, чистые. Как ты жить будешь с
такими глазами?
Потом она сердилась, потом просто молчала, и, приняв, возможно не
без оснований, ее молчание за согласие, переполненный ликованием Тезкин
известил родителей о своем намерении тотчас же по выходе из школы, а
может быть, даже и раньше жениться.
— Что, созрел уже? — поинтересовался отец, смутно припоминая лю­
бовное томление в Санином возрасте и кареглазую девочку Соню, на кото­
рую он боялся глаза поднять.
Измученная бытом и консервированием компотов матушка и вовсе не
обратила на это заявление никакого внимания, но, когда старшие братья
подтвердили наличие у Митрофанушки любовницы, предполагаемая невест­
ка была в сердцах обозвана непотребным словом. Саня обиженно выпятил
губу, задрожал и потребовал немедленных извинений, пригрозив, что иначе
навсегда уйдет из дома. Мать скрепя сердце их принесла, но Людмилу свою
он больше так и не увидел.
Уговорила ли ее Анна Александровна оставить мальчика в покое или
же та одумалась сама, но к вечеру следующего дня зеленая дачка с застек­
ленной террасой, где рос в запустении дикий виноград, почти задушивший
дом, оказалась пуста. Повсюду виднелись следы поспешного отъезда: неуб­
ранная кровать, полотенце, купальник и несколько ватманских листков, на
которых был изображен обнаженный мальчик.
Обнаружив, что возлюбленная исчезла, Саня заплакал, но не от оби­
ды или отчаяния, а от того давешнего младенческого страха, снова ощутив

таинственное дыхание смерти. Всю осень и зиму он протосковал и, едва
только выпадало время или же прямо сбегая с уроков, уезжал к Бисерову
озеру, бродил вдоль кромки воды, дразня себя воспоминаниями и разжигая
душевную муку.
На голую ноябрьскую землю лег поздний снег, озеро замерзло, и жад­
ные московские рыбаки с опаской ходили по тонкому, податливому льду,
сулившему бойкий клев. Жалкими и беспомощными стояли дачи в садах,
и то в одну, то в другую влезали ничего не боявшиеся воры и уходившие в
самоволку солдаты из ближней воинской части, а художница, которую он
заклинал вернуться и втайне надеялся здесь встретить, сам понимая, сколь
это тщетно, затерялась где-то в громадном городе.
Зима была долгой и вьюжной. Казалось, она никогда не кончится, точ­
но выбилась из сил влачиться по одной и той же дорожке Земля и вольно
загуляла в необъятном звездном пространстве. От этой тоски, не то желая
ее унять, не то, напротив, боясь, что она пройдет сама и женщина исчезнет
из еще не умеющей ничего хранить памяти, Тезкин принялся писать роман
не роман, повесть не повесть, а какие-то отрывистые воспоминания о про­
житом лете. Он писал их очень долго, перёживая и повторяя все заново,
цепляясь за малейшие детали и приметы, но ничего не выдумывая и не ме­
няя. Постепенно боль в его душе улеглась, уступив место неведомо откуда
пришедшему ощущению вины перед женщиной, впереди у которой была
безвестность и пустота, а раскиданные по разграбленной терраске карандаш­
ные наброски так и остались ее лучшим творением.
2

В тот год, когда вместо обещанного коммунизма наглухо задраенная
олимпийская Москва поедала дешевый финский сервелат, курила финское
«Мальборо», именовала станции метро на английский манер и даже пере­
несла сроки вступительных экзаменов, Тезкин закончил опостылевшую ему
школу. Единственный из класса он не стал поступать в институт и, таким
образом, не угодил на знаменитый осенний стенд выпускников — предмет
гордости английской спецшколы, — где под каждой фамилией значились
названия вузов от МГИМО до МИФИ. Родители, верно, чувствуя перед сы­
ном некоторую вину, давить на него не стали, и впервые в жизни полностью
предоставленный сам себе Александр вдруг ощутил, что эта вольница его
тяготит. Вероятно, в былые времена молодые люди его склада, начитавшись
журнала «Юность», уезжали куда-нибудь прочь из Москвы познавать
жизнь — в рыболовецкие колхозы на Балтику, в сибирские города или гео­
логические экспедиции в пустыни Средней Азии, но Тезкин принадлежал
к иной эпохе, и его юность была совсем не той.
Куда себя деть, он не знал и устроился на почту носить пенсию стару­
хам, наглядевшись на этой службе всякого и придя к неожиданному заклю­
чению, что не все так ладно в датском королевстве, как насвистывали им
на прекраснодушных уроках истории и обществоведения.
В этом печальном и, безусловно, справедливом выводе Саня был не
одинок. Кроме него, на заветную доску почета не попал еще один мальчик.
Звали его Левой Голдовским. Однако если тезкинская судьба, прозорливо
угаданная Серафимой Хреновой, никого не удивила, а лишь заставила по­
жалеть его родителей, бессменных членов родительского комитета, столько
лет отдавших красноказарменной школе, то Левино фиаско стало для пед­
коллектива очень неприятной, хотя и не неожиданной вестью. Один из луч­
ших учеников, золотой медалист, он поступал на философский факультет
университета, но не продвинулся дальше второго экзамена. Как говорили
вполголоса, истинной причиной тому было его полуеврейское происхожде­
ние, строго противопоказанное «царице наук», пусть даже и являлся ее ос­
нователем Карл Маркс. Виноват, впрочем, отчасти был сам Лева. Когда за
год до этого он получал паспорт, предвидевшие подобный поворот учителя
посоветовали ему поменять национальность и фамилию, тем более что ро­
дители его давно были в разводе, но он отказался. Сверкнул черными гла­
зами и заявил, что никогда на такую подлость не согласится, и директору
стоило большого труда добиться того, чтобы мальчик все-таки получил зо­
лотую медаль. Увы, она не помогла.

Лева и Тезкин в школе друзьями не были, но в ту осень общность по­
ложения их сблизила. Поначалу новый Санин приятель первенствовал как
человек более развитый: к своим неполным семнадцати годам он успел сде­
лать столько, сколько иной не сделает за всю жизнь. Лева играл на скрип­
ке, участвовал во всевозможных районных и городских олимпиадах, учил
в клубе интернациональной дружбы при дворце пионеров испанский язык,
писал стихи и прозу и втайне от всех посылал их в журнал «Литературная
учеба». Он прочел уйму книг от Ветхого завета до полузапретных Фрейда
и Ницше и по причине разносторонней образованности долго не знал, куда
направить свои стопы. Жизнь казалась ему чем-то вроде контрольной ра­
боты, которую он одолевал играючи и молниеносно, а потому неудача на
вступительных экзаменах его подкосила, заставив усомниться в самом уст­
ройстве мироздания.
Однако, несмотря ни на что, он сумел сохранить возвышенный и бла­
городный нрав, пылкое сердце и великодушие интеллигента, находя неизъ­
яснимое удовольствие в нынешней роли наставника и просветителя своего
дремучего одноклассника. А Тезкин, впервые в жизни столкнувшись с та­
кой энциклопедической образованностью, почувствовал даже нечто вроде
зависти и сожаления об упущенных годах. Ему было страшно интересно все
то, что рассказывал Лева. Он задавал ему кучу вопросов, ощутив в самом
себе удивительную жажду обогатить память всеми знаниями, которые вы­
работало человечество от Адама до наших дней, и придать таким образом
томлению своей мечтательной души некую направленность и цель. Левушкина страстность приводила молодого флегматика в восторг, отвлекая от
душевных переживаний и горестных воспоминаний. Саня даже подумал,
что, может быть, не все потеряно и утонувшее в синих водах Бисерова озе­
ра счастье ему еще улыбнется.
Очень скоро дружба двух юношей сделалась такой прекрасной и ве­
ликой, что они уговорились назваться братьями, скрепив этот обряд одно­
временным надрезом вен и приятием крови друг друга. Операция прошла,
впрочем, не совсем удачно. Плохо переносивший вид крови и страдавший
даже в тех случаях, когда у него брали на анализ кровь из пальца, Лева
позеленел и едва не грохнулся в обморок.
— Ничего, ничего,— сказал он слабо, когда перепуганный Тезкин
заметался по комнате, не зная, что делать.— Это сейчас пройдет. Пойдем
погуляем немного.
Они вышли на улицу, прошлись по Автозаводскому скверу мимо рай­
кома партии и сели на скамеечку возле ресторана «Огонек». Все еще зеле­
ный от потери крови Левушка оживился, принялся рассуждать о том, есть
Бог или нет и что говорит об этом великий Фридрих. Тезкин слушал его не
слишком внимательно, ибо для него этот вопрос давно уже был решен раз
и навсегда, и тут из ресторана вышли двое — мужчина и женщина — и сели
рядом с ними.
Друзья недовольно поморщились: мало пустых лавок, что ли? Но, при­
глядевшись внимательнее, они увидели, что женщина была пьяна совер­
шенно. Она громко смеялась, обнажая в сумерках белеющие зубы, лезла к
мужчине с поцелуями, а тот, похоже, не знал, как от нее избавиться, и бор­
мотал, что ему пора идти.
— А кто меня проводит до постельки и разденет? — спрашивала она
игриво.
— Вон ребята проводят.
— Какие ребята?
Она оборотила на них мутный взор, мужчина, воспользовавшись ее за­
думчивостью, исчез в темноте.
— У-у, какие молоденькие! — засмеялась она и потянулась к сидев­
шему возле нее Леве. — Ребята, идите ко мне. Ну, кто хочет? Хочешь ты,
кудрявенький? Не бойся!
Лева вздрогнул.
— Да ты еще совсем сосунок, — сказала она разочарованно и под­
нялась.
Она пошла по аллейке, качаясь и что-то бормоча, и некоторое время
они оба глядели ей вслед и молчали.

— Брат, — спросил Лева хрипло, — а ты когда-нибудь спал с жен­
щиной?
Тронутый воспоминанием о купавинской терраске, Тезкин покраснел,
что бывало с ним всегда в минуту сильного душевного волнения, но Лева
истолковал его взгляд по-своему и промолвил:
— Я тоже.
Он немного помолчал и снова принялся рассуждать, а на Саню вдруг
накатили оставившие его было в покое картинки позапрошлого лета, ват­
манские листки и ночное купание в озере. Всю ночь он не мог уснуть, во­
рочался, тайком курил в форточку, а затем достал из нижнего ящика стола
потертую тетрадь, зажег свечи и до утра читал.
Тоска не прошла и назавтра, и несколько дней спустя в лирическую
минуту, которая частенько выпадала между чувствительными молодыми
людьми, Санечка прочел другу несколько страниц своего меланхолического
повествования. Лева со снисходительным, но и немного задетым видом за­
метил, что все это никуда не годится, надумано и написано ужасным язы­
ком, изобилующим штампами, схематично и вообще лучше начать с расска­
зов, поучившись краткости и выразительности у Бунина и Чехова. Будь
Тезкин чуть проницательней, он бы, без сомнения, распознал в безапелля­
ционном тоне товарища голос собрата по перу, намного его опередившего в
литературном опыте и позаимствовавшего эти советы у мудрых литконсультантов. Однако такого рода подробности автора не интересовали, ни о ка­
кой писательской стезе ни тогда, ни позже он не помышлял, а что до «фак­
туры», то...
— Все это, — печально проговорил он, — было.
— Не трепись! — оборвал его Лева еще более оскорбленно.
Тезкин пожал плечами и не столько от жажды оправдаться, сколько от
давней потребности открыть душу поведал Голдовскому горестную историю
своей любви. Лева вертелся и ерзал, задавая самые неподобающие вопросы,
но Саня с несвойственной его годам мудростью их опускал и с той поры,
сам о том не подозревая, приобрел над другом власть необъятную.
Они встречались почти каждый день и говорили о том, о чем только
могут говорить двое милых мальчиков из интеллигентных семей эпохи раз­
витого социализма, которым кажется, что это они первые открыли истину,
будто окружающий мир жесток и несправедлив, полон фальши и любые сло­
ва о доброте и любви служат лишь для прикрытия эгоистичной сущности
человека.
— Брат, неужели и мы с тобой станем когда-нибудь такими? — спро­
сил однажды Левушка.
Тезкин промолчал, и Лева порывисто воскликнул:
— Санька, давай поклянемся, что никогда, какие бы испытания ни
посылала нам судьба, мы не предадим себя и не изменим нашей дружбе.
— Я не знаю, — пробормотал Тезкин, — я не уверен в себе.
— Эх ты, слабак! — заключил Лева с горечью.
Разговор этот по доброй российской традиции проходил в питейном за­
ведении, куда юные идеалисты любили захаживать, спасаясь от промозглых
московских вечеров и наскребая под ленивыми взглядами швейцаров мятые
рубли хотя бы на один коктейль. Пускали их не всегда, но зато, оказавшись
в уютных, наполненных дымом зальчиках с низко свисающими абажурами,
они сидели над коктейлем до самого закрытия. До одури курили и вели
глубокомысленные беседы, не забывая поглядывать по сторонам, ибо фи­
лософия философией, но в нежные годы молодости у обоих на первом ме­
сте были совсем иные ценности.
Тезкин, храня в душе и теле верность канувшей в лето художнице, с
большим сочувствием относился к попыткам друга встретить за каким-ни­
будь столиком прекрасную даму. Однако с дамами им не везло, красавицы
в великолепных вельветовых джинсах не обращали на любомудров внима­
ния. Оба выглядели слишком напыщенно и неказисто, Лев впадал в мелан­
холию и, когда денег бывало больше обычного и они выпивали не по одно­
му коктейлю, а по два, хмуро стучал кулаком по столу и с нарочитой гром­
костью говорил:
— Старик, тебя преступно рано сделали мужчиной.
Саня послушно кивал: мол, да, жизнь прошла, все осталось позади, и
теперь в душе у него седина. На них неодобрительно косились, иногда под­

ходил внушительный парень с золотой цепочкой на шее и предлагал выйти
освежиться. На душе становилось гадко, гардеробщик, подавая им деше­
венькие куртки и тщетно ожидая получить мелочь, звал сыроежками.
— А ну их к черту, эти кабаки! Как они мне надоели! — бормотал Гол­
довский.
Но что бы он ни говорил, назавтра друзья снова топали в «Лиру»,
«Гном» или «Метлу», рассаживались с видом завсегдатаев, разглядывая
собравшуюся публику, и однажды в баре возле Белорусского вокзала после
медленного танца под хиг тех лет «Отель Калифорния» Лева подвел к их
столику светловолосую барышню в сером платье с янтарными бусами. Пе­
репутав порядок представления, он торжественно произнес:
— Познакомься, брат, это Катя.
И Тезкина резануло доселе неведомой ревностью к тому, что не он на­
шел это волшебное создание и не ему на плечо склонилась во время танца
аккуратная головка.
Она была так мила и хороша, так искренне и звонко смеялась, что эру­
дит Голдовский прозвал ее Козеттой, а Саня с грустью подумал, что теперь
останется один, и тоскливо ему сделалось не оттого, что потеряет друга, а
оттого, что никогда больше не увидит этих чудесных глаз.
Она не была похожа ни на одну прежде виденную им женщину: ни на
Людмилу, ни на Ирочку Раевскую, ни даже на Серафиму Хренову; она
словно отрицала собой их всех и больше всего Ларису Михайловну. И, иско­
са ее разглядывая, любуясь ее волосами, заколками, маленькими и крепкими
ладошками, Тезкин испытывал необыкновенную нежность, но, когда она
поворачивала голову в его сторону, быстро отводил глаза, успевая заметить
улыбку на ее губах. От этой улыбки сердце жутко и радостно ухало вниз,
и, выждав для приличия несколько секунд, он поднимал голову и продол­
жал на нее смотреть, не слушая пространные Левины рассуждения.
Работала она медсестрой в Боткинской больнице, третий год безуспеш­
но пыталась поступить в медицинский институт, и, размышляя о преврат­
ностях судьбы, сведшей троих незадачливых абитуриентов (он и себя уже
относил к их числу), Тезкин думал о том, что, если бы это хоть на каплю
зависело от него, он отдал бы половину своих лет за то, чтобы она посту­
пила и была счастлива. Однако Козетта, похоже, надежду эту похоронила,
к своим неудачам относилась беззаботно, и они втроем гуляли по Москве,
а когда не хватало денег на бар, шли в музеи, на выставки, в мемориаль­
ные квартиры, о существовании которых Тезкин раньше и не подозревал.
Потом они провожали ее в далекий, продутый ветрами и словно в насмеш­
ку названный Теплый Стан и, неловко глядя друг на друга, ехали обратно.
Тезкин смущенно говорил, что чего он-де все мешает, Лева как-то очень
неубедительно возражал, что для него мужская дружба превыше всего, а в
том, что Катерина рано или поздно его полюбит, он не сомневается ни­
сколько.
Однако не прошло и месяца, как Левушка высох, почернел и стал гля­
деться настоящим поэтом. Он перестал ходить к репетиторам и готовиться
к экзаменам и жутко скандалил на этой почве с мамашей, сурово преду­
преждавшей его, что вот попадет в армию, дурь-то у него повыбьют. Лева
вопил, что она погрязла в мещанстве и ничего не смыслит в человеческой
душе, после чего звонил Тезкину и безнадежно упавшим голосом уверял,
что покончит с собою.
Слова его падали на благодатную почву. Больше всего на свете бояв­
шийся и всюду чувствующий дыхание Танатоса, Тезкин терпеливо выгули­
вал друга по аллейкам Автозаводского сквера, утешал его, уверял, что все
образуется и настоящая любовь прекрасна сама по себе. Голдовский успо­
каивался, впадал в пространные монологи, читал новые стихи и жаловался
среди прочего, что журналы его отвергают, а родичи склоняют поступать
в иняз, где у тетки есть блат. Он же идти туда совершенно не хочет и ни на
что не променяет университет — единственное достойное его место, — пусть
даже он снова не поступит в это лето и пойдет, как и Тезкин, в армию, —
это хорошая школа для будущего писателя. И, пока он все это говорил,
Тезкин ловил себя на ужасной, но сладкой мысли: он был безумно рад в
душе, что у Левы ничего не получается с Катериной, и желал бы, чтобы так
было и впредь. Однако это слишком расходилось с чувством товарищества

и угрозой Голдовского свести счеты с жизнью. Бедняга мучился, разрыва­
ясь между любовью и долгом, не зная, чему все-таки отдать предпочтение.
— Как ты думаешь, она девушка? — вдруг вывел его из задумчивости
Лева.
— В каком смысле? — не понял Тезкин.
— В прямом, — вздохнул Голдовский.
3
Прошла слякотная московская зима. В апреле Тезкину исполнилось
осьмнадцать лет, он только чуть-чуть опоздал к первым в своей жизни вы­
борам, а на душе у него делалось все тревожнее и смутнее. Он томился
любовью к Катерине, но в отличие от Левы ему даже некому было пожало­
ваться. Благородство мешало действовать самому, хотя с детства развитая
интуиция, замещавшая Тезкину все интеллектуальные способности, подска­
зывала, что его шансы были значительно выше.
Однако, сделав выбор в пользу благородства, Тезкин решил удалиться
и не вмешиваться в эту историю, но, словно разгадав его намерение, история
вмешалась сама. Однажды вечером ему позвонила Левина матушка и разд­
раженно, как она всегда с ним разговаривала, не без оснований находя
влияние Тезкина на сына дурным, спросила:
— Слушай, Саша, может, предложить ей денег?
— Каких денег?
— Каких, каких? Самых обыкновенных. Как ты думаешь, сколько это
будет стоить?
— Что? Чтобы она оставила его в покое? — догадался наконец вспом­
нивший собственный опыт Парис.
— Да нет же! — с еще большим раздражением ответила она и швыр­
нула трубку.
Тезкин несколько секунд тупо слушал гудки отбоя и поскольку имел
богатое воображение, то живо представил бесцеремонную Татьяну Павлов­
ну, делающую гнусное предложение ангельской Катиной душе.
Не зная толком, что он скажет, Тезкин набрал номер Кати.
— Санечка, — пропела она, — ты ли это?
— Я, — ответил он храбро и запнулся.
— Что же это приключилось такое, что ты мне звонишь? — засмея­
лась она.
Голос ее показался ему таким бесхитростным, что уже готовый разо­
блачить коварные происки Тезкин пробормотал:
— Так просто.
— Шаль. Я думала, ты по мне соскучился и хочешь куда-нибудь по­
звать.
— А ты можешь?
— Тезкин, Тезкин, — вздохнула она, — и что только твой приятель
плел мне про твои амурные истории? Ну мыслимое ли дело быть в твои го­
ды таким тютей?
— Я не тютя. Я не знаю, как быть с Левой.
— Санечка, Леве надо готовиться в институт. Не беспокой его, пожа­
луйста, по пустякам.
В последующие полчаса, покуда Тезкин гладил брюки и чистил ботин­
ки, сердце его билось так, словно он первый раз шел на свидание. Всю мае­
ту и тоску весенних месяцев, тягостных мыслей о собственной никчемно­
сти как рукой сняло. Он выскочил из квартиры, сунул по дороге руку в поч­
товый ящик, и среди нескольких партийных газет, которые выписывал Иван
Сергеевич, выпал небольшой листок. Саня поднял его и прочел: «На осно­
вании Закона о всеобщей воинской обязанности...»
Буквы запрыгали у него перед глазами, он торопливо сунул повестку
в карман и понесся дальше. Сейчас даже этот листочек не мог испортить
ему настроение.
Однако когда на Рождественском бульваре под голыми ветками деревь­
ев он, немножко рисуясь, как все мальчишки, небрежно сказал, что уходит
в армию, Козетта побледнела. А у Тезкина, покуда они брели по бульварам
и в каких-то двориках целовались, сделался в голове туман. Он не мог
представить, что через несколько дней ничего этого не будет: ни грязных

московских улиц, ни старых домов, ни бульваров с прошлогодними листья­
ми, ни пенсионеров на лавочках, ни уж тем более спутницы, не отпускавшей
его руки и шедшей с ним так легко и просто, хотя еще вчера скажи ему ктонибудь об этом, он счел бы эти слова горькой насмешкой.
На Тургеневской площади Тезкин предложил:
— Может, в бар зайдем напоследок?
— Нет, — ответила Козетта решительно и печально, — хватит с тебя
баров. Мы с тобой сейчас в другое место пойдем.
— Куда?
— Подожди, увидишь.
Они перешли площадь и за углом дома, на котором висела доска, сооб­
щавшая о пребывании в этих стенах Надежды Константиновны Крупской,
свернули к высоченной церкви, построенной еще мин херцем Алексашкой
Меншиковым, в безумстве своем чаявшим переплюнуть Ивана Великого.
Народу в храме было довольно много, и они остановились в притворе,
украшенном внутри игривыми ангелами.
— Лоб-то перекрести, — прошептала Козетта.
— Да ну, неудобно как-то.
— Чего тебе еще неудобно? — сказала она сурово, но в платочке, по­
вязанном перед тем, как они вошли, лицо ее было настолько милым, что
Саньке захотелось прямо здесь, невзирая на строгие взгляды на образах,
расцеловать ее. А там гори все синим пламенем — армия, не армия, какая
к черту разница!
— Пойди свечку поставь.
— Я комсомолец.
— Ты думаешь, тебе это чем-нибудь там поможет? — прошипела она,
подталкивая его к свечному ящику.
На них обернулись и зашикали — точно так же, как, поймал себя Тез­
кин на кощунственном сравнении, шикали на них с Левой в кабаках.
— Да ну, не буду, — уперся он.
— Ну так я за тебя поставлю.
Она стала проталкиваться вперед, и Сане сделалось скучно. Впереди
что-то возглашал чернобородый священник с нерусским акцентом, оглуши­
тельно пел хор, вдруг все бухнулись на колени, и раб Божий Александр
один как перст остался среди коленопреклоненной публики.
Бочком он протиснулся за дверь и только на улице облегченно вздох­
нул. Странное впечатление произвела на него эта церковь, холодное и мрач­
ное, и никак не вязалось оно с его веселой Катей. А вскоре показалась и
она, такая маленькая и трогательная, что Саню вдруг охватила неведомая
жалость, а вместе с нею, как когда-то давно, предчувствие беды. Он глядел
на ее серьезное и бледное лицо, и ему захотелось в эту минуту попросить
далекого и чужого Бога, чтобы был Он к ней милостив эти два года. За это
он даже перекрестил бы свой непутевый лоб и поставил бы свечку. Но Ко­
зетта сняла платочек, повязала его вокруг шеи, и они пошли вниз по буль­
вару мимо недавно открывшегося индийского ресторана и либерального
театра «Современник», а прежде знаменитого кинотеатра «Колизей». Толь­
ко целоваться Катя больше не захотела и на все его предложения зайти в
какой-нибудь дворик посидеть отвечала отказом.
Тезкин опечалился и не знал уж что подумать, как быть с этим пере­
менчивым и таинственным созданием. Козетта думала о своем, а потом
вдруг повернулась к нему и, ясно глядя в его глаза, чуть-чуть покраснев,
промолвила:
— Сейчас пост, так что все это очень некстати. Но что делать. При­
ходи ко мне послезавтра вечером. А дома предупреди, что ночевать не вер­
нешься.
Он поглядел на нее ошалело, не веря тому, что услышал, а она груст­
но добавила:
— Только очень тебя прошу: не пытайся хоть в этот раз притащить
с собой Леву.

В квартире напротив Тюфилевских бань был траур. То, что Саньке при­
дется идти в армию, стало понятно уже год назад, и давно просыпалась но­
чами и лежала без сна Анна Александровна, рассеянно глядел по сторонам,
не зная, что лучше сказать сыну в качестве напутствия, Иван Сергеевич,
а отделавшиеся от почетного долга полуторамесячными институтскими сбо­
рами братья взирали на меньшого с нелицемерным сочувствием. Но только
теперь они с очевидностью представили, что их Иванушки-дурачка, кото­
рому самому еще впору играть в солдатики, с ними два года не будет.
А Тезкину все было трын-трава.
В восьмом часу молодой любовник переступил порог квартиры, куда он
так страстно мечтал попасть.
Будь Саня в тот вечер чуть внимательнее, он бы наверняка заметил,
что его таинственная, скрытная возлюбленная, жившая вдвоем с матушкой,
обитала в настолько нищенской обстановке, что даже тезкинская квартира
показалась бы на ее фоне дворцом. Однако хозяйка позаботилась о том,
чтобы скрыть все приметы убогости: в комнате горели свечи, очень ловко
приглушавшие неказистость мебели, посреди стоял стол, уставленный вся­
кой снедью, а сама Катя встретила его в домашнем платье, показавшемся
ему верхом совершенства. Она была женственна и мягка, словно искупая
этим всю свою предыдущую безжалостность, и герой мой и вовсе потерял
голову. Он ощущал себя в эту минуту, как молоденький безумец, которому
скажи, что за эту ночь он отдаст жизнь, отдал бы ее с восторгом. Но, видно,
насмешнице судьбе столь романический и возвышенный оборот пришелся не
по нраву.
Когда ужин был закончен и расстелена кровать, раздался звонок
в дверь.
— Кто это? — побледнел Тезкин.
— Не знаю, — пробормотала Козетта.
— Может быть, мама?
— Это исключено. Я с ней обо всем договорилась.
— Тогда не открывай. Пусть думают, что никого нет.
В дверь снова позвонили, еще настойчивее и грубее, а потом стали
бить.
— Эй! — раздалось следом, и, похолодевшие, они узнали этот го­
лос. — Откройте!
Козетта подошла к двери.
— Что тебе надо, Лева? Я сплю. Уходи немедленно.
— Тезкин! — крикнул Голдовский. — Я знаю, что ты там! Если ты
сейчас не откроешь, я выброшусь из окна.
— Дрянь какая, — побледнела Козетта.
— Слышишь меня? Ты знаешь, я слов на ветер не бросаю. Ты себе
потом этого никогда не простишь.
Козетта безвольно опустила руки, а Голдовский еще раз ударил по
двери ногой.
— Откройте, крысы! — И его голос эхом прокатился по спящему ко­
ридору.
— Боже мой, это какой-то кошмар...
— Я сейчас выйду, Лева, — сказал Тезкин.
За дверью стало тихо.
— Спускайся вниз и жди меня там.
— Я здесь постою, — ответил Голдовский.
Тезкин повернулся к Козетте. Она была бледна, а в глазах у нее про­
мелькнуло хорошо знакомое выражение, какое он видел когда-то у Сера­
фимы Хреновой.
— Я сейчас выпровожу его и вернусь.
— Не надо, Саша. Он все равно не уймется.
— Но...
— Иди.
Тезкин обвел комнату глазами, как ребенок, у которого отнимают лю­
бимую игрушку, затоптался на пороге, порываясь что-то сказать, но Козет­
та с отчаянием и решительностью подтолкнула его к двери.
— Уходи же скорей!

Он снял с вешалки куртку и шагнул на лестничную клетку, где стоял
в двух шагах от двери его безумный друг с сигаретой, пристально и цепко
оглядывая вышедшего и прикидывая, успело это произойти или ему уда­
лось помешать.
За спиной щелкнул замок, и стало слышно, как в ванной течет вода.
Удостоверившись по убитой Саниной физиономии, что он не опоздал,
Лева вызвал лифт.
— Если бы тебе не уходить в армию, — сказал он холодно, — я бы
набил тебе морду.
Тезкин молчал, и вид у него был такой несчастный и безучастный,
что не отличавшийся физической силой Лева и в самом деле мог сделать
с ним в эту минуту что угодно.
— Предатель! — прошипел Голдовский.
Они вышли на улицу, и их окатило пронизывающим ветром Страст­
ной недели. Тезкин шел молча, не закрывая лица и не застегивая куртку,
и Голдовский едва за ним поспевал.
— Застегнись, простынешь же! Куда ты идешь? Нам совсем в дру­
гую сторону.
Тезкин прибавил шаг, продолжая углубляться в лабиринт домов. Лева
уже отчаялся чего-либо от него добиться и волочился следом. Они зашли
в какой-то лес, промокли и, наконец, оказались на кольцевой дороге.
— Брат,— произнес Голдовский жалобно,— я не могу терять вас дво­
их одновременно.
— Ты просто, Лева, очень завистлив, — вздохнул Тезкин устало.
На дороге было темно, никакие автобусы давно уже не ходили, лишь
изредка проносились на бешеной скорости грузовики, и, не попадая зубом
на зуб, Лева спросил:
— Ты хоть знаешь, куда нам теперь идти?
— Нет,— ответил Тезкин,— но думаю, что в разные стороны.
— Не бросай меня,— сказал Голдовский очень серьезно,— бабы —
это дело наживное, а друзей у тебя больше не будет.
Назавтра, когда семья и близкие собрались провожать рекрута, Алек­
сандр к еде почти не притрагивался и даже не пил, сидя за столом, словно
невеста, проданная богатому и старому жениху. Зато в зюзю надрался его
приятель, рвал на себе рубаху и говорил, какая же он сволочь, обещал,
что будет следить за Катькой все два года, не прикоснется к ней сам и дру­
гих не подпустит, умоляя простить его с той настойчивостью, с какой это
имеют обыкновение делать все пьяные. А Тезкин и не держал против него
никакого зла, ибо хорошо понимал: ни в чем Лева не виноват, был он
только инструментом в чьих-то всевластных руках, спорить с которыми бес­
смысленно.
Но стоический сей вывод должного утешения ему не принес: плакать
хотелось Саньке горючими слезами, потому что подсказывала ему маги­
ческая интуиция — Козетта его не дождется.
— Да ты что? — утешал Лева. — Ты не знаешь русских женщин, брат.
Если она на самом деле любит, она что хочешь за эту любовь отдаст.
Тезкин вздрогнул, и тоскливое предчувствие еще сильнее сжало его
юное сердце.

5
Поезд с худо одетыми, стрижеными и небритыми новобранцами уже
несколько дней ехал на восток, за Волгу и за Урал, через степь оренбург­
скую и степь барабинскую. Домашние припасы быстро подошли к концу,
все заскучали, молча глядели в окна, где за пыльными стеклами виднелось
много часов одно и то ж: унылая равнина. Только на третьи сутки дорога
переменилась, показались леса и горы, огромные реки и большие города,
а вслед за ними однажды утром Тезкин проснулся и даже на мгновение
забыл о Козетте — сколько видно было глазу, сверкала байкальская вода,
еще не полностью освободившаяся ото льда.
Несколько часов они ехали вдоль берега, едва угадывая на другом дым­
ку заснеженных гор. Опять начались степи, но уже совсем иные, и нако­
нец полсуток спустя поезд остановился на полустанке, откуда их повезли
по цветущим всеми мыслимыми и немыслимыми цветами сопкам к месту

будущей службы. Изредка попадались юрты и стада овец, потом не ста­
ло и их. Степь сделалась еще прекрасней и ярче, и вдруг точно из-под зем­
ли вырос отвратительного вида поселок, а за ним — бараки, вышки, колю­
чая проволока и заборы — колония усиленного режима, которую они долж­
ны были охранять.
Никаких иллюзий относительно предстоящей службы Тезкин не стро­
ил, но то, что он здесь увидел, его ошарашило. Нищета была страшная.
Не хватало не только еды, но даже одежды, и, собираясь в караул, солда­
ты брали недостающее друг у друга. Довольно скоро они приняли прися­
гу, сбив перед этим ноги в кровь на бетонном плацу, — маленькое и жгу­
чее забайкальское солнце уже встало высоко над степью, в считанные дни
уничтожив ее цветение. Затем начали проводить учения на предмет массо­
вых беспорядков в зоне, но не только им самим, но и тем, кто находился
по другую сторону колючей проволоки, было совершенно ясно, что если
здесь на самом деле начнется волнение, то ничего сделать горстка солдат
не сможет, их подавят и перебьют. Побегов, однако, почти не было, ибо
бежать отсюда было некуда.
Но Тезкина все эти вещи не коснулись. Два месяца спустя, когда сушь
и жара сделались невыносимыми и привольно жилось только жирным му­
хам, он заболел в числе многих желтухой и попал в госпиталь. А вернулся
в часть, когда зной начал спадать, потом в считанные дни задули ветра
не чета тем, что ласково веют в Теплом Стане и на московских бульварах,
и, не до конца поправившись, Саня схватил жестокую простуду. На этот
раз его непосредственное начальство в лице старшины решило, что моло­
дой боец исчерпал отпущенный ему лимит на лечение и теперь нагло ко­
сит, как это вообще свойственно всем халявным интеллигентам, а тем бо­
лее москвичам, от чего не только в госпиталь, но даже близко к санчасти
его не подпустили.
Очень скоро ртутный столбик на дворе стал опускаться ниже двадца­
ти, и, сходив несколько раз в караул, Тезкин понял, что зиму он не пере­
живет,— для этого вывода^не потребовалось никаких сверхъестественных
предчувствий. У него началось кровохарканье, температура не спадала, и
тяжелая, но с детства знакомая и до этой поры дремавшая болезнь ожила
и стала проникать в его организм. Облачко скорби окутало его истощенную
фигуру, и чувствовавшие это люди понемногу от него отстранились и не тре­
вожили больше своими прихотями. Физическая мука была поначалу столь
велика, что сводила почти на нет душевное страдание. Но потом и эта мука
стала свычной, точно он отдал ей самое трудное время, научился ее баю­
кать и из новобранца этой болезни превратился в старослужащего, срок
окончательного дембеля которого близок и неотвратим. Он не боялся этого
срока, но ждал его с тихой отстраненностью. Все бывшее с ним в жизни
прежде казалось страшно далеким и чужим, кроме внезапно приблизивше­
гося из тьмы воспоминания о доброй своей воспитательнице Ларисе Михай­
ловне и большой тарелке с гречневой кашей и молоком. Маленькая женщи­
на снова, как в детстве, снилась ему почти каждую ночь: она расчесывала
волосы, стоя перед громадным зеркалом, и Тезкин с ужасом видел, что
волосы остаются у нее на гребне, а сама она делается все прозрачней и лег­
че и руки у нее холодны, как у снежной королевы.
Возвращаясь из этих ледяных снов, он не забывал посылать домой
ровные и аккуратные письма, писанные будто языком «Красной звезды»,
сопровождая эти отчеты небольшими фенологическими заметками, зная,
сколь любопытен к ним отец. Писать же родителям правду он считал на­
праслиной. Точно так же не писал он ничего и Козетте об истинном своем
состоянии, смирившись в ту апрельскую ночь с тем, что навсегда ее поте­
рял. Хотя ее послания к нему были полны заботы, думать себе о них Саня
запрещал. Он оживлялся только тогда, когда ночами выходил на улицу
под громадное и действительно прекрасное, единственно прекрасное, что
было в зимней степи, — ничем не заслоненное, раскинувшееся от края до
края звездное небо, такое же богатое, как на карте, и беседовал с готовя­
щейся принять его вечностью. Звезды стали близкими ему существами, и,
как когда-то в московских кабаках с Левой, он говорил с ними о тайне и
смысле бытия, а потом возвращался в казарму с ее спертым воздухом и
беспокойными людскими снами.
Он писал Козетте, что люди, находящиеся по ту или иную сторону ко­

лючей проволоки, одинаково не свободны, а подлинную свободу несут толь­
ко умирание и отсутствие какого бы то ни было перед ним страха. И так
дальше на нескольких страницах, из которых раз от раза все более трево­
жившаяся девушка пыталась извлечь хоть крупинку житейских подробно­
стей. Она велела ему не валять дурака и писать яснее, чем его кормят и
не надо ли чего прислать. Но тезкинская душа в ту пору уже парила над
бытом, и даже мытье полов в казарме, кухонные наряды и чистка сортира,
а также прочая черная работа, на которую его назначали вместо караула
(не из гуманных соображений, а единственно из того, что не надо было быть
большим душеведом и физиономистом, чтобы понять — человек с таким от­
решенным лицом стрелять ни в кого не станет),— грязная эта работа не
вызывала у него брезгливости. По-настоящему мучил только голод, но с
этим царем земным никакие высокие философские полеты мысли справить­
ся не помогали, и недоеденная тарелка гречневой каши казалась ему са­
мым большим жизненным упущением и пуще всего травила душу, хотя со
временем и голод сделался меньше и по еде тосковал не столько желудок,
сколько глаза.
Он знал, что умрет весною, и думал о том, что родители будут пона­
чалу сильно горевать, а особенно отец, но потом свыкнутся и, быть может,
утешатся. Слава Богу, у них есть еще двое сыновей. Смерть его будет не
слишком мучительной, но довольно изнурительной, и одно время у него
мелькали мысли в конце зимы уйти в бега, добраться до Байкала, потому
что умирать в этой занюханной казарме слишком тоскливо, но очень скоро
от этого плана он отказался. Не так уж это и важно, где, когда и от чего
ты умрешь по сравнению с громадой самого этого факта. Другие мысли ста­
ли занимать его сознание.
Дитя своего безбожного времени, принципиально отказывавшееся ста­
вить Богу свечку, он однажды ночью, глядя на звезды, вдруг задумался
о своем посмертном существовании: так ли уж верно, что там ничего
нет? И вдруг понял, что там, за звездами, обязательно есть иной мир. Это
было так же очевидно, как и то, что горизонт в степи не есть граница све­
та, а лишь ограничение его видимой части. Уколовшая и поначалу показав­
шаяся ему бредовой мысль все глубже им овладевала, и картина глироздания виделась философическому Тезкину таковой: земной, физический мир
он уподоблял кем-то хорошо и строго охраняемой зоне, а мир небесный —
свободе, куда рвется человеческая душа. Но убежать туда самой ей нель­
зя, в этом случае ее поймают и вернут на еще худшие мучения — надобно
отбыть здесь весь срок, каким бы долгим и тяжким он ни казался. Он жил
теперь мысленно в том мире, силясь вообразить его во всех подробностях
и пытаясь представить, что ждет его душу. И ему жутко хотелось оказать­
ся как можно скорее там, где не будет разжигающих и разжижающих стра­
стей, — он окончательно потерял интерес ко всему, что происходило с ним
здесь, и глядел на всех сонными и тусклыми глазами, в которых значилось
оскорбительное спокойствие приговоренного к высшей мере.
6

А между тем Козетта, устав читать сентенции, призывавшие ее радо­
ваться жизни, но не слишком к ней привязываться, ибо жизнь скоротечна
и представляет собой лишь оболочку чего-то более сокровенного, собралась
в Читинскую область. За неделю до Нового года рядовому Александру Тез­
кину, сбивавшему лопатой куски дерьма в бетонном сортире, сообщили,
что к нему приехала невеста.
Занятый своими мыслями и точно на лету подстреленный этим неве­
роятным, не укладывающимся в голове сообщением, Тезкин встрепенулся,
поднялся над самим собой и, оценивающе взглянув на свою жалкую, изму­
ченную личину сверху, повернулся к дневальному спиной и буркнул:
— Скажи ей, что я болен. Или на губе,— добавил он, решив, что Ко­
зетта начнет его искать.
Дневальный пожал плечами и удалился. Но, к Саниному счастью или
несчастью, дежуривший в тот день сержант, относившийся к бедолаге если
не дружески, то по крайней мере сочувственно, сходил за ним сам и вы­
рвал из рук лопату.
— Не дури. Иди пока помойся, а с одежей мы сейчас придумаем.

— Не пойду я никуда! — уперся доходяга с неизвестно как умещав­
шейся в нем решимостью.
— Слушай, ты, — сказал сержант, раздувая ноздри. — Она летела на
самолете, ехала на поезде, потом тряслась по степи неизвестно в какой ма­
шине несколько часов только для того, чтобы тебя, дурака, увидеть. И не­
ужели ты думаешь, что для такой девушки что-нибудь значит твоя несчаст­
ная рожа?
— Не в этом дело.
— А тогда не будь сволочью и иди!
Тезкин махнул рукой и час спустя одетый в собранное с миру по нит­
ке отправился в комнату для свиданий. Его проводили со всеми надлежа­
щими по этому поводу шутками, ибо главной достопримечательностью ком­
наты была видавшая виды кровать, служившая солдатам, когда к ним при­
езжали жены или просто называвшие себя невестами женщины.
Козетте не потребовалось много времени, чтобы разобраться, что к че­
му. И без того угнетенная мрачным видом исправительно-трудового учреж­
дения, увидев Тезкина, она побледнела. Он стоял перед ней беспомощный,
жалкий, став в форме не старше и не мужественней, а моложе и нелепей.
А она, напротив, налилась за эти полгода еще больше женской статью и
так похорошела, что трудно было представить, что этих людей могло чтото связывать.
— Зачем ты приехала? — спросил Тезкин, избегая встречаться с ней
глазами. — Кто тебя звал?
— Ты сошел с ума,— пробормотала она, приближаясь к нему.
— Не подходи, — сказал он глухо, ужаснувшись мысли, что она его
коснется, и Козетта вздрогнула.
— Что с тобой, Санечка?
— Уезжай. — Он поднял на нее глаза, и ее поразила их странная на­
стойчивость. — Я тебя очень прошу — уезжай немедленно. Это место не
для молодой девушки. Я сейчас уйду, я буду тебе писать, а ты сегодня же
уезжай.
Кате захотелось плакать. Совсем иначе она представляла эту встречу,
но она сдержалась и, присев на скрипнувшую кровать, стала разворачивать
свертки с едой и рассказывать про московскую жизнь. Голос у нее дрожал,
и она старалась изо всех сил не разреветься и не обхватить руками его ло­
поухую стриженую голову, а Саня — что поделать, над желудком своим
философ был не властен — жевал пироги и совсем не слушал ее.
Никаких вопросов он больше не задавал, говорил мало и вяло, а по­
том закурил, закашлял, и Козетта с ужасом увидела капельки крови у
него на ладонях.
— Что это? Ты лечишься как-нибудь?
— Брось! — махнул он рукой и закашлял еще страшнее.
— Почему ты ничего об этом не писал?! — закричала она. — Мне не
хотел — родителям написал бы.
— Катя, — сказал он, с трудом остановившись, — не задавай глупых
вопросов.
Он замолчал, захлопнув, как ракушка, невидимые створки. И Козетта,
всю дорогу представлявшая, как бросится ему на шею, как скажет наконецто, чего не говорила в письмах и приберегла для этой встречи, зная, что
письма распечатываются и просматриваются, готовая ждать столько, сколь­
ко потребуется, готовая здесь, на этой ужасной кровати, сделать то, что
не сделали они в Теплом Стане, постелившая на грязный матрас свое белье,
молча и растерянно наблюдала, как, аккуратно завернув недоеденные про­
дукты, Тезкин встал, буркнул нечто вроде «мне пора» к, даже не поцело­
вав ее, потопал по длинному коридору, где маячил узкоглазый солдат с
автоматом.

7
Оставшись одна, Катя дала волю слезам. Она плакала, не замечая
времени, и одни чувства в ее душе сменялись другими. То она ругала себя
за то, что сюда приехала, и Тезкин, как бы ни было ему плохо, какое он
имел право с ней так обращаться? Верно, прав был Голдовский, сказав­

ший ей однажды, уже после того, как Саня ушел в армию, что приятель
их нелеп по сути своей и все самое нескладное и безобразное к нему лип­
нет. То вдруг она живо представляла его безучастное лицо, и ей станови­
лось его жалко, но куда идти, как заставить его вернуться и хотя бы вы­
слушать ее? Какая-то холодная колючка попала в его сердце, и бедная де­
вочка, как андерсеновская Герда, ломала голову, пытаясь хоть что-то при­
думать, чтобы спасти своего любимого.
Было уже совсем поздно, когда, встрепенувшись, Козетта вытерла сле­
зы, собрала вещи и спустилась вниз. За окном начиналась метель.
— Где у вас тут госпиталь? — спросила она у дежурной в домике для
приезжих.
— Заболела, что ли? Бледная ты какая.— Пожилая краснощекая жен­
щина за конторкой смотрела на нее участливо, но Козетте сейчас было не
до чьего-либо участия. — Госпиталя тут нет, однако. Вот медсанчасть есть,
Да поздно уже.
— А начальник где живет?
— Там и живет при ней. Да ты куда собралась на ночь глядя? Давай
я тебя здесь чайком попользую. А к нему не ходи — какой от пьяницы
толк?
Но этих слов Катя уже не расслышала. Она качнула головой и выбе­
жала на улицу, даже не поднявшись в комнату, и глаза у нее были такие,
что краснощекая женщина хотела ее задержать, но не успела.
В казарме в это время уже отходили ко сну.
— Что, брат, не вышло? — спросили Тезкина сочувственно.
Он ничего не ответил, добрел до койки, лег, уткнувшись в подуш­
ку, и стал слушать, как воет за стеной поднявшийся ветер. Он пытался
убедить себя, что ничего не произошло, никто к нему не приезжал и нет
ни одного человека, связывающего его с жизнью, но все больше ощущал
жуткую тревогу. Он не мог понять, откуда взялась эта тревога в его давно
уже успокоившемся и ко всему равнодушном сердце, пытался отогнать ее
прочь, но тревога была сильнее. Что-то омерзительное мерещилось ему в
завывании степного ветра и грубых мужских голосах.
Саня встал и направился к двери, но уже на самом выходе столкнул- ^
ся со старшиной, по собственной инициативе устраивавшим вечерние обхо­
ды личного состава.
— Ты куда это, боец? — удивился он. — Кто разрешил?
— Мне надо, — ответил Тезкин.
— Чего? Совсем, что ли, охренел? Марш на место!
— Пусти!
— Пошел живо, кому сказал! — прохрипел старшина, в ком жила не­
избывная и бессмертная страсть к порядку, с таким трудом удовлетворяе­
мая в разболтанных частях ВВ, где послать старшего по званию ничего не
стоило.
— Пусти же меня! — сказал Тезкин отчаянно, отталкивая его в сто­
рону и все острее чувствуя, что он непременно, тотчас же должен увидеть
Катерину и сказать ей то, что не сказал в комнате для свиданий, что он
не имел права ни на минуту оставлять ее здесь одну, пока не убедится сам,
что она уехала.
На них глядела вся казарма, и старшина, преодолевая брезгливость, со
всей дури вмазал по тощей тезкинской роже. Саня полетел в угол, закаш­
лялся, но тотчас же поднялся и бросился на обидчика.
Окончательно рассвирепевший и более всего уязвленный тем, что на
них смотрит столько человек, которые, только прояви он слабость, завтра
в грош его ставить не будут, старшина повалил его и несильно ударил но­
гой. Тезкин несколько раз дернулся и затих.
— Зря ты его, Петрович,— сказал кто-то в наступившей тишине,—
ему баба его не дала.
— Уведите его на гауптвахту,— сказал старшина, с отвращением
отирая с пальцев кровь.
— Да ладно тебе, нельзя ему туда, вишь, дохлый какой.
— Молчать! — заорал старшина.— Распустились, сволочи! Сейчас жи­
во всех подниму, и до утра у меня отжимания делать будете.
На гауптвахте, в неотапливаемом, мерзлом каменном мешке, Тезкин
лег на покрытые изморозью нары, и тревога его унялась. Все стало ему
безразлично, и в глухой, мертвенной тишине снова послышался голос звав2. «Октябрь» № 2

шей его женщины, обещавшей прийти теперь уже совсем скоро. Только ме­
шал до конца забыться неизвестно откуда доносившийся звук капающей
воды.
8

Ветер сделался еще сильнее, над головой "раскачивались фонари, гдето лаяли собаки, а на улицах среди приземистых зданий не было ни души.
Катя шла по узкой дорожке, покуда не оказалась возле засыпанного сне­
гом дома, где горело единственное окошко, затянутое железной сеткой. Она
поднялась на крылечко и постучала.
— Кого там еще несет? — раздался хриплый мужской голос.
— Откройте! — крикнула она, пересиливая ветер.
За дверью стало тихо, свет по?ас, и к окну приблизилась фигура чело­
века.
— Что вам надо?
— Мне нужна помощь.
— Приходите завтра.
— Но мне нужно срочно.
— Ничего не знаю.
Козетта в отчаянии поглядела на темный дом, понимая, что за ночь
она сойдет от беспокойства с ума, но тут дверь приотворилась, и тот же
голос спросил:
— Ты одна? Заходи быстрее.
Он посторонился, пропуская ее в тесное помещение,, заставленное ящи­
ками, и, не поворачиваясь спиной, провел по коридору, с недоумением раз­
глядывая возникшую, как привидение, запорошенную и закутанную в пла­
ток гостью.
Она не чувствовала страха — все казалось ей сном, начиная с того мо­
мента, как она села в Москве в самолет, и, как во сне, с ней происходило
множество беспорядочных и неловких действий.
Сорокалетний, лысоватый, с опухшим от водки лицом начальник мол­
ча выслушал ее сбивчивый монолог, интерес в его глазах сразу угас, он
зевнул и скучающе произнес:
— А, москвич, знаю. Ничего, оклемается. Это тут у многих бывает.
— Да как вы так можете? Вы же врач.
— Выпить хочешь? — перебил он ее.
— Нет.
Он пожал плечами, вышел в соседнюю комнату и, вернувшись с бу­
тылкой водки, спросил:
— А ты кто ему? Невеста? И из самой Москвы приехала?
Козетта кивнула, странным образом понимая, что сон ее становится
все затяжнее и глубже.
— А моя стерва меня бросила,— сказал он и снова выпил.— На чер­
та ей, говорит, такая жизнь сдалась. Этим-то хорошо, два года отбараба­
нили — и домой. А я тут шестой год. В Афган просился — не взяли. Как
думаешь, там много платят?
— Наверное.
— Да уж побольше, чем здесь. А места хуже нет — даже буряты скот
сюда не гоняют.
Он принялся что-то рассказывать, она не понимала и половины, но де­
лала вид, что слушает.
— Сволочи, сами там сидят, сытые, с бабами... Лекарств никаких,
смертность жуткая, а кому есть дело?
Козетта чувствовала, что ему надо выговориться, и не перебивала его,
но, как только он умолк, вставила свое:
— Слушайте, вы же знаете, что он болен. Отправьте его в госпиталь.
— Кого? — спросил он осоловело.— А, ё..ря твоего? Ты думаешь, он
один такой?
— Меня интересует только он.
Начальник усмехнулся:
— Ну хорошо, положу я его в госпиталь. Сколько это? Две недели?
Месяц? Больше его там держать никто не станет. И что потом? Все равно

у него начнется черт знает что — бронхит, плеврит, чахотка, я не знаю.
Его надо переводить отсюда, пока не поздно.
— А вы можете это сделать? — спросила она.
Он ничего не ответил, снова выпил, и лицо у него стало мерзким* как
у московского таксиста.
— Это трудно.
А затем оглядел захмелевшими глазами ее ладную фигуру.
— Впрочем, если ты хорошо попросишь...
У Козетты все оборвалось внутри, хотя с самого начала она знала,
что именно так все и кончится и за этим она сюда шла. Она вдруг отчет­
ливо представила, как двинет по опухшей роже и выйдет на свежий воз­
дух, но понурая тезкинская фигура, удалявшаяся по бесконечному коридо­
ру в небытие, встала у нее перед глазами, и, сама себя не узнавая, спокой­
ным голосом, точно речь шла о чем-то будничном, она произнесла:
— Хорошо. Только вы сделаете все, что обещали.
Он ничего не ответил, подсел к ней поближе, положил руку на колено
и вдруг быстро зашептал, наклонившись к самому уху:
— Слушай, на черта он тебе сдался, этот доходяга? Ты молодая, кра­
сивая баба, что ты, себе цены, что ли, не знаешь?
Он все больше распалялся, и она чувствовала, что только для того,
чтобы распалиться, он все это и говорит. Ей сделалось гадко, и она быст­
ро сказала:
— Ну, живее, что ли!
— Сейчас, сейчас, — засуетился он.
— Простыню только постелите. У меня в сумке есть.
Полчаса спустя, накрытая халатом, она лежала на жесткой кушетке,
отвернувшись к стенке и всхлипывая, а начальник медсанчасти стоял над
ней и растерянно бормотал:
— Ты это... предупреждать надо было... Б ля,— обхватил он голову
руками, трезвея,— дурочка, да неужели ты думаешь, что я здесь в самом
деле что-нибудь значу? Да я и не знаю, кто такие вопросы решает-то. Те­
бе, поди, с полканом переспать надо было. Эх ты, шалашовка!
Козетта приподнялась, поглядела на него невидящими глазами, судо­
рожно пытаясь отыскать в голове хоть одну мысль, опустошенная настоль­
ко, что не осталось в душе даже ненависти, и проговорила:
— Если через неделю его отсюда не переведут, я разыщу вас под
землей и убью, как собаку.
Угроза эта прозвучала нелепо, и сама девочка с озябшими плечами,
дрожащая от озноба, была такой жалкой, что в душе у мужчины что-то
шевельнулось, и он как бы нехотя сказал:
— Ни хера его никто не отпустит. У нас и так в этом году людей не
хватает. А что кровью харкает — это худо, как бы совсем не загнулся.
Вот что,— произнес он наконец,— я напишу тебе справку, что у него от­
крытый туберкулез. Здесь и это ничего не значит. Но если ты поедешь
с ней в Москву, может быть, у тебя что-нибудь получится.
Ветер стих, глотая слезы и сжимая в руке листочек, заключавший в
себе надежду на спасение Тезкина, Козетта плелась обратно по заснежен­
ной дорожке, спотыкаясь и оскальзываясь, и огромное небо над ее головой
с немыми мерцающими собеседницами ее любимого было видно от края
до края — только мешали фонари и скользящие над степью прожектора.
Но Катя всей этой красы не видела, и случайно попавшийся ей навстречу
знакомый тезкинский сержант поразился тому, как переменилось лицо при­
глянувшейся ему утром девушки.
Он хотел ее спросить о свидании, но Катя прошла мимо, как бы про­
шла она сейчас и мимо самого Александра. Случившееся отрезало его от
нее, казалось, навсегда. Во всяком случае, меньше всего ей хотелось уви­
деть еще раз того, ради кого она все сделала.
«А москвич-то прав был, — подумал сержант, глядя ей вслед, — не на­
до им было встречаться. Э, девки, девки, неужто и моя такая же?»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1
Месяц спустя Тезккна, уже не встававшего с койки и мысленно при­
мерявшегося к цинковому гробу, отправили в Москву и положили в госпи­
таль. У него действительно оказались тяжело пораженными легкие, и одно
время положение его было серьезным, но энное количество лекарств, уси­
ленное питание и добрый уход сделали свое дело. Весной он стал мало-по­
малу оживать, хотя врачи пообещали ему инвалидность на всю жизнь.
Из госпиталя его выписали в апреле ровно год спустя после призыва,
признали негодным к дальнейшей службе, комиссовали и отправили доле­
чиваться в санаторий. Там он безропотно выполнял все предписанные про­
цедуры, но никому не рассказывал ни про метельную забайкальскую степь,
ни про близость ярких и крупных звезд — все это словно стерлось из его
памяти, а душа погрузилась в оцепенение.
Однажды к нему приехал Голдовский, привез фруктов и несколько све­
жих анекдотов, очень одобрительно отозвался о хорошеньких медсестрах
в коротких халатах и только в самом конце сообщил главную новость, не­
много опасаясь, что она может травмировать друга.
— Прав ты был, Сашка. Катерина-то, слышь, замуж вышла. Такие
вот, брат, дела.
Голдовский ждал вопросов или просто горьких слов, но Тезкин упорно
молчал, точно и Катерины никакой не помнил.
— За какого-то адвоката или юриста, хрен его знает. В общем, похо­
же, продалась наша козочка.
Перед ними сиял куполами Савва-Сторожевский монастырь, был чуд­
ный весенний день, и Голдовскому странно было представить, что его то­
варищ был еще совсем недавно на краю света, едва не угодив с этого края
на тот. Он был страшно рад, что Сашка вернулся, и подобно тому, как
некогда утешал его Тезкин в период приступа неразделенной любви к ко­
варной Козетте, Лева стал уговаривать друга не хандрить. Мол, все это,
брат, ерунда, не на одной Козетте свет клином сошелся, да и вообще, на­
верное, к лучшему, что все так вышло.
— Это просто на нас с тобой какое-то затмение, брат, нашло. Согла­
сись, что может быть путного в девке, которую мы сняли в кабаке?
— Пошел вон, — сказал вдруг Тездшн негромко.
— Кто? — опешил Лева.
— Ты пошел вон.
— Ты чего, брат? — пробормотал Лева, вставая. — Ты соображаешь,
что говоришь?
—- Соображаю,— ответил Тезкин злобно, и лицо его побелело.
Голдовский не на шутку перепугался.
— Может, позвать кого надо?
— Уходи же скорей! — простонал больной, и Лева, пожимая плечами
и бормоча, что все они психи, ретировался, а Тезкин, оставшись один, за­
рыдал.
На следующий день он с жутким скандалом сбежал из санатория до­
мой, и остановить его никто не смог. В него точно бес вселился, он сделал­
ся раздражительным, грубым, орал на всех, кто приставал к нему с рас­
спросами и увещеваниями, и целыми днями слонялся по дому или по ули­
цам, не зная, как справиться с душевной мукой. От милого балбеса и ша­
лопая, каким был Санечка год назад, не осталось и следа. Работать он ни­
куда не устраивался, лечиться не лечился, и Бог знает, что мог сотворить
в таком состоянии и сколько оно продлится. Видно, недаром так хотелось
Анне Александровне родить девочку — замышлявшийся как утешение в
старости сын стал сущим наказанием для своих домашних.
Больше всего это не устраивало старшего тезкинского брата Павла. Он
был человеком серьезным и грозил младшему самыми ужасными карами,
которые только придумало социалистическое государство для бездельников
и отщепенцев.
— Тоже мне нашелся! — злился Павлик. — Миллионы ребят слу­
жат — и ничего. А этот, гляди, цаца какая! Можно подумать, его туда пер­
вого взяли!

— Оставь его в покое,— слабо просила мать.
А Тезкин теперь точно вспомнил и никак не мог забыть ни высоких
заборов, ни вышек, ни воя сигнальной сирены, ни мерзлого до судорог ме­
талла, ни яростного лая собак, ни утренних по часу продолжавшихся раз­
водов на бетонном плацу в сорокаградусные морозы. Все это слишком въе­
лось и в душу его, и в плоть, снова бил его озноб и не хотелось жить после
того, что он там увидел. Впечатления, некогда запавшие в него холодными
кристалликами, теперь оттаивали и превращались в грязь, бродили и лихо­
радили, будили среди ночи и преследовали наяву. Он чувствовал, что за его
вызволение из этого ада была заплачена неимоверно высокая цена, на ко­
торую он бы никогда не согласился и которой не стоил, но вернуть ничего
было нельзя — а только, как теперь жить, он не знал. Вся его чудесная
звездная философия, все оберегавшие прежде мысли о тщетности и суете
бытия рухнули под напором ожившей памяти. Тезкинская душа замутилась
и начала по-настоящему страдать. Он изводил себя воспоминаниями, про­
бовал было пить, но подточенная гепатитом печень отреагировала так, что
даже традиционного российского утешения достичь бедняге не удалось.
Наконец им и в самом деле заинтересовалась милиция, пригрозив при­
влечь за тунеядство, если он никуда не устроится или не продолжит лече­
ние. Но угроза была напрасной — отчасти, может быть, он и стремился к
тому, чтобы снова вернуться в мир, откуда его извлекли, пусть даже по
другую сторону ограды.
Иван Сергеевич и Анна Александровна горевали над судьбою заблуд­
шего сына, недоумевали, отчего только он получился таким беспутным и
где они его проглядели. Теперь они даже раскаивались, что когда-то вос­
препятствовали его женитьбе: может быть, хоть это как-то оберегло бы его
от лиха, — но что было нынче говорить? Тезкин сидел на диване, как ца­
ревна-несмеяна, и на лице у него было красноречиво написано: что воля, что
неволя... И стыдно было людям в глаза глядеть, но еще больней было
смотреть на него самого.
Конечно, можно было утешить себя тем, что двое других сыновей проч­
но стоят на земле, работают в почтенных учреждениях и всеми уважаемы.
Но не Христос ли в своей притче привел в назидательный пример историю
о девяноста девяти послушных и одной заблудшей овце, и у неверующих
его родителей, как у добрых пастырей, болела за младшенького душа.
И однажды Анна Александровна, ни слова не говоря поседевшему от
переживаний супругу, снова, как много лет назад, отправилась в церковь
и поставила свечку, с вечной бабской жалобой обратившись к Богородице
и прося Ее заступиться и спасти сыночка, вернуть его разум и душу из по­
мутнения и дать исцеления телесного. Она просила об этом искренне и го­
рячо, и кто бы сказал, глядя на эту плачущую перед иконой женщину, что
работает она в коммунистическом издательстве, кто бы отличил ее от де­
сятков других, так же молящих и сокрушающихся о своих бедах. Да и ей
самой в какой-то момент почудилось, что просьба ее услышана и Пречистая
поможет и ей, потому что там любимы не только те, кто благочестиво ис­
полняет все обряды, но и те, кто опоминается на самом краю.
Стыдясь и радуясь одновременно, она повинилась и поведала о том
мужу. Иван Сергеевич не стал ругать жену, а с печалью сказал, что это
всего-навсего давно известный механизм самовнушения, на котором спе­
кулирует церковь, а бежать к попам, когда тебя припекло, значит не ува­
жать ни себя, ни их. И действительно, никаких изменений к лучшему не
произошло. Напротив, две недели спустя Тезкин неожиданно сказал роди­
телям, что не желает быть никому обузой, а потому отправляется искать
лучшей доли и когда вернется, да и вернется ли вообще, не знает сам. Его
пробовали было отговорить, твердили, что в таком состоянии это просто са­
моубийственно, но все было напрасно — сын уехал.
— Благословите меня,— попросил он кротко перед самым отъездом,
и что-то прежнее, давно забытое, промелькнуло в его лице.
Мать заплакала, а отец поглядел на сына так, словно теперь догадался
о чем-то, и тоже хотел подойти к нему и поцеловать на дорогу, но, будучи
человеком сдержанным, остался на месте и промолвил:
— Ты не бойся ничего, сынок.
И Тезкину вдруг сделалось нехорошо.
— Простите меня, — сказал он, опуская глаза.

Лева Голдовский узнал о том, что Санька ушел из дома, от среднего
тезкинского брата Евгения, малахольного и добродушного малого, занимав­
шегося довольно химерической деятельностью — преподаванием русского
языка иностранцам.
Шеня был зол на балбеса изрядно, потому что как раз в эту пору офор­
млял документы в загранкомандировку, решительно не знал, что писать в
графе «место работы брата», и опасался, что по этой причине его могут
тормознуть. Лева тупо выслушал его сетования и даже что-то сочувственно
промямлил, но известие о тезкинском бегстве его потрясло. Голдовский
ощутил тревогу. Он был отчасти задет тем, что Санька ему ничего не ска­
зал, но в еще большей степени он почувствовал, что эта история непосред­
ственно касается его самого. Тезкин не шел у него из головы несколько
дней подряд, и Левушка решил во всем разобраться.
С этой целью он разыскал Козетту. Сделать это оказалось нелегко, но,
когда Голдовский наконец узнал ее новый телефон и игриво начал разго­
вор с фразы «Что ж ты старых друзей забываешь?», она его тона не под­
держала, а довольно сухо ответила, что встречаться с ним не намерена и
что Тезкин ее больше не интересует.
— Жив, здоров — и слава Богу.
Однако не на того она напала. Если Леве что-нибудь в голову втемя­
шилось, то он от этого не отступал и однажды подкараулил экс-даму серд­
ца возле ее дома в Олимпийской деревне.
— Привет, — сказал он холодно.
— Здравствуй, Лева, — ответила она кротко.
— Я должен с тобой переговорить,— произнес Голдовский с важно­
стью.
— Говори. .
Левушка открыл рот, чтобы начать обличительную речь, и запнулся.
Перед ним стояла молодая, со вкусом одетая женщина в лучшей своей по­
ре — гораздо красивее, чем когда он увидел ее первый раз в баре и когда
пытался расстегнуть кофточку в кино. К такой блестящей даме он и не ре­
шился бы никогда подойти, и что был ей он, что был ей Тезкин? Он поду­
мал, что она живет теперь в престижном районе, ее муж много зарабаты­
вает, у них наверняка большая квартира, где много хороших книг, они мо­
гут поехать куда угодно, попасть на любой фильм, выставку или спектакль,
где он среди десятка ему подобных синих юнцов жалобно просит лишний
билетик, а мимо важно шествуют прекрасные мужчины и женщины, и она
в их числе. И глупой показалась ему затея ее разыскивать, говорить какието слова, торчать возле подъезда — это был другой мир, куда им с Тезкиным не было входа.
— Ну что же ты? — сказала она, и Левушке вдруг почудилось в ее
голосе и глазах такое страдание, что он невольно вздрогнул. Это страдание
промелькнуло на ее лице всего на миг, и снова вернулась маска немного
надменной, знающей себе цену женщины.
— Ты не грусти, Лева, у тебя все еще образуется. Не сразу, может
быть, но образуется.
— Как у тебя? — Он попытался усмехнуться, но усмешка получилась
жалкой.
— Как у меня, — улыбнулась она. — Ну мне пора. Пока. А Саше не
говори, пожалуйста, что меня видел.
Она махнула ему рукой и пошла к подъезду, а Левушке стало так не­
хорошо, как не было даже в тот вечер, когда он догадался, что его названый
брат оказался счастливее в любовных делах, увел у него девушку, и беше­
ная ярость погнала Голдовского в Теплый Стан. Он довольно часто потом
вспоминал эту ночь, как ехал через весь город, как метался возле метро,
потому что долго не приходил автобус,— он вспоминал Тезкина, когда тот,
растерянный, жалкий, вышел на лестничную клетку и они пошли через лес
к кольцевой дороге. Этот весенний сырой и страшный лес ему часто снился
в ту зиму, когда Саня был в армии, снилось, как они потеряли друг друга
и не могут найти. А теперь оказалось, что эта светловолосая улыбчивая де­
вушка не досталась ни тому, ни другому.
К подъезду подкатила машина, из нее вышел мужчина в добротном

плаще, мельком поглядел на тощего, ободранного Леву в его спортивной
шапочке с помпоном и толкнул стеклянную дверь. Может быть, это был
Козеттин муж, может быть, нет, но под равнодушным, чуть-чуть брезгли­
вым взглядом Лева почувствовал себя униженным.
Он вернулся в Кожухово, где гудела день и ночь под окнами окружная
железная дорога, к фабричным трубам и гудкам ТЭЦ, к пьяницам, матю­
гам, дешевым шлюхам, и все показалось ему таким убогим, что скулы све­
ло судорогой. В подъезде пахло помойкой, а в квартире на первом этаже,
где они жили,— печальный и верный признак, что никогда им ни на что не
поменяться и отсюда не уехать, — по стене полз таракан. И таракан этот
Леву добил.
— Так жить нельзя, невыносимо, — пробормотал он.
На кухне тихо переругивались мать с отцом. Отец приходил обычно
раз или два раза в месяц, приносил деньги, обедал и терпеливо сносил вор­
чание вечно недовольной и раздраженной матери.
— Полюбуйся, — сказала она нарочито громко, услышав, что Лева
пришел, — сыночек твой меня с ума сводит. Все книги какие-то покупает,
альбомы, такой же придурок растет.
— Такой же — это плохо, — сказал отец тихо, — дети должны быть
умнее своих родителей.
— Этот будет, пожалуй что. Якшается со всякой швалью.
Таракан из коридора заполз в Левину комнату и стал медленно, ощу­
пывая усиками перед собой, двигаться к кровати. Лева посмотрел на тара­
кана с бессильной ненавистью, и ему захотелось выскочить на кухню и за­
орать на них обоих, чтобы они замолчали, что нечего тогда было его ро­
жать, нечего было жениться, мучить себя и других, что нечего им вообще
жить, если делать этого они не умеют и его не научили. Ни тот, ни другой—
даром, что говорят, евреи хитрые. Где она, хитрость-то? В папашиной по­
рядочности, когда на беременной дуре женился, а потом оставил ей квар­
тиру и ушел в коммуналку?
«Но мне-то что делать?» Он вдруг почувствовал, что в нем что-то над­
ломилось, и теперь вовсе не был похож на самоуверенного витийствующего
юнца, рассуждающего о пороках и лжи окружающего мира. Что делать,
плох мир или хорош, но его надо принимать таким, как он есть, или не за­
мечать вовсе. Лева включил магнитофон, чтобы не слышать ничьих голо­
сов, закрыл глаза и попытался от всего отрешиться, но медитации в этот
раз не получилось.
Таракан дополз наконец до кровати и направился чуть выше, туда, где
у Левы висела карта мира. Подобно тому, как Тезкин любил разглядывать
звезды, Левушка частенько скользил глазами по названиям и очертаниям
далеких стран, тропических островов, городов — он мечтал когда-то, что
объездит их все, станет великим ученым, политиком, писателем, он не знал
точно, кем именно, но что великим — в этом был убежден. А теперь вдруг
с болью подумал, что ничего из него не получится, он пожизненно обречен
на фабричную окраину, матерящихся работяг, хамство, грязь...
И от этого сделалось Левушке так жутко, как никогда прежде не было.
Он поймал себя на мысли, что отдал бы все, чтобы вырваться из этого прок­
лятого круга, из двора, где его били соседские ребята за то, что он учился
в спецшколе, вырваться и никогда более этого не видеть. А потом снова
вспомнил Козетту, но не сегодняшнюю в ее дорогом блестящем плаще, а
Козетту в ее единственном выходном сером платье с янтарными бусами,
вспомнил Тезкина, и ему захотелось, чтобы все повторилось — они опять
были бы вместе, он бы читал стихи, Сашка слушал, распахнув глаза от во­
сторга, а Козетта насмешливо щурилась. Но все куда-то кануло — он ос­
тался один, растерянный, сбитый с толку и одновременно с тем почувство­
вавший стыд за эти стихи. И если бы Лева имел обыкновение клясться, он
поклялся бы, что никогда в жизни не повторятся ни их идиотские ночные
разговоры, ни швейцар, звавший их сыроежками, а иначе ничего он не сто­
ит и не заслуживает, кроме мимолетного брезгливого взгляда.
3
Тезкин держал путь на юг. Не взяв дома денег, он доехал на трех
электричках до Мценска, где его ссадили ревизоры, и дальше стал автосто­

пом, уже прочно вошедшим в ту пору в моду, выделывать кренделя по югозападной громадной равнине российского государства. Ночевал в случай­
ных домах, кабинах и кузовах грузовиков или просто в стогах сена, переби­
ваясь поденными заработками, а больше подачками и угощениями, благо
народ тогда был еще не подозрителен и не скуп, а в страдальческом тезкинском облике было нечто, располагавшее к себе жалостливую хохляцкую
и южнорусскую публику.
Этим же он располагал к себе и сотрудников родственных ему внутрен­
них дел, которые периодически задерживали бродягу на вокзалах и авто­
станциях, но, недолго продержав его, а заодно накормив обедом, отправля­
ли на все четыре стороны. В иных местах он жил по несколько дней, помо­
гая одиноким женщинам и старухам. С теми, кто был моложе, делил не
только стол, однако подолгу нигде не оставался. Что-то гнало его вперед,
и на манер другого туберкулезника, буревестника революции Максима
Горького, Тезкин исходил и изъездил пол-Руси, был на Дону и на Днепре,
в новенькой, чистой Припяти, несколько дней прожил в Почаевской лавре
среди богомольцев, добрался до Приднестровья и пил вино, столь нежное
и благоуханное, что даже печень его не возымела ничего против.
Он сходился с бродягами, выкинутыми из жизни людьми, слушал их
причудливые истории, рассказы странных старух о последних временах и
втором пришествии Христа, о том, что антихрист с отметиной дьявола на
челе уже родился и живет среди людей и лишь немногие спасутся и избег­
нут его власти, о том, что перед концом света будут еще страшные беды,
пожары, землетрясения, войны и голод, появятся новые болезни как нака­
зание греховному роду человеческому за богоотступничество. И порою за­
крадывалась мысль: а вдруг в безумстве своем эти женщины правы? Но
кто мог тогда в это поверить? Богато украшена и дивно прекрасна была
древняя славянская земля. Цвели и плодоносили ее сады и нивы, счастли­
вы были ее люди, и Тезкин бродил среди них, точно стремясь в этих местах,
которым менее чем через пять лет суждено было стать черными дырами
истории и географии, но в ту пору солнечных и щедрых, усыпить саму па­
мять о забайкальской степи и колючей проволоке. И странно было ему ви­
деть другую страну, о которой прежде ни он, ни родители его, ни друзья
ничего не знали, странно было видеть людей, живших совсем не так, как
жили все доселе знакомые ему обитатели великой державы.
Он посылал домой открытки с видами маленьких городов, но и мыслен­
но и телесно уходил от дома все дальше. Казалось ему, что он уже так бро­
дит много лет, хотя прошло всего несколько месяцев, и путешествие это
пошло Тезкину на пользу. Болезнь мало-помалу начала оставлять его, и
только тоска никак не могла уняться и гнала вперед, как гнал некогда на­
сланный Герой овод несчастную царевну Ио.
В конце лета Тезкин оказался у Черного моря вблизи Одессы и оттуда
на сухогрузе переправился в Ялту. Богатый и шикарный курортный город,
толпы праздных людей, прогуливающихся по набережным в поисках раз­
влечений и флирта, быстро его утомили. Удовлетворившись осмотром че­
ховского домика, Саня отправился дальше по побережью и надолго осел в
Гурзуфе. Там ему удалось пристроиться на работу в столовую пионерского
лагеря, и житье его стало не худо. Теперь он мог есть сколь угодно греч­
невой каши с молоком, выносить бачки, а в остальное время болтаться на
море. Женское население лагеря быстро оценило нового кухонного мужич­
ка с интересной бледностью в лице. Замотанные пионервожатые в коротких
юбках, поварихи-практикантки из кулинарных училищ, московские перевод­
чицы из Левиного института иностранных языков, приставленные к детям
из братских партий, — все они довольно охотно с ним знакомились, и Саня
топил тоску в мимолетных романах, случавшихся прямо на берегу моря,
а то и в самих его водах, где нагие парочки попадали под нестерпимо яркие
фонари пограничного патруля.
И постепенно тезкинская душа йачала успокаиваться и излечиваться,
подобно тому как зажило его пораженное степным ветром легкое. Ночной
перешепот возлюбленных, их ласки, запах кипарисов и морская соль ока­
зались самым целебным средством от черной меланхолии. Праздность жиз­
ни затянула его в себя, заглушая все горестные воспоминания и утраты,
точно их и вовсе не было, и даже жалобная мелодия «Отеля Калифорния»,

пронзавшая пахучую крымскую ночь, не будила в нем никаких чувств. Бла­
гословенная земля! Он стал подумывать о том, не остаться ль ему здесь на
всю жизнь, женившись на хорошенькой крымчанке с домиком и садиком
на берегу, где бы рос в изобилии виноград, но не дикий, как на купавинской
терраске, а настоящий, делать собственное вино, неторопливо его пить и
глядеть, как набегают на галечный берег волны, не жалея ни о чем.
И в самом деле, о чем было жалеть и печалиться, когда вокруг цвело
всеми красками и благоухало последнее покойное лето огромной страны,
еще не ведавшей, что ее радушному и безалаберному правителю, промо­
тавшему за несколько лет изрядную долю фантастического нефтяного бо­
гатства, осталось жить чуть больше двух месяцев, и с его смертью начнется
такая чехарда, что все прошедшее будет восприниматься как иная эпоха.
А покуда на смену поднадоевшей всем «Машине времени» приходили кру­
тые питерские ребята, расцветал подпольный рок, хиппи и панки, входили
в моду дзэн-буддизм и экстрасенсы, молодые люди потихоньку покуривали
травку, и никто не делал из этого трагедии. Легкомыслие молодости не пре­
ступало черту разврата, главным понятием и ценностью в жизни был кайф,
который каждый ловил, как умел. Дряхлая власть смотрела на все эти за­
бавы сквозь пальцы, и ни ей, ни народу-богоносцу дела не было до того, что
где-то есть колючая проволока и не одни только урки за нею сидят, что
третий год идет война. От всего этого заботливо оберегал Главлит; женщи­
ны были красивы, мужчины предупредительны, все получали примерно
равную зарплату, и все определялось степенью личных знакомств. В кино­
театрах шли милые французские и итальянские фильмы, кружилась, как
бабочка, интеллигенция вокруг стихов полуопальных поэтов, тусовалась в
очередях на Таганку или на Малую Грузинскую, с умным видом отыскивая
подтексты в тамошних шедеврах, а после болтала и болтала на своих про­
куренных кухоньках, тихонько проклиная воздух несвободы и рабство на­
рода и томно вздыхая о какой-то иной, невнятной, но сладкой жизни.
Так что напрасно призывали к бунту и гражданскому неповиновению
отважные диссиденты и злючие западные голоса, напрасно учил жить не
по лжи одинокий Солженицын, напрасно грызлись между собою истинные
демократы и истинные патриоты, одинаково ненавидящие и ненавистные
власти, — когда море тепло, вино изобильно и дешево, женщины веселы и
беспечны, протестовать никто не станет. Будет безмятежно нагуливать жи­
рок партийная и прочая элита, отец наш будет встречаться с руководите­
лями братских стран, а его прозорливые подчиненные тихонько мотаться
к недругам и договариваться с ними о том, что взаимная брань на воротах
не виснет и дальше этой брани дело не пойдет. Мир этот казался настолько
незыблемым, что участь Кассандры ждала всякого, кто осмелился бы во
всеуслышание заявить, что все почти в одночасье рухнет, начнут с чудных
виноградников, а закончится тем, что двое партийных деятелей провин­
циального масштаба поделят между собой Черноморский флот.
Но это будет еще нескоро, а пока лишь порою смутная тень набегала
на сердце Сани и что-то тревожное мерещилось ему в осенних штормах и
дрожащих огнях Гурзуфа. В такие ночи он долго ворочался без сна, а ког­
да под утро засыпал, то снились ему разорванные и мутные сны — пустын­
ное Бисерово озеро и голые сады, снилось море, но не южное, а северное,
и небольшой остров с мачтой. Снился шпиль университета на Ленинских
горах и какая-то Богом забытая деревушка* протянувшаяся вдоль узкой и
быстрой реки. Снилась лечебница в горах и бескровное лицо отца с выпав­
шими волосами. Снились знакомые и незнакомые люди. Видения наплы­
вали одно на другое, хаотично друг друга сменяя и взаимопроникая, и Тезкин смутно догадывался, что в этих снах заключена вся его будущая жизнь
и судьба, которой он, хочет или нет, должен следовать, будто кто-то неве­
домый бросил перед ним клубочек.
И когда перелетные птицы потянулись на юг, пролетая над безмятеж­
ным полуостровом, он почувствовал, что пристало ему возвращаться —
а для чего и что он будет там делать, Тезкин не знал, но это была как буд­
то и не его забота. Отныне себе он не принадлежал — таковой была его
собственная плата за извлечение из тьмы, но это нисколько не огорчило его,
а, напротив, успокоило.

Вернувшись в Москву, он устроился санитаром на «скорую помощь».
Домашние были настолько рады возвращению блудного сына, что не по­
прекнули б его ни словом, даже если бы по-прежнему он ничего не делал,
однако Тезкин начал чудить теперь в ином роде. Он работал сутками через
трое, отдавал отцу и матери почти все, что зарабатывал, и жил довольно
уединенной и независимой жизнью. Что творилось в его душе, как предпо­
лагал он существовать дальше — все было сокрыто завесой. Он никого до
себя не допускал, и Санина молчаливость и вместе с тем удивительная по­
корность встревожила родительские сердца. Религиозному человеку могло
бы показаться, что Тезкин наложил на себя пост — он избегал любых раз­
влечений, в свободные часы подолгу сидел за пустым столом, глядел на
карту звездного неба и о чем-то размышлял. Все это было странным для
молодого человека девятнадцати лет, пусть даже и перенес он сильное по­
трясение и болезнь, и однажды Анна Александровна позвонила Голдовско­
му и попросила, чтобы тот зашел сам или куда-нибудь позвал ее сына.
Хорошо помня все обстоятельства их последнего свидания в звениго­
родском санатории, Лева был поначалу сух, но добрая женщина сумела его
разжалобить и польстить великодушию. Друзья встретились, избегая не­
которых больных тем, проговорили весь вечер, и от этой беседы у Голдов­
ского осталось очень сложное впечатление, в котором долго он не мог ра­
зобраться, но почувствовал себя задетым.
Лева давно уже понял, что их отношения с Тезкиным были, как это
часто случается между друзьями, отношениями соперничества. Если в ту
пору, когда Козетта вышла замуж и полуживого Саньку еле вытащили с
того света, он, искренне ему сочувствуя, все же подумал, что сумел обойти
друга на этом вираже, то теперь снова ему почудилось, что он отстал. Чтото новое появилось в Тезкине, чего действительно, понимал Голдовский, не
приобретешь ни за какие деньги, ни у кого не выпросишь и не выиграешь
в лотерею, и это обстоятельство рождало в нем неизъяснимую досаду и за­
висть.
Голдовский вел в ту пору довольно своеобразную жизнь. Он сменил
мечту своей ранней молодости джинсы на костюм-тройку, забросил дурац­
кое занятие марать бумагу и не досаждал никому более своими опусами.
Левушка научился солидно рассуждать на житейские темы и водил друж­
бу с состоятельными молодыми людьми, отдыхавшими в малоизвестных
широкой публике пансионатах со скромными лирическими названиями
«Поляны» или «Озера». Этот блистательный мир чрезвычайно волновал
и привлекал его, как привлекал некогда мир литературы. Лева гордился
тем, что сумел сделаться там отчасти своим человеком и был вхож в хоро­
шее общество, и однажды позвал с собой Тезкина на скромную пирушку
в доме на набережной, что, изогнувшись дугою, стоит напротив Киевского
вокзала.
Он представил друга как большого оригинала, звездослова и бродяче­
го философа, но особого интереса Санина личность не вызвала. Гости усе­
лись играть в монопольку, Голдовский очень увлеченно что-то обсуждал с
лохматым толстым парнем, одетым в драный свитер и разноцветные носки,
хозяйка — темноволосая девица с чувственными губами и очень красивы­
ми, но чуть беспокойными глазами, которую все звали Машиной, — пере­
ходила от одного круга к другому, верно, изображая светскую даму, и Тез­
кин заскучал.
Он прошелся по квартире, пялясь на развешанные по стенам картины,
потрогал статуэтки и африканские маски, покачался в кресле и отправился
на кухню курить. Под окнами текла река, уже прихваченная льдом возле
набережных, слева на возвышении берега виднелась громада университета,
солнце садилось, придавая силуэтам окраины и двум большим трубам ТЭЦ
фантастический вид, и Санечка так загляделся на эту картину, что не ус­
лышал, как в кухню вошла хозяйка.
— Красиво?
— Да, — сказал Тезкин, не оборачиваясь.
— Мне Лева что-то говорил, да я забыла, о тебе забавное...
■
— Наверное.
— Работа у тебя еще какая-то необычная. Ты, наверное, андеграунд?

— Я не знаю такого слова.
— Ну, ты что-нибудь пишешь или рисуешь, музыку сочиняешь. А ра­
ботаешь так, чтоб милиция не цеплялась.
— Нет, — сказал Тезкин резко, — я ничего не сочиняю.
— Ж аль,— ответила она, нимало не задетая его резкостью,— а то бы
я могла тебе как-нибудь помочь. Я люблю андеграундов.
Она усмехнулась и вышла, а его вдруг охватило жуткое раздражение
против этого дома и этих людей, мирно жующих тосты и жюльен. Он вспом­
нил ребят в армии, готовых убить друг друга за пайку масла, вспомнил ни­
щих богомольцев и бездомных бродяг на паперти Почаевской лавры, мос­
ковских пенсионеров с их убогими жилищами, вызывавших «скорую» про­
сто от тоски и просивших, чтобы их положили в больницу, потому что там
бесплатно кормят, и в Тезкине заговорило недоброе чувство плебейской
гордыни.
Он отозвал Голдовского в соседнюю комнату и проворчал:
— Не понимаю, как ты можешь болтаться среди этой зажравшейся
сволочи?
— А ты много их знаешь, что так называешь? — отозвался Лева свы­
сока.
— Мне достаточно того, что я вижу.
— Брось, Саня,— твердо сказал Голдовский,— они так же пьют вод­
ку, поют песни, треплются до утра, влюбляются, трахаются. Они такие же
люди, как и мы с тобой. Разве что в них нет нашей дворовой убогости, с ка­
кой мы ходили в бары и боялись, что какой-нибудь мордоворот-швейцар
обзовет нас сыроежками.
— Зато они на тебя как на полное убожество глядят.
Он полагал, что Голдовский оскорбится, и даже намеренно сказал так,
чтобы его задеть, но Лева лишь пожал плечами.
— Мне достаточно того, что я сам о себе знаю.
— Но ведь ты же совсем другой человек. Зачем они тебе нужны?
— Да, другой, — согласился Голдовский. — Но видишь ли, Саня, я
понял одну вещь. Жить так, как живут наши с тобой родители в нищете и
постоянном унижении, а мне, с моей фамилией, к тому же в двойном, чего
тебе никогда не понять, я не собираюсь. Я слишком для этого себя уважаю
и знаю, что большего достоин. У меня есть только два выхода: либо уез­
жать, либо поставить себя так, что ни один подонок не посмеет на меня тяв­
кать. Первое не для меня, я слишком привязан к этой стране, ну и потом
какой я, по правде сказать, еврей, если воспитала меня русская мать? Так
что остается второе.
— И как ты себе это мыслишь? — спросил Тезкин, пораженный, с ка­
кой выстраданностью сказал все это его друг.
— У нас с тобой, брат, есть один существенный капитал — мы недур­
ные женихи.
— Ты хочешь сказать, — проговорил Тезкин еще более удивленно, —
что мог бы жениться на какой-нибудь дочке, ну хоть на этой вот Машине,
в надежде, что ее папаша подыщет тебе хорошенькое местечко?
— Да, мог бы. Продаваться рано или поздно придется. Так лучше уж
заломить за себя приличную цену.
— Но ведь это же лакейство, Лева.
— Лакейство? — обозлился Голдовский. — А ты что, себя кем-то иным
тут ощущаешь? Да тебя только чудо не знаю какое спасло, что ты не заг­
нулся, а теперь еще в позу встаешь!
Точно ужаленный этим напоминанием Тезкин примолк, а Лева вполне
миролюбиво заключил:
— Мы с тобой, Саня, конечно, быдло, нравится тебе это осознавать
или нет. И, наверное, так быдлом и останемся. Но если мы хотя бы не бу­
дем лохами, то не мы, так дети наши будут жить достойно.
— Н-да, — пробормотал Тезкин задумчиво, уже его не слушая, —
а хозяйка, впрочем, действительно хороша. Что-то в ней есть.
— Ты еще не знаешь всех ее достоинств, — усмехнулся Голдовский.
Они говорили уже довольно долго, как вдруг дверь отворилась, и на
пороге появилась Маша.
— Гости расходятся.

— Ну так и мы пойдем, — ответил Лева церемонно, склонившись к ее
руке.
— Пожалуй что,— согласилась она, пристально их оглядывая, и ин­
туитивист Тезкин поймал себя на мысли, что если не весь их разговор, то
по меньшей мере последнюю часть она слышала.
И словно в подтверждение его догадки Маша прибавила, обращаясь к
Голдовскому, но глядя на Тезкина:
— Я бы только попросила твоего друга остаться и мне помочь.
• Лева вздрогнул, и Саня увидел, что в его глазах промелькнули не рев­
ность и не обида, а покорность. Если бы не эта покорность, он, может быть,
и нашелся бы что сказать, в конце концов ему совершенно не понравилась
бесцеремонность самоуверенной девицы. Но Тезкина вдруг больно задело,
что здесь, в этой квартире, Лева, будь он тысячу раз влюблен, никогда бы
не стал устраивать скандала. От этого внезапного воспоминания Александр
побледнел, сжался и неопределенно пожал плечами.
— Ну вот и хорошо, — усмехнулась Маша, точно прочтя на его лице
все коллизии во взаимоотношениях молодых людей, и отправилась выпро­
важивать гостей. Тезкин остался в комнате, не желая маячить под их лю­
бопытствующими взглядами, а про себя твердо решил, что, как только все
уйдут, уйдет и он, догонит Левку, хлопнет его по плечу и скажет: «Ну что,
ты все теперь понял?» — И они отправятся в Тюфилевскую рощу, выпьют
доброго красного винца и до утра протолкуют о чем-нибудь очень важном.
Он объяснит другу, что лакеем может быть только тот, кто сам себя тако­
вым считает, а истинная свобода и достоинство обитают не в этих домах, но
на просторных степных дорогах и в ночлегах под открытым небом. Он рас­
скажет ему о звездах на Украине и звездах в Забайкалье — обо всем этом
успел он подумать, как вдруг в коридоре раздались шаги и в комнату вошла
Маша.
Она уже переоделась и была теперь в сиреневом халате с широкими
рукавами и капюшоном.
— Ты хочешь уйти? — спросила она у обомлевшего Тезкина.
— Чем тебе помочь? Ты просила...— только и выдавил он.
— Ничем. Это был предлог, чтобы оставить тебя, — улыбнулась она.
Санечка промолчал, мысленно представив на своем месте Леву, — этот
бы не растерялся.
— Тебе совсем не понравились мои друзья?
— Нет.
— Что ж, ты прав. Они действительно скучные люди. Но других у ме­
ня нет.
— У меня тоже нет друзей, — признался Тезкин.
— А Лева?
— Вряд ли он теперь захочет со мною встречаться. Он обидчив.
— Догони его.
— Нет,
покачал головой Саня, — пусть уж все идет, как идет.
Маша усмехнулась, подошла к нему и вдруг легко и естественно рас­
пахнула халатик, выскользнув из него как из ненужной оболочки. Тезкин
не успел чего-либо осознать — нечто более властное, чем все его благие
размышления о звездном небе над головою и нравственных законах в душе,
швырнуло его к ней, и они провалились в забытье. А когда вывалились об­
ратно и сидели голые на кухне, где еще несколько часов назад любовник
предавался меланхоличному созерцанию заката, то обоим казалось совер­
шенно нелепым расставаться.

5
Маша была созданием причудливым, но неприхотливым. Как и пред­
полагал Тезкин, сытое детство — не обязательно детство счастливое. Ро­
дители его подружки, связанные служебным браком, относились друг к
другу с той же ненавистью, с какой нынче относятся наши литераторы, но
в отличие от оных развестись они не могли. Бедное дитя всю жизнь нахо­
дилось в центре их вражды, и одиночество и холод, на которые, как каза­
лось ему вначале, несколько картинно жаловалась эта девочка, были всам­
делишными. Выросший, напротив, во всеобщем обожании Санька искренне
ее жалел, и мало-помалу они привязались друг к другу. Она с сочувствием

слушала его рассказы про боевую юность и степные скитания. Ей нрави­
лось, что он совсем не похож на людей, к которым она привыкла. А он
вдруг с удивлением обнаружил, что вся эта мишура в ее доме, заморские
тряпки, вина, конфеты, пансионаты, дачи и прочие безделушки, о которых
впоследствии будут рассуждать с пеной у рта народные заступники, поку­
да им не заткнут рот куском, — все это для нее ничего не значило.
Она запросто ходила с Тезкиным в пельменные и дешевые кинотеат­
ры, и со стороны можно было подумать, что она тоже всю жизнь прожила
в чащобах Пролетарского района. Из дорогостоящих развлечений она обо­
жала одно — катание на лошадях. Каждое воскресенье с утра они отправ­
лялись на ипподром, выстаивали очередь и совершали прогулки по кругу.
В этих забавах прошло больше месяца, и, ничего не говоря о чувствах
и не имея никаких видов на будущее, они так привыкли быть вместе, что
когда в конце той вьюжной андроповской зимы с ее облавами в кинотеат­
рах, магазинах и банях вернулись из Бенилюкса срочно отозванные Маши­
ны родители и любовники потеряли свое изысканное укрытие, то, верно,
ничто не смогло бы заставить их друг от друга отказаться. Судьба им бла­
говолила. На другом конце Москвы в Тушине проживала Машина бабуш­
ка, благонравная и набожная старушка восьмидесяти с лишним лет, успев­
шая получить воспитание в Смольном институте, покуда тот не превратил­
ся в вертеп. Несмотря на высокое происхождение, смолянка работала гар­
деробщицей в Доме культуры «Красный Октябрь», до девяти вечера квар­
тирка пустовала, и здоровая парочка расшатывала кровать с периной до ос­
нования, а затем вкушала оставленные для внучки борщ и компот.
И вместе с этим борщом и компотом, вместе с дворянской пышной пе­
риной и барскими пуховыми подушками на Тезкина навалилась безразлич­
ная сытая сонливость — он располнел и размяк, воспоминания о печаль­
ных и горестных днях ушли на дно его души. Иногда, словно ото сна, от­
рываясь от этого полурастительного состояния, он думал, что так можно и
вовсе себя потерять, и пробовал барахтаться, бередил душу прежними ду­
мами, глядел на звездное небо, но потом опять появлялась невысокая пух­
ленькая Маша, и в объятиях своей пассии Александр забывал обо всем на
свете. Дух его был немощен, зато плоть бодра. Машенька смотрела на него
нежными глазами, в которых, будто в расплавленной смоле, переливалась
густая, тягучая женская страсть, совсем не похожая на мужскую. Иногда,
не успевая добраться до перины и полностью раздеться, они устраивались
прямо в прихожей, среди пахнущих нафталином бабушкиных пальто и шуб,
и Тезкину казалось, что никакие они не любовники, не друзья-приятели, а
смертные враги, охотник и жертва, попеременно преследующие и унижаю­
щие друг друга безумными ласками.
Идиллия эта закончилась тем, что бабушка как-то раз вернулась рань­
ше времени. По счастью, кровать была уже застелена, но Маша беспечно
сидела на тезкинских коленках и выплевывала вишневые косточки. Заме­
тив высокую и прямо державшуюся старуху первым, Александр побледнел,
не смея даже подумать, что было бы, приди она на полчаса раньше.
— Что это значит, Маша? — спросила старуха резко.
Машина молчала, и Тезкину казалось, что сейчас произойдет что-то
ужасное.
— Кто это? — повысила голос старуха.
— Ну, допустим, мой друг,— ответила внучка нехотя.
— И вы находите приличным так себя вести?
— Э-э... молодость, неопытность,— забормотал Саня.
— Пошли отсюда! — отрезала Маша, вставая, и Тезкину сделалось
немного жаль: он бы с удовольствием посидел с этой старушкой, чем-то на­
поминавшей ему почаевских странниц, потолковал бы с нею о старине и
порасспрашивал о людях, чьи фотографии висели на стенах. Но Машина
уже стояла в тесной прихожей, надевая плащ. На столике перед зеркалом
лежал ключ.
На улице накрапывал дождик, с водохранилища тянуло сыростью, на
той стороне виднелся тонкий силуэт Речного вокзала, и они пошли по на­
бережной.
— Нехорошо как-то, Маш, получилось, —■сказал Саня. — Да и бабулечку такую грех обижать.
— Д а,— отозвалась она,— мы теперь с тобой бездомные. Как Адама

с Евой, из рая изгнали. А за бабушку ты не тревожься, ее ничем обидеть
нельзя.
— Зачем ты, ключ ей отдала?
— Ты этого не поймешь.
— Стыдно стало? ■
— Да нет, просто все надоело.
Ничего больше она не прибавила, и Тезкин подумал, что теперь, когда
им негде будет встречаться, роман их быстро сойдет на нет и они без сожа­
ления расстанутся.
Прошло почти две недели, она не звонила, но все это время что-то му­
чило его и мешало выкинуть эту историю из головы. Ему снились непонят­
ные, тягостные сны, от которых страшно было просыпаться и страшно за­
сыпать. В свободные от работы дни он уезжал в Купавну и, сидя на террасе,
в одиночестве поглощал «Алазанскую долину» или «Старый замок», бес­
сменно наличествующие на полках военного магазина возле станции, но
забвение не наступало. А потом она позвонила, и было в ее голосе, не ка­
призном и манерном, как обычно, что-то такое, что заставило его, бросив
все, примчаться на место встречи.
Она была сдержанна, плохо выглядела, нарочито не отвечала на его
вопросы, а он, чувствуя, что дело здесь не в ее характере, а в чем-то более
важном, терпеливо ждал, бродил с нею по Воробьевым горам вдоль желтых
заборов, пока наконец, как-то странно усмехнувшись, она не сказала:
— Я беременна.
— Это точно? — выдохнул он, не смея поверить.
— Точно, точно, — ответила она раздраженно, в полной мере ощутив,
что беременность — вещь не самая приятная в своих проявлениях. — Что,
испугался?
— Нет, наоборот.
— Наоборот — это как?
— Я рад, что у нас будет ребенок.
— Бу-удет? — Голос у нее дрогнул: — И как ты себе все это мыслишь?
— Мы поженимся.
— Санечка,— вздохнула она,— это все так сложно. Твои родители,
мои родители.
— Да какое это имеет значение? — вскричал он.— Что, я тебя не про­
кормлю, что ли?
— Нет, ты точно андеграунд и никогда меня не поймешь.
Но Тезкин уже ничего не слышал — известие это его ошеломило. Весь
мир вокруг него переменился, стали мелочными и незначащими вещи, еЩе
вчера занимавшие его ум. Он вдруг ощутил, что отныне его жизнь обретет
тот смысл, которого ей недоставало прежде. Исполнится его предназначе­
ние и оправдается так мучившее его извлечение из тьмы. Впервые после
того, как они ходили с Козеттой в храм, ему снова захотелось помолиться
Богу в теплой и бессознательной благодарности за то, что мир так устроен,
и женщина может родить ребенка, а мужчина стать его отцом. Тогда схлы­
нут вся тоска и разочарование и истинной жизнью окажется возникшее из
небытия существо. И, Бог даст, судьба его окажется куда более счастливой,
чем судьба его молодых и беспутных родителей. Все то, что чувствовал
Саня, что бродило и не находило выхода в нем самом, осуществится в этом
человеке, уже живущем таинственной жизнью во чрейе своей легкомыс­
ленной матери.
Но одновременно с этим в тезкинское чуткое сердце вдруг закралась
тревога. Он не говорил никому сам и умолял Машу молчать о том, что она
ждет ребенка, словно чувствуя, что мир может оказаться враждебным его
дитяти. И, как оказалось, у него были на то все основания.
Втайне от родителей он снял недорогую квартиру в Филях близ на­
рышкинской церкви. Квартира эта была черна и страшна до безобразия, с
лохматыми обоями, исшварканным полом, прокопченными потолками, и хо­
зяева сдали ее только на тех условиях, что Тезкин сделает в ней ремонт.
Весь март Саня белил потолки и клеил обои, представляя, как станут они
здесь жить и каждый день ходить в Филевский парк. Он купался в этих
мыслях, украшая жилище с жадной к придирчивой любовью. Но человек
предполагает, а располагают, видно, попеременно то Бог, то дьявол.
Накануне того дня, когда они должны были въехать в свой дом, Маша

зашла в комнату к матери и вышла от нее через полчаса с бескровным ли­
цом. А моложавая изящная женщина весь вечер куда-то названивала и
вполголоса договаривалась об очець важном деле, так чтобы не узнал муж.
К полуночи все было слажено.
Тезкин ничего этого не знал. Он искал Машу весь день по всему го­
роду, звонил домой, где никто не брал трубку, был в институте и даже по­
ехал зачем-то на ипподром — все было тщетно. Он готов уже был бросить­
ся в милицию, но вдруг в голову его закралось подозрение. Саня поехал
к дому на набережной и увидел, что в окнах горит свет.
Женщина в подъезде не хотела его пускать, но Тезкин, оттолкнув ее,
вбежал по лестнице на шестой этаж и стал звонить. Ему не открывали.
— Хорошо же, — пробормотал он и стал со всей дури бить по двери
ногами.
— Гаврюша, — послышался в глубине просторной и гулкой квартиры
женский вопль, — вызывай срочно милицию!
— Где она?1 — заорал Саня.
i— Скорее, пока он не сломал!
— Куда вы ее дели, сволочи?
Он стоял и тряс дверь, бил по ней кулаками и ногами, пока не обесси­
лел, а потом сел на ступеньку и зарыдал. Там и подобрал его наряд ми­
лиции.
Из отделения его выпустили вечером следующего дня, когда все было
уже кончено,— в светлой клинике на Воробьевых горах свершилась одна
из тех операций, что так часто свершаются ныне на святой Руси, а Марью
Гавриловну отправили в «Озера» залечивать нервы подальше от покусив­
шегося на нее безродного прохиндея. Но Тезкину было уже все равно.
6
Одно желание теперь им владело — уехать прочь из этого города. И на
сей раз не в сопредельные ласковые земли, а куда-нибудь далеко, и никог­
да более не возвращаться в Москву, которую он считал не только свиде­
тельницей, но и главной союзницей всех своих бед.
А покуда истекали два месяца до увольнения, Тезкин уезжал в сво­
бодные дни подальше от жестокой и холодной столицы в сонные городки
вроде Боровска или Дмитрова, бродил по ним, бездумно глядя по сторонам,
иногда даже на время забывался, но, очнувшись, испытывал еще более
острую боль, от которой хотелось ему перестать быть.
Однажды в Коломне в нестерпимо солнечный до рези в глазах день
Тезкин столкнулся с Козеттой. Первой увидела его она, и прежде чем Са­
нечка осознал, кто перед ним стоит, бросилось ему в глаза золотое колечко
на ее руке.
— Ну что, с мужем будешь знакомить? — уронил он горько.
— Как хочешь! — засмеялась она. — Я здесь с экскурсией, а ты?
— А я один, — ответил Тезкин с такой невыразимой печалью, что да­
же в былые-то времена вряд ли Козеттин язычок повернулся бы сказать
что-нибудь язвительное.
— Поехали с нами.
i— Я еще не нагулялся, — ответил он хмуро.
— Тогда я составлю тебе компанию.
— А как же муж? — возразил Саня, но Козетта взяла его под руку,
и они побрели на берег Оки, где та сливается с Москвой-рекой, и видно
было, как в широкую окскую воду вливается грязная струя.
— Как твое здоровье? — спросила Козетта, внимательно к нему при­
глядываясь.
— Прекрасно, — буркнул Тезкин.
— У тебя ведь что-то серьезное было?
— Ерунда.
Он твердо решил, что не станет посвящать бывшую подружку в под­
робности своей жизни. Но денек был такой чудный, Саня мало-помалу ра­
зошелся, расчувствовался и рассказал ей все, начиная с того момента, как
Голдовский, будь он неладен, притащил его в проклятый дом, и кончая
своим желанием завербоваться в Сибирь.
Катя слушала его участливо, словно и не было никакой тени в их от­

ношениях и не связывала их какая-то недоговоренность, и, когда Тезкин
замолк, задумчиво произнесла:
— От себя-то ты все равно никуда не уедешь.
— Ну и черт с ним! — сказал он зло. — Мне теперь плевать, что со
мной будет. Я, верно, как был пустым и никчемным человеком, так им и
остался, раз даже стыдно от меня иметь детей. Ничего хорошего я для
себя не предвижу, и никакой пользы в том, что живу, ни мне, ни окружа­
ющим нет. Одни пустые хлопоты.
— Санечка, — возразила Козетта по-прежнему мягко, но довольно ре­
шительно,— все это ребячество. Когда вы с Левой сидели в баре, вам бы­
ло по семнадцать лет, и вы изображали на ваших пухлых личиках разоча­
рование и усталость — это было страшно мило. Но теперь, если хочешь,
Голдовский вызывает у меня куда больше уважения.
— Еще бы!
— Все его нынешние рассуждения от излишнего честолюбия. Это прой­
дет, и его тяга к тебе тому порукой, а вот тебе надо заняться делом.
— Каким еще делом, Катя? Что ты придумала? Ей-Богу, лучше б я
сдох, — добавил он с горечью.
Козетта вздрогнула, немного побледнела, но упрямо продолжила свое:
— Лучше всего будет, если ты пойдешь учиться.
— Ну уж нет! — вскинулся он. — В школе меня все в институт отпра­
вить хотели, потом родители. Я, слава Богу, не честолюбив, вполне дово­
лен нынешней работой, и большего мне не надо. А если это кого-то не уст­
раивает, то пусть ищут чистеньких и удачливых.
Он был теперь по-настоящему задет и хотел сказать ей, что она сама
именно так и сделала, нашла себе выгодного мужа, продалась и потому
теперь защищает Голдовского. Но что-то мешало Тезкину прямо или кос­
венно обвинить ее в предательстве или измене.
Он не мог понять, та или не та Козетта была перед ним. Она стала за­
мужней дамой, чужой женой, и это возводило между ними непреодолимую
преграду, раз и навсегда перечеркивая все бывшее прежде. Он не мог
найти в себе силы ни год назад, узнав об этом от Голдовского, ни теперь
спросить ее, почему так вышло. Он не смел задать этого вопроса, точно
чувствуя, что за ним скрывается какая-то тайна, но с ужасом и странным
торжеством в душе вдруг понял, что отказаться от нее и теперь не смо­
жет. Все равно их связывало нечто более глубокое, хоть и был он в ее
глазах беспутным мальчишкой, еще нелепей, чем в тот роковой, разъеди­
нивший их навсегда вечер.
— А подите вы все к черту с вашими нравоучениями! — вскричал
Тезкин, но не оттого, что Козетта его чем-то обидела, а оттого, что — по­
нимал он — она сейчас уйдет, и одному Богу ведомо, когда и в какой го­
родок она снова отправится на экскурсию. И, словно почувствовав это, Ко­
зетта проговорила:
— Ты, если куда соберешься еще, зови меня.
Она сказала это тихо и кротко, как в былые времена, и в смятенной
Саниной душе снова поднялась нежность, казалось, навсегда покинувшая
его в тот день, когда Маша легла в больницу. Но оказалось, что неж­
ность — слишком неистребимая штука, такая же неистребимая, как и ее
вечная спутница — тоска.
И, вернувшись в Москву, Тезкин, несчастный и счастливый Тезкин,
провожая глазами уходившую от него Катерину, вдруг понял, что никуда
он теперь не уедет, потому что живет в этом городе женщина с чужим ко­
лечком на руке. И пусть даже нет и не может быть у них ничего общего,
кроме непроясненных воспоминаний, он останется здесь ради редких встреч
с нею.
Он жил теперь от одной такой встречи до другой, и жизнь его снова
переменилась. Он, разумеется, не думал поступать в институт, но Козетта
разбудила в нем его вечную и единственную страсть — страсть к звездному
небу. Саня стал забывать о Маше и доме на набережной, часами листал
атласы и карты, читал книги по астрономии. Как люди зачитываются рома­
нами и принимают близко к сердцу похождения плохо ли, хорошо ли вы­
думанных персонажей, так и Тезкин зачитывался названиями созвездий,
туманностей и облаков. Он купил телескоп и с крыши купавинского дома]
где пропадал теперь все время, с неизъяснимым трепетом и восторгом гля­
дел на поднимавшиеся над миром звезды и планеты. В эти минуты душа

его словно сама устремлялась ввысь. Как жалел он, что в свою хиленькую
оптику сквозь ядовитые испарения купавинского завода «Акрихин», от­
равлявшего всю округу, не мог разглядеть и открыть новую звезду или
хотя бы астероид и дать ему женское имя.
Ему казалось, что небо заключает в себе некую неимоверную тайну,
единственную достойную того, чтобы к ней стремиться, и сообразную чело­
веческой душе, ибо звезды и все небесные светила суть только завеса, от­
деляющая этот мир от того, куда он не попал по какой-то случайности. Но
близость к тому миру уже отравила его разум, и ничем иным заниматься
он был не в состоянии. Он снова теперь желал подняться к этой завесе,
встать на краю и заглянуть туда, куда не дано глядеть смертным, чтобы
получить ответ на томившие его вопросы о смысле и таинстве скоротеч­
ного и несправедливого земного бытия. Все более поддаваясь и увлекаясь
этой мыслью, он принялся однажды в Звенигороде обсуждать свои мечты
с Катериной. Она слушала его очень внимательно, но совершенно не под­
держивала разговоров ни о таинственной завесе, отделяющей загробную
жизнь, ни о посмертном существовании души, ни о влиянии душ умерших
на живущих.
Они стояли на высоком берегу Москвы-реки, была середина мая, и все
это напомнило Тезкину такой же день год назад, когда Лева сказал ему,
что Козетта вышла замуж.
«Странно, как все повторяется»,— подумал он, а вслух произнес:
— Ведь вся наша нынешняя жизнь — это только подготовка к той,
правильно?
— Не знаю, Саша, может быть, и правильно,— ответила она,— но
все-таки изучать это не надо. А если тебя интересуют звезды, то иди луч­
ше в университет.
— В университет? — переспросил он ее удивленно, и почему-то вста­
ла у него перед глазами Серафима Хренова.
— Д а,— пожала плечами Козетта,— по-моему, это единственное ме­
сто в Москве, где изучают астрономию.
— Все это не для меня, — ответил Тезкин, но сказал он так скорее
по привычке: мысль эта ему неожиданно понравилась.
Несколько дней он ходил под ее впечатлением, Козетта же стала по­
тихоньку подталкивать его перейти от слов к делу, и Тезкин, чье томление
по космосу было скорее ближе к приключениям Муми-Тролля, нежели к
совершению научной карьеры, отправился к приснившемуся ему осенью
под гул черноморских волн зданию на Воробьевых горах, дабы поподроб­
нее узнать, что от него требуется.
Требовалось не так уж мало, но размах задачи Александра не оста­
новил: при всей метафизичности своих устремлений он был человеком уп­
рямым. В тот же вечер он позвонил Леве.
— Старичок, у тебя, случаем, не осталось каких-нибудь учебников
для поступающих? — спросил он деловито.
— Остались, — ответил Лева печально, но Тезкин был слишком занят
собою, чтобы обратить внимание на его тон.

7
В ту весну Левушка переживал не самые лучшие времена. Неудача с
Машиной, ее стремительный, в голове не укладывающийся роман, едва
не закончившийся свадебным венцом, где Голдовскому словно в насмешку
была уготована роль шафера, последовавший за этим скандальный раз­
рыв, запальчивые слова, сказанные в ответ на попытки выразить сочувст­
вие, да еще с прибавлением угрозы поиметь крупные неприятности от ро­
дителей, наконец, несправедливое, обидное изгнание из бомонда — все это
произвело на молодого честолюбца столь тягостное впечатление, что он
едва опять не взялся за перо, измученный одним-единственным вопросом:
как теперь жить?
Мысль эта Леву лихорадила. Он чувствовал, что пристала ему пора
подводить итоги первых двадцати лет своей жизни, а итоги эти были ма­
лоутешительными. Он ничего не добился, занимался тем, что его вовсе
не влекло, страшился будущего и томился ощущением, что жизнь прохо­
дит мимо. Она казалась ему теперь похожей на детскую игру с фишками,
3. «Октябрь» № 2

где надо дойти до конечного пункта, бросая кубик, и где есть такие поля,
с которых летишь кубарем вниз, и неизвестно еще, хватит ли у тебя вре­
мени и сил подняться и догнать тех, кто ушел вперед.
Отчаяние его доходило порой до такой степени, что ему казалось, ска­
жи сейчас кто-нибудь: все исчезнет, он умрет или случится неслыханная
катастрофа, начнется третья мировая война, о которой так много говорили
в ту жесткую весну, — и он только с облегчением вздохнет и ни о чегл не
пожалеет. Вокруг была все та же беспросветная мгла, ненавистные трубы
Пролетарского района, спившиеся рожи автозаводских мужиков, хамство
и наглость продавщиц и совершенно не понимающий, в каком он дерьме
живет, народ.
Бунтовать, протестовать, требовать справедливости — все было бес­
смысленно. Надо было как-то приспосабливаться и что-то делать. И Лева
делал. Он уже второй год стоял в партрезерве, терпеливо ожидая своей оче­
реди, но с его анкетными данными — какая к лешему партия? И в ту са­
мую пору, когда Тезкин сидел над учебниками, вспоминая Серафиму Хре­
нову и запоздало думая, что при всей своей стервозности она была непло­
хой учительницей и кое-что сумела заронить в его бестолковую голову, Ле­
вушка решил, что, может быть, и не надо ни к чему стремиться. В конце
концов в его жизни тоже есть маленькие радости, вроде собирания книг,
походов в театр и консерваторию, ночного кофе и прогулок по Арбату, есть
милая девочка Анечка Холмогорова из подмосковного города с инферналь­
ным названием Электроугли, по сравнению с которым его Кожухово — что
твой Париж. Эта Анечка была словно по ошибке забредшим на грешную
землю ангелом, и непонятно было Леве, за что ему такая милость была
явлена. Она дарила любовь, не требуя ничего взамен и ни на что не рас­
считывая, покупала ему рубашки, кормила обедами и выслушивала дол­
гие жалобы и сетрвания.
— Нам жутко не повезло, — говорил ей Лева. — Мы попали в эпоху
безвременья, которой нет ни конца, ни края. Но что делать — время не
выбирают, как не выбирают ни родителей, ни родину, ни кровь. Если бы
у меня было десять жизней, я, может быть, и согласился бы прожить одну
из них здесь и сейчас, но у меня жизнь только одна, и утешительного в
ней слишком мало. Ты понимаешь меня?
Анечка кивала прелестной головкой, ни в чем ему не перечила, не за­
давала глобальных вопросов и была так мягка и заботлива, как бывают
только провинциальные девушки. Они давно уже обо всем серьезно пого­
ворили, выяснили, что жениться они не могут, потому что жить им все
равно негде и ничего хорошего их не ждет, но, покуда они нужны друг
ДРУГУ, они будут вместе, а как только ему щ и ей подвернется хорошая
партия, расстанутся, но сохранят друг о друге самые теплые воспоминания.
И все выходило на словах очень гладко, без взаимных претензий и
упреков, но, когда Левушка в полумраке кожуховской квартирки раздевал
свою возлюбленную, торопясь успеть до возвращения с работы матушки,
он испытывал такую нежность и ярость одновременно при мысли, что эта
женщина может достаться другому, что ему хотелось убить и ее, и себя.
Он с безумной отчетливостью понимал в эти минуты, что любит ее так,
как никого больше любить не будет, и она любит его, что они Богом друг
для друга созданы и нет худшей, более преступной глупости, чем через эту
любовь переступить.
Но слишком хорошо Лева понимал и другую вещь: жениться — значит
поставить на себе крест, значит, повторить судьбу отца и в конечном ито­
ге сделать несчастным и себя, и Анечку, и уж точно ни в чем не винова­
тых своих детей, которые рано или поздно спросят его: зачем тогда было
нас рожать? Для какой жизни? Нет. детей стоит заводить лишь тогда, ког­
да будешь уверен в том, что они будут расти не как быдло и не среди быд­
ла, что они получат и увидят лучшее, что есть в этом мире. И все-таки от­
дать Анечку — это было выше Левиных сил, выше любого голоса рассуд­
ка, это значило отломить что-то от самого себя.
Левушка измучил себя, истерзал сомнениями, не зная, как быть. Он
снова бродил вечерами с Тезкиным по Автозаводскому скверу и, внимая
абитуриентским страстям своего приятеля, думал: «Мне бы твои заботы,
милый». А Тезкин тем временем сдавал экзамены. С грехом пополам напи­
сав письменные работы на тройки, он очаровал сердца экзаменаторов сво­

ей непобедимой страстью к небесной тверди, и те, сами на себя дивясь, по­
ставили ему четверку; проверявшая его сочинение на свободную тему уче­
ная дама с филфака и вовсе растрогалась до такой степени, что взяла си­
нюю ручку и самолично исправила все его ошибки, коих бы набралось на
три двойки, и поставила высший балл. Этого в сумме оказалось достаточно
для поступления на физический факультет, конкурс куда был совсем не
такой, как два десятка лет назад, когда советское человечество делилось
на физиков и лириков. Уже чувствовалось неумолимое приближение эпохи
бухгалтеров и коммерческих директоров, для которых небесные светила
были пустой вещью.
Иван Сергеевич и Анна Александровна не знали, какому богу ставить
свечку. Они были счастливы, и казалось им, что жизнь их третьего сына,
которого они оба, не сговариваясь и не признаваясь в том друг другу, лю­
били больше старших, вошла в колею и самое желанное их дитя наконец
утешится.
И только Леву удача друга не обрадовала нисколько: он отдалился от
него, они встречались все реже и все реже говорили по душам, а когда
сталкивались случайно возле метро, то не знали, о чем говорить. Иногда
Тезкин видел Голдовского с худенькой, невысокой темноволосой девушкой
и, глядя на них, ощущал неведомо откуда взявшуюся грусть. То ли это
была зависть, что у него такой девушки нет, то ли тоска о Козетте, но вся
его нынешняя суматошная студенческая жизнь с ее походами в театр или
в пивную, островком притулившуюся возле громадного китайского посоль­
ства и оттого названную «Тайванем», лекции, семинары, умные разговоры
и пьяные посиделки в общаге — все это казалось ему таким ничтожным,
что хотелось отринуть все и вернуться в сырость далеких апрельских вече­
ров, в красноказарменную школу, туда, откуда он когда-то так рвался, и
поискать там тайну сайой загадочной физической категории — тайну уте­
рянного времени.
8

Университетская карьера Тезкина оказалась не слишком успешной и
не слишком продолжительной. Очень скоро Саня понял, что звезды оста­
лись в той же безудержной вышине, что и раньше, а покуда надо было за­
ниматься вещами более приземленными и мало трогавшими его романи­
ческую душу. Учился он так же скверно, как и в школе, но, поскольку со
студентами в университете носятся как с писаной торбой и больше всего
боятся обидеть и уж тем более исключить, Саня худо-бедно прорывался
сквозь сессии, сдавая что со второго, а что с третьего раза, а в остальное
время предавался нехитрым радостям великовозрастного недоросля.
Будущее было где-то далеко, и только в сырой и прохладный апрель­
ский день, справляя очередной день рождения, он ни с того ни с сего думал,
что вот ему уж двадцать один, двадцать два, молодость проходит и рано
или поздно начнется иная жизнь, а кто он, что будет с ним дальше — этого
он совсем не представлял. Однако ж чувствовал, что университет нимало
не приближает, но лишь отдаляет его от этой жизни, в чем, наверное, и бы­
ла его высшая прелесть.
И все же мысли эти не давали Тезкину покоя. Сидя за праздничным
столом, он тихо внимал нравоучительным тостам братьев, призывавших его
стать посерьезней, наконец повзрослеть и, коль скоро не очень получается
у него с учебой, заняться тем, что в ту пору обозначалось изрядно позабы­
тым ныне понятием «общественная работа». Разомлевший именинник по­
каянно тряс головой, понимая, что все хотят ему блага, и даже обещал об
этом подумать. Но день рождения заканчивался, Саня выбрасывал все дур­
ные мысли прочь и уматывал с такими же оболтусами друзьями и веселы­
ми подружками в Купавну, где плясал до изнеможения под «Битлов» и Да­
вида Тухманова, еще не зная, с какой красавицей свалится в светелке на
втором этаже садового домика и кому, смятый воспоминаниями, теперь уже
совсем далекими, станет читать:
И так как с малых детских лет
Я ранен женской долей...

Он слыл среди своих друзей отчаянным повесой и волокитой, и мало
кто догадывался, что на самом деле Саня мечтал о женитьбе, мечтал с тай­

ным замиранием сердца, с каким иная барышня в крещенский вечерок си­
лится разглядеть в расплывчатых очертаниях воскового пятна облик буду­
щего избранника;
Но женщины — существа чуткие и рассудочные. В отличие от просто­
душных мужчин они слишком хорошо чтут разницу между Эросом и Ги­
менеем, а с этим божеством Санечке не везло. Несколько бурных романов,
череда бессонниц, свиданий и объяснений, так легко увенчивающихся побе­
дой там, где^ должна сдаваться женщина и торжествует мужчина, оборачи­
вались крахом, стоило Тезкину произнести заветное для девичьего слуха
слово «замуж». Что уж так не нравилось хорошеньким студенточкам в их
пылком возлюбленном — Бог знает, но они всякий раз находили благовид­
ный повод с ним расстаться, уверяя, что сохранят в душе самые теплые
воспоминания и непременно будут друзьями. С одной из своих пассий он
даже прожил несколько недель вместе, покуда ее родители катались на лы­
жах в доме отдыха «Красновидово». Как высший символ семейной жизни
сохли на батарее в ванной ее прозрачные и тезкинские в горошек трусы, но
дальше совместного проживания белья дело так и не пошло. Вернулись
объевшиеся манной кашей родители, и Тезкину вместе с трусами пришлось
отбыть в Тюфилеву рощу, а его подружка три месяца спустя вышла замуж
и очень мило ему улыбалась, когда они сталкивались на аккуратных уни­
верситетских аллейках. Герою моему ничего не оставалось, как в очеред­
ной раз уезжать в Егорьевск, Зарайск или Малоярославец и зализывать
новую сердечную рану.
Катерина его утешала, давала советы, которым он, впрочем, никогда
не следовал, и если Тезкину поначалу было довольно неловко обсуждать с
ней свою личную жизнь, то постепенно он к этому привык. Однако стран­
ная штука! — ничего он так и не узнал про нее, она упорно избегала ка­
ких бы то ни было разговоров о себе, не рассказывала о своем муже, про
то, как они живут, счастлива она или нет, и даже хваленая тезкинская ин­
туиция не давала никакого ответа.
Козетта держала себя на той же дружеской, участливой ноте, которую
они взяли в первое неожиданное свидание в Коломне, никогда не вспоми­
нала их предыдущих встреч и пресекала все попытки изменить характер
их нынешних взаимоотношений. Тезкину пришлось принять этот негласный
уговор, быть предупредительным и сдержанным, хоть и было это нелегко,
природа его восставала против подобной нелепицы, но ни изменить чтолибо, ни отказаться от этих встреч-прогулок он был не в состоянии.
Она без усилий взяла над ним власть, быть может, еще большую, чем
прежде, и под ее влиянием Тезкин немного поостыл к своим амурным за­
теям и матримониальным замыслам. Главное место в его жизни занял тес­
ный дружеский круг факультетских умников, людей, о ком было сказано:
много званых, но мало избранных.
Это была компания молодых людей, которая только в университете и
могла возникнуть.
Главными понятиями в этом кругу были личная порядочность и честь.
В своей горячности эти люди могли извинить любой проступок, кроме ма­
лодушия и трусости, грезили выдающимися открытиями и бескорыстным
поиском истины. Молодое честолюбие в них не преступало черту карьериз­
ма, они презирали компромиссы, вели порою весьма опасные разговоры, но
не из духа противоречия, как на гуманитарных факультетах, а единствен­
но из потребности установить истину, чего более всего не любила тогдаш­
няя власть (как, впрочем, не любит и нынешняя и всякая другая), и в лю­
бом ином месте не сносить бы им было головы. Но в университете в ту по­
ру на подобное вольнодумство смотрели сквозь пальцы, и их проказы оста­
вались без последствий. Напротив, начальство, как могло, заступалось за
своих воспитанников, чего те, увы, часто не понимали.
Однако такова молодость — она наивна и слепа, к, верно, по той же
причине Тезкину казалось, что круг их никогда не распадется. Хотя он по­
нимал, что по сравнению с этими людьми он ничто, сама мысль об их сою­
зе грела его душу, а той симпатии, которую они к нему Бог весть за что
испытывали, ему вполне хватало. Он уже понял тогда, что ни ученого, ни
преподавателя, ни даже мэнээса из него не получится, но был безумно бла­
годарен судьбе за то, что она свела его с этими людьми, и они в первую
очередь, а не лекции и экзамены были его университетом.

С Левой же Тезкин разошелся к той поре окончательно. Они перестали

другу звонить, совсем не виделись и столкнулись однажды на Твер­
ской возле кафе «Лира». Это произошло в памятный всем год, когда взо­
шла неверная звезда Михаила Меченого и в Москве проходил фестиваль
молодежи и студентов, на котором тезкинский названый брат работал пере­
водчиком. Чистенький, аккуратно одетый в выглаженные брюки и светлую
рубашку с короткими рукавами и узким галстуком, Лева был холоден
чрезвычайно, разговаривал сквозь зубы, а Тезкин, возвращавшийся с оче­
редной посиделки из общаги, напротив, не в меру обрадовался и на вопрос
«как жизнь?» завел длинную восторженную речь о вольном духе универ­
ситетского братства.
— Понятно, — перебил его Голдовский, — стало быть, ты остался та­
ким же идиотом.
— Да, идиотом,— ответил Тезкин с вызовом,— если понимать под
этим личную порядочность и честь.
— Я так и думал, — сказал Лева удовлетворенно, — что ты будешь не­
сти подобную околесицу до седых волос. Но имей в виду, мой милый, что
твои дружки тебя однажды сильно разочаруют. Знаю я этих чистых про­
винциальных мальчиков — без мыла в одно место залезут.
— Не мерь всех по себе!
— Я не мерю, а вот ты еще мои слова вспомнишь.
На них с любопытством глядели несколько смуглых людей с живыми
и юркими глазами, звонко переговаривающиеся на похожем на автомат­
ную очередь языке. Они о чем-то спрашивали Голдовского, показывая на
Тезкина, и тот нехотя отвечал.
— Скажи им,— воскликнул юный физик запальчиво,— что все, что
им здесь показывают, — это ложь. Что настоящая молодежь — это не те
стукачи и прилизанные лизоблюды, которых вы им подсовываете.
— Ну, конечно, — усмехнулся Лева, — настоящая молодежь — это
ты. Герой нашего времени.
— А ты, я гляжу, хорошо устроился, — сказал Тезкин презритель­
но, — в партию, наверное, вступил, да? Карьеру делаешь?
— А это не твоего ума дело! О себе позаботься.
И неизвестно, до чего бы договорились друзья детства, когда бы Лева
вдруг не заметил невысокого загорелого человека с белесыми глазами, ско­
ро приближавшегося к ним. На груди у него, как и у Левы, висела аккре­
дитационная карточка, только на Левиной было написано «Отель Измайло­
во», а у мужчины лаконичное «всюду».
— Уходи немедленно,— сказал Голдовский, не разжимая губ.
— Эх, Левка, — пробормотал Тезкин, — до чего ж ты докатился! Ну
черт с тобой, пойду.
Он перешел на ту сторону, прошел вдоль фонтанов и дальше, беспеч­
но насвистывая «Калифорнию», побрел по бульварам, где гуляли они ког­
да-то с Козеттой, — по Страстному, Петровскому, Рождественскому. Дошел
до Меншиковой башни, и вдруг сделалось ему нехорошо, как бывает по­
рою в солнечный и жаркий летний день, когда вдруг все вокруг меркнет и
в голову лезут дурные мысли. Ему стало стыдно, что он наговорил кучу
пустых и звонких слов Голдовскому. Тезкин присел на лавочке напротив
телешевского дома, возле которого ходили смурные бородатые люди и тол­
ковали о восстановлении памятников старины и враждебных происках про­
тив русской культуры, закурил сигарету, и все поплыло у него перед гла­
зами, так что он едва не потерял сознание. Это было одно только мгнове­
ние, а потом все опять вернулось, но что-то оказалось в этом мире нарушен­
ным, и тезкинское сердце снова сжалось от неопределенной, но мучитель­
ной тревоги и предчувствия надвигавшейся беды.
ДРУГ

9
К середине третьего курса Саня вдруг стал с удивлением замечать, что
друзья его гораздо меньше толкуют о бескорыстии науки, уходят в серьез­
ные и взрослые дела, говорят о прозаических материях, а он никак не мог
уразуметь, почему так необходимо выбрать перспективную кафедру, завя­
зать хорошие отношения с научным руководителем, бояться получить трой­

ку по какому-нибудь истмату или же, например, посвящать досуг общест­
венной работе и самое главное: почему звезды — это невыгодно? Он попрежнему любил смотреть, как рассеивается туман над Бисеровым озером,
философствовать за кружкой пива в «Тайване», он не желал менять штор­
мовку и брезентовые брюки на костюм-тройку — в его глазах это было бы
изменой далеким идеалам, о чем, быть может, говорили они когда-то с Гол­
довским. Но, хоть столько воды утекло с тех пор, Тезкин чувствовал, что
остался все тем же — маленький и храбрый идеалист, он хотел жить напе­
рекор всему так, чтобы доказать граду и миру — продаваться не требует­
ся, жить можно и должно свободно и легко. Но кто бы стал его слушать?
Саня снова топал к Козетте, единственному не меняющемуся в мире
существу, и жаловался ей на своих друзей.
— Они все не москвичи, — говорил он, — и это не случайно. Москва,
по моему глубокому убеждению, город конченый. В конце концов я, мои
братья, Левка — не лучшее ли тому доказательство? Ничего хорошего ни
родить, ни дать миру она не может. И все-таки они приехали сюда, и это
верно. Они нужны Москве точно так же, как она нужна им. Она стала ме­
стом, где они встретились, где есть библиотеки, театры, музеи, где есть,
наконец, университет. Но скажи мне, почему, попав сюда, они берут у это­
го города не лучшее, а худшее, что в нем есть? Самые умные и честные из
них спиваются, прочие продают себя с потрохами, не понимая, а часто, что
еще хуже, понимая, какую цену они за это платят. Я им не судья, но, ви­
дит Бог, в моей несчастной Машине куда больше искренности, чем в них.
Катя на сей раз возражать ничего не стала. Она выслушала Тезкина
с удивившей его серьезностью и проговорила:
— Ты мужик, тебе легче.
— Почему? — удивился он.
— Потому что ты можешь взять и послать все к черту.
— А ты?
— А я не могу, — заключила она с грустью и хотела что-то еще доба­
вить, но промолчала.
«Она несчастна,— подумал Тезкин,— она, точно, несчастна, хотя ни­
когда в этом не признается». И он не мог понять, радует его это или нет.
Скорее должно было бы радовать. Но по неведомым ему законам именно
ее несчастность стала последней каплей, переполнившей чашу тезкинского
смирения. Как алкоголик, некоторое время строго воздерживающийся от
спиртного и ведущий размеренную жизнь, вдруг срывается и уходит в за­
пой, так и Тезкин, прошагавший *свой отрезок пути, слетел со всех кату­
шек, и им овладели его вечная безалаберность и хроническая непригод­
ность к серьезному труду.
В ту весну он снова ощутил приближение тоски — верной спутницы и
предвестницы всех своих перемен. Все, точно в одночасье, ему обрыдло,
включая университет, снова в который раз захотелось куда-нибудь уехать,
не стало сил ходить на занятия и думать о сессии, вопросы метафизики
окончательно взяли верх над физикой, и он понял, что до конца универси­
тета не дотянет.
В тот день, когда ему исполнилось двадцать три года и по обыкновению
посетили мысли о будущности и полезности своего существования в этом
мире, Александр забрал документы и послал запрос в Гидрометцентр с
тем, чтобы его отправили на какую-нибудь метеостанцию.
Ответ он получил через месяц. По странному совпадению это произо­
шло как раз в те дни, когда взорвался Чернобыль, и катастрофа, явившая
собою начало распада и переход в другое состояние всей российской жиз­
ни, стала одновременно и переменой в его собственной судьбе. Он, быть
может, не обратил бы на это внимания, когда бы места, о которых доволь­
но скупо сообщали, не были знакомы ему воочию, и вдруг вспомнились ему
голоса божьих странниц, их мрачные предсказания, и печаль объяла тезкинское сердце. И печаль эта оказалась не единственной.
Друзья устроили ему грандиозные проводы в Купавне. Все было, как
тогда, когда только начиналась и была ничем не омрачена их юная друж­
ба, все воскресло, и почудилось ему даже, что незачем уезжать. Хотелось
крикнуть, напившись пьяным: «Друзья мои! Все вы так прекрасны, и я
вас так люблю. Заклинаю вас чем угодно: не продавайте душу дьяволу —
он купленного не возвращает».

Но они могли сойтись теперь вместе лишь на мгновение, а с утра сно­
ва разбрестись по своим делам, и ясно было, что воротить прошлое уже
нельзя.
Однако как ни огорчили Тезкина эти похмельные и невеселые прово­
ды, еще горше оказалось прощание с Катериной. Она пришла за три дня
до его отъезда. Дома никого не было, они сидели на кухне, пили чай, и Тезкин не мог ничего понять. Он не узнавал, а вернее, только теперь стал уз­
навать свою возлюбленную — ту Козетту, что шла с ним когда-то по Рож­
дественскому бульвару, водила в церковь и ждала в убогой теплостановской
квартирке, Козетту, что приехала к нему в армию. Куда-то делись вся ее
рассеянность и отстраненность, она была снова беззащитна и нежна, и он
только боялся ее вспугнуть, боялся, что ее нежность сейчас исчезнет, она
встанет и скажет, что ей пора.
Он глядел на нее глазами влюбленного семнадцатилетнего мальчика и
мысленно заклинал: «Не уходи, только не уходи, ну побудь со мной хоть
еще полчаса». Было уже совсем поздно, гул города, шумной Автозавод­
ской улицы, стих, в наступившей тишине слышно было, как за домами и
гаражами гудит окружная железная дорога, и глаза Козетты становились
все теплее. Они сделались совсем шальными и юными, но Тезкин все еще
не смел поверить в эту неслыханную милость.
Настенные часы на кухне ясно и звучно возвестили о полуночи, и Козетта, чуть-чуть покраснев, как много лет (казалось, всю жизнь) назад, про­
говорила:
— Сашенька, не заставляй меня саму вести тебя в спальню.
И; не дав ему опомниться, перебивая собственное смущение, приба­
вила:
— Ты иди первый и жди меня.
Он лежал на кровати в полной темноте, слышал, как льется в ванной
вода, и даже не решался ни о чем подумать. За окошком виднелась гро­
мада Тюфилевских бань, в гулкой квартире было тепло и тихо, но он дро­
жал от озноба.
— Где ты? — позвала она.
— Здесь, — ответил он хрипло.
Она подошла к кровати, легла рядом, обняла его и шепнула:
— Подожди чуть-чуть, давай полежим просто. Я так когда-то об этом
мечтала... А теперь включи свет — я хочу, чтобы ты мен^я видел.
— Ты так красива, Боже мой. Я даже боюсь до тебя дотронуться.
— Не бойся, — проговорила она, и ему показалось на миг, что им сно­
ва ему восемнадцать, ей девятнадцать лет и он через три дня уходит в ар­
мию, а все последовавшее рухнуло в небытие, исчезло, стерлось или было
им кем-то в эту ночь прощено.
Но потом, когда недолгая майская ночь ушла на запад, Тезкин ощутил
такое отчаяние, какого никогда прежде не испытывал. Ах, если бы это слу­
чилось не теперь, а пятью годами раньше, кто знает, может быть, тогда все
повернулось бы и в его, и в ее жизни иначе. От этой мысли, от того, что
понял он в эту минуту, что любит эту женщину, любил всю жизнь и будет
любить всегда и она любит его, а ее замужество и его многочисленные ро­
маны суть нелепость и глупость смеющейся над ними судьбы, у Тезкина
потемнело в глазах.
— Хочешь, я останусь?
— Нет, Саша, ты поезжай, — сказала она ровно. — Я к тебе только по­
тому и пришла, что ты уезжаешь.
— Господи, зачем ты это сделала? Ты ведь не любишь его.
— Не люблю, — ответила она, — так не люблю, что иногда кажется, с
ума от этой нелюбви сойду.
И от этих слов стало Тезкину еще дурнее.
— Почему ты меня не дождалась, Катя?
— Так уж случилось,— сказала она, глядя на него ясным взглядом,—
и я буду с этим человеком до тех пор, пока он сам от меня не откажется.
Ты уезжай — не судьба нам жить в одном городе. Как раньше, не получит­
ся, а как сегодня — я не смогу.
— А если он откажется? — произнес Тезкин мучительно.
— Ты об этом не узнаешь.
Она сидела печальная на краю кровати, ее светлые, тяжелые волосы

спадали на плечи, доставая кончиками до груди, и она наматывала их на
палец, уже немного отрешенная и очень усталая. И Тезкин вдруг почувст­
вовал одновременно жалость к ней и вину: как бы страшно ни было теперь
ему оставаться одному в этой комнате, где пока еще есть она, каково будет
возвращаться домой ей?
— Почему мы так несчастны? За что нам это? — проговорил он, точно
сам к себе обращаясь.
— Не валяй дурака, — ответила она, вставая и снова превращаясь в
светскую даму.— Сделанного не воротишь. И потом кто тебе сказал, что
мы должны быть обязательно счастливы?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1
Метеостанция находилась на последнем из островов, что грядою ухо­
дили с севера на юг Онежского озера. К тому времени, когда вдрызг раз­
битый, отчаявшийся и ни на что хорошее уже не надеявшийся Саня туда
приехал, там жило две семьи и была такая красота и благолепие, что пове­
рить, что где-то есть парткомы, очереди, магазины, центральные газеты и
переполненные вагоны метро, было невозможно. Тезкин был ошеломлен
свалившимся на него богатством в виде безумных и каждый день новых за­
катов, скал, сосен, вод и с трепетом подумал, что в своей не такой уж длин­
ной жизни он потерял двадцать с лишком лет и все настоящее начнется
только теперь. Работа занимала немного времени, а в остальные часы он
торчал с удочкой или спиннингом у воды, плавал вдоль изрезанных бере­
гов на лодке, приволакивал из лесу корзины грибов и ягод и только боялся,
что по какой-нибудь неведомой случайности все это однажды кончится.
Вся его предыдущая жизнь ушла разом в прошлое, оставив груду вос­
поминаний. Он решил, что лишь по ошибке родился не в деревне или не­
большом городе и оттого совершил столько глупостей. Теперь судьба дала
ему шанс все исправить, найти себя, тот мир, для которого он был соз­
дан, — не университет, не безмятежное семейное существование и не
сумасшедшую любовь, а уединенность и сосредоточенность, подобные тем,
что искали в древние времена отшельники.
Он нашел тот кусок земли, где можно было прожить всю жизнь, не
жалея ни об одном дне, не изводя себя пустыми сожалениями и страстями,
ибо дни были непохожи один на другой, разрушая тем самым скуку, кото­
рая томит горожан и заставляет их выдумывать суетные заботы о деньгах,
почестях и наградах.
Что же касается обитателей метеостанции, они поначалу отнеслись к
Тезкину со смешанным чувством недоверия и любопытства. Им были со­
вершенно непонятны его вздохи и ахи о красотах пейзажа и уж тем более
чего ради он сюда приперся, но главное — не было в нем спеси и чувства
превосходства, чего более всего не любят простые люди в людях интелли­
гентных.
То, что он себя переоценил, Саня понял довольно скоро. В октябре дни
стали коротки, задули ветра не хуже степных, по воде пошла шуга, и на
станции наступила тьма египетская. Мужики днями и ночами пьянствовали,
иногда пьяные уходили на катерах в море, и Тезкину приходилось вместе
с их привыкшими ко всему женами по несколько суток кряду торчать воз­
ле приборов и на кухне.
Спасался он только тем, что писал Козетте любовные письма на глав­
почтамт до востребования. Но в ее ответных посланиях, сколь жадно он их
ни перечитывал и ни искал между строчек некоего сокрытого смысла, не
было ничего, напоминавшего об их последнем свидании. И все же смутная
надежда на перемену их общей участи не покидала тезкинское сердце. Он
грезил скорой встречей, сам не зная отчего представляя, как Катерина
явится на забытый Богом островок и постучит в окошко жарко натопленной
комнатки.

Бабоньки на станции нарадоваться на него не могли, ибо прежде, ког­
да мужья уходили в традиционный межсезонный запой, пока не ляжет хо­
рошенько снег, не встанет лед и не начнется зимняя рыбалка и охота, им
приходилось все делать одним. Но дни сменялись днями, то опускалась, то
поднималась температура, северные ветра чередовались с западными, ино­
гда вспыхивало на севере чудесное и таинственное сияние, наполнявшее
душу восторгом. А от Козетты письма приходили редко. Тезкину казалось,
что он пишет в никуда, — мука, которую не выдержит даже самое влюб­
ленное и пылкое сердце. Мало-помалу он втянулся в пьяные посиделки, на­
учился пить чистый спирт, чуть-чуть разбавляя его водой. Бабы, как
встарь, остались одни, поняв, что мужскую породу не переделаешь, и очень
возможно, что недоучившийся студиозус бесславно бы спился, когда б од­
нажды в минуту просветления ему не попался ящик с книгами, о сущест­
вовании которого никто уже толком не помнил и не мог объяснить, откуда
он здесь взялся.
Кажется, работал когда-то на Маячном такой же полоумный интелли­
гент, только из Питера, то ли поэт, то ли художник, и привез с собой эти
книги. Говорил, что будет заниматься самообразованием и думать о том,
как спасать Россию, но потом начал пить горькую и через полгода утонул:
не то случайно провалился в полынью, не то решил покончить с тяготив­
шей его жизнью, а спасение России оставить на других. Но кем бы ни был
сей таинственный незнакомец и какими бы ни были причины, вынудившие
его расстаться с жизнью, он обладал весьма изысканным вкусом. Среди
книг его имелись античные классики от Гомера до Петрония, кое-что из
Средневековья, Данте, Монтень, Боккаччо, Мильтон, русская классика, из
нового времени заумь вроде Пруста и Гессе, а еще больше философов, ис­
ториков, различных мудрецов и прочей словесности, которую Саня, чей
читательский интеллект, несмотря на пристрастие к роковым вопросам и
университетскую среду, никогда не поднимался выше семейных романов
Арчибальда Джозефа Кронина, в руки б не взял. Однако деваться было не­
куда, и если поначалу с отвращением, как ступающий по лужам домашний
кот, он насилу заставлял себя окунаться во все эти эмпиреи, то постепен­
но к ним привык и даже стал находить удовольствие в этом неторопливом
чтении.
Порою, отрываясь от книг, Тезкин развлекался тем, что на манер Шехерезады пересказывал обитателям Маячного содержание наиболее зани­
мательных опусов и снова погружался в их дальнейшее изучение. Он по­
чувствовал в себе давно томивший зов к познанию мироздания и, ночами
глядя на свои любимые, такие знакомые и родные звезды, чей вечный свет
согревал его душу, размышлял о человеческой природе и природе вещей,
о конечности мира и бессмертии духа, о Боге и об огне, о монадах Лейбни­
ца и философии Николая Кузанского, об экзистансе и позитивизме, о пу­
тях, по которым идет человечество не то к истине и свету, не то к обрыву и
тьме. Его увлекала философия истории и история философии, он думал о
происхождении мира и смысле человеческого бытия — чем глобальнее была
проблема, тем больше она его волновала, и наконец, почувствовав себя до­
статочно образованным, Тезкин решил, что и ему настал черед внести свой
вклад в сокровищницу человеческого познания и взяться за перо.
Всему этому предшествовало, правда, одно событие, поначалу претен­
довавшее на то, чтобы быть комичным, но закончившееся вполне драмати­
чески. В зимнее время островок, находившийся всего-то в получасе лета от
Петрозаводска, оказывался отрезанным от внешнего мира. Зато когда при­
ходила святая в государстве избирательная страда, будь там буран не бу­
ран, метеорологам привозили урну, и вместе со всем народом они голосова­
ли за народную власть.
Сие считалось в порядке вещей, и никому в голову не могло прийти,
что должно быть иначе, но Тезкина подобная нелепица возмутила. Прошло
больше месяца с тех пор, как не привозили почту, Саня изнывал от беспо­
койства, и нетерпение его дошло до такой степени, что, вспомнив вольно­
думный дух альма-матер, он стал вести агитацию, призывая мужиков бой­
котировать выборы. Суровые северные дядьки крякнули, и, поскольку опи­
сываемые события происходили на фоне антиалкогольной кампании,
уменьшился объем выдаваемого им спирта и ходили слухи, что скоро его
и вовсе не будет, вынесли вердикт: ни хрена... И когда великолепным мар­

товским утром вертолет с урной приземлился на Маячном, метеостанция
объявила бойкот.
Мало того, что это было само по себе чепе. Положение осложнялось
еще и тем, что вместе с урной на остров прилетел корреспондент областной
газеты и весело сказал соскучившимся ребятишкам, что статья о выборщи­
ках в самых отдаленных уголках края уже стоит в наборе и осталось их
только сфотографировать. Но не тут-то было: избиратели с аристократиче­
ской холодностью повернулись к весельчаку спиной и* удалились. Их про­
бовали было уговорить, но мужики уже закусили удила, и бедняга остался
ни с чем. А агитатор и пропагандист Тезкин, глядя на плоды своего труда,
вместо удовлетворенности ощутил острый стыд. Он взял у растерянного
корреспондента письма и ушел на дальний конец острова, чтобы не встре­
чаться глазами с поникшим гостем, ничуть не виновным в тоталитарном
характере власти и несвободе этих последних в Российской истории спокой­
ных выборов.
2*7
Зачем он это сделал? Тезкин и сам не мог теперь ответить на этот воп­
рос. Несколько минут он глядел вдаль, не раскрывая писем и казня себя за
глупость, потом взял родительское послание, неторопливо его прочел, все
оттягивая момент, когда раскроет то, что было написано рукою Катерины.
Какой же ждал его удар! Ее письмо было очень ласковым, но Тезкин,
чувствуя в этой ласковости что-то подозрительное, летел вперед через
строчки и наконец нашел. Козетта писала, что ее мужа посылают в Герма­
нию, она едет вместе с ним, и, наверное, надолго. Тезкин поднял голову,
посмотрел окрест себя безумными глазами и услышал, как на станции за­
работали моторы, вертолет с несолоно хлебнувшей урной взмыл в чистей­
шее карельское небо и, не сделав, как обычно, над островом круг, без вся­
ких сантиментов отправился в Петрозаводск, унося в своем чреве запозда­
лый и бесполезный донос на антисоветчика, возмутителя спокойствия и на­
рушителя статистики Александра Тезкина. А сам он упал на снег и даже
не зарыдал, провалявшись так незнамо сколько, и, когда очнулся, солн­
це уже садилось в той стороне, куда улетела его возлюбленная, а Тезкина
начал бить озноб.
Наутро он был совершенно болен, его мучал кашель, нездоровый румя­
нец заиграл у него на щеках, и даже водка с перцем и чесноком не помо­
гала — так вернулась к нему его застарелая болезнь, обостряясь отныне
всякий раз ранней весною. Нужно было уезжать с этого острова с его сы­
рым и холодным климатом, но уезжать теперь было не к кому и незачем.
Все связи с миром оказались порванными, и тезкинское пребывание на
Маячном неожиданно затянулось.
2

Молодость опадала с него, как шелуха. Год спустя он совсем не похо­
дил на того юношу, что приехал на этот островок за романтикой и отдох­
новением от благ цивилизации. От былой тезкинской восторженности не
осталось и следа. Александр огрубел, заматерел и внешне мало отличался
от окружавших его людей. Этот год дал ему даже больше, чем универси­
тет, чем все его прежние скитания и армия, ибо когда на глазах у человека
в одном и том же месте происходит смена ветров, облаков и температур,
времен года, дня и ночи, то в душе его неизбежно что-то меняется. Уеди­
ненность, отсутствие светских развлечений и близость к природе принесли
успокоение. Скоро стало ему казаться, что живет он здесь очень давно, а
все прошедшее было и вовсе в другой жизни. И, начитавшись книг, наси­
девшись долгими зимними ночами возле печи и краткими летними — на бе­
регу озера, когда ни одна звезда не зажигалась над миром, а лишь, пре­
красное и таинственное, висело над головой небо, начинавшееся от самой
земли и опрокинутое в глубину космоса, он ощущал себя на грани стихий
и принимался писать что-то невыразимо чудесное о тайнах и символах бы­
тия. Он писал с не меньшим трепетом и восторгом, чем свой юношеский
роман о прекрасной Людмиле и купавинском лете,' он писал, объясняясь
миру в любви и сожалея о его изъянах и точно чувствуя порой за спиною
дух своего несчастного утопшего предшественника, вознамерившегося спа­
сти Россию. Ему казалось, что он знает и сможет сказать нечто такое, чего

не говорил до него никто. Он ощущал себя едва ли не мессией, и от этого
становилось ему чуть легче, когда вспоминалась Козетта,— воистину фи­
лософами и пророками на Руси становятся либо от большого ума, либо от
большой тоски. Но если копнуть поглубже, любого из этих миссий и раде­
телей рода человеческого, то за их радениями откроется обыкновенная лю­
бовная или какая еще драма. Чтобы ее похерить, они готовы перевернуть
весь мир, устроить революцию или рывок в рынок, обманывать самих себя
и двести пятьдесят миллионов человек, а историки потом будут недоуме­
вать, как это вышло, что вдруг рассыпалась величайшая империя.
Но Тезкии не был бы Тезкиным, если бы и в здешней глуши он не
ухитрился завести романа не на бумаге, а наяву. Героиней его была совсем
молоденькая девица, работавшая экскурсоводом в Кижах, от которых было
до Маячного чуть меньше сорока километров. Немного притомившийся от
вынужденного отшельничества, Саня весьма охотно с ней подружился, ка­
тал в тихую погоду на лодке вдоль островов, обучал ловить рыбу, а самое
главное — читал ей свои философские изыскания. Любушка взахлеб слу­
шала его бредни. Он казался ей существом необыкновенным, и не прошло
двух недель, как она была без памяти в него влюблена. Что касается Тезкина, то он поначалу не ставил никаких целей охмурить невинное создание.
Он просто соскучился по родственной душе, хотя девушка ему, пожалуй
что, нравилась: она была в том исконном северном стиле, что еще не пере­
велся в отдаленных местах нашего Отечества. Но даже если бы каждый из
них и стремился к тому, чтобы их отношения не перешли за грань взаим­
ного дружеского участия, сама судьба позаботилась бы их соединить.
В один из таких вечеров, когда Санечка был особенно в ударе, прочи­
тав своей юной слушательнице главу о типах цивилизаций и движении по
кругу человеческой истории, Любушка назадавала ему столько глубоко­
мысленных вопросов, свидетельствующих о ее неподдельном интересе к
философскому опусу, что осталась ночевать в Саниной комнатке и вышла
оттуда уже утром, щурясь на изрядно поднявшееся над соседним остров­
ком солнце и босыми ногами ощущая тепло дощатого крыльца. А Тезкин
как ни в чем не бывало продолжал дрыхнуть под нежными взглядами сво­
ей возлюбленной, и мутен был его сон — ему снилась. Козетта.
Так они прожили все лето. На веревках, как несколько лет назад в тезкинской судьбине, снова сушились рядом обдуваемые онежским ветерком
его и ее трусы, рубашки и майки. Метеоженки на Любу сперва косились, но
была она бесхитростна, работы никакой не чуралась, в свою очередь гото­
вила на кухне и помогала снимать показания с приборов. К ней быстро
привыкли и не ставили в вину, что живет она с мужиком нерасписанная.
Однако северное лето обманчиво и коротко. Вскоре снова задули хо­
лодные ветра и зажглись над Онегой звезды. Люба собралась зимовать и
говорила только, что съездит домой за одеждой, а с Тезкиным вдруг слу­
чилась странная вещь. Он почувствовал, что ему хочется остаться одному.
Он не мог объяснить, как и откуда появилось в нем это желание. Не было
ничего, что раздражало бы или не нравилось ему в этой кроткой девушке,
ни разу не заикнувшейся об обычных девичьих поползновениях, которых он
так некогда добивался от других, и чем-то даже напомнившей ему Катю,
но, быть может, именно по этой причине Тезкин опять затосковал.
Его все чаще тянуло побродить в одиночестве по лесу, и она -легко его
отпускала. Он перестал брать ее с собой на рыбалку, и она терпеливо его
ждала, не читал ей больше глав из своего труда, и она не задавала ника­
ких вопросов, была послушна и так же нежна, как прежде. И сам столько
раз брошенный, битый-перебитый Александр с ужасом подумал, что остав­
лять человека в сто крат труднее, чем быть оставляемым.
Он просыпался порою ночами при свете месяца и глядел, как она ле­
гонько дышит, обхватив рукой подушку, и понимал, что сил сказать прав­
ду у него не хватит. Но поделать с собой Тезкин ничего не мог. Чем ближе
была зима, тем сильнее ему хотелось, чтобы она уехала. Он мучился и не
знал, то ли сказать ей об этом тотчас же, то ли перед самым ее отъездом,
сказать, чтобы она не возвращалась. Он не мог решить, что будет для нее
горше. В этих лицемерных мужских мытарствах прошло почти три недели,
пока однажды Люба, так же ясно и ласково на него глядя, не промолвила
сама:

— Ты не бойся, Саша, я уеду и останусь там.
Тезкин вздрогнул, а она продолжила:
— Я возле тебя погрелась немного и дальше пойду. Ты-то как жить
станешь? Отсюда куда сбежишь, когда невмоготу сделается?
— В прорубь, — буркнул Тезкин.
— В прорубь? — отозвалась она певучим голосом, ничуть не испугав­
шись.— В прорубь ты не бросишься. А вот маяться тебе еще долго. Ты
прости меня, милый.
— За что? — пробормотал он, сбитый ее тоном.
— А за то, что я твоей нежностью попользовалась, а в тебе теперь
тоски столько прибудет. Не казни себя. Ты ведь не у меня брал, а мне
давал.
«Врет,— подумал Тезкин,—нарочно придумала, чтобы я себя не из­
водил. Вот порода какая — на костер пойдут, а все улыбаться будут».
— Только дай мне еще недельку пожить, — проговорила она, и почу­
дилось ему или нет, что мелькнули у нее на ресницах слезы...
Она уехала в самом конце сентября в тихий и серый безветренный день.
Над островом кружили жирные чайки, прилетевшие вслед за катером, над
водой висел туман, и Тезкину казалось, что ни он, ни она не выдержат рас­
ставания.
«Да что же это такое,— прошептал он в неудержимой злобе против
самого себя, — что ты за человек такой? Зачем ты ее отпускаешь, ведь нет
и не будет женщины, которая стала бы тебя терпеть».
Уже поднимаясь по трапу, Люба обернулась, махнула ему рукой, как
будто уезжала на три дня и скоро должна была вернуться. Так думали все
стоявшие на берегу люди, ибо правды они никому не сказали. Тезкину
хотелось выть, на нее глядючи. Она что-то крикнула, но тут взревел мотор,
и он не расслышал ее слов. Люба скрылась в каюте, и одинокий мой герой
остался на причале со всеми своими нелепостями и невзгодами.
Он вернулся домой в пустынную светелку, где лежал на столе недописанный труд и стояли две недопитых чашки чая, и вдруг разом ощутил,
какую страшную совершил ошибку. Впору было броситься обратно, схва­
тить моторную лодку и ехать в Петрозаводск — судьба, проклятая его ведь­
ма, обменявшая на жалкое существование его свободу, снова над ним по­
смеялась, творя свой веселый эксперимент и глядя с высоты, как он
корчился, как рвал и метал, пересыпая весь мир проклятьями, и наконец
упал без сил на кровать. Несколько раз стучались к нему в дверь перепу­
ганные соседи, но Тезкин не отзывался. Прошла ночь, к утру поднялся
ветер, слезы его иссякли, он лежал недвижимый в комнате, где была она
еще в прошлую ночь, и поверить, что сам ее выгнал, Саня не мог.
Наконец он очнулся и сел к столу с твердым намерением тотчас же
написать письмо, умолив ее вернуться и с той минуты никогда не расста­
ваться. И плевать ему было на все внутренние позывы и запреты, на все
нити мойр и катящиеся перед ним клубки — пусть они перепутаются и сго­
рят. Он согласен жить, как все, согласен с тем, что звезды — это невыгод­
но, с тем, что мир его победил и поймал. Но тут тезкинский взгляд упал на
начатый лист бумаги, и Саня, словно монах, смущенный бесовским виде­
нием, сотворил в мыслях нечто подобное отгоняющему нечистую силу зна­
мению, взял ручку и стал снова упорно писать, хотя теперь-то уже совсем
непонятно было, для кого и для чего он все это делает.
3
Это наваждение длилось всю зиму. Он работал как проклятый, забыв
и об охоте, и о рыбалке, иногда уходил с мужиками в запои, и теперь они
уже втроем отправлялись в ревущее «море» на соседний остров за водкой.
Чувства его словно тупели, а Онега в тот год не вставала долго. Они мота­
лись по ней до самого января, но судьба их хранила, и тезкинский авторитет
среди мужиков заметно повысился. Возвращаясь из этих поездок, он катал
одну за другой страницы о редкостном равнодушии русского человека
и к собственной жизни, и к собственной смерти, иногда читал своим собу­
тыльникам, но те смущенно помалкивали, пока однажды самый отчаянный
из них — Сашка Колпин, изрядно поддав, не выразил общего мнения:

— Ты это, Санька, бля, лучше про баб пиши. А то мудрено как-то
и непонятно.
И Бог весть отчего простые эти слова Тезкина расстроили. Несколько
дней он не мог заставить себя вернуться к столу, бродил по лесу и вдоль
озера, и что-то неумолимо тянуло его к полынье в смутной догадке, что ушед­
ший через нее в иной мир человек его выслушал бы и понял. А в черной
проруби недвижимая стояла прозрачная студеная вода, в морозные дни
слегка дымилась, манила к себе, так что он подходил к самому краю, и при­
ходившие полоскать белье бабы сердито его отгоняли:
— Пошел, пошел, ну что ты встал? Провалиться хочешь?
И, когда он уходил к дому, долго смотрели ему вслед и чесали языки:
— И этот туда же. Ох, лихо мне, как бы худа не было.
— Поди разбери, чего у него на уме.
— Девку-то прогнал свою, и милиция им интересовалась, что он тут
с выборами начудил.
— Непутевый мужик, чо говорить. Даром что с самой Москвы.
— А то и есть, что сюда сбежал, путевый дак не поехал бы.
Так прошла зима, а весною Тезкин неожиданно получил письмо от Ле­
вы. Письмо было небольшое, но очень лихорадочное и туманное. Лева писал,
что в его жизни много перемен, но сказать об этом подробнее он не может,
что-то темнил, а закончил тем, что хочет, если Сашка не возражает, при­
ехать. Санечка, у которого из головы все еще не выветрился лик моло­
денького функционера в пиджаке и галстуке с лакейским «чего изволите-с?», поначалу сильно удивился и не хотел отвечать. Однако, перечитав
письмо еще раз, он почувствовал, что написал его Лева неспроста. Было в
этой просьбе что-то особенное, словно относящееся еще к тем временам,
когда они были близки. Он написал ответ, и мелькнула надежда, что вре­
мена эти вернутся — недаром же они надрезали когда-то вены и прикла­
дывали одна к другой кисти рук, скрепляя свое названое братство.
Лева приехал в середине мая — внешне ничуть не изменившийся, такой
же моложавый, крепенький черноволосый подросток. Но свидание друзей
оказалось довольно холодным. Откровенного разговора не получалось. Оба
они были друг другом недовольны. Онега как назло вымерла, даже не
было клева, и Тезкину казалось, что Лева дождаться не может, когда же
наконец ему уезжать. Что-то разладилось в их отношениях, основательно
подорвалось, водка тоже не помогала развязать языки. Лева был закрыт
наглухо, однако ночами он дурно спал, ворочался, вскрикивал и бормотал,
мешая чуткому на сон Сане уснуть, и дрожащая белая ночь освещала его
беспокойное лицо.
И только накануне отъезда, когда на столе стоял лишь чай, Лева, как-то
криво усмехнувшись и глядя в сторону, сказал:
— А я ведь, Сашка, попрощаться к тебе приехал.
— Как это? — не понял Тезкин.
— Уезжаю я, брат.
— Куда?
— Куда сейчас все уезжают? Туда, куда наша простодушная Козетта
умотала, только еще дальше.
При упоминании Катерины Тезкин побледнел, но Лева, ничего не за­
метив, продолжил:
— Надоело мне все. Ты, толстокожий дурина, сидишь в своем убогом
курятнике, и ничего больше тебе не надо. А я так не могу — я теперь это
окончательно понял.
Некоторое время они молчали. Над озером светилась полуночная за­
ря, и видно было, как громада неба медленно переходит от северного света
к уходящей в сторону юга мгле. Оттуда же, с юга, дул легкий ветер, при­
нося влагу, свежесть и тревожащие душу запахи.
— Я знаю, что ты про меня думаешь,— снова заговорил Голдов­
ский,— что я продался, изменил себе, а теперь бегу, как крыса с тонущего
корабля. Да нет же, Саша, нет, я здесь до последнего держался, все путивыходы перепробовал. Я все думал, надеялся найти такое место, где чело­
веком себя почувствую. И что же? Ничего у меня не вышло. Всюду одна
только гадость, ложь, фарисейство. Да, — прибавил он, — не сочти меня за
нахала, но я могу только повторить уже сказанное: черт меня догадал ро­
диться с душой и талантом в России. Так, кажется?

—. И все-таки клянусь честью, ни за что в мире я не хотел бы переме-’
нить родину или иметь иную историю, чем история наших предков, как ее
нам дал Бог.
— Разговор двух интеллектуалов, — усмехнулся Лева, — а я гляжу,
ты время даром не теряешь. Да ведь, Санечка, милый, неужели ты не ви­
дишь, что Россия давно уже не такая. А может, и нет никакой России? Мо­
жет быть, была она и кончилась? Я ведь говорил тебе, я человек сентимен­
тальный. И мне тоже жаль этих березок, и то, что по улице идешь и сига­
рету стрельнуть можно, и то, что мы с тобой до утра можем тут сидеть и не
о бабах говорить, не о машинах, а о России, о Боге, о смысле жизни. А там
ничего этого у меня не будет. Все это я знаю, и Россию, может быть, боль­
ше твоего люблю, потому что чувствую ее острее, но только в дерьме я боль­
ше жить не могу. Душно мне здесь, Санечка, и тошно.
— Но ведь ты же говорил, что у вас там что-то меняется?.
— Что меняется, что? Ну вместо старых ублюдков новые пришли, ста­
нут хапать, а чтобы хапать половчее было, быстренько сочинят какое-ни­
будь красивое обоснование. А если они сейчас весь муравейник ворошить
начнут, так еще хуже сделают. И если, как обещают, шлюзы откроют, то
все, кому не лень, отсюда побегут, как при Хруще из деревень побежали.
Эх, Сашка, Сашка, я, может, и пожалею еще, что уехал, да только по мне
лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал. Да Бог с ним,
это я все не о том говорю. Я тебе, Саша, самого главного не сказал. Но так
просто и не скажу. Мне сейчас выпить надо. Водки-то не осталось?
— Откуда? — пробормотал Тезкин.
— Достань, а? Где хочешь достань.
— Да ты с ума сошел! Что тут, ночной магазин, что ли? Здесь, как
ее привезут, пьют три дня не просыхая, а потом нового завоза ждут. И за­
начек никаких не делают.
— Черт! — Левка стукнул кулаком по колену. — Неужели ни одной
бутылки нету?
— Ни одной! — отрезал Тезкин.
— А может быть, где-нибудь есть? — пробормотал гость уже совсем
отчаянно, но так жалостливо, что в суровом тезкинском сердце шевельну­
лись давно позабытые нежность и тревога, с какими он некогда выгуливал
товарища по Автозаводскому скверу и убеждал его повременить сводить
счеты с жизнью.
— Ладно, погоди. ,
Он спустился вниз, туда, где стоял длинный, приземистый дом, в ко­
тором жил Колпин, и легонько постучал. На стук вышла колпинская жена.
— Что тебе, Саш?
— Выручи, — сказал Тезкин, глядя ей в глаза.
— Да ты что? — усмехнулась она. — Он, если узнает, убьет меня.
— Не узнает. Мы у себя запремся и тихонечко. Надо очень, — доба­
вил он, протягивая две красных бумажки.
— Да куда столько? — сказала она, смутившись.
— Ничего, бери.
Пять минут спустя она вернулась с ведром картошки.
— Там на дне лежит.
— Угу,— кивнул Тезкин и побежал домой.
Они разлили по стаканам, выпили, и, подняв захмелевшую голову, Ле­
ва сказал:
— Давай, Санька, песни петь.
Друзья запели, а потом вышли на крыльцо, где лишь чуть-чуть сгусти­
лись полуночные сумерки, и пели и пели одну за другой, не замечая вре­
мени. А когда остановились, Голдовский охрипшим от сырого и прохлад­
ного воздуха голосом' сказал:
— Эх, Сашка, знал бы ты, как не хочется мне туда одному ехать. По­
ехали вместе, а? Я устроюсь, вызов тебе пришлю, станем вместе жить. Что
тебя здесь держит? Мужики эти пьяные, природа, писанина твоя? Природу
и там найти можно, и писать там не хуже, и уж гораздо больше шансов
опубликоваться — это ты мне поверь. Россия там у них сейчас в моде.
А здесь для тебя все дорожки закрыты. Поехали, Саша?
— Да нет, Лёв, ты не обижайся.
— Я и не обижаюсь. Я знаю, что ты не поедешь, — сказал Голдовский

удовлетворенно.— Я тебе только для того и предлагаю, чтоб$л сказать, как
тебя люблю. И с тобой мне хуже всего расставаться. — Он опустил голову,
разлил оставшуюся водку, залпом выпил и грустно произнес: — С тобой да
еще с одним человеком. Я ведь, Саша, женщину здесь оставляю любимую.
И ничего ей об этом не сказал. Сказал только, что уезжаю на месяц. А что
не вернусь — смолчал. Духу сказать не хватило. Подло это?
— Не знаю, — сказал Тезкин медленно.
— Зато я знаю, что подло. А главное, глупо очень.
— Но если ты ее так любишь и она тебя любит, живите с ней там. Или
не поедет она?
— Она, Саша, со мной куда угодно поедет, — сказал Лева, и в голосе
его, несмотря на минор, прозвучала надменность. — Но не могу я ее с со­
бой взять.
— Почему?
— Почему? — усмехнулся Лева. — Ты, Тезкин, наивный человек.
Я ведь хорошо знаю, что никто меня в этой хваленой Америке не ждет и
никому я там не нужен. Таким же быдлом буду, как и здесь. Но я же го­
ворил тебе когда-то: у нас есть с тобой один капитал — мы недурные жени­
хи. Мне, Саща, надо там жениться, чтобы получить гражданство. И других
путей я для себя не вижу, — заключил он печально. — Ну да ладно, что-то
мы с тобой заболтались, пойдем-ка спать. А может, поедем все-таки? — ска­
зал он тоскливо. — Страшно мне что-то, Саня. И за себя, и за тебя страш­
но. Хоть и разошлись мы с тобой в последнее время, а все как-то утешался
я тем, что под одним небом живем и, когда совсем невмоготу станет, друг
другу поможем. Поедем, а?.. Ну, как знаешь. В самом деле, прав ты был
тогда, что идти нам в разные стороны.
Наутро Лева снова был холоден, неприступен, и от вчерашнего разго­
вора не осталось и следа. Он глядел в сторону, молчал, и так они стояли
довольно долго на пристани, ожидая катера. Катер запаздывал, погода ис­
портилась, на берег неслась короткая взлохмаченная волна, пенилась, раз­
бивалась о камни, и брызги долетали до их ног. Потом из дома вышла колпинская жена с лиловым синяком под глазом и, не поднимая головы, про­
шла мимо. За ней показался сам Колпин.
— Сука! — орал он ей вслед.
Колпин подошел к стоявшему на берегу длинному и худому начальни­
ку станции и стал рассказывать, как проучил вчера бабу за то, что она про­
дала москвичам водку.
— Да ты откуда знаешь? — удивился тот.
— А хрен ли они песни всю ночь орали? — усмехнулся Колпин и по­
вернулся к Тезкину. — Ладно, Сашка, я на тебя не сержусь. Это дело та­
кое, но бабу свою измутузю.
— Саша, — сказал Тезкин, — я тебя чем хочешь заклинаю, не тро­
гай ее.
— А это тебя, дорогой, не касаемо, — ответил Колпин сурово, — свою
бабу заведи и прощай ей сколько влезет.
Тезкин отошел к Голдовскому с лицом, перекошенным точно от зуб­
ной боли, и с тоскою поглядел на пенистое озеро, где показался наконец пе­
реваливающийся с боку на бок катер.
— Что, брат, — сказал Лева с неожиданной злостью в голосе, — уехать
захотелось? Нет уж, милый, сиди здесь и все запоминай. Все на своей шку­
ре испытывай, тогда, может, и будет толк.
Он шагнул к катеру, и Тезкин с ужасом понял, что остается теперь
совсем один на этом острове, с пьяными мужиками, их несчастными, покор­
ными и терпеливыми бабами, со сводящими с ума белыми ночами, к кото­
рым он так и не смог привыкнуть, с комарами, мошкой, ветрами, со своими
беспокойными снами. А Лева стоял на палубе и махал ему рукой, пытался
что-то кричать, сложив руки рупором, слышно не было, но какое-то пред­
чувствие говорило Тезкину, что расстались они хоть и надолго, все же не
навсегда.

А между тем, покуда Александр проходил суровую жизненную школу
и предавался своим философским изысканиям, в стольном граде Москве,
порою смущавшем его мирные сны, и в самом деле началось брожение, ше­
веление и с ними один из самых нелепых и бестолковых сюжетов российской
истории. Сперва Тезкин относился к этим слухам весьма недоверчиво, хо­
тя добросовестно информировавший его Иван Сергеевич был ими вдохнов­
лен и, помимо писем, стал присылать сыну вырезки из газет и журналов и
пересказы больших статей, охвативших интеллигенцию разговоров, домыс­
лов и предположений, куда идет Россия.
Но что с того, думал Саня, отвлекаясь от линии горизонта, на которую
он мог часами бесцельно глядеть, что в Москве прошел очередной съезд их
паршивой партии, на котором такой же, как и все предыдущие, генераль­
ный секретарь выступил не с отчетным, а — подумать только! — с полити­
ческим докладом? Для Тезкина новый вождь был полностью уничтожен еще
в самом начале своего лихого царствования тем, что лишь три недели спу­
стя после Чернобыля осмелился вылезти, как таракан из щели, солгать и
снова исчезнуть. И что бы ни говорил и ни делал этот человек впоследст­
вии, Тезкин ему больше не верил.
Вероятно, в своей запальчивости Саня был не прав. Перемены, о необ­
ходимости которых говорили умные люди, героически сидя, например, гденибудь в опальной Канаде или цветущей Грузии, шли, пусть даже и не та­
кие скорые, как хотелось иным горячим головам. В самом деле, кто еще за
год или два поверил бы, что книги, которых мы в глаза не видели, а если
видели, то на одну ночь и строго конспиративно, появятся в легальной пе­
чати и будут обсуждаться соскучившейся публикой? Да и вообще, глядя
назад из нынешнего хаоса, следует признать, что то были хорошие времена.
Уже можно было болтать сколь угодно, чувствуя приятную остроту,
ибо железный Феликс непоколебимо высился на Лубянке и никому в голо­
ву не могло прийти, что через тройку лет его снесут под улюлюканье тол­
пы, уже олово Бог писалось с большой буквы и считалось хорошим тоном
говорить о неоднозначном отношении к религии, уже допускался в разум­
ных дозах плюрализм мнений и ходили милые анекдоты о том, что пере­
стройка — это когда внизу тишина, а сверху шишки падают, еще не было ни
Бендер, ни Ферганы, ни Сухуми, ни Владикавказа, еще только начинался
Карабах, но зато потихоньку убирались наиболее ненавистные и неосторож­
ные местные князьки, еще дешевы были колбаса, хлеб и молоко, сахар —
хоть и по талонам, первым предвестникам того, что вождь не лжет и пере­
стройка дойдет до каждого, — давался исправно и стоил девяносто копеек,
уже наиболее дальновидные и предприимчивые молодые люди уходили из
обрыдших государственных контор, куда прежде считали за честь попасть,
в первые кооперативы и первые СП, а еще более дальновидные сматыва­
лись за границу, еще доллар стоил по официальному курсу меньше рубля
и тем, кто выезжал, меняли целых двести, еще были плохие и хорошие
члены политбюро и было очень модно орать «Вся власть Советам!», гово­
рить, как жаль, что Ильичу не дали довести нэп до конца, и толковать о но­
вых пьесах драматурга Шатрова, всерьез размышлять, чем сталинизм от­
личается от сталинщины и кто стоит за спиной у Нины Андреевой, — сло­
вом, еще все делились на перестроечные и антиперестроечные силы, и мож­
но было самым задушевным тоном спросить друга за чашкой чая: «Скажи
честно, старичок, ты за перестройку?»
Воздух был пропитан надеждой, казалось всем, еще одно усилие, один
рывок — и мы свалим зверя, сломаем его хребет, и тогда начнется прекрас­
ная жизнь, как за бугром,— нам дали исторический, судьбоносный шанс,
и потомки нас проклянут, если мы его сейчас не используем и не поддер­
жим живого и умного человека, взвалившего на себя эту ношу. В такие дни,
наслушавшись радио или прочитав какой-нибудь «Огонек», Тезкин тоже
поддавался этой эйфории и жалел, что его нет среди митингующих уличных
толп и он не защищает вместе со всеми демократические преобразования,
не клеймит позором рябого палача на Садовом кольце или на Манежной
площади и не делает массу других, очень важных и необходимых дел, без
которых моментально остановится колесо российской истории. Но постепен­

но, вникая глубже во все эти газетные и журнальные статьи, где ошалевшие
от того, что ослабли вожжи, журналисты писали каждый во что горазд, сти­
хийный философ ощутил досаду.
Ему вдруг почудилось, что его снова загоняют в стойло. Только теперь
это стойло было разукрашено дорогими интеллигентским сердцам лозунга­
ми о, свободе и народовластии, но все делалось с не меньшей одержимостью,
попробуй он только не в те ряды влиться, подписаться не на тот журнал и
не восхититься в обязательном порядке двадцать лет пролежавшей в бла­
гополучном писательском столе бездарной книгой. Одна половина прессы
навевала на него тоску, сродную с тем отвращением, что навевала другая:
дети Шарикова грызлись с детьми Швондера, обвиняя друг друга во все­
возможных грехах, а где-то за митингующей, ликующей и праздно болтаю­
щей Москвой, в упоении вопящей «Долой!» и ничего, кроме своего истош­
ного вопля, не Слышащей, застыла огромная молчаливая страна, ощущав­
шая, что на смену одному злу идет другое, старой беде — новая.
В ту весну снова объявили выборы, но на сей раз не простые, а золо­
тые, и несколько обалдевшие мужики пристали к Тезкину с вопросом, на­
до ль теперь голосовать, а если надо, то за кого, но меланхоличный Алек­
сандр лишь махнул рукой:
— Какая разница...
Где-то страшно далеко, в каком-то непонятном мире, была его единст­
венная любовь Катерина, и с тех пор, как она уехала, не было ему от нее
ни одного письма. Но чем больше проходило времени, тем сильнее он по
ней тосковал и острее чувствовал ее отсутствие. И он согласился бы тер­
петь какие угодно гонения и любые формы тоталитаризма, лишь бы она
вернулась. Но Козетты не было. Получил он только письмо от Любы. Она
писала о том, что вышла замуж и родила двойню, звала его к себе в гости,
и все было в этом письме так простодушно и доверчиво, что опять сердце его
сдавила невольная печаль. И весною, вечной своей весною, когда бил его
чахоточный озноб и судьба делала изгибы и повороты, Тезкин вдруг ощу­
тил неясный зов и понял, что настала ему пора возвращаться в город, ко­
торый, сколько ни кляни, в каких грехах ни обвиняй и как далеко и дол­
го от него ни скрывайся, был ему родиной.
Он дождался мая, когда сошел на озере лед и началось его любимое
онежское время с прозрачным небом, медленно и нехотя наползавшими с
юга и день ото дня стремительно становящимися короче ночами, запахами
оттаявшей земли, прошлогодней брусники и можжевельника, в одну ночь
собрался и уехал с первым же пришедшим из города катером.
Было раннее утро, никто его не провожал, позади осталось несколько
домов, мачта метеостанции, ребристые ящики с приборами и лодки у при­
чалов. Он уезжал, не взяв с собой ничего, кроме пяти исписанных тетра­
дей, вяленых сижков и лососей, подаренных ему напоследок добрыми, но,
в сущности, равнодушными к нему людьми, не взяв даже книг — пусть
прочтет их следующий Чайльд-Гарольд, кому надоест цивилизация, и одно­
му Богу было известно, что ждало его дальше. Клубок Козетты, несколько
лет покоившийся на одном месте, покатился вперед, увлекая за собой мое­
го героя, и он пошел за ним не раздумывая, твердо зная одно, что три этих
года были ему даны для роздыха и, сколько он будет жив, станет вспоми­
нать о них как о чуть ли не самой прекрасной своей поре.

5
В Москву Тезкин вернулся в те дни, когда хлеще, чем чемпионат мира
по футболу или фильм «Семнадцать мгновений весны», публика смотрела
первый съезд народных депутатов. Там, восхищая доверчивую интеллиген­
цию, потрясали словесами будущие хозяева городов, ни о чем не подозре­
вающий будущий узник «Матросской тишины» делал вид, что пытается на­
вести порядок, а шумные народные толпы прямо по Ильичу волновались и
кипели страстями под обрывом железной дороги в Лужниках, и сознание их
росло и крепло не по дням, а по часам. Но Тезкин оказался вовлеченным
совсем в иные и куда более крутые страсти.
В его семье произошли потрясения и перемены радикальнее, чем в дер­
жаве,— женились братья, о чем он, разумеется, знал из писем, но чему цо
4. «Октябрь» № 2

вечной своей лопоухости, с годами лишь усиливающейся, не придал зна­
чения.
Дверь открыла тридцатилетняя медноволосая женщина в малиновом
халате с отнюдь не кротким взглядом бестрепетных черных глаз. Некото­
рое время она смотрела на ни разу не виданного и казавшегося ей мифи­
ческим деверя с недоумением. Ни одного слова между ними произнесено
не было, но все было понятно без слов — на Тезкина глядели стойкие с во­
роным отливом очи, точь-в-точь как у приснопамятной Серафимы Хреновой. ‘
Встреча с родителями несколько скрасила неловкость первых минут.
Были съедены гостинцы и выпито за здоровье новых и старых членов
семьи, но ни большого ума, ни наблюдательности не требовалось, чтобы по­
нять: мира в этом доме не будет. Женитьба братьев нарушила то спокойст­
вие и безмятежность, в каком проживало доселе тишайшее, если не счи­
тать Санькиных выходок* тезкинское семейство. Дом, казавшийся ему не­
поколебимым, откуда столько раз вольно или невольно ой уходил в поисках
лучшей доли, канул в прошлое, да теперь это был никакой и не дом, а снова
коммунальная квартира, с которой начинали некогда молодые, прекрасные
и чистые душой родители трех братьев. Только соседями их теперь сдела­
лись собственные дети и их злыдни-жены, а младшему и вовсе не нашлось
среди них места. Интеллигентнейшие Тезкины-старшие сдались и уступили
без боя.
Молодые особы, вошедшие почти одновременно в тюфилевскую кварти­
ру, были существами довольно занятными. Обе они были приезжими, что
как нельзя лучше служило иллюстрацией к глубочайшей Саниной сентен­
ции о том, что Москва выродилась и все способное цвести и плодоносить
даст России пассионарная провинция, и обе являли собою новые типы рос­
сийской жизни, порожденные блистательной эпохой перекройки и голоси­
стости.
, Жена старшего брата работала журналисткой в комсомольско-молодеж­
ном органе, ратовала за сексуальную свободу и не уставала корить своего
бедного свекра за то, что он никак не расстанется с партийным билетом.
Жена другого брата была* напротив, неофиткой православной веры и со
всею страстью своего неофитства демонстрировала полное презрение к не­
христям в лице прочих обитателей Тюфилевой рощи. Отличавшиеся истин­
но христианской кротостью родители ее пренебрежение худо-бедно терпели,
но журналистка свою родственницу на дух не выносила, и сошлись они пер­
вый раз в жизни только на тощ, что не хватало им еще одного жильца, да
к тому же туберкулезника. Пусть-де он идет и требует себе дополнительную
площадь, положенную ему по закону. И Саня, за последние годы полностью
отвыкший от скандалов, почувствовал острый приступ головной боли, а
больше всего обиду, но не за себя даже, а за своих несчастных родителей,
которым на склоне лет был уготован такой сюрприз. Он было собрался пе­
реговорить обо всем с братьями и призвать их к тому, чтобы они пристру­
нили своих баб, но Анна Александровна упредила его намерение, и, покор­
ный ее воле, Александр смирился.
Ему постелили в родительской комнате на раскладушке, однако пожить
долго в отчем доме Тезкину не довелось. Несколько дней спустя, когда все
разбрелись по работам и дома остался лишь он и его старшая сноха, Саня
с ужасом увидел, что квази-Серафима ходит по квартире, распахнув мали­
новый халат. Он и так и сяк отводил глаза, она же смотрела на него с ус­
мешкой, задевая то грудью, то ногой, и в одну минуту потерявший голову
от долгого воздержания на Маячном Тезкин едва не согрешил, но холодный
взгляд самки его отрезвил.
— Блядюга! — прошипел он, вставая.
Женщина пожала плечами, запахнув малиновую полу, но тем дело не
кончилось. В тот же вечер к нему ворвался с объяснениями Павел, и Саня
понял, что его не мытьем, так катаньем выживут из дома и только приба­
вят родителям седых волос.
Кое-как он дожил до конца лета, после чего перебрался на опустевшую
купавинскую дачу. Холодный домик был мало приспособлен для осеннезимней жизни. Изо всех щелей, как ни утеплял стены хозяин, дул ветер,
печка, прежде чем нагреться, окутывала комнату дымом, но Тезкин был не­
прихотлив, а вечерние прогулки вдоль пустынного брега, пусть даже изряд­

но обмелевшего и загаженного, Бисерова озера пробуждали в душе воспо­
минания о первой молодости, когда был он светел душою и вряд ли пред­
полагал, какие испытания ему пошлет его неверная планида. Он устроился
на работу в загородный институт с хитрым названием ВСЕГЕНГЕУ и ез­
дил туда через бисеровский лес на велосипеде.
На новой работе к Сане отнеслись с любопытством и попытались втя­
нуть в обычные для НИИ распри. Островитянин от всего открестился, за­
работал репутацию политического обывателя и филистера, и его довольно
быстро оставили в покое.
Тезкин занимался расшифровкой космических снимков, и снимки эти
внушали ему какое-то мистическое чувство, точно сделаны они были не без­
душным спутником-автоматом, а самим Господом Богом. На них была вид­
на истерзанная земля, залитая искусственными морями, с вырубленными
лесами и наступавшими оврагами, словно вопрошавшая: о род людской,
камо грядеши? Но даже думать об этом было страшно. Хотелось закрыть
глаза и не видеть ничего вокруг, разве что достать звездной ночью телескоп
и снова разглядывать небо.
6
Иногда на обратном пути Тезкин заезжал в церковь на высоком север­
ном берегу озера. Церковь была запущенная, ветхая, с сырыми разводами
на стенах, трещинами, облупившейся росписью и немногими иконами. От­
крыли ее совсем недавно — в те годы, когда маленький Саша купался в чи­
стом озере, а впоследствии гулял по его окрестностям с Людмилой, тут
и вовсе были одни развалины, и он хорошо помнил, как приятно было после
полуденной жары очутиться в этих прохладных, зябких стенах под полу­
разрушенными сводами.
Теперь здесь шли службы, и было что-то трогательное в этом запусте­
нии, в нежных непрофессиональных голосах то и дело сбивающихся ста­
рух, в малолюдии, в мрачноватом, неопределенного возраста батюшке, не­
торопливо и обстоятельно ведшем службу без дьякона.
Саня обычно стоял в сторонке, не решаясь к этим старухам прибли­
зиться, но испытывая умилительное, детское чувство благодарности к ним
за то, что они ходят в эту церковь, поют, а потом, держась друг за дружку,
идут к автобусной остановке через поле. Священник, обходя храм с кади­
лом, останавливался перед каждой из них, легким взмахом их благослов­
ляя, и они радостно кланялись; точно так же он взмахивал и перед Тезкиным, но Саня терялся и отступал на шаг. В его скудной, небогатой на раз­
влечения и житейские радости жизни эта церковь была утешением, но уте­
шением неполным. Здесь острее, чем где бы то ни было, он чувствовал, что
жизнь его, такая же вольная и независимая, как всегда, жизнь, в которой
он был сам себе предоставлен, все же ущербна. Ей чего-то недоставало, и
душевный разлад его все больше усугублялся, точно кто-то выбил из-под
его ног опору и все закачалось, зашаталось и пошло вразброд. А где было
эту опору искать, он не знал. Единственный человек, кто бы мог дать ему
ответ, провалился под лед Онежского озера, а от всех остальных он был
отделен невидимой стеною и теперь растерянно бродил вдоль нее, тщетно
ожидая того, кто переберется на его сторону.
Однажды, вернувшись с работы, он увидел на терраске свет. Сначала
Тезкин испугался: уже несколько дней по всей округе искали беглого сол­
дата, ходили патрули, стояли высокие машины с рациями, жителей преду­
преждали об опасности, полагая, что вооруженный беглец мог забраться в
одну из пустующих дач и коротать там время.
Однако ж, приблизившись к окну, Саня увидел отца. От неожиданности
он растерялся: Иван Сергеевич ездил на дачу редко, а с тех пор, как сы­
новья женились, и вовсе перестал здесь появляться. Он сидел за пустым
столом, положив руки на блеклую клеенку, немного грузный, одетый
по-городскому. Плащ его был замызган, но он, словно ничего не замечая,
молча глядел перед собой, и у Тезкина перехватило дыхание от жалости
к нему.
— Папа, — позвал он нерешительно.
— Здравствуй, — проговорил тот, пытливо глядя на появившегося в
сумерках сына, — поздненько ты что-то возвращаешься.

— Я в храме был.
— А ,— молвил Иван Сергеевич,— стало быть, 1ы, как наша Галина,
в веру вдарился? И как, помогает?
— Да не очень пока, — ответил Тезкин-фис смущенно. — Как вы там
живете?
— По-всякому. Ты вот нас забросил совсем. Зимовать, что ли, здесь
собрался?
— д а-

— И университет заканчивать не хочешь?
— Не хочу, папа.
Иван Сергеевич ничего не ответил, прошелся взад-вперед по террасе,
зябко поведя плечами, и вышел на крыльцо.
— Пойдем в комнату. Я затоплю, — предложил сын.
— Не понимаю я тебя, Саша, — заговорил отец, обернувшись, — не
понимаю жизни твоей. Ну хорошо, не хотел ты учиться, пошел в арглию, за­
болел, потом из дома сбежал — ладно. Я думал, бесится парень, со мной
тоже такое было. Поступил наконец в университет. Ну, кажется, все, оду­
мался, за дело взялся. Нет же, снова не понравилось, бросил, уехал. Пусть!
Я, если хочешь, даже уважаю тебя за это. Не идешь по прямой, как Пашка
с Женькой, и правильно. Но теперь-то что? Дальше? Сколько ты еще так
будешь?
— Я не знаю, папа. Я не социалистическая экономика и планировать
ничего не умею.
— Но цель-то у тебя должна быть в жизни какая-нибудь?
— У меня есть цель.
— Какая же?
— Я хочу вернуться к тому состоянию, когда люди желали не изме­
нить мир, а всего-навсего его понять.
— И много ты понял?
— Нет. Но мне много и не надо. Мне бы хоть чуть-чуть понять, самую
малость, столько, сколько мне природой ума отпущено. Я ведь знаю, что
немного. Если б, допустим, был у меня от Бога какой-нибудь талант, я бы
его попытался развить и стал бы не знаю кем — писателем, художником, ин­
женером, врачом, учителем. Но таланта у меня никакого нет, а такие люди
и становятся на манер меня философами-самоучками. И это самое безобид­
ное. Хуже, когда они лезут в серьезное дело и губят все, к чему прикаса­
ются.
— Отчего же ты о себе такого мнения, Саша?
— Что делать? — усмехнулся Тезкин. — Было у отца три сына, двое
умных, а третий дурак. Судьба у меня такая. Ты веришь в судьбу?
— Нет, не верю.
— А я верю. Верю в то, что живут где-нибудь на небе, а может быть,
и на земле три старухи мойры: дающая жребий, прядущая и неотвратимая.
И никуда от этих старух не уйти, и жаловаться, и пытаться что-то изме­
нить — все напрасно. А единственное, что остается, когда помыкаешься,
подергаешься из стороны в сторону, шишек разных набьешь, остается толь­
ко эту судьбу возлюбить, какой бы злой она к тебе ни была, и следовать за
ней с покорностью.
— А как же свобода воли?
— А это, папа, вещи, уму человеческому недоступные, — согласова­
ние судьбы со свободой воли.
— Ты действительно мудрецом стал, я гляжу.
— Какой я мудрец? Я, папа, лаборант, и мое дело маленькое — рас­
шифровывать снимки. А что до судьбы, то напрасно ты говоришь, что в нее
не веришь. Ты это лучше меня знаешь, ибо сам так всю жизнь живешь.
— Как?
— А так: угрохал себя на семью, на службу, ничего, кроме этого, не
видел — как солдатик оловянный. Соратники все твои перекрасились, раз­
бежались, все предали, а на тебя же еще и всех собак навешивают. Тоже,
впрочем, судьба. Мне кажется, ты устал очень, папа. И дети тоже... не луч­
ше. Но ты не думай ничего. Ты очень хороший, отец. Я бы таким быть не
смог. Я перед тобой виноват очень, я знаю это, я тогда еще знал. Но,— го­
лос у него задрожал, а отец стоял вполоборота в тени, и лица его Саня со­

всем не видел,— погоди немного, я вернусь, я скоро вернусь, как блудный
сын, а пока еще рано мне.
— Ну что ж, — ответил Иван Сергеевич, помолчав, — рано так рано.
Я, в общем, ничего другого и не ждал. Я просто думал... хотел, может
быть, помочь тебе чем-то...
— Ты не сердись, мы с тобой сейчас поужинаем, чаю выпьем, я тебя
грибами угощу. Вино есть, хочешь?
— Нет, Саша, спасибо, поеду я.
— Да погоди, переночуй, куда ты поедешь на ночь глядя? Патрули
еще эти с собаками всюду ходят.
— Нет.
Он поднялся грузно, хрустнул пальцами, и Тезкину снова стало его
жаль, жаль, что их разговор не получился и он не смог найти нужных слов
и убедить отца в чем-то своем, очень важном. Так и остались они, не поняв­
шие друг друга и друг другом не понятые, близкие, любящие люди.
Он пошел провожать отца к станции. Вечер был теплый, над садами,
дачами, дорогой висел туман, сквозь который не могла пробиться и луна.
Они шли небыстро, впереди отец, а сзади, сын, и, когда уже стояли на плат­
форме, Тезкина вдруг охватило такое блаженство от их невысказанной бли­
зости, точно он опять оказался ребенком и, как когда-то давно, бежал про­
вожать отца в Москву.
Они стояли рядом и молчали, глядя в темноте друг на друга, совсем
не стесняясь того, что молчат. На станции было тихо, патрульных машин
больше не было, а потом из-за поворота, прорезав туман слепящей фарой,
вылетела электричка, и казалось, что она пролетит мимо. Но вот она за­
медлила ход, зашипела, затормозила и остановилась. Отец вошел в нее,
махнув ему на прощание рукой, и прошел по вагону в плаще и черной шля­
пе, но ощущение близости не пропало. И, когда электричка унеслась
за новый поворот на запад, Тезкин долго еще стоял на платформе, не дви­
гаясь с того места, где они ждали поезда, вдыхая, вбирая в себя это невыветрившееся тепло.
Со стороны Москвы подъехала другая электричка, с чисто вымытыми
окнами, и прямо напротив себя Саня увидел темноволосую женскую голов­
ку, склонившуюся над книгой. Лицо девушки показалось ему знакомым —
он узнал подругу Левы Голдовского.
— Двери закрываются. Следующая — Электроугли. Тридцать третий
километр поезд проследует без остановки, — сказал механический женский
голос.
Девушка оторвала голову от книги, мельком посмотрела на слабо осве­
щенную платформу и одинокую мужскую фигуру, и Тезкин подумал, что
его отец, эта девушка, старухи в церкви, священник — все эти люди с крот­
кими, страдающими глазами образуют одно целое, они связаны между
собою, и больше всего на свете он боялся бы выпасть и эту связь с ними
разорвать.
7
По-прежнему стояла сырая и теплая осень. В садах, наливаясь соком,
доспевали антоновские яблоки, желтели и с мягким стуком падали на зем­
лю, в бисеровском лесу возле военного полигона росли как на дрожжах
грибы — чернушки, свинушки и зонтики. Тезкин собирал их целыми паке­
тами, солил, мариновал или, не отваривая, жарил, иногда приносил с озе­
ра рыбу, но писать больше не писал — что-то разладилось в нем с тех пор,
как он уехал с острова.
Вечерами он выходил на крылечко и пытливо глядел на небо, но отго­
роженные дымом «Акрихина» звезды помалкивали. И какое же безудерж­
ное уныние было в этом опустевшем участке, в заходившем к нему на ого­
нек выкурить цигарку стороже, служившем по совместительству наводчи­
ком для деревенской шпаны и солдат и рассказывавшем фантастические
истории о своей службе в охране Сталина. Будущее опять казалось сокры­
тым, и совсем неясно было, как теперь жить. Иногда его подмывало снова
уехать, но желание это было несильным и нестойким, появившись порою ве­
чером, оно к утру распадалось. Тезкин тосковал, пил наливку из клубники
и малины, листал старые журналы, а из книг читал только Библию и ждал
знамения. После работы он все реже торопился домой, растягивал эту до­

рогу через лес, испытывая страх перед пустой дачей, сквозняком, печкой, и
стоял на службе в церкви до самого конца, потому что там, среди людей и
их размеренного, осмысленного труда, не чувствовал себя одиноким.
Однажды в сумерках, когда он после всенощной медленно брел через
поле к остановке автобуса, его нагнал батюшка. Тезкин посторонился, ус­
тупая дорогу, но священник пошел рядом с ним.
— Я часто вижу вас в храме, — сказал он низким голосом. — Однако
вы никогда не подходите ни к помазанию, ни к причастию. Это немного
странно. Вы не похожи на просто любопытствующего. Простите меня, но
мне кажется, что вас что-то смущает?
— Я не знаю,— ответил Тезкин,— я ведь, батюшка, не христианин.
Я здесь человек случайный.
— Случайный? — переспросил священник удивленно.
— Да, мне кажется, что я вообще человек случайный. Я, быть может,
и верю в Бога как в некую высшую силу, но верить так, как вы или эти
женщины, я не могу. Во мне этого нет, и откуда ему взяться, если я родил­
ся в самой обычной семье, где ни о каком Боге никто никогда не говорил?
— Я тоже родился в такой семье, — заметил священник. — И мне
очень понятно то, о чем вы говорите. Человеку свойственно успокаивать
себя абстрактными образами, верой вообще или, как нынче говорят, верой
в душе, а между тем истина лежит на видном месте, и либо вы в черте,
либо за чертой.
— Наверное, вы правы, — ответил Тезкин рассеянно и смущенно, — но
я к этому еще не пришел. Может быть, когда-нибудь в конце жизни я тоже
стану делать что положено. Однако теперь я не чувствую себя к этому го­
товым. Помните, в Евангелии есть притча о работниках первого и послед­
него часа? Я, наверное, из тех, что приходят в самом конце.
— А получают столько же, сколько те, кто пришел первым, — заклю­
чил батюшка.— Все это так, но тут есть одно обстоятельство, забывать о
котором нельзя, — никто не знает, когда он придет, этот последний час.
Вспомните другую притчу — о неразумных девах.
— Да, — согласился ‘Тезкин, — но если вы имеете в виду, что я могу
прежде умереть, видите ли, это очень возможно, тем более что я болен ту­
беркулезом, однако я могу предчувствовать смерть. А потому внезапной
смерти не боюсь.
^
— Никто не может знать своего срока, — покачал головой священ­
ник. — Тем более теперь.
— Почему?
— Потому что мы живем в канун последних времен и очень возможно,
что прежде смерти мы станем свидетелями Апокалипсиса. Вы ведь сами
видите, что вокруг нас творится...
— Но почему вы в таком случае не идете к людям, которые в этом
нуждаются, а служите для двух десятков старух, которые наверняка спа­
сены будут?
— Вы думаете, люди перестанут грешить, если сказать им, что завт­
ра будет последний день в их жизни? Это было бы слишком просто. С Рос­
сией произошла вещь страшная. Мы живем по инерции. За десять веков
нашей истории был накоплен такой запас нравственных и духовных сил,
что весь этот кошмарный, сатанинский век он позволял нам держаться на
плаву. Но теперь этот запас исчерпан.
— И все-таки, — сказал Тезкин задумчиво, — мне кажется, что если
вы знаете некую важную вещь, имеющую значение для всего человечества,
то вы должны стремиться к тому, чтобы донести ее до тех, кто способен
воспринять, и спасти их.
— Вот я до вас и доношу, — ответил священник спокойно. — А что ка­
сается спасения, то спасти другого человек не может — только себя, да и
то с Божьей помощью. Спасись сам — и другие вокруг тебя спасутся.
Они дошли до автобусной остановки. Было уже совсем темно, по небу
неслись низкие, тяжелые тучи, и движение их было таким плотным и бы­
стрым, что казалось, это несется куда-то само небо. Тезкину жутко хоте­
лось курить, но при батюшке он смущался, а в голове шумели какие-то
голоса, мелькали лица людей — он вспоминал родителей, братьев, Козетту,
Леву и мужиков с метеостанции. И в его душе вдруг возникло враждебное
чувство к этому человеку из полуразрушенной церкви, подставившему сво­

ими словами весь его хрупкий мир под угрозу. Он не видел в темноте его
лица, но точно чувствовал его немного отрешенные, суровые и холодные
глаза, при встрече с которыми становилось неуютно и хотелось куда-ни­
будь спрятаться.
Священник стоял на самом ветру, и полы его плаща развевались, он,
казалось, и не чувствовал этого ветра, молчал, думая о своем, забыв о
Тезкине. Но, когда вдали показался автобус, Саня, превозмогая ужас,
спросил:
— А когда именно все это случится — вы знаете?
— Пока нет, — ответил тот не сразу. — Но дело не в этом.
— А в чем?
— В том — в черте вы или за чертой, — невозмутимо повторил свя­
щенник, и взгляд его показался Тезкину еще более жестким.
Он поднялся в автобус, и, глядя на растворявшиеся в темноте крохот­
ные огоньки, Саня подумал, что он не хочет, не дает себе права идти в эту
ограду, если за нею останется столько людей, что он предпочтет остаться
с ними и, значит, уже никогда не вернется в полуразрушенную церковь, в
этот Ноев ковчег, слушать, как поют нежными голосами свои песни старухи.
8
В конце октября Тезкин получил письмо от Левы. Голдовский писал,
что он наконец хорошо устроился, нашел приличную работу, извинялся за
долгое молчание, но звучало написанное как-то неубедительно и невесело.
В письмо было вложено несколько фотографий: Лева на фоне Капитолия,
Лева возле Ниагарского водопада, Лева на лужайке у Белого дома, но на
всех снимках лицо у тезкинского друга было грустным и очень растерян­
ным. И сам он, точно догадываясь, что его несчастная физиономия вряд
ли служит доказательством хорошо идущих дел, приписывал, что Амери­
ка — страна чудес, разумеется, но цель ее завоевать все меньше кажется
ему такой желанной. «Я здесь, брат, чувствовал себя поначалу, как Растиньяк, сильно бедствовал, но теперь чем большего добиваюсь, тем мень­
ше уверен в необходимости этих достижений».
Тезкин прикрыл глаза и попытался представить Америку или Герма­
нию, куда уехала Козетта, но никакой картинки в глазах не возникло —
это было равносильно тому, чтобы представить загробный мир или Древний
Рим. Сидя на этой несчастной, разваливающейся дачке, он помыслить не
мог, что где-то существуют большие, залитые огнями города, толпы наряд­
ных мужчин и женщин, разноязыкая толпа, рестораны, витрины богатых
магазинов. Он включал порою ночами допотопный ламповый приемник и
слушал «Свободу» и «Би-би-си», захватывающие вести о том, что в Герма­
нии рушится режим Хонеккера, в Чехословакии на улицах толпы людей, в
Румынии тоже неспокойно. Лагерная система социализма трещала по швам;
не боясь ни черта, выступали по вражьим голосам отважные, умные и стре­
ляные люди, клеймили тоталитарное прошлое и настоящее России, а в Ку­
павне темнело в пятом часу, на крышах, дорогах, заборах лежал мокрый
снег, и казалось, что ничего, кроме этого снега, воя ветра в печной трубе,
сырости и промозглости, в мире нет.
В Москву Тезкин теперь почти не ездил — она не только разочаровы­
вала, но убивала его происходящими в ней переменами. Он не мог никого
узнать и ни к чему привыкнуть. Университетские друзья его, по которым
он так соскучился и которых собрал почти тотчас же после возвращения с
Маячного на даче, не имели ничего общего с теми, кого он знал три года
назад. Все они где-то крутились, что-то организовывали, никто не занимал­
ся ничем, близким к науке, говорили о непонятных совсем вещах и жутко
походили на приятелей Машины в доме на набережной. Они были горды
собой, самодовольны и смотрели на него с недоумением. И было отчего — в
их глазах, больной, не закончивший университета и выгнанный из собст­
венного дома лаборант со ста десятью рублями оклада, он был жалок.
А Тезкин, тупо слушая их разговоры, как один мотается в Польшу, а дру­
гой работает на таможне в «Шереметьеве» и вместе они крутят хорошие
дела, с ужасом думал, что все они поломались окончательно, когда Гос­

подь послал им испытание более сложное, чем то, что они теперь велеречи­
во нарекли тоталитарной системой.
И добро бы продались незадешево, добро бы добились чего-то хоть в
этих своих предпринимательских делах. Но нашли чем гордиться универ­
ситетские звезды, мечтавшие о Нобелевских премиях и великих^ открыти­
ях, — что один стал директором коммерческого магазина, другой — пред­
седателем торгово-закупочного кооператива, а третий — Бог ты мой! —
брокером!
И Тезкина понесло, а они глядели на него сначала с обидой, а потом
вдруг расхохотались: да он же просто совок несчастный!
— Да, я совок! — заорал пьяный Тезкин. — Да, я с теми, кто никогда
и ни при какой власти преуспевать не будет, кто был и будет в глазах лю­
бого начальства, кем бы оно себя ни именовало, плебсом. Я с терли, кто
не успевает так быстро привыкать й отвыкать, кто растерян, сбит с толку,
но чует нутром, что его хотят в очередной раз облапошить. Кто всю жизнь
вкалывал, тот имеет право на нормальную жизнь. Я не понимаю, почему
опять целое поколение должно приноситься в жертву ради весьма сомни­
тельного грядущего изобилия, почему опять надо что-то строить и пере­
страивать, а не просто шить? И если это уж так необходимо и по-другому
нельзя, то пусть все разделят общую участь. Мне стыдно было б перед эти­
ми людьми быть богатым.
— Санечка, — сказали ему в ответ, — ты ничего не понял. Стыдно
быть бедным. Так же стыдно, как иметь дурной запах изо рта. Этим надо
не гордиться, а бороться или уж в крайнем случае скрывать. И не надо
кидаться на тех, у кого кусок жирнее. Мы работаем, а не делаем вид, что
работаем, как миллионы прочих. Мы, если хочешь, строим эту нормаль­
ную жизнь. И правда на стороне тех, кто работает, а не митингует, пьет
водку или тоскует по рухнувшим обломкам. Что же касается бедных, то их
врагами являются сами бедные. Бедных не будет тогда, когда будет много
богатых. Неужели тебе непонятно?
Но он уже ничего не слышал.

9
В один из редких наездов в Москву на Тверской возле Юрия Долгору­
кого Тезкин столкнулся с Машиной. Она всхлипнула, бросилась ему на
шею и быстро стала рассказывать все свои новости. Как она сходила за­
муж и живет теперь в Тушине в бабушкиной квартирке, а бабушка, царст­
вие ей небесное, померла весною, сказав напоследок, что скоро опять нач­
нется за грехи семнадцатый год. И что отца с работы уволили, мать хотела
с ним разводиться, но, слава Богу, не развелась, потому что папанька не
пропал, а устроился консультантом в каком-то СП, и живут они теперь
лучше прежнего. Она жаловалась на здоровье, кляла на чем свет кремлев­
ских врачей и девичью глупость, жаловалась, что все ее оставили, и была
так мила и несчастна одновременно, что Тезкин поехал ее провожать и сно­
ва оказался в квартире, где ничто уже не напоминало о благородном духе
почившей смолянки.
Они провели вместе ночь, но близость не принесла им ни утешения,
ни радости, и Тезкин, глядя на ее прекрасное печальное лицо и крупные
темные глаза, не смевшие, но желавшие сказать ему: «Ну что ты? Хочешь,
оставайся здесь насовсем. Или приходи, когда захочется, — я буду очень
рада», вообразив всю ее нынешнюю жалкую жизнь, вдруг подумал, что
у них мог быть ребенок, которому было бы сейчас шесть лет. И тогда ка­
кая, к лешему, разница, что происходит в этом безумном мире, куда он
идет и что они здесь задумали построить, колонию или опять концлагерь,
он бы взял ребенка и сбежал далеко-д°леко, туда, куда не добрались эти
сволочи, старые или новые, он нашел бы это место на космических сним­
ках и растил бы там свое дитя, не держал бы в доме ни одной газеты и
ни одной современной книги, он был бы счастлив, и у него достало бы
сил вынести и вытерпеть все — но ребенка у него не было. Шесть лет
назад эта мягкая и красивая женщина убила его, и вернуться к ней он
теперь не мог.
Она это тоже поняла, прочла в его глазах, опустив голову и словно
состарившись и даже не пытаясь удержать. Но, когда он стоял в дверях.

вдруг бросилась к нему, обняла с такой любовью, какой он в ней и не
подозревал, и зашептала:
— Уезжай отсюда, Сашенька.
— Куда? — растерялся он.
— Куда хочешь уезжай. В Австралию, в Канаду — чем дальше, тем
лучше. Ты умный, Саша, талантливый, ты там не пропадешь, а здесь тебе
гибель.
«Канады-то мне только и не хватало»,— подумал Тезкин, но нелепые
Машины слова произвели на него тягостное впечатление, точно выносили
ему приговор. И, возвращаясь в тот пасмурный оттепельный день насту­
пивших в России бесснежных, сырых и сирых зим в Купавну, Тезкин, тря­
сясь в электричке по дороге, воспетой самым нежным из российских поэ­
тов, подумал где-то на перегоне между Кучиным и Железнодорожной, что
вся его жизнь оказалась сплошной потерей. Он потерял женщину, которую
любил, и ту, которую не любил. Он потерял друзей, дом — все, что было
или что посылала ему судьба, предоставляя раз за разом новые займы,
покуда не убедилась окончательно в его полном банкротстве. И опять на­
пала на Тезкина тоска, но не острая и сладкая, как в молодости, — совсем
иная, незнакомая ему прежде.
Он почувствовал себя безумно одиноким. Все люди вокруг него игра­
ли в какую-то игру, ходили на митинги, яростно спорили, делились на пра­
вых и левых, потрясая теми или иными журналами и пересыпая сотни имен,
звучавших в их устах как пароль. Вчерашние не разлей вода друзья ста­
новились врагами, потому что один был без ума от какого-нибудь прохин­
дея демократа, а другой упивался откровениями дубиноголового патриотагосударственника, мужья и жены на кухне обсуждали до рассвета, брал
Егор взятки или нет, а женщины пенсионного возраста испытывали сладо­
страстный восторг, когда видели Гдляна, — все сошли с ума, и никто не
понимал и даже думать не хотел о том, каким будет похмелье. Обыкновен­
ная человеческая жизнь точно кончилась, оказалась отмененной особым
негласным декретом, общее лицемерие сделалось невыносимым, воровство
и разврат приняли размеры неслыханные и касались самых чистых и свет­
лых душ — сбывались ужасные предсказания почаевских богомольцев, и
Тезкин подумал, что, может быть, в том, что нет у него ребенка, есть
тоже некий промысел, ибо кто вырос бы из его дитяти?
Он подумал, что ему выпало быть, вероятно, всего лишь наблюдате­
лем и летописцем этого времени, пропуская его через свою душу и остав­
ляя следы на никому не нужных листках бумаги. Но тот, кто избрал для
него эту роль, был ли он от Бога или от дьявола, ошибся. Не по неглу,
Тезкину, была эта ноша, он был все еще слишком страстен и судорожно
пытался ухватиться за концы развязавшихся связей и уз, но в руках у
него ничего не оставалось.
Возвращаться обратно на Маячный он не мог, понимая, что вернуть­
ся туда значило бы погубить и это, единственное незлое воспоминание.
И то, что всю жизнь казалось ему бредом, что с ним произойти ни при
каких обстоятельствах не могло, теперь, как смутный призрак, замаячило
на горизонте. И кто знает, не пришлось бы ему в самом деле воспользо­
ваться этим выходом вслед за несчастным питерским поэтом, провалив*,
шимся в полынью возле Маячного острова и так и не сумевшим уберечь
Россию, когда бы не подступилась к Александру новая беда, заставившая
забыть о всех прежних.
10

В конце зимы Ивана Сергеевича положили в Боткинскую больницу.
Поначалу в семье значения этому не придали. Анна Александровна и сы­
новья поочередно его навещали и уносились прочь по своим делам до тех
пор, пока однажды немного смущенный больной не передал жене, что ее
или кого-то из родственников просит зайти заведующая отделением.
— Я боюсь,— сказала тогда Тезкину мать. И Саню снова, как в дет­
стве, пронзило мучительное предчувствие беды и собственное бессилие пе­
ред ней. Сразу вспомнились мелочи, на которые он прежде не обращал
внимания. Третьего дня, придя в больницу позже приемных часов, он не
стал сдавать вещи в гардероб и, поднявшись на этаж, наткнулся на мед­

сестру, и та закричала «Вы к кому?», покрылась пятнами и поглядела на
него чуть ли не с ненавистью, но, когда Тезкин назвал фамилию, вдруг
опустила глаза и молча пропустила его в отделение. Вспомнилась запла­
канная молодая женщина, сидевшая возле мужа в той же палате, ее бе­
зумные глаза и молчаливое сочувствие, с каким глядели друг на друга
родственники всех больных, подростков и стариков, сочувствие, какого дав­
но уже было не встретить на улицах и только здесь вернувшееся, — и ни­
чего не говорившее ему прежде слово «гематология» окрасилось жутким
цветом.
Назавтра они пришли вчетвером в маленький кабинет заведующей,
мать и трое ее сыновей, притихшие, готовые к самому худшему, но в ду­
ше не допускающие и мысли о нем, ибо отец в их глазах был незыблемым
и вечным и они легче поверили бы в то, что что-то случилось с любым из
них, нежели с ним.
Заведующая поглядела на них удивленно, улыбнулась сперва: «Как
вас много-то!» — и улыбка ее совсем не вязалась с тем, что она сказала:
— У Ивана Сергеевича лейкоз.
Они все еще молчали, не зная, что спросить, и не будучи до конца
уверенными в том, что правильно понимают значение этого слова и нет
ли здесь ошибки, а она так же мягко, убивая последнюю надежду, доба­
вила:
— Болезнь его неизлечима.
Она стала говорить, как они будут проводить курс лечения, наступит
временное улучшение, и его на несколько месяцев отпустят домой, а потом
снова возьмут и тогда уже насовсем, что больного надо окружить заботой и
лаской, ну да им всего этого объяснять не надо... Тезкин уже не слушал.
Странная мысль промелькнула у него в голове: каково ей так работать и
объявлять родственникам подобные вещи с этой мягкой, профессиональ­
ной или сердечной — Бог знает — улыбкой на лице. А потом он вдруг пред­
ставил, как сейчас все четверо они выйдут в коридор, где сидит на кожа­
ном диванчике отец, и, пряча глаза, станут ему что-то говорить, лгать, и
он обо всем догадается. У Сани сдавило виски, и он услышал, как в тума­
не, чей-то голос:
— Может быть, нашатыря?
Но, кажется, это относилось не к нему, а к кому-то из братьев.
Отец ничего спрашивать не стал — догадался или нет, они так и не
узнали, улыбнулся им только, рад был, что пришли они все вместе, как
никогда уж теперь не собирались. И, глядя на 'его открытое и словно по­
молодевшее, почти детское в эту минуту лицо, Тезкин подумал с нестерпи­
мой горечью: «Ему-то за что? Он-то чем провинился?»
Больничная палата на десятерых, спертый воздух, казенная еда, бес­
покойные соседи — весь этот маленький мир больного, едва помещавший­
ся в тумбочке у окна. Кипятильник, кружка, несколько книг, наушники,
бритва... Все это настолько не вязалось в его сознании с отцом, что вся­
кий раз, когда он приходил к нему, его охватывало ощущение нереально­
сти. На мать было страшно смотреть, она вся сжалась, сомкнулась, не про­
ронив за все это время ни слезинки и не говоря никому из знакомых и
им велев скрывать, что случилось. Братья ходили пришибленные и погру­
женные в себя, а отец лежал, верно, ни о чем не подозревая, и говорил,
что пора ему выписываться, что заждались на работе, и спрашивал у врача:
— Ну когда же?
А между тем ремиссия не наступала, состояние его день ото дня ухуд­
шалось, и больная кровь не желала поддаваться действию ни одного из
сильных химических соединений. Он слабел на глазах, начали выпадать
волосы, осунулось лицо, и меньше чем за месяц из еще крепкого темно­
волосого с проседью шестидесятилетнего мужчины он превратился в из­
можденного старика.
Болезнь его убивала, но по-прежнему не мог Тезкин представить, что,
когда на деревьях под окном больничного корпуса распустятся листья, от­
ца не станет. И только теперь, сидя возле этого почти неподвижного чело­
века, в котором он с трудом и нежностью узнавал своего родителя, Саня
вдруг подумал, как много значит для него отец, проживший совсем иную
жизнь, с одной к той же женщиной, на одной к той же работе, почти ни­
куда не уезжавший из Москвы и ничего не знавший, кроме своих комнат­
ных цветов и альбомов с марками.

Он лежал молчаливый, одинокий на своей кровати возле окна, не за­
давал никаких вопросов и не спрашивал уже, когда его выпишут. А Тезкин
с его снова обострившимся весною кашлем и ознобом так мучительно ощу­
щал одиночество отца и его покорность перед стоящей в палате смертью,
как^не чувствовал и в ту пору, когда был близок к ней сам в забайкаль­
ской степи девятью годами раньше, и с ужасом догадывался, что отец не
хочет сопротивляться смерти. И подумалось ему тогда, что где-то там, за
гранью видимого мира, которую он помнил своей кожей и узнал бы теперь
на ощупь, его отца, некрещеного, убежденного атеиста, встретит светлый
ангел и как не познанную на земле радость покажет небесный свет и про­
ведет в горний мир. В это верил Саня со всею страстью своей души, и если
бы кто-нибудь стал его разубеждать, говоря, что ни ангелы небесные, ни
святые, ни сам Господь не в силах помочь тем, кто не обращался к ним
при жизни, то назвал бы он того величайшим лжецом. И, как некогда хо­
дила в храм Анна Александровна и молилась за своего заблудшего сына,
так теперь Тезкин ходил и молил Бога за отца. Он силился порою вообра­
зить, что почувствует отцовская душа, когда тот мир увидит, станет ли ей
радостно или горько. Но в том, что все будет именно так, а не иначе, Тез­
кин был убежден, как и убежден был в том, что отец его куда ближе к
этому царству, чем воротившая от всех нос неофитка-сноха.
Он умер в середине мая, две недели спустя после смерти патриарха
Пимена. Хоронила его горстка родных и несколько человек с работы на
огромном, едва на четверть заселенном Домодедовском кладбище. День был
ветреный и солнечный. Над головой через каждые пять минут заходили
на посадку огромные самолеты, а вокруг лежала земля, ожидающая новых
усопших, и двое раздетых по пояс мужиков споро копали могилы. Как жут­
ко смотрелось все это, наверное, сверху! И в Тезкина вдруг запала одна
очень важная и странная мысль, которую он впоследствии долго носил в
себе и через нее натворил множество неразумных дел. С какой-то неве­
роятной, потрясающей отчетливостью он понял тогда, что священник в
бисеровской церкви не лгал: не суждено будет этому кладбищу заполнить­
ся до конца, ибо гораздо раньше осиротевшая Земля устанет вершить кру­
ги и человеческая история пройдет последний предел, а все ныне живу­
щие предстанут перед Божьим Судом, где откроются и будут судимы их
дела, и тогда первые станут последними, а последние — первыми.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
1
После смерти Ивана Сергеевича сблизившиеся было братья снова раз­
брелись. Встал вопрос о наследстве, и, хотя не Бог весть каким оно бы­
ло — несколько альбомов с марками, книги и пачка облигаций, которые
покойный копил не столько потому, что надеялся выиграть или считал
удачным вложением денег, а потому, что тем самым поддерживал государ­
ство,— все это теперь надо было как-то делить. Мать сразу же отказа­
лась от дачи, заявив, что ноги ее там не будет, и участок с домом забрали
себе двое старших, чтобы себе на горе располовинить несчастный кусок зем­
ли в восемь соток и воздвигнуть забор. Тезкину-младшему достались обли­
гации. После чего все отношения между сыновьями Ивана Сергеевича пре­
рвались — отныне каждый был за себя. Сам же Тезкин, как только дела
его в городе были закончены и последний раз все собрались на сорокови­
ны, уволился с работы и исчез.
Несколько месяцев никто о нем ничего не знал, но слухи ходили са­
мые разные. Одни говорили, что он подался на Онегу, организовал там
кооператив по сбору ягод и очень выгодно продает их финнам, другие уве­
ряли, что он постригся или вот-вот собирается постричься в монахи в ка­
кой-то недавно открывшийся монастырь с очень строгим уставом, третьи
возражали, что совсем недавно июльским полднем его видели на улице
Строителей недалеко от университета и он нес в авоське пиво, но было так

жарко, что трудно было понять, то ли это сам Тёзкин, то лй его взмылен­
ный призрак. Но так или иначе, дурачка жалели и признавали, что, не­
смотря на дурь, была в нем какая-то прелесть и без таких людей жизнь
была бы слишком пресна.
И только осенью узнали более или менее точную правду. Оказалось,
все лето' он провел в малопонятных странствиях по Руси, собирая вокруг
толпы зевак, которым проповедовал второе пришествие Христа, призывал
пока не поздно покаяться, отказаться от стремления к наживе и обратиться
к Богу. Он выступал на рынках и площадях, на вокзалах и в больших
магазинах, везде, где собиралось много народа. Несколько раз его заби­
рала милиция, случалось, били сами слушатели, но самостийный пророк не
унывал и проповедовал даже в психдиспансере, поразив тамошний персо­
нал редким здравомыслием и адекватностью реакций, так что пришлось
его выпустить. Он пробовал напечатать свои статьи и выдержки из фило­
софского труда, но в редакциях его уже запомнили и гнали прочь, едва
он только появлялся на пороге. А потом как будто поехал он в Почаевскую
лавру и долго беседовал там с одним монахом, после чего разом прекратил
всю свою самозваную пастырскую деятельность. На оставшиеся крохи на­
следства купил почти задаром дом в медвежьем углу Тверской губернии
с баней и гектаром земли и переселился туда насовсем. Собирались было
к нему поехать, но раздумали — все были люди занятые, да и не оченьто хотелось встречаться со своим сбрендившим однокашником.
И был среди тезкинских знакомых лишь один человек, которого труд­
ность дороги не расхолодила и не остановила, а все, что о Тезкине говори­
ли, заинтересовало чрезвычайно. Этим человеком был старый Санин друг,
вернувшийся весною из Америки и быстро ставший весьма известной
в деловых и культурных кругах столицы личностью.
2

Странные шутки играет порою с людьми жизнь. Целый год проведя
в нищете, отчаившийся и разочаровавшийся во всем человечестве, сперва
возненавидевший, а потом полюбивший эту ни на что не похожую, велико­
лепную и скучную страну, Голдовский достиг наконец почти всего, чего
хотел. Он стоял на пороге женитьбы, его будущий тесть был достаточно
влиятельным человеком, невеста по-американски расторопна и ленива. Сам
Левушка научился мало-помалу разбираться в нехитрых тонкостях аме­
риканской жизни со всеми видами ее налогов и. страховок, привык и даже
смирился с местным равнодушием, с тем, что люди заняты лишь собою,—
все это ему было трын-трава. Он был свободен, и перед ним, как перед
Наполеоном на Поклонной, горе, лежал весь мир с его сокровищами, гале­
реями, музеями, библиотеками, концертными залами и театрами. Он был
готов к тому, чтобы пахать, как вол, он хотел, чтобы жена нарожала ему
полдюжины крепких и здоровых детей, из которых он бы сумел воспитать
настоящих русских и тем самым хоть чуть-чуть отблагодарить Америку
за гостеприимство путем улучшения ее породы.
Но в тот самый момент, когда счастье было так близко и так возмож­
но, Голдовский вдруг с ужасом понял, что ничего этого ему не нужно.
Что нужно-то ему совсем другое — городок с дьявольским названием Элек­
троугли, громыхание электрички, широколицые с настороженными глазами
бабы и угрюмые мужики. И ради того, чтобы это понять и ни за чем дру­
гим, поехал он в Америку. А теперь, когда все, что должен он был уви­
деть,— увидел, понять — понял, пристала ему пора возвращаться, оставив
эту страну жить так, как она хочет, и не указывать ей никаких русских
путей. Она и без него разберется, куда ей плыть и какой устанавливать
в мире порядок, и от русских ли, от евреев, от китайцев или итальянцев
ее жующие жвачку бабы будут рожать стопроцентных американцев с энер­
гичными улыбками на лице. Ничем эту страну не сдвинуть, она намертво
вросла в свой материк, омытый двумя великими океанами и надежно за­
щищающий от бредней старенькой Европы и России.
Бросив все, он бежал, совершив за несколько дней беспримерный пе­
релет из Сан-Франциско в Нью-Йорк, а из Нью-Йорка в Москву, поразив
заподозрившую неладное таможню своим безбагажием. Но какой ему те­
перь нужен был багаж? Багаж Левушка вез в своей душе. Из аэропорта,

никуда не заезжая, он со всех ног бросился на Курский вокзал, вскочил в
последний вагон уходившей электрички до Фрязева, и всю эту дорогу его
колотил озноб при мысли, что он мог опоздать. В Купавне напряжение сде­
лалось совсем невыносимым. Мелькнуло за деревьями Бисерово озеро, по­
езд останавливался везде и никуда не торопился, и вот наконец показались
бесформенные, уродливые строения бывшего рабочего поселка Кудиново.
Анечка вешала белье во дворе. Она была в цветном ситцевом платье,
раздуваемом ветром и заголявшем ноги. Рядом на скамеечках сидели баб­
ки, несколько парней чинили мотоцикл и с интересом ожидали нового по­
рыва ветра, а подслеповатый Лева никак не мог понять, какое белье она
вешает. Ему чудилось, что там были мужские вещи. Похолодев от этой
мысли, он подошел к ней со спины и, схватив за плечо, грубо и хищно
спросил:
— Ты замужем?
^ Анечка обернулась, вскрикнула и рухнула без чувств. Наблюдатель­
ный Голдовский, отметив, что кольца на руке нет, а то, что он издали
принимал за трусы, оказалось стираными и перелицрванными кофточка­
ми, оттащил свою возлюбленную на лавочку и стал терпеливо ждать, ког­
да женщина, к ногам которой он был готов положить весь североамери­
канский континент с его небоскребами, банками и кампусами, очнется и
он сделает ей официальное предложение, после чего с легким сердцем за­
валится на сутки спать.
Два месяца спустя они были мужем и женой и отправились в свадеб­
ное путешествие по Европе. Этих двух месяцев Леве оказалось достаточ­
но, чтобы разобраться в конъюнктуре нарождавшегося российского рынка
и найти в нем свое место. Неунывающий, энергичный Лев, набравшийся
изрядного опыта за океаном, смело пустился во все тяжкие отечественно­
го предпринимательства. И кто бы теперь узнал в этом солидном и пре­
успевающем человеке бывшего идеалиста-романтика и несостоявшегося
функционера-пиита с мятущейся душой и вечной неудовлетворенностью
собою.
В отличие от университетских друзей Тезкина Голдовский был, что на­
зывается, предпринимателем милостью Божьей, если только Божья ми­
лость на людей этого рода распространяется. В ту пору, когда большин­
ство молодых, деловых людей занимались либо откровенной фарцой, либо
бессовестным надувательством доверчивых простаков, выманивая у них
деньги под различные проекты и зная, что никакое наказание за их неис­
полнение не грозит, либо в лучшем случае выращиванием шампиньонов и
цветов или прокатом видеофильмов, томимый творческими соками Лев со­
здал, используя старые связи, литературно-художественное агентство при
горкоме комсомола — дело, к коему всю жизнь лежала его душа и оказав­
шееся весьма успешным.
Он устраивал выставки, концерты, туры по стране и по миру, издавал
книги, проявляя при этом безошибочный вкус и прекрасно чувствуя конъ­
юнктуру, и в среде молодых талантов считалось большой удачей попасть
в поле его внимания. Не гоняясь за звездами, он находил мало кому из­
вестных людей, делал на них ставку, субсидировал, воодушевлял, явля­
ясь в бедные художничьи кельи добрым ангелом. И дело было не в воз­
можной прибыли — он никого не обманывал и ни на ком не наживался, —
а в том, что для Левы это тоже было своего рода творчество и искупление
своей нищей и униженной молодости. Вскоре он откупился от горкома,
как крепостной от помещика, и зажил независимой жизнью. Но основной
доход приносила ему все-таки не эта большей частью меценатская деятель­
ность, а туристические вояжи по Руси для западных интеллектуалов, с ко­
торых брал он большие деньги. Они охотно эти деньги платили, ибо Лева
пользовался уважением среди порядочных людей и программа его не име­
ла ничего общего с обрыдшим всем «Интуристом». Голдовский показывал
места, в которые без него они бы никогда не попали, и появившиеся впо­
следствии во множественном числе конкуренты тягаться с ним не могли.
Теперь он ехал к Тезкину, отчасти подогретый проснувшимися воспомина­
ниями об их молодости, отчасти полагая, что Саня может оказаться ему
чем-то полезен, но более всего потому, что почувствовал, хоть сам себе
в этом и не признавался, — пришло ему время взять реванш и окончатель­

но расквитаться с человеком, чья тень неумолимо преследовала его все эти
годы.
Он долго ехал. На станции, куда привез его местный поезд, ему ска­
зали, что автобус сломался, неделю уже не ходит, и когда станет ходить,
неизвестно, и до Хорошей — так мило называлась тезкинская деревня —
надо добираться своим ходом. Несчастная Россия! — глава агентства по­
морщился, вздохнул, закурил «Мальборо» и, поглядев по сторонам, пошел
договариваться с мужиками, чтобы кто-нибудь довез его за любые деньги
сегодня же, ибо через день ему нужно было вернуться в Москву. .
Был вечер, на станции давно уже все перепились и раньше утра не о
чем было говорить. Лева устал, продрог, но не в его характере было па­
совать перед трудностями, и в конце концов ему удалось договориться с
одним трактористом. В грязной телеге, где возили навоз, на груде соломы
в своем белом австрийском плаще Голдовский трясся два с половиной часа
по разбитой проселочной дороге. Стало уже совсем темно, лишь изредка
вдали мелькали огни незнакомых деревень, предприниматель со смятен­
ным чувством смотрел окрест, и не то чтоб душа его уязвлена страдания­
ми стала, но, подобно лирическому герою известного стихотворения, он по­
грузился в печальные раздумья о Родине. '
Он подумал вдруг, что в кругу его нынешних знакомых, людей, бес­
спорно, талантливых и умных, почти все отзываются о России презритель­
но, мечтают из нее уехать, завут страной дураков и непуганых идиотов и,
наверное, имеют право так говорить, ибо и в самом деле никому здесь те­
перь не нужны. Однако, не споря с этими людьми и не осуждая, Лева их
никогда не поддерживал. Некогда сказав Тезкину, что он сентиментален,
он сказал чистую правду. Кем бы он себя ни ощущал больше, русским или
евреем, сколько бы ни обвиняли его иные в том, что пусть даже против
воли, по одному лишь голосу сильной иудейской крови он желает этой
стране зла и виновен в ее нынешнем состоянии, — Голдовский любил Рос­
сию. Он проклинал ее нищету, разбитые дороги, пьяные рожи ее опустив­
шихся мужиков, ее барство и рабство, он не понимал тех, кто всему этому
умиляется и толкует о ее особой избранности, но представить себя вне ее
не мог.
И ему неожиданно вспомнилось, как он в первый раз оказался с Ан­
ной в Германии, некогда разбитой, побежденной его великой Родиной, но
нынче в отличие от нее процветающей и сытой, — вспомнил, как плакала
его молодая жена, когда они вернулись вечером в гостиницу, и кричала,
что не хочет ехать обратно, в эту вонючую дыру, где у ее детей нет бу­
дущего. Так кричала она, русская, а он глядел на все мудрыми еврейскими
глазами и думал, что не испытывает к своей земле ни капли ненависти и
обиды. Скорее его чувство было чувством сына по отношению к обанкро­
тившемуся и спившемуся отцу — хочешь не хочешь, а если ты порядочный
человек и уважаешь самого себя, то надо принимать наследство, из одних
долгов состоящее, и эти долги платить.
Трактор остановился, и, очнувшись, как ото сна, от своих мыслей,
Лева увидел несколько домиков с мокрыми крышами, блестевшими при
тусклом лунном свете, и мерцавшую впереди воду. Он отдал трактористу
три бутылки водки, как они уговорились, и пошел разыскивать Тезкина,
3

Домик, купленный Саней, стоял на самом берегу речки Березайки на
краю деревни. Был он довольно ветхим, но опрятным. Наружная дверь
и сени разделяли избу на две половины, в каждой из которых имелось по
русской печи, занимавших едва ли не треть комнаты и по причине своих
размеров почти не использовавшихся по назначению, а кроме них, еще
две каменки, служившие для отопления. -Сзади к дому примыкал двор,
где лежали дрова и хозяйственная утварь, оставшаяся от прежнего вла­
дельца: бочки, бадейки, корзины, два ткацких станка, плуг, оглобли, боро­
на, хомуты и рассохшаяся лодка.
Голдовский некоторое время стоял на крыльце, не решаясь взойти,—
он не был уверен в эту минуту, что Тезкин. захочет его видеть,— а затем
постучал в окошко. В сенях скрипнула дверь, и на крыльце показался за­
росший, бородатый, одетый в брезентовые штаны и грубый свитер хозяин.

— Здравствуй, брат,— сказал Лева кротко.
— Левка? — Тезкинские глаза расширились, потеплели, на лице у не­
го заиграли давешняя простодушная улыбка и такая радость, что у Гол^
довского тотчас же отлегло на сердце, и в следующую секунду друзья бро­
сились в объятия.
Они хлопали друг друга по плечам, смеялись, что-то восхищенно бор­
мотали, восклицали, отыскивая в каждом следы прежних черт и перемен,—
прошло столько лет с тех пор, как виделись они в последний раз, и каких
лет! — так что жутковато было обоим, о чем станут они говорить и смогут
ли вообще друг друга понять. Но опасения были напрасными — старые,
даже давно заглохшие связи рвутся не так-то просто, а воспоминания юно­
сти отраднее любых иных воспоминаний.
Спать легли уже утром. Из-за тумана ничего не было видно вокруг.
От выпитой водки, выкуренных сигарет и вызванных из тьмы веков пре­
даний шумело в голове, и Голдовский подумал вдруг, что за всю свою
жизнь с ее погоней за ускользающими приобретениями, стремлением утвер­
дить самого себя и добиться успеха он не нажил ничего более ценного, чем
дружба с этим странным, черт знает на кого похожим человеком. И еще
подумалось ему, что Санька опять, как и несколько лет назад, обскакал
его на каком-то вираже и превзошел в чем-то очень важном, но теперь
обычного чувства ревности у него не возникло. Напротив, он утешился
мыслью, что у каждого из них своя жизнь и глупо было бы пытаться их
сравнивать и подгонять одну под другую. Он искренне, как никогда раньше,
возлюбил в эту ночь Тезкина и почувствовал стыд, что позволял себе по­
рою дурно о нем думать, радоваться его бедам и мысленно желать ему
зла. Сердце молодого импресарио размягчилось, он говорил сентименталь­
ные тосты, что-то жадно доказывал и убеждал Тезкина, что деньги — это
ерунда, главное — духовная свобода, но она невозможна без свободы пред­
принимательской, что они еще увидят лучшие времена, просил не считать
его грязным дельцом или спекулянтом. Поселянин слушал гостя молча,
склонив голову, с ласковой улыбкой на устах. И лишь один раз лицо его
омрачилось, когда Лева среди прочего случайно упомянул Катерину. «Не­
ужели он все еще ее помнит?» — подумал Голдовский недоуменно, но
спрашивать Тезкина ни о чем не решился.
В Саниной избе Лева прожил неделю. В Москве ждали его дела, но
он начисто обо всем забыл и вместе с Тезкиным ходил в лес по грибы и
на болото за клюквой, ловил рыбу в глухом лесном озерце. Они ночевали
в охотничьей избушке на берегу вытекавшего из озера ручья, где был
сложен простой очаг с дымоходом, сколочены грубые нары и стол, спрятаны
запасы соли, чая и спичек. Сидя на порожке этой избушки и задумчиво
глядя перед собой, Голдовский предавался философским грезам и думал о
том, что мир, в сущности, устроен очень просто, он делится на две части:
дом и остальную громаду с лесом и водой. Они ели уху из жирных озер­
ных окуней и сорог, жарили грибы и почти не спали, потому что терять
время здесь было еще жальче, чем в Москве, хотя каждая минута его
рабочего времени там стоила кучу денег. И дело было даже не в этих гри­
бах и рыбе, не в ягодах и прочих дарах щедрой осенней природы, а в том,
что во всей этой жизни, в сырых росистых сумерках, в мокрой паутине,
в утренниках и нежном сентябрьском солнце, нехотя поднимавшемся над
молчаливым лесом, во всей этой тишине, никогда прежде им не слышанной,
Голдовский ощущал такую благодать, что ему хотелось бухнуться на коле­
ни посреди этого мира и прошептать: «Как дивны дела твои, Господи!»,
и только тезкинское присутствие удерживало его от этого прекрасного по­
рыва души.
Саня был очень радушен, хотя немного посмеивался над своим вос­
торженным другом. Говорил он по-прежнему мало, но иногда вечерами,
перебрав ягоды или грибы, доставал толстую потрепанную тетрадь и зачи­
тывал из нее отрывки. Теперь Лева и не думал ничего критиковать. Он
слушал друга с величайшим вниманием, не хуже онежской Любушки, за­
давал вопросы, хотя мало что смыслил во всей этой абракадабре. Он и не
имел большого желания в нее вникать — тезкинский голос завораживал
его, как древний, давно исчезнувший язык, вышедший из тех же времен,
что и избушка на берегу лесного ручья.
Однако ж недаром он был предназначен судьбою для перевода туман­

ных символов в вещественную явь. Натура предпринимателя не дремала
ни минуты, и, когда голова его вовсе ошалела от тезкинских пространных
рассуждений о круговом движении русской цивилизации, мистическом
смысле русской истории и ее глубочайшей связи с климатом и ландшафтом
восточноевропейской равнины, Голдовского посетила великолепная идея. Он
подумал, что одним из самых блестящих его туров станет посещение усадь­
бы подпольного русского философа Александра Ивановича Тезкина, чья
концепция русского пути и русской души представляется особенно увлека­
тельной и своеобразной и заинтересует любого европейского интеллектуа­
ла, жаждущего постичь загадочную славянскую страну, а путь к фило­
софу по разбитым дорогам Нечерноземья станет своего рода погружением
в глубины русского духа.
Он, впрочем, сообразил, что самого Тезкина идея эта вряд ли вдох­
новит. Уже когда они расставались, он испросил разрешения приехать еще
раз со своими друзьями-философами, желающирди потолковать о России,
Достоевском и юродивых. Большого энтузиазма Тезкин не проявил, но и
не отказал, попросил Леву привезти ему кое-что для хозяйства, и весьма
довольный проведенным временем Голдовский отправился в столицу.
А Тезкин, забыв о своем опрометчивом согласии, в дальнейшем неожидан­
но резко повлиявшем на его судьбу, снова погрузился в хозяйственные
дела.
Купленный им дом требовал срочного ремонта, нужно было чинить
яму для картошки, подправить баню. За этими заботами прошел весь ав­
густ. Новая жизнь отнимала у него столько сил, что он едва доползал до
кровати, а с утра снова принимался за работу, чем вызывал восхищение
трех оставшихся в деревне старух к единственного деда, одаривавшего Тез­
кина инструментом и бесценными советами. Ничем другим дед в силу пре­
клонных лет помочь уже не мог, зато рассказывал истории про прежнюю
жизнь и плакал горючими слезами, вспоминая, как товарищи отнимали зем­
лю. Память его хранила детские стихи и старые песни, он частенько при­
ходил к Сане в гости и объяснял ему назначение множества вещей, коими
был завален двор. Иногда они выпивали, дедушка оживлялся и жадно спра­
шивал своего соседа, что слышно в Москве, вернут ли землю или опять
один сплошной обман,— Тезкин лишь разводил руками. И, когда высо­
кий, негнущийся, похожий на журавля старик шел по заросшей травой
дороге к дому, размахивая руками и продолжая говорить о чем-то сам с
собою, Саню охватывало странное чувство, что этот человек, проживший
всю свою жизнь единоличником, не вступивший в колхоз и не веривший
ни одному слову, что приносило радио и газеты, таинственным и непости­
жимым образом похож на его отца. И если бы удалось вдруг этим людям
сойтись, они бы, верно, стали друзьями и, быть может, тогда не таким
жестоким оказался бы доставшийся Ивану Сергеевичу удар. И это не он,
двадцатисемилетний Саня Тезкин, должен был жить в этой деревне, а его
отец, и, хотя судьба распорядилась иначе, все чаще и чаще ощущал Тез­
кин незримое присутствие отца и обращался к нему в своем безмолвии пос­
ле трудного дня.
Что же касается книг, писания научных трудов, то на все это времени
теперь не было. Саня об этом не жалел, но искренне обрадовался приезду
Голдовского и устроил себе недельный отдых.
Теперь же снова надо было вкалывать, пока не начались затяжные
дожди, ходить в лес и рубить дрова, таскать их на себе домой. Труд этот
пошел ему на пользу, Тезкин поправился, окреп, ни кашель, ни лихорадка
его больше не мучили, занимавшиеся пряденьем бабки пользовали его тра­
вами, в чью чудодейственную силу он не слишком верил, но пил все равно
с удовольствием и слушал их причитания, что нет у него хозяйки, а то
жили б себе и жили, и им, глядишь, веселей да не так страшно было бы.
— Похоронил бы нас всех. А то каково последним-то будет оста­
ваться?
Они сказали это столь же спокойно, сколь говорили о завтрашнем дож­
де. Но на тезкинском лице вдруг промелькнула тень, он торопливо вышел,
а старухи, оставшись одни, зашептали нехорошее.
— Эх, малый, видать, гложет его какая болесть. И что за травка от
нее нужна, кто знает?
— Один дак молодой живет, чего ж?

А Санечка, выйдя от них и даже зажмурившись от дневного света,
ударившего по глазам после избяного сумрака, вдруг подумал, что, сколь­
ко ни тешься и ни отгоняй свои жуткие мысли, — никуда ты от них не де­
нешься и то, чему суждено произойти, все равно произойдет. «Не хоро­
нить мне вас, милые, — пробормотал он, пробираясь по грязи, — и никому
вас не хоронить. Боже, Боже, неужели ж все так и будет? Но зачем он
тогда меня остановил и велел молчать?»
Тихо было вокруг, как только и бывает осенью. Где-то в вышине без­
молвный летел караван гусей, и Тезкин сам не мог понять, что чувствова­
ло в эту минуту его сердце, но страха в нем не было, и, захватив дома
топор, он снова отправился в лес доделывать последние дела в стоящем
на пороге своей гибели мире.

4
Последние листья облетели с берез, скатываясь вниз по Березайке во
Мету и дальше в Ильмень-озеро. Природа медленно погружалась в оцепе­
нение, снова, как всегда, развезло дороги, когда, на диво всем обитателям
Хорошей, в деревню въехала преодолевшая тверские хляби замызганная
«тойота» и из нее вывалилась группа жизнерадостных швейцарцев из кан­
тона Ури. Давно забывший о Голдовском Тезкин слез с крыши, которую
торопился залатать перед снегом, и, наспех поздоровавшись с притомивши­
мися дорогой интеллектуалами, принялся собирать на стол.
Час спустя, когда гости вернулись с прогулки, онемевшие от местных
красот, их ждал стол с солеными грибами, рассыпчатой картошкой, ква­
шеной капустой, малосольными харюзочками и парным молоком. Студи­
лась в речке водка, топилась баня, и швейцарцы пришли в совершенный
восторг, в который раз удостоверившись, что в лице Льва Голдовского и
его агентства они имеют надежного партнера, и той суммы, что он с них
запросил, было не жаль за знакомство с настоящей русской деревней и
истинным русским философом. О философии Руси и ее специфическом пу­
ти им потолковать, правда, не удалось — все три дня граждане кантона
пили водку и опохмелялись, после чего весьма довольные укатили, набрав
с собой кучу гостинцев и нащелкав бесчисленное количество фотографий.
Тезкин же получил в качестве гонорара ящик тушенки, две бутылки спир­
та, папиросы «Беломор-канал» и годовой комплект приложения к журналу
«Вопросы философии».
С тех пор Лева раз или два в месяц приезжал в Хорошую, и вскоре
в деревне все к этому привыкли: гости вносили оживление в их однооб­
разную жизнь. Дедушка Вася нашел себе новых слушателей, западные ин­
теллектуалы засыпали его вопросами, и Тезкин даже отошел на второй
план. Деревня питалась заморскими яствами, пребывала в возбуждении,
а потом «тойота» увозила туристов обратно в туманную даль, в аэропорт
«Шереметьево-2» и оттуда по всему свету. И казалось им сном, что гдето в громадной стране, медведем нависшей на карте над хрупкой и трепет­
ной Европой, затерялась деревенька, не зависящая от мировых катаклиз­
мов и живущая собственной жизнью по одной ей ведомым законам.
В сошедшем с ума мире уже шла полным ходом блокада обнаглевше­
го Ирака, разгорался югославский кризис, все сильнее стреляли по окраи­
нам российской империи, не за горами был очередной съезд уже всем на­
доевших народных депутатов, на котором будущий грузинский вожак —
несостоявшийся генсек ООН — картинно объявил о грядущей диктатуре,
но все эти вещи существовали помимо тезкинского сознания. Он давно уже
не читал никаких газет и не слушал радио, гостей своих предупреждал, что
не потерпит ни слова о политике в своей избе: он жил в деревенском мир­
ке с его простыми заботами: когда привезут в магазин хлеб и постное мас­
ло, когда станут отоваривать талоны на водку и на сахар, почем нынче
колхоз продает поросят, сколько дают в коопторге за килограмм клюквы и
что можно за это купить. Жизнь была спокойной и безыскусной, ничто не
тревожило и не смущало его снов. Казалось, о чем еще мог мечтать чело­
век в это время, как не о таком домике на берегу реки, какие еще претен­
зии к миру он мог иметь, но странные мысли бродили в тезкинской голове.
До утра горел в избушке свет. Философ мой опять взялся за книги,
читал ветхозаветных пророков и Апокалипсис, послание апостола Павла
5. «Октябрь» JS& 2

и сочинения преподобного Ефрема Сирина, тревожно расхаживал по све­
телке, чертил таблицы, что-то считал и день ото дня становился все более
угрюмым и рассеянным. Порой он беседовал с дедом Васей на библейские
темы, выспрашивал его о преданиях темной старины и пророчествах рас­
кольников, с которыми сорок лет назад непокорный единоличник сплавлял
лес по Енисею. И чем мрачнее становилось его лицо, тем озабоченней гля­
дели на него жители деревни, но, как помочь своему ученому соседу, по
простоте душевной не знали, сокрушенно вздыхали вослед и поминали в
доходчивых старческих молитвах перед непроданными дедовскими обра­
зами.
Тезкин не веселел даже в те дни, когда приезжал Лева, хотя честно
выполнял все неписаные условия их договора: готовил баню, стол, развле­
кал гостей ученой беседой. Однако все это он делал с принуждением, и
лишь некоторая присущая нашим западным благодетелям душевная не­
чуткость уберегала эти туры от разлада. Голдовский меж тем сделал Тезкину рекламу, присочинив, что его товарищ в годы застоя сильно постра­
дал от тоталитарной системы, был исключен из университета и провел не­
сколько лет в ссылке на Севере, а толчком к этому послужило знакомст­
во с политзаключенными в забайкальских лагерях, где он работал охран­
ником и отказался нести службу. Он снял видеофильм о деревеньке и пред­
лагал Тезкину опубликовать в России или на Западе выдержки из его гло­
бального труда. Но, ему на удивление, Тезкин отказался. Он довольно хму­
ро заявил, что все это уже не имеет никакого значения, а то, что он дей­
ствительно хотел бы опубликовать, публиковать никто не станет, да если
бы и стал, ничего бы это не изменило.
— Почему? — весело спросил Лева.
Бизнесмен был в прекрасном расположении духа. Дела его шли от­
менно. Удалось заключить несколько очень выгодных контрактов, снять
помещение под офис, купить новый компьютер и мебель, и не в последнюю
очередь благодаря посиделкам в деревне. Но что Лев не мог понять со­
вершенно и что мучило его, отравляя вкус успеха, — так это, как отно­
сится к нему сам хозяин дома, согласен ли он с его главным тезисом, с
тем, что они делают в высшей степени духовное и необходимое дело —
показывают Западу настоящую Россию, не расписные арбатские матреш­
ки а-ля Мишка Горбачев, не самовары и не псевдооренбургские платки, а
Россию стариков и старух, Россию странных людей, равнодушных к день­
гам и наживе.
Тезкин с ним не спорил, но и не соглашался, и Лева не мог взять в
толк, то ли друг его презирает, то ли просто над ним смеется. Когда, не­
много смущенный, он предложил своему компаньону поделиться прибылью
от варяжских вояжей — а это была довольно приличная сумма, — Тезкин
отказался. Он не то чтоб великодушно отмахнулся, а только побледнел, и
на лице у него появилось мучительное выражение.
— Мне теперь эти деньги не нужны, — сказал он с нежностью и пе­
чалью в голосе.
— Да брось ты! — возразил Лева. — Сейчас не нужны, потом потре­
буются — не век же ты собрался здесь торчать. Или, хочешь, давай церковь
здесь построим.
— Поздно уже, Лева, — проговорил Тезкин тихо.
— Что поздно? — не понял Голдовский.
Разговор этот происходил в Рождественскую ночь. Западные профес­
сора — это была очень серьезная группа из Германии, — напившись водки
и томимые своими западными снами, мирно почивали на русской печи, а
друзья вышли на улицу, где в безумной красоте сияли над землею звезды
и среди них та первая, что возвестила о рождении Младенца.
На Голдовского вдруг накатило удивительное состояние покоя и бла­
годарности к этой ночи, небу над их головами и застывшей подо льдом, но
шумевшей на перекатах речке Березайке. Ему захотелось сказать Тезкину
что-то очень теплое, и он стал сбивчиво, как очень давно, говорить, что
они, слава Богу, вовремя родились, они, два щенка из трущоб Пролетар­
ского района, битые-перебитые интеллигентские дети, что сейчас, конечно,
много всякой пены, грязи, мерзостей, но главное — есть личная свобода,
что он счастлив тем, что у него есть семья, есть друг и любимое дело
в жизни и что Тезкин научил его самому главному — рассчитывать лишь

на себя, не пробиваться наверх, на чужие вершины, а находить собствен­
ные. И что он, Тезкин, может быть, и сам не знает, как много он для него
значит, он сделает для него все, чего бы тот ни попросил, он сумеет от­
платить добром, и еще настанет день, когда они увидят небо в алмазах,—
они построят новую жизнь, которую мечтали, но не смогли построить их
отцы.
Тезкин слушал не перебивая, но, когда Лева умолк, негромко сказал:
— Все напрасно, брат.
— Почему? — снова не понял Голдовский.
— Потому что уже настали последние времена.
— Конец света, что ли, грядет? — спросил гость игриво и безмятежно.
— Да, — произнес хозяин.
— Саня, милый, — засмеялся Голдовский, — то-то я смотрю, ты сам
на себя не похож. Конец света уже столько раз объявляли и он столько раз
не наступал, что, ей-Богу, скучно об этом говорить, а тем более в такую
ночь. Пойдем-ка лучше выпьем водки и ляжем спать.
— Он не наступал,— проговорил Тезкин замогильным голосом,— по­
тому что недоставало всех примет. Но теперь они уже явлены, и антихрист
живет среди людей.
Голдовский вздрогнул.
—^ Ну и когда же наступит твой конец света? Или, быть может, это
произойдет, как в том анекдоте, в одной отдельно взятой стране? — Он
хотел спросить насмешливо, но получилось нервически, и звезды, почу­
дилось ему, замерцали тревожно и грозно.
— Это произойдет ровно через три месяца, весною, и Пасха в этот
год не наступит.
— Саша,— сказал Голдовский сердито,— я понимаю, что смутные
времена порождают массу лживых прорицателей и шаманов, но видеть
тебя среди них — это, извини, какая-то глупость.
Он сухо попрощался и ушел спать. Ночь сразу же потеряла для него
все очарование, и удовольствие от поездки оказалось напрочь испорчен­
ным, ибо, сколь ни было нелепым это заявление, слишком большую власть
имел над Голдовским Тезкин и просто так отмахнуться от него Лева не мог.
Сон оставил его, и до утра он со страхом слушал, как воет подняв­
шийся за окном ветер и наносит на дорогах сугробы. Неслыханная тоска,
сродни той, что испытал он в раннем детстве, впервые узнав, что люди
умирают, снова сковала его душу, Ti он почувствовал себя растерянным
и беззащитным, точно исчез порожек, за которым находился дом, и остал­
ся лишь мир, подвластный ветру и неведомой злой воле. «Все это наши
глупые российские штучки, без которых мы никак не можем обойтись.
Но лучше б ничего этого он мне не говорил»,— подумал Голдовский,
и спокойно раскинувшиеся во сне, не ведавшие страха клиенты вызвали
у него зависть и неприязнь.
5
Впрочем, когда Лева вернулся в Москву и снова погрузился в свои
дела, страхи его мало-помалу рассеялись. Вокруг была обычная жизнь,
ни о каком конце света никто не говорил. Приходили люди, работали фак­
сы, заключались новые контракты на несколько месяцев вперед, на его
счета переводили деньги, и предположить, что с этим устойчивым и непо­
колебимым миром может что-то стрястись,— для этого надо было иметь
слишком богатое воображение. Голдовский успокоился и лишь пожалел
своего бедного друга: как бы тот совсем не свихнулся в лесной глуши от
умственного напряжения и одиночества. Но на всякий случай приостановил
до апреля поездки в Хорошую, ибо не желал рисковать репутацией фирмы
и подвергать себя новым душевным потрясениям.
Однако покой его оказался недолгим. Не прошло и двух недель, как
переговоры между безумным, но устойчивым Саддамом и умным, но не­
долговечным Бушем окончательно зашли в тупик, и Джордж, к вящей Ху­
сейновой славе, обрушился на нашего бывшего союзника. И вот тогда-то
по Москве, и без того ошалевшей от того, что толстый и несимпатичный
премьер Павлов заставил стоять ее в очередях, обменивая купюры, а мо­
лодцеватый всадник и авантюрист Невзоров ломать голову, что же в са­

мом деле произошло в Вильнюсе, поползли по Москве слухи, что Сад­
дам в ответ на вторжение взорвет кувейтские нефтяные скважины и из-за
пожаров произойдет экологическая катастрофа, какой мир еще не знал:
лотекут по земле реки огненные, те самые, о которых некогда туманно,
но грозно выразился Иоанн Богослов, а спасутся лишь два человека, что
нынче летают на орбите и делают космические снимки. И не случайно
произойдет все это именно в нынешнем году, добавляли люди сведущие,
когда совпадают Благовещение и Пасха, что таит в себе гибельную силу.
Люди доверчивые охотно внимали и умножали эти слухи, относясь
к ним, впрочем, со свойственной россиянам беспечностью и вовсе не стре­
мясь к тому, чтобы в оставшееся время спасти свои заблудшие души. Со­
лидные мужи в костюмах и еще более солидные — в рясах убеждали обы­
вателей, что ни с материалистической, ни с религиозной точки зрения ни­
чего подобного произойти не может, ибо о том часе ведает лишь Бог-Отец,
а годы, когда бывала кириопасха, ничем особым в истории не отмечены
и что подобного финала ждали еще в 1459 году и вслед за этим в 1492-м,
но не дождались, — наученная горьким опытом относиться ко всему, что
идет из официальных источников, скептически публика предпочитала ни­
чему не верить. И бедный Левушка совсем потерял голову.
Вся радость жизни, все его успехи и выгодные контракты, самые за­
манчивые предложения, словно в насмешку сыпавшиеся на него в ту зиму,
все краски дня для него померкли, и одна мысль им владела: а что если
все это правда? И к чему и зачем нужно было куда-то стремиться, что-то
возводить и покорять, если не пройдет и трех месяцев, как все превра­
тится в тлен? Но почему именно теперь, когда он еще молод, полон сил
и его ждет блестящее будущее? Почему ему не дали худо-бедно прожить
его жизнь и уж только потом стали бы за нее судить?
Он вдруг почувствовал себя обманутым — чувство, не раз испытан­
ное им в юности и по странной случайности или, напротив, язвящей законо­
мерности связанное все с тем же Тезкиным. Но теперь этот обман казался
ему куда более жестоким, он не спал ночами, и, как тогда, в Хорошей, его
мучил страх.
Так неужели же прав был его мудрый папаша Давид Евсеевич, с ко­
торым честолюбивый Лева всю жизнь спорил и боролся, печально и свы­
сока глядевший на суетливые старания сына, а сам довольствовавшийся
дешевой квартиркой, дурацкой работенкой редактора в техническом жур­
нале, чтением мемуаров, ничуть не жалевший о бездарно прожитой жизни
и оставшийся на старости лет у разбитого корыта, когда и журнал его вко­
нец обанкротился вместе с обанкротившейся страной и либеральными гре­
зами детей двадцатого партсъезда? Неужели же мы все окажемся у этого
корыта и —- мало этого — нас станут еще судить и на этот Суд не возь­
мешь ничего из того, чем по праву гордишься здесь? Не мог Лева Голдов­
ский относиться к этому как безалаберный русский люд, готовый пропить
и прокутить не только эту, но и ту жизнь. Ему нужны были полная ясность
в этом вопросе и четкий ответ: что же теперь делать?
И Лева бросился к попам.
По странному совпадению, а верней, потому, что Левушка во всем
привык полагаться на людей лично знакомых, духовное окормление Сани­
ного друга совершал средний тезкинский братец Евгений, благодаря настой­
чивости своей жены полностью порвавший с бесперспективной светской
карьерой.
Отец Евгений задумчиво выслушал раба Божьего Льва и молвил:
— Значит, баламутит все Санька?
— Да, батюшка, — кивнул Лева. — Он говорит, что дальнейшая зем­
ная история человечества бессмысленна и оттого ожидает ее скорый конец.
— Ишь ты! — усмехнулся кому отец, а кому брат поп Тезкин. — Ду­
рак, а гордыни вон сколько. Уж будь на то моя воля, наложил бы я на
него епитимью за эти толки.
— Так вы полагаете, батюшка, ничего не будет?
— На все воля Божья, — ответил священник уклончиво, — а истинно­
му христианину должно не скорбеть, но радоваться и всегда быть готовым
к Страшному суду. Ты же, Лева, коли смущена чем-то твоя душа, помог
бы мне лучше с ремонтом.
— Хорошо, отец Евгений! — обрадовался Голдовский, резонно рассу­

див, что, раз просят его помочь, значит, может быть, все еще и обойдется,
а богоугодное сие дело ему в любом случае зачтется.
Но покоя в его душе не прибавилось. Леве все казалось в ту весну
не таким, как обычно. Мрачные предчувствия и дурные сны терзали его,
он боялся подходить к балкону и смотреть вниз, и не было рядом того
единственного человека, кто бы мог его успокоить. Ни молитвы, ни чтение
Писания, ни Великий пост, соблюдаемый им со всей строгостью, — ничто
не приносило мира его душе. Напротив, еще острее Лева чувствовал свое
ничтожество и слабость перед высшей силой. Он смутно догадывался, что
в его смущении и страхе был тоже некий замысел и он должен был через
это пройти, но никто на свете не заставил бы его раньше времени возжелать
закончить свой земной путь.
«А ты-то что же? — думал он о Тезкине.— Ты-то куда собрался, ми­
лый? Тебя-то что там ждет?»
Ему хотелось, чтобы Санька объявился в Москве. Или же бросить все
и поехать в Хорошую самому? Но что-то не пускало Леву к товарищу. Чтото говорило: оставь его, он должен во всем разобраться сам, пока еще есть
немного времени. И Леве оставалось только молиться за друга, но и это
было не так уж мало.
«Крепись, милый, крепись,— бормотал Голдовский,— и в случае чего
не бойся: нас с тобой туда вместе потащат»*
От этих мыслей становилось ему не так страшно, как было в самом
начале. Ничего, думал он, если верно, что каждый свой день надо про­
жить, как последний, то и последний надо прожить, как самый обыкно­
венный день*
6
С Тезкиньш же в ту пору, когда Голдовский набирался личного муже­
ства и брал уроки житейского стоицизма, а равнодушная ко всему, обскуративная столица лениво обсуждала, голосовать ей на похеренном впо­
следствии референдуме «за» или «против» развала великой империи, слу­
чилась странная вещь. Он, совершенно уверенный в истинности того, о чем
говорил своему другу, он, чувствующий неизбежный конец мира еще, быть
может, более остро, чем некогда смерть несчастной воспитательницы Ла­
рисы, смерть отца или свою собственную смерть, вдруг поймал себя на
мысли, что если бы несколько недель назад кто-нибудь сказал ему: от
тебя зависит, надлежит ли миру окончить свое существование или нет, — то
он не задумываясь ответил бы: да, надлежит. Все чаши зла переполнены,
всюду торжествуют ложь и разврат, и чем скорее это кончится, тем будет
лучше для всех, кто еще не поддался и не продал душу дьяволу. Что здесь
даже не о чем спорить и не в чем сомневаться, а надо только Бога молить,
чтоб свершилось все как можно скорее. Никаких ориентиров сбившиеся
со своей дороги люди не найдут, никаких Божьих знамений не увидят, а
если и увидят, то не внемлют: мало ли их было за последние годы, начиная
с того же Чернобыля?
Но теперь, в эти мартовские дни, в эту новую весну, что-то снова пе­
ременилось в его душе. И ему вдруг стало жаль и этого дома, и реки, и лес­
ного озерца, и наливающихся соком деревьев, ничуть не виновных в люд­
ских грехах. Стало жаль трех старух с дедом Васей, хотя кто-кто, а они
только и ждали своей смерти и гадали, как бы успеть помереть пораньше
с уверенностью, что тебя по-людски похоронят. Ему стало жаль весь этот
мир, которому еще вчера он не мог простить смерти отца и вселенского
разлада, и обида в его сердце сменилась тихой и ровной печалью.
Часами Тезкин глядел на реку, бродил по лесу и развешивал кормуш­
ки для птиц. Он сделался необыкновенно сосредоточенным и молчаливым,
ощутив внезапную нежность и сострадание к человеческой слабости. Ему
подумалось, что все люди, против которых у него накопилось столько раз­
дражения, глубоко больны и несчастны и судить их нельзя, надо дать им
отсрочку, дать время, чтобы они одумались. И если верно, что прошли все
времена и положил Господь явиться на Землю, то этому должно не радо­
ваться нынче, а скорбеть и молить Его как о высшей милости о продлении
дней рода человеческого и его вразумлении.
Он почуъствовал вдруг в одну ночь, когда вскрылась река и в ее за­

струившейся воде замерцали опрокинутые вниз звезды, снова началась вес­
на и зашумел водою голый лес, но вода эта едва ли успела бы скатиться в
древнее озеро, где гулял былинный купец Садко и совсем недавно еще бе­
лели паруса купеческих ладей,— он почувствовал, что там, в надзвездной
вышине, за глубинами всех вод, где на незримых весах решается в эти
капельные дни судьба мира, быть может, перевесит какое-то иное сообра­
жение, случится чудо, и неизбежный конец земной истории в который раз
отодвинется, ибо есть где-то неведомые ему, Тезкину, люди, молящие об
этой отсрочке Отца Небесного и готовые страдать за этот мир, только их
мольбами все еще и стоящий.
Наступили влажные апрельские ночи, и вместе с ними сразу же пришла
Страстная неделя, снова въезжал Иисус на осляти в Иерусалим, воскре­
сив перед тем Лазаря, снова собирал Сын Божий учеников на Тайную Ве­
черю, снова предавал Его Иуда, отрекался Петр и в испуге разбегались
апостолы, и снова толпа, еще вчера кричавшая: «Осанна» — вопила: «Рас­
пни Его!» Все повторялось, только Воскресению Его не суждено было пов­
ториться — слишком много грехов и зла взял на себя Сын Человеческий, на­
мертво были пригвождены к кресту Его руки и ноги людскими страстями и
лицемерием. Но продолжали взывать к Его милости, не за себя, но за
други свои моля, оставшиеся на земле и никому не известные праведники,
продолжали на что-то надеяться и верить, и вселенский ветер не мог зага­
сить их молитвы.
В пасхальную ночь Тезкин и четверо других обитателей Хорошей, соб­
равшиеся в Васином доме, вдруг почувствовали, что на миг остановилась
земля, покачнулась и словно задумалась, совершать ли ей оборот навстре­
чу новому утру или нет, и то же самое почувствовали миллионы других лю­
дей в громадных городах и забитых до отказа церквах, в кинотеатрах на
ночных сеансах и дискотеках — почувствовал народ верующий и празд­
ный, высшие государственные чиновники, президенты и премьеры государ­
ства, последние времена которого в самом деле уже настали, почувствовал
одиноко стоящий в толпе Лева Голдовский, пронзительно и остро ощутив
всю мистическую глубину этого мгновения и весь ужас, терзавший тезкинское сердце. Было какое-то одно томительное мгновение перед закрытой
дверью, когда почудилось всем, что не откроется она, не отвалится камень
от гроба, а разверзнется небо от края до края, ад поглотит всю бездну
пороков и никто, кроме горстки праведников, не спасется, но почти неимо­
верным усилием, чьими-то до кровавого пота мольбами снова качнулась
земля, повернулась, как поворачивается заевший в замочной скважине
ключ, дверь распахнулась, и планета понеслась навстречу Светлому утру.
— Христос воскресе! — сказал скрипучим голосом Вася Малахов,
и ему со вздохом ответили три последние старухи деревеньки Хорошей
и приблудший к ним из города пустомеля и смутьян:
— Воистину воскресе!
Два часа спустя, когда слегка поддатый Тезкин вышел на крылечко,
разговевшись после импровизированной утрени, в мире все было покойно
и тихо, взошла на ущербе пасхальная луна, пахло талой водой, и послы­
шалось ему, что в другом часовом поясе, далеко отсюда, где жили люди
совсем иной веры, раздался слабый женский голосок:
— Христос воскресе, Санечка!
— Воистину воскресе, Катя, — ответил Тезкин и горько, несмотря на
вселенскую радость, заплакал.
Тепленький от трех рюмок водки дедушка вышел вслед за ним, ото­
шел в сторонку, помочился на осевший снег, высморкался и промолвил:
— Лико ты, Сашок, опять до Пасхи дожили. Я уж думал, не дожи­
вем. Ну пойдем в дом-то.
Тезкин поглядел на него невидящими глазами, покачал головой и впе­
рил взгляд в славословящее Создателя небо.
«Господи,— прошептал он,— если смиловался Ты над всеми нами, ес­
ли простил нам наши грехи и подарил Свою великую радость, подари мне
мою — верни мне ее, умоляю Тебя, верни».
И померещилось ему тогда, не иначе как спьяну, что где-то в вышине
словно перемигнулись звезды и послали недоучке-звездочету и лжепроро­
ку таинственный сигнал.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ
1
Прошло два месяца. В газетах писали про новоогаревский процесс, о
конце света все уже давно позабыли, непокоренный Саддам назло всему
миру зализывал раны, богомольный люд в России прикладывался к таин­
ственно и чудодейственно объявившимся мощам преподобного Серафима
Саровского, где-то в недрах аппарата зрел злосчастный заговор, а в Хоро­
шую приехала машина. Не «тойота», а обыкновенный «газик», и привез­
ла урну, дабы жители самых отдаленных уголков района могли выбрать
себе на радость первого в российской истории свободного президента. На
этой же машине Тезкину привезли письмо. Он судорожно разорвал кон­
верт — в него оказался вложенным другой, с иностранным штемпелем.
Санечка прочел его тут же, никуда не отходя и не слыша, как мнутся
и качают головами старухи, не знающие, кого вычеркнуть, а кого оставить
в бюллетене, — им было жалко всех, и не хотелось обижать никого, даже
Альберта Макашова.
— Ну, бабки, давай, давай, — подбадривал их шофер, — шевелитесь,
мне домой охота.
— Слушай, — сказал Тезкин, — обожди меня, я с тобой поеду.
— Да ты куда собрался-то, Сашок? — удивился дед.
Вместе с урной привезли в Хорошую бутылку водки и мучицы от
председателя с наказом голосовать за Колю Рыжкова, оправившегося от
декабрьского инфаркта. Дедушка уж предвкушал, как они с Тезкиным под­
дадут и обсудят сложившееся политическое положение и земельный вопрос,
— Поеду я, дядь Вась, — сказал Тезкин. — За женой поеду.
В Москве он тотчас же разыскал Голдовского. Лева к тому времени
уже оправился от всех своих весенних потрясений, теперь даже задним
числом дивясь, как это он поверил Тезкину, который всю жизнь только
и делал, что его дурил. Однако нет худа без добра: переведя изрядную
сумму на благотворительность и ремонт храма, Лева приобрел устойчивую
славу в делах милосердия, о нем писали в газетах как о настоящем рус­
ском предпринимателе, возрождающем традиции отечественного купечества.
Голдовский с умом использовал моральный капитал и, быстро наверстав
упущенное эсхатологическою весною время, поднял дело на новую высоту.
Как раз в ту пору, когда Санька объявился в первопрестольной, он арендо­
вал, заручившись поддержкой влиятельных лиц, офис на Кутузовском про­
спекте.
Тезкина в это сверкающее помещение не пустили как личность явно
некредитоспособную, или же, говоря швейцарским наречием, «сыроежку».
Но велико было удивление отставного полковника и хорошенькой секре­
тарши, закончившей филфак МГУ (вот тут-то Лева потешил свое самолю­
бие), когда хозяин самолично вышел встречать гостя и провел его в каби­
нет, велев в лучших традициях доморощенных чиновников никого не при­
нимать.
— Ба, — сказал он насмешливо, — Санька! А я уж думал грешным де­
лом, что ты на тот свет переселился. Чай, кофе, виски?
— Мне нужны деньги, — сказал Тезкин сумрачно.
— Да ну? — удивился Голдовский. — И сколько?
Тезкин назвал сумму, и Лева присвистнул.
— Однако! И непременно в валюте?
— Да.
— Зачем тебе в твоей деревне валюта, брат?
— Я уезжаю в Германию.
— Куда? — поразился Голдовский немногим меньше, чем полгода на­
зад апокалипсическому пророчеству друга. — Что ты там собираешься де­
лать?
— Читать лекции по русской философии, — лаконично ответил Тезкин.— И помоги мне, пожалуйста, сделать все, что там нужно.
— Н-да,— пробормотал Лева,— от кого, от кого, а от тебя меньше
всего я этого ожидал. Ну вот что,— прибавил он,— деньги я тебе, разу­
меется, дам, а помогать не стану.

— Почему?
— Я не собираюсь прикладывать руку к утечке мозгов.
— Лева,— проговорил Тезкин сдержанно-радостным голосом,— каких
мозгов? Неужели ты думаешь, что я там кому-нибудь нужен? Я получил
письмо от Кати, брат.
— И она тебя что, зовет? — спросил Голдовский, помолчав.
— Нет,— покачал головой Тезкин,— но я все равно поеду. Ей там,
по-моему, нехорошо.
— Сомневаюсь,— ответил Лева.— Извини меня, Саша, но ты, кажет­
ся, имеешь весьма превратное представление о женщинах. Я в свое время
сталкивался с ее мужем и скажу тебе, что большего прохиндея глаза мои
не видали.
— Лева, мне плевать на ее мужа, но я должен ее увидеть.
— Ну хорошо,— согласился Голдовский, снова чувствуя, как подчи­
няет его Тезкин себе. — Однако тебе придется подождать: раньше чем че­
рез месяца два, два с половиной, ничего не получится.
— Все это страшно некстати, — пробормотал Саня.
2
Москва 1991 года произвела на Тезкина впечатление еще более от­
вратное, чем год назад. Вся шваль, вся нечисть, прежде сидевшая по ще­
лям, выползла теперь на свет Божий, заполонив несчастную столицу. Тез­
кин бродил как потерянный, все вызывало в нем омерзение, от уличных
торговцев до иностранных вывесок, и особенно одна сцена запала в его
ДУшу.
Случилось это в самом центре, недалеко от железнодорожных касс, где
он покупал билет до Мюнхена, несколько дней проведя в томительной зной­
ной очереди. Молодой парень, высокий, жилистый, с наголо остриженной
непропорционально маленькой на его длинном худом теле головой и свер­
кающими белыми фарфоровыми зубами, стоял на тротуаре, разложив пе­
ред собой кусок клеенки, и предлагал всем проходящим мимо сыграть с
ним. Его плотным кольцом обступили люди, и Тезкин, одуревший от стоя­
ния в очереди, тоже сунул свой любопытный нос.
Парень быстро переставлял три колпачка, гоняя под ними теннисный
шарик, и призывал всех желающих угадать, под каким колпачком он на­
ходится. То ли он делал это не очень умело, то ли нарочно завлекал рото­
зеев, но Тезкину казалось, что любой мог бы сказать, где шарик. Однако
играть никто не решался, хотя и не расходились.
— Где шарик, граждане? — спрашивал парень весело, быстрым, но
все примечающим взглядом окидывая публику.
— Здесь, — сказал мужик с помятым лицом.
Парень поднял колпачок — там было пусто.
Мужик сожалеюще развел руками, а парень снова обратился к толпе:
— Ну, кто ответит, где шарик, сразу получит сто рублей.
Рядом стоял мальчик лет тринадцати с фотоаппаратом, аккуратно оде­
тый, по виду не москвич, а приехавший на каникулы школьник.
— Здесь,— сказал он, указывая на другой колпачок.
Парень поднял его и воскликнул:
— Молодец, ты выиграл!
Школьник засиял от радости, но, уже вложив бумажку ему в руку,
парень спросил:
— У тебя у самого-то есть деньги?
— Нет, — ответил тот, насторожившись и крепче цепляясь за фото­
аппарат.
— Тогда давай назад. Твой выигрыш недействителен. Ты не мог иг­
рать, если у тебя нет денег. Такое правило, брат, ничего не поделаешь.
— Да не бойся ты, — сказал кто-то в толпе, — их надо показать только.
— Подождите.— Мальчик покраснел и полез во внутренний карман
нарядной курточки, доставая оттуда перевязанные тесемкой купюры, — вот,
я забыл.
Парень быстро взял у него из рук сотенную бумажку, зажал в кула­
ке и сказал:
— Давай сыграем?

Как сыграем? — отшатнулся тот. — Я больше не хочу играть. От­
дайте мне мои деньги, и я пойду.
— Нельзя, — сказал парень сочувственно, — такое правило. Ты не мог
говорить, где лежит шарик, пока не показал деньги.
— Но я же не знал.
— Да, не знал,— согласился тот,— а теперь знаешь и можешь оты­
грать все назад. Угадай еще раз, где шарик, и триста рублей будут твоими.
— Не хочу я так, отдайте мне мои сто!
Парень наклонился к его уху, что-то доверительно прошептал и стал
перемещать колпачки. Мальчик глядел со страхом на его руки и дрожал.
— Ну где?
Мальчик растерянно пожал плечами.
— Говори быстрее,— закричали вокруг,— пока тебя никто не опере­
дил!
Он наступил ногой на один из колпачков — верно, это велел сделать
ему парень, когда шептал на ухо.
Белозубый поднял быстро соседний — там было пусто, затем другой —
шарика не было.
— Ну? — сказал он азартно. — У тебя еще есть деньги? Сколько
дашь — вдвое больше получишь!
Мальчик глядел на него с сомнением, парень достал из кармана пять
сотенных.
— Давай! Столько есть?
Вокруг что-то кричали, возбужденно подбадривали его.
— Ну, тысячу получишь!
На лице у мальчика шла борьба, наконец он достал деньги и протянул
наперсточнику.
Тот зажал их, высоко подняв в кулаке.
— Убирай ногу!
Под колпачком было пусто.
Вокруг сочувственно засвистели, белозубый развел руками и положил
деньги в карман, а мальчик, до которого только теперь дошло, что его об­
манули и все эти подбадривавшие его люди заодно, вдруг заплакал и отча­
янно закричал:
— Отдайте мне мои деньги!
Он бросился на наперсточника, вцепился в нательный крестик на круп­
ной золотой цепочке и стал бить ладонями по груди. Его пытались отта­
щить, белозубый стряхивал его с себя, а тот орал как оглашенный и не
отступал.
И тут появился милиционер.
В одно мгновение стаканчики исчезли, половина народа схлынула, а
мальчик кинулся к сержанту.
— Та... таварищ миционер,— заговорил он, глотая звуки,— этот... вот
этот, он у меня деньги украл.
Милиционер посмотрел на школьника, затем на мошенника, какое-то
тупое, безучастное и покорное выражение промелькнуло у него на лице,
он опустил глаза и молча шагнул в расступившуюся толпу, а белозубый
дал мальчику пинка и сказал:
— Учись, лох!
Все это произошло так быстро, что Тезкин не успел ничего понять.
Мальчик, глотая слезы, пошел по улице и пропал в толпе, наперсточник
сел в подкатившие к тротуару запыленные «Жигули». А Саня был так
подавлен увиденным, что и весь следующий день эта история не шла у него
из головы.
Как никогда раньше, хотелось ему уехать прочь, чтобы не жить в за­
чумленном городе, где среди бела дня грабят детей, а милиция боится за
них заступиться. «Боже, Боже, до чего мы дожили!» — бормотал он от­
чаянно.
— Что делать, брат? — сказал Голдовский, выслушав тезкинский рас­
сказ. — Через это надо пройти. Зато никто и никогда теперь этого ребенка
не обманет.
«Вы пройдете,— подумал тогда Саня,— а я — никогда».

В середине августа все было оформлено. Тезкин жил уже только мыс­
лями об отъезде, но за несколько дней до назначенного числа ему позво­
нил ранним утром Лева и, тяжело дыша, спросил, тщетно пытаясь изобра­
зить в голосе насмешливость:
— Ну что, слышал?
— Чего еще?
— Спишь, что ли? Включи немедленно радио. У меня под окнами тан­
ки идут.
— Какие еще танки? — буркнул Тезкин, но радио включил.
Голдовский перезвонил через полчаса.
— . Что скажешь, брат?
— Занятно,— ответил философ,— даже очень занятно. Хотя такие
дела лучше начинать не в понедельник, а в воскресенье.
— Тебе занятно, — вскипел глава агентства, — ты через три дня
уезжаешь, да еще, глядишь, получишь там под шумок статус беженца, а для
меня это конец всему. Я вообще не уверен, что сейчас за мной^не придут.
— Ну да, конечно, за тобой в первую очередь. А что, действительно
ты видел танки?
Голдовский поднес трубку к раскрытому окну: было слышно, как гу­
дят моторы.
— Горючего у них, говорят, нет, хлеб убирать нечем,— проворчал
Тезкин. — Ладно, я к тебе сейчас приеду.
Выйдя на улицу, Саня снова ощутил давно угасшее любопытство к го­
роду и уличной толпе. Он с жадностью вглядывался в хмурые и сосредото­
ченные лица людей, в выстроившуюся за водкой очередь и торгующих на
лотках продавцов книг. Все было как обычно, ничто еще не успело изме­
ниться, и если бы еще вчера кто-нибудь сказал, что подобное случится, он
не поверил бы. Однако все было: танки, солдаты и снова готовые надеть
на себя ярмо люди.
Он ехал на троллейбусе по Калининскому проспекту, в салоне, не­
смотря на многолюдие, было тихо, и только когда машина поравнялась с
рекою и показался рыдван на Краснопресненской набережной, возле ко­
торого стоял одинокий танк и какие-то люди сбились в кучку и размахивали
руками, один из пассажиров зло произнес:
— Доигрался, сукин сын!
Никто не поддержал и не опроверг его, все были погружены в себя —
народ безмолвствовал.
В офисе у Голдовского тоже было тихо. Лева сидел в кабинете один,
тупо глядел на молчащий телефон и смотрелся постаревшим. Перед ним
стояла початая бутылка водки в экспортном исполнении и два стакана.
— Даже если меня не тронут,— сказал он задумчиво, наливая Тезкину, — то на всей моей работе можно ставить крест. Никто сюда не при­
едет, а все, у кого есть голова на плечах, либо сбегут, либо снова уйдут в
подполье.
— И не прогадают, — заметил Саня.
— Ты думаешь?
— Уверен. Я сам там давно сижу и тебе советую. Переселишься ко
мне, купишь себе порося, назовешь его Борькой и будешь в ус себе не дуть.
— Почему Борькой? — спросил захмелевший Голдовский.
— А в России всех боровов так зовут.
Весь день друзья пили, опустошая содержимое фирменного бара, смот­
рели телевизор, пресс-конференцию и влезшего на танк Бориса, ловили го­
лоса. Мало-помалу случившееся отошло назад, они расчувствовались, как
это вообще свойственно русским людям в минуту опасности, ударились в
воспоминания и рассуждения, точно им снова, исполнилось по семнадцать
лет и все было впереди. Лева откопал где-то запись «Отеля Калифорния»
и предлагал срочно ехать на Автозаводский сквер, но, покуда они просо­
бирались, метро закрылось, и во втором часу ночи любомудры очутились
на Кутузовском проспекте. Обнявшись, они запели «Широка страна моя
родная». Редкие прохожие от них шарахались, иные смотрели с нена­
вистью, другие с осуждением — как можно в такой судьбоносный час? —
но им не было до того дела.

Поход их завершился ранним утром на Манежной площади, где они
допивали бутылку водки с танкистами из Кантемировской дивизии.
— Последний раз гуляем, ребята, — всхлипывал Лева, и танкисты,
как могли, его утешали.
— Ниче, мужик, дальше Сибири не сошлют. *
Впрочем, насчет последнего раза и уж тем более Сибири — это было,
конечно, преувеличением. Назавтра выяснилось, что таких гулящих, как
они, целый^ город. Тезкин с Голдовским весь день бродили по перекрытым
услужливой московской властью улицам и площадям, слушали митинговые
речи у Моссовета и у рыдвана, где собрались все отцы демократии и по­
трясали кулаками, и все больше им казалось, что они присутствуют на
грандиозной тусовке с давно уже и хорошо кем-то продуманным сценарием.
Народ беспорядочно двигался, периодически возникали слухи, что вотвот нагрянут штурмовики, веселые девицы в тесных брючках и мини-юбках
сидели на броне брошенного танка, на Манежной шло братание и перебран­
ка с солдатами, мелькнул отец Глеб и иже с ним молодые демохристиане,
тащили металлические щиты на Краснопресненской веселые юнцы с ру­
мяными лицами, и тут же работали магазины и стояли очереди за дефи­
цитным товаром. Все это напоминало первомайскую демонстрацию, народ­
ное гулянье, но только не путч и не решающее сражение за судьбу демо­
кратии.
Тезкин брюзжал и плевался, но доставалось от него почему-то преиму­
щественно демократам, а особенно Попову с Шеварднадзе.
— Тише, тише,— дергал его за рукав Голдовский,— услышит кто
тебя — голову оторвут.
К вечеру друзья проголодались и вернулись в офис. От дождя, холода
и ходьбы они устали, включили в девять часов телевизор и уселись смот­
реть новости. Шел второй день путча, голос у диктора как-то странно дро­
жал, и Лева задумчиво произнес:
— А хрен его знает, брат, устроят напоследок коммуняки твои кро­
вавую баню — с них станется. Гляди вон — комендантский час объявили.
Саня сидел молчаливый, насупленный.
— Ну что, — сказал он вдруг, вставая, — пойдем?
Лева недоуменно поглядел на него:
— Но ведь ты же еще час назад говорил..
— Что я говорил? — огрызнулся философ.— А впрочем, все равно
потом пожалеем.
— Брат,— сказал Голдовский вдохновенно,— ты помнишь нашу
клятву?
— Боюсь, что единственной наградой нам будет насморк, — ответил
Тезкин.
Дождь на улице сделался еще сильнее. По пустынному проспекту доб­
ровольцы перешли на другую сторону Москвы-реки и подошли к рыдва­
ну, где группками стояли люди, числом гораздо меньшим, чем днем, сбив­
шись возле немногих обладателей транзисторов и жадно ловя новости, ше­
потом передававшиеся от одного к другому.
Какие-то энергичные распорядители пытались организовать толпу в
цепи и записывали желающих в отряды. Время от времени на балконе
показывались бодрые вожди с красными от бессонницы глазами, обраща­
лись к собравшимся с трогательными речами, демонстрируя свое полное
единство с народом. Глядя на них, Тезкин вдруг подумал, что всё повторя­
ется: все снова делятся на чистых и нечистых, на тех, кто допущен на эти
сверкающие этажи, пьет кофий и дает многочисленные интервью, и тех, кто
мокнет под дождем. И пройдет не так много времени, как иные из пришед­
ших сюда будут вспоминать эту ночь с недоумением и обидой, как тот
приезжий мальчик с фотоаппаратом.
К утру напряжение стало спадать, вожди появлялись все реже. Обку­
рившись сигаретами, Тезкин с Голдовским отошли к заборчику американ­
ского посольства и достали очередную бутылку.
— Ну что, брат, поучаствовали мы с тобой в истории, — усмехнулся
Голдовский. Голос у него был сиплым, рука немного дрожала, и он плес­
нул через край.
Саня ничего не ответил, молча выпил, а из дома за забором вышли
двое мужиков в серых костюмах. В руках у них были рации, и, перегова­

риваясь между собой, они с презрением разглядывали промокших волон­
теров. Все кончилось — пора было расходиться, и Тезкин вдруг почувство­
вал, что даже водка ему не помогает. Он был совершенно болен, кашлял и
не мог согреться, точь-в-точь, как много лет назад в степи.

4
Озноб не прошел и к вечеру. На щеках у Тезкина появился нездоровый
румянец, все плыло у него перед глазами, и ко всем последующим собы­
тиям — возвращению из Фороса хитроумного гроссмейстера как по нотам
разыгранной и все же проигранной партии, аресту бедных умом заговор­
щиков, разгону сиятельной КПСС и прочим поражавшим воображение обы­
вателя тусовкам — он отнесся с обычным спокойствием и без того энтузи­
азма, который охватил наше переживавшее подъем и последний всплеск
перестроечной эйфории общество...
Поезд со спальными вагонами и клетушками-купе увозил нашего героя
в страну, столько лет подряд преследовавшую его воображение. Тезкин в
лихорадочном возбуждении глядел в окно. Пейзаж постепенно менялся,
проехали Россию и Белоруссию, началась Польша с ее маленькими чисты­
ми городами, островерхими костелами и кубиками домов — он глядел на
все с недоуменным чувством и словно из сна, а перед глазами вставала
совсем иная дорога — степи, редкие разъезды, тайга и реки, и в тезкинскую душу снова запало недоброе предчувствие.
Полтора суток спустя он вышел в Праге. Здесь ему предстояла пересад­
ка до Мюнхена. В ожидании поезда Саня немного побродил по улицам, но
ни красота этого города, ни удивительная свежесть и чистота тротуаров,
ни изобилие магазинов — ничто не поразило его. Он был занят теперь од­
ной лишь мыслью — о Катерине, и сидевший напротив него в мюнхенском
поезде добродушный, розовощекий немец, тотчас же распознавший в сво­
ем соседе русского, напрасно выспрашивал его о перестройке и о том, по­
чему они, русские, не любят своего Горби.
В Мюнхен приехали к вечеру. Было тепло, повсюду горели огни, во­
круг ходили веселые и счастливые люди, кружились женщины, шумела
разноязыкая толпа возле вокзала. Все представлялось Сане в нереальном
свете, и он даже на мгновение забыл, где находится. Казалось, это лишь
греза, бред, а сейчас откроются глаза и снова возникнут окаянные москов­
ские улицы. Мюнхен, Мюнхен, чудо-город, где тоже случился знаменитый
путч и откуда пошла гулять по всему свету война, похоже, давно позабытая
в этой приветливой и уютной стране и кровоточившая до сих пор в не­
объятной России.
Тезкин шел по широкой зеленой улице и думал о том, что сейчас уви­
дит Козетту, которую не видел пять с половиной лет — ужасный, тяжкий
срок, неведомо как пережитое им испытание. Но сама мысль об их встрече
не укладывалась в его голове. Он пытался представить, как сейчас подой­
дет к ее дому, позвонит в дверь, и она появится на пороге, такая же, как
в их последнюю встречу. А о том, что случится после, он думать не хо­
тел. Потом можно будет просто умереть и даже не увлекать за собой це­
лый мир — пусть он живет, как ему заблагорассудится, столько, сколько
ему назначено, но Тезкину — он это знал теперь наверняка — с этим ми­
ром не по пути. Он случайно родился, случайно прожил свою жизнь, не
сделав в ней ничего хорошего и ничего плохого. Он не умер там и тогда,
когда должен был умереть, его зачем-то спасли, даже не спросясь, желает
он этого или нет, и вся его последующая жизнь была лишь горькой насмеш­
кой. Он хотел теперь только одного: увидеть Катерину, взглянуть в ее гла­
за и убедиться в том, что она сумеет прожить без него. И тогда он почув­
ствует себя полностью свободным.
Тезкин подошел к двери и немного помедлил, прежде чем позвонить.
На миг промелькнуло у него желание отступить и побыть еще одному, но
в ту же секунду он почувствовал, как нестерпимо хочется ему, чтобы от­
крылась эта дверь и послышался ее голос. Он протянул руку к звонку и
нажал на кнопку. За дверью раздались шаги, и вышла женщина лет пяти­
десяти в кружевном переднике. В ответ на путаный тезкинский вопрос она
ответила, что фрау Катарина здесь не живет.
— Где она? Где? — закричал он, и, верно, лицо у него было таким

несчастным в эту минуту, что женщина побежала в глубь дома и верну­
лась с девочкой шестнадцати лет — прелестной белокурой немочкой с пух­
лыми губами. На прекрасном русском языке она объяснила, что фрау Ка­
тарина уехала три месяца назад, а куда — не сказала. Она хотела еще
что-то добавить, но Тезкин, уже ничего не слыша, бегом спустился по лест­
нице.
о Несколько часов он просидел на скамейке в парке, слушая, как весе­
лый оркестр наигрывает бодрые мелодии. К нему подсаживались кудрявые
девчушки, прижимались, хохотали и тащили его за собой — в городе был
какой-то праздник, а может быть, праздник здесь был всегда. Тезкина ни­
что не трогало. Что теперь делать, куда идти дальше, он не знал. Но одну
вещь понимал с очевидностью. Вернуться так просто домой он не сможет.
Он настолько остро ощутил свою утраченную связь с Козеттой, что не раз­
думывая отдал бы все для того, чтоб с нею встретиться. И там же, в пар­
ке, Саня решил, что, покуда у него достанет сил и денег, он будет ездить
по Германии и искать ее, и Бог даст — в этом он был уверен — ее встретит.
Не такая уж большая страна Германия, чтобы разминулись в ней двое
русских, кому обещали встречу пасхальные звезды над речкой Березайкой.
5
Он искал ее повсюду, на севере и на юге, во Франкфурте, в Дюссель­
дорфе, на Рейне, в Руре и в Саксонии, ночуя в дешевых гостиницах и кем­
пингах, передвигаясь на автобусах и поездах, а когда кончились деньги —
автостопом, точь-в-точь, как некогда по Украине. И теперь снова приходи­
лось ему ночевать на улице, в парках и лагерях для беженцев, нелегально
подрабатывая мытьем посуды.
Он увидел совсем другую Германию — мир югославских и азиатских
беженцев, насмешки и презрение работодателей, унижение и вражду, столь
знакомые ему в родном Отечестве. Воистину, мир был слишком одинаков.
Вот только Козетты нигде не было. Он понимал, что она могла уехать куда
угодно — в Австралию, в Канаду, в Аргентину, и давно пора было оста­
вить безумные и тщетные поиски, но Тезкин продолжал еще на что-то
надеяться. Иногда ему случалось по целому дню не есть, несколько ночей
спать в холоде. Снова донимали его утихшие было лихорадка и озноб,
мучил кашель, но он не сдавался, хотя с ужасом понимал, что срок пре­
бывания здесь сокращается, как шагреневая кожа, и через пару недель
любой полицейский чиновник выкинет его вон за пределы Германии.
А страна уже готовилась к богатому и сытому Рождеству. Всюду на
витринах красовались товары, раздражавшие взгляды нищих беженцев, к
которым зорко присматривалась полиция и которых ненавидела местная
шпана. Саня обходил стороной эти сверкающие, как этажи Белого дома,
улицы, подавленный, угрюмый и потерявший остатки всякой веры, спра­
шивая возлюбленную скорее по привычке. Он снова был в Мюнхене, но
теперь улицы пронизывал горный ветерок, баварские модницы щеголяли
русскими мехами, кроме тех, кто вступил в общество защиты животных.
Пиво текло рекою, праздник не прекращался, философ мой был в таком
же тупом унынии, как ровно десять лет назад, вычищая полковые сортиры.
Но однажды в голодный и маятный ноябрьский день его кто-то оклик­
нул на ломаном русском языке:
— Хэрр Тьозэкин?
Саня повернул голову и увидел невысокого щуплого немца в очках,
лет сорока пяти. Немец приветливо улыбался, к Тезкин несколько секунд
тупо на него глядел, даже не пытаясь вспомнить, где и когда он мог ви­
деть этого человека.
— Бэрэзайка, — сказал немец, широко улыбаясь, — банья. Я бил к вас
прошлый Рождество. Мне зовут Фолькер.
— Хорошо,— сказал Тезкин бесцветным голосом.
— Почему ви так грустный? — спросил Фолькер, приглядываясь к
Тезкину. — Я приглашай вам пить пиво. Йа?
— Йа, — вздохнул Саня, которому было все равно, не осталось даже
сил ничего в себе таить.
— Вам что-нибудь плохо?

Тезкин кивнул и скупо и безучастно рассказал, что ищет одну жен­
щину.
— Надо сделать объявление на газета.
— О, йа, — согласился Александр, думая, как бы ему побыстрее рас­
статься с поклонником российских философов и брошенных деревень, но
его собеседник, так же беспричинно весело оглядывая Тезкина, заказал
еще пива и объявил:
— Вы не имейт марки.
— Да, не имейт, — сказал русский философ зло, — я не имейт в ва­
шей хваленой стране ничего, нихт.
— Алекзандер, ви не надо сердитый. Я хочу вас помогать.
— Я не сержусь, — ответил Тезкин, вставая. — Сколько я должен за
пиво?
— Ничего, — сказал Фолькер серьезно и ничуть не обижаясь. —
В этот раз я ви угощал, в другой ви угощает мне.
— Боюсь, что ничего не полупится,— пробормотал Саня.— Простите,
я должен идти.
— Подождите, Алекзандер, — возразил немец. — Возьмите ваше ме­
сто и слышите, что я говорю. Ви нужен отдых. Ви много писал прошлый
год?
— Я не написал ни слова и вряд ли что-нибудь еще напишу.
— Не говорите это. Ви сейчас трудный позиция в страна, я знаю. Ми
тоже бил так позиция после война. Я бил маленький, но я вспомню. Я не
имел отец, они убили его на война. Вы имейт отец, Алекзандер?
— Нет,— сказал Тезкин хрипло, — его тоже убили.
— Я вам понимаю. Я бил очень бедный, я мил стаканы в этот бар,
а теперь я имейт деньги, я директор частный гимназиум, и в мой гимназиум дети научат русский язык. А какой-нибудь русский убил мой отец.
Это странно, Алекзандер?
— Да, — согласился Саня, — в Хорошей до войны было сорок с лиш­
ним мужиков, вернулась треть. А зачем вам в вашей гимназии русский,
Фолькер?
— Я люблю ваша страна. У нее убили мой отец, но я люблю ей. Я хо­
чу, чтобы мой студенты тоже любите ваша страна.
— Да, — пробормотал Тезкин, не зная, что сказать.
Фолькер молча пил пиво, и Саня вдруг подумал, что, пожалуй, он не
будет ждать еще неделю, а уедет сегодня же вечером, денег на дорогу у
него хватит, и хотя не удастся привезти никаких подарков ни матери, ни
деду Васе и бабкам, он все равно уедет.
— Алекзандер, — сказал Фолькер, поднимая голову от стакана, —
я хочу просить вам одна вещь.
— Какую?
— Я предлагай вас читать лекции в мой гимназиум о Россия. Я хочу,
чтоб мой студенты знать Россия и не бояться она. Вы мне понимаете, да?
— Д а,— ответил Тезкин,— но это невозможно, хэрр Фолькер. Я ни­
когда и никому не читал никаких лекций. Я просто недоучившийся студент,
самоучка и трепло, каких в России тысячи, и с тем же успехом вы могли
бы позвать любого из русских оборванцев, шляющихся по Европе. Лучше
обратитесь в университет.
— О, нет, — покачал головой Фолькер. — Я знаю люди, Алекзандер.
Мне не нужно профессор или, как это у вас есть так смешная штука, я ни­
когда не мог понимать? — а, вот — кандидат наука. Мне нужен ви, я очень,
очень прошу вам, Алекзандер. И тоже ви может делать объявление на
газета о эта женщина. Это важно вас, йа?
— Было важно, Фолькер,— сказал Саня с грустью,— вы немного
опоздали. И потом у меня кончается виза.
— Это мой проблем,— возразил директор.
6
Так неожиданно, в который по счету раз переменилась тезкинская судь­
бина, и он обрел работу, которой позавидовали бы многие из презирающих
или жалеющих его российских умников. И работа эта, как ни странно, при­
шлась ему по вкусу, принеся успех, какого никогда прежде герой мой не

знал. Гимназисты и гимназистки были от него без ума, не сводили круп­
ных арийских глаз, засылали вопросами, прилежно выполняли все его за­
дания. И была среди этих глаз одна пара, смотревшая на Тезкина особен­
но нежно и показавшаяся ему знакомой.
Он долго не мог вспомнить, где уже видел эти глаза, пока девушка
сама не напомнила ему об их встрече полгода назад в старом доме на Тюркенштрассе, и Тезкиы тотчас же догадался: конечно, это была та самая
прелестная немочка, что сказала ему об отъезде Катерины. Но, хоть и
принесла она ему столь горестную весть, она была связана с его возлюб­
ленной, и Саня частенько разговаривал с Анной после занятий. Пухлень­
кая Анхен ему сочувствовала, рассказывала о том, как Козетта жила в Мюн­
хене, и Александр не замечал поблескивающих на ее ресницах слез, а если
и замечал, то относил исключительно на счет дружеского участия.
— У нее была большая тоска, господин учитель. Иногда она говорила
со мной, мы читали книги, гуляли. А когда приезжал ее муж, — Анечка
говорила по-русски очень чисто, почти без ошибок, и Саня думал, что так
говорить ее научила Катя. Сердце его переполнялось любовью, бедная де­
вушка не знала, как понять его взгляды, краснела и терялась, не смея
остановиться, — он работал где-то на севере и жил там, то она замыкалась
и не выходила из комнаты. Я слышала, как она плачет, и однажды он ска­
зал ей, что увезет туда, где много солнца и гор. Наверное, она туда и уе­
хала. Она ничего не сказала мне, когда прощалась. Только поцеловала.
— А что еще? — жадно спрашивал Тезкин, воображая свою милую
Катерину и снова не зная, то ли ему радоваться, то ли печалиться ее стра­
даниям.
— Однажды, незадолго до отъезда, она была очень больна. Несколь­
ко дней не выходила. Я волновалась и, когда она поправилась, купила ей
цветы. Она почему-то заплакала, и мне стало неловко. А потом она уехала,
герр Тезкин.
— А она говорила тебе что-нибудь обо мне? — спросил Саня, облиз­
нув пересохшие губы.
— Нет,— покачала головой Анечка, глядя на своего учителя с немым
упреком. — Она, по-моему, не смогла привыкнуть к Мюнхену. Но ведь это
очень красивый город, и я его очень люблю. А вы, герр Тезкин?
— Я не знаю, — признался он, — мне, Анна, все равно.
Однако постепенно он начал привыкать к этой размеренной жизни,
утром ходил на занятия, днем гулял по мюнхенским паркам, вечерами чи­
тал или шел в гости к Фолькеру, пил с ним пиво, толковал о Бердяеве и
Павле Флоренском и даже пробовал что-то писать. Но с этим у Тезкина
ничего не получилось. Он познакомился еще с несколькими семьями, в том
числе и русскими, подружился с колоритным мужичком, сбежавшим в вой­
ну по велению Богородицы от большевиков и построившим церковь возле
олимпийского стадиона, и говорил с ним на божественные темы, переме­
жая беседу возлияниями Бахусу, но счастья так и не было. Счастье оста­
лось далеко в России, не то в Автозаводском сквере, не то в краснокир­
пичной школе, где ходили по этажам Серафима Хренова и Ирочка Раев­
ская, не то в Крыму возле Гурзуфа, не то на Онеге, не то на Березайке,
а здесь его не было и не могло быть. И, значит, права была светловолосая
смеющаяся девушка в сером платье с янтарными бусами, сказавшая ему
на прощание: «А с чего ты взял, что человек должен быть обязательно
счастлив?»
Но он по-прежнему не мог успокоиться и давал объявления во все не­
мецкие газеты, не жалея своего щедрого заработка. И Бог знает кому они
попадались на глаза вперемешку с брачными объявлениями, сведениями
о скупке и продаже недвижимости и подержанных автомобилей, — но Ко­
зетта не откликалась, точно письмо ее ему пригрезилось, а женщина, о ко­
торой рассказывала Анна, была совсем другой.
— Алекзандер,— сказал ему однажды Фолькер,— я уважаю ваш чув­
ство, но думаю, что эта фройлен ви не будет найти. Она нет в Германии.
Женитесь с Анхен и живите сюда. В России ви делать нечего.
Фолькер курил дорогую сигару, по телевизору показывали несчастную,
корчившуюся в судорогах распада страну, где убивали уже прямо на ули­
цах, открыто и не таясь, где шли стенка на стенку, врывались в дома, где
грохотали танки, стояли в переходах вереницы профессиональных нищих,

а вокзалы и аэропорты были забиты профессиональными беженцами, и по­
бежденная Германия посылала победительнице-России ящики тушенки и
сухого молока, разворовывавшиеся профессиональными коммерсантами.
— Ви увидет мир — Грец, Италь, Франц. Я знаю, ви патриот, ви лю­
бит Россия, но Россия сейчас не любит ви. Потом, в будущем, когда Рос­
сия будет, как Германия, вам позовут и ви будет вернуть там. Но теперь
ваш место здесь. Верите мне, Алекзандер, верите.
Тезкин ничего не ответил, подошел к окну и, поглядев на чистый и
красивый город, пробормотал: «Ну услышь меня, откликнись. Пусть ты
больше меня не любишь и то, что ты написала, было лишь минутной сла­
бостью, и ты нарочно уехала туда, где тебе теперь хорошо, хоть я и знаю,
что хорошо тебе быть не может. Дай мне знак, скажи, что с тобой, и я пере­
стану тебя искать. Я, быть 'может, смогу о тебе забыть и успокоюсь, если
ты этого хочешь. Но пока ты меня не отпустишь, я буду тебя ждать».
Снова наступила весна, он чувствовал себя так же скверно, как осенью,
когда ночевал на улицах. Сильно кашлял, его лихорадило, и Анна умолила
его сходить к врачу. Визит оказался неутешительным. Аккуратный, корот­
ко стриженный доктор, чем-то напомнивший Сане отца, долго рассматри­
вал снимки, слушал его, а потом сказал, что легкие его запущены и ему
надо срочно лечиться, пока процесс не принял необратимого характера. Ис­
пуганная девушка просила его все бросить и немедленно ехать в горный
санаторий, но Тезкин вяло возражал:
— Анна, на что я тебе?
Она плакала, и Тезкин поддавался на уговоры, соглашался с тем, что
она будет его сопровождать. А в России говорили о голоде и войне — и те­
перь никто уже не верил, что этот кошмар когда-нибудь кончится.
— Если ты вернешься туда, ты умрешь, — говорила Анна Тезкину. —
Там нет лекарств, нет продуктов, там нет для тебя работы.
Тезкин вдруг вспомнил Машину, которая велела ему когда-то уезжать,
и сказал:
— Хорошо, мы дождемся лета и поедем.
И в это самое время позвонил Сане человек и на самом обыкновенном
русском языке, от которого преподаватель и лектор отвык, спросил:
— Господин Тезкин?
—- Д а,— ответил он, и сердце у него екнуло, а голос незнакомца по­
казался страшно холодным и чужим, куда более чужим, чем ломаная и рез­
кая речь его учеников.
— Вы давали объявление в «Зюддойче Цайтунг»?
— Да.
— В таком случае я хотел бы с вами переговорить.

7
Они встретились в небольшом кафе возле вокзальной площади, и ощу­
щение холода в тезкинском сердце и груди стало настолько невыносимым,
что он плотнее запахнул куртку, с трудом скрывая дрожь.
— Где она?
— Она находится в частной клинике, — ответил его собеседник, не
спуская с Тезкина задумчивых и спокойных глаз.
— Что с ней? — проговорил Саня хрипло, не узнавая собственного
голоса.
Что ж вы на меня так набросились? — усмехнулся мужчина. — По­
чему вы думаете, что я должен перед вами отчитываться? Ну хорошо, кажется,^ это называется депрессией. Полгода назад она пыталась покончить
с собой, и полагаю, это была не последняя попытка.
— Я хочу ее видеть.
— Боюсь, что это невозможно.
Тезкин поглядел на него и вдруг подумал, что этот человек не отлает
ему Козетту никогда.
— Зачем вы меня тогда нашли?
Видите ли, господин Тезкин, меня не вполне устраивает ситуация,
когда то в одной, то в другой газете появляются объявления, что кто-то
разыскивает мою жену, пусть даже бывшую.

— Бывшую? — пробормотал философ с мучительной интонацией в
голосе.
— Мы развелись полгода назад.
— Я хочу видеть ее немедленно.
— Слушайте, Тезкин, поскольку я сохраняю над своей бывшей супру­
гой опеку, то увидите вы ее или нет, зависит только от меня — здешние за­
коны на сей счет достаточно строги. А к тому же косвенной причиной ее
нынешнего несчастного положения являетесь именно вы. Поэтому я прошу
вас оставить ее в покое и никаких объявлений больше не давать. Вы напрас­
но тратитесь — газет в этой клинике не читают.
— Хотите, я заплачу вам?
— Заплатите? — рассмеялся тот. — Вы что же, много получаете? Вы
ведь, кажется, преподаете русский язык или литературу, что-то в этом
роде?
— Да.
Мужчина нахмурился и посмотрел на Тезкина задумчиво.
— Неуч, голь, — пробормотал он, — преподаватель одной из лучших
мюнхенских гимназий. Представляю, чему вы их учите. Что же, мало вам
того, что испохабили шестую часть света, сюда еще перебрались. А знаете
что, — сказал он вдруг, — я сообщу вам адрес моей бывшей жены при од­
ном условии: вы возьмете ее из этой клиники, оплатите пребывание там,
коль скоро вам так не терпится, и тотчас же, слышите, тотчас же вернетесь
в Россию.
— Боитесь? — сказал Саня презрительно. — Холуйская кровь взыг­
рала? Шивой напилась и куражится теперь?
— Вы глупы, господин Тезкин, и я очень сожалею, что в свое время
приложил руку к вашему вызволению... Но довольно. Я хотел бы получить
от вас какие-нибудь гарантии, что вы меня не обманете.
— Да не бойтесь вы, уедем мы, — проговорил Саня тихо и отвернулся.
8
Лечебница была расположена высоко в горах на границе с Швейцари­
ей. Тезкин с Фолькером ехали туда несколько часов. Дорога поднималась
в гору, изредка показывались веселые альпийские деревушки и придорож­
ные гостиницы. Фолькер, опечаленный внезапным тезкинским отъездом,
молчал. Он не мог понять, почему его русский друг не хочет остаться здесь
хотя бы для лечения и почему он совсем не рад, что они едут к этой зага­
дочной женщине. А Саню не отпускал озноб, и в голове у него было совсем
пусто.
Он не чувствовал теперь никакого волнения и почти не думал о том, что
увидит Козетту, покинет приютившую его страну, Фолькера, гимназию,
пухленькую заплаканную Анечку и веселые разноцветные баварские улоч­
ки. Он смутно ощущал, что жизнь его добралась до последнего поворота,
уже виден ее конец, отвратить который теперь ничто не сможет. Им сделан
последний выбор. Но мысли эти не приносили Тезкину ни печали, ни радо­
сти, а ровную удовлетворенность, смешанную с легким сожалением.
— Не сердитесь на меня, Фолькер, — сказал он, повернувшись к во­
дителю. — Я не могу здесь оставаться больше.
— Ностальгия? — спросил Фолькер. — Ви русские не могет жить без
Россия. Я помню, так сказал меня хэрр Голдовски.
— Может быть, и ностальгия, — ответил Тезкин, — тоска, да только
не по Родине. Мы, наверное, больше не увидимся, Фолькер. Я очень бла­
годарен вам, вы и сами не знаете, сколько для меня сделали.
— Не увидимся? Ви думает умирать? — улыбнулся немец.
— Нет, Фолькер, я об этом не хочу думать, но если я умру, то обя­
зательно попрошу, чтобы вам об этом сказали, и заранее приглашаю вас
на свои похороны.
— Алекзандер,— сказал Фолькер прочувственно,— я давно хочу
сказать вам одна вещь. Я знаю вам только несколько месяц, но мне ока­
жется, что уже много лет. Но я вам совсем не понимаю. Почему ви не мо­
жет, не хочет употреблять свой талант? Почему ви так равнодушен с собой?
Я не понимаю это, Алекзандер. Ви только тридцать лет, и ви совсем не
имейт воля к жизни. Я люблю вам, но так не можно жить.
6. «Октябрь» N° 2

I— Я не знаю, Фолькер, я ничего не знаю.
— Это плохой ответ, Алекзандер. Скажите мне, почему в ваша стра­
на, если человек честный, умный, как это ви любит так слово — порядоч­
ный, он ничего делает, он не борется, он отступает, мольчит, а вместо он
приходит другой, вор, несовестный? Что это?
— Вы хорошо научились говорить по-русски, герр профессор, — ус­
мехнулся Тезкин.— Но об этом спросите кого-нибудь другого. У нас был
тяжелый век, нас истребляли, и мы занимались самоистреблением, и, быть
может, мы выродились как нация, может быть, прав был Чаадаев, и мы за­
думаны Богом, чтобы дать миру отрицательный урок, я не знаю. Но мне
кажется, мы просто ушли вперед.
— Вперед? Ви не ошибся, Алекзандер?
— Нет, — покачал головой Тезкин. — Когда-нибудь вы нас догоните
и поймете меня.
— Это есть ваш, как это сказать... я знаю только немецки... мессия,
ви меня понимает? Такой любовь или лучше как к женщина?
— Страсть к мессианству?
— О, да, я это хотель говорить. Этот страсть сильно вас мешает. Ви,
русские, не любит работать, ви только спорит, говорит и думает, ви есть
самый умный, самый лучший. Ви должен это освободиться.
— А зачем?
.— Ви этот спрашивает сериозно?
— Да.
— Я вам не понимаю, Алекзандер. Я вам совсем не понимаю. Ви мо­
жет сравнивать Россия и Германия. Мы имейт много проблемы, но ви... Вй
же купите русский газеты.
— Знаете, Фолькер, когда я был ребенком, а я был до поры до вре­
мени обыкновенным советским ребенком, я всегда с ужасом думал, как
живут люди в капиталистических странах и что было бы со мной, родись
я не в Советском Союзе.
— Пропаганда?
— Пропаганда. Теперь, когда я увидел, как вы живете...
— Ви не понравился?
— Нет, это оказалось гораздо лучше, чем я предполагал. Я боялся
увидеть что-то вроде наших лавочников и наперсточников. Но я не об этом
хочу сказать. Моя жизнь была не самой удачной, мне, если хотите, крупно
не повезло, но все равно я с ужасом думаю, что было бы, если б моя жизнь
прошла не в России, а в вашей чудесной, милой стране.
— Это очень жалко, что ви так думать.
— Что делать, Фолькер! Я всегда вам говорил, что вы меня не пой­
мете.
Они замолчали и не сказали больше друг другу ни слова.
Из зоны лугов дорога поднялась туда, где лежал вечный снег, на скло­
нах гор замелькали лыжники в разноцветных костюмах, Саня стал зады­
хаться, но, по счастью, машина вскоре свернула возле небольшой деревни
и подъехала к ограде. У ворот их уже ждали.
Медсестра провела Тезкина на территорию лечебницы.
— Фрау Катарина в саду.
Александр пошел по ровной сосновой аллее, где разгуливали пожилые
дамы с отсутствующими глазами, и вскоре увидел Козетту. Некоторое вре­
мя он глядел на нее не приближаясь: не то чтобы волновался, но боялся
испугать. Катя показалась ему почти не изменившейся — только лицо ее,
несмотря на горный загар, было исхудавшим и бледным.
v
В следующее мгновение она почувствовала на себе взгляд, повернула
голову, но не вскрикнула, не обрадовалась, не удивилась, а печально и рав­
но произнесла:
— Саша? Ты тоже сюда попал?
— Нет, — сказал Тезкин, — я приехал, чтобы забрать тебя.
'— Ты опоздал, милый.
— Я искал дом, где не будет никого, кроме нас двоих, — проговорил
он, дотрагиваясь до ее потемневших волос, а затем вдруг отвернулся, за­
кашлял, и на платке у него расплылись пятна крови.
Но Катя ничего не заметила.
— Почему ты мне не сказал, что приедешь? — спросила она тихо.

И вдруг вцепилась в его рубашку, обняла, заплакала, и тогда словно
из-под земли показалась медсестра и привычным движением быстро сдела­
ла ей укол.
— Вы хотите забрать ее сегодня? — спросила она.
'I— Да, — ответил Тезкин.

ЭПИЛОГ
О дальнейшей судьбе Александра Тезкина остается рассказать совсем
немного. Несколько дней спустя они вернулись в Москву и тотчас же уеха­
ли в деревню. Была середина мая, только-только распустились листья, и
вдоль железнодорожных путей, на пустырях, всюду, где только возможно,
копали землю под огороды.
Всю дорогу Катя молчала, не отходя от Тезкина ни на шаг. Когда они
добрались до домика на берегу реки, она забилась в угол и смотрела вок­
руг тревожными глазами. Сане казалось, что никогда уже не вернется к ней
прежняя веселость. Он водил гулять ее в лес, вдоль реки и к лесному озе­
ру. Она шла за ним безучастно, молча глядела, как он сажает картошку,
разговаривает с обрадовавшимися его приезду бабками, ходила вместе с
ним на могилу к умершему весною на Пасху дедушке Васе.
Она научилась печь хлеб и собирала в лесу землянику и морошку, но
ночью плохо спала и плакала, забываясь только под утро. Саня сидел воз­
ле нее, не отпуская руки, и готовил настои из лесных трав по совету оси­
ротевших без деда старух.
От этих ли трав, от деревенского воздуха или от того, что ночи в августе
стали темнее и дольше, Катерина мало-помалу начала успокаиваться. Сон
ее сделался крепким, и как на фотобумаге проступают очертания челове­
ческого лица, так и Саня стал постепенно узнавать в этой отрешенной от
всего женщине свою возлюбленную, к которой стремился всю жизнь.
Однако ж самому ему становилось все хуже. Болезнь снова стала стре­
мительно развиваться, и осенью у него пошла горлом кровь. Козетта хотела
везти его к врачу, но он отказался, сказав, что это скоро пройдет, уверяя
себя, что еще до весны у него есть время. Однако лучше ему не станови­
лось, и в ноябре она повезла его в Москву. Несколько дней его не брали в
больницу, требовали каких-то справок, потом все-таки положили. Пробо­
вали разные лекарства, пытаясь оттянуть печальный исход, — ничто не
помогало.
Последние дни он был в совершенном бреду и говорил, что хочет вер­
нуться обратно в забайкальскую степь, звал воспитательницу Ларису Ми­
хайловну и просил, чтобы ему принесли гречневой каши с молоком. Когда
же его затуманенный взгляд натыкался на сидевшую рядом женщину с
красными от бессонницы глазами, он умолял ее уехать и говорил, что Бог
рассудил ему умереть в девятнадцать лет и никто не имел права вмеши­
ваться в этот замысел, что он не желал видеть того, что произошло с близ­
кими ему людьми и его страной в эти десять лет, и что мир, быть может,
еще пожалеет, что Господь не призвал его к себе в тот год, когда было назна­
чено, и дал отсрочку, как жалеет теперь он, Тезкин, об этих прожитых го­
дах. И что последние времена скоро все равно настанут и никакие правед­
ники и молитвенники не удержат мир от падения в бездну, но бояться это­
го не надо — не надо страшиться Божьего Суда, ибо там будут не осуж­
дать, но разбираться, нет правых и виноватых, кроме одного человека, ко­
торому никогда не простится то, что он сделал... Дальше речь несчастного
стала совсем бессвязной, он произносил отдельные слова, просил пить, и
только перед самой кончиной сознание его прояснилось, и он узнал свою
мать, братьев, Голдовского и Катю.
Улыбка заиграла на его спекшихся губах, он причастился из рук своего
брата, попрощался со всеми, велел послать телеграмму в Мюнхен и заве­
щал похоронить себя не в Москве, а на кладбище в деревне Хорошей. В ту
же ночь Тезкин умер, не дожив трех месяцев до своего тридцатилетия.
Выполнить его последнюю просьбу оказалось неожиданно трудно. За
разрешение похоронить покойника в соседней области требовалось дать ог­
ромную взятку, а таких денег у обнищавшей семьи не было. Не мог помочь

и Голдовский, ибо, несмотря на августовскую победу-и развернувшиеся в
стране реформы, западные интеллектуалы все меньше интересовались зага­
дочной славянской душой. Россия вышла из моды, молодые таланты уеха­
ли, а те, кто остался, занялись продажей мебели, сигарет и женских труси­
ков, чем Левушка заниматься не желал совершенно, и фирма его, вынуж­
денная покинуть сверкающий офис на Кутузовском проспекте и сократив­
шаяся до хозяина и его жены, влачила самое жалкое существование на до­
му у Левы в Кожухове. В том Кожухове, где стало еще отвратнее и грязнее
и к пьяным работягам прибавились нищие, проститутки и ничего не бояв­
шаяся обнаглевшая шпана.
И лежать бы Тезкину на Домодедовском или Митинском кладбище,
запихнутому между ячейками других могил, как в гигантской камере хра­
нения, куда сданы все тела умерших до Судного Дня, когда бы не приле­
тевший в Москву Фолькер. Предприимчивый немец все уладил, и последнею
тридцатою весною Тезкина повезли в Хорошую. Хоронили его в оттепель,
земля не промерзла, и три оставшиеся в живых старухи сокрушенно гля­
дели, как приехавшие из города люди закопали в землю того, кто должен
был хоронить их.
Обратно ехали в темноте. Машину мягко покачивало на ухабах, Фоль­
кер задумчиво слушал рассуждения степенного отца Евгения, сидевшая
рядом с Анной Александровной Козетта задремала, и Левушке Голдовско­
му привидился то ли сон, то ли греза. Привидилось ему, что конец света
действительно настал, правда, совсем не такой, как в Апокалипсисе. Он
наступил не мгновенно и не сопровождался никакими катастрофами, а ско­
рее напоминал кем-то спланированную и тщательно организованную эва­
куацию. Это длилось несколько дней, о нем много писали в газетах, гово­
рили по телевидению, главы государств и политики выступали с соответст­
вующими заявлениями и даже успели собрать Совет Безопасности ООН,
но решение принято не было. Кое-где была отмечена паника, кое-где резко
возросло потребление спиртных напитков и посещение публичных домов,
в иных местах наблюдалось массовое крещение, некоторые священники
брали колоссальные взятки, хотя не совсем понятно было, для чего эти
деньги им потребовались. Но в целом все проходило довольно спокойно.
Люди завершали свои земные дела, убирали дома и доделывали работу,
прощали друг другу все обиды и грехи, надеясь на скорую встречу по ту
сторону бытия, и два космонавта, кружившие на орбите, с интересом наблю­
дали, как уходят в вечную жизнь сперва Америка и Австралия, затем
Азия и Африка, после них Европа. И только светилась еще во мгле Россия,
не то как покидающий последним корабль капитан, не то потому, что боль­
ше всех накопилось в ней грехов. Но вот стала гаснуть и она, уменьшаясь
в размерах до Московского государства, как мечтали ее недруги, и точно
отдавая Богу те земли, что некогда кровью и мечом присоединили к себе
ее цари, — она вспыхивала, пока не угасла вся. Лишь по чьей-то забывчи­
вости светилась маленькая точка между Питером и Москвою, где по-преж­
нему жили три одинокие старухи, три ветхие мойры, которых не взяли на
небо и не сказали, что история закончилась, оставив охранять сокровища
потухшей земли и память о ее смешных обитателях.

Наталья Г О Р Б А Н Е В С К А Я

Былые времена
у к а ж д о г о свои...
%* *
И друг мой, проданный за бушель пшеницы,
и Бог наш, преданный за тридцать копеек,
и потом протканный виссон плащаницы,
и вор, и ушкуйник, и коробейник,
и все ситуации, и обстоятельства,
и все персонажи от Сего до малых
— брызги и отблески Его сиятельства
на сером облаке, на сизых скалах.
* * #
Незаметно перекреститься,
натянуть рубашку из синего ситца,
переплыть на ту сторону Стикса,
позабыть, кто с тобой не простился.
Всю былую память, все былое зренье
словно бревна сплавить по реке забвенья,
словно гонки счалить в сомкнутые звенья,
ничего не чаять, кроме избавленья.
* * *
Плохо устроена моя голова.
Рожает не мысли, а только слова.
Да и те не то чтоб сама родила.
Вот такие дела.
В мякоть оброненное зерно
нет чтобы зрело спокойно, но
рвется из-под височной кости
насквозь прорасти.
Не перемолотая мука
комом спекается в мученика,
шарящего, как пустым черпаком,
обрубленным языком.
Доктор рентгеном долго смотрел,
что у моей головы в нутре.
Непросеянной больше всего трухи.
Это мне за грехи.

* * *
И рифму украду,
и голос керосинный,
такой еще красивый
в том роковом году,
в пороховом чаду
серпа над красной нивой,
где с ивой краснотал
сцепляется прутами,
где рифмы заплутали
в чащобе по кустам
и к ссохшимся устам
из лужи, из пруда ли
льнет черная вода
обиды и труда.
* * *
В Амстердамском порту
под тот смутный вальсок
с пробоиной в борту
ложишься на песок.

Былые времена
у каждого свои,
что припомню, то пою
на прогулочном дворе.

* * *
Из-за угла мешком,
и плакаться не смею,
душа моя суха.
Ручей по камешкам
разыгрывает тему
В.А.С.Н.
Жизнь не
укладывается в схему,
не прячет потроха.
Вот на войне,
где смеху место,
эпоха неплоха.
Каприччио
чьего отъезда
в органные навзрыд меха?
Поди за притчею,
как кур с насеста
за криком петуха. .
Попритчилось.
Сарказм и наважденье.
Ручей иссох.
Сотри с чела...
Как разны ожиданья.
Щека ложится в мох.
* * *
Осень паучьими нитями
трогает мушку прицела,
дюжие душехранители
по обе стороны тела,

с плеч паутину смахивая,
глухой дожидаются .ночки,
очи — как окна матовые
в камере-одиночке.
&*
Спи, человечек,
печь протопив.
Сверчок увечит
все тот же мотив.
Прошел Сочельник,
прошло и Рождество.
Глядится чайник
в крещенское стекло.
Мой гость забытый
жив ли еще?
Где конь с копытом,
там и рак с клешней.
* * *
Улавливай, схватывай,
загадав на счастье,
в ручеек асфальтовый
закидывай снасти.
Не плачет, не хмурится,
пойманная в сети,
улица рифмуется,
как и всё на свете.

Ива«

ОГАНОВ

Глубокое лето
( П и р о с м а н и )
Ц елы й день сы рой осенн ий в о зд у х
Я в д ы х а л в см я т ен ье и т оске.
Я х о ч у поуж инат ь, и з в е з д ы
З о л о т ы е в т ем н ом к о ш е л ь к е .
И,
Я
Я
И

д р о ж а от ж е л т о го т у м а н а ,
спуст ился в м а л ен ьк и й п о д ва л .
н и г д е т а к о го р е ст о р а н а
т а к о го с б р о д а н е в и д а л !

Что м н е д е л а т ь с п ь я н о ю о р а в о й ?
К а к п о п а л сю д а я , бож е м ой ?
Е с л и я н а то и м е ю п р а в о ,—
Р а зм ен я й т е м н е м о й зо ло т о й !

Мандельштам

А
М аргари т а п и л а , п от уп и вш и сь, в и н о . К р а с н ы й
ш елк
п лат ья п р и д а в а л ее в о л о с а м от блеск п о ж а р а .
И з р е д к а о н а п о д н и м а л а г л а з а и о б в о д и л а и м и в с е х , кт о с и ­
д е л з а с т о л о м , но в т у м а н н о й г л у б и н е е е з р а ч к о в н е б ы л о н и о г н я ,
ни у л ы б к и .
П р и с л о н и в ш и с ь к д в е р н о м у к о с я к у , ст оял в ы с о к и й , о ч е н ь
х у д о й г р у з и н с т он ки м л и ц о м и п е ч а л ь н ы м и г л а з а м и , в ст аром
п и д ж а к е и, н е ш е в е л я с ь , см от рел н а М а р га р и т у.
Это б ы л б р о д я ч и й х у д о ж н и к Н и к о П и р о с м а н и ш в и л и .
О н л ю б и л М аргари т у.
К о н с т . П а у с т о в с к и й .

Б р о с о к н а ю г.

Утро
CL родячий художник Пиросмани проснулся в пять утра. В маленьком
^
дворе рыдал осел. Пиросмани вздохнул. Болела голова от белого вина.
Он зажмурился, и три одинокие птицы упали на голую грудь. Взор их
пылал малиновым огнем.
— Улетайте! Улетайте! — отмахнулся рукой человек. Но птицы не
погасли, а, раскрыв клювы, кричали безмолвно.
«Что-то хотят выяснить обо мне!» — подумал Пиросмани. Он решил
одеваться, чтоб не видеть сна. Но было лень. Он закрыл один глаз, и
туда влетела желтая птица.
— Быть беде! — испугался человек, опустив пятки на холодный пол.
Во дворике рыдали. Художник распахнул дверь. Облака золотого света
полились в комнату и затеплили тьму. Пыль сверкала. Ишак замер на
камнях, весь в мешках с банками мацони.
— Доброе утро, господин! — сказал художник.
В ворота ворвался старичок.

— Вот где ты спрятался от меня! — взвыл он и принялся бить жи­
вотное кизиловой палкой.
— Он тебя ждал, — возразил Пиросмани.
— К черту, к черту такого осла! — ругался старичок.
— Я заплачу рубль, только не бей!
Палка застыла в воздухе. Старичок испуганно оглядел человека. Тем­
ные впалые щеки, молчаливые глаза.
— Сумасшедший! — пробормотал старичок и, схватив за веревку, по­
тащил осла за собой, и откуда-то издалека донеслась малодушная ругань.
Пиросмани обиделся, ему стало грустно, он набрал в легкие воздуха
и закричал:
— Чтоб в этом дворе ты не появлялся!
— Сумасшедший! Сумасшедший! — бормотал старичок. Он загнал
ишака в тупик и там жестоко избил.
Над головой Пиросмани дрожали белые с желтыми прожилками цвет­
ки акации.
Он посмотрел в небо. Это была розовая плаха его жизни. Глубокое
знойное лето падало на голову — как дни живописца, такое недосягаемое
в просторах.
В пустое небо вплывала старуха в черном, как обычно, сидящая в
прохладе балкона.
Это владелица дома, восьмидесятилетняя Маро. Пиросмани не разго­
варивал с ней. Даже отдавая плату за сырую комнатку, он молчал: брел
к ней по ковру к туалетному столику — голова кружилась от запаха слад­
ких духов, что облаком стоял над старой кавказской дамой в кресле-ка­
чалке, он опускал монету на скатерть, жалел заплывшее морщинами вос­
ковое лицо. Это была кукла. В мертвом облике куклы что-то дышало.
Художнику чудилось, за куклой прячется старуха в юности, присела
на диван грузинская красавица в пышном, небесно-кружевном платье.
Вот они трое: печальный художник, прозрачная маска и смеющаяся
красавица. Он вздохнул.
Нико глядел в небо. Это просто от жары почудилось. Лучи солнца бле­
стели в детских глазах.
— Доброе утро, мадам Маро!
— Гамарджоба, Нико!
Художник вернулся, отвел рукой полог и очутился в сырой своей ком­
нате. Эта маленькая, темная и летом каморка завалена клеенкой. Он пи­
сал на ней. Пол, .стены — все было испачкано краской, и даже грубый
деревянный стол, с которого он ел. Там два глиняных кувшина, один с
ледяной водой, а другой с ледяным белым вином. Арбуз.
— Может быть, старуха хочет пить, а воды нет?
Он встал и откинул розовый дымящийся шелк.
— Воды хотите?
Старуха окаменела. Она едва трясла головою, пристально глядя в зной.
«Моя комната?» — думал он.
Краска, звери, шашлыки, айва. Это и есть вся его одинокая жизнь?
Шифоньер, два стула, старая тахта, цветные пятна, запах пыли.
— Такая маленькая судьба? — удивился он.
Он маляр.
Легкий, как поцелуй княжны, воздух, винные песни, зеленые лучи и
зеленые глаза, хриплые крики багровых извозчиков — на детских картин­
ках.
Пиросмани — наивный и слабый человек.
Танец красотки в оранжевом платье, печаль рассветных кутежей,
скорбь дворника с метлой и жирафа, прозрачные слезы он малюет, как
дитя.
Художник любил бродить берегом Куры, когда ветер ласкал волосы,
руки загорали под солнцем, снежные вершины гор блестели, а гуляки —
кинто в черных нарядах — плясали на рассвете, и плакала одинокая зурна.
Пиросмани налил в стакан вина. Холодные капли летели в горло. От
клеенки потекла печаль. Его друзья шевельнулись. Арбуз звонко сочился
кровью. Одинокий дворник печально глядел из тьмы. Рыбак в алой руба­
хе навыпуск и босой молчал. Пиросмани задумался. Солнце было горячим,
как котел на огне. Пиросмани шел пустой улицей. Ни одного господина или
фаэтона. Ни одной собаки. Полицейский в мундире на Эриванской площа­

ди. Маляр очутился на Майдане. Бродяга на мосту через Куру, к тюрьмекрепости Метехи. Над Сионским собором разлетались бегущие от солнца
бледные облака. Нико брел под гору. Звенел булыжник от прикосновения
старых туфель. Цветки душистой акации летели навстречу, как стрекозы.
Один прилип ко лбу.
«Вай мэ! Бедный!» — подумал Пиросмани.
Он обратил лицо к балконам горбатого, как верблюд, дома. Мягкие
глаза ребенка.
— Абдулла!
Молчание глухого двора, как мертвый камень. Вспыхнул дикий взор
рыжей кошки. Цветок акации отлепился от воскового лба и упал на горя­
чий песок. Черная зурна рыдала. В подворотне притаился зурнач.
Из прохладных комнат донесся древний, как Библия, бездонный ка­
шель. Кто-то выкарабкивался из жарких простынь. Женщина в чадре и
темно-красном бархатном платье махнула рукой.
Пахло бронзой и медными кувшинами. В окнах пожар лета. Тень
мелькнула, блеснула кошачьим глазом.
Богатый чайханщик и торговец гашишем в мятых, атласных шарова­
рах Борода пылает.
— Салам алейкум! — вымолвил бродячий маляр.
Мусульманин, сощурившись, смотрел, как бродяга рисовал на стене
трактира духанщика, и сам вдруг очень захотел, чтоб в его чайхане висел
его прекрасный портрет, чтоб носильщики тюков, грузчики, точильщики
ножей пили, взмокнув, горячий чай и любовались на желтой стене с голу­
быми звездами его сладким лицом.
Перс сдавил длиннузр тонкую трубку гнилыми черными зубами. Юная
жена, тринадцатилетняя девочка, вздрогнула и метнулась к своему хозяи­
ну с пылающим угольком на детской ладони.
Пиросмани захотелось поцеловать эту ладошку с ожогом.
— Маляр! Почему стоишь, как вор ослов? Заходи! Садись на ковер.
Слуга ударил в бубен.
— Лейли! Лейли! — крикнул старик.
Очень худая девочка в розовбм платье гибко застыла, вытянув перед
собой длинные руки.
Старая жена чайханщика играла на кяманче. Пальцы музыкантши
вяло ласкали смычок. Еще одна жена с впалым, темным лицом, низко со­
гнувшись, подала поднос с фруктами. Персики, виноград и две чашки с
шербетом. Маляр взглянул на эту женщину. В потемневшем ее взоре тол­
пой бегали с плачем рабыни. Тонкая девочка в -шали танцевала. Крупинки
звуков от туго натянутой струны капают, дымясь. Покрасневший от наслаж­
дения старик вырвал у слуги бубен. Чайханщик сам бьет в бубен. Дрожа­
щие руки девочки-жены тоскливы. Бубен выпал и со звоном, кружась, по­
катился по полу.
'
«Больно мне!» — подумал маляр.
Глаза женщин летели, как осы смерти.
— Вай мэ! — заплакал маляр. — Вай мэ!
Льдинки окровавленных звуков капали в чашу с запылавшим вином.
Вино смешано с шербетом, горит в золотой чаше. Чайханщик-мусульманин
грешит, пьет вино.
На вишневом ковре блеснули слезы Пиросмани. Он не хочет рисовать
старика с глазами взбешенного тигра. Старик дрожит от обиды. Пиросма­
ни чудится, как девочка-танцовщица целует его через кружево.
— Не смотри на этого бродягу! — кричит старик и хватается за
плетку*

Сад
Маляр бредет июльской улицей. Он добрался до «Садов Эльдорадо»,
где развлекаются купцы и господа с девицами.
Тенистые кущи над прохладной рекой. Мокрая листва плывет в зное.
Под тенью чинар два турка играют на кларнетах. Пиросмани опустил руки
на круглый мраморный столик. На мраморе валяется окровавленный мерт­
вый фазан. Солнце блестит в вине. Ортачальская красотка в оранжевой

юбке. Зеленая помада звенит на губах. Толстая дама улыбается. В другом
стакане черный ирис, мокрый от слез. Дама пригубила холод.
— Спать со мной хочешь?
Они идут янтарем травы. Вдали павильон, словно коробка от торта.
Маленькие, уютные номера с диванами и кувшином с водой. В будуаре
тоска затравленного человека станет розовой мышкой, что мечется на ма­
линовом ковре, а потом и на апельсиновой скатерти с бахромой. Дама сня­
ла белье. Ослепительно сверкают плечи. В каштане волос замер мокрый
герргин.
Маляр погладил эти мокрые волосы. Хрипло поет граммофон. Печаль­
ный художник в черцом костюме сидит на табуретке. В глазах смерть.
— Стань голым! — говорит дама и сдергивает пиджак.
Пиросмани молчит. Дама глядит в окно. Дама ждет.
’— Я не люблю тебя! — бормочет он.
Дама заплакала. Пиросмани подпер кулаками подбородок.
Белые полные руки красотки гладили его лоб.
— Я хочу влюбиться в цветы! — шептал он.
В глазах прозрачные слезы.
Он вспомнил зиму, сырость улиц и застекленевшие лучи разбитого
солнца.
Она думала о господине со старым, сморщенным лицом, который
ночью, на простыне, щипал холодными пальцами до синяков ее грудь.
Она гладила голову Пиросмани. Ей чудилось, что он маленький мальчик,
ее сын. Он мазал цветными пятнами на черной клеенке. Дама лежала в
юбке на кровати. Ярко горели губы. Из сада доносилось пение.
— НЕ УЕЗЖАЙ, ГОЛУБЧИК МОИ! — печаловался баритон.
Цветные пятна бились о клеенку, как птица о стекло. Маляр вздох­
нул. Он шагнул к дивану и встал на колени. Испачканные пальцы легли
на шелк. Голова упала на подушку. Голова была тяжелой, как отрубленная.
ПИРОСМАНИ НАНЯЛ ФАЭТОН
Тоска преследовала маляра, как застарелая болезнь. Он катался по
старому и пыльному городу Тифлису и разглядывал ночь.
В кривых тупиках лежала пыль, пахло камнем. Фаэтон катил мимо
огней ресторанов. Красная портьера горела.

Сад Муштаид зовет одинокого бродягу
Над темными кустами и клумбами взлетал фейерверк. Драгоценные
камни вспыхивали под луной. Бродячий маляр в черном костюме идет
аллеей, мимо гуляющих дам под руку с офицерами и прочими господами.
В груди маляра таяла кровь, смешанная с болью. Это была одна тягу­
чая краска, и от нее болело горло. В перламутровом гроте, под сенью олив­
ковых кипарисов, гастрольный факир демонстрировал фокусы. Мандоли­
на текла звуковой пылью. Факир в синей полумаске. На ладони дергается
рыбка.
— Она умирает? — испугался Нико Пиросмани.
Рыбка стала малиновым шаром, ярко блестящим в ночи на померт­
вевших лунных лицах господ. Искры гасли в стеклянном воздухе. На клум­
бах дрожали анютины глазки.
Шар фиолетовым цветком летит над душой Пиросмани. Хрупко раз­
бились аплодисменты. Объявили новый номер. Объявления делались на
итальянском языке с тифлисским акцентом. Дамы обмахивались потрепан­
ными парижскими веерами. Холодок плакал. Солидные господа были тол­
стыми, и скамьи гнулись под их телами. Звенела маслянистая листва. Сы­
рость шла из-под ног. Прохлада вечера облегала, как бинты. Сквозь дыр­
ку в заборе глядели опальные глаза безбилетников. Луч осветил бледное
лицо немолодой дамы. Лоб и тонкие губы. На певице сиреневое, в блестках
платье.

Певица запела. Букетик маленьких цветов, такой же небесный и яс­
ный, как и глаза, горел в руке.
— Кто она?
— Тссс...
— Актриса Маргарита! — ответил чей-то бесстрастный голос.
Певица пела на французском языке. Пиросмани окаменел. Ему почу­
дилось, что он мальчик, что он бегает среди алых огромных маков. И сры­
вает эти маки. Детство стало больным цветком. Публика бросила в ночь
черные ладони. Мадам Марго танцевала. Блестки на платье дрожали. Это
был маленький, кафешантанный балет. В синей воде тьмы, в бирюзовых
пятнах полыхала тонкими руками бабочка.

«Любовь?»

—

подумал Пиросмани

Он видел глаза зрителей. Равнодушные, ленивые и сытые стекла. Бро­
дячему маляру захотелось, чтоб эти люди пропали, пусть ветер и дождь
прогонят их в спокойные особняки под теплые одеяла. Тогда он останется
один в этом пустом камерном кафешантане и услышит, как запах летнего
дождя вливается в тоску. Голос певицы искал в памяти следы ленивых лу­
чей солнца. Одуванчики-смертники застыли в па. Любовь и тьма летали
над публикой.
Один судейский чиновник в душном сюртуке даже задрал к просто­
рам Вселенной голову, но не сумел обнаружить ни белого крылатого коня
поэзии Мерани, ни планеты Сириус. Трагические глазенки взирали с над­
рывом в темное, как подвал, небо, но упирались в кислый виноградный
лист. Господам очень хотелось думать, что певица вдова. Приятно посы­
лать букеты вдове. Актриса Маргарита закончила номер, ушла за кулисы
и села перед зеркалом.
Зеркало блестело, как пруд. Пруд отражал флаконы, румяна, белила.
Она сняла концертное платье и накинула на плечи прозрачный халатик.
Бледное и некрасивое лицо печально глядело, под строгими глазами
легли тени. Лоб оказался старым, на висках паутина морщин. Но еще боль­
ше их притаилось возле глаз: целая колония.
Паутинки появлялись на свет, как незаконнорожденные дети.
Актриса устала, она сидела притихшая, вялая, немного равнодушная,
подперев рукою с золотыми браслетами голову. Волосы она распустила.
Они разметались по плечам.
Опустевшее после актрисы пространство сцены загромоздил человек
огромного роста в алой черкеске, с серебряным кинжалом. Это был обед­
невший князь-баснописец. Тифлисская публика гордилась этим самозва­
ным поэтом. Поговаривали даже, что он когда-то учился в Германии, по­
стигая философию и историю Древнего Рима. Он был кутилой, могучим
тамадой, волокитой, любил драться на городской площади на кулаках.
Поэт-баснописец с бычьей багровой шеей, в алой черкеске сделал реве­
ранс. Борода и усы, натертые иностранной мазью, блестели, как молодая
повилика.
— Байрон! — проревел хрипло одичавший от вина поэт. — Переводы
из лорда Байрона! — И обвел публику взором комнатной собачки. Народ
притих, как жертва татаро-монгольского ига.
Нико Пиросмани сидел за круглым столиком, заставленным пивными
кружками. Он был трезв. Он думал о мягком полумраке, где исчезла пе­
вица.
За соседним столиком шумела компания. Два газетчика, музыкант за­
росший, с гривой, офицер, юная дама с серыми глазами. И господин те­
атральный художник, который однажды, обедая в «Белом духане», уви­
дел, как маляр на клеенке пишет, и купил эту картинку. Он оставил ему
свой адрес, приглашая в гости. Пиросмани так и не отправился к нему, но
спустя месяц, поздно вечером, усталый, брел Головинским проспектом, и
вдруг рядом с ним замер экипаж. Театральный художник во фраке, под­
выпивший, позвал бродягу. Мягкий луч уличного фонаря падал, освещая
огромный букет оранжево-желтых роз в капельках блестящей, как брил­

лиант, воды. Радостные глаза молодой женщины в апельсиновом платье и
шляпе с вуалью. Локоть в длинной перчатке.
— Пиросмани! — позвал господин в новеньком фраке.— Иди к нам,
человек!
Налетел порыв ночного ветра. Гроздь прохладного дождя. Капли тек­
ли по лицу. Холодно лицу. Холодно листьям платанов. Театральный худож­
ник закурил сигару. Полыхнул аметист перстня.
— Иди, иди! — кричал он. — Лошади ждут.
Высокий худой человек застыл. Черные рукава фрака втащили его
в уютную комнатку на колесах, и комнатка полетела. Опустив маленькую
голову на грудь, дремал пьяненький тенор Казенного театра. Иногда он
просыпался и во тьме одиноко пел:
— НЕ УЕЗЖАЙ, ГОЛУБЧИК МОЙ! НЕ УЕЗЖАЙ!
Глаза молоденькой дамы сверкали. Она прошептала что-то.
— Что? — не понял бродячий маляр.
Женщина бросила в его лицо букет роз. Маляр ахнул. Лепестки лезли
в глаза. Эти розы, персидские насильники спокойствия.
— Не уезжай! — снова запел тенор. — Голубчик!
Блестели мокрые от дождя витрины ресторанов.
— Остановите! — пробормотал Пиросмани.
Экипаж летел в ночи.
— Остановите!
Ираклий Ираклиевич — театральный художник — опустил ладонь на
плечо маляра.
— Мой друг! — сказал он. — Не беспокойся!
Лошади окаменели у подъезда особняка. Компания ввалилась в гости­
ную. Толстяк тенор придавил к груди бутылки. Дама разбросала на ска­
терти розы и легла на них лицом. В бокалы полилось сумасшедшее шам­
панское. Хрусталь звенел. Горели свечи.
— Это талант! — ткнул пальцем в маляра Ираклий Ираклиевич.
Пьяный тенор потянулся мокрыми губами, обнял маляра и запечат­
лел на лбу. смачный поцелуй.
— Голубчик мой! — зарыдал он.
Пробка новой бутылки со свистом пронеслась по огромной гостиной
и хлопнулась о лоб мраморного Вольтера.
— Все поцелуем этого живописца! — смешно плакал тенор.
Нервные руки юной дамы обвили худую шею Пиросмани. Глаза смея­
лись.
— Господа, выпьем за искусство! — прорычал Ираклий Ираклиевич.
— За искусство! За искусство! — плясал лезгинку тенор.
В вазе одиноко никли пионы. Отблеск свечей лег на тонкие, как ву­
аль, свернутые листья, и оранжевые листья горели светлым огнем, стыд­
ливо обнажая свою прозрачную душу. Ираклий Ираклиевич всучил маля­
ру бокал.
— За любовь! За мою невесту!
Женщина расхохоталась. Она стала собирать с белой скатерти розы.
Хватала их, юбрывая лепестки ногтями, и бросала в побледневшего Ирак­
лия Ираклиевича. Ираклий Ираклиевич упал на колени.
— Влюбленный дурак! — сквозь слезы кричала дама.
Тенор пел романс.
Пиросмани ушел. Безмолвием и прохладой дышал подъезд.
Эти люди его вылечат? Дадут лекарство?
Мутные потоки дождевой воды полетели с горы Мтацминда по кам­
ням, унося с собой мертвые черные листья.
...А сейчас он снова обнаружил этих людей. Театрального художника,
сероглазую Киру. Она помахала ему руками в перчатках. Вся компания
оглянулась. Пиросмани поднес к высохшему рту мокрую кружку. И вдруг
она чуть не выпала. Певица в белом платье, немного бледная, задумчивая,
появилась в летнем кафешантане.
— Маргарита! Маргарита! — обрадованно зашумели господа.
Юный блондин-офицер вскочил и отодвинул стул.
•
,
Актриса почувствовала, что кто-то пристально смотрит на нее.

Она оглянулась. Это был Пиросмани. Глаза его блестели. Волной про­
шла по телу актрисы слабая дрожь. Она молчала. Ей налили осеннего
вина в маленький бокал. На сцене пригорюнился старичок в костюме Пье­
ро. Пьеро играл на холодной флейте. Ираклий Ираклиевич был пьян.
— Почему Пиросмани не идет к нам? — недовольно сказал он.
— Позвать! Позвать! — крикнула Кира.
— Кто такой Пиросмани? — спросила актриса Маргарита. Она вдруг
ясно ощутила человека за спиной. Она снова побледнела.
— Эй, маляр!
Он встал. Худой сутулый человек брел к компании, прижав к груди
ладони.
— Господа! — объявил Ираклий Ираклиевич. — Это одаренный жи­
вописец.
Господа не откликнулись. Они не обрадовались незнакомцу. Малень­
кий тенор усадил его и плюхнул на тарелку рыбу.
— Моя симпатия! — громко сказала Кира и протянула оголенную ру­
ку. — Поцелуйте! — властно сказала дама.
Пиросмани поднял голову.
'
— Не хотите — и не надо, — насмешливо вымолвила она.
Маляр взял легкую руку и коснулся кожи сухими губами.
Веселье продолжалось. Пиросмани сидел с этими господами и ничего
не слышал. Эта странная женщина была рядом, за одним столом. Каза­
лось, она чувствовала его волнение. Молчание оцепенело. На глаза на­
вертывались слезы. Исчезла привычная боль в душе. Там была открытая
рана. Маргарита усмехнулась. Его поразила тонкая бледность ее лица.
Мягкое золото волос.
— Господин Пиросмани, выдайте нам картинку! — придумал тенор.
— Да! Да! — подхватила рыжеволосая Кира и откинулась на спинку
стула.
Ираклий Ираклиевич курил сигару. Над белой скатертью останови­
лась высоко в душном небе звезда и одиноко мерцала в бокале. Художник
молчал. Он достал из обшарпанного чемоданчика клеенку и замер. Тиф­
лисские господа с любопытством равнодушно и холодно глядели на бродя­
гу. Оперный тенор скривил рот в гримасе. Под каштаном властно замер
богатый армянин, табачный фабрикант Гозалов. Тело его аккуратно обла­
чено в смокинг. В нагрудном кармане батистовый платочек. На атласной
жилетке золотая цепь. Темная холеная борода блестит, как антрацит. Бо­
гач сидит с супругой, молчаливой дамой в бархатном платье с бриллианто­
вой брошью на груди. Высокая прическа скреплена черепаховым гребнем,
тоже с бриллиантом. Скука. К ним идет нищая с маленькими детьми. Де­
вочка и босой неумытый мальчик. Нищая протянула худую, болезненную
руку. Печальный маляр пишет эту сцену.
«МИЛЛАНЕРЬ БЕЗДЕТНЫ И НИЩАЯ С ДЕТАМИ»
Картина готова.
— Гениально! — аплодируют господа. — Гениально! — Люди смеют­
ся над ним.
Репортер газетки швыряет ассигнацию,
— Покупаю.
Пиросмани молчит,
— Берите даром,— шепчет он.
Потом все покидают павильон и идут к экипажам. Во тьме блестит
луна. Кира берет маляра под руку и усаживает рядом с собой. Подвыпив­
ший тенор, краснощекий блондин-офицер, Ираклий Ираклиевич и Марга­
рита.
Он был напуган близостью этой женщины. Он замер с черным чемо­
данчиком. Дицо потемнело. Глаза налились холодным стеклом.
Оцепенение часто налетало на лицо Пиросмани. Обычно спокойное и
доброе, как и городская пыль улиц, что стояла в его глазах, оно вдруг
опадало. Лоб холодел как у покойника, губы высыхали, еле дрожа. Это
пугало людей. Они думали, что это приступ неизлечимой болезни. Духан­
щика Вано это очень беспокоило. Человек жалел бродячего маляра, всег­
да хотел накормить досыта, подавал на вертеле жаркое, огурцы, красные
помидоры, но Пиросмани не дотрагивался до еды, он только пил терпкое
вино и молчал. Как-то духанщик велел половому сбегать за лекарем, в со-

седний двор. Его напугало лицо Нико. Тоска окаменела на губах. Во взоре
застыл тупой крик. Лекарь пришел недовольный, потому что его разбуди­
ли, он укутал горло шарфом и нахлобучил на голову старую шляпу.
На грязной улице спала сырая осень. Пахло мокрыми тротуарами.
Птицы давно улетели, только вороны каркали над опустевшим Александ­
ровским садом, проклиная бездомный Тифлис. Ветер рвал листья. Пирос­
мани оперся спиной о сырую стену. Воспаленный взор восходил к дождю'
й мокрой луне, что одиноко повисла, мрачная, как похоронный фонарь.
Ворчливый старикашка лекарь коснулся лба ледяными пальцами, вздох­
нул, почесал затылок и выписал аспирин. Половой помчался в аптеку и
обратно. Вода лилась с кровель. Намокший человек в фартуке сунул в руку
маляра белые таблетки. В духане было много народа — кучера, кинто,
дворники, точильщики ножей, крестьяне. Дождь загнал их сюда. На сто­
лах мерцали высокие бутылки. Огонь керосиновой лампы блестел на по­
красневших лицах. Дверь распахивалась, и в подвал врывался очередной
озябший посетитель.
Это были тоскливые дожди, и тифлисская осень с багряными листья­
ми умерла. В пустоту тупика вкатывалась на фаэтоне больная зима.
Ираклий Ираклиевич вздохнул.
— Пи-рос-ма-ни!
— Тебе плохо? — спросил тенор.
Бродячий маляр молчал.
— Я женился! — вдруг объявил Ираклий Ираклиевич. — Кира — моя
супруга.
Офицер нагло расхохотался.
— Дурак! — сказала Кира.
Театральный художник зашептал маляру на ухо:
— Я люблю Киру. Очень люблю. Вы мне верите?
Пиросмани обхватил чемоданчик на коленях. Ему было страшно. Он
искал защиты у черного чемодана.
В этом фаэтоне молча сидела странная женщина в белом платье. Что
такое любовь? Что такое любовь? Он чувствовал, как она тихо дышит в
полутьме. Какая-то далекая непонятная радость подкатила к горлу. Он и
эти господа с Маргаритой ехали в ночь. Ему вдруг стало радостно, так
радостно, что он чуть было не рассмеялся. Это ожгла виски

Благая весть! Любовь! Любовь!
Недаром он много лет бродил по городу в пыли, в жару, под ливнями,
хлюпая по лужам, спал бог знает в каких подвалах и комнатах, напивался,
пил очень много вина, а весной гулял в ортачальских садах, расцветаю­
щих белым цветом, и над головой летали блестящие золотистые пчелы.
Недаром плакала зурна, а бродяга шлялся по осенним базарам, любуясь
многоцветием плодов, загорелыми лицами крестьянок, фигурками тифлис­
цев в сюртуках, мундирах, бордовых платьях, расшитых серебром, зонта­
ми от солнца и поросятами. А ведь были и духаны на окраине, кутежи
князей на лугу, рога с вином. И маляр воздевал руки к пыльному солнцу,
что катилось над головой. Один князь в черкеске как-то вскарабкался на
белую скатерть застолья, чтобы поймать в ладони солнце, и упал, повалив
на себя стол с богатой закуской и бутылки. Недаром маляр мучился. Не­
даром он плакал. *
ПРОШЛОЕ МЯГКО ВЗЯЛО ЕГО ЗА РУКИ И, КАК РЕБЕНКА,
ПОДВЕЛО К МАРГАРИТЕ
Куда они ехали этой бархатной ночью? На какой мокрый и нежный
рассвет? Как много отвратительного горя надо было выпить, чтобы этот
день настал! Счастье обняло его грудь, потому что он научился ждать.
Ждать. Ждать. Было тихо на улице. Пиросмани вдруг почудилось, что беда
караулит его за спиной, как убийца.
Пиросмани сгорбился, пожал плечами. От Маргариты шла невидимая
печаль. Присутствие этой женщины разливало холод осени. Люди заболе­
вали от этого холода, но они не рвали с певицей. Она была им необходима.

Люди тянулись к надлому, к сухому блеску мягких глаз, к ее песням.
В песнях звенела грусть улетающих осенью одиноких птиц. Пиросмани
молчал. Замирая, билось сердце. Она должна выплакать его надежду. Она
взглянула на него налитыми болью глазами. Его судьба хотела рухнуть
с часу на час, как древний собор. И вдруг прилетела эта женщина, как
птица. Как святая в черном, что молится у библейского кустарника, рядом
с заброшенным каменным храмом. Надо спасти камни. Обнять детскими
руками.
Молча сидели пятеро за скатертью. Молчание повисло над столом, как
красно-ржавый тетерев с запрокинутой головой и мертвым языком. Мол­
чание подстреленного охотником и брошенного на свадебный стол окро­
вавленного тетерева. Синели мутью глаза птицы.
Ираклий Ираклиевич, рыжеволосая супруга, Маргарита, дремлющий
офицер и маляр. Пиросмани опустил локти на скатерть. Он рассматривал
глаза певицы. Тоска куда-то уползала, как гадюка. Радость плясала в боль­
ном горле.
— Давайте молчать, — сказал Ираклий Ираклиевич.
— Супруг, ты очень глупый! — вымолвила Кира.
Театральный художник сник. Он уныло бродил по ковру.
— Мне сорок пять лет, — шептал он.
В стакане высыхала ромашка.
— Я так одинок! — закричал он.
Лицо побледнело. Он плюхнулся в кресло и обиженно поджал ногу.
— Люблю! Люблю! — шептал он.
Ромашка осыпалась. Кира подняла бокал, там догорало винное заре­
во. Пиросмани молчал. Кира жадно пила вино. Она поставила бокал на
кружевную скатерть.
— Скучный ты человек!
Ираклий Ираклиевич встал и порывисто обнял супругу. Потом он схва­
тил гитару. Офицер спал, опустив голову на блюдо с яблоками. Актриса
запела про человека, который однажды покинул ее навсегда. В дождли­
вый, холодный вечер. Прошли годы. А вдруг он вернется? Осень постучит
в дверь, и она увидит на пороге старого, больного человека. Глаза его бу­
дут бесцветными и сухими. Она снимет с него мокрое пальто и проведет
ладонью по влажной, поседевшей голове. Дождь шумит. Льется ночь.
— Ах, какая ночь! — вздохнул Ираклий Ираклиевич.
Офицер проснулся и снова заснул. Пиросмани сел на пурпуровый плю­
шевый диван, рядом с Маргаритой. Ему хотелось прижать ее холодные
руки ко лбу. Пусть мокрые дни кдтятся на него. В его маленькую жизнь
пришла молчаливая женщина с ледяными глазами.
Офицер спал в кресле. Ираклий Ираклиевич и Кира разговаривали
у темного окна. Ночь за окном притихла. Бродячий маляр проводил певи­
цу домой.
Надо упасть на колени и до рассвета плакать у чужих ног. Вспомнить,
как умерли отец и мать. Как он остался один. Как бродил пыльными ули­
цами и малярничал в духанах. Где-то играли на фортепиано. Это старин­
ная грузинская песня.
ГИНД МЭДЗИНОС, МАИНЦ СУЛШИ МИЗИХАР1
Даже когда я сплю, ты в одинокой душе моей.
Даже когда сплю.
— Покойной ночи, — вымолвила женщина.
Глаза маляра блестели. Он вытер ладонью лоб.
— Когда-нибудь я вас увижу?
Два часа дня. Горячее солнце в пустоте. Жара пылает, как лоб боль­
ного. Садовник Александровского сада в шляпе и фартуке тащит шланг.
Капли воды гаснут в воздухе.
Старуха сидит на древнем восточном балконе. Старуха разглядывает
звонкое тифлисское солнце. Ей чудится, что голоса умерших людей вос­
кресли.

Но где Пиросмани? Он заболел? Одинокий человек
Старуха идет в каморку маляра. В темных руках глиняный кувшин,
мертвая птица и красное яблоко.
Она толкнула дверь. Запах красок ударил в голову.
— Сын! Сын! — позвала старуха. — Что с тобой?
Пиросмани лежит на рваном одеяле. Он не спал всю ночь. Глаза по­
желтели, как листья. В пыли валялась коричневая клеенка с рыжей голо­
вой льва, а на другой клеенке синела панихидная роза. Комната была оди­
нока и насторожена, как шаг вора. Пыль оседала в косом малиновом луче.
Зной влетал в полумрак, как бьющаяся о стены ласточка. Старуха испу­
ганно поглядела на бледного человека.
— Сын? — спросила старуха. — Ты умер?
Маляр катался в фаэтоне по горячему небу. Фаэтон тащился на солн­
це, а потом летел вниз, дребезжа стеклами. Маляр сидит на подушках.
— Не умер? — спрашивает старуха.
Пиросмани слышит пение птиц Тифлиса.
— Ах, птицы! Птицы мои! — зовет он.
Во дворике перс в халате и белой чалме.
— Пиросмани! Пиросмани! — кричит его глотка, как труба.
Оранжевая собака задыхается, истекая слюной.
— Маляр Нико! — кричит перс. Он проник в келью бродячего маля­
ра. Собака, клацая лапами, вбегает за ним.
— Абдулла! — тихо шепчет Пиросмани.
Красный халат облегает тело богача, ниспадая, как огненная лава.
— Да пошлет тебе Аллах золота! — воздевает гость мягкие руки к
потолку.
Янтарные четки бьются с костяным звоном.
— Я купил новую чайхану, — бормочет перс. — Мне надо твою кар­
тинку, чтоб украсить желтую стену.
Маляр молчит.
Зверинец. В зверинце безлюдно. Пиросмани в прокатном сюртуке и
черной шляпе идет вдоль клеток. Небо падает на клетки жаркой просты­
ней. Мороженщик таится в тени золотого клена. Гаснет лед. Пиросмани
отдал старику медную монету. Бледно-сиреневый шарик облетал холод­
ным дымом на ладони, унося к облаку запах вишен и снега.
Зарыдал тигр. Маляр обернулся и поглядел на большую золотисто­
черную кошку с сильным хвостом.
В глазах кошки замерли ненависть и мольба.
«КАК ОДИНОКИ ТИГРЫ!» — ПОДУМАЛ ОН.
В вольере кричали павианы. Они звали человека. Оранжево-салатовые,
пестрые попугаи всклокочили жесткие перья, вспыхнувшие лезвием брит­
вы, и закричали хрипло в открытое бледное небо. Где-то далеко застыл,
как теплая статуя, жираф.
Жираф был ребенком. Ребенка поместили в маленький домик без
крыши. В домике пусто, на полу разбросана жесткая трава. Худое живот­
ное испуганно глядело на одинокого художника в шляпе. Пиросмани до­
стал из чемоданчика клеенку и начал писать. Жираф тоскливо постучал
копытами. Он готов был задрожать от страха. Жираф отлетел в угол.
С метлою и ведром явился дворник. Это был пожилой и печальный курд.
— Зачем африкански лошад карточку делаиш?
Маляр поднял голову.
— Жалко!
— А мой жизни ни жалка? — спросил дворник.
— Завтра твой картичка рисуэм! — ответил бродячий маляр.
Жираф внимательно слушал. Девичьи губы его тоскливо прошептали
что-то.
— Этот лошадка очин плаксиви! — сказал курд с метлой.
Пиросмани обмакнул кисть в краску. Курд стал подметать.
Вечером Пиросмани шел к чайхане. Сумерки были теплыми и про­
хладными, в темноте звенели листья чинары. Из духанов несся жаркий
7. «Октябрь» № 2

запах шашлыков и свежий аромат имеретинского вина. Налитый счастьем,
как бурдюк с вином, чей-то голос пел о белой чужой свадьбе. В садах Тиф­
лиса лилась нежная музыка. Всюду гуляла нарядная, с ленивыми глаза­
ми публика. В кафешантанах распивали напитки и слушали зурну. Июль­
ское лето дышло запахами георгинов.
Пиросмани в темном тупике.

Китайски-мусульмански чай
Вывеска. Стакан написан Пиросмани. Дверь отлетела, в ночь выка­
тился маленький толстый турок в белых, шелестящих шелком шароварах.
За столиками бритоголовые старики. Крашеные брови и бороды. Пот гра­
дом льется по лицам.
Ароматный, горячий пар. Красномедный самовар блестит.
Перс Абдулла хватает клеенку кошачьими пальцами.
— Что это? Вай мэ!
Маляр Нико молчит. Ему скучно. Он ждал только, когда ему дадут
денег.
— Не понимаю, — задумчиво шепчет перс. — Совсем не понимаю.
— Это зверь пустыни,— негромко ответил оборванный тюрк-носиль­
щик.
Румяный чайханщик в халате подошел к картине. Печально глядело
на людей парнокопытное и все ждало самого человечного ответа.
— Это африкански лошадка,— вздохнул чайханщик.
Маляр молча смотрел в пол. Перс дал холодную монету.
— Мерси! — пробормотал уличный художник.
— Завтра нарисуй верблюда!
Дымился чай. Оборванный тюрк вдруг запел пыльную песню о розах.
За это его бесплатно поили чаем. В глазах маленьких стариков стояли
иранские слезы.
Пиросмани брел темной улицей.
Во тьме невидимо текла Кура. Льняной ветер шевелил волосы.
«Куда улетаешь, ветер?» — думал бродяга.
Маргарита словно опустилась с неба. Маргарита в красной полумас­
ке. Темнели волосы. Легкая грусть застыла на тонких губах. Пухлые руки.
Лошадиное вытянутое лицо. Прозрачно-голубые обиженные глаза. Из ду­
хана донеслась пьяная песня. Бродяга исчез в темном провале тупика, в
ночи. Тускло горело под ногами окно подвала. На грязном стекле худые
руки с бокалами.
— ГАПРИНДИ ШАВО МЭРЦХАЛО! — скорбно поет древний бе­
ловолосый старец. Это певец духана, нищий человек.
— ЛЕТИ, ЛЕТИ, ЛАСТОЧКА ЧЕРНАЯ!
Компания из трех «холодных» сапожников подхватила песню.
Сапожники стояли, обнявшись и возведя к потолку в паутине свои на­
труженные ладони.
Кружилась голова. Пиросмани падал в холодную пустоту подвала.
О

сыне погибшем весть принеси!

Бродяга сел в углу. Грузинка в черном платье и с желтым бубном
глядела со стены. Пиросмани получил за нее бутыль светлого телаевского
вина. Толстый духанщик Вано поставил на скатерть тарелку с помидора­
ми и графин.
— Никое Гаумарджос! — солидно поздоровался он. «Холодные» са­
пожники завершили одну песню, чокнулись, поцеловались, смахнули слезы и
начали другую.
...Лицо Вано полное и мягкое. Глаза печальны. Это добрый человек.
Он часто кормил маляра даром. Пиросмани поднял на свет керосиновый
лампы стакан с прохладным белым вином. Ему почудилось, что вино го­
рит, как огонь. Но пламя было холодным.
— Как твой сын? — спросил маляр.
Вано налил себе вина.

— Больной?
Губы Вано мокрые, с них капала влага.
— Фаэтон катился черный! — затянул старик.
— По Головинскому проспекту, черный фаэтон! — подхватили люди
в духане.
Духанщик Вано отправился к бутылкам. Печальная грузинка с буб­
ном окаменела.
— Черный фаэтон! Черный фаэтон!
Маляр заснул. Листья, кружась, полетели на голову. Маляр спал в
какой-то светлой комнате, а Маргарита стояла над ним и срывала багро­
вые листья осени. В подвале темно. Тускло чадила лампа. Пиросмани про­
снулся. Ни золотисто-багровых листьев. Ни голоса. Он отпил бледно-зеле­
ного «Цинандали». Он пил из двух стаканов. К нему подошел пьяный са­
пожник. Рука со стаканом высоко поднята. Темная ночь спала в стакане.
— Пусть твоя слеза станет моим солнцем! — властно крикнул он. Пи­
росмани молчал.
— Ах! — тихо сказал он и опустил голову.
Надо было встать и что-нибудь ответить. Сапожник удалился, немно­
го разочарованный.
— ЧЕРНЫЙ ФАЭТОН! ЧЕРНЫЙ ФАЭТОН!
Кто-то стонал в задней комнате. Маляр вдруг побрел туда. Мальчик
спал в постели. Мальчик был бледным. Губы его высохли.
— Ты меня забыл? — спросил Пиросмани.
Мальчик глядел на маляра.
— Сосо! — шептал бродяга.
Мальчик схватил маляра за руку и прижался к ней. Над тротуаром
летала пыль.
— Почему ты плачешь?
Рука маляра стала мокрой. Он вздрогнул, как птица, простреленная
в горло. Он поднял ребенка на руки и стал ходить с ним.
Маляр не умел кричать. Он бродил в полутьме. Мальчик спал. Это
был сон маленького мертвеца. Мальчик был тяжелым. Дыхание, как яркий
абрикос. На губы налетела муха, впилась в это дыхание и испуганно отле­
тела.
Духанщик отобрал ребенка.
Сапожники дремали над залитой вином скатертью. Ледяное вино было
разлито и на каменном полу. Печальная грузинка с бубном ждала любви.
Тьма обхватила маляра. Она звала к себе.
В темную постель.
Рано утром к нему постучал Ираклий Ираклиевич и увез на фаэтоне в
ресторан.
— Сегодня моя премьера, — объяснил он. — Хочу напиться.
Они заняли отдельный кабинет. Брызги солнца блестели на стекле, от­
ражаясь в налитом винограде, желтой пене шампанского. Руки маляра лег­
ли рядом с салфеткой. Тонкие губы застыли.
Маляр глядел на кружевную портьеру.
Театральный художник нервно курил.
«Почему он смотрит на свет?» — подумал Ираклий Ираклиевич.
Он обернулся к окну и зажмурился от лучей. Он был сердит. Зачем так
печально и спокойно разглядывать солнце? Вчера он снова поскандалил с
Кирой. Он ревновал ее ко всем. Неужели тому причина его бездарность?
О, как он хочет быть талантливым!
Маляр молчал.
Ираклий Ираклиевич чувствовал, что в этом взрослом ребенке застре­
лено нечто прекрасное.
Театральный художник подозвал кельнера и велел зажарить зайца. По­
том он отпил из тяжелого фужера.
— Кира! — шептал он.
Толстый повар потрошил зайца.
Мертвый заяц, голый, как новорожденный ребенок, холодел на столе,
залитом его кровью.
Ираклий Ираклиевич вдруг помрачнел, закрыл лицо руками, потом по­
спешно расплатился и ушел.

Туфли звенели о плиты Михайловского проспекта.
Солнце ласкалось кошкой. Он недовольно отмахнулся от солнца и при­
топнул ногой.
Кира! Кира! это проклятое равнодушие. Надо воспламенить любовь.
Надо содеять какой-нибудь благородный поступок. Отдать Пиросмани по­
ловину своего богатства, а картинки детские увезти в Париж и показать там
художникам. Он протер глаза, ему захотелось спать, он зевнул. «Супруга
моя права. Она права. Я скучный».
Пиросмани подали румяного зайца, обложенного печеными яблоками.
Пиросмани вдруг увидел, что он одинок.
Кельнер желчно усмехнулся.
Пиросмани опустил голову.
— Почему убили зайца? — спросил маляр.
Капли солнца высохли на белой скатерти. Кто-то уронил поднос.

Поляна
Ночью Пиросмани сидел в зале ожидания вокзала* На гладких скамьях
спали люди. Горела тусклая лампа. Вор в грязном пиджаке бродил среди
спящих. Но красть было нечего. Он присел рядом с маляром.
— Куда едешь? — спросил он.
— В деревню ед^ — ответил маляр.
Ночь была душной и собиралась прожить только до утра. И поэтому
оба жалели эту ночь.
— Кто у тебя в деревне? — спросил потрепанный вор.
В пустоте храпели. Ночная бабочка билась о фонарь. Ясная тишь раз­
лилась над тифлисским вокзалом. В синем воздухе пели насекомые лета.
— Ты одинок? — спросил Пиросмани.
— Ах, оставь меня! — истерично выкрикнул вор и снова принялся бро­
дить.
Пьяный кахетинский поезд откатил от Тифлиса. Вагоны пустые. Маляр
глядел в окно. В окне задыхалась тьма. Отряды деревьев.
«Я не одинок!» — думал Пиросмани.
Но в груди было холодно. Ночь летела на него. Вор уныло шлялся по
вагонам, засунув руки в карманы брюк.
— Кацо! — позвал маляр.
Вор остановился.
— Давай поужинаем!
— А что у тебя есть?
— Вареная курица.
— А мой живот не заболит? В буфете купил?
Ночь бросалась под колеса. Раны сочились запахом акаций. Вор ушел
в третий вагон и украл там бутыль с вином. Проводник дал стакан. Ему на­
лили кахетинского и угостили белым мясом.
— За маленькую компанию! — сказал тост старенький проводник.
Во тьме блеснула искра будущего дня. Ночь билась о стекла руками.
Звала на помощь.
— На свадьбу едешь? — угрюмо спросил вор.
Вор вздохнул и потащил бутыль обратно, спящему пассажиру.
— К черту! — промолвил вор.
Поезд остановился на полустанке. На перроне отдыхала сырость. В тем­
ном кусте пела цикада.
— Кацо, до свидания! — печально сказал вор.
Поезд рванул. Маляр прижался к окну. На лицо из серых полей бро­
силась ночь. Пиросмани побледнел.
«Человек пропал!» — думал он.
С мокрым ветром летел рассвет. Но окна были мертвыми. Черная мол­
ния ударила в глаза. Актриса Маргарита протянула руки. Тяжелое золото
волос гасло. Маляр встрепенулся.
— Куда едем? — спросил он.
Вагон гремел. Солнце проснулось за лугами. В чаще леса кричали пти­
цы. Алмазная роса капала с листьев. Актриса в воздушном платье встала.

Забилось сердце бродяги. Утро было залито свежестью. Женщина опустила
на голову человека легкую руку.
Старичок проводник закричал:
— Давай, давай, кацо, твоя станция!
Маляр подхватил чемодан и бросился в тамбур. Станция молчала, бле­
стели рельсы, с лесистых гор мягко оседал туман и, разодранный на проз­
рачные облачка, улетал к долине.
Железнодорожный смотритель в форменной фуражке спал в конторе
за маленьким столом. Маляр брел влажной от ночного дождя дорогой. Си­
ний воздух наливался жарой. Тропинка таилась в виноградниках. Сладкие
капли, как слезы, выступили на гроздьях. Земля пахла теплым хлебом.
Ясная чистота кахетинского воздуха наполнила легкие. Маляр шел к своему
детству — под небо — в Мирзаани, что стояла над долиной.
А где-то в пыльном Тифлисе, в Сололаках, при распахнутых настежь
окнах бельэтажа спала любимая женщина. Волосы на мягкой подушке. Род­
никовое дыхание губ. Розовые лучи грели тонкое лицо. Она вздохнула. Она
видела сон. Как будто она ела варенье из чайной розы и перламутр лепест­
ков хрустел на зубах. Ветер сочился запахом сладкого винограда. Сверкало
море лоз.
«Мое детство не спасет любовь?» — думал он.
Красная точка, зов птицы, колола пустую ткань неба.
У окраины деревни сгорбилось тутовое дерево. Протянутые к маляру
руки одряхлели, а молодые побеги полыхали темно-винным пламенем. Яго­
ды туты пахли сахаром и нагретыми солнцем муравьями.
Зубы разорвали рубиновую мякоть. Сок блестел. В голову ударил от­
чаянный крик муравья. Маляр замер у дома, постучал в окно. Во дворе
тихо. Мокрая трава звенела. Он лег грудью на землю. Глаза похоронили
себя в сырых могилах, среди одуванчиков. Маляр приник к голому телу
Кахетии. Он слышал голос. Это было детство.
— Нико! Нико! — звал солнечный ребенок.
Женщина-крестьянка испуганно застыла.
— Кацо! — прошептала она.
Бродяга спал. Щенок лизал его руки. Руки испачканы краской. Она
упала на колени и прижала к груди поседевшую голову бродяги.
— Брат мой! — заплакала она.
Мягко горел алый мак. В комнате было чисто. Белый свет дня бился
о веки. Комната оцепенела. В графине желтела водка. Над столом портрет.
Маляр опустил голову. Он молчал. Мертвый отец глядел с портрета.
Маляр вспомнил жирафа в зверинце. Крепкая водка полилась в стакан. Она
разошлась в груди сухим пламенем. Жираф молча шевелил губами. Жираф
заплакал очень тихо. Пиросмани сидел в прохладе одинокой комнаты. Ак­
триса Маргарита в свадебном платье плясала. Горела пастель роз на клумбе.
— Я маляр! — вымолвил Пиросмани.
На блюдце обливались янтарным медом соты. Пиросмани надкусил
пчелиный домик. Стекляннокрылая пчела умирала в одной из комнаток.
Она не ждала пощады. Сестра плакала.
— Брат, когда ты исправишь свою жизнь?
На подоконнике чахли ирисы. Пиросмани взглянул на портрет и снова
вспомнил свои картины.
«Маляр! — болело горло.— Маляр!»
— Я погуляю! —- сказал он.
Он на поляне. И там стол. Дрожали от ветра васильки. Красная икра
блестит на солнце. Три грузинских князя на фоне виноградника. Сочится
сахаром алый арбуз. Высыхает рыба, капельки речной влаги. Горячий ка­
хетинский хлеб. Тонкие, как сабля царя Ираклия, ломти. Холодные, запо­
тевшие бутылки с вином. Ароматный тушинский сыр. На траве высокий
глиняный кувшин. Лохань, в ней в воде плавают бутылки. Свежая трава под
княжескими ногами в мягких азиатских сапогах.
Один пьяница, паклевая бородка, голубые проваленные глаза. В руке
рог буйвола. Слезы, как капли ясного вина. Другой человек робкий и хи­
лый. В черкеске с патронташем, газырями. Бледный пьяница. На краю сто­
ла их отец и дед. В папахе. Лицо засыпано летним снегом. Печальные уши
волосаты. Соседский обедневший князь стоит важный, как кол, под ивой.
Дикий от пьянства. Он курит трубку. В небе дым.

Цинандалъские кпязья три часа поют застольную песню
— Ооооооо! — бараном воет пьяница с бородкой.
Бледный и худой сын его вздрагивает.
— Аааааааааааа! — подхватывает он истерично.
— Эээээээээ!..— тянет детским голоском старик в папахе.
А соседский угрюмый князь сухо плачет в мертвое небо:
— Иииииииияяяяя!..
Эта старинная песня зовется «Царь Луарсаб охотился на барсов од­
нажды».
Пьяница с бородкой и усиками рыдает:
— Оооооо!..
Небо пахнет пенящимся вином. Ромашки пахнут рыбой. Колючки про­
воняли сыром. Кузнечики в густой мятой траве учат песню кутил.
— Человек идет,— трусливо шепчет молодой кутила.— Каци модис!
— Как хорошо! Как хорошо! — обрадовался тамада. — Ра каргиа! —
Он обнажил стальной кинжал и протянул чашу с вином. — Друг или
враг? — нетрезво рычит он.
— Я маляр.
— МАЛЯР?!
Над столом воцаряется неловкое молчание. Древние кутилы обдумы­
вают.
— Ах, маляр! — всплескивает ручками дохлый князек.
— Царя Луарсаба можешь нарисовать?
Лиса вспыхнула на поляне, вильнула желтым пушистым хвостом. Бар­
хатный шмель упал в сверкающую икру. Старик в папахе ковыряет в ушах.
— Я все могу, — ответил бродяга. — И царя и собак.
— Ээээээээ!..
— Мы самые великие феодалы в Кахетии! Мы — князья Джандиери!
— Что нам бурбоны! — рыдает тамада.
— А где ваша земля? — удивлен бродяга.
Князья встают и обнимаются. Они плачут.
— Мы владеем этой поляной! — плачут они.
— Аааааа!
— Эээээээээээ!
Пиросмани достал клеенку и пишет. Его забыли. Князья поют.
Кутилы замерли на клеенке.
Ветер ласкает бороды.
Винные люди и белая скатерть.
Печальный батрак давит виноград босыми ногами.
Другой батрак, пожилой крестьянин, тащит на спине хворост.
Батрак падает в яму.
Где-то в углу, с краю, синеет море. Снежные скалы.
Из мрачного, колючего леса к морю вырывается барс.
Глаза окровавлены.
Его должны убить охотники.
Они вылетают на лошадях.
Зверь кричит от ужаса, летит над синим морем и тонет.
Брызги в лицо убийцам.
Синее море в панихидной, черной крови.
— Ааааааааааааа! — плачет слабенький пьяница.
Слуга в белом фартуке и черных сапогах несет блюдо с абрикосами.
На голой безлюдной горе тюрьма.
И со всех сторон будки и солдаты в зеленой военной форме.
Сверкают штыки.
Кирпично-багровые лица.
Под горой темная напуганная толпа.
Господа, духанщики, рыбак, студенты, барышни в летних платьях с
кружевными зонтиками.
Малиновый ветер играет локонами.
Толпа молчит.
Двое солдат ведут на казнь обнаженного рабочего.
Кровь. Кровь.
Худая спина в крови.

За решеткой тюрьмы печальные лица арестантов.
Арестант высунул руку в золотой воздух.
Панихидный голубь летит к руке.
Вдалеке катит по лугу маленький, игрушечный паровоз.
Чумазый машинист хохочет во все горло.
— Ээээээээ!
— Аааааааааааа!..
Во дворе, за мокрыми от ночного дождя дровами, квохтали куры. Бле­
стящий перьями петух распевал любовную арию. Пиросмани проснулся. На
окне капли росы. Шумел в листьях дождь. Когда-то весной его разбудила
старинная песня. Это была песня без слов. Мальчик босыми ногами про­
шлепал по сырой траве. От мокрого утреннего леса брели девушки в черных
платьях. И одна в белом. Невеста прощалась с юностью. Дымчато-красное,
в холодном пару солнце вставало над Алазанской долиной.
Мальчик глядел в пространство за домом, где слышался в открытом
поле сухой августовский воздух.
Бородатый тридцатипятилетний маляр лежал в постели.
Он никогда больше не придет в этот забытый дом.
Он бродячий уличный маляр и хочет умереть на темной улице. Камен­
ный Тифлис всегда спит, когда Пиросмани бродит тупиками. Каменный го­
род будет спать и той ночью, когда Нико не станет. В нищете, одиночестве,
в белой горячке.
— Брат! Ты спишь? — Она протянула маляру обручальное кольцо.
Красный луч блеснул и погас.
Глаза сестры светлые, как лед.
— Что это? — спросил он. — Кольцо матери?
Золото горело на ладони. Маргарита — чужая женщина, хотел ответить
он. Маргарита — моя болезнь. Но ничего не сказал.
— Мать завещала твоей жене.
Дама в бледно-синем платье шла прохладным садом.
Это была грустная и одинокая женщина, певичка кафешантана.
Рано утром от тифлисского вокзала шел худой человек в помятой шля­
пе. Он прибыл «пьяным» поездом из Кахетии. В руке он держал чемодан,
а на спине волок огромную картину. Панно. Вянущие цветки акации погас­
ли на ветру. Вокзальная площадь пасмурна и безлюдна.
— Извозчик! — крикнул Пиросмани.
Копыта звонко цокали о мостовую. Утреннее небо родило солнце. Во­
робьи шебуршали в слабо нагретых листьях платанов. Фаэтон остановился
у дома Ираклия Ираклиевича. Пиросмани распахнул дверь. Он оставил пан­
но в подъезде, а сам покатил дальше, к духану. Липы обнимались ветвями.
В духане пусто. Вано в белом фартуке дремал, опустив голову на могучие
волосатые руки. На лбу вздрагивали от храпа старенькие очки. Рядом ва­
лялась рваная, промокшая в вине провинциальная газетка. Бледный, осу­
нувшийся студент в темном углу подвала ел горячие купаты, зябко поджи­
мая ноги в рваных башмаках. Пиросмани побрел в комнату мальчика. Маль­
чик лежал в постели и глядел в потолок. Огромная паутина дышала.
— Доброе утро! — сказал бродяга.
Мальчик поднял голову и посмотрел на бродягу.
— Доброе утро, — прошептал он едва слышно.
Руки ребенка восковые. Было тихо.
— Отец спит? — спросил мальчик.
Бродяга обнял его и прижал к себе.
— Я заболел давно, — шептал мальчик.
Пиросмани молчал.
— Когда дул мартовский ветер. Очень плохая погода в марте. Я не
люблю март.
— А за что его любить? — вырвалось у бродяги.
Лицо мальчика прозрачно. В холодных глазах боль.
« Я одинок»,— думал бродяга.
В темной комнате тишина. Это погреб.

ный.

— Хочешь оленя?
— Что? — удивился мальчик.
Прошло мгновение. Олененок дрожал на клеенке. Желтый и печаль­

— Ах! — заплакал мальчик.
Он закрыл лицо руками. Наверно, горе его было последним.
Маляр снова очутился в питейном подвале. Вано спал. Газету подобрал
и читал худющий студент, тарелка пусто белела.
— Вано! — позвал маляр.
Вано поднял голову, тупо уставился на художника. Он был пьян.
Пиросмани вдохнул. Он взял бутылку вина и, оглядевшись, подсел к
студенту.
— Газету читаешь?
— Ага.
— За твое здоровье! — сказал Пиросмани.
— Мерси! — Студент с радостью взял стакан.
— Пей до дна! — выговорил маляр.
— А я всегда пью до дна.
Рыжий студент был страшно худым, кадык сильно двигался, вздраги­
вая от ледяного вина.
— Что в газете написано?
— Вот, пожалуйста!
— Сам прочитай, — сказал Пиросмани.
— А что вам любопытно?
Пиросмани зажмурил глаза.
— ДОЖДИ В ТИФЛИСЕ! — прокричал студент.
Пьяный Вано недовольно вздрогнул.
— Как установлено директором Центральной климатологической стан­
ции господином Мзэреуловым, в нашем городе со дня на день ожидается
долгий и беспросветный дождь. Причина сего явления — обильные массы
сырого воздуха, которые летят на Кавказ с Индийского океана.
«Дожди в Тифлисе!» — подумал бродяга.
Слабость вцепилась в горло. Невыносимая тоска судорогой перехвати­
ла рот. Глаза потеряли солнце.
— Господин, вам плохо? — испуганно спросил студент.
Пиросмани молчал. Он покачал головой. Поднес к губам стакан.
— Я маляр, —- прошептал он.
— Кто вы?

Кира
На дне рождения Киры собралось много гостей. Веселье в полном раз­
гаре. Маргарита в красном шелковом платье. Золото волос. Маленькое
бриллиантовое колье пылало на груди. Глаза Маргариты ясные, синего от­
лива. Легкое беспокойство на самом дне их. Она давно не видела Пиросма­
ни. Очень странно, но почему-то это слегка волнует. Он ей безразличен? Она
только жалеет одинокого чудака. А какие смешные картинки он рисует!
Боже, какой он наивный] Святая простота. И глядит так выразительно,
всегда задумчиво. Автор детских картинок. Ираклий Ираклиевич уверяет,
что маляр талантлив. Великолепно пишет вывески на духанах. О-ла-ла! Ка­
кой забавный анекдот, как это грустно. Но почему ей вдруг кажется, что
она скучает без неотесанного маляра? Кира как-то сказала, что в Пиросма­
ни тонкая крестьянская культура, теплота и чуткость. Где он пропадает?
Куда провалился? То не сводит с нее печальных глаз, а то исчезает. Забул­
дыга. Пьет, наверное, где-нибудь или спит в подворотне. И вдруг в огромной
столовой, залитой огнями, появился бродячий маляр. Он замер с букетом
анемонов. Губы его тонко дрожали. Маргарита встрепенулась. В груди ста­
ло холодно. На мгновение ей почудилось, что она умрет без детской любви.
— Здравствуй, Пиросмани! — радостно прокричала Кира.
Лицо ее чахоточно светилось. Пиросмани испуганно поглядел на нее.
Холодные губы что-то прошептали.
— Это одаренный художник-самоучка! — объявил гостям Ираклий
Ираклиевич с бокалом вина в руке. Сверкал перстень на мизинце.

Пьяные гости веселились. Раздались аплодисменты.
Маленький тенор пропел:
— Не уезжай, голубчик мой!
Это была модная тифлисская песенка. Ее исполняли всюду. В садах,
кафешантанах, на улице.
Кира подошла к Пиросмани, выхватила анемоны и порывисто поцело­
вала в щеку. Серые глаза затуманились.
— Пиросмани! — засмеялась она.
Огромная люстра с подвесками рассыпала серебристый песок на лица
и руки, играя в бокалах.
— Не знаю такого живописца! — громко и самодовольно рявкнул фаб­
рикант. — Леонардо да Винчи слышал, Башинджагяна знаю.
— Тише, тише, господа!
— Любезный, передайте мне осетрину.
— Вы обратили внимание, какая притихшая сегодня Марго?
— В Ницце этим летом собралось чудесное общество! Миллионер Манташев каждый день проигрывал тысячи в рулетку, а по вечерам давал ба­
лы, приезжал сам Лорис-Меликов.
— Откуда взялся этот грязный, помятый человек с больными глазами?
— Это мовэ-тон приглашать таких людей!
— Фи! Какая глупость.
— Нечего либеральничать!
— Вот откуда грозит нам эта проклятая революция!
— А он не бунтарь? Не заговорщик? Не сбежал из метехской тюрьмы?
— Это пьяница и бродяга.
— Он влюблен в очаровательную Маргариту.
— Боже мой, несчастная Марго!
— Как? Неужели?
— Она позволяет ему ухаживать?
— Мадам, я просил осетрину, а не соленые огурцы!
— Господа, вы чувствуете, Кира безразлична к Ираклию?
— Он тряпка.
— Она ему давно изменяет.
— С кем?
— С кем угодно!..
— Ой, мне жарко! Жарко! Распахните окна.
— Жорж! Сыграйте танго!
— А теперь, мадам, подайте-ка мне паштет.
— Ваш бокал!
— Обожаю красное шампанское.
— Жить! Жить! Хочу жить!
— Мне лучше коньячка.
— В преферансик?
— У Киры снова роман с тем бледным юным актером.
— НЕ УЕЗЖАЙ! — звенел тенор. — НЕ УЕЗЖАЙ, ГОЛУБЧИК!

Ландыш
Пиросмани сидел рядом с Маргаритой. Он молчал. Ему было тягостно.
Одиночество и тоска в кахетинской деревне отрезали от него любовь. Там,
на поляне, где летние цветы, блестящие от жаркого солнца, и лавина тягу­
чего, как пение золотистых пчел, воздуха, его подавила печаль. Детство
расковыряло боль. Темнота в комнате матери и бутылки в паутине под порт­
ретом мертвого отца. Один, по утрам, человек лежал на соломе и видел, что
Маргариты нигде нет. Ах, как хотелось плакать. Но он не мог.
Певица поймала его тоскливый взгляд. Улыбку тонких губ. Кровавые
слезинки в глазах. Ей надо было снова почувствовать муку бродяги. Это
грело легкое тщеславие. Певица молчала. Ей налили шампанское. Она по­
тянулась к бокалу и слегка коснулась бродячего художника локтем. Он не
отозвался.
— Что вы молчите? — тихо спросила она, отпивая шампанское.
Пиросмани покачал головой. Казалось, он слушал долгий и холодный
плач мертвого отца.

— Выпейте за мое сердце! — равнодушно произнес он.
Маргарита вспыхнула. Богатый армянский купец улыбнулся певице
желтыми зубами. Выгодный поклонник. Сухие, прилизанные волосы с про­
седью. Брюшко. Золотая цепь. Дымит дорогая сигара. Короткие волосатые
пальцы в перстнях и кольцах. А начинал когда-то свое богатство с подма­
стерья «холодного сапожника». Его били и гоняли за вином. Издевались.
Теперь он сам издевается над другими. Певица вздрогнула. Кира бросила
Пиросмани черную розу. Роза упала в бокал с шампанским и намокла.
— Не уезжай! Голубчик! — обиженно и властно выкрикнул тенор.
Гость Жорж, служащий банка, гладил худыми пальцами звонко-отзыв­
чивые клавиши. Тенор устало облокотился о черный рояль. На груди дро­
жала белая хризантема. Пиросмани обернул худое лицо к певице кафешан­
тана. Он думал, что теперь он равнодушен к ней.
— Пиросмани! Не уезжай! — насмешливо надрывался тенор.
Вдруг Пиросмани увидел почти рядом бледный лоб Маргариты. Полные
влаги выразительные глаза. Что-то обломилось в груди. Ландыш чужого
дыхания потряс.
«Что со мной?» — подумал он.
Гости танцевали танго. В жарком воздухе синел дым. Театральный ху­
дожник обнимал свою супругу. Персики золотом горели на блюде. Форте­
пиано умолкло. Принесли гитару. Провели рукой по струне.
— Актриса Маргарита! — вдруг вырвалось у маляра. Взор его рас­
плывался.
— Что? — отозвалась она, как мертвая птица. Кровью сочилось мясо
гитары.
—- Господа! — шумно крикнул Ираклий Ираклиевич.— Господа!.. Кто
желает взглянуть на картину нашего гостя?
Пиросмани испугался. Он побледнел. Маргарита вздохнула. Пожар
люстры залил худое лицо маляра. На него глядели с любопытством. Тор­
жественно выволокли панно. Кто-то громко расхохотался. В гостиной стало
тихо. Дымили сигары.
— Что это? — удивилась дама в серебристой шали.— Кес ке сэ?..
Всем было неловко.
— Ерунда! — заявил толстый фабрикант и полез в карман за платком,
чтоб обтереть жирные губы.
— Кхе-кхе! — кашлянул чиновник в синем сюртуке.
— Любопытно-с! — промямлил Жорж.
Золотисто-оранжевые скалы обливались слезами. Снежный барс летел
с горы в море. В него стреляли охотники. Пиросмани опустил голову. Ды­
хание живого барса овеяло его. Хотелось плакать от радости. Он медленно
встал. Обвел спокойными, гордыми глазами пьяных гостей. Ираклий Ирак­
лиевич поставил панно на тарелки и придерживал рукой.
— Пиросмани! — вдруг раздался бархатный голос.
Это был голос Маргариты. Горький дым задыхался в сигарах.
Маляр шагнул к двери. Глаза очень болели.
— Обидели ребенка! — вырвалось у Киры.
Маленький лысый аптекарь прошепелявил:
— Я хочу купить картинку. Эй, человек, погодите!
...Пиросмани в потемках. Голова налилась свинцом. Холодные деревья
как тени. Он остановился. Дыхание было тяжелым. Тьма улицы страшна,
как тьма могилы. Осенняя черная бабочка прошелестела у лица. Над мутной
Курой замерла тюрьма-крепость Метехи. На скале, над пропастью. В каме­
рах прикованы к стене цепью революционеры. Крестьяне-бунтовщики. Же­
лезная дверь гремит раз в сто лет. Когда вешают или ведут на расстрел.
Бродяге кажется, что он сам тюрьма, где наглухо заперто его сердце.

Голод сердца. Голод сердца
В чьей-то комнатке горит свет. На столе гроб, а в гробу женщина, и два
старика громко ругаются из-за каких-то трех рублей и равнодушно и хрип­
ло плачут. В грязном окне маленького дома тусклое пламя свечи. Это шаш­

лычная для извозчиков, маляров, сапожников и собакокрадов. Руки со ста­
канами, чтоб раздался звон, застыли в пыли, на стекле, как привидения.
Лысина в окошке. Лысина отказывалась пить. Но раздался кавказский
тост, и кислое вино плеснуло на каменный пол, залило подбородок. Тьма сда­
вила маляра, как каменные стены. Человек застонал. Невидимые слезы тек­
ли по лицу. Он ударил ногой в дверь. Рванул огонь керосиновой лампы.
Бедный человек опустил голову. Люди в шашлычной обернулись.
— Это маляр, — сказал кто-то.
— Что с тобой? — спросил духанщик.
— Грудь болит! — стонал Пиросмани.
Посетители шашлычной были недовольны.
— Закрывается! — промолвил духанщик.
Пиросмани качался.
— Шэн ра, мэ ар мицноб? Ты что, не помнишь, кто я?
Самый молодой из компании, продавец скобяной лавки, встал, подошел
к маляру и схватил за пиджак.
— Убью тебя! — выкрикнул он. — Не мешай нам пить!
Больные глаза умирали.
— Убьешь меня?
Продавец толкнул Пиросмани. Пиросмани ударился затылком о гряз­
ную стену.
— Убьешь? — тихо спросил маляр.
Глаза застекленели.
— Оставь erol — взволнованно сказал духанщик. — Это Нико. Наш
маляр.
— Он меня не знает, — бормотал Пиросмани.
Продавец размахнулся, он хотел ударить изо всех сил.
Люди вскочили. Духанщик закричал бродячему художнику:
— Уходи! Чего ты стоишь?
Старик в сапогах поднес художнику стакан.
— На, сынок. Выпей и иди.
Люди смотрели в темные, мертвые зрачки бродяги. Бродяга ушел.
В два часа ночи он добрался до тупика. Камни источали древнюю сырость.
Старуха на балконе молча глядела во тьму. В пустоте ночи дрожали сухие
руки акации. Синий ветер шатал эти руки.
Много лет спустя у одного старика, бывшего кладбищенского сторожа,
отыскали ржавую, выцветшую фотографию. С нее смотрел в мир рано по­
старевший, почти угасший Пиросмани. Волосы седые, как одинокий и из­
мученный ветрами белый лес. Глаза не звали на помощь. Вырванный с не­
гатива и в шесть раз увеличенный взгляд скорби.
Сторож вспомнил, что сняли их всех на похоронах мальчика, малень­
кого сына духанщика Вано. Человек семь стояло вокруг гроба на песке.
И где-то сбоку застыло навсегда лицо Пиросмани. Он в чужом пальто. Дул
сильный осенний ветер, и духанщик одолжил его маляру. В этом пальто
Пиросмани и ходил на похороны.
— Странный был человек! — задумчиво вспоминал старик. — Высо­
кий. Худой. Молчаливый. Вечно голодный. И всегда смотрел вдаль, как
будто хотел там что-то увидеть.
Могилы Пиросмани нет. Умирающего бродягу дворник-курд доставил
на ломовике в больницу Арамянца. Больница для бедняков была перепол­
нена, и нищего, оборванного человека бросили в коридоре. В желтом глазе
умирал черный шмель.

Картинки Пиросмани
Желтая поляна.
Воздух прозрачен, как пресная вода.
Абрикосовые листья опадают.
Голубая трава сыра и прохладна.
Красное яблоко в застывшем, опрокинутом небе.

Созвездия сверкают.
Фиолетовые огни вечера погасли.
Пиросмани в белой рубашке упал на траву.
Ангелы-дети печальны.
Черт летит на ветке рябины, он злобно хохочет и тычет волосатым паль­
цем в Маргариту.
Она девочка. Девочка в оранжевом платье, идет к маляру.
Она — женщина в белых чулках, белых свадебных туфлях и с кружев­
ным легким зонтиком от солнца.
— Это Маргарита! — бормочет мертвый маляр.
«Как странно!» — думает он.
Туфельки замерли рядом с лицом.
Пиросмани молчит. Он боится любви.
Пусть ночь упадет на голову, как гроб.
Певица шаркнула ножкой в белой туфельке.
Сделала реверанс.
Летний кружевной зонтик дрожит в руках дамы.
Пиросмани встал на колени.
Поцелуй меня! Поцелуй меня! Поцелуй меня!
Пиросмани отшатнулся. Осел кричал.
Художник стал громко звать осла.
Золотые волосы певицы издерганы ветром.
Высыхают ледяные слезы.
Пиросмани оседлал осла.
— Голубчик мой! — плакала обманутая дама. — Голубчик!
Пиросмани обернулся и стал махать платочком.

Песня
Женщина в черном платье. Она бродит дворами Тифлиса. Она поет
панихидные песни. Из ее охрипшего горла летят дымчатые птицы. Это крик
матерей над могилами. Льется изо рта Пиросмани кровь. Черный голубь
летит к бледному лицу. Старуха зовет маляра.
Пиросмани вздрогнул. В каморке тихо.
— Когда я умру? — спросил он.
Муха барахтается в паутине под потолком.
Пиросмани встал, повесил на стену клеенку. Старуха молчит.
— Я принесла тебе огурцы и помидоры, — говорит она. — Поешь.
Маляр пишет певичку кафешантана. Декольте. Обнаженная грудь. Бе­
лые чулки. Кружева. Мягкие плечи. В руке букет майских колокольчиков.
Лицо певички немного постаревшее и вялое. В глазах пустота, на тонких
губах насмешка. Рот большой и дряблый. Холодеющие губы устали от чу­
жих поцелуев. Кисть маляра ходит спокойно и обреченно. Маленькая ра­
дость танцует под кистью художника лезгинку. Влажный перламутр капает
на дощатый пол. Старруха вздыхает.
— Странная дама,— хрипит она.
Пиросмани садится за стол. Ест зеленый огурец с солью. Огурец
хрустит.
— Все мои дети погибли из-за женщин! — прошептала старуха.
Красное солнце летит в окно.
Красное солнце летит, как шар. Старуха проглатывает солнце. Маляр
покинул актрису Маргариту во тьме на клеенке и выбрался на воздух ран­
ней осени. На тротуаре рыдала кошка. Пиросмани протянул худую руку и
стал звать. Кошка заплакала отчаяннее. Маляр остановил фаэтон, упал на
подушки, и фаэтон покатил. Капли солнца блестели на листьях чинар. Ма­
ляр вылез из фаэтона, бредет закоулком. Он тащится вверх дряхлой лест­
ницей, заросшей виноградом.
— Что за человек? — долетел из комнат голос перса.
Стекло двери было разрисовано иранской сиренью. Абдулла играл в
нарды с самой старой женой. А юная супруга с потемневшими глазами си­
дела на подушке-мутаке и ела бирюзовый виноград. Выплевывает косточки
прямо на ковер. Тонкие губы влажно сверкают. Она вскинула головку и гля­
нула в сморщенное небритое лицо бродяги.

— ТАВО ЧЭМО! — пробормотал он.— ГОЛОВА МОЯ!
Бледными пальчиками она срывала виноградины и подносила их ко рту.
— Маляр Никола? — спросил перс, бросая кости на гладкую доску.
— Чари як! — объявил он.
— Шаши бэш! — ответила старая, ворчливая жена.
— Панджи ду!
Пиросмани глядел на печальную девочку.
— Что надо маляру? — крикнул ревнивый муж.
На ладони бродяги блеснуло золотое кольцо.
— Продать хочешь? — спросил чайханщик.
Пиросмани молчал.
Перс достал из шаровар монету.
— Лови, несчастный!
Маляр Никола ушел. Золотое кольцо, память покойной матери, пропа­
ло. Мать завещала кольцо его невесте. Он обменяет его на цветы. Память о
матери умрет в цветах.
Над булыжником взлетела теплая пыль. Цокала копытами лошадь.
В экипаже Ираклий Ираклиевич и Кира. Кира улыбалась.
«Как могут быть вместе чуждые люди?» — подумал маляр.
На проспекте торговец воздушными шарами. Шары рвались в тифлис­
ское небо. Пиросмани купил все шары и отпустил их на свободу.
— НЕЛЮБОВЬ — ЭТО УБИЙСТВО! Не надо убивать!..
А вот эти люди могли. Они могли. В Тифлисе убивали. А он ничего не
знал. Просто болела грудь. Ираклий Ираклиевич и Кира едут в ресторан.
Кельнер в белом фраке обслужит их. Вдруг кто-то окликнул бродягу. Он
оглянулся. Ортачальская красотка в розовом платье, с белым парижским
зонтом.
— Вы нарисовали меня в «Садах Эльдорадо». Помните?
— Добрый день, мадам! — улыбнулся он.
— Вы печальный, — сказала ортачальская красотка.
— Я писал вас лежащей на тахте с голубкой любви! — вымолвил Пи­
росмани. — Это было давно! — пробормотал он.
— Это было прошлым летом! — улыбнулась гулящая.
— До свидания! — сказал он.
Дама молчала.
— Вы больной? — спросила она. — Вы очень постарели.
— Мадам, я очень одинок,— пробормотал он.
— Куда же ты уходишь, кацо? — крикнула она ему вслед.
Белый зонтик дрогнул в белых перчатках.
По Головинскому проспекту брел пьяный шарманщик. Он крутил ручку
шарманки и пел:
— НЕ УЕЗЖАЙ, ГОЛУБЧИК МОЙ! НЕ УЕЗЖАЙ!..
Шары, отпущенные маляром в небо, летели к солнцу. Сырая слеза
текла по густо накрашенной щеке красотки.

Картинки Пиросмани
Сон Пиросмани
Лимонный духанщик.
Кутеж пьяных кинто на рассвете.
Грузинка с желтым бубном.
Бездетный миллионер во фраке с золотой цепью и нищая крестьянка
с детьми.
Дети, как старички, с мертвыми, страшными глазами.
Идут за матерью, подняв к небу руки.
Одинокий дворник с метлой плачет.
Облака. Горит бабочка тоски.
Дряблые, восковые скулы пьяниц.
Богатый армянин с тростью.
Рыбак босой, в алой рубашке и с ведром. Он держит рыбу.
Маленькая девочка в белой шляпе и черных башмаках.

Рука сочится чернилами.
Бродяга очнулся на мусульманском майдане. Зурна пела в пыльном ту­
пике. Вдруг Пиросмани услышал странное бормотание. Это хрипел мулла
в белых одеждах и чалме. Оголенные люди брели маленькой площадью, ис­
тязая себя цепями и ножами. Это были сапожники, носильщики и ткачи.
«Праздник мусульман!» — подумал Пиросмани. Мулла, крича, под­
нимал руки к мечети. Люди шли за ним с ножами. Взмахом обнаженных
рук они ранят, бьют себя по бритым головам.
— ШАХСЕЙ ВАХСЕЙ! ШАХСЕЙ ВАХСЕЙ! ШАХСЕЙ ВАХСЕЙ!..
Лица залиты кровью. Губы в пене. Один упал мертвый. Пиросмани на­
гнулся к мертвецу и взял из холодеющих, цепких рук кривой нож.
— Маргарита! — закричал Пиросмани.
Он шагнул за фанатиками, раня бледное лицо.
— Любовь! Любовь! — плакал маляр.
Мулла вырвал из дрожащих рук нож.
— Убирайся, собака! — прохрипел он.
Чиновник в очках и мундире, мясник, два гимназиста с любопытством
разглядывали больного. Какая-то женщина дала белый платок. Платок на­
мок кровью. Дворник с метлой отвел Пиросмани в закоулок. Опустил на
камни, прислонил спиной к акации.
— Жить не хочешь? — спросил дворник.
Бродяга молчал.
Потом он медленно вскарабкался, поднимаясь на ноги, хватаясь за ста­
рое дерево. Бродяга побрел грязной улицей. Желтый олененок с испуган­
ными глазами бежал за ним. Олененок вздрагивал.
Пиросмани отправился на базар к цветочному ряду.
— ТИФЛИССКИЕ ЦВЕТЫ! — плакал бродяга.
Осень дарила городу белоснежные хризантемы. В холоде утра воздух
оцепенел над ними. Запах белых хризантем был ледяным и горьким. Отда­
вало панихидой по ребенку. Были куплены корзины с мокрыми свадебными
цветами. Фаэтон покатил в Сололаки. Пиросмани вытянулся на подушках,
как покойник. На коленях в рваных брюках застьдла орхидея. Глаза худож­
ника горели. Фаэтон остановился у дома певички. Одинокий человек стал
выносить цветы в подъезд, к дверям. Светилась пыль. Солнце, как умер­
ший цветок, летело и падало на голову.
— Не мучай художника, солнце! — облизывал он высохшие губы.
Актриса Маргарита побледнела.
— Что это? — прошептала она. — Зачем цветы? — холодно спросила
Маргарита.
Пиросмани поглядел на нее задумчиво.
— Это мои похороны, — вымолвил он.
Лучи солнца летели на пыльный тротуар, как лепестки ирисов.
Звенели тычинки маков.
— Моя свадьба, — пробормотал Пиросмани.
Маргарита была в сиреневом легком платье. Она не смотрела на этого
человека.
— Прощайте! — тихо сказал Пиросмани.
Маргарита молчала. Хлопнула дверь. В комнате жарко горели больные
разлукой цветы. Маргарита снова легла в постель.
Этот чудак разбудил ее.
Она укрылась голубым одеялом, а руку высунула.
В руке она зажала веточку иранской сирени.
В огромном шкафу висели дорогие платья.
Пиросмани плыл по родному городу.
Солнце барахталось, как задыхающаяся рыба на песке.
«ОДНОМУ НЕ НАДО ПИТЫ» — ярко сияла вывеска подвальчика.
Автор вывески Пиросмани. Гонорар — бутылка вина.
Звенит недавно появившийся в Тифлисе трамвай. Вагон летел на бро­
дягу. Пиросмани, шатаясь, застыл на рельсах. Вагон отчаянно звенел. Ва­
гон остановился. Человек ничего не видел. Лицо мертво. В руке сжата мо­
края серебристая рыба.
Человек ввалился в закусочную и упал на скатерть.
— Ах! — плакал бродяга.

Половой в белом фартуке вывел пьяного на свежий воздух.
Пьяный нанял кучера и покатил за город. Лицо бродяги было запро­
кинуто к дымчато-мягкому небу. Солнце медленно сочилось. Небо мокрое
и пустое. Равнина засветилась под солнцем. В прохладном духане на голый
стол поставили бутылку с вином. Вино источало аромат горькой осени. Пи­
росмани сидел с кучером на открытой террасе. Листья айвы облетали и са­
дились на руки. Вино блестело от солнца. Красный, как помидор, кучер ли­
ковал. Он молча чокался, поднимая стакан. Потом на террасу лег золотис­
тый вечер. Маляр отдал деньги и побрел в темное поле.
Ему чудилось, что полдень обливает голову жаром.
Он протянул руки, развязывая пустой воздух. Кучер кричал его.
Человек брел в сумерках.
«День горит над головой!» — думал он.
Идет человек пыльной дорогой в Кахетию. Далеко в тени чинар Мар­
гарита танцует в розовом.
— Голубчик! — шепчет она. — Голубчик мой!
Пиросмани шагает в сторону Кахетии, к блестящему, как изумруд, ви­
нограду. Туда, где похоронена его мать, чтобы упасть на могилу сухим ли­
цом и звать ее.
Воздух дрожит и льется малиновым заревом. Птица летит за тенью.
Чей-то голос, наверное, крестьянина на арбе, скорбно поет.
— ГРУЗИЯ! ГРУЗИЯ МОЯ! — плачет Пиросмани.
А в Тифлисе ночь. В кристальной тьме холодеют хризантемы. Актри­
са Маргарита сидит на мягкой постели. Отовсюду мерцают цветы. Белые
розы. Белые астры.
— Не надо! — шепчет она.
Лунный свет заливает спальню. Мясистый купец с брюшком, в чер­
ном смокинге с золотой цепью пытается обнять Маргариту. Он потратил на
нее много денег. Ночь. Среди хризантем Маргарита с любовником. Человек
в смокинге свирепеет. Он молчит. И вдруг снова грубо хватает актрису. Она
отпрянула. Прохладные слезинки блеснули в глазах.
Кто-то пел в темноте.
Упала на тротуар, под окно, желтая птица.
Базар. Крестьяне наперебой зовут маляра к своим овощным, фрукто­
вым рядам.
Просят осенить рукой их товар в корзинах, дары земли.
Ведь грузин, простивший и по-прежнему любящий изменившую ему
женщину, почитается как святой.
Крестьяне верят, что его рука поможет хорошо продать помидоры, яб­
локи и виноград.
— Пиросмани] Иди к нам! К нам! — тянут его за рукав в разные сто­
роны. — Кацо!
Руки
Художник в черном застыл под иудиным деревом. Ветер плакал в обор­
ванных листьях. Налеты прохладного, осеннего воздуха чудились песней.
Материнский голос летел над запрокинутой к вечности головой. Плач. Плач.
Светлая печаль грузина. Увядание красно-персикового неба и рождение
столетнего вина. Пиросмани поднял ладони к раскидистым ветвям. Все
таяло. На душе легко и безоблачно. Ангел с легкими крыльями упал в тра­
ву. Трава шелестела белым восковым пламенем. Пиросмани стоял на ко­
ленях, а руки росли ввысь, к солнцу.
— МОИ РУКИ И ЛИСТЬЯ ВЫСОХЛИ! — шептал он.
Он надеялся, что пространство далекого, как счастье, неба исцелит их.
Его тонкие пальцы таяли. Песня стала громче. Она летела тягуче над его
судьбой. Над воздетыми руками загорелось сияние. Цветной нимб худож­
ника. Горели глаза. Одинокой девочки. Печального дворника. Жирафа. Ортачальской красотки. Ангел едва слышно пропел:

— Пиросмани!
Спина маляра вздрогнула и одеревенела. Дышать тяжело. В висках за­
ломило. Он боялся, он никак не мог обернуться на детский голос. А в пус­
тыне над покинутым миром плыл ворон. Пиросмани заразился от могиль­
ной птицы тоской. Лицо, слезы, проваленные скулы.
Младенческое дыхание ангела овевало лоб.
Затеплилась, сухо потрескивая, маленькая свеча.
Под крыльями младенца умирал маляр.
Ангел тихо плакал.
Скатилась горячая слеза на поседевшие волосы художника.
— Пиросмани! — снова тихо позвал ангел.— Пиросмани!..
«Я остался один!» — подумал художник.
Ветер больно бил по худым щекам. Мертвое, отшумевшее лето.
Глубокое, как душа художника. Жизнь прокатилась, и вот нет воздуш­
ной стены между ним и небом.
Он и малярство.
Колесо фаэтона раздавило цветок на мостовой. Блестели капли крови.
Актриса Маргарита катит с любовником в Париж. Бродяга в грязном пид­
жаке ползет по мостовой. Он хочет прикрыть и спасти свой цветок. Голые
руки дрожат. Тяжелое, скрипящее колесо раздавило руки.
— Прощай, актриса! Прощай!
Маляр махал шляпой. Лоб побледнел. Оранжевый цветок спал на ок­
ровавленных руках. Мокрый от слезы маляра.
На фоне ковра старуха. Холодная и мрачная ночь. Старуха сидела на
тахте, закрыв сморщенное лицо скрюченными пальцами. На столе гниет яб­
локо. Крошечный глаз смерти в яблочном чреве. Дверь распахнулась. Ма­
ляр на пороге. За спиной темнеет бездна.
— Где ты пропадал?— вздрогнула старуха.
Он молчал. Черная слеза скатилась по лицу.
— Ты разбил руки? — испугалась старуха.
Он шагнул в каморку. Синий луч ровно шел к нему от иконки. В го­
лубой мгле он с удивлением разглядывал обезображенные пальцы. Свет за­
жег их.
— Они горят! — вымолвил он.
К ногам упал мертвый цветок. Маляр опустил руки в ведро с ледяной
водой. Лоб блестел потом. Вода покраснела. Мгла легла на воспаленные
глаза.
Ему почудилось, что кисти рук отрублены топором мясника и кровото­
чащей раной он малюет на клеенке.
Солнце, плавясь, покатило в горло.
— Старуха! — бормотал он. — Актриса Маргарита! Слышишь? Она
плачет без меня.
Потом он вдруг рухнул лицом на доски пола.

Оплакивание Пиросмани
Маляр пропал. Может быть, заболел и умер, думали иногда духанщи­
ки. А в пивной Закаталы, где над мокрой стойкой висела клеенка, на вся­
кий случай — поминки. Духанщик Вано в белом фартуке и черных сапо­
гах, печальный и обрюзгший, поставил бедному люду бутыль кислого блед­
ного вина.
Два кучера, один кинто, дворник-курд с метлой и вор составили друг
другу приятную компанию. Вано скорбный, но краснощекий, блестели гус­
тые усы.
— Вечная память маляру! — объявил он.
— Светлая память человеку! — согласился вор.
— Да будет земля ему пухом!
Люди неслышно зачокались, прикрывая стаканы пальцами. Это древ­
ний обычай. Так поминают мертвых.
— Хороши чилавэка била, — вздохнул курд. — Мая карточка рисо­
вала.

Кучера согласно закивали головами. Хрипло запела шарманка.
Кинто-гуляка вертел ручку. Он снял с затылка кепочку в знак уваже­
ния к покойнику.
— На том свете отдыхай! — сказал он.
Цинандали было легким, как туман кахетинского рассвета.
— Женщина его погубила, — вымолвил Вано.
— Вай мэ! Вай мэ! — удивился курд.
— Кто она? — выкрикнул гневный кинто.
— Актриса! — объявил Вано. — Марго из Муштаида.
— Бедный Пиросман!
— Мадам красиви? — полюбопытствовал вор.
— Бедный Пиросман!
— Дурак! — осудил покойного вор.
— Пять лет как пропал.
И все поглядели на клеенку над бутылями. Фаэтон с извозчиком, две
белые лошади, стеклянная кружка с пеной и надпись:
«ПИВНАЯ ЗАКАТАЛЫ».
Нищий старичок в лохмотьях спустился в подвал по каменным ступе­
ням. Он робко приблизился к компании и протянул букет роз. Желтые ле­
пестки блестели крупинками влаги. Кинто выхватил охапку и разбросал бу­
тоны на белой скатерти. Потом он запел горькую песню. Кинто в алом тан­
цует на столе. В память о Пиросмани. Все молча хлопают в ладоши.

Судьба ортачальской красотки
Красотка сидела в заброшенных, грязных «Садах Эльдорадо», что рас­
кинулись на ортачальской окраине Тифлиса. Заведение пришло в упадок.
Война. Меньше клиентов.
Лист застыл на мраморном столике.
Распухшее, блеклое лицо в густых белилах. Пунцовая помада на гу­
бах. В глазах маленькая дряблая старуха под дождем. Там идет зеленый
дождь. В саду холодном одиноко. Красотка пьет оранжад. Она в осеннем
платье. Она вздрогнула от испуга, и зеркальце выпало и разбилось.
Бродяга в черной шляпе продавал белого голубя.
— Маляр! Маляр! — обрадованно и хрипло закричала она. Она
засмеялась от счастья и заплакала. — Иди сюда! — тащила она его за ру­
кав к столику.
Официант в мятой куртке презрительно скривил рот и принес бутыл­
ку водки и два маленьких стаканчика. Красотка закурила, плечи дрожали.
— Ты где пропадал? А я думала, что ты умер, генацвале.
Пиросмани выпустил голубя, и он, хлопая свободными крыльями, уле­
тел.
— Маляр, а я очень постарела? — спросила женщина.
Человек молчал. Замерла акация на песке с потерянными лепестка­
ми. Он такой добрый. Он очень добрый, думала женщина, с ним можно
прожить под одной крышей остаток лет. Встретить страшную, омерзитель­
ную старость. С гниющими яблоками смерти на щеках. Теплая каморка, не­
много еды, вино, кровать, хлеб. Он, наверное, очень болен. Что-то с голо­
вой. Но она будет любить его как ребенка. Она будет зарабатывать для не­
го.
— Ты молодой человек! — зарыдала она.
— Мне пятьдесят лет! — вздохнул Пиросмани.— Слышишь, жен­
щина?
— Молодой! Очень молодой! — радостно сквозь потекшую тушь улы­
балась красотка.
Официант подал еще синевато-белой водки и хмуро оглядел клиента.
— Что с твоими руками? Почему они забинтованы?
Маляр потемнел. Он убрал руки.
— Болят.
Женщина привстала. Круглое лицо покраснело от волнения.
— Хочешь, я вылечу? Я могу.
8. «Октябрь» № 2

Пиросмани медленно покачал головой.
— Это навсегда.
— Надо, не говори! Идем!
Она привела его в свой полуподвал. Зажгла керосиновую лампу. Ма­
ляр стоял у окошка и глядел на ноги прохожих. Кленовый лист примерз к
стеклу. Дуло. Вдруг он встрепенулся и побледнел. Взор помрачнел. Он про­
тянул забинтованную руку к белой стене: печальная маленькая девочка с
шаром. Неуклюжая коротышка в огромных ботинках глядела на маляра.
— Смотри! Смотри! — испуганно выкрикнул он.
Женщина вздохнула и коснулась ладонью лба человека.
— Кацо! Тебе надо спать.
— Девочка с шаром! — нежно позвал он коротышку в широкополой
шляпе с лентами.
Он вспомнил, что нарисовал ее однажды в Александровском саду.
Тоскливо-синяя картинка. Мерцали голубые блестки платья. Малино­
вый шар рвался на ветру. Потом на белой стене подвала все погасло.
— Девочка! — опустил голову Пиросмани.
— Жар! — шептала старая красотка.
Она стала укладывать его в кровать. Он был бездыханным и непод­
вижным. Он напряженно думал о чем-то. Из-за этого высохли губы.
— Мои картинки бросили меня. Они забыли. За что? Руки болят! —
жаловался он тьме.
Красотка сняла платье, рубашку. Слабое пламя лампы осветило грудь.
Она стала разматывать грязные, ссохшиеся бинты с пальцев бродяги. Бро­
дяга стонал.
— Я согрею твои руки! — шептала она и прижимала к груди изуро­
дованные пальцы.
Но мир глазами ребенка был давно обречен на погибель.
— В моих руках чахотка, — бормотал он. — Я не могу быть маляром.
— Маляр, не холодно тебе?
Его знобило. Она согревала художника.

Светлое утро
Светлое утро слабо заливало подвал. На стекле дрожали прилипшие,
пригнанные ветром ржавые листья. Капля рассвета упала на лоб. Пиросма­
ни проснулся. Он улыбнулся утру. Голова покоилась на подушке. Темнели
провалы глаз. Он откинул старенькое одеяло, неторопливо подошел к окон­
цу на пыльный тротуар.
Он прижался грудью к холодной стене и глядел через мутное стекло
на лимонные, бледные облака.
Шафранная полоса сада. Октябрь. Солнце едва грело. Холодный ве­
тер шелестел в чинарах. Сизый дым уходил в стеклянистое небо. В прод­
рогшем за ночь саду лежали на песке желтые пятна, пахло мокрым песком.
В солнечном блеске летели к югу звонкие облака и таяли замерзшие точки
птиц.
Сад становился бирюзовым от восходящих огней октябрьского воздуха.
Одичалый и пустой.
Почему-то было легко ему в этом чужом подвале. Он забыл про свои
покалеченные руки. Эта женщина ушла. Она печальна. Ей тоскливо. Мо­
жет, она любит его. Однажды он написал эту ортачальскую красотку, в бе­
лой длинной юбке и с почти обнаженной грудью. Она лежала на кушетке,
вытянувшись и подложив руку под голову, а на бедре замерла голубка
любви.
Маляр не покинет ее. Не надо этого делать. Ведь это страшно, бро­
сать человека. Одного в умирающем городе.
— Генацвале! — прошептал кто-то. — Оглянись на меня!
Пиросмани обернулся. Глаза разгорались болью. Кто-то дышал в под­
вале.
— Кто здесь? — спросил он с тревогой.
Комната молчала. Никого не было. Чье-то дыхание он слышал,
— Маргарита! — заплакал он.

Он сидел на кровати, опустив голову и уронив худые руки между ко­
лен. Седые виски. Лети! Лети!
Далеко от меня. К счастью.
Маленький ангел прикорнул у босых ног. Человек вознес к лучу солн­
ца свою дрожащую ладонь.
Когда в сумерках тихо вошла красотка с клиентом и отвела его за
ситцевую занавеску, маляр спал.
Одна рука свесилась с одеяла. Пиросмани стонал. Ему казалось, что
ладонь прибита острым гвоздем к стене подвала.
— Светлая жизнь настанет, — шептал он. — Больные руки я вылечу.
А пока мы будем жить вдвоем с этой женщиной. Она невиновна в своей су­
дьбе. Я буду по утрам греть руки на молочном солнце и вспоминать, как я
был маляром. Я брошу пить. Вино — это дурное дело. А счастливым мо­
жно быть и просто, без красок. Я стану кинто. Людям нужна песня. Я бу­
ду ходить с шарманкой.
Красные розы! Красные розы!..
Голова горела. Он отыскал в темноте ведро с водой и зачерпнул ла­
донью. Он ослеп от ночи. Вода несла горлу жизнь.
«Чтоб не проснулся мой маляр!» — испуганно думала красотка. Она
лежала с толстым господином на тахте.
Шея клиента лоснилась от жира.
Вдруг глиняный кувшин упал из рук Пиросмани.
Кувшин разбился. Жизнь растеклась по полу.
Желтый олененок убегал от ножа.
«Где ночное солнце?» — испуганно думал художник.
Бродяга волочился мрачным тупиком. Свистел охрипший ветер. День
сломался, как стекло. Розовая кровь мокла на осколках.
Гулящая в цыганской шали бежала в ночь за пропавшим человеком.
Зеленый дождь замочил ей горло. Она плакала навстречу дождю дро­
жащим ртом.

Ночной кутеж
А ночь катилась на бродягу последним фаэтоном. Кучер бил человека
черными лучами по лицу. Пиросмани бросал в небо гроздья цвета. Он заг­
ребал ладонями на пыльной мостовой эти кровавые пузыри. Он волочил в
пыли концы своих больных и синих крыльев. Его глаза — это мир, откры­
тый убийству.
Вдруг кинто в черно-красном одеянии, ночной и гордый гуляка тиф­
лисских улиц, натолкнулся на маляра.
— Человек! Человек! — обрадовался он. — Ты умер?
— ВАИ МЭ! ВАИ МЭ! — заплакал он. — Покойник! Кацо! Дай мне
руку! Будем пить искристое вино! Я не боюсь смерти! Будем танцевать та­
нец с черным платком на алой скатерти, среди бутылок! ВИНЦ МОВИДА,
ГАУМАРДЖОС! СЛАВА ПРИШЕДШЕМУ! Белый покойник с синими гла­
зами! Ты умер из-за женщины? Вай! Позор! Позор!
Кинто потянул мокрую руку. Запах речной свежести, он торгует ры­
бой.
— Идем со мной по ночному Тифлису! Где свадьба или просто кутеж,
там дом наш.
ПИРОСМАНИ МОЛЧАЛ.
— Кацо! Ты живой?
■— Мои руки болят.
— Кацо!
— Цветы в саду болят.
— Кацо! Скоро рассвет. Пора идти.
Прохватило осенней сыростью. Луна. Блеск церковного купола. Хо­
лодное сияние одинокой луны падало на бродяг.
— Но я маляр, я не бездомный гуляка,— вымолвил Пиросмани.
— Кацо! Каждый человек бродяга. Идем! Ведь когда солнце зажжет­
ся над чинарами, ты погаснешь.
— Я не погасну.
— Надо пить и кутить до рассвета. Гляди, какая луна.

— Я устал!
— Надо идти. Вино и песни ждут нашу пленницу — рыбу. Она бьет­
ся мокрым хвостом в моем кармане.
— Я не могу малярничать. Что с моими руками?
— Хватит. Ты уже нарисовал картинки во всех духанах. Скорее! Ночь
утонет в светлом воздухе. Идем!
Рыба, безмолвно захлебываясь, кричала.
— Кинто! А кто я, если не маляр?
— Ты святой. Но я не боюсь тебя, потому что я пьяный. Пьяница осе­
нью. Айда к застолью. Нас ждут.
Голое тело Пиросмани покрывалось рыбьей чешуей.
— Страна цветов! Страна цветов! — запел кинто.
«Я не маляр. Я просто свободный человек!»— с радостью думал ре­
бенок.
— Пиросмани! — пел кинто весело.— Я привел к вам мертвого Пи­
росмани.
Из подвала на базаре летят хриплые крики. Там разыгрался ночной
кутеж. Звенели маленькие белые тарелки. Острый кинжал, измазанный ме­
дом, царапал покрывало неба. В подвале сто человек. Сидят вокруг длин­
ного стола. Седые усы и черные мокнут в прохладном солнечном напитке.
На тарелках полусъеденные, безмолвно кричащие петухи. Они растерзаны.
Их даже не зажарили. Блестят золотисто-коричневые перья. А на огром­
ной бочке пятнадцатилетний мальчик в кепочке. Он держит на коленях ма­
ленький кувшин. Мокрая рыба пролетела над головами кутил и плюхнулась
о мокрые доски стола.
— Счастья вашему рассвету! — закричал гуляка.
— Винц мовида, гаумарджос! — ответили крестьяне.— Слава при­
шедшему!
— Кинто!
— Кинто!
— Ай да молодец!
■
— Два кинто!
Мальчик на винной бочке порозовел. Глаза скорбно мерцали. Пирос­
мани стал бледным. Этот мальчик удивительно похож на покойного сына ду­
ханщика. Мальчик с кувшином стал очень маленьким.
Ночным бродягам поднесли два стакана.
— Пьем за ваше долголетие! За детей!
— Гаумарджос! Гаумарджос!
Мудрые виноделы печально глядели на гуляк.
— Чтоб не высохла виноградная капля на ваших пальцах!
Из темноватого угла чей-то голос спросил:
— Не надоело вам шляться? Мы трудимся на земле с виноградником,
а вы, бродяги, танцуете на нашем воскресенье.
— Без нас ваш праздник — поминки.
— Спой что-нибудь.
— Я не шарманка. Сначала заплати за рыбу! — вдруг разозлился кин­
то. — Я целую ночь был на Куре.
Крестьяне добродушно рассмеялись.
— Дайте им еще вина!
Молодой нищий кахетинец с плутоватыми глазками отдал сверкаю­
щие напитком стаканы. Вино замерло в горле.
— Кто я? Просто Человек?
Мальчик с кувшином улыбается.
— Почему один кинто без рук?
— Что ты пристал к моему другу? — вспылил кинто.
«Он прав!» — с ужасом подумал Пиросмани.
— Я был маляром, — тихо сказал он.
Бородатые, апостольские грузины молчали.
— За что? — шептал он. В глазах застыло детское, испуганное стра­
дание. Болели руки, которых не было.
Мальчик на бочке был омыт слезами. Он сидел на бочке голый и дро­
жал от холода.
Вдруг над плечом маляра зажегся черный ирис. Старые грузины мол­

чали. Они долго жили на свете. Пиросмани сжал сухие губы. Маляр поки­
нул крестьян.
Вот он у дома Киры и Ираклия Ираклиевича. Он смотрел с тревогой
на миндалевидные окна с черными шторами. Траурный занавес горел. Чтото случилось. Очень давно в этом доме пела Маргарита. Капельки слез бле­
стели в глазах. Донеслась тягостная партия скрипки. В просторной барской
квартире особняка толпились люди. Двери в залу распахнуты. В золотис­
то-белом гробу лежала юная, очень юная Кира. Рыжие гладкие волосы бы­
ли аккуратно причесаны. Волосы блестели. Ираклий Ираклиевич стоял на
коленях у гроба, в руках он заботливо держал маленький венок. Голова его
поседела. Он поднял заплаканные, пустые глаза. Маленький рот обиженно
шевелился. В лице отчеканены фальшивая печаль и театральное отчание.
— Это ты, Пиросмани? — взвизгнул он испуганно и радостно.
Он протянул венок.
— Ангел улетел! — закричал он как бы с подмостков.
Он ждал, что кто-нибудь из марионеток погладит его волосы.
Комнаты отзывались пустотой. На пол легли отблески свечей.
— Не уходи, Пиросмани! — тихо просил красивый седой вдовец.—
Не уезжай, голубчик!
Потом он прошептал:
— Я, господа, выпью яду и лягу в сырую землю рядом с ней. Можно?
Люди возмущенно зашумели.
— Маляр! Не бросай меня одного! — закричал он.
Пиросмани отшатнулся. Ираклий Ираклиевич стал вырывать из вен­
ка васильки и кидать в гроб.
Тени исчезали. Солнце курилось в свечах, жутко было при утренних лу­
чах видеть траурный муар, креп и бледное лицо спящей. Тяжело пахло вос­
ком, нагромождениями подгнивающих цветов, бумажными крашеными гир­
ляндами.
Похоронный экипаж, лошади в черном бархате, вдовец с непокрытой
прилизанной головою, восковые руки мертвой на бордовой подушечке —
проплыло. Маляр стоял за могилами. Ржавели кресты. По лицу Пиросма­
ни катились крошечные стеклянные цветы. Желтая птица с долгими безна­
дежными крыльями сорвалась с купола церкви и, падая, коснулась плеча
художника. Птица прокричала что-то облакам, господам в траурных сюрту­
ках и улетела.
Пиросмани застыл на холодной земле, одеревенел, как крест. В лило­
вой шляпе, с лиловым бантом на груди, в смешном долгополом пиджаке с
рваными рукавами. Ветер трепал балахон. Безобразный бурьян ^тянулся к
искалеченным рукам, касался их. Бледные сумерки окрасились углем. Го­
лые ноги Пиросмани заросли дикой травой. А крошечные блестящие цве­
ты все катились по лицу.
— Нет повести печальнее на свете! — орал Ираклий Ираклиевич у
склепа.
Кто-то ему аплодировал.
С неба полилась на голову Пиросмани черная краска. Намокли воло­
сы и лоб. Трава испуганно дышала.
— Человек! Человек! — позвали его.
— Бродяга!
Он обнаружил на белой могильной плите девочку. Это его картинка.
— Девочка с шаром! — нежно позвал он ребенка.
Девочка в широкой круглой шляпе. В ботинках. Мерцают блестки пла­
тья.
Малиновый шар рвался на ветру.
Рука девочки сочилась алыми чернилами смерти.

Олицетворение солнца
Алавердоба. Храмовый праздник.
Облака из виноградной пыли летят над Алазанской долиной.
Стая птиц хлопает крыльями.
Воздух стеклянеет.

Ледяная пыль розоватого снега на скалах.
Мгла дрожит над Кавкасиони.
Одуванчики боятся ветра.
Тысячи одиноких одуванчиков замерли на склонах.
Люди собрались на языческий праздник.
Погонщик быков поет песню.
Черный бог-бык! Бык! Погляди на меня, как я устал.
Пыльная и пустая дорога замерла над пропастью вечности.
Аробщик бьет быка палкой. Шкура звенит.
Белые поминальные столы. На акварельной траве.
Маляр водит кистью по клеенке.
Одинокая цапля. Пейзаж с цаплей.
Маленькие покрасневшие лица.
Мазок — синяя бутылка. Крепкий другой — еще одна. Винные бу­
тылки.
Воздух тугой, как натянутая кожа вола, шевелит подолы белых плать­
ев грузинок.
Три- бутылки кислого вина. Айва. Огненный петух.
Три господина кутят под дубом на траве, разостлали платок. Они си­
дят, подогнув ноги. Один в котелке и с усиками. Другой в шляпе-канотье.
Третий в папахе. На носу бородавка. Коричневые мягкие тона.
На белом платке редиска, огурец и три стакана с вином.
На плоской кровле дома, на скатерти пляшут три грузинские девочки.
Глядит на них бурый медведь черноплодно-рябиновыми удивленными
глазками.
Стена танцующих выстроилась от громадного бурдюка.
Старинный мужчина с кинжалом.
Старинная грузинская женщина в головном уборе лечаки.
Печальный мужчина. И еще одна женщина.
Как колья забора.
Двое голых крестьян с бородами борются под кизиловым деревом.
Одинокий пьяница валяется в канаве.
Он удивленно жмурится, раскинув гранатовые руки.
Еще один кутеж. На снегу.
Бордовые тела шарманщиков и зурначи в солнечных венках на лысых
головах.
Блестят лысины.
Пьяницы осенью. Пьяницы осенью.
Одинокой осенью кричат застольную песнь о вине.
Собака лает.
Собака гонится за голым мальчиком.
— Бай мэ! Бай мэ! — плачет повар в снежном фартуке и сапогах.
На вертеле дымится живой кабан. Кабан очень веселый.
Дым съедает глаза обездоленных стариков в лохмотьях.
Слепой давит босыми ногами стеклянную гроздь винограда.
Капли винной крови.
Поводырь смеется над слепцом. Объедает его. Хохочет беззубым ртом.
Маленькое желтоватое солнце катится в рот толстяка.
Толстяк развалился на яблоках, оперевшись на землю руками и рас­
крыв рот...
А в Тифлисе революция.
------ Да здравствует революция!
Полиция и жандармы стреляют в рабочих и революционеров.
Пиросмани, охмелевший восстанием, в толпе.
Лицо его возбуждено, глаза сияют.
В толпу стреляют. Задело маляра.
Красный флаг горел, как срезанная ножом ладонь маляра. Сапожника
с алым бантом в петлице жандармы задавили сапогами. Пулей разнесло
череп гимназисту. Малиновый шар девочки улетел. Кто-то бросил в девоч­
ку камень. Белый бант оторвался вместе с косой, повис на заборе.
Старуха искала пропавшего маляра.
Народ громит крепость-тюрьму Метехи.
— Вы жертвою пали...— гремит многотысячный хор.
Старуха шатается в потемках. Доносятся выстрелы.

— Сын! Сын! — неслышно кричала она во тьму.
Старуха кричала ватным голосом.
Горела над пылью алая отрубленная ладонь Пиросмани.

Часовня
А под скалами в сером лесу заброшенная каменная часовенка.
Обуглившийся огарок.
Пиросмани сидел на песке, за колючим кустарником.
Мешочек с сыром, луковкой и хлебом замер у ног в дырявых башма­
ках. В пустоте звенел родник. Тянуло лесной сыростью. Ягненок глядел на
человека.
— Дитя! — прошептал Пиросмани.
Испуганный ягненок исчез. Лицо — фреска маляра — поблекло. Лоб
и ввалившиеся щеки теплели.
Маляр вслушивался в храмовый праздник.
— Люди веселятся, — шептал он. — Радуются жизни.
Голый мальчик, удиравший от собаки, бросил в глаза маляра горсть
песка.
— Злой мальчик! Не убегай!
Пришла бездомная собака. Собака обнюхала его колени. Бродяга поз­
вал, но собака удрала. Темнело. Тени легли в овраг. Он вздохнул. Малень­
кий ангел с поломанным крылом стоял рядом с часовенкой. Пиросмани по­
медлил, поднял котомку и пошел навстречу ангелу.
Ангел вдруг почернел и задымился. Пиросмани задрал голову к по­
холодневшему небу. Это было детство. Он опустился на колени и стал ша­
рить в песке.
Пальцы наткнулись на камешек.
— Чья это слеза? — закричал Пиросмани.
Редел заброшенный, угрюмый лес.
«Люди ушли»,— думал он.
Он поднес к лицу руки. Это были листья чужого дерева.
— Ты не маляр! — говорила сова в лесу.
Он застыл на коленях. Он боялся смотреть на свои руки. Тихо и пус­
то. Пиросмани и кустарник. Храмовый праздник, как пролитое вино, ушел
под землю.
Сумеречный свет тлел над оврагом. Под ногами шуршали листья.
Сырость ползла в одинокой кроне столетних грабов.
Пиросмани обхватил кустарник. Колючки расцарапали лицо.
— Что у меня в груди?
Куда идти бесплодному маляру? Кого звать?
Он хочет стать водой. Вода несет жизнь.
Бродяга медленно двинулся в чащу угрюмого леса.
Кустарник еще более потемнел, стал как будто ниже и оголеннее. Ок­
рестности приняли жалкий, обездоленный вид. Мокрый ветер пронизал до­
лину.
Вдруг какой-то нищий старичок позвал его.
— Что тут делаешь? — ласково спросил он. Старичок был седенький,
белый, как из воска. Добрые глазки странно глядели.
— Хотите есть? — Пиросмани отдал ему сыр, хлеб и луковицу.
Старичок прижал еду к груди. Ветер трепал рваный фартук.
— Вы кто? — спросил маляр.
Старичок загадочно молчал. Вдруг лицо его вспыхнуло и погасло.
— Иди сюда! Иди! — Он тащил маляра к часовенке.
Неожиданно он притянул к себе его руки и печально оглядел их.
— Болят? — тихо спросил он.
— Ноют по ночам, как сыро,— легко ответил Пиросмани. Он был
удивлен.
— Сын мой! — Старичок горестно вздохнул.— Недолго осталось.
Потерпи.
Не выпуская чужих рук, он поднял их над своей головой. Как будто
желая коснуться ими мрачного, поникшего неба.
Они долго стояли так, вдвоем.
Потом старичок вдруг холодной рукой перекрестил искалеченные ла­
дони.

— Какая вкусная луковица! — донесся его слабый голос из леса. —
Давно я такой не ел.
Бородатый скорбный старец засветился в воздухе в молитве у горящей
свечи. Слабая, она едва тлела, согревая ночь.
Это был святой Георгий, недавний старичок, унесший луковицу.
— Георгий! — хрипло простонал бродяга.
Обугленными пальцами, как в бреду, принялся он водить по стенке ча­
совни. Радость, как птица, носилась над ним. Он писал на стене пальцами.
Маляр видел, как просвечивают розовые кости. На камне отпечатался мок­
рый кровавый лик. Ночь, как могильная плита на груди. Бродяга, вытянув­
шись, лежал на камнях.

Воскресение
Прохладным утром Пиросмани карабкался, продираясь сквозь темный,
глухой лес. Мертвые птицы замерли на ночных ветках и глядели на чело­
века. Маляр брел в бессмертие. Он искал заброшенный храм в ледяном ле­
су. Хрустел валежник, ноги распухли и отяжелели. Он замер у подножия
соснового бора. Стволы деревьев тонко пылали, как огромные прозрачно­
красные иглы. Голубая мерцающая стена обнимала полнеба. Кровавый рас­
свет задымил верхушками сосен. Пиросмани закрывался от ветра. Глаза
слепило снегом. Бродяга шел в гору. Туман окутывал горы, таял в солнеч­
ном блеске. Потом снова какая-то странная мгла.
Небо стало стеклянисто-малиновым. Влажным и прохладным. Потяну­
ло мокрым ветром. Зеленоватый иней стоял на камнях. Прозрачней сдела­
лось небо. Чернел закат.
Облако взвилось навстречу Пиросмани. Облако вдруг рассеялось и ос­
вободило древний полуразрушенный храм. Там было пусто, потрескивая,
осыпались фрески. На каменном разбитом полу росла трава. Купол тоже
разбит. Сквозь отверстие глядело темно-красное вечернее небо.
Пиросмани лег на холодный пол. Спина замерзла. Он боялся глядеть на
обуглившиеся пальцы. Они крошились. Он прятал от себя руки. Зашумел
за стенами ветер. Прокричала что-то на сон грядущий птица. Замолкли об­
литые лунным блеском острые сосны. Ночь застонала и упала лицом на ос­
тывший лес. Ржавые иглы ранили ее. Пиросмани не спал. Он глядел на
фреску. На каменных живых людей. Хитоны вспыхнули. Истлевшие, осы­
павшиеся лица мягко светились. Двенадцать молчаливых мертвецов сиде­
ли за белоснежной скатертью. На ней одиноко горела глиняная чаша. В ча­
ше дымилась свежая баранья кровь. Восковые руки застыли над чашей.
Валяется мокрый скелет зеленой рыбы. Разбитые и горестные глаза. Как
много сломанных рук! Дым лег на веки. Руки святых истекали водой. Са­
мым печальным был Иуда. Он отвратил от всех тонкое недоуменное лицо.
Желтая грусть лилась из раскрытых огромных глаз.
Пиросмани стал тянуть к фреске руки.
Вдруг погасла тайна над головою. Пиросмани подполз к стене и при­
жался к ней лицом. Там было ржавое пятно крови.
Пиросмани лежал в белых простынях на камне.
Актриса Маргарита в белом платье и ортачальская красотка пролива­
ли бальзам на его руки.
Он встал и поднес руки к другой стене, где поблекший лев скорбно за­
мер с ангелом на спине.
Пиросмани хочет воскресить фреску. Он ищет краску, но ее нет.
Он берет гвоздь, с которого сняли Бога, и ранит себе грудь.
И вот блаженство и счастье на лице Пиросмани.
Он обмакивает пальцы в раскрытую рану и причеканивает их к фрес­
ке.
Загорелся золотой лев. Лукавый, улыбающийся ангел держит высоко
рог с молодым кислым вином.
— Солнце! Солнце! — хрипел Пиросмани.
Ангел улыбался, проливая на камни кровь маляра.

Сергей БЕЛОРУСЕЦ

Ч е т

и

н е ч е т

* * *
Каждый отдельно
И все мы
Вместе —
Никак
Не умещаемся в схемы —
Задано так.
И — выбирая масштабы,
В них — все равно
Не умещаемся, дабы
Было дано...
Даже разбившись на ранги,
Сбившись с пути...
Не умещаемся в рамки —
Как ни крути...

Полуживя на стороне,
Под небом своего угла,
День преломляется в окне
Посредством оптики стекла —

И, полуоставляя след
Внутри теснящихся пустот,
Уходит, как сквозь толщу лет,
Сквозь бесконечный эпизод...

* * *
Казалось бы — что изменится,
Когда ты уйдешь сквозь тьму,—
Дрожащее ржавью звеньице,
Не нужное никому.
И все-таки — выйдет набело,
И выпадет, как число,—
Что время себя — прошляпило,
Что небо тебя — спасло...
* * *
Мышиный писк из четырех углов
Сквозь шорох целлофановый сочится.
Жевательной резинкой очевидца,
Жевательной резинкой, между слов
Изжеванной, прилеплена к стеклу
Оконному — разверстая газета,
Чтоб защитить от солнечного света
Слепую телевизорную мглу...

*

*

*

Надевший небо набекрень,
Среди людей
Из чувства долга
Болтающийся праздно день
Воскресно-будничного толка,
На ощупь тянется
Под гнет
Неразоренных белых пятен...
А дождь —
Идет,
идет,
идет,
Хотя и маловероятен...
*

*

*

Посреди окрестных лищ
Уходящих или встречных,
В рамках жизней поперечных,
В этих рамках без границ,
*

Лишь одна — всегда, везде,
Вот она — твоя граница:
Невозможность раствориться
В окружающей среде...
*

*

Еще одну мы зиму прожили
(Сказать вернее — пережили),
И ничего — не подытожили,
А все — назавтра отложили.
Хотя мы бредили развязкою
(О Бог ты мой,— опять затяжка!) —
Нам брезжило — сознанье вязкое,
С которым развязаться тяжка
Но мы его в себе лелеяли,
Лишь тяготясь его петлею,—
Чтоб наши пережитки реяли
Над безотчетною землею...
*

*

*

Неделимо на чет и нечет,
Тем обманчиво, что — расхоже.
Время — лечит. Или — калечит.
(Это, в общем, одно и то же...)
Это, в общем, одно — и даже,
Может быть, ничего не значит
То, что век твой — как штык — на страже,
То, что миг твой — вдали маячит...
& *

*

Ты уходишь от жизни, которой
Почему-то казался опорой.
А^ на смену приходит иная
Жизнь, все так же тебя подминая...

Асар

ЭППЕЛЬ

Разрушить пирамиду
РАССКАЗ

М стория чистая, святая и слободская.
Y 1История скверная, неправедная, всеместная.
В которой претерпевают позор и позорят, теряют и обретают себя, а
она трещит по всем сюжетам, хотя в конце концов в ней сучит ножками ди­
тя ради первых улыбок младенчества, потом — беготни по двору детства,
потом...
А потом — суп с котом.
Разное бывает.
Но всегда — позор и горе. Даже если счастье.
Младенец, повторяю, сучит ножками.
История вот какая:
Ты был молод и учился в школе, и песни были такие задорные, что
хотелось петь, хотелось быть всем вместе и целиком полагаться на очевид­
ное долгожданное будущее.
Как его достичь, было ясно, поскольку вообще наличествовало пора­
зительное ощущение ясности. Сомнения могли возникнуть разве что по по­
воду правильности выбора. Но стоило поговорить с товарищами или спро­
сить на классном собрании, как, мол, быть и как поступить, и тебе в ответ
доброжелательно подсказывали решение маленькой твоей задачи или неза­
дачи.
Любовь и дружба означали одно и то же. Дружба, стоило подружить­
ся, крепла, а любовь оказывалась взаимной, стоило полюбить.
Ты полюбил, и полюбили тебя, гуляя рядом в белых носочках и в на­
беленных зубным порошком физкультурных туфлях с перепонками. Блузка
твоей подруги была нежна и тонка, и в голову даже не приходило косну­
ться шелковых этих воздушных приподнятостей; все ведь и так хорошо —
вы рядом, она нежно и всерьез желает тебе если смерти, то мгновенной,
если раны — небольшой, и пальцы ее застревают в твоих жестких кудрях,
и она осторожно целует тебя, но, конечно, иногда, потому что целоваться
незачем да и негде; вокруг сплошь дружелюбный и благожелательный на­
род — свойские жизнерадостные ребята и девушки. Уходить от них в тем­
ные кулисы парка? Зачем? Тебя любят, ты любишь, сперва — десятилет­
ка, потом — вуз. Предстоит еще склоняться над учебниками, чтобы доизменить жизнь, а на школьных вечерах изумляться слаженному шумовому
оркестру и оглушительно аплодировать трехъярусной пирамиде, где на са­
мой верхотуре, изображая разум, дающий руки-крылья, на юных бицепсах
талантливых атлантов, раскинув волейбольные нежные руки, парит она,
и, глядя в зал, поет «Если завтра война» и, вознесенная под потолочек
школьной сцены, вытягивает свои красивые ноги в набеленных парусино­
вых туфлях, а на втором ярусе трое юношей гудят, как самолеты, и дела­
ют пальцами пропеллеры.
Но вот минует это самое «сегодня», после которого случаются то самое
предположительное «завтра» и война. И он уходит от своей подруги. И
его увозят воевать. И он вскоре попадает в плен.
Каким чудом он не был тотчас прикончен, не знаю. Говорили, выда­
вал себя за грузина. Но каким чудом он мог выдавать себя за грузина,
рожденный в семье, поступившей с ним на восьмой день так же, как пять

тысячелетий поступали в их племени, а значит, вывести его на чистую воду
любому дотошному немцу ничего не стоило?
Однако факт остается фактом. Идет война, строгости ужасные, а он
возвращается из плена, хотя из плена будут возвращаться лет этак через
четырнадцать.
И все на улице еще до его возвращения на все лады повторяли, что
так и только так все должно было случиться.
Почему? А вот почему:
Несмотря на то, что устремленность в будущее была нормальным во­
одушевлением уличного общества, любовь этих двоих оказалась все же
очень нетерпеливым предвестником грядущих светлых дней.
Судите сами: если в каком-то из наших жилищ появлялся на свет
мальчик — поздравляем вас и счастья вам! — и спустя неделю над ним
без раздумий совершался — уже неверующими и отпавшими от древней
истины — стародавний обряд, то и родители, и соседи, и доброжелатели
с недоброжелателями резонно предполагали нормальный по их представ­
лениям ход его жизни. Подобающее совершеннолетие (конечно, никто сей­
час не станет учить ребенка молиться!), очевидную женитьбу. И своих маль­
чиков он тоже, разумеется, на восьмой день введет в лоно древнего и мед­
лительного сообщества. А кто после родительского дома может обеспечить
надежность и безмятежность жизни плюс будущих мальчиков, если не жена,
которая под горячую руку уж точно не скажет тебе, кто ты есть?
То есть — своя.
А Золя, его звали Золей, был как раз накануне счастливой и устрем­
ленной в новую жизнь женитьбы, и Люда, ее звали Людой, когда он ушел
на войну, стала ходить к его родителям, и те были с ней ласковы и друже­
любны, хотя никак не могли представить себе будущий этот брак. И никто
не мог себе его представить, потому что брак этот по тогдашним представ­
лениям был непредставим.
И все оказались правы.
Нежная и милая девушка горестно проводила своего будущего мужаодноклассника и стала тихо ждать его со скорою победой. Победа, как из­
вестно, оказалась нескорой, но Люда уже больше месяца спокойно и тер­
пеливо ждала. И хотя не искала, да ей и в голову не могло прийти искать
каких-то приключений, но была она слишком женственна, и так случилось,
что вдруг какой-то человек до нее как мужчина дотронулся, и она, ничего
не поняв, не предполагая, что т а к о е бывает, оглушенная собственной не­
ведомой ей женственностью, в мгновенном обмороке, словно вдруг отказали
и ощущения, и рассудок, предалась на вечерней траве этому человеку. Он
сделал (и делал потом еще раз), что хотел, а она перестала быть прежней.
Неопытность ее оказалась неслыханной, ибо одно дело — простота сель­
ской дурочки, а другое — наивность девушки, отлично сдавшей зоологию,
Конституцию СССР, алгебру и анатомию человека.
Пока любимый где-то стоял насмерть, Людины носочки белелись и
вздрагивали в неразличимых кустах, и это нужно было ее природе, о кото­
рой она не имела никакого понятия.
Идея чревата укладом. Идея некогда — уклад сегодня. Но и сам по
себе уклад — уже идея в производном варианте. Привыкнуть к непривыч­
ному трудно, покуда уклад не усвоит непривычное и, преодолевая неприя­
тие, не переварит новость. А значит, то, от чего за десять лет обучения от­
рясли свои стопы ученики и ученицы полной средней школы, в нужных до­
зах в них оставалось и не избудется никогда, и будет передано хоть каким
устремленным в будущее или затевающим все наново потомкам.
А все ведь живут уже в общем-то одинаково. Быт стал всеобщ и одно­
типен — на наших улицах, во всяком случае. Повадки людей тоже взаимо­
понятны, хотя лет двадцать назад различались бы, как Буян в рваной май­
ке от Ахмета в лисьей шубе.
Но войдем в жилье, и уклад, хоронящийся по щелям и пыльным зашкафным недодвинутостям, тотчас обнаружится, стоит, скажем, поднять
крышку кастрюли, часами кипевшей на низкой или высокой керосинках, за
слюдяными закопченными окошечками которых волновалось широкое
желтое пламя, причем керосиночные низы были в ползучей сырости нефте­
продуктов, тугие фитили с трудом выкручивались сквозь свои черные щели,
а нагар, когда хозяйки счищали его с фитиля тупым концом ножниц, жирно

к ножницам липнул или осыпался кусочковой мясистой сажею, но керосин­
ка все равно коптела, и в деревянной, обшитой вспухшей фанерой кухоньке
стоял смрад, и кухня пахла, как твердая на ощупь голова твоей сестренки,
которой от гнид моют голову керосином... Так вот, стоило поднять крыш­
ку — хоть в дому у Люды, хоть в дому у Золи, — и обнаруживалось, что
в эмалированной кастрюле варят курицу.
Одинаковый чад ни о чем не говорит. Одинаковый смрад — тоже.
Одинаковые керосинки в сыром керосине тоже мало чем примеча­
тельны.
А вот куры как раз неодинаковые. Уклад в нашем случае упасся в
свариваемой птице. И пребудет в ней до века, и понадобятся долгие усилия,
дабы, унифицировав куроварение, изгнать уклад из кастрюль, снова давши
ему куда-то сховаться, скажем, в подушечки для иголок, набиваемые вы­
ческами хозяйкиных волос, но об этом как-нибудь в другой раз.
Но как же обстоит дело с курями у Людиной мамы или с курицами у
мамы Золиной?
Людина мать варит куру с головой, но без ног.
Золина мать варит курицу без головы, но с ногами.
И нет такой силы, кроме беспощадной силы принуждения, которая
заставит принять кастрюльный навык противоположной стороны. А они —
очень противоположные стороны. Они — керосиночные Монтекки и Капулетти.
Кстати, Монтекки и Капулетти и в дошекспировскую пору, и когда ве­
ликие роды помирила гибель нежных и удивительных детей, и потом, еще
четыреста последовавших лет, тоже варили куриц неодинаково.
А ведь здешние родители не в пример веронским взаимоненавистникам к чувствам детей своих снисходительны, хотя и не постигают, как это
их дети поженятся, как народят своих детей, и что это за дети будут такие,
и каких кур станут варить, когда вырастут — с головою, но без ног или с
ногами, но без головы?
Мы поем новые песни, мы готовы провалиться со стыда за отца и мать,
когда те прокартавят что-нибудь несусветное или сказанут кое-что за­
москворецкое, мы играем в волейбол и точно знаем, как хорошо все будет
впереди, но отчего же с ужасом глядим мы на бульон с курицей в гостях у
Золи или на куриную лапшу у Люды?
Почему Золя, как от удава, не отводит глаз от своей глубокой тарел­
ки? Потому что там утоплена куриная голова и у головы этой дряблый, но
набухший гребень вареной маленькой курицы, а вместо глаз мертвые щел­
ки и разинут бесцветный клюв. Еще у головы имеется обрубленный конец,
и ее следует брать за клюв и поедать с палаческого этого конца. Нету та­
кой силы на свете, нету такого убеждения, которые заставят Золю есть
эту голову, и недоумевающая мать Люды вытаскивает ее из супа, облеп­
ленную лапшой, и одна лапшина волочится по клеенке от Золиной тарелки
к Людиной, сводя стекающие с куриной головы теплые потеки в мокрую
дорожку. И Люда преспокойно — Люда преспокойно! — принимается вы­
едать голову, взявшись пальцами за бледный клюв.
И Золя испытывает отвращение.
Господи! К Люде?
Почему Люда даже зажмуривается, когда видит, что в ее глубокой та­
релке, в бульоне с тоненькой лапшой улеглись две куриных ноги с набух­
шими от варки межпальцевыми подушечками из желтоватой тисненой ко­
жи? И хотя когтей нету (они обстрижены Золиной мамой), но пальцы на
вареных ногах полускрючены, и каждая похожа на лапу живой курицы, ко­
торую после ходьбы по холодному осеннему огороду та положила отогре­
вать в бульон. И ничто не может заставить Люду взяться пальцами за конец
ноги, который вставлялся в куриное туловище, вынуть ее из тарелки и,
держа, как пухлую желтую вилку, объедать клейкую плоть, обкусывая па­
лец за пальцем. И Люда выбирает бульон ложкой, стараясь в тарелку не
глядеть. Лапши она даже не касается, ибо та мокрыми белыми шнурками
обмотала обе жутких лапы. И Золина мать, не понимая, как можно неЖють
самое вкусное, вытаскивает из Людиной тарелки скрюченные конечности
и со словами «Ах как сладки куриные лапки!» переносит их в тарелку Зо­
ли. И свисающая лапша, как уже известно, метит мокрыми полосками кле­

енку. А Золя приступает к обгладыванию внутри рта куриных пальцев и
выплевывает на ладонь их мелкие непохожие на кости косточки.
И Люда испытывает прямо тошноту.
Господи! По отношению к Золе?
Вот как не сходятся концы с концами на чертовой этой курице!
Счастье, что пыточные обеды обычно завершаются зрелищем двух
юных голов, склонившихся над контурной картой или диаграммами пятилеточной нашей жизни.
Какую же курицу сварят они?
Ее беременность продолжалась уже ровно столько, сколько его плен,
вернее, отчуждение от людей, так что, когда пошла первая зима войны,
он был в плену уже давно, а она была на четвертом месяце, то есть тоже
была в плену давно.
Ровно четыре месяца назад упал на траву он, контуженный воздухом
взрыва, потому что сперва воздуха вокруг не стало, а потом воздух в мгно­
вение вернулся и ахнул его вечерней оплеухой всего пространства, отчего
внутренности в Золе состукнулись друг с другом, а весь он отлетел в сто­
рону, и пришлось забыться и как попало падать на подмосковную траву„
И была небольшая кровь, потому что он напоролся на какой-то сук.
Ровно четыре месяца назад сползла на траву она, потому что после
торжественного прощания с ополчением тот, с кем она шла, внезапно кос­
нулся ее груди. Были сумерки и тепло. Т а к еще никто ее груди не ка­
сался, и она не знала, что от этого тако-е может произойти. Что может
произойти от дальнейших прикосновений, она не только не знала, но уже
не помнила, потому что, когда тот мужчина прикоснулся, коленки ее по­
догнулись, она обмякла и еле сказала: «Я не могу стоять,..» «Тогда ля­
жемте!» — засуетился мужчина. И была контузия. И казалось, что мужчи­
на по нарисованным на плакатах правилам торопливо оказывает ей первую
помощь. И была не ко времени кровь.
Такое случилось еще раз, потому что отказать во встрече уходящему на
передовую, когда к Москве подступают немцы, было неловко. Воспитание
и понимание долга заставили бы ее пойти хоть на что, тем более что при­
шла она на вторую встречу скорее сгладить конфузную ситуацию, из-за ко­
торой он вынужден был оказывать ей первую помощь. Что произошло
опять, она, пока природа приводила темный свой приговор в исполнение,
снова не поняла, опять оказавшись от прикосновений ополченца в странном
обмороке. И дальнейшее снова совершалось в беспамятстве, и тот опять
оказывал ей первую помощь, и она, какая-то отуманенная, была отведена
им до лопухового своего двора с деревянным их с матерью домом и не­
большим садом.
Она даже не догадывалась, чем обернулся для нее потемочный наркоз
в парке, и потерей бесценного девичества не растревожилась, ибо толком не
знала, что обладала им, а то, что знала, не связывала с возможностью пре­
ступного бесчестья, поскольку, выросшая в ажиотаже тотальной справед­
ливости и ликования, она, как и прочие ее сверстники, была куда непороч­
нее тех, кого специально на сей предмет воспитывали. Обученные без око­
личностей игнорировать конфликт Каина и Авеля, они и вовсе были отлу­
чены от сведений о нравственном и плотском смыслах Греха Первородно­
го и оттого оказались поразительно не осведомлены по части главных кол­
лизий рода человеческого. Представляется даже, что столь безупреч­
ные молодые люди за всю историю Земли существовали каких-нибудь дватри года, причем в нашем отечестве, причем как раз в предвоенную по­
ру. Новенькая пропаганда с незахватанными козырями ловко тасуемой ко­
лоды, состоявшей сплошь почти из козырей, новизна всего: намерений, ра­
диотарелок, воздухоплавательных аппаратов, наличие по рубежам обозна­
ченных заклятых врагов, сверкание ясных целей и очевидная простота их
достижения, как никакая молитва и никакой пост, как никакая епитимья
и аскеза, как никакое воздержание и послух отвращали молодежь, особен­
но столичную, особенно потомство хлынувших в столицу провинциалов, начисш отрицающее родительское слово, стесняющееся своих сиволапых, кос­
ноязычных или картавых породителей, от помрачения главным пылом
юности.
Отсюда и удручающая простота Люды, даже не понявшей, что изме­
нила любимому, ибо единственное, из-за чего она переживала, было хож-

дение с тем мужчиной Анатолием под ручку. Ходить под ручку ученики
и ученицы десятой группы «А» полагали стыдным.
Она тосковала по своему товарищу, писала ему, пока знала куда, хо­
рошие письма. Он, пока мог отвечать, отвечал, а потом письма прекрати­
лись, и она загоревала, а Золины родители, к которым Люда аккуратно
захаживала, совершенно упали духом.
Он же к тому времени расчелся за пребывание в живых золотой ко­
ронкой, которую отдал потребовавшему выкуп за побег от ожидавшихся
в деревне немцев хмурому мужчине. Мужчина подобрал его, оглоушен­
ного, в лесу, привел в чувство и оставил красноармейца у себя. Мужчина
был лесник.
Золя не знал, как найти своих, ибо вообще было неясно, где они. По­
этому он пробыл три недели у лесника в словно бы пустом лесу, а лесник
словно бы что-то знал, но помалкивал. Сперва, когда слабый после кон­
тузии Золя порывался во что бы то ни стало отправиться исполнять свой
воинский долг, лесник его не пустил, а потом пришел и сказал, что немцы
рядом и что он готов Золю отпустить, потому что выяснилось, куда немцы
наступают, а следовательно, ясно, куда отступают наши и куда пробирать­
ся. За волю он потребовал от своего постояльца золотую коронку.
Золя, хотя испытывал к шкурному леснику презрение, с коронкой
расстался без сожалений. Иметь в передовой краснознаменной средней
школе золотую коронку считалось конфузным, и желтевшая по настоянию
родителей в уголке сыновней улыбки коронка всегда Золю тяготила.
Лесник повертел в Золином рту железкой, потом задвинул ему чуть
не в горло кислые на вкус плоскогубцы, рванул ими и, отломив заодно с
добычей зуб, сказал: иди, мол, на все четыре стороны, красная сволочь.
Золе было так больно, как бывает больно детям, когда им лечат зу­
бы, и поэтому наглых слов лесника он не разобрал, а если бы разобрал,
то неизвестно, чем кончилось бы их совместное трехнедельное проживание.
Скорее всего возмущенный белобандитской фразой Золя кинулся б на
лесника с яростными кулаками и был бы прирезан большим кабаньим но­
жом.
Люда, не имея вестей от любимого, пошла на медкурсы. В деревянном
домике с маленьким садом рыдала ее беспомощная мать, но противопо­
ставить свое материнское злосчастие поступку дочки не могла.
На первом же практическом занятии, когда они, предварительно скор­
мивши хлеба с салом большой голодной собаке, перевязывали той отдав­
ленную лошадью лапу, Люда, вдохнув карболки, глянув на грязные бинты
и сверкающие в гнойной ране врачебные крючки и ножики, почувствовала
дурноту, и ее стошнило. Такое случилось еще раза два, и врач-преподава­
тель сообщил ей, что она беременна, и, удивляясь ее неведению, растолко­
вывал, что почему, и только тут обмороки на траве связались для нее с бе­
дой, в какую попала и она, и их с Золей любовь.
Она совершила самое позорное из всего, что могла совершить, ибо всех
юношей из их класса, ушедших воевать, девушки терпеливо дожидались
со скорою победой.
Теперь она вспоминала и вспоминала, как все было, как толпи­
лись в сумерках комли обступивших ее громадных дубов; вспомнила она,
что комли эти запрокинулись вместе с дыбом вставшей сбоку земной по­
верхностью, и когда она на эту вертикальную стену земли, чтобы не стоять
отвесно, упала, стволы вокруг стали стоять куда нужно, хотя что было
сил, как и она, цеплялись за предсмертный крутояр обморока.
В наступающей ночи они казались несчислимым древесным ополче­
нием — парк где-то далеко, куда не заглядывали местные жители, пере­
ходил в бесконечный ночной лес. Тьма же, не признавая пустого прост­
ранства, заливала леса и перелески большой военной равнины своей ночной
тушью и полагала несметные пни и деревья всего лишь небритой солдат­
ской щетиной земли. Так что в том же огромном лесу ночи лежал в белых
туманах обеспамятевший от взрыва Золя, чтобы потом плутать, умирая
от боли и голода, и видеть вокруг светящиеся глаза зверей.
Для своих родных он стал непостигаемым горем, и Люда, всегда встре­
чавшая в Золином доме обходительный прием, теперь чувствовала тоскли­
вое к себе равнодушие, ибо ее приходы — и довольно частые — лишний
раз обозначали непонятное Золино на земле неприсутствие, хотя и не ис­

чезновение, притом что по срокам можно было уже думать, что его нет
в живых.
Люда теперь больше прежнего боялась, что ее станут кормить буль­
оном с куриными ногами и она не совладает с тошнотой. Но бульоны ва­
рить было уже не из чего, так что посещения как-то сходили с рук, хотя
она холодела от сознания своей бесчестности, а ощущаемая по всему телу
пухлота стесняла, неотвязно напоминая о случившемся, и от этого всякий
раз падало сердце. Люда уже привыкла, что от пухлоты никуда не денешь­
ся и что все всё скоро заметят. Но пока было страшнее обнаружить в та­
релке желтые куриные ноги, а поскольку их не оказывалось, она проща­
лась вроде бы даже успокоенная.
Беременность ее проходила в постоянном тоскливом унынии и была
не во всем нормальна, так что Людина мать обо всем вскоре догадалась,
забилась, заголосила, и Люда впервые услыхала слово «шлюха». Она, од­
нако, пропустила его как бы мимо ушей, ибо заодно мать обозвала Золю
т ак, как потрясенная Люда и представить себе не могла, потому что слов­
цу матери не могло быть места в интернациональном обществе.
Обратимся для удобства к удивительной команде «Разрушить пира­
миду!». Мы, конечно, помним бодрый возглас «Построить пирамиду!», по
которому воздвигается юное, красивое, но в общем-то внезапное и бес­
полезное построение. Умозрительное совершенство физкультурного хитро­
сплетения человечьих тел наивно и временно. Долго пребывать в надуман­
ной гармонии молодые тела не умеют — у них ведь еще много обязанно­
стей по отношению к природе вообще и к собственной. Да — они прекрас­
ны и порознь, и в сочетаниях, но, поскольку сами по себе не вечны, что же
говорить о построениях, хотя и патетических, но произвольных и необос­
нованных?
Поэтому не простоять пирамиде и трех минут. Затекут колени у
выставивших колени и откинувшихся противовесами для симметрично
утвердившихся на этих коленях юношей, поддерживающих других юношей,
и не сможет беспечно парить над апофеозом пропагандистской симмет­
рии девушка в носочках — ее лицо обязано покраснеть от натуги, ее рас­
кинутые руки-крылья должны затечь и мелко задрожать, а значит, что­
бы маечно-бицепсная эта красота не обернулась безобразием и, войдя в
конфликт с не столь броскими, но правильными законами существования
тел, не развалилась, лучше вовремя дать команду к ее гармонической лик­
видации.
Команда эта — «Разрушить пирамиду!».
Увы, без удобного распоряжения этого — недавно и внезапно — рас­
сыпалась пирамида Людиного девичества. Только что на наших глазах раз­
валилась пирамида интернационального благочестия, ибо Людина мать в
сердцах сказанула вещее словцо, причем, как водится, оно припечатало со­
бой напраслину — Золя же не виноват! — но только Золина вина могла
прийти матери в голову и наиподходящим из всех, какие она знала, об­
разом быть обозвана.
Люда поношение Золи должна была не перенести и не только возму­
титься оскорблением любимого, но в обстановке лишений и горя, выпав­
ших на долю Родины, достойно ответить. Ей следовало мать осудить и да­
же обречь всеобщему порицанию, тем более что обозвали бойца-комсомольца. Тем более ни в чем не виноватого. Однако Люда на неслыханную
выходку как-то полуотозвалась и, кажется, потому, что погромным своим
словцом мать случайно указала Люде выход (временный, правда, но вы­
ход), ибо получалось представить всё так, что все — и в первую очередь
Золины родители — подумают, что все стряслось в парке между нею и
Золей. Она пока еще не учла сопутствующих этому неудобств и удобств,
но спасительная соломинка сделалась очевидна. Земля, все еще стоявшая
дыбом, качнулась возвратиться в привычное положение.
Так что необязательна команда: «Разрушить пирамиду!». И без
того обращаются руиной несокрушимые монолиты.
Вот, скажем, как р а з р у ш а е т с я пирамида Люды. Ходила под руч­
ку. Изменила любимому. Изменила бойцу. Забеременела. Никому не при­
зналась. Спасается ложью. Возможно, даже безотчетно рассчитывает, что
Золе сбудется заповеданное «если смерти, то мгновенной», ведь сбылось
же «если раны — небольшой», правда, об этом она не знает.

Отходчивая Людина мать плачет. Ее пирамида тоже валится. Дочка
опозорена — а тут с девушками такого не бывало, тем более по милости
тех, кого Людина мать стесняется и сторонится, ибо считает, что они кри­
водушны и без поблажки к Люде, а еще потому, что, минуясь на
общих тропинках (такое бывает нечасто — живут они в разных концах
здешних мест), родители этого парнюги или как бы глядят мимо, или, если
могут, переходят на другую сторону проулка.
Тем не менее она принимается давать Люде всякие советы и делиться
бабьей премудростью. И Люда больше всего поражается цифре девять ме­
сяцев. Она о ней уже слыхала в консультации, но сейчас мать бубнит про
тех, кто недонашивает, и про тех, кто перехаживает, сообщая огромное
множество сведений из огромного мира женщин, о котором Люда понятия
не имела, полагая себя живущей в мире вообще людей, притом самых луч­
ших и правильных.
Но вскоре разговоры делаются невыносимы. Мать настаивает, чтобы
Люда сходила к э т и м и про все сказала, потому что потом, когда все уви­
дят, будет поздно. Она даже велит Люде сказать э т и м, чтобы говорили
(сама она станет говорить всем то же), что Люда с Золей успели записать­
ся в загсе. Еще, намекает она, чтобы Люда и помощи попросила, мол, а я
тебе говорю, средства у н и х есть, жить же во как голодно, а ребеночка
кормить надо. А еще она бубнит, чтобы Люда обо всем написала Золе.
Но Люда писать не хочет, говоря, что не знает куда. И невольно по­
лучается отговорка, ибо написать Золе о случившемся — п о з о р .
Воспользуемся же теперь дефиницией э т ой, чтобы впредь хоть при­
близительно оценивать злосчастие тех, о ком пишем.
У Людиной матери один п о з о р есть — дочь попалась, не записав­
шись. Пока что никто об этом не знает.
У Люды п о з о р а три — обморок в парке, измена и беременность.
Пока что об этом никто не знает. Только мать знает про беременность.
У Золи... О нем потом.
У Золиных родителей п о з о р а нет, но что-то как бы назревает. Ку­
да-то вызывают отца. Он возвращается серый, как папиросная бумага. По­
том вызывают еще куда-то. Он и слова не говорит жене, а она его и не
спрашивает. У нее трясутся руки. У него вздрагивает бугорчатый нос. На
улицу он без нужды выходить избегает, но по-прежнему в косой лавчонке
на каком-то рынке продает галошные латунные буквы, тесьму и брошки.
Таскают Золиного отца не из-за брошек, и семья начинает постигать,
что Золя пропал без вести, но как-то странно. Там, куда ходил отец, об
этом прямо не сказали, но почему-то расспрашивали о Золиных привыч­
ках и в качестве знакомых Золи называли неведомых отцу людей. Было
ясно, что справки наводили и в школе. И было впечатление, что Золя
вроде бы жив, однако его самого те, кто вызывал, ни о чем расспросить
не могут.
Страшно подумать, но он, кажется, в плену.
Откуда-то прознали это и на улице. То ли, куда ходил Золин отец,
вызывали еще кого-нибудь, но на Золиных родных теперь поглядывают.
К ним повадился участковый, интересуясь, к примеру, почему не убран
снег, и, помолчав, уходил, потому что снег бывал всегда убран. Лишь сата­
нинская первая военная зима, а по зиме обезлюдевшие улицы избавили
Золиных родителей от большей участливости соседей.
Нет, очень похоже, что мальчик в плену.
У Золиных родителей появился первый п о з о р .
Применяясь к нему, они как-то не заметили, что перестала приходить
Люда.
А она не приходит потому, что беременность ее уже заметна. Люда
исказнилась своей виной и бедой, и выдумка, что беременность от Золи,
представляется ей не столько спасительной, сколько постыдной. Еще, не­
отвязно думая о девяти проклятых месяцах, она почему-то упорно пола­
гает, что новый человек, которому все по плечу (Люда ведь считает себя
новым человеком), может этот срок победить, то есть неким осознанным
усилием она ухитрится родить в соответствующее отъезду Золи время, но,
подумав так, сразу спохватывается, что Золя может и вернуться. Еще ей
кажется, что все как-то — непонятно как, но уладится. Еще вспоминает
она про эти самые, о которых говорила мать, преждевременные роды или
9. «Октябрь» № 2

про этот самый, про который говорила мать, выкидыш. Еще она не наде­
ется ни на что и к Золиным родителям не ходит.
А те вдруг спохватываются, что давно не заходила Люда, и решают,
что это из-за слухов про плен. И никак не решат, что придумать с Людой,
ведь если она перестанет к ним ходить, улица уж точно уверится, что
Золя в плену.
Пока зима, Люда вообще мало бывает на улице. Зима — ее пособни­
ца. Люда шьет с матерью маскхалаты, считаясь таким образом на надом­
ном трудфронте. Мать крутит машинку и пристает, мол, сходила бы ты
к э т и м, а однажды вдруг сообщает, что нахалюга твой, говорят, в плену,
я слыхала.
И Люда, давно осиротевшая без писем, сразу обмирает, потому что
не может представить, как можно сдаться врагу (спасительные слова «ес­
ли смерти, то мгновенной» тоже оказываются больше не спасительными).
А Золиных родителей достигает молва, что с Людой вроде бы скан­
дал как с девушкой. Новость настолько ошарашивает и без того растерян­
ных этих людей, что пирамида их благочестия буквально начинает крошить­
ся прямо на глазах (у них же тоже есть дочки!). Ясно, что девочке стыдно
появиться и следует навестить ее самим. Они убиты поступком сына, хотя
немножко и горды за него. Они понимают: ребенок — позор для Лю­
ды, п о з о р для девушки их сына, который, когда вернется — он же вер­
нется! — должен застать все как было, а если нет... если не вернется...
Тогда надо воспитывать внука. Что это за внуки теперь такие будут?
Пирамида разваливается в куски. К первому родительскому п о з о р у ожи­
дается второй — незаконный ребенок. Надо что-то придумать, скажем, де­
лать вид, что все, то есть оформление в загсе, состоялось в свой срок. Как,
вы разве не знали, что они записались? Но какие во время войны свадь­
бы?! Ваш сын записался с ней, и вы допустили? (Третий поз ор! ) . А что?
Теперь все равны! (Бедная пирамида!) Они тоже люди! — неумирающий
аргумент.
Однако идти к падшей Золиной избраннице — значит, говорить о до­
гадках насчет его исчезновения. Еще страшновато идти потому, что Люда
наверняка стыдится за своего ухажера, сдавшегося немцам. То есть ре­
шила с его семьей порвать. Но тут же в голову лезет, что порывает она с
ними для виду, желая себе и ребенку спокойной жизни, чтобы не дразнить
тех, кто вызывал Золиного отца.
Золя неизвестно где и жив ли.
Люды не видать.
Нет! Идти придется! Придется услышать от ее деревенской матери
все, что та скажет. И смолчать.
И вот в зимней мгле Золина мать, многократно обговорив все с му­
жем и даже со старшей очень сообразительной дочерью, идет по обморо­
женным задворкам мимо темных приземистых построек и стучится в не­
различимый домишко. Есть ли внутри свет — неясно, дом может быть
глух и от затемнения.
Двери отворяет Людина мама. Обе женщины мгновение заносчиво гля­
дят друг на дружку. Потом пришедшая говорит: «А я к вам! Как там наша
Людочка?» На ша . «Чего же вы в сенях-то? И вся вон в снегу! — отве­
чает на это отворившая дверь. — Наша Людочка ничего! — И, храбрая
своей обидой, протягивая веник, вызывающе заходится: — Чего ж ваш ку­
черявый нахулиганничал? Как теперь чистюшечка наша?!» И обе прини­
маются плакать.
Люда за недостроченным маскхалатом все слышит. Она кидается в
другую комнату, и, когда обе матери входят в ту, где она только что шила,
из-за двери к ним рвется неудержимое рыдание.
— Должно быть, она уже на восьмом месяце, бедная! — говорит мать
Золи, окончательно расквасив лицо.
— А к вам идти не хоти-и-ит! — вовсе голосит Людина мать.
— Нет! Нет! — кричит Люда из своей комнаты, в отчаянии от чудо­
вищного самообмана несчастных матерей. К заблужденшо своей она при­
терпелась, но обманывать мать невиноватого (а плен?) Золечки? — Нет!
Нет! Он ни при чем! — рыдает она.
— Ну, хорошо! Ну, девочка! — говорит, входя к ней, мать Золи. —

Ну, мы тоже женщины. Не убивайся! Ну случилось! Мой сын, конечно,
не должен был... И мы с его папой ой как сердиты на него!
— Нет! Нет! — душераздирающе всхлипывает Люда. — Почему мне не
верят? Уйдите! Уйдите, пожалуйста!
— Ну хорошо! Вы — молодые — оба виноваты! Ну, хорошо... Я вы­
хожу...
Мешая слезы, обе матери понимающе глядят друг на дружку и качают
головами. Одна — заносчиво, другая — покаянно. И одна думает, вот вы­
растила дуру — ничего с э т и х брать не желает, а другая думает: кажет­
ся, они всё уже знают и, кажется, даже больше, чем мы. Ей или стыдно,
что он в плену, или она решила: с глаз долой — из сердца вон.
А думая так, обе сговариваются говорить, что дети записались, но до
свадьбы не дошло, потому что началась война.
— Она писем не получала?
— Ничего не получала! Ничего не слыхали! Знать он, что ли, нас
не хотит?! — отвечает Людина мать, потому что из дочкиной спальни рвет­
ся новый всхлип.— Да вы бы покушали с нами! Куриная лапшичка... Ку­
ренка вот ей достала! Время-то какое, не отоваришься...
Золина мать оторопело глядит в тарелку. В соломенной жидкости сре­
ди считанных лапшин военного времени лежит на щеке цыплячья голова.
Глаз она зажмурила, а клюв разинула, и кажется (это Людина мать толк­
нула в тарелку гостьи ложку), что желтая вода в клюв втекает, а из пе­
рерубленного горла вытекает. Даже одна лапша в клюв подалась.
— Вы варите курицу с головой? Первый раз вижу! — медленно гово­
рит Золина мать, чтобы — пока что — придумать отговорку.
— А чего же? Головки скусные! Людочка вот любит.
— Тогда зачем вы мне отдаете такую редкость? Ей же теперь нуж­
но кушать за двоих!
— Гостю место.
— Какой гость? Какой гость? Что вы говорите!.. Я такая же мать
для вашей дочки, как вы для моего сына.
Господи! Какие разваливаются пирамиды! Разговор этот при слепом
коптилочном свете между обеими женщинами, которые, пока в соседней
комнате рыдает комсомолка, то всхлипывают, то поджимают губы, можно
разве что сочинить, ибо такого разговора быть не может и быть не должно.
На наших глазах его сочиняет Время...
Первой сказала ей об э т о м Лидка, набиравшая у колонки воду.
— Гляди, надует тебя красноармеец! Вернется, а замуж не возьмет!
Живот-то — одиныжды восемь доктора просим! Вот и я честная была! —
чуть ли не заголосила Лидка на всю улицу.— А где они, юбки мои плис­
сированные? Корми теперь выблядка вот!
Рядом с Лидкой, возле сухой ее ноги, держась за обвислый материн
подол, стоял синеватый заморыш и глодал репку.
Одна нога у Лидки сохла, а сама она жила по другую сторону булыж­
ного тракта в утепленном сарае, где выкармливала синее дитя, если быва­
ла дома и если, пока бывала дома, не подкармливала очередного полюбов­
ника или не сплевывала зубы, которые тот выбивал.
Откуда у нее было столько зубов? С виду казалось — ни одного нету.
Ротовым отверстием Лидке служила дыра с пришитыми к этой дыре при
помощи морщинок губами. Однако после правильного удара, передаваемо­
го лишь междометием «хрясь!», Лидка всякий раз плевалась зубами, и
некоторыми ее малец даже играл. Особенно нравился ему один почти це­
лый материн зуб с пломбой, которую ей заделал один абрам, когда она,
хотя уже была нечестная, но по рукам еще не пошла, причем зубной ле­
карь, пока пломба сохла, быстренько показал ей, как зубное кресло пре­
вращается в женское, так что Лидке, в свою очередь, оставалось показать,
что оно женского куда сподручней.
Теперь даже в этой рискованной мебели Лидка была непредставима,
хотя, как и все, ходила в носочках. Носочек на сухой ее ноге торчал из
парусиновой туфли раструбом, а на несухой — крепкую волосатую румя­
ную ногу облегал. И носочки эти невозможно было представить как в из­
вестном уже нам кресле, так и вознесенными под потолком школьной сце­
ны, когда после команды «Построить пирамиду!» из юных тел взметыва­
лась композиция «Нам разум дал стальные руки-крылья». Невозможно

их было вообразить и после команды «Разрушить пирамиду!», когда уп­
ругие ноги, спружинив, а затем втянув коленки, занимали свое место в
шеренге раскланивающихся перед восторженными зрителями пирамидных
фрагментов.
Но как же это? Ведь носочки производства одной фабрики? Откуда при
общем подъеме такое падение ради откомандированных интендантов, изза которых Лидка даже в траншею не ходит? Откуда этот позор, когда на
подступах враг?
Постоянных инвалидов покамест е щ е нету. Желающих местных муж­
чин у ж е нету, да и быть не может. Так что Лидкин кот из совсем моло­
дых — Буян. Пацан из ремесла. Ему лет семнадцать, но он выбивает Лид­
ке зубы, как полный мужик, а она его милует, оплачивая Буяновы ласки
супом и четвертинками. И сидят они за столом — она кровью отплевыва­
ется и слезу глотает, ее заморыш сопли сглатывает, а хмурый сявка Буян
глотает суп.
И это и есть обещанный вначале «суп с котом», который будет
«потом».
Вот как отличается Лидкино «потом» от сияющего «потом» учащейся
молодежи, от нехитрого их супа, хлебаемого ради питательного бульона
грядущих поколений. Но сухоногая Лидка тем не менее откуда-то знает,
что потом — все равно будет суп с котом, и сейчас, сплюнув заваливший­
ся за щеку зуб, выгонит заморыша глотать сопли на двор.
Мы забыли. Сейчас она крикнет Люде свои площадные премудрости,
а та, приговоренная к неуклюжему животу, как ни странно, но что будет
«потом», совершенно не ведает.
Лидка сказала Люде нечто важное, нечто идеологически вечное. Хотя,
стоит лишь постулировать или благовестить какую-нибудь идею или при­
ступить к ее воплощению, и тотчас окажется, что у идеи в отношениях с
нашим бытьем не будет ни одной гармонической фазы. Жизнь уйдет от
идеи по прихотливой кривой, и правильней всего объяснить это так: наш
разум оперирует понятиями на плоской с виду Земле. Но, поскольку Зем­
ля все-таки кругла, а жизнь и все живое, повторяя ее круглоту, Землю
облегают, то жизнь и уходит по кривой от человеческого разума, то бишь
от его высшего проявления — идеи.
Однако все это маловразумительно и небесспорно, а Люда направля­
ется к родителям Золи узнать, нет ли новостей, и, как всегда, встречает
хороший, хотя растерянный и беспомощный прием. Родители никак не мо­
гут привыкнуть к торчащему впереди Люды животу. Никак не могут при­
выкнуть к этому и Золины сестры — возраст одной уже тоже располагает
к торчанию живота, однако, более обреченная укладу, та, хоть и учится в
средней школе, но на вершину осоавиахимовской пирамиды не воспаряла
и назначена судьбой сказанный уклад хранить, хотя в отличие от неведа­
ющей Люды причины деформации девичьих животов давным-давно, откуда
могла, узнала.
Люда стала теперь выходить на улицу и привыкла к тому, что улица
к ее животу привыкнуть не может. Этого, изумлялась улица, еще не бы­
вало. Но что мы удивляемся? Раз ухаживают за такими, значит, то, что
случилось,— меньшее из всего, что могло случиться! Молва от века не
сомневается в нестрогости иноплеменных девушек, так что — пожалста
вам! — сами видите.
Так что, едва наступила весна, на улицу, чтобы навестить своих род­
ных, стала выходить раздавшаяся Люда. Родных? Родных, а что же!
Но у родных настроение — хуже не бывает. У них же целых четыре
позора:
Сын выбрал жену, какую ему вздумалось, — раз!
Жил с ней до свадьбы, и она допустила до этого — два!
Сноха (всем уже сказано, что Золя с ней записался) — чужая, как
Руфь Моавитянка, а такого со времен Руфи Моавитянки как бы и не слу­
чалось — три!
Золя, кажется, у немцев (или сам, или в плену — разницы нет) —
четыре!
И они выходить из дому предпочитают в сумерках, а днем не подни­
мают глаз. И они оплакивают сына. И они никак не могут привыкнуть к
чужому, словно приводящему с собой Люду ее животу.

Первой об э т о м сказанула ей тоже Лидка, и опять же у колонки.
«Что ж ты выблядка изменнику Родины таскаешь?» И почему-то получи­
лось, что Люда ничего не ответила, а только, отвернувшись, вперевалку
прошла мимо, а Лидка вслед еще и крикнула: «Гляди, заметут тебя, а дите абрамское — в детдом!»
П о з о р о в у Люды теперь вот сколько:
С первым встречным — раз.
Больше не девушка — два.
Изменила своему товарищу — три.
Изменила бойцу — четыре.
Сваливает вину на невиноватого — пять.
Обманывает Золиных родителей — шесть.
Выдумывает о загсе — семь.
Состоит в невестах (в женах!) то ли попавшего в плен, то ли измен­
ника Родины, что одно и то ж е,— восемь.
Восемью гвоздями приколочена эта наивнейшая из блудниц к воротам
светлого будущего, и гвоздям еще не конец.
Она словно отупела. Она высчитывала дни и, возможно, все еще по­
лагала, что каким-то чудом, каким-то усилием человека, которому не страш­
ны ни льды, ни облака, исхитрится выродить неотвратимое свое чадо тог­
да, когда это будет нужно ей, наперекор девятимесячному сроку.
Из-за неколебимой лучезарности своего сознания, пренебрегая опы­
том земли, она даже не задумывалась от плода избавиться, а словечки ти­
па «выкидыш», «вычистить», «попалась» — считала темной бабьей чушью.
И она жила, тупо и отчаянно ожидая победить свое злосчастие, но
всякий раз, просыпаясь за полночь и спозаранку, цепенела от мысли, что
уловке с псевдосроком вот-вот конец, что ее станут водить в консульта­
цию, хотя поверить в старорежимный девятимесячный приговор по-преж­
нему не желала. Еще додумывалась она, что все в конце концов поймут,
ч то произошло, и она перестанет ходить к Золиным родителям, и ее род­
ная мать будет кататься по мытому полу и колотиться головой о доски,
а чему еще суждено быть, она совсем уже не понимала...
Но что вовсе было непредставимо — это возвращение Золи.
Теперь она вспоминала о нем почти с неприязнью, ибо в подозритель­
ном исчезновении любимого вроде бы уверилась, а пересуды улицы на этот
счет улавливала. Ей словно бы приходилось платить за его трусость и ве­
роломство, но досады она не испытывала, вероятно, подавленная с в о е й
трусостью, своим восьмикратным вероломством, своими срамом и безна­
дежностью.
И всего сильнее желала она, чтобы Золя не вернулся, а значит, ни­
когда ничего о случившемся не узнал. И всего сильнее желала она, чтобы
он скорей вернулся и узнал все как было, от нее, чтобы, как на школьном
собрании, все выслушал и во всем разобрался. И помог бы ей, как помо­
гали они оба — уже почти год назад! — исправлять отстающим «неуды»,
дабы в тетрадках алели «хоры» и «отлы»... И, может быть...
Нет! Ничего не может быть. Он предатель, если жив и если все, о чем
идут разговоры, правда...
Было единственное паутинное «но»: Золя даже если бы и захотел, не
мог стать ни предателем, ни пленным. Попасться немцам — значило для
него погибнуть. Так что концы с концами у слухов не сходились. Однако
писем от Золи не приходило. Сообщений о его смерти храбрых или про­
паже без вести тоже не было. Ничего не было.
Однако получался и паутинный плюсик: если Золя все же в позорном
плену, значит, б о й ц у измены не было и оставался лишь девичий п о з о р .
Но кто захочет входить в эти частности?
И Люда, деревянно ведя учет своим провинностям, по поводу сказан­
ного не ободрялась, а принималась плакать.
Девятого марта, когда со светлой ночи двадцать второго июня прошло
ровно двести пятьдесят два дня, Люда из комнаты не вышла, и мать ее,
горюя за дверью, подымала жалкий голос: мол, жди, Людмила, не обяза­
тельно день в день, и дольше, бывает, носют, вот и у крестной тоже...
Отчего-то все, и мать, и родня Золи, избрали исходным числом два­
дцать второе июня, когда окончившая десятилетку молодежь которую ночь
разгуливала в ненаступающей темноте, распевая любимые песни и без

конца играя в волейбол. И, сходясь, обе матери принимались загибать
пальцы: «Значит, от двадцать второе июня до двадцать второе июля
месяц...» и т. д.
— Схватки-то были? — кричит Лидка у колонки. — Чегой-то ты, ба­
ба, долго таскаешь? Попарилась бы в бане — двухмесячный бы и вы­
скочил!
Но Люда свои бани давно пропустила и, как всегда, молча проходит
мимо Лидки, а Лидка, хотя апрелем еще и не пахнет,— уже в носочках,
и они покамест белые, не то что будут летом; и ноги ее в гусиной коже —
одна сизая, сухая, а другая — толстая бабья и волосатая. Рядом с Лид­
кой — в ушанке, в дырявых валенках, из которых видны кое-какие его
ножные пальцы, стоит сопливый сынок и сосет корку от сала, заскоруз­
лую, как кирза, но уже здорово обслюнявленную.
Между прочим, ситуацию Люды хоть как-то, но облегчало малолюд­
ство улиц в первый тот военный год; очень же многие уехали, а поредев­
шее население было подавлено и налетами, и скудной пищей, и холодами,
и разным прочим набором военных неурядиц, так что, окуклившись на
зиму, слободской человек стал показываться на улицах и обнюхивать со­
бытия только сейчас. В конце марта.
Беспокойные поначалу вопросы матери и Золиных родителей становят­
ся день ото дня унылее и малословней. Зато Золина мать теперь нет-нет
и останавливает на Люде невеселый взгляд, то ли что-то соображая, то ли
что-то обдумывая.
— Надо сходить к доктору, Люда! — говорит она.
— Привести Семеновну, Людмила? — предлагает Людина мать.
— Ты что — дезертира в брюхе притырила? — негромко на этот раз
и дружески говорит ей пьяная Лидка.— И пуза у тебя какая-то малень­
кая. Пора уж родиться-подмыться, а оно как семимесячное!
— Не мешало бы все-таки к доктору, Люда! — говорит Золин отец и
пугливо смолкает.
— Пошли к Семеновне, Людка! — орет мать.
Он т о ч н о в плену... Он т о ч н о у немцев... Говорят, его забросили...
Говорят, отца уже много раз вызывали... Зачем он с ней гулял?..— чего
только не придумывает наивная улица, мумифицированная внутри слобод­
ской своей траченной молью пирамиды, даже и предположить не умея,
чтобы и з в е с т н о е нам случилось на самом деле.
А Люда хочет, чтобы ребенок в ней умер...
Как-то получается, что тревога Золиных родителей за Люду становит­
ся какой-то машинальной. Как-то получается, что Людина мать больше
не настаивает на посещении Семеновны, а Люда, у которой живот все ра­
стет, что даже на глаз видно, перестает куда бы то ни было выходить,
и улица наша о ней как бы забывает.
Софья Ефимовна все же иногда захаживает, но с лицом теперь вы­
сокомерным, причем Людина мать всякий раз куда-то уходит, хотя ей охо­
та остаться, посуетиться, поугощать сватью. Но теперь не посуетишься и
не поугощаешь, так что лучше всего умотаться, как будто вышла, и
посидеть с пятнистым лицом за сараем, пока не уйдет эта.
Людин срок приближается к одиннадцатому месяцу, и, украдкой по­
глядывая на окаменевшую Люду, которая целыми днями сидит в капоте и
глядит в угол, а по лицу ее то текут, то перестают текти слезы, мать, от­
ворачиваясь и почти уже не заговаривая, убирает куда-то щелок, ножи­
ки, веревки, серные спички, синьку и даже омерзительное раскисшее мы­
ло, которым отоварилась в керосинной лавке.
— Что ж ты натворила, паскуда? — только раз и спрашивает она. —
Говорила тебе, не ходи в комсомол!
И Люда кричит: «Не трогай комсомола!»
У матери объявляется еще один, но зато уж по з о р ! Поэтому она
спешит намекнуть каждому встречному, что, мол, муж-то, жених-то до­
черин, заезжал ночью на полуторке, но про это не велено было сказывать.
И ей вроде бы верят, потому что девичью оплошность с женихом еще мож­
но себе представить, но оплошность девушки, у которой есть жених, или —
ведь они же записались! — даже муж, позволившей себе с кем-то сой­
тись — а с кем тут сойдешься, все бы знали же?! — это воображению са­
мых здешних фантазеров недоступно.

В Золиной семье тоже было придумывают что-то похожее, но быстро
соображают, что таинственный приезд сына на одну ночь увеличит инте­
рес и к нему, если он еще жив, и к ним, поскольку они-то еще точно жи­
вы, у тех, что о Золе что-то знают, но сказать не хотят.
Еще им не хочется разуверяться, что это такой переношенный жи­
вот и Золя, когда появится, сам все объяснит. А если не появится, кого при­
несет им эта девка? Ясно как день — чужого ребенка. А что ты думаешь?
Нет, я тысячу раз была права, когда говорила тебе, мой муж, что маль­
чик не должен был даже знаться с ней! Разве люди не предупреждали нас,
что ничего путного не будет? Попомни, она когда-нибудь скажет ему э т о
слово тоже! Но что же делать, Соня, когда у нее все еще живот? Или она,
наконец, рожает, или это не от него! И лучше туда не ходить. Пускай сме­
ются, что она нас обманывает, но пускай мы не зазнаем позора, что она
т а к морочит нам голову.
А если она родит уже сейчас, ты думаешь, это от него?
А если это переношенная беременность и они бросят невесту бойца
(неизвестно же, что с Золей, хотя люди говорят Бог знает что; рассказы­
вают даже, что его забросили к немцам,— он же имел по немецкому «от­
лично»), то получится, что они поступили не по-человечески, чтоб не ска­
зать, не по-советски! Такого еще не хватало!
И Софья Ефимовна редко, но к «своим» все же заходит, и Людина
мать хоронится в засарайную щель, а Люда сидит со своим животом, как
каменная, и по лицу ее полосками льются слезы.
И вот случается, что приходит домой Людина мать (Золина уже дав­
но не появлялась и, кажется, приходить совсем перестала, ибо дело идет
к одиннадцати с половиной месяцам) и говорит, что э т и что-то от Золи
получили, что про это ей сказала и х н я я девчонка в очереди в Казанку.
Люда, просидевшая дома целых два месяца, утирает слезы и, сказав,
я пойду, идет. Мать кидается было ее проводить, но даже страх за дочку
не может пересилить в ней стыда за позор, который сейчас увидит вся
улица, позабывшая вроде бы о напастях разнесчастных этих двух семей.
Руина материной пирамиды до завалинки, как видно, не раскроши­
лась, и мать торопливо приговаривает:
— Ты осторожней там, Людочка! У Шестого птооезда канавка есть,
так обойди, не скачи ты через нее, деточка!
— Людка! — орет на всю улицу Лидка. Рядом с нею стоит синеко­
жий отпрыск, обсасывая известную нам корку сала. — Ты еще с пузом?
Ой, не могу! Ой, пионерка! Значит, ты не от абрама припухла? Вот скром­
ница! Вот отличница! Вот оторва, прости, Господи!
Всё. Девятый п о з о р . На Лидкин шухер вышла, вероятно, вся улица.
Но не за калитки — заборов же нету, заборы зимой на дрова разворова­
ли,— а оставаясь как бы за чертой дворов.
— Женились, говоришь? Заезжал, говоришь? Эт-т-то точно, заезжал!
По-скользкому! Да только не он!..
В Золином письме было, что он жив-здоров. Что, может быть, скоро
увидимся. Что горячий привет всем-всем. Штемпеля полевой почты не было.
На следующий день у Люды начались схватки, и она родила девочку.
Софья Ефимовна с мужем на улицу не вышли. Боец нашелся. Но б о йц ом он теперь точно не был. Люда, как и следовало ожидать, оказалась,
казк все они, гулящая, а впереди ждал ее десятый — самый-самый п о з о р .
Приезд Золи.
Ахмет вернулся из тюрьмы, подволакивая ногу. Сидел он за кражу.
Ахмет был блатной и, по-видимому, в том мире, откуда пришел на недол­
гую побывку, невероятно могуществен. Он слегка шепелявил и, когда воз­
вращался в наши края, бывал нетороплив и приятен. С образованными
людьми разговаривал уважительно, и во взгляде его было натуральное
человеческое любопытство и благорасположение.
Буян же среди нас вел себя, как скот. Дикость нрава заодно с наг­
лостью делала его для боязливых уличных поселенцев неизбежным и опас­
ным. Он постоянно надирался (это на тогдашнем языке значило не «на­
пивался», а «искал ссоры»). Напивался, то есть, по-нынешнему, «нади­
рался», Буян тоже. Держался он, как блатной, хотя, судя по кое-чему,
был всего лишь приблатненный. Что означает и то, и это, толком не знал

никто, но, по-моему, из самих слов получается, что приблатненный по от­
ношению к блатному будет поплоше.
Буян уже сидел — по малолетству — в колонии, а теперь, как было
сказано, ему шел семнадцатый год, и он, вероятно, решал, идти в отсидку
или в Красную Армию. Оттого и встречи с ним, жестоким и злобным, ^бы­
ли на давно уже весенней улице нежелательны. Ходил он сейчас в майке,
был смуглокожий, с яркими эмалированными белками. На смуглом лице
его от солнца появлялись к лету небольшие розоватые мазки какой-то сло­
бодской накожной болезни.
Ахмет приехал с тылового своего сто третьего километра, оттрубив
там карантинное пребывание, и отгулял встречу с отцом-матерью, нор­
мальными татарами, говорившими по-татарски, а также с младшими бра­
тельниками, которых любил и своим авторитетом даже в пору отсидок обе­
регал от любых злоумышлений сверстников. Братьев звали Игорек и
Раиска.
Но все это отношения к делу не имеет, потому что под вечер, когда
стало смеркаться, он пошел из дому. Мать что-то крикнула ему по-татар­
ски, что-то неодобрительное, но он махнул рукой, перешел по вечерней
прохладной молодой траве двадцать пять шагов уличной ширины и всту­
пил во двор гнусного барака, населенного неимоверным отребьем. На за­
дах барачного двора стоял длинный дощатый сарай, деленный на четыре
утепленных жилья сарайной высоты. Сарайная высота — это когда, не
становясь на цыпочки, можно вкрутить лампочку Ильича со стеклянным
клювиком. Здесь квартировали четыре семьи: Толика Солеварского — лю­
ди интеллигентные, счетоводы; Изи Химштейна, эти — аптекарского цеха
и соответствующей гильдии, причем кротчайшие, но очень подозрительные,
и семья другого Изи — Кумпеля, отец которого до войны директорствовал
на рынке, вернулся с фронта с липовой нашивкой за ранение, опять стал
рыночным директором и — уже после войны — один раз в каждое лето
выезжал кататься на зверском мотоцикле «Харлей и Давидсон» с коляс­
кой. Но обо всех них в другой раз.
В четвертой каморе жила Лидка.
Перед каждой дверью в сарайное стойло имелось что-то вроде откры­
того крылечка, с угловым столбиком и одной ступенькой, а величиною
с телефонную будку. В крылечках этих у всех стояло по негодному вен­
скому стулу, и только у Лидки стула не стояло. Зато взору подошедшего
в сумерках Ахмета представился Лидкин пацан, какавший перед крылеч­
ком аптекарей. Какал он уже давно. Какая, он сопел.
— Мать догда? — спросил Ахмет.
— Ы-ы! С Буяном перепихивается! — ответил пацан.
Ахмет не изобразил лицом ничего, потому что изо всех гнойных око­
шек глядели очевидцы: Солеварские, Химштейны и Кумпели. У Химштейнов вид был самый горестный, ибо Лидкин недоносок гадил как бы на их
территории. Поделать они. однако, ничего не могли. Для кого — для кого,
но для них христианское дитя было абсолютно неприкосновенно.
— Ясно! — сказал Ахмет и от сочувствия образованным Химштейнам пнул ногой — но не сильно — тужившегося мальчишку, отчего тот,
ясное дело, повалился с корточек на бок, причем на открывшейся взгляду
сорной почве на удивление всем не оказалось никакой кучки. Заморыш
усваивал мамкины супы полностью.
Сам же Ахмет ушел.
На следующий день Ахмет с утра спал. Спал он и днем. А часам к
пяти на угол перекрестка по диагонали от колонки вышли Игорек и Ра­
иска. Они стали играть в пристенок об столб, оставшийся от уворованного
зимой забора, и было ясно, что набиваться поиграть к ним не стоит.
Когда, позванивая ведрами, из своего довольно-таки неплохого руб­
леного буянского дома в майке и босой вышел Буян и направился к колон­
ке, Раиска побег в дом, стоявший почти напротив Буянова по другую сто­
рону улицы. Из дома сразу появился Ахмет, тоже в майке, однако поверх
нее на нем была крытая лисья шуба до земли. Шел он с небольшим ведер­
ком.
Когда Ахмет подходил к колонке, Буян был уже наливши и отставив­
ши одно ведро. Во второе вода текла, вот-вот собираясь перестать течь.
Ахмет, подойдя к колонке, бросил: «Здорово, сучара!»,— столкнул ногой в

заболоченную приколоночную канаву набранное Буяново ведро, заодно его
опрокинув (проделал он это так же, как вчера, пиная мальчишку), а за­
тем уже страшным ударом ноги двинул по висевшему на колонке
ведру второму. Оно свистнуло на собственной дужке, рванувшись сделать
полный оборот, и, не плеснув благодаря центробежной силе водою, по до­
роге всей тяжестью разгона угодило то ли под дых, то ли под живот на­
полнявшему его Буяну. Тот зверски, как это обожают делать правонару­
шители, закричал и, согнувшись, отскочил, с трудом оживая от страшного
татарского удара. При этом он еще и глотничал, то есть вопил, как хотел.
Ахмет нацепил свое ведерко и, разглядывая человека, сложенного попо­
лам от боли, стал звенеть колоночной водой об дно.
Мы забыли сказать, что второе Буяново ведро, двинув своего наливателя то ли под дых, то ли по мудям (а еще неясно, что было лучше в те го­
ды), крутанулось на носу колонки, слетело и грянулось оземь, пролив со­
держимое.
Ахмет на небольшой струе спокойно наполнял свое ведерко, равно­
душно разглядывая корчившегося Буяна. А тот уже и выпрямился, и с
фасоном уголовных истериков закривлялся: «Ну, бля, падла!» — и поче­
му-то стал вытаскивать из штанов майку.
Круглая струя лилась из колонки в ведро. Человек в лисьей шубе по­
глядывал на человека, вытягивавшего из штанов майку. «Попишу!» —
взвизгнул Буян, и получалось, что сделать это он собирается выпростан­
ным краем майки. Но сделал он кое-что похуже: сжав в горсти маечный низ,
так что получился как бы косыночный конец, выставил этот фестон Ах­
мету, то есть показал то, чего не следует показывать, вернее, не следовало
показывать в наших краях татарам, — свиное ухо. Вдобавок же завопил:
«Кильманда куташын-башын!»
Зря он это сделал.
Ни к чему было нацию затрагивать.
Ахмег, не запутавшись в долгополой своей шубе, мгновенно метнулся
за валявшимся Буяновым ведром, схватил его за дужку, замахнулся и гро­
хнул им сбоку по Буяновой голове.
Из дома Ахмета вышла мать Ахмета и стала звать его, но не подходя.
Из дома Буяна вышла мать Буяна и тоже стала окликать сына.
Изо всех домов тихо вышли все статисты этой сцены, все жильцы
здешней жизни, и молча стали стоять, чтобы глядеть на этот многоведер­
ный бой.
От удара оцинкованной жести из Буянова уха побежала кровь. Тогда
настоящая блатная пена появилась на бешеных губах молодого Буяна, и
он кинулся головой вперед на татарина. Ахмет сделал шаг в сторону, при­
чем левой рукой отпахнул полу лисьего салопа, так что ослепленный
яростью Буян ткнулся вместо желанного Ахметова живота в рыжий распах. Ахмет же, зажав под мышкой его голову, сразу потерявшую среди
мягкой лисьей подпуши способность видеть и дышать, правой рукой, сперва
отшвырнувшей ведро, взял его за черные волоса, перевел сюда же левую,
которой тоже вцепился в Буянов полубокс, и несколько впереди себя обе­
ими грабками повел схваченного за волосы к колонке. Буяну было не выр­
ваться. «Сука! — вопил он.— Падла буду!» — вопил он, но Ахмет с си­
лой, словно бы отдирал от его головы, ронявшей с губ пену, волосы, при­
поднял озверелое лицо Буяна над чугунным, крашенным зеленою краской
навершием колонки (округлым таким и похожим на перевернутый чугу­
нок) и обеими руками дважды опустил бы рожу Буяна глазами, носом и
губами об это навершие...
Хруст хрящей, зубов и слов Буяна поглотились бы мякотью его щек,
бровей и губ, а также всею массой московского водопровода, внешним
пеньком которого была наша колонка, а также безмолвием наблюдателей
за всем этим случаем — ибо молчали даже обе матери. Молчало все. Мол­
чали на своем диагональном посту Игорек и Раиска. Молчала, ясное дело,
Лидка, на это дело выскочившая. Безмолвствовало все наше московское
предместье.
И Ахмет, удивленный таким молчанием, поглядел, куда глядели все.
Он приподнял несостоявшуюся котлету Буянова рыла над колонкой, и
зверские глаза Буяна в момент отвлеклись от несбывшейся боли, ярости и
беспримерного с в о е г о позора.

И з-за угла появился Золя. Он шел застенчиво и тихо, словно бы улы­
баясь, и, как обычно, склонив голову набок. Был он ненатурально худой
и по-военному бритоголовый, но без пилотки и со споротыми петлицами.
Нижняя часть его лица представляла собой то, во что превратилась бы
морда Буяна после удара о колонку, а потом, понятно, зажившая. Золина
челюсть, словно от флюса, была отдута на сторону, зато с противополож­
ной стороны она была как бы выедена, и по всей по ней имелось много
лоснящихся розовых швов. На ходу Золя и в самом деле потерянно за­
улыбался, и во рту его сплошь затусклели металлические зубы. Ни одного
белого — человечьего и ни одного фикса.
Ахмет отпустил Буяна, а все, кто находился за чертой бывших заборов
и за отогнутыми и неотогнутыми занавесками в окошках — вся в общемто улица стояла и думала: «Ну вот! Вернулся! Сейчас он или узнает про
двенадцатимесячных детей, или он все-таки заезжал ночью. Или — или...»
Домишко распахнул постучавшему двери. Заплакала мама. Заплакали
сестры. Тихо и невыносимо заплакал отец. Заплакал вернувшийся сын, с
трудом накрывая штопанными губами металлические зубы. Руки пришед­
шего потрогали скатерть стола. Мать, пытаясь не обнаружить, что
ей надо разглядеть наскоро зашитое кем-то лицо сына, ушла захлебывать­
ся на кухню. Сын горестно и застенчиво махнул рукой. «Вот, я уж при­
вык...» И тогда разрыдался отец. Сестры, припав к брату, плакали всем
своим девчачьим плачем, тоненько воя. Двери и окна почему-то закрыли.
Наверно, чтобы никто не слышал. Или не видел. Потом, когда вернулась
из кухни мать, на сына она опять не поглядела, но уже по-другому. И тот­
час отвели глаза, не понять почему, отец и сестры.
— Я вернулся насовсем,— сказал сын,— я сейчас только к Люде и
обратно.
— Иди-иди, — сказала мать, — там же у тебя девочка!
И еще один домишко отчаянно и униженно отворил двери. И тамош­
няя мать, обхватив его оторопевшие ноги, упала на колени. Он решил, что
Люда умерла. Но вышла Люда, такая же, какая была, и мать, вскочив, за­
голосила и убежала.
И Люда, из гордых сил справившись со слезами и не показывая (это,
как ни странно, и облегчило ей встречу), что готова закричать криком из-за
глянцевых швов и нержавеющих зубов, сразу начала рассказывать все, как
было, ибо глядеть на Золю не было духу, ложь была безнадежна, а глав­
ное — не забудем этого! — невозможна для н е е и ее воспитания.
Он отвернул лицо невздутым профилем к Люде. Люда опустила глаза.
Во все время разговора, холодея от собственных слов и ожидая от Золи
поддержки, она будет пытаться глянуть на него, но тут же опускать глаза,
цепенея от новой исполосованной розовыми швами своей беды.
— Знаешь, что получилось?..
Он тоже должен был рассказать ей все, как было, — ей тоже надо было
знать правду о его бесславье. Только правда могла довести, что вернулся
не трус и не предатель, что в бою он был безупречен и незапятнан, а если
и запятнан, то, вероятно, существует нечто, что смоет это пятно, как суще­
ствовало что-то, что могло смыть несмываемое ее пятно.
— Знаешь, что получилось?..
Глядя в пол, она рассказала о проводах ополченцев. О том, как ком­
сомолки — но уже без комсомольцев — делали в парке пирамиду, как пели
песни и марши — и вчетвером, и хором. Она рассказала, что приколола
тому мужчине Анатолию красный бант и пожелала, «если смерти, то мгно­
венной, если раны — небольшой». Она хотела было сказать, что тот чело­
век шел с нею под ручку, но сказала (неправда все же была сказана!), что
он хотел взять ее под ручку, а она, конечно, сразу высвободилась; что ни­
куда в темноту они не пошли, и это была правда, ведь в парке затемне­
ния ради фонари все равно не горели, и народу никого не было, так как
пускали только на ополченское мероприятие, да и кто в первые месяцы
войны ходил по паркам? Потом она сказала, что этот мужчина без пре­
дупреждения положил ладонь на ее молочную железу, а она не знала,
насколько это опасно и насколько может подействовать. Все вышло так
неожиданно, сказала она, и так непонятно, и я получилась, какой бы­
ваешь, когда, раскинув руки, долго кружишься на месте и перекружишься,

и земля выворачивается из-под ног, а ты с нее спадаешь и начинаешь как бы
за землю хвататься, а на самом деле на нее падаешь. Мне даже показалось,
сказала она, что сбросили какую-то фугаску и лопнула ракета, потому что
в темноте все как сквозь туман закраснелось, и Люда почувствовала,
что мужчина прижимает ее к земле, и она сочла это правильными дейст­
виями, ибо земля все еще была дыбом, а он, не давая им обоим вниз и
мимо с земли сорваться, придерживал Люду за грудь.
Она опять назвала свою грудь молочными железами.
Последовал отчаянный взгляд в сторону Золи, и сразу же ужаснув­
шиеся ее глаза снова уставились в пол.
Еще было похоже, что он хочет оказать ей, контуженной, первую
помощь где-то внизу живота, и с этой целью сперва стаскивает с нее по
ногам, как учили на осоавиахимовских занятиях, нижнюю часть одежды.
От этого ли, или от чего-то еще, или от того, что земля стала теперь выво­
рачиваться из-под нее вместе со всем парком и накрывать сверху, она
забылась, только помнит, что ее словно бы что-то без спроса изнутри обша­
ривало, и больно было тоже потом, когда они шли, и, как оказалось на
свету (в парке было не разглядеть), случилась не ко времени кровь, а она
шла, как все равно помешанная.
Вот что случилось со мной, сказала она. А теперь, сказала она, рас­
скажи немного, что было с тобой (она поглядела на него, отвернувшего
голову), а я пока отдышусь и соберусь с мыслями, чтобы ничего не пропу­
стить и досказать всю правду, Золенька, и принялась было тихо плакать,
но тут же посуровела, готовая выслушать правду, какой бы эта правда ни
была, о несмываемом его пятне.
И, не поворачивая головы, сглатывая слюну и приоткрывая железные
зубы, стал рассказывать он.
И опять встала дыбом земля, и ему тоже пришлось ухватиться за тра­
ву, чтобы не сорваться вниз и мимо, и его ударил мягкий, но страшно
тяжелый мгновенный воздух, сошвыривая со вставшей на попа земли, и он
стал падать на куст, а куст оказался в тумане, и он упал в этот туман и до
крови напоролся на ветку, и его тоже накрыло перевернувшимся вверх тор­
машками лесом.
Золя, как видим, излагал случившееся тоже с помощью простых и об­
щеупотребительных сравнений, ибо сравнения эти были для обоих един­
ственно точны и единственны, и, оказалось, он и она самым достоверным
образом сумели описать мгновения своего краха.
Они понимали друг друга.
Они уже верили друг другу.
И доверие это скрепила пролитая им и ею кровь.
Совсем отворотясь, стал переводить дыхание он, и опять настала ее
очередь. Но тут как бы заплакал какой-то ребенок. Она сперва метнулась
к плачу, однако оттуда заприговаривала что-то ее мать, и Люда сбивчиво
словно наперекор начавшейся там, откуда был плач, возне, опять стала
рассказывать и совершенно ненамеренно нашла для исповеди на редкость
убедительную форму — санитарно-просветительную, — которую удивленно
прослушала в первые дни пребывания в родильном доме и, пересказывая
теперь, ожидала встретить тоже удивление.
Знаешь, говорила она, что, оказывается, представляет из себя жен­
ский и мужской организм? Но про мужской сообщать не стала, потому что,
кроме слова «живчик», ничего о нем не запомнила, а про женский повела
рассказ подробно. И про первичные и вторичные половые признаки, и про
созревание девочек, и про месячные очищения. Ты послушай, сказала она,
ч то всегда почему-то происходит: у нас, у девушек, созревает яйцо, но
ты не думай, что оно как куриное,— оно махонькое, но оно созревает, оно
все время берет и созревает, и если в это время на него нападет из муж­
чины живчик,— и как он такое махонькое находит? — оно, как мы по ана­
томии проходили, оплодотворяется, и получается девочка.
— А мальчик?
— То есть или мальчик!
Она смешалась. Оказывается, если хочешь со всей откровенностью
объяснить, как все было, язык сам собой словно бы начинает выпутывать­
ся. Но зачем? Она же рассказывает все, как было.

А было все вот как.
Тот ополченец воспользовался ее как бы обмороком, и сразу стал
искать с ней случайной встречи, и сделал все так, что эту встречу нашел.
— Через мои внешние половые органы, — не поднимая глаз, сказала
она самое страшное, — он пустил в мои внутренние половые органы из
своих внешних половых органов живчик, и этот живчик — а они такие масенькие и вертучие, — делая в моем организме спиралеобразные движения,
достиг моего созревшего яйца, и стала получаться девочка... которая те­
перь.*. в той комнате...
— Почему?
— В той комнате?..
'— Нет. Почему стала получаться девочка, а не мальчик?
— А ты хотел мальчика? — бессмысленно спросила она, подняв в смя­
тенье глаза и увидев повернутые к ней розовые швы.
И, захлебываясь, разрыдалась.
Он опешил. Вернее, ужасно испугался, увидев заблестевшие многими
слезами чистые глаза рассказывавшей все как есть Люды. Ведь все было
правдой, ведь иначе оно произойти не могло — про это же можно прочесть
в специальной книжке. Потому что, хочешь ты или не хочешь, но при любой
формации, даже в самом передовом обществе, земля без спроса встает ды­
бом, и живчик, спиралеобразно вихляясь, неукоснительно пробуравливает
оболочку непременно созревающего ко времени яйца.
И Золя, чтобы она перестала глотать горькие свои слезы, торопливо
заговорил.
Очнулся он оттого, что на нем лежал мужчина, разжимавший ему
ножом стиснутые зубы. Золя, пытаясь что-то сказать, зубы разжал сам
и заворочал неповоротливым отчего-то и неслышным языком, а нож, про­
рвавшись в рот, в язык Золю уколол. Мужчина, который как бы обшаривал
Золин рот, сказав: «Фиксатый, а то как же!» — поволок его в сторожку,
и Золя опять забылся. Он то забывался и в забытье норовил уйти в свою
часть, то приходил в себя и тогда тоже хотел уйти к своим. Но уйти не по­
лучалось. В забытье — потому что это было в забытье, а когда приходил
в себя — потому что опять терял сознание.
Потом, когда мужчина отпустил его за золотой зуб, и он стал проби­
раться к своим, оказалось, что вокруг лес. А в лесу он был впервые в жиз­
ни, до этого считая лес чем-то вроде нашего парка.
— А они отличаются? — спросила Люда.
А лес от парка отличался. В парке трава и деревья, а кустов мало.
А в лесу — деревья, много кустов и совсем другая трава, и аллей нету,
и, когда нету тропинок, а их, оказывается, нету вообще, то под травой не
виднеются болота, всякие рытвины и ямы, а также те, кто ушмыгивает
из-под ног. В лесу хоть днем, хоть ночью столько комаров, что просто не
знаешь, как спасаться, когда ты очнулся, и как спастись, когда ты в бес­
памятстве. И вытерпеть их нету сил.
Так что находиться в беспамятстве было даже лучше. Но в лесу еще —
по ночам роса, и поднимаешься, когда очнулся, с травы весь измокший, но
легче, правда, распухшей щеке. Ведь после того, как мужчина-лесник зуб
выломал, щека набухла...
— И у меня, — шепнула Люда. — Сперва одна молочная железа, а по­
том другая, а потом все туловище!
— Я не об этом! — сказал Золя в сторону.
Щека у него опухла с нестерпимой зубной болью. Боль эта пропадала
с забытьем, но очнуться от забытья понуждала тоже боль. Она ударяла
в голову, когда он оступался, останавливала дыхание, когда он прихлопы­
вал на распухшей щеке или на шее комара, а потом, даже когда слегка
чесал укушенную щеку. Он был в лесу, а не в парке, он не знал, куда идти,
он был контуженный. Но самое страшное, что у него болели зубы, и все
лицо раздуло, и он видел его в лужицах перекошенным.
Оно было — почти какое теперь (Люда не подняла глаз), только хуже
и в щетине.
— Что же ты ел?
— Разные ягоды.
В лесу, оказывается, много ягод и сырых грибов. И малины. И еще

по ночам в лесу у всех светятся глаза. Все время у кого-нибудь светятся.
А ягод вообще-то много.
— Я тоже сперва думала, что пятно от ягоды...
Зубы стали болеть так, что взять себя в руки было уже невозможно.
Поэтому он пошел, не прячась, а если встретит немцев, то кинется на них
и убьет, а они пускай убьют его. Но немцы не встречались, зато, очнув­
шись один раз под деревом, он увидел немцев над собой. Он вскочил, что­
бы броситься на захватчика, но захватчик засмеялся и, точь-в-точь боксер,
спокойно и страшно двинул ему кулаком в раздутую щеку...
Снова раздался детский плач, и она бросилась пеленать младенца.
Освободив ножки от замаранной ткани, дитя тотчас засучило ими, и сучило
все время, пока Люда проделывала пеленательные действия.
— Мама тоже ударила меня по щеке и сказала «шлюха»,— прошеп­
тала она, возвратясь.
— А меня, когда потом я уже среди наших очнулся, снова треснули
кулаком в зубы и сказали «предатель»... И по распухшей щеке бритвой
брили...
— Я не шлюха, Золенька!
— Я не предатель!
— Золенька... я не шлюха! Знай я про эти живчики, я близко бы ни
к кому не подошла!
— Я готов искупить свое временное пребывание на оккупированной
врагом территории...
Золя теперь совсем повернулся к окну.
Ребенок снова заплакал.
У Золи оказалось заражение и выбиты многие зубы, и в лазарете ему
не церемонясь наскоро потрошили челюсть. Хирург, хотя в хирургии бы­
валый, но впервые оперировавший челюстно-лицевой случай, под кероси­
новой лампой выдергивал обломки зубов и чистил кость. Палатку стерег
часовой, потому что предстояло разбирательство.
Получалось, что побывал он в плену дважды или трижды. Земля, по
которой он плутал в своих обмороках, какое-то время пребывала ничьей,
и он то забредал к немцам, где его, двинув в зубы, брили и кидали в какойнибудь сарай, то к нашим — еще удар в челюсть, бритье и сарай, причем
всякий раз на какие-нибудь день-два — то к немцам, то к нашим. И че­
люсть его стала гораздо замечательней челюсти неандертальского человека;
по ней, кроме Золиного антропологического типа, можно было бы восста­
новить и характер человеческих отношений, и социальную борьбу, и схват­
ку идей, и уровень справедливого гнева, и конкретный исторический фон.
Госпиталь и дотошные разбирательства насчет того, был ли он в плену
два раза по два дня или три раза по одному дню, заняли довольно времени,
а зубов у него оказалось куда меньше, чем у известной нам слободской
блудницы. Последние пришлось выплюнуть, когда ими увлеклись уже не
врачи, а те, кто дознавался, был ли плен два раза по два дня или три раза
по одному, а пребывание на ничейной территории — или два раза после
двух пленов, или три раза после трех пленов.
— Я не предавал Родину, Люда!
— Я тебя не обманывала, Золенька!
И наступила тишина.
На столике у окна лежали тетрадки. Р> одной с безупречным нажимом
были записаны разные изречения. «Лучше умереть стоя, чем жить на коле­
нях», «... надо ее прожить, чтобы не было мучительно больно за бесцель­
но...», «Не надо ждать милостей... взять их...» В других записи обрывались
на последних задачах и упражнениях — они же с Людой делали уроки вме­
сте... И Золя сразу вспомнил, ч т о не успели проработать, готовясь к вы­
пускным экзаменам.
Он переворачивал тетрадные страницы, узнавая последние дни бывшей
жизни, скажем, вычисление объема, заданное по стереометрии — стара­
тельно вычерченную пирамиду, и тут же — на промокашке — смешно на­
каляканную (чернила на промокашке, как водится, расползлись) пирамиду
школьную, над которой все равно безупречно парила Люда в белых носоч­
ках. Кто-то, на рисунке не поместившийся, командовал входящими в промо­
кашку и обведенными пузырем словами: «Разрушить пирамиду!» — а воз­

несенная Люда тоже обведенными пузырем, выходящими из ее рта слова­
ми, протестовала: «Не разрушайте! Не разрушайте!»
Он глядел. Руки после контузии дрожали.
За спиной его что-то происходило. Он не знал что, но поглядеть боялся.
Он вообще не понимал, что дальше делать. За спиной поскрипывала кро­
вать, слышались какие-то ласковые Людины восклицания и чем-то резко
пахло.
— Поправь, пожалуйста, Золенька! — сказала Люда.
Он оборотился и увидел, что Люда держит какого-то ребенка. Она по­
лусидела на постели, опираясь на подушку. Сбивчивым взглядом не пости­
гая внезапное дитя, он увидел и заголенную часть Людиного тела, мягким
конусом, словно пузырь на промокашке, входившую в рот ребенку. Каза­
лось, что так устроен младенец, приделанный ртом к Люде.
— Съехало тут! — И она, придерживая ребенка, показала подбород­
ком, что именно поправить.
Он протянул руку — передвинуть краешек беленькой материи. Для
этого пришлось, отложив тетрадку, встать со стула. Конический выступ,
приделанный ко рту младенца, зашевелился отдельно от Люды — это ребе­
нок, проделывавший с выступом что-то неприятное, шевельнул головкой.
Золя ничего не понимал. Он подвинул на место оборку, но при этом случай­
но коснулся выступа рукой и почему-то задержал ее, наверно, потому, что
коснулся чего-то незнаемого, но впервые в жизни обретенного — такого
мягкого и теплого. Руке мешала потная багровенькая головка младенца,
и Золя, не отнимая пальцев, слегка сдвинул ладонь.
И тут ребенок покатился на постель. Золя в испуге поднял глаза. Уви­
денное было поразительно. Люда, оказывается, сползала с подушки, но не
по собственной воле, а потому, что сползало Людино тело. Рот ее дышал,
глаза были полузакрыты, но зрачки не виднелись, а белели слепые полоски
белков. Лицо Люды сделалось не ее, а почему-то беспомощное и умоляю­
щее о помощи. Однако вовсе необъяснимым было то, что завиднелось вниз
от шеи. Скатываясь с рук, ребенок отъединился от мягкой круглости, на
которую попала Золина рука, и потянул за край кофточки, а Люда, съезжая
с подушки, сползание распахнувшегося шелка довершила, и на глазах
у Золи возникла вторая грудь, и все получилось, как у статуи за Остан­
кинским дворцом, и грудь эта, выпукло выскочив, обнаружила второй —
большой и красный — сосок. Первый Золя, не отдавая себе отчета, уже
целое мгновение, как видел. Весь в младенческой слюне, он был багровей
и бородавчатей появившегося, не обсосанного.
Поразительное воспоминание ударило в Золины контуженные мозги —
пальцы в лесной алчбе потянулись к обслюнявленному соску (после леса
всегда хотелось есть, а дома он не успел) — мозги помрачились, и память
челюсти, пускай железной, память его беспамятств, потянулась за малиной,
последней кровоточащей и спасительной ягодой сентябрьского леса, и, как
тогда там, он в который раз от непосильного намерения лишился рассудка,
сползая у кровати на убогий стираный коврик.
Они потеряли сознание, чтобы впредь завладела ими жизнь, настоя­
щая и неотвратимая, не заклятая в бренчащие стихи и тетрадные афо­
ризмы.
Подлая, горестная, святая и слободская.
Ребенок, как было сказано, сучил ножками.

Публицистика

и очерки

Григорий МАРЧЕНКО

Какую
мы

Россию

обретаем?

ВСТУПЛЕНИЕ
1 | режде чем рассуждать о возможных
путях становления новой России и о
тех шагах, которые следует предпринять
для направления политических событий
в позитивное русло, необходимо опреде­
лить место российского феномена на
всемирно-исторической «шкале» этниче­
ских, экономических, социальных, психо­
логических и региональных процессов,
определить рамки допустимого выбора
для государства и экономики.
Трудно отрицать, что в течение столе­
тий Россия, а затем Советский Союз при
всех неизбежных издержках играли ста­
билизирующую роль на евроазиатском
континенте, являясь своеобразным мо­
стом между западнохристианской, му­
сульманской и буддистской цивилизация­
ми. Ослабление этой роли уже привело
к выходу на поверхность тлевших до того
региональных и локальных конфликтов.
Главная причина потери Россией этой
роли, по нашему мнению, состоит в необустроенности российского общества,
неестественной его трансформации под
влиянием навязанных советской властью
«сверху» принципов организации жизни,
чуждых интересам человека, географиче­
ским особенностям территории, культур­
но-историческим
традициям
народов,
экономическим связям и навыкам насе­
ления. Россия начала 90-х годов XX века
еще не стала государством, созданным
на собственных принципах государствен­
ного устройства, выработанных в постто­
талитарный период.
Но суть трагичности истории России
лежит гораздо глубже — в незавершен­
ности процесса своей цивилизационной
самоидентификации, в постоянном поиске
своего места в мире. Отсюда и традици­
онное несоответствие геополитических,
экономических и культурных внешних и
внутренних притязаний реальным воз­
можностям общества, повторяющаяся ма­
лоэффективное^ в решении сложных
проблем. Как писал А. К. Толстой: «...а
порядка все ж е нет».

Неизбежно следуя современной доми­
нанте мирового культурно-исторического
развития — политико-экономической ин­
теграции
цивилизационно-родственных
стран, России необходимо сделать, без
сомнения, наиболее значительный в сво­
ей истории и, быть может, сравнимый
лишь с принятием христианства идейный
выбор. Суть этого выбора в вопросах:
«Чтс есть Россия?» и «С кем ты, Рос­
сия?». Не дав себе ответа на эти вопро­
сы, невозможно обоснованно и коррект­
но строить концепции общественного и
государственного устройства и тем бо­
лее проводить их в жизнь.
В то же время необходимо наконец яс­
но себе представлять, в чем же заключа­
ются причины той традиционной эконо­
мической, социальной, политической и
государственной «особости», непохожести
России на другие страны мира.
Россия, которая после взятия в 1453
году турками Константинополя стала по­
чти на 500 лет ядром восточнохристи­
анской цивилизации, в результате не­
жизнеспособного
социалистического
эксперимента в течение XX века посте­
пенно утрачивала свои характерные ци­
вилизационные особенности, свое «госу­
дарственное лицо». Приходится признать,
что независимое государство Российкая Федерация, образованное после
распада СССР, не является ни на­
следником Византийской империи, ни до­
революционной России, ни СССР, а пре­
вращается в принципиально новое для
нее территориально-историческое образо­
вание, проходя промежуточную стадию
конгломерата разнородных элементов.
С обретением независимости еще более
ускорился процесс трансформации госу­
дарства в набор все более слабо скреп­
ленных элементов «материнского» обще­
ства, постепенно замещающихся не свой­
ственными ему элементами других об­
ществ. Процесс потери целостности, на­
растания различий и смешения разно­
родных элементов затронул каждую сфе­
ру общественной жизни, каждую отрасль
народного хозяйства, но что самое насто­

раживающее — государство в целом, в
территориальном аспекте проявляясь в
признаках дезинтеграции страны.
Теперь уже можно с уверенностью
утверждать, что попытка проведения ре­
форм чисто экономическими методами
вне решения главных политических проб­
лем создания адекватных рыночной эко­
номике общества и государства потерпе­
ла неудачу. Подлинного возрождения по­
ка не получается.
Современную Россию «образца 1991 —
1994 годов» нельзя даже как-то одно­
значно идентифицировать по общепри­
нятым меркам общественного устройства,
характера экономики, государственной
власти: здесь пока все или почти все
смешано, все «полу-» и «недо-».
Это — государство, гражданство кото­
рого и на четвертом году существования
независимой России можно определить
лишь по месту прописки в советском
паспорте.
Это «недопринятая» и постоянно нару­
шаемая Конституция, поправки в кото­
рую практически невозможно внести за­
конным путем.
Это «президентская демократия», ког­
да при отсутствии полноценной законода­
тельной, исполнительной, судебной вла­
сти и местного самоуправления государ­
ство фактически управляется целыми
пачками («пакетами») зачастую противо­
речащих и отменяющих друг друга и по­
ложения Конституции указов Президен­
та (в среднем по пять в день), содержа­
ние доброй половины которых так нико­
му и не известно.
Это экономический либерализм, но
только для монополистов и криминаль­
ного сектора.
Это слабая и пассивная внешняя, не­
компетентная и авантюристическая внут­
ренняя политика.
Это безопасность не граждан от произ­
вола властей, а прежде всего властей —
от собственных граждан.
Это небоеспособная, деморализованная
армия, не знающая, что, где и по чьему
приказу она должна защищать под крас­
ными знаменами своих частей, освящен­
ными полковыми «батюшками».
Наконец, это подтасованные результа­
ты «первых подлинно демократических»
выборов и антиконституционный договор
чиновников «Об общественном согласии»
при полном молчании и политической по­
ляризации самого этого «общества».
Россия не может долго оставаться в
таком химерическом состоянии без угро­
зы социального взрыва.
По сути дела, Россия на рубеже вто­
рой половины 90-х годов вновь, как и че­
тыре года назад Советский Союз, оказа­
лась перед проблемой выбора своего пу­
ти. И поскольку почти всеми обществен­
но-политическими силами, включая ком­
мунистов и радикалов, понята неизбеж­
ность перехода к рыночной экономике,
выбор касается лишь государственной и

общественной модели новой России. Рам­
ки же этого выбора задаются, по наше­
му мнению, доминирующим на данном
этапе не только в России процессом ре­
гионализации.
Россия представляет собой государст­
во, уникальное по пространственной про­
тяженности, степени территориальной со­
циально-экономической и этнической диф­
ференциации и мозаичности. Это страна
стран, она не может не иметь общего на­
чала, но и не должна быть унифициро­
ванной. Поэтому само ее существование
зависит от характера и успешности ре­
гиональной политики государства, здесь
она объективно является стержнем, во­
круг которого строятся все остальные
компоненты внутренней политики.
Какой непредвзято видится нам новая
Россия? Возможен ли в принципе уход от
предрекаемых нам извне и изнутри кош­
марных сценариев то ли распада России,
то ли установления диктатуры?
Как преодолеть традиции тоталитариз­
ма и создать демократическое общество и
федеративное государство, пусть по сво­
ему собственному образцу, но защищаю­
щее на деле общепризнанные права че­
ловека и различных социальных групп?
Как применить классические принци­
пы демократии и федерализма и опыт
других стран в специфических россий­
ских условиях?
Наконец, что же мешает России выйти
из состояния перманентного «социально­
исторического эксперимента», порой дра­
матически влияющего на весь мир?

НА СТЫКЕ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
Глобальный кризис и Россия
Сегодняшняя ситуация в мире в целом,
исходя из теории волн социально-эконо­
мического развития Н. Д. Кондратьева,
оценивается как переходная, сопровож­
даемая кризисами 1. В чем основные чер­
ты этого перехода и их проявления в
России?
Общепринятым содержанием этого пе­
риода является кризис индустриального
общества и переход к постиндустриаль­
ному 2*. Обобщая различные оценки, сле­
дует признать, что современное общест­
во переживает эколого-экономический,
демографический и этносоциальный кри­
зисы. Перед его ведущей частью, так на­
зываемой «западной цивилизацией», сто­
ит задача смены доминанты развития,
перестройки глобальной системы жизнеобитаиия.
Не вдаваясь в детальное обоснование,
которое можно найти в работах «Рим­
1 Дж. М одельски, У. Том псон. Волны К онд­
р атьева, р азв и е м ировой экон ом и к и и м е ж ­
д ун ар од н ая политика. В опросы экон ом и к и
1992. № 10.
2 Ф и лософ и я власти (под р ед В В. Ильияа). М., И зд-во МГУ, 1993, с. 271.

ского клуба» (оправдавшихся, как счита­
ют сами авторы), можно констатировать,
что техногенная (индустриальная) циви­
лизация подошла к «пределам роста»,
обусловленным все более жесткими ре­
сурсно-экологическими
ограничениями.
Это означает, что человечество стоит пе­
ред глобальным историческим вызовом:
идти на самоограничения и дополнитель­
ные затраты для поддержания равнове­
сия между обществом и биосферой либо
смириться с необратимыми изменениями
в окружающей среде, грозящими сущест­
вованию человечества. Как говорится,
либо «спокойно спать», либо «вкусно
есть».
Энергетические кризисы 7 0 — 80-х го­
дов способствовали осознанию этой проб­
лемы в большинстве индустриально раз­
витых стран, стимулировали снижение
энерго- и ресурсопотребления, поиск но­
вых источников энергии и регионов ре­
сурсного обеспечения, привели к относи­
тельной стабилизации мировых рынков
продукции добывающей промышленности.
Существенным следствием ЭКОЛОГО­
ЭКОНОМИЧЕСКОГО кризиса явилась
необходимость
изменения
принципов
территориальной организации экономики:
деконцентрация производства при опере­
жающем развитии инфраструктуры, по
возможности консервация месторожде­
ний природных ресурсов, а также орга­
низация «круговорота техногенного ве­
щества» — замкнутых территориальных
ресурсно-экономических циклов.
Эколого-экономическому кризису инду­
стриального общества сопутствует про­
цесс так называемого «ДЕМОГРАФИЧЕ­
СКОГО ПЕРЕХОДА» 3, содержанием ко­
торого является стабилизация численно­
сти населения, его постарение при увели­
чении средней продолжительности жиз­
ни. Результат этого процесса можно на­
звать «количественным исчерпанием де­
мографического потенциала». До конца
60-х годов нашего века динамичное раз­
витие стран рыночной экономики поддер­
живалось постоянным притоком собст­
венных новых трудовых ресурсов либо
дозированной иммиграцией малоквалифи­
цированной рабочей силы (турки в ФРГ,
арабы во Франции). В результате к мо­
менту стабилизации численности населе­
ния индустриально развитые страны успе­
ли создать относительно устойчивую, самоподдерживающуюся экономику, спо­
собную обеспечить достойные условия
существования для большинства членов
общества, которые составили «средний
класс».
Человечество переживает и глубокий
ЭТНОСОЦИАЛЬНЫЙ КРИЗИС, вызван­
ный усилением роли национально-куль­
турного самосознания в самоидентифика­
ции личности. Техногенная концепция
мироустройства с делением его на «пер­
вый», «второй» и «третий» мир посте-

пенно заменяется на концепцию культур­
ной мозаичности, разнообразия, полицивилизационности мира. Не все террито­
риально соприкасающиеся части этого
разнообразного мира научились мирно
сосуществовать. Как отмечает С. Хан­
тингтон 45, если до Великой французской
революции международные конфликты
были личными конфликтами правителей,
до Октябрьской революции — конфлик­
тами государств, до 1991 года — конф­
ликтами идей, то сейчас наступил период
межкультурных,
межцивилизационных
конфликтов, которые мы и наблюдаем на
линиях раздела шести основных, по
А. Тойнби D, существующих цивилизаций:
западнохристианской, восточнохристиан­
ской, исламской, индуистской, буддист­
ской, конфуцианской (Китай) и форми­
рующихся латиноамериканской и афри­
канской. Вместо ответа на вопрос «На
чьей ты стороне?», как было в идеологи­
ческих конфликтах, в межцивилизацион­
ных на первое место встает вопрос
«Кто ты?».
Глубокий кризис, переживаемый рос­
сийским обществом,— это естественная
и, пожалуй, неизбежная плата за тот
«цивилизационный тупик», в который его
завела коммунистическая идеология.
Все же вплоть до последнего времени
некоторыми исследователями рисовались
сценарии перехода России к постинду­
стриальному общ еству6. Но при этом
как-то забывалось, что не всем странам
удалось вступить даже в стадию инду­
стриального общества и пользоваться
всеми его благами. В каждом процессе
есть лидеры, основная группа и аутсай­
деры.
Попадание России в число лидеров
представляется весьма сомнительным.
Как
показали
некоторые
исследо­
вания 7, в России насчитывается более
полутора десятков регионов (субъектов
Федерации), экономика которых имеет
доиндустриальный характер и просто не
реагирует на рыночные реформы. Ситуа­
ция усугубляется еще и тем, что Россия
стала, наверное, единственной в мировой
практике крупной страной, в которой ре­
шение задачи построения рыночной эко­
номики происходит в условиях депопуля­
ции и сокращения притока трудовых ре­
сурсов.
В отличие от большинства индустри­
ально развитых стран СССР, и в том чис­
ле Россия, и в 80-х, и в начале 90-х го­
дов продолжали двигаться по пути к «ре­
сурсно-экологическому краху», и только

4 S am u el Р. H u n tin gton . The C lash o f Civ iliza tio n ? « F o reig n A fairs», S u m m er 1993.
5
Тойнби А. Дж П ости ж ен и е и стор и и . М ,
П р огр есс, 1991, с. 736.
8 Я ковец Ю. С тановление п о ст и н д у ст р и ­
альной ц иви ли зац ии . В оп р осы эк он ом и к и,
1992. № Ю.
7 Р еги он ал и зац и я в Р осси и . Доклады Ц ент­
3
В и ш н ев ски й А. Г. В осп р ои зв одств о н а с е ­ р а эк он ом и ч еск и х к п ол и ти ч еск и х и ссл е д о ­
л ени я и общ еств о. И стория, сов р ем ен н ость ,
ваний (ЭПИценто). Сепия «П олитическая с и ­
туац и я в Р о сси и » , № 4 — 5 (.5—6), 1993, а п ­
в згл я д в б у д у щ е е . М., Ф инансы и ст ат и ст и ­
ка, 1982, с. 284.
рель — май.

10. «Октябрь» № 2

общий спад производства приостановил
количественно этот процесс.
Новая Россия не имеет права и дальше
воспроизводить ресурно расточительную
и технологически отсталую экономику,
уж е сейчас представляющую экологиче­
скую угрозу для всего мира. Если мы не
хотим превратить страну в «мировую по­
мойку», то должны сделать выбор меж­
ду технологически передовой конкурен­
тоспособной на мировом рынке экономи­
кой и обществом-рантье, живущим на
ренту от продажи ресурсов и сдачи в
аренду своей территории. В первом слу­
чае нам помогать никто не собирается,
опасаясь конкуренции, зато усердно под­
талкивают к примитивизации, «аутсайдеризации» экономической структуры.
Для российского общества и государст­
ва специфической чертой переходного
периода является также совпадение по
времени эколого-экономического и демо­
графического кризисов с идейным кризи­
сом восточнохристианского (православ­
ного) общества, этническим кризисом во­
сточнославянского суперэтноса и русской
нации, геополитическим кризисом.

Идейно-нравственные основы
общества
По нашему мнению, глубинные причи­
ны, вызывающие особый ритм социальноэкономического развития и всей жизни
России, который не совпадает с ритмом
развития европейской цивилизации, кро­
ются в подрыве нравственных устоев рос­
сийского общества.
Об «особости» России уже много пи­
салось и говорилось, но все же следует
взглянуть на эту проблему исходя из
культурно-исторической концепции обще­
ственного развития Л. Н. Гумилева8.
Суть ее состоит в том, что в каждый исто­
рический период человечество образует
три — пять основных обществ с макси­
мальным сроком жизни каждого в 1 2 0 0 —
1500 лет, среди которых можно выделить
общества доминирующие, регрессирую­
щие и прогрессирующие.
Из основных существующих в настоя­
щее время на Земле обществ западно­
христианское, несмотря на внутренние
различия и неравномерность развития, в
целом явно доминирует, исламское акти­
визируется, буддистское, представленное
странами Азиатско-Тихоокеанского реги­
она, претендует на роль прогрессирующе­
го, а восточнохристианскому, распростра­
ненному на большей части территории
бывшего СССР, на Балканах и в Эфиопии
и ядром которого является Россия, в
большей степени, чем остальным, отво­
дится роль регрессирующего.
Главные признаки такого регресса —
затянувшийся кризис православия как
8 Г умилев Л. Н. Э тн оген ез
Зем л и . М., 1994, с. 503.

и

б и о сф ер а

системы нравственных ценностей (орто­
доксальность), православной церкви как
общественного
института
(отсутствие
единого центра и продолжающееся дроб­
ление), а также укрепление влияния раз­
личных обособленных течений правосла­
вия
(старообрядчество,
сектантство).
В определенной мере эти проблемы при­
сущи и различным течениям западного
христианства, но там они решаются пу­
тем публичного, гласного обсуждения: от
открытых внутрицерковных дискуссий
до массовых выступлений
населения
(вспомним, как решались проблемы по­
вторных браков и абортов в некоторых
католических странах).
Подрыв христианских основ россий­
ского общества, происходивший в тече­
ние последних 70 лет, а также переход к
идеологической открытости
внешнему
миру создают большие трудности для его
регенерации полностью на восточнохри­
стианской основе. Тем более что, как от­
мечали исследователи еще прошлого ве­
ка, ценности православия не смогли глу­
боко укорениться в сознании и культуре
самого русского народа, не говоря уже о
других народах России.
Неудивительно, что уже сейчас за от­
дельные
культурно-исторические
ча­
сти России (не говоря уже о странах быв­
шего СССР) и территориально-этнические
группы ведется упорная идеологическая,
политическая и экономическая борьба
между различными странами и их груп­
пировками.
Иран и Турция призывают мусульман­
ские народы Северного Кавказа возвра­
титься «к ценностям ислама» и находят
у них поддержку. Та же Турция и Сау­
довская Аравия пытаются идеологически
«привязать к себе» Татарстан и Башкор­
тостан. Буддистские республики России
(Калмыкия, Тува, Бурятия) находятся
под пристальным вниманием Далай-ламы.
Усиливаются культурные и экономи­
ческие связи еврейской, немецкой, поль­
ской, корейской и других диаспор в Рос­
сии со своими отеческими странами.
«Жить по заветам отцов» хотят и ма­
лочисленные народы Севера России, на­
лаживая связи с родственными абориген­
ными этнокультурными сообществами
США, Канады и Северной Европы.
Пограничные страны «дальнего зару­
бежья» (кроме Норвегии) «осваивают»
родственные им культурно-исторические
регионы России. Финляндия с 4 млн.
жителей в меру своих экономических и
финансовых возможностей старается на­
помнить о себе во всех автономиях Рос­
сии, где проживают финно-угорские на­
роды (9 регионов с общим населением
7,5 млн. чел.). В самой Финляндии вре­
мя от времени проводятся опросы обще­
ственного мнения об отношении к воз­
можности присоединения
Республики
Карелия. Китай, выполняя заветы Мао,
начал нелегальное «заселение» южной
части Дальнего Востока, откуда все ки­
тайцы были выселены Сталиным. По за­
явлениям местных властей, в настоящее

время в регионы Дальнего Востока не­
законно проникло от нескольких сотен
тысяч до двух миллионов китайских граж­
дан.
В Монголии тоже время от времени
появляется идея «Великой Монголии»,
естественно, за счет монголоязычных ре­
гионов «северного соседа» (Бурятии, Ту­
вы и Читинской области).
Но все эти соперники, кроме, быть мо­
жет, Китая, понимают, что они не могут
конкурировать с идеологическими и эко­
номическими лидерами западного обще­
ства в мировом противостоянии «запад
против остальных» («the west and the
rest»), самой крупной ставкой в котором
является переживающее идейно-нравст­
венный упадок восточнохристианское об­
щество.
Таким образом, Россия из скреплен­
ного единой (православной, а затем ком­
мунистической) идеологией моста меж­
ду цивилизациями все больше превраща­
ется в арену ожесточенной борьбы меж­
ду ними за человеческие души. Различ­
ные культурно-этнические группы «еди­
ного советского народа» совершенно ес­
тественно возвращаются в лоно своих об­
ществ, что облегчается высокой долей
сельского населения — хранителя нацио­
нальных традиций, наличием у многих из
них собственных национально-территори­
альных образований, власти которых вы­
ступают под лозунгом «возврата к кор­
ням». Наиболее быстро возврат к тради­
ционной системе ценностей и образу
жизни происходит в буддистских (Тува и
Бурятия) и исламских регионах (респуб­
лики Северного Кавказа и Поволжья).
И все же в большей части общества
царит сегодня духовная безыдейность.
Это подтверждается отчасти усилением
влияния различных псевдорелигиозных и
просто антигуманных сект. Только в
Москве, по данным газеты «Центр плюс»,
в таких организациях, как «Белое брат­
ство», «Церковь Христа», «Аум Синри­
ке», и других состоит более 100 тысяч
человек, преимущественно молодежи.
Надеемся, что этот вакуум в умах и
душах людей — временный. Но от ха­
рактера его заполнения зависит буду­
щее России (как, впрочем, и Украины,
и Белоруссии) не в меньшей степени,
чем от успехов в экономике. Это ни в
коей мере не означает принципиальную
невозможность
идейно-нравственного
возрождения общества и продления его
жизни минимум на столетие-другое в
случае нахождения удачной новой фор­
мы. Такое превращение, или обновле­
ние, базируется, как правило, на смене
общественной
парадигмы — привнесе­
нии новых идеологических, религиозных
элементов, традиций, верований, обыча­
ев. Однако не все из таких попыток ока­
зывались удачными.
Классической неудачей является опи­
санная Г. Сенкевичем смена культа еги­
петским фараоном Эхнатоном (Аменхо­

тепом) четыре тысячи лет назад, закон­
чившаяся убийством «автора проекта»
и старательным его забвением потомка­
ми. Последние попытки
проведения
идеологических
общественных
экспе­
риментов подобного рода — националсоциализм и коммунизм — оказались
также недолговечны.
Но история знает и примеры удачных
превращений, имевших длительные по­
следствия. Например, христианизация
Римской империи преобразовала отече­
ское эллинское общество в течение
нескольких столетий в западнохристиан­
ское и восточнохристианское, каждое из
которых существует уж е полторы тыся­
чи лет.
Резюмируя сказанное применительно
к России, можно утверждать, что необхо­
димо искать новые пути и методы об­
новления восточнохристианского обще­
ства или его превращения. К сожалению,
следует смириться с неизбежно длитель­
ным сроком такой регенерации (мини­
мум 3 0 — 50 лет) и то при условии до­
статочно сильной, последовательной и
преемственной
внутренней
политики,
проводимой как минимум незаурядны­
ми руководителями государства.
Важнейшим условием такого возрож­
дения является выдвижение авторитет­
ных личностей, способных стать идей­
ными лидерами. Другими словами, без
великих людей нет великих идей. Как
это ни печально, но пока личностей,
сравнимых с А. Сахаровым или А. Менем, в «видимой части» общества не по­
явилось. Даже А. Солженицыну, безу­
словно выдающемуся писателю и умно­
му человеку, оказалось не под силу по­
сле многолетнего американского «сиде­
ния» поднять знамя духовного воз­
рождения России.

Консолидирующая роль
русской нации
Любой анализ кризисной ситуации в
российском обществе был бы неполон
без рассмотрения проблемы собственно
русского населения в России.
Существенной чертой российского об­
щества при всем культурно-этническом
многообразии населения России всегда
являлась консолидирующая роль восточ­
нохристианской культуры и ее носите­
ля — восточнославянского суперэтноса, и
прежде всего наиболее многочисленной
русской нации. И в обозримом будущем
судьба России будет зависеть от ориен­
тации, предпочтений и позиции именно
русского народа, составлявшего, по по­
следней переписи населения, до 82% на­
селения страны, и русскоязычного насе­
ления в целом как носителя русской куль­
туры (люди, для которых русский язык
является родным, составляют 86,7% рос­
сиян).
Хотя тезис об ослаблении «жизнен­
ных сил» русской нации часто исполь­

зуется в спекулятивно-политических це­
лях, нельзя не согласиться, что феномен
упадка русской нации имеет место. Для
доказательства кризиса русской нации
приводятся достаточно красноречивые
статистические данные о преобладании
смертности над рождаемостью, о крайне
низкой средней продолжительности жиз­
ни, высокой заболеваемости населения,
росте числа разводов, пьянстве и т. п.
Несмотря на сильное эмоциональное воз­
действие на читателя, все эти процессы
отмечались в различных странах и име­
ют вроде бы конкретные социально-эко­
номические причины.
Здесь уже писалось о «демографиче­
ском переходе» как всемирно-историче­
ском явлении, в котором мы отстали от
развитых европейских стран лет на два­
дцать. В настоящее время во многих за­
падноевропейских странах рождаемость
и смертность населения примерно оди­
наковы. К этому же типу воспроизводст­
ва населения приближается и Япония.
Низкая средняя продолжительность
жизни и высокая заболеваемость также
имеют свои вполне конкретные причины,
такие, как психологическая атмосфера в
обществе, обусловленная его трансфор­
мацией, загрязнение окружающей среды,
неправильное питание, низкое качество
питьевой воды, несоблюдение гигиены в
быту, в общественных местах и меди­
цинских учреждениях. Казалось бы, мож­
но устранить эти причины, и нация
выйдет из кризиса.
Но мы утверждаем, что суть кризиса
русской нации заключается не только в
социально-демографических показателях,
но и в критической для Российского
государства потере ее консолидирующей
роли в социально-культурной, экономи­
ческой и политической сферах. «Русский
образ жизни», русская культура пере­
стают быть образцом для подражания,
жизненным стандартом для других наро­
дов. Корни этого явления лежат гораздо
глубже его поверхностных проявлений,
их следует искать в объективном ходе
этногенеза русской нации. По Л. Н. Гу­
милеву, полный цикл этногенеза про­
должается 1 2 0 0 — 1500 лет, состоит из
7 фаз (инкубационной, обычно не фик­
сируемой в истории; фазы подъема; акматической фазы; фазы надлома; инерци­
онной фазы; фазы обскурации; фазы
гомеостаза).
Более менее точно определить, на ка­
кой же стадии этногенеза в тот или иной
момент находится нация, возможно лишь
по прошествии достаточно длительного
исторического периода. Гораздо труднее
сделать это современникам. Не случай­
но, что сам Л. Гумилев не стал приме­
нять свою теорию этногенеза к наиболее
значительным из ныне существующих
этносов.
Действительно, однозначно ответить
на вопрос, какую стадию этногенеза пе­
реживает в данный период русская (ли­
бо иная) нация, довольно трудно. Доста­

точно обоснованно можно лишь сказать,
что с течением времени указанные фа­
зы последовательно «перетекают» друг в
друга в установленной Л. Гумилевым по­
следовательности и в каждый историче­
ский момент в принципе могут наблю­
даться процессы, относящиеся к одной
из шести основных фаз. Лишь преобла­
дание в данный период явлений или при­
знаков той или иной фазы позволяет сде­
лать субъективный вывод о том, что
этнос находится на определенной стадии
своего этногенеза.
Что касается этногенеза русских, то,
по нашей оценке, пик акматической фа­
зы (когда этнос предельно активен и
расширяет свои границы), начавшейся
условно после Куликовской битвы, был
пройден во второй половине XIX — на­
чале XX века, когда Россия потерпела
поражение .в Крымской войне, не смог­
ла освоить Аляску и удержать Маньч­
журию в столкновении со вступившей
позже в акматическую фазу японской
нацией. Недаром коммунистические ли­
деры СССР так и не решились вопло­
тить в жизнь идею «мировой револю­
ции» — того духа, той энергии, которые
были у русского народа в XVI— XVIII
веках, в XX ,веке уж е не было. Лишь це­
ной огромного перенапряжения и гигант­
ских жертв (преимущественно среди
русских, украинцев и белорусов) в ре­
зультате второй мировой войны Совет­
скому Союзу удалось «вползти» почти
что в границы России до 1917 года.
Начало фазы надлома (период макси­
мального
приспособления
этноса
к
ландшафту, его преобразования с целью
получения
долговременных
источни­
ков средств существования) следует да­
тировать реформой 1861 года, а завер­
шение — разрушением сельского хозяй­
ства в период коллективизации и окон­
чательным «добиванием» любви к кре­
стьянскому труду в хрущевский период.
Никто, наверное, не станет отрицать,
что «золотой век» русской культуры
(инерционная фаза), безусловно, прихо­
дится на XIX — первую половину XX ве­
ка, а вершиной технических достижений
явился первый полет человека в космос.
Русские революции и гражданская
война были типичными признаками на­
чала фазы обскурации этногенеза, а исто­
рические события в годы коммунистиче­
ского режима содержали все обычные
проявления такой фазы: уничтожение
истинно русской культуры и ее примити­
визация, уничтожение природы -под ви­
дом ее «преобразования» и, наконец,
физическое истребление лучших пред­
ставителей русского народа (как, впро­
чем, и всех других народов) в ходе ре­
прессий и спровоцированных войн.
В теперешнем состоянии русского эт­
носа по-прежнему проявляются и даже
усиливаются главные признаки обскура­
ции: подрыв традиционных нравствен­
ных устоев, забвение национальной куль­
туры и замещение ее элементами раз­
личных привнесенных субкультур, отсут­

ствие заботы о природной среде. В ре­
зультате вхождения в фазу обскурации
потерян важнейший внеэкономический
консолидирующий Россию фактор — созидательная активность русского насе­
ления, сохранявшая и умножавшая куль­
турные ценности, определявшие притяга­
тельность русской культуры для других
народов России.
По мнению некоторых социологов,
доля интеллигенции, работников творче­
ского труда («гумусного слоя»), в нор­
мальном обществе не должна быть ниже
десяти процентов, иначе никакого про­
гресса не будет. Петр Первый интуитив­
но это понимал и «наращивал» этот слой
не только за счет обучения боярских
сынков, но и приглашением специали­
стов и ученых из-за границы.
Перед революцией выкристаллизова­
лась истинная российская элита (много­
национальная, но русская в своей куль­
турной основе) как слой наиболее обще­
ственно передовых, просвещенных, про­
фессионально грамотных и государст­
венно мыслящих людей, значительная
часть которых занимала видные посты в
государстве. К сожалению, большинство
современных представителей власти, ав­
томатически относимых социологами и
политологами к элите общества, явно «не
дотягивают» до уровня истинной элиты.
Соответственные результаты их деятель­
ности мы и имеем.
Нам не встречались количественные
оценки доли интеллектуальной элиты в
сегодняшней России, но постоянная и
все усиливающаяся эмиграция наиболее
умной, энергичной, активной части рус­
ского населения может поставить под со­
мнение возможность восстановления нор­
мальной структуры общества и является
признаком фазы гомеостаза (кристалли­
зация остатков этноса в форме реликта,
его поглощение более «сильным» либо
участие в формировании нового этноса).
Поэтому никого не должна удивлять ак­
тивная роль национальных регионов в
России, которая в ряде случаев истори­
чески обусловлена повышенной пассионарностью (энергетической активностью)
более молодых нерусских этносов.
В такой ситуации обычно начинает дей­
ствовать компенсационный механизм са­
мосохранения менее пассионарной на­
ции. Он проявляет себя двояко: помимо
этнической консолидации, на основе уж е
упомянутой ранее идейной регенерации
возможно усложнение слабо структури­
рованной до этого этнической системы
(этническая дивергенция). Следует рас­
смотреть и такой гипотетический вари­
ант для русского этноса.
Хотя в истории России и встречаются
упоминания
о территориально-этниче­
ских группах русских — поморах, каза­
ках, камчадалах и др., этнологи отме­
чают слабую структурированность рус­
ского этноса. В то же время для рус­
ского человека исторически свойственно
было чувство принадлежности к опреде­
ленному месту (губернии, области, земле).

Принцип землячества всегда использо­
вался до революции и при формирова­
нии воинских частей. Коллективизация,
индустриализация, репрессии, «великие
стройки коммунизма» и прочие социали­
стические «переселения народов» сильно
разрушили чувство землячества. Но для
того, чтобы оно возродилось, достаточно
двух поколений, и это время в большин­
стве регионов пришло. Помимо казаков,
на роль отдельных субэтнических групп
в принципе могут претендовать сибиря­
ки, уральцы, дальневосточники, северяне
и т. д. Региональному социокультурному
изоляционизму способствует резкое сни­
жение интенсивности транспортных свя­
зей и гуманитарных контактов между Ев­
ропейской Россией и восточными и се­
верными регионами, возникновение проб­
лемы «разъединенных семей».
Безусловно, для того чтобы подтвер­
дить или опровергнуть тезис об этниче­
ской дивергенции русских, нужны серь­
езные этносоциологические исследова­
ния, но упустить этот процесс, затраги­
вающий этнокультурные корни Россий­
ского государства и его территориальной
организации, нельзя. Достаточно вспом­
нить историю Британской империи и по­
степенное обретение самостоятельности
почти «чисто англосаксонскими» США,
Австралией, Канадой и Новой Зелан­
дией.

Поиск своего места в мире
Тем временем на мировой арене фор­
мируется новое соотношение сил. Рас­
пад унитарного советского государства
привел к наиболее впечатляющему со
времен второй мировой войны и настора­
живающему по последствиям изменению
геополитической и макроэкономической
ситуации. Вместо одной из сверхдержав
с единой для внешнего мира экономикой
и политикой образовалось по меньшей
мере 15 новых государств, каждое из ко­
торых стремится занять достойное место
в мировом сообществе, в соответствии со
структурой своего хозяйства, имеющимся
ресурсным потенциалом, особенностями
демографической ситуации, географиче­
ским положением и выбранными путями
выхода из кризиса.
Смысл «утраты величия» России за­
ключается вовсе не в том, что ее пере­
стали бояться в мире как источника не­
предсказуемых силовых действий, а в
том, что с распадом СССР исчезла исто­
рическая значимость России как одного
из мировых центров идейного притяже­
ния. Посткоммунистическая Россия пока
не в состоянии выработать собственную
притягательную идеологическую основу,
модель внешнеполитического и внешне­
экономического поведения.
Нынешние
российские власти пока не могут опре­
делить место России в мире. Хотя Рос­
сия и является самым крупным из госу­
дарств бывшего Союза, но это уже не
сверхдержава, способная определять ход

мировой истории, и тем более не один из
мировых центров экономической мощи
и силы. По численности населения она
занимает шестое место в мире после
Бразилии; Украина находится лишь на
22-м месте, уступая по этому показате­
лю своему более динамичному южному
соседу — Турции, а следующий за ними
Узбекистан — лишь на 37-м. По общему
же объему валового внутреннего продук­
та” Россия передвинулась на 9-е место
после Китая и Индии.
Чрезвычайно сложна и чревата кон­
фликтами и проблема российских гра­
ниц. Помимо известной проблемы Юж­
ных Курил, территориальные претензии
к России на том или ином основании мо­
гут высказать Норвегия, Финляндия, Гер­
мания, Латвия, Эстония, Китай, Монго­
лия. В свою очередь, и Россия, кроме
ш ора с Украиной по поводу Крыма,
имеет определенные основания для предъ­
явления территориальных претензий к
Литве, Азербайджану, Грузии и Казах­
стану.
Продолжает стремительно ухудшаться
внешнеэкономическое положение стра­
ны. Падение добычи нефти, являющейся
основным экспортным товарам страны,
привело к резкому снижению валютных
доходов. Внешнеэкономический кризис
поразил не только сырьевой сектор хо­
зяйства, но и обрабатывающие отрасли
промышленности, транспорт, услуги и
другие сферы, которые, надо прямо ска­
зать, и раньше не блистали успехами на
мировом рынке. В то же время потреб­
ность в доходах от экспорта как никог­
да велика. Необходимо
выплачивать
взносы по основному долгу, да и ситуа­
ция в экономике не обещает снижения
потребностей в импорте не только обору­
дования для осуществления структурной
перестройки экономики и сырья для лег­
кой промышленности, но и самого необ­
ходимого — продовольствия, медикамен­
тов.
Глубинные корни сложившейся внеш­
неэкономической ситуации лежат, как
это ни парадоксально, в длительной са­
моизоляции экономики СССР от склады­
вающегося мирового рынка с его конъ­
юнктурой, правилами и требованиями.
Это диктовало совершенно определенную
политику в области внешней торговли:
продавать все что можно и по любой це­
не, а покупать, зачастую не задумываясь
о долговременной эффективности для
экономики использования импортируемо­
го оборудования и продукции. Отсюда и
незаинтересованность непосредственных
производителей экспортной продукции
в повышении ее качества и обновлении
ассортимента.
В результате в 70-е годы и в начале
80-х годов был упущен исторический
шанс, используя «нефтедоллары», осуще­
ствить структурную перестройку про­
мышленности на малоэнергоемкие тех­
нологии, подтянуть экономику до уров­
ня передовых стран или хотя бы сфор­

мировать мощный экспортоориентирован­
ный сектор народного хозяйства. Вместо
этого еще большую роль стал играть
военно-промышленный комплекс, с тру­
дом поддающийся конверсии и диверси­
фикации своего экспорта.
Современный этап внешнеэкономиче­
ского кризиса вызван, помимо истоще­
ния и нерациональной
эксплуатации
сырьевых ресурсов, процессом экономи­
ческих реформ в странах Восточной Ев­
ропы. Чем успешнее они проходят, тем
быстрее
происходит
переориентация
предприятий этих стран на западные
рынки и разрушение сложившихся ко­
операционных
связей с российскими
предприятиями, а следовательно, и сни­
жение экспортных возможностей послед­
них.
Расширение сырьевого экспорта нега­
тивно
воспринимается
общественным
мнением страны. Однако при трезвом
взгляде на ситуацию, как нам представ­
ляется, у россиян нет оснований для
чувства «национальной ущербности». До­
статочно сказать, что такие развитые
страны, как США, Канада, Австралия,
являются крупнейшими поставщиками
минерального сырья, объемы поставок
отдельных видов которого превышают
аналогичный экспорт России. Ведь мас­
штабы сырьевого экспорта напрямую
зависят от объемов запасов различных
видов сырья и условий их добычи. Дру­
гое дело, что экспорт названных стран
далеко не ограничен сырьем.
Не очень убедительно выглядят и опа­
сения об истощении ресурсов сырья, по­
скольку темпы прироста запасов важ­
нейших минеральных ресурсов вплоть до
последнего времени опережали темпы
прироста их добычи. Такая ситуация ха­
рактерна не только для России и стран
СНГ, но и для мировой экономики в
целом.
Третий аргумент заключается в том,
что по ряду видов сырья вследствие их
уникальности Россия может стать моно­
полистом на мировом рынке.
Нельзя не видеть, что экспорт (не
только минерального сырья, полуфабри­
катов, но и продукции «высокой техно­
логии») уже сдерживается, поскольку с
выходом России и стран СНГ на сло­
жившиеся мировые рынки происходит их
разбалансировка, как правило, снижение
мировых цен на те или иные виды сырья,
разорение традиционных производителей
в других странах. Этот фактор в послед­
ние два-три года негативно влияет и на
политические отношения России с рядом
стран, прежде всего с США.
Потеря «внешнеполитического лица»
России привела и к потере не только тра­
диционных политических союзников, но
и экономических партнеров, в то время
как большинство бывших «противников»
занимают выжидательную позицию.
Новые суверенные государства, обра­
зовавшиеся в результате распада СССР,
начинают самостоятельно выбирать ва­
рианты сотрудничества и налаживания

связей с историческими партнерами.
Движение к созданию новых межгосу­
дарственных альянсов в Восточной Ев­
ропе, на Кавказе, в Средней Азии уже
началось.
Однако все больше прагматически
мыслящих политиков и экономистов по­
нимают неизбежность наступления эта­
па, когда многие из новых государств,
раздираемых внутриполитическими про­
тиворечиями, перед лицом нарастающих
экономических трудностей осознают по­
требность в реинтеграции. В зависимо­
сти от характера и степени жесткости
проводимой Россией экономической и
правозащитной внешней политики по от­
ношению к этим республикам до наступ­
ления такого осознания может пройти от
пяти — семи
до десяти — двенадцати
лет.
Сейчас с достаточно большой уверен­
ностью можно говорить о тяготении к
России лишь Белоруссии, Казахстана, Ар­
мении и Грузии. Что касается других
республик, то пока они активно ведут
поиск альтернатив связям с экономиче­
ски слабеющей, теряющей управление и
непредсказуемой Россией:
— страны
Балтии
устанавливают
партнерские отношения со скандинавски­
ми странами и пытаются стать члена­
ми ЕС;
— Украина, демонстративно подчер­
кивая независимость своей политики,
вынашивает идею создания альянса во­
сточноевропейских стран, в котором она
могла бы доминировать;
— республики Средней Азии пере­
ориентируются на тесные отношения с
Турцией и арабскими странами, пред­
принимая шаги по созданию собственно­
го политико-экономического альянса;
— Азербайджан пытается лавировать
между Россией, Ираном и Турцией, по­
ка сохраняя тяготение к России;
— Молдова постепенно вовлекается в
сферу влияния Румынии;
— Грузия
находится в состоянии
гражданской войны и конфронтации со
всеми соседями;
— Казахстан также пытается «уси­
деть» сразу на нескольких «стульях»:
при сохранении тесных связей с Росси­
ей и возможном вхождении в вероятное
Среднеазиатское сообщество «прощупы­
вает» возможности особых отношений с
США, Китаем, странами Азиатско-Тихо­
океанского региона.
В этих условиях современная Россия,
представляющая собой пока не более чем
осколок бывшего великого государства,
должна не упустить свой исторический
шанс вновь стать «цивилизационно-об­
разующим» ядром межгосударственного
объединения на принципиально новой не­
насильственной основе. Это возможно
только в случае, если она сможет за это
время преодолеть тенденции распада,
стать государством устойчивым полити­
чески, достаточно сильным экономиче­
ски, привлекательным в смысле соблю­

дения прав личности, предсказуемым в
сфере межгосударственных отношений.
Это можно сделать, лишь выяснив глу­
бинные причины, корни становления рос­
сийского общества и российской госу­
дарственности.

РОССИЯ КАК
ИСТОРИКО-ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ
ФЕНОМЕН
Географические аспекты вызова
Характерной
особенностью
России,
наиболее отличающей ее от многих дру­
гих стран и наложившей отпечаток на ее
историческую судьбу, является «географичность»: пространственная протяжен­
ность, межтерриториальная
контраст­
ность, обилие природных ресурсов для
ведения хозяйства и богатый выбор раз­
нообразных условий для жизни населе­
ния. Но это свойство среды жизнедея­
тельности требует и постоянно избыточ­
ных по сравнению с западноевропейски­
ми и американскими стандартами трудо­
вых и ресурсных затрат на преодоление
расстояний и защиты от низких темпе­
ратур.
Такое сложное географическое про­
странство нельзя было просто завоевать,
как это пытались сделать соседние на­
роды, начиная от татаро-монголов и кон­
чая немцами,— его можно только посте­
пенно осваивать, как это делали русские,
постепенно «просачиваясь» на протяже­
нии столетий между коренными народа­
ми и цементируя его своей культурой, рус­
скими городами и селами, что было bo3j
можно за счет высокой адаптационной
способности русских (и других восточ­
ных славян) к окружающей среде.
Однако и до сих пор значительные
территории, особенно на Севере и Даль­
нем Востоке, так и остались не освоен­
ными да и вряд ли когда-нибудь смогут
быть освоены силами одной страны, не­
смотря на богатство их природных ре­
сурсов. Например, расчеты, проведенные
в* начале 80-х годов ныне уже не суще­
ствующим Центральным научно-иссле­
довательским экономическим институтом
тогдашнего Госплана РСФСР для Удоканского медного месторождения в З а ­
байкалье (содержание меди в руде — до
30%), показали, что затраты на его
освоение окупятся лишь через 40 лет.
Обжитые территории за Уралом и че­
рез столетия после начала их освоения
представляют собой лишь узкую полосу
на юге вдоль Транссибирской магистра­
ли, шириной в некоторых местах 1 0 0 —
200 км.
Экономически освоенные и обжитые
ареалы не слитны, между ними находят­
ся обширные практически не заселен­
ные пространства. Так, «оторваны» Мур­
манская область и север Коми республи­
ки от Центра европейской части страны,

юг Дальнего Востока (Приморский и Ха­
баровский края и Амурская область) —
от Забайкалья и т. д.
Естественно, что географические осо­
бенности страны наложили отпечаток
на характер русского народа и особенно­
сти российского общества, внесли несо­
мненный вклад в формирование тради­
ций российской государственности. Обоб­
щая высказывания историков, филосо­
фов, писателей и государственных дея­
телей, можно выделить некоторые ти­
пичные черты характера и поведения
людей, сформировавшихся в столь гео­
графически специфической среде.
Это специфическая ответная реакция
на изменение условий жизни, поскольку
при неблагоприятном повороте событий
можно было уйти в другое место (каза­
чество). Из этого вытекает и отсутствие
острой необходимости в поисках меж­
личностных и межобщностных компро­
миссов (достаточно было отдалиться или
отселиться на социально безопасное рас­
стояние — на «выселки»).
Это расточительность цриродных ре­
сурсов, которые всегда были в избытке,
и в то же время это и знаменитая щед­
рость русской души.
Это коллективизм в хозяйственной
деятельности (община), но вместе с тем
это и глубоко хранимое чувство внутрен­
ней свободы духа, граничащее с анархи­
ей (причина внезапных бунтов). Отсюда
же пренебрежение к миру сущего, не­
брежная организация собственного быта.
Логично, что общество, состоящее из
таких индивидуумов, традиционно явля­
лось достаточно аморфным, слабо струк­
турированным и организованным по ин­
тересам. Изначально практически не бы­
ло зачатков действительного муниципаль­
ного (городские, цеховые организации)
самоуправления. К тому времени, когда
реформы Петра Первого начали разде­
лять общество на социальные (чинов­
ничьи) слои, в Европе подобные основы
гражданского общества уже существова­
ли несколько столетий. У нас же инсти­
тут земства был как обычно организован
«сверху» лишь в прошлом веке. Естест­
венно, что такое общество не было демо­
кратическим по своим корням и не мог­
ло управляться демократическими мето­
дами.
Главными чертами российского госу­
дарства, «уравновешивающими» прояв­
ления «географичности» в характере на­
рода и общества, были не добровольность
и относительная свобода сосуществова­
ния составляющих его частей, а жесткая
централизация власти, основанная на
постоянно
воспроизводимой
системе
насильственного подавления, угнетения
личности, выработанной государством в
течение многовекового психологического
противостояния властей и основной мас­
сы населения (внутреннее психологиче­
ское рабство личности). Эта черта, по
мнению некоторых историков, считается
«наследием тяжких времен» татаро-мон­

гольского ига, когда русские князья вы­
нуждены были выполнять волю завоева­
телей, а не своего народа. Известно, что
даже русский национальный герой,^ нов­
городский князь Александр Невский, по:
бедивший в XIII веке шведов и немцев,
получал право на княжение в Золотой
Орде и жестоко подавлял антимонгольские восстания внутри страны.
Консолидации общества и унитарно­
сти государства способствовало и посто­
янное наличие вследствие протяженно­
сти сухопутных границ реального или ги­
потетического внешнего врага, который
либо нападает, либо готовится к нападе­
нию, либо на него нужно напасть в «ин
тересах России». Вся послемонгольская
история России — это история войн за
выход из геополитической и торгово-эко­
номической изоляции путем завоевания
портов на Балтике, Черном, Каспийском,
Средиземном морях и на Тихом океане.
Достаточно напомнить, что за всю исто­
рию Российской империи лишь в царст­
вование
Александра III Миротворца
(1881 — 1894) она ни с кем не воевала.

Централизация власти как
историческая форма ответа
Историю государственного устройства
России можно разделить на два периода:
децентрализованный (отдельные княже­
ства и городские республики «продержа­
лись» до первой половины XVI века) и
централизованный.
В условиях открытости территории
России практически со всех сторон
децентрализованное
государственное
устройство, при котором невозможно бы­
ло добиться концентрации сил, показало
свою неэффективность в межгосударст­
венных столкновениях. В 550-летнем
противостоянии России и государств —
наследников татаро-монгольских завоева­
телей (с 1240 г. до присоединения Кры­
ма в 1791 г.) — окончательное доминиро­
вание России было обеспечено лишь по­
сле сверхконцентрации власти и сверх­
централизации государства.
При этом собственно русским государ­
ством (не считая небольших вкраплений
финно-угорски^ народов и племен) Рос­
сия была лишь до второй половины XVI
века, после чего она стала захватывать
страны и территории с иноязычным насе­
лением, входившие ранее в состав тата­
ро-монгольской Орды. Лишь после этого
возникла проблема учета этнического
фактора в политико-административном
устройстве государства.
Эволюция территориальной организа­
ции Российской империи как единого го­
сударства начиная с XVI века представ­
ляет собой своеобразную форму ответа
государства на «географический вызов»,
попытку найти
оптимальную
форму
функционирования государства как тер­
риториально-политической системы.
До XVIII века Россия делилась по при­
родно-историческому принципу на 12 «го­

родов» и «зем ель», между которыми
были достаточно условными 250 «уез­
дов».
Последующие изменения территориаль­
ной организации Российской империи
были связаны с усилением централизо­
ванного «державного» государства и
приведением его по возможности в едино­
образный вид.
В 1708 году Петр Первый разделил
Россию первоначально на 8 губерний. За­
тем их количество постоянно росло и к
началу XX века на территории в грани­
цах современной Российской Федерации
насчитывалось 46 губерний (включая
область Войска Донского и Сахалинскую
область).
Перед революцией Российская импе­
рия оставалась весьма неоднородным об­
разованием 9~10, делившимся на 99 губер­
ний и две области — Войска Донского и
Сахалинскую. Некоторые из них были
объединены в генерал-губернаторства.
Финляндия занимала автономное положе­
ние и имела собственную конституцию, а
Хивинское ханство, Бухарский эмират и
Урянхайский край (Тува) считались са­
мостоятельными государственно-террито­
риальными образованиями, находившими­
ся «под покровительством» России. На­
считывалось также 6 градоначальств
(Кронштадт,
Николаев,
Севастополь,
Одесса, Керчь, Санкт-Петербург).
Внутригубернское и внутриобластное
деление было различным в зависимости
от местных и национальных особенностей:
уезды, округа, края, волости, гмины, ста­
ницы, улусы и пр., всего около 20 тыс.
Таким образом, единообразие на «верх­
нем» уровне сочеталось с учетом истори­
чески обусловленных особенностей орга­
низации жизни различных народов на ме­
стах.
Кроме административного принципа,
Россия делилась на 62 православные
епархии, 14 военных, 12 судебных, 15
учебных округов и т. д. Следует обратить
внимание на то, что несовпадение гра­
ниц губерний и округов — важный прин­
цип, препятствующий концентрации раз­
нообразных форм власти в одних и тех
же региональных центрах путем сговора
властей либо иным образом.
Неустойчивость границ и постоянные
изменения в административно-территори­
альном делении на протяжении всей рос­
сийской истории связаны не только с при­
соединением новых земель, но прежде
всего отражают основной принцип строи­
тельства государства «сверху». При та­
кой региональной политике территори­
альная система административных регио­
нов не успевала «кристаллизоваться», а
их население — выступить с позиций
единых национальных или региональных
интересов. Более того, такие попытки тут
же пресекались или даже упреждались
центральной властью посредством лише­
9-1° Р о сси я . Э н ци к лоп едически й
Л ен и здат, 1991, с. 922.

сл овар ь.

ния автономии национальных регионов и
их русификации, а также перекройкой
границ. Так, Грузия лишилась автономии
в 1827 году и вошла в состав Кавказ­
ской области, Царство Польское, переиме­
нованное позже в Привислинский край,—
в 1831 году, Кокандское ханство было
ликвидировано в 1874 году и т. д.
В целом внутреннюю политику цар­
ской России можно охарактеризовать как
последовательно-жесткую (особенно в ча­
сти подавления национальных и социаль­
ных конфликтов), направленную на до­
стижение однородной национально-терри­
ториальной структуры государства на ре­
гиональном (губернском) уровне при со­
хранении национально-культурной авто­
номии на уровне местного самоуправле­
ния и поэтапной русификации нерусских
народов. В отличие от последующего со­
ветского периода основные принципы го­
сударственной региональной политики
Российской империи провозглашались
открыто:
— национальные автономии не созда­
вались в глубинных районах Империи;
— автономное управление на своей
территории давалось лишь казакам и на­
родам, доказывавшим «преданность» ко­
роне (калмыки, каракалпаки, ногаи и др.);
— автономия касалась только внутри­
национальных вопросов, но не управле­
ния регионами,— они входили в состав
губерний и генерал-губернаторств;
— автономии имели временный харак­
тер, регионы со значительной долей ко­
ренного населения постепенно русифици­
ровались и становились губерниями;
— число генерал-губернаторств по­
степенно сокращалось, но компенсирова­
лось тем, что во главе пограничных гу­
берний стояли губернаторы-военные (в
конце XIX века — в 16 губерниях).

Социалистический этап
государственного строительства
С первых лет советской власти начал­
ся поиск адекватной замены принципу
великорусской державности в государст­
венном строительстве. Такая замена (вер­
нее, подмена) была найдена в террито­
риальном самоопределении наций (вме­
сто национально-культурной автономии)
и военно-политическом и хозяйственном
объединении регионов (губерний) с пре­
имущественно сельским населением во­
круг крупных пролетарских центров.
Реализация этих принципов в 1 9 1 7 —
1922 годах обеспечила поддержку боль­
шевикам со стороны национальных дви­
жений и контроль (в том числе репрес­
сивный)
за
консервативным
селом.
В этот период создаются автономные
республики, а губернии разукрупняются,
формируясь вокруг промышленных горо­
дов с военными гарнизонами.
В период нэпа административно-терри­
ториальное деление России было преоб­
разовано в целях децентрализации управ­

ления экономикой согласно прин ц и п а
экономического районирования террито­
рии, разработанным Госпланоми, кото­
рое «должно послужить основой для
установления нового административно­
го деления страны». К 1930 году новое
административно-территориальное деле­
ние России на 6 АССР и 12 областей и
краев было завершено. Все националь­
ные автономии, кроме Казахской и Кир­
гизской, входили в состав администра­
тивно-экономических областей и краев.
Взятый Сталиным в начале 30-х го­
дов курс на коллективизацию и инду­
стриализацию вновь потребовал центра­
лизации управления, ограничения хозяй­
ственной самостоятельности региональ­
ных властей, а следовательно, дробления
экономических районов на легкоуправ­
ляемые «сверху» административно-тер­
риториальные звенья (области, республи­
ки и края).
В
последующем
административная
карта России неоднократно перекраива­
лась в угоду политическим интересам,
прежде всего в целях удобства партийно­
го руководства жизнью общества. Так, к
началу 50-х годов дробление России до­
стигло
крайнего
уровня,— появились
внутриреспубликанские области (напри­
мер, Татария делилась на 5 областей,
нынешняя Нижегородская — на Горьков­
скую и Арзамасскую и т. д.). Затем на­
чался обратный процесс укрупнения об­
ластей.
В 1 9 5 7 — 1965 годах была также
предпринята попытка территориальной
организации управления экономикой пу­
тем создания административно-хозяйст­
венных территориальных единиц — сов­
нархозов. Любопытно, что это аргументи­
ровалось необходимостью «...ПЕРЕН Е­
СТИ ЦЕНТР ТЯЖЕСТИ оперативного
руководства предприятиями и стройками
НА МЕСТА, в экономические админи­
стративные районы» 12.
Не правда ли, лозунг российского пра­
вительства середины 1992 года практиче­
ски дословно воспроизводит формули­
ровку цитируемого документа? Любопыт­
но также, что «волны децентрализации»
в экономике повторяются ровно через
35 лет (1922 г., 1957 г. и 1992 г.). Воз­
можно, что длительность цикла обуслов­
лена «сроком эффективной жизни» вер­
тикальных управленческих структур при
социализме.
На протяжении всего советского пе­
риода несколько раз пересматривались
границы России с другими государства­
ми, бывшими союзными республиками и
состав автономий. Еще в 1 9 2 5 — 1926 го­
дах Белоруссии были «переданы» из со­

ы В оп р осы эк о н о м и ч еск ого рай он и р ован и я
СССР. М., Г о сп оди ти здат, 1957.
п О дал ь н ей ш ем сов ер ш ен ствов ан и и о р га ­
н и зац и и у п р авл ен и я п р ом ы ш л ен н остью и
стр ои тел ь ством в РСФСР. З ак он, п р и н я т ы й
4-й сес с и е й В ер хов н ого Совета PCf>CP IV
со зы в а 29 м ая 1957 года.

става России территории современных
Витебской, Гомельской, Могилевской и
части Смоленской области (вновь возвра­
щенной России в 1939 г.). По Конститу­
ции 1937 года были выделены из РСФСР
и преобразованы в союзные республики
бывшие Казахская и Киргизская АССР.
После советско-финской войны к Рос­
сии были присоединены некоторые райо­
ны Финляндии. С 1940-го по 1956 год с
надеждой на оккупацию Финляндии су­
ществовала Карело-Финская ССР (ныне
Карельская республика в составе РФ).
В результате депортации северокавказских народов с 1944-го по 1957 год тер­
ритория нынешней Карачаево-Черкесской
республики была отдана Грузии, вместо
Чеченской и Ингушской республик суще­
ствовала Грозненская область, а терри­
тория Калмыкии была включена в Астра­
ханскую область.
Во время второй мировой войны была
ликвидирована так до сих пор и не вос­
становленная Автономная
республика
немцев Поволжья. В 1944 году присоеди­
нена к России Танну-Тувинская народ­
ная республика, бывшая до этого само­
стоятельным государством, в 1945 го­
ду — Калининградская область, Южный
Сахалин и Южные Курилы, небольшие
участки территорий довоенных Латвии и
Эстонии. Наконец, в 1954 году «в озна­
менование 300-летия воссоединения с
Россией», Украине был «подарен» Крым.
С начала 60-х годов период админи­
стративной
«перекройки» внутренних
границ «сверху» в основном закончился.
Границы (областей, краев и АССР) на
административной карте России стаби­
лизировались почти на 30 лет. Террито­
риальная структура государства начала
кристаллизоваться, что выразилось в из­
вестном «эффекте пограничья», когда, по
данным аэрофотосъемок, границы между
регионами отчетливо выделялись по сни­
жению интенсивности хозяйственной дея­
тельности.
К концу 80-х годов в России насчиты­
валось 77 основных административно-тер­
риториальных единиц (16 республик,
6 краев, 4 9 областей и 2 города респуб­
ликанского подчинения), а также 6 ав­
тономных областей и 10 автономных ок­
ругов, входивших в состав краев и об­
ластей.

Исходное состояние
Представляется, что нельзя ответить
на вопрос, чем же территориальная орга­
низация России не соответствует целям
ее государственного возрождения, не
охарактеризовав хотя бы вкратце недо­
статки и преимущества доставшейся в
наследство от Советского Союза системы
политико-административного устройства.
В целом из советского периода можно
сделать вывод, что сверхцентрализован­
ное управление, доминировавшее в стра­
не и воплощенное в административно­

территориальном делении, не согласует­
отраслей хозяйства (например, уголь и
ся с принципами ни национально-терри­
металлургия в Кемеровской области).
ториального устройства, ни экономическо­
В-третьих, существуют беспрецедент­
го районирования, т. е. вообще с терри­
ные межрегиональные контрасты между
ториальной организацией общества.
равностатусными по Конституции субъ­
ектами Федерации: по удельному весу го­
Во-первых,
командно-административ­
родского населения — в 3,5 раза, по
ная система находилась в историческом
объему валового национального продук­
конфликте с географическими особенно­
та на душу населения — в 4,2 раза (меж­
стями страны, основными закономерно­
ду штатами СШ А — только в 1,3 раза),
стями территориальной организации об­
по численности населения — в 376, по
щества и теории управления иерархиче­
площади территории — в 388 раз.
скими системами, что проявилось в сле­
Кроме того, конъюнктурный лозунг о
дующих процессах и явлениях:
праве наций на самоопределение, выдви­
— искусственно поддерживаемая «трунутый еще на 1-м съезде РСДРП с целью
цозатратная урбанизация», приведшая к
привлечения сторонников, а затем обеспе­
исчерпанию сельского населения в регио­
чивший большевикам поддержку в граж­
нах Центральной России;
данской войне, похоже, сыграл решаю­
— «лагерно-коммунистическое» освое­
щую роль в распаде Советского Союза, а
ние природных ресурсов Севера, Сибири
принятый затем ООН легитимирует меж­
и Дальнего Востока, а затем «обшива­
национальные конфликты во всем мире.
ние» их людьми, биологически не при­
Его реализация в России произошла в
способленными к жизни в экстремальных
форме создания зачастую искусственных
природно-климатических условиях;
национально-территориальных
образо­
— выборочная и некомплексная экс­
ваний со своими бюрократически-чиновплуатация одних видов природных ре­
ничьими аппаратами. Из существующих
сурсов в ущерб другим (например, руды
на настоящий момент в России 32 нацио­
Курской магнитной аномалии вместо чер­
нально-территориальных
образований
ноземов или затопление сельскохозяйст­
лишь в тринадцати русскоязычное насе­
венных угодий при строительстве ГЭС);
ление составляет большинство.
— наличие предприятий-«монстров»,
В условиях разрушения централизован­
практически не поддающихся реоргани­
ной системы управления государством и
зации и приспособлению к функциониро­
ослабления федеральной власти наличие
ванию в условиях рынка, но составляю­
таких политически самостоятельных на­
щих основу экономики значительного
ционально-территориальных образований
числа городов и регионов;
является источником сепаратизма и со­
— сверхцентрализация на федераль­
здает серьезные трудности в становлении
ном уровне «мозгов», финансовых ре­
единой российской государственности.
сурсов и функций управления, снабже­
Весь этот перечень можно было про­
ния, сбыта, внешнеторговой деятельности
должить, найдя везде проявления иска­
предприятий, расположенных в регионах,
женной, неестественной системы терри­
что в настоящее время вызвало дефицит
ториально-государственного устройства,
квалифицированных кадров, незначитель­
заставляющей и до сих пор не только не­
ность «первоначальных капиталов» и сла­
эффективно расходовать ограниченные
бость рыночной инфраструктуры на ме­
ресурсы общества, но и наряду с други­
стах.
ми причинами приведшей к кризису го­
Во-вторых, этот конфликт внес свой
сударства.
вклад в возникновение серьезных внутри­
региональных диспропорций между потен­
циалом регионов и характером его ис­
пользования. Среди таких диспропорций
МЕЖДУ РАСПАДОМ
можно назвать:
И ЦЕНТРАЛИЗАЦИЕЙ
— диспропорциональную
структуру
хозяйства регионов, когда на первом ме­
сте стояло удовлетворение потребностей
Региональные процессы:
государства, системы, а не проживающе­
новый виток истории
го на их территории населения (слабое
развитие отраслей, выпускающих потре­
В сложившейся ситуации необходимо
бительские товары и оказывающих услу­
найти то ключевое звено, которое объ­
ги населению);
единяет интересы государства и всех рос­
— монополизацию отдельными регио­
сийских регионов, тот процесс, который
нами и даже предприятиями производ­
структурирует экономическое, социаль­
ства значительной части номенклатуры
ное и политическое пространство, напра­
продукции;
вив который в позитивное русло, можно
— сверхконцентрацию
экологически
возродить государство. Таким процессом,
опасных отраслей промышленности, пре­
по нашему мнению, является региональ­
вращающую некоторые регионы (как,
ный процесс, или регионализация.
например, Башкирию) в зоны экологиче­
Этот процесс может носить различную
ского бедствия;
степень управляемости и направленности
— зависимость экономики да и самого
но на практике основной импульс исхо­
существования населения отдельных реги­
дит из регионов. В его основе лежит ре­
онов от одной-двух специализирующихся
гионализм — образ мышления и деист-

вий, исходящий из приоритета региональ­
ных интересов над государственными.
Централизмом, напротив, является игно­
рирование региональных интересов.
В отличие от обычно встречающейся
в прессе поверхностно-негативной трак­
товки регионализации как разрушитель­
ного процесса
регионализация — это
двуединый процесс как обособления на
территории государства частей, претен­
дующих на более самостоятельное функ­
ционирование, так и их объединения
«снизу». Можно назвать это «политикоадминистративным саморайонированием»,
приводящим к новой пространственной
структуризации государственного образо­
вания либо к его распаду. Этот «много­
этажный» процесс охватывает все уров­
ни иерархии политико-административно­
го деления, включая местное самоуправ­
ление.
Из этой сложности вытекают и неодно­
значность его восприятия, путаница в
терминологии. Представляется, было бы
разумно предварительно остановиться на
пояснении некоторых наиболее часто упо­
требляемых терминов как используя ос­
новы уже имеющегося понятийного аппа­
рата 13, так и предлагая собственное тол­
кование расхожих понятий.
Прежде всего это касается самого по­
нятия «регион», которое допускает ши­
рокое толкование, подразумевая физикогеографические
(например,
Сибирь),
культурно-исторические
(Центральная
Россия), экономические (экономический
район), политико-административные (об­
ласть, край, республика), юридические
(субъект Федерации) и иным образом вы­
деляемые части территории отдельного
государства, или прилегающих друг к
другу частей соседних государств (на­
пример, Баренцрегион), или даже цели­
ком нескольких государств (Восточная
Европа).
В контексте регионализации как тер­
мина преимущественно политико-адми­
нистративного и юридического регион—
это часть территории государства, имею­
щая законодательно закрепленные гра­
ницы, собственные органы государствен­
ного или местного управления и находя­
щаяся в определенном юридическом от­
ношении с центральными органами госу­
дарственного управления.
Все регионы составляют иерархически
соподчиненную систему, в которой выде­
ляются регионы первого, второго, третье­
го и т. д. порядков. Зачастую под регио­
нами первого порядка понимают в зави­
симости от критерия выделения различ­
ные
части
территории.
Например,
политико-административными регионами
первого порядка в России являются
республики, края, области, города рес­
публиканского подчинения и Чукотский
автономный округ (всего 78), а юридиче­
скими (подписавшими Федеративный до­
13 А лаев Э. Б. С оц и ал ьн о-эк он ом и ческ ая
геогр аф и я.
П о н яти йн о-терм ин ол оги ческ ий
сл овар ь. М , Мысль. 1983, с. 350.

говор) — субъекты
Федерации
(всего
88). В данном контексте чаще всего мы
будем говорить о 89 (включая Чечню)
регионах России, уточняя понятие там,
где это необходимо.
Основными терминами, описывающи­
ми противоположные тенденции региона­
лизации во всех трех основных, по
А. Тойнби, планах общественной жизни
являются: в политическом — суверенизация-унитаризация, в экономическом —
децентрализация-централизация, и в эт­
носоциальном — размежевание-ассими­
ляция. К каждой из этих сфер также до­
пустимо в последующем изложении и бо­
лее вольное применение обобщающего
термина «дезинтеграция-интеграция» с
уточнением, к какой сфере он относится.
Суверенизацию можно определить как
процесс перераспределения власти в си­
стеме центр-регионы, сопровождающий­
ся усилением автономии регионов вплоть
до оформления их как отдельных госу­
дарственных образований.
Противопо­
ложный процесс — унитаризация — есть
отказ регионов (в лице региональных
властей) от выполнения части государст­
венных функций в пользу общего центра.
Под
децентрализацией
экономики
обычно подразумевается в той или иной
мере регулируемый распад единого эко­
номического пространства государства за
счет ослабления хозяйственных связей
между регионами. Противоположный по
смыслу процесс экономической интегра­
ции направлен на укрепление вертикаль­
ных и горизонтальных межрегиональных
связей вплоть до создания экономических
региональных альянсов.
Культурно-этническое
размежевание
сопровождается замыканием культурных
общностей «в себе», сокращением или
прекращением контактов с не себе подоб­
ными, включая повседневное общение,
неприятие межэтнических браков и про­
чие подобные малоприятные для других
территориально-этнических групп вещи.
Противоположными тенденциями терри­
ториального межкультурного взаимодей­
ствия являются метисация (взаимопроник­
новение культур с сохранением основ
каждой из них) и ассимиляция (слияние
культур с их синтезом либо с поглощение?л более слабой).
Региональные процессы условно мож­
но разделить на межгосударственные
(изменение государственных границ, со­
здание и распад межгосударственных
группировок и союзов, слияние сущест­
вующих и создание новых государств) и
внутригосударственные (преобразование
территориально-государственного устрой­
ства, распад старых государств). Резуль­
тат регионализации в отдельной стране
проявляется в изменении политико-адми­
нистративного устройства, закрепляемо­
го в адекватной ему форме государствен­
ного строя.
Не вдаваясь в глубь истории, можно с
определенной долей уверенности конста­

тировать
периодичность
активизации
внутригосударственных
региональных
дезинтеграционных процессов. В нынеш­
нем столетии такие периоды наблюда­
лись в 1 9 1 4 — 1922 годах (результат —
распад Австро-Венгерской, Османской и
Российской империй) и в 5 0 — 60-е годы
(обретение государственной независимо­
сти бывшими колониями европейских
стран в Африке и Азии). Очередной
«жертвой» нового этапа активизации ре­
гиональных процессов стали СССР и дру­
гие бывшие социалистические страны. На
очереди, возможно, Индия и страны Сред­
него Востока, а затем и африканские
страны.
Современный этап имеет свои принци­
пиальные особенности. Если признать,
что в условиях отсутствия глобальной
межгосударственной конфронтации доми­
нантой развития общества на достаточно
длительный период является движение к
демократии, то, похоже, мы наблюдаем
подтверждение тезиса Дж. Ст. Милля 14 о
том, что демократия невозможна в мно­
гонациональном обществе, тем более (что
характерно для России) в государствах с
территориально обособленными нациями.
Отсюда можно сделать вывод, что при
сохранении благоприятной международ­
ной обстановки
будут
продолжаться
ослабление
многонациональных
госу­
дарств и постепенная их замена межго­
сударственными
(конфедеративными)
интеграционными образованиями типа ЕС
в форме «Европы регионов», в которых
государство приобретает новые функции,
лишаясь привычных атрибутов подавле­
ния.
Главная опасность региональных дез­
интеграционных процессов заключается
в легкости их перехода к крайним фор­
мам проявления и быстроте эскалации до
уровня военных конфликтов. Если на
межгосударственном уровне механизм их
урегулирования постепенно формируется
на основе ООН, СБСЕ, НАТО и других
подобного рода организаций, то следует
констатировать факт, что цивилизован­
ные механизмы регулирования крайних
проявлений внутригосударственных ре­
гиональных дезинтеграционных процес­
сов пока вырабатываются с трудом. Об
этом свидетельствуют незатухающие от­
крытые (Югославия) и скрытые (Индия)
вооруженные конфликты.
В этой связи региональные процессы
в России заслуживают самого присталь­
ного внимания, тем более что они про­
исходят в государстве особого историче­
ского типа, переходящем от тоталитариз­
ма к демократии.

Причины регионализации России
В основе дезинтеграции России лежат
культурно-исторические,
природно-ре­
сурсные и социально-экономические фак­
14 МШ John St. Principles of Political Eco­
nomy.

торы, диктующие характер поведения
подавляющего большинства местных ру­
ководителей и регионального лобби в
федеральных структурах как пока что
наиболее заметных выразителей регио­
нальных интересов.
Общепринято считать, что культурно­
исторический фактор наиболее сильно
определяет стремление к суверенитету
отдельных республик в составе РФ, их
особую позицию по отношению к центру
и другим регионам.
Действительно, если взглянуть на кар­
ту России, то, несомненно, станет ясно,
что будущ ее Российского государства,
его целостность в значительной степени
зависят от позиции так называемых (по
терминологии А. Гранберга) «националь­
но-государственных» (республик) и «на­
ционально-территориальных»
регионов
(автономии), полная суверенизация кото­
рых может не только «разрезать» рус­
ские земли, но и парализовать транспорт­
ные и энергетические системы жизне­
обеспечения, лишить многие части стра­
ны доступа к источникам ресурсов.
Поведение властей национально-госу­
дарственных регионов, в свою очередь,
определяется активностью коренной на­
ции, ростом ее национального самосозна­
ния, которые зависят по крайней мере от
следующих основных факторов:
1. Преобладание населения коренной
(«титульной») национальности и опере­
жающие темпы его естественного приро­
ста по сравнению с некоренным населе­
нием.
2. Низкая степень русифицированности «титульной» нации.
3. Наличие традиций собственной го­
сударственности и исторически конфрон­
тационных отношений с Россией.
4. Опережающие темпы роста уровня
образования представителей коренной на­
циональности (формирование националь­
ной интеллигенции, национальных идео­
логов и лидеров).
Из пяти основных групп национально­
государственных образований России, вы­
деляемых по языковой принадлежности
коренной национальности (кавказские,
тюркоязычные, монголоязычные, финноугорские и палеоазиатские), в регионах,
относящихся к последним двум группам,
коренное население численно не преобла­
дает и в большинстве случаев сильно ру­
сифицировано. Поэтому здесь националь­
ным фактором лишь прикрываются истин­
ные, в основном экономические, мотивы
сепаратистского поведения региональных
властей. Для первых же двух групп этни­
ческий фактор является решающим при
определении их особого поведения по
отношению к центру.
В наибольшей степени этнические фак­
торы обособления присутствуют в боль­
шинстве кавказских республик (кроме
Северной Осетии), в Татарстане. Дейст­
вительно, эти республики были завоеваны
в свое время Россией, а Казанское хан­
ство в течение нескольких столетий было

серьезным военно-политическим соперни­
ком России. Темпы роста численности ко­
ренного населения в этих республиках
выше, чем русских: доля татар в Татар­
стане составляет почти половину, а, на­
пример, чеченцев и ингушей в бывшей
Чечено-Ингушетии — почти 70 %.
Распределение так называемого «рус­
скоязычного» населения, для которого
русский язык является родным, по 32
республикам и автономиям России пока­
зывает, что к числу регионов с потенци­
ально решающей ролью этнического фак­
тора обособления можно отнести лишь 13
из них: Калмыкию, Ингушетию, Чечню,
Дагестан, Кабардино-Балкарию, Карачае­
во-Черкесию, Горный Алтай, Туву, Чуван/гно, Татарстан, Башкортостан; КомиПермяцкий и Агинский Бурятский авто­
номные округа.
В целом можно сделать вывод о том,
что «этническая компонента» суверени­
зации в значительной мере себя уже
проявила и «обвального» объявления
истинно
национально-государственной
независимости регионов, пожалуй, не
ожидается.
Значительно большее внимание следу­
ет обратить на региональный сепаратизм,
свойственный руководству и части насе­
ления ряда русских регионов Урала, Си­
бири (Иркутская, Свердловская, Тюмен­
ская области, Красноярский край) и
Дальнего Востока, что обусловлено ско­
рее экономическими причинами. Они яв­
ляются все же наиболее важным факто­
ром как дезинтеграции, так и интеграции
и диктуют характер поведения властей
подавляющего большинства
регионов.
Среди них следует выделить три основ­
ные: существующая неравномерность эко­
номического развития регионов; наличие
в каждом из них каких-либо преимуществ,
своего рода «экономических козырей»;
защита «регионального монополизма».
Неравномерность экономического раз­
вития регионов России, помимо естест­
венных причин, является результатом
навязанного «сверху» территориального
разделения труда в социалистический пе­
риод. С изменением конъюнктуры рынка
и географии связей происходит полное
переосмысление понятий «высокоразви­
тых» регионов и на определенный срок,
обусловленный адаптацией хозяйства к
новым условиям, переводит большинство
регионов в положение «депрессивных»,
озабоченных защитой внутреннего рынка
и использованием экономических преиму­
ществ.
Руководство многих регионов России
справедливо считает, что центр мешает в
полной мере использовать имеющиеся у
них определенные «экономические козы­
ри», благодаря которым регион будет
«жить лучше». Это, к примеру, квалифи­
цированная рабочая сила; развитое сель­
ское хозяйство; мощный диверсифициро­
ванный производственный потенциал; мо­
нополия на дефицитные или экспортные
ресурсы; р личие уникальных произ­

водств и предприятий-монополистов; вы­
годное экономико-географическое поло­
жение
(приграничные, приморские и
транзитные регионы). Стремление к еди­
ноличному обладанию этими «козырями»
формирует мощный потенциал обособле­
ния регионов.
Региональный
монополизм — специ­
фическое посткоммунистическое экономи­
ческое явление. При региональном моно­
полизме предприятия каждого региона,
тесно связанные с местными властями,
выступают на общенациональном рынке
с позиций единого регионального межот­
раслевого концерна, ведущую роль в ко­
тором играют крупнейшие предприятиямонополисты общероссийского масшта­
ба, отдаленно напоминающие японские
концерны.
В результате те или иные социальноэкономические предпосылки и условия
образуют в каждом регионе уникальный
комплекс, формирующий объективную
основу самостоятельного или совместного
развития регионов и поведения регио­
нальных властей в отношении к центру.
На основе оценки этих предпосылок мож­
но выделить регионы двух противополож­
ных типов:
I. Регионы, стремящиеся к обособле­
нию
— с ведущей ролью национального
фактора (Татарстан, Республика Чавашьен, Чеченская республика, Тува, Даге­
стан, Карачаево-Черкесия, КабардиноБалкария, Ингушская республика);
— с ведущей ролью внешнеэкономи­
ческого фактора (Калининградская, Ле­
нинградская, Псковская, Амурская, Са­
халинская области, Приморский и Хаба­
ровский края, Санкт-Петербург, Еврей­
ская автономная область);
— с ведущей ролью ресурсного фак­
тора (Республика Коми, Саха-Якутия,
Бурятия, Башкортостан, Архангельская,
Мурманская, Иркутская, Магаданская,
Кемеровская
области,
Красноярский
край, Ненецкий, Ямало-Ненецкий, ХантыМансийский автономные округа).
II. Регионы, заинтересованные в цело­
стности государства
— обрабатывающей промышленности,
стремящиеся к «горизонтальной интегра­
ции» (Удмуртия, Мордовия, Адыгея, Се­
верная Осетия, Новгородская, Тверская,
Ярославская, Костромская, Ивановская,
Московская, Владимирская, Нижегород­
ская, Брянская, Калужская, Тульская,
Ульяновская, Самарская, Свердловская,
Тюменская (юг), Новосибирская области,
Москва);
— с развитым сельскохозяйственным
производством, нуждающиеся в развитии
внутреннего рынка (Республика Марий
Эл, Смоленская, Орловская, Пензенская,
Белгородская, Курская,
Воронежская,
Липецкая, Тамбовская, Саратовская, Вол­
гоградская, Оренбургская, Курганская
области, Краснодарский, Ставропольский
и Алтайский края);

— экономически слаборазвитые, не­
благоприятные по природно-климатиче­
ским условиям, стремящиеся к сохране­
нию
государственного
патернализма
(Калмыкия, Республика Алтай, КомиПермяцкий, Усть-Ордынский Бурятский,
Агинский Бурятский, Таймырский, Эвен­
кийский, Корякский и Чукотский авто­
номные округа, Камчатская и Читинская
области).
Тем не менее, несмотря на различия,
общими претензиями руководства практи­
чески всех регионов к федеральным вла­
стям являются: передача объектов ф еде­
ральной собственности на региональный
уровень, право на распоряжение природ­
ными ресурсами, по возможности неогра­
ниченные экспортные права, изменение
принципов финансовых взаимоотношений
с федеральными властями, возможность
введения налоговых и инвестиционных
льгот, то есть требования перераспределе­
ния власти.

Экономическая реформа
и регионы
Не столь важен признаваемый всеми
сам факт существования в России меж­
региональных этносоциальных, экономи­
ческих и политических различий, а то,
что эти различия, резко обозначившиеся
после разрушения большинства верти­
кальных структур управления, в период
реформирования экономики становятся
одним из главных факторов индивидуа­
лизации поведения региональных вла­
стей и приводят к выбору каждым регио­
ном своей модели социально-экономиче­
ского развития.
К началу 1995 года экономическая ре­
форма прошла три стадии. Первая — по­
литически беспрепятственного реформи­
рования — продолжалась
практически
весь 1992 год и завершилась кризисом
власти в декабре того же года. На этой
стадии региональные власти, руководите­
ли предприятий да и все население еще
стремились адаптироваться к реформам
в надежде на улучшение ситуации. Вто­
рая — стадия торможения реформ в од­
них регионах и затухания реформаторско­
го пыла местных властей в других при
политическом параличе центра — охваты­
вает весь 1993 год. К середине 1994 го­
да уже вяло к тому времени текущая ре­
форма официально была завершена раз­
делом значительной части бывшей госу­
дарственной собственности между круп­
ными монопольными финансово-экономи­
ческими структурами и полным обнища­
нием государства и значительной части
населения.
Каковы же результаты реформатор­
ских усилий с позиций государственного
строительства? После трех лет реформы
мы имеем на качественном уровне:
— примитивизацию экономики — по­
терю передовых технологий, отмирание

целых технологических ветвей и процес­
сов, невозможность разработки опережа­
ющих мировой уровень собственных;
— деиндустриализацию страны — па­
дение промышленного производства, ста­
рение и выбытие оборудования, распад
производственных коллективов;
— превращение страны в нетто-импортера готовой
продукции — ухудшение
структуры экспорта, неконкурентоспособность на мировом рынке все новых и но­
вых секторов экономики вследствие роста
внутренних цен, инфляционной, налого­
вой и экспортной политики, экспорт заве­
домо дефицитных в стране товаров и
сырья;
— разрыв внутрироссийского эконо­
мического пространства — распад связей
в технологических цепочках, невозмож­
ность поддержания должного уровня
функционирования транспортных систем;
— сокращение экономически активной
территории — невозможность обеспечить
снабжение отдаленных районов не толь­
ко страны, но и внутри отдельных ре­
гионов, отъезд населения из северных и
восточных регионов;
— искусственную минимизацию воз­
можностей регионального развития — ко­
лоссальную концентрацию капитала и его
замкнутый оборот в столичных центрах в
сочетании с непомерным
налоговым
прессом на предприятия и бюджетным
ограблением регионов на нужды неэффек­
тивно распоряжающегося деньгами феде­
рального аппарата власти.
К этому следует добавить неблагопри­
ятный инвестиционный климат, отсутст­
вие политики структурной перестройки
экономики, фактический провал «народ­
ной приватизации»; физическое умирание
аграрного сектора экономики и наконец
криминализация экономики на всех уров­
нях.
При таком ходе реформы выживут
только те регионы, которые проводят це­
ленаправленную стратегию социальноэкономического обновления в культур­
ном, институциональном и технологиче­
ском аспектах. Но это под силу лишь не­
большой части регионов— экономических
лидеров (не более 1 5 — 20), для осталь­
ных неизбежна долгая экономическая
агония.
Действительно, менее чем за три года
реформ спад производства не был оста­
новлен ни в одном регионе России. Осо­
бенно катастрофическим было падение
производства в конфликтной зоне Север­
ного Кавказа: в Северной Осетии, Кара­
чаево-Черкесии, Чеченской и Ингушской
республиках.
Проведенный в Центре экономических
и политических исследований анализ,
позволяет достаточно обоснованно утвер­
ждать, что стремление национальных
республик к суверенитету без проведе­
ния серьезных экономических преобразо­
ваний принесло падение как производст­
ва, так и жизненного уровня в больший-

стве из них. Лишь серьезные односторон­
ние усилия по перераспределению бюд­
жетных ресурсов в свою пользу, пред­
принятые Татарстаном и Башкортоста­
ном, смогли немного улучшить соци­
ально-экономическую ситуацию в них.
Большинство сырьевых регионов так­
же смогли несколько стабилизировать
кризисную ситуацию за счет перераспре­
деления доходов от продажи сырья в свою
пользу. В качестве примера можно при­
вести договор с Якутией по алмазам.
В том же случае, когда желание само­
стоятельности (даже при наличии льгот­
ного законодательства) не подкреплено
собственной финансовой базой, оно оста­
ется лишь желанием. Это видно на при­
мере Калмыкии, Корякского округа, вы­
ходившего и вновь вернувшегося в Кам­
чатскую область в 1992 году, а также ре­
гионов — свободных экономических зон,
большинство из которых находятся в кри­
зисной ситуации, не сумев привлечь ни
бюджетные средства, ни серьезные ино­
странные инвестиции.
В кризисной ситуации оказались также
многие регионы обрабатывающей про­
мышленности, нуждающиеся в струк­
турной перестройке, такие, как, например,
Ивановская и Кемеровская области.
Неплохое положение сложилось пока в
сельскохозяйственных регионах (Цент­
рально-Черноземном, на Нижней Волге),
экономика которых в значительной сте­
пени обеспечена местным сырьем, а ре­
гиональные власти за счет продовольст­
венных ресурсов могут не только удер­
живать потребительские цены (как в
Ульяновской области), но и сдерживать
реформы в целом. Наметились также
признаки стабилизации и выправления
экономической ситуации в отдельных ре­
гионах, где наиболее энергично прово­
дятся реформы и куда «идут» инвести­
ции (Москва, Нижегородская, Самарская
области, Алтайский край и др.).
Наконец, практически невосприимчи­
выми к либеральным реформам оказа­
лись регионы с высоким удельным весом
отгонно-пастбищного животноводства и
промыслового хозяйства. Так, реформа
абсолютно не изменила характер функ­
ционирования экономики Тувы, Дагеста­
на, Калмыкии, Кабардино-Балкарии, Кам­
чатки и ряда других регионов.
Главная особенность российской эко­
номической реформы состояла в том, что
федеральные исполнительные органы, хо­
тя и не с самого начала, вынуждены бы­
ли учитывать объективные дезинтеграционные тенденции и пойти по беспре­
цедентному в истории России пути отка­
за от централизма в управлении эконо­
микой, во многом перекладывая ответст­
венность за последствия своей экономи­
ческой политики на региональные власти
и органы
местного
самоуправления.
В свою очередь, региональные власти по
отдельности или совместно исходя ив
своих возможностей и с разной степенью

усердия и результативности
начали
искать способы адекватной самоорганиза­
ции экономики и жизни людей на ме­
стах, в том числе и в политической
сфере.

Результаты регионализации
Спектр вариантов видения будущего
России в первую очередь зависит от обо­
снованного ответа на вопрос: действитель­
но ли России грозит распад или сувере­
низация представляет собой лишь одну
из сторон естественного процесса госу­
дарственного переустройства?
Посмотрим непредвзято на ситуацию.
Фактически вышла из России, не под­
писав Федеративный договор в 1992 го­
ду, Чеченская республика, «особые от­
ношения» с Россией установили Татар­
стан и Башкортостан, на очереди — Ка­
лининградская область.
Произошли преобразования бывших
автономий в национально-государствен­
ные и национально-территориальные об­
разования. За 1 9 9 0 — 1993 годы провоз­
гласили свой республиканский статус и
выделились из краев и областей почти
все бывшие автономные области России:
Карачаево-Черкесская, Адыгейская, Гор­
но-Алтайская, Хакасская, а также Чу­
котский округ.
В той или иной форме о повышении
своего статуса (до областного или рес­
публиканского) и о выходе из краев и
областей заявляли в этот период практи­
чески все автономные округа, в первую
очередь в Тюменской области. Из соста­
ва Чечено-Ингушской была выделена Ин­
гушская республика.
В экономической сфере особый статус
регионов — «свободных
экономических
зон» — получили: Республика Алтай, Ал­
тайский край, Калининградская, Кеме­
ровская, Читинская, Сахалинская, Нов­
городская области, Еврейская автоном­
ная область, Ингушетия.
Открытыми остаются проблему терри­
ториального размежевания искусственно
объединенных в одном национально-тер­
риториальном образовании народов, при­
надлежащих к различным языковым
группам: кабардинцев и балкарцев, чер­
кесов и карачаевцев. К ним добавляются
решаемые пока половинчато проблемы
восстановления Республики немцев По­
волжья, казачьих округов, создания на­
циональных районов. Предпринимались
попытки создания Уральской, Вологод­
ской и других республик.
С другой стороны, чрезвычайно важ­
ным, но недооцениваемым до последнего
времени процессом регионального разви­
тия, действующим параллельно и в про­
тивовес региональному сепаратизму и
вынужденно проводимой федеральными
властями политики децентрализации го­
сударственной власти, является стремле­
ние регионального руководства и части
региональных экономических и полити­

ческих элит к межрегиональной гори­
зонтальной интеграции.
Политическая слабость центра, децент­
рализация руководства экономикой при­
вели к созданию предпосылок не только
для суверенизации отдельных республик,
но еще больше — для горизонтальной ин­
теграции регионов сначала в экономиче­
ской, а затем и в политической сфере.
Фактически уже началось создание круп­
ных межрегиональных альянсов, которые
могут вырасти в экономически самостоя­
тельные, политически равноправные и
социально устойчивые «земли» — субъ­
екты будущего нового Российского феде­
ративного государства.
Даже первый взгляд на состав ассо­
циаций показывает, что самоопределение
регионов не всегда укладывается в при­
нятую схему экономических районов
России.
На настоящий момент сформировалось
восемь экономических ассоциаций субъ­
ектов Федерации: Северо-Запад, Черно­
земье, Большая Волга, Сибирское согла­
шение, Северо-Кавказская, Дальневосточ­
ная, Уральская, ассоциация областей
Центральных районов России. Большин­
ство из них становятся существенным
фактором экономической и политической
жизни государства, с которым начали
считаться и органы федеральной власти.
Пока существующие региональные ас­
социации экономического сотрудничества
действуют по преимуществу на основе
личных контактов руководителей регио­
нов и взаимных экономических соглаше­
ний, имеющих рекомендательный харак­
тер. Однако в условиях отсутствия дейст­
венной системы вертикальных экономи­
ческих связей ассоциации вынуждены
будут не только развивать свои экономи­
ческие органы, но и постепенно перено­
сить центр тяжести деятельности в поли­
тическую сферу.
Регионализация, таким образом, яв­
ляется ведущим процессом, воздействую­
щим на государственное переустройство
России, той непосредственной причиной,

которая вынуждает искать, предлагать и
апробировать различные его модели. По­
иск ведется преимущественно в сфере
альтернативного выбора между унитариз­
мом, федерализмом и распадом государ­
ства. В действительности возможный вы­
бор несколько шире — между принципи­
ально различными типами политико-ад­
министративного устройства, не отрицая
возможности временного существования
промежуточных состояний:
— несколько десятков суверенных го­
сударств, образованных в результате
полной дезинтеграции России, одни из
которых подпадают под влияние других
и все они в той или иной мере находят­
ся в зависимости от крупных зарубежных
государств либо даже могут войти в их
состав:
— конфедерация суверенных
госу­
дарств по типу СНГ на основе межрегио­
нального договора русских и отдельных
национальных регионов;
— «классическое» федеративное де­
мократическое государство с достаточно
сильным и признаваемым центром по ти­
пу США, ФРГ;
— возврат к псевдофедеративной им­
перии в результате коммунистической ре­
ставрации или установления «просвещен­
ной диктатуры»;
— унитарное государство посредст­
вом установления «огнем и мечом» на­
ционалистической диктатуры;
Помимо «основной линии» развития
событий каждый из вариантов не исклю­
чает полной суверенизации лишь отдель­
ных регионов (например, Северного Кав­
каза или Тувы) с выходом их из состава
России, а также развития внутрирегио­
нальных дезинтеграционных процессов с
последующей реинтеграцией частей ре­
гионов, возможным обменом территория­
ми между ними и переструктурированием существующей региональной мозаики
(вполне реален выход автономных окру­
гов из областей по примеру Чукотки).
Каков же наш выбор и как его реали­
зовать в нынешних условиях?

(О к о н ч а н и е сл едует .)

11. «Октябрь» № 2

Литературная

«Это светлое имя

—

критика

Пуш кин»

О н е г и н с к а я
эн ц и к л о п е д и я
ОТ ЗАМЫСЛА К ВОПЛОЩЕНИЮ

аждый из нас знает, что роман «Евв 1 гений Онегина — больше, чем лите­
ратура. Это часть русской культуры, рус­
ской жизни. Благодаря гению его созда­
теля «Евгений Онегин» вошел в мировую
культуру. Но если в Италии давно созда­
на Дантовская энциклопедия, энциклопе­
дия «Божественной комедии», в Герма­
нии есть персональная энциклопедия
Гете, если известны энциклопедии, посвя­
щенные Шекспиру, Диккенсу, другим
деятелям мировой литературы и культу­
ры, то в России пока опубликована толь­
ко Лермонтовская энциклопедия. Правда,
в ИРЛИ РАН уж е давно идет работа над
Пушкинской энциклопедией. Что же ка­
сается энциклопе|Дии, посвященной одно­
му произведению Пушкина, его главному
и любимому произведению — роману
«Евгений Онегин», то создание ее только
начинается. О замысле, структуре, науч­
ном значении, возможностях издания хо­
телось бы сегодня рассказать.
Прежде всего обратим внимание на то,
что не только уникальное значение пуш­
кинского романа, но и его художествен­
ная природа подсказывают идею Онегин­
ской энциклопедии. Ведь «Евгений Оне­
гин» в новейшей научной литературе
осмысляется как универсальный роман
культуры.
Онегинская энциклопедия может быть
создана только большим кругом авторов.
Когда в 1989 году на научной конферен­
ции в Пскове я высказала идею Онегин­
ской энциклопедии, меня поддержали
коллеги-пушкинисты. И в 1993 году на
второй международной пушкинской кон­
ференции в Твери доклад об Онегинской
энциклопедии был встречен с заинтересо­
ванным вниманием. Быть авторами-составителями вместе со мной взяли на
себя труд доктора филологических наук
В. А. Кошелев и М. В. Строганов. Нами
был разработан словник. Сейчас близит­
ся к завершению работа над первым то­
мом (предполагается издание в четырех
томах). В ней принимают участие около

пятидесяти авторов. Это и такие извест­
ные пушкинисты, ученые-филологи, как
Р. В. Иезуитова, Я. Л. Ле 1Вкович, В. С.
Баевский, Г. В. Краснов, А. С. Янушке­
вич. Это и студенты и аспиранты фило­
логических факультетов МПГУ им. В. И.
Ленина и Тверского университета —
Е. А. Сгробнева, М. Л. Супоницкая,
Н. А. Степина. Среди авторов— сотруд­
ники Государственного музея А. С. Пуш­
кина— Н. С. Нечаева, Е. А. Пономарева,
В. А. Невская, Е. И. Потемина и др.
В работе участвуют не только филологи,
но и историки искусствоведы, экономи­
сты, юристы, медики. Привлечение к соз­
данию Онегинской энциклопедии специа­
листов по самым разным отраслям зна­
ний, которые нашли отражение в пуш­
кинском романе, может дать интересные
результаты.
Онегинскую энциклопедию планирует
выпустить издательство «Московский ра­
бочий». Издание включено в план феде­
ральной программы к 200-летию со дня
рождения А. С. Пушкина.
Сегодня уже не вызывает сомнения,
что энциклопедия, посвященная роману
«Евгений Онегин», необходима — и чи­
тателям, и исследователям. Это должна
быть книга-спутник, которая будет пере­
издаваться, с каждым новым изданием
пополняясь все новыми и новыми сведе­
ниями и побуждая новые поколения уче­
ных обращаться к неисчерпаемому смыс­
лу великого пушкинского творения.
Энциклопедический словарь, построен­
ный по алфавитному принципу, позволя­
ет всесторонне раскрыть мир пушкинско­
го романа. При этом словник составляют
только те слова, которые есть в его тек­
сте. Так, творческая история «Евгения
Онегина» будет представлена в статьях,
названных «Глава первая», «Глава вто­
рая», «Глава третья» и так далее. О ком­
позиции речь пойдет в статье, названной
«План» («Я думал уж о форме плана»).
И слово «строфа» в тексте есть — в этой

статье будет сказано об «онегинской
строфе». «Время» даст название статье,
в которой будет рассмотрена хронология
«Евгения Онегина».
Онегинская энциклопедия объединяет
в своем алфавите три словаря. Словарь
личных и мифологических имен, назван­
ных в «Евгении Онегине»: от Авроры,
Альбани, Апулея до Эпикура, Ювенала,
Языкова — всего более двухсот тридцати
имен. При этом в статьях, посвященных
писателям, конечно же, будут отмечены
цитаты и реминисценции из их произве­
дений, включенные в пушкинский роман.
Еще один словарь — толковый. В нем
должны быть представлены названные
Пушкиным исторические, культурные,
бытовые реалии, требующие пояснения
понятия, термины, устаревшие слова и
выражения.
И еще один словарь — словарь моти­
вов: идеал, труд, покой, воля и многие
Другие.
В приложении — библиографии: «Евге­
ний Онегин» в прижизненной критике,
переводах, научном изучении, книжной
графике, музыке, театре, кино.
Разумеется, статьи должны не только
соответствовать научным требованиям.
Они должны быть написаны живо, ярко,
увлекательно. Ведь энциклопедия адре­
сована широкому читателю. И, разумеет­
ся, она должна быть богато иллюстриро­
вана — ее украсят рукописи и рисунки
Пушкина, редкие гравюры и литографии,
рисунки и акварели XVIII — первой тре­
ти XIX в., воспроизведения титульных
листов ставших библиографической ред­
костью книг, журналов, альманахов, фо­
тографии предметов мебели и убранства
пушкинской эпохи.
Думается, что Онегинская энциклопе­
дия будет иметь не только прикладной
характер, но я научное, теоретическое
значение. Она может стать новым этапом
в научном осмыслении гениального ро­
мана. Было бы ошибкой считать, что Оне­
гинская энциклопедия может быть созда­
на путем механического соединения све­
дений, почерпнутых в комментариях
Н. Л. Бродского, С. М. Бонди, В. В. На­
бокова, А. Е. Тархова, Ю. М. Лотмана,
в исследовательской литературе, посвя­
щенной «Евгению Онегину». Уже сам
принцип организации материала, отли­
чающийся от комментария установкой
на монографичность, позволит прибли­
зиться к новому постижению пушкинско­
го текста, выявить белые пятна в его
изучении. Так, если комментатор следует
за текстом романа, отмечая в нем цита­
ты и реминисценции из тех или иных
произведений, то автор статьи о том или
ином писателе явится создателем своего
рода микромонографии, с возможной
полнотой раскрывающей присутствие,
скажем, Байрона и его поэзии, Батюш­
кова и его творчества, Гете и его героев,
Дмитриева и его стихотворений в худо­
жественном мире «Евгения Онегина».
Убеждена, что на этом пути возможны
открытия, находки. Или — мотивы в «Ев­

гении Онегине». Решение поставленной
задачи может дать интересные результа­
ты. Позволю себе привести всего лишь
один из многих возможных примеров.
В энциклопедии должна быть статья
«Сад». Какие сведения о садах в «Евге­
нии Онегине» мы можем почерпнуть
в комментариях к пушкинскому роману?
В комментарии Ю. М. Лотмана к 14-му
стиху III строфы первой главы — « И в
Летний сад гулять водил» — дано пояс­
нение: «Летний сад — петербургский
парк, основанный Петром I: по" утрам
был местом детских гуляний» 1. В ком­
ментарии Н. Л. Бродского к I строфе
второй главы к стихам «Огромный запу­
щенный сад, / Приют задумчивых дриад»
дана отсылка к парку в имении Пушкина
Михайловское 2. И это все. Конечно же,
•должна быть учтена статья Д. С. Лиха­
чева «Сады Лицея», где указано на ме­
тонимическое значение этого словосоче­
тания: сады Лицея — это Лицей; с древ­
них времен при учебных заведениях были
сады 3. И еще Д. С. Лихачев обратил вни­
мание на памятники, скульптуры в садах
Лицея. Это важно для понимания пуш­
кинского текста. В статье, а затем моно­
графии «Поэзия садов» 4 дано направле­
ние культурологического исследования,
которое может и должно быть применено
и в осмыслении садов, названных в «Ев­
гении Онегине».
Вернемся к Летнему саду. Думается,
недостаточно указать на то, что он был
создан Петром 1 и был местом детских
гуляний. Важно обратить внимание еще
на одно обстоятельство. Петр I задумал
Летний сад как сад-музей, сад-школу.
Его украшали аллегорические скульпту­
ры — Изобилие,
Милосердие,
Слава,
скульптурные иллюстрации к басням
Эзопа. Сохранился исторический анекдот,
записанный Яковом Штелиным, о раз­
говоре Петра I с садовником (заметим,
что второе издание анекдотов о Петре
Великом вышло в 1820 г. и было извест­
но Пушкину): император высказал жела­
ние сделать в сем увеселительном месте
что-нибудь поучительное, поместить изо­
бражения эзоповых басен. Любопытно,
что в путеводителях пушкинского време­
ни по Петербургу отмечалось просвети­
тельское значение Летнего сада. Нет, не
случайно воспитатель маленького Онеги­
на водил его гулять именно в Летний
сад. Летний сад, в котором воспитывал­
ся герой романа, и сады Лицея, где не­
когда безмятежно расцветал его автор,—
этб значительное явление русской куль­
туры, вбирающей в себя опыт культуры
античной и европейской. И об этом явле­
нии пишет Пушкин в романе. Что же ка­
* ЛоТман Ю. М. Р ом ан А. С П уш кина «Ев­
гени й О негин». К ом м ен тар ий . П особи е для
учи теля . Л., 1980, с. 123.
2 Б родск и й Н. Л. «Евгений Онегин». Р ом ан
А. С. П уш кина. П особи е для уч и тел я . И зд.
5-е. М., 1964, с. 123.
3 Л ихачев Д. С. «Сады Лицея»
Пуш кин.
И ссл едован и я и м атериалы , т. IX, Л., 1979,
сс. 188— 194.
4 См.: Л и хачев Д. С. П оэзия садов . Л., 1982.

сается усадебных садов — сада Онегина,
сада Лариных, то и здесь, думается, ну­
жен культурологический очерк. Здесь
должна быть учтена и литературная тра­
диция, в частности — «Сады» Делиля,
перевод «Садов» Делиля, выполненный
А. Ф. Воейковым В данном случае
нельзя не вспомнить и роман Руссо
«Юлия, или Новая Элоиза», знаменитую
сцену первого поцелуя Юлии и Сен-Пре
в роще. По-видимому, место объяснения
Онегина и Татьяны — парк — выбрано
Пушкиным не без ориентации на роман
Руссо.
В «Евгении Онегине» есть еще москов­
ские сады. Они названы в ряду дорож­
ных впечатлений Татьяны, въезжающей
в первопрестольную столицу: перед ее
глазами мелькают «дворцы, сады, мона­
стыри» Заметим, что у Харитонья, там,где Татьяна остановилась в доме тетуш­
ки, то есть в том районе, где в детстве
жил Пушкин, был знаменитый Юсупов
сад, который остался одним из самых яр­
ких воспоминаний автора «Евгения Оне­
гина»,
В подтексте «Евгения Онегина» возни­
кают Армидины сады — там, где в пер­
вой главе речь идет о юности автора,
о его желании «лобзать уста младых
Армид». Сцена в Армидиных садах была,
пожалуй, наиболее популярной сценой
поэмы Тассо «Освобожденный Иеруса­
лим». Ее переводили, ее иллюстриро­
вали.
Есть в «Евгении Онегине» и райский
сад — Эдем. Как образ утраченного бла­
женства он появляется в XXVII строфе
восьмой главы, там, где говорится о вне­
запно вспыхнувшей любви Онегина к за­
мужней Татьяне:
О люди! в се п о х о ж и вы
На п р а р о д и т ел ь н и ц у Эву:
Что вам дан о, то не влечет,
Вас н еп р еста н н о зм ий зов ет
К се б е , к таи н ст в ен н ом у древу:
З ап ретн ы й п лод вам п одавай .
А б е з того вам о ай не рай.

И, наконец, в «Евгении Онегине» есть
еще один сад — сад поэзии. Пушкин пи­
шет о своей Музе:
И вот он а в с а д у м оем
Я вилась бар ы ш н ей уезд н о й ...

В пушкинское время издавались аль­
манахи «Северные цветы», «Цветник».
Пушкин писал: «Люблю ваш сумрак
неизвестный / И ваши тайные цветы», ра­
зумея цветы поэтических мечтаний.
Таким образом раскрывается много­
значность смыслов, заключенных в слове
«сад», которое не единожды встречается
в «Евгении Онегине». С помощью этого
частного примера, как нам кажется,
можно продемонстрировать недостаточ­
ность сведений, имеющихся в коммента­
риях к «Евгению Онегину», возможности
Онегинской энциклопедии.
Публикуемые ниже статьи представля­
ют часть материалов первого тома Оне­

гинской энциклопедии. В данной публи­
кации не соблюдается принцип алфавит­
ного построения и опущены списки лите­
ратуры, помещенные в конце многих
статей. Тексты Пушкина цитируются по
академическому полному собранию его
сочинений в 17 томах (М.— Л., 1937 —
1959).
Н. И. МИХАЙЛОВА

ГНЕДИЧ (Примеч. 8). С Николаем
Ивановичем
Гнедичем
(1 7 8 4 — 1833,
поэт, переводчик «Илиады» Гомера, биб­
лиотекарь
Императорской
публичной
библиотеки)
Пушкин
познакомился
в 1 8 1 7 — 1818 гг и активно общался до
южной ссылки. В это время Гнедич
был «ближайшие почитателем и отчасти
руководителем
Пушкина»
(Томашев­
ский Б. В. Пушкин. Работы разных лет.
М., 1990, с. 8 4) Он же выступил изда­
телем его первых книг: «Руслан и Люд­
мила» (1820) и «Кавказский пленник»
(1822). Пушкин был недоволен его изда­
тельской деятельностью: в соответствии
с тогдашними представлениями об автор­
ском праве издатель выплатил автору
ничтожную сумму в качестве гонорара
(см.: Гессен С. Книгоиздатель Александр
Пушкин. Л., 1930, с. 3 2 — 45). Однако во
время работы над первой главой «Евге­
ния Онегина» Пушкин активно переписы­
вался с Гнедичем, продолжая считать его
своим «руководителем» в издательских
и цензурных делах.
8-е примечание к «Евгению Онеги­
ну» — обширная цитата из идиллии Гнедича «Рыбаки» (1821), комментирующая
начальные стихи XLVII строфы первой
главы:
Как часто л етн ею п ор ою ,
Когда п р озр ач н о и светло
Н очное н ебо над Н евою ...

Цитата сопровождена авторской вводкой: «Читатели помнят прелестное опи­
сание петербургской ночи в идиллии Гне­
дина»! в черновом варианте Пушкин упо­
требил эпитет «блистательное описание»
(VI, 529). В пору работы над первой гла­
вой идиллия Гнедина была литературной
новостью: весной 1822 г. она была напе­
чатана в журнале «Сын Отечества»
(Ч, 76, № 8) и особой брошюрой; в пись­
ме к Гнедичу от 29 апреля 1822 г. Пуш­
кин, получивший ее в Кишиневе, назвал
ее «прелестной идиллией». В 1828 г.
Пушкин «обыграл» ее в отрывке «Гости
съезжались на дачу...»: в разговоре «двух
мужчин» поминается «один из русских
поэтов», который сравнил белую ночь
«с русской белобрысой красавицей». Ср.
у Гнедича:
Та я сн ость, п одобн ая п р ел ест я м сев ер н ой
.
девы .
К оторой глаза голубы е и алы е щ еки
Едва оттеня ю тся русы м и локон волнам и.
( Г н е д и ч Н. И. С ти хотворен ия. Л. 1956,

с. 199).

Детали этого описания «северной де­
вы» были использованы Пушкиным в соз­
дании «шаблона» внешности Ольги Лари­
ной: «Глаза как небо голубые, / Улыб­
ка, локоны льняные...»
Не вполне понятно, однако, зачем
Пушкин ввел в примечание эту обшир­
ную цитату из «Рыбаков» Гнедича: она
стала самым большим по объему «чужим
словом» в составе художественного тек­
ста «Евгения Онегина». Между тем при­
сутствие этого «чужого слова» вовсе не
обязательно. «Прелестное описание пе­
тербургской ночи» приведено явно по
ассоциации, по аналогии — в других слу­
чаях возникновения подобных ассоциа­
ций (с известными стихами Вяземского
или Баратынского) Пушкин воздержи­
вался от обильного цитирования (един­
ственное исключение — цитата из стихо­
творения Вяземского «Станция» в 42-м
примечании; но здесь она приведена не
в качестве аналогии, а для дополнитель­
ного разъяснения). Ю. М. Лотман пред­
положил, что приведенный отрывок из
идиллии «должен был уравновесить отри­
цательный отзыв в строфе VII («Бранил
Гомера,
Феокрита») и одновременно
подчеркнуть включенность «нового» Оне­
гина в отличие от предшествующих ха­
рактеристик в мир поэтических ассоциа­
ций». Предположение достаточно услов­
ное: во-первых, приведенный отрывок
никак не ассоциируется с Гомером (да и
Гнедич к тому времени еще не выпустил
своего перевода «Илиады»); во-вторых,
вся «поэтическая ассоциация» идет в дан­
ном случае (в примечании!) от лица не
Онегина, а автора.
Всего вероятнее, введение в текст пер­
вой главы «Евгения Онегина» этого при­
мечания сопровождалось какими-то лич­
ными мотивами. В сентябре 1823 г. Пуш­
кин встречался с Гнедичем в Одессе
(куда тот постоянно приезжал для лече­
ния) и даже нарисовал его портрет
(Русск. стар., 1888, № 11, с. 3 1 9 — 320).
Тогда же между ними мог состояться
разговор о «Евгении Онегине». Во вся­
ком случае, год спустя в письме к Плет­
неву, говоря о предполагаемом издании
первой главы, Пушкин заметил: «Созови
мой Ареопаг: ты, Жуковский, Гнедич и
Дельвиг — от вас ожидаю суда и с по­
корностью приму его решение». Показа­
тельна и приписка Пушкина в письме
к младшему брату Льву от 4 декабря
1824 г., накануне представления первой
главы в цензуру: «Кланяйся В. В. Эн­
гельгардту и Гнедичу, и Плетневу, и Оне­
гину, и СЛенину». Гнедич упомянут
в числе лиц, окружающих «Онегина»,
именно потому, что Пушкин рассчиты­
вал на его помощь. Вероятно, какая-то
помощь была оказана; 15 февраля 1825 г.
первая глава «Евгения Онегина» вышла в
свет, а 23 февраля Пушкин, узнавший об
этом, пишет Гнедичу благодарственное
письмо: «Кажется, Вам обязан Онегин
покровительством Шишкова и счастли­
вым избавлением от Бирукова. Вижу,
что дружба Ваша не изменилась, и это
меня утешает».

Но если дружба Пушкина с Плетне­
вым, Жуковским или Дельвигом не нуж­
далась в каких-то «подкреплениях», то
Гнедич, человек мнительный и высоко­
мерный, «вечно восторженный поэт»
(XI, 10), обидевшийся на Пушкина за
недавний отказ от его издательских ус­
луг, требовал особенного «почтения».
В отношениях с ним необходимо было,
выражаясь словами Пушкина, «возда­
вать Кесареве Кесарю, а Гнедичеве Гне­
дичу». Фактом такого «воздаяния» и ста­
ло 8-е примечание.
Дополнительный оттенок вносило по­
этическое
своеобразие
приведенного
фрагмента из того произведения, которое
действительно было «первым опытом
русской народной идиллии» (так охарак­
теризовал его сам Гнедич в предисловии
к изданию 1832 г.; см.: Гнедич Н. И.,
Стихотворения, с. 816). «Излюбленным
размером Гнедича в оригинальных про­
изведениях, писанных в подражание ан­
тичным, является пятистопный амфибра­
хий женского окончания... Это были опы­
ты более спокойного, более равного сти­
ха, по-видимому, близкого к поэтической
индивидуальности
поэта»
(Медведе­
ва И. Н. Н. И. Гнедич. Там же, с. 53).
Вот ночь, а св етл а си н евою одетая
дальн ость:
Б ез зв е зд и б е з м еся ц а н ебо н очное си яет.
И п ур п ур зак ата сл и в ается с златом
востока;
Как буд то д ен н и ц а за в еч ер ом сл едом
вы водит
Р у м я н о е утр о...

Автор «Евгения Онегина» этому раз­
вернутому описанию противопоставляет
предельно сжатые поэтические формулы:
«И вод веселое стекло / Не отражает
лик Дианы...» (или позже, в «Медном
всаднике»: «Одна заря сменить другую /
Спешит, дав ночи полчаса»). Цитатой из
Гнедича Пушкин вводил своеобразное
художественное противопоставление двух
поэтических манер, одна из которых бы­
ла ориентирована на античность, а дру­
гая — на энергичную современность.
В. А. КОШЕЛЕВ
ГАМЛЕТ
—
персонаж
трагедии
У. Шекспира «Гамлет, принц датский»
(1601). Пушкин цитирует ее в строфе
XXXVII главы второй, в сцене посещения
Ленским могилы Дмитрия Ларина: «...И
долго сердцу грустно было. / «Poor Yo­
rick! молвил он уныло, / Он на руках
меня держал»... К английской цитате
Пушкин отнес примечание 16-е: «Бедный
Иорик!» — восклицание Гамлета над че­
репом шута. (См. Шекспира и Стерна»).
Примечание появилось в начале 30-х гг.,
при подготовке первого отдельного изда­
ния романа (1833). Источник его — при­
мечание к восклицанию Гамлета во фран­
цузском издании «Полного собрания со­
чинений Шекспира» 1821 г. под ред.
Ф. Низо и А. Пишо: «Alas, poor Yorick!
Все вспоминают и о главе Стерна, в ко­
торой он цитирует это место, а также и

то, что в «Сентиментальном путешест­
вии» он самому себе дал имя Йорика»
(пер. М. П. Алексеева). Это издание было
для Пушкина, в 1823 г. (год работы над
второй главой) еще не владевшего ан­
глийским языком, источником текста тра­
гедии; оно сохранилось в его библиотеке.
Ситуации, в которых оказываются
Гамлет и Ленский, до некоторой степени
схожи: оба героя возвращаются из Гер­
мании, где они учились в университете;
в сознании обоих идеал сталкивается
с действительностью. Но пушкинский
эпизод содержит иронию по отношению
к Ленскому, его высокопарному тону. Вопервых, уподобление героя Гамлету иро­
нично на фоне параллельного уподобле­
ния Ларина шуту — см. у Шекспира:
«Бедный Йорик! — Я знал его, Горацио.
Это был человек бесконечного остро­
умия, неистощимый ^а выдумки. Он ты­
сячу раз таскал меня на спине» (акт 5,
сцена 1; пер. Б. Пастернака; выделено
нами.— А. К.). Во-вторых, ситуация сни­
жается и за счет ссылки на Л. Стерна,
назвавшего Йориком одного из героев
своего романа «Жизнь и мнения Тристра­
ма Шенди, джентельмена» (1 7 5 9 — 1767).
Образ священника йсрика, род которого
происходил от «главного королевского
шута», сам по себе уже был пародийным.
В таком же ключе в романе Стерна изо­
бражена могил? йооика, на которой его
друг Евгений сделал «надпись всего из
трех слов, служащих ему вместе и эпи­
тафией и элегией /.../, и каждый, кто про­
ходит мимо, невольно останавливается,
бросает на нее взгляд — и вздыхает, про­
должая свой путь: Увы, бедный Йорик!»
(Стерн Л. Жизнь и мнения Тристрама
Шенди, джентельмена; Сентиментальное
путешествие по Франции и Италии. М.,
1968, с. 50).
В сцене на кладбище из «Гамлета»
(как и в творчестве Шекспира вообще)
Пушкина привлекало контрастное сочета­
ние трагического и комического. В за­
метке «В зрелой словесности...» (1828)
он писал об этой сцене: «Сцена тени
(оговорка Пушкина.— А. К.) в Гамлете
вся писана шутливым слогом, даже низ­
ким, но волос становится дыбом из Гам­
летовых шуток». Бурлескная интерпрета­
ция шекспировского эпизода встречается
у Пушкина в более позднем «Послании
Дельвигу» (1827): «...как Гамлет-Баратынской / Над ним (черепом предка.—
А. К.) задумчиво мечтал...»; имеется
в виду стихотворение Баратынского «Че­
реп».
Гамлетовское начало — уже без явного
снижения — есть и в Онегине, в его внут­
реннем мире (рефлексия, ирония) и пове­
дении (объяснение с Татьяной — ср.
с объяснением Гамлета с Офелией; не­
вольное убийство друга). Не вошедшие
в окончательный текст второй главы
строки об Онегине: «...ддоал, что добро,
законы, / Любовь к отечеству, права /
Одни условные слова», вероятно, подска­
заны Пушкину эпизодом трагедии Шекс­
пира, где нь вопрос Полония: «Что читае­

те, милорд?» — Гамлет отвечает: «Сло­
ва, слова, слова...» (см. также стихотво­
рение Пушкина 1836 г. «Из Пиндемонте» с прямой цитатой в сходном контек­
сте: «Все это, видите ль, слова, слова,
слова» и примечанием: «Hamlet»).
Вопрос о «гамлетизме» самого автора
сложнее и выбывает разноречивые толко­
вания— от полного отрицания (Ю. Д. Ле­
вин: «рефлеьсия датского принца /.../
в Пушкине, как ^>идно, не находила от­
клика») до осмысления «гамлетовской»
темы смерти во второй главе в связи
с мировоззренческим кризисом, пережи­
ваемым Пушкиным в 1823 г. (В. С. Не­
помнящий). Из эпизода на кладбище вы­
растает лирическая тема смерти в самом
финале главы, раскрытая тоже с извест­
ной долей иронии. В седьмой главе, по­
сле описания могилы Ленского, автор
«в роли» Гамлета уже без иронии пере­
адресует Ленскому его собственное «гам­
летовское» восклицание: «Мой бедный
Ленской!» и т. д. (строфы VIII, IX, X).
См. также строфу XI, где после анало­
гичного пассажа звучит важная лириче­
ская нота: «Так! равнодушное забвенье /
За гробом ожидает нас».
Благодаря проекции шекспировского
образа на обоих — столь разных — геро­
ев романа и на фигуру автора проблема
«гамлетизма» в «Евгении Онегине» обна­
руживает широкий смысловой и эмоцио­
нальный диапазон — от иронии до тра­
гизма, добавляет еще один штрих к кар­
тине внутренней диалогичности романа.
А. В. КУЛАГИН

ДЕНЬГИ — поэтическая тема, мимо­
летная в романе, однако с многозначи­
тельной подоплекой. Первая глава «Ев­
гения Онегина» по настоянию Пушкина
печаталась совместно со стихотворением
«Разговор книгопродавца
с поэтом»,
в котором провозглашалась свобода поэ­
та, его независимость. В споре-диалоге
истина на стороне и поэта, и книгопро­
давца: «Наш ?ек — торгаш, / В сей век
железный / Без денег и свободы нет»,
«Не продается вдохновенье, / Но можно
рукопись продать». «Разговор...» пред­
варял первую главу, шел в качестве осо­
бого предисловия к ней и становился
своеобразным автобиографическим ком­
ментарием, оправданием коммерциализа­
ции литературы. Его подтекст — в пись­
мах той поры: «Теперь поговорим о де­
л е,— пишет Пушкин П. А. Вяземскому
в начале апреля 1824 г.,— т. е. о день­
гах. Сленин предлагает мне за «Онеги­
на» сколько я хочу». И. В. Сленин —
книготорговец и стихотворец, издатель
«Руслана и Людмилы» Пушкина. Первую
главу «Евгения Онегина» поэт издал сам
с помощью брата, Л. С. Пушкина. Еще
больше откровений в письме А. И. Каз­
начееву, правителю канцелярии графа
М. С. Воронцова: « Я устал быть в зави­
симости от хорошего или дурного пище­
варения того или другого начальника...

Единственное, чего я жажду, это — неза­
висимости (слово неважное, да сама
вещь хороша), с помощью мужества и
упорства я в конце концов добьюсь ее.
Я уже поборол в себе отвращение к то­
му, чтобы писать стихи и продавать их,
дабы существовать на это,— самый труд­
ный шаг сделан. Если я еще пишу по
вольной прихоти вдохновения, то, напи­
сав стихи, я уже смотрю на них только
как на товар по столько-то за штуку»
(перевод с фр., XIII, 528).
Герой романа отчасти сродни его авто­
ру своей
независимостью,
свободой.
Строфа XLV первой главы («Условий
света свергнув бремя...») завершает био­
графическое описание «свободы» героя
и переплетает судьбы Онегина и автора
произведения. Мотив свободы является
взаимопроникающим: «Придет ли час
моей свободы? / Пора, пора! — взываю
к ней...», фабула романа то сближает, то
разводит двух героев первой главы. Сю­
жетные связи сохраняются в разном вы­
ражении на всем протяжении романа.
Денежные заботы осиротевшего Онегина
(«И уж заранее зевал, / Приготовляясь,
денег ради, / На вздохи, скуку и об­
ман...») напоминают былые пушкинские.
«Изъясни отцу моему,— напоминал поэт
своему брату 23 августа 1823 г.,— что я
без его денег жить не могу. Жить пером
мне невозможно при нынешней цензуре;
ремеслу же столярному я не обучался;
в учителя не могу итти...».
Поэт в отличие от героя романа посто­
янно должен был заботиться о хлебе на­
сущном. В письме П. А. Плетневу перед
своей свадьбой: «Скажи ему <Дельвиг у > , пожалуйста, чтоб он мне припас де­
нег; деньгами нечего шутить; деньги
вегць важная...» И в то же время по­
вадки, привычки того и другого не мер­
кантильны. Авторское и онегинское про­
тивопоставлено блаженному, степенно­
му, расчетливому, заурядному образу
жизни, тем, кто «дедов верный капи­
тал / Коварной двойке не вверял».
За кулисами окончательного текста
остались строфы, посвященные «ковар­
ной двойке», карточной игре, бывшей ча­
стью жизненного кредо поэта. Одна из
них:
Страсть к банку! ни лю бовь свободы ,
Ни Феб, ни д р у ж б а , ни пиры
Не отвлекли б в м инувш и годы
Меня от к ар точ н ой и гры —
Задум ч и вы й, всю ночь до света
Бывал готов я эти л ета
Д опраш ивать судь бы зав ет .
Н алево ль в ы п адет валет
Уж р а зд а в а л ся звон о б ед ен ,
Среди р а зб р о са н н ы х к олод
Дрем ал усталы й бан ком ет.
А я н а х м у р ен , бодр и бл ед ен ,
Н адеж ды полн, закры в глаза,
Гнул угол т р ет ь его т уза.

Противопоставление ординарного не­
обычному всплывает в еще более деталь­
ном, ироническом описании в заключи­
тельной главе романа:
Б лаж ен, кто см о л о д у был м олод,
Б лаж ен, кто воврем я созр ел ,
Кто п о ст еп е н н о ж и зн и х о л о д
С л етам и в ы тер петь ум ел;

Кто странны м сн ам н е п р едав ал ся ,
Кто черн и св ет ск ой н е чуж д ал ся ,
Кто в двадц ать лет был ф р ан т иль хв ат,
А в тр идц ать вы годно ж ен ат;
Кто в п ятьд еся т осв обод и л ся
От ч астн ы х и д р у ги х долгов,
Кто славы , д ен ег и чинов
Спокойно в оч ер ед ь доби л ся ...

Помимо социальной приметы (имуще­
ственное положение человека, права на­
ел едования и т. п.), деньги в «Евгении
Онегине» олицетворяют и духовный об­
лик героя,
независимость личности.
В этой теме Пушкин — один из предше­
ственников Ф. М. Достоевского.
Г. В. КРАСНОВ

ВАМПИР — в ряду романтических ге­
роев, которые особенно привлекательны
для современных Пушкину светских ба­
рышень с их новоявленной склонностью
к личностям преступным и роковым.
Упоминается в третьей главе «Евгения
Онегина», где речь идет о том, что чув­
ствительный и добродетельный герой ро­
мана устарел и ему на смену пришел
фатально-порочный:
Б ри тан ской м узы небы лицы
Т р евож ат сон отроковицы ,
И стал т еп ер ь ее кум ир
Или задум чи в ы й Вам пир,
Или М ельмот, бр од я га мрачны й.
Иль вечны й ж и д, или К орсар,
Или таин ственн ы й Сбогар 19.
Л орд Б айрон п р и хотью уд ач н ой
Облек в уны лы й ром ан ти зм
И безн а д еж н ы й эгои зм .

Авторское примечание к этим стихам:
«Вампир — повесть, неправильно припи­
санная лорду Байрону. Мельмот — гени­
альное произведение Матюрина. Jean
Sbogar — известный
роман
Карла
Нодье». Из перечисленных в данной
статье героев творениями «Британской
музы» являются Вампир и Корсар из
одноименных
произведений
Байрона,
а также Мельмот из романа Мэтьюрина.
Особое внимание уделено Байрону. Име­
ется в виду его устная притча «Вампир»,
записанная и опубликованная под его
именем и без его согласия доктором Полидори. Герой притчи — лорд Рутвен,
демонический сердцеед и кровосос —
поразил воображение некоторых писате­
лей Европы и России, утвердив в лите­
ратуре тип романтического героя-вампира. Упоминание о вампире есть в поэме
Байрона «Гяур», что также скорее всего
было известно Пушкину, который, кста­
ти, шутя свидетельствовал в стихотворе­
нии «Подъезжая под Ижоры», что его
самого в Тверской губернии прозвали
вампиром. Впоследствии поэт разрабаты­
вал мотивы вампиризма под воздействием
Мериме в «Песнях западных славян», но
там уже вампир называется иначе: вур­
далаком и упырем (А. К. Толстой считал
само слово «вампир» переиначенно-европеизированной формой славянского на­
именования упыря). < .. .>
А. А. ИЛЮШИН

БОГДАНОВИЧ Ипполит Федорович
(1 7 4 3 — 1803) — поэт, за которым в со­
знании современников и последующих по­
колений читателей закрепилось представ­
ление прежде всего как об авторе «Д у­
шеньки» — «древней повести в вольных
стихах», как он сам назвал ее.
В качестве сюжетной основы для свое­
го произведения, написанного разностоп­
ным ямбом, Богданович использовал га­
лантную повесть Лафонтена .«Любовь
Психеи и Купидона» (1669), причем
в его трактовке история, обязанная сво­
им происхождением Апулею, слегка окра­
шена цветами национального колорита:
в ней появляются образы, взятые из на­
родных сказок (Змей Горыныч, Царь-девица. Кощей, живая и мертвая вода и
др.), некоторые черты русского быта
(например, тамбуры и коклюшки в при­
даном греческой царевны). Знаменатель­
на и замена имени героини — Психея
(от греч. psyche — душ а)— на Душеньку.
Старшие современники Пушкина высо­
ко оценивали «Душеньку». Н. М. Карам­
зин в статье, написанной вскоре после
смерти поэта («Вестник Европы», 1803,
№ 9 ) , отметил ее широкую известность и
поставил выше французского источни­
ка. < . . . >
В 1808 году вышло в свет иллюстри­
рованное либретто оперы по мотивам
«Душеньки» («Душенька», опера в пяти
действиях, с превращениями, хорами и
балетом. Спб., 1808). Авторы либретто в
издании не указаны. Их имена — А. В.
Кочубей и С. П. Потемкин — названы
Смирновым-Сокольским
(Смирнов-Со­
кольский Ник. Моя библиотека. М., 1969.
Т. 1, сс. 5 3 — 54). Публикация говорит не
только о намерении продолжить тради­
цию драматургического воплощения ма­
териала поэмы, начатую самим Богдано­
вичем (в 1786 г. была напечатана «Ра­
дость Душеньки, лирическая комедия,
последуемая балетом в одном действии»),
но и о стремлении «пересказать» поэму
языком графики. Иллюстраторами либ­
ретто были А. И. Иванов и А. Г. Ухтом­
ский По мнению В. А. Верещагина, «это
издание, по достоинствам гравюр, долж­
но быть отнесено к числу выдающихся
русских иллюстрированных книг...» (см.:
Верещагин В. А. Русские иллюстриро­
ванные издания XVIII— XIX столетий
(1 7 2 0 — 1870). Спб., 1898, с. 69). Ко
времени написания «Евгения Онегина»
появилось более 60 иллюстраций к «Д у­
шеньке», созданных Ф. П. Толстым в
20-е — 30-е годы. Они стали значитель­
ным событием русской художественной
жизни пушкинского времени. < ...>
Отношение самого Пушкина к Богда­
новичу менялось. Б лицейском стихотво­
рении «Городок» (1815) он отзывается
о нем как правоверный карамзинист: Ла­
фонтен побежден «сразившимся» с ним
русским автором (I, 98). В «Послании
цензору» (1822) «наперсник Душеньки»
комплиментарно поставлен в один ряд
с такими писателями, как Фонвизин,
Державин, Хемницер Однако в критиче­

ских набросках 20-х годов Пушкин видит
в творениях Богдановича «манерность,
робость, бледность». Причины же тому
он усматриваем в зависимости отечест­
венной литературы от французского язы­
ка и французской словесности. Мысль о
необходимости нового отношения к былым
властителям дум, о ложности «причисле­
ния к лику великих поэтов» Богдановича
звучит и в его письме от конца мая —
начала июня 1825 г. А. А. Бестужеву.
Позднее, в 30-е годы, в болцииских
«Опровержениях на критики» Пушкин
снова обращается к «Душеньке», чтобы
ее все еще не поколебленным авторите­
том защитить собственную шутливую
поэму — «Граф Нулин» (XI, 156). Отда­
вая должное шутливой и изящной сказке
Богдановича, Пушкин взял строки из нее
в качестве эпиграфа к одной из болдинских повестей — «Барышня-крестьянка»:
«Во всех ты. Душенька, нарядах хо­
роша».
В третьей главе «Евгения Онегина»
имя Богдановича возникает в таком кон­
тексте:
Н еправильны й, н ебр еж н ы й л еп ет .
Н еточны й вы говор оеч ей
П о-пр еж нем у сер дечн ы й т р еп ет
П р ои зведут в душ е м оей.
Р аск ая ться во мне нет силы.
Мне галлицизм ы буд ут милы,
Как прош лой ю н ости грехи,
Как Б огдановича стихи.

Шутливая нераскаянность в привер­
женности «галлицизмам» и «прошлой
юности грехам» воскрешает восторжен­
ное пушкинское восприятие творчества
Богдановича в «Городке» и отражает
мысли о нем из критических набросков
20-х годов. Заметим, что имя «наперсни­
ка Душеньки» появляется в «Онегине»
после шутливых рассуждений о дамском
чтении (строфы XXVII— XXVIII), а в
XXIX строфе сопряжено с именем дру­
гого представителя легкой поэзии —
«нежного Парни» (о легкой поэзии
в «Евгении Онегине» см.: Баевский В. С.
Традиция «легкой поэзии» в «Евгении
Онегине». В кь.: Пушкин. Исследования
и материалы Л., 1982. сс. 1 0 6 — 120).
И оба они рассматриваются как некий
анахронизм: Богданович напоминает, как
уже говорилось, о «прошлой юности гре­
хах», а перо Парни «не р моде в наши
дни», таким образом формируется фон,
на котором складывается рассказ о чув­
ствах Татьяны, о ее письме.
Отсылка к прошлому и его «грехам»
в связи с именем Богдановича поддержа­
на также контекстом первой главы «Оне­
гина»
Во второй строфе обращение
к «друзьям Людмилы и Руслана» напо­
минает об адресате этого «труда игриво­
го», названного в «Посвящении» первой
пушкинской поэмы: «Для вас, души моей
царицы, /Красавицы, для вас одних / ...
Рукою верной я писал...», а его заклю­
чительные строки —
Н ичьих не TpeövH похвал.
Счастлив у ж я н адеж д ой сладкой,

Что дева с тр еп етом лю бви
П осм отрит, м ож ет бы ть, ук р адк ой
На п есн и греш ны е мои —

прямо перекликаются с автопризнаниями
Богдановича из первой песни «Душень­
ки»:
Любя св о б о д у я м ою ,
Не для п охвал себ е пою;
Но чтоб в часы п р охл ад , в есел ья и покоя
П риятно р а ссм ея л а сь Хлоя.
( Б о г д а н о в и ч И. Ф. С тихотворения
и поэм ы . Л., 1957, с. 47.)

«Друзья Людмилы и Руслана» и ас­
социативно связанные с ними «красави­
цы» воссоздают колорит недавней, но ми­
новавшей поры рубежа XVIII— XIX ве­
ков, когда высшей наградой песнопевцу
провозглашалась улыбка милых уст.
«Друзья Людмилы и Руслана» должны
были по достоинству оценить «повесу
пылкого» — Онегина.
Некоторые отражения
«Душеньки»
в тексте «Онегина» о* мечены в послед­
ней, незавершенной работе М. О. Гершензона, эпатирующе
названной
им
«Плагиаты Пушкина» (Гершензон М. О.
Статьи о Пушкине. М., 1926, сс. 1 1 4 —
119). К числу таких «плагиатов» отне­
сены строки из XXXIII строфы первой
главы (отступление «о ножках») и из
XLII строфы четвертой главы (описание
зимних забав). Строки из отступления
«о ножках» —
Как я зав и дов ал волнам ,
Б егущ и м бу р н о й ч ер ед о ю
С л ю бовью лечь к ее ногам!

действительно очень близки описанию
торжества Венеры у Богдановича и, безу­
словно, навеяны им:
Гонясь з а н ею , волны там
Толкаю т в р ев н ости д р у г др уга.
Чтоб, вы рвавш ись ск о р ей и з круга,
С миренно п асть к ее ногам ...
( Б о г д а н о в и ч И. Ф., с. 56.)

Однако еще В. В. Гиппиус, соглашаясь
с обнаруженным родством образов двух
поэтов, говорил не о перефразировке «без
стеснения» (Гершензон М. О., с. 116),
а о существенном видоизменении, касаю­
щемся как инструментовки стиха, так и
смысловых различий формул «смиренно
пасть» и «с любовью лечь» (Гиппи­
ус В. В. К вопросу о пушкинских «пла­
гиатах». В кн.: Пушкин и его современ­
ники. Л., 1930. Вып. XXVIII— XXIX,
с. 40). Другая параллель, указанная Гершензоном («веселая гурьба ребят на во­
де»: «Тритонов водяной народ / Выходит
к ней из бездны вод» у Богдановича и
«Мальчишек радостный народ...», «Заду­
мав плыть по лону вод...» у Пушкина),
представляется возможной, но не столь
убедительной, как первая.
Стихи Богдановича, упомянутые в «Ев­
гении Онегине», воскрешают в авторском
сознании собственные опыты, связанные
с легкой поэзией, карамзинизмом, с ли­
тературными
увлечениями
1810—
1820 гг. Робкая, поверхностная «рус­
скость» Душеньки тем не менее приве­
ла Пушкина к созданию образа во мно­

гом похожей на нее Людмилы — такой
же ветреной и такой же простодушной.
Дальнейшая разработка национального
женского типа приводит к созданию об­
раза Татьяны.
Г. Л. ГУМЕННАЯ

АМУР (лат. Amor, букв, «любовь») —
в римской мифологии божество любви,
соответствует римскому Купидону (лат.
Cupido — «сильная страсть») и греческо­
му Эроту (букв, «любовь»). Эго самый
юный из богов, сын Афродиты. Начиная
с эллинистической поэзии приобретает
устойчивый в мировой литературе изящ­
ный, легкомысленный и капризный об­
лик. Изображается в облике златокудро­
го малыша, неизменные атрибуты которо­
го — лук и колчан со стрелами. (См.:
Энциклопедия «Мифы народов мира».
М., Советская энциклопедия, 1987 —
1988, т. I, с. 71; т. И, сс. 6 6 8 — 6 6 9 .)
В романе «Евгений Онегин» слово
«амуры» упоминается лишь однажды —
в первой главе, XXII строфе («Еще аму­
ры, черти, змеи / На сцене скачут и шу­
мят»), где речь идет о балете, который
поспешно покидает Онегин. По мнению
Ю. М. Лотмана, Пушкин имеет в виду
большой китайский балет Шарля Дидло
«Хензи и Тао, или Красавица и Чудови­
ще», написанный на бродячий сказочный
сюжет, по которому герой, превращен­
ный в чудовище злой колдуньей, благо­
даря преданной любви героини обретает
прежнее обличье (на русской почве это
сказка «Аленький цветочек» С. Т. Акса­
кова).
Премьера балета состоялась 30 августа
1819 года. По немногим сохранившимся
свидетельствам, этот балет был един­
ственным в первой трети XIX века, где
китайцы выступали рядом с амурами и
змеями в большом празднестве в фина­
ле. Из черновиков и вариантов беловых
рукописей видно, что слово «амуры» воз­
никает в тексте не сразу. Первоначаль­
ными вариантами строки были:
ещ е м едв еди , боги, зм еи
ещ е на си ен е боги, зм еи
ещ е китайцы , боги, зм еи

ИЛИ
ещ е китайцы , чер ти, зм еи

— и некоторые другие варианты.
В окончательный вариант слово «аму­
ры» пришло от «медведи» и «китайцы»,
а слово «боги» превратилось в «черти».
Такое изменение не могло быть случай­
ным, тем более что непосредственно по
сюжету участие в данном балете амуров
не требовалось. Упоминание в XX стро­
фе первой главы имени Авдотьи Ильи­
ничны Истоминой, прославленной тан­
цовщицы петербургского балета, дает
представление об источнике происхожде­
ния слова «амуры». Ю. И. Слонимский
предполагает его
возникновение под
влиянием рождения дифирамба в честь

Истоминой («Блистательна, полувоздушна...»). Истомина «толпою нимф окру­
жена», а так как появляются анакреон­
тические образы — нимфы, то законо­
мерно превращение «китайцев» в «аму­
ров», которые, как и нимфы, выступают
в роли свиты героев. Слову «амуры» се­
мантически
противопоставлено
слово
«черти» (жители неба и преисподней).
Такой порядок перечисления способству­
ет созданию у читателя яркого впечатле­
ния о балете, которого не получает
Онегин.
В романе Пушкина и балете Дидло
просматривается общая нравственная ли­
ния: героиня очищает героя своей лю­
бовью к нему и в конце концов ответной
любовью героя. Онегину словно предо­
ставлена возможность увидеть на балет­
ной сцене свою будущую судьбу, но этой
возможностью он пренебрегает. Поэтому
в слове «амуры» скрыт намек на пред­
стоящую в реальной жизни любовь Оне­
гина, у которой будет вовсе не мелодра­
матическая развязка.
Ю. М. Лотман утверждает, что А. С.
Пушкин в строфах X X — XXII ставил
целью создание обобщенного «художест­
венного образа русского балета той по­
ры», а так как большинство балетов, по­
ставленных Дидло, затрагивало согласно
вкусам времени античную тематику (тако­
вы, например, «Амур и Психея», «Ацис
и Галатея», «Зефир и Флора» и др.), то
и амуры были распространенными пер­
сонажами на балетной сцене пушкинской
эпохи.
М. Л. СУПОНИЦКАЯ

АНЕКДОТ (от греч. «неизданный») —
литературный жанр, получивший широ­
кое распространение в русском обществе
первой трети XIX в. и бытовавший как
в устной, так и в письменной традициях.
Современники Пушкина относили к анек­
дотам: «1) краткий рассказ какого-нибудь
происшествия, замечательного по своей
необычайности, новости или неожиданно­
сти и проч.; 2) любопытную черту в ха­
рактере или жизни известного историче­
ского лица и 3) случай, подавший повод
к остроумному замечанию или изрече­
нию» (Никитенко А. В. Анекдот. Энцик­
лопедический лексикон. Спб., 1835, т. 2,
с. 203).
Эта малая, но чрезвычайно емкая по­
вествовательная форма,
как никакая
другая, способствовала развитию «счаст­
ливого»,. столь необходимого для свет­
ского человека таланта «без принужденья
в разговоре коснуться до всего слегка».
Неудивительно, что едва вышедший изпод опеки Monsieur ГАЬЬе Онегин уже
имел в запасе достаточно анекдотов «от
Ромула до наших дней». Варианты, со­
хранившиеся в черновых
рукописях
(«Анекдоты / помнил он /. Он знал, что
значит Рубикон». «Времен минувших
анекдоты / от Кира»), не дают сущест­

венных хронологических смещений: как
и большинство людей его круга, Онегин
должен был знать наиболее значительные
события истории Старого Света, начиная
с античности и Нового — с эпохи Ко­
лумба.
Не являясь фундаментальными исто­
рическими источниками, анекдоты сопут­
ствовали им, приближая прошлое, делая
его более понятным и привлекательным.
Не случайно значительным успехом поль­
зовались издававшиеся большими тира­
жами многочисленные сборники (напр.:
«Анекдоты и достопамятные изречения
великих особ, как то: царей, императо­
ров, королей, греческих мудрецов, фило­
софов, стихотворцев и многих других уче­
ных мужей, как древних, так и в прошед­
шем столетии живших...». Ч. 1 — 2. М.,
1316).
Пушкин постоянно возвращался в ро­
мане к этому «жанру — миниатюре»,
либо предлагая читателям анекдотиче­
скую ситуацию (напр., пленение пьяного
Зарецкого французами), либо отсылая их
к какому-то стандартному, неоднократно
обыгрывавшемуся, а потому хорошо из­
вестному анекдотическому штампу. Во
второй строфе первой главы романа, вспо­
миная о «брегах Невы», автор замечал:
«Там некогда гулял и я». Многозначно­
сти слова «гулять» посвящено стихотво­
рение И. И. Бахтина в сборнике «И я
автор» (Спб., 1816):
К огда тебя Л А Ф Р Е ув и дя очен ь р ад
И говори т, что он. свой дел ав
променад.
Заш ел к т еб е на час. и зв ол ь тогда ты
ведать,
Что не гуля ет он, а и щ ет п ообед ать.
М а к а р ж е коль сказал: «Гулял вчера,
бр ат, я»,
Т о^ зн ай. что он, быв пьян , валялся как

свинья.

А Таньки, Ф еню ш ки и прочи полы мянки
Д р угое зн ать даю т под и м ен ем гулянки.
(Р усск ая эп и гр ам м а в тор ой половины
XVII — начала XX в. Л.. 1975. с. 130.)

Несовпадение восприятия собеседника­
ми глагола «гулять» часто рождало ко­
мические ситуации, становясь устойчивой
анекдотической традицией. (Напр.: «Им­
ператрица Мария Федоровна спросила у
знаменитого графа Платова, который ска­
зал ей, что он с короткими своими прия­
телями ездил в Царское Село:
— Что вы там делали — гуляли?
— Нет, государыня,— отвечал он, ра­
зумея по-своему слово г у л я т ь , — большой-то гульбы не было, а так бутылочки
по три на брата осушили...». (Записано со
слов И. А. Крылова, цит. по: Древняя и
новая Россия. 1879.)
В соответствии с анекдотическим кон­
текстом пушкинская строчка «Там неког­
да гулял и я» могла восприниматься чи­
тателями столь же неоднозначно, тем бо­
лее что об образе жизни Пушкина в Пе­
тербурге ходили разноречивые слухи:
«Молодежь твердила наизусть его стихи,
повторяла остроты его и рассказывала об
нем анекдоты» (Л. С. Пушкин. Биографи­
ческое известие об А. С. Пушкине до

1826 года. В кн.: Пушкин в воспомина­
ниях и рассказах современников. Л., 1936,
с. 31).
Тесная связь между образной системой
романа и анекдотической культурой под­
черкивалась самим Пушкиным. К стро­
кам «Автомедоны наши бойки,/Неутоми­
мы наши тройки, / И версты, теша празд­
ный взор, / В глазах мелькают, как
забор» автором было сделано примеча­
ние: «Сравнение, заимствованное у К *,
столь известного игривостью изображе­
ния. К... рассказывал, что будучи однаж­
ды послан курьером от князя Потемкина,
он ехал так скоро, что шпага его, вы­
сунувшись концом из тележки, стучала
по верстам, как по частоколу» (с. 195).
По определению Б. Л. Модзалевского,
«К *» — князь Д. Е. Цицианов (Пуш­
кин А. С. Дневник 1 8 3 3 — 1835 гг. М.-Пг.,
1923, с. 101).
Анекдот, без которого невозможно пред­
ставить культуру пушкинского времени,
не мог не войти в художественный мир
произведения, по праву считающегося
«энциклопедией русской жизни».
В. А. НЕВСКАЯ

БУАЛО-ДЕПРЕО
Никола
(BoileauDespreaux Nikolas) (1.11.1636, Париж —
1 3.3.1711, Париж) — классик француз­
ской литературы XVII в.; придворный и
панегирист Людовика XIV; сатирик, ли­
тературный критик и теоретик, автор
поэмы «17 Art poetique» («Поэтическое
искусство»), признанной следующими по­
колениями за свод правил французского
классицизма. Пушкин называл Буало
«поэтом-законодателем», «законодателем
французской пиитики», а «Поэтическое
искусство» уподоблял религиозным и
юридическим установлениям: «Коран»,
«Уложение», «Буалова хартия».
В русском образованном обществе
XVIII — начала XIX в. Буало считался
одним из непререкаемых литературных
авторитетов. Но в 1820-е гг. его творчест­
во было негативно переоценено апологе­
тами романтизма, и его имя стало ана­
хронизмом. В 1810-е гг. произведения
Буало были для Пушкина символами евро­
пейского вкуса, здравого смысла и клас­
сического слога; вслед за старшими «ка­
рамзинистами» Пушкин видел в Буало
исторического союзника в полемике про­
тив «старого слога» (см., например, «Из
письма к В. Л. Пушкину»: «Чтобы Шихматовым назло / Явился новый Буало - /
Расколов, глупости свидетель»; в анало­
гичном контексте Буало упомянут в пос­
лании «К Жуковскому» (1816); (подроб­
нее см.: Томашевский Б. В. Пушкин и
Буало. В кн.: Пушкин в мировой литера­
туре. Л., 1926, сс. 1 3 — 63). После ро­
мантической переоценки (см. заметки
1825 г. «О поэзии классической и роман­
тической») Пушкин вполне разделял по­
нятие писателей своего круга об анахро-

нистичности поэтики Буало для современ­
ной словесности, но при этом сохранил
былое «карамзинистское» мнение и вос­
произвел его в некоторых своих сочине­
ниях 1830-х гг. (см. например, послание
к Буало, 1833: «Французских рифмачей
суровый судия...»; слова о «мощном та­
ланте и резком угле» Буало в статье «О
ничтожестве литературы русской»; под­
робнее см.: Песков А. М. Буало в русской
литературе XVIII— первой трети XIX в.
М., 1989, сс. 9 9 — 102).
Главенствовавшее в творчестве Пушки­
на и его современников отношение к Буа­
ло и репутация произведений Буало
в 1820-е гг. являются важным контраст­
ным фоном для упоминания имени «поэтазаконодателя» в 7-м примечании к XLII
строфе первой главы. XLII строфа посвя­
щена «причудницам большого света», и
имя Буало появляется в следующем кон­
тексте:
Хоть, м ож ет бы ть, и ная дам а
Т олкует Сея и Б ентам а,
Но в ообщ е и х разговор
Н есн осн ы й , хот ь н евинны й вздор:
К том у ж он и так непорочн ы ,
Так величавы , так ум н ы ,
Так бл агочести я полны.
Так осм отр и тельн ы , так точны ,
Так н еп р и ст уп н ы для м уж чин .
Что вид и х у ж р о ж д а ет с п л и н 7.

«'Вся сия ироническая строфа не что
иное, как тонкая похвала прекрасным на­
шим соотечественницам. Так, Буало, под
видом укоризны, хвалит Людовика XIV.
Наши дамы соединяют просвещение с лю­
безно стию и строгую чистоту нравов с
этою восточною прелестию, столь пленив­
шею г-жу Сталь».
Упоминание о Буало, помимо своего
информативного смысла, имеет по мень­
шей мере пять иронических значений:
1. Упоминание о Буало в связи с XLII
строфой и в контексте 7-го примечания
алогично: репутация Буало — «законода­
теля», сатирика или придворного (неза­
висимо от того, позитивно или негативно
оценивать эту репутацию) никак логиче­
ски не связана ни с «причудницами боль­
шого света», ни с «г-жой Сталь», ими пле­
нившейся.
2. Алогизм усилен нарочитой серьезно­
стью ссылки на Буало как на авторитет­
ного автора — ссылки, имитирующей то
пиететное отношение к Буало, которое от­
личало писателей доромантической мен­
тальности. Видимо, здесь пародия на дей­
ствительно серьезные примечания к своим
стихам поэтов старшего поколения (в ча­
стности, на примечания, которыми сопро­
вождал свои сочинения граф Д. И. Хво­
стов — ревностный и последний пропа­
гандист Буало в 1820-е — начале 1830-х
гг.). (О пародировании в «Евгении Онеги­
не» самого жанра примечаний см.: Тыня­
нов Ю. Н. Пушкин и его современники.
М., 1968, с. 141; Чумаков Ю. Н. Состав
художественного текста «Евгения Онеги­
на». В кн.: Пушкин и его современники.
Псков, 1970; Чумаков Ю. Н. Об автор­
ских примечаниях к «Евгению Онегину».

В кн.: Болдинские чтения. Горький, 1976;
Мильчина В. А. Поэтика примечаний.
«Вопросы литературы», 1978, № 11).
3. Упоминание о похвалах Буало Людо­
вику XIV отсылает к «Оде на взятие На­
мюра» («Ode sur la prise de Namur»), к
«Речи к королю («Discours au roi»), к I, IV
и IX посланиям (все под названием «К ко­
ролю» — «Au roi»). Эти тексты обращены
к Людовику XIV и являются апологией
его царствования и его военных побед.
Послания, несмотря на высокий caji их
адресата, выдержаны в привычной для
Буало иронической манере — в частности,
содержат укоризны королю за то, что его
победы принуждают Буало, рожденного
для сатирического творчества, проникать­
ся государственным восторгом и сочинять
панегирики (см., например, начало IX пос­
лания: «Grand roi, cesse de vaincre, eu je
cesse d’ecrire» — «Великий король, пере­
стань
побеждать,
или я перестаю
писать»). На фоне непритворной язви­
тельности XLII строфы слова о притвор^ных укоризнах Буало создают явный
иронический диссонанс между строфой и
примечанием к ней.
4. Этот диссонанс усилится, если мы
будем учитывать хорошо известный сов­
ременникам и современницам Пушкина
слух о причинах холостой жизни Буало
(подробности см.: Гельвеций. Соч. в 2-хтт.
Т. 1, М., 1974, сс. 3 2 9 — 330). Этот
слух отразился в лицейских эпиграммах
Пушкина «Сравнение» («Не хочешь ли
узнать, моя драгая, / Какая разница меж
Буало и мной?») и на Кюхельбекера («Вот
Виля — он любовью дышит...»). В свете
этого слуха «тонкая похвала прекрасным
нашим соотечественницам» со ссылкой на
Буало звучит весьма двусмысленно.
5. В контексте 7-го примечания слова
об «иной даме», что «толкует Сея и Бентама», соотносимы со строками 4 2 5 — 426
из X сатиры Буало — об «ученой даме»:
« /.../ c’est cette savante / Qu ’estime Roberyal, te que Saunver frequenteö» («Это та
ученая дама, что почитает Робельваля и
которую посещает Совер»). Экономист
Сей и юрист Бентам вполне эквивалент­
ны при таком соотнесении математикам
Робервалю и Соверу. Можно даже всю
XLII строфу истолковать как конспектив­
ную реминисценцию из X сатиры; только
каждое слово следует понимать в прямо
противоположном, ироническом
значе­
нии — соответственно тому или иному са­
тирическому портрету у Буало. Например:
«К тому ж они так непорочны» — см.
портрет развратницы в X сатире; «Так
благочестия полны»— см. портрет ханжи
в X сатире; и т. д. Однако вряд ли подоб­
ные параллели сознательно планировались
самим Пушкиным. Скорее ощущение ре­
минисценции возникает у читателя, опери­
рующего тем же приемом ассоциативных
припоминаний, который использовал Пуш­
кин, вводя в текст «Евгения Онегина»
свои отступления.
А. М. ПЕСКОВ

ГРАММАТИКА. «Наука, подающая
правила говорить и писать правильно...
Так же называется книга, содержащая в
себе правила сей науки» (Словарь Ака­
демии Российской. Спб., 1 7 8 9 — 1794;
ч. И, 1790, с. 136).
В пятой главе XXIII строфе Пушкин
назвал грамматику, рассказывая о том,
что «кочующий купец» привез в поместье
Лариных гадательную книгу Мартына Задеки:
И для Татьяны н акон ец
Его с р а зр о зн ен н о й «М альвиной»
Он уст уп и л за три с полтиной,
В п р и дач у взяв ещ е за н их
С обранье б а сен площ адн ы х,
Грам м атику, две П етриады ,
Да М армонтеля третий том.

Какая же грамматика была у Татьяны?
В черновой рукописи Пушкин сначала
написал: «В придачу взяв Lhomond...».
Lhomond Charles Frangois (Ломонд или
Ломон, Шарль Франсуа, 1727 — 1794) был
автором очень популярной французской
грамматики для начинающих, вышедшей
впервые в Париже в 1780 г. и затем много
раз переиздававшейся и на родине авто­
ра, и в России. Так, в «Реэстре» В. Плавильщикова (1817) названо одно русское
издание, а в «Росписи» А. Смирдина
(1828) — уже четыре.
О популярности именно этого учебника
писала А. П. Керн в записках «Из моих
воспоминаний». Ее и А. Н. Вульф обуча­
ла англичанка А. Н. Бенуа, для этого
освоившая французский по «Грамматике»
Ломонда. Когда она задала свой первый
вопрос по-французски: «Сударыни, хо­
рошо ли вы знаете части речи?» — ее не
поняли ни ученицы, ни их тетушки. «Это
было сказано для них слишком высоким
слогом»,— писала А. П. Керн; и, судя по
ее мемуарам, учебник Ломонда казался
уже устаревшим в начале XIX века
(Керн А. П. Воспоминания о Пушкине.
М., 1988, с. 364).
Что же могло привлечь внимание Тать­
яны в одном из русских переводов Ломондовой грамматики, например, таком: «На­
чальные основания французской грамма­
тики Г. Ломона, заслуженного профессора
Парижского университета с Российским с
последнего издания переводом В. Кряже­
ва с присовокуплением собрания слов, ре­
чений, басен, повестей и проч. для упраж­
нения в переводах и образцовых писем»
(М., в губ. тип. у А. Решетникова, 1808)?
Может быть, та часть, которая называлась
«Каким образом писать письма»? Здесь
было пятнадцать пунктов, а в послед­
нем — такое наставление: «Должно писать
без натяжек и так, как в обыкновенном
разговоре объясняются; для этого долж­
но выражаться просто и свободно...»
(Указ, соч., с. 354).
Пушкин, работая над рукописью пятой
главы, исключил упоминание о Ломонде
и предоставил читателю гадать, какую
грамматику — французскую
или
рус­
скую — изучала главная героиня романа.
Это мог быть учебник, по которому она
овладела французским языком настолько,

что могла читать романы — «ей рано
нравились романы» — и писать письма:
«итак, писала по-французски».
Или все-таки у нее была русская грам­
матика? В начале XIX века выходили де­
сятки учебных пособий по этому предме­
ту: для лицеев, пансионов, народных
училищ, для желавших изучать русский
язык немцев, французов, англичан. Авто­
ры и переводчики давали своим пособиям
такие заглавия: «Нечто о языке» (1810),
«Философическое учение языка» (1816),
«Основательное сокращение Российской
грамматики» (1808). Если Татьяна и об­
ращалась к русской грамматике, то это
был бесполезный труд — писать по-русски
она так и не научилась.
Отметим, что Татьяна рассталась со
старыми и не нужными ей книгами ради
«Мальвины» г-жи Коттень и гадательной
книги. «Кочующий купец» взял три с пол­
тиной (в черновике было: «торгуясь дол­
го») и несколько изданий в придачу,
среди которых была и грамматика. Ни­
какая — ни русская, ни французская —
ей, взрослой девушке, была уже не
нужна.
Татьяна «по-русски плохо знала / И
выражалася с трудом / На языке своем
родном». О том, что только будущие кра­
савицы будут говорить и читать на род­
ном языке и даже приучат писателей к
грамматике, Пушкин шутливо написал в
третьей главе в XVIII строфе:
Быть м о ж ет , на б ед у м ою ,
К расавиц новы х п ок ол ен ье,
Ж урналов вняв молящ ий глас,
К грам м ати к е п р и учи т нас...

Е. А. ПОНОМАРЕВА

ДЕТСКИЙ ПРАЗДНИК. В первой гла­
ве романа Пушкин пишет о развлечениях
Онегина:
Там б у д ет бал. там детск и й п р аздни к .
К уда ж п о ск а ч ет мой п роказник?

«Детский праздник — бал для подро­
стков. Дамами на таких балах были 1 3 —
16-летние барышни, приезжавшие в со­
провождении матерей. Однако возраст
кавалеров мог быть самым разнообраз­
ным. < . . . > Детские праздники начина­
лись и оканчивались раньше обычных ба­
лов, так что молодой человек мог еще
успеть заехать в театр, а затем поехать
на бал» (Ю. М. Лотман. Роман А. С.
Пушкина «Евгений Онегин». Коммента­
рий. Пособие для учителя. Л., 1980,
с. 140).
Сергей Львович Пушкин часто устраи­
вал в своем доме танцевальные вечера
для детей, на которые съезжались все
знакомые. В 1 8 0 5 — 1811 гг. Александр
Сергеевич Пушкин посещает также тан­
цевальные вечера у князей Трубецких
(семья Николая Михайловича), а по суб­
ботам — в доме Бутурлиных. По четвер­
гам А. С. Пушкин со своей сестрой Оль­

гой Сергеевной и матерью Надеждой
Осиповной посещает балы у Иогеля.
Петр
Андреевич
Иогель
(1 7 6 6 —
1855) московский танцмейстер, учитель
танцев в Московском университете. По
четвергам он устраивал балы для своих
воспитанников, засчитывая их как урок.
Детские балы у Иогеля пользовались
наибольшей популярностью в Москве
(один из таких балов описан в «Войне и
мире» Л. Н. Толстого). По свидетельству
А. П. Глушковского, святочные балы у
Иогеля были самым ярким явлением в
светской жизни Москвы; составляя «се­
редину между балами общественными и
частными, они соединяют в себе все пре­
имущества тех и других, отлагая их не­
удобства».
Существует свидетельство, что На­
талью Николаевну Гончарову А. С. Пуш­
кин впервые увидел у Иогеля в конце
1828 — начале 1829 г. в доме Кологривовых. Кроме балов, устраивались также
и детские праздники, на которых танцы
отодвигались на второй план, а основное
внимание было сосредоточено на играх,
развлечениях и забавах. Нередко они про­
водились как костюмированные балы.
В своих «Записках» Екатерина Сушкова вспоминает детский бал-маскарад,
устроенный под рождество 1819 г. в
доме княгини В. Ю. Горчаковой: «...на
мне был чудесный жидовский костюм,
и я выиграла в лотерею пропасть ве­
щей».
Чаще всего праздники приурочивались
к какой-нибудь дате: именинам, рождест­
ву, святкам, Новому году. Иногда они
растягивались на несколько дней. К ним
тщательно готовились: мастерили костю­
мы, придумывали сценарий, готовили
сюрпризы и подарки-сувениры. Об одном
из таких рождественских праздников,
бывшем в 1837 г., вспоминает Валерий
Александрович Панаев: он длился 5 — 6
дней и включал в себя маскированные
забавы, танцы, игры, сюрпризы, гадания
и проч.
Частым развлечением после танцев
были фокусы. Мария Федоровна Камен­
ская вспоминает праздник, устроенный в
их доме зимой 1825 г. Ее отец, чтобы по­
веселить молодежь, показывал всем стек­
лянный шар с трубкою, который отвечал
на вопросы гостей, маленького мага и
араба, выбивающего молоточком, кому
который год.
Одной из самых распространенных за­
бав во время праздников являлись дет­
ские спектакли. Актерами в таких по­
становках были сами дети, хотя иногда и
взрослые принимали в этом участие. Сце­
нарий, как правило, писался родителями,
а иногда для постановки выбирали пьесу
из взрослого репертуара.
Вице-президент Академии художеств
Лабзин часто устраивал для воспитанни­
ков Академии домашние спектакли, на
которых игрались небольшие пьесы его
собственного сочинения. Один из таких
спектаклей описывает С. А. Лайкевич в

своих воспоминаниях, вышедших в сере­
дине шестидесятых годов.
Е. А. СГРОБНЕВА

ГОРЕЛКИ. Она в горелки не играла...
Игра «горелки», в которую не играла
Татьяна, в пушкинское время была широро распространена. Современник А. С.
Пушкина И. П. Сахаров (1 8 0 7 — 1863),
этнограф, фольклорист, археолог, так
объясняет появление и распространение
этой игры: «Резвое, милое создание —
девушка в 16 лет — получила завидную
долю в русской семейной жизни. Краса
семьи, утеха отца и матери, девица крас­
ная жила на устах молодых и старых.
Целый день сиденья в светелках, где
только одна необозримая даль веселит ее
сердце, прискучит всякому, прискучит
даже самой старушке. Не за то ли самое
наши старушки-бабушки предоставили
своим детям самую резвую игру — горел­
ки — порхать по лугу с подругами и мо­
лодцами?.. Во всей Великоруссии отдают
преимущество этой игре» (Сахаров И. П.
Сказания русского народа. Спб., 1841,
т. 1, с. 73). Этнограф и археолог А. В.
Терещенко (1 8 0 6 — 1865) тоже пишет,
что горелки «употребляют во всей Рос­
сии» (Терещенко А. В. Бьгт русского
народа. Спб., 1848, ч. 4, с. 28).
Широкое распространение не могло не
сказаться и на самой игре. Горелки су­
ществуют во множестве вариантов. Един­
ственно неизменной остается основа горе­
лок — догонялки.
Обратимся к контексту «Евгения Оне­
гина», в котором А. С. Пушкин упомина­
ет горелки:
К огда ж е няня соби р ал а
Для Ольги на ш ирокий луг
В сех м ал ен ь к и х ее п одр уг.
Она в горелк и н е и грала.
Ей ск у ч ен был и звон ки й см ех,
И ш ум и х в ет р ен ы х у т е х .

Вместе с маленькой Ольгой в горелки
играют только девочки. Небезынтересно,
что А. В. Терещенко в своей классифи­
кации игр помещает горелки именно в
раздел девичьих игр, хотя с небольшой
оговоркой («Эта игра собственно для де­
виц, но она допускает в свой круг моло­
дых людей») (Терещенко А. В. Указ, соч.,
с. 28). < . . . >
И. П. Сахаров не склонен относить го­
релки к девичьим играм, для него эта иг­
ра молодежная: «Горелки, называемые в
других местах; разлуками, разгарами, от­
правляются летом. Играть в горелки со­
бираются более вечерней порою, на ши­
рокий двор, или на луг, или на улицу
перед домом. Люди молодые, более деви­
цы и молодые мужчины, берут первенст­
во в этой игре... Сельская жизнь, соеди­
няя в этой игре людей разного возраста,
сблизила заветные тайны любви. Здесь
люди молодые, слюбляясь, смело рас­
сказывают все сердечные тайны, несмот­

ря на то, что старики со всех сторон сто­
рожат их забавы...
Наши сородичи — от поселянина до
боярина — равно забавляются горелками»
(Сахаров И. И. Указ, соч., с. 74).
Читая эту запись И. П. Сахарова, нель­
зя не вспомнить горелки, описанные
А. С. Пушкиным в «Барышне-крестьянке»: «...Вот вышли мы изо стола и пошли
в сад играть в горелки, а молодой барин
тут и явился. Вздумал с нами в горелки
бегать.
— С вами в горелки бегать! Невоз­
можно!
— Очень возможно! Да что еще выду^
мал! Поймает, и ну целовать!.. Целый
день с нами так и провозился».
Правила этой игры сводятся к следую­
щему. Водящего называют горелыциком,
стоит он впереди всех. Остальные играю­
щие встают попарно (желательно девуш­
ка с юношей). Последняя пара разъеди­
няется и бежит вдоль всех пар, затем ста­
рается соединиться перед горелыциком.
Он мешает им. Кого поймает, с тем со­
ставляет пару, а непойманный становится
горелыциком. Если горелыцик никого не
поймает, то продолжает горевать, а соеди­
нившаяся пара встает первой.
В. И. Даль записал горелки с диало­
гом: «Горелки, мн. горелышки, игра, где
становятся столбцом по двое, а одиночка
впереди горит, то есть ловит разбегаю­
щуюся врозь заднюю чету, и поймав од­
ного, становится с тем в голову столбца,
а одинокий за него горит. При этом идет
такой разговор: «Горю, горю, пень». «Че­
го горишь?» «Девки хочу». «Какой?»
«Молодой». «А любишь?» «Люблю».
«Черевички купишь?» «Куплю». «Про­
щай, дружок, не попадайся!» (Даль В. ИТолковый словарь живого великорусско­
го языка. В 4-х т. М., 1981, т. 1, с. 384).
Известно, что А. С. Пушкин чрезвы­
чайно интересовался русским фолькло­
ром. Так, П. В. Анненков свидетельству­
ет: «Пушкин принялся за собирание на­
родных песен, легенд, этнографических
документов, за обширные выписки из
прочитанных сочинений и проч. К сожа­
лению, вся эта работа поэта над самим
собой, за очень малыми исключениями,
пропала для нас бесследно». (Анненков
П. В. А. С. Пушкин в александровскую
эпоху. Спб., 1874, с. 155).
Отметим также личное знакомство
A. С. Пушкина с теми, кто сохранил для
нас свидетельства о том, как играли в го­
релки в пушкинское время. Как известно,
B. Даль — близкий друг поэта, их пер­
вое знакомстсво было связано с общим
интересом к русскому фольклору и на­
родному языку. Был знаком А. С. Пуш­
кин и с И. П. Сахаровым. Этнограф по­
сетил поэта за три дня до дуэли, и Пуш­
кин, по словам И. П. Сахарова, поведал
ему свои «предсмертные замыслы о «Сло­
ве Игорева полка» (А. С. Пушкин и его
современники.
Спб.,
1913, т. XIII,
сс. 3 2 — 33).
Упоминание горелок в романе позво­
ляет А. С. Пушкину еще раз обратить

внимание читателей на своеобразие ха­
рактера Татьяны. «Задумчивость, ее по­
друга / От самых колыбельных дней»,
поэтому и не любила Татьяна задорную,
удалую игру — горелки.
Л. А. ВОЛОСАТОВА
БЛАН-МАНЖЕ — сладкое блюдо, при­
надлежность обычно парадного стола,
хотя во времена Пушкина было доступно
лицам и не дворянских сословий. В «Барышне-крестьянке» служанка Настя опи­
сывает именинный обед крестьянки —
«поваровой жены»: «...а сидели мы часа
три и обед был славный; пирожное блан­
манже синее, красное и полосатое...». На
именинном обеде у Лариных блан-манже
подавалось, согласно правилам, в начале
сладкого стола: «Да вот в бутылке засмо­
ленной, / Между жарким и блан-манже,
/ Цимлянское несут уже». Вот рецепт
приготовления этого холодного ^желе:
«Возьми оленьева рогу, свари оной в во­
де, процедя, застуди; положи в кастрюлю
молока, толченого сладкого миндалю, застуженой рог, корицы, взвари оное и про­
цеди сквозь сито в форму, а после как
застынет, выложи на блюдо» (Экономиче­
ское наставление дворянам, крестьянам,
поварам и поварихам, сочинено главой
провиянтской канцелярии, прокурором и
вольного экономического Общества чле­
ном Сергеем Друковцевым. М., 1773,
с. 75). Известны и другие рецепты; напр.
«разноцветное»
блан-манже:
«Налей
немного бламанже в форму и застуди, а
как застынет, то столько же налей шоко­
ладного бламанже; а потом налей еще
бламанже, и наверх налей шоколадного
бламанже, и смотри, чтоб всякой бламан­
же застыл; а если которой не застынет,
то смешается с другим; а когда застынет,
то выложи в формы и подавай, и можно
разрезать разными штучками и склады­
вать желе и бламанже» (Новейшая и пол­
ная поваренная книга. М., 1790, ч. II,
с. 150). Блан-манже упоминается Пуш­
киным как принадлежность поместного
дворянского быта; сравн.: «Всего чаще
посещали мы дом городничего. Он был
взяточник, балагур и хлебосол, жена
его — свежая веселая баба, большая
охотница до виста, а дочь стройная ме­
ланхолическая девушка лет 17, воспитан­
ная на романах и на блан-манже...»
(«В начале 1812 года...», 1829; VIII,
402). Впрочем, сам Пушкин, любитель
сладкого, не мог отказать себе в этом ку­
шанье. Когда он, больной лихорадкой,
ехал на Кавказ с семейством Раевских,
на Дону за обедом у атамана Денисова,
вспоминает доктор Е. П. Рудыковский,
Пушкин «...меня не послушался, покушал
блан-манже и снова заболел. «Доктор, по­
могите».— «Пушкин,
слушайтесь».—
«Буду, буду». Опять микстура, опять па­
роксизмы и гримасы...» (А. С. Пушкин
в воспоминаниях современников. В 2 т.
М., 1985, т. 1, с. 215). Поэтому можно
думать, что и Онегин с Ленским не от­

казались от блан-манже на именинах
Татьяны.
М. В. СТРОГАНОВ
АПТЕКА. «Дом или покой, в котором
всякие лекарства содержат, хранят, при­
готовляют и продают» (Словарь Акаде­
мии Российской. Ч. I. Спб., 1789, с. 42).
При въезде в Москву Татьяна Ларина
видит, как за окнами ее возка проносят­
ся «бульвары, башни, казаки, / Аптеки,
магазины моды». Аптечные вывески сра­
зу бросались в глаза благодаря помещен­
ным над ними позолоченным двухглавым
орлам. («В отличие от всех других тор­
говых учреждений аптеки пользовались
государственным гербом на вывесках и
на упаковке. Этим подчеркивалась осо­
бая государственная важность аптечного
дела». Левинштейн И. И. История фарма­
ции и организация фармацевтического де­
ла. М.-Л., 1933.) Известна дерзкая вы­
ходка компании подкутивших повес, вы­
рвавших из когтей орла, восседавшего
над аптечной вывеской, скипетр и держа­
ву и шумно прошествовавших с ними по
центру спящего города. Среди развлекав­
шихся гуляк был знакомый Пушкина
граф М. Д. Бутурлин (См.: Бутурлин
М. Д. Записки. «Русский Архив», 1897,
№ 5 — 8, с. 48).
В пушкинское время хорошо организо­
ванная аптека могла занимать несколько
помещений, дом, а иногда и комплекс
построек и состояла из: 1) рецептурного
зала, открытого для посетителей; 2) ма­
териальной комнаты (склада), где хра­
нился запас лекарств, приготовленных к
употреблению; 3) лаборатории, оборудо­
ванной химическими печами и необходи­
мой посудой для фармацевтических ра­
бот; 4) сушильни, в которой обрабатыва­
лись собранные
целебные
растения;
5) подвала, употреблявшегося для хране­
ния «минеральных и душистых вод, си­
ропов, экстрактов, жирных и эфирных
масел, тинктур, эссенций, мазей, пласты­
рей»; 6) ледника, служившего «для кри­
сталлизации разсолов и сбережения эфи­
ров»; 7) очага, на котором «варили, на­
стаивали, выпаривали и процеживали ле­
карства» и 8) рабочей комнаты, в кото­
рой лекарства «толкли, пилили, терпужили, срезывали, растирали и просеивали»
(см.: Нелюбин А. П. Аптеки. Энциклопе­
дический лексикон. Т. 2. Спб., 1835).
Путь Лариных от Тверской заставы к
переулку «у Харитоиья» вероятнее все­
го пролегал через Тверскую улицу, Три­
умфальную площадь, мимо Охотного ря­
да и, наконец, по Мясницкой. В этом
случае Татьяна могла видеть вывески ап­
тек: Шульца на Тверской — одной из
крупнейших в городе, и сравнительно
небольшой — на
Старой
Мясницкой.
В эту аптеку, расположенную неподале­
ку от ее дома, должно быть, нередко по­
сылала за лекарствами «четвертый год
больная в чахотке» постаревшая княжна
Алина.
А. Я. НЕВСКИЙ

ДУХИ. В петербугском кабинете Оне­
гина среди других предметов модной рос­
коши — «...чувств изнеженных отрада,
/ Духи в граненом хрустале».
Духи известны в России с царствова­
ния Петра Великого. Щеголь не выходит
из дома до тех пор, пока «так не пры­
скается духами, что происходящее от
оных благоуханий ощутительно бывает
по тем улицам, через которые он проска­
чет...» («Сатирический Вестник». 1790,
№ V, с. 83). В бюро молодого человека
конца XVIII столетия могло находиться
до 25 скляночек с различными духами.
В основном духи привозились из Фран­
ции, но в 1791 г. в Москве вышла из пе­
чати книга «Дамский туалет» в трех ча­
стях, переведенная некой девицей Марь­
ей Д. для того, чтобы духи и другие кос­
метические средства, которые «мы столь
дорого покупаем у французов, можно де­
лать с толико же добротою и еще гораз­
до дешевле и здесь...». В этой книге при­
ведено несколько рецептов приготовле­
ния «благоуханных вод» в домашних
условиях: «Очень хорошая благоуханная
вода < . . . > . Положи в восемь пиитов
водки полфунта очищенных фиалок, две
унции ирисовых кореньев,
полфунта
двойной жонкили, четыре унции очищен­
ных померанцевых цветов, четыре унции
мускусом надушенных белых розанов,
шесть унций тюбероз, две драхмы му­
скатного цвету, драхму гвоздишных голо­
вок, две унции баргомотной квинтэссен­
ции из португальских померанцев: все сии
цветы должно срезать в их время и
класть с фиалками истолченный ирис,
мускатный цвет и гвоздику, потом привоскуплять к тому прочие цветы, а квинт­
эссенцию после уже тюберозы, которая

должна быть последним цветком. Всякий
раз, как будешь класть другой цветок,
мешай все, и хорошенько закупоривай
сосуд. Спустя неделю после того, как
привоскупишь к тому тюберозу, положи
все в курбит и, накрыв его крышкою, дистилируй в горячей воде. Приемник очи­
щай чаще в горшок с водою, да бы спирт
простужался и сохранил бы свою кре­
пость и острый благоуханный запах»
(Дамский туалет. М., 1791. Ч. 2, сс.

2 1 — 2 2 ).
В начале XIX века духи уже не явля­
лись модной новинкой, а заняли важное
и постоянное место в туалете франтов.
Один из пушкинских
современников
В. И. Апраксин обладал удивительной
страстью к духам: «...у него была точно
лавка
склянок
духов»,— вспоминал
П. А. Вяземский (П. А. Вяземский. Поли,
собр. соч. в 11 т. Т. 9, с. 43) Знаменитый
мыслитель начала XIX столетия П. Я. Ча­
адаев, проводя несколько часов перед
туалетом, «...мылся, холился, прыскался
духами...» (Ф. Ф. Вигель. Записки. М.,
1892. Ч. 6, с. 163).
Флакончики, в которых хранилось аро­
матическое вещество, были различны по
своей форме и материалу, могли быть
украшены драгоценными камнями. Так,
в 1811 г модными были плоские и эма­
лированные флаконы, которые могли но­
сить и на шее на маленьких цепочках.
На онегинском столике, вероятно, стояли
духи во флаконе из так называемого ан­
глийского хрусталя. Это был светлый и
блестящий материал, его алмазная шли­
фовка вызывала радужное преломление
световых лучей на многочисленных гра­
нях.
Е. И. ПОТЕМИНА

Е.

ШАЛЬМАН

«С о п е р н и ц а
З а п р е т н о й розы...»
СТИХОТВОРЕНИЕ ПУШКИНА «К. А. ТИМАШЕВОЙ»

I—I а первый взгляд в стихотворном
1 1 послании Пушкина нет ничего зага­
дочного: мы знаем точную дату, когда
оно было вписано в альбом светской кра­
савицы и поэтессы Екатерины Александ­
ровны Тимашевой; хорошо известен адре­
сат — Тимашевой посвящали стихи и
другие поэты; никаких трудностей для
чтения беловой (правда, единственный)
автограф не представляет. Трудно пред­
положить, что поэт вкладывал какой-то
скрытый смысл в эти двенадцать строк,
написанных
четырехстопным
ямбом:
Я видел вас, я и х читал,
Сии п р ел ест н ы е со зд ан ь я ,
Где ваш и томны е м ечтанья
Б оготворят свой и деал.
Я пил о т р а в у в ваш ем в зо р е,
В ду ш о й и сп ол н ен н ы х ч ер т ах,
И в в аш ем милом р а зг о в о р е,
И в в аш их п л ам ен н ы х сти хах;
С оперницы З а п р е т н о й р о з ы
Б лаж ен б ессм ер т н ы й И деал...
Стократ б л а ж ен , кто вам внуш ал
Не много р и ф м и много прозы .
[1, т. III, с. 32]

Но при более внимательном чтении
невольно задаешься вопросами: что за
«томные мечтанья» Тимашевой «боготво­
рят свой идеал», да еще и «бессмерт­
ный»? И почему Пушкин именует noj
этессу
«соперницей
Запретной
р о з ы»?
Эти простые стихи имеют довольно
долгую историю в науке, и за последние
десятилетия дело их правильного истол­
кования далеко не подвинулось.
Стихи были напечатаны Пушкиным
единственный раз в «Радуге», литера­
турном и музыкальном альманахе на
1830 год, изданном П. Араповым и
Д. Новиковым f l, т. I I I , сс. И З О — 11311.
Впоследствии поэт включал их в списки
произведений, предназначавшихся к из­
данию, однако «каждый раз решал во­
прос отрицательно» [2, с. 118].
Остановимся на внешней истории ав­
тографа, имеющей текстологическое зна­
чение. На 1830 год падает расцвет «альманашной» литературы. Два молодых
московских литератора решили издавать
альманах. Конечно, имя Пушкина могло
12. «Октябрь» № 2

бы украсить такого рода издание. Поэт
выслал в Москву текст, с которого был
сделан набор. Этот «наборный» экземп­
ляр пушкинского автографа, как в то вре­
мя часто бывало, по-видимому, пропал
в типографии. В виде гонорара изда­
тели прислали поэту книжечку альма­
наха, сохранившуюся в его библиотеке,
с надписью Арапова: «Его Высокоблаго­
родию Александру Сергеевичу Пушкину.
В знак почтения и благодарности от из­
дателей» [3, с. 122].
В № 2 от 6 января «Литературной га­
зеты» 1830 г. (с, 15) была напечатана
рецензия Дельвига на «Радугу». Авто­
граф этой рецензии, датированный 5 ян­
варя 1830 года и подписанный буквой «Д»,
представляет редкую возможность ви­
деть отношение Пушкина к своим стихам.
У Дельвига было: «Что сказать о стихо­
творениях Радуги?!» Эту фразу Пушкин
зачеркнул. Далее шло: «Они решительно
не выходят из мудрых пределов золотой
посредственности,
все,
даже
стихи
А. С. Пушкина и Князя П. А. Вяземско­
го». Пушкин правит: «Стихи Радуги
решительно не выходят из благоразум­
ных пределов посредственности, не ис­
ключая и стихов А. С. Пушкина и Князя
П. А. Вяземского». Но если Пушкин
не решился пойти дальше небольшой
стилистической правки рецензии Дельви­
га, то редактор «Литературной газеты»
О. М, Сомов оказался смелее: он про­
сто исключил из текста упоминание имен
Пушкина и Вяземского." Окончательный
текст в «Литературной газете» приобрел
следующий вид: «Почти все стихотворе­
ния Радуги не выходят из благоразумных
пределов посредственности» [4, с. 2 8 9 ].
Никто не знал, что случилось с еще
одним автографом стихов, тем, что впи­
сан в альбом самой Тимашевой, и лишь
24 октября 1862 года в № 228 газеты
«Наше время» появилась заметка из­
вестного библиофила, приятеля Пушкина
С. Д. Полторацкого — «Подлинный соб­
ственноручный текст стихотворения Пуш­
кина, написанного в 1826 году в альбом
Е. А. Тимашевой».

Указав, что подлинник стихотворения
«сообщен» ему Тимашевой с позволением
напечатать, Полторацкий подробно рас­
сматривает искажения текста во всех из­
даниях, и хотя лучшим признает текст
«Радуги», но и здесь видит «бессмысли­
цу» в последнем стихе. Ссылаясь на ав­
тограф, Полторацкий предлагает читать:
И много р и ф м и много прозы .

Конъектура Полторацкого не была, од­
нако, принята редактором академическо­
го издания М. А. Цявловским, несомнен­
но, в виду ее явной антихудожественно­
сти, но только находка автографа стихо­
творения, вписанного в альбом Тимаше­
вой и бывшего в руках Полторацкого,
внесла бы полную ясность в этот вопрос.
Это стало возможным в 1951 году, ког­
да Ф. Я. Прийма обнаружил вырванный
из альбома Тимашевой лист со стихами
Пушкина в архиве Полторацкого в ГПБ.
Расположенный на лицевой стороне лис­
та, размером 18 X 20 см, автограф не
имеет заглавия. Исправлений и помарок
нет, что видно из приложенного публи­
катором к его статье факсимиле. В де­
вятом стихе слова «Запретной розы» под­
черкнуты. Внизу слева подпись «АП»,
внизу справа дата — «20 октября 1826
Москва» и характерный пушкинский рос­
черк [5, с. 11 — 12]. В последнем стихе
совершенно ясно написано: «Не много
рифм и много прозы». Таким образом,
текст в «Радуге» был совершенно точно
воспроизведен издателями с автографа
Пушкина, а заведомое искажение его
в последнем стихе Полторацким пред­
ставляет собой обычную попытку библио­
фила внести что-то «оригинальное» в на­
уку, пользуясь находящимся в его рас­
поряжении сокровищем.
В 1951 году автограф поступил в Пуш­
кинский дом, где получил шифр № 1728
[1, т. XVII, с. 24] [6, с. 20] [7, с. 129].
Напомним теперь историю стихотворе­
ния в пушкинской литературе. Первым
его истолкователем, читаем в цитировав­
шейся заметке Полторацкого 1862 года,
был П. В. Анненков, указавший на то,
что в 1826 году в «Московском телегра­
фе» было напечатано стихотворение «За­
претная роза» за подписью «В». Полто­
рацкий дополнил это «краткое объясне­
ние», сказав, что оба стихотворения —
пушкинское и «Запретная роза»— «долж­
ны быть неразлучны». Здесь же он сооб­
щает, что «В» — это П. А. Вяземский,
а стихи им были написаны к одной из
племянниц Е. А. Тимашевой.
Решительный поворот к уяснению
смысла пушкинских стихов после этих
полунамеков был сделан М. А. Цявлов­
ским. В рукописном сборнике произведе­
ний Пушкина, составленном в 1 8 5 6 —
1857 годах М. Н. Лонгиновым и в 1857
году скопированном Полторацким, против
слов «Запретная роза» было написано:
«Елизавета Петровна княгиня ЛобановаРостовская
(впоследствии
Пашкова),
урожденная Киндякова, разводившаяся
с кн. Ив. Александр. Лобановым и на­

званная так кн. Вяземским». К этому
объяснению Лонгинова Полторацкий от
себя прибавил (в сноске к словам «За­
претная роза»): «Стихотворение, напеча­
танное в Москов. Телеграфе (март 1826)
Серг. Полторацким, ее beau-frer’OM *,
с согласия князя Вяземского. Тому назад
31 год!!» [8, с. 2 2 0 — 2 2 1 ].
Вот стихотворение Вяземского «За­
претная роза»:
П релестны й цвет, душ и сты й , ненаглядны й.
М осковских р оз ц ар и ц а и краса!
Вотщ е тебя св еж и т зе ф и р прохладн ы й .
Зар я зл атит и сер еб р и т р оса.
С удьбою зл ой гоним ая ж ест ок о,
Свой красны й ден ь ты трати ш ь одиноко.
Ты п р о себя таиш ь дары свои:
Р ум я н ец свой, и м ед, и за п а х сладкой
И с зав и сть ю п чела лю бви, украдкой,
Глядит на ц вет, зап р етны й для лю бви.
Тебя, цветок, к овар ством беск оры стн ы м
П охитил ш м ель, пчеле и р о зе враг;
Он оск ор би л л о б за н ь ем ненави стны м ,
Он погуби л в есн у н а д е ж д и благ.
Счастлив, кто. сняв ц ветка за п р ет
враж дебн ы й
И возврати в ее п челе лю бви,
Ей скаж ет: ц вет прелестн ы й !
цвет волш ебны й!

Познай весну и к счастью оживи!

В своей заметке М. А. Цявловский да­
лее рассказывает историю неудачного
брака Е. П. Киндяковой,
выданной
в 1824 году за князя И. А, ЛобановаРостовского, которая и была описана Вя­
земским в стихотворении «Запретная ро­
за». «Ш мель», «пчеле и розе враг» —
это Лобанов-Ростовский. «Пчела люб­
ви» — Александр Васильевич Пашков,
за которого Киндякова, разведясь с Ло­
бановым, вышла замуж в 1828 году.
Нужно сказать, что некоторые скан­
дальные подробности придали описывае­
мым событиям характер сенсации, пи­
тавшей значительное время сплетни и пе­
ресуды в светских гостиных обеих стой­
лиц. Так, 9 апреля 1825 года Вяземский
сообщает А. И. Тургеневу: «Ты знаешь
или не знаешь, что обер-прокурор Лоба­
нов женат на Киндяковой, но что она,
говорят, не замужем. На днях он полу­
чил 3-го Владимира и посылает теще
своей сказать: «Поздравьте меня: я ка­
валер!» «Слава Богу», восклицает она,
«стало быть и дочь моя будет дама!»
C’est un mot charmant!**. Я перенес бы
еще пять горячек, чтобы быть творцом
этой прелести!»*** 19, е. 1 0 9 — 110!.
* свояк (франц.)
** П р елестн о ск азан о (франц.).
*** В а в т оби огр аф и ч еск и х за п и ск а х А. О.
С мирновой читаем: «В д р угом сл уч ае р а з в е ­
ли — К индякову с Л обановы м, дя дей н аш и х
Кюба. Ее сест р а m adam П олторацкая за м е ­
тила, что она х у д е е т и бл ед н еет со дня на
ден ь, он а стала р ассп р аш и в ать и у зн ал а п о д ­
р обн ости . Этот ев н у х п одв ер гал е е уж асн ы м
пы ткам с сальны м и свечам и С винья-отец не
согл аси л ся на А л ек сан др а П аш кова, котооого он а лю била, п отом у что за х о т ел титула
для д оч ер и . Он затея л п р о ц есс . Три св ящ ен ­
ника, три св ет ск и х св и детел я и отец . Госп о­
дин а р а зд ел и и кто-то сказал: «Что я виж у!»,
а д р угой сказал; «А я так н ичего н е в иж у».
А л ександр Пашков сей ч а с ж е на н ей ж ен и л ­
ся» [10, с. 248].
Ф едор Т ол стой-ам ери к анец пиш ет п р и я те­
лю в и ю н е 1827 г.: «Год том у н азад ж ен и в ­
ш ийся мой п р едм ест н и к (т. е. по сел ьц у
Глебову) к нязь Иван А лек. Л обанов на д е-

Такой несравненный знаток семейных
связей дворянских фамилий, каким был
М. А. Цявловский, понимал, что углу­
биться в эту тему — значит подчас полу­
чить ценный фактический материал, не­
обходимый для освещения литературной
жизни пушкинской поры. Именно таков
случай с рассматриваемыми сейчас сти­
хами Пушкина, К их объяснению и под­
ступиться нельзя, если мы не будем
знать родственных отношений упоминав­
шихся уже лиц. Имеет значение то, что
муж
Тимашевой, Егор Николаевич,
в 1823 году оставил ее в Москве с двумя
сыновьями, Николаем (род. в 1816 г.)
и Александром (род. в 1818 г.), так как
был назначен наказным атаманом Орен­
бургского
казачьего
войска.
Дочь
Е. П. Киндяковой, «Запретной розы»,
Екатерина Александровна, в 1848 году
вышла замуж за сына Тимашева, Алек­
сандра Егоровича *. Одна из сестер Ели­
заветы Петровны, Екатерина Петровна,
была замужем за Александром Николае­
вичем Раевским, другая, Мария Петров­
на,— за С. Д. Полторацким [8, с. 2211.
Теперь понятно, почему Полторацкий,
увидев у Вяземского стихи о «Запретной
розе», тогда же попросил у него позво­
ления «тиснуть» их в «Московском Tej
леграфе», которого он был деятельный
сотрудник, и, получив оное, отвез стихи
к Полевому, который напечатал их в сво­
ем журнале. И он же тридцать шесть лет
спустя, придя в дом к Тимашевой, упро­
сил ее вырвать из альбома лист с пуш­
кинским стихотворением и отдать ему.
Вряд ли мы можем теперь разделить
восхищение Полторацкого стихами Вя­
земского. Князь был, безусловно, талант­
лив, но весьма рассудочен. К этому при­
мешивалось и всем известное стремление
его к волокитству за многими встречав­
шимися ему в обществе красивыми жен­
щинами. Эта особенность характера Вя­
земского, несомненно, лежала в основе
его отношения к женщинам-поэтам. Пуш­
кин прекрасно понимал своего друга и
в письме из Михайловского во второй
половине мая 1826 года точно оценил
его: «Твои стихи к м н .< и м ой > Краса­
вице (ах извини: Счастливице) слишком
умны.— А поэзия, прости господи, долж­
на быть глуповата. Характеристика зла.
Экой ты неуимчивый, как говорит моя
няня» [1, т. XIII, с. 2 7 8 — 2 7 9 ]. Стихи
Вяземского о «Запретной розе» для знав­
ших грустную историю Елизаветы Пет­
ровны Киндяковой (Лобановой-Ростов­
ской) — а кто ее тогда не знал! — были
не вполне тактичны.
в иц е К ин дяк овой д ел а ет с н ей в ахтп ар ад,
или развод; п о ел и к у никак н е м ож ет зд елать ни м атер ью , ни... [11, с. 100].
* Он сд ел а л
бл ест я щ ую
к а р ь ер у
при
А л ек са н д р е II и в 1868 г. стал м и н истр ом
в н у т р ен н и х дел . В этом к ач ест в е его о б е с ­
см ер ти л А. К. Толстой в зн ам ен и т ой сати р е
«И стория Г осудар ства Р о сси й ск о г о от Гостом ы сла д о Т имаш ева» (1868): «Увидя, что
в се х у ж е / И дут у н ас дел а,/ Зел о и зр я дн а
м у ж а / Господь нам н и сп осл а. / На у т еш ен ь е
н аш е / Нам, аки свет зар и , / Свой лик яви
Тимаш ев — / П орядок в одвор и ».

Теперь мы можем перейти к объясне­
ниям, которые даются пушкинским сти­
хам в наиболее авторитетных изданиях
его сочинений. Вот что пишет Б. В. То­
машевский: «Запретная роза — прозви­
ще, данное племяннице Тимашевой —
Е. П. Лобановой-Ростовской. Соперницей
Тимашева названа так потому, что ее
судьба походила на судьбу ее племян­
ницы» f 12, с. 4 3 7 ]. В комментариях
Т. Г. Цявловской читаем: « З а п р е т н о й
р о з о й называет Пушкин, вслед за Вя­
земским, написавшим стихотворение «З а­
претная роза», племянницу Тимашевой,
кн. Елизавету Петровну Лобанову-Ростов­
скую, рожденную Киндякову». Далее
Т. Г. Цявловская приводит известное нам
место из письма Вяземского А. И. Тур­
геневу от 9 апреля 1825 года, заканчивая
свой комментарий так: «Много прозы —
очевидно, письма» [13, с. 5 5 9 — 5 6 0 ].
С этими объяснениями невозможно со­
гласиться. Следуя им, получается вот
что: в марте 1826 года Вяземский, мож­
но сказать, публично ославил в «За­
претной розе» племянницу Тимашевой,
и теперь, через полгода, первый поэт
России не нашел ничего лучшего, как
вписать в ее альбом напоминание об ее
собственных неприятностях! Да еще на­
звать «соперницей» злополучной Киндя­
ковой! Такого Пушкин писать не мог.
Мало того, стихи 1826 года Пушкин
публикует в 1830 году. Можно ли пред­
ставить, что через несколько лет после
событий в доме Лобановых-Ростовских,
когда героиня их нашла счастье в новом
браке, Пушкин стал воскрешать основа­
тельно забытую историю, проявляя оче­
видную бестактность?
Внимательное прочтение стихов Пуш­
кина убеждает в том, что в послании
к Тимашевой он говорит о ее поэтиче­
ском творчестве с присущими ему харак­
терными чертами: «томными мечтания­
ми», «пламенными стихами», то есть сти­
хами, «исполненными душевным волне­
нием, жаром» !14, т. III, с. 3561.
Обратим внимание на то, что слова
«Запретной розы» в рукописи подчеркну­
ты, а подчеркивание у Пушкина, как пра­
вило, заменяло кавычки. Слово «Запрет­
ной» написано с большой буквы. Таким
образом, Пушкин здесь имел в виду не
личность, не женщину, Елизавету Лоба­
нову-Ростовскую, а название стихотворе­
ния Вяземского. Сравнение же творений
молодой поэтессы со стихами Вяземского
было особенно лестным, поскольку князь
Петр Андреевич не только всячески
опекал ее, но и познакомил с Пушки­
ным. Проявился здесь и необыкновен­
ный ум Пушкина: достаточно тяжелые и
не вполне уместные стихи Вяземского
превращаются под его пером в тонкий
комплимент.
Соотношение стихов Тимашевой и Вя­
земского имело под собой реальную осно­
ву, так как Пушкину было ясно, что их
поэтический диалог не закончен, и в этом
смысле обращение к Тимашевой явилось
как бы дружеской рекомендацией. Пере-

давая в 1830 году для напечатания свои
старые стихи, Пушкин знал, что его по­
желание осуществилось. Наиболее ярким
моментом стал здесь обмен посланиями
Тимашевой и Вяземского в «Северных
цветах» на 1831 год: на сс. 8 8 — 90 была
напечатана «Святочная шутка» Вязем­
ского, а на сс. 9 0 — 91 «Ответ» Тимаше­
вой. Эта перекличка двух поэтов приоб­
рела большую известность в литератур­
ной хронике того времени. Вот что писал
И. В. Киреевский о Тимашевой в своей
статье «О русских писательницах»: «Так
как я уже начал говорить о наших сочи­
нительницах, то мне хотелось бы еще
поговорить с вами о той писательнице,
которая особенно замечательна в литера­
туре своею остроумною перепискою
с остроумнейшим поэтом из наших поэ­
тов и которая, может быть, не менее за­
мечательна вне литературы непринуж­
денною любезностию своего разговора»
[15, с. 129]. Москвич Киреевский, несо­
мненно, знакомый с Тимашевой, как бы
повторяет седьмой стих стихотворения
Пушкина — «и в вашем милом раз­
говоре».
Имеются еще некоторые данные о по­
кровительстве Вяземского. Из его записи
от 28 ноября 1830 года, то есть неза­
долго до выхода «Северных цветов» на
1831 год, мы узнаем, что в этот день он
отправил письмо Тимашевой [16, с. 2 0 5 ].
Когда же альманах вышел в свет, Вязем­
ский просил Пушкина выслать Тимаше­
вой, так сказать, авторский экземпляр,
приведя в восторг благодарную поэтессу.
В начале апреля 1831 года она писала
Вяземскому: «Было бы непростительно
с моей стороны хранить молчание после
того, как Вы мне дали доказательства
Вашего внимания, предложив Пушкину
прислать мне свой альманах, ибо я уве­
рена, что без Вас он и не подумал бы
обо мне. Не могу передать Вам, какое
удовольствие это мне доставило. Прошу
Вас выразить Пушкину мою призна­
тельность, сказав ему, что я горжусь,
встретив свое имя в „Северных цве­
тах” » *.
Комментируя письмо, К. П. Богаевская
указывает: «Очевидно, именно Вяземский
передал стихи поэтессы Пушкину» [17,
с. 1 0 0 — 1 0 1 ]. Как видим, не только «пе­
редал стихи поэтессы», но и позаботился
о доставлении книги, где они были на­
печатаны.
В цитировавшемся письме Тимашевой
мы находим яркое подтверждение пуш­
кинской характеристики ее как женщины
несомненно умной и тонкой. Правиль­
ность пушкинской оценки подтверждают
и стихи, написанные под непосредствен­
ным впечатлением от встречи с поэтом
20 октября 1826 года и его стихотворно­
го посвящения.
Этих стихотворений Тимашевой — два,
их нашел вместе с пушкинским автогра­
фом Ф. Я. Прийма. Одно из стихотворе­
ний, посвященных Пушкину, озаглавлено
«Послание к учителю». Под ним дата —

22 октября. Другое — «К портрету Пуш­
кина» — датировано 25 октября. Вот ха­
рактерные строки первого:
Где ты, учи тель мой минутной,
К уда и кем ты ув леч ен ,
Иль в в и хр е вальса, в за л е ш ум ной
Ты сн ова н о ж к о й п ор аж ен ,
Иль обр еч ен ты зл ой суд ь бою
П оэм у сл уш ать б е з конца
И уд ивл яться н ад стоп ою
Не в дохн ов ен н ого певца!

По этим стихам видно, насколько их
автор очарован встречей с Пушкиным,
как он, сам «не вдохновенный певец»,
сумел оценить его гений! Стихи у Тима­
шевой получились, ей даже удался ка­
ламбур «ножкой» в четвертом стихе и
«стопою» — в седьмом.
Он г о в о р и т,— но мы слью чуд н ой
Как будто вечно п ор аж ен ,
Л ю дей и свет, цель ж и зн и тр удн ой ,
Все р азгад ал , в се понял он.

Какова была сила пушкинской лично­
сти, если светская дама, мать будущего
управляющею III Отделением, сумела
закончить свои стихи такими словами:
Он бы ж елал к бр егам свободы ,
Как л ор д Б айрон, направить путь,
Сняв иго р абства с вас, народы ,
С вободу, сл аву в вас в дохн уть.
[5, с. 18— 20]

Конечно, не вольнолюбивые мотивы
определяли творчество Тимашевой. Иные
темы питали ее поэзию: грусть, задумчи­
вость и «образ того единственного, кого
любят вечно», наполняли ее душу. Со­
держание этой поэзии хорошо передают
даже названия двух стихотворений, на­
печатанных Пушкиным в «Северных цве­
тах» на 1832 год,— «К застенчивому»,
«К незабвенному» [18, с. 93, 1 3 6 — 137]:
К огда тебя я где в стречаю ,
То к с е р д ц у бр оси тся вся к р о в ь _
Но. милый мой, я точно зн аю ,
Что эт о д р у ж б а , н е лю бовь.

Вернемся к стихам Пушкина.
Незадолго до встречи с Тимашевой
в Москве в Михайловском писалась ше­
стая глава «Евгения Онегина» (под ее
XLV строфой имеется помета: «10 авгу­
ста»). И вполне возможно, что, принима­
ясь за стихи, которые должны были быть
вписаны в альбом московской поэтессы,
поэт вспомнил XXX строфу четвертой
главы своего романа:
К огда бл и стател ьн ая дам а
Мне св ой in -q u arto п одает,
И д р ож ь , и зл ость меня бер ет.
И ш ев ел и тся эп и гр ам м а
Во гл уби не м оей душ и.
А м адригалы им пиш и.

В блестящей статье Л. П. Гроссмана
о мадригалах Пушкина рассказывается,
как определялись в старинных поэтиках
неотъемлемые
признаки мадригала:
небольшое по объему стихотворение, со­
держащее
рассчитанную любезность,
скрывающую под собой внутренний хо­
лод, и оканчивающееся «грациозной роinte *, заостренной лишь настолько, что-

бы не быть пресной». Архаичность мад­
ригала была очевидна: «В 20-е годы про­
исходит бесповоротный сдвиг. Маленький
жанр XVIII векь закатился» [19, с. 118,
129].
Пушкин, разумеется, это чувствовал, и
замечательно, что в переломных главах
«Онегина», шестой и седьмой, «мадри­
гал» становится важным приемом, еще
более оттеняющим противоречивые ха­
рактеры героев романа:
........................ п р овор н о
Онегин с Ольгою пошел;
В едет ее, ск ользя н ебр еж н о,
И н аклонясь ей ш еп чет н еж н о
К акой-то пош лы й м адри гал...

А вот Ленский:
Не м адригалы Л енский п иш ет
В ал ьбом е Ольги молодой;
Его перо лю бовью ды ш ет,
Не хл адн ой бл ещ ет остр отой ....

Но тот же Онегин, пытающийся убе­
дить Татьяну в искренности своих слов,
нарочито противопоставляет свою речь
мадригалу:
С каж у б е з бл есток мадригальны х:
Н аш ед мой п р еж н и й и деал,
Я верно б вас о д н у и збр ал
В п одр уги дней м ои х п еч альн ы х...

Итак, мадригал у Пушкина есть выра­
жение неискреннего чувства («блестки»),
сочетающегося с холодным остроумием и
заурядностью («пошлый»).
Обращаясь к Тимашевой, Пушкин по­
ставил перед собой задачу: он принял
решение восхвалить не женщину, а толь­
ко поэта. И это налагало на него допол­
нительные трудности. По законам жанра
стихи должны
быть
прославлением,
а прославлять, по существу, было не­
чего.
Пушкин любезно констатирует, что чи­
тал «прелестные созданья», то есть сти­
хи приятные, доставившие ему удоволь­
ствие П4, т. IV, с. 6891. Ничего нельзя
возразить и против «томных мечтаний»
Тимашевой — это факт, очевидный для
всех, знакомых с ее творчеством. Выше
указывалось, что примененный Пушки­
ным к ее стихам эпитет «пламенные»
также вполне соответствовал их тону.
Но нужно было, сказав главное, сделать
что-то приятное красивой женщине, хотя
и здесь Пушкин с великим искусством
обходит женскую привлекательность по­
этессы, предпочитая упомянуть о «душой
исполненных чертах». Необходимо было
сказать и о свойственном Тимашевой по­
клонении «идеалу», воплощению ее пред­
ставлений о прекрасном, возвышенном
[14, т. И, с. 1721.
Это важное слоео Пушкин употребля­
ет дважды, в четвертом и десятом стихах,
и во втором случае пишет его с большой
буквы, как бы подчеркивая, что речь
идет о воображаемом, метафизическом
предмете.
Интересно, что Пушкин, преображая
канон мадригала, вводит в стихи слово
«идеал». Такому понятию не место
в мадригале. Оно свойственно иному по­
этическому жанру, пришедшему на сме­

ну мадригалу,— элегии. Вот почему, как
мы помним, романтик Ленский, который
пишет не мадригалы в альбом Ольги, за­
канчивает бессонную ночь перед дуэлью
другими стихами:
Так он п исал т е м н о и в я л о
(Что р ом ан тизм ом мы зов ем ,
Хоть р ом ан ти зм а тут ни мало
Не в иж у я; да что нам в том?)
И н акон ец п е р е д зар ею ,
Склонясь уст ал ой головою
На м одном слове и д е а л ,
Тихонько Л енский зад р ем ал ...

Наконец, о двух последних стихах.
В них Пушкин совсем уходит от поэта
Тимашевой и, обращаясь к ней самой,
выражает зависть к тому неведомому,
кто сможет внушить ей любовь не «иде­
альную», не «бессмертную», а земную.
Это чувство ограничит пределы «томных
мечтаний» поэтессы, но зато вместо «не­
многих» рифм даст ей возможность ощу­
тить «много прозы». Какой «прозы»?
Разумеется, этот любимый Тимашевой
человек не внушит ей желания вместо
«рифм» создавать романы и повести.
В «Словаре языка Пушкина» слово
«проза» зафиксировано и в переносном
значении — «повседневный»,
«буднич­
ный» [14, т. III, с. 8 1 1 — 8121. Так,
в письме Туманскому от 13 августа
1825 года читаем: «Боюсь, чтоб проза
жизни твоей не одолела поэзии души»
[1, т XIII, с. 2 0 6 ]. Когда Пушкин сле­
дующим образом противопоставляет Лен­
ского и Онегина:
Они сош л и сь. Волна и кам ен ь,
Стихи и п р оза, л ед и плам ень
Не столь различны м еж собой —

он имеет в виду, конечно, не литературу,
а жизнь, обстоятельства, характеры.
Таков подлинный смысл и содержание
стихотворения Пушкина.
Прошло несколько лет, и со стихами
к Тимашевой обратился Баратынский *:
Вам все дано с щ ед р отою п р и стр астн ой
Б лаговолительной судьбой:
В л адеете вы л и р ой сл адк огласн ой
И ей созв у ч н о й к р асотой .
Что ж грусть п оет бл естящ ая певица?
Что ж томны взоры красоты ?
П ечаль, п ечаль — душ и е е ц ар иц а,
Влады чица ее мечты .
Вам сч астья н ет, иль на одно
м гн овен ье
Б лесн увш и , луч его погас;
Но счастлив тот, кто слы ш ит в аш е пенье,
Но счастл ив тот, кто видит вас.

Безусловно, Баратынский отталкивает­
ся от пушкинских стихов; но многое и
отлично. Его похвалы красавице-поэтессе
прямолинейны. Он не сумел удержаться
на грани, отделяющей оценку творчества
Тимашевой от ее личности, обе эти линии
в его стихах сливаются как бы воедино.
А выражение сочувствия Тимашевой по
поводу ее действительных или мнимых
невзгод, пожалуй, кажется преувеличен­
ным. Два последних стиха, по существу,
повторяют те же стихи у Пушкина, но
* Д ати ровк а п р ои зв ед ен и й Б араты нского
оч ен ь сл ож н а — лиш ь в одном и зд ан и и (под
р едак ц и ей И. Н. М едведевой) и м еет ся у к а за ­
ние на дату: «1832» [20, с. 2061.

уступают им в изяществе выражения
сходной мысли. Вообще вся эта пьеса
Баратынского производит впечатление
вымученного и принужденного вдохнове­
ния. Можно сказать, что он не выдержи­
вает установки на мадригал, а сбивается
на элегию, хотя она и не вполне умест­
на *.
Но в другом случае, когда Баратын­
ский дает волю своей творческой фанта­
зии, он дарит нас чудесными созданиями,
хотя внешне и следует по стопам Пушки­
на. Так было со стихотворением «В до­
рогу жизни собирая...», опубликованным
в «Невском альманахе на/ 1826 год».
В основе этого стихотворения, как уста­

новил еще П. О. Морозов,— пушкинская
«Телега жизни», опубликованная годом
раньше, однако вряд ли он прав, называя
эти стихи подражанием Пушкину [21,
с. 6 5 5 ]. Но, повторим, о своеобразном
отталкивании Баратынского от Пушкина
и здесь, и в стихах к Тимашевой гово­
рить можно и должно:
В д о р о гу ж и зн и соби р ая
Своих сы нов, б езу м ц е в н ас,
Снов зол оты х су д ь б а благая
Дает и зв естн ы й нам запас:
Нас бы стро годы почтовы е
С корчм ы дов озя т до корчм ы ,
И с нам и тем и путевы е
П рогоны ж и зн и платим мы.

* Х ар ак терн о, что есл и П уш кин отвергал
вкл ю ч ен ие сти хов к Т имаш евой в и здан и я
ст и хотв ор ен и й , то Б араты нский п ом ести л
св о е в со б р а н и е ст и х о тв ор ен и й 1835 года.

Однако вопрос о воздействии Пушкина
на Баратынского должен стать предме­
том специального изучения, и тогда
в нем, конечно, найдется место и для со­
поставления стихов обоих поэтов, посвя­
щенных «сопернице ,,Запретной розы” ».

1. П уш кин А. С, Полн. собр . соч. (в 17 т о ­
м ах). М.-Л., И зд-во АН СССР, 1937 — 1949,
1959. (В ск о б к а х ук азы в аю тся том и ст р а н и ­
ца.)
2. Том аш евский Б. В. П уш кин. С ов р ем ен ­
н ы е пр облем ы и стор и к о-л и тер атур н ого и з у ­
чен ия. Л.. 1925.
3. М одзалевский Б. Л Б иблиотека А. С.
П уш кина. (Б и бли ограф и ч еск ое оп и сан и е.) В
кн.: «П уш кин и его сов р ем ен н и к и », вып. IX—
X. СПб. 1910.
4. М одзалевский Б. Л. и Т ом аш евский Б. В.
Р у к о п и си П уш кина, х р а н я щ и еся в П уш кин­
ск ом дом е. Н аучное оп и сан и е. М.-Л.. И зд-во
АН СССР. 1937.
5. «Л итературны й ар хи в. М атериалы по
и стори и л и тер атур ы и общ ест в ен н ого д в и ж е­
н ия», вып. 4. М.-Л., И зд-во АН СССР, 1953.
6. Р у к о п и си П уш кина, п оступ и в ш и е в П уш ­
к ин ск ий дом п о сл е 1937 года. К раткое оп и ­
са н и е. Сост. О. С. С оловьева. М.-Л., «Н аука»,
1964.
7. Д обр овольски й Л. М. О бзор и стори к ол и т ер а т у р н ы х архи вн ы х м атер и алов , п о ст у ­
п и в ш и х в Р у к оп и сн ы й отдел И нститута р у с ­
ск ой л и тер атур ы (П уш кинский дом) А к а д е­
м ии н аук СССР за 1 950— 1951 годы. «Б ю лл е­
тен ь р у к о п и сн о го отдела П уш кинского д о ­
м а», IV. М.-Л., И зд-во АН СССР.
8. Ц явловский М. А. Зам етк и о П уш кине.
3* « З ап р етн ая р оза» ст и хотв ор ен и я П уш ки­
н а. В кн.: «П уш кин и -е г о сов р ем ен н и к и . Ма­

териалы и и ссл едов ан и я », вып. XXXVIII—
XXXIX. Л.. И зд-во АН СССР. 1930.
9.
«О стаф ьевскин архив к н я зей В я зем ­
ск их». Т. III. СПб. 1899.
10 С м и р н ова-Р оссет А. О. А втоби огр аф и я.
(Н еизданны е м атериалы .) М., 1931
11. Толстой С. Л. Ф едор Т олстой-ам ериканец. М., 1926.
12. П уш кин А С. Полн. собр . соч. в д е с я ­
ти том ах. Изд. 3-е, М., И зд-во АН СССР,
1963, т. II.
13. П уш кин А. С. Собр. соч. в д еся ти то­
м ах. М., «Х удож . л и тер атур а», 1974, т. 2.
14. Словарь язы ка П уш кина в ч ет ы р ех то­
м ах. М.. 1959 (В ск обк ах ук азы в аю тся том
и страница.)
15. К иреевск ий И. В. К ритика и эстети к а.
М., «И ск усство», 1979.
16. В язем ск ий П. А. З ап и сн ы е к ниж ки
(1813— 1848). М., И зд-во АН ССОР, сер и я «Ли­
т ер ат ур н ы е п ам ятники», 1963.
17. « Л и т е о а ^ р н п о н асл ед ств о», т. 58. М.,
И зд-во АН СССР. 1952.
18. «С еверны е цветы » на 1832 год.
19. Гроссм ан Л. П. М адригалы П уш кина.
В кн.: Гроссм ан Л. П. Собр. соч. в 4-х тт.
Т. I. П уш кин. И сследован и я и статьи. М.,
1928.
20. Б араты нский Е. А. С тихотворения. М.,
ГИХЛ. 1945
21. П уш кин А. С. С очинения и письм а. Под
р ед. П. О. М орозова. СПб, «П росвещ ен ие»,
1903, т. I.

От редакции: в статье С. А. Фомичева «Катерина Тимашева — поэтесса пуш­
кинской иледды» («Временник пушкинской комиссии». Вып. 23, Л., 1:989, сс. 1 5 2 —157) .дана ийая интерпретация послания Пушкина к Тимашевой.

Кирилл

КОБРИН

Ч е л о в е к,
к о т о р о м у
(не) п о в е з л о
1—1 ужно ли писать пухлые литературо1 ■ ведческие тома, мягко укоряя ‘ по­
эта X то в прямых, то в скрытых заим­
ствованиях у поэта Y? Стоит ли читать
эти тома, сдержанно возмущаясь не­
скромностью филолога Z, его топорными
принципами и рубаночными методами?
Полноте! Есть ли вообще смысл штуди­
ровать тексты самих поэтов X и Y, про­
заиков А, В, С, драматургов Р, Q, R?
Есть? Нет?
Нет. Достаточно знать их фамилии.
Превратить А — в Иванова, X — в Куз­
нецова, Q — в Кара-Мурзу. Фамилии
русских литераторов часто скажут боль­
ше о (проштемпелюемся бинарным учпедгизовским штампом) «жизни и твор­
честве», чем история этой жизни и зна­
комство с этим творчеством. Вот вам род
викторины. «Веселое имя?» — спросим
мы для разминки. В ответ в нас пульнут
Пушкиным. Хорошо, хорошо, попробуем
тактическую хитрость. «Державный со­
ловей суворовского генштаба?» — кив­
нем мы в сторону известного ныне пат­
риотического автоматчика в трусах. Не
клюнули. Сказали: «Державин!» Ладно,
прикинемся дурачками: «Автор объемной
эпопеи?» «Толстой!» — чуть не плюнули
в лицо. Ну, получайте: «Кукловод пат­
риотических драм?» «.Кукольник!» Еще
удар: «Автор водянисто-пухлых роман­
сов?» «Апухтин!» Теперь
апперкот:
«Счастливая проходная пешка?» «Горь­
кий!» Что же, мы утираем юшку. Дей­
ствительно, читать не надо. Надо услы­
шать фамилию. (После ринга, уж е в раз­
девалке, мы решились-таки подковырнуть
соперника и задать ему следующий ку­
линарный рецепт: «Взбить яйцо нежин­
ской хохлатки с православной сахарной
пудрой?» «Гоголь»,— через плечо броси­
ли нам и отправились в душевую. Мы
остались лежать в компании узкоглазого
моголя.) Или Батюшков. Вслушайтесь:

Батюшков. Уменьшительно-сострадатель­
ный суффикс «-юш» заставляет всплес­
нуть руками и заахать по-бабьи, запри­
читать^: «Ах, батюшки-батюшки, что ж
с тобой, милок, сталось-то!» Действитель­
но, посмотрим на известный рисунок
Кипренского: нос длинный, взгляд груст­
ный, малахольный какой-то; одним сло­
вом — Батюшков. И сам герой наш был
того же мнения:
П осмотрите: в двадц ать л ет
Б ледн ость щ ек и покры вает.

Или в прозе (о себе в третьем лице):
«Он то здоров, очень здоров, то болен,
при смерти болен...». Читая письма Ба­
тюшкова, чувствуешь чуть ли не фанфа­
ронство в первой части цитированной
фразы, зато вторая часть — ах, батюш­
ки! как верна! «Я в Риге остался за болезнию на несколько дней» (1807 г.,
Гнедичу); «Здоровье мое на нитке»
(1809 г., ему же); «я теперь, сидя
с сильной головной болью...» (1810 г.,
Вяземскому); «благодарю и кашель, и на­
сморк, и лихорадку, которые доставили
мне вашу записку, исполненную филант­
ропии... вчера был в лихорадке, которую
прервал чаем и ромом»
(1811 г.,
Е. Г. Пушкиной): «насилу и теперь от­
дохнул во время моей болезни» (1814 г.,
Вяземскому) l i* наконец: «Я писал к тебе
с приезда, что я сделался нездоров
сыпью, которую благопристойность не
позволяет назвать чесоткою...» (1814 г.,
сестре Александре) и так далее. Что же
окружающие? Жалели? Ехидничали? «И
теперь вижу его субтильную фигур­
1
К стати, и м ен но в одном и з п и сем В я зем ­
ск ом у п р озв уч ал а
ар ан ж и р ован н ая пока
п р остод уш н ой бол товн ей у в ер тю р а ч уд ов и щ ­
ной темы батю ш к овск ой судьбы : «Я с ум а
ещ е не сош ел , милый др уг, но бесп о р я д о к
м оей головы п р и м етен не од н ом у т еб е...»
(письм о 1813 г.).

ку»,— каркает реакционный Греч. «Ма­
лютка Батюшков,— нараспев декламиру­
ет благородный хлопотун Жуковский и
(отдадим балладнику должное) добавля­
ет: — гигант по дарованию». Другой
приятель цинично уточняет батюшковский рост: «Не более двух аршин». На­
конец, беспардонные арзамасцы окрести­
ли поэта Ахиллом, в смысле «Ахилл-Ах!
хил!».
Батюшкову не везло. И не только на
предмет комплекции и здоровья. Его все
время принимали не за того. Капнист
с Гнедичем советовали ему перевести чтонибудь
БОЛЬШОЕ, «Освобожденный
Иерусалим», например. Батюшков огры­
зался: «Ты мне твердишь о Тассе или
Тазе, как будто я сотгорен по образу и
подобию Божиему затем, чтобы перево­
дить Тасса» Не в бровь, а в единствен­
ный гнедичев глаз попал Батюшков. Его
считали насмешником, памятуя о двух­
трех довольно громоздких сатирах, а он
писал Вяземскому: «Вооружаться против
тех, которые оскорбляют вкус, не есть
большая вина, но горе тому, кто за­
нимается единственно
теми, которые
оскорбляют вкус и наше суетное само­
любие» .
Пятнадцатилетний Пушкин, юношески
перепутав стихи с жизнью, сочинил о нем
следующие строки:
Ф илософ резвы й и пиит,
П арнасски й счастливы й ленивец,
Харит и зн еж ен н ы й лю бим ец. .

Это о Батюшкове с его чесоткой, долгами
и депрессиями! Вообще Батюшкову из­
рядно досталось от «нашего всего». Чи­
тая «Опыты в стихах и прозе», Пушкин
по своему обыкновению делает пометы на
полях. Какое счастье, что их никогда не
увидел автор! «Как ландыш под серпом
убийственным жнеца»,— пишет Батюш­
ков. «Не под серпом, а под косою. Лан­
дыш растет на лугах и в рощах, не на
пашнях засеянных»,— строго одергивает
его ботаник и агроном Пушкин. «Уми­
рающего Тасса» Александр Сергеевич об­
зывает «умирающим Василием Львови­
чем». Пометки «вяло», «слабо», «дурно»
птичками порхают по полям книги. Нако­
нец, издевательский итог: «Охота печа­
тать всякий вздор! Батюшков не вино­
ват» 2. Еще более насолил Пушкин Ба­
тюшкову после своей смерти. Он стал его
потихоньку съедать. Начало сей батюшкофагии положил Белинский: «Это еще
не пушкинские стихи, но после них уже
надо было ожидать не других каких-ни­
будь, а пушкинских». Мандельштам со­
слепу поразил слабое сердце автора пер­
вых в истории русской словесности запис­
ных книжек, назвав Батюшкова «запис­
ной книжкой нерожденного Пушкина».
С каждым годом Батюшков все более
превращался в этакую грустную луну,
ретроспективно отражавшую свет «солн-

ца русской поэзии». В год своего двух­
сотлетнего юбилея наш герой уже окон­
чательно перешел из категории звезд в
категорию сателлитов. Вот что пишет об
этом Лидия Гинзбург: «200-летие со дня
рождения Батюшкова. Маленькая газет­
ная заметка. Она начинается ,,Предше­
ственник Пушкина. Духом свободомыс­
лия было проникнуто творчество велико­
го русского поэта Константина Николае­
вича Батюшкова” . Здесь в тринадцати
словах сосредоточена работа по меньшей
мере трех сильно действующих социаль­
ных механизмов. Во-первых, привычка
к чинопочитанию. Пушкин — самый глав­
ный начальник, и нужно как можно боль­
ше ему кланяться. Батюшков сам по себе
не релевантен, он предшественник. Вовторых, привычка к политическому пере­
дергиванию. В Батюшкове, для вящего
славословия, крупным планом показано
вольнолюбие. В-третьих, привычка (со
сталинских времен) к гигантомании. Ба­
тюшков— поэт пленительный, но великим
его никогда не называли 3, и это к нему
как-то совсем не подходит». Не везло,
фатально не везло этому человеку. Не
стоит входить во все его житейские об­
стоятельства — хроническое безденежье,
ссоры с отцом, какие-то недополученные
чины, кресты. Несчастливая любовь. Ж е­
стокая неблагодарность — нежно люби­
мый Батюшковым Никита Муравьев, его
кузен и воспитанник, даже не разрезал
первый том «Опытов» до конца 4. Однако
везение есть вопрос удачливости. Батюш­
кова ожидало нечто по ту сторону везе­
ния и невезения — трагедия. Нельзя без
внутреннего содрогания читать следую­
щее письмо:
«Лорду Бейрону
в Англию
Прошу вас, милорд, прислать мне учи­
теля английского языка, когда я буду
обитать снова в Москве, в сем доме. Ж е­
лаю читать Ваши сочинения в подлинни­
ке. Молитесь о невесте моей.
Константин Батюшков».
(Письмо датируется 1 8 2 8 — 1833 г.)
О
каком везении-невезении, крестахчинах можно говорить, прочтя эту страш­

3 Лидия Я ковлевна ош и бается , приписы вая
гигантом анию искл ю чи тельн о стали н ск ом у
и п осл естал и н ск ом у п ер и од у. Д ор ев олю ц и ­
онны й П. И. Б артен ев , н ап р и м ер , отлил Б а­
тю ш к ову сл ед ую щ ую ч угун н ую пош лость:
«П рочное п р еу сп е я н и е н аш его отеч еств а на
п ути и стин н ого п р осв ещ ен и я н евозм ож н о,
как ск ор о п р ои зв ед ен и я таки х п и сател ей ,
как Б атю ш ков, н е сд ел аю тся общ им о б р а зо ­
вательны м ч тен и ем р усск ого н ар ода».
4 А как Батю ш ков с ним возился! «М оло­
дой М уравьев б у д ет ук р аш ен и ем Р осси и , е с ­
ли п ой д ет по стоп ам св оего отца. Ум д ел ь ­
ный, бол ьш и е сп о со б н о ст и и сер д ц е св оего
р оди тел я с п л ам ен н ой д уш ою матери: р ед ­
к ое сочетан и е! Дай бог ем у зд ор ов ь я и у с п е ­
ха!»: «Б ога ради, напи ш и те ко м не хоть о д ­
2
Есть там, к онечн о, и похвалы , н ап р и ­ но сл ово, зд о р о в ли бр ат ец и где он?»; «Н е­
мер: «Что за ч у д о т в о р ец этот Батю ш ков!»,
мало я бесп ок ои л ся за Н икиту. Вы с еб е
но ф р а за эта как-то п о д о зр и т ел ь н о н ап ом и ­
п р едстав и ть н е м о ж ет е, как я его лю блю и
н ает х р ест о м а т и й н о е «Что за ч удо эти с к а з­
у в аж аю ». Н ехор ош о Н икита п оступ и л, н е­
ки!».
хор ош о.

ную, безумную фразу,
обращенную
к мертвому Байрону: «Молитесь о неве­
сте моей» 5?
Константин Батюшков сошел с ума.
Как любимый им Тасс 6. Трагедия выхо­
дит за рамки фамилии, здесь уже не
всплеснешь руками, не заахаешь: «Ба­
тюшки!» Здесь прилично молчание.
5 «Не дай м не бог сойти с у м а » ,— о т к р ес­
тился от су м а сш ед ш его Б атю ш кова П уш кин.
3 ап р ел я 1830 г. в М оскве П уш кин п осет и л
у ж е н еи зл еч и м о го Б атю ш кова, но тот его
не у зн а л . Солнце не д о б и р а ет ся до обр атной
стор оны луны .
6 Не н а это ли о б ст оя тел ь ст в о н ам ек нул
М андельш там св оей зн ам ен и той сЬоазон- «Ба­
тю ш ков... поги б от того, что вкусил от Тассов ы х чар, не и м ея к ним Дантовой п р и ­
вычки»?

Но вот вопрос: можно ли назвать не­
счастливым, нет, не человека — поэта,
сочинившего «Элегию из Тибулла», «Мои
Пенаты»,
«Привидение»,
«Надежду»,
«Ты пробуждаешься, о Вайя, из гробни­
цы», «Счастливца»? Автора самого ла­
коничного шедевра русской поэзии:
Ты зн аеш ь, что и зр ек ,
П рощ аясь с ж и зн ь ю , сед о й М ельхиседек?
Р абом р од и тся человек.
Р абом в Mornnv ляж ет.
И см ер ть ем у ед в а ли ск аж ет,
З ач ем он шел доли н ой ч удн ой сл ез,
Страдал, ры дал, терпел, исчез?

Батюшков — счастливчик. Он сам на­
писал себе эпитафию. И какую!

Евгений П Е Р Е М Ы Ш Л Е В

В «д в о й н о м
о с в е щ е н и и »
«ПЕТЕРБУРГСКИЙ МИФ»
В ПОЭЗИИ Н. ЗАБОЛОЦКОГО

1
Гляди: не бал, не м аск ар ад,
зд есь ночи хо д я т н евп оп ад,
зд есь от вина н еу зн а в а ем ,
л етает х о х о т п оп угаем ...
(1, 342).

Что-то странное в этом мире, горячечном, а не холодноватом, вопреки при­
вычному пониманию и нрава северной природы, и нрава бывшей столицы. Даже
мотив двойничества, столь традиционный для «петербургского мифа», оказался
перевернут — двойник отразился «книзу головой» в водах реки.
И сама картина белой ночи, знакомая еще по «Медному всаднику», иная.
Пушкинские восторг и преклонение пред градом Петровым, где слиты воедино и
«прозрачный сумрак, блеск безлунный», и воздушная ясность, и державное тече­
ние Невы, тут сменились неприятием. Словно изображение наложилось на другое
и черты смешались; словно прекрасное творение прошлого чуть .проглядывает с
ярко замалеванного холста. Собственно, так оно и есть.
Строки «Столбцов» следует читать только при «двойном освещении», тогда
проявляются дополнительные смыслы и ассоциации.
Вертя винтом, ш ел п ар оходи к
с м узы к ой том н ой по бор там ,
к н ем у н а в ст р еч у лодки ход я т,
гребцы не см ы слят ни черта;
он и х толкнет — они беж ать ,
бегу т-б егу т , потом опять
и дут — за д о р н ы е — н австр еч у.
Он им кричит; я и скал ечу!
Они у в ер ен ы , что н ет...
(1, 343!)

Е вгений смотрит: видит лодку;
Он к н ей беж и т, как на н аходк у;
Он п ер ев о зч и к а зов ет —
И п ер ев озч и к беззаботн ы й
Его за гри вен ни к охотн о
Ч р ез волны стр аш н ы е в езет ,
И долго с бурн ы м и в олн ам и
Б оролся опы тны й гребец ,
И скры ться вглубь м еж и х рядам и
В сеч асн о с д ер зк и м и п ловцам и
Готов был челн...

Драматический колорит «Белой ночи», казалось бы, мало оправданный —■
лодки и пароход, что здесь особенного? — окрашен в трагические цитатные тона,
адрес «первоисточника» подчеркнут сходством поэтического размера и созвучия­
ми некоторых рифм.
Но общее целое — другое. «Беззаботность» перевозчика трансформируется
в «задорность» лодок, риск столкновения со стихией переведен в план бытовой,
конкретный, теперь это опасность «поведения на воде». Все снижено, упрощено,
переиначено. Поэт следует принципу, который позже будет заявлен как самоха­
рактеристика: «Предмет не дробится, но наоборот — сколачивается и уплотняется
до отказа...» (1, 524). Так фрагменты пушкинских стихов концентрируются до
одной строки, до одного образа или прилагательного. (1)
Справедливости ради надо сказать, что в период работы над «Столбцами»
прочтение «петербургского текста» связано не только с классикой, но и с совре­
менной литературой.
Так н ед о н о со к или ан гел ,
откры в м олочны е глаза,
к ач ается в сп и р тов ой бан к е
и п р оси тся на н е б еса . (I, 343)

Труд Петра представлялся как труд по созданию огромной кунсткамеры, где
экспонаты подбираются по редкости своей, раритетности. «Золотые от жира мла­

денцы, лимонные, плавали ручками в спирту, а ножками отталкивались, как лягвы
в воде. А рядом — головки, тоже в склянках. И глаза у них были открыты. Все
годовалые и двухлетние. И детские головы смотрели живыми глазами: голубыми,
цвета василька, темными; человеческие глаза»,— пишет о недолгой Петровой
эпохе Ю. Тынянов. (2)
И все-таки в первую очередь пушкинские аллюзии переполняют «Столбцы».
Например, слово «истукан», которым в «Медном всаднике» обозначена статуя
Петра (3), встречается трижды (1, 353, 354, 359), оно — ключевое. Особенно
важно построение «уроды словно истуканы», здесь связь между раритетной
ушедшей эпохой и уродливой современностью многозначна, прослеживается на
разных уровнях. То, о чем повествует поэт,— это последствия деятельности Пет­
ра, его реализованные мечты. «И запируем на просторе» — цитата материали­
зуется.
2
Еще в письме к другу юности Заболоцкий с восхищением говорил о поэзии
Гете. Резонно было бы обнаружить в его ранних стихах не только отголоски пуш­
кинской речи, но и перекличку с немецким поэтом. Литературоведы находят от­
звуки «Фауста» в поэмах Заболоцкого, написанных в тридцатые годы (4), то бишь
тогда, когда поэтика «Столбцов» осталась уже в прошлом (5). Стоит ли уходить
так далеко? Не стану утверждать очевидного, того, например, что монолог Ме­
фистофеля можно рассматривать как проспект к «Столбцам»:
С толицу ты п острои ш ь. В н ей дом а
Т есни ться буд ут , у зк и х ул и ц тьма
Л еп и ться б у д ет криво, гря зн о, густо;
В ср ед и н е — рынок: р еп а, лук, к апуста,
М ясные лавки; в н и х лиш ь заглян и —
Ж уж ж ат там м ухи ж адн ы м и стадам и
Над тухлы м м ясом . Словом, п ер ед нами
Н емало вони, много толкотни.
В др угой ж е ч асти города, б ессп о р н о ,
Д ворцов н астрои ш ь, п лощ ади п р остор н о
Р аздви н еш ь; вне ж е городск ой черты
П р едм естья вш ирь и вдаль р аск и н еш ь ты.

Прислушаемся лучше к размышлениям вслух самого Фауста, что-то здесь
найдем знакомое.
У моря я стоял. Вода р осл а,
Прилив готовя, гр озн о п р ед очам и...
Б есп лодн ая, б есп л о д ь е п ор ож д ая ,
В стает п учин а, бур н ая , сед а я ...
И план з а п лан ом встал в у м е тогда;
Я с н а сл а ж д ен ь ем ч ув ств ую отвагу:
От б ер ег а буш ую щ ую влагу
Я оттесн ю , п р едел ей п р ов ед у,
И сам в ее в ладен ья я войду!

И даже ослепленный, Фауст не унимается, лелея в сердце и в мечтах буду­
щее благоденствие.
Я целы й к р ай со зд а м обш и рны й, новый,
И п усть мильоны зд есь л ю дей ж ивут,
Всю ж и зн ь в в и ду оп асн ости сур ов ой ,
Н адеясь лиш ь на свой св ободн ы й труд.
С реди хол м ов , на п л одон осн ом поле
Стадам и лю дям б у д ет зд есь приволье;
Р ай за ц в ет е т ср ед и м ои х полян...

Вопросы, заданные над морем, и грезы, порожденные зрелищем свободной
стихии, так похожи на вопросы, что высказаны другим мыслителем, а записаны
поэтом Заболоцким чуть позже «Столбцов»:
Х очу у моря я сп р оси ть,
Для чего оно кипит?
Пук травы за ч ем висит,
М еж ду волн его сокрыт?
Это м н ож ество воды
Очень д у х см ущ ает мой.
Л учш е б вы росли сады
Там, где слы ш ен моря вой.

(1, 90)

Впрочем, в пределах гетевской поэмы есть и другие фрагменты, которые са­
ми напрашиваются на сравнение, ибо намерения Фауста в какой-то мере давно во­
площены, о чем поведал Страннику благообразный старик Филемон. Итак, попро­
буем снова начать:
Это м н ож ество воды
Очень д у х см ущ ает мой.
Л учш е б вы росли сады
Там, где слы ш ен моря вой.

Там, где был ты оп р оки н ут
Н еобузд ан н ой волной,
Сад и: вш ирь и вдаль р азд в и н ут ,
Р ай р аск и н ул ся зем н ой .

Стар я стал, не мог у ж , хилы й,
П омогать верш ить дела,
Но п ока терял я силы .
Зы бь м орск ая вдаль уш л а.
Умных бар рабы л ихи е
Рыли ров, воздвигли мол.
В оц ари ли сь над сти хи ей ,
Сузив моря п роизвол.
Г оризонт л есам и суж ен .
Села там, л уга п естр ят...

Л учш е б тут стояли хаты
И п олезн ы е р астен ья,
З в ер и бегали рогаты
Для к р естьян у в есел ен ь я .
Л учш е бы р у д у копать
Там, где моря видим гладь,
Сани д ел ать, баш н и строить,
Волка п у л ей бесп ок оить.
Р азводи ть м едикам енты .
К ук ур узы молотить,
Д еве р озовы е ленты
В виде опы та дарить...
(1, 90)

Та же травестия, что и в обращении к пушкинским мотивам, те же контами­
нации, то же сгущение поэтической ткани, но материал тут выбран более благо­
датный. Замечательный не поэтический, а именно стихотворный перевод Н. Холодковского сам порождает чуть странную интонацию речи. И очень важно грам­
матическое время, которое использовано поэтом в «Вопросах к морю»: не твердое
намерение и не совершившийся факт явлены в стихах, а лишь возможность, некое
«бы». То, что не удалось Фаусту, и то, что отвратительно вышло у Петра, хочет
сделать заново простец-философ (такая «маска», точнее, персонаж, есть и в шу­
точных стихах Заболоцкого, и в лирике Н. Олейникова).
По сходству тематики и совпадениям событийных рядов концовка «Фауста»
созвучна «Медному всаднику», что отмечено в литературе (6). То, что творения
Пушкина и Гете разнонаправленны, взаимопротиворечивы, не есть помеха. Напро­
тив, мы возвращаемся к прообразу, исходному моменту, когда гипотетическое б у ­
дущ ее еще только в будущем.
Твердь отделится от вод, и возникнет мир, где будет школа жуков, где вос­
торжествует земледелие, а освобождение от вековечных болей и скорбей, ина­
че — бессмертие, достижимо трудом и самодисциплиной.

ПРИМ ЕЧАНИЯ

Стихи Н. А. З аболоц к ого ц и ти р ую тся по и зданию : Н. Заболоц к ий . С обрание соч и ­
н ен и й в т р ех том ах. Том первы й. М., 1983. Цитаты и з «М едного всадника» А. П уш кина
и «Ф ауста» Гете н е атр и бути р ую тся , они легк о н аходим ы .
(1) Сколь со зн а т ел ь н о п оэт ор и ен т и р ует ся на «М едного всадни к а», в дан н ом сл уч ае
р а зо б р а т ь ся н елегко, но со в р ем ен ем такая ор и ентац ия у ж е о со зн а н а п олн остью . При
п о сл ед у ю щ ей р ед а к т ур е З аболоц к ий о св обож д ает ся от н ек отор ы х реалий , п оч ер п н уты х
у П уш кина, н ап р и м ер , от «гребцов », п одчерк и вая при том связь с п уш к ин ск ой п оэм ой
на у р о в н е сти ховы х к онстр ук ци й . «Н есутся лодки тут и там» — ск он ц ен т р и р ов ан н ое д о
одн ой строки пуш к ин ск ое:
Ч ернели и збы зд есь и там,
П риют убогого ч ухон ц а...
Где п р еж д е ф и н ск и й ры болов...
Б росал в н еведом ы е воды
Свой в етхи й невод, ны не там... и т. д.
(21) См.: Юрий Тынянов. К ю хля. Р асск азы . Л., 1973, с. 386. Ты няновский р а сск а з оп убл и ­
кован в н о м ер а х 1 и 2 ж ур н ал а « З в езд а» за 1931 год. Л ю бопы тно, что п о зд н е е, р едак ти ­
руя ст и х о тв о р ен и е, Заболоц к ий убр ал «р ар и тетн ость», но оставил соот в етств и е с п уш ­
к инской п оэм ой.
И ночь, п одобн о сам озван к е.
Открыв м олочны е глаза,
К ач ается в сп и р тов ой бан к е
И п р оси тся на н еб еса . (1, 31)

И, не п уская ^ьму н очную
На золоты е н еб еса .
Одна зар я , см ени ть др угую
Спеш ит, дав ночи п олчаса.

(3) О важ н ости для твор честв а П уш кина этого м отива в его сл ож н ом п р ел ом л ен и и в р а з ­
ны х т ек ст а х см.: Р ом ан Я кобсон. Р аботы по п оэти к е. М., 1987, с. 1 4 5 — 180.
(4) См., напри м ер; И. И. Ростовцева*. Н иколай Заболоц к ий , м .. 1984, с. 4 1 —42: такж е:
А. М акедонов. Н иколай З аболоц к ий . Ж изнь. Т ворчество. М етам орф озы . Л., 1987, с 147.
(5) См.: Никита Заболоц к ий
№ 11, с. 154.

Н. А. Заболоц к и й п осле созд ан и я «Столбцов». «Театр», 1991,

(6) М ихаил Эпш тейн. П арадоксы новизны . M., 1988, с. 4 1 —64.

Виктор КРОТОВ

Л и ч н о с т ь
в поэзии
речи
Вступление,
посвященное трехстишию
известного только мне поэта:
да какие же это стихи
я и сам так могу
сколько угодно
Это не цитата из книги *, о которой
я хочу написать. Это слова одного из
тех, кто недовольно ее от себя отодви­
нул. Я только записал их в виде трех­
стишия. В виде речи, выраженной тре­
мя стихами (понимая стих как стихот­
ворную строку).
И оказалось: не у Ахметьева нестихи,
а у его оппонента — действительно сти­
хи. Настоящие стихи, которые он сам
стихами сделать не сумел. Не сумел
проделать ту работу с ними, которая го­
раздо больше записывания.
Поясню некоторыми чуточными кон­
структивными подробностями.
Если слово «могу» поместить не во
вторую строку, а в третью, возникнет
выразительная пауза после слова «так».
Но когда «могу» остается во второй стро­
ке, то в третьей концентрируется глав­
ная смысловая неточность, придающая
этому трехстишию особую внутреннюю
парадоксальность.
Большие буквы в начале предложе­
ний пришлось убрать: они мешали ощу­
щению устной речи. То же само-е про­
изошло со знаками препинания.
Но самое существенное в том, что раз­
говор наш был пространным и не сво­
дился, разумеется, к этим немногим сло­
вам. Будучи вычлененными из разгово­
ра, они как бы вобрали весь его в себя —
настолько, что ни к чему приводить дру­
гие его фрагменты.
Эта с трудом объяснимая работа по
вычленению стихов из речи, по их люэти­
ческому представлению и усилению и
отличает, наверное, стихотворную речь
от обыденной даже тогда, когда они лек­
сически схожи.
* Иван А х м еть ев. Стихи и только сти хи.
Б ибл иотек а ал ь м ан аха «Весы ». И здательская
к вар ти ра А н дрея Б елаш кина. М., 1993.

Открытие Ж урдена, что мы говорим
прозой,— это неплохой шаг к возмож­
ности понять, что мы говорим еще и сти­
хами. Но чудо превращения обыденной
речи в поэзию совершается не само. Его
осуществляет работающая со словом лич­
ность.
Вместе с расположенным к пониманию
читателем.
Ахметьев и сам старается стереть до
конца границу между поэтом и читате­
лем. Может быть, он так и стал поэтом:
такие
стихи заразительные
даже их не только
запоминаешь
но и сам
сочинять начинаешь

Стихи и только стихи
В названии этой книги — прежде все­
го уверенное отстаивание своего непро­
стого жанра как жанра чисто поэтиче­
ского. Ведь и самому автору, несомнен­
но, не раз приходилось слышать в свой
адрес: «Да какие же это стихи?»
Но здесь есть еще одна важная нота.
Важная именно сейчас, когда стихотвор­
ные книги вдруг превратились на книж­
ном рынке в товар довольно низкого
спроса.
Позволю себе отвлечься.
Как-то я принес в книжный магазин
пачку экземпляров только вышедшей
поэтической книги Людмилы Окназовой
«Под звездной кручей». Книги, с моей
точки зрения, замечательной, но в дан­
ном случае это не имело значения. По­
казал директору магазина. Та открыла
книгу, закрыла ее и непонимающе под­
няла на меня глаза. «И что вы хотите?»
«Чтобы вы взяли ее на реализацию».
«Так ведь это стихи!..» И она начала так
смеяться, что я поспешил уйти.
Так вот, книга Ахметьева настаивает:
здесь стихи! В современном вызывающем
смысле этого слова.
А дальше идет откровенное обраще­
ние за помощью: «Посвящается любите­
лям чтения». Не любителям пива и чти­

ва, которых стараются заманить облож­
ки ходовых книг, а вот, знаете ли, таким
странным для сегодняшнего дня архаич­
ным людям: любителям чтения. И мне
вместе с Ахметьевым хотелось бы обра­
титься именно к ним. Давайте почитаем
эту книгу спокойно, не торопясь, прислу­
шиваясь к необычной обыденности.

в то время, когда говорится «да». А ритм
и рифмовка делают здесь другую работу,
привычную для поэтического творчества.
Они служат созданию песенки — как бы
той песенки, которую идешь и напева­
ешь, чтобы казаться самому себе безза­
ботным.

Фразы и паузы

Маскарад андеграунда

приятно
руку
положить на стол
По содержанию это — гимн свободе.
Радование крошечной свободе обыденно­
го движения. Сосредоточенность внима­
ния на микросвободе, из каких сложена
любая большая свобода. Психолог или
психиатр увидят здесь сообщение особен­
ное, важное, когда оно исходит от чело­
века невротического склада, зажатого
неврозами и комплексами. Тоже не пус­
тяк для нашего времени.
Но все это относится пока к содержа­
нию фразы.
Теперь обратим внимание на паузы в
ней, которые и превращают ее в стихо­
творение. Благодаря этим паузам мы как
бы присутствуем при рождении мысли,
сопереживаем тому переживанию, из-за
которого она разворачивается.
Вот другое:
я выключил свет
на этом кончился день
Пауза между двумя стихами скорее со­
единяет их, чем разделяет. Соединяет со­
всем обычную первую фразу и довольно
обычную вторую, а в результате возни­
кает почти незаметный вначале, но на­
пряженный и глубокий парадокс. Пара­
докс искусственного городского щелчкообразного конца дня.
А вот и у самого Ахметьева про
паузу:
пауза
которую я сделаю
прежде чем ответить
скажет вам больше
Действительно кажется, что паузы
здесь значительнее слов. Так и есть: эти
паузы доносят до нас поэзию речи, ее
внутренний ритм, затаенное дыхание.
Для сравнения посмотрим на почти
традиционное (и даже рифмованное!)
четверостишие. Такие здесь тоже встре­
чаются.
ходить смотря по сторонам
не посчастливилось ли вам
идешь и песенку поешь
на беззаботного похож
Стихотворный смысл здесь тот же, ахметьевский, но он воспринимается в ос­
новном за счет подтекста. За счет того
внутреннего «нет», которое чувствуется

Не очень-то мне нравится термин «ан­
деграунд», но воспользуюсь им как опре­
делителем того плодотворного слоя под­
линной русской культуры, благодаря ко­
торому ей удалось жить не умирая под
палящими идеологическими икс-лучами.
Андеграунд выживал маскарадом (ах,
не рано ли я употребляю здесь прошед­
шее время?). Великим маскарадом искус­
ства, в котором каждый может найти
себе всевозможные наряды, быть бы
только личностью, способной сохранить
себя в любом наряде.
Этот маскарад был пестр снаружи, но
нешуточно серьезен по сути. Многим до­
велось примерить и наряд арестанта, и
платье изгнанника. Маскарад был анти­
тезой мрачному шутовству властей пре­
держащих, устроенному наизнанку: се­
рые маски, под которыми не оказывается
лица.
Вот и в книге Ахметьева мы замечаем
то один, то другой межевой столбик, от­
деляющий один карнавал от другого:
труд создал из человека обезьяну
из обезьяны мышку
из мышки лягушку
из лягушки рыбку
из рыбки губку
из губки туфельку
а туфелька трудилась-трудилась
и прохудилась
Отличный балахон из лоскутьев пусто­
порожней болтовни начетчиков. Из лос­
кутьев, соединенных собственной улыб­
кой!..
Или одностишие — маскарадный лос­
куток из более современного обихода:
Сталин нетипичен
Вот что хотите, то с этим лоскутком и
делайте. А он полощется, дразнясь, на
ветру: типичен — нетипичен — или про­
сто такой тип — или не все так просто...
Маскарад андеграунда не только слу­
жил спасению от идеологии. Он входил
в привычку, становился частью характе­
ра, свойством личности. Заметно это и
в книге Ахметьева.

Ирония застенчивого человека
скажи
своё УЖО
и б ежи

Ирония здесь уж е не на уровне фра­
зы, а на уровне слова — или даже зву­
ка. Точнее, самоирония. Еще точнее: самозащитная ирония. Ирония, позволяю­
щая остаться собой и после того, как
сбежал (сбежал, но ведь до этого всетаки сказал!), и сам этот побег превра­
тить одним звуком в свою ироничную
победу.
Но хотя каждое из таких стихотворе­
ний — безусловная творческая победа,
автор не отличает ее от поражения. Иро­
ния его не только не мешает нам видеть
подлинные беды личности в чужеватом
ей мире, но и обостряет это виденье.
в чем-то ты
как всякий поэт
неповторим и удивителен
в чем-то ты
как всякий человек
невыносим и отвратителен
Или другое неприметное, но примеча­
тельное стихотворение:
может
я недостоин
или не так устроен
О ком, о чем это? О женщине? О го­
сударстве? О славе? Или — обо всем
сразу?..
С застенчивостью, наверное, связаны
и те немногие стихотворения, которые
были мне как читателю органически
непонятны.
Увы, современная
интеллигентская
речь, а вслед за ней и современная лите­
ратура не брезгают
«ненормативной
лексикой». Кстати, этот нелепо-высоко­
парный эвфемизм, придуманный для
обозначения матерщины, довольно сме­
шон: не смущаясь употреблять ее, наши
литераторы все-таки стесняются ее пря­
мого названия.
Но в этой книге нет у д о в о л ь ­
с т в и я от мата, которое противнее его
самого. Словно какая-то тягостная необ­
ходимость побуждает автооа включить
в свои стихи еще и это. Стихов таких
совсем немного, и грубость их больше
всего напоминает нарочито хриплый го­
лос подростка, утверждающего таким об­
разом свою взрослость.
Неужели этот слой обыденной речи то­
же показался автору своим, личностным?
Или здесь его тонкий слух сфальшивил?
Мне бы хотелось думать, что это тоже
своего рода ирония, подобная той, что от­
гораживает от известных каждому попре­
ков:
может я плохой отец
никуда не годный муж
может я вообще подлец
уж
Порою ирония у Ахметьева как бы
сливается с предметом иронии, превра­
щаясь в некое поэтично-обыденное косно­
язычие:

Приятно заметить
столь нежное сердце
в столь
в таком
в общем
как вот Вы
И косноязычию этому скорее сопере­
живаешь, нежели посмеиваешься над
ним. Даже если сам ты мастер говорить
комплименты, красноречив и общителен.
Сопереживание это возникает не обя­
зательно как переживание с в о е г о .
Оказывается, из кусочков повседневной
речи, на первый взгляд довольно случай­
ных, постепенно прорисовывается челове­
ческая личность.

Проговорки о главном
Сначала даже не верится, что среди
этих стишков-фрагментиков, где и боль­
шие буквы-то почти отсутствуют, вспы­
хивают искорки мировоззренческих вос­
приятий, пониманий и даже открытий,
которые и превращают человека в лич­
ность.
Нет, это не концепции, не сентенции,
не суждения. Больше это похоже на слу­
чайные проговорки. Как бы случайные
проговоркй о главном. И потому они вос­
принимаются куда острее, чем специаль­
ные декларации.
вот и Пасха
прошла
мимо церкви
проезжаю
те ж е кресты
кругом ея
тот же автобус
тот же я
Это стихотворение о «томлении по
томлению», говоря словами Мейстера Экхарта. О том, что неизменно происходит
рядом с нами и к чему мы не можем про­
рваться, пока нас не пускает собственная
неизменность. Или о чем-то другом?
Точно не скажешь. Это всего лишь про­
говорка...
Или:
всю жизнь
ищу выход
а вы?
А вот две строчки, которые, право же,
стоят иного теологического труда:
для Бога
нас немного
Иногда то, это на первый взгляд ка­
жется всего лишь каламбуром (напри­
мер, о тех, кто пал ниц и кто пал н и ц ше) , при перечитывании и обдумывании
обретает новую глубину. Иногда про­
говорка о главном озадачивает:
остальное время
я мучительно отсутствую

Но в любом случае каждая из таких
проговорок приоткрывает душу того, кто
сумел проговориться. Прорваться от себя
ко мне, читающему эти строки.

С точки зрения литературы
Если бы я был литературоведом, все
было бы проще. Я написал бы о лиано­
зовской школе и ее последователях, о за­
мечательном Всеволоде Некрасове и са­
мобытном Яне Сатуновском, о паралле­
лях в творчестве Ахметьева с их творче­
ством, о концептуализме, о верлибре, ну
и много-много всякого другого.
Но я не литературовед. Мне просто
хочется рассказать о необычной книге,
которая лежит передо мной и о которой
я услышал «Да какие же это стихи?» не
от одного человека. Хочется объяснить
(если не другому, так хоть себе самому),
какие же это стихи почему они так ве­
сомы внутренне, хотя так неказисты
внешне, тем более что и сам я это раз­
глядел вовсе не сразу.
В то же время — нужны ли эти ком­
ментарии? Не лучше ли просто привести
побольше сами* стихотворений, благо
они столь миниатюрны?..
Вот, например, если не с точки зрения
литературоведения, а с точки зрения ли­
тературы — что скажет нам о своих сти­
хах сам Ахметьев? В одном можно не со­
мневаться: он скажет искренне. Это глав­
ное в его поэтическом стиле.

конечно
что я за поэт
моих стихов почти что нет
И еще одно авторское наблюдение. На­
деюсь, оно постепенно утратит свою акту­
альность после выхода этой книги, хотя
навсегда останется автобиографически
точным для двух с лишним десятилетий
до ее появления.
от многих других писателей
я отличаюсь тем
что лично знаком
со всеми своими читателями

Два завершения
Тем, кто воспринимает поэзию непо­
средственно, для кого мои размышления
о книге Ахметьева оказались лишними,
я предлагаю в качестве утешения сле­
дующее его стихотворение:
они мне начинают объяснять
что у него к чему
и довольно нудно
ну зачем мне это нужно
А для всех остальных закончу опти­
мистично-примирительным трехстишием:
хорошие стихи
не отменяют
других хороших стихов

Читайте в № 3 Ж урнала «Октябрь»
РАССКАЗЫ Ю РИЯ БУЙДЫ
«27 июля 1962 года маленькая дочка Соломина поймала
на лугу в пойме Преголи бабочку-брюквенницу и принесла ее
отцу в потном кулачке. Бабочку отпустили. Николай Семено­
вич прижал к губам крошечную дочкину ладошку, источав­
шую, слабый, едва уловимый запах лимона. Через секундудругую запах исчез. Он с трудом выпрямился и огляделся.
Луг. Река. Черепичные крыши над липами. Истомный звон
стрекоз. Девочка. Ее ладошка, тонко пахнущая лимоном. Он.
Все это было, вдруг понял он. Было — в июле 1944 года.
В конце июля. Быть может, даже 27-го. «Жаркий денек»,—
сказала Машенька. Ее полноватые плечи шелушились — весь
день провела на солнце. Глаза ее потемнели. Николай с дочкой
на руках (он принес ее, заснувшую, с прегольского луга) стоял
под яблоней о трех стволах и завороженно смотрел на обли­
тую медовым светом женщину, на ее плечи и руки, на потем­
невший от пота ситец на груди. Уложив девочку на полотенце,
расстеленное на траве, он набрал под колонкой воды и вер­
нулся к яблоне. Машенька скинула халат и принялась обли­
ваться из ковшика, поглядывая через плечо на мужа. «Я не
могу вытереться.— Она тихо рассмеялась.— Катя спит». «Ма­
шенька,— прошептал он.— Господи, как же я люблю тебя.
И девочек... и все-все это...» Обнаженная зеленоглазая
женщина под яблоней, спящая в траве девочка, солнце, истом­
ный звон стрекоз, тонкий запах лимона... Все это вспомнилось,
едва рн увидел старую яблоню в нашем саду».

ISSN 0132-0637. Октябрь. 1995. № 2. 1— 192.

4000 руб.
Индекс 73293