ISSN 0132-0637

октябрь
НЕЗАВИСИМЫЙ
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЖУРНАЛ РОССИИ
ИЗДАЕТСЯ С МАЯ 1924 ГОДА

I
1994
ЯНВАРЬ

Общественный совет: А. АДАМОВИЧ, Л. БАТКИН, Ю. БУРТИН,
В. БЫКОВ, Б. ВАСИЛЬЕВ, А. ВОЗНЕСЕНСКИЙ, И. ВОЛГИН,
А. ГЕЛЬМАН, Д. ГРАНИН, Ю. КАРЯКИН, Р. КИРЕЕВ, Д. КУГУЛЬТИНОВ, А. КУРЧАТКИН, Ю. МОРИЦ, Р. САГДЕЕВ, Л. САРАСКИНА, Вад. СОКОЛОВ, В. ТИХОНОВ, Л. ФИЛАТОВ, И. ФИЛОНЕНКО, Ю. ЧЕРНИЧЕНКО, Р. ЩЕДРИН.

ПРОЗА И ПОЭЗИЯ
Михаил РОЩИН.

«Блок — 92» .

>»«;,,.

Наталья ГОРБАНЕВСКАЯ.

Новые стихи..................................
Анатолий НАЙМАН.

Поэзия и неправда.

.

Роман

Валерий КРАСКО.

Жизнь удалась... Стихи

.

.

Юрий БУЙДА.

Вилипут из Вилипутии. Рассказ
Алексей БЕРДНИКОВ.
Выдуманная явь. Стихи

•

.

41
43
120
122
136

А. И. ДЕНИКИН.

Очерки русской смуты. Том четвертый. Вооружен­
ные силы Юга России. Подготовка, текста и примечания
доктора исторических наук профессора! Л. И. Спирина |

138

ПУБЛИЦИСТИКА И ОЧЕРКИ
Юрий ПИВОВАРОВ, Алексей САЛМИН.

Заметки на полях российской Конституции. Основной 1
закон, власть и право

.............................................................. ’ V ■

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
Евг. ПЕРЕМЫШЛЕВ.

Вечернее чаепитие

ITT
................................................ ....■II

«Бывают странные сближения...»
Кирилл КОБРИН.

Донасьен-Альфонс-Франсуа де Сад и Николай Гаврило­
вич Чернышевский. Опыт параллельного жизнеописа- i
........

НИЯ

.....а......

■

отклик
на книгу протоиерея Александра Киселева «Облик re- 1 (И

нерала Власова» (Валерий Волков)

......«»■ 0 I

Главный редактор А. А. АНАНЬЕВ.
Редакционная

И.

А.

коллегия:

БРЯНСКАЯ,

Н, К.

И. Н. БАРМЕТОВА (заместитель главного редактора),
ЛОШКАРЕВА (первый заместитель главного редактора),
И. К. НАЗАРОВА (отв. секретарь).

Коммерческий директор Л. Б. ЖУРАВЛЕВ.
Технический редактор Т. С. Т р о ш и н а.

Учредитель — трудовой коллектив редакции журнала «Октябрь».
Регистрационное свидетельство № 1 от 14 августа 1990 г.

Сдано в набор 03.12.93.
Подписано к печати 24.12.93.
Формат 70ХЮ81/1бОфсетная печать.
Усл. печ. л. 16,80
Усл. кр.-отт. 17,50.
Учетно-изд. л. 21,61.
Тираж 54 200 экз.
Заказ № 1098.
Цена 360 руб.
В розницу — цена свободная.
Адрес редакции: 125124, Москва, А-124, ул. «Правды», 11.
Телефоны: главный редактор — 214-62-05, заместители гл. редактора — 214-63-64,
214-69-37, ответственный секретарь—214-34-44, отдел прозы—214-51-68, отдел поэзии—
214-69-37, отдел критики — 214-71-34, отдел публицистики — 214-60-24.
Телефакс: 214-50-29.

Типография издательства «Пресса». 125865 ГСП. Москва. А-137, ул. «Правды», 24.

(с ^Октябрь». 1904. При перепечатке материалов ссылка на журнал обязательна.

Михаил

РОЩИН

«Б л о к—92»
Проработав сорок лет в журналистике, литературе, театре, сегодня я начинаю
подозревать, что самое интересное из написанного — это, может быть, просто днев­
ники, заметки, записные книжки, письма. Когда не пишется, когда трудно вокруг
и внутри, что-то пишется все равно, Перебирается прежнее, правится, переделыва­
ется, накапливается.
Почему, я подумал, это должно непременно попадать, как водится, в послед­
ний том собрания сочинений? Во-первых, дождешься ли его вообще, собрания, осо­
бо теперь, во-вторых, почему это будут (если) делать не твои руки? А в-третьих, в
этих кусочках, заметках все же есть время, сегодня, прошедший либо предыдущий
год со всеми его признаками и особенностями, И я здесь таков, как есть.
Умные писатели Солоухин («Камешки на ладони»), Бондарев («Мгновения»),
Астафьев — уж не говорю о Тургеневе, Достоевском или братьях Гонкурах — дав­
ным-давно печатают свои дневники и заметки, теперь уж это вроде и обиходно.
А тут болеешь сидишь, начатое накапливается горами, чего ждать-то: хоро­
шего настроения, денег, новых райских правительств, условий? У нас никогда их
и не было. Так что можно, получается, показать то, что есть сегодня,— готовым,
полу готовым, но сегодняшним.
Конечно, в основном это кухня или, лучше сказать, примерочная, швейная
мастерская, где валяются повсюду разные куски разных одежд. Будем надеяться,
читатель, что это все-таки художественный беспорядок.
И еще. Да, возможно, весь этот «блок», собранный за год,— скорее плод лени
и недомогания, а не усердия и подъема. Но что ж в самом деле поделаешь, «жи­
вешь, и болью дорожась», говаривал Маяковский.

I. НИ ДНЯ БЕЗ СТРОЧКИ
Эта тетрадь собрана из почти ежедневных заметок, которые делают­
ся, когда не ведется основная писательская работа, и реже, когда основная
работа кипит и занимает все время и мысли. Тем не менее короткие эти
записи представляют собою, мне кажется, самостоятельный интерес. За­
писная книжка — такой же литературный жанр, как роман или поэма. Как
любое иное произведение, она тенденциозна: если, допустим, в какой-то
день записаны пять-шесть пословиц, то это не первые попавшиеся посло­
вицы, они есть показатель умонастроения, они свидетельство направлен­
ности, их выбор, как выбор яблок на рынке, обнаруживает пристрастие
выбирающего. И потому это чужое как бы делается твоим, строчкой твое­
го дня. Ибо это — показатель.
Эти записки могут произвести впечатление винегрета или, если сказать
изысканнее, рассыпанной мозаики. Что ж, по-иному и не может быть.
Книгу «Ни дня без строчки» придумал Юрий Олеша — помянем его
добрым словом. Но там была не вмещавшаяся в прозу проза, и замеча­
тельная. Я не претендую на такое. Тетрадка писалась, складывалась им­
пульсивно издавна и бестолково. Но для меня она есть и всегда будет
тетрадью — ни дня без строчки, до буквального.

Не могу писать. Не в состоянии превозмочь гипноза бумаги: чистый
лист напоминает мне трибуну перед большой аудиторией, он сковывает.
Я чувствую, что хочу нравиться, быть значительным и умным, я уже не я.
Я могу быть значительным и умным, но это не я. Самосочинение. Почти
физическая и стремительная утрата естественности. Начинается выдумы­
ванье. Ложь. Как спастись? Я впадаю тогда в другую крайность: хочу быть
фотографом. Никакой типизации, документальность. Но из этого тоже ни­
чего не выходит. Стоит написать, как прекрасный человек, мой любимый
герой, ковыряет в одиночестве в носу, как образ разрушается. А мне хо­
чется быть точным и быть простым.

4

Михаил Рощин

•

Я слышу: «Вот, весь человек в этой фразе, в этой детали». Я проте­
стую. Я знаю: человек многообразен, и он меняется. Писателю надо бы
всю жизнь писать об одних и тех же людях, и он все время будет писать
о разных людях. Если честно, если всерьез. Я ощущаю протяженность
времени, я вижу, что человек имеет фазы, как луна. У меня не хватает
совести, чтобы втискивать человека в одну фразу, в одну деталь, один
факт.

«Чтобы вещь стала интересной, достаточно поглядеть на нее подоль­
ше» (Флобер. «Письма»).
Из Н. А. Бердяева
Тоталитаризм есть ложно направленная религиозная потребность.
Биологически человек зависит от природы, социально — от общест­
ва и лишь духовно независим.
Философия благ, а не ценностей.
Религиозные черты: догматические системы, разделенные на ортодок­
сию и ересь. Ленинизм — священное писание, верующие и неверующие.
Иерархия организации (папа), свобода — необходимость, отрицание духов­
ной свободы.
Невозможная религиозная изоляция, индивйдуальное спасение, не ре­
лигия личного спасения, социального и космического преображения. Че­
ловек иной.
Совесть — глубина человека, на которой он соприкасается с Богом.
Страшный суд — не карательная акция. Сверхдобро. По ту сторону доб­
ра и зла.
Творчество — религиозный опыт. Не во имя свое творчество. Жерт­
ва. Нельзя пользоваться раем, когда мучаются в аду. Или такие, кото­
рые мучаются и чувствуют зло или равнодушные.
Изначальное чувство своей особенности, непохожести на других.
Познание — через страдание, радость, конфликт, трагедию.
Бог — есть независимость.

«Франц Яковлевич Лефорт, по словам князя Куракина, был прямой
французский дебошан и вообще человек забавный и роскошный».
А Петр Великий боялся тараканов!

Она — толстая, с толстыми косами девочка — шла и размахивала ба­
тоном в сетке, и не могла удержать улыбки, и поговорила с лифтершей, и
дома долго пела, кружилась, и любила всех ужасно, потому что возле бу­
лочной встретила мальчишку, который нравится.

Горе только рака красит.
У слепых кривой — царь.
Не пори, когда шить не знаешь.
По дрова — не по грибы: топор сам аукнет.
Когда зубов не стало, так и орехов принесли.
И рада б замуж, да зад в дегтю.
Чего девка не знает, то ее и красит.
Немец обезьяну выдумал.
Замечательно!.. Ложусь на кушетку к Прасковье делать кардиограм­
му и вижу перед собою картинку, которую привык видеть годами, — из ла­
кового японского календаря выдрано: длинный белый лист с японкой в
кимоно и высоким полосатым небоскребом на заднем плане, — Господи,
сто лет висит здесь э^а картинка, сто лет видел ее и не знал ничего, а это
Нью-Отани, отель в Токио, вон наверху крутящийся цилиндр ресторана
на сто каком-то этаже, — мы вошли, сели, за стеклянными выгнутыми сте­
нами огни города, туман, народу никого, два джина с тоником, я уперся
в окно, она смотрела на меня, рассказывала, показывала: вон иезуитский
университет — там этот иезуит, с ^оторым я хочу поговорить, славист, про­
фессор русской кафедры. Не знаю, чю там вышло у меня в этот раз на
кардиограмме: сердце резко забилось.

•

«Блок — 92»

5

Я понял, чего вы еще не понимаете: человеческие отношения ведут к
миру, нечеловеческие — к войне.
46 тысяч зарегистрированных наркоманов и еще столько же неучтен­
ных. Все здесь, с нами живут, среди нас.
Зачатье. Вся деятельность организма — к этой цели, а цель — продол­
жение рода. Как у муравьев. Разверните сравнение организма с деятель­
ностью муравейника, где все подчинено сохранению личинок.
Как мы живы остались. (Заметка к 1 сентября )
Как я любил 1 сентября! Великий праздник. Я помню. Я все хорошо
помню вообще, детство, школу. Я с этим прожил всю жизнь, вот уже бо­
лее полувека. Еще с мамой и отцом мы провожали в школу мою младшую
сестру, потом брата; каждый год, становясь на класс старше, 1-го утром
я выходил в школу с ними, великий день! Не зря была чья-то попытка об­
ратить 1 сентября во всенародный праздник. Но это не вышло, как не вы­
шли по-настоящему народными, всенародными, великими все Дни шахте­
ров, геологов и прочие искусственные, казенные, идеологизированные дни.
Чего ему было вешать какой-то ярлык, 1 сентября, — он уже был, он уже
жил, всегда. Потом шли по очереди в школу мои дети, две дочери, стар­
ший сын, теперь идет в школу младший, дорос до своих семи. Великий
день. Я его так люблю и так помню, потому что я любил свою школу. Бо­
же, как я любил свою школу, свою 465-ю, московскую, на Таганке, в Фа­
кельном переулке. Привет тебе сегодня, моя школа, с 1 сентября!
Даже моими лучшими друзьями на всю жизнь остались мои одно­
кашники, мы не потерялись за всю жизнь, продержались, нашей первой
любви хватило нам на весь век. Разве не прекрасно и удивительно?.. И я
знаю, что у многих так, что это типично для моего поколения. И для всех
более старших. А последыши наши уже не так, не любят, не помнят,, как
правило, своей школы, друзей, учителей, ученья, самой своей юности. Не
радовались, что ли, совсем, не любили? Или так ржа съела души, как ржа
железо?..
Вдруг наткнулся в своем любимом журнале «Знание — сила» на
письмо замечательного педагога и писателя Льва Выготского. Он пишет
одной из своих учениц и соратниц Р. Е. Левиной в 1931 году: «Теперь
о другой теме, о которой Вы пишете. О внутренних неполадках, о трудно­
сти жить. Я сейчас только перечел (почти случайно) «Три года» Чехова.
Прочтите, пожалуй, тоже. Вот жизнь. Она глубже, шире своего внешнего
выражения. Все в ней меняется. Все становится не тем... Конечно, нель­
зя жить, не осмысливая духовно жизнь. Без философии (своей, личной,
жизненной) может быть нигилизм, цинизм, самоубийство, но не жизнь.
Но есть ведь философия у каждого. Надо, видимо, растить ее в себе, да­
вать ей простор внутри себя, потому что она поддерживает жизнь в нас.
Потом есть искусство, для меня — стихи, для другого — музыка. Потом —
работа. Что может поколебать человека, ищущего истину. Сколько в са­
мом этом искании внутреннего света, теплоты, поддержки. А потом самое
главное — сама жизнь — небо, солнце, любовь, люди, страдания. Это все
не слова, это есть. Это подлинное. Это воткано в жизнь. Кризисы — это
не временное состояние, а путь внутренней жизни».
И вот еще, из другого письма, рядом: «Мне хорошо знакомы (да и
каждому в равной мере) эти минуты и часы бессилия, обморочного состо­
яния души и воли, глубокой горечи — почти отчаяния... Я в жизни уми­
рал и чувство это знаю, — как у Фета говорится про другой психологиче­
ский вариант этого состояния. Состояния эти идут в своем развитии из
детства, собственно — от его конца и начала отрочества и юности, и —
как все пройденные ступени в свернутом виде сохраняются в нас, чтоб
в минуту бессилия, слабости духа, безволия отщепиться от целого душев­
ной жизни, отбросить нас далеко назад, глубоко в прошлое».

Труд прощения
У кого из нас хватит сегодня сил судить, мстить, убивать, вести вен­
детту, казнить на площади или в подвале, когда азербайджанцы режу г
армян и наоборот, когда Прибалтика и Палестина, Ливан и Молдова? От­
куда ненависть, месть, злодейство?.. В каждом живет обида. Люди оби-

6

Михаил Рощин

•

жены на прожитую жизнь. На обман. На растраченные зря годами душев­
ные силы, на потерянную и обгаженную веру в недостойных богов и ли­
хоимцев-наместников.
Надо прощать, и так трудно прощать.
Но каждый день мы гневаемся и тут же прощаем. Жену, мужа, ре­
бенка, друга, сына, мать, дочь, отца. Умение простить живет бок о бок с
обидой, прощение облегчает душу и возвращает нам прежние отношения
с близкими. Редкие люди способны долго помнить зло, держать камень
за пазухой. Людям свойственно прощать — это естественно.
Не семь раз, сказано в Евангелии, но семижды семь надо прощать, и
это правильно. Хотя так трудно. Семижды семь трудно. Но что же де­
лать? Все трудно. Жить вообще трудно.
Говоря на эту тему, нельзя не обратиться к Евангелию и писаниям
святых отцов церкви. Кто, как не Христос, пришел с проповедью проще­
ния, с призывом возлюбить даже врага своего? «Прощайте и прощены бу­
дете». «Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит вам и
Отец ваш небесный; а если не будете прощать людям согрешения их, то
и Отец ваш не простит вам согрешений ваших» (Мт. 6, 14—15). «Если
ты, человек, не прощаешь всякого согрешившего против тебя, не утруждай
себя постом и молитвой... Бог не примет тебя» (Прп. Ефрем Сирин).
Мало того, христианину не следует и медлить с прощением: обида дол­
гая поедает нас самих, не так ли?
,
Сценарий

Мне советуют и просят: напишите сценарий, напишите сценарий.
«Зачем?» — спрашиваю я. Одно* дело — использовать эту форму как
литературный жанр, но практически сценариев писать не надо. Если взять
все самые лучшие фильмы мира, от Чаплина до Антониони, то там, ка­
жется, всегда была обратная история — сценарий записывали потом по
фильму. Потому что сценарий рождался каждый съемочный день на пло­
щадке. Сценарий достаточно придумать. Режиссер все равно должен все
сделать сам. Когда Феллини приходила в голову идея, он собирал пять
сценаристов, и они наговаривали ему разработку идеи. Это не литерату­
ра, это техника. Здесь достаточно диктофона или стенографистки. Слово
и фраза — основа литературной ткани — никому не нужны. Писатель дол­
жен страдать, записывая сценарий. Допустим, я ясно вижу фильм под на­
званием «Крыша». Человек выбирается на крышу небоскреба посмотреть
закат. За ним захлопывается дверь. Начинается буря. Он проводит ночь
на крыше. Это фильм о жизни и смерти, о человеческих слабостях и силе.
Как он прячется, страдает, мерзнет, сходит с ума. Ярость, бессилие, уни­
жение. Рядом горят окна. Живет огромный город. Одиночество. Воспоми­
нания. Кошмар нелепости. Роскошество деталей. Можно обыгрывать каж­
дый железный крюк, дыру, щель — человек исследует крышу, как тюрем­
ную камеру. И так далее и так далее... Никаких диалогов, никаких слов.
Чем не фильм?..
Но я в жизни не взялся бы писать такой сценарий. Здесь нужен
прекрасный актер, оператор, режиссер. От меня — нужен лишь план для
последующей режиссерской разработки. Больше ничего. Сценарий как та­
ковой есть лишь рутина перестраховочной кинематографической практи­
ки. Я ее презираю. Зачем же именно я должен подливать масло в этот
вонючий огонь?.. У писателя-сценариста надо покупать идею, а не бумаж­
ки, сцепленные скрепкой.
Парадокс — это принцип и признак кино. Не как было, не как может
быть, могло быть, а как было бы, бы, бы, бы... и тут начинается множест­
во времен, как в английском: настоящее в прошедшем, длящееся в насто­
ящем и т. д. В кино нельзя просто сказать (а значит, и показать): шел
трамвай. Нет, надо знать: какой трамвай, номер, год выпуска, окна, двери,
свет, вожатый. Все важно, потому что каждая вещь, каждая деталь мож-т через декунду стать причиной, основой ситуации, события, участницей
нового парадокса. Посмотрите, что делается в каждом кадре у Чаплина,
а ведь Чаплин — это настоящее кино.

•

«Блок — 92»

7

Для кино нужен острый, изощренный ум, клоунский, эквилибристи­
ческий. Не зря они сидят кучками, киношники, и день и ночь придумы­
вают: так, он ее целует, а в это время?.. А в это время из моря — подвод­
ная лодка. Нет, он ее целует, а муха — ей на ухо. Ну и все в таком духе.
Но самое удивительное, что они правы, эти киношники, они бегут от
банальности, от штампа. А тем самым от скуки, от фальши, от литера­
турщины и — еще раз! — от банальщины, от рутины. Хотя всякий прием,
конечно, несет в себе свою рутину.

В отличие от массы читающих людей я мало читаю детективы, редко.
А зря. Вот, например, только теперь с большим опозданием прочитал за­
мечательные романы Жапризо «Ловушка для Золушки» и «Прощай, друг».
Надо взять назад свои слова, которые я написал когда-то про сценарий:
мол, нечего его писать. «Прощай, друг» — это та же самая «Крыша», но
только разделанная (хорошими словами, мастерской прозой) по самому
высшему классу, что говорить. Примите извинения, господа сценаристы и
писатели, разом пишущие роман как сценарий, а то и для изготовивше­
гося уже режиссера. Пардон, мало работал сам для кино.
В искусстве, как правило, воплощение замысла есть одновременно и
разрушение его: трудно сделать то и так, как хочется. Все равно, что стро­
ить дом, шить костюм. Но особенно, конечно, это касается кинематогра­
фа. Я уже готовил к машинке эти странички, когда получил из Голландии
от Ольги Сурковой, кинокритика и искусствоведа, ею и Андреем Тарков­
ским совместно написанную «Книгу сопоставлений». И вот что говорит
наш гений кино, в частности, о сценарии; «Должен сказать, что я не счи­
таю сценарий особым родом литературы и не думаю, что настоящий ки­
нематографический сценарий может претендовать на собственную
литературную судьбу. Да и не было еще никогда такого. Ни один сцена­
рий не встал вровень с большой, настоящей литературой... Если сценарий
несет в себе красоты и прелести прозаического произведения, то этому
сценарию должно и лучше остаться прозой. Возможно, режиссер захочет
экранизировать затем это прозаическое произведение. Но прежде, чем он
сделает фильм, ему понадобится промежуточный этап для этого, чтобы под­
готовить основу для съемки будущего фильма, — сценарий... Если же
сценарий с самого начала точный проект будущего фильма, то есть в нем
записано только то, что будет снято, тогда мы имеем перед собою монтаж­
ный лист, запись будущего фильма, не имеющего ничего общего с лите­
ратурой... Литературный же сценарий, как мне кажется, нужен только
для того, чтобы убедить некое ответственное и авторитетное лицо в необ­
ходимости запустить картину в производство, выражаясь студийным язы­
ком. На самом же деле он не может содержать в себе никаких априор­
ных гарантий качества будущего фильма, и мы знаем десятки примеров
плохих фильмов, сделанных по хорошим сценариям, равно как и наобо­
рот... настоящая работа, ради воплощения которой человек, претендую­
щий на то, чтобы ставить картины, то есть режиссер, должен уметь пи­
сать сам или работать в тесном профессиональном соавторстве со своими
литературными партнерами, умея направить их литературный дар в нуж­
ном ему направлении».
Когда я прочитал это (а я очень люблю и ценю дар и личность автора
этих строк), я, конечно, обрадовался и потому смею привести их здесь —
не ради хвастовства, — мол, какой я умный! — а в качестве аргумента.
Надеюсь, он убедителен. (Хотя предвижу и полемику.)
Пьесу как таковую стало почти невозможно писать, даже чисто тех­
нически. Все кажется архаичным, неправдашним: первая же ремарка, спи­
сок действующих лиц, их принятая возрастная (или любая другая) харак­
теристика. Все — как дань рутине: он сказал, она сказала, входит, выхо­
дит. Правда, так уж давно многие и не пишут, но все же правила (якобы)
остаются. И театру все более, как кинофильму, нужен сценарий, набор
эпизодов и персонажей для конструирования, и театр это делает с любым
произведением, которое попадает ему в руки, подходит ему как театраль­
ная идея. Режиссерская тетрадь и есть такой сценарий, скелет пьесы, за­
писанный спектакль. Так зачем стараться писать? Можно сразу штампо­
вать детали конструктора, приложив картинку, что из них можно собрать.

3

Михаил Рощин

•

Болтал, рассказывал за столом и наконец понял: некуда больше от­
кладывать, нет больше времени, надо записать и оставить, хоть на память
детям, чтоб знали по крайней мере в отличие от нас свою родословную.
Я никогда не увлекался театром, ничего про него не знаю, даже все мои
театральные познания поверхностны, основаны лишь на личном опыте. Но,
возможно, именно этот личный опыт, это странное вхождение драматурга
со стороны в театр может пригодиться. В советском нашем детском саду,
помню, наряжали нас пограничниками, а еще в украинские шаровары, со­
ломенный брыль и приклеивали запорожские усы, — это был театр дет­
ства. Нет, не об этом. Это совсем другое, в данном случае пустяки.
В 1953 году я поступил в Литературный институт, писал робкие рас­
сказы, всегда считал себя — да и другие — прозаиком, хотя это и против­
ное слово, порожденное советской писательской практикой: секция поэтов,
секция критиков и т. п. Словом, от театра был всегда далек.
Возьмем кусок жизни от 53-го до 63-го, когда я написал пьесу. Не
ВДРУГ. За эти годы пришла и отошла оттепель, мечты и надежды на пере­
мены, на новую жизнь потускнели, я работал в газете, увидел своими гла­
зами, что такое колхоз, стройка, завод, бился и боролся за правду, сам
старался писать только правду — за нами была ужасная литература вранья
и украшательства, примитива и антихудожественности, но далее назад, в
другом культурном слое, лежала все же литература Пушкина, Толстого,
Островского, Щедрина. Моим писателем был Чехов. В нашей институтской
библиотеке пожилая библиотекарша свершила подвиг, сохранив и утаив
от подпольных костров КГБ тысячи замечательных книг. Весь первый курс
я провел в подвальчике библиотеки. Мне, дурню, было 20 лет, а я впер­
вые в жизни, молодой писатель, открыл Бунина, я часами переписывал
вместо лекций Библию, которую тоже видывал за свою жизнь лишь из­
редка, когда-то в эвакуации. Нет, не об этом. Я уже женился, родилась
дочь, я вступил в нашу прекрасную партию (в газете, потому что иначе
там нельзя было работать), я уже написал ночами в воображении сто пи­
сем в ЦК и Хрущеву с воплями о том, что ж, мол, у нас делается. Чувст­
во Ударенного мордой об стол, разочарования и недоумения делалось пре­
валирующим.

Что такое поэзия? Поэзия — это любовь. Любовь Бога к своим тво­
рениям. Эта любовь разлита во всем пространстве, или она сама есть про­
странство. Если Бог что-то делал, он делал это с любовью. И его любовь
передается в пространстве и во времени. Это и есть тайна поэзии. Перво­
бытный пастух и первобытный рыбак смотрели на звезды и видели: лицо,
глаза, дерево, бык, рыба. Дитя просыпается утром и видит солнечный луч
на полу, оно говорит с любовью: зайчик. Разве это не любовь и не пере­
дача любви от солнца к человеку, от неба к человеку, а от человека потом
к другому человеку, который говорит: да, правильно, глаза, дерево, бык,
рыба, правильно, зайчик. Ты видишь цветок и ничего не чувствуешь, не
понимаешь, я вижу цветок и не понимаю, поэт видит цветок, и душа его
омывается любовью: он ищет имя цветка и вспоминает его образ, грезив­
шийся ему когда-то. Они узнают друг друга, поэт и Божье творение. В по­
эте просыпается любовь, которую несет в себе цветок. Или цветок, или
звезда, или вода, или голос женщины, или рукопожатие друга. Потом де­
вушка или юноша влюбляются в стихи. Ах, они твердят их и любят, они
волнуют их ум, с ними нельзя расстаться, о них думаешь день и ночь. Их
всегда надо разгадывать, как душу другого человека, ты жаждешь ими
овладеть, узнать, читаешь и слушаешь снова и снова. Поэт всегда гово­
рит про тебя, за тебя, он все знает о тебе, подобно Богу, ты это чувствуешь,
и тебя волнует эта тайна неизвестной тебе, но ощутимой и близкой, как
будто бы твоей тоже любви. Сердца соединяются любовью, поэзия есть
знак этого соединения, золотая цепочка, стрела, пронзающая, как рису­
ют дети, и это сердце, и это. Можно любить и луну, и солнце, море и бею?г, дерево и птицу, можно любить одного поэта и другого. Так и бывает
в жизни. Да, мальчик?.. Каким поэтом ты сейчас увлечен?..
Я проснулся сегодня, и что-то такое важное, ощущение, такое силь­
ное и необычное^ меня коснулось, и я стал искать, ловить его, как ловят

•

9

«Блок — 92»

ускользающее — навсегда — сновидение, и боялся шевельнуться, лишь
чуть носом повел, с закрытыми глазами. И вот — могло ли это быть? —
щеками, лбом, носом, еще вплюснутым в подушку, кожей всего лица, всем
лицом вспомнил нечто такое первородное, животное, человеческое — и
ощущение, и тяжесть, тепло — тяжесть и тепло материнской груди! Да,
именно это, ни много, ни мало, это! И я сообразил, что оно не во сне было,
а сейчас, наяву происходит, в дневном сознании. Возможно ли? Мне сорок
лет, как это так, откуда? Я замер, я еще и еще проверял: может, что-то
другое, женское, из другой, так сказать, оперы? Нет, ей-Богу, нет, а имен­
но то: как я, маленький, под грудью, под ее тяжестью, ею накрыт. Вос­
поминание уже таяло, ускользало, один его след я держал, но такой отчет­
ливый и пряный, что сомнения больше быть не могло: именно это я вспом­
нил, ощутил — тот воздух, запах, прикосновение, надвиг на меня. Неуже­
ли возможно? Мать кормила меня до года почти, долго, — что ж, должно
же было что-то остаться от этого целого года?..
Из дневника. Самолет Будапешт — Москва

Уже сколько времени собираюсь я писать про Америку. И не знаю,
как. Кое-что стало уже просачиваться в пьесы или рассказы, в статьи, и я
понимаю, что это — свидетельство: пора, созрело. Но как подумаю, что все
это надо писать всерьез, подробно и долго (и тем будет интереснее), а в
центре повествования должен буду оказаться я сам, так мне делается не
по себе. Если же избрать форму опосредованную — как о ком-то, а не о
себе, сочинять героев, — тоже неловко, давно уж никто так не пишет: что
сочинять, история и без того интересная, а Америка не нуждается в вы­
мысле, и мои живые участники событий — тоже. Но написать просто
очерк — скучно, юморить и иронизировать — не тот случай. Не писать
совсем, оставить это про себя, глубоко личным,— да, возможно, но вот
было возможно, а теперь стало невозможно и просится: напиши!..
Туман. Мы садимся метров с тридцати... Скучно, серо, блекло. За
пять лет произошло так много, и Будапешт, который я так любил, остал­
ся где-то позади. Отель «Москва», хороший номер и номер плохой, скучно,
знакомый ковролит на полу, по телеку французский фильм про Карапета,
смешной, но все равно скучно. Этот ковролит и обои с лилиями как будто
из другой жизни. В жизни у человека так много умирает, исчезает, как
листья и сучья у дерева, и пропадает даже память об этом, как о детях
нашего детства, с которыми мы играли, или как наша детская одежда. Пи­
сать имеет смысл только крупно, о самом важном, и создавать только образ,
то есть новое, отличное от всего, равное действительной жизни.
Как я смотрю этот французский фильм,— должно быть, там смешной
текст, но он не имеет, в сущности, никакого значения, он лишь одно из
слагаемых результата.
Улица вечером. Хот дог. Столовка. Солдат, студент, пьяница, работя­
га, приезжий, девка. Тарелка горохового супа с куском розово-сваренной
корейки, сосиски, картошка, макароны. Рядом магазины. Пальто и костю­
мы. Очень дорогие. Но дешевле наших. И есть все.
Мои венгерские знакомые, Таня и Андреа. Обе только что из Сирии.
Алеппо и Дамаск. Один муж — по линии ООН, другой — военный. Та­
ня — русачка, широкая душа, хоть и учительница, очки на цепочке, проб­
лема — сыну 15 лет, мужу 42, сейчас на операции простаты, четыре обра­
зования, тоже преподает, а с сыном не могут разобраться, управиться.
Квартира в новом далеком районе, считается хорошо. Полный стандарт.
Все есть. Музыка, система, пленки, бар с напитками, только он не пьет,
у него печень, а она — только водку. Он паук, говорила она под конец, я
могу опоздать, могу не прийти ночевать, он — никогда.
У Андреа взрослые дети, сыновья, дочь, там свои проблемы, любов­
ные, квартирные. Андреа прелестная, с тонким, умным лицом, очень ин­
теллигентная, всю жизнь работает в театре, отец был известным коммуни­
стом, журналистом, писателем, в тридцатые годы бежал в СССР, Андреа
росла в Переделкине, вес там помнит, всех старожилов знает.
Ночной венгерский супермаркет, куда мы зашли за покупками. В от­
личие от американского, где всегда все сияет и ничем не пахнет, здесь все
занюхано, вид несвежий, хотя наши хозяйки сошли бы с ума. Минуя ма-

10

Михаил Рощин

#

газин за магазином, дошли до самой Вацу, центральной торговой улицы.
Таня заодно присматривала себе пальто. Частники, частники. Как ее об­
служивали у частника, носили пальто за пальто, примеряли. Просто в квар­
тире и мастерская, и примерочная, и магазин, внизу, в подъезде,— вы­
веска, что, кто, какой этаж.
Метро, троллейбус (советский), венгры, венгры. Молодежный стан­
дарт, как повсюду: куртки, кроссовки, все в обтяжку, свитера, сумки, ша­
почки, один штамп, все, как один, как одна.
Встретили нашего актера, Игоря, пошли покупать ему пиджак. Уни­
вермаг «Корваш», тут все дешевле, но ширпотреб, барахло. Народищу
толпы.
В театре «В ожидании Го до». Чистая премьерная публика. Актеры
стараются, но хорош, кажется, только один. Скука — сил нет. Ушли после
первого акта. Автобусом в советское посольство. Водку на прием привезли
с собой, когда такое бывало? Свою! Из Москвы! У нас экономия, с этим
плохо. И действительно убого. Принесли вина, «Бычью кровь», все тяну­
ли бокалы.
Андреа полтора года в Дамаске, Таня с мужем-военным пять лет в
Алеппо. Заговорили о Ливии, про «Зеленые тетради» Каддафи, вроде крас­
ных книжечек Мао и нашего «Краткого курса». Там сказано (у Каддафи):
искусство, например, вообще не нужно, это отраженная жизнь, а надо жить
жизнью Истинной. Как бедуины. Бедуину не нужен театр. И ему не нуж­
ны книги. У него есть сама жизнь, его труд, семья, природа и так далее.
О, XX век!
Отложили опять самолет, и мц поехали в экскурсию по городу. Вос­
кресенье, пусто, бурые и желтые листья платанов, чистые улицы. В Буде
стоим на Рыбацком бастионе. Роскошный парламент на берегу контражу­
ром, сине-серый Дунай. Какой замечательный город. Не просто красивый,
уютного, человеческого облика, а мосты!..
В соборе утренняя воскресная проповедь, дети в зеленом с белыми
кружевными пелеринками. Падре обращается к ним и рассказывает: здесь
жила добрая королева, она помогала бедным и нищим, носила им хлеб.
А король сердился, не разрешал. И однажды, когда она опять понесла
куски хлеба в своем старом фартуке, он встретил ее и закричал: что это?
А она сказала: цветы. Покажи, негодная!.. Она раскрыла фартук — там
были розы.
Спасибо, Будапешт, за твои сказки.

Буду писать про Америку, как Бог на душу положит, начну вот прямо
хоть так, да и ладно, а там раскачаем корабль, отпустим на волю течения,
паруса, глядишь, раскинем, доверимся хорошему ходу и хорошему штур­
ману. Роман надо писать, как поезд идет, беспрерывно: пух, пух, пух, пух,
пух — это, конечно, механическое движение более, нежели творческое и
художественное, но зато без остановки и без передышки: пух, пух, пух,
пух. Глядишь, куда и приедем, припухаем.
Между прочим, писать, сочинять человек может (вправе) вообще толь­
ко свое, о себе — остальное, в сущности, безнравственно, как играть ак­
трисе женщину, изображать, как она любит (или не любит) мужа,— по су­
ти же, дико, подумать только,, выключить себя из этой игры, не принять
ее правил — и, Боже, как дико! А писать, то есть судить, вмешиваться,
оценивать, обнажать то, что ты думал (подобно Толстому, Достоевскому,
Фолкнеру), узнал, подглядел, вычислил или хотя бы просто догадался,—
нельзя. Поэтому никогда почти не писалось подлинных имен, поэтому так
подавлены обыкновенно бывают прототипы, узнавая себя в писаниях.
IL МИНИАТЮРЫ

Первая любовь
Цех не выполнил плана. Работали в три смены 30 декабря, 31-го.
Гнали.
Договорились, что она зайдет к нему домой, возьмет в чемоданчик
выходной костюм, все чистое, а он после смены приедет прямо к ней.

•

11

«Блок —- 92»

Дом был полон гостей: блестели новые туфли, пахло духами, в све­
жей прическе у подруги Вали сверкал растаявший снег. В начале двенад­
цатого сели за стол. Она устроилась так, чтобы быть ближе к прихожей.
В половине двенадцатого побежала в ванную. В лучшем розовом платье, не
снимая часов, мыла ванну, напустила воды. Руки стали красными, как от
стирки, на лбу и носу выступил пот. Она знала: он мог бы не работать, не
надрываться, но им нужны деньги. На свадьбу.'На свою мебель. На крес­
ло-кровать и приемник. Зачем она полюбила именно его? Муж — рабочий.
Она станет прачкой с дипломом. Всегда красные руки... Господи, что за
чушь! Она повесила чистое полотенце, принесла чемоданчик, побрызгала
его рубашку своими духами.
Он прибежал без четверти. «Знаещь, ни одного такси». От него,несло
заводом: железом и маслом. Вокруг ноздрей чернота, руки в присохших
ссадинах и ожогах, виден каждый волосок, пропитавшийся грязным мас­
лом. Она втолкнула его в ванную. «Что ты, что ты, неудобно»,— гово­
рил он.
Гости шумели, звали ее, полночь приближалась.
«Где ж твой женишок-то?» — крикнул уже хмельной отец с того кон­
ца стола.
Он вышел уже после двенадцати, розовый и сонный, улыбался вино­
вато. Ему налили штрафную — огромный бокал шампанского. За столом
уже шел галдеж. «Досталось?» — спросила она. Почему-то никак не могла
справиться с досадой, чувствовала впервые в жизни неловкость за него
перед друзьями-студентами и понимала, что это нехорошо — то, что она
чувствует неловкость. «За эти двое суток я зашиб минимум три бумаги».
Он сказал это так, будто только для нее старался, и ей опять стало не по
себе. Даже стыдно.
Валя выпорхнула из-за стола танцевать, за нею другие, стали сдви­
гать стулья. Они вдвоем вышли на кухню и сели там в старые, глубокие,
вынесенные из комнаты кресла. «Вот эта толстая в муаровом, это та са­
мая Зинаида, помнишь, я рассказывала, а тот...» — она говорила о го­
стях. Он откинул голову и слушал ее со счастливой улыбкой, закрыв гла­
за. В комнате гремела музыка, там кричали, пели, ей хотелось туда. «Ты
знаешь, я совсем бухой»,— сказал он. «Опять твои словечки! — сказала
она.— Не спи! Нам еще надо выпить сам знаешь за что». «Давай, давай,—
сказал он.— Конечно». Она поглядела на него, он согласно кивал и улы­
бался. Глаза его были закрыты. Она пошла за бокалами и вином. Ее все
тормошили, острили, она в ответ усмехалась. Когда вернулась на кухню,
он сидел в той же позе и спал. Она остановилась над ним, ей не было жаль
его, только одну досаду и неловкость она чувствовала, что он спит здесь
при всех, в новогоднюю ночь. Она цозвала его, он тут же испуганно прос­
нулся, моргнул виновато. Она протянула ему бокал, они чокнулись и, со
значением глядя друг на друга, выпили. За этот особенный для них и та­
кой важный наступивший новый год. С новым счастьем!..

Гостиница
Был дождь, холодно, в горах снег выпал. Скука страшная, праздник,
деваться некуда. Чужой маленький город, зимнее море, ветер. Она сидела
в гостинице, в своем номере, с ногами на кровати, под одеялом, в свитере,
в брюках. По телевизору целый день показывали одно и то же: демонст­
рацию.
Он пришел, принес сухого вина, «Алиготе», две бутылки — ей хоте­
лось водки выпить, — сел в ногах, стали играть в дурачка, в девятку. Он
был красивый, нарядный, в мягкой рубашке с шерстяным галстуком.
И настроение у него было легкое, охотничье, и он будто знал наперед, что
будет. Даже не спешил.
— А ты знаешь, как играют с женщинами в очко, в двадцать одно?
- Ну?
— Как проиграла, так снимаешь что-нибудь с себя. Шпильку, напри­
мер, сережку.
— Кофту, юбку?
Он улыбался, глядел прямо.
— Веселая игра!

12

Михаил Рощин

•

Он тасовал карты.
— Ты уже играл?
— Нет, слышал. Это одна пожилая дама рассказывала, между про­

чим.

Пауза. По телевизору — демонстрация, при отключенном звуке. За
шторой — сумерки, дождь. Он мешает карты.
— Ну, смешал уже, смешал! Сдавай!
— В двадцать одно?
— Вина налей, пожалуйста!
Он наливал, ожидая, когда она скажет: хватит. Она не сказала. Он
смотрел, как она пьет, не отрываясь, залпом. Сам только отхлебнул.
— А если ты проиграешь? — спросила она.
— Галстук сниму.
— Ну, снимай. Будем считать, что мы проиграли.
Она свесилась с кровати, ставя на пол стакан. Худая, длинная, узкая
спина, белые волосы. И так осталась лежать, почти нагло, ожидая, думая,
что еще рано, что еще захочется идти ужинать, надо будет одеваться сно­
ва. Он стал целовать ее затылок, шею, волосы, отгибая сзади ворот сви­
тера. И руку стал целовать, которой она лениво попыталась защищаться.
Нет, все-таки она не хотела, да и ему, кажется, не нужно было. Уж
очень мало они были знакомы. Часа три.
Старые кости

Новый голый микрорайон, стоит белая школа, а рядом строят еще дом,
завезли панели, экскаватор роет траншеи, земля, еще мягкая, только при­
порошена первым снежком, и оттого канава кажется черной. Экскаватор
работает третий день, и вот сегодня стал вываливать .вместе с рыжей гли­
нистой землею гнилые доски, порванные зубьями ковша, какие-то кости,
черепа — так все и посыпалось враз градом, покатилось со свежей насы­
пи. Стала машина, вылез экскаваторщик в лыжной шапке и кирзовых са­
погах, молодой еще малый (а невыключенная машина тряслась и пыхтела
синим дымом), нагнулся, посмотрел брезгливо, ногой пихнул, почесал в
затылке — видать, на старое кладбище напоролся. Ну, а что сделаешь,
никто не предупреждал, ничего не говорил — работать надо, пошли даль­
ше. И опять ковш за ковшом, ковш за ковшом — как на грех, одни кости,
сыплются, ползут назад в канаву, черепа, доски. И экскаватор частит,
пыхтит, старается, будто хочет скорее это место пройти.
А ребятам из окон все видно, и на переменке мальчишки бегут из две­
рей без шапок, в синих мундирчиках, с краснеющими пионерскими гал­
стуками, бегут к канаве, вопят, и вот уже самый смелый, шестиклассник
Козлов по прозвищу Мультяшкин, хватает своей голой горячей рукой хо­
лодную голую кость, вздымает ее над головой, подобно первобытным своим
пращурам, вопит и скачет по-обезьяньи на двух расставленных ногах.
Так начинается потеха. На старых досках, скользких от гнили, попа­
даются кусочки гофрированой ткани, и обросшие зеленью старинные обой­
ные гвозди, и еще другие, черные гвозди, в самом деле похожие на гвоз­
дику, сухую. Под партами* застучали кости, девчонки взвизгивают, когда
перед ними высыпают жменю старых зубов, а в 5-м «Г» учительнице анг­
лийского положили на стол перед уроком кофейного цвета череп, а в рот
воткнули сигарету. Учителка заплакала от ужаса и выбежала вон.
Расстрел
Через двор протянули синюю проволоку, вместо веревки. К ней при­
весили рукопись. Пришпилили двумя белыми пластмассовыми прищепка­
ми. Издали казалось: сушится белый платок. В сумерках, на фоне кир­
пичной стены, в углу двора, проволоку было не различить, рукопись будто
висела в воздухе. Белое, пустое, продолговатое лицо с двумя белыми уш­
ками. С рожками. Без глаз, без рта. Лик привидения.
Лейтенант дал команду, солдаты сделали поворот, приставив ружья
к ноге. В команде было шестеро: молодые, непроницаемые лица, вычи­
щенные сапоги, автоматические винтовки, блестели шесть пряжек. Высо­
кий, тонкий в талии лейтенант до этого чуть усмехался, теперь перестал.

Ф

13

«Блок — 92»

выражение его стало соответствующим настоящему расстрелу. Еще три
отрывистых слова — солдаты вскинули ружья. Рукопись висела как раз
на уровне направленных на нее стволов и белела четко, как мишень.
В эту минуту полковник впервые покосился на Автора. Они вдвоем
стояли в стороне, ближе к солдатам, даже чуть за солдатами. На Авторе
была мягкая серая шляпа и пальто. Из-под пальто виднелись широкие шта­
нины робы, словно Автор впопыхах надел пальто на пижаму. Миниатюр­
ный полковник с умным и неприятным лицом лилипута глядел без всякого
выражения. Руки его были заложены за спину. Автор различал край бе­
лоснежного подворотничка, жесткий погон, крупное, тонкое, почти при­
жатое к черепу ухо. От полковника свежо пахло лосьоном. Это полковник
сам придумал: ‘ расстрелять рукопись. И теперь ему нравилось, что Автор
глядит на происходящее с живым любопытством: оценил!..
Далеко за стеной прошла машина. Белесые высокие облака, чуть
окрашенные уходящим закатом, тянулись через все небо. Среди них по­
блескивали первые звезды. Пахло вечерней сыростью, мокрой землей и
неистребимым духом дезинфекции. Лейтенант негромко крикнул и махнул
рукой. Вспышки были неожиданно ярки и розовы. Бабахнуло громко и
слитно. От рукописи во все стороны полетели мелкие белые клочки, как
от пыжа. Один изрешеченный лист выбило, и он спланировал на землю.
Еще взмах, еще залп. Прищепки не выдержали удара, рукопись вмиг
распалась, разлетелась, дырявые листы, целиком, половинками, клочками
осыпались на землю и покрыли ее, как лепестки опавшей магнолии. Пол­
ковник вытянул губы и похлопал за спиной рукой в руку. Он глядел на
небо. Двое солдат, передав винтовки товарищам, схватив приготовленные
лопаты, быстро забросали белевшую бумагу землей. Осталось несколько
мелких клочков. Пока они работали, полковник повернулся, покачиваясь
на месте, к Автору: мол, все кончено, можно идти. И удивился — у Автора
вид был, словно он хотел сказать: «Здорово, черт! Красиво!» И на полков­
ника Автор взглянул весело, чуть ли не благодарно. Полковнику это не
понравилось. В чем дело? Он что-то не улавливал. Он хорошо знал Автора,
его импульсивность и видел, что тот испытывает не боль, не оскорбление,
не гнев. Но что?.. Этот вечер, кирпич стены, звук автомобиля, клочья бу­
маги на сырой земле, фигура лейтенанта, оставшиеся на проволоке при­
щепки — Автор глядел почти с жадностью, Автор впечатывал в память
каждую деталь, — какой эффект казни, как лихо, как он потом напишет
все это, черт возьми!..
III. ТВОРЧЕСТВО

Англичане говорят: самое главное — готовность. И правильно: я всег­
да готов к работе, я набит, точно поросенок-копилка монетами, или колчан
стрелами, или натисканный спичками коробок. Или — как обойма, или
как яблоками утка, вынутая из духовки, дымящаяся, хрус? тщая янтарной
коркой, растопыренная для пожирания. Но откуда эти обоймы, весь этот
боезапас, эта сочащаяся спелость и прожаренность? В нужный момент
нужная фраза и нужное слово оказываются на своем месте. И даже образ,
даже метафора. А потому, что я всегда и постоянно работаю, я подобно
вентилятору прокручиваю и прорабатываю весь идущий на меня воздух,
я когда-то, и где-то, и во сколько-то успел подумать обо всем, все заметить,
оценить и даже успел определить (или попробовать, прикинуть: так или
вот так?).
Все мои души по утрам, и каждое бритье, каждая льющаяся струя, и
застывающая пена мыла, и каждый выпиваемый чай, и сигарета, и все мои
окна моих трамваев, в которых я трясся на работу, и все лица, ехавшие
когда-то навстречу по соседней ленте эскалатора, и все книги, и кадры
фильмов, и ползущий жук, и летящий гусь — все, все, все, ч каждая мысль
обо всем, все заплывы и ныряния, все перебирания камешков на берегу,
каждая земляничка в лесу, задницы и ножки и намазанные веки всех
стюардесс, все сны и просыпания у чужих раскрытых балконов, все намо­
танные на спидометр километры, все станции и пристани, вся изощренная
изнурительная наблюдательность и суперсозерцательность, родившаяся
еще, я думаю, под грудью матери, со вкусом ее молока, все «о чем ты ду-

14

Михаил Рощин

0

маешь?» и «что с тобой?», обращенные ко мне,— все лежит в этой кассе
школьных букв, в компьютере, в наборе, в мешке с бочонками лото, в ко­
лоде, в спичечном коробке, в автоматной обойме — что? что вам нужно?
какую букву? какую точку? какой полет крыла гусиного? Вот, пожалте, все
есть! Достаю и выкладываю: А-З-Б-У-К-А. И здесь первое А будет вот
такое, как вы видите, а второе — уже иное, каким нужно ему быть. И К
будет такое, а не как в другом слове С-К-А-З-К-А, которое должно идти
дальше. Как нужно в этом слове и в этом месте, очень конкретно. В этой
конкретности' и подробности все дело. Это не просто литеры готовые до­
стают и пули готовые вылетают. Это они ложатся так. Происходит мгно­
венная инвентаризация, и нужное слово, и нужный образ бегут, востребо­
ванные фантазией и работой. «Всесильный бог любви,— говорил Пастер­
нак,— всесильный бог деталей».
Помните, Бунин рассказывал в своей книге о Чехове, как они сорев­
новались иногда в придумывании рассказов и деталей для той или иной
■ситуации? У меня нет сейчас под рукой этого текста, но там есть эпизод,
как один из почтенных авторов придумывает, как идет поезд, а другой —
как девушка выплескивает остатки чая в окно, а чаинки и капли залетают
в соседнее открытое окно.
Еще вспомните «Мой первый гонорар» Бабеля. «О, боги моей юно­
сти! Из двадцати прожитых лет — пять ушло на придумывание повестей,
сосавших мой мозг (вот! прекрасно сказано!). Они лежали у меня на серд­
це, как жаба на камне. Сдвинутая силой одиночества (тоже замечательно
сказано!), одна из них упала на землю... Я похолодел от внезапности моей
выдумки, рассказал ей историю о мальчике у армян. Если бы я меньше и
ленивей думал (тоже хорошие слова), я заплел бы пошлую историю о выг­
нанном из дому сыне богатого чиновника, об отце-деспоте и матери-муче­
нице. Я не сделал этой ошибки. Хорошо придуманной истории незачем
походить на действительную жизнь, жизнь изо всех сил старается похо­
дить на хорошо придуманную историю. Поэтому и еще потому, что так
нужно было моей слушательнице (это уже моя разрядка), я ро­
дился в местечке Алешки Херсонской губернии. Отец работал чертежни­
ком...» И далее Бабель с блеском рассказывает, накручивает свой мгно­
венный рассказ, отбирая и выбирая одну деталь лучше и точнее другой. Это
очень хороший рассказ про суть творчества, почти такой же важный для
писателя, как, допустим, роман «Мартин Иден».
Взять записную книжку любого писателя — легко увидеть, как из од­
ного слова, из «убитой чайки» рождаются рассказ, сюжет, книга, но за­
писная книжка — лишь малая толика из всего наработанного, увиденного,
продуманного, малая лысинка айсберга.
А поэзия? Как слетают к поэтам слова? А как рифмы? Если бы изоб­
разить это мультипликационно, то концы за словами летели бы отовсюду,
сотрясая и круша книжные шкафы со словарями и энциклопедиями, уле­
тая на луну.
Скрытая форма сравнения — эпитет: чистое поле и звезда, спускаясь
в бездны океанов и в самый ад.

В конце 60-х я работал в незабываемом и славнопамятном журнале
«РТ» (радио и телевидение),— может быть, иные читатели помнят этот
огромный, большого формата, пестрый еженедельник, набитый всякой вся­
чиной, бойко и броско оформленный, — там были собраны лучшие в ту
пору в Москве художники-оформители и фотомастера, в частности, Нико­
лай Рахманин. Он проник с камерой туда, куда никто не проникал уже де­
сятки лет, в Кремль. Снимки Рахманина были просто щикарны: зубцы,
звезды, купола, кровли, кирпич, мрамор, золото, зелень. Потайной ларец
открылся, сверкал в глаза и играл волшебную музыку... Я числился тогда
в черных списках, почти не печатался и не гнушался писать в «РТ» под­
текстовки к фотографиям, пространные и лирические, за каждую платили
по двадцатке, по тридцатке. Написал и про Кремль. Так чуть забрезжила,
возникла мечта-идея: отснять бы и написать про всю Москву. У меня в
библиотеке домашней сбереглась старенькая фотокнижка Эренбурга «Мой
'Париж» — когда писатель впервые увлекся фотографией, и сам снимал
«свой» Париж, любимые утолки, дома, мосты, людей. И эта идея тоже

•

«Блок — 92»

15

всегда соблазняла меня, хотя я никогда в жизни не увлекался фотогра­
фией.
г
Словом, идея забрезжила. В редакции работал еще один занятный,
талантливый художник Стасик Казаков-Троянский. Он был одержим ста­
риной и собирательством. В частности, у Стасика имелась пухлая коллек­
ция старых открыток с видами Москвы. О, какое то было сокровище! Ча­
сами можно было копаться, рассматривать, охать, восхищаться, сравни­
вать, что было — что стало, страдать по этому поводу, лезть тут же в
справочники. У меня тоже была своя Москва, я вырос на окраине, и па­
радная геометрия Кремля, конечно, была далека от «моей» Москвы, а вот
эта, старинная, с открыток, гораздо ближе и душевнее. Так идея стала
ветвиться, обрастать кроной, тянуться ввысь, расходиться вширь. В тесной
комнатушке Стасика, заваленной книгами, гравюрами, медными ступками,
колокольцами и иным добром, или у меня на кухне на Смоленской, где
выпивалось за вечер две-три бутылки «столицы» или «выборовой», вы­
куривалась туча сигарет, мы мечтали, планировали, собирали «свою»
Москву. Заключили договор с «Планетой», я засел за книги.
Это был замечательный год! Я начал с Забелина. Потом пошли Косто­
маров, Соловьев, Ключевский, Покровский и так далее. Каждая новая
книга порождала две других. Никогда еще я так много не учился. Это был
семинар, семестр, университет по русской истории, которую мы, конечно,
очень плохо учили и в школе и в институте. Москва, естественно, оказа­
лась лучшей дверью в нашу историю. Я отбирал материал по самому про­
стому принципу: то, что задевает меня, интересно мне, интересно будет и
читателю, поскольку все равно никто ничего не знает, ничему не учен. Ну,
за редкими исключениями, конечно. Теперь уже не мой текст обрамлял
фотографии, а казаковские открытки замечательно иллюстрировали на­
писанное.
Книжку все же не взяли, отказались, сказали: мало Москвы советской,
социалистической и много критики этой новой Москвы. Не пойдет. И не
пошло. И осело в ящике на тридцать лет. Троянский то ли продал свою
замечательную коллекцию (мне-то не на что ее было купить), то ли увез
с собою в Польшу, куда он укатил в конце концов при первой возможности.
Теперь, когда Григорий Яковлевич Бакланов, помнивший об этой ра­
боте с тех давних времен, обратился ко мне: мол, давай посмотрим, не
годится ли твоя книжка сегодня для журнала, — я извлек ее со дна вре­
мени, полистал и увидел: все изменилось — и точка зрения, и сам мате­
риал, и наша потребность в знании, и количество и характер информации.
Что-то пропало, устарело, а что-то живо. Переписывать книгу заново не­
возможно, это уже иная была бы работа, выбросить жалко, да, кроме того,
в ней есть ценность того времени, когда она была написана, тех оценок.
Я подумал и решил, что надо сохранить текст, но снабдить его коммен­
тарием, а чтобы выходило не слишком громоздко, печатать в параллель на
странице старый текст и сегодняшний к нему комментарий. Только сам
читатель способен дать этому оценку: что же вышло?
Но для такой работы необходим еще год-два, не меньше, а времени
такого нет, хотя ситуация личная снова та же: опять не печатают, и нет
денег, и прочее, и сил на это нет, жаль мозги тратить. Пусть теперь оста­
нется, как было, как вышло, ляжет в архив. Когда-нибудь монах трудолю­
бивый, авось, и докопается, там и решит, что с этим делать, мне уж будет
все равно.

Патрисия Каас
Поехали с Игорем за Татьяной Георгиевной на Кутузовский, времени
уже было двадцать минут седьмого. Это Таня, собственно, умолила меня
достать ей билет на концерт, я-то уже и не собирался делать попыток, хо­
тя очень мне хотелось на эту женщину поглядеть поближе. Я даже соби­
рался купить цветов и поднести ей, для шутки, в начале, когда она только
выйдет. Хорош бы я был со своими цветами в этом сраном сарае по имени
«Олимпийский»!.. Какая стыдобища, бесчеловечное это спортсооружение.
Дикое, страшное, а теперь к тому же зашарпанное, грязное. Подъехать не­
возможно, бульвар разрыт вдруг, машин море, час пик. Куда идти, где ка­
кие секторы, конечно, ^неизвестно, менты и дружинники только отмахива-

16

Михаил Рощин

•

ются от народа, как от врагов. Лезли, словом, все проклиная, аж на седь­
мой этаж, под потолок. Приехали уже в десять минут восьмого, все, ко­
нечно, забито. Я галстук надевал, пиджак (почему-то мне все представля­
лось, что концерт в зале «Россия», где я когда-то был и где на самом де­
ле зал, кресла, проходы, люди, а не стадион).
Молодежь дергалась в каждую дверь, а оттуда уже шла музыка, пес­
ня, голос. Мы втиснулись в проход, плотно забитый народом, потом я со
своей ногой и палкой, не в силах стоять, опустился прямо на ступеньку бе­
тонную, всю задницу отморозил, а Таня впереди также. Патрисия видна
была, как кузнечик на дне черного окопа,— 7-й этаж. Полыхали прожек­
тора, освещая сцену и все море человечьей икры внизу. Но голос ее гре­
мел и она там двигалась, играла по голым плечам своей горжеткой, соби­
рала помаленьку внимание. В такой пигалице тоненькой эдакий голоси­
ще. Как-то я приспособился глядеть между двумя впереди стоящими у
барьера женскими фигурами, в целом видел ее весь концерт, хоть и с вер­
толетной высоты. Но все было понятно, вся игра, и мощь, и покорительный голосище. Она, словно музыкальная игрушка, музыкальный челове­
чек, прыгает, движется, руки, ноги — все в действии каждую секунду, все
поет вместе с нею, точнее, она поет всею собою,— впрочем, все теперь так
поют, но не у всех столько изящества, тонкости, именно такого своеобра­
зия. Фантастический темперамент. Я все время думал, что на вопрос анке­
ты Маркса — что вы более всего цените в женщине? — я должен был на­
писать: темперамент. Думал, конечно, не о Патрисии, а совсем о другом,
ерзал на застывшей заднице, прилаживал так и сяк ногу, устал сразу. Но
научился вглядываться, нашел ракурс, чтобы видеть ее все время, все ее
ужимки и прыжки, как она сама всем руководит, все организует: музыку,
номера, реакции зала, так, как ей нужно, заводит народ. Шикарные номе­
ра ударника, баса, саксофониста, двух гитар. Она, конечно, замечательно
музыкальна. Музыкальный человечек. Будь я фабрикантом игрушек, сде­
лал бы к Рождеству такую куколку, миллионы бы расхватали, как рас­
хватывают ее пластинки, кассеты, плакаты. Но сегодня я сам играю в эту
куколку, и она мне очень нравится. Свободная, собака, смелая очень, уве­
ренная. Потому что талант безусловен, потому что мастер своего дела,
высший пилотаж, уникум, неповторимо уникальна — собою, своим голоси­
щем, умом, умно организованной программой, музыкой — что за сча­
стье — талант, он все делает талантливым, каждый звук, и каждый шаг,
и жест. Можно ошибиться, оступиться, но нельзя не попасть в такт, в точ­
ку, в фокус. Если я что-нибудь понимаю в актрисах, то она актриса очень
высокого класса: так много отдает, но так же много забирает, обогащает
и опустошает разом. Баба. Вампирша. Дарительница. Замечательный был
финал концерта. Вдруг на огромном и темном пространстве зала возник
огонек спички — так бывает на трибунах стадиона, когда кто-то закури­
вает. Я и подумал, что кто-то не выдержал и закуривает или подает какойто знак зажигалкой. Потом еще огонек, еще. А она в это время за :росвечивающей занавеской на сцене пела своим телом, изгибая его, освобож­
даясь от платья, вроде бы голая, один силуэт фигуры. А огоньки снова и
снова возникали. Это, конечно, девки, девчонки, поклонницы, патрисианки — потом я увидел, что их было довольно много, тоже длинноногих, и в
мини-платьях, и в таких же прическах, ремнях, с длинными глазами, в
галстуках и кепках, как у их примадонны. Девчонки же всегда все знают
наперед и раньше всех. Оказалось, они просто зажигают свечи, как дела­
ется это всюду на концертах других кумиров (я-то не бываю, не знаю).
Свечи, свечечки, огоньки. Под красным светом прожекторов возникал осо­
бый эффект — красной галактики, загорающихся в черноте неба звезд. Но
вот и она выбежала из квадрата своего экрана и, конечно, оказалась не об­
наженной, а в своем строгом трико, с поясом на бедрах, блестящей пряж­
кой (на ней вообще много чего-то театрально-зеркально-бриллиантового
сверкало). Вышла, выбежала, спустилась по своим нескольким ступень­
кам, а в руке — свечечка тоже, огонек, — подняла, и огонек мгновенно со­
единился со всеми д_ угими в зале, замкнул, заключил собою — вышло ти­
хо, красиво, без навязчивости, и все свечки подвинулись, потянулись к ней,
естественно и душевно. Я увидел себя стоящим у поручня и хлопающим,
как и все вокруг,— да, это был миг соединения с актрисой, миг рождения
театра, атмосферы театра, к чему все мы так стремимся, ради чего рабо-

•

17

«Блок — 92»

таем, растрачиваем все силы сердца, ума, энергии. Спасибо,
браво, вы прекрасный.

Патрисия,

60-летие «Ромэна»
Я пригласил Веронику, она не смогла (потом они с Юрой жалели),
отправилась со мной парижская Елизавета. И мы, конечно, опоздали, и ме­
ста наши уже были отданы, и зал битком, и администратор где-то там,
ищите, но встретилась, конечно, Галина и все уладила, нашла два вполне
приличных места, ряду, пожалуй, в десятом, вытурив двух каких-то девок,
и пошел-поехал спектакль «Мы — цыгане», еще ром-лебедевский, и парни
замечательно пели, и плясали, и бренчали, а цыганки еще более замеча­
тельно пели, плясали, плясали и бренчали, и особенно, конечно, одна свет­
лая, рыжая, оказавшаяся в дальнейшем действительно рыжей цыганкой
Танькой, красиволикой и стройнофигурной, и я вынужден был своей, тоже
весьма недурной, прямо скажем, парижистой даме то и дело шептать: «Ка­
кая, а, ты видишь, какая, собака, что делает!» И Елизавета была со мной
совершенно согласна... И еще лучше плясали и ходили старые цыганки, и
Коля Сличенко кричал-погонял: ходи, ходи, ходи, ромеле!.. И сам был не
обрюзгший и благий, яко в последние годы в любимчиках у Ильича и се­
мейства, а очень даже статен, и осмыслен, и пригож, пластичен, пел, аки
цыганский соловей, и озорничал, гонял своих, заводил, как надо ради пра­
здника. Хорошо, словом, было. Я зная, что у них потом еще маленький
междусобой, и сочинял для них тост: ребята, мол, хочу внести поправку в
название вашего спектакля: не мы — цыгане, а мы все — цыгане. Те, кто
кичился прежде своей оседлостью, хатами, избами, соборами, отелями,
дворцами, залитыми асфальтом городами с фаянсовыми ватерклозетами и
ароматным пипифаксом вместо листа подорожника, все мы, вся Европа, а
за ней и другие, тоже по воле рока, пришел момент, выпустили своих до­
машних птичек из клеток, у кого были, взяли с собой собак, у кого были
собаки, собрали узлы, перевязали детей платками через грудь крест-на­
крест и побрели в путь мимо изб, хат, соборов, церквей, по асфальту, без
асфальта, и вы, цыгане, шли и идете среди этого вечного теперь потока
лишь малой темной струйкой, но спасибо, что вы, как дети, умеете еще
приплясывать и петь на ходу, на дороге... Вот так я размякал и растрогивался, душа моя теплела под эту удаль и звон, металась по сцене за этими
жгучими девками-красавицами, взбивающими юбки, будто желтки, и строя­
щими из своих горячих платков, из дразнящих матадорских флагов стену
веселой всесвободы и звонкого плача... А на улице в подарок моей пари­
жанке падал хлопьями снег московского вечера среди московских огней и
вони ожидающих икарусов, и икарусы уже были набиты, но все еще наби­
вались нами, последними прихрамывающими. Цыгане, снег, вечер да еще
ресторан «Прага» — там тоже пели и дули шампанское,— просто какаято повесть Антона Павловича Чехова. Дама без собачки. И даже француз­
скую шубу у дамы не сперли в театральном гардеробе, но уж в ресторан­
ном при виде кососаженных ливреев пражских, каких я не видел лет три­
дцать, я не дал ей сдать сумочку с туфлями на вешалку,— ты что, Елиза­
вета, ты где! Она и туфельки, милая, с собой брала, переодеть в театре.
Ну что ж, и она была вознаграждена, театр нас не подвел, был таким,
каким должен быть театр, особенно среди нашей черноты, — красивым, ве­
селым, человеческим, талантливым, а потому радующим, что человече­
ским. Всё опять же и опять — про права человека.

«Партийный билет»
У меня не осталось детских впечатлений от известных, шедших до
войны и во время войны фильмов, кроме очень немногих. Но горящими в
ночи буквами в памяти стоит название «Партийный билет». Почему-то
этот фильм казался мне самым замечательным. Сегодня его показали по
ТВ: какая-то зрительница, скучая о «нашем» прошлом, попросила его по­
казать.
В самом деле, какой страшный оказался фильм! Детская душа долж­
на была, конечно же, затрепетать и содрогнуться. Словно бы. не этим
фильмом начаты, а в него потом, задним числом, внесены'все штампы к
2. «Октябрь» М I

18

Михаил Рощин

•

все ужасы советского кино, вся его талантливость и глупость, служба про­
паганде и агитации, неспособность понять, что творишь, выдача черного за
белое, подхалимаж и старательность, антихудожественность, при том иск­
ренняя увлеченность совершаемым, почти восторг, словом, довженковщина, пырьевщина и александровщина. Какая страшная история, какие чудо­
вищные люди, пролетарии, рабочие и коммунисты, одичавшие человекопо­
добные: муж против жены при всем народе, жена на мужа с наганом,
свадьба в рабочей семье — Господи, сколько же было потом точно таких
фильмов, персонажей, монологов, агитаций, героев, уезжающих в Сибирь
и в нужный момент возвращающихся.
Какая подлость и предательство, но автор-то, товарищ безумец Пырь­
ев, давил на мою детскую (и народную) душу, что этот хороший, а этот
еще лучше, а она уж вообще, а парторг самый добрый, хоть и смешной,
самый симпатяга, а лучше всех чекисты, что входят в чужой дом, как в
свой, всех забирают; что самый-то симпатичный —сволочь и шпион, надо
ухо держать востро, никому не верить и т. д. Какая черная ложь в основе
всего, та самая смертельная черная ложь, которая вытеснила в конце кон­
цов все остальное из жизни, из людей, с экранов и т. д. И все это на голо­
вы детей, на детскую впечатлительность и восторг перед жизнью, на до­
верчивость и уже вдолбленное еще более ранними гнусностями представ­
ление, что сапоги, косоворотка, картуз и наган в кобуре — хорошо, а ка­
кая-нибудь шляпа, галстук, белый воротничок и прочее — по крайней ме­
ре подозрительно. На пианино играет — конечно, шпион, а тупые стихи со­
чиняет от идиотского восторга — конечно, свой парень, «наш» и т. д.

Вечер памяти Михаила Чехова во МХАТе
Опять насчет актерского братства, клана, сообщества. Общая радость
присутствия, приобщения и общения, соприкосновения со своими, малень­
кого смотра: кто есть, кто как, кто с кем, кого нет, а как ты, а ты (и под­
разумевается: а как я?). То, что называется теперь гнусным словом «тусов­
ка»,— это момент общения и смотра, своих со своими, подельщиков, мас­
теров одного цеха, одного сообщества, ремесла и жизни. Уже в дверях ад­
министрации, под окошками все кипит, теснится, здоровается, обнимается
и целуется, треплется по щекам, по плечам, гладится нежно по го­
ловам, берется за руку, за талию, обнимается за плечи. Хлопоты, у кого
есть место, у кого' нет, сразу общая школьническая забота и озорство, кого
провести, кого куда усадить, я с тобой, а ты где, давай с нами и т. п.
Встречи, встречи, на ступеньках, у перил, в дверях, за дверьми. Мхатов­
ские двери с окошками, с начищенной медью, мхатовское фойе с портре­
тами, где уже ярко горят софиты телевизионщиков и стоят на треногах
камеры — тоже возбуждающе, вызывающе: кого, где, кто? На стульях у
стены — Наташа Крымова болтает со Свободиным, машет ручкой. А я
веду с собой англичанку Каролину, которая, оказывается, весь день про­
вела в театре на конференции, умоляя опять Ефремова, чтобы сыграть ей
Шарлотту в Чехове. Но тут уже, возле, Вера Максимова обнимает; оста­
навливается Гафт, знакомит с какой-то женой белокурой, дотоле мною не
виданной, рассказывает, что вот только вчера держал в руках какие-то мои
фотографии, а я его книжку, только вышедшую со стихами, Элла Левина,
еще на улице обнялись с Мессерером Борей.

Сережа Юрский начинает и ведет вечер под портретами Чехова, под
сборками занавеса красного, бордового, в черном костюме, с бабочкой
черной.
Звучит «Элегия» Массне, Шаляпин поет из того века.
Бэлла выходит Ахмадулина в черном, читает стихи, тоже из того ве­
ка, Блоку, о Чехове — кружка квасная разбилась, а лампа и стекла к ней
целы. С фантастическим блеском читает Филиппенко главу о капитане Ко­
пейкине — показывает, что такое актерское мастерство и один настоящий
актер на сцене, и доказывает, что это еще живо.
Вот в этом и смысл и знак всего этого вечера: где вы, господа артисты,
таланты, гении русской сцены, ау, живы ли вы еще или сгинули по эмиг­
рациям, пересылкам, гнусным театрам, халтурам, ау! где вы?.. Здесь! —
отвечает сцена, здесь! — дышит в унисон чуткий зал. Юрский читает Зо-

•

19

«Блок — 92»

щенко, Табаков — записки и заметки самого Михаила Чехова о себе, об
Антоне Чехове, дяде своем, ребята из Риги, из театра Аркадия Каца, ко­
торый, конечно, тоже здесь, в зале, и вообще теперь в Вахтанговском, иг­
рают первую сцену из «Ревизора», все опять окунаются в Гоголя, я про­
сто млею от своего любимого «Ревизора»,— поди, расскажи, кто нам рас­
скажет, какие статьи и книги, какой экран, как это делал на сцене Миха­
ил Чехов. Кстати, я взял накануне двухтомник, читал его «Мастерство ак­
тера», попались прекрасные страницы о дилетантстве и профессионализме,
а в этот вечер, накануне, по ТВ показали вдруг почему-то «Репетицию ор­
кестра» Феллини, тоже прекрасную и все о том же картину, и я думал,
что если вдруг меня потянут выступить (зачем и галстук с пиджаком на­
дел), то я расскажу об этом и напомню, чем кончается фильм. А кончает­
ся он словами, уже после всех драк, ужасов и рухнувшей крыши, словами
дирижера: мы здесь для того, чтобы попробовать еще раз.
Правильно, и мы все тоже.
Ефремов с Сергачевым играют свою «коронку», чеховский рассказ с
помещиком и французом Шампунем, какая горчица лучше — русская или
французская.
А потом, конечно, все-таки буфет, стол с бутербродами и пирожными,
с коньяком и водой. Замечательно красивая Таня Бронзова, и мгновенная,
пролетающая Майорова, и Боря Щербаков, который привел бронзовскую
собачку (а мы с ней сидели обнимались, говоря друг другу про взаимную
любовь), и он сказал, что пошли-ка, мол, жена, гулять с собакой и домой.
Ну и прочее. И потом я уехал еще в Переделкино и отправился в свой ка­
земат, где еще рассказывал потом про вечер дежурной Марии Николаев­
не, она у нас театралка.
Купил еще журнал «Московский наблюдатель», на обложке которого
бинокль — тот самый, каким я хотел назвать свой журнал, если бы его
издавал.

Об «Анне Карениной*
Более десяти лет назад я работал над инсценировкой романа для те­
атра Вахтангова. С этим связана своя история, размышления о том, как
же сделать это заново для сцены после того, что уже делалось во МХАТе,
люди еще помнят тот спектакль. Я рассказал, помню, режиссеру (ставить
должен был и ставил Роман Виктюк),— да, я рассказал модерн-вариант:
должны два глубоких старика сидеть в приморском кафе в Ницце, оба рус­
ские, и вспоминать старую Россию, Петербург, Царское Село и прочее. И
к ним вдруг выбегают милые, европейски нарядные дети, лопоча по-фран­
цузски (или английски), и выясняется, что это милые внуки почтенных
стариков. А за детьми появляются их родители, то есть дети двух прияте­
лей. И понемногу разговор отчего-то переходит на память о других преж­
них местах, и людях, и родных, и даже на бабушку этих деток и мать этих
взрослых детей, мужчины и женщины. И все просто, это Сергей Алексее­
вич Каренин, оказывается, сын одного из приятелей, и Анна Алексеевна
Вронская, дочь другого. И идет ретроспекция, воспоминание о том, что и
как было. Таков был один из возможных вариантов, в утеху и потеху ны­
нешнему театру, который так любит все переделывать и готов прозакла­
дывать папу с мамой зрителю, лишь бы его заманить. То есть вариант ка­
зался вполне возможным, хотя я сам же закричал тут же: «Жалко только,
что Вронский-то все же погиб, умер!» «Какие пустяки,— ответил мне ре­
жиссер,— подумаешь, умер-шмумер, мы сделаем, что не умер».
Но, конечно, мой пиетет перед Львом Николаевичем и его великим ро­
маном не допустил меня до таких безобразий. Кроме того, интересно было
и увлекательно решить роман театрально, тем более что знакомство с пер­
вой инсценировкой, Волкова, сделанной для МХАТа, меня сильно разоча­
ровало, — там был взят лишь адюльтер, и все.
Я перечитывал роман и понимал, что мы его не помним, не знаем, не
понимаем, а уж о его театральном воплощении нечего и говорить. Пишу
сейчас об этом только затем, чтобы предварить найденные вдруг среди бу­
маг заметки, которые лежали все эти годы, как были написаны: наспех,
карандашом, но показались мне теперь интересны. И кажется возможным
их теперь опубликовать.

20

Михаил Рощин

S

Итак. «Об «Анне Карениной». Мучительное давление первоначально­
го замысла-схемы. Преодоление его и непреодоление. Анна стала выходить
совсем другая, нежели была замыслена, и требовала своей логики, а Л. Н.
продолжал укладывать ее в прокрустово ложе своего замысла и своего мо­
ралите. Отсюда —недоговорки и натяжки, лишь бы бросить ее все-таки
под колеса, как задумано было, отмстить ей за грехи, воздать. С живой
Анной не вяжется, ей не идет, и поэтому этого никто и не помнит: что она
англизирована, начитана, что она курит и даже пристрастилась к морфи­
ну,— это все Л. Н. хочет сказать: ах, ты даже стала детской писательни­
цей и хочешь абстрактного всем детям добра, а своего ребенка бросила и
обрекла его быть таким, каким мы видим Сережу в последней сцене со
Стивой, холодным, одиноким и ожесточившимся.
Но Анне это не идет, во все это трудно поверить, как и трудно пове­
рить, что она год или больше вообще не видит Сережи и не делает иных
попыток его увидеть — это с ее-то смелостью, порывом, ее почти живот­
ной обнаженной эмоциональностью и желанием видеть сына и с любовью
только к нему.
Анна похожа на тип украинки (как было изначально, по прототипу да­
же), упрямой, неглубокой, не семи пядей во лбу, непосредственной и тем­
пераментной, неудержной, когда уж ей чего захочется. Но ведь это не так,
не выходит. Она благородная и воспитанная женщина, а отнюдь не вздор­
ная, она милая и неглупая.
/
К концу романа Толстой так устал, так ему надоело, он хочет выйти
в новое качество, ищет обновления, но схема держит, и он идет, вышива­
ет по канве своей до конца, вопреки логике. А где концы? Разве для Ка­
ренина это конец? Он, по сути, брошен на полуглаве,— мол, про этого мы
сказали вам достаточно: что эта история, эта любовь и его погубила, уж
он настрадался и тем возвысился — вот и хватит. Весь Левин нагружен к
концу всем тем, чем сам Л. Н. нагружен к 73-му году, хотя ничего из это­
го не могло быть и задумываемо в 70-м году. И приход Левина только
к Богу — ото всего, что занимало его, чем он жил, — не натяжка ли
это тоже? А вся 8-я глава, последняя, Вронского, с добровольцами,— чи­
стая публицистика — это-то зачем? Больше сказать негде было, как толь­
ко в выходящем романе? Правильно Катков не напечатал.
Разве не натяжка весь этот конец для Вронского? Это тоже только
моралите, только наглядное пособие: вот до чего довели, погубили и этого.
Да, видимо, иначе быть не может, но долго такая книга писаться не
должна — писатель слишком быстро растет сам, меняет взгляды, обновля­
ется, наполняется всякой всячиной, и все это, естественно, оседает в его
сочинении, когда он отдается ему.
Понятно, как измучила его и раздражала к концу «художествен­
ность»,— не зря потом так много непрописанных, проходных, даже лени­
вых, если не сказать, небрежных страниц, от которых так и несет доса­
дой. «Каренина» — слишком «роман», по всем канонам, навеянным
французами, между прочим, и поэтому надо было, чтобы он был не хуже
сегодня, чем у французов, и Л. Н. старается, выписывает, а потом ус­
тает, сам на себя досадует, ибо он-то, Л. Н., в эту пору уже очень хорошо
знает и сам проповедует, что высшая художественность не такая, она про­
ста и ясна (ему Герцен нравится), а это все на потребу, на продажу, ро­
маны эти самые. Роман требует болтовни, говаривал еще Пушкин. Толстой
слишком горяч, полемичен, слишком многим хочет ответить, или понра­
виться, или досадить романом, бросить вызов, — вот вам ваша эмансипа­
ция, прогресс, Софья Перовская, новые времена, буржуазность! А устои,
а семья, принципы (в России все зависит от земли, от сельского хозяйст­
ва — для этого и Левин, и вопрос земли связан с Любовями, семьей и всем
прочим). Хотя и у самого вокруг семья, братья, дети, дочери, сыновья, все
время он слышит, наблюдает, участвует: мир сдвинулся с ума, черт кто с
кем живет, на ком женится, расходится, что делает! История брата Нико­
лая хотя бы — тоже, кстати, вошла в роман так активно, широко, заняла
столь много места и была брошена потом совсем даже без малого воспо­
минания о ней. Как и графиня Нордстон, например, как и Бетси Тверская.
Можно сказать, что это как в жизни, — роман Толстого и называли так, —
вот одни люди возникают и уходят, на их место выступают другие и т. д.
Вот это, мне скажут, и есть Толстой. Да, несомненно. Но есть законы ро-

•

«Блок — 92»

21

мана, им же очень хорошо знаемые, есть хоть «Война и мир», есть Фло­
бер, и разлохмаченность «Анны», ее натяжки, ее несходящиеся концы, недописанные ситуации, незавершенные образы — это все-таки огрехи вели­
кой работы, пылко начатой и потом принудительно продолжаемой.
Как прекрасно написалось и изваянно стоит то, что Л. Н. любит, зна­
ет, во что он погружен душою: весна, охота, хозяйство, объяснение с Ки­
ти — сидение ночью на морозе у окна,—какая точность, какие подробно­
сти! — или роды — все то, что он буквально, до 22 часов мучений Кити
(как и мучений Софьи Андреевны), вносит в роман,— все хорошо и все
вот это-то и есть подлинная жизнь! И как приблизительно, например, без
интереса и какого-либо смака про дела Каренина, и как робко, приблизи­
тельно тоже про любовь Анны! Да-да, про любовь Анны. Ну что это за
сцена, например, грехопадения? Толстой ли это пишет? Общие, романти­
ческие слова, неясно даже, где, кто, как, смешно. Я убежден, он просто
боялся цензуры и допроса Соф. Андр., чтобы описать все по-настоящему,
не вызвать ее ревности и вопросов: мол, о ком это, с кем это? Она-то зна­
ла, сколь привязан Л. Н. обычно к личному факту, откуда все берет,
когда пишет хорошо.
«Воспоминания подробностей последнего свидания
зажгли ей
кровь» (!). Помилуйте, Толстой ли эдакое пишет, великий мастер? Тем бо­
лее что последнего свидания и тем более его подробностей не было напи­
сано вовсе. Вообще в Анне особенно видно, сколь манера Л. Н., его метод
и хороши и чреваты, он слишком произволен, это письмо, безусловно, без­
умного втайне человека, существующего в логике своей психики.
Пишется мысль, движение вперед, роман, сюжет, и где надо особен­
но выделить — сцена, а где и так идет — пересказ. Главка авторская, вво­
дящая, и затем — главки-сцены. Очень удобно и экономично, но поража­
ешься в конце концов, как много необязательного и второстепенного выпи­
сано, изображено детально, и сколь много необходимого быть дета­
лизированным опущено. Эта диспропорция иной раз в оторопь вгоняет, не
поддается объяснению, иному, чем произволом и капризом психики авто­
ра, его раздражением против собственного великого ума. Или это свойство
русской хаотической натуры — как хочу, как вышло, так и пусть. Но я
склонен думать, что опять же дело еще проще, техничнее: все из той же
основы, из первого, так быстро, одержимо написанного варианта, а грубее
сказать — наспех записанного. Он дает все рецидивы: далее одно пропи­
сано, переписано (не надо забывать, как отличались один от другого чер­
новики Л. Н.— он «доходил» до истины трудом долгим), но весь фокус
окончательно не наведен, не доведен, «Анна» — как бы недоделанный ро­
ман, не дотянутый до полного совершенства, со следами лени, раздраже­
ния, «сойдет и так», и плохо отредактированный. Не зря Бунин говорил,
что, если бы ему дали сократить «Каренину», была бы хорошая книга.
Про «Хаджи Мурата» так ведь не скажешь.
Например, нет ничего о детстве Анны, юности, воспитании (кроме
нескольких робких проходных строк), прежних увлечениях, мечтаниях, о
совместной жизни (в детстве) с братом, и, отчего Стива — брат Анны, по­
нять нельзя никак — и это Толстой, автор «Детства» и Наташи Ростовой
со всем огромным миром ее девичества. Разве не так?.. А описание
Кити! «Детскость выражения ее лица в соединении с тонкой красотою ста­
на»! «Розан в крапиве»! Кто это пишет, господа?!. А странная краткость,
внезапная, почти газетная скороговорка, недомолвка? Даже в лучших ме­
стах. Или опять насилие, навязывание героям того, чего, по сути, нет. Пе­
речитайте XXIII главу, знаменитый бал, где через Кити изображены Анна
и Вронский, — как много там почти ложного! После прелестного описания
Анны, когда вся она прелестна в своем простом черном платье, прелестны
ее полные руки с браслетами, прелестна твердая шея с ниткой жемчуга
ит. д., но было что-то ужасное и жестокое в ее прелести (отчего вдруг?
Бог знает!). Однако мало — потом Кити за автором сказала себе: «Да, чтото жуткое и бесовское есть в ней». Надавил еще, всею подошвой. (См. мои
заметки в двухтомнике. Москва, Худлит, 1978 г.)
Теперь еще что касается морали. Л. Н. все пытается вести отсчет от
ребенка. «Ребенок этот со своим наивным взглядом на жизнь был компас,
который показывал им степень их отклонения от того, что они знали, но
не хотели знать». Верно. Очень хорошо, но сам же пишет: «со своим на-

22

Михаил Рощин

•

ивным взглядом на жизнь». Вот эта вера и мера Л. Н. Но ведь это есть
самая большая ложь и наивность — придумать себе такую меру и такую
веру.
А «партийность» Л. Н., его пристрастия, его так называемый суд оощества! Местами «Анна» напоминает прежние романы нашего Кочетова.
Например, Левин и городская жизнь: в городе все не так, не по-человече­
ски и ужасно. Это тоже русское — не желать понимать ничего, кроме се­
бя. А что непонятно, то все не наше, а раз не наше — значит плохое.

Год назад я улетал в Америку, на очередную консультацию с врача­
ми, а сам спешил отпечатать и сдать в редакцию «Нового мира», с кото­
рым уже заключил договор, первый, наконец собранный и обретший некий
самостоятельный контур кусок в сто с лишним страниц своей «Америки»,
давно и медленно пишущейся книги. Почти буквально в последний день я
писал преамбулу — вот она, пожалуйста, выписываю из журнала: «Я то­
ропился хоть с первой частью, с этими главками успеть,— пятьсот лет на­
зад открыли Америку, мы все открываем ее для себя по-прежнему каж­
дый день, и я хочу участвовать в этом открытии, плыть в команде Колум­
ба — с любовью и сердцем к этой земле, такими же, как к своей земле и
ко всем своим...»
Я улетел, а страницы ушли в набор, и, хотя тогда журнал еще шел с
большим опозданием, никто не знал, как вообще будет складываться год
и какая цена подписки и прочее, но вот все же мне повезло,— кажется, в
августе журнал вошел в график, до конца года, как поезд, добрал все ча­
сы, на которые опаздывал, и в начале года — пожалте! — вышел № 1, и в
нем — мое сочинение! Ура!.. (А может, это мой Ангел и помогал редакции
и типографии тоже?)
Выход этой первой части (или книги, не знаю еще, как точнее обозна­
чить) воодушевил меня и заставил работать по возможности быстрее, но
недостаток здоровья, наступившее на всех нас безденежье и прочие забо­
ты, от которых никто не застрахован, не дают, к сожалению, возможности
двигаться вперед так, как хотелось бы и как нужно. Словом, дать читате­
лю продолжение, которое уже находилось в работе, не удалось за весь год.
Однако нет худа без добра, понемногу выяснилось и определилось вопре­
ки замыслам, что произошедшего почти довольно, вернее, самодостаточно.
И даже, возможно, лучше: не плести последовательно сюжет, выстраивать
как бы роман там, где романа нет, а есть нечто иное — просто повество­
вание, даль свободного романа, и как раз — Бог в помощь, может, самоето и время оборвать точкой на том месте, где закончилось, и начать но­
вую часть, главу, книгу, а лучше сказать — акт. Второй акт, который поиному начнется, про иное вроде пойдет, маленько даст отдохнуть зрителю,
читателю, а вместе втянет в новое, как бы о том же, но по-друтому. Об­
новление и сдвиг — одни из лучших законов искусства. Я продолжаю эту
работу и для начала выложу сейчас некоторые новые страницы, тем более
что они помогут нам отступить к самым истокам, что ли.
Розовая тетрадка

Мадонна родилась вместе с Рафаэлем и Джоконда с Леонардо. Книга
рождается вместе с писателем, она впечатана в его судьбу, как и все ос­
тальное в его жизни, словно транзисторы в схему. 'Она растет в нем и вме­
сте с ним, точно эмбрион в яйце, как зерно в земле.
Эта пьеса началась на самой заре жизни, в первом сроке детства.
Среди заброшенных юношеских стихов и записей нашлась однажды тол­
стая розовая тетрадь в клеточку, там стояло заглавие «История» и дата,
говорящая о том, что пишущему едва исполнилось пятнадцать. И начина­
лось так: «В субботу Мальчик и мать поехали из пионерского лагеря, с
южного берега Крыма, в голод, чтобы повидаться с отцом. Черная «эмка»
стояла на солнцепеке, источала дух бензина, краски и резины. Мальчик
прыгал на черных раскаленных сиденьях и крутил тоже нагретый солнцем
руль. Дорога петляла по горам, ветер рвался в кабину, в опасной близости
проносились встречные автомобили и шарахались в сторону татарские ос­
лики, цокавшие по асфальту. Дикий восторг лез из Мальчика, он прыгал и

&

«Блок — 92»

23

пел, мать и шофер смеялись, мать прижимала его к себе на опасных пово­
ротах. Море сверху разлилось преогромное, без всякой кромки или вы­
ступа, а потом в него стало опускаться вечереющее малиновое солнце, ги­
гантский диск. В дороге по канавам набрали немного уже поспевающего
барбариса и кизила». Далее в розовой тетрадке шло еще описание пионер­
ского лагеря, как детей приглашали работать в колхоз, обирать на розо­
вых плантациях лепестки роз. Работали по четыре часа под палящим солн­
цем в широкополых соломенных шляпах, сильно, и пряно, и долго пахло
потом все, и руки, и одежда, и эти шляпы, и волосы маслянистым розовым
запахом, дети лепили лепестки на губы и жевали их. За работу разреши­
ли есть до отвала клубнику и набирать потом с собой, пускали прямо на
грядки. Клубнику собирали в круглые решета, сколько'наберется. Ее по­
том так и несли, в решетах, красные крупные капли падали на камени­
стую дорогу, скатывались кругло в белой пыли. Вдоль дороги стояли сте­
ной виноградники, кисти еще тощие, полузародышевые, есть нельзя, и по­
тому рвали и пихали в рот длинные виноградные усики страшной кислоты.
Да, то еще был мир, море, детство. Но дальше в розовой тетрадке бы­
ло вот что: как приехали в тот вечер, чтобы провести его • и завтрашнее
воскресенье с отцом. Отец поставил Мальчика в ванну, сам мыл его, тер
мочалкой, а Мальчик прыгал и повизгивал, спина была обгорелая, а ко­
ленки сбиты. Мать заглядывала на их вопли и смех, смеялась тоже, — да,
что ж,^жизнь была еще прекрасна и похожа сама на себя. Потом они сто­
яли на балконе, и мать с отцом с двух сторон обняли Мальчика за плечи.
Суббота, народ гулял, заполняя улицу, белели матросские воротники и бес­
козырки, на недалеком от дома Историческом бульваре мигали разноцвет­
но карусели, играла музыка. Мальчик тоже пел, песни так и лезли из не­
го. Ниже, за базаром, в Артиллерийской бухте плескало, дышало теплом
ночное летнее море.
А ночью бешено стал звонить телефон. Вызывали соседа — погранич­
ника, полковника Калинкина, а потом и отца тоже, отец работал на мор­
ском заводе. Возникли в ночи сирены, треск выстрелов, пушек и пулеме­
тов, потом ударил взрыв и еще взрыв, гудели самолеты.
Что же это? Шум и крики раздались на улице, люди переговаривались
с балкона на балкон, отец, одеваясь наспех, и полковник, уже мерцая ко­
зырьком фуражки, оказались на балконе тоже. В черном небе метались и
скрещивались конусы молочных прожекторов, туда-сюда, туда-сюда. «Что
это, тревога?» — повторяла мать. В приморском городе, базе флота, часто
случались учебные тревоги, в том числе и ночью. Гудели тоже сирены,
мелькали прожектора. Но сегодня били и стреляли особенно, не так. Вдруг
опять ухнуло и еще раз, и тут же разом распахнулись и разлетелись все
окна, кроме раскрытой балконной двери. Где-то окрасилось красным, ка­
залось, дым клубится или бегут облака. Мужчины на балконе обсуждали
происходящее, Мальчику и Борьке Калинкину на балкон ходу не давали,
мать держала их. Сама металась стриженая, с голыми плечами, в рубаш­
ке с бретельками, хрустела стеклами. Тут опять ударило, и все присели,
опустились на пол, прямо на битое стекло. Вдруг быстро бегущий луч до­
гнал палочку самолета, высветил в черноте, прилип к хвосту, и на хвосте
четко означился крест. Мужчины ушли с балкона, отец стал натягивать
парусиновые сапоги, какие обычно носил летом. На улице кричали, стали
ехать и гудеть машины с выключенными фарами; во время тревог запре­
щалось включать любой свет, это все знали. «Что это? Что это? — не тупо,
а нервно и будто с подозрением спрашивала мать.— Тревога? Тревога?..»
Отец уже уходил в дверь вместе с Калинкиным и ответил незабываемо:
«Нет, это не тревога, Клава, это война». Да, наступило 22 июня 1941 го­
да, ночь нападения Гитлера на Россию. Навсегда связалось слово «война»
с той ночью, прожекторами, словом «тревога», козырьком военной фу­
ражки.
И... и... Бог ты мой, как все это было, сколь важна всякая малость,
трепещуща и жива по сей миг — и как именно звонил ^огда телефон, и вы­
летали стекла, и мать прижимала двумя руками меня к себе, к своим силь­
ным ногам и тугому выпуклому животу затылком.
Утром все мальчишки бешено гоняли по двору, вырывали пучки тра­
вы с комлем, подбрасывали, лупили друг друга и вопили: ура! ура! вой­
на!.. Но потом побежали (или поехали, трамваем или катером) на Север-

24

Михаил Рощин

•

ную сторону — так разделялся наш город, на разные районы — стороны:
Северную, Южную, Корабельную. Побежали туда, потому что уже разнес­
ся слух и новость этого дня: фашистские самолеты, налетев внезапно, нес­
ли не бомбы, а мины — сбросить в море и перекрыть фарватер, выход ко­
раблям из бухты, запереть там флот, а уж потом разбомбить его. Но не
зря все же бывали у нас часто учебные тревоги: заслышав чужие самоле­
ты, корабли и берега ощерились зенитками и прожекторами, дали упреж­
дающие сигналы и очереди.
Много лет спустя я услышу от отца, а потом прочту в книге адмирала
Октябрьского, командовавшего тогда флотом, как он позвонил ночью в
Москву Сталину, сообщил, что немецкие (не какие-нибудь, а немецкие)
самолеты появились над городом и бухтой. Сталин не поверил и, как води­
лось в то время, стал обвинять адмирала в провокации и угрожать, что он
за это ответит. Но адмирал есть адмирал, и моряк есть моряк, он не ду­
мал о своей шкуре, а думал о флоте, и он положил телефонную трубку на
подоконник открытого окна, чтобы Сталин услышал рев самолетов, а сам
все-таки отдал приказ о боевой тревоге, и тогда зенитки и пушки стали
бить всерьез и отогнали самолеты, сбили с курса. Немцы побросали свой
смертный груз как попало, и вот тогда страшные мины упали на жилые
дома и городские улицы. Мы, мальчишки, прибежали задыхаясь на место
взрыва и в первый тогда раз в жизни увидели разорванные стены домов,
смятые и брошенные на землю крыши, дымящиеся балки, вывороченное
домашнее добро, убитых собак и раненых, которых вытаскивали из-под
пластов штукатурки. Пожарные еще выпускали из шлангов последнюю ле­
нивую воду, два санитара на скрещенных руках (так рисовалось повсюду
раньше на плакатах) несли женщину, у которой окровавленные и смятые
выше колен ноги свисали до земли, докторша в белом махала из зеленой
военной санитарной машины с красным крестом: скорее! Борьку Калинкина тошнило, глаза были вытаращенные, а Юрка копошился на развали­
нах в домашнем чужом скарбе и вдруг стал там, удерживая двум# руками
зеркало,— солнце отразилось, ударило детям в глаза слепящим водород­
ным лучом. В каком-то из этих разбитых одноэтажных домишек жила де­
вочка Валя, моя детсадовская первая любовь, я все боялся, что ее тоже
вот-вот вытащат и понесут с перебитыми ногами.
Бедный мой город, любимый и родной, со своими бульварами, акаци­
ями, горами и спусками, лестницами, которые соединяют улицу, которая
выше, с улицей, которая ниже, с памятниками и серыми военными силуэ­
тами красавцев-кораблей, крейсеров и эсминцев, всегда стоящих в бухте
на якорях, поплавки которых, рыжие бочки, болтаются среди зеленой и
^иней мазутной воды.
Бухта — лучшая в мире после сан-францисской, а чего стоят одни
лишь названия малых бухт и бухточек — все бухты, кстати, имели рыцарски-возвышенные необыкновенные названия: Артиллерийская, Инкерманская, Казачья, Килень-бухта, Голландия, Круглая, Камышовая, Двойная,
Песочная. Город вообще отличался всегда особыми названиями — они
плыли из глубин истории, начиная с античного Херсонеса, — эта земля и
это море связывали город с Грецией и Египтом, с океанами и материками,
дымным Востоком, туманным Западом: ополь, ополь, ополь — пело само
имя города, будто Петрополь, Константинополь и тому подобное.
Мое любимое занятие было — гонять по улицам колесо. Делался про­
волочный крючок с загогулиной, куда попадал как раз обод колеса, и на­
до было бежать изо всех сил и гнать перед собой колесо, железное ли, ре­
зиновое ли, содранное с детского велосипеда, любое, лишь бы катилось,
толкаемое крючком. По всем тротуарам, по всем улицам и переулкам,—
Господи, какое счастье был этот бег, только пятки сверкают. Через четыре
года город будет лежать в развалинах, камень на камне, рваная штукатур­
ка и белая пыль, останется всего один или два дома, буквально. И ни сту­
пенек к морю, ни деревца, ни скамейки, ни фонаря.
Я был дитя этого города, любимец Примбуля, Приморского бульвара,
севастопольский мальчик, еще малыш, все знали меня лет с трех-четырех.
Знаменитый флотский фотограф Миша Покатило сделал когда-то фотогра­
фию, она жива до сих пор: малыш с жизнерадостной улыбкой на фоне мо­
ря стоит, руки залихватски за спину, берет набекрень, на груди белый

•

«Блок — 92»

25

бант — так мать, которая сама любила в молодости прифрантиться, наря­
жала меня для гулянья на бульваре...
Все было сорвано, вырвано, обуглено в один миг, как взрывом прокля­
той мины с торчащими дьявольскими рожками. Еще так недавно вид само­
лета повергал мальчишеские сердца в восторг. Я запросто проскакивал
любую из проходных завода, где работал отец, и там меня тоже знали и
пускали, и я бегал то в док, где стоит на ремонте корабль, то в цех, на эл­
линг, огромные ржавые или крашенные суриком корпуса кораблей подни­
мались, кажется, до неба, крысы шуршали и шмыгали в горах стружек.
Девочка-татарка: вихры волос торчат на голове, чуть вьются, уши
торчат, глаза с зеленоватым перламутром блестящие торчат, скулы тоже,
губы острые и тонкие, поэтому рот тоже словно 'бы торчит на лице. О пле­
чах, локтях, коленках уж нечего и говорить: все торчком. Со двора вела
лестница, ступенек десять в подвал, и там железная дверь, а за дверью
сырая страшноватая мгла. Мальчишки загоняли Галку за дверь, закры­
вали, заставляли задрать майку или спустить трусики, показывать среди
двух припухлостей заставлявшую страшно колотиться сердце щелку. Все
знали, что это нехорошо, но так было интересно и опасно, удивительно, и
Галка не очень-то боялась и смущалась, сама показывала и пальцами от­
крывала в стороны, пока не блеснет розовым. И уж тогда все бешено то­
потали, бежали по ступеням вверх.
Помнится, я читал всегда потом розовую тетрадку с жадностью и ин­
тересом. Пятнадцатилетний автор был, конечно, ближе к тому семилетне­
му, которого мы называем Мальчик, но, как ни странно, память более
взрослого человека, чуть оттолкнувшись от написанного, возбудилась и
зажглась таким множеством подробностей, что теперь надо было бы испи­
сать несколько тетрадок, чтобы передать все, что вставало перед мыс­
ленным взором: плоскость, скажем, той розовой плантации или склон ви­
ноградника и облупленное сиденье машины, молодую фигуру матери в бе­
лом платье с коротким рукавом и шляпке фасона американской матроски
с выпуклым верхом.
Пятнадцатилетний автор остановился на полуслове, но тема оста­
лась жить и прорастать дальше. Следующая попытка изложения произо­
шла еще через десять лет, автору стало двадцать пять, уже вышла первая
книга, были новые планы, но хотелось по-настоящему написать только об
этом: как война переменила жизнь, одну, и начала совсем другую, как
убегали, спасались, бедствовали, как кончилось, кажется, детство и при­
шло иное... Что-то не получилось, однако, с целой большущей как бы по­
вестью («историей»), вылившейся вдруг в ту пору из той же розовой тет­
радки, — сохранились лишь некоторые фрагменты, которые вот теперь я
и стараюсь выбрать из памяти и обдумать и изложить заново.

Как интересно бывает: пишу, собираю эти странички про Крым, дет­
ство, войну, а из какой-то забытой папки выглядывает вдруг название
рассказа, который вроде бы давно потерялся, никогда не печатался, хотя
имеет свою, весьма памятную и важную для автора историю. Судя по ва­
риантам и черновикам, это писалось долго, мучительно, переползая то ли
в повесть, то ли в предлинный рассказ, то ли опять в короткий, то ли в
сценарий, теперь уже неизвестно. Рассказ (или основа его, живое воспо­
минание) оставался вечным и исполненным только в воображении автора
(мысль неизреченная). Более того, был случай такой: я мечтал издать
двухтомник — томик рассказов, томик повестей, ничего особенного, вроде
избранного. Но где там! Прежде это было не так легко и безусловно (для
одних, хотя по-другому для других). Пришлось схитрить: оба томика были
отобраны, отпечатаны на машинке, готовы — не бросать же! Мир не без
добрых людей (и не без приличных редакторов), и мне удалось сговорить­
ся, помимо высокого начальства, с одним издательством, где меня давно
знали, и с другим и отдать том повестей туда, а рассказов сюда. Я даже
мечтал одинаково их оформить и тем самым все же обрести двухтомник.
В первую книгу собрались рассказы более ранние — с молодыми героями
и юными главным образом проблемами, и там не хватало лишь все того
же, вот этого рассказика, — его не было в натуре, но он был — для меня,
во мне существовал, и особенно его название, весь его грустный смысл.
И вот., не давая несуществующего рассказа в книгу, я осмелился дать ей

26

Михаил Рощин

®

существующее во мне имя — книжка так и вышла под названием «На се­
ром в яблоках коне». Но, чтобы хоть как-то привязать к нему содержание,
пришлось в другой рассказ, в диалог героев, просто вставить такую фра­
зу, схитрить.
Любопытно также и, видимо, не случайно сейчас происходит то же со­
впадение: в рассказе опять Крым (наш бедный, замученный междоусоби­
цами и всеобщей глупостью Крым! А надо было всю политику и борьбу
свести к тому, чтобы назначить губернатором писателя Василия Аксено­
ва, автора книги «Остров Крым», и молено было бы не сомневаться, что у
этого губернатора хватило бы на всех любви к Крыму, его людям, землям,
морю и флоту, и на любви выстояло бы и решилось все остальное!). Весь
этот год прошел с болью в сердце о Крыме, его судьбе, судьбе Севастопо­
ля, флота, — каждый вечер, сидя у телевизора, просто хотелось отпра­
виться в Севастополь, найти крейсер «Очаков» и выбросить на мачту, на
флагшток, вымпел: «Командую флотом. Шмидт». А что же оставалось,
если в самом Севастополе, на всем флоте шикак не находилось такого лей­
тенанта?
На сером в яблоках коне

Рассветало, белый, на полметра, туман колыхался над холодной зем­
лей, сонные лошади стояли в нем, как в воде. Журчала невидимая за ку­
стами мелкая пересохшая Кача, горы еще были мглисто-темны. Пахло хо­
лодным дымом и крепким теплым запахом конюшни. Конюх Федор, мо­
лодой длинный малый, едва проснулся: он зверски, с подвывом, зевал,
скреб грудь и бока под распоясанной выцветшей гимнастеркой, волочил,
переходя от лошади к лошади, длинные ноги в заскорузлых сапогах. За­
тягивая подпругу, зло пнул кулаком надувшую пузо гнедую Розку, стра­
дая, грубо заорал:
— Ну! Зараза!
Лошадь испуганно переступила вбок, Федор дернул ее на себя за ре­
мень и опять заорал.
Женька в отличие от Федора и своего друга Левки, тоже заспанного
и вялого, чувствовал себя свежим и легким. Он ничего не умел и не знал
насчет охоты и лошадей, но виду не показывал: словно всякий день нама­
тывал портянки, опоясывался тяжелым патронташем. Он помогал Федо-'
ру взнуздывать, носил из конюшни тяжелые, старые седла, прижимая их
к груди, и ему до восторга нравился скрип отполированных седел и запах
сопревшей кожи, звон столкнувшихся стремян, стук в лошадиные зубы
заправляемого мундштука. Кажется, сроду не вставал в такую рань, не
слыхивал дальнего предрассветного переклика петухов в спящем селе. На­
конец им что-то выпало!
Еще когда ехали из Севастополя в первый день — вез их Славка, ли­
хач, бывший моряк, на детсадовском грузовике (фанерный фургон с хле­
бом, молочные бидоны в кузове),— все казалось ново и обещающе. Слав­
ка гнал, выжимая девяносто, мелькали виноградники, меловой слепящий
камень гор, сады — бесконечные, неогороженные, чистые, — слева, спра­
ва, до самого горизонта, ровные, как по ниточке; в сплошную праздничную
белую полосу сливались обмазанные известью стволы. «Места! — захле­
бываясь, кричал Славка. — Распивает все, какая природа, понял? Девок!
Ну! Хлопцев много в Донбасс уходит, понял? Всякие песни, танцы, только
захоти! Будет тебе с диеза на бемоль, с бемоля на диез, понял?»
Крепкое, красивое и грубое лицо его потно и смугло сияло, он дья­
вольски подмигивал и весь был, как, бес, уносящий две чистых души в
свои владения. «Крищенда!» — орал он потешно. Женька с Левкой еще
не знали тогда, где набрался он этих музыкальных терминов. Ну и жизнь
тут будет, думалось, слушая Славку, ну и жизнь!
А что вышло? Жара, сушь, тоска. Левка заваливается с утра в гамак,
задирает голые волосатые ноги, читает Мопассана и жует, жует. «Кушай­
те, мальчики, кушайте», — целый день поет Левкина мамаша. В деревне
сон и тишь, даже ставни закрыты от зноя. Все в садах и на виноградни­
ках. И девчата целый день работают, какие там песни! А они, здоровые
парни, плечи, как яблоки, едят да спят. «Левк, махнем через горы?» «Ну,

•

«Блок — 92»

27

что ты, голубь!» «Левк, едем в Севастополь?» «Ну, были же мы в Сева­
стополе!» «Левк, айда...» «Да ну, пожарище-то!»
Женька уходил один, бродил по долине или вдоль шоссе, тоскливо
провожая взглядом машины и мотоциклы, мчащие к морю.
Единственное развлечение, когда приезжает Славка. Да еще с Ириной.
Это еще ничего. У Славки все друзья, Славка покупает вино бутылями;
насажав полную машину парней и девчат, гонит в совхоз в кино. Или
Ирина выходит вечером за село с аккордеоном. Но и то неизвестно теперь,
что лучше — когда Ирина здесь или когда нет ее.
Женька рад был, вдруг познакомившись с Федором.
Позавчера Федор сказал, что погонит лошадей на пастбище в горы,
там можно поохотиться, ружья и все, что надо, он достанет. «Какая еще
охота?» — заныл было Левка, но Женька слова ему не дал сказать.
Теперь, возле лошадей, понемногу оживляясь, Левка тоже старался
показать, что все умеет. Он строго заговорил с Розкой, взял ее под уздцы,
но она, фыркая, стала отступать и откидывать голову.
— Ну, балуй! — сказал Лев1ка басом и оглянулся на Федора.
— Ты сначала побрейся! — сказал Женька.
У Левки — бороденка, которую он принялся отращивать с самого при­
езда, джинсы, кеды, на ремне через плечо термос с маминым компотом и
фотоаппарат.
Федор, опять остервенело зевая, мрачно сказал, что к коню с морды
не заходят. Левка стушевался, вскарабкался неуклюже на лошадь и покорно стал ожидать, что велит Федор.
Женька уже чувствовал, что вспрыгнет сейчас легко й красиво, как
полагается всаднику, и ждал, когда Федор заложит бруском ворота коню­
шни, створки которых он долго, лениво сводил, чтобы затворить, и огля­
нется на Женьку. И в самом деле, едва коснувшись стремени, Женька
ловко вспрыгнул, серый его лишь чуть качнулся и поднял сонную, уны­
лую голову. Укрепившись в седле, найдя ногами стремена, Женька гордо
огляделся.
Сам Федор влез в седло как бы нехотя, лениво шмякнулся и опять вы­
ругал за что-то своего жеребца.
— Все у нас взятое-то? — спросил он, не съезжая с места.
Женька понял: ощупал сквозь ткань притороченного к седлу рюкзака
бутылки, похлопал по ним и сказал:
— Порядок!
Воздух светлел, пар, редея, поднимался выше, и они поплыли в нем
цепочкой: впереди Федор на рыжем жеребце, потом еще две лошади, Лев­
ка на хитрой Розке, а за ним тоже две лошади и наконец Женька — на
сером, в слабых белых пятнах. С одной лошадью бежал веселый голова­
стый жеребенок, возле Федорова жеребца держалась приземистая висло­
ухая собака Амка, сеттер не сеттер, дворняга не дворняга, не поймешь.
Ах, черт возьми, думал Женька, увидела бы его теперь Ирина, эта взрос­
лая, насмешливая Ирина, считающая его маленьким мальчиком!
Мысль об Ирине вызывала у Женьки грусть. Она приезжала на Слав­
киной машине два раза в неделю, во вторник и пятницу, учила детишек в
детском саду музыке; она работала еще и в каком-то санатории или пио­
нерлагере на Южном берегу и поэтому каталась всю неделю туда и обрат­
но. Всякий раз, когда она появлялась, будто цыганский табор входил в
село. Она бегала с ребятишками по мелкой воде, визжала не хуже их, эта­
кая высокая тетя, пила вечером со Славкой вино прямо в магазинчике у
толстой Гали, носилась по деревне в белом детсадовском халате, едва за­
пахнутом, надетом на купальник. Днем, в сонной тиши, разносилось ее
«раз, два, начали!» и сквозь .медленный, на 33 оборота, как она сама
говорила, детский хор слышался ее чуть резкий и сильный голос: «Мы
веселые ребята, наше имя октябрята...» У нее был белый, мраморный,
светящийся во тьме, когда она играла вечерами за околицей, аккордеон.
Она и похожа была на цыганку: сухощавая, смуглая, накрашенная, Лев­
кина мать смотрела на нее с ужасом. Славка смеялся над Женькой: «Что
ты, парень, с ней о высоких материях лезешь толковать, не такая она ба­
ба, понял?» А какая, какая? Все это было бы слишком просто, если
на самом деле так, как говорит Славка...
Они двигались теперь широкой гладкой дорогой в грушевом саду. Из

28

Михаил Рощин

®

сада еще не вышла ночь: казалось, деревья стоят гуще, плотнее, чем днем,
и спят. На земле желтели паданцы. Листья были матовы от росы. Это бы­
ло прекрасно — ехать здесь с ружьем за плечами, слышать мягкие удары
копыт, медленный скрип седла, ощущать теплые, живые бока лошади. Вот
так молодой д’Артаньян въезжал в Париж... К этому непонятному, таин­
ственному существу, на котором ехал, Женька испытывал любопытство,
благодарность и вместе с тем неловкость: живое все-таки, а должно поче­
му-то его тащить. Но было и еще какое-то чувство: хозяина, что ли? Или,
может, есть особое чувство всадника?..
Левка впереди, оглядываясь на Женьку, паясничал, выпрямлял спи­
ну, вставал в стременах, изображая, что якобы гарцует, хотя Розка пле­
лась так же медленно, как остальные лошади. Федор, повесив голову, дре­
мал. Незаметно начинался подъем, они ехали теперь гораздо выше Качи — речка оставалась внизу. Воздух розовел, небо над горами стало
ясным.
Женька не мог не думать об Ирине: ему хотелось, чтобы она была
сейчас с ними, поглядела на всю эту красоту, она бы поняла. Что они все
знают о ней? Как-то она осталась на воскресенье, был родительский день,
они с Женькой сидели у всех на виду, под навесом, в детской открытой
столовой, за детским столиком, на низких детских стульях. Женьке было
неловко, колени торчали выше стола, и смущали родители. Томясь в дет­
ский мертвый час, они слонялись вокруг и, едва не разиня рот, глядели
на Ирину. Она будто нарочно сидела нога на ногу, с голыми коленями,
держала на отлете в руке сигарету, громко говорила, громко смеялась.
«Вы еще ничего не знаете, Женичка, любовь, как коктейль, пьешь слоя­
ми: то сладко, то горько...» А потом, когда они ушли и сидели над речкой,
она вдруг сказала: «За что они так смотрят на меня, что я им сделала?» —
и, казалось, готова была заплакать.
И Женька два дня потом с жалостью и болью думал о ней, представ­
лял себе, что у Ирины в жизни какая-нибудь трагедия, что она совсем не
такая, какою кажется. Он искал добрые и хорошие слова, которые скажет,
когда она приедет снова.
Но она приезжала веселая и шальная, опять играла, пела, пила, Слав­
ка вился вокруг нее, «як дзига», как сказала одна дивчина, с дурацким
хохотом хватал ее своими крепкими ручищами у всех на глазах, а ей все
было нипочем. Женьке было горько, но все равно он думал, что Ирина
другая, что это не настоящая Ирина вихляется здесь и поет блатные пе­
сенки.
Пока подъем был отлог, продолжали ехать верхом, но скоро круто
свернули в лес, Федор велел спешиться. Начиналась крутизна. Федор при­
ободрился, запоясался узким ремешком, они с Левкой покурили. Лошади
как будто тревожились, им неловко было стоять на покатой земле, среди
деревьев.
— Ну, айда! — скомандовал Федор.
Вот это была работа, все забудешь! Лошадей вели в поводу — они с
трудом карабкались, напрягаясь, оседая на задние ноги. Пробирались сре­
ди частого леса то по еле набитой тропе, то по каменному, сухому руслу
ручья, то оврагом, полным пепельного прошлогоднего листа. Горячо ды­
шит рядом, оскалясь, конская морда с налитыми напряженьем и испугом
глазами, давит спину ружье, обрываются по камням сапоги, впивается в
живот патронташ с желтыми, холодно блестящими гильзами... Вперед!
Вперед!
— Ты не рвись, не рвись, — бормочет сверху Федор, — запалишься.
Потом снова ехали по чистому месту, и снова вступили в лес, и еще
часа два взбирались на кручу. Наконец, когда солнце уже поднялось над
горой, вышли на просторный горный луг. Лес кончился.
— Передых! — крикнул Федор, когда все лошади выбрались на от­
крытое место, и сел на землю. Женька с Левкой, отирая пот, повалились
тоже. Измученные лошади стали жадно хватать высокую зажелтевшую
траву. Одна Амка побежала куда-то дальше, вперед, и, проследив за ней
взглядом, Женька увидел медленную и округлую, как облако, отару овец,
которая двигалась вдалеке вдоль склона. Вершина горы все еще была да­
леко, гора высилась не одна: мягкими увалами вершины переходили од-

0

«Блок — 92»

29

на в другую. Отара овец была, наверное, не маленькая, но на фоне всего
склона казалась небольшим пятном.
— Овцы? — спросил Женька.
Федор кивнул.
— Бяшки. Сейчас к овчуку двинем, к дедушке.
Красноватая спина Амки мелькала в траве, потом пропала— Вы поемши пошли? — поинтересовался Федор.
— Где там! — отозвался Левка.
— Ну, поедим скоро, — пообещал Федор и стал подниматься на но­
ги.— Давай, давай, а то всю охоту упустим...
Еще через полчаса подошли к крохотному, в рост человека, домику с
плоской крышей. Амка была уже здесь и грызла, лежа на брюхе, кость,
за что ей был пинок от Федора. В домике над каменным очагом висел чу­
гун, стены густо покрывала жирная копоть, на топчане валялось ветхое
тряпье и грязные овчины. Открытки с улыбающимися космонавтами были
пришпилены к стене щепочками.
Неподалеку находился водопой: из железной трубы, обложенной кам­
нями, текла чистая ледяная вода, собираясь в длинное деревянное коры­
то. Женька смело прошел в сапогах по мягкой, мелко ископытенной и
сплошь засыпанной черным овечьим горохом грязи и напился. Пил, и
опять ему хотелось, чтобы Ирина была здесь и видела его.
Федор стреноживал лошадей, они, мотая гривами, неуклюже, спутан­
но отпрыгивали, когда он шлепал их, отпуская, по шее или заду, и ухо­
дили в траву. Левка, раскрыв рюкзак, достал еду.
Ели наспех. Федор торопил. В нем появились живость и азарт.
— Ружья потом пристреляем, — сказал он, — пожрем как следует то­
же в обед, а теперь идти надо. Зверя много, зверь уж жирный будет те­
перь.
Зверем он называл коз и зайцев.
— Не упускай, — учил Федор. — Но зря не пали. Ты в тот край сту­
пай, а ты в тот. В случае чего — три выстрела подряд. Оленя вдруг уви­
дишь — ни-ни, не смей, сразу в тюрягу упекут...
Озабоченный голос Федора, возможность увидеть оленя, это «в слу­
чае чего», обещающее опасность,— все было заманчиво, не терпелось
скорее идти. Договорились к трем сойтись у чабанова домика, снова вер­
нулись к лесу и тут разошлись на три стороны.
Часа через три Женька сидел в лесу, на краю обрыва метров в сто
глубиной, отдыхал и любовался открывшейся перед ним красотой долины.
Он разулся, распоясался, повесил ружье на сук и мечтательно созерцал
близкие, красивые, густо-зеленые горы. Какая высота, какой простор!
А тишина! Казалось, ни одной живой души нет на много километров во­
круг и никогда не было.
С охотой у него что-то не получалось: он рассматривал с любопытст­
вом незнакомые породы деревьев, срывал попадавшие под ноги цветы,
долго наблюдал за бурой белкой, бегавшей по стволу сосны.
Ему встретились коза с козленком, он столкнулся с ними нос к носу,
но, только когда они ошалело бросились в сторону, в кусты, сообразил,
что это была дикая коза и надо было стрелять. Впрочем, надо ли?
А больше он никого не видел. За это время он несколько раз слышал
выстрелы далеко в лесу, ему тоже хотелось пострелять, но просто так па­
лить было стыдно. А теперь, наслаждаясь открывшейся перед ним красо­
той, он вовсе забыл об охоте.
Что-то мешало ему, однако, совсем забыться. Он вспоминал, что
Ирина должна сегодня приехать, и эта мысль не давала ему покоя. «Мне
хорошо с вами, милый вы мальчик, — сказала она ему позавчера,— спо­
койно как-то». Они шли по ночному шоссе, было прохладно, Ирина кута­
лась в кофту, рассказывала, как устает от этой бесконечной езды, а за­
рабатывает все равно мало, а у нее мать-старуха и дочь, а сама она как
будто еще не старая, и хочется чего-то настоящего, но все мужики сво­
лочи, и о том ли она думала, о том ли мечтала совсем, кажется, недавно,
когда ей тоже было восемнадцать лет...
Женька слушал и верил, хотя в другой раз она говорила, как любит
ездить, а свою мать называла старой каргой. И все-таки ему было прият­
но это слышать, он этого и хотел, чтобы она так говорила, и ему казалось.

30

Михаил Рощин

0

что цри нем ей уже трудно быть лихой и вульгарной. «Она хорошая, — го­
ворил он Левке,— вы никто ни черта не понимаете, ей просто нужно по­
мочь...» Левка усмехался: «Женя, не ханжи» — и вычитывал какую-ни­
будь сексуальную цитату из Мопассана. Женька бесился, он понимал, что
ничего не может доказать. Почему ем^г не тридцать лет, не двадцать пять
хотя бы? Как хотелось что-то сделать, помочь, умчать ее куда-то, и Жень­
ка представлял себе, как он что-то сделал, совершил чудо, и вот благода­
ря ему в Ирине все увидели другую — строгую, независимую, чистую
женщину. «Комедию она перед тобой ломает, нашла дурачка,— говорил
Левка,— а сама со Славкой... Он сам рассказывал...» «Трепач твой Слав­
ка! Не смей!» — кричал Женька. «Ну ты, видно, совсем уж!» — Левка
удивленно умолкал.
Теперь, сидя на обрыве, наполняясь ясностью и чистотой, Женька ду­
мал только о том, как Ирина приедет сегодня, как вбежит к ним во дво­
рик, насмерть перепугав Левкину мать, или остановится за калиткой и
спросит: «А где мальчики? Где Женя?» Она непременно у кого-нибудь
спросит там сегодня: «А где Женя?» И эта мысль не дала ему покоя весь
остаток дня.
Он вернулся к чабанову домику около четырех и едва узнал место:
солнце стояло высоко, совсем было другое освещение, жарко. Он волочил
за крыло убитую сову, и Амка сразу подскочила, стала обнюхивать птицу.
Федор, Левка и с ними маленький старичок в зимней шапке сидели вокруг
чугунка. Есть хотелось страшно.
— Ну что, ну как? — закричали ему. Женька только рукой махнул.
Ему налили в стакан вина, усадили, принялись рассказывать. Федор убил
молодую козу, а Левка — надо же! — двух зайцев. Левка вскакивал, ма­
хал руками, волок из домика свою добычу, поднимал крупных серых зай­
цев за уши, совал Женьке в руки фотоаппарат, чтобы Женька сфотогра­
фировал его с зайцами и ружьем.
Федор сидел босой, захмелевший, смеялся над Женькиной совой.
Потом легли спать, и, засыпая, Женька уже твердо знал, что во что
бы то ни стало должен увидеть сегодня Ирину. Все другое было ему не­
интересно.
На закате они с Левкой отправились на вершину, лезли почти полтора
часа сначала в жесткой высокой траве, потом по сыпучим камням и песку.
Пот лил с них градом. Они проклинали себя, зачем взяли ружья. Уши за­
кладывало от высоты. Женьке хотелось вернуться, он соображал, что если
возвращаться, то нужно прямо теперь, а то будет поздно. Но теперь Левка
кричал: «Вперед! Вперед!», он чувствовал себя героем.
На вершине резко дул сильный и холодный ветер, облака неслись ря­
дом совершенно на себя непохожие: не плоские, а вытянутые вверх, вер­
тикальные и прозрачные. Солнце садилось за гору по ту сторону долины.
В куче камней стоял длинный геодезический крест. Все было жутко и ска­
зочно, они с Левкой ошалело глядели друг на друга и молчали.
Впереди, внизу, темно громоздились сходящие вниз скалы, там клу­
бился сумрак, полз рваный туман, а глубоко-глубоко под ними лежало
окутанное мраком море. В жизни не видели они такого простора. В самой
глубине можно было разглядеть россыпь огоньков — там, на берегу моря,
было, должно быть, совсем темно.
— Наверное, Ялта,— сказал Левка.
Они подняли ружья — решили отсалютовать в честь этой красоты, в
честь своего восхождения. Два орла, которые кружили поблизости, шарах­
нулись в воздухе от сдвоенного выстрела и стремительно понеслись вниз.
«А она не знает этого, не видит, уже отправилась, наверное, со Славкой к
Гале в магазинчик»,— думал Женька.
На обратном пути он сказал Левке, что хочет вернуться, что завтра
утром снова будет здесь. Левка орал и ругался.
— Из-за какой-то шлюхи...— сказал он.
Женька едва не ударил его, побежал вперед, упал, и долго волокло
его спиной по мелким сыпавшимся вокруг камням...
Совсем пьяный Федор, сидевший со стариком у костра, когда Женька'
стал просить лошадь покататься, возражать не стал. Он даже помог осед­
лать серого. Левка молчал, ничего не сказал Федору.
— Темно ведь,— прошамкал старичок.— Куда ж это, по тьме-то?

•

«Блок — 92»

31

— Ничего. — Федор махнул рукой. — Пускай учится. Ты, Женьк, не­
далеко только, слышь?
— Ладно, ладно,— торопливо отвечал Женька. Уже лихорадка била
его...
Только часа через два удалось ему выйти в долину. Как нашел он до­
рогу, Бог его знает! В лесу была тьма, все хрустело, обступало. Конь сам
вывел его на каменное, белевшее в темноте русло сухого ручья, и они ста­
ли спускаться по нему. Попадались кучки лошадиного навоза, и Женька с
радостью ощупывал их руками: раз навоз, значит, он верно идет. Ярким
зеленым фосфорным светом горели во тьме светляки. Женька взял одного
в руку, это был толстенький холодный червяк.
Наконец выбрались из лесу и очутились на дороге, петляющей по бе­
регу Качи. Огромная луна вышла из-за горы. Женька вскочил в седло. Под
луною таинственно и чисто замерли горы, деревья, тени деревьев. Все бы­
ло мертво и тихо. И он помчался под этой луной, среди мертвой тишины
долины. Вили копыта в мягкую дорогу, хлестал по щеке воротничок ру­
бахи, ветер холодно сушил пот на лбу, и бросало, бросало вверх твердое
седло.
И это уже не он, городской мальчишка Женька, летел на прекрасном,
сером в яблоках скакуне, а кто-то другой, красивый и дикий. Все ему ни­
почем, все он может, богатырская сила в его руках. Он мчался и видел
только одно: то место, то окно, справа от окна детсадовской кухни, к кото­
рому он сейчас подскачет. В окне явится счастливое и испуганное лицо, а
он красиво спрыгнет, подбежит, возьмет в свою руку сонную и теплую ру­
ку женщины и скажет... Что он скажет? Впрочем, это неважно, она все
поймет. От него будет пахнуть порохом, лошадиным потом и пылью, он по­
ложит перед нею плоский камень с отпечатком папоротника, найденный
там, где летают орлы, и она все поймет. Вперед, серый конь, вперед! Мы
спасем ее, мы ее похитим, вперед!
Впереди слева горел костер. Наверное, сад сторожат. Женька решил
на минуту свернуть и попросить напиться.
Парень чуть постарше Женьки с давно не стриженной головой и заго­
релый мальчишка лет двенадцати, закутанный в старый ватник, тревож­
но поднялись на ноги и, ждали, когда Женька подскачет. Они были хорошо
видны, освещенные костром.
Женька спешился и, держа серого в поводу, подошел. В плоской ка­
стрюльке варилась картошка и там же зеленые груши. Женька почувство­
вал звериный голод.
— Это ты давеча с Федором ехал? — спросил парень. — Набили чего?
— Набили, козу и зайцев двух.
Мальчишка принес в запотевшей алюминиевой кружке родниковой во­
ды, Женька с жадностью поднес ее ко рту.
— Ого! — сказал парень.— И козу, смотри! Ты по глоточку пей, осту­
дишься.
Он подошел к серому, похлопал лошадь по шее и вытер о штаны мок­
рую ладонь.
— Совсем загнал старушку-то, — вдруг сказал он. — И потник вон
сбился. — Он стал поправлять седло. — Потер, небось. Куда это такая
срочность?
Женька будто не выпил, а вдруг окатился холодной водой из кружки.
Он почувствовал, что краснеет. «Какая старушка, почему старушка? Это
его-то серый в яблоках скакун — старушка?» И он искоса бросил взгляд
на серого.
— Так надо,— ответил он парню на его вопрос, а сам приглядывал­
ся. Серый в яблоках конь действительно был пожилою низкорослой кобыленкой с широким задом и унылой головой. Ноздри ее обиженно дерга­
лись, в пахах ходило, веки с белыми ресницами были полузакрыты. Она
вздергивала верхней губой, обнажая желтые зубы, и холка у нее вздра­
гивала, будто на нее садились слепни.
— Есть хочешь? — спросил сторож. — У нас сейчас картошка поспе­
ет. Пускай отдышится пока Зая-то.
— Зая? — переспросил Женька.
— Зая, имя ее такое, — отвечал сторож и стал щепочкой пробовать,
не помягчела ли картошка. — Ее все тут знают, она испокон веку тут...

32

Михаил Рощин

•

Женька лег на солому у костра и уставился на огонь. По кастрюльке,
пузырясь, бежала вода, капли на мгновение оставляли на углях черные
пятна. Серый в яблоках конь, откинув на сторону хвост, шумно и долго мо­
чился. Старушка. Зая. Хотелось лечь ничком в солому и заплакать. Мчал­
ся, летел. Придурок. Люди по два зайца убивают, а ты сову. Ну, кому нуж­
на сова, кому? Он вдруг отчетливо представил себе, как Ирина сидит сей­
час где-нибудь со Славкой. Луна, шалаш. Они несколько, раз при Женьке
и Левке многозначительно вспоминали какой-то шалаш. «Аллегри и мадерато, понял?» — как говорит Славка. Ну, а если даже не так? Вот въедет
он сейчас в деревню на этой кляче, явится к детскому саду. Да его же зав­
тра вся деревня засмеет!
— Ты по-английскому не петришь случайно? —спрашивал между
тем парень. — Мне вот семнадцатого в Харьков ехать, экзамены сдавать,
ни черта по-английскому не могу. Не петришь? Жалко. Ну, давай, готова
вроде. Игорек, где там помидоры у нас? И хлеб давай, соль...
Женька стал есть, комок в горле мешал ему. Зая, совсем закрыв гла­
за, вздыхала и всхрапывала. Женька видел: вертикальные, прозрачные
облака летят над голой каменной вершиной.
Начало
Отрывок

Думаю, в детстве, маленьким мальчиком, я очень любил свою мать.
И первое ощущение Женщины пришло наверняка от нее. Фрейд справед­
ливо писал об этом. А «любил» — это слишком прямо, обычно, это не так
просто. Она мне нравилась — вот что! И это будет поточнее. Мать бы­
ла молода, красива, быстра, непосредственна, смешлива, неожиданна, са­
ма еще, по сути, девчонка — то бурно ласковая, то грозная фурия, лупила
за каждый пустяк, орала, рыдала: зачем я вас только нарожала, парази­
тов, глаза бы мои не видали! всю кровь выпили! Ее было в конце концов
жалко. Любила наряжаться, прифрантиться, могла смело надеть, чего
другие не носили: помню ее казакин фиолетовый, черные атласные брюки
после войны, в ней был скрытый аристократизм, как это часто скрывает­
ся в славянской простушке. Носила шляпки и шляпы, береты, косую стри­
женую прядь в духе 30-х годов, про нее говорили: Лиа де Путти — была та­
кая американская кинодива. Не зря мне всю жизнь потом, вплоть до Анук
Эме, нравились женщины с такой прической, стрижкой, прядью, закрыва­
ющей пол-лица. Мы жили на юге, у моря, в городе моряков, мать умела и
любила плавать, нырять, ходила в воде, словно белая крупная рыбина, и
я, конечно, видел ее обнаженной, ноги — тоже словно две мощные рыби­
ны, руки выбрасываются из воды, словно крылья,— она носила белое, ко­
роткое, тугие юбки, костюмчик в талию, круглая шляпка с выпуклым вер­
хом, по фасону американских матросских. Однажды прыгнула в Севасто­
поле с памятника затонувшим кораблям, разбила голову, весь Приморский
переполошила. Отважная была, несомненно, заводная. Пудрилась, губы
подкрашивала, но не сильно, вульгарности вообще никогда не водилось
за ней, и она этого не любила. Пахла всегда «Красной Москвой» — помню
все детство эти матового стекла красивые флаконы в виде кремлевских ба­
шен и эти пахучие шикарные коробки из красного шелка, не помню, ктото из больших художников русского авангарда, чуть ли не Малевич, создал
этот дизайн. Я никогда не видел, не подсматривал, не натыкался на какиелибо интимные сцены, поцелуи, игры, объятия матери и \ отца, хотя они
были молоды, дружны, обожали кино, гостей, прогулки, меня и младшую
сестренку всегда таскали с собой, но, кажется, более по мягкости отца, чем
по желанию матери. Дети ее, несомненно, раздражали. Она предпочитала
работать и нанимать няньку, домработницу, менялись они бессчетно. Во­
обще у меня они плохо связываются вместе, отец и мать, очень разные
были люди, отец сдержанный, мускулистый, всегда устремленный и сосре­
доточенный, занятый работой или какой-нибудь учебой, идеей. Но как-то
по-другому увлекался, не как мама. Это была довоенная мирная жизнь,
хотя уже и сплошь военизированная, с летчиками-героями, героями-чеки­
стами, полярниками, Испанией и испанскими детьми, которых привозили
пароходами на наш рейд, и мы, советские дети, салютовали кулаком рот-

•

«Блок — 92»

33

фронт и носили испанские пилотки с кисточками. У матери были подруги,
две самых близких, с которыми она работала, Шура и Женя, — осталась
где-то фотография: они втроем, красотки, в бантах и шляпках, белых ворот­
ничках. Они меня, конечно, вечно тискали, чмокали, обожали, я их тоже.
Спасаясь от 38-го года, отец уехал в Ленинград, упросился со своего заво­
да в Промакадемию. Уехал, а подруги стали, как я понимаю, погуливать,
за матерью стал заходить, а потом и заезжать на шикарном «линкольне»
некий летчик. Женщины все время шушукались, смеялись, наряжались,
отправлялись куда-то, душились, ели из плоских коробок шоколад. И лет­
чика угощали чаем с шоколадом,— круглые пузатые шоколадки лежали в
своих гнездах, в бумажных оборчатых юбочках. А от нас, детей, коробка
пряталась в нижний ящик комода, под постельное белье. Нет, какая-то
тайна и грех, любовная явная эманация источались от матери, я, моя ран­
няя врожденная чувственность, не могли не отзываться. Эта машина, кото­
рой мальчишки стали дразнить во дворе (и в которой хотелось прокатить­
ся), присутствие чужого мужчины возле матери, эти взъерошенные подру­
ги, тетя Шура и тетя Женя, одна низенькая, круглая, рыжая, с шикарным
рыжим хвостом волос, другая длинная, статная, загадочная, с челкой, буд­
то Галя Луконина в молодости (будут в жизни потом всегда останавливать,
приманивать, наполняться особым смыслом женские имена Женя и Шура).
Нам не разрешалось таскать конфеты без счета, только по выдаче, а
гостям — пожалуйста, ешьте с чаем, с вином; доносились слова: мускат,
красный камень, шампанское, Ласточкино гнездо. Я ревновал, я мстил,
утащил десяток конфет, а на место в коробке положил в бумажных
юбочках бочонки от лото. Был бит за это, но потом в утешение довезен на
«линкольне» до какого-то угла. А они, веселые, грешные бабешки, наби­
вались в машину, сверкающую стеклом и никелем, словно фрукты в вазу,
расфуфыренные, надушенные.
Через много лет мать рассказала: в самом деле была влюблена, ро­
ман, гидросамолет с красными крыльями проносился над бухтой, качал
крыльями в ее честь, чтобы она посмотрела, подбежав к окну... Отец уст­
роился в Ленинграде, вернулся, взял мать за шиворот, пошел договорил­
ся, снял ее с работы (так это тогда называлось), сказал: ну-ка, забирай де­
тей, поехали. Сестра только родилась как раз в 38-м. Мать рассказывала,
как день и ночь ходила по великому и чужому Ленинграду, рыдала втихо­
молку, бегала за письмами до востребования. Влюбчива была, свободна,
эмоциональна, что хочу — дай, все, что не по ней — к черту!
Надо думать, я заряжался от нее, заряжался всевозможными этими
людьми, страстями, я и книги стал читать, как мать,— запойно, безотрыв­
но, рыдая, как она, то над «Бовари», то над «Тихим Доном».
Мне всегда нравились красивые женщины, я, как локатор, реагировал
на них и особенно, разумеется, на тех, которые реагировали на меня, об­
ращали внимание. Внизу, на первом этаже, жили ближайшие соседи: тетя
Клава Теличева, очень красивая, особой стати, волосы волной, с красивым
мужем, дядей Мишей, — мои отец и мать были Клава и Миша, и, может,
еще поэтому дружба была не разлей водой, она хватала меня, прижима­
ла, целовала, своих детей не было, я сиживал у ее ног, смотрел подолгу,
как она шьет, вышивает, читает. Все было вместе, тесно, один борщ вари­
ли на всех, тоже знак тех лет, несчастного нашего коллективизма.
Мать всегда пела, что бы ни делала: готовила, стирала, подметала, на­
ряжалась. Память у нее была замечательная, все песни знала наизусть, де­
сятками,— Лещенко, Козина, потом Вертинского; когда вернулся Вертин­
ский, объявили первые концерты в Эрмитаже, мать побежала первая, и я
с ней тоже, и с нами Майка — это уже послевоенная соседская девчонка,
замечательная Майка,— о ней надо писать особо. Песен было множество,
репертуар 20-х годов — даже «Синяя блуза» или «Мурка»: Мурка, Мур­
ка, речь держала баба, звали ее Мурка, хитрая и ловкая была. Отец на­
шел какого-то друга, тот сделался вдруг директором Апрелевского завода
(у отца множество было таких друзей), привез коробку пластинок Вертин­
ского. Потом, конечно, Есенин: ты жива еще, моя старушка,— и прочее,
это был московский молодежный набор тех лет. Мать вообще-то была мос­
квичкой, оставалась всегда москвичкой, модницей, франтихой, держала
форс, меня называла Мика, сестру, когда родилась,— Ингой: в Москве
шла пьеса с таким именем. Выросла в Перове, убежала из дорлу лет в ртт3. «Октябрь» № 1.

34

Михаил Рощин

•

надцать, когда отец привел в дом 19-летнюю мачеху, попала на завод,
электрообмотчицей, в молодежную бригаду из двадцати шести девушек,
жила с ними в коммуне (не в общаге, как теперь, а именно в коммуне, где
все было общее, зарплату сдавали в один котел). Ее бригада выполнила
в два с половиной года первую пятилетку, их наградили орденом Ленина,
всю бригаду, портреты висели на «Ударнике» и колыхались, как кинорек­
лама, на трамвае «Аннушка». Оператор Союзкинохроники Володя Ешурин снял ролик про девчат, влюбился в Клашу Тюркину, потом стал дру­
гом нашим на всю жизнь, — не забуду, как он вернулся в 45-м из Юго­
славии, другом маршала Тито, с золотой югославской звездой героя, на
трофейном «опеле», с пистолетом на боку, разворачивал свой «опель» на
нашей площади поперек движения, перед трамваями, мы смотрели с бал­
кона. Мать обожала этих героев, отважных мужиков, отчаянных, знаме­
нитых, красавцев, героев из Хемингуэя, Джека Лондона. Отец не бывал
столь отважен. Меня всю жизнь упрекала, зачем я не спортсмен. У нее
был когда-то двоюродный брат, мотогонщик, разбился насмерть, она им
гордилась, фотографию берегла.
Шуры-муры
Сценка
Марине Неёловой

На скамейке в скверике сидит моложавая, интеллигентная женщина
в очках. Сумка, журнал, сигарета, размышление. К ней подходит цыган­
ка — такого же примерно возраста, лет тридцати пяти. Ест мороженое с
бубликом, в руке пакет, за спиной гитара на бечевке. Тут же присажива­
ется.
Цыганка. Ай, моя золотая, моя хорошая, здравствуй! Сидишь ты
на скамеечке, читаешь эту иностранщину, умная моя, а грустишь о нем, о
нем одном все мысли твои, сладкая моя!.. Все вижу, все скажу, все знаю,
радость моя, дай руку!
Женщина. Оставьте, не надо. Я не люблю гадать.
Цыганка. Дай, не бойся, дай! Не видит тебя никто... дай! (Силой
берет руку.) Не бойся, партийная ты моя!..
Женщина. Почему вы думаете, что я партийная? Я уже давно...
Цыганка. Я не думаю, я знаю, дорогая, я все вижу, ей-Богу! Ты
очень умная, образованная, лет тебе тридцать шесть, родилась ты в Моск­
ве, ненаглядная моя, двое детей у тебя, а муж второй... Ай, какая рука!
Писать умеешь, научные труды. А?.. Счастливая ты, солнце мое, ах,
счастливая...
Женщина. Извините, но вот я никогда не могла понять, объясните
мне одну вещь...
Цыганка. Все объясню, все расскажу. Если не так что скажу, не
плати ничего, плюнь на меня, уйди, Шура за свою работу отвечаёт. Зовут
тебя, как меня, Шурой, Сашей, Александрой...
Женщина. Нет, удивительно! Я вот вам о чем, я вот чего не могу
понять, надо ведь обладать большим нахальством... Нет-нет, ладно, ска­
жем, самонадеянностью, самоуверенностью, чтобы вот так, как вы, ни с то­
го ни с сего...
Цыганка (продолжая изучать руку). Ай, какая жизнь! О! Девяносто
лет проживешь! А может, и все сто. Восемьдесят семь, может быть...
. Женщина. Подождите, пустите вы мою руку.
Пытается отнять руку, цыганка не пускает.
Цыганка. Не спеши, тогда вспомнишь меня! На юбилее, когда во­
семьдесят восемь будет, скажи тогда всем тост, мне, скажи, давно, очень
давно, Шурка-цыганка нагадала, что я до таких лет доживу, выпьем, на­
вела, за ту Шурку!
Женщина. Да бросьте вы, я вам говорю! Лет мне тридцать четыре,
ребенок у меня один.
Цыганка. Значит, второй еще будет!..
Женщина. Как же, делать нечего! И муж у меня один...

#

«Блок — 92»

35

Цыганка. Один был, а теперь чужой! Тоже, считай, второй будет.
Женщина. Спасибо! И родилась я в Хабаровске, и зовут меня не
Шура, не Саша, а вовсе Маша, Мария, Мария Павловна.
Цыганка. Умница моя] Маша, Саша, тридцать четыре, тридцать
пять, тридцать шесть, какая разница, близко же, близко, одинаково поч­
ти. Марийка, Мария! Мура! (Целует ей руку.) Я ж не сказала, что тебе
шестнадцать или что ты Земфира! Образование высшее?
Женщина. Высшее.
Цыганка. Ду ю спик инглиш?
Женщина. Иес, маленько могу.
Цыганка. Ну вот. Муж есть?
Женщина. Есть. Но...
Цыганка. Вот, я ж говорила, не свой... Но ничего, счастливая моя,
какая разница, мой, твой, спишь с ним, любишь его?
Же н щ и н а. Кого?
Цыганка. Мужа.
Женщина. Нет.
Цыганка. Это сейчас говоришь: нет, — потому что зла на него. А са­
ма любишь.
Женщина. Никого я не люблю, не будем на эту тему. .
Цыганка. Любишь, золотая, Шура все видит. И все тебе скажет.
Дай десятку!
Женщина. Ох, Шура! Нате! Могли бы и так попросить, чем коме­
дию играть.
Цыганка. Я работаю, сладкая моя! Спасибо, я за работу беру. Я не
нищая. И что теперь деньги? Десятка! Смех! Я поиграть тебе могу, хо­
чешь? Вот гитара. Спеть могу. (Поет.) «Ой, да не вечерняя!..»
Женщина. Не надо, не надо, спасибо!..
Цыганка. Дай спою, что хочешь. Что тебе нравится? Романсы лю­
бишь, я знаю.
Женщина протестует, хочет встать.
Цыганка. Сиди! Не злись, что тебе! Сиди, слушай! (Поет.) «Я еха­
ла домой...»
Женщина. А, вот это я люблю, эту люблю...
Цыганка. Ну! Я знала! Я все знаю, радость моя! (Поет.) «Душа
была полна каким-то для себя еще неясным счастьем...»
Женщина (подпевает). «И мне казалось, все с таким участьем...»
,
Поют вместе.
Цыганка. Нравится? Ай, золото мое, как хорошо! Я плачу, видишь,
я сама плачу, Шурка заплакала... Дай еще десятку!..
Женщина. Пожалуйста. (Вынимает из сумки деньги, отдает.)
Цыганка. О, у тебя еще есть! Где деньги берешь, золотая? Еще
спеть? Я сплясать могу, хочешь спляшу? (Пытается.) Ой, ножки болят!
Женщина. Не надо, ради Бога, садитесь. Скажи-ка ты мне лучше,
Шура...
Цыганка. Что, Маша? Что, Мура моя, радость? Все скажу!..
Женщина. Вот этот институт, эта культура гаданья, мистики, ясно­
видения, она основывается на опыте, на передаче знаний, или это от спо­
собности каждого конкретного человека, как тебе кажется?... Наука или
чистая интуиция, психоанализ?
Цыганка. Что ты, ученая моя, какой институт! Глаз нужен, талант!
Не каждая может, ты что! Моя бабка может, а мать не может. Я могу, се­
стра не может, Танька — сестра у меня...
Женщина. А ты можешь? А как?..
Цыганка. А что, неправду я тебе сказала? Ну, плюс-минус десять
процентов, а, в сущности-то, правильно? Правду?..
Женщина. Да, ладно, правду!.. Ну, тогда скажи, как тебе кажется:
а он меня любит? Ну-ка, напрягись, подумай.
Цыганка. Чего думать! Вот он где у меня, в кулаке. На! (Трет ла­
донью ладонь, Маше.) На, держи, сама учуешь!..
Женщина. А к ней не ходит он опять?..
Цыганка. Тьфу! Ну на тебе! Давай карту глянем...
Женщина. Десятку, что ли?

36

Михаил Рощин

•

Цыганка. Давай, а я карты возьму. (Достает из-под юбки колоду
карт, тасует.) Сюда деньги клади! Ну!..
Женщина. Разоришь ты меня сегодня!..
Цыганка. Не жалей, дело делаем, счастье ищем... Все! Теперь
молчи! Еще клади, видишь, горю уже, завелась, клади! Стимул нужен, ну!
Руку!..
Женщина. Ничего себе, стимул, всю зарплату перетаскала. Пустика, пусти, дай-ка ты мне руку, дай! Ну-ка, так! Мыть бы не мешало!..
Цыганка. Зачем? Вчера мыла. Ты чего? Что? Мура?..
Женщина. Подожди, тихо! Смотри мне в глаза! Ну!...
Цыганка. Ты что хочешь? Ты что?
Женщина (вынимает блокнот и ручку). Ну-ка, на, напиши что-ни­
будь. Ну, что хочешь. Пиши. Я, Шура, обещаю, что жить ты будешь де­
вяносто лет.
Цыганка. Да зачем это писать-то?
Женщина. Не бойся, пиши, красавица моя, пиши, хочу на почерк
твой посмотреть, как ты писать умеешь. А то болтать-то мастерицы, а на­
писать или читать — это кто будет?..
Цыганка. Да не надо мне этого, ты ученая, ты и пиши.
Женщина. А ты чуткая, ты колдунья, вот я и хочу поглядеть, как
это вы-то пишете.
Заставляет цыганку написать несколько слов,
изучает почерк.

Цыганка. Я пойду?
Женщина. Нет, как это пойду, вот теперь-то садись и слушай.
Цыганка. Чего?..
Женщина. Садись, садись, Александра, душа моя любезная. Са­
дись, теперь я тебе гадать буду. Хочешь? Лет тебе тридцать шесть, детей
у тебя трое. Родилась ты на Украине, на юге, может, где, в Сороках или
Виннице. В школе маленько училась, пять классов кончила. Ну?..
Цыганка. Да, пять. Ты кто, Марья Павловна? Ты откуда?..
Женщина. Характер у тебя добрый, мужу ты все прощаешь, а он у
тебя шальной, пить любит, женщин любит, а тебя бьет, бывает...
Цыганка. Ой, бывает, золото, да я ему тоже, как в гриву-то вопь­
юсь вот так. башку заломлю, воет!.. Как узнала-то?..
Женщина. Все я про тебя знаю, крепкая ты моя. Какая ты была
молодая да красивая, пела хорошо, учиться хотела, в городе жить, да лю­
бить рано стала, родила рано. Лет в пятнадцать?..
Цыганка. В пятнадцать, колдунья...
Женщина. Поняла? Давай десятку!..
Цыганка. Возьми две. скажи, как делаешь?..
Женщина. Ум нужен, дурочка, опыт нужен, наука, психоанализ.
Соображаешь? Маша все видит, все понимает, Маша графологией пять лет
занималась, изучением характера по почерку.
Цыганка. Как называется, научи?
Женщина. Графология, немытая ты моя!.. Сильно болела ты зи­
мой, плохо тебе было, печень у тебя совсем плоха стала, потому что пить
надо кончать, пьешь много. Первый твой мужик пить тебя научил, да?
Цыганка. Он, ягодка моя, умница.
Женщина. Ну и хватит, значит, пить-то, сколько можно!
Цыганка. Брошу, Муся, ей-бо, брошу!.. Как я болела! Неотложка
увезла! Уколы, сволочи, каждые четыре часа делали...
Женщина. Зачем же ты опять ходишь, просишь, работаешь, как
ты говоришь, а сама этому своему теперь, тоже пьянице, Кольке, все тас­
каешь? Детей бы пожалела да себя...
Цыганка. Ой, Маша, не говори лучше!
Женщина. Отказать ему не можешь?..
Цыганка. Не могу! Ой!..
Женщина. Вот, все мы дуры такие. Отдай сотню!..
Цыганка. На, золотая! Да скажи ты мне, кто ты такая, откуда ты?
Женщина. Неважно, чучелко ты мое! Ты ж сама все знаешь, уга­
дай!.. А здоровье берегла бы, не девочка, смотри, как ноги опухают. Цы­
ганка, а уже плясать хорошо не можешь. Мы ж с тобой почти ровесницы,

•

37

«Блок — 92»

а сравни, ты какая и я. А ну-ка, играй! (Пляшет.) Поняла, как плясать
надо? Эх! Эх!.. (Цыганка играет, Маша пляшет.) Видала, чавела? Видала,
запойная моя?
Цыганка. Цыганка! Ой, чавела! Ой, Мария! Жги! Давай! Ходи!
Женщина. Ох! Не могу! Хорошо?
Цыганка. Ах, хорошо, золотая моя!
Женщина. Отдай сотню!
Цыганка. На! Все забери. Хочешь, все тебе отдам?..
Женщина. Заберу, если опять на водку ему понесешь... Уф!.. Вот
так, неученая ты моя, так вот, цыганочка-сербияночка.
Падают обе на скамью, отдуваются.
Цыганка. А мы с тобой погуляем, поужинаем пойдем где-нибудь.
Хочешь? Посидим, как люди.
Женщина. Нет, спасибо, я сегодня не могу, как-нибудь в другой
раз.
Цыганка. Когда я еще тебя встречу.
Женщина. Захочешь — встретишь. Записывай телефон.
Цыганка. Напиши сама, золотая, своей рукой.
Целуются, прощаются довольные друг другом.

Соболья шубка
Е. К.

У ее дяди была дача под Москвой, в Голицыне, большой дом, двух­
этажный, участок, сараи, свой колодец, гараж, крепкие ворота, а у ворот
еще рубленая избушка, сторожка, игрушечный домик в одну комнату с
крохотной црихожей, без туалета и воды. Весь низ большого дома пред­
ставлял собою огромную гостиную с одной внешней стеклянной стеной, от­
крывающей вид на весь участок, его ели и сосны и близкий лес; с камином
и длинным деревянным столом со скамьями. Разбросаны были тут и сям
старые низкие диваны, кресла, кошмы. Дядя Михаил Юрьевич и его ма­
ленького роста, уже в летах, белоголовая, сладко-приветливая и компа­
нейская Таша были большие хлебосолы, люди домашние, не без кичливо­
сти свой русскостью, домовитостью, любители природы, старосветские
помещики, как сам дядя величал себя. Они ездили на рыбалки, огородни­
чали и ходили, хоть прямо здесь, по своему участку, по грибы, всегда обыч­
но суетились с заготовками: соление опят и груздей, помидоров и капу­
сты, варение варений из всевозможных ягод. Погреб набивался дополна.
Дядя, однако, служил в издательстве и звался художником, второй этаж
увешан был огромных размеров пейзажами — тоже все окрестная приро­
да, Подмосковье, елки-палки, точно все было нарисовано, прямо сидя в го­
стиной у стеклянной стены. Близкая Москва дотягивалась до них, однако,
гостями, набегами, некоторое время дядя работал и в театрах, а теперь в
театре Пушкина устроилась и Алевтина, реквизитором, дядя помог, когда
не было работы. И вот нередко именно актерские компании по своей веч­
ной бесцеремонности после спектакля, в ночь, могли сагитировать Алю:
звони своему Лермонтову Михал Юрьевичу, у них железно выпить есть,
поехали! И вот ехали, пили, гуляли, выжирали литрами Ташину самогонку
на рябине, курили, как вулканы, разбросавши усталые тела на полу перед
камином, где пылали треща длинные березовые поленья или цельные от­
резки белых стволов. Красота Али очень нравилась мне: вся выступаю­
щая выточенная часть лица с прямым красивым носом, чувственным гиб­
ким ртом, мягким милым подбородком. Но особенно хороши были глаза, в
симпатично-мохнатых бровях и ресницах, зеленовато-серые, умные и чут­
кие, полные мерцающей влаги и в ту пору помраченные любовью ко мне —
той любовью, которая из нашего платонического полета переходила в ви­
раж (или пике) прикосновений, объятий, поначалу торопливых и нечаян­
ных, а затем уже и в страсть наших встреч неплатонических. Она как-то
долго оставалась недоступной для меня, милой девочкой-женщиной па
стройных ногах в своей короткой шубке, — мы вели разговоры все о теат­
ре, о литературе, были ласковы и бережны друг с другом. Наши нечастые

38

Михаил Рощин

•

свидания, у метро, у магазина, на выставке, оставались юношески лирич­
ны, осторожны, казалось, ничего больше и не надо. Но весна стала всему
иному разбегом. Жар камина разогревал ее щеки, огонь плясал в зрачках,
она полулежала уютно, даже у огня кутаясь в свою старенькую соболью,
местами до белой кожи потертую, однако все еще милую шубку. Аля рос­
ла ревматичным ребенком, не любила сырости, весны, воды и почти всегда
быстро зябла. Она глядела на меня, и взгляд ее шел из глубины, из дали
ее явного желания, я же валялся с кружкой кофе у ее ног на куске войло­
ка или кошме, под ее боком, почти придавленный вполне весомым бедром.
И уже электрически дрожащей рукой гладил это бедро через теплую тон­
кую ткань платья, и скат ноги от бедра к колену, и само колено под стек­
лом чулка и вкладывал пальцы в подколенную глубинку, как раз все паль­
цы там умещались. Прежде никогда такого не делал. Она отвечала так:
запускала холодно-влажную ладонь в ворот моей рубашки под затылком,
под рубашку и свитер, просто дотрагивалась, вроде бы спокойно, руку по­
греть. Я раскрывал свои пальцы в ладонь и вел ею — куда? — хочешь
вверх по этому стеклу колготочному, хочешь вниз. Тогда она склоняла на­
до мною озаренное костром лицо, прямо-таки выливая свои глаза в мои, и
говорила сдавленно: «Пойдем». Я вспрыгивал, подавал ей руку, подхва­
тывал ниспадающую шубейку, опускал опять ей на плечи. (Конечно, ко­
нечно же, не без пошлости, с непременным пушкинским «то ей накинет
боа пушистый на плечо».) И обнимал ее за талию и уводил из этого разва­
ла тел и пляски огня. Куда?.. Собака Джек, желтая, как песок, и мосла­
стая, как верблюд, встречала нас на крыльце и провожала до другого —
крыльца «нашей», теперь мы уже так говорили, избушки-сторожки. Этот
быстрый Джек любил ее, кажется, не меньше, чем я, таскался за нею по­
всюду, и когда начинали ее искать — Алевтина! Аля, ты где? — кто-ни­
будь говорил: «А поглядите, где Джек, там и она».

Ночь текла, капала, хлюпала под ногами, где-то неслась и сверкала
сквозь голые ветки и сквозь рваные быстрые, уже по-весеннему летящие
в ночи облака серебряная и начищенная луна в три четверти. Ели и сос­
ны колыхались подводными чудищами, сырь и мрак так и наваливались
после жара и света камина. Хотелось залечь под крышей, прижаться и
спастись. Лечь у горячего ее бедра, как лежал, у точеной ее ноги. Стоял
мокрый, зимний еще, а ни черта не весенний месяц март. Она прогнала со­
баку и закрыла за нами дверь. Первой летела в старое, провалившееся
кресло в углу соболья шубка, потом теплое от тела платье, а уж далее я
сам, дрожа от угара, уронив ее двойною нашей тяжестью на какой-то по­
ходный балаганный топчан у стены, уже застеленный тем не менее ее ру­
ками заранее и устроенный в ложе, в нашу краткую и случайную пос­
тель,— да, далее уж я сам, не в силах более ожидать, измучась долгими
нашими подступами, обдирал ее остальные одежки и рвался к ее телу, те­
лу, губам, плечам, грудям, ногам, рукам, лону. Я бился и пробивался ту­
да, куда хотел. Куда она хотела, помогая мне. В какой-то неизвестный мо­
мент мы успевали зажечь свечку, — нам не нужно было возбуждения зре­
лища или света, мне просто продолжало нравиться глядеть на ее лицо, ее
глаза, мне все казалось, они остались там, чуть позади, в нашем платони­
ческом периоде, и я будто винюсь его, хочу спрятаться —- в лирику, в иро­
нию. Пальцы мои недолго пахли сгоревшей спичкой, но уже через миг
другой запах обливал их, и я подносил руку к своему лицу, к ее губам, мы
дурели, будто от наркотика. Наши соединения были безудержно страстны,
плотоядно-чувственны, то было еще самое начало нашей страсти и откры­
тия себя друг другу, она пылко нравилась мне, вся, до капли, от своих со­
больих бровей и ресниц и собольей старенькой шубки до самых последних
откровенных криков, которые (я даже закрывал ей рот ладонью) могли
доноситься сквозь бревна нашего домика через забор и ворота хоть на са­
мую дорогу, а то и до дачи, до гуляющих, отъезжающих, выводящих и за­
водящих машины и провожаемых дядей и Ташей ночных гостей, — кажет­
ся, все они прощаются, договариваются, беседуют у самого нашего изго­
ловья, вот — руку протянуть. Не говоря уже об ушах где-нибудь близко
мотающегося маятником Джека. Оставшись совсем голой и совсем прекрас­
но изваянной, она быстро зябла, мрамор бежал по коже, стыли влажно ла­
дони и пальчики, и тогда я дотягивался до брошенной кое-как шубки, на-

•

«Блок — 92»

39

крывал ее и себя: скрыться сразу под одеяло никак не хотелось, — надо бы­
ло все еще любоваться и глядеть близко в ее замечательные глаза.
— Не люблю весны, ненавижу, — говорила она,— ненавижу, вечно
вся эта дурь, живешь, как животное, как дерево.— Она была очень высо­
коорганизованным созданием, с острым, что называется неженским умом,
ей не хотелось подобно дяде Мише и его Таше сливаться с природой, с жи­
вотным миром. И она была самой жадной, плотоядной, открытой и не за­
щищающейся женщиной — самой ярой средь многих, коих я знал... Здесь
должен я открыть скобку и в скобках этих объясниться слегка с читателем
и собратом-писателем: извините за старомодность и чопорность, за стиль,
теперь не пишут так о сексе, не так ли, читатель? Но что поделаешь, я все
никак не обрету нужной свободы, все не могу про все действия своими
словами, у меня, пардон, осталась старомодная привычка ни приятелям, ни
приятельницам не рассказывать в деталях, что да как было, — и без
того напишешь и поостережешься: зачем это вообще, надо ли?
— Нет, не люблю весны, — все повторяла она, и в самом деле утром,
днем было чересчур сыро, снежно, топко. Серый, напитанный влагой снег
на планке ворот иссочался длинно падающими каплями,— она трогала
пальцем с розово лакированным ногтем, и ямка тотчас выбрызгивала це­
лый длинный ручеек, катящийся свинцовой дробью прямо в рукав шубки.
Я сзади обнимал ее бедра, ощущал, как в губы и нос шел от сырого пуши­
стого меха запах ее духов, самой шубки, ее тела. И мои руки все пахли
на сыром воздухе ее телом, пока я не скатывал в ладонях сырой серый
снежок, сочащийся тут же сквозь пальцы. Я пулял снежком в забор, в
столб с номером белой или красной краской, с отлипшими на столбе от сы­
рости бумажками дачных объявлений. Она прижимала свой холодный па­
лец к моим губам или своим, вытряхивала жемчуг капель из рукава, отво­
ряла калитку, прогоняла назад собаку, чтобы африканского цвета Джек
не гонял по ледяным лужам, не простыл, не носил бы на себе'воз грязи да
и вообще охранял бы в конце концов усадьбу, а не ее, гостью. Она так ему
и втолковывала: «Иди назад, дом надо сторожить, а не меня».
Джек клал голову набок, не без иронии слушал, глядел исподлобья,
говоря: ладно, ладно, меня-то не укусите, не очень тут, гуляешь и гуляй.
И мы щли гулять водяными путями, тающими, текущими дорогами.
По мальчишеской привычке я поднимал какую-нибудь палку, долбил
на дороге сырой старый лед, задевал каждую лужу, буравя ее гармош­
кой, обкалывал закраины льдин с прозрачными пузырями воздуха.
С мальчишеской же пристальностью видел весь мелкий весенний сор на
дороге, веточки, и рыжую хвою, и хвою зелено-свежую, сбитую, срублен­
ную с елки каким-нибудь скатившимся с ветвистой лапы заматеревшим за
зиму на ветвях снежным айсбергом. Кажется, я готов был вытащить блок­
нот, сложить бумажный кораблик и пустить по веселому, кофейной грязи
ручью. Черный наст снежных плешин на земле блестел крупной старой
солью, все снега осели, сдавались, обращались в воду, каждая льдина
плыла на воде, будто маленький Ледовитый океан залил поселок. Я раз­
бивал грязные льдины каблуком, я спихивал их с дороги в ихние же гряз­
ные лужи, набитые серым льдом и снегом, словно коктейли. Мы гуляли во
всей этой серой чмокающей и тающей мокроте, солнышко и не проблески­
вало, небеса кутались в свои овчины. А мы все кутались в свою соболью
шубку — я подхватывал ее вместе с шубкой и переносил через торчащие
черные торосы или через эти набитые льдами колдобины и проруби, — она
прижималась в этот малый миг как можно большей площадью своего те­
ла — своим к моему, точно напоминая о том, что было ночью, или обещая
новую, тесную ласку. Я рассеивался по сторонам, изучал чужие заборы,
калитки, — вон ворона опустилась на вышедшую совсем из-под снега про­
плешину со старой зеленой с рыженьким травой, прыгает там мокрая, по­
хожая на мокрую курицу, и, будто понимая это, желая встряхнуться, поженски подергивает плечами крыл, хочет поднять волочащийся по грязи
опостылевший хвост, сияет пуговицей глаза, вертит черным сапожным
клювом. Приходилось от нечего делать запускать палкой в ворону. Чтоб
взлетела, покаркала, легла косо на серое крыло.
Аля брала и кусала красивыми зубами серый снежок,' текущий по
подбородку, или хрустко разгрызала прозрачную сосульку. Она обнимала
меня обеими руками за шею, привставала, приближала губы к губам, зе-

40

Михаил Рощин

•

ленеющие мокрые глаза опять глядели в мои глаза из первой дали нашей
таинственной любви, до конца неизвестной еще нам самим...
Пробитые машинами колеи превратились в цепи одинаково длинных
луж, вытянувшихся, словно озера в тундре. Кора сырых осин уже отчет­
ливо зеленела, на мокрых березах черное отливало лаково черным, белое
эмалево белым. Последние сугробы, обкусанные лопатами и усыпанные
сором веток, напоминали ресторанный пломбир с тертым шоколадом.
— Что-то есть в этом печальное,— говорила она,— похороны, потоп
зимы.
— Это наводнение весны, дарлинг мой.
— Терпеть ее не могу, не может же быть столько воды, такая сы­
рость.
— Дурочка, надо пользоваться, талая вода — самая живая, следует
каждое утро умываться, обливаться по пояс, по грудь. Полезно. Лучше всех
ваших кремов.
Веселые, довольные утренние глаза глядели с прищуром: «Вам мо­
жет не нравится моя грудь?» Моментально происходило сжатие сердца, ее
грудь с родинками билась рядом, хотелось скорее вернуться на дачу, отыс­
кать там где-нибудь Пастернака, читать его стихи: «Февраль, достать чер­
нил и плакать».
«Пойдем»,— дышала она опять прямо в губы таинственным дыхани­
ем нового желания и целовала всем ртом, открыв губы, желая от меня то­
го же, и я, конечно, послушно целовал ее.
То ли начинался, то ли продолжался долгий то ли завтрак, то ли обед,
опять за деревянным столом со скамейками, Таша сковородой несла яич­
ницу с выпуклыми, словно светофоры, желтками, наливала домашний пер­
вачок, придерживая вилкой у горлышка разбухшие ягоды рябины. Масле­
нок с вилки озирал стол, будто адъютант Бородинское поле. Назябшись,
она с лихостью опрокидывала в рот водку, ела от души, не забывая делать
это тщательно и вызывающе красиво, можно сказать, подчеркнуто. Губы
ее наливались тьмой от еды, глаза все зеленели и играли влажно, будто
сбирая со стола блеск стекла, и играли соблазно. Я действительно читал
замечательного Пастернака, все о весне да о любви, и сам уже дрожал но­
вой дрожью желания, ждал ее «пойдем» или сам мычал: «Ну?..» «Сними
ладонь с моей груди, мы провода под током, друг к другу вновь того гля­
ди нас бросит ненароком...» Один дядя Миша уезжал на работу, я звонил,
что не приеду, ей не надо было совсем. За стеклянной прозрачной стеной,
словно на пейзаже дяди Миши, во всю величину как бы холста стоял весь
участок до самого забора со всеми деревами, как бы сказал Пастернак,
пралужами, пятнами умирающего снега, со всею опять водою и сырыми не­
бесами весны, с мечущимся там песочным, как верблюд, и столь же терпе­
ливым Джеком, который ждал ее, кажется, со страстью, равной моей.
Мы возвращались в сторожку, раздевались уже среди бела дня, опус­
кались в лоно истерзанной своей постели. Я уже говорил, читатель, я не
сторонник и не мастер привычных теперь по романам подробностей, — те­
бе-то что, читатель? Но поверь, наш секс отличался опытом и полнотой,
желанием все отдать друг другу, все позволить и испытать и достичь апо­
гея. Наш секс был замешен на самой чистой, пусть и краткой, и тайной, и
грешной нашей, прелюбодейной любви. Самой чистой пробы. Ей-Богу. был
момент: мне не хватало какого-то движения, действия, положения, требо­
валось переломить ее в новую, нужную нам позу, — да-да, кажется, все
так,— я схватил подушку,— нет, этого было мало. Тогда задним, боко­
вым зрением я углядел на полу сброшенную соболью шубку, подцепил
тем махом, каким птица цепляет из реки рыбу,— раз! и все,— свернул
мигом в узел, будто я несу ее в ломбард или на барахолку, и пихнул под
ее живот, под разъятые прекрасные ноги, — и шубка помогла. И она опять
вопила воплем, долетающим уж не знаю куда, до серых туч,— во всяком
случае, когда мы пали в изнеможении, то услышали, как Джек, подлец,
кидается всем телом на дверь, бьет башкой и царапает когтями. На чер­
ной, мокро отсыревшей клеенке двери мы видели потом длинные, словно
цепи луж на дороге, белые царапйны его когтей. От полдвери до низу.

Наталья ГОРБАНЕВСКАЯ

Новые

стихи

$ * #
Лучше умереть раньше,
утром, а не поодиночке,
чтобы не доглядеть фальши
в протяженной, но дрогнувшей нотке.
Будь же, кем и хотела,
будто всё заново снова,
опыт, как пар, отлетает от тела
и на холоду сгущается в слово.

* * *
В ожидании конца
не толпитесь на пороге.
Всем достанутся чертоги
в доме нашего Отца.

Не дыши в чужое темя
свежей стружкой и смолой.
За надышанною мглой
есть и место, есть и время.
Шестикрылый номерок
от волнения промок,
на ладони у любого
расплывается лилово.

Не толпитесь за чертою,
не томитесь немотою,
в доме нашего Отца
песни не кончаются.

* * *
Облик милый тепл и кругл, как бублик,
выплыв из глубин полузабвенья,
из высот заоблачных республик,
из долгот того стихотворенья.

Больше мне не рифмовать любови
ни с рассветом, ни со звездной ночью,
зато, глядя в небо голубое,
видеть твердь небесную воочью.

42

Наталья Горбаневская

* ^ *

Погружение, круженье
в той пучине бессловесной,
где отказывает зренье,
слух смолкает бесполезный.
Отряханье праха с пуха,
отрицанье отрицанья,
внешний мир — как оплеуха
на щеке, когда лица нет.

Когда нет лица, ни ока,
ни упрямящейся плоти,
когда тайна только срока
ждет, застыв на повороте.
Тайна хвороста и хвори,
тайна возраста и взора,
тайна ветра, волн и воли,
прославленья и позора.

И, обнявшись с этой тайной,
чая, что настанут сроки,
возрастает гость случайный
в этом доме, в этом доке.
В этом досуществованье
не спалить в печи поленья,
как не рассказать словами
таинство Пресуществленья.

* * *
И снова на вопрос ОТКУДА
рифмует битая посуда
с землечерпалкой черепки,
и ковш, пройдя вокзал и почту,
до дна вычерпывает почву,
и земляные ручейки
ссыпаются в курганы обок,
и, вынутая из-за скобок,
душа возводится в квадрат,
и рифма, легкая подруга,
решает квадратуру круга,
чтобы никто не виноват.

•

Анатолий

НАЙМАН

Поэзия и неправда
РОМАН

Гале

Глава первая
*
С ще не проснувшись, я знал, что звонит Саша Германцев, звонку
■— предшествовал внезапный сон, в котором блаженство, творимое вих­
рем неуловимых деталей, рассеклось громкой остротой Саши, понятной
только мне. Ее понятность мне одному сделала в этом сне меня мной,
а его Сашей. В реальности приснившаяся острота была первым зумме­
ром телефона, он еще не разбудил меня, но мозг отозвался коротким сно­
видением. На второй я проснулся, включил лампу в изголовье, снял труб­
ку и произнес: «Саша?»
За последние двадцать лет мы виделись считанные разы, самый не­
давний — когда он вышел из лагеря и приехал ко мне прямо с Ярослав­
ского вокзала. Но все эти годы звонйл, то несколько дней подряд, то на
месяцы пропадая, и чем дальше, тем позднее раздавались .звонки: в пол­
ночь, в два часа ночи, в пять утра. Я пытался урезонить его, бранился —
он говорил, что дневной свет разрушает ему сетчатку глаз, он ложится
в постель под утро и встает в вечерних сумерках. Я отказывался разгова­
ривать, бросал трубку — назавтра или через полгода он звонил среди но­
чи как ни в чем не бывало.
— Ну? — сказал он. — Как видишь, вы все теперь проиграли окон­
чательно, один я не проиграл ничего.
Я попросил подождать, пошел на кухню, поставил чайник, сполоснул
холодной водой лицо и вернулся.
— Ну, видишь, мой милый? — сказал он. — «Для них нет победы,
для них есть конец». Это не Тютчев, это Блок, который читает Тютчева.
Ваше время кончилось.
— А твое? — спросил я. Нашему разговору было тридцать пять лет.
Он засмеялся.
— Про которое я говорю, моим не было. Я же не про годы,, не про
старость про нашу.
Я ждал слава «эпоха», без него было не обойтись, и даже усмехнул­
ся заранее.
— И уж не про эпоху, конечно,— ответил он своей усмешкой.— Не
про опахало эпохи, поднятое, чтобы освежиться, да времени не хватило
опустить. Кончился, если хочешь, эон, очередной эон. Кончилась страна,
кончился язык. Какими словами будете вы теперь объяснять слова, котоВпервые публикуется в нашем журнале. Отдельной книгой выйдет в париж­
ском издательстве Les Editions Lattes.

* В этой книге наряду с персонажами реальными встречаются вымышленные.
В случае, если кому-то из них что-то написанное вредит во мнении читателя или
хотя бы вводит читателя в сомнение, автор, просит относить такой персонаж к
вымышленным.

44

Анатолий Найман

•

рыми объясняли прежде? Что за жизнь вы вели во все эти десятилетия?
Не шли в партию, не отдавали детей в пионеры, переводили километрами
нацменов, жили бедно, но честно. Или, наоборот, вступали в Союз писате­
лей, ездили в дома творчества, печатали стихи с «паровозиками». Пом­
нишь Бокова?
Виктор Боков пригласил нас к себе: Германцева, Бобышева, Рейна,
меня. Было это в конце 50-х, он звенел по Москве частушками, которых
знал тысячи, и к ним сочинял еще свои. Стихи, которые публиковал, бы­
ли не мертвые — вот все, что можно про них сказать. И сам был живой.
Отсидел, вышел, держал открытый — с поправкой на лагерную опаску —
дом, слыл хлебосолом. Мы явились. Стол ломился сперва от закусок: ква­
шеной капусты такой и этакой, огурцов соленых и маринованных, соле­
ных и маринованных грибков, чеснока, лука, черемши, винегрета, салата,
селедки; потом от горячей рыбной солянки, рыбы разварной, запеченной,
от чугунка с дымящейся картошкой. И на все на это — бутылка с подсол­
нечным маслом и нарзан. Ни капли спиртного. У хозяина были с этим де­
лом трудности, и жена разрешила их разом, исключив самый соблазн. До
конца вечера мы так и не пришли в себя. А Боков пел, балагурил, читал
«Как зовут страну? Сибирь!», просил читать нас — и учил, советовал, из
искреннего желания нам добра: «Так нельзя. Так не напечатают. Нужны
паровозики. Про спутник что-нибудь. Про урожай, про целину. Про ра­
дость первомайскую. Паровозик и потянет вагончики». Наевшись капу­
сты и селедки, опившись нарзаном, мы даже не могли перебить его ско­
роговорочку, тоскливо озирались и ждали новых частушек и балалайки.
— Видел его по телевизору, — сказал я. — Перед самой перестрой­
кой. Стоял у Мавзолея, читал стихи про радость первомайскую.
— И твои, про радость пасхального космоса, про печаль истории
и листопада, совершенно так же, как его, засыпаны пеплом и серным
дождем, никому уже непонятны и если имеют еще какой-то смысл, то ар­
хеологический. Вы все проиграли. Я не злорадствую, ты знаешь. Я не про­
играл ничего, но я ведь и знал, что не проиграю. Так что удовлетворения
нет. Тем более что заодно с вами проиграли и все мои. И я, не проиграв,
все равно оказался там же, где вы. В подземном бункере с полным жизне­
обеспечением, с воздушными кондиционерами и лампами дневного света,
под которыми художник Брюллов пишет свой шедевр «Последний день
Помпеи».
Шум заполнил телефонную трубку, и, когда он кончился, я спросил:
— Ты откуда говоришь?
— Из метро.— Я посмотрел на часы: около четырех.— Устроился
ночным разнорабочим. Эон церковных сторожей и лифтеров тоже утянуло
в воронку. А метро, представь себе, еще может войти в новый, в надви­
гающийся. Не люстры и мрамор, а туннели. Ты знаешь ли, что под тунне­
лями есть другие и над туннелями тоже? И множество выходов на поверх­
ность. Все эти дверки в подземных переходах, решетки, люки — ты обра­
щал на них внимание? Москва под землей вместительнее и защищеннее
города наверху.
Я вспомнил последние месяцы Габричевского. Ему было под восемь­
десят, и он ослеп. Глохнул он уже несколько лет и, вступая в разговор,
с отвращением приспосабливал грубый слуховой аппарат, с которым не
умел обращаться. В Коктебеле, где мы за год до того познакомились
и подружились, его усаживали в кресло на веранде и укутывали тяже­
лым пледом, и он сразу ,начинал приговаривать сердито: «Холодно, хо­
лодно, холодно, холодно»,— с этаким русским дворянским, в русской
грамматике называемым польским, «л»: ховодно. Октябрьское солнце
еще грело, я каждый день купался и однажды спросил его: «Где же теп­
ло, если в Крыму холодно?» Он мгновенно ответил: «В Италии». И за­
улыбался, даже рассмеялся хрипло: доброму ответу — и воспоминаниям
об итальянском небе, солнце, теплой земле, нежном латинском море.
В эту минуту он был Овидием, сосланным из блаженного детства и зали­
той светом юности в сухую сарматскую степь.
Уже ничего не вйдя, он написал мне письмо. В нем можно было разо­
брать слова «действительно», «осталось», «каждый», «нечто» и опять
«действительно». Его жена Северцева приписала: «Он потребовал ручку,
сидел и писал, а я просила говорить, что он пишет. Потом прочла, и он

•

Поэзия и неправда

45

сказал: ,,Но мое письмо не смей трогать и поправлять, так и пошли”».
А писал он: «Ваше письмо осталось без ответа. Жаль! ... Действительно,
это первый автограф слепого. ... Такие письма пишутся не каждый день».
Когда я пришел к ним в Москве, подошел и поцеловал его в щетину
щеки и со щетины подбородка упали крошки, прилипшие от обеда, он
произнес громко: «Пойдемте в спальню, чтобы нас никто не слышал».
Мы с Северцевой улыбнулись друг другу, и я под руку повел его из ком­
наты, увешанной ее яркими смешными картинами, изображавшими кок­
тебельских рыбаков, парикмахеров, курортниц, в комнату, увешанную
московскими иконами 16-го столетия и живописью позднего Ренессанса.
Он уселся в кресло, подняв, как слепые, вверх лицо, и, сжимая мне руку,
по-прежнему громко, как глухие, проговорил с болью: «Но вы-то пони­
маете, что под землей есть множество помещений, несравненно простор­
ней этих? — Он обвел рукой кругом себя.— Вы-то хоть понимаете?» То,
о чем он говорил, было бесконечно далеко от «обителей», которых «мно­
го в доме Отца». Это были, скорее, те коридоры, залы, этажи и каморки,
которые видел и Кафка. Кафка был слишком вообразителен, слишком
визионер и романтик для Саши Германцева.
— Можешь подождать? — спросил я. — Пойду налью чаю.
— Нет, погоди. Я закругляюсь. — Пауза с ровным фоном далеких
шумов, замкнутого пространства, туннельных ветров. — Жаль, что вы
проигралц. Что все так примитивно и обидно. Жаль. Мне жалко. Нас.—
И он повесил трубку.
Саша был старше меня на три месяца. Я ни разу не попал на его
день рождения: конец июля —или его нет в городе, или меня. Он, когда
мы сошлись, не пропускал ни одного моего. Мы оба — «с 36-го». Этот
советский обычай спрашивать и отвечать о возрасте не числом прожитых
лет, а годом рождения, конкретней и наглядно историчней, а может быть,
вообще правильнее. 23-летний Лермонтов по степени и качеству душев­
ной зрелости годится в отцы 23-летнему Пастернаку. А когда мне гово­
рят: «Так мы с вами ровесники, я с 38-го»,— я привычно поддразниваю:
«Вы сперва проживите 36-й, 37-й, испанскую войну, ежовщину, да те же
похороны Горького, а уж потом набивайтесь в земляки». Это вроде раз­
ницы между часами, показывающими время в цифрах, — и стрелками:
цифры регистрируют время, бегущее помимо тебя, абстрактное его коли­
чество; стрелки — твое нынешнее положение в пространстве суток.
Мы познакомились, когда нам было 19. Это случилось в мастерской
Щелкова. Целков снимал чердак в доме на Социалистической, которую в
Ленинграде еще помнили как Ивановскую. С площадки последнего этажа
на чердак поднималась железная винтовая лестница. Когда ты уже нахо­
дился в мастерской, появление каждой новой фигуры выглядело театраль­
но: на уровне пола возникала голова, за которой плавными толчками втя­
гивалось все тело, вертикально вверх и одновременно поворачиваясь во­
круг вертикальной оси справа налево. Когда фигурой был ты сам, необхо­
димость двигаться строго вдоль и вокруг оси, подпадание под действие ме­
ханических запретов под взглядом наблюдателей, пользующихся всем раз­
нообразием физических свобод, нервировали и огорчали ощущением не­
уютности.
Голова Германцева, появившись над люком винтовой лестницы, пода­
лась вперед и немного вниз, за ней выгорбились плечи и в неподвижности
на некоторое время замерли. Поднявшись на высоту еще одной ступеньки
и обнаружив еще кусок туловища, верх его тела повторил наклон и полу­
минутное оцепенение, и на этот раз до всех дошло, что он завязывает шнур­
ки на башмаках. Распрямившись и сделав еще шаг вверх, он опять сог­
нулся, проверяя крепость первого узла, потом — с одолением новой сту­
пеньки — покрепче затянул второй, в очередной раз выпрямился, оказал­
ся в комнате уже по пояс и, так и не отрывая взгляда то от одной, то от
другой своей ступни, закончил восхождение, подчиняясь не физике, а соб­
ственному, пусть и пустячному, интересу.
Он подошел к хозяину и пожал руку: «Здравствуйте. Германцев».
Потом его жене: «Германцев. Здравствуйте». Так же каждому из нас. Вы­
двинул табуретку из-за мольберта и сел. Он был хорошего среднего роста,

46

Анатолий Найман

•

худой, аккуратно причесан, в тонком сером свитере. Двигался свободно,
легко, изящную крепость тела определяли не мышцы, а костяк. Смотрел
на каждого из нас открыто и с расположением. А мы друг на друга — вся­
чески выражая чувство собственного достоинства.
Нас собрал тогда у Щелкова Косцинский — о нем в другой раз, — при­
гласил на поэтов, приехавших из Москвы. К нему вечно кто-нибудь отку­
да-нибудь приезжал. Ввинтились в комнату, прогрохотав по металлу сту­
пенек и перил, он с водкой и три поэта. Стали читать стихи. Про накипь
заглохшего качества, про соседа — темную личность, про листопад сереб-ряных ложечек. Про лисий мех дождя, дни торжеств, игру в шашки. На­
стаивали на этом роскошной рифмой и ледяным верлибром. Сюжетной
сухостью, надрывной удалью. В тот год мы все нашли — сами по себе и
ДРУГ у друга — Мандельштама и Гумилева и прочли их из-под парты; Ма­
яковский и Пастернак были таблицей умножения, Багрицкий и Заболоц­
кий — комнатой продленного дня, Тихонов и Антокольский — уроком вне­
классного чтения.
У московских было больше обэриутского хладнокровия, футуристиче­
ской решительности. Поминали Крученых и Хлебникова, но и Кузминым
баловались и сопрягали Цветаеву с Ходасевичем. В них была свежесть и
неожиданность, однако и нашему пенью панихидному они, похоже, радо­
вались.
По Загородному дошли до Невского, все вместе. У «Титана» разош­
лись, нам с Германцевым оказалось по пути. Только оставшись вдвоем, я
вспомнил, что он единственный не читал стихов. Я спросил, пишет ли он.
Да. Почему же не читали? Потому что не просили. А сейчас? Пожалуйста.
Мы свернули на Фонтанку, пошли вдоль воды, и' он стал читать.
Потому ли, что справа была колоннада отданного под библиотеку
Итальянского дворца, а за ней. сквозь чугунную ограду и ажурные воро­
та, барочная симметрия дворца Шереметьевского, а впереди пролет Семе­
новского моста и опять колонны — цирка Чинизелли, или потому, что обы­
денная речь его казалась безукоризненно правильной, я ожидал услышать
что-то классическое и традиционное. Он объявил название стихотворения —
«Каток», и поначалу я решил, что не ошибся. Четырехстопный ямб, какойнибудь «мороз и солнце, день чудесный», а еще точнее, не Пушкин, а
Языков, чуть ли не восклицания «о!» в начале строк. Стилизация не скры­
валась, наоборот, даже подчеркивалась, но постепенно ее стал заслонять
эффект от расслоения стиха. Как если бы сам каток пошел слоями: замерз­
шей почвы Елагина острова, залившей его заледеневшей воды, полирую­
щего этот лед ветерка, режущих эту, огромную льдину лезвий. Слои сдви­
гались то в почти державинский «металла звон», то в почти комсомольский
оптимизм. «Приобретая позы клоуиш»,— запомнил я строчку. Рифмовал —
«клонишь». Рифмовал, как все мы, грешные, тогда, «выход — отвыкло».
Легкая магия была в стихах, но, в общем, ничего особенного. «Зачем
зима один раз в год!»— так, кажется, кончалось. Я сказал: «Слава Богу,
что один». Он не подхватил, промолчал. Метров пятьдесят мы прошли
молча, и с каждым метром шутка моя становилась все площе. Потом я
сказал: «Все мы, грешные, сейчас так рифмуем: выход — отвыкло». Он
возразил: «Нет. Вы рифмуете: выход — привыкло. А у меня вых-од —
от-вьшло. На внутреннем замке». Он сбросил одеяло «мы», которым я хо­
тел его пригреть. Мы все-таки были вполне реальные — Бобышев, Рейн,
Еремин, Горбовский... Мы были лучшее, что было в Ленинграде*, объектив­
но лучшее. Десяток поэтов, уверенных в своем даре. Десяток поэтов в
цвету, но и угощающих уже первыми румяными плодами. Да еще эта мос­
ковская троица. Я его не драмкружок при домоуправлении приглашал ук­
репить, я с ним делился тем, чего он не имел: принадлежностью к цеху,
членством в ордене, заражающим друг друга вдохновением, теплотой, надышанной каждым для всех. Просто компанией в конце концов. Я наки­
нул на него одеяло великодушно, он отмахнулся от него обидно. И чуточ­
ку брезгливо — солдатское одеяло.
— Жаль, что вы не прочли ваши стихи при всех, — сказал я. — Про­
звучало бы в самый раз: и свежо, и уместно.
— Все-таки там было много толчеи, — ответил он. — Больше, чем тре­
бовалось. Разве не так?

•

Поэзия и неправда

47

— Да нет. Естественное возбуждение. Всё же новые люди. Кто их
знает, какие у них стихи? И останутся ли твои теми же после ихних?
— Скорее взвинченность, чем возбуждение... А этот москвич, Стась,
совсем настоящий. У нас, у всех, все-таки стихи — скажем, талантливые
стихи. А у него ими еще и поэзия, как голубь, гулит.
С того места, откуда Каракозов стрелял в царя, он увидел сквозь ство­
лы сада огни приближающегося трамвая, бросил мне: «ГЛой»,— и уже на
бегу: «Спасибо»,— и исчез за мостиком.
/
Мы стали видеться регулярно. Он учился — пока учился — в Поли­
техническом, на «физтехе», то есть на факультете атомной физики. Это
значило: образцовые анкеты, строгий отбор, засекреченность. Засекрече­
ны были даже те учебники, по которым занимались на обычных инженер­
ных факультетах. Было время этих самых физиков, расцвет их высокомер­
ной науки, перспектива быстрой карьеры. Отбирали сообразительных, тру­
долюбивых, крепких, бурлила бесконечная дискуссия: за кем будущее,
за физиками или за лириками. Спорили, как сумасшедшие, — и обществен­
но-официально: в газетах, в огромных аудиториях, на сценах,-— и заду­
шевно: на кухнях, на пьянках. Физики улыбались тонко и надменно, зная
из верных источников, что будущее за ними. Они синтезировали корпора­
тивный дух и представления об элитарности. Играли на пляже в регби,
надписывали друг другу фотографии строчками из Киплинга, носили дву­
бортные костюмы «Континенталь».
Германцев вытерпел полтора курса и бросил. Прошел через Бехтеревскую больницу, получил «острую вегетодистонию», освобождение от
армии. Он жил на Петроградской, на Скороходова, в двухкомнатной квар­
тире вдвоем с матерью. (Германцев-отец, какой-то знаменитый технарь,
сойдясь с аспиранткой, переехал в Москву.)
С самого начала дело было поставлено так, что он звонил мне и на­
значал встречу. Я позвонил раз, другой, пятый — он всегда был занят, от
немедленной встречи отказывался, обещал позвонить, когда освободится, —
и я перестал. У меня он бывал в дни рождения и еще считанные разы —
я делил комнату с братом в родительской квартире, уединиться было не­
где. Мы встречались у него или гуляли.
К каждой новой встрече я успевал забыть, что на дне предыдущей
остался легкий осадок. В наших разговорах не было болтовни. Дружбы,
которая не стесняется слабостей, недостатков, несовершенства участвую­
щих в ней, он не то чурался, не то не умел поддержать. Беседы были вы­
сокой пробы, насыщенные, почти чистое вещество, без наполнителей, по
ходу их нельзя было отвлечься на пустячные, но милые мелочи, сморо­
зить, расслабившись, заведомую глупость. Естественнее всего бежали ми­
нуты чтения стихов, замечаний к ним и вообще говорения о поэзии. Это
была естественность искусственности в искусственных условиях. Но сти­
хотворение — это дюжина чернявых, кудрявых, червивых линеек, прочиркнутых порохом когдатошнего взрыва посреди пустых белых полей, — и всё,
перелистывай страницу. Сотня перелистываний — и книжке конец. А ря­
дом уже, за соседней обложкой, — механически отрегулированные пасса­
жи Каренина, легкомысленный лепет Манон, куртуазная велеречивость
Дон Кихота, пассажи, лепет, велеречивость или, что то же, барахтанье в
языке, подыскивание нужного слова, просто грамматика, просто мямление,
пробелы: разговор.
Ни белых полей, ни пустот Германцев не признавал. Он был не про­
тив пауз, если это были наполненные, по его мнению, паузы. Можно было
подойти к окну и молча глядеть на безлюдную улицу, на ломаную графи­
ку крыш, на вырез неба между ними. Можно было или, если угодно, не
возбранялось рассматривать его библиотеку, снять с полки книжку, поли­
стать. Но исключалось сказать, например: «Откуда это у тебя?» или:
«У букиниста купил? Сколько стоила?» — вопрос оставался без ответа.
Допускалось в лучшем случае: «А, у тебя ,,Камень” 16-го года? А у меня
13-го»,— на это он тоже мог промолчать, но в замечании заключалось
хотя бы напоминание друг другу о времени, когда у Мандельштама еще
не было книги, о появлении ее, о старом еврее-наборщике, сказавшем:
«Молодой человек, вы будете писать все лучше и лучше». О том, что в
первом «Камне», издательства «Акмэ», 25 стихотворений, а во втором,
гипербореевском, 65 и что есть еще третий, 1923 года, гизовский, то есть

48

Анатолий Найман

•

выпущенный ГИЗом, Государственным Издательством,, про который ста­
рый еврей-наборщик сказал: «Это такой же „Камень”, как ГИЗ — гер­
цог». Молчание могло не быть, могло и быть бессловесным обсуждением
достоинств каждого из изданий; впечатления, которое они произвели на
публику; предположительного самочувствия Мандельштама, когда он спу­
стя десятилетие, разбившее в щебень камни его юности, подписывал под
все тем же целомудренно пленительным названием — «Первая книга сти­
хов».
После каждой встречи я уходил от него чуть-чуть усталый от напря­
жения, чуть-чуть удрученный. И он, я видел, тоже не чувствовал себя сво­
бодно, заставляя нас обоих держаться выбранной им высоты. В нем было
достаточно одухотворенности, одаренности и ума, чтобы разговаривать с
«небожителями», с Блоком и Анненским, с тем же Мандельштамом или
Цветаевой, но он еще и настраивал себя на такой разговор. В те дни он
не понимал или не хотел понимать, что они могли бы за милую душу го­
ворить с ним о ценах у букинистов, о гонорарах, сплетничать, шутить и
злословить, как это делали живые еще тогда Ахматова и Пастернак. Мо­
жет быть, именно поэтому он инстинктивно и не пожелал с ними знакомить­
ся, когда появилась такая возможность. Этот курс был ему по плечу, но
он еще как будто готовил себя — к судьбе, в реальности не осуществимой,
культивировал в себе устремленность от мелкого, обиходного, земного, в
некотором смысле от человеческого, от живой жизни, воспитывал себя.
И меня.

Открывая турнир поэтов в Политехнике, завкафедрой марксизма-ленинизма сказал, что это смотр боевой советской поэтической молодежи.
Мы приняли щелканье пастушьего бича этой формулы, как неизбежные
хлопки дверей и кашель в зале, однако также и как поощрительный шле­
пок официального признания. На турнир пришли все. Читать разрешили
каждому не больше двух стихотворений, но даже так это заняло часа че­
тыре. В артистической художники рисовали карикатуры, институтские ост­
рословы делали к ним подписи, и успех выступления определяло количест­
во этих карикатур и подписей. Потому что аплодисменты... а что аплодис­
менты? Вон бешено аплодируют — потому что потрафил низким вкусам.
А мне жидко — потому что не доросли. Хотя аплодировали как раз всем без
разницы щедро, может быть, Горбовскому и Британишскому жарче дру­
гих. Германцев, еще учившийся в этом самом институте, сидел недалеко
от сцены в сером костюме с темно-синим в горошек галстуком и глядел
4на нас таким спокойно заинтересованным взглядом, что в голову не могло
прийти пригласить его на эстраду.
В следующую после турнира зиму все окончательно разбрелись по
своим компаниям. Бобышев и Рейн учились в институте в одной группе,
я в другой, но на том же курсе. Рейн был неуклюж, косолап, при этом си­
лен и порывист, от него исходил, как нам нравилось тогда говорить, жи­
вотный магнетизм, и все в нем, от зычного голоса и воя, с каким он читал
стихи, до крюков почерка, заявляло о поэте. У Бобышева был нежный овал
лица, нежный румянец, негритянские губы, каштановые локоны, изящест­
во, певучий голос — русский поэт, и без тени стилизации. Мы виделись
каждый день в толчее «под часами» — трудно было не сойтись — мы дру­
жили все теснее.
Ближе к лету Виноградов и Уфлянд ради музы по имени Наташа прыг­
нули с Кировского моста в середину Невы и благополучно выплыли возле
Петропавловской крепости. Молва присоединяла к ним Еремина, просто
потому что они повсюду появлялись втроем. Молва также пыталась при­
низить их прыжок, утверждая, что он был совершен в Лебяжью канавку
с полуигрушечного мостика. В одну команду с ними входили Кулле и Лиф­
шиц, никуда, точно, не прыгавшие.
Пожалуй, только их да нас и можно было называть сложившимися
компаниями поэтов. Так же как ту московскую, из которой мы знали Красовицкого, Хромова и Черткова, приезжавших в тот раз из Москвы. Мы
объединялись как будто случайно, но в ранней молодости, когда все от­
крыты влияниям, общие установки вырабатываются быстро и незаметно,
быстро и незаметно превращаясь в общие склонности.

•

Поэзия и неправда

49

Кроме компаний, были еще «лито», литературные объединения. Их
возникновение, состав и деятельность контролировались КГБ через офи­
циальный Союз писателей, если не напрямую. О контроле участники дога­
дывались, когда не хотели не догадываться, и вместе с тем оставляли его
без внимания. Никому не было дела до того, откладываются ли их стихи
и пересказ их разговоров о стихах в секретных картонных папках. Стихи
складывались на прогулке, в трамвае, в институтской аудитории, днем и
ночью, их необходимо было кому-то прочесть. Чужие стихи, прозвучав в
ответ, выдразнивали новые собственные. До поры до времени это была
цепная реакция стихописания и стихоговорения по очереди.
Было лито в Доме культуры промкооперации. Про промкооперацию
как явление знали только, что это корпорация подпольных дельцов, дер­
жащих на виду какую-нибудь невзрачную мастерскую или пункт по сбору
утиля. Миллионные гешефты, пропажа железнодорожных вагонов с сук­
ном, виллы на Карельском перешейке, десятилетние тюремные срока про­
ступали из безвестности в виде туманных слухов, домыслов и намеренно
лживых газетных фельетонов. Показывали вечно небритого грязного старь­
евщика с тележкой, в своей садовой клумбе закопавшего кувшин с брил­
лиантами. Рассказывали про свадьбу наследников двух промкооператор‘Ских кланов, устроенную на станции метро Пушкинская, мимо которой в
ту ночь поезда пролетали, не останавливаясь. Дом культуры помещался
в бесконечном бетонном здании, чье безобразие едва скрашивалось начав­
шимся его ветшанием. Промкооперация не имела к нему никакого отно­
шения, это тоже была вывеска.
В это лито приходили и прозаики, на поэтов они поглядывали с хитре­
цой углубленного знания бытия, однако недостаточной для того, чтобы изба­
вить от комплекса второсортности. Ибо прозой оказывалось то, что не сти­
хи, а стихов писать они не умели. Один из них прочел рассказ о гибельной
любви красавца сенбернара к комнатной болонке, равнодушно глядевшей,
как он в пургу замерзает под ее окном. Сенбернара автор называл сербернаром и не хотел поверить, что его не разыгрывают, когда поправля­
ют. Сенбернар лишний раз возвысил изящную поэзию и уничижил
прозу. Звездным часом «Промки» стало театрализованное представление
на тему французской поэзии. На сцене расположилось парижское кафе,
для которого Целков сделал кубистический задник. За столиками сидели
поэты, частью, правда, умершие до кубизма. Рейн изображал Рембо и,
задыхаясь, выкрикивал «Пьяный корабль», переведенный Багрицким и
отдававший Парижем, как его понимали в Одессе: «Пейте, коты, ваше пиво, пропахшее потом и спермой» и прочее.
Другое лито образовалось в клубе первой пятилетки, хотя уже на из­
лете самой идеи литературных объединений. В звуке слов «Клуб первой
пятилетки» слышалось меньше советского, чем в тоскливом «Дом куль­
туры промкооперации». Скорее в нем рокотал какой-нибудь «Клуб девя­
того термидора», намекая, что уместней было бы французское кафе поэтов
раскинуть между его колонн, а не в буржуазно безликой «Промке». Так
это выглядело внешне и умозрительно, существо же обнаруживалось пря­
мо противоположное. Промкооперация предложила свои помещения и сце­
ну, так сказать, бескорыстному служению поэзии, искусству — 1-я пяти­
летка ждала от своих практического результата: коллективного, если не
выйдет персональных, сборника стихотворений. Члены лито жевали вхо­
дившую в моду имитацию нового слова, не оставлявшую сомнений в вер­
ности слову разрешенному. Несмешной интеллектуальный юморок, подми­
гивания старине, которой никогда не существовало в действительности, ма­
лограмотно составленные неологизмы и славянизмы. Из этого пластили­
на, приправленного розданным властью энтузиазмом, предстояло слепить
несколько книжек.
Потому что у главного лито, лито Горного института, у «горняков»,
первые книжки уже двигались к выходу в свет. Еще на том шалом бесша­
башном турнире были, в необъявленном согласии с казенными словами
о смотре сил, отобраны для него кадры. Потом, на нескольких дополни­
тельных встречах и выступлениях, дружеских и соревновательных, спи­
сок был окончательно откорректирован, уточнен и закрыт. Вожатым соб­
равшейся стаи стал умный и тонкий прагматик, знавший цену вещам, и
особенно вещам, составлявшим советскую действительность, поэт, реали4. «Октябрь» № 1

50

Анатолий Найман

•

зовавшийся только отчасти и понимавший больше, чем умевший. Он объ­
единил и провел через топи, пороги и капканы подцензурного книгопеча­
тания дюжину даровитых и среди них двух-трех действительно одаренных
поэтов и стихотворцев, так что все они издали по несколько сборников сти­
хов. Как всегда в случаях такого особо удачного искусственного подбора,
по прошествии некоторого времени более интересен, чем список принятых,
становится список отвергнутых. Ни один из входивших в две наши компа­
нии не был допущен в это перспективное товарищество, а появившийся
вскоре Бродский не допущен с истерикой и скандалом. Хотя личные от­
ношения между «нами» и «ими» продолжались вполне дружески. Они
искренне верили, что они поэтическая соль Ленинграда и поколения, без
тени сомнений. Условия для печатания были неблагоприятные, поэтому и
они были серьезные. Убежденность в правильности найденного пути и серь­
езность отличала их от нас. На «поэтическую» беспорядочность нашей
жизни и неразборчивость в знакомствах, на бесцельное чтение стихов и
охотное обсуждение их они смотрели как на дурацки затягивающееся лег­
комыслие. Их первые стихи в журналах, их первые книжки вышли на 25
лет раньше наших. Они просчитались только с продолжительностью со­
ветской власти: они думали, что она навсегда и что им всегда придется
писать под некоторым углом к ней, и с этой поправкой развивали свою
манеру. Но ведь в жизни каждый, кто намечал что-либо долговременное,
просчитался.
Может быть, ближе всего к осуществлению сколь угодно долговре­
менному был замысел символистов. Им дела не было до политического ре­
жима, свое творчество, и судьбу, и каждый день жизни они соотносили с
мировым процессом, который ощущали столько же частью времени, сколь­
ко и вечности. Все происходившее вокруг них они осознавали как проис­
ходящее с ними лично, и наоборот. Ничто не было случайностью, и всё,
всё — символом всеобщей взаимосвязанности. Тем самым всякое слово,
выхваченное из гула «мирового процесса», становилось «жизнетворче­
ским» — вроде тех сказочных сезамов, которые похищались у добрых и
злых фей и начинали открывать двери тайных кладовых. Искусство отка­
зывалось понимать себя только искусством создания новых вещей и — че­
рез них — осмысления и влияния на жизнь. Оно мыслилось как дело об­
щекультурного созидания, которое исторически явственно и мистически
угадываемо свяжет все со всем. Такое искусство, с одной стороны, ведо­
мое «мировым процессом», с другой — направляющее его, могло бы со­
вершаться вечно, наподобие ежедневной литургии.
Но взобраться на небо, возводя этажи из кирпичей, невозможно. А без
кирпичей — при тех претензиях всеохватности жизни, которые выдвигал
символизм,— было не обойтись: «все» не поняли бы. «Все» между тем
имели свои планы на кирпич: одни — строить уютные домики, другие —
бить в них стекла. В 1910 году символизм объявил себя в состоянии кри­
зиса. «На смену символизма идет новое направление, как бы оно ни на­
зывалось, — акмеизм ли (от слова акмэ — высшая степень чего-то, цвет,
цветущая пора) или адамизм (мужественно твердый и ясный взгляд на
жизнь),— во всяком случае, требующее большего равновесия сил и более
точного знания отношений между субъектом и объектом, чем то было в
символизме»,— манифестировал Гумилев в 1913 году. Чем достигается
большее равновесие сил и в чем выражается более точное знание отноше­
ний, он не открывал. Самым конкретным, что можно было узнать про
акмеизм, оказалось то, что «у акмеистов роза опять стала хороша сама
по себе, своими лепестками, запахом и цветом, а не своими мнимыми по­
добиями с мистической любовью или чем-нибудь еще»,— как сообщал в
соседнем манифесте другой вождь этой группы.
Блок по поводу «наглеющего акмеизма и адамизма» в конце концов
заметил, что «Гумилев, как говорится, ,,спрыгнул с печки”; он принял
Москву и Петербург за Париж... и начал громко и развязно, полусветским,
полупрофессорским языком разговаривать с застенчивыми русскими ли­
тераторами о их ,,формальных достижениях”, как теперь принято выра­
жаться... Ему в голову не приходило, что никаких чисто ,,литературных”
школ в России никогда не было, быть не могло и долго еще, надо наде-

•

Поэзия и неправда

яться, не будет; ... что ее литература имеет свои традиции, что она тесно
связана с общественностью, с философией, с публицистикой; короче гово­
ря, Н. Гумилев пренебрег всем тем, что для русского дважды два — че­
тыре». О втором манифесте он отозвался в том смысле, что это хотя бы
позабавней, чем Гумилев, поскольку его автор «прямо и просто объявил,
что на свете собственно ничего и не было, пока не пришел ,,новый Адам”
и не ,,пропел жизни и миру аллилуиа”».
Была, однако, еще статья Мандельштама «Утро акмеизма», деклара­
тивная лишь с виду, а по существу обоснованная реальным опытом и ре­
ально обещающая, но ее удалось напечатать много позже. «Для акмеи­
стов сознательный смысл слова, Логос, такая же прекрасная форма, как
музыка для символистов... Острие акмеизма — не стилет и не жало дека­
дентства. Акмеизм — для тех, кто, обуянный духом строительства, не от­
казывается малодушно от своей тяжести, а радостно принимает ее, чтобы
разбудить и использовать архитектурно спящие в ней силы... Любите су­
ществование вещи больше самой вещи и свое бытие больше самих себя —
вот высшая заповедь акмеизма». Через номер после опубликования мани­
фестов, в том же журнале были напечатаны стихи членов «Цеха поэтов»
с примечанием: «Печатаемые здесь стихотворения принадлежат поэтам,
объединенным теми идеями, которые были представлены в статьях в ян­
варской книжке ,,Аполлона”, и могут до некоторой степени служить
иллюстрацией к высказанным в этих статьях теоретическим сообра­
жениям».
Это было уже что-то более реальное, чем цветущая пора и мужествен­
но твердый взгляд на вещи. «,,Цех поэтов”,— записывает Ахматова,— был
задуман осенью 1911 года в противовес ,,Академии стиха”, где царство­
вал Вячеслав Иванов. Первое собрание было весьма пышное, с Блоком
и французами... В 1914 произошел внутренний раскол Цеха... Осип [Ман­
дельштам] и я пристали к синдикам, что пора кончать Цех. В моей запис­
ной книжке написали как бы прошение, и я тут же подделала все подписи.
Синдик наложил резолюцию: ,,Всех повесить, а Ахматову заключить по­
жизненно...” На этом же собрании от нас публично отрекся Клюев, а ког­
да пораженный Гумилев спросил его, что это значит, он ответил ,,Рыба
ищет, где глубже, человек, где лучше”... В зиму Sturm und Drang акме­
изма мы несколько раз выступали как группа...— старик Радецкий с ги­
гантской бородой потрясал кулаками и кричал: ,,Эти Адамы и эта тощая
Ева” (т. е. я)».
В своем манифесте Гумилев, вежливо раскланиваясь перед символиз­
мом, успевал пнуть футуризм: «появились футуристы, эго-футуристы и
прочие гиены, следующие за львом». Мандельштам отбрасывал «бирюль­
ки футуристов, для которых нет высшего наслаждения, как зацепить вя­
зальной спицей трудное слово». Естественно, он отдавал предпочтение ак­
меизму, но не хлестал неприятеля в стиле тогдашней журналистики, а срав­
нивал тех и других с приличной соразмерностью: «У футуристов слово как
таковое еще ползает на четвереньках, в акмеизме оно впервые принимает
более достойное вертикальное положение».
Футуристам эти «гиены» и «четвереньки» были так же оскорбитель­
ны, как матерщиннику «бяка» и «кака». Русский футуризм основали и
утвердили молодцы с темпераментом и без предрассудков. Не исключая
тихого Хлебникова, который был задумчив и так, задумчиво, и представ­
лялся: «Председатель Земного Шара». Их теоретические выкладки не опу­
скались до анализа и критики предшествующей поэзии, отмахиваясь от
нее на импрессионистическом уровне: «Лихорадочность — вот что симво­
лизирует темп современности. Углы, изломы, зигзаги — вот что характе­
ризует картину города. Поэзия должна соответствовать новым элементам
психики... Мы стали придавать содержание словам по их начертательной
и фонической характеристике... Гласные мы понимаем как время и прост­
ранство, согласные — краска, звук, запах...». Их декларации звучали ро­
мантически: «Стоять на глыбе слова ,,мы” среди свиста и негодования»,—
а манифесты лапидарно, от: «Бросить Пушкина и проч, с Парохода совре­
менности!» — до: «Идите к черту!». Главное было звучание, а уже по­
том что звучит: звучало же лучше всего под свист и негодование. «На сце­
не они восседали в театральных креслах с высокими спинками за большим
столом, лица ’ причудливо расписаны... Маяковский нарядился в желтую

52

Анатолий Найман

в

ситцевую кофту и красную феску... Ему предложили поехать переодеться.
Через полчаса он снова появился в аудитории в розовом пиджаке».
Случались и мелкие конфузы. Перед войной приехал из-за границы
Маринетти, опубликовавший первый футуристический манифест, когда Ма­
яковскому исполнилось 13. Нашим надо было не ударить в грязь лицом.
Маринетти прочел доклад, было предложено вести диспут на французском
языке. Маяковскому, кроме русского, знавшему грузинский, пришлось за­
являть, что «такое требование есть надевание намордника на русских фу­
туристов». В другой раз он начал читать стихи в «Бродячей собаке», под
шумный говор ужинающих и звон посуды. Мандельштам сказал: «Маяков­
ский, перестаньте, вы не румынский оркестр». На это Маяковский, при­
выкший в эстрадных перепалках к более грубому обращению, не знал, что
отвечать.
В целом же дела шли превосходно, плацдарм расширялся и укреп­
лялся. Усталому от полутора десятилетий литературного плена Блоку, не
принимавшему искусства в отрыве от всего потока национальной культу­
ры, а национальной культуры — от жизни нации, претила позиция и тех
и других. Прежде всего потому, что «стихи в большом количестве вещь
невыносимая». Все-таки на футуризм он смотрел с меньшей тоской, хотя
и предполагал, что «здесь больше хамства, чем чего-либо другого». «Игорь
Северянин провозгласил, что он ,,гений, упоенный своей победой”, а фу­
туристы разбили несколько графинов о головы публики первого ряда, осо­
бенно желающей быть ,,эпатированной”. Но зато они удерживались от
того, чтобы назвать свое направление «полным расцветом физических и
духовных сил», как заявили о себе акмеисты.
Так, между «наглостью» и «хамством», с точки зрения старших, вхо­
дила в поэзию молодежь. Так она, как правило, входит. Мы не были иск­
лючением, но наше вхождение сопровождалось двумя особенностями: нам
не с кем было бороться, и поэтому мы были освобождены от необходимо­
сти сколачивать собственную платформу. Наши предшественники непо­
средственные отличались от более отдаленных, главным образом, тем, что
писали «Коммунисты, вперед!» —искренне. Вообще смысл и цель поэ­
зии в те дни, когда мы беззаботно и самодовольно в нее вваливались, бы­
ло — писать кровью сердца. Так что, осознав, что хотим писать — просто
словами, мы получили даром такую платформу и так естественно проти­
вопоставили себя нашим старшим, как не снилось ни футуристам, ни ак­
меистам. Правда, то, что это случилось даром и естественно, в какой-то
степени расслабило нас и, отчасти размыв самое суть случившегося, сде­
лало терпимыми к безответственности. Германцев первый почувствовал
это и с подчеркнутым достоинством, не порывая, отстранился от нас.
И в Промкооперацию, и в Пятилетку, и в Горный Саша Германцев
пришел по разу. И даже в Университет, где тоже было литобъединение и
куда никто из внешних не ходил, ибо там в разных комбинациях клали на
цемент картонные кубики с оттиснутыми на фабрике советской поэзии сло­
варем и синтаксисом, но очищенные от следов прямой пропаганды. Саша
сказал, что одного раза ему достаточно, и это прозвучало не как насмеш­
ка, а как заявление. Не в том смысле, в каком Набоков гордился своей
непринадлежностью ни к одной группировке, будь то литературная или
политическая, и заявлял об отвращении к самому принципу групповщины,
пахнущему потом и угнетающему галдежом. Нет, говорил Саша, там про­
мелькнула толковая мысль — о том, сколько и какого литературного со­
держания может вынести поэзия, чтобы быть интересной современному
читателю и при этом не свестись к перечислению. Толковая, хотя, к со­
жалению, никто так и не сформулировал ее четко, потому что главное
было перехватить разговор, все силы уходили на то, чтобы перебить и как
можно дольше удержаться самому, так что нечем было довести до кон­
ца, да, кажется, не очень и хотелось. А мысль плодотворная. А сербернар
просто прелестен, и он, Саша, уверен, что этот малый из Медицинского,
сочинитель, разыгрывал всех и только делал вид, что это его разыгрыва­
ют. Что же до стихов, то да, однообразно, хотя часто пролетают неожидан­
ные строчки, «я бил жену, не зажигая света», например, и целые строфы,
и целиком стихотворения; а что длинновато, то это всегдашняя, еще петер­
бургская болезнь: если пишут не коротко, то очень длинно. Даже у Блока
это бывает утомительно, а культурные ленинградцы, так те доводят до

®

Поэзия и неправда

53

изнурения: и еще четверостишие, и еще, и теряешь надежду, что когда-то
кончится. И в Промкооперации, и в Горном — одинаково много слов, ко­
торые не хуже и не лучше никаких других. А ведь — правда? — хочется,
чтобы были хуже или лучше.
Об исключениях говорить — неплодотворно: ради исключений все и
вертится. Но мы же пытаемся увидеть процесс, направленность, не так ли?
Закономерности, а не индивидуальности.
Замечаниями о процессе он знал, что злит меня. Литературного про­
цесса не было, а то, что так называли творчество и его проявления в виде
стишков и сопутствующего им брожения умов, тел, кучек людей, то это
делалось потому, что о творчестве говорить очень трудно, почти невозмож­
но, тогда как о процессе может кто угодно сколько угодно и как угодно.
О нет, возражал, ласковой улыбкой распаляя меня, Саша: творчество бы­
ло всегда, так что же, выходит, процесса никогда не было?.. Да, процесса
никогда не было! — едва дожидался я конца его фразы. Процесс изобре­
ли систематизаторы. Это умники, которым не хватает ума воспринять
жизнь в целом — не хватает, понятное дело, как и никому на свете, — и
не хватает душевных сил признать, что им не хватает ума. И тогда в ос­
лепляющем их самомнении они вводят жизнь в системы. В Библии нет
процессов. У древних нет процессов. В кипении супа нет процесса: он за­
кипает, кипит, переваривается, разваривается, выкипает, и все это — ки­
пение, а не процесс. Немцы — вот кому без процесса была не жизнь!
Профессор Фихте, Иоганн-Готтлиб, и профессор Гегель, Георг-ФридрихВильгельм. А уж за ними все кому не лень, вернее, именно кому лень.
Der Prozess. Они едва не отняли то, что в самом деле было процессом,
у бедного Кафки.
Э-э, улыбался Германцев, не так все элементарно. Вот ведь Британишский, Горбовский, Кушнер — в Горном и еще двадцать человек в Гор­
ном, а вас-то с Рейном нет, не взяли. Еремина и Кулле не взяли. Кипенье
на всех конфорках физически одинаковое, а вкус у супа разный. Потому
что процесс — а не просто бульканье пузырей.
Я сердился, зачем он сравнивает произвольный сбор или намеренный
подбор лито с нашим притяжением друг к другу по внутреннему сродству.
Германцев не спорил: конечно, там окрошка, у вас вольный союз, но если
копаться, то тоже подозрительно, почему именно у вас троих, поступив­
ших в один год в один и тот же институт, такая близость эстетических ус­
тановок и вкусов. Только когда к нам присоединился Бродский, нигде не
учившийся и знакомый со всеми на свете, Саша сказал: «Всё, всё, больше
не дразню. Установки, вкусы — ваши личные, Технологический институт
ни при чем». И тотчас прибавил: «Но все равно, вы не школа, не говорю
уж — течение. Группа, да. Группа, или группка, будущее покажет».
К прыгнувшим — вместе с непрыгнувшими — в Лебяжью канавку, то
бишь в Неву, он тоже ходил на дни рождения, регулярно то с одним, то
с другим встречался, а как к группе — тоже присматривался, со стороны
это было мне особенно заметно. «Хотели они или не хотели, — сказал он, —
но для них это была крестильная купель. Увы, во имя бога не подлинно­
го. Я не Наташу имею в виду, она очаровательна. Праздновала триумф
не Наташа, а наяда этой самой канавки, ее белая лебядь. Как акт это вне
критики, но как ритуальный символ — слабовато. Слабее Карташова».
Юра Карташов шел под утро вдоль Невы с гитарой в руках. Чья была
гитара и зачем он ее нес, он, когда рассказывал, вспомнить не мог, знал
только, что несет оттуда, где был, туда, где будет. На нем был модный
чешский костюм, пиджак в талию. Он остановился возле девушки, си­
девшей на каменных ступенях у воды. Вернее, над ней. Он сказал, что
хочет исполнить для нее очень редкую, нежную музыку, но не умеет иг­
рать на гитаре. Даже не уверен, какой рукой прижимать, а какой переби­
рать струны. Но там, куда он идет, собрались великолепные гитаристы,
особенно один. Если она пойдет с ним, она услышит редкую, берущую за
душу музыку в великолепном исполнении. Девушка попросила дать ей ги­
тару, Юра спустился и дал. Она размахнулась и швырнула гитару в реку
и при этом заплакала. Юра, как был, в чешском костюме, прыгнул в воду,
настиг гитару и вернулся с ней на берег. Пока он вылезал, девушка раз­
махнулась еще шире и бросила ее еще дальше. Он прыгнул еще ловчее
и поплыл еще быстрее. Когда он возвращался, девушка уже смеялась и

54

Анатолий Найман

•

протягивала ему руку. «Вот посвящение, вот хиротесия, — говорил Герман­
цев.— Вот что имел в виду Жерар де Нерваль. „Я два раза сумел поко­
рить Ахерон, равномерно сменяя на лире Орфея воздыханья послушницы
криками феи”».
Он был расположен к нам, никому не отдавая предпочтения. Я мог
бы сказать, что мы с ним друзья, но никогда — что мы с ним близки. Он
знал, что кто пишет, мы знали, что пиш^т он, те или другие его и каж­
дого из нас стихи звучали в унисон, но никто из нас не мог подумать, даже
в самом выспреннем настроении, что наши музы — сестры. Он разделял
наши позиции, сочувствовал идеям — и ни к кому не примыкал.
Про что не знал никто, что было закрыто им от всех — это его амур­
ные дела. Не то чтобы он избегал общения с девушками или специально
сторонился таких, которые не делали из своей доступности секрета, но его
общение с ними было то же, что со всеми, как будто у них были не голу­
биные глаза, свирельный голос, виноградные кудри, как будто не мед и
молоко текли с их языка. Мы пытались трунить над ним, говорили, что
видели, ви-идели его из трамвая стоящим с Асей Хорошайловой на Литей­
ном мосту. «Вы могли меня видеть стоящим, — отвечал он, — но не исто­
чающим-мускус». Конечно, решили, что он девственник, что что-то с ним
не в порядке, — исходя из той аксиомы, что порядок — это шататься, пре­
рывисто дышать и не спать ночами, а девственность — непорядок. Девуш­
ки неявным образом превращались в стихи, их имена начинали звучать
отлично от того, как их звали. «Марина, все, что ты мне говорила», «Анна,
Анна! — Тишина». У тех, что появлялись в стихах Германцева, не было
имен, то есть не было и вне стихотворения, как у привидений. Впрочем,
таинственность — или отсутствие — его любовного опыта занимала меня,
как и любого из его приятелей, на минуту, когда мысль об этом пробегала
через мозг: мы вполне довольствовались своим собственным. То же и с
сохранением им дистанции от всех литературных сообществ: что-то зна­
чило бы, если бы он вдруг захотел приблизиться, а что не хочет — не зна­
чило ничего.

Наконец, он заговорил со мной об этом сам. За столом на дне рожде­
ния Димы Бобышева его отчим, крепкий добродушный капитан 1-го ран­
га, далекий от' поэзии, но’ симпатизировавший нашей захваченности ею,
выпив, обратился ко мне с советом, в своем роде уникальным. Он предла­
гал его не мне одному, а всем собравшимся друзьям Димы, и Диме в пер­
вую очередь, но из деликатности разговаривал только со мной, потому что
меня уже знал и не стеснялся. Вот у вас в литературе дела идут не гладко,
говорил он, ничего у вас не печатают, не признают, не дают ходу. Не с
вами первым так, даже, наверно, со всеми во все времена так было, кроме,
может быть, Льва Николаевича Толстого и Державина. Ничего, не теряй­
тесь. Писатели прежних эпох оставили вам свой опыт неудач и успеха, вам
остается изучить его и применить к своей жизни. Допустим, Бальзак или
Марк Твен тыкались, как слепые котята, со своими первыми вещами, и
везде от ворот поворот, а потом сочинили, скажем, «Гобсека» или «Принц
и нищий» и пошли в гору. Приложите это к себе, возьмите за образец то
их творчество, которое получило признание, избегайте их промахов. Про­
чтите их биографии, как можно больше, это учебник для вас. Я тоже не
полезу куда попало, у меня есть карты морских путей, течений, климата,
их составляли для меня Магеллан, Беринг. Сэкономьте время и силы, а
то прозанимаетесь целую жизнь самодеятельностью и ничего не добьетесь.
Мы с Германцевым сговорились выйти вместе и пройтись. Перейдя
через улицу к Таврическому саду, я оглянулся и посмотрел назад и на­
верх, он тоже, мы увидели черные контуры водонапорной башни, дворца,
«башни» Вячеслава Иванова. Он сказал:
— Тебе не кажется неразрешимым этот конфликт: жить свободно в
непроходном лабиринте? Идти собственным путем, поминутно соскальзы­
вая в до тебя наезженные колеи?
— Если ты про Вячеслава Иванова, это слишком чужое. Я не вос­
принимаю его применительно к. себе.
— В ту меру, в какую я что-то воспринимаю, я воспринимаю только
применительно к себе. Мне тоже Вячеслав впрлнё далекий, но если я

©

Поэзия и неправда

55

смотрю на его Башню, я смотрю его словами: «на тесную башню над го­
родом мглы». И сразу же мне «клекчет Сивилла, зачем орлы — садятся,
где будут трупы».
— Мне хватает новых адресов. И до которого часа торгует лавка в
доме, где он жил, мне знать важнее, чем по каким дням он принимал.
— Да ведь все новые адреса — старые. Везде уже кто-то жил, был,
говорил. И мне важнее знать, чем торговала лавка при нем, чем чем она
будет торговать через тридцать лет. А настоящее никуда от нас не денет­
ся: и захотели бы, не избавимся, будем жить настоящим.
— Нет, не чем она торговала, — поправился он, когда мы обогнули
угол сада. — Мне важно знать, что она всегда лавка, что она торгует. Что
мы в нее заходим за спичками. Он, через пятьдесят лет — я. Пока что мы
разминулись, но нет никаких противопоказаний, чтобы когда-то и столк­
нуться у кассы. Никаких, кроме бега секунд и десятилетий. Но я не раб
ни циферблата, ни календаря... Я, наверное, единственный слушал Вобышева-старшего без иронии.
— Почему? Я тоже искренне оценил его наивность. В его прямоли­
нейности какая-то графическая чистота.
— Нет. Я не про наивность. Я все принял всерьез. Бальзак и Марк
Твен — не из моей компании. Но стрелы течений, ветров, путей, эллипсы
температуры и влажности — это линии судьбы с моей ладони, увеличен­
ный до размеров человечества их рисунок. Мне претит прокладывать
вместе с кем-то судорожные зигзаги новой жизни из точки А в точку Б.
Я желаю вписаться в узор, нанесенный на карту Магелланом и Берингом.
Только если мне удастся войти в него плавно и соприродно, как тюленю
в океан, он перестанет быть той паутиной, в которой я сейчас бьюсь, и
чем дальше, тем буду биться безнадежней.
Он замолчал. Я молчал тоже, но знал, что он ждет, чтобы я не согла­
шался с ним, оспаривал его замысел, и тогда он доказал бы неопровержи­
мость идеи и убедил бы в ней себя окончательно.
— Что ты хочешь, чтобы я сказал тебе? — проговорил я. — Что вхо­
да туда нет? Что ты не проживешь жизни в том времени, которое ушло, и
упустишь то, которому ты предназначен? Это идея, мираж, в реальности
такого не может быть. Не бывает.
— Бывает! Может быть! — казалось, сдерживая восторг, откликнул­
ся он. — Вернее, не не может быть, — окоротил он себя. — Посуди сам.
Чуть не полстолетия уже длится спазм времени, и непохоже, чтобы он кон­
чился в обозримом будущем. Так, приволакивая ножку и с кашей во рту,
доковыляем до архангельских труб... Смотри. Акмеисты и футуристы сби­
ваются в стаю и, превозмогая преклонение и любовь, вонзают молоденькие
зубки в шкуру издыхающего символизма. И пьют его кровь. И матереют.
И вот уже сами ждут той же участи. А она не приходит; Становятся на
книжные полки — сперва тоненькими сборничками, потом, кто поудачли­
вей, томами избранного. Идут поколения — двадцатых годов, тридцатых,
и ни у кого нет нужды в десятых. Я имею в виду поэтов, а не расстрельную
команду Союза писателей. Я имею в виду, нет нужды в восприемничестве.
Ни через насильственный захват трона, ни через традиционное наследова­
ние. Хитромудрые обэриуты дали о себе знать, но не дальше милых ленин­
градских вечеринок. Сил им, видимо, было отпущено только стать тем,
чем они стали. Да и что можно заявить о себе, каким манифестом пискнуть
из железной пятерни НКВД? А другие и следующие вообще занялись до­
мостроительством по типовому проекту. Десятилетия стихов, в которых
вроде и жить можно, — а не дом. * В Мандельштама, в Цветаеву загляды­
вали из эстетического, если не этнографического интереса... И вот мы пер­
вые, наше поколенье, потому что, согласись, мы не только ровесники, «с
тридцать шестого», «с сорокового», но и сознаем себя поколением,— вош­
ли со стулом, достали их с полки, обдули пыль и положили на свой пись­
менный стол. Как будто омертвелые кольца гортани отсекли и те сшили
напрямую с нашими... И теперь ты приглашаешь меня петь в помещении
красного уголка с акустикой, рассчитанной на высокие тона и громкий го­
лос! Перед публикой, воспитанной на «Левом марше», на плясовой «Тер­
кина» и на жестоком романсе «Жди меня, и я вернусь»! Ты надеешься,
что в потолке просверлят отдушины, а стены обобьют войлоком, и звук

56

Анатолий Найман

♦

улучшится. И что, войдя в уши публики, он оживит слуховой нерв, кото­
рым воспринимают поэзию...
— Никуда тебя не приглашают! — грубо перебил я. — У поэзии нет
социальных амбиций. После выковки медных гортаней и дюралевых ушей
нам можно не заниматься поисками друга-читателя ни среди современни­
ков, ни в потомках. Никакой миссии, ни исторической, ни эстетической, на
наше поколение не возложено.
— Вот то-то и оно, — произнес он торжествующе. — Знаешь мое лю­
бимое место из Исповеди Августина? Как четверо молодых придворных,
пока римский император глядит на цирковые зрелища, выходят в загород­
ный парк и прохаживаются, разделившись парами. Одна пара набредает
на хижину отшельников-христиан. В ней лежит книга, житие Антония Ве­
ликого. Один начинает читать, удивляется — рассказчик передает этот мо­
мент в настоящем сиюминутном,— удивляется, загорается и хочет немед­
ленно кинуться в эту жизнь. То есть бросить службу. А оба — ни больше,
ни меньше агенты тайной полиции. И вот, во власти налетевших чувств и
внезапного решения, он обращается к своему товарищу: «Чего мы добива­
емся всем этим? чего ищем? чего ради служим? Высшее, чего мы можем
достигнуть при дворе,— это стать ,,друзьями императора”. Через интриги
и опасности прийти к еще большим интригам и .опасностям. И когда еще
это случится?.. А прямо сейчас, вот в этот миг, я могу стать другом Бога!»
Понимаешь? Это умопомрачительное место! Это логика не человека,- а об­
раза и подобия Божьего. Как разбойник на кресте: одна фраза, и с эша­
фота — в райские кущи. Слов, равных этим, человечество за всю историю
произнесло, может, пять, может, двадцать пять — считанные разы. Но
метод этой логики годится даже для такого частного и вздорного случая,
как мой... Так вот: высшее, чего мы можем добиться,— это стать фавори­
тами при дворе поэзии, друзьями ее наместника. Я же хочу стать другом
ее небожителей... Я не запереться от мира собираюсь. Не дышать отрабо­
танным воздухом минувшего. Не вызывать на спиритическом сеансе дух
Маяковского или Блока. Я собираюсь жить, как все, как все вы. Или не
жить, как, вероятно, будете не жить, а сопротивляться жизни все вы. Но
жить или сопротивляться жизни я не хочу, принадлежа к поколению, у
которого в этом мире нет миссии. Я буду среди вас и вместе с вами, но
этаким Рип ван Винклем наоборот. Я предпочитаю прилепиться к хлебни­
ковской «Гилее», к гумилевской студии «Цеха поэтов» и писать для
«Аполлона» или «Лефа» — нынешними, «вашими», «нашими» стиха­
ми, — чем оказаться причисленным к тому, что когда-то назовут «ленин­
градской школой», и печататься, если повезет, в ежегодных «Днях
поэзии»...
— И когда твой дух нас, так сказать, покинет? На когда намечено
прилепление?
~ Да я уже прилепился. — Он улыбнулся так, словно был обескура­
жен, что это случилось. — Теперь дело за ними. Как они меня примут и
насколько доверятся.
,

Глава вторая
(Германцев)

Зовите это, как хотите: дневник, записки, заметки. Повесть, если
угодно. Потому что это не то, не то и не то — к все вместе. Но не исповедь,
не обольщайтесь.
Вчера я открылся Найману, открылся, разумеется, не полностью и
лишь в общих чертах, старался следить за собой, когда говорил, и все-таки
говорил откровеннее, чем следовало. Странным образом он провоцирует на
откровенность. Странным, потому что всякий раз, как мы разговоримся,
он принимает уровень, который я ему предлагаю. Этот уровень, должно
быть, откладывается в памяти у нас обоих, но в следующую встречу к но­
вому разговору он все равно приближается с широким бреднем — от сом­
нительных шуточек до вспышек мысли, на миг зашкаливающих мои вольт­
метры. Как будто предлагает мне уровень на выбор. И стоит мне повысить
градус, он немедленно реагирует, так что кажется, что он всегда может

•

Поэзия и неправда

57

прибавить столько, сколько прибавишь ты. Это больше манера поведения,
нежели существо, и иногда сбивает с толку. В чем тогда существо? Только
в стихах? Но как выразилась, когда он прочитал свой «Солдатский вальс»,
красавица Стелла Вагич, наглая: «Найман, можешь ты мне сказать по-че­
ловечески: выйдет из тебя знаменитый поэт или нет? Останавливаться мне
на тебе или двигать дальше?»
Так цди иначе, я объявил ему, что эмигрирую из 60-х в 10-е годы и
буду добиваться двойного гражданства — тамошнего, в «серебряном ве­
ке», с сохранением здешнего, в нашем, сверх- и полупроводниковом. Я ута­
ил от него, что, если бы пришлось выбирать, я бы отказался в конце кон­
цов от нынешнего. Объявил — ему, то есть — всем и, что самое сущест­
венное и что теперь неотменимо, себе.
Когда в 12-м году приятель Мандельштама изрек по поводу футуриз­
ма — с важностью, выдающей, что изрекаемое — всего лишь фраза:
«Я предпочитаю корабль вечности кораблю современности», тот ответил
авторитетно, без апломба — как мэтр: «Вы не понимаете, что корабль
современности и есть корабль вечности». Наверное, так и следовало отве­
тить. Во всяком случае, так можно отвечать, если в том же 12-м году ты
уже успел посмеяться над другим поэтом: «,,Который час?” — его спро­
сили здесь, а он ответил любопытным: ,,вечность”». У мертвых спора не
выиграешь, но он, по молодости ли, или по праву гения, дерзил безнака­
занно покойнику: «И Батюшкова мне противна спесь». Помешавшийся рас­
судком Батюшков, едучи в коляске со своим доктором, веселился и поми­
нутно дразнил его: интересовался, который час, вынимал из кармана бре­
гет, смотрел, сообщал: «вечность» — и смеялся. Никто его не спрашивал,
разве что бесы безумия, но в таком случае почему бы им, любопытствую­
щим, и не ответить высокомерно? Высокомерие в каком-то смысле враг
тщеславия: оно до того самоуверенно, что не нуждается в признании со
стороны. Я отдаю себе отчет в том, что мое намерение прилепиться к «не­
божителям» высокомерно — но ведь абсолютно не тщеславно. Я отчасти
использую его еще и как средство отчуждиться от тщеславия того же Толи
Наймана, Димы Бобышева, Миши Еремина и всех других моих товари­
щей. Все они милые и честные, любят даже больше своих стихов поэзию
вообще, поэзию, так сказать, не включающую их собственные стихи, и
любят ее бескорыстно. И все-таки каждый немыслимо сосредоточен на соб­
ственных стихах, на впечатлении, которое производят стихи и он сам, и,
подозреваю, чем меньше их тщеславие заметно, тем просто глубже спря­
тано.
«Корабль вечности» — славянски максималистская декламация, «ко­
рабль современности» — галльская демагогия. Нынешний круизный теп­
лоход «Грузия» — это бывшая яхта Геринга, и когда она плывет от Одес­
сы к Сочи, то с верхней палубы, из шезлонга, под закатным солнцем и
теплым бризом, — не от Кенигсберга ли к Свинемюнде мы продвигаемся?
Тем более из машинного отделения. А если с капитанского мостика и есть
разница, то не качественная, а номинальная, географическая. И уж подав­
но никому нет дела до того, что за груз едет, кто пассажиры.
Но долой укачивающую логику метафор, от которой разыгрывается
морская болезнь. Мандельштам знал, что говорил, когда произносил «ко­
рабль современности». Что толку сейчас ходить одному по пустой комнате
и, размахивая руками, доказывать ему, что он не прав. У мертвых спора
не выиграть. Сам он, он лично, именно он — доплыл на этом чуть не с
отплытия тонущем судне до темноводного, черноземного океанского ядра
в центре отвердевающего архипелага. Чтобы добраться туда «посуху аки
по воде», нужен был и корабль, и современность. Она натуживала паруса
своим гибельным, дышащим из небытия ветром и волокла через плотины
и котлованы в глубь материка. Наша же современность, моя, хорошо если
дотянет лучшего из нас через мели Маркизовой лужи до чуть более соле­
ного залива.
Прошлой зимой пошли к Хикмету — Рейн, Бобышев, Найман. Позво­
нили мне из Москвы, Рейн с его гиперболическим юморком: «Приезжай,
Назым тебя ждет». «Чего я у него не видел?» «А ничего ты у него не
видел, — это по параллельному телефону находчивый Найман, — букваль­
но ни-чего». «Да я и стихов его толком не знаю, а что в переводе читал —
типичное ,,без божества, без вдохновенья”». «Толяй,— это Рейн Найма-

58

Анатолий Найман

®

ну, — я тебе говорил, не надо ему звонить. Ему стихи важнее поэта. Гер­
манцев, Хикмет имеет мандат от Аполлинера писать без божества, без
вдохновенья, понял?» «Давай,— это Бобышев,— Назым тебя зым». При­
ехал. Вечером вчетвером в холодной электричке к нему в Переделкино.
Жена — врач, русская жена-врач — почему-то каждое слово надо было
восчувствовать, особенно что русская. Якобы ра^ она русская, он еще
бесспорней турок. А он, хоть и турок, но по виду азербайджанец. По-рус­
ски — не то притворяется, не то в самом деле — говорит кое-как. И к ак­
центу — кавказскому — подмешано то ли что-то французское, то ли поль­
ское. Двухэтажная вилла: русская жена-врач ведет' нас наверх. Он лежит
на тахте; как барс; говорит, что прихворнул. На веранде пальмы, лимон­
ное дерево с желтым лимончиком на ветке, кактусы, что-то японское —
зимний сад; оттуда тянет холодком. Оттуда жена вкатывает столик, похо­
жий на хирургический, с бутылкой вина и кульком фисташек на распис­
ном в стиле рюсс подносе. По стенам — «это мне подарил Пикассо, это
Брак»; штампованно жизнерадостный Леже;‘ неизбежный Сикейрос; и «это
мне подарил мой друг Люрса», эскизы к гобеленам, петухи во всех видах.
Такой специальный турок, коммунист 20-х годов, международная фигура.
«Песня пьющих солнце» — так его первая книжка называлась. На такие
названия тогда мода была — и на таких поэтов. У Незвала — «Песнь ми­
ра», у Пабло Неруды — «Всеобщая песнь». Сидел по тюрьмам, все честь
честью. Советские во весь голос за него боролись: «Свободу Назыму Хик­
мету!» и прочее. Однажды наш корабль стоит на рейде в Синопе, к нему
подгребает абрек в лодочке, машет руками, на немыслимом наречии объ­
ясняет: я Назым Хикмет, убежал из тюрьмы, спасите. Все сгрудились у
борта, замполит, политпросвет, активисты, пропагандисты. Вроде надо
брать, но вполне возможна и провокация, товарищи. Пошептались — и хо­
ром: «Свободу Назыму Хикмету!» — а сами шифром по радио связыва­
ются с Москвой. Тот мечется: ой-ой-ой, погоня. «Свободу Назыму Хикме­
ту!» Через полчаса Москва «дает добро». Дальше сведения противоречи­
вые: не то подоспели янычары и обратно в подземелье увезли, не то наши
в последний момент подняли на борт, и с тех пор мы тут его имеем... Вы­
пили вина за его здоровье, перешли к стихам. Назым Ранович плохо себя
чувствует, поэтому только по три стихотворения каждый. Поднимает три
пальца, показывает на меня. После первого стихотворения один загибает,
после второго — другой, после третьего сжимает ладонь в кулак, прикла­
дывает к сердцу, закрывает глаза: потрясенный, безмолвно благодарит.
Потом три пальца следующему. Последний читал Найман. Кончил стихо­
творением про вокзалы: «Ах, вокзалы, вокзалы! Деревянные ваши по­
лы!..» Ладонь в кулак, на сердце, глаза закрываются. Открываются, не
справиться с волнением — на щеке слеза. Громко произносит: «Ах, вон­
зали, вокзали! Деревьянные ваши пары!.. Спасибо!» — целует сложенные
щепоткой пальцы. Найман говорит: «Можно и ,,пары”, я не педант». Ухо­
дим в музейную переделкинскую ночь, более холодную, чем хотелось бы.
Корабль современности прибыл в порт приписки.
Нет: если таков поэт, позвольте мне унести с вашей дачи поэзии не­
сколько моих строчек на дне авоськи. Про корабли принято и пристало
говорить в ранней молодости, в романтически безответственных представ­
лениях о будущем. Я молод, но мое время — молодящееся. У него пред­
сказуемое в подробностях будущее, такое же безвозрастное, так же заня­
тое не переменами, а подменами. Подменой искусства, подменой независи­
мости, свободы, — самой жизни. Это будущее давно надвигалось, всегда
надвигалось, и в те годы, в 12-м, в 13-м, о нем надо было спрашивать
не у молодых, не у Мандельштама — а у Блока: 33-летнего, то есть еще
молодого, еще плывшего на корабле современности, еще выбиравшего ему
курс, но уже «Александра Александровича», уже готовящегося ступить
на корабль вечности.
Он будущее не прогнозировал, а — видел. Как раз когда прогнозиро­
вал, тб — как все: миллионщика Терещенко, удрученного капризами 12-го
года, «утешал» грядущими двадцатыми годами, мол, тогда книгопечата­
ние расцветет. А Терещенке до бегства из России оставалось лет пять.
Как во дни перед потопом — ели, пили, женились и воображали плавный
приход 20-х годов. Но воображал и рассуждал он о надвигающемся ред­
ко, выдумывал — да, анархическое, метельное, а видел реальное — каж-

Ф

Поэзия и неправда

59

дый день. В гурте жующих сено литературы углядел Серафимовича, бу­
ренку будущего. Каждые три-четыре года — по повести, в 12-м году аж ро­
ман; после революции — единственная книжка, но какая! «Железный по­
ток», накормивший тухлятиной уже четыре поколения школьников, и
сколько еще впереди. Сам целую четверть века жил на проценты с этого
кустарного соцреализма, с модернизма для бедных — но как измывался
над нами, как пытал наш вкус: «Железные челюсти: раздвинул их — сомк­
нул»!
А тогда, по амнистии к 300-летию дома Романовых, вернулся из Ита­
лии издатель Миролюбов. Несколько дней в Петербурге только и разгово­
ров было, что о нем, писатели, интеллигенты поздравляли друг друга.
Поздравляли — как говорит домработница Рейнов — «под одну грязь» и
Блока.
«Эти дни все рассказывают о Миролюбове, который амнистирован и
радуется тому, что вернулся. Меня же и злит и беспокоит все, связанное
с ,,литературной жизнью”. Миролюбов — милый и хороший, но Миролю­
бов — литератор. Все говорят об оздоровлении, об ,,оживлении”, о ^нрав­
ственности”. Пройдет год, Серафимовичи удесятерятся. Они будут ^бод­
ро”, много и бездарно писать во всех пятидесяти толстых журналах, кото­
рые родятся к тому времени. Критики же будут опять обмозговывать: „Что
случилось?”. Случилось...— бездарность, она, матушка. Все, кажется, бла­
городно и бодро, а скоро придется смертельно затосковать о предреволю­
ционной ,,развратности” эпохи ,,Мира искусства”... Пройдет еще пять лет,
и „нравственность” и „бодрость” подготовят новую „революцию” (может
быть, от них дак уж станет нестерпимо жить, как ни от какого отчаянья,
ни от какой тоски).
Вечное возвращение.
Это все делают не люди, а с ними делается: отчаянье и бодрость, пес­
симизм и „акмеизм”, „омертвение” и „оживление”, реакция и революция.
Людские воли действуют по иному кругу, а на этот круг большинство лю­
дей не попадает, потому что он слишком велик, мирообъемлющ. Это —
поприще „великих людей”, а в круге „жизни”- (так называемой) — как
вечно — сумбур; это — поприще маленьких, сплетников. То, что называ­
ют „жизнью” самые „здоровые” из нас, есть не более чем сплетня о жизни.
Я не скулю, напротив, много светлых мест было в эти дни.
Биение сердца о милой.
Природа: сосны в Шувалове, тающий снег, лужи, далекий домик на
том берегу, надпись на том склепе: „Jeanne. Une priere, s’il vous plait”».
Их, его. Блока, будущее тоже было предвидимо и в этой предвидимо­
сти — не в слабовольной болтовне о небывалых двадцатых годах, не в на­
вязчивых фантазиях об анархической стихии, а в трезвом признавании по­
беды бездарности — смертельно тоскливое. Но в отличие от нашего у это­
го будущего было прошлое, был Пушкин, было православие, самодержа­
вие, живой Толстой и Достоевский, Италия, меценат-сахарозаводчик, са­
харозаводчик — министр иностранных дел, снежные маски, цыгане, ока­
янные дни. То, о чем можно плакать, радоваться, проклинать, каяться,
хотеть забыть, но — вспоминать. Вспоминать то, что исчезло в будущем.
А наше прошлое не исчезает, ибо оно же — и будущее. У нас в прошлом —
«железный поток» и в будущем — «железный поток». «А = А»: будущее
было, будет прошлое.
Я не втираюсь в их доверие, дескать, видите, какой я «ваш», прими­
те меня в общество, принимайте меня в доме. Я не «уплотнять» их при­
шел, не вселяться в их квартиру с ордером от новой власти. Просто у нас
и так достаточно общего, и им не нужно делиться со мной их прошлым:
оно и так в изрядной степени мое. Ботанический сад — «мой огород» (бо­
лее, чем у Пушкина Летний). Иногда я делаю там зарядку, валяюсь на
траве, брожу по тропинкам. Я пролезаю в него с запущенного берега Карповки, через дыру в заборе. У меня есть любимая пихта кавказская, темно­
зеленая у верхушки, синеватая у комля, с красновато-фиолетовыми ши­
шечками,— на холмике со стороны Невки; и любимая араукария чилий­
ская, с ярусами покрытых черепичатой хвоей веток и шишками величиной
с детскую голову, в оранжерее у центрального входа. Я встречаю между
уступами грядок с лекарственными травами миниатюрную Киру Архаро­
ву, ученую, серьезную, с легкой, без запинок, речью, которая сперва рас-

Анатолий Найман

60

Ф

сказывает про новый гербарий и как она его систематизирует для музея,
но вскоре переходит на Леву Полякова, объясняя, почему она в него не
влюблена, хотя он такой белозубый, сильный и обаятельный. И мне уже
год как скучно в Ботаническом саду, надоели его искусственные заросли
и поляны, Сибирь, Цейлон и Бразилия, утесненные на десяти гектарах.
Но, честное слово, ни когда я проходил к саду мимо кваренгиевских ка­
зарм Гренадерского полка, где в казенной квартире отчима Блок прожил
семнадцать отроческих, юных, молодых — моих нынешних — лет; ни ког­
да я с энтузиазмом заучивал наизусть Abies Nordmanniana, Пихту кавказ­
скую, или лаванду узколистную, Lavandula angustifolia, как он мальчи­
ком какую-нибудь раннюю грушевку, Pyrola umbellata, которую они с де­
дом Бекетовым, знаменитым ботаником, выкапывали недалеко от име­
ния,— не то что призрак — никакая мысль о нем не появлялась ни разу.
Точно так же. когда на весенних каникулах в восьмом классе я стал
через Гренадерский мост мимо бань и потом задами заколоченной Сампсоньевской церкви ходить на Лесной и ждать трамвая, ранним мартовским
утром еще горевшего зеленым и белым огнями 20-го маршрута, и доез­
жать на нем до кольца, до Поклонной горы; а оттуда вагончиком «подки­
дыша» с дугой, которую вожатый на последней остановке одноколейки от­
тягивает вниз и, высекая из провода молнии, ставит против хода движе­
ния, словно запрягает в обратный путь, долетал до Шувалова, — я еще
не знал, что это излюбленное, исхоженное Блоком вдоль и поперек место.
Сознание успело отметить, что стихотворение «По вечерам над ресторана­
ми» подписано словом «Озерки», но, доходя до Озерков, я не ставил эту
не то грязноватую деревню, не то стандартный пригородный поселок, ба­
раки и склады, в какую бы то ни было связь с ресторанами, гуляющей
публикой, катаньем на лодках, которые все были фоном для страусовых
перьев и пьяных римлян, а не для мешочников и дачников, набивающих­
ся в электричку. Потому что он не вводил Озерки в стихотворение, как
почти автоматически сделал бы любой акмеист, а стихи уводил прочь из
Озерков.
Даже сейчас, когда в сумерках с кладбищенского склона я замечаю
гусеницу поезда на той стороне озера и во мне неосознанно, как популяр­
ная песенка, сами себя начинают скандировать его строчки: «И тонкост­
вольный строй сосновой рощи, и семафор на дальнем берегу... к нему пол­
зет трехглазая змея»,— все равно я гуляю там «без Блока», совсем, сов­
сем без. Жанна — милая, смиренная, терпеливая Жанна. «Одну молитву.
Пожалуйста». Господи, упокой душу рабы Твоей Жанны, сотвори ей веч­
ную память. Я не искал и не буду искать ее склеп. Я не исследователь
и не последователь Блока. Эта могила на пути его прогулок по шувалов­
скому кладбищу, а на моем — семейный участок Артемьевых. Там, на
крашенном алюминиевой краской кресте, впрессованное в пластмассовую
дощечку вместе с фотографией крепкого нестарого бородача восьмисти­
шие. Жанр загробной элегии, такое же похоронное ремесло, как духовой
оркестр над свежевырытой ямой. Заключительные строчки:
Но вы меня к себе не ждите,
А вас к себе я буду ждать.

Независимо друг от друга мы прикопили, что об одном и том же вспом­
нить. Он — сосны в Шувалове, тающий снег, лужи, далекий домик на том
берегу, надпись на склепе: «Jeanne. Une priere, s’il vous plait». У меня —
те же шумящие сосны, солнце, тающий снег, вокзальный' домик на том
берегу, медленная змея товарного поезда. Особый кладбищенский холод,
вдруг пронизывающий до костей. Кучка людей возле артемьевской огра­
ды, прислоненный к ней алюминиевый крест, на снегу — открытый гроб
со старушкой, в ограде — два споро работающих землекопа. Они уже по
плечи под землей. Старший сбросил с себя ватник и рубаху, остался в го­
лубой майке, швыряет с блестящего штыка лопаты желтую землю себе за
спину, хыкает, вонзая лопату в глубину, громко, назидательно и друже­
любно выпаливает в такт наклонам и разгибам: «Вы, Артемьевы! — Жи­
вите сто лет! — Но места вам здесь! — Предостаточно!» Над его розовой
кожей вьется нежный парок. Артемьевы слушают без воодушевления. Тот,
что ближе других к ограде и гробу и немного на отшибе от всех, в плот­
ном ватном пальто с мерлушковым воротником, всматривается в фотогра-

•

Поэзия и неправда

М

фию и мгновенно становится похож на нее, хоть и без бороды. Потом так
же смотрит на крошечное лицо мертвой старушки — легкая судорога оз­
ноба проскакивает по его локтям и шее. Снег тает, но — вообще: так ска­
зать, мартовский снег тает. А там, где стоит гроб, снег смерзшийся, же­
стокий, а она — в одном платьице сереньком и сатиновая косынка на во­
лосах. Сын сморкается на снег, но вдруг всхрапывает, утыкается лицом
в суконный рукав и коротко плачет.
Я спускаюсь почти к самому озеру, когда сверху сплывают первые
рыданья труб погребального оркестра. Траурный марш, пауза, другая ме­
лодия, тоже серьезная и печальная, но больше умиротворяющая. «А вас
к себе я буду ждать».
Я не скулю, напротив, это был светлый и чистый день. Я хотел бы,
чтобы мы с вами поговорили про корабли, Александр Александрович. Вы —
про «Титаник», я — про «Летучего голландца».
Открылся ресторан «Восточный». Открылся полгода назад, но нам —
только с этой осени. Исподволь, потихоньку, потом все чаще стали туда
наведываться Карташов на мотороллере и Блажин с гитарой в чехле, и
мои мерцающие гамма-лучами политехники, и рисковые ребята-фарцмены,
и Рейн со своей черной голубицей из Москвы, и Найман в разных соче­
таниях. Мама спрашивает: «Что это за Средний зал филармонии? Звони­
ли твои друзья, просили передать, что ждут тебя в Среднем зале филар­
монии». Ну да, в Среднем: ровно посередине между Большим на площади
и Малым на канале. Мамам приятней, если дети проводят вечер на кон­
церте, а не в кабаке.
Сперва как-то принаряживались, галстук, начищенные ботинки, теперь
можно уже не — пойти в «Восточный», а — забежать. Всегда кто-нибудь
уже там, а нет, Тамара, Люба либо могучая Эдит знают, кто собирается
быть. Тамара — длинная, плоская, лет сорока, больше опекунша, чем офи­
циантка: первым делом узнаёт, сколько денег в кармане, и на них по свое­
му выбору приноси^ выпивку и закуску. Гибкую Любу вожделеют, она на­
поминает Марику Рокк в фильме «Голубой Дунай», норовят, диктуя за­
каз, подержать ее за предплечье, мол, не ошибаюсь ли я, Люба, заказы­
вая сегодня лобио, и чувствуешь ли ты, Люба, тонкость моего заказа; но
она руку отводит, потому что у нее трехлетняя дочка, на пятидневке, дру­
жить же — пожалуйста. Эдит — подруга всех:- может бесчувственного до­
везти на такси до дому, поехать за компанию на викенд в Таллинн, явить­
ся на день рождения; весит центнер, очень сильная и часто заплаканная.
Если счет все-таки превосходит платежеспособность, Тамара берет у зна­
комых в залог часы, Эдит — вносит собственные деньги.
Швейцар Левкоев окончил юридический факультет. В университете
он учился на одном курсе с боксером Шатковым, героем Олимпийских игр.
Шатков не побоялся выйти на ринг против сокрушительного Кассиуса
Клея, хотя выступал в полутяжелом весе, а Кассиус в тяжелом. Но реше­
нием партбюро его выставили вместо советского тяжеловеса, сказавшегося
больным. Кассиус нокаутировал его страшным ударом в челюсть, с тех
пор у него раскалывается голова, и он пьет водку, чтобы притупить боль.
Так рассказывает Левкоев, который тоже занимался боксом, достигнув,
однако, более скромных, чем Шатков, результатов. Это сделало его фи­
лософом, и он, показывая мощным подбородком на соскальзывающий со
стола локоть бывшего чемпиона, кстати и некстати резонерствует: «Вот.
А ведь тренировались в одной команде, через одну скакалку прыгали.
Крюк правой у меня Шаткову не уступал, левая, врать не хочу, была не
быстрая — как у всех. Так что же, надо было мне левую развивать, чтобы
потом попасть под копыто негра, или достаточно было правой, чтобы вый­
ти в первые портье Северной Пальмиры? Что есть успех?» Найман, кото­
рый учился с Шатковым в одной школе, говорит, что это был воспитан­
ный, аккуратный мальчик из интеллигентной семьи.
«Восточный» открылся на месте магазина модной одежды того пок­
роя, который изобретают специально для витрины, а никак не для носки
людьми здесь, на Земле. Наискосок через Невский открылся одновремен­
но пивной зал — на месте магазина тканей такой фактуоы, которая пред­
полагает, что из них никогда ничего не будут шить. Между новыми за-

62

Анатолий Найман

•

ведениями немедленно возникла связь, как, по-видимому, существовала
связь между прежними, действовавшими в ирреальном мире. Из одного
в другое перемещаются в течение вечера целыми компаниями и пооди­
ночке, так что к закрытию некоторые не могут вспомнить, в каком гарде­
робе раздевались. Ресторан «Кавказский», подвальчик возле Казанского
собора, прежде царивший в этой части Невского, свел свою клиентуру иск­
лючительно к грузинам, офицерам комсостава и кутилам — знатокам пи­
тия, сходящимся сюда на рассвете есть хаши.
Ресторан притягателен прежде всего как идея: на короткое время ты
выпадаешь из системы регулярной жизни, самодовлеющей и текущей за­
веденным образом. Потому в ресторане есть видимость карнавала,^ хотя
суть отнюдь не карнавальная. Даже если ты надеваешь специальный «ре­
сторанный» костюм, это не домино или баута, а такой, в котором можно
находиться дома, пойти на службу и в гости. В ресторане начальник про­
должает оставаться начальником и богатый богатым, с той, правда, раз­
ницей, что начальник может оказаться в смешном положении, скажем, тан­
цующим или получившим пощечину, а богатым должен заявить себя тот,
кто в обычной жизни хочет это скрыть. Ресторан делает тебя временным
владельцем нескольких душ: повара, официантов, судомойки, гардеробщи­
ка,— но ведут они себя скорее так, как будто ты их гость. И то, и другое —
действительность, но также и роль, в свою очередь, тобою добровольно
выбранная, но также и навязанная.
На два-три часа для тебя зажигают люстру, расстилают белую ска­
терть, ставят на стол хрусталь, играют на трубе и гитаре. За два-три часа
ты уплачиваешь деньги, заработанные двумя-тремя днями рутинного тру­
да. Что-то не твое с тобой происходит, другая тебе цена, праздничная, и
как бы значимости другая: нет мелочей, вынужденности, неразрывности
траекторий, причинно-следственной связи. Красота становится красивей и
сила мужественней уже при входе в гул и сиянье этой не то сцены, не то
харчевни, речь речистей и ум свободней — ближе к закрытию. Это то, че­
го Блок искал у окна в переполненном зале. В вульгарной роскоши ресто­
рана «Вилла Родэ», а не в артистическом кабаре «Бродячая собака».
«Собака» театрализовала жизнь, уже и без того достаточно театрали­
зованную. «Собака» помножила искусственность богемы на искусствен­
ность собственной декоративности, по беззаботной интуиции допуская, что
противоестественность одной погасит минус естественность другой, и в ре­
зультате окажется что-то похожее на плюс. Даже, может быть, не рассуж­
дая, желали этого. Художник Судейкин «с жаром начинает работать над
росписью стен этого подвала в духе франко-русском 1812 года. Он замыш­
ляет тут целый мемориал столетия победы русского оружия во Франции».
Отставной солдат Луцевич, «ему негде жить, он бежал от своего барина,
у которого служил лакеем и который имел странные поползновения на его
солдатскую мощь», стал хозяином кабаре. Длинный стол, в конце стола
на треножнике варится традиционный глинтвейн, в камине — дрова, у ка­
мина — прелестная Надин, жена авиатора. «На окнах были ставни, на
ставнях были написаны фантастические птицы. На стене между окон я
написал ’’Цветы зла” Бодлера»,— это Судейкин, вернувшийся от Дяги­
лева из Парижа.
Плюс от перемножения минуса на минус не получался. То ли в маг­
нитном поле Петербурга не действовала традиционная арифметика, то ли
действие только казалось умножением, а в действительности было чем-то
вроде интегрирования бесконечно малых. Потому Блок и «горячо убеждал
не ходить и не поощрять ’’Бродячую собаку”» — прежде всего жену, по­
том и друзей. «Встречи в подвале ’’Бродячая собака” и прочих местах с
людьми, может быть, милыми, но от которых — ”ни шерсти, ни молока”,
не могут считаться ’’делами” и не могут наполнять жизнь»,— решился он
прямо заявить «милой» во время одного из мучительных объяснений. «Лю­
ба просит написать ей монолог для произнесения на Судейкинском вечере
в ’’Бродячей собаке” (игорный дом в Париже сто лет назад). Я задумал
написать монолог женщины (безумной?), вспоминающей революцию. Она
стыдит собравшихся».
Они — о столетии победы русского оружия, он — о двадцатилетии
французской революции: год один и тот же — 1812-й. Год один и тот
же — 1912-й: он — о революции, той, которая была в 1905-м, которая

#

Поэзия и неправда

63

будет в 1917-м, они о том, каков был в революцию пятого года театр, о
его «Балаганчике», о «Сестре Беатрисе» -Метерлинка, о «тесноте, заве­
денной ими тогда среди курсисток, такой тесноте, от которой головы за­
кружились».; а если о будущем, то с непременным очаровательным легко­
мыслием: «А почему бы и не...?»
И столь извилисты пути искусственности, что так и не осуществивший ­
ся «игорный дом в Париже сто лет назад» зтаким опростившимся черти­
ком из табакерки со сломанным замком выскочил через почти полвека под
видом «кафе французских ’’проклятых"’ поэтов», на эстраду Дома культу­
ры промкооперации. Слишком тонко вышивали в «Бродячей собаке» —
нужна культура «промкооперации», нужен черноморский нахрап Багриц­
кого и грубая клетчатка песенки о пионерской картошке-тошке-тошке, что­
бы реализовать в России расплывчатые франкоманские грезы. Тонко вы­
шивали, варили глинтвейн, создавали «невиданную интимную прелесть».
Балерина Карсавина выпускала живого ребенка — амура из клетки, сде­
ланной из настоящих роз. А почему бы не устроить вечер романса Зои
Лодий? А вечер Далькроза? А вечер поэтов и художников? А почему и не
устроить? Это будет прелестно.! Глинтвейн, камин, Цыбульский за роялью!
На дворе дождь. Времена меняются все быстрее. На дворе война. С утра
шатаясь по городу, приходят в «Бродячую собаку» Маяковский, Радаков,
Гумилев, Алексей Толстой, Судейкин. Карманы набиты наменянным се­
ребром. В шляпах и пальто садятся за круглый стол играть в карты. Чет­
веро городовых в валенках и башлыках, с шашками под левой рукой, со­
провождаемые дворником в тулупе, тяжелой медвежьей поступью спус­
каются в подвал, входят в незапертые двери и объявляют, что Общество
интимного театра «Бродячая собака» закрывается за недозволенную кар­
точную игру, — через сто лет и три года после того, как по случаю вступ­
ления в Париж русских казаков закрылся игорный дом, в котором безум­
ная женщина, вспоминая дни революции, срамила обуржуазившихся кар­
тежников.
«Собака» так же не походила на «Виллу Родэ», как треножник с ва­
реным глинтвейном на полбут^шки портера, на бокал золотого Аи. Найти
прелестную Надин, жену авиатора, в артистическом кабаре — не штука,
прелестные жены слетались туда, как мотыльки на огонек искусства, пусть
притушенный, пусть отраженный в зеркалах, но мерцающий таинственно
и непредсказуемо. Вернее, не так предсказуемо, как лампы гостиных и
залов. Скука гнала тех, кого поэты и художники кабаре называли «фар­
мацевтами», в «Собаку»; другая скука гнала туда поэтов и художников.
Скука «Собаки», от которой — ни шерсти, ни молока, гнала Блока прочь
от нее. Фавны и нимфы влюбляются друг в друга еще скучнее, чем люди, —
затем они фавны и нимфы, чтобы влюбляться. Искать «бесконечно краси­
вых» в кабаках, переулках, извивах, в электрическом сне наяву было, во
всяком случае^ интересней. Авантюрней. Честней. В этом Петербурге, чей
возвысися вопль пред Господем и грехи их велицы зело, Блок падал, мо­
жет быть, ниже милых людей, собиравшихся в сводчатых сухих подвалах
старой архитектуры, но он был честней.
Не о нравственности разговор. Говорить тут о нравственности — не
просто глупо, а неприлично, как с эпикурейцем о голоде в Поволжье. Вер­
нее, о какой нравственности говорить в обществе, которое употребляет
слово «страсть» только как положительное? Страсть — оправдывает,
страсть — очищает, страсть «сожигает грех». Был ли Некрасов безнрав­
ственным? — спросили Блока. «Он был страстный человек... Этим все ска­
зано». Да, грех, грешен. Все мы грешны, все только и знаем, что «грешить
бесстыдно, непробудно, счет потерять ночам и дням». Но — «уверяю, это
не ново... Вы дитя, синьор Казанова!..» Но — «как-нибудь побредем по
мраку, мы отсюда еще в ’’Собаку”...» «Вы отсюда куда?» — «Бог весть!».
Но — Бог все про нас ведает, и, может быть, смилуется, и простит. А не
простит — что же: «та, что сейчас танцует, непременно будет в аду».
Жизнь целиком переведена в слова. Богословствует любой, богословствуют везде. У двадцатилетнего Блока: «Мистика начинается. Начинается по­
корность Богу и Платон... Осенью — начало богоборчества. Она продол­
жает медленно принимать неземные черты. На мое восприятие влияют и
филология, и болезнь, и мимолетные страсти с покаяниями после них...
В конце января и начале февраля явно является Она. Живая же оказы-

64

Анатолий Найман

•

вается Душой Мира (как определилось впоследствии), разлученной, пле­
ненной и тоскующей... Она уже в дне, т. е. за ночью, из которой я на Нее
гляжу. То есть Она предана какому-то стремлению и ’’на отлете”, мне же
дано только смотреть и благословлять отлет».
Мистикой прокурен воздух кабинетов, библиотек, спален и улиц. Тео­
софия — к вашим услугам, но немножко слишком она познаваема, в э:ом
ее ограниченность. К вашим услугам софиология, и пространство ее бес­
конечно. София, мудрость Божества, есть абсолютное единство, «всё в
единстве», которым владеет триединый бог. Это «всё» — множественно,
и эта бесчисленная множественность осилена единством, сведена к един­
ству.
Владимир Соловьев, герольд софиологии и кумир софиологов, внушал,
что в его системе, «будучи непосредственным предметом знания мистиче­
ского, истина становится предметом знания естественного. То есть, буду­
чи сознательно усвояема человеческим разумом и человеческими чувст­
вами, она вводится в формы логического мышления и реализуется в дан­
ных опыта». Дышать воздухом мира идей и одновременно воздухом низ­
шего мира, природным, ощущать себя живущим, в обоих этих мирах и не
видеть в тенях и проблесках, пробегающих по ним, мистики и не вдыхать
ее озон и дурман — труднее, чем увидеть, чем вдохнуть. Сознавание себя
участником космической истории, то есть истории космогонического про­
цесса, соединяющего эти созданные вместе миры, наполняло гордостью и
наслаждением. Желание приобщиться к космическому альтруизму сози­
дательного всемирного тяготения, к чистому альтруизму эфира и его реа­
лизации в свете, электричестве и прочих невесомостях, к жизни души, про­
являющейся в живых существах, было неодолимо. Да и по какой причине
следовало ему сопротивляться? Разве не об истинности этой философии
говорила ее универсальность?
Соловьев убеждал, — и на два-три десятилетия убедил почти всех, —
что эта «система истинного знания, или свободной теософии, основанной
на мистическом знании вещей божественных, которое она посредством ра­
ционального мышления связывает с эмпирическим познанием вещей при­
родных, представляя таким образом всесторонний синтез теологии, рацио­
нальной философии и положительной науки». Это не учение, добавлял
он, может быть, немного лукавя: «Своего учения не имею; но ввиду рас­
пространения вредных подделок христианства, считаю своим долгом с раз­
ных сторон, в разных формах и по разным поводам выяснять основную
идею христианства — идею Царства Божия, как полноты человеческой
жизни не только индивидуальной, но и социальной и политической, воссо­
единяемой чрез Христа с полнотою Божества, а что касается до союзов,
то безусловно избегаю только союза с бесами, которые веруют и трепещут».
Это «не учение», но «синтез теологии, философии и науки» — выгля­
дело панацеей от всех интеллектуальных хворей и религиозных недугов
времени. Лекарство, которого вещество и действие были прежде описаны
монахами Востока как итоги созерцаний, предстало изящной химической
формулой, открытой в новейших лабораториях западной мысли. Оно со­
храняло тем самым тончайшие ароматы трав и цветов со святоотеческого
луга — и было просто в употреблении. Назови Деву Марию раз пять —
десять Вечной Женственностью, а мировую душу — первоосновой для дей­
ствия Премудрости Божией, и это будут уже не Дева Мария и не Премуд­
рость Божия. Это будут понятия, взятые из составляющегося у тебя на гла­
зах «Словаря мистических слов и выражений». В нем мистика превраще­
на в слова, мистическое явление значит то, как эти слова его выражают,
мистическая сущность целиком в них уложена. Ад — это место, где не­
пременно будет та, что сейчас танцует. А из этого — обратно — произне­
сенное слово выводит мысль за границы реального смысла в мистический:
закат — это смерть, а Л. Д. Менделеева — Душа Мира («как определи­
лось впоследствии»).
«В таком состоянии я встретил Любовь Дмитриевну на Васильевском
острове (куда я ходил покупать таксу, названную скоро Краббом). Она
вышла из саней на Андреевской площади и шла на курсы по 6-й линии,
Среднему проспекту — до 10-й линии, я же, не замеченный Ею, следовал
позади (тут — витрина фотографии близко от Среднего проспекта). Отсюда
появились ’’пять изгибов”».

*

Поэзия и неправда

65

На следующее утро я опять увидал Ее издали, когда пошел за Краб­
бом (и привез в башлыке, будучи в исключительном состоянии, которого
не знала мама). Я покорился неведению и боли...
Бывала Катя Хрусталева, с которой я кокетничал своим тайным зна­
нием... К весне началось хождение около островов и в поле за Старой
Деревней, где произошло то, что я определил как Видения (закаты)...
В следующее за тем ’’мистическое лето” книга Брюсова играла также осо­
бую роль.
В том же мае я впервые попробовал ’’внутреннюю броню” — ограж­
дать себя тайным ведением от Ее суровости... Это, по-видимому, было
преддверием будущего ’’колдовства”... Тут получают смысл и высшее зна­
чение подробности, незначительные с виду, и явления природы (болотные
огни, зубчатый лес, свечение гнилушек на деревенской улице ночью...).
К ноябрю началось явное мое колдовство, ибо я вызывал двойников.
Любовь Дмитриевна ходила на уроки, я же ждал ее выхода, следил за ней
и иногда провожал ее до Забалканского с Гагаринской — Литейной. Чаще,
чем со мной, она встречалась с кем-то, кого не видела и о котором я знал».
К вашим услугам — оккультизм во всех видах. Не по названию толь­
ко, а настоящее колдовство, тайное знание, каббала, хиромантия. Прощай,
возьми еще колечко, оденешь рученьку свою и смуглое свое сердечко в
серебряную чешую. Цыганки угадывают судьбу, угадывают всегда. Ново­
годнее гаданье мадам Ленц и последующий восторг во время прогулки.
«Я шел — и вслед за мною шли какие-то неистовые люди»... нет, все-таки — усталые, задумчивые люди. Нет! все-таки — огнистый столп, пото­
му что каждая прогулка должна быть нездешней, и эта, на рубеже годов
и веков, конечно же, переход Моисея через Красное море. Вообще про­
гулки, любые прогулки — так далеко отступившие от с детства приобрета­
емой привычки петербуржан «гулять», превратившиеся в блуждание по
островам и полям, обозначенным на той же карте, где дантовские рвы и
долины, а не по Елагину и Старой Деревне. Инфернальный моцион — ра­
ди вдыхания студеного эфира мятелей и отравы вешних сумерек. Воздух
напоен этими наркотиками, но надо иметь еще и специальные жабры, что­
бы усваивать их. По вечерам над ресторанами горячий воздух дик и глух.
...Моя мама — поклонница Карела Чапека: «Ты со мной, как всегда,
не согласишься, Сашуля, но саламандры — это пророчески». И обязатель­
но упомянет рассказ о пьяном поэте. Она не знает, что и отец поддевал
меня этим рассказом, когда узнал, что я пишу стихи. Полицейский спра­
шивает поэта, запомнил ли он номер автомобиля, сбившего у него на гла­
зах старушку. «А как же! Даже записал. ”0, шея лебедя, о грудь, о ба­
рабан, и эти палочки — трагедии знаменье!”». То есть: 2, 3, 0, 11. Не­
высокого полета юмор, потому, наверное, и нравится мамам и папам тех,
кто сочиняет стихи. Но блоковские «пять изгибов» запечатывают виденье,
непостижимое уму, пентаграммой, куда более пародийной:
Пять изгибов вдохновенных,
Семь и десять по краям,
Восемь, девять — средний храм —
Пять стенаний сокровенных,
Но ужасней — средний храм —
Меж десяткой и девяткой,
С черной, выспренней загадкой,
С воскуреньями богам.

«Мне хотелось запечатать мою тайну, вследствие чего я написал шиф­
рованное стихотворение, где пять изгибов линий означали те улицы, по
которым она проходила, когда я следил за нею, не замеченный ею (Ва­
сильевский остров, 7-я линия — Средний проспект — 8 — 9-я — Средний
проспект — 10-я линия)».
Ничто не случайно, поэтому— «торжество пророчественное». Ни да­
же такса Крабб, поэтому надо «таить на земле от людей и зверей храни­
лище моей мысли». Она с большой буквы, Ты с большой буквы, Душа ми­
ра, Российская Венера, курсивы, кавычки, слова сплошь прописными бук­
вами, слова в разрядку. От бесконечного повторения все уже выучили и
привыкли, что Прекрасная Дама — это «Люба», но и Дева Мария. Дева
Мария, но и «Люба», «милая», «маленькая». Слова становятся знаками,
те, кого они обозначают, — марионетками, в которых мерцают лики с икон.
5. «Октябрь» № 1.

66

Анатолий Найман

•

В таких словах куда назойливее, чем в газетных, бросается в глаза, что
они оттиснуты с литер, лежавших в наборных кассах типографии.
«Стихи с большими буквами могли легко угодить в духовную цензу­
ру, и хотя опа была в общем мягче светской, по в данном случае и она
могла смутиться; менестрелей Прекрасной Дамы не знают русские треб­
ники. И без того, отправляя стихи в цензуру, мы трепетали вероятного —
минутами казалось: неизбежного — запрещения. Большие буквы... ах, эти
большие буквы! — именно они-то и выдавали, как казалось, автора с голо­
вой. ”Не пропустят”... И тут вдруг кому-то в редакции мелькнула гени­
альная мысль: по цензурным правилам нельзя менять текста после «про­
пуска» и подписи цензора, но ничего не сказано о чисто корректурных,
почти орфографических поправках, как, например, перемена маленьких
букв на большие. Итак — почему бы не послать стихи Блока в цензуру
в наборе, где не будет ни одной большой буквы, а по возвращении из чи­
стилища, когда разрешительная подпись будет уже на своем месте', почему
бы не восстановить все большие буквы на тех местах, где им полагается
быть по рукописи? Так и было сделано — и, вероятно, эта уловка спасла
дебют Блока: цензор вернул стихи без единой помарки и не заикнулся о
духовной цензуре, хотя при встрече выразил мне недоумение: ’’Странные
стихи...”».
Положим, стихи — всегда странные, должны быть странными. Но, по­
хоже, цензора сбивали с толку как раз слова, написанные с маленькой
буквы:
Вхожу я в темные храмы,
1

Совершаю бедный обряд.
Там жду я прекрасной дамы
В мерцании красных лампад.

Может быть, не странность стихов имел в виду цензор, а странность
человеческого поведения: почему встречи с красивой дамой надо ждать в
церквах? Странно. «Мне кажется,— говорит Блоку собеседник,— что ког­
да вы пытаетесь ее выразить, охватить осязательно, — вам это не удается.
Тут главное — именно это леденящее, неохватимое». И Блок отвечает:
«’’Прекрасная Дама” — это только название, термин. Именно то, что вы
говорили,— ’’Прекрасная Дама”. А что — невозможно выразить». Замол­
кает и вдруг произносит, неожиданно, без всякой подготовки, без перехо­
да: «А Христа я никогда не знал». И прибавляет: «Может быть, только
раз. Чуть-чуть... Ни Христа, ни Антихрирта».
Так что, право, не о практической нравственности шел разговор, когда
он горячо убеждал жену и близких друзей не ходить в «Бродячую собаку».
И, соответственно, не о конкретной безнравственности заведения и его по­
сетителей. Позиция была в буквальном смысле продиктована тем, что всег­
да оказывалось у него первостепенней морали и аморальности, а именно —
музыкой. Через музыку, которую он улавливал в шуме мира с юных лет
до последних, он воспринимал — а в ее отсутствие отклонял — мораль,
любовь, религию, философию. «Ничего кроме музыки не спасет». И «по­
мирить мораль с музыкой» — отнюдь не простое дело, даже с помощью сти­
хии революции. «Музыка еще не помирится с моралью. Требуется длин­
ный ряд антиморальный, требуется действительно похоронить отечество,
честь, нравственность, право, патриотизм и прочих покойников, чтобы му­
зыка согласилась помириться с миром».
В барышне за столиком ресторана «Вилла Родэ», в искательнице при­
ключений из пристанционного кабака в Озерках он видел Вечную Женст­
венность. Кузен Блока насмешничал, что тот во всякой шлюхе «прозре­
вает нечто вроде ’’Девы Марии”. Все это вместе ’’кощунственно и глупо”,
как отозвался о Ренане некий диакон». Чем на самом деле было то, что
он видел, не знал никто, не был уверен до конца и он сам. Но, видя так,
он отвечал за это видение своей реальной жизнью. Даже если допускал,
что это сон, он принимал его как судьбу. Ибо, наталкиваясь в том, что он
видел, на тайну, он не объяснения ей искал, а соответствия в красоте сти­
хов. И если он был предназначен судьбой испытывать счастье и несчастье
созерцания тайны, счастье и несчастье ответа на нее поэзией, то он не
хотел и не смел отделить в своей судьбе искусство от жизни. Главное —
не хотел и не смел, хотя, надо полагать, и не мог бы. Его видения были

•

Поэзия и неправда

67

его действительностью. Ему было не все равно, как называется его греза,
мираж, озарение. Он шел к этому названию через «неведение и боль».
«Нет, все-таки Христос»,— говорит он самому себе после внутренних сом­
нений и недоумения окружающих о фигуре в финале «Двенадцати».
А, прелестная Надин в «Бродячей собаке» могла быть маркизой, вак­
ханкой, пастушкой, статуэткой, кем угодно. Потому что была функцией
места, никем. Если бы это не отдавало* некоторой неуютной громоздкостью,
ее можно было вообразить и Прекрасной Дамой, потому что вообразить
можйо все. В «Собаке» искусство нельзя отделить от жизни, потому что
не было жизни, была бесконечная ее стилизация. «Сцена среди 'зала с на­
стоящими деревянными амурами 18-го столетия, стоявшими на дивном
голубом ковре той же эпохи при канделябрах. Невиданная интимная пре­
лесть». В ресторанах, в ресторанной реальности есть поэзия. «И над ча­
дом трактирным — восторженно-юны загорелись, взвились мотыльки» — в
глазах случайной барышни Нелидовой. «Собака» культивировала фикцию
как пространство жизни, в ней загорались и взвивались сильфиды и эльфы,
лишь по случайности носившие имена реальных людей. «Северный поэт»
на картине Судейкина списан с оперного Ленского, а «Русская Венера»
так же похожа на Российскую Венеру Блока, как приписка «обнимаю, це­
лую» на объятия и поцелуи.
Блок нравствен. Это видели ясно те, кто встречался с ним, — несмот­
ря на все его бесчисленные связи, помыслы, кощунства, ереси, демонизм.
Это нравственность не церковно-христианская, а воспитанная мировоззре­
нием и опытом, постоянно проверяемая его реакцией, анализом, интуици­
ей. «Вот эсотерическое, чего нельзя говорить людям (одни — заклюют,
другие используют для своих позорных, публицистических целей): искус­
ство связано с нравственностью. Это и есть ’’фраза”, проникающая про­
изведение. Также и жизнь: выбор, разборчивость, брезгливость — и ме­
леешь без людей, без vulgus’a; все правильно, кроме основного; это чтото вроде критской культуры. Основное заблуждение. Трагедия людей, лю­
бящих искусство. ”Неестественно” это все отчуждение, надо, чтобы жизнь
менялась». Он говорил «утренним, бодрым голосом, ни к кому не обра­
щаясь, словно сам для себя, что не сегодня-завтра над всеми нами разра­
зится народная месть, месть за наше равнодушие и ложь — ”вот за этот
вечер, который мы провели сейчас”... и ”за наши стихи... за мои и за
ваши... которые чем лучше, тем хуже”.
Он говорил дрлго, как всегда монотонно, с неподвижным и как будто
бесстрастным лицом, то и дело сопровождая свою мрачную речь еле за­
метной странно веселой усмешкой. Слова были пугающие, но слушали его
равнодушно, даже как будто со скукой... Когда мы уходили, хозяйка, об­
разованная светская женщина, сказала в прихожей, как бы извиняясь за
допущенную Блоком бестактность: ”Александр Александрович опять о
своем”. Гости сочувственно пожали плечами».

О, Стелла Вагич! Кто ты, Стелла Вагич, нескромная? Прекрасная Да­
ма? Но твоя женственность такая вечная, что была ли когда-то девствен­
ность? Одетая в багряницу любодейца, сидящая на звере по имени кошеч­
ка? Целомудренная Гипатия, пренебрегающая моралью толпы? Прелестная
Надин, жена улетевшего навеки авиатора? Папа Вагич сказал мне однаж­
ды: «Как вы справляетесь с патологической раскрепощенностью моей до­
чери?».
Она позвонила мне в первый раз как подруга Аси Хорошайловой.
«Я подруга Аси»,— гитарный тембр, срывающийся в саксофонную хрипот­
цу. Не сомневалась, что я узнаю ее по голосу. Мы были едва знакомы,
виделись мельком там и сям. Я узнал, но спросил, кто говорит. «Вы пре­
красно знаете, кто говорит. Я звоню вам, чтобы объявить, что считаю ни­
зостью то, что вы повсюду рассказываете о Хорошайловой». Я был в го­
стях у Полякова, он окончил институт, собрал миллион народу. За стол
еще не садились, но один малый говорил, что ему в ночь работать — на
почте^ в ночной экспедиции — и он просит дать ему стакан водки и тогда
он немедленно уйдет. Знающие его люди возражали, но он своего добился.
После чего сказал, что просит собрать ему 72 копейки на такси до Хоро­
шайловой. Знающие, где живет Хорошайлова, думали вывести его на чи-

68

Анатолий Найман

®

стую воду хотя бы на этот раз и в один голос утверждали, что доехать туда
стоит дешевле. Он согласился, что доехать туда отсюда стоит 56 копеек,
но шофер, видя, что он выпивши, сделает крюк через Маяковскую, и вый­
дет в аккурат 72. Он уехал — и вернулся через полчаса с-заплывшими гла­
зами и засохшей струйкой крови под носом. У Хорошайловой он застал,
по его словам, двух евреев-инженеров, с которыми она пила чай за низким
столиком. Он предложил им уйти, в грубой форме, и они выкинули его
на лестницу. Сейчас он просил собрать ему еще 72 копейки, чтобы распла­
титься за такси, на котором приехал обратно, но прежде налить еще ста­
кан водки, чтобы уменьшить болевые ощущения. В эту ночь он в экспе­
дицию уже не пошел, а сидел вместе с нами, опухая окончательно и все
менее членораздельно торжествуя, как глубоко он знает психологию так­
систов: крюк через Маяковскую, 72 копейки тик в тик — и туда, и оттуда.
Эту историю несколько дней рассказывали все всем, а я как раз ни­
кому и только, когда пытались рассказать мне, упоминал, что там присут­
ствовал. Но Ася Хорошайлова, нежная блондинка, невзлюбила меня и пря­
мо пообещала «мстить» — хотя и улыбалась, когда обещала, белокурая
бестия. А невзлюбила, потому что сперва взлюбила и на продувном Литей­
ном мосту, под грохот трамваев, доверительно вводила меня в курс своих
отношений с моим приятелем, который ее домогается, а ей «вот, честное
слово, сейчас говорить — легко и свободно, как будто мы в один детский
сад ходили, а на него — смотреть невмоготу». Тут я сказал, что и мне с
ней приятно, пусть в детский сад я никогда и не ходил, не пришлось, и что
хотя она, будучи нежной блондинкой, знает свою привлекательность и,
будучи белокурой бестией, свою силу, я уверен, что она ошибается по по­
воду намерений моего приятеля. Может быть, он так же вот, как я сейчас,
искал в ней нового воплощения Сольвейг, морозных флюидов девичества
и яблочного аромата дыхания, а не домогался, ибо он человек благород­
ный, за что ручаюсь тоже честным словом. На это она и ответила, что бу­
дет мстить, причем, как бы выражая серьезность этой угрозы, прищурила
глаза, но злости в них не было, и вообще, содержание нашей встречи со­
ставляли не слова, а флюиды и аромат. «Днем — острова, очаровательная
мещанка в конке», как записывает в дневнике Блок. И однако, как тот
таксист, иногда я делал крюк, чтобы пройти по Некрасовской мимо ее до­
ма, и однажды был окликнут и тоже пил чай за низким столиком под ог­
ромным красным абажуром.
Словом, я немного помолчал в трубку и потом сказал: «Что вы дела­
ете завтра?» Она ответила, ничуть не удивившись: «А5-12-24. Позвоните
утром»,— и повесила трубку. О, Стелла Вагич дерзкая, шлем смоляных
кудрей, серебряная прядь, короткая стрижка, черноокость, и алогубость,
и матовая кожа, и телефон А5-12-24! Сколько пальцев сколько тысяч раз
попадали в единицу, пятерку, единицу, двойку, двойку, четверку и кру­
тили диск, сколько ртов произносили: «Можно Стеллу?»! Думал ли папа
Вагич, полнокровный дантист из Керчи, женясь на хрупкой учительнице
рисования, что будет жить под канонаду звонков?.. Мы встретились в пол­
день на Финляндском вокзале и поехали в Комарове. День был предзим­
ний, серый, знобкий. Мы пошли по Морской к заливу,' увидели его с горы,
плоский, бесцветный, с водой, отпугивающей уже накопленным холодом и
тяжестью. Мы все-таки спустились вниз, мимо домиков, то заколоченных,
то курящихся дымком, огородов с разбросанной по размокшим грядкам
ботвой, мимо кустов и деревьев, дрожащих, обглоданных дождями, уже не
заботящихся о внешности, не надеющихся выжить. На пляже ни единого
человека, ни ветерка, никакого движения, закоченевший песок. Волна едва
шевелилась у кромки берега. Призрак Кронштадта плавал у горизонта меж­
ду водой и небом.
«У вас есть ключ от чьей-нибудь дачи?» — спросила Стелла. Я не от­
вечал, и она повернула обратно, я следом. Сразу за шоссе она вошла в
калитку, залаял пес, на ступеньки вышла женщина. Стелла поиграла с
собакой, что-то сказала, они исчезли в доме. Ее долго не было, минут
двадцать, я решил ждать сколько угодно. Они появились в дверях, Стелла
говорила что-то веселое, женщина смеялась. Выходя на дорогу, Стелла
еще помахала ей рукой, подошла ко мне, взяла под руку, мы стали подни­
маться в гору. «Чай пила»,— сказала она и сунула мне сушку. Мы шага­
ли в ногу, она немного наваливалась плечом. «В город позвонила»,— ска-

®

Поэзия и неправда

69

зала еще. Наверху свернули к академическим дачам. На боковой аллее
возле зеленого забора она присела на корточки у канавки, вытащила изпод мостика ключ, отперла калитку. Нашла другой ключ под крыльцом,
мы вошли в дом.
Было холодно, я принес дров из-под навеса, затопил печку. Она при­
двинула два кресла к самой дверце, мы сели рядом. Плясал огонь, тре­
щали поленья, было приятно не разговаривать.
— Это дача Мити Ор бели,— произнесла она первая: гитарный тембр,
саксофонная хрипотца.
— А6-40-56,— сказал я номер его телефона.
— Бой цветов, дачная игра подростков,— отозвалась она,— помнишь?
«Ой! — Что с тобой? — Влюблена. — В кого? — В нарцисс. — Ой! — Что
с тобой?..» И потом называть числа. Четыре — четырнадцать — двадцать
четыре...
— Это разные игры. Бой цветов — боем цветов, числа — числами.
И не только дачные, а школьных вечеров.
— Ой!
— Что с тобой?
— Влюблена.
— В кого?
— В садовника.
— Два — двенадцать — двадцать два.
— Это что значит?
— Предположим — «вы не заняты?».
— Я отвечаю: пять — пятнадцать — двадцать пять. Это что я ска­
зала? ,
— Кажется — «можно вас поцеловать?».
Она опять замолчала. Я взял ее ладонь в свою, погладил, обнял ее за
плечи.
— Можно-то можно,— сказала она весело.— Но вообще-то я занята.
Человек отбывает воинскую повинность. В поселке Чинья^-Варык.
— Вэ-Че 6592,— произнес я и руки сложил на коленях. Номер воен­
ной части Сережи Довлатова.
— Хочется есть,— сказала она.— Есть хочется все невыносимей.
Я поворошил кочергой уже разламывающиеся на угли поленья, соб­
рал в пирамидку, запер обе печные дверцы: вьюшку решили не закрывать.
Быстрым шагом дошли до столовой возле станции. На крыльце стоял по­
вар в высоком белом колпаке и в грязном белом переднике. Он был вы­
пивши и пел «Марш демократической молодежи». Мы хотели войти внутрь,
но он расставил руки, не пуская. Довел до: «Каждый, кто честен, стань с
нами вместе, в наши ряды, друзья»,— задушил эту песню и, подмигнув,
спел: «Огни мои в топках совсем не горят, в котлах не сдержать больше
пару». Он объяснил, что плита, действительно, уже погашена, а честно
сказать, сегодня и не разжигалась, ко что он может сварить для нас пель­
мени на электроплитке. От Зеленогорска донесся гудок поезда, мы побе­
жали к платформе.
Мы подъехали к «Восточному» на такси в начале шестого. Ресторан
только что открылся, но продажный Левкоев успел впустить кой-какую
публику пораньше. За дальним столиком молча пили водку трое мужи­
ков. Тамара сообщила, что в боковом зале с утра гуляет фарцовщик Трубинин. Мы набросились на еду. Мужики стали глядеть в нашу сторону,
в одном я признал писателя Гонецкого. Ему было за тридцать, он писал
про летчиков. Летчики были прямые ребята, честные, полет по небу зака­
лил их бесстрашие. Немного примитивные. В некоторых полет по небу
порождал высокомерие,, они начинали читать роман Ремарка «Три това­
рища» в переводе Риты Райт. Летчицкое братство внутри себя высокоме­
рия не терпело, поскольку сама принадлежность к нему сообщала исклю­
чительность выше любой меры. Так сказать, все были аристократами. Ремарковцы упорствовали, пока, зайдясь в своем высокомерии, не ставили
во время учебного полета своих «ведущих» или, наоборот, «ведомых» в
труднейшее положение и, чтобы спасти их, вынуждены были сами разби­
ваться. На поминках все вели себя по-мужски, обменивались отрывисты­
ми фразами и признавали, что высокомерие было маской, а нутро остава­
лось честным и без'извилин.

70

Анатолий Найман

•

Стелла сказала, что писатели все трое. Тамара принесла мясо^и вме­
сте с ним бутылку «Твиши», которую мы не заказывали. Гонецкий цере­
монно поклонился, прижав руку к груди. «Начинается»,— сказала Стел­
ла. Они гуськом направились к нам. Щелканье каблуками, нечеловече­
ская куртуазность — и мы приглашаем их сесть. Тут появился Ник Воло­
хов. Он учился в институте иностранных языков, но был исключен за не­
санкционированные встречи с иностранцами. Теперь он проводил время на
Неве против дверей Эрмитажа: когда оттуда выходили финны, он пел пофински на мотив «Летки-енки»: «Куплю пиджак, брюки, модную обувь,
шляпу фетровую, часы с браслетом». Растроганные туристы его обожа­
ли, он процветал и уже отсидел полтора года. Он сказал, что Трубинин
ночью ездил на такси в Нарву на одну свадьбу, но ему не открыли дверь,
и сейчас он совсем плох, и если кто может привести его в чувство, то
только Стелла.
Мы извинились перед писателями и пошли к Трубинину. Он лежал
лбом на краю стола, рука в суповой чашке, и храпел. Это был огромный,
физически очень сильный матерый мужчина. Левкоев называл его «ам­
бал» и старался с ним не связываться. Трубинин была кличка: настоящая
фамилия — Трубецкой, уверял, что из князей. Его арестовали за драку,
когда в кармане у него лежали поддельные документы на имя Дубинина.
В отделении милиции Дубинин выскочил у него из головы, он сказал Тру­
бинин, это к нему пристало. Стелла окликнула его всеми тремя фамилия­
ми, он не пошевелился.
Мы вернулись к писателям, подозвали Тамару, я расплатился. Потом
посмотрел на их физиономии, довольно симпатичные, но чересчур замы­
словатые и очень важные. Мне показалось, что они и рады бы быть есте­
ственнее, но без помощи извне не могут. Чтобы помочь, я сказал: «Ну,
ап?» — и показал пример, встав из-за стола. Тут началось. «Это кто ап? —
заскрежетал зубами Гонецкий.— Это мы ап?» И те двое тоже, и с грохо­
том отодвигаемые стулья, и придвинутые вплотную лица, и предложение
поговорить на улице. Настроение упало.
Вываливаемся все в гардероб — опять Ник: так с Трубининым-то что
делать? Стелла говорит: «Намажь ему под носом горчицей». Тот идет ма­
жет, через дверь мы все это видим. Трубинин помотал головой, задышал
сбивчиво. Потом всхрапнул, вскочил, дико озирается, размазывает на гу­
бе горчицу. Ник отскочил в сторону, Левкоев вставил в рот милицейский
свисток. Трубинин смотрит на свой испачканный палец, на всех на нас, на
Стеллу и вдруг бросается к ней. К ней, к нам — не поймешь. Гонецкий ре­
шает, что к ней, и становится у него на пути. Трубинин сбивает его с ног,
Левкоев свистит, Ник залпом допивает фужер, бросает на стол деньги и
выскакивает на улицу. Мы со Стеллой за ним. «Я послал тебе черную розу
в бокале золотого, как небо, Аи».
Через четверть часа'мне жалко Гонецкого, мне отвратителен животное
Трубинин, Мне еще более отвратителен я. Моя удача, то есть что не приш­
лось драться, оборачивается трусостью, в очередной раз пропущен вызов
жизни. Я тужусь, чтобы поддерживать разговор со Стеллой, она это чув­
ствует. Провожаю ее до дому, мы прощаемся сухо, кое-как.
Я шагаю, не замечая, по каким улицам иду. Не понимаю, не чувствую,
что мне лучше бы сейчас сделать, чего мне хочется. Мне хочется вернуться
к Стелле, но она была свидетельница, значит, придется с ней вспоминать
или не вспоминать, а я не хочу. И немножко она мне противна — из-за то­
го, что «своя» им, из-за того, что знает, что надо мазать горчицей. Может
быть, все-таки позвонить ей? Обратиться на вы: «Давайте больше никогда
не поедем в Комарове». Или: «Думайте, что хотите, но мне противно все
это: ключ от дачи, дружба с официантами, ресторанная скученность нашего
’’общества”, одни и те же телефоны во всех записных книжках». А может,
позвонить Мите Орбели, Аб — 40 — 56? Он никуда не ходит, не может, у
него тяжелейший порок сердца. Так — что: насесть на него, что ли, раз
у него порок сердца! Можно позвонить Рейну, или Бобышеву, или Найма­
ну. О, только не им, потому что про повара в зашморганном переднике и
про горчицу под носом им не скажешь, как надо, а скажешь так, что они
в ответ расскажут про своего повара, еще более пьяного и смешного, про
горчицу, которую ел ложками индейский вождь. А еще хуже, спросят, не
сочинил ли новое стихотворение, и предложат прочесть или прочтут свое,

•

71

Поэзия и неправда

замечательное, талантливое, но невыносимое после выжидательно-похот­
ливого сидения у камелька, тисканья ручек, жратвы, поддакиванья слюня­
вому Гонецкому, трубининского кулака, въезжающего ему в глаз... Я за­
пускаю руку в карман, считаю деньги: вполне хватит пойти в заведение
пробой пониже и подешевле, в какой-нибудь «поплавок» у Дворцового мо­
ста или у Петропавловской. Одному, и выпить ради того, чтобы выпить, и
посмотреть, не растворится ли мерзкий осадок в мерзкой теплой разбавленной водке...
(Запись наутро.) И даже этого не сделал, не захотел — или не решил­
ся, а может, и к лучшему, что не сделал. А пешком прошел через полго­
рода, умучил тоску, взмутил осадок, и он стал незаметен. Попил с мамой
чаю с кексом, поговорили о том, что, может быть, снять на зиму комнату
где-нибудь в Комарове, чтобы ездить на субботу-воскресенье кататься на
лыжах. Потом лег на диван, укрылся пледом, стал вспоминать минуту за
минутой, место за местом этот день, и.какой-то еще, и третий — о которых
кому еще и рассказать, как не вам, Александр Александрович.
«Выхожу из трамвая (пить на Царскосельском вокзале). У двери си­
дят — женщина, прячущая лицо в скунсовый воротник, два пожилых че­
ловека неизвестного сословия. Стоя у двери, слышу хохот, начинаю разли­
чать: ,,ишь... какой... верно... артис...” Зеленея от злости, оборачиваюсь и
встречаю два наглых, пристальных и весело хохочущих взгляда. Пробор­
мотав — ,,пьяны вы, что ли”, выхожу, слышу за собой тот же беззаботный
хохот. Пьянство как отрезало, я возвращаюсь домой, по старой памяти пе­
рекрестившись на Введенскую церковь.
Эти ужасы вьются кругом меня всю неделю — отовсюду появляется
страшная рожа, точно хочет сказать: ,,Ааа, ты вот какой? — Зачем ты на­
пряжен, думаешь, делаешь, строишь, зачем?”
Такова вся толпа на Невском... Таково все ,,Новое время”. Таковы
,,хитровцы”, ,,апраксинцы”, Сенная площадь...
Все ползет, быстро гниют нити швов изнутри (,,преют”), а снаружи
остается еще видимость. Но слегка дернуть, и все каракули расползутся
и обнаружится грязная, грязная морда измученного, бескровного, йзнасилованногр тела... Об этом, ни о чем ином свидетельствуют рожи в трамва­
ях, беззаботный хохот, голое дамское под гниющими швами каракуля на
Невском...
Столыпин незадолго перед смертью вскочил ночью, оттого что ему
приснился революционный броненосец, подходящий к Кронштадту. Это им
снится еще, а ,,горшее” не снится...
Сегодня — пурпурноперая заря. Что пока — я? Только —• видел коечто в снах и наяву, чего другие не видали...
Какой-то жуткий вечер после хорошего дня. Телефон... Взгляд сумас­
шедшего в кафе, который погрозил мне пальцем. Дельмас — с ней поздний
вечер...»
Глава третья
Германцев свои — не знаю, как назвать — очерки, эссе, дневники,
словом, то, что, еще немножко, и могло бы стать книгой, писал, потому что
хотелось, а хотелось для того, чтобы что-то еще до писания понятое понять
во время записи не так, а отчетливее и вернее. Сплошь и рядом отчетли­
вость записи свидетельствовала о расплывчатости предмета, который -в мыс­
лях представлялся ясным, а уточнение фразы приводило к перемене по­
нимания, иногда вплоть до противоположного. В этом он не отличался ни
от кого из пишущих, но годам к тридцати я сперва как догадку, а затем
все больше укрепляясь в ее правильности, осознал, что он пишет, чтобы
попросту не рехнуться. К этому времени он посередине разговора стал вы­
нимать из ящика стола блокноты, один в старом кожаном переплете, дру­
гие в винипластовых, и, приговаривая «интересно, как тебе это покажет­
ся?» или «а вот на это ты как посмотришь?», читать отрывки без начал и
концов и без объяснений. Дат не было, и даже внутри одного отрывка хро­
нология бывала спутана, как кажется, намеренно. Ни концепции, ни ка­
кой-либо системы было не уловить, хотя ощущение общей цельности воз-

72

Анатолий Найман

•

никало, почему я и говорю, что до книги этому не хватало «еще не­
множко».
Вместе с тем это «немножко» не могло быть осуществлено без разру­
шения сердцевины. Когда ломит зубы от струи холодного воздуха, в голову
не приходит убить нерв и надеть коронку. А от того, что он читал про нас,
про происходившее с вот этими нами, тянуло сквозняком, под которым я
и ежился, и старался держаться как можно ближе к струе, вдохнуть ее рез­
ко — и зубы поламливало. Я узнавал и не узнавал — нас, события, наши
разговоры. Читая, он пропускал какие-то личные куски, в частности, обо
мне, и это держало меня в дополнительном напряжении, хотя я никогда не
думал, что это было что-то для меня обидное. Но то что я не узнавал, я не
мог ни исправить, ни отрицать: исправить — потому что это значило бы
«видь, как я», а отрицать — «думай, люби и не люби, как я». Войти в
собственную комнату, в которой кто-то переставил все вещи и вместо на­
стольных ламп где прожектор, где свечка,— неуютно, и неодолимо манит,
и тревожно, и болезненно.
Дат не было — и не могло быть. Германцев стал отплывать, размы­
ваться, раздираться между «нами» и «ими», когда он был так же юн, как
Мандельштам перед первой мировой войной. Приближалось что-то, что
оказалось концом нашей юности. Реальным событием, а не числом, выра­
жающим сумму прожитых единиц времени, кончается все на свете, и в соз­
нании Германцева, нацеленном и завороженном историей, это приближав-'
шееся событие конца ранней, беззаботной молодости стало все убедитель­
ней выражаться июлем 1914 года, той войной. Точнее, приближение кон­
ца — приближением той войны. А при этом предчувствие надвигающегося
перелома, так же как нерв и плоть того времени, передавалось ему не через
тогдашних двадцатилетних, а через Блока. И этого Блока «в кабаках, в
переулках» он примерял на ресторан «Восточный» — который, однако,
открылся не перед, а через несколько лет после того, как кончилась наша
юность и ранняя молодость. Должно быть, чтобы не сойти с ума, он писал
свою «не-книгу», ибо лишь день, месяц и год, когда он садился за стол и
раскрывал блокнот, были реальной датой, а стало быть, и он в тот мо­
мент — реальным Германцевым.
Я не узнавал реальности не только потому, что он смотрел на нее дру­
гими глазами, но и потому, что в 58-м году Рейн, и Бобышев, и я, и сам
Германцев говорили о стихах не так, а главное, не столько, как и сколько
в 56-м. Жизнь все бесповоротней и тягостней сдвигалась от красоты к прав­
де, обиходной и «последней», антисоветской и метафизической, все пута­
ней становились ее отношения с красотой. Прочитать кому-то только что
написанное стихотворение — да, хочется, даже в старости, я наблюдал это,
встречаясь с Ахматовой, в юности же особенно жгуче, и Бродский, который
на четыре года моложе нас и присоединился к нам, когда ему было 18 —
19, показывал, прокрикивая стихи, свои и чужие, в самых неподходящих
местах в самое неподходящее время, нам, уже утолившим первую нена­
сытность, нас самих начинающих. Но разговоры о них сходят на нет до­
вольно быстро, превращаясь в замечания все более частные, по строчкам,
по словам, и только иногда, вдруг, совместным усилием выталкиваются на
уровень самих стихов, наполняются чувством, близким к наслаждению от
поэзии. Собственно говоря, память об этом уже испытанном наслаждении,
желание его и предчувствие, что оно достижимо и где-то рядом, и были
подоплекой всех технических, как бы подготовительных к этому обсужде­
ний написанного. Искать такого наслаждения и делить ожидание его не
станешь с чужими, и если можно нас, тесно сблизившихся, называть лите­
ратурной группой, то как раз в том интимном смысле, что целомудрие, к
которому обязывает поэзия, допускало не стесняться и наслаждаться со­
обща.
В этом же смысле Германцев, хотя в группу не входил, но чужим не
был. И тем не менее, зная, что поэзия определяет нашу судьбу, сознатель­
но шел на подмену и повторял, в первую очередь себе самому, что стихописание определяет нашу жизнь, — уже в то время, когда из ее первосте­
пенного содержания стихи превращались в одну из компонент. В выстраи­
вании своей судьбы, все более сложно и замысловато перевивавшейся и рас­
тягивавшейся в разные стороны потоками времени, ему удобнее было
упрощать нашу. Потому он и разделял жизнь на низшую, жизнь событий.

•

Поэзия и неправда

которую описывал исключительно внешне, разве что психологизируя, и
высшую, жизнь идей, в которой вызывал на разговор Блока. Нам же он
оставлял устраивать личные дела, хранить косную верность изящной сло­
весности и при первой возможности рассуждать о ней.
О чем же мы говорили в действительности? О правде как о некоем зам­
ке, осажденном, разрушаемом и изгаживаемом ложью. О красоте, которая
искусством своего возникновения и существования одна предотвращает
капитуляцию замка, поддерживает его крепость, очищает его формы. О том,
что музыка, едва запев, свидетельствует всегда одно и то же: как тогда
было хорошо. О симфонии Шостаковича, которая куда в конце концов ты­
кает тебя носом: в грязь или в жизнь? И если Августин бежал из храма,
когда слышал музыку явственней слов, то куда бежать из филармонии,
когда слышишь слова настолько явственней музыки? И чего стоит закли­
нание, что русская женщина все вынесет! И если жизнь — зло, помойка,
то толкать меня в помойку — добро, что ли? И не лучше ли стала бы сим­
фония, если бы текст перевести, скажем, на итальянский? А красавец-ас­
пирант из института Герцена, намекавший девушкам, что он Рюрикович,
так перевесился с хоров, когда хлопал, что у него из пиджака выпало удо­
стоверение, прямо на барабан Коли-ударника, и оказалось, как все и ожи­
дали, тем самым.
Читаемые книги, естественно, становились темой вровень с новым зна­
комством где-нибудь в гостях или в курилке библиотеки, так же обсужда­
лись герои, их реакции и фразы, а главное, автор. Никакая книга не была
уже написанной, вещью, раз навсегда равной себе, тем более частью книж­
ной полки, но всегда — творимой в процессе чтения. Да, да, это очарова­
тельно в «Иосифе и его братьях», когда придворный фараона говорит пофранцузски, но разве не знал Томас Манн, что сто из ста найдут это оча­
ровательным? Типичный кунштюк, парфюмерия: не нашел и не создал,
а — навел — красоту. Первые сто двадцать страниц — мощное дыхание,
а потом... Как Цветаева сказала о своем возлюбленном: поскребешь —
и донышко. Что говорить, есть книги, которые пишутся для успеха. У Со­
ла Беллоу в «Герцоге» все письма — последние, отдает подделкой. А в
«Матренином дворе» рассказчик — школьный учитель, так и написано от
начала до конца учителем, но, заметьте, не учителем астрономии рязанской
школы Солженицыным...
То есть предполагалось, что Манн, Беллоу и Солженицын могли бы
написать свои книги и не так. О книгах сплетничали, подшучивали, сосре­
доточивались на мелочи и по ней воображали целое, как если бы его еще
не было. Целое, завершенность были вовсе не необходимы, напротив, это
связывало инициативу, не давало до-творить самому. Догадка была ценой
выше, чем знание. До всего старались доходить собственным умом, люби­
ли это... Вольф позвонил мне в два часа ночи, правда, белой ночи, сказал,
что удил сейчас рыбу на Стрелке, его окликнул возвращавшийся из гостей
приятель, спросил, почему он мрачный. Вольф ответил, мол, а что, нель­
зя? И тот сказал этак бодро, что есть дзен-буддизм, приобщение к которо­
му изгоняет всякую депрессию, и что в последнее время он, приятель, в
приподнятом настроении, но едва почует приближение подавленности, не­
медленно прибегнет к дзену. Вольф был настолько возмущен и так нуж­
дался в опровержении извне, что смотал удочки и набрал мой номер, по­
скольку приятель был общий.
Но был дзен и более настоящий, с учителями и учениками, вопросами
и ответами, с затрепанной книжкой Минаева «Спасение по учению поздней­
ших буддистов», изданной в 1891 году, и брошюрой Судзуки в желтой
обложке. Им занимались замкнутые люди с неподвижными, невеселыми
лицами. Не то чтобы они это делали втайне, с ними можно было встретить­
ся и поговорить, некоторые из них, как, например, часто приезжавший из
Москвы Семиградский, с готовностью читали лекцию, так сказать, вводи­
ли в буддизм, но, что именно они делали, понять было нельзя. То, что это­
го нельзя понять, и было буддизмом — так заявляли посвященные. Доми­
нировало направление практическое, воспитательное, почерпнутое из ки­
тайских «Записок мастера Юань-у у Голубой стены», тренировавшее ориен­
тироваться, в какой точке между сансарой и нирваной находится в данную
минуту маятник души. Неопределенность, испускаемая ими и окутывав­
шая их, способствовала слухам об их секретной связи с буддийским храмом
в Новой деревне: он был как бы навсегда закрыт, мертв, но колесо сияло

74

Анатолий Найман

•

золотом, и весь он, насколько можно было видеть из-за стен,— чистотой
и гостеприимством. Я иногда подходил к нему, когда ездил двойкой к се­
верному входу на острова.
Тлела, но не гасла оккультная практика, энергетические упражнения,
шаманство. Все это было под официальным запретом, политическим в об­
нимку с уголовным, но под официальным запретом было вообще все, поэ­
тому те, кто. с меркантильными интересами шел в фарцовку, и те, кто с ду­
ховными в чернокнижие, ощущали взаимно родство и составляли как бы
братство: оппозиционеров и изгоев. Тогда, в отличие от нынешней унылой
корпорации экстрасенсов, это был Клондайк, к космическим напряжениям
подключались без толкотни, а мантры, через которые, если верить туман­
ным намекам, происходило подключение, были на выбор. Клондайком бы­
ла и мелкая торговля с иностранцами, но тут сходство кончалось, ибо фар­
цовщики одевались, как принцы в кино, а колдуны ходили в штанах, пе­
решитых из материных юбок. На какие доходы они жили, никто — и никто
из них — не знал, потому что достоверно было известно только про место
работы Чёрта. Чёрт служил делопроизводителем в суде на Фонтанке. Каж­
дый обеденный перерыв он становился внизу лестницы и ждал, чтобы со­
трудники начали спускаться в столовую, и тогда быстро-быстро взбегал
между ними наверх, стараясь задеть как можно больше людей, чтобы «за­
рядиться». Каждый вечер он рисовал себе чернильным карандашом две
маленькие молнии на щеках и выходил на Невский с женой, у которой та­
кие же молнии были начерчены на висках. Знакомясь, она представлялась:
«Чертовка»,— и, кроме этого слова, от нее никогда ничего не слышали,
глаза ее с непомерно расширенными зрачками смотрели сквозь людей. Го­
ворили, что она глотает фенамин и что они все глотают.
Они устраивали мелкие чудеса, главным образом злокачественные,
вроде того, что насылали друг на друга кашель или ломали взглядом руку,
потому что почти все между собой враждовали. Тот, кто медитировал на
волне, идущей вслед за буксиром, мог опасаться, что кто-то, став в отда­
лении, медитирует на нем. Тот, кто разводил в тазу костер из бересты и
крутился, подвесив себя за ногу к потолку, над дымом, был способен оста­
новить снег и, стало быть, представлял угрозу для того, кто медитирует на
снегопаде. Черт, с родным братом которого Аликом Гусевым я учился в
четвертом классе, сказал мне однажды: «Алька стал вертеть столы. Я ему
говорю: ,,Спириты — мудаки и враги человечества”. Они же притягивают
кровь. Вызывают-то духа, а за ним прет кровь. Эту всю революцию и граж­
данскую войну заделали же спириты».
Мне показалось, что Германцев, которому я передал эти слова, был
немного смущен тем, что Черт не вовсе скоморох, как он привык считать.
Правда, смущение он моментально прогнал, сказав, что Блок почти не за­
нимался столоверчением, и через несколько дней я получил от него открыт­
ку с выпиской на этот счет. «Были раз мы у Аничкова на Каменном, и
Блок и я вместе, зимою. Именно — 1 января 1913 года — на спиритиче­
ском сеансе, единственном у Аничкова, который вовсе не склонен был к
занятиям этого рода... Блок впервые в жизни участвовал в спиритическом
сеансе. Говорю ,,участвовал”, так как для собравшихся ясно было, что при­
сутствие Блока не было безразличным для хода явлений. Медиумичность
Блока, несомненно, помогала большей отчетливости как световых, так и
стуковых и даже двигательных явлений, которые все имели место в данном
сеансе. А, как известно, кружки в новом составе очень редко с первого раза
добиваются явлений — особенно всех трех порядков сразу. Блок задавал
,,Шварценбергу” (,,нечто”, воплощавшееся около медиума) несколько воп­
росов, причем относился с нежною сострадательностью как к шалящему
^духу”, так, в особенности, к медиуму, находя его очень истощенным во
время последовавшего ужина».
Я ответил ему через несколько лет. Мы гуляли, прошли по каналу от
Подъяческих до Невского и завернули в пивной зал у Думы. Я проголо­
дался и предлагал пойти в «Кавказский», но Германцев испытывал к «Кав­
казскому» особую нелюбовь: когда-то со стипендии он пригласил туда ма­
му, к ней подошел грузин, предложил потанцевать, она ответила: «Не тан­
цую», грузин обиделся и сказал: «Зачем же так синично?» — после чего,
обидевшись за клиента, с ними перестал разговаривать официант. Мы во­
шли в пивную, когда в ней бушевал пьяный урка, пристававший к каждому
с тем, что он портовый грузчик из Одессы и готов на спор поднять лошадь.

Ф

Поэзия и неправда

75

Никто с ним не связывался, потому что он сам был размером с лошадь и
даже при дружеском контакте мог нечаянно нанести увечье. Наконец его
спровадили в «Восточный», заинтересовав тем, что тамошний швейцар мо­
жет поднять его самого. Через десять минут он вернулся с разбитым но­
сом — судя по всему, быстрой правой, а не медленной левой Левкоева. Под
разорванной рубахой у Голиафа оказалась синяя татуировка: портрет Ле­
нина на одной груди и Сталина на другой. Больше всего он был сражен тем,
что предупредительные удары по корпусу швейцар нанес, не остановив­
шись оскорбить вождей мирового пролетариата. Костя по прозвищу Ма­
никюр, стоявший в тот вечер за стойкой, сказал: «’’Марш французских до­
керов” знаешь? ”Мы песню мира поем, она летит, как голубь, по плане­
те”? Так что давай, пока я милицию не вызвал!» Костя не забывал напо­
мнить посетителям, что к пиву можно бесплатно получить моченый горошек
и соленые сухарики.
Германцев 'сидел мрачный, изредка усмехался брезгливо. Даже дух
низости снизился, сказал он, даже дух хамства охамел. Смешение, кото­
рого, как чумы, боялся Константин Леонтьев, произошло. Мещанин мог
побить мещанина, простолюдин поднять руку на барина, но если для юри­
ста или инженера драка — норма, если они всегда готовы подраться и не­
важно с кем, как Левкоев или как те, что пили чай у Хорошайловой, тогда
всему конец. Нет разделения между объектом цивилизации и субъектом,
то есть, по сути, между мной и не-мной. А в таком случае нет пространства
для искусства, потому что все мы стали из плоти плазмой, все одной фор­
мулы, разжижились, распространились, размешались в общую липкую мас­
су единого состава. Кулак одного думает, что въезжает в физиономию дру­
гого, и физиономия так думает, а на деле это кулак и физиономия массы
одного и того же желе. Где же тут поместиться искусству? Ведь искусству
нужно поглядеть на себя со стороны, отлететь и вернуться эхом, а не вяз­
нуть, не оторвавшись от губ, как слюна демагога.
Я ответил, что всегда — и когда юрист был юристом, а вышибала вы­
шибалой — человек в том смысле слова, в каком он представляет и пред­
ставительствует за все человечество, жил на всех уровнях одновременно,
от этого одессита с татуировкой до теургического Вячеслава Иванова.
И сейчас, согласен, уровень Вячеслава срезан почти целиком, и это обед­
нило человека, но зато низшие уровни освободились от искусственного
сдерживания и прятания по окраинам и подвалам. Да — «но зато»! Потому
что, становясь откровеннее, раскрепощаясь, пусть в силу этого и проходя
через довольно-таки отталкивающие стадии татуированных и вышибал, он
может так же свободно уйти от них, перейти в другие, как это сделал Вя­
чеслав, только не искусственно и волевым выбором, как он, а естественным
ходом развития.
Барин всегда мог быть побит плебеем и столько же инстинктивно,
сколько сознательно ставил между собой и им своего низшего заместителя,
полицейского, куклу для битья в обоих смыслах этого слова, то есть кото­
рая могла принимать и отдавать удары. Теперь, какой'ты ни будь разбарин, тебе не миновать узнать, какой ты еще и плебей, когда не только тебе
двинут правой в челюсть, но, главное, ты, не глядя, двинешь в ответ. Для
человека, то есть для человечества — действительно, тут ты прав — все
равно, кто бьет и кого бьют: человечество бьет самое себя. Но для личности
все осталось по-прежнему, как было во все времена, — человеку как лично­
сти никогда не станет естественно ударить свою же плоть. Он, как и преж­
де, отделен от других, и в этой отделенности, которая навеки, в дистанции
между ним и другими, хотя бы это была только щель, всегда разместится
искусство.
Потому что искусство — дело личное, и в переходе к понятиям «обще­
ство», «цивилизация», «история» главная опасность — потерять, хотя бы
частично, личность. Слабость, почти гибельная, исторического сознания,
осыпь цивилизации, единообразная бесформенность общества отталкивают
от нашего времени. Но личность равна себе. И в этом ее равенстве себе
такая несокрушимость, что и все вокруг, меняющееся и безвозвратно из­
менившееся, все-таки роднее себе тому, что было до изменений, чем изме­
нениям. Даже рестораны, настолько же чуждые бесклассовому социализму,
насколько свои буржуазно-лакейному капитализму, остались почти теми
же за полвека. Надо только сравнивать с «Веной», или с Палкиным, или с

76

Анатолий Найман

•

той же «Виллой Родэ» не «Восточный», не помнящий родства, и вовсе не
ленинградские убогие «со следами былой красоты», а московские «Метро­
поль», «Савой», «Националь», «Яр» — ныне «Советский». Я там был не
далее как летом, и представь себе — монисто бренчало, цыганка плясала
и визжала заре о любви.
И вот еще что. Нас с тобой приходить в «Восточный» и в пивные, и
знать по именам Тамару, Любу, и Эдит, и Костю Маникюра, и мазать гор­
чицей Трубинину под носом, и выходить с писателем Гонецким на улицу
подраться, и вообще быть знакомыми с пол-Ленинградом — гонит наша
проклятая принадлежность к литературе, наше сочинительство. И не ради
пошлого приобретения жизненного опыта, как твердят приверженные идее
народности литературы, а сверх того еще начитавшиеся Хемингуэя, руко­
водители лито. А потому, что сочинительство обрекает на видимое бездей­
ствие, а это — якобы жизнь, якобы действие. У меня есть сильное подоз­
рение, что и твоего Александра Александровича толкало в кабаки, трак­
тиры, на острова и переулки то же самое.
Другое дело, что он развил свое изощренное сверхзрение и видел перья
страуса и очарованную даль там, где мы видим просто Аську Хорошайлову. Но видеть просто — жизненней и жизненно важней, чем так, как он.
На днях меня познакомили со Шмидтом, смешной господин, учитель нрав­
ственности для девиц из театрального института. Попка. Ему что-то рас­
сказывают — «Безнравственно... А это нравственно... А это, поскольку за­
щита девической чести, нравственно, но поскольку ущерб чувству любви
и чистоте страсти, безнравственно, значит, процентов на 45 безнравствен­
но, на 55 — нравственно...» Примитивно, да? Не Блок, да? Но грандиозно
то, что общее между Шмидтом и Блоком неизмеримо больше, чем разница.
Оба говорят, что нравственность есть и должна быть. И что то, что не
нравственно,— безнравственно...
И тут я вытащил из-за пазухи камень. Получив от Германцева открыт­
ку с описанием спиритического сеанса, я сразу полез в «Дневники» Блока
и нашел его собственную запись. Я выписал ее, как и Германцев, на открыт­
ку, мне хотелось ответить тем же манером. Потом показалось слишком
деланным переписываться, когда можно разговаривать, я сложил открыт­
ку и сунул ее в заводской пропуск. Он и сейчас, хотя я давно ушел с за­
вода, лежал у меня в заднем кармане — как удостоверение личности, на
случай милиции, — ив нем открытка. Я достал ее и начал вслух читать.
«Собрание светских дур, надутых ничтожеств. Несчастный тщедуш­
ный Ян Гузик испускает из себя бедняжек — Шварценберга и Семена.
Шварценберг — вчера был он — валит столик и ширму и швыряет в круг
шарманку с секретным заводом. Сидели трижды, на третий раз я чуть не
уснул. Первый раз сидел я, сцепившись мизинцем с жирной и сиплой свет­
ской старухой гренадерского роста, которая рассказывала, как ,,барон в
прошлый раз смешил всех, говоря печальным голосом: дух, зачем ты нас
покинул?“ Одна фраза — и ярко предстает вся сволочность этой жизни. Во
время сеанса звонил Куприн, и Аничков ему ответил, что сеанса нет,—
потому что он всегда пьян и нельзя его пригласить в общество светской сво­
лочи. В сыне Аничкова, плохо говорящем по-русски, носящем на гимна­
зическом мундирчике дедовскую медаль 12-го года, заставляющем слу­
шаться духа и читающем мои стихи, — есть что-то хамское».
— Подлиннее, чем Шмидт, — сказал я, — не спорю, но ведь о том
же. И заметь. Блока интересует исключительно нравственная сторона, ни­
как не медиумическая — в противоположность любующемуся им вспоминателю из твоей открытки...
— Слушай, — прервал Германцев раздраженно, — ты меня совсем
уж за глупого не считай. Это ведь я тебя молочком и кашкой кормлю, а
сам-то от бифштекса с кровью не отказываюсь. Будьте все личностями и
делайте личное искусство, и.дай вам Бог здоровья. Только объясни 'мне,
что такое личность без общества, вне истории и над цивилизацией. Я по­
тому вас таким Блоком — а лучше сказать: таким поэтом пичкаю, что вы
от него такого отмахиваетесь и очень у вас тогда все ладно выстраивается.
Дескать, он жизнь нравственностью мерил — и мы. И для нас это еще су­
щественнее, чем для него, потому что для него нравственность была стра­
тегией жизни, а для нас еще и тактикой. А что у него нравственность про­
истекала из музыки, а у нас из минус-безнравственности, минус-лжи, минус-

•

Поэзия и неправда

77

бесчеловечности, так это скорей в нашу пользу. Потому что был он великий
путаник и на его мелодии потом страшненькие марши сочинялись. Ты из
него homo moralis, да еще непрозорливого, не делай и Вячеслава Иванова
к нему не прививай.
Цунами эта самая двадцатого века еще только побурливала где-то,
зачинаясь, а он уже слышал ее пыхтение и рокот. Ни на Гималаи, ни в
башни от нее не поднимался, наоборот, все ближе к ней выходил, вгляды­
вался, бродил и бродил по низким петербургским островам, первыми затоп­
ляемым при наводнении. И когда, предшествуемая валами 900-х годов, она
надвигалась, нарастала, встала и обрушилась войной 14-го года, а за ней
революцией, террором, голодом и холодом, он встретил ее, как дюреров­
ский рыцарь смерть, и спокойно, без судорог, задохнулся. Он не хуже тво­
его или моего видел в вызывании духов собрание светских дур и ничто­
жеств и сволочность этой жизни, но — да, да, да! — «медиумичность Блока
помогла большей отчетливости как световых, так и стуковых и даже двига­
тельных явлений». Он, конкретно он, он, как никто другой, не прятался от
низшего мира, ни от своего, ни от чужого, и всегда был раскрепощен и
откровенен, но он принадлежал еще и музыке, во всем диапазоне ее зву­
чания: индивидуальном, социальном, политическом,— которую с его
смертью мир перестал слышать. Дух и звук России 13—14-го годов, то
есть накануне настоящего, а не по календарю двадцатого века, — это Блок,
а не Мандельштам, Ахматова, Цветаева и Пастернак, только что побало­
ванные юным прошлым, как придется, принимающие настоящее, без ин­
тереса к будущему...
— Оттого что он был духом и звуком эпохи, — перебил я, — мы не
должны, если обоняем некоторый запашок и слышим скрежет, не замечать
этого.
— А я тоже не затыкаю носа и ушей, и морщусь, и посмеиваюсь, ког­
да все выдается за сплошное благоухание и благозвучие.
— Ив конце концов меня попросту раздражает словоблудие, возно­
симое на литургическую высоту. Не мой вкус.
— Что да, то да. Меня тоже воротит от этого составления «Словаря
мистики» под общей редакцией Владимира Соловьева. Все философии на­
чинаются с прозрений, а под конец утыкаются в словарь. Все эти «идеи»,
«потенции», «вещи-в-себе» приняты как будто для экономии, как упро­
щающий термин, а они-то и командуют картезианствами-гегельянствами...
Ну, и тут тоже — вечная женственность, темная жертвенность, нижняя
бездна. Так и видишь: один с портфелем выходит из Публичной библиоте­
ки, другой с портфелем входит. « — Как поживаете? — Да как я могу по­
живать, если позавчера у меня было два свершения и вчера одно! — Да
что вы! а у меня только высшее напряжение и два озарения, да и то неде­
лю назад». И у обоих в портфеле по словарю: на букву «Ж» — женствен­
ность вечная, жертвенность темная. И что там написано, то оно и есть, ни
больше, ни меньше. И в конце каждой статьи — «см. также Словарь сим­
волизма». А там — то же самое и те же самые авторы... Блок знал его с
юности, но, конечно, в него не заглядывал. Что поделаешь, если он так же
видел... «...меня оправдывает продолжительная и глубокая вера в Вас как
в земное воплощение пресловутой Вечной Женственности, если Вам угод­
но знать». Гумилев сказал шикарно, хлестко, но хлесткостью только вы­
пятив несправедливость: «Символисты — просто аферисты. Взяли гирю,
написали на ней: десять пудов, но выдолбили середину, швыряют гирю так
и сяк, а она — пустая». Это он Блоку. А Блок-то как раз и наполнил гирю
тяжестью, и все их «зори», «бездны» и «откровения» — содержанием.
— Но я не могу и не хочу не видеть, как безответственная и беспар­
донная словесность символизма открыла дорогу и перевоплотилась в изу­
верскую словесность большевизма. И как это сказалось в конце концов в
моей жизни. Эти высоты, и дали, и грандиозные предначертания партии,
и бездны предательства врагов народа, и сами враги народа — чистый сим­
волизм, чуть ли не цитаты из их стишков.
— Да, эпоха была гаденькая. И не скажешь, что Блок ни при чем.
Подбрасывал угольку в «светлое будущее» и не предвидел, какие печи ра­
стапливал... Но я задним числом счетов не свожу. Особенно с человеком,
который знал, что логика жизни принципиально «неправильная», ее не
вычислишь, она всегда тебя обыграет. Те, кто не культивировал символи-

78

Анатолий Найман

•

стских вдохновений, те, кто видел в них больше нервной напористости, чем
озарений, и развенчивал их, так же не предупредили преемственности и
использования их большевиками, как их горячие поклонники и проповед­
ники. И, кто знает, не способствовали ли нечаянно? Жизнь — не алгебраи­
ческая теорема, в которой, если А, то В, и если В, то С. Блок при всей сво­
ей социальной ненависти признавался, что вот когда видишь все это кру­
гом, эту нищету и этот ужас, в котором задыхаешься, и эту невозможность,
бессилие переменить что-либо в этом, когда знаешь, что какими-нибудь
пятьюдесятью рублями можешь сделать для кого-нибудь доброе дело, но —
одно, а в общем все останется по-прежнему,— то вот берешь и со сладо­
страстием, нарочно тратишь не пятьдесят, а сто, двести на никому, а мены
we всего себе, не нужный кутеж. А откажись он от кутежа, отдай деньги
бедному, и еще десять тысяч человек сделай так же, что ж ты считаешь,
Бог не мог бы придумать испытать их праведность какой-нибудь другой
революцией, голодом и террором? Или, по-твоему, у праведности есть гра­
ницы, предел?
Бог дает условие задачки, сперва простейшей. Ты ее решаешь, но ока­
зывается, что ответ — это условие следующей задачки, уже посложней.
И так до смерти. Решаешь последнюю, умираешь, сверяешь с ответом, сам
ставишь себе отметку, Бог расписывается. (Говорю, следуя толстовской
методике.) Общество — это сумма ответов в каждый данный* момент. Пе­
ремноженные друг на друга и деленные на сумму сумм, они дают цивили­
зацию. Интеграл общества и цивилизации как функции деятельности лич­
ности есть история. Скажешь, чересчур складно? Не чересчур. Потому что
ответы нескладные. Начиная с какой-то задачки, решаешь интуитивно —
если решать по правилам, не выходит. И, доверяясь интуиции, то бишь му­
зыке, звучащей тебе независимо от тебя, отдаешь сто рублей не на напра­
шивающуюся милостыню, а на бессмысленный и безрадостный кутеж.’
А музыке доверяешься, потому что высота ее звука, длительность нот и
интервалов измеряются в тех же единицах, которыми пользуются, решая
задачку по правилам.
Не думаю, что Ахматова, Мандельштам, Пастернак и Цветаева при­
нимали настоящее,1 как придется, и жили без интереса к будущему,, как
утверждал Германцев. К началу войны у всех у них уже вышли сборники
стихов, первые трое имели уже имена. Мандельштамовский «Камень», ах­
матовские «Четки» и пастернаковский «Близнец в тучах» — книги такой
выразительности и зрелости, что могли бы полноценно свидетельствовать
о силе дара и поэтической манере каждого из поэтов, даже если бы не бы­
ло всего последующего их творчества. «Камню» предстояло еще два из­
дания, «Четкам» еще восемь. В очередной раз в обществе вспыхнул ин­
терес к поэзии, притом что он был вообще устойчив уже несколько лет.
Зарождались течения, выпускались манифесты, появлялись новые изда­
тельства, журналы, альманахи. Литературная борьба, взаимоотношения
групп увлекали. Им было по двадцать с Небольшим, они влюблялись, рас­
ходились, в них влюблялись, бросали. У Ахматовой и Гумилева родился
сын, у Цветаевой и Эфрона дочь.
Для них война была ударом. Ударом гаубицы, выстрелившей прицель­
но по их жизни, и набата, созвавшего на панихиду по ней. «Утром еще спо­
койные стихи,— вспоминала Ахматова,— ”от счастья я не исцеляю”, а
вечером вся жизнь вдребезги. Недоумевающий, Лева повторяет: ,,Баба
Аня — пачет, мама — пачет, тетя Ху ха — начет “... И завыли бабы по де­
ревне». Для них война была неожиданностью, они не думали о ней.
Не то чтобы Блок думал или предчувствовал войну. Катастрофу — да,
революцию — да. В 1919 году, оглядываясь назад, он и войну видел как
проявление все той же музыкальной стихии. «В политике — бесконечное
мелькание государственных форм, судорожное перекраивание границ. В от­
вет на это — революции, их пытаются всегда ввести в русло, определить
как движения национальные, как освободительные (от гнета), но в них ос­
тается всегда неопределенным и не введенным в русло основное и глав­
ное — волевой, музыкальный порыв... Мне кажется, что в ,,великой битве4*
против ,,гуманизма“ (grosse Schlacht dor Zeit) — за артиста — много про­
лито крови писателями германскими и русскими; напротив, изрядно эко­
номили свою драгоценную кровь французы и англичане. Это естественно —
у них музыкальная ' память слабее. Напротив, она громадна у немцев; у
нас — память стихийная, мы слышим не Гуттена, не Лютера, не Петрарку,

•

Поэзия и неправда

но ветер, носившийся по нашей равнине, музыкальные звуки нашей жесто­
кой природы, которые всегда стояли в ушах у Гоголя, у Достоевского, у
Толстого».
Говоря, и говоря, и говоря на свою излюбленную тему, повторяя эти
и подобные слова раз за разом^ Блок почти ритуально вызывал катастро­
фу, торопил ее. Но он не сводил ее к войне. Просто наклонялся над про­
пастью и наслаждался притягательностью и сиренным гулом бездны. Боль­
ше того, видя явственно мчащуюся на него стену цунами, он не суетился,
и не ужасался, и не старался докричаться до человечества, на которое она
неслась так же, как на него. Он принял ее неотвратимость лично и гото­
вился не к тому, что будет после ее сокрушительного набега, а к тому, что­
бы в момент удара и потом, в недели, месяцы и годы ее обвала, быть од­
ной с ней стихии, но остаться собственного, независимого духа. Он погру­
жался в личную катастрофу и тем самым вырабатывал иммунитет от об­
щей, от катастрофы вообще. В конце революционного лета 1917 года,
«после обеда я успел весело удрать в Шувалово и выкупаться. За озе­
ром — ’’сияй, сияй мне, далекий край, Бедному сердцу — вечный рай”.
В чем дело, что так влечет?.. Купаясь в глубокой купальне, я убедился, что
все-таки могу плавать, нет еще только той сноровки...». «В глубокой ку­
пальне» он накапливал сноровку и умение плавать, которых могло бы хва­
тить при «низвержении в Мальстрем», описанном его любимым Эдгаром
По. «Страшно, сладко, неизбежно, надо Мне — бросаться в многопенный
вал».
Глубокая купальня в Щувалове символизирует не только «веселое»
бегство Блока «от метаний и вечного разногласия с собой». Не только от,
но и к: к легкому профилю Незнакомки, легким складкам девичьего платья,
к влюбленности, которой он всегда был открыт. «Влюбленность — ночное,
ну, да — ’’ветер и звезды”... За словами ’’ветер и звезды” ясно видно все,
что вызывает к бытию их заклинательная сила: ночи без рассвета, ’’неров­
ный топот скакуна” кожа перчатки, пахнущая духами, цыганские песни,
яд и горечь полыни, шлейф, треплющийся по коврам, звенящие за дверью
шпоры, оскаленная пасть двери, захлопывающейся и выводящей на ветер
и звезды... конец этого: горечь полыни, оборванная струна скрипки, жел­
тый, желтый закат бьет в неизвестное окно, и ’’женщина” с длинным шлей­
фом свистит ’’мущину” мертвыми губами, а ’’мущина”, как собака, пол­
зет на свист к ее шлейфу».
Он бежал в Шувалово, готовый встретить «о, нежную! о, тонкую!», и
возвращался в город, чтобы найти «письмо трагической актрисы... и том­
ные слова... И длинный почерк, усталый, как ее усталый шлейф». Он соз­
нательно погружался в катастрофу личную, в воронки, судороги, черную
страсть, в сверкающую пену и гибельный шлейф личного «Мальстрема».'
«Ночь глухая, около 12-ти я вышел. Ресторан и вино... Лихач. Варьетэ. Акробатка выходит, я умоляю ее ехать. Летим, ночь зияет../. Я рву ее
кружева и батист, в этих грубых руках и острых каблуках — какая-то си­
ла и тайна... Я отвожу ее назад... Она скрывается в переулке — известном
и неизвестном, глухая ночь, я расплачиваюсь с лихачом. Холодно, резко,
все рукава Невы полные, всюду ночь, как в 6 часов вечера, так в 6 часов
утра, когда я возвращаюсь домой...
Опять ночь — искры трамвая. Вечер, утро' — это концы и начала.
В нашем ноябре нет начал и концов — все одно растущее, мятежное, про­
низывающее, как иглами, влюбленностью, безумием, стонами, восторгом.
Эту женщину я, вероятно, не увижу больше, и не надо видеть, ни мне, ни
ей неприятно, она ’’обесплочивает” мои страсти, бросает их в небеса своими
саксонскими глазами... Я вижу, как переливается кровь мерно, спокойно
и весело под кожей твоих щек и в упругих мускулах твоих обнаженных
рук;.. Тогда в ушах моих начинается свет и звон виол... Жить на свете и
страшно, и прекрасно. Если бы сегодня — спокойно уснуть».
' Гибели, которая надвигается на всех, он ищет загодя для себя одного,
как бы заранее привыкая к ней. В ответ гибель ищет его. Они встречаются
в варьете, в цирке, на «американских горах» в «Луна-парке», на аэродро­
ме и ипподроме, в трамвае, у цыган.
И старик перед хором
Уже топнул ногой.
Обожги меня голосом, взором,
Ксюша, пой!

80

Анатолий Найман

®

На благотворительном вечере в разоренном революцией страшном зим­
нем Петрограде перед выходом Блока на сцену «в комнату влетел малень­
кий розовый комочек... Это была очаровательная танцовщица, одна из
звезд нашего балета...— Люком. Лю-ком — это маленький красный мик­
рокосм. Розовая спинка, розовая грудка и ручки, красное все (юбочка, три­
ко). Маленькая — вьется... Такое появляется во второй части ’’Фауста”».
Гуляя, глуша себя прогулками, как вином, он добирался пешком от
Гренадерских казарм до Удельной и из-за забора наблюдал скачки. Играть,
делать ставки не любил, а приходил как будто только затем, чтобы увидеть
...всё зараз: вдали летели
Жокеи в пестром — к тонкому столбу.
Чуть-чуть отстав от них, скакала лошадь
Без седока, взметая стремена.
А за листвой кудрявеньких березок,
Так близко от меня лежал жокей...

Как будто век лежал, раскинув руки
И ногу подогнув. Так хорошо лежал.
Вот, всю жизнь скакал — с одной упорной мыслью, чтоб первым до­
скакать. Но — запнулась запыхавшаяся лошадь. То же и летчик, по сосед­
ству, на Коломяжском шоссе:
/
Он близок, миг рукоплесканий
И жалкий мировой рекорд! —
и вдруг нелепый безобразный в однообразье перерыв, и: на траве равни­
ны.— крыла измятая дуга... В сплетенье проволок машины — рука мерт­
вее рычага... Как будто он предсказывал реальные судьбы упавшего на
гидроплане в море близ Монако Годара: «И зверь с умолкшими винтами
повис пугающим углом...»,— и Латама, которого убил в Конго буйвол.
«Вечером пошел я в цирк, почти заснул с тоски и отвращения. С борь­
бы, которая когда-то казалась мне великолепной, я ушел задолго до кон­
ца». Когда-то, лет за пять до того, «среди борцов были истинные худож­
ники; я никогда не забуду борьбы безобразного русского тяжеловеса с гол­
ландцем, мускульная система которого представляла из себя совершенней­
ший музыкальный инструмент». Тогда само его появление в цирке, не го­
воря уже о поведении, смущало ценителей его поэзии: «...увидел Александ­
ра Александровича Блока... в цирке и... пьяным... Это было для меня так
странно и неожиданно... Хотя ’’все люди — все человеки” — однако автор
’’Прекрасной Дамы” — и пьяный. Я привык видеть Блока в черном сюр­
туке — серьезного, почтительного, с неподвижным, как маска, лицом, ли­
цом романтика... Он ходил как-то порывисто, глаз^ мутны, весь он окутан
дымом — ибо курил он папиросу 34 папиросой...».
Он приходил в цирк смотреть на великолепную борьбу, на молодое,
летающее телб, а ему показывали измученное, бескровное, изнасилованное,
с грязной мордой. Зимой он ездил в Озерки любоваться на то, как Соль­

вейг прибегает на лыжах, но там выпивал в одиночестве вина, бодлеровского вина, которое «для хрупкого атлета жизни — мазь, укрепляющая муску­
лы борцов»,— и уезжал обратно.
«Увядающая брюнетка в трамвае. Мы изучали друг друга. Под конец
по лицу ее пробежало то самое, чего я ждал и что я часто вызываю у жен­
щин: воспоминание, бремя томлений, приближение страсти, связанность
(обручальное кольцо). Она очень устала от этого душевного движения.
Я распахнул перед ней дверь, и она побежала в серую ночь... Опять набе­
гает запредельная страсть, ужас желания жить».
В конце концов все равно, от запредельной страсти или от судорож­
ного перекраивания границ погибать, когда смысл происходящего — ги­
бель.
Зачем ты в небе был, отважный,
В свой первый и последний раз?
Чтоб львице светской и продажной
Поднять к тебе фиалки глаз?
Иль отравил твой мозг несчастный
Грядущих войн ужасный вид:
Ночной летун, во мгле ненастной
Земле несущий динамит?

•

Поэзия и неправда

81

«Все эти факты, казалось бы, столь различные, для меня имеют один
музыкальный смысл. Я привык сопоставлять факты из всех областей жиз­
ни, доступных моему зрению в данное время, и уверен, что все они вме­
сте всегда создают единый музыкальный напор».
Он записывает в дневнике 3 июля 1912 года: «... провели день свя­
то, я проводил ее на вокзал; вечером пришел Пяст — и загуляли». 18 ав­
густа: «Знак! одно — что вино и проститутки давно уже не пленяли ме­
ня». 18 сентября: «В воздухе — война. ’’Пробная” мобилизация» —о
начинающихся на Балканах военных действиях.

Революция была для меня в детстве сказкой из разряда тех, кото­
рых немножко боишься, как для дикаря — сотворение мира: что-то,
конечно, существовало и до, но аморфное и без деталей, даль, серое небо,
примитивно нарисованный домик, потом грохот, гроза, беготня, вспышки
и наутро — Ленинград и жизнь в нынешнем виде. Подростком я стал во­
ображать ее романтически, как у Виктора Гюго: бесстрашные герои, без­
жалостные подлецы, запах пороха, казни, и через несколько недель —
контур нового города, просвечивающий сквозь Петербург, формы жизни,
в которых можно угадать нынешнюю. Повзрослев и уже имея суждение
о революции, в общем не изменившееся до сих пор, я продолжал сохра­
нять нетронутым представление о ней, как о катаклизме, как о событии,
укладывающемся в срок от даты, до которой жизнь была такой-то, до да­
ты, после которой она стала неузнаваемой. «’’Аврора” залпом своих пу­
шек возвестила о начале новой эры».
Для Блока, Ахматовой, Маяковского и еще 150000900 жителей
России 24 октября 1917 года ничем не отличалось от 26-го. Человек пере­
текает из одного дня в другой плавно, даже если это бурные дни и даже
если этот следующий день через много лет будет осознан как катастрофи­
чески поворотный. Катаклизмом был не большевистский переворот, а вой­
на. Но и день объявления войны 1914 года, даже если он был сразу понят
как рубеж и перелом времени, по резкости и неожиданности перелома ни
в коем случае нельзя приравнять к началу войны в июне 1941-го, которо­
му мы уже были свидетелями. Малолетними —. но тем сильнее оно вреза­
лось в нашу память. В 41-м паровички еще .везли горожан на выходной ку­
паться и загорать, а танки и мотоциклы немцев уже много часов безоста­
новочно мчались по стране на восток. То воскресенье 41-го года не завер­
шило неделю, а начало четырехлетие, в котором не было ни дней, ни
недель. В 14-м же «Государь Император Высочайше повелеть соизволил
перевести армию и флот на военное положение: первым днем мобилиза­
ции назначено 18 июля», и лишь после этого германский посол вручил
ноту об объявлении войны.
Нашим жизням, начавшимся под конец 30-х, с младенчества сопутс­
твовал арест — родителей, близких, соседей — и наша психика усвоила
арест как образ события. Не обязательно даже рокового, а любого ре­
шительного, то есть в корне меняющего жизнь. День же 19 июля 1914
года тряхнул страну, каждый понял и почувствовал, цто пришла беда, но
величину события не постигал никто. Газеты писали что-то о духе ар­
мии, своей и вражеской, обещали непродолжительную войну. Сколько-то
переменился быт, военное положение по-своему его формовало, появи­
лись неудобства — никто не сомневался, что временные, их надо перетер­
петь и вернуться к прежней жизни. Прежняя жизнь ощущалась реальнее
текущей, новогодний праздник 1914 года оставался более живым и вол­
нующим, чем встреча 1915-го в самый момент ее. Не догадывались, что
в наступающей жизни уже не будет никакого соответствия прежней, что
отныне прежняя — это лишь то, на что «скоро в тоске предельной погля­
дим назад», Атлантида, навеки ушедшая на дно.
Мобилизация мужчин в действующую армию, связанные с этим тре­
воги, запись в добровольцы, отсрочки, уклонение от службы стали глав­
ной темой дня. «Мы втроем (Блок, Гумилев и я), — вспоминает Ахмато­
ва,— обедаем (5 августа) на Царскосельском вокзале в первые дни вой­
ны (Гумилев уже в солдатской форме). Блок в это время ходит по семь­
ям мобилизованных для оказания им помощи. Когда мы остались вдвоем,
Коля сказал: ’’Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это то же самое,
6. «Октябрь» № 1

82

Анатолий Найман

©

что жарить соловьев”». Ходасевич в письме приятелю без экивоков выра­
жает общее чувство: «Куда рвется Блок? Там поэты не нужны, неумест­
ны, едва ли не смешны. Пушкин был другого склада человек — война бы­
ла не такая,— и я убежден, что под Эрзерумом он гарцевал прекурьезно.
Поезжайте если хотите, смотреть: но воевать Вас не позовут, как и
Блока».
Николай Гумилев единственный из поэтов принял войну «с просто­
тою совершенной, с прямолинейной горячностью. Он был, пожалуй, од­
ним из тех немногих людей в России, чью душу война застала в наиболь­
шей боевой готовности. Патриотизм его был столь же безоговорочен, как
безоблачно было его религиозное исповедание». Я вдруг услышал
песнь моей судьбы и побежал, куда бежали люди, по­
корно повторяя: буди, буди. 24 августа он был зачислен в кава­
лерию уланом на правах вольноопределяющегося, 24 декабря-награжден
первым Георгиевским крестом, через год вторым.
Мандельштам был освобожден от мобилизации по причине «сердеч­
ной астении», Пастернак — «по укорочению сломанной в детстве ноги».
В первые дни, однако, он был намерен записаться в добровольцы и для
этого ходил в полицию получать свидетельство о благонадежности. Там он
несколько раз сталкивался с Маяковским, приходившим за тем же. Мая­
ковскому в свидетельстве отказали: подростком он вступил в подпольную
большевистскую партию, трижды был арестован, почти год просидел в тюрь­
ме. Пастернак за своим свидетельством решил в конце концов не являть­
ся. «Меня заклял отказаться от этой мысли сын Шестова, красавец пра­
порщик. Он с трезвой положительностью рассказал мне о фронте, предуп­
редив, что я .встречу там одно противоположное тому, что рассчитываю
найти. Вскоре за тем он погиб в одном щ первых боев...»
В том, как встретил войну Маяковский, проявилась взрывная, но не­
глубокая реактивность его натуры. На следующий после объявления день
он написал стихотворение «Война объявлена», в октябре — «Мама и уби­
тый немцами вечер» со знаменитой строчкой «Ах, закройте, закройте гла­
за газет». В промежутке он рисует лубки и карикатуры и сочиняет к ним
подписи вроде «Австрияки у Карпат поднимали благой мат» и «Как каза­
ки цеппелину ободрали пелерину». «В солнечный день осенью 1914 г.
мы с ним стояли на углу Кузнецкого моста и Петровки во время кружеч­
ного сбора ”На помощь жертвам войны”. Он нес мою кружку с деньга­
ми и громко читал свои стихи о войне. Среди нарядной публики Кузнецко­
го моста голос его звучал как громкий клич протеста». «Футуристы устроли вечер ’’Искусство и война”, (прошедший в почти пустой аудитории.
Доклад Каменского ”Культура и война” чуть не сплошь состоял из сле­
дующих выражений по адресу немцев: ’’Идиотическое понимание Виль­
гельма”, ’’Дьявол в образе Вильгельма”, ’’Колбасники в касках” и т. д.
Бурлюк уверял, что только футуристы смогут изобразить происходящую
войну. .Маяковский прочел два стихотворения, посвященных войне». Че­
рез десять дней — просьба к градоначальнику выдать свидетельство о бла­
гонадежности, чтобы пойти на фронт добровольцем. И, через 15 лет вспо­
миная,— цинично: «И у полковника Модля оказалась одна хорошая
идея»,— то есть тем, что отказал, спас его начальник тайной полиции от
действующей армии.
Ходасевич, который Маяковского терпеть не мог и вражды к нему не
притушил и после его смерти, свидетельствует, что «там, где'теперь па­
мятник ’’Октябрю” и московский совдеп, а тогда были — памятник Ско­
белеву и генерал-губернаторский дом, став на тумбу, читал он стихи! кро­
вожадные и немцеедские ”до отказа”:
О панталоны немецких кокоток
Вытрем наши штыки!

И, размахивая плащом, без шапки, вел по Тверской одну из патрио­
тических толп, от которых всегда сторонился патриотизм истинный...
А еще год спустя, уже в Петербурге, в квартире Горького, он бился в исте­
рике и умолял спасти его: дошла очередь до ратников второго ополчения.
Его пристроили чертежником в какую-то инженерную часть».
Маяковский нс похож на человека, который мог биться в истерике, осо­
бенно по такому поводу, особенно в квартире, набитой профессиональны-

Ф

Поэзия и неправда

83

ми разносителями сплетен и слухов. Стихи искажены, и стихотворение
«Война объявлена», не кровожадное и не немцеедское, написано в совсем
другой- тональности. Его призвали на военную службу, или, как он сам не
без кокетства выразился, забрили, действительно, через год, и попал он,
действительно, в Военно-автомобильную школу чертежником: «Теперь ид­
ти на фронт не хочу. Притворился чертежником. Ночью учусь у какого-то
инженера чертить авто... Паршивейшее время. Рисую (изворачиваюсь)
начальниковы портреты». Никаких следов и намеков на «умолял» нигде
нет, изворачивался — это да.
J
Но одновременно он этим фронтом, на который «идти не хочу», так
и этак прописывает фон своих стихов, постоянный сюжет которых — я,
Маяковский. «Я живу на Большой Пресне, 36, 24»,— начинает он стихо­
творение «Я и Наполеон» и — после «возьму и убью солнце» и «здравст­
вуй, мое предсмертное солнце, солнце Аустерлица!» — заканчивает: «пом­
ните: еще одного убила война — поэта с Большой Пресни». Это вариант
смиренный. Вариант агрессивный:
Знаете ли вы, бездарные, многие,
думающие, нажраться лучше как,—
может быть, сейчас бомбой ноги
выдрало у Петрова поручика?

— с бранной концовкой: «Я лучше в баре блядям буду подавать ананасную
воду»,— то есть чем разрешать выдирать себе ноги. Вариант покаянный:
«Я один виноват в растущем хрусте ломаемых жизней!»
Что для него поручик Петров, иллюстрируют стихи «Военно-морская
любовь»:
Льнет, как будто к меду осочка,
к миноносцу миноносочка,—
и еще восемь таких же игривых двустиший о миноносице — чей снаряд,
весьма вероятно, лишил Петрова ног. Когда он в «Бродячей собаке» читал
про поручика и дошел до бара и ананасной воды, «некоторые женщины
закричали: ”ай! ох!ь — и сделали вид, что им стало дурно. Мужчины,
остервенясь, начали галдеть все сразу, поднялся гам, свист, угрожающие
возгласы... Маяковский стоял очень бледный, судорожно делая жеватель­
ные движения, опять закурил и не уходил с эстрады. Очень изящно и на­
рядно одетая женщина, сидя на высоком стуле, вскрикнула: ’’Такой моло­
дой, здоровый... Чем мерзкие стихи писать, шел бы на фронт”. Маяковский
парировал: ’’Недавно во Франции один известный писатель выразил же­
лание ехать на фронт. Ему поднесли золотое перо и пожелание: ’’Остань­
тесь, ваше перо нужнее родине, чем шпага”».
Слабо парировал, не так ли. Германцев? Если бы мы так парировали,
нас погнали бы со всех поэтических вечеров. И этот французский писатель
с золотым пером явно не Шарль Пеги, к этому времени уже убитый на
Марне. Но куда деваться? Есть война, есть поэт, есть публика — как это
объединить, если не декламацией стихотворения? Не успел он прийти в
поэзию, как пришло новое время, Война. Не его ли время? Не его ли при­
шло оно явить миру, не им ли объявить о себе? Формула объявления на­
прашивалась. Я, гений Игорь Северянин!.. Я, Король Времени, Велемир
Хлебников!.. Блок вслушивался в «волевой, музыкальный порыв» времени
как поэт — сын гармонии. Поэт Маяковский был уверен, что он — сын вре­
мени, любимый, и что то, что он сыграет па флейте-позвоночнике, время
примет как собственную музыку, безоговорочно и радостно. Распираемая
бицепсами гипербол музыка гремела внушительно и, казалось, заглушала
всякую другую: «Я, Маяковский Владимир, — с живого сдирая шкуру, жру
мира мясо!». «В подвале ’’Бродячей собаки” был бой, заставивший пуб­
лику на минуту отвлечься от боев под Ипром и Суассоном. Господину Мая­
ковскому удалось на минуту оттеснить Вильгельма и приковать опять вни­
мание публики к футуризму».
Он ошибся: война оказалась не его временем. Просто потому, что вой­
на вообще ничье время и в последнюю очередь — поэзии. Но он уже вы­
шел на дистанцию, его кровь уже была отравлена пьянящим ядом адрена­
лина и кипящим кислородом, ему казалось, что он держится вровень со
временем. Он ошибся в первый раз: то, что он принимал за время, было
вереницей событий. Он стал поэтом события.

84

Анатолий Найман

•

Господину Маяковскому удалось на минуту оттеснить Вильгельма и
приковать опять внимание публики к футуризму. На минуту — тогда как
футуризм для Маяковского или акмеизм для Гумилева были внутренним
смыслом и центром решающих лет их жизни и в конце концов оказались
определяющим содержанием их литературной репутации. Война ставила
поэта в положение неудобное и трудноразрешимое. Стихи могли быть или
за войну, или против, или не за — не против и тогда были никому не ин­
тересны. Пока жили в «мирное время», этого времени хватало и на то,
чтобы при желании «вникнуть» в поэтическую мысль. Война исподволь,
хочешь — не хочешь, всё, и не в последнюю очередь — мысли, делала соб­
ственной функцией. Во время войны уместно кутить, безобразничать, раз­
вратничать, пустословить — только не сочинять стихи. Масштаб происхо­
дящего и попадание под его зависимость превращают стихописание в дело
такое же индивидуальное, как вышивание: ладно, пиши, потом посмотрим.
Мандельштам, преданный идее соразмерной грандиозности и единст­
ва — в архитектуре, в природе, в государственности,— написал несколько
стихотворений «на тему». По поводу того, что поляки Пилсудского воюют
в Галиции против России,— против поляков: «иль ворон заклюет орлов?».
По поводу бомбардировки Реймского собора — осуждение: «здесь нужен
Роланд, чтоб трубить из рога». И еще стихотворение, не напечатанное, хо­
тя и предлагавшееся в журнал, про «пожилого мужика» в гробу: для поэ­
та — проба голоса, поставленного западническим мусикийством, в славя­
нофильских распевах; для публики, будь оно опубликовано,— очередной
«великорусский державный лик», спасающий Россию. Война ни как со­
бытие насущное, ни как историческое не захватила его. На начало ее на­
ложилась его бурная влюбленность, требовавшая во что бы то ни стало
быть в Варшаве, связанные с этим хлопоты о пропуске и деньгах, путеше­
ствие санитарным поездом. Поездка, уложившаяся в три недели, была
единственной военной действительностью. Остальное он наблюдал заворо­
женно и как будто отсутствующе, как шарденовский мальчик на юлу, гля­
дя на глобус: «Впервые за сто лет и на глазах моих меняется твоя таин­
ственная карта».
Блоку не нужно было ни самоутверждаться, ни искать себя, ни экспе­
риментировать. Он глядел глаза в глаза дню, зрением все более строгим,
все более фокусирующимся на первом плане. Он тоже видел мужиков, но
не символических «пахарей войны», а взвод за взводом набивающихся в
вагоны, и не санитарного поезда, а эшелона, отправляющегося прямо на
фронт. Как всегда, важнее, чем то, что он видел, было то, что он слышал:
И, садясь запевали Варяга одни,
А другие — не в лад — Ермака,
И кричали ура, и шутили они,
И тихонько крестилась рука.
Он не позволял себе искать в войне больше того, что она есть, считая,
что война сама по себе больше всего, что можно увидеть за нею: естествен­
но, война — наказание Божие и, как всякое наглядное вмешательство Бо­
га в человеческую жизнь, покрывает все мыслимое о ней. Для Ахматовой
больше всего была Россия, и, молясь за нее, она соглашалась на тяжкую
болезнь, потерю близких, отказ от поэзии, только «чтобы туча над темной
Россией стала облаком в славе лучей». Блок уходил и от религиозного
осмысления войны, и от патетики душевного порыва — нет, нам не было
грустно, нам не было жаль:
Эта жалость — ее заглушает пожар,
Гром орудий и топот коней.
Грусть — ее застилает отравленный пар
С галицийских кровавых полей...

Для Пастернака все, включая войну, было меньше чего-то происхо­
дящего вне его, что он для простоты называл жизнью. Жизнь и он были
так же частями целого и друг друга, как сестра и брат, отселившиеся от
родителей и еще не заведшие собственных семей. Все части, самые малые
и самые крупные, соединялись между собой ассоциативно, поэт не искал
ассоциаций, они бросались в глаза. Войну он, как Ахматова, узнал через
причитанье и голошенье женщин и, как Блок, через теплушки воинских
поездов. Но он слушал их, как музыкант птичье пенье, и глядел, как жи-

•

Поэзия и неправда

85

вописец на натуру. «В пролетах вагонов — морды лошадей, благородные,
породистые, вероятно, офицерские, скучные глаза, далекие от наших тре­
вог, пасмурные и поблескивающие. Изредка труба горниста, распарываю­
щая серый туман. Поезд ждал встречного... Вдруг, как по команде, бабье
причитанье вокруг, истерика — проводы запасных... Я прямо содрогнулся
от восторга при виде того, как солдаты со снисходительной насмешкой от­
неслись к этой женской кутерьме». Разорение, несомое войной укладу жиз­
ни, тотчас выражается для него разорением, несомым осенью и мальчиш­
ками кустам орешника; надвигающаяся беда — августовским затмением
солнца, затмение — неуверенностью ежика, которого оно застало на до­
рожке парка. Солдаты и лошади в поезде, эти или другие, пришли на па­
мять, когда через год с небольшим на память пришла первая революция:
«Стоял декабрь. Ряды окон, не освещенных в поздний час, имели вид
сплошных попон с прорезами для конских глаз». Его восторг по поводу
солдатской сдержанности чувств появляется некстати рядом с женскими
слезами, но это тот же восторг, в который его может привести ветер, сры­
вающий с веток листву. Поэт и всегда-то верит своей непосредственной
реакции, а не взвешенным размышлениям, а в молодости и подавно. Это
может шокировать нормальных людей — и должно шокировать.
Война, война! — Кажденья у киотов
И стрекот шпор.
Но кету дела мне до царских счетов,
Народных ссор.
Цветаевой было неполных 22 года, когда она это написала: она была
влюблена в своего деверя, а он умирал от туберкулеза.
Молодость не заботится о будущем. То же и поэт — птичка Божия.
Озабоченный поэт не внушает доверия. Отсюда и берут начало газетные
мудрости о «вечной молодости» поэта-юбиляра. Однако нельзя сказать, что
поэта не беспокоит судьба написанного им стихотворения. Во-первых, это
как бронхит: пока не откашляешься, не вздохнуть. Во-вторых и в-главных,
поэт единственный помнит, как оно появлялось ниоткуда, и потому не хо­
чет делать вид, что ничего не произошло, и знает, что это не просто налив­
ное яблочко, а скорее из тех, на которые облизывалась праматерь, и, как
она, сует его ближнему. Он может дни и годы валяться на диване, что-то
читая, о чем-то думая, старея и равнодушно наблюдая, какие карьеры де­
лаются вокруг. Но едва он сочинит стихотворение, а тем более если это
случается регулярно, ему начинает казаться, что он теряет время.
Ибо стихотворение — сгусток времени, и, не откашлянный, он пере­
гораживает ход струе времени и следующим сгусткам. Это ощущение осо­
бенно тяготит, когда ты молод и двадцать прожитых лет выглядят огром­
ной жизнью, а значит, и каждый год и даже месяц, неделя — Необычайно
долгими, вместительными, и вот у тебя ничего не сдвигается с места, а они
уходят, обтекая тебя, впустую. И тут еще эта война, которая отводит поток
времени и вообще в непредвиденное русло.
А если не война, все равно годам к двадцати пяти что-то случится:
пугачевский бунт для Державина, декабристское восстание для Пушкина,
революция пятого года для Блока. И попытки преодолеть сознаваемую все
более явственно дисгармонию между байроновской «взволнованной стра­
стью», диктующей стихи, и повседневными чувствами, приходящими к это­
му возрасту в относительное равновесие, получают могучую поддержку со
стороны. Появляется общая судьба, общая для многих, для «всех», она
порождает особенное взаимопонимание и круговую поруку. Поэт может и
не упомянуть в стихах о случившемся событии, но «взволнованная страсть»
непроизвольно включает в себя опыт переживания его — и, принимая на
веру, что это так, оделяет поэта доверием читатель. Появляется читатель.
Не личный, знаемый, а «тайный», «дальный». Событие сталкивает поэта
со столпа эгоизма. Это может произойти и при спокойном течении времени,
но катаклизм — неважно, большой или маленький — расслаивает судьбу
художника на «искусство» и «жизнь» необратимо. Стихи о любви скла­
дываются и во время землетрясения, и чумы, и расстрелов, но «страх и му­
за дежуоят в свой черед», и ни поэт, ни читатель не спутают плача элегии
с плачем похорон. Такие события объявляют художнику: «В тебе искусство
и жизнь соединяются физически — тебе решать, какого состава и крепости
будет их сплав».

86

Анатолий Найман

•

«Наши» события начались немного раньше, нам было двадцать. Ра­
зумеется,-никто не думал о себе в таких понятиях, как «художник», нас
называли — «молодые поэты». А события назывались «венгерскими».

Г л ав а ч етв е р т а я
(Германцев)

Найман пригласил меня на выступление Бориса Слуцкого. Они там у
себя в Технологическом устроили поэтический вечер, собрался «весь Ле­
нинград», хорошо если человек пятьдесят. Борис Абрамыч пришел в пше­
ничных усах, лицо наблюдательного кота, голова отодвинута подальше за
плечи. С ним неожиданно Евтушенко: оказывается; в Москве главный уже
не Слуцкий, а он. Слуцкий читал стихи, как докладчик, но который наст­
роен аудиторию убедить. «Я был политработником. Три года — сорок вто­
рой и два еще потом»,— может быть, поэтому? Интонации — как будто
патефонная пластинка борется с иглой: со скрипом повернулась на пол­
оборота — и получилась мелодия. Читал почти все известное, и в этом бы­
ла дополнительная приятность. «Он гладит, гладит, гладит ордена, огла­
живает, гладит гимнастерку»,— про молоденького комбата при смерти.
Комбат не хочет, чтобы с ним рядом лежал немец, тоже умирающий, — это
нас не трогает, к комбату вызывает антипатию, но расположение от «гла­
дит, гладит» — больше ее. Ну, конечно, «кони шли на дно и ржали, ржа­
ли», разрекламированные Эренбургом, ударный номер. «Блудный сын»:
«обгрызай духовитые кости тельца» — с дешевым романтическим концом,
компенсацией за непрочитанный вовремя талмуд: «свой посох находит и,
ни с кем не прощаясь, уходит». Все вместе же звучало цельно, и с достоин­
ством, и независимо. «Не только пиво-раки мы ели и лакали!» и «каша
с вами, а души с нами» — всерьез заявляли о каких-то реальных «нас»,
чем-то отвечавших и нашему понятию о себе. А что то не так и это не
этак — так ведь «девятнадцатый год рожденья — двадцать два в сорок
первом году»,— а отсюда все и качества, как приговаривает наймановский
политэкономист.
Евтушенко — забавный малый. Артист. Все стихи написаны с неопре­
деленной задней мыслью. Якобы в начале войны он мальчишкой плясал
на деревенских свадьбах, поспешных из-за ухода женихов на фронт. Впе­
чатление такое, что плясал — и прикидывал, насколько ему это через пят­
надцать лет пригодится для стихотворения. И от этого так и неясно, плясал
он на самом деле или придумал, что плясал. Если его научили такому по­
нятию «лирического героя», то это была шутка или обман: этак можно
сказать, и что плясал, и что играл за сборную Москвы в футбол, и что хо­
чешь. Больше всего похоже на просто героя, не лирического,— стало быть,
на Саломею, на «Испанскую танцовщицу» Рильке, но с ногами Евтушенко:
«ступни как деревянные, когда придешь домой».
Принимали его кисло. У Зощенко есть фраза про певичку из дома от­
дыха: «В таких случаях публика больше любит, чтобы танцевали, чем пе­
ли». Стали покрикивать: «Слуцкого!» — Евтушенко, обиженный, ушел,
Слуцкий почитал еще. Потом его потащили смотреть стенную газету «Куль­
тура». О ней уже поднимался шум: сперва институтская многотиражка,
затем «Вечерний Ленинград» разразились идеологическими фельетонами
про буржуазное влияние. Газета висела на лестничной площадке, занимала
всю стену. Рейна статья была про Сезанна, вся исчерканная, потому что
машинистка всюду напечатала «Сюзанна», он синими чернилами исправ­
лял. Найман написал про «Чайки умирают в гавани», скучноватый бель­
гийский фильм с ковбойской репликой, которой негодяй-сутенер унижал
героя, загнанного преследователями в публичный дом: «Расстреливаешь
последние патроны?». Реплика в статью не попала, там было больше про
монтаж и ритм. Еще была статья про композитора Мясковского, которого
та же машинистка напечатала «Маяковским», тоже пришлось исправлять.
Слуцкий' осмотрел газету строгим глазом и сказал, что политических
ошибок не находит. Его суждения ждали напряженно, как если бы это бы­
ла резолюция ЦК. Вообще, шла глухая молва о его связях с какими-то
«эшелонами власти». Поэт Самойлов, лучший дружок, с видом легковые-

0

Поэзия и неправда

87

ленным шутил ядовито: «Никто точно не знает, где кончается полиция, где
начинается Боря». На деле же все сводилось к кремлевским сплетням, гу­
ляющим в Москве по салонам вроде эренбургского. Лито Горного институ­
та, однако, специально посылало к Слуцкому эмиссара — узнать, как и
что. Ответ они хранили в тайне, но давали понять, что обнадеживающий,
хотя и требующий еще большей серьезности. Они, кстати, в полном соста­
ве явились и на этот вечер и тоже рассматривали глубокомысленно «Куль­
туру». Авторы же статей после поддержки «из центра» воодушевились.
Поддержка оказалась только психологической, воодушевление непро­
должительным. В октябре в Будапеште начался мятеж против нашей ок­
купации, венгры называли его революцией, наши — «венгерскими собы­
тиями». Мы с Найманом ходили в зальчик «Новости дня» на Невском
смотреть кинохронику. За гривенник там можно было просидеть хоть це­
лый день, входи и выходи в любое время, одна и та же программа безоста­
новочно. Обычно половина публики просто спала, спасаясь от дождя, от
институтских семинаров по марксизму, от безделья. Но не в эти дни. Вен­
герский сюжет был один-единственный, мы знали его наизусть. Пустая
площадь перед зданием ЦК партии: ребята, быстро ложащиеся на асфальт
и из автоматов стреляющие в круг со звездой и снопом на фронтоне; тела
коммунистов на виселице вниз головой. Позднее появились кадры с тан­
ками. Куце, кратко до бессмыслицы, срезано цензурой до кости, но и кос­
ти было довольно, чтобы понять, что к чему, а нескольких ниточек ос­
тавшегося мяса, чтобы почувствовать нерв творящегося. Зрители от­
кидывались на спинки стульев, когда начинался научно-популярный
фильм о полимерах, документальный о тюленях, киножурнал «По стране»
о подготовке к 39-й годовщине Октябрьской революции, и наклонялись
вперед, когда их сменял «За рубежом» — с площадью и торопливыми
автоматчиками. Всего секунд сорок, но эти напряженные худые лица были
уже лица знакомых. На их фоне лицо Насера и вереница замерших в Су­
эцком канале кораблей вызывали слабый отвлеченный интерес.
Когда ввели танки, мы купили бутылку портвейна «Розовый далляр»
и, дважды посмотрев кадры с проездом колонны по узкой улице, искажен­
ным лицом бегущего юноши, башней со звездами, медленно поворачиваю­
щейся и беззвучно стреляющей, вышли из кино во двор, уже фиолетовый
от ранних сумерек, прошли в следующий, и в следующий, тупиковый, и
там между поленниц дров, найдя оставленный предыдущими граненый
стакан, по очереди без слов выпили. Найман сказал, что в институте их
официально предупредили, что 7 ноября ожидаются политические прово­
кации, поэтому явка на праздничную демонстрацию особенно обязательна,
но каждый должен знать лично двух соседей справа и двух слева в своей
шеренге.
Провокация состоялась одна. Всю ночь с 6-го на 7-е Миша Красильни­
ков и еще несколько университетских пили водку, а рано утром приплелись
к корпусу Двенадцати Коллегий, где первые активисты уже собирались на
демонстрацию. Весело выкрикнув ужасающе антисоветские лозунги, они
беспрепятственно отправились в сторону Кунсткамеры и, в аккурат когда
кончился военный парад и население города в проверенных направо и на­
лево шеренгах скопилось на подходе к Дворцовой площади, появились на
ступенях Фондовой биржи, ныне музея Военно-морского флота. Они выб­
рали то же место, что когда-то и с теми же целями Сталин. Став под ме­
мориальной доской с его именем, они развернули бумажный плакат с
шестью требованиями — от свободы печати до свободного расписания в
вузах — плюс «Утопим Бен-Гуриона в Ниле!», по существу, если не по
формулировке, совпадавшее с официальными. Их мгновенно скрутили и
увезли.
Это была компания безобидных гуляк, некоторые из них писали стихи.
,3а несколько месяцев до того появился фельетон о них в «Ленинградской
правде». Их обвиняли в злостном славянофильстве, проявившемся в чте­
нии стихов Хлебникова, а главное, в появлении в университетских стенах
наряженными в косоворотки и с кувшином кваса, который они, на перемен­
ке накрошив хлеб, ели деревянными ложками. С Красильниковым я был
мельком знаком, он однажды пригласил меня к себе домой на чтение сти­
хов, но, придя, я застал там неспешную пьянку, причем один наливал свою
водку в мыльницу.

88

Анатолий Найман

•

' Их держали под арестом до следующей весны, в один из теплых дней
которой к Двенадцати Коллегиям подъехала черная «Победа» с четырьмя
одинаковыми молодыми людьми, двое деловито поднялись наверх и с по­
доконника выкрикнули двум оставшимся внизу: «Долгов! Грачева! Канистров!». Спустились, и машина укатила. Это был следственный эксперимент:
оказывается, в ноябре Красильников с товарищами оттуда же кричали:
«Долой Хрущева и коммунистов!» — и теперь требовалось определить,
был ли это призыв к изменению государственного строя, если крики достиг­
ли стоявших во дворе, или просто агитация и пропаганда, если не достигли.
Тогда же в ноябре, сразу после 7-го, во всех ленинградских газетах
были напечатаны статьи об из рук вон плохом идеологическом воспитании
студенчества. Про случившееся у биржи упоминалось туманно, зато в зло­
вещих красках расписывалась стенгазета «Культура» и фамилии Бобьгшева, Наймана и Рейна склонялись по падежам. Еще сообщалось о грубом
политическом промахе полковника с военной кафедры в их институте, ко­
торый «дошел до того, что накануне революционного праздника пропел
группе студентов лекцию на тему ’’Как пить и не напиваться”». Промах,
действительно, имел место, но не в виде лекции, а как дружеский совет
старшего младшим: «Опять будете водку жрать в общежитии,— сказал
полковник,— так хоть съешьте кусок масла сначала, чтоб не сразу бле­
вать». «Культура», полковник и прямое указание на то, что зачинщиками
контрреволюционных акций в Венгрии были студенты, повторялись во
всех статьях.
И пошел трус по пеклу. Всю «Культуру» по одному волокли крючья­
ми в институтский партком и там терзали перечислением 'вин и казней.
Секретарь парткома, кристальный ленинец и бабник, зажимал в кулаке
пачку бумажек, и у него тряслись губы. Бумажки пришли из КГБ, называ­
лись «восковки» и содержали текст радиопередач Би-би-си, «Голоса Аме­
рики» и еще нескольких станций, включая финскую. Текст был идентич­
ный: «В Ленинграде студенческие беспорядки были возглавлены...—
Дальше фамилии, взятые из тех же газетных статей.— Восстание подав­
лено со свойственной большевикам жестокостью, руководители арестова­
ны». Был вызван также полковник. Он показал себя человеком чести и
покаялся немногословно: «Политический промах признаю, поскольку на
меня стукнули. Но, чтобы из-за такого говна пускать себе пулю в лоб, не
ждите». Ему объявили строгий выговор. На закрытом заседании решено
было деятелей «Культуры» одного за другим исключать из института под
разными предлогами.
Рейн и Бобышев учились шаляй-валяй, Рейн вместо конспектов по
диалектическому материализму сдавал тетрадь с переписанным в строчку
«Евгением Онегиным», а Бобышев на семинаре по физике света продекла­
мировал из Ломоносова: «Во зрительных трубах стекло являет нам, колико дал Творец пространство небесам». Их легко было выгнать по академи­
ческой неуспеваемости, и Рейна выгнали, едва он провалил очередной за­
чет. Преследуемый военкоматом, он завербовался в геологическую экспе­
дицию и на год уехал на Камчатку. Бобышев успел лечь в больницу на
удаление гланд и взял на тот же год академический отпуск. Наймана,
учившегося прилично, не скрывая, обещали провалить на экзамене по
политэкономии. Ему достался вопрос о функциях рынка при капитализме,
он стал рассказывать про Кузнечный рынок в Ленинграде и про свою не­
давнюю покупку там анаши для малознакомого наркомана, но, употребляя
при этом неизвестные экзаменатору термины «индекс сэйла» и «импульс
трэйда», создал картину, похожую на капитализм, и добился тройки.
В конце ноября меня повесткой, присланной по почте, вызвали в КГБ.
До тех пор «Большой дом» на Литейном представлялся мне экстеррито­
риальным: он выходил фасадом на проспект, боковыми стенами на перпен­
дикулярные улицы, можно было пройти мимо него, обозреть издали, но
при этом всякий чувствовал несомнительно, что стоит он на другой/ особен­
ной земле, занимает другое, измеряемое не кубическими метрами, прост­
ранство. Так что шепоток о том, что он простирается аж до улицы Черны­
шевского, или о множестве подземных этажей принимался на веру как
нечто само собой разумеющееся, тогда как то, что он подобно другим до­
мам имел адрес, Литейный, 4, не входило в сознание. Так же неправдопо­
добно было, что дверь в бюро пропусков открылась, когда я тоЛкнул ее, а

•

Поэзия и неправда

89

не, скажем, засветилась слова?ди «мене, текел, упарсин». С пропуском в
руке я прошел в боковой подъезд, где был опять-таки неправдоподобно
обыкновенный гардероб.
В коридоре, куда меня направил солдат на посту у лестницы, круж­
ком стояли и разговаривали, смеясь, несколько молодых мужчин. Я подо­
шел почти вплотную, тогда они все разом обернулись и доброжелательно
оглядели меня: вы к кому? Я посмотрел в пропуск и сказал: «К Петрову».
«К Петрову? — заговорили они, на миг растерявшись, а потом растерян­
ность еще наигрывая. — Кто Петров? Кто у нас Петров? Ты Петров?» —
и один вдруг как будто опомнился: «Я Петров»,— для убедительности
ткнув в себя пальцем. Мы с Петровым вошли в кабинет, и он сразу начал
энергично рассказывать, как только что был в Варшаве и видел фильм
«Трамвай ’’Желание”». Он даже немножко показал, как играет Марлон
Брандо и как Вивьен Ли, посерьезнел, признался, что, «когда видишь гря­
дущего хама, становится страшно». Потом, завершая описание, произнес:
«Она кончает безумием, он — оскотиниванием, их можно жалеть, о них
нельзя не грустить»,— и в этот миг я почему-то знал, что это выучено на­
изусть, и отвел глаза. Он почувствовал обрыв лески и замолчал так, как
будто давно задал мне вопрос и ждет, и ждет ответа. Чтобы что-то сказать,
я спросил, дублирован ли фильм. Нет, с польскими субтитрами. И опять
долгая, тягостная пауза, он смотрит в окно, поправляет бумажку на столе.
«Так, так, так»,— наконец сказал он и начал заполнять протокол:
фамилия, адрес. Где работаете? Как это — нигде? Ах, вегетодистония?
Ну, когда это было! Пора на переосвидетельствование. На какие же деньги
живете? Даете уроки? А налог? Что-то путаное у нас с вами получается.
В конце концов что же мне тут написать, в графе «место работы»? Что
нам с вами тут написать?.. Потом добрый час перескакивал с одного на
другое, говорил уклончиво, не кончал фраз. «Вот так-то и выходит, что...
А вы как на этот счет, а?» Я маялся, что-то отвечал, потея, он то переби­
вал, то молчал, вынуждая продолжать. Потом без всякой подготовки и без
ударения проговорил: «Вы не знаете, где сейчас Красильников?» И я ре­
шил сказать: «У вас». Он это принял и живо спросил: «А за что?» Мож­
но было не отвечать, нам обоим стало уютней. Потом — полчаса про Кра­
сильникова: где познакомились? когда виделись? о чем говорили? Потом
Найман. Потом Бобышев. Потом Рейн.
Мы начали в двенадцать. День был пасмурный, в три он включил на­
стольную лампу и сказал: «А если бы вас, Германцев, послали в Венгрию,
посадили в танк и дали команду стрелять, стали бы?» Наверное, это был
вопрос по разработанной ими методике, но то ли свет лампы и от этого
вдруг синий квадрат сумерек в окне, то ли новое качество усталости, а
именно приятная сонливость вместо маеты, решительно переменили наст­
роение. Я посмотрел на портрет Дзержинского и подумал, что он похож на
мушкетера Арамиса, у которого разыгрался геморрой, посмотрел на Пет­
рова и подумал, что он похож на физрука из пионерского лагеря по сосед­
ству с нашей дачей, который на ступеньках сельпо ел батон и запивал ли­
монадом. И я сказал: «А если бы Венгерцева послали в Германию, тогда
как?»
Петров уставился в окно и долго-долго созерцал там что-то, что
приводило в порядок мысли и вело к верной цели. «Да, да, да.— прогово­
рил он и побарабанил пальцами по столу.— Мы юмор ценим». И вдруг
голос его стал, как у парня, который, когда мне было 11 лет, встретил меня
вечером в подъезде, подошел, налег всем телом, произнес: «Делай!» — и
другой сзади накинул мне на шею велосипедную цепь. Они вытащили у
меня из кармана брюк рубли, из рубашки авторучку, только что подарен­
ную отцом, сдернули с шеи цепь, передний схватил мое лицо огромной
ладонью, сжал и, осклабясь, сказал: «Живи. Увидимся»,— и они исчезли.
Голос Петрова стал таким же искусственным, бесчувственным, стал, надо
отдать ему должное, страшным: «Но вообще люди здесь серьезные. И кто
к нам раз пришел, приходит и второй. Так что мы вам шкурку попортим,
Германцев». Он подписал пропуск, нажал кнопку, дверь открылась, я
вышел.

Красильникову дали четыре года; пять — в Москве Черткову, одному
из тройки поэтов, читавших стихи в мастерской у Целкова. Главные улики

90

Анатолий Найман

•

против Черткова, то есть антисоветские высказывания и стихотворения,
суду предоставил его близкий приятель, в их кружке — признанный эру­
дит, сам писавший эссе. Все время следствия он звонил друзьям по теле­
фону, прощался, завещал свою библиотеку, в общем, смесь истерики и по­
зы. Он давал понять, что признания из него выпотрошили, как выпотроши­
ли бы из всякого. Но тот же Красовицкий на вопросы следователя «а не
говорил ли Чертков при вас то-то?», «можете ли вы подтвердить, что он
при вас говорил се-то?» — повторял монотонно: «Не помню», так что тот
наконец рявкнул: «В таком случае у нас есть способ прояснить вашу па­
мять!», на что Красовицкий мгновенно ответил: «В таком случае помню —
не говорил».
Предательство поразило всех больше, чем сам арест, процесс и при­
говор. Это было событие того же ранга, что самоубийство Юры Селезнева
и адюльтер его жены. Я был с ним знаком по Манежу, когда в девятом
классе увлекся прыжками в высоту. Он был метатель, красиво разбегался
с копьем за спиной. Он кончил юридический факультет и получил направ­
ление в милицию. Прожил с женой всего три месяца, когда узнал, что с
самого начала она изменяет ему с женатым адвокатом лет на двадцать
старше их. Вышел на лестницу с казенным пистолетом и выстрелил себе
в висок. До этого такие измены, и самоубийства, и предательства были
принадлежностью старших, взрослых, которые составляли чужое, скучное,
полумертвое племя. Отныне наше племя заразилось от них взрослостью,
это были первые симптомы, и у болезни не было конца. Еще в апреле, ког­
да по институтам и домоуправлениям читали «секретный» доклад Хруще­
ва на 20-м съезде партии, мы слушали этот рассказ о хрусте костей, как
о горе и кровожадности их, вызывающих в нас — ярость, сострадание и
презрение. Отныне мы начинали становиться ими.
Внешне все оставалось почти как было. Несколько новых тупых фи­
зиономий, совместно с уже известными, стали выставлять свою тупость
настойчивее и беспардоннее, чем до «Венгрии». Но это и даже то, что
кто-то из наших сверстников сводил с ними знакомство, входил в связь и
усваивал проступающее пока только легкой тенью выражение их лиц, офи­
циальный тембр голоса, механическую речь, вызывало больше насмешки,
чем раздражения. Бобышеву, пока он лежал в отделении уха, горла, носа,
предложили — как студенту Технологического института — выступить на
предвыборном собрании: кандидатом в депутаты Горсовета здесь был не
кто иной, как директор института. Бобышев в синем байковом халате вы­
лез на трибуну перед собравшимися медиками и больными и, показывая
левой рукой на сидевшего в президиуме директора, поднимал в знак одоб­
рения большой палец правой и разводил обе в стороны жестом сожаления,
дескать, и хотел бы сказать словами, но после перенесенной операции
безголос. Директор скрежетал зубами в бессилье, видя жертву ускользнув­
шей из его лап.
Наймана заведующий кафедрой политэкономии во всеуслышание по­
обещал уничтожить физически. Он посвятил этому весь конец первого часа
лекции на факультете, где у Наймана были дружки, — они прибежали к
нему на перемене возбужденные. Политэконом был сталинист настолько
ярый, что во время приезда в Ленинград замирившихся после десятилетия
московско-белградских проклятий Хрущева и Тито, он прилюдно плюнул
с балкона, когда кортеж проезжал мимо. Найман тут же побежал на ка­
федру объясняться. С первых слов стало ясно, что его ненавистник крепко
пьян. Выслушав претензии, он сказал добродушно: «Вот ты какой хлопец.
Оклеветали мне тебя, а отсюда все и качества»,— перегнулся через стол,
ласково пожал руку, похлопал по плечу. На следующей перемене те же
приятели донесли; что второй час он начал рассказом об их встрече: «При­
ползал сейчас ко мне, валялся, умолял, юлил. Только нет таким места на
советской земле!»
Ну, нет так нет, оставалось на этой советской земле еще достаточно
несоветской, Советами не освоенной. Всякий, кто уходил в это простран­
ство, в жизнь ни за, ни против, обрекал себя на бессрочное и постоянное
недовольство, враждебность, подозрение власти, которой больше был своим
антисоветчик, чем «внутренний эмигрант». Что касается меня, то я втяги­
вался в эмиграцию внутри внутренней, во временную. Не то чтобы мы не
соображали, что выбираем, но, честно говоря, у «нас», у всех, кто выбрал

♦

Поэзия и неправда

91

быть вне, или, как они говорили, «над схваткой»/выбора не было так же,
как у детей, застигнутых ливнем на открытом месте: страшась и веселясь,
надо продолжать путь.
Тем более что у нас была своя схватка, то обрушивающаяся возбуж­
денным состоянием стихо-творения, то отступающая и издали погромыхи­
вающая. Каждый раз ты выходишь из нее — победителем на миг; на все
время до следующей — проигравшим. Даже когда ты вдруг испытываешь
удовлетворение, это значит только, что если будет еще схватка, тебе при­
дется еще трудней. А что как вовсе больше не будет! Предчувствие и ожи­
дание ее искажают обстоятельства обыденной жизни, которую ты делишь
со всеми; приход повергает в озноб и жар, окрашивающие действительность
так, что и узнаешь, и не узнаешь ее. Невозможно находиться в намагни­
ченном поэзией поле и следовать законам классической геометрии: тебя
сталкивает с общепринятых путей, ты привыкаешь ходить своими.
Ты уже хочешь ходить своими, когда можно бы и общепринятыми. Ты
уже не хочешь расстаться со своей исключительностью, когда в ней и нет
надобности, и чем меньше в ней надобности, чем дольше нет новой схватки
или чем дольше повторяется одна и та же, наскучившая своей привычно­
стью, приемами, напряжением, тем крепче ты за исключительность дер­
жишься, уже искусственно ее культивируя. Война, война! — каж­
денья у киотов и стрекот шпор; но нету дела мне до
Ц а Р с ^ и х счетов, народных ссор. Оставьте меня в покое с вашей
войной. Кроме солдатиков, вы же все так думаете, а я позволяю себе это
еще и произнести, то есть вместо вас и одновременно против вас. Звучит
вызывающе, но и пусть. Ибо поэт — это неизбежно вызов. Ибо сказать вме­
сто вас и одновременно против вас — это поэзия. Ибо нет ничего тайного,
что не стало бы явным, и объ-являть тайное — это ее дело.
А солдатики, что ж, множественное число, уменьшительный суффикс.
Что-то диктует им сбиваться в войско, идти умирать. А тебе что-то диктует
при виде их «содрогнуться от восторга», сравнить их убийство под Ковно
с танцем «балета безносой Тальони», воспеть начавшую побоище Герма­
нию, «где чешет золотые кудри над вечным Рейном Лорелей». Не одно ли
и то же диктует: им'—больше жизни возлюбить родину, тебе — красоту
созвучий? Им — превращаться в бесчеловечное месиво, тебе —- видеть в
этом бесчеловечное «средство для вечно певучих стихов». В июле 16-го
года Маяковский звонил Блоку по телефону с тем, что «очень уж много
страшного написал про войну, надо бы проверить, говорят, — там не так
уж страшно».
Летом 1914-го Пастернак жил на Оке рядом с дачей Вячеслава Ива­
нова. Однажды он и его малолетний воспитанник «засели вечером в кустах
под домом, где жил Иванов, и устроили шутки ради кошачий концерт.
Наутро тот сумрачно вышел на крыльцо, потянулся и сказал: ’’Всю ночь
филин ухал и сова кричала — быть войне!” Это было за день до ее объяв­
ления»... Кому отдать предпочтение, вызывателю духов или ясновидцу?
«Радостнейшая дата. Июль 915-го. Знакомлюсь с Л. Ю. и О. М. Брика­
ми»,—выделяет Маяковский в отдельную главу «Автобиографии» собы­
тие —среди арестов, тюрьмы, футуризма, революций, написанных книг.
Страшный летний разгром русской армии, встреча с Лилей Брик, радост­
нейшая дата.
Писатели истории пишут историю солдатиков, писатели поэзии — исто­
рию человека. В этой есть и война, и «венгерские события», и рыжая Лиля
Брик, и Стелла Вагич с саксофонной хрипотцой в голосе. Меньше войны,
чем Лили, но у первых зато Лили нет вообще. Красавец прапорщик, отговорйвший Пастернака от записи в добровольцы и вскоре погибший в бою,—
это Сергей Листопад, сын философа Шестова, прототип Спекторского из
повести. «И святой Георгий тронул дважды пулею не тронутую грудь» —
Николая Гумилева, к этому времени уже расставшегося с Ахматовой, объя­
вившего акмеизм, издавшего «Чужое небо». Писатели истории пишут «ар­
мия», а у ее солдатиков есть имена: Сергей; Николай; Борис — привезший
Ахматовой деревянное распятие из разрушенной галицийской церкви.
Должно быть, и Маяковский назвал свою трагедию «Владимир Маяков­
ский» не из желания лишний раз покрасоваться, а потому что у нее было
его — и никого другого — имя. Где имена есть лишь у генералов и мест­
ностей, где действуют лишь армии и правительства, а не лица, не офицер.

92

Анатолий Найман

•

бродящий среди развалин храма, не прелестная петербуржанка, уезжаю­
щая в разгар военных действий загорать в Крым, там нет и войны.
Историк может разбить карту событий на малые квадраты щ увели­
чивая каждый с помощью лупы, вглядываться во все мельче дробящиеся
элементы: дивизии, батальоны, роты,— но он никогда не доходит до неде­
лимого, до человека. Когда он выделяет кого-нибудь: полководца, храбре­
ца, предателя, — это еще сильнее искажает картину, внушая, что на фоне
этой конкретной единицы все остальные — в самом деле число. Пустые
звуки имен Имре Надя и Матиаса Ракоши вытравили из истории имя юно­
ши, убегавшего от танка. И так как это не зависит ни от добросовестности,
ни от одаренности, ни от вкусов историка, очевидно, что он лишь орудие в
руках кого-то могущественного, кто заинтересован стирать имена и сма­
зывать лица, представляя людей ротами и дивизиями, племенами и сосло­
виями, течениями и школами. Объединениями. Это не значит, что объеди­
нений нет; и люди не случайно сбиваются в такие, а не в другие, но история
остается на уровне схем, тем более ложных, чем меньшую роль они отво­
дят Лесбиям, плачущим над мертвым воробушком, и Лициниям, знающим
толк в красноречии и винопитии. Об этом я и спорю с людьми вроде Най­
мана. Не уходить из истории, не обращающей на тебя внимания, в затвор
частной жизни, чего такая история и добивается, а, наоборот, навязываться
ей тем же отношением к событиям своей частной жизни, что и к военным
походам и мятежам.
«По вечерам иногда на меня находят эти грубые, сильные, тяжелые
и здоровые воспоминания о дружине — об этих русских людях, о лошадях,
попойках, песнях, рабочих, пышной осени, жестокой зиме, балалайках,
гитарах, сестрах, граммофонах, обжорстве, гостях, вышке, полянах за
фольварком Лопатино, белом пароходе, который хрустальным утром пол­
зет среди рощи, дубах, соснах, ольхах, Пинске вдали, наших позициях
(нами вырытых), ветре, колбасе, висящей на ясном закате, буре поднимаю­
щейся в душе страсти (вдруг), томлении тоски и скуки, деревнях, соломен­
ных шестах, столовой земсоюза, моем жеребце Бобрике, далях, скачках
через канавы, колокольнях, канонаде, грязном бараке, избе Лемешевских,
саперах, больших и малых траверсах, девках, спирте, бобах с капустой,
узкоколейке, мостах — все, все. Хорошо!.. Сегодня с утра звуки, похожие
на пушки. Между тем гроза (небесная, настоящая) действительно днем
была. Где же кончается гром и где начинаются пушки?»
Вспыхивавшие накануне и во время войны любовные увлечения, свя­
зи и романы двадцатилетних Ани, Марины, Оси, Бори, Володи оказались
импульсом к зарождению явления, которое, вскоре сложившись и к сере­
дине века окончательно Оформившись, стало называться русской любовной
лирикой XX столетия. В отличие от миллионов сверстников эти пятеро и
еще сколько-то оставивших менее яркий след товарищей их по ремеслу
были преданы не только своим возлюбленным, но и словам, вызываемым к
жизни влюбленностью. Аню, Марину, Осю, Борю, Володю захватывало
вдохновение любви, ему сопутствовали страсть, тоска, восторг, отчаяние,
а носивших эти имена Ахматову, Цветаеву, Мандельштама, Пастернака,
Маяковского — вдохновение творчества, которое открывало им о любви
лучшие слова в лучшем порядке. Гумилев говорил, что, когда он пишет
стихи, горит часть его души, когда влюблен — вся душа. Возможно, это
произносилось им непосредственно перед предметом чувства и должно
было таким образом показать, сколь высока этого чувства цена. Но такое
признание и объективно свидетельствует о соотношении чувства и твор­
чества, поскольку предполагает естественный вопрос: если поэт влюблен и
пишет об этом стихи, какая часть его души горит, а какая наблюдает за
горением? Или: горя целиком любовью, до каких степеней доводит она жар
той части, что уже объята горением творчества?
Характер влюбленностей нового поколения был иным по сравнению с
символистами, если судить по словарю и порядку слов, в которых их чув­
ства выражались. У Блока кружева и батист, грубые руки и острые каб­
луки попадали в стихи, оставив сцену, в которой он эти кружева рвет и с
этими руками борется, за пределами стихотворения — как интимный фон,
о каковом читатель лишь догадывается. Недопущение этого фона внутрь,
необнародование создает в читательском восприятии напряжение между
интимностью искусства и интимностью жизни, отчетливо отделенными друг

©

Поэзия и неправда

93

от друга и в то же время осознаваемыми совместно, — как берег погранич­
ной реки, на котором ты стоишь, и чужой, на который ты смотришь. Новое
поколение, как и подобает молодым, показывало себя варварами: они фор­
сировали реку, сделав для читателя оба берега «своими». Они ввели сце­
ну — интимной встречи, борьбы, разрыва — в стихотворение, этим как бы
заявляя, что их чувства грубее, земнее. Но то душевное усилие, которое
символисты тратили на охрану границы и постоянное убеждение читателя
в том, что граница нерушима, новые отдали единству чувства и сцены, в
которой оно проявляется, и их, чувства и сцены, замкнутости на самих себя.
Вульгарно говоря, током стало бить не от провода, а от розетки.
Акмеисты, и определеннее всех Ахматова, за этой «бесстыжестью»
обращались — не только через голову русского символизма и конкретно
Блока, но и русской традиции в целом — к французам, к Бодлеру и Лафор­
гу, и непосредственно, и освоенным последователями. Целью была не об­
разная система, а, прежде всего, метод, не «тело», так сказать, а близость
к «телу». «Муж хлестал меня узорчатым, вдвое сложенным ремнем» от­
нюдь не означало, что такова была практика ее замужества, а лишь то, что
о замужестве можно так говорить. В строчках вроде «он снова тронул мои
колени почти не дрогнувшей рукой» или «как я знаю эти упорные, несытые
взгляды твои» откровенность, свойственная французской литературе, де­
монстративна, а существенно значима — целомудренность, свойственная
русской.
Поразительное впечатление производила не новизна и независимость
стихов, потому что была и очевидная зависимость, и неразрывность с кон­
текстом эпохи, выраженной символизмом, а их невписываемость в самый
текст. «Он вышел, шатаясь, искривился мучительно рот...» не значит
ничего в предшествующей поэтической системе, поскольку рифмуется не
с метафизическим видением этого в иных планах, не с мистическим отра­
жением в этом иных планов, но с прямым продолжением сцены: «Я сбежа­
ла, перил не касаясь, я бежала за ним до ворот». Когда «по твердому греб­
ню сугроба в мой белый, таинственный дом» идут ахматовские я и ты, то
«шпор твоих легонький звон» не перетекает и, тем самым, не утекает из
конкретности, где любовник имеет имя, хоть и неназванное, в символ, как
у Блока, где шпоры, что «по мягким коврам прозвенели», принадлежат
«мущине», принципиально безымянному. Наоборот, конкретность концент­
рируется, и дом, по виду символистский: «белый, таинственный» — это мой
дом, имеющий адрес, хоть и неназванный,— в отличие от блоковского
дома-не дома, реальный адрес которого так же не нужен, не интересен, как
имена его посетителей.
Гумилев накануне объявления акмеизма как поэзии, сменяющей сим­
волистскую, писал, что Блок «просто описывает свою собственную жизнь,
которая на его счастье так дивно богата внутренней борьбой, катастрофами
и озарениями». По-видимому, в то время Гумилев еще не отдавал себе
отчета в глубинном различии между описанием собственной жизни, то есть
поэтической авто-био-графией, у символиста и у акмеиста. Стихи Блока
описывают, отражают жизнь поэта, конкретную жизнь поэта вообще, и
сопоставление ее с фактами реальной биографии Блока ничего не прибавля­
ет и не меняет в его поэзии. Стихи Ахматовой, описывая и отражая факты
ее жизни, создают биографию конкретного поэта, общую для «человечест­
ва», для всех: для влюбленных, для брошенных, больных, матерей, русских
и так далее.
В 1913 году начинается роман Ахматовой с Недоброво, поэтом и кри­
тиком, запечатленный ею в посвященных ему стихах, а им — в стихах, но
также — что еще существеннее по последствиям — ив письмах к другу,
Борису Анрепу. В начале 1915-го возникает роман у Ахматовой с Анрепом
и с перерывами продолжается вплоть до его, в февральскую революцию
1917-го, отъезда-бегства в Англию, а затем получает развитие в централь­
ном ахматовском мифопоэтическом сюжете. Недоброво умер в Крыму от
туберкулеза через два года после революции, и, храня благодарную и неж­
ную память о нем до конца дней, Ахматова оплакала эту смерть в несколь­
ких стихотворениях. Анреп, художник-мозаичист и тоже поэт, во время их
знакомства был офицером, и это легонький звон его шпор сопровождал их
безмолвную зимнюю прогулку. Однако даже если не знать этого, если найти
доводы в пользу каких-нибудь других прототипов, биография героя этого

94

Анатолий Найман

Э

стихотворения так же не допускает домыслов, как реальная биография
Анрена. Иначе говоря, не Анреп стоит за героем, как певица Дельмас за
блоковской Кармен, а герой — за реальным Анрепом. Если пропадут все
сведения о Дельмас, читатель Блока попросту не заметит этого, читатель же
Ахматовой «восстановит» пропавшую биографию некоего Анрепа единст­
венно из ее стихов. Молодые в стихах сосредоточивались целиком на бытии,
не отвлекаясь на соотнесение его с инобытием. Их реальные биографии
становились прототипами их же творческих. Взаимосвязь прототипа и обра­
за была столь тесной, что вскоре поэтическая биография стала диктовать
реальную.
Марина Цветаева вышла замуж и родила дочь в 19 лет; мужу, Сергею
Эфрону, было 18. Через два года, первой военной осенью, она знакомится
и сходится с поэтессой Софьей Парнок. Если влюбленность в Сергея была
девической, безоблачной, восторженной и лишь с течением лет обросла
тоской и безнадежностью, превратилась в драму и кончилась трагедией,
то встреча с Софьей была первой в цепи цветаевских романов, всегда с
самого начала отдававших обреченностью, развивавшихся надрывно, при­
носивших в конце концов боль и отчаяние. В продолжение жизни Цветаева
не раз совершала более или менее «самоубийственные» поступки, от проеврейских заявлений в черносотенной среде до возвращения из Парижа в
пожираемую террором Москву. Такими же были по большей части и ее
влюбленности — в мужчин, любовь понимающих только как адюльтер,
боящихся малейшей ответственности. В этом смысле вся ее жизнь — «по­
эма конца», в каждом новом романе тень конца набрасывалась на первую
же вспышку чувства, конец уже при возникновении выглядел самым —
чтобы не сказать: единственно — естественным свойством любви. Но эту
связь, с женщиной, она как будто нарочно, чтобы раз и на всю жизнь
задать модель безысходности, выбрала первой: неизбежно гибельную,
абсолютно неразрешимую.
Партнеры гомосексуальной связи при сколь угодно искреннем призна­
нии их обществом знают, что они «не свои» природе и что самые скучные
муж и жена или самые безнравственные любовник и любовница имеют
перед ними хотя бы то преимущество, что ощущают себя заодно со скучным
и безнравственным от века миропорядком и могут не тратить время и силы
на признание их статуса. Парнок была на девять лет старше и опытней,
руководительница. Отношения вожатый — .ведомая, установившиеся между
ними, мучительно натыкались на оставшиеся у Цветаевой с мужем супру­
жеские, братско-сестринские. Отношения мать — ребенок разбивались об ее
любовь к двухлетней дочери. Сладость близости была отравлена мыслью:
«Но что скажет об этом, что об этом скажет природа, единственная, кто
мстит и судит наши физические извращения? Природа говорит: нет».
И над всем, как бы ни была она эмансипирована в духе времени, как дале­
ко ни отступила от общепринятых норм морали, нависало сознание греха,
оставленное в ней Богом университетской церкви, в которую ее водили
девочкой.
Был, правда, между ними еще один вид отношений, специфически
притягательный для обеих, главным образом, подсознательно: поэт — поэт.
Что не высказано, не выражено словом, то ушло; что ушло, того, быть
может, и не было вовсе. Что высказано одним, то сомнительно, потому что
субъективно, и Цветаева наталкивалась на это постоянно, говоря «мы оба»,
«мы любим» и вновь и вновь узнавая, что она — одна, что она любила, а
ее нет. Два свидетельства необходимы и достаточны для того, чтобы под­
твердить бывшее, и из нотариусов, свидетельствующих правду, только
правду и ничего, кроме правды, самый авторитетный — поэт, дающий имена
сущему и предлагающий лучший ритм и рифму для прочнейшего их запоми­
нания. Жанр посланий, которыми обменивались между собой поэты XIX ве­
ка, служил тому же, и если о политике и экономике той эпохи мы узнаем
из меморандумов и векселей, то о выражении лиц и интонациях, с какими
политику и экономику принимали,— по четырехстопным ямбам и алек­
сандрийскому стиху.
Стихи Парнок, обращенные к Цветаевой, и цветаевский цикл из 17
стихотворений, сперва названный «Ошибка», позднее «Подруга»,— это

•

Поэзия и неправда

93

протоколы, заверенные подписью таланта обеих, печатками их перстней.
Это стихи именно запечатанные'—событием, которое вызвало их, и запе­
чатывающие это событие собою. Они не больше случившегося, ничем его
не дополняют, ничего не открывают. «Ах, одностишья стрелой Сафо прон­
зила меня!» — пишет Парнок; «стебелек... увезенный — с какого остро­
ва?» — Цветаева. Ну да, Сафо, ну да, с Лесбоса — и Сафо, и Лесбос всегда
наготове для таких коллизий, они сразу должны всплывать при такого рода
встречах, в разговоре друг с другом, в сплетнях со стороны. Стихи просто
зарегистрировали их, как зарегистрировали брошку, пудреницу, гостинич­
ный номер. Влюбленность описана стихами, они так же не меняют ее объе­
ма, как обои, которыми обклеена комната. И даже слово «душа» принадле­
жит этому пространству, как другое название для «я» или «ты»,— как
обои с рисунком, создающим иллюзию глубины.
Накатившая на связь с Парнок встреча Цветаевой с Мандельштамом
распечатала пространство. Их роман весь, вместе со стихами, укладывается
в первую половину 1916 года, эпиграфом над ним встала цветаевская
запись «я Мандельштаму дарила Москву». Стихи обоих подчинены дина­
мике прогулок, чуть ли не экскурсионных поначалу, проходов по городу,
выезда за его пределы, постоянного движения. Как явствен в них ритм
ходьбы, ленивой, неспешной, с оглядками, с остановками и рассматривани­
ем, так же явственны отзвуки их разговоров на ходу, случайных замечаний
и общих тем, иногда выпадающие блоками прямой речи. Главными темами
были: наше чужеземство; отрок-царь; соприсутствие Истории в нашей
встрече.
Любопытство, чуть-чуть насмешливое, с каким приезжий выходит на
улицы нового для него города, чуть-чуть снисходительное, когда город —
Москва, а приезжий — петербуржец, чуть-чуть наигранное, когда тебе его
показывает туземец» определяет роль и манеру поведения приезжего: он
иностранец, беспричинно поглядывающий свысока, немножко1 по-колониза­
торски. Эту, психологическую, окраску их общих московских дней острее
улавливала Цветаева. «Торжественными чужестранцами проходим городом
родным»,— фиксирует она их самочувствие с той же точностью, что и
встречный пейзаж: «Помедлим у реки, полощущей цветные бусы фона­
рей»,— и портрет своего спутника, его длинные ресницы, закинутую назад
голову. За детскостью Мандельштама, сказывающейся в его наивности,
ребячливости, так же как в хрупкой фигуре, она видит «мальчика — десяти­
летнего», но и «божественного» и именно как отмеченного Богом ведет до
Красной, а потом до Соборной площади Кремля, «видавшей отроков-царей».
С этой площади начинается партия Мандельштама. Все более чуткое в
эти годы историческое сознание, все более глубокое погружение в истори­
ческое, лишь мгновениями совпадающее с психологическим, время рассла­
ивают его прогулку на несколько, один под другим, одновременно ощущае­
мых, если к не реально проживаемых, пластов исторического бытия. Еще
год-два назад увлеченный с пылом неофита западнической идеей в ее
конкретно римском и еще конкретнее — города Рима — проявлении, сейчас
он сталкивается с ее материальным проявлением — итальянской струей в
архитектуре древних московских храмов. Находясь в стенах Кремля, о
греческом Акрополе он упоминает, так сказать, для порядка, как Цветаева
о Лесбосе в предыдущем цикле. Но Рим, опосредованно, через флорентий­
ского архитектора, вторгшийся в сердцевину России, при этом выразивший
себя в возлюбленном Мандельштамом материале, камне, то есть сплавив­
ший время и пространство, пробуждает в нем; чувство, сходное с признани­
ем в давней измене, «печаль по русском имени и русской красоте».
Марина выставляет напоказ церковь за церковью, часовни, купола,
колокола, иконы, но для Осипа это пейзаж уже другой действительности.
Он чужестранец, но не потому что петербуржец. И не потому что, как и
она, поэт и в этом качестве оба они чужие происходящему вокруг. По-види­
мому, его чувство чужеземства болезненнее, и боль, адекватную сво­
ей, он находит в Лжедимитрии — попавшем в чужую, враждебную страну
и природу, к чужим, враждебным людям и обычаям. И — что всего сущест­
венней — в воздух враждебной ему, окруженному католиками, и в конечном
счете гибельной для него веры. Марина ставит в храме три свечи. Для
Осипа это не свечи, а встречи, три встречи с Софией, Премудростию Бо­
жией, как их описал в своей поэме Владимир Соловьев. «Одну из них сам

96

Анатолий Найман

•

Бог благословил» — ту первую, которая застигла Соловьева мальчиком,
стоящим за литургией в Москве, «третьем Риме». Следующая случилась
в библиотеке Британского Музея, в Лондоне, средоточии той самой куль­
туры, которая тоннами томов на книжных полках обрушилась и погребла
под собой «Рим первый». Еще одна ждала его в Египетской пустыне, Фиваиде, озаренной святостью «Рима второго». Все три контрастно демонст­
рируют отсутствие Рима реального, ибо «никогда он Рима не любил».
Он — Соловьев, проехавший через Италию мимо Рима, и он — Лжедимитрий, предпочитающий Ватикану Венецию, католичеству православие. И за
тем, и за другим стоят двойники: за Соловьевым — Чаадаев, на полвека
раньше его «вкусивший бессмертной весны неумирающего Рима», шесть
лет проживший на Западе и «нашедший дорогу обратно», в Москву; за
Лжедимитрием — подлинный царевич Димитрий, убитый в Угличе, один
из самых трогательных образов русской святости. Анаграмма имени Со­
ловьева в первой строчке мандельштамовского стихотворения: «На роз­
вальнях, уложенных соломой» и Чаадаева в начале второй строфы: «А в
Угличе играют дети в бабки» — проявляется с той же естественностью, что
и рифма «три свечи — три встречи», намеренно выведенная из-под ударе­
ния.
Цветаева подхватывает, а может быть, даже и первая предлагает
сюжет Лжедимитрия стихотворением «Димитрий! Марина!». Если двойник
ее спутника таков, то тем более она — Марина Мнишек, его прославленная
возлюбленная, жена, «царица — царю». Но эти стихи опять описательные,
они легко могут быть пересказаны и в этом цикле выглядят как бы
навязанными ей. Ее собственное развитие образа «отрока-царя» идет в
ином русле: «гость чужеземный», он же «древний, вдохновенный друг»,
он же «царь», которому «хвала!», отсвечивает разными гранями образа
пророка Давида. «У Мандельштама глаза всегда опущены, — наблюдает
за ним Цветаева,— робость? величие? тяжесть век? веков?» И по его поводу
вспоминает другого поэта, «тоже с Востока». Еврейство и певческий дар
Мандельштама предопределяли и провоцировали такой подход к теме, хотя
самому ему «печаль домашних» была «по-прежнему чужда».
Все дороги вели его в Рим, в том числе и железная из Александровской
слободы, где он гостил у Цветаевой тем же летом, через Москву на Феодо­
сию. Царевич, загнанный в Углич, в угол пространства, помнит, хотя Рим и
далече, в какой он стороне. Россия как окраина римской империи выдает
свою ей принадлежность другим углом — южной оконечностью, старой
греческой колонией Тавридой, где вся огромная страна «обрывается над
морем черным и глухим». Крым не только звучно рифмуется с Римом, не
только так же каменист, как бесплодная, по вырвавшемуся в запальчиво­
сти слову Мандельштама, почва Рима, он еще освящен тенью ссыльного
Овидия, «на краю земли» смешивающего «в песнях Рим и снег». «Я через
овиди степные тянулся в каменистый Крым»,— вписывает в обращенное
к Цветаевой прощальное стихотворение, потом выбрасывает Мандельштам
предложенные ему другом строчки. Строчки — патентованно «мандель­
штамовские», в этих овидях, степных горизонтах, Овидий проступает от­
четливей, чем то, что непосредственно видит глаз. «Нам остается только
имя: чудесный звук, на долгий срок»,— уверяет он ее при разлуке, держа,
должно быть, в уме сделанное за полтора года до встречи с нею, в первые
дни войны, признание: «Я повторяю это имя» — тогда же объявленное им
во всеуслышание: «в апостольском звучанье — Роша». Прими ж ладонями
моими пересыпаемый песок — песок времени, долгих сроков, эпох, пересы­
пающихся из одной его ладони в другую, как в песочных часах.
По его словам, он тогда еще «не умел писать стихи женщине и о
женщине». Но о времени, о неодолимой, доходящей до неотступной страсти
привязанности к нему — уже умел. Старший друг, прочитав эти стихи,
упрекал его с позиций православной эстетики, свободной от эротических
теней, «за измену лучшим традициям ’’Камня” — этой чистейшей и цело­
мудреннейшей сокровищницы стихов, являющихся высокими духовными
достижениями». Разговор шел о строчках, выставляющих «эротику» на­
показ,— «целую локоть загорелый и лба кусочек восковой», «целую кисть»,
то есть о том, чего Мандельштам «еще не умел». Но в этом смысле строка
«царевича везут, немеет страшно тело», читаемая, например, от лица Ма­
рины Мнишек, весьма умелая. Так же как следующая за нею «И рыжую

•

Поэзия и неправда

97

солому подожгли», если иметь в виду пышные золотистые волосы самой
Цветаевой, эротически несравненно выразительнее тоже целуемой «смуг­
лой пряди золотой». Умелость, с какой любовное чувство выведено в исто­
рическое и тем самым уведено далеко от предмета любви, как раз и обма­
нула бдительного друга, переместив по той же самой траектории — от
любви в историю — его взгляд, завороженный исторической картиной.
Мандельштам не был ни историком, ни историософом. Он был особен­
ным феноменом: человеком одной плоти с временем, во-первых, историче-'
ским, но тоже и физическим,— некоей временной субстанцией. Его исто­
риософские установки могли меняться или, лучше сказать, склоняться в
один период жизни ближе к западническим, европоцентристским, герман­
ским, католическим, в другой — к славянофильским, русским, православ­
ным. Но новое не отменяло старого, а прибавлялось к нему — как впослед­
ствии новая влюбленность не вступала в противоречие с предыдущей. Время
сдеЛал он своей возлюбленной и любовницей, неделимой в том смысле, в
каком для Блока была Вечная Женственность. В нем он находил возлюб­
ленных и вполне реальных, живых, в его любовной лирике можно выде­
лить героинь, чьи индивидуальности не спутаешь друг с другом, но общее
для них — охваченность цельностью Времени, в которую он втянул их к
себе. То же и история, в которой для него главным были цельность и един­
ство. Пленяясь Москвой, увиденной глазами гражданина Рима, он не по­
рывал с Римом, разве что, смущенно и доверчиво двигаясь навстречу ре­
альности, отдалялся от идеи. Первой поправкой к римской идее был фло­
рентийский узор в архитектуре Москвы. Реальность уходила все дальше
от Рима, но от Рима. Реальные воронежские холмы — последнее, пред­
смертное уточнение идеи — были младшими братьями флорентийских, то
есть наравне с ними входили в состав его Римской империи. Рим был не
символом времени, но самим временем, воплощающимся, вечным, как сам
город. В нем время скапливалось, материализуясь культурой, — тоской по
которой Мандельштам называл акмеизм. Цветаева первая почувствовала
эту блаженную его любовь и неотвратимую гибель, которую несет роковая
любовница, «гибель от женщины — вот знак на ладони твоей, юноша».
Не спасет ни песен
Небесный дар, надменнейший вырез губ.
Тем ты и люб,
Что небесен.
Ах, запрокинута твоя голова,
Полузакрыты глаза — что? — пряча.
Ах, запрокинется твоя голова —
Иначе.
Первая встреча Пастернака и Маяковского, жарким майским днем
14-го года, стала почти фольклором, также как их совместная фотография
24-го года — почти лубком: четыре декоративных глаза, четыре глазных
белка, крылья бровей, две челюсти (заметнее — Маяковского), две пары
губ (заметнее — Пастернака), галстук, галстук-бабочка, элегантность; ло­
коть Маяковского на плече Пастернака — как бы знак превосходства, но
плечо Пастернака, поднимающее этот локоть, как бы делится с ним своей
крепостью, поднимает Маяковского. Встреча же описана Пастернаком с
обычной для него и привычно ошеломляющей читателей щедростью, той
щедростью, которая ставит его, восхищающегося и преклоняющегося, вро­
вень с предметом восхищения и преклонения. Фольклор сохранил такие
детали, как вызвавшее встречу публичное оскорбление товарищей Маяков­
ского товарищами Пастернака; ответный ультиматум, близкий к дуэльно­
му картелю; кондитерскую на Арбате, шляпы, сданные швейцару, столик,
за который сели трое против троих; начальный, не на тему, диалог Па­
стернака и Маяковского. «Лицо Бори выражало усталость и тревогу, а ли­
цо Маяка постепенно смягчалось, потом разгладилось совсем. Он подперся
рукой и стал внимательно и с интересом слушать Борю. А затем они уже
вдвоем не участвовали в журнальной перебранке, они заговорили о дру­
гом».
Пастернак вспоминал об этом дне дважды в своих книгах: сразу после
смерти Маяковского и незадолго до собственной. Для него появление кон7. «Октябрь» № 1

98

Анатолий Найман

•

кретного Маяковского в дверях кондитерской было подготовлено предчув­
ствием появления такого поэта в новой литературе. «В воздухе уже висе­
ла судьба гадательного избранника. Почти можно было сказать, кем он
будет, но нельзя еще было сказать, кто будет им... Как движенье, нова­
торство отличалось видимым единодушием. Но, как во всех движениях всех
времен, это было единодушие лотерейных билетов, роем взвихренных ро­
зыгрышной мешалкой... Движение называлось футуризмом. Победителем
и оправданием тиража был Маяковский».
Как, войдя в кондитерскую, он «заставил всех повернуться в его сто­
рону», так привлекал он к себе внимание, где бы ни появлялся. «Он са­
дился на стул, как на седло мотоцикла, подавался вперед, резал и быстро
глотал венский шницель, играл в карты, скашивая глаза и не поворачивая
головы, величественно прогуливался по Кузнецкому, глуховато потягивал
в нос, как обрывки литургии, особо глубокомысленные клочки своего и
чужого, хмурился, рос, ездил и выступал, и в глубине за всем этим, как
за прямотою разбежавшегося конькобежца, вечно мерещился какой-то пред­
шествующий всем дням его день, когда был взят этот изумительный раз­
гон».
Майское знакомство оказалось поворотным рычагом судьбы, завязка —
кульминацией. «Вдруг переговоры кончились. Враги, которых мы должны
были уничтожить, ушли непопранными... В отсутствие врагов кондитер­
ская томительно опустела. Обозначились мухи, недоеденные пирожные, ос­
лепленные горячим молоком стаканы... Я был без ума от Маяковского и
уже скучал по нем... Случай столкнул нас на следующий день под тентом
греческой кофейни... Он предложил кое-что почитать... Это была трагедия
’’Владимир Маяковский”, тогда только что вышедшая. Я слушал, не пом­
ня себя, всем захваченным сердцем, затая дыханье. Ничего подобного я
раньше никогда не слыхал... И как просто было это все. Искусство назы­
валось трагедией. Так и следует ему называться. Трагедия называлась
’’Владимир Маяковский”. Заглавье скрывало гениально простое открытье,
что поэт не автор, но — предмет лирики, от первого лица обращающийся
к миру. Заглавье было не именем сочинителя, а фамилией содержанья.
Собственно, тогда с бульвара я и унес его всего с собою в свою жизнь.
Но он был огромен, удержать его в разлуке не представляло возможности.
И я его утрачивал. Тогда он напо<минал мне о себе ’’Облаком в штанах”,
’’Флейтой-позвоночником”, ’’Войной и миром”, ’’Человеком”... Каждый
из перечисленных этапов заставал меня неподготовленным. На каждом,
выросши до неузнаваемости, он весь рождался вновь. К нему нельзя было
привыкнуть... Привыкнуть нельзя было не к нему, а к миру, который он
держал в своих руках и то пускал в ход, то приводил в бездействие по
своему капризу... Когда мне предлагали рассказать что-нибудь о себе, я
заговаривал о Маяковском. В этом не было ошибки. Я его боготворил».
Сам Маяковский тоже боготворил себя — по-другому, более букваль­
но: творил из себя бога. В упомянутых Пастернаком поэмах поэт не столь­
ко держит мир в своих руках, сколько сотворяет. Он делает это по схеме,
описывающей дни творения: сказал — и стало — и назвал. Но в отличие
от Творца он создает уже созданное, и не имея предварительного плана.
Он создает то, что попадается на глаза, а на глаза попадается мир, разор­
ванный на куски — не только войной, хотя войной особенно наглядно.
Маяковский прикладывает куски один к другому: лицо к пояснице, глаз
к гортани. Получается чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй, и
сотворивший такого «Человека» поэт видит в отличие от Творца, что это не
«вот, хорошо весьма», а весьма, весьма плохо, мучительно. Пройду, любовищу свою волоча. В какой ночи, бредовой, недуж­
ной, какими Голиафами я зачат — такой большой и та­
кой ненужный? Эта щемящая душу жалоба — свидетельство трагедии
жизни Владимира Маяковского, а не трагедия искусства, носящего его фа­
милию. Ее жертва и герой плачет голосом библейского исполина из тех, что
появились на земле «с того времени, как сыны Божии стали входить к до­
черям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле слав­
ные люди»,— но они же олицетворяли и пренебрежение Богом, за что под­
лежали истреблению.
Убитых и расчлененных войной поэт в духе Иезекиилева пророчества
о сухих костях: «обложу вас жилами и выращу на вас плоть, и покрою

•

Поэзия и неправда

99

вас кожею и введу в вас дух»,— обещает воскресить почти дословно: «Это
встают из могильных курганов, мясом обрастают хоронённые кости». При­
выкший обращаться с членами самими по себе и распоряжаться ими в от­
рыве от тела, он покушается на власть над телом целиком, берется за
того, кто во гробе «четверодневен есть и уже смердит»: «Земля, встань
тыщами в ризы зарев одетых Лазарей!». Но это уже декларация, первые
клочья той ваты, которой он и сотни его последователей скоро начнут на­
бивать тюфяк социалистической поэзии, первые вариации на тему «будет
небывалое!». Звучит неубедительно, а, конкретизируясь, выглядит кари­
катурой: «Вот на череп обрубку вспрыгнул скальп, ноги подбежали, жи­
вые под ним они». Маяковский предназначен не к этому, это всего лишь
заемная идея.
«Человек» Маяковского — все тот же Адам и не может быть Богом,
«одним из Нас». Он не может быть и пророком, ибо это время исполнения
пророчеств. Он может быть пророком наоборот: выдавать конец за нача­
ло, Апокалипсис за 1-ю главу Книги Бытия, распад за творение. В его
звездном небе Млечный Путь «перекинут виселицей». Его «человек» —
тот, кто приснился Навуходоносору: чрево и бедра медные, голени желез­
ные, ноги частью железные, частью глиняные. Разбившись, они «не соль­
ются одно с другим, как железо не смешивается с глиною». Время! Хоть
ты, хромой богомаз, лик намалюй мой в божницу урод­
ца-века! Я одинок, как последний глаз у идущего к
слепым человека. Этот Глаз — то же, что гоголевский Нос, так же
самоволен и не связан с Целым. Эти Глаз и Нос могли бы принадлежать
апокалиптическому зверю с семью головами и десятью рогами.
В соответствии с местом и ролью демиурга-самоучки вырабатывается
и манера обращения к Богу: на равных, а так как угадать, какой тон обес­
печит это равенство, невозможно, то — саркастический, превозносящийся
над: послушайте, господин Бог! — быстро доходящий до эстрадных бого­
хульств: я думал, ты всесильный божище, а ты... и так далее. Граммати­
ка становится сугубо императивной, гипербола — нормой и потому все ме­
нее действенной, все более привычной и утомительной. Это (надо огово­
риться) если читать перечисленные Пастернаком тексты Маяковского, пе­
релистывая страницу за страницей — «в теперь доступном каждому де­
сятом изданья». Тогда, однако, читавшему было двадцать два, слушавше­
му двадцать четыре, и на фоне господствовавшей поэзии стихи Маяков­
ского действительно поражали неслыханной новизной и новаторством. Пас­
тернак, «вернувшись в совершенном потрясении с бульвара, не знал, что
предпринять». «Я чувствовал ’ какую-то вину перед ним и не мог ее ос­
мыслить. Если бы я был моложе, я бросил бы литературу... Случилось
другое. Время и общность влияний роднили меня с Маяковским. У нас
имелись совпаденья. Я их заметил. Я понимал, что, если не сделать чегото с собою, они в будущем участятся».
Совпадения, о которых он говорит, сейчас бросаются в глаза. «И все­
ленная стонет от головокруженья, расквартированная наспех в разможженных головах» — это поэтическая манера и образная система Маяковского
с его «вселенная спит, положив на лапу с клещами звезд огромное ухо», и
«артиллериями громимая цитадель головы». «Ты думаешь, я кощунст­
вую?» — это интонация из арсенала Маяковского: «Ты думаешь — этот, за
тобою, крыластый, знает, что такое любовь?». «И снится, и снится Небес­
ному Постнику» произнесено «с разрешения» Маяковского, взывавшего к
«небесному Гофману» и «Всевышнему Инквизитору». Неважно, что ка­
кие-то «маяковские» строчки Пастернак написал первый: Маяковский сде­
лал такую поэтику своей, усвоил приемы и оприходовал технику, не забо­
тясь о том, кто уже пользовался или пользуется всем этим от случая к
случаю. Древесные листья — корм жирафа, хотя олень, чей корм — тра­
ва, и может пощипать их.
Военные впечатления, попадавшие в стихи Пастернака непосредствен­
но, втягивало в воронку манеры Маяковского заодно со строками, на ко­
торых уже стояло именное клеймо манеры отчетливо пастернаковской.
В стихотворении 14-го года рядом с «вразброд откатились калеки, как кег­
ли» и «мясистой култышкою, мышцей бесцельной на жиле, картечиной
напрочь отстреленной», взаимозаменяемыми с громозвучием Маяковско­
го, уже слышался собственный голос, сильный своей беззащитностью:

100

Анатолий Найман

©

И сказка ползет, и клочки околесицы,
Мелькая бинтами в желтке ксероформа.
Уносятся с поезда в поле. Уносятся
Платформами по снегу в ночь к семафорам,
Через несколько лет эти впечатления возникают в стихах, призванные
выразить пейзаж, сопутствующий напряженному любовному чувству: «Но —
моросило, и, топчась, шли пыльным рынком тучи, как рекруты, за ху­
тор, поутру, брели не час, не век, как пленные австрийцы, как тихий хрип,
как хрип: ’’Испить, сестрица”». Еще позднее через них проявляет себя ли­
рический анализ творческого состояния: «Глуби Мазурских озер не разу­

ют — в сон погруженных горнистов Самсонова». Заупокойная печаль по
солдатам генерала Самсонова, гибель которых стала первой общенародной
болью войны, отзывается в стихах об искусстве, потому что творчество —
тоже боль и тоже отзывается во всех, и та, ранняя, обнаруживается в ней
как имеющая такой же удельный вес и крепость.
Рев войны вызывал душу Пастернака на резонанс, который звучал
годами, и к этому эху, а не к реву он прислушивался через десятилетие,
когда для остальных давно уже заглохло и то, и другое: «Пещерный век
на пустырях щербатых понурыми фигурами проныр напоминает города в
Карпатах: Москва — войны прощальный сувенир». Эстетике Маяковско­
го нужна была эстетика войны, она сформировала, если не породила, его
эстетику. Кубистическая разъятость мира воплотилась в «пейзаже после бит­
вы» грудами частей человеческого тела. Каждая из частей выглядела са­
модостаточной и не вызывала мысли о теле. Ее как часть пейзажа можно
было поместить в другой пейзаж, например, любовный, чем широко и
пользовался Маяковский. Телосвое я буду беречь и любить, как
солдат обрубленный войною, ненужный, ничей, бере­
жет свою единственную ногу. Это в «Облаке в штанах». Во
«Флейте-позвоночнике»—вариация: «Сильный, понадоблюсь им я — велят:
себя на войне убей! Последним будет твое имя, запекшееся на выдранной
ядром губе». Выдранная ядром губа Маяковского — из того же анатоми­
ческого театра, что и выдранные ядром ноги несуществующего Петровапоручика. Для Пастернака в первую осень «война была еще нова и страш­
на этой новостью: с ней не знали, как быть, и в нее вступали, как в студе­
ную воду». Маяковский, по его собственному признанию, писал «очень
много страшного про войну», но подозревал, что «там не так страшно». Он
знал, как с ней быть, как ее пустить в дело, заставить работать на любов­
ную лирику: «Даже если от крови качающийся, как Бахус, пьяный бой
идет — слова любви и тогда не ветхи. Милые немцы! Я знаю, на губах у
вас гетевская Гретхен».
Я убеждал Наймана, что низко сводить счеты задним числом. Крити­
ка через пятьдесят лет так же безопасна, как и непродуктивна. Я делаю
это для своего удовольствия, чтобы оно по возможности уравновесило то
неудовольствие, которое причинила мне поэзия социализма, пятьдесят лет
культивировавшая именно эту сторону поэзии Маяковского. Гиперболиза­
цию и надчеловечность, бесчеловечность и гиперболизацию. В 18-м году,
не стесняясь ни Блока, ни кого из живущих поэтов, он признался без
экивоков: «Знаю, не любите праздных фраз вы. Рубите дуб — работать
дабы. А мы не деревообделочники разве? Голов людских обделываем ду­
бы». Старый, можно сказать, вечный поэтический сюжет — поэт-рабочий.
Трубадур Арнаут Даниэль приспособил его к зачину любовной кансоны:
«Гну я слово и строгаю ради звучности и лада, вдоль скоблю и поперек
прежде, чем ему стать песней, позолоченной Амором». XII век брал в
обточку слово, XX — голову.
Через несколько лет Пастернак надписал Маяковскому свою книжку,
стихами. Уже разочаровываясь в нем и убийственно иронизируя, он попрежнему принимал неподдельность и искренность его поэзии, однако как
вершину творчества «Летучего голландца» выделял первые годы их зна­
комства и просвечивающую сквозь них войну: 1914-й, 15-й, 16-й, прибал­
тийский театр военных действий, войну как время и как тему, в которых
Маяковский так полно раз навсегда реализовался:
Холщевая буря палаток
Раздулась гудящей Двиной
Движений, когда вы, крылатый,
Возникли борт о борт со мной.

9

Поэзия и неправда

101

Наивно было бы думать, что сам он не замечал трагедии. Он наблюдал
ее не только в личном плане, обнаруживая себя «большим и ненужным»,—
но одним из первых увидел и исторический:
Когда все расселятся в раю и в аду,
земля итогами подведена будет —
помните:
в 1916 году
Из Петрограда исчезли красивые люди.

Другое дело, что он пытался оседлать ее и заставить мчаться к наме­
ченной им цели. Но, как панночка-ведьма у Гоголя, она, как всем, «нагну­
ла ему голову и вскочила на спину». А если, поддаваясь, и соглашалась
везти, то несла, куда сама хотела.

Глава пятая
Германцев женился в те же дни, когда вдруг ниоткуда и повсюду по­
явился Иосиф Бродский. Для окружающих, например, для меня, Герман­
цев женился тоже вдруг, ни из чего не следовало, что он собирается, ни­
какой свадьбы не было. В очередной раз позвонил мне, пригласил, я
пришел — познакомься: Лариса. Лариса — высокая, почти беззвучная,
прическа наших мам, если не бабушек, и вообще покроем платья, отсут­
ствием косметики на округлом лице похожая на женщин с дагерротипов
между восьмидесятыми и девятисотыми годами. В продолжение вечера все
вели себя, как замороженные, точнее, как замороженные долгой остановкой
и разговором где-нибудь на катке: и вид молодцеватый, и носятся вокруг, и
реплики подчеркнуто живые, а язык деревенеет и нос уже красный. За
чаем мать Германцева обращалась к ней: Лариса Николаевна. Герман­
цев не обращался никак, ни она к нему, и ни разу, по-моему, они не взгля­
нули друг на друга, так что казались скорее парой в стадии развода, чем
молодоженами.
В ближайшие месяцы это впечатление усилилось. При мне они разго­
варивали друг с другом так, как если бы наедине между собой не разго­
варивали. Лариса кончила восточный факультет, служила в Эрмитаже,
писала диссертацию о китайской каллиграфии и водила экскурсии. Однаж­
ды я встретил их с Германцевым возле Зимней канавки в ту минуту, ког­
да она бросила кусок хлеба плававшим уткам, а его в воздухе перехватила
чайка. Своим шелестящим голосом она сказала: «Чайка — по-гречески
’’лариса”»,— на что Германцев, глядя мимо нее, заметил мне: «Видишь,
что можно узнать из китайских ксилографов». Их лица выражали без­
мятежность, как будто они говорили это не друг для друга, а по радио
для неизвестных им слушателей. Голос Ларисы был такой тихий, что за­
ставлял собеседника напрягать слух. Когда, проходя на третий этаж к
импрессионистам, я наткнулся на ее экскурсию, она звучала погромче, но
не настолько, чтобы быть услышанной метров с трех, так что меньшая
часть группы облепляла ее по-пчелиному, а остальные переговаривались,
бродя по залу.
Тогда я ходил в Эрмитаж, как на прогулку в близлежащий парк,
часто встречал там кого-то, с кем уже виделся утром, Бобышева, Ереми­
на, того же Германцева. Контролерши, знавшие нас, а мы их со школы,
пропускали без билета. На третьем этаже царили тишина и безлюдье,
и можно было просидеть полчаса на бархатной скамейке напротив вандонгеновской «Дамы в черной шляпе» или ван-гоговского сине-зеленого
«Куста», прежде чем раздавались шаги такого же любителя этих холстов,
со знакомым лицом, а иногда и именем, или забредшего случайно коман­
дировочного с негнущимися от многочасового блуждания по залам ногами.
Уходить и даже просто двигаться не хотелось, разве что подойти к окну,
упершись лбом в прохладное стекло, глядеть на пустынную Дворцовую
площадь с невидимо нанесенными на мостовую траекториями маршрутов,
по которым ее пересекали редкие пешеходики. От абсолютной прямоли­
нейности их таинственным образом отклоняла колонна в центре, причем
не ангел, всегда остававшийся в ранге украшения, а физическая тяжесть
гранитной массы. Имперская величественность и острая горечь одиночества
побуждали к жесту, более выразительному, чем слово, но ничего равного

102

Анатолий Найман

•

тому, когда последний царь процарапывал бриллиантом перстня look
forward! на одном из окон второго этажа, не приходило в голову. Когда
Юра Селезнев, окончив юридический и получив для служебного пользо­
вания пистолет, сказал мне театрально, что после свержения большеви­
ков он поставит членов обкома партии в окна Зимнего дворца и будет с пло­
щади прицельно расстреливать их, я ответил: «Безвкусно!»,— радуясь,
что могу произнести это искренне.
С первой зарплаты, выданной мне на заводе пластмасс, куда я попал
после института по принудительному распределению, я пригласил Германцева в низок «Коньяк-Шампанское» на Невском. К стойке тянулась
очередь от дверей, сплошь мужчины, молчаливые или немногословные,
никуда не спешащие; две буфетчицы работали споро. В ассортименте был
грузинский коньяк, полусухое шампанское и три коктейля: «Белая ночь I»,
«Белая ночь II» и «Белая ночь III»—что значило соответственно: 50
граммов коньяка и 150 шампанского; 100 и 100; 150 коньяка и 50 шам­
панского. Мы выбрали «Белую ночь I» и лимон в сахарной пудре и ото­
шли с бокалами к столику у окна. Башмаки и туфельки за стеклом мель­
кали в метре от наших голов на уровне наших глаз. Те в подвале, кто бесе­
довал, делали это вполголоса, наши баритоны вплелись в ровный шумок
незаметно. Коктейль был приятен на вкус и через некоторое время кон­
чился. Германцев с удовольствием заявил, что собирается ответить мне
не худшим угощением, и вскоре мы пригубили «Белой ночи II»; закуской
на этот раз служила шоколадная конфета. Убедившись, что мы не так уж
легкомысленны, как, должно быть, показались с первого взгляда, кое-кто
из соседей обратился к нам с участливым вопросом, взвешенным сове­
том, пожеланием здоровья, мы отвечали дружелюбно и откровенно.
К концу «Белой ночи II» завязалось несколько добрых знакомств, нам
предложили скинуться по рублю и сбегать в гастроном за бутылкой. Это
был абсурд, ибо, чтобы выпить вина, противоестественно покидать вин­
ный погреб, мы объяснили это нашим новым товарищам с решительной
прямотой. Similia similibus, втолковывал Германцев, это же абсурд. Я ука­
зал ему, что следующая очередь угощать — моя, и оставил убеждать
схоластов. Я вернулся с двумя бокалами «Белой ночи III», не пролив ни
капли. Ни конфет, ни лимона не захватил, потому что руки и так были
заняты и не хотелось, да и дорого, честное слово. Соседи желали продол­
жить беседу, но вдруг все как один сделались узколобыми начетчиками
и выказывали посредственность и мещанство. Германцев же и я, напро­
тив, обнаружили изумительную глубину мысли, такой ее полет, которому
слова нужны только как возгласы восхищения, отмечающие оставляемые
позади бездны.
Когда мы вышли на воздух, смеркалось. Стоя на нижней ступеньке,
Германцев неожиданно увидел прямо перед собой пару стройных женских
ножек и обнял их. Мужская нога, возвышавшаяся рядом, но не обратившая
на себя его внимания, немедленно пнула его в плечо. Мы почтительно из­
винились и взяли курс к дому — как выяснилось, к моему.
Оказавшись в моей комнате, Германцев поставил на пол телефонный
аппарат, снял со стены спортивную рапиру, подаренную Бобышевым, сел,
прислонившись спиной к двери, на корточки и стал рапирой набирать но­
мер своего телефона. Диск все время срывался, и тогда мы весело смея­
лись, но мгновенно же серьезнели, даже печалились, и чем сильней, тем
радостней после этого хохотали, и чем громче хохотали, тем печальней
серьезнели.
Наконец он набрал все шесть цифр, Лариса подняла трубку, и он
произнес: «Я обнял чьи-то ноги». И все. Минут десять он сидел, прижи­
мая трубку к уху и не издавая ни звука: возможно, в это время говорила
она, хотя едва ли. Потом он объявил: «Стихи. ”Я обнял чьи-то ноги и
взглянул. На рант, носок, колодку и подошву”». И опять молчание.
Я совсем пригорюнился и лег на диван. Через некоторое время он сказал:
«Я обнял пару чьих-то женских ног, но охранял их мужеский сапог». «Но
не дружеский!» — прибавил он с болью в голосе и с силой опустил труб­
ку в гнездо. «Лариса растворилась»,— оповестил он меня, сочетая в ин­
тонации торжественность со скукой.
Лариса растворилась, хотя это было вовсе не то, что значило и смысл
чего был так же абсолютно ясен мне в момент произнесения, как стал не-

•

Поэзия и неправда

103

уловим, когда я проснулся среди ночи от? жажды, а тем более утром по бу­
дильнику. Она попадалась на улицах и в Эрмитаже с прежней нечастой
регулярностью, иногда вместе с Германцевым; ее можно было застать у не­
го дома по телефону или придя в гости, но ее роль и функция теперь были
известны только им двоим. Муза, символ, иероглиф, портрет безвремен­
но погибшей жены, сестра без вести пропавшей возлюбленной, но никак
не возлюбленная, не жена, не сожительница. В компании она стала произ­
водить впечатление человека, на которого не хочется обращать внимания.
Года через три она растворилась окончательно — вышла замуж за физика
из Новосибирска и оттуда прислала фотографию Германцева, сплошь иско­
лотую ножом, с объяснением, что это сделал муж.
Ко мне Бродский пришел от Рейна. Вернее, приехал на велосипеде —
он гонял на велосипеде по городу с утра до вечера. Он был ярко румян,
даже пунцов, и неярко рыж. Он все время производил звучание, особенно
заметное, когда молчал, но и явственно добавочное к речи. Звучание в
разных видах — возгласа, хохотка, вскрика, фырканья, мурлыканья, ши­
пенья, гудка, всхлипа, клекота, стона — сопровождало все, что говорил я,
и все, что говорил он, комментарием сиюминутной оценки и попыткой не­
медленно, если не опережая, исправить говоримое. Во время чтения им
стихов оно достигало громкости, иногда заглушавшей слова и строчки.
Гласные он произносил с таким избытком звука, что каждая была не един­
ственной на данном месте слова, а доминирующей, солирующей в хоре:
«ыоу» было «у», а «ыбу» — «о». Носовые присутствовали почти везде:
м(г)ладенческие (мг)ла(н)ры, (м)б(гн)ольшой пое(г)з(н)д — и, хмыкнув, тут
же: «По-польски лучше — почьонг»,— и улыбка удовольствия. В акусти­
ческом аппарате черепа, как в музыкальном ящике, начинала гудеть даже
природная картавость.
Это, собственно, и было все, что было. Стихи, как ядовито выражались
в школе ругатели-учителя, вошли в одно ухо и вышли из другого. Впе­
чатление талантливости производили не они, а читающий. Телефонная ре­
комендация Рейна: «К тебе зайдет такой Иосиф, ладно?» — ни к чему не
обязывала. Это был не первый из посланных от одного из нас к другому
и, кстати сказать, не первый Иосиф: в те же дни продавщица из Дома кни­
ги спросила, не хочу ли я познакомиться с молодым поэтом Иосифом Бей­
ном, что при наличествующих Рейне и Бродском было уже немного че­
ресчур. Бродский не прочел ни «Кофты фата», ни тем более «Облака в
штанах», чтобы восхититься им, как Пастернак Маяковским, но его отно­
шение к тому, что он чйтал, каждым смешком, гримасой и надрывом в го­
лосе клялось, что он знает, как далеки его стихи от лучших, чем они, а
главное, от лучших на свете, уже известных и еще не существующих, — и
знает, по какой дороге к ним идти. Он был открыт, доверчив, расцветал,
когда хвалили его, восторженно хвалил чужое.
К этому времени за ним числился гражданский поступок. Разогнав­
шись на велосипеде, он швырнул в открытое окно Союза писателей, где
шло заседание секретариата, презерватив, наполненный сметаной. Пора­
женные разорвавшейся бомбой секретари звонили в КГБ, их успокоили,
сказав, что это скорее всего хулиганство, а не политическая акция, но что
случившееся взято на заметку. В ноябре 58-го года на закрытом собра­
нии партбюро писатели выслушали доклад полковника КГБ про деятель­
ность не раскрытой пока организации, направленную против советской ли­
тературы. Милицейский автомобиль, патрулировавший ночью набережную
Невы, высветил на ее граните, прямо против ворот Летнего сада, надпись
«Да здравствует Пастернак!», нанесенную белой масляной краской. За
десять минут до того, во время предыдущего рейса, надписи не было. Де­
журный по отделению связался со своим городским начальством, а те — с
КГБ. Прибывший к месту происшествия спецнаряд обнаружил, что краска
еще не засохла, то есть что надпись действительно свежая. Это отчасти
сняло с милиционеров подозрение в потере бдительности, в том, что на
самом деле они проезжали по набережной два-три раза в ночь, а остальное
время спали в своем газике, зарулив в глухую подворотню. И, с другой
стороны, это наводило на мысль, что агентура западных разведок в дан­
ном случае была достаточно а) молодая, чтобы за десять минут прибе­
жать, нашкодить и убежать, и б) многочисленная, чтобы даже в случае
молодости и резвости, разделив надпись на части и работая одновременно,

104

Анатолий Найман

•

уложиться в максимально короткий срок. Спецнаряд отправил сотрудника
за растворителем и до его возвращения спинами заслонял надпись от по­
тенциальных читателей.
Полковник сказал, что, по мнению специалистов, в антисоветской про»
вокации принимало участие от трех до четырех человек. И, дав папке, по
которой читал, эффектно упасть из его рук на сукно стола, вспомнил о «за­
ряде сметаны, выпущенной неизвестными лицами в сторону правления Со­
юза писателей с помощью противозачаточного средства». Партбюро вско­
лыхнулось. «Тот же почерк! — воскликнул в волнении Буеводин, писатель
для юношества.— Один почерк, я их как вижу!» «Почерк разный,— отоз­
вался полковник, отеческой улыбкой снисходя к горячности писателя,—
даже антисоветский лозунг выполнен разными почерками». И пошутил:
«А резиновое изделие и вообще без почерка». «Я хочу сказать: одна ма­
нера! В одной манере! — кричал Буеводин. — И белый цвет! Белое — там
и там».
Боевиков из контрреволюционной организации «Да здравствует Па­
стернак!» и правда было от трех до четырех, а именно трое. Те двое, что
незадолго до того и невдалеке от того места прыгнули, верные даме, не то
в Неву, не то в Лебяжью канавку, и немедленно присоединенный к ним
молвой третий: Уфлянд, Виноградов, Еремин. Об серьезность, с какой сти­
хи Уфлянда подавали свое иван-дурачество, официальная серьезность рас­
шибалась, как кремовый торт об физиономию Чаплина. Виноградов по-драконски хыкал строчкой, перечеркивавшей контекст газет, трамвайных тем,
слухов шрамиком иронической формулы, указывающей на них и тем са­
мым отменяющей; строчка и была целым стихотворением. Еремин только
начинал заносить в память рассчитанных на пополнение год от года вось­
мистиший клинописную весть о библиотеках, чувствах, улицах и просторах
Вселенной и конкретного ее города и лета.
Печатный и радио- навал на Пастернака за то, что он написал «Доктор
Живаго», а «Доктор Живаго» получил Нобелевскую премию, наблюдать в
бездействии было невыносимо. В ранних ренессансных изображениях охо­
ты на зверя всегда жалко зверя, леопарда, кабана, одиночку, обвешанного
собачьей стаей, но особенно если зверь — единорог, на рвущие его пасти
глядящий печально и смиренно. Мы не вглядывались в особей стаи, и име­
на писателей, вышедших на расправу, звучали для нас, как нарицательные
полкан, барбос и жучка, независимо от того, охотно или из-под палки оска­
лили они зубы. Момент был подлинный, и мы ценили его за подлинность.
Когда пишут детские стихи цро крошек-сороконожек и Тамару-санитару и
разводят турусы на колесах благородства, чувствуешь, что подло, но пойди
докажи. А когда — «нет пощады лакею империализма!», «и предателю
народа! лакею и предателю!», все становится на свои места. Нам хотелось
это услышать. Нам не хотелось, чтобы Пастернак каялся, чтобы «старался
восстановить подорванное доверие товарищей». Нам не хотелось — однако
прочитаны были эти его письма в «Правду» — как «тихий хрип, как хрип:
”Испить, сестрица”».
Еще учась в институте, мы с Бобышевым вдруг решили пойти к Зо­
щенко и сказать ему, что он замечательный писатель и все это знают, а
постановление ЦК партии о нем и последующие поношения — мерзость и
это тоже все знают. Мы нашли адрес, позвонили в дверь, он открыл, мы
сказали, что хотим видеть Зощенко. «Его пет дома»,— ответил он испу­
ганно, маленький, слабый, подавленый. Но мы уже произносили не без
торжественности: «Михаил Михайлович, вы замечательный писатель...» —
и так далее. Прихожая была завалена собранием сочинений Ленина, пол­
сотней томов в красных переплетах. «Да, да,— лепетал он растерянно,—
благодарю. Но я сейчас болен, очень болен. Приходите на следующей не­
деле в два часа». Мы с чувством попрощались и вышли на улицу. Только
пройдя сотню метров вдоль канала, мы сообразили, что «два часа на сле­
дующей неделе» — время из пьесы абсурда. Но в конце концов в наши
планы не входило сидеть у него в гостях, признание сделать удалось, а об­
манка, на которую мы клюнули, была изготовлена настолько по-зощенков­
ски, что выглядела как бы премиальной.
И этот визит, еще отдававший недавней запретностью и угрозой прес­
ледований, реально уже, по-видимому, не существующими; и вольт «Да

•

Поэзия и неправда

105

здравствует Пастернак!», по-настоящему опасный, тянувший на несколько
лет отсидки для каждого, имели общее естественное побуждение: открыть
форточку в помещении, где ораторы внушают толпе, что спертый воздух,
которым они дышат, свежее уличного. То, что скученной толпой был весь
народ, а стража обеспечивала задраенность окон и дверей, столь же естест­
венно прибавляло желанию жара. Конечно, «Да здравствует Пастернак!»
звучало по-советски — один из сотни подобных казенных лозунгов, выпус­
каемых партией и правительством к 7-му ноября и 1-му мая,— но ведь к
советским это и обращалось. Вдобавок, уважая и любя Пастернака или того
же Зощенко, мы уважали и любили самое искусство, так несомненно в них
олицетворенное. Глумиться над ними или отрицать, к чему нас приглаша­
ли, можно было — даже в случае неприятия их позиции и манеры,— толь­
ко если приспела надобность глумиться и отрицать то, что делаешь сам.
«Пастернак — глава рода!» — агрессивно произносил Виноградов, и не­
понятно было, спорит он с тобой, неспорящим, или вызывает на спор, или
декламирует какой-то собственный моностих. Глава рода и должен здрав­
ствовать, а то, что формула пожелания распространялась на фальшивые
объекты, делало ее применительно к нему живой и свежей.
Слух, что кто-то вывел эти слова, ходил по Ленинграду еще до секрет­
ных откровений полковника. Говорили, что люди видели написанное на сте­
не Петропавловской крепости, на брусчатке Дворцовой площади, на колон­
наде — по букве на колонне — Исаакиевского собора. О том, кто и где это
в действительности проделал, мы узнали от исполнителей. Но легенда о
множественности протеста продолжала гулять, и, когда кто-нибудь из нас
давал понять, что знает истинную историю, ему возражали: ну и что, что
у Летнего сада? да, у Летнего сада, но также на Петропавловке, на Двор­
цовой и на Исакии. Говорили, что по утрам, когда камни обметывает ноч­
ным инеем, стертые кагебешниками буквы проступают довольно отчетливо.
И ты начинал этому верить, потому что ведь видел же я собственными гла­
зами, как на сводчатом потолке военной кафедры, занимавшей помещение
бывшей институтской церкви, к весне проступали очертания Пантократора, —несмотря на то, что его к каждой осени покрывали густым слоем
краски. Режиму шел пятый десяток, он замазывал все щели — и клей для
замазки варил крепчайший: из человеческих костей и крови. И закупорен­
ной жизни ничего не оставалось, кроме как проступать на стенах, возникать
на невской набережной призраками с малярной кистью в руке, проносить­
ся велосипедистом с выменем несцеженной сметаны.
Стычка Мандельштама с левым эсером Блюмкиным в 1918 году —
того же происхождения. Так же уже назавтра никто не знал точно, что
именно произошло. Пьяный чекист, на полночной вечеринке заполняющий
именами намеченных жертв пустые ордера на расстрел, авансом подпи­
санные Дзержинским. Трепещущий от страха и ярости поэт, выхватываю­
щий у него из рук эти бумажки и разрывающий их в клочья. Бегство и по­
гоня по черным ледяным московским улицам. Картинка, слишком похожая
на, как любила говорить Ахматова, «народные чаяния». Но даже если в
той конкретной комнате обезумевшее чудовище в кожаных латах только
тыкало пачкой ордеров и наганом в лица собравшихся, и кто-то один нашел
в себе смелость пискнуть что-то вроде «не имеете права» или хотя бы «не­
хорошо»,— «народные чаяния» хотели видеть и реально видели то, что
вульгарный ужас и вульгарная трусость старались от них заслонить. Власть
изображала из себя бандита и зверя, чтобы доказать свою всесильность;
свобода изображала из себя пугливую птицу, чтобы свою всесильность
скрыть. Откуда-то — а убедительнее всего из-за ролей, которые та и дру­
гая разыгрывали,— зрители прекрасно знали, что власть не всесильна,
а всесильна как раз свобода.

«Доктор Живаго» попал в мои руки через два года после нобелевского
скандала, в год смерти Пастернака. Мозглым осенним вечером я встретился
с англичанкой, с которой познакомился накануне в гостях. Она только что
приехала в Ленинград на аспирантскую стажировку, и мы назначили сви­
дание на Аничковом мосту, до которого она знала, как ехать из Универ­
ситета. Я пришел первый, увидел ее издали, увидел, что за ней идет сту­
кач. Я сказал ей об этом, она бровью не повела. Мы медленно пошли к
Адмиралтейству, он за нами. У Александровского сада его сменил другой.

106

Анатолий Найман

•

На Адмиралтейской набережной не горели подряд два фонаря, под почти
облетевшими деревьями было совсем темно. «Вы читали роман ’’Доктор
Живаго?”» — неожиданно произнесла она ни с того, ни с сего: перед тем
мы говорили о дервишах, она ездила в Турцию учиться их упражнениям.
Я ответил путано, потому что и о дервишах знал только, что кружатся,
режут себя и глотают огонь, — не хотелось совсем уж ничего не знать. Она
выслушала то, что я нахватал из газетной ругани романа и замечаний чи­
тавших, и спросила: «А хотите иметь?». Я сказал да, она взяла меня под
руку, прижалась и опустила в карман моего пальто пакетик.
Это была книжка, напечатанная в осьмушку, меленьким шрифтом на
тонкой бумаге, шестьсот с лишним страниц, — издание, специально пред­
назначенное для провоза через таможню в ручной сумочке или в кармане.
«Стихотворения Юрия Живаго» я к тому времени уже знал, большую часть
наизусть, они, по одному и как цикл «Стихи из романа», ходили в списках.
Заголовок «Стихи из романа» никак не свидетельствовал о романе, про­
читывался как название жанра, допускал, что упоминание о романе — ми­
стификация. В том же статусе — обособленного цикла, не добавляющего ни
нового измерения прозе, ни нового качества главному герою, а лишь уси­
ливающего сложившееся от романа впечатление, что его автор — гениаль­
ный поэт, — стихи оставались и под видом заключительной главы книги.
Больше того, они были настолько пастернаковскими, что их сочинитель
Юрий Живаго из автобиографического персонажа превращался в самого
Пастернака, то есть в сочинителя романа, более или менее искусственно
называющего себя «он». При этом он продолжал восприниматься и как
доктор, и как муж женщины, которая явно никогда не была женой Пастер­
нака, и как москвич, принадлежавший к кругу, в который явно входил Па­
стернак, по ненадобности или по недосмотру автора не попавший на стра­
ницы романа. Это совпадение-несовпадение Живаго с Пастернаком было,
как фотография человека, который дернулся в момент спуска затвора и
теперь убеждает себя и другого «да это я!», и с той же решительностью —
«да это такой-то!», и вдруг, с тем же правом и основанием — «да это
ты!». То есть не универсальность героя, как какого-нибудь Обломова или
князя Болконского, позволяет автору говорить читателю: это ты, — а бес­
конечная малость зазора между «я» и «он», равная в аккурат величине
«ты», этот зазор закрывающей.
Так что подводя итоги прожитому и продуманному — а оказалось: что
проживать и что продумывать — этим распоряжалась Революция и распо­
ряжалась так, что выходило, что проживать и продумывать можно только
ее самое и только в связи с ней любовь, творчество, культуру, христианство
и все на свете,— Пастернак передавал мне и каждому из нас последнюю,
а судя по эпилогу, и окончательную карту местности, в которой мы на мо­
мент чтения жили. Это была голая магма, некогда дышавшая пламенем и
сожигавшая землю, на которую изливалась, и раз навсегда застывшая в
раз навсегда заледеневшем времени. Я находился под впечатлением рома­
на, и оттого, что не с кем было поделиться, оно вело себя, как вино в ме­
хах: перевешивало то одним, то другим боком, скособочивалось, преувели­
чивая и, соответственно, преуменьшая какие-то части целого. Несколько
раз звонил Германцеву, мама отвечала, что сейчас его нет дома, и повто­
ряла то же самое после многих моих уточняющих вопросов. Потом кто-то
из общих знакомых сказал, что он «ушел в люк», то есть снял где-то ком­
нату, ни с кем не хочет видеться. Довольно обычное дело, я тоже через та­
кой период проходил: лежишь, читаешь, бродишь, бормочешь, ни дня, ни
ночи, ни календаря.
Я налетел на него у завода «Металлист», возле которого вывалился
из набитого автобуса, решив дальше идти пешком. Он был небрит, смотрел
угрюмо. «Ну, ты где?» —спросил я. Он ответил, что работает грузчиком
неподалеку, на заводе шампанских вин. «Симметрично тебе»,— прибавил
он: я работал на заводе слоистых пластиков, зато инженером. «Не то имею
в виду,— сказал я.— Ты в какой сейчас части века? Война окончена? По­
хабный Брестский мир заключен? Военный коммунизм сократил твой днев­
ной рацион?» Он криво усмехнулся: «Я там же, где ты. Где мы все». Он
махнул рукой в сторону Смольного, голубевшего на том берегу: «В общем,
разницы между шестидесятым и двадцатым годом нет — оба после рево­
люции. Это главное. Революции нет конца краю. Иногда мне кажется, что

•

Поэзия и неправда

107

все равно, когда вступить в нее: в феврале семнадцатого, в октябре семнад­
цатого,^ как наши старшие сверстники Ахматова, Мандельштам и прочие,
или сейчас, как мы с тобой. Ты знаешь, мне это перестало нравиться. Хотя
революция — это именно то, чему нет конца краю, но в семнадцатом и да­
же в двадцатом, как бы к ней ни относиться, в ней была потенция развития,
бесконечность перемен. «Граждане», «товарищи», продразверстка, истреб­
ление Церкви, всемирный интернационал. А сейчас — примитивная шар­
манка: «граждане-товарищи — Бога-нет — миру-мир», и каждый оборот
тупо повторяет, что он принципиально новый. Дурная бесконечность. Я затосковал. Потому что я в конце концов молод».
Мы перешли через дорогу, спустились к самой воде и двинулись к Ли­
тейному мосту. Я заговорил о романе. Он сказал, что прямо сейчас зайдет
ко мне за книгой, но в нетерпении стал расспрашивать и слушал с жадно­
стью. Когда я первым делом стал рассказывать цро Пашу Антипова •— «хо­
рошего, честного мальчика», как думала о нем юная Лара, «красной де­
вице», как подшучивали над ним одноклассники,— ставшего кровавым
комиссаром Стрельниковым, в конце концов застрелившимся, Германцев
перебил:
— Ну да, ну конечно. Антипов. Антипа — упорный. Не просто муче­
ник, а свидетель Истины в том месте, где сам сатана живет. Анти-па дослов­
но — против всех. Горьковский плакатный революционер Павел Власов,
только доведенный до завершения, совершенный. Против страны, против
белых, против красных. Против жены, дочки и — деваться некуда — само­
го себя... Слушай, я даже немного по-другому стал о Фадееве думать,
выше.
— Фадеев ни при чем,— сказал я. — Фадеев — секретарь Союза пи­
сателей. Какой ни важный, но секретарь, чиновник. Приносили приговоры:
вот здесь распишитесь, в графе «секретарь». Он расписывался: кого на
расстрел, кого на лесоповал. Потом с лесоповала стали возвращаться, это
еще туда-сюда, можно пережить, не с таким справлялись. А с расстрела —
никого. Кого ни вспомнишь, никто не возвращается. А не вспоминать не­
возможно — эти, с лесоповала, напоминают. Отчаяние. Окаянство. Непо­
правимость. Логическая пуля в висок.
— И так, и не так. Я, когда он застрелился, все думал: почему рн
один? Что они, все остальные, — раскаявшиеся Кудеяры-атаманы? «Денно
и нощно Всевышнего молят: грехи отпусти! Тело предай истязанию, дай
только душу спасти!» А если нет, так не напрашивается ли, не нормальнее
ли в петлю сейчас, чем через двадцать-тридцать лет деланья вида, что ни­
чего такого не случилось,— подумаешь, лесоповал! подумаешь, расстрел!
Потому что не все же они и паны Глуховские: «Сколько холопов гублю,
мучу, пытаю и вешаю, а поглядел бы, как сплю!» Но то, что он оказался
единственным, уже выделило его. Что-то по-старому мужское, офицерская
честь, в этом роде... А теперь я готов взять и выше.
Кровь — стихия революции, пятая стихия. Ее так же много, как дож­
дя, она так же привычна, как пожар. Ее поток может случайно не схлест­
нуть тебя, не отворить твои жилы, полные пятью литрами той же стихии.
Но если ты сознательно, как Стрельников и как, возможно, Фадеев, дела­
ешь себя частью стихии наподобие какого-нибудь Икара относительно сти­
хии воздушной, то, естественно, ты выбираешь и ее судьбу. Дыхание цвет­
ка, ввязавшееся в разгон вихря и проделавшее с ним весь его пленитель­
ный безумием путь, естественно, становится разрозненными, неотличимыми
от других молекулами безжизненного воздуха ложбины, щели, стратосфе­
ры. Волна революции расплеснулась в шумном беге струйками крови
Стрельникова. А хотелось бы думать, что и Фадеева, последнего из удэге,
я имел в виду — из паш антиповых.
Германцев позвонил через день, сразу как прочел книгу: «Видишь, я
был еще глубже прав, говоря так о Стрельникове. И отец его, подобие
французских карателей, беспощадный судия ревтрибунала, — тоже «про­
тив всех», от того же пращура Антипы. А разница между этим Антипой,
давшим имя их роду, — и тем, первого века, давшим имя ему, пращуру,
пергамским епископом, которого Христа ради живьем спекли в раскаленном
медном быке, заключается в «за». Против-то они были и тот, и другой, и
пращур тоже был мученик. Тоже мученик, только не за веру, а за идею.
А мученик за идею, когда она побеждает, автоматически — мучитель. Идея

108

Анатолий Найман

•

старается подставить себя на место веры, надо полагать, с момента возник­
новения веры. В России в век Просвещения это стало заметно не­
вооруженным глазом. Внешне все, от вида стен до механизмов жизнеобес­
печения, психологических, эстетических, даже этических, выглядело попрежнему. Но хозяевами углов, потом комнат становились идейки, потом
целых этажей — идеи и, наконец, всей крепости —• Идея. И те, кто осаж­
дал крепость Веры снаружи, могли остановить таранные орудия и войти
внутрь через ворота, ибо открытые ворота — тоже часть Идеи.
Но что касается Стрельникова, он отшатывается от всего, чему предан,
едва в этом появится привкус победы, первая угроза ее. Потому что его
победа — это чье-то поражение, а он предал себя делу защиты всех, кто
терпит поражение — в данную минуту, — кто бы они ни были. Предал себя
революции и отшатнулся не от ужаса ее стихии, на который не закрывал
глаза, а в тот момент, когда увидел, как стихию заворачивают толкать тур­
бину. Меня преследует образ кровавого вала, которому он своей кровью
помогал набирать высоту, набравшего высоту, долго опадающего и на из^лете выплескивающегося на снег уральского села лужицей и брызгами этой
самой его, его собственной, крови.
И, знаешь, я устыдился своих позавчерашних претензий к революции,
и по существу, и по тону. Тупость и мерзость нашего времени — пусть они
меня сейчас подслушивают и записывают на скорости девять и шесть де­
сятых метра в секунду, мне плевать — я перенес на семнадцатый год.
А ведь в нем содержится и девятьсот пятый, достаточно еще романтиче­
ский, жертвенный, а главное, расстрелянный. Потерпевший поражение и
тем вызывающий сочувствие. «Все это не для вас. Вам этого не понять»,—
это Стрельников конкретно капризности моих претензий к революции и не­
которой кокетливости тона отвечает. «Был мир городских окраин, мир же­
лезнодорожных путей и рабочих казарм. Грязь, теснота, нищета, поруга­
ние человека в труженике... Была смеющаяся безнаказанная наглость раз­
врата маменькиных сынков, студентов-белоподкладочников и купчиков.
Шуткою или вспышкой пренебрежительного раздражения отделывались от
слез и жалоб обобранных, обиженных, обольщенных».
Революция — это еще и непременное качество вступления в жизнь.
Гамлет, начинающий жить как Гамлет, сам, а не как сын короля, всеобщий
любимец и баловень, хочет революции. Он застает в мире пошлость, преда­
тельство, безнаказанную наглость разврата и белоподкладочников Розен­
кранца и Гильденстерна. То, что он устраивает, — не бунт, а передел ми­
ра. Начальный толчок к этому — непосредственная реакция на царящую
в мире несправедливость. Он устраивает революцию, она же, набирая силу
и волю, захватывает правых и виноватых, беззаконно губя и щадя, и оба
успокаиваются, гибнут, разряжаясь друг на друге. Универсальность того,
что происходит с Гамлетом, вызывает к нему инстинктивное сочувствие.
Оно напрягается настолько же уходом все дальше и дальше в боль и гнет
встреченной им жизни, насколько и отдалением от предшествующей, хра­
нившей от боли гнета. Это то же, что происходит сейчас с нами. Что уже
выхватило Юру Селезнева. Что уже втянуло тех, кто накатал «Да здрав­
ствует Пастернак!» и шваркнул сметаной в физиономию советской лите­
ратуре, — и тех, кто еще не застрелился и не шваркнул, но и не делает ви­
да, что эта жизнь — просто очередной период, как детство — отрочество —
юность, и ей не требуется переделка — хотя бы в той необходимой мере,
чтобы было куда поставить ногу.
Гамлет, честный, как Гамлет, как Блок, семнадцатилетним юношей
выучивший монологи Гамлета наизусть, знает, какой ценой куплено дет­
ство — отрочество — юность, свободные от боли и гнета. У принца Гам­
лета, оглянувшегося и ужаснувшегося тому, что он не замечал, как в без­
заботности и ласке юных дней пускало ростки все, что теперь было непере­
носимо, на прошлое наложен запрет. Гамлет Блок, на белом жеребце, с
хлыстиком в руках подъехавший к усадьбе соседей, чтобы сыграть себя са­
мого в спектакле, в котором его будущая жена сыграет Офелию и который
впоследствии со стороны будет выглядеть весь как сцена мышеловки, воз­
вратился в конце своей недлинной жизни к тому лету — и к каждому дню,
в который он за чей-то счет был избавлен от гнета и боли. Шел второй год
революции, переменилось все, включая календарь. Его имение, где двад­
цать лет назад он, «шахматовский барчук», ясный и веселый, седлал коня,

*

Поэзия и неправда

109

чтобы скакать к «бобловской барышне», было разграблено его же крестья­
нами. Его книгами занимались не издатели, а комиссары, и даже револю­
ционную поэму «Двенадцать» издавали неохотно, предпочитая ей полити­
ческие брошюры. И он соглашался: «Брошюрка бездарна, но в ней читает­
ся больше, чем написано, потому что она есть брошюришка, хлам, тряпье,
возбуждающее в бедном больше доверия, чем длинная чистая книга». Пото­
му что у предков богатого были досуг, деньги и независимость, чтобы на­
учить детей «писать книги и... жить этими книгами в ту пору, когда не на­
учившиеся их писать умирают с голоду».
— Сейчас найду это место, — сказал Германцев и отошел от телефо­
на. — Вот. «Я любил прогарцевать по убогой деревне на красивой лошади;
я любил спросить дорогу, которую знал и без того, у бедного мужика, что­
бы ’’пофорсить”, или у смазливой бабенки, чтобы нам блеснуть друг другу
мимолетно белыми зубами, чтобы екнуло в груди так себе, ни от чего, кро­
ме как от молодости, от сырого тумана, от ее смуглого взгляда, от моей стя­
нутой талии... Все это знала беднота... Знала, что я барин — молодой, конь
статный, улыбка приятная, что у него невеста хороша и что оба — господа.
А господам — приятные они или нет,— постой, погоди, ужотка покажем.
И показали. И показывают. И если даже руками грязнее моих (и того не
ведаю и о том, Господи, не сужу) выкидывают из станка книжки даже нес­
колько ’’заслуженного” перед революцией писателя, как А. Блок, то не
смею я судить. Не эти руки выкидывают, да, может быть, не эти только, а
те далекие, неизвестные миллионы бедных рук; и глядят на это миллионы
тех же, не знающих, в чем дело, но голодных, исстрадавшихся глаз, кото­
рые видели, как гарцевал статный и кормленный барин... И посмеиваются
глаза — как же, мол, гарцевал барин, гулял барин, а теперь барин — за
нас? Ой, за нас ли барин? Демон — барин. Барин — выкрутится. И бари­
ном останется. А мы — ’’хоть час, да наш”».
Вот про это я забыл, когда позавчера надувал губы и говорил, что тос­
кую, потому что молод. Нет, разница между шестидесятым и двадцатым
годом — в наглядности. Тут тебе веселье, тут по нем и похмелье. Я забыл,
а Стрельников напомнил. Только он — про них, про чужих, про маменьки­
ных сынков, а Блок — про себя, своих. Он сам маменькин сынок, и тем
подлинней и драгоценней.

Мне было чем отвечать угрюмости Германцева — на меня накатыва­
ли минуты собственной. Я вдруг вспомнил, что лет до двенадцати был убеж­
ден, что из миллиона мальчиков, родившихся на свет в один день со мной
и до поры до времени произносивших те же слова и делавших те же дви­
жения, что я, а с какого-то момента начинавших не совпадать, остался хотя
бы один, с кем у меня сохранялась полная тождественность. Почему-то я
думал, что он живет в Казахстане, в Алма-Ате. Миг, когда я понял, что это
не так, что этого мальчика нет и давно уже нет, отозвался во мне болью.
Я вспомнил, что в каждой новой дружбе я преувеличивал степень близости
позиций — моей и приятеля. В новом знакомом я подозревал единомыш­
ленника, немножко как сирота — родственника. Я подумал, что Германцев,
с которым мы так часто совпадали во мнениях о происходящем и прочитан­
ном, в маршрутах порознь совершаемых прогулок и порознь покупаемых
скороходовских полуботинок 40-го размера, мог знать о мальчике-казахе,
моем двойнике.
И тогда же мне пришло в голову, что если совпадать в позициях и мне­
ниях со сверстником — так естественно, то, чтобы войти в такие же отно­
шения с кем-то жившим прежде, требуется небольшое психическое усилие,
а дальше — навык самоконтроля, вскоре превращающегося в рефлекс. Моя
угрюмость объяснялась галерой работы на заводе, ночными сменами, дрян­
ной погодой, утеканием времени между пальцев — всем тем, что угнетало
бы при любой власти. Но власть была так настойчиво и цельно отвратитель­
на, что механически брала йа себя вину за все неприятности и неустройства.
Поэтому Германцев был последователен и понятен мне, когда заговорил о
революции, как бы глядя в корень вещей. У нас не было тревоги, страха,
отчаяния тех, кто встретил ее в 17-м году, но тягостное томление духа,
охватившее их, мы разделяли соразмерно. Приподнятое же настроение тех,
чей дух тогда не томился, а, напротив, возгорался, как у Маяковского,

110

Анатолий Найман

•

передалось нашему времени количественно в еще большей мере, но иллю­
зий на его счет у нас не было. Это было настроение тех, кто так или иначе
делал карьеру <в Кощеевом царстве. В первый раз я почувствовал, что Германцеву, может быть, даже проще находить себя в четких контурах начала
эпохи, чем в размазанных — промежутка.
Война своей тяжестью выдавила революцию, как запущенная чахот­
ка — кровь горлом. Между прочим, к тому времени военные дела даже
улучшились, наладилось снабжение, накопился опыт. Но боевой дух стре­
мительно падал, чувство обреченности нависло над страной. Желание ос­
вободиться — ото всего и сразу — перестало хоть как-то сдерживаться,
власть теряла силу катастрофически. «Кругом измена и трусость и об­
ман!» — писал царь в дневнике; либеральные газеты то же писали о нем.
Когда в штаб армии, где служил молодой князь Сергей Трубецкой (по ут­
верждению фарцовщика Трубицина, его дедушка, будущий), принесли те­
леграмму о февральской революции, у него сжалось сердце: «Началось».
«Началось!» — забились многие сердца от радости. Царь был тем послед­
ним удерживающим, про которого говорил, предупреждая о конце времен,
апостол. Те, чье сердце сжалось, могли быть им недовольны, но хранили
ему верность. Когда императорский поезд прибыл во Псков, Трубецкого
бессознательно потянуло увидеть царя. Поезд стоял в тупике на занесен­
ных снегом путях и, «охраняемый часовыми, казался не царской резиден­
цией с выставленным караулом, а наводил неясную мысль об аресте...
В окне царского вагона показалась какая-то фигура: человек в военной
форме смотрел в моем направлении... Я думал как-то совсем по-детски:
’’Если это Государь, пусть он почувствует, что вокруг него есть предан­
ные ему люди”... Через минуту-две серая фигура медленно отошла от
окна...
Революционное разложение, начавшееся в Петрограде, докатилось к
нам во Псков очень скоро... Уже в самом начале марта произошло первое
убийство офицера. Был заколот солдатами подполковник — тип хорошего
армейского офицера старого времени. На его похоронах солдаты несли ве­
нок ’’Нашему Отцу-Командиру”».
Царь отказался от престола — это страна пережила спокойно. Он пе­
редал корону брату: монархия, которая в России была не государственным
строем, но землей под ногами и небом над головой, сохранялась. Отрече­
ние великого князя Михаила упраздняло монархию, столетия России, рус­
скую историю, оно поразило народ, как землетрясение. «Основной стер­
жень был вынут из русской государственной жизни; короткое время, по
силе инерции, все оставалось как будто на месте, но скоро все развали­
лось... На пути революции уже не было серьезных преград. Не за что бы­
ло уцепиться элементам порядка и традиции. Все переходило в состояние
бесформенности и разложения».
В конце августа 17-го года молодой поэт-декадент Ястребов, один из
случайных корреспондентов Блока, недавно принимавший от него упреки
в несамостоятельности своих стихов, но защищавший перед ним футури­
стов, «ищущих новый путь», писал их общей знакомой: «Тяжело идти на
войну, умирать неизвестно за что, по манию тех, кто губит русскую жизнь.
Порой мною овладевает бешенство. Вообще я ненавижу погоны, а тут при­
ходится подчиняться всяким глубокомысленным замечаниям этих погон.
Я помню. Вы говорили, что Блок собирается в школу прапорщиков. По­
советуйте ему лучше у себя в кабинете пустить пулю в лоб. В этом и то
будет больше смысла, чем во всей военной службе».
В это время Блок уже был переведен с фронта в Петербург, в распо­
ряжение Чрезвычайной комиссии Временного правительства. Комиссия
расследовала деятельность бывших царских министров, Блок редактиро­
вал протоколы допросов. Комиссары строительной части, где он прежде
служил, горячо рекомендовали его новому начальству и удостоверяли в со­
проводительной справке, что с его приходом «революционная демократия
должна быть спокойна и уверена в том, что изменники и деспоты отечест­
ва не избегнут справедливого приговора народного правосудия». С точки
зрения людей его круга, его сближение с новой властью выглядело слиш­
ком быстрым. Для него самого участие в допросах было прикосновением к
живым фактам той живой истории, которую он знал и без них, которой
он принадлежал так же, как она ему. История покинула огромную эпоху.

•

Поэзия и неправда

111

когда она складывалась из того, что надо было «читать ’’для работы”», и
вошла в новую, а по существу, извечную, когда факты историку сообщают
сами участники и очевидцы. Блок относился к тому, что слышал от них,
«изменников и деспотов отечества», так же, как относился к автору чита­
емых книг — «внимательно — и тогда можно выудить жемчужину из мо­
ря слов..; с мыслью и планом, ранее готовым и все время проверяя се­
бя — не рушатся ли планы под тяжестью накапливаемых фактов и обоб­
щений».
Разговор непосредственно с недавними носителями власти не разру­
шал системы выводов, сделанных им прежде. «Старая русская власть де­
лилась на безответственную и ответственную. Вторая несла ответствен­
ность только перед первой, а не перед народом... Безвластие сверху урав­
новешивалось равнодушием снизу... Отрицанию отвечало отрицание... Рус­
ская власть опиралась на очень глубокие свойства русской души, на свой­
ства, которые заложены в гораздо большем количестве людей, в кругах го­
раздо более широких, чем принято думать; чем полагается думать ”по-революционному”. ’’Революционный народ” — понятие не вполне реальное.
Не мог сразу сделаться революционным тот народ, для которого, в боль­
шинстве, крушение власти оказалось неожиданностью и ’’чудом”; скорее
просто неожиданностью, как крушение поезда ночью, как обвал моста под
ногами, как падение дома. Революция предполагает волю. Было ли дей­
ствие воли? Было со стороны небольшой кучки. Не знаю, была ли рево­
люция?»
Такою он видел революцию между ее февральским и октябрьским ис­
полнением. Временное правительство состояло из людей знакомых или,
как Терещенко, хорошо знакомых. У революционеров были узнаваемые ли­
ца, а «революционный народ» рщущался как сомнительный термин и не­
определенная величина. Газетные сообщения о корниловском восстании
содержали имена, взятые из все тех же справочников «Весь Петербург»,
«Вся Москва». Восстание продолжалось неделю и всколыхнуло воздух ре­
волюции, примерно как незапланированные гастроли столичного артиста —
курортный мертвый сезон. В тот самый августовский день, когда Ястре­
бов в письме вспомнил Блока, Блок заносит в дневник новости о корни­
ловском заговоре и о том, что жена, возвратясь от своей матери, «пере­
дает: ’’Керенский развелся с женой, а Тиме — с Никсой Качаловым, и Ке­
ренский венчался с Тиме в Романовском соборе в Царском селе”. Я нароч­
но записываю эту глупость в такой день; в ней видно ясно, что такое ’’контр­
революция”. Ход мыслей таков: я — чухонка, но с казацкой кровью,
Корнилов — казак... удобства, хвосты, булки, именье сохранится».
Тиме никогда не разводилась с блоковским кузеном Никсой Качало­
вым и благополучно прожила с ним больше полувека. Никса Качалов в
виде благоухающего старца-профессора Николая Николаевича заведовал
кафедрой стекла в моем институте, и выдвиженец-директор, который иск­
лючал нас за стенгазету «Культура», заискивал перед ним. Экзаменов он
уже не принимал, но время от времени приезжал прочесть лекцию и го­
ворил о стекле зеркальном, свинцовом и полевошпатовом, о богемском хру­
стале, французском кронгласе и английском флинтгласе, о сурьмяном, ура­
новом и кобальтовом окрашивании, о холяве и лунном стекле с пупком, о
египетском нильском и о пурпурном гематиноне древних — бархатным ла­
сковым голосом музейного хранителя, помнящего те вазы и чаши, которых
лишь осколки он может сейчас демонстрировать. Тиме стала актрисой
александрийского театра в начале столетия и собиралась играть, кажется,
до его конца. Роли, в которых я ее видел, она играла неинтересно, но пред­
ставление, которое она давала, выходя на сцену или проходя от двери те­
атра к автомобилю, где на заднем сиденье ждал муж, было представлени­
ем о том, что есть актриса эпохи александрийского стиха и театр эпохи бар­
хатных кресел. Так должна была декламировать Гюго Сара Бернар, та­
кой походкой выступать Элеонора Дузе. Ее артистизм тоже был музей­
ным, и, преподавая в Театральном институте, она учила молодых главным
образом манере пребывания на сцене и поведения вне ее. В один из своих
многочисленных юбилеев она появилась в дверях института, окруженная
облаком цветов и толпой студентов, которые выстроились в очередь поце­
ловать ей руку. Мы с Рейном проходили по другой стороне Моховой, он,
воодушевившись, перебежал через улицу, пристроился, жарко троекратно

Анатолии Найман

•

ее облобызал и довольный вернулся ко мне. Ошарашенная этим чмокань­
ем, на короткий миг она вышла из величественной спячки и очаровательно
повела головой. Когда-то она пела и плясала в оперетке, играла Настасью
Филипповну в «Идиоте», сейчас — Бабушку в «Игроке» и миллионершу
в выдуманной антиамериканской пьесе. Их с мужем сохранили в функции
напоминателей о том, что хрусталь, фарфор, амплуа героини, Блок и влюб­
ленный Керенский не совсем уж вранье — хотя о них и наврано, как и
обо всем остальном, в заведомо лживых книгах, — а вот, вправду были.
«Революционный народ», сам будучи вымыслом «небольшой кучки
лиц», не мог не измышлять вранья. Поначалу он делал это так же незло­
намеренно, как дети сочиняют вселенную из случайно услышанных непо­
нятных им слов «атом», «ген», «космос». Образованный барин рассказы­
вал про политику, а башковитый крестьянин слушал и осмысливал: «Нет,
нам с генералом Корниловым не по дороге. Он все с большевиками, нет
чтобы о нашей меньшой братии подумать. Вот меньшевики, те, сказывают,
всем крестьянам землю прирезать будут и порядок снова введут, а то про­
сто житья нет от беспорядка, с тех пор как господа царя свели...» Этот
подлинный ответ конкретного мужика конкретному интеллигенту — того
же сорта, что разговоры русских солдат с французами в «Войне и мире».
Хорошо, когда имя пленного Vincent, его можно звать «Весенний», и он
откликается; но если: «Vive Henry Quatre!» — поет француз, то: «Виварика!» — повторяет русский, и: «Ай, важно!» — восхищаются товарищи.
Постепенно «революционный народ» из однообразных наблюдений над
разницей между русской речью «небольшой кучки лиц» и его собственной
вывел три теоремы о языке: идеологическую, технологическую и практи­
ческую.
Идея — о примате революционности — заключалась в том, что по­
скольку он — народ революционный, то все, что он скажет, и есть рево­
люция. И напротив: то, чего он не говорит и что ему не нравится, когда
говорят другие,— контрреволюция. Самосуд толпы над комиссаром Линде,
изображенный Пастернаком в «Докторе Живаго»,— одна из многочислен­
ных задачек на доказательство этой теоремы. «Голос был красив, горяч и
дышал убеждением... С середины речи его начали перебивать... Он по сво­
ему обыкновению говорил о воинском долге, о значении родины и многих
других высоких предметах. Здесь эти понятия не находили сочувствия...
Он решил заговорить более твердым языком... Поднялся рев нескольких
сотен голосов...: ’’Слыхали, товарищи, как обкладывает?.. А сам ты из ка­
ковских, ваше благородие?.. Эй, ты, предъяви документ, голубая кровь!..”
Одна нога провалилась у него в воду, другая повисла на борту кадки...
Солдаты встретили эту неловкость взрывом хохота, и первый спереди вы­
стрелом в шею убил наповал несчастного, а остальные бросились штыка­
ми докалывать мертвого».
Вместе с тем техника составления революционной фразы состояла в
следовании все-таки формулам, которые произносились интеллигенцией на
«чужом» русском языке. Другой комиссар, легендарная Лариса Рейснер,
поэтесса, ценительница Рильке и Пруста, накануне революции писала с
Волги родителям: «За Россию бояться не надо, в маленьких сторожевых
будках, в торговых селах, по всем причалам этой великой реки — все уже
бесповоротно решено. Здесь все знают, ничего не простят и никогда не за­
будут...». Как приговаривает у Пушкина в «Борисе Годунове» монах —
складно сказано, отец Варлаам. Остается только переменить местоимение:
«Мы все знаем! ничего не простим! никогда не забудем! Бесповоротно!»
Потому и стала она «своей в доску» у матросов волжской флотилии и —
через ими усвоенную ее фразеологию — знаменитой героиней знаменитой
«Оптимистической трагедии»: идеология интеллигенции, переваренная
«революционным народом», возвращалась к интеллигенции лозунгами дек­
ретов, обязательных к исполнению.
Практика сводилась к тому, что так как прав «народ», то те, кто не
он, само собой не правы. Поэтому всякое их утверждение или предложе­
ние требует автоматического отрицания. Это не значило, что оно не мо­
жет быть принято и использовано,— может, но как не от них исходящее.
Это значило, что если ты не революционер, не быть тебе им — не быть те­
бе черпалой, определяет с первого взгляда опытный золотарь возможности
молодого и неловкого. Агитаторша «за неделю чистоты», интеллигентка

•

Поэзия и неправда

113

курсистского вида, получала отпор завшивевшего дезертира: «Тифа-то у
нас прежде не было, а если и бывал, то по самой малости, а вошь-то —
она всегда была. Как же вы агитируете, от нее тиф идет?» — «А отчего же
по-вашему тиф, товарищ?» — «От гнилого овощу! Народу жрать нечего,
только овощь гнилую и лопаем,— вот он, тиф, и пошел». «Всё только язы­
ком треплют, а народ мрет»,— заключает слушавший их мужичок.
Футуризм пришелся впору революционной фразе — футуризм и галль­
ская риторика. Не содержанием, а соответствием интонационной энергии
градусу активности толпы. Интонации Маяковского' формовали выражение
лица, громкость и тембр голоса, позу, жестикуляцию чтеца. Все деклама­
торы его стихов разворачивают плечи, расставляют ноги, глядят строго,
произносят слова с напором. Так же вела себя и говорила революционная
толпа, «масса» — и это портрет любой толпы. Содержание слов может быть
каким угодно, в том числе и непонятным, и бессмысленным, и даже чем
меньше они привязаны к определенному пониманию, определенному смыс­
лу, который всегда уже бессмыслицы, тем лучше отвечают чувству гран­
диозности, переживаемому массой. Нет таких слов, которые могли бы вы­
разить этот порыв, физическую мощь, безнаказанность, своеволие. И по­
тому пусть они «стальной изливаются леевой»: уразуметь не можем, но
звук — наш! Эта в момент слышанья ускользающая от рассудка «леева»,
так же как «Довольно жить законом, данным Адамом и Евой. Клячу исто­
рии загоним», слова, составленные так, чтобы отбивать ритм, которому
невозможно сопротивляться, — подтверждают свое право пренебречь содер­
жанием, если не вообще отказаться от него, право на, во всяком случае,
незаинтересованность в нем, когда раскатываются понятной формулой —
«Левой! Левой! Левой!». Понятной настолько, что неизвестно кем, поэтом
или слушателями, она порождена.
Этой же неуловимостью смысла и свободой произвольно догадываться
или произвольно придавать смысл словам хороши были «деспот отечест­
ва», «демократия», «интернационал» и сама «революция». «Революции»
повезло больше всех, в ней слышались «рев» и «воля», и наизнанку вы­
вернутая «вера», и пробивающееся «лучше»; в «интернационале» —
«терн» и «верно»; «демократию», правда, подпортила «мокрота», и пото­
му она с самого начала митинговала в глубине сцены. В них во всех гре­
мело «эр», как и в «декрете» и в «директиве», которые кто-то рек. Их
звучание чаровало, гипнотически массировало рассудок и приподнимало
вровень с сигналами Маяка: «Дней бык пег. Медленна лет арба. Наш бог
бег. Сердце наш барабан», на четыре десятилетия опередившими эпоху
рок-н-ролла. Сходство между ними и «Раз час, два часа, три часа — рок!»
было еще и в том, что те и другие давали выход энергии. Разница — в том,
что выход революционной энергии прекрасно обходился без стихов, а так­
же в патетической нагрузке: барабан революции был, так сказать, роко­
вым, рок середины века — барабанным. Время было героическим, «иройским», и слова такими же.
Ровно за месяц до февральской революции Маяковский в числе дру­
гих нижних чинов Военно-автомобильной школы был «высочайше награж­
ден за отлично ревностную службу» медалью «За усердие» на Станислав­
ской ленте.
«На рассвете (28 февраля), невзирая на ранний час, на улицах было
много народа. Около Невского на меня налетел Маяковский, в расстегну­
той шинели и без шапки... У вокзала послышалась перестрелка. Маяков­
ский бросился в ту сторону. ” — Куда вы?” — ’’Там же стреляют!” — за­
кричал он в упоении.— ”У вас нет оружия!” — ”Я всю ночь бегаю туда,
где стреляют”.— ’’Зачем?” — ”Не знаю! Бежим!” Он выхватил у меня
пачку газет и, размахивая ими, как знаменем, убежал туда, где стреляли».
Сразу после революции арестовали генерала Секретева, начальника
автошколы, «решили, что раз министров свезли в Думу, надо, значит, и
этого господина туда представить. Ну, посадили генерала в его прекрасный
автомобиль. Он стал так заикаться, что ничего сказать не мог. Человек
пять было солдат, Маяковский... Генерала этого в карцер сдали». «В мар­
товские дни Маяковский был очень оживлен. Улица его пьянила, и в со­
общениях о своих уличных впечатлениях он забывал о всякой сдержанно­
сти и настороженности. С увлечением рассказывал об аресте генерала Сек­
ретева, о своем активном участии в этом веселом деле».
8. «Октябрь» № 1

114

Анатолий Найман

•

«Я грозу полюбил в эти первые дни февраля»,— вспоминал Пастер­
нак настроение, с каким в 1905 году воспринял известие об убийстве тер­
рористом ученого, военачальника, покровителя искусств Сергея Александ­
ровича, великого князя. Это строчка из поэмы, которую Пастернак заду­
мал как лирический эпос, а эпосу, пусть и лирическому, не пристала жа­
лость. Если же она все-таки прорывается, то в виде строчки «Спаси, Гос­
поди, люди Твоя», молитвы, оставляющей Богу судить, кто прав, кто
виноват. Гимназист, который с товарищами «на уроках играет в парла­
мент» с тем же жаром, как после уроков — в снежки, видит убийство
сквозь призму революции, духом которой заражен. Он радуется грозе, ко­
торая, в частности, и проявляется в том, чтобы молнией поразить случай­
ную жертву. В этой радости нет сладострастья. Нет воспеванья грозы. Нет
соучастья.
Поэту, который с увлечением рассказывал о своем активном участии
в «веселом деле» ареста генерала, естественно перечислить среди заслуг
революции: «Прикладами гонишь седых адмиралов вниз головой с моста
в Гельсингфорсе». Противопоставляемый этому дифирамбу необходимой
революционной жестокости мадригал революционной заботливости: «Ты
шлешь моряков на тонущий крейсер, туда, где забытый мяукал котенок»,—
звучит фальшиво и еще более жестоко, на этот раз по отношению к мо­
рякам.
Мне не хотелось так думать о Маяковском: свысока, неприязненно,
осуждающе. Мне было не по себе, что, как Ходасевич, я не знал, «откуда
мне взять уважение к его памяти», и в то же время знал, что, валяясь
на диване в тихой комнатке вне времени и места, через сорок лет после
того, как он бегал на хлопки перестрелки, орал, был яростно «за» и ярост­
но «против», и через тридцать лет после того, как пустил пулю себе в
сердце, я не имею права вообще рассуждать о нем. Моя позиция была
моя, и я должен был подтверждать ее собой, а не отрицанием его. «Мая­
ковский — нагл, блестящ и умен... Он не возражает несчастным ’’зубным
врачам”, забредшим в ’’Кафе поэтов”,— ловким боксерским приемом он
просто делает им knock-out, ’’отшибает им орган дыхания”. У него четы­
рехугольный рот, из которого вылетают не слова, а гремящие камни аль­
пийского потока... У него замыслы — космогонические, но он не Дант,
а Уолт Уитмен. Ему к лицу бы властвовать над стихиями...». Так что
надо было хотя бы сидеть вместе с «зубными врачами» в «Кафе поэтов»,
чтобы трактовать его, как я. Позвонил Германцев, и я выложил ему
все это.
— Знаешь, — сказал он, — мы столько отравы наглотались с детства,
что око наше стало худо и тело темно. И нам трудно, да и не хотим мы,
вообразить, что в нем была чистота. Мяучащий котенок — это глупо, но
трогательно. Или — глупо й трогательно. Это он сам, всеми забытый Мая­
ковский, мяучет и хочет, чтобы его пригрели. Мяуковский. То же самое,
что в «Облаке»: «И в доме, который выгорел, иногда живут бездомные
бродяги». И если грубая революция его не потопит, а, наоборот, погла­
дит, он ради нее готов потопить кого угодно. Как в «Облаке»: «Будет лю­
бовь или нет?» — «Должно быть, маленький смирный любёночек». Чисто
и трогательно. «Люди, и те, что обидели,— вы мне дороже и ближе. Ви­
дели, как собака бьющую руку лижет?!» А в мире, где он любенок, коте­
нок и Щен, как подписывался в письмах Лиличке, матросы и адмиралы
тоже не вполне настоящие, а больше из приключенческих романов. Об
утопленных-то в Гельсингфорсе писать, как он, — кто спорит? — бесчело­
вечно. Но это бесчеловечность огромного ребенка, играющего в солдатики
и радующегося перебитым индейцам. Если вообразить, что он чист и наи­
вен, все звучит по-другому: наивность сплошь и рядом бывает бесчеловечна.
— Ешь ананасы, рябчиков жуй — день твой последний приходит, бур­
жуй, — продекламировал я брезгливо. — Ладно, тогда был чист и наивен,
но ведь и через десять лет с удовольствием вспоминал: «Это двустишие
стало моим любимейшим стихом: петербургские газеты первых дней Ок­
тября писали, что матросы шли на Зимний, напевая... ”Ешь ананасы”».
С удовольствием и — в двадцать седьмом году — немалой выгодой, а не
наивностью.
— Мы не про двадцать седьмой, а про семнадцатый говорим. Тогда
буржуй был еще благополучен, Маяковский сочинил это на манер «Нате!»,

•

Поэзия и неправда

ИЗ

эпатирующих стихов тринадцатого года. О враге, а не о жертве. Офигуре,
честно говоря, мало аппетитной. И восхваление революции — «мое, поэто­
во: о, четырежды славься, благословенная!» — именно потому, что про­
клятие «обывательское — о, будь ты проклята трижды!»... В двадцать
седьмом он был другой человек, но гораздо важнее, что время было уже
«четырежды» другое. А тогда — крайний романтизм: «над всем, что сде­
лано, ставлю ’’nihil”».
— Я бы и согласился такого его воображать, если бы не было Хлеб­
никова... Назначают день какого-то «Займа свободы», в конце мая. От
Зимнего через арку Генштаба идут грузовики кубистов, футуристов, ми­
рискусников. Грузовик Председателя Земного Шара, по предложению
Хлебникова, весь обклеен плакатами против войны. За аркой в кузов впры­
гивает Маяковский. На Невском милиция часть плакатов срывает. Маяков­
ский читает антивоенные стихи, Хлебников — «Вчера я молвил ’’Гуля!
гуля!” — и войны -прилетели и клевали из рук моих зерно». Не демагоги­
ческие громы и молнии «Когда же встанешь во весь свой рост — ты, от­
дающий жизнь свою им?», а уговоры на голубином языке — «гуля! гуля!».
— А вот представь на минуту, что он самому себе, в пустой комнате,
читает: «Ты, отдающий жизнь свою им» — и верит, что это так и что так
не должно быть. «Скоро у мира не останется неполоманного ребра. И ду­
шу вытащат и растопчут там ее — только для того, чтоб кто-то к рукам
прибрал — Ме-со-по-тамию». Чем не «гуля, гуля»? В Хлебникове — па­
стушья чистота князя Мышкина, Маяковский — подросток Достоевского.
Оба они ужасно горды, что «мы были, были детьми; теперь мы — крылатое
жречество». Уверен, что публика, окружившая грузовик, не делала раз­
личия между ними — оба лепетали: один про птичек, другой про Африку.
И в каком-то смысле так оно и есть.
— Но время-то было «иройское» и усваивало не лепет, а «иройские»
слова. Он учил его этим словам. Через три года победившая власть вспо­
минала его выступления в «Кафе поэтов» с благодарностью. «Кафе полно
матросов, солдат-красногвардейцев, рабочих. Все стоят. С эстрады крем­
левским колоколом бьет декламация Маяковского. И то, что, затаив ды­
хание, блестя глазами и сдерживая сопение носов, вращивают в себя глы­
бы слов...— это так непохоже на прежнее и поражает достигнутой возмож­
ностью сплавить аудиторию с поэтом в грозное целое». То есть чувствова­
ли своего, приспосабливали к надобностям своей речи и ею, а стало быть,
и им долбили головы не-своих. Им — не Хлебниковым.
— Ну, и что? Что через пять лет все межеумки и злодеи подхватили
«встань во весь рост», и никто — «гуля, гуля», это совсем другая тема.
В нем было фундаментальное повреждение — он говорил так, как загово­
рят межеумки и злодеи. Но он говорил так — естественно. Так что перед
историей это его вина, а для себя — трагедия... Ходит слух, будто Ман­
дельштам сказал, что критики Маяковского так же причастны к его поэ­
зии, как старуха, вправлявшая грыжи грекам, к Гераклу... Не в нашем с
тобой нынешнем весе с ним боксировать — мертвое тело тяжелее живого.
Ахматову в дни февральской революции тоже тянуло на улицу, она
«убегала из дому», бродила по городу и жадно на все смотрела. Стреля­
ли, поджигали охранное отделение, сбивались в манифестации — она со­
знавала опасность, но не уходила, смотрела и запоминала. Гумилев, на­
против, отнесся к событиям равнодушно. Позвонил ей по телефону: «Здесь
цепи, пройти нельзя, а потому сейчас поеду в Окуловку». «Он очень об
этом спокойно сказал — безразлично... Все-таки он в политике мало по­
нимал».
Я познакомился с Ахматовой в 59-м году, ей было семьдесят. Я видел
ее не принадлежащей этому миру, живущей в собственном, который, од­
нако, вмещает этот, поскольку больше его. Я видел ее фигурой трагедии,
в пролог которой он 1 вошла любимицей других ее участников, беззаботной
двадцатилетней девушкой, и теперь, в последней сцене, бродила между
мертвых тел и праха. Мне хотелось видеть ее такой еще до первой встречи,
я был настроен на этот образ, и он подтверждался всяким ее жестом и сло­
вом. Как фигура трагедии, она была выключена из быта и повседневно­
сти — и должна была быть выключена из политики, думал я. Поэтому,

116

Анатолий Найман

•

сталкиваясь с ее острым интересом к какой-нибудь газетной новости и
комментариям к ней, которые она любила получать из первых рук, от
участников или хотя бы очевидцев, я относил его к слабостям, простите льным у человека такой судьбы. А между тем ее анализ политики улавли­
вал такие взаимосвязи и в столь обширной области, что, как правило, вы­
ходил за рамки унылой практики и становился непригодным для нее, но
зато выявлял величие происходящего. Это величие было соизмеримо с ве­
личием трагедии, и сам анализ относился к ней, как, скажем, ее пушкино­
ведение к-ее собственной поэзии. «Я жила теми ритмами, которые звучали
в героической истории моей страны. Я счастлива, что жила в эти годы и
видела события, которым не было равных».
На сцене 1917 года она оказалась в роли Кассандры, пророчествую­
щей, в частности, и о том, что у мира нет нужды в ее, как и ни в чьих,
пророчествах. Да, звук песни, еще недавно звеневшей криком ласточки,
перейдет в глухой стук нищенки у чужой двери, аминь. Такой ее видел
и Мандельштам, предсказывавший языческие омерзительные торжества,
на которых с нее сорвут накинутую в цветущие мгновения и тогда же
воспетую поэтами шаль. Но для Ахматовой греческая трагедия была толь­
ко частью другой, всеохватной — христианской. Воскресение не отменяет
страшного отчаяния Гефсимании и Голгофы. Вера в воскресение не дает
пройти мимо них и тем доводит трагическое мироощущение до предела.
Она же дает силы и единственный способ вынести их — принять, как все
остальное в неизбежной судьбе. Это была уже не роль, а реальная жизнь
Анны Ахматовой.
Лето 17-го года она проводит с сыном в Слепневе, как и предыдущие.
Как и раньше, взгляд ее трезв, и в отличие от Блока, увлеченного све­
жестью и стихийностью революции, она видит ее картину состоящей из
элементов, узнаваемых из прежнего опыта. В отличие от Маяковского, воз­
бужденного энергией толпы, она знает, что в «революционном народе»
столько же слушателей стихов, сколько всегда было в народе, и ей в го­
лову не приходит изменять свою поэтическую позицию и манеру ради сом­
нительных представлений об эстетических потребностях и вкусах револю­
ции. Ее стихи 17-го года — такие же, как 16-го и 15-го, они продикто­
ваны, как всегда, только внутренней потребностью. Они, как всегда, толь­
ко личные, и если говорят про боль покинутой возлюбленным женщины,
то все равно, революция или другая женщина — причина его поступка.
Революция отменила прошлое, но расставание с прошлым — в порядке ве­
щей: что толку сокрушаться об его утрате? Будущее угрожающе, но буду­
щее никогда особенно не занимало ее. Настоящее страшновато, но не на­
столько, чтобы бояться его больше, чем невесело иронизировать над ним.
«Деревня — сущий рай. Мужики клянутся, что дом (наш) на их ко­
стях стоит, выкосили наш луг, а когда для разбора этого дела приехало
начальство из города, они слезно просили ’’матушка барыня, простите, уж
это последний раз!” Тоже социалисты! Прибывающие дезертиры сообща­
ют, что положение дел на войне отличное, и крестьяне им свято верят.
О матросах кронштадтцах говорят: ’’Они за самодержавие!”, и вообще
тьма кромешная царит в умах».
«Приехать в Петербург тоже хочется и в Аполлоне побывать! Но
крестьяне обещали уничтожить Слепневскую усадьбу 6 августа, потому
что это местный праздник и к ним приедут ’’гости”. Недурной способ за­
нимать гостей. Я хожу дергать лен и пишу плохие стихи».
«Сегодня получила письмо от Вали Срезневской, которое начинается
так: опять, кажется, назрела резня. От таких новостей все делается посты­
лым... Буду ли я в Париже или в Бежецке, эта зима представляется мне
одинаково неприятной. Единственное место, где я дышала вольно, был
Петербург. Но с тех пор, как там завелся обычай ежемесячно поливать
мостовую кровью граждан, и он потерял некоторую часть своей прелести
в моих глазах».
«Плохие стихи», которые она писала тем летом, были «Течет река
неспешно по долине». Восьмистишие набрано из цитат, знакомых читате­
лю настолько, что не возникает желания искать, откуда они. Это — «дво­
рянская» русская проза XIX века. То, что каждая строчка и сам сюжет
выглядят известными дословно из прочитанного прежде, производит впе­
чатление клише, соединенных в коллаж. Это, в свою очередь, создает эф-

О

Поэзия и неправда

117

фект сниженности, юмористический — недаром строчки о молодом гостесоседе «Целует бабушке в гостиной руку — и губы мне на лестнице кру­
той» Мандельштам пародировал как «Целует мне в гостиной руку — и ба­
бушку на лестнице крутой». Пространство, возникающее между цитатностью и клишированностью одних и тех же строк, и есть та среда, в которой
рождается стихотворение. Поэтому «А мы живем, как при Екатерине: мо­
лебны служим, урожая ждем» звучит не только насмешливо, но и тревож­
но: выключенность из активного мира, действующего за пределами этой
статичности, чревата катастрофой. Так же как любовный роман, переживае­
мый в координатах ушедшей эпохи, а реально развивающийся в условиях
новой.
Борис Анреп, подразумеваемый «гость» этого стихотворения, в фев­
рале 17-го тоже мало думал о революции. Он стремился как можно ско­
рее увидеть Ахматову, уговорить ее уехать с ним. «Я перешел Неву по
льду, чтобы избежать баррикад около мостов... Посреди реки мальчишка
лет восемнадцати, бежавший из тюрьмы, в панике просил меня указать
дорогу к Варшавскому вокзалу. Добрел до дома.., звоню, дверь открывает
А. А. ’’Как, вы? В такой день? Офицеров хватают на улицах”.— ”Я снял
погоны”.,.— ’’Будет то же самое, что было во Франции во время Великой
революции, будет, может быть, хуже”.— ”Ну, перестанем говорить об
этом”.— ”Мы больше не увидимся. Вы уедете”. Я поцеловал ее руки и
встал... С первым поездом я уехал в Англию». Анреп увез с собой подарок
Ахматовой, черное кольцо, снятое ею с пальца. Гумилев потом острил: «Я
тебе отрежу руку, а ты отвези ее Анрепу — скажи: если вы кольцо не хо­
тите отдавать, то вот вам рука к этому кольцу...».
Предвидения Ахматовой вроде «теперь никто не станет слушать пе­
сен» своей убедительностью делали образ Кассандры бросающимся в гла­
за, так что он заслонял образ другого или других пророков. Возможно, это
был замысел Ахматовой, ибо их как знающих вещи более сокровенные не
пристало выставлять открыто перед непосвященными. В то же лето она
написала одно за другим два стихотворения, одним размером, без рифм,
оба обращенные к Анрепу. Героиня первого, «Просыпаться на рассве­
те»,— молодая женщина, радующаяся скорой встрече с возлюбленным, к
которому плывет на пароходе. Героиня второго, «Это просто, это ясно»,-—
молодая женщина, попавшая в «иноземную столицу», чтобы встретиться
с возлюбленным, в любви которого не уверена, и скитающаяся «черной ни­
щенкой». Оба портрета сделаны несколькими быстрыми штрихами и яв­
ляются двумя вариациями единой темы: что ждало бы ее, если бы она со­
гласилась на отъезд. Разработаны они по тому же методу противопостав­
ления, что и устные ее замечания на тему о славе: «Одно дело ехать в ма­
леньком ландо с большой собакой у ног и услышать с тротуара: ’’Это Ах­
матова!” — и другое — продавать на рынке селедку .из пайка и услышать
за спиной декламацию собственных стихов: ’’Свежо и остро пахли морем
на блюде устрицы во льду”». Тот и другой вариант будущего — дамы в ме­
хах и черной нищенки — удерживаются в равновесии пружиной желания
быть с любимым.
К осени обнаружилось, что одна из казавшихся равными гирь на чаш­
ках весов обладает удельным весом, много большим, чем остальные. Чаш­
ка с ней упала в руки, другая, подпрыгнув, ушла из поля зрения, выбор
был сделан. На гире стояло клеймо «родная сторона»: не привлекатель­
ность чистоты и уюта, ожидающих за морем, не тоска по другу, по ребенку,
по милому городу, которых предстояло бы бросить, а родина — которую
так же невозможно разделить на «нее» и «себя», как плоду в утробе —
ткани своего тела на собственные и материнские. Стихотворение «Когда
в тоске самоубийства» включает историю с Апрепом в историю России.
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край, глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда».
Революция, давшая толчок обеим историям и тем самым появлению
стихотворения, впоследствии кромсала его, отсекала «революционное» не
по-казенному начало и в таком виде десятилетиями выдаивало из него мо­
лочко патриотизма. Между тем в одной из двух отсекаемых строф: «Ког-

118

Анатолий Найман

W

да приневская столица, забыв величие свое, как опьяневшая -блудница, не
знала, кто берет ее»,— был спрятан ключ ко всей вещи. Напрашивающее­
ся сопоставление со стихом из книги Исайи «Как сделалась блудницею вер­
ная столица» объясняет, чей «мне голос был», который «звал утешно»,—
ибо и герой ее любовной лирики, и конкретный Анреп были не «голосом»,
но телесным «другом». Голос был той же бестелесности, что и голос се­
рафима, прилетевшего к пророку с горящим углем в руке. «Беззаконие
твое удалено от тебя и грех твой очищен»,— говорил голос серафима
Исайе. «Я кровь от рук твоих отмою, из сердца выну черный стыд, я но­
вым именем покрою 'боль поражений и обид»,— говорил он Ахматовой.
«И он мне грудь рассек мечом, и сердце трепетное вынул, и угль, пылаюющий огнем, во грудь отверстую водвинул»,— описывает Пушкин встречу
со «своим» серафимом, до того очистившим зрение, слух и язык поэта.
Но ахматовский дух говорит не об очищении от греха, как тот, который кос­
нулся уст Исайи, и не о пересадке мудрого змеиного жала на место языка
грешного, как пушкинский, а всего лишь о подмене: подлинной боли — ис­
кусно подобранным словом. И, различая по голосу иную природу духа, про­
рок Ахматовой в противоположность пророку Исайе и пушкинскому не
внемлет:
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.

В революцию Ахматова была того же возраста, что Пушкин, когда он
писал «Пророка». Время обострило чувства, услышанный голос дал знать
поэту о его пророческом даре и напомнил о профетической функции поэ­
зии. Теперь была ее, Ахматовой, очередь взять эту тему, очередь ее вер­
сии «Пророка». Голос был распознан как лживый. Истинное пророчество
заключалось в том, что единственная правда — это боль, что правда эта
грядет — как правда общая для всех — грядет на Россию. Это была
безызъянная позиция Иова: неужели доброе мы -будем принимать от Бо­
га, а злого не будем принимать?
Стихотворения Ахматовой и Мандельштама этого времени, если их
читать вперемежку, производят впечатление близкого знакомства друг с
другом, выхода из общего источника, пар в контрдансе. «Прозрачная ло­
жится пелена на свежий дерн и незаметно тает»,— пишет Ахматова о ве­
сенних холодах 16-го года. «Мне холодно. Прозрачная весна в зеленый
пух Петрополь одевает»,— вторит ей Мандельштам. Оба начала как буд­
то участвуют в соревновании, когда поэты продолжают стихи один другого
с заданными метром и рифмами. И расходятся. Взгляд Ахматовой еще
тяжелеет от скорби: «Жестокая, студеная весна налившиеся почки убива­
ет». Мандельштамовский менее предсказуем, более подвижен и капризен:
«Но, как медуза, невская волна мне отвращенье легкое внушает».
Тяжесть ахматовской скорби: «И ранней смерти так ужасен вид, что
не моту на Божий мир глядеть я»,— чрезмерной, если речь идет только
о поздних заморозках, оправдана стоящей за убийственной весной — убий­
ственной войной, истребляюшей молодое поколение России. Мандельштаму
не с руки говорить с торжественностью провидца, глядящего на величест­
венную картину мира, он согласен отвечать только за то, за что отвечает
сам и целиком. Не поэт Мандельштам, творчеством отделенный от Осипа
Эмильевича, а Осип Эмильевич Мандельштам, поэт. На фоне ахматовско­
го траура он легкомыслен, его вывод — всего лишь: «Но никакие звезды
не убьют морской воды тяжелый изумруд». На фоне же его абсолютной
верности и соответствия себе траурный голос Ахматовой звучит как бы из
отдаления, немного по-жречески. Анна Андреевна Горенко-Гумилева
не забывает, что она поэт Анна Ахматова, и как поэта вводит себя в коор­
динатную систему царского священства и пророчества: «Во мне печаль,
которой царь Давид по-царски одарил тысячелетья». Вводит, а не выводит
себя из нее. «Об этом послушаем тебя в другое время»,— словно бы хо­
чет ответить ей вслед за афинянами, услышавшими От Пацла о воскресе­
нии мертвых, Мандельштам и подобно им говорит то, что знает наверное
и что доступно всем: «В Петрополе прозрачном мы умрем, где властвует
над нами Прозерпина». Не о возможности и долженствовании «да будет»,
а о достоверности «есть».

•

119

Поэзия и неправда

Та же дистанция между пророчицей и хронистом, между поэтом отде­
ляемым — и поэтом, не отделяемым — от непоэта, сохраняется в подходе
к родине и чужбине. «Чужого неба волшебство», которому, говоря торжест­
венное «нет», Ахматова предпочитает мученический венец, притягательно
для Мандельштама своей средиземноморской теплотой, но не больше, чем
стужа, угощающая белым .вином Валгаллы. Он вообще не .выбирает между
ними, как не выбирают летом зиму и зимой лето: надо ждать, все придет
в свое время. Он оценивает выбор Ахматовой, но не присоединяясь, а ско­
рее фиксируя с оттенком признательности: «И все-таки упрямая подруга
откажется попробовать его». И через год, прямо указывая на Ахматову
повторением ее знаменитой строчки про «беличью распластанную шкур­
ку», он подводит итог их отношениям этих лет:
Не нам гадать о греческом Эребе,
Для женщин воск, что для мужчины медь.
Нам только в битвах выпадает жребий,
А им дано гадая умереть.
Его дело — и кредо — говорить не пророчески гадательно, а подобно
воину распоряжаться словом, как жизнью и как орудием. Крылатый дро­
тик, бросаемый с той же отвагой, с какой душа бросается в смертельную
схватку, обретает свободу и самостоятельность полета птицы. Это — ахма­
товская ласточка-песня, мандельштамовская ласточка-слово, ласточка-Пси­
хея. Ответственность и целомудрие, с которыми он произносил слова, де­
лали каждое из них честным словом. Беззащитная отвага, с какой он пус­
кал их в полет, и превращала его в поэта, которого отличала Ахматова
между всеми: «Сидит человек 10—12, читают стихи, то хорошие, то за­
урядные, внимание рассеивается, слушаешь по обязанности. И вдруг ка­
кой-то лебедь взлетает над всеми — читает Осип Эмильевич!».
Он не был индифферентен к злобе дня, напротив, страстно жил ею:
воспел Керенского как исторического героя, сравнивая с Александром I,
с революционным демократом Добролюбовым. Но за злобой дня он видел
Революцию в целом — не блоковскую стихию и музыку, не энергию и
практику, как Маяковский, не волю Божью, как Ахматова, а Историю.
Историю, «роковое бремя, которое в слезах народный вождь берет», но
которым и каждый — отягощается, отягощая его собственным.
Мы в легионы боевые
связали ласточек — и вот
Не видно солнца; вся стихия
Щебечет, движется, живет;
Сквозь сети — сумерки густые —
Не видно солнца, и земля плывет.

Мы сами объединили наши ласточки-души в легионы боевые всерос­
сийской междоусобицы, где каждый — за себя, вместе со всеми, против
всех. Мы сами выпустили миллионы ласточек-слов, и они затмили от нас
же ясный свет. Мы сами связали их в боевые легионы революционных дек­
ретов, которые налегли на землю, как сумерки. Корабль времени идет ко
дну, но корабль Земли продолжает плыть.
Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий.
Скрипучий поворот руля.
(Окончание следует.)

Валерий

КРАСКО

Жизнь уда л а с ь...
* * *
Жизнь удалась —

по крайней мере
Любви и вере не врала:
Весне сулила рай, зиме ли —
Была мала, но удала —
Пылала, если удавалось,
Нектаром вольности в крови;
Давала, если отдавалась,
Задаром, коль не по любви; —
Не скурвилась, не удавилась
И дьяволу не продалась...
Жизнь удалась
и удалилась
К тем, у кого не удалась.

* * *
Жизнь я прожил —

Утешает, утешаясь,
Что, конечно же, вернусь —

вновь стою
У порога, запорошен
Утешением, что прожил
Не чужую, а свою.

Под фамилией иною
И под именем иным —

Жизнь я прожил —

В жизнь, чье имя —

пусть не ту,
Предназначенную Богом —
Не заплачу пред порогом
Воскресенья в пустоту.

Жизнь я прожил —
ну и пусть
Ни шиша, зато Душа есть —

псевдоним
Жизни, прожитой не мною,

В жизнь, которая извне
Внедрена стезей земною
В жизнь, которая за мною
И которая во мне.

Тридцать третий...

Я — сед,
но все чаще — к рассвету
мне снится мой дед: семеня,
шатаясь от голода — в Лету
идет, не дождавшись меня,
родившегося в Сорок Первом —
лихом, но — по голоду — не
бездонном
и не соразмерном
с тем годом, который — во мне —

видением деда мерцает
как призрак — сечет по очам
лучами очей, а лица — нет...
Проснувшись, я е м по ночам —
нет, жру — в пароксизме азарта
и страха — любую жратву,
как будто: «А вдруг я до завтра —
до завтрака — не доживу?..»

•

121

Жизнь удалась...

Я — сыт:

нет ни дня без обеда,
без ужина нету ни дня...
Спасая «поэта» от бреда,
мой Эндокринолог меня
«утешил», что дело не в том,
что нет у меня диабета,
а в том, что касается деда —
и мне не к нему, а в «дурдом»...
Неужто во тьме генокода
нет альтернативы звезде
того — Тридцать Третьего — года,
который нигде и везде:
и сын мой,
и внук мой,
и правнук,
внимая безглазым лучам.

от грез отшатнутся — отпрянут,
чтоб жрать — про запас — по
ночам?
Неужто, божась и бушуя
в безбожии лжебытия,
Всевышнему не докажу я,
что эта звезда — не мо я?..
Звезду мою, чьи одиноки
лучи, разлучили со мной,
но думаю я не о Боге
и не о любви неземной:
видения гад подколодный
свербит —
неужели вот-вот
вернется тот год —
тот голодный,
обглоданный голодом год?..

* * *
На шестом десятке бед,
На шестом десятке —
Не печалься, если нет
Радости в достатке,
А печалься, если нет
Мужества в избытке
На жестокой пытке лет
На шестой попытке...

На шестом десятке лет
Вспомни, сатанея:
Был в начале жизни — свет,
Как в конце тоннеля,
В результате — и умы,
И сердца внакладе
На шестой декаде тьмы,
На шестой декаде? —

* * *
— Говори всю правду! —говорю,—
Иначе — одна тропа в аид —
В Лету — и поэту, и царю...
— Я не знаю правды! — говорит.
— Говори всю правду,
а не то...
— А не то?..— доносится из тьмы.

Сыплются во тьму — сквозь решето
Света — наши чувства и умы.
Никого из нас в помине нет,
Даже след наш замела зима...

— Это правда? — вопрошает Свет.
— Правда, правда, — утешает Тьма.

Юрий БУЙДА

Вилипут из Вилипутии
РАССКАЗ

Q н. Сам. Один. И никто ему не нужен. Он никого никогда ни о чем не
просил, никому не жаловался, ничего ни от кого не ждал. Что ж, и это
он сделает сам. Он найдет его и скажет: «Вот и все, что ты должен сде­
лать, братан. Попросить прощения. Мертвую этим не воскресишь, это ясно,
но попросить прощения ты обязан. Это будет справедливо, только и всего.
А большего и не требуется». Большего и не требуется, чтобы мир стоял и
не умирал со смертью каждого человека.
Вилипут сидел на корточках под приоткрытым окном и, прислушиваясь
к редким звукам просыпающегося городка (харьковский прошел с полчаса
назад, значит, до рижского около часа), мял в руках стебель георгина.
Внезапно он поднялся и посмотрел вдоль улицы. Туман, особенно густой
в этот час, стоял неподвижной и, казалось, непроницаемой массой, из кото­
рой выступали мутно-синие, почти фиолетовые купы лип, деревянный столб
с разбитым светильником, черепичная кровля склада на другой стороне
улицы. Во дворе заскрипели двери сарая, со звоном упало ведро. Он вытер
руки о штаны, схватился за оконную раму и, упершись ногой в стену, с ма­
ху сел на подоконник. Прислушался: тихо. Осторожно отвел рукой тяже­
лую, влажноватую от росы штору и мягко спрыгнул в комнату. Жидкий ут­
ренний свет едва рассеивал тьму. Слабо поблескивали развешанные по сте­
нам фотографии, бронзовая люстра, дверцы платяного шкафа — к нему-то
он и шагнул. Замер, прислушиваясь, — и снова шагнул. Потянул на себя
дверцу — она подалась без скрипа, сразу же нашел форменную куртку, а
под ней кобуру. Теперь он действовал быстро: выхватил пистолет, притво­
рил дверцы шкафа и, держа оружие в вытянутой руке, отпрыгнул к окну.
Тело напряглось так, что прежде слуха всеми жилками отзывалось на ма­
лейший шумок в доме. Все еще стоя лицом к двери, свободной рукой пой­
мал край шторы и потянул ее вбок. В образовавшуюся щель просочился
слабый свет, и он увидел ее глаза, широко раскрытые и блестящие, словно
сделанные из полированного металла, — а он-то думал, что она спит, эта
женщина, которая в полутьме этой комнаты лежит вот уже сколько лет, не­
подвижная и белая. Она была укрыта одеялом до подбородка, аккуратно
расчесанные волосы распластались на подушке широкими длинными крыль­
ями. На низеньком столике рядом с кроватью поблескивали какие-то склян­
ки с бумажными наклейками, высокий граненый стакан и столовая ложка.
Выходит, сообразил Вилипут, она видела все с самого начала. Ну что ж,
она не расскажет мужу. Параличная, так ее называли в городке. Лешина
параличная. Мальчик решительно отбросил штору, схватился рукой за ра­
му и спрыгнул в палисадник. В несколько прыжков достиг калитки и бро­
сился бежать по тротуару, ощущая знобкую легкость в теле.
В конце улицы высились полуразрушенные строения старой пересыль­
ной тюрьмы. На первом здании, к которому с тротуара вели тесаные гра­
нитные ступени, засыпанные битым кирпичом, по полукруглой арке вилась
черная латинская надпись, а рядом с нею, по пояс высунувшись из кирпич­
ной стены, нависало над прохожими изваяние богини правосудия с весами
в единственной руке (другую давным-давно отбили) и каменной повязкой
на глазах. Стены с огрызками междуэтажных перекрытий, погруженные в
осыпи битой штукатурки и черепицы, поросли березками и бузиной. По

•

Вили пут из Вилипутим

123

кое-где видневшимся ступеням можно было съехать вниз, в подвальный
этаж, где еще сохранились крученые решетки камер и ржавые засовы на
дверях.
Мальчик отпер замок и с усилием открыл дверь-решетку. Из-под до­
сок, положенных на кирпичи, высунула добродушную рожицу собачка. Уз­
нав хозяина, она с радостным повизгиванием выползла на середину каме­
ры. Мальчик погладил псинку по мокрой шерстке, бросил ей кусок колба­
сы. Проверил обойму, сунул пистолет за брючный ремень и, опустившись
на влажные доски, закурил. Пора. Чего он ждет? Каких знамений? Завтра
ее будут хоронить. У него мало времени. Ирус прячется от него. И напрас­
но. Нет ничего позорного в том, о чем Вилипут хочет его попросить. Мерт­
вая не воскреснет, но прощения попросить Ирус должен. А заодно и он,
Вилипут. Ведь это он отдал Галаху Ирусу. Мог бы и не отдавать, но — от­
дал. Конечно, он не предполагал, что дело обернется так скверно, что Галаха в конце концов забеременеет и умрет от потери крови при родах. «Это
бывает,— сказал доктор Шеберстов,— не плачь, парень». «Я никогда не
плачу», — ответил Вилипут. Да, так он и ответил. Бывает. Поэтому Ирусу
будет не так уж и трудно прийти на кладбище и сказать: «Прости». Можно
обойтись без свидетелей. Можно обойтись одним свидетелем, Вилипутом,
названым братом. «Да ты сдурел,— засмеялся Ирус, когда Вилипут впер­
вые сказал, чего от него домогается. — С какого перепуга я буду просить
прощения? За что?» Вилипут объяснил. Ирус снова засмеялся. «Да брось
ты! Конечно, жалко ее, померла все же. Так ведь она придурочная, дебиль­
ная, может, для нее же и лучше...» Вилипут, сжав зубы, бросился на него.
Прус ударил его. Кровь носом пошла. «А ну цыц! — крикнул Ирус. — Сду­
рел. От нее дури набрался. Я эти твои штучки знаю. Отстань, понял? А то
не посмотрю, что братом называешься». Вилипут снова бросился на него
и отлетел, получив удар в лоб, от которого зазвенело в голове. Отдышав­
шись, с трудом выговорил: «Ты меня знаешь, братан. Я не отстану. Мне
тогда придется тебя убить. В натуре». Ирус презрительно сплюнул. «Ты
меня? Говно. Ты мне ее отдал? Отдал. Я ее трахнул? Трахнул. Брюхо у нее?
У нее. Сдохла? Значит, сдохла». И, упреждая бросок маленького Вилипута,
изо всей силы ударил его ногой в живот. Муха. Докучная муха. Будет та­
скаться за королем Семерки и вякать: проси прощения, проси прощения...
Так и вышло. Таскался и вякал, таскался и вякал. Ну, и, конечно, полу­
чал свое, вся физиономия разрисована, фингал на фингале, губы разбиты,
левая бровь рассечена. Смех да и только. «И ты, сопля, хочешь меня
убить? — потешался Ирус.— Вот так? Ну давай. Еще? На!» И бил, как
только он один это умел делать: с оттяжкой, наверняка. Такого просто так
не достанешь. Такого можно только из пулемета. Или из пушки. Что ж,
значит, из пушки.
Он еще раз проверил, надежно ли держится под ремнем пистолет, и,
толкая велосипед, спрятанный до поры под досками, по груде битого кирпи­
ча вскарабкался наверх. На тротуаре смахнул с руля капельки влаги.
Туман медленно редел, но был еще довольно силен: в ста метрах впе­
ред по дороге ничего нельзя было разглядеть. Миновав железнодорожный
переезд, Вилипут, вставая на педали, взобрался вдоль стены старого не­
мецкого кладбища к церкви и свернул во двор громоздкого белого дома, ко­
торый глыбой грязноватого льда высился над липами, мокрыми толевыми
крышами сарайчиков и зелеными от вечной сырости заборами.
За домом крикнул петух, заверещал колодезный ворот. Мальчик тол­
кнул дверь в подъезд, где пахло кошками и овощной гнилью из подвала,
постучал в обитую пыльным дерматином дверь. В глубине квартиры кто-то
закашлял, послышался долгий шаркающий звук, будто по полу тащили ме­
шок с картошкой. Наконец, визгнув петлями, дверь приоткрылась. Из по­
лутьмы коридора на Вилипута смотрело желтоватое обрюзгшее лицо. Кри­
стина.
— Чего надо? — хрипло спросила она. — Да заходи, заходи.
В кухне пахло вчерашней едой. На сковородке застыли в белесом жи­
ре кубики картошки и куски мяса. Со стены над раковиной, прикрывая пят­
но сырости, смотрел совершенно выцветший Муслим Магомаев с приколо­
тым ко лбу календарем.
— Где Ирус? — спросил Вилипут.

124

Юрий Бунда

•

— Чем это ты его так напугал, что он от тебя прячется? — с усмеш­
кой спросила женщина.
Вилипут тоже усмехнулся.
— Да не напугал, — сказал он. — Надоел. Где он?
Здесь его могло и не быть. И эта женщина, его жена, могла и не знать,
где пропадает ее непутевый муж. А могла и знать. Недаром спросила, по­
чему он от него прячется. Ерунда. Ирус его не боится. Просто Вилипут
ему надоел как горькая редька. А если и прячется Ирус, то от себя. Мо­
жет быть. Но тогда ему не придется его убивать.
— Так где же он? — повторил он свой вопрос.
— А пошел ты! — сквозь зубы процедила она. — Допросы мне, падла,
будет устраивать. Ничего не знаю и знать не хочу. Поговорили, а теперь
иди отсюда!
Она схватила его за руку и попыталась вытолкать в коридор. Вилипут
вырвался, прижался спиной к стенке. Глядя вприщур на женщину, вынул
из-за пояса пистолет, сдвинул предохранитель.
— Если ты, сука, — спокойно проговорил он, — не скажешь, где мне
его искать, я тебя убыо. У меня нету времени.
Она презрительно усмехнулась, прежде чем ответить, но, вглядевшись
в его внезапно осунувшееся лицо, вдруг жалобно сморщилась и отступила
к двери. Он не шелохнулся, не двинулся, все так же стоял у стенки, напра­
вив пистолет ей в лицо, и только глухо повторил:
— Убью.
И она вдруг поняла: убьет.

Леша поскреб свинью, и животина, довольно захрюкав, растянулась
в грязи. Вывалив в корыто оставшуюся картошку, он запер дверцу загон­
чика. Заглянул к телке. Была слаба, да и быки донимали, поэтому в стадо
ее не выгоняли, кормили в хлеву. Все сыты. Пора и ему завтракать.
После чая зашел к жене. Как всегда, она лежала, до подбородка ук­
рытая одеялом, безмолвная и, казалось, бесплотная от многолетней непод­
вижности. Между жизнью и нежизнью. Он так давно не видел, как она дви­
гается, что и думать перестал о ее плоти, которая когда-то обладала вкусом,
весом, запахом, не думал, хотя эта плоть продолжала существовать, жить
по каким-то своим законам — законам греха, памяти, судьбы, и он исправ­
но ухаживал за нею, мыл и причесывал, и все было как всегда, но сегод­
ня... Внимательно посмотрев на нее, он вдруг понял, что она какая-то дру­
гая. Будто ее тело под воздействием неведомой внутренней силы внезапно
обрело вес, вкус и запах, — он назвал бы это состояние тревогой, если бы
тревогу можно было взвесить или попробовать на вкус. Она будто хотела
сообщить ему что-то — такое у него возникло ощущение при взгляде на
это неподвижное лицо, на ее чуть расширившиеся зрачки, на едва заметно
вздрагивающие крылья носа, на это как бы движение, рвущееся изнутри, из
глубины ее существа, но бессильное воплотиться в жест или слово. Это дол­
жно быть что-то важное. Очень важное, понял Леша.
Он провел ладонью по ее волосам. Ладно, ему пора. Открыл шкаф.
И тотчас обнаружил, что спрятанная под курткой кобура — пуста. Обернул­
ся к жене. Не об этом ли она хотела ему сказать? Неторопливо натянул
куртку, проверил ладонью, все ли пуговицы застегнуты, повел плечами.
Так. Присев на корточки и посапывая от натуги, провел ладонью по полу,
кожей сразу почувствовал песок, которого не должно было быть ни в коем
случае: в этой комнате Леонтьев мыл пол ежедневно, ползал на карачках и
тер половицы до остервенения. Скинув войлочные тапочки, по стенке про­
шел к окну и отдернул штору. Так. Вернулся к шкафу и лег на живот. На
чистом полу слабо — слабее некуда — отпечатались тонкие, едва различи­
мые следы, и он тотчас узнал эти следы. Ведь эти туфли он сам подарил
Вилипуту в день рождения. Единственный подарок, который этот упрямый
мальчишка от него — да и от кого б то ни было — принял. Зачем ему пи­
столет?
Глуховатая Вилипутова бабушка ничего не знала. Как и следовало
ожидать.
Вывел мотоцикл из гаража, закурил первую папиросу. Голова закру-

•

Вилипут из Вилипутии

125

жилась. Выкрутив ручку газа, выжал сцепление. Мотоцикл с места рванул­
ся к воротам, швырнув из-под заднего колеса фонтан песка.
Он медленно ехал по улицам, отвечая на приветствия знакомых (то есть
всех встречных) и думая о пистолете, который неведомо где разгуливает,
пока он тут раскатывает. Мотоцикл легко шел под уклон, мягко шурша
шинами по мостовой, выложенной мелкими гранитными кубиками, отчего
мостовая напоминала чешуйчатый рыбий бок. В окнах магазинов еще го­
рели красные лампочки сигнализации. За поросшими бузиной развалина­
ми вытянулся Цыганский Квартал — так в городке называли несколько
домов вокруг просторного двора, где жили цыгане. На разложенных во дворе
кострах в больших чанах кипятилось белье. Смуглые женщины переклика­
лись с порогов и из окон. Он притормозил у газетного киоска на площади.
Городок строился семьсот лет, сначала немцами, потом поляками и литов­
цами, затем опять немцами. Он выползал из болотистых низин, карабкался
на рукотворные дамбы, наконец плотным кольцом тесно поставленных до­
мов облег невысокий холм с косо срезанной вершиной, на которой и сде­
лали главную площадь (на нее-то в марте сорок пятого и выскочили первые
русские танки, из которых высыпали смертельно усталые и закопченные
танкисты во главе с капитаном, рослым блондином, вопреки уставу носив­
шим погон только на правом плече, — с левого его сорвало пулей под Виль­
нюсом,— «В день победы пришью правый!» —он обошел с десяток пря­
ничных домиков, прежде чем смог обнаружить старика со спичками, ко­
торый дал капитану прикурить недрогнувшей рукой, ибо был слеп и абсо­
лютно глух). В разрывах между зданиями виднелись ниспадавшие к реке
узкие и кривые булыжные улочки, а над скопищем островерхих черепич­
ных крыш возносилась пирамидальная башня церкви, увенчанная ржавым
шпилем, и тень от башни в течение дня, если, конечно, день выдавался
солнечный (что было большой редкостью), медленно, как часовая
стрелка, обходила площадь по кругу, словно по циферблату, а вечером оп­
рокидывалась на плоские здания милиции, суда и павильончика, где тор­
говали пивом, жареной рыбой и влажными плоскими сигаретами. Леша ку­
пил газету. Когда он полез в карман за папиросами, мимо промчался на
велосипеде мальчишка. Леонтьев размял пальцами табак, чиркнул спич­
кой, и вдруг до него дошло: только что мимо него проехал Вилипут. И он
прыгнул на сиденье, дрыгнул ногой, запуская двигатель, и с места бросил
мотоцикл вперед. Он видел, как мальчишка притормозил перед спуском в
улочку-канал, и прибавил скорость. Надсадно взревывая, мотоцикл с гро­
хотом пролетел через площадь и запрыгал по булыжной мостовой, но Леша
не сбавлял газ. Мальчишка, заметив погоню, наддал и свернул в един­
ственную на весь городок подворотню. Леша знал, что, пролетев под ее
гулким сводом, он окажется на кратчайшем пути к реке, если рискнет про­
скочить между сараями, в противном случае нечего и думать догнать ве­
лосипедиста, и тотчас вспомнил, что старый Маярас позавчера по пьянке
запалил свой сарай, после чего соседи отправили его отсыпаться, а пожар
потушили,— сарая-то, значит, не было,— может, рискнуть? С гулом пром­
чавшись под каменным сводом подворотни, он бросил мотоцикл на груду
обгорелого хлама и, едва успев подумать: «Только б не напороться на вилы
или косу», с оглушительным ревом врезался в еще дымившийся хлам и
буквально выпрыгнул на набережную. Машина крутанулась на гладких ка­
менных плитах, норовя сползти в реку. Леша резко сбросил газ и завалил
мотоцикл набок, успев в последний миг отскочить в сторону. Мотор заглох.
Переднее колесо, продолжавшее крутиться над водой, вспыхнуло спицами
под первыми лучами пробившегося сквозь туман солнца. Перепуганный
мальчишка завороженно следил за бликами от спиц, мелькавшими на по­
верхности зеленовато-желтой воды. Его велосипед валялся рядом с мото­
циклом.
— Еще бы чуть-чуть,— сказал мальчишка,— и хана тебе, дядь Леш.
Ты чего это, а?
Леша снял фуражку, пригладил волосы.
— Утренняя зарядка.
Он поднял мотоцикл, дернул стартер — двигатель ровно зарокотал.
Подмигнув мальчишке, который восхищенно поднял большой палец, дал
газу и через минуту вернулся на площадь. И с чего он взял, что этот маль­
чишка — Вилипут? Такая же куртка цвета хаки, застиранная и заштопан-

126

Юрий Буйда

•

ная на локтях, такой же рост — метр с кепкой, такой же тощенький... Ну
и что? Нервы. Он остановил мотоцикл у витрины noxopoHHO.ro бюро. Между
двумя горшками с каллами красовался роскошный пыльный венок, вызы­
вавший восхищение у детей и городских сумасшедших. Один из них, Вита
Маленькая Головка, часами простаивал у этой витрины, монотонно мыча
и беспрестанно покачивая крошечной своей головкой, венчавшей мощный
торс. Галахе ведь тоже нравилось, вспомнил Леонтьев. Рот его вдруг
наполнился слюной. Ей нравилось. А Вилипут не позволял ей торчать здесь
до упаду. Галаха. Похороны. Вилипут. Пистолет. Ирус. Леша обвел пло­
щадь беспомощным взглядом. Господи, какого же дурака родила его ма­
ма. Завтра похороны Галахи. Ирус отказался выполнить идиотское требо­
вание Вилипута, об этом знал весь городок. Так, значит, дело за пистоле­
том. Как же он сразу-то не дотумкал? Яснее ясного. Он покрутил ручку
газа. Яснее ясного. Выжал сцепление.
Леонтьев поставил мотоцикл у забора, напился из ведра, стоявшего на
крышке колодца, и только после этого поднялся на крыльцо и постучал.
Никто не ответил. Тогда он толкнул дверь и вошел в пропахшую вчерашней
едой и керосином прихожую — длинный коридор с .голым дощатым полом,
по обеим сторонам — крашенные темно-коричневой краской двери с потем­
невшими от времени железными ручками. На вбитых в стену крючках ви­
села одежда, источавшая запах плесени. Посередине коридора брошены
галоши. За дверью в комнате громко звякнуло. Леша постучал, сердито
посмотрел на галоши и навалился плечом на дверь. Замок щелкнул, и Ле­
онтьев оказался в комнате, свет в которую проникал узкой и жидкой струй­
кой через щель в шторах. За круглым полированным столом сидела Кри­
стина. Она не шелохнулась, когда Леша, сломав замок, ввалился в ком­
нату. Растрепанная, в мятом и засаленном халате, она сидела на стуле
прямо, слишком прямо, и вполне можно было подумать, что вот так она
сидит уже не один час или даже день. На столе — ополовиненная бутылка
самогона, стакан, тарелка с грибами. Леша взял стул и сел напротив. Да­
же не взглянув на него, Кристина твердой рукой взяла стакан, плеснула
в рот остатки самогона и вытерла губы рукавом.
— Я так и знала, что ты придешь,— наконец сказала она.— Думаю,
раз этот пришел, жди того. Да и пистолет он небось у тебя стырил. Надо
же, пистолет.— Налила в стакан, .придвинула к Леше.— За мое здоровье,
чтоб вам всем сдохнуть. Пей, Леша, а то ничего не скажу.
Леша сделал глоток, -поймал вилкой гриб,
— Почему он меня сукой назвал?! — вдруг во всю силу легких закри­
чала она. — Я не сука! Ты же знаешь, что я не сука! И он знает! Почему?
Леонтьев промолчал. А зря. Кристина погрозила ему пальцем. Зря он
молчит. И зря он думает, будто ей жалко своего сраного муженька, за ко­
торым гоняется этот Вилипут. Может, этот малыш и прав. Но разве имеет
право человек, который прав, обзывать ее сукой? Она что, подзаборная,
что ли? Ей было семнадцать лет, когда она вышла замуж за Пруса. У нее
были сиськи с кулачок и вот такусенькая попка. А сейчас? А зубы? Широ­
ко разинув рот, она продемонстрировала Леонтьеву два ряда железяк. То­
же — Ирус. Кулаком.
— Потаскун, — сказала она, пьяно мотнув встрепанной головой. —
У него ж давно не стоит. Кидается на малолеток. Вроде этой Галахи. Сколь­
ко ей лет? Пятнадцать? Потаскун. Теперь вот к Илонке лесниковой побе­
жал. Думаешь, он от Вилипута побежал? Если только чуть-чуть... а так —
к Илонке... Хоть бы лесник ему вправил мозги...
— Погоди, — мягко сказал Леша. — Кристина, ты пойми, роднень­
кая, он его убьет. Понимаешь?
Она вытаращила глаза.
— Ты правду говоришь, что он пошел к Илонке?
Она молчала.
— Ты понимаешь меня, Кристина? Он его...
— Ох! — с надрывам выдавила она.— Господи! Господи...
— Он его убьет, — растерянно повторил Леша. — Кристина, ты слы­
шишь...
— Ох! — снова выдохнула она. — А я?

•

Вилипут из Вилипутии

П7

— Что — ты? — не понял он. — Он его убьет,..
— А я? — Она с трудом поднялась, опираясь руками на стол. — А я?
Я что же — останусь одна? — Она погрозила Леше пальцем. — Если этот
его убьет, я, значит, вдова. Если же он его, тогда его упекут в тюрягу, и я
обратно одна. Да я вею жизнь одна! — крикнула она. — Да господи! Обо
мне-то хоть когда-нибудь кто-нибудь подумает или нет? Обо мне?!
— Вот сейчас, — сказал Леша, — у тебя есть шанс подумать о себе
самой. Может, впервые. А может, и в последний раз. Такой вот шанс.
Она долго молчала, раскачиваясь из стороны в сторону. Наконец под­
няла голову и в упор посмотрела на Лешу.
— Почему ты меня заставляешь выбирать? — с мукой в голосе спро­
сила она. — Ты кто такой? Какое у тебя право, зараза?
— Никакого, — сказал Леша.
— Тогда иди.— Она медленно опустилась на стул.— Тогда иди, Ле­
ша, и сам выбирай. До Одиннадцатого кордона путь неблизкий.

Дорогой, обсаженной липами и березами, Вилипут долго взбирался на
холм. Велосипед скрипел сухо, однообразно, мальчику приходилось вста­
вать на педалях, чтобы приблизить вершину, где, казалось, кончалась су­
жавшаяся дорога, заляпанная бледно-голубыми тенями деревьев, сомкнув­
ших кроны над асфальтом. Справа, за чахлой полоской придорожных по­
садок, блестела извилистая речушка. Тяжелый массив дубовой рощи вол­
нами спускался к берегу, крайние деревья зависли над обрывом, а внизу,
на песке у воды, грудами лежали серо-синие камни и торчали огрызки свай.
Начиналась жара, а у него не было ни фляги, ни хотя бы бутылки, чтобы
набрать воды. Он свернул в проселок. За деревьями показались черепичные
крыши Первой Казармы — так в городке называли хутор путевого обход­
чика.
Хозяев не было. По двору бродил толстый поросенок, тыкавшийся ры­
лом то в пустые деревянные корыта для кур и уток, то в заросли бурьяна,
окаймлявшие сараи. По сторонам прямоугольного двора на фундаментах
из дикого камня стояли капитальные постройки из красного кирпича, за
ними — сад, обнесенный забором из старых шпал, увитых хмелем и во­
робьиным виноградом. Вилипут давно не бывал здесь, хотя Иван Иваныч
при каждой встрече передавал поклоны от Маруси и Оленьки и звал в го­
сти. В кухне Вилипут снял с крючка алюминиевую флягу, раздутую ав­
томобильным компрессором — для большей вместимости, набрал воды,
прихватил нож, сделанный из ружейного штыка (хотя у него и был при се­
бе братанов ножик с надписью на лезвии «Ирус»). Потом отдаст. Заглянул
в нежилую часть дома, где хранилось сено, седла, рассохшиеся лодки, «па­
ук», которым давно-давно не ловили рыбу, висели снизки сушеной корюш­
ки, грибов, пучки трав, обметанные паутиной. Никого. Ладно, он все вер­
нет. А Иван Иваныч даже и не спросит, зачем все это ему понадобилось.
Таков уж был закон, по которому жил Иван Иваныч и остальные Стрель­
цы. Закон есть закон. У каждого свой. У Вилипута — свой. Никому не ме­
шать. Он не хотел, но так уж получалось, что иногда мешал. Матери,
которую не знал и не помнил и которую однажды нашли замерзшей на­
смерть на железнодорожной станции, а рядом — сверток с посиневшим
мальчонкой. Его подобрала Носиха и чуть ли не в первый день и забыла о
нем. Сунет ему что-нибудь в рот, в этот бескровный порез на узком бесцвет­
ном личике (чаще всего это был нажеванный, с Носихиной слюной мак, за­
вернутый в тряпочку,— «Соси, сосунок!»), и — по своим делам. Малень­
кий, тощенький, беспомощный. Лилипут-вилипут. Ну что ж, главное —
никому до него не было никакого дела. Живет — и пусть себе живет. Смот­
рит исподлобья — и пусть себе смотрит. Не просит ни о чем, ни на что не
жалуется — и хорошо. Дитя не плачет — мать не разумеет. Да и не было
у него матери. Был только холмик на кладбище. Фанерный памятник. Ни
имени, ни даты. Вообще ни слова — чтобы не писать «замерзшая пьянь».
Не было никого, кроме Носихи, дававшей ему приют и кусок хлеба. Он все
вернет. Недаром он с двенадцати лет подрабатывал в совхозе на погрузке
сена. Он ей все вернет до копейки — за хлеб, за суп и селедку, вымочен­
ную в спитом чае, за самый дешевый в округе костюм, ни разу не наде­
ванный, ждущий своего часа в холщовом мешке. Он наденет этот костюм

128

Юрий Буйда

•

на Галахины похороны, событие того стоит. Он все вернет и Леше Леонтье­
ву, который, как вдруг выяснилось, пятнадцать лет стирал его тряпки и
готовил обеды. Он ему не отец. Вилипут не просил его об этом. С какой
стати? И с какой стати милиционеру вздумалось тайком ухаживать за ни­
чейным мальчишкой? Он его не просил. Он и ему все вернет, до копейки, —
за стирку-глажку, за обеды-ужины. Вернет Носихе и Леонтьеву, они об
этом знают, он им сказал. «Сдались мне твои деньги, — отмахнулась Носиха.— Живой — и ладно». Но в первое же лето, как пошел работать в
совхоз, он принес ей всю получку — сорок два рубля девятнадцать копеек.
«Ну-ну,— только и сказала Носиха.— Ну и ну». Так же он вернет и Леон­
тьеву. Он упрямый, он ни у кого ничего не просил. Да ему и не у кого про­
сить. Его ни у кого нету. И у него никого нету. Кроме, может, Ируса и
Галахи. Но Галаха лежит мертвая на столе, а Ируса еще надо отыскать.
Брата. Названого брата. Почти что родного. «Хорошо падаешь, пацан,—
крикнул Ирус, когда шестилетний Вилипут едва поднялся после двадца­
того или тридцатого падения с ледяной горки, с которой пытался спустить­
ся на ржавых коньках-фигурках, выброшенных кем-то на помойку. — Хо­
рошо падаешь. Без соплей. Молодец. Давай-ка я тебе коньки подвяжу».
Вилипут его сб этом не просил. «Я и сам могу». «Ладно, самый какой».
Подвязал. Научил съезжать с горки. Никаких сю-сю. Сильный, смелый,
рыжий. Самый сильный, самый смелый, самый рыжий. Король Семерки.
«Кто этого пацана тронет, будет иметь дело со мной. Ясно?» Вот так-то.
Друг. Брат. «Он мой названый брательник, ясно? И кто его хоть паль­
цем,— ясно?» Они даже ножами обменялись, как полагается: у Ируса
остался Вилипутов, у Вилипута — Ирусов. На лезвиях, как полагается, бы­
ло выгравировано: на Ирусовом — «Вилипут», на Вилипутовом — «Ирус».
Чин чинарем. Братаны. Старший и младший, готовый ради старшего в
огонь и воду. Только скажи, братан. А старший не жалел времени на нау­
ку: «Ты поменьше думай, братан. Мало ли что он сильнее тебя, этот па­
рень. Ты об этом не думай, бей в зубы, потом разберемся». Вот это нау­
ка. Это — школа. А не та, в которую его заставляли ходить Носиха и Ле­
онтьев. За восемь лет он задал училке всего один вопрос: «А если я выучу,
что прямой угол девяносто градусов, я лучше стану? Или хуже?» Она ото­
ропела. Пятнами пошла. А потом трещала с полчаса про знание силу
и ученье свет. Ясненько. Больше вопросов нету. И этот-то можно было не
задавать. Ясно. Знание — сила, ученье —свет. Ага. Нет вопросов. И боль­
ше, не будет.
Прошло, наверное, около получаса, прежде чем за деревьями пока­
зались развалины. Он перетащил велосипед через канаву. Стена ближай­
шего домика была пересечена трещиной, второй этаж снесен, камень по­
крыт пятнами золотушного мха. Внизу, в сохранившейся части дома, царил
полумрак. Вот здесь полежит велосипед. Дальше придется на своих дво­
их. И никуда от него Ирус не денется. Вилипут дойдет. Вилипут скажет
Ирусу: «Вот и все, что ты должен сделать, братан. Попросить прощения.
Мертвую этим не воскресишь, ясное дело, но попросить прощения ты обя­
зан. Это будет справедливо, только и всего. А большего и не требуется».
Чтоб мир стоял. Чтоб все было как всегда. День и ночь. Зима и лето. И два
братана — Вилипут и Ирус. Закон. И никому не дано его нарушить без­
наказанно. Только потому Вилипут и пустился в этот путь. А вовсе не за­
тем, чтобы требовать что-то свое или там воскресить кого-то. Нужно де­
лать только то, что возможно сделать, без всяких там соплей и воплей. Ко­
нечно, он мог бы и пальцем не шевелить. Умер-то, если разобраться, совер­
шенно чужой человек. Да еще дебилка. Он не виноват. А если и виноват,
то чуть-чуть. Ведь он действовал по закону: братану захотелось Галаху,—
что ж, на. Но она забрюхатела от братана и померла родами. Значит, бра­
тана надо выручать, таков закон. Братан не должен нарушать закон. А ес­
ли что, его надо выручать. Даже если он этого не хочет.
За стеной громко вскрикнула и рассыпалась стрекотом сорока. Пора.
Пристегнув флягу к брючному ремню, он зашагал к лесу. Навстречу по­
веяло грибной прелью, болотной сыростью.
Он углубился в заросли орешника, чтобы по ручью коротким путем
выйти к Станции. То и дело попадались вывороченные ветром деревья. На
небе появились облака — маленькие, полупрозрачные, они быстро бежа­
ли отдельными кучками, на глазах загустевая до сметанной белизны. А ког-

•

Вилипут из Вилипутии

129

да он вышел на опушку, за этими легкими и быстрыми облачками пошли
курчавые, ряд за рядом. Редким осинником он спустился к неглубокому
ручью и пошел берегом. Не заметив бочажка, со всего маху влетел по пояс
в воду. Ухватившись за орешину, выбрался на твердую землю, скинул
одежду и принялся выкручивать брюки, пока не превратил их в толстую
веревку. Герой без штанов. Но не смешно. Время-то уходит. Он и без то­
го увяз в этом времени, как насекомое в варенье. Напялил мокрые штаны.
Торопиться надо, но так, чтобы не уклониться от цели. Как там Ирус сказал-то? «Ты в своей Вилипутии законы устанавливай. А здесь они меня
не касаются». Здесь — это где? В Великании? В Нормальнии? Ладно, в
Вилипутии так в Вилипутии. Бегом!
Выскочив на открытое место, придержал шаг. Станция. Полуразру­
шенные строения, заросшая полынью и молочаем насыпь. Когда-то такие
узкоколейки густо опутывали всю Восточную Пруссию. Теперь от них оста­
лись насыпи да иногда станционные постройки где-нибудь в лесу или по­
среди болота. Так. И тут он увидел человека, который вдруг встал с на­
сыпи и спокойно зашагал к лесу. Шел он неторопливо, размахивая руками в
такт шагам, даже, кажется, насвистывал и ни разу не обернулся. Еще бы.
Король. Житель Великании.
— Стой! — срывая голос, закричал Вилипут.— Стой!..
На большой скорости жара почти не ощущалась, и Леша то и дело
прибавлял газу. Когда он вкатился во двор Первой казармы, поросенок
с визгом кинулся за колодец. Голова немного побаливала, хотелось пить.
От самогонки, что ли. С куриным пометом она у нее, что ли. Напился из
ведра. На крыльцо вышел Иван Иваныч. Леонтьев вылил остатки воды на
голову, зафырчал от удовольствия.
— Жара,— сказал Иван Иваныч.— Заходи, покурим.
— Некогда. Вилипут не заглядывал?
— Нет. — Иван Иваныч задумался. — Из дома взяли флягу. Кто-то
свой.
Конечно, он не станет объяснять, почему он решил, что флягу взял
свой. Свой так свой.
Леша проверил уровень бензина в баке, вытер мерку о штаны и спря­
тал ее под сиденье.
— Ружье бы мне, — сказал он. — И патронов пяток.
Иван Иваныч принес двустволку.
— А карабин?
— Это не для тебя, — усмехнулся Стрелец. — У него патроны закла­
дываются в цевье и при стрельбе центр тяжести все время смещается.
Привычка нужна. На.
— До Одиннадцатого кордона как быстрее? Через Станцию?
— Можно. Но тогда придется мотоцикл где-то оставить. Там только
пешком.
Закинув ружье за спину, Леонтьев взобрался на мотоцикл.
— К вечеру дождь будет, — сказал Стрелец.
Леонтьев отпустил тормоз, и мотоцикл с выключенным мотором легко
скатился к проселку. Станция. Что ж.
Он не щадил машину и добрался до развалин в лесу довольно быстро.
Мотоцикл спрятал в орешнике за полуразрушенным домом, чьи стены были
покрыты золотушными пятнами мха, набросал побольше веток на бензо­
бак. Поправил ружье и зашагал к лесу.
На опушке было тихо. Солнце жгло кожу. Дрожащее марево висело
над строениями Станции, над высокой насыпью, густо облепленной моло­
чаем. Леонтьев вскарабкался наверх и огляделся. Ни души. Под ногами
хрустела битая черепица, обломки красного кирпича. Леша поднялся на
второй этаж станционного здания. Сверху хорошо была видна прогалина,
разделенная насыпью надвое. В стороне Одиннадцатого кордона лес был
реже, светлее. Ему показалось, будто в лесу кричали. Прислушался. Нет,
почудилось. Но птицы молчали — и это настораживало. Скинув ружье с
плеча, бегом спустился вниз и быстро зашагал к лесу. Снова почудилось,
будто он слышит звуки погони: треск сучьев, учащенное дыхание... Нервы.
Вышел на узкую тропку, проторенную грибниками и охотниками. И вот
9. «Октябрь» № 1

130

Юрий Буйда

О

тут он услышал выстрел. Он мог бы поклясться, что стреляли из пистолета
Макарова,— и бросился вперед, не обращая внимания на колючки, шара­
хаясь между деревьями, скользя на грибницах, — вперед, только вперед,
во что бы то ни стало — вперед...
Он выстрелил и промахнулся. И слава Богу. Он не хотел стрелять, но
уж слишком испугался, когда обтянутая выгоревшим пиджаком спина ста­
ла быстро удаляться и вот-вот должна была скрыться за раздвоенной сос­
ной, — вот тогда-то он и нажал спуск, не успев, к счастью, прицелиться.
От сосны отлетел кусок коры. Еще не стихло эхо выстрела, а он уже мчал­
ся, не разбирая дороги. Вломился в кусты и, исцарапавшись до крови в за­
рослях шиповника, выбежал на прогалину. Справа затрещали кусты, и он
бросился к раздвоенной сосне. Черный пиджак мелькнул между елочками.
Ирус бежал пригибаясь, но его выдавали верхушки молодых деревьев.
Вилипут бросился вдоль посадок. И-раз-два-три — и-раз-два-три... Он
сбивался с ритма и боялся, что его подведет дыхание. Ладно. Надо дер­
жаться. Не у кого просить помощи. Даже у братана — не получится. Он не
хочет. Внезапно Ирус выбежал на прогалину. От неожиданности Вилипут
остановился, вскинул пистолет, но Ирус метнулся в кусты и скрылся. Гос­
поди. Да он с ума сошел. Зачем он размахивает пистолетом? Так же убить
можно. Не дай Бог. Он прыгнул через канаву и побежал за Ирусом, кото­
рого лишь угадывал в густом подлеске.
Он, конечно, поторопился и сбил дыхание. Закололо в левом боку, че­
рез несколько секунд, когда ему вновь пришлось прыгать через поваленное
дерево, боль резко усилилась, и теперь что-то тупое и твердое бешено, в
такт сердцу, колотилось в подреберье. В голове все дрожало, временами
зрение заволакивалось розоватым туманом. Некоторое время он бежал с
закрытыми глазами и очень удивился, поймав себя на этом. Не хватало
только со всего маху врезаться в дерево или сверзиться в яму. Ирус бежал
далеко впереди все так же размеренно и тяжело, и казалось, что так он
может пробежать и десять, и тысячу километров. Лес внезапно расступил­
ся, и оба выбежали на неширокую полянку. Ирус оглянулся, и Вилипут
увидел его расширенные глаза и оскаленный рот. Вилипут наддал. Рас­
стояние между ними сокращалось. Они бежали краем оврага. Потягивало
холодком.
Погода могла вот-вот перемениться, как часто бывало в этих краях,
где дожди летом налетают внезапно и так же внезапно сменяются палящим
зноем. Овраг тянулся до самого болота, до самого Одиннадцатого кордона.
Ну, добежим, а что дальше, подумал Вилипут, и что? Дальше-то он не по­
бежит. Зачем же тогда убегать? Чтобы вымотать Вилипута до смерти?
А потом до полусмерти же избить? Но мордобоем Вилипуту еще никто ни­
чего доказать не смог. Это и Ирус знает. Значит, растерялся. Просто не
ожидал, что малявка Вилипут не отстанет. Ни за что.
В вышине загрохотало. В просветы полетели первые капли дождя.
Вилипут скользнул на гладком корне и упал. Вскочил — и чуть не завопил
от злости: Ируса не было. Впереди поляна, справа овраг, который хорошо
просматривался сверху. Ируса не видно. Притаился, что ли? Держа писто­
лет в вытянутой руке, мальчик медленно пошел вперед, ощупывая взгля­
дом каждый кустик, каждое дерево, каждый клок травы. Ирус хитер, силен
и безжалостен. Самый хитрый, самый сильный и самый безжалостный брат
на свете. Смотри в оба. Так и не начавшийся по-настоящему дождь внезап­
но прекратился. Вилипут остановился. И тут он увидел на другой стороне
оврага Лешу Леонтьева с охотничьим ружьем в руках. Вилипут резко при­
сел и на четвереньках быстро пополз к кусту орешника. Пыхтя и не спуская
глаз с Леши, он отползал все дальше — и вдруг остановился и упал на
живот, увидев напоследок чьи-то ноги в грубых башмаках...

Целя над головой, Леша выстрелил из двух стволов. Ирус метнулся
в сторону и скрылся за деревьями. Леонтьев прыгнул на склон, но не удер­
жал равновесия и на дно съехал на заднице. Цепляясь за ежевику, тороп­
ливо вскарабкался наверх и помчался к опушке. Чутье не подвело: Ирус
бежал по дуге, стремясь поскорее обогнуть поляну. Значит, где-то там дол-

•

Вилипут из Вилипутии

131

жен быть и Вилипут. Снова обрушился дождь, на этот раз сильный. Через
минуту в редком лесу все стало мокрым и скользким.
Здесь было много поваленных деревьев и ям. Зимой тут вели сани­
тарные рубки, все годное в переработку вывезли, а хлам оставили. Трух­
лявые бревна и толстые сучья лежали грудами. Под ногами хлюпало. Сле­
ды тотчас заплывали черной водицей. Леша перешел на шаг. Где же Ви­
липут? Однажды он увидел спину Ируса и стал ждать, что вот сейчас поя­
вится и мальчик. Но его не было. Во второй раз он увидел Ируса, когда
тот бегом поднялся на взгорок, поросший сосенками. Уж тут-то Вилипут
обязательно должен был обнаружиться. Может, он потерял след? Леша
торопился. Ноги скользили по мокрой траве. Дождевые струи текли по ли­
цу, стекали за ворот, но Леонтьев уже ни на что не обращал внимания. Он
не имеет права уйти из леса, если не найдет Вилипута. Он должен это сде­
лать. Во что бы то ни стало. Он упал и больно ударился коленкой о сук.
Ему показалось, что слева мелькнула чья-то тень, и он бросился туда. Но­
га скользнула на гнилом бревне, скрытом травой, и он полетел в яму, спи­
ной бухнулся в вязкую и липкую грязь... Сверху сыпались и сыпались сучья
и бревна, погребая его на дне. Все. Он был вбит по грудь в грязь на дне
глубокой воронки — таких следов от авиабомб в этих лесах было много.
Ноги придавлены бревнами. Ружье торчало из грязи стволами вверх,
увязнув выше замка. Он попытался освободить ноги, но из этого ничего
не вышло. Тяжелые гнилушки прочно зажали его в этой ловушке, и с пер­
вого раза он не смог даже дотянуться до ближайшего бревна. Тяжело ды­
ша, откинулся на спину. Тело облеплено льдистой жижей. Сквозь папорот­
ники, росшие на краю воронки, сыпал дождь. Леша зажмурился и дернулся
всем телом. Острая боль ударила в ноги, отдалась в животе. Дела. Ну и
дела.

Когда Вилипут открыл глаза, ему показалось, что черное небо рассы­
палось на осколки, и только когда услышал раскаты грома, понял: уже
ночь, а эти белые трещины на небе — молнии. Лил дождь. Страшно болела
голова. Удар пришелся по затылку, немного сбоку, и именно там сосредо­
точилась вся боль. Вилипут сел. Голова закружилась. Внезапно его выр­
вало. С трудам встал, хватаясь за ветки. На ногах держался плохо, словно
не было у него коленей. Шагнул. Получилось. Еще раз. Сойдет. Пистолет?
Ирус не дурак, чтобы оставлять ему оружие. А без пистолета Вилипут —
ноль. Иди домой, пацаненок. Нож? Ерунда. С Ирусом не сладить ни рука­
ми, ни ножом. Только пистолетом. Так что топай домой, малыш, возвра­
щайся в свою Вилипутию и живи там по своим законам, как хочешь. Не
путайся под ногами у королей. Не суйся в Великанию. Иди. И он пошел
к опушке. Да, он пойдет. Только не домой. Нет у него дома. Ничего и ни­
кого у него нет. Ни дома, ни матери, ни отца, ни братана, ни Галахи. И его
ни у кого нет. Ни у матери, ни у отца, ни у братана. Разве что у Галахи,
потому что она мертва. Маленький тощий упрямец, тень короля Семерки,
самый преданный из оруженосцев короля, братан. Рот как бескровный по­
рез на узеньком бесцветном личике. Неподвижные глаза. Острый подборо­
док. Цыплячья грудь. И непомерная гордыня: я — сам. Один. Я. Никогда
не склонявшийся ни перед кем. Никогда не плакавший. Никогда не жало­
вавшийся. Никогда ни у кого ничего не просивший. Всем, кому должен,
он все вернет. До гроша. Носихе. Леонтьеву. Только пусть ему не мешают.
Только и всего. Разве многого он хочет? Братан сам говорил: «Закон на­
рушать нельзя». Вилипут ему даже Галаху не пожалел — отдал. Чего уж.
Братан же. А он был ей вместо брата, отца, матери и кого там еще пола­
галось иметь недоразвитой девчонке с волчьим нёбом, огромными глупыми
глазами и гугнявой речью. Мать ее небось рада, что избавилась от обузы.
Теперь можно и самогонки нагнать невозбранно, никто не осудит, даже
Леонтьев. Во поминки-то будут — на год. На пару с Носихой. Вилипут
Галаху причесывал, кормил — «На хлебца, Галаха», защищал — «Гусей
не бойся, Галаха». Она ходила за ним собачонкой: «Иття, Иття (это она его
имя—Витя — пыталась выговорить), гуда?» «Туда». Летом он брал ее
с собой на рыбалку в ночь, и они вместе спали у костра, прижавшись друг
к дружке под старым бабкиным ватником. Ему становилось душно и страш­
но, когда она слишком уж прижималась к нему. Он укрывал ее и ухО|Дил

132

Юрий Буйда

•

к реке и до утра дрожал — наверное, от холода. Не мог он этого. То есть —
мог, но не мог. Вот так: можно, но нельзя. Такие вот дурацкие законы
были в этой самой его Вилипутии. У кого что, а у него — закон. У Ируса
был другой закон. Они лежали на сеновале втроем. Он ему сказал: «Сходика домой, малый, а? У меня курево кончилось, принеси сигарет!» А ведь он
знал, что на сеновале будет. Но пошел. Братан попросил. Король велел.
Когда он вернулся, все уже случилось. Галаха мурлыкала у Ируса на пле­
че. Он похохатывал: «Глянь-ка, дура, а понимает. Тоже — баба!» И понес­
ла как баба. «Кто это ей?» — только и спросила Одиночка (так в городке
прозвали ее мать-пьяницу, которая по поводу и без орала: «Я мать-одиноч­
ка! А ты кто? Ты нет никто!»). И все. Одиночка в таком же возрасте рожа­
ла, и ничего. И эта выживет. Не выжила. Тяжело переваливаясь, испуган­
но носила свой большущий живот, смотрела на Вилипута глупыми глазами:
«Иття, Иття...» Он морщился, мучился и убегал от нее. Прятался дома,
зажмурившись, со всего маха бил хлебным ножом по ладони, шептал: «Аз,
буки, веди...» И так до конца. Бабка научила. Успокаивало. Утром кое-как
разлеплял ладонь: порез затягивался, чуть саднил, напоминая все о том
же. Зачем же тогда он это делал? Чтоб забыться? И — не забывать?
ЧеМ быстрее он шел, тем слабее была боль в затылке. Тогда он при­
пустил бегом, но уже через несколько шагов поскользнулся, упал в еже­
вичник, расцарапал лоб. Дальше пошел шагом, как машина. Не прошло и
получаса, как он понял, что смертельно устал. Хочет спать. Ведь иногда
людям нужно спать. На ходу растер лицо. Не помогло. Подобрал сосновую
шишку и принялся ее ожесточенно грызть, откусывая от толстых чешуек
по кусочку и сплевывая. Язык онемел от вяжущего сока. На ходу стал де­
лать гимнастику. Но спать хотелось все сильнее. Под ногами зачавкало.
Близко болото. Он присел на пень, тотчас заснул и упал. Со стоном отполз
под широкую еловую лапу, свесившуюся почти до самой земли, вжался
животом в игольник — и провалился в сон.

Дождь шел не переставая, и Леша давно перестал обращать на него
внимание. После долгих мучительных усилий ему удалось вытащить из
грязи ружье и кое-как приладить его на склоне воронки, закрепив воткну­
той в глину веткой. Он оставил надежду найти опору для локтей в жидкой
грязи, на которой лежал, как на подушке. Несколько раз он пытался дотя­
нуться до ближайшего бревна, но все попытки закончились безрезультат­
но: уж слишком далеко назад было откинуто его тело и слишком глубоко
засела задница. Сообразив, сколь многое зависит от задницы, он от души
рассмеялся. Ну ладно. Ладно. Он обязательно выкарабкается, потому что
не может не выкарабкаться. Из-за Вилипута. Из-за себя. Из-за женщины,
что лежмя лежит в своей комнате столько лет. То ли живет, то ли умирает.
Вот ей он ничем не может помочь. И никто не может. «Нервы,— сказал
доктор Шеберстов. — Эта болезнь называется судьбой. Слыхал?» А как
же. Его судьба, как не слыхать. Его и ее. Они поженились незадолго до
войны. Она родила, когда он уже мерз в волховских болотах. С малышом
на руках ей пришлось — вместе с остальными жителями деревни — бежать
от карателей в партизанский лес, и вот тогда-то, во время того суматошно­
го побега, она и потеряла сынишку. Вот как просто: потеряла. Не убивай­
ся, утешали ее бабы, найдется твой сын, не пропадет, добрые люди не дадут его смерти. На пепелище его встретила молодая седая женщина. Сде­
лай мне ребенка, Леша. Мне холодно, Леша. Где мой сын, Леша? Они
жили в землянке, как все. Каждый день она уходила по той дороге, по ко­
торой зимой сорок второго бежала к лесу. «Ви-и-итя-а-а! Ви-и-итя-а-а!» —
кричала она, пела, выла. Он догонял ее в поле или в лесу, молча взваливал
на плечо, относил домой. Холодно мне, стонала она, и он чувствовал этот
холод и понимал: у них не будет другого ребенка. Весной она свалилась, два
месяца не вставала. За время болезни ее седые волосы вновь стали черны­
ми, и это почему-то напугало деревенских: не к добру. Фельдшер сказал:
«И не встанет она, в землянке жить, сосновой корой питаться, да вы что?»
Ну, все так жили. Значит, надо по-другому. И тогда он погрузил скудный
скарб на телегу, уложил на солому жену и отправился на новые земли,
осваивать Восточную Пруссию. Вот и все. Одно-единственное событие в
его жизни, если не считать войну. Заведи себе кого-нибудь, говорили ему.

•

Вилипут из Вилипутии

133

«Ты мужик в соку, — -говорила Буяниха,—сделай кому-нибудь ребенка и
живи новой жизнью. При этом ведь и ее можно не бросать». Можно. На­
верное, она права. Жить-то надо. А он — недотепа. Остался с парализо­
ванной женой и без детей. Делал только то, чего не мог не делать. Мало­
вато для нормальной жизни. Да и делал-то иной раз тайком. Рубашки Вилипуту стирал тайком, пока Носиха пьянствовала с Одиночкой или отсы­
палась после пьянства. Обед для мальчика готовил тайком. Вот этого не
мог не делать. Вилипут долго ни о чем не догадывался. А когда узнал (Но­
сиха по пьянке-таки проболталась), пришел и сказал, что отдаст все долги.
Обязательно. «Ну, а если б не знал?» Вилипут растерялся. Может быть,
он и понимал, что люди не в состоянии отдать друг другу все долги и по­
тому они еще могут называться людьми, но он был не как все. «Хотя, ко­
нечно, это твое дело». «Мое,— кивнул Вилипут — маленький, тощий,
с сердитым узким личиком, на котором рот выглядел как бескровный по­
рез.— Я тебя ни о чем не просил. Поэтому не сомневайся — отдам. Все до
копейки». «Само собой,— сказал Леша.— Договорились». Не мог же он
объяснить мальчику, что не всякий долг — долг.
Он набрал в легкие побольше воздуха, напрягся и рванулся изо всех
сил, но пальцы только скользнули по мокрой поверхности бревна. Неудача
не обескуражила его. Оп попробовал найти опору для пяток. Видать, от
его ерзаний одно из бревен опустилось в глубину, и теперь Леша смог в
него упереться. Он погрузился в грязь почти по плечи, боль от ног ударяла
в живот и заставляла сердце биться часто и тяжело. Но выхода не было:
надо как угодно расшевелить это нагромождение бревен и сучьев. Длинное
трухлявое полено ударило его по плечу, но на эту боль он даже не обра­
тил внимания. Подтащил полено к себе, пристроил сбоку, снова погрузился
в грязь по горло. Оттолкнулся — и чуть не потерял сознание от боли. Чув­
ствуя, как выступивший пот на лбу смешивается с дождевыми каплями, он
некоторое время лежал неподвижно. Потом возобновил попытки. Выхода
не было. Время поджимало. Примерно через час у него уже было под ру­
ками четыре коротких бревнышка. Наконец-то он мог на что-то опереться
локтями. Тело выходило из липкой чмокающей жижи медленно, с болью.
Несколько раз он останавливался, чтобы передохнуть, и лежал, глядя
сквозь резные папоротники на темное небо. Дождь слабел. Леша снова
потащил себя из грязи. Попытки он считал: шестьдесят. Шестьдесят пер­
вой не понадобилось. Уперся головой в склон. Ногам было холодно. Осто­
рожно подтянул колени к груди. Сапоги остались в грязюке. Ищи-свищи.
А жаль: за пятнадцать лет всего-то раз пришлось чинить. Еще Никита
глухой делал. Перевернулся на живот и, цепляясь за корни, полез наверх.
На колени еще можно было опереться, а на ступни — ни-ни. Кое-как выб­
равшись из ямы и вытащив ружье, лег на траву и тотчас заснул. Снилось
красное. Не прошло и часа, как он проснулся. Небо посветлело. Он попы­
тался встать на ноги, встал, но, сделав шаг, повалился в траву. Словно и
не было у него ног. И тогда он пополз. Ему было все равно, как передви­
гаться. По-червячьи — так по-червячьи. Он доползет. Он сделает. Хотя бы
то, что не может не сделать. Хотя бы. Как всегда.

Вилипут выполз из-под еловой лапы и огляделся. В лесу быстро свет­
лело. Туман стойко держался только над болотом. Верхушка высокой сосны
стала алой. Неожиданно и громко проквохтал дрозд. Вилипут потянулся.
Хорошо! Тело отдохнуло, голова не болела, лишь кожу саднило. За тума­
ном виднелся дом. Одиннадцатый кордон. Рукой подать. Выходит, он сва­
лился под деревом в двухстах метрах от жилья. Ну и ну. Счистил с куртки
налипшие еловые иголки, отряхнул брюки и несколько раз присел с вытя­
нутыми вперед руками. Тело слушалось. Сшибая на ходу головки бодяка,
направился к дому, от которого его отделяли только негустые заросли
ивняка. Когда он развел руками росистые ветки (день будет жаркий, ма­
шинально отметил он) и ступил на тропку, он увидел перед собой Ируса.
От громкого вскрика трясогузки Леша очнулся и поднял голову. Птица
сделала круг низко над травой и села на кочку, испытующе глядя на чело­
века стеклянным глазком. Он перевернулся на спину и сел. Ноги распухли,
в голове жаркий туман. Подтянул к себе ружье, рукавом отер приклад и

134

Юрий Буйда

•

попытался встать. Боль ударила в живот, показалось, что хрустнули ко­
лени. Но устоял. Идти можно. Нужно. Во что бы то ни стало. При каждом
шаге он ругался сквозь зубы — так было легче. Открыв глаза, намечал
очередную цель — заметную сосну или корявый граб — и устремлялся к
ней. Потом снова намечал ориентир, снова шагал, опираясь на ружье, ку­
сая губы в кровь. Только бы снова не свалиться в яму. Уж тогда он не вы­
берется. В очередной раз упав, подняться не смог. Пополз. Вперед. Во что
бы то ни стало. Во что бы то. Ни стало. Упираясь локтями в землю,
подтягивал тело, выбрасывал локти вперед и снова подтягивал тело, и
так до тех пор, пока локти не провалились во что-то мягкое. Впереди рас­
стилалось болото, испятнанное ядовито-зеленой ряской. Слева виднелись
постройки Одиннадцатого кордона. Хрипло дыша, он быстро пополз к дому
кратчайшим путем — через ивняк. Он увидел Ируса так же неожиданно,
как и Вилипут, и так же, как Вилипут, замер от неожиданности.

Ирус спал, свернувшись клубком на охапке соломы. Застиранную ру­
башку перехватывали синие дешевые подтяжки — на их замках блестело
солнце. Брюки подпоясаны обрывком веревки. Незагорелые волосатые
ноги всунуты в тяжелые ботинки с заклепками. Он тяжело дышал, в носу
побулькивало. К небритой щеке пристала паутинка.
— Ну вот,— сказал Леша. Он подтянулся на локтях, перевернулся
на спину и сел. — Ну и вот.
Ирус открыл глаза. Вскинулся.
— Не так быстро, — поморщился Леша. — Пистолет где? — Взял пи­
столет, выщелкнул обойму, пересчитал патроны.— Надо же. Это надо же.
— Здорово, гости, — раздался у них за спиной голос. Молодой, но уже
седой мужчина в ватнике и высоких болотных сапогах с любопытством раз­
глядывал троицу. — Как раз к чаю поспели. Здорово, Леша.
— Здорово,— хрипло откликнулся Леша.— У тебя сарай найдется,
чтобы хорошо запирался?
Лесник перевел взгляд с Ируса на Вилипута.
— Найдется, — сказал он. — Для этого? Или для него?
— И для меня, — сказал Вилипут.
— Тогда два сарая, — сказал Леша.
— Каждому по сараю, — кивнул лесник. — Красиво жить не за­
претишь.
Он сделал все, чего не мог не сделать. Может, даже чуть больше. Хо­
тя хвастать тут нечем. Та жизнь давно стала памятью, та любовь — тоже.
А значит, та жизнь и та любовь обрели завершенность эпитафии, завер­
шенность смерти и могли воплотиться в слово. «Почему бы и нет,— сказал
доктор Шеберстов.— Значит, ты их обоих запер в сарае». Леша посмотрел
ня неподвижную женщину, безмолвную свидетельницу этой жизни и этого
разговора, и сказал: «Не я запер. Серега запер. Митрофанов сын, знаешь».
Шеберстов кивнул: конечно.
Сарай-то один, но разделен на две части. Крепкий сарай. И перегород­
ка крепкая. Конечно, он должен был сам убедиться, что там нет никаких
щелочек-дырочек, но ноги не слушались, в голове качался горячий туман,
и он только кивнул, когда лесник сказал: «Не беспокойся, Леша, все в по­
рядке». Никому тогда и в голову не пришло, что Вилипут воспользуется
узкой — лишь кошке впору — щелью под потолком. Судя по следам на
стене, несколько раз он пытался взобраться наверх, но срывался. Наконец
догадался подтащить бидон из-под молока, встал на него, подпрыгнул и по­
вис на руках. Кто б мог подумать. Ему пришлось потрудиться, прежде чем
он кое-как пролез в ту дыру, лишившись пуговиц на куртке и здорово обод­
равшись. Ирус ему не мешал. Многочасовой бег по лесу его вымотал. Ему
нечего и некого было бояться. Он не крал пистолет, он не стрелял, он все­
го-навсего — убегал от сумасшедшего мальчишки. Это не наказуемо. Зна­
чит, главное позади, теперь пусть Леонтьев думает. Да и оружие у мили­
ционера, а без пистолета Вилипут страшен только мухам. Ну, влез. Ну,
бросился на Ируса. Тот его, конечно, отпихнул. Опять за свое? Опять «про­
си прощения»? На. Еще? На тебе еще. Сколько угодно. У нас не заржа­
веет. Лучше не лезь. Давно б тебя убил, да не за что. Да и не стоишь ты

•

Вилипут из Вилипутии

135

того. Может быть, и был такой у них разговор. Или что-то вроде. А Вили­
пут... Ну что он мог ему сказать? Что? «Вот и все, что ты должен сделать.
Попросить прощения. Мертвую этим не воскресить, это ясно, но попросить
прощения ты обязан. Это будет справедливо, только и всего. А большего
и не требуется». Чтоб мир стоял и не рушился. Таков закон. Ведь Ирус
сам говорил: закон нельзя нарушать. Что мог ответить Ирус? «Иди в свою
Вилипутию и живи там по своим законам. И не путайся под ногами». На­
верное, он еще несколько раз пробовал убедить Ируса. Говорил. Кидался
на него. Получал по зубам: лицо в кровоподтеках, губа рассечена. Навер­
ное, долго сидел у стены на корточках, крепясь изо всех сил, чтоб не раз­
реветься. Полоснул себя ножиком по ладони, шепча: «Аз, буки, веди...»
Может быть, успокоился. И понял, что ничего он Ирусу не сделает. Тот
сильнее. Ловчее. Хитрее. Самый сильный, самый ловкий, самый хитрый.
Сообразив это, наверное, он опустился на колени. «Братан, сделай это, ну
пожалуйста». Ясно, что ответил король. Мальчик исчерпал все средства.
Кроме последнего...
— Ну да,— пробормотал доктор Шеберстов.— Нож.
Нож. Из тех, которыми полагается обмениваться побратимам. Чин
чинарем. Нож Ируса с надписью на лезвии «Ирус» — у Вилипута. Нож
Вилипута с надписью на лезвии «Вилипут» — у Ируса. Неизвестно, думал
ли он об этом прежде. Вряд ли. Но это был его последний шанс. И вряд ли
он сказал об этом Ирусу. Просто — сделал. Ирус услыхал сдавленный стон.
Поначалу не обратил внимания: ну стонет — и пусть себе. Но звук был
такой... И тогда Ирус встал со своего чурбачка и подошел к скорчившемуся
в дальнем углу Вилипуту. «Эй, ты чего? — Толкнул его ногой. — Чего с
тобой?» Стон угасал. Ируса вдруг затрясло. «Ты чего, зараза?! — заорал
он.— Я тебя, падлу, знаю. А ну-ка!» Схватил Вилипута за плечо и рванул
к себе. Отшатнулся. Бросился к двери, забарабанил, завопил: «Эй! Эй там!
Скорее! Сюда! Открывайте! Эй!» Вернулся к Вилипуту. Тот еще дышал.
«Погоди, братан,— зашептал Ирус, ощупывая мальчика дрожащими ру­
ками,— ты погоди... ты чего... ну дурачок... Эй!» Он поднес руки к лицу.
Руки были в крови. «Ты чего? — еле выговорил Ирус, упершись остано­
вившимся взглядом в рукоятку ножа, торчавшую между сплетенными на
животе Вилипутовыми пальцами.— Вилипу-у-ут! Вилипу-у-ут!» Наверное,
тогда же — парень-то был тертый, битый — до него дошло: чей нож?
Нож — чей? Кому он докажет, что нож с надписью на лезвии «Ирус» при­
надлежит не Ирусу? После всего случившегося — как он докажет, что нож
принадлежит вот этому хиляку, который использовал свой последний
шанс? «Гад! — закричал Ирус, вырываясь из рук лесника.— Он же меня
подставил! За что? За что-о-о?» Лесник рывком прижал парня к стене.
Леша и сюда добрался ползком, отпихнул локтем лесникову ногу, протис­
нулся в угол, уткнулся лбом в окровавленные руки малыша, замер. Ему
никто не был нужен. Он все сделал как всегда. Он. Сам. Один. Остальные,
как всегда, были не в счет.

Алексей БЕРДНИКОВ

Выдуманная явь
Баллада, о мертвой букве
Удивительная штука —
черная как сажа буква.
Буква мертвая была
в дальнем ящике стола,
некто хитрый букву вынул
и на лист на белый кинул.

кто-то очереди бросил —
несговорчивый такой —
за вином и за мукой —
многие тут удивились,
многие тут возмутились —
вдруг откуда ни возьмись
буква мертвая явись.

Полежала на листе
и сползла на синий снег —
мяли букву чьи-то пятки,
зайцы с ней играли в прятки,
и мочилось у нее
все окрестное зверье,
и, заметив эту штуку,
мужики срубили букву,
в печь подлили керосин,
обратили в сизый дым.
Все наутро непонятно:
солнце вышло в черных пятнах,
и на нем видны едва —
непонятные слова.
Вдоль оврагов и вдоль просек

Закричала ровным гласом.,
зарычала медным басом,
вдруг рассыпалась — и вот
обратилась в серый взвод.
На глазах пурги досужей
дали залп из длинных ружей,
и остались на земле
чей-то плач и чей-то плед.
Слышен крик холодных окон,
треплет ветер мертвый локон,
все ушло — пурга и страх,
только над землей впотьмах,
где промозглый ветер дует,
буква мертвая колдует.

Морячка

Девчонка моряка утопшего,
Ты ходишь тоненькою тропкою,
Ступая узкою подошвою,
Всей местностью неверной,
топкою,

И месяц, невидаль загнутая,
Как бы безмолвьем опозорив их,
Касается ногой разутою
Цветков и желтых и лазоревых,

Такою влажной и неровною
С травой росистой иван-марьевой,
Где воздух, словно над жаровнею.
Колышется в холодном мареве,

А бабы громко воду мучают,
Одежду хлопая невзрачную,
И уткой простыня летучая
Плывет из рук
в волну прозрачную,

И сотни насекомых с иглами,
Такими острыми и звонкими,
То растерзать готовы тиграми,
То пляшут легкими мальчонками,

Ведь то, что было, не минуется,
Не повторится, не забудется,
И только речка разволнуется,
И чья-то песнь в лесу заблудится.

9

137

Выдуманная явь

И она уехала из города А в город Б...
из задачника

В поступке своем едва ли
Отчет отдавая себе,
Ну что вы там потеряли
В проклятом городе Б?

И узкими тротуарами,
До боли сжимая виски.
Там не гуляют парами
Узорчатые носки.

Там частные магазины.
Там маленькие дома,
Там никогда мужчины
По дамам не сходят с ума.

Нет, там вы себя погубите —
Что в этом Б вам искать?
Что если вы там полюбите?
Боже, какая тоска!

Заламывая руки.
Романсов им не поют.
Там маленькие проститутки
Седые коктейли пьют.

И там, в томительной комнате,
Стирая пыль со стола,
Вы обязательно вспомните
Оставленный вами А.

Маэстро и ученицы
Маэстро, отутюженный, собранный,
перед тем, как сесть, оправил шлицы.
У него сегодня день особенный:
нечасто приходят ученицы.

Иная из тех, кто захаживает,
студентка старшего семестра,
понимает: приход ее скрашивает
пенсионный быт маэстро.

сидит нога на ногу этаким чертом,
иная приходит позаниматься
перед государственным зачетом.
Эта взглядом напрашивается
в союзники.
Чего ей не хватает?
Музыки? Ну да, его музыки!
И он садится и играет.

Она и держится соответственно —
с непринужденностью артистов.
Зато совершенно безответственно
судит заезжих пианистов.

У музыки нет плоти —
но есть видимость прилива, отлива.
Но вот на какой-то ноте
вас берут под локоть —
весьма учтиво

А он, наслушавшись от нее
про джазы,
приглашает ее к роялю,
говорит ей о естественности фразы,
о тонком искусстве педали.

и весьма удобной
тональной лесенкой —
подробно распространяться об этом
не буду —
до-ми-соль, все завершилось песенкой.
О, маэстро умел прикоснуться
к чуду.

А она жалуется, вдруг заплакавши,
что муж у нее — бездельник,
и, рассыпав волосы на клавиши,
просит у маэстро денег.
Иная приходит покрасоваться —

И тут девушка не выдержала,
и, побледнев, вскочила,
и через секунду выбежала.
Так он и не понял: зачем приходила?

А. И. ДЕНИКИН

Очерки
русской смуты
Том четвертый
ВООРУЖЕННЫЕ СИЛЫ ЮГА РОССИИ
Глава

I.

КРУШЕНИЕ ГЕРМАНИИ И ЕГО БЛИЖАЙШИЕ
ПОСЛЕДСТВИЯ ДЛЯ РОССИИ

мировой войны вызвал глубокие сдвиги в ходе русской смуты.
3 пилогПадение
центральных держав, неизбежное, намечавшееся давно уже це­

лым рядом зловещих признаков, явилось все же неожиданным по своей стреми­
тельности и катастрофическим размерам. Не только реальные последствия его,
но и сама грандиозность события ошеломили и победителей, и побежденных,
и тех, что стояли уже за сценой мировой трагедии, но были еще связаны проч­
ными цепями с одной из сторон. В ближайшие месяцы после окончания войны
мы станем поэтому свидетелями крайней неустойчивости и непонятных на пер­
вый взгляд противоречий в политике держав-победительниц. Мы увидим также,
что те скрепы, которые в 1914 году искусственно связали мир в два взаимно
враждебных лагеря, начинают понемногу рушиться и пути народов расходятся
вновь. Что, наконец, в нравственный облик человечества конец борьбы не внес
умиротворяющего начала, но углубил еще более последствия войны и револю­
ций: безбрежную ненависть, разлившуюся по всему свету, и бездонный эгоизм —
государственный, классовый и личный.
Изменились «театры», средства и способы, но сама борьба не стихла.
Наиболее разительные противоречия в этот период являет собою жизнь Рос­
сийского государства.
В течение 6—8 месяцев от Балтийского моря до Азовского стояла сплош­
ная стена немецких штыков, отделявшая 19 губерний * от советских владений.
По одной стороне этого рубежа шло неприкрытое расхищение или балканизация
российской территории и тяжелая экономическая эксплоатация ее. Но жизнь и
достояние населения находились там под защитой чужеземной власти, поскольку,
впрочем... полевая юстиция и широкие реквизиции не попирали права.
По другой стороне бушевала анархия...
Немецкий кордон, создавая тесную блокаду советской России, отрезая ее
от морей, житниц и угля, ставил в весьма тяжелое положение всю политико-эко­
номическую жизнь страны. Но она имела и некоторые положительные стороны
для советов: присутствие немцев и договорные отношения с ними обеспечивали
советские пределы от вторжения с запада какой-либо иной враждебной внешней
--—-—•---—-••---■■^^
Том первый см. «Октябрь», 1990, №№ 10—12; том второй см. «Октябрь»
№№ 10—11; том третий см. «Октябрь», 1992, №№ 8—10.
* Не считая Польши и Финляндии.

1991,

9 Очерки русской смуты

139

силы * и вместе с тем в районе оккупации не допускали сколько-нибудь серьез­
ной организации противобольшевистских элементов. Австро-немецкая оккупация
давала советам «передышку», столь необходимую в виду надвигавшейся с Вос­
тока и Юга опасности.
Поражение центральных держав должно было в корне изменить это поло­
жение.
И по одну, и по другую сторону «стены» возникла продиктованная, где на­
деждой, где страхом, уверенность в том, что изменятся лишь внешние декорации;
что австро-германцев сменят союзники и военно-экономическая блокада советской
России примет отныне характер активной интервенции. Русская общественность
видела в такой постановке вопроса естественное продолжение борьбы и морально
связывающих союзнических отношений, видела и существенные интересы самих
держав Согласия, для которых распространение большевизма представляло пря­
мую и явную угрозу. Так же думали и большевики: «Опасность велика,— говорил
Троцкий,— (тем более), что у союзников руки развязаны... Вся история сейчас,
как в одном комке, сгустилась для нас в этом вопросе...» **
. Но не только мотивы
чисто умозрительные поддерживали это убеждение: оно основывалось на письмен­
ных актах держав Согласия и, как увидим ниже, на официальных заявлениях
ответственных их представителей.
29 октября Германия приняла условия перемирия, продиктованные ей побе­
дителями. В части, касающейся России, Согласие потребовало: отхода австро­
германских войск Восточного фронта на государственную границу 1914 года,
не определяя, однако, срока; эвакуации портов Черного моря, с выдачей союз­
никам всех судов и портовых материалов — германских, нейтральных и русских;
аннулирование Брест-Литовского договора; возвращения русского золотого запа­
;
обеспечения свободного прохода союзного флота через Каттегат в Балтий­
са ***
ское море. Через два дня общие условия перемирия были несколько изменены
в пользу Германии, причем очищение областей, «принадлежавших перед войной
России», было отложено до того момента, когда союзники признают его возмож­
ным сообразно внутреннему положению этих областей. Немцы обязывались лишь
прекратить реквизиции и иные принудительные меры, имевшие целью «добыть
вспомогательные средства в России», и открыть свободный доступ союзникам
на восток через Данциг и Вислу «для обеспечения населения продовольствием
и поддержания порядка».
Насколько серьезны были первоначальные намерения союзников в этом от­
ношении, русская общественность не отдавала себе ясного отчета. Но отовсюду —
из западных областей, с Украины, с Юга и из Крыма, от правительственных
кругов, общественных и политических групп всеми доступными путями текли
просьбы к союзникам об интервенции и вместе с тем об оставлении в оккупиро­
ванных областях германских войск впредь «до смены». Эти пожелания разде­
лялись отчасти и германским командованием на Востоке, хотя бы по техническим
соображениям: оно стояло перед стихийным напором солдатской массы, стремив­
шейся вернуться домой, и вместе с тем перед полным расстройством — време­
нами параличом — транспорта: на Востоке — от общего неустройства, социальной
и экономической распри, повстанчества и бандитизма; в Германии — от первых
потрясений революции и хлынувшей с фронта трехмиллионной армии, затопив­
шей всю железнодорожную сеть страны. В результате главная немецкая квартира
в Киеве давала успокоительные заверения делегациям киевского населения, что
германская армия «не покинет края, так как явилась она сюда не для завоева­
ния, а по приглашению украинского народа для его защиты...» И в то же время
в приказе войскам определялся порядок начавшейся уже эвакуации — первона­
чально Крыма — с требованием сохранения войсками дисциплины и порядка, без
чего невозможно благополучное возвращение их на родину... А злополучное
* На Западном фронте для наблюдения большевики держали не бодее 15 тысяч шт.,
от Пскова до Минска.
** Доклад в Воронеже 5/18 ноября 1918 г.
*** 27 ноября 1918 г. 320 миллионов рус. золотого запаса поступило в Banque de
France. Впоследствии это золото разделено и удержано англичанами и французами «в
обеспечение русского долга».

140

А. И Деникин

•

украинское правительство, для которого уход немецких войск знаменовал при­
ближение конца, чтобы успокоить возбуждение немецких солдат и вместе с тем
снискать расположение союзников, вынуждено было говорить, скрывая свое
тяжелое положение: «Слухи, будто правительство преднамеренно задерживает
отправку германских войск на родину... настолько бессмысленны, что только
злонамеренность могла их придумать. Украинская держава ни в каком отноше­
нии не может быть заинтересована в удержании на своей территории германских
войск...» *

Отношения советской власти с официальной Германией долго оставались
неопределенными. В октябре берлинская полиция обнаружила в багаже приехав­
шего советского представителя тюки прокламаций, призывавших немцев к убий­
ствам и террору. Только тогда немецкое правительство решилось, наконец, при­
нять меры в отношении «русского посольства», где под защитой экстерритори­
альности вел разрушительную работу тесный комплот русских большевиков,
немецких спартаковцев и «независимых». «Большевистский яд,— говорит Гельферих**,— через русское посольство был привит немецкому народному организ­
му. В благодарность за спасительную помощь, оказанную нашим правительством
большевизму, он отблагодарил организацией революции в Германии, несомненно,
способствовавшей нашей катастрофе». Это довольно распространенное мнение
страдает, конечно, большой односторонностью: как весною 1917 года не одно
только немецкое золото послужило причиной распространения в России больше­
визма, так и в конце 1918 года не одна только агитация Иоффе и его сподвиж­
ников вызвала восстание спартаковцев...
Отношения с советами были порваны. Германское правительство потребовало
отъезда из Германии в 24 часа всех находящихся в Берлине «русских официаль­
ных лиц» и одновременно отзывало своих представителей из Москвы. Это высту­
пление побежденной уже Германии все же произвело в Москве известное впечат­
ление, и Чичерин предостерегал «всех военкомов, командиров и советы» ***, что
«хотя нет признаков, заставляющих ожидать военного выступления германцев, но
следует быть наготове, на случай всяких неожиданностей со стороны Германии...»
В то же время из Москвы по всем направлениям передавались призывы к «немец­
ким товарищам» — свергнуть «правительство принцев (Макс Баденский), капи­
талистов и предателей... Шейдемановцы с Эрцбергером продадут вас... Они дого­
ворятся с английскими и французскими капиталистами о разоружении... и тогда
обратят вас в рабов. Только с оружием в руках вы захватите власть и образуете
рабоче-солдатско-матросское правительство с Либкнехтом во главе...» ****.
27 октября разразилась в Берлине революция, и власть в Германии пере­
шла к директории (по 3 члена от соц.-демократ. большинства и независимых) во
главе с Эбертом *****. По образцам, выработанным русской революцией, повсюду
в стране — в городах, гарнизонах, на фронте — возникли советы солдатских и
рабочих депутатов. В Берлине образовался главный совет, выделивший из своего
состава центральный исполнительный комитет из 27 членов. Совет и комитет
делали попытки правотворчества и декларирования максималистских принципов,
но тем не менее признали исполнительную власть директории.
Немецкая революция возбудила в советском стане безграничные надежды.
Волны радио несли из Москвы «восторженные приветствия», «оплакивали жерт­
вы, павшие в священной борьбе» и были полны такой плакатной пошлости и та­
кого неприкрытого эгоистического ликования, что произвели, вероятно, гнетущее
впечатление в поверженной стране, пережившей свой национальный траур. От­
кликнулся берлинский совет рабочих и солдатских депутатов, но с ним невоз------------- ~с «*»-,
’ Официальное сообщение 26..XI.18.
* * Гельферих Карл (1872 —1924) — во время империалистической войны—министр
внутренних дел, вице-канцлер Германии. После ноябрьской революции 1918 г.— лидер
партии националистов (Ред.).
*** Радиограмма 24 октября № 1090.
*
*** Радиограмма от 2’8 окт.
* **** Эберт Фридрих (1871—1925) — один из лидеров правых социал-демократов в
Германии. В начале ноябрьской революции возглавил совет народных уполномоченных, с
февраля 1919 г.— президент Германии (Ред.).

• Очерки русской смуты

можно было технически установить прочную связь. Правительство же Эберта —
Гаазе, «стоя на основах нормальных правовых взаимоотношений», явно уклоня­
лось от близкого общения с московской властью, под предлогом оскорбления гер­
манских консулов Москвы и Петрограда, с которыми совет комиссаров, «как
с представителями Гогенцоллернов», отказался продолжать сношения. А глав­
ное — германское правительство подчеркивало, что оно «не в состоянии устра­
нить те препятствия, которые могло бы встретить на пути своего возвращения
русское посольство (Иоффе)...» *.
И московское радио начало мало-помалу менять ликующий тон своих сооб­
щений. Посыпались жалобы «всем, всем, всем», что «русское правительство
стремится вступить в связь с товарищами нового германского государства, но
тщетно, несмотря на искренне выраженное желание берлинского рабочего наро­
да...». Просьбы, встречаемые с недоверием, «установить прямой провод Ковно —
Берлин во избежание кровавых столкновений в оккупированных областях...»
Щедрые посулы — в уплату за возобновление дипломатических отношений:
«...Два поезда с зерновыми продуктами стоят наготове для трудового немецкого
народа... И это только лишь начало...» **
. Пресловутые «два поезда» в советской
политике считались, очевидно, золотым ключом к сердцу германского народа,
так как о них говорится в нескольких телеграммах Чичерина наряду с предложе­
нием другого важного предмета экспорта: Чичерин просил также о пропуске
в Берлин «всех представителей московского совета немецких солдатских депута­
тов» и беспрепятственного распространения в стране «документов, изготовленных
в Москве... немецким революционным солдатством...» Нетерпение советского пра­
вительства было так велико, что уже на 9-й день германской революции москов­
ское радио не могло побороть его: «Скорбь, раздражение усиливаются от дохо­
дящих до нас сведений, что немецкие революционные рабочие и революционные
солдаты не пытаются вовсе проявить свою солидарность перед лицом этой опас­
***
ности...
Правительство обращается с призывом к революционным массам
в Германии...»
В это время германский народ сам, без содействия московских правителей,
вернее, вопреки ему, разрешал вопрос своего бытия. Группа Либкнехта (спарта­
ковцы), поддерживаемая большевистским золотом, в конце декабря произвела
восстание, кроваво подавленное войсками, верными правительству; вожди неза­
висимых — Либкнехт и Роза Люксембург — были убиты; созванное на 6 января
1919 г. Национальное Собрание установило новую конституцию германской рес­
публики. Первому правительству ее пришлось скоро (в феврале) напрячь боль­
шие усилия к подавлению нового восстания спартаковцев, охватившего Баварию,
но это была уже последняя серьезная вспышка воинственного коммунизма.
Революция охватила только страны побежденные. Психология победителей
оказалась невосприимчивой к проповеди крушения современного государственного
строя. Но и там, в стане побежденных, события протекали иначе, чем в России:
Германия, за ней Венгрия в силу индивидуальных черт народного характера,
особенностей социально-экономического строя и не без влияния наглядных ре­
зультатов русского опыта избегли участи, предначертанной судьбою русскому
народу.
Это обстоятельство похоронило надолго надежды московских коммунистов
на близкую возможность мирового пожара.

Не достигнув желательных результатов в сношениях с центральной герман­
ской властью, советское правительство обрушилось всеми средствами агитации
и пропаганды на войска Восточного австро-германского фронта. Делегации, воз­
звания, телеграммы внушали фронту идеологию и практику русского большевиз­
ма, в том числе необходимость «расправиться со своими офицерами и генералами,
так как только вступление во власть солдат и рабочих вызовет доверие в проле* Радиограмма от 1 ноября.
** Радиограмма от 12 ноября.
*** Начавшиеся столкновения между германскими солдатами и русскими большеви­
ками в оккупационной зоне.

142

А. И Деникин

•

тариате Англии и Франции, и он заставит свои правительства заключить почет­
ный мир...» Ставились общие задачи и более активные: «...В России, на Украине,
на Дону и в Кубанской области есть хлеб для нас и для вас. Поэтому-то англичане
спешат, чтобы помочь генералам Скоропадскому, Краснову и Деникину вырвать
хлеб у рабочих. Если вы хотите хлеба, то спешите действовать. Германские рабо­
чие и солдатские и матросские советы должны немедленно по радиотелеграфу
приказать находящимся на Украине частям напасть на красновские банды, в то
время как Красная армия атакует (их) с севера... Совместно мы можем в две
недели раздавить их...»
Все эти призывы, влияя на ускорение общего развала австро-германского
фронта, бессильны были, однако, побудить к действиям людей, все помыслы
которых были направлены к возвращению на родину, объятую пожаром, к своим
очагам, затерянным в его пламени и дыме. Этот момент в психологии оккупацион­
ных войск на западе России сыграл такую же решающую роль, как и в чехосло­
вацком движении на Восток.
Не достигнув результата в привлечении на свою сторону германских войск,
советская власть вскоре изменила тактику: московское радио стало разносить
по свету воззвания новоявленных «рабочих и крестьянских правительств Эстонии,
Латвии, Литвы, Белоруссии» и проч., возникших на стогнах Москвы и требовав­
ших скорейшего ухода оккупационных войск.
Развал разноязычной, разноплеменной австрийской армии с потерей идеи
общей государственности проявился немедленно и окончательно. На пространстве
от Елисаветграда до Одессы и до Новоселиц распущенные банды австрийцев при
содействии темных элементов русского населения, иногда при участии крестьян
целых деревень, стекавшихся к городам и станциям, жгли, грабили магазины,
базисные склады, запасы спирта и в пьяном угаре учиняли погромы. Австрийские
офицеры, бросив свой походный скарб, бежали сотнями в зону германской окку­
пации. Командующий австрийскими войсками в Одессе покончил с собой, не вы­
неся картины развала. Австрийские оккупационные войска сразу перестали
играть роль внешнего военно-политического фактора в «русском вопросе», уве­
личив лишь собою ряды разбойной вольницы, поддерживавшей в крае анархию.
Германские войска не избежали общей участи, восприняв все внешние формы
русской «революционной армии». С разных сторон шли вести о разложении
немецких частей, о волнениях, митингах, оскорблениях, убийствах офицеров, са­
мовольном уходе частей из занятых районов и повальном дезертирстве солдат,
торопящихся на родину. Одновременно шла широкая спекуляция и распродажа
военного имущества, лошадей, оружия и даже пушек.
Все это было.
Но было и другое: в мятущейся солдатской массе шла внутренняя борьба
анархического мятежного начала с врожденной дисциплиной немецкого ума и
духа, не позволившей переступить ту последнюю грань, за которой начинается
самоубийство армии и нации. Германская армия перестала существовать, но ос­
талась все же вооруженная сила, хотя и не желавшая больше воевать, но доста­
точно еще крепкая и организованная, чтобы в минуту отчаяния проложить себе
путь на родину *. Правительство Эберта — Гаазе — Шейдемана требовало от ар­
мии, чтобы, «несмотря на все обстоятельства, военная дисциплина и уголовный
кодекс сохранялись в неприкосновенности». Из Ковно, Киева и других военных
центров, из высших советов солдатских депутатов раздавался трезвый голос о под­
держании порядка. «Мы твердо решили удалить из своей среды все элементы,
могущие вредить социалистической идее солдатских депутатов, но... энергично
протестуем против всякого большевистского движения в нашей среде... Мы не до­
пустим над собой насилия никакого террористического меньшинства»,— писал
в воззвании-приказе Ковенский совет. Словно по внушению, почти все солдатские
комитеты выносили резолюции, сводившиеся к трем основным положениям:
1) сохранить организацию планомерного очищения оккупированной территории и
* Более 50 тысяч австро-германских солдат на Украине отказалось выехать на
Западный фронт (История гражданской войны в СССР. Т. 3. М., 1957, с. 276.— Ред.)

• Очерки русской смуты

КЗ

правильной отправки войск в Германию; 2) до своего ухода оказывать противо­
действие наступлению советских войск; 3) в случае внутренних восстаний дер­
жать нейтралитет.
В ноябре начался исход.
Даже в техническом только отношении это была задача огромной трудности.
Ибо на территории пылающей России от Балтийского до Черного морей стояла
еще полумиллионная армия — 36 австро-германских дивизий, удаленных от своих
государственных границ от 600
*
до 372** тысяч верст. ,

Глава П. ВНУТРЕННЕЕ И ВОЕННО ПОЛИТИЧЕСКОЕ
ПОЛОЖЕНИЕ СОВЕТСКОЙ РОССИИ К КОНЦУ 1918 ГОДА
К 1919 году положение советской России во мнении не только врагов ком­
мунистической власти, но и правителей ее представлялось глубоко безотрадным.
В стране не было свободной печати, но и казенная, и подневольная *** изо дня
в день рисовали картину полного и безнадежного развала всех сторон народной
жизни. Советские правители в своих многочисленных выступлениях под маской
официального оптимизма не могли скрыть своей жгучей тревоги. Перечитывая
теперь, спустя пять лет, все эти поблекшие от времени и «проявленные» в неко­
торой исторической перспективе страницы — свидетельства наших тогдашних
настроений, видишь, насколько далеки были и мы, и они от правильной оценки
мощных туков российской почвы, которую не может обесплодить вконец даже
самое варварское, истребительное хозяйничанье; от оценки неисчерпаемых бо­
гатств, накопленных веками трудом народа и расточаемых трутнями и хищниками
смутного времени; необыкновенной живучести народного организма, противостоя­
щего невзгодам ряда лет войны, голода, мора, морального и физического раб­
ства; наконец, как далеки мы были от понимания того безграничного долготерпе­
ния и непротивления русского народа, с которым он несет свое постылое ярмо!..
Все отрасли народной хозяйственной жизни шли к окончательному упадку,
ведя к продовольственному и товарному голоду и к параличу транспорта. Госу­
дарственные финансы держались только мощностью печатных станков **** и инер­
цией общественного доверия к государственным денежным знакам старого
образца. Достойно внимания, что с 25 октября 1917 г. до апреля 1919 г. совет­
ское правительство не решалось подвергнуть испытанию доверие страны к «рабо­
че-крестьянской власти» и печатало фальшивые билеты Временного и Царского
правительства — по старым клише, со старыми годами, дублируя нумерацию, и
за подписью «царского» министра и управляющего государственным банком
Шипова...
Немногочисленный правящий класс — коммунисты, составлявшие едва
V2% населения советской России,— изображал из себя в стране осажденный
.
*****
лагерь
Московская власть кроила по живому телу страны «новые, небывалые
формы организации», издавала и отменяла декреты и одновременно вела борьбу
против всех. Борьбу против самовластья мест, где комиссары, комитеты, советы
с их чрезвычайными комиссиями «расхищали власть центра», проявляя нетерпи­
мый областной (местный) партикуляризм... Где, по выражению Ленина, «правила
не коммунистическая партия, а просто трехвостка...» Откуда, с низов обществен­
ной иерархии, из волости доносился вопль: «Члены советов губят нас, насилуют
нашу волю, над нами издеваются, как над бессмысленными скотами...» ******.
Борьбу с фабрично-заводскими комитетами, отстаивавшими свои элементарные
* Псков — Вержболово.
** Тифлис — Калиш.
*** «Правда», «Известия», «Сев. Коммуна», «Экономии, жизнь» и т. д.
**** До большевистского переворота всех денежных знаков в обращении страны
было до 25 млрд руб. В 1917 г. большевики выпустили 29 млрд. (Последняя цифра оши­
бочна: даже на 1 июля 1918 г. в обращении было 43,2 млрд, рублей. Гражданская война
и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. М.» 1983, с. 628.— Ред.)
***** Весной 1919 г. коммунистов было 300 тыс., весной 1920-го — 600 тыс. (Ред.)
****** ^ jg «Известий» 19 г.

144

А. И. Деникин

•

права против кабальной системы, введенной коммунистической администрацией
фабрик и заводов, права на личную свободу, «вольный труд» и голодный паек,
низведенный в первую треть 1919 г. до размеров 30% минимальной потребности...
Борьбу с кооперацией, которая декретом 20 марта 1919 г. была обращена в госу­
дарственный аппарат, с мертвящей рутиной советского бюрократизма... Продол­
жалась борьба — широкая, вооруженная — власти и города против деревни... Во­
оруженный пролетариат шел походом на деревню не только за хлебом, но и за зем­
лей: удержание в руках государства значительной земельной площади (совхозы),
официально объяснявшееся соображениями государственного порядка, имело обос­
нованием чисто классовые соображения: «Надо закреплять и поддерживать движе­
ние рабочих на землю без разрыва с фабрикой»,— комментировал Ларин совет­
ский декрет. «Рабочий заинтересован в производительности завода, несущей ему
освобождение от невыносимого гнета продовольственной диктатуры деревни...»
Деревня оборонялась по-своему: пассивно — уменьшением общей запашки до
40% и сокращением посевов технических растений до 75%; активно — «голод­
ными бунтами» в уездах северной и центральной России, непрекращавшимися
крестьянскими восстаниями, охватившими Московскую, Тамбовскую, Смолен­
скую, Рязанскую, Костромскую и друг, губернии. Наконец, борьба жестокая,
истребительная продолжалась против русской буржуазии, интеллигенции, людей
науки и литературы, служителей церкви, бывшего офицерства. Словом, «борьба
против Бога, человека и природы». Террор «Че-ка» по-прежнему не знал границ
в числе своих жертв и в жестокости мучителей.

Не избегли гонения советской власти и социалистические партии, бывшие
на полулегальном положении до февраля 1919 г., когда им был нанесен большой
удар многочисленными арестами видных членов. С тех пор прекратилась всякая
легальная деятельность в советской России соц.-рев. и соц.-дем. и органы их
ушли в подполье. Тем более странным представлялся тот поворот в партийных
взглядах и тактике этих партий, который привел их к безрезультатным попыткам
соглашательства и к отказу от вооруженной борьбы с боль­
шевиками.
Официально в постановлении московской конференции соц.-рев., состояв­
шейся 6—9 февраля 1919 г., мотивы такого решения приведены были сле­
дующие *:
«...4. Все более объединяющаяся буржуазно-помещичья реакция, питаясь
методами большевистской власти и опираясь на поддержку союзного империа­
лизма, стремится восстановить в России дореволюционные порядки и ввергнуть
страну во власть монархической реставрации. Непримиримая борьба с ней тру­
дящихся классов диктуется их жизненными интересами...
...8. Конференция решительно отвергает попытки свержения советской вла­
сти путем вооруженной борьбы, которая при распыленности и слабости трудовой
демократии и все растущей силе контрреволюции служит только на пользу по­
следней и используется реакционными группами в целях реставрации...»
Позиция соц.-дем. меньшевиков в этом вопросе была более туманной, хотя
и приводила к тем же результатам. Лидер меньшевиков Дан говорил обративше­
муся к нему представителю Национального центра: «...Мы не считаем возможным
сохранить наш прежний нейтралитет по отношению к той или иной части демо­
кратии, которая связывает себя с союзниками, потому что объективно эта часть
демократии теперь становится врагом революции... Мы стоим за такое Учреди­
тельное собрание, которое рождено революционной волей. А чтобы создать такую
волю, необходимо прекратить, прежде всего, гражданскую войну между двумя
частями демократии — крестьянством и пролетариатом. Навязать эту волю силой
пролетариату нельзя. Поэтому наша тактика должна быть направляема к тому,
чтобы рабочие большевики сами бы пришли к необходимости соглашения с дру­
гими частями демократии. Вот почему мы являемся решительными противниками
свержения большевиков вооруженной силой в союзе с имущими классами...»
* Позднее, во второй половине июня, подтверждено 9-м советом партии.

• Очерки русской смуты

145

Без сомнения, такая мотивировка была неискренней. Она прикрывала мо­
ральное и политическое бессилие и одиночество революционной демократии.
Исторические и социальные процессы привели к созданию на территории России
трех разнородных вооруженных сил: Белой, Красной и Зеленой армий. Ни в одной
из этих сил революционная демократия не могла создать себе не только полити­
ческого главенства, но и сколько-нибудь прочного влияния. Ходом событий она
была отброшена поэтому в сторону от поля битвы, не переставая, однако, и затем
наносить извне удары, направленные по преимуществу в сторону белого движения.
Тяжело было положение советской власти и в области международных отно­
шений: после падения центральных держав изменился состав внешних фронтов,
но блокада — политическая, экономическая, моральная и стратегическая — зам­
кнулась окончательно, отрезав советскую Россию от внешнего мира.
В октябре 1919 г., давая отчет о внешней политике советов за два минувших
года, Чичерин характеризовал ее как отчаянные попытки «вырваться из
изолированного положения». До осени 1918 г., в период полной неналаженности государственного аппарата и армии, это было достигнуто ценою
Брест-Литовска, используя противоположение интересов Согласия и центральных
держав. С тех пор, как выяснилось близкое крушение Германии, совет комисса­
ров начал всевозможные попытки сближения с державами Согласия, впоследствии
и с западными новообразованиями, ценою хотя бы тяжелых материальных и тер­
риториальных компенсаций.
Советская власть отнеслась с серьезным беспокойством к новой военно-по­
литической конъюнктуре. В своем докладе 6-му съезду советов в конце октября
Бронштейн говорил: «В связи с зимним временем на севере нам опасность не гро­
зит, (но) на южном фронте до сих пор дела обстоят плохо... На Юге нам грозит
(бъединение немецко-красновских банд с французско-бельгийско-алексеевски­
ми...» В начале октября Чичерин опубликовал в московских «Известиях» свою
ноту президенту Вильсону, составленную в обычном стиле большевистского лжи­
вого пафоса: «...Мы готовы... заключить перемирие, если вы намерены удалить
войска с Мурмана, Архангельска и Сибири. Мы согласны заключить мир, но ста­
вим следующий вопрос: намерены ли правительства Согласия перестать требовать
крови русского народа, если он согласится уплатить и откупиться от них... Если
да, то какую дань требуют союзники концессиями, рудниками, приисками и тер­
риторией. Если вы не дадите ответа, то народ русский поймет, что условия
Согласия столь тяжелы, что вы не желаете даже сообщить их русскому прави­
тельству...»
Нота эта, предназначенная, очевидно, исключительно для агитации, осталась
без ответа.
21 октября Чичерин вновь уже в более корректных выражениях обратился
по радио к державам Согласия, «желая положить конец враждебным действиям»,
с запросом — когда и куда должны прибыть советские представители для пере­
говоров...
В то же время (конец октября) всероссийский ц.и.к принял резолюцию об
аннулировании Брест-Литовского мира.
Наконец, в ноте от 4 февраля советское правительство пошло на полную
капитуляцию: оно предлагало за мир «признать свои финансовые обязательства
по отношению всех кредиторов, как государств, так и отдельных лиц, входящих
в состав союзных держав», выражало готовность «предоставить концессии на
рудники, леса и т. д. гражданам союзных держав» и даже... «вести переговоры
с союзными державами по вопросу о территориальных уступках».
Эти попытки чередовались, впрочем, с резкими призывами московского
радио от имени III Интернационала *, коммунистической партии и отдельных
представителей советской власти — призывами к низложению буржуазных прави­
тельств Европы, для которых персонально и огульно в большевистском лексиконе
находились самые презрительные определения. В то же время между советом
* Образовался на съезде в Москве в марте 1919 г.
10. «Октябрь» № 1

146

А. И, Деникин

6

Комиссаровой германским правительством по официальной большевистской терми­
нологии — «социал-предателями и палачами» — шли также переговоры: тайно —
о политическом и военном соглашении и открыто — о восстановлении экономиче­
ских отношений обоих государств. Особенности нового «пролетарского» языка
и приемов большевиков перестали, по-видимому, смущать реальных политиков
Запада, привыкших по традиции облекать в изысканную форму даже тягчайшие
акты насилия и теперь искавших безнадежно выхода в игре, небывало запутанной
и осложненной грубым политическим и социальным шантажом.
Все эти многократные попытки сближения с державами Согласия оставались
без результата, свидетельствуя лишь о том, в каком тяжелом внутреннем и меж­
дународном положении находилась тогда советская Россия и какие поэтому
огромные объективные возможности имели союзники для разрешения рус­
ского вопроса.
Эти неудачи, по словам Чичерина, поставили перед большевиками вопрос
о решении в о с т о ч^н ой шр о-б л е м ы как единственного способа борьбы с силь­
ными империалистическими державами.
«Революция на западе замедлилась. Мы должны зажечь восток, поднять бед­
ноту Турции, Персии, Индии, поднять Афганистан!..» *
Тем временем в начале 1919 г. завершилась и стратегическая блокада совет­
ской России. Намерения противников были совершенно неясны советской власти,
силы их оставались невыясненными. В сохранившемся боевом расписании боль­
шевистского ген. штаба в середине января они определялись следующим образом:
1. Северный фронт (от Мурмана до Печоры) 57 955 штыков.
2. Финляндский фронт 55 800 штыков.
3. Западный фронт (от Финского залива до Риги и до Мозыря) 2О3Д пех.
дивизии и 1 кавал. дивиз., из которых 12 пех. и 1 кав.— германские, прочие —
«белогвардейские».
4. Германо-украинский фронт (от Мозыря до Азовск. моря») 17 пех.
дивиз. и 4 кав. дивиз.
5. Д о н с к о й и Добро во л ь ч есж и й фронт (по советским границам
Донок, обл. и между Азовским и Каспийским морями) 51 пех. див. и 32 кав.
дивиз.
6. В ос т ОЧ'Н ыФ фронт (от Верхотурья до Гурьева) 35% пех. див.,
12% к. Д.**
Число дивизий у врагов советской власти, как увидим ниже, было фактиче­
ски меньше, внушительное название «дивизия» нередко на русских фронтах но­
сили части не свыше тысячи штыков... Но тем не менее в тесном кольце, сжимав­
шем со всех сторон советскую Россию, стояло под ружьем до полумиллиона вра­
гов; все пять морей и два океана находились во власти флота Согласия, а в пор­
тах Белого и Черного морей и Великого океана высаживались международные
десанты союзников...
Предстояла борьба тяжелая, борьба за самосохранение и за власть комму­
нистической партии, роковым образом ставившая на карту судьбы всего русско­
го народа.

Одно из могучих средств борьбы — пропаганда — велась большевиками
в размерах небывало широких. Она проникала всевозможными путями в ряды
оккупационных и белых войск и в занятые ими районы. По мнению советских
военных авторитетов, эта работа «играла решающую роль в организации победы
краевой армии».
«^Буржуазию мы не находили нужным привлекать на свою сторону,— гово­
рит советский официоз °
. — Правда, делались попытки разложить бу ржу ас но,
*
* Подвойский. (Подвойский Николай Ильич (1880—1048) — в годы гражданской вой­
ны — председатель Высшей военной инспекции, начальник Всевобуча Красной Армии.
Автором переориентации на восток в годы гражданской войны был Л. Д. Троцкий.—
Ред.).
** Штаб Деникина довольно регулярно получал от «своих людей» в Красной Армии
документы советского Полевого штаба, руководившего боевыми действиями на фроятах.(Ред.).
*** Офиц. сборник «Высш, воен.-революц. совета».

• Очерки русской смуты

147

вернее, тех, кто находился у нее в услужении: части офицерства делались пред­
ложения о переходе на сторону советской власти...» Весь центр тяжести агитации
и пропаганды был перенесен в рабочую и крестьянскую среду.
Отдавая пальму первенства в технике ведения пропаганды буржуазным госу­
дарствам и, в частности, Франции, перед которой «мы жалкие пигмеи», Брон­
штейн поясняет: «Дело не в том, что мы выдумали пропаганду... дело даже не в
методах, которые значительно более совершенны у наших противников, а дело
в классовом содержании, в той идеологии, которой мы насытили свою пропаган­
ду». И хотя, но словам Ленина, круто менявшего в 1919 г. крестьянскую поли­
тику, «классы нельзя обмануть», хотя суровая действительность стояла в рази­
тельном, вопиющем противоречии с обольстительными посулами большевистской
пропаганды, но она имела действительно известный успех не только в силу оши­
бок, проявленных противниками советской власти, но и потому, что не встречала
равноценных по демагогической сущности обещаний с другой стороны, потому
что не улеглась еще вырвавшаяся из берегов народная стихия.
Народ жил еще миражами, хотел быть обманутым и поддавался соблазну.
Сфера деятельности большевистской пропаганды выходила далеко за пре­
делы России. В марте 1919 г. во французских и швейцарских газетах появилась
«инструкция» советского правительства представителям и агентам советской
республики за границей, выработанная в Кремле в начале ноября 1918 г. Она
давала указания для революционной работы в грандиозном мировом масштабе.
В области международных отношений указывалось поддерживать шовинистиче­
ские движения и национальные конфликты; в области внутренней политики —
вызывать противоправительственные движения; в экономической — поддержи­
вать забастовки, дезорганизовывать транспорт, создавать финансовые затрудне­
ния — между прочим, и наводнением рынка фальшивыми деньгами; в военной
области — разлагать армии пропагандой и возбуждением солдат против офице­
ров. Все эти действия должны были способствовать внутренним переворотам и
волнениям в «буржуазных империалистических странах», подготовляя почву для
пришествия всемирной революции.
Оставляя в стороне вопрос о подлинности этого документа, нельзя не при­
знать объективной его правды: все его положения соответствуют в полной
мере заявлениям советских правителей и служебного органа советской власти —
III Интернационала, соответствуют деятельности их, поглощающей огромные
средства — последние финансовые ресурсы обнищавшей страны.
Перед миром встала новая угроза, симптомы которой начали вскоре появ­
ляться в самых отдаленных углах земного шара.

Принимались чрезвычайные меры и к созданию Красной армии.
В начале 1919 г. большевистская власть почти окончательно ликвидировала
прежние добровольческую и партизанскую системы комплектования, перейдя
повсюду к общеобязательной воинской повинности и к регулярным нормам орга­
низации. К октябрю 1918 г. призваны были уже «все трудящиеся» в возрасте
от 18 до 35 лет. Собранный в декабре 1918 г. в Москве «военный конгресс»
вынес постановление о «всеобщем военном обучении», которое, по заявлению
Подвойского, должно было к весне 1919 г. поставить в ряды Красной армии до
3-х миллионов бойцов. «Конгресс» призывал Россию «бороться с протягивающи­
мися к ней руками черного интернационала трудами непобедимой армии проле­
тариев красного интернационала». Таким образом, национальный момент в пред­
стоящей борьбе был исключен вовсе. «Наша борьба,— говорит один из советских
деятелей,— шла под лозунгом не защиты России как таковой, а защиты власти
крестьян и рабочих. Наша борьба была не борьбой против какого-либо государ­
ства как такового, а борьбой против буржуазии, где бы она ни находилась...» *.
Не раа, впрочем, большевики отойдут от этого принципа, когда это им будет
выгодно или необходимо. Так они поведут под национальным лозунгом красные
эстонские и латышские полки в Прибалтику. «Повстанческую Украин­
скую армию» Антонова-Овсеенко против немцев и петлюровцев на Украи* Офиц. сборник «Высш, военно-революц. совета».

148

А. И. Деникин

•

ну; наконец, в 1920 г. в критический момент войны с поляками трагичным и
недоуменным диссонансом прозвучит призыв Брусиловым всей нации к патрио­
тизму... Призыв, родившийся по инициативе терявшего почву правительства и
командования, «несмотря на борьбу (с этим) руководящей партии» *.
Красная армия в значительной степени утратила тот сословный характер,
который имела Красная гвардия. Но вместе с тем она стала слабее морально.
В ней не было никогда того пафоса, того энтузиазма, о которых слагают ле­
генды советские историки. Она была скована только силой государственного
аппарата, террора и принуждения и до некоторой степени примирена тем приви­
легированным положением, в котором находился солдат в голодной, нищей стра­
не. В состав ее входили ведь в огромном числе элементы, чуждые коммунисти­
ческой идеологии: на верхах — старый генеральный штаб и многочисленные пред­
ставители «царского» офицерства, внизу — в преобладающей массе крестьянство,
по словам советских авторитетов, «в громадном большинстве мелкособственниче­
ское, не имевшее ярко сознанных классовых интересов», крестьянство, которое
«без большого труда комплектовало и те массы, которые буржуазия направляла
против (советской власти)» **
.
Красная армия сделала известные успехи в организации, обучении и устрой­
стве технической и материальной части. Потому ли, что не было времени на
приискание новых пролетарских форм организации, потому ли, что военная наука
таких форм не знает, а во главе армии фактически стоял старый командный
состав — Красная армия строилась всецело по образу и подобию армии импера­
торской. Исключение представляли лишь коллегиальная форма верховной воен­
ной власти, институт комиссаров и ком-ячейки, в руках которых находился надзор
за командным составом и политическое воспитание массы. Во главе вооруженной
силы поставлен был «Высший военно-революционный совет» с председателем
Бронштейном и членами Подвойским, Антоновым, Сталиным и друг. Фактически,
однако, вся власть была в руках Бронштейна. Центральное управление снабже­
ний, созданное в июле 1918 г., имело также коллегиальный состав — во главе
«специалист» и при нем два комиссара. В таком виде управление просущество­
вало до декабря, когда перешло окончательно к единоличному возглавлению.
К началу 1919 г. вооруженные силы советской России сведены были в 12 ар­
мий, состоявших из отдельных пехотных и кавалерийских дивизий, насчитывавших
вместе с внутренними резервами номинально до 800 тыс. бойцов. Главнокоман­
дующим был офицер генерального штаба, латыш Вацетис ***
.
В половине ноября 1918 г. на соединенном заседании Совета народных ко­
миссаров и Совета народного хозяйства было выяснено отчаянное экономическое
положение страны, отрезанной от источников питания сырьем.
В общих ресурсах государства имелось не более трехмесячной потребности
железа, 14% чугуна и почти полностью отсутствовала медь; запасы хлопка на
фабриках и заводах определялись к октябрю 1918 г. в 775 тыс. пудов против
3-х миллиардов, имевшихся к октябрю 1917 г.; нефти было всего 30 милл. пу­
дов; каменного угля — треть минимальной потребности и т. д. Единственное спа­
сение советской России совещание видело в расширении ее пределов и, главным
образом, в походе за донецким углем и ташкентским хлопком. Эти основания
наряду с военно-политическими соображениями, в частности, бессилием Украины
ч стремлением Бронштейна «просунуться между уходящим германским милита­
ризмом и приближающимся англо-французским» — легли в основу выработанного
тогда же советским командованием плана зимней кампании 1919 год а...

* Офиц. сборник «Высш, военно-революц. совета».
** Idem.
*** Вацетис Иоаким Иоакимович (1873—1938). Окончил Академию Генштаба (1909 г.)
участник первой мировой войны, полковник. В июле 1918 г. руководил латышскими
стрелками при подавлении выступления левых эсеров в Москве. В июле — сентябре
1918 г. командующий Восточным фронтом. С сентября 1918 г. по июль 1910-го главком
Красной Армии. После гражданской войны — преподаватель. Расстрелян. (Ред.).

* Очерки русской смуты

149

Глава Ш. ЭВАКУАЦИЯ АВСТРО ГЕРМАНСКИХ ВОЙСК.
ИЗМЕНЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КАРТЫ РОССИИ И ОРГАНИЗАЦИЯ
ПРОТИВОБОЛЬШЕВИСТСКИХ СИЛ НА ЗАПАДЕ. ФИНЛЯНДИЯ.
СЕВЕРО-ЗАПАДНАЯ ОБЛАСТЬ. ЭСТОНИЯ. «СЕВЕРНЫЙ КОРПУС».
ГЕН. ЮДЕНИЧ
По требованию держав Согласия германские войска в середине декабря
покинули Финляндию. Уходили они провожаемые сожалениями и добрыми
пожеланиями. Но создавшаяся в стране обстановка исключала возможность про­
должения германофильской политики; английский флот в конце декабря появил­
ся в Финском заливе; разрыв с Россией, являвшейся почти исключительным рын­
ком сбыта финляндской промышленности и вместе с тем хлебным источником
Финляндии, вызвал глубокий экономический кризис; нужны были свободные
руки, новые рынки, кредиты и, прежде всего, хлеб. И реальные политики нового
государства легко переменили ориентацию, получая английские товары, амери­
канский хлеб и даже французское вооружение, снаряжение и инструкторов для
организации своей армии.
Державы Согласия, имея в этот период неограниченное влияние на финлянд­
ское правительство, не оказывали на него давления в смысле направления рус­
ской политики. От Финляндии требовались лишь лояльность в отношении Согла­
сия и прекращение всяких обязательств в отношении Германии.
Отделение Финляндии от России, не обеспеченное никакими стратегическими
гарантиями, ставило в невыносимое положение нашу сухопутную и морскую
государственную оборону. Но новая держава с первых же шагов своих проявила
настойчивое стремление к дальнейшему округлению своих границ за счет метро­
полии по мотивам весьма противоречивым:
Аландские острова, населенные шведами * и приобретенные Россией
по Фридрихсгамскому миру, требовались Финляндией по условиям... геогра­
фическим как составляющие естественное продолжение Финского побережья
и историческим как включенные в состав Финляндии актами императора
Александра I в 1809 г. Этот архипелаг является ключом к обладанию Ботниче­
ским заливом и преграждает все внутренние шхерные пути к побережью Финлянд­
ского залива от Петрограда...
Восточная Карелия
**
причислялась к Финляндии по принципу
«самоопределения народов», на основании атавистических признаков
племенного родства... К тому же захват этой территории вместе с частью Мурман­
ской жел. дор. и рекой Свирью отрезал от России единственный выход к незамер­
зающему порту и лишал ее свободного плавания по северной речной системе...
Печенгская губа, где еще в XII столетии ходили суда Великого Нов­
города и где поселения, по преимуществу русские, требовалась финляндцами
просто по соображениям экономическим как выход к океану.
Наконец, Финляндия присвоила себе уже без всяких оснований огромное
многомиллиардное русское имущество — казенное и общественное, запасы, арсе­
налы и склады Северного фронта и морских баз, военные и коммерческие суда
и т. д., и т. д. Без соглашения, без войны, просто в силу беспомощности, или,
вернее, отсутствия законной русской власти. Этот вопрос также должен стать
неминуемо когда-нибудь на очередь...
Какая же Россия, какое русское правительство могло пойти навстречу всем
вожделениям финляндцев?
Даже советская власть, так легко поступающаяся и национальным достоин­
ством, и экономическими интересами России, противилась им. Но она по крайней
мере признала безоговорочно независимость Финляндии,
дав тем прочную политическую базу для дальнейших переговоров. Организации,
представлявшие в то время противобольшевистскую Россию,— поборники нацио­
нальной идеи — не шли так далеко. Русский посланник в Париже Маклаков вы* По переписи 1910 г.— лиц, признававших родным языком шведский, было 96%
всего населения.
** Часть Олонецкой губ. между Ладожским и Онежским озерами.

«о

А. К Деникин

•

ступил с декларацией * «от имени русского правительства» (?% в которой, между
прочим, обещал Финляндии «восстановление временным правительством консти­
туционных прав (ея) и готовность России итти навстречу стремлениям (Финлян­
дии), при условии соблюдения военных и экономических интересов России...»
«Русский комитет» в Гельсингфорсе, возглавляемый Карташевым, и военная
партия ген. Юденича — эмбрионы будущей гражданской и военной власти на
Западе России — «стояли на почве лояльного признания независимости Финлян­
дии», но окончательное решение вопроса ставили в зависимость от Российского
Учредительного собрания. Такого же взгляда придерживался Омск, поручавший
Сазонову «содействовать установлению дружественных отношений с Финлян­
дией», но вместе с тем «дать понять, что признание независимости должно быть
отложено до Национального собрания» **
.
Я лично вначале не исключал возможности содействия финляндской армии
в противобольшевистской борьбе и вел по этому поводу беседы с полковником
ген. штаба Энкелем, занявшим впоследствии высокий пост в финляндской армии.
Но под впечатлением финляндских требований, гонений там на русских людей
и более чем двусмысленной политики держав Согласия с конца 1918 г. я стал
окончательно на точку зрения, что помощь Финляндии была бы куплена нами
слишком дорогой ценой и что поэтому вступление финляндских войск на русскую
территорию недопустимо.
По поводу признания независимости Финляндии правительствами Англии и
Соединенных Штатов я обратился к этим державам с заявлением:
«Россия относится с полным сочувствием к мысли о самостоятельном раз­
витии Финляндии; однако высшие интересы обоих народов повелительно требуют,
чтобы будущие их взаимоотношения были основаны на принципах, способных
обеспечить обоюдное их преуспеяние и ограждение жизненных потребностей.
С этой точки зрения, решение финляндского вопроса, принятое независимо от
России и без соображения с ее первостепенными государственными интересами,
в первую голову стратегическими, является для русского народа неприем­
лемым» ***
.

Период междувластья оказался трагическим для оккупированной немцами
Северо-Западной области
.
****
Так называемая Северная, или Псковская армия *****
,
к декабрю 1918 г. до­
стигнув численно 4У?—5 тыс. человек, не получила дальнейшего развития. В ней
не был даже разрешен вопрос о возглавлении. Ненормальность такого положения
отзывалась на успехе набора, и поэтому в Пскове временами появлялись плакаты
с именами видных генералов в качестве предполагаемых командующих армией,
по-видимому, без их ведома и согласия. Так военный представитель армии в
Киеве в середине октября телеграфировал в Псков: «...Бессмысленно ждать
командующим Драгомирова, который находится (в) Добровольческой... Точное
имя командующего необходимо для зербовки людей... На этой почве много отка­
зов. Вандам не популярен. Келлер в Киеве. Уполномочиваете ли вступить (с ни­
ми) в переговоры» ******.
И военное представительство, и псковские общественные организации в лице
Дерюгина обратились к ген. графу Кеплеру с просьбой принять на себя командо­
вание Северной армией без средств, находившейся в полной зависимости
от немцев. Гр. Келлер поручил генералу Розеншильд-Паулину отправиться в Яс­
сы просить материальной помощи у союзников. Придавая огромное политическое
и стратегическое значение прибалтийскому району и направлениям Ревель —
Петроград и Либава — Петроград, он считал необходимыми предпосылками успе­
ха формирования армии и ее операций: 1) занятие союзным флотом Ревеля и
Либавы; 2) отпуск широких кредитов и 3) передачу немцами армии богатых
*
**
***
****
*****
******

Телеграмма в январе Ю г. № 137.
Телеграмма от начала марта № г.
Май 191$ г.
Псковская губ. и Белоруссия.
См, т. III, гл. Ш.
тел€Гр лИНде от 15 окт.

• Очерки русской смуты

151

р^ссш складов Пскова, Двинска, Вильцы и др. городов оккупационной зоны.
И в начале ноября, после крушения центральных держав, в период расцвета
надежд на союзническую помощь, гр. Келлер решился принять командование,
поставив Северную армию в зависимость от Екатеринодара. 2 ноября он прислал
мне телеграмму:
«Признаете ли Вы меня командующим Северной Псковской монархической
армией или мне следует сдать эту должность. Если признаете, то с какими полно­
мочиями. Необходимо разрешение принять меры к охране разграбляемых в Ма­
лороссии военных складов, воспользоваться украинскими кадрами и продолжать
формирование, для чего необходим немедленный отпуск денег, которые можно
добыть в украинском правительстве».
Я ответил принципиальным согласием. Хотя первые шаги нового командую­
щего, политическое окружение и декларативные заявления его вызывали неко­
торое смущение...
Но прошло всего три дня, и обстановка в корне изменилась: гр. Келлер те­
леграфировал * мне, что «...по настоянию общественных кругов, гетмана Украи­
ны и его правительства (он) принял на себя всю полноту военной и гражданской
власти на Украине...» **
.
Северная армия осталась без главы ***
.
В силу внутренней распри за не­
сколько дней до ухода немцев оставил свой пост заместитель командующего ге­
нерал Вандам, и его место занял полк. Неф. Полувооруженные добровольче­
ские отряды начали стягиваться к железнодорожным узлам и Пскову в надеж­
де при немецкой помощи остановить наступление слабых советских сил. Во
Пскове объявлена была мобилизация 12 возрастов (18—30 лет), которая не
имела никакого успеха.
В то же время собравшийся вновь в конце ноября в Ревеле Национальный
эстонский совет ****
,
правительство ***** и «главнокомандующий» полк. Лайдонер приступили, в свою очередь, к формированию вооруженной силы: в Реве­
ле, Пернове, Нарве и др. городах собирали по мобилизации небольшие отряды,
преимущественно из бывших эстонских батальонов, которые Лайдонер начал
развертывать в две дивизии.
Южнее, в губерниях Белоруссии, раздавались безнадежно призывы Мин­
ской, Виленской и других рад и правительств к формированию «национальной
армии для защиты суверенных прав белорусского народа». Члены их частью
остались на местах, частью попали в волну всевозможных эвакуаций, создавая
затем «полномочные» и «всенародные» органы белорусской власти в Минске
(коммунистич.), в Вильне, Гродне, Ковне, Киеве, Одессе... Все — одинаково не­
мощные и все — враждебных друг другу ориентаций. Одно из таких «прави­
тельств» — инженера Бахановича, обосновавшееся в Одессе, в январе — фев­
рале 1919 г. серьезно мистифицировало Екатеринодар. Не зная тогда всех этих
деталей и придавая большое значение созданию противобольшевистской органи­
зации и вооруженной силы в западной России, я по докладу военного управления
согласился поддержать это движение материально и послать туда кадр военного
командования. Но вскоре выяснились самозваный и авантюристический харак­
тер «правительства» и безнадежность положения в Белоруссии. Кредит был во­
время закрыт, и связь Юга с Западом, в смысле явной или тайной совместной
работы, так до конца и не налаживалась.
Делегации ото всех этих правительств появились в Берлине, в Яссах, Па­
риже, и Сазонов ****** безнадежно добивался ответа от Екатеринодара — кто же
является истинным представителем Белоруссии?.* 5 ноября, к> 1.
** Как увидим ниже, понятие о предоставлении ему «неограниченной власти.» со­
ставилось у ген. Келлера ошибочно.
*** Совершенно номинально гр. Келлер в своих приказах именовал себя «главно­
командующим Украинской и Северной армии».
**** Совет образовался в 17 г. 24 февраля 18 г. провозгласил Эстонскую рес­
публику.
***** умеренно социалистического состава.
****** представитель Екатеринодара и Омска в Париже (Сазонов С. Д. (1861 —1927)—
министр иностранных дел России (1910 — 1916); в годы гражданской войны — представи­
тель Колчака и Деникина в Париже. (Ред.).

А. И. Деникин

152

•

Эвакуация германскими войсками Эстляндии и Северо-Западной области
протекала при совершенно иной обстановке, чем в Финляндии. Немцы уходили
провожаемые сожалением небольшой лишь части немецкой и русской буржуа­
зии, равнодушием широких слоев русского населения и враждебным злорадст­
вом эстонцев, безразлично — большевиков и националистов — пасынков немец­
кого оккупационного режима. Железные дороги были забиты, и потому конница
и артиллерия потянулись походным порядком: хлынули беспорядочными толпа­
ми и дезертиры. Уходя, германские войска по частной инициативе и организо­
ванно, с ведома высших властей и комитетов, увозили «военную добычу», под­
водя под это понятие не только всякого рода базисные запасы, казенное русское
имущество, но и подвижной железнодорожный состав и частное добро русских
граждан — частью беспризорное, частью реквизированное. Ограбление Минска,
например, достигло таких размеров, что вызвало серьезные волнения в городе,
частную забастовку железнодорожников и протест совета комиссаров. Послед­
ний, впрочем, отнес эти события за счет «немецких контрреволюционеров», стре­
мящихся «поссорить между собой революционные народные массы Германии и
России» *.
Желание уехать домой и увезти добро доминировало над политическими
симпатиями. Германцы относились равнодушно и к большевикам, и к русским,
и к местным национальным формированиям. Временами у немцев происходили
с ними столкновения, чаще, однако,— с большевиками, выступления которых
в Ревеле, Клинцах и других пунктах окончились для последних весьма плачевно.
Комитеты отменили официально выдачу средств и боевого снаряжения противобольшевистским организациям, затруднив до крайности возможность дальней­
шего их формирования. Одновременно неофициально происходила широкая рас­
продажа «по вольным ценам» и русского, и немецкого военного снаряжения, по­
падавшего по преимуществу в руки красногвардейцев...
Большевики силами, первоначально не превышавшими 2—3 слабых диви­
зий, следовали почти беспрепятственно за немецкими войсками, захватывая
один за другим западные города, вводя в них советскую власть и жестоко рас­
правляясь с буржуазией. Почти без сопротивления они прошли по Белоруссии,
заняв Вильну, Минск, Лиду, Барановичи. 25 ноября, после краткого боя, пал
Псков, и Северная армия стала отходить в двух направлениях — на Валк и
Юрьев. Большевики, тесня эстонско-русские отряды, к середине января достиг­
ли линии Везенберг — Юрьев — Валк, угрожая Ревелю и отрезав сухопутное
сообщение между Эстонией и Латвией.
На этом успехи их замерли.
В Эстонии борьба приняла скоро характер исключительно националь­
ный — под лозунгом независимости страны от России... В таком политическом
аспекте в борьбе приняли участие и внешние силы — Англия и Финляндия —
по расчету и русская Северная армия — в силу роковой необходимости.
Английское правительство проявило большой интерес к прибалтийским но­
вообразованиям. Английский флот появился в Ревеле, английские военные и
дипломатические представители приобрели решительное влияние на политику
эстонского правительства. Вместе с тем Англия начала оказывать серьезную эко­
номическую помощь Эстонии и доставлять ей военное снабжение. Цена такой
дружеской услуги, помимо установившегося в скрытом виде английского про­
тектората над Эстонией, оказалась немалой: Ллойд Джордж вел настойчивые
переговоры с эстонским правительством о долгосрочной аренде островов Эзеля
и Даго, и только вмешательство французского правительства остановило воз­
никновение нового Гибралтара в Балтийском море.
В то же время, в середине января, по инициативе Финляндии начались пе­
реговоры между вею и Эстонией об унии этих двух новообразований, как «наилучшей гарантии против русской опасности». Обращенная в разгар взаимных
конвенансов просьба Эстонии о помощи нашла широкий отклик: финляндские
добровольцы потекли в Эстонию, и сформированные из них отряды под началь* Нота Чичерина. Радиограмма 7 декабря 18 г.

• Очерки русской смуты

153

ством финского генерала приняли в январе и феврале видное участие в боях
на юрьевском направлении. Но надменность начальников и бесчинства финских
добровольцев в крае, на который они смотрели как на покоренный, вызвали
вражду между народностями и серьезное столкновение между правительствами.
К тому же англо-американская комиссия, имевшая большое влияние на эстон­
ское правительство, отнеслась к проекту унии сдержанно, «не находя в таком
соединении достаточно серьезной экономической базы...» Эти причины похоро­
нили надолго планы военного сотрудничества * и идею политической унии со­
седних новообразований. Идею, острием своим направленную всецело в сторону
будущей России.
Наконец, большую роль в освобождении края от большевиков сыграла Се­
верная армия, переименованная в Северный корпус. Попав при отступ­
лении на территорию «независимой» Эстонии, командир его полк. Неф заклю­
чил с эстонским правительством договор
,
**
в силу которого устанавливались
«общие действия, направленные к борьбе с большевиками и анархией». Корпус
подчинялся эстонскому военному командованию, поступал на содержание эстон­
ской казны, получал право комплектования неэстонскими гражданами, ограни­
ченное, однако, условием, чтобы численность его не превышала 3V2 тыс. че­
ловек...
Таким образом, идея борьбы в государственном масштабе временно пада­
ла, русские контингенты обращались в служебное начало для частных целей, в
которых поражению большевиков неизменно сопутствовало углубление и закреп­
ление разрыва государственной связи окраины с Россией... Естественно, что в
психологии командования и офицерства это положение воспринималось только
как тягостный этап, на котором за временный приют оно платило честно своею
кровью. Ведя борьбу за свою независимость, эстонцы требовали безогово­
рочного признания ее. Русское командование не хотело брать на себя такой от­
ветственности... «На одном из заседаний старших чинов в Ревеле,— говорит
ген. Родзянко ***
, — я заявил, что признание является совершенно необходимым,
если русские люди хотят в борьбе своей с большевиками опираться на Эстонию,
и предлагал объявить... о признании Северным корпусом независимости Эсто­
нии». Командир корпуса полк. Дзерожинский **** ответил, что «в принципе он
совершенно согласен, но не знает, как посмотрят на это русские люди, и что по­
этому он сделает эстонскому правительству такое заявление, какое найдет для
себя как для русского офицера более приемлемым» *****
.
Такая неопределенность вызывала взаимную подозрительность и недоверие,
хотя образ действий Северного корпуса оставался строго лояльным и в полити­
ческом, и в военном отношении за все время пребывания его на территории
Эстонии.
Как бы то ни было, соединенными усилиями и русских, и финляндских, и
эстонских войск большевики были остановлены и отброшены к Чудскому озеру;
к концу февраля они начали новое наступление, более серьезными силами, в
общем направлении от Пскова на Валк, но были разбиты вновь. И к весне армия
Лайдонера прочно занимала оба берега Наровы, западный берег Чудского и да­
лее по границе Псковской губернии на Мариенбург, прикрывая этнографические
пределы Эстонии.
Английский флот имел небольшое столкновение с советской эскадрой в
Финском заливе, но от участия в операциях против большевиков решительно
уклонился.
А в то же время, начиная с весны 1919 г., Москва настойчиво предлагала
Эстонии мир...

* В конце февраля финляндские добровольцы покинули Эстонию.
** 6-го декабря 1918 г.
*** Впоследствии четвертый командир Северного корпуса.
**** Третий по счету командующий.
***** Родзянко «Воспоминания о Северо-Западной армии». (Родзянко А. П.— пол­
ковник старой армии, затем генерал, весной 1919 г. командовал Северным корпусом при
наступлении на Петроград.— Ред.).

154

А. И. Деникин

#

Стратегическое значение
Север о-З а п а д н о го кф-о тивобольшевистского фронта было чрезвычайно велико. Близость Пет­
рограда *, возможность организации обеспеченной союзным флотом базы по
Балтийскому побережью и боевого содействия флота; удобство морских сообще­
ний с союзными державами и легкость снабжения ими противобольшевистских
армий; богатые склады русских и немецких боевых припасов в прифронтовой
полосе бывшего театра мировой войны; наконец, огромный запас людских кон­
тингентов, который представляла из себя миллионная армия русских пленных,
собранная в концентрационных лагерях Германии и бывшей Австро-Венгрии **
, —
масса, подорванная морально и не установившаяся в политическом отношении,
но могшая все же выделить большое число здоровых, пригодных элементов.
Воздействие в этом направлении на правительства Согласия, на печать и обще­
ственное мнение Европы велось долго и настойчиво частными и официальными
русскими организациями, проявившими в этом вопросе полное единомыслие.
Вопрос о военном возглавлении движения прошел с некоторой внутренней
борьбой и впоследствии стал роковым на почве столкновения германской и со­
юзнической ориентаций... Одно время на пост главнокомандующего Северо-За­
падным фронтом выдвигался ген. Вас. Иос. Гурко. С ведома ли английского пра­
вительства или по собственной инициативе с ним вступил в частные переговоры
по этому поводу английский военный представитель в Прибалтике. Ген. Гурко
поставил весьма решительно три основных вопроса, от правильного разрешения
которых, по его убеждению, зависел успех предприятия: 1) какие политические
или экономические цели преследуют союзники в виде компенсации за помощь?
2) какие средства — денежные и материальные — намерены они предоставить?
3) и будет ли русский главнокомандующий облечен полною мочью? Ответа не
последовало, и переговоры прекратились. В дальнейшем на авансцене западно­
русских событий фигурировало исключительно имя ген. Юденича. Но по сово­
купности различных обстоятельств движение на Западе, развиваясь совершенно
самостоятельно, было поставлено все же в моральную, позже в официальную за­
висимость от Востока и Юга. Так относилось к вопросу высшего возглавления
офицерство, так гласили заявления составных частей фронта — Северного кор­
пуса, отряда кн. Ливена и др.; союзники во время переговоров ставили открытие
кредитов в зависимость от согласия адмирала Колчака; также, наконец, смот­
рели и прибалтийские новообразования, выражая опасение, чтобы «панрусские
правительства Колчака и Деникина и русская Северо-Западная армия, сражаю­
щаяся под их знаменами... не нарушили бы (нашей) независимости» ***
.
21 января 1919 г. ген. Юденич послал адмиралу Колчаку телеграфный до­
клад, рисующий ту первоначальную военно-политическую базу, на которой
строился Северо-Западный фронт.
«...С падением Германии открылась возможность образования нового фрон­
та для действия против большевиков, базируясь на Финляндию и Прибалтийские
губернии... Около меня объединились все партии от кадетов и правее. Програм­
ма тождественна с Вашей. Представители торгового класса, находящиеся в Фин­
ляндии, обещали финансовую поддержку. Реальная сила, которою я располагаю
в настоящее время,—• Северный корпус (3 тыс.) **** и 3—4 тыс. офицеров, нахо­
дящихся в Финляндии и Скандинавии.^.
.
*****
Я рассчитываю также на некоторое
число — до 30 тысяч — военнопленных офицеров и солдат... Без помощи Ан­
танты обойтись нельзя, и в этом смысле я вел переговоры с союзниками, но по­
ложительного ответа еще не имеется. Необходимо воздействие союзников на
Финляндию, дабы она не препятствовала нашим начинаниям и вновь открыла
границу для русских беженцев, главным образом, офицеров. То же в отноше­
нии Эстляндии и Латвии... Необходима помощь... вооружением, снаряжением,
техническими средствами, финансами итфодовольствием не только на армию, во
* От Финляндок, района — 25 в., от Нарвского — 136 в., от Псковского — 256 в.
** Всех пленных вместе с рассеянными по средней Европе было до Э-х миллионов.
*** Из меморандума Эстонского правительства в 1019 г.
**** Северный корпус не был еще в то время подчинен ген. Юденичу.
***** Серьезной организации там не существовало.

О Очерки русской смуты

155

и на Петроград... Вооруженная сила не требуется — достаточно флота для обес­
печения портов. Но если таковая будет, то это упростит и ускорит решение. Бла­
говолите поддержать мое ходатайство перед Антантой...» *.
Посылая мне копию этой телеграммы, ген. Юденич писал: «...Я обращаюсь
к Вам с просьбой — помогите мне. Не можете уделить из имеющихся у Вас
средств — я знаю, до последнего времени Вы сами во всем нуждались,— убеди­
те наших представителей в Париже, убедите союзников. Если моя личность не
угодна адмиралу Колчаку, Вам или союзникам, сообщите — я отойду в сторону,
передав дело другому, но не губите самое дело» **
.
Последняя фраза вызвана была, по-видимому, слухами, что южное прави­
тельство относится отрицательно к формированиям на Северо-Западе и лично к
ген. Юденичу. Английское военное министерство действительно запрашивало
мое мнение о ген. Юдениче. Я знал его весьма мало, но, считая, что уклонение
от ответа может повредить делу снабжения западных формирований, дал отзыв
благожелательный ***
.
Моральная, дипломатическая помощь и отчасти облегчение прохождения
вопросов комплектования и снабжения — это все, что мог сделать и делал Юг —
непосредственно и через военного представителя в Париже ген. Щербачева.
Время проходило. Прошла зима и весна 1919 года, события шли своим че­
редом, а ген. Юденич и русский комитет, возглавляемый Карташевым, все еще
оставались в Гельсингфорсе, продолжая малорезультатные переговоры с предста­
вителями держав Согласия, с правительствами Финляндии и Эстонии.
Пока, таким образом, в Гельсингфорсе находился в потенциальном виде
главнокомандующий Северо-Западным фронтом, полупризнанный англичанами,
но не проявляющий своей власти и руководства, Северный корпус жил незави­
симо от него своею жизнью. Под командой сначала полковника Дзерожинского,
потом, после мирного переворота, учиненного ген. Родзянко ****
,
корпус в середи­
не мая перешел в наступление в Петроградском направлении, разбил 7-ю армию
большевиков и при содействии одной дивизии эстляндцев, занявшей Псков, про­
двинулся к Красной горке и к востоку от Пскова, серьезно угрожая Гатчине и
Луге. Большевистские вэйска целыми полками переходили на сторону белых, и
корпус, возросши в числе бойцов, был переименован в Северную, потом в Севе­
ро-Западную армию, независимую уже в командном отношении от эстонского
главнокомандующего Лайдонера.
Между тем в середине июня последовало утверждение адмиралом Колчаком в звании главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерала Юдени­
ча, которому вместе с тем предоставлено было «осуществлять верховную власть
именем Верховного Правителя в губерниях, освобожденных (его) войсками...»
.
*****
Ко времени, когда ген. Юденич переехал со штабом в Эстонию (июль), Се­
веро-Западная армия стояла на фронте от Копорского залива (Пейпия) до стан­
ции Молосковицы (в полпути между Нарвой и Гатчиной) и оттуда в сорока вер­
стах западнее Луги и в 20 верстах восточнее и южнее Пскова, до р. Великой. На
этом фронте располагалось два корпуса, общею численностью в 12 460 штыков
и сабель. Эта армия лишена была самого необходимого, ходила в отрепьях, до
осени снабжалась почти исключительно средствами, отбитыми от большевиков,
и денежное довольствие, сначала весьма скудное, получала от эстонского пра­
вительства, потом за неимением иных источников — от перепродажи американ­
ской муки, предназначенной для населения западной России. Щедрые в отноше­
нии эстонцев англичане пока ничего не давали армии. А постоянные трения с
эстонским правительством и непрекращавшиеся мирные переговоры между Эсто* Телегр. 21 янв. 19 г. № 65. (Юденич Николай Николаевич (1862—1933) — генерал
старой армии; в 1917 г. командовал Кавказским фронтом, после Октябрьской револю­
ции — член Северо-западного правительства, главнокомандующий белогвардейской Се­
веро-Западной армией. Весной и осенью 1919 г. предпринимал наступления на Петро­
град.— Ред.).
** Письмо 30 янв. 19 г. № 76.
*** Письмо Брит. воен, миссии 22 февр. 1919 г. и ответ штаба 28 февр, № 02947.
**** Ген. Родзянко «уговорил» полк. Дзерожинского сдать ему командование, после
чего Дзерожинский принял командование бригадой и был произведен Родзянко в
ген.-майоры.
***** Телеграмма от 14-го июня.

156

А. И. Деникин

•

нией и Латвией с советской Россией ставили весь тыл армии в положение тяже­
лой и опасной неопределенности.
Большевики решительно не верили в серьезность угрозы своему западно­
му фронту. Даже майские успехи Родзянко не заставили их переменить свое от­
ношение к нему. Переговоры о мире с эстонцами и латышами, по выражению
Бронштейна, «имели характер опиума, поселив уверенность, что война на этом
фронте близится к концу... Мы снимали поэтому с фронта 7-ой армии и хорошие
части, и лучших работников, и командиров, и опытных военно-политических ра­
ботников...» *.
Все шло на Юг!..
Только осеннее наступление генерала Юденича вызовет панику в Петрогра­
де — у Зиновьева и советов — и побудит советское командование «с лихорадоч­
ным напряжением» возвращать на Западный фронт и силы, и людей.

Глава IV. ЛАТВИЯ. ГРУППА ГЕН. ФОН ДЕР ГОЛЬЦАМ ЛИТВА.
ПОЛЬША. ИДЕЯ ОБЪЕДИНЕННОГО СЕВЕРО-ЗАПАДНОГО
ФРОНТА
Если в северной Прибалтике всецело и безраздельно царило влияние союз­
ников, преимущественно Англии, то в южной оно боролось еще долго с влия­
нием германским. Эта борьба — нервная, непоследовательная и лишенная какойлибо иной идеи, кроме неприкрытого и грубого соперничества, наложила свой
резкий отпечаток на все военно-политические события в крае.
На основании требований союзников германские войска спешно очищали
Прибалтику. За ними следом от Полоцка, Пскова и Орши шли советские полки,
численностью до 10—12 тысяч, направляя главные силы через Ригу к немец­
кой границе... Такая перспектива не без основания встревожила германское ко­
мандование и правительство, и эвакуация под предлогом закупорки железных
дорог несколько замедлилась.
Тем не менее к концу декабря большевики подошли к Риге. Латышский на­
родный совет, возгласивший 18 ноября 1918 г. самостоятельность Латвии,
не имел в своем распоряжении никаких сил и средств для обороны края. Боль­
шинство латышских полков находилось на советской службе и теперь 6—7 из
них наступали против Риги; небольшой добровольческий отряд полковника Замитаниса был отрезан от Риги и находился на службе Эстонии; другой отряд
полк. Колпака не превышал тогда 400 штыков; русский элемент края, преиму­
щественно офицерство, стал собираться в отряд князя Ливена, к январю пред­
ставлявший из себя одну только роту; в свою очередь немецкое балтийское дво­
рянство приступило к организации Балтийского ландвера, который в силу клас­
сового своего состава и неприкрытого максимализма в аграрном вопросе пред­
ставлялся опасным в глазах латышского народного совета и правительства Ульманиса.
При таких условиях правительство обратилось за помощью к немцам, про­
ся продолжить оккупацию края до создания им собственной армии. Между лат­
вийским правительством и советом солдатских депутатов 8-й германской армии
был заключен договор в Риге 29 декабря 1918 года ***
,
в силу которого Герма­
ния соглашалась формировать для защиты Латвии добровольческие отряды и
снабжать латвийское правительство денежными средствами и военным снаряже­
нием для организации собственной армии. За эту услугу «Временное правитель­
ство Латвии... (соглашалось) признать, по ходатайству о том, все права граж­
данства за всеми иностранцами (германцами?), состоящими в армии и проелу* Из речи 6-го октября 19 г. в петро-градеком совдепе.
** Гольц Рюдигер фон дер (1865 — 1946), граф, германский генерал. В 1918 г. участ­
вовал в подавлении революции в Финляндии. В 1919 г. командовал германскими оккупа­
ционными войсками в Прибалтике, 22 мая захватил Ригу, осенью ввел свои войска в
состав Западной армии, был отозван в Германию (Ред.).
*** По другим источникам, 19 декабря. Договор, впоследствии наличие которого
оспаривалось латышами, был подписан со стороны Латвии министрами Ульманисом,
Пазгле и-Залитом, со стороны Германии политическим комиссаром 8-й армии Виннигом.

• Очерки русской смуты

157

жившими не менее 4-х недель в добровольческих частям, сражающихся за осво­
бождение латвийской территории от большевиков». Это тяжелое обязательство,
делавшее германских солдат участниками будущего земельного раздела и впо­
следствии нарушенное Латвией, одинаково соответствовало планам и курлянд­
ских помещиков, и германского правительства, которые совместно с конца
1916 года принимали ряд мер для немецкой колонизации Прибалтийского края.
Первым результатом этого договора явилось формирование крупного доброволь­
ческого отряда из трех родов оружия под названием Железной дивизии, во гла­
ве которой стал майор Бишоф.
К январю, когда большевики подступили к Риге, все эти силы были еще в
стадии формирования; германские линейные части наотрез отказались сражать­
ся против большевиков; Согласие настойчиво требовало скорейшего очищения
Прибалтики, и местные представители его в формах грубых и надменных, возму­
щавших одинаково и местные правительства, и русский элемент, и германское
командование, распоряжались на побережье, как в своих колониях.
22 декабря Москва передавала «всем» радио, полученное ею из Берлина:
«Накануне нового года (18 дек. ст. стиля) Железная дивизия должна была очи­
стить свою позицию у Хинценберга... Когда большевистские войска достигнут
позиции Эгеля, очищение Риги станет неизбежным. Английский флот (адмирал
Синклер) заявил, что он не может оказать помощи... Решено очистить Ригу в
течение этой недели».
После такого более чем странного предупреждения советские войска 2 янва­
ря заняли Ригу. Расстроенные добровольческие части 8 января отдали и Митаву,
задержавшись затем на линии р. Виндавы. Правительство Ульманиса, германские
и добровольческие штабы и организации перешли в Либаву.
К этому времени наступил поворот во взглядах правящих кругов Лондона
и Парижа. Быстрое продвижение советских войск к Неману и возможность соеди­
нения их с германскими спартаковцами сильно обеспокоили союзников. По ини­
циативе, главным образом, Клемансо возникла идея барьера, предохраняю­
щего Европу от вторжения русского большевизма,— идея, воспринятая и исполь­
зованная в сугубый вред России Ллойд-Джорджем. Первоначально роль такого
барьера должны были в силу необходимости играть германские войска, покуда
не организуются национальные армии русских окраин.
В этом смысле даны были Согласием указания германской главной квартире,
эвакуация задержалась, и большевистское наступление на западе было приоста­
новлено к середине января на линии Виндава — Шавли — Ковно — Гродно —
Лувинец и по р. Припяти.
В Курляндии и частью в северной Литве в ближайшие два месяца исключи­
тельно на германские средства была сформирована сильная добровольческая
группа генерала гр. фон дер Гольца. В состав ее вошли: несколько попол­
нившийся русский отряд кн. Ливена, латышский полк Баллода (до 2-х тыс.),
Балтийский ландвер, пополненный немецкими офицерами и солдатами и обра­
щенный в чисто германскую часть (2—3 тыс.); наконец, состоявшие исключи­
тельно из германских добровольцев Железная дивизия и 6-й резервный корпус.
Боевой состав этих войск не превышал вначале 20 тысяч, а к лету достиг 40 ты­
сяч. Номинально группа фон дер Гольца считалась на службе у латвийского пра­
вительства, фактически же была совершенно автономна.
В начале марта фон дер Гольц предпринял успешное наступление против
большевиков в рижском направлении, отбросил 10—15 тыс. армию красных,
захватил Виндаву, Тукум и Митаву. На линии реки Курляндской Аа пришлось,
однако, остановиться на целых два месяца: организация корпуса была еще не за­
кончена, а подозрительная и ревнивая политика Согласия вновь ставила всевоз­
можные препятствия к перенесению «барьера» в глубь страны. К этим внешним
затруднениям присоединились и внутренне-политические: офицерство Балтийско­
го ландвера 16 апреля свергло социалистическое правительство Ульманиса и
поставило новый кабинет германофила, правого, пастора Недра. Одновременно
части ландвера разоружили и ограбили в Лйбаве латвийский отряд. Вражда
между латышами и немцами еще более усилилась; представители Согласия

156

А. И. Деникин

•

не признали правительства Недра; Ульманис бежал в Эстонию и там, опираясь
на латышский отряд Замитаниса, при содействии эстонского правительства и
представителей Согласия стал готовить почву для вооруженного вмешательства
в дела Латвии...
Только 22 мая после вторичного наступления взята была Рига.
В этом углу России весной 19 года завязывался узел нитей, исходивших
из глубин мировой политики и перепутанных в местной жизни взаимной нена­
вистью и старыми политическими и социальным счетами. Во всяком случае, кур­
ляндские бароны, обладавшие 50% всей земли Латвии, и немецкие добровольцы,
мечтавшие о колонизации ее,— в роли защитников самостоятельности латыш­
ского народа представляли картину весьма своеобразную.
Здесь, на периферии затихавшей европейской бури, боролась политика фран­
цузская, английская, германская, балтийско-немецкая, латышская. И только рус­
ская политика, русские интересы не находили никакого отражения. Ибо не было
в крае ни организованной русской общественности, ни сколько-нибудь серьезной
военной силы, с которой считались бы союзники и враги.
А между тем территория Латвии летом и осенью 19 г. станет ареной собы­
тий, разыгравшихся вокруг имен Гофа *, Марча *, фон дер Гольца, Вермонта,—
событий, отразившихся роковым образом на судьбе Северо-Западного противоболыневистского фронта.

Далее на восток германские войска, как упоминалось выше, к середине
января остановились на линии Ковно — Гродно — Лунинец — р. Припять, распо­
лагаясь на территории Литвы и Белоруссии и прикрывая западную часть Литвы
и Польшу.
Литву оккупировал семитысячный отряд вестфальских добровольцев
Пфейфера. Германское правительство, стараясь создать противовес Польше, от­
неслось с большим вниманием к литовскому правительству, гарантируя самостоя­
тельность государства и доступ к морю под германским контролем, предоставив
крупную денежную помощь и обещав вооружение и снаряжение на 50 тыс. армию.
Начался набор и формирование литовской армии, проходившие, впрочем, весьма
вяло. Согласие, не проявляя большого интереса к Литве, тормозило, однако, гер­
манскую помощь, категорически воспрещая вывоз предметов военного снабжения
за границу Германии...
Положение новообразования было весьма трудным: давление большевиков,
своекорыстная помощь немцев, немилость Согласия и бурно проявлявшиеся
захватные стремления Польши, добивавшейся в Версале присоединения к ней
Литвы. Отношения к последней становились все более враждебными, находя
отклик и в столкновениях на общем фронте, и в сношениях правительств, и в по­
стоянных жалобах их Верховному союзному совету. Но, негодуя на алчность
польских шовинистов, ковенское правительство руководствовалось также не слиш­
ком идеалистическими соображениями... Когда польская армия занимала запад­
но-русские города и области, литовские дипломатические представители обра­
щались с горячим протестом к державам Согласия, претендуя сами на Белосток,
Гродну, Лиду, часть Минской губ. и т. д.
Беспризорный Белорусский край становился объектом вожделений всех
соседей...
Как бы то ни было, литовский фронт, в состав которого, кроме германской
группы, входила литовская дивизия полковника Беньяшевича и несколько мелких
русских и польских партизанских отрядов под общим польским командованием,
успешно отражал наступление большевиков.

Польша в конце 18-го и начале 19-го годов представляла кипящий котел.
Внутри страны шла ожесточенная борьба между правыми и левыми поли­
тическими партиями, проявившаяся вначале выступлением образованного в Люб-

* Английские военные представители.

• Очерки русской смуты

tw

лине «Временного народного правительствам * против Варшавского регентского
совета, потом с особой напряженностью — вокруг выборов в Сейм. С трудом
налаживалась внутренняя связь между отдельными частями государства, где
сложившиеся течением событий власти — Ликвидационная комиссия в Галиции.
Главный народный совет в Познани, даже такие, как Народный совет княжества
Тешинского, стремились сохранить некоторую обособленность и в военном, и
в экономическом отношении. Так же плохо налаживались взаимоотношения меж­
ду регентским советом и польским парижским комитетом.
По всей русской Польше, Познани, верхней Силезии шли непрерывно кро­
вавые столкновения между германскими гарнизонами и польскими войсками,
которые, не дожидаясь решений и санкций Версаля, спешили закончить «Odbudowanie ojezyzny» — «Ойчизны», охваченной бурным подъемом и подлинного
патриотизма, и близорукого, исторически взращенного шовинизма... Галиция, где
еще с конца октября 18 г. польская Ликвидационная комиссия принимала бразды
правления от австрийских властей, была объята всеобщим восстанием, в котором
всеукраинское течение соперничало с всероссийским, но оба объединялись в об­
щей ненависти к польскому владычеству **
. Война сопровождалась неслыханными
жестокостями с обеих сторон, отражала веками накопившиеся исторические сче­
ты, напоминая времена Сагайдачного и Наливайки... В начале января из-за спор­
ной части Силезии дошло до вооруженного столкновения и с Чехией...
Державы Согласия, обеспокоенные разгорающимся на востоке пожаром,
принимали меры воздействия на враждующие стороны дипломатическим путем
и посылкой комиссий от Верховного союзного совета в пораженные междуплеменной распрей области. В отношении Галиции эти меры оставались безрезуль­
татными. В польско-германское столкновение они внесли некоторое, внешнее
по крайней мере, успокоение: польское правительство умерило свое стремление
к насильственному разоружению германских войск и вступало в соглашения отно­
сительно обоюдно приемлемых форм эвакуации немцев.
Наиболее легким оказался вопрос «па kresach wschodnich» ***
.
В феврале
между польским и германским командованием состоялось соглашение о передаче
Польше оккупированной немцами части Белоруссии и Волыни. Двенадцать рус­
ских уездов, в которых польское население едва достигало 5%, были включены
в пределы польского государства, составив в военно-административном отноше­
нии три округа: Гродненский ****
,
Подляско-Палецкий ***** и Волынский ******,
Для успокоения общественного мнения Европы, которая, впрочем, относилась
к русским делам с большим равнодушием, заграничной печати было сообщено, что
при дальнейшем продвижении по территории России занимаемые области
не поступят в общее управление польского кабинета министров, а через особого
комиссара будут подчинены «начальнику государства» *******.
Этот первый захват вместе с занятой еще осенью 1918 г. Холмской Русью
составлял частичное выполнение плана умереннейшей части польского общест­
ва— так называемой «программы minimum», включавшей в польские вожделе­
ния, кроме перечисленных земель, губернию Виленскую и два уезда Подольской.
Ибо общественное мнение страны в своем представлении национальных задач
шло гораздо дальше — вплоть до «границы 1772 года» — плод в равной мере
исторического романтизма, как и национального шовинизма, раздвигавших пре­
делы Польши «od morza (балтийское) do morza (Черное), до Двины и Днепра,
со включением Курляндии, части Лифляндии, губерний Витебской, Могилевской,
Киевской и Подольской. Только судьба Новороссийского края великодушно пре­
доставлялась «третейскому международному суду»...
* Правительство, возглавлявшееся Дашинским. говорило якобы от имени «на­
родных и социалистических партий Галиции и Польши». В 18 г. распря завершилась пе­
редачей обеими сторонами диктаторской власти (14 нбр. н. с.) ген. Пилсудскому.
** 9 января 1919 г. в Киеве был торжественно оглашен акт о соединении Укра­
ины с Галицией
*** Восточная окраина.
**** Уезды: Гродненский, Сокольский, Белостокский, Бельский, Волковысский и
Слонимский.
***** Уезды: Брест-Литовский, Пружанский и Пинский.
****** Уезды: Ковельский, Владимир-Волынский и Луцкий.
******* генерал Пилсудский. (Пилсудский Юзеф (1867—1935) — из дворян».социалист.
С ноября £918-го по декабрь 1922 г.— «начальник государства».— Редф

160

А. И. Деникин

Ф

Генеральный комиссар восточных «крессов» в своем приказе объявил *, что
«правительственным языком (является) язык польский. На этом языке ведут
переписку городские органы между собой, с властями и частными лицами. Вне
этого все местные языки равноправны». Через день последовало разъяснение;
«Какие же языки считаются местными?.. В общественных и самоуправляю­
щихся учреждениях, так же как и в школах, допускаются наряду с польским
языком языки литовский, белорусский и малорусский»... Звуки русского
языка, по комментариям тогдашней польской «крессовой» прессы, будут воспри­
ниматься «как свидетельство враждебного отношения к польскости»...
Версальский высший совет, ввиду остроты пограничных споров и, может
быть, стесняясь еще в ту пору так резко нарушать интересы своего бывшего
союзника — России, медлил с разрешением вопроса о восточных границах.
5 июля была указана им лишь военная разграничительная линия между Литвой
и Польшей по течению Немана и далее параллельно ж. д. Гродно — Вильно —
Двинск; а в конце 1919 г.
** последовало частичное исправление границ суверен­
ной Польши присоединением к ней Белостокского уезда, а к Литве северной части
Сувалкской губ.
Так начинались новые взаимоотношения между родственными народами.
С тех пор пресс полонизации в школе, суде, в религиозной, общественной, даже
хозяйственной жизни занятых русских окраин стал давить все сильнее и нестер­
пимее, в стремлении вытравить все, что было связано с представлением о рус­
ской культуре и гражданственности. Бесправие, тюрьма, мучения и издеватель­
ства стали уделом новых «польских граждан», не хотевших забыть свое русское
происхождение. Ослепление и ненависть становились основными двигателями
польской политики на Востоке.
С огромным напряжением польская власть стремилась к организации нацио­
нальной армии. В командном составе и в обученных контингентах после круше­
ния трех армий — германской, австрийской и русской, в рядах которых сражались
поляки,— недостатка не было; существовали также и кадры в виде организован­
ной немецким командованием «Wehrmacht» польско-американских формирований
Галлера ***
,
возникших во Франции, австро-польских «легионов» Пилсудского,
укомплектованных по преимуществу буржуазной молодежью, стрелковой брига­
ды, сформированной Добровольческой армией в Екатеринодаре, и т. д. Боевое
снабжение, вначале крайне разнообразное, составилось из богатых складов трех
армий, сражавшихся на территории Польши, и постепенно заменялось достав­
ляемым в большом изобилии французским. Французская помощь вообще во всех
отраслях народно-хозяйственной жизни Польши была велика ****
,
и столь же ве­
лико было там политическое влияние Франции. Во всяком случае, французская
военная миссия ген. Генри, находившаяся в Варшаве, руководила всецело поль­
ским штабом и, следовательно, если не в политическом, то в стратегическом отно­
шении у нее была полная возможность направлять действия польской армии на
Востоке во вред или на пользу России. По крайней мере, когда войскам Галлера
французами было воспрещено принимать участие в вешне за восточную Галицию,
это их требование было исполнено.
Но французская политика и польская стратегия не считались, к сожалению,
с интересами России.
Постепенно развертывая свою армию, к весне 19 г. Польша имела на внеш­
нем фронте, кроме войск Познани, 8—9 пех. дивизий и 4 кавалерийских, более
или менее организованных, под верховным командованием ген. Пилсудского.
Армия располагалась на большом пространстве, разделяясь на отдельные груп­
пы: Польско-литовскую (Виленское направление), Белорусскую (Минское и Мо­
зырское),, Волынскую и Галицийскую. Опасность с запада все еще висела над
страной: Гинденбург не торопился с демобилизацией имперской армии, обнажив
* 3 марта 1*9 г.
** Постановление от 19 ноября 19 г.
Генеральный штаб и командный состав в большом числе — французы.
Америка снабжала хлебом

• Очерки русской смуты

161

совершенно западный фронт и сосредоточив для прикрытия северных и восточных
границ Германии 9 корпусов, личный состав которых понемногу начинал отхо­
дить от революционного угара. В силу этих обстоятельств, необходимости орга­
низационной работы и условий зимнего времени военные действия поляков против
советских войск не отличались вначале большой активностью. Только весною
19 года поляки совместно с литовцами перешли в наступление в северном направ­
лении, в середине апреля взяли Вильну и пододвинулись к Минску; в начале мая,
искусно пользуясь войной советов с директорией, прошли по тылам отступающих
украинских войск Петлюры к востоку от Лунинца и Луцка.
Ни явным, ни скрытым мотивом польского вторжения в пределы России
никогда не была борьба с советской властью. Оно вдохновлялось исключительно
тем двуличным лозунгом, который, отражая взгляды польской общественности,
провозгласил Пилсудский 10 февраля при открытии Сейма:
«Наши соседи, с которыми мы желали бы жить в дружбе, не хотят забыть
временную слабость Польши... Мы не хотим вмешательства во внутренние дела
наших соседей... Но мы не отдадим ни одной пяди польской (?) земли и не позво­
лим урезывать наши границы, на которые имеем право».
Вопрос объединения всего широкого фронта внешних противобольшевистских
сил — от Ботнического залива до Припяти — в русских кругах никогда серьезно
не ставился: слишком противоречивы были интересы окраинных государств и под­
час слишком неумерены их национальные устремления.
Что давала им нарождавшаяся национальная власть в России? Я ограничусь
приведением выдержки из ответа адмирала Колчака на обращение Верховного
совета союзных держав. Он составлен был позднее, 4 июня 19 г., но заключал
в себе существенные мотивы многократных заявлений — его, моих, Юденича,
парижского совещания, отражая взгляды широких слоев русской общественности
самых разнообразных политических оттенков *, кроме «самостийных», наконец
огромного большинства командного состава и офицеров белых армий.
«...3. Признавая, что естественным и справедливым следствием войны яв­
ляется создание единого Польского государства, русское правительство считает
себя вправе подтвердить независимость Польши, объявленную в 1917 году Вре­
менным Правительством России, все распоряжения и обязательства которого мы
приняли на себя. Но окончательная санкция определения границ между Польшей
и Россией, в соответствии с выше приведенными основаниями, должна быть отло­
жена до Учредительного Собрания.
Мы готовы также ныне признать настоящее правительство Финляндии, но
окончательное решение финляндского вопроса должно принадлежать Учредитель­
ному Собранию.
4. Мы готовы теперь же подготовить решение вопросов по отношению к на­
циональностям Эстонии, Латвии, Литвы, Кавказских и Закаспийских стран.
Мы имеем полное основание предполагать, что дело скоро уладится, как только
правительство обеспечит различным народностям автономии. Из этого следует,
что границы и формы этих автономий будут определены особо для каждой народ­
ности. В том же случае, если при разрешении этих разнообразных вопросов воз­
никнут затруднения, то в целях достижения удовлетворительного решения их
правительство готово прибегнуть к содействию и помощи Лиги Народов.
5. Выше изложенные основания, предусматривающие утверждение Учреди­
тельным Собранием всех соглашений, очевидно, должны быть применены и к
Бессарабии».
Такая постановка вопроса ни одно из новообразований совершенно не удов­
летворила.
Если бы, однако, руководители белого движения, вопреки определенно сло­
жившемуся тогда общественному мнению, от имени России дали свою санкцию
всем требованиям новообразований, является еще большой вопрос: имело ли бы
это самопожертвование непререкаемую ценность в глазах окраинных правительств
* По крайней мере в 1-919 г.
11. «Октябрь» № 1

162

А. И. Деникин

•

и побудило ли бы окраинные народности жертвовать своею кровью и рисковать
своей судьбой для дела освобождения России? Вся дальнейшая история восточ­
ной Европы дает ответ ярко отрицательный *.
Но и другие внешние факторы далеко не способствовали' объединению за­
падных фронтов. Французское влияние в Финляндии, английское в Эс­
тонии и северной Латвии, германское в южной Латвии и Литве, французс к о е в Польше — таков пестрый переплет политической жизни окраин. Держа­
вы Согласия, в силу давления своей демократии не желавшие и не могшие при­
нять участия в вооруженной борьбе, не оказывавшие в то же время и сколько-ни­
будь серьезного давления в этом направлении на окраинные правительства... зи­
мою 18 г. требующие ухода немецких войск из Прибалтики, в начале 19-го, на­
оборот, требующие усиления их для создания «кордона», и летом из-за опасения
все возрастающего влияния Германии разрушающие ее военные организации в
Прибалтике,— таковы непоследовательные этапы русской политики союзников.
Наконец, Германия — б теории, в лице военной партии и даже отчасти социали­
стического правительства своего в то время допускавшая возможность выступле­
ния в роли спасительницы России — в чаянии моральной реабилитации и буду­
щих политических и экономических перспектив, но в корне отвергающая.мысль,
чтобы эта помощь шла в той или другой форме под флагом Согласия... Герма­
ния — на практике развертывающая широко добровольческий корпус фон дер
Гольца как предлог обойти стотысячную норму, ограничившую развитие ее воен­
ных сил, как способ сохранения баронских латифундий и вместе с ними своего
влияния в Прибалтике, как барьер против советской армии и вооруженный кулак,
нависший на фланге оперативных путей польской армии в Восточную Пруссию,—
таковы внутренние мотивы германской частичной интервенции.
«Русско-германское сближение» в течение долгого времени было одним из
главных мотивов, которыми английское правительство сдерживало напор оппози­
ции, требовавшей прекращения вооружений и материальной помощи врагам со­
ветской власти. В возрождении России англичане не сомневались. Но с чьей
помощью? «Я никак не могу отделаться от мысли,— говорил в парламенте Чер­
чилль,— о страшной опасности, которая произошла бы, если бы ставшая врагом
нашим Россия и жаждущая мести Германия' пришли бы к убеждению, что все их
несчастья произошли оттого, что они друг с другом враждовали и что они могли
бы вновь стать могущественными, если бы соединились вместе...
»
**
Черчилль говорил:
***
«Война вызвала к жизни целую цепь небольших и слабых государств, кото­
рые сами до известной степени проникнуты большевистскими идеями, подавлены
гнетом банкротства и голода и лишены дисциплинированных армий. И на этот-то
колеблющийся, трескающийся оплот мы здесь рассчитываем для предотвращения
наступательного движения на Запад большевистских войск и большевистской
анархии; на него же мы рассчитываем и для предотвращения объединения этих
войск и этого учения с недовольством могучей германской нации!
Шесть месяцев тому назад никто не верил, чтобы эти новые слабые державы
могли удержаться без могущественной поддержки союзническими деньгами и
союзническими войсками. Но, к нашему великому облегчению, они удержались
без обращения к нам за какой-либо непосредственной поддержкой ****
.
Эстония, Литва, Польша, Чехо-Словакия, Румыния все еще выступают жиз­
ненными факторами мировой общественной и национальной жизни, и вся Запад­
ная Европа в настоящее время укрывается за их слабым оплотом. Но почему же
они оказались способными поддержать свое существование? Потому, что никто
на них серьезно не нападал. Усилия большевиков захватить их были слабыми,
и с ними они справились. Но почему же они были слабы?
* Гинс передает фразу адм. Колчака, сказанную по этому поводу: «Мы их призна­
ем, а они все-таки не помогут». (Гинс Г. К.— член правительства Колчака в Омске, автор
книги «Сибирь, союзники и Колчак». Т. I—II. Пекин, 1921.— Ред.).
** Из речи в палате общин 29 июля 19 г. (Черчилль Уинстон, 1874—1965,— консер­
ватор, военный министр Англии в правительстве Ллойд Джорджа в 1919—1921 гг.— Ред.).
*** Речь на банкете британско-русского клуба 4 июля 1919 г.
****Это, как мы видели, не соответствует действительности.

163

• Очерки русской смуты

А по той причине, что по меньшей мере две трети всей большевистской
армии, по меньшей мере две трети всех сил, были заняты борьбой с силами
Колчака и Деникина, которых не существовало совсем год тому назад и которые
теперь борются, но с основательной надеждой на победу против трехсот тысяч
организованных большевистских боевых войск.
И если бы эти армии были разбиты и уничтожены и вся Россия со всеми
своими ресурсами попала под неоспоримую власть Ленина и Троцкого, то вся
сила большевистского войска могла бы обрушиться — и обрушилась бы — на ли­
нию еле держащихся небольших государств — с последствиями, в которых никто
из знакомых с их пожеланиями не может сомневаться».
В этом сплетении разнородных, взаимно враждебных интересов рисовалась
только одна объективная возможность, грозившая быстрым крушением советской
власти, по существу, однако, ирреальная, противоречащая психологии победителя
и побежденного в первый острый период расплаты:
Примирение держав Согласия с Германией...
Некоторые политические круги обеих группировок еще с 17 года выдвигали
и такое положение, едва ли не наиболее грозное для судеб России. В нем напрас­
но было бы искать моральные обоснования или стремление к спасению нашей
Родины. Обнаженный национальный эгоизм ставил вопрос гораздо более реально:
Мир аа счет России.^
(Продолжение следует.)

Публицистика

Юрий

и очерки

ПИВОВАРОВ, Алексей САЛМИН

Заметки на полях
российской Конституции
Этот очерк был написан в ноябре 1993 года. Еще впереди были референдум по
проекту Конституции и парламентские выборы. Позади — кровавые события 3—4
октября и все то, что привело к ним. Сегодня, на исходе января, Россия находится
уже в принципиально новой фазе своего политико-правового бытия. Основной закон
принят, но одновременно выборы стали — во многом — мощной манифестацией ир­
рационального протеста против политики реформ. Теперь и судьба страны, и судьба
новой Конституции в немалой степени будут зависеть от того, как и насколько по­
литические силы, пришедшие в парламент, сумеют воспользоваться этим юридиче­
ским документом. Иначе говоря — начинается процесс «вживления» Основного за­
кона в социальную ткань России. Ближайшие же месяцы покажут, ошибались или
нет весьма многочисленные критики Конституции, предупреждавшие об опасной,
разрушительной силе, заложенной в ней. А может быть, оправдаются ожидания тех,
кто видит в этом Основном законе инструмент упорядочивания и позитивного струк­
турирования российского политического процесса.

Основной закон, власть и право
из коммунизма Россия по поводу политического измерения
обрести
государствен­ русской культуры, по поводу «истоков
что у нас существовало на
и смысла» русского коммунизма. Мы
протяжении семидесяти с лишним лет, постараемся — хотя бы отчасти — отве­
государством назвать нельзя. Это было тить на эти вопросы в трех очерках, пер­
властное устройство, не имевшее анало; вый из которых публикуется ниже.
гов как в мировой, так и в отечественной Объединяющую тему можно сформули­
истории. Нам предстоит тяжкий труд ровать так: «Россия и Конституция»,
преобразования руин посткоммунистиче­ «Русская политико-правовая мысль и
ской власти в государство. Одним из Конституция».
важнейших направлений здесь является
У России традиционно непростые от­
выработка и принятие Основного закона.
ношения с Конституцией. Почти сто
Когда читатель откроет эту первую
семьдесят лет назад русские мужики,
в 1994 году книжку «Октября», ему
уже будут известны результаты рефе­ одетые в солдатские мундиры и ложью
рендума 12 декабря. Но независимо от выманенные на Сенатскую площадь, а
того, пройдет проект Конституции или затем на смерть и на каторгу, кричали:
нет, одобрен или отвергнут, сам консти­ «Да здравствует Конституция!» Они
туционный процесс на этом не остано­ думали, что Конституция — жена вели­
вится. По нашему глубокому убежде­ кого князя Константина Павловича, яко­
нию, Россия — в ходе строительства го­ бы законного наследника престола. За­
сударства — еще неоднократно вернется тем на протяжении почти всего девятна­
к пересмотру фундаментальных положе­ дцатого столетия лучшие русские умы
ний Основного закона. И совсем не по­ в большинстве своем отвергали идею
тому, что вынесенный на референдум Основного закона. Как это ни парадок­
проект страдает какой-то коренной недо­ сально, даже русский либерализм был
статочностью, не по причине его серьез­ по преимуществу антиконституционным.
Разумеется, представители различных
ных изъянов. Просто мы еще только
вступили на путь, ведущий нас к госу­ мировоззренческих направлений по-раз­
ному обосновывали свое осознанное или
дарству.
подсознательное «нет» Конституции, но
И это диктует необходимость самой было и нечто общее, что лежало в осно­
беспощадной и трезвой рефлексии по по­ ве этого негативного отношения: идея
воду природы власти в русской истории.
Основного закона как такового чужда

выходе
Напытается
ность. То,

•

Заметки на полях российской Конституции

органике
русской
политико-правовой
культуры, даже если и практически по­
лезна для страны. Конституция пред­
ставлялась отечественному сознанию са­
модостаточным «умственным» построе­
нием, под которое механически будут
подгонять Россию.
Но если так, если уж такой путь по
тем или иным причинам неизбежен —
не правильнее ли вместо сухого и аб­
страктного закона руководствоваться
той или иной (научной, жизненной, рели­
гиозной)
философией?
Воспринимая
Конституцию как «тощую» версию фи­
лософии или идеологии, образованное
общество упорно не хотело замечать
реальных конституционных начал в рос­
сийской государственности. Хотя бы
Закона о престолонаследии 1797 года,
на сто двадцать лет избавившего страну
от потрясений, лихорадивших ее весь
XVIII век...
В начале нынешнего века русский по­
литический класс по видимости принял
идею Конституции. Общественная жизнь
страны с апреля 1906 года потекла —
худо ли бедно — в конституционных
рамках. Но это был краткий миг. После­
довал «русский 1793 год», и в полном
соответствии с прогнозом Маркса в Рос­
сии установился невиданный террор
«полуазиатских крепостных». Этот уни­
кальный строй был своеобразным и в
конституционном плане. Четыре Основ­
ных закона, сменяя друг друга, впервые
в ее истории придали стране вроде бы
вполне современный и цивилизован­
ный — «конституционный» — облик. На
самом же деле все эти конституции были
чистой фикцией. Жизнедеятельность об­
щества не регулировалась ими. Роль
реальной Конституции играл Устав
КПСС, в котором было зафиксировано
действительное положение дел, и то не
до конца...
Нам досталось трудное наследство.
Опыт последних лет свидетельствует,
что для многих Конституция — все еще
жена кого-то из царственных особ либо
желающих таковыми стать.
Те же, кто искренне хочет помочь
стране обрести Основной закон, часто
колеблются между полным отрицанием
нашего конституционного прошлого —
да и настоящего — как иллюзорного
(что воспроизводит заблуждения XIX ве­
ка) и готовностью принять «конституцио­
нализм» последних семи с половиной
десятилетий за реальность.
Сегодня нам надо понять, что бессмы­
сленно и даже опасно решать конкрет­
ные проблемы конституционного законо­
творчества, не разобравшись в том, чего
мы, собственно, хотим и чем реально
располагаем в этой области. В каком
действительном (то есть обладающем
внутренней логикой и системной динами­
кой) конституционном пространстве мы
все находимся. Попытку поставить этот
вопрос — до ответа еще далеко — и
представляет собой этот очерк.

165
В современной России — хотим мы
этого или нет — именно закон, а не тра­
диция, сакральный авторитет или идея
справедливости, обычно является пре­
дельной нормой, регулирующей полити­
ческие отношения. Именно на закон то
и дело ссылаются политики (с какой
целью и с каким результатом — вопрос
другой). «Революция» августа 1991 го­
да была, кажется, первой в отечествен­
ной истории, совершившейся во имя
закона, а не против него и т. д. По-сво­
ему показателен, поучителен и полезен
даже опыт жизни с «брежневской» Кон­
ституцией после 1990 года. Легко ува­
жать хороший закон, труднее и важнее
заставить себя считаться с законом явно
никудышным. Считаться просто потому,
что он — закон. Наконец, даже трагиче­
ские
события
сентября — октября
1993-го проходили под знаком борьбы
разных правовых подходов. Закон про­
тивопоставлялся праву, его буква — его
духу, легальность — легитимности. Так
или иначе твердые основы государствен­
ности, ее «язык» нам надо создать сего­
дня прежде всего в правовом и философ­
ско-правовом пространстве. Именно по­
этому важно с самого начала опреде­
лить, что это за пространство.
Все удачные, то есть работоспособ­
ные, конституции рождались не изоли­
рованно, а в определенной культуре,
как бы продолжая и увенчивая собой
корневую систему частных и общих пра­
вовых открытий, становящихся классиче­
скими формул, удачных, пришедшихся
кстати заимствований, наконец, проду­
манных, точно рассчитанных взаимных
уступок. Конституция вообще должна
представлять собой открытую для толко­
вания систему, и она начинает интерпре­
тироваться еще в процессе своего появ­
ления на свет. Самым известным и, ве­
роятно, значительным примером такой
интерпретации были знаменитые «Fede­
ralist Papers»: разъяснение смысла аме­
риканской Конституции 1787 года своим
согражданам при одновременном уясне­
нии его для себя, произведенное А. Га­
мильтоном, Дж. Мэдисоном и Дж. Дже­
ем. Нельзя забывать, что создатели
образцово инвариантного основного зако­
на отталкивались от опыта куда менее
неизменных
конституций
отдельных
штатов, а также от отрицательного опы­
та «Статей конфедерации» 1777 года.
Подлинно, а не поверхностно совершен­
ный текст должен пройти своеобразное
испытание на жизнеспособность, должен
еще в «антенатальный» период вклю­
читься
в
реальную
политическую
жизнь с ее действительными конфлик­
тами.
В этом смысле российский конститу­
ционализм, начиная с 1990 года, можно
с известной долей допущения рассматри­
вать как историю толкования и поэтап­
ной фиксации некоего текста, первона­
чально выраженного достаточно смутно.
Пройдя через серию мыслительных экс­
периментов и своеобразных «деловых

166
игр», этот текст постепенно стал обретать
ббльшую ясность, включившись в систе­
му кровообращения той политической
элиты, которая сложилась в Российской
Федерации в переломные 1990 —1991
годы и впоследствии структурировалась
всем известным образом.
Отсутствие живой государственно-пра­
вовой культуры в нашей стране в совет­
ский период было таким образом в ка­
кой-то мере компенсировано естествен­
ным отбором многочисленных конститу­
ционных проектов, начиная, видимо, с
«Конституции А. Д. Сахарова». Конку­
ренция не отдельных, вырванных из кон­
текста идей, а более-менее системных
текстов сослужила нам в целом очень хо­
рошую службу, о чем, кстати, не следует
забывать.
Беспокоит скорее другое. Подобно лет­
ной инструкции, за каждым пунктом ко­
торой, как известно,— авария, если не
катастрофа, любой закон реагирует на
определенные политические конфликты,
помогая избежать аналогичных в буду­
щем. Сегодня же естественно задаться
вопросом: вполне ли адекватны те кон­
фликты в составе нынешнего политиче­
ского класса, которые так или иначе от­
ражаются в развивающемся конституци­
онном «тексте», противоречиям «боль­
шого общества»? Не следует ли рассмат­
ривать наше конституционное творчество
в контексте мирового да и отечественно­
го опыта, а не только того по сути внут­
рипартийного (как бы богат он ни был
сам по себе), каковым является опыт по­
бедившего в 1990—1991 годы и затем
неизбежно расколовшегося антикоммуни­
стического движения?
Если именно так подойти к анализу
отечественного конституционного творче­
ства 1990—1993 годов, то в нем в це­
лом проявятся некоторые специфические
особенности, в равной, вероятно, степени
выражающие дух времени и «гений ме­
ста»: их много, но в этом очерке речь
пойдет о тех из них, которые — по тем
или иным причинам — приобретают ха­
рактер постоянных соблазнов, не во всем,
как и любые соблазны, согласующихся
друг с другом.

Соблазн первый. Практически все
опубликованные до сего времени проек­
ты конституции, включая текст, вынесен­
ный на референдум 12 декабря 1993
года,— официальные и неофициальные
(грань между первыми и вторыми, впро­
чем, не всегда заметна) — в той или
иной степени идеологичны. Идеологичны
не в том смысле, в каком можно говорить
об идеологии любой конституции во все
времена, и не в том, в каком обычно го­
ворят о неизбежном выражении в основ­
ном законе какой-то идеологии. Речь мо­
жет идти скорее по преимуществу о не­
осознанной попытке предложить саму
конституцию в качестве свода основных
идеологем общества. Так понимаемая
(или ощущаемая) конституция похожа на
своих «социалистических» предшествен­

Юрий Пивоваров, Алексеи Салмин

•

ниц как отпечаток на матрицу: меняется
цвет, но не рисунок.
Соблазн такой идеологизации более
или менее нормален и, во всяком случае,
вполне объясним в любом посттоталитар­
ном обществе — мы видим его следы в
германской конституции1 и по-другому в
японской: предельно идеологизированная
преамбула, фиксация отказа от войны как
суверенного права нации и т. д. В италь­
янской конституции можно обнаружить
те же темы, хотя здесь они близко сосед­
ствуют с «социальными» идеологемами,
переплетаются с ними. Нечто подобное
происходит и у нас. Мы узнаем, напри­
мер, из последнего «президентского»
проекта, что живем (или должны жить) в
светском (ст. 14) и в социальном госу­
дарстве (ст. 7). Оно является также «де­
мократическим федеративным правовым»
(ст. 1). Здесь существует разделение вла­
стей (ст. 10). Завораживающая магия
слов, произнесенных раньше, чем было
обдумано и систематизировано их содер­
жание!
Что такое, скажем, «светскость» наше­
го государства? Равно отстраненное от­
ношение ко всем конфессиям, поддержка
de facto одной (нескольких) и терпимость
или замаскированная форма официально­
го безбожия как идеологии государства?
Могут сказать — отделение религиозных
объединений от государства (ст. 14). Но
и эта фраза мало что значит вне контек­
ста, поскольку допускает совершенно
различные, взаимоисключающие трак­
товки.
Еще одна тема вызывает серьезные
сомнения. Ст. 7 гласит: «Российская фе­
дерация — социальное государство, по­
литика которого направлена на создание
условий, обеспечивающих
достойную
жизнь и свободное развитие человека».
Понятно, что у этой нормы много сто­
ронников. Российские традиции вроде бы
подтверждают социальность того типа го­
сударственности, который господствовал
у нас на протяжении длительного време­
ни. Да и наиболее убедительная и влия­
тельная версия российского правового
государства, разработанная Богданом
Кистяковским в период между 1902-м
и 1916 годами, тоже была насквозь со­
циальной. К тому же мы имеем перед
глазами вполне успешные образцы со­
циального государства в Западной Ев­
ропе.
Однако в наших, посткоммунистиче­
ских, условиях тема о социальном госу­
дарстве не релевантна. До «социально­
го» измерения государства надо дорасти,
доработаться. Это, кстати, последнее, к
чему приходят правовые государства. В
России же еще живо коммунистическое
прошлое, гены коммунизма гуляют в кро­
ви нашего народа. И всегда есть опас­
ность интерпретировать нарождающую­
ся российскую государственность в духе
социалистического социального обеспе­
чения.
М 11992ременные зарубежные конституции.

®

Заметки на полах российской Конституции

Тем более что часть вторая этой
статьи, расшифровывая, что, собственно,
понимается под социальностью госу­
дарства конкретно, обещает нашим граж­
данам, безусловно, невыполнимое в се­
годняшних условиях2. То, что современ­
ному российскому государству просто не
по плечу — из-за бедности и профессио­
нальной неопытности. Как, скажем, вла­
сти собираются охранять наш труд и здо­
ровье? Или, например, отцовство?
Пустые слова, как будто специально
предназначенные для демагогов.
Неубедительными
представляются
здесь и следующие возможные возраже­
ния. Эта норма ориентирована на буду­
щее. Станем богаче, более опытны, тогда
и начнем реализовывать содержание этой
статьи. Отказавшись же от фиксации в
Основном законе положения о «социаль­
ном государстве», мы это наше новое
российское государство как бы освобо­
дим от необходимости быть социальным,
стремиться к оказанию социальной под­
держки тем, кто в ней нуждается. Да и
люди российские не поймут, не «одоб­
рят» несоциальное государство.
Последнее — повторяем — понятно.
Как и то, что этот мотив связан с полити­
ческой целесообразностью и злобой дня.
Но — также повторяем — негативные по­
следствия обещаний того, чего выполнить
невозможно и в ближайшие годы, хуже,
чем невыгоды честного умолчания отно­
сительно социального характера государ­
ственности, которую мы строим. Придет
время — внесем в конституцию норму о
социальном государстве.
Спешим оговориться, чтобы быть пра­
вильно понятыми. Всегда, а в нашем,
российском, варианте — особенно, кон­
ституция есть во многих отношениях
следствие компромисса различных со­
циальных сил, поэтому некоторая дву­
смысленность, уклончивость и недоста­
точность ее формулировок не всегда сла­
бость, а, напротив, иногда — сила. Ком­
промиссы в ходе подготовки конституции
способствуют расширению смыслового
пространства конституционных норм; бо­
лее того,— как бы парадоксально это ни
звучало — предполагают
способность
этих норм включать в себя альтернатив­
ные варианты. Это вытекает из современ­
ного понимания конституции, согласно
которому она ограничивается созданием
условий для деятельности, обозначением
ее направлений и границ, не навязывая
никакой окончательной формулировки.
Уклончивость формулировок оставляет
решение проблемы на усмотрение зако­
нодателя, ограничиваясь указанием на
пределы и на минимум элементов того
пространства, в котором ему следует
2 «В Российской Федерации охраняются
труд и здоровье людей, устанавливается га­
рантированный минимальный размер опла­
ты труда, обеспечивается государственная
поддержка семьи, материнства, отцовства и
детства, инвалидов и пожилых граждан, раз­
вивается система социальных служб, уста­
навливаются государственные пенсии, посо­
бия и иные гарантии социальной защиты».

167
ориентироваться. Все это так, необходи­
мо лишь помнить, что конституционные
формулировки и магические, заклинательные формулы — разные вещи. Не­
просветленная
энергетика последних
опасна и рано или поздно приведет к
взрыву или по крайней мере к серьезной
конституционной неприятности.
«Идеологичность» новой российской
Конституции во многом неизбежна, но
эта ее природа должна, во всяком слу­
чае, сознаваться, что позволит минимизи­
ровать ее издержки. В целом конституци­
онное развитие идет в последние три го­
да, судя по всему, в этом направлении.
«Идеологический императив» между тем
естественным образом выражается в
стремлении выделить какое-то «ядро»
основного
закона — «суперконститу­
цию», представляющую собой свод наибо­
лее общих принципов — «основ консти­
туционного строя». В «президентском»
варианте,
опубликованном 10 ноября
1993 года, эти «основы» не могут быть
пересмотрены обычным для остальной
части Конституции путем, а требуют со­
зыва Конституционного Собрания, кото­
рое либо подтверждает неизменность
Конституции, либо принимает новую
(ст. 135).
И вновь оговариваемся: если задача
конституции состоит не только и не столь­
ко в освящении той или иной властной
структуры, а в упорядочении открытого
политического процесса, то видеть в ней
нормативное закрепление определенной
формы правления — значит, обеднять ее
содержание. Конституция — это откры­
тая норма, в рамках которой возможна
как сегодняшняя политическая система,
так и некие другие ее варианты в буду­
щем. «Любая конституция рисует не од­
ну, а множество схем правления, построе­
ние которых зависит от расстановки сил
в данный момент. Различные политиче­
ские режимы могут... функционировать в
одних и тех же юридических рамках»
(Duverger М. Echec au roi, Р. 1978. Р. 10).

Конституция как норма, упорядочива­
ющая политическую жизнь, имеет два
измерения. Первое: сила, организующая
и регулирующая институциональную си­
стему правления. Второе: регулятор сво­
его собственного изменения, а следова­
тельно, и этой системы. Соответственно,
конституционные нормы должны иметь
различную степень жесткости. Наиболее
жесткие, наиболее трудно изменяемые —
это нормы, в наименьшей мере предопре­
деляющие политическую деятельность.
Самые гибкие — нормы, регулирующие
процесс отправления власти, то есть нор­
мы, в рамках которых совершается выбор
в пользу конкретной организационной
формулы.
Именно так на первый взгляд и стро­
ится последний президентский проект —
но только на первый взгляд. Превраще­
ние «магических» формул, по сути, в
неотменимые и неприкасаемые увекове-

168
чивает и их потенциально конфронтаци­
онный характер. Именно максимально
абстрактные формулы при всей их внеш­
ней безобидности (чтобы не сказать —
бесполезности) не в наименьшей, а как
раз в наибольшей степени предопределя­
ют политическую деятельность...
Первый соблазн вступает в явное про­
тиворечие со вторым, не менее силь­
ным — превратить Конституцию в орудие
реформ, механизм политического компро­
мисса или в средство закрепления «на­
вечно» побед над политическими против­
никами. Те же «Основы» представляют
собой занятный конгломерат либеральных
и гуманистических деклараций (ст. 2 и
13), компромиссного названия страны
(«Российская
Федерация — Россия»),
идеи народного суверенитета (ст. 3), об­
щих положений, относящихся к общепри­
нятому пониманию суверенитета государ­
ственного (ст. 4), столь же общих поло­
жений, относящихся к гражданству
(ст. 6), актуальной сегодня мысли о
«единстве экономического пространства»
(ст. 8), констатации разделения властей в
самом общем виде (ст. 10), конкретного
перечисления высших органов власти
(ст. 11), статей, придающих государству
идеологический характер
(«социаль­
ный» — ст. 7 и «светский» — ст. 14), а
также тезиса о примате норм междуна­
родного права над внутренним (ст. 15)
и др.
Иными словами, «основами конститу­
ционного строя» оказывается список на­
ших сегодняшних дефицитов. Способ­
ность граждан принять этот эклектиче­
ский набор в качестве «идейной основы»
общества обратно пропорциональна по­
требности в такой основе. Этот список,
отчасти напоминающий «Призывы к 1
Мая», предлагается сделать основой го­
сударственности, для корректировки ко­
торой потребно Конституционное Собра­
ние.
Соблазн третий. Среди «основ», зало­
женных по принципу «от противного» в
вакууме, оставленном тоталитарной госу­
дарственностью, есть тем не менее одна
скрыто доминирующая идея, в силу об­
стоятельств не превратившаяся ни в яв­
ный стержень Конституции, ее сверхцен­
ную идею, ни в осознанную и потому ста­
рательно избегаемую ловушку. Эти об­
стоятельства— архаичность этой идеи, ес­
ли рассматривать ее изолированно, для
современного конституционализма; ее
идеологическая «связанность» или «снятость» в государственном праве сегод­
няшнего Запада; ее способность время
от времени и там выходить на первый
план; кроме того, некоторая дистанцированность нашего конституционного про­
цесса от философии права.
Идея, о которой идет речь,— народо­
властие или народный суверенитет.
В «посттоталитарных» конституциях
государств с несколько иной, чем наша,
историей явная сосредоточенность на
идеологической, а не только институцио­
нальной, фиксации идеи народного суве­

Юрий Пивоваров, Алексей Салмин

•

ренитета (с подкупающей прямотой наз­
ванной в преамбуле японской конститу­
ции «принципом, общим для всего чело­
вечества») не подменяет собой все же
реального синтеза институтов и полити­
ко-правовых традиций. Та же японская
конституция, даже статус императора оп­
ределяющая «волей народа», в то же
время содержит и в высшей степени лю­
бопытную главу «Права и обязанности
народа», в которой на народ возлагается
обязанность «воздерживаться от каких
бы то ни было злоупотреблений... свобо­
дами и правами» и «ответственность за
использование их в интересах обществен­
ного благосостояния».
Иными словами, народ здесь — не
полновластный суверен, в смысле «кол­
лективного неограниченного самодержа­
вия», а суверенный в пределах своей по­
литической природы властитель, дейст­
вующий в рамках некоего внешнего по
отношению к нему правового и, очевидно,
культурного порядка.
Признавая в преамбуле и в ст. 20 про­
исхождение всей государственной власти
«от народа», германская конституция
сразу же уточняет, что «она осуществляет­
ся народом путем выборов и голосований
и через посредство специальных органов
законодательства, исполнительной власти
и правосудия... Законодательство связано
конституционным строем, исполнитель­
ная власть и правосудие — законом и пра­
вом». В то же время действующая кон­
ституция ФРГ, ставшая символом и ору­
дием разрыва с прошлым, инкорпорирует
ст. 136—141 Веймарской конституции
1919 года, регулирующие отношения ме­
жду церковью и государством.
Греческая конституция 1975 года, при­
знающая в ст. 1, что «вся власть исходит
от народа», сразу же уточняет, что «она
осуществляется так, как это указано в
Конституции». Второй раздел основных
положений устанавливает особый статус
в государстве восточноправославной церк­
ви.
Иными словами, «полновластие» наро­
да во всех перечисленных конституциях
относится только к источнику власти, но
не к формам ее реализации. Народный
суверенитет осуществляется в рамках да­
же не просто формально декларирован­
ного и конституционально обеспеченного
разделения властей, а еще и исторически
сложившихся форм культурной (в самом
широком смысле слова) организации го­
сударства.
С известной долей допущения сказан­
ное относится и к другим конституциям
демократических стран, принятым в раз­
ных исторических и культурных услови­
ях. Ни одна из них, говоря о народном
суверенитете, не подразумевает эмпири­
ческий народ, которого, собственно, и не
может быть как субъекта политики. Даже
наиболее идеологизированная именно в
этой своей части — по понятным истори­
ческим причинам — французская кон­
ституция, утверждая, что «национальный
суверенитет принадлежит народу, кото-

®

Заметки на полях российской Конституции

рый осуществляет его через своих пред­
ставителей и посредством референдума»,
оговаривает: «никакая часть народа, ни­
какая личность не может присваивать се­
бе его осуществление» (ст. 3). Сходно
звучащее положение есть в итальянской
конституции: «Суверенитет принадлежит
народу, который осуществляет его в фор­
мах и в границах Конституции» (ст. 1).
Идея народного суверенитета имеет
свою историю, в том числе, конечно, ис­
торию ее оформления в позитивном пра­
ве. Противопоставлявшаяся Божественно­
му праву (возводившему легитимность
всякой власти к Абсолюту), она сыграла
свою роль и в разрушении иерархическо­
го «старого порядка» и в возникновении
тех крайних форм принуждения, катали­
затором которых неизбежно становится
любая монистическая идея, понятая как
идея собственно государственная.
В конституциях нынешних западных
демократий народный суверенитет — по­
мимо его понимания как суверенитета на­
ционального, то есть суверенитета в отно­
шении территории — это категория, фик­
сирующая важнейший исторический мо­
мент становления современных госу­
дарств, переосмысленный в терминах со­
временного государственного права и
включенный в логику, далекую от перво­
начальной.
«Суверенный народ» в них — некая
идеальная общность, в пределе, если
угодно — национальное, государственно
организованное воплощение всего лучше­
го в человеческом роде, обладающее сово­
купностью его опыта. Такое понимание в
известном — политическом — смысле
снимает даже исходное для идеи народ­
ного суверенитета ее противопоставление
идее Божественного права. Ведь и осно­
ванное на этой последней идее государст­
во предполагает наличие определенных
политических механизмов, процедур, на­
конец — культуры. Во всяком случае,
«суверенный народ» и народ эмпириче­
ский сущностно различны. До такой сте­
пени, что любой эмпирический народ, будь
он даже электоратом в полном составе,
может восприниматься лишь как часть на­
рода, носителя суверенитета, и его пре­
тензии на суверенитет — в смысле еже­
минутной готовности осуществлять его
практически — не могут в этой связи не
выглядеть узурпацией. Не все современ­
ные конституции в отличие от японской
пытаются фиксировать это различие явно,
но каждая из них, во всяком случае, в
соответствии с ее духом отводит народ­
ному волеизъявлению точно определен­
ное и в целом не очень значительное ме­
сто. Лучшее в постоянном волеизъявле­
нии суверенного народа, все то, что про­
думано на холодную голову и многократ­
но проверено опытом, кристаллизуется
в политических институтах, их взаимных
отношениях: правах, обязанностях, сдер­
жках и противовесах.
Что же говорится по этому важнейше­
му для всякой конституции вопросу в по­
следнем «президентском» проекте?

169
«Высшим выражением непосредствен­
ной власти народа являются референдум
и свободные выборы» (ст. 3). В каком
смысле «высшим», почему референдум
стоит на первом месте, а выборы на вто­
ром и отчего подчеркнуто—«свободные»?
Разве другие тоже разрешены Конститу­
цией, совместимы с ее духом? Нет ли
здесь какого-то подразумеваемого, может быть, подсознательного противопос­
тавления «спонтанного» волеизъявления
на плебисците рутинным выборам и не по­
является ли в этом контексте у слова
«свободные» какой-то дополнительный
(может быть, не имевшийся в виду ав­
торами) оттенок, звучащий как «внеоче­
редные»? Сказанное — не редакционные
придирки.
Идеология народовластия,
как трава, пробивается сквозь неплотно
пригнанные один к другому блоки статей,
чьи формулировки, в принципе, отражают
вековой трагический опыт демократии.
Объем этого очерка не позволяет приво­
дить примеры, но читатель без особого
труда обнаружит ее проявления в логике
некоторых вполне конкретных «узлов»
конституционного проекта. Эта идеоло­
гия — естественное выражение «руссо­
истского» соблазна превратить закон в
основной символ веры общества, утратив­
шего другие символы веры. Здесь можно
сказать: «Не сотвори себе кумира»...
Четвертый соблазн. Желание макси­
мально ограничить и защитить особую,
сверхценную — она же, как ни парадок­
сально, и наиболее «суетная», прагмати­
ческая! — часть Конституции объяснимо
тем более, что общим грехом основных
проектов последних лет являлся их гло­
бализм. Стремление «сакрализировать»
основной закон борется с соблазном пов­
торить в нем целый мир, но только пере­
ведя его из изъявительного в повели­
тельное наклонение.
Не этим ли соблазном объясняется впе­
чатляющее многословие самых первых
«прототипов» (1990 г.) парламентского
проекта, превращавших Конституцию в
конспект свода законов? От проекта к
проекту Конституция становилась суше и
компактнее, пока не обрела вполне при­
емлемый объем в последней «президент­
ской» версии. Не ложная ли это, однако,
лаконичность?
В самом деле, потенциальная Консти­
туция в соответствии с этим проектом
чрезвычайно сложна по составу и неогра­
ниченно велика. В ней есть, как уже го­
ворилось, «ядро» — совершенно особым
образом изменяемые «Основы конститу­
ционного строя». Есть основная (по объ­
ему) часть — гл. 2—8. С ней неясным
еще да конца образом связаны три заклю­
ченных ранее «федеративных договора»,
после долгих колебаний не «вписанных»
в текст самой Конституции. Наконец, в
проекте предусмотрены «федеральные
конституционные законы», принимаемые
тем же порядком, что и поправки к Кон­
ституции. Конституция расползается, как
масляное пятно. В ней возникают к тому
же скороговоркой упомянутые «призра-

170
ки»: Счетная палата, Уполномоченный
по правам человека, те же федеральные
конституционные
законы..
Заметно
стремление (время от времени подавля­
емое здравым смыслом и опытом) дать
исчерпывающий список прав, при том что
естественным следствием этого стремле­
ния становится то, что права как бы да­
руются законом.
Открытость конституции и ее необъятность — разные вещи. Вполне очевидно,
что существует целый ряд сфер государ­
ственной жизни, регулировать которые
конституция должна быть готова, хотя се­
годня и не в состоянии это сделать либо
в силу особенностей политической борь­
бы, либо из-за неподготовленности обще­
ственного мнения, либо по обеим причи­
нам сразу. Так, основной закон не должен
создавать препятствий будущей интегра­
ции РФ в более широкое сообщество. В
то же время явно наметившуюся тенден­
цию к чисто территориальной федерали­
зации следует компенсировать созданием
определенного механизма политического
представительства организованных этни­
ческих групп — и эта возможность долж­
на быть заложена в Конституции. Не по­
лучится, однако, держать все под «кон­
ституционным контролем». Действитель­
ное (а не декларированное только) разде­
ление властей требует иногда почти не­
заметной, но по сути резкой смены ак­
центов: с описания сфер ведения властей
(их все равно нельзя точно определить,
и приходится заранее планировать буду­
щие специальные «федеральные консти­
туционные законы») на процедуру разре­
шения неизбежных конфликтов между ни­
ми. Суд, арбитраж, санкции, обеспечение
реальности санкций — вот что должно
быть в центре внимания конституциона­
листов. Сказанное относится и к распре­
делению полномочий между «центром» и
субъектами федерации, в особенности к
совершенно излишнему блоку их «сов­
местных полномочий» и т. д.
Иными словами, первостепенная зада­
ча конституции не столько в том. чтобы
точно определить и гарантировать опре­
деленную форму государственного устрой­
ства (практически эта задача невыполни­
мая), но в обеспечении индивидуальных и
групповых (общественные объединения)
правовых позиций, служащих основани­
ем этого государственного устройства. То
есть в обеспечении постоянной системной
возможности политического волеизъявле­
ния, основывающейся, как гласит, к при­
меру, п. 4 ст. 20 германской конституции,
на праве «оказывать сопротивление вся­
кому, кто попытается устранить этот (кон­
ституционный.— Авт.) строй, если иные
средства не могут быть использованы».
Именно поэтому в современной зарубеж­
ной конституционной теории и практике
огромное внимание уделяется проблема­
тике политических прав. В ней раскрыва­
ется реальное содержание того, что обоб­
щенно называется суверенитетом народа
и что является основополагающим прин­
ципом конституции, но отнюдь, не меха­

Юрий Пивоваров, Алексей Салмин

•

низмом ее реализации.
Политические права, как, впрочем, и
любые, в том числе «права и свободы че­
ловека», реально обеспечиваются не столь­
ко полнотой и точностью их фиксации
(хотя и она немаловажна), сколько сми­
рением тоталитарных притязаний власти
на душу и тело подданных. Принято счи­
тать, что эта цель достигается прежде все­
го разделением властей, исключающим
сосредоточие всей власти в руках одного
лица или института. Против сказанного
трудно что-то возразить. Однако класси­
ческое положение о разделении властей
нуждается все же в конкретизации. Ведь
в политической практике оно присутству­
ет по преимуществу в «снятом» виде, как
важный, но при этом абстрактный знак.
Из пункта А в пункт Б приезжают по до­
роге, но, чтобы знать, как добраться из
одного пункта в другой, не обязательно
делать это каждый раз: достаточно пос­
мотреть на дорожный указатель или кар­
ту.
Нельзя забывать, что в принципе раз­
деление, расщепление властей столь же
опасно, хотя и по другим причинам, как
и концентрация власти. Главной опасно­
стью для традиционных монархий всегда
было неурегулированное престолонасле­
дие и самозванство: проблемы, которые
решались путем исключения возможности
разделения власти.
Вопрос о разделении властей практи­
чески возникает в абсолютных режимах,
решивших предыдущую проблему и заод­
но подавивших влияние автономных ис­
точников власти — духовных и светских.
В нашей сегодняшней ситуации идея
разделения властей, конечно, остается
важным символом — и конституционной
новинкой,— а на практике речь может
идти в первую очередь о попытке свести
уже сегодня автономные центры власти
в систему — неизбежно конфликтную, но
разрешающую конфликты неопасными
для нас в целом и для важнейших ее со­
ставляющих способами. Это тем более ак­
туально, что наши центры власти сегодня
и, возможно, завтра не просто нейтраль­
но-автономны в отношении друг друга, а
неизбежно друг другу альтернативны. В
системе, по сути беспартийной, функцию
партий обречены брать на себя институ­
ты государства: каждый из них становит­
ся магнитом для какой-то коалиции инте­
ресов. Такие коалиции «растаскивают» и
устойчиво противопоставляют друг другу
институты, первоначально не обязательно
враждебные. Достаточно вспомнить двух­
летнюю историю взаимоотношений прези­
дентства и российских съездов народ­
ных депутатов.
Иными словами, главная для нас прак­
тическая задача сегодня — не столько
обосновать необходимость собственно раз­
деления властей (с ней, как ни странно,
почти никто не спорит, и как принцип она
зафиксирована во всех без исключения
проектах) и даже создать или отстоять
автономно возникающие или действую­
щие институты, сколько избежать реаль-

•

Заметки на полях российской Конституции

ного двоевластия. Это тем более актуаль­
но. что, по сути, двоевластие, закреплен­
ное в Конституции 1978 года, подготови­
ло события 3—4 октября в Москве.

Перед нами, таким образом, стоит за­
дача — выйти из ситуации сосуществова­
ния (точнее: борьбы не на жизнь, а на
смерть) двух систем власти, не дать ей
возродиться в том или ином виде в новом
Основном законе.
Решена ли эта проблема в последних
проектах Конституции? Нет, не решена.
Хотя в этом, правильном направлении
сделаны значительные шаги.
Имея в виду русскую политическую и
правовую традиции, а также современ­
ную ситуацию, можно с достаточной сте­
пенью уверенности утверждать, что пред­
лагаемая Конституция не снимает с по­
вестки дня вопрос о двоевластии в нашем
обществе. Правда, в защиту разработчи­
ков конституционной концепции следует
сказать, что тема двоевластия не есть не­
что более или менее случайное, возник­
шее в России после коммунизма или же
родившееся в результате Февраля 1917
года и вновь воспроизведшее себя сразу
же, как только сложились подходящие
обстоятельства. Эта тема уходит своими
корнями в специфику политико-правовой
культуры России Нового времени, России
петербургского периода своей истории. В
каком-то смысле двоевластие (разумеет­
ся, прежде всего потенциально) было та­
ким же кошмаром отечественной полити­
ческой мысли и политической практики
XIX — начала XX веков, как война на два
фронта кошмаром Генерального штаба
Германии в период 1865—1945 годов.
То есть двоевластие для России проб­
лема не правового порядка, как и война
на два фронта для Германии — не воен­
но-стратегического. Однако преодолеть
двоевластие (строго говоря, даже — не
преодолеть, а преодолевать) можно лишь
юридическими средствами. И в первую
очередь — конституционными.
К сожалению, «дух» наших конститу­
ционных проектов — и это, возможно,
важнее, чем их формальное содержа­
ние,— не создает благоприятной среды
для изживания двоевластия и недопуще­
ния других видов тотальной «войны вла­
стей». Каждый из «соблазнов», о кото­
рых шла речь выше, по-своему увлекает
политические институты на путь соперни­
чества, изначально давая им повод пре­
тендовать на всевластие или не ставя воз­
можным претензиям смысловой (пока
речь не идет об институциональном) пре­
дел. Между тем такой внутренний пре­
дел, создаваемый точным пониманием
действительной природы институтов в их
взаимодействии, не менее существенен,
чем формальное распределение полномо­
чий и указание на механизмы решения
конфликтов.
Идеологизация конституции исподволь
подталкивает любую власть к мысли о
возможности «магического» управления

171
обществом, в то время как лобовое столк­
новение всегда опасно само по себе.
«Бомба с часовым механизмом» —
идея народовластия — поощряет очень
реальную (и отчасти уже ставшую для
нас образом жизни в политике) тенденцию
последовательной интерпретации своей
власти в качестве единственного подлин­
ного выразителя народной воли. Итог —
столкновение безудержного управленче­
ского (то есть относящегося, по сути, к
ведомству исполнительной власти) зако­
нотворчества одного института с неизбеж­
ным в этом контексте плебисцитарным
шантажом другого.
Искренняя вера в возможность законо­
дательно регулировать все только уси­
ливает искушение тотального регулирова­
ния политических (если не общественных
в широком смысле слова) процессов. На­
конец,
утилитарно-«реформаторский»
подход к тексту Конституции, вырожда­
ющийся в доведение до победного конца
вчерашних и позавчерашних войн, допол­
нительно дезорганизует текст, лишает его
системности и, следовательно, иммуните­
та в отношении последствий первых трех
соблазнов. Все это работает на потенци­
альные претензии каждой из властей на
полновластие, создавая предпосылки их
столкновения по всей линии государст­
венно-правового «фронта». В то же время
механизм «разведения» властей проду­
ман, как представляется, недостаточно,
не на всю глубину возможной «обо­
роны» каждой из них, если воспользо­
ваться той же терминологией.
Не исключено, что и это связано со
специфическим пониманием — или ощу­
щением — каждой власти не как «деле­
гации народа» (в понимании, о котором
речь шла выше), суверенной в пределах
своей природы, а как власти, абсолютной
в границах своих полномочий, опреде­
ленных конституцией. Образ, проясняю­
щий первую ситуацию,— сосуществова­
ние на одной территории структур ком­
мунальных, воинских и, скажем, пожар­
ной охраны. Конфликты между ними
весьма вероятны, но столь же вероятно—
в обычных условиях — их эффективное
разрешение, поскольку есть сферы, на
которые — просто по своей природе —
претендовать может лишь одна струк­
тура. Образ, приблизительно иллюстри­
рующий вторую ситуацию,— три комен­
данта, назначенные на одну территорию
с самыми общими указаниями по поводу
их полномочий и отношений с коллегами,
при том что выданная каждому инструк­
ция гласит: «Комендант именем вер­
ховной власти...». Ясно, что коменданты
начнут делить территорию и каждый из
них постарается всеми доступными сред­
ствами поставить сотоварищей под соб­
ственный контроль, обращаясь по всяко­
му поводу к «верховной власти».

Вроде бы задача ясна: от двоевластия
к разделению властей. От двух центров
власти, интенционально претендующих
на всю полноту всей власти над общест-

172
вом и в обществе, стремящихся к тоталь­
ности и опрокидывающих на своем пути
все правовые ограничения,— к функцио­
нальному разделению власти на три вет­
ви. Каждая из которых, согласно кон­
ституционной науке, в большей или мень­
шей степени соответствует трем сферам
жизнедеятельности любого современного
социально-политического организма: 1)
гражданскому строю, то есть области
«субъективного» и гражданского права,
личной свободы, частной автономии;
2) административному строю или систе­
ме — области централизации и сосредо­
точения государственной власти, социаль­
ного и государственного обеспечения, ав­
торитарного руководства; 3) конституци­
онному строю; то есть конституции, по­
нимаемой одновременно и как простран­
ство, в котором происходит самоогра­
ничение государственной власти, и как
способ этого самоограничения — уста­
новление правильного соотношения (и в
этом смысле равновесия) между различ­
ными государственными органами. Это
сфера децентрализации власти; причем
децентрализации в плане функционально­
го разделения тех самых центров власти,
о которых речь шла выше.
Итак, орган народного представитель­
ства, власть законодательная, соответст­
вует конституционному строю, является
главным его выразителем. Исполнитель­
ная власть, правительство — администра­
тивному строю, а судебная власть —
гражданскому (ибо и суды-то существу­
ют прежде всего для того, чтобы защи­
щать субъективные права личности как
от повреждения их другими гражданами,
так и от нарушения их со стороны госу­
дарства).
Опираясь на такое понимание, можно
особо указать на следующие сомнения:
1. Два института — президент и пар­
ламент — избираются всенародным голо­
сованием. То есть два института, имею­
щих равный срок легислатуры, обладают
и легитимацией одинаковой силы и типа.
Из истории мы узнаем, к чему может
привести такое конституционное двоевла­
стие. Можно вспомнить судьбу второй
республики во Франции (1848—1851) и,
конечно, Веймарскую конституцию и тра­
гическую гибель первой немецкой демо­
кратии. «Веймарская конституция, демо­
кратически интерпретируя организацион­
ную схему конституционной монархии
(того не сознавая, не делаем ли и мы это­
го? — Авт.), ставила избранного непо­
средственно народом рейхспрезидента
почти в независимое положение... стре­
милась сделать его оплотом конституци­
онного порядка наряду с рейхстагом и в
противовес ему» (Хессе К. Основы кон­
ституционного права ФРГ. М.. 1981, с.
308). Проект нашей Конституции очень
далек от Веймарской, мы живем в иную
эпоху и в иной культуре, но конституци­
онно закрепленная дуалистическая конст­
рукция власти опасна всегда и везде. А от
нее не удалось уйти ни в одном из вари­
антов Основного закона.

Юрий Пивоваров, Алексей Салмин

•

2. Предлагается абсолютно новая, не­
известная и науке, и практике модель
взаимоотношений
«президент — глава
правительства — парламент». Президент
может распускать нижнюю палату (Госу­
дарственную Думу) парламента после от­
клонения (третьей подряд) кандидатуры
председателя правительства. Следова­
тельно, роль парламентского большинст­
ва, тех социальных сил, которые победи­
ли на выборах, сами выборы — все это
сводится практически на нет. Для срав­
нения: могущественный американский
президент, возглавляющий исполнитель­
ную власть, не может распустить конг­
ресс. Французский президент, как извест­
но, обладает правом роспуска Националь­
ного собрания, но — премьер-министра
выдвигает партия, победившая на вы­
борах.
Таким образом, в нашем случае созда­
ется возможность разрыва между двумя
ветвями власти. Хотя — и это хорошо из­
вестно юристам — идея разделения влас­
тей с необходимостью включает в себя и
их сотрудничество, в известном смысле
переплетение и даже больше — их взаим­
ную дополнительность. Излишняя мини­
мизация полномочий одной из них почти
автоматически ведет к деградации (в смы­
сле функционального разделения) дру­
гих, к их перерождению и вырождению,
как правило, в силу, претендующую на
тотальное господство.
Говоря коротко: в проекте Конститу­
ции, вынесенном на референдум, не впол­
не удовлетворительно продумана систе­
ма «сдержек и противовесов» между пре­
зидентом и парламентом. В нем заметны
рудименты декларативного (а не функци­
онального) понимания разделения вла­
стей. Конституция в лучшем случае раз­
водит президента и парламент как дуэ­
лянтов, предоставляя каждому из них
право единичного выстрела (президент
может распустить парламент и объявить
референдум; парламент может отрешить
президента от власти), а не создает усло­
вия, делающие маловероятной саму ду­
эль.
Большинство критиков упустило из ви­
ду это обстоятельство, сосредоточившись
на получении президентом — или парла­
ментом — односторонних преимуществ
по сравнению с другой ветвью власти.
Дело, однако, не в этом, а в том, что в
одномерной дуалистической схеме (пре­
зидент против парламента) уравновесить
и сбалансировать систему вообще не
удастся — как бы непредвзято это ни де­
лать и как бы тщательно ни учитывать
нюансы двусторонних отношений. Проб­
лема же состоит в правильном принципе
распределения власти, собственно и из­
вестном в правоведении как «система
сдержек и противовесов». Эта система
функционирует не только в горизонталь­
ном измерении (разделение между зако­
нодательной, исполнительной и судебной
властями), но и в вертикальном (тщатель­
но продуманное распределение полномо­
чий и взаимных обязанностей между

®

Заметки на полях российской Конституции

центром, субъектами Федерации и — о
чем часто забывают — местными органа­
ми власти; между нижней и верхней палатами парламента; между судами раз­
личной инстанции).
В проекте отсутствует, кроме того,
разработанная концепция парламента, со­
стоящего из функционально специализи­
рованных палат (верхней и нижней), са­
мостоятельно, но в то же время сопод­
чиненно участвующих в законодательном
процессе в условиях разделения властей.
Здесь мы оказываемся перед одной из
ключевых для российской государствен­
ности проблем. Вопрос не в равноправии
или неравноправии палат, он принципи­
ально должен решаться в другой плоско­
сти. Речь идет о создании такого парла­
мента, который являлся бы (в целом, как
законодательный корпус!) основой суве­
ренной законодательной власти, при том
что каждая из палат была бы самостоя­
тельным законодательным субъектом с
четко очерченным кругом полномочий.
Эти полномочия должны быть функцио­
нально разведены, должны дополнять и
целесообразно ограничивать друг друга.

Но все-таки тема «Россия и Конститу­
ция» совершенно очевидно не замыкает­
ся на проблеме принятия нашей страной
более или менее удачного, работоспособ­
ного Основного закона. Решение этой те­
мы, по существу, предполагает обсужде­
ние следующих вопросов: природа власти
в России. Что такое государство? Имеет­
ся ли государство в России? Разумеется,
все эти вопросы связаны между собой.
Кроме того, необходимо получить ответ
и на такой вопрос: что же понимается под
конституцией в современной науке, в со­
временном мире?
Мы начали этот очерк с утверждения^,
согласно которому в нашей политической
и интеллектуальной традиции долгое вре­
мя доминировало представление о том,
что идея Основного закона чужда орга­
нике русской политико-правовой культу­
ры. И, надо сказать, что представление
в значительной степени было верным. И в
этом контексте не вполне релевантным
является широко известное и модное ны­
не объяснение П. Б. Струве причин боль­
шевистской революции. Напомним его:
если бы в 1730 году Анна Иоановна не
порвала предложенные ей аристократией
«Кондиции», первую русскую конститу­
цию, и, соответственно, была бы ограни­
чена самодержавная власть, начался бы
процесс постепенного приобщения раз­
личных сословий и социальных групп к
власти, то в 1917 году Ленин не завла­
дел бы страной. Существуют различные
версии этой мысли П. Б. Струве: если бы
были приняты конституционные проек­
ты Сперанского, Лорис-Меликова и т. п.
Отчего, однако, все это сорвалось? Не­
ужели все уперлось в злую волю или
ограниченность политического видения
самодержцев, высшей бюрократии, эгоис­
тического дворянства?

173
Почему же история пошла не по Стру­
ве, а по Ленину?
Начнем не с России, а с конституции,
ее идеи или идеального типа. Как это ни
парадоксально, классическая современ­
ная модель идеального типа конституции
(или классическая модель современного
понимания идеального типа конституции)
была разработана крупнейшим в XX сто­
летии критиком конституционного право­
вого государства Карлом Шмиттом
(«Учение о конституции», 1928 год).
Такая конституция обязательно соот­
ветствует императиву гражданских сво­
бод и содержит твердые гарантии этих
свобод. Причем под свободой здесь преж­
де всего имеется в виду гарантированная
законом свобода индивида от государст­
ва. В конституции подобная свобода («от
государства») закрепляется следующим
образом: признаются основные права,
фиксируются принципы разделения вла­
стей и участия народа в законодательном
процессе. Провозглашение в конститу­
ции основных прав означает, что обще­
ство усвоило идею свободы. Осуществле­
ние же принципа разделения властей сви­
детельствует о том, что идея свободы по­
лучила организационные гарантии против
возможных злоупотреблений властью со
стороны государства.
Итак, главная цель конституции — за­
щита свободы гражданина от власти го­
сударства. В связи с этим, согласно
К. Шмитту, в основе конституции лежат
два постулата: распределительный и ор­
ганизационный. Распределительный пос­
тулат подразумевает, что свобода инди­
вида принципиально не ограничена, в то
время как возможность государства втор­
гаться в сферу индивидуальной свободы
принципиально ограничена. В соответст­
вии с этим индивид обладает правами,
имеющими над- или метаполитическую
природу.
Организационный постулат обеспечива­
ет реализацию распределительного. Суть
организационного постулата заключается
в том, что власть государства принципи­
ально ограничена — разделена на три
ветви. Таким образом, становится воз­
можным контроль за госаппаратом.
Конституционное государство есть законническое государство в том смысле,
что единственной формой его вмешатель­
ства в сферу свободы индивида является
вмешательство, основанное на законах. Да
и оно рассматривается как исключение.
В подобном государстве правят законы,
а не люди, администрация же руководит
только в том смысле, что компетентным
образом следует существующим пози­
тивным нормам. Легитимность конститу­
ционного государства обусловлена закон­
ностью всех действий его властей.
Следовательно, государство, построен­
ное по канонам идеально-типической кон­
ституции, контролируется обществом, за­
нимает по отношению к нему служебное
и подчиненное положение, отождествля­
ется с системой норм — «это нормы или
процедуры и больше ничего»
(К.

174

Юрий Пивоваров, Алексей Сапмин

•

Шмитт3). Важнейшей организационной рый характерен для Западной Европы на­
характеристикой подобной государствен­ чиная с XVI—XVII столетий (а затем и
ности является независимая судебная си­ «дочерних предприятий» фаустовской
цивилизации по всему свету).
стема.
Сложность ситуации заключена в сло­
В целом же это государство построено
на идее противостояния злу, которое воупотреблении. Мы говорим: «государ­
власть может причинить человеку. Со­ ство Древней Руси», или «государство ин­
держание конституционной государствен­ ков», или «государство Древнего Рима».
ности оказывается во многом отрицатель­ С точки зрения современной науки ника­
ным: нечто направленное против того-то кого «государства» там не было. Однако
и того-то. Основная цель такого конститу­ язык, устоявшаяся терминология как бы
ционализма состоит в институционализа­ скрывают это. Все попытки зафиксиро­
ции системы защиты индивида от злоупо­ вать различения в типах власти, в приро­
де властных устройств закончились не­
треблений со стороны власти.
И здесь К. Шмитт делает очень важ­ удачей. Это — реальная проблема право­
вой и политической наук. Она, видимо, на
ное (и для нашей темы тоже) уточнение:
этот либеральный конституционализм, уровне дефиниций неразрешима, хотя в
связанный прежде всего с именами Лок­ смысле понимания неодинаковой приро­
ды власти в цивилизационном и форма­
ка и Канта и имеющий, разумеется,
смысл и сам по себе, приобретает совер­ ционном контекстах очевидна.
Теперь обратимся к России. Специфи­
шенно иное, гораздо более глубокое зву­
чание при условии признания другой ве­ ка ее социокультурного развития отрази­
ликой европейской традиции, представ­ лась, безусловно, и на особом характере
ленной прежде всего Макиавелли и Гоб­ ее власти. Сошлемся на авторитетное
бсом. Эта традиция опирается на идею мнение Р. Пайпса: «Каждый, кто изу­
утверждения властной монополии госу­ чает политические системы незападных
дарства. Гоббсовское властное государст­ обществ, скоро обнаружит, что в них раз­
во есть институционализированная моно­ граничительная линия между суверени­
полия аппарата на мирное разрешение тетом и собственностью либо вообще не
конфликтов (в нашем веке этот мотив существует, либо столь расплывчата, что
развивал М. Вебер), оно — политический теряет всякий смысл... В условиях пер­
аспект современного государства. В то вобытного общества власть над людьми
время как либеральный конституциона­ сочетается с властью над вещами, и по­
лизм — правовой. Цель конституционно­ надобилась чрезвычайно сложная эволю­
го государства состоит в ограничении, ция права и институтов (начавшаяся в
обуздании, обязывании властного государ­ Древнем Риме), чтобы она разделилась
ства посредством правовых норм.
на власть, отправляемую как суверени­
Таково современное понимание консти­ тет, и власть, отправляемую как собст­
туции и теснейшим образом связанной с венность. Мой центральный тезис состо­
ней формы организации власти — совре­ ит в том, что в России такое разделение
менного государства, или просто государ­ случилось с большим запозданием и при­
ства. Дело в том, что государство есть няло весьма несовершенную форму. Рос­
конкретный, укорененный в определен­ сия принадлежит par exellence к той кате­
ную историческую эпоху феномен. Сам гории государств, которые... обычно оп­
термин «государство» возникает в За­ ределяют как «вотчинные» (patrimonial).
падной Европе в Новое время (stati, esta- В таких государствах политическая
do, etat, Staat, state — от латинского sta­ власть мыслится и отправляется как про­
tus). Раньше для обозначения властного должение права собственности, и власти­
устройства использовались Другие поня­ тель (властители) является одновремен­
тия: polis,
res publica, civitas, regnum, но сувереном государства и его собст­
imperium и т. д. Очевидно, что в XVI— венником» (Пайпс Р. Россия при старом
XVII веках в европейском самосознании режиме. 1980).
и природе европейского социума проис­
Итак, власть (а именно ее, а не «го­
ходят фундаментальные сдвиги. Рефор­ сударство» в вышеописанном смысле,
мация, гуманизм, созревание капитализ­ имеет в виду американский исследова­
ма, возникновение наций, постепенное тель) в России по своей природе вотчин­
разрушение сословной организации, рож­ ная (или — патримониальная). На про­
дение идеи прав человека и вообще ново­ тяжении долгих столетий разделительная
го понятия о праве — в определенном линия между властью (суверенитетом) и
смысле все это события одного ряда, собственностью почти не проглядывается
свидетельствующие о наступлении прин­ (если только в Новгороде и Пскове; но
ципиально новой эпохи. Государство — не этот путь исторического развития стал
также «событие» из этого ряда. Оно, по­ для России магистральным). Великие
вторяем, не есть форма организации вла­ князья и цари Московской Руси были
сти вообще, но — того типа власти, кото- действительно в полной мере хозяевами
Земли Русской. По мнению Н. Н. Алек­
3 Здесь позиция К. Шмитта полностью
сеева, «у Петра I, если не совсем, то в
совпадает с позицией во всем остальном
значительной степени можно считать...
противоположного ему другого классика
изжитыми те патримониальные представ­
правовой мысли XX столетия — Г. Кельзена.
Согласно последнему, «государство понима­ ления о государстве, которые владели
ется как правопорядок», «государство есть
старыми московскими князьями. До Пет­
относительно централизованный правопо­
ра, как правильно замечает Ключевский,
рядок».

•

175

Заметки на полях российской Конституции

в ходячем политическом сознании наро­
да идея государства сливалась с лицом
государя, как в частном общежитии до­
мохозяин юридически сливается со свошм домом» (Алексеев Н. Н. Российская
империя в ее исторических истоках и иде­
ологических
предпосылках.
Женева,
1958, с. 14).
Н. Н. Алексеев прав, хотя и несколько
«модернизирует» Петра Великого. Всерь­
ез, фундаментально власть и соответ­
ственно представления о ней перестают
быть патримониальными лишь в ходе по­
реформенной (после 1861 года) эволюции
российского социума. Да и к 1914 году
власть еще далеко не окончательно поте­
ряла свое вотчинное измерение. Об этом
очень точно говорит В._В. Леонтович.
Тем более что он напрямую связывает
тему о патримониальном характере вла­
сти с темой о конституции: «Я неодно­
кратно подчеркивал, что считаю непра­
вильным называть Конституцию 23 ап­
реля 1906 г. лже-конституцией. Но если
бы даже можно было так ее определить,
то уж во всяком случае не потому, что
в России не было парламентского строя
или не было всеобщего голосования, и
не потому, что царь не присягал Консти­
туции, а только потому, что конституци­
онный строй в России не был основан на
развитом гражданском строе, который
вообще всегда является необходимой ос­
новой для всякой либеральной конститу­
ции. (А настоящая конституция ведь по
сути своей не может быть нс либераль­
ной.) Как раз неразвитость гражданско­
го строя, гражданской свободы и повела
к исчезновению политической свободы,
к крушению конституционного строя в
России» (Леонтович В. В. История ли­
берализма в России: 1762—1914. Па­
риж, 1980, с. 539). Под «неразвитостью
гражданского строя» русский ученыйэмигрант имеет в виду то обстоятельство,
что к началу первой мировой войны еще
не был закончен «процесс распростране­
ния на крестьян гражданского строя» (в
крестьянской стране!). Или, иными сло­
вами, «не был превзойден старомосков­
ский принцип верховной собственности
государства на землю» (там же, с. 301).
То есть не было еще, не сформирова­
лось полностью у нас государство к ми­
ровой войне и революции. И потому Кон­
ституция 1906 года смотрелась на фоне
этого типа власти немножко как «седло
на корове». В одной из ученых немец­
ких книжек начала века о России было
сказано: «конституционная монархия, под
самодержавным царем». В этом опреде­
лении очень важна разделительная за­
пятая, устанавливающая подлинную ие­
рархию (очень странного для западного
сознания) устройства власти в петербург­
ской империи.
Кстати, вотчинный характер самодер­
жавия, его принципиальную несовмести­
мость с частной собственностью на зем­
лю, а следовательно,— по логике ве­
щей — и с утверждением в России граж­
данского строя (гражданского общества),

на его же фундаменте — конституцион­
ного государства, великолепно понимал
Л. Н. Толстой. В августе 1865 года ему
приснился сон (по гениальной пронзи­
тельности из тех снов, что снились Де­
карту), содержание которого он зафикси­
ровал в записной книжке. «Всемирно­
народная задача России состоит в том,
чтобы внести в мир идею общественно­
го устройства без частной собственности.
«La propriete c’est le vol» 4 останется боль­
шей истиной, чем истина английской
конституции, до тех пор, пока будет су­
ществовать род людской. Это истина аб­
солютная, но есть и вытекающие из нее
истины относительные... Первая из этих
отно-сительных истин есть воззрение рус­
ского народа на собственность. Русский
народ отрицает собственность самую
прочную, самую независимую от труда
(то есть частную собственность вообще,
как институт.— Авт.) и... собственность
поземельную (частную на землю.—
Авт.). Эта истина не есть мечта — она
факт, выразившийся в общинах кре­
стьян, в общинах казаков. Эту истину
понимает одинаково ученый русский и
мужик... Эта идея имеет будущность.
Русская революция не будет против ца­
ря и деспотизма, а против поземельной
собственности... Самодержавие не меша­
ет, а способствует этому порядку ве­
щей» (выделено нами.— Авт.). (Тол­
стой Л. Н. Собр. соч. в 22-х тт. М.,
1985, т. 21, с. 259—260.)
Здесь, в этих словах Л. Н. Толстого,
и заключен — во многих отношениях —
ответ на вопрос, почему Россия пошла
по пути, предложенному ей Лениным, и
почему «если бы... то...» Струве все-таки
не состоялись. Причем так же, как и
Толстой, но с разной, разумеется, моти­
вировкой, думали многие выдающиеся
умы России прошлого столетия. Консти­
туция и вправду как-то неорганично ло­
жилась на органику такой культуры,
такой власти. И не случайно столь силен
запал антиконституционализма в русской
мысли. Особенно той ее части, которая
наилучшим образом, наиболее адекватно
понимала природу нашей политико-пра­
вовой культуры.
Но не только, конечно, патримониаль­
ный характер власти и вполне релевант­
ное понимание этого стали преградой на
пути укоренения у нас конституциона­
лизма. Можно упомянуть еще целый
ряд природных черт русской власти, ко­
торые также препятствовали формиро­
ванию конституционной государственно­
сти. Это — заимствованная в Византии
модель взаимоотношений власти и церк­
ви по типу симфонии, литургический и
тягловый характер власти допетровских
преобразований, воспитательная дикта­
тура XVIII столетия и т. д. Однако дан­
ные темы выходят за пределы настоя­
щего очерка и будут рассмотрены в сле­
дующих работах.
4 «Собственность — кража».

176
Главное, в чем мы сегодня нуждаем­
ся,— не столько решение тех или иных
конкретных проблем конституционного
права, сколько общая концептуализация
Основного закона. На практике такая
концептуализация возможна через осо­
знание тех, часто взаимоисключающих,
соблазнов, часть из которых вполне вы­
явилась за прошедшие годы. Нам нужен
консенсус основной части политического
общества в вопросе о духе конституции.
Достижение же консенсуса реально толь­
ко в случае выведения нынешних дис­
куссий за рамки «структуры ситуации».
А это потребует жертв от их участников,
но принятие подлинного Основного за­
кона — всегда некая жертва отдельных
лиц и властей целому: началу более вы­
сокому, чем любой из нас и даже все мы,
собравшиеся вместе.
Не надо только строить новые иллю­
зии, не надо обольщаться относительно
возможностей Конституции. Ибо хоро­
шо известно, что она «обещает много, но
далеко не все. Она не устраняет социаль­
ной борьбы, религиозной, классовой и
иной. Зато она вводит ее в культурную
форму. Она не производит социальных
реформ. Зато она создает для них закон­
ную возможность. Она вообще не разре­
шает по существу ни одного обществен­
ного вопроса, ибо она устанавливает пу­

Юрий Пивоваров, Алексей Салмин

•

ти для разрешения всяких общественных
вопросов.
Она носит... не столько принципиаль­
ный, сколько технический характер. Хо­
рошая конституция — это все равно, что
хорошие пути сообщения. Кто заботится
о них, тот не спрашивает, почему и за­
чем едут пассажиры, должны ли они
вообще ехать, тот просто старается уве­
личить число поездов, ускорить их ход,
удешевить проезд и т. п. Подобным же
образом и конституция формальна. Она
стремится всем обеспечить свободу пере­
движения, слова, веры, участия в госу­
дарственных делах. И при этом она не
читает в сердцах, не справляется об убе­
ждениях, о принадлежности к той или
иной партии. Вот почему, в свою оче­
редь, все партии при всей своей борьбе
по другим вопросам и могут и должны
сойтись на вопросе о конституции, ибо
она гарантирует общечеловеческие бла­
га — свободу и порядок. И если нам
удастся упрочить у себя в России кон­
ституционный строй, то в отличие от на­
ших предков, призывавших варягов, мы
вправе будем сказать: земля наша вели­
ка и обильна, и порядок в ней есть»
(Спекторский Е. Что такое конституция.
М., 1917, с. 15—16).
Это было написано известным русским
правоведом весной 1917 года.

Литературная критика

Ев г.

ПЕРЕМЫШЛЕВ

Вечернее чаепитие
П о-моему, Тэффи сказала: русские
начинают беседу с рассуждений о
погоде, а заканчивают отчаянным выкри­
ком: «Господа, а не кажется вам, что
все летит к чертовой матери?»
Времена минуют, даже погода меня­
ется иногда. И коли я собрался пораз­
мышлять сам с собой о житье-бытье, о
культурной атмосфере, обволакивающей
нас, непременно ли обязательно поми­
нать окаянные дни и проклятых монго­
лов, горевать об утрате гуманитарной
культуры, посыпать каждую главу пеп­
лом сгоревшей Государственной публич­
ной библиотеки имени Салтыкова-Щед­
рина или прахом других хранилищ?
Так ли плохо, уговариваю себя, со­
ставляя пространный перечень чуть
теплых наблюдений ума и слегка подсла­
женных надеждой замет сердца. Чайник
кипит, варенье выложено в блюдечко.
Мебель стоит на привычных местах —
стулья, стол, книжный шкаф1.
Пока книжный шкаф стоит и хра­
нятся в нем книги, а не соль с сухарями
про черный день, жизнь незыблема,
жизнь стабильна Мы можем покидать
дом и в него возвращаться, задевая за
притолоку: так выросли. Возле этого
шкафа мы всегда будем чувствовать себя
детьми, возле книг, знакомых испокон
наших дней, возле книг, корешки кото­
рых слабо поблескивают в лунном свете,
пока мы засыпаем. Мы живы.

Чашка первая, выпитая пред
ликом классиков
Отец Петруши Гринева читал полу­
чаемый ежегодно Придворный кален1 «Многоуважаемый шкаф» назвал его че­
ховский персонаж, умиляясь и благоговея.
Значит, «детскость» советского человека,
которой его попрекают, не из ниоткуда, она
связана с детским преклонением и благого­
вением человека русского перед культурой,
она сложно претворила в себе запреты и
табу культуры предыдущей.
Отсутствие
авантюрного жанра в литературе, отсутст­
вие эротики, обмененной на целомудрие в
литературе и в жизни, противопоставление
дороги и дома, «кровати» и «шкафа», то
есть любви и преклонения, движения и
стабильности.— в культуре. Это прочитыва­
ется у Гоголя, но прочитывается и у обэриутов («искусство как шкап»). Это длится и
ныне.
12. «Октябрь» № 1

дарь и на отсутствие книг не жаловал­
ся, и того хватало с лихвой. В кабинете
Манилова хранилась «книжка, заложен­
ная закладкой на 14 странице, которую
он постоянно читал уже два года». И то
и другое свидетельствует о стабильности
и размеренности домашнего уклада2.
Впрочем, такой минимализм имеет
и оборотную сторону: присутствие в до­
ме множества книг — равно признак ста­
бильности, но заодно и материального
достатка и особого социального положе­
ния3, что и следует помнить, когда рас­
суждаешь о культурной ситуации.
Издатели ведь не пришли со сторо­
ны, они, родимые, воспитывались и рос­
ли рядом с нами, в их комнате тоже
стоял «многоуважаемый шкаф», висела
«многоуважаемая полка», где гордо вы­
ставились напоказ «Кавалер Золотой
Звезды», «Белая береза» и пяток зали­
станных школьных учебников. И с ма­
лыми поправками можно уразуметь, кто
они, эти современные издатели, которые
пытаются что-то издавать (перекупаю2 То, что это особенность не определенно­
го исторического периода, не социальной
группы, а «российского», позже — «совет­
ского» сознания в целом, для меня бесспор­
но. Это разлито в быту, зафиксировано в
литературе: «Грина вот сижу читаю,— ска­
зала Нора негромко.— Я так: я дочитаю его
книжку, закрою, переверну, снова открою и
опять читаю. Не надоедает». (Виктор Дра­
гунский. «Разноцветные рассказы».
М.,
1974, с. 137). Довольно одной книги — это
вошло и в анекдот. Отсюда странное уваже­
ние к книге как к вещи, материализовав­
шей духовность и имеющей материальную
ценность. В силу того же соотношения «вещное-духовное» книга сейчас вытесняется зре­
лищем, но окончательно не будет вытесне­
на по крайней мерс еще папу десятилетий
(см. также следующее примечание).
3 Создать хорошую библиотеку в неста­
бильные последние семьдесят лет — задача
почти непреодолимая. Война за войной, ги­
бель книг, как гибель близких, нищета, ког­
да перебиваются от получки до получки
впроголодь, а во времена спокойные и за­
стойные — отсутствие книг,
дороговизна,
ведь их приходилось «доставать», переку­
пать на «книжном рынке». Хорошие книж­
ные собрания либо переходили по наследст­
ву, либо приобретались за счет отказа от са­
мого необходимого, либо возникали у людей,
приближенных «к сферам», «распределите­
лям», ловцам «дефицита» «по знакомству».
Это забывается, но откладывается за па­
мятью, преображается. Это уйдет, но уйдет
с уходом поколений, которые с этим столк­
нулись.

178
щих, сбывающих, поставляющих — куда
больше, речь не о них).
Тип первый — многочисленное и бор­
зое племя никогда и ничего не читавших,
им все в новинку. Из-за извечной раз­
думчивости русской души рисковать они
боятся, зато, услышав краем уха о «хо­
довой» книге, тут же бросаются в дело
и выпускают ее миллионными тиражами.
Это их стараниями года четыре назад
каждый советский человек получил в
правую руку — том Булгакова, а в ле­
вую — пособие по практическому сек­
су 4, причудливо переведенное с чужого
языка, а на худой конец — «КамасутРУ», чтобы изумленно разглядывать
между ужином и программой «Время»,
приговаривая: «Эка дают япошки! Нация
будущего!».
Тип второй — те, кто наслышан о ка­
ких-то книгах и авторах со школьной
парты или студенческой скамьи, те, кто
хотел эти книги прочитать и иметь на
своей полке, но силою обстоятельств не
прочитал и не имел. И они тиражирова­
ли «Мастера и Маргариту», и они выпу­
скали брошюру «Дорогой, наконец ты
меня получил. Что мы теперь будем де­
лать?». И все-таки их главные силы и
средства ушли на переиздание дорево­
люционных собраний сочинений Луи
Буссенара и Луи Жаколио. Тот же
Р. Л. Стивенсон ими обойден — зачитан­
ная книженция «Остров сокровищ» с
выпавшими и утраченными страницами
была в районной библиотеке. Так зачем
ее переиздавать? Логика прямолинейная.
Третий тип издателей — самые до­
стойные и самые несчастные, те, кто
книги читал и знает, чтб следует изда­
вать. Одновременно надо зарабатывать
деньги и учитывать конъюнктуру.
Издатели всех трех типов выпускают
книги, по традиции подразумевая «для
народа», и читателей представляют поразному. Ошибаются независимо от сте­
пени образованности, сталкиваются с
хаосом в экономике и спецификой рос­
сийского книжного рынка. Простой при­
мер: как только книги стали доступны,
люди стали «составлять библиотеки»’
истолковывая свои действия разно —
кто для детей, кто сам мечтал всю
жизнь, кто по прежней привычке вкла­
дывает деньги. Какие дети? Они смотрят
телевизор, а читать не желают. Какое
вложение денег? Книгам этим грош цена
в базарный день из-за плохой полигра­
фии, из-за типографского брака, став­
шего нормой, из-за привычно перекошен­
ных переплетов. Выгодные на Западе
«покет-буки» у нас убыточны (о един­
ственном исключении из правила скажу
позже)5. А бумага дорожает, а картон
будто из золота, а производство...
4 Активное репродуцирование литературы
прежде «запретной» (труды сексологов,' хо­
дившие в рукописях порнографические рас­
сказы, вроде знаменитого «В бане», сборни­
ки анекдотов) — это освобождение, отторже­
ние, выход наружу неврозов и детских страХО5В пперед государством и культурой.
Особое место в современном круге чте­
ния занимают газеты. Им привычно не ве-

Евг. Перемышлев

•

Странно, что есть издательства, вы­
пускающие хорошую, долговременную
литературу, что есть издания, за кото­
рые стоит благодарить. Но о них позже.
А пока заново наполню чашку заваркой
и долью кипятком.

Чашка вторая,
с сахаром внакладку
А все-таки хорошо. Погода на улице
вполне переносимая, чайник кипит, а я
сижу и листаю очередную книгу, выпу­
щенную издательством «Текст». Как эти
люди умудряются и хорошую литературу
печатать, и деньги на ее выпуск зараба­
тывать, уму непостижимо. Может быть,
точный расчет, может — наитие. «Текст»
специализируется на фантастике, но вы­
пускает книги, которые как бы и не со­
всем соответствуют жанру. В душе чело­
века остается местечко, где существует
вера в чудесное.
Поэтому возьму книгу, например, из
серии «Волшебный фонарь» и читаю
вприхлеб. Ранняя редакция «Старика
Хоттабыча» (ой, непростое сочинение,
с передразниванием, с вышучиванием, и
создавалось-то в тридцатые годы), или
«Падение дома Ашеров» Эдгара Аллана
По, или «Пятое путешествие Гулливера»
Михаила Козырева. Всякая книга на
особинку. Да и хорошо выполненные
собрания сочинений Станислава Лема,
тех же братьев Стругацких — подарок
любителям.
Собственное лицо имеет и назвав­
шийся журналом «Глагол». Были спра­
ведливые претензии к сборнику Д. Харм­
са «Горло бредит бритвою» — тексты
плохо выверены, комментарии подкача­
ли. Но вышла книга с выступлениями
А. Галича на радиостанции «Свобода»,
выходит бесконечное «собрание сочине­
ний» Эд. Лимонова: «Это я — Эдичка»,
«Исчезновение варваров», «Молодой не­
годяй», «Дневник неудачника», «Палач»,
вышли в двух книгах произведения
Е. Харитонова (о нем — отдельно).
У «Текста» и полиграфия лучше, и
оформление разное у разных изданий
(общее оформление имеют только се­
рии), так и задача у издательства иная,
и интерес к иной литературе, воссоздаю­
щей иную грань действительности. А
«Глагол» ориентирован на современ­
ность, на сейчас (в отличие от «будуще­
го» «Текста»), и, не убоявшись,’ выпу­
скает книги в непрестижных и непопу­
лярных ныне обложках,— и покупают.
Все зависит от решительности, от наме­
рения (деньги — дело первое, но второ­
степенное).
Издательство «Круть» тоже знает.
рят и привычно же не могут без них обой­
тись. Хотя газеты резко подорожали, по той
же^ привычке они считаются дешевыми Они
действительно дешевле книг и заменяют у
нас «покет-буки» по содержанию, тиражам
и назначению: прочитал — выбросил.

•

Вечернее чаепитие

чего хочет. Воспоминания итальянского
слависта Этторе Ло Гатто о работе над
переводами русской литературы и встре­
чах с русскими и советскими писателя­
ми можно по-разному оценивать, но они
вышли, и книгу выпустило издательство
«Кругъ», никто иной, ибо она в круге
его интересов. Да и «Семиотику искус­
ства» Б. А. Успенского или номер жур­
нала «Кругъ», посвященный С. М. Эйзен­
штейну, я бы купил, не задумываясь, и
написал бы рецензию. И пятый выпуск
альманаха «Одиссей», и «Памятники
культуры. Новые открытия» за 1990
год планируют издать в «Круге».
Здесь следует остановиться и сделать
отступление. Конец двадцатого века на
дворе, рынок шумит, а значит, денег
нет: шум дорогого стоит. Издательства
боятся выпускать долговременные изда­
ния. Кто собрал задаток и разбежался,
впрочем, принеся извинения, а кто
скрылся по-английски. Сиротливые пер­
вые тома М. Пришвина («Московский
рабочий»), Р. Декарта
(«Мысль»),
К. Гамсуна («Художественная литерату­
ра») стоят на полках, а больше замусо­
ленных подписных квитанций, какие-то
и потеряны. Стало выгодным продавать
готовые макеты и права реализации,
отказывая подписчикам, уже заплатив­
шим задаток: второй том биографическо­
го словаря «Русские писатели. 1800—
1917» «Российская энциклопедия» вы­
пустила
при
участии
объединения
«ФИАНИТ»: подписка проведена зано­
во, том первый допечатан, тираж сокра­
тился.
Похвалы достойно, если новые изда­
тельства, вроде «Круга», берут на себя
заботу об издании ежегодных альмана­
хов, продолжают, а не переиздают, поль­
зуясь готовым6, включаются в культур­
ный ряд.
А теперь ринемся в сферу неведомо­
го. Сказать хочется о разных издатель­
ствах, да не всякая книга попала в руки.
И приходится судить по проспектам, те­
матическим планам, отражают которые
не реальность, чаще намерения и мечты.
Любопытны планы и труды харьков­
ского Издательского центра СП «Фо­
лио». Чтобы выпустить семитомник Вла­
димира Набокова или пятитомник ЖанаПоля Сартра, надо купить права у на­
следников, также деньги требуются, что­
бы оплатить труд переводчиков, заново
6 Опыт Научно-издательского центра «Ладомир» предоставляет любопытный матери­
ал для размышлений. Достойное дело — пе­
реиздать серию «Литературные памятники»,
но нужны ли все книги этой серии? Разве
нет книг более необходимых, чем двухтом­
ное собрание речей Цицерона? «Смерть Ар­
тура» с иллюстрациями О. Бердслея, «Мельмот-скиталец», «Капитанская дочка» — вы­
бор огромен. Серия эта не нужна в полном
своем объеме, иначе будут стоять книги в
переплетах цвета
хаки солдатской ше­
ренгой, словно в грезах сумасшедшего биб­
лиофила или бывшего советского человека.
Так и должна выглядеть «настоящая биб­
лиотека»: строгие тона, золотое тиснение. В
блаженные времена «Литературные памят­
ники» считались одной из самых «престиж­
ных» серий у собирателей.

179

воссоздающих на русском языке Ивлина
Во или Бориса Виана. Деньги на такие
культурные акции зарабатываются путем
надежным и проверенным: авантюрные
романы о заморских землях, отрицаемые
и презираемые за отсутствие высокой
духовности, вытравленные из россий­
ской культуры, спасают российскую
культуру. Кстати, а как обустроены эти
верные помощники — в хороших ли пере­
водах издаются, как составлены тома?
Мне бы, между прочим, принесло ра­
дость собрание сочинений Райдера Хаг­
гарда, только если проза его звучит порусски, а в конце тома отыщется пояс­
нительный словарь, если произведения
датированы, а названия их даны и на
английском языке. Хаггард интересен
уже тем, что создал книги, популярные
целое столетие. Но бесят прозвавшиеся
«собраниями» груды сброшюрованной
бумаги, которую и читать нельзя, и в
хозяйстве применить несподручно.
Очень любопытно, как сложится судь­
ба серии «Клуб самоубийц», планируе­
мой в Издательстве Русанова. Аннотация
меня заинтересовала: «Двенадцать писа­
телей, живших и покончивших с собой
в разных странах мира и в разных исто­
рических обстоятельствах, представлены
остросюжетными
авантюрно-психологи­
ческими романами, в каждом из которых
раскрывается тайна жизни и смерти, вы­
бора судьбы». Правда, из перечисленных
писателей я знаю только Стефана Цвей­
га и Якоба Ланга, что из того. Идея
серии оригинальна, внушает уважение
и ремарка: «Заказавшим первый том
серии предоставляется преимуществен­
ное право покупки последующих томов»,
ведь иной раз набегаешься, подбирая
книги, потому и радость горька. А быва­
ет, и не найдешь.
Пока новые издательства экспери­
ментируют, старые себя не затрудняют
и обязательства перед читателями вы­
полнять не собираются. Тут приходит
на память колоритная фигура, весьма
симптоматичная для современной куль­
турной ситуации. Директор «Художест­
венной литературы» Г. Анджапаридзе
любит фотографироваться в галстуке-ба­
бочке и отвечать на вопрос, плейбой он
или цет. На вопрос сей он отвечает ут­
вердительно. Во всех прочих случаях он
ссылается на сложившиеся тяжелые ма­
териальные обстоятельства. И отбывает
по делам. Заседает, присутствует, значит­
ся. Редколлегии, советы, ассоциации.
Почетный член всех и вся, народный
плейбой России.
А обещанные книги не выходят. Те­
матический план начинается привычными
оправданиями: «Ныне в связи с резким
подорожанием полиграфии, транспорта,
бумаги, картона, других материалов...» —
царский манифест об отречении. На
1993 год планируются книги, не издан­
ные в годах 1992 и 1991. Подбор авто­
ров истинно джентльменский: X. Корта­
сар, X. Л. Борхес, В. Ходасевич, И. Се­
верянин, Б. Зайцев. Аннотация книги

180

Евг. Перемышлев

В. Сёренсена «Гибель богов» почти сло­
во в слово повторяет аннотацию той же
книги в плане «Московского рабочего».
Вообще тематические планы, если
с ними знакомиться как с явлением
словесности, поражают7. А ведь эта
принципиальная глухота скрывает без­
различие: «Собранные в этой книге
произведения древнерусской литературы
раскрывают духовную красоту русской
женщины, ее преданность своему долгу
и предназначению...» Дальше говорится
про «Сказание о княгине Ольге». Это
та, которая извела древлян на корню?
Но лидирует все же упомянутый
«Московский рабочий», чьи аннотации
книг пародийны: «Лучшие театры стра­
ны рвут на части пьесы Нины Садур,
чтобы первыми поставить их на своей
сцене», «Цикл двенадцати подвигов Ге­
ракла — один из самых обаятельных
мифов Эллады. Силач Геракл душит
змей, сражается с циклопом, гидрой и
львом, очищает знаменитые авгиевы
конюшни, пленяет трехглавого пса Кер­
бера», «Универсальное развлекательное
издание, подобное знаменитой книге
Гиннеса, однако построенное по принци­
пу календаря, рассказывающее о том,
что, к примеру, произошло 2 января,
кого убили 15 марта, где случилось
ограбление века, кто и как поймал не­
уловимых убийц».
Современные Четьи-Минеи.

Чашка третья, не допитая
и остывшая
И еще о духовном. В год от Рожде­
ства Христова 1992, от начала же пере­
стройки седьмой, перестало существовать
издательство
«Советский
писатель».
Правоприемником и душеприказчиком
покойного вызвалось быть издательство
«Современный писатель», о чем и заяви­
ло принародно. Заявлено и кредо.
«На скромные доходы, дарованные
классиками, мы издаем и намерены из­
давать впредь книги, рожденные сего­
дня, в которых авторы пытаются отве­
тить на вопросы, волнующие наше боль­
ное общество: «Кто мы?», «Куда мы
идем?», «Что с нами случилось?», «Кто
виноват?», «Что делать?». Список от­
нюдь не полон, следует обогатить его
вопросами, также давно классическими:
«Есть ли родственники за границей?»,
«Были ли вы на оккупированной терри­
тории?» и вопросом всех времен и на­
родов: «А ты кто такой?»
И все-таки ясность есть. «Современ­
ный писатель» намерен поддерживать и
раздувать высокий дух культуры, почему
обещает издать романы В. Астафьева
«Пастух и пастушка», Ю. Бондарева
«Горячий снег» и Л. Леонова «Барсу7 Непластичность, уродливость языка зна­
менует разлад, сопротивление действитель­
ности изображению. И это тоже говорит о
том, в какое время мы существуем.

•

ки» (последний в новой редакции). Од­
нако, сколь ни хороши эти книги, они
уже существовали.
Что дальше? Святым духом сыт не
будешь. С вынужденной коммерциализа­
цией каждый справляется, как умеет.
Новое издательство, исходя из собствен­
ного понимания вещей, собирается выпу­
стить четырехтомник Н. Носова, куда,
кроме эпопеи о Незнайке8, включены
повести «Витя Малеев в школе и дома»,
«Веселая семейка» — о школьных буд­
нях эпохи сталинизма,— и веселые рас­
сказы. Подготовлена «История наказа­
ний в России», где наш вчерашний и
позавчерашний день рассматриваются с
новых позиций: «Книга знакомит с не­
простой системой наказаний, бытовавших
в России в разные века. Одной смертной
казни насчитывалось одиннадцать ви­
дов, и применяли ее часто не задумыва­
ясь». Глубже проникнуть в героическое
прошлое Руси поможет трехтомник
В. Яна, включивший романы «Чингизхан» и «Батый», а шеститомник И. Еф­
ремова (без изъятий и цензурных купюр)
поведает о нашем будущем.
Много сил уделяет издательство
нравственному воспитанию подрастаю­
щего поколения. В плане выпуска
«сказки-баламутки по полминутки», а
также «Детский месяцеслов» — народ­
ный календарь в присказках, стихах и
красках, созданный А. Бобровым (ока­
зывается, и фольклор творят конкрет­
ные люди).
Особое внимание тематический план
обращает на книги «Разбойничьи сказ­
ки», «Потешные сказки» и «Сказки о
том свете», собранные и обработанные
В. Цыбиным: «В них — и народный
юмор, и озорство, и удивительный сплав
народной фантазии, волшебства, земных
надежд и величия духа. С их занима­
тельностью, неожиданностью ситуаций
и изобретательностью героев ни в какое
сравнение не идут многочисленные фэн­
тези, заполонившие сегодня книжные
лотки...»
Согласен. «Разбойничьи сказки», с
поразительной наглядностью проиллю­
стрированные В. Никитиным9, по слу­
чаю попали мне в руки. Сказку «Про
клад и закланную душу» я и хочу пред­
ложить в выдержках и пересказах.
8 Тяга к размаху, эпопейности видна в
планах многих издательств, органичнее все­
го она для «Современного писателя»: рома­
ны Вяч. Шишкова и Ан. Иванова — его кни­
ги. Парадокс в том, что ценностный центр
этих произведений смещен в прошлое, и по­
тому слова об ориентации на современность
противоречат практике.
9 Его гравюры, выдержанные в строгих се­
рых тонах, должно рассматривать, а не опи­
сывать И все же попытаюсь. Меня поразила
заставка к самой первой сказке: некто, при­
сев, размахивает узловатой дубиной, а его
супротивник, выше и дородней телом, вы­
таскивает громадный, летящих обводов нож.
Картинку эту можно поместить как иллюст­
рацию в учебник по боевым искусствам, тем
более здесь мы не отстали ни от Запада, ни
от Востока, чему свидетельство хотя бы кни­
га «Так дрались в НКВД», вмиг исчезнув­
шая с лотков и прилавков.

•

Вечернее чаепитие

_______

У хорошего человека, плотника, был, вость «Современного писателя». Переиз­
как водится, плохой сын, с детства сви­ давать сейчас книгу М. Алексеева
стевший разбойничьим «свистом-пбсви- «Драчуны» или двухтомник избранных
стом» и прозванный за это умение Со­ произведений С. Михалкова, куда вошли
ловьем. Видно, так на роду написано,
автобиографические заметки «Я был со­
стал он разбойником. Разбойничал Соло­ ветским писателем»,— на то нужны
вей таки своеобразно, не столько рвался самоотверженность и упрямство. Здеш­
к материальным благам, сколь тешил ние издатели следуют собственным пу­
душу: «С кого живым кожу снимет, кого тем. И тут уместно процитировать вечно
в котле сварит». И так продолжалось, юную строчку Е. А. Боратынского о «не­
пока не встретил он старичка-купца, ко­ общем выражении лица». Ничего, что
торый и приложил Соловья «тяжелым выражение это бывает часто, угрюмым
колантарем» по голове, в чем явствует либо угрожающим,— оно знакомое, и
тайный и светлый промысл, ибо «купец это радует.
стал на колени и вознес возблагодарение
Всевышнему — без Его помощи как он,
старый и ослабевший в силе, смог бы
Чашка четвертая, с печатным
одолеть силача атамана?
и непечатным пряниками
Затем, сделав мот из вожжей, наки­
нул его на верх молодой березы, что
Стоит в Москве на Кожевнической
стояла, нагнувшись над логом, притянул
издательство «ИМА-пресс», где
ее, потом чересседельником скрутил во­ улице
лосы разбойника, привязал к макушке работают приятные, однако заблуждаю­
березы и отпустил, а сам отправился щиеся люди. Иначе зачем бы надо было
книги поднадоевших «митьдальше, даже не оглянулся на подвешен­ издавать
ного». Тут сказка, по всей вероятности, ков» или книгу Игоря Яркевича, попы­
тавшегося бросить вызов самому Алек­
перекликается с упомянутой «Историей сандру
(см. опус «Солжени­
наказаний в России», и, таким образом, цын, илиИсаевичу
Голос из подполья»), но полу­
издательство в разных жанрах и сериях чившего свой
вызов обратно, невостре­
проводит одни и те же важные для себя
бованным?
мысли.
причина такова: «ИМА-пресс» хо­
Сказка скоро читается, дело делается четА делать
книги особенные, да больно
дольше: «Три дня и три ночи промучил­ сомнительные
авторы попадаются. Что
ся Соловей. Черные вороны уже сади­ и попытаюсь доказать,
предварительно
лись ему на голову. И все эти дни и глотнув чаю и съев мармеладинку.
ночи молился разбойник Богу, горько
все суета сует, игра кажимо­
каялся в своем душегубстве, слезно мо­ сти...Итак,
а заодно — врут кален­
лил прощения, давал обет, что все свое дари.и Умнимости,
Друка было опубликовано три
добро раздаст бедным, уйдет в чернецы, десятка В.
строк, зато фамилия его упоми­
чтобы всю остатнюю жизнь отмаливать
налась в статье со знаменательным,
душегубство. И Господь услышал его —
судьбоносным названием «Друк, това­
веревка развязалась».
и Барт. (Несколько предваритель­
Благими желаниями вымощена доро­ рищ
ных замечаний к вопрошению о месте
га в сказочное царство. Разбойник отча­ социалистического
реализма в искусстве
сти обманул и самого Бога, в чернецы XX века)» («Даугава»,
1989, № 8). И
ушел, а добро не роздал, сохраняется мир
жил
при
постоянной
угрозе: выйдет,
оно до поры до времени под заклятием
выйти, не может не выйти книга
в огромном железном сундуке, положен должна
его стихов. И ведь вышла, хотя и с
поверх чумной труп (сказка — ложь, да большими
задержками (1991). А годом
в ней намек, потому обращаю внимание позже появилась
на прилавках.
работников санэпидемслужбы на такую
мудрость — не имей
колоритную деталь). Грянет срок, клад стоПодтверждается
рублей, все решают кадры. И реши­
явится на землю.
ли: «Книга издана за счет средств дру­
Разумеется, сказки эти и в нашей
зей автора». Компания подобралась
этической традиции: «Не согрешишь —
сметливая,
да и сам Друк — человек
не покаешься», и в традиции литератур­ концептуально
крепкий, коммерческая
ной:
жилка в нем бьет ключом. Понимая, что
Много разбойники пролили
каламбур каламбуром, а произведения
Крови честных христиан...
«товарища» — сомнительный
«товар»,
Но не обойден вниманием и фольклор рукопись (тем более «друкопись», по
других народов, например, переиздана терминологии самого автора) продать
сказочная проза И. К. А. Музеуса (1993), нельзя, они решили создать памятник
поминаемого на обложке и титульном полиграфическому искусству, «книгулисте почему-то без инициалов. К слову объект», и тогда уже организовать рас­
сказать, я не совсем понимаю, как немец­ продажу.
«Первые 1000 экземпляров книги
кие народные сказки, обработанные в
стиле новелл рококо, помогут воспита­ пронумерованы»,— чуть зловеще преду­
нию наших детей. Впрочем, почему бы предили они. Пугаться не стоит, эта
и нет, и роман А. Куприна «Яма» был мера скорее всего предпринята, чтобы
посвящен российскому юношеству.
учет купившихся вести поштучно. От се­
Дело в ином. Мне нравится опреде­ бя посоветовал бы: на случай переизда­
ленная последовательность и настойчи- ния устроить и пофамильную запись,

182

Евг. Перемышлев

подобный список, несомненно, принесет
пользу потомкам, расскажет о наших
днях донельзя красноречиво. Друк —
властитель умов... А откуда он, собст­
венно, взялся?
Смена поколений, как смена карау­
лов, свято место пустое не стынет. «Гул
затих я выполз на подмостки»,— призна­
ется В. Друк, стыдливо умалчивая, из
какой щели он появился. «Из андегра­
унда»,— воскликнут апологеты. «Из под­
полья»,— прошепчут хулители. Да отку­
да бы ни выполз, тут же занял позицию
принципиальную:
В темном углу ослепленной
Отчизны
Я напеваю слова приговора.

Что же он бичует своим Ювеналовым
хлыстиком, чему выносит приговор —
десять лет без права переписки?
В поэме-справочнике «09» подсуди­
мый— «Краткий телефонный справоч­
ник городской телефонной сети». Долж­
но быть, необыкновенно преступна
мысль, что можно куда-то позвонить и
тебе ответят. Предосудительно сущест­
вование ветеринарной помощи, ремонта
стиральных машин, бассейнов, бань и
кинотеатров.
Нет ничего более глупого и подсуд­
ного, чем здравый смысл, считает автор.
Поэт должен быть безумен. И если на
губах отсутствует благородная пена бо­
жественной эпилепсии, можно в крайнем
случае почистить зубы стиральным по­
рошком. Постмодернист, он, как реакци­
онный романтик, свято верит в собствен­
ную особость:
милая, давай родим кретина
Чебурашку или буратино.

А не следует ли обратиться по друго­
му телефону: к психиатру, к столяру
или к писателю Э. Успенскому, они ква­
лифицированно примут роды. Абонент
невиновен, это звонящий — пустозвон.
Так дети и профессиональные шутники
накручивают телефонный диск, делают
ложные вызовы милиции и пожарной
команды, а потом хихикают в темном
углу. Только стало накладно шутить.
Слышишь этот звонок? Он звонит по
тебе — нынче есть определители номе­
ров.
Или я ошибаюсь? А кто он — Друк?
Перелистаешь страницы, все знакомые
лица, но не он. То молодой Н. Заболоц­
кий, то А. Введенский, то кто-то еще.
Да он имитатор, ремесленник, подгреба­
ет, что плохо лежит, а поскольку царит
бардак, то плохо лежит все. Из втор­
сырья мастерит свой стих, и так прими­
тивно. Любой другой в силах вырезать
безделушку точь-в-точь:
такая тонка-я
и непрозрачна-я
така-я бе-ла-я
така-я мрач-на-я.

•

— выклеивает В. Друк на занятиях в
группе продленного дня, а вот схожая
картоночка, поглядите:
калина беелыя
палена краасныя
ду-ша-днис-мел-лая
тва-яж-ни-щас-на-я 10

Один шаблон, одинаковая конструк­
ция, словно пользуются набором «Юный
филолог» с описью вложения: «Парадиг­
ма — 1 шт., эпитеты — 3 шт., рифмы —
4 шт.» и инструкцией по сборке.
Примеривая названия — то постмо­
дернизм, то концептуализм, не могут
сочинители подобрать к лицу. А вправ­
ду, как величать человека, создающего
не стихи, не прозу, а тексты? Текстовик?
Или посоветовать им назваться парадигматиками и по рожденцами? Суета сует,
ведь и постреализм, декларируемый В.
Друком,—очередная игра для отвода глаз
противника, а цель иная — попытаться
занять реальный пост (что и удалось:
В. Друк встал во главе организованного
им же института по изучению сновиде­
ний. Спи спокойно, дорогой товарищ и
брат).
Оно резонно спросить: а какое отно­
шение имеет издательство к книге, соз­
данной иждивением родных и близких
поэта? В том-то и дело, что почти ника­
кого, а книжечка эта останется на счету
«ИМА-пресс». Уж сколько там заплати­
ли, что стоило отдавать издательскую
марку на подержание? Или подкупила
издательство идея — сделать книгу осо­
бую, «книгу-объект». А воплощение
средненькое. «Концепция, макет, дизайн,
рисунки» принадлежат Ольге Остафьевой, фантазии ей достало лишь на то,
чтобы оформить сборник в виде теле­
фонной книжки.
Случайный просчет? По иной причи­
не не удалась книга «Митьки» и стихи
Олега Григорьева» (1991 —1993), кни­
га, которую читатели ждали и выискива­
ли в магазинах: давным-давно ее объяви­
ли, но тогда она не вышла. Теперь
отпечатанный тиражом 1000 экземпля­
ров и продававшийся в магазинах по че­
тыре тысячи рублей сборник стихотворе­
ний Олега Григорьева недоступен — изза цены, из-за мизерного тиража. К то­
му добавить, вернее, вычесть,— формат,
что больше самого большого альбомного,
печать в три цвета, не подобающие слу­
чаю картинки. «Внутреннее» и «внеш­
нее» отторгает друг друга: стихи так не
издают, стихи в таких книгах не читаютЛюди куда-то стоят
Прямо, потом назад,
В подворотню, сквозь дом,
В угол и снова кругом.
Мы проверили с другом:
Ни лавки, ни продавца.
Люди просто стоят друг
за другом —
Без начала и без конца.
18 См.: Вадим Коэовой. Из трех книг, М.,
«Прогресс», 1991, с. 72. Думаю, то, что стихи
этого поэта датированы более ранними го­
дами, ничего не меняет.

•

Вечернее чаепитие

еж Издатели опять сделали ставку на
«митьковскую» графику, а что общего
у этих жизнерадостных, растиражирован­
ных малевателей и трагического лири­
ческого поэта?
Мистика
бессмысленного,
продол­
жающегося действия. Зачем? Почему?
Никто не понимает. Люди не понимают
сами себя.
Мы зарабатываем деньги на всякой
ерунде, утверждают в «ИМА-пресс»,
чтобы делать настоящие, интересные
книги. Но серия «Галерея мистики», из­
даваемая «для денег» совместно с нов­
городским издательством «ДЕКОМ», и
по подбору авторов, и по переводам
лучше аналогичных серий, она заслужи­
вает обстоятельного специального раз­
говора. Издательству стоило бы работать
именно ради такой серии. Однако на
Кожевнической улице в Москве трудятся
люди симпатичные, но заблуждающие­
ся...
Они
думают — художественный
авангард существует...
Сделаю перерыв. Сладко подымлю
папиросой, пуская колечки к потолку.
Расскажу анекдот, приличный и к слу­
чаю.
У одной бедной мамы был сын-урод.
Голова огромная, работать не может, а
деньги откуда-то берет. Решила мама
проследить.
Наступил вечер. Сын собрался и вьь
шел, мама за ним. Свернули в темный
проулок. Сын выбрал забор с дыркой,
залез, а голову в дырку высунул.
Идет поздний прохожий. Сын кричит
страшным голосом: «Мужик, а, мужик!
Давай деньги!» Прохожий видит — здо­
ровая башка торчит, испугался. Полез в
карман. А урод торопит: «Давай, му­
жик, побыстрее, а то сейчас весь выле­
зу!»
Альтернативная, андеграундная куль­
тура, явив себя полностью, кончилась,
о чем и заявила вслух со страниц жур­
нала «Контр Культ Ур’а» (1991, № 3):
«Прежде всего, наша редакция считает
нужным уведомить читателя в том, что
он держит в руках уже не существую­
щий журнал».
Как было там тепло, удобно, не в
подполье, нет, в подполе,— сыро, по
стенкам распластались декоративные
мхи. Вылезать неохота, а пришлось. И
теперь надо отряхиваться и чиститься
припублично: «Мы изначально «имели
место быть» как сугубо андеграундное
издание, как принципиальный самиздат.
В результате логики внутреннего разви­
тия мы докатились до типографской
формы выпуска данного номера. Даль­
нейшее существование на этом уровне
привело бы к неизбежной спекуляции
на всем, чего мы достигли в самиздат­
ской ипостаси, к предательству своих же
изначальных деклараций. Нам остается
объявить метод выпуска данного номера
типографским суицидом андеграундного
журнала». Почтим еще одного усопшего
вставанием со стула и прогулкой по ком­
нате, дабы размять поясницу.

Чашка пятая, выпитая
при свете звезд
Смотрю на книжные полки, бережно
поглаживаю пальцами корешки и думаю,
сколько книг опоздало к сроку, сколько
останется стоять в праздности, пылясь
и занимая чужое место. Вот «Нолю
ludens» И. Хейзинги (М., Издательская
группа «Прогресс», «Прогресс-Академия», 1992). Зачем он сейчас, переведен­
ный с опозданием на шестьдесят лет,
когда мысли эти, пересказанные изуст­
но, давно усвоены с голоса? Зачем
первый том «Заката Европы» О. Шпенг­
лера (М., «Мысль», 1993), изложенный
отличным языком, прекрасно прокоммен­
тированный? Эти книги нужны были
раньше.
Сейчас поздно.
Поздно —
страшное слово, почти синоним умира­
ния.
Из изданий подобного рода любопыт­
на книга П. Флоренского (Спб., Мифрил,
Русская книга, 1993), объединившая
«Иконостас», «Храмовое действо» и про­
чие статьи по искусству. Издана она без
примечаний и путем едва ли не противо­
законным, наверное, взяли публикации
из разных сборников и журналов, сло­
жили воедино, попусту не ломая голову;
но мне нужны нс трактаты Флоренского,
интересна личность отца Павла. Время
культуры кончилось, наступает время
человека.
О том, что это так, свидетельствует
и первый выпуск биографического аль­
манаха
«Лица»
(М.-Спб.,
Феникс:
Atheneum, 1992). Здесь опубликованы
воспоминания о Ф. К. Сологубе и М. А.
Кузмине, биографический очерк о Г. Г.
Шпете, и вместе с названными фигура­
ми, бывшими всегда как бы на втором
плане, возвращаются и воспоминатели —
Е. Я. Данько, О. А. Гильдебрандт, вовсе
вытесненные на периферию памяти11.
Вышло «Полное собрание произведе­
ний в двух томах» Александра Введен­
ского (М., «Гилея», 1993)^ первоначаль­
но изданное в «Ардисе», а теперь пере­
работанное и дополненное. Вышли в двух
книгах «Слезы на цветах» («Глагол»,
1993) Е. Харитонова, этого стран­
ного рыцаря голубого цвета, певца уже
не сексуальных меньшинств, а гомосек­
суального одиночества^ отверженности,
почти не публиковавшегося при жизни.
В первую книгу вошли стихи и проза в
том виде, как сам он собрал и выстроил
их перед смертью, книга вторая вобрала
разрозненные произведения, а также во­
споминания и статьи о писателе.
Оба собрания тщательно подготовле11 Впрочем, все перепутано, не разобрать,
кто стоял в центре своей эпохи., кто в сто­
роне. Возник пристальный интерес к лич­
ностям маргинальным: «Художественная ли­
тература» намеревается издавать и художе­
ственную прозу Ф. В. Булгарина, и его док­
ладные записки. Жизнеописание Ваньки
Каина, принадлежащее Матвею Комарову,
тоже дожидается своего часа. И кан знать,
не переместятся ли эти люди^ с задворков
времени в самую гущу событий.

m
ны, откомментированы, и у них общий
недостаток — они слишком серьезны.
Нельзя о литературе игровой, привязан­
ной к моменту, рассуждать языком пусть
и не академическим, безынтонационнымВременная перспектива утрачена (либо
обретена, тут можно толковать двояко).
Поздно, поздно. Или же — рано. Тре­
буются энциклопедии, справочники. Они
есть, но их мало. Выпущено второе, до­
полненное издание «Справочника по
ГУЛАГу» (М., «Просвет», 1991) Жака
Росси, труд выстраданный и откуплен­
ный годами заключения. Книга не для
чтения, а для того, чтобы помнить. Па­
мятник. Пусть так, вдруг мистическое
влияние книги запечатает прошлое 12.
И жаль, если так, думаю я, читая
превосходную книгу «Золотой век худо­
жественных объединений в России и
СССР» (Пб., «Издательство Черныше­
ва», 1992), первый выпуск из серии
«Справочники по русскому искусству».
Вот каким изданиям следует оказывать
государственную финансовую поддерж­
ку. Жизнь художественных объединений
и групп с 1820-го по 1932 год представ­
лена с замечательной полнотой, приве­
дены выдержки из манифестов и высту­
плений, приложены именной и топогра­
фический указатели. Где разыскать то­
мики из пятитысячного тиража, где
найти другие выпуски серии?
А в планах издательств обосновались
антологии — русский футуризм, акме­
изм, символизм, обэриуты. Рынок не
успел насытиться текстологически точными, полными изданиями не футури­
стов вообще, а Б. Лившица, В. Хлебни­
кова, не вообще символистов, а Вяч. Ива­
нова, А. Белого. И снова антологии, ан­
тологии. Какая разница, советские или
антисоветские: субъективный подбор,
субъективные статьи. Эпоха антологий.
Что же, поговорим и о них.
Поговорим немного о скитаниях веч­
ных и о земле, листая составленную
С. Г. Семеновой и А. Г. Гачевой антоло­
гию «Русский космизм» (М., Педагоги­
ка-Пресс, 1993). Мелькают имена А. В.
Сухово-Кобылина, Н. Ф. Федорова, В. И.
Вернадского, мелькают фрагменты тек­
стов, в отточиях и косых скобках. Не от­
точия страшны, спокойствие страшно.
Спокойствие комментаторов и составите­
лей. Пишут-то о жизни и смерти, о челоееческих чаяниях преодолеть земную
тщету, встретиться с близкими и за чер­
той, куда каждый шагает поодиночке.
Вспоминаю мемуары В. Шкловско­
го, о том же. О том же — и по-другому:
«Циолковский сказал тихим голосом:
— У Вас большой лоб. Вы должны
разговаривать с ангелами.
— Нет,— сказал я.
Циолковский ответил:
12 П. Флоренский говорил, что каталоги­
зирование — признак конца, исчерпанности
явления. Действует ли обратный закон —
составить, внести в каталог, чтобы вытес­
нить из действительности, лишить бытийственной силы? В данном случае это необхо­
димо.

Евг. Перемышлев

•

— А я каждый день.
Может быть, я ему показался анге­
лом-спасителем. Сын его застрелился
от голода».
Если это и выдумка, обман, то обман
возвышающий. Такой комментарий к тео­
риям К. Циолковского мне дороже сотен
страниц квалифицированной болтовни.
Борение жизни и смерти — всегда
апокриф. В толстовском ли представле­
нии: «Умер,— прошептали над ним.
«Нет, я еще жив»,— попытался сказать
Иван Ильич». Или в том, как умирает
Захар Воробьев. Или даже в безапелля­
ционном утверждении, что — гигнулся
Безенчук. Всегда. Даже в эпоху антоло­
гий и собраний сочинений.

Чашка шестая, е чаем спитым
Когда далеких два года назад изда­
тельство «Терра» объявило подписку на
собрание сочинений Р. Киплинга (М.,
1991), радости не было пределов. Киплинговские книги — редкость. Но вот
тома выкуплены, и стало понятно, как
удалось пятитомник выпустить за столь
короткий срок. Попросту взяли двадцати­
томник 1916 года издания П. П. Сойкина и перекинули на новый шрифт. Чего
легче? Вступительной статьи нет, мало­
мальских комментариев тоже.
Кто является инициатором такого
рода собраний, не знаю, но появилось
их много. Сначала они и спросом поль­
зовались, теперь ажиотаж поутих. От­
комментированные сборники в новых
переводах оказались нужнее. Нужны,
конечно, и собрания, да выпускать неко­
му. Дело и не в переводах: старые лите­
раторы, перекладывавшие на родной
язык сотни страниц в месяц, трудились
добротно. Но кто станет сверять и редак­
тировать эти тексты в новых издатель­
ствах? Нет специалистов.
Нет и заинтересованности, обурева­
ют иные идеи. Почему бы не переиздать
«юбилейного» Л. Толстого? А появились
шальные деньги, можно и купить что-то
готовое, поновей. И появляется Стивен­
сон (М., «Терра», 1993, т.т. 1, 2, 3), чутьчуть отличающийся по составу от
«правдинского» и без комментариев.
Качество полиграфии все хуже, бумага
желтеет на глазах.
Справедливости ради отмечу, «Тер­
ра» издала и специально подготовлен­
ный двухтомник А. М. Ремизова (М.,
1993). И что же? Слог предисловия и
комментариев коряв, но это бы ладно,
что сказано-то, послушайте: «... Не этот
год был виноват, а сказались последст­
вия предыдущего: одной рецензии А. А.
Измайлова в газете «Биржевые ведомо­
сти» по поводу ремизовского плагиата.
А. Ремизов тогда работал над сказками
<...> и опубликовал две, незначитель­
но обработав записи А. Афанасьева.
Отсюда — «плагиат».
Выдумка, да еще повторенная и в
комментариях. Выдумка и то, что ошель-

•

Вечернее чаепитие

мованного писателя никто не поддержал.
Посочувствовали самые разные люди,
в том числе и В. Розанов. А сказка, об­
работанная Ремизовым, была из сборни­
ка Н. Е. Ончукова13, где печаталась в
записи М. М. Пришвина. Тут, собствен­
но, и заключается нерв происшедшего.
М. М. Пришвина, выступившего в защи­
ту «плагиатора», и слушать не стали —
молод, а кто посолиднее, не считал воз­
можным полемизировать с «Биржевкой».
История эта, описанная самим Ремизо­
вым, опубликована в книге «Огонь ве­
щей» (М., «Советская Россия», 1989).
Книгу по иному поводу упоминает и со­
ставитель двухтомника, но, судя по все­
му, с содержанием ее не знаком.
И такого рода уточнения я могу при­
вести, наверное, в связи с любым новым
изданием, где есть вступительные ста­
тьи, хоть какие-то комментарии и при­
мечания. Да чего уж! Хотите еще при­
мер, как составляют собрания сочине­
ний? Извольте.
Берем известного автора, чьи книги
в основном переведены на русский язык,
собираем под единообразную обложку,
снабжаем супером. Готово дело — перед
вами собрание сочинений X. Кортасара
в четырех томах производства «СевероЗапада» (т. 1 — 3, СПб., 1992). Разгля­
дываю эти тома (читать-то я почти все
читал раньше, даже комментарии Б. Ду­
бина перекочевали из других изданий),
разглядываю и вспоминаю И. А. Тертерян, чьими трудами и в конечном счете
чьей жизнью откуплены они. И статьи
перепечатали тертеряновские, написан­
ные от всей души, но с оглядкой на
календарное время, когда говорить раз­
решалось вполголоса. По совести, трех­
томник 14 следовало бы посвятить ее
светлой памяти. Не посвятили. Бог с ни­
ми. Покаялись разбойники и праведника­
ми обернулись. Есть вещи отраднее.
Наконец-то появилось хорошее соб­
рание сочинений Эдгара По (М., «Прес­
са», 1993). О полиграфии и оформлении
тут и говорить как-то зазорно, а состав
превосходный. В первом томе на выбор
переводы стихов и поэм американского
писателя, сделанные К. Бальмонтом и
В. Брюсовым, дополнены переводами
других поэтов. «Ворон», к примеру, дан
в четырнадцати версиях. Три других то­
ма заняли рассказы и повести. Обшир­
ные комментарии — сиди, вчитывайся,
наслаждайся. Сюда бы еще бумагу по13 Откуда возникло недоразумение, понят­
но. Набор смысловых клише продолжает
существовать: сказочник — Афанасьев, ком­
позитор — Дунаевский, шахтер — Стаханов,
хлопкороб — Мамлакат, пограничник — Карацупа, соратник Ленина — Бонч-Бруевич.
Потому и трудно личности, возникнув из
клишированного небытия, занять место в
культуре, стать собой.
' 14 Мистика. Когда-то не удалось добиться
разрешения издать кортасаровский роман
«Книга Мануэля», теперь роман, видно, сам
воспротивился, а четвертый том обещанного
четырехтомника испарился, улетучился, ис­
чез. пока его ждали торговцы и выискива­
ли покупатели.

185
лучше, переплеты вместо обложек, ка­
кие-нибудь заставки, портрет автора
(иллюстрации тут излишни). Этим кни­
гам нужен воздух, они воспрянут, рас­
правится съежившийся на страницах
текст.
Будь я директором богатого издатель­
ства, фантазирую, попивая чаек, купил
бы права и сделал бы дорогой четырех­
томник, который обосновался бы на
книжных полках на десятилетия. Спрос
проверен — пятисоттысячный тираж ра­
зошелся почти полностью...
Осторожно складываю книжечки со
страницами, грозящими вот-вот рассы­
паться, с кривыми полями, с серой бу­
магой. Вдруг в окно влетел ворон, карк­
нул «никогда» и уселся возле сахарни­
цы, кося блескучим глазом.

Чашка седьмая, с крыжовенным
вареньем
Как повелось, когда ночь сгущается
за окном и прочие темы исчерпаны, вре­
мя поговорить о любви.
Половой вопрос всегда был в России
одним из острейших15 и животрепещу­
щих. В десятые годы он вставал над
страницами Михаила Арцыбашева и над
страницами журнала «Юность» в годы
шестидесятые. Решению его с одинако­
вой истовостью отдавались и правые, и
левые, и демократы, и либералы, и боль­
шевики, еще сидящие в подполье и уже
вышедшие оттуда.
Что должен делать русский человек
на рандеву? Стоит ли вообще туда хо­
дить? Может ли гражданин спать с жен­
щиной, а любить родину? Как вести
себя, если шел в комнату, а попал в дру­
гую? Каково в постели место русской
интеллигенции? Вот некоторые из мил­
лиона терзаний, знакомых всякому рос­
сиянину. Решения, как правило, оказы­
вались негативными 16.
И потому сомнительного содержания
брошюрки о том, что жена делает, пока
мужа нет дома, не могли втиснуться меж
томов энциклопедического словаря Брок­
гауза и Ефрона и «Эрфуртской про­
граммой», а желтые газетки со всякого
рода объявлениями: «Хорошенькая де­
вица двадцати лет готова выполнить
любую домашнюю работу и прочее» или
же «Красивые девушки — богатым гос­
подам» — еще более желтели, ведь шли
разве на обклейку окон к зиме.
Мы бы и хотели решить злополуч15 Гвозди, на которых спал Рахметов.—
как бы переведенное из словесного ряда в
систему наглядных образов выражение, оз­
начающее «женское», тут «девичье»: «И хо­
чется. и колется...» И образ, как со школь­
ных лет известно, олицетворяющий аскезу
и самоограничение во имя самовоспитания И
борьбы за высокую цель,— те же вытеснен­
ные, точнее, полувытесненные, метоними­
чески обозначенные страх и желание.
16 Неспроста и Евгений Базаров, вспоми­
ная любимую женщину, смущенный и вос­
хищенный, заявляет: «Такое тело да в ана­
томический театр!»

186

Евг. Перемышлев

ный вопрос положительно и даже прочи­
тать вместо рассуждений о любви опи­
сание этой самой любви, по возможности
подробное, чтобы понять: что же она
такое? И временами припадали к окнам,
делая вид, будто высматриваем, как там,
на улице, а сами глазами выискивали
запретные строчки на старых газетах.
Да и язык наш, выработанный куль­
турой, не приспособлен для подобного
описания. То пассивный, по мягкости
своей благоприобретенной не покоряет
действительность, а отражает, оттиски­
вает в себе, словно воск, обтекает; то
крепче кремня, называет — и точка. Как
справиться ему с жизнью, тем более
ночной, где движение, где стоны и меж­
дометия? Самое полное эротическое опи­
сание в русской литературе, верно, та­
кое:
Шепот, робкое дыханье.
Трели соловья.
Серебро и колыханье
Сонного ручья...

Тут и слезы, и волшебные изменения
милого лица, и отблески, и лобзания, и
заря, заря...17
Создавшийся провал, который нам
самим преодолеть несподручно, с большей-меньшей ловкостью заполняют сочи­
нения переводные 18 либо газеты и газе­
топодобные образования — «Красная ша­
почка», «СПИД-инфо» и изготовленные
в таких же форматах при аналогичной
верстке «сборники» эротических «но­
велл». Они либо перелагают западные
образцы любовного жанра на посконный
русский, либо имитируют эти образцы,
17 Любопытно, во-первых, что в фетовском
стихотворении представлены оба случая
«русского эротического описания»: и конста­
тация факта, без его разработки, и метафо­
рическое, данное в виде параллелизма. Вовторых, что не менее интересно, оба описа­
ния соподчинены синтаксически и, чере­
дуясь. составляют единое, двуплановое це­
лое. Описание событий — в то же время и
описание самой любви, кончающейся «пи­
ком». всплеском. Тут ряд запятых сменяет­
ся восклицательным знаком и отточием.
18 Перечисление возможных серий потре­
бует труда, назову лишь показательное по
иронии имя «Секс-пир». А лидирует тут при­
балтийское издательство «Полина», создав­
шее узнаваемый и вполне подходящий для
тематики внешний вид книги, нечто вроде
«покет-бука». предлагающее приличные пе­
реводы вполне приличных авторов с мало­
приличной по-нашему тематикой. Правда, и
тут не без анекдота. Роман Мануэля Пуига
«Любовь в Буэнос-Айресе» (Вильнюс, 1993).
пусть и насыщенный откровенными сцена­
ми, произведение явно постмодернистское
по стилю. И желающему прочитать про
«это», продраться сквозь отточия, голово­
кружительный монтаж эпизодов и прочее
будет ой как трудно. «Полина», впрочем,
свое наверстает и ошибки исправит. Изда­
тельством объявлены четыре серии, на вся­
кий вкус: о любви, мистика и ужасы, трил­
леры. эротика Установка такова: «Очеред­
ная книга всех четырех серий будет появ­
ляться на прилавках через каждые две не­
дели. Вы узнаете эти книги по яркой облож­
ке, карманному формату и недорогой цене».
Издатели рассчитали точно — такие книги
будут покупать, обложка и карманный фор­
мат не помеха, это ведь в нашем понимании
не «литература», ее «стыдно демонстриро­
вать». а надо хранить под спудом, прочи­
тать и выбросить. Единственный случай де­
шевой и покупаемой книги.

•

либо работают в жанре «развернутого»
объявления, «репортажа», «зарисовки»,
когда клубницизм вкранлен в текст ра­
зоблачительного и
информационного
содержания. Впрочем, язык и тут про­
тивится, огрубляет и без того но черес­
чур изящный первоисточник.
Оригинальную попытку совокупить
русскую культуру и мировой сексуаль­
ный опыт предприняла еженедельная
газета «Гуманитарный фонд» (№ 2
(24—179), номер которой встретился
мне по случаю. Здесь, в интервью-бесе­
де, проведенной Марией Арбатовой с
двумя «молодыми психоаналитиками» —
Кариной Гюльазизовой и Сергеем Пиме­
новым, долго тревоживший всех половой
вопрос получил прямой половой ответ.
В непринужденном обмене мнениями
о русском менталитете, бердяевской
«вечной женственности» России, зарпла­
те русского мужика и запросах русской
бабы выявлено много приятных и вол­
нующих вещей. Например, Мария спра­
шивает, как единобожие связано с чув­
ством вины, характерным для россияни­
на и россиянки, а Карина отвечает:
«Поговорим не о единобожии вообще, а
о христианстве. Я лично человек верую­
щий, но я испытываю здоровый инстинк­
тивный ужас оз? трупа на кресте. И если
я ношу крест, то без трупа. Я не прием­
лю поклонения трупу, мощам».
«Нормальная традиционная некрофи­
лия,— поясняет Мария психоаналитикам
и предается воспоминаниям.— Никогда
не забуду детского отвращения, когда
после приема в пионеры на Красной
площади меня загнали в мавзолей. А эта
русская любовь лобызать покойника».
Тут бы и рассказать, как ей удалось
поцеловать Ленина, но вступает опять
Карина.
«Некрофилия в масштабах ментали­
тета очень опасная вещь,— предупреж­
дает она и говорит о Ленине и Сталине.
И снова научное определение: — Чело­
век европейской культуры сильно фикси­
рован на некрофилии, но европейская
некрофилия, помноженная на совок,—
это просто клиника».
...Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам...

— торжественно читает Мария, когда
вступает Сергей. «Дело в том, что некро­
филия очень тесно завязана с темой
жертвенности. Была девушка, непороч­
ная, она рожает ребенка, заранее зная,
что он понесет крест. Вот вы обе, вы
готовы рожать ребенка на обслуживание
идеи? — спрашивает Сергей, вероятно,
собираясь разоблачаться, и, отчаявшись,
машет рукой.— Думаю, нет»,— разобла­
чает он собеседниц.
«Мне лично идея принесения женщи­
ной ребенка в жертву кажется разруши­
тельной в космическом смысле»,— гово­
рит женщина по имени Мария.
Столь же интересно решается и про­
блема
проституции,
десяток-другой
строк заменяет роман Достоевского, при­
чем текст диалогизирован, слышны раз-

•

187

Вечернее чаепитие

ные голоса и разные точки зрения.
«Общеизвестно,— обращается
Ма­
рия к психоаналитикам,— что женщина
идет на панель не за куском хлеба, а за
эмоциональной реализацией».
Карина опровергает: «Если мы говорим о проституции, то начнем с того, что
это профессия, это творчество».
Мария обижается за себя и подруг:
«Имидж путаны глубоко поэтизировался
масскультурой. Если сложная натура, то
не докторша наук, не высококлассный
специалист, не женщина-лидер, а нечто,
за деньги отдающееся на разных пред­
метах, что, кстати, женщина-интеллек­
туалка в нашем поколении делает не
хуже и не за деньги. Как выяснилось,
интеллект в этом деле не помеха. Это
был очередной фаллократический миф».
Так они сидят и в беседе врачуют
себя, выговаривают комплексы и затаен­
ные обиды. А не обратиться ли этим
психоаналитикам к другому психоанали­
тику, а тот, в свою очередь, обратится
к еще другому психоаналитику, который
опять-таки обратится к еще одному пси­
хоаналитику, пока цепочка не замкнется,
дважды опоясав земной шар по эквато­
ру?
В газете «Гуманитарный фонд» пред­
ставлена и литература, например, стихи
Московского объединения лесбийской
литературы и искусства (МОЛЛИ), сти­
хи Я. Могутина, собирателя и коммента­
тора творчества Е. Харитонова 19.
А есть и просто стихи, «поэзия для
поэзии». Интересно, попивая чаек, про­
читать стихотворение Энхтувшина Уртнасана из Монголии, написанное чудным
внятным слогом (какие-либо указания
на перевод отсутствуют, видно, в дале­
ких степях русский язык все еще счита­
ется международным).
На дворе ребята.
На ребятах бабы.
Как мне нравится баба русская,
А как мне хочется
Девушку российскую!
Ее лицо — как запах
Французских духов,
Ее задница — как египетское
Зеркало.
А если подбросить вверх то.
Что у нее между ног.
То получится солнце красное.

Не знаю, надо ли так разбрасывать­
ся, но — обидно. Окаянные дни, прокля19 Увеличение количества литературы та­
кой тематики имеет свои причины. Для мно­
гих — это простой способ быть замеченным.
Секс-меньшинствам требуется реабилитация
после долгих лет запретов и гонений. Пара­
доксально, что в нашем сознании любовные
проблемы сейчас могут решаться и таким
образом. Та сексуальная жизнь, которую ве­
дет большинство,— часть повседневности,
домашняя обязанность и рутина. А любовь,
по усвоенным культурным канонам, должна
быть необычайна, событийна. Не отождеств­
ляя себя с героями этой литературы, мы не
отнимаем у нее право и называться «лю­
бовной», писать «о любви». Преодолевать
извечные запреты помогает и «экзотика»
материала, чем опять-таки пользуются не­
которые авторы (на эксплуатации «экзоти­
ческой» темы построены вещи Э. Лимонова,
во всем остальном писателя традиционного,
почти классического).

тые монголы. Может, мне тоже нравится
русская советская баба пообширней да
еще интеллектуалка, выделывающая на
разных предметах за бесплатно голово­
кружительные антраша. Да я не кричу
об этом на улице и в прессе. И потом,
что же, прямо так, просто, без черему­
хи? А как же чеховский крыжовник? —
пытаюсь кисло улыбнуться.— Как же
набоковская
Лолита,
«огонь
его
чресел»? Как же бунинские «черные
женские подмышки» 2°? Как же высокое
чувство? Но Лолита выросла, крыжов­
ник созрел, а подмышки выбриты на­
всегда.

Чашка последняя, с «таком»
Если меня спросят, что наиболее
симптоматично для современной куль­
турной ситуации, я вспомню издатель­
ство «Ренессанс», много и сладкоречиво
рекламирующее качество своей работы
и высокую культуру своих книг. Подпис­
ной купон на вторую и третью серии
«Мира мистики», выпускаемые «Ренес­
сансом», вклеен в книжный блок одного
из томов. Хочешь — бери ножницы и
вырезай, хочешь — ходи выкупать сле­
дующие тома с этой книгой, а продавец
будет в ней расписываться и ставить
галочки.
Если меня спросят, как кратко опи­
сать современную жизнь, я просто раз­
верну тематический план издательства
«Высшая школа», где представляют по­
собие по анатомии лягушки: «Лягуш­
ка — наиболее распространенный объект
экспериментальных исследований, кото­
рый используют в учебном процессе
практически во всех областях биологии
<...>, в медицине, ветеринарии и др.
Для многих исследователей серьезным
препятствием является отсутствие долж­
ных анатомических знаний. В книге под­
робно описаны важнейшие структуры
организма. Приведена латинская терми­
нология» .
Это означает — режут, не зная-не ве­
дая, по живому. Им бы разобраться,
им бы не полосовать бедных квакушек
почем зря, не мучить их, пропуская ток
сквозь тело, раздрызгивая на части, не
имея навыков, кроме навыка резать,
но ведая, что творят. И возводят нера­
зумность свою и жестокость свою на на­
учную основу, облекают в латинские
термины. Это говорит о нашем времени
больше, чем о проблемах профтехобра­
зования...
Чай допит, варенье съедено, крошки
сметены со стола. Только расходится по
комнате пар. И темно за окном.
Господа, а не кажется вам, что все
летит к чертовой матери? Но и в том
нет уверенности. А может быть, чертова
мать летит к нам? Кто знает.
20 Выражение заимствовано из книги
В Шкловского «Гамбургский счет» («Изда­
тельство писателей в Ленинграде», 1928).

«Бывают странные

сближения...»

Кирилл КОБРИН

Донасьен-Ал ьфонсФрансуа де Сад
и Николай Гаврилович
Чернышевский
ОПЫТ
ПАРАЛЛЕЛЬНОГО
ЖИЗНЕОПИСАНИЯ

«...остается еще одно действенное средст­
во — симуляция, философствование без
оснований, в каждом шаге «основывающее
самого себя».
«Что вдруг?»

1—1 ачну со следующего: их невозможно
1 1 читать. То есть их книги. Невозмож­
но взять томик, скажем, «Пролога» или
«Жюльетты» и растянуться с ним на ди­
ване, развалиться в кресле (вынесем в
скобки — уютный камелек, атласный ха­
лат или вельветовая домашняя куртка,
завывание ветра за окном, полседьмого
вечера — виски с умеренным количест­
вом садовой, если шалит печень — ду­
шистый «Пиквик» или «Эрл Грей», теп­
лый свет торшера, диалоги персонажей,
описания природы, «он сказал», «она
сказала», злодеи-судейские, вовсе не
лишние «лишние люди», трогательная
смерть Бергота у вермееровой картины,
«но никакого Александра Ивановича не
была» и проч., и проч.). Их книги изуча­
ют — именно «изучают»—за письменным
столом, дома или в библиотеке, делая
многочисленные записи в кондуиты и лег­
кие карандашные отчеркивания на полях.
Последнее — в том случае, когда упомя­
нутый томик находится де-юре и де-фак­
то в безусловном владении исследовате­
ля, что, как ни странно, бывает чаще с
экзотическим Садом, чем с доступным
(в смысле владения), почти публичным
Чернышевским.
Так вот, за письменным столом книги
не читают...
Отечественного героя моих сумбурных
заметок смутно помнят лишь по какимто школьным снам пресловутой Веры
Палны, пошедшей по рукам перестроеч­
ной либеральной публицистики, да по
изысканному жизнеописанию в сиринском
«Даре», где Чернышевский, что говорит­
ся, не ночевал, не оставив даже оплть-

М. Р ы к л и н

таки пресловутого своего «клопиного»
запаха. Маркиз, наскоро очерченный бой­
кой рукой одного московского литерато­
ра, оттиснут для нас скорее в скучной
пазолиниевской фильме да в превосход­
ном томике «Ad Marginem», где о нем
рядят более читабельные литераторы,
чем он сам.
Однако в сторону двусмысленности —
все эти «мы читали, что он не читал, что
она знает, что их не читают». Расчистим
подиум. Погасим лампы в зале. Вклю­
чим подсветку. Негромкая музыка. Пер­
вым выходит «божественный маркиз»,
«человек с полным красивым лицом, оде­
тый в серый фрак на голубой подкладке,
жилет и розовые панталоны, со шпагой,
охотничьим ножом и тростью». За ним,
несколько неуклюже — Чернышевский
(подробности внешности см. на портре­
те, среди прочих членов политбюро ЦК
Великой Русской Литературы, в коридо­
ре любого филфака — университетского,
пединститутского — что рядом с пыль­
ным тупичком напротив «Кафедры пре­
подавания русского языка в националь­
ной школе»). Первым начинает говорить
де Сад. Вот как, в слабом переводе с
французского, звучит его знаменитый
афоризм:
«Нас возбуждает не объект похоти, а
сама идея зла».
Посмотрите, Чернышевский тоже опь­
янен, возбужден не конкретными целя­
ми — политическими, социальными, сов­
сем даже и не Ольгой Сократовной как
объектом эротического желания; нет, его
занимает только одно — «идея справед­
ливости», а точнее — «идея порядка»,

•

Д.-А.-Ф. де Сад и Н. Г. Чернышевский

что для Чернышевского есть «идея доб­
ра». Для Сада «идея зла» ведь тоже есть
его личная «идея добра»; «зло» есть садическое добро. Так что наши герои —
«идеалисты» во всех смыслах этого сло­
ва, в том числе житейском. Пылкие.
Идеалисты.
Но понятия имеют склонность крив­
ляться, подмигивать, оборачиваться всяк
миг чем-то новеньким, прикидываться
кем-то другим, словно Баль дан дере в
«Симплициссимусе». «Идеалисты». Да.
Но и «эгоисты». Так по крайней мере
говорит молва. Вспомним отлитый в
бронзовом кодексе чести юного пионера
«разумный эгоизм» Николая Гаврилови­
ча. Маркиз, кстати, тоже любил вели­
чать себя эгоистом. Но вот вопрос: был
ли Сад Нарциссом? Нет. Чернышевский?
Попробовал бы! Заклиная себя и окру­
жающих: «Эгоисты, эгоисты, эгоисты
мы!»,— эта парочка не преуспела — ведь
нельзя быть эгоистом, равнодушным к
себе самому, причем к себе с большой
буквы. Себе. Вот так. О том, что Чер­
нышевский был себе неинтересен, гово­
рит сам стиль его писаний. Сад же ви­
дел себя, свое тело, свой разум лакея­
ми, прислужниками неких всесильных
страстей-либертенов (внеположных ему);
т. е. просто инструментами вроде искус­
ственного фалла и несчастной Жюстины.
Такими эгоисты не бывают.
Посему и «удовольствие» — не для
этих двух. Они хотят действовать, и если
в силу неких жизненных обстоятельств их
действие — нескончаемая писанина (по
Фрейду — сублимация), то вот герои их
действуют, и как!
А стеснены Сад и Чернышевский бы­
ли по ряду причин, и вот вам главная
из них. Они были «зеки», т. е. лучшую
часть жизни провели в тюрьме, ссылке,
психушке (последние два места — по ин­
дивидуальной склонности властей). Ин­
тересно, что оба наших героя попали в
заключение несправедливо; поверьте, за
«это» в то время ни в России, ни во
Франции не сажали. Да, маркиз пытал­
ся устроить некие «оргии», раздавал
шлюхам какие-то конфеты возбудительно­
го свойства, от коих у милых девиц слу­
чались расстройства желудка, кого-то
высек или кто-то его высек... Завел не­
сколько любовниц... Как вы понимаете,
за это во Франции маркизов надолго не
отправляли в Венсенн или Бастилию. Тем
более в Шарантон. Мелкие стычки с
властями у Саца были, но все его так на­
зываемые преступления — мелочь по
сравнению с поведением таких либертенов «старого режима», как, например,
граф Шарль Шароле. Маркиза сгубила
самая обычная теща, вытребовав у Лю­
довика XVI «lettre de cachet» (королев­
ский указ о заточении без суда и следст­
вия), по которому ее зять просидел в
Венсенне 5 лет 5 месяцев и 3 недели и
в Бастилии — 5 лет и 5 месяцев. Что же
до Чернышевского, то общеизвестно: он
не совершал ничего ему инкриминиро­
ванного — дело Николая Гавриловича

189
было сфабриковано, что, в общем-то,
странно для сравнительно либеральных
60-х.
Итак, две невинные (или почти невин­
ные) жертвы обстоятельств и произвола
властей. Оба не допущены до дела, их
Дела. Сад, сознательный и циничный
противник монархии (впрочем, как и лю­
бой другой «-архии»), не отравляет сво­
ими ядовитыми речами скучноватых де­
путатов третьего сословия в Генеральных
штатах (а он бы их отравил! Что уж там
какие-то девки, конфетки...), не клянет­
ся в Зале для игры в мяч, не призывает
санкюлотов похерить лозунги и просто
резать, резать. В результате отсутствия
маркиза (как считает сам маркиз) Рево­
люция прикрыла свое причинное место
(а причинное место Революции — наси­
лие} тряпками с благонамеренными ло­
зунгами; а когда маркиза, что называет­
ся, допустили, то допустили лишь до
должности комиссара по организации ка­
валерии в парижской секции Пик. Яко­
бинцы («Пики» — якобинская секция)
оказались прагматиками, ведь Сад —
некогда майор кавалерии. Идеалист Сад
оказался ненужным прагматичной Рево­
люции, тем более — прагматичнейшему
Консулату и Империи. Похожая история
произошла и с Чернышевским. Вместо
того чтобы на страницах либеральных из­
даний важно полемизировать с реакцион­
ными супостатами по крестьянскому или
польскому вопросу либо давать ценней­
шие советы правительству (как это делал
некий звонарь из Лондона), он затерялся
где-то за Уралом, в каком-то Богом (но
не министерством внутренних дел) забы­
том Вилюйске, где от отчаяния все пи­
сал, писал, но никто более его не читал.
Практичные демократы уже взяли с не­
го все, что он мог дать: «Что делать?»,
гражданскую казнь, мученичество. А жи­
вой еще человек неистовствовал в окру­
жении якутов, не понимая, что его об­
манули. Последняя курсистка оказалась
реалистичней «позитивиста» Чернышев­
ского.
Теперь немного о Боге. «Атеист» Сад
может вполне сойти за «негативного тео­
лога». Вспомним, как пылко начинает
звучать дотоле почти бесстрастная его
речь, стоит лишь возникнуть Богу на
развилке его рассуждений. Вот любо­
пытнейший пассаж о Христе из «Разго­
вора священника с умирающим»: «Но
это и был тот, кто заслужил наказание
в высшей степени. Бунтовщик, наглец,
клеветник, мошенник, вольнодумец, гру­
бый шут и опасный бездельник, способ­
ный внушить доверие толпе, стал в ито­
ге достоин наказания при тогдашнем по­
ложении в Иерусалиме. Отделаться от
него представлялось очень мудрым...»
Как мы видим, в порыве гнева маркиз
примеряет маску то аристократа («на­
глец», «мошенник»), то верноподданного
патриота («бунтовщик»), то религиозно­
го ортодокса («вольнодумец»), наконец,
даже рабочий костюм веберового протес­
танта («опасный бездельник»). Распра-

190
ва над Христом оправдывается политиче­
скими обстоятельствами («при тогдаш­
нем положении в Иерусалиме»). «На се­
бя посмотри!» — хочется сказать де Са­
ду. И, действительно, именно маркиз —
бунтовщик, наглец, клеветник, мошен­
ник, вольнодумец., грубый шут (как вер­
но, если вспомнить его театр в Шарантоне), опасный бездельник. Какое сча­
стье, что он не стал еще одним Мирабо!
Уж не Иудой ли описал Христа де Сад?
Уж не считал ли себя маркиз Иудой? Уж
не видел ли он, в духе раннехристиан­
ских ересей, себя новым Иудой, предаю­
щим Христа, но уже в новых условиях,
при повторном розыгрыше той же ситу­
ации? Иуда выдал врагам Христа, Сад
должен был выдать врагам — что? —
христианство. Приведу здесь пару ци­
тат, тщетно пытаясь хоть как-то подкре­
пить этот внезапный и сомнительный по­
ворот моих рассуждений: «Нужно, что­
бы мир содрогнулся, узнав о преступле­
нии, которое мы совершим. Нужно за­
ставить людей краснеть за то, что они
принадлежат к тому же роду...; я тре­
бую, чтобы был воздвигнут монумент,
удостоверяющий это преступление перед
всей вселенной, и чтобы имена наши бы­
ли запечатлены на нем нашими собствен­
ными руками». Или вот, еще более крас­
норечивое: «Мне бы хотелось отыскать
преступление, которое оказывало бы по­
стоянное действие, даже когда я бездей­
ствую, так, чтобы в каждое мгновение
своей жизни, даже во сне, я была причи­
ной какого-то расстройства и чтобы рас­
стройство это могло распространяться до
такой степени, когда оно сможет по­
влечь общую порчу или же столь бес­
просветный беспорядок, что его воздей­
ствие будет еще продолжаться даже и за
пределами моей жизни». Не правда ли,
нечто среднее между старухой Шапо­
кляк и Иудой?
Религиозность автора «Что делать?»
и вовсе не нуждается в доказательствах.
Выходец из поповского сословия, он, по­
пав в Петербург, тут же вступает в зна­
менитый монашеский орден, тайную ас­
кетическую секту по имени «русская ин­
теллигенция». То, что Священным Пи­
санием для Николая Гавриловича были
Писания Фурье, а Отцов Церкви заме­
нил Спенсер и К °, ничего не меняет:
важна психологическая установка. Сту­

Кирилл Кобрин

•

денты, с трепетом и гордостью режущие
лягушек, не менее фанатики, чем гашишины. Не будем далее распространять­
ся на столь тривиальную тему; это поле
уже изрядно потоптали: здесь можно
встретить как следы нервической поход­
ки Николая Бердяева, так и неторопли­
вый барский шаг Бориса Парамонова.
Что же, как говорили в средние века,
пигмеи, взобравшиеся на плечи гигантов,
видят дальше самих гигантов.
Итак, прочертим мелком на зеленом
сукне длинную линию (у края мел кро­
шится и остается лежать — покинутый —
посреди элементов собственного распада)
и перевернем все карты. Не-гедонисты (а
потому — не-эгоисты). Идеалисты. Ста­
рые зеки. Зеки со стажем. Зеки, говорят,
любят слушать романы. Зеки-интеллек­
туалы любят их сочинять; аббат Фариа
сочинил «Графа Монте-Кристо» и года­
ми рассказывал его несчастному зеку
Дантесу; заключенный Щ — не помню,
какой номер — до сих пор рассказывает
нам роман про красное колесо. Романы
компенсируют зеку то, чего он лишен.
Наши герои здесь — не исключение, и
лишены они самого главного — возмож­
ности действовать, но энергия, страсть,
фанатизм придали их романам неподдель­
ную чудовищность и притягательность
одновременно. Для интеллектуалов, ко­
нечно. Отнюдь не для нормальных лю­
дей. Поэтому их книги не читают: их,
как я уже говорил, изучают. Психологи­
чески писания Сада и Чернышевского —
вещи одного порядка, но содержание их,
конечно, различно. Чернышевский энер­
гически и напористо мечтает о чем-то
простеньком, как летнее ситцевое плать­
ице в горошек,— о смешении пристойно­
го недорогого борделя с женским обще­
житием из советских фильмов 50-х. Мар­
киз по-французски рассудительно^ конст­
руирует совершенно невозможный «Сад
пыток и наслаждений»: все там строго
расписано — оргия перемежается фило­
софствованием: в 2.00 ночи все расхо­
дятся спать.
Впрочем, о принципиальной разнице в
содержании сочинений этих двух авто­
ров должна поведать специальная рабо­
та под названием, скажем, «ДонасьенАльфонс-Франсуа де Сад и Николай
Гаврилович Чернышевский»,.

Отклик
Протоиерей АЛЕКСАНДР КИСЕЛЕВ. ОБЛИК ГЕНЕРАЛА А. А. ВЛАСОВА
(^записки военного священника). Нью-Йорк. Путь к жизни. Воспоминания Алек­
сандра Киселева о Власове были выпущены одним из многочисленных эмигрант­
ских книгоиздательств США, если не ошибаюсь, где-то на рубеже семидесятых
и восьмидесятых годов. В СССР книга, разумеется, не издавалась, да и в нашу
посткоммунистическую Россию она пришла не совсем легальным путем: экземп­
ляр, приобретенный с лотка, издан явно пиратским способом. «АППО. Заказ
№ 526. Тираж 10 000 экз.» — вот и все выходные данные... Ссылки на эту книгу
встречаются в монографии немецкого историка И. Хоффманна «История власовской
армии» (Париж, ИМКА-ПРЕСС, 1990), критические упоминания о ней содержат­
ся в статье бывшего военнослужащего 2-й Ударной армии И. Левина «Генерал
Власов по ту и эту сторону фронта» («Московский комсомолец», 18.12.91). Словом,
воспоминания А. Киселева имеют достаточно широкую известность в узких кругах
в числе прочей литературы, посвященной Власову и власовцам.
«•Своей книгой я хочу участвовать в воскрешении подлинного облика гене­
рала Власова, его сподвижников в их общем с нами деле — духовном восстанов­
лении нашего отечества», — такова поставленная автором цель, к ней он движется в характерной для священнослужителя плавной повествовательной манере,
образно и патетически сглаживая наиболее острые углы.
Здесь сразу оговоримся: всю многочисленную армию исследователей тра­
гического и непростого феномена Власова можно разделить на два лагеря: в пер­
вом Власова свято ненавидят и презирают как предателя и нацистского прихвост­
ня, во втором Власова воспевают как руководителя антисталинской оппозиции
и вождя вооруженной борьбы с большевизмом. А. Киселев принадлежит ко вто­
рому лагерю, то есть массовое предательство мыслит как «русскую революцию»,
а олицетворение предательства — генерал Власов — выглядит под его пером свя­
тым мучеником. С одаой сто-роны, он имеет полное право на такое изображение—
это право очевидца, право свидетеля, право участника описываемых событий.
С другой стороны, Киселев, по его же собственному признанию, является убежден­
ным носителем власовской идеологии. Следовательно, уже поэтому его книга не
может считаться исторически объективной. История и идеология столь же чужды
друг другу, как вода и огонь: имея равные права на существование, они не могут
жить рядом, не уродуя или не притесняя друг друга. Жизнь показывает, что из
нанизанных на идейную нитку цитат и фактов при желании и достаточной ловко­
сти рук могут выйти красивые бусы, однако историческая правда часто прячется
не в цитатах, а в контексте и нанизывается не на всякую идею.
Киселев, например, безоговорочно оправдывает факт предательства Вла­
сова тем, что тот якобы служил идее спасения России от большевистского ига.
Приводимые им' аргументы традиционны для многих авторов: «необходимо де­
лать различие между отечеством и родиной», «измена отечеству ради спасения
родины не только допустима, но, может быть, и обязательна», «укажите вторую
реальную силу, которая в то время боролась с коммунизмом» и т. д. Подобные
формулировки лишь еще больше запутывают изначально неоднородную суть власовского феномена, да и сам автор, бывает, становится их жертвой. Уж если раз­
личать нерушимую «родину» и абстрактное «отечество», которое (в понимании
Киселева) можно и нужно предать, то к чему тогда приведенные выше слова ав­
тора о «духовном восстановлении нашего отечества»? По-разному можно истол­
ковывать и тезис о «реальной силе», борющейся с коммунизмом. Вот было бы
сраму, если б в 1812 году антикрепостнически настроенное русское крестьянство
собралось — да и ушло под знамена Бонапарта! Из идейных, так сказать, сооб­
ражений. А что — тогда в России тоже не было «второй реальной силы», боров­
шейся с крепостничеством. И гвоздил бы Герасим Курин Дениса Давыдова, а Ва­
силиса Кожина — кавалерист-девицу Дурову... Так что власовское движение не
просто результат ложно понятого патриотизма: антикоммунизм его вдохновителей
стал для них самоцелью. Истоки власовской армии следует искать не в нравст­
венных качествах русского человека, но в том океане зла, которое принесли на­
родам Советского Союза сталинизм и фашизм. Зло способно породить только зло,
и этим порожденным злом стала армия власовцев, людей без родины.
Человек, видимо, осторожный, Киселев старательно «отмывает» Власова не
только идейно, но и иллюстрируя его личностные качества: «Власов производил
сильное впечатление и своим внешним обликом. В нем светилась спокойная и по-

192

Отклик

Ф

коряющая убежденность. Это не была самоуверенность. Источник его духовной
силы лежал вне его. Это была сила правды, сила выстраданного и познанного.
<...> Его слово было всегда веским...» Это скорее всего действительно правда.
По воспоминаниям многих очевидцев генерал Власов трусом не был и в боевых
операциях 1941 —1942 годов от пуль не прятался. Его сильное влияние на лю­
дей признавал и Илья Эренбург, встречавшийся с ним в марте 1942 года на Вол­
ховском фронте. Так что Власов — изменник не по трусости или слабости, он
изменник по убеждению, сознательный изменник.
Обильно перекладывая собственный текст цитатами и свидетельствами, Ки­
селев достигает внутреннего единства книги, создает выразительный облик сво­
его героя — человека мудрого, ведущего пуританский образ жизни, ревностного
христианина и пламенного патриота. Все в целом кажется, увы, неестественным,
хотя по отдельности многие эпизоды заслуживают интереса и внимания.
Сложнее обстоит дело с соратниками Власова. Федор Трухин, Василий Ма­
лышкин, Михаил Меандров выглядят в воспоминаниях Киселева не просто агн­
цами — они положительны до содрогания. Говоря, к примеру, о Георгии Жиленкове, Киселев вскользь замечает: «Близко знавшие его... сохранили впечатление
о нем, как о человеке, живущем перед зеркалом: Хорошо ли я сказал? Хорошо
ли я выгляжу? Некоторые считали его беспринципным, ибо он легко склонялся
на сомнительные вещи, однако он никогда не шел на соглашательство с гитле­
ровцами и резко оспаривал их, включая министра пропаганды Геббельса». Пояс­
ним лишь одну из «сомнительных вещей», на которые «легко склонялся» Жиленков: его редкостный антисемитизм, силою которого Жиленков мог «оспари­
вать» не только Геббельса, но и, пожалуй, самого Гитлера. Киселев по доброте
душевной о таких вещах предпочитает умалчивать.
И все же, несмотря ни на что, книга Киселева познавательна. Если отвлечь­
ся от ее идеологической задачи, можно обнаружить немало штрихов и деталей,
помогающих составить или пополнить представление о мятежном генерале; это
тем более важно, что о Власове подавляющей массе россиян практически ничего
не известно.
Что бы ни писали о Власове, национальным героем ему не быть никогда.
И не только потому, что любое предательство аморально в самой своей сути, но
еще и потому, что ни одна государственная власть ни в, одной стране из одного
только здравого смысла не решится воздвигнуть на пьедестал идею отчуждения
родины от отечества, которое «можно предать». Оттого, наверное, в России Власов был, есть и останется «белым пятном» истории, и даже в период разбуше­
вавшейся гласности сказано о нем так мало. Слишком щекотливая тема.
Валерий ВОЛКОВ

К СВЕДЕНИЮ УВАЖАЕМЫХ АВТОРОВ
Редакция не рецензирует рукописи, а только сообщает о своем реше­
нии.
Рукописи, присылаемые на дом работникам редакции, не рассматрива­
ются.
Рукописи редакция не возвращает.
Рукопись может быть возвращена только при условии предваритель­
ной оплаты автором почтовых расходов редакции на пересылку.

%%%%%%%%%%%%«%%%%%%%%%%%%%%^%% <

*%%%%%%^

Премии Журнала «Октябрь»
за 1993 год
Иван ОГАНОВ. Венок грехопадений. Роман (№№ 5, 6).
Людмила ПЕТРУШЕВСКАЯ. Сказки для всей семьи (№ 1).
Юнна МОРИЦ. На умственном сдвиге ушедших в себя...
Стихи (№ 2).
В. С* БИБЛЕР. Национальная русская идея? — Русская
речь! Опыт культурологического предположения (№ 2).
С. А. НИКОЛЬСКИЙ. Аграрные реформы и крестьянство
’
(№ 8).
Евгений ПЕРЕМЫШЛЕВ. Панорама (№№ 9, 12).

Оганов И. И.

Библер В. С.

Петрушевская Л. С.

Никольский С. А.

Мориц Ю. Л.

Перемышлев Е. В.

^^^^^^^^^^^^^^/^^^^^^^^^г^^г^^^^^^^^^^^ч^^^^^^

360 руб.

Индекс 73293

%/*</*^*^*/*/^*/*^**^%^%^%^V%^%^%^%'%^^%

НАРОДНЫЙ НЕЗАВИСИМЫЙ
ПЕНСИОННЫЙ ФОНД
Вы хотите иметь обеспеченную старость? У Вас появилась эта воз­
можность: вступайте в Народный независимый пенсионный фонд, создан­
ный на основании Указа Президента Российской Федерации № 1077 от
16 сентября 1992 года. Кроме государственной пенсии, Вы сможете по­
лучать гарантированное ежемесячное пособие. Для этого нужно стать
участником Фонда.
Для наглядности приводим таблицу с расчетами, исходя из ежеме­
сячных отчислений участника Фонда в размере 1000 руб.

3 года
5 лет

Внесенная
сумма
(в рублях)

36 тыс.
60 тыс.

212 тыс.
1400 тыс.

ПожизненЕжемесячнаяная ежеме- пенсия в течение
сячная
5 лет
пенсия
(в рублях)
(в рублях)

15,7 тыс.
103,7 тыс.

15,8 тыс.
103,8 тыс.

Почтовый адрес: Российская Федерация, 123423, г. Москва, про.
спект Маршала Жукова, дом 39, корп. 1.
Телефоны: 947-85-49,
947-88-94.

0132-0637. Октябрь. 1994. № 1:

1

Фонд заключает договоры на пенсионное обеспечение как с физи­
ческими лицами, так и с предприятиями в пользу их работников. Виды и
категории пособий самые различные: пенсия по старости, пенсия по ин­
валидности, пособие по безработице, пособие детям. Категории пособий:
единовременное, срочное, комбинированное, пожизненное, отсроченное.
На все возникающие вопросы готова ответить Вам исполнительная
дирекция Фонда.

— 192;

Срок
участия
в Фонде

Начисленная Фондом
итоговая
сумма на
именном
счете
(в рублях)