Text
                    




И*д. Комитета Популяр. Худож. И ядае. при Гос. Акад. Истор. М атер. Культуры Л^еивгр. Областлит Кя 22464 Тираж 3000 Зак. № 2173. Объем 22*/а п. л. Типография Облфо, им. Котлякова, к а з. Грибоедова, 30-32. 1-30
И З ПРОШ ЛОГО РУ СС КО ГО ИСКУССТВА Акад. П. П. Соколов ВОСПОМИНАНИЯ РЕДАКЦИЯ, ВСТУПИТЕЛЬНАЯ С Т А Т іГ я И П Р И М Е Ч А Н И Я Э. Г О Л Л Е Р Б А Х А Комитет П оп уляри зации Х удож ественны х И здан ий при Госуд. А кадем ии И стори и М атер. К ул ьтуры Л Е Н И Н Г Р А Д . 1930
Р ам к а облож ки воспроизведена с первого и зд ан и я „Б ориса Г о­ дун ова" А . С . П уш кина (1831 г.); надпись н а облож ке сделана (по о бразц у ш риф та того же и зд а­ ния) худож ником Е. Д . Белухою. •Государственная ордена. Ленина ■ Н И 2020075955
Л истов п ечатн ы х КНИГА я QQ 55 В гтерепл. един, соедин. №№ выи. ИМЕЕТ о«<1) я ZS X •ч а. «с «* S иі « • гSQ ; г* 5 ** !& . з О 5* 1 È>3
г
Э. Голлербах П. П. Соколов и его „Воспоминания“

В мемуарной литературе, воспроизводящей рус­ скую жизнь 40 — 60-х годов прошлого века, „Воспо­ минания“ художника П. П. Соколова занимают видное место по обилию сведений о литературной и художественной жизни России в сочетании с тща­ тельно выписанным бытовым фоном. Если они порою уступают воспоминаниям именитых современников художника в смысле глубины наблюдений и значи­ тельности выводов, то в отношении некоторых явлений они, напротив, оказываются более точными и содержательными: сосредоточенный и зоркий глаз художника иногда воспринимает события и все их „окружение“ более четко, чем всегда „обсуждаю­ щий“, но не всегда „запоминающий“ взгляд писателя. В воспоминаниях П. П. Соколова перед нами проходят „классические“ типы литераторов и ху­ дожников той эпохи, когда социальный уклад страны создавал разнородные условия творческой работы — привилегии для одних и преграды для других; „случайные люди“ , „самородки“, „разно­ чинцы“ были, сравнительно, редкостью. В литера7
туре господствовал „писатель - дворянин“, „писа­ тель - барин“, нередко помещик, владелец кре­ постных, человек обеспеченный. Д. В. Григорович в своих. „Литературных воспоминаниях“ отмечает, что „литераторы сороковых годов имели полную возможность писать неторопливо, холить свою ра­ боту; большая часть из них состояла из людей более или менее обеспеченных. Вознаграждение за литературный труд не было для них вопросом жизни“. Некоторым писателям приходилось завоевывать себе положение путем упорного труда, преодоле­ вать нужду и лишения (Некрасов, Достоевский), но, как общее правило, писатель принадлежал к обес­ печенному сословию. Особенно типичны такие, ныне основательно забытые, но в свое время очень заметные, люди, как, напр., Е. П. Ковалевский, о кото­ ром рассказывает в своих воспоминаниях Соколов. „Разночинец“ особенно „густо пошел“ в литера­ туре конце прошлого века и продолжал в начале текущего завоевывать позиции. Тип писателя-барина стал отходить в прошлое задолго до революции 1917 г. Литература стала все более проникаться профессионализмом, превращаясь в основной, а не побочный заработок, проникаясь насущно-трудовым интересом *. * К ак докум ент, типичны й для отмираю щ ей эп охи » б ар ­ ственной" л и тературы , зам еч ател ен „ Д н ев н и к “ А . Б л о к а (осо­ бенно первы й том). Блок, как и некоторы е другие виднейш ие 8
Академия Художеств эпохи К. Брюллова.
■. ' ■- • Я ІІЙ ■
Зачатки „обобществления“ литературы, усиление публицистических мотивов и, вместе с тем, расши­ рение круга деятелей искусства и литературы отно­ сятся именно к той эпохе, с которой начинаются личные воспоминания П. П. Соколова. Это придает особый интерес его запискам. Сороковые годы — не знаменуют ли они некий психологический перелом в жизни русского общества или, по крайней мере, его культурных верхов? Нет сомнения, что каждая историческая эпоха создает особый тип людей — не. штамп, но как бы контуры, не основу, но очертания, отмеченные у самых раз­ личных людей какою-то стилистической общностью. Год смерти Пушкина—1837—явился той гранью, на которой „начались 40-е годы“. Так бывает: С. А. Венгеров не случайно относил 90-е годы к XX веку, говоря о русской литературе новейшего времени; хронологические сдвиги обусловлены „своеволием писатели дореволю ционной эпохи, был, в сущ ности, писателем рантье. Его дневник, с „переж иван иям и“ н а первом плане, с частыми прогулками „п р о сто т а к “ (а не только в редакцию „за гонораром “), с ф игурой м ец ен ата—Т ерещ енко едва ли не в центре издательских возм ож ностей, составляет заклю чительное звено в длинной цепи „барственн о-писательской“ м ем уарной литературы . Таких дневников больш е не будет, ж изнь писа­ теля склады вается по иному. Важно не „что“, а „как": б ы товы е услови я прежних лет, разум еется, ничуть не „ком п ром етирую т“ и не „умаляю т“ Блокэ, но, несом н енн о, их „тон “ сделал „м у­ з ы к у “ блоковского дневника. 9
эпохи“; термины „30*е годы“, „40-е“, еще какиенибудь — имеют условный характер, порою выходя из рамок десятилетия, порою съужаясь. С кончиной Пушкина закончился период „большой“ поэзии — называть ли ее классической или романтической — все равно; и медлительный темп жизни перешел на иной: не оттого, конечно, что 30 октября 1837 г. впервые в России свершился пробег поезда из Петербурга в Царское Село — первая попытка вы­ теснить мальпосты (о которых упоминает Соколов) и „перекладные“ — паровозом, а потому, что „иное племя“ по иному стало воспринимать жизнь. В наши дни только иногда, очень редко, в час досуга, про­ ходя вечернею порой по тенистым аллеям Летнего сада, остановившись в бездумном созерцании на набережной Невы, где когда-то стоял „А. С. Пуш­ кин с мосье Онегиным“, или бродя в вековых аллеях царскосельского парка, куда тот же Пушкин любил возвращаться, чтобы сливать с шуршанием широко­ шумных лип голос памяти, говорящей о годах ли­ цейских, — только тогда можно на миг ощутить — понять — почувствовать стиль и темп „той“ жизни, пушкинской, жизни 20-х, 30-х годов, с путеше­ ствиями в дормезах и тарантасах, с остановками на почтовых станциях, на постоялых дворах, с дол­ гими, неторопливыми беседами за самоваром, с би­ серными чубуками, шлафроками, вышиваниями по канве, с альбомами стихов, с чувствительными ро10
мансами при свете оплывающих свечей, и—оставляя в стороне шелуху быта— с очень искренним и глу­ боким мировоззрением у лучших людей эпохи. У представителей до-пушкинской эпохи и пуш­ кинского времени было „житие“, „эпопея“; с 40-х годов началась „биография“, „хроника“. У тех жизнь была монолитом; у последующих она превратилась в осколки, фрагменты, „ералаш“. Изменился и харак­ тер мемуаров: „летопись“ превратилась в „листки“. Таковы и записки П. П. Соколова, подобно запис­ кам его современников. Перелом от пушкинской эпохи к 40-м и последующим годам сказался на мемуарной литературе раздроблением, мозаичностью, эпизодичностью материала. Люди перестали чув­ ствовать свою судьбу, как органическое целое: и она распылилась на „впечатления“, встречи, анекдоты. Исторический процесс ритмичен, похож на вол­ нообразную кривую: подъем — спуск, подъем — спуск. От одного перелома до другого — примерно тридцатилетие. И по запискам Соколова можно проследить нарождение двух формаций, два этапа пути русской интеллигенции: 40-е годы и 70-еКонец века принес новый сдвиг; несколько, может быть, „преждевременные“ роды при недавнем пере­ ломе подводят к образованию новой формации — вновь на исходе тридцатилетия. Эта периодичность наблюдается как в обществен­ ной и литературной жизни, так и в области изобра11
Зительного искусства, неизбежно связанного, так или иначе, с процессом развития общества и с на­ правлением литературы. Прилив новых сил здесь также особенно заметен в 40-х годах, затем в 70-х и 90-х. Д о 40-х годов мы замечаем в истории русского искусства небольшую группу одаренных масгеров-одиночек, наряду с безличной академи­ ческой группой живописцев-службистов. В области искусства выходцы из народа чаще, чем в литера­ туре пробивали себе путь к успеху, благодаря тому, что на хорошую живопись всегда был спрос, как на „предмет обстановки“. Но и тут господствовали „династические“ условия: профессора Академии Художеств пользовались особыми преимуществами при воспитании своих детей, протекционизм играл важную роль в жизни и м п е р а т о р с к о й Академии, и еще большую роль играло частное меценатство. Воспоминания Соколова дают очень показательный материал для характеристики академической атмо­ сферы 30-х и 40'Х годов, с мундирами и шпагами профессоров, с бестолковыми конференциями и за­ кулисными интригами, с ложноклассическими кано­ нами, с некрополем гипсовых слепков в классах и кладовых. Прав А. Н. Бенуа, указывая („Ист. русск. жив.“), что все, происходившее в стенах Академии Художеств до появления К. Брюллова и Ф . Бруни, имело, в сущности, довольно мало отношения к под­ линному искусству. Величайшими русскими худож12
никами XVIII и начала XIX века были Левицкий, Боровиковский, Венецианов — мастера, никогда не учившиеся в Академии, а не та безличная масса акаде­ миков и профессоров, которая официально счита­ лась носительницей искусства. Русские „Рафаэли“ и „Пуссэны“ культивировали в Академии живопис­ ные шаблоны, скучные и мертвые, считая их выс­ шими образцами художественного творчества. А ка­ демизм изживал себя, выпуская не художников, а каких-то чиновников искусства, усвоивших опре­ деленное мастерство, но не умевших, за редкими исключениями, преодолеть трафарет, завещанный им маститыми учителями. Появление в 30-х годах Брюллова и Бруни на арене академического преподавания произвело на­ стоящий перелом в судьбе Академии. Для П. П. Соколова эта роль Брюллова оста­ лась незамеченной,—может быть, потому, что в 30-х годах он был еще мальчиком, способным восприни­ мать лишь эффект внешнего успеха своего знаме­ нитого дяди, а также связанные с Брюлловым анекдотические и компрометантные истории. О ттал­ кивающие чер’ы Брюллова - человека заслоняют перед взглядом мемуариста историческое значение Брюллова - реформатора, каковым он явился в 30 — 40-х годах. Брюллов силою своего таланта сумел оживить умирающий академизм, влить в него новые силы. В его творчестве не было искренной 13
убежденности, он больше стремился поразить во­ ображение зрителя, блеснуть великолепием коло­ рита, чем раскрыть некую художественную истину,— но все, что он делал, было ново и свежо по сравне­ нию с до-брюлловской академической мертвечиной, и в этом значение Брюллова. Миссия Брюллова и Бруни в истории русской живописи равнозначна миссии Менгса, Энгра и Делароша на Западе: они обновили и продлили академическое направление, окружили его ореолом славы и величия, подняли на ту высоту, с которой он затем рухнул, и, рухнув, развалился сильнее, чем если бы он был на меньшей высоте. Мучитель­ ные искания, подвижническое искусство Александра Иванова и проникновенное, внешне - бытовое, а внутренно—символическое, творчество Федотова яви­ лись бессознательной реакцией на брюлловщину: они, и подобные им, невольно, сами того не подозревая, гихой сапой подкапывались под неоклассическую традицию. Эта борьба „старого“ и „нового“ в искусстве 40 — 50-х годов не отразилась в воспо­ минаниях Соколова: он запомнил лица, типы, собы­ тия, но не самый процесс художественной жизни. Художник словно перелистывает старинный альбом с портретами: вот „Карла-Черномор“ (прозвище К. П. Брюллова), вот старик Тропинин, заботливо кормящий тараканов, вот „Клодт Фидиасович“ (как называл В. А. Жуковский скульптора Клодта), 14 ~
Страдальческой тенью проходит образ Федотова, мелькают силуэты многих других художников. При­ поминаются встречи и приключения, оживают образы театральных кумиров, воскресает вся многообразная жизнь старого Петербурга. З д есь есть законченные картины и портреты, есть и беглые наброски, эскизы, иногда карикатуры. Обращаясь к личности автора „Воспоминаний“, нельзя не остановиться, прежде всего, на обилии у него родственных художественных связей, предста­ вляющих интерес с „евгенической“ точки зрения. Исто­ рия искусства знает целый ряд случаев, когда худо­ жественное дарование передавалось из рода в род. У нас в России подобными примерами могут слу­ жить семьи Брюлловых, Бруни, Бенуа, Лансере, Репина, Клевера и др. Семья Соколовых имеет своего представителя в художественном мире до сих пор: родным внуком Александра Петровича Соколова является профессор московского Вху теина Л ев Бруни. Павел Петрович Соколов родился в 1826 г, в семье известного портретиста Петра Федоровича Соколова. Жена П. Ф . Соколова — Юлия Павловна была родной сестрой Карла Брюллова; в Государ­ ственном Русском Музее имеется акварельный порт­ рет Ю . П. Соколовой, написанный ее сыном А ле­ ксандром. О ба брата Павла Соколова Александр и Петр 15
были художниками-акварелистами, так же как и их отец, пользовавшийся славой выдающегося пор­ третиста. Необходимо вкратце остановиться на деятель­ ности отца и братьев Павла Соколова, в виду того, что обилие однофамильцев часто подает повод к путанице и ошибкам (о некоторых из них будет речь ниже). Разобраться в бесчисленных Соколо­ вых нелегко, — достаточно указать, что в одном только юбилейном справочнике Академии Худо­ жеств (1914 г.) приведено 25 живописцев с этой фамилией, не считая скульпторов, архитекторов и граверов. Петр Федорович Соколов (1787—1848)—наиболее крупная фигура в плеяде Соколовых, если имет в виду популярность художника в кругах любите лей портретного искусства. Ему принадлежит мно­ жество миниатюрных портретов акварелью, вызы­ вавших восхищение современников и пользующихся до сих пор значительным „весом“ на антикварном рынке. Можно сказать, что в 1820 — 40-х годах П. Ф . Соколов был одним из виднейших петер­ бургских портретистов. В 1839 г. он получил звание академика живописи (портретной, акварельной). Н. Н. Врангель в своей работе „Миниатюра в России“ (СПБ. 1909) указывает, что старинную миниатюру на кости вытеснили в 1820-х годах „акварельные портреты, введенные в моду Петром 16


Соколовым“. „В эпоху увлечения казенным стилем, лощеностью и выписыванием мелочей, Петр Соко­ лов порвал со старыми заветами и свободно и жиз­ ненно увидел и воскресил красоту. Сотни испол­ ненных им акварельных портретов написаны со свободной непринужденностью. Ловкое мастерство их исполнения нравилось даже людям николаев­ ского времени“. Портреты работы П. Соколова стали как бы „патентом на благородство“. В. Соллогуб говорит в „Тарантасе“, что „всякая невеста, выходя замуж, дарила жениху свой портрет, писанный Соколовым“. П. П. Соколов довольно много рассказывает в своих -Воспоминаниях“ о Петре Федоровиче, но сообщает о нем сравнительно мало фактических данных. Более подробные сведения о П. Ф . С о­ колове дает Александр Петрович Соколов, напе­ чатавший задолго до появления „Воспоминаний“ его брата (а именно в 1882 г., в „Русской Старине“) очерк — „Петр Федорович Соколов, основатель портретной акварельной живописи в России“. Он останавливается, прежде всего, на технике живописных работ своего отца, подчеркивая его значение, как создателя акварельной живописи на бумаге. Д о П. Ф . Соколова акварельные краски употреблялись не иначе, как с примесью белил; большинство акварельных красок при писании ми­ ниатюр на кости было принято смешивать с белиг 17
лами, а при писании на бумаге акварельные краски употреблялись исключительно в смеси с белилами. П. Ф . Соколов первый начал работать без всякой примеси корпусных красок. Позднейшие его по­ следователи— Гау, Шрейнцер и др. не только не обладали строгостью рисунка, присущей работам П. Ф . Соколова, но не могли усвоить того свежего колорита, тех замечательно мягких переходов от света к полутонам и глубоким теням, которые со­ ставляют главную прелесть и, вместе с тем, труд­ ность акварельного жанра. П. Ф . Соколов, по сло­ вам А. П., никогда не прибегал во время работы к каким либо приемам вне чисто живописной тех­ ники, напр, к смывкам, протираниям, сглаживаниям и т. п. Тон лица, платья, кружев или фона он накла­ дывал смело, сразу, почти в полную силу и затем деталировал его смешанными, преимущественно се­ роватыми, оттенками. Ход кисти, ее удары, спуска­ ние краски на „нет“ все время оставались на виду. Работал он быстро, делая иногда портрет в один сеанс, в одно утро. На первых его работах заметно влияние Лампи, Лауренса, Боровиковского, Левиц­ кого. Писал П. Ф . Соколов большею частью на гладком английском бристоле, иногда же (особенно для мужских портретов) брал шероховатый ватман слегка кофейного оттенка. Только в последнем слу­ чае он применял один-два мазка белилами для вы­ деления самых белых мест (напр., белья); обычно
же для всех световых эффектов он пользовался неприкосновенной белизной бумаги. Исключительного совершенства достигал он в передаче таких аксессуаров, как кружева, сохраняя в точности перепутанность кружевного рисунка и бесконечное разнообразие нюансов. Обращаясь к биографии отца, А. П. Соколов отмечает, что период времени от 1787 г. до выхода П. Ф . из Академии Художеств (1810) совершенно неизвестен. Все, что известно, заключается в сооб­ щении, что отец П. Ф . умер вскоре после его рождения, а мать, вышедшая вскоре замуж за не­ коего фон-Гильднера, не любила сына и мало о нем заботилась. Говоря о женитьбе П. Ф . Соколова на Ю. П. Брюлловой (в 1820 г.) А. П. отмечает, что братья Ю. П.—Карл и Александр—до конца жизни питали к П. Ф , дружеское и родственное располо­ жение. Это указание может отчас*ти служить коррек­ тивом к сообщению Павла Петровича Соколова о недоброжелательстве К. П. Брюллова. Из числа работ П. Ф . Соколова А. ГІ. упоми­ нает о некоторых портретах: трехлетнего цесаревича Александра Николаевича (Александра И), имп. Елиза­ веты Алексеевны, имп. Александры Федоровны, вел. княжеи Марии и Ольги Николаевны. Ему был заказан также портрет Н иколая.. I, но во время сеанса царь был в дурном настроении и портрет не удался. 2* J9
В 1842 г. П. Ф , Соколов отправился за границу, посетил Саксонскую Швейцарию, Баден-Баден, Па­ риж. В Париже он написал ряд портретов. Осенью 1843 г. художник вернулся в Россию; в 1846 г. он переехал в Москву. Здесь были написаны портреты кн. Мещерской (рожд. гр. Строгановой), княгини Щербатовой, Стрекаловой и др. Умер П. Ф. Соколов в имении гр. Н. А. О рло­ вой-Денисовой—Мерчик, около Харькова, от холеры, унесшей в 1848 г. множество жизней чуть ли не иа протяжении всей России. У П. Ф. Соколова был конкурент, менее извест­ ный современник - однофамилец — Петр Павлович Соколов (1794 — 1848), также академик портретной живописи и акварелист. Старший сын П. Ф . Соколова—Петр (1821—1899), как художник, занимает, пожалуй, второе по мас­ штабу место среди Соколовых. Учился он в Ака­ демии Художеств (курса не кончил), в 1855 г. полу­ чил звание неклассного художника по живописи портретной акварелью, в 1893 г.—звание академика. Он известен, главным образом, своими охотничьими сценами. В отличие от техники П. Ф . Соколова, писавшего тщательные миниатюры, акварели Петра Петровича Соколова отличаются более свободной, эскизной техникой; он применял белила, гуашь и пр. Произведения его неоднократно издавались в виде хромолитографий. го
В 1887 г. П. П. Соколов устроил в Обществе Поощрения Художеств отдельную выставку своих рисунков и акварелей. В следующем году им была написана картина „Крушение царского поезда 17 ок­ тября 1888 г.“; это произведение он выставлял в Петербурге и в Париже. П. К. Мартьянов в своем (довольно убогом) „Словаре-альбоме русских деятелей XIX века“ (1893) посвятил П. П. Соколову следующие строки: „Х удож ник и Н емврод, отдавш ий ж изнь труду, Е го охотницкие сцены: „М едведь“ , „Н а т яге “, „С той к а", „Н а следу“, К нам сами просятся на стены, А мы не знаем их, к великом у сты ду“... П. П. Соколов был участником выставок в А ка­ демии Художеств, где выставлялись в 1874 году его картины „О боз“ и „Баба, убивающая медведя“ (исторический эпизод), в 1876 г. акварель к стихо­ творению Некрасова „Сам Топтыгин-генерал едет на берлогу“, в 1877 г. „Охотник на оленя“, В 1876 г. П. П. Соколов дебютировал на Всемирной выставке в Филадельфии картиной „Тройка“. Петр Петрович Соколов принадлежал к числу „любимцев публики“ не только в России, но и в Париже, где его произведения охотно покупались. В житейском отношении это был „человек богемы“, типичный bon-vivant, ведший легкомысленный образ 21
жизни. Таким рисует его в своих воспоминаниях и Павел Петрович, Младший брат Павла Петровича — Александр (1829— 1913), учился в Московском училище живо­ писи, ваяния и зодчества, затем был учеником А ка­ демии Художеств. В 1854 г. получил звание сво­ бодного художника (за портрет Киреева), в 1ь59 г.-— звание академика живописи акварельной (за портрет ф.-Крузе). С 185/2 по 1907 г. А. П. Соколов состоял хранителем музея Академии Художеств; с 1896 г. числился действительным членом Академии. А. П. Соколов, в отличие от своих братьев, работавших преимущественно в исторической и жан­ ровой живописи, был, главным образом, портре­ тистом. О т отца он унаследовал тщательное отно­ шение к рисунку и детальное выписывание лица, но размер его портретов отличается от миниатюр­ ных приемов его отца, — они написаны обычно в половину натуральной величины. Другие художники Соколовы, бывшие современ­ никами П. П. Соколова, в родстве с ним не со­ стояли; из них назовем Николая Соколова (1823 — 1859) — исторического живописца, Ив. Клим. Соко­ лова — портретиста 60 — 70-х годов, П етра Кир. Соколова (1829 — 1898) — художника-реставратора и Ив. Ив. Соколова (род. в 1823 г.), академика, проф. жанровой и пейзажной живописи* Об И. И. Соколове В. Михневич в своем фелье22
тонном словаре „Наши знакомые" (1884 г.) писал, что это — „специалист по изображению охоты, пре­ имущественно псовой, поэтому и ценить вполне поэзию, драматизм и правдивость картин г. Соко­ лова могут только специалисты „борзятники“ из „Общества любителей охоты“,—нам же сие не дано,,. Кроме того, упомянем известного скульптора, академика Павла Петровича Соколова (р. 176 ? г.), автора царскосельской „Девушки с кувшином“ и. грифонов на Екатерининском канале. О нем при­ ходится вспомнить в виду совпадения имени и отчества, а также и потому, что живописец Павел Петрович Соколов занимался скульптурой, что мо­ жет дать повод к ошибкам, несмотря на разницу во времени деятельности того и другого художника *. Мемуарист Павел Петрович Соколов учился в Академии Художеств (в качестве вольноприходя­ щего ученика) в 40-х годах. Начав учиться живо­ писи, он испытал на себе недоброжелательство К. П. Брюллова и вскоре перешел в архитектурный класс, где учился у К. А. Тона. Архитектурой он занимался недолго и ,. не чувствуя в себе способ­ ности быть строителем, вернулся к живописи. * Н а остальны х С околовы х остан авл и ваться нет надобности( поскольку они не бы ли соврем енникам и П. П. С околова; отм е­ тим только, что в ХѴІІІ столетии виднейш им и з С околовы х был академик проф . П етр Ив. С околов (1753—1791) и граверы И ван А лексеевич (1717—1757) и Н и к. И в. (р. 1767 г.). 23
В 1849 г. Соколов окончил курс Академии и по­ лучил звание неклассного художника живописи исто­ рической и портретной за портрет художника Н. ИПодклюшникова. Образ Подклюшникова рисуется в „Воспоминаниях“ Соколова типичным персонажем Федотова: его облик и окружающая обстановка во всех деталях напоминают федотовского „Бедного художника“- В дальнейшем Соколов был одно время учителем рисования, преподавал в Николаевском женском институте, давал частные уроки, работал в иллюстрированных журналах, занимался декора­ тивной живописью (исполнил несколько панно в Мра­ морном дворце). Из его живописных работ обратила на себя вни­ мание картина „Святое семейство“, за которую он получил в 1864 г. звание академика. Б. Л. Тагеев в „Историческом Вестнике“ (1910, авг.) сообщает, что звание академика П. Соколов получил во время пушкинских торжеств в 1899 г., когда были выста­ влены его картины (и в том числе „Святое семей­ ство“) и иллюстрации к „Капитанской дочке“. В труде Ф. И. Булгакова „Наши художники“ (СПБ, 1889, изд. Суворина, т. III) указывается, что Павел Петрович получил это звание в 1864 г.; эта дата имеется также в юбилейном справочнике Имп. Академии Художеств“, составленным С. Н. Кондаковым (т. II). Она представляется более вероятной, так как в 1899 г. Павел Соколов был уже глубоким стариком, 71 года, 24
и едва ли в этом возрасте писал что-либо капгі^тальное. Булгаков упоминает всего о двух картинах Павла Петровича Соколова — акварель „Тройка“ (экспонировалась на всемирной выставке 1872 г. в Лондоне, была приобретена Александром II) и „Рассказы бывшего солдата“ (собственность гр. Стенбок). Тагеев называет еще ряд произведений Павла Соколова: 1) картину маслом „Иоанн Г розный и Шиба­ нов" (приобретена Кокоревым за 500 руб.), 2) аква­ рель „Смерть Ивана Сусанина“ (приобретена имп. Марией Александровной и подарена Александру И), 3) две жанровые картины (изображающие молодых женщин), написанные по заказу В. Ф . Громова, затем^'увезенные в Америку Уэнцом, 4) картину мас­ лом „Моцарт и Сальери“ (приобретена Пальчиковым) и 5) шестнадцать картин, написанных для в. кн. Ни­ колая Николаевича Старшего (находились в его дворце). Кроме того, Соколову принадлежит ряд иллюстрационных работ,—именно рисунки к „Капи­ танской дочке“ Пушкина, к „Евгению Онегину“, к „Горе от ума“ Грибоедова (все эти работы нахо­ дились в Москве у Булгакова, после смерти кото­ рого попали в другие руки), иллюстрации к „Ста­ росветским ’ помещикам“ Гоголя (были куплены Бенкендорфом, затем проданы Марксу, издавшему их небольшой книжкой), к „Тарасу Бульбе“ Гоголя, к „Арапу Петра Великого“ и „Дон Жуану“ Пушкина. Соколов занимался также и портретной живо25
писью, — им были написаны, между прочим, три портрета знаменитого актера М. С. Щепкина (в ро­ лях), портреты кн. В. А. Кочубея, баронессы Разль и др. К списку его работ можно было бы присоединить еще отдельные иллюстрационные работы, появляв­ шиеся в периодических изданиях. Их сравнительно не много и они затеряны в иллюстрированных изда­ ниях середины прошлого века, так что установить их перечень было бы крайне трудно. Особенного соблазна эта задача не представляет, так как луч­ шее из того, что было сделано Соколовым, отно­ сится, по его собственному признанию и по мнению современников, к упомянутым произведениям класси­ ческой литературы. Недавно удалось найти ряд ри­ сунков П. П. Соколова, относящихся к Павловску и воспроизведенных ксилографией в „Иллюстрации“ 40-х годов.- Э то—ранние произведения художника, еще робкие и довольно безстильные, но интересные, как зарисовки Павловского парка в старые времена, когда его пейзаж несколько отличался от тепереш­ него. Рисунки Соколова воспроизводят колоннаду Аполлона, „Ш алэ“, Висконтиев мост, давно не су­ ществующий театр (замененный другим) и прочие уголки парка. Ценность этих рисунков в том, что они показывают нам Павловск 40-х годов, т.-е. как раз той эпохи, о которой говорится в воспомина­ ниях Соколова и которая занимает видное место в 26
лйтературно-бытовой истории Павловска. Именно в конце 30-х годов и в начале 40-х, вслед за соору­ жением первой железной дороги между Петербургом, Царским Селом и Павловском, последний сделался особенно популярным и модным дачным местом, где жили представители аристократии, литературного и артистического мира. В эти годы здесь жили гр. М. Ю. Виельгорский, гр. В. А. Сологуб, Панаевы, А. А. Краевский, Н. М. Языков, здесь бывали Н. П. Огарев, Тургенев, В. П. Боткин и многие другие. Повторяем, что заслуги Соколова, как иллюстра­ тора, не в его журнальных рисунках, порою носящих ремесленный характер, а в иллюстрациях к Пуш­ кину, Гоголю и Грибоедову. Иллюстрации к „Горе от ума“ являются одной из его самых удачных ра­ бот. Комедия Грибоедова была в 60-х годах осо­ бенно любима в качестве иллюстрационной темы. В 1862 г. были изданы иллюстрации М. С. Баши­ лова (1821— 1870), гравированные Габером (Дрезден); в 1863 г. появилось малоудачное издание с рисун­ ками Иогансена, гравированными Н. Михайловым; в 1866 г. были выпущены иллюстрации П. П. Соко­ лова, гравированные Брокгаузом в Лейпциге (изд. Н. Тиблена, СПБ). А. А. Сидоров в статье „Искус­ ство русской книги“ („Книга в России“, т. II, Гос. Изд., 1925 г.) сопоставляет иллюстрации Башилова и Соколова: „На титульном листе Башилов дает крупный портрет Грибоедова и ряд медальонов • 27
с портретами героев „Горе от ума“, между которыми возятся фантастические чортики. У Соколова компо­ зиция та же, но портрет Грибоедова уменьшен, вве­ ден вид Москвы, фигуры неких молодых людей: то-есть, иллюстрационность и интерес к литератур­ ным персонажам заменяется псевдореализмом. Зато усложнение: гравюра напечатана в две краски, за­ главие набрано славянскими буквами“. Башилов еде' лал 25 рисунков к пьесе, Соколов—32. Характери­ стика типов в обоих случаях весьма различная и является, в известной мере, характеристикой самих художников-иллюстраторов. Тема первого рисунка одинакова, но ситуации различны. „Софья и Молчалин: у Башилова он ей целует руку, у Соколова они добродетельно музицируют. Первое явление: у Ба­ шилова Лиза стучит в запертую дверь, у Соколова— спит перед дверью. Характерная деталь: Соколов дает и рампу, и занавес сцены, на которой, оче­ видно, мыслит себе происходящей постановку. По­ является Фамусов. У Башилова это—великолепный тип, впоследствии использованный и Боклевским: молодящийся, щеголеватый, толстомордый барин; у Соколова—благообразно-аккуратный чиновник“. В результате сравнения этих двух иллюстра­ ционных сюит, А. А. Сидоров утверждает, что Ба­ шилов несравненно живее, интереснее, разнообраз­ нее, но Соколов—умнее, суше, строже. „Башилов порою впадает в шарж: его Скалозуб 28
поэтому уступает соколовскому, чудесно передав­ шему бурбонистый тип бессмертного полковника. Молчалин удачнее у Башилова, Чацкий не удался ни у того, ни у другого. Любопытны разнородные приемы отношения к иллюстрации вообще у обоих художников. Интеллектуальность Соколова допу­ скает большую свободу обращения с текстом. Он, например, иллюстрирует первый монолог Чацкого, описывающий московские типы, маленькими груп­ пами этих самых закулисных персонажей, соединен­ ных в один рисунок. Он дает портрет Софьи и Чац­ кого. Башилов же живее и энергичнее ведет самое действие и, всякий раз, когда иллюстрация к одно­ му месту совпадает у обоих художников, оказы­ вается выше своего подражателя“. Отсюда делается вывод, что в 60-х годах неизбежно было произве­ сти выбор между непосредственной художествен­ ностью выражения (Башилов) и типичной рациональ­ но-достижимой содержательностью (Соколов). „Цель, очевидно, была поставлена в достижении все тогоже общественного смысла иллюстрируемого явле­ ния. Но то, *что совпадало у Агина, у его преемни­ ков оказалось разъединенным. Художественно Ба­ шилов стоит ближе к 40-м годам. Соколов указы­ вал на будущее—рационалистически—трезвой исто­ рической иллюстрации конца XIX века“. Иллюстрации П. П. Соколова к „Евгению О не­ гину“ и „Капитанской дочке“ появились значительно 29
позднее: „Капитанская дочка" была издана В. Готье в 1891 г., „Евгений Онегин“ в 1893 г. Первое из этих изданий содержит 12 рисунков Соколова, гра-. вированных на меди А. Ламот, второе—6, рисунков и 16 виньеток Соколова и 2 рисунка Л. Л. Белян­ кина, воспроизведенных фототипией. Если в рисунках Соколова к „Горе от ума“ можно усмотреть влияние Башилова и Агина, то в рисунках 90-х годов сквозит некоторое влияние А. Шарлеманя и отчасти М. Зичи, видных иллю­ страторов 60-х и 70-х годов. Рисунки эти носят в общем натуралистический характер, типичный для конца прошлого века. Иллюстрации этого типа бы­ ли завершительным этапом в истории иллюстриро­ ванных изданий XIX века, за которым последовала на рубеже этих столетий реформация графического искусства, совершенная художниками группы „Мир Искусства“. В иллюстрациях к „Евгению Онегину“ есть декоративная тенденция (виньетки), но выра­ жена она еще в старомодной форме. Сам П. П. Соколов был высокого мнения о сво­ их иллюстративных работах и, не желІя быть чрез­ мерно скромным, называет в своих записках ри­ сунки к „Онегину“— „чудными“, а по поводу рисун­ ков к „Старосветским помещикам“, столь небрежно изданным Марксом, высказывает надежду, что „когда нибудь русское общество оценит эти вдохновенные работы“.
Как уже было нами отмечено, Павел Соколов занимался и екульптурой; Вольф, напечатавший в 1900 г. некролог Петра Соколова, приложил к статье снимки с ваз работы Павла Соколова, указывая, что их автором является Петр. Об этой ошибке в,споминает и сам Павел Соколов в своих запис­ ках. По словам лиц, знавших Павла П. Соколова в 90-х годах, он вел замкнутый образ жизни и по временам таинственно исчезал, неизвестно куда. Эта черта „непоседливости“ сближала его с братом Петром, от которого он отличался, однако, несрав­ ненно большей скромностью и серьезностью. Литературные опыты Павла Петровича Соколова не ограничиваются его „Воспоминаниями“: он был вообще не чужд литературных занятий и свято по­ читал звание литератора. В главе XVI он приводит свой разговор с буду­ щей женою, которой почему-то показалось при пер­ вом знакомстве, что Соколов „непременно должен быть литератором“. Художник ответил ей, что это „сильно льстит его самолюбию“, так как, „прочтя Пушкина“, он решил, что звание литератора „выше всего на свете“. Пушкин остался его кумиром на всю жизнь: он не только иллюстрировал его произведения, но и переделывал их (что гораздо хуже): им были переделаны в драмы „Дубровский“ и „Капитанская 31
дочка“. Первая из этих пьес шла в 1900 г. в Василеостровском театре и имела успех. „Открытие“ записок П. П. Соколова принадле­ жит Б. Л. Тагееву, который рассказывает („Исто­ рический Вестник“, 1910, август) о том, как ему слу­ чайно досталось несколько тетрадей с рисунками (преимущественно—иллюстрациями к произведениям Пушкина, Гоголя и др.) неведомого автора. Тагеев решил выяснить автора этих рисунков; он показал их в Русском Музее Альберту Н. Бенуа, затем в Академии Художеств—А- П. Соколову. Оказалось, что автором рисунков является Павел Петрович Соколов. Тагеев разыскал художника, встречу с которым он описывает в следующих строках: „Я вошел в ма­ ленькую, довольно мрачную комнату со сводами. По стенам висело несколько картин. Около окна стоял мольберт с начатой женской головкой. По­ среди комнаты, на постаменте возвышалась почти законченная глиняная ваза, изображающая группу из „Русалки“ Пушкина. Такая же ваза с группою „Золотой рыбки“ стояла возле одной из стен. Хо­ зяин, повидимому, только что закончил свою работу и, отдыхая, всматривался в изваяние. Это был вы­ ше среднего роста, сухой, но весьма благообразный старик, лет за 70, с признаками на лице безуслов­ ной красоты. Его симпатичное лицо приветливо улыбалось мне и он любезно предложил мне стул. 32
Петр Петрович Соколов. - Автопортрет (Гос. Рус<ки8 Музей)*

На голове у старика была надета бархатная ермолка, придававшая ему в окружающей обстановке средне­ вековый вид. Убогое помещение, жалкий, жесткий диван, ветхая мебель, все говорило о том, что ста­ рик очень нуждался“. П. П. Соколов подписал свои рисунки, принесен­ ные Тагеевым, и просил позаботиться об их сохран­ ности. После этой встречи он стал изредка заходить к Тагееву и однажды принес с собою несколько мелко исписанных тетрадей—свои воспоминания, уполномачивая напечатать из них все, что окажет­ ся интересным для печати. Тагеев не сообщает, когда были написаны воспоминания Соколова; в за­ писках Соколова почти отсутствуют даты. Начало воспоминаний (гл. I) содержит не личные впечатле­ ния, а пересказ фамильных „преданий“ (биография отца) или сообщения о давних событиях (наводнение 1824 г.). Свою личную жизнь Соколов описывает со времени раннего детства. Он говорит, наприм., что картина Брюллова „Последний день Помпеи“ подействовала на него „опьяняюще“ (гл. II): маль­ чику было в то время (1834 г.) восемь лет. Таким образом, началом его личных воспоминаний можно считать 1830-е годы; к концу 40-х годов он был уже взрослым человеком. Воспоминания охватывают около полустолетия; последняя, четверть века вовсе не затронута, что з зз
объясняется, может быть, замкнутым образом жизни автора, съужением круга интересов, наступлением старости. Некоторые ошибки в датах, сбивчивость анохронизмы можно объяснить именно дряхлостью автора: в начале 1-й главы имеется упоминание о выставке 1900 г. (в Академии Наук), как о недав­ нем событии; отсюда следует, что воспоминания написаны не ранее, как в начале 1900-х годов, т.-е. когда П. П. Соколову было уже за 70 лет. Воз­ можно, однако, что некоторые главы, или части главы были написаны значительно раньше и затем оставлены без изменений ,— тгаче трудно объяснять умолчание автора о целом ряде значительных обще­ ственных явлений конца XIX века и личных собы­ тий в жизни автора, о которых он не мог бы не вспомнить. Предположение о „мозаическом“ составе воспоминаний подкрепляется и тем, что некоторые их части носят характер более непосредственный и свежий, чем те, в которых ощущается известная „перспектива“, „историческое отдаление“. Об этом свидетельствует и повторное появление некоторых персонажей, без какой-либо последовательности в изложении. „Воспоминания“ Соколова не отличаются стро­ гой планомерностью, они лишены четкой истори­ ческой канвы. Соколов не всегда придерживается хронологического порядка в изложении событий. Например, после рассказа о художнике Федотове, 34
посещавшем классы Академии Художеств в конце 30-х, начале 40-х годов, он говорит, что не мог навещать Ф едотова во время его болезни (Ф едо­ тов психически заболел в 1852 г. и умер 14 ноября того же года), потому что был в это время в Москве, а затем переходит к смерти Пушкина („на­ ступил ужасный для России год, год утраты нашего солнца поэзии—А. С. Пушкина“) и сожалеет, что не мог поклониться священному праху,—т.-е. возвра­ щается назад, к 1837 г., когда ему было всего 11 лет. Несомненно, что весь быт и события 30-х годов описаны Соколовым с чужих слов, по отзывам старших и, может быть, только отчасти по смут­ ным воспоминаниям детских лет. Характерно, что ни И. И. Панаев, ни А. Я. Панаева, о которых он говорит как о близких знакомых, ни разу не упо­ минают о нем в своих записках, очевидно, потому, что Соколов был в ту пору еще очень юн и „не­ заметен“. В начале главы XX Соколов рассказывает о том, как он писал свою картину „Святое семейство“, за которую в 1864 г. получил звание академика; вслед за тем Соколов говорит о Крымской войне 1854—55 г.г., так что временем создания картины „Святое семейство“ можно предположительно счи­ тать именно эти годы. „Крымская кампания была в разгаре“, пишет он, и затем сообщает: „Начал выходить „Художе3* 35
ственный Листок“ Тимма. Это указание ошибочно: Тимм начал издавать „Русский Художественный Листок“ в 1851 г. Годом смерти К. П. Брюллова Соколов называет 1854 г., тогда как Брюллов умер в 1852 году. Память изменяет Соколову не только в отношении дат, но иногда и в отношении имен; так, Федора Петровича Толстого он дважды назы­ вает Федором Павловичем, скульптуру Логановского „Сваешник“ приписывает Пименову и т. д. В XXII главе своих воспоминаний Соколов рас­ сказывает о Е. П. Ковалевском в последние годы его жизни (Ковалевский умер в 1868 г.), а затем вновь возвращается к Крымской кампании. В той же главе он упоминает о взрыве на Пороховых в 1871 г. и о своем дяде Александре Павловиче Б рю л­ лове (умершем в 1877 г.). На этом, в сущности, и заканчиваются воспоминания, если не считать последней XXIII главы—„На старом пепелище“, с рассказом о Е. И. Димерте (год смерти которого установить нам не удалось) и воспоминаниями о по­ мещике Саврасове и собаке Азорке, относящимися к детским годам автора. Таким образом, воспоминания П. П. Соколова заканчиваются серединой 70-х годов. Несомненно, что записки Соколова, подобно большинству памятников мемуарной литературы, страдают местами недостоверностью и отсутствием объективности. В этом—недостаток всяких мемуаров 36
ftö сравнению с документами иного рода, предста“ вляющими собой сухо запротоколированные факты или внешнее описание исторических событий. Зато мемуарная литература отражает живое восприятие очевидца, в ней есть трепет непосредственных пе­ реживаний. Даже „сплетня“, записанная мемуари­ стом, интересна, как показатель тех или иных бы­ товых условий. П. П. Соколов, в некоторых случаях, повидимому, пристрастен, напр., он беспощадно чернит К. П. Брюллова, не пытаясь уравновесить отрицательную характеристику какими либо положительными дан­ ными. Он не умеет или не хочет проводить разницу между „человеком“ и „художником“ , не учитывает исторической роли Брюллова и т. д. В оценке некоторых бытовых явлений своего времени Соколов повторяет общие суждения. В част­ ности, как у него, так и у других мемуаристов николаевской эпохи, рассказывающих о К. Булга­ кове и его проказах, чувствуется почти восторжен­ ное отношение к этому гвардейскому повесе, стремив­ шемуся своими курьезными выходками расположить к себе вел. кн. Михаила Павловича. Ни Соколов, ни другие мемуаристы словно не замечают уродли­ вости этого явления, не чувствуют, что в шутовстве Булгакова было много лакейских и подхалимских черт, обусловленных общим бытовым укладом эпохи. На всем протяжении записок Соколова сквозит его 37
йОчтительное отношение к „сильным мира сего“, к людям богатым и знатным; его не возмущают проявления социального неравенства, несправедли­ вости. В главе XVII, рассказывая о графе Кушелеве— Безбородко, он вновь восхищается „настоящими ба­ рами доброго старого времени“. Соколов не принадлежит к числу тех избранни­ ков, которые, обладая широким кругозором и даль­ новидностью, овладевают пониманием своей эпохи во всей глубине происходящих событий, улавливая причинную связь явлений, иногда даже пророчески предугадывая будущее, устанавливая верную „иерар­ хию“ своих славных современников и вынося обо всем собственное суждение, не подсказанное толками и пересудами „общества“, где барометром настро­ ений служит „княгиня Марья Алексевна“. Соколов не столько летописец, сколько „хроникер“, послуш­ ный отголосок событий. Ему не дано было играть в художественном мире такой роли, которая сама по себе определяла бы его удельный вес, а „приро­ жденный“ вес у него был не слишком большой. И потому он напоминает нам порою того традици­ онного доброго дядюшку, который, закурив трубку и придвинув кресло поближе к камину, заводит занимательный, но не всегда умный расскаа о вре­ менах минувших, где „история“ перемежается с „исто­ риями", где свое и чужое восприятие явлений сме­ шиваются воедино без особой критической разбор 38
Чивости. Именно таким вырисовывается в своих „Воспоминаниях“ П. П. Соколов: это человек на­ блюдательный, но не глубокий, лишенный стройного мировоззрения, нередко пользующийся чужими отзы­ вами и слухами, взамен собственных оценок, на что, впрочем, всякий мемуарист имеет право. Соколов хорошо и во-время усвоил злободневные петербург­ ские сплетни, вся „физиология“ Петербурга была у него, как на ладони и „дней минувших анекдоты хранил он в памяти своей“... Его восхищают веселые сборища в знатных до­ мах; описывая бал у Ф . П. Толстого (гл. VI), он умиленно вздыхает: „вот как жили в былое славное время“ ... Оборотная сторона медали— крепостниче­ ский, реакционный режим николаевской эпохи— остается вне поля его зрения. Только раз приковывает к себе его внимание страшная участь петрашевцев— событие, которого нельзя было „не заметить“. Но и тут он воздерживается от каких либо выводов, не ставит дело петрашевцев в связь с пробуждением общественного самосознания,—он относится к тра­ гическим событиям, как рядовой обыватель, может быть, так, как отнесся бы к ним гоголевский А ф а­ насий Иванович, идиллическую жизнь которого воспроизвел Соколов в своих иллюстрациях. При всей своей эпизодичности и „домашности“, воспоминания Соколова могут, при известных к ним коррективах и при целом ряде фактических попра39
вок (сделанных нами в комментариях), послужить полезным материалом для воссоздания литературной и художественной'жизни старого Петербурга. В заключение остается отметить, что „Воспоми­ нания“ печатаются без каких либо стилистических исправлений текста, местами не совсем гладкого и, во всяком случае, не претендующего на худо­ жественность. Наши поправки коснулись кое-где только пунктуации (не всегда правильной в перво­ начальном тексте), распределения абзацов и явных ошибок или описок. В таких местах, как, наприм., глава VII, где Соколов пишет о картине Айва­ зовского: „верность тонов и теплота южной ночи так верно выражены, что производят чарующее впечатление“,—мы не считали себя вправе вычер­ кивать эту наивную фразу, или хотя бы устранить тавтологию. „Стиль—это человек“. И было бы жаль изымать из „лирики“ Соколова места, характерные как для него самого, так и для эпохи,—напр., эту старомодную, смешную и милую романтику его интимных переживаний, о которых он считает нуж­ ным известить читателя: „я крепко прижимал ее руку к себе и страстная дрожь пробегала по моему телу“ (гл. XIII), или— „мое сердце впервые загоре­ лось чистой истинной любовью“ (гл. XIV), или — „я душою искал мирного, тихого пристанища в лице верной и милой мне подруги“ (там же) и т. п. В комментариях наибольшее внимание уделено 40
тем лицам, которые занимают видное место в „Вое* споминаниях“ и, вместе с тем, представляют собою исторически значительные фигуры. Во многих слу­ чаях сообщения Соколова дополнены или исправлены показаниями других современников, с целью дать воз­ можно более полный „портрет“ данного лица. Имена общественных деятелей и литераторов, упоминаемых Соколовым в с к о л ь з ь , оставлены без биографиче­ ского комментария, но во всех случаях их взаимо­ отношений с действующими лицами „Воспоминаний“, эти взаимоотношения по возможности подробно освещены. Особое внимание уделено в примечаниях событиям, представляющим историко-художествен­ ный интерес, напр., эпизоду с тропининским портре­ том Пушкина, рассказ о котором требует значитель­ ных поправок (достаточно отметить, что Тропинин, или, вернее, Соколов, записавший рассказ Тропинина, смешал С. А. Соболевского с каким-то Бази­ левским). Остается еще заметить, что в некоторых главах, по независящим от редактора обстоятель­ ствам, выпущены места, не представляющие особого бытового или исторического интереса; целиком вы­ пущены две главы (XV и последняя). Среди портре­ тов, приложенных к книге, к сожалению, отсутствует портрет самого автора мемуаров: несмотря на все усилия, его не удалось найти. Э. ".Голлербах. О к тяб р ь 1928 г. _____ _ _ ___ 41 Г о с у д рстое н н а я с 'Г с а Ленина Б і . С‘, 1 А С С О Р ыи R. и. 'А

Акад. П. П. Соколов. ВОСПОМИНАНИЯ.

I. Мон отец. — См ерть деда. — П ереезд отца в П етербург, — П о ­ ступление его в А кадемию Х уд ож еств.— З о л о т а я м ед аль и ди­ плом.—И з-за цы бика ч ая.— Семейство Брю лло.— Ж ени тьба отца. Отеі^’мой, Петр Федорович Соколов, 1 был ли­ цом замечательным, снискавшим себе европейскую известность акварельными портретами в том роде, который он сам создал. Успехом своим он был все­ цело обязан своему дарованию и добросовестному труду, без всякой примеси шарлатанства и рекламы, что, к сожалению, нередко приходится встречать в биографиях многих художников, слава которых, раздутая услужливыми приятелями, хотя и блистала некоторое время, но очень скоро погасала беследно. Не такова была творческая сила моего отца. Недавно, еще в 1900 году, я видел его работу, случайно попавшую на выставку, имевшую место в академии наук, по случаю столетнего юбилея А. С. Пушкина, — это был акварельный портрет 45
генерала Раевского, 2 прекрасно сохранившийся во всех его деталях. Этот портрет особенно резко выделялся среди прочих картин своею свежестью и силой. Жизненность и правдивость рисунка были поразительны. Вообще, портреты отца славились сходством столько же, сколько изяществом и силой исполнения; он любил разлить какую-то приятность в изображении того лица, которое рисовал, вероят­ но, по врожденному и школой выработанному чув­ ству истинного художника, ищущего в изображении того или другого типа красоты. Положим, этот прием художники новой школы называют идеализациею, но это грубая ошибка. Слава отца, как первоклассного художнйка, так утвердилась, что я считаю излишним распростра­ няться о достоинствах его рисунка и живописи, а коснусь его, как человека. Это была в высшей степени симпатичная и даже обаятельная личность, пользовавшаяся всеобщей симпатией. При своей не­ обыкновенной скромности отец мой отличался изу­ мительно веселым нравом и сообщительностью, и эти качества он сохранил до конца своей мирной и счастливой жизни. Между тем, детство его протекло при весьма неблагоприятных условиях. Отец его, а следова­ тельно мой дед, был весьма зажиточным человеком и жил в собственном доме в Москве, но страсть к картежной игре погубила его. В один прекрасный 46
день он проиграл все свое состояние вместе с до мом и имуществом, не перенес такого удара судьбы и скоропостижно, умер. Отец мой, еще будучи ре­ бенком, смотрел в окно и видел, как из конюшен выводили лошадей, из сараев выдвигали экипажи, которые тоже были проиграны. Из дома выносили вещи, картины, а бабушка моя в слезах собиралась в дорогу, чтобы отвезти сына своего в Петербург и поместить его в какое-нибудь учебное заведе­ ние. В Петербурге они остановились у своих бедных родственников, живших в Гавани, которая в то время еще более, чем теперь, страдала от наводне­ ний. Самый бедный люд ютился в этой местности, кое-как перебиваясь изо дня в день, и тогда уже было у жителей Гавани обыкновение выезжать на утлой лодке в залив, ловя разные обломки и щепы, заменявшие собою дрова. Крепкий и ловкий маль­ чик, мой отец не раз выезжал для подобных экс­ курсий и нередко в дурную погоду возврашался измокший и чуть не вплавь с кое-какой добычей. Между тем бабушка изо всех сил старалась определить его куда-нибудь в учение и, наконец, ей удалось поместить его в Академию Художеств пол­ ным пенсионером на казенный счет (тогда было ще такое положение). Этому обстоятельству много содействовал ’ действительный статский советник Пещуров, маленький горбатый старичек, знавший 47
хорошо моего деда. Этот Пещуров был впослед­ ствии псковским губернатором. В академию маленький Соколов явился в доволь­ но жалком виде, и вместо пальто на него был на­ дет бабушкин старый салоп, что и подало повод его новым товарищам дать ему кличку „салопница“. Долго оставался равнодушен к насмешкам товари­ щей мой отец и, забившись в угол, просиживал це­ лые часы, но, наконец, он не выдержал и, ухватив первого, который поближе стоял к нему, такую за­ дал ему встрепку, что все остальные разбежались, а пострадавший завизжал. И вот бойкого новичка за подобное буйство на первых же порах засадили в карцер, но зато он сразу приобрел к себе уваже­ ние школяров, и к нему более уже не приста­ вали. В классах отец делал быстрые успехи и, под руководством опытных преподавателей, которыми в то время гордилась Академия, развивал и совер­ шенствовал свой талант. Егоров, 3 Пищалкин 4 скульптор Логановский 5 и позднее Шебуев \ Басин 1 и др. были достойными руководителями талантливых юношей. З а программу свою на вы­ пуск, изображавшую „Плач Андромахи над телом Гектора“, отец был награжден золотою медалью, а программа его до сего времени сохраняется в Академии. Ему, несомненно, предстояла командировка за 48
А . П. С о к о л о в . Портрет раб. О. Э. Браза.

границу на казенный счет, нЬ события 1812 года помешали этому. Выпущенный с дипломом на звание свободного художника старшей степени, отец стал жить на соб­ ственные средства, давал уроки живописи и делал карандашом портреты, имевшие большой успех. Благодаря этим портретам, круг знакомства моего отца очень скоро расширился и он попал в так на­ зываемый beau monde, посещал театры и собрания, а так как он был очень недурен собою и всегда изысканно одевался, то охотно приглашался на ве­ чера и в частные дома. Особенно же он был обла скан в доме старика Пещурова, которому был обя­ зан определением в Академию. Пещуров был холостяком и жил со своими сестрами, старыми девами, в собственном доме. Он всегда с удовольствием принимал отца и восхи­ щался его талантом. Однажды к отцу обратился с заказом один сибиряк, купец-чаеторговец, и когда портрет, написанный с него отцом, был закончен, купец пришел в такой восторг, что, «роме угово­ ренной цены, , непременно пожелал сделать отцу подарок. „Завтра получишь, теперь не скажу что, уж будешь доволен, — говорил купец: — ты меня ублаготворил, да уж и я тебя распотешу“ . На другой день отцу приносят огромный цыбик чаю. Чай тогда только что начинал входить в упо­ требление, и лишь у очень богатых людей его по4 49
давали гостям. Цыбик прекрасного чаю был подар­ ком незаурядным. Зная, что старик Пещуров был охотником и знатоком в чаях, отец и поднес ему этом ценный подарок. Через несколько дней вдруг от Пещурова получает он приглашение на званый вечер. В назначенный час отец уже подъезжал к дому Пещурова, окна и подъезд которого были ярко освещены, а на улице стояло много велико­ лепных экипажей и карет. В зале уже было много гостей, среди которых отец увидел и Пещурова, который, заметя вошед­ шего отца, с распростертыми объятиями пошел к нему навстречу. — Вот тот, кому мы сегодня обязаны приемным вечером,— говорил он, представляя смущенного отца гостям:—это он подарил мне этот замечательный чай. ^ Среди множества миловидных женщин, напол­ нявших салон Пещурова, отец заметил немало тех, с которых он писал уже портреты; все осыпали его любезностями, дамы дарили нежными улыбками, а мужчины крепко пожимали руки. „И все это за цыбик чаю“, думал отец. Когда на другой день отец поехал благодарить Пещурова за оказанный ему лестный прием, то тот объявил ему, что записал его на службу в подве­ домственный ему департамент. Конечно, отец по­ благодарил его, но оговорился, что затрудняется 50
этим, потому что совершенно не знаком с делом которое ему предстоит на новом месте служе­ ния. — Д а этого совсем и не нужно,—сказал Пещу­ ров:—ты только ходи каждый месяц жалованье по­ лучать. О, доброе старое время! Удивительно, до какой наивности доходили тогда влиятельные люди в своем самовластии. Итак, благодаря цыбику чая, отец сделался чиновником. По прошествии двух лет, когда отец уже зарабатывал такие деньги, что вполне был обеспечен, он не вытерпел и явился к Пещурову с заявлением, что ему наконец совестно получать чины и деньги, не принося месту служе­ ния никакой пользы. — Ну, уж это твое дело,—отвечал Пещуров: — коли ты не нуждаешься; я же соблюдаю твою пользу, желая тебе одного добра. Делай как знаешь. Повидимому, старик был недоволен, не понимая, как это можно добровольно отказаться от чинов и службы. Однако, отношение его к отцу не изме­ нилось, и он попрежнему был к нему ласков и любил его. В числе академических товарищей отца были трое Брюлловых, то-есть тогда Брюлло. Двум млад­ шим впоследствии, по возвращении их из-за гра­ ницы, было дано императором Николаем русское окончание „ов“ в награду за их отличные успехи. 4* 51
Звезда младшего из них, Карла, начинала уже ярко блестеть на горизонте художественного мира. Семейство Брюлло возглавлял почтенный старик, тоже художник 8; его работы до сих пор сохраня­ ются в Академии, как изящный образец вырезки из дерева. Лучшая из них изображает охотничью сумку с веревочной сеткой, в которой видна динь. Кроме того, старик Брюлло был известен, как отличный живописец по стеклу с серебром и золотом, подра­ жая работам в этом роде времени средних веков. Происхождением он был немец, переселившийся в Россию, и, между, прочим, состоял членом возник­ шей тогда масонской ложи. Не раз я держал в руках и рассматривал его шпагу с золотым эфесом, на клинке которой по синей эмали золотом были на­ писаны слова: „Стой за правду“. Жена его была деловой женщиной и отличалась всеми немецкими добродетелями, т.-е домовитостью и уменьем вести хозяйство. З а Брюлло она была уже вторым браком и принесла ему с собою от пер­ вого мужа сына Федора, а с Брюлло прижила сыно­ вей Александра, Карла, Ивана и двух дочерей: Марию и Ю лию; последняя и была моею матерью. Старший из сыновей, Федор Павлович, 9 был очень хороший иконописец,—я, по крайней мере, другой работы у него не видал. Второй, Александр, 10 пошел по архитектуре и сделался впоследствии известен своими постройками; он, между прочим, реставрировал 52
Мраморный Дворец для великого князя Константина Николаевича и манеж подле Зимнего Дворца. Тре­ тий, Карл, 11 знаменитый живописец, написавший картину і^іоследний день Помпеи“. Иван 12 был самый младший и отличался в Академии тоже боль­ шими способностями; будущность его, без сомнения, была бы блестящею, но чахотка рано свела его в могилу. Часто посещая дом Брюлло, отец влюбился в младшую дочь Ю лию и через два года женился на ней. В это время отец мой был очень дружен с графом Степаном Федоровичем Апраксиным 13 и жил в его доме на Моховой; граф любил отца, был его поса­ женым отцом и затем крестил меня. Первые счастливые годы своей семейной жизни отец провел на Васильевском Острову, в 8-й линии, около Среднего проспекта и молодая чета была свидетельницею страшного наводнения, разразивше­ гося над Петербургом в 1824 году. II. С трогановская дача.— Ч е р н а я речка.—Н овая д ер ев н я.—Успехи отца. — Художник В асилевский. — П ансион Ж урдана. — Л етний сад. — С татуя К ановы . — З н а м ен и т ая реш етка. — Ч уд ак-англи­ чани н.—П оступление в горны й к орпус.—Успехи К ар л а Брюлло. Где в настоящее время нет ни одного свобод­ ного клочка земли, где дача настроена на даче, сей53
час же за Строгановским парком, на берегу Черной речки, ютилась во времена моего детства неболь­ шая деревушка, населенная довольно зажиточными» мужиками. Вот обыкновенно сюда мы переселялись на дачу с наступлением 'первых теплых дней. З а деревней были так называемые зады, состоявшие из огородов, и за ними небольшая полянка, оканчи­ вавшаяся очень уютной и густой березовой рощи­ цей. Теперь и помину не осталось от этого живо­ писного уголка—все густо застроено дачами. Местом наших прогулок обыкновенно был Строгановский сад, доступный для всех, кроме простонародья, и вот, переправившись на пароме через Черную реч­ ку, мы углублялись в его тенистые аллеи,- напра­ вляясь к графской даче 14. Немного в стороне, под большими деревьями, окруженная высокими и гу­ стыми кустами, на двух огромных плитах, служив­ ших ей постаментом, стояла древняя гробница-саркофаг в виде большого мраморного ящика, укра­ шенного высеченными барельефами, обращавшими на себя мое внимание. Влево от гробницы в кустах находилась статуя, изображавшая точильщика. Эта статуя не была какая-нибудь грубая копия, а носи­ ла на себе знаки хорошего античного оригинала старинной греческой школы. Далее дорожка вела через крутой каменный мостик, перекинувшийся ар­ кою над протоком, соединявшим речку с большим прудом, посреди которого на искусственном островке 54
возвышалась большая белая статуя Нептуна с тре­ зубцем и в зубчатой короне,—копия с того самого Нептуна, что красуется в Петергофе, посреди од­ ного из прудов верхнего сада. Дерновый плато пе­ ред самым домом графа Строганова, окаймленный дорожкою со скамейками, расставленными под боль­ шими деревьями, придавал дому особенно живо­ писный вид. По другую сторону к набережной Ма­ лой Невы был парадный вход с цветочным парте­ ром, а около больших дверей с обеих сторон стояли статуи Геркулеса Фарнезского и Ф лоры, копии с весьма известных антиков. В тенистой стороне этого фасада я нередко ви­ дел старушку графиню Строганову, сидящую в боль­ шом кресле с колесами и в больших очках, или читающую, или занятую какою-нибудь рукодельною работой. Не переезжая Строгановского моста, по тому же берегу, дорога вела к деревушке, тогда только что отстроенной графом для крестьян и в которой летом располагались лагерем кавалергарды,—эта деревушка получила название „Новой“, как называется и в на­ стоящее время. По переезде в город мы жили в Гагаринском переулке, что теперь служит продолжением Ш па­ лерной улицы, где в небольшом двухэтажном доме заняли большую квартиру. Здесь отец устроил себе довольно изящный 55
кабинет для приема заказчиков, а так как послед­ ние были по большей части великосветские молодые дамы, то запах духов наполнял кабинет отца и ка­ залось, что у него разведен целый цветник. Прак­ тика отца достигла колоссальных размеров и пор­ треты его вошли до того в моду, что для всту­ пающих в брак считалось обязательным заказывать ему свои портреты. Общество того времени строго относилось к искусству и умело ценить хорошую работу, а пото­ му и избрало себе из среды художников фаворита, который и делался модным—вот в такую-то среду и вошеЛ мой отец. Я подрастал под влиянием отцовского успеха и находился под призором бабушки, которая, впро­ чем, часто уезжала в Псков, так как была оттуда родом. Не раз старушка рассказывала мне о житьебытье на своей родине, о страшных чудовищах, во­ дившихся там издавна, не раз с замиранием сердца слушал я разные легенды и сказки об этой для ме­ ня чудной стране. Когда я впоследствии читал Пуш­ кина, то нашел в его сказании о селе Горохове много того, что мне напоминало бабушку и ее рассказы, ведь сторона была та же самая, и, есте­ ственно, оставались те же типы. Кроме дяди Ивана Павловича, студента-академика, еще у нас запросто бывал некто Василевский. Это был не особенно далекого ума человек, но с добрым 56
сердцем, искренне любивший наш дом. По специаль* ности он был копировщик, жил своим трудом и преимущественно рисовал на камне для литографий. Отец всегда помогал ему и наконец достал очень хорошую работу для издания „Исторического опи­ сания одежды и вооружения российских войск“, со­ ставленного по высочайшему повелению и закон­ ченного Висковатовым в 1841 году. Я помню, как он делал большое количество рисунков, изображавших'военные формы и вооружения до-петровского времени и позднейших эпох. Теперь с этого издания, составляющего библиографическую редкость, военное министерство стало производить копии. Этот человек заменял мне и брату моему Пьеру как бы гуверне­ ра, мирил нас во время наших ссор, занимал нас, когда отец был занят, и немало облегчал мать вознею с нами. Брат мой П е т р 1 потом известный художник, в то время был мальчик очень красивый и, как пер­ венец, любимец матери и отца. Время летело незаметно, и вот, однажды, в одно утро, отец, отняв чубук от рта, вдруг объявил ма­ тери, что решил меня и брата отдать в приготови­ тельный пансион Журдана 1Г>. Это учебное заведение считалось перворазрядным и учителя в нем были все лица, пользовавшиеся хорошею известностью. Сам директор пансиона, г. Журдан, его жена и обе дочери, помогавшие ему в деле воспитания детей, 57
были люди с весьма солидным образованием и пре­ красно воспитанные, а потому петербургское выс­ шее общество охотно отдавало к нему своих детей. На жизнь в пансионе я жаловаться не мог; кор­ мили нас недурно, но я долго не мог привыкнуть к французской кухне с ее сладкими соусами и са­ латами. Гречневая каша, кислые щи и борщ были мне куда милее этих изысканностей французской гастрономии. Я уже свободно болтал по-французски и совершенствовался в русской грамматике под ру­ ководством приставленного ко мне гувернера mon­ sieur Alexandre. В свободное от занятий время нас всем пансионом водили в Летний сад, где мы вдо­ воль резвились и бегали,среди его густых чудных аллей. Да, Летний сад был тогда совсем не такой, каким мы его видим теперь, и я посвящу ему не­ сколько строк, так как нигде не встречал описания этого дивного угла Петербурга в том виде, в ка­ ком он был более полустолетия назад. Много его изменили и искусственная расчистка, когда были вырублены все его чудные кусты и вы­ сокие шпалеры из акации, как это всегда делалось в садах, распланированных на французский лад, да наконец страшная буря, пронесшаяся над Петербургом в 1862 году, повалила почти все его старые деревья.* Огромные великаны-липы величе­ ственно возвышались, гордо поднимая свои зеленые головы над молодыми посадками сада. Стволы их 58
были совершенно черные, с огромными наростами в виде каких-то узлов и шишек и с такими боль­ шими дуплами, что садовники затягивали их кожей и оковывали железными обручами. Теперь об этих великанах нет и помину. В Шпалерах из акации бы­ ли расставлены те же мраморные статуи, присланные Суворовым из Варшавы, как трофеи наш их-побед, но они тогда были чисты, целы и белы, и то, что у них теперь побиты пальцы, носы и руки, никак не следует относить к времени или морозу. Это явно сделано дерзкою пьяною рукою, глумившеюся над чужим трудом во время вакханальных ночей. Обыкновенно, когда сад для входа публики запи­ рался, в него забирались полупьяные компании при­ вилегированных кутил-юношей, проводивших время в обществе разных камелий и т. п. женщин. Ком­ пании эти собирались преимущественно в ресторане Балашова, находившемся в беседке, построенной с правой стороны на берегу Фонтанки, и хотя он официально прекращал свою деятельность по вы­ ходе из сада публики, но для кутящей молодежи двери его всегда были открыты, и оргии поэтому царили в саду возмутительные. Начальство же смотрело на все зто сквозь паль­ цы, да и нельзя было иначе по духу времени, когда молодые шалопаи были отпрысками лучших аристо­ кратических фамилий. Д а и какое дело начальству до охраны каких-то статуй в саду, оно очень пло59
хой ценитель и эксперт в деле искусства, й я это докажу фактом, бывшим значительно позднее опи^ сываемой мНою эпохи, уже в период моей зрелости. Однажды, гуляя по средней аллее Летнего сада от Инженерного замка, я среди густой зелени акаций усмотрел небольшую статуйку, ярким пятном блес­ нувшую мне на темном фоне кустов. Прежде я ее не видел, и она, по видимому, была поставлена позднее присланных Суворовым статуй из Лазенковских садов. Я подошел ближе к статуе и был поражен ее изяществом, она резко отделялась от посредственных мраморов, наполнявших аллеи сада. С трудом на задней стороне статуи я нашел, на­ конец, надпись и цифры. Охотно держу пари, что не нашелся бы человек, который бы угадал, что я прочел! Д а я и сам долгое время не мог прийти в себя от изумления и негодования. На статуе ясно виднелась надпись: „Канова“. Какими судь­ бами и через какие руки могла попасть подобная редкость в публичный сад на издевательства пьяных компаний, —одному богу известно. Статуя эта изо­ бражала бегущего в отчаянии Орфея, в то время, когда он вторично и уже навсегда лишился своей Евридики. Мрамор был безукоризненной чистоты, а про работу нечего и говорить—надпись говорила все. Так вот какие у нас чудеса творятся! Конечно, я немедленно довел до'сведения кого следует в Эр­ митаже, и статуя была немедленно убрана и поста60
влена там, а вместо нее была поставлена какаяо-т другая, из бесценных. То, что теперь осталось от этих статуй, имеет такой ужасный вид, что пора бы их убрать, чтобы, по крайней мере,, не срамиться перед иностранцами. Памятника Крылова, конечно, еще не было 11, и площадь была пуста. Но самым замечательным украшением сада была его изгородь, выходящая на Неву. Высокая железная решетка 18 на гранитном цоколе с большими 21 гранитными же столбами, наверху которых поставлены вместо капителей вазы, как они стоят и теперь, но тогда эта решетка почти вся была покрыта настоящим золотом, как золотили во времена Екатерины II. Эта золоченая изгородь так ослепительно горела на солнце и так просла­ вилась своим великолепием, что многие иностранцы приезжали специально любоваться на нее, а один чудак-англичанин, конечно, очень богатый лорд, выехал из Лондона на собственной яхте, прибыл на Неву, и остановившись против Летнего сада, на­ любовавшись великолепной решеткой, не сходя на берег, повернул назад и уехал обратно в Англию, сказав только: ,,tis very good!“ Еще достопримечательностью сада, доступного тогда для публики, был дворец І!), который мне не­ вольно напоминал из истории ту ночь, когда преображенцы довольно невежливо вытаскивали из него 61
жившего в то время в нем герцога Бирона и его супругу прямо из кроватрі. Четыре года мы с братом пробыли у Журдана и, не знаю по чьему совету, отец нас взял оттуда и определил пансионерами в горный корпус. Тут уж началась для меня совершенно новая жизнь. В то время все казенные учебные заведения были совер­ шенно на военную ногу и с довольно суровой ди­ сциплиной, и наш корпус в этом отношении даже славился. Попал я в малолетнюю роту и, к счастью, к доброму, симпатичному командиру, капитану Л е­ вицкому, относившемуся ко мне особенно нежно, как к слабому. С первого же дня приезда в корпус меня поразил казарменный запах, царивший в дор­ туарах, к которому я долго потом не мог привык­ нуть. Мундир и все белье были пропитаны этим запа­ хом. Суконный воротник сильно натирал мне шею, а тя­ желый тесак оттягивал пояс и бил по ногам. Я не мог безнаказанно выносить тягости корпусной жизни и большую часть времени за трехлетнее пребывание в корпусе пролежал в лазарете. Помню я, как к нам приезжал тогдашний министр, горбатый Чевкин 20, наводивший ужас на корпусное начальство своим грозным видом, но обращавшийся с нами всегда ласково, так что однажды мы ему даже при­ несли жалобу на эконома за плохую пищу. Чевкин серьезно отнесся к заявлению кадет, разобрал дело, эконома прогнал, и нас стали лучше кормить. Ни62
чего хорошего я не вынес из этого корпуса, кроме скуки и довольно дурных привычек, потому что нравственный элемент был там в полном пренебре­ жении, а потому я лучше перейду прямо ко времени поступления моего в Академию Художеств. Возвращению из Рима обоих братьев Брюлло пред­ шествовала громкая слава картины младшего из них Карла. Об ней были сообщения из заграницы, вос­ торгам не было конца, и Петербург с нетерпением ожидал ее появления на выставке. Наконец, появился и сам маленький творец ее (Карл Брюлло был очень маленького роста). Картина была помещена в зале Академии Художеств и заняла почти всю стену. Все бросились смотреть ее, и восторг был всеобщий 21. Она поражала смелостью выбора сюжета, истори­ ческим положением лиц, изображенных на ней, в то же время правильностью рисунка и силою красок и теней. На меня она подействовала опья­ няюще. Звезда дяди Карла заблестела. III. Е. И . Д им ерт.— С ем ейство П анаевы х.—П оступление в А кадемию Х удожеств.—Б а л аган ы .— Т еа тр Л ем ана. — К ом позитор Л ь в о в .— М узы кальны е вечера. Егор Иванович Димерт 22 был друг и товарищ отца по академии, по профессии архитектор и со­ стоял помощником Стасова, построившего тогда Троицкий собор и триумфальные московские во63
рота. По окончании работ Димерт купил вместе с отцом в Ямской части два пустопорожние места и начал постройку домов. Дела моего отца были блестящи, и у нас завелись даже собственные ло­ шади, а тут еще родился .мой младший брат Але­ ксандр, что теперь хранитель Музея Академии Художеств. В дом Димерта, который был только что закон­ чен, въехала мать Ивана Ивановича Панаева, извест­ ного писателя-беллетриста Мы были уже и прежде знакомы с этим семейством, но теперь, благодаря близкому соседству, стали видеться чаще и ближе сошлись. Родом Панаева была армянка, о чем крас­ норечиво свидетельствовал тип ее лица, но также было заметно, что в молодости она была порази­ тельно хороша собой. Это была добрая, веселая и радушная женщина с молодою душою и жизне­ радостным самочувствием. Одно, что в ней осу­ ждали, это то, что она не умела стариться, а спра­ шивается, много ли таких, что научились этому искусству во - время? Благодаря многочисленной родне и связям Ивана Ивановича, а, главное—его даровитой и симпатичной личности, доброму и снис­ ходительному характеру и уму, вокруг него сгруп­ пировалось то особенно интересное общество, в ко­ торое я окунулся в самые мои юношеские лета и которое имело влияние на дальнейшее развитие моего характера. Так, я с удовольствием вспоминаю 64
К. П. Б р ю л л о в . Автопортрет (Гос. Р усский М узеи).

многочисленные семейства Гамазовых и Лалаевых, состоявших в тесном свойстве и родстве с Пана­ евыми. Они были все армянского происхождения, и большинство из них отличалось поразительною красотою; при этом без исключения все были сим­ патичны и добродушны. Ближе всех я знал Николая Лалаева, архитектора, имевшего впоследствии много работ. Женился он на купчихе и взял за ней большие деньги. По своей наружности это был человек замечательный и про­ зывался „волосатик“, так как с ног до головы был покрыт волосами. Роста он был огромного и из этой массы волос выглядывали два добродушных глаза. Минуло лето, которое я провел в Павловске, и вот; по возвращении в Петербург, отец повез меня с братом Пьером на Васильевский Остров, чтобы представить нас в Академию и открыть нам широ­ кие двери храма, в который нам суждено было войти бесповоротно для служения искусству. В одной из античных зал, куда нас привели, стоял большой стол, покрытый зеленым сукном, за кото­ рым восседали учителя и секретарь Академии. Тучный, с добродушным лицом, Василий Иванович Григорович 2І, распорядился о производстве нам испытания, которое два учителя сейчас же начали как-то поверхностно и спешно, и через двадцать минут мы уже были записаны вольноприходящими 5 65
в первый рисовальный класс. С этого момента карьера моя была решена, и я начал усердно посе­ щать классы; Школа же моя, как художника, началась с пер­ вого моего посещения Эрмитажа, который и впо­ следствии был моим лучшим руководителем. Самое разнообразие оригиналов не давало мне увлечься какой-нибудь одной манерой, от которой впослед­ ствии освободиться было бы очень трудно, а то и невозможно... Я завел себе рисовальные книжки, в которых, кроме отдельных рисунков, заносил целые последовательные факты истории; так, на­ пример, мною была тщательно обработана история похождений блудного сына. Достав случайно „Руслана и Людмилу“ Пушкина, •я так увлекся моим милым поэтом, что с этой поры только и был занят его произведениями, стараясь понять его типы и изображать их карандашом. Немало служил мне пособником и театр, для выра­ ботки экспрессии, которую я впоследствии давал лицам, изображенным мною на картинах. Было время, когда Академия Художеств выдавала особенную золотую медаль исключительно за экспрессию, и это в высшей степени справедливо. Наступила масленица и с нею вместе всевоз­ можные народные развлечения, которым от души тогда отдавалось все петербургское общество. Б а­ лаганы устраивались тогда на Адмиралтейской цло66
щади, на месте нынешнего сада, и вся публика устремлялась туда. Что за пестрое и оживленное зрелище представляло собою это гулянье! Констан­ тин Маковский, заставший еще балаганы на этой площади, прекрасно их изобразил на своей картине, только у него не сделано традиционного цуга эки­ пажей, двигавшихся медленно, длинной вереницей, вокруг всей площади. Центром целой массы построек и балаганов был пантомимный театр Лемана 25; но этому театру не повезло—он сгорел и в нем погибло не мало чело­ веческих жертв, потому что двери его открывались вовнутрь, а не в наружную сторону. Этот развеселый театр был битком набит и от­ борным обществом и народом—хохот в нем стоял неумолкаемый. Игралась постоянно итальянская комедия, и Леман играл Пьерро так, как после него никто не играл. Этот Леман был преоригинальная личность и при этом природный комик; по мне, он ужасно походил на Живокини2е, которого я позднее видел в Москве. Надо быть человеком чрезвычайно тонкого ума, чтобы уметь так рельефно изобразить совершенного дурака и выставить так сильно весь комизм его непроходимой глупости. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что этот Леман че­ ловек, получивший очень большое образование в весьма начитанный. Насмеявшись вдоволь у Лемана, я отправлялся 5* ' 67
домой, где у нас собиралось в высшей степени ин­ тересное общество музыкантов. Одним из первых являлся приятель отца, композитор Алексей Ф едо­ рович Л ьв о в 2', который написал „Боже Царя храни“. В числе постоянно бывавших у нас были, ко­ нечно, Панаевы; дирижировал танцами Николай Бендо, чрезвычайно подвижной и весельчак, впослед­ ствии известный архитектор. В это время я очень дружил с Ипполитом Панаевым, который был впослед­ ствии инженер-генералом. IV. Успехи отца при д в о р е .—Р а зр ы в с дядей К. П . Брю лловы м. П ереход в архитектурн ы й кл асс.— О п я т ь К ар л Брю ллов.—Ж е­ ни тьба его.—Его гени альн ы е собуты льн ики М. И . Глинка, Ку-. кольни к и академ ик Я ненко. Слава моего отца, как создавшего акварельную живопись на бумаге, росла с каждым месяцем и о нем уже говорили при дворе, а способ его работы акварелью без примеси корпусных красок взволно­ вал весь художественный мир. В 1821 году он был приглашен в Аничковский дворец, чему немало спо­ собствовал друг его, граф Степан Федорович Апра­ ксин, и писал портрет с великого князя Александра Николаевича. По воцарении императора Николая, государь заказал ему портрет императрицы А ле­ ксандры Федоровны, а потом даже решился пози­ ровать и сам, несмотря на то, что прямо не выно68
сил этого. Однако, сеанс не удался, и лишь только отец успел набросать карандашом контур, как го­ сударь подошел к нему и кистью провел черту под носом нарисованного контура, сказав отцу: „Возьми эго себе на память“. Однажды государь заказал отцу пять миниатюрных портретов царской фамилии для табакерки, которая была впоследствии пода­ рена государем князю Волконскому. Я помню, как отец трудился над этой кропотливой работой, испол­ нение которой было возможно только через увели­ чительное стекло, благодаря чему он принужден был носить очки до конца своей жизни, так как зре­ ние его было ^же испорчено ?8. Просидев два года в гиисовом классе, я шагнул сильно вперед и надеялся на полный успех пред­ принятой экзаменационной работы — я рисовал го лову Лаокоона, старика. Мне удалось выполнить ее верно и при эффектном освещении, и я так дорожил этим рисунком, что даже решил покрыть его сте­ клом % и в таком виде вывесить в зале. По неосторожности ли сторожа, или благодаря выходке шко­ ляра товарища, стекло мое было разбито и как раз в мое отсутствие. Ничего не подозревая, я иа другой день в коридоре встречаю своего дядюшку, Карла Павловича Брюллова; он, увидя меня, вдруг остановился и с насмешкою сказал: — Это ты на экзамене выставил оранжерею?— и затем прошел дальше. м 69
Àx, как больно задел меня этим замечанием дядя, и я сразу почувствовал его недоброжелатель­ ность ко мне! Ничем не мог я дорожить более, как его мнением, и вместо одобрения, которого я так пламенно жаждал, или, по крайней мере, дельного замечания, я получил одну насмешку. И так посту­ пил профессор — мой родной дядя! В эту минуту в первый раз из под ореолом славы обвитой головы его выглянула на меня голова Медузы. Если бы он сделал мне какой угодно строгий выговор, раз­ ругал бы мой рисунок, я бы принял все это с покорностью, но он не мог не видеть старатель­ ности, с которой был исполнен рисунок, и не оце­ нить его достоинств, Впоследствии только я узнал, что мой почтенный дядюшка воображал, ~что мы-де рассчитываем на его наследство и ищем его покровительства, а потому и относился к нам с особенной индифферентностью и даже злобою, но тогда его выходку я приписал моей бездарности и был обескуражен так, что до­ вольно долгое время ленился и вяло работал. Да, таков был мой знаменитый дядя, да и не только по отношению ко мне; не даром Пушкин в одном из своих писем сказал: „видел Карла Брюллова, он мне показался человеком готовым на все“. Но великий поэт, произнося свой приговор над Брюлловым, ценил в нем гения и незадолго до своей смерти, посетив вместе с Жуковским мастерскую Брюллова 70
и увидев у него альбомы с рисунками, стал на колени и умолял дать ему один из них, но так ничего и не добился. Карл Брюллов отказал моль­ бам Александра Сергеевича20. Чтобы избежать дальнейших столкновений с дя­ дей, я перешел в архитектурный класс и попал под руководство Константина Андреевича Тона 30, това­ рища отца по выпуску и впоследствии архитектора, прославившегося многими постройками в царство­ вание Николая I и, наконец, большого храма Спаси­ теля в Москве. Этот человек, хотя и не получил почти никакого образования, но зато был честный и доброжела­ тельный, он охотно принял меня к себё в мастер­ скую, находившуюся в нескольких саженях от глав­ ного здания, во флигеле. Помощниками у Тона были в то время Александр Росси 31 и Камин­ ский S2. Первый был сын известного архитектора Росси, построившего Михайловский дворец, а с его обоими братьями я воспитывался у Журдана. Вто­ рой — прекрасный орнаментист и впоследствии был главным распорядителем работ по постройке храма Спаса, во время отсутствия Тона. Товарищами моими в это время были: Рязанов 33, впоследствии тоже известный архитектор, построивший на двор­ цовой набережной дворец великого князя Владимира Александровича, Кракау 34, известный своими реста­ врациями, Адамини "s, сломавший себе ногу при 71
падении с лесов во время постройки Александринского театра, и Б рун и зс, племянник знаменитого художника, написавшего „Медного зм ея“. Самым симпатичным из всех был Александр Росси, которого все очень любили за его мягкий и веселый характер. Чертежником он был превосход­ ным, и у него я более всего научился перенимать необходимые приемы в производстве этих работ. Особенно он обладал большим вкусом и изобрета­ тельностью в планировке, расположении деталей и орнаментации. Всегда готовый быть полезным сове­ том и на деле, он привлекал к себе всех своих учеников. Да, свободно вздохнул я в этом классе, какоето общее довольство царило над нами, и мы, дружно работая, целыми компаниями в свободное время отправлялись в „Золотой Якорь“ ’), где сражались на биллиарде. Нередко я заходил к другому своему дядюшке, Ф едору Павловичу, который душил меня своими бесконечными рассказами, скучными потому, что это были плоды его пылкой фантазии: зато мои хорошенькие кузины вознаграждали меня за прове­ денные в скуке часы своим веселым чарующим ще­ бетаньем. Однажды я с братом Пьером обедал у дяди Федора, как вдруг вошел в столовую Карл 1) „Зол отой Я к о р ь “ —ресторан , сущ ествовавш и й на 6-й линии Вас. О строва. 72
1 Павлович Брюллов; я его давно не видел после нашего разговора в коридоре академии. С вечно самодовольной улыбкой начал он обходить присут­ ствовавших, щипать за щеки моих кузин и говорить довольно сальные комплименты. Увидя Пьера, он вдруг смерил его с головы до ног и с ехидной улыбкой проговорил: — Ишь, франт каков! — (Пьер всегда щегольски одевался). Брату подобное замечание, повидимому, не при­ шлось по вкусу, он ощетинился и заметил дядюшке, что ему франтить и подобает, как молодому чело­ веку, — „а вот в ваши годы так это может пока­ заться странным, посмотрите-ка, на каких вы огром­ ных каблуках“, — сказал он. И действительно, при своем малом росте Карл Павлович Брюллов носил очень высокие каблуки, чтобы казаться повыше, и был очень комичен. Дядя ужасно обиделся на это за­ мечание брата, так как воображал себя неотразимым красавцем и всегда говорил, что в Риме его иначе не называли, как „Венерова голова“, которая, впро­ чем, была очень красива и выигрывала от прически, напоминавшей прическу Аполлона Бельведерского, но тип общий у него всетаки был немецкого бюргера. Однако, мне необходимо опять остановиться на воспоминаниях об этом человеке. Этот период был одним из самых его блестящих, и его новыми произ­ ведениями все больше и больше увлекались цени73
тели искусства, и в числе этих ценителей был и я. Когда я смотрел на его работы, я поражался кра­ сотою и правильностью его рисунка и его ярким колоритом, я считал его великим мастером, но все же в моей тогда молодой и честной душе не могли согласоваться эти два существа: гений и страшное исчадие разврата. И вдруг до меня долетел слух, что он женится. Я не верил этому, я знал об его ужасной болезни, я чересчур хорошо знал его при­ вычки, чтобы допустить возможность брака его с кем бы то ни было, но факт был неоспорим. В один прекрасный день он сам является к нам своей маленькой персоной и привозит невесту. Это была девушка замечательной красоты, дочь ревельского бургомистра Тимма, брат которой вскоре сде­ лался известностью, как очень хороший рисоваль­ щик и издатель „Художественного Листка“ в 1854 и 1855 г.г.37 При виде этой очаровательной девушки меня охватило чувство жалости к ней. Она, свеженькая, 18-летняя, как махровый цветок, дышащая жизнью и здоровьем, рядом с обрюзгшим и опухшим от пьянства и разврата представляла грустное зрелище. Увлекшись его славой и принуждаемая родителями на „выгодную партию“, она находилась в счастли­ вом неведении и принимала за любовь его сладо­ страстные порывы. У нас во время этого визита он нел себя, как старый пьяный сатир. 74
— Посмотри, сестра,— говорил он, представляя девушку моей матери и при этом отвратительно улыбаясь:— что это за прелесть! Совершенный идеальчик. Только этот идеальчик надо поскорее под одеяльчик.—Затем отходил на несколько шагов и громко обращался к невесте:—Ну, Лотти!—и та с разбега бросалась к нему на шею. Эта картина ярко рисуется в моей памяти, а вместе характеризует нравственный уровень моего знаменитого дяди. Однако, моим опасениям за несчастную жертву пришлось осуществиться. Немного больше года ш промучилась она с ним и уехала к отцу—не выдер­ жала. После своего медового месяца, когда у не­ счастной Девушки раскрылись глаза, дядюшка начал ревновать ее безусловно ко всем окружавшим, даже приревновал ее к императору Николаю Павловичу, обратившему благосклонное внимание при посеще­ нии Академии на его жену, стоявшую в окне. Ко­ нечно, такой красавец, как государь, не мог не вызвать этого чувства у человека, душа которого искала одного лишь предлога. В одно утро, когда молодая женщина стояла у окна квартиры Брюллова, окна которой выходили на набережную, на вороном коне в санях подъ­ езжает к академии государь. Увидя его, она не­ вольно вскрикнула: — Ах, государь! 75
Карл Павлович подскочил к ней и со словами: — А, узнала!—вырвал у нее из уха серьгу. Вот до чего доходил в своем безумии этот* бого­ творимый публикой гений! В отношении к своим братьям дядя Карл Павло­ вич был не лучше; например, при встрече с братом Александром Павловичем, он всегда был приветлив, жал ему руку, обнимался с ним, меняясь самыми интимными шуточками, а за глаза всегда, всегда ругал его и разделывал его на все корки, называя его взяточником, подрядчиком и бездарным камен­ щиком, Раз как-то впоследствии, когда судьба опять столкнула меня с ним, мы втроем вместе с Карницким переезжали Неву, отправляясь на леса Исаакиевского собора, и когда Карницкий упомянул об Александре Павловиче Брюллове, то дядюшка сказал: — Эта ракалия рассчитывает после моей смерти быть моим наследником; вот что он получит,—и при этом показал свой жирный кукиш. Но Карл Павлович ошибся и когда умер в Риме 17 февраля 1857 г.,36 то брат его Александр тотчас же, как получил известие о его смерти, поскакал, что называется, на курьерских и успел положить в свой карман 450 тысяч рублей прежде, нежели имущество было опечатано, скрыв эти деньги и не поделившись ни с кем из родных. Когда умер мой дедушка Павел Иванович, то повторилась та же 76
история захвата. Дедушка жил у нас и когда здо­ ровье его было уже безнадежно, то вдруг нагрянули милые родственники, увезли больного и завладели всем его имуществом, ничего не уделив моей матери, а мой брат и слышать не хотел о каких-либо претензиях. Раз я пришел к Карлу Павловичу и нашел дверь его квартиры открытою; оказалось, у него в доме шла уборка/ и поломойка мыла пол. Вдруг до меня долетел возглас дяди: — Стой и не шевелись! —Я уже приотворил дверь и окаменел от омерзения и ужаса от той картины, которую увидал... Меня не заметили, и я ушел скорее прочь. Как мне жалок и гадок был этот великий артист... В то время, когда я писал у него свою копию с портрета Крылова, его часто навещали разные лица, все больше народ веселый, любивший попить и поесть. Самыми закадычными его собутыльниками были: Михаил Иванович Глинка39, академик Яненко40 и Нестор Васильевич Кукольник,41 не отличавшийся нравственностью, но, как и дядя, в 40-х годах до­ стигший громкой славы. Только такой человек и мог доложить в том духе военному министру Чернышеву о сочинениях Салтыкова, в каком представил их Кукольник, и тем составил протекцию для перевода этого великого писателя в Вя^ку. Впрочем, звезда Кукольника погасла в начале 50-х годов, а в 1868 г. он умер в Таганроге всеми забытый. 77
Нестор Васильевич Кукольник, за пьянство свое названный „Клюкольник“, и приятель его Яненко, прозванный' „Пьяненко“ за ту же страсть, а также мой дядя Карл Павлович были неразлучны, и нужно было иметь железное сложение, чтобы выдержать то коли­ чество алкоголя, которое они уничтожали. Михаил Иванович Глинка нередко к ним также присоединялся, но с его довольно плохим здоровьем ему далеко было до этой знаменитой троицы... Сестра Михаила Ива­ новича, жившая с ним, зорко следила за своим ге­ ниальным братом и охраняла его; бывало очень уж закутит компания, а заботливый друг, как ангелхранитель, тут как тут и извлечет из погибельной клоаки моего дяди гениального музыканта. Как и Кукольник, все трое поплатились за свое беспут­ ное житье раннею смертью. Дядюшка, благодаря своей болезни42 должен был отправиться на остров Мадеру, а Яненко так попросту заживо сгнил. Продолжая заниматься у дяди, я не мог больше выносить его оскорблений и дерзостей, перестал ходить к нему и наконец расстался с ним навсегда. V. Мой п р и ятел ь С . Ф . Дуров.-—Ч еренцов и П о зд ее в .—Д ел ярю .— Булгаков и великий князь М ихаил П авл ови ч.—А л ек сан др И в а­ нович П альм .— П етраш евский.—У часть п етраш евцев. Совершенно случайно в Петербурге я встретился и познакомился с Сергеем Федоровичем Дуровым, 78
а вскоре сблизился и даже подружился с ним. Как случилось первое мое знакомство, не помню; ка­ жется, началом к этому послужил случайно начатый разговор, как это в Петербурге легко делается, затем обмен суждений и взглядов, а потом уже желание вместе проводить время. Х отя, я был гораздо моложе Дурова и его обоих приятелей, Поздеева и Черенцова, но все же мы очень близко сошлись, и они часто стали приезжать ко мне в Павловск, где я проводил лето. Когда мы пере­ ехали в город, Дуров дал мне свой адрес, и просил посещать его. Жил он со своим сослуживцем Делярю43. Этот последний был настоящий русак, добрый ма­ лый и хороший товарищ. Сергей Федорович Дуров был родной племянник известного писателя Хмельницкого, к сочинениям которого он написал известное предисловие, и со­ стоял в родстве с многочисленным семейством Кусовых. Дуров был чрезвычайно образованный чело­ век, очень интересный в беседе, немного увлекаю­ щийся, но умевший завладеть общею беседой и ру­ ководивший ею; глубоко знакомый с теориями Кабе, Фурье и Прудона, он уже в период первого моего с ним знакомства развивал идеи равенства, сетовал на тягость современной цензуры, говорил о необ­ ходимости освобождения крестьян и о других по­ лезных реформах, но в то время мне это казалось каким-то несбыточным и настолько несерьезным, что П
я не придавал особой важности его проектам, счи­ тая их попросту одними разговорами. При всей серьезности и образованности Дурова, это был че­ ловек не без странностей; он, например, очень редко садился обедать, имел обыкновение наедаться на ходу;, когда шел в должность или возвращался оттуда домой, заходил в 2—3 кондитерские, съедал по несколько пирожков: особенно же он с охотою посещал Излера, где в то время были замечатель­ ные растегаи, а дома за столом никогда ничего не ел. Между тем, энергия этого человека была заме­ чательна. Находясь впоследствии в числе последо­ вателей Петрашевского 44, он участвовал во многих других тайных обществах,- и, благодаря только его стараниям, кружок Петрашевского поддерживал связь с ними. Бывая в собраниях Иринарха Введенского,1’ он познакомился там с Н. Г. Чернышевским40 и чуть было не попался в руки властей, когда вследствие доноса известного Вигеля4' пало подозрение на кружок Введенского, будто бы пропагандировавший перелом существующего государственного строя. Однако, у Л ипранди18 не было достаточно улик, да к тому же Ростовцев вступился за Введенского, и все члены его кружка были спасены. Гибель же петрашевцев готовилась впереди. По приезде в Петербург я хотел навестить моего приятеля, но не нашел его уже на прежней квар­ тире Делярю. При входе моем в переднюю я уви-
К. П. Б р ю л л о в . Литография Елеоноры Жуковской.
г. -- it:- Г^=Г. .&■' •':W * • . Лу' ■ 'ji?' ■‘. - - .-■; * - t S - ; . ; •¥ Jr - ' : - -■ ,." ■ • : ^ ; к - - г Ѵй Ь ' ■ V .~-г / - '■•'V* • ••.••• ■ .. ■ v/fi-’--J;■'•:•_ '5 ' л : ‘ Äv- ■'"./ - ЯГ ' , : С’ ,-.'■ ‘ J?: ■■ ■ Ѵ-. .■ — ■.л : __ еШ ^ г С : ■ -* Ѵ - Щ V -■ ■■ *?:>>%. ?.:•;• ,. ‘'53^Ѵ"Т ч* ' ;-* :- -/ :- V- і-.-“ - = ÿ-:-. -,f x -sfi.. ' ' ^С - • - '•- - ■Ѵ- / ,-1 . '
дал на прилавке сидевшаго денщика, который и не пошевелился при моем появлении, а из соседней комнаты раздался голос Делярю, спрашивавшего: — Кто там? Я назвался, вошел и был удивлен, не видя Сер­ гея Федоровича, но хозяин предупредил мой во* прос: — Да вот видите, я осиротел,— сказал, пода* вая мне руку, Д елярю :—ведь Дуров-то от меня уехал и живет теперь с Пальмом. Знаете Алексан­ дра Пальма, офицера Егерского полка? Ну, вот, они друг без друга жить не могут. Я положительно нигде не бываю и отстал от шумного света. Вот когда здесь жил Сергей Федорович, другое'дело, каждый день народ собирался, сходки устраивались, обсу­ ждались наболевшие вопросы, да как обсуждались, с каким увлечением и жаром,—да по-моему, ничего из этого не выйдет, ничего им тут не поделать, дотолкуются они тут до синих мундиров, и будет им освобождение и надел. Однажды в Павловске я познакомился с Паль­ мом при следующих обстоятельствах: ко мне при­ ехали погостить Дуров, Поздеев и Черенцов, я встретил их на вокзале, а затем мы совершили большую прогулку по парку и окрестным деревням. Было это в то время, когда Дуров еще не был знаком с Петрашевским и, кажется, не принадлежал еще ни к каким тайным кружкам пропагандистов, § 81
хотя около него начинала группироваться кучка людей, сочувствовавших его идеям. Достаточно проголодавшись, мы двинулись к вок­ залу, где по правую сторону его, как и теперь, были накрыты столы. Усевшись за один из них, мы уже заказали себе закусить, как вдруг на одной из дорожек показался молодой егерский офицер, шедший под руку с юнкером. — Смотрите, Сергей Федорович, — обращаясь к Дурову, сказал Поздеев:—ведь это идет Александр Иванович Пальм. Дуров, как мне показалось, вздрогнул, взглянул в ту сторону, куда показывал Поздеев, и, увидав приятеля, закричал: — Саша, сюда! Пальм подошел. — Ты был у Кусовьіх, когда ты приехал?.—по­ жимая руку приятелю, спрашивал Дуров и, не дав ему времени ответить на заданный вопрос, стал представлять его нам. Мне почему-то казалось, что Дуров сильно волновался, между тем, как Пальм сохранял полное спокойствие и, улыбаясь, снимал перчатки. Только потом я узнал, что это свидание имело для них огромное значение, так как здесь на музыке должен был быть и Петрашевский. Юн­ кер, сопровождавший Пальма, оказался его двоюрод­ ным братом Юрием Кусовым. Мы начали завтракать, музыканты появились на 82
эстраде, и под магический взмах палочки старичка Герм ана43) оркестр заиграл марш. Публика стала собираться, ярко выделяясь пестрыми туалетами на зеленом фоне кустов. Вот и офицер Московского полка Булгаков 50) собирает свою компанию, что-то горячится и разносит прислугу за то, что она не особенно доверчиво относится к его кредиту. Всего несколько дней назад этот Булгаков мрачно ходил по саду, не имея возможности даже позавтракать; вдруг он видит, подъехал в коляске великий князь Михаил Павлович и направляется в публику. Зам е­ тив его высочество, Булгаков вдруг приободрился, блестящая мысль пронеслась в его изворотливом мозгу. Осмотревшись, все ли на нем по форме, он поправил усы и виски и, опередив боковою аллеею великого князя, встал в стороне на одной из доро­ жек и скорчил свою обычную гримасу, которая так забавляла его высочество. — А, Булгаков,— воскликнул Михаил Павлович, увидя его:—ну, что это у тебя сегодня за глупая физиономия? Это, брат, не по форме. — Удручен, ваше высочество, — отвечает Бул­ гаков. — Верно, опять денег нет? — Точно так, только это бы еще ничего. — Как ничего?—удивился великий князь. — А вот у меня до вашего высочества есть усерднейшая просьба, 6* 83
— Ну, слушаю и обещаю исполнить, если только денег не попросишь, у меня их у самого мало. Булгаков приближается на один шаг к Михаилу Павловичу и как бы в нерешительности останавли­ вается. — Ну, что же ты?—удивленно смотрит на него великий князь. — Страшно мне,—приняв испуганно-комический вид, чуть проговорил Булгаков. Михаил Павлович даже прыснул со смеха. — Ах ты, шут,—сказал он Булгакову.—не знаю, каким бы ты- был в настоящем деле, в бою, но в мирное время и со мною ты доказал свое бесстра­ шие. Ну, говори, я тебе заранее разрешаю твою просьбу. Ты, все-таки не глупый, и невозможного не попросишь. Ну, не останавливай меня долго, гово­ ри же. — Д а я могу все объяснить и на ходу,—загово­ рил обрадованный Булгаков:— потому что в том и состоит моя просьба, чтобы позволить мне прой­ тись с вашим высочеством под руку. Великий князь открыл свои большие глаза, и сложив на животе руки, сказал: — Нет, знаешь, Булгаков, ты просто невозможен... — Так точно, ваше высочество, но я... Однако, великий князь оборвал его. — Довольно, давай руку и пойдем,—и с этими словами он взял его под руку и направился даль84
ine.—Так скажи же ты мне,—спрашивал его великий князь,—шельма ты этакая, на что тебе понадоби­ лась подобная фамильярность со мною? — А вот видите, ваше высочество, как погля­ дывают с завистью на меня все эти дураки,— ска­ зал он, указывая на гуляющих и глазевшую при­ слугу. Действительно, вокруг них на почтительном расстоянии толпилась публика, до которой отчетли­ во долетало каждое слово их разговора. — Я вашему высочеству должен признаться, что мой кредит совершенно здесь иссяк. — Я .этому нисколько не удивляюсь,— заметил великий князь. — Так вот, ваше высочество, как увидят здесь все, что вы со мною гуляете под руку,— вкрадчиво продолжал Булгаков: —то кредит мой так здесь утвер­ дится, что мне и денег никаких уже не надо. — Ах ты, проказа этакая,—вдруг принимая серь­ езный тон, сказал князь:—а хочешь, я тебя посажу на гауптвахту? — Быть этого не может,—возражает Булгаков:— я чересчур знаю неограниченную доброту вашего высочества. Долго ли маленького человека обидеть, вы никак не захотите этого сделать. Тут уже Михаил Павлович громко во всеуслы­ шание обратился к нему по-французски: — Mon cher, tu est vraiment admirable dans ton effronterie, seulement je ne conseile pas d ’abuser trop 85
de ma faiblesse, parfait chenapani *) Ну, что доволь­ но,—добавил он:—можно теперь тебе дать киселя? — Совершенно довольно, ваше высочество, по гроб не забуду ваших милостей. Булгаков отнимает свою руку из-под руки князя и берет под козырек, а великий князь, пожав ему руку, направляется к коляске. Вот и кутит теперь Булгаков на освежившийся кредит. А публика все собиралась, густо наполняя аллеи. Вдруг Пальм на­ клонился к Дурову и, указывая в толпу, сказал ему с некоторой тревогой: — Вот, вот, смотри, идет он, Петрашевский, ви­ дишь, этот высокий черный мужчина, что разгова­ ривает с этим толстяком. — Так это он?—сказал Сергей Федорович, ви­ димо, сильно заинтересованный новым лицом, кото­ рое он жаждал видеть:—а я только что хотел с то­ бою поговорить о нем. Ты знаешь, что до меня до­ шли слухи и рассказы, обеспокаивающие меня на твой счет... — Пустяки,— сказал Пальм:—я, конечно, как и ты, сочувствую его пропаганде, но пока еще у нас про­ сто приятельское знакомство. Я бываю у него до­ вольно часто, по пятницам мы обыкновенно соби­ раемся, мне приятно общество незаурядных людей, *) Мой милый, ты действительно удивителен в своем на­ хальстве; но только я не советую тебе слиш ком зл оупотреблять моею слабостью, соверш еннейш ий негодяй. 86
мы много толкуем, но, как Репетилов в „Горе от ума“ говорит: „поспорят, пошумят и разойдутся“. Сегодня я тебя представлю этому интересному че­ ловеку и ты, вероятно, также вступишь в его кру­ жок, а ты будешь нам со временем очень нужен и полезен. Я слышал весь разговор моих приятелей и, зная в общем, что такое представлял собою Петрашевский, не на шутку испугался за участь моих друзей. Теперь несколько слов о Пальме. Александр Иванович Пальм, дворянин Пензенской губернии, родился в 1823 г., воспитывался в Дворянском полку, был там унтер-офицером, затем фельдфебелем и 19-ти лет выпущен прапорщиком в 1842 г. в лейбгвардии Егерский полк. Через семейство своих род­ ственников Кусовых он вошел в кружок, основан­ ный Петрашевским, сблизился с ним и с тех пор стал постоянным посетителем его пятниц. Среда таких сильных людей, как Достоевский, Плещеев, Толь, Головинский, Иринарх Введенский и др., не могла не иметь решающего влияния на направление юного Пальма, и он со всем пылом своей увлека­ ющейся натуры отдался новому живому делу. Цен­ зура того времени давила писателей своим тяже­ лым ярмом, народ изнемогал под гнетом крепост­ ничества, чиновничество в своем произволе дохо­ дило до невероятных размеров, взяточничество царило всюду; вот небольшие кружки, образовав«7
шиеся в разных слоях интеллигентного общества, решили противодействовать этому всеобщему злу. Политической пропаганды в кружках этих не было, здесь шли самые обыденные толки, обсуждались проекты, но даже не составлялось плана действий. Это просто были группы русских образованных лю­ дей, любивших свою родину и народ и душою бо­ левших за ее неустройство. Однако, доносы Вигеля и доклады Липранди имели свое действие, и в высших сферах эти чест­ ные люди были представлены посягающими на са­ модержавие и т. д. Письмо Белинского к Гоголю, распространяемое Павлом Головинским и Достоев­ ским, было одним из веских данных для обвинения их и из этого можно вывести заключение об опас­ ности этих обществ для государства. В 1841 г. Петрашевский начал свою пропаганду в 1845 г. у него были уже организованы правиль­ ные собрания, и в числе ярых его сподвижников был Сергей Федорович Дуров, так опасавшийся за Пальма. 25 марта 1848 года он, уже будучи отстав­ ным коллежским ассесором, читал свое предисловие к сочинениям Хмельницкого и был из самых энер­ гичных членов кружка, только благодаря которому кружок Петрашевского поддерживал связь с осталь­ ными. Но вот грянул гром, петрашевцы были аре­ стованы и судом „за обличение в умысле на ниспро­ вержение существующих отечественных законов и 88
государственного порядка“ осуждены на смертную казнь. Пальм находился под следствием с 23 апреля 1849 г. и судился за то, что был в собрании, „где, слыша преступные разговоры, не донес“ 81. 22 декабря 1849 г. всех осужденных 52 привезли из Петропавловской крепости, где они провели 8 ме­ сяцев в одиночном заключении, на Семеновский плац, прочли им смертный приговор, священник по­ дошел к ним с крестом, облаченный в черные ризы, и на всех, кроме Пальма, надели предсмертные ру­ бахи. Петрашевскому, Момбели 5’ и Григорьеву "4 завязали глаза и привязали к столбам, над голо­ вами других переломили шпаги. Раздалась команда к пальбе, и в этот момент Григорьев сошел с ума, его натура не выдержала этой минуты, после восьми­ месячного одиночного заключения. Раздался отбой, и процедура окончилась, при чем было объявлено всем высочайшее помилование от смертной казни. Тут же с места на фельдъегерской тройке Петрашевский был увезен в Сибирь. Дуров сослан в ка­ торгу на 4 года и затем разжалован в рядовые. Пальм же был помилован и переведен тем же чином в армию. З а боевые заслуги против турок его штраф, вследствие бывшего над ним суда, был прощен и возвращены ему все преимущества, кроме права на знак беспорочной службы; 2 июня 1855 г. штабскапитан Пальм был переведен в Замостский Егер89
ский полк и 19 января 1857 г. уволен от службы майором с мундиром. VI. Л итературны е вторники у И в. И в. П ан аев а. — Г раф Сологуб.— Воскресенья у граф а Толстого. — Х удож ник Ф едотов. — Ловкий меценат. — Л ето в П авловске. — Э ксп ром т П анаева. — С крипач Д м и триев-С вечин. — Б а л ь за к в П авловске. Как я уже говорил, по соседству с нами в доме Димерта жил Иван Иванович Панаев, который по­ ложил в своем доме начало кружка интеллигентного товарищества, членами которого являлись выда­ ющиеся представители нашей родной литературы, из которых многие обессмертили свое имя и стали гордостью России. Белинский, Некрасов, Тургенев, Кольцов, Боткин, Краевский, позднее и Федор Михайлович Достоевский и многие другие, менее крупные звезды нашего литературного мира, стали собираться у Ивана Ивановича, а каждую неделю по вторникам у него составлялись литературные вечера, которые охотно посещались приятелями Па­ наева, приводившими с собою нередко новых лиц, заслуживавших чем-нибудь особенного внимания. Между этими новичками были и начинающие лите­ раторы, и музыканты, и художники, одним словом, люди, обладающие каким-либо артистическим талан­ том. Вечера носили на себе скромный, но задушев­ ный характер, гостям разносили чай, велись ожи90
вленные беседы на разные темы, и, наконец, Иван Иванович сам читал что-нибудь новое из своих про­ изведений, еще не поступивших в печать, а иногда давал их прочесть одному из лучших чтецов, а сам со вниманием вслушивался в каждое слово, делая время от времени вполголоса замечания самому себе и отмечая на бумажке карандашом о встречавшихся ошибках. Кроме его произведений, читалось многое также и других авторов. Сам Панаев читал хорошо, с ясной интонацией, соблюдая чуть не в голосах разговорную речь; слу­ шать его было истинное удовольствие. Например, я слышал, как он прочел „Старосветских помещи­ ков“ Гоголя и его же „Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича“; это быЛй До такой степени реально прочитано, что я, даже придя домой, сделал набро­ сок так и носившихся перед моими глазами типов, созданных гением Гоголя. Из произведений Ивана Ивановича я слышал как он прочел свой перевод трагедии Шекспира „Отелло“, которая была поставлена впоследствии в Александринском театре. Сахаров читал свои на­ родные песни и т. д. Театральный мир также не был чужд дома Ивана Ивановича; благодаря постановке своей пьесы' на сцене, он вошел в тесное общение с первоклассными актерами русской сцены, и они охотно бывали у него. Встречал я не раз на втор­ никах у Панаева, Самойлова55, Максимова56, Брян91
ского6’’ и Ивана Ивановича Сосницкого98, а из лиц музыкального мира помню Михаила Ивановича Глинку, Варламова09, творца всем известных роман­ сов, и знаменитого тогда баса Петрова 60. Можно себе представить, какие интересные группы составлялись на этих панаевских вечерах и какой поток глубоких мыслей, сентенций и остроумия пере­ ливался из одного конца этой густо набитой наро­ дом квартиры в другой. Обыкновенно самая густая толпа мужчин собиралась в кабинете у хозяина, куда им и подавалась закуска, а дамы держались около матери Ивана Ивановича, Марии Екимовны, и принимали участие в общем собрании, когда чи­ талось что-либо общедоступное; но дамского эле­ мента на этих вечерах было очень немного. Большинство посетителей панаевских вторников бывали и у нас, и я с восторгом встречал этих до­ рогих гостей, искренне счастливый, что судьба меня толкнула в такую плеяду, от которой я хватал все, что мог, с жадностью голодного волка, как бы пред­ видя, что скоро-скоро это блестящее общество, под гнетом суровой судьбы будет разбито магиче­ ским veto и разметено во все стороны житейского моря. В числе посетителей панаевских вечеров был также известный писатель, граф Владимир Алексан­ дрович Соллогуб 61. Это был один из симпатичней­ ших людей того времени, оставивших прекрасную 92
о себе память среди близких ему. Владимир А лек­ сандрович окончил дерптский университет и свою литературную карьеру начал с повести „История двух галош“,; т.-е. „въехал в нее в галошах“, как выражались остряки того времени. Отец графа был когда-то богат, но все свое состояние промотал и оставил сына при очень скудных средствах, что, однако, не помешало ему сделать себе бле­ стящую партию. Женился Владимир Александро­ вич на дочери графа Михаила Ю рьевича Виельгорского, известного мецената и любителя музы­ ки 82. София Михайловна была родною племянницею Матвея Юрьевича Виельгорскоговз, который бывал у моего отца на его музыкальных вечерах со своей виолончелью и с которого отец написал известный портрет. Поселились молодые Сологубы у своего тестя, гр. Михаила Юрьевича, в его доме на углу Михай­ ловской площади и Итальянской улицы, где я стал довольно часто бывать. Владимир Александрович частенько заходил к нам и не раз высказывал свое восхищение моими рисунками, приглашая меня к себе и наконец просил меня давать уроки рисования его жене, благодаря которым я очень сошелся со всем семейством графа. Интересные вечера составлялись по воскресеньям у вице-президента нашей академии, известного ме93
дальера графа Ф едора Павловича* Толстого*14. Ко­ нечно, у него собирались преимущественно худож­ ники, но было также много артистов и по другим отраслям искусства и представителей науки и ли­ тературы. Как и граф, графиня была также очень образованная, простая в обращении и ласковая хо­ зяйка. Дочь их, красавица Мария Федоровна, вскоре вышла замуж за Павла Павловича Каменского65, попавшего в число ста русских литераторов, издан­ ных Смирдиным. Съезжались к графу поздно, обык­ новенно из театров или концертов, и в это время, покуда было немного народа, граф приглашал всех в бильярдную, где охотно разделял партию с кемлибо из присутствовавших, оставляя дам на попече­ ние хозяйки дома. Но вот около 12 часов ночи начинали съезжаться гости, и покои графа напол­ нялись веселым говором, смехом и задушевною бе­ седою. Быстро составлялся импровизованный кон­ церт, а затем сами собой завязывались танцы, и скромный вечер превращался в шумный бал. Из­ вестный скульптор Рамазанов G6,-» чрезвычайно по­ движной и постоянно веселый человек, то садился играть на рояле, то дирижировал танцами и поло­ жительно замучивал публику своими бесконечными котильонами. Веселились мы, что называется, во всю, и ста* Ф ед ора П е т р о в и ч а 94 Толстого. Прим. ред.
рые и молодые одинаково сияли от истинного удо­ вольствия. Прекрасный ужин, с обилием вина, за­ тягивался до рассвета, после него опять танцы, а затем поиски шляп (тогда шляпы по обычаю не оставлялись в передних), и утомленные, но доволь­ ные гости гурьбою высыпали на улицу. Н а вечерах у графа Ф едора Павловича* я по­ знакомился с Федотовым*17, прославившимся, как замечательный карикатурист, или, вернее, сатирик Это был тот самый Федотов, бывший офицер лейб-гв. Егерского полка *, который написал „Сватовство май­ ора", „Первый крест“ и многие другие прелестные вещи. Он занимал маленькую квартирку на Васильев­ ском острове, в которой жил со своим бывшим ден­ щиком, оставшимся при нем после своей службы. Наружность Федотова была очень симпатична, карие глаза его добродушно смотрели и как будто бы все время улыбались, но эта улыбка прикрывала наболевшую душу талантливого человека. Волосы были темные, коротко остриженные, руки тонкие, женственные и на одном из пальцев какой то пер­ стень. Федотов прекрасно играл на гитаре, пел очень приятным баритоном сочиненные им же самим куплеты, полные остроумия и сарказма, но никогда в нем не было ничего скабрезного; кроме того, он * Ф ед ора П е т р о в и ч а . Прим. ред. * Д ейб-гвардии Ф и н л я н д с к о г о полка. Прим. ред. %
был прекрасный рассказчик. Беседа с этим чело­ веком была необыкновенно приятна, он был весел всегда и остроумен. Но нелегко досталась Ф едо­ тову слава первоклассного художника; работать он начал совершенным дилетантом, и только его стра­ стная настойчивость в направлении его артистиче­ ской деятельности помогла ему преодолеть все труд­ ности техники без всякой школы и руководителя. Это указывало на его прямую гениальность. Я часто бывал у Федотова, сошелся с ним и часто за стаканом чая целыми часами вел интересную беседу. Конец бедного товарища был ужасен: он умер в больнице душевнобольных с припадками бешенства. Я был в это время уже в Москве и не мог навещать больного приятеля. Но художник Коз­ лов, не перестававший видеть его, показывал мне его фотографическую карточку, изображавшую Ф е­ дотова в сумасшедшей рубашке. Вид этой фотогра­ фии переворачивал мою душу. Чтобы понять, как натерпелся этот гениальный человек от нужды и индифферентного отношения к нему господ, эксплоатировавших его талант ради своего удовольствия, довольно привести один при­ мер, как известный в свое время меценат Пряниш­ ников, экс-почт-директор в Петербурге, собравший большую галерею исключительно русских художни­ ков, долго заставлял его ждать очень умеренной суммы за его картины, которые он купил для музея, 96
К. ГТ. Б р ю л л о в .

а бедный художник чуть не с голоду умирал в это время. Это обстоятельство могу еще подкрепить фактом, что и я сам не получил с него за две головки моей работы, которые этот меценат развязно присоединил к своей знаменитой коллекции, находя, вероятно, что я достаточно уже вознагражден тем, что они туда попали. И не мы одни были жертвами этого прекрасного мецената. Наступил ужасный для России год, год утраты нашего солнца поэзии — Александра Сергеевича Пушкина. Я лежал больной воспалением легких, когда до меня донеслась эта роковая весть, и я, к великому своему горю, не мог поклониться его священному праху. Когда я стал поправляться, на­ ступила весна, снова потекли ручьи, тронулась река, и заликовала природа, равнодушная к нашей вели­ кой утрате, продолжая следовать своему вечному закону забвения и возобновления. Опять я провел лето в Павловске, куда к нам часто из Петербурга приезжал Иван Иванович Па­ наев; это был самый приятный собеседник и веселый рассказчик, оживлявший наше довольно однообразное житье. У него всегда было много юмора и уменья схватить самые смешные стороны того лица, о ко­ тором шла речь, особенно же он резко выделялся среди прочих рассказчиков тем, что при удачной шутке или остроте никогда не смеялся сам, тогда 7 97
как окружающие покатывались со смеху. Мы часто всей компанией отправлялись на вокзал играть на бильярде, и мне припоминается экспромт Панаева, когда он смотрел на игру брата Пьера, сражавше­ гося против двух моих знакомых молодых людей, из которых один играл, не сняв своего плаща, а другой был во фраке. Пьер играл очень хорошо и обыгрывал обоих юношей: и вот, когда проигрыш того, который был во фраке, казался уже несомнен­ ным, Панаев воскликнул: Увы, старания во прахе, погиб сей юноша во фраке,—а когда очередь дошла и до другого, то Иван Иванович продолжал свой экспромт: — Увы, старания вотще, погибнет также муж в плаще! С Иваном Ивановичем приезжал к нам также Андрей Александрович Краевский,;8, тогда еще моло­ дой, и оба они ухаживали за гостившими у нас дочерьми актера Брянского. Краевский за старшей Анной, а Панаев за младшей Авдотьей Яковлевной оба они впоследствии и поженились на них. Больше я знал младшую, да она и чаще приезжала к нам. Это была очень симпатичная, но при том и крайне наивная девушка, образование она получила весьма ограниченное, но ее природный ум пополнял этот пробел, и она была всегда интересною собеседни­ цею. Иван Иванович Панаев понял, что из нее можно сделать умную, подходящую для себя подругу и,
женившись на ней, настолько развил ее, что эта наивная простушка превратилась в известную писа­ тельницу и печатала свои повести и романы под псевдонимом Сханнцкото, Время, когда она была окружена плеядою самых умных rf даровитых людей, как: Некрасов, Белинский, Ф ет, Жемчужников, Салтыков и др., положило начало ее известным мемуарам той бесконечно интересной эпохи. Вечера мы проводили на музыке, а тут еще предстояло одно развлечение, о котором я не могу умолчать, так как оно касается лица, имеющего право на название исторического. Это был некто Дмитриев-Свечин 70— человек замечательный. В одно и то же время он был талантливейший артист-скрипач, и его и#я должно остаться в летописях музыкаль­ ного мира, а также совершеннейший дурак, просто феномен этого рода. Этот человек не имел ничего, жил уроками, но так как талант его был настолько блестящ, что не мог быть незамеченным, то он имел в этом отношении большой успех и, кроме того, часто выступал в концертах. Крупным явлением в конце этого лета было возвращение из-заграницы графини Самойловой 7І. Она появилась на вокзале с целой свитой красавцев итальянцев и французов; на вид графиня казалась довольно перезрелой, но глаза ее отличались пора­ зительною красотою. Ее сочные уста, вздернутый 7* 99
нос и выражение лица как будто говорили: „je me fiche de l’opinion du monde“. Однажды вечером на музыке появился знамени-* тый Бальзак "'2 в какой-то большой серой куртке и большой соломенной шляпе из итальянской соломы, с физиономией, довольно скучающей. В этот приезд его в Россию ему как-то не ока­ зали подобающего внимания, он не был принят во дворце, а следовательно и в более богатых и знат­ ных домах, и бедный Бальзак утешал себя тем, и говорил даже об этом своим друзьям,' что все это невнимание к нему; произошло оттого, что незадолго до его приезда в Петербург был Кюстин, 73, который за оказанный ему почет и гостеприимство отблаго­ дарил русский двор тем, что напечатал по возвра­ щении во Францию по его адресу пасквиль« самом несдержанном тоне. Вот что сказал Бальзак по этому поводу: „j’ai reçu le souflet, qui a été destiné à Custine“ (я получил пощечину, назначенную Кюстину). VII. Архитектор или художник. — Поступление в художественный класс.—Новые проделки дяди Карла Павловича. — Его ученик Михайлов. — Академическая выставка. — И. Айвазовский. Братья Агины. — Встреча с Некрасовым и работы в .его „Аль­ манахе“. — Мои иллюстрации „Капитанской дочки“ Пушкина и „Старосветских помещиков“ Гоголя. Определив брата моего в гимназию в 1842 году, отец уехал за границу, где и пробыл до 1844 года; 100
во время этого путешествия в Париже им было на­ писано несколько превосходных портретов и в том числе герцогини де-Серра-Каприоли. Всюду его встречали с необыкновенным радушием, отдавая должное его недюжинному таланту, и таким образом в самое непродолжительное время слава отца моего за границей была упрочена. Вернулся он в Россию и в 1846 году переехал на жительство в Москву, куда неоднократно ездил в течении тридцатых го­ дов и где также стяжал себе славу первого портре­ тиста и любовь всех окружающих. В Москве отец останавливался преимущественно у князя Голицына ~л, для которого исполнял очень много работ; князь любил отца и охотно проводил время в его обществе. З а это время пребывания в первопрестольной столице отец сошелся и по­ дружился с Иваном Петровичем Витали 75, сделав­ шим с него очень удачный бюст в натуральную величину, который был привезен к нам при возвра­ щении отца в Петербург, но в дороге был повре­ жден и требовал сильных исправлений. Форма, в которую его отливали, долгое время бесследно пропадала и недавно только была найдена моим братом Александром, хранителем музея Академии Художеств, и по его распоряжению с нее был отлит вторично бюст отца—поразительного сходства. Как оказалась, форма эта была перевезена из Москвы в Петербург во время переезда Витали для произ101
водства колоссальных работ по сооружению Исаакиевского собора. Там уже в Москве приятель моего отца, известный художник Василий Андре­ евич Тропинин "Gнаписал с него огромный масляный портрет, хотя и очень похожий, но с каким-то сла­ щавым выражением лица; с тем же недостатком был написан портрет и художником Стрелковским. Самым же удачным из всех портретов моего отца так и остался рисунок, деланный карандашом, го­ раздо раньше, дядей Иваном Павловичем Брюлло­ вым, находящийся теперь также у брата Александра. По отъезде отца за границу положение мое оставалось не выясненным, и я не знал, чему, на­ конец, окончательно посвятить себя: архитектуре или живописи. Уйдя в архитектурный класс, чтобы избежать недоброжелательства моего дядюшки Карла Павловича, я, однако, вскоре почувствовал, что во мне нет настоящих способностей быть строите­ лем, и письменно обратился за границу к отцу, прося его совета и разрешения перейти в живо­ писный класс. В ожидании ответа я усердно посе­ щал натурный класс. Перспектива сделаться опять учеником дяди Карла Павловича не особенно-то мне улыбалась, но другого исхода я не находил и покорился своей участи. Но недолго мне пришлось ждать проявления новых безнравственных выходок знаменитого художника, и я не могу обойти молча­ нием случай, вредно отозвавшийся на карьере спо102
собнейших из моих товарищей, которые имели пол­ ное право на получение первых наград и команди­ ровки за границу и, благодаря Карлу Павловичу, остались ни при чем. У моего дяди Карла Павловича Брюллова среди академических учеников был некто Михайлов , тип очень несимпатичный, совершенный неуч, за ­ всегдатай кабаков и других злачных мест, суще­ ство безусловно бездарное. Не было фразы, в кото­ рую Михайлов не вставлял бы самое бранное площад­ ное словцо, и, в довершение всего, от него всегда разило водкой; вдруг этот самый Михайлов делается фаворитом Карла Брюллова. Мне это сначала каза­ лось просто непостижимым, но когда я узнал при­ чину такой перемены дядюшки к своему ученику, то мне все стало более, чем ясно и показалось в порядке вещей. У Михайлова была молоденькая и очень мило­ видная сестра, которую „Карла-Черномор“ (как мы прозвали дядю) со свойственною ему хищностью и бессердечием не замедлил обесчестить, покрыв, таким образом, позором и всю ее семью. Пьяный Михайлов забил тревогу, и дядюшке предстоял грандиозный скандал, нужно было замять дело и вот ловкий профессор пошел на следующий комф ом и с со своим оскорбленным учеником. Он взялся написать тайком для Михайлова на золотую медаль этюд с громким титулом „Прометей“, и картину, 103
изображавшую молящуюся русскую девушку в церкви, на которой с натуры была изображена его жертва. Оригиналом для „Прометея“ служил один из на­ ших натурщиков в лежачем положении с закинутой за голову рукой, только дядя пририсовал к груди этого этюда рыжего орла. Во всей этой работе мастерская рука Карла Павловича была видна очень явственно но... Михайлов ведь был его уче­ ником и мог достигнуть больших успехов техники своего учителя. Дело сошло как нельзя лучше, и, несмотря на разговоры о скандале, Михайлов по­ ручил золотую медаль и был командирован на ка­ зенный счет в Италию для совершенствования своего таланта, которого у него, впрочем, и не было, и, конечно, ничего не достиг и за границей. Таким образом, Академия должна была заплатить за позор, удовлетворивший прихоть неразборчивого и бес­ совестного своего профессора. Между тем, в Академии нашей была объявлена выставка и самыми крупными украшениями ее должны были быть присланые из-за границы пей­ зажи швейцарских живописцев Кукука ' 8 и Калама 7Э; в особенности произведения последнего возбуждали всеобщий восторг. Слава Айвазовского также начи­ нала возникать, и его известная картина „Волна“ должна была появиться впервые на этой вы­ ставке 60. Этот наш очень и очень маститый художник104
маринист тогда, в начале своего поприща, еще ра­ ботал под символом не одной только мысли о на­ живе. Одно из его замечательнейших произведений того времени находилось в числе русских картин в галерее покойного Прянишникова; это была кар­ тина, изображающая берег Черного моря ночью, довольно больших размеров и написанная не наот­ машь, а с особенною любовью к делу. Крутая, почти отвесная скала, покрытая лесом, подошвою своею упиралась прямо в море, по этой скале до самого переднего края лежала густая прозрач­ ная тень; луна, которую не видно на картине, из-за горы лила свой свет, освещая левую сторону неба, видимого на картине, и озаряя гористый бе­ рег, опускающийся в море с правой стороны. Вер­ ность тонов и теплота южной ночи так верно вы­ ражены, что производят чарующее впечатление на зрителя. Жаль, что этой картины нет в музее императора Александра III, где выставлена его же картина „Потоп“, вовсе этого не заслуживающая. В бытность мою в Москве я познакомился с хро­ моногим художником Фроловым, хорошо известным в Москве, который расказывал мне любопытный эпизод, бывший у него с Айвазовским. Будучи в Риме между русскими художниками, Фролов встретил Айвазовского, тогда еще бедного производителя морских картин. Случилось так, что Айвазовский, сильно нуждаясь в деньгах, взял у Фролова два 105
золотых с тем, что напишет ему два морских вида.— „Много лет прошло с того времени,—рас­ сказывал Ф ролов:—только я от Айвазовского не по­ лучил'ни моих денег, ни обещанных картин. Вер­ нулся я в Москву, а об Айвазовском только и слышно, как он деньги загребает и как ценятся его произведения. Наконец, приезжает он и к нам. Я в него и вцепился. — „А не угодно ли, господин Айвазовский, мне должок отдать, который еще в Риме, помните, на берегу моря Вы изволили у меня учинить. „Он было за портмонэ; вынул два золотых и подает мне. — „Нет,—говорю,—шалишь. Условия-то у нас были другие. Не угодно ли Вам будет две картины нарисовать. „Ну, делать нечего, тут же мне нарисовал почти в одно утро их обе. Там какой-то парус виднеется на зеленоватом фоне воды, а напереди обломок мачты плывет, а за него ухватился человек: меня же, должно быть, изобразил, как я за него ухватился. Все-таки картинки-то теперь стоили не по золотому, а подороже. Так что проценты и наросли“. Фролов был большой шутник и говорил всегда с прибаутками. Однажды я проходил мимо магазина Аванцо на Морской и увидел небольшую рамочку, в которую была вставлена забеленная холстинка с проведенною 106
поперек чертою в виде горизонта, а на нижней части плывущий боченок; с правой стороны полная под­ пись: И. Айвазовский,—цена объявлена 300 рублей И много в своей жизни написал этих бочек маститыйхудожник, так что теперь составляет редкое исклю­ чение тот, кто их не имеет. Н а упомянутой выставке были также несколько портретов дяди Карла Павловича, две картины Мор­ двинова 8|: „Венеция“. Старик Максим Никифорович Воробьев выставлял свои виды Иерусалима и реки Иордан, а также были выставлены несколько картин Ладюрнера 8К, писавшего тогда свои военные сю­ жеты, т.-е. парады и разводы, страстно любимые Ни­ колаем I. Здесь же находились картина „Прометей“ и „Молящаяся девушка“, об истории которой я уже говорил. Скульпторный отдел был наполнен талантли­ выми произведениями, среди которых „Бабошник“ и “Сваешник“ известного Пименова 8І и „Рыбачек“ Ставасера 85 обращали на себя всеобщее внимание, „Мальчик с шайкой“ Рамазанова 8І' и многие другие. Несколько картин пейзажиста Лебедева 8‘ оста­ влены в Академии, а некоторые находятся в Музее императора Александра III. Кроме того, выделялись произведения Шамшина 8S, Скотти 89 и Завьялова 00, образ работы которого, изображающий Александра Невского, находится в часовне на Николаевском мосту. Огромное впечатление производила картина Петров­ ского 11 „Агарь в пустыне со своим умирающим 107
сыном4' (эта картина исчезла бесследно, и никто не знает об ее участи) и „Поцелуй“ Моллера Превосходные гравюры профессора Иордана 93 и Уткина 94 были поразительны. Все залы, выходящие окнами на круглый двор, были заняты архитектур­ ными работами, среди которых работы моего това­ рища К. А. Тона 95 занимали первые места. Про­ граммы Карла Ш тельба эг‘ отличались своею ориги­ нальностью, он первый начал разрабатывать стиль древне-русской архитектуры и этим обратил на себя всеобщее внимание. Эта выставка была одною из очень обильных хорошими произведениями, и пу­ блика хлынула туда волною. Еще до открытия выставки мы, ученики, рассы­ пались по залам небольшими группами, смотря кто чем увлекался; я бродил вместе с двумя моими то­ варищами, сделавшимися впоследствии очень извест­ ными в художественном мире. Один из них был Лагорио п', пейзажист, теперь маститый профессор. Тогда он уже обращал на себя внимание своими прекрасными этюдами, которые он делал, бродя по окрестностям Петербурга, и после Лебедева первый из пейзажистов уловил и передал меланхолическую прелесть его скудной природы. В то время манера его писать была совсем не та, которая проявилась в позднейших его произведениях, созданных им на Кавказе, и, вообще, роскошный колорит юга так сильно повлиял на него, что он, 108
как колорист, совершенно изменился, а затем, хотя и вошел в разряд первокласных художников этого жанра, но далеко не был так оригинален и типичен, как до своего отъезда на юг. Другой мой товарищ был Бейдеман 9S, отличный скульптор, впоследствии трагически окончивший свою жизнь в самом рас­ цвете своей деятельности,—он был убит в собствен­ ной мастерской сорвавшеюся с полки гипсовою ^укою , небрежно положенной туда. Между прочими моими товаришами были также братья Агины старший, Александр Алексеевич, был тот самый Агин, который сделался впоследствии непосредственным помощником барона Петра Карло­ вича К лодта100 при создании им памятника И. А. Кры­ лову. Это были простые, теплые ребята, с которыми я с удовольствием проводил время. Младший, Ва­ силий, во время Крымской кампании, когда англи­ чане стояли в виду Кронштадта, поступил добро­ вольцем во флот. С Агиными мы устраивали не­ большие литературные вечера или далеко уезжали в Финский залив на лодке, где проводили время за рисованием или охотясь. Написав еще несколько новых рисунков к „К а­ питанской дочке“, я снес их к А. А. Агину, кото­ рому они очень понравились, и он посоветовал мне обратиться для издания их к граверу Вернадскому, который в то время приготовлял уже свое издание „Мертвых душ" Гоголя с рисунками Агина. 1Q9
Затея моя иллюстрировать одно из лучших произ­ ведений угасшего поэта была встречена с большим Сочувствием также со стороны Панаева и Солло­ губа, которым я показывал мои первые рисунки „Капитанской дочки“. Мне, между прочим, попались литографированные оттиски факсимиле с рисунков, деланных рукою самого Пушкина, который одно время отыскивал художника способного повторить их в более правильном и изящном виде. Повиди мому, сам великий поэт мечтал создать иллюстрации к своим сочинениям такими, какими он их себе воображал... Я работал с увлечением. Вот когда я понял и моего дядю Карла Павловича, получившего от императора Николая Павловича один заказ про­ тив своего желания, несмотря на то, что сюжет картины был весьма благодарный. Эта картина должна была изображать осаду Пскова. Карл Павло­ вич с большой неохотой принял этот заказ, несмотря даже на то, что сюжет картины, собственно, шел параллельно его направлению, его способности изо­ бражать все ужасное и трескучее, но он почему-то не нравился Брюллору. Я сам слышал, как мой дядя, говоря об этом заказе с одним из своих поклонников, с особенной злостью сказал: — Ну, что я поделаю с этими дураками рус скими, с их неуклюжими фигурками в армяках? Только на колени могу и* поставить, ДО
Вот как относился к русскому элементу этот насильственно обруселый немец. Конечно, к моей идее заняться созданием картин из чисто русской жнзни он также отнесся СкепТй^ чески. Но я нашел себе сочувстие среди других лиц. Моя „Капитанская дочка“ произвела такое впе­ чатление на Панаева, что он, вернувшись из-за гра­ ницы, навестил меня и сообщил о затеянном им совместно с Некрасовым предприятии издать иллю­ стрированный альбом под заглавием: „Альманах“, и просил меня принять участие, как иллюстратора. На этой почве я и сблизился с Некрасовым 101. Жил он тогда в Поварском переулке, около Владимирской церкви, и занимал маленькую квартирку почти без мебели, или меблированную, как говорят французы, „trois chaises dans deux chambres“. По крайней мере, та комната, в которой он меня принял, была почти совершенно пустая: у стены стоял простой дере­ вянный стол, а около него стул. Как на том, так и на другом грудою лежали книги и газеты, на одном из окон валялась неповешенная штора. Другая комната была почти с таким же убранством. Некрасов вышел ко мне, наскоро оканчивая свой туалет, и, поздоровавшись со мною, как-то нервно начал ходить по комнате, лихорадочно потирая себе руки, и заговорил: -— Так вот, г. Соколов, мы это так сделаем, как Панаев вам уже говорил, а к моим стихотворениям Ш
я вас попрошу нарисовать две или три виньеткиНо главною вещью этого „Альманаха1* и самою вы­ дающеюся будет повесть Достоевского „Бедные люди“; уж вы, пожалуйста, постарайтесь передать эти бесподобные типы. Некрасов был чем-то взволнован и, как я потом узнал, он хлопотал о деньгах для этого издания. По моему совету, Некрасов решился ограничиться одним заглавным листом; это было бы и дешевле и скорее могло быть исполнено. На большом листе я собрал все цветы поззии этого „Альманаха“ в виде большого букета с группою из повести „Бедные люди“. Моя „Капитанская дочка“ была закончена в Мо­ скве и впоследствии была приобретена великим кня­ зем Владимиром Александровичем и среди прочих картин фигурировала на выставке по.случаю сто­ летнего юбилея Пушкина. Нужда не давала мне воз­ можности сосредоточить все эти мои произведения в одном месте или хранить их у себя. Тогда я про­ давал свои труды за бесценок, а многие пропали даром. Так например, чудные мои иллюстрации к „Евгению Онегину“ я оставил в Москве у Булга­ кова, не желая везти их в Петербург; Булгаков умер, имущество его было описано и продано, в том числе проданы были и мои рисунки. Не могу утверждать, но предполагаю, что Булгаков продал их еще при жизни, на что меня наводит письмо, полученное Щ
(С орт К . П . Брюллова).

мною от Л. Майкова 4-го января 1894 г., в котором он сообщает мне, что после долгих розысков он наконец узнал, где находятся рисунки к „Онегину“, что они „были куплены у Булгакова Дмитрием Аркадьевичем Столыпиным и подарены Марии Вла­ димировне Катковой, рожденной княжне Щ ербато­ вой, жене Михаила Каткова, сына знаменитого Ми­ хаила Никифоровича“. Рисунки эти были чудесно изданы Готье. „Старосветских помещиков“ издал Маркс, но в таком скверном издании, что, правда, было больно видеть свое произведение в подобном виде. Эти ри­ сунки ггопали к нему от семейства Бенкендорфов, живших в своем имении под Москвою и купивших у меня эти иллюстрации за сто рублей. Но не этот скромный гонорар был мне наградою за этот вдохно­ венный альбом, а то, что когда моих „Старосвет­ ских помещиков“ разсматривала одна англичанка, гостившая у Бенкендорфов, которая ни слова порусски не понимала, то она по рисункам поняла сюжет повести Гоголя, с произведениями которого она не была знакома, без всяких объяснений и под конец заплакала. Я был удовлетворен и убедился, что и в рисунках моих хорошо было передано то чувство, которым согрета эта прелестная повесть. Когда нибудь русское общество оценит эти вдох­ новенные работы и поймет их, как понимали и ценили их немногие из моих современников, глубоко постиг8 U3
шие великих наших писателей, которых я иллюстри­ ровал, но мало ли, много ли пройдет времени до этого момента — покрыто мраком неизвестности. VIII Осип Иванович Сенковский (барон Брамбеус). — Михаил Ива­ нович Глинка. — Петербургский театр и его знаменитости. — Итальянская опера. — Драма. — Французский театр и балет. Осипііванович Сенковский І02, знаменитый барон Брамбеус, был женат на моей тетушке Александре Александровне Брюлловой, урожденной Раль, а по­ тому я часто с ним встречался в доме моего дяди Александра Павловича. Наружность Осипа Ивано­ вича по портретам более или менее известна, но на самом деле она была гораздо хуже. Все лицо его было ужасно изрыто оспою, что окончательно безобра­ зило и без того его непривлекательную наружность; ни бровей, ни ресциц совершенно не было у Сенковского, а бороду и усы он брил, между тем глаза и волосы были совершенно черные. Карл Брюллов, со свойственною ему ядовитостью, сравнивал лицо Сеиковского с кладбищем. Видел я лица очень неприглядные, но им зачастую этот недостаток пополняла симпатичность, но у Осипа Ивановича и этого не было. Однако, это не мешало моему талантливому родственнику быть всегда изысканно и даже франтовато одетым, с драгоценными булав­ ками в галстуках, да и вообще заниматься своей 114
наружностью. В то время Осип Иванович был весьма занят только что вышедшими в свет романами Жорж Занд, и главным предметом его споров была эта писательница 103. Я очень симпатизировал этому симпатичному по характеру человеку и любил его общество, но к сожалению не мог часто доставлять себе это удовольствие, так как был завален рабо­ тами и целые дни проводил у Нестора Васильевича Кукольника, издававшего мои „Виды Павловска“. Во время этих моих посещений я часто заставал у него Михаила Ивановича Глинку 10і, который при мне садился за рояль и пел свои прелестные ро­ мансы. Ах, как он пел их! Владея очень слабым голосом, он с таким чувством, с таким выражением исполнял эти чудные вещи, что положительно не замечалось этого его недостатка. С каким увлече­ нием слушал я великого композитора! В это время он писал партитуру „Руслана и Людмилы“, и я слы­ шал исполненные им уже тогда кое-какие отдельные номера той или другой партии голосов и мне потом просто было непонятно, когда я, сидя у графа Михаила Юрьевича Виельгорского, услышал от него следующую фразу во время разговора о современ­ ной опере: — Вот Глинка ко мне все пристает со своим Русланом, — сказал граф: — я, право, боюсь, что он с ним провалится... Впрочем, у него там есть и пре­ красные места, например, когда поет Ратмир: „Чуд8* 115
ный сон живой любви“... — й граф запел хотя по­ блеклым, но очень приятным баритоном. Не знаю, но я о „Руслане“ тогда был совер­ шенно другого мнения, я слышал многое из этой прелестной оперы от самого создателя и положи­ тельно был обЁорожен ею. Теперь пора поговорить и о театре той далекой эпохи. Новинкою нашего теітра была итальянская опера и первая труппа итальянских артистов, вызванная дирекцией в Петербург, во главе которых были знаменитые: Рубини, Тамбурини и Виардо, произво­ дившие фурор. Рубини 105 был уже старик, но голос его, поистине бессмертный, продолжал поражать слух; кроме того этот артист держал себя на сцене с таким тактом и навыком, что несмотря на непод­ ходящие к его годам амплуа первых любовников, он не подавал повода желать на его место другого. Репертуар итальянской оперы не был особенно богат: „Лючия“, „Сомнамбула“, „Пуритане“ чередо­ вались без конца, но во всех зтих операх великие артисты выделывали такие чудеса, что публика не утомлялась этим повторением. Впоследствии, когда итальянская опера была лучше обставлена вторыми голосами и хорами, стали ставить и „Семирамиду“ для классического пения Виардо lüc, и уже с при­ ездом Лаблаша ставили: „Дон Пасквале“, „Сороку воровку“, „Севильского цирульника“, а из.драма116
тических вещей — „Норму“ и „Вильгельма Телля‘;» Весь Петербург был очарован итальянцами, а по дворам стали гулять шарманки, собирая богатую дань от любителей этих чудных мотивов. Наконец, их развилось такое множество, что полиция запре­ тила шарманщикам появляться в черте города, да и была пора, потому что они порядком уже надоели. В русском театре процветали водевиль и коме­ дия, в них отличались Максимов и Самойлов. Петр Андреевич Каратыгин 10' был сначала в балете и в один злополучный час довольно долго провисел на проволоке между небом и землею, (изображая амура), благодаря оплошности одного из рабочих. Затем он перешел в драматический театр и играл с обтянутыми белым трико ногами, в коро­ тенькой мантии какого нибудь Розенкранца или Гильдштерна и других принцев, а затем сделался отличным комиком и автором забавных водевилей и фарсов. С появлением Мартынова 108 остроумие, весе­ лость, смех воцарились на нашей сцене. Чем дальше, тем больше Мартынов привлекал публику и его зачастую ставили на самые ничтожные роли для приманки и хорошего сбора. Юмор его мимики был настолько гениальным, что самая слабая пьеса, только благодаря его участию в ней, не сходила со сцены. Я, например, помню, как в одной пьесе вся роль Мартынова заключалась в том, что он
изображал какого-то чудака, Только время от вре­ мени подходил к авансцене и, приложив палец к носу, повторял: „Что, бишь, я хотел сказать? — да, ничего“, и затем отходил при громком хохоте и аплодисментах публики. А то в другой раз он играл подвыпившего старенького чиновника, повто­ рявшего всего шесть слов: „Ах, беда моя, много выпил я “, и театр покатывался со смеху. Хорош он был также в роли унтер-офицера, справлявшего свои именины и с упоением смо­ тревшего на веселящихся гостей, когда он, подми­ гивая публике, повторял: „А ведь я именинник!“ — да так, что долго не мог успокоиться театр от дружного взрыва хохота. Можно себе представить, что делал этот талант­ ливый актер из настоящих ролей—вот уж про него можно сказать, что он их создавал. Один его выход оживлял всю сцену, которая до того была мертва и безжизненна. У меня, до сих пор сохранился его портрет, нарисованный очень талантливым француз­ ским художником Польпети на камне. Этот худож­ ник приезжал в Петербург по приглашению дирек­ тора императорского Эрмитажа для воспроизведения посредством литографии лучших произведений, хра­ нящихся в нем. Портрет этот поразительно похож, и я не могу его равнодушно видеть. Впоследствии Мартынов играл (ко как играл!) сильные драмати­ ческие роли. Так, например, в пьесе „Не в деньгах 118 V
счастье“ он заставлял всех плакать так же, как умел заставлять смеяться в веселых комедиях. Император Николай Павлович, несмотря на свою серьезность, нередко увлекался его игрою и очень часто специально для него ездил в театр. Однажды, когда Мартынов очень распотешил го­ сударя, он приказал позвать его и вышел в аван­ ложу. В ложе сидел министр двора князь П. М. Волконский. — Ну, пожалуйста, Мартынов, — сказал госу­ д арь:— нас никто здесь не видит, представь меня, говорят, ты это замечательно хорошо делаешь. Мартынов не задумался ни на минуту, а отсту­ пив на шаг назад, поднял голову и, заложив руки назад, как это часто делал государь, сказал голо­ сом, очень похожим на государев: — Волконский, прибавь к жалованью, которое получает Мартынов, тысячу рублей. — Угадал! — вскричал государь: — я только что хотел это сделать. И Мартынов с этого вечера стал получать эту прибавку. В русском театре я бывал постоянно до самой катастрофы с моим приятелем С. Ф. Дуровым и А . И. Пальмом; оба они очень любили сцену, а Александр Иванович был особенным знатоком театрального искусства, что и доказал впоследствии, написав для сцены много пьес, из которых „Старый 119
барин" дается и до сих пор. В Исполнении главной роли этой пьесы был хорош Самойлов. Директором театров в ту пору был Гедеонов î0'’. Артист Самойлов дошел до ослепления, вообра­ зив себя совершенством из совершенств. Он говорил, например: — Я покажу им (кому это им?), как надо играть Шекспира! — и один раз, играя Гамлета, до того увлекся желанием произвести эффект, что во время сцены во дворце, когда мать Гамлета, не имея сил перенести сцену отравления, лишается чувств, а дядя его в смущении удаляется, он вскочил на стол с криком: „Свечей!“ и стал бить в ладоши и хохо­ тать. Но бил в ладоши один Самойлов, а в театре не было ни хлопка. Французская сцена начинала входить в большую моду, и на ней появились новые талантливые артисты из Парижа. Муж и жена Аллан и красавец Брессан очаровали своею игрою безусловно всех. В особенности последний сводил с ума не только дам, но даже и молодежь старалась подражать его манерам, костюму и даже прическе; например, у него на висках бь:ли большие взлызины, и многие юноши, не имевшие их, принуждены были прибегать к бритве. Прическа эта так и была названа „а-ля-Брессан“. Оба супруга Аллан были превосходны и в коме­ дии, и я не стану перечислять ролей, в которых они наиболее блистали, так как им уже давно сде120
лана верная оценка. Еще из выдающихся артиство этой труппы назову m-eur и m-me Alexandre, послед­ няя была во многих ролях прелестна и по сцене носила двойную фамилию: Alexandre-Mayère. Муж m-me Alexandre был посредственным акте­ ром, но была, однако, одна значительная роль, в кото­ рой он был превосходен, а именно—Ришелье; он ее исполнял, как никто. Наружность и гримировка его были настолько близки к оставшимся портретам этого французского министра, что приводили всех в изумление. Когда я впоследствии увидел в этой роли Самойлова, то хотя он играл хорошо по-своему и производил, как известно, большой эффект, но, да не прогневается его тень на меня, если я скажу, что преимущество в исполнении этой роли было на стороне Alexandre. И наружностью своею, и относительно малым ростом, коротким и круглым носом, Самойлов похо­ дил скорее на другого кардинала из другой эпохи, а именно на Мазарини, тогда как Alexandre с пер­ вого же выхода поражал величественностью своей рослой фигуры и чисто французским профилем лица. Наконец, в самой игре было- более выдержки, менее подчеркивания некоторых фраз, а во взглядах более исторической правды. Балет в то время блистал в полном смысле этогчэ слова. Стоит толоко перечислить такие имена: Муравьева, Мария Васильевна Петипа, Прихунова,
ученица Тамани, Мадаева, Радина и многие другие из наших корифеек, чтобы себе представить, что это был за балет. Для балета того времени музыку писал даровитый Пуни, талант которого был так мало оценен, что когда он умер, потребовалось устроить спектакль для того, чтобы собрать извест­ ную сумму на похороны. Обстановка балета была поразительно хороша, и в особенности ею отлича­ лись: „Сильфида“, „Жизель“, „Эсмеральда“, „Дочь Ф араона“ и др. Публика положительно сходила с ума и засыпала розами прелестных корифеек. Однажды, когда Муравьева привела в особенный восторг своих обожателей, вся сцена была сплошь завалена розами, так что для того, чтобы очистить ее, потребовалось шесть человек с большими садо­ выми метлами. Счастливая фаворитка публики, неоднократно вызываемая, путалась своими очаро­ вательными ножками в груде цветов и, наконец, Споткнувшись, упала под гром рукоплесканий неистовавшей толпы. Да, весело было тогда в балетах! Но это увлечение балетом продолжалось не осо­ бенно долго: публика как-то вскоре остыла к нему, и через десятка два лет после этих оваций театр начал пустовать до такой степени, что из кассы выдавались даровые места, чтобы хоть этим напол­ нить сколько-нибудь зал. Русская опера начала выдвигаться с басом Пет­ ровым и контральто Леоновой во главе, да и репер122
туар ее был пополнен музыкой Глинки и Д арго­ мыжского. Не хватало у нас только теноров равной силы для первых ролей. IX. Поступление учителем рисования в Николаевский женский институт. — Граф А. К. Толстой. — Князь Щербатов. — Граф Ф. С. Апраксин. Однажды, придя к графу Владимиру Алексан­ дровичу Соллогубу, я застал графиню Софью Михай­ ловну в большом волнении; оказалось, что великая княгиня Елена Павловна обратилась к ней с прось­ бой наскоро нарисовать и прислать акварельную копию с женского портрета, писанного знаменитым портретистом Винтергальтером и находившегося в комнате ее отца, графа М. Ю. Виельгорского. Великой княгине собственно нужен был вид рукава на платье этой фигуры, как бы модная картина, необходимая для ее туалета. Графиня не могла сама исполнить этого, так как рукав был украшен кружевами самых затейливых узоров, созданных искусною рукою талантливого художника и тре­ бующих при копировке особенно тщательной работы. Я, конечно, поспешил на помощь к графине, ни­ сколько не подозревая, что эта пустяшная услуга послужит началом для моей новой карьеры. Картина была готова и немедленно отправлена во дворец. 123
Вскоре после этого я получил от графа М. Ю. Виельгорского извещепие, что меня Приглашают занять место учителя рисования старших классов в Нико­ лаевском женском институте и что я должен отпра­ виться к начальнице института г-же Оом. В семействе директрисы я был приять очень ласково и с удовольствием проводил время в этом простом и интеллигентном обществе. Сын моей на­ чальницы, Федор Адольфович, мой ровесник, до­ вольно близко находился при особе наследника цесаревича Николая Александровича, а впоследствии был секретарем у императрицы Марии Федоровны. Хорошие отношения с семейством графа Влади­ мира Александровича Соллогуба упрочились и я по­ чти ежедневно бывал в его доме, продолжая давать уроки графине Софье Михайловне, и бывал у них на вечерах; но эти вечера были уже не те, что не­ сколько лет тому назад. Петербург как будто бы устал, утомился сплошным своим весельем и теперь отдыхал в салонах и гостинных, внимая музыке и произведениям гениальных писателей, звезды кото­ рых одна за другою появлялись на горизонте на­ шего литературного мира. Однажды я застал у гра­ фини Софьи Михайловны графа Алексея Константи­ новича Толстого, впоследствии знаменитого поэтаписателя, гулявшего по гостиной в ожидании вы­ хода хозяйки; я тогда не был знаком с Алексеем Константиновичем и не знал его в лицо. Став 124
у рояля, я невольно загляделся на этого пышащего здоровьем человека с лицом, выражающим кроткую и глубокую мысль на открытом, белом, с прекрас­ ными очертаниями лбе. Мы смотрели друг на друга, наши глаза встретились, и граф улыбнулся. В этой улыбке было столько чарующего и ласкающего, что я невольно подошел к нему с искренним желанием познакомиться с таким, повидимому, хорошим чело­ веком. Граф продолжал улыбаться и, подвинувшись на диване, сказал: — Чем нам врозь поглядывать друг на друга, как каким-нибудь часовым, присядьте-ка сюда, ведь вы художник Соколов? Как же, как же, любовался вашей „Капитанской дочкой“. А позвольте вас спро­ сить, почему вы так пристально на меня смо­ трели?—спросил он. ' — Да потому, — отвечал я: — что вы обладаете таким здоровым цветом лица, что мне, художнику, крайне в диковинку встретить что-нибудь подобное в Петербурге. — Да, этому я обязан всецело только деревен­ ской жизни. Ведь я постоянно живу в деревне,— прибавил он:—охочусь, вожусь со своими собаками и беру все, что только может дать мне каша общая мать природа. Но мы с вами еще не знакомы, — сказал он мне вдруг, подавая руку: — Алексей Тол­ стой, и очень буду рад встретиться с вами. Ведь вы знаете Жемчужникова, — не литератора, тот мой 125
друг ио, — а художника 1И, Так вот я у него бываю и мы можем у него встретиться. В это время вошла графиня и прервала наш разговор. Успехи моих иллюстраций и картин придавали мне энергию, и я с большим рвением принялся 'за работу. Мастерскую мою стали посещать бывшие товарищи по Академии, а между ними часто заезжал князь Щербатов, глухонемой, сидевший со мной в рисовальном классе на одной скамейке. Этот талантливый человек служил в Кирасирском полку, имел большую страсть к рисованию и разговаривал всегда письменно, нося для этого особую книжку с отрывными листами. Наше знакомство не могло быть прочно, и я скоро потерял его из виду. Другой граф Апраксин, Степана Федоровича Апраксина сын, также удостаивал меня своим вни­ манием, но он мне, по правде говоря, был антипа­ тичен. Это был черствый, скупой человек. Один только какой-то аэронавт, которому он помогал производить его шарлатанские опыты изобретен­ ного им аппарата, пользовался его вниманием, но затея эта, в конце концов, не увенчалась ни малей­ шим успехом. Одно время на Охте, в доке, остав­ шемся еще со времени Петра I, благодаря хлопотам графа, была устроена мастерская, где в течении трех лет строго сохранялась тайна этого летатель­ ного снаряда; но так оттуда никакого шара и не 126
вылетало, вее дело кончилось мыльным пузырем. Наве'рное, подобное предприятие порастрясло-таки карман этого скупого вельможи. Наружность графа Ф едора Степановича была очень невзрачная, да к тому же он всегда ходил какой-то угрюмый и мол­ чаливый, как бы недовольный всем окружающим, и только флигель - адъютанский мундир несколько его скрашивал. Сознавая свое убожество, он думал замаскировать его проявлением в себе какого-нибудь таланта, и вот благодаря чему его стали встречать в рисовальных классах Академии; но, пробившись там без толку года три, он принужден был со­ знаться, что и тут ему не удастся отличиться, и он бросил рисование, как ненужную вещь. Так и скон­ чался граф Федор Степанович Апраксин, не оставив по себе никакой памяти. Мир праху твоему, беспо­ лезный человек. X. Поездка в Москву.—Каретка malposte. —Приезд к родителям.— Егор Иванович Маковский.—Константин Маковский.—В гостях у Маковского. — Рамазанов. — В гостях у чудака Булгакова.— Эпизод с Н. В. Гоголем. Наступила весна 1846 г.,- и я решил отправиться навестить своих в Москву. В одно ясное утро я уложил свои вещи в каретку malposte (железной дороги тогда еще не было). Может быть, и даже очень вероятно, что мало осталось людей старого W
времени, которые помнят эти каретки. Собственно, каретка составляла центральный корпус экипажа и в ней было четыре места, затем находилось еще пять мест, расположенных следующим образом: два рядом с ямщиком, с верхом и фартуком из кожи, и три такие же позади. Не дай бог, если такая карета в дороге сваливалась, как это зачастую бы­ вало, или застрявала в грязи. Тогда несчастным пассажирам приходилось собственными силами из­ влекать ее оттуда и устанавливать в первобытное положение. Наружные места, конечно, были дешевле, а так как передние еще менее были подвержены пыли, то я и занял одно из последних. Уже рассвело, когда мы подъезжали к Новго­ роду. Церковный звон к заутрени привел меня в какое-то благотворное состояние, и я даже пере­ крестился. Навстречу нам прокатил крупный дор­ мез в четверку, с военным лакеем на козлах. Затем потянулись деревенские возы со спящими на них мужиками. Маленькие разношерстные лошадки шли мерным шагом, изредка похрапывая. Проскакал верховой с эстафетой, нахлестывая своего пегого мерина. Время от времени попадались пешие с ко­ томками и узелками, с любопытством поглядывая на нашу карету. Вот и группа мужиков с закину­ тыми за спину желтыми сапогами, весело болтаю­ щих, осталась позади, и вот начали попадтгься солдаты в шинелях с закинутыми назад полами, за128
Каррикатури Н. Степанова.

вернутыми низами штанов, с тяжелыми ранцами за спиною и ружьями на плечах. Бабы, ребятишки, опять возы, и опять мужики, — и так всю дорогу. Теперь опустело это шоссе, а тогда эта артерия между-столицами переливалась кровью русской на­ родной жизни. Новгород я видел только издали. Тверь мне понравилась своею чистотою. В Валдайке нас оса­ дили бабы и мальчишки, навязывая свои баранки, бубенцы и колокольчики. К Торжку я подъехал уже совершенно разбитый дорогой, и только прекрасно приготовленные пожарские котлеты немного под­ крепили мои силы. Я остановился в „Пожарской гостинице“ 112 (ныне номера Федюхина) и отдохнул на славу. На третьи сутки мы стали уже подъезжать к Москве. Вот проехали уже и Клин, и я увидел в правой стороне Петровское-Разумовское, окутанное сплошь зеленью, налево виднелось Останкино, а вот по дороге с правой стороны пот\янулся ряд довольно крупных дач. Налево выступил своими красными стенами с белой обшивкой Петровский дворец, а налево огромное Ходынское поле, и, наконец, по­ казались Триумфальные ворота с заставою, нахо­ дившеюся тут же возле них. Но вот по Тверской въехали в Москву: „мелькают мимо будки, бабы, мальчишки, сани, фонари“ ... На Мясницкой против главного почтамта жили мои родители, а потому мне было недалеко перебираться с вещами от места 9 129
отправки нашей каретки, и я поспешил туда, оставив вещи на почте. Нечего и говорить, как рада была матушка моему приезду, как взволновалось ее любящее сердце. Отца я застал в рабочем кабинете в черном цел ко­ вом халате и с ермолкой на голове. Я крепко обнял его так, что он не успел Сложить своей кисти и она упала на пол, я бросился поднимать ее и поце­ ловал его руку. На другой день вечером по случаю моего при­ езда у нас собрались гости, и между ними был и друг моего отца, Егор Иванович Маковский, отец знаменитого нашего живописца Константина Маков­ ского и его брата Владимира—жанриста, а также Николая, даровитого акварелиста, очень сильного по перспективному и тому, что называют французы „pitoresque“. Он умер в чахотке в юношеском воз­ расте. Егор Иванович Маковский 113 был очень почтенный и чрезвычайно симпатичный старик, слу­ живший много лет при дворцовой конторе и извест­ ный всей Москве, как собиратель старинных гра­ вюр. Коллекция его славилась большою редкостью многих экземпляров лучших немецких, французских, английских и итальянских образцов, а в особенности фламандской школы. Вся Мосоловская галерея, про­ дававшаяся с аукционного торга, попала к нему. Как он умудрился, живя на свое небольшое жало­ ванье, делать такие приобретения, объясняется только 130
одною страстью, но страсть, по-моему, также вещь необъяснимая. С Егором Ивановичем так легко было сойтись, что я, просидев с ним часа два или три, так привык к нему, как будто знал его уже много лет. Таких людей нынче не встретишь, он был, как говорится, весь на тарелке и никогда у него ника­ кой задней мысли не водилось. Самым большим удовольствием для Егора Ивановича было показы­ вать свои коллекции понимающему в них толк че­ ловеку, и он пригласил меня непременно-заехать к нему. Я, конечно, выразил полную готовность восполь­ зоваться любезным приглашением и на другой же день был у Маковского, тем более, что намеревался осмотреть работы храма Спасителя, находившегося недалеко от их дома. Когда я вошел во двор дворцового дома, то положительно не знал, где мне искать квартиру Егора Ивановича. Кругом никого не было, и только около одной из стен какого-то флигеля два маль­ чугана играли в бабки. Я подошел к ним и обра­ тился к тому, который был постарше. Лицо этого мальчика сейчас же напомнило мне черты Егора Ивановича своим с ним сходством. Оказалось, что это был его старший сын Константин. Личико его было пресимпатичное, и сходство с отцом еще более себя обнаружило, когда он улыбнулся и, узнав ,от меня, что мне нужно видеть его отца, бросил игру 9* 131
и повел меня к подъезду их квартиры. Меня встре­ тила Любовь Корниловна. Скоро пришел и Егор Иванович; лицо его при­ ветливо улыбалось. — Ну, что батюшка, — начал он, обращаясь ко мне: — насмотрелись на нашу Белокаменную? — и старик был доволен высказанным мною чувством восторга от того, что только в Москве я почувство­ в а л себя настоящим русским. Любовь Корниловна тем временем собрала нам обед и действительно угостила на славу по-московскому, так что я еле встал из-за стола и поплелся за хозяином дома рас­ сматривать его редкости. Для того, чтобы не уто­ мляться, мы решили осмотреть всю коллекцию по частям и в несколько раз. Я начал с папки, в ко­ торой хранились исторические портреты довольно большого формата. Тут были и короли, и министры, кардиналы и разные знаменитости прошлого столе­ тия и более старого времени и несколько пап, гер­ цогов и монахов. Все гравюры были превосходные. Перед моим уходом Егор Иванович сказал мне, что я видел только часть его сокровищ, наименее им ценимую, но что именно с нее он начал потому, чтобы более интересное оставить. Вернувшись домой, я застал Рамазанова п і, ко­ торый сидел за роялем и импровизировал; он звал меня осмотреть постройки храма Спасителя, для которого он делал несколько барельефов. Рамаза132
нов, как и отец, жил в доме Юшковской школы, а потому я часто виделся с ним, он проводил у нас почти каждый вечер, и иногда даже составлялись домашние концерты, когда к нам приезжала Любовь Корниловна Маковская, которая прекрасно владела своим густым контральто, и симпатичный творец многих русских романсов Гурилев. Рамазанов, скульптор, по возвращении из Италии принял место в Ю шковской школе преподавателя по скульптуре, и для него была построена нарочно мастерская, где он и лепил свои знаменитые работы для храма Спасителя. Ч ерез него я познакомился с его отцом, директором почты, и Константином Булгаковым п3, интересовавшим меня своею ориги­ нальностью и остроумием. Граф Владимир Алексан­ дрович Соллогуб был в это время наездом в Москве и, как знавший хорошо Рамазанова, бывал нередко и у нас, и у него. Однажды мы с графом зашли к Булгакову и за­ стали его дома. С первого же шага в его помеще­ ние проявила себя оригинальность хозяина. Булга­ ков был известный спортсмен и даже сам скакал за жокея на собственной лошади, бравшей не один приз в своей жизни. Вот скелет этой-то лошади и стоял у одной из стен его комнаты. Скелет был облечен во всю свою сбрую с седлом, а над ним на кронштейне красовался кубок — приз, ею полу­ ченный. Вся квартира была заставлена разными 133
редкостями и самой затейливою мебелью, а сам хо­ зяин заседал в широком кресле за огромным пись­ менным столом, походившим на какой-то престол со светильниками и множеством свечей. Когда он встал нам навстречу, то походил скорее на ксендза, с полубритой головой и в белом халате с капюшо­ ном, кончающимся длинною кистью. Стены его ка­ бинета были до такой степени покрыты картинами и портретами разных знаменитостей, что решительно нельзя было видеть, какого цвета были обои. Тут находились также всякого рода сувениры, посвяще­ ния и воспоминания с надписями, целыми фразами и иногда стихами. В то время, когда граф Соллогуб и я входили? мы сразу не заметили двух приятелей Булгакова, лежавших на огромном дийане, скры­ вавшемся во мраке комнаты; если бы они не подали голоса, то мы их так бы и не заметили. Однажды Булгакова посетил Н. В. Гоголь и пресерьезно осматривал его коллекцию портретов и рисунков. Не заметив, что на диване сидел какой-то важный генерал, и к тому же очень щепетильный, Гоголь долго стоял над диваном, рассматривая ви­ севшую над ним картину, не замечая сидевшего генерала, бесившегося от злобы на неделикатность какого-то обыкновенного смертного. — Я заметил,— рассказывал Булгаков:—что Го­ голь, не видя этого петуха, осеняет его своим длин­ ным носом, и стал их представлять.— „Mon eher“— 134
сказал я генералу, моему старому приятелю, — „je te presente la personne du célèbre Gogol—l’écrivain“. Тогда- надо было видеть, как флегматически Гоголь опустил свой длинный нос на моего бедного гене­ рала, побагровевшего от неслыханного sans façon обращения, и как они оба в унисон промычали что-то вместо приветствия. Увидя нас, Булгаков как будто начал обедню. . — А! петербургские артисты, — сказал он про­ тяжно, — милости просим, — и он простер обе руки, облеченные в белые длинные рукава своего костюма, точно встречал нас благословением. Вместо ответа В .А . Соллогуб посмотрел на него своим сонным взглядом и флегматически сказал: — Давай водки и закусить! — Ну, вот без исповеди и за причастие, — воз­ разил хозяин: — а, впрочем, замечание твое мудро и всегда умственно. — Особенно у тебя,— заметил Соллогуб. Булгаков захлопал в ладоши, и будто из-под земли вырос мальчик, одетый Наполеоном Первым. — Дары! —крикнул Булгаков, и мальчик исчез. — Ну, господа, — продолжал он, обращаясь к си­ девшим на диване: — надо ли вас представлять? А, впрочем, вот молодой сей художник, носящий доблестное имя своего отца Петра Федоровича С о­ колова и собирающийся затмить его еще доблест­ нейшими подвигами. 135
Двое утопавших на диване слегка приподнялись, и он назвал их: — Столыпин и Трубецкой —-столпы русского дворянства, — добавил Булгаков. — Шут! —послышалось ему в ответ с оттоманки. Распростившись с Булгаковым, я обещался бы­ вать у него и бывал довольно часто, так как у него всегда можно было встретить ту или другую знаме­ нитость по всем отраслям искусства, заезжавшую посмотреть на его действительно интересные кол­ лекции; ему же я был обязан потерею моих иллю­ страций к „Евгению Онегину“. XI. Большой театр в Москве до пожара. — Две соперницы. — Мерт­ в ая кошка на сцене. — Малый театр. — Пожар. — Портрет Пуш­ кина, писанный Тропининым, и его история. — У Василия Ан­ дреевича 'Гропинина. — Назад в Петербург. Как до пожара, так и после него, Большой театр сохранил свой прежний облик, но зато внутри он совершенно преобразился. Скажу о том состоянии, в котором я нашел этот театр до его знаменитого пожара. В это время московский балет конкурировал с петербургским, а потому я решил посмотреть его. Когда я вошел в театр, то первое, что поразило меня, это почти полное отсутствие помещения; все проходы были в совершенном мраке и наполнены каким-то вонючим чадом, так что в первые моменты ' 136
мне к азалось, будто я очутился где-то в подзе' мельи, а публика и капельдинеры походили на ка­ ких-то фантастических обитателей этого подземного царства. Я положительно не понять, отчего та­ кой тяжелый воздух царил в этих довольно широ­ ких коридорах, но когда дошел до конца одного из них, то вопрос разрешился сам собою, так как там помещалась так называемая уборная, к тому же весьма грязно содержимая. Огромный зрительный зал также был тускло освещен, а обивка бортов, лож и стульев была до отвращения обтерта и грязна, так что к Большому театру вполне можно бы было применить с небольшим изменением слова Скало­ зуба в „Горе от ума“: „Пожар способствовал ему много к украшению...“ Однако, балет действительно оказался на высоте своей репутации, и славившаяся тогда Санковская была прелестная балерина. Она не могла называться красавицей, но зато неоспоримо обладала как мимическими, так и хореографиче­ скими талантами. У нее было много поклонников, и когда приехала из Петербурга фаворитка тамош­ него директора Гедеонова, Андрианова, то в Москве образовались две враждебные партии, завязавшие ожесточенную борьбу в продолжении всего времени ее дебютов, окончившуюся крупным скандалом. Павел Булгаков, брат того офицера Московского полка, который так ловко эксплоатировал доброту великого князя Михаила Павловича, был до безумия m o f 137
влюблен в Санковскую. Со дня появления Андри­ ановой он неутомимо собирал оппозиционную партию и во главе ее громко свистал и шикал несчастной балерине. Наконец, когда партия, сочувствовавшая этой артистке, начала брать перевес, он решил сде­ лать небывалый скандал. Ш ла „Сатанилла“, очень хороший балет, отли­ чавшийся своим мимическим отделением, прекрасно выполненным. Декорации и костюмы немного усту­ пали в роскоши петербургской сцене, но художежественное исполнение было безукоризненно. Кор­ дебалет был настолько хорош, что легко мог по­ спорить с петербургским своею молодостью, све­ жестью и стройным выполнением. Петербургская гастролерша была очаровательна и в первом акте вызывала всеобщий восторг, только из партера и из некоторых лож были слышны свистки и раздава­ лись крики: — Андрианова — долой! Булгаков, как рак красный, с каким-то паке­ том бегал по коридорам и собирал свою ком­ панию. В темных углах проходов произошли уже две схватки, и это было заметна по рассыпанным по полу цветам и конфектам. Во время второго действия, при выходе Андри­ ановой на сцену полетело несколько букетов и вдруг из литерной боковой ложи высунулась вся фигура Булгакова, рука которого держала за хвост дохлую 138
кошку. Вот кошка качнулась в воздухе, сделала не­ сколько сальтомортале и упала к ногам оторопев­ шей балерины. Несчастная схватилась за голову и упала без чувств, занавес опустился, Андрианова уже больше не выходила и уехалц в Петербург. Когда последовало распоряжение о высылке Булгакова из столицы, он уже был по дороге на Кавказ, и история эта была оставлена без послед­ ствий. Малый театр в то время славился драматиче­ скими талантами, как Самарин, Шумский, Живокини. Садовского еще не было, но по Москве о нем хо­ дили уже слухи, как об интересном рассказчике и импровизаторе целых сцен, полных комизма и ост­ роумия. Наконец, на него было обращено внима­ ние, и он был приглашен дирекцией войти в состав императорской труппы. Впервые этот талантливый артист читал свои импровизации в доме живописца іДРйбуса, жившего на Садовой у Сухаревой башни, там я его и слыхал. Щепкин 114 приезжал лишь наездом; с этим маститым артистом я познакомился гораздо позднее и бывал в его семействе. Я даже нарисовал с него три портрета, изобразив его в тех ролях, в которых он явился перед парижской публи­ кой. Эти портреты были г^рдназначены для альбома, поднесенного знаменитой актрисе Рашель 111 при приезде ее в Москву. В Малом театре я смотрел „Материнское благо139
словение" („La nouvelle Fanchon“), которую уже вйдел в Петербурге, на французской сцене. Первую роль тогда играла молодая артистка из театральной школы Лебедева и сыграла ее очень хорошо. Был также очень хорош известный актер Ленский, игравший умно и с большим и верным выражением. Другой раз я смотрел „Дон Цезарь де Базана“, в которой мне очень понравился Самарин. Но это все были пьесы переводные, которые не сходили с репертуара Малого театра, и я дожидал слу­ чая посмотреть оригинальную русскую пьесу. Наконец, я дождался: давали „Ревизора“; городни­ чего играл М. С. Щепкин, и нечего говорить, что он был хорош и типичен, но я уже видел в этой роли И. И. Сосницкого, и если позволю себе сра­ внить этих двух первоклассных артистов, то второй имел, на мой взгляд, преимущества чисто физические. Щепкин показался мне слишком мал ростом, что также вредило ему при исполнении роли Фамусова, но несравненно меньше, чем в „Ревизоре“. Вообще драматический персонал в Москве был безукоризнен. Самый театр отличался своею уютностью. Люстра со стороны зрителей была заслонена небольшими щитами из зеленой тафты, что хотя и было приятно для глаз, но делало ^эту половину зала чересчур темной. Театр содержался чисто и был достаточно освещен в проходах и напоминал собою Михайлов­ ский в Петербурге, каким он был до перестройки. 140
Маскарады в Москве устраивались в Большом театре и славились безобразием и распущенностью, с которой держала себя публика. Танцы происхо­ дили не только в большом зале, но и в комнатах, расположенных вокруг театра, и представляли собой сплошной канкан самого безобразного свойства, а собравшаяся кругом толпа, именно толпа, а не публика, криком и смехом подзадоривала пьяных плясунов. Я видел,4“ как несколько мужчин в какихто невозможных костюмах, присоединившись с боку припеку в кадрили, выделывали такие колена, что положительно хотелось плюнуть и уйти, что я и исполнил. В зале Дворянского собрания было немного лучше, но все же ни один маскарад не обходился без более или менее крупного инцидента—уж такое тогда было время. Я спокойно пил свой утренний чай, как вдруг вбегает наша служанка с криком: — Большой театр горит! Было одиннадцать часов, когда я вышел из дому и скорыми шагами спешил по Кузнецкому мосту, к месту пожара. Огромная туча дыма покрывала почти все видимое над головами небо и покрывала улицы каким-то зловещим мраком. Целые массы на­ рода бежали и двигались с нами по направлению к месту, на котором пылал огромный костер, откуда точно ракеты, вылетали целые снопы горящих об141
ломков, пронизывая клубы черного дыма и окраши­ вая их контуры ярко-огненным блеском. Зрелище было поистине величественное, и казалось, что бо­ жественная кара послана этому месту в наказание за те бесчинства, которые там совершались. В ту самую минуту, когда я огибал последний угол улицы и уже ясно видел весь театр, произошло нечто на­ столько необычайное, что я, хотя и бежал, но вдруг остановился, как вкопанный, и замер от ужаса и восхищения. Весь купол крыши со всем потолком и стропилами вдруг обруши.^ся в глубину арены и сверкающие массы огня и дыма вместе с обломками горящего дерева ринулись изо всех окон и отвер­ стий, и казалось, что несколько рядов пушек, рас­ ставленных на каком-то колоссальном корабле, вдруг дали дружный всесокрушающий залп. Треск и шум, произошедшие от этого обвала, слились в общий гул, еще более реализируя упомянутую кар­ тину. Огонь на мгновение потух, придавленный сва­ лившеюся крышей, но вдруг, как бы почуя свобод­ ный выход к небу, с зловещим блеском охватил все здание, и его яркие языки как бы обвивали весь театр, упиваясь своей разрушительной работой. В первый и единственный раз в жизни я видел та­ кую величественную картину разрушения и невольно сравнивал ее с „Последним днем Помпеи“— нет, зре­ лище, бывшее передо мною, было настолько вну­ шительно, что для дополнения его величия не тре142
бовалось никаких эпизодов, долженствующих олице­ творять страх и отчаяние. К тому же весь ужас этой катастрофы был не столько в пожаре, а в том, что под провалившимся потолком были помещения, в ко­ торых ютились служащие при театре с их семьями, не успевшие во-время выйти из своих квартир и погибшие, как говорили, в огне. Протискиваясь через густую толпу, я вышел на площадь театра, и здесь мне представилась картина уже другого характера, очень интересная по своей оживленности: пожарные, со свойственным им само­ отвержением, употребляли все усилия чтобы при­ близиться к адскому костру, со своими брандспой­ тами и лестницами, но это было почти невозможно, жар был настолько силен, что у многих смельчаков, близко подходивших к горящему зданию, были опалены волосы и дымилась одежда. Вдруг кто-то схватил меня за руку, я обернулся и увидел графа Алексея Павловича Бобринского. — Пойдемте скорее туда,—указывал он мне на левую сторону площади:—вы увидите нечто необы­ чайное. Мы поспешили туда. Около деревянного сарая, в котором хранились разные машины и механиче­ ские приспособления для полетов и т. п., собралась большая толпа. Сарай уже начинал загораться, и пожарные спешили выдвинуть и выкатить хранив­ шиеся в нем бутафорские вещи. Вдруг я увидел 143
движущуюся на нас странную группу: олени, собаки, вепри, охотники с медными трубами мчались до­ вольно быстро на площадь, и перед ними рассту­ палась озадаченная толпа народа. Это была приве­ денная в движение посредством своего механиче­ ского способа фантастическая охота из „Фрейшюца“ 3-го акта. Зрелищ е было до крайности комично, но общее бедствие было настолько сильно, что никто даже не улыбался, тем более, что внимание всех было отвлечено совсем в другую сторону. Мой отпуск и каникулы оканчивались, и пред­ стояло подумать об обратном путешествии з север­ ную столицу; но вскоре я успокоился и благодарил бога, что случай мне дал возможность избежать вторичного путешествия в мальпостной карете. Граф Владимир Александрович Соллогуб уезжал через несколько дней и предложил мне отправиться с ним в удобном и покойном его экипаже, и вот я спешил теперь потолкаться еще в Москве и досмотреть все ее достопримечательности. Однажды, проходя мимо Сухаревой башни во время торга и толкаясь между рядами я увидел стол с разными безделушками из мрамора. Около него стояла женщина и усиленно предлагала публике свой товар, Я подошел и оста­ новился на пресс-папье, изображавшем собою не­ большую змейку. — А у меня, барин, и картины продаются,— заметила женщина, завертывая покупку, как бы уга144
В. А. Соллогуб.

дывая во мне художника (у этого типа купцов ужасно верный нюх на то, кому и что предложить).— Заходи ко мне, может, что и выберешь, —и она дала мне свой адрес. Конечно, я не замедлил побывать в складе этой торговки. Когда я вошел в ее квартиру, то, действи­ тельно, увидел две комнаты, стены которых были сплошь завешены разными картинами в старых по­ ломанных рамках или вовсе без них, гравюры и другие художественные произведения. Большая часть их была попросту мазня и представляла собою гру­ бые копии, годившиеся разве лишь для трактиров. Пересматривая эти произведения, мой взор вдруг остановился на темном квадрате, в котором я все же различал и не без волнения, дорогие моему сердцу черты моего сокровенного божества, поэта Александра Сергеевича Пушкина, но не того, что я уже видел, писанного Кипренским и гравирован­ ного Уткиным, — этот был в другом роде. Портрет этот висел так высоко и был покрыт таким густым слоем пыли и копоти, что еле можно было различить облик лица, и только ясно виднелась в левом его углу правая рука с большим перстнем на большом пальце, которая держала раскрытую книгу. Я овла­ дел собою, стараясь не выдать своего волнения, и довольно равнодушно спросил продавщицу о ви­ севшей рядом с ним какой-то старушке и только затем сказал, указывая на интересовавший меня портрет:
— Ну, а это что за пластырь? — Д а это, батюшка, портрет какого-то сочини­ теля, это мне так говорили, а бог его знает, кто он такой,—сказала она. — А что ты за него хочешь? — Д а красненькую пожалуйте,—спросила торговка. — З а что это?—сказал я: —да ведь портрет-то без рамы. — Д а я вам и рамочку могу к нему дать, ведь он у меня-то в рамке был. — Ну, да и без рамки сойдет, два рубля жела­ ешь?—торговался я. — Ах, что вы!—возмутилась старуха:—ведь он только запачкался, а на нем ни дырочки нет, целе­ хонек, вот я вам его с левой стороны покажу, сами увидите, что новехонький. Пять рублей за него без греха можно взять, да и сочинитель-то, что на нем, вишь, известный какой-то, сказывали мне—значи­ тельно добавила торговка. У меня всего было с собою 4 рубля, и я ей предложил три. Торговка согласилась, сняла со стены мою покупку, обмахнула пыль, завернула в два листа газетной бумаги, и я, схватив свое сокровище, пу­ стился во всю прыть домой, не слыша, как говорится, под собою ног. Тщательно вымыв картину в нескольких водах, я увидел прекрасно сохранившиеся краски очень хорошей живописи, приемы которой мне были зна146
комы, но я все еще не мог вспомнить, чьи они именно были. Вдруг я припомнил, что здесь в Москве делал портрет Пушкина Василий Андреевич Тропииин П8, и я вдруг узнал в этой работе его манеру писать. Но почему же не было на этом портрете ни монограммы, ни подписи? Теряясь в догадках, я лег спать с намерением рано утром отправиться к самому Тропинину. Было еще половина восьмого, когда я уже вы­ ходил из дому и направлялся с своей покупкой к Тропинину, жившему недалеко от дворцового дома. Мальчик—слуга, отворивший мне дверь, сказал, что господа в третьей комнате, и беспрепятственно пропустил меня в квартиру. Подобный патриархаль­ ный прием мне очень понравился, и я прямо пошел по указанию слуги. Пройдя два довольно больших покоя, я вошел в третий в одно окно и остановился от изумления от открывшейся предо мною картины. Н а корточках двое старичков супругов Тропининых сидели перед большим медным тазом, в котором кишмя кишели тараканы, огромные русские кацапы. Это происходило их кормление. Старик и старуха сыпали туда какую-то кашу и с необыкновенным сосредоточием следили за движением этой груды насекомых. Василий Андреевич, услышав мой при­ ход, обернул только ко мне свою голову, — вот в таком повороте хотелось бы изобразить его, так он был мил и типичен. 10* 147
— Что, батюшка, вам угодно?—спросил он, про­ должая свое занятие, совершенно спокойным голо­ сом, как будто дело было совсем обыкновенное— и возня его с тараканами, и мое появление сюда без доклада. Я назвал себя и прибавил, что имею ему пока­ зать что-то. Кряхтя, приподнялся старик и, позвав мальчугана, встретившего меня в передней, приказал подать ему полотенце. — Так вы, значит, Петра Федоровича сын?— сказал он, вытирая руки:—рад познакомиться, прошу покорно в светлицу,—и он указал мне обратный путь, которым я вошел в эту комнату. Усевшись в большое, глубокое кресло и предложив 'мне стул, старик улыбнулся и обратился ко мне: — Вы, чай, несколько удивлены, найдя меня за таким занятием. Мы знаете, со старухой давно соблюдаем этот старинный обычай. Насекомое безо­ бидное, а имеет все же влияние на судьбу чело­ века: где оно водится, там деньги и счастие то же не переводятся. А умное насекомое таракан! Как 8 часов, так и собираются к нам в эту самую ком­ нату, как^по сигналу; наедятся, напьются, и на покой, и не видать их больше до следующего утра, не беспокоят... Что это такое вы ко мне принесли?— спросил Тропинин, увидя портрет, который я осво­ бодил от бумаги. — А вот видите ли, Василий Андреевич,—ска148
зал я:—вот, по-моему, этот портрет вашей работы, а так как на нем ни надписи, ни монограммы я не нашел, то и решил побеспокоить вас раз'яснить мое предположение. — Давайте, давайте, любопытно, — оживился старик:—я, кажется, из всех своих работах всегда ставил подпись или монограммы, — в вдруг, при­ стально всмотревшись в картину, он воскликнул: — Опять он ко мне пожаловал! Я был крайне удивлен этим восклицанием и переспросил Василия Андреевича, его ли это работа. — Нет, не моя,—сказал он:—но не знай я, как вы мне уже сказали, что на ней нет моей монограммы, я бы и сам этот портрет принял бы за свою работу, так отлично он здесь подкопирован. — Так кто же писал эту копию?—-спросил я. — А это целая история. И Тропинин, приняв удобную позу, начал по­ свящать меня в таинственное происхождение этого портрета, интересное потому, что и потом он был не раз принимаем за настоящий тропининский и даже кажется, и теперь сходит за него. — В то время,—начал старик,—когда покойный наш поэт Александр Сергеевич приезжал к нам в Москву, он часто останавливался у Базилевского и подолгу у него гащивал; вот последний и обра­ тился ко мне с просьбой написать портрет великого поэта. Долго не соглашался Александр Сергеевич 149
просидеть на натуре, не по его живому характеру было это испытание, но, наконец, он согласился, и я приступил к работе. Портрет писался в доме Базилевского, на Зубовском бульваре. В это же время у Базилевского жил его приятель, бывший сосед его по имению, в конец разорившийся и при­ нятый им, как родной брат. Фамилии его я Вам не назову, он уже умер, да и человек то он был очень хороший, только безалаберный такой и если делал вред, так только самому себе. Человек он был образованный, начитанный и с большим дарог ванием копировать картины, чего достиг самоучкой. Вот эту копию он и начал делать с самого моего первого сеанса. Как только, бывало, я уйду, он и засядет повторить то, что я сделал, и так это он продолжал до самого конца моего оригинала. По­ тому то его копия и вышла так поразительно верна. Моя работа была доведена до половины, как вдруг Базилёвский задумал поехать за границу, оставив Пушкина хозяйничать в своем доме. Базилевский очень любил этого копировщика, т.-е. своего-то приятеля, и часто, подтрунивая над ним, говорил: — Какой ты художник, мазилка ты, никогда ты ничего хорошего не напишешь и вся цена то тебе грош. Хотя все это говорилось и по дружески, но все же не могло не оставить следов на самолюбии талантливого рисовальщика, и вот он ожидал удоб150
ного случая выместить ему за нанесенные обиды его артистическому самолюбию. Случай этот скоро представился. Портрет мой был почти готов, и оставалась лишь отделка в платье и других аксес­ суарах, но Александру Сергеевичу понадобилось ехать в Петербург, и он уехал. Вдруг копировщик наш получает письмо из Парижа от Базилевского, что раз портрет уже окончен, то немедленно его переслать к нему. Закончив свою работу, я поста­ вил в грунте, как обыкновенно делал, штильком по сырому две свои буквы „Тз. T .“ и сдал портрет копировщику, но тот не отправил его в Париж, а послал туда свою копию, конечно, думая потом об'яснить свою шутку, да не судил ему, видно, господь исполнить это: холера, господствовавшая в тот год, скосила и его, так и унес он с собой эту тайну. Получает в Париже копию с моего пор­ трета Базилевский, заказал для нее дорогую раму и выставил на парадном месте. Вся парижская знать перебывала у него и заговорили газеты о знаменитом портрете великого поэта, находя его бесподобным, и превозносили мое имя, как создавшего его. Только много времени прошло с тех пор, и Базилевский все жил в Париже и не думал о воз­ вращении на родину; но вот, наконец, он написал своему управляющему письмо, в котором требовал капитального ремонта дома, так как собирался на зиму домой. Во время этих работ вещи все выно151
силясь из дому, и в комнате покойного когшровщйка был найден портрет Пушкина, писанный мною. Цр невежеству своему, дворецкий свалил все в одну кучу, а затем имущество покойного, за неимением на него претендентов, было расхищено и распродано домовой прислугой, а вместе с ним исчез и пор­ трет. Наконец, возвратился из-за границы и Бази­ левский и поселился во вновь отделанном доме, и в его кабинете, на самом видном месте, в рос­ кошной золоченой раме появился портрет, т.-е. копия моего портрета А. С. Пушкина, писанная тем самым копировщиком. Стали собираться у Базилевского его приятели, а в числе их приехал раз и известный Фролов. Увидел он портрет поэта и воскликнул: — А! И у тебя есть этот портрет? — Как и у меня?—остолбенел Базилевский: мне нравится это „и“! Только он у меня и может быть, потому что Василий Андреевич Тропинин по моему заказу мне его и писал. — Ну уж извини, мой друг,—заметил Фролов:— я на днях видел оригинал у Волкова в галерее, я сам видел и подпись „В. Т.“. Стали они оба осматривать портрет, а подписито и не разыскали. Базилевский побагровел от бе­ шенства. — Человек, лошадь! — закричал он и поехал сейчас же в магазин к Волкову, у которого и увидел 152
портрет Пушкина— ну, две капли воды с тем, что висел у него в кабинете. Волков знал Базилевского и доверил ему на некоторое время картину, а тот и явился ко мне с обоими портретами, да и говорит: — Потрудитесь объяснить, Василий Андреевич, каким образом после того, что я вам заказал напи­ сать один портрет с Пушкина, их оказалось два и при том совершенно одинаковые. Тут я, конечно, и объяснил ему, в чем дело, но не сразу все же отличил мой портрет от копии и, к счастию, что копировщик упустил только буквы поставить мои, а то вместо 'одного явилось бы два мои портрета, и я был бы в глупом положении так как безусловно не мог бьГ разобрать, который из них мой. Базилевский, конечно, купил эту картину у Волкова, а копию с него кому-то продал или подарил, не знаю, а затем она, вероятно и попала к вашей торговке. Этот портрет великолепен,— заметил старик,—и ничуть не хуже моего,—вы сде­ лали прекрасное приобретение П9. Поблагодарив Василия Андреевича, я отправился домой и, никому не говоря об этой истории, уложил картину вместе со своими дорожными вещами. На следующий день заехал ко мне граф Владимир Александрович Соллогуб, и мы, в его прекрасном экипаже, увлекаемые четверкой сытых лошадей, по­ катили обратно в северную столицу. Мы ехали с большим комфортом, чем в маль153
ПОстной каретке., и я положительно отдыхал во время этого пути. Проезжая через уездные города, я напомнил Владимиру Александровичу удачную характеристику, данную им русскому городу в своей повести „Тарантас“: —З астава—забор—забор—кабак—забор—забор — управа — забор — забор — собор — забор — забор — кабак —забор—застава. Разсуждая на разные темы, мы подъехали к ста­ рому Новгороду, а вскоре уже наш дормез въезжал в знакомые мне улицы родного Петербурга. Мы распрощались с графом, и он взял с меня слово непременно по прежнему посещать его. Дорога сближает даже иногда совершенно чужих людей, неволько как-то познаешь друг друга, обме­ ниваешься мыслями, откровенничаешь и очень скоро начинаешь понимать своего спутника. Вот и со мною по отношению, к графу случилось то же самое. После этой поездки мы как-то особенно сблизились, сдружились, и я почувствовал потреб­ ность все чаще и чаще быть в его милом обществе. XII. Художники П етровский и С трелковский.—П о ртрет Подклюшникова и сам оригинал. Во время пребывания своего в Москве я близко сошелся с художником Петровским, не тем, что 154
нарисовал „Агарь в пустыне", а давшим себя заме­ тить хорошо написанным портретом с одного из своих товарищей, за который и получил звание сво­ бодного художника. Это был мой старый товарищ по Академии, а потому я был очень рад возобновить с ним прежнее знакомство. По происхождению своему он был малоросс, но собственно хохлацкого в нем ничего не было; он был большой неряха, но добрый весельчак и очёнь симпатичный. Первый раз встретился я с ним на самых верхах итальян­ ской оперы, где он приходил, как говорится, в те­ лячий восторг и до такой степени усердно вызывал ту или другую знаменитость, что отбил себе ладоши и надорвал голос, да так, что с тех пор начал хрипеть. Москву он знал превосходно и сопрово­ ждал меня во всех экскурсиях по ее окрестностям. Кстати, скажу еще об одном художнике, с кото­ рым я познакомился и который написал с моего отца известный портрет. По происхождению он был поляк, родился в Москве и так обрусел, что поль­ ского в нем ничего не осталось. Он жил на Мясниц­ кой, недалеко от Красных ворот, занимая небольшую квартирку в 2 к а н а т ы с кухнею, в которых царили чистота и порядок, благодаря еще довольно молодой и красивой женщине, находившейся при нем в такой должности, которая у французов называется „pour tout faire“. В Москве Стрелковский слыл за прекрасного 155
Миниатюриста и славился своею скупостью; так, например, когда он садился играть в карты и когда ему приходилось расплачиваться, он каждый раз вынимал одну и ту же сторублевую ассигнацию, а так как ее большею частью трудно было разме­ нять, то он так и уходил не расплатившись. Как мой отец, часто игравший с ним, так и другие всегда ему в этих случаях говорили: „Ну, уж оста­ вим это до другого раза, как нибудь отыграетесь“. И он, действительно, отыгривался. Через этих двух художников я познакомился с художником и одним из первых реставраторов, Николаем Ивановичем Подклюшниковым 12°, который представлял собою такой интересный тип бедного художника той эпохи, что я не могу обойти его молчанием, тем более, что его оригинальная фигура вызвала у меня желание написать с него портрет, за который Академия присудила мне звание свобод­ ного художника, без поданного мною прошения. Отец его был крепостной человек графа Шереме­ тева, но да не будет это поставлено в осуждение, стоит только вспомнить, что знаменитый и даже маститый художник Василий Андреевич Тропинин был сам сначала крепостным, и это не помешало ему сделаться первоклассным художником. Подклюшников был женат и жил со своим семей­ ством в одном из домиков селения, окружающего Шереметевский дворец в Останкине, под Москвою, J56
и мы с Петровским попали туда в самый расцвет летней поры. В верхнем этаже небольшой избенки находились две маленькие комнатки для спальни и детской и в то же время мастерской художника, тут-то и жило семейство Подклюшникова, который радостно встретил нас. Наружность его можно было назвать вполне будничною; в полинялом зеленова­ том камлотовом сюртуке, без галстука, с откинутым от потной рубашки воротничком, с коротко остри­ женными темными волосами, с плохо выбритым подбородком с синим отливом и маленькими баками на щеках, какие носили при императоре Александре I, он, в довершение всего, ежеминутно указательным пальцем звучно вытирал свой большой нос и притом его маленькие глаза суетливо бегали и моргали под густыми нависшими бровями. В руке своей Подклюшников держал палитру, а корявые его ноги были широко расставлены в стороны. Вся фигура его до колен ярко выделя­ лась на белом фоне полотна, и вот в таком именно виде я его и изобразил в то же лето на моем ри­ сунке, на котором он вышел у меня, „как живой“, по отзыву моего отца, заключению которого я не мог не верить. Это был, кроме того, необыкновенно подвижный человек. Он очень, повидимому, был рад нашему приходу и начал сейчас же суетиться, желая чем-нибудь нас угостить. — ЖенаІ—закричал он, и на этот крик в дверях 157
из боковой комнаты появилась еще не старая жен­ щина небольшого роста, с лицом, усеянным вес­ нушками. — Чего тебе?—спросила она, поправляя свою жиденькую косу, но вдруг, увидав нас, моменталь­ но скрылась. —'Ну, куда ты провалилась? — продолжал Подклюшников. — Людей не видала, или боишься их прельстить своими прелестями в неглиже? — Очень глупо!—послышался тот же голос из со­ седней комнаты.—Дай хоть прибраться-то’ немножко. — Ну, и прибирайся, да только скорее, а я вот в лавочку сбегаю. Садитесь, господа, — обратился он к нам, а сам бросился вниз с лестницы. Я на­ чал осматриваться и не вдруг мог разобраться в этой массе различных предметов, наполнявших убогую комнату. Более всего места занимали кар­ тины в рамах и без ра.м, и большая их часть была размещена по стенам и даже по потолку, другие были сдвинуты около стен. Тут были и пейзажи, и портреты, и сюжеты из Ветхого Завета, и в осо­ бенности выделялась известная картина, изобража­ ющая купающуюся Сусанну и двух нечестивых стар­ цев, оригинальную тем, что на лице Сусанны со­ вершенно не было заметно испуга, é, напротив то­ го, она, как будто кокетничая, манила своими пре­ лестными формами и роскошными волосами этих сладострастных, плешивых стариков. 158
Небольшой, столик, покрытый ярославской ска­ тертью с синими узорами, черный узенький шкап, в котором хранилась \ксг£-«акая посуда, несколько полок с гипсами, т ^ н ^ й ^ ^іонзы подсвечник, сто­ явш и^ на груде каких-то ящиков, две невычищеные палитры, стеклянные и жестяные банки различной величины с разного цвета вертикальными потоками краски, свернувшаяся ^ домок тряпка, повидимому, брошенная на них с размах!, искусственные цветы, до нельзя запыленные и загаженные мухами, соста­ вляли убранство комнаты. В углу стояла табуретка с медным на ней та­ зом и остатком грязной воды, тут же виднелись в углу и удочки с перепутанной лесой. На полу ва­ лялись разные игрушки и стоял безобразный кар­ тонный конек с выдернутым из него хвостом и стер­ тыми ушами. Наконец, вошла и сама Подклюшникова, улы­ баясь нам извиняющейся улыбкой. Мы уселись, и у нас завязался самый обыден­ ный разговор, который вскоре перешел на весьма тяжелую тему. Мы со вниманием слушали хозяйку, которая с наболевшей душой жаловалась нам на горькую судьбу свою, но жаловалась как-то безро­ потно, не обвиняя никого в своем несчастии, Еще за молодого ученика Академии вышла она замуж по любви, по необъяснимому самой себе ува­ жению к его профессии, и вот с первого же дня 159
их семейной жизни она стала лицом к лицу с ну­ ждою, серою, обыденною обстановкой самого буд­ ничного прозябания. Беременность, рождение детей, постоянные болезни, возня с ребятишками, вечный недостаток и заботы о пропитании 4 желудков • сливались в один какой-то ужасный кошмар, а индифферентное отношение ко всему этому Подклюшникова, занимавшегося только одним своим делом, довершало тяжесть ее положения. А тут еше нрав­ ственно страдала она, убедившись в неверности своего мужа. — Какое мне гулянье,—отвечала бедная женщи на на мой вопрос:—целый день вожусь с детьми да с хозяйством, вечером ног под собой не слышу. Вы ведь знаете Николая Ивановича, знаете, что он только и признает свои картины, да вот еще какую то натурщицу завел,—грустно сказала она, голосом уже примирившейся с этим событием.—Просто с ули­ цы какую-то взял,—и она отвернулась, и я уловил две слезинки, блеснувшие на ее ресницах.—Уж хоть бы скрывал,— продолжала она,— а то ведь вот здесь, на самых глазах-то... Вот тоже с дьяконом дружбу завел, да что из этой дружбы путного выйдет—■ пьянство одно, да и только. Мне от души жалко было бедную женщину, и я хотел ее утешить, но в этот момент возвратился Подклюшников. На столе появилась сороковка, ку­ сок колбасы и краюха хлеба. И Подклюшников на« 160 -о
П. А. Ф е д о т о в .

чал нас потчевать, весело приговаривая и подми­ гивая перед каждой рюмкой этого „бесовского зелья“, как он выражался. Я не пил и ходил взад и вперед по комнате. Подойдя близко к двери, ведущей в кухню, я за­ глянул туда. Около плиты стоял самовар, над ко­ торым, бросая в него щеиочки от разобранной кор­ зинки, стояла Подклюшникова. Слезы катились по ее бледным щекам, и она время от времени выти­ рала их концом своего пожелтевшего и выцветшего платка. У меня защемило сердце, и я невольно пе­ ревел взгляд на полотно, на котором рельефно вы­ делялась роскошная фигура натурщицы... Будучи не в силах больше оставаться в этой тяжелой атмо­ сфере, я, под предлогом желания пройтись, напра­ вился вон из дому Подклюшникова, обещаясь зайти за Петровским. Тяжелая дума овладела мною, и я долго гулял среди липовых аллей роскошной рощи, а когда вернулся обратно, то Петровского уже не было—он уехал, не дождавшись меня. XIII. Я превращ аю сь в чи новника.—Реставраци я М раморного двор­ ц а .—Д ядя А. П. Б рю ллов,— Р ассказ Д е л яр ю .--О к о н ч а н и е р е ­ ставрации дворца.—Успехи моих картин.—К атастроф а А . П. Брю ллова,—У барона П. К . К лодта.— Его звериная прислуга.— Визит к Ф . П. Брюллову. После академической выставки, на которой мой портрет Подклюшникова удосуоился премии, я no­ il 161
лучил звание свободного художника по портретной живописи. Этим, увы! я окончил курс Академии, так как после этого уже не мог представить про­ граммы для получения золотой медали. Видя в этом недоброжелательство, преследовавшее меня со сто­ роны моего почтенного дядюшки, я все же был доволен, так как от совета института был сделан запрос о том, какой я имею чин, и я вскоре был произведен в губернские секретари. Явился в се­ нат, где священник торжественно привел меня к присяге, и вот в России стало одним секретарем больше. Да, теперь гр. Соллогуб не мог уже меня называть „одним из немногих свободных людей в России“, как он любил представлять меня с этим званием своим знакомым, я потерял это звание и сделался секретарем. Но вместе с секретарским званием на меня по­ сыпалась благодать, как бы в награду за мои успехи в государственной службе. Как раз в это время возобновлялся долго пусто­ вавший Мраморный дворец, отделывавшийся для ве­ ликого князя Константина Николаевича, и рестав­ рация его была поручена моему дядюшке, Александру Павловичу Брюллову. Каким-то чудом вспомнил обо мне этот знаменитый архитектор, призвал меня к себе и с некоторыми оговорками, не совсем лестными для моего самолюбия, передал мне заказ нескольких картин-панно для гостиной великой кня162
гини Александры Иосифовны. Гостиная эта должна была носить название „золотой комнаты“, потому что вся она с портретами, мебелью, бронзою и даже обоями, которые были украшены золотыми разво­ дами по светло-палевому фону, должна была произ­ водить впечатление золотой. Мне пришлось написать две картины в стенах и пять небольших в плафоне в стиле Людовика XV, т.-е. группы фигур с веселыми пейзажами—то, что у французов называется „pasto­ rale“. Для мастерской и моего жительства мне было отведено помещение в самом дворце, находившееся в нижнем этаже его, где я и занял две комнаты, в которых расположился, как полный хозяин. Скомпановав все семь сюжетов, я их представил дядюшке, и тот вскоре объявил мне, что они вполне одобрены комиссией. Работаю я себе во втором этаже, как вдруг мне докладывают что внизу меня спрашивает какой-то господин. Спускаюсь вниз, гляжу—Делярю. Лицо бледное, взволнован чем-то. — Что такое?—спрашиваю— Ах, и не говорите, это просто ужас что такое! Ведь вас все время не было в Петербурге, а в это время здесь произошла прискорбная для нас обоих катастрофа, которой я вчера был свидетелем. — Что такое? говорите скорее,—с волнением перебил его я. — Да вот— вчера рано утром я был на Семенов- ' И* 163
ском плацу свидетелем такой сцены, которая по­ трясла глубоко мою душу. В числе прочих, нашего милого Сергея Федоровича Дурова и Пальма при­ везли туда связанными и приговоренными к рас­ стрелу. Я видел, как какие-то люди развязывали им руки и поставили на приготовленные для них места, затем был прочитан и приговор, который я очень плохо расслышал. Солдаты Семеновского полка находились в полной готовности и ждали только команды, чтобы выпустить свои пули в эти буйные головы. Я следил за нашими друзьями, они были мертвенно-бледны, но не' выражали и признака малодушия, в особенности Сергей Федорович Ду­ ров—он мрачно смотрел на толпу, как бы отыскивая кого-то в ней, и вот мне показалось, что наши глаза встретились. Я мысленно прощался с ним, слезы • давили мне горло, а самого трясло, как в лихорадке. На других я и внимания не обращал, вперив свой взор в Дурова и Пальма. Кончилось чтение—все стихло, каждый шелест был слышен на площади, несмотря на огромное стечение народа. Петрашевского с завязанными ^лазами подвели к столбу, а до этого над головами почти всех приговоренных к казни ломали шпаги в знак лишения дворянского достоинства. Потрясающая это была картина! Вдруг, когда я ждал, что грянут выстрелы, после команды, произнесенной офицером, объявляется высочайший манифест о помиловании. Знаете, Павел Петрович, 164
Я не поверил своим ушам, я думал, что лишился рассудка, вот до какой степени это было неожиданно. Но в чем это помилование заключалось? В замене смертной казни каторжными работами. Одно другого не легче. Петрашевского так прямо оттуда и увезли в Сибирь. А каков он молодец-то! Бодрее всех дер­ жал себя, гордо так, бесстрашно и непринужденно. Силища-то какая нравственная! Не дай бог никому пережить такие минуты испытания, каждая из них стоит лютой казни,—закончил Делярю, и я вспо­ мнил его слова, сказанные при моем первом визите к нему: „договорятся до синих мундиров“. Я был в отчаянии. — Да что вы говорите, не может этого быть,— как неверующий Фома, говорил я: — ведь это же ужасно! Надеюсь, что мы хоть повидаемся с ними. — Нет,—отвечал Делярю,—этого Вам не удастся, я уже пробовал, но мои хлопоты не увенчались успехом, да и, наконец, зачем же вам подвергать себя опасности и, главное дело, без всякой в том нужды. Наших друзей нет—они погибли. Одно осталось утешение, что они могут попасть под манифест ка­ кой-нибудь. Это известие меня страшно поразило, от волне­ ния мне стало душно под сводами дворца, и я про­ сил Делярю пройтись со мной в Летний сад, нахо­ дившийся в двух шагах от нас. Войдя под тень 165
огромных деревьев Летнего сада, мы уселись на скамейке, и я задумался. — Знаете что, Павел Петрович,—вывел меня из задумчивости Делярю:—дело, за которое они взялись, такое хорошее, чистое, можно сказать свя­ тое, что так наказывать за него слишком жестоко. Пожурить их, образумить, внушить, конечно, следо­ вало бы, не за свое, мол, взялись, но не казнить же. То-то и есть, что у нас сейчас найдутся горячие распорядители, желающие доказать свою ретивость и благонадежность и заслужить за это ордена и другие награды, а сами ни на что более не способ­ ные, как „схватить“, „держать“ и „не пущать“. На­ ших безумцев я не хвалю, напротив, ругаю, ругал и буду ругать, но не сочувствовать им—не могу. Но Делярю но ограничился только этим печаль­ ным известием, он сообщил мне также, что наш добрый и любимый приятель Алексей Федорович Чернецов довольно продолжительное время хворает. Немедленно же я отправился навестить нашего об­ щего друга и к тому же любимца бедного Дурова, и застал милого Алексея Федоровича очень плохим. Лежал он почти без движения и едва мог говорить. Он был очень рад меня видеть, но мне было тяжело и бесполезно у него оставаться, и я, совершенно расстроенный, вернулся домой. Работа моя во дворце двигалась шибко и, каза­ лось, шла с большим успехом. Д ля расписания 166
потолка в столовой был приглашен из-за границы один старый немец, работавший в двойных очках и писавший необыкновенно тщательно, выводя все детали; но, повидимому, он не умел рассчитывать на расстояние, потому что, когда стояли еще леса и когда его медальоны, изображавшие четыре ветра, можно было видеть вблизи, то нельзя было не лю­ боваться их красивостью, но когда леса были сняты и на них можно было смотреть только с пола, то весь эффект, на который рассчитывал художник, пропадал, все сливалось в какие-то неопределенного цвета блины. Я принял к сведению это обстоятельство и ста­ рался уже в подкладке дать всю силу красок, скрады­ вая контуры мягкими полутонами. В двух же боль­ ших картинах над дверями, на которых преобладал пейзаж, для того, чтобы не было однообразного зеленого цвета в тех местах, где был закат солнца, я пустил доминирующий розовато-красный тон, а в другой, изображавшей летнее утро, пустил больше белил и то, что называется французами „gris de perle“. Когда их увидел дядя Александр Павлович, то усом­ нился при виде смелого, решительного мазка и сказал: — Смотри, брат, ты, кажется, написал какие-то декорации.—Но я потребовал, чтобы картины мои были поставлены на свои места и вышло то, что сам Александр Павлович Брюллов пришел в восторг 167
от эффекта, произведенного ими с расстояния, на которое я верно рассчитал. Они имели вид как бы писанных на фарфоре: свет силен, а тона мягкие. Дядя был так доволен, что не велел их больше трогать: „а то еще запишешь“, сказал он, обнял меня одной рукой за талию и повел показывать только что отделанную турецкую комнату, сплошь обшитую турецкими шалями, орнаментами из воска и с фонтаном посредине. Но что более всего мне понравилось в этом дворце, так это большой мраморный зал; он остался почти нетронутым реставрацией, в особенности те куски, которые украшали стены в амбразуарах окон, очень глубоких. Таких пород мрамора я никогда и нигде не видел, нежность красок и рисунок разво­ дов на них были прелестные 121. Из этих окон как раз видна боковая постройка со службами, в фасаде которой на эту сторону по всей линии его, в виде аттики, тянется сплошной лентой прелестный барельеф с лошадьми барона ГІ. К. Клодта. После моей вторичной поездки в Москву, о ко­ торой я буду говорить позднее, я снова приступил к работам в Мраморном дворце, которые уже бли­ зились к концу. Новое здание придворных служб только задержало окончание работ, так как, соб­ ственно, дворец мог быть окончен к началу навигации. Я поставил уже свои более мелкие фрагменты 168
в потолке и ожидал окончания некоторых работ для того, чтобы поставить большие. В это время дядюшка Александр Павлович ко мне не заходил. Он нахо­ дился в большом волнении, так как у него было не все в порядке относительно отчетностей по расхо­ дованию отпущенных сумм на эти работы. Соб­ ственно, об этом я узнал гораздо позднее, но все же не мог не заметить некоторого волнения его при посещении им работ. Он как-то даже переме­ нился, стал задумчивее, короче сказать, так и скво­ зило, что тут творится что-то неладное. И з товари­ щей ко мне никто не заходил, кроме Алексея Агина, который с любопытством и удовольствием осматри­ вал дворец. Прочим же, конечно, не были интересны мои пастухи и пастушки. Между тём, и мне эта скуч­ ная работа до крайности надоела,и я с нетерпением ожидал ее конца; работы усиленно продолжались, тем более что императрица пожелала видеть дворец поскорее оконченным. Наконец, работы были закон­ чены, и дядя Александр Павлович готовился пред­ ставить дворец государыне императрице. Государь, при посещении своем дворца, в общем, был очень доволен работами и благодарил дядюшку за прекрасное их выполнение. Однако, в очень скором времени мне окончательно сделались понятны причины волнения моего дяди. Ревизионная комис­ сия по реставрации Мраморного дворца обнаружила возмутительные растраты и злоупотребления, и, как 169
я слышал, государь был очень недоволен этим обстоятельством, и порученная уже дяде моему работа по реставрации эрмитажного "отделения Зим­ него дворца была у него немедленно отобрана, что произвело довольно сильный скандал, а я должен был лишиться имевшейся уже у меня в виду работы. Дядюшка же, плут, заперся в своем кабинете и безвыходно просиживал там, делая вид, что страстно погрузился в изучение высшей математики. Так из этой темной истории сумел выйти этот ловкий и гениальный человек. Работы в Мраморном дворце и целый ряд других событий не давали возможности поддерживать постоянную связь с моею роднею и я давно не был в доме моего дяди Федора Павловича Брюлова и не видал кузин. Одна из них, Адель, уже вышла замуж за архитектора Федора Семеновича Завья­ лова, моёго большого приятеля, который получил назначение преподавателем в Юшковскую школу в Москве и вскоре должен был туда отправиться. И вот в одно из воскресений я отправился в дом Брюлловых, кроме того, мне было необходимо заехать к моему генералу, как я называл дядю Александра Павловича, а также навестить милого барона Петра Карловича Клодта 122, которого я давно не видел; меня к тому же очень интересовала его литейная мастерская, о которой я столько слы­ шал, да и к Росси хотелось забежать, вспомнить 170
старину моей академической жизни. К моему вели­ кому огорчению, я Росси не застал и направился к барону Клодту. Со двора был вход прямо в ли­ тейное отделение, но по случаю праздника там никаких работ на было, зато широкая деревянная дверь, обитая рогожею и дранью, когда я до нее дотронулся, сейчас же отворилась и я вошел в огром­ ный отдел с двумя ярусами окон, выходивших на улицу и во двор, имевший довольно внушительный вид. Он напоминал мне первую картину балета „Сильфиды“, т.-е. огромный шотландский шалие, вмещавший в себе массу кордебалета и так -же, как на сцене, здесь была видна с правой стороны легкая деревянная лестница, устроенная около стены, со входом в верхний этаж. Но кругом не было ни души, и на мой громкий призыв кого-либо из слу­ жащих я не получал никакого отклика. Вдруг около огромной будки что-то зашевелилось и мне показа­ лось, что это, вероятно, проснулся заспавшийся дворник, хвативший ради воскресного дня изрядную порцию хмельного. Я сделал по направлению к будке несколько шагов и остановился, как вкопанный; если бы кто-нибудь случайно увидел меня в этот момент, то, наверно, принял бы за рядового, вытя­ нувшегося перед внезапно появившимся начальником. Так я стоял в неописанном ужасе перед появив­ шемся вдруг огромным мохнатым медведем. Да, да, Михаил Иванович Топтыгин, живой, настоящий, 171
собственной своей персоной флегматически уставил на меня свои маленькие желтые глазки. Впрочем, испуг мой был не очень продолжителен, так как во взгляде Михаила Ивановича, как и в его позе, Не было заметно ничего враждебного, да, кроме того, когда я его рассмотрел уже с большим спо­ койствием, то увидел, что он находится на довольно толстой цепи. Я так обрадовался этому открытию, что страх мой моментально куда-то исчез, и на меня нашло необъяснимое желание непременно подура­ читься. Приподняв свой котелок и расшаркиваясь, как это делают обыкновенно молодые чиновники перед его превосходительством, все же в почтитель­ ном расстоянии, обогнул Михаила Ивановича и до­ брался до лестницы, по которой должен был под­ няться в квартиру барона Клодта, находившуюся во втором этаже. Лестница кончалась площадкой, плотно прилегавшей к стене. Продолжая расклани­ ваться с Топтыгиным, который недоумевающе смо­ трел на меня, попрежнему, флегматическими глазами, я поднялся на пятую ступеньку и занес уже ногу на шестую, да так и застыл в этой позе. Передо мной не леж ал,а сидел без всякой привязи, раздви­ нув широко передние лапы, большой серый волк, совершенно такой, что в известной сказке носил на себе по лесам и дебрям Ивана-царевича. С Иваном-царевичем во мне не было положительно ни­ какого сходства и я не имел при себе не только 172
волшебного, но и никакого перстня. Душа моя с не­ вероятной быстротой спустилась в пятки, но сам я мог только позавидовать ее быстрому бегу,—ноги мои как бы приросли к деревянной лестнице и пу­ стили в нее корни, и я не мог шевельнуться ни од­ ним суставом моих членов. Между тем, волк смотрел, приподняв свои остроконечные уши. Глаза его как-то дико горели и недвижно были устремлены на меня. Время от времени он разевал свою пасть и высо­ вывал язык, как это делают собаки, когда их хозяин приготовляет для них лакомое кушанье. Мне каза­ лось, " что это он предвкушал довольно сытный завтрак, состоящий нз молодого художника. Ф ило­ софы не скептики утверждают, что в мире все де­ лается к лучшему. Так должен подумать и я, вспо­ миная эту критическую минуту: что, если бы я обрел свободу движений и под влиянием страха ринулся бы от волка вниз Нет .ни малейшего сомнения, что он очутился бы у меня на плечах. Но крайний страх, как я это испытал в ту минуту, превращается в отчаянную храбрость, и я, вместо того, чтобы бе­ жать, вдруг, не отдавая себе отчета, стал подыматься по ступенькам» лестницы навстречу моему против­ нику. Сердце мое билось с невероятною силою и мне казалось, что вот-вот оно должно разорваться. Крикнуть я уже не решался, а как на зло кругом не было ни одной живой души, кроме Михаила Ивановича, изредка побрякивавшего цепью, как бы 173
напоминая мне, что, мол, „и я ведь здесь“. Но тут вдруг совершилось чудо, которому на этот раз я уже не мог не поверить: волк, с ловкостью и вежли­ востью отлично выдрессированного лакея, отодвинул свои ноги и убрал морду, чтобы дать мне пройти. Мне оставалось еще, пройдя площадку, сделать несколько ступенек до двери в квартиру барона, и я этих ступеней никогда не забуду. Все время я чувствовал за собою ужасного лакея и ждал, что вот-вот он вцепится в меня своими огромными зубищами, но взглянуть назад я боялся и впопыхах чуть не упал на дверь, схватился за медную ручку ее и нервно дернул ее к себе. Дверь отворилась, я бросился в комнату и быстро захлопнул ее за собой. Холодный пот выступил у меня на лице—но я был спасен. Однако, испыта­ ниям моим, очевидно, еще не пришел конец. Не успел я прийти в себя, как услышал страшное шипение и какие-то дикие звуки, раздавшиеся с противополож­ ного конца комнаты; я с ужасом огляделся и увидел злобную бледную рожу, с довольно большими баками и тесно сдвинутыми, маленькими, совершенно круг­ лыми глазами; рот этого чудовища бі*л полуоткрыт и обнаружил ряд ярких зубов. Это была обезьяна, державшаяся за протянутую выше нее проволоку и выделывавшая задними ногами какие то изумитель­ ные антраша. Но вот дверь из соседней комнаты отворилась, и я, к своей великой радости, увидел 174
входящего Петра Карловича барона Клодта, облада­ теля этих ужасных чертогов. — Бога вы не боитесь, Петр Карлович!— вос­ кликнул я, — от души рад, что, наконец, нашел из­ бавителя! — А что такое с вами случилось?— спросил он меня, улыбаясь; и мне было досадно, что этот доб­ рый, чуткий человек улыбался в такую для меня тяжелую минуту. — Да, как же, — сказал я: — что это вы за при­ слугу развели тут внизу? Вместо швейцара — мед­ ведь, а лакея на лестнице заменяет огромный волк. — Ах, это Мишка-то, ведь он на цепи. — Ну, хорошо, тот на цепи, а этот лакей-то ваш серый, ведь он совсем без привязи. — А этот только видом страшен, он у меня очень благовоспитанный,—отвечал барон,— и напрасно вы пренебрегаете познакомиться с ним, — он презабав­ ный,—прибавил он, пожимая мне руку. —- Очень вам благодарен за такое лестное зна­ комство с подобными джентльменами, — сказал я раскланиваясь. — Ведь он вас не тронул, — заметил барон. — Не тронул! — вскричал я: — он, если хотите, даже меня растрогал; я теперь не знаю, где у меня душа: знаю, что очень недавно она была у меня в пятках. Петр Карлович громко расхохотался и, обхватив 175
меня за спину одной рукой, ввел в свой кабинет и стал расспрашивать. — Разве вы там внизу никого не нашли?—спро­ сил он. — По крайней мере, с человеческим образом — никого, — ответил я. — А эта ваша прислуга нельзя сказать, чтобы располагала особенно обращаться к ней с вопросами. Уж одни зубки вашего лакея чего стоят. — Ах да!—сказал барон: - ведь сегодня празд­ ник, у меня не работают, а сторож по обыкновению гіьян. Ведь вы, вероятно, знаете, что я делаю па­ мятник И. А. Крылову, так в пьедестале будут на­ ходиться звери из басен его. Вот я и набрал себе этих натурщиков. А обезьяну видели?—спросил он. — Как же, она на меня успела зашипеть. — Да, она у меня презлая. Пойдемте-ка лучше к моим, у нас сегодня пирог. Хотите пирога?— спросил он. — Х очу,— сказал я, — только дайте, Петр Кар­ лович, сначала стакан холодной воды. Барон Клодт бросился к стоящему на окне гра­ фину, налил стакан и подал его мне. — Эх, ведь как зверье мое вас взбудоражило,— говорил он, наблюдая за тем, как я жадно глотал холодную воду и как стучали мои зубы о стекло стакана. — Знаете, когда я вас увидел, вы показались 176
В. 8. С а м о й л о в .

мне похожим' на Бертрама, когда он только что вы­ скочил из пещеры, при громе цепей и адском хо­ хоте. Лицо у вас было что-то уж черезчур бело. А куда вы девали свою бороду и усы? Зачем вы сбрили их? Знаете, я вас еле узнал, — вдруг ска­ зал он. — Эх, не говорите, Петр Карлович, это мое больное место. Ведь я уж больше не свободный художник, а губернский секретарь, служу в Нико­ лаевском институте и мне по штату ни бороды, ни усов не положено. — Да, да,—сказал он:—вольнодумство внушает. А кстати вы слышали, как великая княгиня, прези­ дент-то наш, отделала Иванова за бороду, когда он приехал из Италии, где тридцать лет писал свою картину, и она в поощрение не нашла более ничего для приветствий, как кисло посмотреть на его бо­ роду, расчесанную лопатой, пожала плечами и ска­ зала: „Что это вы бороду-то не сбрили, разве так являю тся?“ — Ну, пойдем пирог есть,—сказал он и мы по­ шли в столовую, где находилась часть его семей­ ства, сидевшая вокруг стола. Надо заметить, что у барона Клодта было такое громадное количество тетушек, бабушек, племянников и племянниц, что все эти родственники не могли бы поместиться в двух таких столовых, а потому они разделились на группы и по очереди пользовались гостеприим12 177
ством доброго Петра Карловича. Жена его, баро­ несса, была очень простая и весьма гостеприимная женщина, она ласково пригласила меня к столу и я, взяв стул, сел подле маленького Миши, сына ба­ рона, тогда еще мальчика, а впоследствии очень из­ вестного живописца и творца многих весьма худо­ жественных произведений |2*. Надо заметить, что мне никогда не приходилось встречать более друже­ ственного семейства, каким было семейство барона Клодта; его нежные отношения к жене и к детям были поразительны, и, вообще, мягкий по натуре человек, в семейном кругу своем он был настоящим ангелом. Когда Петр Карлович был принужден по­ ехать за границу по делам своей специальности, где, в особенности в Германии, встретил необыкно­ венный почет и внимание со стороны двора, он поистине страдал, чувствуя себя оторванным от род­ ной атмосферы собственной семьи и жаловался на это в своих письмах дяде моему Александру Пав­ ловичу Брюллову, с которым был в приятельских отношениях. Он, между прочим, писал ему, что „ни ласка, ни уважение талантливых лучших художни­ ков, ни обеды у короля и принцев не могли заме­ нить ему ласки жены и детей“. Он с удовольствием смотрел на чужой стороне на каждого ребенка и отыскивал в нем сходство со своими. „Лучшие яства и вина я променял бы на черный хлеб и квас, лишь бы очутиться опять скорее в России“. Да,
Петр Карлович Клодт представлял собою пример нравственности идеального семьянина, а о таланте его нечего и говорить—это был гений, оставивший по себе бессмертную память своими произведениями. В. А. Жуковский его иначе не называл, как „Клодт Ф илиасович“. Петр Карлович был в дружеских от­ ношениях с моим отцом, меня знал с малолетства и относился ко мне, как к сыну. Он подробно меня расспрашивал о Москве, о работах постройки храма Спасителя, которые его в особенности интересовали, так как он собирался на довольно продолжительное время туда для исполнения заказов по постройке этого храма. Весело болтая, мы после вкусного пирога всей семьей пили кофе. Вышел я от Петра Карловича уже другим ходом, он меня провел прямо на 5-ю линию, так что я больше не встречался с его зверьем. Выйдя из дома, я направился пешком к Среднему проспекту, где жил дядя Федор Павлович. Его я застал хандрящего в кабинете, он лежал на диване, закрытый' серым пледом, и жаловался на простуду; он с любопытством расспрашивал меня про Москву и настоял, чтобы я остался обедать. Дядя рассказывал мне также и местные новости о работах по постройке ныне Николаевской желез­ ной дороги и моста через Неву, которые вот-вот должны были начаться іи . У Исаакия работы подви­ гались живее—видно было, что комиссию подгоняли. 12* 179
Государь был в Москве и остался также очень не­ доволен бездеятельностью тамошней комиссии и тоже подтянул ее. Словом, всюду дело закипело. Между тем, подготовлялась Крымская кампания, ходили тревожные слухи о каких-то неприязненных отношениях между Наполеоном III и нашим государем. Положительного из обыкновенных смертных никто не знал, потому что никогда еще в газетах не было столько вранья, как в то время, особенно же в области политики. Одним словом, на горизонте уже показалась черная туча, зловеще висевшая над Россией, а внутренняя жизнь государства текла своим обычным, ровным потоком. Директор театров Сабуров, узнав об успехе моих работ в Мраморном дворце, обратился ко мне с за­ казом; он тогда отстраивал себе дом и ему были необходимы два исторические сюжета. Принимал он меня очень любезно, и я часто завтракал в его обществе и не могу сказать, чтобы оно было не ин­ тересным. Из работ по душе и собственному вы­ бору я начал компановать из Пушкина сцену „Мо­ царт и Сальери“. В это время Анненков12“ приступал к коллек­ ционированию своего издания126 и, встретившись со мною, выразил желание поместить в него неко­ торые из моих рисунков. Я побывал у него и мы долго толковали насчет самого издания, для кото­ рого предстояли огромные издержки, Публика того ISO
времени еще не привыкла к дорогим изданиям, и издатели всегда становились в весьма тяжелые рамки издать изящную вещь, но дешево. Гравюры стоили дорого, а вкус среди большей части интел­ лигентного общества был очень развит на хорошие художественные произведения. Мы решили разде­ лить рисунки на два издания. Тем же временем я работал в „Иллюстрации“ на злобы дня, а также делал виньетки и жанры. Работал я много в виду того, что приближались праздники и мне по неко­ торым обстоятельствам необходимо было ехать в Москву, и вот для этой поездки я и наколачивал деньгу. Однажды, во время моего урока у графини Софии Михайловны вошел граф Владимир Алексан­ дрович Соллогуб и, поздоровавшись со мной, сказал — А ведь я опять скоро в Москву еду, на праздниках вы не заняты и я вас охотно туда по­ везу—едем, не так ли? Я очень обрадовался такому предложению графа: во-первых, мне необходимо было ехать все равно, а во-вторых,' ехать с ним было для меня истинным удовольствием. Я от души поблагодарил его и вот, через неделю, снабженные целым ворохом съестных припасов, заготовленных нам заботливою графинею, мы уселись в удобный закрытый возок и убаюки­ ваемые мерным его покачиванием из стороны в сто­ рону, быстро покатились по ровному укатанному санному пути. Колокольчик мерно выбивал свою 181
однообразную песню, а снаружи доносилось бремя от времени покрикивание ямщика на своих довольно ретивых лошадей. XIV. О п ять в М оскве.—В стреча с И. И. П анаевы м ны м .— Московские спириты . и В. П. Ботки­ Итак, я опять в Москве, в кругу своей родной семьи, опять отдыхаю душой и телом. Иа другой же день моего приезда меня, как говорится, угостили русской оперой, которая была здесь украшена све­ жими голосами, но состояла не из одних русских, положим, тут были и чехи, и малороссы, но все славянского племени. Тенор был Владиславлев, ко­ торый славился своей игрой и сильным голосом; но в Москве все только и говорили об итальян­ ской опере и ждали итальянцев к Великому посту. На следующее утро я зашел в Варваринскую го­ стиницу, где остановился граф В. А. Соллогуб, мне ужасно хотелось повидать его. У Владимира Александровича я застал Ивана Ивановича Панаева и Василия Петровича Боткина 127, того самого, что в скором времени написал и напечатал свои „Письма об Испании“. Боткин высматривал сонливо и гово­ рил мало, зато Панаев находился в каком-то воз­ бужденном состоянии, был мил и остроумен. Он рассказывал про какой-то московский вечер, на ко182
тором он недавно был, и презабавно обрисовывал тогдашние типы среднего светского круга, в котором уже появилась мания столоверчения и вообще увле­ чение спиритизмом. — Пожалуйте,—говорил он:—куда ни придешь— везде столы, столики и столищи стучат, двигаются и даже пишут. Я давно привык слышать выражение, когда хотят определить степень глупости кого-ни­ будь, то обыкновенно говорят: „Он глуп, как этот стол“. И вдруг этот стол пишет и даже говорит этим же самым умным людям, которые делают по­ добные сравнения. В особенности дамы этого кру­ га,—продолжал он,—старались убедить меня во все­ возможных чудесах, выделываемых столами, и положительно я опасался им противоречить, так как энтузиазм, с которым они защищали силу духов, доходил до своего апогея. Юм, '~8 впрочем, уже и в Петербурге разводил свои кружки, а оттуда они очень быстро перешли в московское интеллигентное, общество. Все это происходило от праздности, говорил Панаев, а вовсе не от увлечения, интересными и непонятными явле­ ниями. И, действительно, праздность эта принимала ко­ лоссальные размеры. Так, например, она доходила до того, что даже в более или менее интеллигентных кругах тогдашнего общества не только молодежь, но и зрелые люди занимались пусканием мыльных 183
пузырей, находя в этом занятии себе Достаточноё развлечение. Входя в какую-нибудь гостиную, вы непременно замечали на самом виду приготовлен­ ную с мыльной водой чашку, над которой и моло­ дые дамы, и старики, и юноши, вооруженные не­ большими соломенными трубочками, захватывали немного мыла и пускали вверх довольно красивые мыльные пузыри, которые взлетали вверх, лопались при общем веселом смехе этой забавляющейся компании, напоминавшей собой толпу резвящихся детей. И эта глупая мода процарствовала в продол­ жении целого года, но потом от нее как-то отстали. В зимнем своем уборе Москва мне еще больше понравилась, день был морозный и солнечный, до­ рога, оконные стекла домов, все сверкало и искри­ лось как-то особенно радостно и приветливо. Встреч­ ные сани и другие экипажи быстро мелькали мимо, обдавая меня снежною пылью. Пешеходы шли торо­ пливо и весело поглядывали из-за своих припод­ нятых меховых воротников. Словом, вся Москва выглядела в ту пору совсем русским городом. XV. Храм С пасителя. — Рязанцев. — К няж на М ария Волконская. —• Встреча и зн аком ство с И вановыми. — Мое сватовство.— О ри ги ­ нальны е балаганы — А. В. К иреева. Одно, что томило меня во время моего пребыва­ ния в Москве, это то, что я не осмотрел еще, как 184
следует, работы по постройке храма Спасителя, этого колоссального сооружения той эпохи. Я от­ правился к этой замкнутой крепости квартала, где шли работы, и едва добился, чтобы меня впустили в калитку. Только имена Каминского 129 и Рязан­ цева 1,0 послужили мне лозунгом и дали возмож­ ность осмотреть этот строящийся храм. Сторож про­ вел меня по мосткам н один из домиков, нарочно построенный для жилья служащих при строитель­ ной комиссии, и я наконец вошел в квартиру, зани­ маемую Рязанцевым; убранство его помещения мне напоминало те же мастерские, в которых мы с ним в первый раз сошлись во флигеле Академии; те же доски, те же плиты, детальные чертежи, гипсы, и антаблементы, табуреты, столы и скамейки на­ полняли эту мастерскую архитектора. Рязанцев раз­ говаривал с десятником, когда я к нему вошел; он был очень, повидимому,рад моему приходу, но про­ сил меня подождать, пока он не кончит с мужиком. — Ну, теперь, Павел Петрович, отправимтесь на работы, — сказал он:— но, предупреждаю вас, мно­ гого вы не увидите, так как леса еще нигде не сняты, но за то кое-что из мозаики уже готово; вам будет интересно ее посмотреть. Мы пошли опять по мосткам и, подойдя к со­ бору, спустились в какие-то подвалы под огромные сооруженные леса. Передо мною тянулись вверх толстейшие мачтовые колонны, к которбім помощью 185
толстог о железа прикреплялись также солидных раз­ меров поперечники, поддерживавшие площадки и лестницы. Пройдя несколько отделений сводов, мы нако­ нец попали во внутренность храма и стали подни­ маться до цоколя; тут Рязанцев обратил мое вни­ мание на стены, по которым как бы были натянуты роскошные ковры из разноцветных камней весьма изящного рисунка и такого разнообразия пятен и контуров, что я, хотя и рисовальщик, не вдруг мог разобраться в их деталях. Это было, действи­ тельно, верх совершенства мозаичной кладки, кото­ рая и могла лишь возникнуть только благодаря та­ ким силам, какими были строители собора. Когда мы вошли на середину постройки, то я почувство­ вал себя, как бы в самой чаще девственных лесов. Пробираясь среди этих огромных деревянных ко­ лонн, мы наконец вышли наверх и я увидел замеча­ тельные барельефы, недавно поставленные Пимено­ вым и Рязанцевым, последний я уже видел оканчи­ вавшимся в его мастерской Юшковской школы. После подробного осмотра всего храма, я вынес о нем впечатление довольно своеобразное. Нечего говорить про те богатства творчества и драгоцен­ ностей, которыми он изобиловал, но этот велико­ лепный собор как-то не гармонировал с своим на­ значением; он был черезчур испещрен гениальною рукою человека, не было в нем той смиренной про186
стоты, которая встречается почти во всех, даже са­ мых великолепных храмах, что-то черезчур крикли­ вое, музейное было в нем, но не русское, не подхо­ дящее под стиль нашей русской церкви, зато над каждым уголком, над каждым портиком этого рос­ кошного строения можно было часами стоять и любоваться им. Теперь мне пора перейти к тому периоду моей жизни, который положил начало новому ее фазису и вскоре должен был дать ей общее почти всем людям направление. Я хочу сказать про тот сча­ стливый период, когда мое сердце впервые загоре­ лось чистой искренней любовью к девушке и наме­ тило ее в постоянные спутницы в жизни. Еще в прошлую зиму я бывал довольно часто на балах в Дворянском собрании и умением своим танцовать снискал внимание дам; часто я танцовал с прелестною брюнеткой княжною JVIapneio Вол­ конской, которая меня постоянно выбирала в ко­ тильонах. Я по уши влюбился в эту очаровательную де­ вушку. Я не мог составлять для нее партии, это я прекрасно сознавал и сам- Она была аристо­ кратка, знатного рода, очень богата и избалована, а я всего начинающий свою карьеру молодой ху­ дожник, только еще подающий надежды... Я видел, и не мог этого не видеть, что княжна была влю­ блена в меня и энергично решил наконец порвать 187
всё сразу — вот тогда-то в первый раз и уехаЛ в Москву в знаменитой мальпостной каретке. Не скажу, чтобы это дешево обошлось мне нравственно; я долго не забыть милую княжну, но молодость и увлечение взяли свое. Постепенно ее чудный об­ раз бледнел в моем воображении, а в моем сердце ее заменила другая девушка, которую я с таким же увлечением полюбил всею силою своего молодого существа. Уже будучи женихом, я, счастливый и ра­ достный, по возвращении в Петербург однажды был в опере, давали „Севильского цирюльника“. Обста­ новка была великолепная и одно то уже, что пел Лаблаш, 131 должно было обеспечить успех. Когда я вошел в партер, театр был уже почти полон и вскоре началась увертюра; я, в ожидании подня­ тая занавеса, начал осматривать ложи. Вдруг мои глаза встретились с другою парою глаз и я даже вздрогнул, сердце мое сжалось, в глазах на мгнове­ ние померкло, и я схватился за спинку стула: то были глаза очаровательной княжны Волконской. Я поспешил оправиться и отвесил ей самый почти­ тельный поклон. Тут-то я почувствовал всю свою вину перед этой чистой и невинной душой и мне стало жутко, как это бывает с ребенком, стащившим со стола какую-нибудь сладость и уличенным в своем преступлении, которое кажется и ему самому и окружающим самым серьезным и непроститель­ ным. Первого акта я почти не слышал и все время м 188 о р
смотрел на это милое для меня существо, совер­ шенно забыв о том, что я уже был совсем не „сво­ бодный художник“, и даже уже не секретарь, а же­ них на цепочке. Но страсти прошлого еще не улег­ лись, воспоминания недавних блаженных дней были чересчур еще живы и я им отдался совершенно. Тамбурини мне показался грузен и стар для своей роли и только Лаблаш немного расшевелил меня, заставив обратиться в слух и отвлечься от созерцания прелестного женского профиля, с любо­ пытством и вниманием устремленного на сцену. Ах, как хорош был Лаблаш; прямо нельзя было не восторгаться простотою каждого движения, каждой позы, при поэтическом сочетании грации с милым неподдельным юмором, без всякого шаржа и натяжки. Его бархатный голос так и проникал в глубину души. Виардо также сводила с ума весь театр, прямо забывалась ее некрасивая наружность; голос, манеры, живость, грациозность, кокетливость, женственность—все совершенно затмили этот недо­ статок; да, она была поразительная артистка; я ви­ дел в ней совершенство экспрессии, которая также давала возможность.Михаилу Ивановичу Глинке петь свои чудные романсы почти совсем без голоса, но так, как никому из самых голосистых исполнителей не удавалось. Вот эта-то божественная искра и де­ лает все из ничего. Когда окончился первый акт, я отправился в ложу, где сидела княжна, как на 189
заклание. В ложе бенуара было почти темно и я не сразу мог рассмотреть всех, находившихся в ней, и только, когда мой глаз уже привык к этому полу­ мраку, я увидел одного мужчину, сидевшего в глу­ бине ложи. — А вот, Павел Петрович, позвольте вам пр ставить, ,жщ их Marie, — сказала старшая княжна, представляя мне этого господина, — помолвка уже была и даже день свадьбы назначен. При слове жених в ложе как будто сделалось светлее. Я оживился и вдруг почувствовал себя, как израненный Руслан, вспрыснутый живою водою. Между тем, начался второй акт, который прошел еще с большим блеском, чем первый. Во время урока, Виардо по собственному выбору спела не­ сколько номеров и между прочим вальс Боккачио, наконец русский романс, который привел в неопи­ суемый восторг всю публику и гром рукоплесканий долго царил в театре. Когда я взглянул в ложу, где сидел образ милой княжны, — она уже была пуста, также пусто вдруг почему-то сделалось на мгновение и в моем сердце, но на мгновение только, и вот перед моими глазами возник другой чудный близкий моему сердцу образ моей дорогой, чистой и любящей невесты. Это было во второй мой приезд в Москву, ко­ гда я с Петровским отправился к Подклюшникову в Останкино. Была чудная летняя пора, солнце яр190
ко светило, наполняя какою-то радостью мою ду­ шу, и я с необыкновенною легкостью шагал по большой дориге, тянущейся к Останкинскому дворцу. Шел я с Петровским, углубляясь в тень рос­ кошного парка вверх по берегу небольшой речки Каменки, проложившей себе путь среди тенистого леса. — Побудьте здесь, Павел Петрович,—сказал мне Петровский,—а я на минутку сбегаю проведать од­ ного своего знакомого, он недалеко отсюда живет, мы давно с ним не видались, — и с этими словами Петровский ускорил шаг и скрылся за кустами си­ рени. Я остался один и задумался. Вдруг до меня долетели женские~голоса и вслед затем две граци­ озные девушки мелькнули между стволами деревьев и торопливо направились мне навстречу. Я остано­ вился и стал разглядывать этих двух миловидных девочек. Одна из них была блондинка с золоти­ стыми волосами, светло-серыми лучистыми глазами, которые она испуганно устремила на меня, затем, вдруг нагнувшись к подруге, что-то шепнула ей и обе девушки, повернувшись, снова скрылись в ча­ ще деревьев. — А, Соколов!—»раздалось сзади меня,—куда вы запропастились, я вас ищу и высматриваю уже доб­ рый час.-—Оглянувшись, я увидел Петровского, за­ пыхавшегося и красного. — А видали вы, какие милашки только что проÎ91
шли здесь? Это, вероятно, здешние обитательницы на даче. Особенно блондинка, настоящая грезовская головка. Мне почему-то было досадно это его замечание и я прервал его: —■Ну, что-же,—сказал я,— нашли вы вашего при ятеля? Но оказалось, он его не застал и мы отправи­ лись к Подклюшникову, визит к которому я уже описывал в одной из предыдущих глав. Под тяже­ лым впечатлением рассказа Подклюшниковой и разигравшейся домашней сцены, я подошел к окну и стал смотреть на густую зелень раскинувшегося передо мною леска, как вдруг, с маленькой терассы дома, в верхнем этаже которого я находился, вы­ бежала девочка лет 14, а вслед за нею, о, восторг! я узнал светленькое платьице моей очаровательной незнакомки. Я сейчас поспешил узнать у Подклюшникова, кто жил под ними, и он объяснил мне, что это у него заняло приехавшее на дачу семейство университетского эконома Огепанова, состоящее из жены и молоденькой дочери. — Кто же эта барышня, которую я вижу в саду?— спросил я. — А это барышня Иванова, которая часто бы­ вает у них; она живет поблизости в соседней даче. Нижние жильцы собирались на прогулку и до меня доносились их радостный смех и щебетанье 192
• Oft о о at a. SC о X < X с"* »n 00 SK г—* о H « о V < <я о В Ь~ X < \о aS С X X т о со < < оСи и и о U X C < L С —* öd ad ю . к <и tQ>> н Ü X

барышень, которые делали мое пребывание в квар­ тире Подклюшникова еще невыносимее. Наконец, я не выдержал, схватил мою шляпу и, обещаясь вернуться за Петровским, бросился вниз по лестнице. Мои незнакомки уже входили в парк, когда я почти вбежал в ворота, и умерив ход, стал осматриваться. Тут меня со всех сторон окружили женщины в платках, 'настойчиво предла» гавшие мне свои самоварчики, расставленные по правую сторону, где под деревьями были накрыты столы со скамейками, за которыми чинно восседали семейства москвичей, по тогдашнему обычаю приез­ жавших сюда отдохнуть на лоне природы. Я коекак отделался от насевших на меня баб и вскоре увидел семейство Степанова, собравшееся под ли­ пой. Около них я увидел еще одну молоденькую девушку и двух мужчин. Один из них оказался мне . знакомым — Ш аповаловым, который сразу узнал меня, подошел ко мне и мы разговорились. Ш апо­ валов поспешил меня представить всем находя­ щимся здесь, в том числе и моей белокурой героине; после этого, мы уже вместе продолжали веселую прогулку. Как-то случайно мне пришлось итти в паре с моей блондинкой и мы разговорились. — Так вы знаете Николая Ивановича Подклюш­ никова? не правда ли, он совсем не похож на ху13 193
дожника? — сказала она, — какой-то странный он. А вот в вас я сейчас признала его. — Это почему? — удивился я.— Ведь я не ношу длинных волос, нет у меня шляпы с большими по-* лями и дубины в руках.—Мы оба рассмеялись. — Я не знаю сама, как это вам объяснить, но мне почему-то показалось, что вы непременно должны быть литератором. — Много чести. Очень благодарен, что вы с пер­ вого- взгляда остались обо мне такого прекрасного мнения. В особенности то, что признали во мне пи­ сателя, сильно льстит моему самолюбию, так как, прочтя Пушкина, я считаю это звание выше всего на свете. — Вот видите, какой вы восторженный; это окон­ чательно утверждает меня в мыслях, что вы истин­ ный художник. К<эгда я вас увидела, вы смотрели наверх, ваше лицо было такое восторженное, какое не видишь у наших, даже очень молодых чиновников. — О, да какая вы наблюдательная. Но вы так еще молоды, что по моему, по вашей наружности вы больше мечта, чем женщина, — сказал я. Она рассмеялась. — Итак выходит по вашему, что я мечта ху­ дожника? — Да, именно, — подхватил я, — как хорошо вы это сказали, и если позволите быть этим художни­ ком,—то мне, 194
— Я не могу вам этого позволить, но я до сих пор не знала, что я... и она опять пресимпатично засмеялась. Ее остроумие, живость речи меня поло­ жительно очаровали. Я все больше и больше увле­ кался этой прелестной девушкой. Обедал я у Степановых, и опять, по воле судеб, сидел рядом с Софьей--Львовной, как звали мою очаровательную знакомку. Солнце уже садилось, а с поля возвращалось стадо, подымая густую пыль, как-то прозрачно освещаемую умирающими луча­ ми склоняющегося светила, и из этого светящегося облака пыли раздавалась мычание коров и пощел­ кивание пастушьей плети. Пора было оканчивать свой продолжительный визит и я с грустью распро­ стился с своими новыми знакомыми. На следующий день мы целой компанией отпра­ вились в трех экипажах в Останкино: мысль об этой поездке, конечно, подал я. Экипажи были удобные и покойные, и мы веселыми группами разместились в них. Утро стояло великолепное. Какая-то освежаю­ щая прохлада царила в воздухе, и мы весело покат зли к Троицкой заставе (тогде она еще была) и, нако­ нец, выехали в поле, где на левой стороне показа­ лась Марьина роща, а еще подальше направо, село Алексеевское с его старинною церковью времен царя Алексея Михайловича. Эта церковь отличалась от других тем, что вокруг нее сделан на каменных сводах крытый железом навес, по которому во время 13* 195
торжественных праздников движется крестный ход, защищаемый, таким образом от снега и дождя. От этого села мы повернули в Останкино, и вся наша компания через парк направилась осматривать дворец. Еще проезжая мимо дач, я тревожно поглядывая на дом, где жили Степановы, но там никог^ не было видно; тогда я поднялся к Подклюшникову и застал Елизавету Ивановну, прифранченную по воскрес­ ному. Самого Подклюшникова не было; он обыкно­ венно по воскресным дням отправлялся на рынок к Сухаревой башне где высматривал подходящие для себя картины. Так и здесь меня постигла не­ удача. Поговорив несколько минут с Подклюшниковой, я отправился бродить по деревне, с жадностью поглядывая на каждое окно, в котором только вид­ нелось женское платье, и вдруг остановился, как очарованный: в раме небольшого окошка стояла моя героиня и читала какую-то записку^ очевидно, не замечая моего приближения; но вот она подняла глаза и, тихо ахнув, уронила записку. Я сейчас же бросился поднимать ее; девушка приветствовала меня счастливою улыбкой и пригласила зайти в комнату. — Я вас познакомлю с мамой, она как раз дома,— и с этими- словами она исчезла из окна. Когда я вошел в комнату, то почти одновременно со мной вошла туда и сестра Софьи Львовны, 196
которую я видел уже один раз по дороге в Остан­ кино при нечаянной нашей встрече. Пока я был представлен этой девушке, пока мы обменивались обычными фразами и приветствиями, дверь в сосед­ нюю комнату отворилась и в ней появилась малень­ кая старушка, с усталыми глазами, в чепчике, ка­ кие тогда носили, и стала извиняться, что заставила меня долго ждать. Долго я беседовал с этой симпа­ тичной компанией и только вопрос Софьи Львов­ ны, с кем я приехал, заставил -меня очнуться. Я вскочил, как ужаленный. •. — Господи,— проговорил я,—ведь меня ожидает целая компания,— начал торопливо прощаться и с грустью расстался с моими новыми знакомыми, но уже близкими моей душе людьми. Для того, чтобы иметь предлог чаще бывать в Останкине, я придумал писать виды окрестности Москвы. И вот в первый же ближайший день, когда Петровский был свободен, мы, забрав все необхо­ димые принадлежности, отправились в Останкино пешком. Несколько дней подряд рисовали мы в Остан­ кине, и эти дни послужили началом новой эры моей жизни. В один чудный теплый вечер, при обстановке, совершенно гармонировавшей с состоянием моей души, мы сидели с Сонечкой в густой тени липовой аллеи. Луна светила, нежно переливаясь в ее золоé 197
тистых волосах, й здесь, в этой волшебной обета* новке, я получил так страстно желаемое „да“ и в виде задатка первый жгучий поцелуй. Мне было не до шуток в эту серьезную минуту; невеста моя была девушка бесприданница, и с этого момента у меня явилась новая забота—создать для нее в будущем уютную и спокойную жизнь. Между тем время отъезда моего в Петербург приближалось и я собирался уезжать, не посвящая своих родных в свои намерения относительно же­ нитьбы. Единственная кому и я, и моя невеста от­ крыли все—это была старушка, мать Софьи Львов­ ны, которая очень радостно встретила эту весть, поплакала немного и дала нам свое благословение. До отъезда оставалось несколько дней и я вместе с Сонечкой посвятили их прогулке по Москве и ее окрестностям. В это время в Москву были присланы картины известного берлинского пейзажиста Гропиуса 132 и они были помещены в хорошо вы ст^еш іом "для того балагане, поместившемся на Страстном буль­ варе. Это были вовсе не обыкновенные картины, писанные масляными красками на полотне, а совер­ шенно прозрачные и освещающееся изнутри. Вот мы и порешили отправиться посмотреть их. Когда я вошел в зало балагана, в котором по­ казывались картины, оно мне напомнило обыкно­ венный театральный зал, но совершенно темный, и 198
только сама картина была прекрасно освещена изнутри; таким образом, передо мною являлась та или другая местность совершенно в таком виде, как бы она представилась моим глазам через от­ крытое окно. Одно из преимуществ подобной жи­ вописи было то, что на картинах этого рода изо­ бражалось не только одно какое-нибудь -время дня, а постепенно перед зрителями развивалась жизнь этой местности в течении целых суток. Сначала замечательно эффектно и натурально загоралась утренняя заря, затем наступал полдень, затем су­ мерки летнего или зимнего вечера и, наконец, спу­ скалась ночь, зажигались звезды и луна всплывала над пейзажем, озаряя своим серебристым светом всю местность. Но да не подумают читатели, что это было какоенибудь балаганное представление; совсем нет; тогда я и не стал бы говорить о нем, но эти изменения совершались благодаря обману зрения, что фран­ цузы называют в живописи „trompe d ’oeil“—и все это было исполнено с такою художественною вер­ ностью и близостью к природным явлениям, что можно было только восхищаться подобным произ­ ведениям и удивляться этим постепенным измене­ ниям теней, смотря по времени дня и ночи. Тучи и отдаленная гроза, с подражанием ее грома и шума дождя, до того были искусно выполнены, что так и хотелось подойти к рамке и посмотреть, на са199
мом ли деле разразился на сцене ужасный ливень. Одна картина, изображавшая собою какойто швей­ царский вид в ущельях между гор, была изуми­ тельна. На довольно близком расстоянии была вид­ на закругленная холмом площадка, на которой паслось стадо коров. Как бы случайно порывом ветра оттуда доносилось до зрителей побрякивание колокольчиков: иллюзия была полнейшая, от изме­ нения освещения стадо как бы приходило в движе­ ние и коровы казались медленно бродящими -по полю. Еще очаровал меня вид внутренности готиче­ ского храма, в котором сначала господствовал густой мрак, и все предметы казались как бы закутанными в непроглядный туман; только огромное стрельчатое окно с расписными стеклами обрисовывалось ярким силуэтом с правой стороны. По серединег церкви алтарь тускло высматривал, оживляясь лишь неко­ торыми блестками своих золотых украшений и по­ крывавшей его белой пеленой. Вдруг блеснул луч солнца, и когда он снаружи ударил в эти стекла, то вся рама окна с рисунком своего переплета легла на те части внутренности храма, куда ложи­ лись лучи, и весь храм осветился с его сводами, колоннами, статуями и образами. Или еще монастырский двор, с полуразрушенной галлереей обгложениых веками столбов и выбитыми над ними плитами, уходящей с одной стороны в глубину картины, где виднеется церковь, мерца200
ющая огнями от лампад, распространяющих какойто мутный красноватый цвет, между тем как на первом плане часть старой стены ярко освещена луною с черною поперечною тенью от крыши галлереи. На правой стене в коридоре видны двери заброшенных келий отошедших в другой мир мо­ нахов. Но вот еще одна картина, о которой я не могу умолчать, она чересчур резко запечатлелась в моей памяти. Передо мною открылась внутренность огром­ ной пещеры со сводами, образовавшимися от самой природы, с отверстием выходящим к морю, покры­ тому мраком ночи, и вдруг в этой пещере вспыхнул костер, осветивший и нависшие неровные своды, и землю, а также нескольких человек контрабандистов, собравшихся вокруг него. Лодка, привязанная на веревке недалеко от берега и также освещенная ярким огнем костра/медленно покачивалась на при­ бегающих к берегу волнах. Если это не „trom pe d’oeil“, то я уже и не знаю, как может приблизиться искусство к природе и чу­ десному проявлению в ней жизни. Я вышел из этого балаганчика, который спра­ ведливее было бы назвать храмом искусства, как очарованный, и долго мне казались и город, и день какими-то холодными, скучными и вялыми в сравне­ нии с тем, что я только что видел. Все это привело меня к мысли,* что искусство, как принято его на201
зывать, „изящное“, имеет множество отделов, из ко­ торых самый высокий и должен занимать первое место тот, который выражает какое нибудь движение мысли или сердечного чувства, а не просто, хотя и очень верное изображение жизни в природе, что дает нам весьма удовлетворительно теперь усовер­ шенствованная фотография. Возвращаясь после этого чудного зрелища я про­ ходил мимо какой-то старинной церкви, около кото­ рой, подмостившись возле образа святого, в честь которого был построен храм, на невысокой лест­ нице сидел старичок-живописец в очках. Святой, изображаемый им, был старик, идущий по водам, совершенно нагой, но с такой длинной бородой, что она достигала до самых его колен. В ту минуту, когда я остановился, старичок был занят отделкою волн и пренаивно мазал своею кистью, выводя струйки и кладя блики на этих волнах. Я не утерпел и сказал: — „Как это вы искусно воду-то пишете“. Надо было видеть, как старичок посмотрел на меня из-под своих огромных очков и, поднявши высоко нос, сказал: — А гениус-то на что? — и лицо его выразил столько достоинства и сознания своей силы, что мне даже стало неловко, что я, собственно, сделал ему ироническое замечание. Однажды в Москву приехал какой-то фокусник и афишировался із маленьком театре на Трубе. Этот 202
артист на огромной цветной афише доводил до све­ дения публики, что в конце его представления будет показан такой замечательный фокус, которого еще никогда не бывало на сценах столичных театров, да и вряд-ли второй раз подобный фокус и по­ вторится. Конечно, мы все бросились смотреть этого удивительного фокусника. Театр был полон, мест нельзя было добиться, а передние ряды были заняты богатыми купеческими семействами, охот­ никами до подобных зрелищ. Довольно равно­ душно смотрела публика на ряд заурядных фокусов самого грубого свойства и с нетерпением ожидала обещанного конца. Но вот наступил столь ожида­ емый момент. Фокусник выходит на авансцену и с самым развязным видом обращается к сидящим в первых рядах с просьбою положить б его шляпу разные вещи, и добродушные, доверчивые зрители, пропитанные чувством любопытства, бросают ему туда кто кольца, кто серьги, кто часы, кто таба­ керку и т. д. Набрав таким образом целый ворох дра­ гоценных вещей, фокусник ушел за занавес и долго не появлялся перед смущенной публикой, которая начала уже обнаруживать тревогу и нетерпение сту­ ком ног и аплодисментами. Наконец, волнение по­ жертвовавших для представления своими вещами дошло до того, что была потребована полиция и когда проникли за таинственную занавес театра, то там увидели только открытый выход на улицу, а от 203
фокусника и след простыл. Бросились искать, но все поиски оказались тщетными, и несчастные зрители, отдавшие свои драгоценные вещи для удовлетворе­ ния своего любопытства, должны были быть удовле­ творены, так как вряд-ли им пришлось еще раз по­ смотреть на подобный фокус— плод изумительной изобретательности нахального, но, вместе с тем, и ловкого мошенника. Незадолго до моего отъезда из Москвы я по­ знакомился у моего отца с Александрой Васильев­ ной Киреевой, которую в большом свете называли „1а belle“, и действительно, она была красавица даже и в то время, хотя возраст ее был уже баль­ заковский. Она часто приезжала к отцу, и однажды он на­ писал с нее удачный портрет. Между нашим и ее семейством установились самые лучшие отношения, и мы бывали нередко друг у друга. Александра Васильевна была женщина, располагавшая к себе своим милым характером и любезностью, и оставила эти качества всему своему потомству. Младшая дочь Александры Васильевны вышла замуж за Новикова и теперь живет в Лондоне, где Эіа .умная и обра­ зованная женщина снискала себе известность своими политическими статьями. 204
XVI. В Петербурге. — К н язь К очубей и его портрет. — В А л ексан ­ дрийском театре; М арты нов.—П убличная библиотека.— М ежов..... Н иколаевский м о с т .....Н а Н еве, — Росси. — П роф ессора У ткин и Воробьев. — К артин а „Т а ть я н а “ . — Михаил Н и колаеви ч Л о н ­ гинов меня вы ручает.—Г у л ян ье на островах.—Д е к к ер -Ш е н к .— О т ъ е зд в Москву. Еще незадолго до моего отъезда из Петербурга, когда я работал в Мраморном дворце, мне доло­ жили, что ливрейный лакей принес мне пакет. Рас­ печатываю его и читаю приглашение явиться к князю Виктору Александровичу Кочубею, который просит меня написать с него портрет. Князь жил близко от *Мраморного дворца, на ныне Суворовской пло­ щади, в угловом доме, рядом с дворцом принца Ольденбургского. Князя я застал дома в его каби­ нете, но он чувствовал себя несовсем здоровым и объявил мне, что очень затрудняется назначить определенные часы для сеансов. Портрет предпола­ гался масляный и во весь рост, так что князю пришлось бы ‘довольно продолжительное время стоять на натуре. — Я уж лучше буду за вами присылать по тем утрам, когда буду чувствовать себя лучше,—гово­ рил князь:—ведь мы теперь такие близкие соседи. Я, конечно, выразил свое полное согласие, тем более, что кроме материальной выгоды, имел еще перед собою человека с очень интересною наруж2Ô5
ностью и крайне симпатичного. Князь Виктор Але­ ксандрович Кочубей был человек в полном смысле слова представительный. Его высокий рост и гордая осанка придавали всей его фигуре что-то величе­ ственное. Немного сухощавый брюнет-красавец с блед­ ным лицом и густыми волосами, он имел правиль­ ные аристократические черты лица, которые так и просились быть нанесенными на холст опытною рукою художника. Он рассказывал мне один эпизод, прочитанный им в мелких рассказах Диккенса, как один худож­ ник, писавший портрет с ангичанина, никак не мог уловить полное сходство, только благодаря тому, что тот не мог забыть, что сидит на натуре и дер­ жал себя так, как англичане называют „raide“. Вдруг, увидя какой-то фотографический вид, англи­ чанин вспомнил целый эпизод из своей жизни, бывший в местности, изображенной на фотографии, и так воодушевился, что забыл свое назначение на­ турщика, а художнику только этого и надо было и он уловил в нем то, чего недоставало ему для полного сходства портрета. Рассказывая мне эпизод, переданный англичанином, князь так оживился, что и мне в свою очередь удалось воспользоваться этим моментом и передать его на портрете. Главное в портрете было сделано, оставалось теперь уже немного; но так мне и не удалось дописать тогда этот интересный портрет. Князь некоторое время 206
болел, а затем я уехал в Москву. Теперь возвратив­ шись в Петербург, меня ожидал очень неприятный сюрприз. Во время моего отсутствия князь Виктор Александрович Кочубей умер и работа моя должна была остаться неоконченною и я терял крупный и инте­ ресный заказ. мысленно поставил крест над этой работой, но судьба, повидимому, решила иначе. Слу­ чилось это гораздо позднее, когда я был уже же­ натым, но так как я начал уже говорить о неокон­ ченном портрете князя, то уж кончу о нем. После смерти князя, княгиня вскоре вышла замуж за князя Белосельского и жила тогда в доме-дворце на углу Невского проспекта и набережной Фонтанки у Аничковского моста (теперь дворец великого князя Сергея Александровича). В один прекрасный день служанка доложила мне, что меня спрашивает какой-то иностранец с мальчиком. Я вышел и узнал в по­ следнем сына покойного князя Кочубея с его гувер­ нером. Мальчик передал мне просьбу матери явиться к ней для переговоров относительно продолжения начатого и незаконченного портрета с покойного князя. — Все говорят, и maman, и другие, кто только не видел портрета, писанного вами с papa, что он поразительно похож и все ранее писанные гораздо хуже, — говорил мальчик,—но mamam, — продолжал мальчик,— просит вас дописать его, не трогая го­ ловы207
Я, конечно, согласился, и был ог души рад, что работа, над котЬрою я поставил уже крест, вдруг опять возобновилась и совершенно кстати. Мне была предоставлена одна из комнат в ниж­ нем этаже дворца княгини, куда не раз заходила и сама она посмотреть на мою работу. Когда я проложил фон и аксессуары всей картины, потре­ бовалось усилить фигуру и даже лицо князя, хотя княгиня просила меня его не трогать. Не знаю, что я мог в нем сделать не в добрый час, но сходство несколько утратилось, за что княгиня сильно рас­ сердилась на меня. Огорченный своею неудачею и сознавая, что исправление теперь всецело зависит от силы и помощи моей памяти, -я не насиловал себя и ждал счастливой минуты, глубоко убежден­ ный в неизбежности самого блестящего успеха. В комнату, в которой я работал, нередко заходил и старый слуга, бывший камердинер князя, очень привязанный к покойному и неотходивший от него в течение последних лет. Обыкновенно, он оста­ навливался в некотором расстоянии позади меня и молча, покрякивая, простаивал по несколько ми­ нут и затем тихо уходил. Но вот, наконец, настала для меня столь желанная минута, когда в моей па­ мяти вдруг воскресли те трудно уловимые черты лица, которые были мне так нужны для сходства портрета, и в одно такое благодетельное утро мне удалось воспроизвести их в полной, прежней силе, 208
A. K. Т о л с т о й

как бы я схватил их с натуры. В это самое утро во­ шел в комнату старик камердинер и уже не остался по обыкновению безмолвным. — Вот теперь это князь Виктор Александрович как живой! — воскликнул он, — позвольте, господин Соколов, мне доложить ее сиятельству, чтобы они пришли посмотреть. Немного погодя, пришла княгиня, в сопровожде­ нии генерала Сухозанета IS3, вошедшего на своей деревяшке, который прекрасно знал князя, и оба они нашли сходство поразительным. Тем и кончи­ лась моя работа, а через два дня я при очень лю­ безной записке получил от княгини 700 руб., которые оставалось дополучить за этот портрет. Однажды, проходя мимо Доминика, я прочел театральную афишу, и увидел, что играет Мартынов; мною овладело такое желание быть в театре, что я решил во что бы то ни стало быть на спектакле— шел „Жених из долгового отделения“, „Что имеем не храним—потерявши плачем“ и какой-то воде­ виль — не помню. Блаженное тогда было время, когда можно было еще иметь билеты перед самым началом спектакля. И вовсе это не потому, что пу­ стовал театр; напротив того, в то время русский театр, преимущественно Александринский, давал полные сборы и своими доходами покрывал де­ фицит дирекции, получаемый от остальных, а по­ тому, что не было этой спекуляции билетами и этих Î4 209
ни для чего ненужных абонементов. Так и в этот вечер, театр постепенно наполнился весь. Почему й как это удавалось, должно было озадачивать тех мудрецов, что привыкли задумываться надо всем тем, что в сущности очень просто. Так, например, останавливая плотиной течение воды, вы усиливаете напор ее, а дайте ей итти самой, и течение ее будет правильно и спокойно. Или публика была другая?— уж не знаю. Оркестр, под управлением Кажинского, исполнил увертюру из „Ф ра-Диаволо“, и занавес поднялся. В первых же явлениях пьесы „Жених из долгового отделения“ явился Мартынов и встречен был, по обыкновению, громом рукоплесканий. Гримом своим он изобразил полнейший тип Акакия Акакиевича; по крайней мере, когда я читал эту повесть Гоголя, то иначе не представлял его себе. Мартынов загри­ мировался разве только немного помоложе. Та же жалкая, запуганная физиономия, тот же потертый виц-мундир, те же неторопливые и робкие дви­ жения и, в то же время, во всей его особе было разлито нечто столь симпатичное, что, несмотря на его жалкую фигурку, чувствовалась к нему симпатия и участие к его горькой доле игрока, случайно дви­ нутого на этот путь сложившимися обстоятельствами и волею более сильной натуры третьего лица, под­ чинившего его своему влиянию. Мартынов заставил зрителей переживать вместе с этим несчастным, по
запутавшимся человеком все перипетии двусмыслен­ ного положения, в которые поставил его случай. Юмор Мартынова в исполнении этой роли был так изящен, правдив и выразителен, что автор этого, в сущности ничтожного, фарса, должен был бы по­ целовать у него руку за тот успех, который имела эта пьеса, только благодаря неподражаемой игре этого гениального артиста. Получив в задаток это чисто эстетическое наслаждение, я готовился к дру­ гому удовольствию от следовавшей одноактной пьесы, написанной с дарованием и знанием сцены. Кажинский сыграл какой-то вальс и занавес под­ нялся. Тут мы увидели домашний быт- двух заста­ релых и бездетных супругов-старичков, которые от нечего делать беспрестанно ссорятся, и эти не­ согласия доходят до того, что почтенный супруг забирает все свое имущество, состоящее из неболь­ шого чемоданчика, клетки с дроздом и зонтика, на­ девает свою старую шляпу, галоши и шинелишку и решается с миром удалиться, т.-е. полюбовно разойтись со своей старой подругой, с которой, так или иначе, прожил несколько десятков лет. Тут* происходит трогательная сцена, когда за возмутив­ шимся супругом его строптивая старушка, уже стру­ сившая, плетется с виноватым видом и робко спра­ шивает своего старого друга, что неужели он тактаки и решился ее бросить и куда он теперь пойдет? Тот сначала еще сердито отвечает, что пойдет, куда 14* 2І1
глаза глядят, только бы уйти из этого домашнего ада. Но когда старушка, окончательно уже встре­ воженная такой его решимостью, прерывающимся от слез и волнения голосом начинает напоминать ему прошедшее из их совместной долгой жизни и „что будет теперь с ним?“, „кто ему подаст утром кофе, халатик, и будет исполнять все его привычки, кто ему все это будет делать?“—он на­ чинает как будто смягчаться и вот, чтобы оконча­ тельно доканать старикашку, она вдруг признает себя виноватой и просит у него прощения. Растро­ ганный старик роняет клетку с дроздом, зонтик и чемодан, и старики мирятся, плача друг у друга в объятиях. Впечатление от этой сцены было на­ столько сильное, что Ъесь театр некоторое время находился в безмолвии, лихорадочно внимая этим всхлипывающим старикам, и вдруг разразился громом аплодисментов... Но надо было ви­ деть лицо этого старика, эту мимику, как происходили переходы от раздраженного гневом сердечного волнения к таким же сердечным поры­ вам. — „Вот ведь я говорил... ведья говорил...“—повто рял он слезливым голосом. Так вот и бросился бы обнимать и утешать этого милого старичка. Сожалею о тех, кому не удалось видеть игру этого гениаль­ ного комика-трагика, и как мне жалки казались актеры, которые впоследствии выступали в этой •ч
роли; ничего у них даже похожего нё выходило на то, что создавал Мартынов. Я было хотел уехать, недосмотрев водевиля, но прочитавши в афише, что в нем главную роль будет играть Максимов, остался и не раскаялся, потому что его умная, ловкая и красивая игра до­ ставила мне истинное удовольствие, несмотря на сильное впечатление, оставленное двумя предыду­ щими пьесами, и на то, что амплуа первых любов­ ников, на котором был тогда Максимов, самое не­ благодарное. Слухи о постановке на сцене Большого театра оперы М. И. Глинки „Руслан и Людмила“ все уси­ ливались, и вместе с ними увеличивалось нетерпение возбужденной публики, которой уже порядком на­ доела заигранная „Аскольдова могила“. Но прежде чем совсем похоронить эту оперу, я хочу сказать о ней свое доброе слово. Во-пёрвых, она имела то достоинство, что явилась первым оригиналом рус­ ской драматиче.ской оперы с весьма свежими мело­ диями и никак нельзя ее упрекнуть в вялости дей­ ствий и бесколоритности. Не даром она приобрела в то время, как в Москве, так и в Петербурге, почти народность, и шарманки повсюду играли ее мотивы; мало того, я сам слышал, как и среди на­ рода раздавались напеваемые и наигрываемые мо­ тивы из этой оперы. Леонов прославил себя в ней, играя весьма живо и типично удалого Торопку, ба213
совую партию Неизвестного исполнял драматический бас Петров. Однако, мне расказывали, будто му­ зыка этой оперы принадлежит не Верстовскому 1Я4, а Варламову Ізг’, который в минуту жизни трудную продал ее ему. При сравнении ее с другими произ­ ведениями того же Верстовского, я расположен этому верить. На другой день я посетил Публичную библио­ теку. Как-то внушительно действовал всегда на меня этот огромный читальный зал, с потолка до полу уставленный рядами книг. З а длинными рядами столов сидело много занимающихся в библиотеке посетителей, и, несмотря на большое их число, ти­ шина там царила полная. Полы были устланы вере­ вочными коврами, которые совершенно заглушали и без того осторожные шаги проходящих по ним новых посетителей в другую комнату, где в то время находились преимущественно журналы и газеты. В журнальном отделении я встретил Владимира Измайловича Межова 13е, с которым уже был зна­ ком. Мы разговорились полушепотом и он дал мне свой адрес, приглашая посещать его и обещавшись со своей стороны побывать и у меня в Мраморном дворце. Это был тот самый Межов, который впо­ следствии сделался известным библиографом. В то же время он занимался рисованием и брал у меня уроки. Терпения у этого человека было в обилии, но художественного таланта положительно никакого, 214
и он только благодаря своему необыкновенному терпению добился-таки того, что в конце концов мог очень посредственно копировать, и начал бы­ вать по Моему указанию в Эрмитаже. Так как у Межова были свои средства, совершенно его обес­ печивающие, он почти каждый год ездил за границу и преимущественно живал в Париже, откуда возвра­ щался всегда с грудами разной мелочи, новинок, все больше различных, никому ненужных пустячков; даже игрушки и детские фокусы встречались в числе этих коллекций. Человек он был, без сомнения, умный и начитанный, но в нем были свои стран­ ности, которым даже трудно было поверить. Так, например, он не любил не то что древнюю или ветхую историю, а старый римский мир вообще, находя в нем одну только дикость и распущенность, и эта антипатия у него достигла такой степени, что когда он, путешествуя по Европе, посетил Италию в компании русских туристов и когда вся компания находилась вблизи от раскопок Геркуланума и Пом­ пеи, то Межов не пошел вместе со всеми туда, а остался в известной кофейне, стоящей при въезде на большую дорогу, ведущую к засыпанным городам) и все время, пока спутники его не возвратились, преспокойно пил кофе и угощался, не спросив даже, что они видели на этом месте, о котором с жгучим интересом спросил бы каждый. Вообще, в Межове было очень много странностей, которыми он вовсе не 215
рисовался, а действительно это уж был на самом деле такой оригинальный человек, глубоко убежденный в своих взглядах, правда, в высшей степени само­ стоятельных и раз навсегда им усвоенных. Главною отличительной чертою характера этого человека было страшное упрямство и настойчивость—с этими атрибутами он и достиг славы на поприще библио­ графии. У графа Соллогуба я давно не был и зашел навестить моих старых и искренних друзей, где меня, по обыкновению, с радостью встретили и обласкали. З а завтраком затеялся оживленный разговор; я рассказывал про Москву, о последних событиях там, а мне передавали интересующие меня петер­ бургские новости музыкального и театрального, да и вообще артистического мира, — так, например, о близившейся постановке оперы М. И. Глинки и еще о том, что, благодаря содействию графа Михаила Юрьевича Виельгорского, Рубинштейн собирается ставить написанную им также русскую оперу „Князь Дмитрий Донской“. В то же утро к графине при­ ходила ее старшая сестра, бывшая замужем за Ве­ невитиновым, и сообщила прискорбную новость о смерти младшего брата ее мужа, известного поэта ; умершего в расцвете юношеских лет в чахотке. Вслед за этим получилось еще горестноё известие о смерти их брата Виельгорского, бывшего в тесной 216
дружбе с покойным Веневитиновым. Графиня Софья Михайловна подарила мне полное собрание сочи­ нений покойного поэта, и я, приехав домой, занялся чтением этих произведений, отличающихся чисто­ тою слога пушкинской школы, благородством и простотой выражений. Возвращаясь от Соллогуба, я заехал на Василь­ евский остров в Академию; против нее, на Неве, воздвигалась целая гора, почти сплошной стеной лежавшая поперек реки, и я не мог не удивляться силе человеческого ума и успеху науки, давшей ему возможность бороться с чудовищным напором реки и именно в том месте, где она имеет особенно быстрое течение. Наступил великий пост, и семь недель его положи­ тельно кишели всякого рода концертами, даваемыми приезжими знаменитостями. Я слышал пианиста Дрейшока, Гензельта и скрипача Контского и восхи­ щался его прелестным „Венецианским карнавалом“. Наступила Страстная неделя, а за нею и пасха. Я отправился делать визиты и заехал на Васильев­ ский остров к Росси, которого застал дома, и мы вместе позавтракали. Я рассказал ему про Москву, а он про академические новости, и от него же я узнал, что ему присудили две медали: одна боль­ шая серебряная и другая малая золотая, за пред­ ставленные программы; кроме того, он собирался в Италию, с чем я его от души поздравил. Мне 217
оставалось только вздохнуть и я при этом помянул крепким словцом своего дядюшку, виновника того, что я не мог представить программы на золотую медаль. В это время он уже сильно болел и соби­ рался на остров Мадеру. Узнал я также от Росси, что за это время скончался профессор наш,- гравер старик Николай Иванович Уткин, оставивший по себе добрую память, как об отличном художнике и прекрасном человеке. К сожалению, не могу сказать того же о другом, тоже умершем за это время, про­ фессоре нашей академии, пейзажисте Максиме Ни­ кифоровиче Воробьеве, которого ученики не любили за его лицемерие ждвоедушие. В особенности Солн­ цев жаловался на него за то, что он, желая выдви­ нуть по академии одного из своих сыновей, отстра­ нил Солнцева от получения медали в пользу своего сына, бывшего ему конкурентом. Д а ведь и на моих глазах подобные вещи проделывались не раз и не одним из наших маститых профессоров, так что в этом ничего удивительного не было и только ужасно мне было досадно за этого талантливого Солнцева; воображаю, каково было ему самому пе­ ренести подобную несправедливость. Весенний театральный сезон ознаменовался осве­ жением репертуара, пробами новых пьес или игран­ ных уже, но в новой обстановке, с участием выпу­ щенных из дирекции молодых артистов с выдающи­ мися талантами, а также дебютами провинциальных 218
артистов средней величины. В то время заядлым театралом, зорко следившим за нашей сценой, был хороший мой знакомый Михаил Николаевич Лонги­ нов ,3S, впоследствии начальник Главного Управле­ ния по делам печати. Я знал его еще совсем моло­ дым, и мы нередко встречались с ним в театрах, чаще же всего он бывал в Большом, так как был завзятым балетоманом. Михаил Николаевич был сын статс-секретаря императрицы Александры Ф едо­ ровны, имел огромные связи и дружил с финансо­ выми тузами; это обстоятельство и заставило меня обратиться к нему с просьбой выручить меня, когда я нуждался в деньгах. Вдруг как-то, после праздни­ ков, карман мой сразу опустел, смерть князя Кочу­ бея расстроила все мои планы, и я еще не предпо­ лагал, да и не мог думать, что княгиня пришлет за мною для окончания портрета. Деньги нужны были до зареза, а где их взять? И вот я, порывшись в своем портфеле, выбрал начатый еще в прошлом году акварельный рисунок, изображавший Татьяну из „Онегина“, сидящую у открытого окна при свете трепетном луны и мечтающую о Евгении. В одно утро я засел за эту картину и, в два дня окончив ее, повез к Лонгинову. В эстампный магазин Беггрова отдавать ее мне не хотелось, так как он брал за комиссию 20%, а деньги мне были очень нужны. Был уже со мной случай, когда я, сильно нуждаясь в деньгах, продал одну свою такую 219
картину комиссионеру Негри за 80 рублей, и тот в тот же день, спустил ее за 300. Не желая под­ вергать себя такой же, слишком большой эксплоатации, я и решил предложить свою картину Лонгинову. Жил он тогда на Моховой, близ Пантелеймоновской, но на мое несчастие он был несовсем здоров и никого не принимал; однако, отчаяние де­ лает человека решительным, и я настоял, чтобы лакей доложил обо мне. Я был принят. Когда я вошел, он сидел в своем кресле в утреннем неглиже и привстал, протягивая мне руку. После обмена приветствий и извинений, я наконец изложил ему причину, побудившую меня обратиться к нему. В тот же вечер я получил записку от Лонгинова следующего содержания: „Вашу прелестную Татьяну у меня похитили, посылаю деньги, преданный и го­ товый к услугам М. Лонгинов“. Такого скорого результата я никак не мог ожи­ дать и мне приятно было, что не пришлось зани­ мать денег у этого в высшей степени любезного, но поетоянно нуждающегося человека. Наступили живительные весенние дни, лед на Неве тронулся и природа заликовала. Быстро пока­ залась трава там, где ее не стесняла расти город­ ская администрация, а березки и другие деревья покрылись маленькими душистыми листочками. Вместе с весенними жаворонками по городу разле­ телись афишки, извещавшие об открытии на остро220
вах Минеральных вод, где тогда царствовал Излер; говорили, что там можно4 очень приятно провести время, и я решил непременно побывать там. Отправился я туда в сопровождении Алексея Федоровича Поздеева, на одном из пароходов, ко­ торые уже начали развозить публику по островам. Пароходик был наполнен публикой в весенних празд­ ничных нарядах. Дамские зонтики, как круглые большие цветы, унизывали его борты, повсюду слы­ шались веселые голоса и разговоры, словом, скука здесь не находила себе места. Пароход наш юркнул под Самсониевский мост и причалив на минуту у пристани на Выборгской, отплыл дальше. На левом берегу показалось продолговатое каменное строение с офицерским флигелем лейб-гвардии Гренадерского полка, окутаннным в нежную зелень распустившихся деревьев. Вот и роскошная дача Николая Самойловича Шаншиева, женатого на Екатерине Авельевне Тамазовой, осталась уже позади. Чем дальше, тем дачи были грандиознее и богаче и, наконец, заканчивались роскошною дачею Василия Федуловича Громова, построенною на мысу, врезывающемся в Малую Невку. Тут река опять расширяется и на противоположном берегу в густом парке стоит заго­ родный дворец, принадлежащий великой княгине Елене Павловне; конец берега этой дачи уставлен рядом маленьких пушек, так как великий князь Михаил Павлович был шефом Артиллерийского 221
корпуса. Тут берег соединяется с правой стороны Строгоновским мостом, упирающим в конец Строгоновской дачи, дом с куполом которой красиво выделяется на густой массе деревьев своего обшир­ ного сада. Вот, наконец, и Минеральные воды с своей колоннадой, заканчивающейся на обоих концах не­ большими павильонами; в левом конце главный вход, к которому от берега вела шоссейная дорога. Пароход каш причалил к довольно красивой при­ стани с развивавшимся над нею флагом, и вся пе­ страя и веселая публика потянулась шумной толпой к входу в это Эльдорадо, обещавшее нам разно­ образного рода удовольствия, на которые так был изобретателен популярный уже в Петербурге Иван Иванович Излер. Получив в кассе проходной билет, мы вошли в большой и не столько широкий, как длинный зал, уставленный во всю длину рядом белых колонн, между которыми рядами стояли стулья для зрителей. Тут же была небольшая сцена с крошечным фойе для актеров. Рядом с большим залом находился еще меньший, где происходила продажа минеральных вод, откуда был также выход в сад через широкую террасу, где изобиловали раз­ личные украшения, в виде статуй, бюстов и т. п. Широкая площадка сада была сплошь заставлена чисто сервированными маленькими столиками. Тут же в саду была еще эстрада, на которой пел русский хор, а далее был виден открытый театр с не222
большой сценой. Билльярд, устроенный в деревян­ ном павильоне, дамский чайный буфет, мужской буфет, все было прекрасно обставлено с высшей степени выдержанным стилем немецкого приличия. В верхнем этаже главного здания находились от­ дельные кабинеты и помещения для цыган. Словом, это был совершеннейший прототип всех наших последз^ощих увеселительных садов и гуляний, только тогда в нем не было того пошло-кабацкого^ пошиба, который развелся за последнее время и дошел до апогея своего неприличия. Играла военная музыка, затем пел хор певцов, затем предстояло предста­ вление в большом зале, потом опять в саду на открытой сцене, потом снова музыка и так далее по всем трем отделениям. Публика прибывала все более и более, и, наконец не оказалось ни одного свободного столика. Мы вошли в зал и заняли свои места. В публике начали уже раздаваться нетерпе­ ливые хлопки, и вот все стихло, а на эстраде появился хор в тирольских костюмах. У двоих из мужчин в руках были гитары. Один из них, красивый и плотный мужчина, взял первые ак­ корды и за ним грянул хор. Это был знаменитый впоследствии Деккер-Ш енк, тогда простой гастро­ лер, впервые приехавший в Россию. Рядом с ним сидела красивая и видная женщина—его жена, пев­ шая густым и очень приятным контральто. Вообще, голоса хора Деккер-Ш енка были очень хороши, №
в них было много чувства и согласия, а само пение отличалось оригинальностью мелодий и мотивов чисто национальных. Деккер - Ш енк изумительно аккомпанировал на гитаре, а жена его спела вальс, приведший в неописанный восторг всю публику. По окончании этого номера, когда мы вышли в сад, уже наступила совершенная ночь и прекрасно иллю­ минованный сад приятно ласкал зрение. Но вот часть приличной публики удалилась и началась вак­ ханалия. О т одного стола к другому, как ночные бабочки, начали перебегать женщины с разрисован­ ными лицами и черезчур дугообразными бровями и яркими румянцами, цинично шутя с опьяневшими мужчинами. Из открытых окон кабинетов слышалось пение цыган, звон стаканов и посуды, полупьяные голоса раскутившихся повес, и затрещали отцовские капиталы. Становилось противно и мы поспешили скорее оставить сад. Тогда еще ходили Щапинские дилижансы, и не­ сколько кареток стояло недалеко от выхода. Мы залезли в одну из них и заколыхались по неровной мостовой, убаюкиваемые этой, хотя и тряской кач­ кой, но снотворно действующей на утомленные нервы. Приближалось время года, когда классы в инсти­ туте закрываются, и душа моя ликовала, предвкушая минуту моего отъезда в Москву. Ш
о п и н и H, Аятоп оэтолт )

XVII. О тъезд родителей в М ерчик.— Г енерал Лужин и д в о р е ц в Д убровицах.—Ч удак г у б ер н ат о р .—К н я зь Щ ербатов и происш едш ие с ним курьезы . — Булахов и Ш аповалов. — С лухи о холере.— П альчиков и его усадьба. В Москве меня ожидала крупная новость; наши были в полном сборе и собирались на лето ехать в имение графа Орлова-Денисова, находившееся близ самого Харькова и называвшееся Мерчик ,во. Отец настоятельно предлагал и мне ехать с ними, но я, понятно, сейчас нашел предлог, чтобы остаться в Москве, ссылаясь на работы у толстяка Рахма­ нова, и вместо меня отец брал с собою молодого художника Аммона 141', которого он взял под свое покровительство. Это был очень способный и сим­ патичный молодой человек, которого мы все очень скоро полюбили, отец же, видя в нем несомненный талант, предсказывал ему блестящую будущность, как пейзажисту, и тем более охотно его брал с собою, имея в’ виду, что юноша поупражняется за это лето в натуре. Волей неволей приходилось отложить поездку в Останкино до отъезда своих и я смиренно покорился этой участи. Был я с визитом у графини Орловой-Денисовой, принявшей очень ласково меня и положительно очаровавшей своею любезностью; у нее я застал генерала Лужина, бывшего в то время обер-поли15 225
цеймейстером Москвы и в скором времени имевшего сделаться там губернатором. Встретясь со мною у графини, Лужин заказал мне рисунок старого дворца царя Алексея Михай­ ловича в Дубровицах, от которого тогда уже ничего не осталось, кроме невысокого столба, на кото­ рый в былые времена клались просьбы на имя царя. Руководствоваться для этой работы я должен был одной старинной гравюрой, изображавшей дворец, каким он был в то время. О т самого же строения ничего не осталось и только невысокие шпалеры из акаций, посаженных по плану уничтоженного здания, давали представление о его расположении. Этот дворец был построен из дуба и такого проч­ ного, что когда его снимали, то принуждены были не рубить, а спиливать, так как топор не брал этих вековых срубов. Какая же дикая фантазия насильно уничтожат такую, можно сказать, священную старину! Удивительные вещи у нас творятся на Руси. Пред­ шественником Лужина по губернаторству был князь Щ ербатов 141, ужасный чудак, человек небольшого ума и державшийся на своем посту только потому, что жена его была необыкновенно умная женщина и прекрасная администраторша, собственно факти­ чески и решавшая все дела и вопросы по губернии, Князь безусловно доверялся своей супруге и ни­ когда не делал наперекор ее распоряжениям; по­ слушание его доходило в этом отношении до не-
вероятных размеров и, благодаря привычке повино­ ваться княгине, с ним вышел даже раз очень комичный случай, имевший траги-комические послед­ ствия. Однажды к князю явился с визитом городской голова, именитый и богатый купец. Князь встретил его в приемном зале, и, зчбыв по своей рассеян­ ности - предложить ему сесть, разговаривал стоя. В это время мимо проходила княгиня и заметив, это неловкое положение, подошла к мужу и шепнула ему— „пожалуете, посади его“ — и затем прошла в свои покои. Князь вдруг нахмурился и резко пе­ ременился в разговоре с изумленным головою и в конце концов отправил его немедленно на гауптвахту, приняв замечание жены за просьбу арестовать голову, вероятно, в чем нибудь да про­ винившегося перед нею^ Когда с несчастным купцом было покончено, князь, веселый, что исполнил при­ казание жены в точности, вошел к ней в гостиную, где собралось несколько дам с визитами и, целуя руку княгини, сказал: — Ну, я его посадил, да что собственно он там наделал такого? — Кто? Что? Кого посадил?— удивленно спросила княгиня. — Да голову,— отвечал спокойно князь. — Какую такую голову?—ничего не понимая, спрашивала княгиня. 1.5* 727
— Д а городского голову, которого ты просила арестовать. — Я арестовать? Просила городского голову? Да ты с ума сошел!—в ужасе вскричала княгиня.— Я тебя просила посадить его на кресло, так как ведь ты говорил с ним, стоя. — Ну, а я думал на гауптвахту,—сказал князь,— и уже отправил его туда. Ах, чорт возьми, какая неловкость, а я предполагал, что уж вероятно, он что-нибудь да совершил ужасное, раз даже ты его попросила посадить... Все засмеялись, а княгиня поспешила сейчас же сделать распоряжение об освобождении несчастного головы и пригласила его к себе, чтобы как-нибудь да загладить разразившийся скандал. А князь, как будто ничего не случилось, затеял превеселую бол­ товню с дамами. Положительно чуть не каждый день что-нибудь да случалось с этим злосчастным губернатором. Было это в то время, когда несоблюдение формы строго преследовалось и молодежь за каждую ма­ лость подтягивалась начальниками, в особенности же студенты были подвержены строгости дисциплины. Между тем им строго на строго запрещалось курить, а подавно на улицах. Князь Щ ербатов имел обык­ новение каждое утро в партикулярном платье гулять по Тверскому бульвару. Уж и в форме-то его фигура была неказиста, а в статском платье он вовсе не 228
Имел никакого вида. Идет это он один раз по аллеё и видит навстречу ему приближ аете^ преважно студент в форменном сюртуке и с папироской в зу­ бах. Забыв, что он в статском костюме, Щербатов петухом налетел на студента и разразился криком: — Как вы смеете курить? Студент с неудовольствием взглянул на него и, повидимому, не зная его в лицо, резко ответил: — А вам-то какое дело? — Да вы знаете ли, с кем вы говорите?—зеленея от злобы, продолжал кричать Щ ербатов. — Нет, не имею этого удовольствия,— ответил студент с иронической улыбкой. — Я здешний генерал-губернатор,— уже зады­ хаясь, прошипел Щ ербатов. Студент смерил с ног до головы его неказистую фигурку и, пожав плечами, сказал: — Не может быть. Щербатов так растерялся от этого искренно недоверчивого ответа, что в доказательство истины своих слов, глядя в упор на студента, осенил себя большим крестом и сказал: „ей-богу“, и произнес эту клятву с такою наивностью, как божатся дети, когда им не верят. — Ну, не буду вас вводить в грех,—сказал студент и улыбнувшись, бросил папироску. И много много подобных курьезов было с этим почтенным администратором. 229
Я поселился на время в Останкине, где меня охотно приютил Подклюшников, до такой степени мне не хотелось расставаться с близкими моему сердцу людьми. На третий день моего прибытия к Степановым приехал Шаповалов вместе с Булахо­ вым, автором известных тогда романсов. Это был мужчина лет сорока, брюнет, довольно красивой наружности; Булахов, аккомпанируя себе сам, спел нам несколько романсов своего сочинения, которые действительно были хороши, а Шаповалов стал опять приставать ко мне, чтобы я уступил ему мой драгоценный портрет Пушкина, и говорил, что у него есть оригинальные картины, которыми он готов пожертвовать для этого портрета. — У меня есть,—говорил он,—Жуковский, Кры­ лов., Державин, Давыдов и др., а Пушкина нет — это ведь ужасно обидно... Но я был непоколебим и ни за какие блага не расстался со своим сокровищем, * хотя и копией но какой копией? которую сам Тропинин признал лучше оригинала. -Так Ш аповалов от меня ничего и не добился и настоятельно приглашал меня к себе посмотреть его коллекцию. Вскоре я был встревожен сенсационным изве­ стием, что в полосе Харькова появилась холера. * О днако, впоследствии он своего-таки добился и вы менял у меня этот п о р тр ет на одну картину. 230 '
Это очень смутило меня и я, придя домой, написал письмо отцу, прося известить меня, по возможности скорее, о здоровье наших. Работа моя, заказанная Рахмановым, подвигалась вперед и вот в одно утро, когда я ужасно досадо­ вал, что у меня не было подходящего натурщика для фигуры фавна, ко мне входит Петровский. — Вот люблю, брат, за догадливость,—сказал я,—как раз кстати пришел. Видишь, я пишу Пом­ пею, то-есть не последний ее день, а фреску во вкусе того времени, и мне требуется мужская фи­ гура в таком повороте, что я и не надеюсь найти здесь случайного натурщика, который сумел бы верно принять такую позу и выразить движение вот такое,— и я показал ему эскиз. — Да это значит постоять на натуре? изволь, братец,— сказал он.—Только он здесь у тебя почти голый, значит, и мне надо раздеваться. — Нет.—отвечал я,—ты видишь—у него драпи­ ровка перекинута через плечо и летит? так вот я и расчитываю, что ты примешь такую же позу и складки лягут так, как мне нужно, чтобы выразить полет. Понял? — Отчего же не понять, постараемся понять это,—засмеялся он.—-Эх, жаль, что вот только без этой канашки,—прибавил он, щелкнув по рисунку.— А премиленькую ты ее сделал, вишь как обни­ мается, как она на него плутовски смотрит. Где ты только их таких видел? Должно быть в Петербурге 231
поплясывал вдоволь с этими канашками?—и он за­ хохотал.—Ну, а где же драпировка, в которой я должен совершать полет? Я подал ему кусок приготовленного для этого каленкора и он, сняв свой пиджак, накинул его себе на плечо и сеанс начался. Надо удивляться, с какою охотою в то время товарищи художники помогали друг другу; ни у кого не проявлялось никогда ни зависти, ни злобы к успехам другого, а что мы видим теперь? Тогда лучшие силы, ради товарище­ ской услуги, стояли на натуре, а теперь и дельного совета, и мнения не дождешься, каждый друг на друга волком глядит, как будто съесть его хочет. Сеанс наш вдруг был прерван приходом швейцара от подъезда Юшковского дома, который доложил мне, что какой-то господин желает меня видеть и при этом подал мне карточку и я прочел: „Але­ ксандр Васильевич Пальчиков“. Тут я вспомнил, что встречал этого господина в Петербурге и еще раз видел его здесь же в Москве, когда он приезжал со своею старушкой матерью. О тецчмой с них обоих писал портреты. Пальчиков вошел и я представил ему Петровского, моего академического товарища. — Я слышал,—начал Пальчиков,—что ваш ба­ тюшка уехал к графу Орлову-Денисову в Мерчик; очень жаль, но так как вы остались в Москве, то я счастлив такому удачному случаю. Это лето гостит у меня в моем подмосковном имении брат 232
Николай, и моей матушке очень бы хотелось иметь его портрет. Ах, если бы вы согласились поехать туда со мною теперь же—ведь это недалеко, у Хоть­ кова монастыря по Троицкой дороге. Ужасно мне не хотелось уезжать из Москвы, но заказ мне улыбался, потому что был очень выгод­ ный; надо было решить и я просил позволения дать ответ за другой день. Пальчиков уехал, à я при­ нялся за начатую работу. Голову моего фавна я прописал с Петровского же, пропустив в его густые волосы узкую алую ленточку. Петровский, на мою просьбу ехать со мною к Пальчикову, выразил пол­ ное согласие и на другой день, когда Пальчиков за нами заехал, мы были уже совершенно готовы к отъезду. Дорога, по которой мы ехали, вначале была мне очень хорошо знакома, но от большого села Александровского начались для меня новые места. Небольшие рощи виднелись по обе стороны дороги, а навстречу то и дело попадались идущие группами пешие богомольцы с котомками за плечами и с палками в руках. Некоторые из них отдыхали вблизи шоссе на густой траве, совершая свои вечер­ ние трапезы. По небу тихо плыли красивые облака, слегка розоватые, как и общий тон открывавшегося передо мною пейзажа; солнце уже зашло, но день, как бы желая еще насладиться чудным ароматом благоухающего воздуха, медлил потухать и какой-то ласкающий глаза свет царил над землею. Но вот 233
мало-по-малу начинало темнеть и окрестности за­ вернулись как бы в темный непрозрачный вуаль, и наконец, совершенно скрылись в непроглядном мраке ночи. Экипаж наш съехал с шоссе и повернул на проселочную дорогу и точно мрачные призраки, начали мелькать мимо нас огромные стволы вековых деревьев, промелькнул какой-то мостик, затем дветри жалких лачужки, большим черным пятном огромный сарай, тускло блеснула вода и мы въехали в поле, а через час уже подъехали к усадьбе „Дубки“—имению Пальчикова. У крыльца дома, на побрякивание бубенцов уже толпилась выбежавшая кучка людей со свечами, встречавшая своего барина, и мы поднялись по широкой лестнице в просторные сени. В гостиной нас встретил брат Пальчикова, Николай Васильевич, с обвязанным горлом; он про­ студился и не выходил, а потому и не мог сам приезжать ко мне для сеансов. Мы пошли в кабинет хозяина, где нам были предложены ароматичные сигары и легкая закуска, вместо ужина, а затем мы отправились в пригото­ вленную нам комнату в мезонине дома. Утро было чудесное, и я, рано проснувшись, подошел к окну. Картина передо мною открылась необыкновенно симпатичная до умилительности. Тип природы, расстилавшейся передо мною, был чисто русский средней полосы России. Влево видне­ лась проселочная дорога, по которой мы приехали, 234
тянувшаяся желтой лентою по кочковатому полю, на котором местами группировались небольшие дубки с густою и желтою листвою. Прямо против меня зеленел сад в старинном вкусе барских садов прош­ лого столетия и мне так и мерещилось увидеть белое платье Татьяны, читающей свое заветное письмо. Правее опять поля и на горизонте густой синей полосой тянущийся бесконечно лес. На огромном пространстве между лесом и усадьбой виднелись в беспорядке раскинувшиеся деревеньки по берегу извивающейся лентой маленькой речки, и большое село с блестящим золотым крестом на куполе его церкви. На сверкающей из-за густых заростей тростника речки виднелась мельница. Время было первого покоса и во многих местах были видны собранные уже скирды. Птицы ныряли в воздухе, то и дело проносясь передо мною, и всюду слышалось их веселое щебетанье и сладостная песня. Вся эта картина была облита золотыми лучами летнего солнца ц имела такую притягательную силу, что я наскоро оделся, взял фуражку и палку и спустился вниз. В доме все еще спало и только из буфетной доносилось побрякивание посуды, в залах работала метла и слышался сдержанный шопот из девичьей. Я вышел на двор и мимо меня пронеслась кудахтая курица, а за нею пробежал кухонный мужик с но­ жом—какой диссонанс представляла эта сцена 235
с умиротворяющей роскошной природой, мне на мгновение стало как-то неловко; но всего лишь на мгновение... Я начал акварельный портрет с Николая Василье­ вича. Лицо моего клиента было очень невзрачно и далеко не представляло собою тип какой-нибудь красоты, оно было слегка изъедено оспою, а волосы и брови какие-то бесцветные, бороду он брил, зато во взгляде его маленьких глаз и складе тихой улыбки были заметны и ум, и роьный, спокойный характер. Он был порою симпатичнее своего брата. Он приехал в гости к брату, оставив свое семей­ ство в имении. Это был настоящий тип русского помещика, почти никогда не выезжавшего из своей вотчины. Остальные два дня мы провели в Дубках очень приятно: мы с Петровским ездили рисовать виды, катались на лошадях верхом и в экипаже, а в это время я успел также совершенно закончить портрет, но все же как ни хорошо мне было здесь на лоне природы, все-таки тянуло в Москву, где оставался кусочек моего сердца, да и жажда получить скорее известие из Харькова также не переставала мучить меня. Я простился с Пальчиковыми и уложив свои чемоданчики, покатил обратно. 236
XVIII. Первое известие о болезни отца.—Смерть отца.—„Евгений Оне­ гин“.-—Возвращение матери. Войдя с Петровским в мою комнату, я увидел на своем письменном столе лежащий конверт, схва­ тил его и, вскрыв дрожащими руками, пришел в не­ описуемое волнение. В письме заключалось изве­ стие о болезни моего отца, он заразился свирепство­ вавшею в Харькове холерой и был на волосок от смерти; но благодаря уходу и искусному лечению доктора Зябловского, жившего у графа, начинал по­ правляться. Я перекрестился, тяжело вздохнул и грустно опустился в кресло. Петровский, видя мое душевное состояние, утешал меня и остался даже у меня ночевать. Мы еще раз прочли письмо, в котором мне описывала мать, как народ десятками ежедневно умирает в окружности их, но что теперь, слава богу, эта ужасная болезнь как будто стихает. Про доктора Зябловского мне писали, что он очень энергичный поляк, что ему только и можно быть признательным за спасение отца, также рассказы­ вали, с каким он самоотвержение, не боясь заразы, возился с крестьянами, как неоднократно подвергался опасности быть убитым рассвирепевшей толпой, от­ казавшейся сжигать вещи после умерших, и я от души благодарил мысленно благодетеля-доктора и даже начал любить всех поляков, которых прежде 237
сильно не долюбливал. Вот в каком состоянии на­ ходилась моя душа. Заснуть я не мог, и мерное похрапывание Петровского, обнаруживавшее его присутствие, сильно меня успокаивало. Проснулся я рано и, не тревожа товарища, отправился к Мил­ лерам, чтобы поделиться с ними этим тревожным известием. Там также встретили его с волнением и радовались,что беда уже миновала. — Бедная Юлия Павловна!—воскликнула Ва вара Егоровна,—воображаю как она-то перепугалась! Таким образом сердечное отношение окружавших меня людей сильно поднимало мою энергию, и я принялся за работу; закончил совершенно портрет Пальчикова и даже спроектировал ему павильон в стиле швейцарского шале. После обеда я отпра­ вился пешком к Маковским. День был очень хороший, заходящее солнце светило, играя своими лучами на бесчисленных куполах и крестах московских церквей. Настроение духа у меня было прекрасное и шел Александровским садом, под высокой стеной Кремля, покрывавшей эту сторону своей широкою тенью. В том месте, где дорожка круто поднималась на холм, я бегом поднался на его вышку и увидел чудную панораму на Москву-реку и стал любоваться ею, напевая какой-то мотив из „Севильского цируль­ ника“. Вдруг, среди блеска чудного летнего вечера, у меня потемнело в глазах, в груди моей стеснилось дыхание и я схватился за сердце. Внезапно, без 238
всякого повода, вдруг меня осенила мысль об отце. Это было одно мгновение, но оно было какое-то паническое и привело меня в безотчетный ужас. Я невольно перекрестился и тихо пошел дальше. У Ма­ ковских я застал Егора Ивановича дома; он ужасно огорчился, выслушав известие, полученное мной из Харькова. Пребывание в этой теплой, дружеской мне семье, окончательно уже меня успокоило и я,^ вернувшись домой, с нетерпением ожидал утра, ? чтобы ехать к моей будущей жене и поговорить окончательно со старухой ее матерью о бесповорот­ ном моем решении скорее скрепить узы с ее дочерью таинством брака. Идя от Сухаревой башни, по бес­ конечной Мещанской, я опять предался своим раз­ мышлениям об испытанном мною необыкновенном переполохе, устраняя веру во всякого рода пред­ чувствия. Я получил письмо о смерти отца. Бедный отец мой, после всех пароксизмов ужас­ ной болезни, которую он геройски перенес, уже на­ чинал поправляться, диэта соблюдалась полная, и очень скоро он начал уже садиться за общий стол, и силы его с каждым днем заметно возвращались. Мать постоянно следила за ним, чтобы он не соблаз­ нился съесть чего-нибудь из фруктов, которые в изобилии подавались за графским столом. Но, несмотря на этот тщательный надзор, больной, со »свойственным всем выздоравливающим малодушием ' 23?
и капризом, украдкою стащил с хрустальной тарелки перси« и, когда остался один, съел его. Вследствие этого безумного увлечения у него сделался паралич желудка. Спасти его уже не было возможности и не­ счастного старика не стало. Похоронили его около церкви в ограде, где на­ ходились могилы всего семейства Шиловских, вла­ детелей этого богатого имения. Мир праху твоему, почтенный старик. Ты, кроме добра и славы, ничего не оставил, и нет человека, который бы мог оскор­ бить благородную память твою каким-нибудь дур­ ным поминанием. Мы с Софьей поплакали вместе над моим горем. Она хотя и не знала отца моего, но так много слы­ шала о нем, что имела понятие, что это был за доб­ рый и простой человек, и искренно скорбела, что судьба не судила ей услышать от него название „своей дочери“. Глупый случай и тут себя проявил вовсе не чудесно и, скрепя сердце, надо было покориться ему, но по­ добные потери не проходят бесследно, они оста­ вляют в душе, если не озлобление, то какую - то апатию, отраву, которой нет противоядия. Все равно, все кончается одним—смертью... С этой печальной эпохи моей жизни начинается новая эра моего существования. Я сам почувство­ вал, что постарел на несколько лет, и уже потерял способность увлекаться всяким новым впечатлением 240
A. C. П у ш к и н . Портрет раб. В. А . Тропннчна (деталь).

и даже искать их. Я начал собирать их, приобре» тать, сохранять приобретенное, я начал чувствовать себя осиротевшим, но далеко не одиноким, для меня была теперь цель в жизни, я был связан долгом и глубоко верил, что выполню его добросовестно, как подобает всякому глубоко порядочному человеку. Я отдался весь своей работе. Работая над Рахмановскими заказами, я для вечернего занятия, чтобы отвлечь свои мысли от всякого тяжелого и груст­ ного, навеянного рядом последних событий, пред­ принял большой периодический и последовательный труд, а именно, я затеял иллюстрировать одну из капитальнейших поэм моего милого поэта „Евгений Онегин“, и вскоре эта работа до того увлекла все мое внимание, что я, так сказать, нравственно по­ здоровел и воскрес. В плане этого воссоздания кар­ тин, образов и типов этого произведения, близкого сердцу каждого русского человека, представляющего собою непрерывную панораму русской жизни из­ вестной эпохи, я расположил крупные и выдающиеся сцены в небольшом количестве по выбору главных сюжетов поэмы, которые должны были быть сделаны в величину всей страницы книги и затем в пере­ рывах текста несколько менее размером, отдельных фигур и групп, и остальное в заголовках и концах малыми фрагментами и пейзажами, изображающими тот или другой вид, уже написанный поэтом. И какой это оказался благодарный и благодетельный для Ѣ 241
меня труд и как грустно мне было так глупо утра­ тить его! Я его оставил у Булгакова и после смерти он был куплен с аукциона. Разве это не несчастие и не глупый случай? Наконец я получил известие, что наши должны были через два дня приехать в Москву и мама про­ сила приготовить все в доме к ее приезду.. Все я выполнил до самых малых мелочей, как просила она меня, и со стаканом кофе сел у окна в ожидании экипажа. Вдруг у крыльца нашего дома остановилась громоздкая карета, запряженная парою в дышло и с пристяжной с одного боку. Я выбежал навстречу и увидел выходящего из кареты Родзиевского и за ним Аммона. Бросившись мимо них, я сунулся в ка­ рету и обнял свою мать, разрыдавшуюся у меня в объятиях. Когда она немного успокоилась, я бе­ режно вынес ее на руках и поставил на тротуар, а затем с помощью Родзиевского и Аммона ввел ее в комнаты и уложил в отцовском кабинете. Сторы были припущены, и в этой комнате, где столько лет неустанно работал мой бедный отец, царил какой-то полумрак и таинственная тягостная тишина. Мама неподвижно лежала на диване, как будто погрузив­ шись в тяжелые думы о всем пережитом и невоз­ вратно утраченном, и так она пролежала до вечера и только благодаря увещеваниям Варвары Егоровны Миллер согласилась перейти в спальню. Она так была проникнута своим горем, что совершенно заСГ*>' ‘і mi
была о нас, и лишь к вечеру вспомнила обо мне и позвала меня к своей кровати. Когда я подошел к ее изголовью, она нежно по­ смотрела на меня глазами, полными слез, и ска­ зала: — Я не спала, но мне страшно было начать говорить с тобой об отце, я так еще слаба, и горе настолько свежо и ужасно, что я не в си­ лах говорить о нем спокойно. Вот если, бог даст, сон подкрепит меня, тогда я тебе все рас­ скажу... Я поспешил успокоить ее и отклонить в эту минуту разговор на тему, раздиравшую ее измучен­ ное сердце, и под мои рассказы о моей жизни в их отсутствие она успокоилась и заснула. В течении пяти дней мама не выходила из своей комнаты, не вставая с кровати. Обстановка нашего дома, еже­ минутно напоминавшая покойного отца, была тя­ гостна для окружавших и делала наше горе еще более ужасным при сознании, что уж его не воро­ тишь, так как положительно невозможно было пре­ даться забвению; все, безусловно, чересчур рельефно напоминало разразившуюся катастрофу, и мы решили совершенно изменить обстановку. Предложено было, что я поеду в Петербург и, устроив там свои дела, вернусь обратно и тогда займусь устройством наших семейных дел. О сва­ товстве своем я говорить своим еще не решался 16* 243
и попрежнему часто бывал в Останкине, где на­ ходил мир и успокоение для моей пострадавшей души. Посетил я и Ш аповалова, который жил где-то у Зубовского бульвара; он-таки сумел у меня вы­ манить моего Пушкина и я утешал себя тем, что этот прекрасный портрет попал в действительно хорошие руки. У Шаповалова я нашел довольно богатую коллекцию картин и в особенности мне понравились две баталии Бургиниона и еще женская головка фламандской школы. На уступку Пушкина я согла­ сился только под влиянием озабоченности своими домашними делами и впоследствии понял, что сделал большой промах, но в это ужасное время мне было простительно сделать его. Много я потом тужил об этой утрате, но „что с возу упало, то пропало“. Все Маковские часто навещали нас и поистине явились нам друзьями в это скорбное время. Когда графиня Орлова-Денисова возвратилась в Москву, она также побывала с визитом у моей матери с вы­ ражением своего соболезновария ее горю. Приезжал и Пальчиков с братом, и много-много других, знав­ ших и уважавших отца; все одинаково благословляли память покойного и отрадно было видеть, как чело­ век этот сумел завоевать себе сердца его окружав­ ших и в то же время покрыть себя славою знаме­ нитого художника, —многим ли это удалось из гени­ альных людей мира сего? 244
X IX . В Петербурге. — Граф Павел Бобринский. — Выставка картин в Академии: „Святое семейство“, „Дмитрий Самозванец“.—Пят­ ницы в Художественном клубе.—Зарождение декаденства в жи­ вописи.—В Эрмитаже.—Крымская кампания.—Отъезд в Москву. 4 В Петербурге графа Соллогуба я не застал; он еще не возвратился из Дерпта, где графиня прово­ дила лето; мне было очень досадно, что я был ли­ шен, благодаря этому, общества людей, искренне ко мне расположенных. Виделся я с графом Але­ ксандром Павловичем Бобринским и его братом Павлом, который нисколько не походил на него ни лицом, ни характером, ни даже способностями. Это был человек ограниченный, некрасивый, с очень крупным носом. Он потом женился в Москве на очень богатой купчихе. Удивительная свадьба! Ведь не мог же он польститься на ее капитал, когда был сам очень богат, увлечься ею также было трудно, так как она была дурна собою. Как это произошло при тогдашнем взгляде аристократов на свадьбы подобного рода,— просто непостижимо. Между тем в Петербурге ожидалось в этом году много интересных собы ий. Оканчивалась постройка Николаевской железной дороги, да и Николаевский мост быстро подвигался своею надводною кладкой. В особенности первому обстоятельству я был очень доволен. С проведением железной дороги больше 245
не придется мучиться в мальпостной каретке, а ведь мне предстояло еще это удовольствие. Петербург находился в лихорадочном ожидании этих открытий, и многие даже откладывали свои поездки в Москву до этого момента. Мраморный дворец тоже был обновкой, хотя по реставрации из дедушкина наследства. Еще была произведена закладка двух дворцов, для великих князей Николая и Михаила Николаевичей, а также предстояли большие переделки в Зимнем дворце и его эрмитажном (Отделении. Я уже говорил раньше о том, что эти работы были отданы моему дяде Александру Павловичу Брюллову, а затем отобраны от него после обнаружившихся растрат по Мрамор­ ному дворцу; но это случилось гораздо позднее. Теперь же дядюшка был еще на высоте своего ге­ неральского величия и однажды, посетив Мрамор­ ный дворец, просил меня зайти к нему на другое утро. Застал я дядю в кабинете, и он, выражая одобрение моим работам, сообщил о своем наме­ рении передать мне работы и в Зимнем дворце. „Недурно пошли мои дела,—подумал я: — надо набивать себе деньгу!“ и, поощренный этою мыслью, занялся усиленно окончанием своей картины. Надо было в то время подумывать об устройстве себе помещения, так как во дворце оставаться уже при­ ходилось недолго. Между тем в Академии опять начались сборы на 246
выставку, и я сожалел, что у меня ничего не было готового для нее, кроме картины „Моцарт и Саль­ ери“, еще неоконченной и стоявшей у меня в станке. Вдруг в моей голове родилась мысль, что я могу получить заказ для внутренней отделки храма Спа­ сителя в Москве, и потому я решил написать какуюнибудь картину в церковном стиле, которая могла бы служить образцом того, что я могу сделать в жи­ вописи этого рода. Долго я думал над выбором сюжета и, наконец, остановился на одном, а именно: „Святое семейство в Вифлееме“. Я набросал эскиз, и в моей композиции, столько раз деланной мно­ гими живописцами разных школ, было нового то, что в группе Богоматери с Младенцем не ее голова доминировала и короновала группу, а голова самого младенца Христа, так как он у меня был изобра­ жен в яслях стоя, поддерживаемый руками Божией Матери, и глядел прямо вперед из картины, обхва­ тив своими руками ее голову, образуя на ней как бы венец. Свет всей картины разливался от головы Божественного Младенца на ясли и склонившегося над ними старика Иосифа. Композиция эта меня удовлетворила, и я начал картон углем в настоящую величину. После загрунтовки, вся картина была посыпана мелким блестящим песком, а потому она имела в своих красках какой-то особенный эффект, как бы прозрачный, от чего она необыкоовенно вы­ игрывала и обращала на себя внимание. Так как 247
эта картина имела специальное назначение, то я не особенно озабочивался поспешить с нею к выставке, к которой мне ужасно хотелось что-нибудь да под­ готовить, и я занялся опять выработкою сюжета. В виду того, что душа моя постоянно лежала к твор­ ческим мыслям моего милого поэта, то я начал пе­ ресматривать сцены и сюжеты из его поэм и, на­ конец, остановился на „Борисе Годунове“, взяв то место, где летописец Пимен пишет свои сказания, а Самозванец, лежавший у стены на соломе, вдруг просыпается. Тогда еще мною не был окончен пор­ трет князя Кочубея, и я очень сожалел об этом, он, несомненно, годился бы для выставки. Нари­ совав еще две женские головки в пандан, я до на­ чала новых, задуманных мною сюжетов, закончил сцену из „Моцарта и Сальери“. Выставка удалась как нельзя лучше, много та­ лантливых произведений было представлено Петер­ бургу академией, и большинство из них, все свои русские, были действительно выдающимися. Время было тяжелое. Крымская кампания была в разгаре, и с театра военных действий приходили тяжелые вести. Начал выходить „Художественный листок“ Тимма, брата несчастной жертвы—жены дяди Карла Павловича ш. Новая опера „Руслан и Людмила“ 143 Глинки давалась с большим успехом, вопреки со­ мнениям, выраженным раньше мне Михаилом Ю рьеви­ чем Виельгорским. Наконец, приехали из Дерпта 248
Соллогубы, и я часто стал бывать у них. Праздники я встретил скучно, отпуск было взять невозможно и в Москву предстояло попасть не раньше весны, и я убивал свое время, работая без отдыха с утра до вечера. Однажды ко мне зашел Барбе, и, удивившись моему грустному настроению духа, сказал: — Послушайте, Павел Петрович, я просто не понимаю, отчего вы не бываете на пятницах?—там теперь превесело бывает, поверьте, что вы там рас­ сеете свою скуку; уж во всяком случае на этих ве­ черах оживления гораздо больше, чем в других со­ браниях Петербурга. Во-первых, анекдотов расска­ жут с три короба, и фокусы покажут, в особенности по этой части проявляет теперь себя артиллерий­ ский офицер Берг, удивительный фокусник. Тут же вы можете и рисовать, для чего вам предоставлены все удобства. — Ну, нет,—сказал я:—уж во всяком случае, если итти туда, то не рисовать; занятия подобного рода под шум вовсе не по моему характеру. Ну, поду­ майте сами, что можно путного сделать под этакий барабанный бой? Мне подобного рода занятия на­ поминают обучение полковой музыке в казармах, и я нередко удивлялся, как эти люди могут, зани­ маясь в подобной обстановке, сделать что-либо, не говоря уже художественное, а попросту даже чтонибудь. 249
Несмотря, однако, на свои предубеждения про­ тив художественных пятниц, я пошел туда с Барбе и застал там сброд многочисленного и разнородного элемента. Тут были и военные, и статские, и лите­ раторы, и художники, и актеры, и люди, не при­ надлежавшие ни к одному из разрядов служителей искусства и науки, а попросту так-таки убивающие свое время за обильным его избытком. Словом, я очутился в каком-то столпотворении вавилонском, или просто в самом центре крыловского хора: кто в лес, кто по дрова. Более всего говорили о Юме— спирите, который тогда был в самом зените своей моды и славы, и манию которого можно было бы назвать увеселительной, если бы в ней не было так много страшного, что, впрочем, очень любят наши дамы и люди, обладающие пылким воображением. Что же касалось нашего специально-художествен­ ного элемента, то он привел меня в какое-то уны­ ние. Я заглянул на столы, за которыми занимались этой профанацией искусства, и страдал при виде, как эти молодцы, без всякой жалости, как истые башибузуки, разводили краску, которую хватали по тому же вдохновению, как и гоголевский повар спьяна хватал, что ему попадалось по руки: соль— так соль, перец—так перец и т. д. Наливали эти господа на свои так называемые картины целые лужи очень сомнительного колорита, и терпеливая бумага безропотно и, как будто ежась, 250
выносила все это. И как могли прельстить эти не только бездарные, но безобразные, режущие глаз даже профана произведения? Эти господа не рисо­ вали по вдохновению или из любви к живописи, нет, они попросту отдавали долг уставу этого худо­ жественного клуба, вымазывая рисунок, только бы его с глаз долой, и затем пускали его в продажу в пользу этого же клуба или разыгрывали в лоте­ рею. Но что это были за рисунки? Просто даже волос дыбом встает при воспоминании о них. Конечно, выигравший подобный рисунок не имел права претендовать на какое-либо достоинство и стоимость подобного произведения, но пользоваться этим по меньшей мере было бессовестно. После окончания так называемой художествен­ ной половины вечера следовала еда, сопровождаемая целым неистощимым запасом сальных анекдотов — „кто кого перепоганит“. Мне так противно стало за столом, что я мысленно сказал себе: „отойди от зла и сотвори себе благо“, встал и уехал. Вот тут-то припомнились мне вечера у графа Федора Петровича Толстого или у Владимира Александро­ вича Соллогуба, и я постиг всю неизмеримую раз­ ницу в нравственном уровне между тогдашними и теперешними обществами, так резко заметную на продолжении какого-нибудь десятка лет. Положим, там, как и здесь, люди стремились к одному и тому же: провести приятно время, но в том-то и разница, 251
что тогда в этих симпатичных салонах цель эта до­ стигалась, а тут в этом художественном клубе было одно убийство его, и вот здесь я подметил наро­ ждавшееся, теперь почти царствующее, декадентство. В рисунках это декадентство выражается до наив­ ности прямолинейно. Разведут лужу помокрее, обве­ дут ее собственного измышления грубым контуром, и вот вам картина; что называется, и дешево и сер­ дито. Д а если это сколько-нибудь похоже на трафа­ ретные безобразия средневекового примитивного искусства святой старины, то они готовы были воз­ вести эти обведенные лужи в перл искусства. Уны­ ние и позор! Чтобы сколько-нибудь сгладить тяжелое впечат­ ление, навеянное этим милым клубом художников, я пошел в Эрмитаж. Там были сделаны кое-какие перестановки в залах французской и немецкой школы, и это заинтересовало меня. Итальянская же, фла­ мандская и испанская оставались нетронутыми, и они, собственно, и представляли собою самый громадный вклад в это по истине роскошное со­ брание произведений гения и труда. Я узнавал своих истинных учителей и, возвращаясь к ним, утверждал себя в принципах, которые они помогли мне усвоить и в которых я находил силу творить что-нибудь самому, в каком-бы то ни было микроскопическом виде, в сравнении с этими гигантами творчества. Конечно, вкусы и формы той или другой эпохи, 252
покоряясь веянию и настроению жизненных вопро­ сов, изменяются, но чувство прекрасного не пере­ стает царствовать и покорять себе их, как бы они изменились. Тип иначе не может создаться, как отражением той эпохи, в которую он жил, и по­ тому художник, желающий оставаться самостоятель­ ным, должен искать материала для своей работы в тех сферах и элементах, которые его самого окружали, не повторяя старых покроев и шаблонов под чувством увлечения их изяществом. Он должен только выработать в себе эту верность чувства восприимчивости изящного, которое должно под­ сказывать ему, что он должен делать. Между тем на горизонте нашего политического мира черная туча все разрасталась и разрасталась, с театра военных действий известия до такой сте­ пени были тревожны, что весь Петербург был объят каким-то туманом грусти и уныния. Все со­ чувствовали государю, удрученному великими забо­ тами и беспрерывно раздражавшемуся непредвиден­ ными неудачами. Недовольный и озабоченный он редко показывался на улицах, в тревожном ожидании печальной развязки, а там, на севастопольских бастионах, умирали герои за свое родное отечество, грудью защищая его от нашествия многочисленной союзной армии. Петербург приуныл, ни вечеров, ни театров уже не было, северная столица как бы оделась в траур в ожидании кончины своего изму253
ченного дитяти, умирающего под ударами непри­ ятельских бомб, и с трепетом внимала каждой черной вести, ежедневно привозимой оттуда фельдъегерями. Весна наступила ранняя, как будто сама природа сжалилась над моим одиночеством; я отложил до осени наем своей квартиры и, лишь только получил отпуск в институте, покатил опять в Москву. XX Приготовления к свадьбе. — Я женат. — Первые супружеские дни.— Отъезд.— Приезд жены в Петербург.— Завтрак у великой княгини Александры Иосифовны.— Опера „Гугеноты“ .— Марио и Гризи.— Неожиданный арап.— Генерал Ковалевский. Матушку я уже застал вполне успокоенною и примирившеюся со своей утратой, а потому нашел уместным теперь сообщить ей о своем сватовстве, что она, повидимому, приняла с некоторым удивле­ нием, но не без удовольствия. Обняв меня и поже­ лав} чтобы выбор мой был счастливый, она захотела немедленно познакомиться с моей невестой. На другой же день я отправился в Останкино. Застал я по обыкновению всех дома; старушка заволно­ валась, когда узнала, что я приехал за ее дочерью, стала крестить ее и напутствовать своими благо­ словениями, пожеланиями и советами. Софья также очень была встревожена, она быстро оделась, и мы поехали. Матушка приняла ее с такою ласкою и доброжелательностью, что бедная девушка, так 254
сильно волновавшаяся во время своей дороги успо­ коилась, целовала ее руки, обещая заслужить ее любовь и уважение. Я нарочно не присутствовал во время этого разговора и ушел в комнату брата Александра, который взял на себя труд похлопотать о найме для всех нас дачи в Останкине и с успехом выполнил эту задачу. Лето того года было хоро­ шее, не жаркое и сухое, но зато весна, по слу­ чаю слишком раннего тепла, вышла неудачною в том отношении, что на деревья, в особенности на фруктовые, напал червь, и паутина так густо по­ крывала молодую листву, что она была просто не­ узнаваема, цвет был весь уничтожен, и листья и ве­ точки походили на какие-то очень тонкие кружева. Зато грибов было много, и я нашел большой белый гриб на самой дорожке, на которой впервые увидел свою теперешную невесту. В обращении нашем с нею уже явилась милая короткость, предвестница более тесного сближения в недалеком будущем. Год кончины моего отца истекал, и мы начали чаще и чаще заговаривать о свадьбе. Моя мама позна­ комилась со старушкой Ивановой, и они, повидимому, остались довольны друг другом, сойтись же особенно близко не могли, уж очень большая раз­ ница была между ними и в летах, и в степени ум­ ственного развития. Моя мать, отпрыск талантли­ вого рода Брюлло, жена гениального художника, всю жизнь вращавшаяся между светилами науки 255
и искусства, развитая, начитанная, умная, конечно, не могла найти себе подруги в лице забитой жизнью и горем скромной старушки, продукта захудалого дворянского рода 20-х годов. Однако, это им не помешало дружно приняться за совместные хлопоты по устройству дальнейшей нашей судьбы. Нам была нанята маленькая дачка в три комнатки и очень мило устроена ее обстановка; но каких бы чудес они там ни наделали, мы едва ли бы заметили, так как сами собою наполняли все и вся, и трудно было бы нам не угодить. Свадьбу было решено сыграть самую скромную, я даже хотел пешком итти со своею невестою в церковь, до которой было всего несколько шагов, но мать моя восстала против такой, будто бы утрированной, простоты и непременно потребовала нанять карету для невесты в церковь, и я должен был прийти потом, как того требовали традиционные обычаи и этикет. В этот торжественный день я был даже лишен возможности видеться со своей нареченной, что просто возмущало меня. Ах, уж эти обрядности и церемониалы, страш­ ный я враг их. Ведь совершались же браки просто . увозом и оставались не менее того счастливыми. Мой медовый месяц прошел в каком-то бессо­ знательном тумане и не оставил по себе воспоми­ наний, это был волшебный сон, который уже не приснится во второй раз, как бы ни жаждала душа его увидеть снова. Я нежно оберегал мою 256
Павел Соколов. Из иллюстраций к „Евгению Онегину“ ,

молодую жену, видя в каждой пылинке, в каждом взгляде кого-либо другого грозившую для нее, не­ понятную мне, опасность. Однако, время моих каникул приближалось к концу, и мне опять предстояла разлука с моим милым, молодым другом—женою. Я понял всю верность принятого выражения о супругах: „дражайшая половина“, и мое сердце должно было разорваться пополам... Но нечего было делать, и мне и ей приходилось покориться, я уехал в Петербург устраивать нашу квартиру, и она должна была приехать по первому моему вызову. Как ни тяжело было расставаться, а все же при­ шлось покориться судьбе, и я уехал. Вскоре по приезде в Петербург мне удалось найти довольно приличное помещение для всех нас, т.-е. для меня с женою, для матушки и брата Александра, пожелавшего жить вместе с нами. Квартирка эта находилась на берегу речки Мойки, близ Круглого рынка и Конюшенного моста, в доме Китнера, известного в то время ламповщика. Квартирка моя была по парадной лестнице, в четвертом этаже, в пять комнат, и вот я присту­ пил к благоустройству своего домашнего очага и когда все было на своих местах, ждать свою хозяйку. Но вот она и дома, вот она уже сбросила свой дорожный ' *ряд и застенчиво входит в роль хозяйки. 17 25?
Вся она горит от счастия, а я, я-то! обо мне и говорить нечего. Незаметно летели для нас дни, недели и месяцы. Я аккуратно посещал институт и пока никому из родных и знакомых не сообщал о приезде моей жены, и мы спокойно уединились в своем теплом гнездышке. Между тем великая княгиня Александра Иосифовна удостоила меня приглашением к завтраку в Мраморный дворец, устроенному по случаю его окончания. Завтрак был роскошно сервирован. Мой дядя Александр Павлович Брюллов был героем дня, и ему было оказано особое внимание, но все же мои мысли были дома, и пышный великокняже­ ский обед не имел для меня той прелести, какую представлял собою мой скромный в два блюда обедец, состряпанный под наблюдением дорогой моей жены. Наконец, было получено известие из Москвы, что maman окончила свои дела и выезжает в Петер­ бург вместе с братом Александром. По приезде своем мама и брат были очень довольны кварти­ рою, и наша жизнь вошла в свою обычную колею, но с этих пор у нас начались визиты, приемы гостей, и закипела та шумная, светская жизнь, которой мы с Соней так ужасно боялись. Мы начали ездить в театры, и чаще в Александринский, где с восхищением упивались игрою бессмертного Мар­ тынова. В опере бывали редко, это удовольствие 258
было для нас слишком дорого, но я один, еще по старому академическому обычаю, посещал верхи, где, бывало, изображал собою кариатиду, поддер­ живавшую потолок, и только таким образом мне удавалось что нибудь увидеть, находясь в полувисячем положении, захлебываясь от восторга и млея от наслаждения. Таким образом я слышал „Гуге­ нотов“ Мейербера, о которых еще до их постановки на нашем театре дошли восторженные слухи из Парижа 14\ Действительно, восторг, возбуждающийся этою оперою, был какой-то особенно обаятельный. Сами итальянцы тогда говорили, что ни на одном оперном театре всей Европы не было такого сча­ стливого соединения всех сил для роскошной поста­ новки и таких отдельных голосов для главных ролей, с Марио и Гризи во главе, как у нас на сцене Большого театра, который, кроме того, бли­ стал своим полным и прекрасным оркестром под управлением талантливого Бавери, а также хорами, изумительно поставленными этим же опытным маэстро. Нечего и говорить, что декоративная часть была великолепна. Один Марио способен был наэлектризовать весь театр, а он, при роскошных голосовых средствах и благородной наружности, обладал еще драматическим талантом, с величайшим художественным тактом выдерживая самые патети­ ческие сцены, нисколько нигде не утрируя, но зато давая полную силу в те минуты, когда это было 17* 259
необходимо. Например, в септуоре 3.-го акта, когда идет униссон фортиссимо всех голосов, при уси­ ленной работе в оркестре, его голос, все белыми нотами, носился над массой звуков, как птица, доминируя над ними и в то же время давая им тон. Да, театр в эти моменты замирал, захлебываясь от истинного восторга, и вдруг рассыпался громом рукоплесканий... В моей маленькой мастерской у себя дома я про­ должал писать начатую еще в Мраморном дворце картину „Моцарт и Сальери“ и приводил ее уже к концу, предвкушая успех, который она, по моему мнению, должна была иметь. Вдруг в передней раз­ дался звонок, и наша девушка с страшным криком, выражавшим ужас, бросилась из передней обратно в столовую. Я положил свою палитру с кистями и вышел посмотреть, что зто там произошло. — Барин! — прерывающимся голосом, прижав руку к сердцу, говорила бледная прислуга:—барин, чорт... ей-богу, чорт!.. — Где? какой чорт, что ты?—удивленно спра­ шивал я. Но прислуга, бледная, прислонившись к стене и тяжело дыша, указала пальцем на переднюю и проговорила: — Там, барин!—и перекрестилась, Я вошел в переднюю и сам пришел в изумление. Передо мною стоял молодой и красивый арап ?60
à полном своем национальном костюме. Веселоё лицо его с широкими и толстыми губами улыба­ лось, и белые большие зубы сверкали своей пора­ зительной белизной. Он, повидимому, понимал, что появлением своим произвел большой переполох, в душе отворившей ему девушки, это очень его забавляло, и вот он сдержанно улыбался, довольный случаем, доставившим ему возможность рассказать в свсем кругу лакеев целый веселый эпизод. — О т господина моего, Егора Петровича Кова­ левского!— проговорил негр, протягивая мне письмо, резко выделявшееся своею белизною от его черных пальцев, и казалось, что на нем непременно должны остаться следы их. Я вскрыл письмо; это было приглашение приехать к генералу по поводу одной картины. Я сказал, что буду, и арап исчез. Войдя в столовую, я застал уже всех наших, успокаивав­ ших девушку, которая действительно не на шутку испугалась черного посланца и с нею сделалось что-то вроде истерики. — Ну, вот, посмотри,—сказал я ей:—вот письмо мне принес этот твой чорт... Она испуганно посмотрела на конверт и опять перекрестилась. И долго-долго мои дамы убеждал ее опомниться, рассказывая, что это был за человек, и только когда ее нервы совершенно успокоились, она принялась за свое дело, но с большою осто­ рожностью и страхом теперь шла отворять двери 261
после раздававшегося звонка, так что nepéôe время я даже сопутствовал каждый раз ей и дожидался у дверей столовой. Вот напугал-то бедную лакей Ковалевского своим черным цветом кожи, и не­ мудрено-—вид у него действительно был страшный, в особенности белки и зубы, выглядывавшие из-за красных губ, на черном фоне тела были ужасны. Егор Петрович Ковалевский 14°, известный путе­ шественник, жил тогда на Мойке, в собственном доме у Красного моста, человек он был уже старый, но очень энергичный и подвижной. Принял он меня очень ласково и извинился, что по нездоровью не мог заехать ко мне сам. Потом он принес мне картину аршина в полтора высотою, которую он привез из Рима, где она была начата по его заказу тогда только что скончавшимся русским художником Чернышевым. Я припомнил, что лично знал этого Чернышева еще в академии и потом встречался с ним у Александра Алексеевича Агина. Это был очень талантливый рисовальщик, но всегда нуждав­ шийся человек, которому, как говорится, в жизни не везло, он и умер-то в Риме, при очень печальной обстановке, так что похоронить его пришлось жив­ шим там товарищам, художникам, да и Ковалевский принял не мало участия в оказании этого послед него долга покойному. Картина изображала собою римский карнавал, улицу, наполненную народом, один из балконов кишел молоденькими женщинами 262
8 разнообразных пестрых костюмах, б масках и без них. Они бросали в толпу конфетти, а с улицы на них сыпался дождь конфетти и цветов. Картина была далеко не закончена, и вот кто-то рекомен­ довал Ковалевскому обратиться ко мне, как к худож­ нику в том же жанре, для окончания ее. Я взялся, конечно, с удовольствием за эту работу, тем более, что начало, сделанное Чернышевым, мне очень нра­ вилось как вся конспекция, так и сделанные уже детали. Беседуя с генералом Ковалевским, я не мог не обратить внимания на убранство его квартиры. Это был какой-то роскошный музей, наполненный разнообразными предметами, вывезенными им из Азии, Африки и вообще из южной полосы истори­ ческого мира, где он беспрерывно в течении многих лет путешествовал. Тут было и оригинальное оружие разных народностей, развешенное в живописных арматурах по стенам, тут же виднелись также целые костюмы и вооружение, от панцЫрей и кольчуг до шкур диких зверей и кожаных щитов, разная домаш­ няя утварь жителей востока и юга и драгоценные ткани самого разнообразного вида, цвета и рисунка. Генерал очень много рассказывал мне о своих путе­ шествиях, и когда я впоследствии часто бывал у него, то с удовольствием слушал эти рассказы, переполненные живыми красками действительности, без малейшего хвастовства и неправды. Да, для меня это знакомство было в высшей степени приятно 263
и полезно. Жаль, что Егор Петрович прожил недолго. Петербург-таки доканал этого, как казалось креп­ кого человека, столько раз подвергавшегося в своей жизни опасностям и самым разнообразным испыта­ ниям, не говоря уже о лишениях, которые неиз­ бежны в каждом, даже очень богато обставленном путешествии по неведомым, диким странам. Да, я должен считать себя особенно выносливым, что ужился с этим губительным климатом, так сказать, акклиматизировался в нем, потому что почти никуда не ездил из него и получил ту крепость, так ска­ зать, прививку к нему, которая и спасала меня от простуды и болезней. Один раз я был серьезно болен, это в год кончины А. С. Пушкина (что и лишило меня возможности проститься с его пра­ хом), больше же во всю свою жизнь я ни разу не болел, оставаясь всегда жителем в Петербурге. Картину для Ковалевского я скоро окончил, и он был очень доволен моею работой, что и доставило мне истинное удовольствие, так как я всей душой хотел угодить этому симпатичному старику, кото­ рого успел полюбить за короткий период моего с ним знакомства, да и нельзя было иначе отно­ ситься к Егору Петровичу, видя его постоянное внимание и радушие, с которым он относился ко всем окружающим его. Просто невероятно, что в то время деспотического обращения с крепостными среди бар того закала и пошиба, к которым при264
Павел Соколов. И з иллюетраций к „Евгению О н егину“

надлежал Ковалевский, мог явиться подобный ему человек. В его обращении даже с прислугой слы­ шалась какая-то особая кротость, и это отзыва­ лось на всем его доме. Прислуга его, отличавшаяся необыкновенной исполнительностью, была какая-то особенная, что-то приветливое было заметно даже в его арапах. Зато какою любовью всей своей дворни пользовался этот почтенный старик, и когда его не стало, то, кажется, никто не пролил таких искренних, горьких слез, как его же собственные люди, столько лет прослужившие ему и никогда не испытавшие, что такое обида. Да, в то время такое явление, какое представлял собою Егор Петрович Ковалевский, было исключительным, почему он осо­ бенно имел право на всеобщее уважение и добрую память. XXI. Встреча с М. В. С теп ан о в о й .— Б рат П ьер.— Н а даче в Полю* строве.—А рхи тектор Г ор н о стаев .—П раздн ик у граф а Куш елсваБезбородка. В один прекрасный день к жене моей заехала Марья Васильевна Степанова, но, боже мой, как она переменилась за то время, как мы ее не видели! Она превратилась в очень красивую и представи­ тельную даму в роскошном модном костюме; но куда девались эта свежесть и жизнерадостность, которые были в ней так милы и привлекательны. 265
ПовидимоМу, жизнь, да еще петербургская, изломала ее физическое и нравственное существование. Она была говорлива, любезна и даже весела, но в этой веселости чувствовалась какая-то усталость, пресы­ щенность светскими удовольствиями и фальшь. Ка­ кая-то затаенная грусть читалась в ее взгляде, и ловкая маска поддельного веселья не могла совер­ шенно укрыть ее от проницательного взляда художника-физиономиста, у которого вдруг явилось чувство глубокой жалости к ней. Как страшно коверкает людей этот шумный водоворот петербургской жизни, просто невероятно, до какой степени они выходят из него изменившимися и непохожими на те милые образы, к которым мы привыкли до тех пор, пока судьба не окунула их в этот мишурный, полный лжи и обмана гибельный омут. Есть, впрочем, люди, которые сумели-таки уцелеть и в этой обстановке, но у этих людей, вероятно, имеется талисман, по­ добный талисману Леонида *, спасшему его в пещере львов. Люди, желавшие отдалиться от главной струи шумной петербургской жизни, ютились тогда по окраинам города, не потому, что у них не было средств жить в его центре, а просто с целью избе­ жать этого шума и необходимости, заведенной эти­ кетом того времени, бывать „в свете“. Дальность расстояния, отсутствие удобных путей сообщения являлись в этом случае извинительными аргумен­ * В ероятно, Даниила. 266
тами. Тогда еще не было конно-железных дорог, й ходили щапинские дилижансы, и то лишь по очень немногим направлениям. Впрочем, близость этой всасывающей в себя и губительной атмосферы не могла оставаться без влияния даже и на эти уеди­ ненные местечки окраин города, и туда нередко проникали эти заразные микробы, подтачивающие лучшие ' задатки человеческой души: мягкость, довер­ чивость, прямоту и не загрязненную еще опытом веру и любовь, дружбу и равенство. В одно утро, когда я сидел в своей маленькой мастерской и работал, в передней раздался слабый звонок, как обыкновенно звонят чужие люди; какая-то всегда нерешительность слышится в нем. Так оно и вышло, мне доложили, что какой-то незнакомый господин желает меня повидать. Я вышел и увидел перед собою довольно франтоватого француза, па­ рижанина чистой воды. Он отрекомендовался мар­ кизом Лекок и передал мне в кратких словах, что брат мой Пьер Соколов уполномочил его обратиться ко мне с претензией на оставшиеся после смерти нашего отца деньги, и только тут я узнал, что отец, кроме всего имущества, оставленного им нашей матери, между прочим оставил еще три тысячи руб­ лей, которые лежали в безименных билетах в мо­ сковском банке и по закону должны были быть выданы нам, трем братьям, что, повидимому, и имел в виду заботливый и добрый старик, 267
Брат Пьер, повидимому, проведал об этом и вот теперь заявил свою претензию на свою тысячу. Я попросил неожиданного посетителя обождать в гостиной, а сам пошел к maman. Она очень взвол­ новалась, услышав от -меня требование Пьера, и сначала наотрез отказала выдать полученные уже ею деньги из банка, говоря, что отец предоставил все свое имущество после своей смерти в ее пользу и что брат Пьер еще менее нас с Александром имеет право претендовать на какое-нибудь получе­ ние их, потому что вот уже сколько времени он исчез с глаз, не давая о себе никакой вести. Я на­ стаивал, однако, что поведение брата относительно нас не имеет ровно никакого отношения к этому случаю, и что непременно следует ему выдать эту тысячу. Мама расплакалась и наконец, убежденная мною и во избежание скандала, который мог раз­ гореться в случае ее отказа, согласилась, и я вы­ нес доверенному брата деньги, отказавшись в пользу матери от получения своей тысячи. Мне лично больно было, что maman утаила от меня существование этих билетов и этим доказала полную индифферент­ ность к моим многим нуждам и интересам в то время, когда я особенно нуждался в ее поддержке и когда всячески старался устроить ей спокойную и удобную жизнь. Это обстоятельство было продол­ жением начала моих разочарований, которым впо­ следствии суждено было прогрессивно продолжаться, 268
Не правда ли, странно, что я в продолжении целого периода своих записок почти ничего не го­ ворил о своем брате Петре Петровиче, впоследствии сделавшимся известностью своими картинами из охотничьей жизни. Жизнь этого человека протекала вдали от нашего дома, и только он успел опериться, как выпорхнул из родного гнезда, и я очень редко встречался с ним и, наконец, совершенно упустил его из виду. У него был свой круг знакомых, своя среда, в которой он вращался. Еще в очень моло­ дых летах он имел склонность связываться с шалопаями-кутилами, промотавшими свое и отцовское состояние, и находил в этой среде почти удовле­ творение своей ищущей сильных впечатлений натуре. Хорошо подготовленный для жизни в шумном свет­ ском водовороте столицы, Пьер, благодаря своей наружности и прекрасным манерам, вскоре попал в большой свет, а его недюжинный талант откры­ вал ему двери повсюду, и, насколько этот человек обладал внешним блеском и шлифованностью манер, настолько внутренний мир его был покрыт каким-то таинственным мраком. Он не любил своей семьи, держался всегда в стороне и для оправдания этих своих отношений к ним, особено резких в то время, когда еще слово „сем ья“ были священным для ка­ ждого из е е , членов, он придумал довольно-таки ловкий способ объяснений задававшим ему вопросы о причинах, побудивших его отдалиться от роди* 269
тельского дома. Он объяснял это тем, что я и мать ненавидим его, наговариваем постоянно отцу про него разные небылицы и тем постоянно возбуждаем отца против ни в чем неповинного Пьера. Какой, однако, ловкий прием и выход для обеления себя! Ненавидеть своего брата, с которым протекло мое детство, которого я не мог не любить, было невоз­ можно для моей, по природе мягкой, души, я даже старался не осуждать его, находя оправдание мно­ гим его поступкам, толкуя их увлечением его воз­ раста и влиянием той среды, в которой он вра­ щался; но мы положительно не знали, где он нахо­ дился и что делал. Однажды отец спросил меня: „Скажи, пожалуйства, правду ли говорят, что Пьер связался с какой-то французской актрисой? До меня дошли слухи, что он ведет очень разгульную жизнь?“ На это я отвечал ему, что ровно ничего знаю, и не лгал, потому что о своем брате не имел ника­ ких сведений. Правда, мне говорил один из моих светских приятелей, что после какого-то крупного скандала с французским актером на сцене, Пьер уехал с какой-то барыней в провинцию и больше о нем не было ни слуху, ни духу. Что меня возму­ щало больше всего, это индифферентность, с кото­ рою он относился к смерти нашего отца. Слух об этом роковом событии, облетевший художественный мир всей Европы, конечно, не мог не дойти и до него, и вот первым его выражением сочувствия 270
моей матери было требование этой тысячи рублей, о существовании которой он как-то сумел проню­ хать. Как мог он не отозваться на это наше круп­ ное горе? Что мы ему сделали? Этим бессердечием и эгоизмом он мне напомнил моего дядю Карла Павловича Брюллова, и, веро­ ятно, при рождении Пьер унаследовал через мать эту отличительную черту всех Брюлловых. В продолжении долгого времени Пьер жил с фран­ цузской актрисой Lenie Falcon и тратил огромные деньги, поддерживая знакомство с богатою и знат­ ною молодежью. Откуда у него могло хватить средств на такую разорительную жизнь, просто не­ вероятно; правда, он много зарабатывал своими ри­ сунками, но все же, как бы много он ни приобре­ тал, этого заработка не могло хватить для покры­ тия тех колоссальных и непроизводительных трат, которые делал он чуть ли не ежедневно. Его зака­ дычный друг, театрал Голохвастов, с которым он даже одно время жил на одной квартире, кончил очень дурно. В одно несчастное утро его нашли зарезавшимся бритвою. Какое безумие платиться жизнью за такую пустую, хотя и блестящую жизнь! Положение материальных дел брата сильно меня­ лось, то он, как говорится, кутил во всю, то он оставался равно без ничего, и вот тут-то перед ним развертывалась ужасная пропасть, в которую он мог свалиться ежеминутно. Один из моих това71\
рищей, архитектор Бравура 14G, рассказывал мне, что он сам был свидетелем водевильной сцены, во вкусе тех, что происходили не раз б Париже, на Итальян­ ском бульваре. — Сижу я как-то раз в ресторане Излера,—рас­ сказывал мой приятель:—как вдруг туда бойко вхо­ дит молодой человек, очень франтовато одетый, в цилиндре и перчатках, небрежно садится за сто­ лик около самого окна и заказывает себе обед. Цилиндр его отверстием вверх поставлен на свобод­ ный стул, а перчатки небрежно брошены в него. Ресторанная прислуга, всегда почему-то с особен­ ным почтением относящаяся к господам в ци­ линдрах, с необыкновенным усердием и поспеш­ ностью, стараясь заслужить хороший на-чай, пода­ вала ему блюдо за блюдом. Очевидно, молодой франт очень проголодался, так как с поспешностью уничтожал подаваемое и когда было уже съедено сладкое и выпит кофе, он вдруг, как бы увидя через окна своего знакомого (ресторан был почти в уровень с землею), громко крикнул: — Постой, голубчик, я сейчас на минуту к тебе выйду, только два слова—и с этими словами он вы­ шел из ресторана. А цилиндр продолжал красоваться на прежнем месте, и слуги, глядя на него, были со­ вершенно спокойны, что господин сейчас вернется и уплатит по счету, нельзя же без шляпы, да еще такому франту, итти по улице. Но господин не воз272
Павел Соколов. Из иллюстраций к „Горю от ум а'

вращался. Он преспокойно вынул из кармана своего пиджака маленькую дорожную шапку и, как ни в чем не бывало, надел ее при выходе из ресторана и спокойно продолжал свою дальнейшую прогулку. А цилиндр все попрежнему продолжал красоваться на старом месте. И увы! этот франт был мой брат Петр Петрович! Вот в каком иногда, значит, безвыходном положении бывал он в тяжелые минуты жизни, что должен был прибегать к подобным фокусам, чтобы наполнить свой желудок; не из другого же чего он шел на это жертвуя цилиндром, стоящим гораздо больше, не­ жели обед. Дальнейшая судьба Петра Петровича, как художника, известна: после смерти его было много некрологов, посвященных его памяти, как та­ лантливого художника, но характеристики его отно­ шений к семье и его внутренней жизни, конечно, не было, а между тем это так иногда бывает важно составителям биографий впоследствии, когда уже о человеке почти не осталось даже следов; каждое слово, каждое выраженное мнение о нем тогда имеет огромное значение. Издатель Вольф, помещая некро­ лог Петра Соколова, между прочим приписывает ему некоторые мои скульптурные работы (вазы), которые и были воспроизведены в этой статье и подписаны, как работы Петра Соколова, тогда как они принад­ лежат мне, и сняты с них фотографии были у меня в квартире, когда я их только отделывал. Довольно странное недоразумение! 18 273
Зима проходила, уже первые проблески весны носились в воздухе, и мы с женой стали задумы­ ваться над тем, где провести бы поуютнее лето. Оставаться в городе было прямо невыносимо. Мы остановили наш выбор на Полюстрове деревне, расположенной за большою дачей гра­ фов Кушелевых - Безбородков. В конце этой^ де­ ревни был ключ с довольно сильной железной водой, замеченный еще зорким глазом императора Петра I, и при нем уже над круглым прудом немецким ме­ диком было устроено нечто весьма примитивное для пользования этой водою. Сюда стекалось много больных пить эту воду, и почти вся деревня была ими переполнена. Кушелевский парк имел свободный доступ для дачников, и только в те дни, когда у графа бывали вечера, вход в него посторонним возбранялся. Дворец графа находился на набережной Невы и имел свою пристань, от которой шла кры­ тая галерея к саду. Боже мой, как это с тех пор все изменилось, и того духа старинного барств ко­ торый царил там и который мы еще застали, теперь уже нет и в помине. Матушка моя не переезжала туда вместе с нами, и мы на няли себе просторную и чистенькую избу. Maman же, по приглашению моего дяди Александра Павловича Брюллова, соби­ ралась ехать с братом Александром на лето в Пав­ ловское, на его роскошную дачу, выстроенную им на месте, подаренном е'му великим князем. Живя 274
у своего брата на даче, она была вполне обеспе­ чена, и о спокойствии ее нечего было заботиться. Зато с нами переезжала мать моей жены. Старушка была очень довольна нашим устройством и усердно принялась помогать жене в хозяйстве, и вот жизнь наша вскоре вошла в общую колею дачной жизни, а тут еще приехала из Москвы погостить к нам сестра жены Катя, и мы зажили превесело, доволь­ ные тем немногим, что послала нам судьба. Мы часто гуляли в Кушелевском парке, наслаждаясь его при­ ятной прохладой, и с удовольствием просиживали там по несколько часов сряду. Та часть сада, кото­ рая находилась в этой сгороне за канавой, назы­ валась почему-то Тиволи, и там было построено что-то увеселительное, молочный домик и кегель­ бан. Далее красиво раскинулся, как большой обло­ мок зеркала, отражающий в себе окрестные высокие деревья, почти круглый пруд с маленькими остро­ вами. На противоположном берегу, его виднелись каменные постройки с рядом столбов с переклади­ нами для виноградника, совершенно в итальянском вкусе, что, может быть, и подало повод назвать так это место. Вид пруда был очень кокетливый и живо­ писный, берега его окаймляла дорожка, от которой шли еще другие бесчисленные дорожки и тропинки во все части парка, где были поставлены различные беседки и павильоны и другие украшения в виде статуй, саркофагов и т, п., которыми в то время 18» 275
украшались почти все более или менее богатые сады. Не доходя до графского дома с особенным проездом к Неве, стоял деревянный театр с заколоченными ставнями и, повидимому, уже много лет пустовавший, еще далее виднелся с круглым куполом на колоннах греческий павильон, развалины которого и теперь еще стоят на прежнем месте. Во время одной из таких прогулок я встретил архитектора Горностаева брата того, что строил Сергиевское подворье на Фонтанке подле дома Белосельского (потом дворец вел. кн. Сергея Александровича) и часовню в конце Гостиного двора, около городской думы. Этот мой приятель был человек очень веселаго темперамента, а потому и был желанным гостем в моем доме, где скуке не было места. С ним мы и совершали наши дальнейшие прогулки и посещали танцовальные ве­ чера, устраиваемые дачниками. Как просто и весело было на этих вечерах! Нанимался случайный ор­ кестр, и в садике около вод публика веселилась и танцовала до утра в устроенном продолговатом павильоне. В другие дни играла военная музыка и собиралось множество гуляющих. Скуки не испы­ тывалось, и все как-то дышало жизнерадостностью, удивительный контраст теперешним дачным местам где царит какой-то мрак и. уныние. В город я ездил редко и, когда это бывало не­ обходимым, садился в общественную щапинскую ка­ рету и через час с лишним бывал уже в Петербурге, 276
Но вот наступило воскресенье, и в нашем саду был объявлен бал. Без всяких приготовлений т-уалетов, о чем нас предупредил Горностаев, и, по его выра­ жению, „по простоте", мы всей гурьбой, даже в со­ провождении старушки мамаши жены, отправились пешком к месту увеселения. Галерея была освещена, и павильон разукрашен разноцветными фонарями, придававшими ему особенно нарядный и празднич­ ный вид. У входа уже толпилась молодежь, в ожи^ дании прихода своих дам, которые мало-по-малу при­ бывали и парами со своими кавалерами уходили внутрь павильона. Заплативши входную плату и за­ писавшись в книгу, мы вошли туда за другими. Франтоватый молодой человек с розеткой уже суе­ тился, бегая из одного конца павильона в другой, осматривая внимательно каждого вошедшего. Вскоре заиграл оркестр, состоявший из пяти каких-то чума­ зых артистов, и начались танцы. Веселились все от души, и раскрасневшиеся личики барышень сияли довольством и счастием. Я также танцовал, но моя жена принуждена была сидеть среди наших новых знакомых: ее положение, называемое почему-то ин­ тересным, не позволяло ей пуститься танцовать. Далеко за полночь царило веселье в павильоне, и только со вторыми петухами публика стала ре­ деть и расходиться по дачам. Ночь была светлая и даже уже начала заниматься заря, когда мы по­ дошли к нашей избушке. 277
Однажды, когда я заканчивал „Римский карнавал“ для Ковалевского, ко мне зашел Горностаев, работа моя ему понравилась, и он между прочим сказал мне, что граф Кушелев-Безбородко 148 большой люби­ тель живописи и у него во дворце имеется пре­ красная картинная галерея. Он советовал мне по­ смотреть ее, говоря, что бывает у графа и встре­ чает в его доме постоянно радушие и гостеприимство. — Как же,—сказал я,—удастся мне это сделать, когда я лично не знаком с графом? — Ах, это ничего не значит, — отвечал Горно­ стаев:—вы художник, а граф вообще ко всем арти­ стам относится очень сочувственно. Да вот,—вспо­ мнил он,—у них на будущей неделе будет праздник и съедется много гостей. На пруде будет устроена иллюминация и с островов пущен фейерверк, а на воде будут плавать лодки, убранные гирляндами из цветов и фонарями. Я буду тоже там, хотите, я и вас проведу? Но я поспешил отказаться от этого предложежения, так как не считал возможным быть в доме не приглашенным. — Жаль, что мы раньше не заговорили об этом, а то бы я вас успел представить графу, — сказал Горностаев:— но все же я вас проведу на очень удобное место в парк, откуда вы прекрасно увидите все празднество. На это я согласился. 278
Картину я свез в Петербург, но Ковалевского не застал дома, он уехал в Петергоф и не скоро должен был возвратиться. Оставив картину камер­ динеру, я просил меня известить о возвращении Ко­ валевского, но не присылать на этот раз арапа, до смерти напугавшего мою прислугу, и уехал на дачу. Дни шли за днями и я каждый день подолгу про­ сиживал в саду с книжкою в руках, и не читал, по­ тому что мне не давали читать знакомые, подходив­ шие с приветствиями и разговорами, передо мною текла вода того железного источника, которому была обязана своим существованием вся деревня. Вода эта журчала у моих ног довольно быстрым потоком, местами задерживаемая искусственными плотинами из группы камней. Моим наблюдениям представлялся неистощимый материал- Тут резвились и бегали без­ заботные детки, тут, весело болтая, с жизнерадост­ ными личиками проходили барышни в толпе весе­ лых же жизнерадостных молодых людей, там тол­ стяк переваливаясь, медленно двигался к источнику со своей кружкой, тут дама с девочкой торопливо проходили, причем девочка не поспевала переста­ влять свои маленькие ножки и ежеминутно споты­ калась. Все это сливалось в большую, типичную картину, представлявшую собой богатый мате­ риал для художника. С левой стороны передо мною открывалось довольно большое поле и к вечеру оно обливалось румяной зарею и было 279
ослепительно прелестно в лучах заходящего солнца. Но вот приближался день графского праздника, и мы все готовились хоть издали полюбоваться на предстоящее чудное зрелище. В целой кампании наших дачных знакомых мы отправились на про­ тивоположный берег озера, откуда видеть все было возможно как с большого амфитеатра. Очарованный небывалым зрелищем этого тор­ жества на воде, я вернулся домой и, под свежим впечатлением виденной эффектной картины, взял лист бристольской бумаги, сделал два рисунка, изображавшие графский праздник, и они очень уда­ лись, К обеду к нам пришел Горностаев и, увидя эти рисунки, пришел в неописанный восторг, прося меня разрешить ему показать графу эти два вида. Конечно, я не протестовал и отдал Горностаеву мои картины, -и он с ними сейчас же отправился к графу. На другой же день Горностаев пришел к нам утром и объявил, что граф мои рисунки оставил у себя и очень желает со мною познакомиться. Приведя себя в порядок, как подобало для данного случая, я в сопровождении Горностаева отправился к графу. Он принял нас с своем роскошном каби­ нете, и как только я увидел самого хозяина дома; то сразу узнал в нем старика графа Кушелева-Безбородка, уже немного знакомого мне, у которого 280
Павел Соколов. Из иллюстраций к „Горю от ума'

я как-то раз был с моим отцом зимою в Петербурге и осматривал его коллекцию картин. Он повел нас в свои залы, блиставшие золотом и разными дорогими вещами. Между множеством фресок, бюстов и статуй я увидел две мраморные статуи изящной итальянской работы, великолепные бронзовые отливки, несколько больших масляных картин, вывезенных из-за границы, несколько круп­ ных портретов, и женских и мужских, серьезно или с нежной улыбкой смотревших на меня с холста, заключенного в толстые богато вызолоченные рамы. На столах было разложено множество дорогих и изящных вещей: альбомы дорогих изданий с гра­ вюрами, старинных и новейших времен миниатюры, табакерки и пресс-папье художественной отделки. Насмотревшись вдоволь на эти прелестные ред­ кие вещи, я стал прощаться с графом, он просил посещать его дом и вдруг спросил, сколько он мне должен за оставленные два рисунка. Я сказал, что, начав их, вовсе и не думал о продаже, но что обыкновенно за акварели такой величины я беру по 50 рублей. Граф просил меня обождать, пошел в свой кабинет и принес мне две сторублевые депозитки. Вот как поступали настоящие баре доброго ста­ рого времени. У меня в этом году нашелся еще один товарищ но академии, живописец Козлов, которого я встретил 281
на вечере у графа Федора Петровича Толстого и ко­ торый меня познакомил с художником Федотовым. Я его встретил во время своих обычных прогулок, и, как оказалось, он жил теперь в собственном доме на Неве. Однако, это был не простой дом, а име­ ющий свое небезинтересное прошлое и связанный в некотором роде с историческим прошлым капи­ тальнейшей из русских построек — Исаакиевского собора.. Построен был он знаменитым зодчим Монфераном, воздвигнувшим этот колоссальный собор. Очень удачный экспромт однажды был наклеен на ограду, окружавшую место построек собора: „Вот памятник двум царствиям приличный: Низ каменный, а верх кирпичный“. И действительно, настоящий мрамор был только в обложке низа здания, а в куполе он был уже фальшивый. Дом, который я теперь осматривал, строился из материала, принадлежащего этой монументальной постройке, но почему-то, должно быть по рессеянности, попавшего на Выборгскую сторону. Когда мы с Козловым осматривали его и взошли на чер­ дак, то я был поражен богатством его стропил и откосов, они были сделаны из корабельного мачто­ вого леса и так как по положению своему не могли подвергнутся никакой порче, даже от продолжитель­ ного времени, то имели вид по свему объему и тща­ тельной отделке, скорее какого-то столярного про282
введения, нежели обыкновенных плотничьих балок; Весь дом был так прочно выстроен, что когда в 1871 г. разразилась страшная катастрофа взрыва на Пороховых, удар отразившийся в земле во всей этой местности, был настолько силен, что повали­ лось много строений, но монферановский дом только дрогнул, но устоял, не дав ни одной трещины. Последнее событие в Крыму, где положение нашей армии принимало самый ужасный характер, заставило меня подписатся на какую-нибудь газету. Я выбрал „Петербургский Листок“, который тогда начал уже издаваться А. А. Соколовым, моим одно­ фамильцем и хорошим знакомым, сделавшим себе имя своими беллетристическими произведениями, начавшимися, кажется, с его „Театральных болот“. Кроме того, я купил несколько нумеров „Художе­ ственного листка“ Тимма, очень хорошо передавав­ шего военные и другие сцены этой, можно сказать, эпопеи. Там же помещались очень хорошо сделан­ ные портреты наших героев и генералов. Героями я называю не одних незабвенных Корнилова, Нахи­ мова и других, но также пластунов и простых ма­ тросов, покрывших неувядаемой славой своею лич­ ною храбростью русское воинство и представляв­ ших собою настоящий тип русского солдата, с его гениальною терпеливостью и выносливостью, вос­ питанными в нем в зачатке еще Суворовым. Не даром же первый военный гений Наполеон зорким 283
своим глазом определил эти качества русского сол­ дата, сказав, что, если бы у него были такие сол­ даты, то он завоевал бы весь -мир. Каждое утро я прочитывал газету и с трепетом ожидал следующего нумера. Сила и значение Событий уже не находили препятствий в цензуре и говорили сами за себя. Больше уже лгать было невозможно, ужасная истина раскрывалась сама собою. Притихли и наши гулянья с музыкой и с разными затеями, чувство­ валось какое-то неприличие поддаваться веселости. Севастополь стонал от ударов неприятельских бомб, и эти стоны отражались в сердце каждого русского человека глубокою неизлечимою раною. Графское гулянье на пруде уже не повторялось, и вообще в его доме как будто все застыло, и лишь в саду изредка раздавался шум от катанья кегель­ ных шаров. Даже шарманки перестали раздирать наши уши, словом, всюду господствовали мрак и уныние. Был уже август месяц, дни становились короче и вечера длиннее, и это особенно замечалось в нашей деревне, где освещение было очень скуд­ ное, а тут начались дожди и непролазная грязь, выводившая меня положительно из терпения. Я по­ ехал в город, но прежде, чем нанять квартиру, отправился в Павловск повидаться с maman и спро­ сить ее, намерена ли она жить попрежнему с нами, или остаться у своего брата. Я был почти уверен, что maman не останется у дяди, так как до меня 284
дошли уже слухи о том, что ей там оказалось не так хорошо на самом деле, как мы предполагали в начале. Брюллов был уже богатый человек, сделавшийся ужасным эгоистом, а его сонная жена была совер­ шенно лишена всяких чувств, и, конечно, не могла войти в положение моей матери, оказать ей нрав­ ственную поддержку. Не такие люди были Брюлловы, и ожидать от них собственно другого было довольно трудно. Теперь они с нетерпением ожидали отъезда maman и с деланной лаской встретили меня, видя приближение этого момента. Мамаша, со своей сто­ роны, также не осталась бы у своего брата и просила меня нанять такое помещение, чтобы и для нее была только одна отдельная комната. Брат же Александр уже почти условился жить со своим одним това­ рищем по гимназии. После долгих и тяжелых поис­ ков я нанял-таки очень удобную квартиру на Сер­ гиевской улице, где были для всех нас очень удобно расположенные комнаты. Работать продолжал с при­ лежною настойчивостью и охотою еще и потому, что вскоре должен был сделаться отцом, и это чувство придавало мне еще больще энергии—теперь уже не одно, а два существа должны были быть на моих плечах. Как раз кстати я получил крупный заказ для Преображенского полка, предоставленный мне моим товарищем по академии архитектором Бравура. Я должен был написать большой образ Преобра285
жения, который должен был быть помещен на задней стороне большого иконостаса в Преображенском соборе. Так как образ этот предполагался быть очень больших размеров, то и помещение для ра­ боты в моей квартире было недостаточно и мне было предложено поместиться в арсенале полка, большом зале в шесть окон, находящемся в том же здании, где помещался лазарет для высших чинов. В арсенал же и библиотеку был ход из сеней на лево в нижние этажи, что для меня было очень удобно. С другой стороны этого зала помещалась комната дежурного офицера, и там часто собиралась -довольно веселая компания его товарищей-офицеров, происходили оживленные беседы, и часто это милое общество воспитанной и образованной молодежи приглашало меня позавтракать в их компании. Хотя эти завтраки и отвлекали меня от работы, но я с удовольствием уделял им это дорогое время потому, что действительно была приятная беседа с этими людьми. Какие, как вспомнишь, тогда встречались развитые и глубоко начитанные юноши, сведущие и понимающие искусство, интересующиеся литера­ турой и науками; как все это резко изменилось с тех пор в этом отношении, и теперешний офицер уже далеко не тот в своем развитии, каким он был в те времена, давшие из этой среды военных столько выдающихся талантов и деятелей на славу России. З а образец своей работы я, конечно, взял Ра'286
фаэля и, достав с этой композиции гравюру, разбил ее на грады и привел в большую величину. Окончив абрис, я принялся за краски, и дело пошло дви­ гаться своим порядком. Большею частью меня окру­ жали тишина и спокойствие, и я пользовался этим временем, чтобы загнать работу на случай новой помехи. Самый зал, в котором я работал, заключал в себе очень много интересных предметов, потомучто это был полковой арсенал, в котором сохра­ нялись образцы всевозможного оружия и форм, употреблявшихся в Преображенском полку со дня сформирования. • Мнв рассказывали офицеры, что у них недавно празновали юбилей по случаю двухсот лет существо­ вания полка, и в этом самом зале был накрыт бан­ кет, за которым прислуживали гостям полковые драбанты, одетые в различные формы полка, пери­ одически переменявшиеся в продолжении нескольких царствований. Зрелище было великолепное. В числе замечательных вещей, бывших в этом зале, мне показали на связку знамен, стоявших в углу его, и когда мне ее развернули, то одно древко обратило на себя внимание своей уже черезчур грубой про­ стотою. Это была просто длинная, толстая палка, наподобие тех, что употребляются на барках при отпихивании, с навернутым на нее грубым куском полотна довольно широких размеров, походившим скорее на простыню, чем на знамя. На этой-то про287
стыне были написаны толстой кистью, обмакнутой, вероятно, в жидко разведеный деготь, слова, из смысла которых не трудно догадаться, что была одна из тех прокламаций, которые высылал вперед Пугачов, когда приходил к какому-нибудь городу или крепости перед их штурмом. Эта прокламация была пересыпана кое-какими крепкими словцами без всякого стеснения и Деликатности. Тут же было и кое-какое оружие и предметы самого примитивного вида, захваченные, вероятно, солдатами отряда Михельсона при поражении и по­ имке ’Пугачова; эти вещи представляли собою пест­ рую смесь топоров, дреколий с наконечниками на подобие пик и, наконец, попросту—дубин. Смежно с этим арсеналом помещалась полковая библиотека, из которой, благодаря любезности офицера-библиотекаря, я пользовался книгами, но и в этой богатой библиотеке,* как и во многих других, оказалось много разбитых и разрозненных от неак­ куратного с ними обращения читателей. Уж такова участь всех почти библиотек, как частных, так и чазенных. Работа моя была блестяще окончена, а с нею окончилась и первая половина моей, все же радо­ стной жизни; начались неведомые мне дотоле ис­ пытания и неприятности. В доме у меня начались ссоры: две хозяйки конечно не могли ужиться в пол­ ном согласии, и на меня часто выпадала тяжелая Ж
доля миротворца. Правда, моя, теперь уже покой­ ная, жена много выносила от моей матери и мне от души ее бывало жаль порою, но я был бессилен,— привычка уважать родительницу была выше всего для меня, и я не мог с нею бороться. Словом, впер­ вые в моей тихой и жизнерадостной семье зароди­ лись раздор и неудовольствие, а с ними вдруг сва­ лился и розовый флер, окутывавший меня до этих пор, я увидел всю печальную изнанку будничной жизни женатого человека: потребности увеличились, средств оказалось недостаточно, а работа была все та же, и вот я уже начал замечать быстрое приближение начала неизбежного конца. 19 289

1. С о к о л о в , П. Ф. (1787— 1848) — см. о нем в преди­ словии. 2. Р а е в с к и й , Николай Николаевич (1771—1829) извест­ ный боевой генерал, герой 1812 г.; его старший сын, Александр Николаевич (1795— 1868), был другом Пушкина и одно время имел на поэта огромное влияние. Пушкин называл H. Н. Раевского „свидетелем Екатеринин­ ского века“ и „человеком без предрассудков“ (П. Анненков — „Пушкин в Александровскую эпоху“. СПБ., 1874, стр. 152). H. Н. Раевский изображен в „Записках“ его адъютанта, поэта Батюшкова (Сочин., 1877, т. II). 3. Е г о р о в, Алексей Егорович (1776 — 1831), академик, проф. Акад. Худ., исторический живописец, автор картины „Истязание Спасителя“ (1814) и других произведений на еван­ гельские сюжеты; преподавал в Ак. Худ. с 17У8 по 1840 г. 4. П и ш а л к и н , Андрей Андреевич (1817— 1892), ученик гравера Уткина; с ^ 5 5 г. — академик, с 1862 — профессор. II. П. Соколов ошибается, называя его одним из преподава­ телей Академии в эпоху ученичества П. Ф. Соколова: послед­ него уж е не было в живых, когда Пищалкин стал преподавать в Академии. 5. Л о г а н о в с к и й , Александр Васильевич (1810— 1855), известный скульптор, учился в Ак. Худ. у Демута Малинов­ ского, окончил курс в 1833 г.; с 1844 г. — академик, с 1854 — профессор А к. Худ. Автор статуи „Парень, играющий в свайку“« двух барельефов в Исаакиевском соборе и ряда скульптур 19 * 291
в Моск. храме Христа-Спасителя и др. Упоминание Логановского в числе преподавателей времен П. Ф. Соколова — также анахронизм. 6. Ш е б у е в , Василий Кузьмич (1777— 1855) учился в Ак. Худ. у Акимова и Угрюмова. В 1807 г. получил звание акаде.мика; был профессором и ректором Ак. Худ., директором Ш па­ лерной мануфактуры; заведывал живописными работами при росписи Исаакиевского собора. Автор многих религиозных кар­ тин, плафонов и пр. Имел больш ое влияние на русских живо­ писцев первой половины прош лого века. 7. Б а с и н , Петр Васильевич (1793— 1877), исторический живописец, академик с 1830 г., профессор Ак. Худ. с 1831 г.; автор ряда произведений на мифологические и евангельские темы и нескольких копий с картин Рафаэля; составил курс анатомии для учеников Ак. Худ.; 8. Б р ю л л о (Брыло, Brüllo), Павел Иванович (1760— 1833), скульптор-резчик, преподавал в Ак. Худ. резьбу ио дереву, золотарное и лакировальное мастерства; в 1794 г. получил зва­ ние академика орнаментальной скульптуры за изготовленные им трон, раму, кресло и пр. В 1799 г. клагс резьбы по дереву был закрыт, и Брюлло был уволен из Ак. Худ. 9. Б р ю л л о в , Федор Павлович (1795—1869), живописец исторический; учился в Ак. Худ. с 1803 по 1815 г.; в 1834 получил звание академика, в 1858 — профессора; участвовал в живописных работах для И саакиевского собора и др. церквей. 10. Б р ю л л о в , Александр Павлович (1798— 1877), извест­ ный архитіктор; учился в Ак. Худ. с 1810 по 1821 г. В 1831 г. получил звание академика, в 1832—профессора. Им построены в П етербурге: Михайловский театр и Петровская лютеранская церковь, Пулковская обсерватория и пр. Занимался такж е жи­ вописью; известно множ е:тво акварельных портретов его работы. 11. Б р ю л л о в , Карл П авлович (1799 — 1352), в те годы, о которых рассказывает П. П, Соколов, находился в зените своей славы: в 1834 г. в П етербурге быра выставлена его кар­ 292
тина „Последний день Помпеи“, написанная по заказу гр. Ра­ зумовской (перед тем она экспонировалась в Риме, Милане и Париже). П. П. Соколов сообщает, что картина была выста­ влена в Академии Художеств. Это не совсем верно: первона­ чально она была выставлена в Зимнем дворце, затем куплена А. Н. Демидовым и принесена в дар Академии Художеств, где пробыла до 1850 г.; затем картина была передана в Эрмитаж откуда поступила в Русский Музей. В 1836 г. Брюллов был назначен профессором Ак. Худ. и пробыл в этой должности до 1849 г., когда уехал лечиться в Марчиано (околЬ Рима). П. П. Соколов дает в дальнейшем (глава IV) крайне отри­ цательную характеристику своего знаменитого дяди; она совпа­ дает в некоторых частях с суждениями других современников К. П. Брюллова. Ф. Г. Солнцев, знавший Брюллова еще учеником Академии говорит, что „Брюллов был прекрасным товарищем, но и м р л некоторые причуды или странности. Он не любил заниматься днем, за то целые ночи просиживал за работой“. „В учебных классах всегда спал и, вообще, науками занимался очень не брежно“. „Воспитанники приглашали, за ситник с маслом, Брюл­ лова к себе и просили что-нибудь показать или нарисовать; он никогда не отказывался от таких приглашений. Это происхо­ дило, вероятно, от скупости Брюллова, которая не оставляла его и впоследствии. Своих знакомых, даже таких, как Глинка Пушкин и др., сн всегда принимал у себя утром, так как ве­ чером нужно было хоть чай подать“ (Воспоминания Ф. Г. Солн­ цева, „Русская Старина“, 1876, март, стр. 624—625). Д ругой современник дает следующую характеристику К. П. Брюллова: „Человек маленького роста, плотный; вполне развитой торс на очень коротеньких ножках завершался пре­ красной головой, напоминающей Аполлона Бельведерского Брюллов жил воображением, умом и расчетом, не всегда гово­ рил то, что думал и чувствовал: его трудно было расшевелить, 293
один только раз в жизни видел я, как слеза покатилась из глаз его" („Русская Старина“, 1871, июль, стр. 42, 48). Некоторое сходство с Аполлоном придавали Брюллову черты лица и шевс« люра; маленький же рост и полнота нарушали это впечатление. Художник Меликов в своих записках („Русская С тарина“, 1896, июль, стр. 659) вспоминает: „Как теперь вижу Карла Павло­ вича, маленького роста, полного, с широкой грудью. Общее очертание головы напоминало антику с вьющимися волосами светло-русыми. Иссине—серы е глаза, постоянно обращенные вверх, выражали вдохновение. Был прост и естествен в обра­ щении, владел силою слова, остроумием и сарказмом. Часто бывал нетрезвый и в подобном состоянии любил проповеды вать“. 12. Б р ю л л о в , Иван Павлович, был учеником Ак. Худ. в начале XIX в., курса не окончил; годы его рождения и смерти неизвестны. 13. А п р а к с и н , граф Степан Федорович (1792— 1862), ге­ нерал адъютант, генерал от кавалерии, кавалер всех российских орденов. Был участником войны 1812 г. и польской кампании, с 1824 по 1833 состоял командиром кавалергардского полка Был женат на дочери неаполитанского посланника гр. СерраКаприола. Существуют три литографированных портрета Апрак­ сина, один из которых помещен в „Истории Кавалергардского полка“, изд. 1359 г. 14. Строгановская дача на Черной речке была перестроена в доходный дом в 1898 г. В первоначальном своем виде она известна по многочисленным гравюрам и по картине ее стро­ ителя—А. Н. Воронихина (1759— 1814), находящейся в Русском М узее. Строгановская дача воспета Гнедичем в идиллии „Ры­ баки“. А. С. Строганов не жалел денег на украш ение сада По поводу его расточительности Екатерина II сказала: „вот человек, который целый век хлопочет, чтобы разориться, но не может!“ Она изобразила Строганова в своей комедии „Обольщенный“ под именем Родотова. Державин в одном из 294
своих стихотворений, отмечая интерес Строганова к кабали­ стике, говорит, что он „девиц и дам магнезирует, из камней золото варит“. В Строгановском саду находился античный саркофаг, ба­ рочная статуя Нептуна, статуи Геракла и Флоры, сфинксы, мраморные вазы и пр. При жизни Строганова (он умер я 1811 г.) в его саду устраивались празднества. После его смерти продолжался впуск публики в сад; в 40-х годах в саду были устроены различные развлечения для детей. О Строгановской даче см. М. Пыляев „Забытое прошлое окрестностей Петербурга" 1899 (стр. в — 9) и В. Курбатов. „П етербург“ (стр. 168— 170). 15. О Петре Петровиче Соколове см. вводную статью. 16. О пансионе Журдана имеются сведения в дневнике матери знаменитого английского живописца Д. Уистлера, кото­ рый учился в 40-х годах прошлого века в Петерб. Ак. Худ. Мать Уистлера отзывается об этом пансионе гораздо менее одобрительно, чем Соколов; она сообщает, что там господство­ вал военный режим, суровый и утомительный, кормили простой пищей (хлеб с солью на завтрак, овощи на обед). Это пока­ зание расходится с сообщением Соколова о „французской кухне". Казарменный режим пансиона Журдана плохо отра­ зился на здоровья Джемми Уистлера и его брата, и оба маль­ чика были вскоре взяты родителями домой. 17. Памятник Крылову в Летнем саду был исполнен Клод­ том ф.-Ю ргенсбургом в 1855 г. 18. Реш етка Летнего сада сооружена в 1778—1784 по проекту арх. Фельтена (1730— 1801); реш етка эта, сочетающая изящ е­ ство и простоту рисунка с нарядностью и величием композиции, принадлежит к числу архитектурн • х шедевров XVIII в. В эпоху, о которой рассказывает Соколов, реш етка еще не была испор­ чена поставленной впоследствии часовней (посредине р е ­ шетки). 295
19. Летний Дворец (Петровский дворец), построенный в 1710—11 гг., дает некоторое понятие о внутренней отделке дворцов Петровской эпохи, но, благодаря многим изменениям, утратил типичные бытовые черты своего времени. 20. Ч е в к и н , К. В. (1802 — 1875)—генерал-от-инфантерни, реформатор в области горного дела в России, один из ини­ циаторов устройства железны х дорог в России. 21. „Последний день П омпеи“ произвел сенсацию в Риме, где картина была написана и впервые выставлена. „Брюллов, вы— коллос!“ — воскликнул Каммучини, посетивший выставку „Это не картина, это — целая эпопея!“— сказал Вальтер Скотт. В России „Последний день П омпеи“ вызвал восторженную статью Гоголя (см. полн. собр. соч. Н. В. Гоголя, изд. „Печат­ ник“, т. VII, стр. 258— 262), который называл ее „полным все­ мирным созданием“, в котором „все заключилось“. По мнению Гоголя, „Брюллов— первый из живописцев, у которого пластика достигла верховного соверш енстаа“. Гоголь называет Брюллова гением, созданием которого можно наслаждаться „до уп оени я“' „Все картина упруга и роскош на“, главное достоинство ее в „отсутствиии деальности“; в ней „целое море блеска".'„В ы ш е всего в Брюллове „необыкновенная многосторонность и обшир­ ность гения“. „Он силится схватить природу исполинскими объятиями и сжимает ее с страстью любовника". „Последний день Помпеи“ Гоголь сравнивает с оперою, „если только опера есть действительно соединение тройственного мира искусства живописи, поэзии и музы ки“. Этот восторженный отзыв Гоголя крайне характерен, как показатель отношения современников Брюллова к его картине. С „развенчанием“ Брюллова и в част­ ности „Последнего дня П омпеи“ выступил в новейшее время А. Н. Бенуа (см. „Мир И скусства“, 1900, т. III и „История русской ж ивописи“ в XIX в , изд. „Знание“, 1901). 22. Д и м е р т, Егор Иванович (р. в 1788 г., год смерт неизвестен); архитектор, учился в Ак. Худ. с 1800 по 1809 г.: работал под руководством арх. Стасова. В доме Димерта жил 296
И. И. Панаев, у которого происходили литературные сборища, описываемые Соколовым в главе VI. 23. II. П. Соколов отзывается с большой симпатией о М. Е. Панаевой, матери Ив. Ив. Довольно сдержанный отзыв дает о ней в своих воспоминаниях жена И. И.—А. Я. (см. „Вос­ поминания“ А. Я. Пднаевой, изд. „Academia“, 1927, стр. 112). „Мать Панаева,—пишет она, после смерти дедушки, пересели­ лась в П етербург и жила по барски. Она так умела обойти своего слабохарактерного сына, что он жил в полном неведении, откуда берутся деньги для богатой обстановки жизни матери“. Из воспоминаний современников М. Е. Панаевой мы узнаем, что она очень нелюбезно отнеслась к Белинскому, поселивш е­ муся на две недели в квартире Панаевых (1839), что у своего племянника, мальчика, приехавшего в столицу учиться, она выма­ нила деньги, данные ему отцом на ученье, и что, вообще, мать Панаева была „мотовка“ и „выж ига“, как формулирует К. И. Ч у ­ ковский впечатление от рассказов современников. Иван Иванович П а н а е в (1812— 1852) (см. о нем главу VI) известный журналист, автор „Литературных воспоминаний“ и беллетристических произведений, был в 40-х годах одной из весьма видных фигур в петербургском литературном мире. О нем см. воспоминания В. А. Панаева (Русская Старина“, 1901, № 9), А. Я. Панаевой (изд. „A cadem ia“, 1927), П. В. Анненкова (изд. „A cadem ia“, 1928), Д. В. Григоровича (изд. „A cadem ia“ 1928). Панаев был в свое время одним из главарей „натураль­ ной школы", видным беллетристом, публицистом - сатириком. В 50-х годах слава его стала угасать, его былые соратники стали относиться к нему почти пренебрежительно. Личная жизнь его приняла такж е тяжелый оборот, Некрасов, которого он вы ру­ чил в начале его карьеры из нужды и сделал хозяином ж у р ­ нала »Современник“, завладел с 1848 г. женой Панаева и этот „брак втроем “ продолжался до самой смерти Панаева, т.-е. целых 15 лет, вызывая сплетни и пересуды. И. С. Тургенев в своих „Воспоминаниях о Белинском" 297
называет ГІайаева „человеком добродушным, но крайне легко­ мысленным и способным схватить лишь верхи верхуш ек“. Гра­ новский также говорит (в одном из писем к жене) о добро­ душ ии, но пустоте Панаева. Белинский в письме к Боткину (1840 г.) говорит: „У П анаева бесконечно глубокое чувство и зящ ного../. В том же году, в письме к М. А. Языкову он сообщает, что Панаев „отрешается от своих предрассудков и излечивается от своего прекраснодушия. Он будет челове­ ком, потому что он хочет им быть“. Впрочем, отзывы Белин­ ского о Панаеве крайне противоречивы, он называет его в неко­ торых письмах ветрогоном, эгоистом, сплетником, а в других говорит, что в нем „есть что-то доброе и хорош ее“, что он „иногда умен положительно*. А. А. Фет («Мои воспоминания“, т. I) говорит о Панаев „что жажда всяческой жизни была для него непосредственным источником всех восторгов и мучений, им испытанных. Не раз помню его ударяющим себя с полукомическим выражением в грудь туго накрахмаленной сорочки и восклицающим, как бы в свое оправдание:—ведь я человек со в з д о х о м ! Уже одно то, что он нашел это выражение, доказывает справедливость последнего". 24. Г р и г о р о в и ч , Василий Иванович (1792—1865), кон­ ференц-секретарь Академии Худож.; преподавал в Академии теорию изящного; издавал „Ж урнал изящных искусств“. 25. Балаган Л е м а н а находился на Адмиралтейской пло­ щади. В книге М. ГІыляева „Старый П етербург“ (СПБ., 1887) описан пожар балагана Лемана, случившийся в 1836 г. и вы­ звавш ий множество жертв. 26. Ж и в о к и н и, Василий Игнатьевич (1808—1874), заслу­ женный артист Моск. Малого Театра; исполнял партию баса в Большом Театре (с 1824 г,). 27. Л ь в о в , Алексей Федорович (1798 — 1870), компо­ зитор и скрипач, служил в военных поселениях, потом был флигельадъютантом. В „Русском Архиве* 1884 г. напе298
Чатаны его записки; в „Русской С тарине“ 1880 г. — записки его мачехи. 28. К этсму времени относится портрет А. С. Пушкина, написанный П. Ф. Соколовым в 1836 г. (с натуры). Он был подарен Пушкиным своему другу А. О . Россет, затем портрет перешел к П. Н. Батюшкову, потом к кн. В. П. Мещерскому. В 1884 г. этот портрет был воспроизведен в „Русской Старине“, т. 41 (хромолитография Брезе). О тец поэта, С. Л. Пушкин, упоминая в „Отечественных Зап исках” (1841, № 4) о портрете раб. Соколова, говорит, что в нем „много отступлений от верности и сходства". Напротив, фотограф Левицкий, знавший Пушкина, сообщил С. Ф. Либровичу, что он считает акварель Соколова наиболее похожей из всех портретов поэта: „Это—единственный настоящий П уш кин“ С. Либрович. „Пушкин в портретах“, СПБ, 1890, стр. 42). В самом начале 40-х годов П. Ф. Соколов исполнил, в числе множества других работ, портреты гр. Матв. Юрьев. Виельгорского, играющего на виолончели, и портреты Николая и Антона Григорьевичей Рубинштейнов. В 1812 г. П. Ф. уехал заграницу и пробыл там до 1844 г. 29. Этот эпизод изображен И. Е. Репиным: „Пушкин в при­ падке веселости на коленях вымаливает у Брюллова рисунок“ (воспроизведен в собр; соч. Пушкина, под ред. С. А. Венгерова изд. Брокгауза). 30. Т о н , Константин Андреевич (1794—1881), архитектор, учился в А к. Худ. с 1803 по 1815 г.; таким образом, сообщение П. П. Соколова, что К. А. Тон был товарищем его отца по вы пуску—неверно. П. Ф. Соколов был выпущен на 5 лет раньше. Брат К. А. Тона—Александр Андреевич (также архи­ тектор) окончил академию в 1810 г., одновременно с П. Ф, Со­ коловым. 31. Р о с с и , Александр Карлович (ум. в 1846 г.), архи* тектор, окончил Ак. Худ. в 1842 г. 32. К а м и н с к и й, Иосиф Степанович, архитектор, ака­ 299
демик и профессор архитектуры, стройл московский храм Христа Спасителя. 33. И е з а н о в (у Соколова неверная транскрипция—Ряза­ нов), Александр Иванович (1817—18871, акад. и проф. архи­ тектуры; учился в Ак, Худ. с 1827 по 1839 г., был товарищем главного архитектора при постройке московского храма Христа Спасителя. Построил дворец в. кн. Владимира Александровича в СПБ. дворец в Ливадии и др. 34. К р а к а у , Александр Иванович (1817—1888), акад. й проф. архитектуры; учился в Ак. Худ. с 1831 по 1839 г. 35. А д а м и ни, Фома Львович (род. в 1823 г.), архитектор, учился в Ак. Худ. с 1836 по 1839 г. 36. Б р у н и, Александр Константинович (род. в 1825 г. окончил Ак. Худ. в 1844 г.; акад. архитектуры и преподаватель Ак. Худ. 37. Т и м м , Вильгельм (1820— 1895), сын рижского (а не ревельского, как сообщает Соколов) бургомистра; в России именовался .Василием Федоровичем"; учился в Ак. Худ. (с 1835 по 1839) у Зауервейда. Выдающийся иллюстратор-сатирик, отра­ зивш ий типы и быт 40-х и 50-х годов, подражатель Гаварни; иллюстрировал »Сенсации г-жи Курдюковой“ Мятлева, участво­ вал в „Листке для светских людей" (1843—1844) и мн. др. изда­ ниях. Особенно знаменит его „Русский Художественный Л и­ сток". „Русский Художественный Листок“ издавался с 1 января 1851 г. по 20 декабря 1862 г. (а не в 1854 и 1855 г., как указывает Соколов), и выходил выпусками три раза в месяц: 1-го, 10-го и 20-го числа. Каждый выпуск заключал в себе одну или несколько страниц текста в четвертку и один лист рисунков в формате большого листа. Рисунки частью скла­ дывались пополам, по размеру текста, частью же наверты­ вались на палку вместе с текстом и обшивались холстом или клеенкой. Такие экземпляры с несложенными рисунками были дороже (вместо 9 р. стоили: обшитые холстом 13 руб., обшитые 300
клеенкой 14 руб. за 36 годовых выпусков). Все рисунки в „Рус­ ском Худож. Л истке“ исполнены на камне самим издателем и отпечатаны в две или более краски в литографии Мюнстера. На каждом рисунке указан номер, соответствующий номеру выпуска, и год издания, кроме 1851 года, где последней пометы нет. К каждому году (кроме того же 1851 года) приложено оглавление всех рисунков и статей, помещенных в текстеТекст, заключающий описание рисунков, написан разными авторами, главным образом, Н. Гречем и Ф. Булгариным. Кроме отдельных листов в некоторых номерах были приложены еще особые рисунки (В. Верещагин. „В. Ф. Тимм“, 1911). Весьма типично для 40-х годов еще другое издание с ри ­ сунками Тимма—„Листок для светских людей“, журнал, кото­ рого вышло в 1843 и '1844 годах по 48 номеров и в 1845— 22 номера. „Листок“ имел по четыре страницы (без пагинации) в номере; на первой странице каждого номера имеются на­ верху: обозначение заглавия журнала, номер выпуска, месяц и год. Виньетки в тексте гравированы на дереве, и большие кар­ тинки, занимающие целую страницу текста, также гравированы на дереве или отпечатаны с камня. Почти все виньетки и кар­ тинки исполнены по рисункам Тимма, многие с его монограм­ мой или подписью. На некоторых значится: „печ. у Тюлева“, или „в лит. Тюлева” и „рис. на камне В. Тимм“; на них, кроме того, имеется монограмма печатника Е. Радцига. Есть и рисунки, отпечатанные с иностранных досок. Некоторые из рисунков Тимма повторяются или взяты из других изданий („Коммераж и“, „Картинки русских нравов“, „С уворов“ и др.). В „Л истке“ за 1843 год около 240 виньеток и иллюстри­ рованных заглавных букв в тексте и до 30 отдельных сценок, занимающих целую страницу текста. Одна виньетка в № 34 и три в № 40 исполнены с рисунков кн. Гагарина. К этому году приложено 5 модных картинок. В № 9 и 17 поме­ щены портреты Рубини и Альбер и в № 38—портреты-шаржи 301
Рубини и Тамбурини (о которых упоминает в своих записках П. П. Соколов). В »Листке“ за 1844 год около 200 виньеток в тексте и 19 сценок, занимающих целые страницы текста; к этому году приложено 8 модных картинок. Между виньетками есть 4 портрета-шаржа: Булгарина в виде пчелы, проколотой булавкой, и Н. Греча, с головой на трубе паровоза (№ 2); Н. Полевого, с головой, торчащей из чернильницы (№ 9) и П. Клодта, с го­ ловой на туловище одной из лошадей Аничковского моста (№ 27). Кроме того, в № 4—портрет Виардо и в № 42—два портрета того же Булгарина и Крылова. В „Листке" за 1845 год около 60 виньеток в тексте; среди них имеется портрет Евгения Сю. Последние четыре номера вышли в 8° и служили лиш ь текстом к восьми модным картинкам. Все модные картинки, служащие приложением к „Л истку“, гравированы на стали и раскрашены; они испол­ нены заграницей; те же из них, которые находятся в тексте и гравированы на дереве, исполнены Тиммом. Очень интересен и редок большой литографированный подписной лист на „Листок“ 1844 года. На нем значится: „П од­ писка на Листок для светских людей на 1844 год“; сбоку на стене нарисовано объявление: „Условие подписки: 48 нумеров с множеством литографий, политипажей и с 12 раскрашенными парижскими модными картинками. Цена 25 руб. без доставки, 30 руб. с пересылкой и доставкой“. В слове „год“ буква „г“ заслонена маляром, раскрашивающим буквы; буква „ъ “ не покрыта краской. Кроме маляра, на этом листе изображено еще12 поколенных фигур; первая налево в профиль изображает В. Каратыгина, второй профиль—Я- К. Грота, третий—Ф. Бул­ гарина, крайняя ф игура с правой стороны—Элькан (В. Вере­ щагин. „В. Ф. Тимм“, 1911). 38. К. П. Брюллов умер не 17 февраля 1857 г., а 11 июня 1852 г. 39. Об отношениях композитора М. И. Глинки (1804—1857) 302
с Брюлловым и Кукольником подробно рассказывается в „Ли­ тературных воспоминаниях“ И. И. Панаева (изд. „Academia“, 1928 г.) и в записках П. М. Ковалевского „Встпечи на жиз­ ненном пути“ (прилож. к „Воспоминаниям Д. В. Григоровича, изд. „Academia“, 1928). В трех альбомах акварельных кари­ катур Степанова, находящихся в рукоп. отд. Гос. Публичной Библиотеки, воспроизведены Глинка, Брюллов и Кукольник в различные моменты жизни. Склонность к вину, о которой упоминает Соколов, была одной из главных слабостей Глинки. П. М. Ковалевский описывает внешность Глинки в следу­ ющих словах: „Я увидел небольшого, плотного, с высокой грудью человека лет за сорок... Полоска темных бакенбард как будто обвязывала его слегка одутловатое лицо с пренебрежи­ тельными, не то кислыми губами, над которыми нависали жидкие усы. Глаза, . наполовину прикрытые веками, светились огоньками, поминутно прорывавшимися наружу. Голова, в тем ных, густых и гладких, довольно длинных волосах на открытой короткой шее, была несколько закинута назад.. От быстрого движения коротких, крепких рук по клавишам мелькали рукава рубашки. Недопитый стакан и женщина были подле...“. Одной из причин дружеской близости Глинки и Куколь­ ника была присущая им обоим любовь к музыке: Кукольник был музыкально одарен (об его игре на фортепиано упоми­ нается в дневнике Пушкина), он интересовался и теорией музыки, написал о ней несколько статей. А. Н. Струговщиков, поэт и переводчик 30—40-х гг., говорит в своих воспоминаниях („Русская Старина“, 1874, т. I, стр. 703- 704): „чтобы выяснить продолжительную привязанность ! линки и Кукольника, замечу, прежде всего, что сама личность Кукольника, не в меру постра­ давшая от литературных нападок, была вовсе не такова, какою ее выставляет И. И. Панаев... Не говоря уже о чудном музы­ кальном у хе Кукольника, он был посвящен и в сухое таин­ ство контрапункта. Глинка находил в нем тонкого ценителя 303
своих произведений проверял с ним свои этюды, свои музы­ кальные рисунки и работал с ним часто над инструментовкой оперных номеров“. 40. Я н е н к о , Яков Феодосиевич (1800—1852), портретист, академик с 1830 г. И. И. Панаев в своих „Литерат. воспоми­ наниях“ называет его угодником, шутом и блюдолизом; он говорит, что этот „бесталанный художник, грубый, наглый циник... для того только, чтобы хорошо выпить и поесть,.готов был пожертвовать всем в угоду кому либо из патронов (т.-е. Кукольнику, Глинке и Брюллову), даже женой и дочерью“. 41. К у к о л ь н и к , Н естор Васильевич (1809— 1868), автор „Торквато Тассо“, „Руки Всевышнего“ и других драм и пове­ стей. Кукольник сам себя считал великим гением и г.здой русского романтизма. Пушкин и Белинский ставили его очень низко. О дружбе Кукольника с Брюлловым и Глинкой говорится в „Литерат. воспоминаниях“ И. И. Панаева: „Он... близко сошелся с Брюлловым и Пйінкою“, „Сближение и короткость Кукольника с Брюлловым и Глинкою... еще более возвысили Кукольника в глазах его многочисленных поклонников“. Со­ временники видели в этой дружбе какой-то символический союз живописи, музыки и поэзии, и считали, что этот союз может иметь влияние на эстетическое развитие русского обще­ ства. Панаев замечает, что „едва ли Кукольник не поддерживал и не распространял эту мысль“. Между тем, „союз этот не имел и тени чего нибудь серьезного“. „П редс.авители трех искусств сходились только для того, чтобы весело проводить время и, разумеется, толковать, между прочим, о святыне искусства и, вообще, о высоком и прекрасном. Союз этот под­ держивался некоторое время тем, что представители приятно щекотали самолюбие друг друга. Около них, как всегда около авторитетов, образовался небольшой штат угодников, шутов, исполнителей особых поручений и блюдолизов из маленьких талантиков". К укольник, Глинка и Брюллов неоднократно фигу- 304
рируют в карикатурах Н. А. Степанова, некоторые из кото­ рых воспроизведены в „Литературных воспоминаниях“ И. И. Панаева, изд. „Academia“, 1928 г. Кукольник выведен в юмори­ стическом виде в некоторых произведениях Панаева; особенно обстоятельно изображен он в повести „ Белая горячка" под именем Рябинина, о котором Белинский писал..Боткину (16 мая 1840 г.): „Это живой, во весь рост портрет Кукольника“. Кукольник был, во всяком случае, весьма заметной фигу­ рой в петербургских литературных кругах конца 30-х и 40-х годов. О внешности Н. В. Кукольника дает представление его портрет кисти К. П. Брюллова и сообщение А. Я. Панаевой („Воспоминания“): „Наружность Кукольника была замечательно неуклюжа. Он был очень высокого "роста, с узкими плечами и держал голову нагнувши; лицо у него было длинное, узкое, с крупными неправильными чертами; глаза маленькие, с насу­ пленными бровями,’ уши огромные, тем более бросавшиеся в глаза, что голова была слишком мала по его росту“. Никитенко, встретившийся с Кукольником впервые в конце 18Э8 или начале 1834 года, писал в своем дневнике: „Недавно познакомился с Нестором Кукольником, автором драматической фантазии „Торквато Тассо“. Это человек с несомненным талан­ том, но душ а его пока для меня не ясна... Кукольник далеко пойдет, если полюбит искусство и одно искусство,- если, подобно многим другим, не попробует соединить в себе чинов­ ника и поэта“ (Запи. ки и дневник, т. 1, стр. 233—234). М. Ф. Каменская пишет о Кукольнике, что это был „худой, длинный, бледный мо юдой человек, с большим носом и толстыми губами“; однако, об этих наружных недостатках все скоро забывали, как только Кукольник дівал волю своему веселому, живому харак­ теру, природному своему юмору, начинал острить и шутить или когда садится за рояль. „Как он прелестно играл! Он фан­ тазировал и переходил из мотива в мотив, точно ворковал что-то, и тихие звуки от игры его так и лились прямо в душ у ,— вспоминает та же современница („Историч; Вестн. 20 305
1894 r., № 8, стр. 331—332). Пушкин говорит о нем в своей переписке всего один раз, а именно: в письме к жене от 30 апреля 1834 г., рассказывая о бале по случаю совер­ шеннолетия наследника он пишет: „Передо мною весь город, проехал в каретах, кроме поэта Кукольника, который проехал в каком-то старом фургоне, с каким-то оборванным мальчиком на запятках, что было истинно-поэтическое явление“ (Переписка, Акад. издание, т. III, стр. 108). Пушкин, как отмечает Б. Л. Модзалевский, видимо, был очень невысокого мнения о даро­ вании Кукольника и не считал его истинным поэтом; это видно, межау прочим, из рассказа Никитенко и из= слов барона Е. Ф. Розена; первый, под 10 января 183Ѳ г., записал в своем дневнике: „Интересно, как Пушкин судит о Кукольнике. Однажды у Плетнева заш ла речь о последнем; я был тут же. Пушкин, по обыкновению, грызя ногти или яблоко, не помню, сказал: „А что, ведь у Кукольника есть хорошие стихи? Гово­ рят, что у него есть и мысли*. Это было сказано тоном двой­ ного аристократа: аристократа природы и положения в свете" (Записки и дневник, т. I, стр. 270). Барон Розен, отвечая Пуш­ кину на предложение дать статьи в „Современник“, писал ему 4 февраля 1834 г.: „...Я хотел бы написать статью о К уколь­ нике. Так как мы почти сходимся в нашем мнении о нем, то не будет никакого препятствия к напечатанию такой статьи, целью которой будет доказать означенному писателю, что все, что он написал, немногого стоит, что он не знаком даже с тех­ никою драмы, и беспощадным образом напасть на тот несчаст­ ный жанр, который он избрал, или сказать, что у него даро­ вание, которое при обработке может быть и сможет возвы­ ситься над его теперешнею бледною посредственностью“ (Переписка, Акад. изд., т. III, стр. 275). Наконец, ещ е один мимолетный отзыв Пуш кина о Кукольнике сохранился в „Вос­ поминаниях“ Е. А. Драш усовой. Описывая обед и вечер у себя 28 января 1834 г., на котором были: Пушкин, Крылов, Ж уков­ ский, князь Вяземский, Д. Давыдов, Плетнев, барон Розен 306
и другие писатели, Драшусова рассказывает: „Оставались уже немногие, когда приехал К укольник.. Я была довольна, что так случилось. Л и т е р а т у р н а я а р и с т о к р а т и я не жаловала Кукольника. Но мы не могли не пригласить человека, бывшего нашим коротким знакомым. Полевой—тот сам отказался при­ сутствовать на обеде. Он был в явном разладе со всеми этими господами. Когда все разъехались, мы провели остаток вечера с Кукольником и Базили... Что ни говори, Кукольник был человек даровитый. Многочисленные его произведения, хотя скороспелые, но все носят печать таланта, и когда, бывало, он но целым часам импровизировал на фортепиано с чувством и увлечением, то нельзя было не убедиться, что в нем самом было много поэзии. Пушкин, впрочем, сказал, что в н е м ж а р н е п о э з и и , а л и х о р а д к и“ („ Русск. Вести.“, 1881 г., № 9, стр. 152). См. примеч. Б. Модзалевского к „Дневнику“ Пушкина. 42. К . П. Брюллов, подобно Глинке и Яненке, умер от последствий сифилиса. 43. ’Д е л я р ю , Михаил Данилович (1811- 1868), второсте­ пенный поэт пушкинской плеяды, автор „Опытов в стихах“ (1835); друг Дельвига. 44. П е т р а ш е в с к и й , Михаил Васильевич (1819—186 публицист; на его литературных пятницах бывали Ахшарумов, Достоевский, Дуров, Пальм, Плещеев и др.; на вечерах этих читали Кабе, Фурье, Прудона, высказывались против крепост­ ного права. С этим кружком был связан кружок Иринарха Введенского, к которому принадлежали Благосветлов, Черны­ шевский и др. Вигель написал на них донос. С делом петра­ шевцев было связано распространение известного письма Б е­ линского к Гоголю. В 1848 г. Петрашевский совещался с Момбелли, Ф. Львовым, Спешневым и др. об учреждении тайного общества. Петрашевский и его товарищи (всего 23 чел.) были преданы суду. Одним из главных пунктов обвинения был „Словарь иностранных слов“, который Петрашевский издавал под псевдонимом Кириллова, помещая в нем либеральные 20 * 307
статьи. Все подсудимые были приговоры к расстрелу, смертный ■приговор был прочитан и затем отменен; подсудимый Гри­ горьев после этого сошел с ума. См. о петрашевцах: „Русск. Старина“ 1872, VII и 1881, V, „Вестник Европы“ 1883, I—III, „Русский Инвалид“ 1849, № 276, Достоевский — „Дневник писателя“. 45. В в е д е н с к и й , И ринарх Иванович (1813— 1855), пере­ водчик Диккенса, Теккерея и др. 46. Ч е р н ы ш е в'с к и й, Николай Гаврилович (1828— 1889), знаменитый публицист, экономист и критик, был арестован в 1862 г.' и сослан в Восточную Сибирь в 1864 г. 47. В и г е л ь , Филипп Филиппович (1788— 1856), автор знаменитых .З ап и со к “, бюрократ николаевской эпохи. С овре­ менники говорят о нем, как о неограниченно самолюбивом завистливом и желчном человеке, мизантропе и цинике, но прекрасном рассказчике и остроумном сатирике. Приобрел печальную известность доносом на „Философическое письмо“ Чаадаева. 48. Л и п р а н д и , И. П. (1790— 18801, военный историк, специалист по расколу; расследовал дело петрашевцев. 49. Г е р м а н , дирижер в Павловске с 1839 по 1845 г., славился как исполнитель вальсов Ш трауса, Лакиера, Лабицкого. Фельетонист „Сев. Пчелы“ 4838, № 295) писал: .„Герман, со своим оркестром, возвел вальс на степень первого из всех танцев , „только оркестр Германа дал нам истинное понятие о вальсе“. П. Н. Столпянский в книге „Старый П етербург“ (Музыка и музицирование), изд. .М ысль" 1926 г., дает любопытные стра­ ницы из истории летних музыкальных развлечений в Петер­ бурге, в которой Герман занимал почетное место. „Музыкаль­ ные развлечения летом получили свое наибольшее развитие вследствие того, что петербуржцы, плавая в море звуков, начи­ ная от оркестров Германа и других пр.іезжих капельмейстеров, вплоть до диких таборов цыган и цыганок, забывали думать 308
и о холере, эпидемия которой приняла прямо невозможные размеры, и о французской революции 1848 года“. С легкой руки Излера летние музыкальные развлечения размножились необычайно; „ныне столько оркестров в разных окрестностях (читаем мы такие строчки в 1851 году), что трудно вообразить откуда берутся слушатели. Музыка на Петровском острову в двух местах, на Крестовском, в Александровском парке, на даче графа Кушелева-Безбородко, на даче Королева, в заведении искусственных минеральных вод в Новой деревне, в Павловском вокзале и, наконец, в Строгоновском саду и все привлекают слушателей“. И что эта музыка не есть простое и только развлечение, но что ей придавали, как мы и подчеркиваем, политическое значение, «?но показывают строчки, которыми заканчивается другая, подобная цитируемой нами заметка, говорящая о том же предмете: „Хлеба и зрелищ!“ кричали древние римляне с голоду и праздности, „музыки и песен!“ тихо восклицают с улыбкою довольные, счастливые обитатели суровой некогда Ингерманландии“. Как великолепны эти строчки, написанные в 1851 году, когда николаевский режим достиг своего апогея: „тихо вос­ клицают с улыбкою довольные, счастливые обитатели“. В 1845 году писаіи: „Вы знаете Безбородкинскѵю дачу на Неве'. Вы помните, что этот край дачной провинции (эта курьез­ ная фра^а должна означать просто на просто: эта окрестность Петербурга) чрезвычайно живописен Все дома и доми и кругом заняты жильцами, который день там много гостей—и близко и сообщение теперь такое удобное: в дилижансе вы покойно и деш ево съездите туда и обратно, но за грош.' Приятность этого места еще в прошедших годах привлекал^ туда более и более посетителей. Теперь оно взойдет в соперничество с лучіиими загородными гульбищами. Угощением за умеренную плату будет управлять наилучший кондитер Излер (Излер таким 309
образом начинал свою деятельность в Безбородко, а затем арендовал минеральные воды). Вы найдете в палатке его все, чего только потребует ваш е прихотливо-гастрономическое во" ображение и в то же время на той же даче ежедневно изыскан­ ные концерты. Оркестр будет разыгрывать все новейшее, все любимейшее. Оркестром будет дирижировать Герман! Мы во­ ображаем, как оживятся все дачные области по правому берегу Невы, эти лучш ие места для лета близ С -П етербурга“. 50. Б у л г а к о в , К. А., известный повеса 40-х годов, был, по словам А. Я- Панаевой („Воспоминания“), „очень даровитый человек, имел большие способности к музыке, рисовал отлично карандашом и акварелью и был необыкновенно остроумен, но все свои способности он загубил, ведя ненормальную жизнь“. „Когда он бывал у нас с Глинкой“, рассказывает Панаева, „то за чаем оба выпивали бессчетное число рюмок коньяку, и на них это не имело никакого влияния, точно они пили воду". М. И. Глинка был с ним на „ты“ и в письмах беседовал с ним о музыке. В одном из писем Глинка называет своего приятеля „человеком, одаренным тонким слухом и изящным пупком для вбирания или, лучше, всасывания в себя всего прекрасного“ („Записки М. И. Глинки“, 1887). В воспоминаниях Панаевой рассказывается о приключе­ ниях Булгакова, причем рассказ о прогулке с вел. кн. Михаилом Павловичем приведен в ином варианте: „Вулгаков сознался великому князю, что он до безумия влюблен в одну особу, что если великий князь удостоит его пройтись мимо этой особы, то сделает его счастливым человеком“ . Различные варианты анекдотических рассказов о -Б у л га­ кове приведены в книге М. Пыляева „Замечательные чудаки и оригиналы“, в . „Воспоминаниях" Бурнашова Щ. 1873) и в „Историческом В .стн и к е“ 1889, в. 51. Высочайший приказ 22 декабря 1849 г. 52. В числе их были: Достоевский, Плещеев, Пальм, Дуров, Ф. Львов, Толь, А хш арумов и др. 310
й'З. М о м б е л л и, поручик л.-гв. Московского полка. 27 лет. 54. Г р и г о р ь е в , поручик л.-гв. Конно-Гренадерского % иолка, 25 лет. 55. С а м о й л о в , Василий Васильевич (1813—1887), знаме­ нитый актер, особенно выдвинувшийся в 1839 г. исполнением заглавной роли в водевиле „Макар Алексеевич Губкин“, а затем развернувш ий свой талант в пьесах Островского, Тургенева Потехина и др. 56. М а к с и м о в , А. М., .драматический актер, ученйк Брянского, выступал на петербургской сцене в николаевское время; о нем говорится в „Воспоминаниях“ А. Я. Панаевой“ . 57. Б р я н с к и й , Яков Григорьевич (ум. в 1853 г.), драма­ тический актер императорских театров в Петербурге; отец А. Я. Панаевой (см. ее „Воспоминания“). 58. С о с н и ц к и й , Иван Иванович (1784—1872), драмати­ ческий актер петербургских театров; его портрет в книге „Драматический альбом на 1828 г.“, изд. 'Ард. Иванова, СПБ, 1829 и в „Пантеоне“ и „Репертуаре“ на 1839 г. 59. В а р л а м о в , А. Е. (1801— 1851), композитор, автор популярных романсов; о нем рассказывает в своих „Воспомина­ ниях“ А. Я. Панаева; отец знаменитого артиста-комика К. А. Вар­ ламова. 60. П е т р о в, Осип Афанасьевич (1807—1878), знаменитый бас СПБ русской оперы. Его портреты писали Зарянко (1843) и К. Е. Маковский (1870). Лаврецкий вылепил его бюст (1876); гравированный портрет Петрова помещен в III т. „Русских Д еятелей“ Баумана (1877); о нем см. „Воспоминания" А. Я. Па­ наевой. 61. С о л л о г у б , Владимир Александрович, граф (1813— 1882), автор „Тарантаса“ (1845) и многих других повестей, романов и пр.; пользовался в 40-х годах большим успехом, но впоследствии был почти’з86ыт. Соллогуб был постоянным посетителем вечеров гр. Мих. 311
Виельгорского, на дочери которого он был женат. В начале 40-х годов Соллогуб часто бывал в Павловске в обществе Панаевых; одно время он жил в Царском Селе. По свидетельству Д. В. Григоровича, „графа В. А. Сбллогиба не долюблив ли в к ругу литераторов; виной был его характер, отличавшийся крайней неровностью в обращении: сегодня—за панибрата, а завтр а—как бы вдруг не узнает и едва протягивает руку. К нему можно было бы относиться снисхо­ дительнее за его горячую любовь к отечественной литературе“. „Чтец он был превосходный; редкий автор, читая свое произ­ ведение, мог выразить все тонкости, подчеркнуть с4 таким искусством счастливые места и мысли, как делал это гр. Сол­ логуб“ („Литер. Воспоминания“, гл. IX). А Я. Панаева („Воспоминания“, гл. IV) отмечает, что Сол­ логуб кичился своим аристократизмом, но был „добрый чело­ век“, „никогда не передавал никаких сплетейь“. Описывая Сол­ логуба, прогуливающегося в Павловске на музыке (в самом начале 40-х годов), она говорит, что он был „очень смешон... с важной гримасой и стеклышком в п а з у , которое он носил закинув голову на.*ад и смотря на всех величаво презрительно“ (тогда впервые появилась мода на монокль). Соллогуб отли­ чатся „небрежными манерами, растягиванием слов и рассеян­ ным видом“. И. И. Панаев („Литер. Воспоминания“, гл. IX) говорит, что „при Соллогубе было неловко в прямом, бесцеремонном дру­ жеском кружке. Он тотч.іс нарушал его гармонию, внося, про­ тив своей воли, искусственность, ложь, ломанье, фатовство, от которых он никак не мог отделаться и которые становились его второй натурою. Он желал ближе сойтись со многими из наш его кружка, но при отсутствии всякой простоты и искрен­ ности и при его смешных барских выходках и замаш ках—это было невозможно. П ропятствие к такому сближению было с его, а не с нашей стороны, а он йіЗбродушно жаловался на нас и упрекал нас в том, что мы его дичимся и удаляемся от н е г о “ 312
62. В и е л ь г о р с к и й, Михаил Юрьевич, граф (1788— 1856), царедворец, композитор, пианист, меценат. В 40-х годах его дом (на Михайловской площади) был центром артистиче­ ской жизни Петербурга. Когда в 1844 г. л Петербург приехал Роберт Ш уман, то его произведения были исполнены у Виельгорского под управлением композитора Шуман называл его „гениальным диллетантом“. При содействии Виельгорского Ш уберт устроил в СПБ университете утренние симфониче­ ские концерты, положившие начало Русскому Музыкальному О бщ еству. Д. В. Григорович в своих „Литературных воспоминаниях“ (изд. „A cadem ia“, 1928) описывает внешность Виельгорского в старости: „Тонкие черты, сохранившиеся несмотря на ожи­ рение лица, с первого взгляда приводили на память портрет знаменитого композитора Россини; сходство прибавлял завитой, несколько встрепанный парик, постоянно косивший в ту или другую сторону; жирный двойной подбородок глубоко уходил в галетух, обмотанный несколько раз вокруг шеи и прини­ мавший издали вид жабо. Он был среднего роста, тучен, дер­ жался прямо, выступал плавно, сильно напирая в разговоре на букву „ р “ и своею утонченною вежливостью, своей манерой напоминал французских маркизов прошлого столетия“. Далее Д. В. Григорович рассказывает о хозяйственных интересах Виельгорского, о его заботах относительно огорода фруктового сада и пр. В иелы орский, подобно кн. Одоевскому, был гостеприимен и одинаково приветлив ко всем: „первый сановник и бедный пианист встречались им совершенно одинаково“. В гостиной Виельгорского можно было встретить всех зн а­ чительных певцов, композиторов, актеров, особенно иностран­ ных гостей. Постоянными посетителями вечеров Виельгорского были: Ф. И. Тютчев, гр В. А. Соплогуб, Д. В. I ригорович и др. H. Е. Комаровский говорит в своих „Записках“, что Виельгорский много способствовал поднятию уровня музыкального 313
развития русского общества. Он сам был знаком со всеми музыкальными знаменитостями Европы, и имя его среди них пользовалось самой широкой популярностью и заслуженным почтением“. Виельгорский был одним из наиболее приближенных к Ни­ колаю I сановников; он состоял гофмейстером и обер-шенком (с 1839 г.), сын его Иосиф воспитывался вместе с наследником, дочери бывали постоянно в обществе великих княжен; на свадьбе одной из дочерей Виельгорского Николай I был поса­ женым отцом. Д. А. Ровинский („Словарь русск. грав. портретов“) назы­ вает Мих. Юр. „замечательным виолончелистом“, смешивая его в этом отношении с Матв. Юр. Граф В. А. Соллогуб („Воспоминания“, 1886) говорит о Виельгорском, что он „прошел незамеченным в русской жизни: даже в обществе, в котором он жил, он был оценен только немногими. Он не искал известности, уклонялся от борьбы и несмотря на то, или, может быть, именно потому, был личностью необыкновенной:- философ, критик, лингвист, медик, теолог, герметик, почетный член всех масонских лож, душ а всех обществ, семьянин, эпикуреец, царедворец, санов­ ник, судья,—он был живой энциклопедией самых глубоких познаний, образцом самых нежных чувств и самого и гр и ­ вого ума“. С этим отзывом совпадает оценка Виельгорского в стихах кн. П. А. Вяземского („Поминки“ ): „До невозможности он был разнообразен; Всего прекрасного поклонник иль сподвижник, Он в книге жизни все перебирал листы: Выл мистик, теософ, пожалуй чернокнижник, И нежный трубадур под властью красоты“. 314
В своей „Записной книжке“ Вяземский отмечает свой­ ственные Виельгорскому „рассеяния“. К числу слабостей Виель­ горского принадлежало пристрастие к венгерскому вину и га­ строномии. Пушкин в своем дневнике (6 марта 1834 г.) приводит слова Соболевского о Виельгорском: „II est du juste milieu, car il est toujours entre deux vins“. Пушкин был лично знаком с Виельгорским и упоминает о нем несколько раз в письмах 1833—1834 гг. Возможно, что Виельгорский подсказал Пушкину тему „Медного Всадника“, сообщив ему (как повествует пре­ дание) рассказ о чудесном сне, виденном неким майором Бату­ риным в 1812 г., когда возникла мысль об эвакуации фальконетовского «Петра I “ (в виду возможности занятия столицы французами); Батурин будто бы видел во сне „медного всад­ ника“, скачущего по улицам П етербуріа и обращающегося к Александру I со словами укоризны и предупреждения („Рус­ ский А рхив“, 1877, II, 424;. „Это был тип барина, доброго малого“, говорит о Виель­ горском граф Соллогуб, „умевш его необыкновенно искусно соединить в себе самого тонкого царедворца с человеком любившим и пользовавшимся не только всем хорошим, но и всем грешным. Стол его славился в те времена, когда в П етербурге трудно было удивить хорошим обедом. Его всегда приглашали приятели, когда какой нибудь из них п р о ­ бовал повара или какое нибудь необыкновенное кушанье или вино и т. д. Суждение его составляло авторитет и всегда было чистосердечно, нередко даже безжалостно; так, однажды, на большом обеде у Бутурлиных, хозяин обратился к нему с вопросом: „как он находит вино будто бы 1827 года?"— „Н е знаю, вино ли ваше 1827 года, но масло—наверное“, отве­ чал недовольным голосом Виельгорский („Воспоминания“, СПБ., стр. 131). А. О. Смирнова, описывая свой первый обед, данный ею после выхода замуж, говорит, что за него „Виельгорский, который очень-таки любит поесть, наговорил комплиментов 315
Николаю (Смирнову) насчет его (повара). Руссле превзошел самого себя для Виельгорского, так как Гиббон (метр д'отель Нико ая I) сказал ему, что граф Михаил умеет оценить обед“ („Записки“, ч. I, стр. 2 1 9 -2 2 0 ). Б. JI. Модзалевский отмечает, что в шуточном поминаньи, составленном Пушкиным, князем Вяземским и Мятлбвым, Виельгорский упомянут, как цени­ тель вин: „Уж как ты хочешь, надо помянуть Графа нашего приятеля Велегорского (Что не любит вина горского) А по нашему Велеурского...“ (Сочинения князя П. П. Вяземского, СПБ., 1893, стр. 541). 63. В и е л ь г о р с к и й, Матвей Юрьевич, граф (1794— 1866), музыкант-виолончелист, один из основателей Русского Музыкального Общества, младший брат Михаила Юр. Виель­ горского. И. И. Панаев в своих „Литер. Воспоминаниях“ , говоря о пустоте большинства светских людей своего времени, назы­ вает Матвея Ю рьевича Виельгорского „самым блистательным исключением“ в этом кругу, выделявшимся своей „тонкою артистическою натурою и с большою начитанностью“. А. Я. Панаева („Воспоминания“) говорит, что М. Ю . Виел горский, „полный, румяный старик“, был „любимцем имп. Але­ ксандры Федоровны“. „Виельгорский был- диллетант музыки, играл на виолончели и сочинял романсы. У Виельгорского постоянно бывали музыкальные вечера и он сам участвовал в квартетах“. , Повидимому, Панаева Ошибочно приписывает Матвею Ю рьевичу особый успех при дворе: любимец Александры Федоровны был старший Виельгорский—Михаил. Свою богатую библиотеку и музыкальные инструменты Матвей Ю рьевич Виельгорский завещал Консерватории, а свою замечательную виолончель (Страдивариуса) подарил К. Ю. Давыдову. 316
Братья Виельгорские были дружны между собою и часто бывали вместе. Портрет Матв. Юр. Виельгорского был написан П. Ф. С околовы м 'в начале 40-х годов. В „Литер. Воспоминаниях“ Д. В. Григоровича (изд. „Aca­ dem ia“, 1928) рассказывается на стр. 2 1 0 -2 1 5 о Мих. Юр. Виельгорском (в указателе эти страницы ошибочно отнесены к Матв. Юр.); на колон-титуле стр. 210 назван Матв. Юр., а на стр. 213 в сноске редактора издания (В. Л. Комаровича) ош и­ бочно упоминается Михаил вместо Матвея (в противоречии со сноской на стр. 211). 64. Т о л с т о й , Федор Петрович (1783—1873), одна из цен­ тральных фигур в художественной жизни Петербурга во вто­ рой и третьей четвертях прошлого века, скульптор, медальер, живописец, занимавший в Ак. Худ, должность вице-президента. Т. П. Пассек в своих воспоминаниях („Русская Старина“, 1887, октябрь) говорит, что вечера в доме Толстого привлекали " „избранное общество: литераторов, артистов, худож ников“. „Он был прост, непритязателен и исполнен только стремления к пользе общ ей“. „Всему он сочувствовал, все ему было близко“. „Перед авторитетом его. которого он не давал и заме­ тить, рождалась не робость, не чувство своего ничтожества, но порывы к прекрасному, бодрость духа и желан >е деятельности“. В „Литер. Воспоминаниях“ И. И. Панаева говорится, что общество, собиравшееся на воскресных вечерах у Ф. П. Тол­ стого, имело „сгой особенный колорит: оно состояло из моло­ дых художников, подававших, по мнению гг. академиков, боль­ шие надежды, из литераторов партии Кукольника и из каких-то молодых и пожилых любителей литературы и искусств, захле­ бывавшихся при появлении Брюллова и Кукольника и для удо­ вольствия хозяина дома, готовых на все,—даже протанцовать, за неимением лучших кавалеров (у Толстою часто устраива­ лись танцы)“. Толстой, в ту пору уж е знаменитый скульптор, которого приветствовал сам Гете (по поводу медалей Толстого на темы 3 17
войны 1812 г. Гете прислал ему очень лестное письмо), дру­ жески относился к Брюллову и Кукольнику. Во время вечер­ них сборищ Толстой, по словам Панаева, „говорил мало; с скром­ ностью и благодушием он только слушал других, соглашался со всеми и всем приветливо улыбался“. Панаев отмечает, -что Кукольник, Каменский и все гости постоянно восхваляли талант Толстого. По словам Панаева „прелестный артистический коло­ рит дома“ и „семейное счастье“ были „только один мираж “. Однако, Панаеву нравились („вначале“) вечера у Тол­ стого,— „радушие хозяев, простота и бесцеремонность“. „Вся­ кий мог свободно удовлетворять своим наклонностям: играть в биллиард, танцовать, ораторствовать о святыне искусства или выслушивать планы повестей Каменского“. Во время танцев сам Ф. П. Толстой „тщательно выделывал фигуры кадрили в своем обыкновенном домашнем костюме: в бархатной куртке, в вышитых туфлях и в шерстяных чулках“. Панаев отмечает, что Толстой „вел жизнь чрезвычайно скромную; ни в нем самом, ни в его доме не было и тени каких нибудь аристокра­ тических примычек и замаш ек. Он редко выходил из дому и всегда почти сидел с карандашом или резцом в своем каби­ нете“ . О Т. см. „Воспоминания“ Е. Ф. Ю нге и М. Ф. Каменской. 65. К а м е н с к и й , П. П. (1810— 1875), второстепенный беллетрист, один из подражателей Бестужева-М арлинского, пользовавшийся популярностью в конце 30-х годов, но потом забытый публикой. Он жил одно время вместе с Ф. II. Тол­ стым. О нем см. „Литер. Воспоминания“ И. И. Панаева (изд. „Academla“, 1928, стр. 162). Его жена, М. Ф., была „душою воскресных собраний в доме своего отца, Федора Толстого. Ей принадлежат весьма любопытные воспоминания об этой эпохе (см. журн. „Время“, 1861, „Истор. Вестник“ , 1894 и роман М. Ф. Каменской „Пятьдесят лет назад“, СПБ., 1862). Издание „Сто русских литераторов“, о котором упоминает Соколов, заслуж ивает особого внимания по именам участво­ вавших в нем художников. 318
Издание богато иллюстрировано портретами и картинками, исполненными лучшими русскими художниками того времени и гравированными на стали в Лондоне. Смирдин предполагал издавать его в десяти томах по одному тому или более в год. Вышло всего три тома. В каждом томе - по десяти перечислен­ ных в оглавлении портретов и столько же сценок вне текста, по одному портрету и сценке к каждой повести. Сценки эти, в порядке повестей, исполнены следующими, обозначенными в оглавлениях, художниками (без их подписей): в томе пер­ вом— 1. К. Брюллов, 2. А. Брюллов, 3. Ладюрнер, 4. К. Зелен­ цов, 5. К. Зеленцов, 6. Демидов, ,7. К. Зеленцов, 8. А. Брюллов, 9. Дезарно, 10. А. Сапожников. В томе втором—1. К. Брюллов, 2. Дезарно, 3. Тимм, 4. Тимм, 5. Дезарно, 6. К. Зеленцов, 7. Т. Ш евченко, 8. Граф Ф. Толстой, 9. К. Зеленцов, 10. А. Брюл­ лов. В томе третьем, при таком же расположении портретов и сценок, как и в первых двух томах, художники, рисовавшие сценки, не обозначены; по манере многие из этих сценок напо­ минают К. Зеленцова. Третий том заключает в себе, кроме того, одиннадцать повестей барона Брамбеуса „Микерия Ниль­ ская лилия“ с виньетками в тексте и тремя картинками вне текста, изображающими египетские нравы и обычаи. Эти последние виньетки и картинки исполнены пером на камне (В. А. Верещагин. „В. Ф. Тимм“, 1911). 6С. Р а м а з а н о в , Николай Александрович (1815— 1867), один из второстепенных скульпторов Николаевской эпохи, сын известного актера александровского времени. С 1849 г.—акаде­ мик, с 1858— профессор Ак. Худ. Ему принадлежат барельефы на пьедестале памятника Николаю I (в Ленинграде), некоторые скульптурные украшения на внешних стенах храма Христа Спасителя в Москве и др. Кроме скульптуры, занимался лите­ ратурой, печатаясь в „Моск. Ведомостях“, „Русском Вестнике" и „Современ. Летописи“. Автор книги „Материалы для истории художеств в России“, М., 1863. В „Л игер. Воспоминаниях" И. И. Панаева (изд. Academia“ , 319
стр. 164) говорится о Рамазанове, как об ученике Академии , рабски преданном Брюллову“ и „трактовавшем об искусстве очень фразисто и с тем внешним энтузиазмом, который так неприятно действует на слуховые ррганы “. 67. Ф е д о т о в , Павел Андреевич (1815^1852), „отец ру ского жанра“, художник-живописатель николаевской эпохи, сатирик-символист, противопоставивший правдивое отображение жизни псевдоклассической „красивости“, является одной из жертв „николаевщины“, в условиях которой его талант зады­ хался и силы преждевременно иссякли. Соколов касается в своих воспоминаниях последних лет жизни Федотова. Федотов психически заболел летом 1852 г.; его биограф (Л. К. Дитерихс. „П. А. Федотов“, изд. Павленкова, 1893) рассказывает об этом периоде следующее: „Федотов сделался мрачнее, был молчалив, и с его уст все реже и реже срывались меткие слова, удачные сравнения. Он часто бывал у М. А. Половцева, с которым его познакомил гравер Бернардский, и куда он ходил, как он выражался, „отогревать ду ш у “, но вместо прежних остроумдых рассказов, веселых разговоров, он или мрачно молчал, или садился за фортепиано и пел разные романсы, которые прерывал часто припевом, притом совер­ шенно неожиданным: „Брож у ли я, Хожу ли я. Все Ю лия, да Юлия!., (и т. д.). ...Безотчетная тоска, которая, по рассказам близко знавших людей, прежде его никогда iß . посещала, часто стала его мучить, прерываясь иногда порывами самой неожиданной и бурной веселости. С середины лета болезнь совершенно овладела Федотовым. В продолжении нескольких, дней он ходил по П етербургу и окрестностям, заходил в магазины, покупал разные драгоцен­ ности для какой-то воображаемой им свадьбы, намекая на 320
ожидавшее его величайшее счастье, и роздал все деньги, полу­ ченные им незадолго перед тем за одну из своих копий, а также и те, которые были предназначены для помощи род­ ным. Друзья поспешили принять меры и донесли начальствуакадемии о развивш ейся болезни художника; после доклада государю, который приказал приложить все старания для излеч ния Федотова и определил на этот предмет пятьсот рублей, он был помещен в лечебницу для душевно-больных доктора Лейдесдорфа, на Песках. Вероятно, что этой лечебнице Федо­ тов, вместо поправления, был обязан только усилением ужас­ ной болезни. По крайней мере, мы имеем свидетельство таких, вполне правдивых, лиц, как художники Бейдеман и Жемчужников, которые, приехавши раз навестить Федотова, были поражены как помещением, в котором он находился, так и со­ стоянием самого больного. В прекрасном, чрезвычайно выразительном рисунке Бей­ деман выразил то впечатление, которое произвела на него сцена свидания с больным Федотовым, и показал этот рисунок своему профессору. Маркову, который, в свою очередь, не п р е­ минул донести кому следует об ужасном положении Федотова. Вследствие этого он был переведен в Больницу Всех Скорбя­ щих на Петергофской дороге, где пять месяцев боролся с уж ас­ нейшими страданиями. Его сильный организм долго противился влиянию болезни, но могучая фантазия оказалась в этом случае для него гибелью: во время страданий моз.г его работал с удвоенной силой и не давал ему ни минуты спокойствия, ни благодетельного сна.' Несмотря на такие страдания, память его настолько сохранилась, что он узнавал посещавших его друзей, расспрашивал об отсутствующих, чертил рисунки на стенах своей камеры. Порою на него находило бешенство, и тогда он видел перед собой чудовищные сцены и образы; порою он воображал себя богачем, развивал перед собравши­ мися друзьями грандиозный проект превращения Васильевского 21 321
острова в Афины, столицу искусства, с дворцами, садами, ста­ туями и пантеонами... По городу ходило много различных догадок и сплетень по поводу причин, повлекших за собой болезнь Федотова. Многие думали, что тут не обош лось без участия романтических при­ чин, и в подтверждение этому указывали, что перед оконча­ тельным заболеванием Федотов часто упоминал какую-то Юлию, „все Юлия, да Ю лия“, но мы знаем, что причиной его болезни была вовсе не Ю лия, а страшный, упорный труд и постоянная борьба с плохо сложившимися материальными обстоятель­ ствами“. Федотов умер на руках своего бывшего денщика, верного слуги Коршунова, 14 ноября 1852 г. В. Блох в очерке о Федотове (Гос. Изд., 1925) дает сле ющую оценку художника, подводя итоги его деятельности: „Федотова принято называть „отцом русского ж анра“. Его считают родоначальником того реалистического направления русской живописи, которое расцвело позднее в передвижниче­ стве. Рассуждая так, принимают во внимание, главным образом, две картины Федотова — „Свежий кавалер“ и „Сватовство майора“, отметая Федотова - автора сентиментальной „Вдо­ вуш ки “ и необыкновенной „Офицерской жизни в деревне“. Но что приняли в федотовском наследии ученики и последова­ тели? Их интересовала исключительно анекдотическая, сюжет­ ная сторона искусства художника,—склонность его к повество­ ванию - и ничего больше. Между тем, смысл и значение искусства Федотова не исчерпывается занятной и поучительной фабулой. Творческий путь художника был краток и беспокоен. З а восьмилетний промежуток времени (в 1844 г. Федотов оста­ вил военную службу, в 1852 г.—сумасшествие и смерть) мы имеем возможность говорить о двух „переломах“, наметившихся в творчестве Федотова. Оценивая его, необходимо помнить, что „Сватовство майора“ обозначает начало, „Вдовушка“—пово­ ротный пункт, а „Офицерская жизнь в деревне“—жуткое заклю­ чение (а если бы не смерть,— может, новый поворот?) его худо­ 322
жественной деятельности, Федотов был исключительно чуток и восприимчив ко всем явлениям окружающей его художес венной жизни. Хогарт, Роландсон и Гаварни, голландцы и Брюллов в разное время оказывали на него влияние. Вопрос о „влияниях“,, вообще очень сложный, не легко разрешается и по отношению к Федотову. Хотелось бы отметить лишь сле­ дующее: пресловутое влияние „голландцев“' на Федотова ничем rte доказано и вообще доказано быть не может. Этим, однако, ничего не сказано против него. Но наряду с голландскими „светскими жанристами“ (Терборком, М арксом и никак, конечно, не „деревенскими“ жанристами) на Федотова могли влиять некоторые французы, бельгийцы и вообще „малые, мастера“ истории искусства XVII, XVIII, XIX вв.—любители „околичности“ прежде всего. Таким утверждением мы рискуем усложнить вопрос. Но справедливость его кажется нам вне сомнений. Поэтому говорить об одной линии, специально анекдотическибытовой, в искусстве Федотова нельзя. И тщетно протягивать от него нити во вторую половину века, к передвижникам— Перову, П ряниш никову, Трутовскому, Чернышеву, Ж уравлеву. Маковскому... ко всем создателям „живописного анекдота“. Признаем лучш е, что Федотов принадлежит первой половине века, своему времейи. Этнм мы нисколько не умалим его зна­ чения. Федотов любил рисунок и любил краски. „Он понимал, что можно двумя линиями передать все, что чувствуешь“,— так характеризует художника один л з лучших исследователей русского искусства (Врангель) и тем самым утверждает вне­ временную и внесюжетную ценность х}’дожественного наследия Федотова. Оно, мы знаем, невелико. „Только ближайшие из друзей Павла Андреевича могут сказать о том, как слабы, ничтожны были его превосходные начатки перед теми неисто­ щимыми сокровищами, кото ые зрели в уме его“,—говорит автор „Воспоминаний“ о Федотове—А. В. Дружинин“. 68. К р а е в с к и й, Андрей Александрович (1810—1889), в описываемое время негласно редактировал л издавал яЛите214 323
ратурные Прибавления“ к „Русскому Инвалиду“. В 1839 г. он приобрел „Отечественные Записки“, из которых с помощью Белинского сделал передовой журнал. Издавал с 1852 г. „СПБ. Ведомости“, потом „Голос“. О нем см. „Литературные Воспо­ минания“ И. И. Панаева („Academia“, 1928). 69. П а н а е в а , Авдотья Яковлевна (1820-1893), урожд. Брянская, вышла замуж за Ив. Ив. Панаева в 1838 г. Говори о Панаевой до ее замужества, Соколов передает едва ли свои личные впечатления („вечера мы проводили на музыке“), так как ему тогда было не более 12 лет; возможно, впрочем, что он ошибается в указании времени и рассказывает о Панаевой не до е& замужества, а после. 70. Д м и т р и е в-С в е ч и н выступал в Павловском вокзалё в конце 1840-х годов на благотворительных в ечірах совместно с виолончелистом Серве, пианистами Мартыновым, Харитоно­ вым и др. Инициатором этих вечеров, имевших большой худо­ жественный и материальный успех, был местный дачннк, люби­ тель музыки, Н. С. Мартынов. Устройство этих вечеров относится ко времени выступления дирижера Гунгля, выступавшего в Павловске в 1845-—1848 гг. (см. Н. Ф. Финдейзен, „Павлов­ ский музыкальный вокзал“, СПБ,, 1912, стр. 34 35). 71. С а м о й л о в а , Юлия Павловна (1803 —1875), графиня, урожд. граф. Пален, известная красавица 30—40-х годов. F.e писал неоднократно К. Брюллов. Большом портрет гр. Самойло­ вой с дочерью, раб. Брюллова, находится в ГоС. Русском Музее (в о сп р о т в . в „Истории живописи“ Александра Бенуа и „Русском М узее“ Н. Врангеля, 1904, т. 1). Она же изображе а в „Постедних днях Помпеи“ (женщина, роняющая с головы кувшин). 72. Б а л ь з а к , О норэ (1799—1850), посетил Петербурі в 1843 г. Французский романист Жюль Ж.інен писал в 1858 г. по поводу отъезда Александра ііюма е Россию: „Мы поручаем его гостеприимству России и искренно желаем, чтобы он удо­ стоился лучш его приема, чем Бальзак... Он явился в Россию не во время—тотчас после г. Кюстина и потому, как это часто 324
случается, невинный пострадал за виновного“ (слова Жюля Жанена приведены в „Петербургской Ж изни“ И. И. Панаева,— „Современник“, 1858, т. LXX). 73. К ю с т и н (de Custine), Адольф, посетил Россию в 1839 г. В своей книге „La Russie en 1839“ он дал ряд отрицательных отзывов о петербургском „свете“ и это вызвало в высшем обществе столицы возмущение. 74. I ероятно, кн. Сергей Михайлович Голицын (1774 -1859), председатель Московского О пекунского Совета, известный своей благо-творитеіьностью. Существует медаль с его профи­ лем, раб. А. Лялина и М. Кучкина, 1857. 75. В и т а л и , Иван Петрович (1794— 1855), скульптор, с 1840—академик (за бюст В. К. ІПебуева), с 1842-п р о ф е с ­ сор; автор фронтона „Поклонение волхвов“ (Исаак, собор), фигур „Венера“, „Гений“, „Геркулес, поражающий гидру“ и др. 76. Т р о п и н и н, Василии Андреевич (1779—1857), знаме­ нитый портретист и жанрист, академик с 1824 г. (за портрет К. А. Лебрехта). К нему Соколов возвращ ается в дальнейшем (глава XI). 77. М и х а й л о в , Григорий Карпович (1814—1867), ученик К. Брюллова; повидимому, его имеет в виду И. И. Панаев, раесказывающий в своих „Литер. Воспоминаниях“ (гл. III) о „бесталанном художнике М., с льстивой и рабской натурой“. Этот М ихайлов притворно робко входил в мастерскую Брюл­ лова, взглядывал на новое его произведение, с лицемерным благоговением восклицат—„не достоин! не достоин!“ и закрыв глаза, выбегал, как бы ослепленный шедевром Брюллова. За картину „П рометей“ (написанную с помощью Брюллова), о ко­ торой рассказывает Соколов, Михайлов получил в 1839 г. вто­ рую -золотую медаль; тогда же он получил звание художника. В 1842, г. он получил первую медаль за программу „Лаокоон с детьми в борьбе со змеями“. Командировка заграницу, о ко­ торой Соколов упоминает в связи с „Прометеем“, состоялась позже, в 1845 г. Фаворит Брюллова сумел сделать не только 325
карьеру (в 1855 г. получил звание академика, в 1861 - профес­ сора), но и нажил состояние; на оставшийся после его смерти капитал была учреждена при Ак. Худ. стипендия. 78. К у к у к, второстепенный швейцарский пейзажист пер­ вой половины XIX в. 79. К а л а м , Александр (1810— 1884), французский швей­ царец, писавший по преимуществу альпийские пейзажи: имел значительное влияние в Германии. 80. Соколов говорит об одной из выставок 40-х годов. Айвазовский (1817— 1900), вернувшись в 1844 г. из заграничной поездки, пользовался уж е громкой известностью и был при­ знан академиком. 81. М о р д в и н о в , Александр Николаевич, проф. (1800— 1858), художник-любитель, пейзажист, сын адмирала Мордви­ нова (деятеля павловского и александровского времени). 82. В о р о б ь е в , Михаил Никифорович (L787 —1855), проф. Ак. Худ.; совершил в 1820 г. путешествие в Палестину, где запечатлел псе места, чтимые христианами. 83. Л а д ю р н е р , Адольф Игнатьевич (ум. 1855 г.), акаде­ мик живописи, автор многих портретов и батальных картин. 84. П и м е н о в , Николай Степанович (1812 —1864), один из виднейших скулыітуров николаевской эпохи, проф. Ак. Худ., академик; автор огромных статуй в Исаак, соборе, нескольких памятников и др. Статуя „Русский парень, играющий в бабки“, о которой упоминает Соколов („Бабощник“), была исполнена им в 1836 г ; статуя же „Парень, играющий в свайку“ („Сваешник“) принадлежит не ему, как ошибочно указывает Соколов, а А. В. Логановскому (1812— 1855); она была исполнена в 1835 г. Обе эти статуи находятся в Гос. Русском Музее, а их чугун­ ные отливки—в Детском Селе, перед Александровским двор­ цом. 85. С т а в а с с е р, Петр Андреевич (1816— 1850), скульп­ тор, академик, автор ряда детских жанров. 86. О Рамазанове см. примечание 66-е. 3?6
87. Л е б е д е в , Михаил Иванович (1811— 1837), пейзажист, автор видов Петербурга и окрестностей. 88. Ш а м ш и н , Петр Михайлович (1811— 1895), историче­ ский живописец, акад., проф., ректор Ак. Худ. 89. С к о т т и , Михаил Иванович (1814— 1861), портретист и жанрист, академик с 1845 г., проф. с 1855 г. 90. З а в ь я л о в , Федор Семенович (1810—1856), историче­ ский живописец, акад. и профессор. 91. П е т р о в с к и й , Петр Степанович (1815—1842), ученик Ак. Худ. с 1831 по 1839 г.; автор ряда картин на библей­ ские темы. 92. М о л л е р , Федор Антонович (1812—1875), получил за упомянутую Соколовым картину „Поцелуй“ звание академика в 1840 г.; за карт. „Иоанн на остр. Патмос“ (находится в Рус­ ском Музее) получил в 1857 г. звание профессора. 93. И о р д а н , Федор Иванович (1800—1883), гравер, акад. проф. и ректор Ак. Худ., автор „Записок“. 94. У т к и н, Николай Иванович (1780—1868),- гравер, ака­ демик, проф. и библиотекарь Ак. Худ. 95. О Тоне см. примечание 30-е. 96. III т е л ь б, К-арл Карлович (1812—1894), окончил Ак. Худ. в 1847і г., акад. архитектуры, профессор. 97. Л а г о р и о, Лев Феликсович (1827—1905), пейзажист, ученик Ак. Худ. с 1843 по 1850 г.; с 1860 г.—профессор. 98. Б е й д е м а н , Александр Егорович (1826 1869), живо­ писец исторический; окончил Ак. Худ. в 1855 г.; с 1860 г.—ака­ демик, с 1861 —профессор. 99. А г и н, Александр Алексеевич (1817—1870), учился в Ак. Худ. с 1834 г. по ,1839 г. Автор известных рисунков к „Мерт­ вым Д уш ам “ Гоголя, к „Тарантасу“ В. Соллогуба, к „Ветхому Завету“, ряда бытовых рисунков в журн. „Иллюстрация", в „Физиологии Петербурга“ (1845 г.) и др. О нем смотри книгу К. С. Кузьминского „Художник-иллюстратор А. Агин“. Будучи в Академии, Агин крайне бедствовал. М. П. Клодт. 327
бравший уроки рисования у тА. А. Агина, рассказывает (цити­ руем по Кузьминскому), что приходя к Агину на урок, он не раз заставал своего учителя в холщевом пиджаке и до-нельзя поношенных брюках, брат же его Василий сидел в одном ниж­ нем белье, так как у обоих был только один костюм. Обедали братья и их товарищ Беляев следующим образом. Между ними стояла табуретка, заменяющая стол; на табуретке лежат кусок черного хлеба и стоял судок с трактирными щами. Ели все трое по очереди единственной деревянной ложкой, висевшей на веревке, спускавшейся с потолка. Рисовали, за неимением стола, на подоконнике. Сходные сведения имеются в воспоми­ наниях JI. М. Жемчужникова („Вестник Европы“, 1900, кн. 9 и 12), сообщающего, что братья Агикы „ели черный хлеб и кар­ тофель и рады были, когда могли достать и эту пищу. Нередко сапоги у них были без подошв, вместо которых прикреплялся картон“. В Русском М узее имеется рисунок П. А. Федотова, изо­ бражающий обоих братьев Агиных, В. Зотова, А. Козлова и самого Федотова. 100. К л о д т фон Ю р г е н с б у р г, Петр Карлович, барон ^1805—1867), скульптор, акад. и проф., автор памятника Нико­ лаю I, конных групп на ^ннчковом мосту, памятника Крылову (1855) и др. О нем Соколов подробно рассказы вает'в дальней­ шем (гл. XIII). 101. Об этом периоде жизни И. А. Некрасова (182 L-—1877) один из его биографов (Л. Метыішн-Якубовйч) говорит: „целых восемь лет (1838—1846) человек подвергался опасности зачах­ нуть от непосильной и неблагодарной работы, даже буквально умереть с голоду“. ' борник, о котором идет речь, имел выдающийся успех у публики, благодаря появлению в нем „Бедных лю дей“ До­ стоевского. 102. С е н к о в с к и й , Осип Иванович (1800--1858), критик И востоковед, профессор Виленского и Петерб. университетов, 328
член-корреспондент Ак. Наук; с 1834 г. издавал со Смирдиным „Библиотеку для чтения“; написал огромное количество сочи­ нений по всевозможным отраслям знания. Барон Брамбеус— литер, псевдоним Сенковского. Александр Дюма в своих „Впечатлениях от поездки в Р о с­ сию“ отмечает, что „Библиотека для чтения“ имела колоссаль­ ный успех, пока ею руководил профессор Сенковский, кото­ рый с удивительной проницательностью понял умственные потребности эпохи и, не особенно заботясь о просвещении своих читателей, всегда, однако, заботился о том, чтобы их развлекать“. П. Н. Столпянский в книге „Старый Петербург (М узыка и музицирование“) вспоминает об одном изобретении С ен­ ковского: „В 1845 году весь П етербург заинтересовался новым вымыслом, который воспроизвел таинственный барон Брам­ беус—Осип Иванович Ç e H K O B C K H f t . Оказалось, что „барон Брам­ б еус“ не только профессор-ориентолог, не только редактор „Библиотеки для чтения“ и литератор-автор сатирических пове­ стей, но и музыкант-изобретатель. Им был выдуман и помощью двух музыкальных мастеров П етербурга X. И .'Генча и Гибера воспроизведен особый инструмент, который был назван „клавиоркестром“. Наружность клави-оркестра была следующая: он занимал в комнате менее места, чем обыкновенный флигель— два с половиною аршина в квадрате, а в вышину имел В 1г аршина, наружность его гладкая, без всяких украшений: везде чистое палисандровое дерево почти без примеси металлов. Как мебель, клави-оркестр (по представлениям того времени) отлично хорош и превосходно убирает комнату. Со всех четы­ рех сторон—прозрачные, створчатые двери позволяют видеть внутренность, наполненную множеством деревянных и медных инструментов. Одни только струнные инструменты закрыты кругом от пыли и спереди заслонены рамкою, обтянутой таф­ той нежно-голубого цвета, и возвышающейся над клавиатурой. 329
К • той ж е рамке приделан нотны й мольберт с двум я брон зо­ выми подсвечниками. Игрйгь на этом клави-оркестре приходилось пом ощ ью Іівух клавиатур и д в у х родов педалей (общ ее число их бы ло 20); д е сят ь впереди и при ж им ались носком коги, десять позади и приж имались пяткою . О собенности регистров заклю чались в перем ене тембров, так (по описанию Кукольника в „И л л ю ­ страции“, очевидно со слов сам ого С енковского) регистр флейт перем ен ял четы ре ра за свой тембр: сперва „обы кновенная ф лейта“ — отл, чно хорош ая, потом та ж е флейта с „пою щ и м “ странны м тембром, удивительно сладким с переливами и д р о ­ ж аниям и, которых в подлинной флейте нет; наконец, флейта с „тенорны м фистульны м тем бром “ , очень звучным, очень по­ ющ им и вибрирую щ им, Д алее: „один и тот ж е клавиш , без перем ены педалей, давал за одним пож атием продолж ительны й з в у к струнного инструмента, а за другим , несколько различным, pizzicato на той ж е струне! В одно и то ж е врем я мож но было и грать на виолончели и арф е, ничего не перед вигая“ . З в у к и реги стра ф аготов были так сильны и полнозвучны , что от одной ноты дрож али стекла в окош ках зала. Инструмент был не вполне готов по следую щ ей уваж и тел ь­ ной п р и ч и н е- „все время построй ки с опытами продолж алось не более 26 месяцев, но и зобретатель так нетерпеливо желал, поскорее насладиться своим созданием , что некоторы е весьма и н тересн ы е регистры , у ж е совсем готовы е, не поставлены на свои места, для того только, чтоб на прочих мож но бы ло играть в день переезда сем ейства его с дачи в город“ . И, не­ смотря на все это, впечатление от игры было следую щ ее: „Д ва даров и ты е артиста, учены й капельмейстер В. .М. К аж инский и превосходны й 'ф о р теп и інист Ф. И. Ш иллер, р азы грал и при нас почти всего М оцартова „Д он -Ж уан а“, и мы не можем вы сказать эф фекта, п рои звед енн ого в нас этим волш ебны м инструментом, которы й, спеш им прибавить, создан русским умом и исполнен под руководством изобретателя. Мы слуш али 330
с уди влением и восторгом эти чисты е, верны е, полные, б е ск о ­ нечно разн ообразн ы е звуки, то сильны е' как гром, то неж ны е и сладкие как весенний воздух; звук и , которы х tem b re б ес­ преры вно меняется по воле музы канта, раздаваясь поперем енно или вм есте всеми известными звукам и оркестра и нередко представляя изумленному слуху тоны каких-то новых, н еведо­ мых инструм ентов, удивительной приятности и силы “ . Т акой восторж енны й отзы в был помещен или самим и зо­ бретателем , или его ближ айш им приятелем . Д ругой соврем ен­ ник— полож им, литературны й противник— Ф. Булгарин, на во­ прос по поводу клави оркестра, что э ;о такое, отвечал: „это нечто вроде органа, но не о р ган “ . Словом, такого буй ного восторга Ф. Булгарин не в ы раж ал “ . П. В. А нненков („Л итер.' воспом инания“), говоря о л и тер а ­ турном триум вирате О. И. С енковского, Н. И. Греча и Ф. В. Б улгарин а, выросш ем „на благодарной почве Смирдинских ка­ питалов“, отзыв ,ется о С ен к о в .к о м следую щ им обра ом: „ Н е ­ истощ им ое. часто дельное и почти всегда едкое остроум ие С енковского, глумивш егося над русской quasi наукой, стар а­ лось, вм есте с тем, удалить всякую серьезн ую попытку к сам о­ стоятельном у труд у и отравить насм еш кой источники, к кото­ рым т р у д этот мог бы о брати ться“ П уш ки н был одно время сотрудником „Библиотеки для чтения“ , но характер, приданны й этому изданию С енковским и отнош ение его к П уш ки н у принудили поэта о тказаться от сотрудничества в „Библ.“ . В письм е к Н ащ окину (1 8 .5 г.) П уш кин писал: „С$.нковский такая бестия, а Смирдии такая д у р а —что с ними связы ваться невозм ож но“. Г оголь такж е отрицательно относился к ж у рн ал у С ен ков­ ского (см. статью „О движ ении ж урнальной л и тературы “ в „ С о ­ врем ен н и ке“ , 1836 г., т. I). 103. Влиішие Ж орж Зонд на^ русскую л и тературу бы ло одно врем я весьма значительно. Это влияние испы тали Белин- 331
ский (вначале относивш ийся к Ж . 3 . отрицательно), Т урген ев, Г ерцен, Д остоевский и Щ едрин . 104. См. примечание 39. 105. Р у б и н и (1 7 9 5 —1 Я 5 4 )-зн а м е н и т ы й итальянски й пе­ вец, тен ор, вы ступал в П е те р б у р ге в 1844 г. одн оврем ен но с Т ам бурини. 106. В и а р д о , П олина, дочь певца Гарсиа и сестра М арии М алибран, у ч е н и ц і своего отца и Л иста, обладательница зам е­ чательн ого контральто (от ф а малой октавы до в ерхн его с о ­ п ран ового д о ). И звестна ее роль в ж изни Т ургенева, которы й 20 лет жил в доме ее м уж а; об их отнош ениях см. „В оспом и­ н а н и я “ А. Я-- П анаевой гл. 6. По поводу вы ступлений В иардо и у с п ех о в итальянской оперы П. Н. Столпянский („С тары й П е т е р б у р г “. М узы ка и м узи ц и р о в ан и е“) приводит следую щ ие показан и я соврем енников: „Л и ш ь только появи л ась на сц ен у г-жа Виардо Г арц ия, началось торж ество... В ск и т а н и я , рукопл ескания, цветы и все это продолж алось для н ее и Р у б и н и во все представление, от п ервой ноты до последней. К огда общ ий голос при окончатель­ ной последней арии вы звал зн ам енитую иевицу, из-за кулис вы ш ел Рубини и вручил ей от имени публики золотой, о с ы ­ панны й драгоценны м и кам ням и „porte b o u q u e t“ и в т у ж е м инуту ты сячи букетов и ги рл ян д посы пались на сцен у при оглуш и тел ьн ы х рукоплесканиях и восклицаниях. „Г -ж у Виардо вы зы вали 18 раз. Потом по закры тии за н а ­ веса вы звали г-на Т ам бурини, осы пали цветами и венками. А Р уб ини вручил ему от им ени публики богатую с е р е б р я ­ ную вазу . „П осле того с полчаса снова продолж ались вы зовы тр ех первы х знам енитостей... И появил ась Виардо и преклонивш и сь п еред первы м европ ей ским певцом (Рубини), приветствовала его и надела на его голову золотой венец с драгоценны м и камнями от имени п уб ли к и ...“. В 1843 году в день о т ъ е зд а д р у го й знам енитости, г-жи А ль332
бер, поклонники ее таланта собираю тся на А нглийской набе­ реж н ой с букетам и, которыми осы паю т ее дорогу, и венкам и, которы е ей подносят. П ароход отчали вает от пристани и новы е букеты летят на па тубу с воск л и ц ш и ям и : adieu! a u revoir! Re­ ven ez à nous! Bon voyage! долго оглаш аю т в озд ух“. И публицисты того врем ени тщ ательно описы ваю т в се эти овации, все эти восторги, и глубокомы сленно и основатель